Игра в умолчания

Глава 1

Макс Мах

Игра в Умолчания

(умеречный клинок)

Посвящается Ювалю, Асе и Шелли

с любовью и нежностью

Глава 1. Сюрпризы и неожиданности

1. Двенадцатого листобоя 1647 год а [1]

Странно, но в памяти не всплывало никакого имени. То есть имен было много, как и слов вообще. Не было только одного – конкретного – имени. Имени собственного. Личного имени мужчины, однажды на рассвете обнаружившего себя на пустынной улице города…

«Аль», – вспомнил мужчина и задумался.

В самом деле, город назывался Аль, и мужчина определенно знал, что это большой торговый город, столица провинции и резиденция губернатора. Он мог представить себе, пусть и не детально, план города, – например, знаменитую Карту ди Вейзера – и, кажется, ориентировался в Але без видимых затруднений, во всяком случае, в Чистом городе, раскинувшемся вокруг крепости «Корона скалы», Ново‑Старом, что на левом берегу реки, и в Подкове, включавшей в себя три части: Порт, Ханку и Деревянный городок. Сейчас, к слову сказать, человек этот, потерявший имя, стоял на Кривоколенной улице, что в самом сердце Чистого города. Под ногами горбилась булыжная мостовая, в сточной канаве поодаль журчала пованивающая уборной вода, а окна высоких – в два‑три этажа – домов с крутыми, крытыми сланцем крышами были еще темны. Рассвет только входил в город, разбавляя ночь слабым жемчужным сиянием.

Итак, не зная самого себя, мужчина тем не менее хорошо представлял, где оказался к исходу холодной осенней ночи. Если пойти вперед, выйдешь вскоре к перекрестку, где Кривоколенная улица сходится с Чермной и Узким переулком. Туда мужчина, скорее всего, и шел, поскольку в трех улицах к югу – на площади Альских Сирот – располагался постоялый двор «У слезного колодца», имевший репутацию приличного заведения, где за скромную плату можно получить чистую комнату и хорошую кухню. А больше в том направлении не вспоминалось ничего примечательного до самого Рва. Впрочем, сказать с полной уверенностью, куда именно он направлялся, когда ему отшибло память, мужчина не мог. Вместе с именем в небытие ушло и его прошлое, а вместе с ним и планы на будущее.

За спиной фыркнула лошадь. Ее звали Тихой – такой на самом деле она и была, – но это была совсем не та лошадь.

«Тихая…»

Создавалось впечатление, что несколько раньше мужчина путешествовал верхом на… Да, пожалуй, то был вороной конь отличных статей, но кличка его исчезла вместе с именем хозяина. А Тихая – лошадь отнюдь не верховая, зато теперь она несла на себе все его пожитки. Откуда‑то мужчина знал, что так оно и есть. Все его пожитки.

«Имущество…» – подумал он в некоторой растерянности.

Но и это, как тут же выяснилось, не являлось для него тайной. Список навьюченных на тихую лошадку вещей и припасов встал перед глазами, как если бы был записан черными с рыжеватым медным отливом чернилами на простой ворсистой бумаге, более коричневой, чем белой.

«Нет, так не пойдет, – решил мужчина, обдумав ситуацию. – У человека должно быть имя… пусть даже и не настоящее».

И в самом деле, все люди имели имена. Некоторые – даже больше одного, и не все эти имена являлись настоящими, подлинными или истинными.

«Настоящий… подлинный… истинный…»

Откуда‑то было известно, что в данном контексте слова эти не были взаимозаменяемыми.

«Ну, что ж…» – мужчина с некоторой неуверенной осторожностью достал из кармана трубку, осмотрел в сероватом рассветном сумраке, хмыкнул, словно бы узнавая, и гораздо более уверенно принялся набивать ее старогородским табаком.

«Виктор… – предположил мужчина. – Почему бы и нет? Виктор…»

Но одного личного имени, очевидно, недостаточно.

«Де Врой», – звучало неплохо, но…

«Ди В… ди Грой… ди Крой» – это куда как лучше, но…

«Ди Крей, – решил мужчина. – Да, именно так!»

Ди Крей – это уже достаточно хорошо, чтобы искать что‑нибудь еще.

– Виктор ди Крей, – сказал мужчина вслух.

И в этот момент на Кривоколенной улице произошло странное чудо, свидетелей которому, однако, в столь ранний час не нашлось. И хорошо, что так.

Едва прозвучала короткая реплика возникшего из небытия господина ди Крея, как нечеткая тень, лишь намеченная пятнами более плотного сумрака, размытая и как бы даже нематериальная, преобразилась. Лохмотья тьмы стекли вниз, к брусчатке, растворяясь в стелющейся над мостовой туманной дымке. Фыркнула, переступая с ноги на ногу, лошадь. Коротко и негромко цокнули по булыжной мостовой подковы, скрипнула вывеска над закрытым на ночь ломбардом, душераздирающе мявкнула кошка на карнизе дома слева. Потянуло знобким холодом, и на мгновение на улице будто бы стало темнее. И все, собственно: посередине улицы, держа в поводу вьючную лошадь, стоял высокий мужчина в плаще и широкополой шляпе с низкой тульей. Он попыхивал трубкой, и ароматный дымок смешивался в прохладном утреннем воздухе с запахами нечистот и горящего угля. Уголь жгли в Арсенале – в доброй лиге к западу, – но временами ветер доносил удушливую гарь и до Чистого города.

2

В эти же немногие мгновения в запертом на крепкие железные запоры помещении ломбарда «Заемная лавка Карнака» происходили не менее захватывающие превращения. За дубовыми толстыми дверями и плотно закрытыми ставнями, в длинном и узком торговом зале ударила вдруг с высокого – в два этажа – потолка зеленая молния, затрещали, застонали, прогибаясь, старые доски пола. В воздух поднялись облачка пыли, выбитые волшебным огнем из щелей в полу, но пожара не случилось, и гром не грянул в ночной тишине. Зато холодные всполохи всех цветов радуги заструились по стенам и потолку, заиграли в гранях хрустальных кубков и на полированной стали древних доспехов, отразились в серебре, золоте и бронзе, заблестели на фарфоре и фаянсе, заставили светиться старую слоновую кость и безделушки из бивней мамонта и нарвала. В общем, на короткие мгновения темный ломбард мастера Карнака, полный странных и причудливых, но в большинстве своем старых и мрачных вещей, превратился в некое подобие ярмарочной «Лавки чудес». Но главное действо этой ночи происходило не среди драгоценных или попросту дорогих и редких предметов, а в дальнем углу, за колоннами. Здесь, отделенные от основного зала деревянной ширмой, расписанной в давние времена ныне полустертым и сильно выцветшим экзотическим пейзажем, были свалены тюки ветхого тряпья. Здесь же стоял деревянный манекен – насаженный на длинную деревянную стойку‑шест торс с безликой головой. Болван этот был наряжен в черный, неожиданно хорошо сохранившийся и как бы даже недавно отпаренный длиннополый сюртук, черный же шелковый галстук и шляпу‑котелок того же мрачного или, напротив, торжественного цвета.

Когда ударила молния и цветные блики осветили торговый зал, с манекеном произошла удивительная и страшная метаморфоза. Старое желтовато‑коричневое дерево стало стремительно темнеть, теряя одновременно четкость очертаний, пока не превратилось в сгусток беспросветного мрака. Мгновение‑другое – и «сюртук» ожил. Казалось, что это всего лишь игра воображения, однако движения невидимого и бесплотного существа, на плечи которого надели сюртук, а на «голову» – шляпу, были недвусмысленны. Подразумеваемое, но невидимое существо переступило с ноги на ногу, подвигало плечами, поднесло к «лицу» «руку», словно желая рассмотреть ее вблизи. Но рассматривать оказалось совершенно нечего – в рукаве сюртука клубилась все та же тьма, и кисть руки всего лишь разумелась, но не присутствовала во плоти. Тем не менее «человек» как будто остался доволен увиденным. Он опустил руку, качнул котелком, словно кивая собственным мыслям, и огляделся. Затем – а вокруг бывшего манекена уже снова сомкнулся непроглядный мрак – быстро и ловко добыл из одного из сваленных в бесформенную кучу узлов пару черных лайковых перчаток, а из другого вытащил два кавалерийских сапога с высокими голенищами. Стоит ли удивляться, что и сапоги оказались все того же черного цвета, как и «дуэльная пара»: узкий меч‑шпага и длинный кинжал для левой руки. Перевязь с ножнами обретший жизнь, но не плоть человек надел поверх сюртука. Последним его приобретением стал длинный плащ с капюшоном, и человек‑тень готов был уже покинуть помещение «Заемной лавки Карнака», когда выяснилось, что сделать этого он не может. Попытка пройти сквозь стену или дверь закончилась полной неудачей.

– Дьявол! – воскликнул тогда «человек» приятным мужским голосом. – Он не выпустит меня с одеждой и оружием! Но не идти же голым… – задумчиво произнес он минуту спустя, выяснив, что открыть дверь или окна изнутри невозможно: лавка была заперта снаружи. – О! – сказал он еще через мгновение, увидев сквозь щель в ставнях человека на улице.

Высокий мужчина в темном плаще и шляпе с широкими полями и низкой тульей стоял посередине улицы, держа в поводу тихую вьючную лошадь, и дымил трубкой.

– Добрый человек! – крикнул тогда некто в сюртуке.

Разумеется, сейчас у него было куда больше чужих вещей, чем минуту назад, но сюртук представлялся почему‑то главной из них.

– Добрый человек! Помогите мне выбраться из западни! – крикнул он. – Меня коварно оглушили и заперли в этой лавке и, возможно, убьют, если я и дальше останусь здесь, за железными запорами, в ожидании страшной участи, уготованной мне злодеями!

Мужчина на улице оставил свою лошадь и подошел к окну ломбарда.

– Эй! – позвал он. – Вы там? Вы из лавки говорите?

– Именно, именно! – обрадованно подтвердил Сюртук. – Вы не смотрите, что это ломбард. На самом деле это вертеп порока, тайное укрывище разбойников и гнездо перекупщиков краденого. Меня заманили сюда обманом, и – о ангелы небесные! – только Вседержителю известно, чем все это кончится.

– На окнах решетки… – Трудно сказать, чего больше было в голосе мужчины, неуверенности или рассудительности.

– И дверь на замке, – уныло подтвердил Сюртук.

– А вы точно уверены, что не хотите дождаться утра? – спросил тогда Виктор ди Крей, но чувствовалось, вопрос задан всего лишь для проформы.

– Абсолютно! – подтвердил из тьмы, затопившей ломбард, Сюртук.

– Можно позвать сторожей… – задумчиво произнес ди Крей, пробуя крепкой рукой запертые на засов с замком ставни. – Или стражников от Средней стены…

– Да где же вы сыщете теперь сторожей?! – удивился начинавший терять терпение Сюртук. – Сейчас же третья стража, спят, поди, или выпивают где‑нибудь, канальи!

– Возможно, – не стал спорить ди Крей и, ухватившись за вырез ставни, дернул на себя. Раздался треск, и ставни несколько подались вперед. Затем послышался звон металла о камень, это выпал один из гвоздей, на которых держались проушины засова.

– Да тише вы! – сразу же зашипел из темноты Сюртук. – Всю округу с постелей подымете!

– Вообще‑то, – меланхолично заметил ди Крей, снова ухватываясь за ставень, – им так и так пора вставать, а вам, если вы честный человек, нечего бояться огласки. Или я не прав?

– Прав, прав! – сдал назад Сюртук. – Тяните, добрый человек. Оно поддается!

«Оно» действительно поддавалось. Еще одно решительное усилие, и ставни распахнулись, а засов бессильно повис на одной проушине.

– Ну вот, – сказал ди Крей. – А народ‑то словно бы и не слышит. С чего бы?

– Решетка! – напомнил Сюртук, сдерживая нетерпение.

– Решетка, – согласился ди Крей, вглядываясь во тьму, клубившуюся внутри помещения. – А стекол что, совсем нет?

– Не знаю! – ответил из мрака Сюртук. – Мне об этом никто ничего не говорил.

– А должны были? – спросил ди Крей, берясь за решетку двумя руками.

– Да кто ж со мной говорить‑то станет! – всплеснул руками Сюртук. – Тюкнули по маковке, и адью: спи, дорогой друг, и видь сны!

– Есть в этом что‑то, – кивнул ди Крей и потянул решетку на себя.

И тут выяснилось, что всей крепости ее – грош цена. Решетка оказалась всего лишь видимостью: никто и не подумал вмуровывать железные кованые прутья в толстые каменные стены. Вставили кое‑как, белилами мазнули – да не сейчас, а судя по цвету краски, лет эдак десять назад, – и все. Возможно, хозяин и не предполагал, как скверно обстоят дела, но возможно, что и знал, оттого и не забывал запирать на замок прочные дубовые ставни. Все может быть.

– Вылезайте! – предложил ди Крей, ставя решетку у стены дома. – Путь открыт.

– Благодарю вас, добрый человек! – Сюртук легко вспрыгнул на подоконник и так же ловко соскользнул оттуда на мостовую, лишь меч его тихо скрежетнул по беленой стене, да подковки на сапогах тренькнули о камень.

– Я ваш должник, сударь! – поклонился он ди Крею и замер в ожидании реакции собеседника.

– Так вы, стало быть, не человек, – невозмутимо пыхнул трубкой ди Крей.

– Стало быть, да. – Сюртук был несколько разочарован, но с другой стороны… – Я… – сказал он, предполагая нарушить затянувшееся молчание, но тут же понял, что угодил впросак.

Он не знал, в каких словах или, вернее, терминах правильнее было бы описать то, чем он являлся.

– Назовем это нематериальной сущностью, – предложил Сюртук.

– Тонкие сущности? – переспросил ди Крей. – Эманации божественных мыслей?

– Вы верите в эту чепуху? – удивился Сюртук.

– Но вы же сами только что сказали, что являетесь нематериальной сущностью, – возразил ди Крей.

– Но не тонкой! – поднял указательный палец облаченной в перчатку руки Сюртук.

– Есть разница? – уточнил ди Крей.

– Есть, – подтвердил Сюртук. – И я вам с удовольствием объясню, что здесь не так, но давайте сначала покинем эту улицу. Боюсь, и дальше сдерживать любопытство соседей мне не удастся. Силы мои на исходе…

– Так это вы? – почти не удивился ди Крей.

– Так это я, – признал Сюртук.

– Но куда же нам пойти? – задумался тогда человек без имени.

– А вы куда направлялись? – поинтересовался тот, кто и человеком‑то, по сути, не являлся.

– На постоялый двор, – благоразумно предположил ди Крей.

– Так и пойдемте туда, у меня вот даже деньги есть! – С этими словами Сюртук извлек из внутреннего кармана плаща приличных размеров кожаный кошель и потряс им в руке, заставляя содержимое мешочка глухо звенеть. Монеты, судя по всему, были набиты в кошель туго, почти до предела.

– Деньги – это хорошо, – усмехнулся, услышав звон, ди Крей. – Но ваше серебро, уважаемый, не отменяет того факта, что вас, в сущности, нет. Вы представляете, как отреагируют на ваше появление обыкновенные люди?

– Нервно, – предположил Сюртук, отметивший мысленно, что себя‑то самого незнакомец обыкновенным человеком, судя по всему, не считает. – А если так?

Казалось, ничто не изменилось, но теперь в рассветной полумгле перед ди Креем стоял несомненный человек. Белизна лица, темная поросль над верхней губой и на подбородке, длинные волосы, спутанными прядями спадающие из‑под котелка на лоб и щеки…

– Так сойдет, – согласился с очевидным ди Крей. – И надолго вас хватит?

– Меня хватит, – ушел от прямого ответа Сюртук. – Да, к слову. Мне не представилось случая представиться, извините за каламбур… Сюртук, Ремт Сюртук, к вашим услугам.

– Виктор ди Крей, – ответно назвался человек без имени.

– Ди – это ведь дворянская приставка, нет? – поинтересовался Ремт Сюртук, поправляя под плащом перевязь.

– Никогда об этом не задумывался… – уклончиво ответил ди Крей и, взяв лошадку за узду, повел ее вниз по улице.

– Ну, я где‑то так и предполагал, – хмыкнул под нос Сюртук и пошел следом, он явно не желал отставать от своего нечаянного спасителя.

3

В общем зале постоялого двора по утреннему времени было пустовато, но огонь весело горел в круглом очаге, вчерашнюю грязную солому успели уже убрать, застелив полы свежей и пахучей, и над котлами поднимался ароматный пар. Пахло жареной бараниной, кашей и печеными овощами.

– Кушать будешь? – тихо спросил Виктор своего спутника.

– В принципе могу, хотя мне и не обязательно, – ответил Ремт, которого решено было – из уважения – так и называть.

– Это вы, любезный, неправильно полагаете, – все так же вполголоса объяснил Виктор. – Если можете, то обязаны, а то хлопот не оберемся. Где это видано, чтобы такой… мнэ… плотного сложения господин и вдруг не ел!

Ремт Сюртук и в самом деле оказался на свету несколько рыхловатым, белокожим и рыжим субъектом, с глазами цвета болотной блеклой зелени и брюшком, выпиравшим из‑под наглухо застегнутого сюртука.

– Тогда я возьму тарелку каши и кружку эля, – пошевелив широким, чуть вздернутым носом, объявил Сюртук. – Недорого и соответствует образу.

– Любезный! – подозвал Виктор сонного полового, без видимого энтузиазма расставлявшего трехногие табуреты и скамьи вокруг длинных столов. – Порцию… Нет, что я такое говорю! Двойную порцию баранины, – поправился он, вполне оценив силу голода, терзавшего его желудок. – Печеные овощи, хлеб и тарелку каши для моего друга. С горкой, – добавил он, немного подумав. – И, разумеется, две большие кружки эля.

– А деньги у вас есть? – равнодушно поинтересовался парень, но чувствовалось, вопрос задан не случайно, а по накрепко вбитой – в прямом и переносном смысле – привычке.

– Есть у нас деньги, – усмехнулся ди Крей. – Хватит и на обед, и на чаевые, если будет за что, и еще на ночлег останется.

– Про чаевые это вы серьезно? – Сон покидал полового неторопливо, как паводок затопленные поля.

– Вполне.

– Комната на двоих? – уточнил малый, обретая интерес и волю к жизни.

– Да.

– Надолго?

– Как придется, – чуть пожал плечами Виктор. – Кто, кроме Всеблагого, знает, что к чему и как?

– Ну, тогда садитесь поближе к огню, – кивнул парень на стол, за которым сидели уже двое степенного вида посетителей. – Я мигом!

И он неспешно затрусил к очагу, к котлам и вертелам.

– Доброго времени суток, милостивые господа! – поздоровался ди Крей, подходя к столу и снимая шляпу.

– И вам не хворать! – кивнул, подняв взгляд от миски с густым мясным варевом, один из мужчин.

– Соседством не обременим? – поинтересовался Сюртук, присаживаясь напротив второго мужчины, на вид годившегося первому в сыновья. Впрочем, возможно, так все на самом деле и обстояло.

– Отчего же! – смутился парень.

– Стол длинный… – степенно заметил старший. – А вы, я вижу, не местные…

– А что, – кивнул Сюртук на шляпы мужчин, сложенные с краю стола, – в Але теперь только такие и носят?

– Где как, – пожал плечами мужчина и вернулся к похлебке.

– Мы из Кирстена, – поспешил вмешаться ди Крей. – Я, стало быть, Виктор, а он вот – Ремт. Мы проводники из Старых Графств.

– Не, – покрутил головой молодой, отставив в удивлении ложку. – Не похожи вы на солдат…

– Цыц! – остановил его старший. – Помолчи, Деде! Они же не стражники, а проводники. С караванами ходите или как?

– И так, и сяк, – улыбнулся Виктор, сообразивший, что старший из мужчин – человек опытный, из тех, кого на мякине не проведешь.

– В Горане обычно с караванами выходим. – Сейчас он доподлинно вспомнил Старые Графства, упомянутые им сперва лишь удобства ради. – Из Койна в Хорь, из Каппы через перевалы в долину Хоттора, а в Шине, напротив, все больше городских в дальние замки провожаем или с застав в города. День на день не похож, и времена разные случаются.

– Это верно, – согласился старший мужчина, окуная в похлебку ломоть хлеба. – Меня Михой кличут, а сынка – вы, чаю, слышали – Деде. Я, стало быть, дрова в Чистый город поставляю. Случается, и ночью выходить проходится. Вчера вон барка ввечеру с верховьев пришла, сорок подвод из порта в город, и обратно, и так три раза. Считай, с заката на ногах. Умаялись, словно сами, прости господи, поленья таскали, но дело порядок любит, ведь так?

– Так, – согласился ди Крей, а тут как раз и им с Сюртуком заказ принесли.

Минут пять ели молча. Лишь шаркал ногами по полу шлявшийся между столами половой, трещали горящие в камине дрова, да глухо ударяли о глину мисок деревянные ложки. Впрочем, ди Крею ложка была ни к чему, он обходился собственными двузубой вилкой и ножом. Вот сталь по глине иной раз и скребла, еще один звук…

– А что? – спросил Виктор, управившись с очередным куском баранины. – Навигация еще не закончилась, или как?

– А никак, – пожал плечами поставщик дров. – По уму, так корабли и до солнцеворота ходить должны. Студеные Врата – хорошо, если к празднику закрываются!

– Это к какому празднику? – нахмурился Сюртук, он, видно, плохо знал местные обычаи.

– К Йолю, – бросил ему ди Крей. – Сиречь к празднику Солнцестояния.

– А! – сообразил Сюртук. – Вот оно что! Вы тут, видно, короля Дуба чествуете, и все такое… Сидр… – Последнее слово прозвучало неуверенно.

– Сидр, – подтвердил собеседник. – Да только в этом году все не так пошло! Третьего дня шхуна из столицы пришла… Ну, вернее сказать, со штормом она пришла, так капитан сказывал – закрываются проливы…

4. Десятого листобоя 1647 года

В проливе Две Скалы их нагнало дыхание бури. Было холодно и мрачно, дул сильный порывистый ветер, но шхуна, казалось, с трудом разрезает форштевнем тягучую массу вод.

– Шуга, – удивленно покачал головой шкипер, слова срывались с его губ клочьями пара.

– Шуга… Это ж к ледоставу, и где, ради всех святых? В Первых Вратах?! – Он был встревожен, но его спокойная озабоченность быстро превращалась в тягостный страх.

– Даже и не припомню, мастер Керст, чтобы льды добирались до Студеных Ворот раньше зимника. А сейчас, едва лишь листопад…

Шкипер, по всему, был родом с востока и потому звал листобой листопадом, а студень – зимником, но Сандеру Керсту было сейчас не до филологии с географией. Вернее, вопросы географии волновали его куда больше, чем мог вообразить добрый шкипер Халлем Хейг. Если Студеные Врата закроются раньше срока, разразится настоящая катастрофа.

«Черт! Черт! И еще раз черт!» – впрочем, сквернословить он позволял себе только мысленно. Воспитание и положение обязывали его очень тщательно подбирать слова, произносимые вслух, но в душе…

«Проклятье! Ад и преисподняя!»

Сандер Керст мог бы выразиться и куда более замысловато, и ангелы небесные доподлинно знают, вскоре ему понадобилось все его грязное красноречие. Шторм догнал шхуну на полпути между Первыми и Вторыми Вратами, но не стал для них неожиданностью. Шкипер сразу сказал про бурю, едва хлопнули и разом вздулись мокрые полотнища парусов, и под резким порывом холодного, влажного ветра загудели и засвистали на голоса напрягшиеся снасти.

– Это неспроста, – прокричал шкипер сквозь вой ветра. – Идет буря!

И она пришла.

Страх, что почуял в мастере Хейге Сандер Керст, был не случаен. И не слабость натуры была ему виной. Шторм, обрушившийся на шхуну, был преисполнен ярости преисподней и смертоносной мощи. Но, невзирая на страх, посетивший его в преддверии бури, шкипер Хейг оказался отважным человеком и превосходным капитаном. Он не мог укротить ярость стихии, но в его силах оказалось оседлать шторм и пройти на плечах демонов ада сквозь узости Вторых и Третьих Врат. На крыльях бури шхуна Халлема Хейга за сутки пересекла Внутреннее море и буквально как снег на голову обрушилась на портовые власти Аля, не ожидавшие гостей в такую ужасную погоду…

Так было, и, следует признать, Сандер Керст не сплоховал. Он выдержал все превратности шторма вполне по‑мужски, оставаясь, что называется, на ногах и в своем разумении. Скрутило его позже, когда наступил откат. Сознание помутилось, хотя и не покинуло мастера Керста вовсе. Тем не менее единственное, что запомнилось ему от первых часов пребывания в Але, это качающаяся земля. Мотало его и корежило не по‑детски и еще долго после того, как под каблуками щегольских сапог Сандера оказалась не склизкая деревянная палуба, а мощенная торцевым камнем портовая площадь. Однако даже в таком состоянии мэтр Керст продолжал совершать правильные и полезные поступки. Во всяком случае, окончательно «выздоровев» от приступа ужаса, наложившегося, как следует предполагать, на подавленную силой воли, но никуда не девшуюся морскую болезнь, он обнаружил себя сидящим в маленьком трактире напротив черного хода в краснокирпичное здание приюта «Длань господня», находившегося под патронажем княгини Альм и Ши, владетельницы Аля, Колта и Сорнея. Более того, как оказалось, он успел уже перекусить «чем бог послал», но чем именно, Сандер как‑то и не запомнил, выпить водки и познакомиться за выпивкой с мастером Дейри, служившим в приюте истопником и «мастером за все». Основной штат там составляли женщины, так что для мужских рук – особенно если «они растут из правильного места» – всегда найдется немало работы. Впрочем, место было хорошее, тихое и теплое, да и княгиня платила исправно, так что грех жаловаться, но мастер Дейри, собственно, и не жаловался, он изливал накопившиеся в его просторной душе мелкие огорчения маленького человека.

– Вы должны понимать, мастер Керст, – говорил Магнус Дейри, опрокинув очередную стопку крепкой северянской водки. – Женский приют… эт‑то вам не мальчишкам задницы драть. Лишнего слова не скажи, и взглядом того… Эт‑та стерва Ада, она, знаете ли, она… О! – чувствовалось, что Магнусу не хватает слов, чтобы передать всю силу обуревавших его в этой связи чувств. – Она – о‑го‑го! Она, знаете ли, спуску никому не даст! Только глянь на девок… или там трубу не вовремя в уборной… Кожу сдерет! Выпьем!

И они выпили, но в голове Сандера уже прояснилось настолько, что алкоголь его не брал.

– А вот еще…

Мастер Дейри любил поговорить, но обычно ему было не с кем. Завсегдатаи трактира, да и немногих других заведений в округе, являлись опасными собеседниками. Скажи неверное слово – а оно не воробей! – и пошли гулять слухи. А дама‑наставница Адель аллер’Рипп в этом смысле чиновников Черного кабинета не только за пояс заткнет, но и без горчицы схарчит! И не поморщится, тать! А Магнус, что ж, он человек маленький, ему ли ей перечить! Узнает, что начал болтать, враз угомонит. Мало не покажется. Однако мастер Керст неместный и вообще частный поверенный.

– Так вы, мастер, крючкотвор, выходит?

– Да, я доктор юриспруденции.

– Юрис… что? А, бог с ней! Выпьем!

– Выпьем! А документы? Не могут же их принимать на воспитание без документов? – Вот что интересовало частного поверенного Керста, вот ради чего он пересек бушующее море.

– Бумаги, это да! Все чин по чину! Магистрат, секретари княгини, суд… – Магнус Дейри моргнул, поморщился и протянул руку за вновь наполненной – не иначе как промыслом божьим – стопкой. – Вы что же думаете, мастер… Н‑нет, раз вы крючкотвор, то вас следует мэтром величать, или как?

– Пусть мэтром…

– О! Выпьем, мэтр Керст! Божья слеза…

– А…

– Нет, не так, мэтр Керст! Есть, верно, и такие, кто прямо из монастырских приютов… Родились, и все – уже в корзинке на паперти, и хорошо, если имя имеется, а чаще и того нет! Но есть еще и такие, мой господин, кто через стражу и суд поступают… Только тсс! Об этом говорить нельзя, княгиня гневается, да и Ада, курва… Девки, мэтр Керст, шлюхи малолетние, а туда же – в девы‑компаньонки, как чистые! Эх!

– Выпьем! – не дожидаясь, пока Магнус сообразит, что сболтнул лишнего, предлагает Сандер. – И где же хранятся эти бумаги?

Бумаги – вот суть того дела, ради которого Сандер Керст бросил жребий, в прямом смысле слова отдавшись на волю волн. Вернее, бумаги – та ниточка, что приведет его к цели, но сама цель…

«Боже правый!» – получалось, что он уже всего лишь в шаге от приза ценою в Судьбу!

«Знать бы еще, о чей судьбе речь… – подумал мэтр Керст мимолетно, опрокидывая вместе с Магнусом Дейри очередную стопку холодной, как снег, и крепкой, словно жидкий огонь, водки. – Ну, там посмотрим…»

И то верно, Сандер Керст вырос и жил с идеей, что человек сам кузнец своего счастья, и никто, ни люди, ни боги не сделают для него того, что может и должен сделать для себя он сам.

5. Двенадцатого листобоя 1647

– А если по чарке за знакомство?

Торговец дровами оказался необычайно интересным собеседником, но главное – чрезвычайно информированным, и, хотя Виктор не знал пока, зачем ему все это знать, интуиция подсказывала – слушай, запоминай, еще пригодится.

– Развезет, поди, с устатку, – засомневался было Миха, но Виктор не позволил паузе затянуться более чем на мгновение.

– Четыре бренди, парень! – крикнул он половому. – И побыстрее.

– Вам сливовый или яблочный? – поинтересовался парень, поспешая к стойке, за которой на полках выстроились разнокалиберные бутыли и кувшины. Он уже чувствовал запах чаевых, и спешил угодить щедрому человеку. Ну, а откуда половые знают, кто и сколько оставит чаевых – предмет сродни черной магии. Нет ответа, да и не следует искать.

– Сливовый! – ответил на немой вопрос Виктора торговец дровами. – В этом году сливовица хороша удалась, а яблочный бренди мы с верховьев Изера завозим. Иногда бывает ничего, но чаще не очень.

– Значит, сливовица! – кивнул ди Крей. – А кстати, что это вы сказали, что в замке дров совсем не осталось?

– Так где ж тут напастись! – всплеснул руками Миха. – Известное дело – Осенний бал! А это, почитай, три воза дров на один только палас. Восемь больших каминов, – поднял он вверх указательный палец. – Два в торцах и по три вдоль каждой стены. А осень нынче выдалась сырая, холодная, а дамы в шелках…

6. Одиннадцатого листобоя 1647 год

– Ах! – взволнованно выдохнула Теа, и ее чудные голубые глазки испуганной птицей метнулись куда‑то в сторону, вернулись, словно бы не зная, чем себя занять, рассеянные и тревожные одновременно, потупились скромно и неожиданно взметнулись вверх, принимая и отражая взгляд лейтенанта Теллера. – Ах, сударь, не знаю, что вам и сказать… Третий танец…

И в этот момент условную тишину главного зала, похожую на самом деле на тихий рокот прибоя, каким он слышится в глубоком гроте, нарушили чувственные звуки двух играющих в унисон спинетов.[2] Аллеманда…[3]

– Но, Теа! Молю вас…

Это прозвучало весьма трогательно, но главное – многообещающе…

– Я… – Она запнулась и начала краснеть, краснела же Теа Альфен виртуозно и крайне соблазнительно. Соблазн нарастал по мере того, как румянец стекал по ее белоснежной коже от щек по подбородку и скулам вниз, к шее, плечам и спрятанным за высоким вырезом бального платья упругим грудкам. Впрочем, об их упругости лейтенант судить пока не мог, но ему хватало и того, что видели его глаза. – Это так странно… Я, право, не знаю… – лепетала девушка, а мелодия уже плела между делом узор, и росла череда входящих в танец пар.

– Вы испуганы?

– Здесь люди!

– Ах, да! Простите! Я хотел… Может быть, отойдем туда, за колонны…

– Нет, что вы! Впрочем, возможно, но… нет‑нет, не туда, туда…

Теа обернулась не вправо, куда звал ее Роберт, а влево, и он пошел за ней как приклеенный. Шаг, два шага… Казалось, что они тоже включились в танец.

– Сюда! – Теа шагнула за колонну. – О!

Теперь и лейтенант увидел, что за колонной в стене имеется дверь, и створка ее приоткрыта.

– Мгновение, сударыня!

Все‑таки, несмотря на молодость, Роберт был военным с головы до ног. Увидев дверь, он смело пошел на разведку и уже через мгновение позвал за собой девушку.

– Сюда, Теа! Здесь никого нет!

– Но… – Тем не менее она пошла на зов.

– Теперь мы одни, и я… – Лейтенант едва успел закрыть за собой дверь и обернуться к Теа, но на большее судьба не отпустила ему ни одного лишнего мгновения.

Хлопнула, распахиваясь, другая дверь, и резкий с носовым оттенком голос потребовал Роберта Теллера к ответу.

– Что здесь происходит?! Фройляйн Альфен, как вы оказались здесь наедине с этим мужчиной?! Офицер, кто вы такой?! Представьтесь!

– Я…

Лейтенант оглянулся на голос, увидел говорившую и лишился дара речи. Мог лишиться и рассудка, но в княжеской гвардии сосунков не держат.

И вот они стоят: Теа Альфен, белокожая и золотоволосая, похожая на маленького испуганного ангела, высокий и массивный Роберт Теллер, обескураженный неловкостью ситуации, в которую ненароком угодил, и Ариена, княгиня Альм и Ши, владетельница Аля, Колта и Сорнея, на строгом лице которой осень листопада уступает место суровой зиме. За спиной княгини толпятся дамы ее свиты.

«Какой позор! – с ужасом думает лейтенант, ощущая, как ледяные ручьи начинают стекать по его спине. – Я опозорил род и имя, я нарушил доверие князя… Все кончено!»

– Есть ли что‑то, что могло бы оправдать ваше в высшей степени предосудительное поведение?

Кого она вопрошала? На кого обращала свой гнев?

– Ваше высочество! – шагнула вперед Теа, встав так, словно бы пыталась защитить своим крошечным нежным телом огромного, но уже почти разрушенного ударом судьбы офицера. – Это я во всем виновата, он ни при чем! Он…

Ее голос неожиданным образом вывел лейтенанта из ступора. Это было похоже на тот случай, когда, увидев в первом своем бою, как скачут на него, опустив тяжелые копья, вражеские кавалеристы, Роберт замер от ужаса, но в следующее мгновение голос полковой трубы вернул его к жизни! Следует заметить, в том бою Роберт Теллер показал чудеса храбрости и воинского умения, чем и вымостил себе дорогу к званию лейтенанта.

– Я, ваше высочество! – Он властно и нежно отстранил с пути крошечное златовласое чудо и шагнул вперед. – Я смиренно преклоняю колено перед вашей властью и величием и со смирением прошу вашего благословения, княгиня.

С этими словами он и в самом деле опустился на одно колено и бестрепетно встретил взгляд темных проницательных глаз.

– Вот как! – усмехнулась княгиня, и от ее усмешки наверняка скисло бы молоко, окажись оно каким‑то чудом здесь и сейчас, этим вечером в этой комнате. – И на что же мне вас благословить, офицер?

– Я лейтенант Роберт Теллер, наследник Керша и Озерной Дюжины. Я служу помощником капитана малой дружины вашего владетельного супруга, и я прошу руки мадемуазель Альфен.

– То есть вы преследуете исключительно матримониальные цели? – подняла бровь княгиня.

– Точно так, ваше высочество!

– А вы… Напомните, мой ангел, как вас зовут?

– Теа Альфен, ваше высочество, – чуть присела в элегантно исполненном книксене девушка.

– Верно‑верно! – кивнула княгиня, и улыбка тронула уголки ее узких губ. – Я помню вас, моя прелесть. У вас, кажется, есть две подруги… одна черноволосая… – голос княгини неожиданно дрогнул, словно она споткнулась о неприятное воспоминание, – и еще одна… высокая…

Вообще‑то княгиня предполагала сказать «дурнушка», но вовремя попридержала язык. Не все, что хочется сказать вслух, следует произносить на самом деле.

– Да, ваше высочество, – скромно потупилась Теа Альфен. – У Дитты Ворм волосы цвета воронова крыла, а Тина Ферен… Вы правы, ваше высочество, она высока ростом и чрезвычайно стройна.

Ну, это был, разумеется, эвфемизм, но при всем при том было бы так же несправедливо считать Тину дурнушкой. У нее была отличная фигура, но эту стройность было непросто разглядеть и оценить в тех платьях, что носили воспитанницы училища дев‑компаньонок. То же и с лицом… Кое‑где ее могли бы счесть симпатичной, но только не в Але, где высокие скулы и миндалевидный с приподнятыми внешними углами разрез глаз вызывали у людей ощущение непокоя.

– Да‑да, – рассеянно обронила княгиня, чувствовалось, что теперь ее занимают совсем другие мысли. – И вы… Я имею в виду, как ты, дитя, относишься к идее выйти замуж за этого бравого молодца?

– Я стала бы ему верной женой, ваше высочество, но это невозможно. Я сирота и бесприданница.

– Пустое! – отмахнулась княгиня. – Ты моя воспитанница, это достаточный довод в вопросах крови, а что касается приданого, тысяча золотых кажутся мне вполне достаточной вирой за право именоваться фру Теллер.

– Значит, вы благословляете нас?

– Ну, разумеется, дитя! Можете поцеловать ее, лейтенант. Один раз. Я позволяю…

7. Двенадцатого листобоя 1647

– Как, как вы говорите? Две свадьбы в один день? Невероятно! – Виктор отпил из стаканчика, что держал в длинных крепких пальцах, но совсем чуть‑чуть: только чтобы смочить губы. Сливовица оказалась и в самом деле хороша, но напиваться этим утром в его планы не входило.

– Невероятно! – повторил он и покачал головой, как бы показывая: «не верится мне в такой случай». А случай, если честно, действительно смахивал на анекдот.

– Ну, отчего же… – меланхолично бросил в пространство Сюртук. – Придумывать, так с размахом…

– Ничего‑то вы не понимаете, – ухмыльнулся в ответ Миха. Недоверие, как видно, его не обижало, а рассказ занимал. – А не понимаете, потому что не знаете, в чем тут дело.

– А ты, стало быть, знаешь? – На поверку Сюртук оказался чудным напарником, он ловил мысли на лету и буквально читал ситуацию между строк. Он ничего не делал впустую, просто так или наобум, все время будучи начеку и готов к действию, но выглядел при этом расслабленным, сомлевшим, да и не большим умником.

– Не веришь, а зря, – хмыкнул Миха и потрепал по плечу своего сына, типа, «знай наших, парень»! – Я, судари мои, дрова в Чистый город вот с его лет вожу. Всю прислугу в главных домах знаю, со всеми ключницами и мажордомами знаком. А как же иначе! Дрова, они всему голова! Без хороших поленьев ни обеда человеческого сварить, ни бренди выгнать, – кивнул он на стаканчик в руке. – Опять же, зимы у нас долгие да суровые, куда без дров денешься? Я, стало быть, дрова вожу. Надо с вечера, будут до первой звезды, к утру – так и ночью доставить не поленюсь. И не лишь бы что, а первоклассный товар. Березу, дуб, сосны или кедра для запаха… да мало ли что! Сколько людей, столько и выдумок. И на липу есть покупатели, и на бук – хоть он и дорогой. Я всех знаю, меня все знают, а о чем старшая прислуга промеж себя говорит, то между ними и остается. Ну и я хоть и при своем собственном интересе, но и как бы из них. Меня не сторонятся, так‑то вот!

– Ну, стало быть, тебе видней, – хмыкнул Сюртук. – А только две свадьбы в один день…

– Так она же специально так подстраивает! – самодовольно улыбнувшись, объяснил собеседникам Миха. – Княгиня то есть!

– Как так? – подал свою реплику Виктор и стал набивать трубку, остальное он уже понял, но не прерывать же рассказчика.

– А так! Приют этот, «Длань господню», княгиня наша учредила еще лет двадцать назад. Как вышла замуж за князя, так и повелела завести, значит, дом призрения для девочек‑сирот, да не просто приют, как раньше было заведено, или, скажем, работный дом, а училище по всем правилам для воспитания и образования. Дев‑компаньонок, стало быть, готовить из них повелела. Ну, это, значит, читать, писать научить, счету да манерам с танцами и всяким другим женским премудростям, чтобы не стыдно, значит, было такую девушку в приличный дом ввести. Дочке, скажем, наперсница. Старушке – компаньонка. Домоправительница или секретарь, невенчанная жена какому‑нибудь немолодому чиновнику, да мало ли, что еще…

– Вот оно как… – Было непонятно, то ли Сюртук искренне восхищен, то ли наоборот.

– Так‑так! – уверил его рассказчик, принявший интонацию Ремта за чистую монету. – Но только и этого ей, ну, то есть княгине нашей, показалось вскоре уже мало, вот в чем штука! Девушки подрастали, и заметила как‑то княгиня, что есть среди них такие, что от благородных нипочем не отличишь! И в чем отличие‑то? Тока в бумагах, если по совести. А коли не знаешь правды, то ни в жисть не разберешь. Собой хороша да приветлива, говорить, ходить умеет, что баронская дочка, наряди в шелка, так и спутать немудрено!

– Хитро!

– А то ж! Вот она их и наряжает. Не всех, конечно, но некоторых, про которых есть уверенность… А дальше просто. Привозит их на Большой Осенний бал и дает шанс. Мужики, особенно военные, враз голову теряют. Танец, другой, разговор наедине, и в самый интересный момент – хрясь! Является княгиня. И не важно, что парень не то чтобы под юбку забраться, поцеловать толком девицу не успел, ан все! Коготок увяз, всей птичке конец. Под венец, и точка!

– Так эти две приютские, что ли? – делано удивился Виктор.

– Именно! – расплылся в улыбке торговец дровами.

– А мужики что ж, у вас совсем лапти? – поинтересовался Сюртук. – За столько‑то лет…

– Так не каждый же год, – объяснил Миха. – Да и не велено об этом болтать… И сейчас трепать языками не станут. А так что ж! Две помолвки, две свадьбы, и что? Кто на ком женится, знают немногие… и болтать не станут, оно того не стоит. А две девицы судьбу нашли, так‑то вот, господа хорошие!

8. Одиннадцатого листобоя 1647 года

Тина Ферен не знала своей семьи. Дама‑наставница, Адель аллер’Рипп, сказала однажды, что Тина подкидыш, а именем своим обязана секретарю магистрата мастеру Ферену, записавшему под своей фамилией трех найденышей того давнего дня 11 первоцвета 1632 года. Говорят, что это была среда, и с утра шел дождь. Скорее всего, подброшенной девочке без имени было около года от роду. Максимум – полтора, минимум – девять‑десять месяцев. Кажется, она спала в плетеной корзине, была чисто вымыта и наряжена хоть и не в кружева, но и не в тряпье. И это все. Все, что помнила сама Тина, было так или иначе связано с приютом. Сначала с монастырским, Сестер Добронравия, потом с этим, созданным княгиней Ариеной в доброте своей неизмеримой. Впрочем, по поводу княжеской доброты Тина особенно не заблуждалась, она кое‑что знала на этот счет, хотя знание это было такого рода, что лучше о нем вслух не поминать. Однако Тина была девушкой умной и понимала, где проходит граница возможного, разумного и дозволенного. По поводу княгини Ариены болтать лишнего не следовало, точно так же, как и питать на ее счет излишние надежды. Сегодня был не Тинин день, и, чтобы это понять, не стоило тащиться на бал. Мужчинам, во всяком случае молодым и при мечах, Тина не нравилась. Стариков же, которым юность девушки с легкостью заменяет красоту, хитрости княгини Ариены в заблуждение не вводили. Но ей ли, Тине Ферен, сетовать на судьбу, ведь она и на бал этот роскошный в жизни бы не попала, да еще в таком чудном шелковом платье, не будь она – наудачу – лучшей подругой Теи и Дитты. Вот для них, двоих, этот день действительно стал особым. Сбылись на балу княгини все их потаенные надежды, и из дев‑компаньонок без особых видов на будущее обе две превратились в сияющих счастьем невест. Жених Теи, возможно, был и не красавец, зато высокий и в плечах широк, дворянин и наследник замка, не говоря уже о том, что герой и лейтенант гвардии. По сравнению с Робертом Теллером Трис эй’Вендерс казался маленьким и щуплым. Так на самом деле и обстояли дела с его внешностью. Он был ниже Дитты и выглядел рядом с ней жалким сморчком, но он был настоящим имперским бароном и совладельцем – пусть и младшим – торговой компании «Карл эй’Вендерс и сыновья». Причем сыновей у Карла Вендерса было двое, и Тристан – старший из них.

О нет, Тина не завидовала! Она и вообще была славной девушкой, практически не знавшей, что такое зависть, злоба и гнев. Тем более не стала бы она завидовать двум своим лучшим и – чего уж там! – единственным подругам, заменившим ей все то, что зовется обычно домом, семьей. У Тины не было дома, как не было и семьи, но зато уже шесть лет подряд рядом с ней находились Теа и Дитта. Днем и ночью, летом и зимой, в мгновения радости и в минуты печали. Всегда, постоянно, день за днем… до сегодняшнего дня, до этого вечера…

О да, мысль о расставании печалила Тину, но радость за подруг перевешивала на весах ее чувств все прочие соображения.

– Боже, какие вы красивые! – в который уже раз воскликнула Тина, с любовью и восхищением обнимая обеих подруг разом.

– Мадемуазель Ферен?

Она даже вздрогнула от неожиданности. Ее никто здесь не знал, и некому было заинтересоваться ею теперь. Вдруг. Буквально на последних минутах бала.

– Мадемуазель Ферен?

– Да, я… – Она выпустила подруг из объятий и оглянулась.

Голос принадлежал высокому широкоплечему мужчине, одетому по столичной моде в расшитый серебром камзол. Он был молод, хотя и не юн, и красив строгой мужской красотой. Удлиненное лицо, отличавшееся отчетливой лепкой черт, выдавало между делом не только хорошее происхождение – породу и кровь, как говорят на севере, – но и силу воли, и недюжинный интеллект.

– Сударь?

– Вы удивительно похожи на свою мать… – вот что он сказал ей тогда.

– Вы знали мою мать? – подалась она к нему, не в силах преодолеть великий соблазн всех на свете сирот.

– Я видел ее портрет, – таков был ответ.

– Так вот почему ее бросил мой отец… – Вывод напрашивался сам собой.

– Ваш отец? – поднял бровь незнакомец. Кажется, ей удалось его смутить.

– Ну, должен же существовать и мужчина, который меня зачал… – такой откровенной грубости еще никогда не срывалось с ее губ. Похоже, Тина была сейчас несколько не в себе, но, если подумать, ее можно понять и простить. Не каждый день в жизнь девушки‑сироты входят красавцы из таинственного ниоткуда, сообщающие, что знают, кто произвел несчастную на свет.

– Ах, вот вы о чем! – распахнул он большие серые глаза. – Непременно. Разумеется… Но с чего вы взяли, что он ее бросил?

– А кто бы остался с такой уродиной?! – Ее устами говорило сердце, но кто не ошибается?

– Понятие красоты относительно, – дипломатично возразил мужчина. – То, что считается красивым здесь и сейчас, в этих глазах или тех, не обязательно таково же в иных глазах, там и тогда. Верно и наоборот.

– Звучит соблазнительно, но верится с трудом, – горько усмехнулась Тина, начавшая понемногу возвращаться в себя.

– Давайте оставим эту тему, тем более что все в вашей истории сложилось совсем не так, как представляется. Не столь очевидно, не так просто…

– Не так, – повторила она за ним. – А как?

– Не мужчина бросил женщину, если вы понимаете, о чем речь, – незнакомец говорил теперь медленно, словно бы опасался сболтнуть невзначай лишнего, – если честно, это она вышвырнула его, словно старую перчатку, а позже в связи с совсем другими обстоятельствами вынуждена была – впрочем, без особых сожалений, – расстаться и с вами. Но ваш отец…

– Мой отец…

– Ваш отец не отчаивался, он искал вас все эти годы…

– Только не говорите, что это вы, – усмехнулась она, а чего ей стоила эта усмешка – отдельный и непростой разговор.

– Ну, что вы! Что вы! – всплеснул руками мужчина. – Мне всего двадцать восемь лет от роду, и в детстве я был послушным тихим мальчиком…

– Тогда кто же вы и зачем пришли? – вопрос напрашивался, но и ответ не заставил себя ждать.

– Я частный поверенный, доктор права Сандер Керст, и я прибыл в Аль, чтобы найти вас и доставить к вашему отцу, который желает официально признать вас своей дочерью и передать вам свой титул и немалое состояние.

– Имя! – потребовала Тина. – Назовите мне мое имя!

– Терпение! – остановил ее Сандер Керст. – Нам необходимо как можно скорее добраться до Ландскруны! Состояние вашего сиятельного родителя таково – я имею в виду здоровье, а не финансы, – что промедление может оставить вас и без имени, и без денег!

– Хорошо сказано! – Тина и не заметила, как рядом с ней оказалась дама‑наставница Ада аллер’Рипп. – Браво! Но одну я девушку с вами не отпущу!

– Что же делать? – Лицо мэтра Керста стало строгим, если не сказать суровым. – Я предъявлю властям бумаги, уполномочивающие меня…

– Подотритесь ими, мастер! – отрезала железная Ада. – Училище находится под патронажем ее высочества княгини, и на сотню миль в округе никто даже не пернет, если она прикажет терпеть! Вы меня поняли, сударь?

– Вполне.

– Тогда шепните мне имя, разрешаю на ушко.

Мэтр Керст колебался всего лишь мгновение.

– Вшхршс… – прошипел он, нагнувшись к уху дамы‑наставницы.

– Вот как… – произнесла она в раздумье, услышав имя. – Что ж, ради этого стоит постараться. Мы отплываем завтра утром!

– Увы! – удрученно развел руками Сандер Керст. – Навигация закрыта, поскольку льды надвинулись на Студеные Врата. Я прибыл, по‑видимому, с последним кораблем!

– Что ж… – Дама‑наставница посмотрела сначала на Керста, затем на Тину и покачала головой. – Тогда придется идти посуху…

– Через Старые Графства…

– Вы знаете другой путь?

– Нет, но я и по этому ни разу не ходил.

– Все когда‑нибудь случается впервые, – наставительно заявила Ада аллер’Рипп. – Впрочем, нам потребуется проводник, но я знаю, как его найти…

9. Двенадцатого листобоя 1647 годаот начала нового счисления

Торговцы дровами ушли, едва достаточно рассвело, чтобы считать утро состоявшимся. Зато в этот ранний час трактирный зал быстро заполнили те, кто начинал день спозаранку. Ломовые извозчики, трубочисты, молочники и зеленщики и многие другие: одни – завершив уже свои утренние труды, другие – лишь «предвкушая» неизбежное, спешили наполнить желудок горячей пищей, а то и стаканчик пропустить для пущего сугреву. День выдался таким же холодным и сырым, что и накануне, а работали все они, что называется, на свежем воздухе. Впрочем, все эти люди ничуть не интересовали ни Виктора ди Крея, ни Ремта Сюртука. Рабочий люд был сам по себе, а они двое – отдельно. Чужаки, нездешние, то есть никто, да и время неподходящее. Быть может, вечером, после трудов праведных, за кружкой эля или сидра с ними бы и поговорили, расспросив в охотку о разных разностях, о дальних и ближних местах, где побывали незнакомцы, послушали чужие новости и поделились бы своими, городскими. Но не теперь, не утром нового дня. Поэтому Виктор и Ремт тепло распрощались с новыми знакомцами, оставили половому деньги в оплату ужина и постели, не забыв, разумеется, присовокупить обещанные чаевые, и отправились в комнату на третьем этаже – отдыхать. Комната эта находилась под самой крышей и была низковата для высокого от природы ди Крея, но отличалась несколько отчужденной опрятностью. И еще в ней имелась просторная кровать – на которую Виктор имел самые определенные виды – и стояло старое глубокое кресло, где он предполагал устроить на отдых некую нематериальную сущность, именуемую для удобства общения Ремтом Сюртуком. Идея казалась соблазнительной, жаль только, ей не суждено было воплотиться в жизнь. Едва Ремт устроился в кресле, собираясь «отпустить» на время свою заемную плоть, а Виктор присел на кровать, предполагая стащить с ноги сапог, как раздался стук в дверь.

– Вот же носит неугомонных! – вздохнул Сюртук, возвращая лицу насквозь простецкое выражение.

– И не говори! – Виктор встал, подошел к двери и отодвинул засов.

– Чем могу быть полезен? – Перед ним стоял высокий молодой мужчина в шитом серебром камзоле и не слишком подходящем для праздничного наряда добротном дорожном плаще из плотной шерсти.

– Вы проводник. – Мужчина не спрашивал, он утверждал.

– Вроде того…

– Мне нужно попасть в Ландскруну.

– Тогда плывите морем, – пожал плечами Виктор. – Это станет вам и дешевле, и быстрее.

– Не получится, – покачал головой мужчина. – Льды достигли Студеных Врат.

– Вы это точно знаете? – нахмурился Виктор, припомнивший теперь, что льды в тех краях появляются только в студень, но никак не в листобой.

– Я был там третьего дня…

– Невероятно!

– Но факт! – возразил незнакомец.

– С фактами не поспоришь, – согласился Виктор.

– Так вы возьметесь провести нас в Ландскруну?

– Вас?

– Нас трое, – объяснил незнакомец. – Я, женщина и мальчик.

– То есть вы собрались в путь всей семьей? – удивился ди Крей, представлявший себе, что за дорога предстоит путешественникам, вздумавшим добраться посуху до западного побережья.

– Нет, – остановил его мужчина. – Мы не семья. Я частный поверенный, а эти двое мои клиенты. Так возьметесь?

– Десять золотых марок. – Цена была подходящая, хотя Виктор еще не решил, зачем ему нужны деньги, но, с другой стороны, не будешь же сиднем сидеть в Але. А проводить… Что ж, судя по тому, что он теперь помнил, проводить людей по дорогам Старых Графств он бы смог, вот только…

– Как быстро мы сможем добраться до побережья, разумеется, имея в виду западное побережье? – таков был следующий вопрос потенциального нанимателя.

– Зависит от того, как пойдем, – снова пожал плечами Виктор.

– Мы пойдем очень быстро, – уверил его мужчина.

– Ваши мальчик и женщина тоже умеют ходить быстро?

– У них не будет иного выхода.

– Ах, вот как! Ну, что ж… Нам потребуются кое‑какие припасы… и лошади… Это, к слову, еще шесть золотых марок, и да, думаю, завтра утром мы сможем выйти в путь.

– Мы выходим сегодня в полдень. – В голосе мужчины звучала холодная непреклонность. – И если пойдем споро, успеем до темноты пересечь Седло и заночуем в деревне Малый Переход на Изере. Тогда завтра мы сможем отплыть вверх по течению на одной из торговых барок или, если по‑настоящему повезет, на имперской галере… Чем черт не шутит, когда бог спит?!

– Ну да, – кивнул в ответ Виктор, незнакомец начинал ему решительно нравиться. – Хорошо, отправимся в полдень, но должен вас предупредить, мэтр Как Вас Там, я всегда готов выслушать добрый совет – если он к месту и ко времени, – но в пути я ваш бог, князь и воинский начальник. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Вполне!

– Ремт? – обернулся тогда Виктор к своему нежданному партнеру. – Ты ведь слышал наш разговор? Что скажешь? Ты идешь со мной или поищешь счастья где‑нибудь еще?

– Да нет! – махнул пухлой рукой Сюртук. – От добра добра не ищут, так, кажется, говорят. Так что я с вами, Виктор, если никто не возражает!

Но никто и не возражал.

[1] Здесь и далее даты указаны в стандартном исчислении, то есть со дня открытия Ваканского конгресса, установившего новый порядок счисления и принявшего стандартный имперский Календарь.

[2] Спинет – небольшой клавишный (обычно домашний) струнный музыкальный инструмент, разновидность клавесина, предшественник пианино.

[3] Аллеманда – «низкий», беспрыжковый танец, танцуется парами, число пар не ограничено.

Глава 2

ГЛАВА 2. История с географией

1. Двадцать первого листобоя 1647 года

– И все‑таки объясните, господин ди Крей, что здесь не так?

«Все», – сказал бы Виктор, но, разумеется, промолчал, поскольку имеет в виду отнюдь не историю и географию Империи. С ними‑то дело обстоит куда проще, чем со всем остальным. С этим мальчиком, например, Рафом Нье, который по всем признакам совсем не мальчик, с его родственницей, чей багаж возбуждает любопытство, и этим их доктором права, так не похожим на крючкотвора… Впрочем…

«Посмотри на себя в зеркало, человек! Загляни в кадку с водой. Кого ты там видишь, как его зовут?»

«Не ищи блох в чужой шкуре, своя собственная на свету шевелится».

Итак, вечер десятого дня. Скорее, ночь, поскольку, если ты разбиваешь лагерь под открытым небом, различия между вечером и ночью стираются. Они несущественны. Главное, тебя окружает темнота, тебе одиноко, холодно и сыро, и еще ты, разумеется, боишься. Другой скажет – опасаешься, но Виктор предпочитал использовать простые слова и ясные определения. Зачем ему лукавить наедине с собой?

Десятый день путешествия выдался сухим и ясным. Места, через которые предстояло пройти, уже совсем мало заселены, но и на дикий край все еще не похожи. Тут и там попадались дорожки и тропки, виднелись одинокие фермы на пустошах и вырубках, так что идти через овраги да буераки нигде не пришлось. Однако, понадеявшись на легкость пути, они – и снова не без настырного давления мэтра Керста – выбрали длинный переход и, разумеется, ошиблись. Дойти засветло до замка Кме не удалось, и место для бивака пришлось искать в сгущающемся сумраке. К счастью, для старины Ремта темнота условна и относительна. Вскоре – и пяти минут не прошло – в глубине леса, чуть в стороне от тропы, отыскался весьма удобный для ночлега грот, неглубокий, но просторный. Когда разжигали костры – два, чтобы перекрыть весь широкий проем входа, – под высоким сводчатым потолком испуганно заметались летучие мыши. Их было много в здешних местах, но дело шло к зиме, и пора бы им угомониться. Вот только нетопыри этого, видать, еще не поняли.

– И все‑таки объясните, господин ди Крей, что здесь не так?

Они сидели у костра вдвоем: Виктор и Раф. Мальчик был рослый и на вид крепкий, но все‑таки еще ребенок, а не юноша. Вот если бы мальчик был девочкой, тогда…

– Ты видел когда‑нибудь карту империи? – вопросом на вопрос ответил ди Крей и не без удовольствия пыхнул трубкой.

– Да… – без особой уверенности ответил мальчик.

«Ну, пусть пока остается мальчуганом!»

– В «Истории Севера и Юга» есть гравюра…

– Есть, – кивнул Виктор, неожиданно вспомнив огромный том «Истории», изданный ин‑фолио.[1] – Впрочем, это скорее рисунок, лишенный многих важных подробностей, чем настоящая карта, но для наших целей этого вполне достаточно. Итак…

Ее глаза – карие, возможно, янтарные – светились неподдельным интересом, или это играли в них отблески огня?

«Девушка… Но какое мне, собственно, дело? Сказали – мальчик, пусть так и остается».

– Представь себе карту, мальчик, – предложил Виктор вслух. – И посмотри на север. Ты знаешь, где там север?

– В правом нижнем углу, господин ди Крей, там изображена роза ветров.

– Молодец! У тебя цепкая память. Теперь найди Аль и проведи от него воображаемую линию прямо на север. Что там?

– Внутреннее море, проливы…

– Неправильно! – покачал головой Виктор. Прозвучало излишне категорично, почти по‑менторски, но кто он ей? Всего лишь проводник.

– Если смотреть строго на север, – объяснил он. – Линия взгляда делит Внутреннее море на две части. Большая – почти две трети – остается слева, то есть на западе, а восточная часть – около трети площади моря, и строго на север нет никаких проливов, а лежит полуостров Северный Олф. Проливы же находятся значительно западнее этой линии и ориентированы с северо‑запада на юго‑восток. Поэтому в обычное время никто и не ждет там льды до середины студня, а то и до самого годового перелома.

– Вы имеете в виду широту, на которой находятся Студеные Врата?

– Да, парень, именно это я и имею в виду, но ты меня сильно удивил. В твоем возрасте… Тебе сколько лет, Раф? Лет десять? Двенадцать? Откуда ты знаешь про широты и долготы? Возможно, ты знаешь и про склонение? А в звездах ты разбираешься, Раф?

– Вы задали мне так много вопросов, господин ди Крей, что я не знаю, на который из них следует отвечать первым. – Мальчик упорно отказывался называть Виктора мастером, величая согласно традиции господином, как и следовало на самом деле обращаться к дворянину.

– Оставим твой возраст… Что насчет звезд?

– Я знаю карту звездного неба, но не так хорошо, как мне хотелось бы.

– Ты видел «Атлас Боргхарта» или что‑нибудь в этом роде?

– Увы, нет, мой господин, всего лишь звездное небо…

«И что‑то еще, о чем ты не захотел… не захотела… не хочешь мне рассказать…»

2

Карта звездного неба была изображена на одной из стен большой спальни старших девочек. Очень красивая роспись, хотя и несколько потускневшая от времени, выцветшая на солнце, покрывшаяся копотью. Названия звезд знала Теа, ее научил этому старик священник, у которого она жила до приюта. Если не считать того, что священник с ней спал – и не только ночью, если вы понимаете, о чем идет речь, – он был добрым человеком и не только кормил и одевал свою «воспитанницу», но и учил ее всяким разностям. От скуки, вероятно. От одиночества… Но не в этом суть. Он научил ее читать и писать и многому другому, чему бедную девочку не стали бы учить ни за что и никогда. Среди прочего старик обучил свою юную наложницу основам астрономии, а Теа – в свою очередь – открыла мир звезд своим лучшим подругам – Тине и Дитте.

«Где‑то они теперь? Все ли прошло гладко с их обручением? Когда состоятся свадьбы?»

– Ты видел «Атлас Боргхарта» или что‑нибудь в этом роде? – спросил ее ди Крей.

Он не походил на проводника, каким воображала себе Тина людей этой профессии. У него были правильные черты лица, зоркий, но спокойный по большей части взгляд, уверенная манера поведения. Он явно был хорошо образован и недурно воспитан и совсем не так молод, как могло показаться при первом взгляде. Впрочем, он хорошо хранил свои секреты и от «второго» и даже «третьего взгляда».

– Увы, нет, мой господин, всего лишь звездное небо…

– Так‑так… Впрочем, сейчас мы говорим не о звездах, а о земле, о суше и воде. Аль – столица удела, ведь так?

– Да, – ответила она. Это был простой вопрос. Семь уделов, два королевства, три удельных княжества, восемь земель, Императорская Доля да Старые Графства, вот, собственно, и все.

– Отлично! – Казалось, он рад ее ответу, словно бы она с успехом выдержала экзаменационные испытания. – Отлично! Но если так, что находится к востоку от Приморья?

– Княжество Норфей.

– Недурно, а к югу?

– Семь городов.

– Ну, а к западу?

– Это ведь там, где мы теперь?

– Именно так.

– Сурское королевство.

– Верно, мальчик! Ты меня порадовал… Сурское королевство, через южные окраины которого мы теперь и движемся. И если Бог будет милостив, куда же мы придем, если повернем теперь снова на запад?

– Граница…

– Кого с кем? – сразу же перешел в атаку ди Крей, в его темных глазах вспыхнуло пламя азарта, или это были всего лишь всполохи огня?

– Не знаю, – пожала плечами Тина. – Так называется это место.

– Верно, – кивнул ди Крей. – А теперь смотри! С этой стороны Граница, а с той – со стороны Фряжского княжества – Фронтир. Что обухом по лбу, что лбом об обух. Граница, Фронтир, а между ними Драконов хребет, и на его отрогах Старые Графства. Ты знаешь, мальчик, как было завоевано Фряжское княжество? Нет? Ну, я, быть может, расскажу тебе когда‑нибудь о семи войнах за речную долину Фрая. Семь войн… сто тридцать лет, и все равно король Ландскруны своего добился. Верны – так уж вышло – всегда добиваются своего, даже если для достижения поставленной цели требуются столетия. В Приморье, в Але войска Вернов высадились чуть больше двухсот лет назад. Королевство Норфей подчинилось их власти сто сорок лет назад. Но вот Старые Графства никогда так и не были завоеваны. Империя пришла к ним с двух сторон, сжала в тисках Фронтира и Границы, но нынешний статус‑кво – это признание бессилия устроить все на Драконовом хребте так, как хотелось бы императору. Вернее, это лучшее, на что он может пока рассчитывать.

– Но почему? – Вопрос напрашивался, хотя она и раньше слышала на него кое‑какие ответы.

– Магия, я думаю… Сложный рельеф… Реликтовые животные, в том числе и хищники… И очень странные люди, населяющие огромную, неосвоенную и неизученную территорию. Одни негостеприимны и попросту враждебны, другие вполне дружественны, но их манеры могут обескуражить, про третьих ничего определенного сказать нельзя, но на беду, есть ведь еще и четвертые, и пятые, и как бы не шестые. Что скажешь, мальчик?

– Но мы сможем пройти?

– Другие‑то проходят…

– Но не все? – спросила она с замиранием сердца.

– Не все, – подтвердил ди Крей с самой серьезной миной на лице.

– А мы?

– Чем мы хуже других? – удивился он.

– А чем лучше? – спросила она.

– Тоже верно, – не стал спорить ди Крей. – Но мы постараемся.

3

«Могло быть и хуже…»

С этим не поспоришь, да и чего ради занимать свой ум никчемными предположениями? Мир таков, каков он есть, и люди в нем то ли марионетки в руках господа, то ли лицедеи, скрывающие под раскрашенными масками свои собственные лица, слишком простодушные, чтобы не выдать ненароком истинные цели и умыслы своих хозяев. Но факт, если бы не ранний ледостав, сейчас они с Тиной были бы на полпути к Ландскруне. Но льды поспешили…

«Отчего?»

Хороший вопрос, но ответы на него неочевидны. Можно сказать, что «все Божий промысел», или сослаться на великий и непостижимый – в своей сложности – механизм природы… Или просто задуматься, поскольку тут есть о чем подумать умному человеку. Сандер и думал, но ни к каким рациональным или иррациональным выводам пока не пришел. Да и возможности «обстоятельно обсудить с умным человеком» сложившуюся ситуацию пока не представилось.

Они вышли в дорогу – как он и хотел – двенадцатого листобоя, и действительно смогли отплыть из Малого Перехода вверх по течению Изера уже на следующий день. Не на имперской галере, положим, а на старой барке торговца шерстью, но тринадцатого они были уже в пути. Таким образом, темп продвижения, каким Сандер Керст видел его своим мысленным взором, не мог не обнадеживать: они споро продвигались вперед.

Шестнадцатого, достигнув высшей южной точки, какую они могли себе позволить, путешественники высадились в Сельце и уже на следующий день углубились в малообжитые районы Сурского королевства. Их путь лежал теперь на запад к Королевским Перстням – цепи из пяти заросших хвойным лесом скалистых холмов, за которыми начиналась Граница.

«Что ж, всего десять дней…»

Следовало признать, что это лучший результат из тех, что он мог себе вообразить: прошло всего десять дней, а они уже находятся на западном склоне Бирюзы – третьего из пяти Королевских Перстней, и значит, завтра к полудню они проникнут в пределы Границы. Лошади целы, припасов в достатке, и все здоровы, целы и невредимы, что уже совсем немало.

«Совсем не плохо, – рассудил он, – и погода…»

Погода благоприятствовала, беспокоили люди: Сандер Керст считал себя неплохим физиономистом, но полагаться на неизвестных ему лично людей не привык.

«Что‑то всегда происходит впервые…» – так говорил его благородный отец. Так сказала на Осеннем балу дама‑наставница. Но в нынешней ситуации заемная мудрость Сандера не утешала.

«Она?»

Тина его разочаровала. Отнюдь не красива, как хотелось бы, недостаточно женственна и как‑то непривычно разумна. Не по‑детски, но и не по‑женски.

«Вещь в себе…»

Его странно тревожили ее рост, цвет волос и строение лица.

«Высокая… для женщины, пожалуй, излишне высокая…»

И ведь ей всего семнадцать… Сандер никак не мог вспомнить, растут ли девушки после семнадцати. А что, как растут? Впрочем, если она вымахает ростом с него или ди Крея, кому до этого дело? Это будет уже не его забота. Или все‑таки его? Сандер представил, что ухаживает за женщиной одного с ним роста…

«Ну, если ее формы будут соответствовать росту…»

Сомнительно. Девушка больше похожа на мальчика, узкобедрая, плоская… стройная…

«Она рыжая!»

Рыжие в Ландскруне встречались нечасто, и отношение к ним было скорее настороженное, чем нейтральное. Но с другой стороны, цвет ее волос можно было бы назвать темно‑каштановым, если бы они не были так тусклы. И еще эти высокие скулы и прямо‑таки раскосые охряного цвета глаза… Словно у зверя, у волчицы или рыси…

«Нет, не красавица. Скорее, наоборот…»

Однако хорошо уже то, что не жеманничает, не причитает и не стонет, идет наравне со всеми и, кажется, обладает достаточными для успеха дела волей и последовательностью.

«Ну, что ж…»

К сожалению, в дорогу пришлось взять и компаньонку. С одной стороны, хорошо – ему не нужны были лишние слухи, но с другой стороны… По первому впечатлению, дама‑наставница Адель аллер’Рипп была тем, кем была: старшей дамой‑наставницей сиротского приюта под патронажем ее высочества княгини Альской. Но возникал вопрос, с чего бы ей отправляться в столь сомнительное во всех отношениях путешествие с одной из своих воспитанниц? Не самой красивой, не самой многообещающей… В общем, не такой, как Теа Альфен и Дитта Ворм. Искренняя забота о несчастной сиротке? Возможно. Сандер не исключал наличия у некоторых людей исключительно развитых душевных качеств. Альтруизма, например. Однако в штате училища «Дев‑Компаньонок» значились еще несколько женщин, которых Ада вполне могла послать с Тиной, не подвергая опасности девичью репутацию и не обременяя себя необходимостью идти через опасное бездорожье Старых Графств. Тем не менее она отправилась с ними лично, и здесь Сандера ожидали некоторые тревожные открытия.

Начать с того, что, сойдя с Барки в Старой Мельнице, Адель аллер’Рипп совершенно преобразилась. Она оделась в мужской дорожный костюм, практичный, удобный и сшитый не без вкуса специально на ее фигуру. Поскольку отъезд их из Аля был стремителен, чтобы не выразиться грубее, предполагать следовало, что штаны, камзол и сапоги, так же как рубашка, колет, плащ и шляпа ожидали своего часа в гардеробе дамы‑наставницы, а это намекало на нечто настолько замысловатое, что разумению пока не поддавалось. Тут скорее требовалась информированность, чем догадливость, вот в чем штука. Впрочем, бог с ним, с мужским костюмом! Но вдобавок ко всему прочему дама‑наставница несла на бедре внушительных размеров меч наемника – кошкодер,[2] а в ее багаже имелись два свертка, подозрительно похожие на хорошо упакованные лютню и арбалет.

«Что, черт возьми, она себе воображает?!»

Но гораздо интереснее было бы узнать, что это означает и с чем его едят…

4

Ночь выдалась ясная и холодная. На небе ни облачка, и, стоя за линией костров, легко разглядеть невооруженным глазом едва ли не половину звезд из каталога Боргхарта. Однако Виктор предпочел остаться в гроте. Здесь было куда теплее, да и безопасно. Ночной лес был полон опасной возни, и гораздо более благоразумным представлялось остаться со всеми и наконец выспаться, чем изучать из праздного интереса черный бархат неба, расшитый самоцветами звезд.

«Что нам до звезд, Виктор ди Крей! Что нам их удивительные тайны, если мы не знаем даже такого пустяка, как твое настоящее имя. Суета сует! Оставим ночное небо звездочетам и влюбленным…»

Оставим.

Сюртук ушел погулять. «Не возражаешь?» – спросил он Виктора. Ди Крей не возражал. Никто не мог, по‑видимому, причинить другу Ремту вреда, даже и в ночном лесу, полном обычных, хорошо известных людям опасностей. Ему же самому не мешало иногда «отпускать» заемную плоть. В чем там дело, Виктор доподлинно не знал. Сюртук не любил касаться в разговорах некоторых тем, которые почитал слишком личными. «Ты же не станешь обсуждать с кем‑нибудь особенности своего организма!»

Возможно, что и так. Но в любом случае сохранение человеческого облика, как и умение «отводить глаза», являлось расходной способностью. Представляясь окружающим человеком, Ремт расходовал некие силы своего нематериального организма. Где он их брал, как быстро мог восстановить и все другие подобного рода вопросы оставались без ответа. Иди знай, как это все у него устроено. Так что пусть себе погуляет. Ни от кого не убудет, а Ремту в радость.

– Не беспокойтесь! – сказал ди Крей спутникам. – Старина Ремт знает, что делает. Идите, мастер Сюртук, и не возвращайтесь до рассвета…

Вообще‑то он предполагал, что последняя реплика вполне очевидна и недвусмысленна, но, как оказалось, ошибся. Сюртук его не понял. Недопонимание – причина всех зол на земле, факт, как ни крути.

– Идите спать, господин ди Крей, – предложил Сандер Керст, перенявший у своего «мальчика» манеру кликать Виктора «господином». – Я посторожу первым.

– Лишнее, – отмахнулся Виктор, предполагавший, что Ремт присмотрит за ними из темноты. – Места здесь спокойные, а дикие звери через огонь не пойдут.

Ну да, так и есть, звери не пойдут, но кое‑кому костер в ночи – приглашение, а не острастка.

Ди Крей завернулся в одеяло, поерзал несколько секунд, находя верное, а значит, и удобное положение тела, и уснул – словно свет погасили. Разом ушел в «нигде и никогда» своих странных снов, волнующих, полных удивительных и непонятных переживаний, символов, намеков и недосказанностей. Трудно сказать, всегда ли он видел такие сны, или они пришли позже, когда человек, называвшийся теперь Виктором, утратил свое настоящее имя вместе со своим прошлым. Сны эти, однако, не пугали и не страшили, а наоборот, странным образом успокаивали и давали отдохновение. Ну а засыпал Виктор сразу. Впрочем, сразу и просыпался.

Его разбудил крик мальчика, а в следующее мгновение он уже был на ногах с мечом и кинжалом в руках, и вовремя. Первый выпад Виктор отразил чисто машинально, еще не очнувшись окончательно от сна, не оглядевшись и не разобравшись в ситуации. Поэтому он, собственно, только парировал, а не убивал: иди знай, кто подставится под острую сталь в ночной неразберихе. А свалка – видит бог – получилась знатная. Сталь ударила о сталь, мгновение истекло, и Виктор разом, что называется, одним взглядом охватил пространство боя. Оказывается, он умел и так, и это следовало запомнить и иметь в виду на будущее.

Итак, меч, выпад которого парировал ди Крей, принадлежал крупному и умелому в обращении с оружием мужчине, окутанному аурой опасности, жестокости и звериной безрассудности. Пах он тоже словно зверь, но Виктору было не до психологии и физиологии противника. Достаточно и того, что тот опасен, а значит, может и должен быть убит. Справа от них лихо рубилась сразу с двумя противниками дама‑наставница Ада аллер’Рипп. Левее, меж двух костров, танцевал смертельный танец «мальчик» Раф, а в глубине грота отбивался от наседающих врагов мэтр Керст. Следует заметить, шпагой он владел совсем недурно, но чего‑то в этом роде ди Крей от него и ожидал. Не удивила его и Ада. Было в ней что‑то эдакое, что подсказывало: не для красоты носит она на бедре кошкодер, подвешенный, кстати сказать, по всем правилам, то есть горизонтально. Но вот «мальчик»…

Девчонка наверняка пошла за линию костров по малой нужде…

«Или по большой…» Он не стал затягивать игру, это ведь бой, а не соревнование, и в два удара закончил дело, вогнав клинок в грудь своего визави не меньше чем на три дюйма.

«Есть! А девчонка…»

Она или полная дура, или бесстрашная оторва… или просто приспичило. Пошла и наткнулась на этих вот, подняв тревогу за мгновение до того, как стало бы поздно кричать «караул!». Сейчас она отчаянно резалась на ножах, и это зрелище было достойно запоминания и обдумывания. «Мальчик» не суетился и не делал резких движений, он танцевал. И да, это был настоящий «танец» из тех, что умеют танцевать бандиты в Ханке или Деревянном городке. В обеих руках мальчика поблескивали в свете пламени костров длинные ножи, и даже вооруженный кинжалом противник не чувствовал себя в этой ситуации достаточно уверенно, чтобы перейти в атаку. Он медлил, кружил…

«Покойник», – понял Виктор и не ошибся.

Девушка упала вдруг к самой земле, скользнула вперед и снизу вверх распорола мужику с косматой бородой живот от паха до солнечного сплетения. Резко, споро и абсолютно смертельно. Короткий вскрик, долгий хрип, но ди Крей уже не смотрел на умирающего. Следовало помочь остальным. И хотя оба два – и Ада, и Сандер – сражались вполне уверенно, помощь лишней не оказалась ни одной, ни другому. Еще минута кошачьей свалки, хриплых выкриков, звона стали о сталь, всполохов огня и мельтешения теней – и все кончилось. Шесть трупов, и некто седьмой, спешно удирающий через лес.

«Ремт! – вспомнил ди Крей, обходя поле брани. – Где тебя черти носят, сукин ты сын! Ты же обещал!»

Но обещал ли? Отматывая время и события вспять, Виктор не мог теперь с уверенностью сказать, что они с Сюртуком поняли друг друга так, как следовало. Он знал, что имел в виду, говоря те или иные слова, но разделял ли с ним это знание Ремт? А сам Сюртук, что означали его слова и жесты?

«Ладно, – решил ди Крей, обдумав ситуацию. – Вернется, выясним, но только как урок на будущее. Прошлое тревожить – что угли голой задницей ворошить…»

5

«Вот те раз! – от волнения Сандер Керст перестал следить за своей речью, даже если это была всего лишь внутренняя речь. – Они что, специально документы перепутали? Какая же она „наследница“, с такими‑то замашками?»

Тина Ферен удивила его не на шутку, озадачила, ошеломила. Тихая приютская девочка, некрасивая и, кажется, неумная в общепринятом смысле слова…

«Или прав был Доббер, полагавший, что говорить мы учимся у людей, а молчать у богов?» [3]

Но с другой стороны, не в простоте сказано, что молчание – наряд умного и маска глупого. Как узнать, о чем она молчит?

Сандер помог проводнику, тому, которого звали на дворянский манер ди Креем, обыскать и перетащить куда подальше трупы разбойников – а в природе этих татей никто уже и не сомневался – и в изнеможении опустился на камень около костра. Ночной бой, оказавшийся нешуточной схваткой, оставил по себе усталость и нервную дрожь. Все‑таки одно дело – учиться фехтовать, предполагая, что когда‑нибудь это умение может тебе пригодиться, и совсем другое – драться за свою жизнь, находясь в ночном лесу, в милях и милях от ближайшего жилья, людей, закона и порядка, безопасности, которую дарит цивилизация. Что ж, он выдержал испытание боем, и этим следовало гордиться. Не пыжиться, разумеется, – для похвальбы не было причин, да и обстоятельства не благоприятствовали, – но, во всяком случае, можно было не без гордости признать, что он достоин имени своих предков, да и урок, что называется, пошел впрок.

– А где ваш приятель, господин ди Крей? – спросил он через пару минут, переведя дух и раскурив трубку.

– А он здесь! – Рыжий увалень появился из ночной тьмы и разулыбался, словно было чему. – Вот он я!

– А по шапке? – беззлобно осведомился ди Крей. – По котелку?

– А за что? – сразу же построжал лицом Ремт Сюртук.

– А за то! Где тебя черти носили?

– Я к реке ходил… Бивуак разбойников нашел…

– Ну да, ну да! – вклинилась в беседу дама Ада, голос которой звучал столь безмятежно, что впору усомниться, правда ли, что и четверти часа не прошло с тех пор, как она рубилась – азартно и не без изящества – с напавшими на них бандитами. – Вы нашли их, а они пока, суд да дело, нашли нас…

– Упс! – сказал рыжий. – В самом деле? И где же оне все?

– Да тут, метров двадцать на восток…

– Что, в самом деле? И сколько?

– Шестеро! – не без ликования в душе сообщил Сандер. Голос его не дрогнул, ведь интонация не лжет…

– Мало выходит, – задумчиво откликнулся Ремт и пошевелил пальцами, затянутыми в черную кожу, словно собирался пересчитывать усопших.

– Что значит мало? – нарушила молчание девочка, притворяющаяся мальчиком.

– А то и значит, что в лагере девять спальных мест…

Улыбался ли Ремт? Нет, он был серьезен, но глаза…

«А что глаза? – спохватился Сандер. – Ночь на дворе, всполохи огня… И вообще, кто сказал, что глаза – зеркало души?»

– Значит, девять… – Ди Крей пыхнул трубкой и легонько кивнул. – Надеюсь, ты их убил…

Не вопрос. Предположение.

– За кого вы меня принимаете, сударь?! – вскинулся мастер Сюртук.

– Даже и не знаю…

«О чем они говорят?» – задался не праздным вопросом Сандер.

– Ну, так и не говорите о том, чего не знаете! – кажется, Ремт был искренне оскорблен.

– Что же произошло с этими людьми? – тихо, почти шепотом спросила Тина.

– Сожалею, юноша, – потупился Ремт. – Они погибли… все трое… То есть двое и еще один, но чуть позже…

– Значит, вы их все‑таки убили, – кивнула Ада.

– Я?! – в непритворном ужасе вскричал Ремт. – Когда? Где?

– Тогда кто? – спросил отчаявшийся что‑нибудь понять Сандер.

– Вероятно, он… – Ремт с опаской покосился на меч‑шпагу, висевший на его бедре. – Но я опасаюсь его об этом спрашивать… Он может ответить, и тогда… Даже и не знаю, – сказал он с самым простодушным видом. – Кстати, никто не хочет отведать отварной ягнятины?

– Ягненок? – подняла бровь Ада.

– Маленький, – показал руками Ремт. – Но нам хватит.

– Если они готовили так же, как пахли… – засомневался ди Крей.

– Они едва успели его освежевать… Я поспел как раз к окончанию процедуры…

– Зажарить на углях? – предложил Сандер, ощутивший вдруг приступ голода.

– Боже вас сохрани! – вскинул в протестующем жесте руки рыжий Ремт. – Я бы сварил его с тимьяном, черемшой и с корнем укропа, с базиликумом и сладким луком, с перцем и лавровым листом…

– Размечтался, – усмехнулся ди Крей.

– Я сугубый реалист, – возразил Сюртук. – Все это нашлось в запасах разбойников, а поскольку вода в котле уже закипела, когда они один за другим накололись на этот ужасный клинок из холодной стали…

– Ты разделал мясо и опустил его в кипяток… – кивнул ди Крей. – Надеюсь, ты не забыл посолить.

– Я?! – вскинулся Ремт. – Нет, – покачал он головой мгновение спустя. – Кто же варит ягненка без соли?

6

«От судьбы не уйдешь, – простая истина, но простота не отменяет ее характера. – Истинная правда…»

Едва успели привести себя в порядок и перетащить котел с ароматным варевом из разбойничьего логова на стоянку в гроте, как в холодном воздухе разлилось опаловое сияние – предвестник рассвета.

– Как просто, – сказал Ремт, помешивая в котле половником. – Они мертвы, а мы живы, их едят звери лесные, а мы готовимся есть ягнятину…

– Хочешь пойти и похоронить их по‑людски? – Ди Крей и Керст рассматривали выложенные в круг света трофеи, изредка вороша ту или иную вещь прутиками.

– С чего бы? – покосился на «сокровища» Ремт. – Я всего лишь размышляю вслух. Философствую… Можно?

– Валяй!

И тут за спиной Тины хрустнула веточка, заставив девушку вздрогнуть. Как выяснилось в последние дни, дама‑наставница Ада аллер’Рипп не только умела ходить по горам и лесам, не выказывая признаков усталости и раздражения, но напротив, она словно бы получала от всей этой фантасмагории с путешествием через дикие края некое извращенное удовольствие. Однако важнее в данном случае было то, что Ада умела передвигаться по пересеченной местности на редкость тихо, практически беззвучно. На то и сапожки у нее оказались не простые, а с диковинными подметками, в которых и ноги, идучи по камням, не собьешь, и по валежнику сухому пройдешь, аки бесплотный ангел небесный. Но сейчас Ада не пряталась: хрустнула ветка, Тина вздрогнула от неожиданности, а в следующее мгновение рядом с ней сидела уже дама аллер’Рипп и играла тонкой сухой тростинкой, словно бы сама собой скользившей в длинных изящных пальцах женщины.

– Рассказывай! – предложила дама‑наставница спустя еще одно томительное мгновение.

– О чем? – ненатурально удивилась Тина, она прекрасно понимала, о чем пойдет речь и какими вопросами задаются на ее счет немногочисленные спутники. То есть ругать ее никто не ругал. Напротив, все вместе и каждый порознь выразили ей чувство благодарности за вовремя поднятую тревогу, заметив как бы между делом, что «мальчик вел себя как мужчина»и что «обратный хват в кошачьей свалке может и подвести, но все равно ты был хорош, парень». И все такое в том же духе. Однако недосказанности и умолчания висят на плечах не легче вериг.

Итак…

– Рассказывай! – потребовала Ада.

– О чем?

– О том, чего я не знаю.

– Но я не знаю, что вы имеете в виду.

– Не знаешь? – протянула Ада, по‑прежнему играя тростинкой. – А я думаю, знаешь. Как не знать?

– Мне нечего вам сказать, фру аллер’Рипп!

Сказано не без вызова, но Тина не станет раскрывать кому бы то ни было – тем более даме‑наставнице – все свои секреты. Ведь это не только ее секреты. И даже не столько ее. На руках Дитты, если она, конечно, не врет – но с чего бы ей выдумывать? – много крови, а на душе семь убийств. И только чудо спасло ее от повешения или утопления, когда стражники захватили Дитту во время ограбления аптекарской лавки в Деревянном Городке. Судья – старый хрыч – просто не поверил, что такая тоненькая славная девочка с черными как ночь волосами и глазами чистейшей сини способна хладнокровно перерезать своему противнику горло, а затем отправиться обедать, чем бог пошлет. Однако начни теперь Тина рассказывать Аде, кто и как обучал ее тихими приютскими ночами держать в руке клинок, могли всплыть – слово за слово – и многие другие, не предназначенные для слуха дамы‑наставницы подробности.

– Не хочешь, не говори, – сказала после паузы Ада. – Но учти. Все все видели, и бандитский обратный хват узнала, по‑моему, не одна я. Так дерутся в Ханке, но ты ведь не оттуда, или я чего‑то не знаю?

– Я не читала своих бумаг, – дипломатично ответила Тина. – Что в них написано?

– В них написано, что до Чумы ты жила где‑то на юге… у добрых людей… по усыновлению… Неужели не помнишь?

– А как же корзинка и мастер Ферен?

– Эту историю рассказала мне та дама‑наставница, что служила в приюте до меня. Дама Леонтина, ты ее помнишь?

– Да. – Даму Леонтину трудно забыть, а может быть, и не надо. Есть вещи, которые не следует забывать…

7

– Почему ягнята такие маленькие?

«И в самом деле, почему?»

– Тебе‑то что за дело?

– А человеколюбие?! – вскинул брови Сюртук.

– И кого конкретно ты возлюбил? – рассеянно спросил Виктор, он изучал окрестности и разговор вел между делом, просто чтобы не молчать.

– Мальчик хороший…

– Ты имел в виду, девочка?

– Что, в самом деле?

– Только не говори, что не знал!

– Знал.

Они стояли на высоком обрывистом берегу реки и смотрели на противоположный берег, на просторную чуть всхолмленную равнину, плавно поднимавшуюся к югу, к цепи невысоких гор. В сущности, река и этот берег, на котором они сейчас находились, все это уже относилось к Границе. Ничейная земля, пространство между тем и этим, как бы ты это ни называл. И все‑таки создавалось впечатление, что настоящая Граница начинается там, за быстрой водой.

– Выкладывай! – потребовал Виктор.

Сейчас – ненадолго – они остались вдвоем, так отчего бы и не обменяться впечатлениями?

– Обыкновенные разбойники…

– Ты уверен?

– А о чем ты сейчас спросил?

– Насколько хорошо вы, сударь, осведомлены об этом мире? – Виктор произносил слова медленно и отчетливо.

– Даже и не знаю, что вам ответить, сударь.

– Не крути быку хвост!

– И не думал! – возразил Ремт. – Но вот ты сам подумай, как можно ответить на твой вопрос? Насколько хорошо по отношению к чему? К тому миру?К тебе? К мальчику, который девочка? К крючкотвору, у которого фамильная шпага на боку?

– Клеймо рассмотрел? – мгновенно заинтересовался Виктор.

– Наковальня и еще что‑то…

– И перо, – кивнул ди Крей. – Глены, скорее всего, или Ридеры, но вернемся к вам, мой друг. – Холодная улыбка, прохладный взгляд. – Итак?

– Я знаю достаточно, чтобы утверждать – это обыкновенные разбойники. И успокойся, их никто не посылал, сами наткнулись. Я побеседовал с одним из тех, кто готовил обед… Страшные люди, Виктор! Просто ужас! Убивцы, каторжники, тати ночные! Но это не они идут по нашему следу.

– Значит, ты тоже почувствовал… – кивнул Виктор.

– Что‑то есть, – согласился Ремт. – Знать бы еще что!

– Ау! – крикнули сзади.

«Вот и все наши разговоры». Он обернулся.

Первым шел «мальчик», вооружившийся кривым трофейным тесаком. Меч не меч, но в твердой руке хорошо заточенный тесак – оружие неприятное, под стать кошкодеру дамы Ады.

«Кто она? – Виктор смотрел на девушку, почти смежив веки – из‑за ресниц. – Что за история скрывается под ее мальчишеским нарядом? И кто эта женщина? – перевел он взгляд дальше, на стройную даму Адель, шагавшую так легко, словно провела в лесах и на горах всю жизнь. – Кто эта дама, дерущаяся кошкодером, как северянин‑наемник, и возящая с собой лютню и арбалет, как южанин‑менестрель? Что связывает ее и мальчика, который не мальчик? И кто они доктору права, носящему меч с клеймом Гленов или Ридеров, и доктор ли он, право, или все они лишь маски, за которыми прячутся тени? Как я, как Ремт…»

8

«Красивая женщина! – Это был окончательный диагноз, и оставалось лишь гадать, как он сразу же, с первого взгляда не разглядел этой стати, этих правильных черт, мягких движений губ, особого взгляда светлых глаз? – Что за наваждение!»

И в этот момент их взгляды встретились.

– Не стоит, – покачала головой Адель аллер’Рипп. – Сожалею…

Однако в ее глазах не было ни жалости, ни понимания, лишь холодная усмешка, равнодушная пустота.

– Я не для вас, Сандер, – мягко шевельнулись губы. – Просто потому, что вы не мой герой. Увы…

«Черт!» Его словно окатили ледяной водой, теперь в ней уже не было ровным счетом ничего, что могло бы зажечь его страсть.

«Красивая женщина…»

Бесспорно! Но не молода и, по‑видимому, холодна…

– Извините! – Он и сам не понял, за что просит прощения, но так показалось правильнее.

– Пустое! – отмахнулась она. – Как думаете, эти парни и в самом деле проводники?

– Ну, пока они нас все‑таки куда‑то ведут… Послушайте, сударыня, вы…

– Что?

– Где вы научились так?

– У меня была бурная молодость, мэтр Керст, но уверяю вас, все это уже позади. Вам нечего опасаться. – Холодная улыбка…

«Прохладный взгляд… За кого она меня принимает?»

– Этот берег ничем не отличается от того! – Тина подошла к Адель и вопросительно взглянула в глаза.

– А чего же ты ожидал?

«Господи! Ну что за детские глупости! Наш трюк с переодеванием мог обмануть крестьян на хуторах или матросов на барке, но никак не этих Виктора и Ремта, которые то ли лучшие проводники, о каких только можно мечтать, то ли обманщики, каких свет не видел! Проводники…»

Куда? Кого?

«Меня, нас… Через Старые Графства, в далекую Ландскруну… Дай нам Бог удачи!»

Он снова посмотрел через реку. Холмы, деревья, ручьи… Пасторальный пейзаж.

«Что?! Боже праведный!» До него наконец дошло то, что стучалось в дурную его башку уже несколько минут кряду.

На этом берегу реки осень изо всех сил боролась с подступавшей зимой, на том… Там за рекой вовсю гуляло припозднившееся лето. Холмы, луга и рощи были залиты жарким солнечным светом, на безоблачном небе ни облачка, а вдоль ручьев пасутся табунки диких лошадей. Благодать Божья, одним словом, но ни дымка из труб, ни тропинки, ни каменной ограды на краю поля. Да и самих полей тоже нет. Никаких следов пребывания людей. В таком‑то райском местечке, и безлюдно? Впору покрыться холодной испариной – не к добру такая благодать…

– Там правее, за осыпью, брод имеется. – Ди Крей ни к кому конкретно не обращался, он словно бы говорил с самим собой, но…

«Вот и ответ на вопрос Ады, – усмехнулся мысленно Сандер, вполне оценивший весьма специфическую осведомленность Виктора. – И мне прощение за невнимательность, Тина‑то тоже разницы не углядела».

Ну да, девушка обратила внимание на сходство. Ее волновали страшные тайны пограничья: ведьмы, оборотни, умертвия… А вот различия она из виду почему‑то упустила. Как так? Почему? Он не увидел, она не заметила…

«Любопытная, однако, тенденция…»

9. Двадцать шестого листобоя 1647 года

Ничего страшного, впрочем, не произошло ни в этот день, ни на следующий. И еще пару дней после этого не происходило ничего такого, о чем следовало бы упоминать. Они переправились через реку, названия которой никто не знал, отчего она так и осталась для путников безымянной, и пошли в направлении на юго‑юго‑запад. Собственно, у них просто не оказалось иного выбора: путь на запад, если верить проводникам на слово, перекрывали ужасные топи Сейских болот, а идучи прямо на юг, легко оказаться в ловушке долины Сланы, текущей, как сказали все те же Виктор и Ремт, с юго‑востока. Но на востоке им нечего было делать, оставалось идти куда идется. Но и дорога не удручала. Погода стояла замечательная, по‑настоящему летняя, однако без крайностей: тепло, но не жарко, и дышится легко. Местность в основном представляла собой равнину, пусть и всхолмленную кое‑где, однако по большей части скорее декоративно, чем по существу. Ручьи – мелкие, холмы – пологие, рытвин и оврагов совсем немного, да и те обнаруживались обычно в стороне от маршрута. Так что иди себе от рассвета до заката, сколько есть сил, но и на ночные стоянки грех жаловаться. Ни холода, ни дождя, и дичи вокруг столько, что только выбирай. Но и тут все складывалось наилучшим образом. Вкус у дамы аллер’Рипп, как оказалось, вполне соответствовал внешности, и арбалет, который она больше не прятала, бил без промаха. Жертвами ее метких выстрелов оказывались то кролики и куропатки, то гусь или утки, а раз под руку и вовсе попал молодой вепрь. Соответственно, и мяса в эти дни хватало и на завтрак, и на ужин, и днем перекусить «чем бог послал». Так и шли.

– Этого оленя ели еще живым… – Зрелище было не из приятных, но, чтобы смутить Ремта, требовалось что‑то позаковыристей, чем несколько обкусанная оленья туша.

– И не с голоду, – согласился ди Крей.

– Перекусили на бегу, – предположил Сюртук.

– Или ради спортивного интереса покусали…

– Ну, ты скажешь!

– Я скажу!

– А я – нет. Я промолчу.

– Вот и молчи.

– А если нас захотят?

– А если нет? – Виктор был само спокойствие.

– Думаете, это волки? – спросила Тина.

– Нет, – покачал головой Ремт, а дама Адель лишь взглянула коротко на тушу оленя и перевела взгляд дальше, на падальщиков, копошившихся метрах в двухстах впереди.

– Волки убивают ровно тех животных, которых хотят и могут съесть. – Чувствовалось, что знание Сандера почерпнуто из книг, а не из личного опыта, тем не менее, по‑видимому, он был прав.

– Там, у рощи, пожалуй, еще одна туша найдется, – задумчиво сказал ди Крей. – Так что ровным счетом – три. Но, возможно, и больше.

– Ну, и кто здесь так развлекается? – спросила Ада.

– Кандидатур три, – обернулся к ней Ремт, на лице которого блуждала обычная для него идиотская улыбка.

– Во‑первых, перепивший оборотень, – кивнул Виктор.

– Извините, вы сказали перепивший? – удивился Сандер.

– Да, такое случается.

– В смысле вина? Вы это имеете в виду? – Кажется, откровения проводников «зацепили» доктора юриспруденции не на шутку.

– Нет, откуда! – всплеснул руками Ремт. – Хотя кто его знает! Но мой напарник имел в виду кленовый сок.

– Кленовый сок? – Тина смотрела на Ремта широко открытыми глазами. – Из него сахар делают.

– У вас, – улыбнулся ди Крей. – В Але. Из скального клена. Это да. Но здесь растут совсем другие деревья, юноша. Пьяный клен дает сок, от которого обычный человек сходит с ума. Несколько кристалликов…

– Чинка!

– Да, – не без удивления согласился Виктор, а дама Адель выгнула бровь дугой. – Иногда кристаллы, выпаренные из сока пьяного клена, доходят и до обжитых земель, и их действительно называют «чинкой». Серьезный яд, как я слышал…

– Я… мне кто‑то, кажется, о нем рассказывал…

– Ну‑ну, возможно… Но оборотни именно этим соком и упиваются, в прямом и переносном смысле слова.

– Это раз, – напомнил Сандер, который, столкнувшись с очередной тайной Тины, снова почувствовал неуютное чувство в груди. – А два?

– Неупившийся оборотень, – улыбнулся Ремт. – На них, говорят, иногда находит.

– Ну, а три? – спросила Адель.

– Охотник, – сказал ди Крей, и от его голоса стало вдруг холодно, хотя жаркое летнее солнце и стояло в зените.

– Охотник, – кивнула Адель. – Призрак, играющий в человека.

– Приходилось встречаться? – Ди Крей смотрел ей прямо в глаза, но и дама‑наставница не отводила взгляда. Противоборство воль оказалось совсем нешуточным: от напряжения, казалось, дрожал воздух.

– Не пытайтесь меня дожать, Виктор! – холодно произнесла она через мгновение. – Меня даже княгиня не могла согнуть.

– А я и не пытаюсь, – сдал назад проводник. – Просто интересуюсь, откуда такие познания?

– Я родом из Старгорода, не знали?

– Даже не догадывался…

– Теперь знаете.

– Старгород? – Для Сандера это был отнюдь не пустой звук. – Это ведь в Квебе. Не так ли?

– Верно, – кивнула Адель и вдруг улыбнулась. – Я родилась и выросла совсем недалеко от этих мест, в графстве Квеб, в его столице – Старгороде, где можно встретить любую живую душу, но где попадаются и мертвые…

Следующие два часа или три – за временем никто не следил – они шли молча, короткие реплики по делу не в счет. Но сколько веревочке ни виться, как говорят, а помяни черта, он тут как тут.

«От судьбы не уйдешь…» – чья это была мысль? У кого мелькнула она в голове, когда путники вышли из перелеска и увидели деревню? Возможно, что не у одного, а у двух или трех. А может быть, это была общая мысль, которую каждый пережил сам по себе и на свой особый лад…

Деревня оказалась неожиданно большой и, обнесенная крепким частоколом, производила впечатление скорее пограничного городка, чем крестьянского пристанища. За сотню домов – на первый взгляд, каменных, – в два, а то и три этажа каждый, несколько башен и высокая колокольня, служившая, видать, не только затем, чтобы звонить к обедне, и высокий палисад на насыпном валу. Вполне себе крепость, учитывая архитектуру домов, развернутых вовне глухими стенами, с узкими кривыми улочками, которые так легко перегородить баррикадами. Однако вокруг деревни, и на том берегу реки, где высился приютивший ее холм, и на противоположном – везде виднелись поля и огороды. И даже фруктовые сады росли вдоль реки. Впрочем, река – одно название. Речка, ручей, где‑то так, но выше по течению, там, где когда‑то образовался меж двух ледниковых валунов естественный порог, стояла наособицу – как это обычно и случается – настоящая мельница. И вот к ней‑то и вели недвусмысленные следы: корова, несколько овец, собаки…

– Н‑да… – произнес вслух Сандер.

Мельничное колесо, разумеется, крутилось, но были ли теперь на мельнице живые люди? Скрип колеса, ритмичное шлепанье лопаток и низкое жужжание слепня, вьющегося над крупом лошади…

– К бою! – выпалил вдруг Ремт и, крутнувшись юлой, отскочил в сторону, роняя поклажу и выхватывая меч.

Заржали вразнобой лошади, зашуршала извлекаемая из ножен сталь, и Сандер увидел… Как описать то, что видишь, не видя? Он видел движение – палевое мерцание в голубом сиянии полудня. За рекой у мельницы… на воде… на этом берегу… на том… справа… слева…

«Где?»

Меч уже был у него в руке, и ноги чисто автоматически переступали в медленном танце «прелюдии». Еще не бой, но уже взведены нервы, и сердце начало отсчет времени…

«Где?!»

Движение, оторванное от материального объекта. Росчерк мысли на полотне реальности. Чистая идея, воплотившаяся в жизнь.

А потом за спиной его раздался тихий шелест – словно ветер проскользнул сквозь кусты, – Сандер оглянулся, и Он был уже здесь.

Охотник – если, разумеется, это был он – превосходил ростом любого, даже самого высокого человека. Чуть менее трех метров или три метра с четвертью, на глаз не разберешь, но впечатление высокого роста и хрупкости, вот что первым делом возникло в голове мэтра Керста. Теперь Охотник – «Ведь это Охотник, не правда ли?» – не спешил и не скрывался за магической завесой невероятной скорости. Он медлил, рассматривая путешественников, позволяя им рассмотреть и себя. Высокий, нескладный, худой до хрупкости, словно бы составленный из сухих сучковатых веток, почерневших от времени кривых палок, изогнутых сучков да иссохшей лозы, оплетшей задушенные деревца… А на самом деле? Темная плоть… Тонкие сухие кости, переплетенные веревками сухожилий, взбугренных тут и там узлами мышц. Узкое длинное лицо было обращено к людям. Без кожи и волос оно походило на анатомический рисунок. Темная, мертвая маска, на которой жили одни лишь светлые до прозрачности, абсолютно безумные глаза…

Шорох. Тихое движение – словно шелковая лента, струящаяся в теплых ладонях майского ветерка. Казалось, такое тело должно скрипеть каждым своим сочленением, застревать в суставах и трещать, но опыт обманывал чувства не хуже морока. Охотник был практически бесшумен, легок и стремителен. И он был смертельно опасен. Зачарованный его видом Сандер не сразу рассмотрел длинные кривые клинки, возникавшие как бы между делом на пальцах рук и ног этого невероятного существа. Они выдвигались, как когти животных, но, по всей видимости, были выкованы из стали и отменно – до бритвенной остроты – наточены. И точно так же появлялись, раздвигая узкие мертвые губы, и исчезали, втягиваясь, огромные клыки наподобие тех, что украшали, по утверждению ученых, пасти вымерших давным‑давно – в иное время, в другую эпоху – смилодонов.

– Господь всемогущий, ты кто? – Ремт Сюртук стоял прямо перед охотником. – Это я перепил намедни, или как?

– Или так, – откликнулся ди Крей. Он стоял значительно левее, как бы невзначай прикрывая Тину, но правый фланг оставался открытым, то есть держать его предстояло Сандеру и даме Адель.

«Это смерть?»

Но мысль сгорела еще раньше, чем он успел ее додумать. Что им двигало? Наитие? Или это была рука судьбы? Или ангел Господень вдохнул в него силу и мужество? Сандер ударил раньше, чем успел сообразить, что делает. Ударил и прыгнул в сторону, но не туда, куда подсказывали инстинкты, а в противоположную, куда и прыгнуть‑то было затруднительно. Еще он увидел, как летит по воздуху Ремт. То есть ему показалось, что увидел. Он упал, перекатился через плечо и услышал дикий пронзительный визг. Что‑то ужасное, от чего кровь стынет в жилах и выворачивает наизнанку желудок. Ни люди, ни звери так не кричат. Во всяком случае, упав на спину и вспрыгивая невероятным усилием всех мышц на ноги, Сандер услышал визг погибающего демона, вопль беса, угодившего в собственный котел, но никак не живого – из плоти и крови – существа: человека ли, зверя.

Охотник лежал на земле кучей ломаного валежника, торчали в стороны угловатые конечности, вздрагивающие словно в ознобе. Конвульсии прокатывались по этим ужасным «руинам» идеального убийцы, и скрежещущий нечеловеческий крик безжалостного хищника вызывал зубную боль.

«И это все?»

Сколько длился бой? Секунду, две? Что успел сделать он, что другие?

Рядом с поверженным Охотником стоял на коленях ди Крей. Его меч торчал из мешанины темных костей и таких же темных мышц, содрогаясь вместе с агонизирующим врагом. И самого Виктора корежило не по‑детски. Возможно, он был ранен или даже умирал. Стоял на коленях, упираясь руками в землю, и мотал головой, словно его тошнит с перепоя. Неподалеку валялся на спине Ремт. Он походил на кучу грязного белья, вот только сапоги разрушали впечатление, наводя на совсем другие мысли. Женщины дополняли композицию. Мгновения поединка странным образом разбросали их в стороны, но обе были, по‑видимости, целы и на ногах.

А потом Сандер опустил взгляд и увидел клинок своего меча. Сталь словно бы обгорела в пламени адской печи, или ее окунули в чан с царской водкой?

«Боже правый, значит, и я попал в Охотника!» – и в это мгновение Сандер ощутил, чего ему стоили два‑три мгновения этого невероятного поединка. Мышцы тела вопили от боли, и немудрено. Он не был готов к таким скоростям, он даже не знал, что способен на такое. Но, судя по всему, его тело тоже никто никогда о таком не предупреждал…

[1] Ин‑фолио (от лат. in folio, буквально – в лист) – формат книги, при котором размер страницы равен половине бумажного (типографского) листа. В настоящее время практически не применяется. В XVIII в. использовался для некоторых художественных изданий (отсюда название «фолиант» для изданий большого формата).

[2] Кацбальгер (нем. кошкодер) – короткий меч для «кошачьих свалок» (ближнего боя), в которых имел преимущество перед кинжалами и ножами. При длине от 70 до 85 сантиметров вес кацбальгера колеблется от 1 до 2 килограммов.

[3] Плутарх.

Глава 3

ГЛАВА 3. Дичь и охотники

1. Двадцать шестого листобоя 1647 года

– И вот лечу я, значит, господа пограничники, и думаю. – Ремт с сомнением покосился на открывших рты слушателей, но они казались искренними, и он продолжил: – Лечу и думаю, почему же я не птица? Отчего не летаю? Был бы соколом, улетел бы на хрен отседова, только меня и видели!

– Так вы попали в него, дяденька? – раздался вдруг детский голос из‑за спин сдвинувшихся за столом мужчин.

«Что ж, не зря говорят, устами младенца глаголет истина. Вопрос и в самом деле не в бровь, а в глаз: попал или нет?» Сандер отпил немного из розовато‑коричневого берестяного стаканчика, переждал прохождение жидкого огня сквозь глотку и пищевод и посмотрел на ди Крея.

Ди Крей сидел тихонько в стороне и наигрывал что‑то неслышное на одолженной у дамы Адель лютне. Сама дама‑наставница тоже присутствовала – куда же и податься на ночь глядя в Мельничной заимке, как не в общий зал «Хворого печальника» – единственной гостиницы и главного питейного заведения в деревне? Сидела в уголке, попивала из такого же невесомого стаканчика местное отдающее полынью пойло и, что характерно, даже не морщилась. Затейливую, надо полагать, жизнь прожила эта не старая еще и довольно привлекательная женщина. Но ведь не спросишь, а сама и не подумает рассказать. А рядом с Адой примостилась Тина, все еще исполняющая роль мальчика. Перед ней на столе тоже стоял стаканчик. Не пиво, не сидр, а самый настоящий погранцовский самогон. На куреном вине настояла, к слову, сама дама‑наставница – «Отчего? Зачем? С какой целью?»– но девушку скрутило от первого же глотка, и теперь капли пота появлялись у нее на лбу, едва она задевала туесок с выпивкой нечаянным взглядом.

– Так вы попали в него, дяденька?

– Что ты, что ты! – всплеснул руками Ремт, но при этом умудрился не расплескать ни капли самогона. – Каким бы это макаром? Хорошо, уцелел! Где уж мне! Мы, брат, не герои! Не то что оне!

В другое время, в других обстоятельствах Сандер, пожалуй, и купился бы на эту простенькую, как сермяга, лесть. Приятно сознавать себя героем, рыцарем без страха и упрека, бойцом невиданной стати и мощи. Ведь и лжи в словах мастера Сюртука, почитай что, не было. Умолчание не ложь, не так ли? Однако…

«Умолчание умолчанию рознь!»

Не здесь и не сейчас. И что с того, что он попал?

«Попал…» Ему и теперь все еще не верилось, что меч, его собственный меч, поразил Охотника.

Сандер мало что знал об этих странных и опасных существах. Были ли они природными организмами, сиречь божьими тварями, как аспид или дракон, или порождениями дьявола и преисподней? Всегда ли убивали встретившихся им людей и часто ли убивали их самих? Где они обитали? Где охотились и где прятались? Отчего не перебили еще всех людей и животных на свете или почему не были уничтожены совокупной ненавистью людей? Вопросы, вопросы… Вот только ответов на них у Сандера как не было, так и нет. А ведь кое‑кто наверняка многое мог бы рассказать про то, что и как произошло этим утром в виду мельницы, по всей видимости, и давшей в давние времена название людскому поселению – заимке, хутору, – превратившемуся теперь в большую деревню, в маленький пограничный город.

Сандер доподлинно знал, что удар ди Крея не пропал даром. Меч Виктора так и остался в теле охотника и оттого «обгорел» еще сильнее, чем меч Сандера. Ну, не обгорел, положим, но лучшего слова не подберешь. Потемнел, как бы обуглился, и «шлак» этот счистить с клинка оказалось совсем не просто. Сандер, впрочем, принялся было за дело – хотел очистить свой меч от этой непотребности, – сел, достал точильный камень, бархотку, кусочек замши, масло, но проходившая мимо дама Адель посоветовала этого не делать. Сталь испортите, сказала она прохладным, как бы задумчивым голосом. Да и незачем, мол… А на удивленные расспросы Сандера ответила кратким – можно сказать, лаконичным объяснением. Сталь, сказала она, словно бы нехотя отпуская слова на волю, сталь, побывавшая в теле Охотника, уже не совсем сталь. Перековывать ее нельзя, объяснила она, зато крепости ей прибавляется и еще кое‑каких свойств, о которых пока умолчим.

«Умолчим… В этом‑то все и дело!»

Получалось, что все они играют в игру умолчаний. Отчего лжет он сам, Сандер знал, и не то чтобы оправдывал себя – все это выглядело не слишком благородно, если не сказать низко, – но все‑таки понимал причины и следствия своих поступков. Понимал и принимал. Однако что заставляло лгать других, оставалось только гадать.

Зачем Ремт скрывает, что и его меч побывал в теле Охотника? Не глубоко, на два‑три дюйма, но сталь узкой шпаги‑меча мастера Сюртука вошла в плоть чудовища, и полетел Ремт, собственно, только после этого. Если разобраться, выходило, что именно дурашливый, глуповатый и недалекий Ремт Сюртук первым обнаружил противника и первым его атаковал. И атака эта не осталась безрезультатной.

«Как он выжил?» – замечательный вопрос.

Несколько разрывов в сюртуке и плаще Ремта наводили на странные мысли. Это были следы стальных когтей Охотника. Оставалось непонятным, как могла уцелеть при этом плоть рыжего балагура, но вот он – рассказывает простакам свои незамысловатые истории…

«И зачем бы ему скрывать истину? И в чем она, эта истина?»

2

– Ремт ударил его первым, мэтр Керст – вторым.

– Третьим, – качнула головой Адель аллер’Рипп.

– Как так? – встрепенулась Тина.

– Вот и я думаю, как он успел?

– Ди Крей?

– Нет, – поморщилась дама‑наставница. – Керст.

– Ничего не понимаю. – Тина и в самом деле потеряла смысл сказанного и никак не могла его найти. – О чем вы, сударыня?

– О Сандере Керсте, разумеется.

– Не понимаю…

– Он образован, воспитан… Ад и преисподняя! Юрист из приличной семьи… сын судьи, допустим, или члена парламента…

– Возможно…

– Глупости! – отрезала дама Адель. – Дерется‑то он как природный дворянин! И откуда, прости господи, такая прыть?! Он бил третьим, конечно, но все равно: поспеть за Охотником…

– Вы видели весь поединок, – поняла вдруг Тина. – Но как вы?..

– А ты не дура, – кивнула дама‑наставница. – Отнюдь нет. Я видела и, в крайнем случае, возможно, успела бы пырнуть его разок… Ди Крей успел дважды, Ремт… Хорошо, если не трижды… Я потеряла его из виду в какой‑то момент… Но про этих двоих я что‑то в этом роде и предполагала: проводники, милочка, потому и проводят, что могут и умеют. Вот они двое и могут, и умеют. Так что за диво?! Но мэтр Керст совсем иной случай, он не должен был поспеть, но вот ведь случай – успел!

– У него клеймо на мече…

– Глазастая… – одобрительно усмехнулась Адель аллер’Рипп. – Внимательная, ничего не пропускаешь, все подмечаешь… А я оплошала. – Усмешка превратилась вдруг в очаровательную улыбку, какой Тина у дамы‑наставницы никогда не видела и даже не предполагала увидеть. – Как‑то я тебя недооценила, и не я одна, выходит. Княгиня с тобой?..

– О чем вы?! – вскинулась Тина, и краска залила ее щеки.

Хорошо еще, сидели они в тени, никто этого и не заметил.

– Оставь! – отмахнулась дама Адель. – Полагаю, ты все отлично знаешь. Кто?! – властно потребовала она, и куда, спрашивается, исчезла ее улыбка? – Дитта? Тея? Чермита?

– Мы говорили про мэтра Керста, – напомнила Тина ровным голосом. Оказывается, девчонка умела брать себя в руки и действовала при этом не менее успешно, чем в бою с разбойниками.

«Ай да девка! – подумала Ада аллер’Рипп, не без восхищения рассматривая собеседницу. – Молодца!»

– Значит, Чермита, – кивнула дама‑наставница. – Ну, я так и думала почему‑то. Миленькая, беленькая, пухленькая… Вполне во вкусе ее высочества.

– Вы не могли не знать! – Голос Тины все‑таки дрогнул, ей не хватало школы, лоска, но все впереди.

– Ошибаешься, – возразила Адель. – Я знаю только то, что хочу знать. А этого я знать не желала. Чермите не в убыток, ты уж прости, а мне лишние завитушки в узоре моих отношений с княгиней ни к чему. Она мне ничем не обязана, но и я ей тоже. Как тебе, сиротка, такой расклад?

– Вы меня специально провоцируете?

– Нет, на крепость проверяю, – снова улыбнулась Адель. – Порода… Да, у него на мече клеймо: «наковальня и перо».

– Это что‑то значит?

– Это много чего значит. Выпей! – кивнула вдруг Ада на стаканчик.

– Это?!

– Да, именно это, и до дна. Ну!

Тина посмотрела на даму‑наставницу удивленным взглядом, но на этот раз все‑таки подчинилась. Она взяла стаканчик, задержала его на мгновение на полпути ко рту и наконец решительно поднесла к губам. Раз, и все!

– Ох!

– Не пьянеть! – властным голосом приказала дама Адель аллер’Рипп. – Держи контроль!

– Я…

– Пей! – Дама‑наставница плеснула в пустой стаканчик остро пахнущей жидкости из терракотового кувшинчика и пододвинула новую порцию ближе к девушке. – Сразу, не раздумывая. И не смей морщиться и пьянеть. Это вода!

– Это вода?

– Это вода.

– Как скажете… – Тина взяла стаканчик, посмотрела на него, словно убеждая себя, что это вода, а не самогон. – Вода…

Она коснулась губами края берестяного стаканчика и медленно выпила всю порцию, ни разу не поморщившись и не дрогнув лицом.

– Неплохо, – кивнула дама Адель. – Теперь о клейме, милая. Меч с клеймом – это хороший меч. Запоминай, пригодится. Простые кузнецы – их называют зауряд‑оружейниками – права на клеймо не имеют. А «наковальня и перо», девочка, – клеймо довольно редкое и к тому же указывает на качество клинка, а значит, и на его цену. Такие знаки ставили два клана оружейников. Глены ориентировали перо вертикально, – рубанула она ребром ладони, – Ридеры – горизонтально, но дело в том, что те и другие часто помещали перо под углом. Оттого и отличить их трудно, так или так, – повернула она в воздухе ладонь. – Но опытные люди, милочка, их, конечно, различают. Впрочем, разница в цене и ценности невелика, обе семьи – и Глены, и Ридеры – почитаются, и не зря, за качество своего оружия. Так что наш душка стряпчий носит на бедре дорогой дворянский клинок, и не только носит, как ты понимаешь… А ты понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Тина и чуть прищурилась.

– Повело? – участливо поинтересовалась дама аллер’Рипп, одновременно разливая водку по стаканчикам.

– Глаза слезятся…

– Дай‑ка руку! – Адель взяла Тину за руку, пробежалась по запястью и ладони изящными, но крепкими пальцами, хмыкнула.

– Недурственно… Что есть поверхность? – Требовательная интонация дамы‑наставницы заставила девушку вздрогнуть. Тем не менее Тина не растерялась.

– «Поверхность есть то, что имеет только длину и ширину», [1] – сразу же ответила она.

– Отлично! Что есть край поверхности?

– «Линия».

– Отменно. «Все прямые углы…»

– «Равны между собой».

– Пей!

Тина выпила.

– «И если от равных отнимаются равные…»

– «То остатки будут равны», – почти без запинки закончила девушка.

– Н‑да… – протянула задумчиво Адель аллер’Рипп. – Очень неплохо… Иди‑ка ты спать, милая! Время позднее, да и набралась ты не по‑детски…

3

Тина не стала спорить – не малый ребенок, да и жизнь в приюте кое‑чему научила. Встала из‑за стола, пожелала всем спокойной ночи и ушла в просторную комнату на втором этаже – «девичью горенку», как назвал ее хозяин заведения. Здесь стояли две застеленные настоящим льняным бельем кровати, и были приготовлены для гостей полотенца, травяное мыло, медный тазик и два кувшина с водой. Вода, разумеется, успела остыть, но все еще была теплее той холодной – проточной, какой приходилось умываться все предыдущие дни. Тина с удовольствием вымылась, продолжая размышлять о превратностях и приключениях сегодняшнего дня, обтерлась, расчесала волосы, мимолетно удивившись, что «страх ее так и не догнал», и залезла под пуховое одеяло. Ощущение тепла, уюта, странная смесь запахов: мята, чебрец, который Ремт называет тимьяном, и липовый цвет, мешающиеся с хвойным духом сосны и кедра, стрекот сверчка за потолочной балкой…

«Господи! – подумала она. – Господи! Что же случилось с моей судьбой?!»

Трудно сказать, что ожидает ее впереди. Возможно, и смерть, вроде той, что заглянула в глаза Тине прошедшим днем. Может быть… А может и не быть. Но одно – бесспорно: серая нить ее прежнего существования сожжена, и пути назад нет.

«Интересно, – глаза по‑прежнему слезились, и Тина смежила веки, – интересно, способен ли титул заменить красоту?»

Жизненный опыт – весьма специфический опыт, основанный не на проживании, а на сопереживании, – подсказывал, что – да, способен. Деньги, титулы, близость к власти вполне заменяют физическую привлекательность. Все покупается и продается, так устроен этот мир. И любовь – не исключение. Все дело в цене.

«Но кто заплатит такую цену?» – на самом деле она думала о Сандере, но не решалась назвать его имя даже мысленно. Он был слишком красив, мужественен и загадочен, чтобы увидеть в ней женщину, даже если допустить, что ее гипотетический титул звучит гордо и состояние ее таинственного родителя достаточно велико.

«Ну, а если?»

Проведя всю сознательную жизнь в закрытом от мира приюте, Тина знала об этом мире так много разнообразных вещей, что могла бы удивить своим знанием многих видавших виды людей. Не побывав ни разу в объятиях мужчины, она была хорошо – можно сказать, в деталях – осведомлена о том, что и как там «у них устроено»и в чем смысл всех тех слов, которые приличным девушкам не то что произносить, но и просто знать было заказано. Но Тина знала эти слова, умела и способна была – хотя бы и шепотом – сказать их вслух и понимала при этом, «о чем говорит». И сейчас, лежа под пуховым одеялом в чистой, пахнущей травами постели, она представила себе вдруг, что находится здесь не одна. В грезах на границе сна она предстала перед своим внутренним взором нагой и полной желания, распростертой на льняных простынях…

– Девочка! – позвал откуда‑то сверху тихий голос и моментально разрушил очарование овладевших Тиной грез.

– Что?! – вскинулась она. – Кто здесь?

– Не пужись! – сказал кто‑то тихим нервным голосом откуда‑то из‑за потолочной балки. – Я правильно сказать? Или лучше – не пужайся, не страшись? Страшись – это верно?

– Не бойся, – чисто машинально поправила невидимого собеседника Тина. – Кто вы такой? Что вы здесь делаете? Где вы?

– Много слов… – вздохнул кто‑то невидимый. – Быстро‑быстро… Не успеть, опоздать, потерять, плакать!

– Кто ты? – уточнила вопрос Тина.

– Ага! – обрадовался голос. – Понимать, знать. Я. Вопрос. Об я? Вопрос об я? Кто он я. Понимать, принимать, уважать. Отвечать. Я не он.

– А кто? – Голос умудрился совершенно запутать Тину, или это самогон играл в ее крови?

– Я она! – гордо сообщил голос. – Не он. Она. Не мальчик. Понимать? Девочка? Женщина? Сударыня?

– Барышня, – предложила Тина. – Девушка.

– Сука, – продолжил голос перебирать варианты, но Тина поняла уже, что говорит с «иностранцем», – вернее, «иностранкой», – и обижаться грешно.

– Нет, нет! – возразила она с улыбкой. – Сука – это собака. Кобель и сука, так говорят о собаках. А у людей – девушка или барышня.

– Не людь, – сказал тогда голос, чуть помолчав. – Не собака.

– А кто?

– Рафаим… – Голос упал до шепота, и слово прозвучало, словно шелест ветра в камнях.

– Ты? – воскликнула от удивления Тина. – Ты? Ты рафаим?

И тогда ее пробил совершенно истерический хохот.

– Ты… ты… – повторяла она сквозь смех, всхлипывая и обливаясь слезами. – Ты… ты… ты ра… ра… фа… ииииимммм!

– Зачем? – спросил голос, когда истерика чуть утихла. – Что сказать смеха для?

Почудилось, или в таинственном голосе действительно прозвучали ноты неподдельной обиды.

– Ты рафаим? – Тина села на кровати и, прихватив свечу в подсвечнике, высоко подняла трепещущий огонек, пытаясь разглядеть собеседника в скопившейся под потолком тени.

– Я? Да! Из сынов Рафа я, ужасен видом, опасен в бою, страшен в гневе…

– Ты только что сказала, что ты девочка, – возразила Тина, все еще вглядывавшаяся во мрак.

– Много слов, – был ее ответ.

– Сын Рафа – мальчик, дочь – девочка, – объяснила Тина.

– Девушка. – Тина уже заметила, что собеседница не желает называть себя девочкой, и это ее насторожило.

– Дщерь Рафа, – предложила Тина.

– Дщ… десч… дещ… – попробовал голос повторить трудное слово.

– Дщерь. – Тина попыталась произнести слово как можно более отчетливо.

– Не мочь, – разочарованно признал голос. – Права. Дещ…

– Но рафаимы огромны, они – великаны, – вспомнила Тина причину своей истерики.

– А я как? Кто? Зачем?

– Ты великан? – еще больше удивилась Тина.

– Великан? Большой? Гора? – переспросила невидимая собеседница.

– Да, где‑то так.

– Истинный облик, – объяснила тогда обладательница голоса, который вполне сошел бы и за мальчиковый, но принадлежал, как теперь выяснилось, девочке. – Здесь нельзя. Тесно. Опасно.

– Ну, хорошо, – не стала спорить Тина. – Допустим.

– Допусти! Не пужись. Маленький, не видно, – и на одеяло упала с потолка крошечная девочка в веселеньком красном платьице и такого же цвета шапочке.

«Дюймовочка», – с умилением подумала Тина, в восхищении рассматривая крошечное – и наверняка волшебное – существо.

Девочка была маленькая – она легко уместилась бы на ладони Тины, – и прелесть, как мила, с волосами цвета спелой пшеницы и крохотными голубыми глазками.

– Смотреть, всхищаться…

– Восхищаться, – поправила Тина и тут же взяла себя в руки. – С чего это ты взяла, что я тобою восхищаюсь?

Повисло молчание. «Дюймовочка» сидела на одеяле, натянув подол красного платьица на колени, и лупала глазами цвета небесной синевы.

«Много слов», – поняла Тина.

– Не хочешь, не надо! – вдруг сказала «Дюймовочка». – Плохо. Худо. Же. Ты.

– Тебе же хуже, – перевела Тина.

– Я – нет, ты!

– Я, – согласилась Тина. – Мне хуже, я многое теряю. Как тебя зовут?

– Звать? Кликать? Именовать?

– Точно.

– Метко? – переспросила девочка.

– Правильно, – пояснила Тина.

– Глиф – имя есть быть, – гордо сообщила «Дюймовочка». – Глиф, клан, Раф.

– Глиф из рода Рафова? – переспросила Тина, припоминая сказки из собрания Губерта.

– Так есть. Точно. Правильно. Быть… Ой!

– Что? – встрепенулась Тина.

– Твой. Женщина. Большой, взрослый, зрелый… идти, поднимать… ся, ходить.

«Дама Адель!» – Тина прислушалась.

Действительно, сквозь толстую деревянную дверь доносились смутно различимые голоса: Ада аллер’Рипп и какой‑то мужчина…

– Я ты, ты – я! – предложила Глиф.

«Ты мне, я тебе?»

– Что тебе нужно? – спросила Тина, понимая, что времени на длинные разговоры не осталось.

– Идти. Перевал. Каскад. Брать я. Мне. Меня. Туда. Не говорить, молчать, таить… ся.

– Взять тебя с собой?

– Да.

– Тайно?

– Скрытно.

– Хорошо, – кивнула Тина, прислушиваясь к голосам в коридоре. – Я тебе. А ты мне?

Наверное, попроси «Дюймовочка» взять ее с собой, Тина помогла бы ей и просто так, без всякой платы. Но Глиф предложила цену, и грех было бы не узнать, что есть в запасе у волшебного существа.

– Тайна. Один. Помощь – два. Богатство, сокровище – три, – загнула Глиф крошечные пальчики.

– Согласна, – едва сдерживая смех, согласилась Тина. – Начнем с сокровища.

– Взять, – протянула девочка крошечный узелок.

Впрочем, крошечным он казался только Тине, по сравнению с Глиф он имел куда более внушительные размеры, и оставалось совершенно непонятно, как он умудрился остаться незамеченным все это время.

– Взять, – сказала Глиф, протягивая Тине узелок. – Владеть, обо‑га‑щать… ся!

Тина осторожно взяла из рук «Дюймовочка» что‑то твердое, укутанное в крошечный кусочек тонкого шелка, и сама не заметила, как на ее ладони оказался огромный чудной огранки бриллиант. Просто шелковинка вдруг распустилась, и камень открылся восхищенному взору Тины. Он был огромен – едва ли не больше лучших из камней, украшавших руки и грудь княгини, – и дивно прозрачен. Свет свечи играл и дробился в его многочисленных гранях.

– Ух!

– Да! – гордо сообщила Глиф. – Красиво, дорого, твой.

А голоса за дверью приближались. Медленно, но неотвратимо. Скорее всего, Адель уже сейчас была бы здесь, но ее задержал разговор с Сандером Керстом. Его голос Тина уже узнала.

– Это мне?

– Да. Три. Помнить? Обещать, я, богатство. Вот.

– А раз?

– Раз?

– Первое.

– А! Один.

– Да.

– Мужчина. Меч. Он не он. Лицо!

– Не понимаю, – нахмурилась Тина.

– Не есть быть то, видеть что, все есть… – Тирада далась Глиф с огромным напряжением сил.

– Выдает себя за другого? – предположила Тина.

– Да. Верно, точно. Лицо. Чужой!

– Чужое лицо?

– Да!

– Кто?

– Видела. Раньше. Герой! Меч. Воин. Страх. Кровь!

– Он воин?

– Солдат.

– Герой? Полководец? – пыталась нащупать нить разговора Тина.

– Так. Правильно. Точно. Верно. Кликать, называть, граф.

– Его называли графом?

– Так есть. Граф. Кликать, обзывать.

– Этот? – кивнула на дверь Тина, обмирая от открывшейся ей тайны.

– Нет, – качнула головкой девочка. – Тот! – указала она вниз.

«Ди Крей!»

– Черноволосый?

– Черн… Нет. Рыж… ий.

– Что?! – не поверила своим ушам Тина.

– Тайна, – развела руками девочка. – Один, богатство – три. Два. Помогать. Я большой. Много силы. Попросить. Сделать. Прячь!

Приказ поступил на редкость своевременно. Дверь как раз начала открываться, когда Тина спрятала девочку и бриллиант под одеялом и притворилась спящей, откинувшись на подушку и смежив веки.

4

– Ночь темна… – Ремт лег на кровать и «отпустил плоть». Теперь в рукавах сюртука и в пространстве выше жесткого воротника сорочки клубился мрак.

– Наверное, оттого она и называется ночь… – меланхолично откликнулся ди Крей. Он тоже лежал в постели, но, в отличие от Ремта, разделся и залез под одеяло.

– А вы, Виктор, стало быть, из Решта или Кхора, я угадал?

– Решт? – нахмурился ди Крей, пытаясь сообразить, откуда взялось такое странное предположение. – Кхор? С чего вы взяли? Я…

Он хотел заметить, что даже не бывал в тех краях, но вынужден был признать, что ошибался. Сейчас он отчетливо вспомнил те места и даже земли, лежащие еще дальше к западу и северу.

– Вы сказали фразу, какую мог бы, забывшись, сказать человек, говорящий на кхоранском языке, – объяснил Ремт своим обычным, несколько «расслабленным» тоном. – Насколько я знаю, это один из немногих языков, где слова «ночь» и «тьма» – суть однокоренные.

– Ага! – сообразил Виктор. – Вот как! Надо пить меньше…

Он не был теперь уверен, что вовсе не имеет отношения к Решту или Кхору, но и вспомнить что‑либо касающееся его личности ди Крею не удалось. Он помнил города и дороги, деревни и реки. Ночные биваки в лесах и на горах, переправы, таверны в портах и зимние снега, выпадающие на той широте в первых числах ноября. Он помнил названия мест и напитков, блюда местной кухни – вернее, четырех разных кухонь, – библиотеку университета в Кхе‑Кхор и вид на замок герцогов Решта со стороны Тихого озера. Впрочем, в памяти не всплыло ни одного «знакомого» лица и ни одного дома, который воспринимался бы как «свой». Чужие места, чужие люди, и совсем не факт, что он оттуда родом. Бывать бывал – и как бы не единожды, – но жил ли долго, родился ли и вырос в Кхоре или Реште, так и осталось неизвестным. Кто‑то вынес все эти сведения «за скобки» и не желал возвращать.

– Что‑то ты, друг, долго молчишь, – заметил через минуту Ремт.

– Я думаю, – откликнулся Виктор.

– О чем?

– О природе знания.

– И что придумал?

– Ты‑то откуда знаешь кхоранский язык?

– А можно я промолчу? – спросил Ремт.

– Не хочешь, не говори, но и вопросы тогда не задавай.

– Ты прав, а я не прав, – согласился Ремт.

– Спокойной ночи! – пожелал напарнику ди Крей и повернулся на бок.

5. Двадцать седьмого листобоя 1647 года

Никак не вспомню, есть у кирчи запах или нет, – сказал через минуту Ремт.

Нет, – ответил, садясь на кровати, ди Крей. – Ни запаха, ни вкуса. Серебристый Латук, он такой… А почему ты спросил?

Мне, понимаешь ты, в самогоне что‑то такое почудилось…

Подожди, а ты разве?..

Не, ну не до такой же степени! – возразил Ремт. – Воду от водки отличу, хоть оно мне все одно, или вот запахи…

Темнишь, – кивнул Виктор и зевнул. – Но, похоже, ты прав – в сон клонит.

А противоядие или еще что? – с надеждой спросил Ремт.

Мальчика спроси, если он еще не спит.

Какого мальчика?

Который девочка…

«Ох, мне! – сообразил вдруг ди Крей. – И еще раз ох, и так два раза!»

Он понял, как глупо попался, и даже растерялся от осознания той легкости, с какой неведомые враги смогли разгромить отряд, только вчерашним днем выдержавший бой с настоящим Охотником. Разумеется, Виктор не знал, кто «эти кто». Простые грабители, сектанты, которых немало расползлось по Границе, чудовища в облике людей или родственные людям, а потому и не отличающиеся от «человеков» существа. Ему были неведомы их цели, но одно очевидно: не для того людей опаивают кирчей, чтобы оставить в живых. Детали – и следует заметить, немаловажные детали, – оставались неизвестны, но образ действия противника был более чем очевиден. Обычно яды и зелья примешиваются к питью или еде, но крайне редко их подсыпают в бренди, водку или самогон по той простой причине, что растительные яды весьма своеобразно сочетаются со спиртом. Они могут менять цвет и вкус, усиливаться или ослабевать, то есть способны выдать свое присутствие или изменить силу и характер воздействия на жертву. Они ненадежны и непредсказуемы. Все, кроме экстракта Серебристого Латука. Кирча не имеет запаха и вкуса, она бесцветна и не вступает в реакцию со спиртом, растворяясь в нем без остатка. И да, она является великолепным парализующим ядом, захватывающим, но не убивающим человека. Жертва отравления засыпает, но просыпается уже внутри себя, не будучи в силах вырваться из тюрьмы, в которую превратилось ее тело.

«Да, попали так попали…»

Наверняка это неспроста. Кому‑то и для чего‑то они все – или он один – нужны живыми. И предположения на тему «для чего» оказались настолько безрадостными, что ди Крей зубами бы заскрипел, если бы, разумеется, смог. Но он этого сделать не мог, как не имел возможности вообще что‑нибудь сделать. Оставалось ждать развития событий и надеяться, что Ремт, на которого яд наверняка не подействовал, сообразит, что к чему, и вызволит его и остальных из ловушки, в которую они ненароком угодили.

«Ремт… Ремт… Но почему я подумал о девочке, одетой мальчиком? Любопытный вопрос…»

6

Она начала было задремывать, пригревшись под теплым одеялом, как вдруг проснулась от бешеного сердцебиения. Очнулась резко, словно вышибленная из сна ударом под вздох: с заполошно бьющимся сердцем, сбитым прерывистым дыханием и горечью во рту.

«Что?!» – но испуганная мысль лишь мелькнула в голове и сразу же исчезла, буквально выметенная спокойным, чуть хрипловатым голосом.

Учащенное сердцебиение… апноэ… [2] мягкая желчная горечь… сухость в носу… покалывание в подбрюшной полости…

«Отравление сухим экстрактом Серебристого Латука!»

Верно, – похвалил голос. – Хорошая девочка, умная, долго проживешь…

«Кирча, – вспомнила Тина. – Меня отравили кирчей. В хлебе? – начала она лихорадочно перебирать варианты, одновременно пытаясь выровнять „сбитое“ дыхание. – В мясе? В самогоне! Черт и все его блудницы!»

Она не знала, чей голос помог ей понять происходящее, но думать об этом было некогда, да и незачем пока. Голос не только открыл перед Тиной проблему, он подсказал и решение.

– Глиф! – тихонько позвала она, но там, где под одеялом устроилась на ночлег крохотная великанша, было тихо – девочка спала.

«Черт!»

– Ада! – выдавила из себя Тина, преодолевая накатывающую слабость. – Ада!

Но дама Адель молчала, хотя обычно была чрезвычайно чувствительна к такого рода призывам.

– Ада! Глиф! Глиф! Глиф! Глиф!

– Что есть такое бысть?! – раздалось вдруг из‑под одеяла.

– Тревога!

– Война? Пожар? Холера? – встревожилась «Дюймовочка».

– Меня отравили! – Язык с трудом ворочался в пересохшем рту, губы онемели.

– Кто? Где? Убить есть всех которых на! – Пигалица вылезла на подушку и огляделась. Личико у нее было бледное, глаза сверкали, бровки гневно нахмурены.

– Не надо… у…бивать… – Говорить становилось все труднее, но Тина уже поняла, что никто на помощь не придет. – В моем… ме… меш…ке… по…ня…ла?

– Мешок? Короб? Сидор?

– Да…

– Понять, идти, искать. – Крошка соскочила с подушки, съехала по краю одеяла вниз и исчезла из поля зрения.

– Есть, нашесть! – счастливо сообщил тоненький голосок через минуту. – Что есть бысть?

– Ко…

«Черт! Чрево и зад! – Язык отказывался повиноваться, а время уходило. Неумолимо. Прямо в вечность. – Раком вас всех! В рот и в зад!»

– Ко…ро…боч…ка…из…под…ле…ден…цов. – Она все‑таки заставила себя говорить. – Фу… фунт…ик… тре…у…г… – Ей показалось, что она уже умерла: перед глазами стоял кровавый мрак, и она совершенно не ощущала своего тела. Голос Тины звучал словно бы в безвременье Чистилища, где‑то там, за гранью жизни и смерти.

– З…зе…рна… од…но…по…д…я…з…ы…

7

– Хреново‑то как! – Адель аллер’Рипп вдохнула со свистом и хрипом и зашлась в приступе кашля. – Како… го идола?!

Она села на постели, выплюнула на пол комок густой слизи, забивавшей ей горло, и натужно вдохнула новую порцию воздуха.

– Если хотите жить, – сказал где‑то рядом знакомый, но тоже как бы охрипший от простуды голос, – то вам следует действовать чуть быстрее.

Оказывается, Тина стояла посередине комнаты. Она была босиком, в сомнительной длины ночной рубашке и держала трофейный тесак в правой руке и длинный нож, соответственно, в левой. Выглядела девушка неважнецки, и это еще мягко сказано, но Ада представила себе, как выглядит сама, и не стала удивляться. Она кое‑как слезла с кровати, порадовавшись мимоходом, что не нашла давеча в себе сил раздеться и сняла одни лишь сапоги. Добравшись – в три приема – до меча, она вытащила кошкодер из ножен и снова взглянула на Тину.

– С кем воюем? – спросила она, начиная оживать.

– Не знаю, – ответила девушка, непроизвольно зевнув. – Нас отравили давеча кирчом… в водке!

– Гребаные ублюдки! И не воздевай брови, детка, я знаю, что ты уже слышала все эти слова.

– И многие другие, – не стала спорить Тина.

– Как тебе удалось? – вопрос напрашивался.

– Не знаю, – покачала головой Тина. – Кажется, на меня яд подействовал позже и слабее, чем на вас. Может быть, я пила меньше…

– Возможно, – согласилась дама‑наставница, вспомнив, сколько выпила сама. – А потом?

– У меня есть сушеные ягоды Ночной Красавицы.

– Ночная Красавица? – не на шутку удивилась дама аллер’Рипп. – Но это же первостатейный яд!

– Нет, – усмехнулась Тина. – Это распространенное заблуждение. – Ядовиты спелые плоды, сушеные же – самое сильное противоядие, если иметь в виду растительные яды, какое известно с незапамятных времен. Правда, ягоды надо уметь сушить, – добавила она тихонько, но Ада ее все‑таки расслышала.

«Кровь господня! А это‑то откуда?!»

– Думаешь, будут убивать и насиловать? – спросила она, покосившись на дверь.

– Боюсь, в обратном порядке, и не только насиловать. – Странно, но тон девушки даму‑наставницу не удивил. Приходилось признать, что она недостаточно хорошо знала своих воспитанниц. Во всяком случае, некоторых из них.

– Да, пожалуй, – согласилась Ада. – А иначе зачем им кирч?

– Вот и я думаю, – согласилась Тина. – Отчего такая вычурность? Для ограбления и других ядов полно. Тут что в лесу, что на огороде – только выбирай. А уж девушку на спину завалить можно и вовсе без отравы.

– Идут, – дама‑наставница услышала сквозь дверь осторожные шаги двух, нет, скорее, трех мужчин. Люди шли осторожно, крадучись, хотя, казалось бы, чего им бояться с такой‑то отравой? Однако, как бы они ни таились, доски пола под тяжестью ног тихонько поскрипывали, выдавая татей чуткому уху умелого человека, а Ада аллер’Рипп такой именно и была и судьбы своей пока не забыла.

– Одного живьем, – шепнула она Тине и шагнула в сторону от двери.

– Как скажете, дама‑наставница, – откликнулась шепотом Тина и тоже отошла в сторону.

Дверь скрипнула, приоткрываясь, и рывком распахнулась настежь, когда Ада дернула ее левой рукой прямо на себя. Сместившись чуть вправо, она избежала удара дверью и сама ударила правой рукой вперед, сделав короткий жестокий выпад, вспоровший живот первому из намеревавшихся войти в комнату мужчин. Удар, шаг назад, полуповорот, и в образовавшуюся паузу – словно они специально готовились к этому танцу – входит Тина. Легкое движение вперед, толчок левым плечом, чтобы убрать труп – ну, почти труп – с дороги, и рубящий удар тесаком, хоть и без замаха, куда‑то за спину шагнувшего в комнату мужчины с распоротым животом. Следующий ход напрашивался сам собой. Тина отступила назад и направо, и Ада нырнула вперед, расшвыривая первых двух противников словно кегли. Раз! Она увидела валящийся вперед полутруп – мужчина успел за прошедшие мгновения среагировать на боль и попытался подхватить руками вываливающиеся наружу потроха, – и пихнула его вправо, к Тине. Два! Короткое и яркое впечатление от рассеченного до кости лица второго посетителя. Адель ухватила его за ворот и кинула на себя, уходя при этом вправо за спину ублюдка, падающего на Тину. Три! Она одним движением обезоружила третьего из ночных посетителей, выбив из его руки кинжал, и, опрокинув на спину, обездвижила.

– Есть! – выдохнула она, отметив краем сознания, что, прежде чем присоединиться к ней, Тина добила двух раненых и только тогда подошла посмотреть на пленного.

«Хорошая девочка… – кивнула мысленно Адель. – Но, главное, умная, предусмотрительная. Дольше проживет!»

– Ну что, приятель, – сказала она вслух, обращаясь к полузадохнувшемуся от ее «объятий» человеку. – Будем заниматься резьбой по сырому мясу, или ты сразу все расскажешь?

– Пошла прочь, дщерь порока! – огрызнулся мужчина, хотя, видит бог, не в его положении было дерзить, да и достоинство соблюсти оказалось совсем непросто. – Ты все равно умрешь! Наши боги возьмут твою жизнь…

– Помолчи! – Ада нажала сгибом локтя на горло пленника, и он заперхал, судорожно пытаясь вдохнуть воздух.

– Так‑так! – кивнула Адель аллер’Рипп, размышляя над услышанным. – Значит, боги… Лог, Щен и Чаар? Я угадала? Можешь не отвечать, и так видно, что ты согласен.

– А кто это? – тихонько спросила из‑за спины Тина.

– Это я тебе потом объясню… Иди‑ка, деточка, посмотри, что там с нашими мужиками! И поспеши, если это троебожники, то как бы не вся деревня у них в руках. А нас, стало быть, они решили принести в жертву за счастливое избавление от Охотника. Мило и очень по‑людски… Иди!

За спиной зашлепали босые ноги Тины.

«Не надейся! – улыбнулась она в глаза пленнику. – Ты не станешь со мной говорить, но умрешь ты плохо. Куда хуже, чем мог надеяться. Ты понял?»

– Да, да, – улыбнулась еще шире. – Ты правильно понял, все именно так и обстоит…

8

Когда Сандер пришел в себя, первым делом его вывернуло. В буквальном смысле, а не иносказательно, если кто сомневается. Так вычистило, как никогда еще не случалось, считая все самые худшие дни его жизни. Остановиться удалось лишь тогда, когда дальше стало некуда. Нечем рвать. Пусто. Желудок и прилегающие области были выметены подчистую, включая, кажется, и их самих.

«Боже, – подумал Сандер, всплывая из кровавого омута агонии к серому тусклому свету унылого умирания. – Боже праведный, дай же мне наконец подохнуть!»

Но смертный час Сандера Керста, как оказалось, еще не наступил.

– Вставайте на ноги, мэтр, и дышите носом! – сказал кто‑то над ухом противным склочным голосом. – Тащить вас на закорках некому, остальные чувствуют себя не лучше!

– Я… – Голос сорвался, едва лишь возник в искореженном ужасающими приступами рвоты горле. – Х…х…хех…

Ничего более вразумительного произнести он не смог, но кровавая пелена перед глазами разошлась, превратившись в мутное грязное стекло. И сквозь это, с позволения сказать, окно Сандер оглядел безрадостный мир «посмертия».

«Где я?»

Темное, дурно пахнущее пространство занимали предметы невразумительных очертаний, опознать которые не представлялось возможным. Густой тягучий воздух, похожий на патоку, с трудом проникал в легкие, заставляя их содрогаться в конвульсиях. Невнятные тени окружали его со всех сторон.

– Он выблевал все противоядие, – сказал кто‑то рядом невыносимо высоким, похожим на скрипение несмазанных петель голосом.

– Ну и дурак! – сообщил прежний голос рыночного склочника. – Мало того что сам изгваздался, как свинья, так еще и мне на сапоги наплевал. Козел!

– Сандер, вы меня слышите?

«А это еще кто?»

– Сандер, у нас очень мало времени! Увы.

Наконец чуть «развиднелось»: исчезли мутные разводы, и взгляд очистился, хотя перед глазами все еще словно бы роились черные мушки. Мелкие, но назойливые.

– Я… – сказал он более уверенно и смог разглядеть стоящего перед ним ди Керста. – Я…

– Нас всех отравили, – ответил сразу на несколько незаданных вопросов проводник. – Скоро вам полегчает, но, по‑видимому, не сразу. У вас, видите ли, оказалась особая восприимчивость к зелью, так что придется потерпеть. А сейчас надо идти, пока нас не схватили местные сектанты.

– Сек…танты? – слова давались с трудом, их смысл доходил не сразу.

– Троебожники, – пожал плечами ди Крей, словно бы это могло что‑то объяснить.

– Трое…божцы?

– Можно и так, – не стал спорить проводник. – Но нам от этого не легче: что обухом по лбу, что лбом об обух – все одно! Идти сможете?

– Поп…робую, – не слишком уверенно ответил Сандер и медленно встал с колен. Ну, это был эвфемизм, пожалуй, про вставание с колен. На самом деле мэтр Керст находился в позе куда более унизительной. Но выглядеть «жалким типом» не хотелось даже перед самим собой.

Как тут же выяснилось – хотя и не так споро, как хотелось бы, – все остальные уже были на ногах и даже успели одеться и собрать вещи. Видимо, его случай и в самом деле оказался из ряда вон выходящим, но задумываться над этим Сандер не стал. Во‑первых, у него и сил‑то на это не было, а во‑вторых, чем бы ни обернулось это новое приключение, оно явно относилось к разряду «нежелательных ни в коем случае», то есть попросту смертельно опасных. Умирать же мэтр Керст не собирался, что бы он там ни говорил или ни думал пару минут назад. А если так, то следовало поспешить.

– Я… оденусь? – спросил он.

– Ни в чем себе не отказывайте! – откликнулась дама аллер’Рипп.

«Сука!» – подумал он, но мысль получилась жалкая, беззлобная, без гнева и энергии, попросту – никакая.

Сандер посмотрел на даму‑наставницу, «мазнул» взглядом по мальчику‑девочке, которая, похоже, собралась зардеться маковым цветом, и, ухмыльнувшись мысленно – и откуда только силы взялись, – стащил через голову рубаху.

– Обрати внимание на живот, моя прелесть, – сказала дама Адель ровным голосом. – Вот образчик правильного мужского живота.

«Тварь…»

– А мне икры нравятся. – Теперь он понял, кому принадлежал тот резкий скрипучий голос. – А это так и должно висеть, или?..

– После отравления, парень, – вступил в разговор ди Крей, – и у быка висит. Одним словом, природа.

– Ага, – только и ответила на это Тина, и Сандер понял, что он не знает об этой девочке ровным счетом ничего.

«Стерва!» И это было самое мягкое из тех определений, которые он готов был озвучить.

Впрочем, он промолчал, и правильно сделал – зачем сотрясать воздух впустую?

9

Как ни странно, на этот раз слабым звеном оказался крючкотвор. Вообще‑то за прошедшие дни он показался ди Крею крепким парнем и отнюдь не дураком, что опять‑таки свидетельствовало в его пользу. Но вот как бывает! Кирч подействовал на него куда сильнее, чем на всех остальных. Даже девочка, которая все еще оставалась мальчиком, выглядела почти хорошо. Впрочем, девочка эта была той еще головной болью. Кто она? Зачем и при чем? Вопросов – в ее случае – набиралось значительно больше, чем ответов. Но, с другой стороны, иди знай, как сложились бы дела, если бы не Тина! Ремт то ли сообразил бы, что делать, то ли нет. Успел бы или опоздал. Отбился бы в одиночку от всех этих троебожцев гребаных или уступил… Ситуация не просчитывалась в связи с отсутствием достаточной информации. И выходило, что всех их спасла девочка. И сейчас не спасовала. Держалась уверенно, хоть и «сбледнула с лица», как говорят в Деревянном городке. Шла сразу за дамой‑наставницей, держа тесак – и, видимо, не случайно, – в левой руке, а правую, как и Ада, оставила свободной, лишь замотала предплечье трофейными тряпками.

«Интересно, – ди Крей отметил это с той степенью объективности, которая удивила даже его самого, – интересно, она это сама придумала или Ада надоумила? И где, прости господи, любая из них могла научиться таким штукам?»

Они спустились по лестнице, пересекли пустой общий зал и через дверь в задней стене вышли во двор. К тому времени, как ди Крей, замыкавший группу, оказался под звездами, оба стороживших двор человека – конюх и хозяин гостиницы – были обезоружены, скручены и брошены с заткнутыми кляпами ртами под стену дома.

– Так себе молодчики, – меланхолично сообщил Ремт, проверяя узлы веревок. – А еще погранцы… Срам, да и только!

– Разговорчики в строю! – остановил его ди Крей. Ему было не до баловства. Если это троебожцы, то в таком месте, как Мельничная заимка, ожидать следовало повального отпадения жителей от церкви и массового их впадения в грех и ересь. То есть следовало предполагать худшее, а драться с целым городом сектантов Виктору не улыбалось никоим образом. Это был бы крайне вычурный – если не сказать, экзотический, – способ самоубийства, а к суициду ди Крей, кажется, склонен не был.

«Или был?» – что‑то такое мелькнуло в памяти, когда он осторожно выводил лошадей на улицу, но что это было, он не распознал. Пришло и ушло, оставив послевкусие, но и только. А тут и события подоспели, враз лишив любые посторонние размышления смысла и вкуса. Только что на улице было темно и пустынно – ночь, да и место не бойкое, – ан, заиграли на крышах и стенах алые отсветы, и шум возник, неразборчивый пока, но недвусмысленный. С обоих концов улицы к таверне спешили люди с факелами, перекликаясь на ходу, стуча сапогами по камням и сухой глинистой земле, звеня оружием. И все это многоголосие путалось и переплеталось с отзвуками, с эхом, и еще черт знает с чем, с собачьим лаем, например, или бараньим блеяньем, сливаясь в единое слитное у‑у‑уууууу…

– Увы, – сказал мастер Сюртук, обнажая меч. – От судьбы не уйдешь.

– И в самом деле. – Дама аллер’Рипп вскинула к плечу заряженный арбалет и повернулась лицом в другую сторону.

– Мы с юношей к Аде, – повернулся Виктор к адвокату. – А вы, сударь, помогите моему коллеге. А где, кстати, наш мальчик?

Но Тина не заставила себя ждать или искать.

– Сюда! – крикнула она из‑за раскрытых ворот и, решительно взяв инициативу в свои руки – изящные, стоит заметить, руки с узкими запястьями и характерными пальцами, – повела маленький отряд обратно во двор и далее, куда‑то во тьму за конюшни, в глубь лабиринта, состоявшего из приземистых хозяйственных построек.

– Куда ты нас ведешь? – спросил через десяток шагов мэтр Керст.

– Вперед, – бросила через плечо девушка, и Виктор вдруг сообразил, что не слышит в ее голосе особенной уверенности.

«Так куда же ты нас ведешь? И отчего так?»

10

В пылу боя да впопыхах скорых сборов Тина как‑то выпустила из виду, что на ней теперь лежит забота не только о себе, но и еще о ком‑то. И этот кто‑то – хорошенькая, словно куколка, миниатюрная девочка в красном платьице и таком же красном колпачке – вдруг исчезла и никак не желала находиться. Тина уже и карманы между делом охлопала, и под кровать заглянула, и туда‑сюда бросила быстрый, но внимательный взгляд, однако «Дюймовочки» нигде не нашла. А время поджимало, и в конце концов девушка покинула дом вместе со всеми остальными, ощущая гнетущее чувство потери и острые уколы неспокойной совести, но делать и вправду было нечего. А Глиф… Может быть, девочка решила, что ей не по пути с такими опасными – во всех отношениях – людьми, как Тина и ее спутники?

– Девочка! – Голосок «Дюймовочки» раздался из тьмы ровно в то мгновение, когда Тина осталась во дворе одна, с ужасом глядя на огненные всполохи, пляшущие на стенах и крышах домов. Кольцо погони смыкалось вокруг беглецов даже раньше, чем они покинули западню.

«Черт!»

– Не пужись! Пусть враки пужатся!

«Пусть враги боятся!» – почти машинально перевела Тина.

– Дорога. Там. Конюшни за. Идти. Не пужиться! – Все это вылетело из темноты, словно горох из кубышки. – Карман? Пазуха?

– Да, да! – опомнилась Тина и, подхватив с земли кроху и сунув ее себе за пазуху, крикнула остальных.

Теперь, пару минут спустя, они все бежали сквозь тьму за ней, а она не знала даже, куда их ведет, положившись – «Вот дура‑то!» – на слово «не пойми кого»!

Однако сидящая за пазухой «Дюймовочка» нет‑нет, а подавала тихий голосок, направляя Тину то вправо, то влево.

– Ссюда! – шипела кроха, толкая чем‑то твердым в левую грудь. Во всяком случае, Тина надеялась, что когда‑нибудь там вырастет что‑нибудь более основательное, чем имелось теперь. Однако размеры, как объяснила ей когда‑то Теа, на чувствительность не влияют, и от ударов куколки Глиф Тине становилось по‑настоящему больно.

– Туда! – И Глиф колола чем‑то в основание правой груди.

«Твою мать!» – но Тина продолжала упорно идти, вернее, бежать предложенным ей маршрутом.

Сначала они петляли по совершенно невообразимому – особенно в темноте – лабиринту, образованному нежилыми постройками с глухими, сложенными из дикого камня стенами. Затем забежали в тупик, но кто‑то, как выяснилось, позаботился о том, чтобы и отсутствие дороги не задержало беглецов. Луна как раз вышла из облаков и залила окрестности серебристо‑лимонным светом, по яркости способным соперничать и с солнечным. Таким, какой бывает в хмурое дождливое утро, но все‑таки утро, а не вечер, вот в чем разница. И при этом лунном свете Тина увидела, что кто‑то очень вовремя и, кажется, совсем недавно развалил каменную в полтора человеческих роста стену, а за ней лежала пустая улица, упиравшаяся во внешнюю стену, вернее, в то, что осталось от частокола. Кусок стены был опрокинут вовне, образовав – видимо, вполне случайно – мост над оврагом. Ну, а за мостом лежала свобода, как она есть: поля и луга, река и дол, лес и холмы. Иди, стало быть, куда хочешь. Они и пошли, даже побежали, но лошадей и поклажу – увы – пришлось бросить…

[1] Цитаты взяты из «Начал» Эвклида.

[2] Остановка дыхательных движений.

Глава 4

ГЛАВА 4. Тупик

1. Тридцатого листобоя 1647 года

Увы, но счастье не вечно, и удача – неверная спутница искателя приключений. Из Мельничной заимки они выбрались, выдравшись – почти ненамеренно – сквозь случайную щель в западне со всеми вытекающими из этого обстоятельства последствиями. Ушли налегке, ободрав кожу в кровь, сохранив жизнь и свободу, но потеряв при этом лошадей и поклажу, и оказались один на один с судьбой, затерянные в лесах и горах, во враждебном мире Драконьего хребта и Старых графств под опустившимся едва ли не до самой земли хмурым осенним небом. Погода испортилась. Солнце скрылось за плотно сошедшимися грозовыми облаками, темными, тяжелыми, обремененными ливневыми дождями. Впрочем, дожди пока лишь пугали путников, начинаясь и прекращаясь, ни разу не достигнув своей истинной силы, угадываемой, но не заявленной. Тем не менее и без дождей это были трудные дни. Холодные и голодные: ни дичи, ни приличных размеров водоема, чтобы наловить в нем рыбы, ни ягод, ни грибов. Возникало впечатление, что путешественники попали в «слепое пятно» судьбы: ни добра, ни зла, одно лишь унылое равнодушие природы…

* * *

Шли весь день, шли и шли, двигаясь словно тени в аду, бредущие по вечному кругу посмертия, свалившись ввечеру – где ноги подкосились – от усталости и истощения. Приближалась ночь, но страшно было, ввиду возможной погони, разводить костер, и не было припасов, чтобы утолить голод.

Тина прилегла под деревом, ощущая, как спазмы голода терзают пустой желудок, и начала было, как ни странно, задремывать – усталость брала свое, – но в этот момент в ухо ей щекотно задышала вышедшая из подполья «Дюймовочка».

– Зачем сплишь? Неможно! Низя! Слабнешь вся. Ноги ходить нет никак. – Тина уже и раньше заметила, что Глиф временами говорила лучше, но иногда – просто ужасно, и от чего это зависело, понять было невозможно. – Стать! Итить! Ням‑ням. Кушать подато. Вперед!

– Куда? – тоскливо спросила, впрочем, вполне конспиративно – то есть шепотом, Тина.

– В туда! – потянула ее за ухо малютка. – Дерево за, вперед‑вперед, итить, шагать. Тихо. Скрытно. Слышно не.

– Ну, пошли, – согласилась Тина и углубилась в тень, сгустившуюся среди стволов. – Обалдеть! – сказала она через минуту, продравшись – с Божьей помощью и матерком – сквозь густой подлесок. – А ты как узнала?

– Знала, ведала! – радостно сообщила «Дюймовочка». – Жри!

– Спасибо!

Перед Тиной открылась вполне сказочная картина: обширная поляна, залитая последними солнечными лучами, каким‑то чудом, не иначе, просочившимися сквозь дождевые облака и лесную чащу. Поляну сплошь покрывал земляничник – притом земляничины были невероятно крупные, сочно‑алого цвета и отнюдь не перезрелые, – а по краям ее рос густой малинник, усеянный темно‑красными, мохнатыми ягодами, и орешник, сгибавшийся под тяжестью плодов.

– Такого не бывает! – воскликнула Тина, опускаясь на колени.

– Бывает! – гордо возразила кроха, спрыгивая с плеча Тины прямо в ягодный рай.

– Осторожно! Убьешься!

– Я? – пискнуло из‑под листьев. – Ни за что!

– Надо бы других позвать! – вспомнила Тина, проглотив, даже толком не пережевывая, первую горсть ягод.

– Нет, – донеслось откуда‑то из‑за спины. – Низя. Не ходить. Не мочь никак. Я мочь. Ты мочь. Они – нет.

– Почему? – удивилась Тина, догадавшись, что дело не в жадности или ревности.

– Не знаю. Чувст… ву… у…

– Чувствуешь?

– Так. Да.

– А как же тогда нашла? – удивилась Тина, продолжая тем не менее поглощать сочные спелые ягоды.

– Знаю, – ответила кроха, теперь уже откуда‑то справа. – Умею. Мама говорить, учить, показывать.

– Мама?

– Мама, – на этот раз голос пигалицы донесся слева. – Итить ей.

– Идти к ней, – машинально перевела Тина.

– Ты, я, перевал…

– Ага! – сообразила Тина. – Так она ждет тебя на перевале!

– Нет, не ждать. Не знать. Плакасть, го‑ре‑васть! Я пришел, она – смех, Ра‑дость, пир, по‑дарки.

– А как же ты…

– Жрать! – оборвала ее любопытство «Дюймовочка» из‑под ближнего малинника. – Жесть!

– Шесть? – переспросила Тина.

– Пьясть, жесть, – радостно хихикнула малышка, но уже из‑под орешника. – Я…го…да. Много. Три, сче‑тыре, пьясть, жесть… Кушать, есть, жрать.

– Ты съела шесть ягод?

– Да‑да! Теперь земь.

– Семь?

«И где у нее все это умещается?»

В самом деле, ягоды были размером едва ли не с голову девочки, и представить себе, что эдакая кроха умяла семь ягод, было трудно.

«Ну, может, она их просто понадкусывала?» – умиротворенно подумала Тина, переходя к орешнику.

Орехи не обманули ее ожиданий, они оказались спелыми, вкусными и сытными, какими орехам, впрочем, и положено быть. И есть их было одно удовольствие, но праздник живота не опьянил Тину, а напротив, заставил ее снова вспомнить о ближних.

– Слушай, – спросила она, обращая свой вопрос в никуда. – Войти они сюда не могут. А мы? Мы можем им что‑нибудь вынести?

– Мосчь! – «Дюймовочка» возникла прямо перед Тиной на покрытом мхом валуне.

– На! – сказала она, протягивая Тине чашечку незнакомого цветка, отдаленно напоминающего обыкновенный колокольчик. – Пить, есть. Сразу, вдруг. Быстро, быстро! Ну!

И Тина выполнила приказ, даже не успев обдумать толком, о чем, собственно, идет речь. Она взяла цветок двумя пальцами, поднесла, словно крошечный бокальчик, к своим губам и выпила из него пару капель прозрачной тягучей и горько‑сладкой, терпко пахнущей жидкости.

«Ой! – испуганно подумала она, ощутив жидкий огонь на языке и небе. – Что?!»

Но было уже поздно. Ее обдало жаром, как если обливают горячей водой в мыльне, а потом – сразу же и совсем без паузы – пробило холодом. Ледяные жала вонзились в кожу, и это было так больно, что хотелось кричать, но крик замерзал в горле, а из глубоких ран, причиненных холодными жестокими иглами, неожиданно начало распространяться по телу тепло, порождая ощущение мучительного удовольствия в таких стыдных местах, о которых не только говорить, но и думать грешно. И в этот момент сознание Тины отделилось от тела и вознеслось к горним вершинам. И оттуда, из высокого поднебесья, девушка увидела весь мир и поняла его с первого взгляда. Так что, очнувшись через мгновение, все на той же залитой закатными лучами солнца поляне, она знала три вещи, которых не знала еще мгновение назад, и это были очень важные вещи.

Во‑первых, еще не очнувшись окончательно, не придя в себя и не сообразив толком, что делает – и слава богу, что так, а иначе ничего бы и не вышло, – Тина вскочила на ноги, выхватила из ножен на бедре трофейный тесак и рубанула им сверху вниз, одновременно поворачиваясь направо. И как удачно! Просто ангел, как говорится, вел ее рукой. Раз! Ладонь с клинком возносится ввысь, а тело девушки начинает поворот вправо. Два – удар вниз с доворотом, и три! Тина почувствовала возникшее вдруг рядом с ней движение, и в то же мгновение лезвие тесака врезалось во что‑то живое и быстрое, оказавшееся не там и не тогда, когда и где ему следовало быть.

«Вернее, наоборот!» – поняла Тина, рассмотрев свою жертву. Лань оказалась там и тогда, где и когда ее увидела из поднебесья Тина.

Это было важное знание, которое она принесла из своего воспарения. И знание это обернулось удачей – мясом, которое можно будет зажарить на огне и съесть с орехами и ягодами в качестве гарнира. И это было уже второе важное знание, что открылось ей под высокими небесами: они зря опасались погони, троебожники давно, еще двое суток тому назад, потеряли след беглецов.

«И слава богу!» – решила Тина, сообразив, почему им не страшен теперь открытый огонь, но было и кое‑что еще, что всплыло теперь в ее памяти. И вот с этим – третьим – знанием следовало что‑то делать, пусть и не прямо сейчас. Тот, кто шел по их следу, не спешил, и это было странно. Он шел за ними от самого Аля и, если бы хотел зла, мог воплотить свои планы в жизнь несчитанное множество раз. Но нет, шел, не приближаясь, но и не отставал. Кто, зачем, как? Много вопросов, и непонятно, кому их можно задать…

2

А девочка – глядишь ты – опять его удивила.

«Век живи, век учись, дураком помрешь!»

Уже совсем стемнело, когда девчонка разбудила задремавшую компанию – на страже, понятное дело, оставался один Ремт, – и объявила, что, во‑первых, погоня отстала и бояться зажигать огонь больше не надо, а во‑вторых, она добыла мясо, и его теперь следует зажарить. Все это звучало более чем странно, но, отправившись в указанное Тиной место, ди Крей и в самом деле нашел некрупную лань, зарубленную весьма своевременным, но, главное, – уверенным и точным ударом тесака. Как это стало возможно, если не допускать такой экзотики, как лань, атакующая девушку, объяснить было затруднительно. Однако Виктор даже не стал утруждать свой мозг: если девочка способна уложить ударом тесака бегущую в бедном дичью лесу лань, то допытываться, откуда ей известно, что преследователи отстали, лишнее. Не следует множить сущности, утверждал кто‑то из древних. Он был прав, есть вопросы, на которые нет ответов, но есть еще и такие – ответов на которые не стоит и знать. Из этого, разумеется, отнюдь не следовало, что Виктор ди Крей потерял интерес к Тине Ферен. Напротив, теперь она интересовала его куда больше, чем прежде. Но всему свое время, а Виктор час или два занимался весьма приятным делом: освежевал лань, разделал тушу, нанизал сочные куски парного мяса на очень своевременно подготовленные дамой Адель шампуры из тщательно оструганных дубовых веточек и, разумеется, тут же разместил их над углями успевшего прогореть костра. Костер, к слову, разводил Сандер Керст, уже вполне оклемавшийся после отравления и снова действовавший, надо отдать ему должное, почти безукоризненно, учитывая место, время и обстоятельства. Парень был неплох, хотя и непрозрачен, но и все остальные в их компании выглядели никак не лучше.

– А вот еще, – сказала Тина Ферен, когда, утолив первый голод, компаньоны несколько умерили свой пыл и перешли от молчаливого поедания благословенной пищи к неторопливому разговору под свежее зажаренное мясо. – Я слышала, есть такие рафаим. Они здесь живут или, наоборот, на севере?

– Дети Рафа, – кивнул Керст. – Я читал про них, но последнего, кажется, убили легимаки за триста лет до вторжения Вернов.

– Так писал Рехтиг, – согласился ди Крей.

– Рехтиг пересказывал старые сплетни, – нейтральным тоном прокомментировал тему разговора мастер Сюртук.

– Рафаим живут в этих горах, – кивнула в сторону все еще далекой скалистой гряды Адель аллер’Рипп. – Дальше к югу, я полагаю. Кое‑кто встречал их и в Оленьей пустоши, и на Барсучьем плато.

– Какие они? – сразу же спросила Тина, и ди Крей отметил про себя, что вопрос, по‑видимому, не праздный. Что‑то такое девушка про сыновей Рафа знала, но сведения ее, скорее всего, носили случайный характер, и ей это было хорошо известно. Вот и решила уточнить ненароком кое‑какие детали.

«Молодец!»

Сам он, как ему теперь припомнилось, встречал рафаима один только раз. Давно, и скорее к западу от этих мест, чем к югу.

– А какие они, эти рафаим? – спросила Тина, аккуратно прожевав и проглотив очередной кусочек мяса. – Это правда, что они великаны?

– Ну, они великаны и есть, – пожала плечами дама Адель. – Полтора‑два человеческих роста – кто, если не великан. Только вот в сказках великаны большие да глупые, а еще неповоротливые, неуклюжие, хотя и наделены соразмерной их росту силой. А рафаим отнюдь не такие. Во‑первых, они древнего рода и живут, как рассказывают в Старых графствах, очень долго. Я слышала в детстве и о таких, кто прожил три сотни лет. Умные, грамотные, они последние владеют «Старым разумением»– науками, что возникли и развивались еще до Первого Потопа.

– Это невозможно! – неожиданно эмоционально отреагировал на рассказ женщины мэтр Керст. – Вы понимаете, сударыня, что говорите?

«Лучше бы промолчал», – покачал мысленно головой Виктор, ему было жаль, что рассказ прерван на самом интересном месте.

– Ваше право не верить, – холодно ответила на выпад Сандера Ада. – А только если Первый Потоп случился, как утверждают отцы церкви, тысячу семьсот лет назад, а рафаим живут, скажем, по триста, то для них с тех пор минуло всего шесть поколений. Меньше, чем прошло для нас со времени покорения Аля…

– Пусть так, – остановил готового возразить частного поверенного мастер Сюртук. – Допустим. Что же дальше?

– Рассказывают, что они невероятно умны и сведущи в магии, – бросила кость дама‑наставница.

– Любопытно, – ухмыльнулся Ремт, видя растерянность Сандера, воспитанного, по‑видимому, на совсем других «сказках». – Что‑то еще?

– Говорят, они неожиданно быстры, даже стремительны, – продолжила довольная поддержкой Ада. – Подвижны и ловки. Оттого их и не видят те, кому не следует. Не замечают, словно они невидимки. Но так и получается! Иначе как можно не заметить живущих в горах великанов, даже если их немного и они чудесно прячутся?

– И в самом деле! – вскричал «простодушный» Ремт. – Как это возможно?

– Никак, – ответил ди Крей, обративший внимание на задумчивый вид Тины.

«Что же ты знаешь? – удивился он. – И отчего задумалась об этом именно сейчас?»

3

– Нам надо поговорить! – прозвучало не как предложение, тем более не как просьба.

Нежданный мясной обед, затянувшийся за разговорами часа на два, все‑таки закончился. Наступила ночь, и пора было устраиваться на ночлег. Компаньоны, воспрявшие после сытной и вкусной еды духом и телом, споро нарубили лапника для лежанок, устроенных среди мощных корней двух старых кедров, росших по случаю прямо рядом с костром. Соорудили подобие навесов‑шалашей на случай неожиданного ночного дождя и занялись личными делами. Ди Крей, неожиданно вызвавшийся прогуляться по ближайшим окрестностям – «Пройдусь дозором», – исчез в ночной тьме, а мастер Сюртук занял пост у костра, сославшись на одолевающую его все последние дни бессонницу.

«Что‑то маловато он спит». Скепсис Ады был не случаен, она хорошо знала таких, скажем, людей, кто практически не нуждался во сне. Вот только слово «практически», как всегда у людей, являлось всего лишь художественным преувеличением – спят все. Вопрос лишь, сколько, когда и как?

«С кем, тоже хороший вопрос, – усмехнулась она мысленно. – Но он пока к делу не относится, и задавать его мы не будем».

Итак, проводники были при деле, и трое путешественников оказались вдруг предоставлены самим себе. Тут‑то и прозвучало сакраментальное «нам надо поговорить».Предложение, как и следовало ожидать, поступило от частного поверенного.

«Ты еще долго терпел, парень, – усмехнулась Ада мысленно. – Очко в твою пользу».

– Извольте, сударь, – сказала она вслух.

– Хорошо, – согласилась Тина, садясь на импровизированной постели и выпрямляя спину. – Давайте поговорим.

– Начнем с вас, сударыня, – предложил Керст. – Не слишком‑то вы похожи на даму‑наставницу.

– А на кого, по вашему мнению, должна быть похожа дама‑наставница приюта для дев‑компаньонок? – Улыбнулась Ада.

Она не была уверена, что Сандер видит ее улыбку, тем более – что может различить в движении ее губ такие нюансы, как высокомерие или сарказм. Тем не менее улыбнулась. Не для него, для себя.

– Вернее, – поправилась она, – какой она должна быть, эта гипотетическая дама‑наставница?

– Трудно так сразу сформулировать…

– То есть положительным знанием данного предмета вы не обременены, – еще шире улыбнулась Ада. – У вас, однако, имеются некоторые предубеждения и смутные образы, почерпнутые из рассказов о работных домах, не правда ли?

– Возможно, – осторожно согласился Сандер.

– Строгая, как фельдфебель, злая и жестокая, словно тюремный надзиратель, тупая и грубая, как надсмотрщик на плантациях… Надеюсь, я ничего не пропустила?

– Полагаю, вы сгущаете краски, – осторожно ответил Сандер. Возможно, он не был уверен в своих словах и, похоже, начинал жалеть, что затеял этот разговор.

– Но в главном‑то я права? – Аду разговор начинал забавлять. Спать ей совершенно расхотелось, а инициатива Керста неожиданным образом могла послужить ее собственным интересам. Что уж там узнает про нее Сандер, это еще большой вопрос.

«Что позволю, то и узнает».

А вот ей совсем небезынтересно покопаться в прошлом частного поверенного, как и в прошлом своей юной подопечной.

– Ну…

– Суха, как бесплодная ветвь, замкнута и недоверчива… – продолжала перечислять достоинства Ада. – Что еще? Жадность? Глупость? Отсутствие женственности? Синий чулок, так сказать, вы это имели в виду?

– Возможно, – несколько сконфузившись, вынужден был признать Керст. – Но я…

– Оставьте! – отмахнулась Ада, с необыкновенным интересом отслеживая реакции молча сидевшей в тени дерева Тины. Девушка представлялась ей все более и более интересной.

«И как это я умудрилась пропустить тебя, золотко?»

– Оставьте, мэтр Керст! Вы здесь ни при чем, таково общее мнение, и оно гораздо ближе к истине, чем мне хотелось бы признать. Однако нет правил без исключений, особенно если сами правила сформулированы из рук вон плохо. Вы понимаете, о чем идет речь?

– Да, кажется…

– Вот и славно! Я не похожа на образ, сложившийся в вашей голове. Я не садистка и не дура, как мне кажется. Не лишена привлекательности как женщина. Помнится, даже вы повелись как‑то на особенности моей фигуры и черты лица, не так ли?

– Ну…

– Не смущайтесь, прошу вас! Тина отнюдь не дитя. Она знает много такого, от чего вы покраснеете до корней волос. Я права, милая?

– Я не знаю, от чего может покраснеть мэтр Керст.

– Достойный ответ.

– Прошу прощения, сударыня! – Керст все‑таки решился встать за честь дамы.

«Мило!»

– Ладно! – махнула она рукой. – Оставим эту тему, раз вы так настаиваете. Поговорим о вас. Кто вы, Сандер? Каково ваше настоящее имя?

Прозвучало резко, требовательно, но как, спрашивается, иначе могла прозвучать эта реплика?

– Сударыня, но вы же держали в руках мои бумаги!

– И не одна я, – снисходительно кивнула Ада. – Секретарь ее светлости тоже уверен, что они подлинные. Вы и в самом деле известны как частный поверенный, зарегистрированный парламентом Ландскруны. Соответственно, достоверным представляется наличие у Сандера Керста имперского гражданства первой категории, дипломов об обучении… Где вы, кстати, учились?

– В Велше, Нумере и в колледже св. Августа в Ландскруне.

– Недурно, – согласилась Ада. Тут не о чем было спорить, Сандер назвал три лучших университета империи. – Диссертацию защищали тоже в Ландскруне?

– Нет, – покачал головой Керст. – Степень доктора права я получил в коллегии святого Михаила.

– Верховный суд… даже так… Что ж, Сандер Керст весьма образованный человек, а вы?

– Я?! – вскричал пораженный ее вопросом Керст. – Но я и есть Сандер Керст!

– Возможно, – не стала спорить Ада. – Случается… Но откуда тогда этот меч и кто, черт возьми, обучал вас науке фехтования? Только не рассказывайте мне истории про буршей. Бурши из семей третьего сословия носят дрянные шпажонки и никогда не пережили бы боя с Охотником. С лесными разбойниками, впрочем, тоже, а вы, мэтр, как я помню, дрались одновременно с двумя.

– Вы тоже!

– А я и не спорю! Я родилась и выросла на Драконьем хребте. Я дворянская дочь, если желаете знать, да и вообще в замке, где я воспитывалась, даже малые дети умели держать в руках оружие. Но мы говорим не обо мне, а о вас. Итак?

– Я Сандер Керст, – ответил мэтр Керст, и голос его звучал достаточно твердо, чтобы ему поверить.

«Почти».

– Вы Сандер Керст, и…

– И я доктор права и лицензированный частный поверенный из города Ландскруна.

– А на бедре, доктор, вы носите…

– Меч с клеймом Риддеров.

– С двумя «Д», а не с одним?

– С двумя, – подтвердил Сандер. – Это боковая ветвь Ридеров, получившая дворянство от императора Константина и баронский титул от короля Георга Двенадцатого.

– И вы?

– Внук Агнуса де Риддера, но, увы, незаконнорожденный.

– Маршал Агнус… Значит, вы всего лишь бастард де Риддеров…

– Урожденный Александр цу Вог ан дер Глен, но меня усыновила семья Керстов, и с тех пор я Сандер Керст. Однако вы правы, до шестнадцати лет, пока был жив мой отец, я успел получить образование и воспитание, достойные имперского лорда. Тем труднее было позже вести жизнь обыкновенного стряпчего. Впрочем, дело давнее, я привык…

4

«Ну, ничего себе! Чисто роман!»

И в самом деле, чем не сюжет романа: симпатичный стряпчий из столицы на поверку оказывается незаконнорожденным сыном барона, носит клейменый меч и вообще весь из себя такой душка!

Тина приоткрыла глаза. Костер горел по‑прежнему ярко, а рядом с ним сидел в карауле Виктор ди Крей. Остальные, если верить глазам и ушам, крепко спали. И то сказать, судя по выглянувшей в облачную прореху луне, шел второй час ночи. А день выдался трудный, ужин – сытный, грех ли после такого заснуть? Ей и самой ужасно хотелось спать, но любопытство и тревога вполне компенсировали усталость и сытую истому. Тем не менее девушка не полагалась на одни лишь милости судьбы и молодого здорового организма. Щепотка пыльцы с цветов волчатника – очередной щедрый дар Глиф – заставила отступить и сон, и усталость.

Тина сдвинула кучу лапника, заменяющую ей одеяло, и тихо встала. Замерла на мгновение, прислушиваясь к звукам спящего лагеря, улыбнулась ди Крею, повернувшему к ней голову, и прижала руки к сердцу в немой просьбе.

«Как знаешь», – пожал плечами ди Крей, и Тина скоренько прошмыгнула к костру.

– Доброй ночи!

– Не спится? – спросил ди Крей и озабоченно нахмурился. – От тебя пахнет волчатником…

– Верно, – не стала спорить Тина. – Собрала сегодня в лесу. Там поляна…

– Девочка, – остановил ее ди Крей. – Давай договоримся так, не ври без причины. Всех твоих тайн я знать не желаю. Не хочешь говорить – молчи! Твое право. Но не ври, если хочешь получить правдивые ответы хотя бы на некоторые из своих вопросов.

– Я…

– Ты была сегодня на фейной поляне. – Ди Крей пыхнул трубкой и скосил на Тину взгляд. – Я знаю, как выглядят врата, но ходу мне через них нет. Сегодня это были два рябиновых дерева, ведь так?

«Точно! – вспомнила вдруг Тина. – Две рябины, но как он знает?!»

– Да.

– Молодец! – кивнул Виктор. – Тебе их кто‑то показал? Кто‑то провел тебя через них?

– Да.

– Но ты мне не расскажешь про него, не так ли?

– Так, – твердо ответила Тина.

– Твое право, – безмятежно пыхнул трубкой ди Крей. – Но означает ли это, что на самом деле нас не пятеро, а шестеро?

– Да, нас шестеро.

– Великолепно, – кивнул Виктор. – Возможно, ты знаешь также ответ на другой мой вопрос: кто идет по нашему следу и зачем?

– Это два вопроса, – улыбнулась девушка.

– И точно! Ответишь?

– Спрошу. – Теперь Тина не улыбалась. – Он выглядит как зверь, но это всего лишь морок… Тень… Не знаю, как объяснить! – Тина и в самом деле не представляла, как описать словами смутный образ, прихваченный из высокого поднебесья. – Вот если бы вы слепили огромного барса из овсяного киселя или грозовой тучи, а внутри него спрятался бы человек и его можно было бы увидеть, когда грозовые разряды пробивают облачную плоть?

– Ты видела?

– Да, – не стала отпираться Тина.

– Как? – потребовал ди Крей.

– На поляне… Вы сказали, «фейная»? Там росли синие наперстники. Знаете?..

– Знаю. – Ди Крей смотрел на нее с таким выражением, что девушку даже пробил озноб. – Ты собрала в цветок несколько капель росы с листьев серебрянки и выпила…

– Да.

– Девочка, это сказка, которую рассказывают детям по всему западу!

– Я выросла на востоке, тем более в приюте…

– Значит, ты знала, что делать, едва оказалась на поляне?

– Мне помог разобраться друг, – сочла необходимым объяснить Тина.

– Но ты знала про наперстники и про серебрянку.

– Да.

– Не расскажешь откуда?

– Нет.

– Ну и ладно, – покладисто улыбнулся ди Крей. – Значит, вот как ты узнала про лань и про троебожцев.

– Да, – подтвердила Тина. – Точно так.

– Сказка, – улыбнулся ди Крей. – Я и сам считал это сказкой.

– Выходит, нет.

– Выходит, нет. И тогда же ты увидела Повелителя полуночи.

– Кого? – не поняла Тина.

– Я читал несколько легенд о Повелителе полуночи. Так его называют. Но, судя по всему, если он и существует, то есть существовал на самом деле, то уже много‑много лет не появлялся под солнцем и луной. Во всяком случае, я не слышал, чтобы кто‑нибудь встречал Повелителя полуночи.

– Кто он, этот повелитель?

На самом деле ради этого вопроса Тина и пришла к ди Крею в столь поздний час.

– Оборотень. Если хочешь, король оборотней. Великий, могучий, непобедимый… В легендах используют множество эпитетов. Страшный, жестокий и коварный… Все это о нем, и он идет по нашему следу?

– Это то, что я видела, – объяснила Тина.

– Две недели, и ни одной попытки догнать. Отчего?

– Об этом я и хотела вас спросить.

– К сожалению, у меня нет ответа, – устало вздохнул ди Крей.

– А я надеялась…

– Значит, я твой должник.

– Что вы знаете о Риддерах? – Это был второй вопрос, который волновал Тину.

– О Риддерах? – удивился Виктор. – С чего бы это они тебя заинтересовали? Впрочем, не важно. Я обещал. Риддеры… Их было двое, вернее, трое: два брата и сестра – дети Винанда Ридера, младшего брата Максимуса Ридера Второго, являвшегося в то время главой дома Ридеров. Младший брат прав наследования не имел, но его дети… Это длинная и путаная история, ты уверена, что хочешь ее знать?

– Да!

– Что ж, постараюсь изложить ее кратко, перечислив лишь самые важные факты.

– Как скажете, – согласилась Тина.

– Так и скажу, – усмехнулся ди Крей. – Дело происходило, чтобы ты поняла, полстолетия назад. Агнус, Роланд и Надин… Агнус пошел служить в императорскую армию и в конце концов стал маршалом. Роланд ушел из компании дяди, перебрался в Лоан и там создал свое дело. Его оружие было не хуже, а лучше того, что производилось домом Ридеров. Ну а Надин… Надин последовательно сменила трех титулованных мужей. Говорят, она была писаная красавица, и Яков – я имею в виду отца нынешнего императора – буквально сходил по ней с ума. Это случилось как раз между ее вторым и третьим замужеством. Впрочем, возможно, что третьим мужем Надин герцог Фокко стал всего лишь ценой любви императора. Император не мог жениться на Надин, а князь был стар и немощен и, как говорят, не способен исполнять супружеские обязанности. Ты ведь понимаешь, о чем идет речь?

– Да, – призналась смущенная Тина. – В общих чертах.

– Что ж, вот и вся история, – улыбнулся ди Крей. – Добавлю лишь, что Яков даровал всем троим дворянство, а Георг XII – король Лоана – возвел Ролана Риддера в баронское звание.

«Черт! – сообразила вдруг Тина. – Но Сандер говорил так, словно бароном был Агнус!»

5. Третий день полузимника 1647 года

Казалось, им улыбнулась удача, но так только казалось. Погода не стала лучше, и дожди заставали путников то в пути, то на биваке. Похолодало, а вся теплая одежда осталась с лошадьми в Мельничной заимке. Дичь попадалась редко, людское жилье не встречалось вовсе. Соль – небольшой мешочек из дорожной сумки ди Крея – кончилась на третий день, когда, достигнув наконец гор, они углубились в петляющее, но неизменно ведущее вверх ущелье, по дну которого протекала река.

Вероятно, им вскоре пришел бы конец: дикие земли ломали и не таких героев, но они все еще были живы. Каждый раз, когда ситуация представлялась безнадежной, случай или действия одного из компаньонов, а то и всех вместе, оборачивали поражение победой. Однако ненадолго. Не проходило и нескольких часов после очередного «счастливого избавления», как приходилось испытывать судьбу наново и как бы не в худшем варианте. Третьего дня это был голодный медведь, неожиданно вставший перед ними на тропе, но дама аллер’Рипп оказалась готова – «Учуяла она его, что ли?» – и всадила зверю арбалетный болт прямо в левый глаз. Сандер шел впереди, торя тропу, и от испуга – когда медведь поднялся над ним могучий, словно гора, – едва не впал в ступор. Разумеется, боевые рефлексы, вбитые в него еще в детстве, не подвели, но свое «мгновение выживания» он упустил. Растерялся и прошляпил два удара сердца, когда успевал достать меч и атаковать. Нет, он успел даже цапнуть рукоять меча, но и только. Однако в то же мгновение арбалетная стрела вжикнула около его уха, медведь оглушительно зарычал, и все закончилось. Медвежье мясо ели весь следующий день, но во время вечерней переправы через разлившийся ручей удар молнии вскипятил мелкую воду. И для Сандера так и осталось тайной, как уцелел в разверзшемся вдруг аду, состоявшем из раскаленного пара и летящих во все стороны брызг крутого кипятка, оказавшийся в эпицентре катаклизма Ремт. Тем не менее мастер Сюртук отделался лишь легким испугом да еще потерял ненароком все оставшееся мясо. Обожгло – других, и Керста в том числе. Однако на этот раз спасительницей отряда стала Тина. У нее оставался маленький кусочек медвежьего жира. Растопив его в котелке Ремта над костром, она смешала с жиром какие‑то травы и перетертые листья деревьев вперемешку с крошками коры и помета лис и, представьте себе, создала из ничего что‑то – самый удивительный бальзам, какой встречал в жизни мэтр Керст или о котором хотя бы слышал. Натертые мазью путники забылись тревожным сном, а к утру от ожогов не осталось и следа. Бывает же такое!

«Нет, не бывает», – понял в то утро Сандер.

Чудеса случаются, но воспитанницы сиротских приютов не дерутся на ножах, словно портовые бандиты, и не мешают зелий, подобно колдуньям‑травницам из Старых графств. Всему на свете положен предел, чудесам тоже.

«Чего я не знаю? О чем должен был спросить?»

В последние дни Тина казалась ему куда привлекательнее, чем раньше. Возможно, все дело было в условном одиночестве странника в пути, но временами он ловил себя на том, что любуется ее волосами цвета осени или раскосыми миндалевидными глазами. О нет, он и на мгновение не потерял рассудка, и спроси его кто‑нибудь, хороша ли девушка, ответил бы не задумываясь: нет, сударь, не красавица. Но взгляд ее глаз завораживал, а улыбка временами заставляла сердце Керста буквально рваться из груди.

«Она…»

Она была таинственна и непознаваема, словно высокие небеса или воды глубин. Она находила дорогу там, где пасовал даже ди Крей, шедший по этим землям как по своему саду. Она не ведала страха и не знала усталости, мешала зелья и добывала мясо самыми причудливыми образами, о каких Сандер мог помыслить. И она, кажется, продолжала расти. Во всяком случае, взглянув на нее однажды утром, Керст обнаружил, что мальчишеский кафтанчик, который по‑прежнему носила Тина, туго натянут на ее явно пополневшей груди, а макушка девушки оказалась в этот день уже не чуть выше плеча Сандера Керста, а на уровне его уха.

«Шесть футов без дюйма…» – с ужасом понял он и больше в этот день не любовался ни ее взглядом, ни цветом ее волос.

6

– А девочка‑то наша, ты заметил, как подросла? – Иногда Ремт переставал нести околесицу и начинал говорить серьезно, но было ли это лучше или хуже, сказать с определенностью нельзя. Во всяком случае, Виктор для себя этого пока не решил. Мастер Сюртук ему нравился, и ди Крей отнюдь не жалел, что выручил тогда Ремта из «Заемной лавки Карнака». Другое дело, что и тогда, и тем более теперь он ни в грош не ставил душещипательную историю, выданную мастером Сюртуком в ту памятную ночь. Он вообще сомневался, что Ремт рассказал про себя – свою природу и происхождение – хоть слово правды. Но Виктор ничего такого и не ожидал, он вполне представлял, с кем имеет дело. Однако и с практической, и с метафизической точки зрения – напарник из Ремта был хоть куда. С ним оказалось гораздо лучше, чем без него, и он не представлял для Виктора опасности, что, согласитесь, совсем немаловажно в горах Подковы.

– А девочка‑то наша, ты заметил, как подросла? – спросил Сюртук, протискиваясь сквозь неровную щель между двумя скалами.

– Заметил, – ответил ди Крей. – Растет девочка.

– И не только растет.

– Ну, это когда как, – возразил ди Крей, пробираясь вслед за Ремтом через узость и далее вверх по осыпи. – Откуда нам знать, может, у нее и раньше такое случалось.

– Не думаю. – Ремт поднялся к деревьям, росшим на краю распадка, и остановился, дожидаясь Виктора. – Она бы знала. Кто‑нибудь наверняка ей бы об этом уже сказал, а она знать не знает и ведать не ведает.

– Возможно, – согласился ди Крей. – Далеко еще?

– Да нет! Близко уже… Как сутяга наш давеча на нее зенки пялил, заметил? Чуть весь на слюну, бедолага, не изошел.

– Видел, не видел… К чему ты клонишь?

– Сказать тебе, у кого такое случается?

– У меня на руках пальцев не хватит – загибать.

– Тоже верно, – не стал спорить Ремт. – Но, согласись, есть в этом что‑то эдакое, а?

– Фея, например, ручная… – предположил ди Крей, которому и самому хотелось знать, что тут не так.

– А, ты тоже подумал?! – оживился Сюртук. – Верно‑верно! Все одно к одному: и «фейная поляна», и травки да корешки, и блеск в очах…

– Про поляну давно знаешь? – поинтересовался ди Крей.

– Сразу сообразил, – не стал крутить Ремт. – У нее кожа светилась. Не сильно, но для меня достаточно, и в глазах еще этот их фейный блеск! Что она там пила?

– Подслушивал?

– Упаси боже! Видел, как разговариваете, прикинул, о чем…

– Росу с листьев серебрянки из голубого наперстника…

– Час от часу легче, это же такая диковина, что и не объяснишь! Одни не знают, другие – не поверят…

– Вот и я думал – сказка, – пожал плечами ди Крей, у которого, однако, сидело в душе, словно заноза, нехорошее чувство, что сам он когда‑то знал про все эти фейные штучки гораздо больше, чем теперь, и не относился к ним тогда как к сказке. Отнюдь нет.

– Нет, – мотнул головой Ремт. – Не сказка, но редкость невероятная, как же она…

– Фея помогла?

– Да, пожалуй! Если фея, то это многое объясняет…

Они прошли под деревьями, перебрались еще через две осыпи и маленький, но быстрый ручей. Все это время говорить было невозможно: или шум ручья заглушал голоса, или ветер, буквально флейтой свиставший в кронах. Наконец они миновали еще одну крошечную рощицу и вышли на край глубокого ущелья.

– Пришли! – Ремт остановился в тени группы деревьев и кивнул вниз: – Смотри!

– Н‑да…

Смеркалось, и черные тени уже сгустились в складках местности, в расщелинах, между валунами. В зевах пещер и фгротов. Однако света все еще хватало, во всяком случае, ди Крей вполне рассмотрел идущих по дну ущелья людей. Не узнать воинскую колонну было невозможно, но Виктор приметил не только оружие.

– Фрамы? – спросил он не без удивления.

– Несомненно! – подтвердил Ремт. – Полагаю, это уже как минимум третий отряд, и все они идут на юг.

– Собрались воевать Наздер?

– Возможно, – кивнул Сюртук. – Вчера ночью я видел чуть восточнее разведчиков‑мерков.

– Почему же ничего не сказал?

– Мы шли в разные стороны, и это было не актуально, зато теперь…

– Да, если это война, то мы попали из огня да в полымя. Фрамы, конечно, не троебожцы, но иди знай, что им придет в голову во время военной кампании?

– Мерки еще хуже, – со вздохом согласился Ремт. – По идее, надо уходить на северо‑запад, но это еще более трудный и долгий путь, чем тот, что мы планировали. Без припасов и теплой одежды нам не пройти ни через Холодное плато, ни через перевалы Узкого места.

– Надо рассказать им правду и объяснить, что к чему, – вздохнул ди Крей. Даже он и даже в одиночку не решился бы в нынешних обстоятельствах на любой из этих маршрутов. Но и юго‑западный проход – дорога через ущелья Каскада – был теперь закрыт. Война – война и есть.

7

– Не хотелось бы вас пугать…

– Считайте, что уже напугали. – Адель шевельнула плечами и села на камень. – Рассказывайте!

– Мы не можем более двигаться вперед. – Ди Крей присел на корточки и обвел взглядом своих спутников. Выглядели компаньоны неважно: устали, ободрались, да и ели в последнее время нерегулярно и редко – досыта.

– Уточните диспозицию, – предложила дама аллер’Рипп.

Эта женщина ему нравилась, но отнюдь не как женщина, если вы понимаете, о чем речь. Она подходила ему в качестве друга или приятеля, спутника, наконец. Но ему трудно было представить ее в постели, хотя он и отдавал должное ее весьма впечатляющим достоинствам.

– Судя по всему, в горах началась война, – объяснил Виктор. – Подробности, само собой, мне неизвестны, но воюют фрамы с мерками.

– В чем суть проблемы? – нетерпеливо вмешался в разговор Керст, он явно был неприятно поражен новостью о войне.

– Ну… – Виктор прикинул, как бы лучше описать сложившуюся ситуацию, но на помощь ему пришла Адель.

– Мерки – дикари, – сказала она. – Охотники и скотоводы с соответствующей культурой и навыками общения с окружающими народами. В мирное время с ними можно сосуществовать, разумеется, имея на поясе меч, а за плечом лук. В военное… Боюсь, в военное время они способны буквально на все. Ну а фрамы, хоть они и возделывают землю и умелы в самых разнообразных ремеслах, фрамы – полукровки людей и гномов, и ничего хорошего – уж поверьте – из этой смеси не получилось. К тому же они упертые язычники, как, впрочем, и мерки. И если эти скоты собрались воевать, то путь на юг и юго‑запад закрыт, и более того, нам следует как можно быстрее уносить отсюда ноги.

– На северо‑запад? – спросил Ремт.

– Боже упаси! – всплеснула руками дама Адель. – Без теплой одежды и припасов нам в высокогорье делать нечего, легче и быстрее самоубиться здесь.

– Что же нам делать? – подала голос молчавшая до сих пор Тина.

– Возвращаться в Аль, – мрачно отрезала Адель аллер’Рипп.

– Но…

– Нам не пройти через горы, девочка, – чуть мягче сказала Адель. – Мне очень жаль, но лучше попытаться вернуться и переждать зиму в городе. А там, глядишь, все еще и наладится. Весной откроется навигация, и твой отец, будем надеяться…

– Это невозможно! – к удивлению Виктора, в голосе Сандера зазвучала та самая сталь, что и при первой их встрече. – Мы обязаны попасть в Ландскруну до Перелома. Утром тридцать первого студня мы должны быть в городе!

– Вы же слышали, – «растерянно» улыбнулся Ремт. – Это невозможно. Война! Потоп! И лютые враги, желающие нашей погибели!

– Нет такого слова «невозможно»!

«Даже так? Кто же ты такой, парень? И что, черт возьми, ведет тебя в самое пекло?»

– Объяснитесь, сударь! – сказал ди Крей вслух. – Требуя от нас идти на такой непозволительный риск, вы, по крайней мере, должны объявить, какова причина этого безрассудства!

– Господа! – Адель махнула рукой Керсту и повернулась к Виктору. – Если позволите, я объясню, в чем причина нашего путешествия.

– Итак? – Ди Крей был уверен: что бы ни сказала теперь эта женщина, его планы не изменятся. Им всем следовало незамедлительно идти на север, возможно даже, забирая несколько к западу, но все же именно на север, и только туда, чтобы позже – дней через пять‑шесть – свернуть к востоку и вернуться в Аль, избегая при этом наиболее опасных мест, вроде города троебожцев – Мельничной заимки. Достаточно и того, что в их маленьком отряде каждый себе на уме и что по следам компаньонов идет Повелитель полуночи.Испытывать судьбу в самоубийственных экзерсисах, маршируя через охваченные зимой высокогорные районы или сквозь долины, объятые пламенем междоусобной войны, представлялось откровенным безумием.

– Мы вышли в путь, чтобы помочь Тине обрести свою судьбу, – тяжело вздохнув, начала свой рассказ Адель. – Вернуть себе имя и положение, отнятые у нее по людской прихоти…

«Вот как! И кто же эти люди?»

– В Ландскруне Тину ожидает имперский граф Гвидо ди Рёйтер, ее отец. Однако состояние его здоровья таково, что он может и не дождаться возвращения дочери. В этом случае он не сможет признать Тину своей наследницей, и, значит, она останется Тиной Ферен, воспитанницей приюта для дев‑компаньонок, и никогда не станет графиней ди Рёйтер. К сожалению, законы империи не позволяют в этом случае заочную процедуру передачи прав. Мэтр Керст исполняет волю графа, вернее, исполнял до сегодняшнего дня и делал это с честью, достоинством и мужеством, каких трудно ожидать от обычного стряпчего. Я тоже была готова рискнуть кое‑чем ради будущности своей воспитанницы. Согласитесь, не каждый день можно встретить среди брошенных на произвол судьбы сироток дочь баронессы и графа. Однако всему есть предел, есть он и у моего мужества, в чем я не стесняюсь теперь признаться. Наш поход окончен, господа. Прости, Тина, но нам следует вернуться назад.

«Замысловато, но, помилуй меня бог, если это вся правда!»– так подумал ди Крей и, разумеется, не ошибся.

– Тут что‑то не так, – нарушил наступившее неловкое молчание Ремт. – Я, конечно, всего лишь проводник, а не доктор права, но, сдается мне, в империи нет такого закона. С каких это пор наследование титула и состояния зависят от личного присутствия наследника? Звучит неумно, что, впрочем, не означает, что это факт. Однако мне доподлинно известны как минимум четыре случая, когда титул передавался именно что заочно. И в одном из них речь вообще шла об усыновлении.

– Это правда? – нахмурилась Адель, оборачиваясь к Керсту.

– В какой‑то мере.

– В какой?

– В известной…

– Не играйте словами, мэтр Керст. Отвечайте прямо, вы солгали?

– Да.

– Но зачем? – вскрикнула Тина.

– Молчите! – Керст встал и обвел всех присутствующих долгим тяжелым взглядом. – Да, я солгал, но сделал это во благо, а не во зло. Выслушайте меня, и если кто‑нибудь посмеет осудить меня после всего услышанного, пусть нас рассудит смерть!

– Красиво сказано, черт возьми! – ухмыльнулся Ремт.

– Смейтесь сколько угодно, мастер Сюртук, но посмотрите, будет вам до смеха, когда я закончу свои объяснения.

– Говорите! – потребовала Ада аллер’Рипп.

– Мастер Сюртук прав, – холодно усмехнулся в ответ Сандер Керст. – Имперские законы не запрещают заочной передачи прав, если только права заявлены вовремя и в полном соответствии с законом. Вы следите за моей мыслью?

– Продолжайте, – предложил ди Крей, которому показалось, что он уже понял смысл интриги.

– Граф ди Рёйтер – реально существующий человек и действительно готов отдать богу душу в любой момент быстротекущего времени. Он клиент адвокатской конторы «Линт, Линт и Популар», в которой я имел честь служить до моего, скажем так, более чем поспешного отъезда из Ландскруны. Я вел дела графа, оттого и знаю о нем достаточно, чтобы сочинить историю о его мнимом отцовстве.

– А на самом деле? – подалась вперед Тина.

– Вы не имеете к нему ровным счетом никакого отношения.

– Но зачем?! – Это был голос Адель.

– Затем, что одна история о наследовании способна хорошо замаскировать другую.

– Что вы имеете в виду?

– Среди бумаг моих хозяев, а их у Линта, Линта и Популара огромное множество, имеется особый небольшой архив, сохраняемый и, следует заметить, охраняемый с особым тщанием. Работая в конторе в течение семи лет и зарекомендовав себя в глазах моих нанимателей человеком порядочным и ответственным, я получил наконец доступ к делам, хранящимся в каменной комнате без окон за обитой железом, словно в банковском подвале, дверью. Поверьте, там скрыты такие секреты империи, что я был бы последним дураком и форменным самоубийцей, заикнись только вслух о подобного рода вещах. Там я и обнаружил – совершенно случайно, разумеется, поскольку не знал тогда, как сложатся в дальнейшем обстоятельства, – бумаги семьи Фокко. Герцоги Фокко еще два поколения назад были сильным и значимым родом, с ними считались даже Верны.

– Это так, – кивнул ди Крей, даже не отдавая себе отчета в том, что впервые со дня своего странного «воскресения» ни разу не совершил бесконтрольного поступка. Этот был первый, но и то сказать, сейчас Виктор отчетливо вспомнил историю дома Фокко. Другой вопрос, откуда он ее знал, но на вопросы такого рода ответов зачастую не существовало.

– Нынешняя герцогиня бездетна, и у нее нет других близких родственников, которые бы однозначно – в соответствии с законом – ей наследовали. Мне не хотелось бы вдаваться в личные тайны герцогини, но она получила титул при весьма сомнительных обстоятельствах, и ее положение, откройся правда об этих обстоятельствах, оказалось бы весьма затруднительным. Разумеется, это эвфемизм, но, конечно же, я не открою вам правды о всех тех грехах, что лежат на совести герцогини. Тем не менее отмечу, что герцогиня была кровно заинтересована в том, чтобы некоторые факты не получили огласки. Например, тот факт, что у младшего – и ныне давно покойного – сына герцога Миеса Фокко, правившего до герцогини Амалии и даже еще до ее предшественника – Федора, имеется родная и вполне законнорожденная дочь. Ваш отец, Тина, Захария Фокко был обвенчан с вашей матерью. Вера Монк была дворянкой, хотя и не из самых родовитых. То, что случилось после вашего рождения, достойно быть описано в романе, но сейчас нам важны лишь факты. Ваша мать умерла родами, отец погиб во время Второй войны Чинков, а вы оказались в Але, в приюте для девочек. Смерть герцогини означает, что любой, в ком течет кровь Фокко, может предъявить права на титул и состояние. Любой! – поднял вверх палец Сандер. – И никто не собирается искать какого‑то определенного наследника. Но если наследников будет больше одного, их происхождение и права должна будет изучить геральдическая комиссия министерства двора. Ваши права, моя леди, бесспорны. Никто не сможет соперничать с вами в чистоте крове и близости родства, но для того, чтобы вас признали герцогиней Фокко, вам следует прибыть в Ландскруну до Перелома, а точнее, до двенадцати пополудни тридцать первого студня сего года.

– Герцогиня Фокко… – покачал головой Ремт, внезапно забывший, что он всего лишь «придурок». – Весьма!

– Это ведь одна из пятнадцати владетельных особ империи и член совета пэров, я права? – Комментарий принадлежал даме аллер’Рипп и звучал более чем драматично.

– Допустим! – поднял руку ди Крей. – Допустим! Но что, если ваши наниматели, эти, как их, Линт, Линт и Популар, не отдадут нам подлинные документы барышни. Что тогда?

– Нам не нужна их благотворительность, – сухо улыбнулся Сандер Керст. – Я впервые в жизни совершил должностной проступок, но победителей не судят, не так ли? Все документы спрятаны в надежном месте.

– В чем ваш интерес, Сандер? – спросил ди Крей. – Только не говорите, что вы альтруист и действуете совершенно бескорыстно!

– Не скажу! – Керст встал и сложил руки на груди, он был бледен, но решителен. – Герцогиня Фокко богата и влиятельна. Если она проявит всего лишь толику благодарности к тому, кто вернул ей судьбу, я стану тем, кем был рожден и воспитан, – благородным лордом, а не стряпчим, носящим клейменый меч. Если же она окажется еще и щедрой, будущность моя будет обеспечена, и ради этой возможности я готов рискнуть жизнью.

– Хорошо сказано, сударь! – протянула ему руку Адель аллер’Рипп.

«И как славно, что ты не стал врать, что просто влюблен в нашу бедную сиротку…»

Глава 5

Глава 5. Лилии

1. Третий день полузимника 1647 года

– Хорошо сказано, сударь! – Адель и сама не ожидала, что ее так растрогает рассказ Сандера.

– Хорошо сказано? – уже с вопросительной интонацией повторил за ней Ремт. – Хорошо? Что хорошего? И что сказано?

– Что это меняет? – поднял бровь ди Крей.

– Многое! – Ада отпустила руку Керста и повернулась к Тине. – Я знала твоих родителей, девочка, вот в чем штука!

– Вы – что? – не поняла Тина, выглядевшая сейчас совершенно разбитой и несчастной.

– Вы? – одновременно с ней воскликнул Сандер, его слова Ады потрясли, казалось, до глубины души.

– Я! Вы! – махнула она рукой, понимая, что пути назад нет. – Это мои счеты с девочкой и ни с кем больше.

«Что я творю! Что, во имя всех жаровен и котлов ада, я творю!»

– О чем это вы? – Ди Крей, кажется, кое‑что ухватил. Не понял, нет, но ощутил за ее словами некое подобие второго смысла, что‑то, о чем она не сказала вслух.

– Я была знакома с Верой Монк, – медленно произнесла она.

Медленно, а быстрее и не получилось бы, так сжимали горло спазмы давнего горя, почти ровным голосом и с застывшим, словно маска, лицом. Эту маску Ада чувствовала изнутри, она стягивала живую плоть ее лицевых мышц. Было больно. Хотелось кричать.

– Вернее, раньше я была знакома с Захарией Четамом. В то время, как и позже, он носил имя, когда‑то принадлежавшее боковой ветви рода. Несколько позже, и при совсем иных обстоятельствах, я познакомилась с Верой. Оба они, и Вера, и Захария, были достойными людьми и моими близкими друзьями, – между тем продолжала она, наблюдая за собой как бы со стороны. – К сожалению, меня не было рядом, когда родилась ты, Тина… Я даже не знала… Впрочем, к чему слова. Обстоятельства изменились, господа, поскольку теперь, когда Захарии и Веры нет в живых, я чувствую себя обязанной помочь их дочери. Это все.

– Это ничего! – возразил ди Крей. – Это красивости и банальности, сударыня! И не смейте сверкать на меня глазами! Я нанялся провести вас через Старые графства, но предупредил: горы Подковы непредсказуемы. Что с того, что вы лично знали родителей барышни? Это отменяет войну между мерками и фрамами? Или, может быть, эта малость способна остановить зиму? Вы же выросли в этих горах…

– Вот именно, – криво усмехнулась Ада. – Я здесь выросла, сударь, и да, я могу провести вас на северо‑запад короткой дорогой.

– Насколько короткой? – кажется, Ремту надоело изображать недалекого балагура.

– Завтра к вечеру мы можем быть уже в пределах графства Квеб.

– Это невозможно, сударыня, – покачал головой мастер Сюртук.

– Помолчи! – остановил его ди Крей. – Вы ведь знаете, дама Адель, где именно мы теперь находимся, ведь так?

– Да, – твердо ответила Ада. – И когда я говорю, что если мы выйдем тотчас, то завтра ввечеру будем стоять в виду стен Крегсгорхской крепости, я понимаю, что это значит.

– У меня есть деньги, – весьма вовремя подал голос Сандер Керст. – В графстве мы смогли бы купить припасы и теплую одежду, и тогда…

– Почему же вы заговорили об этом только теперь? – Вопрос напрашивался, и вот он прозвучал. Ди Крей умел задавать правильные вопросы.

– Есть причины, по которым мне не хотелось бы появляться в местах, где меня могут узнать.

– Я не спрашиваю, что вы сделали, – неожиданно голос Виктора смягчился. – Но я должен понять, насколько серьезны причины, о которых вы, сударыня, только что упомянули?

«Интересно, он тоже учился в университете, или это природный дар?»

– Они серьезны, – коротко ответила она. – Риск лично для меня достаточно велик, поэтому мы не станем заходить в Крегсгорх… и еще в некоторые места. Но для вас риск минимален. Моя компания способна испортить вам репутацию в графстве, но не настолько, чтобы вас взялись убивать.

– А вас?

– Мне в этом случае придется куда хуже.

– Понимаю, – кивнул ди Крей. – Стало быть, решение за вами.

– Мы идем. – Адель отдавала себе отчет в том, что делает, и это сильно облегчало дело. Решение принято, и, стало быть, говорить и горевать больше не о чем. – Собирайтесь.

– Бедному собраться – только подпоясаться, – блаженно улыбнулся Ремт, и в этот момент пошел дождь.

2. Четвертый день полузимника 1647 года

Если бы не то, с какой уверенностью шла вперед дама‑наставница, Тина никогда не поверила бы, что здесь можно пройти. Раз за разом дама аллер’Рипп заводила их в очевидные тупики, но глаза обманывали, и глухие стены вдруг раздвигались, открывая путь вперед. Гроты обращались в пещерные лабиринты. И подвесные мосты обнаруживались там, где бездонные пропасти обещали верную смерть вместо дороги к спасению. Дождь лил не переставая. Гремел гром, и молнии лупили по мокрым скалам, поджигая тут и там одиночные деревья. Становилось все холоднее, и вскоре облачка пара начали срываться с губ при каждом выдохе. Однако тропа не кончалась, она вела компаньонов все глубже в недра гор, в теснины без выхода, в ловушки темных колодцев, к обрывам, за которыми клубился облачный туман. День сменился вечером. Наступила ночь, но они все шли и шли, потому что останавливаться на Тропе нельзя. Так сказала Ада, и никто не оспорил ее слов, хотя, в чем тут дело,Тина так и не поняла. Как бы то ни было, движение было единственным, что более или менее отчетливо сохранила ее память. А на рассвете следующего дня путешественники вышли из очередной пещеры в долину, затянутую предрассветной мглой. Дождь кончился, но было очень холодно. Под ногами стелилась туманная дымка.

– Ну, вот мы и в Квебе, дамы и господа. – Голос Ады звучал хрипло, но Тина предполагала, что ее собственный голос вообще не возник бы в пересохшем горле, старайся или нет. Запредельная усталость и величайшее напряжение душевных сил лишили ее и голоса, и разума.

«Все, это все… конец…»

Ноги подломились, и она поняла, что падает, но не могла ничего изменить. В глазах потемнело, и тишина накрыла ее своим крылом.

* * *

– Девочка! Девочка! Просыпься! Не спаать! Не лежать! Встаать! Идтии! Ну! Ну! Ну! Девочка! Ну! Не снись! Восп…рянь! Де…

Голосок Глиф звучал, казалось, внутри черепа, но это, разумеется, было не так. Судя по всему, девочка‑«Дюймовочка» спряталась в капюшоне плаща, подкралась к самому уху Тины и «кричала» теперь сдавленным – ввиду присутствия посторонних свидетелей – голосом прямо в ухо.

– Девочка! Ну!

– Я…

– Очнулась? – раздалось откуда‑то сверху. – Ну и слава богу! Вставайте, герцогиня, нам следует идти.

Голос принадлежал ди Крею и звучал достаточно иронично, чтобы скрыть едва различимые нотки беспокойства.

«О чем он беспокоится? – подумала Тина, окончательно приходя в себя после обморока. – Или о ком?»

– Я… – Она пошевелилась, проверяя, как пишут в романах, «целостность своих членов», и почувствовала, как торопливо прячется за пазухой крошка Глиф. – Я… Да, да… Сейчас… Минута!

Похоже падая, она ничего себе не сломала, но так кажется, и должно случаться во время обмороков.

«Если бы кто‑нибудь догадался растереть у меня под носом листок табарника… А кстати, откуда известно, что это должен быть именно табарник и что его нужно непременно растереть?»

Мысль интересная. Вопрос по существу. Ведь не случайно же, увидев на горном склоне куст табарника, Тина не прошла мимо, как сделала бы на ее месте любая другая девушка. Куст как куст, неказистое, но упорное в борьбе за выживание горное растение, совершенно неизвестное жителям морского побережья, тем более девочкам, воспитанным в приюте. И однако же Тина куст не только приметила, но и узнала, пусть и не придавая этому особого значения. Заметила, узнала и сорвала несколько мясистых и как бы лоснящихся жиром узких листочков. И не просто так сорвала: тщательно запеленала в лоскуток белой ткани и спрятала в один из кожаных мешочков, что носила в дорожной сумке.

«Сумка!»

Что ж, сейчас, по случаю обморока, Тина сообразила вдруг, что всегда имела среди своих вещей такие вот кожаные мешочки, обрывки пергамента, полоски вощеной бумаги и лоскутки белой ткани. Они были нужны ей, чтобы хранить зернышки, лепестки и листочки, цветочную пыльцу, растертые в порошок корни и стебли, сухие растения, кору, высушенный до невесомости мох и собранную острием ножа сырную плесень. Всегда были у нее добываемые при любой возможности деревянные и глиняные баночки, терракотовые кувшинчики и склянки мутного стекла с плотно притертыми пробками. И сейчас едва ли не треть ее личных вещей состояла из эдакой «колдовской» аптеки. Но если относительно практически всех иных своих знаний и умений Тина могла с уверенностью сказать, когда, как и от кого их получила, то знахарство – а ведь травничество – род знахарства, не правда ли? – пришло к ней как бы само собой. Никто этому Тину словно бы и не учил, никто, никогда…

«Но так не бывает!»

И верно – не бывает. Однако все, что было связано с ведовством и целительством, приготовлением зелий и тинктур, составлением ядов и приворотных зелий, сонных напитков и освобождающих от бремени смесей – все это существовало, словно крона дерева без ствола и корней. Тина не знала, не помнила, не могла даже вообразить, кто и когда научил ее такому множеству сложных вещей, премудростям редкой профессии, передаваемым обычно от учителей к ученикам, от старших к младшим, от матерей и отцов дочерям и сыновьям.

«Кто, когда, где?»

– Ну, что, барышня, вы как? – Ремт озабоченным отнюдь не выглядел. Похоже, к нему вполне вернулись обычное безмятежное настроение и наплевательское отношение к действительности.

«Граф… – вспомнила Тина. – Ну, какой же он граф, прости господи! Или все‑таки граф?»

– Я… Я хорошо. Спасибо! – Она огляделась.

Без памяти Тина находилась совсем недолго. Во всяком случае, утро еще не наступило, хотя ночной мрак все сильнее и сильнее прореживало некое серебристое мерцание, предполагавшее скорый рассвет.

– Идти сможешь? – спросила Адель.

– Смогу, – ответила Тина и, разумеется, солгала. Она не могла идти, у нее не оставалось на это сил, но воля, как давно уже замечено – и не самыми глупыми из людей, – способна творить чудеса и уж точно вполне компенсирует слабости тела. Тина должна была идти, и она пойдет, чего бы это ни стоило.

«Я герцогиня! – сказала она себе и сделала первый шаг. – Я герцогиня… Фокко? А как, кстати, меня назвали при рождении?»

Но об этом думать было рано. Возможно, ответ знал Сандер Керст.

«Станет ли он моим рыцарем? И если станет, до какой степени моим он может быть?»

Впрочем, кое‑что могла бы, наверное, рассказать и дама‑наставница. Адель аллер’Рипп – так получалось даже при поверхностном рассмотрении известных Тине фактов – была не типичной наставницей бедных сироток. В прошлом этой женщины мерещились такие тайны, что даже дух захватывало при одном прикосновении к ним. Однако милая Ада, выведшая путников из западни самым невероятным образом, какой могла измыслить Тина, ничего не знала о рождении наследницы герцогской короны. Другое дело, что она близко знала родителей Тины, а это уже совсем немало.

Как и любая воспитанная в приюте девочка, Тина не могла не задаваться вопросом, как, каким образом, где и благодаря кому увидела свет. Рождение ее было окутано тайной, вернее, мраком. Слово «тайна» подразумевает сокрытие истины, слово «неизвестность» – отсутствие знания. Она родилась неизвестно где и когда – возраст Тины был определен всего лишь условно, и имена ее родителей были неизвестны. При таких обстоятельствах мрачный опыт окружающих людей – других девочек‑сироток – подсказывал, что ни на что хорошее надеяться не приходится. В лучшем случае – это при условии, что ее мать не шлюха и не каторжница – думать следовало о глупой простушке, нагулявшей дитя от очередного смазливого проходимца. И тем не менее втайне от всех – даже от своих лучших подруг – Тина мечтала. Она мечтала…

«Я мечтала… Стоп! Как он сказал?!»

3

Если верить очередной порции всплывших в памяти воспоминаний, в прошлой жизни ему приходилось слышать и читать про Тропы, пересекающие Старые графства. Никто, однако, не мог сказать, что это такое. Была ли замешана в этом деле магия и если да, то какого сорта? Являлись ли Тропывсего лишь искусно замаскированными дорогами и тропинками? Существовали ли они на самом деле или были плодом вымысла?

Сам он до сих пор по Тропам не ходил. Во всяком случае, такого факта в его воспоминаниях не фигурировало. И вот это случилось, и Виктор ди Крей стал одним из немногих чужаков, кому посчастливилось пройти по одной из них. Теперь он наверняка знал, что Тропы не сказка, но так и не понял, что они такое. Он не мог исключить присутствия магии, поскольку сам, кажется, магии не ощущал, но и судить беспристрастно о природе путей, по которым прошел из одной части хребта Подковы в другой, миновав за ночь как минимум пол сотни миль, не мог тоже.

«Все возможно…»

– Господин ди Крей!

«А девочка, гляди‑ка, вполне ожила».

– Как ты себя чувствуешь, Тина?

– Гораздо лучше, как ни странно…

– Вообще‑то не странно, – улыбнулся он. – Еще одна щепотка пыльцы волчатника… Ты забыла, что у меня острый нюх? Впрочем, что‑то еще… Постой‑постой… Корень ребня? Точно! Ты жевала корень ребня. Ты знаешь, что от него может быть понос?

– Знаю.

«Знает! Как интересно! И кто же обучил этого ребенка травному искусству?»

– И как же ты поступила? – спросил он, уже почувствовав ответ в ее дыхании.

«Н‑да… учитель не из последних!»

– Я добавила лист лимонника.

– Разумно. Ты хотела о чем‑то поговорить?

– Да. – Они были несколько впереди основной группы и могли говорить, не опасаясь быть услышанными. – Я хотела спросить вас о Сандере.

«Почему я не удивлен?»

– Что ж, – предложил Виктор вслух. – Спроси!

– Что вы о нем думаете?

– Много чего, – улыбнулся ди Крей. – Он любопытный человек, ты согласна? А у такого рода людей, как правило, больше двух качеств, я ясно излагаю свои мысли?

– Пожалуй, да, – согласилась девушка. – Меня беспокоит только…

– Что? – насторожился Виктор, у девочки, как он успел убедиться, было неплохое чутье на разного рода интересности.

– Знаете, как говорят, небольшие неточности заставляют сомневаться в искренности рассказчика.

– Знаю, – ухмыльнулся Виктор. – На западе говорят, маленькая ложь рождает большое недоверие. В чем он погрешил против истины?

– Из его рассказа получается, что я попала в приют сразу после рождения. Месть бывшей любовницы Захария, служившей в доме Веры…

– Похоже на правду.

– Но не правда.

– Ты знаешь что‑то, что неизвестно Сандеру? – предположил Виктор.

– Ада рассказала мне еще в начале путешествия, что – со слов прежней старшей дамы‑наставницы – меня приняли в приют уже взрослой девочкой. Мне было лет десять или одиннадцать, а до этого я воспитывалась у приемных родителей.

– Если так, ты должна это помнить, – удивился ди Крей. – Разве ты не знала этого, пока Ада тебе это не рассказала?

– В том‑то и дело, что не помню!

«Похоже, не у одного меня зияет в прошлом черная дыра!»

– Возможно, ты болела…

– Да, это возможно, – согласилась Тина.

– Ада считает, что мои приемные родители умерли от поветрия тысяча шестьсот сорокового года…

– Легочная лихорадка! – вспомнил ди Крей. – Если ты болела и выжила, то могла потерять память. Такое иногда случается и со взрослыми, если воспаление переходит на мозг… А ты была ребенком.

– Я понимаю, – согласилась Тина. – Но почему Сандер не упомянул про этих людей? Он не может о них не знать! У него слишком подробные сведения обо мне, чтобы думать иное.

– Ну, я не был бы столь категоричен, – возразил ди Крей. – Жизнь сложная штука, и побудительные мотивы людей, действующие в том или ином случае, способны иногда более чем удивить.

– Я понимаю, – повторила Тина. – Но это не все.

– А что еще?

– Он бастард де Риддеров.

– Вот, значит, почему ты меня расспрашивала…

– И вы, господин ди Крей, рассказали о троих Риддерах, вернее, Риддером следовало бы считать только барона Роланда. Его брат Агнус, наверное, так и остался Ридером?

– Кажется, так и было, – согласился Виктор.

– Ну, вот, – объяснила тогда девушка. – А нам – мне и даме аллер’Рипп – он сказал, что приходится внуком маршалу Агнусу, но при этом подчеркивал, что он бастард де Риддеров, дворянин и барон, если бы судьба распорядилась иначе. Он даже имя какое‑то странное назвал.

– Какое?

– Александр цу Вог ан дер Глен.

– Я знал неких Вогов, – кивнул ди Крей, и в самом деле, что‑то такое припоминавший, но без деталей. – Но не помню, были ли они еще и Гленами. – И после минутного молчания спросил: – Почему ты мне все это рассказываешь?

– Наверное, потому что доверяю.

– Доверие – великий дар, ты это знаешь? – спросил Виктор.

– Разве? – удивилась Тина.

– Точно так, – подтвердил ди Крей. – Я обдумаю то, что ты рассказала, и, возможно, смогу тебе помочь. Во всяком случае, я постараюсь…

4. Пятый день полузимника 1647 года

К полудню распогодилось. Дождь прекратился еще утром – ослаб и сошел на нет в первые предрассветные часы. Солнце встало среди рваных облачных полос, но позже небо окончательно очистилось, и стало значительно теплее. В это время компаньоны шагали по поросшему густым лесом склону сопки Колокольной, обходя с севера крепость Крегсгорх. Крепость выглядела внушительно и мрачно, но она запирала дефиле, которым могла бы воспользоваться целая армия, и не предназначалась для перехвата одиночных путешественников, перемещающихся на своих двоих. Впрочем, играло свою роль и то, что дама аллер’Рипп в совершенстве знала сложную топографию окружающей местности и смогла провести их маленький отряд совершенно незаметно не только для крепостных стражников, но и для патрулирующих сельские дороги дозоров.

Изменившаяся погода, да и сам факт счастливого избавления от опасностей войны в горах подняли путникам настроение, хотя усталость заставляла их идти все медленнее.

– Все! – решительно скомандовала дама Адель, когда, спустившись в распадок, они обнаружили маленькое лесное озерцо, заросшее по берегам осокой и камышом. – Делаем привал. Я попробую добыть дичь. Кажется, этот лес небезнадежен. Впрочем, поглядим! Тина, девочка моя, пойдем‑ка со мной, посмотришь, как охотятся настоящие леди!

– С удовольствием! – улыбнулась Тина.

Принятые еще ночью снадобья продолжали действовать. Не так мощно и однозначно, как в начале, но все еще вполне чувствительно. Спать не хотелось, тело согрелось, и ноги не отказывались идти – совсем не мало, если учесть, что осталось за плечами девушки в этот день и во все предыдущие.

Тина сбросила дорожный мешок на землю рядом с начинавшим возникать – стараниями Ремта и Виктора – костром, помахала всем остающимся рукой и пошла за уходящей вдоль берега озера дамой аллер’Рипп.

– На землю! – тихонечко пискнула из‑за пазухи Глиф. – Пускать, гулять, харчи искать!

Лексикон малютки был необычайно разнообразен, чего не скажешь о грамматике ее речи. Но и хорошим манерам «Дюймовочку» никто, видимо, не учил: слова она подбирала по значению, а не по смыслу и, судя по всему, никогда не слышала о вежестве и культуре речи.

– Писать, срать, – сообщил ребенок радостно, когда Тина украдкой опускала ее в траву. – Живот питать! Не тревожить! Вернусь…

Вот и весь сказ.

– Ты с кем там разговариваешь? – спросила, не оборачиваясь, Адель. – Сама с собой или с духами леса?

– А здесь есть духи?

– Здесь много чего есть, – ответила Адель, задумчиво глядя на тихие воды озерца, украшенные цветками желтых и белых кувшинок, плавающих на своих широких, похожих на маленькие островки, темно‑зеленых листьях.

– Верно, – подхватила Тина. – Вон стрелолист, а там сыть и рогоз, ежеголовник, лягушечник, тростник…

– Лилии…

– Кувшинки, – машинально поправила наставницу Тина.

– Нет, милая, – покачала головой Адель. – Водяные лилии, так их здесь называют. «Есть в чаще леса тихий пруд, там лилии цветут…»

Показалось ли Тине, что голос Ады дрогнул?

– Это песня? – спросила она вслух.

– Баллада…

– А…

– Помолчи! – неожиданно вскинула руку в предостерегающем жесте дама‑наставница. – Слышишь?

Тина замолчала и напрягла слух. Полуденный лес был полон тихих звуков. Легкий ветерок шевелил хвоей и листьями, поскрипывали старые деревья, рыбы всплывали к поверхности пруда, и тихо ступали по ковру из мхов и палой листвы лапы животных…

«Лиса? Да, кажется, и еще олень… Только далеко. Кабаны, лань, зайцы…»

Еще там были птицы. Где‑то на пределе слышимости пел дрозд. Сороки негромко переговаривались в кронах деревьев, пару раз осторожно стукнул клювом дятел…

«Рябчик, глухарь… Не то!»

И в этот момент она услышала. Это были собаки, идущие по следу, но не брехливые псины, оповещающие всю округу, что они делают и где, а молчаливые и опытные охотники, скрадывающие свой бег сквозь густую чащу, сильные и опасные. Ну а за собаками, разумеется, шли люди.

«Черт!»

– Думаете, они выслеживают нас? – спросила она шепотом.

– Все возможно… А у тебя нет случайно?..

– Есть! – сразу же сообразила Тина. – Махорник! Немного, но его много и не надо! Бежим! Быстрее!

И она бросилась обратно к лагерю. Однако спешить было уже некуда, откуда‑то сверху раздался гортанный вскрик охотничьего сокола, и Ада остановила схватившихся было за оружие спутников.

– Не надо! – махнула она рукой. – От местных не убежать и не спрятаться! Мы перешли границу, и мне не удалось их перехитрить. Попробуем договориться. Я помолчу. Пусть говорит ди Крей. Мы всего лишь путешественники, которых застала в дороге война…

Но и этот план оказался не лучше предыдущего…

* * *

Охотники добрались до бивака достаточно быстро. Не прошло и четверти часа – костер только‑только разгорелся по‑настоящему, и Ремт с шутками и прибаутками принялся ощипывать первого из трех тут же на месте подстреленных Адой глухарей, – как на поляну вырвались по‑прежнему абсолютно беззвучные гончие. Псы оказались именно такими, какими представляла их Тина: сильными, крупными, поджарыми. Их шкуры, казалось, были выкрашены в цвета осеннего леса, так что заметить их в чаще – особенно если они этого не хотели – было бы непросто.

«Как‑то там Глиф? Не учуяли бы ее собаки!» – подумала Тина, вставая со своего места у костра.

Движение вполне естественное ввиду появившихся на поляне у озера собак и охотников. Люди не заставили себя ждать. Эти крепкие высокие мужчины, вооруженные короткими копьями, длинными ножами и тисовыми луками, бежали почти наравне с животными, отстав, быть может, на считаные минуты. Выскочив к костру, они быстро и слаженно распределились вокруг, перекрывая все пути к отходу, и остановились на некотором расстоянии.

«Они не хотят боя, – поняла Тина. – Пока отношения не выяснены, эти люди предпочитают разговор резне».

– Доброго дня, господа! – Вперед, но не более чем на два шага, вышел худощавый мужчина, облаченный в удобный для охоты в лесу простой и неброский наряд без украшений. Его волосы скрывала темно‑зеленая с пятнами «осенней» желтизны плотно повязанная косынка. Она показалась Тине куда удобнее любой шляпы или шапки, и девушка тут же взяла новую идею на заметку. Платки на голове, оказывается, могли носить не только деревенские бабы. Все дело в самом платке и в том, как он повязан.

«Умно!»

– Я Каспар де Койнер, – представился он. – Мой замок стоит на дальнем конце распадка. Эта долина моя вотчина и моя граница. Кто вы, пришедшие с гор? Зачем вы здесь и по какому праву? Как вас зовут и каковы ваши намерения?

– Я Виктор ди Крей, проводник, – ответил поклоном Виктор. – Это мой напарник Ремт Сюртук. Мы уже бывали когда‑то в графстве Квеб, правда, не со стороны Крегсгорхской крепости. Сейчас мы ведем этих людей. – Он объединил одним жестом Тину, Адель и Сандера. – Из Аля в Ландскруну. Льды в этом году закрыли проливы раньше обычного, так что остался путь только через Старые графства. Мы шли восточнее, но вынуждены были свернуть к западу из‑за войны между фрамами и мерками. Оставаться в тех местах стало небезопасно, и мы свернули к Квебу. Разумеется, мы не прятались и не искали способа остаться незамеченными. Как вы можете видеть, мы охотились и разожгли костер. Ничего враждебного в наших действиях нет, намерения наши чисты…

– Кто ваши спутники?

– Частный поверенный из Ландскруны мэтр Сандер Керст, – представил ди Крей, начав называть компаньонов с мужчины, как и было принято в этих местах. – Госпожа Тина Ферен, наследница дома Фокко, и сопровождающая ее в путешествии дама аллер’Рипп. Как видите, мы не разбойники и не воры, а честные граждане, застигнутые в пути войной и зимой.

– Великолепно! – кивнул Каспар де Койнер. – Но был и шестой, не правда ли?

– Нас только пятеро, сударь, и все время было пятеро, хвала господу!

– Кто‑то убил трех моих собак!

«Боже милостивый! Но не Глиф же сворачивала им головы?» При взгляде на молчаливых охотничьих собак ее чуть не разобрал истерический смех.

– Когда? – спросил ди Крей. – Как далеко отсюда?

– С четверть часа назад, – ответил Каспар де Койнер. – Чуть более мили к югу.

– Вы полагаете, кто‑нибудь из нас мог успеть вернуться?

– Нет, я полагаю, что вас было больше пяти.

– Это легко проверить, – пожал плечами ди Крей. – У вас еще остались собаки, и я без труда опишу вам маршрут, которым мы сюда пришли…

– Разумно, – кивнул мужчина. – Я уже послал людей проследить ваш путь. Итак?

– Что именно?

– Вы по‑прежнему утверждаете, что вас только пятеро?

– Утверждать иное было бы неправдой, – мягко возразил ди Крей.

– Мастер Ремт!

– К вашим услугам, сударь!

– Откуда вы родом?

– Из Суры, сударь, – мягко ответил Ремт. – Но я не был там с детства, если по совести. Все больше в Семи городах. Так что если вас интересуют последние новости, я пас…

– Вы проводник?

– Как есть, сударь. Как есть.

– Если бы не война, каким путем вы бы шли?

– Через Каскад, – пожал плечами Ремт. – Лучшей дороги в империю не найти.

– Как называется столица графства?

– А вы шутник, господин де Койнер! – прыснул в кулак Ремт. – Ждете, что я скажу Старгород, а вы меня за измену повесите? Не дождетесь! Столица называется Квеб, как и повелел граф Эддриг.

– Вообще‑то я мог бы повесить вас как шпиона, – холодно усмехнулся де Койнер. – Но, кажется, я знаю, с кем говорю. Мэтр Керст!

– К вашим услугам, лорд Каспар.

– Значит, мне не показалось. Вы дворянин?

– Так и есть, сударь, однако боюсь, что имперский суд со мной не согласится. Бастард, если вас устроит такое определение!

«Да, – восхищенно подумала Тина, глядя на то, как естественно и просто держится Сандер. – Вот что значит старая кровь!»

Сейчас она была готова простить ему не только маленькую, но и большую ложь.

– Насколько хорошо вы владеете мечом?

– Хотите узнать?

– Даже так? – поднял бровь де Койнер. – И что же позволяет вам думать так, как вы думаете?

– Вот это, – ответил Керст, обнажая меч.

При звуке извлекаемой из ножен, стали псы насторожились, и несколько из стоявших полукругом охотников чуть приподняли свои копья, но де Койнер их остановил.

– Впечатляюще, – кивнул тот, рассмотрев запекшуюся сталь. – Как давно вы встретились с Охотником?

– Девять дней назад.

– Господин ди Крей, ваш меч в таком же состоянии?

– Почти. – Ди Крей нехотя обнажил клинок, обожженный до самого эфеса.

– Да, это… Кто‑то еще?

– Я, – поклонился Ремт.

– Вы?! – нахмурился де Койнер. – Покажите!

– Вот…

– Черт возьми! Надеюсь, он не ушел от вас живым! Впрочем, тогда бы вы здесь не стояли. Вы убили Охотника.

– Так вышло, – безмятежно улыбнулся Ремт. – Не то чтобы мы стремились его убить, но он настаивал, сударь! А вы знаете, что бывает, когда такое существо настроено самоубиться?!

– Что? – невольно поддался на провокацию де Койнер.

– Оно самоубивается, – печальным голосом сообщил мастер Сюртук и развел руками. – Мне очень жаль…

– Вам жаль… Черт! Вы! – указал он пальцем на Тину.

– Я? – удивилась она. – Я его не трогала!

– Кого? – смутился собеседник.

– Ну, этого, которого они потыкали мечами! – Тина и сама не понимала, что с ней происходит и отчего она вдруг взялась играть дурочку.

– Потыкали… – повторил за ней Каспар де Койнер. – А вы, сударыня, для чего вы носите этот тесак?

– А вы как думаете? – кокетливо, а’ля Теа Альфен, улыбнулась Тина.

– Я не думаю! – отрезал де Койнер, предполагавший, по‑видимому, закончить сакраментальным – «Я спрашиваю», но он не успел.

– Я не думаю, – сказал он.

– А зря! – улыбнулась Тина. – А тесаком я защищаю свою честь!

– В самом деле? – усмехнулся собеседник.

– Хотите попробовать?

– Почему бы и нет?

– Меч против тесака?

– Кинжал вас устроит?

– Вполне! – снова улыбнулась Тина. – Защищайтесь!

И, выхватив из ножен трофейный тесак, она бросилась в бой. Вот когда ей по‑настоящему пригодились уроки Дитты. Не тогда, когда она дралась с разбойником той давней уже ночью на биваке, а сейчас, когда она желала показать этому наглецу, кто есть кто под луной и солнцем.

Раз! Она парировала его насмешливый выпад, заставив нахмуриться, но два! Она ужом скользнула к земле, прокинув свое легкое тело под возвращающимся назад узким клинком де Койнера. Три! Острый срез ее тесака коснулся чужого горла.

– Извините! – Она опустила свое грозное оружие и отступила в сторону.

– Наследница дома Фокко? Что ж, я рад за герцогиню, она сделала правильный выбор. Вы! – обернулся он к Адель и вдруг замолчал.

– Ладно, – сказал он через несколько мгновений. – Я удовлетворен. Вы именно те, за кого себя выдаете. Разрешите пригласить вас в мой замок, ночевка в лесу… Впрочем, что я вам объясняю?! Итак?

– С удовольствием и благодарностью! – поклонился ди Крей.

– Тогда вперед!

5

Дорога в замок де Койнера заняла часа три, но оно того стоило. Едва компаньоны пересекли подъемный мост и прошли сквозь густую тень похожего на туннель воротного проема, как де Койнер принялся отдавать распоряжения, и слово его, судя по начавшемуся переполоху, было крепко. Поэтому и горячая вода для помывки «мало что не завшивевших» путешественников вскоре явилась, и чистая одежда нашлась на то время, пока будут стирать и сушить их собственные костюмы. И про «перекусить, пока суд да дело», замковые слуги не забыли. А то когда еще обед тот будет, о котором громогласно объявил лорд Каспар! До него поди еще доживи после всех этих голодных дней!

Виктор с удовольствием оттер с кожи грязь, чувствуя, как жар постепенно нагревающейся парной бани входит в промерзшую в горах плоть. Пар пах травами и кедровой смолой. Вода была прозрачна. Гладко выструганные доски пола, горячие и влажные, ласкали подошвы натруженных в пути ног.

– Благодать! – простонал откуда‑то из клубов пара Ремт Сюртук, упорно изображавший за компанию с ди Креем и Сандером Керстом тщательную и совершаемую не без видимого удовольствия помывку.

– А то! – поддержал нематериальную сущность Виктор, отметив краем сознания, что чем дальше, тем больше мастер Ремт напоминает ему кого‑то, кого он – настоящий – знал когда‑то, да забыл.

– Мэтр Керст! – позвал он, пытаясь отделаться от неприятного чувства, что все‑таки может, если напряжется и хорошенько подумает, вспомнить, кем был Ремт Сюртук в другой жизни и как его там звали. – А что вы нам недосказали, когда рассказывали о рождении Тины?

– Что вы имеете в виду? – Керст смотрел на него прямо и взгляда не отводил, что для голого человека и всегда непросто.

– Ну, например, как нарекли девочку при рождении. Ведь есть же у нее настоящее имя?

– Ивон. – Ответ прозвучал сразу, без запинки.

«Не растерялся… Или и терять было нечего?»

– Вы уверены?

– Вы спросили, я ответил, – несколько неприязненно, но все еще в пределах вежливости бросил Керст. – Что‑то еще?

– Как Ивон попала в приют?

– Насколько можно понять из документов, отец Тины находился в то время на войне, мать – умерла родами. Девочка осталась на попечение домоправительницы, у которой, я, кажется, об этом уже упоминал, имелись свои планы на Захарию и…

– Тина попала в приют после поветрия сорокового года…

– Этого я не знал, – удивленно пожал плечами Сандер. – Все, что я знаю, стало мне известно из бумаг, хранящихся у моих бывших хозяев.

– Да, да! – подал голос из облака пара Ремт. – Мы помним, Линт и еще один Линт, и, прости господи за сквернословие, Популар.

– Я не искал Тину специально. – Сандер сделал вид, что не услышал реплики мастера Сюртука, но и с самого начала говорил с одним только ди Креем. – Я знал, куда ехать и где найти девушку. Все это содержалось в деле о наследовании. По‑видимому, кто‑то проделал эту работу до меня. Так что до этой минуты я полагал, что Тину передали в приют сразу после рождения и намеренно выбрали для этой цели далекий от столицы город Аль.

– Звучит убедительно, – подал голос Ремт.

– Звучит, – согласился Виктор.

Сандер показался ему искренним, но в прошлой жизни он встречал, кажется, и не таких «искренних» людей, способных лгать в глаза, не моргая, и, разумеется, при этом не краснеть. Но, с другой стороны, отчего он должен подозревать всех и каждого в обмане? Он всего лишь проводник.

«Я проводник! А он частный поверенный с клейменым мечом на бедре. А она без пяти минут герцогиня и бог знает что еще…»

– А что это у вас там такое, сударь? – спросил вдруг Ремт, появляясь из горячего тумана. – Не то чтобы это было вежливо с моей стороны, но любопытство не порок. Вы простите мне мою наглость?

– Смотря что вы имеете в виду, – нахмурился Керст.

– Татуировку, – безмятежно улыбнулся мастер Сюртук. – Это же у вас непременно татуировка была на правом плече, или как?

– Нет, – холодно улыбнулся Сандер. – Никак. Меня укусил тарантул, мохохвост, если знаете, что это за тварь. Лекаря рядом не оказалось, и один добрый человек выковыривал яд острием кинжала.

– По живому?

– Ну, я вроде бы жив. – Несмотря на все свое раздражение, Сандер Керст незаметно для себя оказался включен в диалог с так нелюбезным ему Ремтом Сюртуком. Виктору оставалось лишь посмеиваться мысленно, слушать небезынтересный разговор и мотать на ус.

– Значит, просто потыкал мечом…

– Кинжалом!

– Уверены?

– Мне было тринадцать лет, и я помню эти события, как будто они произошли только вчера.

– Да, такое не забудешь…

– Уж поверьте! Это все, или у вас накопились ко мне и другие вопросы?

– Ну, извиняйте! – всплеснул руками Ремт. – Обидел вас ненароком? Утомил въедливостью? Ужос! Приношу свои нижайшие, как их там?

– Неважно! – отмахнулся Керст, чье настроение, судя по всему, было окончательно испорчено. – Извинения приняты… и спасибо за компанию!

Он по‑быстрому ополоснул голову и поспешил вон.

– Экий ты нечуткий, Ремт! – усмехнулся ди Крей.

– Я чуткий! – возразил Ремт. – А он, между прочим, врет. Это не нож, а меч.

– Я заметил, – кивнул Виктор.

«Еще одна маленькая ложь?»

– А наковыряно так, потому что самому себе операцию делать длинным мечом ужасно неудобно. Мечом даже зарезаться по‑человечески замудохаешься, а уж татуировку снять…

– Может быть, ты, друг мой Ремт, и рисуночек рассмотреть сумел?

– Ну, я же не глазами, – смутился вдруг Ремт. – Я этим… слова не подберу…

– Художественным чувством, – предложил Виктор, вспомнив один давний разговор на тему творчества.

– Художественное чувство? А что! Вполне! Именно им.

– И что это было?

– Это, друг мой Виктор, была «лилия Калли», если ты знаешь, о чем речь.

– Вот те раз! – удивился ди Крей.

Сейчас, как и во многих других случаях, едва услышав новое слово, он уже знал, что оно означает. Но «лилия Калли» – это было нечто такое, что просто так не переваришь.

«Замысловато!» – решил он и пошел к выходу, баню следовало освободить для дам.

6

Съев кусок хорошо пропеченного пирога со свининой и луком и выпив большую кружку густого черного пива, Тина отнюдь не захмелела «с устатку», как можно было предположить, а напротив, говоря высоким слогом, воспряла к жизни. То ли снадобья, что приняла она давеча, все еще продолжали действовать, то ли молодой здоровый организм творил свои маленькие и большие чудеса, но чувствовала она себя если и не отдохнувшей – сделать это она просто не успела, – то все равно бодрой. Разумеется, она не скакала кузнечиком – не дитя малое, – но все ей сейчас было интересно и любопытно, хотя она и пыталась не показывать виду. Еще тревожила Тину судьба Глиф. Крохотная девочка так и осталась одна в лесу. Единственное, что утешало, – это то, что крошка уже пару раз «терялась» в дороге, но всегда – через несколько часов или спустя ночь – находилась сама собой. Ей как‑то удавалось совсем неплохо выживать на природе, в лесах и горах, где водилось множество хищников, которые, имея в виду размеры Глиф, представлялись девочке настоящими монстрами. Должны были представляться, поскольку Глиф даже слышать не хотела обо всех этих ласках, лисах и прочих хорьках. Ее это не беспокоило, опасалась кроха каких‑то совсем других врагов, но рассказывать о них отказывалась наотрез. Другое дело, что там, где Тина шла три часа, Глиф идти и идти, но и дорога здесь не то что в горах. Вполне сносная и нигде не петляет. Так что, тревожась о «Дюймовочке» и не забывая о ней ни на минуту, Тина могла тем не менее дать волю и своему любопытству.

Мир, в котором она теперь оказалась, был совершенно не похож на тот, что остался в Але. Здесь, в графстве Квеб – одном из почти сказочных Старых графств, – даже названия для всем известных вещей использовались иные. Холм, гора – сопка, долина – распадок. Вот и замок лорда де Койнера стоял на скалистой сопке, запиравшей распадок и господствовавшей над столбовой дорогой, ведущей куда‑то на запад. Кажется, в Квеб, который до недавнего времени назывался Старгородом, и, возможно, дальше, к другим землям и иным чудесам. Ну, а здесь, в замке, не только слова, но и вещи были зачастую совсем не теми, какие ты ожидаешь встретить, исходя из своего, пусть и не великого, жизненного опыта. Здесь женщины и мужчины оборачивали свои головы платками, и вся разница, что у женщин платки цветные, яркие, с вышивками и аппликациями, а у мужчин или черные, или под цвет их «лесным» одеждам, в которых легко скрадываться в лесу и горах, не выдавая чужому глазу – человеческому или звериному – тайны свого присутствия. И луки у них были чудные – большие, едва ли не в рост человека, и короткие копья. Да и прочая утварь в замке, в его палатах и дворах, на стенах и в башнях порой озадачивала, а иногда и удивляла.

А потом их позвали в банную палату, и, освободившись от грязной одежды, Тина вступила в облака ароматного, пахнущего лесом и лугом пара, чтобы ощутить наконец и усталость, скопившуюся в теле, и нежное прикосновение жара, ласкающего, но не обжигающего, вопреки природе.

– Как хорошо! – сказала она.

– И не говори! – откликнулась Адель. – Квебская баня всем мыльням пример для подражания. Недостижимый, к слову сказать…

Тина оглянулась. Сейчас она впервые увидела даму Адель аллер’Рипп без одежды и сильно удивилась. Нагота Ады и впрямь была поразительна: тело ее – в меру женственно и одновременно поджаро, мускулисто, но главное – молодо, словно перед Тиной стояла девушка, а не женщина, годившаяся ей в матери.

– Что, хороша? – насмешливо спросила Ада, перехватив взгляд Тины. – Да не бойся, я не по этой части. Ты, как я догадываюсь, тоже. Так что расслабься и получай удовольствие.

Эту фразу Тина уже слышала, но несколько в иной интерпретации. Если деваться некуда, – рассказывала ночью Теа, – ложись на спину, расслабься и получай удовольствие. Все не так безнадежно, как кажется со стороны. Доставить удовольствие может даже старичок, надо только уметь его получать…

– Уже.

– Что именно?

– Уже расслабилась и почти получаю удовольствие.

– Вот и молодец, и, кстати, можешь называть меня Адой и обращаться на «ты». Заслужила!

– Спасибо, Ада, а… а ты не могла бы рассказать мне о моих родителях, а то я так ничего про них и не знаю? Даже имя мое подлинное мне неизвестно.

– Ну, твоего имени не знаю и я, – возразила Адель. – Ты же слышала, я и о твоем рождении ничего не знала. Так что с этим вопросом тебе лучше обратиться к Сандеру. Но сначала, разумеется, следует одеться. Голые девушки наводят мужчин на совсем другие мысли, чем поиск имен.

– Не такие девушки, как я…

– Любые, – усмехнулась Адель. – А себя, детка, ты еще не знаешь и оттого недооцениваешь.

– Прямо‑таки! – вспылила Тина, прекрасно знавшая, что с ней и как, или, во всяком случае, полагавшая, что знает. – Нашла красавицу!

– Ну, не все так мрачно! – отмахнулась Ада. – Время покажет, кто из нас прав, а кто – крив. Давай лучше мойся, а то вон грязью до ушей заросла!

И то верно, зачем в мыльню идти, если не затем, чтобы вымыться? Ну, то есть девочки в приюте рассказывали и о другом применении различного рода терм, мыльных бассейнов, банных теремов и парных покоев – а северные земли на этот счет известны широким разнообразием идей, – но Тина предпочитала думать о бане в прямом и безыскусном смысле слова. И в этом смысле нагретое дерево, благоухающий пар и горячая вода оказались ровно тем, что ей сейчас и требовалось, чтобы не только смыть грязь и пыль долгой дороги, но и сбросить усталость и груз непростых мыслей.

– Ада, извини, – спросила она, решительно отложив разговор о родителях на «чуть погодя», – а это у тебя что?

На левом плече Ады красовалось несколько поблекшее, как бы выцветшее, стилизованное изображение цветка, отдаленно похожего на водяную лилию.

– Забудь!

– Как скажете!

– Никому не рассказывай…

– Что я, дура? – возмутилась Тина. – Одно дело – я спросила, другое – пойти языком молоть.

– Не обижайся, – покачала головой Ада. – Есть тайны неприятные, но есть и опасные. Понимаешь?

– Понимаю.

– Вот и славно… – улыбнулась окутанная паром женщина.

– Ты вот что… – сказала она через пару ударов сердца. – Если еще у кого увидишь… Ну, такой рисунок может быть и у женщин, и у мужчин… или услышишь – он называется «лилия Калли»… В общем, постарайся держаться от нас подальше… Да, да! – грустно улыбнулась Ада. – И от меня тоже. Мы опасные спутники, девочка, вот в чем дело. Но раз уж так сложилось, что мы вместе, то вместе и пойдем. Порознь сейчас куда хуже будет, но дойдем до Ландскруны, и все. Я и сама от тебя уйду, так честнее.

– Ты много сказала, Ада. – Слова звучали мягко, но Тине каждое из них давалось с огромным трудом. – Ты уверена, что не можешь сказать большего? Мне. Сейчас, когда мы одни. Не хочешь? Не можешь? Опасаешься?

– Хочу, боюсь… Какая разница! – махнула рукой женщина. – Расскажу! Куда я денусь… Не сейчас. Хорошо?

– Хорошо, – согласилась Тина, видевшая, что тема эта, как ни странно, доставляет обычно спокойной и уверенной в себе Аде неожиданное страдание. И более того, настроение женщины было отнюдь не безоблачным с того самого момента, как, выйдя на охоту, они услышали – дальний еще – бег охотничьих собак…

Глава 6

ГЛАВА 6. Прошлое и настоящее

1. Пятый день полузимника 1647 года

Странно, но гостеприимство лорда де Койнера не ограничилось одной лишь баней, дарами замковой кухни – хлебом, скажем, или супом – и возможностью провести ночь под крышей. К вечеру накрыли столы для малого пира, причины для которого – если не считать, разумеется, прибытия весьма сомнительных гостей – не было никакой, ни праздника, ни турнира, ни воскресного дня. Тем не менее принимали путешественников на славу: и винами старыми из замковых погребов обносили без заминки, и шесть перемен по три блюда в каждой, как в лучших домах, сменяли одна другую. И яства, насколько мог оценить Сандер Керст, не только с голоду и не одному ему могли показаться отменными. Они такими и были: медвежатина, печенная с кислыми яблоками, свинина, тушенная со сливами и изюмом, мясной хлеб с чесноком и тмином, карпы, запеченные в солоноватом тесте… От изобилия блюд, их запаха и вкуса, от вина – а здравицы выкликались едва ли не без пауз, – от густого и жаркого воздуха в зале, от музыки и слов, – от всего этого голова Керста кружилась, и перед глазами время от времени возникало сияющее марево. При всем при том он ни на мгновение не утратил контроля над ситуацией и оттого, быть может, отмечал и подмечал много такого, на что иной человек в подобной ситуации внимания бы не обратил.

Пир, хотя сказано об этом было в весьма обтекаемых выражениях, давали в честь знатной гостьи, посетившей дом лорда Оленьего распадка на своем пути в столицу. Кого имел в виду де Койнер? Разумеется, Тину. Она и сидела по левую руку от хозяина замка, но создавалось впечатление, что говорит лорд Каспар не с ней, а с дамой Адель, и как бы не с ней одной. Что‑то существовало между этими двумя людьми. Что‑то сложное и неоднозначное, не любовь и не ненависть, но и того, и другого могло оказаться в этом чувстве совсем не мало. Тут непременно имелась тайна, и да – Сандер был почти уверен, что они знакомы давно и хорошо.

«Прошлое не отпускает их… – подумал он. – Оно словно… кровавый след… Странная мысль! С чего бы это меня потянуло на поэзию?»

Но, так или иначе, мысли эти заставили его раз или два бросить взгляд и на Тину, сидевшую как раз между лордом Каспаром и дамой аллер’Рипп, и Сандер Керст неожиданно обнаружил, что с девушкой – буквально между делом – произошли разительные перемены. О нет, она не превратилась в красавицу – таких чудес на свете не случается. Однако сейчас в свете факелов и в отблесках пламени, танцующего в огромном камине, волосы ее наполнились жизнью и обрели истинные цвета осени. Тонкая белая кожа натянулась на высоких скулах и, казалось, светится, порождая нежное жемчужное сияние, а в желтых глазах, ставших теперь темно‑охряными, бушует огонь нешуточных страстей.

«Бог мой! – мгновенная вспышка желания заставила его вздрогнуть и покрыться испариной. – Она…»

Она была чертовски привлекательна с этими своими раскосыми миндалевидными глазами, прямым носом и тонко очерченным ртом. Линия подбородка и нижней челюсти, тонкая изящная шея…

«Как я мог этого не замечать?» – Это был хороший вопрос, но Сандер имел на удивление устойчивую психику.

«Я пьян!» – уверенно сказал он себе и перевел взгляд на ди Крея.

Виктор держал в руке кубок, но, кажется, о нем забыл. Он смотрел на Тину.

«Он тоже пьян? Или все мы сходим с ума?»

И в этот момент он перехватил взгляд мастера Сюртука. Ремт на девушку не смотрел. Он вообще не смотрел на женщин, он наблюдал за Сандером. И Керсту очень не понравился этот взгляд. Обычно веселый и производящий впечатление недалекого балагура Ремт Сюртук был совсем не так прост, как хотел казаться. Но это‑то Сандер уже понял и вполне оценил. Однако такого ясного, холодного взгляда он от Ремта все‑таки не ожидал.

2. Шестой день полузимника 1647 года

– Зачем ты здесь? – вопрос задал Каспар.

– Всего лишь случай, – искренно ответила Ада.

Она и в самом деле не собиралась возвращаться.

Ни сюда. Ни теперь. Никогда.

– Пер, я не собиралась тревожить твой покой, ничей покой… Но пошла с девочкой… Впрочем, ты не поймешь, ведь ты не знаешь…

Они стояли на стене, ветер шевелил им волосы, луна плыла по темному бархату ночи, желтая, словно сыр, ноздреватая, тяжелая…

– Чего я не знаю, Адхен?

– Последние годы я служила дамой‑наставницей в приюте для девочек, – объяснила она.

– Ты?! – Судя по интонации, он не верил своим ушам.

– Я, – почти печально улыбнулась Ада. – И никто целую жизнь не называл меня Адхен. Ради одного этого стоило послать к черту осторожность и прийти в Квеб.

– Это недостаточная цена за жизнь.

– Это дела давно прошедших дней, Пер! – возразила она. – Кто помнит теперь ту историю?

– Не скажи, – покачал головой Каспар. – Не скажи, Адхен! Люди помнят зло жизнь и еще жизнь.

«Поколение за поколением…»

– Что ж, – не стала она спорить. – Возможно, ты прав, но это ничего не меняет. Судьба – предназначение или игра случая? Я предпочитаю верить во второе. Случай привел меня в Аль. Пустяк свел с княгиней Альма и Ши Ариеной. Минутная слабость заставила отказаться от того образа жизни, какой я вела всю жизнь…

– А какой образ жизни ты вела, Адхен?

Она знала, что тревожит Каспара, и это знание было ей неприятно. Отвратительно осознавать, что тебе не верят даже самые близкие люди.

– Тебя, Пер, интересует, не тянется ли за мной кровавый след? – прямо спросила она, дивясь тому, как легко слетают с губ эти слова.

– С ума сошла?!

– Нет, – усмехнулась она. – Боюсь, ты сам не осознаешь все страхи, что обуревают тебя. Нет, Пер, это совсем не то, о чем ты подумал. Кровь – да, но не в этом смысле.

– Где ты была? Что делала? До нас не доходило даже слухов.

– И немудрено, – улыбнулась Ада. – Я меняла города и страны и вместе с ними меняла имена. В Але меня звали Адель аллер’Рипп, и пять лет назад я стала дамой‑наставницей в приюте для девочек.

– Даже и не знаю, что сказать, – покачал головой Каспар.

– Тогда промолчи, – усмехнулась она и отвела взгляд. За стеной лежала ее земля, места, где она не бывала целую жизнь: сопки, распадки, скальные выходы, леса…

– Хорошо, – не стал спорить Каспар. – Итак?

– Когда выяснилось, что одна из моих воспитанниц наследница имени и состояния, я решила, что это знак моей судьбы: случай, позволяющий разрушить рутину размеренной жизни и уйти вдаль. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Возможно.

– Случай, Пер, всего лишь обычный случай, но дорога, начавшаяся в Але, привела меня в Олений распадок.

– Грустно.

– Отчего?

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Ты все еще не женат? – сменила она тему. – Почему в замке до сих пор нет хозяйки?

– Есть, – ответил он, и ей очень не понравился тон его ответа. – Она уехала погостить к родичам в Керед.

«Только не это! – Ее словно ударили под дых. – Господи!»

– Керед… – нахмурилась она, произнося это слово вслух. – Ради всех святых, Пер, не говори, что ты женился на Ольге.

– Ада, я женат на Ольге фон Цеас уже более двадцати лет. У нас четверо детей, и она носит мое имя… и имя своих родителей.

– Что ж, Пер, ты сделал свой выбор, не так ли?

– Я…

– Глупости! – остановила его Ада. – Ты дашь нам провизию и снаряжение? Мы собираемся идти через Холодное плато, а там, как ты знаешь, зима.

– Я дам вам все, что потребуется, и завтра с утра вы сможете выйти в путь.

– Спасибо, Пер.

– Будь счастлива, Адхен.

3

– Девочка!

– Что?! – сон – Гипнос, или как его здесь величают? – уже отнес ее было далеко‑далеко за край неба, но голос Глиф тут же вернул Тину к действительности, буквально выдернув из властных объятий древних богов.

– Девочка!

– Где ты, Глиф? – встрепенулась Тина.

Свеча погасла, и в комнате царил мрак. Впрочем, через мгновение глаза Тины немного привыкли к темноте, и она стала различать контуры предметов.

– Где ты, Глиф? – позвала она.

– Тута! – радостно сообщила малютка, взбираясь на подушку. – Я, я! Тута я! Вся есть как!

– Я так за тебя беспокоилась! – воскликнула Тина в порыве истинного чувства.

– Не пужись! – гордо заявило мелкое создание господне. – Не есть ужас, ужас! Просто ужас!

– Но ты была одна в лесу! – искренно сокрушалась Тина, баюкая «Дюймовочку» в ладонях. – А там дикие звери, собаки, стражники…

– Убила на хрен! – гордо сообщила пигалица из Тининых ладоней. – Такой! Два! Совсем плохой был есть!

– Ты хочешь сказать, что кого‑то убила? – насторожилась Тина.

– Да! Так есть! Глиф! Ура! Ура! – был ей ответ.

– Кого ты убила? – растерянно спросила Тина, не знавшая, что и думать.

– Пес! Раз, два, три!

– Трех собак?!

– Так есть, – рассмеялась девочка. – Глиф! Ура! Волк злой!

– Трех собак и волка? – осторожно переспросила Тина, она ровным счетом ничего не понимала, но предполагала, что, возможно, ошибается в переводе. Еще можно было подумать и о том, что Глиф врет или, скорее, фантазирует.

«Она ребенок… Или я с ума схожу…»

– Еще волк. Сука! – продолжала между тем свой вынужденно конспективный рассказ Глиф.

– И еще волчицу?

– Так есть, – шмыгнула носом Глиф. – Сам пришел!

– И это все? – Тина не знала, плакать или смеяться, их с Глиф разговор все больше напоминал гротеск.

– Нет, все нет. Страж ворот, – сообщила Глиф. – Два и еще два.

– Что?! – вскричала пораженная услышанным девушка.

– Три, четыре, – самым серьезным тоном пояснила свою мысль кроха, и в этот момент где‑то в крепости тоскливо завыла длинная труба.

– Тревога… – опешила Тина.

– Мертвый, три, четыре, находить, плакать… – объяснила Глиф.

– Так ты что, в самом деле?

– Не понять. Плакать. Не понять. Много слов. Грам…матика… Не знать. Не учить. Плакать, голо… сить.

Тина услышала топот ног в коридорах и переходах замка, какие‑то тяжелые удары, смутный гомон. Звуки были такие сильные, что проникали даже сквозь сколоченную из толстых досок дверь. Снова взвыла труба, и кто‑то ударил билом в рынду.

«Ну, настоящий бедлам! Штурм у них случился, что ли? Или король умер? Впрочем…»

Тина вспомнила, что находится в графстве Квеб, где никакого короля испокон веков не было, отметила, что дамы Адель в комнате нет – иначе та давно бы уже всполошилась, – и, накинув на плечи плащ, выхваченный уверенной рукой прямо из темноты, выглянула в коридор. Из соседних покоев как раз выходил Виктор ди Крей. Он был еще без колета, но уже в штанах и сапогах. В руке у него тускло отсвечивал красным обожженный в крови Охотника меч.

– Что случилось? – крикнула Тина, глядя на бегущих по коридору полуодетых людей и ощущая поблизости присутствие еще большего числа возбужденных и дезориентированных внезапной побудкой людей.

– А черт его знает! – бросил привычное богохульство ди Крей. – Война, пожар, нашествие… Тревога, одним словом. Одевайтесь, Тина, – сказал он через мгновение. – У меня появились нехорошие предчувствия… Они у меня всегда появляются при звуках этих труб, – добавил он каким‑то неуверенным, словно бы сомневающимся в смысле сказанного голосом. – Одевайтесь! В такие минуты лучше быть одетым, чем раздетым. Вы понимаете меня?

– Вполне!

Тина схватила со стены факел и бросилась обратно в комнату.

– Ты одета? – спросила она Глиф, натягивая выданные ей взамен прежних – постиранных и где‑то сохнущих – кожаные мальчикового покроя штаны.

– Я, готов, есть, туда‑сюда, всегда! – выдала россыпью сухого гороха Глиф.

И тут – лихорадочно завязывая шуровку колета – Тина подумала о том, что ни разу не видела кроху грязной или неопрятно одетой. Где бы та ни побывала, откуда бы ни вернулась к Тине, всегда на ней были это миленькое красное платьице, колпачок и косынка, белые чулки и чистые, отнюдь не запыленные и не испачканные в грязи башмаки. Не спрашивая уже о том, кто, где и когда сшил все эти прелестные кукольные одежки, хотелось бы тем не менее понять, как им удавалось оставаться чистыми и свежими на всем протяжении долгого путешествия по горам и лесам?

«Вопрос…» – подумала она с оторопью, бросив быстрый взгляд на пигалицу, лакомившуюся – пока суд да дело – крошками, оставшимися от пирога с яблоками и кардамоном, большой кусок которого Тина прихватила с собой из пиршественной залы.

Вопрос… Впрочем, сейчас ей было не до этих любопытных, но неактуальных пока вопросов. Где‑то во внешнем дворе замка неожиданно пропела серебряная труба, и у Тины даже мороз по коже прошел: это была другая труба, и смысл ее голоса тоже был иным. И неважно, что Тине эти голоса были не знакомы, и она могла строить лишь предположения – притом самого общего характера – о том, что они означают. Тревогу‑то они порождали настоящую, неподдельную, вот в чем дело.

Тина торопливо вдела ноги в сапоги, застегнула камзол, который вчера показался ей великоват, но на самом деле был впору, просто там, где у парней плечи пошире, сложение девушки оказалось несколько скромней. Однако в груди камзол был куда более узок, чем хотелось бы, но это означало…

«Боже всемогущий! У меня там что, и в самом деле растет?»

Додумать мысль она, впрочем, не успела, из коридора ее окликнул ди Крей.

– Быстрее, барышня, и прихватите‑ка свой мешок! Не помешает.

Совет как бы несколько странный, но, если подумать, куда разумней многих иных. Тина подхватила мешок, закинула за спину, набросила сверху плащ, сунула Глиф в карман и выскочила из комнаты, чувствуя, как тяжелый тесак бьет ее по ноге.

К этому времени замок почти опустел. Они с ди Креем оказались едва ли не последними, кто спустился в большой замковый двор. Здесь с треском пылали факелы и гомонили возбужденные люди. У ворот прямо на камнях мощеного двора лежали тела убитых стражников. Их было трое, и позы, в которых они лежали, не оставляли места для сомнений: люди были мертвы. Над телами, подняв над головой горящий факел, стоял лорд де Койнер. Его узкое сумрачное лицо потемнело от гнева.

– Кто‑то… – Его первые слова прозвучали тихо, но заставили враз замолкнуть собравшихся в крепостном дворе людей. – Кто‑то проник ночью в замок…

И тут, обратив внимание на то, как громко в наступившей тишине трещат смоляные факелы, Тина поняла, что огонь излишен: начинался рассвет, и воздух был наполнен серебристо‑палевым сиянием близящегося утра.

«Ночь прошла, – отметила Тина, рассматривая открытые ворота. – Солнце встает…»

Ворота открыли не злоумышленники, это сделали стражники, но с какой именно целью, Тина не знала. Возможно, они выслали за стену разведчиков‑следопытов. Но при чем здесь тогда серебряная труба?

– Те, кто пришел сюда ночью, – продолжал между тем лорд Каспар, – пришли не с добрыми намерениями. Убиты четверо стражников…

«Но их здесь только трое! Хотя…»

Могло статься, что четвертый находится по ту сторону стены.

– Подлый убийца будет пойман и жестоко поплатится за совершенное злодеяние. В крепости его нет, но…

– Отчего же! – Люди, стоявшие по правую руку лорда Каспара, расступились, и вперед вышла женщина в дорогом дорожном костюме. – Вы позволите, мой лорд и господин?

Несмотря на игру бликов от горящих факелов и дикую мешанину из слабого естественного света и всполохов огня, Тина смогла рассмотреть женщину во всех возможных подробностях. Она была достаточно высока, уступая лишь Аде да, пожалуй, самой Тине, какой та стала за последние дни, пряма, худощава и суха, если не сказать грубее. Лицо ее, когда‑то, похоже, изысканно красивое, теперь было изрезано морщинами и неподвижно, походя этим на алебастровую маску. Выражение надменной жестокости было единственным, что можно было прочесть на этом лице. Прозрачные глаза горели жестоким холодным огнем, от которого даже на расстоянии мороз пробегал по коже.

– Вы позволите, мой лорд и господин?

Получалось, что это жена лорда Каспара, находившаяся до сих пор где‑то вне замка.

«Значит, вот для кого пела серебряная труба! И ворота открыли тоже для нее!»

– Прошу вас, леди Ольга. – Чувствовалось, что де Койнер недоволен вмешательством жены, но воспрепятствовать ее выступлению не может.

– Лорд Каспар. – Голос у женщины был высокий, пронзительный, от его звука начинало ломить в висках. – Я полагаю, вы ошибаетесь. Враг в замке и даже не пожелал спрятаться или скрыться!

После этих слов в замковом дворе наступила уже совершенно невероятная тишина. Казалось, даже смола перестала трещать в огне факелов. Замерли, затаив дыхание, люди, попрятались, поджав хвосты, собаки, окаменели лошади…

«Н‑да, – отметила Тина краем сознания. – Умеет дама Ольга производить впечатление. И репутацию имеет… Серьезную репутацию».

– Ты! – вскинула руку жена де Койнера, и палец ее, к огромному удивлению Тины, прямиком указал на Аду. – Ты здесь! Почему я не удивлена этим трупам? – Картинный жест в сторону мертвых тел. – Где ты, там и смерть, не так ли?

Ада стояла перед ней молча. Она была спокойна и собранна. И в ней не чувствовалось страха.

– Каспар, мой муж и господин!

– Слушаю вас, моя госпожа. – Его голос звучал холодно и почти безразлично. Кажется, лорд де Койнер уже успел взять себя в руки.

– Ты помнишь, что ты тогда сказал? – Это прозвучало как обвинение.

– Каждое слово.

– Ты настоял на изгнании, ведь так?

– Ты знаешь, что это так. – Оба они перешли на «ты», но, по‑видимому, этого даже не заметили.

– Слушайте все! – Голос женщины поднялся до крика, больше похожего на визг. – Я обвиняю! Я, Ольга де Койнер, урожденная леди фон Цеас, обвиняю эту женщину. – Палец Ольги снова указывал на Аду. – Адель фон дер Койнер цум Диггерскарп, кузину моего мужа и господина лорда де Койнера, в том, что она подлый убийца‑упырь, проклятый богом хищник‑кровосос, оборотень и вурдалак! Я обвиняю ее в черном ведовстве и убийстве моих родителей, благородного Роберта фон Цеаса и его жены леди Сесилии. Я объявляю ее преступницей, достойной смерти, в воздаяние смерти моих родителей и множества других людей в прошлом и настоящем! – Жест в сторону мертвецов. – Я обвиняю и требую справедливого суда!

Мгновение над замковым двором висела мертвая тишина, но затем людей охватила вспышка безумия, какой, признаться, Тина от них никак не ожидала.

– Смерть! – раздался первый крик из толпы.

– Смерть! Смерть! – подхватили другие голоса.

– Сжечь чертовку!

– Убить ведьму!

– Вампирка!

– На кол ее!

– Ату! Ату!

– В огонь!

«Будем драться…» – почти обреченно поняла вдруг Тина.

Было очевидно, случилось что‑то страшное. Обвинение звучало нелепо, но, с другой стороны, Тина не знала, что произошло здесь в давние времена и почему Аде пришлось покинуть графство. Она знала другое: Ада действительно не хотела сюда возвращаться, и на то имелись, по‑видимому, веские причины. Вернуться ее заставили обстоятельства, желание помочь Тине, и вот теперь…

– Молчать! – Властный окрик лорда Каспара заставил разошедшуюся было толпу замереть, хотя это и было совсем иное молчание: напряженное, полное гнева и раздражения. И все‑таки они замолчали.

– Ты сказала, и все тебя слышали. – Лорд Койнер говорил громко, но невероятно спокойно, уверенно, и эта его уверенность гасила задор толпы, снова превращая ее в собрание законопослушных подданных. – Справедливость должна восторжествовать, но я не позволю чинить самосуд на моей земле. Итак! Леди Ольга выдвинула крайне серьезные обвинения против леди Ады, но у нее нет, насколько это мне известно, бесспорных доказательств вины моей сестры.

– Какие еще доказательства вам нужны?! – перебила его леди Ольга. – Посмотрите на нее и на меня, а ведь я была молоденькой девушкой, когда она убила моих родителей!

«Вот черт! – опешила Тина. – Сколько же Аде лет?»

– Долгая молодость не преступление, – покачал головой лорд Каспар. – И ты это знаешь, твоя собственная мать…

– Не смейте тревожить прах моей благородной матери! – завизжала Ольга.

Смотреть на это было страшно: казалось, на ее лице живут одни лишь глаза, так что кричала, в сущности, мертвая алебастровая маска.

– Тем не менее. – Лорд де Койнер выдержал вспышку жены, не дрогнув. – Обвинения без доказательств всего лишь сотрясение воздуха. Суд лордов так и не доказал причастность леди Ады фон дер Койнер цум Диггерскарп к смерти ваших родителей…

– Но лишил ее баронского титула и приговорил к изгнанию! – возразила женщина. – И это ты и твой кузен Карл не позволили собранию лордов вынести вердикт о наказании смертью!

– Леди Ольга, признайтесь, вы не присутствовали на том заседании суда и ничего не можете утверждать наверняка, – покачал головой лорд Каспар. – В ваших словах много чувства, но… Эти люди, – теперь уже он указал на мертвые тела, – были убиты во вторую стражу, а точнее, между полуночью и первым часом луны. Однако в это время я беседовал со своей сестрой на стене. Если вам, сударыня, мало слова своего лорда и господина, – в последних словах лорда де Койнера прозвучала откровенная ирония, – если вам недостаточно моего слова, факт нашей встречи может подтвердить ночная стража…

– Вы защищаете преступницу, милорд. – Из‑за спины леди Ольги появился крупный мужчина в дорожном плаще, под которым поблескивала сталь доспехов.

– Что ж, сударь… – В набирающем силу свете утра лорд Каспар смотрел на мужчину с выражением неприкрытой ненависти. – Я всегда отдаю себе отчет в том, что делаю. Таков мой принцип. Хотел бы, чтобы и вы вполне осознали цену своих поступков. Вы начальник моей лесной стражи, лорд Горан. Но вчера, не спросив на то моего позволения, вы отправились с доносом к моей жене… Молчать! – остановил он готового возразить мужчину. – Не важно, как теперь сложатся обстоятельства. Прав я или нет, решать не вам, а графу Квеба и совету лордов, но вы, Горан, предали своего лорда и господина и осмелились прилюдно ему дерзить, я не прав?

– Опомнитесь, Каспар! – вмешалась леди Ольга. – Не забывайте, он мой родной брат!

– Ваш брат и мой рыцарь, – усмехнулся в ответ лорд де Койнер. – Был моим рыцарем, леди, потому что больше не будет. Преданность и субординация, вы не забыли, чему вас учили ваши благородные родители?

4

«Не слишком ли замысловато?» – Виктор, имей он такую возможность, наверняка почесал бы затылок. Однако воздержался, понимая, что это лишнее. Никогда не стоит раскрывать все свои карты. Ни перед кем.

«Кто сказал?»

– Ты не можешь этого сделать! – закричала жена лорда. – Мой брат мстит за своих родителей, за моих родителей! Он в своем праве!

– Его священные права как мужчины и дворянина неоспоримы. – Слова срывались с губ де Койнера, словно стрелы с тетивы. – Но и я в своем праве и как брат леди Ады, и как сеньор твоего брата, и, между прочим, в качестве твоего мужа, на которого вы, миледи, изволили прилюдно поднять голос. И я требую, чтобы вы, леди Ольга, прекратили пререкания и отправились в дом.

– А мне плевать на то, что ты там требуешь!

«У кого‑то явные проблемы с головой!» Ди Крей знавал, кажется, немало людей, обуреваемых гневом и ненавистью, но здесь чувствовалось что‑то куда более сильное и смертоносное. Яд этих чувств буквально сжигал разум, оставляя после себя одно сплошное пепелище.

– Я хочу, чтобы эту ведьму сожгли здесь и сейчас! Я хочу увидеть тебя в огне, Ада Койнер! Сгори, убийца!

Последний вопль леди Ольги заставил усмиренную было толпу заволноваться вновь.

«Не дура и знает характер своих людей…»

– Стойте! – А вот вмешательство Сандера Керста оказалось для Виктора полной неожиданностью. – Постойте!

– В чем дело?!

– Кто вы?

Муж и жена отреагировали на слова Керста почти одновременно.

– Разрешите представиться, леди Ольга, – поклонился Сандер. – Я частный поверенный из Ландскруны доктор права Сандер Керст, к вашим услугам!

– Мне не требуются ваши услуги! – едва не выплевывая слова, ответила Ольга де Койнер.

– Вы не поняли, – покачал головой Керст. – Я не предлагаю вам своих услуг, леди, я просто объявляю публично и в присутствии благородных свидетелей, что представляю здесь и сейчас интересы дамы Адель аллер’Рипп, находящейся под протекцией княгини Ариены из Аля, или, если вам так угодно, леди Ады фон дер Койнер цум Диггерскарп. И в этой связи я хотел бы напомнить, что как в империи, так и в Старых графствах в ходу прецедентное право. А это означает, имея в виду множественность прецедентов, что суд младшей инстанции – а таковым по отношению к совету лордов или монаршему суду и является сеньоратский суд – не может рассматривать дело, решение по которому ранее принято судом высшей инстанции. Граф Квеб, насколько я понимаю, уже вынес однажды решение в отношении баронессы фон дер Койнер цум Диггерскарп, и совет лордов это решение одобрил.

– Вообще‑то наоборот, – поправил Сандера лорд Каспар.

– Спасибо за уточнение, мой лорд, но в нашем случае это ничего не меняет. Интуиция подсказывает, что предъявленные в то время обвинения были те же, что и теперь, и совет лордов – высшая судебная инстанция в нашем случае – вынес решение: моя клиентка была лишена баронского титула, но не звания благородной дамы, не так ли, моя госпожа?

– Все верно, мэтр Керст, – подтвердила его слова Ада, впервые за все это время нарушив молчание.

– Она была также приговорена к изгнанию, но не к смерти. Я правильно излагаю обстоятельства дела?

– Да, – подтвердил лорд Каспар.

– Открылись ли ныне какие‑то новые факты по этому делу? Я спрашиваю вас, ваша милость? – повернулся он к леди Ольге, но та молчала. – Если нет, – развел руками мэтр Керст, – обвинить мою клиентку можно лишь в нарушении эдикта об изгнании. Эдикт предусматривает смерть в случае своего нарушения ответчиком?

– Не всегда, – поразмышляв мгновение, ответил лорд Каспар.

– Вот видите! – Керст поклонился лорду и обернулся к толпе. – Поскольку обвинение касается тех же фактов, что рассматривались уже советом лордов… Когда, кстати?

– Тридцать два года назад, – коротко пояснила Ада.

– Да, тут еще всплывает вопрос о сроке давности и составе коллегии… – задумчиво покивал головой мэтр Керст, обдумывая, очевидно, перспективы, проистекающие из вновь открывшегося обстоятельства.

– В любом случае только совет лордов вправе рассматривать это дело, – продолжил он через пару секунд. – Как с точки зрения пересмотра своего прежнего решения, так и с точки зрения нарушения пунктов назначенного прежним решением наказания!

«Ай да Керст! – искренно восхитился Виктор. – Ай да крючкотвор!»

Вмешательство Сандера явно перевесило чашу весов. Теперь поднять толпу на самосуд нечего было и думать. Напротив, леди Ольга и ее брат оказались в крайне щекотливом положении. Они могли быть обвинены в попытке мятежа, а такие «подвиги» обычно караются смертью. Но это касалось одного лишь лорда де Койнера: его жена, ему и решать. А вот Адель – если действовать теперь по закону – должны были под охраной препроводить в столицу графства, чтобы она предстала там перед судом монарха, то есть графа Квеб, или перед все тем же советом лордов, наверняка состоявшим ныне из совсем других людей, чем тридцать лет назад. Но даже не это важно. Существенно то, что такое развитие событий означало включение в уравнение судьбы двух новых переменных: пространства и времени. А это, в свою очередь, открывало немалые перспективы по спасению дамы Адель как законным, так и противозаконным способом. Аду можно было выговорить с помощью юридических процедур, или же ей можно было устроить побег. Живую Аду можно спасти, мертвую нет.

И тут Виктор поймал себя на одной весьма любопытной мысли. Оказывается, ему абсолютно все равно, что здесь произошло тридцать лет назад. Он был знаком с дамой Адель всего несколько дней, но это были такие дни, что суть человеческая раскрывается в них куда быстрее, чем за годы и годы обычной рутинной жизни. Разумеется, ди Крей не собирался идеализировать ни одного из своих спутников: люди умеют хорошо хранить свои тайны и способны не раз и не два удивлять в течение жизни доверчивых простаков. Виктор, если верить внутренним ощущениям, не являлся ни простаком, ни излишне доверчивым человеком. Но даме Адель он бы помог в любом случае, окажись даже, что она и в самом деле вампир.

«Ну и что?! – пожал он мысленно плечами. – А я вообще неизвестно кто, а уж о Ремте и вовсе лучше не упоминать!»

– Что ж, – объявил между тем лорд Каспар. – Так тому и быть. Леди Ада фон дер Койнер цум Диггерскарп, вы будете доставлены в столицу так быстро, как только возможно, то есть мы выезжаем не позже чем через час. Вы, леди Ольга, наверняка захотите присутствовать на суде в Квебе. Я понимаю и принимаю ваше желание, но запрещаю ехать вместе с обвиняемой. Перед ней или за ней, но не с ней вместе. Это мое слово. Лорд Бер?

– Я здесь, мой лорд!

– То, что вы сейчас слышали, приказ. Я приказываю не позволять моей благородной супруге приближаться к обвиняемой леди Аде ни в пути, ни на биваке. Вы старший охраны, и вам исполнять мой приказ.

– По вашему слову, мой лорд.

– Отлично!

– Лорд Горан!

– К вашим услугам, – ответил рыцарь, но, судя по тону, он с большим удовольствием перерезал бы сейчас глотку своему бывшему сюзерену, чем оказывал бы ему услуги.

– Вы освобождены от обетов, связывавших вас со мной, и вольны ныне делать все, что вам заблагорассудится. Однако – и я хочу, чтобы это слышали все присутствующие, – вам запрещается отныне появляться в моем замке и не рекомендуется попадаться мне на глаза. В следующий раз, как это случится, я вызову вас на поединок и убью, сомневаетесь?

– Нет, – покачал головой рыцарь Горан. Судя по всему, он хотел добавить что‑то еще, но благоразумно промолчал. Сейчас вполне могла пролиться кровь. Притом его собственная.

– Прошу прощения, мой муж и господин. – Голос леди Ольги распорол утреннюю прохладу, как нож парусину. – Позволено ли мне будет указать вам на еще один момент, связанный с делом вашей кузины?

Лорд Койнер называл Аду сестрой, леди Койнер – только кузиной.

– Укажите, – согласился лорд Каспар. – Сделайте милость!

– Ее компания…

– Чья компания? – Он снова был весь терпение.

– Вашей любезной леди кузины.

– Ее компания? – поднял бровь лорд Каспар, он явно запаздывал за ходом мыслей жены.

– Те, кто ее сопровождает, милорд…

– Частный поверенный? – спросил лорд Койнер удивленно.

– Нет, я думаю, он не внушает подозрений, хотя и прогневал меня своим вмешательством. – Теперь леди Ольга явно вела какую‑то новую игру. Игру, лишенную нерва и чувств, и оттого еще более опасную, чем ее давешняя истерика.

– Вы справедливы и великодушны, моя дорогая. Я восхищен. Проводники?

– Да, пожалуй.

– Что с ними не так?

– Проводники, мой лорд! Разве с ними когда‑нибудь все было так?

– Возможно… Чего же вы хотите?

– Расследования.

– Хорошо, я пошлю их с той же оказией в Квеб…

– Зачем же? – возразила леди Ольга.

– Что вы имеете в виду? – Лорд Каспар был озадачен, и это было плохо, поскольку смысл игры его жены стал теперь ясен до запятых.

– Их ведь не судил суд высшей инстанции, – напомнила леди Ольга.

– Значит, их буду судить я.

– В моем присутствии.

– Ты намекаешь на необходимость созвать большое жюри?

– Ты прав.

– Но тогда им придется ждать здесь в замке нашего возвращения из Квеба…

– Вы удивительно догадливы, мой лорд. У вас есть возражения?

– Увы, нет!

– Тогда обсудим судьбу еще одной особы… – предложила леди Ольга. Ее лицо оставалось неподвижной мертвой маской, но ди Крей не сомневался, она смеется.

– Леди Ольга, она наследница герцогской короны! – Лорд Койнер понял наконец, куда завел его разговор с женой.

– Со слов неизвестных нам людей, появившихся здесь в компании с Адой фон дер Койнер.

– Но это против чести! – воскликнул пораженный словами жены лорд Каспар.

– Отчего же? – делано удивилась леди Ольга. – Я же не призываю вас огульно, без суда и разбирательства, подвергнуть бедную девушку казни или иному наказанию. Упаси господь! Но, с другой стороны, эта девушка носит меч…

– Тесак, – поправил ее лорд Каспар.

– Не велика разница, милорд! Зато прослеживается сходство с вашей кузиной. И отчего, скажите, она спустилась в крепостной двор по тревоге, имея на плече дорожную сумку?

«Черт! Какой же я осел!» – идея с сумкой принадлежала Виктору, и сейчас он мог винить в оплошности только себя.

– Разрешите, милорд? – Неожиданно Тина преклонила колено, что было явно лишним, но ди Крею показалось, что смысл этого движения состоит в чем‑то совсем другом, чем выражение уважения или покорности.

– Прошу вас, леди! Встаньте! – Лорд отреагировал так, как и следовало ожидать.

– Благодарю вас, милорд. – Она встала и, сбросив с плеча плащ, сняла сумку. – В моей сумке травы и снадобья, милорд. Я травница и, услышав звук трубы, подумала, что это враги напали на вашу крепость. Я готовилась помогать раненым… – С этими словами Тина протянула свой мешок лорду де Койнеру.

«Весьма разумный ход!» – прокомментировал мысленно ди Крей.

– Это лишнее! Я вам верю!

– А я нет!

– Леди Ольга, это переходит все границы!

– А вдруг суд выяснит, что это не снадобья доброй травницы, а зелья черной колдуньи? – мягко поинтересовалась леди де Койнер. – Вы разбираетесь в травах, милорд?

– Нет, – покачал головой Каспар, с гневом глядя на жену. – А вы?

– И я, – признала леди Ольга. – Вот пусть с этим и разбирается большое жюри, как вы считаете? А пока мы отсутствуем, леди Тина и проводники обождут нас в удобных покоях Северной башни.

Предложение было беспроигрышным. Возьмись они сейчас прорываться из замка с оружием в руках, их обвинят во всех смертных грехах и, скорее всего, одолеют силой. А если они останутся в замке, кто поможет Аде в Квебе? Керст? Впрочем, живые способны менять обстоятельства в свою пользу, мертвые – нет.

– Что ж, – после короткого раздумья объявил де Койнер. – Быть по сему.

– Сударыня, – повернулся он к Тине, – не ведаю, простите ли вы меня когда‑нибудь, но обстоятельства требуют, чтобы я задержал вас в своем замке до того, как соберется большое жюри. Обещаю, я постараюсь вернуться из Квеба как можно быстрее и, разумеется, доказав свою правоту. – Он со значением посмотрел в глаза Тины. – После этого мы исполним все предписываемые древним правом формальности, и я сам провожу вас до границы княжества Чеан. Вам нечего опасаться, и, естественно, вы моя гостья, а не узница. В пределах замка вы обладаете полной свободой и не будете ни в чем нуждаться. Извините!

– Судари, – теперь он смотрел на ди Крея и Ремта, – мне очень жаль, но полагаю, вы сможете воспользоваться этой паузой в ваших путешествиях для отдыха. Палаты в Северной башне удобны и благоустроены, а в еде и вине вы не будете знать никаких ограничений. Честь имею!

5. Седьмой день полузимника 1647 года

О том, что жизнь устроена не самым справедливым образом, Тина знала давно, и более того, опыт сироты подсказывал остерегаться чувства удачи. Фортуна капризна и непостоянна, а разочарование, сменяющее надежду, – убийственно. Счастливый случай, везение – что это вообще такое? Может ли счастливый жребий выпасть тому, от кого отвернулась судьба, и случайны ли несчастья, достающиеся одному с лихвой и вовсе не знакомые другому? Кто‑то рождается с серебряной ложкой во рту, но зато другой растет в нищете и убожестве. Конечно, все в жизни относительно, и ее собственная судьба наверняка покажется кому‑то удачной, а жизнь – благополучной. Ей не пришлось, как Теа и Дите, пройти через семь кругов ада нищеты и насилия, но что с того! Каждого в конечном счете интересует то, как живет он и возможна ли для него перемена участи. До недавнего времени, вопреки очевидности, Тина надеялась, что счастье возможно. Однако события последних дней наводили на неприятные мысли. Получалось, что каждый раз, когда Тине казалось, что судьба ее переменилась к лучшему, Рок обрушивал на нее новые испытания.

«Теперь они убьют Аду, и ее смерть будет на моей совести!» При этой мысли гнев охватил ее с новой силой и был настолько силен, что у Тины даже пот на висках выступил.

– Тварь! – сказала она вслух и встала с деревянного топчана, на котором сидела. – Подлая тварь!

С губ сорвалось облачко пара – в подземелье было довольно холодно, но зато – как подсказывало недремлющее чувство оптимизма – у Тины все‑таки имелись свеча и топчан, а еще ее не морили голодом. Часа три или четыре назад стражник принес ей краюху хлеба и кувшин с водой, а следовательно, убивать ее никто пока не собирался, и оставалась надежда дожить до возвращения лорда Койнера. Однако то, что она и оба проводника – ди Крей и Сюртук – на неизвестное время застряли в замке, означало почти неминуемый смертный приговор для дамы Адель. Положение ее как с юридической, так и с практической точки зрения представлялось аховым. Что бы она ни натворила – если, разумеется, действительно натворила – тридцать два года назад, тень понесенного наказания, а изгнание для знатной дамы лишь немногим уступает смертному приговору, тянулась за Адой словно черный шлейф. Новые обвинения из уст леди де Койнер и ее родственников и клевретов могут перевесить в глазах членов совета лордов любые доводы, на какие окажется способен Сандер Керст. О, разумеется, частный поверенный на редкость смелый и порядочный человек. И да! Похоже, благородная кровь не водица, даже если речь идет о бастарде. Но что он сможет сделать один в чужом городе? И ведь он не просто «чужак в чужой земле». Квеб одно из Старых графств, а в них все не так, как везде…

Где‑то далеко, в лабиринте мрачных подземелий, раздалось приглушенное лязганье металла о металл – «Засов?» – и сразу вслед за тем Тина услышала приближающиеся шаги. Людей было двое, и это настораживало. Плошку с похлебкой или еще одну краюху старого черствого хлеба мог принести и один надзиратель.

«Впрочем, для того, чтобы убить безоружную девушку, двое не нужны тоже…»

Однако если речь шла о насилии, то сделать это вдвоем гораздо проще, чем в одиночку. Все‑таки Тина была довольно крупной девушкой и до последнего времени носила на бедре тесак. Это могло стать причиной совершенно напрасных – вынуждена была с горечью признать Тина – опасений на ее счет.

«Мерзавцы!»

Ожидать следовало худшего. В конце концов, в тот момент, когда лорд де Койнер с супругой покинули замок, ничто не предвещало столь драматического развития событий, но жизнь и в самом деле богата на неожиданности! Не прошло и нескольких часов, как обстоятельства изменились самым решительным образом: в замке произошло нечто вроде дворцового переворота, и невозможное стало вдруг вполне реальным. Исчезли из виду те несколько человек, что заправляли делами в присутствии лорда Каспара, и на авансцене появились совсем другие лица, жестокие и жесткие, с глазами, полными ненависти и презрения. Раз, и вместо свободы «в пределах замковой стены» и обещанной ей теплой светелки в северной башне Тина оказалась в этой подземной камере – холодном и душном каменном мешке. Виктор и Ремт, надо полагать, тоже были ввергнуты в узилище, но где они находятся – и находятся ли вообще, – Тина не знала.

Шаги приближались.

«Что ж…» – оставалось лишь попробовать доказать, что опасения их не были напрасны.

«И между прочим…»

Разумеется, перед тем, как препроводить ее в подземелье, Тину обыскали с той бесцеремонностью, на которую способны наглые мужланы, почувствовавшие вдруг свою власть. Тину облапали сверху донизу, отобрали ножи и личные вещи, но все‑таки не раздели, да и «досматривали» убого, то есть поверхностно. Оно и понятно, не опытные тюремщики, не надзиратели со стажем, не дамы‑наставницы из сиротского приюта, да и от Тины эти скоты никаких особых сюрпризов не ожидали. А зря. У нее и после их «обыска» осталось несколько вещиц, припрятанных в швах и прочих укромных местах одежды. Переодеваясь после бани, Тина привычно запрятала в отложные – с двумя костяными пуговицами – обшлага рукавов кафтана лезвие бритвы, шильце и алмаз, подаренный Глиф. А еще в толстых швах проймы рукавов нашлось место для нескольких кристалликов «синей соли». «Сольца» была редким и опасным зельем. Один кристалл – бодрость, два – буря, три – красивая смерть. Так говорили в Подкове и Деревянном городке, так помнила – только неизвестно от кого – и сама Тина. И «соль» она приготовила сама по рецепту, твердо вбитому в голову, только где и когда? Но сейчас Тине было не до рефлексий. Прислушиваясь к приближающимся шагам, она достала кристаллики, что сделать было отнюдь не просто, и один бросила на язык сразу, а два других зажала в ладони левой руки, в правой она прятала теперь тонкое и острое лезвие короткой бритвы.

Кристаллик упал на язык, и рот свело желчной горечью. На глазах выступили слезы, и дыхание прервалось на краткий миг, но уже через два удара сердца действие «сольцы» стало очевидно. Как ни странно, сознание не поплыло. По ощущениям все обстояло с точностью до наоборот. Сознание очистилось, как воздух в ясный морозный день. Мысли текли ровно и быстро. Откуда‑то Тина знала, что соображает сейчас куда быстрее, чем обычно. Чувства обострились. Холод сильнее терзал тело, но слух и зрение обрели невероятную силу.

«Что ж…» Если не упустить момент, у нее вполне хватит времени бросить в рот еще два кристалла, а действует «сольца» почти мгновенно.

Конечно, после этого она умрет, но не сразу, и эти немногие мгновения станут последними не для нее одной. Человек под действием «синей соли» способен рвать стальные цепи. Одна беда – недолго…

Глава 7

ГЛАВА 7. Бросок кобры

1. Седьмой день полузимника 1647 года

Некоторые люди боятся темноты. И в общем‑то их можно понять: человек создан для жизни под солнцем, в крайнем случае – под луной. Однако умение примеряться к обстоятельствам, «устраиваться» и выживать – это ведь тоже один из даров Создателя, не воспользоваться которым если и не грех, то большая глупость. Ди Крей не мог сказать с необходимой уверенностью, кем он был в прошлой жизни. Пока не мог, но уже знал, как решить возникшую проблему. Однако вне всякой связи с тем, был ли он в прошлом грешником или нет, дураком его бы, по‑видимому, не сочли ни в той жизни, ни в этой. Поэтому, восприняв темноту подземелья как данность – а здесь не наблюдалось даже слабых отблесков дальнего огня, – Виктор сделал то, что представлялось ему сейчас наиболее правильным. Он взялся обдумывать ситуацию.

Едва за тюремщиками, отконвоировавшими ди Крея – экая ирония судьбы! – в казематы Северной башни, захлопнулась тяжелая глухая дверь, Виктор остался в полной темноте. Впрочем, он успел увидеть свою камеру‑склеп еще при свете факелов и сразу же запомнил, где находится дыра отхожего места – «Могло быть и хуже!» – и куда молчаливые конвоиры поставили кувшин с водой и бросили охапку прелой соломы. Следующие несколько минут Виктор посвятил исследованию – разумеется, на ощупь – некоторых наиболее перспективных мест на стенах узилища и запиравшей его двери, но довольно быстро понял, что здесь ему искать нечего. Освободить его отсюда могли теперь лишь случай или Ремт Сюртук. И того, и другого придется ждать, но ожидание не страшило ди Крея. Он умел пропускать время сквозь себя или, напротив, извлекать себя из потока времени, особенно когда есть чем себя занять, и еще он никогда, кажется, не испытывал страха темноты.

Он в последний раз стукнул костяшками пальцев по осклизлым от сырости доскам двери, вернулся к куче соломы, сел и, найдя наиболее удобную позу, предался размышлениям. Как ни мало знал Виктор о том, что случилось вчера в замке, он увидел и услышал достаточно, чтобы начать выстраивать модель событий и мотивов, как они представлялись ему на основе прежних знаний, истинной глубины которых он по‑прежнему не ведал, и жизненного опыта, всплывавшего из небытия то тут, то там в силу необходимости или подходящего контекста. Процесс этот, однако, требовал времени и некоторых интеллектуальных усилий, вполне занявших собой все внимание ди Крея. Оттого, быть может, он едва не пропустил явление Ремта Сюртука.

Тьма в районе предполагаемого нахождения двери уплотнилась, стала как бы вещественной, ощутимой кожей лица и рук, и, сразу же насторожившись, Виктор поднял голову.

– Тук, тук, тук! – раздалось из мрака. – Есть кто живой?

– Ба! – ответил довольный посещением ди Крей. – Какие гости!

– Да, вот решил проведать, – ухмыльнулся невидимый Ремт. – Ты как?

– Так‑сяк, сам видишь.

– Я‑то вижу.

– А я нет. Для меня темновато. Рассказывай!

Ну что ж, между своими мастер Сюртук никогда не путал божий дар с яичницей. Он твердо знал, что есть время заливаться соловьем, а есть – говорить по существу.

– Я заперт в такой же келье, но по другую сторону башни, – не стал тянуть Ремт. – Вообще‑то странная история. Подземелья и камеры для преступников есть в любом уважающем себя замке, но тут, друг мой, чистая паранойя! Три этажа подземных казематов под одной только Северной башней. Галереи, лестницы, колодцы, и всюду тяжелые двери и кованые решетки. Но главное, ненормально большое количество камер. Был бы монастырь, подумал – кельи для умерщвляющих плоть братьев. Но это не монастырь, а тюрьма, вот только для кого она предназначена? Стены, заметь, толстые и непростые. В раствор какая‑то гадость добавлена. Что именно, не знаю, но мне там не пройти. Я сквозь доски двери просочился, но и там все не как у людей. У них тут на дверях, друг мой Виктор, «паутина Керчера» железом и кровью нарисована. Да, да, именно, именно. Мне повезло, что ее давно никто не обновлял. Повыдохлась по краям, но удовольствие через нее идти – ты уж поверь! – никакое! Девочка наша сидит на ярус выше нас, но и там окон нет. Ей, правда, свечу оставили, что обнадеживает, но не слишком. Не нравятся они мне, Виктор. Нехорошие это люди… И их слишком много. Верную лорду челядь и охрану убрали – уж не знаю, спрятали куда или убили, – а откуда все эти понабежали, можно только гадать. Но их в замке сейчас с полсотни. В подземельях они, к счастью, не сидят, думают, мы и так не убежим.

– А мы убежим? – поинтересовался ди Крей.

– Непременно! Нам тут оставаться не с руки, тем более нашей девочке, да и Аду выручать надо, как полагаешь?

– Полагаю, обязаны выручить!

– Ну, я где‑то так и думал. Ладно, на досуге обсудим, а пока так. Я сейчас пойду тряпки какие‑нибудь поищу, ветошь, мешковину, что‑нибудь такое. Мне же за засовы в таком виде не взяться, и плоть в темноте никак не «завязывается». Невидимое нематериально, где‑то так…

Об этой странной особенности нематериальной сущности, именующей себя Ремт Сюртук, ди Крей уже знал. Казалось бы, чего проще! Если может проходить сквозь камень или дерево, должен и сквозь тряпки проходить. Но нет. Одежда на Ремте сидела так, словно под ней имелась плоть. Шпаги, мечи и кинжалы, впрочем, сквозь воображаемое тело мастера Сюртука проходили совершенно нечувствительно ни для них, ни дня самого Ремта. Получался парадокс, однако, рассматривая проблему с другой стороны, можно было наткнуться на не менее красноречивое противоречие. Перчатки, одежда, сапоги – свои и чужие – «плоть» Ремта удерживали, однако взяться подразумеваемой рукой за меч или дверную ручку мастер Сюртук не мог. Не мог он и «обрасти» плотью в темноте, какой‑никакой, а нужен был свет. И получалось, что сквозь преграды‑то он проходит, да и то не через все, а сделать в отсутствие света или куска ткани ничего не может. Как говорят в Ландскруне, на каждое хитрое ведовство найдется свой хорошо отточенный божеский закон.

2

Несмотря на оковы – на них настояла неугомонная леди Ольга, – дама Адель держалась молодцом. Глядела соколом, верхом ехала уверенно, шла, если приходилось идти, без спешки и не роняя достоинства. Молчала. Лорд де Койнер разговаривал с ней редко, что можно понять и простить, Сандера к ней допускали от случая к случаю, да и не позволяли оставаться наедине, а с остальными говорить ей было не о чем, вот и держала рот на замке. Вообще ее поведение несколько озадачивало, но в любом случае вызывало уважение. Трудно сказать, что она чувствовала на самом деле, о чем думала, что вспоминала, но внешне ни тени гнева, ни намека на страх или беспокойство, – ничего такого не появлялось ни в ее взгляде, ни в выражении лица, ни в голосе. Жесты были сдержанны и спокойны, голос звучал ровно, взгляд казался холодным и, пожалуй, несколько рассеянным. Даже на леди Ольгу Ада смотрела без всякого выражения. Ни ненависти, ни гнева, одно лишь равнодушное внимание.

– Как далеко до столицы? – спросил Сандер одного из офицеров лорда де Койнера.

– Дня за четыре доберемся, – благожелательно объяснил рыцарь. – Дороги сейчас сухие, проезжие, идем мы «короткой тропой» – через замки и крепости, должны успеть до конца недели.

«Черт! Черт! И черт!» – ситуация Сандеру не нравилась, и чем дальше, тем больше.

С одной стороны, это уже не заминка, а задержка самого серьезного толка. Время истекает, коронационная гонка в разгаре, а он застрял тут в графстве Квеб, и «ни туда, и ни сюда». Девочка в замке де Койнера, Ада – в кандалах, и иди знай, куда повернут события, как все сложится в Старгороде, который нынче зовется Квеб. Сандер не любил неопределенности, хотя профессия частного поверенного и предполагала игру на шансах. Но с другой стороны, у себя дома, в Ландскруне, Керст знал правила игры и потому в большинстве случаев мог рассчитать свои шансы с очень высокой степенью вероятности. Здесь же, в Квебе, он был чужаком не только по названию. Он не знал этих людей, как не знал и игр, в которые они играют. Он не понимал их мотивов, или, вернее, понимал, но в самом общем смысле, что в его профессии справедливо приравнивалось к незнанию. И еще его не оставляло ощущение, что даже то малое, что он все‑таки знал и понимал, могло исчезнуть в любое мгновение. Запах угрозы буквально витал в воздухе, а Сандер даже не знал, от кого она исходит и в чем выражается.

Реальных противников у него было двое: леди Ольга, ехавшая в Квеб вместе со своим супругом, и рыцарь Горан, наверняка следовавший за отрядом на некотором отдалении. Стоило ли мэтру Керсту опасаться этих людей? Вряд ли. Он не был ни первым, ни главным их врагом. В конце концов, лорд де Койнер – куда более соблазнительная мишень для арбалетной стрелы, крупицы яда или удара кинжалом. Даже его жена, не говоря о других явных и скрытых противниках, открыто демонстрировала свой гнев и яростную ненависть к нему и Аде. Но она была бессильна и вряд ли решилась бы на откровенное преступление, тем более в ситуации, когда даже случайная гибель лорда будет трактоваться отнюдь не в ее пользу.

Но может быть, она решит отыграться на Сандере? Вот только зачем? Не он, увы, главная надежда Ады. А даже если бы все обстояло иначе! Разве его смерть приблизит леди Ольгу к искомому ей возмездию? Сомнительно. Скорее, наоборот, ибо добавит доводов защите, так как лучший способ защиты в суде, – как и обороны на поле брани, – нападение. Обвини обвинителя, и судьи вскоре забудут, с чего начался процесс. Так откуда же это ощущение опасности, этот тревожный озноб?

Сандер Керст не находил объяснений своей тревоге. Он был крепким мужчиной, свободно владел мечом и за последнее время пережил куда больше опасных приключений, чем иные записные вояки. К тому же он путешествовал под охраной лорда де Койнера, одного из верховных лордов графства Квеб, окруженного вооруженной охраной и находящегося на своей земле в прямом и переносном смысле. Ни леди Ольга, ни ее предполагаемые сообщники и клевреты не обладали ни силой, ни авторитетом Каспара де Койнера. Да и возможности у них не те. Обычные физические возможности: количество мечей, например, или денег. По‑умному, опасаться следовало суда в самом Квебе. Сколько времени возьмет организация процесса? Какие силы столкнутся во время его заседаний и не предрешен ли вердикт заранее? Судя по поведению лорда Каспара, ничто еще не решено. Но возможно, лорд слишком прямодушен, грубо говоря, простоват? Не исключено, но Сандер, по совести говоря, и не рассчитывал выиграть процесс. Его задача была проще – создать видимость того, что он собирается, как и следовало бы ожидать от законника, играть по правилам, даже если он их и не знает. Протянуть время, уйти с «проезжих дорог», заставить противника расслабиться. Он и в Квеб отправился с одной целью – организовать побег Ады в пути. Его планы несколько спутал арест Тины и проводников, но, хотя до отъезда из замка ему и не удалось перемолвиться ни с одним из них даже словом, Сандер исходил из предположения, что уж мужчины‑то наверняка читать подобного рода ситуации обучены давно и хорошо.

«Не засидятся! – решил он, обдумав все еще раз. – Не сегодня‑завтра сбегут».

Но это означало, что и ему с Адой надо бежать как можно быстрее. Оставалось придумать, как это сделать, но в голову, как назло, не приходило ни одной умной мысли.

– Думай, голова! – прошептал он вслух с горькой иронией. – Думай, а не то без тела останешься!

3

Сердце отбивало медленный ровный ритм. Удар, пауза, еще удар… Тина стояла, обратясь лицом к двери, слушала, вбирала в себя звуки и запахи, движения и неспешный – в унисон ее сердцу – ритм тишины. Люди приближались. Это были плохие, скверные людишки из тех, что всегда найдут повод уйти «в разбойники», трусливые и никчемные, неумные, но оттого еще более опасные, потому что по глупости готовы совершить любое преступление, даже такое, за которое их ожидает смерть. Но петля или топор далеко. Их надо еще представить, вообразить своим мелким умишком, предположить, что они могут угрожать твоей подлой жизни. Глупость рождает безрассудство, говорят в Але, а оно ведет прямиком в ад.

– А девка‑то так себе, – говорил один из них, шагая по длинному закругляющемуся коридору, его голос порождал отзвуки, напоминающие хруст битого стекла.

– Не нравится, не пользуй, – равнодушно бросил другой. Его голос пах болотом.

– Мне беленькая приглянулась, которая в малой кухне служит, – продолжал скрипеть первый.

– Так она тебе и дала! – хохотнул второй, словно лопнул пузырь болотного газа. – У нее вона конюх с господской конюшни. Видал? Плечи во! И кулак с твою голову.

– Ну, это да.

– Так чего тогда гундеть? Белянка твоя не под тебя стелется, а тут хошь что с девкой делай, в своем праве!

– Ну, это да, – согласился первый. – Только страшненькая и дылда…

– А ты не смотри! – снова хохотнул второй, и у Тины от омерзения перехватило на мгновение дыхание. – Ты пользуй! У ей все одно все, как у всех прочих баб, что спереди, что сзади.

– Это да, – неуверенно согласился первый.

– Не да, а да! – ответил ему второй.

– Девка эта хозяйке все равно живая не нужна, а нам с тобой прям подарок! И ты еще сомневаешься?

«Не сомневайся! – подтвердила Тина мысленно. – Я подарок! Твой! И твой! Последний!»

Мужчины подошли к двери, и один из них завозился с ключами.

«Сейчас!» – Тина бросила на язык оставшиеся два кристаллика и…

Она не успела осознать того, что случилось после. Ни вкуса «сольцы», ни стремительных превращений. Просто она стала бурей, штормом, втиснутым одним великим движением в хрупкое человеческое тело.

Дверь распахнулась, и Тина шагнула навстречу слугам леди де Койнер. Она не знала, кто из них Первый, а кто – Второй, и не желала знать, но одному она полоснула по горлу бритвой, а другому – вырвала кадык. Два эти движения слились в одно вместе с плавным изгибом тела и шагом вперед. Мгновение, и, переступив через хрипящих, извивающихся в агонии подонков, Тина вышла в коридор. Факел, который принесли с собой насильники, был воткнут в кольцо на стене, и на какой‑то краткий миг Тина подумала, что он может ей пригодиться, но сразу же поняла, что это не так. Ей больше не нужен факел, чтобы видеть пути.

«Пустое…»

Запах болотных испарений вел ее по галерее, разматывая в обратном порядке череду шагов мертвых врагов.

«У меня… – Мысли не свойственны шторму, и буря не разбирает смысла слов, но что‑то более сильное, чем свобода и дарованная „сольцой“ безумная мощь, пробивалось к поверхности осознания из глубин души. – Мало… времени…»

Коридор закончился, едва начавшись. Лестница, поворот, ощущение присутствия живого существа, не имеющего ни запаха, ни вкуса. Душа, а не тело, движение без движения, и странное чувство узнавания.

– Ты умер, Ремт? – спросила она.

– В общем‑то да. – Он явно растерялся и впервые не знал, что сказать.

– Жаль, ты был славным чудаком, граф…

– Откуда ты?.. – А теперь Ремт был потрясен.

– Одна знакомая… Впрочем, не важно. Я умираю, Ремт. Что с ди Креем?

– Мне нужна тряпка…

– Держи! – Она не спросила, зачем. Время поджимало, и ей следовало спешить.

Одним коротким движением Тина оторвала рукав камзола и протянула его сгустку мрака, скопившемуся у каменной стены. Что‑то, намекающее на рисунок человеческой руки, протянулось навстречу и схватило плотную ткань.

– Хвала господу! Теперь я могу спасти Виктора! Обожди здесь, девочка… – Голос Ремта звучал неуверенно, он и сам, верно, не знал, что сказать.

– Поздно, – объяснила она. – Иди!

И сама пошла вверх по лестнице. Шаг, два… Дороги в этом мире заканчивались, едва только начинались. Дверь оказалась не заперта, и, толкнув ее, Тина попала в галерею первого подземного уровня. Сюда через длинное и наклонное окно‑колодец откуда‑то сверху лился бледный свет луны. Он был невероятно ярок и заполнял все пространство казематов ослепительным сиянием ночи. В первое мгновение, оказавшись в этом потоке, Тина заморгала и едва не залилась слезами, но быстро с собой справилась и без промедления бросилась к лестнице, видневшейся в конце галереи. И как раз в этот момент она услышала грохот, донесшийся сюда, в глубины земли, с верхних – жилых – этажей. Звуки были недвусмысленны и ужасны. Кто‑то крушил там, наверху, мебель и выламывал двери. Вместе с вещами гибли, разумеется, и люди. Стоны умирающих, вой собак, крики, брань, лязг оружия, звон бьющегося стекла, треск раскалывающихся кувшинов и плошек.

«Ужас… Летящий на крыльях ночи… Стихи? Чьи?»

Тина распахнула очередную дверь и оказалась на разгромленной кухне. Казалось, не прошло и мгновения с тех пор, как девушка услышала звуки боя, но здесь все уже было кончено. В лужах масла, вина и крови валялись обломки разбитых столов и скамеек, черепки, котлы, железная и медная утварь, погнутая, сплющенная, раздавленная, и тела мертвых мужчин и женщин. Трое, четверо, пятеро… Оружие не пригодилось или оказалось бесполезно, смерть настигла каждого из них, свернув головы, сломав спины, насадив, словно кусок ветчины на стальной вертел для жарки баранов.

«Бараны!»

В два прыжка Тина преодолела расстояние до сорванной, но оставшейся висеть на одной петле двери. Теперь перед ней открылся вид на замковый двор. А звуки сражения между тем стремительно удалялись, рассыпаясь эхом под сводами паласа и где‑то еще в лабиринте построек. Тина отбросила дверь в сторону и вышла под открытое небо. Воздух был морозно свеж, но пах кровью, потом и мочой. На каменных плитах, на мелком булыжнике под яростным лунным светом валялось еще с дюжину тел. Кого‑то уронили со стены, кто‑то принял смерть прямо здесь, во дворе, успев даже обнажить меч, а одного воина выбросили из замковой церкви через витраж надвратного проема в форме розы. Можно было только гадать, кто способен на такой бросок, но Тине было не до загадок. Ее время истекало, а дело все еще не было завершено, и она решительно направилась к лестнице на стену.

– Не спеши, девочка! – Голос как голос, но почему тогда от него кровь стынет в жилах, даже кровь, вскипяченная смертельной дозой «сольцы»?

Тина резко обернулась. Он стоял в нескольких шагах от нее – молодой мужчина со старыми глазами. Высокий, на две головы выше ее, широкоплечий и темнолицый, он был одет в неприметный костюм охотника, но выглядел словно переодетый король. Его белые волосы лежали на плечах, ветерок шевелил их, играя длинными легкими прядями.

– Кто ты? – спросила Тина. Потрясение разметало туман отравления, любопытство пронзило молнией кипящее варево бури, уже всецело овладевшей девушкой.

– Мы знакомы, красавица, хотя и не представлены друг другу. Впрочем, время имен еще не настало. – Его голос гремел в ушах словно гром, в его интонациях звенела боевая сталь.

– Ты говоришь загадками. – Странным образом его присутствие все еще удерживало Тину в сознании, позволяя ей мыслить и говорить разумно. Во всяком случае, оставаться достаточно вменяемой, чтобы продолжать этот странный разговор.

– Наш мир – одна сплошная загадка. – Мужчина не улыбнулся, хотя его слова подразумевали как минимум усмешку. – Но поспешим, женщина. Еще минута, и ты лишишься чувств.

– Я умираю, я…

– Ты ошибаешься, – остановил ее мужчина. – Слушай и запоминай! Возьмите припасы и лошадей и постарайтесь как можно скорее догнать обоз де Койнера. Спасешь Аду – ведь без нее, как я понимаю, ты не уйдешь, и это верно. Спасешь, и скорее уходите на запад. Идите, не останавливаясь, через ущелье Сгоревшей сосны, к Воротам Корвина и дальше через Холодное плато к перевалам. Здесь тебе оставаться больше нельзя. Опасно и бессмысленно. Однако и я не могу быть с тобой. Мне нужно идти, вейера , я и так зашел слишком далеко на юг. А теперь спи, санойя, спи!

При этих словах ноги Тины подкосились, и она упала на камни двора, но даже не почувствовала силы удара. Ночь наконец наступила для нее, глаза закрылись, и сознание растворилось во тьме.

4

Лязгнул и застонал, отодвигаясь, засов. Скрипнули ржавые петли двери.

– Кушать подато! – провозгласил из мрака Ремт. – Свобода!

– Нас встретит радостно у входа, – хохотнул в ответ ди Крей.

– И что‑то с чем‑то подарит, – не остался в долгу Сюртук. – В общем, на выход с вещами и чистой совестью.

– Вещей нет, – усмехнулся довольный развитием событий Виктор. – Все отобрали.

– Ну, значит, с одной совестью. Совесть‑то у тебя, мил человек, имеется, или как?

– Тебе помочь? – спросил вместо ответа ди Крей.

– Не, сам справлюсь, подожди меня пока здесь, я мигом…

– Ремт! – позвал насторожившийся от тона его речи Виктор. – Случилось что?

– Ну, как тебе сказать… Случилось.

– Что именно?

– Девочку я по пути встретил… Ну, я имею в виду нашу девочку.

– Так, – кивнул ди Крей, полагая, что Ремт этот жест увидит. – Где?

– Ярусом выше у лестницы… Ладно, нет времени, – вздохнул Ремт. – Коротко, конспективно. Она не в себе, только я не понял, что это такое. От нее такой дух жизни идет… Ты не знаешь, но я… Как бы это объяснить? Это как запах, хотя и не запах. Ощущение живого, жизни. Понимаешь?

– Наверное, понимаю.

– Так он, дух этот, разный у всех. У тебя такой, у девочки другой… От нее так шибануло, что меня скрутило и чуть на месте не развоплотило. И она, Виктор, видит меня в темноте. И не просто видит. Почувствовала, узнала, назвала по имени. И еще… она назвала меня графом…

– А ты граф? – Вопрос, что называется, напрашивался.

– Был.

– А она откуда?

– Вот и я спросил, но ответом не удостоила, дальше пошла и как бы попрощалась. Не знаю, что там у нее и как, только она вроде помирать надумала.

– Так что ж ты молчишь! – вскричал ди Крей, услышав эту новость. – Вот ведь болван! Не мычит, не телится, а главное…

Но это он уже выкрикивал на бегу.

– Марш одеваться! – бросил он резко. – И чтоб через пять минут был наверху!

Сам он лишь прибавил шагу, что вскоре добавило ему несколько новых синяков и шишек. Иди он медленно, Виктор вполне сориентировался бы и в полном мраке. Это он умел, хотя и не помнил, где и когда этому искусству обучился. Однако на бегу рассчитывать он мог лишь на быстроту реакции и вытянутые вперед руки. Вернее, одну руку, другой ди Крей пытался контролировать стену слева от себя. Вскоре, однако, впереди во мраке появился крохотный огонек и еще через пару мгновений и десяток быстрых шагов превратился в зажженную масляную лампу, висящую на крюке возле решетчатой двери, запиравшей вход на винтовую лестницу. Решетка оказалась не заперта, и, прихватив на бегу лампу, ди Крей побежал еще быстрее. Он перескакивал через узкие, выщербленные ступени, то и дело получая тумаки и тычки от стен и низких потолочных сводов, но ничего не мог с собой поделать. Сердце звало вперед. Разум лихорадило, и мысли летели вскачь, но без порядка и смысла. Кажется, он был напуган. Возможно, его обуял страх, и чувство это напрочь отметало все доводы разума и отменяло приобретенные в былые времена – Когда? Где? – навыки бойца.

Он не заметил, как преодолел семь полных оборотов винта лестницы и оказался на следующем ярусе. Ощущение было такое, что он просто шагнул на первую ступень, и вот уже последняя из них осталась за спиной. Ди Крей прислушался. В глухой тишине подземелья до него доносились слабые звуки агонии, но Ремт, кажется, говорил, что встретил Тину у лестницы наверх, куда она в конце концов и направилась.

Виктор остановился в раздумье, но колебался всего мгновение, а в следующее – фигурально выражаясь, уже бежал дальше по следу девушки. Увы, след этот существовал лишь в его воображении. Ди Крей не мог ни увидеть его, ни почуять.

«Впрочем, так ли?» Он уловил вдруг в холодном затхлом воздухе подземелья свежую и яркую ноту, настолько чуждую запахам сырости и тления, что не заметить ее было невозможно.

«Дьявол!»

Предполагалось, что бежать быстрее он не может, но так только казалось…

Лестницы, коридоры, распахнутые двери, пятна света и тьмы – все это мелькало перед глазами, не оставляя в памяти ровным счетом никакого впечатления. Потом он вбежал в просторную кухню, под высоким сводчатым потоком которой играли огненные блики: пылали дрова в очаге, трещали смоляные факелы. Здесь царил ужасающий разгром, наводящий на мысль о нешуточном сражении, разыгравшемся в помещении буквально несколько минут назад. Во всяком случае, кровь еще не свернулась, а было ее в кухне куда больше, чем следовало ожидать, найдя здесь всего четыре трупа. Но мертвые тела Виктора пока не интересовали, он искал девочку, однако Тины здесь не оказалось.

Хрустя осколками стекла и керамики, ди Крей пересек кухню и вышел сквозь пустой дверной пролет – сорванная с петель дверь валялась неподалеку – в замковый двор. Тут тоже воевали, и, видимо, совсем недавно. Виктор осторожно ступил на булыжник, которым в основном и был вымощен двор, и огляделся. Откуда‑то из глубины замка доносился невнятный шум. Возможно, там еще дрались, но здесь, снаружи, было пусто и тихо. Живые – если таковые и остались после короткой, но жестокой схватки – покинули это место, оставив лежать в лунном свете лишь исковерканные мертвые тела.

Виктор внимательно осмотрел двор. Раз, другой. Прищурился, высматривая кое‑какие детали, и вдруг споткнулся взглядом о человека, лежащего у дальней стены. Увы, это была Тина: ошибиться даже в лунном свете было трудно, да и ниточка запаха «сольцы» вела именно туда.

«Ад и пепел!» Виктор не заметил и не запомнил, как оказался рядом с ней, упал на колени, даже не почувствовав боли от удара о камни, коснулся пальцами спокойного лица…

Девушка лежала на боку. Создавалось впечатление, что смерть застигла ее внезапно, но не опрокинула, вычеркнув из списка живых, а медленно и бережно опустила тело Тины на булыжники двора. Девушка стояла, а потом плавно опустилась вниз и легла на бок, словно устраиваясь спать. Виктор провел пальцами по ее щеке до уголка губ и вздрогнул от неожиданности. Вопреки очевидности девушка была жива. Она действительно спала, погрузившись в глубокий, но, похоже, здоровый сон. Как это возможно с таким количеством «сольцы» в крови – а доза, судя по запаху, должна была стать смертельной, – ди Крей не знал. Но это были такого рода незнание и непонимание, какие он готов был принять с радостью и благодарностью.

– Беда‑то какая! – Голос Ремта за плечом раздался внезапно, то есть совершенно неожиданно, и это многое могло бы сказать о состоянии ди Крея, но Виктор, как видно, и раньше вполне умел маскировать свои слабости. Умел, имел опыт, был подготовлен к переживанию внезапных событий.

Он не вздрогнул и не обернулся к Ремту, оставшись в той же позе, что и за мгновение до появления напарника: стоял на коленях рядом со спящей Тиной и гладил кончиками пальцев ее лицо.

– Да нет, – сказал Виктор тихо. – Ничего страшного не случилось, она просто упала в обморок, а теперь спит.

– Спит… – В голосе Ремта прорезалось недоверие. – Ты на цвет кожи внимание обратил? А пахнет от нее чем?

– Она спит, – твердо прекратил разговор на эту тему Виктор. – Что здесь происходит?

– Не знаю, – задумчиво ответил Ремт. – Держи вот!

Виктор обернулся. Мастер Сюртук стоял рядом – одетый и во плоти – и держал в руках трофейные мечи.

– Держи, не помешает. – Ремт протянул один из них ди Крею. – Девочка убила двоих. Цели посетителей были недвусмысленны, но и смерть… Одному она перерезала горло кусочком лезвия бритвы. Мне приходилось знавать людей, вполне владеющих этим искусством, и это были совсем не те люди, с которыми ты захотел бы дружить. А второму она вырвала кадык. Пальцами… Ты бы так смог?

– Но это, – кивнул ди Крей на мертвые тела, разбросанные по двору. – Не ее рук дело. Тогда чье?

– У нашей девочки завелся сильный покровитель…

– Возможно, – не стал спорить Виктор. – Или у хозяев появился достойный враг.

– Ладно! Понял! – кивнул Ремт. – Бери девочку и сваливайте из замка. А я огляжусь пока, сориентируюсь и выясню, нельзя ли нам вернуть наше оружие и вещи, да и лошадьми разжиться… Ждите меня милях в пяти к западу. Где‑нибудь на милю выше дороги. Договорились?

– Вполне! – Не раздумывая далее, ди Крей поднял девушку, взвалил ее на плечо и пошел искать выход из замка.

Замок был хоть и небольшой сравнительно, но старый и оттого страшно запутанный в плане, слишком много всего было достроено, перестроено или выстроено наново за прошедшие века. Тем не менее ди Крей нашел все‑таки открытые ворота во внешнем – рыночном – дворе. Здесь тоже не осталось никого живого, но у коновязи под навесом беспокойно переступали ногами, похрапывая и отфыркиваясь, несколько лошадей. Седла и упряжь были развешаны тут же, на деревянных костылях. Личные вещи прибывших – седельные сумы и дорожные мешки – были аккуратно сложены на длинной скамье у стены. По‑видимому, гости прибыли всего полчаса‑час назад и не успели еще устроиться в замке более основательно.

«Ночные гости… Кому открывают ворота замка после вечерней трубы?»

Ди Крей огляделся, внимательно подмечая малейшие детали и одновременно вслушиваясь в звуки ночи. В результате он решительно отстранил соблазн мгновенного бегства и, уложив Тину на чей‑то брошенный у стены плащ, принялся за дело. Он споро оседлал трех лошадей, нагрузил их, не разбираясь, переметными сумами, седельными сумками, плащами, оружием, попавшимся под руку, дорожными мешками. Затем уложил все еще крепко спящую Тину на одну из лошадей, прихватил ремнями и повел свой маленький караван прочь.

Ворота остались полуоткрыты, подъемный мост опущен, но некого было спросить, что здесь произошло. Впрочем, покидая замок лорда де Койнера, Виктор пришел к выводу, что прибывших ночью людей в замке ждали, оттого и нарушили все писаные и неписаные правила. И зря в общем‑то, потому что именно с вновь прибывшими в замок и вошла смерть.

«Вот ведь как бывает…» – однако к Виктору все это сейчас отношения не имело. Он покидал замок без свидетелей и любопытных глаз, глядящих ему вслед. Во всяком случае, очень на это надеялся…

5

Что ей снилось, она не запомнила. Возможно, не снилось ничего. Просто ночь вошла в ее душу, и тьма затопила разум. А потом она проснулась, вернее, очнулась от сна.Так, наверное, будет правильнее, поскольку Тина словно из омута выбралась, вынырнув на поверхность воды, к свету и воздуху. Оттого и сердце билось заполошно, и дыхание, сорванное, не сразу восстановилось.

– Проснулась? – спросил откуда‑то сверху ди Крей, и Тина открыла глаза, одновременно прислушиваясь к своим ощущениям.

Она находилась на поляне в лесу. Горел костер, над которым в чугунном котелке уютно и вкусно побулькивало какое‑то варево, остро пахнущее мясом, грибами и зеленью. В стороне паслись стреноженные, но не расседланные лошади, а сама Тина лежала на шерстяном плаще, пахнущем незнакомым мужчиной, и вторым таким же, но с иным запахом, прикрытая. Ночь выдалась свежая, это Тина поняла сразу, как только определилась с тем, как ей тепло и уютно.

– Где мы? – спросила она, садясь на своем импровизированном ложе. – И где все остальные?

– Остальные – это, вероятно, мастер Сюртук? – улыбнулся ди Крей.

До этого он сидел рядом с Тиной, а теперь встал.

– Ну да. – Она начала припоминать предшествующие пробуждению события. – Где мы? Я вышла во двор, там…

«И там был он!»

Сейчас она отчетливо вспомнила незнакомца с белыми, словно у альбиноса, волосами и его странные слова, но рассказывать о нем не стала.

– Я нашел тебя во дворе, – мягко сказал ди Крей. – А сейчас мы в лесу, милях в трех от замка на запад. Хотелось бы, конечно, быть подальше, но мы ждем Ремта. Придет, поедим и в путь. Кушать хочешь?

– Не знаю…

– Ну и ладно, суп все равно еще не готов, но тебе следует попить. – И, достав откуда‑то из‑за себя, он протянул Тине кожаную флягу.

– Но это же вино! – удивленно воскликнула она, открыв пробку и поймав носом винные пары.

– Верно, – кивнул ди Крей. – Но тебе, девочка, именно красное вино теперь и надобно. «Сольца» – коварный яд, он в крови долго сидит. Водой не вымоешь, а вот красные вина…

«Сольца!»

– Откуда вы…

– По запаху, по образу действия, по цвету кожи и белков глаз. Ты что же, думаешь, я в первый раз такое вижу?

«Я приняла три больших кристалла! Один кристалл – бодрость, два – буря, три – красивая смерть…»

– Я приняла три кристалла, – призналась она.

– Знаю, – кивнул ди Крей. – И кстати, спасибо, что не соврала.

– Я… Почему я не умерла?

– Хороший вопрос, но…

– Но у вас нет ответа? Или не хотите об этом говорить?

– И то, и другое, и бог знает что еще, – вздохнул ди Крей. – Не знаю. Нет у меня однозначного ответа. Есть противоядия… Что‑то могло оставаться в твоем теле многие годы, ожидая, пока понадобится. Ты же травница, не так ли? Вдыхала разное, в руки брала, с едой и питьем проглатывала. Иди узнай теперь, что за смеси возникали в твоем желудке? Слыхал я про такое, у фармацевтов, у знахарей да ведунов случается. Они, конечно, чаще мрут от неудачных поступков и непродуманных действий, но бывает и наоборот. Копится в них нечто, и вдруг раз – а оно уже здесь. Неведомое и прекрасное… Н‑да…

– А что еще? – рассказ ди Крея звучал логически безупречно, но что‑то мешало согласиться именно с такой трактовкой событий, и, кажется, не одной только Тине.

– «Синяя соль» убивает только людей, во всяком случае, тех, что относятся к материковой расе…

– Я похожа на островитянку? – нахмурилась Тина.

– За океаном есть и другие земли…

– Где‑то на юге.

– Почему же, на западе тоже.

– А еще?

– Не люди.

– А я? Я похожа на вампира или оборотня? Или на этих, как их, фейри, фурри?

– Это не одно и то же, – усмехнулся ди Крей. – Бывают феи – на дальнем западе их называют фейри, а бывают фурри, но это как бы животные, и ты на них не похожа.

– А на кого я похожа?

– А это зависит от ответа на один мой вопрос, на который ты, разумеется, можешь не отвечать.

– Спрашивайте!

– У тебя есть знакомая фея?

«Глиф! Он думает, что Глиф фея, но это не так! Или так?»

Что она, в конце концов, знала о феях? Ничего определенного. И что с того, что у Глиф нет крылышек? А кто сказал, что обязаны быть?

«Да я ее и не рассматривала ни разу, может, под платьем прячет?»

Впрочем, Глиф утверждала, что принадлежит к народу рафаим, но могла ведь и соврать.

«А может быть, я ее вообще неправильно понимаю?»

– Не хочешь, не отвечай! – повторил ди Крей, прерывая затянувшееся молчание.

– Возможно.

– Это неуверенность в сообщаемом факте или игра в слова?

– Я не знаю, кто она, но, возможно, что и фея.

– Если она фея, то ты «принятая»,а это уже не человек, ну, не совсем человек.

– Что значит «принятая»! – удивилась Тина, впервые, кажется, услышавшая такое странное определение.

– «Принятые» феями, – ей показалось вдруг, что ди Крей рассказывает что‑то такое, чего и сам не знал еще минуту назад. Это было глупо, конечно, так думать, но кто‑то из древних сказал по такому именно поводу, «интонация не лжет». Вот его голос и не лгал, хотя обычно проводник следил за своим языком и ничего лишнего не говорил, даже не намекал. И тем не менее это был отнюдь не первый случай, когда ди Крей проговаривался в очень непростой мелодике своей речи. Тина такие вещи замечала сразу и никогда не забывала, хотя и могла отложить на потом. Это называлось – «игра в умолчания». Она возникла в голове Тины как‑то сама собой, но у нее, впрочем, были отменные учителя: Теа, Дитта, Чермита, да и жизнь подходящая. А смысл игры вот в чем. Даже когда человек не врет, он все равно что‑то утаивает, недоговаривает, придерживает при себе. Угадать, что остается за скобками разговора, это и есть истинное искусство игрока. Странно только, что, играя в «умолчания» не год и не два, отправившись в поход, Тина об этом своем искусстве совершенно забыла. Все стало вдруг так увлекательно, чудесно и загадочно, жизнь обрела такую полноту, что совершенно не интересно показалось угадывать, кто и о чем не рассказал…

– «Принятые» феями, – между тем объяснял ди Крей, – взятые ими под покровительство, в друзья или возлюбленные, принятые в их круг. И да, они перестают быть людьми. В известном смысле, разумеется, но тем не менее.

– И каков же этот смысл? – осторожно спросила Тина.

– Ну, например, их не убивает «сольца», – пожал широкими плечами ди Крей.

– Я почти умерла! – возразила Тина.

– Но не умерла. – Ди Крей отмел ее возражение вежливо, но недвусмысленно.

– Я потеряла сознание.

– В первый раз.

– Так что же мне делать?!

– Ровным счетом ничего, – улыбнулся проводник. – Не понимаю, чем плохо быть «принятой»?

– А чем хорошо? – нахмурилась Тина.

– У «принятых» долгий век, им не страшны чума и холера и большинство ядов… Что тебя смущает, девочка? Разве так важно быть, как все?

– Как все?

– А что еще?

– Не знаю, – честно призналась Тина.

– Вот и я не знаю, – еще шире улыбнулся ди Крей.

– А я знаю! – сказал голос из темноты.

– И не пытайся! – отмахнулся ди Крей. – Я тебя уже минут десять слушаю. Лошади громко дышат.

– Вот ведь животины клятые! – Из темноты в круг света, отбрасываемый костром, вышел Ремт Сюртук, ведя в поводу лошадей с обернутыми тряпьем копытами.

– Успел? – спросил ди Крей, подходя к мастеру Сюртуку. – Что там?

– Ваш меч, сударь! – улыбнулся в ответ рыжий проводник и протянул ди Крею меч в ножнах.

– Спасибо, Ремт. – Ди Крей принял оружие, обнажил клинок до половины, коротко взглянул на опаленную сталь и вернул ее в ножны.

– Не за что, не за что! – Но, говоря это, мастер Сюртук уже повернулся к Тине. – Ваш тесачок, милая леди, я тоже прихватил. Но есть у меня для вас одна совершенно специальная вещь… – Он подошел к первой из лошадей и отвязал от седельной сумы продолговатый предмет недвусмысленного вида. – Вот, барышня, прямо под вашу нежную ручку и под ваши, простите, конечно, за выражение, фехтовальные приемы, – и, размотав мешковину, он достал на свет длинный кинжал в кожаных ножнах. – Вот!

Тина встала с земли и подошла к Ремту.

– Держите, барышня!

– Ох, какая прелесть! – не удержалась Тина, едва вынув кинжал из ножен.

Он был великолепен, длинный узкий обоюдоострый клинок из стали, отливавшей в свете костра пурпуром и кобальтом. Своей длиной он напоминал короткий меч, отделкой – изящную дамскую безделушку. Однако это была не игрушка, а настоящее, без дураков, оружие: отличная острая сталь, которой можно и колоть, и рубить, крестообразная гарда, защищающая руку, удобная – с накладками из резной кости – рукоять.

– Чуток подточить, и будет резать даже железо! – ухмыльнулся довольный произведенным эффектом Ремт.

– Знатная вещица, – улыбнулся ди Крей. – Как раз в масть мечу мэтра Керста.

– Ох! – А вот клейма‑то она, захваченная видом подарка, и не приметила, а зря: «наковальня и перо» Риддера придавали клинку особый «аристократический» шик.

– Из оружейной де Койнера? – поинтересовался Крей.

– Как можно! – всплеснул руками Ремт. – Я что, тать ночной, чтобы уважаемого человека грабить? Ужас, что говорите, мастер ди Крей! Оно понятно, рыжего обидеть – что два пальца, извините, барышня, за выражение, обсосать!

– Вы забываетесь, граф! – Тина и сама не знала, что на нее нашло, но что‑то накатило, и…

– Ох! – отступил от нее на шаг мастер Сюртук. – Миллион извинений, вельможная госпожа! Тысяча поклонов, кавалерственная дама! Бес попутал! Помутнение нашло! Изволите велеть зарезаться или удавиться?

– А у вас получится?

– Боюсь, что нет… Значит, помните.

– Помню, – согласилась Тина. – Но, увы, не все. Вы… Вы ведь не вполне человек?

– Да уж куда там… – Плоть исчезла, и перед Тиной предстал Ремт Сюртук как он есть.

– А знаете, – сказала Тина через мгновение, – так даже лучше.

– Не поймут‑с…

– Тоже верно, – согласилась Тина. – Но, мастер Ремт, я точно помню, что увидела тогда что‑то еще… Ведь вы на самом деле граф?

– Простите, милая леди, но мне не хотелось бы обсуждать этот момент.

– Ох, извините! – сразу же стушевалась Тина. – Я не хотела вас обидеть!

– Пустяки! Вопрос закрыт! – своим обычным радостным тоном сообщил мастер Сюртук. – Вам надо поесть, обоим, – усмехнулся он. – И в путь. Мы отстаем от поезда лорда де Койнера на двое суток. По горам нам его не догнать, а по дороге опасно.

– Но если идти ночью… – высказала предположение Тина.

– То у нас будет почти в полтора раза меньше времени, чем лорд тратит на дневной переход.

– Однако мы пойдем налегке, – напомнила Тина.

– И догоним де Койнера через два дня, – кивнул ди Крей. – Вернее, через две ночи, если очень постараемся.

– Мы постараемся, – пообещала Тина.

– Значит, в окрестностях замка Зейт, – сказал Ремт Сюртук.

– Именно там, – подтвердил Виктор ди Крей.

– А как мы освободим даму Адель? – спросила Тина.

– Дайте ввязаться в сражение, сударыня, – ухмыльнулся рыжий проводник, – и мы поглядим, что можно с этим сделать!

6. Восьмой день полузимника 1647 года

В Але говорят: «свинья и лошадь не строят общих планов, у них разные пути».Так и случилось: ди Крей и Сюртук, возможно, и могли выйти в дорогу той же ночью, но Тина, как выяснилось, сильно ослабла, а после сытной и вкусной еды еще и осоловела. Единственное, на что она оказалась способна, это продержаться пару часов в седле, пока проводники запутывали следы и уводили их маленький караван подальше от разгромленного замка. Со слов Ремта, живых в крепости не осталось, но вскоре наступит утро, и кто‑нибудь наведается в замок. Или из деревни, или с тракта, или охотники вернутся с холмов. В любом случае вскоре следовало ожидать погони, вернее, поисков злоумышленников, и на такой случай имело смысл сделать все, чтобы их троих никто не нашел. Поэтому и двигались беглецы не вдоль тракта, а взяв несколько дальше к югу. Идея была проста, как хлеб и вода: с одной стороны, ты можешь срезать значительный кусок петляющей туда и сюда дороги, просто поднявшись к югу и спустившись к северу чуть западнее своего прежнего пути, а с другой стороны, маршрут беглецов был отнюдь не очевиден, и если не оставлять явных следов, то пойди найди их теперь во всех этих просторных лесах и горах.

Двигались почти до рассвета, так что Тина, едва способная держать глаза открытыми, смутно помнила, как добрались они до какой‑то укромной лощины, спрятавшейся среди поросших лесом сопок. Ди Крей, прекрасно понимавший, по‑видимому, в каком она состоянии, снял Тину с лошади, постелил ей под кустом давешний плащ, уложил на него, обращаясь с ней, как с малым ребенком, подложил под голову какой‑то узел, накрыл другим плащом и оставил спать. Так что того, как разбивали бивак, Тина уже не запомнила, погрузившись в сон без сновидений.

Разбудила ее Глиф. Где обреталась пигалица все это время, Тина не знала. Преклонив колено перед лордом де Койнером в тот памятный день, девушка выпустила Глиф «на волю», и потом – даже и в узилище – очень волновалась, опасаясь, чтобы с крошкой не случилось ничего плохого. И вот Глиф нашлась, как, впрочем, и прежде, сама собой.

– Девочка! – щекотно шептало прямо Тине в ухо крошечное создание. – Девочка! Девочка! Де‑во‑чка! Не спись! Про…сн…и…сь!

Длинные слова или не давались Глиф вовсе, или требовали от нее невероятных усилий.

– Не ори! – шепнула Тина и, открыв глаза, попробовала определиться с тем, где она и как. Получалось, что голова – несмотря даже на злоупотребление «сольцей» – ясная, и память работает «как родная».

Тина находилась в каком‑то укромном месте – деревья, кусты, огромные ледниковые валуны и покатое плечо сопки неподалеку, – вероятнее всего, в той самой лощине, куда привел их на рассвете ди Крей. А сейчас солнце, перевалив через дневной перелом, склонялось к западу. Света, впрочем, вполне хватало. Это все еще был день, а никак не вечер. Маленький костерок почти не дымил, а языки пламени едва виднелись в пронизанном солнечными лучами воздухе. Было тихо, тепло и уютно. Тихонько «переговаривались», пофыркивая, дремлющие среди деревьев лошади, потрескивали едва слышно веточки в костре, попыхивал парком медный чайник, подвешенный над огнем. А вот ди Крей, сидящий у костра, был похож на статую. Недвижим, безмолвен…

«У тебя есть знакомая фея?» – спросил тогда ди Крей.

«Я не знаю, кто она», – ответила Тина.

«А что, если он нас услышит?»

– Тсс! – шепнула она и, подняв руку, подхватила кроху с плеча, побыстрее спрятав ее под полу плаща.

После этого она потянулась, «просыпаясь», и села на импровизированной постели. Ди Крей оглянулся через плечо, посмотрел на Тину коротко, усмехнулся, найдя, по‑видимому, ее вид обнадеживающим, и кивнул, здороваясь.

– Доброе утро, милостивая госпожа!

– И вам того же, господин ди Крей! Однако солнце в третьем послеполуденном часу, не так ли?

– Утро наступает тогда, когда наступает.

– Хорошо, – не стала спорить Тина. – Как скажете. А на завтрак у нас что?

– Окорок, сыр и хлеб, вино и травяной чай.

– Вы? – нахмурилась Тина, которую почему‑то смутила мысль, что ди Крей копался в ее вещах.

– Ни в коем случае! – поднял перед собой ладони уже полностью обернувшийся к Тине ди Крей. – Ваших запасов, милостивая госпожа, я не касался. Даже не заглянул в ваш мешок, хотя соблазн, чего уж таиться, был. Но я оказался выше этого, – улыбнулся он. – Лес полон чудес, а этот в особенности. Реликтовые леса Подковы похожи, но только похожи на леса равнин.

Тут он был прав. За время пути через горы Тина успела обратить внимание на то, что не все представляющиеся – на первый взгляд – знакомыми растения на самом деле являются тем, чем кажутся. А разнообразие трав, цветов, мхов и папоротников вообще поражало воображение. Половины этих растений Тина не знала вовсе, а многие другие помнила только по гербарию.

Книга была большая – ин‑фолио – и очень толстая, в темном с вытертой позолотой кожаном переплете. На каждой странице помещались аккуратно вклеенное высушенное растение, лист, цветок, стебель, реже – корешок, цветной рисунок этого растения, выполненный с удивительным мастерством и даже изяществом, и описание: приметы, места произрастания, особенности сезонных изменений и, разумеется, способы применения, иногда много, а иногда – нет. Тина вспомнила страницы… Тончайший, высочайшего качества пергамент, запах сухих растений, ровные строчки каллиграфически выписанных букв, изумрудная зелень, золото, киноварь и кобальт, сурик и охра рисунков, тихий голос, называющий растения и рассказывающий…

«Что?»

Воспоминание пришло как бы ниоткуда, словно история без начала и конца. Ни того, где находилась эта чудная книга, ни того, кому принадлежал голос, Тина не помнила.

– Что‑то случилось? – построжал лицом ди Крей.

– Да нет, – отмахнулась она, надевая на губы улыбку. – Ерунда. Вспомнилось просто… Я могу отойти?

– Разумеется, миледи, – кивнул несколько успокоенный ее словами проводник. – Идите туда, – показал он рукой. – За тот валун. Там безопасно, и никто вас не потревожит…

– Спасибо, господин ди Крей!

Тина встала, подхватила лежавший, как тут же выяснилось, все это время рядом с ней мешок и пошла в указанном направлении. Обойдя огромный валун, для чего пришлось преодолеть довольно густой орешник, она оказалась на тихой полянке, со всех сторон укрытой от посторонних глаз кустами и деревьями, а от врагов – будь то люди или звери – крутыми каменными стенами. В довершение всех чудес здесь протекал ручеек, бравший начало из крошечного водопада, так что Тина могла не только облегчить наконец ощутимо отяжелевший мочевой пузырь, но и умыться. Ну а отдаленность и уединенность этого укромного местечка позволяли к тому же накоротке пообщаться с Глиф.

– Где ты была? – строго спросила Тина, поставив живую куколку на камень перед собой.

– Была! – радостно улыбнулась кроха. – Была! Была! Там! Тут! Там! Тут! Один… – Она пригорюнилась и моргнула, словно собиралась заплакать. – Один! Совсем! Один! Беда, беда, о‑гор‑чение! Плакать! Го‑ло‑си‑ть!

– Ты пряталась в замке?

– Замок? – удивилась девочка. – Ключ? Дверь… – Она явно была дезориентирована.

– Крепость! – попробовала помочь Тина.

– Боль‑шой! Сильный! – обрадовался ребенок. – Креп‑кий!

– В большом доме!

– Дом… – задумчиво повторила Глиф. – Жить, по‑жи‑вать… Боль‑шой! Ог…ог…ог…ром…ный! Так?

– Да! – Тина уже и не верила, что они с этим когда‑нибудь разберутся. – Да! Дом! Большой! Ты там была?

– Была, – кивнула девочка, – сплыла! – Улыбка расцвела на ее крохотных губках.

– Где ты пряталась?

– Много слов, – нахмурилась Глиф.

– Ты пряталась?

– Да!

– Где?

– Там! Там! Там!

– Черт!

– Где? – оживилась девочка.

– Где, где! У иволги в гнезде!

Вообще‑то присловье было более чем неприличное, и его, наверное, не следовало произносить вслух, тем более при ребенке, но проблема взаимопонимания начинала выводить Тину из себя.

– Не понять, – моргнула кроха. – Не знать, не вни‑мать. Плакать. – И она на самом деле заплакала. И следует заметить, это было просто душераздирающее зрелище. Девочка в красном платьице стояла на камне и заливалась огромными слезами, подвывая в такт мелко вздрагивающему тельцу. Ужас!

– Ну, что ты! Что ты! – встревожилась Тина. – Перестань! Ну не плачь. Я не хотела тебя обидеть.

– Нет! – возразила сквозь слезы Глиф. – Хотеть, мочь!

«Возможно, ты права: хотела и смогла. Но вопрос, откуда ты об этом узнала? Или ты играешь со мной в какую‑то свою детскую игру?»

– Там, – сказала она осторожно. – В доме. В большом доме. Там были люди. Солдаты. Мечи. Много, – незаметно для себя она перешла на лаконичный, чтоб не сказать плохого слова, стиль Глиф. – Их убили. Все умерли. Понимаешь? Неживые. Все! Кто их убил?

– Убил, – повторил ребенок. – По‑бил… Раз‑рушил. Раз‑бил! Глиф! Ура! Ура! Глиф! Силь‑ный! Могучий! Всех! Не всех. Не так. Так. Не успеть. О‑по‑здать. Дру‑гой! При‑хо‑дить. Смот‑реть. Bop‑чать! Чу‑жой! Говорить. Глиф понять не мочь. Слова не слова. Страх! Ужас!

– Кто это был? – вскинулась Тина. – Кто?

– Такой‑такой! Ме‑ня‑ю… ю… щ… ий…

– Меняющий? – подсказала Тина.

– Себя… Мне. Тебе. Себя на.

– Ся? – переспросила Тина, пытаясь понять, о чем, собственно, речь? – Меняющийся?

– Так! Так! – обрадовалась Глиф. – Такой! Пришел! Страх! Ужас! Пожар! Война! Прятать. Себя! Глиф! Не ура! Ура нет. Ничего нет! Плохо! Я он никак. Он мно‑го. Глиф ма‑ло! Нет. Он здесь, я там. Все.

– Ты его видела?

– Слова! Видеть! Не знать. Не внять. Не принять.

– Ты испугалась? – Вопрос напрашивался, но Тина никак не могла понять, стесняется ли этот странный ребенок своего страха, или наоборот?

– Да! – честно ответила «Дюймовочка» Глиф. – Ужас! Страх!

– У него белые волосы? – А это была всего лишь догадка, случайная идея, произнесенная вслух.

– Волос? – переспросила Глиф. – Голова? Да! Да! Бе‑лый! Бе‑лый. Длинный.

«И что же здесь правда? И сколько ее? И о чем мы на самом деле говорим?»

Глава 8

ГЛАВА 8. Два замка

1. Девятый день полузимника 1647 года

– Итак, мастер, объясните, ради бога, что вам за интерес строить из себя знатного человека, если на самом деле вы принадлежите к подлому сословию?

С этими двоими все было ясно с самого начала, и цели их понятны, и «рука», пославшая эту шваль, чтобы донимать Сандера, даже не пыталась скрывать своего отнюдь не праздного интереса. Жена лорда де Койнера улыбалась иногда Керсту издалека, никогда, впрочем, к нему не приближаясь. Та еще тварь, насколько он теперь понимал. Однако в том‑то и дело: не скажешь же лорду Каспару: так, мол, и так, ваше лордство, но жена твоя, милорд, стерва и сука! А все потому, что задумала, понимаешь ты, свести меня в могилу, чтобы не мытьем так катаньем, но заполучить голову твоей, лорд, растреклятой кузины. Что уж у них там случилось тридцать лет назад, об этом, возможно, ни один суд в мире не дознается, ни имперский, ни королевский, да хоть бы и церковный. Сандер допускал даже, что дама Адель могла – ну, по характеру так выходило, – вполне могла пустить кому‑нибудь кровь. На вампира она, конечно, не похожа, да и оборотни, по мнению Сандера, это все‑таки скорее герои фольклора, чем реальные существа из плоти и крови. Однако люди порой могут быть жестоки и кровожадны ничуть не меньше сказочных рафаимов и вурдалаков. Никак не меньше, потому что ни одному долбаному вампиру не придет в голову совершать такие зверства, какие запросто творят твари господни, иной раз вроде бы и не по злобе душевной, а от одного лишь служебного рвения или религиозного восторга. Уж это‑то Сандер знал не понаслышке. Он и как частный поверенный много чего успел повидать за немногие годы своей службы в юридической конторе «Линт, Линт и Популар». Да и жизнь у него, так уж вышло, оказалась более чем щедра на разного рода впечатления, иной раз и такие, что даже через годы и годы порой просыпаешься в холодном поту всего лишь от намека на пережитое, ненароком проскользнувшего во сне. Но была или нет виновна Ада в убийстве родителей Ольги фон Цеас, сейчас значения не имело. Во всяком случае, Сандеру это было неважно. Кто он, в самом‑то деле, чтобы судить других за грехи их, мнимые и подлинные? Не судья, не бог и даже не лорд. Однако судьба его здесь и сейчас оказалась накрепко связана с судьбой дамы Адель, и, значит, ему следовало сделать все, чтобы спасти ее, а уж как – это другое дело. Он думал о разном, в том числе и о побеге, но, к сожалению, обстоятельства бегству не благоприятствовали. Напротив, чем дальше, тем хуже становилось их – каждого в отдельности и всех вместе – положение.

Сначала этот дурацкий арест Ады, который, если честно, Сандер поначалу всерьез не воспринимал. И зря, между прочим. Дикий каприз Ольги де Койнер вылился в серьезный и крайне неприятный юридический казус, чреватый многими весьма неаппетитными последствиями как для жертвы навета, так и для ее защитника. Но пусть! Случилось и случилось, что уж теперь! Сандер предположил тогда, что либо найдет в разыгрывающемся юридическом фарсе прореху и вытащит Аду, опираясь на чисто процедурный аспект дела, либо в затянувшуюся паузу «просунутся» Тина и проводники – а в их жизненных принципах он нисколько не сомневался, – и они вместе устроят даме Адель побег. После этого пришлось бы, разумеется, решать новые проблемы, связанные с необходимостью скорейшим образом покинуть графство Квеб и бежать, не останавливаясь, через охваченные зимой горы. Но это были заботы завтрашнего дня, и они – следует заметить – все‑таки оставляли Сандеру и Тине шанс прибыть в Ландскруну, как говорится, «с боем часов». Однако события развивались – увы – по худшему сценарию. Теперь ди Крей, Сюртук и девчонка сидят заложниками в замке де Койнера, а он – Сандер Керст – тащится в Квеб со всем этим табором, «скованный одной цепью» с чертовой «вампиркой» Адой фон дер Койнер цум Диггерскарп. И совершенно неважно в этом случае, настоящая это цепь, сработанная из кованого железа, или фигуральная, в смысле фигуры речи. Цепь – она цепь и есть! Время уходит, а вместе с ним тает надежда, потому что противостоять приходится уже не только судьбе, времени и благородству лорда де Койнера. Есть ведь еще и супруга лорда леди Ольга, и уж эта ведьма своего не упустит! Ей нужна голова Ады, и не суть важно, в своем ли она праве. Эта Цеас знает, чего хочет и как этого добиться. Вот и «обхаживают» Сандера третий день подряд два вполне криминального вида субъекта из окружения леди де Койнер. А дорога им всем предстоит долгая, и не сегодня, так завтра, не здесь, так на другом биваке, но слово прозвучит, и придется обнажить меч. И дело не в том, что Сандер боится поединка. Ерунда! Но последствия… Бог его знает, как будет воспринято лордом Каспаром убийство чужеземным крючкотвором двух местных дворян! И не лишится ли мэтр Керст в этом случае права защищать интересы Адель аллер’Рипп?

– Итак, мастер, объясните ради бога, что вам за интерес строить из себя знатного человека, если на самом деле вы принадлежите к подлому сословию? – длинная тирада. Глядя на Геда Йермана, и не скажешь, что он способен произнести подряд и связно хотя бы три только слова. Но вот ведь как гладко излагает! Правду говорят, что внешность обманчива. Истинную правду.

– В империи подлым сословием иногда называют крестьян, а как с этим обстоит в графстве Квеб? – Вежливый ответ и не унижающий собственного достоинства.

– А вы, мастер, разве не из свинопасов? – А это уже Ули Фейдинх, номер два неразлучной парочки.

– Нет, – развел руками Сандер. – Сожалею, господа, но это не так. Я воспитан в старой городской семье. По имперским понятиям, это третье сословие.

– Ну да, – понимающе кивнул Йерман. – Если из деревни переехать в город, то сразу заделаешься городским.

– Ты не прав, Гед, – ухмыльнулся Ули. – Ты невнимателен, мой друг, вот в чем дело! А мастер Керст сказал «воспитан», а не рожден. А где же вы рождены, мастер Керст, и кем? От кого вам достался меч? От деревенской шлюхи или от папаши‑наемника, завалившего ее на сеновале?

– Возможно, это случилось в поле или в лесу… – «задумчиво» возразил Йерман.

«Н‑да… Крутись, не крутись, а поединка не избежать». – Сандер поднял взгляд от костра и посмотрел в ночь за плечом Ули Фейдинха. Показалось ему или нет, что оттуда, из тьмы, смотрит на него леди де Койнер?

– Если вам угодно оскорбить меня, то не угодно ли ответить за свои слова в судебном поединке? – спросил он ровным голосом.

– Что?! – обомлел Фейдинх.

«А ты думал, что самый умный?»

Хитрость тут была вот в чем. От поединка – то есть обычного поединка, какие случаются между дворянами или студиозусами, – оба два могли и отказаться, настаивая на том, что человек без роду и племени не имеет права вызывать на дуэль природных дворян. И более того, сумей они убедить в этом лорда де Койнера, в их власти было потребовать для Керста сурового наказания как за оскорбление – вызов, – так и за ношение простолюдином дворянского меча. В империи – где такое нарушение устоев было давно уже в порядке вещей – никто обвинения в незаконном владении мечом к рассмотрению не принял бы, да и Сандер имел на такой редкий случай разрешение парламента Ландскруны. Но сейчас он пребывал на территории графства Квеб, и каковы на этот счет законы Старых графств, мог только гадать. Однако какие бы законы ни действовали в Квебе, судебный поединок – совсем другое дело. Его, согласно Древнему праву, мог потребовать любой совершеннолетний мужчина, даже если он всего лишь свинопас. Но, разумеется, все это «преданья старины глубокой», когда мир – так говорят – был иным. В нынешние времена правом судебного поединка практически не пользовались, ибо где же ты сыщешь свинопаса, владеющегомечом в прямом и переносном смысле? Нет таких. Оттого и о праве этом никто обычно не вспоминал. Но знать‑то знали, не могли не знать! Закон – то есть все тринадцать «простых истин о праве и чести» – учили наизусть все лорды по ту и эту сторону границы, ведь древнее право древнее всех границ.

– Я требую судебного поединка, – объяснил Сандер все тем же ровным голосом. – Что‑нибудь непонятно?

Однако кое‑что эти балбесы действительно не поняли. То ли закон в детстве плохо учили, то ли решили, что Сандер шутит, но только они не придумали ничего лучше, как начать грязно браниться. Ну а за руганью тотчас явилось и желание «проучить умника», но Керст умел драться не только на мечах и кинжалах. Работать кулаками он научился еще в университете: студиозусы, следует заметить, дрались часто и со вкусом. Так что попытка наказать Сандера ножнами мечей завершилась потасовкой с мордобоем. Возник шум, прибежала стража, и в конце концов нарушители спокойствия были доставлены пред ясные очи лорда ди Койнера. Тут, разумеется, Фейдинх и Йерман взялись врать и лжесвидетельствовать, валя все что можно и нельзя на Сандера. Керст же выбрал совсем другую тактику. Он не горячился и не обвинял. На все вопросы он отвечал, что требует судебного поединка.

– Быть по сему! – решение Каспара де Койнера взбесило не только обоих обвинителей, но и леди Ольгу, однако решение лорда – закон. И ведь даже спорить на самом деле было не о чем, что и признали – с охотой или нет – все остальные рыцари: в такого рода делах право на судебный поединок отменяло все прочие законы. Ведь за Сандером не числилось такой вины, которую можно было бы счесть однозначным преступлением: ни убийства, ни воровства, ни богохульства.

– Судебный поединок! – объявил лорд. – Здесь и сейчас. До первой крови!

– До смерти, – вмешалась супруга лорда. – Судебные поединки ведут до смерти, не так ли, милорд?

– До смерти, – вынужден был согласиться лорд Каспар.

«Интересно, она только в эти дни ведет себя как последняя сука или пьет у него кровь всю жизнь?»

Действительно, поведение леди Ольги было не просто вызывающим, оно было из ряда вон выходящим. Она все время и самым постыдным образом дерзила своему лорду‑супругу, прилюдно оспаривая его решения, а порой и оскорбляя его. Впрочем, похоже, она только выглядела истеричкой. Ума ей хватало, и каждый раз, когда подвергала сомнению решение мужа, делала это таким образом, что сдавать назад приходилось ему, а не ей. Тем более скандальными и оскорбительными представлялись в этом свете ее слова и поступки.

«Неужели ему никогда не хотелось свернуть ей шею?»

Но, по‑видимому, Ольга де Койнер хорошо знала, что делает.

– Еще одно… если позволите… мой муж и господин… – Сейчас она не голосила, а говорила тихо и вкрадчиво, почти шептала, но от тихих звуков ее речи мороз по коже пробегал.

– Говорите, миледи! – Судя по тону, лорд Каспар едва не засыпал. Следовало предположить, что лорд сдерживается из последних сил. Традиция, воспитание, честь и долг…

«И это то, чего меня лишили? Стоит ли приз затраченных усилий?»

– Если не ошибаюсь, мастер Керст…

– Мэтр Керст, – поправил ее Каспар де Койнер.

– Как пожелаете, мой муж… Мэтр Керст потребовал судебного поединка, ведь так?

– Так, – кивнул лорд.

– Против кого? – Шепот, только шепот, но отчего тогда так тошно на сердце?

– Ответчиками выступают господа Фейдинх и Йерман.

– Оба…

– Да.

– Стало быть, речь идет о двойном поединке…

– Миледи, это…

– Неужели вы забыли правила, мой муж и господин? – Показалось Сандеру, или она действительно улыбнулась?

– Но это бесчестно! – возразил лорд де Койнер, он и в самом деле выглядел потрясенным. – А вы, господа? – обратился он к Йерману и Фейдинху. – Вы согласны биться вдвоем против одного?!

– Отчего же нет? – пожал плечами кряжистый Фейдинх.

– Возражений не имею, – чуть поклонился высокий, крепкого сложения Йерман.

– Бог с ними, милорд, – поклонился Сандер. – Бог их простит, а я нет. Двойной поединок до смерти, и, значит, если вы не возражаете, я убью обоих.

– Уверены? – прищурился де Койнер.

– А у меня есть другой выход?

– Не думаю.

– Тогда я спрошу еще раз. Вы не возражаете, милорд, если я поднесу в подарок вашей супруге две мертвые головы?

– Не возражаю.

– Благодарю вас, милорд, – поклонился Керст. – И вас, миледи! Да пребудет с вами господь! Позволите начать?

– Извольте, – кивнул де Койнер. – Круг! – скомандовал он. – Все в круг и принесите факелы. Минута, – добавил он, обращаясь к одному Сандеру. – Воды? Вина?

– Не стоит! – Сандер снял плащ и колет, расстегнул и сбросил портупею, обнажил меч и отбросил в сторону ножны. – Я готов! – Он смотрел на своих противников, разошедшихся в стороны.

– Ждите сигнала, – ответил лорд Каспар. Остальных участников конфликта он явно игнорировал.

«Ну что ж…»

Сандер закрыл глаза и выровнял дыхание. Затем чуть двинул правым плечом, приподнял локоть, развернул кисть. Острие меча выписало едва заметный зигзаг – короткое плавное движение, поместившееся в четверть паузы между двумя ударами сердца. Вензель его отца, родовой знак, который по праву принадлежал Сандеру.

– Готовы? – Голос лорда де Койнера заставил его вернуться к реальности, и Сандер Керст открыл глаза.

Практическое фехтование – это мастерство. Искусство не в вычурности, а в простоте, сударь, – маэстро Гехгорн говорил, четко артикулируя каждый звук. – Не думайте о крови и боли, страх унижает. Вступая в схватку, думайте о прекрасном. Нарисуйте поединок, отсекая все лишнее. Только суть. Скупо, но соразмерно. И помните, сударь, бой выигрывает тот, кто лучше чувствует время, расстояние и необходимость. Темп, дистанция, потребные приемы. Ничего лишнего, но побеждает тот, чей арсенал богаче. Стойки, защиты, атаки и ложные выпады. Вы понимаете, о чем я толкую?

«Спасибо, маэстро, я понимаю!»

– Начинайте!

Сандер приподнял меч и впервые за этот вечер встретился взглядом с Адой. Она стояла среди зрителей, войдя в образованный ими круг, на ее руках и ногах поблескивала сталь кандалов. Жестокие преследования леди Койнер имели и физическое воплощение.

«Ты меня удивляешь, – сказал взгляд женщины. – По‑хорошему».

«Я стараюсь», – чуть улыбнулся Керст.

«Удачи!»

«Она мне понадобится!» – и он шагнул вперед.

Бой начался.

На поверку Фейдинх оказался не так быстр, как должен был при его силе и весе, а Йерман – недостаточно умен, что, конечно же, не новость. Сандер «прочел» обоих по первым же движениям и более к этому не возвращался. Его интересовало, сможет ли он еще раз дотянуть до той скорости, что показал, сражаясь с Охотником. В принципе в этом не было необходимости, но неожиданно проснувшееся любопытство заставляло попробовать то, чего он пока по собственному желанию еще не делал.

Он парировал выпад Йермана, отметив, что меч мерзавца двигается гораздо медленнее, чем должен, и сам ударил в Фейдинха. Тот успел отскочить, едва парировав выпад, а Сандер уже снова атаковал Йермана.

«На раз!»

Он нашел брешь в защите, шагнул в паузу между двумя движениями Йермана и погрузил меч в его сердце. Острие, закаленное кровью Охотника, разрезало стальные кольца кольчуги, кожаный дублет, мышцы и кости и моментально вышло наружу. Йерман умер, а Фейдринх не успел даже закончить начатого движения. Сандер освободил меч, отступил на шаг, лениво парировал пару выпадов и начал свою собственную встречную атаку. Керст довернул кисть, протягивая руку к груди врага, и сместился чуть в сторону, пропуская мимо себя меч Фейдринха, и тот просто сам нанизался на меч Сандера Керста. Шаг назад, чтобы освободить клинок, поклон и короткий взмах мечом, сбрасывающий со стали чужую кровь.

– Поединок закончен, милорд, – сказал он, распрямляясь. – Мои противники мертвы. – В этот момент Йерман наконец действительно упал на землю, он был и в самом деле мертв. – Я выиграл судебный поединок. – Теперь на траву упал и Фейдринх.

– Где… – начал было лорд де Койнер. – Впрочем. Не важно. Весьма убедительно! Вы удовлетворены, миледи?

– Вполне, – холодно ответила леди Ольга и отвернулась.

И в этот момент Сандер почувствовал жар, и земля встала под ногами дыбом.

«Что за…» Но додумать мысль он не успел, сознание покинуло его, и Сандер Керст упал в обморок.

2. Десятый день полузимника 1647 года

Гонец примчался на рассвете. Ада спала чутко, услышала топот копыт – а он был слышен на плотно утрамбованной каменистой дороге издалека – и проснулась. Не она одна, впрочем. Еще несколько человек сели у костров, обернувшись на восток. Туда же смотрели вставшие на ноги ночные сторожа. Прошла минута, другая…

«Загнал коника‑то, парень! От волков бежит или случилось что?»

Большого ума для выводов не требовалось, только хороший слух и некоторый жизненный опыт: в такое время и так заполошно скачут или по делам, или спасаясь от погони. Ну а то, что это конь, а не лошадка, и что животное едва дышит и все чаще сбивается с ритма, шепнул Аде прилетевший оттуда, с восточной стороны тракта, легкий ветерок.

«Н‑да…» Она пригладила бы волосы, но не хотелось греметь кандалами.

Что ж, она угадала. Парень сидел на полузагнанном коне и сам выглядел не многим лучше. Вылетел из утреннего тумана, скопившегося среди деревьев – на мгновение показалось, что выплыл, – проскакал с десяток метров, не сразу сообразив, что слева от дороги, на просторной опушке, горят костры бивака, и, наконец, остановился около вышедших к дороге стражников, устало сполз со спины коня.

– Лорда… – Получилось хрипло и очень тихо, но Ада расслышала. В последние дни чувства обострились, и дело было не только и даже не столько в опасности, угрожающей ее жизни. Перемены начались, едва отряд пересек пограничную реку. Здесь же, на Драконовом хребте, прошлым дышали даже камни, о нем шептал ветер в кронах, кричали птицы. Прошлым пахла трава и земля, оно слышалось в голосах людей, ощущалось кожей и костями.

– Л…лорд! – Вторая попытка вышла не лучше первой, но гонца услышали и поняли, и кто‑то уже спешил к шатру лорда де Койнера.

«Замок сгорел? Или вампирский табор в окрестностях объявился?»

Но что бы там ни приключилось, ничего хорошего ожидать не приходилось. Это как лавина: первый камешек сорвался, считай, начался камнепад. Вчера поединок Керста, сегодня – гонец с аурой беды за спиной. А все началось с того, что возле Мельничной заимки на их пути оказался Охотник.

«А может быть, все началось тогда, когда я переступила порог приюта для девочек?»

Возможно. Может быть. Но отчего бы тогда не отступить еще дальше в прошлое, во времена мятежа, или большой охоты, или еще куда‑нибудь, где лежало истинное начало этой истории?

Между тем лагерь стремительно просыпался. Люди поднимались с земли, обменивались репликами, но не спешили делать обычные утренние дела. Все хотели знать, что случилось и какую такую весть принес гонец на взмыленном коне. Поэтому и кашевары не торопились подкидывать топливо в костры, и никто не нес в кожаных ведрах воду с речки, чтобы можно было сварить кашу или похлебку. А гонца, пока суд да дело, усадили на кошму под деревом, принесли ему мех с водой, и кузен Каспар спешил уже к жадно пьющему человеку.

– Назовись! – коротко приказал Каспар, приблизившись.

– Ох! – воскликнул парень, отстраняя мех. – Прошу прощения, мой лорд!

Ада хорошо видела всю сцену, происходившую всего, быть может, в десяти шагах от нее. Парень так резко толкнул от себя мех, что даже брызги полетели. Вода стекала по его губам и подбородку, капала на пропотевшую рубаху.

– Я Густав, сын Николаса из Горелого лога! – Парень, не глядя, передал бурдюк кому‑то из столпившихся за его спиной мужчин, встал и сдержанно поклонился своему лорду. – Я, стало быть, охотник, милорд. Из Горелова лога, ну вы знаете, наверное, мы замок испокон века дичью снабжаем. Кабанятиной, птицей… Вот третьего дня я и принес в замок дичь. Отец, извиняюсь за выражение, спиной нынче мучается. Так согнуло, что и лечь толком не может, вот я и пошел вместо него, потому что старший‑то мой брат в городе сейчас, на ярмарке. Он жениться, знаете ли, надумал…

– Переходи к делу, Густав! – В голосе Каспара прозвучало скрытое раздражение, но относилось ли оно к нерадивому рассказчику или к подошедшей как раз в эту минуту жене, сказать было затруднительно.

«Они что, спят, не раздеваясь? – было очевидно, одеться так быстро не смог бы ни лорд, ни тем более его жена. – А что, вполне разумно… В шатре холодно, поди, и никаких удобств не предусмотрено. В путь отправились налегке и без обоза… Или все дело во вчерашнем поединке?»

– Так… я… – сбился рассказчик.

– Продолжай! – потребовала Ольга, останавливаясь рядом – буквально плечом к плечу – со своим мужем. Голос у нее по обычаю звучал резко, словно крик, высоко и пронзительно, и тем похоже на крик чаек.

– Так я… Ну, я пришел, а ворота того…

– Что того?! – если Каспар, как и подобает лорду, держал эмоции в узде, Ольга моментально срывалась в истерику. – Что?! Говори! Говори, баран!

– Открыты ворота.

– Ну и что? – нахмурился Каспар.

– Так ни стражников, никого!

– Как так? – Каспар положил руку на запястье Ольги, заставив ее замолчать раньше, чем она начала вопить.

– Никого! – повторил охотник. – Я вошел, а они все мертвые там!

– Кто мертвый? – нахмурился Каспар.

– Все, – пожал плечами парень, он был подавлен и, видимо, снова переживал сейчас тот ужас, что предстал перед ним в замке.

– Кто все? – А вот Каспар сделан из другого теста, дер Койнеры на своем веку видели и не такое.

– Все!

«Не может быть!»

– Густав, – Каспар шагнул к охотнику и положил руку на плечо, – в замке оставалось больше двадцати человек, из них не менее дюжины – молодые крепкие воины. Ты хочешь сказать, что все они мертвы?

– Не‑ет, – покачал головой парень. – Мы там насчитали четыре десятка трупов…

«Что?!»

Но, по‑видимому, слова охотника поразили не только Аду, но и всех остальных, включая Каспара и Ольгу. Вот только Каспар первым взял себя в руки.

– Молчать! – гаркнул он так, что замолкли все, даже подлая тварь фон Цеас замолчала, заткнув свою поганую пасть.

– Ты выехал сразу? – спросил Каспар охотника, как только снова установился порядок. – Сразу, как нашел мертвых?

– Нет, – покачал головой Густав, – я позвал людей из деревни, да мужики и сами прибежали. Стервятники, знаете ли… – объяснил он.

– Так, – кивнул Каспар. – А выехал ты…

– Вчера с утра, когда ваш кузен приехал из «Черной Сосны». – Чувствовалось, что Густав смущен и расстроен, но что поделать – новости, которые он привез, и в самом деле были не слишком хороши.

«Не слишком хороши – это у нас теперь синоним слова „ужасны“?»

– Ну, то есть лорд Адаберт приехал еще ночью, но меня утром послал! Дал двух коней…

«Двух! А дошел один!»

– …сказал, гони! Велел вас догнать и все про все рассказать! Вот!

– Молодец! – кивнул Каспар. – Теперь рассказывай.

– Ага! – кивнул охотник. – Значит, так. Найдено сорок три тела: тридцать два мужчины, одиннадцать женщин. Некоторые из замка Цеас, остальные – незнакомые.

– Постой! – Было видно, как побледнел Каспар. – Там же должны были оставаться мои люди. Их и в деревне все знают, и Адаберт кое‑кого наверняка… Где же они?

– Не знаю! – пожал плечами парень. – Лорд Адаберт сказал, людей лорда Каспара в замке нет. И эти, что убиты… Это не бой был, ваша милость, если вы подумали, а резня. Их всех кто‑то другой поубивал, и не так чтобы сталью, а все больше как‑то так, не по‑людски! Голову там оторвать или шею свернуть, об стену разбить… Но есть которые и сталью… Одного, сам видел, на вертел, словно козу, насадили!

– Кровь господня!

Ну что ж, предел есть и у железных людей, а Каспар хоть и рыцарь, но не из камня вырублен. Аду и саму проняло, и вспомнились, очень кстати, «дела давно прошедших дней». Тогда ведь тоже не все концы с концами сошлись, оттого и Совет лордов принял в конце концов мнение Каспара, а не какое‑нибудь иное. Однако…

«Господи! – всполошилась она. – А что с девочкой?!»

Но и Каспар, видать, подумал о том же.

– Когда мы покинули замок, там оставались… – Он запнулся, подбирая, по‑видимому, подходящее слово. – Мои гости. Два проводника и девушка. Их поселили в Северной башне. Что с ними?

– Не могу знать, ваша милость! – пожал плечами охотник. – Может, и они…

– Это все? – Похоже, Каспар уже знал, что делать, но, прежде чем отдавать приказы, хотел удостовериться, что ничего не пропустил.

– Да, мой лорд, – подтвердил парень. – Лорд Адаберт собирался обыскать окрестности, но этого я уже не видел, уехал.

– Так! – Каспар потер лицо ладонью и оглядел своих людей. – Лорд Настер! Прошу вас взять в помощь трех людей и препроводить госпожу фон дер Койнер в замок Линс. Возьмите с собой и мэтра Керста. Он доверенное лицо госпожи фон дер Койнер, так что… Объясните барону наши обстоятельства и попросите – от моего лица – гостеприимства и помощи. Вы будете ожидать меня в замке, а я, с остальными людьми, возвращаюсь домой. Извини, Ада, но тебе придется подождать. Разбирательство придется отложить… А вы, леди, – повернулся он к жене, – разумеется, будете меня сопровождать, не так ли?

3

– Чего и следовало ожидать, – заключил свой рассказ Ремт.

– А давайте перехватим их в дороге! – предложила Тина.

– Не успеем, – с сожалением покачал головой ди Крей. – Пока Ремт сюда добрался, пока мы теперь спустимся с горы да догоним их на тракте, дама Адель будет уже в замке, а замок – это замок, особенно когда ты снаружи, а она внутри.

– Ну, – голос Ремта звучал неуверенно, но скорее из‑за того, что ему не нравилось то, что он же сам и намеревался предложить, чем из‑за чего‑нибудь другого. – Поскольку мое инкогнито, считай, что раскрыто… Сударыня, – вежливый поклон в сторону Тины. – Наверное, я мог бы проникнуть в замок незамеченным…

– Недурно, – кивнул ди Крей. – А что с нашей феей?

– Фея тут ни при чем! – сразу же отреагировала Тина.

– А я… Я, разумеется, приношу свои глубочайшие извинения и прочее, и прочее, – без тени усмешки ответил на это проводник. – Но я не к вам обращаюсь, миледи, а к вашей гостье. Acme. Куита котта! Реам. Че э куита. На тока э реин куа.

– Тийра! – пискнула из‑за пазухи Глиф. – Глиаф котта э тагерра. Ше Раф да э то!

– Это вы по‑каковски? – растерялась Тина.

– А у тебя, мой друг, недурственное произношение, – ухмыльнулся Ремт ди Крею и тут же склонился в поклоне.

– Глиф биера, кеа ра э шео! – сказал он, обращаясь к вылезшей на свет Глиф.

– Ао, – пискнула «Дюймовочка». – До?

– Это «цветная речь», – ответил на вопрос Тины ди Крей. – Самое древнее наречие на континенте, на нем в той или иной степени говорят все старые семьи.

«Старые семьи? – удивилась Тина. – Звучит совсем как Старые графства и означает, поди, то же самое!»

– Так о чем вы там говорили? – поинтересовалась она вслух.

– О разном, – рассеянно ответил Сюртук. – Отта! – снова поклонился он крошке Глиф. – Тви, Ремт Сюртук. Она не фея, – добавил мастер Сюртук, поворачиваясь к ди Крею.

– Фея? – удивилась Глиф. – Я нет. Дщ… Рафа сем я бытсть!

– Я есьм дщерь Рафа, – привычно перевела Тина.

– Вы уверены, сударыня? – поднял брови ди Крей.

«Ну, началось!»

– Много слов. Смысл есть – нет. Не по…ни… мать, плакать бысть!

– Не надо плакать! – сразу же вмешалась Тина. – И хватит болтать! – А это уже было обращено к ди Крею. – Во‑первых, бесполезно! Она уверена, что происходит из клана Рафаим, и точка! А во‑вторых, говорите короче и проще или переходите на этот ваш цветочный язык, но тогда не пойму уже я.

– Ничего, – вздохнула кроха, устроившаяся на плече Тины. – Никак. Нигде. Без все. Без ум. Без мысь. Без я.

– Ше а рафаим, ане а, – пожав плечами, сказал ди Крей. «Цветочная речь» звучала в его устах легко и непринужденно, но это было все, что могла сказать об этом Тина. Она не была уверена даже в том, что правильно различает отдельные звуки.

– Он сказал, что плохо знаком с кланом Рафа, – вежливо перевел Тине Ремт.

– Ао! Эе? Керт э ста…

– Ту е э.

– Не фа…

Судя по всему, ди Крей был сама вежливость и общался с ребенком исключительно высоким слогом. Ну, или «цветная речь» не оставляла ему иного выбора. Могло случиться и так. Хотя, возможно, все дело было в переводах мастера Сюртука. Однако, если отбросить красивости, содержательно, так сказать, разговор проводника и «Дюймовочки» и впрямь представлял немалый интерес.

– Насколько плохо вы знакомы с вопросом, сударь? Не знакомы? Или просто никогда не встречались?

– К моему огорчению, не встречался, но кое‑что слышал.

– Ну что ж, вот мы и встретились, что теперь?

– Я счастлив и горд. Могу я задать вам вопрос, сударыня?

– Спрашивайте, сударь!

– Прошу прощения, но ваши размеры! Следует ли предположить, что рафаим не великаны, как мне приходилось слышать, а напротив, э…

– Не смущайтесь, сударь! Вы хотели сказать, существа маленького роста, как я?

– Да, вероятно, именно это я и хотел сказать.

– Что ж, ответ на ваш вопрос зависит от многих обстоятельств, но прежде всего от того, могу ли я вам доверять?

«Ну и дела!» Если верить Ремту, крошка Глиф объяснялась как взрослая, умная и воспитанная девушка, но ни в коем случае не как ребенок. Оставалось гадать: это она что, придуривалась прежде, или все дело в незнании языка?

– Ваши условия, сударыня? – Ди Крей был сама вежливость.

– Все, что вы узнаете о рафаим, останется строго между нами, – ответила девочка. – Вы будете знать, но не будете рассказывать другим.

– Условие принимается, – поклонился ди Крей. – Достаточно ли вам будет моего слова, барышня Глиф?

– Вполне.

– Клянусь, что все, рассказанное вами о клане Рафаим, останется тайной. Клянусь в этом моей бессмертной душой, кровью, честью и словом.

– Принято, – серьезно кивнула кроха. – Теперь вы, – повернулась она к Ремту Сюртуку.

– Вы поверите слову такого, как я? – удивился Ремт.

– Он потрясен, – прокомментировал речь мастера Сюртука ди Крей, взявшийся переводить Тине вместо занятого принесением клятвы Сюртука.

– Я поверю вам, а не такому, как вы. – Ответ звучал замысловато, но что‑то в нем было, и это что‑то заставило ди Крея нахмуриться. – Я вас вспомнила, сударь, и знаю цену вашему слову.

– Клянусь, – сказал Сюртук, «отпуская» заемную плоть. – Что‑то еще?

– Нет, спасибо.

– Мне тоже следует принести клятву? – спросила тогда Тина.

– Не надо, – улыбнулся странный ребенок. – Ты уже доказала свою порядочность. Я просто еще раз попрошу тебя: никому, пожалуйста, обо мне не рассказывай. И о рафаим тоже. Пожалуйста.

– Я никому и ничего не расскажу.

– Тогда смотрите…

Воздух дрогнул, и перед Тиной возникла огромная женщина. Вернее, это была все та же Глиф, с ее миленькими голубыми глазками и золотистыми волосами. И одета девочка была в то же самое красное платье, что и обычно, в те же шапочку, башмачки и гольфики, вот только теперь в ней было метра четыре роста, и красота ее не столько восхищала, сколько ужасала. Это был род жестокой, дикой красоты, способной ошеломить, разорвать сердце, испугать до смерти.

– Это мой истинный облик, – сказала она громоподобным голосом, хотя и чувствовалось, что Глиф старается смирить бьющую через край мощь своей речи. – Когда я вырасту, стану вдвое больше. А пока я все еще ребенок. Мне всего девяносто два года, – и с этими словами Глиф застенчиво улыбнулась, но как ни странно, у Тины от этой улыбки мороз по коже пробежал. И еще она вдруг осознала, что сейчас Глиф говорит на общем языке, но говорит совсем не так, как прежде.

– Так ты передо мной, пигалица, что, комедию ломала? – воскликнула она в раздражении.

– Какую комедию? – удивилась Глиф. – Комедия – это театр? Я никогда не была в театре.

– Ты же двух слов связать не могла!

– Ах, вот ты о чем! – громыхнула Глиф. – Я когда маленькая – страшно глупая! Много ума не помещается, – развела она руками.

«Ох! – сразу же устыдилась Тина. – Ну, как можно быть такой импульсивной! Едва ребенка не обидела!»

Каким‑то образом, едва лишь она привыкла чуть‑чуть к огромности своей подопечной, как тут же снова увидела в ней ребенка.

«Ребенок… А в замке тогда как? И с охраной? И с собаками? Выходит, она не врала и не хвасталась…»

– Тина, – шепнул ей на ухо голос незаметно приблизившегося Ремта. – Ты не должна судить ее по нашим законам. Я вспомнил теперь: рафаим это одна из стихийных сил. Гроза убивает людей молнией, лавина погребает под камнями, но будешь ли ты судить бурю или камнепад?

«Стихийная сила…»

– Но зачем тогда тебе нужна была моя помощь? – спросила она. – Ты такая большая и сильная, сама бы в три дня добежала до Каскада!

– Нет, – покачала головой девочка. – Я так долго не могу. Мы и когда взрослыми становимся, чаще маленькими живем, чем большими. Так проще и безопасней. Маленьких заметить трудно и найти непросто. Но взрослые могут долго быть большими, когда хотят и если надо. А я нет. Я устаю быстро. А еще я не знаю дороги. Я же случайно туда попала, в эту деревню. Меня Охотник украл и связал заклятием. Я никак не могла принять свой истинный облик, да если бы и приняла? Охотник сильнее меня, он меньше, но быстрее, и у него есть когти! – в глазах Глиф стояли слезы, она боялась.

«Вот и весь великан!»

– Постой! – сообразила вдруг Тина. – А зачем ты вообще понадобилась Охотнику?

– Как зачем? – удивилась великанша. – Он же Охотник! Вот он и охотился.

– Понятно, – кивнула Тина, хотя, говоря по совести, ничего не поняла.

– Простите, барышня, – вклинился в разговор стоявший уже некоторое время ди Крей. – Так это вы вывели нас из Мельничной заимки? То есть это вы разбили стены?

– Я! Я! – обрадованно засмеялась Глиф. От ее смеха зашумели деревья и птицы бросились врассыпную.

– Ой! – сказала Глиф, понижая тон. – Мама это как‑то по‑другому делает… От нее никто не убегает…

– А в замке? В замке тоже ты? – обмирая, спросила Тина. Вообще‑то у нее имелся на эту роль еще один кандидат, но все‑таки неприятные обстоятельства следовало прояснить. Одно дело расшвырять их всех, и совсем другое – нанизывать живых людей на шампуры.

– Я не успела, – насупилась огромная девочка. – Только вышибла двери, а тут этот появился. Я как увидела, сразу удрала.

– Кто? – Этот вопрос они с ди Креем задали в один голос.

– Этот, – поежилась Глиф. – Не знаю, как его называют… Он не из этих мест. Не с Подковы, я имею в виду. Похож на человека: высокий молодой мужчина с белыми волосами, но он не человек. Он как бы оборотень, но и не оборотень тоже. Не знаю, как объяснить, но он внушает ужас.

– Повелитель полуночи, я полагаю… – Слова сорвались с губ ди Крея и упали в тишину.

– Он убил всех, – сказал через мгновение Ремт. – Кроме вас троих.

– Я спряталась, – призналась Глиф.

– Я его не видел, – пожал плечами ди Крей.

– Я с ним говорила, – сейчас Тина почувствовала вдруг ужасающую усталость. – И похоже, что все это он сделал ради меня. Только не спрашивайте, почему. Я не знаю.

4. Одиннадцатый день полузимника 1647 года

«Если не везет, то это надолго!» Ада встала с топчана и прошлась к окну и обратно. Было холодно и мучительно сидеть без движения на голых досках грубо сбитого лежака, но в «покоях», куда поселили пленницу миледи де Койнер, не разгуляешься: четыре шага в длину, полтора – в ширину. Каменный мешок с оконцем под сводчатым потолком, топчан, дорожный плащ и миска с похлебкой из работного котла – вот и все роскошества, на какие могла рассчитывать Ада фон дер Койнер цум Диггерскарп в замке барона Альмуса фон унд цу Линса. Трудно сказать, на что рассчитывал лорд де Койнер, посылая Адель в замок Линс в сопровождении своего дворянина и все еще находящегося без сознания мэтра Керста. Сандер был бесполезен, а лорд Нестер всего лишь бедный рыцарь, и у него не было и малейшего шанса выстоять против непреклонной мощи клановой солидарности. Барон приходился леди де Койнер двоюродным племянником, и ему не нужны были никакие дополнительные объяснения. Едва услышав, кому понадобился его стол и кров, барон со злорадной улыбкой отдал соответствующие распоряжения, и дело было сделано. Теперь положение Ады стало не только проблематичным, но и унизительным. Мало того что она осталась одна – один на один со злобной местью Ольги Цеас, – ей придется теперь ожидать суда и казни в жалком узилище, словно она не природная аристократка из древнего квебского рода, а ничтожная воровка, застигнутая патрулем где‑нибудь на блошином рынке в Деревянном городке.

«Тварь!»

– Тетя! – позвал откуда‑то сверху чистый детский голос. – Не пужись! Тетя! Не…

– Все в порядке, – сказала Ада, разглядев в проеме окна крохотное создание. – Я не боюсь. Ты кто?

– Глиф! Звать, кли‑кать, об‑зы‑вать.

– Здравствуй, Глиф, – улыбнулась Ада, впервые видевшая столь милое создание.

– Прифет! – заулыбалась девочка. – Ура!

– Ты здесь живешь? – Но на самом деле интересовало Аду другое: не живет ли этот милый ребенок в ее несчастной голове?

– Не тут. Нет. Не.

– А где?

– Не знать, забыть, вспомнить, ска‑зать! – хитро улыбнулась девочка. – Тина ска‑зать. Итить. Пасать! Или писать? Пра‑виль‑но ска‑зать есть как мочь?

– Спасать? – осторожно предположила Ада, начиная понимать, что появление крохи отнюдь не случайно.

– Спа‑сать? Так есть бысть! – обрадовался ребенок. – Ты Ада есь бысть. Она, – толкнула она себя кулаком в грудь. – Глиф! При‑шесть к ты, спа‑шесть.

– Ну, и как ты меня собираешься спасать? – Вопрос был искренним, ведь очень хотелось надеяться на лучшее, но не до такой же степени!

– Много слов, – тяжело вздохнул ребенок. – Пусто. Го‑во‑рить мало. Не понять, пла‑кать!

– Поняла! – Ада сосредоточилась. – Спасать?

– Да.

– Ты?

– Да.

– Меня?

– Да!

– Как?

– Сло‑мать дверь.

– Ты серьезно?

– Сер? Что есь? – сделала глаза девочка.

– Ты мочь?

– Что? – подалась вперед кроха.

– Сломать дверь.

– Глиф! Ура! – ответила девочка и разулыбалась. – Ждать. Граф при‑шесть, говорить, объ‑яснять. Молчать. Учить. Понимать. Делать.

– Значит… – начала было Ада, но, перехватив взгляд ребенка, остановилась. – Ждать?

– Так.

– Граф?

– Он при‑шесть.

– Ждем, – согласилась Ада.

Вообще‑то все это выглядело слишком дико, чтобы быть правдой, но с другой стороны, что есть жизнь, как не игра вероятностей? Так отчего бы и не случиться еще одному чуду? Или двум?

«Или трем? Или сразу многим чудесам?» Ада как раз вернулась на свой топчан и потому, вероятно, сразу же увидела клубящийся сгусток мрака, просачивающийся в узилище прямо сквозь толстые доски двери.

– Прошу прощения, сударыня, что без стука, но…

– Ремт? – нахмурилась Ада, рассматривая нечто, соткавшееся из лохмотьев тьмы. – Это ведь вы?

– Я, – ответило нечто. – Это… Ну, определенно, это то, что я есть на самом деле.

– Вы меня… удивили.

– Хорошо хоть не напугал, у некоторых, знаете ли, родимец случается, а оно мне надо?

– А оно вам не надо?

– Ах, это? Нет! Я не по этой части! – Ремт болтал как ни в чем не бывало, одна проблема – его не было. – А мэтр Керст тоже в замке или как?

– В замке, – коротко ответила Ада, размышлявшая над превратностями бытия.

– Ага, значит, еще и его найти требуется… Ну, вы тогда обождите немного, леди Ада, а я скоренько сбегаю – предупрежу нашего крючкотвора, стало быть, и сразу обратно…

– Постойте, Ремт! – Было странно общаться с этим нечто, называя его притом по имени, но как‑то же общаться надо! – Боюсь, Сандер вам не помощник. Во всяком случае, еще пару часов назад он был без сознания.

– А что приключилось‑то? – совершенно искренне удивился невидимый Ремт.

– Да, странная история… – Честно говоря, у нее имелись некоторые предположения на этот счет, но озвучивать их при посторонних, – тем более при таких посторонних, – не хотелось. У него вчера поединок с двумя обормотами состоялся…

– Надеюсь, он не ранен?! – встревожился Ремт.

– Да нет вроде, – пожала плечами Ада.

– А обормоты?

– Убиты.

– Так в чем же дело?

– Поединок закончился, и мэтр Керст упал в обморок.

– Что, так сразу и в обморок?

– Нет, не сразу, – припомнила Ада. – Он еще поговорил чуток, а потом – хлоп, и все. Спит, не спит, но в себя не приходит.

– Летаргия?

– Я не доктор.

– Ладно, может, барышня его чём‑нибудь на ноги поставит.

– Чем же она его поставит? – покачала головой Ада, начинавшая находить разговор забавным.

– Не знаю, – задумчиво протянул мэтр Сюртук. – Есть много способов. Может, она его поцелует…

– Ремт, вы романтик!

– Ну, есть немного. Совсем чуть‑чуть.

– Я плакать! – напомнила вдруг о себе пигалица в красном платье. – Не по‑нясть! Ничего! Совсем! Никак! Плакать выть го‑ло‑сить!

– Эта! – сразу же переключился Ремт. – Аноа эта, та статта э моарэ.

– Се со! – просиял ребенок.

– Ремт! – удивилась Ада. – Я не сплю? Вы знаете старую речь?!

– А вы нет?

– Откуда бы?

– Тогда продолжайте мучиться… Я скоро вернусь, посмотрю, что там и как с мэтром Керстом, тогда и решим, что будем делать дальше. Договорились?

– А у меня есть выбор? – вздохнула Ада.

– Выбор есть всегда, – бросил Ремт, просачиваясь сквозь дверь, – просто мы не всегда знаем, каков он из себя…

5. Двенадцатый день полузимника 1647 года

«„Ночь тиха, природа внемлет богу“… [1] Что за хрень?» Стихи всплыли в памяти сами собой, но Тина никак не могла вспомнить, где и когда их слышала. Только почему‑то почудилось вдруг, что кто‑то тронул ее сердце птичьим перышком. Почти невесомо, но ощущение сладкого томления ни с чем не спутаешь.

Ночь тиха… Ночь и в самом деле удивительно тиха. Тина слышала далекое тявканье лисы, и бег барсука, и взмах крыла сонного перепела…

«Ночь тиха… Санаэ ке ко э вьера… Природа… Ч mo?! – слова возникали из небытия, простые и ясные в своей невероятной красоте… – То э нетте э котто то нэ… Природа внемлет богу…»

Тихий голос, мягкий, добрый… Тепло очага… запах ароматических свечей…

Тоэна вийера… Спи, расцветающая…

– Тина!

Она вздрогнула, очнувшись от грез.

– Извините, Виктор! Я, кажется, задремала.

– Вот и мне показалось, – улыбнулся ди Крей. – Но придется потерпеть, дело еще не сделано, не так ли?

– Виктор, а что означает «вийера»?

– «Вийера»? – переспросил ди Крей. – Странное слово… – нахмурился он. – Вроде бы знакомое, но, как бы это сказать, непривычное. Это непременно «старая речь», но я не помню такой формы. По смыслу что‑то, связанное с плодоношением, расцветом, цветами, в общем, ботаника какая‑то… А почему ты спрашиваешь? Откуда оно вообще взялось?

– Не знаю, – Тина не хотела говорить правду, но ничего не сказать означало возбудить излишнее любопытство ди Крея, а его любопытство…

– Не помню, – сказала она. – Всплывают в памяти какие‑то клочочки, что‑то из прошлого, но я была, по‑видимому, слишком мала. Я так думаю.

– Значит, не помнишь. – Ди Крей откинулся назад, привалившись спиной к стволу дерева. – Странная у нас компания, миледи, очень и очень странная: кого ни возьми, у любого проблемы с прошлым.

– Чему же удивляться? – пожала плечами Тина. – Прошлое суть настоящее, вывернутое наизнанку.

– Что ты сказала? – насторожился ди Крей. – Откуда ты знаешь эти слова? Ты читала Книгу Заката?

– Что? – привычно «удивилась» Тина, одновременно ощущая, как в сердце входит стужа. – Какую книгу?

О нет, все так и обстояло, поскольку она никогда даже не слышала о книге с таким странным названием. И в то же время все было не так, поскольку едва только Тина услышала вопрос ди Крея, как тут же вспомнила, что есть слова, которые нельзя произносить вслух. Нигде, никогда, ни при ком. Но именно это она сейчас и сделала. И не важно, что она ни разу не помнит, что это за слова и откуда они взялись в ее бедной голове. Это все к делу не относится, а вот запрет…

«Стоп! – спохватилась она. – Но запрета‑то и нет!»

Опаска осталась. Сохранилось неведомо кем вложенное в Тину понимание, что иные слова опаснее стали и огня. А вот запрет исчез. Его не стало, и оттого, вероятно, слова и сорвались с языка.

– Какую книгу?

– То, что ты только что сказала, – объяснил ди Крей, уже полностью вернувший себе самообладание. – Это цитата из Книги Заката – абсолютно запрещенной не только к чтению, но даже и к простому упоминанию!

– Где запрещенной? – спросила Тина и даже выругалась мысленно, потому что едва задала вопрос, как сообразила, что снова сболтнула лишнего.

– А и верно! – усмехнулся ди Крей. – Здесь, в горах Подковы, за это, пожалуй, не сожгут, хотя, бог свидетель, и здесь многие не обрадуются, если ты заведешь речь о Книге или «лилиях Калли». Впрочем, есть страны, где Книгу читают открыто…

Последние слова прозвучали задумчиво, а затем ди Крей и вовсе замолчал, уйдя в себя, что‑то обдумывая или вспоминая. В такие моменты человека лучше не трогать – дать ему побыть наедине с самим собой, – но Тина решила, что один раз вежливостью можно пренебречь. Такой случай когда еще представится. Может быть, и никогда.

– Как вы сказали? – спросила она с самым невинным, простодушным тоном. – Лилии Калли? Что за странное название! Я о таких цветах даже не слышала никогда. Что это?

Вообще‑то она не только слышала, но и видела. И да, это действительно был как бы цветок, только нарисованный, вернее, вырезанный на коже и покрытый красной тушью. А вот что означала эта татуировка, дама Адель ей так и не рассказала, так почему бы не послушать, что знает о «лилиях Калли» Виктор де Крей?

– Ты задаешь интересные вопросы. – Ди Крей все еще был задумчив, оставалось, правда, неясным, о чем его дума. – Впрочем, отчего бы и не рассказать. Вы, леди, следует признать, весьма образованная особа. Я имею в виду, для бедной сиротки. И я сочту за честь продолжить ваше образование. Итак, лет, стало быть, сорок назад наш император, царствие ему небесное, ведь я говорю о Якове Верне VI, прозванном за простоту нравов Блуднем… Никогда не слышала? Ну, значит, в твоем образовании, милая леди, действительно имеются значительные пробелы. Тебя прощает лишь то, что бедняга скончался лет за двадцать до твоего рождения, а за прилюдное поминание его прозвища резали языки и через десятилетие после его смерти. Так вот, одним из последних великих свершений этого царствования была война с княжеством Чеан.

– Постойте! – вскинулась более чем удивленная Тина. – Я… Мы учили географию… Разве Чеан не часть империи?

– И да, и нет, – усмехнулся в ответ Виктор. – Все не так просто, миледи, совсем нет. Чеан не удельное княжество, а Княжество, если ты понимаешь, в чем тут отличие.

– Да, кажется… Ну…

– Княжество Чеан – монархия, – объяснил ди Крей. – И в этом смысле ничем не отличается, скажем, от Сурского королевства. Девяносто три года назад, во время «Войны Городов», Чеан формально признал Вернов своими сюзеренами. Княжество, однако, не платит Ландскруне ни налогов, ни дани, чеканит золотую и серебряную монету, имеет сильную армию и живет по собственным законам. Как так, спросишь ты, но секрет прост. Мир, я имею в виду трактат о мире, и признание, повторюсь, чисто формальное, вассалитета стали результатом полного истощения сил. Жестокая война истощила обе стороны – и империю, и княжество со всеми его союзниками – до последней крайности. Они просто не могли больше продолжать это безумие. Так и был заключен вынужденный мир, удовлетворявший – пусть и не в полной мере – амбиции сторон. Империя получила моральное удовлетворение, как бы поглотив княжество Чеан, включив его, пусть и формально, в свой состав, а династия Гарраганов не утратила не только престола князей Чеан, но и реальной власти, а значит, и могущества. Еще два слова о союзниках, чтобы ты поняла, как такое могло случиться. За спиной князя Чеан стояли города‑государства Союза Трех Долин. Это к югу отсюда…

– Я знаю, – кивнула Тина, начинавшая понимать, отчего Верны не продвинулись пока так далеко на юг. – Они богатые, ведь так?

– Да, пожалуй, – согласился ди Крей. – Они весьма богаты и могущественны. Кхор, Шеан, Ливо, герцогство Решт… Но главное, они способны выставить немалые армии, вот в чем штука! Но сорок лет назад, под конец правления императора Якова, на юге случился недород, потом пришла чума, а в довершение всех бед началась междоусобная война. Яков решил, что время пришло, и двинул армию на восток. Чеан устоял, но свобода досталась ему дорогой ценой. Потери были огромны, но главное – в генеральном сражении в верховьях Фрая погиб Ги Торах Гарраган – князь Чеана. Он был молод, красив и отважен. А Торах – это прозвище, означающее на общем языке «Сталь». Таким он и был: сильный, упорный, несгибаемый и, разумеется, опасный. Но опасен он был для врагов, а вот женщины сходили по нему с ума, и, видимо, не без причины. В нем было все, что любезно вашему полу, и даже больше, недаром же его любила такая совершенная женщина, какой была юная жена князя Карла Ланцан. Она происходила с юга, из Решта, и, как это свойственно некоторым южным женщинам, отличалась своеобразной и яркой красотой и, разумеется, была склонна к сильным и несколько экзотическим чувствам. Племянница герцога Бруно II, Карла, несмотря на известную вспыльчивость, имела ясный ум и сильный характер. Во что могли развиться все эти достоинства с годами, если бы молодой князь остался жив, мы можем только гадать. В конце концов, в то время Карла, ее еще называли Калли, что означает на кхорском «Птица», была юной красавицей, влюбленной и любимой, буквально купавшейся в золотом мареве своего счастья. Но Ги погиб, и она осталась править княжеством одна, став регентшей при собственном малолетнем сыне. И вот тогда выяснилось, что император Яков оставил своим наследникам не только разоренную войной страну, но и смертельного врага. Врага жестокого, умного и беспощадного. Боль и гнев юной княгини отлились в жестокую мстительность княгини‑матери. Не буду рассказывать тебе про все ужасы этого противостояния – необъявленная война длилась без малого двадцать лет и стоила жизни половине членов семьи Вернов, – но ты спросила меня о «лилиях Калли», и об этом я тебе, как и обещал, расскажу. Всех подробностей не знает никто. Во всяком случае, мне кажется, что я не встречал человека, знавшего об этом больше меня. Я даже не слышал о таких. То есть понятно, что все про все знала сама княгиня Карла. И, наверное, у нее имелись помощники, посвященные в тайну. Однако Калли умерла двадцать лет назад, не намного пережив, как говорят, не только собственного сына, едва успевшего занять престол, но и внука. А имена ее ближайших приспешников никогда даже не упоминались, так что и спросить некого. Последним, кто мог что‑то знать, был маршал Герт де Бройх, но и он…

Неожиданно ди Крей замолчал, и молчание это оказалось таким, что на этот раз Тина не посмела его нарушить. Ди Крей сидел недвижно. Если бы не ритмично бьющееся сердце, его можно было бы принять за статую или за труп. Но Виктор был жив, разумеется, он дышал – пусть его вдохи и выдохи стали редкими и едва слышными, – и он о чем‑то напряженно думал, прикрыв веками свои обычно внимательные глаза.

– Странное дело – случай… – сказал он вдруг, возвращаясь к жизни. – Впрочем, неважно. Вернемся к предмету нашего рассказа. «Лилии Калли» – так называли членов «Общества ревнителей древней крови» . Карла создала это общество, вернее, воссоздала, наполнив, как говорят, новым вином старые меха. Древняя кровь, если не знаешь, это старые континентальные племена и кланы, жившие по обе стороны хребта Дракона еще до великого переселения. Верны же – вожди одного из потоков переселенцев, и значит, любое упоминание о древней крови оскорбительно для них, как для нуворишей.

– Вот черт! – неожиданно сообразила Тина. – Старая речь, Старые графства, древняя кровь…

– Ну, ты правильно поняла, – кивнул ди Крей. – И Карла разожгла огонь давней вражды. В княжестве Чеан Книга Заката никогда не запрещалась, но о ней уже начали было забывать. Столько лет прошло… И вдруг ее принялись читать снова. И не просто читать, миледи, ее начали обсуждать и трактовать, а это уже ересь и мятеж. Но искорка упала, затлела сухая трава, и глазом моргнуть не успели, полыхнуло так, что только держись. Калли все рассчитала правильно, и удар ее оказался почти смертельным. Но «почти» – ты же знаешь – не считается. Ересь Книги Заката до ужаса напугала церковь, а мятеж заставил сплотиться вокруг Вернов даже тех, кто их ненавидел или не любил. Просто, когда вы плывете в одной лодке, любое резкое движение способно погубить не только твоего недруга, но и тебя вместе с ним. К тому же Людвиг IV Верн оказался талантливым политиком и недурным полководцем. Его главным достижением было, однако, не то, как он вел войну с мятежниками, а то, что он сразу же и крайне жестко отделил мятежников от основной массы населения, полагавшей себя потомками старых племен. Простым крестьянам, милая леди, горожанам или даже дворянам совсем не хотелось рисковать головой, доказывая, кто тут первый, а кто – второй. Начнись, впрочем, резня, и они бы поднялись. А это от трети до половины всего населения прибрежных районов. Вот в этом случае империя, скорее всего, не выстояла бы. Вернам и так приходилось несладко, а ведь они сражались с относительно малым числом мятежников, сила которых состояла в сплоченности и невероятном для нашего времени фанатизме. Они специально делали татуировки в виде лилии – ее тоже стали называть «лилия Калли», – чтобы никто: ни друг, ни враг не усомнился в их преданности идее. И да, среди них нашлось немало талантливых и интересных людей. Одним из них и был как раз маршал де Бройх, но о нем мы поговорим как‑нибудь в другой раз. Слышишь?

Разумеется, Тина слышала. Мгновение назад – ди Крей как раз произнес имя маршала – в тишине ночи закричала неясыть, и значит, время пришло…

6

– Мочь! – сказал ребенок.

Девочка долго сидела молча, даже и не верилось, что такая кроха наделена терпением старого вола. Однако Ремт не возвращался, а время не текло и не бежало, оно тянулось, стекая в океан вечности слезой кедровой смолы.

– Мочь! – сказала девочка, разрывая своим высоким голосом тонкий холст тишины. – Она! – Маленький кулачок ударил куда‑то туда, где должно находиться сердце. – Мочь! Ты хотеть, она ро‑нять. Дверь. Ha‑хрен! Глиф! – Новый толчок в грудь. – Мочь. Хотеть. Валить. Ура!

– Не надо, – сказала в ответ Ада. – Пер сатте э сеата!

«Ну, вот и все…»

Один ее старый знакомый сказал как‑то, что заблуждения – это самая суть любого человека. Оттого люди так трудно с ними и расстаются.

«Я тоже», – увы, но так все и обстояло. Она готова была умереть, но не готова была изменить своим убеждениям, разрушить то личное, что строилось в ней так долго и с таким трудом. А теперь вот выяснилось, что никогда Ада ни в чем на самом деле так себя и не убедила. Она всего лишь заблудилась однажды и проблуждала в лабиринте собственных иллюзий долгих тридцать лет. Сначала одно, потом другое, но как же далеко она ушла в конце концов от себя самой. От той Ады фон дер Койнер, баронессы цум Диггерскарп, какой родилась на свет и какой должна была прожить свой век.

– Значит, ты все‑таки умеешь говорить… – Девочка явно задумалась над тем, зачем было дурить ей голову, если все так просто.

– Умею, – кивнула Ада, она хотела улыбнуться, но улыбки не вышло. – И не только говорить. Не надо ломать дверь, милая, – добавила она через мгновение, увидев, как смешно хмурит бровки крошечное существо. – Нам ее и так откроют. Подожди!

Она подошла к двери и прислушалась. Где‑то далеко, в недрах замка, гулял со своими рыцарями барон Альмус. Дело к полуночи, мог бы уже и угомониться, но веселье, кажется, было в самом разгаре, и Ада знала, отчего так. Вернее, предполагала, имела основания думать, что понимает своего «гостеприимного» хозяина.

«Возможно, я ошибаюсь, но если нет…»

Если нет, тогда пес придет на зов и даже не поймет, что идет на убой. А причина… причина у него уже есть, осталось лишь раздуть пламя его мужества.

«Альм! – позвала она, закрыв глаза и упираясь ладонями в холодные доски двери. – Альм, где ты? Я жду тебя, Альм! Приди! Я жду! Время настало!»

В давние времена, когда она была моложе и счастье гуляло в ее крови, такие штуки выходили у нее как бы сами собой. Но последние тридцать лет прошли как сон. Дурной, тяжелый сон, оставляющий после себя тоску, разочарование, усталость.

«Альм! Ну же, Альм! Где твое мужество! Ты же рыцарь! Боец! Лорд!»

– Что ты делаешь? – Судя по всему, крошку Глиф мучили сомнения.

– Зову, – сказала Ада, не открывая глаз.

– Кого?

– Того, кто откроет дверь.

– И он придет?

– А куда он денется? – Ада уже слышала его тяжелые шаги, они вплетали свой собственный ритм в мешанину ночных звуков. – Спрячься и не высовывайся.

– Хорошо, – покладисто ответила Глиф. – Но ты знай, я тут, рядом. Если будет плохо, я выйду и всех убью…

– Хорошо, – не стала спорить Ада.

– А Ремта ты тоже можешь позвать?

– Нет, Ремта не могу, да и не надо, он сам придет.

А между тем барон Альмус приближался с неизбежностью судьбы.

«Бедный идиот, – почти с жалостью подумала о нем Ада. – Ольга просто ничего ему не рассказала, и он… Да, – усмехнулась она мысленно. – Вот и еще одна жертва заблуждений. Впрочем, не заблуждается лишь тот, кто не живет».

Прошло еще несколько минут, Альмус был уже немолод и, при всей своей все еще не растраченной физической силе, погрузнел за прошедшие годы и стал гораздо более медлительным. Не недостаток, если не предстоит ближний бой, но про такую возможность барон, похоже, действительно не знал.

– Ты! – приказал барон одному из тех двоих, что пришли с ним. – Жди здесь и помни, ты ничего не слышал и не видел. Упился и спал. Тебя, Петр, это тоже касается, но ты пойдешь со мной. Открывай!

Загремели засовы, заскрипели ржавые петли.

– Ну, здравствуй, Ада!

Она не ошиблась, Альмус постарел, но все еще оставался крупным и сильным мужчиной.

– И тебе, Альм, доброй ночи!

Барон вошел в камеру, заставив Аду отступить к окну. Он был великоват для этого места, едва не касался головой сводчатого потолка и напрочь загораживал проход. За его спиной маячил, подсвечивая хозяину факелом, крепкого сложения слуга из тех, что – как посмотреть – сойдут и за воина, и за наемного убийцу.

– Дерзкая! – хохотнул барон. У него были крупные черты лица, толстые губы и желтые волчьи зубы. Но он не был волком, вот в чем дело. Сейчас он был бараном, хотя глаза его горели вполне звериным огнем. Впрочем, он этого не знал. Люди, попавшие в тенета зова, не властны над своей природой, но и не осознают того, что с ними происходит.

– Собираешься покуражиться напоследок? – подняла бровь Ада.

– Может быть, и стоило бы, – развел губы в злой улыбке Альмус. – Но, видишь ли, какое дело, Адхен, я люблю молоденьких женщин, а не старух вроде тебя. И не строй мне глазки! Согласен, ты великолепно сохранилась, не то что моя бедная Анна. Представляешь, моя маленькая голубоглазая фея успела превратиться в старую и сухую, словно корка черствого хлеба, каргу! Но! – хохотнул он, издав рокочущий горловой звук. – Вокруг полно других юных фей. А тебе… Сколько тебе лет, Ада? Лет восемьдесят, я чаю, никак не меньше, и меня, уж извини, с души воротит, только представлю, что играю с тобой в «папу‑маму»!

Вот теперь он развеселился, так развеселился, смеялся и смеялся, брызгая слюной, а Ада молчала. Она ждала. Ей торопиться было некуда.

– Нет, это все глупости! – сказал Альмус, отсмеявшись. – Я не злодей, Ада, и ты не юная пленница, изнасиловать которую сочтет своим долгом любой уважающий себя разбойник или тиран. Ты ведь слушала в детстве те же сказки, что и я. Сама знаешь. Но мы не в сказке, дорогая. И я пришел не затем, чтобы куражиться. Я тебя сейчас задушу, Ада, а лорду де Койнеру мы скажем – умерла во сне. Ничего личного, – осклабился он. – Хотя я и не забыл, как ты отказала мне тогда, во время праздника Равноденствия. Но дело, повторюсь, не во мне, а в Ольге. Суд в Квебе… Ты же понимаешь, не так ли? То ли да, то ли нет, а что, как оправдают? Каспар твой родственник, а Ольга – моя. Своя рубашка ближе к телу…

– И то верно, – согласилась Ада, завершая трансформацию. – Своя рубашка ближе к телу.

Слова прозвучали глухо и невнятно – волчья пасть не приспособлена к членораздельной речи, но и не делает ее невозможной. Во всяком случае, такая пасть, какая возникает при задержанной трансформации, когда полного обращения не происходит, и меняющий облик останавливается как бы на половине пути.

– Прощай! – Окутанный магией зова Альмус даже не заметил, что уже минуту перед ним стоит не Ада фон дер Койнер, а кто‑то совсем другой. – Иди с миром!

Удар когтистой лапы в горло по результатам ничем существенно не отличается от раны, нанесенной кинжалом: раз, и человек заливается кровью, с сиплым хрипом пытаясь втянуть воздух в агонизирующие легкие, но не способный этого сделать.

«Вот и все! Тридцать лет!» Она чувствовала невероятный подъем, силу, счастье, сладость обращения, даже если это было медленное обращение.

Толкнув умирающего от себя, Ада опрокинула грузным телом Альмуса стоявшего у того за спиной слугу с факелом. Этого то ли слугу, то ли наемника она убила походя, выбираясь из камеры в коридор. Здесь стоял второй слуга барона, но это были и вовсе пустяки: человек не ждал встречи с оборотнем, тем более так скоро.

– Надеюсь, – сказала Ада, возвращая себе человеческий облик, – это останется строго между нами!

– Не бойся, тетя, я никому об этом не расскажу, – пообещала девочка, залезая Аде в карман.

– Вот и славно! – улыбнулась Ада, запихивая в свою бывшую камеру последний труп и закрывая дверь на засов. – А теперь давай найдем Ремта и Сандера и уйдем отсюда подальше. Замок Линс начинает действовать мне на нервы.

[1] Несколько измененная строфа из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…». У Лермонтова вместо слова «природа» стоит – «пустыня».

Глава 9

ГЛАВА 9. Птица удачи

1. Двенадцатый день полузимника 1647 года

Он очнулся от крика неясыти. Птица подобралась так близко, что впору удивиться или испугаться, но Керст находился не в том состоянии, чтобы «углубляться в детали».Так что все произошло несколько иначе: неясыть заорала над самым ухом, и он очнулся, чувствуя себя слабым и больным, но отнюдь не испуганным.

«Кажется, это становится традицией…» Сандер снова был скорее болен, чем здоров, и порядком дезориентирован. Он напрочь не помнил, что с ним случилось и отчего висит он теперь мешком на чьем‑то крепком плече.

– Я… – сказал он, пытаясь что‑нибудь рассмотреть в плотной тьме, окружавшей его со всех сторон.

– Тише! – шикнула на него «неясыть». Вернее, осадила его дама Адель, в приглушенном голосе которой Сандер Керст с удивлением обнаружил определенное сходство с криком разбудившей его птицы.

«Какого черта?!» И тут он окончательно пришел в себя. Вернулись и чувства.

Сандер понял, что висит на плече одного из проводников – рыжего Ремта Сюртука – и что вместе с дамой Адель они прячутся в зарослях у подножия огромной крутой скалы. Именно из‑за этого довольно светлая ночь показалась ему вначале тьмой кромешной. На самом деле вокруг было темно, но не настолько, чтобы не рассмотреть этого дикого места и дамы Адель, успевшей, что характерно, расстаться с ручными и ножными кандалами.

– Где мы? – спросил он, переходя на шепот. К слову, на этот раз речь далась ему гораздо легче, чем пару секунд назад, и вообще…

– Спасибо, Ремт, – добавил он еще через мгновение, оценив изменения, происходящие с его организмом. – Вы можете меня отпустить, я чувствую себя вполне прилично.

– С удовольствием! – И мастер Ремт без церемоний свалил Сандера с плеча на землю, на корни дерева, больно ударившие в ребра, на колкую каменную мелочь, заставившую «взвыть» от боли плечо, грудь и бедро.

– Ох! – вскрикнул Сандер, едва не лишившийся от удара дыхания.

И в этот момент где‑то слева – метрах, надо полагать, в трехстах на восток, если верить обманщице луне, – прокричала другая неясыть.

«Тина?» – удивился Сандер.

– Идемте! – скомандовал Ремт. – Нас ждут. Быстрее.

«Ну, быстрее так быстрее». Подавив стон и желание помянуть в полный голос всех святых и их треклятые добродетели и пороки, Сандер поднялся на ноги и, не мешкая, поспешил за Ремтом и Адой.

Пройдя с десяток шагов сквозь редколесье подошвы холма, Сандер оглянулся и понял наконец, что провал в памяти распространяется на изрядный, по‑видимому, период времени и на многие события, имевшие место быть в это время. Дело в том, что он совершенно не помнил, как попал в это место, как не помнил и того, что это за грозный замок возвышается на вершине скалы. Последнее, что он помнил, это тракт, по которому лорд де Койнер конвоировал арестованную по обвинению Ольги фон Цеас Адель аллер’Рипп в стольный город Квеб, в прежние времена отчего‑то именовавшийся Старгородом. Вот это Сандер помнил наверняка, но все остальное…

«Гед Йерман… Ули Фейдинх… Поединок?» Что‑то смутное ворочалось в памяти: оскорбление, взгляд Ады, разговор с Каспаром де Койнером, кровавые отсветы огня на обнаженной стали клинков…

Все это выглядело более чем странно, как и то, что теперь Ада очевидным образом оказалась свободна, но как это случилось, что этому событию предшествовало и куда подевался лорд де Койнер со своей чертовкой женой и немалым отрядом рыцарей, слуг и домочадцев, по‑прежнему было покрыто мраком забвения. А Ремт между тем уводил их маленький отряд через все более густеющий лес на восток, туда, где пряталась неясыть по имени Тина.

«Чудны дела твои, господи!»

Но не расспрашивать же спутников теперь, когда они – втроем – уходят крадучись от замка в дикие леса! Для того чтобы понять, что они беглецы и им следует сохранять максимальную скрытность передвижения, не надо было знать предысторию. Все и так было ясно. Почти.

«Почти», – согласился мысленно Сандер с очевидным, когда навстречу им из‑под деревьев вышли Тина и де Крей. Кажется, за эти дни – «Дни? И сколько же дней я отсутствовал?» – девушка успела подрасти еще как минимум на пару дюймов. Во всяком случае, сейчас она доставала уже макушкой ди Крею до уха, а ведь Виктор, как ни крути, считался – и по праву – мужчиной высоким. Да и вообще выглядела она в лунном свете…

«Нет, – покачал он мысленно головой. – Ее не назовешь хорошенькой, и уж тем более не красавица! Но она, черт побери, превращается в интересную и привлекательную женщину. Или это я просто привык?»

– Все?! – спросила Тина. – Ну и слава богу! Давайте скорее! Приближается рассвет, а нам еще идти и идти!

– Девушка дело говорит! – поддержал Тину Ремт. – Побежимте скорее, а то неровен час… – сделал он «страшное» лицо. – В общем, вы уж меня извините, дамы и господа, но очко играет!

Далее вопрос не обсуждался, и все тут же устремились в глубь леса за взявшим на себя роль проводника ди Креем. А там, метрах в пятидесяти от места встречи – на маленькой лесной полянке или, скорее, прогалине, – обнаружились стреноженные, но не расседланные лошади.

«Целый караван! – удивился Сандер. – Да еще и с поклажей, седлами, сбруей… И откуда все это взялось, если раньше ничего этого не было?»

2

В полдень сделали привал. Как ни спешили они поскорее покинуть негостеприимные пределы графства Квеб и в особенности окрестности замка Линс, человеческая природа – во всяком случае, некоторых из компаньонов – брала свое, да и лошади утомились. Так что, едва перевалив через поросшую редким кедровником вершину очередного вытянутого с востока на запад холма, они разбили бивак. Отсюда уже хорошо было видно устье ущелья Сгоревшей сосны, куда они сейчас и держали путь, но расстояния в горах обманчивы: кажется, вот только спустись с холма по южному склону, да пройди чуток на восток, и вот оно – ущелье. Но нет, идти туда и идти, всю оставшуюся часть дня тащиться, да, пожалуй, и завтра с утра – если, конечно, вставать на ночевку – часа четыре уверенного хода будет. И это при условии, что не встанет на пути бурелом, речка, переполненная дождевой водой, или, не дай бог, провал. Тогда на обходы да переходы и весь день уйдет. Но все это впереди, а пока решили сделать короткий – на час, не более – привал, чтобы дать отдых лошадям, да и самим посидеть чуток, подкрепиться чем бог послал – то есть конской колбасой, овечьим сыром и гречишными лепешками, – попить, поговорить.

– Что это было? – спросил Сандер Керст.

Судя по всему, вопрос этот занимал господина частного поверенного не первый час, но ночью, да и позже – то есть на ходу – спрашивать было некого, неудобно, а то и опасно. Теперь же в самый раз.

– Это вы о чем, сударь? – сразу же обернулся к Сандеру Ремт, он снова был самим собой: улыбчив, глуповато‑прост, незатейлив.

«И ведь как актерствует! – почти с восхищением подумал Виктор. – Просто любо‑дорого посмотреть! А ведь когда‑то…»

О да! Когда‑то – и не так чтобы давно – Ремт Сюртук был совсем другим. Впрочем, тогда он еще был человеком.

– Что это было? – спросил Керст.

– Это вы о чем, сударь? – оборачиваясь, вскинул рыжие брови Ремт Сюртук.

– По‑видимому, мэтр Керст обращается ко мне, – ответила Адель аллер’Рипп. – Ведь так?

– Наверное, – пожал широкими плечами Керст. – Ведь в то время в лагере де Койнера находились только вы и я. Итак, что это было и что я пропустил?

– Если вы думаете, что это один и тот же вопрос, вы таки ошибаетесь, любезный, – осклабился временно рыжий напарник ди Крея. – Это два вопроса!

– Не юродствуйте, Ремт! Чего уж теперь! – устало отмахнулась дама Адель, она уже вполне вернула себе прежнюю уверенную манеру поведения, но Виктор видел: что‑то произошло с ней за прошедшие дни. Что‑то значительное, серьезное, меняющее внутренний мир человека. И это отнюдь не были ни арест, ни ожидание суда и приговора. Уж такие‑то вещи Виктор, кажется, умел различать всегда. Смог и теперь.

– Как скажете! – сухо ответил Ремт и отвернулся.

– Не обижайтесь! – Адель встала и, подойдя к Ремту, положила руку на его плечо. – Нам ли обижаться друг на друга!

– Вы правы. – Ремт встал и, обернувшись к Аде, протянул руку. – Погорячился. Мир?

– Разумеется, – улыбнулась Ада, протягивая руку навстречу.

– Вы уже закончили с любезностями? – раздраженно поинтересовался Керст. – Может быть, вернемся к моим двум вопросам?

– Экий вы нетерпеливый, – покачала головой Ада. – Ведь видите же, мы с мастером Сюртуком выясняем отношения. А может быть, это любовь? Откуда вам знать, не объясняемся ли мы теперь в любви?

– Я рад за вас, сударыня. – Керст не поддался на провокацию, что скорее говорило в его пользу, чем наоборот. – Вы нашли подходящее время и место, продолжайте, пожалуйста! Не смею вам мешать.

Он демонстративно отхватил кинжалом кусок колбасы, твердой, словно дерево, и выкопченной до темно‑коричневого с кровяным отливом цвета, и впился в нее крепкими белыми зубами.

«Молодец!» – отметил Виктор, не любивший – во всяком случае, в нынешней своей ипостаси, – когда люди начинают заедаться без всякого видимого повода. А Сандер Керст ничем, кажется, даму Адель не задевал, так что попытка «отыграться на постороннем»за какие‑то свои, никак с этим «посторонним» не связанные неприятности показалась Виктору излишней.

– Ремт, друг мой! – сказал он, вставая. – Как смотрите, не прогуляться ли нам между делом по окрестностям? Проведем рекогносцировку, если не возражаете.

– Отнюдь, друг мой Виктор! – На лице Ремта возникло выражение, именуемое обычно «смешанными чувствами». Тут были и некие, возможно, и не оформившиеся пока в конкретные формы, опасения, и доля скепсиса, и, условно говоря, «смирение перед неизбежным».

– Прошу прощения, сударыня, – поклонился он Аде. – Дамы и господа! – короткий поклон Тине и Сандеру. – Труба зовет! Идемте же, Виктор, и исполним свой долг!

Вряд ли кто‑нибудь из присутствующих понял, что здесь происходит, но Виктор не мог не отметить, что «Ремт» не потерял и малой доли своей не раз и не два отмеченной даже и выдающимися свидетелями феноменальной проницательности.

– Итак? – спросил Ремт, когда они удалились от лагеря на достаточное для разговора тет‑а‑тет расстояние.

– Я знаю, кто вы, – сказал Виктор, ощущая известную меру облегчения. – Я не знаю, маршал, как это возможно, но вы – это вы.

– Маршал…

– Маршал Герт де Бройх граф д’Альер.

– Как вы узнали? – В этом вопросе было больше озабоченности, чем удивления.

– Я вас вычислил, – усмехнулся Виктор. – Знаете, граф, как это бывает: слово здесь, слово там, жест, реакция на невинную шутку. Это похоже на то, как складывается мозаика.

– Что ж, – сдержанно поклонился Ремт Сюртук, одновременно снимая с рыжей головы свой вполне дурацкий котелок. – Снимаю шляпу перед вашей проницательностью, сударь. Мы знакомы?

– Это тот вопрос, который я хотел задать вам сам.

– Увы, – развел руками Ремт. – Я вас не помню, сударь, хотя, видит бог, это ни о чем не говорит. Я не помню никого. То есть помню, но только формально, по именам. Вот, помнится, у меня была жена. Ее звали Трёй. Еще любовница Агнесса, и еще одна – Клара… Впрочем, судя по всему, я был тот еще ходок, но, уверяю вас, Виктор, я не помню о них ничего, кроме имен. Как они выглядели, как целовались… Все исчезло вместе с моей бренной плотью. Кстати, вы не в курсе, как именно я умер? Последнее, что я помню, – подготовка к битве. Дело происходило в окрестностях города Корн. Была ночь. Наутро нам предстояло сражение с императорской армией. У маршала Агнуса было вдвое больше кавалерии и втрое больше пехоты. Исход битвы представлялся очевидным, и мы – нас было трое в палатке: я, герцог Захария Фокко и барон Рох фон дер Гайхенгердт – поклялись умереть, но не отступить… Итак?

– Постойте, граф! – нахмурился Виктор, понимая уже, что по случаю наткнулся на некое крайне важное обстоятельство. – Вы сказали Захария Фокко? Герцог носил на плече «лилию Калли»?

– Вы правильно поняли, Виктор, – кивнул маршал. – Меня этот момент в рассказе нашего уважаемого мэтра Керста, надо отметить, тоже сильно удивил. Ведь если Захария был там и тогда со мной, то велика вероятность, что он не пережил сражение. Но тогда он не может быть отцом Тины, ведь дело происходило почти тридцать лет назад. Однако он мог и уцелеть… В этом случае ему ничто не мешало зачать Тину, но вот ее права на титул в этом случае… Да и не мог он погибнуть во время войны с чинками. Кто бы взял его в армию после открытого участия в мятеже сектантов?

– Есть еще одна тонкость. – Ди Крей помолчал мгновение, размышляя над тем, стоит ли озвучивать некоторые детали той давней истории. – Захария Фокко – сын Надин Риддер. И более того, велика вероятность, что он бастард императора Якова.

– Что ж, если так, уцелев в сражении, он мог избежать казни. Ведь Агнус приходился ему родным дядей, а император – кузеном…

– Да, так могло случиться, – согласился Виктор. – Маршал Агнус… Он сделал все, чтобы сохранить вам жизнь, граф, но Людвиг Верн был непреклонен. Вас обезглавили в военном лагере Агнуса Риддера через три дня после сражения.

3. Четырнадцатый день полузимника 1647 года

Ди Крей оказался прав, не в первый уже раз, впрочем, доказав, что он опытный и знающий свое дело проводник. И хотя чем дальше, тем больше Тина сомневалась в том, что Виктор провел всю свою жизнь в горах Подковы, его знание хребта Дракона и Старых графств не вызывало сомнений. Вот и на этот раз, едва взглянув с вершины холма на далекий еще, но такой, казалось бы, близкий вход в ущелье Сгоревшей сосны, ди Крей сразу же сказал, что «видит око, да зуб неймет»:хорошо, мол, если завтра к солнечному перелому дойдем. Так и вышло. То одно, то другое – разлившийся ручей, старые промоины, бурелом, – все время что‑нибудь мешало им достигнуть ущелья, заставляя то идти в обход, то искать переправы. И погода снова испортилась. Похолодало, почти весь день тринадцатого накрапывал противный холодный дождик. Тем не менее Виктор и Ремт неизменно были в авангарде, находили дорогу и вели отряд вперед. К ущелью вышли уже в сумерках, но бивак разбили, лишь серьезно углубившись в узкую с высокими обрывистыми склонами долину, в одной из больших пещер западной стены. Ущелье здесь шло почти точно с севера на юг, но, по словам того же ди Крея, в скором времени должно было повернуть на восток, чтобы еще позже снова устремиться на юг, впрочем, уже гораздо выше того места, где путешественники находились теперь.

Ночевка прошла спокойно. Даже костер разожгли, так как Ремт Сюртук, ходивший на разведку и наверняка использовавший при этом нечеловеческие свои способности, заверил компаньонов, что погони «не слышно и не видно». Во всяком случае, лесистые холмы, оставленные путниками на севере, были, по его утверждению, безлюдны, что выглядело вполне логично. Либо погоня так и не собралась, либо ушла в другом направлении. И в самом деле, только сумасшедший отправился бы теперь – в преддверии зимы – в горы, не имея теплой одежды, продовольствия и необходимого снаряжения. А о том, что все это у беглецов есть, узнать так быстро обитатели замка Линс просто не могли.

– Погляди‑ка, девочка! – тронула Тину за плечо дама Адель. – Вот она, Сгоревшая сосна.

Сосна оказалась узнаваемой, но без хвои и совершенно черной, словно ее высекли из цельного куска каменного угля. Она была высока – метров десять, пожалуй, – и стояла ближе к восточной стене ущелья, по ту сторону быстрого ручья, совсем немного недотягивающего до звания реки.

– Говорят, молния ударила, – объяснила дама Адель. – Лет сто с небольшим назад. А до того, рассказывают, другая была. Стояла то ли чуть ниже, то ли чуть выше по течению. Тоже одинокая и тоже сожженная небесным огнем. Стояла, стояла и вдруг в один миг рассыпалась. Мне старик из местных охотников рассказывал, будто бы сам видел. Твердая была, словно камень. И простояла чуть ли не двести лет. А потом подул ветер, и не так чтобы буря или ураган – просто ветер, и сдул напрочь, развеял, как мягкий пепел. А на следующий год вот эта сгорела. И так уже тысячу лет или больше, но правды, разумеется, не знает никто, хотя в Квебе есть несколько летописей и хроник, так там записи еще с допотопных времен сохранились. По ним выходит, сгоревшие сосны в этом ущелье испокон веков стоят, а отчего так и зачем, не знает никто.

«Ну надо же! – удивилась Тина. – Самое настоящее чудо, а мы стоим и так вот запросто на него смотрим. Невероятно!»

И в этот момент природную тишину утра, украшенную шелестом ветерка в кустарнике да приглушенным говорком ручья на перекате, разорвал резкий крик. Звук был сильный, долгий, и не поймешь сразу, кричит ли это неизвестная птица или человек – женщина с высоким горловым голосом. Тина вздрогнула и почти машинально перевела взгляд на старый каменный дуб, росший неподалеку от того места, где она остановилась, но уже по эту сторону ручья. В его ветвях…

«Господь всеблагой!»

В кроне дерева, уже принявшей цвета осени, но все еще не облетевшей, на толстой ветке сидела невероятная птица. Размером со взрослого горного орла, только с золотисто‑рыжим оперением, а вот голова у нее была человеческая. И да, это была женщина невозможной, божественной красоты. Черты ее лица были совершенны, но как бы – холодны, лишены чувства. Глаза – Тина видела их отчетливо – цвета меда, а длинные волосы отливали благородной бронзой.

Крик прервался. Настало мгновение глубокой тишины, а потом женщина‑птица запела. У нее был гортанный, как бы клекочущий высокий голос с сильным носовым оттенком.

– Таэа нойя э е э байра…

«Небеса ликуют, жизнь полнит воды и камень гор…» Птица пела, используя старую речь, сплетая легкие и емкие слова в косы изысканных фраз. Ее пение было великолепно. Оно пленяло и уводило за собой в далекое далеко сказочных миров, где не властен Вседержитель и где не смог он отменить древние законы и укротить силу древних богов. Здесь гремели первозданные громы, и исполинские молнии Первых дней били в еще не уснувший камень континентов. Воплощения природных сил резвились в водах и небесах, и перволюди выходили из недр Матери Земли навстречу новорожденным Солнцу и Луне…

– Тина! Тина! Проснись, девочка! – Крик дамы Адель прервал чудный сон. Грезы развеялись, и Тина обнаружила себя по‑прежнему стоящей напротив Сгоревшей сосны.

– Что?! – спросила она, оглядываясь в поисках дуба и женщины‑птицы. – Где?

Но не было поблизости никакого дуба, и никто не пел, сидя в его ветвях, лишь шелестел усилившийся ветер в кустарнике да клекотала быстрая вода на камнях переката.

– Я… – Она почувствовала, как просыпается от зачарованного сна «Дюймовочка» Глиф, путешествовавшая в ее кармане. – Я…

– Это была птица Аюн, – тихо сказал ди Крей. – Вещая птица заветных времен. Вот уж не думал, что сподоблюсь встретиться с таким чудом.

– Я тоже. – Голос Адель звучал хрипло, но она, судя по всему, вполне себя контролировала.

– А я думал, это все сказки. – Ремт был задумчив, и Тина, знавшая его тайну, полагала, что понимает отчего. – Впрочем…

Что он имел в виду, так и осталось неизвестным.

– Какого цвета у нее перья и волосы? – Вопрос ди Крея удивил Тину, и она не сразу нашлась с ответом.

– Не разобрал! – с сожалением признался Ремт Сюртук.

– Кажется, светлые. – Похоже, Сандер Керст не был до конца в этом уверен, но предположения не утаил.

– Определенно темные! – возразила Адель.

– Не скажу! – пискнула на старой речи Глиф. – Мы все видим, как есть.

– Ну, я где‑то так и предполагал, – хмыкнул Ремт.

– Мне она показалась рыжеватой. – Ди Крей тоже говорил неуверенно.

– Да что вы такое несете! – вскричала донельзя удивленная их ответами Тина. – У нее были золотисто‑рыжие перья и волосы цвета красной бронзы.

– Рыжеватая, – задумчиво кивнул ди Крей. – Но это не важно! – отмахнулся он от какой‑то своей мысли. – Миледи, птицу Аюн отчетливо видели только вы, и это означает, что пела она исключительно для вас, а мы все были лишь счастливыми свидетелями чуда.

– Для меня? – не поняла Тина.

– Для тебя, девочка, – улыбнулась Адель. – Поверье утверждает, что птица Аюн всегда пророчит лишь для одного. И только ему открывает свой истинный облик. А пророчит она только удачу, так уж у нее заведено.

4. Семнадцатый день полузимника 1647 года

В конце концов ущелье Сгоревшей сосны, а оно оказалось весьма протяженным, вывело компаньонов на маленькое плато, расположившееся выше зоны лесов. Здесь уже не встречались ни сосны, ни кедры, тем более не росли на этой высоте дубы и буки. Только низкие кустарники, вереск, жесткие травы да мхи. Стало по‑настоящему холодно, так что ночью вода замерзала в котелке. Кое‑где среди валунов и обломков скал виднелись белые, искрящиеся на свету пятна, но снег здесь прошел дня два‑три назад. Сейчас же погода стояла холодная, но сухая, и небо сияло прозрачной синевой. Ни облачка, ни тучи. Простор и безмерная высота.

– Ну, вот и Ладонь Зар’ака, – сказал ди Крей, когда, вывернув из‑за скал, тропа вывела их на плато. – Полдня пути прямо на запад, а дорога здесь должна быть удобная, без помех, – и мы у Ворот Корвина. А уже за ними, как он и сказал, – последние слова Виктор произнес с особым выражением, – Холодное плато. Там будет сложнее: дорога дрянь, да и долгая, путаная. Хорошо, если в три дня одолеем, а ветер на Холодном плато такой, что вымораживает до костей. Оттого оно так и называется, это плато. Там и летом‑то нежарко, особенно ночью, ну а в зимнюю пору – вообще адские погреба!

Ди Крей был странным человеком. Он то говорил как философ, то превращался в истинного лесника – кондового горского проводника, человека простого и как бы незатейливого. Вот только Тина видела, чувствовала – он куда сложнее. Однако если Виктор что и скрывал, делал он это не во зло, не с намерением навредить ей ли, кому другому. Просто у него, как, впрочем, и у остальных компаньонов, имелись свои непростые резоны и секреты, разглашать которые он не обязан. Да и ей, Тине, лезть в чужие дела не следовало. Есть и есть, пусть так и остается. Но какие бы тайны ни скрывал спокойный взгляд ди Крея, человек этот вызывал у Тины скорее симпатию, чем простую и, в общем‑то, равнодушную по своей природе дружественность дорожного попутчика.

– «Ворота Корвина»? – переспросила Тина, вглядываясь в подернутую легкой дымкой даль. На мгновение ей показалось, что завеса раздвинулась и она видит две высокие красные скалы‑колонны, как бы обрамлявшие проход в новое ущелье, узкую щель, рассекающую сплошной скальный массив, взметнувшийся на добрую сотню метров вверх и протянувшийся на юг до плеча могучей горы и на север – до головокружительного провала в никуда.

– Это те скалы? – спросила она ди Крея. – Вот те – красные?

– Красные? – Виктор посмотрел туда, куда указывала Тина, и обернулся к ней. – Ты видишь красные столбы?

– Нет, – мотнула головой Тина. – То есть да. Нет, конечно! Черт! – воскликнула она, окончательно запутавшись. – Я их увидела… Или мне показалось, что увидела? Красные, высокие, а между ними узкая темная щель…

– Ворота Корвина, – кивнул ди Крей, не спуская с нее взгляда. – Так они и выглядят. Но я их не вижу, слишком далеко. Подумайте об этом на досуге, миледи, это стоящая тема для размышлений.

«Да уж…»

Иногда он обращался к ней на «ты», а иногда – на «вы», и было невозможно сказать, когда он иронизирует, а когда – серьезен.

– Что там? – спросил, подходя к ним, мэтр Керст. Сейчас была его очередь вести за собой караван вьючных лошадей.

– Плато Ладонь Зар’ака, – объяснил, подходя вдоль цепочки лошадей, Ремт Сюртук. – Пять‑шесть часов пути, и мы войдем в Ворота Корвина. Я к тому, что, если не топтаться, а поспешить, успеем затемно и до Холодного плато добраться, и найти в скалах у Темного зеркала удобное место для бивака. Это значит, чтобы самим на холодном ветру не пропасть и лошадей не погубить.

– Там действительно так холодно? – поинтересовался Сандер.

– Там ужасно, – счастливо улыбнулся Ремт.

– Но ведь другие проходят.

– Летом.

– Ну и сейчас еще не совсем зима.

– Не совсем, – согласился Ремт. – Но нам хватит.

«Особенно тебе», – мысленно вздохнула Тина.

– Особенно мне, – тихо добавил Ремт, но она его расслышала.

«О чем это ты?» – удивилась девушка, но ничего, разумеется, не сказала, даже бровью не повела. Однако запомнила, отложила в памяти до лучших времен. Не без этого.

– А вы, юная леди, замерзнуть не боитесь? – Но во взгляде Керста не вопрос, а нечто совсем другое, новое, появившееся недавно, буквально несколько дней назад, и пока Тиной не разгаданное.

– Я как все, – пожала она плечами и пошла прочь, оглядывая открывшуюся справа вересковую пустошь, но Керст не отставал.

– Хорош верещатник, – сообщил он без тени улыбки, как бы вполне всерьез.

– И чем же он так хорош?

И в самом деле, пустошь – она пустошь и есть, хоть вереском заросла, хоть кустарником, что в ней хорошего?

– Красиво!

«Красиво? Возможно. Но блекло и печально. Впрочем, на вкус и цвет…»

– Любуйтесь, Сандер, – улыбнулась она, оглядываясь. – Ни в чем себе не отказывайте!

Рассказ Ады о событиях в лагере лорда де Койнера удивил Тину и заставил задуматься. Она уже видела Керста в деле и не сомневалась – для этого, собственно, и не было никакой причины, – что Сандер храбрый и умелый боец. Однако Ада утверждала, что он дрался так же быстро, как и тогда, когда на них напал Охотник, но более всего встревожил Тину неожиданный обморок Керста, случившийся чуть ли не сразу после поединка. Да это и не обморок был вовсе, вот в чем дело. Обморок, сиречь синкопа, может случиться, что бы там ни говорили невежды, и у крепкого, сильного мужчины. Это не исключительно девичье недомогание, отнюдь нет. Всяко бывает: на солнце перегрелся, жирного переел, крепкого перепил… Однако у Керста как будто бы не было предвестников – ни дурноты, ни слабости, ни зевоты, – да и без сознания он оставался не минуты и даже не часы. Трое суток – не игрушки, таких обмороков, кажется, и не бывает никогда.

«Но тогда что?»

И снова вспоминалась толстая книга‑гербарий из затянутого дымкой забвения Тининого детства.

Три доли сушеного зверобоя, гран – чистеца, можно и свежего, четверть золотника настоя портулака… пустырник… маралий корень… цвет абрикоса и базилик камфорный… сирения…

«Не может быть! – думала она, идя по едва различимой тропе. – А если и вправду? Но мне‑mo что? Пусть другие печалятся, а я тут ни при чем!»

Но выходило, что при чем. И это ее тоже тревожило. Не стоило ей влюбляться в такого типа, как Сандер. И вовсе не из‑за обморока этого сраного, следствия которого могли поколебать многих и многих, но не Тину. Ее беспокоило «второе дно» Керста, неявное, но ощущаемое почти на пределе чувств. Что‑то там было в душе Сандера, что‑то, что, скорее всего, не понравилось бы Тине, дай он ей туда заглянуть.

«Но, может быть, я все это придумала?»

И такое возможно. Историю про лису и кислый виноград не зря рассказывают: человеку всегда легче отказаться от того, что ему не нравится, чем наоборот.

5

– Мы не одни. – Ремт всего лишь первым сказал это вслух.

«Его право, не так ли?»

– Вот и мне так кажется. – Виктор уже несколько минут чувствовал на себе чужие взгляды, а моментами, казалось, ощущал и «одышливое» дыхание бегущих трусцой волков.

«Почему они не нападают?»

– Как думаешь, почему они не нападают? – спросил Ремт.

Иногда создавалось впечатление, что покойный маршал читает мысли, но это было не так, просто Герт де Бройх был на редкость умным сукиным сыном. Был таким при жизни, остался и после смерти, что бы там с ним на самом деле ни произошло.

Как вы?.. – осмелился спросить несколько часов назад Виктор.

Не знаю, – с явным сожалением ответил маршал. – Само как‑то случилось. Там, вы ведь понимаете, о чем я говорю? Так вот, там все совсем не так, как здесь. Многое случается, потому что случается, и ты сразу понимаешь, что это правильно, хотя и не знаешь, отчего так и зачем.

– Я думаю, они не охотятся, – предположил Виктор.

– Возможно, – согласился Ремт. – Но скоро мы это узнаем наверняка. За ворота волки не пойдут, ведь так?

– Да, – согласился ди Крей. – Полагаю, правила все еще действуют даже и на этой высоте.

«Им и не надо туда идти. Достаточно перехватить нас перед Красными столбами…»

– Может быть, у девочки есть горькая пыль? – предположил Ремт.

– Может быть, у мальчиков есть ножи? – вопросом на вопрос ответил Виктор.

Он догадывался, что все это неспроста, хотя не знал – и откуда бы? – что здесь не так. Но одно он мог сказать более или менее уверенно: речь шла не о стае, в какую обычно сбиваются волки, а о ватаге, какими ходят оборотни. Разумеется, он мог и ошибиться, волки держались в отдалении, не давая себя толком рассмотреть. Но это‑то и настораживало.

«Черта здесь, черта там, и помилуй боже, если зверь похож на кошку, да еще и мяукает, отчего бы не предположить, что это кошка и есть?»

Итак, возможно, и скорее всего, это оборотни. По минимуму пять, максимально – до дюжины. Опасны до чрезвычайности: были бы обычные волки – сошли всем скопом за одного Охотника. Но дюжина оборотней‑вервольфов – это противник не для трех мечей и двух «недоделок».

«Впрочем, как минимум один из нас эту встречу переживет…»

Птица Аюн не обещает удачи впустую. Во всяком случае, так говорят. Хотелось верить, что говорят неспроста и неошибочно. Тогда у Тины появлялся шанс.

«Что за странная девушка? И что мне за дело, как там у нее все получится?»

Но удивительное дело, мысли о Тине наполняли его память странно‑тревожными, хоть и неразборчивыми образами. Прошлое не желало расставаться со своими секретами, но что‑то в нем, в этом прошлом, откликалось на какие‑то штрихи – знать бы еще какие – во внешности девушки, на ее голос и манеру говорить, на рост и ловкость и, вероятно, на многое другое. Словно бы образ Тины входил в резонанс с чем‑то глубоко упрятанным в памяти ди Крея, забытым, скрытым под пеленой забвения, но неутерянным, по‑прежнему существующим в нем.

– Волки! – вскрикнула вдруг Тина, шедшая несколько позади. – Смотрите! Смотрите! Там волки!

Виктор обернулся и быстро взглянул на остальных членов отряда. Керст явно встревожился и сейчас озабоченно озирал дальние кустарники, а вот Адель как будто и не удивилась.

– Волки, – кивнула она, отвечая Тине. – Экая невидаль! Мы же в горах, девочка. Где же волкам и жить, как не в горах?

– Я не думаю, что это обычные волки, – мягко возразил ей Ремт, остановившийся рядом с ди Креем.

– Знаю. – Адель бросила на «проводника» внимательный взгляд и сразу же перевела его на волков. Те как раз вышли из укрытия и показали себя людям. Возникало ощущение, что они того только и ждали, чтобы о них заговорили, но это, разумеется, являлось ошибочным мнением.

– Почему они не нападают? – спросил Керст, пробуя, легко ли выходит из ножен меч.

– Не берусь объяснить, – пожал плечами Виктор. – У оборотней свои резоны.

Волки были крупные, с серовато‑белыми шкурами, отсвечивающими снежным серебром. При движении – а двигались они удивительно быстро и плавно – вокруг зверей возникало как бы морозное мерцание. Странный окрас, если честно.

«А может быть, они и неместные?»

– Они не из здешних кланов, – словно отвечая на незаданный вопрос, сказала Ада.

– А вы знакомы со всеми?

– Раньше знала всех, – почти равнодушно ответила женщина. – Кво и равки до сих пор здесь, персты тоже. А эти явные чужаки. С севера откуда‑нибудь, судя по окрасу.

– Такое ведь часто случается? – спросил Виктор, как раз сейчас кое‑что припомнивший о нравах оборотней.

– Случается, – кивнула Ада. – Разное случается. Только отчего именно сейчас и на нашем пути?

– Притягиваем неприятности? – усмехнулся Ремт.

– Вроде того. – Оскал Адель лишь с очень большой натяжкой можно было назвать улыбкой. – Но до сих пор нам везло. Выкручивались. Посмотрим, может быть, получится еще раз?

– Вы имеете в виду что‑то конкретное, или это просто фигура речи? – Виктор тоже попробовал меч в ножнах и остался доволен свободой движения клинка.

– Что‑то конкретное…

– Может быть, все же удастся избежать боя? – встряла в разговор Тина. – У меня есть немного горькой пыли…

– И не вздумай! – отрезала Адель. – Наживешь себе врагов!

– А так не доживу до такой возможности, что предпочтительнее?

– Предпочтительнее не связываться, – вполне безмятежно рассмеялся Ремт, а волки между тем начали охватывать отряд полукольцом, в любой момент способным превратиться в аркан.

– Горькая пыль прерывает обращение, буквально вышвыривая меняющего облик в человеческое тело, – медленно, с расстановкой, отчетливо выговаривая слова, сказала Ада. – Это унизительно и больно, и ни один оборотень не простит тебе такого унижения и не забудет такой боли. Мужчины, – Адель обвела всех троих коротким холодным взглядом. – Я полагаю, все вы видели голых женщин, но мне не хотелось бы, чтобы присутствующие пялились на мой зад или мои… гм… ну, скажем, молочные железы… Вы все поняли?

– Прошу прощения, сударыня? – Сандер Керст оказался все‑таки не так умен, как представлялось Виктору прежде, он не понял.

– Я собираюсь раздеться, мэтр Керст, – объяснила Ада голосом, от которого скисло бы не только молоко, но и пиво. – Догола, – уточнила она голосом, каким умные женщины говорят обычно самые обидные для мужчин гадости. – И, как дева Паола, отправлюсь нагишом обращать в истинную веру дикарей, то есть волков‑оборотней. Как вам такая идея, мэтр Керст?

– Я не…

– Да что тут понимать, парень! Похоже, ты единственный в нашей компании, кто еще не знает, что я тоже оборотень.

«Оборотень? Ну что ж, как говорится, дело житейское. Но только и я этого не знал тоже. Ну, скажем так, не знал наверняка».

– Оборотень? – В принципе Сандера легко понять. Он вышел в путь, имея перед глазами целостную картину мира. Теперь эта картина рушилась на глазах, не выдержав рутинной проверки на прочность. Бывает, и иногда очень больно. Но кто же нас спрашивает о наших желаниях?

«Бедный, бедный мэтр Керст! Но то ли еще будет!»

– А вы что думали? – подняла бровь Ада и начала с демонстративным хладнокровием развязывать шнуровку длиннополой охотничьей куртки, в которой щеголяла после бегства из замка Линс. – Вы ведь не могли не заметить, Сандер, что волки на нас все еще не напали. Знаете почему?

– Не знаю! – буркнул в ответ Керст.

Выглядел он неважно – крепким красивым мужчинам трудно признавать проигрыш. Даже такой мелкий, как поражение в бодании двух эго – мужского и женского.

– Они чувствуют меня и хотят поговорить. – Раздевалась Адель в среднем темпе. Не страсть, но и не танец обнажения, какой можно увидеть в притонах Горама. Тем не менее зрелище получилось впечатляющее, хотя Виктор и знал уже, что дама Адель – женщина не его романа.

– У оборотней есть свои понятия о чести, – сказала она, стягивая через голову батистовую нижнюю сорочку. – Перед боем, даже если он предполагается смертельным, необходимо переговорить и объясниться.

«Разумно… Господь милосердный! – Виктор едва не вздрогнул, увидев на покатом плече женщины „лилию Калли“, и тут же перевел взгляд на Сандера. – Вот как! Значит, ты все‑таки знаешь, что было вытатуировано на твоем плече! Любопытно. И даже очень! Ведь со времен восстания прошло больше тридцати лет… Впрочем…»

Кое‑кто мог уцелеть в том кровавом хаосе, в котором сгинули почти все главные участники мятежа, а упертые фанатики не успокаиваются никогда. Родители или воспитатели Сандера вполне могли оказаться именно такими. И тогда выходило, что это он сам вырезал по‑живому «лилию Калли» со своего плеча. Знал, что она означает, и знал, что делает. Достаточно было сейчас взглянуть на лицо Керста. На выражение этого красивого мужественного лица.

«Так‑то, парень!»

– Все! – сообщила Адель, оставшись «ни в чем». – Слабонервных прошу в обморок не падать, а остальных – ждать и ничего не предпринимать до тех пор, пока я не вернусь или не погибну. Это все!

С этими словами Ада отвернулась и пошла навстречу ожидавшим в отдалении волкам. Шаг, другой, – а шла она удивительно красиво, без стыда и стеснения демонстрируя свое чудесное во всех отношениях тело, – мгновение, и ее фигура словно бы пошла вдруг рябью, стремительно теряя четкость очертаний. Еще шаг или два, и вместо Ады к изготовившимся к схватке волкам шагало странное существо, сочетавшее в себе черты волка и человека. Оно все еще оставалось прямоходящим, но голова, обзаведшаяся пастью, и конечности, больше напоминающие лапы с острыми длинными когтями, принадлежали уже миру зверей, а не людей. Еще шаг, долгое мгновение «перехода», и тело оборотня покрылось шерстью благородного бурого цвета, напоминавшего скорее о медведях, чем о волках.

– Ох, ты ж! – восхищенно выдохнула Тина. – Ай да Ада! А мы‑то думали, просто стерва!

«Она не боится, – отметил Виктор, наблюдая между тем, как завершается трансформация. – Она полна восторга. Любопытно».

А из Ады, следует заметить, получилась замечательная матерая волчица, своими размерами превосходившая обычного волка чуть ли не вдвое, и значительно более крупная даже по сравнению с этими серовато‑серебристыми северными оборотнями, которых при виде Ады в личине волка охватил чуть ли не экстаз, впрочем, подозрительно похожий на обыкновенную истерику.

– Чудны дела твои, Господи! – В голосе Ремта звучала сейчас ничем не прикрытая тоска. Сожаление, грусть, понимание, но мелодия холодной неизбывности оказалась сильнее всего.

– Так вот, значит, как. – А вот в голосе Сандера Керста, напротив, не нашлось сейчас и тени чувства, одно холодное разумение. Он что‑то понял, что‑то сообразил, сопоставив детали. Ему открылось нечто, чего он прежде не знал. И это нечто оказалось для Керста крайне важным. Но и только. Никаких чувств, один лишь холодный расчет.

«Ты пугаешь меня, парень, и это очень скверно, поскольку я не понимаю, что здесь не так».

6

– Имеются замечания по существу, или просто давно титек не видал? – Ада устала как собака, хотя и провела в волчьей шкуре каких‑то жалких три часа. Солнце только‑только начало сваливаться за западную линию скал, когда она вернулась в привычный человеческий облик. Но в том‑то и дело: волком надо быть, а не казаться, а она тридцать лет не оборачивалась. Вот и устала, вот и повело.

«Холодно‑то как! – То ли и в самом деле похолодало, то ли все дело было в переходе из бытия волчицы, защищенной от мороза толстой мохнатой шкурой, к бытию женщины, тонкая и нежная кожа которой ни хрена не греет, если без выпивки и мужика в постели. – Замерзну, к черту, и еще этот хмырь потусторонний пялится!»

Ремт смотрел не мигая – единственный, кто не отвел глаза. Даже умная девочка Тина потупилась, стесняясь при посторонних мужчинах глядеть на обнаженную женщину, а этот – нет. Ему все нипочем, словно бы и законы человеческие таким, как он, не писаны, что, впрочем, не в укор сказано. Он же и не человек вовсе.

– Имеются замечания по существу, или просто давно титек не видал? – спросила Ада, подходя к своим вещам.

– Видеть видел, – как ни в чем не бывало улыбнулся Ремт. – Но таких… таких действительно давно не встречал. Примите мой скромный комплимент, сударыня. Вы впечатляюще женственны! Что же касается вашей волчьей натуры, и при жизни, и тем более теперь – в этой, так сказать, ипостаси, – я не чувствую в себе желания сразиться с таким волком. Весьма убедительный образ, весьма!

– С каких это пор нежить боится оборотней? – поинтересовалась Ада, натягивая штаны. Ее интерес, впрочем, был почти машинальным – на большее просто недостало бы сил.

– Я не нежить. – Голос Ремта обрел твердость, едва ли не материальность. Как там говорил в былые времена Захария Фокко? Ножом по стеклу? Именно так.

– Ладно, – отмахнулась Ада. – Знаю. Не обижайтесь, дружище. Я просто чертовски устала, и на душе словно кот насрал.

– Трудный разговор? – сразу же встрял ди Крей. Этого хлебом не корми, дай только узнать чего‑нибудь эдакое.

– Да уж! Непростой… У вас, кажется, есть бренди?

– Вот, пожалуйста! – Первым рядом с ней оказался, однако, не Виктор, а Ремт. – Это вас согреет! – И он протянул ей кожаную флягу едва ли не в два штофа[1] объемом.

– Спасибо! – Она выдернула пробку и приложилась к горлышку.

– Кровь господня! – хрипло воскликнула она спустя некоторое время, которое потребовалось Аде, чтобы отдышаться и переварить струю жидкого огня, хлынувшего ей в горло. – Что это за зелье?

Однако в то же мгновение, когда ее вопрос обретал плоть в звуках речи, ситуация изменилась самым драматическим образом: огонь, бушевавший в желудке и пищеводе, превратился в благодатное тепло, распространившееся по всему уставшему и замерзшему телу Ады. А во рту, обожженном жидким пламенем, возникло удивительное послевкусие, да такое, что дух захватило, но уже не от ужаса, а от восхищения.

«Вишня, малина… Корица? Гранат?»

– Ну что? – усмехнулся Ремт, не без видимого удовольствия рассматривая выражение ее лица. – Проняло, или как?

– Проняло! – честно призналась Ада и, не мешкая, сделала еще пару сильных, с расчетом на будущее, глотков.

– Вы поаккуратнее с этим, – остановил ее Ремт. – Помнится, пару раз я видел, как падают от винка в обморок даже крепкие и все в жизни испытавшие наемники. Винк – солодовая водка, – объяснил он, уловив, по‑видимому, ее немой вопрос. – Но секрет не в варке, хотя и это следует уметь, а в выдержке. Этот – если верить клеймам – лет тридцать провел в дубовой бочке, выстроенной из молодого, только что срубленного дерева. А это, прошу заметить, соки жизни и особый аромат, который ни с чем не спутаешь и ничем не заменишь. Ну, а последние пять лет винк настаивался в замке Линс – что в принципе странно, так как в графстве его обычно не пьют, – в бочке из вишневого дерева. Представляете, сударыня, что происходит с солодовой водкой, которую выдерживают тридцать пять лет, да еще в таких вот емкостях?

– Нектар! – честно признала Ада и, передав Ремту флягу, принялась скоренько завершать экипировку. Воздух теплее не стал, а заемный жар и растерять недолго.

– А мне можно попробовать? – спросила Тина.

«Ну, кто бы сомневался! Но как я умудрилась просмотреть такое чудо?!»

– А не развезет? – задумался Ремт.

– Пусть попробует, – бросила Ада, накидывая на плечи плащ.

– Вы дама‑наставница, вам видней! Держите, миледи, но не злоупотребляйте! Глоток‑два, и хватит с вас.

– Ох! – Но это была лишь первая реакция, об остальном можно было судить по выражению лица девушки.

– И как это ты такое чудо умудрился утаить? – покрутил восхищенно головой ди Крей.

– Благодарю вас, мастер Сюртук, – сухо, то есть в обычной своей манере, поблагодарил Ремта Сандер. – Это было очень своевременно.

– Так о чем шел разговор? – вернулся к главному ди Крей.

«Упорный! С мысли не собьешь!»

– О разном. – Ада посмотрела по сторонам, но волков и след простыл. Оборотни ушли, им здесь больше нечего было делать, тем более что дорога за Красные столбы им заказана. Если бы ринкампотребовалось идти за Ворота Корвина, им пришлось бы принимать человеческий облик, что в нынешних их обстоятельствах равнозначно самоубийству.

– А именно?

– Послушайте, Виктор. – Ада закуталась в плащ и посмотрела ди Крею в глаза. – Оборотни ушли, инцидент исчерпан. Зачем вам знать, о чем один оборотень говорит с другими?

– Просто любопытно.

– Любопытство не порок, – признала она. – Но большего я вам не скажу. Всему есть предел, есть он и у моей откровенности.

– Ваше право, – поклонился ди Крей, этот парень умел держать фасон.

«А сколько ему, кстати, лет?»

Непростой вопрос. На вид лет тридцать пять – сорок, на висках седина, на лице морщины. Но стариком назвать язык не повернется. Крепок, полон сил, умен…

«Кто же ты на самом деле, Виктор ди Крей?»

В чертах лица видна порода: не красив, но интересен. Воспитан. Образован. Великолепный боец. Откуда же в горах Подковы берутся такие проводники?

«Оттуда же, откуда и таящиеся в тенях, не зря же они вместе: Ремт и Виктор!»

– Давайте‑ка, пойдем! – нарушил повисшую было неловкую тишину мастер Ремт. – Дело к вечеру, а нам еще переть, прости господи, и переть.

– И то верно, – кивнула Ада, соглашаясь. – Пошли, что ли, а то еще кто‑нибудь «поболтать» заявится!

7

Идти пришлось весь вечер и добрую половину ночи. Хорошо хоть, с очистившегося от туч неба светила яркая луна, заливая окрестности неживым, чуть мерцающим светом, вполне достаточным, чтобы идти, не спотыкаясь. Отряд миновал Красные столбы в ранних сумерках и после полуторачасового марша по узкому ущелью с высокими стенами цвета темно‑желтой охры вышел на равнину. Вернее, это было высокогорное плато, каменистое, покрытое бурыми пятнами мхов, поросшее кое‑где кустарником, испещренное глубокими расселинами, по дну которых бежали стремительные ручьи, и огромными валунами, оставшимися здесь с тех пор, как во время прошлого потопа с плеча Трехглавой горы сошел ледник. Сама Трехглавая нависала над плато на юге, такая огромная, что и речи не могло идти о том, чтобы попытаться преодолеть ее по кратчайшему пути. Дорога – нигде не обозначенная, но, по‑видимому, известная как минимум двум из пяти спутников – вела компаньонов на запад к перевалам Ступеней. Но до Ступеней было еще далеко, а над плато кружили жестокие холодные ветра.

Пока добрались до озера, неоригинально называвшегося Темным зеркалом, продрогли до костей, да и шли последние часы сквозь выстуженную смертельным морозом ночь. Просто негде было остановиться. Голая, словно пустая столешница, равнина, утыканная тут и там округлыми холмиками валунов, не давала никакой надежды на защиту. Оставалось одно – идти, чтобы найти подходящее место для стоянки. Вот и шли. Шли, чтобы не замерзнуть. Шагали вперед, все более чувствуя – во всяком случае, некоторые из них, – что силы уже на исходе, ведь люди по своей природе слабые существа, даже самые сильные из них.

«Даже оборотни… – устало подумал Сандер, физически ощущавший, как уходят силы: каменная равнина вытягивала их подобно вампиру, пьющему кровь. – Даже богом проклятые оборотни!»

Холод убивает – не хуже стали, старая истина. И усталость не властна только над камнем, хотя и его, в конечном счете, побеждает быстротечное время.

«Было бы несправедливо, – грезил Сандер в полусне, едва переставляя ноги по скрипящей под подошвами сапог мелкой каменной крошке. – Несправедливо… после всего… В полушаге от удачи… Здесь… В этой холодной пустыне… Что за нелепая смерть?!»

Хотелось упасть и не вставать. Свернуться клубком на голой земле под беспощадными ударами ледяного ветра, заплакать, забыться, умереть. Но они продолжали идти вперед, так и не разрушив построения, не бросив лошадей. Не останавливаясь. Не сбавив темпа. Молча. Стиснув зубы. Вперед. И в конце концов их упорство было вознаграждено. Как ни странно, компаньоны победили смерть и на этот раз: они дошли до озера. А там, на берегу, словно специально для них, расположились хаотические нагромождения скал – первая настоящая возвышенность, встреченная компаньонами на Холодном плато. На первый взгляд ужасное место – чертова поленница, никак не меньше, – однако на поверку все оказалось не так страшно, как подумалось вначале, даже, пожалуй, наоборот.

Добрели до камней, и тут вдруг в сплошной скальной стене, преградившей им путь, обнаружилась расщелина, достаточно широкая к тому же, чтобы пропустить не только людей, но и лошадей. А там несколько шагов по прямой, и сразу же поворот, закрывающий путь ветру, и другой поворот, и третий. И вдруг выяснилось, что скалы «свалены» не лишь бы как, а как бы со смыслом, потому что в глубине лабиринта нашлась и тихая площадка для бивака, достаточно просторная и в то же время совершенно защищенная от ветра, и сушняка для костра – сколько хочешь. Да и оборонять такое место куда проще, чем лагерь на открытой равнине. Так что компаньоны оказались тут не первыми, разумеется, и даже не вторыми. Много кто, судя по следам, ходил через Холодное плато. И все они – или, во всяком случае, многие – останавливались на берегу Темного зеркала на ночевку.

Говоря по совести, когда добрались до места, Сандер был едва жив. Но усталость, что давила на плечи, была не только и даже не столько физическая, хотя и этого хватало, – сколько душевная и умственная. За последние несколько дней на его долю выпало столько невероятных приключений, что переварить всю эту массу новых впечатлений, опыта, мыслей и чувств не способны были так сразу ни его разум, ни душа. Просто оказались не готовы к такого рода испытаниям – тем сильнее ударили по Сандеру Керсту холод и тяготы пути.

Однако и демонстрировать слабость было не в его обычае: и того достаточно, что он уже пару раз не совладал со своим весьма капризным, как выяснилось, организмом. Поэтому, справившись кое‑как с дремотой, норовившей поглотить сознание, и предательской слабостью в конечностях, Сандер нашел в себе силы и женщинам помочь – костер взялись разводить Ада и Тина, – и подсобить проводникам, расседлывавшим стреноженных лошадей и задававшим им корм. И вот не прошло и четверти часа, как затрещали в костре горящие ветки, распространяя вокруг тепло и дивный запах можжевельника и вереска. И котелок с водой под похлебку повис над огнем на пару с видавшим виды медным чайником. А пока суд да дело, компаньоны расселись на снятых с лошадей седлах и кожаных сумах с тряпьем вокруг костра, закутались в одеяла и пустили по кругу флягу со сливовым бренди. Этот первач оказался не так хорош, как солодовая водка мастера Ремта, но людям было сейчас не до изысков.

«Людям…» – мысль эта не понравилась Сандеру, и будь на то его воля, он постарался бы запрятать ее так глубоко в недрах памяти, чтобы и вовсе не находить, но, как говорится, «мы не одни на этом свете».

– Должен сказать, вы меня по‑хорошему удивили, леди де Койнер. – Фляга трижды обошла уже тесный круг примолкших путешественников, а ди Крей, по своему обыкновению, успел набить и раскурить трубку.

– Называйте меня Адой, Виктор.

– Польщен! Благодарю за честь, Ада!

– Ну и дело с концом. – Ада тоже попыхивала трубочкой и оттого выглядела еще более экзотически, чем обычно. – Вопрос, чем я вас удивила? Ведь вы же должны были давно догадаться…

– Догадаться и увидеть своими глазами – не одно и то же. Но дело, разумеется, не в этом. Судя по окрасу шкуры, вы принадлежите к одному из старших родов. Вот только не соображу, что за клан…

– Кенжи, – не без элегантности пыхнула трубочкой Адель. – Когда‑то все земли от побережья до Семи Городов контролировались нами, но это было давно. Еще не построили Семь городов, и многие из тех, кто населяет ныне горы Подковы, странствовали в то время по восточным равнинам.

– Кенжи… – повторил за женщиной ди Крей, остальные молча прислушивались к разговору, боясь спугнуть удачу: не каждый день приходится слышать о таких невероятных вещах.

«И в самом деле! Черт бы их всех побрал! Лучшей темы найти не могли!»

– Ладно! – усмехнулась Ада. – Все равно ведь заглянули за занавес, да и стесняться, в сущности, нечего и не перед кем, – улыбнулась она. – Расскажу, чего уж! Только сначала дайте‑ка мне, Виктор, флягу! Еще пару глотков, и за дело.

Она приняла флягу, сделала пару сильных глотков, посидела мгновение с каменным лицом, переживая «прохождение огня», и, пыхнув трубкой, начала неспешный рассказ.

– Дело давнее, – сказала она ровным голосом, в котором слышались стоны ветра и шелест стали, рассекающей плоть. – Но были времена, когда в горах, да и не только здесь, на высотах, а везде – по всему континенту, – даже на Пыльных равнинах правили перволюди. Так называли себя те, кто пришел раньше, кто стал первым. Мы, я имею в виду клан кенжи, были среди них, оттого и считаемся старшими.Старших кланов немного, но тем больше гордость, хотя древность рода не всегда отливается в золото и власть и не гарантирует выживания. – Чувствовалось, что рассказ не доставляет Аде удовольствия, но и лишних проявлений чувств она себе не позволяла. – Со временем нас осталось гораздо меньше, чем хотелось бы. Мы редко рожаем, вот в чем штука, но зато много и с удовольствием сражаемся. Такова природа оборотней, в каждом из нас живет зверь, и это отнюдь не домашний питомец. Борьба за власть, за лидерство, за земли – вот что такое наша жизнь, да и предрассудки людей не пошли нам на пользу. Даже в Старых графствах, где живут отнюдь не только люди, а иногда и вовсе не люди, даже здесь, в горах Подковы, оборотни теперь в меньшинстве и предпочитают жизнь в тени. Так уж сложилось, и не нам менять ход вещей.

Она задумалась на мгновение, словно бы прислушиваясь к смыслу только что произнесенных слов, пыхнула трубочкой и продолжила все тем же по‑видимости ровным голосом, за которым угадывалось, однако, нешуточное напряжение.

– В южной части Квеба, в так называемой Большой Доле, испокон веков из всех меняющих облик жили одни лишь волки‑кенжи. Я имею в виду, что клан кенжи правил этой частью графства, да и в других местах наше влияние было велико. Иногда, как это принято у оборотней, в наши земли заходили пришлые, но никогда не задерживались надолго. Раньше или позже, но уходили все. Миром ли, войной, но уходили. Так было долго, если не всегда, но с полсотни лет назад пришла большая волна переселенцев с востока, и правило было нарушено. Ирки – клан молодой, но многочисленный и агрессивный. Им и с прежних‑то земель пришлось уходить из‑за войны, которую они же сами и развязали. А в горах… Ирки находились в отчаянном положении и готовы были драться до последнего. Но и в графстве ситуация сложилась в ту пору не лучшая. Вовлекать в войну людей было не с руки ни для кенжи, ни для правивших в Квебе перстов. Кво и равки, те совсем малочисленны и всегда идут за главными кланами. А ирки возьми, да предложи после нескольких кровавых схваток мир. Они объявили, что готовы принести вассальную присягу. Указали, что земли много, а оборотней мало. На равнинах человечьи дома уже давно сменили у власти династии оборотней, когда‑нибудь, мол, такое случится и на хребте Дракона. Так зачем же зря лить древнюю кровь? Ну, древность их крови вызывала большие сомнения, но резон в словах клановых вождей ирков имелся. Во всяком случае, Дирк Квебский, державший клан перстов, его родич Шак из Серской доли, наш с Каспаром дед Загер и другие старейшины приняли вассальную клятву ирков, позволив им поселиться в графстве. Я тогда была маленькой девочкой, но хорошо помню, как проходил Малый совет в замке Загера. Помню и ирков, пришедших жить в Большую долю. Три родовитые семьи – на равнинах они назывались вождями – девять таборов. Всего около шестидесяти душ, но и нас во всей Большой доле хорошо, если набиралось семь дюжин…

– Дай угадаю! – прервал затянувшуюся было паузу в рассказе «неугомонный» Ремт. – Бароны Цеас…

– Знатный иркский род, – кивнула Ада. – Все так, друг мой Ремт. Все просто.

– Не думаю, – ответил тот крайне «задумчивым» голосом. – Должно быть что‑то еще. Что‑то существенное.

– И снова прав, – грустно усмехнулась Ада и, приняв дошедшую наконец до нее флягу, коротко глотнула бренди. – Мы, то есть кенжи, давно не охотимся на людей. Даже на войне стараемся не ворошить старое.

– Разумная политика. – Виктор взял у нее флагу, но пить не спешил. – А ирки?

– В деревнях стали исчезать люди, – вместо ответа сказала Ада. – Дети в основном, подростки, девушки. Сначала грешили на диких зверей. В лесах такое случается сплошь да рядом. Медведь‑людоед, стая оголодавших волков, снежный барс, да мало ли! Но звери оставляют след. Кости, кровь…

– Оборотни тоже, – осторожно поправил рассказчицу Ремт.

– Да, – согласилась она. – Это‑то и настораживало: не было следов. Пошли разговоры. Страх поселился в деревнях. И вот однажды… Ну, скажем так, я охотилась в горах. Просто охотилась! – остановила женщина встрепенувшуюся при упоминании охоты Тину. – Я шла по оленьему следу, а наткнулась на волчий. Вернее, это были оборотни, и от них несло человеческой кровью. Я даже не сразу поняла, что это такое. Неопытная была, молодая. Людской крови не лила и уж точно – не пила. Так в нос шибануло, чуть с ума не сошла. Кровь на оборотней нехорошо действует, особенно на молодых да в зверином облике. Сама, по правде сказать, чуть не озверела. Наверное, мне следовало остановиться. По‑умному, не мне было ввязываться в это дело, и уж тем более не в одиночку. Но я пошла по следу и нашла охотничий замок барона Цеаса. Глупо, конечно, но кто же думает о благоразумии в молодые годы…

И снова молчание. Долгое, тяжелое.

Слушая тишину, Сандер поймал себя на мысли, что одной частью души «мечтает» о том, чтобы рассказ Ады закончился как можно скорее, потому что чем дольше длилось повествование, тем хуже ему становилось. Но другая часть его души, если иметь в виду бессмертную душу Александра цу Вог ан дер Глена, «хотела», чтобы рассказ этот длился и длился, не кончаясь никогда. Это была «сладкая боль» – мучительное чувство удовлетворения запретного любопытства.

«Да пропади ты пропадом, сучье отродье!» – воскликнул он мысленно, пытаясь избавиться от наваждения, но брань не помогла. Он и сам, судя по всему, был того же племени. Такое же Богом проклятое отродье одной из этих гуляющих по миру людей чумных сук.

– Я проникла в замок… Остальное… Хотела сказать, неважно, – усмехнулась, словно оскалилась, Адель. – Но нет, это‑то и важно как раз. У них в подвалах все и обнаружились, и дети, и женщины… Отец Ольги любил нежное мясо, молодую кровь. Жуткое зрелище, если кто не понял. Я потом много чего видела и во время мятежа, и позже, но такого ужаса, кажется, не видела больше никогда. И ведь я была молодая. Психанула, а тут они! Вот и сцепились. А в замке тогда находились только родители Ольги да трое их родичей…

– Пять против одной… – выдохнула Тина.

– Ну, в общем, да, – кивнула на эту реплику Адель. – Расклад не из лучших, но ты учти, девочка, я кенжи, а они – ирки. Я раза в полтора крупнее любого из них, да еще молодая, резкая, полная дура, одним словом. Ну, и барон со сворой пообедавши были, а бой на полный желудок – хуже предательства. Сделала я их. Всех пятерых…

– Но? – спросил Ремт, сводя брови домиком.

– Новый граф только‑только женился на девушке из семьи ирков… И ведь мы все‑таки не люди, даже если на них не охотимся. Изгнание сочли наименьшим злом, но настоятельно не рекомендовали возвращаться.

– А что же Каспар? – удивленно спросила тогда Тина. – Он же знал!

– Знал, – со вздохом согласилась Адель. – Но ночная кукушка, детка, дневную всегда перекукует. Ты это учти, в жизни пригодится. Ну а Ольга, что тут скажешь, в то время она была писаная красавица, да и не обращается она. Не может.

«И что с того?» – но кто его знает, отчего люди говорят те или иные слова? Может быть, со смыслом, а может быть, и нет. Вылетело слово, всего‑то.

[1] Примерно 1,2 литра.

Глава 10

ГЛАВА 10. Коронационная гонка

1. Двадцатый день полузимника 1647 года

Холодное плато – нехорошее место. Это Виктор знал точно, хотя и не мог вспомнить откуда. По всему выходило, что в прошлой жизни он бывал – и как бы даже не единожды – и в этих горах, и на этой вот печального вида равнине. Но не только. Припоминались изданные в Савойе лет двести назад путевые заметки какого‑то путешественника, отчего‑то так и оставшегося в истории безымянным, а еще «География» Кронверга и с дюжину других книг, читанных Виктором когда‑то давно, то есть еще «до забвения». Источники разнились, но общее мнение о паскудном этом месте оставалось неизменным: оттого плато и Холодное, что здесь холодно и плохо. Так, собственно, все и обстояло. После ночевки на берегу Темного зеркала отряд двигался длинными переходами по несколько поднимающейся к югу каменистой равнине. Разумеется, никакой дороги здесь не было и в помине, но выдерживать направление на голой, как стол, местности – невеликий труд. Трехглавая гора на юге, бессмысленная бесконечность во всех остальных направлениях, оживляемая лишь унылыми серо‑зелеными горбами валунов и кустарниками с блекло‑зеленой, едва ли не пепельного цвета листвой. Холодно и одиноко. Пустынно и до ужаса тоскливо. И снова холодно. Мертвый холодный камень, студеная вода в ручьях, убивающий тепло ветер, не прерывающийся даже тогда, когда идет ледяной дождь.

«А до Ступеней еще день пути… или два…»

Но додумать мысль не удалось, дождь нечувствительно перешел в снег, и Ремт Сюртук не замедлил прокомментировать этот, мягко говоря, неутешительный факт.

– Шла баба, шла, – сказал он нарочито гнусавым голосом деревенского обалдуя, – пирожок нашла…

– Намекаешь на не просто так? – «отделив зерно от плевел», спросил Виктор.

– А что, Виктор, у нас хоть что‑то случается просто так? – уже нормальным, «человеческим» голосом откликнулся маршал.

– Просто так даже блохи не дают, – прокомментировал откуда‑то из белой мглы низковатый, с хрипотцой, но притом изумительно красивый голос.

«Обалдеть!» Девушка не уставала удивлять.

Она менялась буквально на глазах, и Виктор боялся даже подумать о том, что это могло означать, но, если честно, не мог и не восхищаться. Он и восхищался. Бывало, поглядишь… Черт‑те что! Неуклюжая, долговязая, никакая… Волос тусклый, голос блеклый, женственности ни на грош, а в следующее мгновение – глаз не оторвать! Волосы – бронза и червонное золото, глаза – мед и лимон, то есть та особая желтизна, которая тревожит и манит, пугает и отталкивает, но никогда не оставляет равнодушным. Походка грациозна, черты лица притягательны, а голос… Голос, словно зов суккуба в тихой южной ночи: тревожный, завораживающий, манящий, что бы она там ни плела на самом деле. А несла Тина порой такое, что оторопь брала даже видавшего виды маршала. В последние дни девушка то сплетала словесные кружева, как какая‑нибудь природная аристократка – и откуда что берется! – то сквернословила, словно шлюха из Ханки или Деревянного городка. Впрочем, последнее хоть и странно, но хотя бы не противоречило обстоятельствам: поговорки такого рода – как эта вот про блоху – не режут слух, если слетают с уст девушки, дерущейся на ножах на бандитский манер. Сложнее принять как данность «всплывающую» из небытия диву голубых кровей…

– Полагаешь, что‑то будет? – спросил Виктор маршала, просто чтобы не молчать.

– Полагаю, пауза чрезмерно затянулась…

– Мы не на театре, граф! – В голосе Тины отчетливо зазвучало горловое урчание, опасное, словно рык охотящегося тигра, возбуждающее, будто намек на страсть.

– Это точно, ваша светлость! Не на театре. Все обстоит гораздо хуже… – Ремт Сюртук исчез в круговерти снегопада, смешавшей черное с белым до полной неразличимости. – Хуже… – донеслось из вьюжной мглы. – Еще хуже… еще…

«Эхо?» – удивился Виктор и тут же вздрогнул. Впечатление было такое, будто с ходу врезался лицом во внезапно возникшее перед тобой препятствие. Стену, скажем, или бок огромного валуна. Но удара не последовало. Напротив. Стена поддалась – Виктор ощутил мягкое, но в то же время действительное, а не мнимое, сопротивление упругого нечто и вывалился, а по‑другому и не скажешь, по ту сторону ночи.

Здесь было тихо и светло. Пожалуй, несколько сумрачно, как бывает в пасмурный осенний день. Но «день» этот, несомненно, принадлежал «охотничьему лету» – теплой и мягкой поре листопада, когда осень вполне уже вошла в свои права, но все еще временит с дождями и холодными сырыми ветрами.

«Господь всемогущий!» – Виктор стоял на краю обширного пространства – с полмили в поперечнике или больше, – вырванного неведомой силой из хаоса снежной бури. Стихия бушевала совсем рядом, что называется, только руку протяни, но шторму не было ходу за магическую черту. За незримой стеной валил снег, и свирепый северный ветер закручивал белые полотнища в невероятной красоты вихри или рассыпал снег сверкающим веером, а по эту сторону «границы» ни ветерка, ни слабого движения. Тишина, покой, сухая, нетронутая дождем, каменистая почва, покрытые мхом «спины» по «плечи» вросших в землю валунов, кустарник, ручей и Ремт Сюртук, каменным истуканом застывший в нескольких шагах впереди. Даже лошади, которых маршал вел в поводу, казалось, замерли от изумления, не в силах «переварить» случившееся с ними чудо.

– Эт‑то как? – перхнул враз пересохшим горлом Виктор, увиденное произвело на него неожиданно сильное впечатление, и даже более того.

– Это так, – ответил, не оборачиваясь, маршал, голос его звучал ровно, и это настораживало.

– Мать вашу девственницу! – изумилась за спиной Виктора Тина.

Впрочем, и не в первый уже раз, ди Крей не услышал в ее голосе и отзвука страха. Одно лишь восхищение, быть может, даже восторг, но и только.

«Хорошо сказано! – отметил он мысленно, окончательно приходя в себя и оборачиваясь к девушке. – И где бы тебе, милая, обучиться таким вычурным идиоматизмам? Ну, не в приюте же, в самом‑то деле, или все‑таки там?!»

– Нравится?

– А вам нет? – Она не задиралась, нет, она просто жила внутри диалога и отвечала, как дышала.

«Вот так…»

– Мне – да, – сказал он вслух, оценивая новую красоту Тины, девушка едва не светилась от переполнявших ее чувств, и Виктор поймал себя на том, что непроизвольно щурится. – Нравится, но…

– Ах, оставьте, Виктор! – отмахнулась Тина жестом, какому позавидовали бы многие коронованные особы. – На вас не угодишь, право слово! Все вам не так!

– Это что? – прервала ее на полуслове внезапно вывалившаяся в затишье из снежной кутерьмы, по‑прежнему клокотавшей по ту сторону призрачной стены, дама Адель, но и эта особа контроля над собой, похоже, не утратила. – Это мы где? Я сплю?

– Ну, не знаю! – пожал плечами Виктор и посмотрел на Ремта, его встревожило вдруг то обстоятельство, что маршал все еще стоит, как стоял, «бессмысленно» уставившись в пространство.

«В прострацию впал или как?»

– Впечатляет! – сказал в спину ди Крею мэтр Керст. Странно, но, кажется, и на него чудо не произвело никакого эффекта. Есть и есть. Любопытно, но не более. А вот Виктору и Ремту…

«Черт!» – вспомнил отвлекшийся было Виктор о маршале и понял наконец, на что смотрит его не вполне материальный напарник.

Там, впереди, не более чем в двадцати метрах от мастера Ремта, усматривалось нечто, как бы намекавшее своими очертаниями на огромных размеров человеческую фигуру. Словно бы сгустившееся сумеречное мерцание, игра света в предвечернем осеннем воздухе, причуда восприятия, отчего‑то запечатлевшаяся в памяти…

Виктор моргнул, и образ исчез. Тогда, повинуясь скорее интуиции, чем здравому смыслу или знанию предмета, ди Крей чуть повернул голову, скосил взгляд и снова увидел мужчину, одетого в нечто наподобие мантии или, может быть, закутанного в тогу. Впрочем, и на этот раз фигура более угадывалась силой воображения, нежели открывалась взгляду.

«Ад и преисподняя!» – не успел Виктор как следует рассмотреть призрачную фигуру, как рядом с «мужчиной» появилась в колеблющемся неверном свете магического круга еще и «женщина».

Тень тени, отблески лучей закатного солнца на тонких нитях паутины, все что угодно, но Виктор мог бы поклясться под присягой, что видит перед собой мужчину и женщину, какими бы призрачными они ни казались и кем бы ни являлись на самом деле.

Глиф! – позвал мужчина, его «голос» возникал прямо под сводом черепа и походил на дальнее тяжелое эхо, на отзвук бури, на раскаты грома, прокатившегося минуту назад.

Отец!

Ди Крей повернул голову, ориентируясь на «голос» ребенка. Крошечная девочка в красных платьице и колпачке уже выбралась у Тины из‑за пазухи и, опираясь одной рукой на узел шерстяного шарфа, другой махала призрачным фигурам. Любопытно, что миниатюрное создание снова заговорило на цветной речи, но на этот раз Глиф не произносила звуков древнего языка вслух, она их «продумывала».Однако «думать» так громко не умел, кажется, никто из ныне живущих. Во всяком случае, книжное знание – как привычно вспомнилось теперь Виктору – утверждало, что такие допотопные умения,как мысли вслух, ушли в небытие вместе с теми, кто ими владел.

«Мысли вслух! Ну, надо же! Или рафаим совсем не те, за кого мы их принимаем?»

Отец!

Глиф, – вступил в разговор третий голос, такой же бесплотный, как и первые два, но скорее все же женский, чем мужской. – Игра окончена, детка, ты дома. И ты снова выиграла. Гроза твоя!

Моя! Моя! – захлопал в ладоши ребенок, пушинкой взмывая в воздух и стремительно увеличиваясь в размерах. – Гроза моя!

Одна! – поспешил уточнить «мужской голос».

Моя!

Зрелище было не для слабонервных, но никто из присутствующих, кажется, не дрогнул. С разными чувствами – с удивленным восхищением, как сам Виктор, или с разочарованием, переходящим едва ли не в злобное раздражение, читавшееся на лице Тины, – все они наблюдали за фантастической метаморфозой, творившейся прямо на их глазах. «Крошка» Глиф парила в наполненном золотым мерцанием воздухе, она стремительно увеличивалась в размерах и одновременно теряла вещественность, превращаясь в призрак себя самой: огромная и едва улавливаемая напряженным зрением фигура под стать первым двум.

– Так и уйдешь? – голос Тины заставил воздух вздрогнуть и, казалось, поколебал призрачные фигуры, безмолвно обменивавшиеся не предназначенными для «людских ушей», но угадываемыми обострившейся интуицией репликами. – Ты задолжала мне объяснение, не правда ли?

Я сделала тебе три подарка, – не оборачиваясь, ответила Глиф.

Вот как? – Мужская фигура уплотнилась, обретая видимость сущности. – Три подарка? Означает ли это, что ты совершила сделку?

Какая разница?! – почти с ощутимым раздражением откликнулась Глиф.

Такая, что совершивший сделку платит по счетам. Таков закон.

Можно подумать! – огрызнулась «девочка».

Я сказал бы, нужно думать перед тем, как заключаешь сделку.

Ох!

Ведь вы понимаете древнюю речь, не так ли? – повернулась к людям гигантская тень.

– К вашим услугам, – вежливо поклонился Виктор.

Госпожа? – получалось, что вопрос предназначался одной лишь Тине. Обидно, но не смертельно.

– Понимаю, – хмуро бросила Тина.

Я сожалею, госпожа. Глиф не должна была так поступать, но что сделано, то сделано, не так ли?

– Ну, прям гора с плеч, – голос Тины стал ниже, но раздражение, как ни странно, придало ему силы, а не наоборот. – Спасибо, что разъяснили, а то я, глупая, своим умом никак бы не дошла.

Меня зовут Думуз, – представился «мужчина», решивший, по‑видимому, игнорировать выпады обиженной девушки. – А это Меш, – указал он рукой на тень женщины. – Глиф наше порождение… – Он явно споткнулся на этом слове. – Чадо… ребенок… Ну, что ж, возможно, так даже лучше. Она наша дочь, хотя, говоря по правде, у нас это все не так, как у вас. Мы рафаим – духи гор, и вы, госпожа, первый человек, с которым я говорю за последние триста лет.

– Духи гор?

Я понимаю, что вы имеете в виду, госпожа, но мы совсем не то, что подразумевают люди, говоря о духах. Я знаю, помню… Не думаю, что мнения людей изменились. У вас нет возможности узнать больше, не так ли?

– Не знаю, – пожала плечами Тина. – Я не ученый. Вот, может быть, Виктор…

Смешное имя, так ты теперь Виктор? – спросила женская тень.

– А раньше? – сразу же спросил ди Крей.

Подумай над именами, начинающимися на «Г», – предложила «женщина» и отвернулась.

«Георг? Гирт? Гидеон? – Ни одно из этих имен ничего ему не говорило. – Герман? Геррит? Гис? Черт бы побрал эту стерву! К чему интриговать, если можно сказать прямо?»

– Так что случилось с Глиф на самом деле? – вернулась к теме разговора Тина.

Иногда она играет в «жертву», – объяснил Думуз. – Она принимает вид беззащитного существа… чаще всего маленькой девочки, и дает себя украсть. Чтобы получить «заклад», мой или Меш, Глиф должна вернуться сюда, на Холодное плато, не позже чем через два месяца, но ее должны вернуть, если вы понимаете, о чем я говорю.

– И мы ее вернули.

Да, именно это вы и сделали, – подтвердил Думуз. – Но обычно она не заключает сделок, добиться результата можно и другими способами…

– Значит, она нами манипулировала, – кивнула Тина. – Мы давно перевалили бы горы, если бы Глиф не гнала нас на встречу с вами.

Не факт! – подала «голос» Глиф, задетая, по‑видимому, за живое интонацией Тины. – Без меня вы вообще, может быть, никуда бы не дошли!

– Может быть, – согласилась Тина. – Но это был бы наш путь, а не твоя игра.

Все играют! – возразила Глиф. – Все лгут! И ты лжешь, и он, и она! А я дала тебе три дара, сделка состоялась!

– Но ты не предупредила меня о характере сделки, это обман!

А ты спрашивала?

– Нет, а должна была? – уперла руки в бока разгневанная девушка. – Я должна была подозревать в обмане несчастного ребенка?!

Никому нельзя доверять, – ответила Глиф. – Никому, никогда!

Достаточно! – остановил спор Думуз. – Глиф помешала вам в пути и заключила необдуманную сделку. Будем ли мы в расчете, если я проведу вас в Чиан?

– В Чиан? – растерялась Тина. – Боюсь, нам не дойти…

Вы будете в Чиане еще сегодня. Это честная сделка, не так ли?

– Так… А вы не обманете?

Я спросил. – Думуз был само спокойствие. – Если сегодня засветло вы окажетесь в границах княжества Чиан, будет ли это означать, что сделка состоялась?

– Чиан огромное княжество… – осторожно заметил Виктор, начинавший верить, что все еще может пойти на лад.

Савой, – предложил Думуз. – Вас устроит город Савой, моя госпожа?

– Как считаете, Виктор, – надменным голосом прирожденной аристократки спросила Тина, оборачиваясь к ди Крею. – Нас устроит Савой?

– Савой находится почти на самой границе Чиана и Фряжского княжества, ваша светлость, – объяснил Виктор. – Прямо на реке Фрай. Оттуда по реке до океана пять дней пути, а из Порт‑Фрая до Ландскруны – семь.

– Да, меня устраивает ваше предложение.

Тогда идите, и да не оставит вас удача! – сказал Думуз и указал призрачной рукой куда‑то вбок.

Виктор непроизвольно проводил это движение взглядом и с удивлением обнаружил, что в саженях двадцати от них прозрачная преграда исчезла вместе с ярившейся за ней снежной бурей. В этом месте открылась странная картина, словно бы вырванная из какого‑то другого пейзажа и перенесенная сюда на Холодное плато силой неведомых чар. Впрочем, все так и обстояло, ведь если рафаим – духи гор, то и чары их, вероятно, не чета ведовству обычных колдунов.

Сухая каменистая почва высокогорного плато, усеянная мелкими осколками камня и редкими пучками пожелтевшей травы, незаметно переходила в мощенную истертыми и кое‑где даже потрескавшимися гранитными плитами дорогу, еще дальше – саженях в пятнадцати впереди – переходившую в отчетливо взгорбившийся мост. То есть мост был виден только до трети подъема, дальше клубился туман.

Вам туда.

– А что там, за туманом? – спросила неожиданно дрогнувшим голосом Тина.

Савой… Империя… Судьба, – непонятно ответил Думуз.

«Савой, империя, судьба, – повторил за ним Виктор. – И что, ради бога, все это должно означать?»

2

Туман пах железом, и эта странность Тине решительно не понравилась. Ей вообще все это сильно не нравилось: странный хмель, поселившийся было в ее крови несколько дней назад, вдруг исчез, и она ощутила себя такой одинокой, какой не была, кажется, даже в самые худшие годы в приюте для девочек. Неведомое будущее разверзлось перед ней наподобие пропасти, и ужас, летящий на крыльях ночи, из метафоры неожиданно превратился в единственного настоящего друга. Такого, что не бросит и не подведет, не обманет, но и спуску не даст. Нерадостное открытие, чего уж там, но есть лишь то, что есть. Иного не дано.

«Птица Аюн… – думала она едва ли не со злобой. – Княгиня… Ваша светлость! Держи карман шире, девушка! Хорошие концы бывают только у сказок и крепких красавцев‑кинжальщиков в Ханке!»

Она решительно вошла в густую туманную муть, клацнули о мостовой камень железные подковки сапог, глухо ударили копыта лошади. Туман окружил Тину со всех сторон, плотный, серовато‑белый, пахнущий железом и кладбищем. Окружил, обнял, украл краски и звуки, лишив и те, и другие жизненной силы, спутал направления, замутил взгляд…

«Господи всеблагой! Еще один обман?»

Она нерешительно шла вперед, ничего не разбирая вокруг, лишь ощущая под ногами крутой подъем, и хотела уже остановиться, чтобы окликнуть спутников, разобраться, понять, но испуганная лошадь толкнулась ей в спину. И Тина непроизвольно сделала еще несколько быстрых шагов – просто чтобы не упасть: шаг, еще один, и еще, и неожиданно для себя вылетела из тумана на освещенный заходящим солнцем обратный скат моста. Когда и как она миновала вершину горба, Тина не помнила. Или не заметила. Или еще что, но…

«Ну, ничего себе!» Она оглянулась в растерянности, но позади все так и обстояло, как должно было быть, если смотреть прямо перед собой – сплошная стена тумана, за которой не видно ни гор, ни противоположного конца моста. Туман, против которого оказались бессильны даже теплые солнечные лучи, заполнял русло неизвестно откуда взявшейся вдруг реки. И это было все, что можно сказать о том месте, откуда пришла Тина и откуда выходил сейчас на свет Ремт Сюртук, ведущий в поводу «виновато понурившуюся» – так это выглядело – вьючную лошадь. Но стоило отвести взгляд в сторону, как глазам открывалась совсем другая картина… Просторное голубое небо, отдающее глубокой синевой приближающегося вечера, пологие холмы, поросшие лесом, кое‑где лиственным, раскрашенным в цвета осени, а кое‑где хвойным, темным – кедровым, более светлым – сосновым… Желтоватые прогалины, убранные поля, фермы, изгиб реки…

Трудно сказать, чего ожидала Тина, входя в туман «на той стороне», но чудо всегда чудо, ожидаешь его или нет. И да, похоже, на этот раз ее не обманули: река, над которой был переброшен мост, плавной дугой спускалась в просторную долину, чтобы слиться там с другой, гораздо более полноводной и, судя по большому количеству барок, галер и лодок, вполне судоходной рекой. Именно эту картину и увидела Тина, вывалившись из тумана. Долина, могучая река и прекрасный город, расположившийся на ближнем ее берегу. Бурые высокие стены, мощные башни, шпили и купола храмов и дворцов и неровные, изломанные пространства черепичных крыш.

– Савой! – сказал за ее спиной мастер Сюртук, и Тина сообразила наконец, что снова смотрит на долину, город и реку.

Когда и как она повернулась, девушка не помнила, но это и не важно. Важным вдруг оказалось совсем другое. Они вновь победили время и пространство, обманув, похоже, и саму Хозяйку Посмертия. Холодное плато осталось позади, как и весь хребет Дракона. Даже Фронтир находился далеко к югу от того места, где Тина и ее спутники вышли из колдовского тумана, навороженного самими духами гор. Залитый теплыми золотистыми лучами предзакатного солнца, перед ней лежал Савой – самый северный из городов княжества Чеан и самый изысканный, как утверждала молва. Фрай нес свои светлые воды мимо могучих стен древней крепости, по поверхности реки сновали десятки лодок и разномастных галер. Любой из этих кораблей, даже самая медлительная, толстобрюхая барка с легкостью доставит ее в Порт‑Фрай. Сколько дней пути до океана, сказал Виктор? Пять? Пусть будет десять! И еще десять до Ландскруны, и это значит, что они прибудут в столицу не просто вовремя, а загодя!

«Чудны дела твои, Господи!» Тина не отдавала себе отчета в том, как быстро меняется ее настроение. Всего минуту назад она пребывала в отчаянии, готовая побрататься даже с ночным ужасом, а сейчас она была уже исполнена совсем других чувств. Она была счастлива, сердце ее билось ровно и сильно, а перед глазами растекалось золотое марево – предвестье удачи!

3. Двадцать первый день полузимника 1647 года

– Ну, что, подруга, баранина с пивом и в койку, или отправимся на поиски приключений?

Предложение звучало соблазнительно, но не в этом дело. Удивило обращение, поскольку никогда прежде Ада себе такого не позволяла. Всегда, даже в самых благоприятных обстоятельствах, дама аллер’Рипп умела соблюсти дистанцию, обозначив ее жестом, интонацией или правильно выбранным словом. Эмоции ее, как успела убедиться Тина, были расчетливы ничуть не меньше движений во время стрельбы из арбалета: ничего лишнего и ничего по простоте душевной, не просто так. И вдруг такое!

«Подруга! Ну, надо же! И кто кому здесь дурит голову?»

– Приключения? – переспросила Тина, разыгрывая из себя «ту, что знает, что почем». – Звучит заманчиво!

– Вот и я так думаю, – вполне панибратски ухмыльнулась женщина‑оборотень. – Савой, моя милая, – город соблазнов. Славный город, одним словом, совсем не такой, как Аль. Я тебе больше скажу, и здесь, в Чеане, и дальше – в империи, таких городов раз‑два и обчелся. Решт еще, быть может, и Сан. Вот, собственно, и все. Так что вперед, подруга, и не зевай! Все в наших руках!

Тина отметила про себя, что настроение у дамы‑наставницы на редкость хорошее, и даже более того, но от комментариев воздержалась. Зачем? К чему? Она лишь улыбнулась Аде самой своей «открытой» улыбкой из тех, что еще недавно давались ей легко и просто, с естественностью дыхания, и, поправив перевязь меча, шагнула к выходу из гостиницы. Впрочем, гостиницы в Савое назывались почему‑то странноприимными домами, хотя на альтские богадельни и приюты ничуть не походили. Но, с другой стороны, Загорье на то и неведомая земля, чтобы все тут было не так, как дома.

– Савой – город денежный, – повествовала между тем Ада, а шли они в это время по широкой, с торцовой мостовой[1] улице, мимо богатых лавок и торговых рядов попроще, мимо трактиров, роскошных странноприимных домов и постоялых дворов – заведений простых и незатейливых, но опрятных и даже приятных на вид. – Богатый, но не в этом дело. Мало ли на свете богатых торговых городов! Немало! Уж ты мне поверь, милая, но если сравнить города с людьми, Савой – город старой крови, если ты понимаешь, о чем я толкую! Город с достоинством, стилем и славным прошлым, которое не тяготит, а поддерживает. И со своими секретами, нелегким нравом и непростыми традициями…

Вчера вечером, когда их маленькая компания достигла городских ворот – а случилось это буквально за считаные минуты до их закрытия, – ни у кого, и уж тем более у Тины, не нашлось сил любопытствовать и восхищаться. Все были предельно измотаны, кажется, даже не вполне материальный Ремт Сюртук, устали, как собаки, обессилели и едва ли не пали духом. Так что думать могли лишь о горячей еде, крепком вине и теплой постели. Все это они нашли в гостинице, куда уже при свете факелов привел их Виктор, но города при этом практически не видели. Темные стены, огоньки свечей и лампад в щелях между неплотно прикрытыми ставнями, луна, скользящая по узкому лоскуту темного неба, зажатому между высоких крутых крыш. Вот, собственно, и все. А после мутное марево усталости перед глазами, острая, горячая, сладко пахнущая, исходящая паром луковая похлебка, горькое хлебное вино, бросившее Тину в пот, и тяжелая овчина, положенная поверх тонкого лоскутного одеяла и буквально придавившая девушку к жесткому, но такому желанному, туго набитому шерстью матрасу. Вот и все, что запомнилось с прошлой ночи.

А нынче на дворе стояло солнечное осеннее утро. Воздух был свеж, но все еще больше пах летом, чем зимой. Торцовая мостовая приятно ложилась под ноги, встречные люди выглядели опрятно и внушали доверие, хотя, как доподлинно знала теперь Тина, верить нельзя никому. Но, во всяком случае, эти горожане и иногородние, приехавшие в Савой из разных мест, большая часть которых наверняка не была известна Тине даже по названию, не внушали откровенных опасений. И это уже кое‑чего да стоило. Не оборотни, не духи гор, не сектанты. Всего лишь мужчины и женщины, дети и старики…

«Всего лишь люди… Экая невидаль!»

– О! – прервала ее размышления о превратностях судьбы дама аллер’Рипп. – Вот что нам нужно! А я все гадала, куда нас ноги принесут!

Тина остановилась и, проследив за взглядом дамы Адель, увидела чуть впереди и справа невысокий – всего в два этажа, – но широкий дом с красивым, выложенным из светлого тесаного камня фасадом. Несмотря на светлое время дня и отличную погоду, окна в доме оказались плотно закрыты расписанными золотом и киноварью ставнями. Эти ставни да странная вывеска, на которой среди прочего были изображены и нагие женщины, наводили на размышления.

– «Ласковый май», – прочла Тина вслух. – Прошу прощения, баронесса, но мне кажется, это бордель!

– Не бордель! – возразил сзади мягкий, но полный достоинства голос. – Это мыльня, милая барышня, ведь вы барышня, не так ли? Неплохая когда‑то мыльня, даже отличная, но слава ее в прошлом.

Так неожиданно заговорившая с ними женщина была немолода, но выглядела великолепно. Ее седые волосы, отливавшие серебром, были уложены в затейливую прическу, удерживаемую тут и там длинными золотыми заколками, украшенными бриллиантами и сапфирами. Лицо, не скрывавшее возраста, выглядело тем не менее гладким: ухоженная белая кожа, карминовые губы и синие, не выцветшие с возрастом глаза. Одета дама была в роскошное платье из расшитой цветными нитками тафты и серебряного аксамита[2] невиданной красоты. На плечах ее лежала накидка из меха черно‑бурой лисы, а украшения стоили, должно быть, целое состояние. И последний, но не менее значимый штрих. Дама сидела в удобном кресле из золоченого дерева, укрепленном на длинных резных шестах, удерживаемых на весу четырьмя крепкими мужчинами, одетыми в темно‑зеленые ливреи, но при этом опоясанными мечами, словно и не слуги они, а воины.

«Телохранители?»

– Прошу прощения, – прищурилась Тина. – Вы что‑то сказали, сударыня?

– Вы слышали, что я сказала, – улыбнулась женщина. – Прошу прощения, милые дамы, что нарушила вашу приватность, вмешавшись в разговор, отнюдь не предназначенный для моих ушей. Разрешите представиться, я Вильма Хурн аф Омине, землевладелица с юга. – И она подарила Тине и Аде исполненный невероятного достоинства и не лишенный изящества поклон. – Услышала ваши слова, сударыня, – взгляд синих глаз переместился с Тины на Аду, – и хотела предупредить, что век «Ласкового мая» подходит к концу, а тут и ваша реплика, барышня. – Она снова смотрела на Тину, не пытаясь даже скрыть своего интереса. – Две женщины, одетые в мужское платье, да еще и с мечами, и где! У входа в мыльню, бывшую в моде лет пятнадцать назад.

– А что, у старухи Шейн закончилась горячая вода? – холодно поинтересовалась Ада, в свою очередь, откровенно рассматривая «землевладелицу с юга». – Нам, собственно, помыться надо, а не время провести.

– Одно другому не мешает, – безмятежно улыбнулась Вильма Хурн. – Я как раз направляюсь в термы Кейсы Харм и приглашаю вас быть моими гостьями. Вы помоетесь, и мы проведем несколько часов за приятной беседой, закусывая и выпивая над проточной водой… У Кейсы отличная кухня и великолепные винные погреба. Ее музыканты и певцы из лучших в городе, и, разумеется, в ее термах вы можете утолить не только голод. Надеюсь, вы согласны с тем мнением, что пороки для того и существуют, чтобы предаваться им, ища наслаждения и довольства. Итак?

– Звучит многообещающе, – усмехнулась Адель. – Хотя, видит бог, мы искали всего лишь обыкновенную баню.

– В «Ласковом мае»? Вы бы еще в «Яблоки на снегу» пошли. Там тоже есть горячая вода.

– Ваша правда, сударыня, – согласилась, наконец, Адель. – Я Ада фон дер Койнер цум Диггерскарп.

– Из Квеба? – подняла бровь Вильма.

– Прямо оттуда, – чуть поклонилась Ада.

– А вы, красавица, вы тоже квебеянка?

– А что, похожа? – Тине разговор начинал нравиться, собеседница – тоже.

– По совести говоря, совсем не похожи. Ведь вы с юга, не так ли? Дайте угадаю! Кхе‑Кхор, ведь так?

– Нет, – улыбнулась Тина, весьма смутно представлявшая, где находится «город сокровищ» Кхе‑Кхор.

– Неужели из Решта? – В глазах дамы промелькнуло странное выражение, и, если бы Тина могла в это поверить, она решила бы, что это был испуг.

– Нет, – покачала она головой. – Я из Аля, что на Внутреннем море. Меня зовут Тина Ферен, и я рада знакомству.

– Аль?! – удивилась Вильма. – Так далеко от Савоя… Впрочем, я не ошиблась, нам будет о чем поговорить за обедом, ведь мы идем обедать?

– Мы идем обедать, – улыбнулась Тина. – Заодно и помоемся.

– Согласна, – кивнула Ада, и Тина уловила новый всплеск интереса в глазах Вильмы, но лишь через мгновение поняла, в чем тут дело. Учитывая разницу в возрасте и титул, угадываемый в полном имени Адель, следовало ожидать, что решения принимает она. Однако инициативу взяла в свои руки Тина, и Ада ей не возразила.

4

Термы Кейсы Харм не обманули ожиданий. Вернее, они смогли удивить Тину, впервые оказавшуюся в таком странном месте, ничуть не меньше, чем встреча с Охотником или рафаим. Начать с того, что мыльня эта оказалась не только и не столько баней, сколько чем‑то, чему и названия‑то у Тины не нашлось. Не было в ее словаре таких слов, и жизненный опыт, не говоря уже о книжном, ничем помочь не мог. А еще это было настоящее женское царство, от и до. Женщины‑служанки бесшумными тенями сновали среди колонн, расписных ширм и тканых занавесей; женщины‑распорядительницы, властными движениями – и уж точно без лишних слов – направлявшие своих подчиненных, дюжие охранницы, вооруженные кинжалами и устрашающего вида шипастыми дубинками. Женщинами оказались и торговцы – а сразу же за уличными воротами посетители попадали в просторный квадратный двор, окруженный галереями с лавками, – женщины‑банщицы и женщины‑виночерпии… За тяжелыми окованными железом воротами Тина обнаружила новый неведомый ей мир, роскошный и невероятно притягательный.

– Здесь мы купим вам белье, – сказала Вильма, когда они оказались во внутреннем дворе. – Или, может быть, заодно и переоденемся? Подкова, милые мои, осталась позади. А в цивилизованных землях, тем более в Империи – ведь вы же наверняка следуете в Империю, – женщины должны одеваться как подобает, а не абы как.

Свой роскошный портшез дама‑землевладелица оставила за воротами терм и теперь перемещалась, как и все нормальные люди, на своих двоих, оказавшись при этом едва ли не одного роста с вымахавшей до безобразия Тиной.

– Боюсь, – ответила Тина с самой «аристократической» улыбкой, на какую была способна, – это невозможно. Во‑первых, я привыкла одеваться по‑мужски. Причуда! – хихикнула она, останавливая жестом возможные возражения. – И потом, я полагаю, цены здесь…

– Но я угощаю!

– И это очень мило с вашей стороны, но не до такой же степени! – Сейчас Тина приоткрыла немного «стальные двери» своего внутреннего «Я», и Вильма не могла не почувствовать в ее словах отзвук истинной силы.

– Вольному воля! – улыбнулась женщина как ни в чем не бывало. – Но белье‑то вам все равно нужно! Женщина, тем более красивая женщина, должна заботиться о своем теле, любить его, холить и лелеять, и тогда его начнут ценить и другие, те, разумеется, кому вы позволите в достаточной мере к себе приблизиться. А позволите вы, судя по всему, не любому…

«Вот же стерва!»

– И ведь мы еще не коснулись вопросов гигиены, – легко сменила тему Вильма. – Поверьте, барышня Тина, в панталонах вам будет куда удобнее носить эти ужасные кожаные штаны, чем сейчас, на голое тело.

– Я… – смутилась Тина.

– Вильма права, – пожала плечами Ада. – В панталонах лучше, без панталон – хуже.

И они пошли вдоль торговых рядов. Чего здесь только не было! По сути, здесь было все, что могло понадобиться женщине, и даже больше, много больше. И разумеется, все товары были отменного качества, а некоторые – например, веера из перьев птицы Цо, – и вовсе являлись невиданной редкостью. Цены, впрочем, соответствовали как предложению, так и спросу. Все те женщины, что встретились Тине по пути, относились к высшим сословиям местного общества и, судя по их нарядам и украшениям, не испытывали ни малейшего стеснения в средствах. Но, к удивлению Тины, совершенно не удивлялись или, во всяком случае, не выказывали удивления по поводу присутствия в термах Кейсы двух более чем просто и не совсем традиционно одетых посетительниц. По‑видимому, это был не первый случай, когда форма не соответствовала содержанию. Город‑то стоял на границе, и Фронтир дышал ему в спину.

– Вот, – указала Ада пальцем куда‑то в глубь наполненной снежным сиянием лавки. – Покажите‑ка мне эту сорочку, хозяйка. Это серский батист, я не путаю?

– Так и есть, – сообщила пышнотелая приказчица, одетая в темное шерстяное платье оливкового цвета и с узорчатым платком на голове. – Как есть серский батист, а кружева из Лайены. Вот, извольте посмотреть! – И на прилавок, сделанный из белоснежного – с искрой – полированного мрамора, легла нижняя рубашка из тонкой и шелковистой на ощупь белой ткани.

– Как находишь, – повернулась к Тине Адель, одновременно касаясь кончиками пальцев безупречно ровной полупрозрачной ткани. – Подойдет, или поищем что‑нибудь еще?

Голос Ады звучал ровно, он безукоризненно передавал душевное спокойствие на грани равнодушия.

– Мне нравится. – Тина тоже пробежалась кончиками пальцев по поверхности ткани и, не удовлетворившись полученным впечатлением, взяла сорочку в руки.

– Две проблемы, – сказала она через мгновение. – Я вижу только два недостатка.

– Вы видите в ней недостатки? – казалось, удивление готово убить приказчицу на месте.

– Да, уважаемая, – самым серьезным тоном ответила Тина, перехватив «по пути» заинтересованный взгляд Вильмы и ироничную полуулыбку Ады. – Во‑первых, сорочка длинновата даже для такой жерди, как я. Половина подола соберется у меня в штанах и будет мешать при ходьбе или езде верхом, не говоря уже о том, как это будет выглядеть.

– Хм, – прокомментировала Адель.

– А второй недостаток, несомненно, связан с вашей грудью, не так ли? – попробовала угадать Вильма.

– Точно так, – светски улыбнулась Тина. – Вырез великоват, и… э… – Она едва не смутилась, но все‑таки удержалась, чтобы не покраснеть. – Мои груди станут… волноваться, – нашла она еще одно подходящее слово, – при резких движениях… Например, при фехтовании или во время драки… Ну, и еще они будут вываливаться в декольте… я думаю.

– Вполне разумный подход, – согласилась с ней Ада. – Боюсь, у меня могут возникнуть те же проблемы, тем более что у меня и грудь больше.

– Вероятно, вы правы, – задумчиво кивнула Вильма. – Что можно сделать? – обратилась она к приказчице.

– Подол можно укоротить, не лишая его этой чудной отделки кружевами, – ответила все еще пребывающая в некоторой прострации женщина. – Где‑нибудь на линии бедер, которая и в любом случае окажется ниже ременного пояса. Это вопрос получаса работы, не больше! Всего лишь умелые руки, ножницы и иголка с шелковой нитью… Впрочем, мы могли бы убрать лишний кусок и выше. Скажем, на пядь ниже линии груди, и сделать там вставку из плотных кружев. Как вам такая идея?

– Она мне нравится. – Адель взяла сорочку из рук Тины и повернула к себе. – Да, это идея! А какие кружева у вас есть?

– Я бы предложила «шейранскую изморозь», – обернулась к полкам с товаром вновь воодушевившаяся приказчица. – У меня как раз есть ленты нужной нам ширины и плотности. Вот, извольте посмотреть!

И на прилавок легли три кружевные ленты разной плотности и ширины.

– Эта! – сразу же сказала Тина, поднимая с мрамора серебристые кружева плотного плетения, действительно напоминавшие своим видом снежную изморозь на стекле.

– Хм. – Ада взяла в руки другую ленту с золотистым плетением. – А мне, пожалуй, вот эту.

– Великолепный выбор, – кивнула Вильма. – Чувствуется, милые дамы, что вы женщины со вкусом.

– Вы в самом деле сможете выполнить всю работу за полчаса‑час, пока мы находимся в мыльнях? – спросила Ада, возвращая кружева на прилавок.

– Разумеется! – едва не всплеснула от удивления руками приказчица. – Наша репутация…

– Мы это уже поняли, – остановила ее Тина. – А если мы захотим по паре таких рубашек?

– Это никак не отразится на времени исполнения заказа, – заверила торговка.

– Тогда перейдем к теме сисек, – предложила Ада, заставив, к слову, приказчицу покраснеть, а Вильму залиться громким смехом.

– Я бы рекомендовала широкую ленту из виссона[3] или батиста, – предложила Вильма, отсмеявшись.

– Я могу предложить белый или золотистый виссон отменного качества… И да, кое‑кто нашивает на ленту серебряные или золотые крючки, как на шелхондских диадемах, и тогда ленту можно застегивать на спине после трех или четырех оборотов.

– Шелхондские диадемы, – повторила за приказчицей Ада. – Звучит заманчиво, но где же мы найдем здесь, в Савое, эти чертовы крючки?!

– В ювелирной лавке матушки Верстаад, – указала куда‑то за спины женщин приказчица.

– Что ж, – улыбнулась Адель. – Я хочу две такие ленты из виссона, одну – белую с серебряными крючками, а вторую – золотистую, ну и крючки, соответственно, золотые.

– Не стану оригинальничать и закажу то же самое. – Тина и впрямь не знала, что можно придумать лучше того, что выбрала дама‑наставница.

– Хорошо, – «вернулась» в разговор Вильма. – А что у нас с панталонами?

5

– А вы красавица, – сказала Вильма, когда после долгих, но удивительно приятных массажей, растираний и омовений они оказались в просторном мозаичном бассейне, наполненном теплой водой, напоенной ароматами плававших по ее поверхности лепестков роз трех разных цветов и пунцовых лилий южных земель.

Шел третий час их пребывания в термах Кейсы Харм. После приятной во всех отношениях прогулки по торговым лавкам первого внутреннего двора Тина, хотя она этого и не планировала, оказалась обладательницей двух нижних рубах и четырех пар панталон – двух из нежно‑фиолетового канафаса[4] и двух из крашенного шафраном[5] батиста, двух лент из виссона для поддержания грудей, белой и золотистой, двух муслиновых[6] рубашек со шнуровкой и кружевным воротником – белой и цвета индиго,[7] – шевровых[8] штанов – шосов[9] с серебряным шитьем, перваншевого[10] с серебром замшевого колета,[11] сафьяновых[12] темно‑синих сапог и такого же камзола с костяными пуговицами и серебряным галуном. Все это – и откуда бы в женском царстве найтись одежде мужского покроя? – и многое другое – портупею, например, из тисненой кожи, или велюровую шляпу с широкими полями – ей буквально навязала дама Хурн аф Омине. Впрочем, Вильма утверждала – и была при этом весьма убедительна, – что сейчас, в пору осенних праздников, ей, как и любому другому чеанцу, следовало принести дары какому‑нибудь незнакомцу, чтобы снискать прощение в глазах Всевышнего, а размер подарков напрямую зависит от уровня доходов. Так что Тина и Ада всего лишь помогли Вильме исполнить свой религиозный долг. Все бы хорошо, и они с Адой в конце концов поддались на уговоры, перестав твердить, что у них самих есть деньги, чтобы заплатить; все так, но Тину не оставляло тревожное чувство, что на севере в Бога верили как‑то иначе. Впрочем, не являясь теологом, она не могла сказать по этому поводу ничего определенного.

– А вы красавица, – сказала Вильма, беззастенчиво рассматривая нагую Тину. – Нет, нет, милая, вам нечего опасаться, – улыбнулась она, заметив, как видно, мгновенную реакцию девушки. – И раньше, да и теперь иногда, я отдаюсь только мужчинам. Но это не значит, что я не могу оценить красоту другой женщины. Но вы, определенно, не северных кровей, моя милая. Определенно нет!

Сама Вильма, несмотря на возраст, ощущавшийся в погрузневшем теле, все еще выглядела скорее хорошо, чем наоборот. Оценить достоинства новой знакомой в полной мере Тина, естественно, не могла: она не была мужчиной, тем более зрелым мужчиной. Однако она представляла, пусть и в общих чертах, чем отличается тело молодой женщины от тела женщины в годах. Стать уходит быстрее ума, говорят в Але, и, видимо, правильно говорят, но Вильма, скорее всего, являлась всего лишь исключением из правила.

– Ну, что вы, сударыня! – возразила, Тина, пытаясь быть в своих оправданиях максимально достоверной. – Я об этом даже не подумала. Просто это так странно… Я не привыкла к комплиментам по поводу моей внешности.

– Вот как?

– Тина росла в приюте, – дипломатично объяснила Ада и погрузилась в теплую воду с головой.

– Так вы сирота? – прищурилась дама‑землевладелец.

– Увы, – коротко ответила Тина и, поскольку вопрос был ей неприятен, протянула руку к серебряному кубку, приготовленному на краю бассейна.

– Здесь нечего стыдиться.

– Но и гордиться нечем! – расспространяться про то, что она наследница герцогской короны, совсем не хотелось, да и вообще, чем дальше, тем больше история, рассказанная Сандером Керстом, казалась ей не то чтобы лживой, но несколько противоречивой. Кое‑где не сходились швы, если вы понимаете, о чем речь.

– Вы участвуете в коронационной гонке? – А вот это был вопрос, заданный, что называется, «прямо в лоб», без хитростей и эвфемизмов, но и голос Вильмы изменился под стать вопросу. Он стал жестким и опасным, и от него веяло холодом. У Тины даже в теплой воде, казалось, выступила «гусиная кожа».

– Что вы имеете в виду?

– Я задала вопрос!

– А вы уверены, что имеете на это право? – вмешалась в разговор вовремя вынырнувшая из‑под воды Ада.

– Как знать, – усмехнулась дама‑землевладелица, стирая с лица выражение хищной заинтересованности и снова возвращая себе вид беспечной любительницы пожить красиво. – Ведь вы все еще находитесь в пределах княжества Чеан, а здесь у многих имеются свои особые интересы относительно всего, что касается Империи.

– Война закончена много лет назад… – попыталась возразить Тина, вспомнившая рассказ Виктора.

– И подписан мир… – Улыбка Вильмы казалась естественной, но интонация отменяла ее смысл.

– Что вы хотите этим сказать? – Что ж, Виктор тоже намекал на некоторые особые отношения, которые возникли после войны между формально вассальным Чеаном и Империей.

– Всего лишь указать на то, что наличие влиятельного союзника никак не может помешать бедной сиротке, перевалившей через хребет Дракона – и не когда‑нибудь, а в преддверии зимы, – да еще и в компании квебской баронессы и трех телохранителей, вооруженных «обожженными» мечами.

– А вы влиятельны? – спросила Ада.

– Да.

– Насколько? – уточнила Тина, на самом деле все время хотевшая спросить, что это такое – «коронационная гонка».

– Весьма, – чуть сузив свои полные холодноватой сини глаза, ответила Вильма.

– Уклончивый ответ.

– Я просто не хочу вас пугать…

6

– Ну а ежели пиво? – Ремт опять валял дурака, но Виктора это нисколько не раздражало. Скорее наоборот, ведь мастер Сюртук становился маршалом де Бройхом только тогда, когда дела начинали идти хуже некуда. А нынче все обстояло более чем хорошо: разве могли они надеяться, выходя из Аля в свое долгое и опасное путешествие, что достигнут Савоя или какого‑нибудь другого столь же близко расположенного к Ландскруне города за месяц до праздника Йоль? И тем не менее они здесь, и сегодня всего лишь двадцать первое полузимника, и это означает, что до столицы они доберутся не просто вовремя, а скорее всего, загодя, что есть «гутт», как говорят северянцы, а по‑нашему просто «хорошо».

Виктор примерился и метнул «мяч». Полуторафунтовый бронзовый шар пролетел по пологой дуге и упал справа от «поросенка».

– Два пальца с четвертью, а? – попытался оценить расстояние между шарами Арчи Лиф – кормчий с весельной барки «Улыбка зимы».

– Палец и три четверти, – возразил Виктор.

– Мой бросок, господа! – Ремт оттеснил Виктора в сторону и поднял с земли очередной «мяч».

– Не толкайся! – Виктор покачал головой и отошел еще на шаг.

– Оп! – Ремт кинул свой шар снизу вверх навесным броском. – И ап!

«Мяч» упал сразу за «поросенком», заставив маленький – не более двух дюймов в диаметре – шар сдвинуться по направлению к игрокам.

– Пядь с четвертью! – радостно сообщил Коста Ристел с имперской галеры «Барнабас».

– Ну, и к чему было умничать? – поинтересовался Виктор. – Я только‑только заработал нам очко, а ты его взял и отменил.

– Поживем – увидим, – пожал плечами Ремт. – Еще не вечер! Так что у нас с пивом, господа? Где, как и почем?

– А это смотря что вы любите, мастер Сюртук! – Коста сменил Ремта на черте и поднял с земли бронзовый шар. – Легковат… Вот то ли у нас, в Порт‑Фрай! Мы, знаете ли, играем трехфунтовыми – чугун и свинец. Вот это игра так игра!

Он прицелился и кинул «мяч», на две с половиной пяди не добросив его до цели.

– Жаль! Бросок был неплох, но я неправильно оценил дистанцию, – высокий крепкого сложения мастер Ристел вздохнул с сожалением и покачал головой. – А что касается пива, так вот вам мой ответ, мастер Сюртук. Сам я люблю горькое пиво, и по мне лучше кофейного стаута,[13] что варят в «Старой корчме» у Львинового моста, нигде нет, ни выше по течению, ни ниже.

– Да ладно тебе, Коста! – Арчи Лиф был таким же высоким, как и его приятель, хотя и не таким, как Виктор. Он был худ, но жилист, и его сухое узкое тело скрывало куда большую силу, чем можно было предположить, глядя на этого немолодого кормщика.

– Минута! – Арчи поднял ладонь с «мячом» к плечу, замер на мгновение и резко толкнул тяжелый шар.

– Недурно, – констатировал Виктор.

Бросок и в самом деле вышел удачный. Шар упал чуть справа и спереди от «поросенка»: два пальца – не больше.

– Если вы желаете выпить простого честного пива – нормальный портер,[14] светлый или темный лагер,[15] эль, наконец, – идите в Верхний город, там между рыбными и мясными рядами есть с дюжину заведений, где вам подадут лучшее пиво в городе. Можно и в порту, не доходя до Лесной пристани. Там тоже имеются хорошие пивные. Ну а если вам требуется экзотика, – кивнул он на Косту, – то идите к лавкам художников, что у Старой башни. Там есть пара заведений – «У водяного» и «Заступник света» называются – и спросите медовый грюйт.[16] Вкусно и оригинально, и, говорят, бабы голые везде мерещатся, – откровенно ухмыльнулся мастер Лиф.

– Грюйт? – переспросил Виктор, ему вспомнился вдруг Норнан, берег озера, деревянная терраса…

«Нет, Гвидо, – сказала женщина, и Виктор увидел, как двигаются, произнося это простое слово „нет“, ее мягкие губы. – Все кончено. Ты должен принять это, ибо решение мое окончательное, я выхожу замуж. Это вопрос решенный, Гвидо, и не заставляй меня совершать грех перед лицом Вседержителя. Я дам обет верности и не намерена его нарушать…»

«Все кончено…» Слова женщины звучали сейчас в ушах Виктора, как если бы Полина сказала их здесь и сейчас.

Все кончено.

Виктор ди Крей почувствовал особую, ни с чем не сравнимую горечь норнанского зеленого грюйта, который он пил тогда, и сразу затем рот его наполнился совсем иной горечью. Состав зелья не составлял тайны: «Три четверти талой воды, одна – росы…»Ничто больше не являлось для него тайной: ни имя, ни зелье, ни древний и мало кому из ныне живущих известный аркан. Пелена спала с глаз, открыв прошлое, которое должно было исчезнуть вместе с именем.

«Беда с вами, умниками! – сказал он себе, принимая тяжесть нового знания. – Ничего в простоте душевной, ничего, как у людей! Все норовите сумничать, а выходит из этого один лишь пшик!»

– Виктор! – окликнул его Ремт, и в голосе напарника прозвучала неприкрытая тревога. – Вы в порядке?

– Нет, – покачал головой Виктор. – Я не в порядке, но что это меняет?

«Открылось или нет, возврата туда, откуда ушел, нет!»

Виктор, а теперь он знал, что так Виктором и останется, поднял с земли шар и метнул его, даже не прицелившись. Тем не менее «мяч» попал в шар Арчи и, отбросив его в сторону, притиснулся к не задетому и потому оставшемуся на месте «поросенку».

– Очко! – сказал он, отходя.

«Виктор ди Крей», – назвал он мысленно свое имя и сразу же согласился, что имперскому графу Гвидо ди Рёйтеру в мир живых лучше не возвращаться.

7

Удар был хорош, чего уж там! Просто нет слов! Сандер Керст, не ожидавший ничего подобного, тем более от всегда любезной и спокойной девушки Тины, получил кулаком в челюсть, не удержал равновесия и сразу же повалился на пол, сокрушая по пути некстати подвернувшуюся мебель.

– Сукин сын! – От гнева голос Тины упал на октаву и охрип. – Можно ли верить хоть одному твоему слову, мужчина?!

– Я… – заворочался на полу мэтр Керст. – А что случилось‑то? – попытался он встать с пола.

– Лучше лежи! – Аду и саму душило бешенство, но она была куда спокойнее своей воспитанницы. – Встанешь, убью, так и знай!

– Да что с вами происходит?! – взмолился частный поверенный, лежавший в луже пролитого невзначай вина, и Ада должна была признать, что держится он, учитывая обстоятельства и внезапность нападения, на редкость просто и естественно. Это, однако, ни о чем еще не говорило, поскольку Сандер являлся подлым крючкотвором. А кто и умеет лгать, не краснея, как не законники? К тому же Керст мог просто еще не знать того, что узнали во время своей «прогулки» Ада и Тина.

– Опаньки! – раздался вдруг откуда‑то сзади веселый голос мастера Сюртука. – Дивитесь, люди добрые, а казачка‑то нашего ужо лупцуют! Слышь, Виктор, они без нас начали!

– Ничего! – спокойный голос ди Крея мог испугать и не робкого. – Не успели к началу, поучаствуем в конце.

– О! – «восхитился» рыжий Ремт. – Достойно быть отлито в бронзе и выбито на скрижалях!

– Значит, вы тоже в курсе? – повернулась к проводникам Ада.

– Ну, если мы говорим об одном и том же… – пожал плечами Ремт.

– Коронационная гонка! – Голос Тины напоминал рычание зверя. – Вы ничего не хотите мне об этом рассказать, а, мэтр Керст?

– Гонка? Хм… – Мэтр Керст тяжело вздохнул и начал медленно расстегивать пуговицы на своей суконной куртке. – Разите, госпожа, – предложил он, завершив свое несложное дело.

– Зачем? – опешила Тина.

– Я вас обманул, не так ли? – говорить лежа неудобно, но мэтр Керст, как отметила про себя Ада, держался молодцом. – Два раза подряд.

– Да, два раза, – кивнула Тина, явно успевшая справиться с посетившим ее чувством растерянности. – А может быть, три или четыре. Что в ваших словах правда, мэтр Керст, и есть ли она в них вообще?

– Разите! – повторно предложил Керст.

– Вы не ответили на мои вопросы! – возразила Тина таким голосом, что проняло даже Аду.

– Ну, что ж. – Сандер начал наново застегивать пуговицы. – Если не изволите казнить, возможно, соизволите разрешить мне объясниться?

– Вставайте! – после короткой паузы предложила Тина и сделала шаг назад, обозначая добрую волю. – И дай бог, чтобы у вас было, что сказать!

– А можно я его просто так зарежу? – «хищным» голосом поинтересовался мастер Сюртук. – Потом освежую, зажарю и съем, а? Как вам такая идея, дамы и господа?

– Угомонись! – коротко отреагировал на ерничанье приятеля Виктор ди Крей.

– Вся спина в вине… – констатировал Керст, встав на ноги.

– И задница тоже, – усмехнулась Ада, рассматривая героя дня. – Не заговаривайте нам зубы, мэтр Керст. Переходите к делу!

– Как угодно, – кивнул Сандер, вполне демонстративно садясь на табурет. – Я обманул вас, дамы и господа, не уведомив своевременно, что в третий день месяца листобоя в Ландскруне в своей резиденции Золотой Холм скончался его императорское величество Людвиг IV Верн, царствие ему небесное. Я покинул город тем же днем и был, вероятно, единственным, кто унес эту весть на Восток. На шхуне никто о смерти императора не знал, и, совершенно определенно, мы были последними, кто прошел до ледостава через Студеные Врата…

– А теперь по порядку, – предложил Виктор, останавливая Керста, что называется, на полуслове. – Прежде чем вы, – сказал он холодно, сопровождая слова недвусмысленным в своей убедительности взглядом. – Прежде чем вы, мэтр Керст, выложите перед нами очередную порцию лжи, давайте разберемся с вашим прежним враньем. Глядишь, вам и не захочется продолжать в том же духе.

– Что вы хотите знать? – показалось Аде, или Сандер и впрямь дал слабину? Если так, это был первый случай, максимум – второй.

– Я предлагаю обсудить первую версию событий, которую вы соизволили изложить еще в Але, когда объясняли даме Адель причину спешного отъезда. Вы не против?

– Но я же уже…

– Не так скоро! – По‑видимому, Виктор знал что‑то такое, чего не знали другие. Во всяком случае, Тина взглянула на ди Крея с таким выражением, словно видела его впервые.

– Вы упомянули одно имя…

– Кого вы имеете в виду? – нахмурился Керст.

– Графа ди Рёйтера.

– А что с ним не так?

– Я хотел бы прояснить один вопрос. – Ди Крей говорил ровным голосом, и было не угадать, что за вопросы волнуют сейчас проводника и почему. – Является ли ди Рёйтер клиентом адвокатской конторы «Линт, Линт и Популар»?

– Нет, – признал после недолгой паузы Сандер Керст.

– Тогда почему вы его упомянули?

– Не знаю, – пожал плечами Сандер. – Я…

– Не врать! – Слова прозвучали, как удар хлыста, резко, опасно. – Итак?

– Была какая‑то история, я не помню, право! Что‑то про любовь… Я честно не знаю. Но я помню, что по возрасту он вполне мог быть отцом госпожи Ферен…

– А Захария Фокко мог? – вмешалась в обмен репликами Тина.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Керст.

– Знаете, – тихим голосом остановил его Ремт Сюртук. – Захария погиб тридцать два года назад, разве нет?

«Боже правый! Да что же, черт возьми, здесь происходит?»

– Верно, – кивнул Керст. – Давно знаете?

– Давно. – Сейчас Ремт был на удивление серьезен. – Сколько вам лет, госпожа Ферен?

– Восемнадцать.

– Тридцать два и восемнадцать, – кивнул Виктор. – А сколько лет вам, мастер Керст?

– Тридцать семь.

«Н‑да…»

– А по виду и не скажешь, – сказала Ада вслух.

– Я молодо выгляжу.

– С чего бы это? – поднял бровь ди Крей.

– Оборотни старятся медленнее людей. – А вот этой реплики Ада от Тины никак не ожидала.

– Я не!.. – вскинулся было Керст.

– Вы, Сандер, верно, никогда не обращались! – Теперь и Ада сложила все кусочки головоломки. – Скорость реакции у вас как у оборотня в истинном облике. Такое случается иногда, хоть и редко. Но вы еще ни разу не перекидывались, вот и компенсации нет. Понимаете теперь, отчего вы в обморок грохнулись после поединка? Быстрый – не значит живой! И так случается.

– Дьявол! – выругался Керст.

– Продолжим, – предложила Тина. – Так чей отец Захария Фокко на самом деле?

– Мой, – вынужден был признать Сандер.

– А ваша мать?

– Вера Монк.

– И она? – вернулся к разговору ди Крей.

– Она умерла двадцать пять лет назад, но я в любом случае остаюсь незаконнорожденным. Меня не признают ни Фокко, ни Монки.

– Зачем же вы лгали? – Вопрос закономерный, но Аду сейчас больше интересовала Тина Ферен, все меньше походившая на ту девушку, какую дама аллер’Рипп знала в Але.

– А вы бы поверили мне, если бы я сказал, что вы наследница императорской короны?

– Пожалуй, нет.

– Вот в этом и суть…

8

– Возможно, вы не придаете таким вещам особого значения, мэтр Керст, но я простая необразованная девушка. Мне трудно угнаться за вашей стремительностью! Едва я успеваю привыкнуть к одному титулу, как тут же оказывается, что мне принадлежит другой. Я в растерянности…

Сейчас она снова превратилась в некрасивую девушку, но ди Крей не мог уже воспринимать Тину такой, какой видели ее его глаза. Перед внутренним взором, что бы ни творилось с ее внешностью, стоял совсем иной образ. Она была красавицей, и провались все пропадом!

«Здравомыслие! Сенсуализм! [17] Научный подход!» – Виктор произносил мысленно эти мудреные слова с той интонацией, с которой выплевывают ругательства, но, разумеется, он держал себя в руках, и ни одно «движение чувств» не отразилось на его лице.

– Я успела побывать имперской графиней и герцогиней, кто же я теперь?

– Принцесса Зои Верн…

– Мило, – кивнула девушка. – Принцесса… То есть наследница престола, ведь именно это вы пытаетесь мне продать?

– Я ничего вам не продаю, барышня, – возразил полностью пришедший в себя Сандер Керст. – Просто потому, что вам нечем заплатить.

– Так ли? – Ухмылка маршала была полна скепсиса.

– Рассудите сами! – предложил частный поверенный. – Что мне за смысл дурить голову юной провинциалке? Деньги, страсть? Что у вас есть, Тина, что оправдало бы мои труды? Сокровища? Неземная красота? Что?

– Вот и я пытаюсь понять, что?! – Тина была задумчива, но не расстроена. У этой девушки, оказывается, очень крепкие нервы.

– Вот видите! – обрадованно воскликнул Керст, вставая с табурета.

– Не вижу причины для воодушевления, – остановил его маршал. – Госпожа Ферен всего лишь констатировала тот факт, что ваши мотивы ей непонятны. Однако не мне вам объяснять – ведь вы юрист, – что непроясненность мотивов не есть доказательство их отсутствия.

– О господи!

– Не поминайте Господа всуе! – остановил Керста Виктор, почувствовавший, что самое время вмешаться. – Вернемся к фактам!

– Охотно! – Керст демонстративно сел обратно на табурет и выжидательно посмотрел на ди Крея. – Я в вашем распоряжении, Виктор, спрашивайте!

– Давайте начнем с конца, – предложил Виктор. – Кто такая Зои Верн?

– Зои Верн – дочь императора Людвига.

– Но Людвиг IV бездетен, – возразила Адель, судя по голосу, неплохо знавшая «семейные обстоятельства» покойного императора. Наслышан был о них и Виктор.

– Считаетсябездетным, – сухо заметил Керст, выделив интонацией слово «считается», – пока не доказано обратное.

– Связь была публичной? – поинтересовался маршал.

– Вполне, – кивнул Керст. – Зои се Сен, дочь Вернона Гойстера л’Дъер герцога се Сен.

– Высокая брюнетка с карими глазами, – вспомнил Виктор. – Да, что‑то такое…

– Я тоже ее помню, – кивнула Адель. – Видела пару раз на водах и в Ландскруне. Красивая женщина, и она действительно была близка с Людвигом. Вопрос лишь в том, насколько близка? При дворе шептались, что отношения между ней и императором были чисто платонические. «Она раздевается, а он смотрит на нее и плачет, вот и вся любовь!» – процитировала она кого‑то, кого, по‑видимому, знала в те годы.

– Так многие думали… – Керст упорно продолжал смотреть на одного лишь Виктора.

– А на самом деле? – спросила Тина.

– На самом деле Зои се Сен умерла родами. Император не захотел признавать вас официально, и все, собственно. Но между делом Людвиг написал письмо доверенному лицу… Девятнадцать лет назад таким лицом являлся Август Линт, отец нынешнего второго Линта, Виллема. В письме содержится просьба назвать новорожденную в честь ее матери Зои и позаботиться, чтобы она росла в хорошем доме. Содержание письма недвусмысленно, а комментарий к нему, написанный рукой Августа Линта, не оставляет места для двойного толкования. И мой рассказ о хранилище особо конфиденциальных документов абсолютно правдив. Все так и есть. Есть хранилище, есть документы и есть некий молодой юрист, «желающий странного», вы меня понимаете?

– Допустим, – кивнул Виктор, пытаясь одновременно вспомнить что‑то мелькнувшее только что на самом краю сознания. Но поймать эту рыбку никак не удавалось, «лещик» оказался скользким, а вода мутной.

«Ладно, – решил он тогда. – Не помню, значит, не важно. Потом само придет…»

– Как давно вы узнали об этих документах?

– Три года назад.

– А когда и как выяснили, где искать мадемуазель Ферен?

– Год назад на имя Августа Линта пришло письмо из Аля. Почту получал я и крайне удивился, что письмо адресовано покойному владельцу конторы. Мэтр Август умер в 1642 году, то есть пять лет назад. Но оказалось, что отправитель выполнял давнее поручение мэтра Линта и в своем послании сообщал о нынешнем положении «наследницы», которой как раз исполнилось восемнадцать лет.

– То есть имя «наследницы» в письме не названо. – Тина выглядела совершенно спокойной, и это Виктору очень не нравилось. Кем надо быть, чтобы так себя держать? У него не было ответа на этот вопрос, прошлое Тины, каким он успел его себе нарисовать за время пути, ничего толком не объясняло. Но ведь было еще и травничество, и многое другое.

«Кто же и с кем водит здесь хоровод?» – думал он, – наблюдая, как перехватившая у них с Ремтом инициативу Тина Ферен ведет свою игру.

– Нет, в письме девушка именуется именно так – «наследница». Слово забрано в кавычки и используется как замена настоящего имени. Но в пачке документов, относящихся к судьбе Зои Верн, имелось еще несколько писем, написанных разными людьми, и копии записок, написанных рукой Августа Линта. Не надо быть большим умником, чтобы понять – это явствует из текстов самих писем, – «наследницей» в них называют принцессу из рода Вернов. В последнем же письме имелись инициалы Т.Ф. и намек на приют в Але. Остальное, как говорится, дело техники.

– Допустим, – кивнула Тина. – Но почему все‑таки «наследница»? Вы бастард, и она, эта девушка, тоже. Отчего же, если вы не признаны, она станет вдруг «наследницей»?

«Она?»

– Оттого, что у императоров наследование определяется совсем не так, как у простых смертных. – Голос Керста звучал ровно, даже скучно, он объяснял сухие «протокольные» реалии, а не вел живую беседу. – Если нет завещания, а впавший в маразм Людвиг оставить распоряжения такого рода забыл, наследование определяется по близости родства. Старший сын или хотя бы просто сын или дочь – это случай бесспорный, и Коронный совет может сразу же объявить наследника. Но если таковых нет, проблема приобретает весьма непростой характер. Коронный совет объявляет «коронационную гонку»: претенденты на престол должны представить аргументы в свою пользу до дня летнего или зимнего солнцестояния. То есть, имея в виду наши обстоятельства, речь идет о двадцать втором дне месяца студня.

– Кто из Вернов жив на данный момент?

«Весьма деловой подход, однако!»

– Два племянника по женской линии, троюродный брат – по мужской, и еще человек с полста.

– Но?

– Но родная дочь, пусть и внебрачная, – это карта, которая бьет все остальные. У вас нет соперников.

– Так ли?

– Поверьте, это так! Но, разумеется, Коронному совету придется разобраться со всем этим делом, и тут я буду вам крайне полезен, мадемуазель Ферен. Я знаком с историей вопроса, изучал документы, расспрашивал свидетелей…

– Документы все еще в конторе?

– Разумеется, нет!

– Тогда последний вопрос, хотя вам его уже задавали: в чем ваш интерес, Сандер?

– Я хочу корону герцогов Фокко.

– А это возможно? – Тина заставила‑таки Керста повернуть голову и смотреть ей в глаза. – Я имею в виду, это в правах императора?

– Ну, – протянул задумчиво Сандер Керст. – Не скажу, что это просто, но ведь вы попробуете, ваше высочество, не так ли?

[1] Торцовая мостовая (шашечная настилка) – выстилка проезжей части улицы или моста восьмиугольными в плане обрубками дерева, сплоченными между собой; обычная высота таких обрубков, которые укладывались на песок поверх дощатой основы, 20 см, поперечник от 30 до 35 см.

[2] Аксамит – золотая или серебряная ткань с травами и разводами, плотная и ворсистая, как бархат. Чтобы выдержать тяжесть золотых (или серебряных) нитей, ткань формировали из шести нитей – двух основных и четырех уточных. Узор на ткани делали с помощью крученой золотой нити.

[3] Виссон – тончайшая ткань, белая, реже золотистая.

[4] Канафас – бельевой – хлопчатобумажная ткань, мелкоузорчатая в основе, обычно светло‑синего, розового, желтого, зеленого и нежно‑фиолетового цвета.

[5] В данном случае, видимо, в синий цвет.

[6] Муслин – разновидность мелкотканой хлопчатобумажной ткани.

[7] Индиго – цвет, средний между темно‑синим и фиолетовым.

[8] Шевро – мягкая, плотная, прочная кожа, изготовленная хромовым дублением из шкур коз. На поверхности (мерее) имеет своеобразный рисунок в виде мелких морщинок.

[9] Шосы – длинные, узкие штаны‑чулки.

[10] Перванш – один из оттенков голубого цвета, серовато‑голубой, бледно‑голубой с сиреневым оттенком.

[11] Колет – мужская короткая приталенная куртка без рукавов (жилет), обычно из светлой кожи.

[12] Сафьян – тонкая, мягкая кожа разных цветов, выделываемая растительным дублением обычно из козьих шкур, реже – шкур овец, телят и жеребят.

[13] Стаут – темное пиво, приготовленное с использованием жженого солода с добавлением карамельного солода и жареного ячменя. Кофейный стаут – это стаут, при производстве которого используются очень сильно прожаренные сорта солода, и это придает пиву горьковатый кофейный привкус.

[14] Портер – темное пиво с характерным винным привкусом, сильным ароматом солода и насыщенным вкусом, в котором одновременно присутствуют и сладость, и горечь.

[15] Лагер – тип пива, при изготовлении которого используется низовое брожение с последующей ферментацией при низкой температуре, бывает светлым и темным.

[16] Грюйт – травяное пиво. В состав грюйта входят растительные компоненты, обладающие тонизирующим, легким наркотическим и афродизиакальным действием: мирт, полынь, тысячелистник, вереск, багульник. Добавлялись также ароматические добавки и специи, состав которых разнится: ягоды можжевельника, еловая смола, имбирь, тмин, анис, мускатный орех, корица и т. п. При приготовлении напитка использовался мед.

[17] Сенсуализм – направление в теории познания, согласно которому ощущения и восприятия – основная и главная форма достоверного познания.

Глава 11

ГЛАВА 11. Цена короны

1. Двадцать пятый день полузимника 1647 года

– Ну, вы, господа хорошие, как подгадали! Можно сказать, лучшего времени для путешествия так сразу и не подберешь! – Корчмарь хмыкнул и стал сгружать на стол заказанные яства и напитки. Ничего, впрочем, чрезмерного. На большом деревянном подносе имелись в наличии лишь блюдо с нарезанной толстыми ломтями конской колбасой, сухие гречишные лепешки, присыпанный крупной солью козий сыр, сушеные оливки и литровый керамический графин с яблочной водкой.

– Это да, – меланхолично кивнул мастер Сюртук и потянулся за графином. – Это вы, добрый человек, еще не знаете, как мы в деревню троебожцев сдуру зашли. Вот где было веселье! А у вас в этом смысле полный парадиз, разве нет?

– Троебожцы?! – ужаснулся корчмарь. – Господи милосердный! Целая деревня?

– Ну, вот видите? – пожал покатыми плечами рыжий шутник. – А у вас тут что? Всего три армии и очередной потоп, есть о чем говорить!

Он вытащил пробку, обнюхал горлышко и стал неторопливо разливать желтоватую, остро пахнущую жидкость по квадратным керамическим стаканчикам.

Ремт не переставал удивлять. Во всяком случае, Тина так и не разобралась с тем, что он такое на самом деле, откуда и как. Впрочем, правда, что, кем бы он ни был, настроен «граф» был дружественно, и ожидать от него неприятностей Тине не приходилось. Скорее, наоборот.

– Который это, к слову, по счету? Угощайтесь!

– Кто «который»? – спросила Тина, беря стаканчик.

– Потоп.

– А что, их было несколько? – удивилась она и тут же вспомнила, как случалось теперь с ней все чаще, что знает ответ на собственный вопрос. Официальная церковь признавала два потопа, сектанты говорили о трех, но при этом в большинстве своем не считали за таковой последний по времени. Ученые же во мнениях расходились, то есть ничего определенного на сей счет не знали. Однако помимо церковного и научного знания существовало еще Достоверное Предание.И вот в нем говорилось о пяти потопах, притом что ни один из них не был на самом деле вселенской катастрофой, и если кого и убивал, так в основном людей. На возвышенных землях жизнь продолжалась, как и прежде, и шла своим чередом из прошлого в будущее, только вот жители возвышенностей не любили делиться своими впечатлениями ни с кем, кроме своих.

– Не меньше двух, – уклончиво ответил Виктор. Он тоже был себе на уме и лишнего не говорил, хотя, судя по всему, знал многое о многом. Но и он был ей не враг и даже не сторонний наблюдатель. Тина классифицировала его как друга, но, в отличие от Ады, ди Крей был мужчиной, и это начинало становиться слишком заметным.

– Не больше пяти, – хмуро бросил частный поверенный. Все последние дни он вел себя подчеркнуто вежливо, но оставался замкнутым и говорил только по существу.

– Господи, боже мой! – воскликнул Ремт, услышав последнюю реплику, и чуть не расплескал – «с испугу» – водку из своей чарки. – Что за страсти вы говорите, мэтр Керст! Пять потопов! Это же какой ужас!

– Полагаете, это шестой? – криво усмехнулся Керст.

– Не знаю. – Улыбка исчезла с бледного лица Ремта. – Но если нас не смоет дождем, то шансы уцелеть в битве всех против всех представляются мне исчезающе малыми. Я не прав?

Положение и в самом деле сложилось отчаянное. Задержавшаяся было в дороге зима упала на голову компаньонам проливными дождями, поднявшими воду в реке, холодными ветрами и бескормицей. Разумеется, это еще не настоящий голод, но еды за обычную цену было не найти не только в Лукке, куда они прибыли накануне вечером, но и на сутки‑двое выше по течению. А за два световых дня двадцативесельная ладья проходила – даже и в ледяную грозу – совсем немалый отрезок пути.

Однако «бескормица» случилась не сама по себе. Ее породила все та же «коронационная гонка», в которой, как выяснилось, участвовала теперь и Тина. Вот только с «принцессой Зои» путешествовали всего четыре человека, а некоторые другие претенденты успели обзавестись нешуточными армиями. Вчера вечером, когда ладье «Крыло аиста» оставалось, по словам корабельщика, не более трех лиг до порта Лукки, путешественники увидели огни. Стемнело рано, и ледяной дождь лил, не переставая. Время от времени сверкали молнии, освещая на мгновение дикие, поросшие хвойным лесом берега Фрая. И вдруг сквозь завесу дождя засветились огни, тысячи и тысячи – так казалось – костров горели на правом берегу реки.

Что это? – спросил ошеломленный невиданным зрелищем мэтр Керст.

Это армия, – ответила ему Ада.

Да, это армия, вставшая на бивак, – подтвердил Ремт Сюртук.

И в этот момент огни появились и на левом берегу.

Похоже, здесь намечается война, – прокомментировал световое представление Ремт.

Во всяком случае, сражение, – внес поправку ди Крей. – Война, возможно, идет уже несколько месяцев.

Не приходилось сомневаться, что эти двое знают, о чем говорят. Тина подозревала – и, разумеется, не без причины, – что в недалеком прошлом и «граф», и его напарник водили войска в бой. Армии, не армии, об этом судить пока было рано, но временами и в Ремте, и в Викторе проступали черты, которые трудно не узнать, еще сложнее – спутать. «Солдатами не рождаются, – вспомнила тогда Тина. – Ими становятся… на всю жизнь».Чьи это слова? В какой книге прочла их Тина? От кого услышала? Прошлое неохотно расставалось со своими тайнами, и «вспомнить все» пока не удавалось.

Уже в Лукке, в гостинице, располагавшейся недалеко от Чистого порта, они узнали подробности. Все дело, как они и предположили еще на ладье, в коронационной гонке: у города сошлись три армии, во главе которых стояли претенденты на престол: племянник покойного императора Матеус Бём граф Ла се Маор, двоюродный брат Леопольда Евгений Ноай герцог Гаррах и младшая сестра императора Якова, приходящаяся Леопольду двоюродной бабушкой, – Дария д’Амюр княгиня Кунгхаар. Кровь еще не пролилась, и сталь не ударила о сталь, но армии стояли друг против друга уже третью неделю, и случиться могло все, что угодно и когда угодно.

– Ваше здоровье! – прервал затянувшуюся паузу Сандер. Похоже, молчание тяготило его сегодня даже больше, чем всегда, но, с другой стороны, иди знай, что у него на душе! Может быть, что‑то, а может быть, и ничто.

«Мы продолжаем играть в умолчания, или это уже другая игра? – Тина молча опрокинула надо ртом тяжелую стопку и почувствовала, как горькая маслянистая жидкость скользит по языку, проливаясь темным огнем в откликнувшееся спазмом горло. – Ух ты! А теперь меня стошнит?»

Но не стошнило – удержалась на самом краю, перевела дыхание, смаргивая с ресниц слезы, взглянула сквозь слезную пелену на спутников, покачала головой.

– Я, конечно, взрослая девушка, – сказала она, возвращая стопку на стол. – Но не до такой же степени, господа!

– Что‑то не так? – простодушно спросил Ремт.

– Не торопись с выводами! – усмехнулась Ада. – Сейчас!

«Что сейчас?» – хотела спросить Тина, и тут оно пришло: ее словно окатили кипятком изнутри и снаружи, но боль была сладкой, вот в чем дело. Чувство было странным, но отторжения не вызывало, скорее наоборот.

– Ух ты! – на этот раз Тина произнесла эти слова вслух. – Что это было?

– Прищурься, девушка! – посоветовала Ада. – А то глазки так блестят, что незнакомые мужики могут бог весть что подумать! Проняло?

– Да уж…

– От простой яблочной водки? – поднял бровь Виктор.

«Яблочная водка? Сладкая горечь…» – Тина оглядела компанию и остановила взгляд на ди Крее.

– Господин ди Крей, – сказала она осторожно. – У вас нет ощущения…

– Мое сердце бьется ровно. – Виктор не отвел глаз, он был насмешлив, но не более. – И спазмов желудка не наблюдается. Я здоров, благоволением Господним, но пьян и счастлив. Хотелось бы знать, кому пришло в голову курить водку из порченых яблок?

– Семена черной белены. – Теперь, когда она вполне оценила вкус водки и ее последействия, Тина поняла, что с ней случилось и почему.

– Это не от глупости, – покачал головой Ремт. – А от хитрожопости. Хорошую водку гнать, очищать да бодяжить с родниковой водой – просто лень. Вот и курят всякую дрянь из того, что бог под руку послал: хоть из дерьма сухого, хоть из картофеля гнилого. Но если в это пойло добавить чего‑нибудь эдакого… Ну, вот хотя бы сдобрить медом из черной белены, то в самый раз. Правда, два‑три «голубя» из десяти заработают себе на этом развлечении не слабые хворобы, но кого волнуют подобные мелочи. Отбою от желающих «прокатиться с ветерком» все равно не будет.

– Верно, – улыбнулась Ада. – Я сразу по запаху поняла. Приходилось уже пробовать.

– Но почему не сказала?! – вскинулась Тина. – Кроме тебя и мэтра Керста, тут, между прочим, еще кое‑кто затесался.

– И кто бы это мог быть? – прищурилась Ада.

– Ну… – начала было Тина, но осеклась, она поняла ход мыслей дамы‑наставницы, и ей это показалось неправильным, но она еще не знала, что на это ответить. Однако кое‑кто другой знал.

– Мне нравится ход ваших рассуждений, – безмятежно улыбнулся Ремт Сюртук. – Вы великолепны, дама аллер’Рипп, но, увы, я, пожалуй, воздержусь от комментариев. Выпил и выпил, великое дело!

А Тина между тем вспомнила давешний взгляд ди Крея и поняла наконец, что ей не понравилось в «шутке» дамы Адель.

– Не надо, Ада, – сказала она, едва ли не впервые воспользовавшись правом, предоставленным ей дамой‑наставницей. – У каждого из нас свои тайны, и не все они принадлежат нам одним…

2

– Плохие новости. – Ди Крей отсутствовал часа три, никак не меньше, и выглядел скверно: замкнулся, посерел лицом – видимо, дела действительно обстояли так плохо, как утверждали его глаза. – Нас не пропустят. – Ди Крей бросил мокрый плащ на скамью и, сев напротив Тины, осмотрелся в поисках остальных. – Где все?

– Кто где, – пожала плечами Тина. – Так что там, под дождем?

– Движение вниз и вверх по реке остановлено еще шесть дней назад. Все дороги перекрыты, и любой намек на то, кто вы и куда следуете, может закончиться кровью.

– Моей…

– И моей, – вздохнул ди Крей. – И леди Адель…

– Когда вы догадались, что я оборотень? – У Тины было несколько вопросов, которые, так уж вышло, она могла обсудить только с Виктором.

– А я и сейчас в этом отнюдь не уверен…

– Но вы же видели, черная белена…

– И что? – усмехнулся в ответ ди Крей. – На меня она подействовала точно так же, как на вас, но я не оборотень. Могу поклясться!

– Мне не нужно клятв, достаточно вашего слова, но если не оборотень, то кто?

– Хороший вопрос. – Ди Крей достал кисет и стал неторопливо набивать трубку. Создавалось впечатление, что он что‑то старательно обдумывает. Тина его не торопила, терпеливо ждала, понимала – все это неспроста.

– Ладно, – сказал Виктор через минуту, пыхнув раз‑другой трубкой. – Сколько вам лет, Тина?

– Восемнадцать, – нахмурилась Тина.

Вопрос застал ее врасплох, но оказался отнюдь не пустым. Это был правильный вопрос, заданный вовремя.

– Вы вполне в этом уверены?

– Нет, не вполне, – вынуждена была признать Тина. – Но я и вообще плохо помню свое детство. Возможно, я старше на год или два, но я этого не знаю и…

– Зато знаю я, – остановил ее ди Крей. – Я не могу установить ваш возраст с необходимой точностью, да и вряд ли бы стал этим заниматься. Просто в голову бы не пришло. Но мы шли через горы. Путь был тяжел. Нам угрожали различные опасности. Мы провели вместе много дней. И я обратил внимание на некоторые странности, просто не мог не обратить.

– Что же вы заметили? – Ей стало отчего‑то жарко, хотя огонь в камине едва горел, и воздух еще минуту назад казался Тине холодным и сырым.

– Прежде всего вашу выдержку, Тина, ваше умение реагировать на опасность быстро и адекватно и «выходить из боя без истерики», если вы понимаете, что я имею в виду.

– Это так необычно? – попыталась она отвести «выпад».

– Это невозможно, – пришла очередь ди Крея пожимать плечами. – Солдатами не рождаются, ими становятся. Это природа, помноженная на воспитание, вот что я имел виду.

«Возможно, он прав, но куда, черт возьми, подевались все эти годы?!»

– Кому принадлежит эта фраза? – спросила она. – Про солдат…

– Ах, это! – В глазах ди Крея зажглись веселые огоньки. – Строго между нами, Тина! Ее изрек в подходящих обстоятельствах наш общий друг – Ремт Сюртук.

– Ох! – воскликнула Тина, ощущая стыд за свою забывчивость. – Ну, конечно же! «Трактат об искусстве войны и военной науке»,ведь так?! Маршал Герт де Бройх граф д’Альер, я…

Она словно споткнулась на бегу, сообразив вдруг, что совершенно не помнит, где и при каких обстоятельствах читала эту книгу. Сама книга стояла перед глазами так ясно, как если бы Тина читала ее вчера или позавчера, но все остальное…

– Вот‑вот, – пыхнул трубкой ди Крей. – Вы знаете слишком много слишком разных вещей, Тина. В ваших знаниях множество лакун, иногда вы не знакомы даже с наиболее общедоступными фактами, но, с другой стороны… Трактат маршала де Бройха, о существовании которого знает не так чтобы очень много людей, вы все‑таки читали.

– Я этого не помню!

– Память… А знаете, Тина, магия памяти считается сложнейшей из «Семи Цветов Радуги», и, как вы понимаете, неспроста.

– Что‑то еще? – спросила Тина, чтобы уйти от предмета, вызывавшего у нее головокружение.

– Внешность, – улыбнулся ди Крей, охотно принимая смену темы. Лицо его «разгладилось», вернулись натуральные краски. – Вы все время меняетесь. Скажите откровенно, какой вы себя видите: простушкой или красавицей?

– Я…

И опять выяснялось, что ди Крей обратил внимание на что‑то такое, что она упустила, занятая размышлениями о своей истинной природе.

– Но если не оборотень, то кто? – спросила она в надежде, что ди Крей знает ответ.

– Не знаю, но я бы рекомендовал вам… Вы когда‑нибудь бывали в настоящей травной лавке?

– Нет, – сразу же ответила Тина и задумалась.

«Книга, – вспомнила она. – Гербарий, травы, запахи…»

– Не знаю, – сказала она, подумав.

– Сходите, – посоветовал ди Крей. – Запахи и ароматы формируют невероятно сильные арканы, иногда и случайно. А в травной лавке… И вот вам, к слову, один возможный ответ на вопрос, почему черная белена доставила вам радость, а не отравила. Те, кто имел дело с ядами, иногда приобретают к ним иммунитет. Пусть выборочно, не ко всем, но в моем случае это сработало. Во всяком случае, с черной беленой…

3

– Дождь стихает. – Тина смотрела на реку. Над темной водой висели клочья сизого тумана. Тут и там виднелись боевые галеры, ладьи и длинные лодки, торговые барки сгрудились в порту.

– Да, похоже, – откликнулся ди Крей.

Они так и остались сидеть в пустой гостиной постоялого двора. В хорошую погоду эта комната с высокими двустворчатыми окнами, обращенными к реке и порту, наверняка являлась излюбленным местом постояльцев. Но сейчас здесь было холодно и пусто.

– Как думаете, Виктор, Сандер обманывает меня? – Вопрос очень личный, и задала его Тина, воспользовавшись личными именами, чего обычно не делала.

– Он вам нравится? – Виктор тоже смотрел на реку. Большинство кораблей были неподвижны, похожие на малые острова, другие – их было всего несколько – скользили размытыми тенями среди плывущих над водой клочьев тумана.

– Нравится? – переспросила Тина. – Да, наверное. Он красив, умен и отважен… Прошлое его полно загадок и тайн, – улыбнулась она, вспомнив один из читанных тайком в приюте романов. – И да, он еще и оборотень, оказывается.

– Вас что‑то смущает, – понял ди Крей.

– Наверное, то, что он слишком хорош для меня.

– Вы принцесса…

– Ну, какая же я принцесса! – неожиданно рассмеялась Тина. – Вы сами‑то верите во всю эту историю?

– Значит, задавая вопрос о доверии, вы уже знали ответ. Вы не верите ему.

– Не верю, – согласилась Тина. – Что‑то мешает, но, сколько я ни думаю, никак не могу понять что. Знаете, даже если вы правы, и мне не восемнадцать, а, скажем, двадцать, версии Сандера это не противоречит. Он ведь не знает точных дат… Вернее, говорит, что не знает.

– Возможно, вы и правы. – Ди Крей взглянул задумчиво на трубку и кисет, лежащие перед ним на столе, перевел взгляд на злополучный графин с яблочной водкой и снова посмотрел на Тину.

У него было интересное лицо. Нет, не красивое – значительное. Сейчас, глядя на Виктора, Тина могла лишь удивляться, что так долго не замечала очевидного: он не был похож на проводника, хотя, разумеется, мог какое‑то время побыть и проводником.

– Меня тоже не оставляет ощущение, что есть в этой истории что‑то еще, чего мы, к сожалению, не знаем. Но дело в том, что, отправившись из Савойя в Лукку, мы отрезали себе пути к отступлению. Это моя ошибка. – Ди Крей все‑таки потянулся за трубкой. – Я не учел такой возможности, как блокада Фрая. Просто в голову не пришло. Я рассчитывал, пока мы спускаемся вниз по реке, разузнать о «коронационной гонке» побольше, поговорить по душам с Керстом, обсудить свои тревоги с вами, ведь я не мог знать ваших мыслей. Но теперь…

– И теперь еще не поздно выйти из гонки. – Что ж, она сказала это вслух и сразу же почувствовала облегчение.

– Корона – тяжелая ноша, – согласился Виктор.

– Не в этом дело. – Тина смотрела, как ди Крей набивает трубку, как раскуривает, пускает дым. – Я не уверена, что это та самая удача, какую напророчила мне птица Аюн. Понимаете, я не помню точно, что она там пропела, но… В общем, корона империи… Я не воспринимаю ее как нечто, что принадлежит мне, что‑то – что я хочу получить.

– Вы не хотите стать императрицей?

– Не так, – покачала она головой. – Я страстно желала стать графиней ди Рёйтер…

При этих словах что‑то странное промелькнуло в глазах Виктора. Какое‑то выражение, чувство, отсвет мысли… Но это нечто возникло и исчезло, и перед Тиной по‑прежнему сидел внимательный слушатель.

– Стать графиней Рёйтер, – попробовала Тина объяснить свои чувства, – означало обрести не только деньги и власть, но, главное, семью. Настоящее имя! Понимаете?

– Да, – коротко ответил ди Крей.

– Герцогиня Фокко… – продолжила ободренная его внимательным взглядом Тина. – Что ж, это было неожиданно, но притом… очень лично. Имена, отец, мать… История любви… Пожалуй, я бы убила Сандера за этот обман, но сплоховала. Дала слабину, – призналась она, впервые позволив себе сказать вслух такое, о чем обычно боялась даже думать. Однако жестокие желания посещали Тину не впервые и были ее самой большой тайной. – Да, – кивнула она. – Я шла к нему с намерением пролить кровь. Убить. Растерзать. Увидеть мучения и смерть…

– Вы не должны стыдиться своих чувств, – покачал головой ди Крей. – Чувства – это ведь очень личное, и там, в глубине нас, порой оживают такие чудовища, каких мир не видел со дней творения. Там происходят стыдные вещи. Наши грехи живут в этих скрытых от чужих глаз пространствах. Но мысли и чувства не подсудны, Тина, людей дано судить лишь за их поступки. Таким устроил Всевышний наш мир.

– Я хотела убить Сандера, потому что обман лишил меня иллюзии, что «теперь все будет хорошо». – Тина не знала, зачем рассказывает все это ди Крею, но чувствовала, что поступает правильно. – Дело не в герцогской короне, а в завершенности судьбы. Если бы выяснилось, что я простая девушка из деревни или дочь портовой шлюхи, поверьте, Виктор, я не стала бы горевать. Что есть, то есть, но мне просто нестерпимо оставаться Тиной Ферен. Тина Ферен – никто, и это страшно обидно.

– Кажется, я вас понимаю.

– Возможно, что и так. – Тине не хотелось улыбаться, но она все‑таки улыбнулась. – Налейте мне этой гадости, пожалуйста. На душе так скверно, что лишним это явно не будет.

– К этому можно привыкнуть, – мягко сказал ди Крей, но тем не менее взял графин и разлил водку по рюмкам. – Заемное счастье никогда не становится своим.

– Знаю, – согласилась Тина. – Но вы, Виктор, не дама‑наставница… Я могу считать вас своим другом? – неожиданно спросила она, повинуясь мгновенно возникшей внутренней потребности.

– А разве ответ не очевиден?

– Да, пожалуй. – Она выпила водку залпом и замолчала на долгую минуту, переживая все этапы «прихода». – Ох! – сказала она, «вынырнув» наконец из сладкой и жаркой волны. – Вот что я хотела вам сказать, Виктор. Я ничего не чувствую по отношению к императорской короне. Страх перед возможными осложнениями, озабоченность, тревога… Да, все это есть, но сам титул… Ровным счетом ничего. Это не моя корона и не моя семья – вот что я чувствую.

– Ди Крей… – Виктор смотрел на нее, не отводя взгляда. Глаза у него были серые, и их глубина могла испугать, но не Тину, не сейчас. – Ди Крей звучит, разумеется, не так гордо, как ди Рёйтер, но я дворянин, и у меня, если поискать, найдется две‑три тысячи золотых. Если бы вы… В общем, я был бы счастлив, если бы вы согласились стать госпожой ди Крей, но если нет… Неважно! Я могу вас удочерить. Уедем на юг, в торговые города…

– Я вам нравлюсь? – Странно, что она поняла это только сейчас.

– Да.

– А ведь вы многое повидали в жизни, не правда ли? – Зачем она спросила его об этом?

– Да, – твердо ответил ди Крей. – Мне гораздо больше лет, чем кажется и чем хотелось бы мне самому… Вы можете стать моей приемной дочерью, этот вариант ничем не хуже.

– А если я решу остаться, если все‑таки не выйду из коронационной гонки?

– Я останусь с вами до тех пор, пока буду вам нужен или пока вы не попросите меня удалиться.

– Как ваше настоящее имя? Впрочем, не важно! Извините! Глупый вопрос. Скажите только, я права?

– У вас великолепная интуиция, – грустно улыбнулся ди Крей.

«Интуиция? Но можно ли верить интуиции? И можно ли доверять чувствам?»

– Налейте мне еще, – попросила она.

– Тина!

– Виктор, завтра, а может быть, и сегодня нас убьют. Или удача – хотя что считать удачей? – улыбнется мне, и я стану императрицей. Зои Первая… Звучит? Я буду там одна, на самом верху, даже если меня будут окружать множество людей, и никто никогда уже не полюбит меня просто за то, что я такая, как есть. Это жизнь, – улыбнулась она, совершенно не чувствуя ни боли, ни тоски, ни страха. – Поэтому налейте мне водки, выпьем и пойдем ко мне. Ада гуляет, чем бы она там на самом деле ни занималась, но она вернется не скоро. У вас будет достаточно времени, чтобы сделать меня женщиной. И не говорите «нет». Отказы не принимаются!

4

Дождь почти перестал, но в холодном воздухе стояла плотная водяная взвесь. Вода по бортам лодки казалась темной сталью. Весла входили в нее с тихим всплеском, поскрипывали уключины, да еще где‑то в тумане перекрикивались часовые и черные речные чайки. Ада сидела на кормовой банке и смотрела, как гребет лодочник. Мужчина работал экономично и ловко, не растрачивая сил попросту и в то же время поддерживая вполне приличную скорость.

– Долго еще? – спросила Ада, хотя и понимала всю глупость подобного рода вопросов.

– Скоро уже.

«Скоро…»

Лодка миновала отрезок чистой воды и нырнула в туман. Звуки стали глуше, эхо, порожденное ими, приходило со всех сторон.

«Это безумие! – сказала она себе. – Второй раз я пытаюсь вернуть прошлое, но возможно ли это в принципе?»

Она не знала ответа на этот вопрос, но, поскольку никогда в жизни не сдавалась, то и теперь предпочитала действовать, а не ждать.

– Мы на месте, – неожиданно сказал лодочник, и лодка ткнулась носом в песчаную отмель.

– Кто здесь?! – раздался окрик из тумана.

– Баронесса фон дер Койнер цум Диггерскарп к ее светлости княгине Кунгхаар! – выкрикнула Ада. – Срочно! Секретно! Не терпит промедления!

* * *

– …не говорите «нет». Отказы не принимаются!

Итак, она сделала свой выбор. Ди Крей! Ну, кто бы мог подумать!

«Пора бы определиться и мне…» Но он лукавил, разумеется, и знал это, и все равно продолжал игру, даже если это ложь перед самим собой. На самом деле все было решено еще тогда, когда в Сенате Ландскруны Сандер встретил секретаря Тайного совета. На старике не было лица, вот как это называется.

Что случилось? – спросил пораженный увиденным Керст.

Умер император, – ответил старик и тут же испугался, что сболтнул лишнего, ведь официального объявления еще не было.

«Император умер… и начался отсчет времени… Увы, Тина, в этой гонке победитель может быть один».

Что ж, на этот раз он сказал правду. Не вслух, так про себя и для себя одного, но предел есть всему, даже мужеству и чести. Сандер подождал, пока не стихнут звуки шагов на лестнице, и вошел в пустую гостиную. Стол, две стопки, графин с яблочной водкой.

Как она сказала?

Я хотела убить Сандера, потому что обман лишил меня иллюзии, что «теперь все будет хорошо».

«Это ты еще не знаешь, что такое настоящий обман!» Он безошибочно выбрал ее стопку – аромат ее кожи не смог перебить даже запах вонючего алкоголя.

Сандер наполнил стаканчик яблочной водкой и поднес к губам.

«Прости!» Он выдержал удар темного огня, не поморщившись, поставил стопку на место и вышел, не оглядываясь.

Через сорок минут быстрой ходьбы Сандер Керст подошел к воротам старой городской цитадели и вызвал дежурного офицера.

– Передайте его высочеству герцогу Горраху, что здесь Александр цу Вог ан дер Глен. Он знает, кто я, и знает, что я не пришел бы без причины.

* * *

Говорили, что Матеус Бём всю жизнь провел в седле. Разумеется, это было преувеличение, однако из тех, что мало отличимы от правды. Даже сейчас, «в походе» – а Матеус наверняка воспринимал нынешнее «дело» как поход, иначе не стал бы жить в шатре, – он сидел на специальном стуле, сиденье которого повторяло форму седла, а спинка, перемещенная сзади наперед, превратилась в некое подобие дорожного секретера. Сейчас на маленькой столешнице горела свеча в латунном подсвечнике, стояла простая бронзовая чернильница‑непроливайка и лежала стопка документов. Матеус Бём граф Ла се Маор работал.

– Почему я не удивлен? – хмыкнул Герд, которого мы привыкли звать Ремтом, осмотревшись вокруг. – Парусиновая палатка, холод и сырость, ни нормального светильника, ни очага, в котором резвятся огненные саламандры, ни вина, ни женщин, и это претендент на корону Вернов?! О, времена, о нравы!

– Герд! – не оборачиваясь, пророкотал Матеус. – Будь я проклят, если это не голос маршала де Бройха!

– Ты сомневаешься, мой мальчик?

– Нет, командир, – покачал головой Матеус, но так и не обернулся. – Однако согласись, странно ожидать визита от того, кому на твоих глазах отрубили голову.

– Тем не менее. – Герд с сожалением отметил, что невозможность «усмехнуться», «кивнуть» или «покачать головой» лишает его значительной части инструментов общения и делает «речь» куда менее эффективной, чем хотелось бы. Хорошо еще, что он не вещал замогильным голосом, как полагается настоящим привидениям, и вполне владел интонациями речи.

– Ты привидение? – словно прочтя мысли Герда, спросил Матеус.

– Не совсем. – Герд задумался на мгновение, но все‑таки нашел более удачное, как ему показалось, определение себя любимого. – Я тень маршала де Бройха. Тень, а не привидение, почувствуй разницу, солдат!

– Взглянуть можно?

– Гляди! Только предупреждаю, и глядеть‑то, собственно, не на что.

– Сильно! – констатировал Матеус, обернувшись. – Нетривиально. Как тебе удалось?

– На себя примериваешь?

– Пока не знаю, но может пригодиться.

– Тоже верно, – согласился Герд. – Хочешь, я поменяю позицию, а то устал, поди, головой вертеть?

– Да, было бы неплохо.

– Так лучше? – спросил Герд, переместившись в пространстве так, чтобы его голос приходил к Матеусу спереди. Впрочем, граф Маор, возможно, мог видеть сгусток мрака, более плотного, чем тьма, сгустившаяся под крутым парусиновым сводом.

– Спасибо, командир, так действительно лучше. Рад тебя видеть, хотя, если честно, не люблю я всю эту хрень, да и не видно ни хера! – У Матеуса Бёма было узкое жесткое лицо с крупными, несколько грубовато «прорезанными» чертами, узкие жестокие губы и холодные, но не равнодушные глаза цвета морской сини.

– Ты не изменился, Матей! – сказал Герд, внимательно изучив лицо ученика. – Постарел, но в главном все тот же.

– О тебе этого не скажешь!

– Да уж… Но к делу, ты ведь человек занятой, а по нынешним временам так и вовсе жизни нет, или как?

– Ты это правильно сформулировал, командир.

– Ты и в самом деле собираешься сесть на престол, или это игра «в цену»?

– Ну, ты правильно понял, никто не должен думать, что корона досталась ему за так.

– Это правильно. – Ну, почему, почему он не мог кивнуть в ответ на слова Матеуса? – И это облегчает наш разговор. Мне требуется услуга.

– За душой моей пришел? – поднял бровь Матеус Бём.

– Да на кой хрен мне твоя душа! Мне нужен транзит через твою территорию.

– Транзит? – нахмурился собеседник.

– Вы с родственниками перекрыли все дороги, а я, представь себе, опекаю некоторую особу, которой по срочной надобности требуется попасть в Ландскруну.

– Опекаешь… – кивнул Матеус, о чем‑то задумавшись. – Особу… Ты еще скажи, бедную сиротку! – Взгляд его отяжелел. – Ну!

– Бедную сиротку, – согласился Герд, гадая, что и откуда известно Матеусу.

– Тина Ферен, – прочел граф, вытащив из пачки документов небольшой пергамент. – Восемнадцати лет, высокая, волос рыжий, глаза светло‑карие или желтые, сирота из приюта в городе Але… Я правильно излагаю факты? – поднял взгляд Матеус Бём.

– Да, пожалуй, – вынужден был согласиться Герд, хотя и не понимал, как это возможно.

– Тогда извини! Если бы ты пришел вчера, я бы пропустил вас на все четыре стороны, кем бы ни была на самом деле эта девица. Да хоть и претендентка! Насрать! Уж верно, с тобой, командир, мы бы сговорились. Но увы. Это письмо – в копиях – поступило сегодня утром и ко мне, и к Евгению, и к Дарии. А это, согласись, меняет весь расклад. Девица – претендентка, и тронуть ее или открыто поддержать – означает начать войну…

5

– И кто автор послания? – Ада с большим трудом сдерживала себя, чтобы не зарычать.

– Аноним, – кисло улыбнулась Дария.

– Но если так, каким образом это письмо вообще попало к тебе? Твой секретарь…

– Мой секретарь обратил внимание на присутствие на документе одного из моих личных кодовых слов. Тот, кто это писал, вхож в самые высокие сферы, а это, согласись, делает документ куда как более интересным, анонимный он или нет.

– Значит, нет?

– Ада! – вздохнула Дария. – Ну конечно, нет! Как может быть иначе? Я и вчера не согласилась бы пропустить вас, не выяснив, кого это ты так спешно везешь в столицу. Ты же не ребенок, знаешь правила игры!

– Мы могли бы договориться… – осторожно «предположила» Ада.

– А вот это уже совсем другой разговор! – улыбнулась собеседница. – Договориться не поздно и сейчас, но ни о каком пропуске в Ландскруну, разумеется, речь не идет. Ты уполномочена говорить со мной?

– Да.

– Отлично! Вина! – хлопнула в ладоши Дария.

Она все еще оставалась интересной женщиной, хотя возраст брал свое. Трудно выглядеть хорошо, когда тебе за семьдесят, но еще двадцать лет назад…

«Все проходит, – согласилась мысленно Ада. – Проходит молодость, стирается красота. И у людей это происходит гораздо быстрее, чем у оборотней. Увы!»

Двери открылись, и две служанки быстро, но практически бесшумно накрыли «легкий ужин»: вино, сладости, заморский шоколад и местные фрукты.

– Итак. – Дария взяла бокал, но не спешила пить. – Она и в самом деле дочь Леопольда?

– Полагаю, что да.

– Похожа на Вернов?

– Скорее на мать, насколько я могу судить. Впрочем, рот скорее верновский и еще, пожалуй, высокие скулы. Ну, и рост, разумеется. Девушка уже выше меня…

– Беда с этой наследницей! – Княгиня сделала глоток вина и отставила бокал. – Темная лошадка: возникла из ниоткуда, и история не сказать чтобы достоверная. Но если все бумаги настоящие, ее позиции неколебимы. Родная дочь императора, да и по материнской линии не кухарка. Знать бы наверняка!

– Спасибо за откровенность! – Ада тоже взяла бокал и сделала несколько глотков.

– А чего мне тебя стесняться?! – удивилась Дария. – Мы с тобой, почитай, свои люди. Но прежде чем перейти к переговорам, я хочу знать о ней больше. Кто? Что? Как?

– Спрашивай! – Ада отпила еще вина.

– Она? Ну, ты понимаешь, я просто не хочу произносить этого слова вслух, даже здесь. Она?

– Нет, – покачала головой Ада, хотя и знала, что, скорее всего, лжет. – Нормальная девушка, здоровая… красивая… умная.

– Красивая? – По‑видимому, Дария все‑таки уловила некоторую неуверенность в голосе Ады.

– Красивая, – отметая сомнения, заверила Ада. – Но не по этой части.

– Ну, это пока не попробовала, как узнаешь? Или ты уже?

– Я нет, но ей явно нравятся мужики.

– И? – заинтересовалась Дария.

– Пока ничего определенного, – отмахнулась Ада. – И никого.

* * *

– Но что же сама эта барышня? – Вопрос, казалось, возник в глазах Евгения раньше, чем сорвался с губ. Герцог был заинтригован. Его интерес был родом страсти, никак не меньше.

– Скажи, Александр, что она собой представляет? Опиши мне ее, расскажи, какая она, ведь ты же знаешь!

– Какая вам разница, Евгений! Зачем вам это, ваша светлость?!

Сандера возмущало это праздное циничное любопытство, но следовало признать, в этом был весь Евгений. Он не умел по‑другому. Просто не мог.

– С каких пор ты обращаешься ко мне на «вы»? – почти искренне поднял брови герцог Гаррах. – Александр, мы же кузены как‑никак! Будь проще!

– Как скажешь, – пожал плечами Сандер, хорошо знавший цену такого рода панибратству.

– Итак!

– Длинная, как жердь, – вяло ответил не желавший говорить на эту тему Керст, у него просто не было выбора. – Волосы рыжие, как пакля. Глаза раскосые и желтые. Кожа темная…

– В общем, уродина? – прищурился Евгений.

– Тебе станет легче, если скажу, что красавица?

– Скажи! – предложил герцог.

– Хорошо, – согласился Керст. – Красавица.

– Что, – сочувственно поинтересовался Евгений, – не дала?

– Вроде того.

– Сочувствую. И все‑таки?

– Красивая, – признал Керст, вспомнив другую Тину. – Глаза миндалевидные, чуть раскосые, внешние края загнуты вверх. Цвет… янтарный, пожалуй…

– Мда…

– Кожа чуть смуглая, матовая, скулы высокие…

– Продолжай!

– Волосы цвета осени…

– Да ты поэт, Александр! Янтарь и краски осени! Весьма убедительно. И что, действительно такая высокая?

– Почти с меня ростом.

– Ого! Ничего себе малютка. А остальное?

– Что именно?

– Грудь, зад, что там еще?

– Ноги прямые, – криво усмехнулся Сандер и, перехватив заинтересованный взгляд герцога, объяснил: – Она носит мужские штаны.

– Вот оно как! – кивнул Евгений. – Это хорошо: церковь не любит шлюх, наряжающихся мужчинами! Так что там с сиськами?

– У нее полная грудь.

– Зад?

– Нормальный у нее зад.

– Ты прав, – согласился Евгений. – Нам не подобает, но… Понимаешь, Сандер, я должен быть уверен, что она будет хорошо смотреться на суде.

– Мы еще не дошли до суда, – покачал головой Сандер. – Пока она наследница престола, причем наследница первой очереди.

– Так‑так, – покивал Евгений, становясь серьезным. – Назови цену.

– Герцогство Фокко!

– И не думай!

– Я внук императора Якова!

– Незаконный, – покачал головой Евгений. – Твой отец был незаконным сыном Якова, но его хотя бы признавал сыном герцог Фокко. А ты, Александр, уж прости меня, ради бога, бастард бастарда. Звучит как титул, но все‑таки не титул.

– Но ты же только что назвал меня кузеном, мы двоюродные братья!

– Наедине я могу признать тебя хоть родным дедушкой, но официально ты всего лишь Сандер Керст.

– У моей бабушки был собственный титул, перешедший после ее смерти моему отцу…

– Ну, что ж, – согласился герцог с явным удовлетворением. – Это уже совсем другой разговор. Думаю, что организовать твое признание графом ан дер Глен…

– Бароном, – поправил Сандер.

– Да нет, – усмехнулся Евгений. – Твоя бабушка Надин получила от императора не баронский, а графский титул, но никто этого, разумеется, не знал. Я и сам, если честно, узнал совсем недавно. Я тебя удивил?

– Да, – признал Сандер.

– Надеюсь, это приятный сюрприз?

– Да.

– Тогда по рукам?

– Как только получу грамоту.

– Тоже верно, – улыбнулся Евгений. – Значит, завтра. Вечером. Здесь же.

– По вашему слову, принц, – Сандер склонился в поклоне. Это был глубокий поклон. Даже несколько излишне глубокий. Но Сандер не хотел, чтобы Евгений видел сейчас выражение его глаз. Ненависть – чувство, которое можно лелеять в себе годами, главное, не позволить ему сжечь тебя изнутри. Но если уцелеешь, отсроченный удар будет полон невероятной сладости.

«Ликуй, Евгений! – думал Сандер, склоняясь в поклоне. – Но знай, у всего есть своя цена, у моего предательства она тоже есть, и заплатить ее придется тебе, принц!»

6

«Черт возьми! – думала Ада, поднимаясь по скрипучей лестнице наверх. – Ад и преисподняя! Кто мог написать это письмо? Виктор? Сандер? Или это „тень Анонимуса“ разыгрывает под сурдинку некий хитроумный план?»

Как ни странно, ее куда больше заботила анонимность «мастера Ремта», чем его трансцендентная[1] природа. Она понимала, что тот человек, чьей тенью являлся ее спутник, был некогда отнюдь не рядовым подданным императора.

«Граф! – напомнила она себе. – Тина назвала его графом, и, похоже, не только она, но и Виктор знают, кто таков „старина Сюртук“ на самом деле. Так это был он?»

В принципе ход, не лишенный изящества: в условиях блокады взаимное недоверие трех претендентов предоставляло шанс и четвертой претендентке дожить до заседания Коронного совета. Все это так, но, если бы не эта безумная инициатива, сейчас они уже плыли бы вниз по течению. Правдами или неправдами, но Ада уговорила бы свою давнюю подругу пропустить их через кордон. Однако подметное письмо смешало карты, разрушив вполне реалистичный план.

«Так это был Ремт? Или Сандер? Кто?» Она вошла в длинный гостиничный коридор и шла теперь мимо запертых дверей. Запахи и звуки, доносившиеся из комнат, рассказывали ей о постояльцах гораздо больше, чем те хотели бы открыть сами.

«Что за хрень?» Она толкнула дверь и вошла в их с Тиной комнату.

– Что за хрень?! – воскликнула Ада, проходя в центр маленькой комнаты. – Здесь пахнет страстью!

– Завидуешь?

Полуодетая – «Или правильнее сказать, полураздетая?» – Тина сидела на кровати, вытянув ноги и подоткнув под спину подушки. В руке у нее была кружка, от которой за версту разило давешней яблочной водкой, а на чуть припухших – «И с чего бы это?!» – губах блуждала мечтательная улыбка.

– Удивляюсь, – взяв себя в руки, пожала плечами Ада, она уже рассмотрела блеск «безумия» в полуприкрытых глазах девушки и, сложив одно с другим, пришла к непротиворечивым выводам о сути дела. – Мне казалось, что Керст на это так никогда и не решится.

– Он и не решился, – усмехнулась в ответ Тина. – Решилась я…

– Похвально. – Ну, а что еще оставалось ей сказать: теперь девчонка сама распоряжалась своей судьбой, не говоря уже о «прочем».

– …и не с ним.

– А с кем, прости господи?! – вскинулась ошеломленная известием Ада.

– А давай я промолчу! – мягко, но решительно ответила Тина и неожиданно закрыла глаза. – Устала, есть хочется… но спать, кажется, хочется больше… – Голос ее затухал по мере произнесения этой странной фразы и сменился тихим посапыванием, едва девушка добралась до слова «больше».

«Спит… Ну, надо же!»

Но Тина действительно спала.

[1] Нечто лежащее за пределами опыта, недоступное опытному познанию.

Глава 12

ГЛАВА 12. Наследница

1. Двадцать шестой день полузимника 1647 года

Она проснулась очень рано – за окном еще царили предрассветные сумерки, – но сразу же поняла, что спать больше не будет – выспалась уже, в том смысле, что отдохнула. На душе было ясно и спокойно, тревоги покинули сердце, и разум очистился от сомнений.

«Пусть случится, что должно! – сказала она себе, поднимаясь с постели так тихо, что не разбудила даже чутко спящую Аду. – Я готова и не дрогну!»

Лишь мгновение спустя, когда, тенью скользя по комнате, она собирала свои вещи, Тина сообразила вдруг, кого или, вернее, что процитировала она мысленно. А фраза была не лишь бы как, а знаковая, ключевая, как говорят в Реште. Ия Зо – Оборачивающаяся в Духе – сказала эти слова, представ перед Первым Кругом.

«Книга Заката, часть третья, глава восьмая, первый рассказ. Шва кекхаарах, нирганта дзе!»

Тина по‑прежнему не знала, откуда приходит ее знание, но зато вспомнила сейчас первый, самый древний из известных вариант Книги Заката, тот текст, что в незапамятные времена был записан переплетающимися знаками древней речи. Получалось, что она не только свободно говорит на цветном языке, но и умеет «разбирать черты и связки». Чего Тина не знала, однако, это того, сколько вообще осталось в мире людей, читающих «вязанья» древней речи.

«Сильно! – отметила она, выскальзывая из комнаты. – И многозначительно, не правда ли?»

Оглядываясь по сторонам в ожидании случайного свидетеля, Тина быстро оделась, набросила на голову капюшон, чтобы не бросались в глаза нерасчесанные волосы, и, поправив перевязь с мечом, отправилась вниз. В кухне было тихо, но дремавший у огня поваренок проснулся от дружеского прикосновения к плечу и одарил ее краюхой вчерашнего хлеба и кружкой травяного чая. Ничего выдающегося, как говорится, но для военной поры – а коронационную гонку следовало по праву считать состоянием войны – завтрак более чем сносный. Правда, на поверку хлеб оказался не только черствым, но и каким‑то безвкусным, пресным или еще что, но голод не тетка – Тина стремительно сжевала краюху, выпила «чай» и покинула гостиницу еще до того, как проснулись остальные постояльцы.

За порогом рассвет уже должен был, по идее, оживить улицы, заставив обывателей заняться каждодневными своими делами. Так и случилось, но ожидания Тины оправдались лишь отчасти. Свет утра казался серым и болезненным, клочья ночного тумана путались под ногами, и хотя дождь наконец прекратился, воздух был холодным и промозглым. Он пах дымом, железом и фекалиями, и в нем медленно, словно в мутной жидкости, с отчетливо выраженной натугой и как бы нехотя, перемещались невнятные тени людей. Мир был полон приглушенных звуков, искаженных голосов, и да – он был безобразен, этот мир, мерзок и смертельно болен.

«Нехорошее начало, – решила Тина, выбираясь из тесноты плотно переплетенных улочек и переулков к простору реки. – Словно бы все уже решено, и приговор оглашен…»

Она переживала странный момент, и ощущения, испытываемые Тиной, оказались необычными для нее, особыми, пугающе незнакомыми. Чувство полета, невероятная легкость в членах и сила, бурлящая в крови. Возможно, это была любовь – хотя Тина все еще не была уверена, что слово это правильно отражает ее нынешнее положение и состояние. И одновременно внутреннее напряжение, тревога, непокой, словно бы некое предчувствие или даже пророчество уже вошли в ее сердце, но не были пока опознаны и разъяснены требующим ясных ответов на четко поставленные вопросы разумом.

«Куда я иду? Зачем?» Но, разумеется, это были риторические вопросы: Тина шла куда глаза глядят, но в то же время путь ее не вовсе был лишен смысла и цели. Просто до времени и смысл, и цель прогулки скрывались в глубине подсознания.

«Однако скрытое – не есть несуществующее, не так ли?»Тина вышла на берег реки и огляделась.

Она стояла на высоком правом берегу Фрая. На самом деле, как вспомнила вдруг Тина, Кронверг в своей «Географии» называл такие берега пойменными террасами. Высокое место, удобное, чтобы осмотреться и принять решение относительно тактики действий в речном дефиле классического типа.

«Учитывая ширину реки и ее быстрое течение, армия, лишенная флота, обречена если не на поражение, то уж верно на потерю инициативы… Что за бред?»

В самом деле, в первое мгновение мысли о тактике и стратегии, так неожиданно возникшие в голове Тины, показались ей простыми и естественными, вытекающими из недвусмысленной оценки особенностей местности. Однако уже через два удара сердца она словно бы «увидела» эти мысли со стороны и поняла, что совершенно их «не узнает». Это были не ее мысли. Вернее, Тина не могла счесть их за свои, не понимая, откуда бы им взяться. Все‑таки – что бы там ни говорили Керст, Виктор или Ада – она по‑прежнему была простой девушкой‑сироткой, воспитанной в приюте, а не при дворе или военной ставке. Даже смутные воспоминания «о другой жизни», начавшие посещать Тину еще во время перехода через горы Подковы, указывали на жизнь в доме обеспеченных, но простых людей. Не дворец и не палаты, но чисто, удобно и даже просторно. Книги… Да, пожалуй, там были книги. А еще травы… Но и все, в сущности.

«Н‑да… Вот вам, сударыня, и еще один повод для беспокойства…»

Как и накануне, над рекой плыли клочья тумана. Тем не менее Тина видела и боевые галеры, замершие прямо посередине реки, и немногочисленные лодки – длинные, черные, – скользившие по воде цвета темной стали, и громаду «Твердыни на Скале» – замка, построенного на Узком острове, поднимающемся из холодной воды прямо на стремнине, но несколько выше по течению, – и другую крепость, ту, что являлась городской цитаделью Лукки и была выстроена на вдающемся в реку скалистом мысе правого берега.

«Три армии… – подумала Тина, рассматривая крепости и корабли. – Патовая ситуация… Но что‑то или кто‑то нарушил равновесие…»

Откуда взялась такая уверенность? Что‑то витало в загаженном миазмами и едким дымом воздухе этого утра или, возможно, было зашифровано в хаотичном – на первый взгляд – движении лодок на реке и всадников на берегу.

«Что я увидела? И… И о чем промолчала вчера Ада?»

Сейчас Тина отчетливо вспомнила их вчерашний разговор перед сном и поняла, что за произнесенными вслух словами оставались недосказанности, смысл и значение которых могли оказаться далеко выходящими за пределы темы разговора, даже при том, что разговор шел «не о пустяках».

По‑видимому, она провела там, на берегу реки, немало времени. Во всяком случае, когда Тина вернулась в себя, вынырнув на поверхность сознания из смутной пелены грез, утро уже набрало силу. Стало светлее, туман на реке истаял, и звуки окружающего мира обрели силу и ясность. А еще у Тины замерзли ноги и кисти рук, даже несмотря на то, что шевровые шосы, сафьяновые сапоги и перчатки из сахарной[1] кожи были не только изумительно хороши на вид, но и гораздо теплее той одежды, в какую одевалась Тина в прошлые, не такие уж отдаленные времена.

«Пора возвращаться домой?» Но «домой» решительно не хотелось. Слишком много всего накопилось в душе, чтобы идти с этим к людям, рисковавшим жизнями ради нее, «любимой». Еще сложнее, как оказалось, было представить новую встречу с Виктором. Что скажет он? И скажет ли что‑нибудь из того, о чем она пока могла лишь мечтать? Но что, если скажет? Что ей делать тогда? Что ответить на его слова?

«А если нет? – подумала она, чувствуя, как ее охватывает паника. – Что, если он промолчит?»

2

– Итак? – Кто бы знал, чего ему стоил этот вопрос.

Прошедшая ночь не вернула покоя, она лишь усилила беспокойство. Как ни странно, в тишине и мраке ночи Сандера посетило сожаление, и даже более того – чувство, что сжало сердце и заставило его зарычать подобно раненому зверю, удивительно походило на раскаяние. Бессонный, одинокий и растерянный сидел он на постели, перебирая доводы «за» и «против», свои собственные воспоминания и классические литературные сюжеты. Потом он все‑таки задремал, и ему приснилась Тина. Сны оказались мучительней яви. Они жалили больнее горных ос, показав Керсту то, чего он лишил себя, обратившись к герцогу Евгению. Проснулся он больным и не отдохнувшим, измученным, едва ли не обессилевшим. Однако, как стало очевидно, едва он снова взялся за «трудные мысли», «сделанного не вернешь».

«Пойти к ней? – попробовал он все‑таки найти выход из создавшегося положения. – Открыться? Объяснить… Просить помощи у Виктора?»

«Поздно…» – понял он спустя мгновение.

Как бы то ни было, выбор сделан, и не время теперь судить да рядить, правильно ли он поступил. Человеку не дано идти по двум дорогам одновременно, даже если малодушие лишает его уверенности в себе и своей судьбе.

«Делай, что должно, – напомнил он себе слова древнего рыцарского наставления. – И надейся, что Бог не оставит тебя!»

– Итак? – спросил Сандер, появившись этим утром перед кузеном Евгением.

– Быстро родятся только блохи, – любезно улыбнулся герцог.

– По‑видимому, ты мог сказать мне это еще вчера, – пожал плечами Керст, надеясь, что лицо не выдаст его разочарования.

– Верно, верно! – покивал Евгений, как бы соглашаясь со словами Сандера. – Но, видишь ли, Александр, я очень спешил. Ты ведь представляешь себе, что это такое – «жажда свершения»? Ведь так? Нет? Ты терпеливо ждешь решения своей судьбы? Ты хладнокровен, ты никуда не спешишь, «жажда свершения» не сжигает тебя изнутри, ты это хочешь мне продать?

– К чему ты клонишь? – Было крайне трудно сдерживать эмоции, но Сандер старался. Он и в самом деле хотел «продать» Евгению тот образ, что строил с таким тщанием много лет подряд.

– Я хочу получить корону.

– Так бери ее, она твоя, – пожал плечами Сандер. – Или возникли затруднения?

– Девушка… Я думаю, ты все прекрасно понимаешь, Сандер. Ты ведь замечательно считаешь шансы, не так ли? Ты знаешь, я могу договориться с Матеусом и Дарией. По правде говоря, я с ними уже почти договорился, учитывая, что и армия у меня не чета их ополчениям. Но Тина Ферен или, вернее, принцесса Зои Верн ломает все соглашения. Торги начинаются заново, и игра приобретает характер случайного броска монеты. Никакой определенности, Александр, один лишь проклятый случай, не оставляющий места для настоящего искусства.

– Такое ощущение, что ты перепутал роли, – покачал головой Сандер Керст. – Это моя реплика.

– Точно, – легко согласился Евгений. – Я говорю не свои слова, а твои. Зачем? А затем, чтобы определиться в цене. Ты знаешь цену, знаю ее и я. Но я хотел бы определенности: в какой степени я могу доверять тебе в дальнейшем?

– В той же, в какой смогу доверять тебе я. Ты станешь императором…

– Но даже императорам нужны свои люди, я имею в виду преданные люди, ты понимаешь?

– Ты сомневаешься, что я буду служить тебе верой и правдой? Вознеси меня, Евгений, и моя преданность будет оплачена сполна, как и моя помощь.

– Что ж. – Евгений подошел к столу и тронул пальцами несколько пергаментных свитков с печатями, лежавших на столешнице. – Ты прав, кузен, на самом деле я мог ответить тебе еще вчера. Все нужные люди находятся здесь, в Лукке, как и все необходимые бумаги. По правде говоря, дело случая. Могло сложиться и по‑другому, но нам повезло, тебе и мне. Однако перед тем, как решиться на такой шаг, я хотел убедиться в серьезности твоих доводов.

– Убедился?

– Да.

– Расскажешь, как?

– Ну, полагаю, что тебе можно. Теперь, когда ты предложил мне свои услуги. Ведь я правильно тебя понял, ты собираешься стать кем‑то вроде доверенного советника при новом императоре?

– Я могу многое, чего не могут те, кто вырос в замках и дворцах, – поклонился Сандер.

– Верно, – улыбнулся герцог. – На это и расчет. Ты знаешь жизнь куда лучше большинства вельмож. Но вопрос доверия непростой вопрос.

– Тебе нужны страшные клятвы?

– Возможно. Однако взаимный интерес представляется мне важнее любых клятв.

– В этом есть резон, – согласился Сандер. – Но вернемся к вопросу о способах проверки.

– Шпионы, Александр. Всего лишь люди, любящие деньги, и никакой мистики. Вчера некто, кого никто не видел, но кого все‑таки кое‑кто слышал, имел приватный разговор с Матеусом Бёмом.

– Вот как… И о чем, с позволения вашей милости, шел разговор? – поинтересовался Сандер, лихорадочно пытаясь понять, кто бы это мог быть.

– О некоей Тине Ферен…

– Это был мужчина?

– Женщина в этой истории тоже есть, – кивнул Евгений. – Высокая, стройная, одетая на мужской манер и опоясанная мечом.

«Ада!»

– Она тоже была у Бёма?

– Нет, она посетила княгиню Дарию.

– Дай угадаю! – через силу улыбнулся Сандер. – Они тоже говорили о Тине Ферен?

– Да. Но я не ограничился этим и послал своих людей в твою гостиницу.

– Любопытно…

– Почему ты не сказал, что девушку сопровождает Гвидо ди Рёйтер?

– Кто? – опешил Сандер.

– Имперский граф ди Рёйтер, известный полководец, хотя он уже лет двадцать не брался за оружие, путешественник и алхимик. Еще про него говорят, что он чернокнижник. Но самое любопытное, что многие из тех немногих, кто его знал, утверждают, что он мертв. А он, оказывается, жив и спит с принцессой Зои. Почему ты мне об этом не рассказал?

– Я не знал, – честно признался потрясенный до глубины души Сандер.

– Многообещающее признание.

– Это правда.

– Возможно. Но ты умолчал и о том, что девушка умна и образованна.

– Ты не спрашивал, – возразил Сандер. – Тебя, Евгений, интересовала только ее задница.

– Ну, первым‑то добрался до ее зада Гвидо ди Рёйтер, и это тревожный сигнал, если знать его репутацию. Ты уверен, что не обманываешь меня? Ты в самом деле владеешь теми документами и сможешь доказать, что принцесса… не настоящая?

– Вы сомневаетесь, что у меня есть документы? – спросил тогда Сандер.

– Я опасаюсь, что они подлинные, – глухо ответил Евгений.

3

Виктор проснулся рано, но все‑таки опоздал: когда он спустился вниз, мальчишка‑половой как раз убирал со стола кружку Тины, а сама она успела скрыться в предрассветных сумерках. Он попробовал было догнать ее, выскочив вслед за девушкой в промозглую мглу, перемешанную с серым туманом и очажными дымами, но куда там! Как узнать, куда она пошла? Как обнаружить в лабиринте узких улиц и переулков, в которых дома сходились так близко, что немудрено было бы и застрять. Непонятно было и то, что погнало ее в путь в такую рань. Пробует ли она убежать и, если так, от кого бежит на этот раз? От него, Гвидо ди Рёйтера, ставшего для нее Виктором ди Креем, или от императорской короны, смысл и значение которой для Тины отнюдь не очевидны?

У него не было ответов на эти вопросы, как и на многие другие, но зато было ощущение, что он совершил чудовищную ошибку. Сначала он проявил слабость, дав волю чувствам. И добро бы, ошибся некто ди Крей, но нет! У него не нашлось даже этого оправдания, поскольку к тому моменту, как он впервые поцеловал Тину в губы, Виктор уже знал, кто он такой на самом деле и что с ним произошло. И тем не менее страсть в очередной раз оказалась сильнее разума, и нежность победила логику. И ведь это он еще не осмеливался признаться себе самому, что чувство, сводившее его с ума, это не просто страсть, а нечто более значительное, пусть даже Виктор и не осмеливался пока назвать его по имени.

«Любовь, – произнес он мысленно, сворачивая в очередной переулок. – Любовь…»

Но если так, то второй его ошибкой было отпустить Тину от себя. Что бы она ни говорила, какой бы настойчивой и властной ни была, он не имел права оставлять Тину одну. Такова привилегия любви – даже императрица не властна над долгом своего возлюбленного.

«Но с чего ты взял, приятель, что Тина испытывает к тебе те же чувства, что и ты к ней?»

И снова правда. Виктор ведь не юноша, чтобы выдавать желаемое за действительное. Что, если девушкой руководили совсем другие мотивы? Предательство Керста – если таковое действительно имело место, а не являлось фантазией влюбленной девчонки, – одиночество, страх… Да, и «манию сиротки» не следовало сбрасывать со счетов. Общеизвестно, что девочки испытывают к своим отцам отнюдь не только дочерние чувства, даже если и не понимают, что с ними происходит и почему. Ну а у сироток иная крайность: они склонны искать себе партнеров среди мужчин значительно старше себя, одновременно олицетворяющих для них мужа или любовника, покровителя и, чего уж там, отца. Виктор определенно о чем‑то таком говорил с мэтром Карвином в Академии Ливо. И еще с кем‑то… где‑то… когда‑то…

«Я не имел права оставлять ее одну!»

Но как бы то ни было, время шло, рассвет набирал силу, а Тина так и не отыскалась. Лукка большой город, в нем легко потеряться или скрыться. Но если девушка не отправилась на прогулку, а предприняла попытку вырваться из блокады и продолжить путешествие в одиночку, ей следовало взять с собой хотя бы дорожную сумку. Эта простая, в сущности, мысль заставила Виктора прекратить до поры поиски и вернуться в гостиницу, чтобы прояснить обстоятельства Тининого ухода. А там, в давешней гостиной с видом на реку и порт, сидели за столом старина Ремт и дама Адель. Компанию им составляли сухие бисквиты – роскошество – и травленная яблочная водка в терракотовом графине.

– Доброго дня, дамы и господа! – сказал Виктор, пододвигая к столу табурет и садясь напротив напарника.

– И вам, сударь, не хворать! – меланхолично откликнулся маршал. Дама Адель, в свою очередь, и вовсе ограничилась нечленораздельным бурчанием. Настроение, судя по всему, оставляло желать лучшего у обоих, но связано ли это с уходом Тины или нет, предстояло еще выяснить.

– Тогда коротко и по существу. – Виктор достал из кармана трубку и кисет и выложил их на стол перед собой.

– Ада, вы ведь ночевали в гостинице? – спросил он, поймав взгляд дамы‑наставницы. – В том смысле, что вы спали сегодня с Тиной?

– Я сегодня, а вы вчера?

– Я бы не хотел пока обсуждать наши с Тиной отношения. – Виктор постарался, чтобы фраза прозвучала недвусмысленно, но не чрезмерно жестко. Он не желал конфликта, тем более с Адой. И еще более того по вопросу, в котором не ощущал своей правоты.

– Меня, собственно, интересует всего лишь один вопрос: уходя утром из гостиницы, Тина взяла дорожный мешок или нет?

– Нет. – Похоже, и Ада решила сдать назад и, отвернувшись от Виктора, взяла в руки графин. – И денег прихватила не так чтобы много. Пить будете?

– Буду. – Виктор перевел взгляд на Ремта, тот выглядел «задумчивым». – Значит, она всего лишь пошла погулять, я правильно понимаю?

– Возможно, – согласился Ремт. – Подышать воздухом, размять ноги, мало ли…

– Девочка взрослая, – сказал тогда Виктор, хотя ему и не нравилось то, что он говорит. – Умелая и при мече, не считая мелких ножиков. Но выглядите вы оба так, словно случилось нечто настолько драматическое…

– Вчера все трое претендентов получили подметное письмо, – перебила его Ада. – Теперь все трое знают о Зои Верн, и нам отсюда просто так уже не выбраться. – Сказав это, женщина поставила перед ним наполненную стопку и посмотрела прямо в глаза.

– Дьявол! – выругался Виктор. – Дьявол и преисподняя! Значит, все‑таки Керст!

– Возможно, – опять согласился Ремт. – Но в чем его выгода? Может быть, он ее так хитро защищает?

– Защищает? – Что‑то ворохнулось в памяти, и неожиданно Виктор увидел, как складывается мозаика. Он еще не знал, в чем точный умысел Керста, но часть интриги стала ясна.

– Черт! – сказал он вслух. – Сандер Керст приходится герцогу Гарраху двоюродным братом, он ведь тоже внук императора Якова.

– Как это? – опешила Ада.

– Его отец Захария Фокко был сыном Надин Риддер и императора Якова.

И в этот момент кто‑то вошел в гостиную через дверь за спиной Виктора. Он оглянулся. В дверях стоял офицер в цветах герцога Гарраха, а в соседнем помещении видны были солдаты с алебардами.

– Прошу прощения, господа! – уважительно склонил голову офицер. – Господин граф, можно вас на два слова!

«Кто‑то узнал… Как жаль, но видно, от судьбы не уйдешь».

– К вашим услугам, – сказали они с Ремтом едва ли не хором, одновременно вставая из‑за стола.

– Я имел в виду лишь одного из вас, – смутился офицер. – Господин ди Рёйтер, на пару слов…

4

Потом она захотела есть и, хотя со съестным дела в городе обстояли неважно, достала себе пирог с картошкой. Стоил он как три пирога с мясом, но, с другой стороны, картошка – картошка и есть, а с мясом никогда не знаешь, как оно выглядело при жизни. Пирог был маленький – бескормица явно заставляла уменьшать порции, – но зато горячий, с аппетитной золотисто‑коричневой корочкой. Его оказалось мало, чтобы наесться, но аппетит он перебил, доставил удовольствие, да и согрел нечаянно. Пара глотков тутовой водки завершила чудесное превращение замерзшей растерянной девицы в полную сил и уверенную в себе молодую женщину. Сейчас она была способна на многое: возникало даже подозрение, что она и сама не представляет, на что именно.

«Занятное ощущение… – подумала Тина, проходя вдоль медного ряда. – Занятное и пугающее. А что, если я на таком кураже глупостей наделаю?»

Вокруг стоял звон и грохот – чеканщики и медники стучали по металлу деревянными молотками и стальными чеканами, – раздавались призывные крики, кто‑то истерически орал, а кто‑то другой рыдал навзрыд. Толкалась говорливая и вонючая толпа. Но Тину не раздражали ни шум, ни запахи, ни теснота, она была занята своими мыслями и, ловко проскальзывая среди суетящихся вокруг людей, продвигалась по направлению к маленькой площади с колодцем, увенчанным статуей какой‑то местной святой. Бронзовая, хорошего литья фигура женщины в длинном плаще с капюшоном, наброшенным на склоненную в молитве голову, привлекла было внимание Тины, но еще через пару шагов, когда девушка сдвинулась несколько вправо, за статуей, на противоположном конце площади, открылся вид на лавку, вывеской которой служили пучки сушеной травы.

«Лавка травницы… Занятно, уместно, вовремя…» Тина ускорила шаг и буквально в несколько ударов сердца – во всяком случае, показалось, что очень быстро, – оказалась прямо перед входом в лавку.

Три ступеньки вниз – сложенный из камня домишко заметно врос в землю, – скрипучая дверь с вырезанным в ней глазком в форме перевернутого треугольника, надтреснутое и глухое, какое‑то старческое по ощущениям, бренчание колокольчика, и волна невероятных и невозможных запахов, ударившая в лицо.

– Добрый день, – произнесла Тина машинально. Она не знала, с кем здоровается. Еще не успела увидеть или угадать: хозяин лавки должен был быть где‑то рядом, но был ли он там и где именно, если все‑таки был?

– И тебе, славная, доброго дня! Проходи, не стесняйся. – Старушка‑травница обнаружилась в самом темном углу просторной комнаты со сводчатым потолком, с которого свисали низки сушеных листьев табака и чая, вязки лука и чеснока, пучки трав.

– Спасибо, – улыбнулась Тина. – Я и не стесняюсь, я рассматриваю.

Она огляделась. Полки вдоль стен, заставленные деревянными и лубяными коробами и коробочками, глиняными кувшинами и бутылями мутного стекла, штофиками из камня и медными кунганами,[2] кипами и связками сушеных папоротников, трав и цветов. Прилавок и стол. Аптекарские весы, и еще одни, и каменные ступы с каменными же терками, фарфоровые ступки и агатовые пестики, мельничка из дерева и бронзы, плошки да миски, серебряная чаша, стеклянный кубок, разделочные доски, деревянные и мраморные, ножи…

– Красиво у вас, – сказала наконец, удовлетворив первое любопытство. – И пахнет замечательно.

– Но ты же, девонька, не нюхать сюда пришла? – Старушка встала с трехногого табурета и шагнула на свет. Она была маленькая, иссохшая, почти утратившая вещественность.

– Как знать, – пожала плечами Тина, «вслушиваясь» в свои ощущения. – Может быть, и нюхать.

Тина и сама не знала, как это случилось, что сделала она и что сделало с ней это место, но ощутила вдруг, что «открывается», а дальше все пошло словно по писаному: одно за другим.

– Кунжут, – сказала она, моментально выделив эту «ниточку» из перепутанного клубка сотен и сотен запахов и ароматов. – Розовые лепестки, черный перец, камфорный кардамон, ладанник…

Все это было ясно, как день. Понятно и знакомо. И все это было не то.

– У вас есть лист красного терна? – спросила она, оборачиваясь к старушке. – Не бойтесь, я не причиню вам вреда.

На травнице не было лица – одна лишь белая, словно гипсовый слепок, маска страха.

– По вашему слову, Госпожа! – Старушка все‑таки нашла в себе силы преодолеть сковавший ее ужас. – По вашему желанию, Сильная! – И травница склонилась в глубоком поклоне.

Но Тине сейчас было не до церемоний.

– Красный терн! – повторила она в раздражении. – Ну же, женщина! Скорей!

– Да! Да! – засуетилась старушка, поспешно разгибаясь. – У меня есть тернец! Есть! – И она метнулась к полкам. – Не гневайтесь, Властная!Я всего лишь травница, простая знахарка…

– Поторопись! – Тину охватило страшное нетерпение, она просто не могла больше ждать. – Ну!

– Вот, он, Указующая! Вот!

– Дай сюда! – Тина выхватила из рук травницы кедровую шкатулку и, поставив ее на прилавок, подняла крышку. Разумеется, это был всего лишь «саркофаг».

«Покровы, – Тина быстро, но осторожно развернула шелковый плат. – Власяница, убор…»

Батистовая пелена, бархатный мешок.

«Саван, ковчежец…» Распустив узлы на кожаном шнурке, она достала из лайкового кисета плоский сосуд, выточенный из черного агата. Крышка была плотно притерта, а едва видимая ниточка соединения покрыта толстым слоем застывшей сосновой смолы, янтарно‑красной, прозрачной, но твердой как сталь.

– Принеси слезы черного камня! – потребовала Тина.

– Справа от вас, Величавая!

Тина посмотрела в указанном направлении и сразу же выхватила взглядом крошечный пузырек, затерянный в хаосе разнообразных предметов, сваленных, казалось, без всякого смысла и порядка на прилавок.

– Так. – Тина вытащила двумя пальцами деревянную пробку и сразу же почувствовала приятный сладковатый запах.

«Слезы черного камня [3] растворяют янтарь и смолу… Кто сказал?» Но не было времени думать, и не пришло еще время вспоминать.

Тина выхватила из протянутой старческой руки помазок и принялась за работу. Нетерпение сжигало нервы, подталкивало в спину, дышало в затылок.

«Ну же! Ну!»

Но целая минута ушла на то, чтобы аккуратно – со всем тщанием – очистить от смолы место соединения крышечки и плоского сосуда, похожего то ли на плошку, то ли на круглую коробочку для румян. Долгая минута, нестерпимая тоска…

«Скорей!» Тина подцепила крышечку за край острием кинжала и чуть нажала на рукоять.

Короткое, но точно выверенное движение, и на ложе из сухого мха перед Тиной предстал лист терновца. Узкий, с изрезанными на манер пилы краями, темно‑красный, словно покрытое засохшей кровью лезвие протазана или глефы,[4] он пах жизнью и смертью, таившимися в его плоти, и, разумеется, вечностью, потому что тогда, когда перволюди впервые увидели свет, красный терновник уже рос на холмах дальнего запада. Сладость и горечь, свежесть и тлен…

«Отворяющий запоры… Снимающий печати… Открывающий пути…»– чей это был голос? Кто нашептывал эти странные слова Тине на ухо?

Она поднесла плошку к лицу и глубоко вдохнула ни с чем не сравнимый запах терновца.

– Ох! – непроизвольно вырвалось из горла Тины, и перед ее внутренним взором начали рушиться стены запретов, потому что печати были сломаны, запоры отворены, и пути открыты…

* * *

– Дама Леонтина… – Тина говорила тихим «воспитанным» голосом, не поднимая глаз от рукоделия. – А как я попала в «Длань Господню»? Вы ведь служили тогда здесь, ведь так?

– А сама что же, не помнишь? – Голос у дамы‑наставницы был сухой и холодный, но в нем слышались нотки гнева и безумия.

– Я ничего не помню о том времени, – честно призналась Тина. Она и в самом деле никак не могла вспомнить, когда и как появилась в приюте и что происходило с ней до этого.

– Тебя подбросили на церковную паперть, – сказала после паузы дама Леонтина. – Знаешь, как это бывает? Корзинка, а в корзинке младенчик. Не помню, в каком городе это случилось, но, кажется, где‑то на юге. И ведь к нам ты прибыла из приюта при монастыре Сестер Добронравия, так что да, скорее всего, юг…

– А имя? Кто дал мне имя? – осмелилась продолжить расспросы Тина, хотя и понимала, что сильно рискует – безумие и гнев уже отчетливо слышались в тихой, «воспитанной» речи дамы‑наставницы.

– Кажется, мэр этого городка звался Ферен, ну а имя, наверное, подобрали по святцам…

* * *

– Еще одна, – сказал чей‑то усталый голос за ее спиной.

От голоса пахло луком и чесноком, живой водой, потом и смертью. На самом деле смерть определяла теперь все, но человек этого еще не знал.

– Откуда ты, девочка? – спросил человек с мятым неопрятным лицом, сидевший за столом. Стол был завален бумагами и свитками, а человек, одетый в синее сукно, означавшее чиновничью службу, держал в руке перо. С кончика пера готова была сорваться капля плохих жидких чернил, а с оплывшего, похожего на картофелину носа, с толстого его кончика, – мутная капля пота. Пот тек по высокому выпуклому лбу человека, пересекал, словно ручьи в половодье, преграды глубоких морщин, терялся в зарослях кустистых бровей. Длинные волосы чиновника висели мокрыми прядями. Он был болен, и его близкая смерть читалась уже в особенной желтизне белков глаз.

«Лихорадка… повышенное потовыделение… боли в суставах…»

– Как тебя зовут? – человек за столом подался вперед, пытаясь, по‑видимому, рассмотреть ее получше, и поморщился от боли.

«Плечи и локти, – отметила она равнодушно. – Запах крови в моче… Не жилец…»

– Молчит! – сказал мужчина за ее спиной. – Все время молчит. Я нашел ее на Страстной площади, но там было полно беженцев из провинции, и половина из них мертвы или умирают…

«Стражник, – вспомнила она мужчину, стоявшего за ее спиной. – Стражник… Страстная площадь?»

Однако вспомнить площадь не удавалось, да было и неважно. Неинтересно.

– Думаешь, городская? – спросил чиновник.

– Да, похожа на городскую, – подтвердил стражник. – Еще б заговорила…

– Ты говорить‑то умеешь ли?

– Умею, – ответила она.

– Городская! – уверенно сообщил стражник. – Была б деревенская, сказала б «знаю».

– Ну, раз умеешь, то скажи, где ты живешь? На какой улице? С кем? – оживился чиновник.

– Там, – кивнула она на окно. – Где‑то там.

Она смутно припомнила добротный дом с палисадником и задним двором, но вспомнить улицу уже не смогла.

– Не помню, – сказала она. – Там. Все умерли, я думаю…

Теперь она и в самом деле подумала, что все умерли, но кто эти «все», сказать бы не смогла. В памяти клубился туман, скрывая все новые и новые детали.

– А зовут вас, барышня, как?

«Зовут? Он спрашивает об имени? Имя…»

– Не помню, – сказала она вслух.

– Такое бывает вообще‑то… – подал голос из‑за ее спины давешний мужчина. – Небось натерпелась, пока другие отходили…

– Ну, да, – кивнул чиновник. – А лет ей, как думаешь, сколько?

«Он не меня спрашивает… Странно. Но сколько же мне лет?»

– Выглядит лет на семь‑восемь, – предположил мужчина, стоявший за ее спиной.

– Вот и я так думаю, – кивнул чиновник и стал что‑то быстро записывать на клочке плохой серой бумаги.

«Плохой? – вяло удивилась она. – Но откуда известно, что эта бумага плоха?»

– На вот. – Мужчина в синем кафтане закончил писать и протянул записку кому‑то, чье присутствие угадывалось за ее спиной. – Отведи ее в приют «Длань Господня», знаешь где?

– Как не знать. – Мужчина выступил из‑за ее спины и подошел к столу. Он был громадный и сильный, одетый в вареную кожу и черную сталь.

«Солдат?»

– Скажешь, что нарекаю ее Тиной Ферен. Если так и не вспомнит, кто и что, пусть будет Тиной в честь моей бабки, а коли так, то и фамилию мою пусть носит. Тина Ферен… По‑моему, совсем неплохо!

«Тина Ферен?» – подумала Тина и поняла, что так оно и есть: это было ее имя.

* * *

– Уходи! – крикнула Гилда. – Уходи сейчас же. Тебя не должны найти в этом доме!

– Но почему? – нахмурилась Мета.

– Чему я тебя учила, девочка? – Гилда говорила, с трудом выталкивая слова из опухшего горла, одышливо, с хрипом.

– Я составлю яд…

– Поздно, – покачала головой женщина. – И ты это знаешь. Лихоманка добралась уже до кроветворного начала, а это верная смерть.

– Смерть, – как эхо повторила за Гилдой Мета, одновременно отпуская на волю задавленное страхом знание. – Ты умрешь в течение ближайшего часа.

– Верно, – кивнула женщина. – А вслед за мной умрут и все остальные. Агнет и Кло не встают со вчерашнего вечера, Джерт… Думаю, он уже испустил дух. Что скажут об этом «вороны»?

– Что вас убило черное поветрие.

– И все?

– «Темная волна»… – Слова сорвались с губ, и правда обрела наконец силу реальности.

– Нам не повезло, – хрипло подтвердила Гилда. – От черного поветрия есть много средств. Да и шанс на случайную удачу остается всегда, иначе все бы давно вымерли. Но «темную волну» человеку не пережить, а ты жива…

– Они решат, что я оборотень.

– Поэтому уходи сейчас, пока я еще могу оказать тебе последнюю услугу. Выпей это! – В дрожащей руке женщины возникла маленькая серебряная фляжка.

– Кислица, корень гореца, калган…

– Остановись! – приказала женщина. – Я знаю, на что ты способна. Ты последний мастер ядов по эту сторону Подковы, и тебе не надо демонстрировать свои умения. Пей!

«Вода забвения, – Мета приняла от Гилды фляжку и поднесла ее к губам. – Прощай, Мета, и… И до встречи!»

Горько‑сладкое густое питье коснулось ее языка, скользнуло дальше, стремительно обволакивая пеленой забвения разум Меты, погружая его в сон наяву.

* * *

– Ну что ж, начнем, пожалуй. – Гилда подвела Мету к столу и указала на книгу. – Тебе предстоит выучить ее наизусть…

Книга была большая – ин‑фолио – и очень толстая, в темном с вытертой позолотой кожаном переплете. На каждой странице помещалось аккуратно вклеенное высушенное растение, лист, цветок, стебель, реже – корешок, цветной рисунок этого растения, выполненный с удивительным мастерством и даже изяществом, и описание: приметы, места произрастания, особенности сезонных изменений и, разумеется, способы применения, иногда много, а иногда – нет…

Мета провела кончиками пальцев по листу, перевернула страницу, коснулась сухого лепестка золотой розы, втянула носом тонкий аромат цветка. Книга была чудесна: тончайший, высочайшего качества пергамент, запах сухих растений, ровные строчки каллиграфически выписанных букв, изумрудная зелень, золото, киноварь и кобальт, сурик и охра рисунков…

– Итак? – тихий, но властный голос, спокойный взгляд серых глаз. – Ты готова, Мета? Мы можем начинать?

* * *

– Не бойся, – сказала женщина, лицо которой скрывал капюшон. – Все хорошо. Здесь, в этом доме, тебя не обидят.

– Но…

– Не бойся, – повторила женщина, лицо которой никак не желало всплывать в памяти. – Когда наступит время, я вернусь и заберу тебя с собой. Прощай, дитя!

Женщина отвернулась, колыхнулся тяжелый, подбитый мехом куницы плащ.

– Постойте! А как же я?!

Но дубовые двери уже закрылись, отсекая прежнюю жизнь, какой бы она ни была, и женщину в плаще, целиком принадлежащую той жизни.

– Пойдем, Мета, – позвал кто‑то из‑за спины.

«Кто это? И кого она зовет?»

– Пойдем, девочка. – Чья‑то рука мягко коснулась плеча. – Мета – это ты, дитя. Так тебя теперь зовут. Запомни и не забывай.

– Мета? – Мета обернулась и посмотрела на стоящую перед ней немолодую женщину, одетую опрятно, но просто. – Мета?

Она была уверена, что только что, буквально пару мгновений назад, у нее было другое имя. Но женщина сказала «Мета», и прежнее имя исчезло в тумане забвения.

– Да, – кивнула женщина. – Тебя зовут Мета, а меня Тилда. Ты сиротка, я подобрала тебя совсем маленькой где‑то на дороге между Ландскруной и Луккой и взяла на воспитание. Я травница и составительница ядов, ты хочешь научиться мастерству?

– Чтобы меня приняли в Гильдию?

– Ну да, Мета! Конечно!

– Да, я хочу научиться истинному мастерству.

– Хорошо, – улыбнулась Гилда. – Но запомни. При посторонних наше мастерство нельзя называть истинным. Глупые люди думают, что мы составляем яды, чтобы убивать. О том, что яды способны лечить, они не думают, и Гильдия – увы – находится вне закона и в Империи, и почти во всех сопредельных землях.

* * *

Двери закрылись, и хода за них не было…

– Яды могут все, но они бессильны перед древней магией, – напомнил знакомый голос.

«Яды бессильны перед древней магией, – мысленно повторила Тина, возвращаясь из своего путешествия в страну забвения. – За те двери мне хода нет…»

Что ж, если тернец не способен открыть ей дорогу в то прошлое, где исчезла женщина в капюшоне, значит, запрет наложен такими сильными чарами, что перед ними бессильно даже мастерство Видящей, одной из последних женщин и мужчин, кто достоин титула «Мастер Ядов».

– Забудь обо мне, – сказала Тина, оборачиваясь к травнице. – Забудь и никогда не вспоминай!

5

Когда она вышла из домика травницы, солнце уже село, и наступила ночь. Люди исчезли с улиц, и тьма затопила город. Впрочем, после тернеца Тина видела в темноте почти как днем. В этом смысле действие красного терновника сопоставимо с действием сольцы, однако опытный составитель ядов никогда не стал бы использовать ни то, ни другое для такой безделицы, как ночное зрение. Слишком дорого, да и побочные эффекты… Можно найти методы и попроще, да и подешевле. И все‑таки это было очень удобно и, пожалуй, даже приятно – видеть во тьме и иметь под рукой оружие. Сталь в умелой руке рождает власть над судьбой, говорили на севере, и Тина готова была согласиться в этом с северянами. Но и обитатели ночных улиц чуют, как никто другой, у кого из прохожих меч – украшение, а у кого – нет. Разумеется, люди ошибаются. Такое случается сплошь да рядом, но в эту ночь татям города Лукка невероятно повезло – никто из них не совершил роковой ошибки. И Тина, шедшая быстрым шагом по совершенно пустым улицам, без приключений добралась до гостиницы за какие‑то четверть часа.

– Доброй ночи, дамы и господа! – Разумеется, ее возвращения ожидали, и, по‑видимому, не без тревоги. Все четверо сидели в пустой и темной гостиной, словно заговорщики в ночь перед мятежом. Горела одинокая свеча, курился ароматный дымок над трубкой Виктора, пахло яблочной водкой и тревогой.

– Где тебя черти носили?! – вскинулась Ада, когда сразу вслед за ясно слышимым в тишине ночи скрипом двери Тина переступила порог комнаты.

– Извините, Адель, – встал из‑за стола ди Крей, – но ваши чувства могут и обождать. Как видите, Тина жива и невредима, и мне требуется срочно переговорить с ней с глазу на глаз.

– Любоф! – драматически вздохнул Ремт и закатил глаза. – Оставьте их, Ада, и, знаете что, берите‑ка свои вещи и перебирайтесь ко мне, я имею в виду кровать Виктора, – осклабился рыжий пройдоха. – Лады?

– Я… – Ада откровенно опешила от такой наглости, и, кажется, это случилось впервые на памяти Тины. – Я…

– Вы позже скажете мне все, что пожелаете и сочтете уместным, – поклонился ей ди Крей. – А сейчас позвольте нам уединиться!

– Да хоть здесь любитесь! – Ада махнула рукой и обернулась к Ремту. – Показывайте дорогу, мастер Сюртук, я следую за вами!

– Ну что ж… – Керст тоже встал и, вежливо кивнув на прощание, направился к лестнице наверх.

– Я вижу, вы соскучились, сударь! – Тине вдруг стало не до смеха, но она умела держать лицо.

– Не скрою, это – правда. – Лицо ди Крея оставалось непроницаемым: ни улыбки, ни намека на слабость, одна лишь холодная сосредоточенность.

«Однако!»

– Что‑то случилось? – спросила Тина вслух.

– Да. – Виктор чуть обернулся к столу и сделал приглашающий жест. – И нам следует срочно переговорить. Прошу вас, сударыня!

– Вы очень любезны, сударь! – Она прошла к столу и, заняв место Ады, потянулась за кувшином. – Присоединитесь?

– Присоединюсь. – Виктор сел напротив нее и без возражений позволил наполнить свой стаканчик. – Вы готовы слушать?

– Я вся внимание.

– Что ж, тогда позвольте начать с краткого объяснения не совсем приятных обстоятельств, вернее сказать, определенно неприятных, во всяком случае, для меня.

– Извольте! – Тина поднесла стаканчик к губам и выпила его медленными короткими глотками. Это было мучительно неприятно, но она знала – ни один мускул не дрогнул на ее лице. Что бы ни открылось ей теперь, она не станет показывать ди Крею своих истинных чувств. Особенно теперь. Сейчас. Здесь.

– Я был неискренен с вами вчера вечером и, возможно, не открылся бы и теперь, но обстоятельства переменились, и я не могу и далее продолжать скрывать от вас, кто я такой на самом деле.

– Звучит драматично. – Тина улыбнулась и налила себе еще. – В нашей компании и вообще, кого ни возьми, а он не он, и звать его не так.

– Так оно и есть, – кивнул ди Крей. – Я имею в виду, что суть предыстории сводится к банальной мелодраме.

– Даже так? – прищурилась Тина, не ожидавшая от ди Крея такой велеречивости.

– Именно, – кивнул Виктор. – Видите ли, сударыня, несколько лет назад я был влюблен в одну женщину. Впал в любовь, как говорят южане.

– Не думаю, что у меня есть право вас осуждать. – Ее даже в жар бросило от его признания.

«Он что, в любви вздумал объясняться?!»

– Не торопитесь! – поднял руку Виктор. – Все намного хуже, чем вы думаете!

– Вы любите ее и сейчас…

– Нет, – покачал он головой. – Не люблю и, честно говоря, не понимаю теперь, хоть убейте, как мог любить ее прежде.

– Так в чем же дело? – Она выпила и второй стаканчик.

Воздух задрожал и наполнился золотым сиянием, прогнавшим тьму. Пахнуло жаром.

– Она играла мной, и я поддался ее игре, хотя должен был понять, что жестоко ошибаюсь.

– Мы все ошибаемся порой…

– В конце концов отчаяние взяло верх. – Ди Крей вздохнул, впервые позволив себе обнаружить обуревающие его чувства, и покачал головой. – Мне очень стыдно, Тина, но мое безумие было настолько велико, что я совершил самоубийство.

– Постойте! – Теперь пришла ее очередь. – Что вы такое несете, сударь? Вчера ночью вы были вполне себе живой и более чем здоровый!

– Так и есть. – Ди Крей смотрел ей прямо в глаза. – Я не умертвие, Тина, если вы это имеете в виду. Я распрощался с жизнью весьма хитроумным, но недальновидным способом. Видите ли, Тина, я алхимик и чернокнижник, так называют в империи тех, кто изучал «Старое разумение»…

– Ты умеешь смешивать яды? – осторожно спросила Тина, которой начало казаться, что ничто в ее жизни не происходит по воле случая.

– Вот как… Немногие знают об этом искусстве… Впрочем, неважно! Да, Тина, я владею искусством соединения потребных веществ.

– Продолжай! – Она едва сдержала себя, чтобы не задать вопрос.

– Мы перешли на «ты»?

– После того как я тебе отдалась?

– Пожалуй, я не стал бы использовать это слово. Оно тебе не подходит.

– Продолжай! – потребовала она, чувствуя, как растворяется в золотом сиянии.

– Что ж… – пожал плечами ди Крей и наконец выпил свою водку. – Я сумничал, – сказал он через мгновение, отставляя стакан. – Вместо честной смерти я выбрал сомнительный путь забвения.

– Ты знаешь рецепт «Стирающего следы»? – Восхищение оказалось сильнее тревоги, ведь Гилда говорила, что никто теперь не знает семерицы.

– Знаю… Я… Какой у тебя ранг, Тина?

– Я мастер ядов. – Странно, но она знала – ему она может об этом рассказать.

– Что ж, – кивнул он. – Не знаю, как это возможно, но я верю, что так оно и есть. Подозревал… Чувствовал… Неважно! Ты поняла, что я сделал? Я стер себя, заснув по ту сторону рассвета. Как я теперь понимаю, проспал я не так чтобы долго. Два года с небольшим… Но затем что‑то случилось, не знаю только что, и я проснулся в Але, ночью, перед рассветом, в тот день, когда в поисках проводника ко мне пришел Сандер Керст.

– И ты еще спрашиваешь, что произошло?! – подняла бровь Тина.

«В моей судьбе и впрямь нет места для случайности!»

– Ты имеешь в виду себя?

– Ты очень проницательный человек, Виктор ди Крей!

– Что ж, тебе пророчила птица удачи!

– Ты знаешь, сколько раз ты повторил это свое «что ж»?

– Тина, ты не дослушала!

– Что ж… – усмехнулась она в ответ. – Продолжай!

– Я… В общем, в конце концов я смог вычислить, кто я такой…

– И чары растаяли. – Тина помнила объяснения Гилды: солнце сильнее тумана, а правда отменяет сон разума.

– Чары растаяли, – согласился Виктор. – Это случилось несколько дней назад, и, поразмыслив над хитросплетениями своей судьбы, я решил и далее оставаться ди Креем.

– Но тебе помешали, – догадалась Тина.

– Меня узнали.

– Вот как, и кто же тот ты, что это стоит обсуждения посередине ночи?

– Имперский граф Гвидо ди Рёйтер.

«Обалдеть! – подумала она ошеломленно. – Но этого не может быть!»

– Ну, здравствуй, «папочка»! – выдавила из себя Тина, не зная, плакать ей или смеяться.

«От судьбы не уйдешь… как и от ди Рёйтера…»

– Да, смешно, – согласился Виктор. – Но дело в том, что о наших отношениях узнал герцог Гаррах…

– И заподозрил, что это неспроста? – поняла Тина.

– Видишь ли, у меня имеется определенного рода репутация…

– Не продолжай! – остановила его Тина. – Но имей в виду, это возьмет время, пока я запомню, что ты Гвидо, а не Виктор.

– Мое полное имя Гвидо Натаниэль Виктор Мария и еще двадцать три преномена,[5] если быть исключительно дотошным.

– Ты уж прости, Виктор, – улыбнулась в ответ Тина, – но в порыве страсти я вряд ли буду перебирать их все!

– А я и не прошу, – ответил он улыбкой на улыбку, – мне достаточно одного!

[1] То есть из лайки (нем. Glacŭleder, буквально – сахарная кожа)

[2] Кунган – узкогорлый сосуд, кувшин для воды с носиком.

[3] По‑видимому, бензол.

[4] Протазан и глефа – виды древкового колющего оружия.

[5] У римлян личное имя было подобно современному мужскому имени.

Глава 13

ГЛАВА 13. Предложение, от которого невозможно отказаться

1. Двадцать седьмой день полузимника 1647 года

В дверь постучали. Вежливо, но настойчиво, с намеком.

«Что ж, маршал, надеюсь, у вас имеются веские основания».

Вставать не хотелось. Вернее, не хотелось размыкать объятий, но…

«Человек предполагает, а Господь Всемогущий располагает, не так ли?»

– Иди! – улыбнулась Тина, выскальзывая из его объятий. – Судя по шуму, у нас снова переменились обстоятельства.

– Похоже на то. – Он встал с кровати и стал быстро одеваться, выхватывая свои вещи из путаницы поспешно сброшенной ночью одежды и тем облегчая поиски Тины, когда та пойдет по его следам.

– Уже иду! – крикнул он Ремту, по‑прежнему околачивавшемуся по ту сторону двери.

– Не спеши! – остановила его Тина. – Момент для побега мы упустили, а сражение без нас не начнется.

Она подобрала с кровати белую виссоновую ленту и начала пеленать грудь. Тина делала это удивительно ловко, движения ее были плавными и вызывающе чувственными, грудь – великолепна, улыбка – чарующа. И вся она – высокая и стройная, словно бы устремленная ввысь – производила настолько сильное впечатление, что у Виктора перехватило дыхание.

«Дьявол! Эта женщина играет со мной в такие игры, каких просто не может знать! Она же еще, по сути, девочка… И мастер ядов, – напомнил он себе. – Она мастер ядов, и как же это сочетается с сиротской юностью, проведенной в приюте дев‑компаньонок?»

– Да, – кивнул он, отвечая на ее последнюю реплику. – Судя по всему, гостиница окружена, но приготовлений к штурму пока не слышно. Нас ждут.

– Почему ты такой умный? – Батистовая сорочка, невиданные в большинстве областей империи панталоны, похожие отчасти на обрезанные едва ли не по пах штаны, сшитые, впрочем, не без изящества из тонкой и мягкой ткани…

– А ты? – спросил он, застегивая пояс.

– Я? – Натягивание узких штанов из тонкого шевра само по себе являлось зрелищем завораживающим – почти как хрустальный шар, – но Тина еще и улыбалась к тому же.

– Мастер… – Он не произнес этого слова, но проартикулировал его достаточно четко, чтобы она увидела и разобрала.

– Ты прав, об этом я как‑то забыла… – Сапоги, сначала один, потом другой. – Быть простой девушкой куда легче…

– А принцессой?

– Трудно сказать. – Жилет, камзол. – Но на этот счет у меня имеются серьезные сомнения. И развеять их никто пока не смог. Можешь открывать!

– Так тому и быть! – И с этими словами он распахнул дверь.

В коридоре и в самом деле их ждал старина Ремт.

– Все пропало! – воскликнул маршал, едва дверь отворилась, и сделал «страшные» глаза. – Они везде!

– Доброе утро! – приветствовал его Виктор. – Насколько плохо обстоят наши дела?

– Честно сказать, не знаю. – Ремт сбросил маску простака и взглянул на Виктора «тем самым взглядом», от которого поеживались в свое время и не робкого десятка люди. – Дом окружен войсками, и, что характерно, я разобрал цвета всех трех претендентов.

– Войсками? – спросила Тина, появляясь из‑за спины Виктора.

– Ну, я бы сказал, что их многовато для утренней прогулки по городу. Но есть и хорошие новости – убивать нас пока вроде не собираются…

2

С утра шел мелкий дождь. Ничего серьезного, но настроение не поднимает. Сыро и пасмурно, и хочется напиться, хотя такого он себе никогда не позволял. Вся жизнь Сандера Керста была подчинена одной цели: он должен был, просто обязан – обречен памятью и кровью – вернуться туда, откуда изгнали его превратности судьбы. И вот этот день настал – так близко к удаче он еще никогда не приближался, – но отчего же тогда ему так тоскливо?

– Есть мысли? – Ада задала этот вопрос уже в третий раз. Разными словами, но дела это не меняет.

«Похоже, она нервничает… Впрочем, я тоже!»

Вчера Сандер был в полушаге от успеха, но Евгений, подразнив его графской – с перлами[1] и гранатами – короной, грамоту так и не отдал. Документы остались у герцога, а в душе Керста поселилось сомнение: стоил ли приз таких усилий?

«В конце концов, я доктор права, – сказал он себе, возвращаясь в гостиницу. – И… благородный человек. Но что осталось от моего благородства?»

«И что, черт возьми, означает эта осада?» – спрашивал он себя сейчас.

Солдаты появились где‑то около восьми. Во всяком случае, Керсту казалось, что, будь на небе солнце, его тень наверняка указала бы куда‑нибудь между восьмой и девятой рисками. Он как раз собрался в очередной раз посетить своего двоюродного брата, как вдруг со всех сторон к гостинице хлынули потоки солдат. В этот драматический момент – а по‑другому и не скажешь – они втроем, то есть Сандер, Ада и мастер Сюртук, сидели в гостиной. Они ели дрянную кашу с топленым салом, пили кислое вино, настолько разбавленное водой, что и выпивкой‑то не считалось, и обменивались ленивыми репликами. Говорить было не о чем, вернее, та единственная тема, которая, как думал Керст, волнует всех троих, находилась под запретом. Но не думать о Тине и Викторе Сандер не мог. Остальные, вероятно, тоже.

– Сейчас нас будут убивать! – почти радостно сообщил Ремт Сюртук, но в отличие от Сандера и Ады, вскочивших, роняя табуретки, на ноги и обнаживших мечи, остался сидеть за столом.

«Кажется, Евгений нашел самый простой способ решить наши с ним семейные дела, – подумал Керст, глядя на то, как солдаты окружают дом. – Нет человека, нет проблемы, не так ли?»

– А по‑моему, это как‑то избыточно, не находите? – спросила вдруг Ада и опустила меч. – Вы правы, Ремт, их слишком много даже для ареста, не то что для убийства.

– Обратите внимание на цвета и кокарды, – предложил между тем мастер Сюртук, и Сандер «прозрел».

Как ни странно, гостиницу брали в кольцо солдаты трех разных армий. Он видел здесь цвета княгини Кунгхаар, и красные кокарды Матеуса Бёма, и, разумеется, «Танцующего аиста» Гаррахов.

А потом в гостиную вошли несколько офицеров, представлявших, судя по гербам, всех трех претендентов, и один из них, выйдя вперед, вежливо поклонился сидевшим за столом компаньонам:

– Мы можем переговорить с графом ди Рёйтером и госпожой Ферен?

– Намекаете на «позвать»? – поднял рыжие брови Ремт.

– Вежливо спрашиваю, – улыбнулся капитан.

– Вежество наше все, – усмехнулся в ответ Ремт и встал. – Пойду позову, если позволите.

– Позволю, – кивнул капитан. – С Богом!

Ремт ушел и не возвращался уже чертову прорву времени. Офицеры стояли возле входной двери и что‑то обсуждали вполголоса, а Сандер сидел с Адой и гадал, что все это значит.

– Есть мысли? – Ада в очередной раз понюхала вино, поморщилась и отодвинула стакан.

– Ровно две, – раздраженно ответил Керст. – Первая, где их черти носят, и вторая – что, черт возьми, происходит в городе и мире?!

По‑видимому, реплика Сандера прозвучала слишком громко.

– Не поминайте черта, мэтр Керст. – Голос принадлежал Тине и шел откуда‑то сверху, вероятно, с верхней площадки лестницы. – Он может понять вас неправильно и прийти.

Теперь Керст услышал шаги на лестнице, а вскоре в гостиной появились и сами виновники торжества. Во всяком случае, Керст надеялся, что это так, хотя и не знал, кто и что празднует.

– Господа! – Виктор, на поверку оказавшийся имперским графом, вышел вперед и обратился к повернувшимся ему навстречу офицерам. – Гвидо ди Рёйтер, к вашим услугам.

– Антон де Схаарт, – склонил голову в поклоне давешний капитан. – Я представляю здесь герцога Гарраха…

И перед Керстом начала разворачиваться исполненная пафоса павана[2] представлений и церемониальных жестов, не замедлившая вскоре включить в свой ритм и самого Сандера.

– Позвольте представиться!

– К вашим услугам!

– Польщен!

– Барон фон Турман, – твердый кивок, бесстрастное лицо, – капитан малой гвардии ее светлости княгини Кунгхаар…

– Ремт Сюртук, прохожий! – Улыбка от уха до уха и туман идиотизма в блекло‑зеленых глазах.

– Ада фон дер Койнер цум Диггерскарп…

– Капитан Скальдер, имею честь состоять в авангарде маршала Бёма…

– Тина Ферен…

– Сандер Керст, частный поверенный…

– Капитан речной стражи княжества Чеан Петр Ворварт…

«А этот что здесь делает?» – удивился Сандер, но удивление вышло каким‑то сторонним, едва ли не бесстрастным, поскольку все чувства Керста в этот момент сосредоточились на Тине Ферен. И, похоже, не только его.

Этим утром Тина была хороша необыкновенно, хотя такое определение не передавало и малой части той силы женственности и неординарности натуры, какие излучали в пространство ее стройное тело, с невероятным бесстыдством выставленное напоказ своеобразием мужского наряда, ее узкое лицо с высокими скулами и тонкой линией губ, глаза, полные золотого сияния, и волосы цвета благородной бронзы. Не смотреть на нее было невозможно, смотреть – мучительно.

«Возможно, я совершил самую ужасную ошибку в своей жизни. Возможно, я всего лишь неудачник…»

И в самом деле, счастье, как виделось ему теперь, было так близко, так возможно, но Керст не рассмотрел великолепную женщину в некрасивой девушке. Он ошибся, приняв молодого лебедя за гадкого птенца. Не оценил ее чувств, возникших было в самом начале путешествия. Променял возможность любви на призрак величия.

– Дамы! – Капитан де Схаарт галантно поклонился сначала Тине, затем Аде и посмотрел на мужчин. – Господа! Я уполномочен моим господином – принцем‑наследником Евгением Ноаем герцогом Гаррахом пригласить вас следовать за мной.

3

Герцог ожидал их в ратуше, что само по себе противоестественно, если не применять более сильных выражений. Но именно их Ада и использовала.

«Что, дьявол их выскреби, здесь происходит? – думала она, шагая с бесстрастным лицом вслед за своей ненормальной воспитанницей. – Они что, успели сговориться за ночь? Евгений теперь главный? И он нас ждет?!»

Все это было более чем странно: совсем недавно, буквально вчера и уж точно – позавчера, эти трое готовы были порвать друг друга, как волк овечку, и вдруг – и с чего бы это? – мир и согласие, пирог с олениной и вино бочками!

«За чей счет дружим?» Вопрос отнюдь не риторический, а самый что ни на есть насущный.

«Но с другой стороны, какого беса тогда все это лицедейство? Это что, сраная галантность, или я чего‑то не знаю?!»

Вдоль улиц войска шпалерами,[3] на площади перед ратушей – четыре малых каре, бунчуки,[4] прапоры[5] и штандарты.[6]

«Похоже, я многого не знаю, а жаль…»

Лестница – семь полукруглых каменных ступеней, – высокие двери, обитые железными фигурными полосами и украшенные бронзовым литьем, прихожая, заполненная челядью, еще одни двери, и…

«Впечатляет! – признала Ада, бегло оглядев зал городского совета. – Тем хуже для нас».

Герцог Гаррах – «принц Евгений» – сидел в кресле, лишь немногим превосходящем своими размерами и отделкой остальные два, из которых одновременно с «согласованным наследником» встали маршал Матеус Бём граф Ла се Маор и Дария д’Амюр княгиня Кунгхаар.

«Вот же сука! Могла бы и записочку с нарочным прислать, тварь продажная!»

– Спасибо, что пришли. – Следовало отметить, что Евгений производил приятное впечатление, высок, красив, мужественен, и начало речи нетривиальное. – Как видите, все уже решено. – Говорил принц легко, звуки произносил отчетливо. – Сегодня ночью мы трое, – «охватывающий» жест в сторону родичей, – пришли к соглашению, но для вас это уже не новость, не так ли, граф?

– Так. – Виктор, которого следовало теперь звать Гвидо, ответил с достоинством, но не без намека на иронию. – «Согласованный кандидат», я правильно воспроизвожу ваш новый титул?

– Неправильно, но близко к тексту, – чуть улыбнулся Евгений. – «Согласованный наследник», но суть дела ясна.

– А как же четвертая претендентка? – Вопрос, как ни странно, принадлежал Керсту.

– Собственно, из‑за вас, сударыня, я и организовал эту встречу. – Теперь принц смотрел на Тину и говорил только с ней. – Разрешите представиться, Евгений Ноай!

– Тина Ферен.

– Приятно познакомиться. – Голос Евгения звучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение. – Не скрою, я многое знаю о вас, сударыня, но я не мог себе даже представить, насколько слова бессильны передать вашу подлинную красоту.

– Благодарю вас, принц, ваш комплимент не оригинален, но искренен, а это дорогого стоит.

– Вы действительно моя кузина?

– Не знаю. – Тина чуть повела плечом, но и только. – Спросите мэтра Керста.

– Что скажешь, Александр?

«Александр? Значит, догадка была правильной, они родственники!»

– Документы находятся в Ландскруне.

– Я спросил о другом.

– Я полагаю их подлинными.

«Обтекаемый ответ. Так в какую игру играет наш законник?»К сожалению, вопросов было больше, чем ответов, а события разворачивались настолько стремительно, что и подумать времени не оставалось.

– Но они могут быть оспорены? – На этот раз в разговор вступила княгиня Дария.

– Как и любые другие документы, – пожал плечами Сандер Керст. – Тяжба по такого рода делам, ваша светлость, может тянуться годами, если, разумеется, не вмешивается монарх, являющийся верховным судьей. Но права «королевского суда», насколько я понимаю, неприменимы к данному случаю. Правовой казус, так сказать, а следовательно, разрешить его полномочен лишь Коронный совет.

– Спасибо, Александр. Ты дал исчерпывающий ответ. Сударыня… – Герцог снова смотрел на Тину. – Вполне возможно, что так все и обстоит. Во всяком случае, граф ди Рёйтер утверждает, что вероятность того, что вы дочь покойного императора, весьма велика, а у графа репутация крайне серьезного человека.

– И тем не менее вы «согласованный наследник». – Тина стояла спокойно, в ее позе, как и в голосе, ощущались невероятная для девушки ее возраста и воспитания уверенность, самообладание без усилия, чувство собственного достоинства, осознание судьбы. – Так что же случилось, герцог? О чем мы сейчас говорим?

«Она выглядит, как королева, но она не королева, вот в чем дело».

– Мы говорим о превратностях судьбы и обстоятельствах, которые сильнее нас. Видит Бог, сударыня, я сделал бы все от меня зависящее, чтобы доказать, что мои права на трон выше ваших. Но способ, каким судьба разрешила возникшую коллизию, мне не по душе. Поэтому я решил объясниться с вами здесь и сейчас тем способом, какой счел наиболее подходящим случаю.

– Много слов, ваше высочество.

– Вы правы, сударыня. Капитан! – Герцог обернулся к группе офицеров и кивнул одному из них.

«Капитан речной стражи княжества Чеан Петр Ворварт… – У Ады была цепкая память, сильная и быстрая, какой и должна быть память волка‑оборотня благородной крови. – Какова твоя роль в этом деле, капитан? За что мне придется тебя убить?»

– Я капитан речной стражи княжества Чеан Петр Ворварт лорд Соловьиного холма. – Мужчина сделал несколько шагов вперед и остановился перед герцогом Евгением. – По приказу княжеской Ставки я прибыл в город Лукку, чтобы от лица Сапфировой Короны потребовать выдачи особы, именуемой Тина Ферен, и препроводить ее в Норнан для расследования и суда. Кто представляет в Лукке Империю? Кому я могу передать официальное требование Ставки?

«Что за бред?! – Сказать, что Ада была ошеломлена, значит не сказать ничего. – Дьявол и преисподняя, они что, все с ума посходили?»

– А к кому бы вы обратились, капитан, если бы нас здесь не было? – Закономерный вопрос, но избыточный в данной ситуации.

– К губернатору, ваше высочество, или мэру города Лукка.

– Но я здесь, и вы обращаетесь ко мне.

– Это так, ваше высочество. Вы «согласованный наследник», принц крови и, значит, высшая власть в Империи. В вашем присутствии обращение Сапфировой Короны к кому бы то ни было еще являлось бы оскорблением величия.

– Что скажете, граф? – Вопрос предназначался Виктору, и не напрасно. Если это действительно ди Рёйтер, то лучшего знатока имперской дипломатии иди еще найди.

«Если, разумеется, ты это ты!»

– Все верно, ваше высочество, – подтвердил Виктор. – Но я вынужден напомнить, что претендент на престол рассматривается имперским правом как принц крови, пока не доказано обратное. Выдача же принца империи иностранному государству…

– Чеан не иностранное государство, – возразил Евгений. – Но я понимаю ход вашей мысли, граф. Проблема, однако, состоит в том, что госпожа Ферен еще не объявлена законным претендентом. Ее претензии на престол не заявлены официально и не рассмотрены Коронным советом. Вы понимаете, что я имею в виду?

– С точки зрения имперского права госпожа Ферен все еще остается частным лицом. – Судя по всему, Виктору не нравилось то, что он говорит, но ничего другого он сказать не мог. – Однако в вашей власти, ваше высочество, изменить ситуацию, если вы признаете госпожу Ферен своей кузиной. Достаточно признания «родства второй категории»…

– Не могу, – покачал головой Евгений, лицо его выражало сожаление. – Без документов, подтверждающих родство, я этого сделать не могу. Поймите, граф, я все еще не император и не имею таких полномочий. Спросите Александра, – кивок в сторону Керста. – Я уже много лет пытаюсь вернуть ему утраченное в связи с обстоятельствами положение в обществе, а ведь он мой двоюродный брат.

«Официальное объявление… С чего бы?»

– Кстати, Александр, прими мои поздравления! Повод, конечно, не самый удачный, но, как говорится, лучше так, чем никак. Подтверждения получены, титул графа ан дер Глен принадлежит тебе…

«Три графа и баронесса сопровождают неизвестную девушку на ее пути к славе… Случайно ли такое совпадение?»

– …Бумаги находятся у моего секретаря, – продолжал между тем говорить герцог, – но это терпит, не правда ли?

– Разумеется, ваше высочество, – склонился в поклоне Керст. – Примите мою искреннюю благодарность, милорд!

– Вот видите! – Евгений снова смотрел на Тину. – Я бессилен изменить ситуацию, и это меня искренне огорчает. Не знаю, какое преступление инкриминируют вам власти княжества, но, учитывая всю сложность отношений между Империей и княжеством Чеан, я не могу им отказать. А вы – вы должны извинить меня за это уточнение, сударыня, – но, даже если вы дочь императора и моя кузина, формально вы не имеете даже дворянского звания. Вот, собственно, и все. – Герцог замолчал, но пауза длилась всего лишь мгновение. – Впрочем, нет, не все. Сударыня, надеюсь, суд в Чеане так же нетороплив, как и в Империи. Обещаю вам предпринять все меры к вашему освобождению, едва я взойду на трон. Полагаю, князь Чеана прибудет на коронационные торжества, и у меня будет возможность переговорить с ним на ваш счет. Это все.

– Кого вы пытаетесь успокоить, герцог? – Голос Тины не дрогнул, поза не изменилась. – Меня или свою совесть?

4

Все произошло слишком быстро, но, когда стража в сине‑красных цветах княжества Чеан сомкнулась вокруг Тины, Виктор – а он порешил до времени оставаться именно Виктором – не медлил. Бросив один «долгий» взгляд на возвышение, где все еще стояли, не успев сесть или покинуть место действия, «сильные мира сего», он шагнул к стражникам и раздвинул их сильной рукой.

– Стоять! – приказал он. – Разойтись! Я желаю говорить с госпожой с глазу на глаз.

– Это невозможно! – шагнул к нему капитан Ворварт.

– Я не знаю такого слова, – ответил Виктор ровным голосом и посмотрел в глаза чеанцу.

Ты труп, – сказали его глаза капитану речной стражи. – Вопрос лишь в том, когда ты умрешь, сейчас или позже. Выбор за тобой.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – кивнул мертвый человек, принимая судьбу. – Разойтись! У вас минута, сударь. Не более, но и не менее. – Вытащив из складок плаща маленькие песочные часы, он перевернул их и демонстративно поставил на обтянутую кожаной перчаткой ладонь.

– Благодарю вас, сударь. – Виктор отдал должное самообладанию Ворварта, но занимал его отнюдь не чеанец.

– Тина, – сказал он, подходя к ней вплотную. – Я пойду с тобой, куда бы ни вела эта дорога, и я спасу тебя, даже если ради этого мне придется развязать войну.

– Не торопись лить кровь, Виктор. – По‑видимому, Тина тоже не хотела расставаться с Виктором ди Креем – проводником и кавалером. – Сейчас ты в меньшинстве, и тебе не выиграть бой. Ну, а умереть – со мной или без меня – ты всегда успеешь.

– Все время забываю, насколько ты умна, – усмехнулся Виктор, ощущая, как к нему возвращается спокойствие.

– Тебя сбивает с толку моя красота, – улыбнулась Тина.

– Так и есть, сударыня, но время на исходе. – Он хотел поцеловать ее, но не решился, учитывая публичность их разговора.

– Ты можешь поцеловать меня, Виктор, пусть это будет их проблема, а не наша!

Тогда он обнял ее под взглядами сотни глаз и привлек к себе. Поцелуй вышел короче, чем хотелось, но длиннее, чем принято в обществе.

– Я еду с госпожой Ферен! – объявил он Петру Ворварту, когда тот снова оказался рядом.

– Ничего не имею против, – кивнул капитан. – Но не на моем «Копье», а на «Закатном луче», он идет следом за флагманской галерой. И не спорьте, ваше сиятельство, таков приказ Ставки.

– А на меня место найдется? – Ремт возник рядом, словно это само собой разумелось, что он и дальше будет следовать за Виктором.

– Присоединяйтесь, – пожал плечами капитан, он был озабочен тем, чтобы как можно быстрее и без помех вывести Тину из зала.

«Не слишком ли много бойцов для одного арестанта, тем более девушки?» Тину конвоировали двенадцать стражников, половина с обнаженными мечами, остальные – с алебардами.

– Я с вами. – Дама Адель подошла и встала рядом с Виктором.

– Поторопитесь! – бросил Ворварт, отходя. – Мы отплываем через час от Гончарной набережной. Три галеры с полосатыми парусами.

– Один вопрос, капитан! – окликнула его в спину Ада.

– Но только один, – оглянулся Ворварт.

– За что все‑таки арестована госпожа Ферен?

– Госпожа Ферен не арестована, сударыня, она – задержана…

* * *

Дождь прекратился, и сквозь разрывы облаков на город и реку упали окрашенные в золото и багрянец столбы солнечного света.

– Красиво, не правда ли? – Мужчина, каким‑то случаем оказавшийся рядом с Ремтом, был похож на мелкопоместного дворянина из провинции. Одет просто, но аккуратно, и меч на кожаной перевязи хоть и без украшений, но и не поделка деревенского кузнеца. Нормальный, одним словом, меч.

– Не, – отмахнулся Герт, начиная привычно валять дурака. – Чего хорошего? Похоже на дуршлаг. Вам приходилось, сударь, зачерпывать воду дуршлагом?

– Воду? – удивился непрошеный собеседник. – Дуршлагом?

– Чего надо? – переходя в наступление, огорошил мужчину Герт. – Ты ведь здесь не просто так и ко мне пристроился неспроста, али я не прав?

– Прав, – не стал отпираться незнакомец. – Не просто так и неспроста. Меня просили передать кое‑что через вас известному вам лицу.

– Кто просил‑то?

– Маршал Бём, – понижая голос, ответил мужчина, теперь в его взгляде стал виден неприкрытый интерес к собеседнику.

– Ага, ага, – покивал Герт. – А передать‑то кому?

– Маршал сказал, вы знаете, – пожал плечами мужчина. – Ведь вы мастер Сюртук, я не ошибаюсь?

– С этого, наверное, следовало начинать, – усмехнулся Герт. – Да ладно‑ладно, не печальтесь! Вы ведь всех уже на пристани опросили, я ли это на самом деле или тень меня самого.

– Как‑то сложно вы изъясняетесь, – улыбнулся в ответ посланец. – Не сразу и поймешь.

– Переходим к посланию, – предложил Герт, наблюдая за тем, как речники готовят к отплытию три галеры с полосатыми парусами. Особенно интересовала его самая большая из них, носившая название «Стрела». Где‑то там, в кормовой надстройке речного судна, исчезла полчаса назад Тина. И охраняли ее так, что возникали сомнения в здравом рассудке чеанцев или, что было еще хуже, подозрения, что кто‑то в княжестве знает о Тине нечто, чего не знают другие. У самого Герта на этот счет имелись определенные предположения, но, во‑первых, подозрения, как говорится, к делу не подошьешь, а во‑вторых, даже паранойи маршала де Бройха не хватало, чтобы измыслить ситуацию, при которой «задержание» Тины Ферен пришлось бы осуществлять силами двух полноценных копий.[7]

– По всему выходит, что у чеанцев в Лукке полно глаз и ушей, – тихо, но внятно сказал посланец. – И еще они наверняка заранее знали и о женщине, и о том, кто она такая.

– Из чего исходите? – как бы «равнодушно» поинтересовался Герт, ему было любопытно проверить свои умозаключения, да и позиция маршала Бёма была небезынтересна.

– Хроника событий такова. Госпожа Ферен прибывает в Лукку рекой из Савоя вечером, а ночью подметные письма приходят ко всем трем претендентам.

– Полагаете, чеанцы послали?

– Возможно, но не обязательно.

«Это да, и на правду похоже. Возможно, что и чеанцы. Или Керст, или они, больше некому». Вообще‑то он думал на Сандера, но теперь, когда чеанцы вступили в игру, сбрасывать их со счетов было бы неосмотрительно.

– Известное вам лицо встретилось с маршалом на следующий день, а еще через день прибыл капитан речной стражи Ворварт, да не абы как, а на трех галерах и с грамотой княжеской Ставки. То есть требование о задержании госпожи Ферен и выдаче ее Сапфировой Короне должно было быть составлено еще как минимум неделю назад, да и Ворварт наверняка ждал развития событий где‑то неподалеку. За Зеленым мысом или среди островов Горсти.

– Допустим, – согласился Герт. – Но что за интерес чеанцам встревать в спор претендентов?

– На этот счет маршал рекомендовал обратить внимание на следующие возможности: первое, Чеан проверял нас на прочность. Предположение не лишено оснований, учитывая, что большинство в Ставке составляют ветераны той еще войны. Они были молоды в то время, а заблуждения молодости, как известно, близки нашему сердцу и ностальгически приятственны.

– Ваша мысль? – Герт даже не стал скрывать иронии, явственно прозвучавшей в вопросе.

– Нет, это мысль маршала, – любезно, но сухо объяснил посланец.

– Ну, что ж, возможно, и так, но в этом случае вы, сударь мой, прогнулись не по‑детски. Я имею в виду Империю и претендентов. Так быстро сдать позиции означает заранее признать силу княжества. Я бы поторговался немного, даже шлюхи без куража не дают.

– Спасибо за сравнение, – кисло улыбнулся собеседник. – Вторая вероятность основана на том, что княжеская Ставка, возможно, полагает принца Евгения лучшей кандидатурой для Чеана. Тому есть несколько причин, но главнейшая – относительное миролюбие принца Евгения. Сам он не солдат, но притом и не из тех, кто позволит военачальникам определять образ действий Империи. Его вполне устраивает статус кво, и, если Ставка выбрала курс на мир, он подходит чеанцам больше маршала Бёма, который тоже не забыл ту войну, или благоволящей военным княгини Дарии.

«Ставка, – отметил Герт. – Он все время говорит о Ставке, и капитан Волварт – тоже. А где, спрашивается, князь?»

– Я полагаю, существует и третья гипотеза, – сказал он вслух.

– Существует, – кивнул безымянный собеседник. – У Чеана могут быть собственные мотивы, чтобы помешать госпоже Ферен предъявить права на трон. Не помочь другому претенденту, а именно воспрепятствовать ей. Это странно, но исключать такую возможность мы не можем. Впрочем, быть может, известное вам лицо знает больше. Если так, маршал будет весьма благодарен за любую новую информацию.

– Это все? – Герт уже понял, что волнует Матеуса Бёма, догадывался он и о чувствах, обуревающих маршала. Его должно было страшно раздражать уже то обстоятельство, что кто‑то, возможно, продиктовал ему столь важное решение, даже если это был лучший компромисс из всех возможных.

– Да, – поклонился незнакомец. – Счастливого пути, уважаемый, и вот что еще. Оглядывайтесь иногда, мастер Сюртук, вдруг где‑нибудь, в Савойе или Норнане, увидите в толпе знакомое лицо. Мое, например. Друзья никогда не помешают, не правда ли? Особенно на чужбине…

* * *

Несмотря на то что, по присловью южан, незваный гость хуже северянина, гостеприимство княжеских речников оказалось вполне пристойным, если не сказать большего. Молчаливый матрос проводил компаньонов в крошечную клетушку в носовой надстройке, другие два принесли бочонок пива, полкруга белого сыра, круто посоленного и выкопченного до цвета мореного дуба и такой же дубовой твердости, каравай темного хлеба и низку кровяных колбасок, и все, собственно. Казалось, о них забыли за полным отсутствием интереса. Впрочем, оно и хорошо: Виктор, если честно, ожидал худшего.

– Ремт, друг мой. – Он отрубил кинжалом брусок сыра и потянулся за хлебом. – А как у вас с передвижением по воде?

– Это вы, граф, на ее проточность намекаете? – ухмыльнулся в ответ маршал. – Так я же не нечистая сила, милейший, не бес какой‑нибудь паршивый, прости господи, не демон или нежить, на меня эти глупости не действуют.

– И серебро? – Ада взялась разливать пиво, но, заинтересовавшись темой разговора, вернула на место затычку и повернулась к мужчинам.

– Не отвлекайтесь, баронесса! – Ухмылка Ремта стала еще шире. – И серебро, и чеснок, и освященная вода. Ни‑че‑го.

– Значит, сможешь ночью сходить к Тине?

– Всенепременно!

– Ну, и хорошо. – Виктор взял‑таки ломоть хлеба, а Адель тем временем вернулась к бочонку и кружкам.

– Хорошо‑то хорошо, – покачал головой маршал. – Да ничего хорошего. Мне тоже наливайте, а то вопросы могут возникнуть, а оно нам надо?

– Тогда и сыра возьми, – пожал плечами Виктор.

– Возьму… – задумчиво протянул маршал, взгляд которого неожиданно стал рассеянным. – А вот скажите‑ка, люди добрые, что там не так с князем Чеана? И вообще, кто нынче на престоле в Норнане, как давно и чем знаменит?

– Теодор эй’Вендес, – не задумываясь, ответил Виктор, но тут же сообразил, что его осведомленность устарела почти на три года. – Или уже нет? Он ведь, помнится, серьезно недужил, не умер ли случаем?

– Да нет, жив пока, красавчик, – передала ему большую деревянную кружку Адель. – Так что все по‑прежнему, граф, на Сапфировом троне сидит князь Теодор, вернее, больше лежит, чем сидит, да и не Теодор он вовсе, а как изволят выражаться в герцогстве Решт, Мем Теодоро.

– Так это что, Красавчик Теодоро? – поднял в удивлении брови маршал.

– Все так, – вынужден был согласиться Виктор. – «Тео Красавчик» – Теодор эй’Вендес собственной персоной.

– Но он же болван, прости господи! – всплеснул руками маршал.

– Болван, – согласилась Ада, передавая ему полупустую кружку. – Но он Гарраган по матери и двоюродный брат Ги Тораха. После смерти Карлы и их с Ги Торахом сына Ставка вручила княжескую корону Теодору, так что у власти теперь он. Во всяком случае, формально. У него с возрастом подагра развилась, и еще куча других болезней в придачу. Так что давно уже не красавчик, и да, правит Ставка, а Теодор болеет, но все‑таки жив.

– Чудны дела твои, Господи! – покрутил головой маршал. – Мне тут шепнули знающие люди, что Ставка то ли своего кандидата продвигает, то ли Вернов на слабину пробует.

– Если так, то слабаки нынешние Верны, иначе и не скажешь, но факт: мне тоже намекнули, что не в Тине дело. – Ада выбрала колбаску по вкусу, но ко рту поднести не успела, ее опередил Виктор с вопросом.

– А без тайн никак нельзя? – спросил он в раздражении, ему трудно было оставаться спокойным.

– Никто не идеален, – пожала плечами Ада и откусила кусок колбасы, намекая на то, что, пока у нее полон рот, говорить с ней бесполезно.

– Ладно, – согласился Виктор с очевидным. Если он хотел «разговорить» других, следовало показать пример. – Начнем с меня.

– А может, не надо? – возвел глаза к невидимому небу маршал.

– А куда ты денешься? – Виктору было не до смеха, но он все‑таки улыбнулся. – Баронесса вон ради дела догола раздевалась!

Фраза получилась точь‑в‑точь в стиле Ремта Сюртука, и Виктор мысленно себе поаплодировал. Кажется, прежние способности возвращались к нему гораздо быстрее, чем он ожидал.

– Да я и не возражаю! – отмахнулся маршал. – Куда мне деваться! Все равно баронесса видела меня в деле. Так что давай, Гвидо, обнажайся!

* * *

Страха не было, и это удивляло больше всего. По идее, ей следовало бояться, но Тина была скорее озабочена, чем испугана. Она недоумевала, а не опасалась, вот в чем дело.

«Я точно сплю, – подумала она в тот момент, когда солдаты речной стражи сомкнулись вокруг нее, – или в полусне…»

Не сон, не явь, но стоило Виктору войти в ее личное пространство, как она словно бы очнулась. Его слова не удивили Тину, нечто в этом роде подразумевалось стилем его поведения, всей его сущностью, как ощущала ее Тина. За неординарной ученостью Виктора в конечном счете угадывался рыцарь. Во всяком случае, именно таким Тина видела его, и началось это едва ли не с первой встречи, когда она решила обращаться к проводнику на «вы» и называть «господином ди Креем».

«Граф ди Рёйтер…» – мысленно произнесла Тина, но имя ничего не значило в отрыве от содержания.

«Виктор ди Крей…» Однако и это имя исчезало, словно снег под лучами солнца.

В ее мыслях, во снах и фантазиях, в ее чувствах, наконец, возникал из небытия совершенно новый человек. Мужчина.

«Больше, чем имя…»

Так и было, ведь Виктор ди Крей или Гвидо ди Рёйтер ее мужчина, что и само по себе требовало осмысления, не говоря уже обо всем прочем.

Между тем отзвучали слова и прервался прощальный поцелуй. Вои речной стражи обнажили мечи, опустили алебарды.

«Чего они боятся?» Получалось что страх, не коснувшийся Тины, поселился в сердцах чеанцев.

«Они знают?» – спросила она себя и вскоре получила однозначный ответ: чеанцы знали о ней даже больше, чем она сама знала о себе.

Едва Тина взошла на борт галеры и скрылась от посторонних глаз в кормовой надстройке, как на нее тотчас надели оковы. Впрочем, цепи были тонкими, выкованными из лучшей оружейной стали. И кандальные браслеты оказались почти изящными и необычайно легкими, но зато на шею ей надели серебряный ошейник, испещренный рунами старой речи. Нельзя сказать, что ее не возмутило такое к ней отношение, но оно же Тину и озадачило. Сама она лишь недавно поняла, что, скорее всего, – если, разумеется, доверять самоощущению и косвенным признакам, – она оборотень, но, как и Сандер Керст, не знала даже, каков ее истинный облик. Она никогда не оборачивалась и не умела этого делать, не представляла даже того, с чего следует начинать. Откуда же об этом узнали чеанцы?

Вопрос не праздный, ведь такие ошейники, как и «горькая пыль», прерывают трансформацию.

Три способа, пресекающих «оборот», – сказал мягкий голос в далеком прошлом. – Опасное оружие в руках твоего врага. Оборотень не переносит «горькой пыли», серебряных оков со «знаками судьбы» и «трехгласого стона» – звуков, извлекаемых из флейты карсогов…

– Как вы смеете! – сказала Тина таким голосом, что стражники вздрогнули и попятились. – Я требую снять оковы!

– Вы в своем праве, госпожа, но оковы останутся на вас для вашего же блага. – Голос, прозвучавший за спиной Тины, был ей знаком.

– Вы?! – выдохнула она, обернувшись, но сразу же взяла себя в руки и более такой слабости себе не позволяла. – Мило, – усмехнулась она, с почти оскорбительной тщательностью осматривая возникшую в проеме двери Вильму Хурн аф Омине – давешнюю случайную знакомку из Савоя. – Снова пригласите прогуляться по лавкам и мастерским? Сходим в мыльню, пообедаем в трактире или заглянем к ювелиру? Какие у вас планы на сегодняшний день, уважаемая?

– Думаю, госпожа моя, на сегодня с вас уже хватит приключений, – чуть поклонившись, ответила женщина, тон Тины и ее язвительная ирония не оказали на Вильму ровным счетом никакого действия. – Через полчаса мы отплываем и пойдем на веслах против течения. Мы будем идти день и ночь и через трое суток, если так будет угодно Господу, достигнем Савоя. Оттуда до Норнана не близкий путь, но мы поплывем не по Фраю, а по каналам и речным притокам – Ломму, Сайшеру и Кане – и, меняя гребцов так часто, как удастся, достигнем столицы за семь дней. Таковы наши планы на ближайшие дни, и все это время, госпожа моя, вам придется провести взаперти. Мне не хотелось бы, чтобы кто‑то еще увидел ваши оковы. Однако должна заметить, что я приложила максимум усилий, чтобы путешествие не показалось вам слишком долгим и утомительным. Прошу вас, госпожа! – С этими словами Вильма обернулась, открыла дверь, через которую прежде вошла, и, шагнув внутрь нового помещения, жестом предложила Тине следовать за ней.

«Она ни разу не назвала меня по имени», – отстраненно отметила Тина, делая шаг вперед.

Цепи звякнули, и еще раз, и еще. Серебро холодило горло, но в целом ощущения были терпимыми, как и степень ограничения движений.

«Паршиво, но можно и потерпеть, а там, глядишь, или случай представится, или Виктор что‑нибудь придумает…»

Переступив порог, Тина оказалась в просторной каюте с высоким потолком. Стенные панели мореного дуба, матовые с золотым узором стеклышки в частой раме окна, прорезанного в кормовой переборке, изящная мебель – кровать, стол, стулья и сундуки, – пушистый ковер, шелковая скатерть и покрывало на кровати, бронза и серебро – каюта была обставлена с роскошью и изяществом.

– Ваша? – спросила Тина, равнодушно осмотрев помещение.

– Нет, ваша, – ответила женщина. – Я разместилась в боковой каюте. Присаживайтесь, госпожа. Желаете перекусить, выпить вина?

– Чем будем перекусывать? – Тина села в единственное в каюте кресло и спокойно посмотрела на Вильму.

– Сейчас узнаем. – Женщина чуть поклонилась и вышла из каюты.

«Не арестована, а задержана… И что все это значит?»

5. Двадцать восьмой день полузимника 1647 года

– К барышне не попасть. – Маршал оделся, поправил перевязь с мечом и, создав наконец плоть, превращавшую его в Ремта Сюртука, начал излагать результаты рекогносцировки. Виктор его не торопил, успев уже изучить непростой характер напарника, но Аде приходилось нелегко.

– Объяснитесь, пожалуйста, – попросила она, когда Ремт Сюртук возник из небытия и одарил присутствующих своей самой простецкой улыбкой.

– Да все просто, как два пальца… это самое. У них, сударыня, почитай, вся корма снизу доверху «паутиной Керчера»покрыта. Притом «рисовали» не абы как, а так, как положено, железом и кровью, почти как в замке вашего кузена, но работа новая, качественная. Я через такую сеть просочиться не могу, уж увольте.

– Это с какого же перепугу речную галеру станут «паутиной Керчера» защищать? – почесала кончик носа Адель.

– Ну, я могу измыслить как минимум два объяснения, – предложил Виктор, с сожалением принимая неприятные новости. – Или это личная ладья князя, или она перевозит нечто чрезвычайно ценное, к тому же имеются веские причины опасаться проникновения на борт духов и демонов, способных этой ценности повредить.

– Витиевато, но по смыслу верно, – кивнул маршал. – Ты упустил, однако, третью возможность.

– Какую?

– Когда обе причины действуют одновременно.

– Княжеская ладья и Тина в качестве главного приза?

– Или на борту есть кто‑то еще…

– Тоже верно, – согласился Виктор. – Так что, ничего?

– Ну, как сказать, – ухмыльнулся маршал. – Там, в кормовой каюте, видите ли, окошко прорублено. Переплет деревянный, частый, остекление – так себе: мат с золотой насечкой, но есть в узоре пара цветных стеклышек. Так вот, через рубиновое – вполне можно внутрь заглянуть.

– Так… – Виктор сообразил уже, что не все так плохо, как было первоначально доложено, и приготовился терпеливо выслушать подробности рекогносцировки.

– Каюта большая, в смысле просторная, обставлена, насколько могу судить, со вкусом. И живет в ней, представьте, наша девушка.

– Так.

– На ужин у нашей барышни сегодня был рис с изюмом, курагой и черносливом, медовые пряники и белое вино.

– Откуда известно, что оно белое? – поинтересовался Виктор. – Ты ведь через рубиновое стекло смотрел.

– А мне Тина сказала, мол, хорошее белое вино.

– Значит, вы смогли все‑таки поговорить? – подалась вперед Ада.

– Ну, где‑то так, – улыбнулся маршал. – Через окно, разумеется, но да – переговорили.

– Переходим к содержательной части доклада. – Виктор достал трубку и кисет, положил перед собой и выжидательно посмотрел на маршала. – Не тяни душу, Герт, сам ведь знаешь, как это на войне.

– Герт де Бройх умер, если ты не забыл.

– Но ты здесь, и ты скорее жив, чем мертв, пусть и несколько в другом смысле слова. А Тина там, на этой чертовой посудине, если ты не забыл.

– Не забыл, я просто не знаю, что делать.

– Вот и давай подумаем вместе. – Виктор отвел взгляд и стал развязывать кисет.

– Тина в цепях, и на горле у нее ошейник со «знаками судьбы». Серебряный ошейник.

– «Знаки судьбы»? – переспросила Ада. – Руны старой речи?

– Она действительно оборотень? – спросил маршал.

– С уверенностью не скажу. – Ада задумалась на мгновение и решительно дернула подбородком. – Но оборотни на Ладони Зар’ака определенно сказали, что их «просили» присмотреть за девочкой.

– Что значит «просили»? – спросил маршал.

– Они в подробности не входили, но мы ведь и не говорили на самом деле. Волки по‑другому общаются. Дали понять, так, наверное. Намекнули, что кто‑то их «попросил», то есть сделал предложение, от которого невозможно отказаться.

– А ведь я, кажется, знаю, кто этот кто. – Виктор набил трубку, но раскуривать ее не спешил. – Тина рассказывала… Судя по всему, за нами до самого замка де Койнера шел «Повелитель полуночи».

– Не шутишь? – нахмурился маршал.

– Да какие шутки! Я ведь тоже сначала подумал: не может быть. Так Тине и сказал. А теперь думаю, он. Он и в замке резню устроил, и Глиф нам о нем не зря рассказала. Предупреждала, получается.

– «Повелитель полуночи» с прошлого потопа не объявлялся, – возразила Ада.

– В «Славе и Власти» не объявлялся, это так, а частным образом, отчего бы и нет? Кто побожится, что нигде и никогда?

– На Северном Олфе места дикие, к востоку от Аля тоже… – как бы задумчиво произнес маршал.

– Ну что ж, примем в качестве рабочей гипотезы, что «Повелитель полуночи» неравнодушен к судьбе Тины, что это значит?

– Простые оборотни ему неинтересны, – пожала плечами Ада. – Он повелитель… Если это он.

– Мы предположили, что это он, – напомнил маршал.

– Тогда его могла бы заинтересовать девушка «чистых кровей», потомок старого рода, наследница утраченного дара…

– Не волк? – уточнил Виктор.

– Не лиса и не медведица, – подтвердила Ада.

– Да, я помню, – кивнул Виктор. – В старину встречались и другие.

– Ну, что‑то в этом роде.

– Хорошо, – прихлопнул по столу маршал. – Но откуда обо всем этом знают в Чеане и что им за дело до того, в кого она там может обращаться?

– Вообще‑то вообразить можно много чего, – покачал головой Виктор. – Но факт, что она им понадобилась, и мне не нравится то, какие формы принимает их интерес.

– Тогда перейдем к практическим выводам, – предложила Ада. – Ты, Виктор, на ладью попасть не можешь. Герт мог бы, но его удерживает «паутина». Значит, остаюсь одна я.

– И как ты собираешься попасть на «Копье»?

– Сойду в Савойе, обернусь и побегу берегом, так, чтобы все время быть впереди. Подходящей ночью доплыву до ладьи и пробью «паутину». Тогда в игру вступит Герт.

– А как я узнаю, что уже?

– И что буду делать я? – осведомился Виктор.

– Волчий вой ночью далеко слышен, а ты, Виктор, займешься экипажем нашей галеры, нейтрализовать их – значит помочь нам.

– Не нравится мне это, – признался Виктор. – Но, по‑видимому, ты права…

6. Тридцатый день полузимника 1647 года

Три дня в пути, а кажется, целая вечность прошла с тех пор, как закованная в цепи Тина отправилась в навязанное ей чеанцами путешествие. Княжеская ладья – а «Копье» оказалось личной галерой князя Чеан – плыла по красивейшей реке, по берегам которой открывались великолепные пейзажи. Там, среди диких лесов и необработанных пустошей, возникали временами замки рыцарей на холмах, строения монастырей, украшенные церковными шпилями, и жавшиеся к воде торговые городки. Но, увы, на этот раз Тина сидела взаперти, пусть и в роскошно убранной каюте.

Как и обещала Вильма, ладья не сбавляла ход ни днем, ни ночью. Несколько заглушенные дубовыми переборками, ткаными обоями и коврами, отчетливо слышались равномерные удары в тяжелый барабан, задававшие ритм гребцам, и слаженные мощные «всплески», когда шестьдесят весел одновременно входили в речную воду, толкая галеру вперед. И еще, разумеется, скрип переборок, журчание воды за кормой, позвякивание цепей – вот и все звуки, что достигали ее ушей. С Тиной почти никто не разговаривал. Капитан Ворварт заходил к ней дважды в день, пожелать доброго утра и спокойной ночи. Он был сдержан – таков, по‑видимому, был приказ, полученный им от всесильной Ставки, – но неизменно вежлив и даже почтителен. Кроме него, в каюту также заходили две служанки: под присмотром Вильмы они прибирались в помещении, выносили горшок и накрывали на стол. Они же помогали Тине умываться, что было отнюдь не простым занятием для закованной в цепи женщины, но при этом ограничивались лишь краткими репликами и лаконичными ответами на обыденные вопросы. Одна только Вильма Хурн аф Омине проводила с Тиной час или два в день, составляя компанию за обедом или просто так – без видимой цели – посиживая в кресле, которое специально для нее приносили в каюту матросы, и ведя с Тиной светские беседы о чем угодно, кроме того, разумеется, что интересовало узницу больше всего.

Причины ее ареста – пусть Ворварт и называл его задержанием, – как и цель путешествия, по‑прежнему оставались тайной. Вообще, чем больше думала об этом Тина, тем более странной представлялась ей эта история. И ночные разговоры с тенью маршала де Бройха – короткие, поспешные, тайком и вполголоса – только усиливали ее гнев и недоумение.

«Что за бред! – не раз и не два восклицала она мысленно, оставаясь внешне спокойной, даже несколько безучастной. – Что за фантасмагория! Они отлавливают оборотней?! Но с каких это пор Чеан – оплот старой веры и древних традиций – превратился в территорию, опасную для „меняющих облик“?»

Но нет, Тина понимала, разумеется, что дело не в том, что она оборотень. Вон Ада и того опаснее, и ни для кого на самом деле не тайна, кто она и откуда. Однако баронесса‑оборотень из Квеба никого, кажется, в Чеане не заинтересовала. Так, может быть, дело не в том, что Тина потенциальный оборотень, а в чем‑то другом? Если так, ошейник всего лишь мера предосторожности – просто чтобы она не удрала, как и «паутина Керчера» всего лишь отсекает от нее тех, кто мог бы прийти к Тине на помощь.

«Но знают ли они правду о мастере Ремте?»

В такое сложно было поверить, но, с другой стороны, о ней самой они откуда‑то же узнали! А раз так, могли узнать и про Глиф или про «Повелителя полуночи».

«Да нет же! – тут же возражала себе Тина. – Не полагай этих людей более сведущими, чем они есть. Наверняка всему этому могут быть и другие объяснения, не приходящие мне в голову оттого, что и сама я недостаточно проницательна, и знания мои о чеанцах оставляют желать лучшего!»

Впрочем, понимала она или нет мотивы княжеской Ставки, с каждым прошедшим днем ей все меньше хотелось оставаться в том беспомощном положении, в котором она находилась, и уж тем более ей даже воображать не хотелось, что ожидает ее в конце путешествия. К сожалению, желания Тины в расчет не принимались. Увы, но она была безоружна перед противостоящей ей силой. Сама она не могла даже выбить кормовое окно, что сразу бы открыло к ней путь тени маршала де Бройха, а уж он бы сумел как‑нибудь освободить ее от ошейника. Но окно только казалось деревянным, неведомая магия, наверняка сродни той, что называют «паутиной Керчера», превратила тонкий деревянный переплет и хрупкое стекло в подобие железа. Оставалось надеяться, что Виктор, Ада и Герт придумают способ освободить Тину из заточения, раз уж сама себя она освободить не может. Надеяться и ждать, не позволяя себе повторять без пользы и смысла одни и те же мысли, идущие по бесконечному кругу и не способные на самом деле ей помочь.

Однако, запрещая себе думать об угрожающих ей неведомых опасностях и способах бегства, Тина не могла запретить себе думать вообще. И оказалось, что ей «есть, чем занять мысли». Во‑первых, она думала о Викторе, пытаясь понять природу своих чувств к этому «почти идеальному мужчине». Была ли это любовь, или ею руководили всего лишь любопытство и похоть? Хотела ли она оставаться с ним в неведомом будущем? Рядом с ним, вместе с ним или подле него? Вопросы непростые, и ответы к ним так сразу не подберешь.

«Хочу ли я выйти за него замуж? Хочу ли я стать графиней ди Рёйтер, как обещал мне когда‑то жалкий лгунишка Сандер Керст?»

Во‑вторых, она думала о самом господине ди Крее, даже если он вовсе не ди Крей. Она хотела разобраться в том, кто он на самом деле, каков как любовник и друг, как мужчина и кавалер. Множество слов, произнесенных Виктором за время их знакомства, характер его поступков, интонации и жесты, нежность и страсть – все это могло и должно было быть осмыслено.

В‑третьих, Тину занимали чувства ди Крея. Что он испытывал, глядя на нее, думая о ней, раздевая и лаская, овладевая, наконец?

Получалось, что Виктор занимал ее мысли если и не целиком, то уж точно – в значительной части. Впрочем, предоставленная самой себе, Тина имела достаточно досуга, чтобы поразмыслить и о других людях и событиях. Враги и друзья, Ада и герцог Евгений, Вильма и Герт де Бройх, сущности и стихии, такие как рафаим или «Повелитель полуночи». О чем на самом деле говорил с ней человек с белыми волосами, перед тем как «сольца» взяла верх над ее сознанием? Чего добивалась Глиф? Действительно ли она всего лишь играла, или у нее имелись и другие цели? И в чем именно состояли интересы этого невероятного «ребенка», если таковые все‑таки имели место быть?

А еще Тина пыталась вернуть безвозвратно потерянное, как ей казалось, прошлое, вспомнив пусть и не все, но так много, как получится.

Двери закрылись, и хода за них не было…

– Яды могут все, но они бессильны перед древней магией, – напомнил знакомый голос.

Это было последнее, до чего смогла добраться ее память, но стоять на пороге навсегда закрывшихся перед ней дверей было мучительно. Тина хотела знать, как на самом деле попала в дом Гилды и кем была эта женщина, научившая Тину истинному мастерству и многому‑многому другому. Сейчас Тина вспомнила наконец, что в доме Гилды жили и другие люди. Джерт учил Мету драться и убивать. Под его жестким руководством она овладевала искусством разбойничьих ударов и кинжального боя.

Так режут горло ночные тати, – объяснял высокий сильный мужчина с суровым замкнутым лицом.

А вот так дерутся шлюхи в трущобах, – говорила невысокая стройная женщина, которую звали Кло.

Не забывайте про гарроту, моя госпожа. – Агнет была почти так же высока, как Джерт, но ее женственность была очевидна любому, кто смотрел на нее: мужчине, женщине, ребенку.

«Значит, дело не только и не столько в ночных уроках Теа и Дитты, – думала Тина, бродя среди развалин своего прошлого, – а в том, чему меня учили в доме Тилды. Но как это возможно? Сколько же мне было тогда лет? Ведь чиновник по имени Ферен оценил мой возраст в семь или восемь лет…»

«Впрочем, – возражала она самой себе, – оборотни живут долго и созревают медленнее. Мне могло быть тогда лет двенадцать…»

Но и это был совсем не тот возраст, когда становятся мастером ядов.

Рука должна быть тверда, – поучала ее Гилда. – Ты должна чувствовать время и дышать тем, что смешиваешь, на ходу определяя правильные сочетания и необходимые пропорции. Истинное искусство сравнимо с магией. В нем есть место таланту, вдохновению и очарованию момента…

Не торопись, – говорил Джерт. – Кавалеры фехтуют быстро, но не поспешно. В бою на мечах потребны сила, чувство расстояния и знание приемов. Сила придет… Но чувство времени и пространства – или есть, или нет. И знания не приходят вдруг…

Женщина способна превратить мгновение любви в чарующую вечность, но может, если захочет, отравить всю сладость страсти, уничтожив в мужчине самое главное, без чего он и не мужчина вовсе, – уверенность в себе… – А этому учила ее Агнет.

Башня теории искусства выстроена на песке, – улыбалась Кло. – Ее основы умозрительны, измерения – субъективны…

«Так кто же я такая? И откуда привела меня в дом Тилды женщина в плаще, подбитом мехом куницы?»

Да, неплохо бы было заглянуть под низко опущенный капюшон этой женщины, но, увы, лицо ее оставалось тайной, как и то, что скрывали плотно закрытые дубовые двери…

* * *

Лес пах осенью. Чудный запах, который ни с чем не спутаешь. А еще краски. Волки – имея в виду зверей – видят не так, как люди. Они не отличают, например, желто‑зеленое от красно‑оранжевого. Бедняги! Но оборотни видят все, и даже лучше и больше, чем люди. Для Ады цвета осени, в которые оделись лиственные леса, полыхали невероятным количеством оттенков желтого, зеленого и красного. Золото и багрянец, золотистая охра, медь и кумач… Запахи, краски и ощущение невероятной силы… Она была почти счастлива, но тревога за Тину не отпускала ее ни на мгновение.

Вопреки первоначальному плану, она не стала сходить на берег в Савое. Обстоятельства предоставили ей иную возможность. Погода испортилась еще на подходе к городу, и Гвидо ди Рёйтер каким‑то образом вычислил, что следующая ночь будет безлунной и бурной, а значит, галеры чеанцев не смогут продолжать движение и вынужденно встанут на ночевку. Так все и случилось, так что Аде оставалось всего лишь раздеться донага и, выскользнув из каморки, где спутники проводили почти все время путешествия, тихо спуститься по якорному канату в холодную осеннюю воду и без единого всплеска доплыть до берега, поросшего густым лесом.

Это случилось три дня назад. И теперь, обогнав галеры, идущие по притокам Фрая, она выжидала момента, чтобы совершить нападение.

В первые два дня галеры шли по широкому и полноводному Ломму. Здесь атаковать их было трудно, но вчера они вошли в узости старой Тапейской системы каналов, соединявшей Ломм с Сайшерой, и вот тут они уже оказались в ее власти, тем более что теперь она была не одна.

Это случилось два дня назад, когда княжеские галеры только‑только одолели полпути между Фраем и Тапом – тихим городком, стоявшим на Ломе у главного Тапейского шлюза. Отсюда, собственно, и начиналась сеть каналов северо‑западного Чеана. Здесь, у Тапа, Ада решила срезать часть пути, приходящегося на излучину реки, и побежала напрямки – через заросшие хвойным лесом холмы. Вот там, в заповедных кедровниках чеанского запада, она и наткнулась на след оборотней. Меняющих облик оказалось четверо: две молоденькие девушки – лисица и волчица, и двое парней – волк и медведь. Молодежь, судя по всему, ушла в загул, благо что в лесах и холмах они были сами себе господа. Никто за ними не проследит, никто не узнает, кто с кем спит и как опозорена честь семьи. Оборотни с детства приучены ходить в зверином облике, но делать это могут, только уйдя от людских поселений в лесную глушь. Разумеется, пока детки подрастают, за ними приглядывают взрослые, но за подростками никто уже не бегает. Сами по лесам и долам гуляют, тем более что в зверином облике им почти никто в тех лесах не страшен, ни зверь, ни человек. И еды, то есть дичи и рыбы, сколько душе угодно, и одежда не нужна, как не нужны и огонь с оружием. Вот тут и начинаются приключения, о которых не принято потом рассказывать, хотя никто из оборотней игр этих не пропустил, но и не заговорит об этом никогда. Невесты под венец все равно идут «девственницами», что бы ни творили они в лихие юные годы. Но и женихи их ни о чем не спросят, ничем не упрекнут: все про все понимают, но таковы правила вежества. Совсем как у людей, но оборотни не люди.

Ребята при виде огромной волчицы сначала струсили, что вполне естественно, но когда выяснилось, что Ада на них не охотится, выразили ей восхищение и почтение. Волков древней крови в Низкой Земле теперь почти не встретишь, и княжество Чеан – это часть Империи, а не одно из Старых графств. Ну, а когда в разговоре над тушей оленя всплыло то обстоятельство, что Ада не просто гуляет сама по себе, а находится в поиске, спасая подругу‑оборотня, молодежь дружно и без колебаний выразила свое горячее желание помочь, то есть активно поучаствовать в большой охоте.

* * *

Как только стемнело, ладья снова встала на якорь. Оно и понятно: это только говорить легко, пойдем‑де днем и ночью. А попробуй на самом деле, пройди в темноте по каналам – хоть на веслах, хоть на шестах, – живо нарвешься на неприятности: или борт пробьешь, или весла поломаешь, или то и другое, и еще что‑нибудь третье в довесок к двум первым.

Тина прислушалась к голосам и топоту сапог по доскам палубного настила, но уловила только общую идею: суету готовящегося к ночной стоянке экипажа. И в этот момент где‑то вдали завыл волк.

«Волк или?.. – Тина напрягла слух и тут же услышала сразу несколько волчьих „голосов“, ответивших первому откуда‑то с другой стороны канала. – Стая… Значит, не Ада».

И все‑таки было в этом слаженном вое что‑то такое, что заставило сердце Тины забиться чаще.

«Они словно бы перекликаются… но обычные волки тоже вроде бы отвечают друг другу, как, впрочем, и собаки…»

Однако сколько она ни вслушивалась в ночь, волки голосов больше не подавали.

«А жаль… Несколько мгновений надежды иногда определяют настроение на целый день…»

Между тем время шло, и суета на борту галеры постепенно сошла на нет. Люди готовились ко сну, чтобы проснуться перед рассветом и с первым светом уже выйти в путь.

«Что ж… Спокойной ночи, госпожа Ферен!» Позвякивая цепями, Тина улеглась поудобнее на кровати и натянула на себя меховое одеяло.

Она начала уже задремывать, когда сверху, с палубы, раздался чудовищной силы удар. И сразу вслед за этим раздался волчий вой такой невероятной мощи, что у Тины волосы на загривке встали дыбом. Она вскочила с постели, запуталась в цепях и полетела на пол. А наверху трещали ломаемые доски и дико ревел какой‑то большой зверь. Раздавались крики, слышался звон оружия.

«Все‑таки это Ада!» Тина с трудом поднялась на ноги и встала чуть в стороне от запертой на ночь двери, и, как оказалось, вовремя.

Еще через мгновение в коридоре, ведущем к каюте Тины, раздались отчаянные крики, устрашающий рев разъяренного зверя, треск, звон бьющейся посуды и… Дверь каюты вылетела, словно была сделана из соломы, а не из толстых досок, и огромное мохнатое тело ввалилось в помещение.

«Ох ты ж!..»

Медведь встал на дыбы, пробив головой потолок каюты, снова заревел во всю мочь и вдруг глянул искоса на Тину, показывая мощной лапой, куда ей следует отойти, чтобы не пострадать от его буйства.

– Уже иду! – крикнула Тина, отступая к стене.

Она не знала, откуда взялся на галере оборотень‑медведь, но не сомневалась, что без Ады здесь не обошлось.

Кто‑то сунулся было в каюту, но медведь уже пересек помещение и, вырвав одним могучим движением раму окна прямо вместе с куском кормовой обшивки, швырнул всю эту массу заколдованного дерева и стекла в попытавшихся напасть на него сзади солдат. Раздались грохот, звон бьющегося стекла и дикий вопль разрезанного почти надвое человека, а медведь, заревев и оскалив пасть с огромными клыками, уже возвращался в коридор, из которого только что пришел.

– Как дела, сударыня? – раздался знакомый голос откуда‑то сбоку.

– Маршал! – воскликнула Тина, оборачиваясь, раньше ей и в голову не приходило, как может обрадовать ее облако клубящейся тьмы. – Боже, как я рада вас видеть!

– Взаимно! Не возражаете, если я вас немного пощупаю?

– Щупайте, граф! – рассмеялась совершенно счастливая Тина.

Вокруг кипел ад страшного в своем безумии ночного боя, а она была спокойна и счастлива, потому что рядом с ней снова был друг, и Виктор, она знала это совершенно определенно, уже шел к ней через ночь и смерть! А между тем маршал не медлил, на краю клубящейся мглы возникли вдруг две мускулистые руки и, захватив два конца цепи, сковывавшей Тине ноги, напряглись. Мгновение, два или три удара сердца, и цепь лопнула.

– Не бог весть что, но бегать вы теперь сможете, а я чуть позже, может, и ключики найду. Давайте руки, сударыня!

– Если можно, маршал, рвите у правого запястья! – попросила Тина, успевшая представить себе тонкую стальную цепь в качестве оружия.

– Отчего же нельзя!

Резкая боль пронзила кисть правой руки, но все кончилось быстрее, чем Тина успела закричать или застонать.

– Прошу прощения, сударыня, я причинил вам боль…

– Пустое, граф! – Тина подскочила к бьющемуся в агонии стражнику, вырвала из руки умирающего меч и бросилась вслед за медведем, крушившим переборки где‑то впереди. – До встречи на берегу!

* * *

Маршал подоспел как раз вовремя. Вооружившись двумя мечами, Виктор рубился на верхней палубе галеры с целой толпой озверевших от ночного ужаса речников. До сих пор его спасали лишь теснота и ночная темень, в которой он худо‑бедно видел, а его противники – нет. И все‑таки роль численного превосходства в боевых действиях никто еще не отменял, дело могло обернуться и худо. Однако не обернулось, потому что где‑то рядом раздалось насмешливо‑дурацкое «А чего это вы тут делаете?», и в бой вступил маршал де Бройх.

– Это ничего, если я тоже поучаствую? – спросил он, разрубая какого‑то речника едва ли не надвое.

– Ни в чем себе не отказывайте, Герт! – ответил Виктор, отражая очередную атаку. – Чувствуйте себя как дома.

– Поторопитесь, Гвидо! Тина назначила вам рандеву на берегу.

– Благодарю вас, граф! – Известие придало ему сил, и, опрокинув заступивших дорогу чеанцев, Виктор пробежал по их телам до края палубы и, не раздумывая, прыгнул оттуда прямо на покрытый пожухлой травой берег.

Едва коснувшись ногами земли, он бросился вперед. Туда, где около «Копья», судя по шуму и суете невнятных во мраке теней, разгорелось самое настоящее сражение. И в это время тучи на небе разошлись, словно сговорившись показать дерущимся: кто и с кем сражается этой ночью. В открывшуюся прореху хлынул лунный свет невероятной силы. Он был ярким и насыщенным, окрашенный в цвета лимона и серебра. И в этом серебристо‑желтом сиянии перед Виктором открылась картина поразительной силы и выразительности. На невысоком пригорке рядом с берегом канала танцевала высокая стройная женщина, волосы которой в лунном свете казались темными. В правой руке она сжимала меч, левая – посылала навстречу атаковавшим ее чеанцам сверкающую молнию тонкой цепи, разившей, как заметил Виктор, не хуже закаленного клинка. Рядом с ней дралась другая женщина. Нагая, она вооружилась алебардой и щедро сеяла вокруг себя смерть и страдания, двигаясь легко и стремительно, словно не знала слова «усталость». Два бойца, две женщины сражались с набегавшими на них со всех сторон речными стражниками. Они были великолепны в своей истребительной грации, но силы сторон не сравнивались, какими бы великолепными фехтовальщицами ни оказались эти две женщины.

«Сила солому ломит, не правда ли?»

Однако ситуация отнюдь не выглядела безнадежно. Чеанцы оказались вынуждены распределять силы между несколькими схватками, разыгрывавшимися одновременно, но в разных местах. Чуть в стороне от Тины – «Господи, когда это она успела научиться яристому бою?!» – и Ады разворачивались еще две не менее жестокие схватки. Два волка‑оборотня натравливали на стражников довольно крупную стаю настоящих волков, рвавших не успевших толком одеться и вооружиться речников клыками и когтями, и огромный – «Боже, как он велик!» – медведь крушил княжескую галеру, отвлекая на себя немалое число воев. Все это Виктор охватил одним «долгим» взглядом, впитывая все детали скоротечного неорганизованного боя, но ни на мгновение не задержался, спеша скорее оказаться рядом с Тиной.

– Вива, Виктория! – заорал Виктор, врубаясь в ряды чеанцев. – За даму и честь!

Чеанцы, не ожидавшие удара с тыла, расступились, уходя в стороны от новой напасти, и Виктор, сам того не ожидая, в считаные мгновения оказался в самом центре сражения. Удары сыпались со всех сторон, и он крутился волчком, одновременно атакуя и парируя вражеские выпады. Это была самая настоящая «собачья свалка», но Виктор играл в подобные игры еще тогда, когда большинство чеанских воев и на свет‑то не родились. А потом он выхватил из сумятицы боя капитана Ворварта и понял, что его час настал. Он определенно пообещал лорду Соловьиного холма, что заберет его жизнь за то, что капитан так славно исполнял свой долг перед Сапфировой короной и Ставкой.

«Его честь и право против моих, все честно, все справедливо».

– Я пришел, – выдохнул Виктор, обрушивая на Ворварта удар двух мечей.

– Ты человек слова, – ответил капитан, парируя удар.

Но время их последнего расчета, как тут же выяснилось, еще не наступило.

– Остановитесь! – Голос всадника, появившегося на берегу канала, легко перекрыл шум битвы. – Чеанцы, именем Сапфировой короны я приказываю вам прекратить бой и отступить! Сейчас же! Ну!

Начать бой легко, выйти из него гораздо сложнее, даже если ты этого хочешь. Но приказ прозвучал, и чеанцы, желая того или нет, начали отступать, разрывая контакт «по всему фронту». И их противники не остались в долгу. Мгновение, другое, и, отступив на шаг, Тина опустила окровавленный меч, легла вдоль ее стройной ноги и смертоносная цепь, по‑прежнему свисавшая со стального браслета, сковывавшего ее левую руку. Опустил свои мечи и Виктор, а из горла Ады вырвался мощный и жестокий волчий вой, в котором звучало больше ненависти и гнева, чем смирения. Но тем не менее медведь‑великан перестал реветь и крушить несчастное судно, и оборотни, которых оказалось не двое, как сначала подумал Виктор, а трое – двое волков и лиса, – погнали волчью стаю в лес.

– Сударыня… – Всадник подъехал ближе к Тине и Аде, совершенно игнорируя волков и оборотней, что было не случайно, он, судя по всему, и сам был оборотнем. – Я не знаю, что здесь произошло, но в любом случае разрешите принести вам извинения от лица князя и Ставки. Меня зовут Иан ен’Кершер, я командующий княжеской гвардией, что в Чеане означает власть, помноженную на власть. Если вам, сударыня, были причинены обиды и притеснения, виновные будут строго наказаны.

– Если вы обратили внимание, сударь, – ответила ему с гневом Тина, – я до сих пор в цепях и в ошейнике!

– Госпожа Хурн аф Омине! – Голос ен’Кершера гремел, как набатный колокол.

– Я здесь, мой господин! – Из‑за спин расступившихся бойцов вышла статная женщина с седыми волосами.

– Ты надела на госпожу оковы? – Казалось, командир чеанской гвардии не столько возмущен, сколько поражен. – Ты в своем уме, женщина?

– Иан…

– Изволь обращаться, как положено!

– Господин граф. – Женщина склонила голову, но говорила спокойно, не выказывая никаких чувств. – Эта женщина – оборотень древней крови…

– Оборотень древней крови, – повторил за женщиной ен’Кершер. – Вот как… Значит, вот в чем дело! Ты решила, что сможешь исполнить пророчество и открыть Волшебную Гору? – В голосе мужчины звучало недоверие.

– Да! – гордо подняв голову, ответила та, которую называли Хурн аф Омине.

– Ты дура, Вильма, – покачал головой всадник, он говорил так, словно все еще не верил в то, что такое возможно. – Ты опасная дура, Вильма Хурн аф Омине, умная, хитрая дура, способная отменить будущее ради идиотских сказок безумцев из Ливо. Я смещаю тебя с занимаемого тобой поста. Ты арестована и предстанешь перед Трибуналом за невыполнение приказа. Но прежде освободи Госпожу от оков!

– Я обжалую твое решение! – гневно ответила женщина, принадлежавшая, несомненно, к той человеческой породе, что редко меняет свои убеждения, если способна на это вообще.

– Но не сейчас. – Всадник спешился и пошел к Тине. Он говорил теперь с Вильмой Хурн аф Омине, более на нее не глядя. – Сейчас ты снимешь с Госпожи оковы и замолкнешь до самого прибытия в Норнан. Вот там, перед Трибуналом, ты и обжалуешь мой приказ, если Ставка вообще захочет с тобой говорить.

– Госпожа, – теперь он говорил с одной лишь Тиной. – Вижу, что вам причинены многие обиды и притеснения. Более того, я понимаю, что еще мгновение назад вы рисковали своей жизнью. Это непростительные вины, но тем не менее позвольте мне принести вам официальные извинения князя и Ставки. Сапфировый трон сожалеет о случившемся, приносит извинения и просит вас быть снисходительной к попытке загладить вину всеми доступными способами. Я выехал сразу же, как только птицы доставили известие о том, что Начальница Тайной Стражи Вильма Хурн аф Омине потребовала у Империи вашей выдачи, и скакал без остановки все эти дни. Мои люди отстали, но я все‑таки успел вовремя. Необратимых бед не произошло, и все еще может быть исправлено. Госпожа, – он упорно не называл Тину по имени, но был почтителен и искренне переживал случившееся, – я прибыл, чтобы передать вам приглашение Теодора Гаррагана – правящего князя Чеана – и княжеской Ставки прибыть в Норнан по крайне важному и секретному делу. Я клянусь жизнью, душой и честью, что вам и вашим друзьям, тем из них, кто захочет вас сопровождать, ничего не угрожает, и вы сможете покинуть Норнан и княжество Чеан в любой момент, когда вам этого захочется. Свобода и уважение – вот что определяет теперь ваше положение в Чеане, и просьба князя прибыть в столицу, чтобы переговорить с ним с глазу на глаз. Не знаю, каковы ваши шансы на императорскую корону, но если вы решите продолжать коронационную гонку, я лично доставлю вас в Ландскруну до истечения срока объявления претензий на трон. Более того, в этом случае я гарантирую вам полную и безоговорочную поддержку княжества.

– Вы весьма убедительны, – господин ен’Кершер. – Что скажете, Гвидо, соглашаться или ну его?

– Вы уже все решили, – улыбнулся в ответ Виктор. – И мне нравится ваше решение.

[1] Перл – жемчужина (устаревшее ).

[2] Павана – торжественный медленный танец, распространенный в Европе в XVI в.

[3] Шпалера – шеренга войск по сторонам пути следования кого‑нибудь.

[4] Бунчук – древко с привязанным хвостом коня, служившее в Средние века и до XVIII века знаком власти.

[5] Прапор – небольшое знамя с длинными хвостами, личный знак родовитых людей.

[6] Штандарт – в данном случае имеется в виду личный флаг императора или короля, почетный персонифицированный символ власти главы государства.

[7] Копье – средневековая тактическая единица, небольшой отряд.

Глава 14

ФИНАЛ

Павана [1]

1. Двойной шаг вперед:седьмого лютня 1648 года

– Что слышно о чеанцах? – Император Евгений спросил об этом уже в третий раз. Разумеется, он волновался, ему не хотелось начинать царствование с дипломатического скандала, чреватого войной. Сегодня Первым Приемомоткрывались большие коронационные празднества, и было крайне важно, кто будет присутствовать на балу, а кто нет.

Формальная процедура коронации прошла еще две недели назад, и на ней, как обычно и случается, присутствовали отнюдь не все представители имперской знати, да и большинство Великих домов – имперских или нет – были представлены всего лишь послами. Другое дело коронационные торжества. Вот на эти дни и недели в Ландскруну прибывает вся знать, все, кто способен ходить и говорить. Приезжают и монархи, в крайнем случае принцы крови или специально избранные делегации, состоящие из знатнейших людей королевств, герцогств и княжеств.

– Что слышно о чеанцах? – Вопрос больной, если не сказать большего.

Неделю назад в Ландскруну прибыл принц‑наследник королевства Лоан, вслед за ним – князь Лев Норфейский, три графа и два наследных принца из Старых графств, король Суры, князь Зигмунд Фряжский, представительные делегации из семи городов и даже родной брат герцога Решта. А вот из Чеана известий не было. Вернее, они поступали, но такие, что заставляли едва успевшего короноваться императора волноваться. Шпионы доносили, что князь Чеана Теодор тяжело болен и приехать на коронационные торжества в Ландскруну не сможет. Не было у него и наследника, способного с честью представлять на торжествах «союзное» княжество. В таких случаях княжеская Ставка посылала обычно одного из своих членов. Однако отряд, покинувший пределы княжества две недели назад и, по сообщениям голубиной почты, двигавшийся на рысях в сторону Ландскруны, не нес никакого знамени или штандарта. Просто две дюжины всадников о двуконь да два десятка вьючных лошадей, и это все. Не было вымпелов и знамен и на трех чеанских галерах, спустившихся по Фраю и шесть дней назад вышедших в холодные океанские воды.

– Что слышно о чеанцах?

– Всадники въехали в город два часа назад. – Александр мог гордиться, Евгений нашел в нем безукоризненного помощника. – Наши люди следят за ними издалека, но, как вы и приказали, не приближаются. Чеанцы, оказывается, заранее арендовали гостиницу «Петух господа», там и разместились. Галеры вошли в порт час назад. Это все.

– Через пять минут я должен буду войти в зал приемов…

– Надеюсь, это не война, – искренне признался Александр цу Вог граф ан дер Глен.

Следующие пять минут прошли в страшной суматохе, но когда заиграли трубы и два мажордома, ударив в пол церемониальными посохами, объявили выход императора, Евгений, по‑видимому, сумел взять себя в руки. Взглянув на то, как шагает император, на его осанку и выражение лица, Александр смог вздохнуть с облегчением: во всяком случае, здесь и сейчас, на открытии Коронационных торжеств, все было в порядке, ну а что случится потом…

«Что случится потом, потом переживать и будем», – решил Александр и, встав справа за троном, сосредоточился на представлениях и подарках.

Пока императора поздравляли монархи или приравненные к ним лица, Евгений стоял, пусть и на одну ступеньку, выше других. Процедура утомительная: сначала глашатай выкрикивает имя и титул пришедшего, и тогда в широко открытые двери в противоположном конце зала входит король или герцог в сопровождении свиты и торжественно идет к трону, где на возвышении стоит император. По пути большая часть свиты отстает, присоединяясь к знати и царедворцам, стоящим по обе стороны прохода, а небольшая – два‑три наиболее видных члена делегации – сопровождает своего монарха почти до трона, отстав от него лишь на несколько шагов. Затем краткая беседа между пришедшим поздравить и императором, и поздравители освобождают площадку следующему принцу или монарху, отходя в специально предназначенное для них пространство слева и справа от трона. Там и кресла для них стоят, но сесть они, как и император, не могут, пока не пройдут все великие мира сего. Протокол требует от них стоять.

– Король Суры…

– Герцог Норфейский…

Александр не позволял себе отвлечься ни на мгновение. Он должен был рассмотреть и понять этих людей, чтобы потом помочь Евгению иметь с ними дело.

– Граф… герцог… принц‑наследник… король…

– Норна Гарраган, – объявил глашатай, – ноблес де Ар де Кабриз дю Ланцан наследная принцесса Чеана Чара.

Он вздрогнул, и, кажется, Евгений тоже не смог сдержать своего удивления.

«В Чеане появилась наследница престола? Сапфировую корону получит женщина? О черт! Только не это!»

По наборному паркету к трону шла молодая высокая женщина, позволившая себе прийти на императорский прием в мужском платье и опоясанная мечом. Ее фигура, подчеркнутая роскошным, расшитым золотом и драгоценными камнями нарядом, была безупречна, волосы, собранные в перевитый изумрудными нитями хвост, сияли в огне свечей благородной бронзой, огромные глаза с приподнятыми кверху внешними углами смотрели спокойно, но от их желтого «звериного» взгляда пробирал холод.

– Здравствуйте, «кузен», – сказала она, приблизившись, и от звука ее голоса Александра пробила нервная дрожь. – Так что ж, Евгений, замолвите за меня словечко перед князем Чеана?

– Принцесса, – поклонился ей император, и поклон этот был куда ниже, чем кому бы то ни было другому, – я понимаю, что между нами случилось недоразумение, которое так просто не разрешить. Тем не менее давайте попробуем забыть прошлое и смотреть только в будущее! Я крайне признателен вам, что вы почтили мои коронационные торжества своим присутствием. Позвольте пригласить вас на первый танец, мы откроем императорскую павану.

– Танец? Что ж… Граф, – обернулась она к сопровождавшему ее ди Рёйтеру, – вы позволите мне составить императору пару?

– Разумеется, ваша светлость, – с улыбкой ответил ди Рёйтер и чуть поклонился. – Но второй танец мой!

2. Четыре простых шага назад и два в сторону:семнадцатый день полузимника 1647 года

Всю дорогу Иан ен’Кершер и его люди стремились угодить Тине, чем только могли. Они были предупредительны и любезны и называли ее не иначе как госпожой. Создавалось впечатление, что им запрещено звать ее по имени, но эти жесткие и жестокие люди, – а именно такими и были на самом деле гвардейцы ен’Кершера – вкладывали в слово «госпожа» столько чести и уважения, что Тине и в голову не пришло на них обижаться. Не называют, и бог с ними. Наверняка этому имелось какое‑то объяснение, но расспросы Тина решила оставить на потом. Пока же она радовалась свободе, обществу друзей и путешествию верхом по бездорожью северо‑западного Чеана. Погода стояла прекрасная, хвойные леса сменялись лиственными, успевшими одеться в краски осени, тут и там вставали по сторонам облешенные холмы и скалистые сопки, намекавшие своим видом на родство с горами. Встречались многочисленные речушки и ручьи, но большие реки оставались по правую и левую руку от путешественников, продвигавшихся по междуречью Сайшера и Фрая.

– Ну, вот мы и на месте. – Всадники выехали из леса, и Иан показал рукой на мрачную громаду скалы, нависшей над искрящимися под солнечными лучами водами реки. – Эта река – приток Сейшера Канна. А замок называется Кастель.

Башни и стены замка – сложенные из того же искрасна‑черноватого, бурого камня, – казалось, являются прямым продолжением скалы, словно бы вырастая из нее, поднимаясь к высокому небу.

– Сколько отсюда до Норнана? – спросила Тина, рассматривая неприступную на вид твердыню.

– Сутки пути верхом, двое – по реке.

– Что делает князь Чеана в такой глуши?

– У меня нет ответа на ваш вопрос, госпожа, но тот, кто желает с вами встретиться, наверняка ответит на все ваши вопросы.

– Тогда поспешим! – И Тина послала коня вперед. – Любопытство не порок, но порой оно мучительно, словно зуд.

Примерно через милю отряд выбрался на тракт, а спустя еще два часа всадники въезжали во внутренний двор замка. И сама крепость, и ее охрана внушали уважение. Высокие мощные башни, толстые стены, крепкие бойцы, следящие за гостями холодными глазами хищников, и ни одного знамени: ни штандарта, ни вымпела. Темные краски одежд, кожа и сталь, плащи и доспехи, и нигде, ни на одежде, ни на оружии, никаких гербов.

– Госпожа! – Не успела Тина спешиться, как к ней подошел богатырского сложения воин в темно‑коричневом плаще. – Вас ждут, Госпожа, следуйте за мной!

Тина оглянулась на Иана и Виктора, но приглашение, по‑видимому, касалось ее одной.

«Ну, что ж… Посмотрим, кто прячется в замке на скале…»

– Ведите, сударь, я следую за вами.

* * *

– Сюда!

Перед ней открылись тяжелые створки дверей, и Тина вошла в просторные покои, недостаточно большие, впрочем, чтобы называться залом.

– Здравствуй!

Двери за Тиной закрылись, и она осталась один на один с женщиной, неподвижно сидящей в кресле на противоположном конце комнаты.

– Здравствуйте!

Женщина была закутана в меховой плащ, низко надвинутый капюшон скрывал ее лицо. Видны были только кисти рук, лежащие на подлокотниках кресла, узкие, сухие, с длинными сильными пальцами без единого кольца или перстня.

– Покажись! – приказала женщина, и Тина непроизвольно выполнила ее приказ, шагнув в полосу света, падающего из высокого узкого окна.

– Вот ты какая…

«Какая? Взрослая? Некрасивая или красивая? Большая?»

– Что случилось с Гилдой? – Вопрос последовал после некоторой паузы.

«Она знает про Гилду и дом с палисадником…»

– Она попала под «темную волну».

Ее собеседница знала многое, отчего бы не предположить, что она знает все?

– Смерть без исцеления, вот, значит, как это произошло. А что же ты?

– Я выпила «воду забвения» и ушла в мир.

– Должно быть, в ту пору ты выглядела лет на десять…

– Мне не давали больше восьми…

– Но ты перестала пить настой шерна…

– И природа взяла верх над ядом, я стала расти.

– Что ты умеешь?

– Все, чему хотела и могла обучить меня Гилда и ее люди.

– Хороший ответ, – одобрила женщина. – По‑видимому, ты вступила в Гильдию.

– Гильдию? – переспросила Тина.

– Терновник, – подсказала незнакомка.

– Что ж, вы знаете, – согласилась Тина. – Да, я член Гильдии.

– Твой ранг?

– Мастер ядов.

– Значит, время не потрачено зря, и надежда не потеряна. Ты умна, иначе не смогла бы достичь таких высот, упорна и сильна духом. Хладнокровна, умеешь выживать, иначе бы тебя не было сейчас здесь, и, как говорят, дерешься, словно мужик.

Слово было грубое, почти оскорбительное, но Тине показалось, что она ощутила в ровном сухом голосе собеседницы намек на иронию.

– Это похвала или порицание?

– Всего лишь признание факта. С кем ты спишь?

«С кем я сплю?!»

– Не уверена, что должна отвечать на ваш вопрос.

– Что ж, ты в своем праве. Он первый? Не отвечай, я уже знаю ответ.

– Хотите сказать, что следили за мной?

– Нет, милая, к сожалению, не следила. Не знала о тебе ничего. Надеялась, ждала, это так, но знать не знала. Вильма наткнулась на тебя случайно. Она должна была тут же доложить Иану, но… исполнительный дурак порой хуже врага, она чуть все не погубила.

– Что значит наткнулась?

– Видишь ли, Вильма не совсем та, за кого себя выдает.

– Это я успела почувствовать на собственной шкуре, – усмехнулась Тина.

Она не боялась и не нервничала. Волнение покинуло ее. Она была спокойна и сосредоточенна.

– Это тебе только кажется, что ощутила… – возразила собеседница. – Вильма может быть разной, мягкой и жесткой, покладистой и жестокой. Иан назвал ее умной дурой. Он прав, Вильма по‑своему умна и хитра, не зря же она стала главой проведчиков севера и запада. Глаза и уши княжества в Империи… Представляешь, что это значит?

– Пытаюсь, – пожала плечами Тина.

– У Вильмы есть камень… – По‑видимому, «присказка» закончилась, начиналась «сказка». – Темно‑красный камень. Он похож на рубин, но это не рубин, это оберег. Очень древний и очень редкий амулет. Он дает знать, когда рядом оказывается истинная кровь.

– Вы имеете в виду оборотней?

– Я имею в виду древнюю кровь. Таких, как ты, девочка, осталось совсем немного. К сожалению, и Охн не поторопился поделиться со мной своей находкой.

– Охн?

– «Повелитель полуночи».

– Значит, король оборотней существует на самом деле?

– Он не король, – возразила женщина. – Он один из немногих, переживших свое время первородных. По‑видимому, он нашел тебя случайно. Аль гораздо ближе к Северному Олфу, чем к Чеану. Но следует отдать ему должное, найдя, он не оставил тебя своей заботой. Он присматривал за тобой и даже в горах Подковы не оставил тебя в одиночестве. Но лучше бы он сообщил о тебе мне. Впрочем, он безумец, что с него возьмешь!

– Извините, – остановила собеседницу Тина, – но все эти разговоры об оборотнях мне порядком надоели. Правда в том, что я не могу оборачиваться.

– Еще бы! Ведь на тебе лежит «запрет».

«Запрет?» – кажется, об этом Тина ничего не знала.

– Запрет? – переспросила она вслух.

– Ты пыталась вспомнить, что было до того, как попала в дом Гилды? – вопросом на вопрос ответила таинственная собеседница. – Ты помнишь, кто тебя туда привел?

– Пыталась. – Скрывать было нечего, и Тина честно призналась в постигшей ее неудаче. – Пыталась, но не нашла зелья, снимающего «печать».

– Потому что это не «печать», это – «запрет», его зельем не отменишь.

– Значит, «запрет» закрывает мне дорогу в прошлое и он же не дает обернуться?

– Так и есть.

– Но раз есть запрет, то кто‑то же его… – Тина запнулась, пытаясь подобрать подходящее слово, но просто не зная, что делают с этим «запретом», ставят, накладывают или еще что.

– Ты права, если есть «запрет», то есть и тот, кто его произнес. – Голос не изменился, он звучал все так же ровно, почти безучастно. – Это сделала я. Я произнесла «запрет», а теперь пришло время его отменить. Но дело, как ты понимаешь, не в технике, а в последствиях. Что случится, когда ты вернешься в мир? Возвращение не простой шаг, тем более для таких, как мы.

– Мне нечего ответить. – И это была чистая правда. – Я слишком мало знаю. Скорее даже не знаю ничего.

– Что ж… – После этих слов в комнате повисла тишина. Молчала женщина, обдумывая, по‑видимому, свой следующий шаг. Молчала Тина, не находившая слов, но и не желавшая оставлять все «как есть».К добру или ко злу, но обратного хода не было.

– Что ж, – повторила женщина после долгой паузы. – Сделанного не воротишь, и случившегося не отменишь. Ты не можешь вернуться в Аль, но и стать графиней ди Рёйтер тебе не судьба. А раз так, пусть случится, что должно. Вспомни дверь, которая закрылась за тобой, когда ты вошла в дом Гилды… Помнишь? Видишь?

– Да! – Тина вспомнила и увидела внутренним взором ту проклятую дубовую дверь, что никак не желала открываться.

– Открой ее, девочка…

* * *

– Открой ее, девочка! Не бойся!

Норна обернулась. Мать стояла совсем рядом, высокая, сильная, уверенная в себе.

– Ну же! – Рука с длинной узкой кистью возникла из‑под плаща, подбитого мехом куницы, и легла Норне на плечо. – Ты не должна бояться, Норна! Ты никогда и ничего не должна бояться. Страх – удел слабых.

Мать умела быть убедительной. Норна снова посмотрела на дверь. Она знала, открыв дверь, она надолго, если не навсегда, отменяет свое прошлое – счастливые годы, проведенные в замке Кастель среди немногочисленных друзей, рядом с возникавшей из ниоткуда и исчезавшей в никуда матерью…

– Счастье не вечно, – словно прочтя ее мысли, сказала мать. – Служение, долг, честь – вот они пребудут с тобой всегда. Ты знаешь, что должна уйти, и знаешь почему.

Так все и обстояло. Спрятать человека, особенно несуществующего, очень сложно, если возможно вообще. Рано или поздно кто‑нибудь мог узнать о девочке, живущей в старом княжеском замке. Еще хуже, если этот кто‑то сумеет ее увидеть…

– Я понимаю! – Норна толкнула дверь и вошла в дом Тилды, чтобы остаться в нем на долгие годы…

* * *

– Значит, вы моя мать… – Сейчас Тина вспомнила и этот замок, и его окрестности, вспомнила она и женщину, которую знала в то время как свою мать. Но ни лица, ни имени этой женщины она вспомнить не смогла.

– Наша встреча не слишком радостна, не так ли?

– Да, пожалуй, – кивнула Тина. – Я представляла это себе как‑то иначе.

– Но в жизни оборотня, девочка, нет места иллюзиям. В жизни есть только то, что есть.

– Как мое настоящее имя? Я вспомнила два: Мета и Норна. Меня зовут Норной?

– Не спеши, – предложила женщина. – Во всем этом следует разобраться. Наша с тобой история слишком запутана, чтобы распутать ее одним словом. Впрочем, узел можно разрубить. Ты этого хочешь?

«Разрубить означает так и не узнать всей правды…»

– Значит, и своего лица вы мне не покажете…

– Пока нет, но когда ты выйдешь из этой комнаты, ты будешь знать.

– Что ж, я подожду.

– Вот и славно. Хочешь присесть? Приказать принести вина?

– Прикажите! – Тина отошла к стене, взяла один из покрытых темным лаком стульев с высокой спинкой и перенесла его туда, где стояла прежде. Стул был большим и тяжелым, но при ее росте и силе рук, способных держать боевое оружие, это были сущие пустяки.

– Ты сильна… и красива. – Женщина дернула витой шнур, уходящий куда‑то за спинку ее кресла. – Сейчас принесут вино, я сделала распоряжения еще до того, как ты вошла в эти покои. Садись!

– Благодарю вас, сударыня! – Назвать эту женщину «мамой» или «матушкой» не получалось даже мысленно.

– Как давно умерла Гилда?

– Полагаю, это случилось лет десять‑одиннадцать назад. Точнее не скажу, потому что даже сейчас не помню, сколько времени бродяжничала до того, как попала в приют.

– Значит, формально тебе должно быть семнадцать‑восемнадцать лет.

– А сколько на самом деле?

– Подожди еще чуть‑чуть.

В это время открылась маленькая дверца в стене напротив окна, и в помещение вошли двое слуг. Один из них принес Тине столик, другой – поднос с угощением: хрустальный графин с каким‑то светло‑коричневым напитком, серебряный стаканчик и несколько серебряных же вазочек с засахаренными фруктами, крошечными пирожками и орехами, сваренными в меду.

– Ты была не слишком хороша собой, не так ли? – спросила женщина, когда слуги оставили их одних.

– Вы правы, сударыня. – Тина вынула из графина пробку и сразу же поняла, что за «вино» ей принесли. – Я была некрасивой девушкой. Печальная судьба. – Она налила себе винка и поднесла стаканчик к губам.

«Вишня, малина… Гранат…»

– А потом ты стала меняться.

– Да, я поняла это по изменившимся взглядам мужчин, вернее, одного конкретного мужчины. Прошло еще какое‑то время, прежде чем изменения стали видны остальным.

– Вы шли через Хребет Дракона, где магия растворена даже в воздухе и воде.

– Да, мы шли через Подкову.

– Что ты знаешь об истории княжества Чеан? – Вопрос неожиданный, но собеседница часто меняла тему.

– Зависит от того, что именно вы имеете в виду, древнюю или новую историю?

– Новую.

– Без подробностей.

– А в общем виде?

– Что‑нибудь о войне с императором Яковом? – вопрос возник по наитию, но, похоже, Тина не ошиблась.

– Война… – вздохнула женщина в капюшоне, едва ли не впервые за весь разговор позволив чувствам отразиться в своей речи. – Будь проклята война и будь проклят Яков!

Наступило молчание, и Тина сочла за лучшее выпить винк, закусив его горстью засахаренных вишен.

– Хорошо, – нарушила тягостную паузу собеседница Тины. – Пусть будет, что будет. Смотри! – И с этими словами она откинула капюшон плаща.

Еще не успев рассмотреть черт материнского лица, Тина выхватила из хаоса ощущений и воспоминаний главное. Впечатление хищной силы, образ, исчезнувший в тумане забвения, но вернувшийся к ней сейчас с такой силой, что сердце сжало, и жаром окатило всю – с головы до ног, – и ударило в виски, застилая взор влагой непрошеных слез.

– Ты… – слова застряли в горле, а волны жара шли и шли, сметая препоны, открывая потаенное, возвращая утраченное. – Я… Ох!

* * *

Убийцы пришли ночью. Бесшумно поднялись по отвесной стене, проникли в южную башню через разрушенную еще во время войны, но так до сих пор и не восстановленную амбразуру, прошли коридором до дверей детской и только здесь встретили отпор. Гвардеец, стоявший на страже, успел убить одного из нападавших, прежде чем пал под ударами вражеских клинков.

Норна проснулась от шума и сразу же вспомнила все, чему ее учила мать. Метнувшись с кровати, она успела задвинуть засов за мгновение до того, как убийцы распахнули дверь. Взломать же ее оказалось им не по силам. Прибежали стражники, начался бой… Норна следила за событиями, полагаясь на один только слух, но, кажется, видела в деталях, что и как происходило за запертой дверью. В конце концов стражники зарубили еще одного убийцу, а последнего ранили и взяли живым.

– Одиннадцатое покушение, – сказала мать, когда вернулась в замок на следующий день. – Они охотятся на тебя, как на дикого зверя. Что скажешь, Титгар? Они уже знают, что ведут охоту на девочку‑оборотня?

– Нет, княгиня. – Барон Титгар ен’Баарах был невысок, едва достигая плеча княгини, но именно он являлся лордом‑маршалом Ставки. – Они все еще думают, что у вас с князем родился мальчик. А о том, что кто‑то из великих князей Низких земель является оборотнем, им и в страшном сне не приснится.

– Вот пусть и не снится… Ты понимаешь, о чем мы говорим? – Княгиня Карла Ланцан по прозвищу Калли обернулась к Норне, тихо, словно мышка, сидевшей в уголке. Она делала это так часто, как могла, как позволяли обстоятельства. Смотреть на Карлу, слушать ее голос, видеть, как решает она государственные дела, – являлось самым острым удовольствием, о каком знала Норна.

– Да, матушка, – ответила она. – Это всего лишь дело времени и случая, когда люди императора доберутся до моего горла.

– Ты не по годам умна, моя сладкая! Будет жаль, если Верны не позволят тебе взойти на Сапфировый трон.

– Я тоже не хочу умирать, – призналась Норна, смерть была знакома ей не понаслышке.

– Ладно, решим так. – Карла прошлась по кабинету, высокая, стройная, излучающая силу. Двигалась она легко и грациозно, и мужской костюм сидел на ней лучше платьев, хотя и в платьях она выглядела первой красавицей. Норна видела ее в платье всего четыре раза, но пришла к выводу, что красивее ее матери женщины нет.

– Ладно, решим так, – сказала Карла. – Пошли кого‑нибудь в Аль… Жена князя Альм и Ши двоюродная сестра императора. Пусть наши люди зальют Альмский замок кровью. Устрой там бойню и дай знать через посредников, что за каждое нападение на моего сына я буду вырезать родственников Верна семьями. Это во‑первых. Во‑вторых, подыщи паренька на роль моего сына. Княжонок нам нужен плохонький, хворый, такой, что долго не протянет. Его надо найти и обучить так быстро, как это возможно, а Норну мы пока переведем в Кастель. И вот еще что, подумай о дальнейшем, нам нужно придумать такой способ сокрытия истины, до которого не додумаются даже умники вроде графа ди Рёйтера. Кстати, это правда, что он в Норнане?

– Да, ваша светлость, граф ди Рёйтер прибыл в Норнан неделю назад и, кажется, уезжать никуда не собирается.

– Устрой нам встречу… И начинайте распускать слухи, что юный князь Гарраган слаб здоровьем и не так чтобы вовсе в уме. Это все пока. Пойдем посмотрим на убийцу.

– Можно я пойду с вами? – спросила Норна.

– Там будет много крови, – попробовал возразить барон ен’Баарах.

– Я не боюсь крови.

– Пусть идет! – махнула рукой Карла и первой покинула кабинет.

* * *

– Итак, вы Карла Ланцан. – Тина смотрела на мать, пытаясь вспомнить не только факты, но и чувства. – И я ваша дочь…

– Прежде всего ты дочь своего отца! – У нынешней Карлы было суровое, лишенное жизни лицо, те же черты, что и прежде, но впечатление совсем другое. – Ги Торах Гарраган был великим воином, он был… – В глазах Калли – миндалевидных глазах с приподнятыми внешними углами – вспыхнул огонь гнева и страсти, полыхнув изумрудной зеленью, в которой плавилось безумие. – Все это неважно, Чарра, все это так глупо… Величие, отвага, честь… Ум и красота… Все дело в том, что я любила его, а он любил меня. Ты плод любви, дитя настоящей страсти, что сжигала нас обоих все время, что мы были вместе. И эта же страсть испепелила мое сердце, когда Ги погиб. Вот и вся правда.

«Она моя мать… Но дочь не муж, вот в чем дело».

– Значит ли это, что мне сорок лет? – спросила Тина.

– Тридцать девять… Но оборотни стареют медленно, а тебя мы еще и придержали.

– Тридцать девять, – повторила за ней Тина. – И я оборотень и княжна… Но ни того, ни другого мне не дано.

– С чего ты взяла? – Сейчас Карла Ланцан снова говорила холодным, лишенным чувства голосом. – Иан оформит бумаги. Официально, – во всяком случае, пока – будет считаться, что ты дочь князя Теодора. Сегодня же он подпишет грамоты о признании тебя в качестве наследницы и возведении в княжеское достоинство. Ты сможешь носить свое собственное родовое имя без того, чтобы открыть твое истинное происхождение.

– Вы говорите о князе так, словно он бессловесная кукла.

– Так и есть. Все эти годы правила княжеством я, но я устала, и теперь пришел твой черед.

– Под каким именем я выйду в свет?

– Тебя зовут Норна, но твое полное имя Норна Гарраган ноблес де Ар де Кабриз дю Ланцан, наследная принцесса Чеана Чара.

– Чара – это тоже личное имя?

– Нет, – ответила Карла Ланцан, изучающе глядя на Тину. – Это прозвище. Меня называли Калли, что означает на кхорском «Птица», а твое прозвище Чара, и на старочеанском оно означает то же самое.

– Птица…

– Да, Чара, мы с тобой обе – птицы.

«Птица!» – и в этот момент знание вошло в ее плоть и кровь, и в это странное мгновение исчезла из мира Тина Ферен, и вместо нее появилась Норна Гарраган, принцесса Чара.

3. Простой шаг вперед:седьмого лютня 1648 года

Чудес на свете не бывает, и случайные совпадения происходят крайне редко. Все это так, но Александр сам видел Охотника и слышал песню птицы Аюн. Наконец, не слишком покривив душой, он мог утверждать, что беседовал с рафаим, хотя правильнее сказать, что он лишь присутствовал при этой беседе. Это что касается чудес. Но и совпадения совпадениям рознь. Случай – штука не простая.

«Как получилось, что из всех возможных кандидатур я выбрал именно ее? Случай? Но случайно ли, что в путешествие через горы Подковы Тину сопровождали три графа и баронесса? Мы словно сформировали достойный принцессы эскорт…»

Он смотрел на нее и не мог поверить своим глазам. Это была Тина, какой он видел ее совсем недавно в Лукке, но одновременно это был уже совсем другой человек. Эта женщина всем своим видом, незаурядной внешностью, осанкой, взглядом великолепных и опасных глаз утверждала свое безусловное право на власть. Ее речь, жесты, улыбка – все это было настолько естественно, что Александр начинал сомневаться в собственных воспоминаниях. Да полноте! Эту ли женщину встретил он в Але всего несколько месяцев назад?

«Некрасивая девушка… Мальчик, который девочка… Принцесса Чара… Чудны дела твои, Господи!»

Любой женщине, какого бы высокого происхождения она ни была, в этом дворце, в этом обществе не простили бы и самого малого отступления от правил, изъяна в одежде, неверного слова. Но Норна танцевала с императором, не отстегнув меча, то есть так, как танцуют павану мужчины. И все нашли это восхитительным. Ей было позволено практически все, о чем другая женщина не стала бы и мечтать, просто потому, что невозможное невозможно. Однако Норна, одетая в мужское платье, пьющая наравне с мужчинами крепчайший бренди и пускающая дым из изящной костяной трубочки, вызывала только восхищение. Восхищался и Александр. Просто не мог ничего с собой поделать.

– Пускаете слюни, граф? – Рядом с ним остановилась Адель, на этот раз – как бы для разнообразия – снова одетая как порядочная женщина.

– Мне показалось, или ди Рёйтер в самом деле представил вас как баронессу? – парировал Александр.

– Увы вам, граф, я получила полную амнистию из рук графа Квеба. Не то чтобы я горела желанием вернуться в графство, но права мне возвращены.

– Поздравляю.

– Вам тоже причитаются поздравления, – усмехнулась Ада. – Сколько раз вы обманули бедную сиротку?

– Не помню точно, – пожал плечами Александр. – Раза три или четыре…

Он старался сохранить лицо, но внутри себя знал, что уничтожен. Он предал доверившуюся ему девушку, прошел мимо любви, о какой не мог и мечтать, и что же взамен? Титул графа и роль наперсника императора Евгения? Глядя на Норну Гарраган, он понимал, что продешевил.

– Вам стоит серьезно заняться фехтованием…

– У меня вроде бы и раньше неплохо получалось.

«Она мне угрожает?»

– Вам может не хватить этого «неплохо».

– Ди Рёйтер или мастер Сюртук? – Он смотрел, как Тина и Виктор танцуют гильярду,[2] и от зависти у него сжимало виски и не хватало воздуха в легких.

Эти двое были безупречной парой, хотя, по‑видимому, никогда не смогут оформить свои отношения официально. Монарх не принадлежит себе, какой бы полнотой власти ни обладал, а Тине, судя по сообщению агентов в Чеане, оставалось ждать совсем недолго: князь умирал, а она, как выясняется, единственная наследница.

– Любой на ваш выбор, – усмехнулась Адель. – Но я бы посоветовала избегать Ремта, он вам не по зубам.

– Чего вы добиваетесь?

– Развлекаюсь.

– Вот как?

– Граф, – она стала вдруг серьезной, хотя улыбка и не сходила с ее губ, – я хотела спросить, осведомлен ли Евгений о вашей истинной природе?

– Пытаетесь запугать?

– И пытаться нечего, оборотень с лилией Калли на плече…

– Вы хотите меня погубить?

– Нет, я вас вербую, – еще шире улыбнулась женщина и как бы нечаянно прислонилась к плечу Александра: ни дать ни взять флиртует! Так все и подумают, а она…

«Она меня завербовала… и держит на очень коротком поводке».

– Так как?

– Будете изображать мою любовницу?

– Зачем же изображать? – подняла бровь Ада. – Вы мужчина видный, да еще одной со мной крови… Не вижу причин, чтобы отказать себе в удовольствии провести с вами ночь… или две.

«Сука!»

– Я польщен, – поклонился Александр. – Разрешите, баронесса, пригласить вас на танец?

4. Двойной шаг вперед:одиннадцатого цветня 1648 года

На рассвете одиннадцатого цветня 1648 года на высокий берег могучей реки выехали из леса несколько всадников, причем двое из них вели в поводу вьючных лошадей и трех чистокровных скакунов – вороного, темно‑гнедого[3] и каракового,[4] при том, что вороной ходил под женским седлом, а два других – под обычными. Река, несшая свои воды к далекому океану, называлась Фрай, а всхолмленная и покрытая девственными лесами местность, зажатая между рекой и хребтами Фронтира, имела множество названий на разных языках, но переводились все эти названия одинаково – «Межевая пуща». Места эти были малонаселенные, но лучшей охоты, чем в предгорьях Фронтира, нет и не было на всем Западе, от Норнана до Ландскруны.

– Здесь, пожалуй, – сказал, оглядев местность, высокий крепкого сложения мужчина в простом – кожа и коричневое сукно – охотничьем костюме. Впрочем, конь, меч и, самое главное, осанка, взгляд и интонации правильной речи – выдавали в нем человека знатного происхождения и высокого положения.

– Предложение принято! – Его спутник говорил насмешливо, как бы заранее иронизируя надо всем, что скажет сам или скажут другие. Однако самым интересным в нем было то, что его, в сущности, не существовало. На сером в облаках коне сидело нечто облаченное в штаны и сапоги, сюртук и сорочку с жилетом, наличествовали даже перчатки и шляпа‑котелок, но под полями шляпы клубилась тьма.

– Георг! – Мужчина в охотничьем костюме обернулся к молодому воину, следовавшему за ним, отстав всего на два лошадиных крупа. – Стреножьте лошадей, накройте стол и можете гулять.

– Но не долго, – добавил он спустя мгновение. – К обеду жду вас с добычей, и вот еще что. Если встретите баронессу, а я надеюсь, что так и произойдет, пригласите ее к обеду. Намекните, что она не появляется уже двое суток, и все мы ужасно соскучились.

– Будет исполнено, ваше сиятельство. – Воин коротко поклонился и, поворотив коня, принялся отдавать приказы двум своим спутникам, следившим за лошадьми.

– Думаешь, придет? – спросил несуществующий человек, которого в княжестве Чеан знали под именем Ремт Сюртук.

– А куда она денется? – вопросом на вопрос ответил, спешиваясь, граф ди Рёйтер. – Она, маршал, нуждается в нашем обществе ничуть не меньше, чем мы в ее. И потом, долг… Вы же понимаете!

– А о ком мы сейчас говорим? – спросил маршал де Бройх и тоже спрыгнул с коня. – О баронессе или о принцессе?

– Об обеих. – Гвидо ди Рёйтер передал поводья своего мышастого жеребца одному из сопровождавших их с маршалом воинов и не торопясь пошел к береговому обрыву.

– Нравится мне твой оптимизм, – усмехнулся маршал, но тоже подошел к самому краю.

Они стояли на высокой светлой скале, вертикально обрывавшейся прямо в кипящие воды Фрая, грохочущие на перекатах полусотней метров ниже. Река в этом месте имела ширину едва ли не в полмили, но если ближе к середине русла глубины позволяли судоходство, то под берегами скальные выходы и огромные валуны, оставшиеся здесь со времен «Великой зимы», заставляли реку яриться и громыхать, прорываясь сквозь каменные узости и преодолевая немалые препятствия.

– Красиво! – сказал маршал.

– Не то слово! – согласился ди Рёйтер.

– А о чем ты думаешь на самом деле?

– О Норне, разумеется.

– Не могу ничего возразить, но хотел бы заметить, что любовь застилает взгляд и туманит разум.

– Мило! – Говорить с человеком, глаз которого ты не видишь, как не знаешь и того, каково выражение его лица, совсем не просто, но Гвидо привык и порой даже забывал, что его собеседник, в сущности, всего лишь тень маршала де Бройха.

– Я не хотел тебя обидеть.

– Ты и не обидел. Ты прав, ибо таковы проявления любви. К слову, это ведь я написал ту книжку, которую так любят в Семи Городах.

– Ну, я где‑то так и думал, мастер Анонимус. – В голосе маршала звучало удовлетворение. – Есть там, понимаешь ли, пара фраз, которые мог написать только такой интеллектуальный павлин, как граф ди Рёйтер. К слову, я так и не понял, за что ее запретили в Империи?

– За непристойность, – усмехнулся Гвидо, вспоминая то чудное время. – Я был молод и сумасброден, и мне казалось, что любая мысль, любой факт жизни могут быть озвучены и уж тем более записаны на бумаге.

– Да, да, – хохотнул маршал, по‑видимому, вспомнив несколько таких «мыслей» и «жизненных фактов» из книги своего друга. – Помнится, там было несколько пикантных мест.

– Ты имеешь в виду «формы любви»? – Ди Рёйтер смотрел вдаль, на темные кедровые и чуть более светлые сосновые леса на противоположном, чуть более низком берегу реки.

– Да, про «любовь к родине» – это было сильно. И все‑таки скорее политически, чем эротически. Зато «позы любви» заставили покраснеть даже некоторых офицеров моего штаба. Честно говоря, я и сам покраснел, когда читал первый раз.

– А ты что, ее еще и перечитывал? – удивился ди Рёйтер.

– Ну, видишь ли, я на войне с десяти лет… В общем, я нашел в этой главе, как, впрочем, и в нескольких других, много нового для себя, чтобы не сказать полезного.

– Н‑да, я как‑то забыл… – поморщился ди Рёйтер, представив, что скажет Норна, если, не дай бог, эта книжка попадет ей в руки и она узнает, кто именно скрывался за подписью Анонимус. – Надеюсь, в библиотеке замка этой книги нет.

– Есть, и не одна, – разбил его надежды маршал.

– Что значит не одна?

– Их две. Одна – в библиотеке замка, а вторую Карла Ланцан подарила своей дочери… Я стал случайным свидетелем этой сцены. Сам понимаешь, я ни за кем специально не подсматриваю, но моя природа…

– Когда это случилось? – оборвал маршала ди Рёйтер.

– Пытаешься сличить ощущения?

– Не пошли! Тебе не идет.

– Два месяца назад.

– Надеюсь, она не знает, кто автор.

– Знает.

– Откуда? – вздохнул, смиряясь с неизбежным, Гвидо.

– Карла Ланцан оставила на форзаце собственноручную приписку, что, по данным чеанских «глаз и ушей», автором книги является знаменитый алхимик и чернокнижник граф ди Рёйтер.

– Значит, она знает уже два месяца… – задумчиво произнес Гвидо.

– Да, принцесса необыкновенная женщина…

– Господин граф!

Гвидо обернулся. Лошади были уже стреножены, а на расстеленной прямо на молодой траве скатерти сервирован простой охотничий завтрак. Воин, позвавший Гвидо, все еще оставался в человеческом облике, хотя и сбросил всю одежду. Двое других обернулись волками и ждали своего приятеля на границе леса.

– Спасибо, Герри! – улыбнулся ди Рёйтер. – Ты свободен.

Воин поклонился и, повернувшись, устремился к лесу. До опушки он добежал уже в медвежьем облике, но ни одна из лошадей даже ухом не повела, эти лошади не боялись оборотней, они им служили.

– Так что же принцесса? – вернулся к прерванному разговору маршал.

– Тебе не стоит беспокоиться, Герт. – Ди Рёйтер снова смотрел вдаль. – Я люблю Норну, но не заблуждаюсь на ее счет. Она останется со мной до тех пор, пока будет любить, а потом пойдет дальше, но дело не в этом. Любовь не туманит разум не только мне, но и ей. Она правящая принцесса, а вскоре станет княгиней. Ей есть о чем подумать, кроме как обо мне.

– Все‑таки странно, – задумчиво произнес маршал, тоже, по‑видимому, всматривающийся вдаль. – Ты умен, хладнокровен и знаешь жизнь, как же тебя угораздило тогда самоубиться?

– И сам не понимаю, – пожал широкими плечами Гвидо. – Может быть, проклял кто?

– Может быть… Смотри!

Но Гвидо ди Рёйтер уже увидел и сам. Высоко, едва ли под самым Хрустальным куполом, парили две птицы. Расстояние было еще велико, и рассмотреть детали не мог даже такой маг и чернокнижник, как Гвидо, однако в следующее мгновение птицы камнем рухнули с небес, остановив падение и выровняв полет уже над самой водой. И тогда стало видно, что это два огромных орла – черный с серебром ер и рыжевато‑красный орор. Птицы были невероятно красивы и великолепны в своей мощи и опасной грации. Обе имели длину тела в полторы сажени[5] или даже больше и широкие крылья, достигавшие в размахе едва ли не трех. Таких орлов в природе не осталось, да и оборотни считались давно вымершими, но оказывается, все обстояло не совсем так, как думали люди.

– Они прекрасны! – сказал маршал.

– Ты прав, друг, – подтвердил ди Рёйтер. – Они великолепны.

А птицы между тем выровняли полет, грациозно развернулись и в несколько взмахов могучих крыльев поднялись на уровень скалы, где стояли Гвидо и Герт. И в то краткое мгновение, когда рыжевато‑красный орор оказался прямо напротив, ди Рёйтер заглянул в желтые глаза орла и увидел в них любовь и страсть.

Жизнь продолжалась, и это была их общая с Норной жизнь.

Июль 2012 – январь 2013

[1] Павана – придворный танец. Кавалеры исполняли павану при шпаге, в богатых плащах, дамы – в парадных платьях со шлейфами. На протяжении всего танца используется только одно па – шаг паваны, который может быть простым или двойным и делаться вперед, назад или в сторону. Простой шаг паваны – это скользящий шаг с переносом веса на шагающую ногу (свободная нога приставляется или заносится перед шагающей с поворотом корпуса). Двойной шаг паваны: шагающая нога скользит вперед, тяжесть переносится на нее; свободная нога подтягивается; шагающая нога снова скользит вперед, вес переносится на нее; свободная нога заносится перед ней с поворотом корпуса. Комбинацию составляют два одинарных и один двойной шаг. Композиция состоит из шагов паваны вперед‑назад, обходов партнерами друг друга и поклонов.

[2] Гильярда – старинный танец итальянского происхождения, распространенный в Европе в конце XV–XVII в., а также музыка к этому танцу.

[3] Темно‑гнедая – смесь коричневых и черных волос на корпусе, грива и хвост – черные.

[4] Караковая – лошадь с черным окрасом корпуса, гривы и хвоста и с рыжими или коричневыми подпалинами на морде, вокруг глаз, под мышками и в пахах. Это самый темный вариант гнедой масти.

[5] Если это простая сажень, то она равна 150,8 см.

Content

Игра в умолчания

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14