Фермер 1: перерождение

Глава 1

Перерождение

Я сидел в президиуме на сцене Мариинского театра, в кресле с высокой спинкой, обитом малиновым бархатом.

Слева от меня сидел Анатолий Викторович Кравцов, лидер партии «Справедливое Отечество». Высокий, седоволосый мужчина с проницательными глазами и привычкой поправлять очки в роговой оправе перед важными заявлениями. Бывший академик, специалист по квантовой физике. Я вывел его из полной безвестности за четыре года.

Когда мы познакомились в 2019-м, его партия имела ноль целых восемь десятах процента в рейтингах. Кравцов выступал в полупустых залах провинциальных домов культуры с лекциями о необходимости научного подхода к управлению государством. Благородно, но наивно.

Я предложил ему сделку. Он говорит то, что я пишу, а я довожу его до третьего места. И довел.

Восемнадцать процентов на последних выборах. Секрет прост. Люди устали от популизма и хотят видеть умного технократа. Но умный не значит скучный, я научил Кравцова быть ярким.

Моя биография довольно пестрая. Закончил МГИМО, затем Кембридж — степень магистра по политологии. Работал политтехнологом в разных кампаниях, был советником губернатора Калужской области.

Побочные увлечения: коллекционирую первые издания русских поэтов Серебряного века, играю в го на профессиональном уровне, решаю криптограммы викторианской эпохи для развлечения. Еще увлекаюсь ментализмом, это способность читать микровыражения лиц очень помогает в политике.

В кармане пиджака лежал томик Мандельштама — «Tristia», ценное издание 1922 года. Между страниц шпаргалка с тезисами для Анатолия Викторовича. Он имел обыкновение импровизировать, что иногда приводило к курьезам.

Кравцов произносил речь о цифровой экономике, используя метафору квантовой суперпозиции. Зал слушал завороженно.

Мало кто понимал детали, но звучало убедительно. Я добавил в текст несколько научных терминов, которые создавали нужное впечатление экспертности.

— Экономика страны сегодня находится в точке бифуркации, — говорил Кравцов, поправляя очки привычным жестом. — Подобно квантовой частице, она одновременно существует в двух состояниях. В состоянии застоя, с устаревшими методами регулирования, коррупционной составляющей и бюрократическим давлением. И одновременно в состоянии потенциального прорыва, который уже намечается в отдельных высокотехнологичных кластерах.

Он сделал паузу, обвел взглядом притихший зал. В первых рядах сидели журналисты, торопливо строчившие в блокнотах. Дальше представители бизнеса, университетская профессура, студенты.

— Задача «Справедливого Отечества» произвести так называемую редукцию волновой функции, — продолжил Кравцов с легкой улыбкой. — Для тех, кто не знаком с квантовой механикой, поясню: это означает заставить систему принять определенное состояние путем целенаправленного воздействия. Мы должны применить инструменты государственного управления таким образом, чтобы экономика перешла в состояние динамичного развития, а не застоя.

Он развернул передо мной новую страницу текста, мельком глянул на мои пометки на полях.

— Конкретно это означает системную декриминализацию бизнес-среды, — добавил он, уже отступая от заготовленного текста, но сохраняя основные тезисы. — Это значит, что если использовать цифровые платформы для взаимодействия государства и бизнеса, мы сможем устранить коррупционную составляющую, как устраняется классический наблюдатель из квантового эксперимента…

Публика под впечатлением. Не каждый день политик говорит языком науки. Я поймал взгляд молодой женщины в третьем ряду, в ее глазах читалось неподдельное восхищение интеллектом оратора. Именно на таких впечатлительных избирателей и был рассчитан мой сценарий.

Движение в зале привлекло мое внимание. Молодой человек в потертой кожаной куртке поднялся с места в партере и начал пробираться к сцене. Походка неровная, глаза лихорадочно блестят. В правой руке металлический предмет.

Я мгновенно проанализировал ситуацию.

Расстояние до цели пятнадцать метров, время на реакцию три секунды, охрана отвлеклась на что-то в фойе. Кравцов продолжал говорить, не замечая угрозы.

Фанатик вскинул руку. Пистолет, точнее, самодельный пистолет-пулемет кустарного производства. Дуло направлено на Анатолия Викторовича.

Я рванулся с кресла, толкнув Кравцова в сторону. Выстрел прогремел в тот самый момент, когда я оказался между стрелком и целью. Пуля попала в грудь, развернув меня и швырнув обратно на сцену.

Падая, успел заметить надпись золотыми буквами на занавесе: «Мариинский театр основан в 1783 году». Забавно, если умирать, то в месте, где когда-то ставили оперы для царей.

Боль накатывала волнами, кровь растекалась по паркету сцены. Слышал крики, топот ног, голос Кравцова: «Доктора! Быстрее!»

В глазах потемнело. Последняя мысль была почти философской: интересно, есть ли в квантовой механике что-то про переселение душ?

* * *

Темнота. Полная, абсолютная тишина. Затем мерцание, словно старый телевизор настраивал каналы.

Первое ощущение — холод. Металлический привкус во рту. Резкий запах карболки и табачного дыма. Я открыл глаза.

Потолок. Побеленный известкой, с рыжими пятнами сырости в углах. Висела одинокая лампочка под простым белым абажуром. Неправильно. В Мариинском потолки расписные, золоченые…

Я попытался сесть.

Тело откликнулось слишком быстро, слишком легко. Руки молодые, без старческих пятен и морщин. Ладони гладкие, без мозолей от постоянного посещения спортзала.

Я смотрел на них и не узнавал. Это были не мои руки.

Голова гудела, а на виске ощущалась тугая повязка. Лоб пересекал тонкий бинт.

Я поднялся с узкой железной кровати. В комнате деревянный стол, два стула, шкаф из фанеры. На стене портрет Брежнева с орденскими планками на груди и календарь с девушкой в купальнике. «Май 1972».

1972-й. Быть не может.

Я подошел к зеркалу над рукомойником. На меня смотрело молодое лицо. Лет двадцать пять, не больше.

Русые волосы, серые глаза, чуть хищноватый разрез. Незнакомец. Но когда я моргал, он моргал. Когда касался щеки, он делал то же самое.

Виктор Корнилов. Имя всплыло в сознании, словно кто-то шептал его на ухо. И вместе с именем — воспоминания. Не мои, чужие.

Содержимое ящиков стола раскрыло первые детали. Паспорт с серией и номером, выписанный на имя Корнилова Виктора Алексеевича, 1950 года рождения. Диплом об окончании Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Направление на работу в совхоз «Заря» Алтайского края. Записная книжка с несколькими телефонами и адресами.

Одно фото в потертом бумажнике — пожилая женщина в платке перед деревянным домом с наличниками. На обороте надпись выцветшими чернилами: «Витеньке от бабушки. Помни свои корни. 1966».

Рядом больничная справка, датированная вчерашним числом. «Корнилов В. А. Сотрясение головного мозга, ушибленная рана височной области. Рекомендуется постельный режим 3 дня…»

Сквозь окно с подтеками дождя виднелась сельская улица. Ряд домов с палисадниками, размокшая грязная дорога. Вдали водонапорная башня, здание с красным флагом, должно быть, контора совхоза.

В углу я обнаружил раковину, торопливо умылся ледяной водой.

Память Виктора постепенно проступала сквозь мою собственную. Родители погибли, когда ему было десять, автокатастрофа на подмосковной трассе.

Воспитывала бабушка, строгая, но справедливая. Умерла от инфаркта на третьем курсе его учебы.

Одиночество, учеба как спасение. Красный диплом. И распределение в далекий алтайский совхоз.

Три дня назад — приезд на новое место работы. В тот же вечер нелепая случайность.

Проходил мимо строящегося зернохранилища, когда сорвалась плохо закрепленная балка. Удар по касательной — спас рефлекс, отпрыгнул в последний момент. Очнулся уже в сельской больнице.

А теперь в его теле был я, политтехнолог из будущего. Человек, который создавал и разрушал политические карьеры.

— Итак, — сказал я вслух и вздрогнул от чужого тембра голоса, — я умер в 2023-м и каким-то образом оказался в теле молодого специалиста в Советском Союзе эпохи застоя.

Звучало как безумие. Но ощущение абсолютной реальности происходящего не оставляло места для сомнений.

Запахи были слишком яркими, керосин, застарелый табак, специфический аромат советского одеколона «Шипр» от полотенца. Текстуры слишком осязаемыми — шероховатость побелки на стене, прохладная гладкость эмалированного таза, жесткая хлопковая ткань рубашки.

В дверь постучали, три уверенных удара.

— Виктор Алексеевич! Проснулись? Как самочувствие после вчерашнего? Михал Михалыч просил узнать, сможете на совещание к обеду подойти?

Женский голос, хрипловатый, с деревенским говорком.

— Да, спасибо! Голова почти не болит, — ответил я автоматически, удивляясь тому, как естественно звучала моя реакция. — Обязательно буду.

— Завтрак вам в столовой уже приготовили, — продолжил голос за дверью. — Фельдшерица сказала, что вы можете вставать, но осторожно. Повезло вам, еще бы сантиметр, и поминай как звали…

— Родился в рубашке, — согласился я, пытаясь нащупать тон общения.

— Ну отдыхайте тогда. Совещание в два часа.

Я услышал удаляющиеся шаги. Тяжелые, размеренные, явно женщина средних лет, в резиновых сапогах, судя по характерному чавканью по грязи.

Осмотрел гардероб. Серый костюм из жесткой шерстяной ткани, две рубашки, одна белая, другая в едва заметную голубую полоску, галстук темно-синий, потертый на сгибах. В шкафу брюки, свитер грубой вязки, ватник. Рабочая одежда — телогрейка, кирзовые сапоги.

Нашел бритвенный станок, опасную бритву, помазок. Старался привыкнуть к чужому лицу в зеркале, чужим движениям рук.

— Добро пожаловать в СССР, — сказал я отражению. — Нужно разобраться, что произошло и как здесь жить.

* * *

Совхозная столовая — одноэтажное здание из красного кирпича, с облупившейся вывеской. Внутри пахло подгоревшим маслом, свежим хлебом и квашеной капустой. Несколько столов, покрытых клеенкой в клетку, железные стулья с потрескавшимися сиденьями из кожзаменителя.

К обеду я решил все-таки выйти, несмотря на рекомендации фельдшера. Нужно понять обстановку, познакомиться с людьми. В конце концов, память Виктора подсказывала, что его здесь практически никто не знал, идеальная ситуация для вживания в роль.

За стойкой стояла грузная женщина в белом халате и косынке, с ярко-красными щеками и выбившейся прядью крашенных хной волос. На груди был приколот значок «Отличник советской торговли».

— А, Виктор Алексеич! — махнула она половником. — Ну как вы после вчерашнего? Все село только и говорит, новый агроном едва не погиб в первый же день. Зернохранилище это проклятое уже третью жертву требует!

— Жив, как видите, — улыбнулся я, потрогав повязку на голове. — Врачи разрешили вставать.

— А костюм зачем нацепили? — всплеснула руками женщина. — Вам же голову беречь надо, а не на совещания бегать!

— Первое впечатление важно, — ответил я. — Не хочу, чтобы директор подумал, что взял на работу недотепу.

— Ох уж эти городские! — покачала она головой, но в голосе слышалось одобрение. — Садитесь, покормлю вас нормально. Для раненого героя положена двойная порция.

Я сел за пустой стол. Столовая была почти безлюдна, обеденный перерыв еще не начался.

— А вас как зовут? — спросил я, когда женщина принесла тарелку наваристого борща с куском хлеба.

— Зинаида Петровна я, — представилась она. — Но все Зиной кличут. Двадцать лет уже здесь работаю, всех знаю и все про всех знаю. — Она понизила голос. — Вот вас поселили в этом бараке, а не дело это. Холодно там, сыро. Вам после травмы покой нужен и уход.

— Есть другие варианты? — спросил я с интересом.

— Есть дом пустующий на окраине, — сразу оживилась Зина. — Федор Макарыч там жил, лесник. Умер в прошлом году, родственников не было. Домик крепкий, бревенчатый. Камень бутовый, фундамент надежный. Печка в порядке. Только пыли, наверное, скопилось…

— А как его получить?

— Так с Михал Михалычем поговорите. Вы ж специалист, с высшим образованием. Вам положены условия. Скажите, что для научных изысканий вам нужен покой и тишина. Он поймет — мужик толковый.

Я кивнул, мысленно благодаря случай, который так удачно подбрасывал решение жилищного вопроса. Уединенный дом — именно то, что нужно человеку, оказавшемуся в чужом времени, чужом теле, и готовящемуся к такой необычной игре.

— Спасибо за совет, — сказал я Зине. — Обязательно поговорю с председателем.

— Кушайте борщ, пока горячий, — по-матерински сказала она. — А на второе будет жаркое.

Борщ оказался невероятно вкусным, с мясом, с нотками чеснока и лаврового листа. Не то что синтетические супы моего времени. Я ел медленно, анализируя ситуацию.

Итак, я вчерашний выпускник, московский специалист, чуть не погибший в первый же день работы. Местные относились настороженно, но доброжелательно. Ожидали, что молодой агроном привнесет что-то новое.

За окном стояло пасмурное майское утро. Грузовик ГАЗ-52 с облупившейся краской проехал мимо, подняв фонтан брызг из лужи. Два старика в кепках обсуждали что-то, опираясь на изгородь. Женщина вела за руку мальчика лет пяти в резиновых сапожках.

Советский Союз времен Брежнева. Эпоха, которую я изучал по учебникам и рассказам стариков. А теперь мне предстояло в ней жить.

Я доел борщ, принялся за жаркое. Сквозь окно столовой увидел приближающегося мужчину в тяжелом драповом пальто и сапогах.

Широкоплечий, с властным, тяжелым подбородком и густыми бровями. Шел уверенно, несмотря на грязь, перепрыгивая через лужи с ловкостью, неожиданной для его комплекции.

— Михал Михалыч идет, — сказала Зина, тоже заметив его. — Видать, про вас узнал, что вы уже на ногах.

Дверь столовой открылась. Директор совхоза, а это был, несомненно, он, окинул помещение быстрым взглядом и решительно направился к моему столу.

— Ну-с, Виктор Алексеевич, рад видеть вас в добром здравии, — сказал он без предисловий, протягивая широкую ладонь. — Михаил Михайлович Громов, директор совхоза «Заря».

— Очень приятно, — ответил я, пожимая крепкую руку. — Простите за недавнее неудачное знакомство с местной архитектурой.

Громов усмехнулся, показав крепкие зубы.

— Балку уже закрепили. Прораба в шею. Бригадира на пятнадцать процентов премии лишил. — Он сел напротив меня без приглашения. — Зина! Компоту мне и пирожок с капустой!

Я воспользовался моментом, чтобы изучить человека, от которого сейчас зависело мое будущее в этом мире. Лет пятьдесят, властный, но не самодур. В глазах природный ум. На пиджаке под пальто орденская планка. Фронтовик, скорее всего.

— Как голова? — спросил он, заметив мой изучающий взгляд.

— Жить буду, — ответил я. — Готов приступать к работе.

— Вот это по-нашему, — одобрительно кивнул Громов. — Но сегодня отдыхайте. Завтра обсудим ваши обязанности. Документы я уже видел, образование у вас отличное, рекомендации хорошие. Нам такие кадры нужны, молодые, с научным подходом.

— Михаил Михайлович, — решил я воспользоваться моментом, — мне бы хотелось обсудить жилищный вопрос.

— Что, барак не нравится? — прищурился председатель.

— Дело не в комфорте, — ответил я, продумывая подход. — Для научной работы нужно уединение. Я планировал вести наблюдения, ставить эксперименты на небольших участках. Мне говорили, есть пустующий дом лесника…

— Федьки Макарыча дом? — Громов задумчиво потер подбородок. — Крепкий дом, хороший. На отшибе, правда. До конторы полчаса пешком.

— Это даже лучше, — улыбнулся я. — Утренние прогулки полезны для здоровья.

Директор внимательно посмотрел на меня, словно оценивая.

— Городской, а не белоручка, — заметил он одобрительно. — Ну что ж, дом освободим и оформим за вами. Только учтите, дорога туда в распутицу сплошное мучение. Пока не подсохнет, придется в сапогах топать.

— Справлюсь, — кивнул я.

— Тогда по рукам. — Он поднялся. — Завтра в девять жду вас в конторе. Посмотрим поля, обсудим планы на сезон.

Громов ушел так же стремительно, как появился, оставив нетронутым принесенный Зиной компот.

Я допил свой чай, обдумывая разговор. Первые шаги сделаны, есть работа, будет жилье. Уже неплохо для человека, который несколько часов назад очнулся в чужом теле.

В голове начал формироваться план. Пять лет назад я превратил неизвестного академика в политическую фигуру национального масштаба. Что я мог сделать здесь, имея знания из будущего?

Стратегия вырисовывалась четкая. Стать незаменимым, но не слишком заметным. Создать репутацию эксперта, чьи советы всегда оказываются полезными. Изучить ситуацию, выявить реальные центры влияния. И постепенно, шаг за шагом, начать свою игру.

Пока я был обычным молодым специалистом с травмой головы. Но скоро, очень скоро, совхоз «Заря» узнает, что такое современные методы агрономии. А потом и район почувствует перемены. И это будет только начало.

«Первый шаг — понять местную ситуацию. Второй — найти свое место. Третий — начать действовать».

С этими мыслями я направился обратно в барак, отдохнуть перед первой завтрашней рабочей встречей с директором совхоза Михаилом Михайловичем Громовым, человеком, от которого зависело мое ближайшее будущее в этом новом для меня старом мире.

Глава 2

Дом на холме

Ключи от дома лесника я получил в конторе, через час после разговора с директором. Пухлая женщина с крашеными хной волосами, секретарь Громова, вручила их с таким видом, словно передавала государственную тайну.

— Вот, Виктор Алексеич, держите. Только дом-то нежилой сейчас, — она понизила голос. — После Макарыча там никто не убирался, так что… — Она выразительно пожала плечами.

— Ничего страшного, — улыбнулся я, пряча связку с двумя массивными ключами в карман. — Руки есть, голова тоже. Справлюсь.

Дорога к дому лесника петляла через поселок и уходила в невысокий перелесок на холме. После дождя грязь превратилась в липкую кашу, мгновенно облепившую мои кирзовые сапоги килограммами вязкой глины.

Сапоги, кстати, достались мне, точнее, Виктору, от сторожа общежития в Тимирязевке. Память тела безошибочно воспроизводила движения, как идти, чтобы меньше скользить, как переступать через лужи, оценивая их глубину по цвету воды.

Миновав последние дома села, я остановился, чтобы перевести дыхание и оглядеться. Отсюда совхоз «Заря» выглядел живописно.

Ряды аккуратных домов с палисадниками, окрашенная в голубой цвет водонапорная башня, поблескивающая на солнце, прорвавшемся сквозь тучи, шиферные крыши, кое-где замшелые соломенные. По центральной улице медленно полз газик с буквами «ПМК» на дверце, передвижная механизированная колонна.

Лесной воздух, напоенный запахом сосновой смолы и влажных опавших листьев, ударил в ноздри, заставив меня на секунду замереть от неожиданного удовольствия. В моем прошлом времени такого чистого воздуха уже не осталось, даже в самых экологичных загородных поселках.

Наконец показался дом, бревенчатый, потемневший от времени и дождей. Покосившийся забор из штакетника обозначал границы участка, заросшего высокой травой и кустарником. На крыше виднелась ржавая антенна, сиротливый признак прикосновения цивилизации.

Я отворил скрипучую калитку и прошел по заросшей тропинке к крыльцу. Ступеньки скрипнули под моим весом, но выдержали. Дом стоял на каменном фундаменте, высоко поднимаясь над землей, признак основательности постройки.

Ключ поворачивался в замке с трудом, но поддался после нескольких попыток. Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и я шагнул в полумрак прихожей. Затхлый воздух нежилого помещения, запах пыли и мышей ударил в нос.

Я нащупал выключатель на стене. К моему удивлению, свет загорелся. Электричество работало. Первая хорошая новость.

Дом оказался просторнее, чем выглядел снаружи. Прихожая переходила в большую комнату с беленой печью посередине. Старинные ходики с гирями висели на стене, остановившись на без четверти двенадцать, в какой день, в каком месяце?

Мебель крепкая, добротная, ручной работы. Массивный стол, четыре стула с точеными ножками, буфет с резными дверцами, широкая кровать с панцирной сеткой у стены. На окнах выцветшие занавески в цветочек. Под потолком пыльная люстра с тремя плафонами-тюльпанами.

Вторая комната оказалась меньше, видимо, спальня хозяина. Узкая железная кровать, застеленная старым солдатским одеялом, тумбочка с потертой фотографией на ней, шкаф для одежды. На стене пожелтевшая карта района в деревянной раме, с какими-то пометками карандашом.

Кухня удивила меня остатками модернизации. Здесь стоял холодильник «Саратов», правда, отключенный от сети и с открытой дверцей. На плите закопченные кастрюли, в углу ведро с давно высохшей шваброй. Рядом с плитой дверца в подпол, закрытая на навесной замок.

Я вернулся в большую комнату и открыл окно, впуская свежий воздух. Пыль, потревоженная сквозняком, заклубилась в солнечном луче. Требовалась серьезная уборка, но место определенно стоило усилий.

— Ну, квартирант новый, как тебе хоромы Макарыча?

Я вздрогнул от неожиданности. На пороге дома стоял сухонький старик в выцветшей гимнастерке без погон, но с медалями, в галифе и кирзовых сапогах, начищенных до блеска. Седые волосы коротко острижены, лицо бронзовое от загара и испещренное глубокими морщинами. Глаза, удивительно ясные, голубые, смотрели с живым интересом.

— Неплохо, — ответил я, отряхивая руки от пыли. — Просторно. Крепко построено.

— А то! — кивнул старик. — Федька Макарыч его перед войной еще ставил. Я помогал, бревна возили на быках из Малинового распадка. Листвянка — на века!

Он прошел в дом без приглашения, по-хозяйски осматриваясь по сторонам.

— Давно сюда не заглядывал… С похорон Федьки, почитай… — Старик покачал головой. — Эх, жизнь-жестянка… А меня Егорычем кличут. По паспорту-то я Иван Егорович Степанов, но все Егорычем зовут, так что и ты не церемонься.

— Виктор, — представился я, протягивая руку.

Рукопожатие у старика оказалось неожиданно крепким, мозолистая ладонь выдавала человека, привыкшего к физическому труду.

— Знаю, знаю, — кивнул Егорыч. — Весь поселок гудит, молодой агроном с образованием приехал, первый день чуть не убился. Живучий, значит!

Он засмеялся, обнажив редкие, но крепкие зубы.

— Сосед твой, — продолжил старик, указывая большим пальцем через плечо. — Вон, через дорогу живу. Вдвоем тут на отшибе теперь куковать будем.

Егорыч прошел к печи, потрогал ее бок, пробормотал что-то одобрительное.

— Печь в порядке, я проверял недавно. Тяга хорошая, кочегарить одно удовольствие. Дрова есть, за сараем поленница, Федька всегда запас держал. Вода в колодце рядом с домом, чистейшая, родниковая. Лучше нашей воды только самогон!

Старик снова засмеялся, явно довольный своей шуткой.

— А ты, значит, агроном? — Егорыч присел на стул. — Науку земле преподавать будешь?

— Попробую, — кивнул я, садясь напротив. — А вы давно здесь живете?

— С рождения, — гордо ответил старик. — В девятнадцатом родился, когда Колчак по нашим местам катился. Отец в партизанах был, у Щетинкина в отряде. Так что я тут каждую тропинку знаю, каждую сосну помню, когда еще с мое ростом была.

Он похлопал по нагрудному карману гимнастерки, достал пачку «Беломора», предложил мне. Я отказался, чем, кажется, слегка озадачил старика.

— Не куришь? Спортсмен, что ли? — прищурился он, закуривая папиросу. Дым поднялся к потолку тонкой струйкой.

— Не привык, — пожал я плечами. — А вы, я смотрю, воевали?

Старик выпрямился, расправив плечи:

— А то! От звонка до звонка! От финской до самого Берлина! Сталинград прошел, Егорыч там погибнуть должен был, да судьба распорядилась иначе.

Он затянулся, прикрыв глаза, словно воспоминания причиняли физическую боль.

— Тяжело было? — спросил я, осторожно прощупывая почву для разговора.

— Эх, милок, — вздохнул Егорыч. — В аду легче! Зима та сталинградская — страшнее не видал. Немцы жгут все, что горит, от холода. Мы в развалинах траншеи роем, каждый дом — крепость, каждая стена — фронт. Волга за спиной, приказ: «Ни шагу назад!» и все, хоть умри, а держись. И держались! — он стукнул кулаком по столу.

Я слушал внимательно, отмечая детали, пытаясь сопоставить рассказ старика с тем, что знал об истории Сталинградской битвы из будущего. Егорыч говорил с паузами, подбирая слова, иногда осекаясь, когда воспоминания становились слишком яркими.

— После войны сюда вернулся, — продолжил он, немного успокоившись. — Землю восстанавливали, хозяйство поднимали. Тяжело было, но справились. Я в кузнице работал, потом в леспромхозе, как нога шалить начала. — Он постучал по своему правому колену. — Осколок там сидит, напоминает о войне. Теперь вот на пенсии.

— А совхоз как? — спросил я, переводя разговор. — Хорошее хозяйство?

— Серединка на половинку, — философски ответил Егорыч. — Бывало хуже, бывало лучше. Громов мужик толковый, хозяин. Но связан по рукам и ногам планами сверху да инструкциями. Попробуй тут развернись! А народ у нас работящий, земля богатая, только вот…

Он многозначительно замолчал, затянувшись папиросой.

— Только что? — подтолкнул я.

— Порядка настоящего нет, — тихо, почти шепотом ответил старик. — Не как при Сталине. Тогда строго было, но ясно — вот цель, вот средства, а кто не хочет работать — на лесоповал. А сейчас все размыто. Планы есть, а стимулу нет. Отчетность важнее реальных дел стала.

Егорыч говорил без страха, словно привык высказывать вслух то, о чем другие предпочитали молчать. Возможно, фронтовое прошлое давало ему такую привилегию.

— А руководство районное какое? — продолжал я осторожные расспросы.

— Климов, первый секретарь, мужик неплохой, но слабоват характером, — Егорыч понизил голос до шепота. — А вот Лаптев, второй секретарь, тот еще прохиндей. Все на место Климова метит, интриги плетет. Но рановато о высоком политесе говорить, ты сначала обживись, осмотрись…

Старик поднялся, разминая больную ногу.

— Печку-то сегодня растопишь? Сыро здесь, а тебе после контузии твоей лишняя простуда ни к чему.

— Обязательно, — кивнул я. — Спасибо за беседу, Иван Егорович.

— Какой я тебе Иван Егорович? — фыркнул старик. — Говорю же, Егорыч я. Заходи вечерком чай пить, если управишься с уборкой. Самовар поставлю. Заодно и расскажу, что тут к чему в «Заре» нашей.

Старик направился к выходу, но у двери остановился:

— Да, и не забудь, воду из колодца набрать лучше засветло. Ночами тут темень непроглядная, хоть глаз выколи.

С этими словами он вышел, оставив меня одного в тишине дома, нарушаемой только тиканьем вновь заведенных мной ходиков и шорохом майского ветра за окном.

Я подошел к окну, проводил взглядом удаляющуюся фигуру старика. Егорыч шел, прихрамывая, но держался прямо, с достоинством человека, повидавшего столько, что уже ничто не могло сломить его дух.

Мне повезло встретить такого соседа в первый же день. Фронтовик, старожил, из тех, кто помнит эпоху до коллективизации, военные годы и все этапы советской истории, которые я изучал только по архивам и мемуарам.

Первый контакт с местным жителем вроде бы сложился удачно, и это обнадеживало.

Я вернулся к осмотру дома, мысленно составляя список необходимых работ и материалов. Дом лесника, теперь мой дом, имел все шансы стать не только удобным жилищем, но и штаб-квартирой для моих будущих планов.

Первым делом я занялся печью. Я умел растапливать русскую печь, еще с прошлой жизни. Укладывал поленья определенным образом, крест-накрест для лучшей тяги.

В сарае нашлась береста, идеальная для растопки. Поленница за домом радовала обилием сухих березовых дров, аккуратно уложенных под навесом. Федор Макарыч явно был хозяйственным человеком.

Через полчаса печь загудела, наполняя дом теплом и запахом березового дыма. Я открыл все окна настежь, впуская свежий воздух и выгоняя застоявшуюся затхлость. Из кладовки извлек метлу с жесткой щетиной, ведро и тряпки. Уборка предстояла масштабная.

Работа шла споро. Тело Виктора, молодое и сильное, без труда справлялось с физическими нагрузками.

Я сметал паутину с потолка, протирал пыль с мебели, мыл полы. Под слоем пыли обнаружилась добротная мебель из массива дерева, которую в будущем антиквары двадцать первого века продавали бы за баснословные деньги как «советский винтаж».

В буфете нашлась посуда — граненые стаканы, фаянсовые тарелки с синим ободком, алюминиевые ложки, потемневшие от времени. В верхнем ящике стола коробка с инструментами: молоток, плоскогубцы, отвертки, рубанок. На полке у окна стопка книг: потрепанный однотомник Пушкина, «Тихий Дон» Шолохова, несколько брошюр по лесоводству, старые подшивки журнала «Техника-молодежи».

Я полистал страницы, и фотографическая память, способность, которой я обладал в прошлой жизни, мгновенно фиксировала содержимое. Это умение не раз выручало меня в работе политтехнолога. Достаточно было один раз просмотреть досье на политического оппонента, и я помнил каждую деталь, каждую уязвимость, которую можно использовать.

К вечеру первый этап уборки был завершен. Дом преобразился.

Чистые полы поблескивали в лучах заходящего солнца, кровать застелена свежим бельем из моего чемодана, печь, натопленная до приятного жара, согрела стены.

Я вышел на крыльцо, с удовольствием вдыхая прохладный вечерний воздух. Закат окрасил небо над лесом в оранжево-розовые тона. Где-то вдалеке замычала корова, возвращающаяся с пастбища. Совсем другие звуки, чем в моем прошлом мире с его постоянным городским гулом.

— Эй, агроном! — окликнул меня Егорыч, показавшийся у своей калитки. — Управился? Самовар готов, заходи!

Я решил не отказываться от приглашения. Первое правило политтехнолога: создавай сеть контактов на новом месте, особенно среди старожилов.

Дом Егорыча выглядел как музей советской эпохи. Горница, чисто выбеленная известкой, увешана фотографиями в рамках.

Портрет Сталина в военной форме соседствовал с выцветшими снимками фронтовых товарищей. На комоде патефон с раструбом и стопка пластинок.

Стол накрыт белой скатертью. На нем красовался начищенный до блеска самовар, пыхтевший паром, рядом тарелка с баранками и вазочка с темно-коричневым вареньем.

— Садись, гостем будешь, — старик указал на стул. — Чай у меня особый, с смородиновым листом и зверобоем. Для мозгов полезно, после твоей контузии в самый раз.

Я не стал поправлять насчет «контузии». В некотором смысле, внезапное перемещение из 2023 года в 1972-й было похлеще любой контузии.

Егорыч разлил чай по граненым стаканам в мельхиоровых подстаканниках. Чай пах лесом и летом, темно-янтарный, крепкий.

— Ну, рассказывай, — старик подвинул мне варенье, — чего столичного агронома в нашу глушь занесло? С твоим-то красным дипломом небось в области остаться мог?

Я прикинул, как лучше ответить. Врать следовало поближе к правде.

— Хотел посмотреть настоящее сельское хозяйство, не по учебникам. Да и спокойнее здесь, природа… Для научных наблюдений хорошие условия.

— Ага, — кивнул Егорыч, — от городской суеты подальше. Понимаю. Только учти, у нас тут свой уклад. Городские теории не всегда к нашей земле подходят.

Он отхлебнул чай и прищурился.

— А вот скажи мне, агроном, чему вас там в институтах учат нынче? Неужто и впрямь науке о земле?

В его голосе прозвучала нотка скептицизма, которую я часто слышал у людей старой закалки в отношении молодых специалистов с дипломами.

— Учат понимать почву, растения, природные циклы, — ответил я. — Но без практики, без опыта местных жителей все эти знания бесполезны. Потому и приехал, учиться у таких, как вы.

Лесть была легкой, почти незаметной, но эффективной. Лицо старика просветлело.

— Верно мыслишь! — одобрительно кивнул он. — Наука наукой, а опыт, он дороже золота. Вот взять хоть озимые. По книжке сроки одни, а я по рябине да по муравейникам определяю, когда сеять. И ни разу не ошибся!

Егорыч пустился в подробный рассказ о народных приметах и многолетних наблюдениях. Я слушал внимательно, автоматически сортировал в уме информацию, отделяя суеверия от рациональных наблюдений. Многое из его рассказов имело научное обоснование, просто выраженное языком народной мудрости.

— А как у вас с директором отношения складываются? — перевел разговор старик.

— Только познакомились, — пожал плечами я. — Впечатление производит серьезное.

— Громов мужик головастый, — Егорыч понизил голос, хотя мы были одни в доме. — Но с хитринкой. Умеет с начальством ладить, а своих в обиду не дает. При нем совхоз из отстающих в середнячки выбился. Я тебе говорил уже.

Он снова наполнил наши стаканы.

— Ты с ним поаккуратнее. Не лезь сразу со своей наукой. Сначала послушай, посмотри, как дела ведутся. Громов ценит тех, кто работает, а не языком треплет. Докажешь делом, будет уважать.

— Спасибо за совет, — искренне поблагодарил я.

— А в район пока не суйся, — продолжил Егорыч. — Там сейчас неспокойно. Климов с Лаптевым грызутся, как собаки за кость. А кость эта — кресло первого секретаря. Обласкают, используют, и выбросят.

Такие откровения от малознакомого человека могли показаться странными, но я понимал: для старика я был безопасным слушателем. Молодой, не местный, без связей и собственных интересов в районных играх.

— И давно это противостояние? — спросил я, делая глоток чая.

— Года два уже, — покачал головой Егорыч. — Как Лаптева перевели к нам из соседнего района. Говорят, там он тоже интриги плел, да нарвался на кого-то посильнее. Теперь здесь пытается карьеру делать.

Мы проговорили до поздних сумерек. Я узнал о каждом значимом человеке в совхозе, о проблемах с поставками запчастей для техники, о надоях, снизившихся из-за плохих кормов, о затяжном строительстве зернохранилища, где меня чуть не убило балкой.

Уходя, я поблагодарил старика за гостеприимство.

— Заходи еще, — кивнул Егорыч. — Одному-то скучно вечерами. А мне рассказать есть чего.

Возвращаясь к дому в густых сумерках, я думал о том, насколько ценным источником информации оказался мой сосед. В моей прошлой работе таких называли «инсайдерами», людьми, обладающими внутренней информацией, но стоящими в стороне от основной игры.

Глава 3

Небольшой ремонт

Утром меня разбудил стук в дверь. Солнце уже поднялось над лесом, заливая комнату ярким светом сквозь незанавешенные окна.

На пороге стоял молодой парень в кепке и клетчатой рубашке, на вид лет шестнадцати.

— Виктор Алексеич? Вам записка от Михал Михалыча, — он протянул сложенный вчетверо лист бумаги.

Я развернул записку. Почерк Громова оказался крупным, размашистым:

«Виктор Алексеевич! По рекомендации фельдшера Вам положен постельный режим еще два дня. Используйте это время для обустройства на новом месте. В понедельник жду Вас в конторе, покажу фронт работ. С уважением, М. М. Громов».

— Спасибо, — кивнул я парню. — Как тебя зовут?

— Сашка я, — улыбнулся он. — На почте помогаю, а еще в клубе киномехаником подрабатываю.

— Киномехаником? — заинтересовался я. — И какие фильмы крутите?

— В эту субботу «Белое солнце пустыни» будет, — с гордостью ответил Сашка. — Приходите, народу не много бывает, место хорошее найдем.

— Обязательно приду, — пообещал я, и парень, кивнув, ускакал по тропинке вниз.

День предстоял насыщенный. Я планировал закончить уборку, осмотреть участок, который прилегал к дому, и составить список необходимых материалов для ремонта.

Печь прогорела за ночь, но стены сохранили тепло. Я позавтракал хлебом и колбасой, купленными вчера в сельском магазине, запил крепким чаем. Чайник грелся на керосинке, которую я нашел в кладовке, небольшой, но исправной.

Участок оказался впечатляющих размеров. За домом располагался запущенный огород, но грядки еще угадывались под сорняками. У забора росли несколько яблонь и кусты смородины. В дальнем углу стоял покосившийся сарай, а рядом дровяник, заполненный березовыми чурками.

Колодец я нашел в десяти шагах от крыльца, бревенчатый сруб с жестяной крышей и воротом. Вода оказалась кристально чистой и ледяной, с привкусом железа.

Вернувшись в дом, я приступил к более детальному осмотру. Крыша протекала в нескольких местах, об этом свидетельствовали желтые пятна на потолке.

Печная труба нуждалась в перекладке, два оконных стекла имели трещины. Главной проблемой выглядело крыльцо. Прогнившие доски могли не выдержать дождливой осени.

Я записывал все в найденную в столе тетрадь, составляя подробный план ремонта. Моя фотографическая память позволяла удерживать в голове сотни деталей одновременно, но я предпочитал старый добрый метод записей. С тем же успехом я мог бы просто запомнить все, но физический акт письма помогал структурировать мысли.

Способность запоминать тексты дословно после одного прочтения всегда выделяла меня. В прошлой жизни я мог цитировать страницы политологических исследований, не заглядывая в источник.

Сейчас этот навык приобрел новую ценность. Я мог мысленно обращаться к прочитанным книгам по экономике, истории, сельскому хозяйству, как к внутренней библиотеке.

Глядя на стену, я мысленно перелистывал страницы книг по агрономии, которые доводилось изучать перед в прошлой жизни. Текст всплывал перед внутренним взором с фотографической четкостью: схемы севооборотов, таблицы с нормами внесения удобрений, диаграммы продуктивности различных сортов пшеницы.

То же самое я делал с музыкой. Закрывая глаза, мог услышать целые симфонии, воспроизводя их в воображении ноту за нотой. Сейчас в моей голове звучал Второй фортепианный концерт Рахманинова. Этот концерт я слушал накануне покушения в Мариинском театре, и теперь мелодия помогала мне заснуть в непривычной обстановке.

Я понимал, что эти способности, фотографическая память, аналитический склад ума, будут моими главными инструментами в новой жизни. Без интернета, без современных технологий, без доступа к информационным базам данных я мог опираться только на то, что уже хранилось в моей памяти, и на то, что успеваю узнать и запомнить здесь.

Впрочем, долго скучать не пришлось. День в новой реальности продолжился визитом Громова.

Его газик затормозил у калитки около восьми утра, подняв облако пыли, дорога успела подсохнуть после недавних дождей.

Директор был одет в рабочую куртку и сапоги, на голове потертая кепка.

— Ну, показывай свои хоромы, — без предисловий сказал он, пожимая мне руку. — Решил проверить, как ты тут обосновался.

Я провел его по дому, показывая и рассказывая о планируемых работах. Громов осмотрел все хозяйским глазом, щупал стены, стучал по балкам, заглядывал в печную трубу.

— Дом крепкий, — подытожил он, — но запущенный. Кровлю точно менять надо, и печку перекладывать. С материалами помогу. У нас после строительства склада остался шифер и кирпич. И бригаду на день-два могу выделить.

— Спасибо, Михаил Михайлович, но основную работу я сам сделаю, — ответил я. — Только с кровлей, пожалуй, помощь не помешает.

Громов удивленно посмотрел на меня:

— Сам справишься? Руки-то откуда растут у городского?

— Бабушка в деревне жила, — пояснил я, используя воспоминания Виктора. — Каждое лето там проводил, всему научился.

Директор уважительно кивнул:

— Это хорошо. Самостоятельный человек у нас ценится. Ладно, завтра пришлю машину с материалами. А в понедельник, как и договаривались, жду тебя в конторе. Есть интересные идеи по яровым, хочу твое мнение услышать.

После отъезда Громова я взялся за ремонт крыльца. Нашел в сарае доски, оставшиеся, видимо, от каких-то предыдущих работ, отобрал самые крепкие. Инструментов в хозяйстве Федора Макарыча оказалось достаточно: рубанок, ножовка, молоток, гвозди разных размеров.

Работа шла легко. Руки Виктора помнили, как обращаться с инструментами, а мой аналитический ум быстро просчитывал оптимальные решения конструктивных задач. К обеду три прогнившие ступеньки были заменены новыми, а настил крыльца укреплен дополнительными брусками.

Ближе к вечеру занялся приготовлением ужина.

В моей голове уже формировался образ новой жизни. Я буду сельский агроном с научным подходом, немного чудаковатый, но знающий свое дело. Идеальное прикрытие для человека из будущего, планирующего изменить ход истории.

Вечером, сидя у затопленной печи, я рассматривал новый дом глазами стратега. Уединенное положение, надежные стены, никаких соседей, кроме словоохотливого, но безобидного Егорыча.

Хм, а что если здесь слегка поиграться? Время есть, знания и ресурсы тоже.

Я отложил карандаш и взглянул на свои записи. Дом требовал серьезных улучшений, но для человека с моими знаниями из будущего это представлялось скорее увлекательной задачей, чем проблемой.

Печь топилась, отбрасывая причудливые тени на бревенчатые стены. За окном сгущались майские сумерки. В голове уже формировались чертежи и схемы, которые можно реализовать при помощи доступных материалов. Стандартная жизнь в советской глубинке не предполагала особых удобств, но я собирался это изменить.

Утром, едва рассвело, я приступил к осмотру подполья. Замок на люке поддался не сразу, но после нескольких попыток щелкнул и открылся. Деревянная лестница, ведущая вниз, поскрипывала, но выдержала мой вес.

Подпол оказался неожиданно просторным, почти в половину дома. Кирпичный фундамент обеспечивал надежную защиту от грунтовых вод.

Высота позволяла передвигаться, лишь немного пригнувшись. В дальнем углу обнаружилась искусно сложенная из камня дренажная система, Федор Макарыч явно знал толк в строительстве.

— Идеально, — пробормотал я, прикидывая возможности.

Сразу представил, как можно организовать здесь водопровод, канализацию и систему электроснабжения дома. Все, что требовалось — металлические трубы, несколько вентилей, проводка и немного инженерной смекалки.

В углу подпола я нашел заржавевший насос ручного действия и несколько метров трубы. Очевидно, прежний хозяин тоже задумывался о водопроводе, но не успел реализовать замысел.

— Для начала, автономное энергоснабжение, — решил я, поднимаясь наверх.

Утром приехала обещанная Громовым машина с материалами. Молодой парень, представившийся Николаем, помог разгрузить шифер, кирпич, цемент, песок, металлические трубы разного диаметра и, что особенно обрадовало, несколько мотков электрического кабеля.

— Михал Михалыч сказал, что вы хотите слегка подшаманить тут, — Николай с любопытством посматривал на меня, выгружая последние мешки с цементом. Его веснушчатое лицо и рыжеватые вихры придавали ему вид школьника, хотя ему явно за двадцать.

— Электростанцию планирую, — кивнул я. — И кое-что еще.

— Электростанцию? Прямо у дома? — удивился он, широко распахнув глаза. — Как настоящую?

— Даже лучше, — улыбнулся я. — Работать будет от ветра и мускульной силы.

— Ну вы даете, — покачал головой Николай. — Как же так без топлива-то?

— Покажу потом. Заезжай, не пожалеешь.

После его отъезда я принялся за дело. Натянул старый комбинезон, найденный в сарае, и начал с самого главного, маховикового накопителя энергии.

В сарае обнаружился старый велосипед с погнутым колесом. Именно то, что нужно. Демонтировал раму, цепь, педали и заднее колесо. На основе этих деталей соорудил станину для накопителя.

Главным элементом стал массивный маховик, который я изготовил из куска чугунной трубы, заполненной бетоном. Установил его на прочной оси с подшипниками от старого телеги, стоявшей у Егорыча во дворе и любезно предоставленной им «для научных изысканий».

Педальный привод я соединил с маховиком через систему шестерен, увеличивающих скорость вращения. Пятнадцать минут интенсивного кручения педалей разгоняли маховик до такой скорости, что его хватало для работы на несколько часов.

Генератор сделал из автомобильного стартера, найденного на свалке. Пришлось перемотать обмотки для повышения эффективности и соорудить регулятор напряжения из радиодеталей, но результат превзошел ожидания. Система выдавала стабильный ток, достаточный для зарядки автомобильных аккумуляторов, которых у меня набралось уже три штуки.

Параллельно занялся ветрогенератором. Лопасти вырезал из листов оцинкованного железа, тщательно отбалансировав каждую. Вал соединил с генератором от грузовика ГАЗ-51, модифицированным для работы при низких оборотах. Установил всю конструкцию на высокой мачте рядом с домом, с системой автоматического поворота в направлении ветра.

— Что за мельницу строишь? — поинтересовался Егорыч, наблюдая за моими трудами, опираясь на свою неизменную трость с латунным набалдашником.

— Электричество будет вырабатывать, — ответил я, закрепляя очередную лопасть. — Ветер у нас тут хороший, постоянный.

— Электричество? Из ветра? — старик недоверчиво покачал головой, отчего его седые пряди качнулись. — Чудишь, агроном. У нас провода проведены, зачем еще?

— Мало ли что с проводами случится, — пожал плечами я. — А тут свое, независимое. Да и мощности больше будет.

— Ну-ну, — хмыкнул он, но было видно, что идея его заинтересовала.

Вскоре обе системы заработали, питая сеть аккумуляторов, расположенных в подполе. Я соорудил инвертор, преобразующий постоянный ток в переменный, и провел новую проводку по всему дому, параллельно существующей. Аварийный переключатель позволял мгновенно переходить с централизованного питания на автономное.

Следующим этапом стала система водоснабжения. Колодец я почистил, соорудил электрический насос из доработанного моторчика от стеклоочистителя. Вода по трубам поступала в накопительный бак на чердаке, откуда распределялась по дому.

Для обустройства ванной комнаты я отгородил часть веранды фанерными панелями, утеплил стены и пол минеральной ватой, которую выпросил у строителей зернохранилища. Установил там большую оцинкованную ванну, найденную в кладовой, оборудовал самодельный душ с насадкой из перфорированной консервной банки.

Для нагрева воды собрал электрический бойлер, используя старый молочный бидон, внутрь которого поместил нагревательный элемент, извлеченный из сломанного кипятильника. Чтобы увеличить мощность, подключил к нему еще два таких же элемента, соединенных параллельно.

Рядом с ванной оборудовал уборную, поставив унитаз со сливным бачком. Все стоки выводились в дренажную систему с фильтрами, устроенную в дальнем углу участка.

На кухне я произвел настоящую революцию. Демонтировал старую керосинку, освободив место для электроплиты. Ее я изготовил из огнеупорных кирпичей, поверх которых установил спирали из нихромовой проволоки, изолированные слюдяными пластинами. Получилось две конфорки с регулировкой температуры при помощи самодельного реостата.

Рядом установил раковину с краном и сливом. Под нее встроил посудомоечную машину собственной конструкции.

Принцип работы прост. Вода из бака подавалась под давлением через форсунки, направленные на помещенную внутрь посуду. Электромотор от старой швейной машинки вращал разбрызгиватель. После мытья вода стекала в отдельный резервуар, откуда использовалась для технических нужд.

Стиральная машина разместилась в углу кухни. Ее барабан сделал из старой, но вполне надежной фляги для молока, тщательно зачистив внутренние стенки. Активатор соорудил из лопастей, приводимых в движение электромотором. Система клапанов обеспечивала залив воды, слив и отжим белья.

Для регулирования температуры в доме я разработал электрическую систему отопления. Нагревательные элементы расположил по периметру комнат, соединив их с термостатами собственного изготовления. Термостаты представляли собой биметаллические пластины, размыкающие цепь при достижении определенной температуры.

Вскоре дом преобразился до неузнаваемости. Крыша больше не протекала, новый шифер надежно защищал от дождя.

Стены внутри ребята из бригады помогли оштукатурить и побелить, а также заменить окна. Старую печь я оставил как резервный источник тепла и для создания домашнего уюта.

Но главным достижением стала система «умного дома» образца 1972 года. Электричество поставлялось по проводам, а дополнительно вырабатывалось двумя генераторами, ветряным и маховиковым.

Вода текла из кранов на кухне и в ванной, горячая и холодная. Тепло равномерно распределялось по комнатам благодаря электрическим обогревателям. Сточные воды уходили в дренажную систему, не создавая неприятных запахов.

На калитки я установил дверной звонок. Механизм приводился в действие нажатием кнопки, соединенной с домом электрическим проводом.

Создал я и примитивную систему охраны. Натянул тонкую проволоку по периметру участка на высоте тридцать сантиметров от земли. При задевании она замыкала контакты, и в доме загорался сигнальный фонарь.

Даже Громов, заехавший проверить, как идут дела, не скрывал изумления.

— И откуда ты такой взялся? — спросил он, наблюдая, как я регулирую обороты маховика. — В военное конструкторское бюро тебе надо, а не в глушь алтайскую.

— Мне и здесь хорошо, — улыбнулся я. — Простор для творчества. А то, что видите — это только начало. Главные идеи для полей приберег.

Директор внимательно посмотрел на меня, словно оценивая заново:

— Значит, не зря тебя академия с отличием выпустила. Ну что ж, жду понедельника с еще большим нетерпением.

Вечером, сидя на крыльце и глядя на закат, я подводил итоги. Несколько дней в новой реальности и вот уже есть надежный тыл, комфортное жилье, где можно планировать дальнейшие действия.

Дом на холме превратился в настоящий форпост будущего в прошлом. Нет, внешне он оставался типичной деревенской избой, но внутри скрывал технологии, опережающие свое время на несколько десятилетий. Не настолько, чтобы вызывать подозрения, но достаточно, чтобы обеспечить мне необходимый комфорт для работы.

Поднявшись, я прошел по скрипучим половицам и повернул самодельный выключатель. В комнате зажглись электрические лампы. Таймер отключит их через час, когда я, предположительно, уже буду спать.

Потрогал стену, теплая. Электрическая система обогрева действовала безупречно. Открыл кран, полилась чистая вода. Включил плиту, спираль засветилась ровным оранжевым светом.

Дом тихо гудел и потрескивал, словно живой организм, управляемый невидимыми механизмами моей конструкции.

— Добро пожаловать в будущее, Виктор Корнилов, — тихо сказал я сам себе.

За окном стрекотали сверчки, где-то вдалеке залаяла собака. Обычная майская ночь 1972 года.

Я лег в постель, повернул самодельный регулятор, и лампа послушно погасла. Дом погрузился в уютную тьму.

Засыпая, я думал о том, сколько еще предстоит сделать. Дом был только началом. Настоящий вызов ждал меня в поле, на ферме, в конторе. И я был готов к этому вызову.

Политтехнолог из будущего в теле советского агронома. Звучало как начало анекдота, но я не собирался становиться шуткой истории. Напротив, история сама должна подчиниться моей воле.

Глава 4

Первые дни в поле

Понедельник встретил меня ранним рассветом и пением птиц.

Я нажал кнопку самодельного выключателя, и лампа под потолком мягко осветила комнату. В доме было тепло благодаря электрическим обогревателям, работающим от аккумуляторов, заряженных ветрогенератором за ночь.

Маховик нужно было подкрутить. Накинув халат, я спустился в подпол и потратил пятнадцать минут на интенсивное вращение педалей. Массивный чугунный диск, разогнанный до высоких оборотов, загудел как турбина самолета.

Теперь энергии хватит на весь день. Заодно небольшая зарядка, чтобы взбодриться.

Позавтракал я на электроплите, яичницей с кусочками говяжьей тушенки. После принял горячий душ, непозволительная роскошь для советской деревни, но для меня необходимый элемент подготовки к рабочему дню.

В колхозную контору я решил отправиться пешком. От дома до центра села около двух километров. Я шел по просыхающей после ночной росы дороге, вдыхая свежий воздух и наблюдая, как просыпается совхоз «Заря».

Доярки с бидонами спешили на ферму, тракторист прогревал двигатель дизельного ДТ-75, рыча и выпуская клубы черного дыма. У магазина уже собралась небольшая очередь, завезли свежий хлеб.

Контора совхоза представляла собой одноэтажное кирпичное здание с облупившейся голубой краской и выцветшим красным флагом над входом. Внутри пахло папиросным дымом, чернилами и старой бумагой.

Секретарша, полная женщина с крашенными хной волосами, уже разливала чай в стаканы с подстаканниками.

— А, новый агроном! — улыбнулась она, увидев меня. — Михал Михалыч вас уже ждет. Проходите, вон его кабинет.

Громов сидел за массивным письменным столом, заваленным бумагами, и разговаривал с двумя мужчинами. Один высокий, худощавый, с обветренным лицом и натруженными руками. Второй приземистый, с густыми бровями и настороженным взглядом.

— А вот и наш молодой специалист! — Громов поднялся мне навстречу. — Знакомьтесь, Виктор Алексеевич Корнилов, агроном с московским образованием. А это Петрович, — он указал на высокого, — бригадир полеводческой бригады, и Семен Кузьмич, главный зоотехник.

Мы обменялись рукопожатиями. Рука Петровича была жесткой, как наждачная бумага.

— Присаживайся, Виктор Алексеевич, — Громов указал на стул. — Как раз обсуждаем фронт работ на ближайшее время. Самое время тебе подключиться.

На столе лежала карта земель совхоза, выцветшая, с карандашными пометками. Громов ткнул в нее мозолистым пальцем:

— Вот здесь у нас яровые засеяны, тут озимые, а эти участки, — он обвел красным карандашом обширную территорию, — под парами стоят. Третий год уже никак не освоим. Почва тяжелая, каменистая, техники не хватает.

— И урожайность никакая, — буркнул Петрович. — Сколько удобрений ни вноси, а больше двенадцати центнеров с гектара не выходит.

— С кормами тоже беда, — добавил Семен Кузьмич, поглаживая свои густые брови. — Луга истощились, клевер не родит как раньше. А без кормов какие надои?

Я внимательно изучал карту, отмечая особенности рельефа, расположение водоемов, лесных массивов. Картина постепенно складывалась.

— Расскажите подробнее о севообороте, — попросил я. — Какие культуры высеваете и в какой последовательности?

Следующий час мы проговорили о деталях агротехники в совхозе. Постепенно стало ясно, что система совершенно не учитывает особенности местных почв. Совхоз слепо следовал общим рекомендациям, спущенным сверху, без адаптации к конкретным условиям.

— А почвенный анализ когда последний раз проводили? — поинтересовался я.

Все трое переглянулись.

— Лет пять назад приезжали специалисты из района, — неуверенно ответил Громов. — Что-то там мерили, пробы брали… Потом бумагу прислали, что почвы у нас «среднеподзолистые с тенденцией к закислению». Только что толку от этой науки?

— Позвольте мне провести собственное исследование, — предложил я. — Дайте время на анализ почв по всем участкам и составление новой схемы севооборота.

— Это же надолго! — удивился Петрович. — Да там работы на месяц минимум!

— Управлюсь, — уверенно кивнул я. — У меня свои методики.

Громов задумчиво потер подбородок, посмотрел на зоотехника, потом снова на меня:

— Хорошо, Виктор Алексеевич. Даю тебе это время. Петрович, выдели нашему агроному помощника из молодежи и повозку с лошадью для объезда полей.

— И план совхоза с обозначением всех сельхозугодий, — добавил я.

— Это у нас есть, — кивнул председатель и достал из сейфа свернутую в трубку схему. — Держи. И еще… — он помедлил, — если твои методы сработают, я тебе отдам те заброшенные каменистые участки для твоих экспериментов. Делай с ними что хочешь, хоть картошку в космос запускай, если хоть какой-то урожай получится.

Моим помощником оказался долговязый веснушчатый парень Костя, недавний выпускник сельхозтехникума.

— Значит, в Москве учились? — с почтением спрашивал он, пока мы ехали на дребезжащей телеге по проселочной дороге. Вороной мерин Орлик лениво переставлял ноги, пофыркивая на ухабах.

— В Тимирязевке, — кивнул я, разглядывая проплывающие мимо поля.

— И как вам наш совхоз после столицы? — в голосе Кости звучала искренняя заинтересованность.

— Потенциал хороший, — ответил я. — Но методы работы устарели.

Первым делом я решил осмотреть те самые каменистые участки, которые совхоз не мог освоить. Выглядели они действительно неприветливо, валуны размером с футбольный мяч торчали из земли, делая невозможной работу обычных плугов.

Я спрыгнул с телеги, присел на корточки, взял горсть земли, растер между пальцами, даже попробовал на язык.

— Что вы делаете? — удивился Костя.

— Определяю состав почвы, — объяснил я. — Высокое содержание кальция, есть микроэлементы, но структура нарушена из-за эрозии. И сильно закислена.

Мысленно я уже прикидывал, что можно сделать с этими участками. Аграрные технологии из будущего, некоторые из которых уже доступны в СССР 1970-х, позволяли справиться с такими землями.

— Костя, ты когда-нибудь слышал о контурно-мелиоративном земледелии? — спросил я.

— Н-нет, — растерянно ответил парень. — Нас такому не учили.

— А о безотвальной вспашке по методу Мальцева?

— Это когда пласт земли не переворачивают? Слышал, но считается, что это не для наших почв.

— Ошибочное мнение, — улыбнулся я. — Именно для таких земель и разрабатывались эти методы.

В течение дня мы объехали все поля совхоза. Я отбирал пробы почвы, делал замеры, отмечал на карте особенности рельефа и существующие дренажные системы. Костя старательно записывал мои наблюдения в толстую тетрадь.

К вечеру у меня сложилась полная картина. Основная проблема заключалась в нерациональном использовании земель. Совхоз пытался выращивать культуры, требовательные к почве, на истощенных участках, при этом игнорируя естественные особенности рельефа.

Следующие три часа я провел, разрабатывая новую схему севооборота и готовя почвенные пробы к анализу. Импровизированную лабораторию оборудовал прямо в своем доме. Простые химические реактивы раздобыл в сельской школе, договорившись с учительницей химии.

— Что это за странные круги вы нарисовали на карте? — спрашивал озадаченный Костя, глядя на мои пометки.

— Это не круги, а контуры, — пояснил я. — Мы будем обрабатывать землю не по прямоугольным участкам, а следуя естественным линиям рельефа. Так мы предотвратим эрозию почвы и сохраним влагу.

— А это что за схема с цифрами?

— График внесения удобрений. Мы будем использовать не только минеральные, но и органические удобрения, причем дозировать их точно в соответствии с потребностями каждого участка.

К ночи я был готов представить свои выводы и предложения. Громов собрал совещание, на котором присутствовали все бригадиры и специалисты совхоза. Я разложил на столе свою карту с новой схемой севооборота и таблицы расчетов.

— Товарищи, — начал я, — после тщательного анализа я пришел к выводу, что основная проблема наших земель — это нарушенная структура почвы и неправильное распределение культур. Предлагаю комплексный подход, состоящий из нескольких этапов.

Я указал на карту:

— Первое. Меняем схему севооборота. Вместо четырехпольного вводим семипольный с учетом особенностей каждого участка. На истощенных землях высаживаем сидераты — горчицу, люпин, вику, которые обогатят почву азотом.

— Но это же снизит валовый сбор зерновых в ближайший год, — возразил Петрович. — А план?

— Зато повысит урожайность в следующие годы на тридцать-сорок процентов, — парировал я. — И позволит освоить те заброшенные участки.

— Каким образом? — недоверчиво спросил Громов.

— Контурно-мелиоративная система, — я показал свои чертежи. — Вместо того чтобы пытаться убрать камни, мы используем их для создания противоэрозионных валов по горизонталям. Между ними высаживаем зерновые и кормовые культуры полосами. Это предотвратит смыв плодородного слоя и сохранит влагу.

— А техника как там работать будет? — поинтересовался механизатор с седыми висками и въевшимся в кожу рук машинным маслом.

— Полосы рассчитаны под ширину захвата наших тракторов. А на особо сложных участках можно использовать малогабаритную технику или ручной труд. Организуем соревнование между бригадами.

Я заметил, как оживились присутствующие. Идея соперничества затронула что-то в советском менталитете.

— Второе. Внедряем безотвальную вспашку по Мальцеву на участках с нарушенным плодородным слоем. Это позволит сохранить структуру почвы и сэкономить горючее.

— По Мальцеву? — переспросил пожилой механизатор. — Я читал про это в «Сельской жизни». Говорят, в Зауралье хорошие результаты.

— Именно, — кивнул я. — А наши почвы очень похожи на зауральские. Теперь третье. Система удобрений. Вместо равномерного внесения по всем полям, мы будем дифференцировать дозы в зависимости от состава почвы каждого участка.

Я продемонстрировал составленную мной карту кислотности почв:

— Видите, у нас есть участки с pH от 4,5 до 6,8. На кислых почвах необходимо известкование, на нейтральных — упор на фосфорные и калийные удобрения. Я разработал точные дозировки для каждого поля.

— А откуда мы известь возьмем в таких количествах? — спросил Громов. — Это же тонны!

— У нас в овраге за лесополосой целые пласты известняка, — ответил я. — Можно организовать добычу и измельчение силами совхоза. Я разработал простую дробилку, которую можно собрать из списанных деталей комбайнов.

Громов переглянулся с бригадирами. Видно было, что мои предложения их заинтересовали, но вызывали и некоторые опасения.

— Четвертое. Кормовая база, — продолжил я. — Предлагаю часть полей засеять смесью многолетних трав по системе Вильямса. Это клевер, тимофеевка, люцерна. Они не только дадут высококачественный корм для животных, но и восстановят структуру почвы.

Семен Кузьмич, зоотехник, который до этого хмурился, внезапно оживился:

— А это дельная мысль! У нас с белковыми кормами всегда проблема.

— И последнее, — я достал еще один чертеж. — Для заброшенных каменистых участков предлагаю систему террасирования. Мы формируем горизонтальные площадки, укрепленные камнями. На них можно выращивать корнеплоды, бобовые, даже овощи.

В комнате возникла оживленная дискуссия. Некоторые специалисты высказывали сомнения, другие поддерживали мои идеи. Громов внимательно слушал, не вмешиваясь.

— А какие культуры вы предлагаете высевать на освоенных каменистых участках? — наконец спросил он.

— Для начала сидераты, чтобы обогатить почву, — ответил я. — Затем ячмень и овес, они менее требовательны. А на террасах можно попробовать картофель сортов «Лорх» и «Невский», они хорошо адаптируются к сложным условиям.

— И какой урожай ты гарантируешь? — Громов смотрел прямо мне в глаза.

— На первый год — двенадцать-пятнадцать центнеров зерновых с гектара на основных полях и восемь-десять на освоенных каменистых. На второй год — восемнадцать-двадцать и двенадцать-пятнадцать соответственно. К третьему году выйдем на двадцать пять центнеров на всех участках.

В комнате повисла тишина. Такие урожаи для здешних мест казались фантастикой.

— Это все научные выкладки или есть практический опыт? — спросил Петрович, недоверчиво глядя на меня.

— Метод контурного земледелия успешно применяется в Молдавии и на юге Украины, — ответил я. — Безотвальная вспашка дает отличные результаты в Курганской области. А террасирование — древнейший способ, которым пользовались еще в Древнем Перу. Я просто объединил эти проверенные подходы в единую систему.

Громов постучал карандашом по столу, обдумывая услышанное. Затем решительно поднялся:

— Ладно, Виктор Алексеевич. Рискнем. Выделяю тебе бригаду из пяти человек и тот заброшенный участок в пятьдесят гектаров для эксперимента. Если через месяц увижу результаты, то расширим применение твоей системы на весь совхоз.

— Спасибо, Михаил Михайлович, — кивнул я. — Не пожалеете. И еще одна просьба. Мне нужны сварочный аппарат и доступ к списанной технике для моих изобретений.

— Вечно ты со своими изобретениями, — усмехнулся председатель. — Ладно, получишь. Только смотри, чтобы к уборочной твои эксперименты дали результат.

— Вечно ты со своими изобретениями, — усмехнулся председатель. — Ладно, получишь. Только смотри, чтобы к уборочной твои эксперименты дали результат.

Я аккуратно собирал чертежи, но чувствовал, что разговор не закончен. Громов барабанил пальцами по столу, явно обдумывая что-то еще. Наконец он прочистил горло:

— Слушай, Виктор Алексеевич, а как насчет основных полей? Эксперимент экспериментом, но у нас четыре тысячи гектаров требуют внимания. Особенно северный участок, там овес еле всходит третий год.

Я развернул карту снова и указал на проблемный участок:

— Михаил Михайлович, если позволите, я уже подготовил план для всех основных полей. Для северного участка предлагаю провести известкование почвы, она закислена. Можно использовать местный известняк, только измельчить потребуется.

— У нас на это ни людей, ни техники нет, — нахмурился председатель.

— Есть идея, — я начертил на обороте листа простую схему. — Комсомольцы могут помочь с заготовкой известняка, организуем субботник с соревнованием между бригадами. А для измельчения я сконструирую дробилку из списанных деталей комбайна. Производительность небольшая, но нам хватит.

Громов смотрел недоверчиво, но с интересом:

— А график внесения? Когда успеем-то?

— Работу начнем уже сейчас. Пока не закончился весенний сев, успеем подготовить хотя бы часть извести. Внесем под боронование на наиболее кислых участках. Остальное под зябь осенью.

Председатель задумчиво потер подбородок:

— А с яровыми что делать? Сроки поджимают.

— Здесь, — я указал на центральные поля, — внедряем безотвальную обработку по Мальцеву, это сэкономит горючее и сохранит влагу в почве. Здесь, — палец переместился на западный участок, — сеем смесь ячменя с викой, это обогатит почву азотом и даст питательный корм для животноводства.

Лицо Громова постепенно светлело. Он явно оценивал перспективы предложенного плана.

— Ты все продумал, агроном. Откуда у тебя столько смелых идей?

— В библиотеке Тимирязевки хранится много интересных разработок, которые редко внедряются, — ответил я. — Плюс моя система записей, все конспектирую и систематизирую.

— Хорошо, — решительно кивнул председатель. — План для основных полей утверждаю. Петрович, — обратился он к бригадиру, — выделите Виктору Алексеевичу нескольких толковых механизаторов, пусть начинают внедрять эти методы. И чтобы доклад каждую пятницу о результатах!

— Есть, Михал Михалыч, — по-военному четко ответил Петрович, но смотрел он теперь на меня уже иначе, с уважением и долей любопытства.

Когда совещание закончилось, председатель указал в меня пальцем:

— И еще, Корнилов. Через месяц в район на совещание поедешь. Расскажешь о твоем севообороте и этих… террасах. Пусть послушают, чему в Москве сейчас учат. Может, и другие хозяйства что-то полезное возьмут.

Я кивнул, чувствуя, как сжимается пружина моего плана. От экспериментального участка к основным полям совхоза, от совхоза к району, именно так я и представлял себе начало пути.

Впрочем, совещание еще не закончилось. Оказывается, у нас есть еще одна проблема, в которую я мог немедленно вмешаться.

Глава 5

Механик поневоле

Мое выступление подошло к концу. Вроде все было хорошо, но опять не слава богу.

— А насчет техники, Михал Михалыч, — подал голос Петрович, когда все уже собирались расходиться, — у нас беда. ДТ-75 который новый, встал. Хомутов третий день в запое, а без этого трактора мы посевную загубим.

Громов мрачно потер лоб:

— Знаю. Обещали запчасти из района к концу недели, но это если повезет. А Хомутова я уже устал вытаскивать из этих запоев.

— Какая деталь сломалась? — спросил я, чувствуя, как внутри просыпается инженерный интерес.

— Трещина в блоке цилиндров, — ответил Петрович. — Сварить пытались, но не держит, давление масла слишком высокое.

— Можно взглянуть? — удивляясь сам себя, спросил я. — В институте у нас была специализация по сельхозтехнике.

Петрович недоверчиво хмыкнул:

— Там профессиональный сварщик из МТС не справился, а ты что сделаешь, агроном?

— Дай парню попробовать, — неожиданно поддержал меня Громов. — Хуже не будет. Если что, запчасти все равно ждать.

Петрович хмуро глянул на меня и вышел, не сказав ни слова. Я поспешил за ним.

Мы пошли к машинно-тракторному парку по раскисшей от недавнего дождя дороге. Низкое вечернее солнце золотило лужи, а в воздухе пахло выхлопными газами и сырой землей.

— Ты правда думаешь, что справишься? — Петрович искоса поглядывал на меня. — Техника дело тонкое, теория теорией, а без практики…

— В детстве с дедом ремонтировали старый «Москвич», — соврал я, используя воспоминания из своей прошлой жизни, где действительно увлекался реставрацией ретроавтомобилей.

Кроме того, забавы ради, в прошлой жизни я с легкостью получил второе образование, инженерное. Даже восстанавливал довоенный Bentley 4½ Litre с нуля. Эта страсть к механизмам у меня, вроде бы, не атрофировалась с переходом, руки, кажется, помнили, как работать с железом.

Машинно-тракторный парк представлял собой длинный кирпичный гараж с потемневшими от времени и солярки стенами. Рядом — асфальтированная площадка, где стояли два «Беларусь», грузовик ГАЗ-53 и заглохший ДТ-75, гусеничный трактор с характерной приземистой кабиной песочного цвета.

— Вот виновник торжества, — Петрович похлопал по капоту трактора. — Всего третий сезон отработал, а уже с трещиной.

В гараже было полутемно и пахло соляркой, отработанным маслом и металлической пылью. Под потолком горела единственная лампочка, освещая бетонный пол, заляпанный темными пятнами.

Трактор стоял на смотровой яме, капот снят, обнажая внутренности двигателя. Вокруг валялись инструменты, ветошь и пустая бутылка из-под водки, наследие Хомутова, механика-пьяницы.

— Открути крышку блока, посмотрим на трещину, — попросил я, снимая пиджак и закатывая рукава.

Петрович кивнул молодому помощнику, который тут же схватился за ключи. Через десять минут мы разобрали верхнюю часть двигателя.

Трещина в блоке была серьезной, около пятнадцати сантиметров, проходила через водяную рубашку и явно уходила вглубь металла. Место сварки уже начало сочиться маслом, неудивительно, что предыдущая попытка ремонта не удалась.

— Видишь? — Петрович постучал пальцем по металлу. — Без замены всего блока не обойтись. А блок нам раньше осени не привезут, если вообще найдут.

Я осмотрел трещину, мысленно прокручивая варианты решения. Перед глазами всплывали страницы учебника по ремонту двигателей внутреннего сгорания, который я читал еще в прошлой жизни. Фотографическая память услужливо подсунула нужную информацию.

— Холодная сварка здесь не поможет, — задумчиво произнес я. — Нужна специальная технология… И эпоксидная смола с металлическим наполнителем.

— Что за смола такая? — нахмурился Петрович. — У нас ее нет.

— А химическая лаборатория в школе есть?

— Есть, но что…

— И автомастерская в райцентре?

— Конечно, но…

— Тогда можно попробовать, — я выпрямился. — Мне нужны эпоксидная смола, порошок алюминия или меди, ацетон и несколько специальных инструментов. К утру все подготовлю.

В глазах Петровича читалось недоверие, но также и проблеск надежды.

— Михал Михалыч сказал дать тебе шанс, — он пожал плечами. — Попробуй, агроном. Хуже уже не сделаешь.

Следующие полчаса я провел, разрабатывая подробный план ремонта. Сначала нужно расширить трещину в форме буквы V, затем обезжирить поверхность, создать промежуточный слой из специальной смеси и наконец произвести саморасширяющуюся заделку.

С чертежами в руках отправился к учительнице химии, немолодой женщине с властным взглядом и поседевшей косой, уложенной вокруг головы. К счастью, она оказалась на месте, засиделась допоздна.

— Виктор Алексеевич, вы сегодня уже второй раз, — удивилась она, увидев меня на пороге класса. — Что еще нужно для ваших экспериментов?

— Инна Викторовна, это для совхозного трактора, — я показал свои чертежи. — Срочное дело.

Взглянув на мои расчеты, она уважительно кивнула:

— Серьезный подход. У нас есть эпоксидка, правда, для школьных опытов… И немного алюминиевой пыли. А вот с ацетоном сложнее, его под замком держим.

— Это дело государственной важности, — улыбнулся я. — Без трактора весь посевной план под угрозой.

Получив необходимые химикаты, я заехал в районную автомастерскую, где поднял дежурного рабочего, раздобыл специальные сверла и развертки. К ночи все материалы были собраны.

В гараж вернулся около десяти вечера. К моему удивлению, там уже собралось несколько человек: смуглый сварщик с обожженными руками, двое молодых механиков и сам Петрович.

— Решили помочь, — смущенно объяснил бригадир. — Да и интересно, что ты тут наворотишь.

Я разложил инструменты и материалы на верстаке, словно хирург перед операцией. Мы включили дополнительную лампу, подвесив ее прямо над двигателем.

— Для начала нужно расширить и обработать трещину, — объяснил я. — Затем создадим композитный состав, который заполнит полость и схватится намертво.

— А давление выдержит? — спросил сварщик. — Я пробовал заваривать, но металл хрупкий.

— Выдержит, если все сделаем правильно.

Следующие три часа мы работали не покладая рук. Я просверлил небольшие отверстия по краям трещины, чтобы остановить ее дальнейшее распространение. Затем особым образом расширил в форме буквы V всю длину повреждения.

Пока один из молодых механиков обезжиривал поверхность, я смешивал специальный состав — эпоксидную смолу с алюминиевой пудрой и добавками, которые обеспечивали теплостойкость и эластичность.

— Откуда ты знаешь такие технологии? — поинтересовался Петрович, наблюдая за процессом. — В Тимирязевке этому не учат.

— Читал специальную литературу, — уклончиво ответил я, вспоминая статьи из журналов 2020-х годов о ремонтах раритетной техники. — К счастью, память хорошая.

Ближе к рассвету началась финальная стадия. Мы установили специальные зажимы, чтобы стянуть края трещины, и залили нашу смесь в подготовленные каналы. Затем включили электрообогреватель, создавая нужный температурный режим для полимеризации.

К шести утра компаунд затвердел. Я провел рукой по поверхности. Гладкая, без единого намека на прежнюю трещину.

— Теперь нужно собрать двигатель и проверить, — сказал я, вытирая руки ветошью.

Механики, заинтригованные необычным методом ремонта, работали с энтузиазмом. К семи часам двигатель был собран.

Настал момент истины. Петрович сел в кабину, повернул ключ зажигания. Стартер закрутился, двигатель чихнул раз, другой… и завелся! Ровное глухое урчание наполнило гараж.

— Давай на полные обороты! — крикнул я, прислушиваясь к работе мотора.

Петрович увеличил обороты, двигатель взревел, но работал ровно, без каких-либо признаков неисправности. Масло не сочилось, температура поднималась нормально.

— Чудеса! — Петрович заглушил мотор и спрыгнул с сиденья. — Как тебе это удалось?

— Наука, — усмехнулся я. — И немного смекалки.

К восьми часам новость о «воскрешении» трактора облетела весь совхоз. У гаража собрались любопытные: доярки, идущие со смены, тракторист, подвозивший молоко, даже несколько старушек, ковылявших в магазин за хлебом.

— Так вы не только агроном, но и механик? — удивлялись люди.

— Просто знаю некоторые современные методы, — скромно отвечал я.

Громов приехал около девяти, хмурый и озабоченный. Увидев работающий трактор, он сначала не поверил своим глазам.

— За ночь починили? — он обошел машину кругом, словно опасаясь подвоха. — Без запчастей?

— Виктор Алексеевич сам придумал, как залатать трещину, — с гордостью, будто это была его заслуга, сообщил Петрович. — Какую-то особую смесь сделал, проверенный технический метод.

Громов пристально посмотрел на меня:

— И долго это продержится?

— До капремонта точно, — ответил я. — А это два-три года минимум.

— Любопытно, — председатель задумчиво почесал подбородок. — Очень любопытно. Зайди ко мне в контору после обеда, Виктор Алексеевич. Есть разговор.

После нескольких часов сна я явился в контору совхоза. Громов ждал меня, просматривая какие-то документы.

— Садись, — он указал на стул. — Чай будешь?

— Не откажусь.

Председатель налил чай в граненый стакан с подстаканником, подвинул вазочку с карамельками.

— Значит, механикой тоже увлекаешься, — начал он без предисловий. — И, судя по всему, неплохо разбираешься.

— Было хобби, — признался я. — Ремонтировал старые автомобили с отцом, пока он был жив.

— У нас с техникой беда, — Громов отхлебнул чай. — Я имею в виду не только сломанный трактор. Половина машин работает на последнем издыхании, запчастей не хватает, хороших механиков днем с огнем не найдешь. Хомутов вот пьет, а заменить некем.

Я молча ждал, куда он клонит.

— Предлагаю тебе совмещать, — наконец сказал председатель. — Оставайся главным агрономом, но возьми на себя еще и техническую часть. Будешь консультировать по ремонтам, внедрять свои методы. Разумеется, с соответствующей доплатой.

— А как же мои агрономические эксперименты? Контурное земледелие, новая система севооборота?

— Никто не запрещает, — Громов развел руками. — Наоборот, дам тебе больше свободы. Составишь свой график, сам решишь, когда заниматься полями, когда техникой.

Я задумался. Предложение было заманчивым с точки зрения моей долгосрочной стратегии. Отвечая за технику, я получал доступ к ключевым ресурсам совхоза и возможность продемонстрировать еще один аспект своих необычных для этого времени знаний.

— Согласен, — кивнул я. — Но с условием: мне нужна полная свобода действий в моих экспериментах. И доступ к мастерским для создания собственных устройств.

— Каких устройств? — насторожился Громов.

— Хочу сконструировать несколько приспособлений для обработки почвы на каменистых участках. И усовершенствовать существующую технику для экономии горючего.

Председатель посмотрел на меня с интересом:

— Ты полон сюрпризов, агроном. Ладно, будь по-твоему. Завтра оформим документы на совмещение должностей.

Когда я вышел из конторы, во дворе меня ждали трое механизаторов.

— Виктор Алексеич, — обратился самый старший, с седыми висками и глубокими морщинами на загорелом лице, — мы тут с мужиками поговорили… У меня на К-700 проблема с гидравликой. Посмотрите?

— И у меня комбайн барахлит, — добавил второй. — Может, тоже какой метод придумаете?

Я улыбнулся:

— Завтра начнем осмотр всей техники. Составим план ремонта.

По дороге домой встретил знакомую уже фигуру на развилке. Егорыч стоял, опираясь на резную трость, и с интересом меня разглядывал.

— Наслышан уже, — хмыкнул старик, когда я поравнялся с ним. — Трактор воскресил, Хомутова обставил. Теперь весь совхоз гудит. Новый агроном с золотыми руками.

— Преувеличивают, — пожал я плечами.

— Не скромничай, — Егорыч прищурился. — Я пятьдесят лет здесь живу, людей вижу насквозь. Ты не из простых, парень. Что-то в тебе есть… необычное.

От этих слов по спине пробежал холодок. Неужели старик что-то заподозрил?

— Просто хорошая память и инженерный склад ума, — улыбнулся я.

— Может, и так, — Егорыч не стал спорить. — Но запомни. В деревне репутация дороже золота. А ты уже заработал хорошую. Береги ее.

Я кивнул, принимая совет. Старик прав, мой план медленного, но верного продвижения начинал работать. Технические знания из будущего, примененные здесь и сейчас, открывали двери лучше любой протекции.

День продолжился с шороха дождя по крыше. Мелкий, но упорный весенний дождь — лучшая погода для начала полевых работ.

Влага напитает почву, поможет семенам взойти. Я с удовольствием вдохнул свежий воздух, наполненный запахом мокрой земли и пробуждающихся растений.

К трем часам дождь прекратился. Я надел резиновые сапоги, прорезиненную куртку и отправился к назначенному месту встречи с бригадой, которую выделил мне Громов для эксперимента.

На краю поля, у старого разбитого вагончика, служившего когда-то полевым станом, меня уже ждали пятеро мужчин. Все они выглядели необычно для привыкшего к офисным костюмам политтехнолога из будущего — обветренные лица, натруженные руки, настороженные взгляды.

— Вот и наш ученый, — произнес самый старший, шестидесятилетний тракторист с редеющими седыми волосами и глубокими морщинами, прорезавшими лицо словно речные русла. На его выцветшей клетчатой рубашке красовалась медаль «За трудовую доблесть».

— Виктор Алексеевич Корнилов, — представился я, крепко пожимая мозолистую ладонь. — А вы, я так понимаю, бригада, которую Михаил Михайлович выделил для эксперимента?

— Да, нас Громов направил, — кивнул старший. — Я Василий Петрович, но все меня дядей Васей кличут. Тридцать пять лет на тракторе.

Он стал представлять остальных:

— Это Семеныч, — указал на худощавого мужчину с прокуренными пальцами и цепким взглядом. — Лучший экскаваторщик в районе, хоть и пьет порой.

Семеныч чуть кивнул, оценивающе разглядывая меня.

— Иван Кузьмич, — дядя Вася показал на коренастого мужчину средних лет с обгоревшим на солнце носом. — Бульдозерист. Такую прямую траншею прокладывает, что линейкой не отличишь.

— Эти двое — Колька и Федька, — завершил представление дядя Вася, указав на молодых парней лет двадцати с одинаково настороженными лицами. — Разнорабочие, но толковые. Колька на сварку учится, а Федька в механизаторы метит.

Я оглядел свою бригаду. Типичные сельские работяги советской эпохи, с ленцой, с хитринкой, но когда работают, то на совесть. Только нужно найти ключик к их мотивации.

— Вот городские выдумщики, — проворчал дядя Вася, когда я начал раскладывать свои чертежи на капоте старенького УАЗика. — На земле работать надо, а не фокусы показывать.

— На земле работать по-умному надо, Василий Петрович, — спокойно возразил я, разворачивая самый большой чертеж. — Вот смотрите. Это каменистый участок, который совхоз списал как неперспективный. А если мы сделаем вот так…

Я начал объяснять свой план террасирования. Поначалу мужики слушали скептически, перебрасываясь ироничными взглядами, но постепенно заинтересовались.

— И что, правда картошка будет расти между камнями? — недоверчиво спросил Семеныч, прищуривая один глаз из-за дыма папиросы.

— Не просто расти, а давать урожай выше, чем на обычных полях, — уверенно ответил я. — В Перу, например, горные индейцы тысячи лет назад освоили такую технологию. Камни днем накапливают тепло, ночью отдают его растениям. Микроклимат создается.

— Какой еще Перу? — хмыкнул Иван Кузьмич. — Мы в Алтае живем, а не в Америке.

— Принцип тот же, — я не сдавался. — Давайте так. Сделаем небольшой участок по моей технологии. Если не получится, я первый признаю ошибку. А получится, то расширим эксперимент и все получим премию за освоение бросовых земель.

Упоминание о премии заставило всех оживиться.

— И сколько же нам могут дать? — поинтересовался Колька, самый молодой из бригады.

— Думаю, Михаил Михайлович не поскупится, если мы увеличим площадь обрабатываемых земель на пятьдесят гектаров, — ответил я. — А еще можно соревнование организовать между бригадами, кто больше земли освоит. С вымпелом и почетной грамотой.

Дядя Вася хитро прищурился:

— Не в первый день в деревне живешь, видать. Знаешь, как мужика зацепить.

— Так сделаем? — я протянул руку.

Дядя Вася помедлил, но крепко пожал ее:

— Была не была! Что делать-то надо конкретно?

Глава 6

Искусство земледелия

С этого момента все завертелось. Первым делом я отправил молодых за списанной техникой в совхозный склад металлолома. Нашли старый бульдозерный отвал, детали от комбайна «Нива», стальные листы, трубы, подшипники — настоящий клад для инженера с фантазией.

В совхозной мастерской мы с Колькой, оказавшимся неплохим сварщиком, принялись конструировать террасообразователь, агрегат, который должен был формировать горизонтальные площадки на склонах.

— Смотри, — объяснял я, помогая соединить двутавровую балку с направляющими, — этот ковш будет подрезать грунт, а отвал — формировать площадку. Камни же специальным грейдерным ножом будут сдвигаться к краю, создавая естественную подпорную стенку.

Колька работал с энтузиазмом, ловко орудуя сварочным аппаратом. К вечеру основа конструкции была готова.

— Никогда такого не видел, — признался он, вытирая пот со лба. — Это вы сами придумали, Виктор Алексеевич?

— В книгах вычитал, — уклончиво ответил я, не уточняя, что книги эти будут написаны только через тридцать лет.

На следующий день мы испытывали террасообразователь, прицепив его к ДТ-75. Управлял трактором дядя Вася, и я видел, как постепенно менялось выражение его лица, от недоверчивого к изумленному, а затем к восхищенному.

— Ну придумал! — восхищался он, глядя, как ровно ложатся террасы по склону холма. — Как игрушечкой работает!

Действительно, зрелище впечатляло. Там, где раньше был бесполезный каменистый склон, появлялись ровные горизонтальные площадки шириной около трех метров, обрамленные каменными бортиками. Машина одновременно срезала почву с верхней части склона и насыпала ее на нижнюю, формируя террасу, а камни аккуратно укладывала по краю, создавая подпорную стенку.

— А ведь правда картошка тут может вырасти, — задумчиво произнес Семеныч, наблюдая за работой. — Земля-то после перемешивания рыхлая получается.

Параллельно с террасированием мы работали над системой орошения для засушливых участков. В низине за холмом был небольшой пруд, питавшийся родниками. Разница высот между прудом и полем составляла около пяти метров, достаточно для создания самотечной системы.

— Воду гнать будем самотеком? — догадался Иван Кузьмич. — Как в старину, без электричества?

— Именно, — подтвердил я. — Соорудим простую систему желобов и шлюзов. Вода будет поступать на поля только когда нужно, открывая заслонки.

Федька оказался отличным плотником. Под его руководством мы сколотили желоба из досок, изнутри покрыв их рубероидом для гидроизоляции. Шлюзы соорудили из металлических листов, используя старые подшипники в качестве осей вращения.

— Это же сколько воды сбережем! — восхитился Федька, когда мы пустили первую пробную струю по желобам. — И насос не нужен, и горючее не тратится.

Для каменистых участков, не подходящих для террасирования, я разработал особый метод. Между камнями, которые нельзя убрать из-за их размера или количества, мы закладывали специальную смесь из перегноя, торфа и речного песка.

— Почему песок добавляем? — спросил Колька, помогая загружать привезенный с речки песок в самодельный смеситель.

— Для дренажа, — объяснил я. — Камни не дадут воде застаиваться, а песок обеспечит хороший отток лишней влаги. Корни картофеля в такой среде не загниют и получат достаточно питательных веществ из перегноя.

К концу первой недели работы результаты впечатляли. Четыре гектара бывших бросовых земель были преобразованы в террасированные участки, готовые к посадке. Еще три гектара самых каменистых мест обработаны по особой технологии с созданием искусственного плодородного слоя.

Ирригационная система охватывала все новые участки, разветвляясь подобно дереву. От основного водовода отходили боковые каналы, каждый со своим шлюзом, позволяющим регулировать подачу воды на конкретный участок.

— Надо же, работает ведь! — дядя Вася, вытирая пот со лба, оглядывал преображенный ландшафт. — Я-то думал, городской фантазер, а ты, Виктор, дело говорил.

Остальные члены бригады тоже изменили свое отношение. Скептицизм сменился неподдельным интересом и даже энтузиазмом.

Особенно молодежь. Колька и Федька ловили каждое мое слово, стараясь понять принципы работы новых конструкций.

Однажды утром, когда мы готовились к очередному дню работы, к нашему полевому стану подъехал ГАЗик Громова. Председатель вышел из машины, оглядел преображенный участок и присвистнул:

— Ну, Виктор Алексеевич, удивил так удивил. За неделю больше сделал, чем другие за сезон.

— Это не я, — честно ответил я. — Это бригада. Золотые руки у мужиков, только правильное применение найти нужно.

Дядя Вася, стоявший рядом, приосанился. Громов одобрительно кивнул:

— Ладно, показывай, что тут наворотил. Говорят, какие-то агрегаты необычные сконструировал?

Я с удовольствием провел председателя по участку, демонстрируя террасообразователь, систему орошения и метод обработки особо каменистых мест.

— А ведь сплошь подручные материалы использовал, — заметил Громов, осматривая самодельные конструкции. — Ни копейки дополнительных средств не потребовал.

— На первом этапе важно доказать работоспособность идеи, — пояснил я. — Потом, когда результат будет виден, можно думать о более масштабном внедрении.

— Думаешь, урожай будет? На этих камнях? — все еще сомневался Громов.

— Первые всходы увидите через две недели после посадки, — уверенно ответил я. — К осени соберем не меньше ста пятидесяти центнеров картофеля с гектара на террасах и около ста двадцати на участках с искусственным грунтом.

— Многовато обещаешь, — покачал головой председатель. — Но, глядя на то, что уже сделано, начинаю верить. Продолжайте работу, еще десять человек в помощь выделю.

Когда Громов уехал, Дядя Вася подошел ко мне:

— Ты это серьезно про полтораста центнеров? У нас больше ста никогда не получали.

— А мы и делаем то, чего раньше не делали, — улыбнулся я. — Новые методы дают новые результаты.

В следующие дни темп работ только нарастал. Присоединившиеся к бригаде люди быстро вникали в суть дела, подхватывая энтузиазм первопроходцев. Мы осваивали все новые участки, а я тем временем разрабатывал дополнительные усовершенствования.

Появилась идея установить на крутых склонах накопительные бассейны для дождевой воды, чтобы использовать ее в периоды засухи. Дополнительно защитить террасы от эрозии помогли бы специальные ветрозащитные полосы из быстрорастущих кустарников.

Для участков с искусственным грунтом я придумал использовать местные сорняки с мощной корневой системой, высаживая их по краям, чтобы укреплять почву и предотвращать ее смыв во время дождей.

— А что если сделать вот так? — все чаще спрашивали рабочие, предлагая собственные усовершенствования. Мне оставалось только направлять их творческую энергию в нужное русло.

За две недели мы преобразили двадцать гектаров бросовых земель. Работа кипела, и теперь уже никто не сомневался в успехе. Настало время переходить к следующей фазе, посадке первых экспериментальных культур.

Правда, параллельно я еще осваивал домашний огород. Продолжал превращать дом в произведение земледельческого искусства.

Вечерами, возвращаясь с экспериментального участка, я работал на собственном дворе. Шесть соток земли за домом лесника представлялись мне полигоном для отработки идей, которые потом можно применить в совхозе.

Первым делом я начертил подробную схему будущего огорода на листе бумаги, взятом из школьной тетради. Память услужливо подсказывала принципы пермакультуры, устойчивого земледелия, о котором в 1972 году в СССР знали разве что единицы теоретиков.

Участок я разделил на зоны: ближе к дому — интенсивные грядки с овощами, требующими постоянного ухода, дальше — картофель и корнеплоды, а у забора — плодовые деревья и ягодные кустарники. Между зонами планировались дорожки из плиток, которые можно изготовить из цемента и песка.

— Что это ты чертишь, агроном? — поинтересовался Егорыч, заглянувший через изгородь. — Планы наполеоновские строишь?

— Огород планирую, Иван Егорович, — показал я схему. — По науке хочу сделать, чтобы каждый квадратный метр пользу приносил.

Старик внимательно рассмотрел чертеж, поправив очки в железной оправе.

— Хитро придумано, — одобрительно кивнул он. — А эти кружочки что означают?

— Компостные кучи, — объяснил я. — Будут стоять в разных углах участка. Из кухонных отходов, опавших листьев и навоза получится отличное удобрение.

— Навоз-то где брать думаешь? — поинтересовался Егорыч. — У нас в поселке коров мало держат, все больше в совхозе.

— Договорюсь с дядей Васей, — ответил я. — Его бригада рядом с фермой работает, привезут.

На следующий день я принялся за реализацию плана. Лопата, грабли и мотыга нашлись в сарае Федора Макарыча.

К ним добавил вилы, одолженные у Егорыча, и самодельный культиватор, сваренный из велосипедного колеса и стальных зубьев.

Перекапывая землю, я одновременно анализировал почву. Супесчаная, довольно легкая, но истощенная предыдущим хозяином. Кислотность высокая, судя по обилию хвоща и щавеля. Понадобится известкование, но не сразу, а постепенно.

Компостные кучи я размещал согласно чертежу. В основание каждой уложил ветки яблонь, оставшиеся после весенней обрезки, для дренажа и доступа воздуха. Затем послойно укладывал кухонные отходы, листву, траву и немного земли.

— Дядя Витя, а что это вы строите? — раздался звонкий голос.

Я обернулся. У калитки стояли трое детей: мальчик лет десяти в пионерском галстуке, девочка чуть младше в выцветшем ситцевом платье и малыш лет пяти в штанишках на лямках.

— Компостную кучу делаю, — объяснил я, выпрямляясь и вытирая пот рукавом рубашки. — А вас как зовут?

— Я Витька Петров, — представился мальчик, — а это Галка, моя сестра, и Колька — двоюродный брат. Мы живем в доме на краю, — он показал на поворот и холмы, за которыми скрывался поселок.

— Заходите, раз интересно, — пригласил я, открывая калитку. — Только аккуратно, не топчите грядки.

Дети с любопытством разглядывали мои приготовления. Витька, явно самый сообразительный, первым задал вопрос:

— А зачем мусор в кучу складываете? У нас его сжигают или в овраг выбрасывают.

— Это не мусор, а будущее удобрение, — объяснил я, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с детьми. — Видите, я складываю слоями: листья, траву, очистки от картошки, землю. Через год здесь будет лучшая подкормка для растений.

— Как это? — удивилась Галка, морщась от непривычного запаха. — Листья же гниют.

— Правильно, гниют, — кивнул я. — Но не просто гниют, а превращаются в перегной. Червяки, жуки, бактерии — все работают, как на заводе. Разлагают органику и делают из нее пищу для растений.

— А червяки не вредные? — спросил малыш Колька, с опаской поглядывая на кучу.

— Наоборот, полезные, — улыбнулся я. — Они землю рыхлят, кислород к корням пропускают. Без червяков растения плохо растут.

Витька с интересом разглядывал мой чертеж, оставленный на табуретке.

— А это что за схема? Как план сражения в учебнике истории.

— Это план огорода, — показал я. — Каждое растение сажаю на своем месте. Помидоры любят солнце, значит, с южной стороны. Капуста влагу любит — ближе к компостным кучам, где земля влажнее. А картошку сажаю там, где раньше росли бобы, они азот в почве накапливают.

— Откуда вы это знаете? — восхищенно спросила Галка. — В школе нам такого не рассказывают.

— Учился в институте, книжки читал, — ответил я. — А еще наблюдал, как растения в природе растут. В лесу же никто не поливает и не удобряет, а все цветет и зеленеет.

— Покажете, как правильно сажать? — попросил Витька. — Мама говорит, что у нас огород плохо растет, картошка мелкая выходит.

— Конечно, — согласился я. — Только приходите завтра пораньше, когда я теплицу строить буду.

— А что такое теплица? — спросил Колька.

— Домик для растений, — объяснил я. — Чтобы им тепло и уютно, даже когда на улице прохладно.

На следующий вечер дети явились точно в срок, едва я успел поужинать. Привели с собой еще двоих, мальчика в очках и девочку с косичками.

— Это Сережка Умников, — представил Витька мальчика в очках, — он лучше всех в классе по арифметике. А это Марина Кедрова, отличница.

— Здравствуйте, Виктор Алексеевич, — вежливо поздоровались новички. — Можно посмотреть, как вы теплицу строите?

— Можно, — кивнул я. — Только сначала помогите материалы перенести.

Теплицу я решил делать по собственному проекту, используя принципы, которые в моем времени называлась «теплица-термос». Основу составляли старые оконные рамы, собранные в совхозе после ремонта конторы и школы. Стекла в рамах кое-где треснули, но в целом были пригодны.

— Дядя Витя, а почему вы теплицу в землю закапываете? — поинтересовался Сережка, наблюдая, как я копаю котлован глубиной в полметра.

— Земля хороший теплоизолятор, — объяснил я, откладывая лопату. — Зимой она сохраняет тепло, летом прохладу. Если теплицу частично углубить, то температура внутри будет более стабильной.

— А это что такое? — Марина показала на кучу камней, которые я сложил у северной стенки котлована.

— Тепловой аккумулятор, — ответил я. — Днем солнце нагревает камни, ночью они отдают тепло растениям. Простая, но эффективная система.

Дети с восторгом помогали переносить рамы, держали их, пока я скреплял конструкцию самодельными петлями и крючками. Витька оказался настоящим помощником — подавал нужные инструменты, не путался под ногами, внимательно слушал объяснения.

— А откуда воздух браться будет? — спросил он, когда мы установили последнюю раму.

— Вот отсюда, — показал я на небольшие форточки в боковых стенках. — А еще сделаем автоматическое проветривание.

— Автоматическое? — удивилась Марина. — Как это?

Я достал заготовленную дома конструкцию — металлический цилиндр, заполненный машинным маслом, с поршнем и рычагом.

— Когда в теплице становится жарко, масло расширяется, выталкивает поршень, а тот через рычаг открывает форточку, — продемонстрировал я принцип работы. — Остывает, и форточка закрывается. Никакого электричества не нужно.

— Как умно! — восхитился Сережка. — А вы сами это придумали?

— Принцип давно известен, — уклончиво ответил я. — Просто применил его для теплицы.

Через пару вечеров теплица была готова. Получилось сооружение три на шесть метров, углубленное в землю на полметра, с покатой крышей, ориентированной на юг для максимального улавливания солнечных лучей. Северная стенка из досок, утепленная опилками, защищала от холодных ветров.

— Красота! — восхитилась Галка, заглядывая внутрь через стеклянную дверь. — Как настоящий дом для растений!

— А что в ней выращивать будете? — поинтересовался Витька.

— Рассаду помидоров, огурцов, перца, — ответил я. — А потом, когда потеплеет, высажу в открытый грунт. А в теплице до осени огурцы расти будут.

— У нас дома тоже есть рассада, — сказала Марина. — Мама на подоконнике выращивает. Но она часто болеет, листья желтеют.

— Это от недостатка света и неправильного полива, — объяснил я. — В теплице и света больше, и температура ровнее. Хотите, покажу, как правильно рассаду выращивать?

Дети дружно закивали. Я достал заранее приготовленные ящики для рассады, сколоченные из досок, и мешки с землей.

— Сначала готовим почвенную смесь, — начал я урок. — Берем огородную землю, добавляем перегной из компоста, немного речного песка для рыхлости и древесную золу для питания.

— А зачем песок? — спросил Сережка, записывая мои слова в тетрадку.

— Чтобы корни дышали, — ответил я. — Если земля слишком плотная, корни задыхаются и растение болеет.

Мы просеяли землю через самодельное сито, смешали компоненты в нужной пропорции и наполнили ящики. Затем я показал детям, как правильно сеять семена.

— Семечко в землю не закапываем глубоко, — объяснял я, делая бороздки указательным пальцем. — На глубину двух размеров семени. Больше — росток не пробьется, меньше — высохнет.

— А поливать как часто? — спросила Галка.

— Смотреть нужно по земле, — ответил я. — Если сухая, то поливаем, если влажная — ждем. Переливать хуже, чем недоливать. От лишней влаги корни гниют.

Витька внимательно следил за каждым движением, стараясь запомнить все детали.

— Дядя Витя, а можно мне дома тоже так попробовать? — попросил он. — Маме расскажу, как правильно делать.

— Конечно, — кивнул я. — Завтра принесу вам семян, покажу, как ящики сколотить.

— А нам тоже! — хором попросили остальные дети.

— Всем, всем, — засмеялся я. — Только обещайте ухаживать за рассадой как следует. Растения — живые, они чувствуют заботу.

Когда дети разошлись по домам, я остался один, любуясь результатом вечерней работы. Теплица получилась именно такой, как задумывалась — функциональной, эффективной и построенной из подручных материалов.

Солнце садилось за лесом, окрашивая стекла теплицы в золотистый цвет. В воздухе пахло свежей землей и приближающимся летом. Где-то вдалеке мычала корова, возвращавшаяся с пастбища, а из трубы далекого дома, скрытого за лесом, поднимался тонкий дымок.

Я поставил чайник на керосинку и вышел на крыльцо с кружкой горячего чая. Первые звезды уже появились на темнеющем небе.

В такие моменты ощущение нереальности происходящего становилось особенно острым. Еще недавно я составлял предвыборные стратегии в московских офисах, а теперь учил деревенских детей основам агрономии в далеком 1972 году.

Но странное дело, здесь, в этом времени, среди этих людей, я чувствовал себя нужным как никогда раньше.

Глава 7

Первые результаты

Через две недели, как раз к тому же времени, когда мы завершили очередной этап работ на заброшенном участке, результаты моих экспериментов в огороде стали видны невооруженным глазом.

В теплице зеленели ровные ряды рассады. Помидоры выпустили первые настоящие листочки, огурцы развернули семядоли, перец, хоть и медленнее, но тоже показывал признаки жизни.

На домашнем участке взошли редис и салат, посеянные в первую очередь для демонстрации. Зелень получилась сочной, яркой, явно отличающейся от того, что росло у соседей.

Как я уже рассказывал, на экспериментальном участке совхоза из земли тоже пробивались первые ростки картофеля. На террасах они выглядели особенно впечатляюще: ровные зеленые строчки на фоне серых камней.

— Дядя Витя, смотрите! — восторженно кричал Витька, прибежавший с утра проверить теплицу. — Помидорки растут! И огурчики тоже!

В стеклянном домике действительно царила особая атмосфера. Воздух был теплым и влажным, пахло землей и зеленью. Автоматическая система проветривания работала безупречно. Форточки открывались в жаркие часы и закрывались к вечеру.

— А можно потрогать? — спросила прибежавшая Галка.

— Осторожно, — разрешил я. — Листочки еще нежные.

Дети с восхищением рассматривали молодые растения. Для них это чудо — из маленького семечка выросло живое растение. В их глазах читались удивление и желание узнать больше.

— Дядя Витя, а почему у вас растения такие зеленые? — поинтересовалась Марина. — У нас дома помидоры бледнее.

— Здесь им комфортно, — объяснил я. — Достаточно света, тепла, питания. Как людям, в хороших условиях и здоровье крепче.

Но не все разделяли детский восторг. Утром того же дня ко мне домой пожаловал Громов в сопровождении еще одного человека, пожилого, с седой бородкой и недоверчивым взглядом.

— Виктор Алексеевич, — представил его председатель, — знакомься. Это Михаил Семенович Токарев, главный агроном района. Приехал посмотреть на твои эксперименты.

Токарев оказался человеком старой школы. Выпускник сельхозинститута конца тридцатых, прошедший войну, отработавший в районе больше двадцати лет. В его глазах читалось плохо скрываемое недоверие к молодому выскочке с новомодными идеями.

— Ну, показывайте, что тут наворотили, — буркнул он, оглядывая теплицу. — Говорят, чудеса творите.

Я провел гостей по участку, демонстрируя рассаду, объясняя принципы работы теплицы и системы компостирования. Громов слушал с интересом, изредка задавая вопросы. Токарев молчал, лишь хмыкая в наиболее, по его мнению, спорных местах.

— А это зачем? — указал он на компостные кучи, морща нос от запаха. — Мусор по участку разбросали?

— Органическое удобрение готовлю, — терпеливо объяснил я. — Через полгода здесь будет лучший перегной для подкормки растений.

— Навоз есть, зачем огород сором засорять? — проворчал районный агроном. — В совхозе центнерами лежит, бери не хочу.

— Навоз — это хорошо, — согласился я, — но компост дает более сбалансированное питание. Плюс утилизация органических отходов, которые обычно выбрасывают.

— Выдумки, — отмахнулся Токарев. — Испокон веку навозом удобряли, и ничего, урожаи получали. А тут понавыдумывали…

Громов поежился, чувствуя назревающий конфликт.

— Михаил Семенович, — миролюбиво вмешался он, — а давайте посмотрим на экспериментальный участок. Там уже всходы появились.

Мы поехали на террасированные поля на совхозном УАЗике. Дорога петляла между перелесков, и вскоре показались преображенные склоны.

Картина действительно впечатляла. На месте бывших бросовых земель зеленели аккуратные террасы, а между камнями пробивались ровные рядки молодых растений.

— Ну и ну, — присвистнул Громов, выходя из машины. — За две недели столько сделали.

Токарев молча прошелся вдоль первой террасы, присел на корточки, рассмотрел всходы. На лице его читалось удивление, которое он старался скрыть.

— Картофель взошел дружно, — признал он неохотно. — Хотя на таких камнях… Не думал, что получится.

— А вот здесь мы испытываем новый метод полива, — показал я на систему желобов и шлюзов. — Вода подается только туда, где нужно, без потерь.

— И сколько воды экономите? — поинтересовался Громов.

— Примерно в три раза меньше расходуем, чем при обычном поливе, — ответил я. — А эффективность полива выше, потому что влага поступает прямо к корням.

Токарев обошел участок, внимательно изучая каждую деталь. Временами он останавливался, что-то мерил шагами, присматривался к растениям.

— Технология интересная, — наконец произнес он, — но рано радоваться. Всходы — это еще не урожай. До осени дожить надо, вредителей пережить, болезни.

— Согласен, — кивнул я. — Но первые результаты обнадеживают.

— А вот скажите мне, молодой человек, — Токарев повернулся ко мне, — откуда у вас такие знания? В Тимирязевке террасному земледелию не учат.

— Литературу изучал, — ответил я осторожно. — Опыт зарубежных стран, древние методы земледелия. Многое можно адаптировать к нашим условиям.

— Зарубежный опыт, — скептически протянул районный агроном. — А наш, советский, вам не подходит? У нас тоже есть что показать.

— Конечно, подходит, — поспешил исправить ситуацию я. — Я же использую методы Мальцева, Вильямса. Просто дополняю их элементами, которые помогают осваивать сложные земли.

Громов чувствовал напряжение и попытался разрядить обстановку:

— Михаил Семенович, главное же результат. А результат пока впечатляет.

— Пока, — подчеркнул Токарев. — Посмотрим, что к осени получится. А то понавыдумывают, а потом план срывают и виноватых ищут.

— План мы выполним, — твердо сказал Громов. — А если Виктор Алексеевич свои обещания оправдает, то еще и перевыполним.

— Какие обещания? — насторожился районный агроном.

— Сто пятьдесят центнеров картофеля с гектара на террасах, — ответил председатель. — И сто двадцать на участках с искусственным грунтом.

Токарев хмыкнул:

— Амбициозно. У нас в районе средняя урожайность восемьдесят центнеров. А тут на камнях полтораста обещают.

— Обещания нужно выполнять, — спокойно ответил я. — Иначе какой смысл браться за дело?

— Вот это правильно, — одобрительно кивнул Громов. — Мужской подход.

На обратном пути Токарев был задумчив. У конторы совхоза, прощаясь, он неожиданно сказал:

— Корнилов, методы у вас любопытные. Если действительно получится то, что обещаете, готов рекомендовать опыт другим хозяйствам района.

— Спасибо, Михаил Семенович, — ответил я. — Постараюсь не подвести.

— Только учтите, — добавил он строго, — новаторство новаторством, а план есть план. Основные площади должны давать гарантированный урожай по проверенным технологиям.

— Конечно, — согласился я. — Эксперимент на то и эксперимент, чтобы проверить новые возможности, не рискуя основным производством.

Когда районный агроном уехал, Громов облегченно вздохнул:

— Ну и характер у Михал Семеныча. Консерватор старой закалки. Но если он признает твои методы, то это дорогого стоит. В районе его мнение много значит.

— Понимаю, — кивнул я. — Поэтому и стараюсь действовать осторожно, не противопоставляя новое старому, а дополняя.

— Правильная тактика, — одобрил председатель. — А теперь давай обсудим планы на ближайшие недели. Пора думать о расширении эксперимента.

Вечером, сидя дома за чашкой чая, я анализировал прошедший день. Первый серьезный экзамен пройден успешно. Токарев, несмотря на консерватизм, не отверг мои методы полностью. Это хороший знак.

Но расслабляться рано. Впереди ждала основная работа. Надо выполнить обычные агрономические обязанности, которые никто не отменял. Громов ждал от меня не только экспериментов на заброшенных участках, но и повышения урожайности на основных полях совхоза.

Следующим утром я отправился на поля ячменя и пшеницы, засеянные еще в апреле. Культуры всходили неравномерно, кое-где виднелись проплешины, а молодые растения выглядели бледно.

— Что скажешь, агроном? — спросил подошедший Петрович, бригадир полеводческой бригады. — Всходы так себе получились.

Я присел на корточки, выдернул несколько растений, осмотрел корневую систему. Картина прояснилась быстро.

— Кислая почва, — констатировал я. — И нехватка фосфора. Плюс семена сеяли в недостаточно прогретую землю.

— А что делать будем? — Петрович почесал затылок. — Пересевать поздно, а так урожай никудышный получится.

— Известкование проводим, — решительно ответил я. — И подкормку фосфорными удобрениями. Но сначала нужно наладить производство извести.

Я вспомнил об обещании, данном Громову, — сконструировать дробилку для переработки местного известняка. Самое время заняться этим проектом.

В районном складе металлолома нашлось все необходимое. Корпус молотилки от списанного комбайна «Нива», мощный электродвигатель мощностью пятнадцать киловатт, стальные листы толщиной восемь миллиметров, подшипники от тракторных колес. Попасть туда удалось после звонка директора совхоза.

— Зачем тебе эта рухлядь? — поинтересовался Семеныч, кладовщик склада, записывая выданные детали в потрепанную тетрадь.

— Дробилку для известняка собираю, — объяснил я, осматривая корпус молотилки. — Для раскисления почв.

— Из этого хлама? — скептически хмыкнул он. — Да этот комбайн еще до войны выпустили.

— Металл качественный, — возразил я. — А принцип дробления простой. Молотковая система с регулируемыми зазорами.

В мастерской совхоза я принялся за переделку. Как-то так получилось, что сам я почти ничего не делал. Только давал указания. Работали бригадир Петрович, молодые механики совхоза, сварщик Колька, послушно и сноровисто.

Сначала мы демонтировали из корпуса молотилки все лишние детали, оставив только барабан и приводной механизм. Затем изготовили новые молотки из высокоуглеродистой стали, найденной среди обрезков.

Колька, молодой сварщик, помогал с энтузиазмом:

— Виктор Алексеевич, а как эти молотки камень дробить будут? Они же быстро сотрутся.

— Поэтому мы и делаем их съемными, — я показал чертеж крепления. — Когда сотрутся, новые поставим. А форма специальная, для раскалывания, а не истирания.

Особое внимание я уделил системе подачи материала. Приемный бункер сварил из листовой стали, снабдив регулируемой заслонкой. Камни должны поступать равномерно, иначе дробилка забьется или сломается.

— А этот лоток зачем? — спросил наблюдавший за работой механизатор Иван Кузьмич.

— Для сортировки, — пояснил я, когда парни устанавили наклонное сито. — Крупные куски пойдут на повторное дробление, мелкие сразу в готовую продукцию.

Самой сложной частью стала система привода. Нужно рассчитать передаточное число, чтобы молотки вращались с оптимальной скоростью, достаточно быстро для эффективного дробления, но не настолько, чтобы разрушить механизм.

— Тысяча двести оборотов в минуту, — бормотал я, делая расчеты на листе бумаги. — Диаметр барабана восемьсот миллиметров… Нужен редуктор с передаточным числом два к одному.

Редуктор нашелся от старого элеватора, стоявшего на складе запчастей. Правда, пришлось перебрать его полностью, заменив изношенные шестерни.

Через пару дней дробилка была готова. Я подключил ее к трехфазной сети мастерской и загрузил первую порцию известняка, добытого в ближайшем овраге.

Механизм заработал с оглушительным грохотом. Молотки с силой ударяли по камням, дробя их в белую пыль. Из выходного патрубка сыпалась мелкая известняковая мука, именно то, что нужно для нейтрализации кислых почв.

— Работает! — восхищенно крикнул Колька, перекрывая шум машины. — Как настоящая заводская!

— Лучше заводской, — усмехнулся я. — У нас производительность выше, а энергозатраты меньше.

Действительно, дробилка перерабатывала до тонны известняка в час, потребляя всего пятнадцать киловатт электричества. Для сравнения, покупная установка такой же производительности стоила бы как половина годового бюджета совхоза.

Громов, узнав о завершении работы, примчался в мастерскую в тот же день.

— Ну показывай чудо техники, — сказал он, обходя дробилку кругом.

Я запустил машину, Колька засыпал в бункер несколько ведер камней. Через пять минут на выходе скопилась гора белоснежной муки.

— Сколько за час делает? — практично поинтересовался председатель.

— Тонну, — ответил я. — А работать может круглосуточно, если материал подвозить.

— Значит, за месяц можем переработать весь известняк из оврага, — прикинул Громов. — А его там тонн на триста набирается.

— И хватит на все кислые поля совхоза, — подтвердил я. — С запасом на несколько лет.

Первую партию готовой извести решили испытать на том самом поле ячменя, где всходы выглядели хуже всего. Погрузили пять тонн известняковой муки в тракторный прицеп и поехали вносить.

— А как ее разбрасывать будем? — спросил тракторист. — Сеялки для этого не приспособлены.

— Используем разбрасыватель удобрений, — ответил я. — Только настроим на мелкую фракцию.

Переделка заняла полчаса. Регулировочные заслонки установили на минимальный зазор, увеличили число оборотов распределительного диска. Теперь известняковая мука ложилась ровным слоем по всему полю.

— Ровно как снегом припорошило, — заметил тракторист, оглядывая обработанный участок.

— А теперь бороновать нужно, — добавил я. — Чтобы известь с почвой перемешалась.

К вечеру десять гектаров ячменного поля получили известкование. На следующий день планировалось внести фосфорные удобрения, двойной суперфосфат, который завезли из района еще весной.

— А почему нельзя все сразу вносить? — спросил Петрович. — И известь, и суперфосфат за один проход?

— Химическая несовместимость, — объяснил я. — Известь связывает фосфор в нерастворимые соединения. Нужен интервал хотя бы сутки, чтобы известь прореагировала с почвенными кислотами.

Такие детали в сельскохозяйственных институтах изучали поверхностно, но я помнил их благодаря фотографической памяти, сохранившей содержание учебников по агрохимии из будущего.

Через три дня после известкования внесли суперфосфат из расчета пятьдесят килограммов на гектар. Затем провели культивацию, чтобы удобрение попало в корнеобитаемый слой.

— И что, теперь ждать будем? — нетерпеливо спросил Петрович.

— Неделю-полторы, — ответил я. — Потом увидите разницу.

Но ждать пришлось недолго. Уже через пять дней изменения стали заметны. Растения ячменя на обработанном участке заметно позеленели, стебли стали толще, листья — шире.

— Как живой водой полили! — восхитился Петрович, сравнивая обработанные и необработанные растения. — Даже не верится, что такое возможно.

Соседние поля резко контрастировали с опытным участком. Там ячмень по-прежнему выглядел бледным и чахлым.

— Надо все поля так обработать, — решил Громов, осматривая результаты. — Сколько извести потребуется?

— На все кислые почвы — около двухсот тонн, — прикинул я. — Дробилка за два месяца справится.

— Тогда организуй производство, — распорядился председатель. — Выделяю тебе двух человек на добычу камня и одного на работу дробилки. К августу все поля должны получить известкование.

Параллельно с известкованием я занялся еще одной проблемой, неравномерными всходами пшеницы на дальних полях. Причина крылась в некачественной предпосевной обработке почвы.

Пахали здесь старыми плугами на глубину всего пятнадцать сантиметров, тогда как для пшеницы требовалось минимум двадцать. К тому же плуги давно нуждались в регулировке.

— Покажи, как у вас пахота происходит, — попросил я главного тракториста.

Мы поехали на дальнее поле, где ДТ-75 с четырехкорпусным плугом обрабатывал паровой участок. Трактор шел медленно, плуг заглублялся неравномерно, оборот пласта получался некачественным.

— Стоп! — крикнул я трактористу. — Давай разберемся с настройкой.

Следующий час мы регулировали плуг. Изменили угол атаки корпусов, отрегулировали глубину хода, настроили механизм оборота пласта. Заодно заменили изношенные лемеха на новые, заточенные под правильным углом.

— А теперь попробуй, — предложил я.

Разница оказалась разительной. Плуг стал идти легче, борозды ложились ровнее, почва переворачивалась полными пластами без разрыва.

— Да он как по маслу пошел! — удивился тракторист. — И топлива меньше жрет, и скорость выше.

— Правильная регулировка экономит до двадцати процентов горючего, — пояснил я. — И качество работы улучшается в разы.

К концу недели мы перенастроили все плуги в хозяйстве. Механизаторы удивлялись, как машины, которые казались изношенными, вдруг заработали как новые.

— Где вы этому учились? — спрашивал старый тракторист Михалыч. — Я тридцать лет на технике, а таких тонкостей не знал.

— В институте была хорошая кафедра сельхозмашин, — отвечал я уклончиво. — Преподаватели из практиков, все секреты знали.

На самом деле знания пришли из учебников двадцать первого века, где теория дополнялась компьютерным моделированием и точными расчетами оптимальных параметров.

Но работы меньше не становилось. Только я успел разобраться с этими обязанностями, как появились новые. Не менее сложные. Впрочем, только не для меня.

Глава 8

Технические неполадки

Утром меня разбудил стук в дверь. За окном едва занималось, но кто-то уже требовал внимания.

На пороге стоял Степан Кузьмич, механизатор с седыми висками, которого я помнил еще с того ремонта, где обещал помочь с его К-700.

— Виктор Алексеич, извини что рано, — он мял в руках потертую кепку, — да больше терпеть нет сил. Кировец встал намертво, а без него всю посевную загубим. Гидравлика отказала совсем.

Я быстро собрался, прихватив инструменты и термос с чаем. К-700 стоял на краю поля, огромная желтая махина с поднятыми навесными орудиями. Рядом толпились несколько механизаторов, понуро покуривали «Беломор».

— Вот она, проклятая, — Степан пнул колесо трактора. — Вчера работал нормально, а сегодня утром включаю подъем орудий — тишина. Насос гудит, а штоки не двигаются.

Я залез в кабину, попробовал рычаги управления гидравликой. Действительно, никакой реакции. Двигатель работал ровно, насос гидросистемы тоже вроде функционировал, но исполнительные механизмы не отвечали.

— Когда последний раз масло в гидросистеме меняли? — спросил я, изучая показания манометра на панели приборов.

— Весной меняли, — неуверенно ответил Степан. — Или в прошлом году… Точно не помню.

Давление в системе показывало ноль, хотя насос работал. Либо где-то серьезная утечка, либо проблема с самим насосом.

— Давайте сначала проверим уровень масла в баке, — предложил я.

Открыли капот. Бак гидросистемы оказался практически пустым, на щупе едва виднелись следы темной жидкости.

— Вот и причина, — констатировал я. — Масло куда-то ушло. Нужно найти утечку.

Следующий час мы ползали под трактором, осматривая все шланги и соединения гидросистемы. Наконец я обнаружил виновника. Один из гидроцилиндров навески имел трещину в корпусе, через которую сочилось масло.

— Эту трещину можно заварить? — спросил молодой механизатор Володя.

— Можно, но сложно, — ответил я, изучая повреждение. — Цилиндр под давлением работает, нужна очень качественная сварка. И самое важное, надо правильно подготовить поверхность.

— А может, новый цилиндр заказать? — предложил Степан.

— Месяца три ждать придется, — покачал головой Володя. — А посевная уже заканчивается.

Я задумался. В памяти всплыли технологии ремонта гидроцилиндров, которые применялись в автосервисах будущего. Некоторые из них можно адаптировать к советским условиям.

— Попробуем отремонтировать, — решил я. — Но нужно все делать по технологии. Володя, у тебя сварочный аппарат есть?

— Конечно. «Дуга» переносная.

— Хорошо. Еще нужны электроды специальные, для чугуна. И обязательно — средство для предварительного подогрева металла.

Демонтаж цилиндра занял два часа. Механизм оказался тяжелее, чем я ожидал, пришлось использовать лебедку от трактора. Трещина в корпусе шла по сварному шву. Видимо, заводской брак или усталость металла.

В совхозную мастерскую мы доставили цилиндр на тракторном прицепе. Там уже собрались любопытствующие. Слухи о том, что новый агроном берется за сложный ремонт, разлетелись быстро.

— Ну, чародей, покажи фокус, — подтрунивал старый сварщик Петрович, которого я еще помнил по ремонту ДТ-75. — Гидравлику-то не заплатками чинят.

— Не заплатками, а технологией, — улыбнулся я, раскладывая инструменты.

Сначала я тщательно зачистил трещину и область вокруг нее металлической щеткой, затем промыл растворителем. В трещину засверлил небольшие отверстия на концах, чтобы предотвратить ее дальнейшее распространение.

— Зачем дырки сверлишь? — поинтересовался Володя.

— Снимаем концентрацию напряжений, — объяснил я. — Иначе после сварки трещина пойдет дальше.

Особое внимание я уделил подготовке кромок под сварку. Разделал трещину в форме буквы V, создав достаточное пространство для заполнения металлом. Затем тщательно обезжирил всю поверхность.

— А теперь самое важное, подогрев, — сказал я, доставая газовую горелку. — Чугун не терпит резких температурных перепадов.

Под моим руководством Петрович медленно и равномерно нагревал зону сварки, контролируя температуру по цвету металла. Когда корпус цилиндра прогрелся до нужной температуры, мы начали сварку специальными электродами по чугуну. Петровичу помогал молодой Колька.

— Не торопимся, — бормотал я, когда сварщик водил электрод короткими участками. — Сварим понемногу, дадим остыть, потом следующий участок.

Работа заняла три часа. Сваривали по частям, после каждого прохода давая металлу медленно остыть под толстым слоем песка. Петрович наблюдал молча, изредка кивая с одобрением.

— Технология знакомая, — признал он наконец. — Только я так с ответственными деталями не связывался. Больно хлопотно.

— Зато надежно, — ответил я, когда сварщик зачистил последний сварной шов. — Если правильно сделать, то прочнее заводского получится.

Пока цилиндр остывал, я занялся ревизией остальных узлов гидросистемы. Механик по моим указаниям заменил все резиновые уплотнения, они оказались задубевшими от времени. Потом он прочистил фильтры, промыл всю систему свежим маслом.

— А откуда ты знаешь, какие уплотнения ставить? — спросил Степан, наблюдая за моей работой. — У нас таких запчастей отродясь не было.

— Из тракторных сальников вырезал, — я показал комплект резиновых колец. — Размер подходящий, а материал тот же.

Действительно, советская унификация позволяла использовать детали от одной машины для ремонта другой. Главное — знать, что и где искать.

К вечеру цилиндр окончательно остыл. Мы установили его на место, подключили гидролинии, залили свежее масло в систему. Настал момент истины.

— Заводи, — сказал я Степану.

Двигатель К-700 заревел. Включили гидронасос. На манометре стрелка поползла вверх, показывая нарастающее давление.

— Попробуй поднять навеску, — попросил я.

Степан потянул рычаг. Гидроцилиндры с легким шипением начали выдвигаться, поднимая тяжелые бороны. Система работала как часы.

— Ну ты даешь! — восхищенно воскликнул Володя. — Как новенький пошел!

— Еще лучше, чем новенький, — усмехнулся я. — Теперь эта система прослужит дольше заводской.

Степан выключил двигатель, вылез из кабины и крепко пожал мне руку:

— Спасибо, Виктор Алексеич. Выручил по полной. Теперь хоть спать спокойно можно.

Но расходиться никто не торопился. Подошел механизатор Иван Семенович, тот самый, что еще в первый день жаловался на барахлящий комбайн.

— Виктор Алексеич, раз уж такая удача, — начал он неуверенно, — может, и на мой «Нива» глянете? Жнет плохо, половину зерна теряет.

Я взглянул на часы. День близился к концу, но отказать я не мог. Репутация мастера на все руки стоила нескольких часов дополнительной работы.

— Завтра с утра посмотрим, — пообещал я. — А пока расскажи подробнее, в чем проблема.

— Молотильный барабан не настроен, — пожаловался Иван Семенович. — Зерно либо недомолачивается, либо дробится. А настроить как положено не получается.

— Зазоры между барабаном и подбарабаньем неправильные, — предположил я. — Завтра померим и отрегулируем.

— И еще соломотряс заедает, — добавил механизатор. — Солома из машины плохо выходит, забивается.

Типичные проблемы старых комбайнов. Но решаемые, если знать технологию настройки.

— Хорошо, — кивнул я. — С утра займемся комбайном. Только ты приведи его в мастерскую, там удобнее работать.

По дороге домой меня нагнал на велосипеде Егорыч. Старик крутил педали с удивительной для своего возраста энергией.

— Ну, механик, как дела? — поравнявшись, спросил он. — Слышал, Кировец починил. Весь поселок гудит.

— Починил, — подтвердил я. — Завтра еще комбайн настраивать буду.

— Гляди, не зазнавайся, — добродушно предупредил Егорыч. — А то народ привыкнет, что ты все подряд чинишь, покоя не будет.

Он был прав. Слава мастера-универсала распространялась быстро, и заявок на ремонт становилось все больше. Но это соответствовало моим планам. Чем больше людей считало меня незаменимым, тем прочнее становилось мое положение в совхозе.

— Не зазнаюсь, — пообещал я старику. — Просто помогаю людям, как могу.

— Правильно, — одобрил Егорыч. — Добрые дела зря не пропадают. А про тракторные премии не забывай. Степан обещал тебе бутылку за ремонт.

Я засмеялся. В советской деревне бутылка водки была универсальной валютой благодарности за хорошо сделанную работу.

— Не пью я, Иван Егорович.

— Зря, — покачал головой старик. — В компании полезно иногда. Но дело твое.

Утром я пришел в мастерскую пораньше. Комбайн «Нива СК-4» уже стоял в центре помещения, желто-красный, потрепанный многими сезонами, но еще крепкий. Иван Семенович возился рядом, раскладывая инструменты.

— Вот она, капризная, — сказал он, похлопав по боковине машины. — Четвертый год мучаюсь, а толком настроить не могу.

Я обошел комбайн кругом, оценивая его состояние. Жатка выглядела нормально, режущий аппарат недавно затачивали. Основные проблемы, судя по всему, крылись в молотильной части.

— Покажи, что именно не так с барабаном, — попросил я, забираясь в кабину.

Иван Семенович запустил двигатель, включил молотильный аппарат. Комбайн затрясся, загудел, но звук получался неравномерный, с посторонними стуками.

— Слышишь? — крикнул механизатор, перекрывая шум. — То стучит, то затихает. И зерно дробит сильно.

Я заглушил двигатель, открыл боковые люки молотильной камеры. Картина прояснилась сразу.

Зазор между барабаном и подбарабаньем был неравномерным, в одних местах слишком большой, в других недостаточный. Из-за этого зерно либо недомолачивалось, либо перемалывалось в муку.

— Когда последний раз регулировку делали? — спросил я.

— В прошлом году, — неуверенно ответил Иван Семенович. — Сам пытался, да толку мало.

— Ладно, начнем сначала, — решил я. — Снимаем подбарабанье полностью, проверяем все крепления.

Разборка заняла час. Я давал указания, Иван Семенович и его помощники работали.

Подбарабанье, дугообразная решетка под молотильным барабаном, держалось на четырех регулировочных винтах. Два из них оказались ослабленными, что и вызывало неравномерность зазора.

— Вот твоя проблема, — показал я разболтанные крепления. — Вибрация постепенно раскручивала винты.

— А я думал, барабан износился, — удивился механизатор.

— Барабан в порядке, — осмотрев молотильные била, ответил я. — Просто настройка сбилась.

Но сначала нужно было проверить сам барабан. Я прокрутил его вручную, вращение равномерное, без заеданий. Била изношены умеренно, замены не требуют. Зато обнаружил другую проблему, на одном из бил слегка погнулась кромка, видимо, от попавшего камня.

— Это било нужно подправить, — указал я на дефект. — А то создает дисбаланс.

Механик снял поврежденное било, выправил его на наковальне кувалдой. Работа тонкая, перестараешься, било треснет. Но я стоял рядом и полностью контролировал работу. Мой глаз интуитивно чувствовал правильную форму.

— Откуда ты так точно знаешь, какой изгиб нужен? — поинтересовался подошедший Колька-сварщик.

— Опыт, — коротко ответил я, проверяя било на глаз. — Плюс понимание, как работает молотильный механизм.

Иван Семенович установил отремонтированное било на место, затянул крепление с нужным усилием. Теперь можно заняться главной задачей, настройкой зазоров.

— Смотри внимательно, — сказал я Ивану Семеновичу, доставая набор щупов. — Зазор должен быть одинаковым по всей длине барабана. Для пшеницы — восемь миллиметров на входе, четыре на выходе.

— А почему разный? — спросил механизатор.

— Зерно постепенно вымолачивается, — объяснил я, устанавливая подбарабанье в рабочее положение. — Сначала нужен больший зазор, чтобы колосья проходили свободно. А к концу, меньший, чтобы домолотить остатки.

Регулировка потребовала терпения. Каждый винт приходилось подкручивать понемногу, постоянно проверяя зазор щупом в разных точках. Иван Семенович помогал, держа подбарабанье в нужном положении.

— Теперь восемь миллиметров на входе, — констатировал я, проверив зазор. — А тут, на выходе пять. Надо еще чуть подтянуть.

Работа продвигалась медленно, но результат стоил усилий. Через два часа зазоры стали идеально равномерными по всей длине барабана.

— А теперь проверим в работе, — сказал я. — Только сначала займемся соломотрясом.

Соломотряс, механизм, который выбрасывает солому из комбайна, действительно заедало. Причина обнаружилась быстро, на одном из коленчатых валов погнулся шатун, из-за чего нарушилась синхронность движения решет.

— Этот шатун выправлять или новый будем ставить? — спросил Колька, осматривая деталь.

— Выправим, — решил я. — Деформация небольшая, вполне поправимая.

Снятый шатун Иван Семенович положил на наковальню, аккуратно выправил кувалдой. Главное, не нарушить соосность отверстий под подшипники, иначе механизм заклинит окончательно.

— Проверь линейкой, — попросил я Кольку. — Отверстия должны быть строго параллельны.

— Вроде ровно, — доложил тот, приложив линейку. — Миллиметр-полтора отклонения.

— Нормально, — кивнул я. — В пределах допуска.

Установка отремонтированного шатуна заняла полчаса. Прокрутил соломотряс вручную, теперь все решета двигались синхронно, без заеданий.

— Ну что, испытываем? — предложил Иван Семенович.

— Давай, — согласился я. — Только сначала загрузим немного соломы с зерном для проверки

Принесли из склада мешок необмолоченных колосьев прошлогодней пшеницы. Загрузили в приемную камеру комбайна, запустили двигатель.

На этот раз звук получился совсем другой, ровный, без стуков и скрипов. Молотильный барабан работал мягко, равномерно. Через минуту из выгрузного шнека посыпалось чистое зерно.

— Послушай, как поет! — восхищенно воскликнул Иван Семенович. — Совсем другая машина стала!

Я поймал горсть намолоченного зерна, осмотрел его на ладони. Зерновки целые, лишь слегка поцарапанные, именно так и должно быть. Дробленых почти не было, а те, что попались, треснули по естественным причинам.

— А потери затем проверим, — сказал я, заглядывая в солому, выходящую из соломотряса.

В соломе практически не было целых зерен, только единичные, что вполне нормально. Значит, молотильный аппарат настроен правильно.

— Теперь нужно проверить на разных режимах, — объяснил я механизатору. — У тебя есть овес? Для него нужны другие зазоры.

— Есть, — кивнул Иван Семенович. — А в чем разница?

— Овес мягче пшеницы, — пояснил я. — Зазоры нужны меньше, иначе зерно передавится. Шесть миллиметров на входе, три на выходе.

Перенастройка заняла еще полчаса. Проверили на небольшой порции овса, результат отличный. Зерно выходило чистое, целое, без лишней трухи.

— Вот теперь комбайн готов к сезону, — подвел итог я. — Главное, следи за затяжкой регулировочных винтов. Раз в неделю проверяй, не ослабли ли.

— Обязательно буду, — пообещал Иван Семенович. — А то опять разрегулируется.

К нам подошел Петрович-сварщик, весь день помогавший в работе:

— Слушай, Виктор, а ты случайно не комбайнером работал раньше? Больно уж хорошо в технике разбираешься.

— Нет, — покачал головой я. — Просто в институте хорошо преподавали сельхозмашины. И литературу читал много.

— Какую такую литературу? — заинтересовался Петрович. — У нас в клубе библиотека есть, может, и мне что посоветуешь?

Я задумался. Нужно было назвать что-то реальное, доступное в 1972 году.

— «Справочник комбайнера» Листопада читал, — вспомнил я действительно существовавшую книгу. — Очень подробно все расписано. И «Настройка и регулировка зерноуборочных комбайнов» — тоже полезная книжка.

— Надо достать, — заметил Петрович. — А то мы все больше по наитию работаем.

— Наитие — это хорошо, — согласился я, — но знание теории не помешает.

Убрав инструменты, мы с Иваном Семеновичем выкатили комбайн из мастерской. Машина теперь работала тихо и плавно, как хорошо настроенный часовой механизм.

— Спасибо, Виктор Алексеич, — искренне поблагодарил механизатор. — Выручил здорово. Теперь хоть на уборочную с уверенностью пойду.

— Не за что, — ответил я. — Только помни, регулярное обслуживание важнее любого ремонта.

По дороге домой я размышлял о прошедшем дне. Два сложных ремонта подряд укрепили мою репутацию мастера на все руки. Люди начинали воспринимать меня не просто как молодого агронома, а как человека, способного решить любую техническую проблему.

Это открывало новые возможности. Чем больше я становился незаменимым в глазах сельчан, тем прочнее становилось мое положение. А прочное положение — основа для реализации более масштабных планов.

Завтра предстояло вернуться к агрономической работе. Пора проверить, как развиваются посевы на экспериментальных участках, и подготовиться к следующему этапу — демонстрации результатов районному руководству.

Впрочем, мои сельскохозяйственные эксперименты пришлось отложить. Позвонил Громов и попросил о помощи. Слишком уж серьезная проблема возникла у него.

Глава 9

Сюрприз от района

Утром меня разбудил стук в дверь. В доме лесника телефона не было, но соседский пацан Витька Петров прибежал с сообщением, что меня срочно вызывает к себе Громов.

— Говорит, дело срочное, не терпящее от-ла-га-тельства, — сообщил пацан, тяжело дыша после быстрого бега. — Это слова мне папа сказал.

Я быстро собрался и через полчаса уже сидел в кабинете директора. Громов расхаживал по комнате, изредка останавливаясь у окна и мрачно глядя на совхозный двор.

— Вот дерьмо, Виктор Алексеевич, — начал он без предисловий. — Лаптев нас в угол загнать решил. Сразу два удара готовит.

Он сел за стол, придвинул ко мне лист бумаги с официальным заголовком районного комитета партии.

— Читай. Вчера вечером курьер привез.

Я пробежал глазами текст. Районный комитет партии «просил» совхоз «Заря» оказать братскую помощь совхозу «Восход» Красноярского района, пострадавшему от засухи, передав безвозмездно двести тонн семенного зерна пшеницы и ячменя.

— А это что за «Восход»? — спросил я, откладывая бумагу.

— Хозяйство паршивое, — мрачно ответил Громов. — Третий год план не выполняют. Только их директор — свояк Лаптева, брат его жены. Понимаешь комбинацию?

Я кивнул. Схема была прозрачной. Если Громов откажется помочь, его представят эгоистом, не думающим о товарищах по несчастью. Если согласится, совхоз останется без семенного фонда на следующий год.

— А второй удар? — поинтересовался я.

— А вот второй похуже, — Громов достал еще одну бумагу. — Комиссия по проверке целевого расходования средств. Завтра приезжает. Главный ревизор Стукалов, сосунок Лаптева. Будет искать, на что мы деньги тратим на твои эксперименты.

Я взял вторую бумагу, внимательно изучил. Ревизия должна была проверить «эффективность использования средств, выделенных на развитие производственной базы и внедрение новых технологий». Формулировка обтекаемая, но угрожающая.

— И что они конкретно ищут? — уточнил я.

— Да все подряд, — махнул рукой Громов. — Металл, который мы для твоих изобретений брали. Электричество, которое дробилка жрет. Время механизаторов, которое на террасирование тратим. Все превратят в «нецелевое использование социалистической собственности».

Я откинулся в кресле, обдумывая ситуацию. Лаптев играл грамотно, наносил удар сразу по двум направлениям.

Но в его стратегии были слабые места, которые можно использовать. Для меня это детская задача. В прошлой жизни мне приходилось раскалывать орешки покрепче.

— Михаил Михайлович, — сказал я наконец, — а что если превратить эти проблемы в возможности?

— Как это? — насторожился директор.

— С зерном вот как поступим. Позвоните Климову, первому секретарю. Скажите, что готовы помочь «Восходу», но не зерном, а технологией. Предложите организовать делегацию из их района к нам. Покажем методы известкования, террасирования, рационального использования техники.

Громов нахмурился:

— А толку? Они зерно хотят, а не советы.

— Толк большой, — убедительно ответил я. — Скажете Климову: «Дадим не рыбу, а удочку. Научим получать урожаи, которые засуха не возьмет». Представьте это как долгосрочную помощь, более ценную, чем разовая подачка.

— И что, Климов поддержит?

— Обязательно. Для него это возможность показать областному руководству заботу о развитии сельского хозяйства в масштабах региона. Гораздо солиднее, чем простое перераспределение ресурсов.

Громов задумчиво постучал карандашом по столу:

— А Лаптев что скажет? Он же требует конкретно зерно.

— А Лаптев против передового опыта возражать не сможет, не потеряв лицо, — усмехнулся я. — Что он скажет? Что передача технологий хуже мешка зерна? Это же абсурд с точки зрения партийной идеологии.

— Хитро придумано, — признал директор. — А с ревизией что делать?

— С ревизией еще проще, — я подвинулся ближе к столу. — Оформите все мои изобретения как рационализаторские предложения с конкретным экономическим эффектом.

Я достал из кармана блокнот, начал писать цифры:

— Дробилка для известняка экономит совхозу пятнадцать тысяч рублей в год, столько стоила бы покупная установка плюс транспортировка. Террасообразователь освоил пятьдесят гектаров бросовых земель, это дополнительная продукция на сумму… — я быстро прикинул, — минимум тридцать тысяч рублей ежегодно.

— Ясно, — кивнул Громов. — Получается, мы не деньги тратили, а инвестиции делали.

— Именно. А теперь главное. Когда приедет комиссия, соберите самых уважаемых людей района. Пусть подтвердят результаты не на бумаге, а своими глазами.

— Кого конкретно?

— Токарева, главного агронома района. Ветеранов войны и труда. Директоров соседних совхозов. Создайте атмосферу торжественного смотра достижений, а не унылой проверки расходов.

Громов оживился:

— Понял! Превратить ревизию в демонстрацию успехов?

— Точно. И еще одна деталь. Пригласите на комиссию корреспондента областной газеты. Пусть напишет об освоении новых земель в совхозе «Заря». Тогда Стукалов не посмеет критиковать то, что завтра будет в областной прессе как передовой опыт.

— А корреспондент приедет?

— Если правильно подать материал. Позвоните в редакцию, скажите, что у вас есть интересная тема, освоение бросовых земель с помощью рационализаторских изобретений. Журналистам нравятся такие сюжеты.

Громов встал, прошелся по кабинету:

— Ловко ты придумал, Виктор Алексеевич. Из загнанных в угол, в победители.

— Главное правило, — сказал я, — никогда не оправдываться. Всегда переходить в наступление, используя оружие противника против него самого.

— А если не сработает?

— Сработает. Лаптев рассчитывал на нашу растерянность и оборонительную позицию. А мы сделаем наоборот, превратим его атаку в демонстрацию наших достижений.

Громов сел за телефон:

— Ладно, начинаем. Сначала звоню Климову насчет технологической помощи «Восходу». Потом в областную газету. А ты готовь материалы по экономической эффективности всех наших новшеств.

— У меня уже есть наметки, — ответил я, постучав себя по виску. — Я уже предвидел, что придется все письменно обосновывать. Уже начал работу. К завтрашнему дню у нас будет полный отчет с фотографиями, расчетами и свидетельскими показаниями.

— А знаешь что, — Громов хитро прищурился, — может, нам еще и премию дадут за рационализаторскую деятельность. Как думаешь?

— Вполне возможно, — согласился я. — Особенно если все правильно оформить и подать.

Директор взялся за телефонную трубку:

— Девушка, соедините меня с первым секретарем райкома… Алексей Степанович? Михаил Михайлович беспокоит, из «Зари»…

Я слушал, как Громов излагает нашу позицию по поводу помощи пострадавшему совхозу. Голос у него был уверенный, убедительный. Из просителя милости он превращался в инициатора благородного начинания.

— … не просто зерно дать, а научить получать стабильные урожаи в сложных условиях… у нас есть уникальный опыт освоения проблемных земель… готовы поделиться технологиями…

Разговор длился минут десять. Когда Громов положил трубку, на лице у него была довольная улыбка:

— Климов идею одобрил. Говорит, это гораздо солиднее простой материальной помощи. Обещал поддержать на бюро райкома. А насчет Лаптева сказал: «Николай Павлович должен понимать стратегические задачи развития сельского хозяйства района».

— Отлично, — кивнул я. — Первая проблема решена. Теперь звоните в областную газету.

Второй звонок тоже прошел успешно. Корреспондент заинтересовался темой освоения бросовых земель и пообещал приехать завтра утром, как раз к началу работы ревизионной комиссии.

— Теперь самое важное, — сказал я, когда Громов закончил разговоры. — Нужно все правильно срежиссировать. Комиссия должна увидеть не проблемы, а достижения.

— Что конкретно предлагаешь?

— Встречаем гостей не в конторе, а на экспериментальном участке. Показываем террасы с растущей картошкой, работающую дробилку, самодельные приспособления в действии. Пусть видят результат, а не бумаги.

— А цифры, расчеты?

— Цифры дадим, но не сухие, а привязанные к конкретным результатам. Вот эти пятьдесят гектаров раньше не давали ничего, а теперь дают столько-то продукции. Вот эта дробилка заменяет покупное оборудование стоимостью столько-то рублей.

Громов энергично кивал:

— Понял. Создаем атмосферу производственного успеха, а не финансовой отчетности.

— И еще одно. Подготовьте выступления механизаторов, которые работали со мной. Пусть расскажут, как новые методы облегчили им работу и повысили производительность.

— Дядю Васю привлечем, Петровича, Кольку-сварщика, — прикидывал директор. — Они от души расскажут.

— Только предупредите их заранее, чтобы говорили конкретно. Что было, что стало, какая выгода. Без лишних эмоций, по-деловому.

— Сделаю. А ты пока готовь техническую документацию. К завтрашнему утру все должно быть безупречно оформлено.

Я встал, направляясь к выходу:

— Михаил Михайлович, главное, помните: мы не оправдываемся перед ревизией, а демонстрируем достижения. Не защищаемся, а показываем результаты работы.

— Запомнил, — твердо ответил Громов. — И спасибо, Виктор Алексеевич. Без тебя я бы не сообразил, как из этой ловушки выбраться.

— Не за что. Завтра увидим, насколько наша стратегия эффективна.

Выходя из конторы, я думал о том, что завтрашний день станет серьезным испытанием не только для Громова, но и для меня. Если план сработает, мое положение в совхозе укрепится окончательно. Если нет, придется искать новые подходы к решению политических проблем.

Но я был уверен в успехе. Лаптев готовил ловушку, рассчитывая на стандартную реакцию — страх и оправдания. А мы ответим нестандартно, превратим его атаку в демонстрацию наших преимуществ.

Вечером, сидя дома за столом, я готовил подробные расчеты экономической эффективности каждого внедренного новшества. Цифры получились впечатляющими. Если все подать правильно, завтрашняя ревизия может превратиться в триумф рационализаторской мысли.

Политическая игра только начиналась, но первые ходы мы делали правильно.

На следующее утро я проснулся в половине шестого и сразу отправился на экспериментальный участок. Нужно убедиться, что все выглядит безупречно к приезду комиссии.

Террасы радовали глаз. Картофель поднялся уже на двадцать сантиметров, ровные зеленые рядки контрастировали с серыми каменными бортиками. Система орошения работала четко, вода струилась по желобам, равномерно распределяясь по участкам.

Дядя Вася и Колька уже возились у дробилки, наводя последний лоск. Машина начищена до блеска, рядом аккуратной горкой лежала белая известняковая мука.

— Виктор Алексеич, а как думаешь, все правильно готовим? — спросил дядя Вася, вытирая руки ветошью.

— Отлично готовите, — одобрил я. — Главное, покажите, как дробилка работает. Пусть комиссия услышит, что машина самодельная, но по производительности не уступает фабричной.

В восемь утра к участку подъехал ГАЗик Громова, за ним черная «Волга» с районными номерами. Из машин вышли пять человек: директор, незнакомый мужчина в темном костюме видимо, главный ревизор Стукалов, еще двое в партийной форме одежды и молодая женщина с фотоаппаратом.

— Корреспондент областной газеты, — шепнул мне подошедший Громов. — Тамара Викторовна. Очень толковая журналистка.

Я остался в стороне, наблюдая, как разворачивается представление. Громов повел комиссию сначала к террасам, начав рассказ издалека:

— Вот этот участок еще недавно назад числился в категории неудобных земель. Камни, склон, эрозия. Пятьдесят гектаров мертвого груза в земельном балансе совхоза.

— И что вы предприняли? — спросил Стукалов, поправляя очки. Голос у него был сухой, недоверчивый.

— Применили террасное земледелие с использованием рационализаторских изобретений, — ответил Громов, указывая на ровные площадки. — Сконструировали специальный террасообразователь из списанных деталей. Стоимость переделки — триста рублей. Стоимость покупного оборудования аналогичного назначения — пятнадцать тысяч.

Корреспондент записывала в блокнот, изредка щелкая фотоаппаратом.

— А урожайность какая ожидается? — поинтересовался один из партийных работников.

— Прогнозируем сто пятьдесят центнеров картофеля с гектара, — уверенно ответил директор. — При средней по совхозу восемьдесят центнеров.

— Смелое заявление, — скептически заметил Стукалов.

— Основанное на научных расчетах, — парировал Громов. — У нас работает молодой специалист с отличной теоретической подготовкой.

Он повел комиссию дальше, к дробилке. Дядя Вася и Колька продемонстрировали работу машины. Грохот стоял оглушительный, но известняковая мука сыпалась ровной струей, впечатляюще белая на фоне серых камней.

— Производительность? — крикнул Стукалов, перекрывая шум.

— Тонна в час! — ответил дядя Вася. — А электричества надо всего пятнадцать киловатт!

Дядя Вася заглушил дробилку. В наступившей тишине Громов продолжил:

— Эта установка полностью покрывает потребности совхоза в известковании кислых почв. Экономия пятнадцать тысяч рублей ежегодно на закупке и транспортировке извести.

— Интересно, — признал один из проверяющих. — А кто автор конструкции?

— Наш агроном, Корнилов, — ответил Громов, указывая в мою сторону. — Молодой специалист, но с головой.

Я подошел к группе, скромно поздоровался. Стукалов внимательно меня оглядел:

— И вы все это сами сконструировали?

— Принцип известен давно, — уклончиво ответил я. — Просто адаптировал под наши условия и имеющиеся материалы.

— А образование какое?

— Тимирязевская академия, агрономический факультет.

Корреспондент подошла ближе:

— А можно несколько вопросов для газеты? Меня интересует, как молодой специалист решился на такие масштабные эксперименты.

— Земля любит смелость, — ответил я, стараясь говорить просто и убедительно. — Но смелость, основанную на знаниях. У нас много таких участков по всему району, которые считаются безнадежными. А между тем их можно превратить в продуктивные угодья.

— И какие перспективы видите?

— При правильном подходе можно увеличить площадь обрабатываемых земель в районе на десять-пятнадцать процентов. Это тысячи тонн дополнительной продукции.

Стукалов нахмурился:

— А затраты на освоение? Не получится ли, что игра не стоит свеч?

Я достал заранее подготовленные расчеты:

— Вот подробная калькуляция. Затраты на освоение одного гектара в среднем составляют четыреста рублей. Годовая дополнительная продукция с гектара — шестьсот рублей. Окупаемость — менее года.

— Впечатляюще, — признала корреспондент. — А другие хозяйства могут применить ваш опыт?

— Обязательно. Собственно, мы уже готовим методические рекомендации для передачи опыта.

Громов подхватил:

— Более того, мы предлагаем организовать на базе нашего совхоза курсы повышения квалификации для специалистов района. Покажем технологии, научим работать с новым оборудованием.

— Это уже серьезная инициатива, — одобрительно кивнул партийный работник. — Такой подход областное руководство поддержит.

Стукалов пытался найти недостатки:

— А что с документооборотом? Как оформлялись эксперименты, кто давал разрешение?

— Все оформлено как рационализаторские предложения, — спокойно ответил Громов, доставая папку с документами. — Вот заявления, вот расчеты экономического эффекта, вот акты внедрения.

Я восхитился предусмотрительностью директора. За короткое время он успел все правильно оформить, придав самодеятельности официальный статус.

Комиссия провела на участке два часа, внимательно осматривая каждую деталь. Постепенно настроение проверяющих менялось от скептического к заинтересованному.

— А теперь покажем основные поля, — предложил Громов. — Там тоже есть что посмотреть.

Мы поехали на поля, где проводилось известкование. Разница видна невооруженным глазом — обработанные участки зеленели сочной травой, необработанные выглядели бледно и чахло.

— Вот результат применения собственной извести, — объяснял Громов. — Урожайность повысилась на тридцать процентов. А себестоимость известкования снизилась в три раза.

Корреспондент активно фотографировала контрастные участки, делала заметки.

— Можно поговорить с механизаторами? — спросила она. — Хочется услышать мнение непосредственных исполнителей.

— Конечно, — кивнул директор.

Подозвали Петровича, дядю Васю, Кольку. Мужики рассказывали просто, без пафоса:

— Сначала не верили, что на камнях что-то вырастет. А теперь видим, растет, да еще как!

— Работать стало интереснее. Не просто землю пашем, а новые участки осваиваем.

— И техника меньше ломается, потому что правильно настроена.

Стукалов задавал каверзные вопросы, пытаясь найти подвох, но механизаторы отвечали честно и убедительно. Они действительно видели результаты своей работы и гордились ими.

К обеду настроение комиссии окончательно изменилось. Вместо поиска нарушений проверяющие обсуждали возможности распространения опыта.

— Товарищ Громов, — сказал наконец Стукалов, — должен признать, результаты впечатляют. Но есть вопросы по оформлению документации.

У меня екнуло сердце. Неужели все-таки найдут к чему придраться?

— Рационализаторские предложения нужно подавать через районный совет изобретателей, — продолжил ревизор. — А у вас они оформлены только на уровне совхоза.

— Исправим, — быстро ответил Громов. — Подадим заявки в районный совет немедленно.

— И еще, — Стукалов явно входил во вкус, — такие значительные достижения нужно представлять на районную доску почета. И на областную тоже.

Я понял, что ревизор не критикует, а предлагает поощрения. Блестящий маневр Громова сработал полностью.

— Обязательно представим, — пообещал директор.

Корреспондент закрывала блокнот:

— Материала хватит на большую статью. Думаю, областная газета заинтересуется этим опытом. Возможно, пригласим вас на областное совещание передовиков.

— Будем рады поделиться опытом, — скромно ответил Громов.

Когда комиссия уехала, директор облегченно вздохнул:

— Ну и денек! Думал, придется оправдываться, а получилось наоборот, нас чуть ли не в передовики записали.

— План сработал, — согласился я. — Лаптев рассчитывал на скандал, а получилась демонстрация достижений.

— А что теперь будет? Он же не успокоится.

— Теперь ему будет сложнее нападать, — подумав, ответил я. — После статьи в областной газете критиковать наши методы станет равносильно критике передового опыта. А это уже идеологическая диверсия.

— Хитро придумано, — усмехнулся Громов. — Использовать советскую бюрократию против самих бюрократов.

Вечером я сидел дома, анализируя прошедший день. Первое серьезное политическое столкновение завершилось успешно. Мы не только отбили атаку Лаптева, но и укрепили позиции Громова в районе.

Правда, теперь внимание к нашему совхозу резко возросло. Это открывало новые возможности, но создавало и дополнительные риски. Нужно тщательно планировать каждый следующий шаг.

Через три дня в почтовом ящике появилась областная газета со статьей Тамары Викторовны. Заголовок гласил: «Камни превращаются в хлеб». Статья занимала целую полосу, с фотографиями террас и портретом Громова.

Меня упоминали как «молодого специалиста-новатора», но без излишней детализации. Именно так, как я и планировал, влияние без публичности.

— Ну что, агроном-изобретатель, — подмигнул мне встретивший у магазина Егорыч, — теперь ты знаменитость областного масштаба.

— Преувеличиваете, Иван Егорович, — улыбнулся я. — Всего лишь работаю по специальности.

— Скромничаешь, — покачал головой старик. — А ведь дело правильное затеял. Землю от гибели спасаешь, людям работу даешь. Это и есть настоящее дело.

По дороге домой я думал о том, что политическая игра только началась. Лаптев наверняка готовит новые ходы, но теперь у нас есть защита в виде областного внимания и статуса передовиков.

Первый раунд мы выиграли. Посмотрим, что принесет следующий.

Глава 10

Первый урожай

Конец июня выдался жарким. Солнце вставало рано и садилось поздно, давая растениям максимум света и тепла. Именно в такие дни становилось видно, кто умеет работать с землей, а кто просто имитирует деятельность.

Мой огород к этому времени превратился в настоящее чудо. Ветки помидоров в теплице достигали уже полутора метров, увешанные гроздьями плодов размером с кулак. Огурцы плелись по шпалерам, образуя зеленую стену, усыпанную ровными, без горечи плодами. Даже капуста, обычно капризная культура, завязала кочаны величиной с футбольный мяч.

— Дядя Витя, глядите, какие помидорищи! — восторженно кричал Витька, сын соседки, заглядывавший в теплицу чуть ли не каждый день.

— Тише, — улыбнулся я, — растения отдыхают. Они тоже устают расти.

— А правда, что они ночью спят?

— Правда. Ночью они накапливают силы, а днем растут и плодоносят.

Мальчишка слушал с открытым ртом. Для него мой огород стал источником постоянных открытий. Да и не только для него.

Первой к забору подошла баба Маня, соседка с дальнего дома, рядом с домом Витьки. Пожилая женщина с острым языком и недоверчивыми глазами, она обычно критиковала все новое. Но сейчас стояла молча, разглядывая мои грядки.

— Ну и ну, — наконец произнесла она. — Небось химией какой поливаешь? Больно уж ровно все растет.

— Никакой химии, Мария Степановна, — отозвался я, подходя к забору. — Только правильный уход и хорошие семена.

— А семена откуда? Не наши, поди?

— Часть из Москвы прислали, часть местные, только отобранные получше.

Баба Маня прищурилась:

— А можно поглядеть поближе? Что за сорта такие диковинные?

Я открыл калитку, пропустил ее в огород. Женщина неторопливо обошла грядки, изредка присаживаясь на корточки, чтобы лучше рассмотреть растения.

— Помидоры-то какие! — не выдержала она у теплицы. — У меня и в половину таких нет. А листья какие здоровые, ни пятнышка.

— Профилактику делаю, — объяснил я. — От болезней защищаю заранее, не жду, когда заболеют.

— Чем же защищаешь?

— Настоем чеснока с хозяйственным мылом. Безвредно, а вредители не любят.

Баба Маня кивнула с пониманием:

— Дельный совет. А огурцы почему такие ровные? У меня все крючками растут.

— Равномерный полив, — ответил я. — И подкормка вовремя. Огурец любит постоянство.

Мы прошли к грядкам с капустой. Кочаны действительно впечатляли размерами, плотные, без единого поврежденного листа.

— И капуста не болеет? — удивилась соседка. — У меня в этом году вся блошкой изъедена.

— Междурядья золой посыпаю, — поделился секретом я. — И рядом настурцию сажаю, она вредителей отпугивает.

— Настурцию? Это которая цветочки красивые?

— Она самая. И красиво, и полезно.

Баба Маня задумчиво покачала головой:

— Век живи, век учись. А я думала, ты, городской, только в книжках разбираешься. А ты, выходит, и на деле умеешь.

К вечеру новость о диковинном огороде разлетелась по всему поселку. После ужина у моей калитки собралась целая толпа любопытствующих. Пришли и молодые семьи с детьми, и пожилые огородники, и даже механизаторы, обычно далекие от земледелия.

— Виктор Алексеич, покажите, как у вас все растет, — просила Зинаида Петровна из столовой. — Говорят, помидоры как арбузы!

— Не как арбузы, — засмеялся я, — но крупнее обычного действительно. Проходите, посмотрите.

Экскурсия по огороду заняла больше часа. Я объяснял принципы своей работы, отвечал на вопросы, давал советы. Люди слушали внимательно, некоторые записывали в блокноты.

— А компост как делаете? — спросил Петрович, бригадир полеводческой бригады. — У меня куча лежит третий год, а толку никакого.

— Нужно правильно слои укладывать, — объяснил я. — Зеленая масса, потом земля, потом опять зеленая масса. И обязательно переворачивать раз в месяц, воздух нужен.

— А поливать?

— Умеренно. Компост должен быть влажным, как выжатая губка, но не мокрым.

Дядя Вася, мой помощник по террасированию, внимательно изучал систему капельного полива, которую я соорудил для теплицы.

— Хитро придумано, — признал он. — Водичка по капельке поступает, корни не заливает.

— Огурцы переувлажнение не любят, — пояснил я. — А так получают ровно столько воды, сколько нужно.

— А можно такое на поле сделать?

— Можно, но трудозатратно. Для большого поля лучше другие методы.

Молодая учительница из сельской школы, Галина Петровна, больше всего интересовалась цветами. В огороде я выращивал не только овощи, но и различные декоративные растения.

— Какие красивые астры! — восхищалась она. — И размер необычный, и окраска яркая.

— Семена из московского магазина, — признался я. — Сорт называется «Королевская».

— А можно семена собрать на следующий год?

— Конечно. Только нужно дать им полностью созреть и правильно высушить.

К концу экскурсии настроение у всех было приподнятое. Люди увидели, что обычный огород может давать необычные результаты, если применить научный подход и немного смекалки.

— Спасибо, Виктор Алексеич, — благодарила баба Маня, уходя последней. — Многому научилась. Теперь и свой огород попробую по-новому устроить.

— Обращайтесь, если вопросы будут, — пообещал я. — Всегда готов помочь.

На следующее утро меня разбудил стук в дверь. На пороге стоял Громов с каким-то незнакомым мужчиной средних лет в городском костюме.

— Виктор Алексеевич, знакомься, — представил директор. — Это Павел Николаевич Самойлов, главный агроном управления сельского хозяйства области. Специально приехал посмотреть на наши достижения.

Самойлов оказался человеком дела. Он внимательно осмотрел мой огород, задавал конкретные вопросы о сортах, агротехнике, урожайности. Особенно его заинтересовала теплица с автоматическим проветриванием.

— Интересная конструкция, — одобрил он, изучая механизм открывания форточек. — Температурное реле самодельное?

— Биметаллическая пластина от старого утюга, — объяснил я. — При нагревании изгибается и открывает форточку.

— Просто и эффективно. А себестоимость?

— Рублей пятнадцать на всю систему. Покупная автоматика стоила бы раз в десять дороже.

Самойлов записывал в блокнот. Видно было, что он не просто любопытствует, а собирает материал для каких-то выводов.

— А теперь покажите экспериментальные поля, — попросил он. — Там, говорят, еще более впечатляющие результаты.

Мы поехали на террасированный участок на совхозном УАЗике. Картина действительно впечатляла. Картофель поднялся уже на сорок сантиметров, кусты мощные, с темно-зеленой листвой. На некоторых уже показывались первые цветки.

— Какая урожайность ожидается? — спросил областной агроном, шагая между рядами.

— На террасах прогнозируем сто шестьдесят центнеров с гектара, — ответил я. — На участках с искусственным грунтом — сто двадцать.

— Серьезные цифры, — признал Самойлов. — А на обычных полях?

— Восемьдесят-девяносто центнеров. Средний уровень для района.

— То есть новые методы дают прибавку в два раза?

— Примерно так. Но это на землях, которые раньше вообще не использовались.

Мы осмотрели дробилку для известняка, которая работала в полную силу. Дядя Вася с гордостью демонстрировал производительность машины.

— Тонну в час перерабатываем, — докладывал он. — А электричества жрет как лампочка мощная.

— И качество извести?

— Лучше покупной, — подтвердил Громов. — Помол тоньше, растворяется быстрее.

Самойлов внимательно изучил готовую продукцию, попробовал известняковую муку на ощупь.

— Действительно, фракция мелкая, — согласился он. — Такая известь эффективнее обычной.

На полях, где проводилось известкование, разница была видна невооруженным глазом. Обработанные участки зеленели густой травой, колосья стояли ровно, без полеглых мест. Необработанные поля выглядели заметно хуже.

— Прибавка урожая? — поинтересовался областной специалист.

— Пока видим тридцать процентов, — ответил я. — К уборке, думаю, будет еще больше.

— А себестоимость известкования?

— В три раза ниже покупного материала. Плюс не зависим от поставок.

Самойлов обошел поле, сравнивая растения на разных участках. Результат впечатлял даже искушенного специалиста.

— Товарищ Корнилов, — обратился он ко мне наконец, — а как вы относитесь к идее распространения вашего опыта на другие хозяйства области?

— Положительно, — ответил я после недолгого размышления. — Только нужна правильная организация. Нельзя просто дать технологию и ждать результатов.

— А что нужно?

— Обучение кадров. Показ технологии на месте. Контроль первых этапов внедрения.

— То есть вы готовы заниматься распространением опыта?

Я переглянулся с Громовым. Директор едва заметно кивнул.

— Готов, если это не помешает основной работе в совхозе, — ответил я осторожно.

— Не помешает, — заверил Самойлов. — Скорее наоборот. Мы планируем создать при вашем совхозе областные курсы повышения квалификации для агрономов и механизаторов.

— Серьезно?

— Вполне. Опыт уникальный, его нужно изучать и распространять. Вы готовы стать преподавателем таких курсов?

Предложение открывало заманчивые перспективы. Возможность влиять на развитие сельского хозяйства в масштабах области, готовить кадры, внедрять передовые методы.

— Готов, — твердо ответил я. — Только нужно все правильно организовать.

— Разумеется. Мы начнем с небольших групп, по десять-пятнадцать человек. Недельные курсы с практическими занятиями.

Громов не скрывал удовольствия:

— Павел Николаевич, это же прекрасная перспектива для нашего совхоза. И престиж, и дополнительное финансирование.

— Именно, — согласился областной агроном. — Курсы будут финансироваться из областного бюджета. Плюс командировочные для слушателей.

Мы вернулись в контору, где Самойлов подробно записал все технические характеристики наших изобретений, урожайность, экономические показатели.

— Через неделю у нас областное совещание агрономов, — сообщил он перед отъездом. — Михаил Михайлович, привозите Корнилова. Пусть доложит о ваших достижениях.

— Обязательно привезем, — пообещал Громов.

Когда областной агроном уехал, директор радостно потер руки:

— Ну что, Виктор Алексеевич, прославились мы на всю область! Теперь к нам специалисты со всех концов ездить будут.

— Главное, чтобы результаты оправдали ожидания, — задумчиво ответил я. — Обещать легко, а выполнять сложнее.

— Выполним, — уверенно заявил Громов. — У нас же все по науке делается.

Вечером я сидел дома, обдумывая произошедшее. День принес важные перемены.

Из местного новатора я постепенно превращался в областного специалиста. Это открывало новые возможности, но и накладывало дополнительную ответственность.

Через неделю предстояло выступление на областном совещании. Нужно готовить серьезный доклад, который произведет должное впечатление на руководство области.

На следующий день к моему дому потянулись посетители. Сначала приехал агроном из соседнего совхоза, потом механизатор из райцентра, затем группа студентов-практикантов из сельхозтехникума.

— Виктор Алексеевич, покажите, как террасы делаете, — просили агрономы.

— А дробилку можно посмотреть в работе? — интересовались механизаторы.

— Можно ли получить семена ваших сортов? — спрашивали студенты.

Я превратился в местную достопримечательность. Каждый день кто-то приезжал посмотреть на «чудеса алтайского агронома». Приходилось тратить время на экскурсии, объяснения, консультации.

С одной стороны, это льстило самолюбию. С другой, отвлекало от основной работы. А до уборки оставалось не так много времени, и нужно подготовиться к ней самым тщательным образом.

Но неожиданно в мою подготовку добавился еще один, неожиданный и интересный фактор.

На третий день после визита областного агронома, когда я разбирал в сарае инструменты после очередного ремонта террасообразователя, услышал тихое поскрипывание калитки. Обернулся и увидел невысокую сгорбленную фигуру в темном платке.

Старуха шла медленно, опираясь на суковатую палку, но держалась прямо. На вид ей было лет семьдесят, может, больше. Лицо изборожденное морщинами, но глаза живые, проницательные.

— Ты агроном Корнилов? — спросила она, подойдя ближе.

— Виктор Алексеевич, — кивнул я, вытирая руки ветошью. — А вас как звать-величать?

— Матрена я. В лесу живу, за три версты отсюда. Слыхала про тебя, что землю оживляешь.

Я присмотрелся к старухе внимательнее. Одета просто, но чисто. Платок повязан по-старинному, под подбородком. На шее какие-то узелки из трав, должно быть, обереги.

— Проходите, Матрена… простите, а по отчеству как?

— Да какое отчество, — махнула рукой старуха. — Матрена и есть. Матушкой в селе кличут. Травницей.

Я вспомнил рассказы Егорыча о местной знахарке, к которой люди ходили за лечебными снадобьями. Живет одна в лесной избушке, знает толк в травах и корешках. Молва приписывала ей чуть ли не колдовские способности.

— Чем могу помочь? — спросил я, указывая на скамейку у дома.

Матрена села, положила палку рядом, внимательно оглядела мой огород.

— Помочь мне некому, сынок, — проговорила она задумчиво. — Сама всю жизнь людям помогаю. А вот совета спросить пришла.

— Слушаю.

— Травы лечебные выращиваю. Зверобой, календулу, мать-и-мачеху, ромашку аптечную. Да не все ладится. Раньше в лесу много росло дикого, а теперь меньше стало. Вот и думаю, может, на огороде посадить, как у людей овощи растут.

Я заинтересовался. Лекарственные растения — тема, которую в сельхозинституте изучали поверхностно, но принципы агротехники для них те же, что и для других культур.

— А что конкретно не получается? — уточнил я.

— Календула слабая вырастает, цветков мало. Зверобой вообще не всходит. А ромашка есть, но не та, что нужна. Дикая какая-то.

— Покажете, что у вас растет?

Матрена кивнула, поднялась с трудом. Мы прошли к дальнему краю огорода, где я экспериментировал с дикорастущими растениями.

— Вот ромашка ваша, — старуха указала палкой на заросли белых цветков. — Видите, лепестки широкие, а серединка плоская. Это не лечебная.

Я присмотрелся. Действительно, соцветия отличались от тех, что показывали в учебниках по фармакогнозии.

— А какая нужна?

— Аптечная ромашка мелкая, лепестки узкие, серединка выпуклая. И пахнет по-особому, медом с яблоками.

— Понятно. А семена где брать?

— В лесу есть, только мало. Да и собрать трудно, мелкие больно.

Я задумался. Проблема в том, что Матрена пыталась выращивать дикорастущие виды как культурные растения, не учитывая их особенности.

— Матрена, а расскажите, как вы раньше травы заготавливали. В лесу где искали?

Старуха оживилась, заговорила охотно:

— Каждая трава свое место любит. Зверобой — на солнечных полянках, где земля песчаная. Мать-и-мачеха у оврагов, где влажно. Календула дикая по краям болотец.

— А время сбора?

— Тоже у каждой свое. Зверобой в Иванов день, когда солнце в зените. Календулу на молодой месяц. Ромашку на рассвете, пока роса не сошла.

Я слушал внимательно. В словах старухи была логика, основанная на многолетних наблюдениях. Время сбора соответствовало периоду максимального накопления действующих веществ в растениях. Место произрастания — оптимальным условиям для каждого вида.

— Значит, на огороде нужно создать похожие условия, — размышлял я вслух. — Для зверобоя — легкую песчаную почву на солнце. Для мать-и-мачехи — влажную глинистую землю в полутени.

— Верно мыслишь, сынок, — одобрила Матрена. — Только как это сделать?

— А вот как. Пойдемте, покажу.

Мы прошли к компостным кучам, где я готовил разные виды почвенных смесей.

— Видите, здесь у меня разные земли. Эта легкая, с песком, для растений, что солнце любят. А та тяжелая, с глиной и перегноем, для тенелюбивых.

— И правда, — удивилась старуха, потрогав землю руками. — Разная совсем.

— Можно сделать отдельные грядки для каждого вида трав. И условия подобрать подходящие.

— А семена где взять хорошие?

— Часть в лесу соберем, часть из аптеки. Там продают семена лекарственных растений для огородов.

Матрена задумчиво покачала головой:

— В аптеке-то не бывала давно. А что, правда семена продают?

— Правда. И не только семена, но и готовые растения. Можно купить рассаду и посадить на подготовленные грядки.

— Дорого, поди?

— Не очень. Рублей пять-семь за пакетик семян. А из одного пакетика можно вырастить травы на целый год.

Старуха достала из кармана потертый кошелек, пересчитала мятые бумажки.

— Есть немного. Люди за лечение платят, кто чем может.

— Матрена, а что если сделать так, — предложил я. — Я помогу вам обустроить травяной огород, а вы научите меня, какие травы от чего помогают. Мне это знание пригодится.

Глаза старухи заблестели:

— Дельное предложение. Только учти, сынок, травы — дело тонкое. Мало вырастить, нужно знать, когда собирать, как сушить, как готовить.

— Расскажете?

— Расскажу. Всю науку передам, коли внимательно слушать будешь.

Мы договорились, что на следующей неделе я приеду к Матрене в лес, посмотрю, где она живет, какие травы выращивает. А пока поможем ей разбить правильный лекарственный огород рядом с моим домом.

— Только учти, — предупредила старуха, собираясь уходить, — травное дело не терпит суеты. Все должно быть в свое время, по природному закону.

— А что это за закон?

Матрена остановилась, оперлась на палку:

— Закон простой, да мудрый. Все в природе связано. Луна на растения влияет, солнце силу дает, земля питает, вода жизнь несет. А человек должен не нарушать, а помогать природе.

— И как помогать?

— Семена сеять на растущую луну, чтобы сила вверх тянула. Поливать в вечерней заре, когда растения пить хотят. Сорняки полоть аккуратно, не всех подряд, некоторые пользу приносят.

Я старался запомнить ее слова. Многое из сказанного имело научное обоснование, хотя и было выражено народным языком.

— А еще что?

— Еще землю не мучить химией разной. Она живая, как человек. Перекормишь — заболеет. Недокормишь — захиреет. Нужна мера во всем.

— Это правильно, — согласился я. — Я тоже стараюсь органические удобрения использовать.

— Вот видишь, умный ты парень, — одобрила Матрена. — Не зря люди про тебя хорошо говорят. Значит, сработаемся.

Провожая старуху до калитки, я думал о том, что встреча с местной знахаркой может оказаться очень полезной. Ее знания народной медицины, помноженные на мои агрономические навыки, могли дать интересные результаты.

Кроме того, Матрена пользовалась в селе огромным авторитетом. Если она публично одобрит мои методы, это укрепит мое положение в местном сообществе лучше любых официальных наград.

— До свидания, Матрена, — попрощался я. — Жду вас в понедельник. Начнем с разбивки грядок.

— До свидания, сынок. И помни, травы любят ласковое слово. Разговаривай с ними, как с людьми. Они все понимают.

Старуха медленно побрела по дороге, опираясь на палку. Я проводил ее взглядом, размышляя о предстоящем сотрудничестве. Еще одна ступенька в моем восхождении по ступеням местной иерархии.

Глава 11

Потрескавшаяся земля

Как это часто бывает, внезапно пришла засуха. Еще вчера небо затягивали тучи, обещая долгожданный дождь, а сегодня солнце безжалостно палило, выжигая влагу из почвы.

За окном едва занималось, но я увидел, что снаружи кто-то уже явился ко мне. На пороге стоял Громов, взъерошенный, в помятой рубашке.

— Виктор Алексеевич, беда, — сказал он без предисловий. — Метеостанция передает, что дождей не будет еще минимум две недели. А у нас яровые начинают желтеть.

Я быстро оделся, и мы поехали на поля. Картина оказалась хуже, чем я ожидал. Листья пшеницы и ячменя поникли, стебли потеряли упругость. Почва растрескалась, обнажив корни растений.

— Сколько времени без дождя? — спросил я, присев на корточки возле увядающих колосьев. Хотя уже сам прекрасно помнил, что жара стоит минимум две недели.

— Пятнадцать дней, — мрачно ответил Громов. — И синоптики обещают еще две недели засухи. Если не принять меры, урожай пропадет.

— А поливочная техника есть?

— Два старых дождевателя ДДН-70, но они половину полей не покрывают. Да и воды в речке маловато.

Я обошел поле, оценивая масштабы проблемы. Ситуация критическая, но не безнадежная. В памяти всплывали технологии аварийного орошения, которые применялись в засушливых регионах мира.

— Михаил Михайлович, а родники в округе есть? — спросил я.

— Есть, конечно. В оврагах несколько, да на полях тоже выходы подземных вод попадаются.

— Покажите на карте все источники воды в радиусе пяти километров от полей.

Мы вернулись в контору, где Громов развернул топографическую карту района. Я внимательно изучил расположение рек, ручьев, родников, отметив высотные отметки.

— Смотрите, — показал я на карте, — вот родник в Березовом овраге. Высота сто двадцать метров над уровнем моря. А поля расположены на отметке сто десять метров. Разности высот достаточно для самотечного орошения.

— Как это? — не понял Громов.

— Проложим трубопровод от родника до полей. Вода пойдет самотеком, без насосов и электричества. Только нужно правильно рассчитать уклон и диаметр труб.

Громов задумчиво посмотрел на карту:

— А трубы где взять? И сколько их понадобится?

— По прямой до полей четыре километра. Но можно использовать не только трубы, а комбинированную систему. Где возможно, открытые каналы, где нужно — трубы.

— Каналы рыть долго…

— Не обязательно рыть, — возразил я. — Можно использовать естественные понижения рельефа, овраги, балки. Надо просто обеспечить непрерывный уклон от источника к полям.

Я указал на карту:

— Вот родник в овраге. Отсюда вода идет по естественному руслу полтора километра. Здесь ставим небольшую плотину, создаем запасный резервуар. Дальше прокладываем трубы диаметром двести миллиметров еще два километра. На полях делаем распределительную сеть из труб меньшего диаметра.

— А производительности хватит?

— Родник дает примерно пять литров в секунду. Этого достаточно для полива ста гектаров при норме пятьдесят кубометров на гектар.

Громов внимательно изучил мою схему:

— Идея дельная, но где материалы взять? Трубы, фитинги, задвижки…

— Трубы есть на складе стройматериалов, остались после прокладки водопровода в поселке. Диаметр как раз подходящий. Задвижки можно изготовить самодельные, из листовой стали. А фитинги заказать на районном заводе.

— И сколько времени на все это уйдет?

— При хорошей организации — неделя. Три дня на земляные работы, два дня на монтаж труб, два дня на пуско-наладку.

Громов встал, прошелся по кабинету:

— Рискованно. А если не сработает? Время потеряем, а урожай все равно пропадет.

— Если ничего не делать, урожай пропадет наверняка, — спокойно ответил я. — А так хотя бы есть шанс спасти.

— Ладно, убедил. Но как объяснить людям? Никто в такое поверить не захочет. Воду из оврага за четыре километра гнать…

— Соберите совещание агрономов и бригадиров, — предложил я. — Я все подробно объясню.

Через час в конторе собрались ключевые специалисты совхоза. Петрович, бригадир полеводческой бригады, дядя Вася с террасированного участка, главный инженер Семеныч, зоотехник Семен Кузьмич и еще человек пять.

— Товарищи, — начал Громов, — ситуация критическая. Без полива урожай погибнет. Виктор Алексеевич предлагает нестандартное решение.

Я встал, развернул свою схему на столе:

— Суть проблемы в том, что существующих поливочных мощностей недостаточно для орошения всех полей. Но есть возможность создать дополнительную систему, использующую местные источники воды.

— Какие источники? — скептически спросил Петрович. — В речке воды на донышке.

— Родники, — ответил я, указывая на карту. — Вот в Березовом овраге источник производительностью около четырехсот кубометров в сутки. Этого хватит для полива критически важных участков.

— А как воду доставлять? — поинтересовался главный инженер.

— Самотечным трубопроводом. Перепад высот позволяет подать воду без насосов.

В зале поднялся шум. Бригадиры переговаривались между собой, обсуждая предложение.

— Четыре километра труб? — недоверчиво переспросил кто-то. — Да это же целый водопровод!

— Не весь путь трубами, — терпеливо объяснил я. — Первые полтора километра вода идет по естественному руслу оврага. Трубы нужны только там, где рельеф не позволяет использовать открытые каналы.

— А напор будет достаточный? — спросил Семеныч.

— При перепаде высот десять метров и длине трубопровода четыре километра давление составит примерно одну атмосферу. Этого хватит для работы дождевальных установок.

Я подошел к доске, начал чертить схему расчета:

— Потери напора в трубах рассчитываются по формуле Дарси-Вейсбаха. При диаметре двести миллиметров и расходе пять литров в секунду потери составят около трех метров водяного столба. Остается семь метров, этого более чем достаточно.

Присутствующие внимательно следили за моими расчетами. Цифры звучали убедительно, но сомнения оставались.

— А трубы где возьмем? — практично спросил дядя Вася.

— На складе стройматериалов есть асбестоцементные трубы диаметром двести миллиметров, — ответил Громов. — Покупали для водопровода, но часть осталась неиспользованной.

— Сколько метров?

— Примерно полтора километра.

— Недостаточно, — заметил Петрович.

— Недостающие участки можно заменить металлическими трубами, — предложил я. — Или проложить комбинированную систему, часть закрытая, часть открытая.

— Как это? — заинтересовался главный инженер.

Я начал рисовать более подробную схему:

— Смотрите. От родника до этой точки полтора километра по естественному руслу. Здесь ставим водосборный резервуар и насосную станцию. Дальше километр идем трубами до возвышенности. Там еще один резервуар-накопитель. А от него уже распределительная сеть по полям.

— А электричество для насоса? — спросили.

— Можно обойтись без электричества, — ответил я. — Используем принцип сифона и гидротарана.

— Что за гидротаран? — удивился Семеныч.

— Устройство, которое использует энергию потока воды для подъема части этой воды на большую высоту. Принцип известен более ста лет, но почему-то забыт.

Я нарисовал схему гидротарана:

— Поток воды ударяется в клапан, создает гидроудар, который выталкивает часть воды в напорную трубу. КПД невысокий, но энергия бесплатная.

— Сложно это, — покачал головой Петрович. — А нельзя проще?

— Можно. Делаем каскад небольших плотин по руслу оврага. Каждая поднимает уровень воды на метр-полтора. За счет этого создаем необходимый напор.

Идея каскадной системы понравилась больше. Она выглядела проще и понятнее.

— А сколько времени на строительство? — спросил Громов.

— При дружной работе — пять дней, — ответил я. — Если привлечь всех свободных людей.

— Всех? — переспросил зоотехник. — А кто скот поить будет?

— График составим, — заверил директор. — Утром и вечером обычные работы, днем — стройка.

Дядя Вася поднял руку:

— А что, если дожди раньше пойдут? Вся работа впустую?

— Не впустую, — возразил я. — Система орошения всегда пригодится. В нашем климате засухи повторяются каждые три-четыре года.

— Это верно, — подтвердил Петрович. — Помню засуху шестьдесят восьмого года. Тогда тоже урожай еле спасли.

— Тогда что решаем? — спросил Громов, обводя взглядом присутствующих.

Несколько секунд длилось молчание. Наконец дядя Вася поднялся:

— Я за. Хуже не будет, а может, и поможет.

— И я поддерживаю, — сказал главный инженер. — Идея техничеcки грамотная.

Остальные тоже согласились, хотя и с некоторыми сомнениями.

— Хорошо, — подвел итог Громов. — Начинаем завтра с рассвета. Виктор Алексеевич, вы руководите техническим проектом. Петрович отвечает за рабочую силу. Семеныч за материалы и механизмы.

— А план работ? — спросил Петрович.

— Составлю сегодня вечером, — пообещал я. — Завтра утром каждая бригада получит конкретное задание.

Совещание закончилось. Люди расходились, оживленно обсуждая предстоящую стройку. Одни сомневались в успехе, другие выражали готовность работать не покладая рук.

— Виктор Алексеевич, — остановил меня Громов, когда мы остались вдвоем, — надеюсь, вы не переоценили возможности?

— Риск есть, — честно признался я. — Но рассчитанный. Все технические решения проверены практикой.

— Где проверены?

— В засушливых районах Средней Азии подобные системы работают десятилетиями. Принципы те же, только масштаб меньше.

Громов кивнул:

— Ладно, доверяю. Только помните, если не получится, отвечать придется не только вам.

Я понимал всю серьезность ситуации. Неудача могла серьезно подорвать мое положение в совхозе и доверие к моим методам. Но и бездействие равносильно капитуляции.

Вечером я сидел дома, составляя подробный план работ. Каждый день, каждая операция должны быть продуманы до мелочей. Ошибок не прощали ни засушливое лето, ни скептически настроенные колхозники.

Утром у моего дома собралась настоящая армия добровольцев. Кроме назначенных Громовым бригад, пришли комсомольцы, школьники старших классов, даже несколько пенсионеров-фронтовиков.

— Виктор Алексеевич, куда нас направите? — спросил Колька-сварщик, с которым мы уже не раз работали.

Я развернул план на капоте УАЗика:

— Работаем в четыре группы. Первая расчищает русло оврага от завалов и мусора. Вторая готовит площадки под резервуары. Третья роет траншеи для труб. Четвертая занимается подвозкой материалов.

— А кто чем командует? — поинтересовался молодой тракторист Вовка.

— Старшими назначаю бригадиров. Дядя Вася руководит расчисткой русла, Петрович земляными работами, Семеныч монтажом труб. А общую координацию беру на себя.

Комсомольцы заволновались, каждому хотелось получить ответственное задание.

— Товарищи, без вас никуда, — обратился я к молодежи. — Комсомольская организация берет на себя самый сложный участок — прокладку магистральной трубы через болотистую низину.

— А что там сложного? — спросила Галка, секретарь комсомольской организации совхоза.

— Там нужно делать опоры под трубы, чтобы они не провалились в трясину. Работа требует смекалки и выносливости.

Девушка выпрямилась:

— Комсомольцы справятся! Правда, ребята?

— Справимся! — дружно откликнулись молодые люди.

Я понимал, что энтузиазм молодежи надо направить в правильное русло. Дать сложную, но выполнимую задачу, показать доверие и важность их вклада.

— Галина, вы отвечаете за комсомольский участок. В вашем распоряжении пятнадцать человек и трактор с прицепом для доставки материалов.

— А техническое руководство?

— Володя Семенов будет техническим руководителем участка, — я указал на молодого инженера, недавнего выпускника техникума. — Он разработает конструкцию опор и проконтролирует качество монтажа.

Володя покраснел от гордости. Впервые ему доверяли самостоятельный участок работы.

К десяти утра все группы разошлись по местам. Я объезжал участки на мотоцикле, контролируя ход работ и решая возникающие проблемы.

На расчистке оврага дядя Вася командовал как генерал:

— Эй, Мишка, бревно-то аккуратнее тащи! Видишь, корни цепляются? Топором подруби!

— Василий Петрович, а эти камни убирать? — спросил один из рабочих.

— Не все подряд. Которые мешают течению — убирай. А которые русло укрепляют — оставляй.

Я подошел к дяде Васе:

— Как дела, Василий Петрович?

— Порядок, — коротко ответил тот. — К обеду весь участок расчистим. Только вот тут проблемка, — он указал на размытый берег. — Земля сыпучая, может обвалиться.

— Укрепим камнями, — решил я. — Сделаем подпорную стенку.

На участке земляных работ Петрович руководил рытьем траншеи под трубопровод. Экскаватор ровнял дно, а люди подчищали вручную.

— Глубину выдерживаем? — спросил я.

— Выдерживаем, — кивнул Петрович. — Семьдесят сантиметров, как чертеж показывает. А уклон проверяем водяным уровнем.

— Отлично. А грунт куда складываете?

— Вон туда, в сторонку. Потом им же траншею засыпать будем.

На комсомольском участке дело обстояло сложнее. Болотистая почва не держала обычные опоры, а готовых технических решений у меня не было.

— Володя, как дела? — спросил я молодого инженера.

— Плохо, Виктор Алексеевич, — расстроенно ответил тот. — Сваи в болото уходят, как в масло. Не за что трубы крепить.

Я осмотрел проблемный участок. Действительно, почва настолько мягкая, что даже человек проваливался по щиколотку.

— А что если сделать плавающие опоры? — предложил я.

— Как это?

— Из бревен соберем плоты, на них установим стойки для труб. Плоты распределят нагрузку по большой площади, не дадут опорам провалиться.

Володя оживился:

— Дельная идея! Бревна где возьмем?

— В лесу достаточно сухостоя. Галя, можешь организовать заготовку бревен?

— Конечно! — энергично кивнула девушка. — Мужики, кто с топорами умеет?

Поднялось несколько рук.

К вечеру первого дня результаты впечатляли. Русло оврага расчищено на полтора километра, траншея выкопана наполовину, комсомольцы заготовили два десятка бревен для плотов.

Но важнее всего, что люди поверили в проект. Работали с энтузиазмом, видя, что задуманное реально выполнить.

— Как успехи? — спросил подъехавший вечером Громов.

— По плану, — ответил я. — Завтра начинаем укладку труб.

— А материалы подвезли?

— Семеныч все организовал. Трубы на месте, фитинги тоже. Только с задвижками проблема.

— Какая проблема?

— Готовых нет, а заказывать долго. Придется делать самодельные.

Громов нахмурился:

— Сколько времени потеряем?

— Если Колька поможет с сваркой, управимся за день. Конструкция простая, стальной корпус с резиновым уплотнением.

На второй день работы пошли быстрее. Опыт первого дня научил правильно организовывать труд, распределять нагрузку между группами.

Комсомольцы под руководством Володи и Гали соорудили хитроумную систему плавающих опор. Бревна связали веревками в плоты, на каждый плот установили по две стойки из металлических труб.

— Смотрите, как здорово получилось! — гордилась Галя, показывая конструкцию. — И устойчиво, и высоту можно регулировать.

— Молодцы, — похвалил я. — Настоящее инженерное решение.

Володя сиял от удовольствия:

— А теперь трубопровод по этим опорам проложим. Как мостик получится.

К обеду второго дня магистральная труба была проложена на три четверти длины. Оставался самый сложный участок, подъем на возвышенность, где планировался накопительный резервуар.

— Тут понадобится насосная станция, — сказал Семеныч, изучая профиль местности. — Самотеком не дотянем.

— А может, обойдемся без насоса? — предложил подошедший дядя Вася. — У меня идейка есть.

— Какая идейка?

— А что если тут сифон сделать? В детстве я так керосин из бочки переливал.

Я задумался. Принцип сифона действительно мог работать, если правильно рассчитать высоты и объемы.

— Дядя Вася, а вы помните, как сифон работает?

— Помню. Трубку заполняешь жидкостью, один конец в емкость опускаешь, другой ниже держишь. И жидкость сама течет.

— Точно! Только нам нужен сифон большого диаметра.

Мы быстро набросали схему. От подножия возвышенности труба шла вверх, огибала холм и спускалась к резервуару с другой стороны. Если заполнить такую трубу водой, она должна работать как гигантский сифон.

— А заполнить как? — спросил Володя.

— Временно подключим к системе маленький насос, — объяснил я. — Прокачаем воду, пока труба не заполнится. Потом насос можно отключить, сифон будет работать сам.

К вечеру четвертого дня система была готова. Магистральный трубопровод протянулся от родника до полей, распределительная сеть охватывала самые критические участки.

— Ну что, пробуем? — спросил Громов, приехавший на торжественный пуск.

— Пробуем, — кивнул я и открыл главную задвижку.

Вода медленно потекла по трубам. Сначала несколько минут ничего не происходило, система заполнялась. Потом на дальнем конце забулькало, и из первого дождевателя брызнула долгожданная струя.

— Работает! — закричал кто-то из комсомольцев.

Через полчаса заработали все дождевальные установки. Поля покрылись искусственным дождем, растения жадно впитывали влагу.

— Виктор Алексеевич, — подошел ко мне Громов, — вы настоящий чудотворец. За четыре дня такую систему построили!

— Не я один, — возразил я. — Посмотрите, сколько людей работало. Без их энтузиазма ничего бы не получилось.

— Это точно, — согласился директор. — Надо отметить отличившихся.

Он обратился к собравшимся:

— Товарищи! Благодаря дружной работе мы спасли урожай. Объявляю благодарность всем участникам стройки. А комсомольскую организацию представлю к районной премии за трудовой энтузиазм.

Молодежь зааплодировала. Галя и Володя светились от гордости.

— А Виктора Алексеевича к областной премии представим, — добавил Громов. — За техническое руководство и новаторство.

— Михаил Михайлович, — быстро вмешался я, — премию лучше коллективную дать. Всей бригаде строителей.

— Почему?

— Потому что это результат общих усилий. Я только идею подал, а воплощали ее все вместе.

Громов удивленно посмотрел на меня, но спорить не стал:

— Ладно, как скажете. Коллективную премию оформим.

После торжественной части люди постепенно разошлись. Остались только самые близкие участники проекта.

— Виктор Алексеевич, — подошла Галя, — спасибо, что доверили нам сложный участок. Ребята теперь гордятся, что справились с настоящим делом.

— А мне спасибо за то, что поверили в молодого инженера, — добавил Володя. — Теперь я понимаю, что значит отвечать за результат.

— Ребята, вы сами все сделали, — искренне сказал я. — Я только показал направление.

Дядя Вася, стоявший рядом, хмыкнул:

— Ловко ты, Виктор, от премий отказываешься. Людей к себе располагаешь.

— Не от премий отказываюсь, а от личной славы, — поправил я. — Премии всем нужны, а слава часто мешает работать.

— Мудро, — согласился старый механизатор. — Умный руководитель успех с подчиненными делит, а ответственность на себя берет.

Через неделю после пуска системы пошел долгожданный дождь. Засуха кончилась, но созданная нами система продолжала работать, поддерживая оптимальную влажность почвы.

Районное руководство было впечатлено. Климов, первый секретарь, предложил тиражировать опыт на другие хозяйства.

Вечером, возвращаясь домой, я думал о прошедших событиях. Система орошения сработала не только технически, но и политически. Я продемонстрировал умение организовывать людей, решать сложные задачи в короткие сроки.

Хорошо, что удалось избежать личного пиара, направив все лавры коллективу. Это создало мне репутацию справедливого руководителя, который не забывает подчиненных.

Комсомольцы стали моими союзниками. Механизаторы видели во мне специалиста, который их уважает и ценит. Даже скептики вроде Петровича признали эффективность моих методов.

Но если бы только это решило наши проблемы. Нет, как-то утром Витька опять прибежал ко мне и сказал, что меня ищет директор.

Глава 12

Тени прошлого

Ночь в алтайской глуши оказалась удивительно тихой. За окнами дома лесника не слышно городского гула: ни шума машин, ни звука телевизоров из соседних квартир. Только изредка ухнет филин да потрескивает остывающая печь.

Я сидел за самодельным письменным столом, сколоченным из толстых досок, при свете керосиновой лампы. Электричество в доме было, но вечерами я предпочитал керосинку, ее мягкий желтоватый свет располагал к размышлениям лучше, чем резкая лампочка под потолком.

Мысли текли неспешно. Обычно по ночам, если не спалось, я делал анализ первых месяцев работы в совхозе.

Итак, что у нас? Советская система управления строится на сочетании формальной иерархии и неформальных связей. Формально все решения принимаются партийными органами, но реально многое зависит от личных отношений, авторитета, умения находить компромиссы.

Главное отличие от избирательных технологий XXI века — здесь нет конкуренции. Выборы формальные, реальная борьба идет за влияние внутри системы. Но принципы остаются теми же: формирование образа, создание коалиций, управление информационными потоками.

Я потер уставшие глаза. За окном завыл ветер — надвигалась непогода. В печи догорали березовые поленья, отбрасывая через заслонку пляшущие тени на бревенчатые стены.

Память услужливо подсунула картинки из прошлой жизни. Избирательный штаб Анатолия Кравцова в элитном бизнес-центре на Тверской. Дорогие костюмы, кофе из профессиональной машины, огромные мониторы с социологическими опросами. Как далеко это теперь…

Основные различия от рыночной системы будущего:

Первое. Временные горизонты. В избирательной кампании все решается за несколько месяцев. В советской системе нужно думать годами, десятилетиями.

Второе. Целевая аудитория. На выборах работаешь с массами избирателей. Здесь ключевые решения принимает узкий круг партийных функционеров.

Третье. Инструменты воздействия. Вместо СМИ и социальных сетей — личное общение, служебные записки, неформальные встречи.

Часы на стене пробили полночь. Механические, с кукушкой, остались от прежнего хозяина дома. Каждый час кукушка выскакивала из домика и отсчитывала время громким «ку-ку». Поначалу это раздражало, но постепенно я привык.

Я встал, подошел к окну. В темноте едва угадывались очертания совхозных полей. Через месяц уборка, и тогда станет ясно, удались ли все эти затеи с террасированием и новыми методами.

Если урожай превзойдет ожидания, это будет только началом. Настоящая цель — влияние на систему, возможность что-то изменить в масштабах страны. А для этого нужно подниматься по партийной лестнице, завоевывать доверие все более высокопоставленных руководителей.

Какие у меня есть возможные пути продвижения:

Первое. Через сельскохозяйственную номенклатуру. Областной агроном уже обратил внимание. Если результаты подтвердятся, могут предложить должность в области.

Второе. Через партийную работу. Климов относится ко мне с симпатией. Возможно, предложит перейти в райком.

Третье. Через научную деятельность. Методические разработки, выступления на конференциях, публикации в специальных журналах.

За стеной что-то скрипнуло. Я прислушался, кажется, просто дерево во дворе потрескивает от ветра. В деревне я уже привык к таким звукам. В Москве шумел город, а здесь каждый шорох слышен.

Я продолжил лениво о размышлять стратегии.

Основная проблема — необходимость скрывать истинные знания и возможности. Если покажу все, что умею, возникнут подозрения. Откуда у молодого агронома такая эрудиция? Почему он знает методы, которые еще не изобретены?

Нужно дозировать «открытия», выдавать их за результат изучения зарубежного опыта или переосмысления классических работ. Благо в СССР много переводной литературы, можно сослаться на забытые источники.

Память вдруг выдала эпизод из прошлой жизни. Штаб Кравцова, совещание по стратегии предвыборной кампании. Анатолий Викторович стоял у доски, объяснял принципы политической борьбы своей команде. Я иногда добавлял точные комментарии.

— Политика — это шахматы, где все фигуры живые, — говорил я. — Нельзя думать только о следующем ходе. Настоящий политик просчитывает комбинации на десять шагов вперед.

Тогда эти слова казались банальностью. Теперь я понимаю их глубокий смысл. Каждое действие в совхозе это ход в большой партии. Ремонт трактора, создание дробилки, система орошения, все работает на главную цель.

Какие есть параллели между избирательными технологиями и партийной работой?

Первое. Создание образа. На выборах формируем имидж кандидата. В совхозе создаю репутацию толкового специалиста-новатора.

Второе. Работа с ключевыми группами. На выборах это спонсоры, журналисты, лидеры мнений. Здесь — партийные функционеры, хозяйственники, авторитетные колхозники.

Третье. Информационная политика. Вместо СМИ сарафанное радио, служебные отчеты, выступления на совещаниях.

Лампа начала коптить, фитиль поднялся слишком высоко. Я убавил огонь, протер стекло чистой тряпкой. В доме стало совсем тихо, только ветер завывал в трубе.

Я подумал о людях, с которыми приходится работать. Громов — типичный хозяйственник старой школы. Честный, работящий, но мыслящий шаблонами. Климов — партийный функционер, прагматик, ставящий результат выше идеологии. Лаптев — карьерист и интриган, готовый на все ради продвижения.

Каждый требует особого подхода. С Громовым нужно говорить языком производственной необходимости. Климова убеждают конкретные достижения. Лаптева можно только нейтрализовать, подружиться с ним невозможно.

Вот он, кадровый анализ:

Громов М. М. — союзник. Заинтересован в успехе совхоза, доверяет моим методам. Возможные риски — консерватизм, нежелание конфликтовать с районом.

Климов А. С. — потенциальный покровитель. Ценит результативность, не зациклен на идеологии. Может поддержать продвижение по службе.

Лаптев Н. П. — противник. Видит во мне угрозу собственной карьере. Необходимо держать под контролем, блокировать интриги.

Часы пробили час ночи. Пора бы спать, завтра рабочий день. Но сон не шел, слишком много мыслей крутилось в голове.

Я встал, подошел к самодельному книжному шкафу. Полки забиты книгами, купленными в районной библиотеке и книжном магазине. Труды классиков марксизма-ленинизма — обязательная литература для любого советского специалиста. Справочники по агрономии и механизации. Несколько художественных произведений.

Я достал с полки потрепанный томик Макиавелли. «Государь» — настольная книга любого политтехнолога. В СССР ее не переиздавали с 1960-х, но старые экземпляры можно найти в букинистических магазинах. Как я и сделал.

Открыл на заложенной странице: «Государь должен быть одновременно львом и лисицей. Лев не может защитить себя от сетей, лисица не может защитить себя от волков. Следовательно, нужно быть лисицей, чтобы распознать сети, и львом, чтобы отпугнуть волков».

Мудрые слова флорентийца актуальны в любые времена. В советской системе тоже нужно сочетать силу и хитрость, открытость и осторожность.

Политические технологии универсальны. Меняются только формы, а суть остается той же. Борьба за влияние, формирование коалиций, управление информацией.

Моя задача — адаптировать методы из будущего к реалиям 1970-х годов. Использовать знание будущего для создания устойчивых позиций в настоящем.

В дверь тихонько постучали. Кого это принесло так поздно? Егорыч, что ли?

Но нет, на пороге стоял пожилой мужчина в потертом пиджаке и кепке. Худощавый, жилистый, с прокуренными пальцами и внимательными глазами под густыми бровями. На лице сеточка мелких морщин, выдающая возраст и нелегкую жизнь.

— Виктор Алексеевич? — спросил он, снимая кепку. — Серафим Петрович я. Прошу прощения за поздний визит. Проходил мимо, смотрю, лампа горит. Слыхал про вас много, захотелось познакомиться. Чего откладывать? Разрешите?

Я вспомнил рассказы о местном ветеране партии. Серафим Петрович Волков, один из старейших коммунистов района. Вступил в партию еще до революции, прошел Гражданскую войну, участвовал в коллективизации. Сейчас на пенсии, но пользуется большим авторитетом среди местных партийцев.

— Проходите, Серафим Петрович, — пригласил я. — Чай будете?

— Не откажусь, — кивнул старик, проходя в дом.

Он оглядел нехитрую обстановку: самодельную мебель, книжные полки, портрет Ленина на стене. Взгляд задержался на томиках сочинений классиков марксизма.

— Читающий человек, — одобрительно заметил он. — Это хорошо. Без теории практика слепа.

Я поставил чайник на керосинку, достал из буфета банку с вареньем. Серафим Петрович сел за стол, достал из кармана пачку «Беломора».

— Разрешите? — показал он папиросы.

— Конечно.

Старик закурил, глубоко затянулся. В доме запахло крепким табаком.

— Значит, молодой специалист, — начал он, изучающе глядя на меня. — Из столицы к нам пожаловал. И сразу такие дела творить начал, террасы строить, дробилки изобретать.

— Работаю по специальности, — скромно ответил я, разливая быстро закипевший чай по стаканам. — Стараюсь принести пользу народному хозяйству.

— Пользу… — Серафим Петрович задумчиво покачал головой. — Слово хорошее. Только не все, кто о пользе говорит, ее на самом деле приносят.

В его словах послышался подтекст. Старый партиец что-то заподозрил? Или просто проверяет, из каких побуждений действую?

— А что вас настораживает в моей работе? — осторожно спросил я.

Серафим Петрович отхлебнул чаю, тщательно обдумывая ответ.

— Настораживает… — протянул он. — Да не то чтобы настораживает. Удивляет скорее. Редко встретишь молодого человека с такой основательностью. Обычно молодежь торопится, хочет все сразу и побыстрее. А вы как-то по-особому действуете. Планомерно. Как опытный человек.

Я почувствовал, что старик нащупывает что-то важное. Нужно быть осторожным.

— Может быть, сказывается образование, — предположил я. — В Тимирязевке хорошо учили системному подходу к решению задач.

— Образование… — Серафим Петрович снова затянулся папиросой. — Конечно, образование важно. Но есть знания, которые в институтах не преподают. Знание людей, понимание того, как все устроено на самом деле.

Он замолчал, глядя в окно на ночной пейзаж. За стеклом сплошная темнота.

— А вы долго в партии, Серафим Петрович? — поинтересовался я, надеясь перевести разговор в другое русло.

Глаза старика ожили, в них появился какой-то внутренний огонь.

— С семнадцатого года, — ответил он с гордостью. — Семнадцать лет мне тогда было, совсем мальчишка. Но уже понимал, что наступает новое время.

— Революцию застали?

— Еще бы! Февральскую здесь, в Барнауле, встретил. Потом к большевикам примкнул. Ленин тогда выступал, слышал своими ушами.

В голосе Серафима Петровича прозвучала нота искренней приверженности. Этот человек действительно верил в идеалы, за которые боролся в молодости.

— Наверное, удивительное было время, — заметил я. — Когда все менялось, когда можно было строить новый мир.

— Удивительное, — согласился старик. — И страшное тоже. Гражданская война, разруха, голод. Но была вера. Вера в то, что мы строим справедливое общество.

Он замолчал, о чем-то думая. Потом вдруг резко повернулся ко мне:

— А вы верите, Виктор Алексеевич? В то, что мы строим?

Вопрос прозвучал неожиданно. Я почувствовал, что это какая-то проверка.

— Конечно, верю, — ответил я. — Иначе зачем бы работал?

— Работать можно по-разному, — возразил Серафим Петрович. — Кто по принуждению, кто за деньги, кто по привычке. А кто действительно верит.

Он снова затянулся папиросой, выпустил дым в потолок.

— Знаете, что меня в последнее время тревожит? — продолжил старик. — Много развелось людей, которые правильные слова говорят, а внутри пустота. Карьеристы, приспособленцы. Им не идея важна, а собственное благополучие.

Я понял, что разговор принимает серьезный оборот. Серафим Петрович не просто знакомится, он изучает меня, пытается понять, кто я такой на самом деле.

— Наверное, это неизбежно, — осторожно ответил я. — Любая система привлекает и искренних сторонников, и тех, кто ищет выгоду.

— Неизбежно… — старик покачал головой. — Может быть. Но от этого не легче. Особенно когда видишь, как твоими руками построенное другие разрушают. Не враги, а свои, партийные.

В его словах прозвучала горечь. Видимо, за долгие годы службы Серафим Петрович повидал немало разочарований.

— А что конкретно вас беспокоит? — спросил я.

Старик долго молчал, обдумывая ответ. Потом вдруг заговорил, словно прорвало плотину:

— Беспокоит то, что партия превращается в карьерную лестницу. Раньше коммунистом становились по убеждению, готовы были жизнь отдать за идею. А теперь вступают, чтобы должность получить или квартиру лучше.

Он встал, прошелся по комнате.

— Беспокоит, что молодежь не знает истории. Думают, что советская власть с неба свалилась. А за нее кровью платили, годами строили.

— Но ведь есть и искренние люди, — возразил я. — Те же комсомольцы в совхозе, они по-настоящему горят делом.

— Есть, — согласился Серафим Петрович. — И слава богу. Иначе все бы давно развалилось.

Он вернулся к столу, сел напротив меня.

— Вот потому и пришел к вам, Виктор Алексеевич. Слышал, что человек неравнодушный. Дело делаете, а не имитируете деятельность.

— Стараюсь, — кивнул я.

— Старайтесь дальше. Только помните, в нашей системе все взаимосвязано. Нельзя изменить что-то в одном месте, не затронув остальное.

Эти слова прозвучали почти как предостережение. Серафим Петрович что-то понимал в моих планах?

— А что вы имеете в виду? — уточнил я.

Старик внимательно посмотрел на меня:

— Имею в виду, что любое серьезное дело рано или поздно выходит за рамки одного совхоза. Вы уже привлекли внимание области. Дальше будет больше. А чем выше поднимаешься, тем больше ответственность.

— И больше возможностей принести пользу, — добавил я.

— Возможностей — да. Но и опасностей тоже. Наверху воздух разреженный, не всякий выдерживает.

Серафим Петрович докурил папиросу, затушил окурок в блюдце.

— Ладно, засиделся я у вас. Дела вас завтра ждут, спать надо. Это у нас, стариков, бессонница.

Он встал, надел кепку.

— Спасибо за чай и беседу. Заходите как-нибудь ко мне. Живу в том доме, что рядом с клубом. Расскажу про старые времена, может, что полезное услышите.

— Обязательно зайду, — пообещал я.

Проводив Серафима Петровича до калитки, я долго стоял, глядя ему вслед. Встреча оказалась важнее, чем ожидал.

Старый большевик явно что-то заподозрил в моих намерениях. Возможно, его опыт подсказывал, что за внешней скромностью молодого агронома скрывается что-то большее.

С другой стороны, Серафим Петрович не выглядел враждебно настроенным. Скорее, он искал союзника среди молодого поколения. Человека, который мог бы продолжить дело, которому он посвятил жизнь.

Эта встреча открывала новые возможности. Поддержка авторитетного ветерана партии дорогого стоила. Но нужно было действовать осторожно, не раскрывая истинных планов слишком рано.

После ухода старого большевика я улегся спать. Ночь выдалась душной. Несмотря на открытые окна, в доме не хватало воздуха.

Я ворочался на кровати, никак не мог заснуть. В голове крутились мысли о разговоре с Серафимом Петровичем, о предстоящем выступлении на областном совещании, о том, как правильно выстроить дальнейшую стратегию.

Около трех ночи решил встать. Зажег керосиновую лампу, сел за стол.

Принципы управления людбми остаются теми же. Власть, влияние, умение управлять людьми, все это работает в любую эпоху.

Главный урок из будущего: политика начинается с людей, а не с программ. Каждый человек — это возможность или угроза. Каждая встреча может изменить расклад сил.

В СССР это работает еще сильнее, чем в будущей России. Здесь формальные процедуры значат меньше, а личные отношения — больше. Партийный функционер может продвинуть или похоронить любую инициативу в зависимости от того, как к тебе относится.

Я задумался о том, как применить этот принцип в текущих условиях. Громов уже стал союзником. Климов проявляет заинтересованность. Серафим Петрович может оказаться ценным советником. Но этого мало для серьезного продвижения.

Нужна системная работа с кадрами на всех уровнях:

Районный уровень. Укрепить отношения с Климовым, нейтрализовать Лаптева, найти союзников среди других руководителей.

Областной уровень. Произвести впечатление на совещании, установить контакты с ключевыми фигурами.

Республиканский/федеральный уровень. Пока рано, но нужно готовить почву.

За окном начало светать. Скоро рассвет, а я так и не поспал. Но это не важно, в голове наконец сложилась четкая картина дальнейших действий.

Стратегия без тактики — это пустые мечты. Тактика без стратегии — это суета сует. Нужно сочетать долгосрочное планирование с ежедневной работой по укреплению позиций. Что можно сделать?

Первое. Подготовить блестящее выступление на областном совещании. Не просто доклад о достижениях, а концептуальное видение развития сельского хозяйства.

Второе. Создать при совхозе неформальную группу специалистов-единомышленников. Люди, которые разделяют мои взгляды и готовы их продвигать.

Третье. Наладить связи с научными учреждениями. Сельскохозяйственная академия, НИИ, экспериментальные станции. Научное обоснование придает вес любым предложениям.

Четвертое. Начать публиковаться в специальных журналах. «Земледелие», «Сельское хозяйство», возможно, «Правда» и «Известия». Публикации создают репутацию эксперта.

План начинал обретать конкретные очертания. Из местного новатора нужно превратиться в областного, а затем и всесоюзного специалиста. Использовать знания из будущего для решения проблем настоящего.

Но главное, не торопиться. Политика это марафон, а не спринт. Побеждает не тот, кто быстрее стартует, а тот, кто правильно распределяет силы.

В СССР тем более нужно думать десятилетиями. Здесь карьеру делают годами, поднимаясь по ступенькам партийной и хозяйственной иерархии. Каждый шаг должен быть выверенным, каждое назначение — логичным продолжением предыдущего.

Каждый путь имел свои преимущества и риски. Хозяйственная карьера давала реальную власть над ресурсами, но ограничивала общественное влияние. Партийная работа открывала доступ к принятию ключевых решений, но требовала строгого соблюдения идеологических рамок. Научная деятельность позволяла формулировать концепции развития, но не гарантировала их воплощения.

А что, если совместить все три направления? Практик-хозяйственник, имеющий научные степени и партийный авторитет. Такая комбинация встречалась редко, но именно такие люди достигали наивысших постов.

Оптимальная стратегия — параллельное развитие по всем направлениям. Это потребует огромных затрат времени и энергии, но создаст уникальную комбинацию компетенций.

За окном окончательно рассвело. Скоро придет время вставать, ехать на работу. Но сейчас я чувствовал прилив энергии, план созрел, стратегия определилась.

Политика — это искусство возможного. Но в моем случае возможности ограничивались только собственными амбициями и знанием будущего.

СССР 1970-х годов переживал период относительной стабильности. Но я знал, что впереди кризис, застой, а затем перестройка и распад. Можно ли что-то изменить? Направить развитие страны по другому пути?

Пока рано об этом думать. Сначала нужно обрести реальную власть, заслужить доверие системы. А потом уже пытаться ее менять изнутри.

Впервые за месяцы пребывания в прошлом я почувствовал, что контролирую ситуацию. Есть план, есть понимание механизмов власти, есть знания, которых нет ни у кого в этом времени.

Остается только воплотить задуманное в жизнь.

Я лег на кровать, закрыл глаза. Теперь можно поспать пару часов перед рабочим днем. Сны, если приснятся, будут хорошими, о будущих победах и свершениях.

Глава 13

Новые горизонты

Утром Витька Петров прибежал с сообщением, что меня срочно вызывают к телефонному аппарату в контору совхоза.

Я быстро умылся холодной водой из рукомойника, натянул чистую белую рубашку и темные брюки, если звонят из области, значит, разговор будет серьезный. За окном моросил мелкий летний дождь, превращающий грунтовую дорогу в месиво из грязи и опавших листьев.

В конторе совхоза пахло махоркой и свежезаваренным чаем. Громов сидел за своим массивным письменным столом, заваленным папками и отчетами, и нервно барабанил пальцами по столешнице. Рядом лежала черная телефонная трубка.

— Виктор Алексеевич, вас из областного управления сельского хозяйства, — сказал он, протягивая мне трубку. — Павел Николаевич Самойлов лично.

Я взял трубку:

— Корнилов слушает.

— Виктор Алексеевич! — в трубке раздался знакомый голос областного агронома. — Как дела, как урожай?

— Хорошо, Павел Николаевич. Урожай собрали, планы выполнили с превышением.

— Отлично! Слушайте, у нас тут интересное предложение появилось. Министерство сельского хозяйства РСФСР объявило всесоюзную программу освоения неудобных земель. Нужны хозяйства-экспериментаторы, которые покажут, как можно вводить в оборот заброшенные участки.

Я переглянулся с Громовым, который уже все знал и не скрывал любопытства.

— И что конкретно предлагается?

— Ваш совхоз рассматривается как базовое хозяйство для отработки новых технологий. Дополнительное финансирование, современная техника, научное сопровождение из Новосибирского сельхозинститута. А что важнее всего, полная свобода в выборе методов работы.

Сердце забилось быстрее. Такая возможность выпадала раз в жизни.

— А каковы масштабы программы?

— Для начала триста-пятьсот гектаров неудобных земель нужно ввести в севооборот за два года. Если получится, программу расширят на весь район. Представляете, какие перспективы?

Я действительно представлял. В памяти всплывали технологии мелиорации и рекультивации земель, которые в будущем времени стали обычным делом, а здесь, в 1972 году, казались фантастикой.

— Павел Николаевич, а какие именно земли имеются в виду?

— Разные. Каменистые склоны, заболоченные низины, солончаки, участки, загрязненные промышленными стоками. В общем, все то, что сейчас числится как неудобья и не приносит никакого дохода.

— Понятно. А сроки на размышление?

— Неделя. Нужно решение совхоза и ваше личное согласие. Учтите, Виктор Алексеевич, если программа пойдет успешно, это откроет вам дорогу в большую науку. Диссертация, кандидатская степень, возможно, даже докторская.

После разговора я положил трубку и задумчиво посмотрел на Громова.

— Ну что, Михаил Михайлович, готовы к новым экспериментам?

Директор встал, подошел к окну, за которым виднелись мокрые поля и серое небо.

— Виктор Алексеевич, честно скажу, что побаиваюсь. С одной стороны, возможности огромные. С другой, если не получится, вся область будет смотреть, как мы провалились.

— А что у нас есть из неудобных земель?

Громов открыл сейф, достал большую топографическую карту в масштабе 1:10000, развернул ее на столе. Карта была старая, края пожелтели, но все обозначения четко читались.

— Вот смотри, — он указал толстым пальцем на участки, заштрихованные красным карандашом. — Это все наши неудобья. Каменистые склоны за Березовым оврагом, там сто двадцать гектаров. Заболоченная низина у старой мельницы, еще восемьдесят гектаров. А вот здесь, — он показал на участок, обведенный синим, — солончаки возле озера Горького, семьдесят гектаров.

— А это что за участок? — я указал на большую область, помеченную черными крестиками.

— А, это наша главная головная боль, — Громов мрачно покачал головой. — Земли вокруг старого кожзавода. Его закрыли в шестьдесят втором году, а вот стоки в землю просочились. Говорят, там ничего не растет уже десять лет. Двести тридцать гектаров отравленной земли.

Я внимательно изучил карту, прикидывая возможности. Всего получалось около пятисот гектаров, именно столько, сколько требовала областная программа.

— Михаил Михайлович, а документы на эти земли в порядке?

— В порядке. Все числится в балансе совхоза как неудобные угодья. Земельный налог не платим, но и дохода никакого.

— Значит, хуже не будет?

— Хуже точно не будет, — согласился директор. — А вот лучше… Тут уж как получится.

Я еще раз взглянул на карту. В голове уже складывался план действий: начать с менее проблемных участков, отработать технологии, а потом переходить к самым сложным.

— Михаил Михайлович, я согласен попробовать. Но с условием, никто не будет мешать работать по моим методам.

— Не буду, — твердо ответил Громов. — Только результат покажи к концу следующего года. Областные курирующие органы требовать будут.

— Покажу, — уверенно кивнул я, хотя в глубине души понимал всю сложность предстоящей задачи. — А теперь поехали. Осматривать эти места.

Мы договорились выехать завтра с утра.

Выходя из конторы, я почувствовал, как усиливается дождь. Капли стучали по жестяной крыше котельной, а в воздухе пахло мокрой землей. Впереди меня ждали месяцы тяжелой работы, но впервые за долгое время я ощущал настоящий азарт. Заброшенные земли, которые все считали безнадежными, станут моим полигоном для применения знаний из будущего.

На следующий день Громов приехал ко мне, чтобы объехать все проблемные участки, на совхозном УАЗ-469. Машина была новенькая, темно-зеленого цвета, пахла свежей краской и резиной. На приборной панели красовалась табличка «Инвентарный номер 47», а на боковых дверях белыми буквами было написано «Совхоз Заря».

— Поедем по порядку, — сказал Громов, заводя двигатель. — Сначала на каменистые склоны, потом к болоту, а под конец к старому кожзаводу. Увидишь своими глазами, с чем придется работать.

Мы выехали из центральной усадьбы по накатанной грунтовой дороге. Слева тянулись поля, справа — полоса березовой рощи.

Через десять минут дорога пошла в гору, и Громов переключился на пониженную передачу. УАЗ натужно заревел, преодолевая подъем.

— Вот они, наши каменистые склоны, — директор остановил машину на гребне холма и указал рукой вниз.

Передо мной открылся унылый пейзаж. Покатые склоны, усеянные валунами размером от футбольного мяча до стола, кое-где торчали одинокие березки и заросли шиповника. Между камнями виднелись клочки пожухлой травы и обнаженная серая земля.

— Почва есть? — спросил я, слезая с машины.

— Есть, но тонким слоем. Сантиметров двадцать-тридцать, не больше. А под ней глина с камнями.

Я присел на корточки, взял горсть земли, растер между пальцами. Почва тяжелая, глинистая, с большим содержанием мелких камешков. Но не безнадежная, при правильной обработке из нее можно сделать неплохие угодья.

— Откуда столько камней? — поинтересовался я.

— Ледник, говорят, — Громов закурил папиросу «Север». — Тысячи лет назад здесь ледник был, вот и натащил всего этого добра. А потом растаял, а камни остались.

Мы прошлись по склону. Камни действительно мешали бы любой технике: плуг сломается, культиватор заденет. Но в моей голове уже созревала идея использовать сами камни как строительный материал для террас.

— Площадь участка? — уточнил я.

— Сто двадцать гектаров. Весь склон и вершина холма.

— А вода поблизости есть?

— Есть. Вон там, в низинке, родник бьет. Хороший, полноводный. Местные его Студеным зовут.

Следующим пунктом была заболоченная низина у старой мельницы. Ехали мы туда по объездной дороге, поскольку прямой путь весной размыло талыми водами.

Старая мельница представляла собой полуразрушенное бревенчатое строение с провалившейся крышей и покосившимися стенами. Рядом чернело заросшее камышом болотце площадью с футбольное поле.

— Мельница работала до войны, — рассказывал Громов, паркуя машину на сухом пригорке. — Потом дамбу прорвало, вода разлилась, и образовалось болото. Пытались осушать, но денег не хватило.

Я надел резиновые сапоги, которые предусмотрительно взял из дома, и зашел в болото. Вода была по щиколотку, дно мягкое, торфянистое. Камыш рос густой стеной, местами выше человеческого роста.

— Какой глубины торф? — крикнул я Громову.

— Метра два-три. А под торфом глина.

— А рыба есть?

— Карась водится. Мелкий, правда, но есть.

Это хорошо. Наличие рыбы означало, что вода не отравлена и болото можно использовать в хозяйственных целях.

Последним и самым проблематичным был участок у старого кожевенного завода. Ехали мы к нему через поселок, мимо деревянных домов с резными наличниками и огородами, где еще доцветали поздние астры и георгины.

Завод располагался на окраине, в полукилометре от жилых домов. Это было внушительное кирпичное здание с высокой трубой и множеством пристроек. Окна были забиты досками, а над главным входом висела ржавая табличка «Алтайский кожевенный завод им. Куйбышева».

— Закрыли в шестьдесят втором, — пояснил Громов. — Оборудование вывезли, здания пустуют. А вот земля вокруг…

Мы обошли территорию завода. Картина была удручающая. На площади в несколько гектаров не росло практически ничего, только кое-где торчали чахлые сорняки с желтыми, больными листьями. Земля имела серовато-бурый оттенок и неприятно пахла химикатами.

— Стоки куда сбрасывали? — спросил я.

— Вон туда, в овраг, — Громов указал на неглубокую ложбину, тянущуюся от заводской территории к полям. — А оттуда все в речку уходило.

Я спустился в овраг. Здесь картина была еще хуже. Почва покрыта серой коркой, местами растрескавшейся и обнажавшей нижние слои странного рыжеватого цвета.

— Что именно производили? — уточнил я, возвращаясь к машине.

— Кожи выделывали. Хром использовали, кислоты всякие. Говорят, очень вредные стоки были.

В голове быстро прокручивались возможные решения. Хром и другие тяжелые металлы — серьезная проблема, но не безнадежная. Существовали растения-аккумуляторы, способные извлекать токсины из почвы. Правда, технология фиторемедиации в 1972 году еще не была широко известна, но принципы оставались теми же.

— Анализы почвы делали? — спросил я.

— Делали, когда завод закрывали. Но документы где-то в районе лежат. Помню только, что превышение по хрому в несколько раз.

Мы вернулись к машине. Громов достал из бардачка термос с чаем и алюминиевые кружки.

— Ну что, Виктор Алексеевич, видел проблемы. Какие будут предложения?

Я отхлебнул горячего чая с характерным привкусом заварки и сахара-рафинада.

— Михаил Михайлович, задача сложная, но решаемая. Начнем с каменистых склонов, там проще всего. Сделаем террасы, используя сами камни как строительный материал. Болото частично осушим, частично превратим в рыбоводческие пруды. А вот с заводской землей придется повозиться, нужно сначала очистить от токсинов.

— И сколько времени потребуется?

— На весь комплекс работ минимум год. Но первые результаты будете видеть уже следующей весной.

Громов задумчиво покачал головой:

— Знаешь, Виктор, если получится хотя бы половина из задуманного, мы станем самым богатым хозяйством в районе. Эти пятьсот гектаров могут дать дополнительно тысяч пятьсот рублей чистого дохода в год.

— Не пятьсот, а больше, — поправил я. — При правильном использовании эти земли могут стать самыми продуктивными в совхозе.

На обратном пути мы заехали в контору, где Громов показал мне папку с документами по неудобным землям. Планы участков, акты обследования, справки о составе почв, все было оформлено по советским стандартам, аккуратно подшито и заверено печатями.

— Официально все эти участки числятся как неудобные угодья категории «прочие земли», — объяснял директор, перелистывая бумаги. — Земельного налога не платим, но и в план производства они не входят.

— А если мы их освоим?

— Переведем в категорию пашни или сенокосов. Тогда и налог будем платить, и план увеличится. Но зато появится реальный доход.

Вечером, сидя дома за самодельным письменным столом, я составлял предварительный план работ. Нужно все тщательно продумать: последовательность операций, потребность в технике и материалах, сроки выполнения каждого этапа.

В окно стучал дождь, а в печи потрескивали березовые поленья. Керосиновая лампа давала теплый желтый свет, под которым я чертил схемы будущих террас и записывал расчеты объемов земляных работ.

Утром я решил еще раз самостоятельно объехать все проблемные участки на мотоцикле «Иж-Планета», который мне одолжил Семеныч. Летнее солнце уже поднялось высоко, обещая жаркий день, а воздух был напоен ароматом цветущих лугов и свежескошенной травы.

Первым делом поехал к каменистым склонам. «Иж» легко взбирался по проселочной дороге, обдувая лицо теплым ветром. Кузнечики стрекотали в придорожной траве, где еще доцветали ромашки и васильки.

На склонах картина была та же, россыпи валунов среди редкой растительности. Но летним ясным днем все выглядело не так уныло, как вчера после дождя показывал Громов. Кое-где между камнями зеленела трава, а на южных склонах даже цвели дикие маки.

Я слез с мотоцикла, достал из рюкзака складную саперную лопатку и небольшой геологический молоток. Нужно понять структуру почвы и характер каменных отложений.

Копнув в нескольких местах, обнаружил интересную закономерность. Камни лежали не хаотично, а словно волнами, участки с крупными валунами чередовались с полосами мелкой щебенки. Это значительно упрощало задачу террасирования.

В памяти всплыли технологии горного земледелия из будущего. Если использовать крупные камни для подпорных стенок, а мелкие для дренажа, можно создать устойчивые террасы за один сезон.

Но главное открытие ждало меня у родника Студеный. Источник оказался действительно мощным. Чистая холодная вода била из-под большого валуна с силой, достаточной для работы небольшой мельницы. Дебит был не меньше десяти литров в секунду.

— Отличный напор, — пробормотал я, подставляя ладонь под струю. — Здесь можно поставить гидротаран.

Гидротаран, устройство, которое использует энергию падающей воды для подъема части ее на большую высоту. Принцип был известен еще в XIX веке, но в 1972 году о нем мало кто помнил. А между тем, такая установка могла обеспечить полив террас без электричества и топлива.

Следующей остановкой стало болото у старой мельницы. Под жарким солнцем оно тоже выглядела совсем по-другому. Заросли камыша шумели на ветру, где-то квакали лягушки, а над водой кружили стрекозы.

Я снял сапоги, закатал брюки и зашел в воду. Температура была приятной, почти как в ванне. Дно оказалось неравномерным, местами торф глубокий и мягкий, а местами под ногами чувствовалась твердая глина.

Вытащив из рюкзака самодельный бур, заостренную стальную трубку с поперечной ручкой, я сделал несколько пробных скважин. Торфяной слой действительно толщиной два-три метра, но под ним везде лежала водонепроницаемая глина.

Это натолкнуло на интересную мысль. Что если не осушать болото полностью, а создать систему регулируемых прудов? Торф отличное органическое удобрение, а рыба в прудах может стать дополнительным источником дохода.

К полудню я добрался до самого проблематичного участка, земель вокруг кожевенного завода. Под палящим солнцем химический запах был еще сильнее, а серая корка на почве местами потрескалась, обнажив рыжеватые нижние слои.

Однако даже здесь я нашел обнадеживающие признаки. В трещинах кое-где пробивались ростки сорняков: полыни, лебеды, подорожника. Это означало, что почва не мертва окончательно, просто нужно помочь ей восстановиться.

Я взял несколько проб почвы в стеклянные баночки, тщательно подписав каждую. Для точного анализа придется ехать в районную лабораторию, но уже сейчас можно предположить характер загрязнения.

Самым неожиданным открытием стал старый отстойник на территории завода, большой бетонный резервуар, где когда-то очищали промышленные стоки. Он наполовину засыпан строительным мусором, но стенки сохранились.

— Готовая емкость для биореактора, — пробормотал я, заглядывая внутрь.

В голове быстро сложилась схема очистки. Если засадить загрязненные участки растениями-аккумуляторами, а затем собранную биомассу перерабатывать в восстановленном отстойнике, можно за один сезон значительно снизить концентрацию токсинов.

Но для этого нужны правильные растения. В 1972 году о фиторемедиации знали мало, но некоторые виды использовались в народной медицине именно за способность «вытягивать яды». Например, индийская горчица активно поглощает тяжелые металлы. Надо поговорить с бабой Маней.

Обратный путь занял больше времени, я останавливался, чтобы осмотреть овраги и балки, прикидывая возможности использования естественного рельефа для дренажных систем.

В одном из оврагов неожиданно наткнулся на заброшенную глиняную каменоломню. Лет десять назад здесь добывали глину для нужд совхоза, а теперь остались только выработки, заполненные дождевой водой.

— Отличное место для рыбных прудов, — отметил я про себя.

Каменоломня располагалась как раз между болотом и участками будущих террас. Можно создать единую систему водооборота: вода из родника поступает на террасы, оттуда в пруды, а из прудов на орошение других участков.

Размышления прервал звонкий женский смех. Я обернулся и увидел девушку, которая гнала небольшое стадо коров по тропинке вдоль оврага. Она что-то напевала себе под нос, помахивая длинным хворостяным прутом.

— Эй! — крикнула она, заметив меня. — А ты кто такой? Первый раз вижу здесь.

Я завел мотоцикл и подъехал ближе. Девушка оказалась лет двадцати двух, с пышными русыми косами, заплетенными в две толстые косы и уложенными вокруг головы.

Лицо круглое, румяное от солнца, с веснушками на носу. Большие карие глаза смотрели прямо и бесстрашно. Фигура под ситцевым сарафаном в красный горошек была явно соблазнительной — широкие бедра, тонкая талия, высокая грудь. Босые ноги загорели до шоколадного цвета.

— Виктор я, агроном местный, — представился я, глуша мотор. — А вы кто будете?

— Катька Морозова! — засмеялась она, откинув голову назад. — Дочка дяди Васи-механизатора. А коровок пасу пока, пока до дояния время не подошло.

Смех у нее был заразительный, искренний. Девушка явно не стеснялась своей красоты и умела ею пользоваться.

— А что это ты тут по оврагам ездишь? — спросила Катька, подойдя ближе и оперевшись рукой о седло мотоцикла. — Клады ищешь?

От нее пахло свежим сеном, молоком и еще чем-то теплым, женским. Когда она наклонилась, вырез сарафана открыл соблазнительный вид на загорелую ложбинку между грудей.

— Землю изучаю, — ответил я, стараясь не смотреть туда, куда не следовало. — Хочу эти заброшенные места в порядок привести.

— Ой, да брось ты! — махнула рукой Катька. — Тут же одни камни да болота. Лучше бы коровушек завел, молочка вкусного, сметанки…

Она говорила это, игриво подмигивая и покачивая бедрами. Явно кокетничала и получала от этого удовольствие.

— А ты часто тут пасешь? — поинтересовался я.

— Каждый день! — Катька засмеялась. — А что, будешь приезжать, помогать? Я не против!

Прямота ее слов и взгляда была обезоруживающей. Такую девушку в городе днем с огнем не сыщешь, без комплексов, без кокетливых уверток, сразу говорящую то, что думает.

— А где ты живешь? — спросил я, заводя мотоцикл.

— В поселке, третий дом от магазина! — крикнула Катька, отходя к коровам. — Заходи вечерком, чайку попьем! Может, в клуб сходим, на танцы!

Она помахала рукой и пошла за стадом, соблазнительно покачивая бедрами. Я проводил ее взглядом, любуясь точеной фигуркой и летящей походкой. Такая девушка могла скрасить однообразие сельских будней.

К вечеру я вернулся домой с ясным планом действий. В отличие от утренних сомнений, теперь я был уверен, задачу можно решить не за два года, а за один сезон, если правильно организовать работу.

Надо начать с самого простого и постепенно переходить к сложному. Сначала террасы на каменистых склонах, здесь результат будет виден быстро. Потом система прудов в болоте и каменоломне. И только в конце очистка земель от промышленного загрязнения.

Сидя за столом при свете керосиновой лампы, я составил подробный график работ.

Июль — подготовительные работы и закупка материалов. Август — террасирование склонов. Сентябрь — обустройство прудов и начало очистки загрязненных земель. Октябрь -завершение всех работ и подготовка к зиме.

Амбициозный план, но выполнимый. Особенно если привлечь к работе не только совхозную технику, но и энтузиазм местных жителей.

А еще, если найти способ сочетать работу с удовольствием. Катькины карие глаза и смех так и стояли перед глазами.

За окном кричали ночные птицы, а в траве стрекотали сверчки. Лето в самом разгаре, впереди оставалось еще пару месяцев теплой погоды, вполне достаточно для того, чтобы превратить мертвые земли в цветущие угодья. И для других приятных открытий тоже.

Глава 14

Сеновал

Утром я рано пришел в контору совхоза, чтобы обсудить с Громовым детали предстоящих работ. Директор уже сидел за столом, разложив передо собой карты и какие-то сметы. На столешнице стояли два граненых стакана с остывшим чаем и блюдце с печеньем «Юбилейное».

— Виктор Алексеевич, как раз вовремя, — поднял голову Громов. — Всю ночь считал, во что нам обойдется программа освоения неудобных земель. Цифры получаются серьезные.

Я сел в кресло напротив и взглянул на исписанные листы. Почерк у директора мелкий, аккуратный, с завитушками в заглавных буквах.

— Сколько?

— Семьдесят тысяч рублей только на технику и материалы. Это не считая зарплаты рабочим и расходов на горючее.

Я присвистнул. Сумма действительно немаленькая, почти четверть годового бюджета совхоза.

— А областное финансирование?

— Пятьдесят тысяч обещали. Остальное за счет хозяйства. — Громов потер лоб. — Риск большой, Виктор Алексеевич. Если не получится, совхоз залезет в долги.

— Получится, — уверенно ответил я. — Только начнем не со всех участков сразу, а поэтапно. Первым делом возьмемся за каменистые склоны. Там результат будет виден быстрее всего.

— Почему именно с них?

— Потому что технология отработанная. Террасирование применяется тысячи лет, просто мы его усовершенствуем. А вот с очисткой загрязненных земель торопиться не стоит, там нужны предварительные исследования.

Громов кивнул, делая пометки в блокноте с твердой обложкой синего цвета.

— Логично. А с чего начнем конкретно?

— С подготовки площадки для техники и завоза материалов. Нужен бульдозер, экскаватор, самосвалы. Плюс цемент, арматура, взрывчатка для дробления особо крупных камней.

— Взрывчатка? — насторожился директор.

— Аммонал или тротил, небольшие заряды. Некоторые валуны проще взорвать, чем обходить их стороной. — Я достал из кармана рубашки листок с предварительными расчетами. — Вот смотрите. На создание террас площадью сто гектаров потребуется переместить примерно пятьдесят тысяч кубометров грунта и камня. Это работа для целой строительной бригады.

Громов внимательно изучил цифры, время от времени что-то прикидывая на счетах с деревянными костяшками.

— А люди у нас есть?

— Есть. Дядя Вася с экскаватором, Семеныч на бульдозере, Колька и Федька как подсобники. Плюс можно привлечь комсомольцев на общественных началах.

— Комсомольцев? — Громов усмехнулся. — Да они через день сбегут, как увидят, что работа тяжелая.

— Не сбегут, если правильно организовать. Сделаем соревнование между бригадами, с переходящим вымпелом и премиями. Молодежь это любит.

Мы еще полчаса обсуждали организационные вопросы. Громов согласился выделить технику и рабочую силу, но поставил условие, к концу месяца должны быть готовы первые десять гектаров террас. Для пробы и демонстрации областной комиссии.

— Справимся, — пообещал я, вставая из-за стола. — Главное, чтобы погода не подвела.

— А если дожди?

— Тогда переключимся на работы под крышей. Подготовку семян, ремонт техники, планирование следующих этапов.

Выйдя из конторы, я направился к машинно-тракторному парку, чтобы осмотреть имеющуюся технику и оценить ее состояние. Утро выдалось ясное, солнечное. В воздухе пахло свежескошенной травой и выхлопными газами от заведенного трактора.

Во дворе МТП кипела обычная работа. Механизаторы готовили машины к дневным работам, проверяли уровень масла, заправляли баки соляркой из цистерны-заправщика. Слышался звон гаечных ключей и приглушенная ругань, кто-то боролся с заевшей гайкой.

Дядя Вася возился возле своего экскаватора ЭО-2621, протирая ветошью стекла кабины. Увидев меня, помахал рукой.

— Виктор Алексеич! Слышал, большое дело затеваешь. Камни ворочать будем?

— Будем, Василий Петрович. И не только камни. — Я подошел к экскаватору, осмотрел ходовую часть, ковш, гидравлические шланги. Техника старая, но ухоженная. — Машина в порядке?

— Как часы идет. Вчера профилактику делал, масло поменял, фильтры промыл. Готова к бою!

— Отлично. А сколько кубов в час выдает?

— По грунту — двадцать пять, по камню поменьше, кубов пятнадцать. Смотря какой камень.

Мы обошли весь парк техники. Бульдозер Т-100 нуждался в замене гусениц, самосвал ГАЗ-53 требовал регулировки тормозов, но в целом техника была боеспособна.

— На месяц работы хватит, — резюмировал я. — А там видно будет.

Возвращаясь к дому, я свернул к конторе, чтобы забрать почту. Марья Степановна, работница почтового отделения, сортировала письма за стойкой из потемневшего дерева.

— Виктор Алексеевич, вам заказное из Новосибирска, — сказала она, протягивая конверт с синей печатью. — Расписывайтесь в журнале.

Письмо оказалось от профессора Института почвоведения. Я писал ему еще две недели назад, консультировался по вопросам рекультивации загрязненных земель. Ответ пришел подробный, с приложением методических рекомендаций и списком литературы.

Читая письмо на ходу, я почти столкнулся с девушкой, выходившей из магазина с авоськой, набитой покупками. Она звонко рассмеялась, ловко отпрыгнув в сторону.

— Ой, чуть не сбил! А то читаешь тут на ходу, как профессор какой!

Я поднял глаза и узнал Катьку Морозову. Сегодня она была одета в синее ситцевое платье с белым воротничком и пояском, подчеркивающим тонкую талию.

Русые волосы заплетены в одну толстую косу, перекинутую через плечо. На ногах белые носочки и черные туфли на небольшом каблучке.

— Катя, привет, — улыбнулся я, складывая письмо. — Как дела?

— Дела хорошие, а настроение еще лучше! — Она лукаво подмигнула. — А ты что, все по оврагам ездишь? Клады так и не нашел?

— Нашел кое-что поинтереснее кладов.

— Да ну? И что же это такое?

Я заколебался, стоит ли посвящать ее в подробности проекта. Но любопытство в карих глазах было таким искренним, что решил рассказать.

— Собираюсь превратить все эти заброшенные места в цветущие сады. Сделать террасы на склонах, пруды в болотах, очистить землю от всякой гадости.

Катька широко раскрыла глаза:

— Вот это да! И правда получится?

— Получится. Через год здесь будут расти яблони и картошка вместо камней и крапивы.

— А покажешь, как делать будешь? — Она переступила поближе, и я почувствовал легкий аромат мыла «Красная Москва» и еще чего-то цветочного. — Мне ужасно интересно!

— Покажу, конечно. Только работа тяжелая, грязная. Тебе не наскучит?

Катька засмеялась, звонко и заразительно:

— Да я же не барышня какая-нибудь! В поле работать умею, на ферме тоже. А вообще-то… — Она помолчала, глядя на меня из-под длинных ресниц. — А вообще-то я знаю в наших краях места, которые тебе точно понравятся. Такие красивые, что дух захватывает!

— Какие же это места?

— А вот не скажу! — Катька кокетливо тряхнула косой. — Сам увидишь, если со мной пойдешь. Завтра вечером свободен?

Я подумал о планах на завтра. Нужно было съездить в район за разрешениями на взрывчатку, встретиться с поставщиками стройматериалов, составить график работ. Но карие глаза смотрели так призывно, что устоять было невозможно.

— Свободен, — ответил я. — А далеко идти?

— Не очень. Часа два прогуляемся, не больше. — Катька лукаво улыбнулась. — А может, и задержимся, если понравится. Встретимся у мельницы в семь вечера?

— Встретимся.

— Вот и славно! — Она помахала рукой и пошла прочь, соблазнительно покачивая бедрами. — Только не опаздывай! Не люблю ждать!

Я проводил ее взглядом, любуясь стройной фигуркой и летящей походкой. Что ж, после тяжелого рабочего дня приятная прогулка с хорошенькой девушкой, то, что нужно. Катька явно не из тех, кто будет долго ломаться и строить из себя недотрогу.

Остаток дня прошел в хлопотах. Нужно подготовить документы для областной комиссии, составить смету расходов, согласовать график поставок материалов. К вечеру глаза устали от цифр и бумаг, а в голове гудело от обилия технических деталей.

Именно поэтому перспектива провести вечер в компании веселой и непосредственной Катьки казалась особенно привлекательной. В деревне развлечений немного, а молодость требует своего.

В семь вечера я был у старой мельницы. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотистые тона. Воздух наполнился ароматом цветущих лип и свежескошенного сена. Где-то вдалеке мычали коровы, возвращающиеся с пастбища.

Катька появилась минут через десять, и мое дыхание на мгновение перехватило. Она переоделась в легкое белое платье из тонкого ситца, которое облегало фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Волосы распустила, золотистые пряди волнами спадали на плечи. В руках несла плетеную корзинку.

— Не опоздала? — спросила она, подойдя ближе. От нее исходил тонкий аромат полевых цветов и чего-то пьянящего, женственного.

— В самый раз, — ответил я, стараясь не слишком откровенно разглядывать соблазнительный вырез платья. — А что в корзинке?

— Сюрприз! — Катька лукаво улыбнулась. — Увидишь на месте. Пошли, пока совсем не стемнело.

Мы двинулись по тропинке, петляющей между зарослями ивняка и березовыми перелесками. Катька шла впереди, изредка оборачиваясь, чтобы убедиться, что я не отстаю. При каждом повороте ее платье развевалось, открывая загорелые ноги почти до колен.

— Далеко еще? — спросил я минут через двадцать.

— Уже близко. Вон там, за холмом. — Она указала на невысокую возвышенность, поросшую сосняком. — Самое красивое место в округе!

Тропинка пошла в гору, и мы поднимались молча, слегка запыхавшись. На вершине холма открылся потрясающий вид. Внизу расстилалась долина с серебряной лентой речки, окруженная золотистыми полями и темными островками лесов. Вдалеке виднелись крыши поселка, а за ними бесконечная степь до самого горизонта.

— Ну как? — спросила Катька, наблюдая за моей реакцией.

— Красота неописуемая, — признал я искренне. — Как ты нашла это место?

— С детства сюда бегаю. Когда грустно или радостно, прихожу сюда, с природой разговариваю. — Она расстелила на траве клетчатый плед из корзинки. — Садись, отдохнем.

В корзинке оказались домашние пирожки с вишней, термос с парным молоком и бутылка самогона в пол-литра. Катька разложила нехитрое угощение на белой салфетке с вышитыми васильками.

— Самогон? — удивился я. — А откуда?

— Дядя Петр гонит, сосед наш. Хороший, не горчит. — Она разлила прозрачную жидкость в два граненых стакана. — За знакомство!

Мы чокнулись. Самогон оказался действительно мягким, с легким фруктовым привкусом. Пирожки были еще теплые, с тающим во рту тестом и кисло-сладкой начинкой.

— Сама пекла? — спросил я, наслаждаясь вкусом.

— Сама. Мама научила, она лучше всех в селе выпечку делает. — Катька откинулась на локоть, и вырез платья открыл соблазнительный вид на округлую грудь. — А ты что, в городе жил? Видно же, что не здешний.

— Жил. В Москве учился, в Тимирязевке.

— Небось, девушки там красивые? — В голосе прозвучала едва заметная ревность.

— Красивые, — согласился я. — Но не такие живые, как здесь. Все больше накрашенные, наряженные. А настоящего тепла мало.

Катька довольно улыбнулась:

— То-то и оно. Нас, деревенских, за людей не считают. А мы и любить умеем, и хозяйство вести, и мужика понимать.

Солнце село окончательно, и в воздухе появилась легкая прохлада. Катька пододвинулась ближе, якобы согреваясь. Ее плечо коснулось моего, и я почувствовал тепло ее кожи сквозь тонкую ткань.

— Холодно? — спросил я.

— Чуть-чуть. — Она посмотрела на меня снизу вверх, и в сумраке ее глаза блестели, как звезды. — А ты не мерзнешь?

— Нет, мне нормально.

— А мне холодно, — прошептала она, еще плотнее прижимаясь. — Согрей меня.

Я обнял ее за плечи, и она тут же повернулась ко мне всем телом. Ее лицо оказалось совсем близко, я чувствовал дыхание на своих губах.

— Катя…

— Тише, — прошептала она и потянулась к моим губам.

Поцелуй получился долгим, жадным. Ее губы были мягкими и теплыми, с привкусом вишни и самогона. Она целовалась страстно, без девичьей стыдливости, прижимаясь всем телом.

— Здесь неудобно, — прошептала она, отстраняясь. — Пойдем вон туда, к сеновалу.

В стороне от тропинки виднелась темная громада деревенского сенового сарая. Мы собрали вещи и направились туда, взявшись за руки. Катька шла быстро, явно торопясь.

Внутри сарая пахло свежим сеном и старым деревом. Вечерний приглушенный проникал сквозь щели в стенах, создавая причудливую игру света и тени. В углу высилась огромная копна душистого сена.

— Вот здесь хорошо, — сказала Катька, забираясь на сено и похлопывая рядом с собой. — Мягко и тепло.

Я устроился рядом. Сено приятно пружинило под нами, источая аромат летних трав. Катька сразу же повернулась ко мне, и мы снова слились в поцелуе.

На этот раз она была еще более настойчивой. Ее руки скользили по моей груди, расстегивая пуговицы рубашки. Пальцы были теплыми и ловкими, явно не впервые занимавшимися подобными делами.

— Витя, ты уверен? — прошептала девушка. Больше для приличия.

Я почувствовал, как кровь приливает к голове.

— Уверен, — прошептал я в ответ, прижимаясь губами к ее шее. — Очень уверен.

Чтобы снять ее платьице, понадобилось всего пару мгновений, всего несколько пуговиц сзади, и тонкая ткань соскользнула с плеч, обнажив загорелое тело. Она была прекрасна в вечернем свете — высокая грудь с темными сосками, тонкая талия, плавные изгибы бедер.

— Красивая же ты, — прошептал я, проводя ладонью по ее коже.

— И ты хорош, — улыбнулась она, помогая мне избавиться от рубашки. — Не думала, что городские такие крепкие бывают.

Дальше все происходило как в тумане страсти. Ее тело было горячим и податливым, кожа шелковистой на ощупь. Она двигалась с удивительной грацией и уверенностью, явно зная, что делает и чего хочет.

— Не торопись, — шептала она, направляя мои движения. — У нас вся ночь впереди.

И действительно, торопиться некуда. Мы медленно, с наслаждением исследовали друг друга.

Ее губы и язык творили чудеса, вызывая волны невероятного удовольствия. Когда я отвечал ей тем же, она выгибалась, как кошка, тихо постанывая.

— Боже, какой же ты умелый, — прошептала она, когда мои губы скользнули по ее груди к животу. — Где только научился так…

Когда мы наконец соединились, это было как взрыв. Она обвила меня ногами, двигаясь в едином ритме, направляя и подбадривая. Ее тело принимало меня жадно, полностью, без остатка.

— Да, вот так, — шептала она мне на ухо. — Еще… не останавливайся…

Ее страсть была безудержной, первобытной. Она не стеснялась своих желаний, не скрывала удовольствия, которое я ей доставлял. Когда волна оргазма накрыла ее, она вскрикнула так громко, что птицы в сарае встревоженно захлопали крыльями.

Я последовал за ней почти сразу, с силой, которая удивила меня самого, в последний момент постаравшись не излиться в ее горячее лоно. Мы лежали, тяжело дыша, переплетенные как лозы винограда.

— Не думал, что в деревне такие страстные девушки встречаются, — признался я, когда дыхание немного восстановилось.

Катька засмеялась, нежно поглаживая мою грудь:

— А мы не только страстные. Мы еще и выносливые. — Она повернулась ко мне, и в глазах снова вспыхнул огонек. — Готов ко второму раунду?

Оказалось, что готов. И к третьему тоже. Мы провели в сеновале всю ночь, засыпая и просыпаясь в объятиях друг друга. Катька была неутомима и изобретательна, показывая такие варианты близости, о которых я и не подозревал.

Под утро, когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в стенах, мы лежали обнаженные, укрытые только ее платьем. Катька покоилась у меня на груди, мерно дыша. Волосы разметались по плечам, а на губах играла довольная улыбка.

— Надо идти, — прошептала она, не открывая глаз. — Скоро дойка, а я должна быть на ферме.

— Жаль, — ответил я, поглаживая ее спину. — Мог бы так лежать весь день.

— И я бы могла. — Она подняла голову, посмотрела на меня сонными глазами. — Но работа есть работа. Да и люди заметят, если не приду.

Мы оделись в полутьме сарая. Катька выглядела удивительно свежо для человека, не спавшего всю ночь. Только губы были слегка припухшими от поцелуев, да в волосах застряли травинки.

— Увидимся сегодня? — спросила она, поправляя платье.

— Обязательно. Приходи вечером, покажу, где будем террасы делать.

— Приду. — Она встала на цыпочки, чмокнула меня в губы. — Только смотри, чтобы никто не догадался, где мы ночь провели. А то такие сплетни пойдут!

Мы вышли из сарая. Рассвет окрашивал небо в нежно-розовые тона, воздух был свеж и прохладен. Где-то вдалеке прокукарекал петух, оповещая о начале нового дня.

У развилки дорог мы расстались. Катька быстро зашагала в сторону фермы, а я к своему дому. Тело приятно ныло от ночных утех, а в голове все еще стояли воспоминания о ее страстных объятиях.

Определенно, жизнь в деревне обещала быть намного интереснее, чем я предполагал.

Глава 15

Диагноз земли

Рано утром к моему дому подъехал видавший виды «москвич-408» цвета хаки с номерами районной ветеринарной станции. Из машины вылез худощавый мужчина лет сорока в выцветшей защитной куртке и очках в тонкой металлической оправе. В руках у него был потертый кожаный саквояж темно-коричневого цвета с металлическими застежками.

— Корнилов? — спросил он, поправляя очки. — Петр Васильевич Кутузов, лаборант районной ветстанции. Вы просили провести анализы почвы?

— Да, именно. — Я пожал ему руку, ладонь сухая, мозолистая от работы с химическими реактивами. — Спасибо, что приехали так рано.

— Не за что. Дело интересное, давно хотел посмотреть на ваши проблемные участки. — Кутузов открыл саквояж, достал несколько стеклянных пробирок с пробками из натуральной корки и пачку этикеток из плотной бумаги. — Начнем с каменистых склонов?

Мы поехали на каменистые склоны за Березовым оврагом на моем мотоцикле «Иж-Планета». Кутузов устроился в коляске, крепко держа саквояж на коленях. Утренний воздух был свежим и прохладным, пахло росой и разогретой на солнце полынью.

У подножия склона мы остановились возле первого участка, пологого холма, усеянного валунами размером от арбуза до письменного стола. Между камнями виднелись островки серо-бурой почвы, покрытой редкой травой и мелким щебнем.

— Начнем отсюда, — сказал я, доставая из рюкзака саперную лопатку с деревянной ручкой, потемневшей от времени. — Нужно взять пробы с разных глубин.

Кутузов достал из саквояжа бур, металлический стержень длиной в метр с винтовой нарезкой и крестообразной ручкой из черного металла. На боковой поверхности виднелись деления через каждые десять сантиметров.

— Сначала определим структуру грунта, — сказал он, вкручивая бур в землю. — Потом возьмем образцы для химического анализа.

Первые двадцать сантиметров бур шел легко, прорезая рыхлый поверхностный слой темно-серого цвета. Глубже пошла плотная глина с включениями мелких камешков и песка. На глубине полуметра бур наткнулся на твердую породу.

— Материнская порода — известняк, — констатировал Кутузов, извлекая бур и рассматривая налипшие на него крупинки белого цвета. — Это хорошо для раскисления почвы. А вот верхний слой…

Он зачерпнул горсть земли, растер между пальцами, понюхал.

— Тяжелый суглинок. Кислотность повышенная, судя по растительности. Видите, одни кислолюбивые сорняки — щавель, хвощ, подорожник.

Я записывал все наблюдения в блокнот с твердой обложкой синего цвета, делая пометки карандашом «Конструктор» с красно-белой полосочкой.

Кутузов извлек из саквояжа набор стеклянных пробирок диаметром около двух сантиметров, каждая с плотно притертой пробкой. На боковых поверхностях красовались этикетки с порядковыми номерами, написанными чернилами из авторучки.

— Первый образец — поверхностный слой, глубина пять сантиметров, — проговаривал он, аккуратно наполняя пробирку землей при помощи небольшой металлической ложечки. — Второй — глубина двадцать сантиметров. Третий — сорок сантиметров.

Каждую пробирку он тщательно закупоривал, наклеивал этикетку с указанием места отбора, глубины и даты. Почерк у лаборанта мелкий, аккуратный, привычка человека, ведущего точные записи.

Мы прошли весь склон, взяв образцы в десяти точках. В некоторых местах почва оказалась глубже, до семидесяти сантиметров, в других едва достигала десяти. Всюду преобладал тяжелый суглинок с большим содержанием камней и низким плодородием.

— Основная проблема — кислотность и плохой дренаж, — резюмировал Кутузов, упаковывая пробирки в деревянный ящичек с мягкой подстилкой из ваты. — Но поправимо. Известкование, органические удобрения, правильная обработка.

Следующим пунктом стала заболоченная низина у старой мельницы. Ехали мы объездной дорогой, поскольку прямой путь размыло весенними водами. Старое мельничное колесо, почерневшее от времени и частично разрушенное, уныло торчало над зарослями камыша высотой в человеческий рост.

— Интересное место, — заметил Кутузов, надевая резиновые сапоги до колен. — Торфяники в наших краях редкость.

Мы зашли в болото, держась за крепкие стебли камыша. Вода доходила до щиколоток, дно мягкое, вязкое. При каждом шаге из ила поднимались пузырьки болотного газа с характерным запахом сероводорода.

Кутузов достал специальный торфяной бур, более длинный, с полой трубкой вместо винтовой нарезки. При погружении в торф он захватывал цилиндрические столбики грунта, сохраняя естественную слоистость.

— Торф верховой, качество хорошее, — сказал он, извлекая бур с темно-коричневой массой, пронизанной остатками растений. — Степень разложения средняя, процентов сорок-пятьдесят.

Я рассматривал извлеченный торф. В нем отчетливо виднелись волокна мха-сфагнума, корешки осоки, фрагменты древесины. Масса была рыхлой, пористой, при сжатии в руке выделяла темную воду.

— А глубина торфяного слоя?

— Посмотрим. — Кутузов продолжал бурение, извлекая все новые столбики торфа. — Метр… полтора… два… Есть! Глина.

На глубине двух метров двадцати сантиметров бур наткнулся на водоупорный слой, плотную серую глину без органических включений.

— Отличная основа для прудов, — отметил лаборант, взяв образцы торфа с разных глубин. — Глина не пропускает воду, значит, можно создавать водоемы.

Мы взяли образцы в пяти точках болота. Везде картина повторялась, двухметровый слой торфа, подстилаемый непроницаемой глиной. Только на окраинах торфяной слой становился тоньше, а в составе появлялся минеральный грунт.

— Торф хорошего качества, — констатировал Кутузов, укладывая образцы в отдельный ящичек. — Кислотность высокая, но для болотных растений это нормально. Зато отличное органическое удобрение после проветривания.

Третьим объектом исследования стали солончаки возле озера Горького. Ехали мы к ним через степь по едва заметной тропинке, петляющей между кочками и зарослями полыни.

Озеро Горькое это небольшой водоем овальной формы, длиной метров триста и шириной около ста. Вода мутно-зеленого цвета, с радужными разводами на поверхности. По берегам белесые солевые корки и чахлая растительность.

— Типичный солончак, — сказал Кутузов, присев на корточки у кромки воды и зачерпнув ее ладонью. — Попробуйте на вкус.

Я осторожно лизнул воду. Горько-соленая, с металлическим привкусом и легким запахом сероводорода.

— Концентрация солей процентов пять-семь, — прикинул лаборант. — В основном сульфаты и хлориды натрия и магния. Для полива не годится, но можно использовать в лечебных целях.

Мы прошли вдоль берега, изучая характер засоления. В некоторых местах соль выступала на поверхность белыми кристаллическими корками толщиной в палец. В других местах засоление было скрытым, проявляясь только в угнетенной растительности.

— Возьмем образцы почвы на разном расстоянии от озера, — предложил Кутузов. — Посмотрим, как меняется степень засоления.

У самого берега почва оказалась пропитанной солью до глубины полуметра. На расстоянии ста метров засоление ослабевало, но все еще оставалось значительным. Только в двухстах метрах от озера почва становилась относительно нормальной.

— Классическая картина вторичного засоления, — объяснял Кутузов, наполняя пробирки образцами с разных глубин. — Соленые грунтовые воды поднимаются к поверхности, испаряются, оставляя соли.

Растительность на солончаках была специфической. Ближе к озеру росли только солянки, мясистые растения с сизо-зелеными листьями, приспособленные к высокой концентрации солей. Дальше от берега появлялись полынь, лебеда, подорожник — растения, терпимые к умеренному засолению.

— А что это за растение? — спросил я, указывая на заросли с мелкими белыми цветочками.

— Солерос. Галофит, то есть солелюбивое растение. — Кутузов сорвал веточку, размял между пальцами. — Съедобное, кстати. Местные его иногда в салаты добавляют.

К полудню мы закончили отбор образцов. В саквояже лаборанта поместился внушительный набор, тридцать шесть пробирок с почвенными образцами, каждая тщательно подписанная и упакованная.

— Когда будут готовы результаты? — спросил я, помогая Кутузову уложить ящички в машину.

— Через неделю. Нужно сделать полный химический анализ — pH, содержание гумуса, азота, фосфора, калия, микроэлементов. Плюс определение механического состава и засоленности. — Он протер очки носовым платком в синюю клетку. — Работы много, но интересной.

— А предварительные выводы можете сделать?

Кутузов задумался, глядя в сторону обследованных участков.

— Каменистые склоны — кислые, малоплодородные, но поправимые. Известкование, органика, правильная обработка, и через пару лет будут давать неплохие урожаи. Болото — ценный источник торфа и возможность создания прудового хозяйства. Солончаки — самая сложная проблема, но и там есть варианты. Промывка, дренаж, посадка галофитов для постепенного рассоления.

— Значит, все участки можно ввести в оборот?

— Можно. Только подходы разные нужны. Склоны террасировать, болота частично осушать, солончаки промывать. Но технически все выполнимо. — Он сел в машину, завел двигатель. — Главное не торопиться, делать все по науке.

Проводив лаборанта, я сел на крыльце дома с блокнотом, перечитывая записи. Картина постепенно прояснялась. Каждый участок имел специфические проблемы, но и свои преимущества.

Каменистые склоны — большое количество извести в материнской породе поможет нейтрализовать кислотность. Камни можно использовать для строительства террас и дренажных систем.

Болото — готовый источник торфа для удобрения других участков. Плюс возможность рыбоводства в созданных прудах.

Солончаки — после рассоления могут стать весьма плодородными, поскольку засоленные почвы часто богаты минеральными веществами.

Но что важнее всего, все три типа участков можно объединить в единую систему. Торф из болота улучшит плодородие склонов. Известняк со склонов поможет нейтрализовать кислотность торфа. А рассоленные земли станут основой для интенсивного земледелия.

Я открыл свежую страницу блокнота и начал составлять схему комплексного освоения. Пятьсот гектаров мертвых земель должны превратиться в образцовое хозяйство. И теперь, после детального обследования, эта задача казалась вполне решаемой.

На следующий день мы с Кутузовым отправились к самому проблематичному участку, землям вокруг старого кожевенного завода. Лаборант привез с собой дополнительное оборудование: портативный pH-метр в кожаном футляре, набор индикаторных полосок в пластиковой коробочке и несколько склянок с реактивами, тщательно завернутых в газетную бумагу.

— Здесь нужен особый подход, — предупредил он, надевая резиновые перчатки желтого цвета. — Если действительно есть тяжелые металлы, то работать надо осторожно.

Территория бывшего Алтайского кожевенного завода имени Куйбышева встретила нас унылым пейзажем. Главное здание из красного кирпича с высокой трубой стояло с заколоченными досками окнами. Железные ворота покрылись ржавчиной, а над входом криво висела выцветшая табличка с названием предприятия.

Но больше всего поражала земля вокруг. На площади в несколько гектаров практически ничего не росло. Почва имела серовато-бурый оттенок с рыжеватыми пятнами, местами покрытая белесой коркой. Редкие сорняки выглядели болезненно — листья желтые с бурыми пятнами, стебли искривленные.

— Вот это да, — присвистнул Кутузов, осматривая мертвый пейзаж. — Хуже, чем я думал. Видите эти рыжие разводы? Это окислы железа, значит, кислотность высокая. А белые корки, скорее всего, соли хрома.

Мы направились к самому зараженному участку, территории бывших очистных сооружений. Здесь когда-то стояли отстойники для промышленных стоков, а теперь зияли бетонные ямы, частично засыпанные строительным мусором.

Я достал саперную лопатку и попробовал копнуть землю. Лопатка с трудом входила в спекшийся грунт, издавая скрежет о твердые включения. Выкопанная земля имела странный металлический блеск и неприятно пахла химикатами.

— Осторожнее, — предупредил Кутузов, доставая из саквояжа специальный пробоотборник, стальную трубку с острым наконечником и резиновой грушей для создания вакуума. — Лучше не дышать этой пылью.

Первые пробы мы взяли прямо у отстойников. Почва здесь оказалась пропитана химикатами на глубину более метра. При извлечении образца из трубки поднялась едкая пыль, от которой першило в горле.

— pH около трех, — констатировал Кутузов, опустив в размешанную с дистиллированной водой пробу индикаторную полоску красного цвета. — Сильнокислая среда. Для сравнения, у лимонного сока pH около двух.

Он достал из футляра портативный pH-метр, прибор размером с авторучку с металлическим наконечником. Опустил электрод в почвенную суспензию, подождал несколько секунд, пока стабилизируются показания.

— Два и восемь десятых, — прочитал он с циферблата. — Это уже не почва, а химический реактив.

Мы продвигались от эпицентра загрязнения к периферии, взяв пробы через каждые пятьдесят метров. Постепенно картина менялась.

На расстоянии ста метров от отстойников pH поднялся до четырех, появились первые чахлые растения. В двухстах метрах кислотность снизилась до пяти, а растительность стала разнообразнее, хотя все еще выглядела угнетенной.

— Интересная закономерность, — отметил лаборант, записывая показания в потертый блокнот. — Загрязнение распространилось не равномерно, а по естественным стокам. Видите этот овраг? Он как канал, по которому яды стекали к реке.

Овраг, тянущийся от завода к ближайшему ручью, представлял собой полосу мертвой земли шириной метров двадцать. Дно покрывала толстая корка серо-зеленого цвета, растрескавшаяся от засухи. При ударе лопаткой корка звенела, как керамика.

— Это что, застывшие стоки? — спросил я.

— Похоже на то. — Кутузов осторожно отколол кусочек корки, рассмотрел на солнце. — Видите зеленоватый оттенок? Соединения хрома. А рыжие прожилки — железо. Целый коктейль из тяжелых металлов.

Для более точного анализа он достал из саквояжа набор стеклянных пробирок с притертыми пробками и флакончик с серной кислотой. Небольшое количество почвы поместил в пробирку, добавил несколько капель кислоты.

— Экспресс-тест на хром, — пояснил он, встряхивая пробирку в резиновых перчатках. — Если есть шестивалентный хром, раствор окрасится в желто-оранжевый цвет.

Через минуту содержимое пробирки приобрело насыщенный оранжевый оттенок, почти красный.

— Ну вот, — мрачно сказал Кутузов. — Концентрация хрома зашкаливает. Для сравнения, в нормальной почве его практически нет.

Мы взяли образцы в пятнадцати точках, составив детальную карту загрязнения. Наиболее пораженными оказались территория самого завода, овраг-сток и участок земли в радиусе ста метров от очистных сооружений. Дальше концентрация токсинов постепенно снижалась, но даже на расстоянии трехсот метров превышала нормальные показатели.

— А что с грунтовыми водами? — поинтересовался я, наблюдая, как лаборант укладывает образцы в специальный ящик с мягкими прокладками.

— Нужно пробурить скважины, взять пробы. Но боюсь, что и они загрязнены. Тяжелые металлы хорошо мигрируют с водой. — Он снял резиновые перчатки, тщательно протер руки спиртом из пузырька. — Кстати, заметили, что ручей ниже по течению тоже мертвый?

Действительно, ручеек, протекающий в полукилометре от завода, выглядел безжизненно. Вода мутная, с радужными разводами на поверхности. Берега покрыты рыжим налетом, растительности почти нет.

— Значит, загрязнение распространяется и по воде, — констатировал я.

— Конечно. Десять лет назад, когда завод закрывали, никто толком не думал об экологии. Стоки просто сбрасывали в овраг, а оттуда в ручей. Вот и результат.

К концу дня мы собрали полную коллекцию образцов с загрязненной территории. В саквояже лаборанта поместилось два десятка пробирок с почвой различных оттенков, от серо-бурого до рыжевато-зеленого.

— Полный анализ займет две недели, — предупредил Кутузов, укладывая оборудование. — Нужно определить не только хром, но и другие металлы — свинец, кадмий, цинк, медь. Плюс органические загрязнители, которые могли остаться от дубильных веществ.

— А предварительные выводы?

Глава 16

Зеленые доктора

Возможно, я торопился, но мне надо знать предварительное мнение. Хотя, оно и так понятно.

Лаборант снял очки, протер стекла платком, задумчиво посмотрел на мертвый пейзаж вокруг завода.

— Катастрофа, — сказал он наконец. — Концентрация токсинов превышает норму в разы. Такую землю нельзя использовать ни для сельского хозяйства, ни для строительства. Собственно, поэтому здесь десять лет ничего и не растет.

— Но можно ли ее очистить?

— Теоретически да. Есть технологии рекультивации загрязненных земель. Промывка кислотами, извлечение металлов, посадка растений-аккумуляторов. Только времени потребуется много, лет пять-семь минимум.

Вечером, сидя дома, я анализировал собранную информацию. Картина складывалась сложная, но не безнадежная.

Территория завода двести тридцать гектаров отравленной земли. Основные загрязнители — соединения хрома, железа, возможно, других тяжелых металлов. Кислотность зашкаливает, органика практически отсутствует.

Но я помнил из будущего технологии фиторемедиации, очистки почв с помощью растений. Некоторые виды способны накапливать тяжелые металлы в своих тканях, постепенно извлекая их из грунта. Как я уже говорил, индийская горчица поглощает свинец, подсолнечник — кадмий, ивы и тополя эффективно работают с различными металлами.

Самое важное найти подходящие растения и правильно организовать процесс. Сначала нейтрализовать кислотность известкованием, потом высадить растения-очистители, через год-два собрать загрязненную биомассу и утилизировать.

Задача сложная, но выполнимая. Особенно если использовать знания из будущего, адаптировав их к нынешним реалиям. Через несколько лет мертвая земля может снова зацвести.

Я открыл чистую страницу блокнота и начал набрасывать план очистки загрязненной территории. Поэтапный подход, начиная с наименее пораженных участков и постепенно переходя к эпицентру загрязнения.

Двести тридцать гектаров отравленной земли серьезный вызов. Но и возможность показать, что нет безнадежных ситуаций, есть только неправильные подходы к их решению.

После обследования загрязненных участков я отправился в районную библиотеку, изучая все доступные материалы по очистке почв. Библиотекарша, пожилая женщина в очках с толстыми стеклами, принесла мне стопку пожелтевших журналов и несколько книг в потертых переплетах.

— Больше ничего по этой теме нет, — сказала она, укладывая издания на деревянный стол, покрытый зеленым сукном. — Литература специфическая, редко кто спрашивает.

Я углубился в чтение. Журнал «Почвоведение» за последние пять лет, «Известия сельскохозяйственных наук», переводные статьи из американских и немецких изданий. Информации было мало, но кое-что интересное попадалось.

В одной статье упоминались эксперименты с растениями-аккумуляторами в Германии. Автор описывал, как альпийская ярутка способна извлекать цинк из почвы, концентрируя его в листьях в количествах, смертельных для других растений. А американские исследователи экспериментировали с подсолнечником для очистки земель от радиоактивного загрязнения.

— Принцип понятен, — бормотал я, делая заметки в блокноте. — Нужны растения-гипераккумуляторы, способные поглощать конкретные металлы.

Но вся проблема в том, что исследования находились на начальной стадии. Списки эффективных растений короткие, методики неотработанные. Процесс очистки растягивался на годы.

К вечеру глаза устали от мелкого шрифта научных статей, а в голове крутились латинские названия растений и химические формулы. Я собрал книги, поблагодарил библиотекаршу и отправился домой на мотоцикле.

Дома меня ждал сюрприз. У калитки стояла Катька в легком летнем платье цвета спелой вишни, с плетеной корзинкой в руках. Волосы убраны в высокую прическу, открывающую изящную шею, а в ушах блестели маленькие золотые сережки.

— Привет, ученый! — весело помахала она рукой. — Опять в книжках копался? А я тебе ужин принесла.

В корзинке обнаружились домашние котлеты, еще теплые и пахнущие жареным луком, отварная картошка с укропом, соленые огурчики и термос с горячим чаем. Все аккуратно уложено в чистые салфетки с вышитыми петушками.

— Спасибо, Катя, очень кстати, — признался я, понимая, что с утра ничего толком не ел. — Проходи в дом.

— Да что в доме сидеть, когда на улице такая погода! — Она указала на закатное небо, расцвеченное розовыми и золотистыми облаками. — Пойдем лучше к твоим полям, посмотрю, что ты там задумал.

Мы направились к каменистым склонам за Березовым оврагом. Катька шла рядом, болтая о деревенских новостях, кто женился, кто поругался, какие сплетни ходят по поселку. Ее беззаботная болтовня действовала успокаивающе после дня, проведенного над научными текстами.

На склоне я показал ей места будущих террас, объяснил принцип использования камней для подпорных стенок, рассказал о системе орошения от родника Студеный.

— Ух ты, как интересно! — восхищалась Катька, хотя в глазах читалось скорее вежливое внимание, чем искренний интерес. — А долго это все строить?

— Месяца два-три на террасы. А вот с очисткой земли возле завода сложнее…

Я увлекся, начал рассказывать о проблеме тяжелых металлов, о растениях-аккумуляторах, о необходимости поэтапной рекультивации. Катька слушала, кивала, но постепенно в ее взгляде появилось что-то отсутствующее.

— Витя, — перебила она наконец, — а можно без всех этих умных слов? Мне голова кружится от твоих химий-биологий.

— Извини, увлекся. — Я замолчал, понимая, что городской интеллигент и деревенская девушка говорят на разных языках.

— Лучше расскажи что-нибудь простое, — попросила Катька, доставая из корзинки еду. — Например, про Москву. Какая она, столица-то?

Мы устроились на широком камне, служившем естественным столом. Катька разложила ужин на чистой скатерти, и мы принялись за еду. Котлеты оказались сочными, с хрустящей корочкой, картошка рассыпчатой, а огурчики хрустящими и в меру солеными.

Солнце тем временем село, и в воздухе появилась вечерняя прохлада. Где-то в зарослях защебетали птицы, готовящиеся ко сну.

— Пойдем отсюда, — предложила Катька, убирая остатки еды в корзинку. — Знаю одно местечко, там теплее и уютнее.

Она повела меня к небольшой роще в полукилометре от склонов. Между старыми березами кто-то соорудил шалаш из жердей и веток, выстланный внутри сухой травой и старыми одеялами.

— Это твое? — спросил я, заглядывая внутрь.

— Мое, — кивнула Катька, зажигая свечу в жестяном подсвечнике. — Иногда прихожу сюда, когда хочется побыть одной. Или не одной, — добавила она с многозначительной улыбкой.

В мерцающем свете свечи шалаш казался уютным и таинственным. Стены из переплетенных веток, пол, застланный мягкими одеялами, в углу корзинка с какими-то женскими принадлежностями.

— Хорошее убежище, — признал я, усаживаясь на одеяло.

— Да, здесь никто не мешает, — согласилась Катька, садясь рядом. — Можно делать все, что хочется.

Она придвинулась ближе, и я почувствовал знакомый аромат ее кожи, смешанный с запахом полевых цветов. В полумраке шалаша ее глаза блестели особенно ярко.

— Катя, — начал я, но она приложила палец к моим губам.

— Тише, — прошептала она. — Сегодня без разговоров.

На этот раз она была совсем другой, не торопливой и страстной, как в сеновале, а медленной, томной. Ее руки скользили по моему телу с неторопливой нежностью, изучая каждый изгиб, каждую мышцу.

— Ты такой напряженный, — шептала она, массируя мне плечи. — Все думаешь о своих землях да металлах. Нужно расслабиться.

Ее пальцы были волшебными. Они находили узелки напряжения в мышцах, разминали их, заставляя тело обмякнуть от удовольствия. Постепенно вся усталость дня, все заботы и проблемы куда-то исчезли.

— Лучше? — спросила Катька, склонившись надо мной.

— Намного лучше, — признался я, глядя в ее лицо в мерцающем свете свечи.

Теперь моя очередь. Я перевернул ее на спину, начал медленно расстегивать пуговицы платья. Катька лежала с закрытыми глазами, едва заметно улыбаясь. Когда ткань соскользнула с ее плеч, обнажив загорелое тело, я замер, пораженный ее красотой.

— Не останавливайся, — прошептала она, не открывая глаз.

Мои губы проследовали путь от ее шеи к ключицам, затем ниже. Она тихо застонала, когда я коснулся языком ее сосков, выгнулась, прижимаясь ближе.

— Витя… — прошептала она. — Какой же ты…

Но фразу не закончила, потому что мои губы опустились еще ниже. Катька вскрикнула, сжала мои волосы пальцами.

— Расслабься, — ответил я. — Доверься мне.

Поначалу она напряглась, но постепенно начала поддаваться новым ощущениям. Ее дыхание участилось, бедра начали двигаться в такт моим ласкам. Через несколько минут она уже не сдерживалась, стонала в голос, прижимая меня к себе.

— Боже… что ты со мной делаешь… — шептала она между вздохами.

Когда волна накрыла ее, Катька выгнулась дугой, вскрикнула так громко, что птицы в ближайших кустах встревоженно зашелестели крыльями. Потом обмякла, тяжело дыша.

— Никто… никто мне не делал так хорошо, — прошептала она, когда дыхание немного восстановилось. — Откуда ты это знаешь?

— Интуция, — улыбнулся я, целуя ее в губы.

— Какая интуция, — засмеялась она, обнимая меня. — Просто ты не такой, как наши мужики. Те только о себе думают, а ты…

Она не договорила, потянулась к моим губам. Поцелуй получился долгим и нежным. А потом Катька перевернулась, оказавшись сверху.

— Теперь моя очередь тебя удивлять, — шепнула она, склоняясь к моей груди.

То, что последовало дальше, превзошло все мои ожидания. Катька оказалась не только страстной, но и удивительно изобретательной любовницей. Она знала такие способы доставить удовольствие, о которых я даже не подозревал.

Когда мы наконец соединились, это было похоже не на грубую страсть, а на медленный танец. Она двигалась надо мной с грацией опытной наездницы, контролируя ритм, направляя наши ощущения.

— Смотри на меня, — шептала она, качаясь в мерцающем свете свечи. — Хочу видеть твои глаза, когда ты…

Я смотрел, не в силах оторвать взгляд от ее лица, искаженного удовольствием. Ее волосы растрепались, прилипли к вспотевшему лбу, губы приоткрылись в безмолвном стоне.

Когда мы достигли вершины почти одновременно, это было похоже на взрыв. Катька упала мне на грудь, и мы лежали, переплетенные, слушая, как успокаивается дыхание.

— Вот это да, — прошептала она в мою шею. — И откуда в тебе столько страсти? В институте что ли учат?

— Не в институте, — засмеялся я, поглаживая ее спину. — Просто ты вдохновляешь.

Мы лежали в шалаше до глубокой ночи, изредка возобновляя ласки. Катька оказалась неутомимой, едва страсть затихала, она находила способ разжечь ее снова. К утру я чувствовал себя выжатым как лимон, но счастливым.

— Тебе пора на дойку, — сказал я, когда за стенками шалаша послышались первые петушиные крики.

— Пора, — согласилась Катька, нехотя отстраняясь. — Но вечером жди меня снова. У меня еще есть, чему тебя научить.

Она оделась, поправила прическу, превратившись из страстной любовницы в аккуратную деревенскую девушку. Только губы остались припухшими, а в глазах светилось довольство.

— До встречи, ученый мой, — подмигнула она, выходя из шалаша. — И поменьше думай о своих металлах. Есть вещи поинтереснее.

Проводив ее взглядом, я остался один в утреннем полумраке. Тело приятно ныло от ночных утех, но мысли уже возвращались к проблемам загрязненных земель.

Катька права, не стоит зацикливаться на научных проблемах. Но задача-то от этого не исчезает. Нужно найти способ ускорить очистку почвы, иначе программа освоения неудобных земель провалится.

Вдруг меня осенило. А что если использовать не только растения, но и микроорганизмы? Некоторые бактерии способны перерабатывать тяжелые металлы, переводя их в менее токсичные формы. Биоремедиация технология будущего, но принципы уже известны.

Я быстро оделся и направился домой, в голове уже сформировался план комбинированной очистки. Растения плюс бактерии плюс химическая нейтрализация. Возможно, удастся сократить сроки с нескольких лет до одного сезона.

Ночь с Катькой не только доставила удовольствие, но и помогла расслабить мозги, позволив найти нестандартное решение. Иногда лучший способ решить сложную задачу — на время о ней забыть.

На следующее утро я отправился в районную почтовую контору, чтобы заказать междугородние переговоры с научными институтами. В крошечной телефонной будке, пахнущей табачным дымом и карболкой, я держал потертый список номеров, написанный от руки на пожелтевшей бумаге.

— Мне нужно дозвониться в Новосибирский институт почвоведения, — сказал я телефонистке, пожилой женщине в очках с толстыми стеклами.

— Междугородний? — переспросила она, поднимая голову от журнала учета. — Это дорого будет, рубль за три минуты.

— Дорого, но необходимо.

Она долго крутила диск телефонного аппарата черного цвета с потертыми цифрами, соединяясь через несколько промежуточных станций. Наконец в трубке послышался далекий голос:

— Институт почвоведения, справочная.

— Мне нужен отдел экологии почв, доктор Павлов, — попросил я, читая фамилию из научной статьи, которую изучал накануне.

После нескольких переключений в трубке раздался хрипловатый голос пожилого мужчины:

— Павлов слушает. Что за срочность такая?

— Здравствуйте, Григорий Семенович. Корнилов, агроном из Алтайского края. У нас проблема с загрязнением почв тяжелыми металлами, хотел бы посоветоваться о методах биологической очистки.

— А, фиторемедиация! — оживился голос в трубке. — Интересная тема, только у нас пока на стадии лабораторных опытов. А у вас что за загрязнение?

— Стоки кожевенного завода. Хром, железо, возможно, свинец. Площадь большая, двести с лишним гектаров.

— Ого, масштабы серьезные. — Павлов помолчал, видимо, обдумывая проблему. — Из доступных растений лучше всего подходит индийская горчица, она хром неплохо аккумулирует. Еще подсолнечник для свинца и цинка.

— А где семена взять?

— Горчицу можете заказать в Всесоюзном институте растениеводства в Ленинграде. У них есть коллекция крестоцветных. С подсолнечником легче, подойдет любой масличный сорт.

Я торопливо записывал в блокнот адреса и телефоны, пока шли дорогие минуты разговора.

— А технология какая? — спросил я.

— Высеваете на загрязненную почву, выращиваете до созревания, скашиваете и утилизируете как токсичные отходы. За сезон можете снизить концентрацию металлов процентов на двадцать-тридцать.

— А если несколько циклов за год?

— Теоретически можно. Только нужно следить за кислотностью, металлы лучше поглощаются в слабокислой среде.

Разговор длился десять минут и обошелся в три рубля пятьдесят копеек, немалые деньги по деревенским меркам. Но информация была бесценной.

Следующий звонок я сделал в Московскую сельскохозяйственную академию имени Тимирязева, к своему бывшему преподавателю ботаники Елене Дмитриевне Королевой. Вернее, к преподавателю предыдущего владельца этого тела.

— Виктор! — обрадовался знакомый голос. — Как дела в Алтае? Не замерз еще?

— Не замерз, Елена Дмитриевна. Даже наоборот, горю рабочим энтузиазмом. Вот только проблема возникла техническая.

Я рассказал о загрязненных участках, о планах фиторемедиации. Королева слушала внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы.

— Интересный проект, — сказала она наконец. — Только учти, что кроме горчицы и подсолнечника можно попробовать рапс яровой. Он тоже неплохо работает с тяжелыми металлами. А из деревьев — иву и тополь, у них мощная корневая система.

— А семена где достать?

— Рапс есть в любой областной сельхозконторе, его на масло выращивают. Ивы и тополя можете нарезать черенков весной, они легко укореняются.

— Спасибо, Елена Дмитриевна. А еще вопрос. Слышали что-нибудь про использование бактерий для очистки почв?

— Биоремедиация? — В голосе послышался интерес. — Направление новое, но перспективное. В Америке экспериментируют с нефтеразлагающими бактериями. А у нас пока только теоретические работы.

— А где можно почитать?

— Попробуй журнал «Микробиология» за последние два года. Там были статьи о бактериях, способных перерабатывать соединения металлов.

После разговора с Королевой я чувствовал себя увереннее. План начинал обретать конкретные очертания. Нужны семена горчицы, рапса, подсолнечника, плюс саженцы ивы и тополя. А параллельно изучать возможности применения микроорганизмов.

К полудню я добрался до дома старухи Матрены. Ее избушка стояла в лесу за три километра от поселка, в окружении высоких сосен и берез. Домик маленький, бревенчатый, с резными наличниками и крытой дранкой крышей, поросшей мхом.

Матрена встретила меня на пороге, опираясь на суковатую палку. Сегодня она была одета в темно-синий сарафан с белой кофтой, на голове платок, повязанный по-старинному.

— А, пришел! — улыбнулась она беззубым ртом. — Проходи, проходи. Чаем угощу.

В избе пахло сушеными травами и печным дымом. Под потолком висели пучки растений — зверобой, календула, мать-и-мачеха, ромашка. На полках стояли банки с настойками и порошками, каждая с рукописной этикеткой.

— Матрена, хотел посоветоваться, — сказал я, усаживаясь за стол, покрытый домотканой скатертью. — Есть у нас земля отравленная, с завода стоки попали. Знаешь ли травы, которые яд из земли вытягивают?

Старуха задумчиво покачала головой, наливая чай из самовара медного цвета:

— Знаю, сынок, знаю. Есть травы-лекари не только для людей, но и для земли. Дедушка мой рассказывал, как после пожаров почву лечили.

— Какими травами?

— Первым делом крапива-матушка. Она любую отраву из земли высосет, только погибнет сама. Потом ее сжигать надо, пепел закапывать глубоко. А еще полынь горькая, она тоже силу имеет очищающую.

Я записывал каждое слово. Народная мудрость часто оказывалась точнее научных теорий.

— А еще что?

— Лопух большой, — продолжала Матрена, отхлебывая чай из блюдца. — Корни у него глубокие, до самых недр земных достают. Что там вредного найдут, в себя заберут. Только садить его надо осторожно, потом как сорняк разрастается.

— А деревья какие подходят?

— Ива плакучая всю беду на себя принимает. Не зря ее плакучей зовут, за землю слезы льет. Береза тоже помогает, только помельче ивы работает.

Матрена встала, подошла к полке, достала потертую тетрадь в клеенчатой обложке.

— Вот, записывала когда-то, что дед говорил. — Она перелистывала страницы, исписанные неровным почерком. — Ага, нашла. «Если земля ядом напоена, сей траву-кровочистку. Сезон растет, сезон очищает, сезон отдыхает». Это про трехлетний цикл.

— А что за трава-кровочистка?

— Да разные под этим именем ходят. Одуванчик, подорожник, чистотел. Все что кровь у людей чистит, то и землю лечить может.

Мы просидели у Матрены почти два часа. Старуха щедро делилась знаниями, передававшимися из поколения в поколение. Многое совпадало с научными данными, что-то было новым и неожиданным.

— Только помни, сынок, — предупредила она на прощание, — земля живая, как человек. Лечить ее надо постепенно, не торопясь. Сразу все яды вытянешь — она помрет. А так, понемножку, и восстановится.

Вечером я сидел дома, систематизируя полученную информацию. План фиторемедиации обретал ясные очертания:

Первый этап — нейтрализация кислотности известкованием. Без этого растения не смогут нормально развиваться.

Второй этап — посев быстрорастущих культур-очистителей: горчицы, рапса, подсолнечника. Плюс дикорастущие виды по совету Матрены.

Третий этап — посадка древесных пород с мощной корневой системой для долговременной очистки.

Но этого недостаточно. Нужно найти способ ускорить процесс, и здесь могли помочь микроорганизмы.

На следующий день я снова отправился в районную библиотеку, на этот раз в поисках литературы по микробиологии. Библиотекарша, уже знавшая о моих необычных интересах, приготовила стопку журналов.

— Вот все, что у нас есть по микробам, — сказала она, укладывая издания на стол. — Правда, не пойму, зачем агроному такая экзотика?

Я углубился в чтение. Журнал «Микробиология» оказался настоящей кладезью информации. В одной статье описывались бактерии рода Thiobacillus, способные окислять соединения серы и металлов. В другой — эксперименты с Pseudomonas, которые могли разлагать органические токсины.

Самым интересным оказался обзор американских исследований. Ученые из Университета Калифорнии экспериментировали с консорциумами бактерий для очистки почв, загрязненных горнодобывающими предприятиями. Результаты обнадеживающие, за год удавалось снизить концентрацию металлов в два-три раза.

— Принцип понятен, — бормотал я, делая выписки. — Нужно найти местные штаммы бактерий, способных работать с хромом и другими металлами.

Но где их взять? В 1972 году коммерческих препаратов не существовало, лаборатории микробиологических культур были только в крупных институтах.

Вдруг меня осенило. А что если поискать нужные бактерии в природе? В местах естественного выхода металлоносных пород должны обитать микроорганизмы, приспособленные к повышенным концентрациям металлов.

Я вспомнил рассказы местных жителей о «ржавых родниках» в предгорьях Алтая. Там, где выходили на поверхность железистые воды, должны были обитать железоокисляющие бактерии. А если есть такие, то могут быть и другие, способные работать с различными металлами.

План быстро созрел. Нужно организовать экспедицию к этим родникам, взять пробы воды и донных отложений, потом попытаться выделить и размножить полезные микроорганизмы в лабораторных условиях.

Правда, лаборатории у меня не было. Но в районной ветстанции есть необходимый минимум оборудования — микроскоп, автоклав для стерилизации, химические реактивы. Возможно, Кутузов согласится помочь с экспериментами.

К вечеру у меня сложился комплексный план очистки загрязненных земель:

Химический этап — известкование для нейтрализации кислотности.

Биологический этап — посев растений-аккумуляторов и применение специальных бактерий.

Агротехнический этап — правильная обработка почвы, внесение органических удобрений, создание оптимальных условий для развития очищающих организмов.

Такой подход мог сократить сроки рекультивации с нескольких лет до одного сезона. Конечно, это только теория, но стоило попробовать.

Завтра нужно ехать в район, заказывать семена растений и договариваться с Кутузовым о сотрудничестве. А послезавтра в экспедицию к железистым родникам за бактериями.

Впервые за долгое время я чувствовал, что держу решение проблемы в руках. Комбинация научных знаний, народной мудрости и знания из будущего должна сотворить чудеса.

Глава 17

Противоядие

Утром меня разбудил стук дождя по жестяной крыше. За окном хмурилось серое небо, обещая затяжную непогоду. Я накинул телогрейку и вышел на крыльцо, воздух пах мокрой землей и увядающими листьями. Скоро осень вступит в права, время поджимало.

В кармане лежал список, составленный вчера вечером. Семена горчицы индийской — два центнера. Рапс яровой — центнер. Подсолнечник масличный — полцентнера. К этому добавлялись известь для раскисления почвы — пятьдесят тонн, и органические удобрения — перепревший навоз, торф из местного болота.

Дождь усиливался, превращая грунтовую дорогу в месиво из глины и опавших листьев. До районного центра добираться на мотоцикле в такую погоду — сомнительное удовольствие. Пришлось просить у Громова служебный УАЗ.

— На целый день машина нужна? — спросил директор, доставая ключи из железного ящика стола.

— Может, и на два. Семена заказать надо, с лабораторией договориться, плюс в экспедицию за образцами поехать.

— За какими образцами?

Я коротко объяснил про железистые родники и поиск полезных бактерий. Громов слушал, покачивая головой.

— Ну ты даешь, Виктор Алексеевич. Сначала камни в золото превращаешь, теперь микробов ловить собрался. Главное, чтобы результат был.

Районная контора Сельхозтехники размещалась в двухэтажном кирпичном здании сталинской постройки. На первом этаже торговый зал с деревянными прилавками и стеллажами, заставленными мешками с семенами, удобрениями и садовым инвентарем. Пахло затхлой пылью, машинным маслом и химикатами.

За прилавком сидела женщина лет пятидесяти в выцветшем халате, с толстой папкой каталогов перед собой. Очки в пластмассовой оправе держались на цепочке, болтаясь на груди при каждом движении.

— Горчицу индийскую? — переспросила она, листая каталог. — А зачем вам такая экзотика? У нас горчица сарептская есть, для масла выращивается.

— Мне именно индийская нужна, — настоял я. — Для специальных целей.

— Специальные цели… — Она пожала плечами. — Заказать можно, только ждать придется. Из Ленинграда семена везти, от Института растениеводства. Недели три минимум.

— А рапс яровой есть?

— Рапс есть, со склада дам. — Женщина встала, направляясь к подсобному помещению. — Сколько надо?

— Центнер.

— Много. А документы какие? Заявка от хозяйства, печать, подпись ответственного лица?

Я достал из планшета официальную бумагу с печатью совхоза, которую предусмотрительно взял у Громова. Заведующая внимательно изучила документ, сравнивая подпись с образцом в журнале.

— Порядок. Семена отпущу, но за индийскую горчицу предоплата. Пятьдесят рублей с центнера.

— Дорого, — заметил я.

— Импортные семена всегда дороже. Из-за границы везут, через Ленинград, таможня, пошлины. — Она пожала плечами. — Хотите дешевле, берите нашу сарептскую.

Пришлось соглашаться. Деньги у совхоза водились, а время не ждало. К тому же индийская горчица действительно лучше работала с тяжелыми металлами, я читал об этом в американских исследованиях.

Следующим пунктом стала районная ветстанция. Кутузов встретил меня в лаборатории, заваленной пробирками и химической посудой. На столах стояли микроскопы немецкого производства, в углу гудел холодильник для хранения реактивов.

— Готовы результаты анализов? — спросил я, стряхивая капли дождя с телогрейки.

— Готовы, и картина неутешительная, — Кутузов достал из папки машинописные листы с таблицами цифр. — Концентрация хрома превышает норму в восемь раз, свинца — в пять, железа — в двенадцать. pH колеблется от 2,8 до 3,4. Это не почва, а химический реактив.

Я изучал таблицы, сопоставляя данные с картой загрязнения. Самые высокие концентрации металлов приходились на территорию бывших очистных сооружений, постепенно снижаясь к периферии.

— А органика?

— Гумуса практически нет, меньше одного процента. Микрофлора угнетена, живых бактерий единицы. — Лаборант снял очки, протер стекла. — Честно говоря, не понимаю, как вы собираетесь эту мертвечину оживлять.

— С помощью растений-аккумуляторов и специальных бактерий. Вот тут мне и нужна ваша помощь.

Я рассказал о планах поиска железоокисляющих микроорганизмов в природных источниках. Кутузов слушал, изредка кивая.

— Идея разумная, — согласился он. — Бактерии действительно могут ускорить процесс извлечения металлов. Только где их искать?

— Знаю одно место. Километрах в тридцати от районного центра, в предгорьях, есть родники с железистой водой. Местные их «ржавыми» называют.

— А, знаю! — оживился лаборант. — У деревни Ключи. Там действительно вода красно-бурого цвета, железом насыщена. Говорят, лечебная.

— Вот туда и поедем. Возьмем пробы воды и донных отложений, попробуем выделить полезные микроорганизмы.

Кутузов задумчиво постучал карандашом по столу.

— Оборудование у меня есть. Микроскоп, автоклав, питательные среды для культивирования бактерий. Времени свободного тоже достаточно. — Он встал, подошел к окну, за которым монотонно барабанил дождь. — Интересно попробовать что-то новое. Все время с коровами да свиньями возюсь, а тут настоящая наука.

— Значит, согласны помочь?

— Согласен. Только учтите, работа может затянуться. Выделить нужные штаммы, размножить их в достаточном количестве — дело не быстрое.

— Сколько времени потребуется?

— Недели две-три на выделение и идентификацию. Потом еще месяц на размножение культур. — Кутузов открыл шкаф с лабораторной посудой, достал несколько стерильных пробирок. — Но начать можем уже сегодня.

Мы упаковали необходимое оборудование в металлический ящик с мягкими прокладками. Портативный pH-метр, пробирки для образцов, термометр, набор реактивов для экспресс-анализов. Все аккуратно завернуто в марлю и уложено по местам.

К обеду дождь наконец прекратился, и мы отправились к железистым родникам на районном УАЗе. Дорога вела через холмистую местность, поросшую березовыми рощами и сосновыми борами. Асфальт кончился у поселка Ключи, дальше шла грунтовка, размытая дождями.

Деревня Ключи представляла собой десяток домов, разбросанных по склону холма. Бревенчатые избы с резными наличниками, огороды с последними овощами, покосившиеся заборы из жердей. У крайнего дома нас встретил пожилой мужик в ватнике и резиновых сапогах.

— Заблудились? — спросил он, оглядывая машину с районными номерами.

— К родникам железистым ехали, — объяснил я. — Говорят, где-то здесь.

— А, к ржавым источникам! — оживился старик. — Это вон туда, в лог. Только машиной не проедете, пешком топать надо. Километра полтора будет.

Он указал рукой на заросшую оврагами лощину, тянущуюся между холмов. Мы оставили УАЗ у дома и отправились пешком, загрузившись оборудованием и резиновыми сапогами.

Тропинка петляла между кустами шиповника и зарослями ивняка. Под ногами хлюпала размокшая земля, пахнущая прелыми листьями и болотной сыростью. Кутузов шел следом, тяжело дыша под тяжестью ящика с приборами.

— Далеко еще? — спросил он, останавливаясь передохнуть.

— По словам деда, недалеко. Должны быть признаки — рыжие разводы на земле, характерный запах.

Вскоре мы их почувствовали. Воздух наполнился металлическим привкусом, а почва под ногами приобрела красновато-бурый оттенок. Еще через пару сотен метров открылась поляна с несколькими выходами подземных вод.

Зрелище впечатляло. Из земли в нескольких местах били родники, образуя небольшие ручейки. Вода имела густой красно-бурый цвет, а по берегам оседал толстый слой железистых отложений, переливающихся на солнце всеми оттенками ржавчины.

— Вот это да, — присвистнул Кутузов, устанавливая ящик с оборудованием на сухое место. — Концентрация железа должна быть огромной.

Я надел резиновые сапоги, взял пробирку и направился к ближайшему источнику. Вода оказалась теплой, градусов двадцать пять, с характерным металлическим привкусом и легким запахом сероводорода.

— pH около шести, — доложил Кутузов, опустив в пробу индикаторную бумажку. — Слабокислая среда, подходящая для железоокисляющих бактерий.

Мы собрали образцы из четырех разных источников, тщательно подписав каждую пробирку. Отдельно взяли пробы донных отложений — густой красно-бурой массы, богатой органикой и железистыми соединениями.

Самым интересным оказался родник в дальнем конце поляны. Здесь вода имела не просто бурый, а зеленовато-бурый оттенок, что могло свидетельствовать о присутствии других металлов.

— Возможно, здесь есть медь или хром, — предположил лаборант, наполняя очередную пробирку. — Такой оттенок характерен для смешанного загрязнения.

— Тем лучше. Значит, местные бактерии приспособлены работать с разными металлами.

К вечеру мы собрали полную коллекцию образцов — двенадцать пробирок с водой и восемь с донными отложениями. Каждая тщательно подписана, указано место отбора, температура, кислотность.

— Теперь самое интересное, — сказал Кутузов, укладывая пробирки в специальный термостат для транспортировки. — В лаборатории попробуем выделить нужные нам культуры.

Обратный путь занял меньше времени, мы шли налегке, оставив у источников только пустые емкости. Старик-проводник ждал нас у дома, любопытствуя, что за образцы мы собирали.

— Воду лечебную изучаете? — спросил он, помогая грузить оборудование в машину.

— Изучаем, — уклончиво ответил я. — Проверяем состав, полезные свойства.

— А то! Вода-то целебная, от всех болезней помогает. Мой дед до ста лет дожил, каждый день ключевой водицей умывался.

Возможно, в этом была доля истины. Некоторые металлы в малых дозах полезны для здоровья. Но нас интересовали не лечебные свойства, а способность местных микроорганизмов перерабатывать токсичные соединения.

К ночи мы вернулись в районный центр. Кутузов сразу направился в лабораторию, чтобы поместить образцы в подходящие условия для хранения.

— Завтра начну высевать культуры на питательные среды, — сказал он на прощание. — Если повезет, через неделю узнаем, какие бактерии у нас живут в образцах.

Я переночевал в районной гостинице, в номере со скрипучими железными кроватями и выцветшими обоями в цветочек. Утром планировал заехать в сельхозтехнику за рапсом и известью, а потом возвращаться в совхоз начинать первый этап очистки загрязненных земель.

План обрел реальные очертания. Через месяц-полтора у нас должны быть семена растений-аккумуляторов и культуры полезных бактерий. А пока можно заняться подготовкой почвы: известкованием, внесением органики, созданием оптимальных условий для будущих посевов.

Двести тридцать гектаров мертвой земли ждали своего воскрешения. И теперь у меня появилась надежда, что современная наука в сочетании с народной мудростью сможет сотворить это чудо.

Через неделю к территории бывшего кожевенного завода подъехала внушительная колонна техники. Два самосвала ГАЗ-53 с кузовами, доверху нагруженными известью, трактор К-700 с разбрасывателем удобрений РУМ-8, культиватор КПС-4 для заделки извести в почву. Замыкал процессию поливочный агрегат ПА-3 на базе списанной цистерны от молоковоза.

Я стоял на небольшом холмике, откуда открывался вид на всю загрязненную территорию, и наблюдал, как техника выстраивается в боевом порядке. В руках держал план участка, расчерченный на квадраты по пять гектаров каждый. Красным карандашом отмечены самые проблемные зоны, синим — умеренно загрязненные, зеленым — относительно чистые.

— Начинаем с красных квадратов, — сказал я Петровичу, который должен был руководить всей операцией. — Там норма внесения извести — три тонны на гектар. В синих зонах — две тонны, в зеленых — тонна.

Петрович внимательно изучал план, время от времени поглядывая на местность.

— А почему так много? — спросил он, почесав затылок под выцветшей кепкой. — Обычно полтонны на гектар хватает для раскисления.

— Обычно да, а здесь кислотность зашкаливает. pH меньше трех, это как уксус. — Я показал ему результаты анализов, принесенные Кутузовым. — Без мощного известкования никакие растения не выживут.

Бригадир кивнул, складывая бумаги в нагрудный карман телогрейки.

— Понятно. Тогда начинаем с самого худого места, — он указал на территорию бывших очистных сооружений. — Там, где бетонные ямы.

Первым делом нужно было подготовить известь к внесению. Привезенная с завода известь-пушонка представляла собой мелкий белый порошок, упакованный в бумажные мешки по пятьдесят килограммов. При работе с ней требовались особые меры предосторожности, так как порошок сильно пылил и мог вызвать ожоги слизистых.

Дядя Вася с Колькой разгружали мешки возле разбрасывателя, аккуратно ссыпая содержимое в бункер машины. Оба были в защитных очках и марлевых повязках, известковая пыль поднималась белым облаком при каждом движении.

— Осторожнее, — предупредил я, подходя к трактору. — При попадании на кожу сразу водой смывайте.

— Знаем, — буркнул дядя Вася, стряхивая белую пыль с рукавов. — Не первый раз с известью работаем. Только обычно в таких количествах не разбрасывали.

Разбрасыватель РУМ-8 представлял собой бункер объемом восемь кубометров с двумя вращающимися дисками в нижней части. При движении трактора диски подхватывали известь и равномерно распределяли ее по поверхности почвы. Ширина захвата двенадцать метров, что позволяло быстро обработать большие площади.

Механизатор Семеныч, назначенный на К-700, проверял настройки разбрасывателя. Регулировочные заслонки должны были обеспечить нужную норму внесения, три тонны на гектар на самых проблемных участках.

— Скорость движения пять километров в час, — объяснял я, стоя рядом с кабиной трактора. — Быстрее нельзя, известь будет ложиться неравномерно.

— А если ветер поднимется? — спросил Семеныч, косясь на темные тучи, собиравшиеся над горизонтом.

— Тогда прекращаем работу. В ветреную погоду половина извести унесется в сторону.

К счастью, утро выдалось безветренным. Воздух стоял неподвижно, лишь изредка шевелились листья на редких деревьях по краям поляны.

Первый проход трактор сделал по самому загрязненному участку, там, где раньше стояли отстойники для промышленных стоков. Семеныч вел машину медленно, следя за равномерностью высыпания извести. За трактором тянулся белый шлейф, оседающий на мертвую серо-бурую почву.

— Смотрите, как земля реагирует, — сказал я Петровичу, указывая на обработанную полосу.

Там, где известь соприкасалась с кислой почвой, происходила бурная химическая реакция. Поверхность слегка шипела и дымилась, выделяя пар. Это соединения кальция нейтрализовали кислоты, накопившиеся в грунте за годы загрязнения.

— Ну и гадость же здесь была, — покачал головой бригадир. — Прямо кипит земля от извести.

— Через час-два реакция закончится, — пояснил я. — А пока нужно сразу заделывать известь в почву, чтобы она не выветрилась.

За разбрасывателем двигался культиватор КПС-4, управляемый молодым трактористом Вовкой. Четыре ряда пружинных лап рыхлили почву на глубину двадцать сантиметров, перемешивая известь с верхним слоем грунта.

Работа шла медленно, но основательно. За час удавалось обработать примерно пять гектаров, один квадрат по моей схеме. На самых проблемных участках приходилось делать два прохода разбрасывателя, чтобы обеспечить нужную норму внесения.

К обеду первые десять гектаров были обработаны. Я взял пробы почвы с разных участков, чтобы проверить эффективность известкования. Уже визуально видно изменение серо-бурая земля приобрела более светлый оттенок, а едкий химический запах заметно ослаб.

— Как дела? — спросил подъехавший на УАЗике Громов. Директор приезжал каждые пару часов, контролируя ход работ.

— Нормально идет. pH должен подняться с трех до шести, это оптимально для большинства растений. — Я показал ему обработанные участки. — Через неделю можно будет сеять первые культуры-очистители.

— А сколько времени на все уйдет?

— На известкование дней десять при хорошей погоде. Потом еще неделя на подготовку семенного ложа и посев. — Я сверился с записями в блокноте. — К началу октября должны быть готовы.

После обеда начался дождь, и работы пришлось прекратить. Известь нельзя вносить в сырую погоду, она слипается в комки и распределяется неравномерно. Трактористы загнали технику под навес, а я отправился к Кутузову проверить, как идут дела с бактериями.

В лаборатории ветстанции царила привычная тишина, нарушаемая только гудением холодильников и тихим бульканьем в колбах. Кутузов склонился над микроскопом, изучая очередной препарат.

— Как успехи? — спросил я, стряхивая капли дождя с куртки.

— Многообещающие, — ответил лаборант, не отрываясь от окуляра. — Посмотрите сами.

Я заглянул в микроскоп. В поле зрения копошились мелкие палочковидные организмы, активно двигающиеся в капле жидкости. Некоторые из них имели характерный металлический блеск.

— Это железоокисляющие бактерии? — уточнил я.

— Да, Thiobacillus ferrooxidans. Классический вид, способный окислять двухвалентное железо в трехвалентное. — Кутузов поменял препарат. — А вот это еще интереснее.

Во втором образце бактерии выглядели иначе, более крупные, с зеленоватым оттенком клеток.

— Pseudomonas putida, если не ошибаюсь. Этот вид может работать не только с железом, но и с другими металлами — медью, цинком, даже хромом в определенных условиях.

— Сколько времени нужно, чтобы нарастить достаточное количество культур?

— Недели три-четыре. Бактерии размножаются медленно, особенно на начальных этапах. — Лаборант показал мне ряд колб с мутноватой жидкостью. — Вот здесь они уже растут на питательной среде. Каждые два дня удваивают численность.

Я записал в блокнот сроки готовности бактериальных культур. Получалось, что к моменту посева растений-аккумуляторов микроорганизмы как раз будут готовы к применению.

— А как их вносить в почву? — поинтересовался я.

— Разбавить в воде и полить обработанные участки. Концентрация примерно миллион клеток на миллилитр. — Кутузов достал из ящика стола исписанную тетрадь. — Я уже подсчитал, сколько культуральной жидкости потребуется на ваши двести гектаров.

Цифры получались внушительными — десять тонн бактериальной суспензии. Но при наличии подходящего оборудования и питательных сред это вполне выполнимо.

На следующий день дождь прекратился, и работы возобновились. Теперь мы перешли к менее загрязненным участкам, где норма внесения извести составляла две тонны на гектар.

Здесь реакция нейтрализации проходила спокойнее, почва лишь слегка дымилась, без бурного шипения и выделения пара. Зато результат был заметен сразу. Буквально через час после обработки земля меняла цвет с серо-бурого на светло-коричневый.

— Это хороший признак, — объяснял я стоящему рядом Петровичу. — Значит, кислотность действительно снижается.

Особое внимание мы уделяли участкам вокруг старого оврага, по которому стекали заводские стоки. Здесь загрязнение было неравномерным. В некоторых местах концентрация токсинов зашкаливала, в других приближалась к норме.

— Сложный рельеф, — заметил Семеныч, маневрируя трактором между старыми канавами. — Не везде разбрасыватель нормально работает.

— В проблемных местах пройдем вручную, — решил я. — Колька с Федькой помогут.

Действительно, на крутых склонах оврага пришлось рассыпать известь лопатами. Работа тяжелая и пыльная, но необходимая. Каждый квадратный метр земли должен был получить нужную дозу нейтрализующего вещества.

К концу недели большая часть территории была обработана. Оставались только самые труднодоступные участки и места, где требовалась особо тщательная обработка.

— Неделю еще поработаем, и закончим, — подытожил Петрович, глядя на побелевшие от извести поля. — А потом что делать будем?

— Ждать семена и готовить почву к посеву, — ответил я. — Через месяц здесь зазеленеют первые растения-очистители.

Перспектива казалась фантастической. На месте мертвой земли, где десять лет ничего не росло, должны появиться посевы горчицы, рапса и подсолнечника. А в их корнях поселятся бактерии, способные извлекать из почвы токсичные металлы.

Через год-два эта территория может стать пригодной для обычного земледелия. Двести тридцать гектаров дополнительной пахотной земли серьезная прибавка к ресурсам совхоза.

Но пока до этого далеко. Известкование только первый шаг в долгом процессе рекультивации. Впереди посев растений-очистителей, внесение бактерий, контроль за ходом очистки, уборка загрязненной биомассы и ее утилизация.

Тем не менее начало положено. Мертвая земля получила первое лекарство, которое должно вернуть ей жизнь.

Глава 18

Первые посевы

Утром меня разбудил звук работающих двигателей. За окном, едва рассвело, уже гудели тракторы.

Дядя Вася готовил технику к очередному дню террасирования. Я вышел из палатки, быстро умылся холодной водой из рукомойника, натянул рабочую куртку защитного цвета и направился к каменистым склонам за Березовым оврагом.

Картина, открывшаяся моим глазам, впечатляла. На месте вчерашнего хаоса валунов и серой земли уже виднелись первые ровные террасы, словно гигантские ступени, вырезанные в склоне холма. Наш самодельный террасообразователь, прицепленный к ДТ-75, методично прогрызал себе путь по склону, оставляя за собой аккуратные горизонтальные площадки шириной в три метра.

— Виктор Алексеич! — окликнул меня Семеныч, слезая с экскаватора ЭО-2621. Желтая машина стояла у подножия склона, ковш испачкан глиной и каменной крошкой. — Посмотрите, что получается!

Я подошел ближе, осматривая проделанную работу. За три дня мы обработали уже двадцать гектаров из запланированных ста двадцати. Террасы ложились ровно, с правильным уклоном для стока лишней воды. Камни аккуратно укладывались по краям площадок, образуя естественные подпорные стенки.

— Отличная работа, — одобрительно кивнул я, проверяя плотность каменной кладки. — А дренажные канавки не забываете делать?

— Не забываем, — отозвался Колька, вылезая из-под трактора с гаечным ключом в руках. Лицо у парня было перепачкано машинным маслом, но глаза горели энтузиазмом. — Федька на бульдозере проходит за террасообразователем, канавки прокладывает.

Действительно, Федька на Т-100 с опущенным отвалом прорезал неглубокие канавки поперек террас. Эти желобки должны отводить дождевую воду, не давая ей размывать свежеотсыпанную землю.

— А как с поливной системой дела? — спросил я Ивана Кузьмича, который руководил прокладкой водопровода от родника Студеный.

— Основную магистраль довели до середины склона, — доложил бульдозерист, вытирая пот платком в красную клетку. — Теперь разводящую сеть монтируем. К вечеру первые террасы поливать сможем.

Поливная система получилась именно такой, как я задумывал. От родника, расположенного на пять метров выше обрабатываемого склона, шла основная труба диаметром сто пятьдесят миллиметров. Через каждые пятьдесят метров от нее отходили боковые ответвления с задвижками, позволяющими регулировать подачу воды на конкретные участки.

— Дядя Вася, как дела с посадочным материалом? — обратился я к старшему бригадиру, который проверял работу террасообразователя.

— Картошку привезли вчера вечером, — ответил тот, снимая выцветшую кепку и почесывая редеющие седые волосы. — Сорт «Приекульский ранний», элита. В подвале школы хранится, в прохладе.

— А семена многолетних трав?

— Тоже есть. Клевер красный, тимофеевка, овсяница. Зоотехник Семен Кузьмич привез из райцентра, говорит, лучшие сорта для наших мест.

Я сделал пометки в потертом блокноте с твердой обложкой. Сегодня заканчиваем террасирование восточного склона, завтра переходим к западному. Через неделю можно начинать посадки на готовых участках.

К полудню подъехал Громов на УАЗ-469 темно-зеленого цвета с белыми буквами «Совхоз Заря» на дверцах. Директор вылез из машины, поправил кепку с кожаным козырьком и окинул взглядом преображенный ландшафт.

— Ну и ну, — присвистнул он, поднимаясь по свежеотсыпанной тропинке к верхним террасам. — За неделю половину работы сделали. А говорили, что года два понадобится.

— Опыт накопился, Михаил Михайлович, — объяснил я, помогая председателю взобраться на площадку. — Первые участки мы методом проб и ошибок обрабатывали, а теперь технология отработана.

Громов внимательно осмотрел подпорные стенки из местного камня, проверил прочность кладки, заглянул в дренажные канавки.

— А вода дойдет до верхних террас? — поинтересовался он, глядя на трубы, змеящиеся по склону.

— Дойдет. Напор от родника достаточный, — уверенно ответил я. — Хотите проверим?

Мы спустились к водозаборному узлу, небольшому бетонному колодцу, который Колька с Федькой выложили из стандартных колец. Родник бил из-под большого валуна, наполняя колодец прозрачной холодной водой. Установленный в колодце насос-дозатор регулировал подачу в магистральную трубу.

— Включайте! — крикнул я Семенычу, стоявшему у распределительного щитка.

Тот повернул рубильник, и насос заработал с характерным гудением. Через несколько минут из форсунок на верхних террасах забили струи воды, поднимая в воздух мелкие брызги, переливающиеся на солнце.

— Работает! — обрадованно воскликнул Громов. — А расход воды какой?

— Три литра в секунду на гектар, — ответил я, сверяясь с записями в блокноте. — Этого достаточно для полива в засушливый период. А в обычную погоду обойдемся естественными осадками.

Председатель задумчиво кивнул, прикидывая экономические выгоды:

— Значит, сто двадцать гектаров дополнительной пашни… При урожайности полтораста центнеров с гектара это восемнадцать тысяч центнеров картофеля. По закупочной цене два рубля за центнер получается тридцать шесть тысяч дополнительного дохода.

— Не только картофель, — добавил я. — На части террас посеем многолетние травы для сенокосов. А между рядами картофеля можно выращивать овощи для совхозной столовой.

— Овощи это хорошо, — согласился Громов. — Зина в столовой все жалуется, что морковки и капусты не хватает. Приходится в райцентре покупать.

После обеда я отправился проверить, как идет подготовка семенного материала. В подвале школы, в прохладном помещении с бетонными стенами, рядами лежали ящики с картофелем сорта «Приекульский ранний». Клубни среднего размера, с гладкой кожурой желтоватого оттенка, без признаков болезней.

— Хороший посадочный материал, — одобрил я, осматривая содержимое ящиков. — А проращивание начали?

— Вчера разложили на свету, — ответила Галина Петровна, молодая учительница начальных классов, которая помогала с хранением. — Часть оставили в классе биологии, на подоконниках. Говорят, так быстрее прорастут.

— Правильно говорят, — подтвердил я. — Световое проращивание дает более крепкие ростки.

В классе биологии на широких подоконниках действительно лежали клубни картофеля, разложенные в один слой в деревянных ящиках. На многих уже проклюнулись толстые зеленоватые ростки длиной в сантиметр-полтора.

— Через неделю можно будет сажать, — оценил я состояние посадочного материала. — Как раз когда террасы закончим.

Вечером я зашел к Кутузову проверить, как продвигаются дела с бактериальными культурами. Лаборатория ветстанции встретила меня привычным гудением холодильников и тихим бульканьем в колбах с питательными средами.

— Как успехи с микроорганизмами? — спросил я, развешивая промокшую от дождя куртку на крючок у двери.

— Отличные, — ответил лаборант, не отрываясь от микроскопа. — Культуры размножаются быстрее, чем ожидал. Вот, посмотрите сами.

Я заглянул в окуляр. В поле зрения копошились множество мелких палочковидных организмов с характерным металлическим блеском клеток.

— Thiobacillus ferrooxidans, — пояснил Кутузов. — Железоокисляющие бактерии из железистых родников. Концентрация уже достигла десяти миллионов клеток на миллилитр.

— А другие штаммы?

— Тоже развиваются неплохо. — Он показал ряд колб с мутноватой жидкостью различных оттенков. — Вот Pseudomonas putida, способные работать с медью и цинком. А здесь консорциум из нескольких видов, они действуют комплексно.

— Когда можно будет применять?

— Через две недели культуры будут готовы к использованию, — сказал Кутузов, записывая данные в лабораторный журнал. — Понадобится примерно пять тонн бактериальной суспензии на двести гектаров загрязненной территории.

— А как их хранить до применения?

— В холодильнике, при температуре плюс четыре градуса. В таких условиях бактерии сохраняют активность до месяца.

На следующее утро работы возобновились с удвоенной энергией. К нашей бригаде присоединились еще десять человек, комсомольцы из разных отделений совхоза, вызвавшиеся помочь на общественных началах.

Галя, секретарь комсомольской организации, энергичная девушка лет двадцати с короткой стрижкой и решительным взглядом, опять возглавляла молодежь.

— Виктор Алексеевич, — обратилась она ко мне, когда мы распределяли задания, — можно нам дать самый ответственный участок? Хотим показать, на что способны.

— Конечно, — согласился я, разворачивая план работ. — Вот этот склон, самый крутой и каменистый. Там потребуется особая аккуратность при укладке подпорных стенок.

— Справимся! — уверенно заявила Галя. — У нас двое каменщиков есть, они в армии строительными работами занимались.

Действительно, комсомольцы работали с энтузиазмом. Володя Семенов, молодой инженер-выпускник техникума, придумал оригинальную конструкцию для укладки камней. Используя систему блоков и лебедок, его бригада поднимала на террасы валуны весом до полутонны.

— Умно придумано, — одобрил я, наблюдая за работой импровизированного подъемника. — А где научились такие конструкции делать?

— В техникуме проходили, — ответил Володя, регулируя натяжение тросов. — Курс по грузоподъемным механизмам. Правда, на практике первый раз применяю.

К концу недели восточный склон был полностью террасирован. Сорок гектаров каменистой земли превратились в ровные площадки, готовые к посадке. Подпорные стенки из местного камня выглядели добротно и надежно, дренажные канавки обеспечивали правильный сток воды.

— Пора переходить к посадкам, — объявил я на вечернем совещании бригады. — Картофель высаживаем завтра, пока стоит хорошая погода.

— А схема посадки какая? — поинтересовался дядя Вася, доставая из кармана телогрейки мятую пачку папирос «Север».

— На террасах сажаем рядами поперек склона, — объяснил я, чертя схему палочкой на утоптанной земле. — Расстояние между рядами семьдесят сантиметров, между кустами в ряду — тридцать пять. Это оптимально для механизированной обработки.

— А семена трав когда сеять будем? — спросил Семеныч.

— Между рядами картофеля, одновременно с посадкой. Травы защитят почву от эрозии и улучшат ее структуру.

Утром к террасам подъехала целая колонна техники. Трактор «Беларусь» с картофелесажалкой СН-4Б, два УАЗика с бочками для воды, грузовик ЗИЛ-130 с клубнями картофеля и мешками семян трав.

Картофелесажалка, машина довольно сложная, с бункером для клубней, сошниками для проделывания борозд и дисками для заделки. Управлял ею опытный тракторист Мишка Воронов, парень лет тридцати с румяным лицом и густыми усами.

— Глубина посадки? — уточнил он, регулируя рабочие органы машины.

— Восемь сантиметров, — ответил я. — И не забывайте вносить удобрения в каждую лунку.

В качестве удобрений мы использовали смесь перегноя из совхозных компостных куч, древесной золы и суперфосфата. Такая подкормка обеспечивала картофелю хороший старт для роста.

Работа спорилась. Сажалка прокладывала ровные борозды поперек террас, укладывая пророщенные клубни через точно отмеренные интервалы. Следом шли рабочие с ведрами семян трав, подсевая их между рядами картофеля.

— Смотрите, как ровно ложатся ряды, — восхищалась Галя, помогая загружать клубни в бункер сажалки. — Как по линейке!

— Это Мишка мастер, — пояснил дядя Вася с гордостью за коллегу. — Он и на пахоте так же ровно ведет, ни одного огреха.

К обеду мы засадили уже десять гектаров террас. Картофель лег ровными рядами, между которыми виднелись тонкие полоски посеянных трав. Выглядело это красиво и перспективно.

— А полив когда начнем? — спросил Федька, проверяя работу дренажных канавок.

— Через неделю, когда появятся всходы, — ответил я. — А пока почвы влаги достаточно.

Во второй половине дня начались работы на западном склоне. Здесь условия оказались сложнее, больше крупных валунов, которые приходилось дробить взрывчаткой или обходить стороной.

Взрывные работы проводил специалист из районного управления, пожилой мужчина в защитной каске с красной полосой. Он аккуратно закладывал небольшие заряды аммонала в трещины камней, дробя их на управляемые фрагменты.

— Осторожнее с этими камнями, — предупреждал он молодых рабочих. — Порода здесь слоистая, может расколоться непредсказуемо.

Но в целом работы шли по плану. К концу второй недели западный склон тоже был готов к посадкам. Еще шестьдесят гектаров бросовой земли превратились в аккуратные террасы.

— Виктор Алексеевич, — подошел ко мне вечером Володя Семенов, — а что скажете про эксперимент с новыми сортами?

— Какой эксперимент?

— Ну, мы с ребятами думали, может, стоит попробовать не только картошку сажать? Овощи там, ягодные кустарники…

Идея показалась интересной. Действительно, зачем ограничиваться одной культурой?

— Хорошая мысль, — согласился я. — Давайте на части террас попробуем смешанные посадки. Картофель как основную культуру, а между рядами капусту, морковь, свеклу.

— А саженцы где взять?

— Съездим в районный питомник, закажем. Или сами вырастим в теплицах.

Энтузиазм молодежи был заразительным. Простая задача террасирования склонов превращалась в комплексный эксперимент по освоению новых земель.

— Главное, не забывать о научном подходе, — напомнил я. — Ведите точные записи урожайности с каждого участка, наблюдайте за развитием растений. Через год у нас будут данные для выводов.

Вечером, возвращаясь домой, я любовался результатами работы. Склоны за Березовым оврагом преобразились до неузнаваемости. Вместо хаоса камней и сорняков теперь поднимались ровные террасы, засаженные картофелем и травами.

Через месяц здесь зазеленеют первые всходы. А к осени соберем урожай с участков, которые еще недавно считались безнадежными. Сто двадцать гектаров дополнительной пашни — серьезный вклад в экономику совхоза.

Через три дня после завершения картофельных посадок я получил долгожданную телеграмму из Ленинграда. Институт растениеводства сообщал о готовности семян индийской горчицы к отправке. Скоро можно будет приступать к самой сложной части программы: очистке земель бывшего кожевенного завода.

Утром я поехал на территорию завода вместе с Кутузовым, чтобы еще раз проверить готовность участков к посеву растений-очистителей. Лаборант привез с собой портативный pH-метр и набор индикаторных полосок в пластиковой коробочке.

— Как думаете, известкование помогло? — спросил он, надевая резиновые перчатки желтого цвета.

— Посмотрим, — ответил я, доставая из рюкзака саперную лопатку. — Берите пробы в тех же точках, где месяц назад.

Территория завода выглядела совершенно по-другому. Серо-бурая почва приобрела более светлый, коричневатый оттенок. Исчез едкий химический запах, который раньше першил в горле. Кое-где даже пробивались первые сорняки, верный признак снижения токсичности.

— pH поднялся до пяти и двух десятых, — доложил Кутузов, опустив электрод в почвенную суспензию. — Раньше было два и восемь. Известкование сработало.

— А концентрация металлов?

— Тут нужен лабораторный анализ, но визуально почва стала менее агрессивной. — Он указал на проклюнувшиеся ростки подорожника. — Эти растения не выжили бы в прежних условиях.

Я записал показания в блокнот, отмечая участки для различных типов посевов. План продуман до мелочей: наименее загрязненные территории засеем горчицей и рапсом, средне загрязненные — подсолнечником, а самые проблемные участки засадим ивами и тополями.

— А бактерии готовы к применению? — уточнил я.

— Готовы. Вчера закончил последнее размножение культур. — Кутузов похлопал по металлическому бидону, стоящему в кузове УАЗика. — Пять тонн бактериальной суспензии. Концентрация — двенадцать миллионов клеток на миллилитр.

К полудню к территории завода подъехала колонна техники. Руководил операцией Петрович, которому я доверил координацию всех работ.

— Начинаем с периферии, — объяснил я, разворачивая план участка на капоте машины. — Здесь загрязнение минимальное, можно сеять обычными методами.

Первым делом мы засеяли участки в двухстах метрах от эпицентра загрязнения. Здесь концентрация токсинов была невысокой, а кислотность после известкования приблизилась к норме. Сеялка легко проходила по обработанной почве, равномерно распределяя семена рапса ярового.

— Норма высева? — уточнил тракторист Мишка, регулируя высевающие аппараты.

— Двенадцать килограммов на гектар, — ответил я, сверяясь с записями. — И заделка неглубокая, два-три сантиметра.

Рапс шел первым по плану как наиболее неприхотливая культура, способная расти на бедных почвах. К тому же его мощная корневая система хорошо рыхлила землю, улучшая ее структуру.

Следом мы принялись за участки средней загрязненности. Здесь использовали семена индийской горчицы, прибывшие из Ленинграда. Мелкие темно-коричневые семечки размером с маковое зерно выглядели невзрачно, но именно они должны были извлечь из почвы основную массу тяжелых металлов.

— А правда, что эта горчица хром высасывает? — поинтересовался Колька, помогая загружать семена в бункер сеялки.

— Правда, — подтвердил я. — В листьях и стеблях накапливается до двух процентов металлов по сухому весу. Больше, чем в руде.

— И что потом с ней делать?

— Скосим, высушим и сожжем. Золу захороним как токсичные отходы.

Самыми проблемными оказались участки непосредственно у бывших очистных сооружений. Здесь обычная сеялка не проходила, почва была слишком плотной и комковатой. Пришлось использовать ручной посев.

— Дядя Вася, здесь будем сажать подсолнечник, — сказал я, раздавая рабочим мешочки с крупными полосатыми семенами. — Лунки делайте глубиной пять сантиметров, через полметра друг от друга.

— А зачем так редко? — удивился старый механизатор. — Обычно гуще сеют.

— Здесь условия тяжелые, — объяснил я. — Каждому растению нужно больше места для развития корневой системы.

Подсолнечник выбрали не случайно. Эта культура славилась способностью извлекать из почвы свинец и кадмий, накапливая их в стеблях и листьях. А мощные корни проникали на глубину до двух метров, очищая глубокие слои грунта.

Особое внимание уделили посадке древесных пород. Саженцы ивы белой и тополя черного привезли из районного питомника, однолетние прутики длиной около метра с хорошо развитой корневой системой.

— Сажать будем в шахматном порядке, — инструктировал я Федьку, который руководил посадочной бригадой. — Расстояние между деревьями три метра, между рядами — четыре.

— А поливать как часто? — спросил молодой рабочий, выкапывая посадочную яму.

— Первый месяц через день, потом реже. Деревья должны привыкнуть добывать воду самостоятельно.

Ивы и тополя планировались как долгосрочные очистители. Их корни будут работать годами, постепенно извлекая металлы из глубоких слоев почвы. А быстрый рост позволит через три-четыре года получить значительную биомассу для утилизации.

Но главным козырем была бактериальная обработка. После завершения посевов мы принялись за внесение культур микроорганизмов, привезенных Кутузовым.

— Разводим суспензию водой один к десяти, — объяснял лаборант, помогая заправлять поливочную машину. — Норма внесения пятьсот литров на гектар.

Поливочный агрегат ПА-3, переделанный из старой молочной цистерны, медленно двигался по участкам, разбрызгивая бактериальную суспензию через систему форсунок. Жидкость имела слегка мутноватый оттенок и легкий запах болотной тины.

— А как работают бактерии? — поинтересовалась Галя. Девушка внимательно следила за всеми новшествами, записывая детали в тетрадь.

— Они окисляют металлы, переводят их в растворимые формы, — пояснил Кутузов, не отрываясь от регулировки форсунок. — Растения легче поглощают такие соединения корнями.

— То есть бактерии как помощники растений?

— Именно так. Симбиоз называется.

К вечеру мы обработали восемьдесят гектаров территории бывшего завода. Участки, засеянные различными культурами, аккуратно отмечались табличками с указанием даты посева и типа растений. Каждая зона получила порядковый номер для ведения точной отчетности.

— А когда первые всходы ждать? — спросил Петрович, оглядывая проделанную работу.

— Рапс и горчица взойдут через неделю, — ответил я. — Подсолнечник чуть позже, дней через десять. А деревья приживаться будут месяц.

— И сколько времени понадобится для полной очистки?

— По расчетам, за три года концентрация металлов снизится до безопасного уровня. Но заметный эффект увидим уже этой осенью.

На следующий день мы продолжили работы на оставшихся участках. Особое внимание уделили оврагу, по которому когда-то стекали заводские стоки. Здесь загрязнение распространялось неравномерно, полосами, повторяющими направление древних водотоков.

— Смотрите, как загрязнение идет языками, — показывал я Володе Семенову, изучающему карту территории. — Вдоль старого русла концентрация максимальная, а по краям заметно меньше.

— Значит, и растения сажать нужно по-разному? — сообразил молодой инженер.

— Именно. В центре оврага только самые стойкие виды — ивы и березы. По краям можно рискнуть с горчицей.

Березы мы заказали в том же питомнике, что и другие саженцы. Молодые деревца с характерной белой корой хорошо переносили пересадку и быстро укоренялись. А главное — береза издавна считалась деревом-санитаром, способным очищать почву и воздух.

— А почему именно березу выбрали? — спросил Федька, помогая выгружать саженцы из кузова.

— У нее поверхностная корневая система, — объяснил я. — Она хорошо работает с верхним слоем почвы, там, где концентрация загрязнений максимальная.

Посадка саженцев в овраге оказалась сложной задачей. Склоны были крутыми, а почва местами настолько плотной, что лопата с трудом входила в землю. Пришлось использовать ломы и кирки для подготовки посадочных ям.

— Не жалейте перегноя, — советовал я рабочим, засыпающим ямы почвенной смесью. — Молодым деревьям нужны питательные вещества для роста.

В каждую яму мы добавляли по ведру компоста, приготовленного из навоза и растительных остатков. Такая подкормка помогала саженцам быстрее прижиться в неблагоприятных условиях.

Параллельно с посадкой деревьев шел посев травянистых растений по совету старухи Матрены. Крапиву, полынь, лопух — все те виды, которые народная мудрость считала очистителями земли.

— А семена крапивы где взяли? — поинтересовался дядя Вася, наблюдая за ручным посевом.

— Матрена дала, — ответил я. — Говорит, у нее особая крапива, которая любую отраву высасывает.

— Верить старухе или нет, а попробовать стоит, — философски заметил старый механизатор. — Бабы в таких делах толк знают.

К концу недели вся территория бывшего завода была засеяна и засажена согласно плану. Двести тридцать гектаров отравленной земли получили шанс на возрождение. Теперь оставалось ждать и наблюдать за развитием событий.

— А что если не получится? — спросила Галя, записывая последние данные в свою тетрадь. — Все же эксперимент…

— Получится, — уверенно ответил я, глядя на аккуратно размеченные участки. — Природа умеет восстанавливаться, нужно только правильно ей помочь.

Вечером, возвращаясь домой, я остановился на холме, откуда открывался вид на всю обработанную территорию. Еще недавно здесь была мертвая земля, на которой десять лет ничего не росло. А теперь участки, засеянные очищающими растениями, ждали своего часа.

Через месяц здесь должны появиться первые всходы. Рапс и горчица проклюнутся первыми, затем подсолнечник, потом приживутся саженцы деревьев. А в корнях растений заработают бактерии, ускоряя процесс извлечения токсинов.

Комплексная технология очистки почв, сочетающая достижения науки с народной мудростью, получила практическое воплощение. Теперь можно с чистой совестью ждать результатов этого уникального эксперимента.

Вот только оказалось, что самые лучшие планы разбиваются о реальность.

Глава 19

Первые проблемы

Через две недели после посева первых очищающих культур я приехал на территорию бывшего кожевенного завода и сразу понял, что-то идет не так. Вместо дружных зеленых всходов, которые должны были покрыть обработанные участки, я увидел печальную картину.

На участках, засеянных рапсом и горчицей, кое-где проклюнулись чахлые ростки высотой не больше спичечной головки. Листочки имели нездоровый желтоватый оттенок с бурыми пятнами по краям. Многие всходы засохли, едва появившись на поверхности.

Еще хуже обстояли дела с подсолнечником. Из сотни семян, посеянных на каждом квадратном метре, взошло от силы десяток. И те выглядели настолько болезненно, что впору было их выкапывать.

— Ну что, Виктор Алексеич, — мрачно сказал подошедший Петрович, снимая выцветшую кепку и почесывая седеющие волосы, — видишь, к чему привели твои эксперименты? Деньги на ветер, время потеряли, а земля как была мертвая, так и осталась.

Бригадир стоял, широко расставив ноги в стоптанных сапогах, и качал головой с видом человека, который предупреждал о неизбежном фиаско. На загорелом лице читалось смешение сочувствия и плохо скрываемого злорадства.

— Говорил я вам, — продолжал он, указывая мозолистой рукой на хилые всходы, — нельзя на отраве сеять и урожай получать хотеть. Земля-то мертвая, десять лет как ничего на ней не растет. А вы думали, семечки в землю бросил, и сразу рай небесный?

За Петровичем стояли еще несколько механизаторов, молча кивающих в такт его словам. Усатый тракторист с прокуренными желтыми усами тяжело вздыхал, а тощий комбайнер с морщинистой шеей покачивал головой.

— Деньги-то совхозные потратили, — добавил кто-то из них. — Известь возили, семена дорогие покупали, технику гоняли. А толку?

Я присел на корточки возле одного из хилых ростков рапса, аккуратно выкопал его саперной лопаткой. Корневая система оказалась недоразвитой, тонкие белые корешки едва достигали глубины двух сантиметров. При нормальном развитии они должны были уйти в землю на десять-пятнадцать сантиметров.

— Проблема не в семенах, — сказал я, вытирая руки о полотенце из грубого льна. — Они взошли, значит, жизнеспособные. Но корни не развиваются, не могут нормально питаться.

— Ну да, — фыркнул Петрович, — в отравленной земле корни и не будут расти. Любому дураку понятно.

Но я уже понимал, в чем дело. Известкование нейтрализовало кислотность, но тяжелые металлы остались в почве в труднодоступной для растений форме. Нужно было что-то, что помогло бы корням эффективнее извлекать питательные вещества и справляться с токсинами.

— Петрович, а скотина когда-нибудь траву с этих мест ела? — спросил я, поднимаясь с колен.

— Было дело, — неохотно признал бригадир. — Лет пять назад один неопытный пастух пригнал стадо. Коровы траву пощипали, что росла по краям. Потом две недели хворали, молоко горькое давали. Ветеринар еле выходил.

— А как лечили?

— Всяко пробовали. Травами больше. Матрена-знахарка помогала.

Вечером я поехал к Катьке. После ночных встреч в лесном шалаше мы виделись почти каждый день, и она стала моей отдушиной после трудных рабочих будней. Сегодня нашел ее возле коровника, где она заканчивала вечернюю дойку.

— Привет, ученый мой, — весело помахала она рукой, выходя из низкого деревянного строения с ведрами парного молока. — Что такой мрачный? Опять твои металлы не слушаются?

Катька была в рабочем синем халате, подпоясанном веревочкой, волосы убраны под белый платок, завязанный под подбородком. На щеках играл румянец, а в карих глазах плясали озорные искорки.

— Хуже, — вздохнул я, помогая нести тяжелые ведра к молочной. — Растения на загрязненной земле гибнут. Не могут нормально развиваться.

— Ой, — сочувственно протянула Катька, ставя ведра на деревянную подставку возле входа. — А что, совсем никак?

— Всходы есть, но слабые. Корни не растут, листья желтеют.

Мы устроились на скамейке возле молочной, построенной из потемневших от времени бревен с конопаткой из мха. Катька достала из кармана халата яблоко, разрезала складным ножиком с деревянной ручкой и протянула мне половинку.

— А знаешь, — задумчиво сказала она, жуя сочную мякоть, — у моей бабки Аксиньи похожая история была. Лет десять назад корова Машка отравилась, на заводской землице травы наелась. Хворала страшно, молоко пропало совсем.

— И как лечили?

— Бабка всякими настоями поила. Но еще землю особой водицей поливала, где Машка паслась. Говорила, что землю тоже лечить надо, а не только скотину.

— Какой водицей? — заинтересовался я.

— Из болота брала, где камыши растут. Только не простую, а настоянную на травах. Крапиву туда добавляла, полынь, еще что-то. А потом эту водицу по земле разливала, где Машка траву щипала.

Катька откусила еще кусочек яблока, размышляя:

— И знаешь что интересно? Через месяц на том месте трава лучше расти стала. Зеленее, сочнее. А Машка опять пастись туда ходила, только уже не хворала.

Я слушал, и в голове постепенно складывалась картина. Болотная вода, настоянная на травах…

В болотах живут анаэробные бактерии, способные перерабатывать органические соединения. А травяные настои могли содержать вещества, стимулирующие рост полезных микроорганизмов.

— Катя, а где эта твоя бабка живет? — спросил я. — Можно с ней поговорить?

— Померла уже третий год, — грустно ответила девушка. — Но рецепт ее я помню. Мне мама рассказывала.

— Расскажи и мне.

Катька перешла на серьезный тон, словно передавала священное знание:

— Берешь болотную воду, где камыши растут и тина зеленая. Настаиваешь на крапиве, полыни горькой, подорожнике. Еще корень лопуха добавляешь, если найдешь. Неделю в тепле держишь, чтоб забродило. А потом этой водицей землю поливаешь.

— А пропорции какие?

— Бабка на глаз делала. Говорила, главное, чтоб водица живая была, пузырьки пускала. Это значит, что работает.

Я записал каждое слово в блокнот с твердой обложкой, понимая, что Катькина бабка интуитивно применяла принципы, которые в моем времени назывались биоремедиацией. Болотная вода содержала консорциум полезных бактерий, а травяные экстракты служили питательной средой для их размножения.

— Катя, ты просто гений! — воскликнул я, обнимая девушку. — Твоя бабка открыла технологию, о которой ученые только догадываются!

— Да ну тебя, — засмеялась Катька, отстраняясь и поправляя сбившийся платок. — Какой там гений. Обыкновенная деревенская баба была, коров лечила.

На следующее утро я отправился в районную лабораторию к Кутузову, чтобы обсудить новую идею. Лаборант встретил меня в рабочем халате белого цвета, испачканном химическими реактивами, склонившись над микроскопом.

— Как дела с очищающими посевами? — спросил он, не отрываясь от окуляра.

— Плохо, — честно признался я. — Всходы слабые, корни не развиваются. Нужно что-то дополнительное.

— А что предлагаете?

Я рассказал о разговоре с Катькой и рецепте ее бабки. Кутузов внимательно слушал, время от времени кивая.

— Интересная идея, — сказал он, наконец оторвавшись от микроскопа. — Болотная вода действительно богата микроорганизмами. А травяные экстракты могут стимулировать их активность.

— Можем попробовать приготовить такой настой?

— Почему нет? — Кутузов встал, подошел к шкафу с лабораторной посудой. — У меня есть подходящие емкости. Только нужно все делать правильно, с соблюдением пропорций и температурного режима.

Мы потратили утро на планирование эксперимента. Решили приготовить несколько вариантов бактериального настоя, используя воду из разных болот и различные сочетания трав.

— Основу возьмем из болота у старой мельницы, — предложил я. — Там вода чистая, много органики.

— А где будем собирать травы?

— Крапиву и полынь найдем везде. С подорожником тоже проблем нет. А вот лопух придется поискать.

К полудню мы добрались до болота у разрушенной мельницы на УАЗике Кутузова. Взяли с собой стеклянные бутыли емкостью по пять литров, резиновые сапоги и сачок для отбора проб.

Болотная вода оказалась темно-коричневого цвета с зеленоватым оттенком, пахла тиной и разлагающейся органикой. При взбалтывании на поверхности появлялась пена, что свидетельствовало о высокой биологической активности.

— Консистенция подходящая, — оценил Кутузов, набирая воду в бутыль. — Много взвешенной органики, значит, и бактерий должно быть достаточно.

Мы набрали двадцать литров болотной воды и отправились собирать травы. Крапива росла густыми зарослями возле заброшенных построек, полынь нашли на сухих склонах, подорожник вдоль проселочных дорог.

— А где искать лопух? — спросил Кутузов, укладывая собранные растения в мешки.

— Там, где жирная земля, — ответил я, вспоминая ботанические знания. — Возле навозных куч, у заброшенных усадеб.

Лопух нашли возле старого скотного двора, где когда-то держали колхозный скот. Крупные листья в форме сердца росли из земли, насыщенной органикой. Корни пришлось выкапывать лопатой, они уходили в землю на полметра и были толщиной с детскую руку.

В лаборатории мы приступили к приготовлению настоя. Травы измельчили секатором с деревянными ручками, корни лопуха нарезали тонкими кружочками. Все сложили в большую стеклянную колбу, залили болотной водой.

— Температура должна быть около двадцати пяти градусов, — пояснил Кутузов, устанавливая колбу в термостат. — При такой температуре бактерии размножаются оптимально.

— А сколько времени настаивать?

— Неделю минимум. Нужно дождаться активного брожения.

— Давайте сделаем несколько вариантов, — предложил я, доставая из планшета листок с записями рецепта. — Проверим, какой состав эффективнее.

Кутузов кивнул, расставляя на лабораторном столе пять стеклянных колб объемом по три литра каждая. На боковых поверхностях он наклеил этикетки с порядковыми номерами, написанными синими чернилами.

— Первый вариант классический, по рецепту бабки, — сказал я, отмеряя стеклянным стаканом болотную воду. — Крапива, полынь, подорожник, корень лопуха в равных пропорциях.

В колбу номер один мы поместили по горсти каждой травы, примерно по пятьдесят граммов измельченной зелени. Корень лопуха, нарезанный тонкими кружочками, добавили в последнюю очередь.

— Второй без лопуха, — продолжил лаборант, заполняя следующую емкость. — Посмотрим, насколько он важен для процесса.

В колбу номер два пошли только надземные части растений. Крапива, собранная до цветения, когда концентрация полезных веществ максимальная. Полынь горькая с характерным серебристым оттенком листьев. Подорожник большой с широкими листьями в темно-зеленых прожилках.

— Третий вариант усиленный, — предложил я. — Добавим одуванчик и чистотел. Матрена говорила, что они тоже землю чистят.

Одуванчик мы нашли возле лаборатории, желтые головки уже отцвели, но листья сохранили сочность. Чистотел рос в тени за зданием ветстанции, узнать его было легко по характерному оранжевому млечному соку на изломе стебля.

— Осторожнее с чистотелом, — предупредил Кутузов, надевая резиновые перчатки. — Сок ядовитый, может вызвать ожоги.

Четвертый состав мы решили сделать концентрированным, удвоили количество трав на тот же объем болотной воды. Колба получилась настолько плотно набитой растительной массой, что жидкость едва покрывала содержимое.

— А пятый сделаем контрольным, — сказал лаборант, наливая в последнюю колбу чистую болотную воду без всяких добавок. — Чтобы понять, что дают именно травы.

Каждую колбу мы закрыли резиновой пробкой с вставленной стеклянной трубкой для отвода газов. Свободный конец трубки опустили в стакан с водой, так можно было контролировать интенсивность брожения по количеству пузырьков.

— Температуру поддерживаем постоянную, — напомнил Кутузов, размещая колбы в термостате. — Двадцать пять градусов, плюс-минус два градуса.

— А перемешивать нужно?

— Раз в день, аккуратно. Чтобы кислород поступал к бактериям, но не нарушать процесс брожения.

Мы составили график наблюдений. Каждый день в одно и то же время, в десять утра, записывать температуру, цвет жидкости, запах, интенсивность газообразования. Через три дня планировали взять первые пробы для микроскопического анализа.

— Интересно, какой вариант окажется лучшим, — задумчиво сказал Кутузов, делая первые записи в лабораторном журнале.

— Поживем — увидим, — ответил я, наблюдая за колбами в термостате. — Народная мудрость редко подводит, но наука все должна проверить.

Пока настой готовился, я ездил на загрязненные участки, наблюдая за состоянием хилых всходов. Картина не улучшалась.

Рапс и горчица едва держались, подсолнечник желтел и сохнул. Даже саженцы ивы и тополя выглядели угнетенно, листья поникли, рост практически остановился.

— Ну как, агроном, — ехидно поинтересовался Петрович, встретивший меня возле бывших очистных сооружений, — скоро урожай снимать будешь?

Я не ответил, но в душе закипала злость. Не на Петровича, он был прав в своем скептицизме. На себя, за то, что недооценил сложность задачи. Простого известкования и посева растений-аккумуляторов оказалось недостаточно.

Через неделю настой был готов. Жидкость приобрела темно-зеленый цвет и характерный запах брожения, кисловатый, но не неприятный. На поверхности появилась тонкая пленка, а при взбалтывании поднимались пузырьки газа.

— Процесс идет, — констатировал Кутузов, отбирая пробу для микроскопического анализа. — Бактерии активно размножаются.

Под микроскопом в капле настоя копошились множество микроорганизмов различных форм и размеров. Палочки, кокки, спирали, целый зоопарк полезных бактерий.

— Концентрация около пятидесяти миллионов клеток на миллилитр, — подсчитал лаборант. — Отличный результат.

Мы развели настой чистой водой в пропорции один к десяти и залили в канистры для транспортировки. Получилось двести литров бактериального раствора, достаточно для обработки двух гектаров загрязненной земли.

На следующий день я приехал на территорию завода с поливочной машиной. За рулем УАЗика с цистерной сидел Федька, в кузове громыхали канистры с бактериальным настоем.

— А что это за водица такая? — поинтересовался он, помогая переливать жидкость в бак поливочной машины. — Пахнет болотом.

— Лекарство для земли, — ответил я. — Поможет растениям лучше развиваться.

Мы выбрали для эксперимента участок площадью в один гектар, засеянный горчицей. Всходы здесь выглядели особенно жалко, хилые стебельки высотой в два сантиметра с желтоватыми листочками.

Участок разделили на пять полос по двадцать соток каждая. Колышки с номерами от одного до пяти обозначали границы опытных делянок. Шестую полосу оставили без обработки, для сравнения.

— Начинаем с первого варианта, — сказал я Федьке, помогавшему с поливочной машиной. — Классический состав по рецепту бабки.

Настой номер один имел темно-коричневый цвет с зеленоватым оттенком, пах болотной тиной с легкими травяными нотками. При перемешивании на поверхности поднимались пузырьки, признак активного брожения.

Поливочная машина медленно двигалась между рядами горчицы, равномерно распределяя жидкость. Норма внесения, двести литров на гектар, как советовала Катькина бабка.

— А этот почему светлее? — спросил Федька, когда мы переходили ко второму варианту.

— Без корня лопуха делали, — пояснил я. — Посмотрим, насколько он важен.

Второй настой действительно имел более светлый оттенок, желтовато-коричневый. Запах тоже отличался, меньше землистых нот, больше травяной свежести.

Третий вариант, усиленный одуванчиком и чистотелом, получился самым темным, почти черным. Пах резче остальных, с легкой горчинкой от полыни и характерным запахом чистотела.

— А от этого аж в носу щиплет, — заметил Федька, заливая концентрированный четвертый состав в бак машины.

— Там травы в два раза больше, — объяснил я. — Может, слишком концентрированный получился.

Пятый участок поливали чистой болотной водой без травяных добавок. Жидкость имела буроватый цвет и слабый запах тины.

Через три дня стали заметны первые изменения. На участке номер один, обработанном классическим составом, листья горчицы заметно позеленели. Желтизна почти исчезла, стебли выпрямились.

— Смотрите, как растения ожили! — восхищался Колька, сравнивая обработанные и контрольные делянки.

Второй участок, без корня лопуха, показывал более скромные результаты. Растения тоже позеленели, но не так заметно. Прирост высоты составил всего полсантиметра против сантиметра на первом участке.

— Значит, лопух действительно важен, — отметил я в блокноте. — Корни дают что-то особенное.

Третий участок с усиленным составом удивил неожиданной реакцией. Часть растений отреагировала бурным ростом, стебли вытянулись на три сантиметра, листья стали темно-зелеными. Но другая часть, наоборот, начала чахнуть, листья пожелтели еще сильнее.

— Передозировка получилась, — предположил Кутузов, изучавший результаты вместе со мной. — Сильнодействующие вещества в больших концентрациях могут угнетать растения.

Четвертый участок с концентрированным настоем показал самые противоречивые результаты. Около трети растений бурно пошли в рост, достигнув высоты пяти сантиметров. Остальные либо остановились в развитии, либо вообще начали засыхать.

— Как лекарство, — философски заметил дядя Вася, наблюдавший за экспериментом. — В малых дозах лечит, в больших калечит.

Пятый участок, политый чистой болотной водой, показал умеренное улучшение. Растения слегка позеленели и подросли на полсантиметра. Значит, болотные бактерии сами по себе полезны, но травяные добавки усиливают эффект.

Контрольная делянка оставалась без изменений. Хилые желтоватые всходы так и стояли, не показывая признаков улучшения.

Через неделю картина стала еще более ясной. Первый участок с классическим составом демонстрировал устойчивый рост. Горчица поднялась до семи сантиметров, листья приобрели здоровый зеленый цвет, появились первые настоящие листочки.

— Вот это да! — восхищенно говорил Петрович, еще недавно скептически настроенный. — Как в сказке какой! Было чахлое, стало бодрое!

Второй участок отставал, но тоже показывал положительную динамику. Высота растений достигла пяти сантиметров, окраска улучшилась, хотя и не так заметно.

Третий участок разделился на две зоны. Там, где настой подействовал благоприятно, горчица поднялась до десяти сантиметров и выглядела даже лучше, чем на первом участке. Но проплешины с погибшими растениями портили общую картину.

— Неравномерно подействовало, — констатировал Кутузов. — Видимо, концентрация активных веществ колебалась в разных частях настоя.

Четвертый участок превратился в лоскутное одеяло. Отдельные растения достигли фантастической высоты в пятнадцать сантиметров и выглядели как маленькие деревца. Но большая часть делянки представляла собой пустую землю с торчащими остатками засохших стебельков.

— Передозировка однозначно, — подтвердил лаборант. — Слишком концентрированный раствор убивает больше растений, чем помогает.

Пятый участок с чистой болотной водой показывал стабильные, но скромные результаты. Горчица поднялась до четырех сантиметров, позеленела, но развивалась медленнее, чем на участках с травяными добавками.

— Значит, травы действительно важны, — делал я выводы. — Они дают бактериям дополнительное питание или стимулируют их активность.

Контрольная делянка по-прежнему выглядела удручающе. Никаких изменений за две недели, растения так и остались хилыми двухсантиметровыми росточками с желтыми листьями.

— А теперь понятно, какой состав лучший? — спросил Федька, сравнивая результаты.

— Первый, классический, — ответил я без колебаний. — Стабильный результат, без побочных эффектов. Бабка Аксинья знала, что делала.

Мы решили обработать всю территорию загрязненных земель именно первым составом. За следующую неделю приготовили еще двести литров концентрата по проверенному рецепту: болотная вода, крапива, полынь, подорожник и обязательно корень лопуха в равных пропорциях.

— А почему именно эти травы работают? — поинтересовался Колька, помогавший собирать растения для нового настоя.

— Крапива богата азотом, — объяснил Кутузов, укладывая в мешок свежесрезанные стебли. — Полынь содержит вещества, стимулирующие рост корней. Подорожник дает витамины и микроэлементы. А лопух…

— А лопух что дает? — спросил Федька.

— Корень лопуха содержит инулин и другие полисахариды, — ответил я. — Это отличная пища для полезных бактерий. Они быстрее размножаются и активнее работают.

Результаты эксперимента с пятью вариантами настоев дали ценную информацию для дальнейшей работы. Классический состав оказался оптимальным, эффективным, но безопасным. Усиленные варианты могли дать лучший результат, но риск передозировки был слишком велик.

— Народная мудрость не подвела, — резюмировал дядя Вася, оглядывая преображенные участки. — Бабки наши не зря столетиями рецепты передавали.

Вскоре произошло чудо. Листья горчицы на обработанных участках заметно позеленели, а стебли выпрямились. К концу недели высота растений увеличилась вдвое, корневая система развилась до нормальных размеров.

— Смотрите-ка, — удивленно сказал подошедший Петрович, рассматривая окрепшие всходы, — а ведь растет зараза! Не верил, а оно вон как получается.

Успех первого эксперимента окрылил всю бригаду. Скептицизм сменился энтузиазмом, а работа пошла быстрее.

Результат превзошел ожидания. Растения не только окрепли, но и начали активно наращивать биомассу. Горчица поднялась на полметра, рапс зацвел желтыми цветочками, а подсолнечник выбросил настоящие листья размером с ладонь.

— А ведь работает твоя штука, — признал Петрович, теперь уже без иронии. — Думал, выкинутые на ветер деньги, а оно вон как получается.

Но главное даже не в росте растений, а в том, что они и в самом деле начали эффективно извлекать металлы из почвы. Анализы, проведенные Кутузовым, показали значительное снижение концентрации токсинов в корневой зоне.

— Хром снизился на тридцать процентов, свинец на двадцать пять, — докладывал лаборант, изучая результаты анализов. — Бактерии действительно помогают растениям справляться с металлами.

Вскоре загрязненная территория преобразилась до неузнаваемости. Вместо мертвой серой земли теперь зеленели посевы очищающих культур. Горчица поднялась на метр в высоту, подсолнечник выбросил первые бутоны, а саженцы деревьев тронулись в активный рост.

— Никогда не видел, чтоб на такой земле что-то росло, — качал головой дядя Вася, оглядывая преображенную территорию. — А теперь гляньте, загляденье!

Но самое важное, что технология заработала. Сочетание растений-аккумуляторов с бактериальной обработкой давало тот результат, которого не удавалось достичь каждым методом по отдельности. Народная мудрость в лице Катькиной бабки подсказала решение, которое ускользало от ученых умов.

Мертвая земля действительно ожила, но это только начало долгого пути к полному восстановлению.

Впрочем, с девушкой, которой я был обязан этим успехом, в последнее время происходило нечто странное.

Глава 20

Расставание

Катька пришла ко мне вечером, когда я сидел дома за столом, анализируя результаты недельных наблюдений за бактериальными настоями. За окном уже сгущались летние сумерки.

Она вошла без стука, как обычно, в легком ситцевом платье цвета спелой вишни, волосы распущены волнами по плечам. В руках плетеная корзинка, накрытая льняным полотенцем в красную клетку.

— Привет, ученый, — улыбнулась она, ставя корзинку на стол рядом с моими бумагами. — Принесла ужин. Жареная картошка с салом, огурчики соленые, молоко парное.

— Спасибо, Катя, — ответил я, не отрываясь от записей. — Очень кстати, с утра толком не ел.

Она начала накрывать на стол, доставая из корзинки чугунную сковороду, обернутую в газетный лист, банку с огурцами и глиняный кувшин с молоком. Запах жареной картошки с румяной корочкой и шкварками заполнил комнату.

— Витя, — позвала она, когда закончила с едой, — брось ты свои записи. Поужинаем, а потом… — она лукаво улыбнулась, — у меня для тебя сюрприз есть.

Я отложил карандаш, потер уставшие глаза. Действительно, пора делать перерыв. Цифры и формулы уже расплывались перед глазами.

Мы поели молча, Катька изредка поглядывала на меня из-под длинных ресниц. Картошка оказалась хрустящей снаружи и рассыпчатой внутри, огурцы в меру солеными, с укропом и чесноком. Молоко густое, сладковатое, еще теплое от коровы.

— А теперь сюрприз, — сказала Катька, когда мы закончили ужинать. Она встала, подошла ко мне сзади, положила руки на плечи, склонилась так, что я почувствовал аромат ее волос: полевые цветы и что-то пьянящее, женственное.

— Какой сюрприз? — спросил я, поворачиваясь к ней.

Вместо ответа она поцеловала меня, сначала нежно, потом все страстнее. Ее губы были мягкими и теплыми, с легким привкусом молока. Руки скользнули по моей груди, расстегивая пуговицы белой рубашки.

— Соскучилась, — прошептала она мне на ухо. — Целую неделю тебя почти не видела. Все с этими своими железяками возишься.

Я обнял ее, притянул к себе. Тело под тонким платьем было горячим и податливым. Она прижалась ко мне, и я почувствовал знакомое головокружение от близости этой удивительной девушки.

— Пойдем в спальню, — прошептала Катька, взяв меня за руку.

В спальне горела свеча в жестяном подсвечнике, мягкий свет плясал на стенах.

Она отстранилась, встала передо мной и медленно, не спеша, начала расстегивать пуговицы платья. Каждое движение полно грации, как танец. Ткань соскользнула с плеч, обнажив загорелое тело — высокую грудь с темными сосками, тонкую талию, соблазнительные изгибы бедер.

— Красивая же я? — спросила она, кокетливо повернувшись боком.

— Очень, — признался я, не в силах оторвать взгляд.

Она подошла ко мне, помогла снять рубашку, провела ладонями по груди. Пальцы были теплыми, ласковыми, оставляли за собой дорожки огня на коже.

— Сегодня я хочу быть особенной, — прошептала Катька, толкая меня на кровать. — Хочу, чтобы ты забыл обо всем на свете.

И она сдержала обещание. Той ночью Катька была невероятной, страстной, изобретательной, неутомимой. Она ласкала меня так, будто хотела запомнить каждый сантиметр моего тела. Ее губы и язык творили чудеса, доводя до грани безумия.

Когда мы наконец соединились, это было похоже на взрыв. Она двигалась надо мной с грацией опытной наездницы, контролируя каждое движение, каждый вздох. В мерцающем свете свечи ее тело казалось золотистым, волосы рассыпались по плечам темным шелком.

— Смотри на меня, — шептала она, качаясь в медленном ритме. — Только на меня. Забудь про все остальное.

Я смотрел, теряясь в глубине ее карих глаз. Мир сузился до размеров этой комнаты, до тепла ее тела, до ритма наших сердец.

Мы достигли вершины почти одновременно. Катька выгнулась дугой, вскрикнув так громко, что я испугался, не услышал ли Егорыч в соседнем доме. Потом упала мне на грудь, тяжело дыша.

— Я люблю тебя, — прошептала она в мою шею. — Сильно люблю.

Я промолчал, поглаживая ее спину. Слова любви застряли в горле. Было ли это любовью? Или просто страстью, физическим влечением к прекрасной девушке?

Мы лежали в тишине, слушая, как потрескивает свеча. За окном кричала ночная птица, а в траве стрекотали сверчки.

— Витя, — сказала вдруг Катька, приподнявшись на локте. — А давай поженимся?

Вопрос прозвучал неожиданно. Я почувствовал, как напряглись мышцы.

— Катя, мы об этом не говорили…

— А что тут говорить? — Она села на кровати, укрывшись простыней. — Мы же любим друг друга. Ты хороший мужик, я хорошая баба. Что еще нужно?

— Не все так просто, — начал я осторожно. — У нас разные интересы, разный образ жизни…

— Какой такой разный? — вспыхнула Катька. — Ты работаешь в совхозе, я тоже. Живем в одном поселке.

— Катя, ты же видишь, чем я занимаюсь. Эксперименты, исследования, отчеты. Это моя жизнь.

— А я что, не часть твоей жизни? — В голосе появились обиженные нотки. — Или я только для развлечения гожусь?

— Дело не в этом, — вздохнул я, садясь на край кровати. — Просто мы с тобой очень разные люди.

Катька резко встала, начала одеваться. Движения стали резкими, злыми.

— Понятно, — сказала она, натягивая платье. — Значит, деревенская дурочка только в постели нужна. А для серьезного разговора у господина агронома есть умные городские подружки.

— Катя, не говори глупости…

— Глупости? — Она повернулась ко мне, глаза сверкали. — Это ты глупости говоришь! Думаешь, я не понимаю? Месяц развлекался со мной, а теперь надоело!

— Ты все неправильно понимаешь, — попытался объяснить я. — Между нами была страсть, влечение, но не любовь.

— Ах вот как! — Катька схватила с пола туфли, сунула ноги. — Значит, страсть! А я-то думала… — Голос дрогнул.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась:

— Знаешь что, Виктор Алексеевич? Найду себе мужика попроще. Который не будет на мне эксперименты ставить, как на своих железяках!

Дверь хлопнула, и я остался один в комнате, освещенной догорающей свечой. За окном громыхнул далекий гром, надвигалась гроза.

В следующие дни мы с Катькой старательно избегали друг друга. Я видел ее издалека, то у коровника, то в поселковом магазине, но она демонстративно отворачивалась, делая вид, что не замечает.

Работа поглощала меня с головой. Бактериальные настои показывали отличные результаты, растения на загрязненных участках крепли с каждым днем. Но вечерами, оставшись один в пустом доме, я думал о Катьке, о ее смехе, о тепле ее тела, о том, как она напевала, готовя ужин.

Может быть, я поступил жестоко? Может, стоило попробовать построить с ней отношения? Но здравый смысл подсказывал, что мы слишком разные. Она хотела простого семейного счастья, а у меня были другие планы, другие амбиции.

Недели через две я случайно встретил Катьку возле клуба. Она стояла рядом с молодым трактористом Мишкой Вороновым, парнем лет двадцати пяти, румяным, широкоплечим, с густыми русыми усами и открытой улыбкой.

Мишка что-то рассказывал, размахивая руками, а Катька смеялась, звонко, беззаботно. На ней было новое платье, голубое в мелкий горошек, волосы аккуратно заплетены в косу с лентой. Выглядела она счастливой.

— Привет, Виктор Алексеевич, — поздоровался Мишка, заметив меня. — Как дела на экспериментальных участках?

— Хорошо, — ответил я. — Растения прижились, развиваются нормально.

— Слышал, чудеса творите! Мертвую землю оживляете! — восхищенно сказал тракторист.

Катька стояла рядом, опустив глаза. Щеки слегка порозовели, но держалась она спокойно.

— Ну, нам пора, — сказала она наконец. — Мишка обещал в кино сводить. Показывают «Любовь и голуби».

— Интересный фильм, — кивнул я. — Хорошего вечера.

Они пошли к зданию клуба, где размещался кинозал. Мишка обнял Катьку за талию, она прижалась к нему. Смотрелись они естественно, гармонично, молодая пара, у которой все впереди.

Я проводил их взглядом, чувствуя странную смесь облегчения и легкой грусти. Облегчения, потому что все разрешилось само собой, без драм и скандалов. Грусти, потому что с Катькой уходила частичка тепла и простой человеческой радости.

После расставания с Катькой я с головой погрузился в работу. Успех с бактериальными настоями окрылил, но впереди стояли новые задачи.

Западный склон за Березовым оврагом оказался более сложным для обработки, чем ожидалось. Там лежали валуны размером с футбольный мяч и больше, наш террасообразователь с ними не справлялся.

Утром, обходя проблемный участок, я наткнулся на очередное препятствие. Каменная глыба серого гранита, почти кубической формы, торчала из склона как зуб. Высота около полуметра, ширина чуть меньше. Трактор с террасообразователем обходил ее стороной, оставляя необработанную полосу.

— Опять этот камень, — вздохнул Семеныч, слезая с ДТ-75. Механизатор снял засаленную кепку, почесал затылок. — Уже третий раз приходится объезжать. А взрывать жалко, рядом террасы свежие, повредить можно.

Я присел на корточки, осмотрел валун со всех сторон. Порода плотная, без видимых трещин. Лопатой не возьмешь, ломом тоже. А таких камней на склоне еще штук пятнадцать.

— Нужна более мощная машина, — размышлял я вслух. — Способная не только грунт перемещать, но и камни дробить.

— А как дробить-то? — поинтересовался подошедший Колька, в руках гаечный ключ на семнадцать. — Молотком что ли?

— Можно и молотком, — задумчиво ответил я. — Только большим. Механическим.

Идея начала оформляться в голове. Что если оснастить террасообразователь дополнительным рабочим органом — тяжелым молотом, способным разбивать камни? Принцип простой: подъемный механизм поднимает груз, потом отпускает его на препятствие.

— Семеныч, сколько весит наш террасообразователь? — спросил я.

— Без навески тонны полторы будет, — прикинул механизатор. — А с отвалом и рыхлителями под две тонны.

— Маловато для дробления камней. Нужен дополнительный груз, килограммов триста-четыреста.

Вечером я засел за чертежную доску, сколоченную из струганных досок и установленную у окна для лучшего освещения. Лист ватмана, закрепленный канцелярскими кнопками, покрывался линиями и размерами.

Основная идея — установить на раму террасообразователя поворотную стрелу с грузом на конце. Стрела должна подниматься гидроцилиндром, затем резко опускаться под действием собственного веса и груза. Энергии удара хватит для разрушения камней средней твердости.

Но где взять гидроцилиндр нужной мощности? В совхозе такого оборудования не было. Да и заказывать в районе долго и дорого.

Пришлось отправить гонцов в Барнаул. Расстояние от районного центра до Барнаула составляло полтораста километров, что требовало поездки на целый день на грузовике. Зато в Барнауле располагались Алтайский тракторный завод, и фабрики сельхозмашиностроения, склады «Сельхозтехники» и специализированные магазины запчастей.

К счастью, ребята нашли нужные детали на складах металлолома, расположенных за машинно-тракторными мастерскими. Это были огромные площадки, заставленные списанной техникой: тракторы без двигателей, комбайны с разобранными жатками, груды железа разных размеров и назначений.

Скоро я оказался обладателем гидроцилиндра от бульдозера Т-100 остался. Правда, штуцер оборван, но трубу можно заварить.

Цилиндр оказался именно тем, что нужно. Стальная труба диаметром двести миллиметров, длиной метр двадцать.

Внутри поршень с уплотнительными кольцами, снаружи шток диаметром восемьдесят миллиметров. Весила конструкция килограммов сорок. Поршень рабочий, бульдозер списали недавно, гидравлика еще работала.

Кроме цилиндра нашлось еще много полезного. Стальные листы толщиной десять миллиметров, для изготовления рамы. Труба диаметром сто двадцать, для стрелы молота. Подшипники разных размеров для шарниров и осей.

А еще мне достался противовес от экскаватора, килограммов сто пятьдесят. Он как раз подходил на роль ударного груза. Чугун тяжелый и прочный, при ударе о камень не разрушится.

Все найденные детали мы погрузили на тракторный прицеп и отвезли в мастерскую. Колька с Федькой помогали разгружать, с любопытством рассматривая странный набор железа.

— И что из всего этого получится? — поинтересовался Федька, пытаясь поднять чугунный противовес.

— Каменодробилка, — коротко ответил я. — Будет камни в щебенку превращать.

В мастерской пахло машинным маслом, металлической пылью и сваркой. У верстака, сколоченного из толстых досок, лежали инструменты: молотки разных размеров, зубила, напильники, штангенциркуль в металлическом футляре.

Первым делом я принялся за ремонт гидроцилиндра. Оборванный штуцер пришлось срезать болгаркой, зачистить торец и приварить новый, сделанный из куска стальной трубы.

— Герметичность проверить надо, — сказал Колька, наблюдая за сваркой. — А то под давлением потечет.

— Проверим, — кивнул я, снимая сварочную маску. — Накачаем воздухом, посмотрим.

Испытания прошли успешно. Цилиндр держал давление в десять атмосфер без видимых утечек. Поршень ходил плавно, без заеданий.

Следующим этапом стало изготовление рамы для крепления молота. Из стальных листов я вырезал две боковины трапециевидной формы, между ними приварил поперечины из уголка. Получилась жесткая конструкция, способная выдержать динамические нагрузки.

— А как эту штуку к террасообразователю прицепить? — спросил Федька, помогавший сваркой.

— На болтах, — показал я места крепления. — Сверлим отверстия в раме трактора, ставим накладки, стягиваем.

Самой сложной частью оказалось изготовление поворотной стрелы. Она должна была качаться в вертикальной плоскости, поднимаясь гидроцилиндром и опускаясь под собственным весом.

Из трубы диаметром сто двадцать миллиметров я отрезал кусок длиной два метра. Один конец заварил, просверлил отверстие под ось поворота. Другой конец оставил открытым, туда должен был войти шток гидроцилиндра.

— А груз как крепить будешь? — поинтересовался Колька, примеряя чугунный противовес к концу стрелы.

— Приварю площадку, на болтах закреплю. Чтобы при необходимости можно было снять или заменить на другой груз.

Площадку мы сварили из стального листа толщиной пятнадцать миллиметров. По углам просверлили отверстия под болты. Противовес тоже пришлось дорабатывать, сверлить ответные отверстия, нарезать резьбу.

Сборка заняла целый день. Сначала мы установили раму на террасообразователь, проверили совпадение отверстий. Потом смонтировали ось поворота стрелы, стальной стержень диаметром пятьдесят миллиметров на подшипниках скольжения.

— Подшипники смазать не забудь, — напомнил Федька, помогавший затягивать болты. — А то заедать будет.

— Обязательно. И защитные колпачки поставлю, чтобы грязь не попадала.

Гидроцилиндр закрепили на раме шарнирно, чтобы он мог поворачиваться при качании стрелы. Шток соединили со стрелой через проушину, приваренную к трубе.

— А управление как сделаешь? — спросил подошедший Семеныч. — С трактора должно быть удобно.

— Рычагом, — ответил я, показывая место установки. — Здесь поставим распределитель, от него тросик к рычагу в кабине.

Гидрораспределитель нашелся тут же, в мастерской, небольшой агрегат с четырьмя портами и ручным управлением. Мы подключили его к гидросистеме трактора через тройник, установленный в разрыв магистрали.

К вечеру конструкция была готова к испытаниям. Каменодробилка, как мы ее окрестили, выглядела внушительно.

Стрела длиной два метра с чугунным грузом на конце, гидроцилиндр для подъема, рама из стального листа. Общий вес добавки составил около трехсот килограммов.

— Завтра поедем на склон, испытывать будем, — объявил я, вытирая руки ветошью.

— А вдруг не сработает? — засомневался Колька. — Камни-то твердые.

— Сработает, — уверенно ответил я. — Энергии удара хватит. Я делал расчеты.

На следующее утро мы отправились на западный склон. Трактор с модернизированным террасообразователем выглядел необычно, торчащая стрела с грузом придавала ему сходство с каким-то фантастическим насекомым.

Первым испытуемым стал тот самый гранитный валун, который мешал проходу. Семеныч подогнал трактор, развернул его так, чтобы стрела оказалась над камнем.

— Поднимаем! — скомандовал я, дергая рычаг гидрораспределителя.

Цилиндр заработал с характерным шипением. Стрела медленно поднялась, груз завис над валуном на высоте полутора метров.

— А теперь опускаем, — сказал я и резко перевел рычаг в противоположное положение.

Цилиндр выпустил масло, стрела с грузом рухнула вниз. Удар получился оглушительным, чугунный противовес весом полтора центнера с высоты полутора метров обрушился на гранит.

Камень треснул пополам. Одна половина откатилась в сторону, другая осталась на месте, но уже с глубокой трещиной по всей поверхности.

— Работает! — восхищенно воскликнул Колька. — Как орех расколола!

— Еще разок, — предложил Семеныч. — Надо добить оставшийся кусок.

Второй удар довершил дело. Валун рассыпался на несколько фрагментов размером с кулак. Их уже можно убрать вручную или оттолкнуть отвалом.

— Теперь попробуем на другом камне, — сказал я, указывая на соседний валун поменьше.

Следующие полчаса мы методично дробили препятствия на склоне. Каменодробилка работала безотказно, раскалывая даже самые твердые породы. Главное точно навести стрелу и рассчитать силу удара.

— Мелкие камни за один раз разбиваются, — подводил итоги Семеныч. — Крупные за два-три удара. А совсем огромные можно по кускам долбить.

— И что самое главное, никакой взрывчатки не нужно, — добавил я. — Работаем точечно, соседние террасы не повреждаем.

К обеду мы расчистили участок склона площадью в полгектара. Теперь террасообразователь мог свободно проходить там, где раньше его останавливали каменные глыбы.

— А производительность какая получается? — поинтересовался подошедший дядя Вася. Старый механизатор с интересом рассматривал новую конструкцию.

— На дроблении камней минут пять на каждый валун, — прикинул я. — Но зато потом террасирование идет без остановок.

— Умно придумано, — одобрительно кивнул дядя Вася. — А главное, из металлолома сделано, денег лишних не потратили.

Вечером я сидел дома, записывая в блокнот технические характеристики новой машины. Каменодробилка показала себя с лучшей стороны, но конструкцию можно еще улучшить.

Например, сделать груз съемным, для разных камней нужна разная сила удара. Добавить направляющие, чтобы груз точнее попадал в цель. Предусмотреть защиту от отскакивающих осколков.

Но что важнее всего, принцип работал. Простая механическая система, использующая энергию падающего груза, справлялась с задачей не хуже дорогих промышленных установок.

За окном шумел ночной ветер, гнул ветки яблонь в саду. А на письменном столе лежали чертежи новой машины, еще одного шага к освоению мертвых земель.

Глава 21

Борьба с солончаками

В последнее время погода часто портилась. За окном хмурилось серое небо, но работы останавливать я не планировал. Сегодня предстояло заняться самой сложной частью программы освоения неудобных земель, солончаками возле озера Горького.

Я накинул телогрейку цвета хаки и вышел на крыльцо. Воздух пах мокрой землей и приближающейся осенью. В руках держал потертую папку с материалами, которые всю неделю изучал в районной библиотеке, статьи о мелиорации засоленных земель, опыт узбекских и казахских совхозов, переводы американских исследований.

К восьми утра у ворот дома собралась обычная бригада. Дядя Вася в выцветшей клетчатой рубашке курил папиросу «Север», прислонившись к крылу УАЗика. Семеныч проверял уровень масла в экскаваторе, время от времени сплевывая в сторону. Колька с Федькой возились возле прицепа, загруженного буровым оборудованием и измерительными приборами.

— Что, Виктор Алексеич, опять в болото полезем? — поинтересовался дядя Вася, затягиваясь дымом. — А то вчера жена спрашивала, зачем нам соленая земля, если на обычной работы хватает.

— Потому что эта земля даром пропадает, — ответил я, раскладывая на капоте машины карту участка в масштабе 1:5000. — Семьдесят гектаров возле озера. Если их освоить, получим дополнительные пастбища и сенокосы.

Солончаки располагались в полутора километрах от совхозной усадьбы, в низине между двумя пологими холмами. Озеро Горькое, овальный водоем длиной триста метров, лежало в центре засоленной территории как мутно-зеленый глаз.

Мы добрались до места на трех машинах. УАЗ с людьми и оборудованием, трактор ДТ-75 с буровой установкой на прицепе, экскаватор на собственном ходу. Техника выстроилась у края солончака, где еще росла нормальная степная трава.

Первым делом требовалось изучить структуру засоления. Я достал из планшета схему участка, расчерченную на квадраты по пять гектаров. Красными точками отмечены места для бурения скважин, синими — для отбора проб почвы.

— Начинаем с разведки, — объяснил я Семенычу, который должен управлять буровой установкой. — Нужно понять, откуда берется соль и как глубоко она проникла.

Буровая установка представляла собой самодельную конструкцию на базе списанного компрессора. Стальная мачта высотой четыре метра, лебедка с тросом, набор буровых штанг диаметром пятьдесят миллиметров. Все смонтировано на двухосном прицепе с откидными упорами.

Первую скважину заложили в пятидесяти метрах от озера, там, где засоление проявлялось наиболее сильно. Почва здесь имела белесый оттенок, покрыта кристаллической коркой соли толщиной в палец.

— Глубину какую берем? — спросил Семеныч, запуская компрессор. Двигатель заработал с характерным тарахтением, поднимая облачко синего дыма.

— Пока не дойдем до грунтовых вод, — ответил я, наблюдая за началом бурения. — Или до водоупорного слоя.

Буровая штанга легко входила в размокшую почву, каждые полметра мы извлекали керн, цилиндрический столбик грунта, сохраняющий естественную слоистость. Образцы укладывались в деревянный ящик с ячейками, каждая подписана глубиной отбора.

На глубине полутора метров штанга наткнулась на воду. Она поднялась по скважине до отметки в один метр, что указывало на высокий уровень грунтовых вод.

— Во, вода пошла, — констатировал Семеныч, извлекая штангу с мокрым керном. — И какая мутная, прямо рассол.

Действительно, вода в скважине имела буровато-зеленый оттенок и резкий соленый вкус. Я опустил лакмусовую бумажку, показала щелочную реакцию, pH около девяти.

— Грунтовые воды засолены, — записал я в полевой дневник. — Значит, проблема не только в поверхностном слое.

Мы пробурили еще пять скважин на разном расстоянии от озера. Картина постепенно прояснилась.

Засоленные грунтовые воды залегали на глубине от метра до двух, в зависимости от рельефа. Чем ближе к озеру, тем выше уровень и сильнее засоление.

— Понятно, в чем дело, — сказал я, изучая полученные данные. — Озеро питается солеными подземными водами. Они поднимаются к поверхности, испаряются, оставляя соль в почве.

— А откуда в воде соль? — поинтересовался Колька, рассматривая белесые кристаллы на извлеченном керне.

— Из глубоких пластов, — пояснил я. — Здесь когда-то было древнее море. Соли накопились в горных породах, а теперь вымываются подземными водами.

Следующим этапом стал отбор почвенных образцов для лабораторного анализа. Дядя Вася с лопатой обходил участок, копая в намеченных точках ямки глубиной полметра. Почва на разных глубинах имела различную окраску, от белесо-серой на поверхности до рыжевато-бурой в нижних горизонтах.

— Смотри, как соль выступает, — показывал он мне почвенный разрез. — Сверху корка белая, а глубже все рыжее становится.

В пробирки с притертыми пробками я отбирал образцы через каждые десять сантиметров. Всего набралось четыре десятка пробирок, аккуратно подписанных номером точки и глубиной отбора.

К полудню разведка завершилась. У меня на руках было достаточно материала для понимания характера засоления. Теперь требовалось все проанализировать и разработать план мелиорации.

— А что дальше делать будем? — спросил Федька, помогавший упаковывать оборудование.

— Ехать к Кутузову, анализы делать, — ответил я, укладывая пробирки в термостат для транспортировки. — А потом план составлять, как с этой солью бороться.

В лаборатории ветстанции пахло химическими реактивами и дезинфекцией. Кутузов встретил меня в белом халате, испачканном пятнами различных растворов. На лабораторном столе стояли колбы с мутными жидкостями, он проводил очередные анализы воды для животноводческих ферм.

— Опять с загадками? — улыбнулся лаборант, отрываясь от микроскопа. — На этот раз что исследуем?

— Солончаки возле озера Горького, — ответил я, выгружая пробирки на стол. — Нужно определить тип и степень засоления.

Кутузов взял одну из пробирок, рассмотрел содержимое на свету. Почва имела неприятный серовато-белый цвет с рыжими разводами.

— Классическая картина солончака, — констатировал он. — Видите эти белые прожилки? Это кристаллы солей, выступающие по капиллярам.

Мы принялись за анализы. Каждый образец растворяли в дистиллированной воде, фильтровали через бумажный фильтр, полученную вытяжку исследовали на содержание различных солей.

— Хлориды определяем нитратом серебра, — объяснял лаборант, добавляя в пробирку несколько капель реактива. — Если выпадает белый осадок, значит, есть поваренная соль.

Осадок выпал практически во всех пробах, причем в большом количестве. Это означало высокое содержание хлорида натрия, обычной поваренной соли.

— А сульфаты проверим хлоридом бария, — продолжал Кутузов, переходя к следующему анализу. — Сульфаты дают белый осадок, нерастворимый в кислотах.

Сульфатов тоже оказалось много, особенно в образцах из нижних горизонтов почвы. Это сернокислые соли натрия и магния, еще более вредные для растений, чем хлориды.

— Карбонаты определяем соляной кислотой, — завершал серию анализов лаборант. — Если шипит и пенится, значит, присутствует сода.

Реакция на карбонаты тоже была положительной, хотя и слабее, чем на хлориды и сульфаты.

К вечеру картина засоления стала ясной. Почвы содержали смесь различных солей, причем концентрация в несколько раз превышала допустимые нормы. Ни одна сельскохозяйственная культура не могла нормально развиваться в таких условиях.

— Что посоветуете? — спросил я, изучая результаты анализов.

— Промывка, дренаж и подбор солестойких растений, — ответил Кутузов, снимая испачканные перчатки. — Другого способа рассоления не существует.

— А какие растения солестойкие?

— Из кормовых трав — житняк, пырей солончаковый, солерос. Из древесных — лох серебристый, тамарикс. Они не только выносят засоление, но и способствуют рассолению почвы.

Вечером дома я засел за изучение литературы по мелиорации солончаков. В районной библиотеке удалось найти несколько книг по этой теме: «Мелиорация засоленных земель» профессора Ковды, переводы американских исследований, опыт освоения целины в Казахстане.

Основные принципы мелиорации оказались довольно простыми. Сначала нужно понизить уровень грунтовых вод с помощью дренажных систем. Затем промыть почву пресной водой, чтобы вымыть соли из корнеобитаемого слоя. И наконец, высадить растения, которые могут расти на слабозасоленных почвах и способствуют их дальнейшему рассолению.

Но где взять пресную воду для промывки? Ближайший источник, родник Студеный, находился в трех километрах от солончаков. Потребуется проложить водопровод или организовать подвоз воды автотранспортом.

Я достал лист ватмана, закрепил на чертежной доске и принялся составлять схему мелиоративной системы. Сеть дренажных канав для отвода засоленных вод. Магистральный водопровод от родника. Распределительная сеть для подачи промывной воды.

На следующий день я отправился к Матрене за советом. Дорога к ее дальней избушке шла лесными тропами, петляющими между замшелых валунов и поваленных деревьев.

Матрена встретила меня на пороге, опираясь на суковатую палку из березового капа. На ней темно-синий сарафан поверх белой холщовой рубахи, голову покрывал черный платок, повязанный по-старинному под подбородком. На шее висели узелки из мешковины, обереги с сушеными травами.

— А, опять батюшка пришел, — улыбнулась она беззубым ртом. — Проходи, проходи. Чаем угощу, медком побалую.

В избе пахло сушеными травами, печным дымом и старым деревом. Под потолком свисали пучки растений: зверобой с мелкими желтыми цветочками, календула оранжевого цвета, ромашка белоснежная, мать-и-мачеха с широкими листьями. На полках стояли банки из темного стекла с настойками и порошками, каждая с рукописной этикеткой, написанной фиолетовыми чернилами.

— Матрена, опять за советом пришел, — сказал я, усаживаясь за дощатый стол, покрытый домотканой скатертью в красно-белую клетку. — Есть у нас земля соленая, возле озера Горького. Ничего на ней не растет, только белые разводы.

Старуха задумчиво покачала седой головой, разливая чай из потемневшего от времени самовара:

— Знаю то место, сынок. Озеро горькое-пригорькое, вода в нем как слезы. Скотинка туда на водопой не ходит, чует, нехорошая водица.

— А травы какие на соленой земле расти могут? — поинтересовался я, прихлебывая горячий чай с липовым медом.

— Есть травы-солянки, они соль любят как сахар, — оживилась Матрена, вставая и подходя к полке с засушенными растениями. — Вот глянь, что у меня есть.

Она достала пучок сухих растений серо-зеленого цвета с мясистыми листочками и мелкими невзрачными цветками.

— Это солянка содоносная, — пояснила старуха, размяв веточку между пальцами. — На самых соленых местах растет, где даже полынь не выживает. А еще есть лебеда солончаковая, сведа белая зовется.

Второй пучок имел листья треугольной формы с белесым налетом, словно припорошенные мукой.

— Животинка эту траву охотно ест, — продолжала Матрена. — Овцы особенно любят, от нее молоко жирнее становится. А еще лебеда соль из земли вытягивает, за два-три года почву почистит.

— А еще какие травы знаешь?

— Житняк солончаковый есть, пырей солонцеватый. Они как будто для соленой земли созданы. — Старуха вернулась к столу, достала из шкатулки с медными уголками еще несколько засушенных образцов. — А из деревьев лох серебристый подходит. Его еще джидой называют. Красивое дерево, листочки серебристые, плоды сладкие.

Я внимательно рассматривал растения, записывая названия в блокнот с твердой обложкой. Народная мудрость опять подсказывала научное решение.

— А где семена этих трав взять можно? — спросил я.

— В степи они растут, кое-где по солончакам. — Матрена указала рукой в сторону озера Горького. — Вон за холмом, возле соленых озерков, полно их. Только собирать надо вовремя, когда семечко созреет.

— А когда это бывает?

— У солянки в августе-сентябре, у лебеды чуть раньше. Житняк и пырей по осени семена дают. — Старуха налила мне еще чаю, добавила меда из глиняного горшочка. — Только помни, сынок, не все семечки всходят. Соленая земля привередливая, не каждое растеньице примет.

Я поблагодарил Матрену за советы и отправился в обратный путь, везя с собой образцы засушенных растений. Дома достал справочники по ботанике, стал искать научные названия трав, которые показала знахарка.

Солянка содоносная — Salsola soda, семейство амарантовых. Действительно, типичный галофит, способный расти при засолении почвы до трех процентов. Накапливает соли в тканях, снижая их концентрацию в почве.

Лебеда солончаковая — Atriplex tatarica, семейство амарантовых. Кормовое растение, хорошо поедается овцами и козами. Корневая система проникает на глубину до полутора метров, извлекая соли из нижних горизонтов.

Житняк солончаковый — Agropyron elongatum, злаковая трава. Многолетник, образует плотную дернину. Засухоустойчив, солестоек, дает неплохое сено.

— Вот это да, — пробормотал я, сверяя описания с образцами. — Матрена лучше любого профессора ботаники разбирается в галофитах.

Галофиты — растения, приспособленные к жизни на засоленных почвах. Они выработали различные механизмы защиты от избытка солей. Одни накапливают соли в специальных клетках, другие выделяют их через листья, третьи разбавляют сочной мякотью.

В справочнике по кормопроизводству я нашел еще больше полезной информации. Многие галофиты не только съедобны для скота, но и питательны. Солянки содержат много протеина и витаминов, лебеда богата каротином, злаковые дают хорошее сено.

На следующий день я поехал на солончаки вместе с Семенычем и Колькой, чтобы найти естественные заросли галофитов и собрать семена для эксперимента. УАЗик ехал по степной дороге, вздымая облачка пыли, пахнущей полынью и сухой травой.

— А где искать будем? — поинтересовался Семеныч, ведя машину между выбоинами. — Солончаков в округе много.

— Матрена говорила, за холмом есть соленые озерки, — ответил я, сверяясь с картой. — Там должны расти нужные нам травы.

За холмом действительно обнаружились три небольших озерца, каждое размером с футбольное поле. Вода в них мутно-зеленая, берега покрыты белесой солевой коркой. Воздух пах сероводородом и чем-то металлическим.

— Фу, какая вонь, — поморщился Колька, выходя из машины. — И как здесь что-то растет?

Но растения росли. По берегам озерков зеленели заросли мясистых трав серо-зеленого оттенка. Я достал определитель растений, начал сравнивать находки с рисунками.

— Вот она, солянка содоносная, — сказал я, указывая на кустики высотой по колено с толстыми стеблями и мелкими листочками. — Видите, какие мясистые листья? Это приспособление для запасания воды.

Семена солянки оказались мелкими, размером с просяное зерно, заключенными в пленчатые околоплодники. Мы собрали их в холщовые мешочки, тщательно подписав каждый.

— А это что за трава? — спросил Колька, указывая на растения с треугольными листьями, покрытыми белым налетом.

— Лебеда солончаковая, — определил я по справочнику. — Видите белесый налет на листьях? Это кристаллики соли, которые растение выделяет через поры.

Лебеды росло много, целые заросли по берегам озерков. Семена крупнее, чем у солянки, черного цвета, сплюснутые с боков. Собрали несколько килограммов в отдельные мешки.

— А злаки где? — поинтересовался Семеныч, оглядывая окрестности.

Житняк и пырей нашлись чуть дальше от воды, на участках с менее сильным засолением. Высокие травы с узкими листьями и колосовидными соцветиями. Семена продолговатые, желтоватого цвета, с заостренными концами.

— Отличный урожай, — подытожил я, укладывая мешки с семенами в кузов УАЗика. — Теперь можно экспериментировать.

На обратном пути заехали к зоотехнику Семену Кузьмичу. Приземистый мужчина с густыми бровями и настороженным взглядом встретил нас у входа в контору животноводческого отделения.

— Что за семена привезли? — поинтересовался он, заглядывая в мешки. — И зачем они нужны?

Я рассказал о планах засеять солончаки галофитами и организовать там выпас овец. Семен Кузьмич слушал внимательно, время от времени кивая.

— Идея толковая, — согласился он, поглаживая густые брови. — У нас овцы летом на дальних пастбищах пасутся, а зимой сено подвозить приходится. А если свои угодья будут…

— Именно, — подхватил я. — Галофиты дают неплохой корм, особенно для овец и коз. А заодно землю от соли очищают.

— А сколько овец туда поставить можно? — прикидывал зоотехник.

— При урожайности галофитов десять центнеров с гектара можно содержать две-три овцы на гектар, — подсчитал я по справочным данным. — На семидесяти гектарах солончаков получится стадо голов в двести.

Семен Кузьмич оживился. Дополнительное поголовье означало больше мяса и шерсти, а значит, выполнение плана и премии.

— А породу какую лучше использовать? — спросил он.

— Романовскую или эдильбаевскую, — ответил я. — Они неприхотливые, хорошо переносят засоленные корма.

— Романовские у нас есть, маточное стадо голов на пятьдесят, — сообщил зоотехник. — Можно попробовать на опытном участке.

Мы договорились начать с небольшого эксперимента. Засеять галофитами пять гектаров солончака, а следующей весной выпустить туда пробное стадо из двадцати овцематок с ягнятами.

В тот же день мы приступили к подготовке опытного участка. Выбрали площадку возле озера Горького, где засоление было наиболее сильным. Почва здесь покрывалась толстой солевой коркой, растрескавшейся от засухи.

— Как сеять будем? — спросил Семеныч, выгружая мешки с семенами. — Сеялкой не пройдешь, земля как камень.

— Вручную, — ответил я, доставая грабли с деревянными зубьями. — Сначала разрыхлим корку, потом разбросаем семена и заборонуем.

Работа оказалась тяжелой. Солевая корка толщиной в палец с трудом поддавалась граблям, приходилось применять кирки и ломы. Пыль поднималась едкая, щипала глаза и першила в горле.

— А ведь растет же что-то на такой земле, — удивлялся Колька, рыхля очередной участок. — Как они умудряются?

— Природа мудрее нас, — философски заметил Семеныч. — Миллионы лет приспосабливалась, вот и приспособилась.

К вечеру участок в пять гектаров был подготовлен и засеян. Семена солянки и лебеды сеяли густо, по двадцать килограммов на гектар. Житняк и пырей более экономно, по десять килограммов.

— А поливать будем? — поинтересовался Колька, оглядывая засеянную площадь.

— Не стоит, — я покачал головой. — Галофиты должны привыкать к местным условиям. Поливка может только навредить.

Через две недели появились первые всходы. Сначала проклюнулась лебеда, мелкие ростки с красноватыми стебельками. Потом солянка, толстенькие всходы серо-зеленого цвета. Злаки показались последними, тонкие травинки, пробивающиеся сквозь солевую корку.

— Растет! — обрадованно воскликнул Семеныч, осматривая всходы. — А я думал, ничего не выйдет на такой земле.

— Выживаемость процентов тридцать, — подсчитал я, обходя участок с блокнотом. — Для первого опыта неплохо.

Вскоре галофиты поднялись на двадцать-тридцать сантиметров. Лебеда образовала густые кустики с мясистыми листьями, солянка расползлась ковром, злаки дали неплохую поросль.

— А теперь можно пускать овец? — спросил Семен Кузьмич, изучая результаты эксперимента.

— Можно, но понемногу, — ответил я. — Штук десять на пробу. Посмотрим, как будут поедать.

Мы выпустили первую группу романовских овец на опытный участок. Животные осторожно принюхались к незнакомым растениям, потом начали щипать лебеду и солянку. Злаки поедались хуже, но тоже шли в дело.

— Едят! — констатировал зоотехник через неделю наблюдений. — И молоко у маток прибавилось, и шерсть блестящая стала.

— Галофиты богаты минералами, — пояснил я. — Естественная подкормка для овец.

Вскоре овцы очистили участок почти полностью, оставив только огрызки стеблей и корни растений. Земля заметно изменилась. Солевая корка стала тоньше, кое-где появились трещины, через которые пробивались новые всходы.

— Работает система, — подвел итоги Семеныч. — Овцы траву едят, землю удобряют, а растения соль вытягивают.

— Следующей весной засеем еще десять гектаров, — планировал я. — А через три-четыре года солончаки превратятся в нормальные пастбища.

Семьдесят гектаров мертвой соленой земли получили шанс на новую жизнь. Эксперимент с галофитами открывал путь к освоению огромных площадей засоленных земель, которые раньше считались безнадежными.

Однако, времени осталось мало, потому что в мои эксперименты опять вмешались политические интриги.

Глава 22

Попытка удара в спину

Утром я приехал на солончаки проверить, как приживаются овцы на новом пастбище. Семен Кузьмич уже стоял у загона, облокотившись на жердевую изгородь и наблюдал за романовскими овцематками, которые с аппетитом щипали лебеду и солянку.

— Виктор Алексеевич, глянь-ка, как они галофиты уплетают, — сказал зоотехник, указывая на стадо. — Молоко у маток прибавилось, шерсть заблестела. А главное, земля под копытами уже не та, соль пропадает.

Я присел на корточки, взял горсть почвы. Действительно, белесая корка стала тоньше, появились темные прожилки органики. Овечий навоз и вытаптывание способствовали разрушению солевых отложений.

— Через год здесь можно будет обычные травы подсевать, — сказал я, вытирая руки о полотенце из грубого льна. — Клевер, тимофеевку. Постепенно превратим солончак в нормальное пастбище.

За разговором мы не заметили, как к участку подъехала колонна машин. Три черных «Волги» с номерами областного центра, УАЗ-469 цвета хаки и грузовик ЗИЛ-130 с тентом. Машины выстроились в ряд у края солончака, поднимая облачка пыли.

Из первой «Волги» вышел Лаптев в темно-синем костюме и белой рубашке с галстуком. На голове кепка с кожаным козырьком, в руках потертый портфель из искусственной кожи. За ним потянулись еще несколько человек в похожих костюмах, судя по всему, областная комиссия.

— Товарищ Корнилов, — холодно поздоровался второй секретарь райкома, подходя ближе. — Проводим плановую проверку целевого использования средств программы освоения неудобных земель.

Я встал, отряхнул колени от пыли. В груди что-то сжалось, неожиданные ревизии редко приносили добро. Впрочем, я уже давно ждал нечто подобное.

— Здравствуйте, Николай Павлович. Документы у меня в порядке, если что-то нужно…

— Документы мы изучим позже, — перебил Лаптев, доставая из портфеля папку с бумагами. — А пока объясните, на каком основании вы тратите государственные средства на сомнительные эксперименты?

Из других машин тем временем выгружались люди. Я узнал Макарова, директора соседнего совхоза «Рассвет», мужика лет пятидесяти с брюшком и залысинами. Рядом с ним Петренко из совхоза «Путь Ильича», худощавый, нервный, с постоянно дергающимся левым глазом. Третьего не знал, невысокий крепыш в военной гимнастерке с медалями.

— Николай Павлович, может, сначала посмотрим результаты работы? — предложил я, стараясь сохранить спокойный тон. — А потом будем обсуждать документы.

— Результаты… — Лаптев презрительно усмехнулся. — Вот товарищ Макаров как раз и интересуется вашими результатами. Расскажите ему про семена за пятьдесят рублей за центнер.

Макаров подошел ближе, тяжело дыша после подъема по склону. На лице читалось плохо скрываемое злорадство.

— Слышал, Корнилов, что ты тут чудеса творишь, — сказал он, вытирая платком вспотевший лоб. — Индийскую горчицу выписываешь, бактерий разводишь. А у нас в хозяйстве на семена обычной пшеницы денег не хватает.

— Семена индийской горчицы заказаны в рамках областной программы, — ответил я, чувствуя, как поднимается раздражение. — С полного одобрения руководства совхоза и райкома.

— Чьего руководства? — встрял Петренко, доставая из кармана блокнот в клеенчатой обложке. — Климов об этих тратах знал?

— Конечно знал. И Громов тоже. Все документы завизированы.

— Документы это одно, — вмешался неизвестный мне человек в гимнастерке, представившийся Сухановым из отдела сельского хозяйства облисполкома. — А вот применяемые вами методы вызывают вопросы. Бактериальные культуры, ссылки на американские исследования…

Он достал из планшета машинописный лист и начал читать:

— «Принципы фиторемедиации, разработанные в Университете Калифорнии…» Это что, товарищ Корнилов? Преклонение перед загнивающим Западом?

Семен Кузьмич стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. По его лицу было видно, что он не понимает происходящего, но чувствует неладное.

— Я использую все доступные научные данные для решения производственных задач, — сказал я, стараясь контролировать голос. — Результат важнее источника информации.

— Вот как? — Лаптев записал что-то в блокнот. — А сотрудничество с местной знахаркой тоже научный метод? Матрена Кузьминична, если не ошибаюсь? Женщина с весьма сомнительной биографией.

Удар пришелся точно в цель. По всем направлениям прям бьют, из всех стволов.

— Матрена уважаемый человек, знающий местную флору лучше любого ботаника…

— Уважаемый? — перебил Суханов. — Дочь кулака, репрессированного в тридцать втором году. Сама чудом избежала выселения. И вот к такому человеку обращается за советами коммунист, агроном с высшим образованием…

Ситуация накалялась. Комиссия явно пришла не изучать опыт, а искать компромат. Нужно что-то срочно предпринимать.

— Товарищи, предлагаю не тратить время на пустые разговоры, — сказал я, расправляя плечи. — Пойдемте, покажу реальные результаты работы. Цифры, факты, экономический эффект.

— Это мы еще посмотрим, какие у вас факты, — буркнул Макаров. — Слышал, что показуха одна, а толку никакого.

Спор мог затянуться надолго. Я понимал, что ситуация складывается не в мою пользу, и нужно что-то предпринимать.

— Тогда я предлагаю осмотреть самый сложный участок нашей программы, — сказал я, указывая в сторону бывшего кожевенного завода. — Территорию, где проводится очистка земель от промышленного загрязнения.

— Это еще что такое? — насторожился Суханов.

— Двести тридцать гектаров земли, отравленной стоками кожзавода. Десять лет там ничего не росло. Теперь мы восстанавливаем плодородие с помощью растений-аккумуляторов и бактериальных культур.

Поводов для отказа не нашлось и члены комиссии направились к автомобилям. Я не терял времени.

— Семен Кузьмич, — обратился я к зоотехнику, который все это время молча стоял в стороне, — поезжайте, пожалуйста, к Михаилу Михайловичу. Передайте, что здесь комиссия, пусть приготовит все документы по программе. И скажите, что неплохо бы связаться с Иваном Федоровичем Савельевым, доложить о ходе проверки.

Семен Кузьмич кивнул и поспешно направился к своему УАЗику.

Мы сели в машины и поехали к территории бывшего завода. Дорога заняла минут пятнадцать, все это время члены комиссии наверняка переговаривались между собой, явно обсуждая увиденное.

Территория завода встретила нас преображенным видом. Вместо мертвой серой земли теперь зеленели посевы горчицы, рапса и подсолнечника. Растения поднялись на полметра в высоту, выглядели здоровыми и крепкими.

— Невероятно, — пробормотал Петренко, выходя из машины. — А ведь здесь действительно была мертвая зона.

— Как вы этого добились? — спросил Суханов, рассматривая густые заросли горчицы.

— Сначала известкование для нейтрализации кислотности, — объяснил я, ведя комиссию по участку. — Потом посев специальных растений, способных накапливать тяжелые металлы. И обработка бактериальными культурами для ускорения процесса.

— А откуда эти бактерии? — поинтересовался Лаптев, осматривая стебли.

— Выделены из природных источников, железистых родников в предгорьях. Размножены в лабораторных условиях. Технология разработана совместно с районной ветстанцией.

Макаров присел на корточки, выкопал растение горчицы вместе с корнем. Корневая система оказалась мощной, глубоко уходящей в землю.

— А что потом с этими растениями будете делать? — спросил он.

— Будем скашивать, сушить и сжигать как токсичные отходы. Металлы концентрируются в золе, которую мы утилизируем по соответствующей технологии. За один сезон концентрация токсинов снизится на тридцать процентов.

— Сколько таких циклов потребуется? — уточнил Суханов.

— По расчетам, три года. Но уже сейчас на части участков можно высевать обычные культуры.

Мы обошли территорию завода, я показал различные зоны, участки с разной степенью загрязнения, опытные делянки с различными растениями-очистителями, саженцы ивы и тополя для долгосрочной рекультивации.

— Впечатляет, — признал Лаптев. — Но все-таки хотелось бы увидеть экономическое обоснование таких затрат.

— Конечно. Предлагаю поехать к террасированным участкам, а потом в контору, где есть вся отчетность.

Следующим пунктом стали террасы за Березовым оврагом. Ехать тоже пришлось на машинах, расстояние составляло почти три километра по проселочной дороге.

Картина, открывшаяся с гребня холма, впечатляла даже скептиков. Ровные террасы ступенями спускались по склону, каждая засажена картофелем и многолетними травами. Зеленые ряды чередовались с полосами клевера и тимофеевки. По краям террас аккуратно уложенные подпорные стенки из местного камня.

— Сто двадцать гектаров дополнительной пашни, — сказал я, разворачивая план участка. — Раньше здесь были только камни и сорняки. Урожайность картофеля сто пятьдесят центнеров с гектара, трав — пятьдесят центнеров сена.

Суханов достал записную книжку, начал что-то подсчитывать. Макаров и Петренко обходили террасы, придирчиво осматривая подпорные стенки и дренажные канавки.

— А сколько денег потратили? — спросил Петренко, поднимая с земли камень и внимательно его рассматривая.

— Семьдесят тысяч рублей на технику и материалы, — ответил я. — Окупаемость при нынешних урожаях — три года.

— Семьдесят тысяч! — воскликнул Макаров. — А мы целый год просим областную контору выделить двадцать тысяч на ремонт коровника!

— Это средства целевой программы, — возразил я. — На освоение неудобных земель.

— Программы, которая могла бы принести пользу всем хозяйствам района, — вмешался Лаптев. — Но вместо этого все ресурсы сосредоточены в одном совхозе.

Вот оно что. Теперь стали понятны истинные мотивы ревизии. Соседи завидовали успехам «Зари» и хотели урвать свой кусок финансирования.

— Наше хозяйство было выбрано как опытно-экспериментальное, — сказал я. — После отработки технологий опыт будет передан другим совхозам.

— Когда это будет? — насмешливо спросил Макаров. — Через десять лет? А мы что, должны ждать?

В этот момент к подножию склона подъехал УАЗ с надписью «Совхоз Заря» на борту. Из машины вышел дядя Вася в рабочей спецовке, испачканной машинным маслом.

— Виктор Алексеич, вас Михаил Михайлович к телефону просит, — сказал он, снимая замасленную кепку. — Звонят из области, срочно.

— Какие еще звонки? — насторожился Лаптев. — Мы пока не закончили.

— Не знаю, — пожал плечами дядя Вася. — Сказали, найти товарища Корнилова и срочно к аппарату.

Пришлось ехать в контору совхоза. Комиссия последовала за мной, видимо, опасаясь, желпя узнать, кто меня ищет.

В конторе Громов стоял возле телефонного аппарата черного цвета, нервно барабаня пальцами по столешнице. Увидев процессию, он слегка удивился, но виду не подал.

— Виктор Алексеевич, Иван Федорович Савельев просит к телефону, — сказал он, протягивая трубку.

Я взял трубку, чувствуя напряженные взгляды комиссии.

— Корнилов слушает.

— Виктор Алексеевич! — в трубке прозвучал знакомый голос заместителя председателя облисполкома. — Как дела? Слышал, у вас гости из области.

— Да, Иван Федорович. Проводится ревизия программы освоения неудобных земель.

— Понятно. А результаты какие? Товарищ Лаптев доволен увиденным?

Я посмотрел на второго секретаря райкома, который стоял рядом и явно слышал разговор.

— Результаты положительные. Освоено более трехсот гектаров, урожайность превышает плановую…

— Отлично! — Савельев говорил громко, так что слышно было всем присутствующим. — Как раз завтра у нас совещание по развитию мелиорации в области. Будем изучать ваш опыт для внедрения в других районах.

Лаптев нахмурился, Макаров переглянулся с Петренко. Ситуация разворачивалась не так, как они планировали.

— Иван Федорович, а можно уточнить… — начал я.

— Уточняйте, уточняйте, — подбодрил Савельев. — Кстати, слышал, что некоторые соседние хозяйства интересуются вашими методами. Это похвально. Передовой опыт должен распространяться.

— Безусловно, — согласился я, глядя на притихших членов комиссии.

— Вот и славно. Тогда до свидания. И передайте товарищу Лаптеву, что обком высоко оценивает работу района по освоению неудобных земель.

Разговор закончился. Я положил трубку и обернулся к комиссии. Атмосфера в комнате заметно изменилась.

— Ну что ж, — сказал Лаптев после паузы, — раз областное руководство довольно результатами, значит, работа ведется правильно.

— Николай Павлович, — осторожно сказал Макаров, — а может, стоит изучить опыт товарища Корнилова? Для внедрения в наших хозяйствах?

Второй секретарь райкома помолчал, видимо, обдумывая новую ситуацию.

— Возможно, вы правы, — сказал он наконец. — Товарищ Корнилов, готовы ли вы поделиться опытом с коллегами?

Я почувствовал, что инициатива переходит ко мне.

— Конечно готов, — ответил я. — Предлагаю организовать на базе нашего совхоза методический центр по освоению неудобных земель. Соседние хозяйства смогут изучать технологии, получать консультации, брать напрокат специальную технику.

— А финансирование? — поинтересовался Петренко.

— Каждое хозяйство участвует в программе согласно выделенным лимитам, — сказал я. — Мы предоставляем техническую поддержку, семенной материал, обучение кадров.

Макаров оживился:

— А бактериальные культуры тоже можете предоставить?

— Можем. У нас налажено производство, есть лаборатория, специалисты.

— Это меняет дело, — признал Суханов, убирая блокнот в планшет. — Если опыт будет тиражироваться, то программа оправдает затраты.

— Именно так и планировалось с самого начала, — вмешался Громов. — Отработать технологии на экспериментальной базе, а потом распространить на весь район.

Лаптев встал, поправил галстук.

— Тогда предлагаю оформить все документально, — сказал он. — Товарищ Корнилов, подготовьте план работы методического центра. А товарищам председателям рекомендую подать заявки на участие в программе.

— Николай Павлович, — сказал я, — а что если поручить вам координацию межрайонной программы? Ваш опыт партийной работы был бы очень полезен.

Второй секретарь райкома задумался. Предложение было заманчивым, руководство областной программой могло стать хорошей ступенькой к дальнейшему карьерному росту.

— Идея интересная, — сказал он. — Нужно проработать с областным руководством.

После отъезда комиссии мы с Громовым остались в конторе. Директор закурил папиросу «Казбек», глубоко затянулся.

— Ловко вывернулся, Виктор Алексеевич, — сказал он, выпуская дым. — А я-то думал, конец всем нашим экспериментам.

— Еще не конец, — ответил я, наливая чай из термоса в граненые стаканы. — Но нужно быть осторожнее. Завистников много, а успех раздражает.

— Так или иначе, выкрутились, — Громов потер лоб. — Теперь придется делиться опытом с соседями.

— Не беда, — сказал я. — Методики отработаны, технологии проверены. А совместная работа может быть даже выгоднее, чем действовать в одиночку.

Вечером я сидел дома за письменным столом, составляя план методического центра по освоению неудобных земель. Нужно продумать структуру организации, программы обучения, систему технической поддержки для соседних хозяйств.

За окном шумел ветер, качая ветки яблонь в саду. Дождь стучал по железной крыше, но в доме тепло и уютно. Электрическая лампа давала мягкий желтый свет, под которым я чертил схемы и делал расчеты.

Политическая атака отбита, но урок получен. В дальнейшем нужно действовать осторожнее, не забывать о дипломатии и всегда иметь надежную поддержку в вышестоящих инстанциях. Успех без правильной политики может оказаться пирровой победой.

Но главное, что работа продолжается. Мертвые земли оживают, технологии совершенствуются, опыт распространяется. И это уже не остановить никакими интригами.

Глава 23

Нашествие

Рассвет над полями обещал ясный день. Я шел по тропинке к экспериментальным участкам, где росли наши растения-очистители, вдыхая свежий воздух, пропитанный ароматом скошенной травы и утренней росы. За спиной тарахтел трактор, дядя Вася вез молочные фляги с фермы, каждое утро, вот уже тридцать лет.

Первую тревогу я почувствовал еще издалека. Подсолнухи выглядели как-то странно, листья поникли, хотя еще вчера растения казались здоровыми. Подойдя ближе, я увидел картину, от которой сердце ушло в пятки.

На каждом листе копошились десятки полосатых жуков размером с ноготь. Колорадский жук! Они методично пожирали зеленую массу, оставляя за собой только жилки и огрызки стеблей. За одну ночь вредители превратили цветущие заросли в изъеденные скелеты.

— Батюшки-светы! — воскликнул дядя Вася, остановив трактор и слезая с сиденья. — Да это ж целая армия! Откуда их столько взялось?

Я присел на корточки, внимательно рассматривая захватчиков. Жуки были упитанные, активные, явно чувствовали себя превосходно на новом месте жительства. На обратной стороне листьев виднелись кладки ярко-оранжевых яиц, значит, они уже обосновались всерьез.

— Земля живая стала, вот жуки и потянулись, — философски заметил дядя Вася, снимая кепку и почесывая редеющие волосы. — Как в старину говорили, где хлеб растет, там и враги найдутся.

Масштабы бедствия стали ясны после беглого осмотра. Жуки оккупировали почти половину наших двадцати гектаров подсолнечника.

При такой скорости размножения через неделю от посевов ничего не останется. А химикаты применять нельзя, а то убьем наши драгоценные бактерии, очищающие почву от металлов.

В восемь утра я созвал экстренное совещание в конторе совхоза. Громов сидел за столом, мрачно изучая мои расчеты ущерба. Петрович стоял у окна, покачивая головой с видом человека, который давно все предвидел.

— Ну что, Виктор Алексеевич, — сказал бригадир, поворачиваясь ко мне, — опять твои эксперименты боком вылезли. Говорил же, нечего с отравленной землей связываться.

— Петрович, жук напал бы на любые посадки, — возразил я. — Проблема не в том, что мы посеяли, а в том, как с ней бороться.

— А как бороться-то? — Громов потер лоб, оставляя влажную полоску на загорелой коже. — ДДТ распылить — бактерий твоих не станет. Руками собирать, замучаемся, площади большие.

Я достал из планшета справочник по защите растений, открыл на нужной странице.

— Есть народные методы. Настои чеснока, полыни, табачная пыль. Жуки их не переносят, а для бактерий безвредно.

— Сказки это, — фыркнул Петрович. — Бабушкины рецепты против научно организованного вредителя.

— А вы попробуйте, прежде чем критиковать, — ответил я.

Громов встал, подошел к карте района на стене.

— Ладно, пробуем твои методы. Хуже уже не будет. Но если не поможет, придется химию применять. Урожай дороже экспериментов.

Я кивнул, понимая справедливость требования. Времени на раскачку не было.

Первым делом поехал в сельский магазин за «сырьем» для народных рецептов. Магазин размещался в бревенчатом доме с резными наличниками, внутри пахло керосином, мылом и колбасой. За прилавком стояла Зинаида Петровна в белом халате, пересчитывая выручку в толстой тетради.

— Чеснока килограмма три дайте, — попросил я, выкладывая на прилавок мятые рубли. — И табаку, если есть. Махорки хотя бы.

— Чего это вы, Виктор Алексеевич, курить собрались? — удивилась продавщица. — Не курили же раньше.

— Не курить, а жуков морить. Напали колорадские, как саранча египетская.

— Ой, батюшки! — Зинаида Петровна всплеснула руками. — А мы-то думаем, чего это в огородах листья поникли. Моя свекровь еще вчера говорила: «Зина, не к добру это, листья на картошке желтеют».

В углу магазина, за столиком из некрашеных досок, играли в домино трое пенсионеров. Егорыч, мой сосед, стучал костяшкой по столу, обдумывая ход.

— Слышь, агроном, — окликнул он меня, — я слышал, на тебя колорад напал. А мы в войну против жука боролись по-другому. Утят на поля выпускали, они жуков как семечки щелкали.

— Утята хорошо, — согласился я, — но у нас участки большие, утят столько не найдешь.

— А гусей попробуй, — посоветовал второй старик, Архип Семенович. — Гуси злые, жуков боятся только дураки.

Третий игрок, дед Митрий, покачал седой головой:

— Гуси, утки… Эх, молодежь! А вы золой попробуйте, древесной. Ей жуков посыпать, они как ошпаренные с листьев падают.

Я записал все советы в блокнот, поблагодарил стариков и отправился в школу. План созревал по дороге. Если жуков много, значит, нужно много рук для борьбы с ними.

Школа располагалась в двухэтажном кирпичном здании сталинской постройки, окруженном тополями и березами. В коридоре пахло мелом, чернилами и школьными завтраками. Директор, Иван Петрович Сергеев, встретил меня в кабинете, заваленном журналами и планами.

— Виктор Алексеевич, что привело? — спросил он, вставая из-за стола. — Не на агитацию ли в десятый класс?

— Хуже, Иван Петрович. Нужна помощь в борьбе с вредителями. Колорадский жук напал на наши экспериментальные участки.

Директор нахмурился:

— А что, химикатов нет? Обычно дуст применяют.

— Нельзя химию. У нас там бактерии полезные работают, очищают землю. Химикаты их убьют, вся работа насмарку пойдет.

— Понятно. А что предлагаете?

— Народные методы. Ручной сбор, настои трав, зола. Но работы много, одним взрослым не справиться. Хотел попросить помочь школьников. Заодно урок биологии проведем на практике.

Иван Петрович задумался, барабаня пальцами по столешнице.

— Идея интересная. Детям полезно увидеть сельское хозяйство изнутри. Только как технику безопасности обеспечить?

— Никаких опасных веществ, только природные средства. Главное показать детям, как наука помогает решать практические задачи.

Директор кивнул:

— Хорошо. Поговорю с Инной Викторовной, нашей биологичкой. Она как раз проходит с детьми тему «Насекомые». А сколько ребят нужно?

— Человек тридцать-сорок. Разных возрастов, чтобы задачи по силам распределить.

— Договорились. Завтра в десять утра пригоните автобус, повезем детей на практические занятия.

Из школы я поехал к Матрене за советами по народным средствам. Дорога к ее лесной избушке шла через березовую рощу, где воздух был напоен ароматом трав и грибной сырости.

Старуха как обычно, встретила меня на пороге, опираясь на суковатую палку.

— А, батюшка пришел! — улыбнулась она беззубым ртом. — Проходи, проходи. Чаем угощу, медком побалую.

В избе привычно пахло сушеными травами и печным дымом. Под потолком висели пучки растений: зверобой, календула, ромашка. На полках стояли банки с настойками и порошками.

— Матрена, я опять пришел за советом, — сказал я, усаживаясь за стол. — Жук колорадский напал на посевы. А химию применять нельзя, бактерий убьет.

— Знаю я этого жука полосатого, — кивнула старуха, разливая чай из самовара. — К нам после войны пришел, с запада. Злой он, прожорливый.

— А как с ним боролись раньше?

— По-разному. — Матрена встала, подошла к полке с травами. — Вот полынь горькая, ее жук на дух не переносит. Настой делаешь, опрыскиваешь. А еще чистотел хорошо помогает, только осторожно с ним, ядовитый.

Она достала пучок сухой полыни серебристого цвета и стебли чистотела с характерными резными листьями.

— А еще бархатцы сажать надо между рядами, — продолжала Матрена. — Запах у них особый, жуки стороной обходят. Да поздно уже, время упущено.

— А золой древесной пробовали?

— Пробовали, как же! Березовой золой хорошо, дубовой еще лучше. Рано утром, по росе, посыпаешь, жуки как яблоки падают.

Я записывал каждое слово

— А семена у тебя есть каких растений-отпугивателей?

— Есть, сынок, есть. — Старуха достала из шкатулки несколько бумажных пакетиков. — Вот календула, вот настурция. Их жуки тоже не любят. Только сеять поздно, лучше на будущий год запомнить.

Вечером в мастерской совхоза кипела работа. Володя Семенов с помощниками мастерил простейшие опрыскиватели из садовых леек и пульверизаторов. Федька и Колька сколачивали деревянные ящики для сбора жуков.

— Виктор Алексеевич, а как эту штуку настраивать? — спросил Володя, показывая самодельный распылитель из молочной фляги с приделанным насосом.

— Давление нужно небольшое, чтобы получались мелкие капли, — объяснил я, проверяя соединения. — Сильно не качайте, а то разорвет.

В углу мастерской Колька строгал деревянные планки для ящиков.

— А правда, что завтра школьники помогать будут? — поинтересовался он. — Моя сестренка в седьмом классе, говорит, все дети взволнованы.

— Правда. Сделаем из борьбы с жуками урок биологии, — ответил я. — Заодно покажем детям, как наука применяется на практике.

Федька засмеялся:

— Вот здорово! Будет как в кино про войну. Только против колорадских диверсантов.

— А премии будут за лучшие результаты? — спросил кто-то из работников.

— Обязательно, — пообещал я. — Грамоты, сладкие призы. И переходящее красное знамя лучшей бригаде жукобоев.

В половине восьмого вечера весь совхоз собрался в клубе. Зал был полон: механизаторы в рабочих спецовках, доярки в белых халатах, школьники с родителями, пенсионеры в праздничных костюмах. Воздух густел от табачного дыма и запаха одеколона «Тройной».

Я вышел на сцену, где обычно проводилась художественная самодеятельность.

— Товарищи! — начал я, и зал затих. — Сегодня на наши поля напал враг. Колорадский жук угрожает уничтожить урожай растений-очистителей. Применить химикаты мы не можем, погубим полезные бактерии. Поэтому объявляем народную войну вредителю!

Зал оживился, послышались одобрительные возгласы.

— Работать будем по-военному, — продолжал я. — Каждой семье выделяется участок. Дети собирают жуков вручную, женщины опрыскивают растения настоями трав, мужчины устанавливают ловушки.

— А награды будут? — крикнула из зала Галя, секретарь комсомольской организации.

— Будут! Лучшие жукобои получат грамоты, премии и сладкие призы!

Зал взорвался слегка ироничными аплодисментами. Дядя Вася встал со своего места:

— А я предлагаю устроить соревнование между бригадами! Кто больше жуков наловит!

— Правильно! — поддержал кто-то. — Социалистическое соревнование!

На следующее утро к семи часам на экспериментальных участках собралось человек сто. Прибыл школьный автобус с детьми, подъехали грузовики с инвентарем, Зинаида Петровна развернула полевую кухню прямо на краю поля.

Я стоял на небольшом холмике, откуда был виден весь фронт работ, и распределял задания.

— Первый класс собирает жуков в банки на ближних рядах, — командовал я через рупор, сделанный из жести. — Пятые-шестые классы работают с опрыскивателями. Взрослые устанавливают ловушки на дальних участках.

Дети с восторгом принялись за дело. Малыши с банками в руках ползали между растениями, старательно собирая полосатых вредителей. Школьники постарше важно носили опрыскиватели, обрабатывая листья настоем полыни и чеснока.

— Виктор Алексеевич, а у меня банка уже полная! — гордо сообщила семиклассница Наташа Морозова. — Можно еще одну?

— Конечно! — ответил я, выдавая ей новую банку из-под консервов. — Ты у нас передовик производства!

В полдень Зинаида Петровна загремела половником о кастрюлю:

— Обед готов! Борщ горячий, пирожки с капустой!

Все собрались вокруг полевой кухни. Дымился большой котел с борщом, пахло укропом и сметаной. Дети и взрослые ели из алюминиевых мисок, делясь впечатлениями утренней охоты.

— А у нашей бригады уже три банки жуков! — хвастался второклассник Петя.

— А у нас четыре! — не уступала пятиклассница Лена.

Взрослые обсуждали эффективность различных методов:

— Настой полыни хорошо работает, — говорила учительница Инна Викторовна. — Жуки действительно падают с обработанных листьев.

— А зола еще лучше, — добавил дядя Вася. — Посыпал утром по росе, к обеду чисто.

После обеда подключился Кутузов с самодельными феромонными ловушками. Он приехал на районном УАЗике, везя таинственные коробки и банки.

— Что это у тебя, Петр Васильевич? — поинтересовался я.

— Аттрактанты, — гордо ответил лаборант. — Вещества, привлекающие жуков. Сделал по описанию из немецкого журнала.

Ловушки представляли собой жестяные банки с отверстиями, внутри которых находилась приманка. Жуки забирались внутрь, а выбраться не могли.

— Принцип как в мышеловке, — объяснял Кутузов детям. — Только приманка не сыр, а специальные запахи, которые обожают жуки.

— А откуда вы знаете, какие запахи они любят? — спросила любознательная шестиклассница.

— Из научных журналов. Ученые во всем мире изучают повадки вредителей, чтобы эффективнее с ними бороться.

Результаты первого дня превзошли ожидания. Дети собрали двенадцать литровых банок жуков, женщины обработали настоями восемь гектаров посевов, мужчины установили сорок ловушек.

В конторе совхоза мы подводили итоги. Галя вела учет по бригадам, записывая результаты в толстую тетрадь.

— Первое место у семьи Петровых, — объявляла она. — Собрали полтора литра жуков!

— Второе место у школьной бригады седьмого класса!

— Третье место у комсомольской бригады животноводов!

Громов вручал победителям грамоты, отпечатанные на гектографе, и коробки конфет «Мишка на Севере».

— Завтра продолжаем, — сказал я, глядя на довольные лица. — А вечером устроим праздник в честь первых побед!

Ночью организовали дежурства на участках. Молодые пары несли совместную службу, старики рассказывали байки у костров. Огни горели по всему периметру, как в военное время.

Я обходил посты, проверял, как идут дела. Небо усыпано звездами, воздух пах дымом и ночной прохладой.

— Как дела, товарищи? — спрашивал я у очередного поста.

— Нормально, Виктор Алексеевич, — отвечал Семеныч, подбрасывая хворост в костер. — Жуки вроде меньше стали. А может, боятся огня.

— Может, и боятся. Главное, не расслабляться.

На третий день произошел перелом. Жуков стало заметно меньше, а растения начали восстанавливаться. На обработанных участках появились новые листья, зеленые и здоровые.

— Смотрите, как подсолнухи оживают! — восторгалась учительница биологии. — Это же настоящее чудо природы!

Но главным сюрпризом стало появление естественных врагов колорадского жука. На участках появились божьи коровки, поедающие яйца вредителя, а с соседних полей прилетели скворцы и грачи.

— Видите, — объяснял я детям, — природа сама себя защищает. Мы только немного ей помогли.

В субботу устроили большой праздник на очищенных от жуков участках. Зинаида Петровна с помощницами приготовила настоящий пир: борщ с мясом, жареную картошку с салом, пироги с капустой и яблоками.

Лучших жукобоев фотографировали на память у самых красивых подсолнухов. Снимки потом повесили на доску почета у конторы.

В понедельник вместе с Кутузовым мы анализировали эффективность различных методов борьбы.

— Настой полыни показал эффективность семьдесят процентов, — докладывал лаборант, изучая записи в полевом дневнике. — Чесночный раствор — шестьдесят пять. А вот зола оказалась почти стопроцентным средством.

— Интересно, — размышлял я. — Значит, механическое воздействие эффективнее химического?

— Похоже на то. Зола забивает дыхательные пути жуков, они задыхаются.

Мы составили подробные рекомендации для других хозяйств, где могла возникнуть похожая проблема. Главный вывод: народные методы в сочетании с массовой мобилизацией людей могут быть не менее эффективными, чем дорогие химикаты.

— А самое главное, — добавил я, глядя в окно на зеленеющие поля, — мы не просто победили жука. Мы показали, что коллектив может решить любую задачу, если действует сообща.

Кутузов кивнул:

— И дети получили настоящий урок биологии. Теперь они знают про экосистемы не из учебников, а из собственного опыта.

Вечером я сидел дома, записывая выводы из «жучиной войны». За окном шумел ветер, но поля были спокойны. Подсолнухи поднимали головы к последним лучам солнца, а в их корнях продолжали работать наши бактерии, очищая землю от промышленных ядов.

Глава 24

Саботаж

Проведение телефонной связи к моему дому стало настоящим событием для всего поселка. Я загодя подал заявление в районный узел связи, а к концу месяца бригада монтажников добралась и до нас. Для меня сделали исключение, как для куратора важнейших работ по совхозу.

— Товарищ Корнилов, — сказал бригадир, мужчина лет сорока в синей спецовке с нашивкой «Связь», — линию проведем воздушную, по столбам. От конторы совхоза до вашего дома полтора километра, потребуется четыре промежуточных опоры.

Я стоял во дворе, наблюдая, как рабочие размечают трассу будущей линии. Двое мужчин несли деревянные столбы, покрытые креозотом, третий размахивал кувалдой, вбивая металлические скобы для крепления провода.

— А сколько времени займет? — поинтересовался я.

— Дня три-четыре, если погода не подведет, — ответил бригадир, доставая из планшета схему подключения. — Столбы поставим, провод протянем, аппарат установим.

К концу недели в моей избе на стене висел телефонный аппарат «ВЭФ-люкс» черного цвета с круглым диском номеронабирателя. Егорыч, мой сосед, приходил каждый день полюбоваться на это чудо техники.

— Прогресс, Иван Егорович, — сказал я. — Скоро у каждого в доме такой будет.

Телефон оказался весьма кстати. Теперь я мог оперативно связываться с Кутузовым в лаборатории, с Громовым в конторе, с областными специалистами. Не нужно ехать в райцентр по каждому вопросу.

В конце лета в совхозе начался сезон подготовки к уборке урожая основных культур. Работы хватало всем.

Утром я зашел на центральную усадьбу посмотреть, как идет силосование кукурузы. У силосных траншей, огромных земляных ям длиной по пятьдесят метров, кипела работа. Комбайны привозили зеленую массу, трактористы разравнивали ее, женщины посыпали солью для лучшего брожения.

— Виктор Алексеевич! — окликнула меня Зинаида Петровна, заведующая столовой. Она стояла у края траншеи в ватнике цвета хаки и резиновых сапогах, в руках длинные вилы. — Глянь, какая кукурузка уродилась! Сочная, сладкая, скотинка такой корм любит.

Я спустился в траншею, взял в руки стебель измельченной кукурузы. Действительно, качество было отличным. Зерна молочно-восковой спелости, листья зеленые, без признаков болезней.

— А сколько планируете заложить? — спросил я.

— Тысячу тонн силоса, — ответил подошедший зоотехник Семен Кузьмич, вытирая пот платком в красную клетку. — На всю зиму хватит, и на весну останется.

Рядом с нами работали комсомольцы, молодые парни и девушки в ярких штормовках и джинсовых брюках. Они укладывали зеленую массу ровными слоями, утрамбовывали тракторами, укрывали пленкой.

— А что это за пленка? — поинтересовался я, рассматривая черный материал.

— Полиэтилен, — пояснила Галя, секретарь комсомольской организации. — В этом году впервые попробуем. Говорят, силос лучше сохраняется, не плесневеет.

Новшество выглядело перспективно. Пленка защищала корм от доступа воздуха, создавала анаэробные условия для правильного брожения.

Вечером того же дня я зашел в сельский клуб, где проходил очередной сеанс кинопоказа. В небольшом зале с деревянными скамейками собралось человек семьдесят, почти половина взрослого населения поселка.

— Проходите, Виктор Алексеевич, — шепнул киномеханик Сашка, подросток лет семнадцати в клетчатой рубашке. — Самое интересное место как раз начинается.

Я сел в заднем ряду, рядом с учительницей Инной Викторовной.

После фильма люди не торопились расходиться. Обсуждали увиденное, делились новостями, планировали завтрашние дела. Такие вечера объединяли поселок в единое целое, создавали чувство общности.

— А что, Виктор Алексеевич, — обратился ко мне дядя Вася, закуривая папиросу «Север», — правда говорят, что весной новые земли осваивать будем?

— Правда, — подтвердил я. — Планируем еще двести гектаров солончаков привести в порядок.

— Дело хорошее, — одобрительно кивнул старый механизатор. — Земли много не бывает.

Я вернулся домой поздно и сразу лег спать, счастливый от того, что все идет по плану.

На следующий день утром меня разбудил тревожный телефонный звонок. За окном еще не рассвело, но аппарат «ВЭФ-люкс» настойчиво трезвонил, нарушая утреннюю тишину. Я накинул телогрейку и снял трубку.

— Виктор Алексеевич, — взволнованный голос Кутузова прозвучал в трубке так ясно, словно лаборант стоял рядом, — немедленно приезжайте. Случилось что-то ужасное.

— Что такое, Петр Васильевич?

— Культуры погибли. Все до единой. Месяц работы насмарку.

Я быстро оделся, завел мотоцикл и помчался в районный центр. Утренний воздух был свежим и колючим. Дорога извивалась между березами и осинами, листья кружились под колесами.

Районная ветстанция размещалась в двухэтажном кирпичном здании довоенной постройки, рядом с элеватором и мельницей. Лаборатория находилась на втором этаже, окнами на восток. Дежурный сторож, дядя Коля в ватнике и валенках, впустил меня через служебный вход.

Кутузов встретил меня в лаборатории в мятом белом халате, волосы растрепаны, глаза покраснели от бессонной ночи. На лабораторном столе стояли рядами колбы с мутной жидкостью, от них исходил резкий запах хлорки.

— Смотрите сами, — сказал лаборант, указывая на микроскоп «ЛОМО» в черном корпусе. — Полная стерильность. Ни одной живой клетки.

Я заглянул в окуляр. В поле зрения плавали остатки разрушенных бактерий, но никакого движения, никаких признаков жизни. Драгоценные культуры, которые мы выращивали целый месяц, превратились в мертвую органику.

— Как это могло произойти? — спросил я, отрываясь от микроскопа.

— Кто-то добавил хлорку в питательную среду, — мрачно ответил Кутузов, снимая очки и протирая стекла платком в синюю клетку. — Видите, какой запах? Это не случайность, это умышленная диверсия.

Я внимательно осмотрел лаборатории. Помещение небольшое, метров двадцать площадью, разделенное на рабочую зону и подсобку. На полках стояли реактивы в темных склянках с притертыми пробками, каждая помечена этикеткой с названием вещества. Термостат гудел в углу, поддерживая постоянную температуру для культур.

— А кто имеет доступ сюда? — поинтересовался я.

— Я, заведующий ветстанцией Николай Степанович, уборщица тетя Маша приходит по вечерам… — Кутузов перечислял на пальцах. — И еще новый лаборант, Володя Ефимов. Его на прошлой неделе прислали из района.

— Где он сейчас?

— Еще не приехал. Рабочий день с восьми начинается, а сейчас половина седьмого.

Мы устроились за столом в углу лаборатории, покрытым клеенкой в мелкую клетку. Кутузов заварил чай в алюминиевом чайнике, достал печенье «Юбилейное» из жестяной коробки. Руки лаборанта слегка дрожали от нервного напряжения.

— Расскажите подробнее об этом Ефимове, — попросил я, размешивая сахар в граненом стакане.

— Молодой специалист, лет двадцати пяти. Окончил зооветтехникум в Барнауле, получил направление в райкоме. Документы в порядке, характеристики положительные. Работает старательно, вопросы толковые задает.

— А что он за человек? Откуда родом?

— Из нашего района, деревня Каменка. Говорил, что после техникума хотел в город устроиться, но направили к нам. Жалуется иногда на скучную жизнь, мечтает о карьере.

Что-то в этой истории настораживало, но пока не было фактов, только подозрения. Нужно действовать осторожно.

В восемь утра пришел Ефимов. Парень среднего роста, плотного телосложения, с румяным лицом и вьющимися светлыми волосами. Одет в белый халат поверх синих брюк и клетчатой рубашки.

— Доброе утро, Петр Васильевич, — поздоровался он, вешая куртку на крючок у двери. — Ого, Виктор Алексеевич! А вы что так рано?

— Да вот, с Петром Васильевичем консультируемся, — ответил я, наблюдая за его реакцией. — У нас проблемы с культурами.

— Какие проблемы? — Ефимов подошел к стеллажу с колбами, внимательно их осмотрел. — Действительно, что-то не то. Запах хлорки и мутность необычная.

Лицо парня выражало искреннее удивление, но я знал, что хорошие актеры умеют скрывать эмоции.

— Похоже, кто-то добавил дезинфицирующее средство, — сказал Кутузов. — Все культуры погибли.

— Но как? Кто мог это сделать? — возмущался Ефимов. — Лаборатория же на замке!

— Вот это и предстоит выяснить, — заметил я.

Весь день мы работали над восстановлением погибших культур. Достали из холодильника резервные образцы, приготовили свежую питательную среду, засеяли новые колбы. Ефимов помогал усердно, не подавая виду, что может быть причастен к диверсии.

К вечеру у меня созрел план. Нужно поймать диверсанта с поличным, но для этого требовалась приманка.

— Петр Васильевич, — сказал я Кутузову, когда Ефимов ушел домой, — завтра объявим во всеуслышание, что восстанавливаем работу. Если злоумышленник хочет навредить, он попытается повторить.

— А если это действительно Ефимов? — спросил лаборант.

— Тогда поймаем его. Устроим засаду.

— Но как? Ведь у него есть ключи от лаборатории.

— Спрячемся здесь на ночь. Подсобка подойдет, оттуда все видно.

На следующий день я демонстративно появился в районной столовой, где обедали сотрудники различных учреждений. За деревянными столами, покрытыми клеенкой, сидели агрономы, ветеринары, работники райкома. Повара в белых колпаках разливали борщ из больших кастрюль.

— Хорошо, что запасные культуры у нас были, — сказал я Кутузову, накладывая гречневую кашу с тушенкой. — Завтра уже сможем возобновить производство настоев для очистки полей.

За соседним столиком как раз обедал Ефимов. Он ел щи со сметаной, внимательно прислушиваясь к разговору. Когда наши взгляды встретились, он дружелюбно кивнул.

Вечером мы с Кутузовым остались в лаборатории после рабочего времени. Сослались на срочный анализ проб, которые нужно закончить к утру. В семь часов погасили основной свет, оставив только настольную лампу, заперли дверь и спрятались в подсобном помещении.

Подсобка была тесной, метров шести площадью, заставленной стеллажами с реактивами и лабораторной посудой. Небольшое окно выходило в коридор, через него можно наблюдать за происходящим в основном помещении.

Мы устроились на ящиках с химикатами, укрывшись старыми халатами. Пахло карболкой, формалином и чем-то кислым.

— А если не придет? — прошептал Кутузов, поправляя очки.

— Придет, — тихо ответил я. — У таких людей навязчивая идея. Они не могут остановиться.

Время тянулось медленно. За окном стемнело, в коридоре зажглись тусклые лампочки под матовыми плафонами. Сторож дядя Коля обошел здание в девять вечера, постучал палкой по батареям отопления, проверил замки на первом этаже.

В половине двенадцатого послышались осторожные шаги в коридоре. Кто-то поднимался по лестнице, стараясь не производить шума. Мы затаили дыхание, вглядываясь в стеклянную дверь лаборатории.

Через несколько минут в замке повернулся ключ. Дверь приоткрылась, в щель проник луч карманного фонарика «Эра» с металлическим корпусом. Затем в помещение прошмыгнула знакомая фигура.

Володя Ефимов! Молодой лаборант двигался по комнате уверенно, явно зная расположение всех предметов. В левой руке фонарик, в правой небольшая склянка с прозрачной жидкостью. Он подошел к стеллажу с новыми культурами, поставил фонарик на стол, начал откручивать пробки колб.

— Сейчас, — прошептал я Кутузову.

Мы бесшумно выбрались из укрытия, подкрались к двери подсобки. Ефимов склонился над колбами, не замечая нашего приближения. В руках у него была пипетка, которой он добавлял содержимое склянки в питательную среду.

— Стой! — резко скомандовал я, включая верхний свет.

Ефимов дернулся, роняя пипетку. Склянка выскользнула из рук, разбилась о пол, разливая резко пахнущую хлоркой жидкость. Лицо парня побледнело, глаза расширились от испуга.

— Руки на стол! — приказал Кутузов, подходя сзади.

Володя медленно положил ладони на столешницу, не поворачиваясь. Плечи опустились, голова поникла.

— Ну что, попался, — сказал я, обходя его спереди. — Во второй раз за неделю портишь наши культуры.

— Я… я не хотел… — пробормотал Ефимов, не поднимая глаз.

— Не хотел, а делал, — жестко сказал Кутузов. — Кто тебя послал?

Долгое молчание. Ефимов стоял, опустив голову, тяжело дыша. Наконец поднял глаза:

— Никто не посылал. Сам решил.

— Не ври, — резко оборвал я. — У тебя нет мотивов нам вредить. Кто стоит за твоими действиями?

— Никто, честное слово! — воскликнул Володя. — Просто считаю, что ваши эксперименты вредят колхозному строю!

Версия была неубедительной. Молодой специалист без политических амбиций вряд ли стал бы рисковать карьерой ради идейных соображений.

— Володя, — сказал я мягче, — садись. Поговорим по-человечески.

Мы усадили его на табурет у рабочего стола, сами встали рядом. Кутузов заварил чай, достал печенье. Нужно расположить к откровенности.

— Понимаешь, — начал я, — мы не враги. Наоборот, помогаем сельскому хозяйству развиваться. Твоя диверсия вредит общему делу.

— Но мне говорили, что вы деньги разворовываете, заграничными методами балуетесь, — оправдывался Ефимов.

— Кто говорил? — настойчиво спросил Кутузов.

Володя помолчал, потом тихо произнес:

— Дядя. Николай Павлович Лаптев. Он второй секретарь райкома.

Вот оно! Лаптев решил действовать через родственника, не желая прямо связывать свое имя с саботажем.

— И что он тебе обещал взамен? — поинтересовался я.

— Хорошую должность в райкоме. Сказал, если помогу разоблачить вредителей, меня в отдел сельского хозяйства переведут.

Типичная схема. Используется молодой честолюбивый парень, которому обещают карьерный рост за небольшие услуги.

— А ты понимаешь, что натворил? — спросил Кутузов. — Месяц работы насмарку! Эти бактерии помогают очищать землю от промышленных ядов!

— Не знал я, — жалобно сказал Ефимов. — Дядя говорил, что вы просто деньги осваиваете, никакой пользы от экспериментов нет.

— Теперь знаешь, — заметил я. — Вопрос в том, что дальше делать.

Мы просидели до утра, обсуждая сложившуюся ситуацию. Постепенно Ефимов проникся пониманием реальных целей нашей работы. Рассказывал, как дядя убеждал его в необходимости «восстановить справедливость».

— Понимаете, — объяснял Володя, потягивая чай из граненого стакана, — я молодой специалист, без связей. Жить хочется не в деревне, а в городе. А тут дядя такую возможность предлагает.

— За счет чужого труда, — заметил Кутузов.

— Теперь понимаю, что поступил неправильно. Можно ли как-то исправить положение?

У меня возникла идея. Вместо наказания использовать Ефимова в своих интересах.

— Володя, — сказал я, — а что, если ты поможешь нам предотвратить будущие диверсии?

— Как?

— Будешь докладывать дяде о ходе нашей работы, но информацию станешь согласовывать с нами. А нам сообщать о его планах.

Предложение заинтриговало парня. С одной стороны, возможность исправить ошибку. С другой, шанс остаться полезным обеим сторонам.

— А дядя не догадается?

— Не догадается, если будешь осторожен. Просто докладываешь ему то, что мы сочтем нужным. А его планы передаешь нам.

— И что мне за это будет?

— Останешься работать в лаборатории, получишь ценный опыт, защитишь диплом по нашим материалам. Это лучше карьеры в райкоме.

Ефимов подумал, взвешивая предложение:

— А если дядя узнает, что я веду двойную игру?

— Не узнает, — заверил я. — Главное, ведите себя естественно.

К утру мы договорились. Ефимов становился нашим информатором, а мы получали возможность контролировать действия Лаптева.

Утром к нам в лаборатории пришел заведующий ветстанцией Николай Степанович Крыков. Пожилой мужчина в очках без оправы выслушал рассказ о ночном происшествии, несколько раз покачал головой.

— Неприятная история, — сказал он, снимая очки и протирая стекла. — Что предлагаете делать?

— Дадим Володе возможность исправиться, — ответил я. — Пусть поможет восстановить культуры под нашим контролем.

— А гарантии какие, что не повторится?

— Теперь он на нашей стороне. Понял, в чем смысл работы.

Заведующий подумал, барабаня пальцами по столешнице:

— Хорошо, попробуем. Но под вашу личную ответственность, Виктор Алексеевич.

Следующие недели Ефимов работал с удвоенной энергией. Помогал Кутузову восстанавливать погибшие культуры, изучал методики, задавал толковые вопросы. Постепенно из вредителя превращался в полезного сотрудника.

— Удивительно, как быстро размножаются эти микроорганизмы, — говорил он, наблюдая за процессом деления клеток под микроскопом. — И какую пользу приносят растениям!

— Природа мудра, — отвечал Кутузов. — Нужно только правильно ее использовать.

Параллельно мы усилили охрану лаборатории. Установили дополнительный замок на входной двери, попросили сторожа чаще обходить здание. Резервные культуры перенесли в сейф кабинета заведующего.

Вскоре Ефимов принес первую ценную информацию. Лаптев планировал инспекцию нашего совхоза с привлечением областной комиссии, рассчитывая найти нарушения в расходовании средств.

— Дядя очень недоволен, что диверсия не удалась, — рассказывал Володя. — Думает, что я плохо постарался. Приходится оправдываться.

— А что говоришь?

— Что культуры действительно погибли, но вы быстро их восстановили из резерва. Он злится, но ничего поделать не может.

Информация позволила нам подготовиться к проверке заранее. Привели в порядок всю документацию, составили подробные отчеты, пригласили на инспекцию представителей других хозяйств для демонстрации опыта.

Вскоре производство бактериальных настоев возобновилось в полном объеме. Ефимов стал надежным помощником, освоил все операции, даже предложил несколько улучшений в технологии культивирования.

— А что дядя думает о твоей работе в лаборатории? — поинтересовался как-то Кутузов.

— Пока не подозревает, — ответил Володя. — Думает, что я собираю компромат на ваши эксперименты. Докладываю ему только то, что вы разрешаете.

— И как он реагирует?

— Злится, что никаких серьезных нарушений найти не может. Обещает устроить проверку через областную прокуратуру.

Хорошие сведения. Но пока что можно вздохнуть спокойно.

Атака Лаптева была отбита, более того, мы получили ценного агента в его лагере. Но расслабляться нельзя, противник наверняка попытается найти другие способы навредить.

Борьба за мертвые земли продолжалась не только в полях, но и в кабинетах, лабораториях, человеческих сердцах. Каждая победа доставалась нелегко, но опыт научил предвидеть удары и своевременно парировать их.

Глава 25

Технический прорыв

Утром я проснулся от громкого стука в дверь. За окном еще серело предрассветное небо, но кто-то настойчиво барабанил кулаком по деревянной створке. Я накинул телогрейку цвета хаки и босиком прошел к двери.

— Виктор Алексеич! — взволнованный голос Кольки прорезал утреннюю тишину. — Беда! Террасообразователь сломался!

Я быстро оделся и выбежал во двор. Колька стоял возле своего мотоцикла «Минск», еще дымящегося от быстрой езды. Лицо парня было перепачкано машинным маслом, глаза блестели от волнения.

— Что случилось? — спросил я, застегивая пуговицы рубашки.

— Рама треснула! — выпалил Колька, размахивая руками. — Прямо пополам! Семеныч говорит, работать нельзя, развалится окончательно!

Мы помчались к западному склону на мотоциклах, Колька на своем, а я на «Урале». Ветер хлестал по лицу, но я торопился увидеть масштабы бедствия. Террасообразователь стоял посреди недоделанной террасы, а вокруг него собралась вся бригада.

Картина была удручающей. Основная рама машины, сварная конструкция из стального швеллера, дала трещину длиной почти в полметра. Металл разошелся от точки крепления гидроцилиндра каменодробилки до переднего узла навески. Еще немного, и вся конструкция развалится пополам.

— Вот, гляди, — мрачно сказал дядя Вася, указывая на трещину толстым пальцем в машинном масле. — Железо не выдержало. Я же говорил, что нагрузка большая.

Семеныч стоял рядом, снимая замасленную кепку и почесывая затылок:

— За ночь еще на сантиметр разошлась. К обеду совсем пополам развалится.

Я присел на корточки, внимательно осматривая повреждение. Трещина шла по линии максимального напряжения, там, где рама испытывала наибольшие нагрузки от ударов каменодробилки. Сварной шов не выдержал динамических нагрузок.

— А заварить нельзя? — спросил Федька, крутивший в руках электрод от сварочного аппарата.

— Заварить можно, — ответил я, поднимаясь с колен. — Но без усиления опять лопнет. Нужна принципиально другая конструкция.

Володя Семенов, молодой инженер с техническим образованием, внимательно изучал поломку. В руках у него был блокнот в твердой обложке, куда он зарисовывал схему повреждений.

— Виктор Алексеевич, — сказал он, не отрываясь от записей, — а что если сделать раму не цельной, а составной? Из нескольких секций, соединенных болтами?

— Объясни подробнее.

— Ну смотрите, — Володя начал чертить палочкой на утоптанной земле. — Вместо одной длинной балки делаем три коротких. Если одна сломается, остальные выдержат. А при ремонте можно заменить только поврежденную секцию.

Идея показалась здравой. Модульная конструкция действительно была надежнее монолитной, особенно в полевых условиях.

— Интересно, — согласился я. — А материал где возьмем?

— В мастерской лежит швеллер от списанного крана, — подсказал Федька. — Новый, только погнутый. Выправим, нарежем по размеру.

— Тогда за работу, — решил я. — Тащите машину в мастерскую. Будем не просто чинить, а модернизировать.

К полудню террасообразователь с помощью трактора доставили в совхозную мастерскую. Помещение, построенное еще давно, из красного кирпича, гудело от работы станков и сварочных аппаратов. Пахло машинным маслом, металлической стружкой и электросваркой.

В углу мастерской действительно лежала куча швеллера номер двенадцать, остатки от разборки башенного крана. Металл хорошего качества, только покоробился при транспортировке.

— Сначала выправим, — сказал Колька, примеряя трехметровую балку к верстаку. — Потом нарежем по полтора метра.

Федька разжег горн, кирпичную печь с мехами для разогрева металла. Уголь загорелся ярким пламенем, мехи захрипели под рукой кузнеца-любителя.

— Греть будем докрасна, — пояснил он, загружая уголь в горн. — Потом на наковальне молотом выправлять.

Работа закипела. Володя Семенов чертил на листе ватмана схему новой модульной рамы. Колька с Федькой выправляли покоробленный швеллер. Семеныч готовил сварочный аппарат, генератор переменного тока на базе трактора ДТ-54.

Дядя Вася курил в сторонке, время от времени подавая дельные советы:

— Болты ставь не меньше шестнадцатого размера. И шайбы гроверные не забудь, чтоб не раскручивались.

К вечеру заготовки были готовы. Три секции рамы, каждая длиной полтора метра, лежали на верстаке. Металл блестел свежими срезами, пах горячим железом и машинным маслом.

— Завтра начнем сборку, — сказал Володя, складывая чертежи в планшет из искусственной кожи. — А пока пусть металл остынет.

После ужина в столовой вся бригада собралась в мастерской. Работы на сегодня закончились, но никто не торопился домой. Федька принес радиоприемник «Океан» в потертом кожаном чехле и настроил на Всесоюзное радио.

— Сейчас спектакль будет, — объявил он, поворачивая круглую ручку настройки. — «Поднятая целина» по Шолохову. Мне нравится. Вы тоже послушайте, приобщайтесь к культуре.

Из динамика полились знакомые голоса артистов Малого театра, рассказывающие о коллективизации и освоении донских степей. Дядя Вася прикурил папиросу «Север» от горящей спички, Колька строгал деревянную ручку для слесарного молотка, Семеныч чинил электрическую дрель «Рубин» с красным корпусом.

— Слушай, Виктор Алексеич, — тихо сказал дядя Вася во время музыкальной паузы, выпуская дым через ноздри, — а ведь мы то же самое делаем, что и в радиоспектакле. Землю мертвую оживляем, технику новую придумываем.

— Только у нас без раскулачивания обходится, — добавил Володя Семенов, не отрываясь от чертежа модульной рамы, который дорабатывал при свете настольной лампы.

— Время другое, — философски заметил Семеныч, продувая стружку из разобранной дрели. — Теперь можно наукой заниматься, а не только классовой борьбой.

— А что, было время, когда нельзя было? — поинтересовался Колька, который не помнил довоенную жизнь.

— Было, сынок, было, — вздохнул дядя Вася. — Агрономов за буржуйское мышление сажали, если что не по-нашему предлагали.

Радиоспектакль создавал особую атмосферу. Голоса московских актеров смешивались со стуком молотков, скрипом напильников, тихими разговорами о прошлом и будущем. За окнами мастерской стояла прохладная, даже холодная летняя ночь, уже предвещающая осень с первыми заморозками, а внутри горела единственная лампочка под самодельным жестяным абажуром, освещая лица людей, увлеченных общим делом.

— А вы знаете, — сказал Володя, откладывая карандаш, — что сейчас в Америке фермеры тоже самодельные машины мастерят? Читал в журнале «Техника молодежи». Только у них это хобби, а у нас производственная необходимость.

— Да что американцы, — отмахнулся Федька. — У нас в деревне каждый мужик что-нибудь да изобретет. Вон дед Архип плуг улучшил, теетя Дуся доильный аппарат усовершенствовала.

Из радиоприемника доносились слова о том, как герои Шолохова поднимали целинные земли, и я невольно проводил параллели с нашей работой. Да, мы тоже боролись с мертвой землей, только не с дикой степью, а с промышленными отравами.

Спектакль закончился поздно, около одиннадцати вечера. Все стали расходиться по домам, но Володя задержался, дорабатывая чертежи при свете керосиновой лампы, электричество в мастерской отключали в десять.

— Завтра к обеду управимся, — пообещал он, сворачивая ватман в трубку. — Рама будет крепче прежней в два раза.

На следующее утро я пришел пораньше. Никого еще не было. Только у ворот послышался шум. Я выглянул посмотреть, кого принесло спозаранку.

Оказывается, к мастерской подъехал старенький «Москвич-412» пыльно-зеленого цвета с помятым крылом и треснувшим лобовым стеклом. Из машины с трудом выбрался мой коллега и можно сказать, начальник, пожилой мужчина в потертом синем костюме и кепке с кожаным козырьком, Михаил Семенович Токарев, главный агроном района.

— Здравствуйте, Виктор Алексеевич, — поздоровался старик, поправляя очки в тонкой железной оправе. В этот раз он разговаривал со мной гораздо лучше, чем во время первого знакомства. — Как у вас тут дела? Наслышан о ваших технических новшествах. Можно поглядеть?

Я показал ему сломанную раму и новые заготовки. Токарев обошел разложенные детали, время от времени что-то бормоча себе под нос и качая седой головой с проплешиной на макушке.

— А знаете, — сказал он наконец, доставая из нагрудного кармана другие очки, для чтения, — в тридцать седьмом году мне довелось работать с первыми тракторами ЧТЗ. Тоже все ломались, запчастей не было. Приходилось выкручиваться, как и вам сейчас.

Старый агроном достал из внутреннего кармана пиджака потертый блокнот в клеенчатой обложке и химический карандаш, начал набрасывать схему.

— Видите, здесь нагрузка максимальная, — он указал на место излома старой рамы. — В те времена мы делали так, ставили не одну толстую балку, а несколько тонких. Если одна лопнет, остальные выдержат.

— Интересная идея, — согласился я, изучая набросок, сделанный дрожащей, но твердой рукой. — Мы пошли примерно таким же путем.

— Это не идея, это опыт, — улыбнулся Токарев, обнажив золотые коронки на передних зубах. — Тридцать пять лет в агрономии. Я видел, как техника развивалась от деревянной сохи до комбайна «Нива». Надо просто не бояться экспериментировать и учиться на чужих ошибках.

Он направился к своему «Москвичу», покопался в багажнике среди мешков с картошкой и банок с вареньем, достал толстую папку, перевязанную тесемкой, с пожелтевшими от времени чертежами.

— Вот, возьмите, — сказал он, протягивая мне папку. — Чертежи самодельных орудий времен войны и сразу после нее. Может пригодится. Там и культиваторы из танковых траков, и сеялки из пулеметных лент. Все проверено практикой.

Я полистал чертежи, аккуратные карандашные рисунки на пожелтевшей чертежной бумаге, выполненные рейсфедером и линейкой. Инженерная мысль военного времени, когда каждый кусок металла был на вес золота.

— Спасибо, Михаил Семенович. Очень ценные материалы.

— А я посмотрю, как у вас дела идут с освоением земель, — сказал старик, доставая из машины трость с резиновым наконечником. — Если не против.

Токарев остался до вечера, с живым интересом изучая наши методы террасирования и очистки почв. В обед мы пригласили его в столовую, где Зинаида Петровна в белом переднике и косынке угощала гостя борщом со сметаной и пирожками с капустой.

— В наше время такой борщ только по праздникам варили, — говорил старик, прихлебывая из алюминиевой ложки. — А сейчас каждый день такое изобилие.

За обедом он рассказывал истории о довоенном сельском хозяйстве, когда каждый агроном был одновременно изобретателем и инженером от нужды.

— Помню, в тридцать девятом году у нас трактор единственный сломался накануне посевной, — вспоминал Михаил Семенович, отламывая кусок ржаного хлеба. — Коленвал треснул. Новый из Челябинска везти, месяц ждать. А время не терпит.

— И что делали? — поинтересовался Володя.

— Сварили из рельса! — засмеялся старик. — Кузнец местный, Петро Назарович, целую неделю колдовал. Ковал, калил, отпускал. И ведь проработал коленвал этот до самой войны!

После обеда мы продолжили сборку модернизированной рамы. Работа спорилась, каждый знал свое дело.

Володя размечал места крепления болтов, Колька сверлил отверстия дрелью, Федька нарезал резьбу метчиком, Семеныч подгонял детали по месту.

— Видите, какая получается конструкция, — объяснял я Токареву, показывая на собранную секцию. — Если одна балка треснет, остальные выдержат нагрузку.

— Умно придумано, — одобрил старый агроном. — А главное, ремонтопригодно. В поле любую секцию заменить можно.

К вечеру новая рама была готова. Три секции, соединенные болтами М16 с гроверными шайбами, выглядели гораздо солиднее прежней конструкции. Металл блестел свежей краской, Федька успел покрасить детали суриком от ржавчины.

— Завтра поставим на трактор, испытаем, — сказал Семеныч, вытирая руки ветошью, пропитанной соляркой. — Если выдержит, можно продолжать работы.

— Выдержит, — уверенно заявил Володя. — Запас прочности теперь в три раза больше.

На следующее утро мы установили модернизированную раму на ДТ-75. Работа заняла два часа, пришлось подгонять места крепления, регулировать навесное оборудование. Но результат оправдал ожидания.

Первый тестовый проход по каменистому склону машина выдержала без проблем. Рама не дрогнула даже при дроблении особенно крупных валунов. Модульная конструкция распределяла нагрузку равномерно, исключая концентрацию напряжений.

— Работает! — обрадованно воскликнул Колька, наблюдая за тем, как каменодробилка раскалывает гранитную глыбу размером с футбольный мяч. — И запаса прочности хватит на годы!

— Здорово Володя придумал, — признал дядя Вася, с уважением глядя на молодого инженера. — Башка работает.

К концу дня весть о модернизированном террасообразователе разнеслась по округе. К нам приехали представители соседних совхозов — «Рассвет», «Путь Ильича», имени Кирова. Все хотели посмотреть на новую конструкцию.

— А можно чертежи получить? — спросил главный инженер совхоза «Рассвет» Анатолий Петрович Лукин, мужчина лет сорока в очках и кепке с эмблемой «Сельхозтехника».

— Конечно, — согласился я. — Володя, покажите схему сборки.

Семенов развернул на капоте УАЗика чертеж модульной рамы, подробно объяснил принцип соединения секций, рассчитал потребность в материалах.

— А сколько это будет стоить? — поинтересовался агроном из совхоза имени Кирова.

— Материалы рублей на сто пятьдесят, — прикинул Володя. — Работа дня три-четыре. Если швеллер есть, то вообще копейки.

— Дешево, — признал Лукин. — У нас за один импортный плуг пять тысяч просят.

Вечером в конторе совхоза мы подводили итоги. Громов сидел за столом, покрытым зеленым сукном, изучая эскизы новой конструкции. На стене висел портрет Ленина в деревянной раме и календарь с видами Алтая.

— Получается, что поломка обернулась выгодой, — сказал директор, откладывая чертежи. — Машина стала лучше, а соседи заинтересовались.

— Иногда неудачи становятся толчком к совершенствованию, — согласился я. — Главное, не опускать руки.

— А что думаете насчет тиражирования? — спросил Володя. — Соседние хозяйства готовы заказывать такие рамы.

— Почему нет? — Громов встал, подошел к окну, за которым темнел октябрьский вечер. — Организуем небольшое производство в мастерской. И заработаем, и людям поможем.

— Нужно только оформить техническую документацию, — добавил я. — Чтобы все по ГОСТу было.

— Володя этим займется, — решил директор. — У него образование подходящее.

За окном зажглись огни в домах совхозных работников. Где-то играло радио, лаяли собаки, мычали коровы на ферме. Обычная деревенская жизнь, но в ней появилось что-то новое, дух технического творчества, стремление не просто работать, а совершенствовать свой труд.

— Хорошо, что молодежь не утратила интерес к изобретательству, — сказал на прощание Михаил Семенович Токарев, забираясь в свой потрепанный «Москвич». — В нашем деле без выдумки никуда. А то некоторые думают, что все уже придумано до них.

Старый агроном был прав. Техника развивалась не только в конструкторских бюро больших заводов, но и в скромных сельских мастерских, где люди каждый день сталкивались с практическими задачами и искали нестандартные решения.

Через неделю модернизированный террасообразователь полностью оправдал ожидания. Работы на западном склоне продолжились с удвоенной энергией. Машина легко справлялась с самыми сложными участками, дробила камни размером с арбуз, формировала ровные террасы.

— Вот это техника! — восхищался дядя Вася, наблюдая за очередным проходом. — Как танк рвет, все препятствия сминает!

А главное, что новая конструкция заинтересовала районное руководство. Климов лично приехал посмотреть на модернизированную машину, а потом предложил организовать показательные испытания для всех хозяйств района.

— Передовой опыт должен распространяться, — сказал первый секретарь райкома, осматривая террасообразователь. — Такие машины нужны всем.

Техническая неудача превратилась в маленькую победу. Сломанная рама стала поводом для создания более совершенной конструкции, которая могла принести пользу не только нашему совхозу, но и соседним хозяйствам.

Однако, на следующее утро ко мне опять позвонили, с просьбой о помощи.

Глава 26

Семейная трагедия

Звонок раздался в половине седьмого утра, когда я еще завтракал овсяной кашей с молоком. Черный телефонный аппарат на стене настойчиво трезвонил, нарушая утреннюю тишину. Я снял трубку, ожидая услышать голос Кутузова или Громова с очередными рабочими вопросами.

— Виктор Алексеевич, — взволнованный голос Гали прорезал статические помехи, — Помощь ваша нужна или совет! Приезжайте скорее к Семену Кузьмичу!

Я быстро допил чай из граненого стакана, накинул телогрейку и завел мотоцикл. Дом зоотехника стоял на окраине поселка, небольшая деревянная изба с резными наличниками и палисадником, где росли подсолнухи и георгины. Обычно здесь царили порядок и уют, но сегодня что-то было не так.

У калитки толпились соседи, женщины в платках и фартуках, мужчины в рабочих спецовках. Лица озабоченные, разговоры велись полушепотом. Галя встретила меня у крыльца, глаза красные от слез.

— Лидию Ивановну увезли в больницу вчера вечером, — прошептала она, вытирая лицо платком в мелкий горошек. — Семен Кузьмич говорит, что сердце. А сам… сам с того времени не просыхает.

Я вошел в дом. В горнице пахло табачным дымом и чем-то кислым. Семен Кузьмич сидел за столом, покрытым клеенкой в красную клетку, перед ним стояли бутылка водки «Столичная» и граненый стакан. Лицо опухшее, глаза мутные, руки дрожат.

— А, Виктор Алексеевич, — хрипло проговорил он, не поднимая головы. — Проходи, садись. Будешь? — Он указал на бутылку.

— Семен Кузьмич, что с Лидией Ивановной? — спросил я, садясь на табурет.

— Инфаркт, — глухо ответил зоотехник, наливая себе полный стакан. — Ночью схватило. Я «скорую» вызвал, увезли в райбольницу. Врач сказал… сказал, что дело плохо.

Он залпом выпил водку, поморщился, закусил куском черного хлеба. Руки тряслись так, что стакан звякнул о стол.

— А овцы? — осторожно поинтересовался я. — Кто их пасет?

— Какие овцы? — мутно посмотрел на меня Семен Кузьмич. — Да пропади они пропадом! Жена умирает, а ты про овец…

Он снова потянулся к бутылке, но я перехватил его руку.

— Семен Кузьмич, нужно собираться, ехать к жене. А овцы без присмотра разбредутся, могут на загрязненные участки попасть.

— Не могу я никуда ехать, — всхлипнул зоотехник. — Руки трясутся, в глазах темно. А если она… если она там одна…

За окном послышался топот копыт и блеяние. Я выглянул и увидел печальную картину: стадо романовских овец бесцельно бродило по поселковой улице, щипало траву у заборов, некоторые животные забрели в огороды.

— Федька! — окликнул я парня, который пытался выгнать овец из капустной грядки. — Где пастух?

— Да нет никого! — крикнул в ответ молодой рабочий, размахивая хворостиной. — С вечера никто не приходил! Овцы сами домой вернулись!

Ситуация становилась критической. Семен Кузьмич в запое, стадо без присмотра, а на загрязненных участках могли пастись животные, что грозило отравлением.

Я вернулся в дом, где зоотехник уже клевал носом над столом.

— Семен Кузьмич, — твердо сказал я, — я беру овец на себя. А вы отдыхайте. Отоспитесь, приводите себя в порядок и езжайте к жене. Она в вас нуждается.

— Не получится у тебя, — пробормотал он. — Овцы дело тонкое, корма считать надо, болезни знать…

— Научусь. Главное сейчас их собрать и от беды уберечь.

К десяти утра мне удалось организовать поиски разбредшегося стада. В конторе совхоза собралась целая команда добровольцев: комсомольцы, школьники старших классов, несколько механизаторов, которые были свободны от полевых работ.

— Так, товарищи, — сказал я, разворачивая на столе карту окрестностей, — действуем организованно. Территория большая, овцы могли разбрести в любую сторону.

Галя достала из шкафа большой лист ватмана и цветные карандаши, начала чертить схему поисков. На карте красными точками отметили опасные участки — территорию бывшего завода, болотистые низины, дороги с движением транспорта.

— Первая группа идет к пруду и березовой роще, — командовала она, вычерчивая сектора поиска. — Там овцы любят укрываться от жары. Вторая к старой мельнице, третья в сторону леса.

Володя Семенов принес из мастерской самодельные рации, переделанные автомобильные радиостанции в металлических ящиках цвета хаки. Антенны были укорочены, дальность связи составляла не больше трех километров, но для координации поисков вполне хватало.

— Позывные простые, — объяснял он, раздавая рации командирам групп. — «Березка», «Мельница», «Лесок». Я буду «Центр». Проверяем связь каждые полчаса.

Зинаида Петровна собрала полевую кухню, термосы с чаем, бутерброды с колбасой, яблоки из совхозного сада. Все упаковала в плетеные корзины и рюкзаки военного образца.

— На целый день припасов хватит, — сказала она, завязывая термос в полотенце. — И воды не забудьте, жара сегодня будет.

Колька с Федькой проверяли веревки и недоуздки для поимки овец. В хозяйственном сарае нашлись старые пастушьи кнуты и свистки, оставшиеся от прежних времен.

— А если овцы далеко забрели? — спросила Наташа Морозова, застегивая рюкзак с провизией. — На соседние поля, к другим совхозам?

— Тогда звоним туда, предупреждаем, — ответил я, проверяя список телефонов в записной книжке. — Соседи помогут, у всех такие проблемы бывают.

К половине одиннадцатого отряды двинулись в путь. Шли цепью, прочесывая местность, заглядывали в каждую лощину, за каждый холм. Рации потрескивали, передавая сообщения:

— «Березка» — «Центру». Осмотрели пруд, овец нет. Идем к роще.

— «Лесок» — «Центру». Нашли следы в грязи у ручья, идем по следу.

— «Мельница» — «Центру». Здесь тоже пусто, но местные жители видели стадо утром.

Первых овец обнаружила группа Гали возле старого пруда. Пятнадцать голов мирно паслись в тени ракит, жуя сочную траву и изредка поглядывая на приближающихся людей.

— «Центр», это «Березка»! — взволнованно сообщила Галя по рации. — Нашли первую группу! Пятнадцать голов, все живы-здоровы!

— Отлично! Гоните их к ферме, там Федька загон приготовил.

Овцы оказались смирными, без сопротивления позволили себя окружить и погнать в нужную сторону. Видимо, соскучились по привычному распорядку и человеческой заботе.

Вторая группа обнаружилась в березовой роще, где двадцать три овцы устроили себе дневку в прохладной тени. Животные лежали в высокой траве, пережевывая жвачку и дремля под шум листвы.

— Умные, зараза, — усмехнулся дядя Вася, помогавший со сбором. — Сами себе место хорошее выбрали.

Сложнее оказалось с третьей группой. Володя Семенов по рации сообщил тревожные новости:

— «Центр», говорит «Лесок». Следы ведут к заводской территории. Похоже, овцы туда пошли.

Сердце ушло в пятки. Территория бывшего кожевенного завода была самым опасным местом в округе. Растения-аккумуляторы, росшие там, накапливали тяжелые металлы в концентрациях, смертельных для животных.

— Всем группам сосредоточиться у завода! — скомандовал я в рацию. — Действуем быстро, но осторожно!

Мы добрались до заводской территории к полудню. Солнце нещадно палило, воздух дрожал от жары. Заросли горчицы и рапса колыхались на легком ветерке, скрывая возможные опасности.

— Вон они! — крикнула Наташа, указывая на дальний угол участка.

Пятнадцать овец мирно паслись среди растений-очистителей, щипали листья горчицы и рапса. Некоторые животные уже выглядели вялыми, у них началось слюнотечение, первые признаки отравления тяжелыми металлами.

— Быстро, но без паники! — скомандовал я. — Окружаем стадо, гоним к выходу!

Комсомольцы растянулись цепью, медленно сжимая кольцо вокруг овец. Животные почувствовали опасность, заблеяли, заметались, но выхода им не оставили. Через десять минут все пятнадцать голов были выведены с опасной территории.

— Надо срочно к Кутузову, — сказал я, осматривая пострадавших животных. — Промыть желудки, дать противоядие.

К вечеру все стадо было собрано и пересчитано. Ни одной овцы не потерялось, хотя некоторых пришлось лечить от отравления. Ветеринарные процедуры провели прямо в загоне под руководством Кутузова.

— Повезло, что быстро нашли, — сказал лаборант, вводя пострадавшим животным антидот. — Еще день на той территории, и потери были бы неизбежны. А так отравление легкой степени, — диагностировал он, снимая резиновые перчатки. — Но лечить нужно немедленно. Есть препараты, выводящие соли металлов.

— А народными средствами можно? — спросил я, вспомнив советы Матрены.

— Можно. Отвар толокнянки, настой березовых почек. Матрена лучше меня знает такие рецепты.

Комсомольцы разошлись по домам усталые, но довольные. Операция по спасению овец стала для них настоящим приключением, объединившим весь коллектив. Галя даже предложила сделать такие учения регулярными.

— А что, полезная практика, — согласился я. — И радиосвязь проверили, и местность изучили, и взаимовыручку потренировали.

Следующие три дня я разрывался между овцами, поездками в райбольницу к Лидии Ивановне и попытками вытащить Семена Кузьмича из запоя. Пришлось срочно изучать основы ветеринарии, консультироваться с районным ветврачом, просить совета у старых животноводов.

Первым делом я отправился к главному районному ветеринару Николаю Степановичу Крыкову. Его кабинет в здании ветстанции был завален справочниками, журналами и картонными папками с историями болезней животных. На стенах висели плакаты с изображением внутренних органов коровы и схемы прививок для разных видов скота.

— Овцеводство дело непростое, — сказал Крыков, листая толстый справочник в потертом переплете. — Животное капризное, к болезням склонное. Вот, смотрите, сколько только инфекций овечьих существует.

Он показал мне страницы с описаниями болезней: бруцеллез, листериоз, энтеротоксемия, копытная гниль. Названия достаточно сложные, правда, я успел уже их немного изучить. К тому же ветврач терпеливо объяснял симптомы и методы лечения.

— Главное профилактика, — подчеркивал Николай Степанович, записывая рекомендации в мой блокнот. — Чистота в загонах, качественные корма, регулярный осмотр стада. Заметил что-то подозрительное, сразу изолируй животное.

Он дал мне несколько ветеринарных справочников, включая «Болезни овец» профессора Калугина и «Практическое овцеводство» из серии «Библиотека животновода». Книги были зачитаны до дыр, страницы пожелтели от времени, но информация оставалась актуальной.

Вечером я засиживался дома до глубокой ночи, изучая ветеринарную литературу при свете настольной лампы под зеленым абажуром. Выписывал в отдельную тетрадь признаки болезней, дозировки лекарств, схемы кормления для разных возрастных групп.

— Суягных маток кормить усиленно, но без переедания, — записывал я, перелистывая справочник. — За месяц до окота добавлять витамины, следить за состоянием вымени.

Иногда мне казалось, что я уже не просто читаю, а разговариваю с овцами. Мысленно я проходил по стойлу, раздавая корм, осматривая морды, проверяя, не хромает ли кто, не чешет ли бока, вдруг завелись паразиты. Благодаря фотографической памяти я запоминал редкие болезни, такие как фасциолез или брадзот, будто готовился к экзамену, от которого зависит жизнь.

В тетради появлялись все новые строки:

— «При фасциолезе увеличение печени, вялость, анемия, в подкожной клетчатке может накапливаться жидкость…»

— «А вот ягнят ни в коем случае не перекармливать зерном в первый месяц!»

На полях я делал пометки, иногда с вопросами, иногда с восклицаниями. Однажды я наткнулся на забавный, но абсолютно реальный факт:

— Овцы умеют узнавать лица до полусотни особей своего стада, и даже человеческие лица!

Я отложил карандаш и уставился на страницу, хмыкнув:

— Ничего себе… Значит, если я к ним с недовольной физиономией приду, они это запомнят?

На второй день я отправился к Матрене за народными рецептами лечения овец. Старуха встретила меня в привычной обстановке, в избе пахло сушеными травами, под потолком висели пучки лекарственных растений.

— Овечки болеют часто, — сказала Матрена, доставая из шкатулки несколько засушенных растений. — Но и лечатся хорошо, если знать какой травкой. Вот полынь горькая, от глистов помогает. А это зверобой, раны заживляет, воспаление снимает.

Она показала мне корни лопуха для очистки крови, листья подорожника для лечения копыт, цветы ромашки для промывания глаз. Каждое растение имело свое предназначение, свои дозировки и способы применения.

— А от отравления что даешь? — спросил я, вспомнив пострадавших от тяжелых металлов овец.

— Активированный уголь, если есть. А нет, так березовый уголь из печки, растолченный в порошок. С молоком надо давать, чтобы легче проглотили.

Старуха научила меня готовить отвары и настои, объяснила, как правильно сушить травы, в какое время их собирать. Знания передавались из поколения в поколение, проверенные столетиями практики.

Самым сложным оказалось изучение рационов кормления. В кабинете Семена Кузьмича я нашел толстые тетради с расчетами, таблицы питательности кормов, схемы для разных сезонов года.

— Летом овца должна получать четыре килограмма зеленых кормов в день, — читал я записи зоотехника, сделанные аккуратным почерком. — Зимой полтора килограмма сена, полкилограмма концентратов, корнеплоды по потребности.

Дядя Вася, имевший большой опыт работы с животными, терпеливо объяснял практические тонкости:

— Сено овцам давай только хорошее, без плесени и затхлости. Плохое сено это верная дорога к болезням. А воду меняй каждый день, застоявшуюся не любят.

Он показал мне, как правильно осматривать животных, на что обращать внимание при ежедневном обходе стада.

— Здоровая овца активная, шерсть блестящая, глаза ясные, — объяснял старый механизатор, поглаживая одну из овцематок. — А больная сразу видна, стоит в стороне, голову вниз опустила, аппетита нет.

Зинаида Петровна поделилась секретами приготовления мешанок, влажных кормов из отрубей, корнеплодов и концентратов:

— Овечки мешанки любят, особенно зимой. Свеклу натрешь, отрубей добавишь, чуть соли, и готово. Только теплую давай, холодная вредная.

К концу третьего дня я чувствовал себя увереннее в вопросах овцеводства. Научился составлять рационы, распознавать признаки болезней, готовить лекарственные отвары. Блокнот пополнился десятками полезных записей, а в сарае появился запас необходимых медикаментов.

— Овца животное умное, — философски заметил дядя Вася, наблюдая, как я провожу вечерний осмотр стада. — Если к ней с пониманием, она отвечает доверием. А если грубо, замкнется, болеть начнет.

Постепенно овцы привыкли к моему присутствию, перестали шарахаться при приближении. Некоторые даже позволяли себя погладить, доверчиво тыкались мокрыми носами в протянутую руку.

— Овца животное капризное, — объяснял мне дядя Вася, помогавший с выпасом. — Корм любит разнообразный, воду чистую. И от сырости болеют быстро.

Я записывал каждый совет в блокнот, составлял график кормления, изучал признаки болезней. Оказалось, что зоотехническая наука не менее сложна, чем агрономия.

Каждый вечер, закончив с овцами, я ехал в райбольницу навестить Лидию Ивановну. Больница размещалась в двухэтажном кирпичном здании довоенной постройки, окруженном старыми липами и тополями. В коридорах пахло хлоркой и лекарствами, под ногами скрипел крашеный деревянный пол.

Лидия Ивановна лежала в терапевтическом отделении, в палате на четыре койки. Соседками были пожилая учительница с гипертонией, молодая доярка после аппендицита и старушка-пенсионерка с диабетом. Женщины подружились, делились домашними заботами и переживаниями.

— Виктор Алексеевич! — тихо радовалась Лидия Ивановна, когда я входил в палату с букетом полевых цветов или банкой варенья от Зинаиды Петровны. — Как дела на ферме? Как наши овечки?

Вот что сказать больному человеку? Правду или солгать?

Глава 27

Полкан

Конечно же, я выбрал солгать. Правда хороша, но не в этом случае. Впрочем, можно просто и не говорить всей правды.

Лидия Ивановна лежала на больничной койке с металлическими спинками, укрытая казенным одеялом серого цвета. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза ясные, полные беспокойства за хозяйство.

— Хорошо, Лидия Ивановна, — успокаивал я, ставя цветы в стеклянную банку на тумбочке. — Все живы-здоровы, пасутся на хороших местах. Молоко дают исправно.

— А корма? — тревожилась она. — Скоро осень, сена заготовить надо. Семен Кузьмич знает, где лучшие луга, он покажет…

— Покажет, обязательно, — кивал я, не говоря, что зоотехник пока не в состоянии никому ничего показывать.

Рядом на тумбочке стояла фотография в деревянной рамке, Семен Кузьмич с Лидией Ивановной в молодости, на фоне совхозной фермы. Молодые, счастливые, полные планов и надежд.

— Тридцать лет вместе работаем, — тихо говорила Лидия Ивановна, поглаживая стекло фотографии. — Он такой был энтузиаст, все новое внедрял, породу романовскую завез. А теперь…

Голос дрожал, слезы наворачивались на глаза. Я брал ее руку в свои ладони, тонкую, с выступающими венами, натруженную многолетним трудом.

— Поправитесь, Лидия Ивановна, и все будет как прежде, — говорил я. — Семен Кузьмич сейчас переживает, но он сильный человек. Справится.

— А если не справится? — шептала она. — Если запьет окончательно? Ведь случается такое, знаю примеры…

Приходилось успокаивать, обещать, что не дам товарища в обиду. Рассказывал о помощи комсомольцев, о том, как весь совхоз переживает за семью зоотехника.

Медсестра, молодая девушка в белом халате и шапочке, приносила лекарства в эмалированном лотке. Таблетки от давления, капли для сердца, витамины в желтых драже. Лидия Ивановна послушно принимала все назначения, стараясь выздороветь как можно скорее.

— Доктор говорит, что сердце восстановится, — рассказывала она, глотая горькие таблетки с морщинкой на лбу. — Только нервничать нельзя, покой нужен. А как не нервничать, когда дома все разваливается?

— Не разваливается, — убеждал я. — Овцы целы, ферма работает, люди помогают. А Семен Кузьмич обязательно возьмет себя в руки.

В последний день я принес Лидии Ивановне особую радость фотографии овец, которые сделал старым «ФЭДом», одолженным у сельского фотокорреспондента. Черно-белые снимки показывали здоровое, ухоженное стадо на зеленом пастбище.

— Ой, какие хорошенькие! — всплеснула руками Лидия Ивановна, рассматривая фотографии через очки для чтения. — А это наша Зорька? Узнаю по белому пятну на лбу! А эта Милка, у нее всегда такая гордая походка была.

Она знала каждое животное в лицо, помнила их клички, особенности характера, родословную. Овцы были для нее не просто поголовьем, а почти членами семьи.

— Передайте Семену, что я не сержусь, — тихо попросила она на прощание. — Пусть знает, что люблю его, что все будет хорошо. И пусть к овечкам вернется, они без него скучают.

Впрочем, ситуация у нее была не самая радужная. Врач, молодой специалист в белом халате, объяснил ситуацию без прикрас:

— Инфаркт обширный, осложнения возможны. Но если будет покой, правильное лечение, есть шансы. Главное, чтобы нервничать не стала.

— А муж ее может навещать?

— Может, но только в трезвом виде. Больной волнения противопоказаны.

Пришлось взяться за Семена Кузьмича всерьез. Я забрал у него все бутылки, договорился с Зинаидой Петровной, чтобы в магазине ему водку не продавали. Галя с подругами по очереди дежурили в доме, готовили еду, следили, чтобы не запил снова.

— Виктор Алексеевич, — сказал мне как-то вечером зоотехник, когда похмелье отпустило, — что же я наделал? Овец бросил, жену не навещаю… Какой я после этого специалист?

— Вы тоже человек, Семен Кузьмич, — ответил я. — Горе большое, всякий может сломаться. Главное теперь исправляться.

— А как исправишь? Овцы небось все переболели, молоко попортили…

— Не все. Пятнадцать голов пролечили, остальные здоровы. И молоко в норме, проверяли.

Постепенно зоотехник начал приходить в себя. Сначала просто ездил со мной на пастбище, молча наблюдал за стадом. Потом стал давать советы, поправлять мои ошибки в кормлении и содержании животных.

— Видишь, эта овечка хромает? — указал он на животное в дальнем углу загона. — Копыта подрезать надо, и ванночку с медным купоросом сделать.

— А эту зачем отделили? — спросил я про овцу, которая стояла в отдельном загончике.

— Суягная она, скоро ягниться будет. Таких отдельно содержат, корма лучшие дают.

Знания возвращались постепенно, вместе с интересом к работе. Вскоре Семен Кузьмич уже сам составлял рационы, проверял состояние животных, планировал случку на следующий год.

Лидии Ивановне становилось лучше. Врачи разрешили перевести ее в обычную палату, убрали капельницы. Семен Кузьмич, приведя себя в порядок, стал навещать жену каждый день.

— Как наши овечки? — спрашивала она, когда немного окрепла.

— Хорошо, Лидочка, — отвечал муж, поглаживая ее руку. — Виктор Алексеевич помог, комсомольцы ухаживают. Все живы-здоровы.

— А я так боялась… думала, что-то случится…

— Ничего не случилось. Теперь мы систему наладим, чтобы больше таких сбоев не было.

И действительно, пришлось создавать систему дублирования ключевых должностей. Галю назначили помощником зоотехника, она быстро освоила основы животноводства. Володя Семенов взял на себя техническую часть — ремонт оборудования, модернизацию кормоцехов.

— А если кто-то еще заболеет? — спросила Галя на вечернем совещании в конторе.

— Поэтому и готовим заместителей, — объяснил Громов. — У каждого специалиста должен дублер, знающий основы работы.

Я составил план подготовки резерва кадров. Молодых специалистов нужно обучать смежным профессиям, чтобы в критической ситуации любой мог подменить коллегу.

— Правильная мысль, — одобрил Климов, когда я доложил ему о проблеме. — В райкоме тоже так делаем. Каждый инструктор знает работу соседнего отдела.

Когда Лидию Ивановну выписали из больницы, Семен Кузьмич встречал жену с букетом георгинов из палисадника, в выглаженном костюме и при галстуке. Выглядел совсем по-другому, подтянутый, трезвый, с ясными глазами.

— Спасибо вам, Виктор Алексеевич, — сказала Лидия Ивановна, когда я навестил их дома. — За мужа спасибо, за овец, за все…

— Не за что, Лидия Ивановна. Мы же односельчане, должны друг другу помогать.

— Вот потому и хорошо жить в деревне, — улыбнулась она. — Люди близко, в беде не оставят.

На кухонном столе стоял самовар, пахло свежими пирогами с капустой. В доме снова царили уют и покой. Семен Кузьмич рассказывал жене о новшествах в животноводстве, планах на следующий год, успехах молодых специалистов.

— А Галя как работает? — поинтересовалась Лидия Ивановна.

— Отлично работает, — отвечал муж с гордостью наставника. — Быстро схватывает, к животным подход находит. Из нее толковый зоотехник выйдет.

Кризис миновал, но урок оказался ценным. Человеческий фактор в сельском хозяйстве не менее важен, чем техника и агрономия. Люди могут заболеть, попасть в беду, сломаться под грузом проблем. И к этому нужно быть готовым.

Теперь в каждой ключевой службе совхоза появился дублер, знающий основы работы.

Правда, наши испытания на этом еще не закончились. Такое не проходит сразу и бесследно.

На следующее утро я отправился проверить стадо на дальнем пастбище за березовой рощей. Октябрьское солнце светило неярко, воздух был свежим и прозрачным, пах опавшей листвой и последними полевыми цветами.

Овцы мирно паслись в низине, щипали пожухлую траву и жевали жвачку. Все выглядело спокойно, но опытный глаз сразу заметил необычное. Одна из овцематок, Зорька с белым пятном на лбу, стояла в стороне от стада возле старой ивы.

Подойдя ближе, я увидел удивительную картину. Рядом с овцой лежали два крошечных ягненка, еще мокрых и дрожащих. Близнецы! Зорька осторожно облизывала малышей шершавым языком, негромко блея.

— Батюшки-светы! — воскликнул подошедший Семен Кузьмич, который только недавно заметил, что я пришел и прибежал посмотреть, в чем дело. — Двойня! У романовской породы это большая редкость!

Зоотехник присел на корточки, внимательно осмотрел новорожденных. Ягнята были крепкими, активными, уже пытались встать на дрожащие ножки.

— Один баранчик, одна ярочка, — определил Семен Кузьмич, осторожно ощупывая малышей. — Оба здоровые, без изъянов. Зорька молодец, хорошую пару принесла.

Овцематка настороженно следила за нашими действиями, готовая защищать потомство. Но агрессии не проявляла, видимо, узнала людей, которые за ней ухаживали.

— А молока у нее хватит на двоих? — поинтересовался я, наблюдая, как ягнята ищут вымя.

— Зорька молочная, справится, — уверенно ответил зоотехник. — Но подкармливать придется. Коровьим молоком, из соски.

Мы аккуратно перенесли семейство в отдельный загончик рядом с фермой. Зорька шла следом, не отставая от своих детей ни на шаг. В загоне постелили свежую солому, поставили кормушку с сеном и поилку с чистой водой.

— Надо Лидии Ивановне сказать, — оживился Семен Кузьмич. — Она так обрадуется! Всегда мечтала увидеть двойню у романовских.

Вечером, когда Лидия Ивановна после дневного отдыха почувствовала себя получше, мы повели ее к загону. Шла она медленно, опираясь на палочку из березового сука, но глаза светились любопытством.

— Ой, какие хорошенькие! — всплеснула руками Лидия Ивановна, увидев ягнят. — Как два братца-близнеца! Один в мамашу пошел, рыженький, а другой темненький.

Она стояла у ограды, не в силах оторвать взгляд от малышей. Ягнята уже окрепли, резво бегали по загону, время от времени подбегая к матери покормиться.

— А как назовем их? — спросила Лидия Ивановна.

— Думаю, по соседским девчонкам, — предложил Семен Кузьмич. — Светкой и Машкой. Они вчера приходили, на ягнят любовались.

— Хорошие имена, — согласилась жена зоотехника. — Светочка и Машенька. Будут у нас любимчиками.

Зорька подошла к ограде, позволила Лидии Ивановне погладить себя по голове. Овца словно понимала, что перед ней добрый человек, который желает только хорошего.

— Спасибо вам, Виктор Алексеевич, — тихо сказала Лидия Ивановна. — За то, что овечек сберегли, мужа в трудную минуту поддержали. Мы вам на всю жизнь благодарны.

Через неделю Лидия Ивановна почувствовала себя настолько лучше, что решилась на большое дело, приготовить праздничный ужин. Повод был особенный: отметить выздоровление и поблагодарить всех, кто помогал семье в трудное время.

— Виктор Алексеевич, — сказала она мне утром, когда я зашел проверить, как дела, — приходите сегодня к шести. И Галю с собой приведите, и дядю Васю, и Федьку с Колькой. Хочу всех угостить.

Дом зоотехника к вечеру преобразился. Лидия Ивановна, несмотря на слабость, весь день хлопотала на кухне. На столе, покрытом белой скатертью с вышитыми маргаритками, появились домашние разносолы: соленые огурцы с укропом, квашеная капуста, моченые яблоки из собственного сада.

— А это что за запах? — поинтересовался дядя Вася, входя в горницу и принюхиваясь.

— Утка с яблоками, — гордо ответила хозяйка. — В русской печке томила, три часа готовила.

Семен Кузьмич, побритый и при галстуке, встречал гостей у калитки. Выглядел он совсем по-другому, чем во время трагедии, подтянутый, с ясными глазами, полный планов и энергии.

— Проходите, проходите, дорогие гости! — радушно приглашал он. — Лидочка старалась, всех вкусным хочет угостить.

За столом собралась настоящая семья, те люди, которые в трудную минуту не отвернулись, а протянули руку помощи. Галя принесла букет астр из школьного палисадника, Федька с Колькой — бутылку самогона собственного изготовления «для мужского стола».

— Давайте выпьем за здоровье нашей Лидии Ивановны, — предложил дядя Вася, поднимая рюмку с прозрачной жидкостью. — За то, чтобы болезни стороной обходили, а радости в дом приходили.

— За здоровье! — дружно подхватили остальные.

Лидия Ивановна смущенно улыбалась, не привыкшая к такому вниманию. На щеках играл румянец, глаза блестели от счастья.

После первого тоста Семен Кузьмич достал из серванта альбом с фотографиями и начал показывать снимки «их» овечек. Черно-белые фотографии, сделанные старым «ФЭДом», передавали всю любовь хозяев к своим подопечным.

— А вот наша Зорька с близнецами, — с гордостью показывал он фотографию. — Светочка и Машенька уже подросли, резвятся на пастбище.

— И молочко у матки прибавилось, — добавила Лидия Ивановна. — Двоих кормит, а сама не похудела.

Галя с интересом рассматривала снимки:

— А правда, что у овец такая же привязанность к детям, как у людей?

— Еще какая! — ответил зоотехник. — Мать за ягненка жизнь отдаст. Помню случай, волк напал на стадо. Так овцематка встала перед малышом, рогами отбивалась. Пастух подоспел, а она вся в крови, но ягненка защитила.

За разговорами незаметно пролетел вечер. Лидия Ивановна подавала блюдо за блюдом: утку с яблоками, которая таяла во рту, картофель с укропом, домашние соленья. На десерт принесла пирог с брусникой и самовар с ароматным чаем.

— А планы у нас большие, — делился Семен Кузьмич, прихлебывая чай из блюдечка. — Хочу племенную работу наладить, лучших баранов из Ставрополья выписать. Породу улучшить.

— И доильный зал построить, — мечтательно добавила Лидия Ивановна. — Чтобы овечье молоко собирать. Говорят, очень полезное, особенно для детей.

— Правильные планы, — одобрил дядя Вася. — Дело живое, растущее. В нем и смысл, и радость.

Когда гости стали расходиться, Лидия Ивановна каждому сунула в руки сверток с гостинцами, пирожками с капустой, баночкой варенья, соленым огурчиком.

— Спасибо вам всем, — говорила она, стоя на крыльце и провожая взглядом удаляющихся людей. — За то, что не бросили нас в беде, поддержали. Теперь мы знаем, что не одни на свете.

Когда гости стали расходиться, Галя замешкалась на крыльце, поправляя платок и оглядываясь по сторонам с явной тревогой.

— Что-то не так? — спросил я, заметив ее беспокойство.

— Да вот, — смущенно ответила она, — у Петровых во дворе собака большая, кавказец. Днем на цепи сидит, а вечером его отпускают. Очень боюсь таких.

Действительно, путь к ее дому лежал мимо усадьбы Петровых, где жил огромный пес по кличке Полкан, гроза всех местных кошек и случайных прохожих.

— Тогда провожу, — предложил я. — Все равно мне по пути.

Галя благодарно улыбнулась, и мы пошли по деревенской улице, освещенной неярким светом октябрьской луны. Воздух был свежим и прозрачным, пах опавшей листвой и дымком из печных труб.

Шли мы неспешно, разговаривая о прошедшем вечере. Галя рассказывала, как тронута заботой Лидии Ивановны, как приятно видеть семью зоотехника счастливой и воссоединившейся.

— Знаете, Виктор Алексеевич, — говорила она, придерживая края платка от легкого ветерка, — когда Семен Кузьмич запил, я думала, что все пропало. Такие хорошие люди, а жизнь рушится.

— Трудности бывают у всех, — ответил я. — Главное, чтобы рядом оказались те, кто поможет их преодолеть.

Галя кивнула, и в этот момент я впервые по-настоящему взглянул на нее. Раньше она была для меня просто активисткой, секретарем комсомольской организации, помощницей в различных делах. Но сейчас, в мягком лунном свете, я вдруг увидел совсем другого человека.

Высокая, стройная девушка лет двадцати двух, с правильными чертами лица и удивительно выразительными темными глазами. Волосы, убранные под платок, выбивались непослушными прядками, обрамляя лицо. В ее облике была какая-то особенная, естественная красота, не броская, не кричащая, но очень живая и привлекательная.

— А вы сами не боитесь одиночества? — неожиданно спросила Галя, когда мы миновали опасное место с собакой.

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался на мгновение.

— Иногда, — честно признался я. — Особенно вечерами, когда работа закончена, а дома тишина.

— А я думала, что у вас столько дел, что некогда об этом думать, — тихо сказала она.

— Дела это одно, а душевное тепло совсем другое.

Мы подошли к ее дому, небольшой деревянной избе с резными наличниками и палисадником, где росли георгины и астры. У калитки Галя остановилась, обернулась ко мне.

— Спасибо, что проводили, — сказала она, и в голосе слышалась какая-то особенная нежность. — Мне было очень приятно.

В лунном свете ее лицо казалось особенно нежным. Темные глаза смотрели серьезно и доверчиво, на губах играла легкая улыбка.

— Галя, — сказал я, сам не понимая, откуда взялись эти слова, — а можно мне иногда провожать вас домой? Просто так, без всяких собак.

Она слегка покраснела, опустила глаза, потом снова посмотрела на меня:

— Можно, — тихо ответила. — Мне бы это очень понравилось.

Я стоял у калитки еще несколько минут после того, как она скрылась в доме. В окне зажегся свет керосиновой лампы, промелькнула ее тень за занавеской. И вдруг я понял, что вечер стал для меня особенным не только благодаря семейному празднику у зоотехника.

Возвращаясь домой, я думал о том, как странно устроена жизнь. Человек может долго находиться рядом, быть просто знакомым, коллегой, и вдруг, как вспышка, открывается совершенно с другой стороны.

Галя всегда была рядом, помогала в работе, участвовала во всех наших затеях, но только сегодня я увидел в ней женщину. А может, неспроста она все время тянулась ко мне?

Может быть, дело было в особенной атмосфере вечера, в том домашнем тепле, которое излучала семья Кузьмичей? А может, просто пришло время обратить внимание на то, что находится совсем близко, но почему-то раньше оставалось незамеченным.

Дома я долго не мог заснуть, вспоминая ее голос, улыбку, то доверие, с которым она смотрела на меня у калитки.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Фермер 1: перерождение

Content

Фермер 1: перерождение

Глава 1 Перерождение

Глава 2 Дом на холме

Глава 3 Небольшой ремонт

Глава 4 Первые дни в поле

Глава 5 Механик поневоле

Глава 6 Искусство земледелия

Глава 7 Первые результаты

Глава 8 Технические неполадки

Глава 9 Сюрприз от района

Глава 10 Первый урожай

Глава 11 Потрескавшаяся земля

Глава 12 Тени прошлого

Глава 13 Новые горизонты

Глава 14 Сеновал

Глава 15 Диагноз земли

Глава 16 Зеленые доктора

Глава 17 Противоядие

Глава 18 Первые посевы

Глава 19 Первые проблемы

Глава 20 Расставание

Глава 21 Борьба с солончаками

Глава 22 Попытка удара в спину

Глава 23 Нашествие

Глава 24 Саботаж

Глава 25 Технический прорыв

Глава 26 Семейная трагедия

Глава 27 Полкан

Nota bene