Йоав Блум

Мгновение ока

Прошлого уже нет,

Грядущего еще нет,

Настоящее – словно мгновение ока.

Коли так, о чем волноваться?

Из книги «Зерцало нравственности», 1716. Автор неизвестен

Yoav Blum

IN THE BLINK OF AN EYE

Copyright © 2023 by Yoav Blum

© Е. Н. Карасева, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Запуск в Южную Африку, 13:00:00, 1 января 150 000 000 лет до н. э.

Портал открылся высоко в небе. Из-за небольших погрешностей в расчетах он оказался очень далеко от поверхности земли, но это было не важно.

Внизу роса блестела на зеленой траве, деревья отбрасывали тень, но все же нельзя было отделаться от странного ощущения. Ни один человек никогда не видел этой травы, деревьев или животных, мирно бродивших среди них.

Спустя много лет люди найдут окаменелости, с помощью которых попробуют понять, кто царил раньше на земном шаре. Они, в частности, попытаются восстановить облик доисторических животных, цвет и текстуру их кожи; может, у них даже получится угадать нрав этих животных по росту, форме лап или размеру зубов. Но для появления окаменелостей необходима определенная среда обитания. В одних ареалах она увековечила останки животных, в других, где состав почвы или влажность не благоприятствуют образованию окаменелостей, приговорила их к чему-то гораздо худшему, нежели просто безвестность или исчезновение. Ни одна живая душа никогда не найдет их останков – даже вообразить их не сможет.

Человек, который вывалился из небесного портала и шмякнулся в высокую траву, пожалуй, завопил бы, разглядев хорошенько морду зверя, который подошел к нему, чтобы сначала понюхать, а потом укусить.

И этот вопль был бы исполнен бесконечного ужаса, ведь подобравшееся к человеку существо не походило ни на что знакомое, вроде велоцираптора или тирекса. Тварь, что приблизилась к телу, распростертому на земле, не имела ни малейшего сходства с чем-либо известным лежащему. Движения, смрад из пасти, ленивое вращение того, что можно было бы назвать глазами, замах, с которым существо вонзило в плоть клыки, – все это парализовало бы человека страхом, осознанием того, что он исчез и находится теперь ближе к первоначальному небытию, чем к бытию, в конце которого лежит забвение.

Однако, на его счастье, он был уже мертв.

Он был уже мертв, когда вывалился из портала, открывшегося в небе, мертв на протяжении тех долгих пяти секунд, пока летел вниз.

Портал закрылся еще до того, как тело упало на землю. Существо, понюхавшее труп и укусившее его, ушло, потеряв к нему всякий интерес. Странный вкус, отдающий тухлятиной.

Время растерзает тело вместо животного, разложит его так, как ни одна живая тварь, чудовище или идеология не смогут разложить. Молекулы, из которых оно состоит, вольются в армию других безымянных молекул, составляющих мир, растворятся в их скоплении без следа. Словно дерево, упавшее среди леса, которого не видел и не слышал ни один человек, это тело, по сути, никогда не существовало.

Часть первая

То, что остается после нас

Нынешнее время при помощи прошлого

Будет судить великий человек Юпитера.

Пророчества Нострадамуса, центурия X, катрен LXXIII

И когда дракон жестокий

В прошлое нору пророет,

Настоящее, грядущее сожжет он,

Если пламя его прежде не погасят.

Псалмы монаха Микеле, псалом MMXIX

За два с половиной часа до того, как рухнуть на пол с пулей в груди, профессор Йони Бренд отправил Авигаль Ханаани свой предпоследний в жизни имейл. Несколько строк, не более того, дружелюбный тон, взвешенные слова, автоматическая подпись. Затем он с мягким щелчком закрыл ноутбук и положил рядом с собой на кровать.

В телевизоре напротив кровати джинн клялся Аладдину, что никогда не найдет другого такого друга. Профессор Йонатан Бренд, признанный авторитет в области физики, награжденный медалью Оскара Кляйна, тот, кого пять лет назад журналист еженедельника «Нью-Йоркер» назвал «самым острым и подвижным умом, какой мне доводилось встречать», сидел, скрестив ноги, на кровати. Сидел в той самой одежде, в которой вернулся недавно из университета, качал головой в такт музыке и поглощал, как позже выяснится, свой последний ужин – сухарики со вкусом барбекю, которыми он зачерпывал творожный сыр из банки.

Вообще говоря, у Бренда накопилась куча дел, которые требовалось срочно переделать. Надо было править работы студентов, рецензировать статьи, присланные другом из важного научного журнала, разобраться с ворохом грязной одежды, ожидавшей немедленного внимания. Если совсем честно, и куда менее важных дел набралось предостаточно. Хотя бы имейл отправил, уже хорошо. Наверное, это пустяк, не более чем плод его фантазии; в последнее время он слишком много воли дает воображению, больше, чем хотелось бы. Но осторожность никогда не помешает.

Несколькими минутами ранее, на кухне, открыв холодильник, чтобы достать творожный сыр, он заметил – в очередной раз – початую бутылку вина, задержавшуюся на полке дверцы немым свидетелем той последней встречи, сведшей всех за одним столом. Он подумал было выбросить бутылку, освободив таким образом место в холодильнике, но снова отложил это до следующего раза, закрыл дверцу и пошел в спальню, решив подарить себе еще один вечер эскапизма. Он это заслужил, в конце концов. Наверное…

Он вспоминал их последний совместный вечер. Компаниям друзей суждено распадаться, это нормально и естественно, но все равно воспоминания были так прекрасны, что причиняли боль. Раскладной стол, за которым все сидели, яркое ночное небо, зеркальная гладь озера рядом, и тишина Скалистых гор. Вид, от которого замирает сердце.

Он вспоминал Элиану, ее залитое светом лицо и горящие, как прежде, глаза, то, как она подняла бокал и сказала с мягкостью юной девушки, которой была когда-то: «За всю красоту, что есть в мире!» Он вспоминал, как Эди показал ему одобрительно выставленный вверх большой палец, сбрасывая в кои-то веки маску молчаливой отстраненности, как он улыбнулся и назвал Бренда гением. Он вспоминал Бени, его бегающий взгляд, руки, тянущиеся то к круассану, то к рогалаху[1], которые Бени то и дело подносил к улыбающемуся рту, ни на миг не умолкая, – все болтал и болтал про очередное свидание, про биткоины, про то, как язык тела выдает мысли людей. Он вспоминал Дорона, который озабоченно ерзал на стуле, беспокоясь, у всех ли есть еда и напитки, а потом оглядывал живописные окрестности и вздыхал – то ли умиротворенно, то ли пытаясь унять тревогу. Он вспоминал Ниру: как она чокнулась с ним бокалом, подняв бровь; вспоминал ее тонкую, спокойную, всезнающую улыбку.

Ему и правда пора уже выкинуть эту бутылку.

Могли ли обстоятельства сложиться иначе, если бы он вовремя все понял, или же раскол был неизбежен? Может быть, все братства прошлого – не более чем искусственно созданная общность людей, обязанная своим появлением случаю, слепой судьбе, сведшей несколько человек в детстве или юности? Надежда вернуться в исходную точку не более чем заблуждение. Он положил в рот еще один сухарик и сосредоточенно прислушался к тому, как тот хрустит на зубах. Раньше было не проще. Не было в исходной точке ни волшебства, которое с течением времени развеялось, ни проклятия, грозящего вот-вот сбыться. Ни одна точка во времени не лучше другой, все одинаковы. Просто он этого раньше не понимал.

Йони Бренд лег, пристроив голову на спинку кровати, и закрыл глаза. Он должен завтра отвезти группу старшеклассников в луна-парк. И угораздило же его полгода назад присоединиться к этому волонтерскому проекту… Бренд почему-то думал, что через картинг сможет растолковать им три закона движения Ньютона. Ну что ж, доколе никакая внешняя сила не избавила его от глупого обязательства, он будет двигаться по инерции, пока что-нибудь не заставит его назавтра пожалеть об этом, а потом подшучивать над собой с коллегами. А может, в боулинг их сводить?

Он поднял голову и сосредоточился на экране телевизора. Спустя пять минут отправил свой последний в жизни имейл (с вопросом о правилах парковки возле университета, адресованным секретариату физфака), а потом сел, погасил экран компьютера и задумался, смотреть ли ему дальше мультфильм или взяться за рецензию на статью.

* * *

Биньямин Кроновик, по прозвищу Банкер[2], ловил на себе восхищенные взгляды трех разных женщин и изо всех сил пытался не обращать на это внимания.

– Тут нужен особый склад характера, – сказала одна другой, разглядывая его костюм. – Не думаю, что у меня бы получилось.

– Конечно не получилось, – подтвердила другая. – Меня одна-то с ума сводит. А когда их больше трех десятков и они объелись сладостей, это просто кошмар.

– Ладно, цена вполне приемлемая, – рассудила третья, мама именинницы, – и пока он их развлекает, я только за.

– Кстати, – спросила первая, – а торт содержит глютен?

– Да, – ответила третья, не потрудившись даже посмотреть в ее сторону. – Это же торт.

Банкер, наряженный клоуном, с микрофоном возле рта, в блестящих бисеринках пота, выступивших из-под цветастого парика (приобретен в магазине «Все по пять шекелей»), пытался – не в пример собрату, который расклеился посреди представления, – заставить три с лишним десятка детишек поднимать ручки в такт музыке.

Не требовалось особой наблюдательности, чтобы уже сейчас заметить зачатки социальных ролей, которые дети взяли на себя: этот энергичный, та скромняшка, вон тот хитрюга, еще один почти не старается, другой восторженный, эта с любопытством изучает остальных, тот ждет подходящего момента, чтобы устроить хаос… Банкер (такое прозвище закрепилось за ним еще со школьных времен) любил свою работу – в основном из-за возможности знакомиться с людьми и изучать их. Дети служили всего лишь предлогом. По-настоящему интересными созданиями, вокруг которых можно выстраивать целые истории, были родители, стоявшие в сторонке, уткнувшись в телефон, жевавшие кукурузные палочки, предназначенные для детей, или пытавшиеся, иногда неуклюже, иногда с подозрительной ловкостью, завязать беседу.

Он перечислял в уме в обратном порядке то, что ему предстоит сделать до конца представления: нарезать торт и вручить подарки виновнице торжества, перед этим поставив ее на стул, чему должен предшествовать веселый танец, а перед ним – шоу мыльных пузырей, а еще раньше – викторина для именинницы, предваряемая тремя фокусами, реквизит к которым предлагает любой магазин для волшебников-любителей, а перед ними – «разогрев»: им он сейчас и занят. Порядок неважен на самом деле. Когда дети станут вспоминать праздник, мыльные пузыри перемешаются в их памяти с фокусами, а танцы и все остальное сольются в радостную сумятицу. Мозг не запоминает, мозг отфильтровывает, выбирает, что оставить, а что забыть. Он, Банкер, просто светлое пятно в детском подсознании. Ему нравилась его работа. Другим она казалась наказанием, но Банкеру представлялась чем-то естественным: он проделывал все необходимое на автомате, как за рулем машины, когда едешь домой привычным маршрутом и можешь думать о посторонних вещах.

Умение Банкера думать о нескольких предметах одновременно было – или, по крайней мере, казалось другим – суперспособностью. Уже ребенком он мог слово в слово повторить услышанное в классе, хотя со стороны все выглядело так, будто он рассеянно глазеет по сторонам и строит план по захвату мира. Став взрослым, он развил этот талант до способности вести параллельно два диалога с двумя женщинами, сидящими на противоположных концах барной стойки, и очаровывать обеих, каждую по-своему. К тому моменту, как закончится представление с мыльными пузырями (включить электрический выдуватель над головами детей, объявив, что победит тот, кто лопнет больше всех пузырей, – кстати, победа будет общей), он уже угадает, кто из мамаш состоит в престижной женской тусовке, а кто молча завидует им со стороны; почему трое отцов не разговаривают друг с другом; кого из детей привезли на дорогой машине, припаркованной за углом, и почему мама Тали не сводит глаз с папы Яхели (планирует закрутить с ним роман или подозревает в нем педофила?).

Спустя примерно час, уже сняв костюм и смыв грим, Банкер на несколько минут притормозил у стола с угощениями, чтобы взять печенье, прежде чем ехать домой.

– Напомни мне, – обратилась к нему одна из матерей, – ты папа… Силан? Верно?

– Я очень люблю детей, – отвечал он с улыбкой, – но даже под дулом пистолета не соглашусь завести своего. Я аниматор.

– А… – протянула она и оглядела его снова сверху донизу.

Ему был знаком этот испытующий взгляд. Они всегда приходили в изумление, когда он становился самим собой, одетый в темный жакет, заросший щетиной, не замаскированной гримом, в широкополой шляпе. Удивлялись его глубокому голосу, длинным ногам и большим рукам, уже не прятавшимся под клоунским костюмом. Удивлялись высокому и таинственному мужчине, притягательному, как молодой Джефф Голдблум. Теперь он хотел показать, что может быть и таким.

Женщине хватило двух секунд, чтобы сменить тактику в диалоге.

– У тебя круто получается держать их внимание, – сказала она, подняв бровь.

– Я уважаю их и демонстрирую, что люблю с ними играть, – пожал он плечами. – Это помогает управлять происходящим. – Специально для нее он акцентировал слова «уважаю» и «люблю». Пусть теперь сама решает, что с этим делать…

– Ну, любовь – это и в самом деле вид контроля. – Она хихикнула. – По крайней мере, так думал мой бывший муж.

О’кей, подумал он, посыл понятен.

– У Адира, моего младшего, вон того рыженького, – указала она, – день рождения через пять месяцев. Может, оставишь мне свой номер? Думаю, он будет рад, если ты проведешь праздник у нас.

– Само собой. – Он улыбнулся и вытащил записную книжку из внутреннего кармана жакета. Написав свой номер телефона, он вырвал листочек и протянул ей. Никто не ищет аниматора за пять месяцев до дня рождения, ну да ладно.

– Как тебя зовут?

– Биньямин, – ответил он, заталкивая в рот еще две печеньки, – но можешь называть меня Банкер. Меня все называют Банкер.

* * *

Авигаль Ханаани сидела за библиотечной стойкой и отрешенно разглядывала молчаливые ряды книг на противоположном конце читального зала.

Она не пыталась читать. В этом не было смысла. Студент – первокурсник факультета черт-знает-чего-и-кому-какая-разница – сидел неподалеку. Рядом с ним на столе лежали три открытые книги. Он быстро что-то печатал на видавшем виды ноутбуке, надев огромные кастомные наушники. Кроме него, в библиотеке не было ни души. Пенсионерки уже вернулись домой, чтобы приятно провести время в компании исторического-романа-ставшего-классикой-но-актуального-и-по-сей-день, взятого в библиотеке, а молодежь еще не пришла проверить, появился ли новый «Дневник слабака». Благословенную тишину полуденной дремы изредка нарушали студенты, которые приходили в дневные часы писать семинарскую работу или тихо сетовать на то, что ее надо писать. Вот и этот первокурсник жужжал что-то себе под нос.

Не было никакого смысла в попытках подремать или хотя бы почитать что-нибудь. Жужжание было циклическим и состояло максимум из восьми нот; несмотря на всю свою любовь к порядку и минимализму, Авигаль чувствовала, что сходит с ума. Какое-то время назад она подошла к мальчишке, намереваясь тихо потрепать его по плечу, но беглый взгляд на экран компьютера показал, что он пишет фанфик про Гарри Поттера. Что ж, логично. Зачем еще битый час держать открытыми на одной и той же странице историю Великой французской революции, второй том Фрейдовых «Толкований сновидений» и «Физику невозможного» Каку. Очевидно, парень выбрал их наобум, собираясь строчить что-то свое. Она отказалась от идеи потрепать его по плечу, решив не мешать.

Наконец Авигаль встрепенулась, решив сделать что-то полезное, а не просто таращиться на книжные полки. Огромная стопка книг ждала кого-то, кто придет и обновит их статус в компьютере, а затем вернет на место. Никто из других библиотекарей не давал себе труда этим заниматься. Подобно избалованным детям, считающим, что комната сама приведет себя в порядок, стоит только немного подождать, коллеги Авигаль поняли: если достаточно долго игнорировать стопку книг, которая растет и растет на столе возвратов (а потом уже и под ним), в один прекрасный день – например, когда Авигаль заступит на смену – стопка исчезнет сама собой.

Ей, по правде говоря, нравилось это занятие, эта квинтэссенция сизифова труда. Что-то было в мягком пиликанье, которое издавал сканер каждый раз, когда она проносила под ним штрихкод книги; в том, как тележка с книгами опустошалась, по мере того как Авигаль бродила с ней между полками, и это доставляло удовлетворение. С каждой новой книгой, которую Авигаль возвращала на место, она захватывала очередной опорный пункт в войне против энтропии. Тот факт, что энтропия в конечном счете все равно победит, ничего не менял. Здесь и сейчас Авигаль вернула вещи на свои места. Это успокаивало и ободряло, и каждый раз, когда книга, которую она ставила на полку, со знакомым шорохом протискивалась между двумя другими томами и со знакомым толчком касалась стенки полки, был равносилен впрыскиванию благословенной микродозы дофамина.

Когда она закончила расставлять книги по местам, студента уже не было, а вот тома, которые он взял, все еще лежали на столе. Авигаль и их вернула на место. Взглянув на часы над библиотечной стойкой, она поняла, что у нее в запасе еще есть время. Авигаль удостоверилась, что библиотека пуста, и приступила к тому, чем постоянно занималась вот уже полтора года подряд, да так, что ни одна живая душа об этом не знала, – по крайней мере, никто не жаловался. Она бесшумно (ее туфли не издавали ни звука) подошла к полке, выбранной случайным образом, и достала с нее книгу. Уверенная, что никто за ней не наблюдает, она отнесла книгу в комнату для персонала, где имелась копировальная машина, сняла двадцать копий со страницы, повествующей о черных дырах и темной энергии, а затем вернулась и поставила книгу на место. Копии страницы она сложила и всунула в случайно выбранные книги: любовные романы, в которых суровые мужчины с трудным прошлым, но чистой душой разбивали сердце любопытным, наивным, богатым наследницам; исторические эпосы, где яркие, самодостаточные феминистки боролись с превосходящими силами противника способами, не одобряемыми культурой того времени; претенциозную научную фантастику, косящую то ли под детектив с убийством, то ли под психологический триллер, а может, под экзистенциальные философские размышления родом из семидесятых; наконец, обычное чтиво по психологической самопомощи, объясняющее тому, кто намерен что-то сделать правильно, что он должен, во-первых, что-то сделать, а во-вторых, сделать это правильно.

Никто никогда не жаловался, никто никогда не спрашивал шепотом другого библиотекаря, откуда в книгу, которую он взял, попала страница из работы про социологию меньшинств, или про историю британского мандата в Палестине, или про причины, которые привели к Первой мировой войне, а то и лист с забытым стихотворением Леи Гольдберг. Она забавлялась, вкладывая эти страницы – сюрпризы для смущенных читателей. Все просто думали, что так и должно быть. В книгу американского фантаста Филипа К. Дика попало стихотворение израильской поэтессы Рахели – ну что ж, попало и попало. Ничего необычного. В этом случае хаос и энтропия были тайными сообщниками, которые покрывали ее.

Она закончила, вернулась за стойку и снова стала молчаливой Авигаль, вежливой Авигаль, Авигаль, любящей порядок, контролирующей каждую мелочь. Авигаль в очках с толстыми линзами, подобающих ее образу. С черными волосами, спускающимися, подобно склонам горной вершины, ровно до плеч. С карманами, достаточно большими для блокнота и слишком маленькими для тетрадки. С мобильным телефоном, почти всегда пребывающим в летаргии авиарежима. С потрепанной закладкой, уже лет восемь кочующей из книги в книгу и маркирующей ее читательский путь. С заранее заготовленным ответом для мальчика, который вошел в зал и в сомнениях двинулся к стойке.

Она уже знает, что́ он хочет спросить, и знает, что́ предложит ему взять домой вместо того, что он ищет.

* * *

В 22:36 той же ночью, по свидетельству одного из соседей, раздался звук выстрела. В первые минуты сосед не понимал, что именно он услышал. Мы ведь не каждый день слышим выстрелы. Его окно выходило на дом Бренда, оттуда хорошо просматривались садик и подъездная дорога. В доме профессора свет был погашен везде, кроме кабинета. Сосед напряженно вглядывался в темноту, пытаясь уловить движение, но ничего не шевелилось в окружающей тьме.

Сосед – доктор Стивен Лев-Ари, пластический хирург – не удивился, увидев свет в кабинете профессора Бренда в такой час. Не единожды ему доводилось, сидя вечером на втором этаже своего дома, наблюдать профессора за компьютером. Угол, под которым они располагались относительно друга друг – один работал за столом, второй отдыхал с книгой в большом желтом кресле после напряженного дня, – был всегда одинаков. Иногда они встречались взглядами, и тогда Бренд кивал в знак приветствия, а Лев-Ари делал легкий жест рукой, после чего каждый возвращался к своим занятиям. Но в этот раз, глядя из того же окна под тем же углом, Лев-Ари не видел Бренда за рабочим столом.

Однако что-то там все-таки было. Сосед подошел ко второму окну, пытаясь понять, что виднеется под столом в кабинете Бренда, как вдруг все понял и сразу пожалел о своем любопытстве. Это было человеческое тело, а под ним, по всей видимости, растекалась лужа крови.

* * *

Банкер решил, что ему стоит порепетировать монолог для ближайших проб. Он собрал кипу листов, убедился, что у него есть пачка сигарет и зажигалка, и поднялся на крышу.

Сидя на крыше, он болтал ногами, свешенными с парапета, и выдыхал вверх сигаретный дым. В ночном воздухе висели тяжелые испарения прибрежной равнины. Но это не мешало Банкеру. Счастье достигается не оптимизацией чувств: чем дальше от негатива, тем ближе к позитиву. Счастье требует мириться с существованием всего диапазона, впитывать его, учиться двигаться вперед, несмотря ни на что.

– «Вознесите знамена над батареями! – воззвал он в ночи. – Ибо глашатаи идут! Осада нипочем нашей твердыне, а королева, собрав все силы, снова воспрянет завтра, я едва ли помню, что такое страх». Нет, стоп!

Он посмотрел в свои листы. Что-то не то с порядком следования реплик. Ему нужно спокойно сесть и обстоятельно разобраться с этой ролью. Прослушивание уже на следующей неделе, и, учитывая плотный график, у него есть несколько часов, чтобы зазубрить текст. При всем уважении к импозантности и харизме, нельзя явиться с невыученным текстом.

Экран телефона загорелся. Звонок. Помеха. Кажется, жизнь – это череда событий, которые мешают тебе жить. Он снова затянулся сигаретой и поднял трубку, очертив ей дугу в воздухе.

– Добрый вечер, госпожа Ханаани! – произнес он. – Как дела?

* * *

Еда была готова. Запеканка с пылу с жару, паста со сливками и свежий салат, шоколадный маффин и стопка водки. Авигаль осторожно составила все это на поднос и вышла с ним на холодную лестничную клетку.

Месяц назад в квартиру напротив заехал молодой парень. Она видела его несколько раз мимоходом, то утром, то поздней ночью. Он был высокий, загорелый, постоянно носил темные футболки с напечатанными витиеватым шрифтом названиями рок- или метал-групп; еще у него имелся небольшой шрам на шее, который ее очень интриговал. Госпожа Кляйн, пожилая женщина из квартиры рядом с ним, утверждала, что он музыкант, который «слишком сильно шумит по ночам», но Авигаль уже успела понять, кем работает новый жилец, и знала, что он не музыкант. Однажды она встретила соседа, когда он выходил из квартиры, и буквально за доли секунды успела рассмотреть нутро его жилища: постер на стене, книгу на кофейном столике, разбросанные вещи, тарелку с остатками еды, ботинок, брошенный под серый диван с обивкой, порванной сбоку. Что может рассказать о человеке такой беглый взгляд? Для Авигаль этого было достаточно, чтобы всячески избегать встреч с соседом.

Она постучала в дверь госпожи Кляйн. Та открыла ей с улыбкой.

– Ну что тебе, мейделе?[3] Я из-за тебя совсем растолстею в конце концов.

– Я обещала приносить вам угощение раз в неделю, – сказала Авигаль. – Я не забываю обещаний.

Госпожа Кляйн протянула руку и потрепала ее по щеке, а потом забрала еду.

– Ох, ну и повезло же мне! – проговорила она. – Может, хоть на этот раз зайдешь? Ты все время на бегу.

– Нет, спасибо, – улыбнулась Авигаль. – У меня еще дела вечером, надо успеть пару вещей.

– Всё дела, дела. А жить-то когда? Мальчик хороший есть у тебя?

– Будет, госпожа Кляйн, обязательно будет.

Госпожа Кляйн вздохнула:

– Ничего-то вы не понимаете, молодежь. До самого важного умом доходишь слишком поздно.

– Буду рада, если объясните как-нибудь, – отозвалась Авигаль. – Приглашаю вас заглянуть на кофе…

– Да брось! Неблагодарное это дело – учить кого-то жизни. Пока время не придет, все как об стенку горох, а когда придет, то и сама поймешь, – снова вздохнула госпожа Кляйн, немного нарочито. – Сейчас время отдыхать, не дела делать. Ну ладно. Я тебе свой фирменный пирог испеку в пятницу. Обещай, что съешь его!

– С удовольствием, договорились! – кивнула Авигаль.

Госпожа Кляйн осторожно, чтобы не уронить, взяла поднос с едой и закрыла дверь, а Авигаль вернулась к себе и тоже затворилась от холода в теплой квартире. Два метких броска отправили ботинки в угол маленькой гостиной; посредством нескольких плавных движений остальная одежда среднестатистической библиотекарши улетела вслед за ними, и Авигаль растянулась на диване в сером уютном спортивном костюме, который ждал ее с самого утра.

Она положила в миску остатки пасты из кастрюли, щедро (даже слишком) полила кетчупом, взяла большую ложку и расположилась в гостиной с ноутбуком, чтобы просмотреть имейлы, пришедшие на адрес частного детективного агентства «Лорами». Имейл был только один, от профессора Йони Бренда.

* * *

Спустя шестнадцать минут после того, как сосед профессора Йони Бренда оторвался от чтения книги и задумался, был ли похож на выстрел звук, который он слышал, Авигаль Ханаани позвонила Банкеру, чтобы удостовериться, что он ничего не забыл.

– Добрый вечер, госпожа Ханаани! Как дела? – послышался хрипловатый голос Банкера.

Каждый раз, когда он начинал говорить, Авигаль почему-то думала, что это она хрипит, и невольно прокашливалась вместо него.

– Он попросил о встрече завтра, – сообщила Авигаль.

– Кто?

– Тот физик. Помнишь, я с тобой говорила позавчера про физика, который хотел с нами проконсультироваться?

Банкер спешно затянулся сигаретой:

– Напомни-ка!

– Нечего особо напоминать, – вздохнула она. – Физик из Тель-Авивского университета написал в агентство и попросил консультации. Я пробовала прощупать почву, понять, о чем речь, но он сказал только, что дело конфиденциальное и он не может раскрыть детали по почте, поэтому лучше встретиться лично.

– О’кей, – произнес Банкер, – тогда назначим встречу.

– Ты завтра свободен?

– Для агентства я всегда свободен, Ханаани, ты же знаешь. Нет ничего лучше хорошей головоломки.

– Как скажешь. Я отправлю тебе подробности. Запросим обычную цену.

– «Труды и преданность вознаграждают самих себя»[4], – изрек Банкер.

На несколько секунд установилась тишина. Банкер закусил губу в молчании. Неужели сдержится?

– Тоже мне Макбет, – проговорила она наконец. – Не опаздывай!

* * *

– Ты опоздал, – упрекнула Авигаль.

Банкер сел рядом с ней в машину с тихим вздохом.

– Ты каждый раз сдвигаешь сиденье вперед, чтобы свести меня с ума?

– У тебя, видимо, ноги продолжают расти.

Машина тронулась с места при общем молчании. Банкер, державший в руке одноразовый стаканчик с кофе, пытался одновременно пристегнуться и отхлебнуть из него. Наконец, управившись с этим, он посмотрел на Авигаль:

– Так как дела, госпожа Ханаани? Какую тайну мы сегодня разгадаем?

– Я тебе все отправила по почте. Это просто консультация, ты разве не прочитал?

– С каких пор я езжу на консультации? Мне казалось, детектив моего полета должен заниматься только кражами легендарных бриллиантов и неразрешимыми тайнами.

– Скорее уж подозрениями в измене и попытками обмануть страховую, – заметила Авигаль. – Сожалею, что нам не представилось случая в полной мере задействовать твой острый, как лезвие ножа, интеллект.

– Так о чем будет консультация?

– Не совсем ясно. Он просто попросил нас приехать и обсудить некое «подозрение относительно опасности со стороны одной влиятельной силы», но больше ничего не уточнил.

– И мы просто к нему едем?

– Мы не в том положении, чтобы отказываться от работы, даже если он всего-навсего желает удостовериться, что никто не тискает его кота.

– А у него есть кот?

– Не знаю.

Банкер отхлебнул кофе, задумавшись.

– Что это вообще за мужик? – спросил он.

– Ты правда не читаешь того, что я тебе присылаю?

– Устные объяснения даются тебе гораздо лучше, да и мне так проще усвоить информацию.

– Его зовут Йонатан Бренд, – сообщила Авигаль, – профессор физики из Тель-Авивского университета, один из самых именитых, по всей видимости.

– В чем выражается его именинность, можно поинтересоваться?

– Ты хотел сказать – именитость.

– О’кей, в чем выражается его именитость?

– Так-с… Вот что я помню из сообщаемого на сайте университета: окончил бакалавриат в Гарварде и аспирантуру в Беркли, получил степень уже в двадцать пять лет. Ведет исследования в области элементарных частиц. Писал статьи, которые – по крайней мере, на университетском сайте – называют «прорывными» в области магнетизма, теории квантовых полей и общей теорией относительности. Начинал как лектор в Иешива-университете, а сегодня работает в Тель-Авивском университете и занимается исследованиями в Принстоне. Получил медаль Оскара Кляйна и медаль Макса Планка.

– Ты просто зазубрила информацию с университетского сайта, и все?

– В интернете ее не намного больше. Он не писал книг – только академические статьи, содержание которых я вряд ли смогу понять, и на сайте университета даже нет его фотографии.

– Нет фотографии обладателя медали Макса Планка?

– Нет.

– То есть мы даже не знаем, как он выглядит?

– Он высокий, у него каштановые волосы, нос чуть больше среднего и светло-голубые глаза.

– И откуда ты это знаешь?

– Из снимков, сделанных на церемониях награждения. А еще публикация о нем вышла буквально сегодня, – сказала Авигаль, – и в ней тоже есть фотографии.

– Какое удачное совпадение! – оценил Банкер. – И где можно ознакомиться с этой публикацией?

– Ты на ней сидишь, я положила журнал на сиденье.

Банкер вытащил из-под себя журнал, допил кофе двумя большими глотками, поставил стакан между сиденьями и прочитал название:

– «Человек, который хочет проткнуть иголкой воздушный шарик времени»? Это что еще такое?

– Ах да, – спохватилась Авигаль, – он еще пытается изобрести машину времени.

Банкер уставился в стекло перед собой:

– Твоя система расстановки приоритетов не устает меня поражать.

– Ты же сам всегда говоришь, что смысл важнее порядка следования, разве нет?

– Так он изобрел машину времени?

– Пытается изобрести, если верить статье.

– То есть ищет финансирование.

– Думаешь?

– А ты видишь иную причину, по которой физик с мировым именем, малоизвестный широкой общественности, согласится на статью в журнале под названием… – Он перелистал страницы в поисках нужного места. – «Здоровый дух»? О боже, при чем тут это?

– В конце он рекомендует читателям пять продуктов, способствующих ясному мышлению, или что-то в этом роде, – просветила Авигаль.

– Ну тогда все ясно.

– Может, все-таки прочитаешь?

– Не могу читать во время движения. Меня укачивает, Авигаль.

– Я бы почитала тебе вслух, но немного занята, машину веду. Может быть, все-таки попробуешь?

Банкер вздохнул.

– Очень трудно быть тобой, я знаю, – посочувствовала Авигаль.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ХОЧЕТ ПРОТКНУТЬ ИГОЛКОЙ ВОЗДУШНЫЙ ШАРИК ВРЕМЕНИ

Благодаря художественной литературе и популярным научно-фантастическим фильмам идея о том, что можно двигаться вперед и назад во времени, уже долгие годы будоражит умы людей. Мы мечтаем вернуться в прошлое и подправить его задним числом или просто заново пережить важные моменты нашей жизни и человеческой истории; мы не отказались бы заглянуть в будущее, чтобы повлиять на судьбоносные решения. Но может ли такая милая фантазия, оказаться реальностью современной науки?

«У меня нет сомнений, что это возможно, – говорит профессор Йони Бренд, физик с мировым именем из Тель-Авивского университета. – Теоретическая база уже готова. Все, что нам нужно теперь, – это ресурсы».

Профессор Бренд – один из самых маститых преподавателей и исследователей в мире. Его лекции в Тель-Авивском университете захватывают и увлекают студентов, а расписание сплошь состоит из поездок на конференции и встреч по всему миру. Вместе с тем в последние пять лет, по его утверждению, он старался «залечь на дно» и посвятить бо́льшую часть времени и усилий тому, что называет делом всей своей жизни, – созданию самой настоящей машины времени.

Бренд пользуется безупречной репутацией в мировых академических кругах, он уже удостоился нескольких мировых наград, но, несмотря на это, многие коллеги с изумлением и скепсисом относятся к его идеям, считая, что вероятность успеха очень низка, можно сказать, стремится к нулю. Бренд не позволяет сомнениям сбить себя с пути. Этот человек, опубликовавший десятки статей и считающийся одним из величайших мировых авторитетов в области квантовой физики и электромагнетизма, с уверенность утверждает, что возможность открыть портал в другое время действительно существует, хотя ученый и делает при этом несколько важных оговорок.

Так как же можно создать машину времени?

«Есть несколько способов. Большинство сугубо теоретические, но некоторые вполне осуществимы. Начнем с того, что все мы постоянно движемся во времени, не прикладывая к этому никаких усилий. Мы движемся вперед в заданном темпе и направлении, однако нам также известно, что мы можем менять темп движения, корректируя собственную скорость. Чем она ближе к скорости света, тем медленнее для нас течет время. Общеизвестный факт: если мы полетим в космос на корабле со скоростью, близкой к скорости света, то по возвращении на Землю увидим, что тут прошло гораздо больше времени, чем на нашем шаттле.

Также на течение времени может повлиять близость черной дыры. На сегодняшний день уже известно, что, пройдя определенным маршрутом в пространстве между двумя черными дырами, которые все еще не столкнулись, из-за сильного искажения мы закончим свое путешествие во временно́й точке, предшествующей моменту старта. Но когда мы говорим о пространственно-временных перемещениях, то главным образом имеем в виду не это, а скачки́. Чтобы совершить скачок во времени, нам нужно „проткнуть“ пространство—время, а не просто исказить его. И это тоже возможно».

Если мы вернемся назад, сможем ли изменить историю? Как быть с парадоксами?

«Физика хранит нас. Невозможно создать парадоксы. Я не советую никому даже пытаться. Нужно учиться у прошлого, а не менять его».

Но есть пара вещей, которые мы бы все же хотели изменить в прошлом.

«Конечно. Но каждое действие имеет свои последствия. Решение примириться с прошлым – тоже последствие, и оно лучше последствий, которые повлечет за собой попытка его изменить».

– Ну, теперь более-менее понятно, зачем ему понадобилась консультация, – сказал Банкер. – Он подозревает, что кто-то украдет его идею.

– И поэтому из всех возможных детективных агентств он выбрал «Лорами», не самое известное и не имеющее абсолютно никакого опыта в защите патентов? – усомнилась Авигаль.

– Чуть больше уважения к себе! У нас есть парочка солидных достижений. Про нас писали раз или два, хотя и умудрились переврать твое имя. Может, он просто хочет, чтобы мы немного пошпионили за тем, кого он подозревает, и добыли доказательства, с которыми можно пойти в полицию.

Необходимость справиться с прошлым – или изменить его? – возможно, послужила причиной, подвигшей профессора Бренда встать на избранную им стезю. В фильмах герои часто хотят изменить историю, уничтожить Гитлера или купировать распространение смертельного вируса, но у профессора Бренда могла быть и другая мотивация.

«Мой папа работал клерком в банке, – рассказывает он. – Это был человек с обширными познаниями почти во всех сферах: религии, естественных науках, истории, психологии. Наш дом был забит книгами от пола до потолка, и диалоги, которые мы вели с отцом, стали моей путевкой в жизнь. Что означает быть хорошим человеком? За что стоит бороться? Во имя чего имеет смысл трудиться? Он был автодидактом, но в те времена – при отсутствии научной степени – этого было недостаточно для успешной карьеры и никого не впечатляло. Поэтому он работал в банке, чтобы на столе была еда, а на каждый сэкономленный шекель покупал книги.

Он скончался от сердечного приступа на работе во время обеденного перерыва, когда мне шел семнадцатый год. Это было неспокойное время в наших отношениях, мы тогда много ругались, спорили обо всем. Переходный возраст, сами понимаете. В тот день я ушел с утра из дома после ожесточенной, но довольно бессмысленной перебранки. Когда я пришел после полудня, его уже не было на этом свете. Его уход морально раздавил меня. Все, чего я хотел тогда, – вернуться в то утро, отменить ссору, расстаться по-доброму».

То есть весь ваш путь ученого берет начало в этой эмоциональной бездне?

«Как и большинство ученых, я занялся наукой из личных мотивов. Я и прежде увлекался физикой, но именно в тот момент решил посвятить ей свою жизнь – из желания найти способ вернуться назад во времени, увидеть снова своего отца. Спустя годы я убедился, что сделанного не изменить. Я не могу отменить ту давнюю ссору. И теперь хочу просто снова увидеть отца. Совершенных ошибок не исправить, но я должен примириться с прошлым в своем настоящем».

Может быть, вас тяготит отсутствие детей? Вы чувствуете вину перед отцом за то, что прервали цепь поколений?

– Напомни мне никогда в жизни не давать интервью, – попросил Банкер. – Зачем они задают ему такие вопросы? Как же неприкосновенность частной жизни?

– Тебя совершенно не напрягал долгий треп с журналисткой, после того как мы раскрыли дело Зильберман, – заметила Авигаль.

– Зильберман заплатила за наш ужин, и агентству нужна была реклама.

– То есть все это было ради агентства?

– Само собой.

«На протяжении жизни, профессиональной и личной, приходится много раз делать выбор. До сих пор то, как работает реальность, интриговало меня настолько, что отношения и дети не стояли на повестке дня. Это не значит, что им не найдется места в будущем, конечно же. Я верю, что все еще возможно. Но на данный момент моя работа и есть мое наследие. То, что остается после нас, во многом нас определяет».

А может ли статься, что как раз ваше возвращение в прошлое убило вашего отца? Не может ли быть, что удар с ним случился из-за того, что вы вдруг появились перед ним в банке в тот роковой день?

«У меня есть основания полагать, что, когда мы открываем портал в другое время и смотрим сквозь него, картинка получается односторонней. Я смогу увидеть своего отца, но он не сможет увидеть меня. Потому мы не замечаем путешественников во времени вокруг себя. Может, кто-то из них наблюдал за нами во время той знаменитой вечеринки, но мы их не видели».

Бренд имеет в виду, конечно, вечеринку с шампанским, устроенную Стивеном Хокингом 28 июня 2009 года. Хокинг затеял ее специально для путешественников во времени, но опубликовал приглашения только после того, как вечеринка прошла. Если бы кто-то пришел, утверждал он, можно было бы сказать, что путешественники во времени действительно существуют, однако никто не явился.

Бренд относится к этому событию скептически: «Хокинг тоже, конечно, знал, что это ничего не подтверждает и не опровергает. Милая шалость, не более того. Рассказав, что провел вечеринку, Хокинг лишил возможности будущих путешественников во времени явиться на нее. Приход на вечеринку, которую, как заранее известно, никто не посетил, создает парадокс. В любом случае у путешественников во времени есть более интересные занятия, чем ходить на вечеринки к физикам».

А может быть, времени вообще не существует? Ведь есть же ученые, которые утверждают, что само время не более чем иллюзия.

«Может, и так, но мы ведь ощущаем время, как ощущаем пространство, и у нас есть опыт перемещения в них обоих. Сущность времени не столь важна, как то, что мы его ощущаем. У нас есть „раньше“, есть „сейчас“ и есть „потом“, так почему бы не задаться вопросом, можем ли мы, по крайней мере в наших собственных ощущениях, нарушить порядок их следования?»

Надо сказать, что прошлое профессора Бренда состоит не из одних только лекций, уравнений и лабораторных экспериментов. С первых лет студенческой жизни Бренд был фокусником-любителем и развлекал друзей ловкостью рук. В параллельном мире (или, может, в параллельной линии времени) он мог бы работать фокусником на полную ставку, но физика все же победила.

«Один из фокусов, которые я обычно показывал во время своих первых представлений, заключался в протаскивании длинной-предлинной иголки сквозь воздушный шарик, – смеется он. – Выглядит очень впечатляюще, если делать все правильно, с подходящим теоретическим обоснованием, но это не очень трудно. На самом деле в основе этого фокуса лежит простой физический принцип. В каком-то смысле теперь я хочу проделать то же самое – проткнуть иглой воздушный шарик пространства—времени. Все будут думать, что за этим скрывается волшебство, а я буду знать, что это лишь сила науки».

– Ну-ну, он начинает мне нравиться, – сознался Банкер.

Так что же, собственно, нужно?

«В данный момент – главным образом финансирование. Постройка самой машины, инфраструктуры для нее – все это может вылиться в немалые расходы. Речь идет о сложных механизмах, эксплуатация которых требует квалифицированной рабочей силы».

Но что вы предложите спонсору взамен? Он ведь не сможет изменить прошлое, по вашему утверждению.

«Он сможет видеть прошлое и учиться у него. Я верю, что есть достаточно людей, понимающих ценность этого».

Можно еще подсмотреть будущие котировки акций…

«Нет. Если прошлое можно наблюдать, не меняя его, то будущее нельзя даже увидеть из того момента, в котором мы находимся. Пока оно не наступит, пока все квантовые события не коллапсируют, будущее – это один большой знак вопроса».

Однако не все разделяют оптимизм Бренда.

«Нет сомнений, что профессор Бренд – величайший специалист в своей области, и, может быть, нам нужно благодарить его одержимость путешествиями во времени за то, что она стала триггером идей и достижений, сделавших его величайшим ученым и национальной гордостью, – сказал нам один признанный физик, – но каждое разумное существо знает, что это, мягко говоря, блажь, а положа руку на сердце, полнейшая чепуха. Жаль усилий и жаль денег. В истории человечества было много пустых обещаний чудес, которые можно совершить при помощи физики, но вложение денег в машину времени, как и вложения в вечный двигатель, выльется лишь в разбазаривание таланта и времени».

Профессор Бренд улыбается, когда мы зачитываем ему несколько отзывов всемирно признанных ученых касательно возможности создания машины времени. Он уже знает все их доводы наизусть.

«Бремя доказательства, конечно, лежит на мне, – говорит он, – и я не убеждаю никого присоединяться ко мне на этом пути. Но когда все будет доказано – а у меня нет сомнений, что так и случится, – это станет настоящим прорывом. Машина времени позволит нам лучше изучить нашу историю, познать самих себя, понять мир. Мы обязаны смотреть вперед, обязаны мыслить нестандартно и давать волю воображению, чтобы достичь новых высот. Это верно и по отношению к пространству, и по отношению ко времени».

ПЯТЬ ПРОДУКТОВ, КОТОРЫЕ СОВЕТУЕТ ПРОФЕССОР БРЕНД, ЧТОБЫ СОХРАНЯТЬ ЯСНОСТЬ И ОСТРОТУ УМА

Рыба богата омегой-3. Лосося или замороженного тунца я ем как минимум раз в неделю.

Грецкие орехи. Стараюсь добавлять в каждый салат. Они неспроста похожи на мозг.

Кейл. Мне лично очень нравится. Но любая листовая зелень – это прекрасно и очень полезно.

Голубика. Вкус великолепный, и научно доказано, что она улучшает когнитивные функции.

Вода. Самое главное я оставил напоследок. Не сладкие напитки и не алкоголь. Достаточное количество воды в день творит чудеса и для мозга, и для кожи лица.

Банкер сложил журнал и вставил его в боковой кармашек на дверце.

– О’кей, это немного странно.

– Что именно?

– Когда он связался с тобой в первый раз?

– Его первый имейл пришел неделю с небольшим назад, – сообщила Авигаль. – Я ответила, мы обменялись несколькими письмами. Вчера он известил, что хотел бы встретиться сегодня.

– Он не уточнил, в чем именно состоит дело?

– Нет, написал, что излагать подробности по почте может быть небезопасно – лучше он расскажет все лично.

– Думаю, это связано со статьей, – высказал догадку Банкер. – Журнал выходит раз в месяц. Логично предположить, что интервью было записано недели две-три тому назад, может даже больше. Профессор зачем-то дал интервью, а потом понял, что некая информация из статьи может создать ему проблемы. Он уже не мог отменить публикацию или сократить ее, а может, подумал, что редакция на это не пойдет, а потому обратился к нам.

– Да, это объяснило бы тайминг, – согласилась Авигаль, – но что уж такого написано в этой статье? Она абсолютно проходная. Немного преувеличений, немного околопсихологического переливания из пустого в порожнее, немного болтовни о путешествиях во времени. Тут нет информации, которая могла бы подвергнуть его опасности. Он даже не рассказывает, как должна работать его машина. Просто упоминает что-то про фокусы и воздушные шарики.

– Верно, и все же вряд ли это совпадение. Он, видимо, знает, что некие моменты в статье грозят доставить ему неудобства. Но то, что ты говоришь, еще более странно.

– Что именно?

– Что это объясняет тайминг, – пояснил Банкер.

– Что ты имеешь в виду?

– У предполагаемого создателя машины времени не должно быть проблем с таймингом, – заявил Банкер. – На самом деле такая машина должна избавлять его от любых проблем или поводов для беспокойства. Все можно решить постфактум.

– Но он сказал, что исправить прошлое при помощи машины времени нельзя – можно только заглянуть туда.

– Мало ли что он сказал! Он уверял, что у него все получится, – напомнил Банкер. – Может, он получил знак, что его будущий «я» преуспел. Человек, уверенный в своей способности создать работающую машину времени, не должен переживать из-за каких-то там статей.

– Ты очень уж спокойно воспринимаешь все эти разговоры про машину времени. Это немного странно, нет?

– Откуда мне знать? Я же не получал медаль Кельвина Кляйна.

– Оскара. Оскара Кляйна.

Они помолчали еще несколько секунд, погруженные в размышления, а потом Авигаль подвела черту:

– Ладно, какой смысл строить пустые догадки? Через несколько минут мы будем на месте и сможем спросить его самого.

Они продолжили путь, сворачивая во все более мелкие улочки и проулки, пока не оказались на широкой улице с односторонним движением, укрывшейся в тени вечнозеленых деревьев. Авигаль прищурилась, а Банкер перестал выбивать барабанную дробь на коленке и уставился на последний дом, который, если верить навигатору, был их конечной целью.

– Ой, – выдохнула Авигаль.

– Это и есть нужный нам дом? – спросил Банкер.

– Это он.

– Последний?

– Последний.

– Который полиция обнесла сигнальной лентой?

– Именно.

– Ой…

Часть вторая

Две отметины мелком

И прекрасногривый лев

С медовыми когтями

Падет, сраженный стрелой,

Что была выпущена промеж книг.

Псалмы монаха Микеле, псалом MCMLXIII

Я никогда не думаю о будущем.

Оно наступает достаточно быстро.

Альберт Эйнштейн, декабрь 1930

Они вышли из машины и подобрались поближе. Дом профессора Йонатана Бренда действительно был последним на улице. За ним тянулась простенькая ограда из колючей проволоки, обозначавшая границы поселения, а дальше простиралось огромное поле в длинных бороздах рыхлой земли. Часть сигнальных лент уже порвалась, – значит, основные события минули. Зеваки, сбежавшиеся на шум, соседи, отважившиеся подойти и посмотреть, что происходит, – все уже разошлись. Только одинокая полицейская машина, припаркованная чуть дальше по улице, указывала на происходившее ночью.

На ступеньках крыльца сидел человек и смотрел в землю перед собой. Долговязый, даже выше Банкера, в кремовой рубашке, застегнутой на все пуговицы, в хлопковых черных брюках, из штанин которых выглядывали тонкие щиколотки, схваченные резинкой носков, синих, в темный ромбик. Ветер трепал падающую ему на лоб прядь черных волос. Лицо человека, приятное, но ничем не примечательное, за исключением разве что выразительных карих глаз, выглядело хмурым и неестественно серым, как у комика на похоронах. Он примостился на верхней ступеньке, закинув ногу на ногу и судорожно скрестив пальцы рук, как будто что-то в нем надломилось и он не имел уже сил скрывать это от посторонних.

Банкер поднырнул под уцелевшую сигнальную ленту, открыл ворота и, деловито сунув руки в карманы, двинулся по дорожке к крыльцу. Авигаль последовала за ним, вооруженная блокнотом, то ли по привычке, то ли для того, чтобы не идти с пустыми руками. Шагали они не торопясь, шурша ботинками по гравию.

– Вы ведь не профессор Бренд, – констатировал Банкер, подойдя к человеку на крыльце.

Тот поднял глаза:

– Нет.

– Он внутри? – спросил Банкер.

– Нет, – покачал головой человек. – Он умер. – Несколько секунд незнакомец хранил молчание, как будто слушая эхо собственных слов, а потом снова посмотрел на подошедших к нему людей, изучая их реакцию. – А вы кто?

– Я Биньямин Кроновик, частный детектив, но вы можете называть меня Банкер. Это моя помощница и правая рука Авигаль Ханаани. Мы из сыскного агентства «Лорами». Профессор Бренд просил нас о встрече сегодня вечером.

Человек на ступеньках поднял бровь:

– Он просил вас приехать? Сегодня?

– Он связался с нами несколько дней назад, и вчера мы договорились о встрече здесь.

– По какому поводу?

– Мы точно не знаем, – подала голос Авигаль из-за спины Банкера. – Он написал, что, как ему кажется, находится в опасности, но не уточнил деталей.

– Ну, видимо, он оказался прав, – вздохнул человек, – но теперь уже поздно. Его убили вчера ночью. Тело увезли несколько часов назад.

Банкер и Авигаль обменялись взглядами.

– Может быть, вам стоит сообщить полиции про его опасения, – продолжал человек. – Больше ничего не поделаешь.

– Можно выяснить, кто это сделал, – возразил Банкер.

Авигаль удивленно подняла бровь.

Человек встал, оправил брюки и вперил в Банкера внимательный взгляд:

– Как, говорите, вас зовут?

– Банкер. А вас?

– Дорон. Дорон Рубинштейн.

– Родственник?

– Друг. Близкий друг. – Дорон запнулся и посмотрел на них. Было заметно, что он собирается сказать еще что-то, но сдерживается. Наконец Дорон произнес: – Он был моим лучшим другом.

– Мне очень жаль. Можете нам рассказать, что тут произошло? – спросил Банкер. Краем глаза он видел Авигаль, которая смотрела на него в упор. «Что ты творишь?» – вопрошал ее взгляд.

Дорон опустил голову, но тем не менее выдавил из себя:

– Да, конечно. Какая уже разница? Все равно через два часа все будет в новостях.

В последний раз профессора Йонатана Бренда видели живым прошлым вечером, примерно в 19:30. Он вернулся домой на машине и припарковался ниже по улице. Несколько соседских ребят, игравших в мяч на дороге, видели, как он прошел в свой дом. Он помахал им, и некоторые привычно помахали ему в ответ. Спустя примерно четверть часа они снова увидели Бренда: профессор вышел из дома с мусорным пакетом, выбросил его в зеленый бак и возвратился к себе. Позже, на полицейском допросе, ребята расскажут, что все было как обычно. Бренд не выглядел напряженным, грустным или обеспокоенным. Впрочем, никто на самом деле не ожидал, что эта пятерка четырнадцатилетних подростков заметит такие детали.

– Он всегда паркуется ниже по улице, а не около дома? – осведомился Банкер.

– Да, – подтвердил Дорон. – Если поставить машину около дома, она помешает другим развернуться в конце улицы.

– О’кей, – кивнул Банкер. – И что было потом?

– Сосед услышал выстрел, – сказал Дорон. – На его часах было тридцать шесть минут одиннадцатого.

– И когда вызвали полицию? – спросил Банкер.

– Думаю, примерно без двадцати одиннадцать, – предположил Дорон.

– «Примерно»?

– Точное время станет известно, когда полиция проверит записи с камер видеонаблюдения и выстроит таймлайн событий вчерашнего вечера.

– О каких камерах речь?

– Да обо всех окрестных. Тут почти на каждом доме установлена камера, а то и две. В начале улицы тоже есть одна. Полиция забрала записи со всех. Таков протокол, они говорят.

– Конечно, – сказал Банкер, – само собой. – Взгляды Авигаль он игнорировал. – И что было, когда приехали полицейские?

* * *

Капрал Давид Явин приехал на вызов в 22:58. Это был конец его долгого и скучного дежурства, которое он провел, залипая в телефоне. По приезде он осмотрел дом и обследовал улицу, а потом поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Стивен Лев-Ари, сосед, заметив прибытие наряда, вышел и уговорил полицейского пройти вместе с ним вокруг дома и проверить кабинет. Явин поддался на уговоры, но исключительно потому, что сам намерен был это сделать. Он не из тех, кто слепо повинуется чужим командам. Обойти дом и оглядеться было его, и только его, единоличным решением. Мельком заглянув в окно, он увидел профессора Бренда, лежащего лицом вниз в кабинете. Капрал Явин сообщил об этом в полицейский участок ровно в 23:00, а затем взломал запертую на ключ дверь одним ударом.

– Так дом был заперт? – поинтересовался Банкер.

– Все было заперто, – ответил голос изнутри дома, а потом добавил: – А кто спрашивает?

Капрал Явин возник в дверном проеме. Когда все началось, он пообещал себе, что покинет это место последним, пусть даже ночь выдалась долгой и он изрядно устал, а также зверски проголодался.

– Это я обнаружил тело вчера вечером, – объявил он, то ли гордясь собой, то ли извиняясь, а может, просто из желания с кем-то поговорить. – А кто спрашивает?

– Мы частные детективы, нанятые профессором Брендом, – довел до его сведения Банкер с уверенностью человека, постоянно бывающего на местах преступления. – Будем рады узнать детали случившегося здесь.

– Это дело, – веско произнес капрал Явин, – расследует израильская полиция. Думаю, вам лучше не вмешиваться.

– Мы и не пытаемся, – поспешила вставить Авигаль.

– Мы всего лишь хотим понять, что произошло, – сказал Банкер. – И не просим поделиться с нами секретной информацией или чем-то подобным. Завтра ведь все и так будет в газетах.

Явин собрался было ответить, что не вправе разглашать тайны следствия, и отделаться обычными объяснениями, но только вздохнул. Что-то в нем надломилось от усталости, долгой ночи и лицезрения мертвого тела, которое он видел впервые в жизни.

Поспешно пробираясь через погруженный в темноту дом, капрал Явин достиг двери рабочего кабинета и обнаружил ее закрытой изнутри. Капрал взломал дверь и узрел на полу бездыханное тело профессора Бренда. Жертву лишили жизни одним выстрелом в грудь, и теперь Бренд лежал лицом вниз, а под ним растекалась лужица крови.

– Все было заперто, – рассказывал Явин, уставившись на ноги присутствующих. – И входная дверь, и дверь кабинета, и оба окна в нем. Заперто изнутри. Никаких вентиляционных шахт или потайных дверей. Я связался с дежуркой, и через четверть часа мы уже оцепили район.

– Иными словами, до сих пор неясно, как стрелявший проник в дом? – подвел итог Банкер.

– Выясним, не волнуйтесь. И скоро, – заверил Явин. – Мы сняли отпечатки пальцев с каждого сантиметра в комнате. Если убийца проходил по улице или даже за домами, это наверняка зафиксировали камеры видеонаблюдения. Вот увидите, через сорок восемь часов будут произведены первые задержания. – Он повернулся к Дорону. – Думаю, первые результаты вскрытия появятся к вечеру. Вы оставили свой номер телефона инспектору?

– Да, – кивнул Дорон, – мы переговорили до того, как он уехал. Если я правильно понимаю, то… вы тут уже закончили?

– Да, – сказал Явин, – извините за разгром. Так всегда бывает: приходится устроить бардак на месте преступления, чтобы навести порядок в деле. Но мы закончили. Я как раз получил сообщение, что можно снимать охрану. Убирать сигнальные ленты и прочее. – Он двинулся было по тропинке, но притормозил и повернулся к Банкеру и Авигаль. – А вам тут делать нечего. Все, что можно было найти и забрать, уже нашли и забрали. Позвольте полиции делать ее работу.

* * *

Банкер, Авигаль и Дорон смотрели, как уезжает дежурная полицейская машина. Дорон сказал:

– Хотите взглянуть на кабинет?

– Да, – выпалил Банкер, а Авигаль одновременно с ним спросила:

– Зачем?

Дорон заговорил не сразу, а после некоторых размышлений:

– Хорошо, если кто-то еще попытается понять, что тут произошло. Раз Бренд связался с вами, у него, очевидно, были на то веские причины. Может быть, вы разглядите то, чего не увидела полиция. Может, мне вообще стоит вас нанять для параллельного расследования.

Авигаль хотела было заметить, что они не знают, почему, собственно, профессор Бренд связался с ними и о чем хотел поговорить, но Дорон уже снова спросил:

– Так… вы хотите взглянуть на кабинет?

И Банкер снова ответил:

– Да!

* * *

Кабинет профессора Йонатана Бренда был большим и просторным, в обычные дни, видимо, еще и чистым, содержащимся в идеальном порядке. Сейчас же, после визита полицейских сыщиков и команды криминалистов, он был весь в черных пятнах от дактилоскопического порошка. Отсюда вынесли все, что могло рассказать о случившемся в последние сутки. Однако лицо Банкера не выражало разочарования, и он сказал Авигаль:

– Почему бы тебе не набросать небольшой план комнаты? Просто на всякий случай.

Комната была большой, прямоугольной, с массивной входной дверью. Эта деревянная дверь заметно выделялась в доме – явное свидетельство того, что и лежащее за ней пространство отличалось от прочих комнат, используемых для принятия пищи, сна или досуга. Здесь билось сердце дома. Чуть пониже дверной ручки виднелась большая трещина – след от удара, взломавшего дверь прошлой ночью.

Входная дверь располагалась посередине южной стены кабинета. Рядом с ней, с восточной стороны, возвышались стеллажи, сверху донизу заполненные книгами. Они занимали половину восточной стены и почти достигали потолка. Авигаль быстро пробежала глазами по книжным корешкам. На центральных полках, на уровне глаз, труды по физике и математике; коричневые пыльные тома научной классики были выстроены по темам и высоте рядом с полкой изданий, выпущенных университетами, в которых работал профессор. Содержимое верхних и нижних полок выглядело более хаотичным. Здесь высились кипы научных журналов, листы и папки, стопки сложенных одна на другую книг. Тут не оставалось и свободного сантиметра.

На стене рядом с полками висели две небольшие картины в простых одинаковых деревянных рамах. Первая представляла собой рисунок солнца, на котором сквозь игру оттенков и тени проступало уравнение Эйнштейна, вторая – минималистичный рисунок лампочки, выполненный одной непрерывной линией. Обе площадью не превышали двадцати квадратных сантиметров каждая и висели на одинаковой высоте.

В углу комнаты, между восточной и северной стенами, стоял высокий торшер, а северная стена была почти полностью занята большой белой маркерной доской, исписанной формулами, исчерченной графиками, за исключением верхних и нижних уголков, заполненных неразборчивыми каракулями, возможно списками дел, перечнями покупок или напоминаниями – кто их разберет. Банкер сфотографировал доску на телефон, а затем принялся кружить по комнате, снимая все остальное: стену с картинами, книжные стеллажи.

Перед маркерной доской стоял рабочий стол профессора Бренда, а между стеной и столом – большой коричневый офисный стул. Столешница выглядела на удивление пустой – на ней находились лишь проводной телефон и лампа для чтения. Перед столом, немного под углом к нему, размещалось небольшое кресло. Такое же кресло – в углу комнаты, около стеллажей с книгами. Авигаль размышляла, не изменилось ли положение кресел против изначального. Ей казалось, что полицейские и следователи передвинули их, и не раз. Она продолжила делать зарисовки в блокноте, пытаясь наиболее точно зафиксировать взаимное расположение предметов.

На западной стене имелось два больших окна – тех самых, через которые сосед увидел тело Бренда. Между ними расположился массивный резной деревянный секретер. На нем, справа, стоял изящный графин, а слева – ваза с цветами. Стопка книг лежала рядом с вазой, а между ними втиснулась одинокая ручка. Два больших ящика с декоративными металлическими ручками дополняли этот чересчур примечательный предмет мебели. Обширные окна заливали комнату светом. На них не имелось занавесок, их коричневые деревянные рамы были того же цвета, что и входная дверь. На южной стене комнаты, рядом с входной дверью, стоял еще один книжный шкаф, пониже.

* * *

Вся комната, как уже говорилось, покрыта черными пятнами. Рабочий стол, подоконники и оконные рамы, ручки секретера, рама маркерной доски, ваза и по крайней мере треть полок в обширной библиотеке справа от них – все было в пятнах, которые вряд ли кто-нибудь когда-нибудь сотрет.

– Если не брать в расчет грязь, комната выглядит так, как вы ее помните? – спросил Банкер, продолжая фотографировать все вокруг.

– Конечно нет, – поморщился Дорон. – Вы действительно думаете, что его рабочий стол был таким чистым и пустым? Они забрали почти все: компьютер, бумаги, которые лежали на столе, пустую чашку из-под кофе. Вот, они дали мне опись. – Он достал из кармана второпях сложенную кипу листов, исписанных быстрым почерком, и просмотрел их.

Банкер огляделся вокруг, будто бы увидев комнату впервые. Авигаль все еще рассматривала книжные полки, пытаясь понять, есть ли какая-то скрытая закономерность в расстановке книг.

– С полок тоже что-то забрали? – спросил Банкер.

– Хм, они брали какие-то книги, – уточнил Дорон, просматривая опись, – но, видимо, не из тех, что стояли на полке. У Йони стопки книг громоздились вокруг стола, он заказывал книги быстрее, чем успевал их прочитать.

– «Йони»? – переспросил Банкер тихонько, поворачиваясь к Авигаль.

– Профессор Бренд, – подсказала та шепотом.

– А-а…

– Какие книги он обычно заказывал? – обратилась Авигаль к Дорону.

Тот оторвал взгляд от полок.

– В основном по физике, конечно. Свежие издания Кембриджа, Принстона и прочее в таком же роде. Еще он был неравнодушен к научной фантастике и английской поэзии. Иногда соблазнялся нашумевшим бестселлером и покупал его, чтобы узнать, о чем все говорят. В итоге ничего из этого он не читал на самом деле. Все оседало у меня.

– Ни семьи, ни детей. В основном сосредоточен на работе. Понятно, – отозвался Банкер.

– У него были свои увлечения, – произнес Дорон, будто извиняясь. – Он не был каким-то сумасбродным ученым, знаете ли.

– Мы просто сделали такой вывод из статьи, которую читали по дороге сюда, – объяснил Банкер. – И все еще пытаемся понять, что он был за человек.

– Ах да, эта статья… – Дорон выглядел раздосадованным. – Йони пытался их убедить не публиковать ее. Он дал интервью уже давно, а потом передумал. Не хотел, чтобы оно вышло.

– Не хотел, чтобы люди знали о его попытках создать машину времени? – спросила Авигаль.

– В его ближайшем научном окружении все уже знали об этом, – пожал плечами Дорон. – Полагаю, он раздумал посвящать широкую публику в свои исследования.

– Запиши, – скомандовал Банкер Авигаль, – перечитать статью снова. Может быть, мы найдем там намек на то, что он хотел скрыть.

Дорон посмотрел на Банкера и продолжил:

– Так вот, как я уже говорил, со стола забрали все, что на нем лежало, и все книги, которые были сложены штабелями на полу вокруг.

– У вас есть опись этих книг?

Дорон подал ему листы, и Банкер пробежался по ним взглядом.

– Ладно, если верить описи, это в основном работы по физике и математике. Может, тебе будет интересно, Ханаани. Стоп, а это что? – Он ткнул пальцем в строчку, привлекая к ней внимание Авигаль.

– «Загадка Войничского манускрипта», – прочитала та. – Да, я о таком слышала. «Войничский манускрипт» – какая-то книга пятнадцатого века. До сих пор не могут понять, на каком языке она написана.

– А, то старье, – оживился Дорон. – Он позаимствовал у меня эту книгу почти год назад. Мне нравятся такие штуки. Там речь идет про зашифрованную рукопись, которую никто еще не смог прочесть. Иногда Йони брал у меня что-нибудь эдакое. Проявлял интерес к вещам, которые, по общему убеждению, не должны занимать уважаемого профессора физики, хоть я и подозреваю, что он делал это просто из вежливости. Хотел показать, что ему небезразличны мои увлечения.

– А что там, на секретере? – Банкер подошел и прочитал названия: «Проблема магнетизма», «Псалмы монаха Микеле», «Братство черепа и костей: история Альфонсо Тафта». – Две последние как будто бы не вписываются в общую картину.

– Братством черепа и костей называется тайное студенческое общество в Йеле, – вставила Авигаль. – Он что, учился там?

– Нет, – покачал головой Дорон, – это… Это тоже мое, то есть от меня. Когда я ему одалживал книги, он не всегда вовремя их возвращал. Поэтому иногда я дарил их ему, чтобы избавить нас обоих от неловкости. Некоторые я принес пару-тройку недель назад. Они с Эди – это наш друг, историк, ныне покойный, – любили поговорить о тайных братствах и всяких исторических казусах. Будто соревновались, задавая друг другу каверзные вопросы. Эди обладал довольно обширными познаниями, и Йони просил у меня книги, чтобы… мм… с ним соревноваться. С тех пор каждый раз, как я натыкаюсь на подобные книги, приношу их ему.

– А как умер Эди? – спросил Банкер.

– Несчастный случай.

– Не убийство?

Авигаль закатила глаза. Научить бы его такту, подумала она.

– Нет, – отрезал Дорон, – авария. Это очень сильно ударило по Йони, они были близкими друзьями.

– Изобретателю машины времени не обойтись без друга-историка, верно? – спросил Банкер, не рассчитывая на ответ. – А книга монаха Микеле?

– В том же роде, – сказал Дорон. – Микеле был эдаким Нострадамусом. Писал короткие стихи, похожие на псалмы. Часть из них можно трактовать как пророчества. Йони прочитал мне некоторые. Его забавляло, что отдельные отрывки можно интерпретировать по-разному. Пророчества самого Нострадамуса стоят вон на той полке. – Он указал на стеллаж возле двери.

– Тоже ваши?

– Да. – Дорон почти извинялся, смущенный. – Если их выпустило не университетское издательство, то, скорее всего, мои. Йони был ученый, а я, скажем так, любитель эзотерики. Так он это называл.

– О человеке многое можно узнать по книгам, которые он читает, – заметил Банкер. – Наверное, поэтому госпожа Ханаани разглядывает их уже так долго.

– Я пытаюсь понять принцип, по которому они расставлены, – пожала плечами Авигаль.

– Сам принцип менее важен, чем те места, где он нарушен, – объявил Банкер. – Почему, например, вон те книги, – он указал на стопку, выложенную поверх маленького книжного шкафа около двери, – лежат к нам обрезом, а не корешками, как остальные?

Авигаль развернула стопку.

– «Руководство по домашнему пивоварению для начинающих», – прочитала она. – «Запретная любовь» Даниэлы Стил, «Тайна», биография Ринго Старра.

– Наверное, знакомством с ними профессор Бренд не слишком гордился, а потому развернул их, чтобы посетители не прочитали названий, – высказал догадку Банкер. – Предполагаю, что это произошло перед тем интервью.

– На самом деле, – вмешался Дорон, – непохоже, чтоб это были его книги. И ко мне они не имеют отношения.

– Тайная жизнь физиков, а? – ухмыльнулся Банкер. – Он читал Нострадамуса, работая над машиной времени?

– Нет, – возразил Дорон. – То есть мне это кажется сомнительным.

– Почему полицейские забрали книги с пола, а эти, на секретере, нет?

– Они, по-видимому, изъяли те, что обнаружили рядом с телом, – предположил Дорон.

Банкер замолчал. Авигаль видела, что он еле сдерживается, чтобы не шлепнуть себя по лбу. Злится на свой промах, и не зря: зачем болтать о книгах, вместо того чтобы расспросить о теле?

– Где лежало тело? – спросил Банкер наконец.

Дорон указал на пол, между столом и креслом:

– Он лежал тут, на животе, немного под углом, головой к креслу и ногами к стене. В общем-то я могу вам показать. – Достав телефон, он продемонстрировал фотографии, которые успел сделать до того, как эксперты зачистили место преступления. – Я не был уверен, что вправе фотографировать, – объяснил Дорон, – поэтому быстренько нащелкал несколько кадров, прежде чем мне успели сделать замечание. Так что часть снимков размыта…

Фотографии запечатлели труп мужчины, одетого в светлые брюки и короткую голубую рубашку. Он лежал лицом в пол, его длинные ноги немного выступали из-за ножек стола. Под телом растеклась большая лужа крови, задев стопки книг, теснившиеся рядом с загроможденным столом. Авигаль перевела взгляд со снимков на пол. Кто-то уже тщательно вытер кровь, но теперь, зная, где искать, она заметила небольшое изменение в оттенке затирки между плитками.

Дорон убрал телефон в карман, и все трое постояли в тишине еще несколько секунд, как будто отдавая дань уважения памяти погибшего. Затем Банкер снова начал ходить по комнате, заложив руки за спину. Авигаль осмотрелась и отяжелевшей рукой отметила место, где лежало тело, на плане комнаты.

– Как давно вы были знакомы с профессором Брендом? – спросил Банкер, вышагивая по комнате.

– Почти тридцать лет, – сказал Дорон тихим, низким голосом. – Мы дружим с детства. Я не могу представить себе жизни без него.

– Его можно охарактеризовать как человека, который беспокоится о своей приватности? – продолжал расспросы Банкер.

– Как и всех нас, думаю. Он не любил посвящать в детали своей частной жизни людей из дальнего круга. Избегал говорить о своей работе. Не только о машине времени, которую вы упомянули, но и о других проектах. Предпочитал не показывать другим недоделанное, излагать содержание неопубликованных статей.

– Доходил ли он в своем стремлении к приватности до того, чтобы запирать двери кабинета, оставаясь дома в полном одиночестве? – спросил Банкер.

– Я… – Дорон замялся. – Не думаю, что когда-либо видел, чтобы он запирал эту дверь.

– А окна? – гнул свою линию Банкер. – Мне знаком подобный механизм. Его не так-то просто закрыть, нужно приложить усилие. С чего вдруг теплым, погожим вечером, какой был вчера, он решил поработать в наглухо законопаченной комнате?

– Может быть, кто-то еще был в доме у профессора вчера вечером? – вмешалась Авигаль. – Гость? Друг? Женщина?

Дорон развел руками:

– Понятия не имею.

Опустившись на колени, Банкер внимательно исследовал замок на двери рабочего кабинета.

– Ладно, это уже не восстановить, – прокомментировал он, – однако очевидно, что если дверь и заперли, то изнутри: вот тут встроенный ключ. Снаружи вообще нет отверстия для ключа.

Банкер поднялся с колен и огляделся.

– Профессор Бренд любил мороженое? – огорошил он Дорона.

– Простите?..

– Мороженое любил?

– Да… Думаю, да.

– Ванильное или шоколадное?

– Вы серьезно?

Банкер упрямо наклонил голову, настаивая на своем:

– Может, какое-то еще?

– Скорее, лимонный сорбет, – сказал озадаченный Дорон. – Но почему вы спрашиваете?

– Просто так, – протянул Банкер, задумавшись. – Лимонный сорбет… Нелогично.

Дорон посмотрел на Авигаль, та повела плечами.

– Может, профессор Бренд часто работал в саду? – вернулся к вопросам Банкер. – Выращивал что-нибудь во дворе? Или работал в общественном огороде?

– Какое это имеет отношение к делу? – Дорон начал терять самообладание. – Может быть, вам стоит сосредоточиться на том, чего хотел от вас Йони. Если я вас здесь терплю, то потому только, что Бренд вам доверился.

– Причем это вы знаете только с наших слов, – поддел Банкер.

– Я… это… Что вы хотите этим сказать?

– Покажи ему имейл Бренда, Авигаль, – распорядился Банкер. Скрестив руки на груди и медленно дыша, стоя в углу комнаты, он переводил взгляд от подоконника в черных пятнах к книжным полкам.

Авигаль подошла к Дорону и показала имейл, который они получили от профессора Бренда.

– Не понимаю, что он имел в виду, – сказал Дорон.

– Не был ли он чем-то обеспокоен в последнее время? – участливо справилась Авигаль. – Может, говорил что-нибудь, что намекало бы на грозящую ему опасность?

– Постфактум можно что угодно трактовать как намек. Полицейские спросили то же самое, и я им ответил так же. Он всегда выглядел немного обеспокоенным, всегда казалось, что у него камень на душе. Он словно бы охладел к идее создания машины времени. Может, поэтому хотел отменить публикацию, может… Стоп-стоп!

Он повернулся, подошел к секретеру и открыл левый ящик. Тот был пуст. Дорон выругался. Он снова вытащил опись изъятых полицией предметов и быстро просмотрел.

– Что такое? – насторожилась Авигаль.

Дорон закончил просматривать опись и поднял на них глаза. Мгновение казалось, что он сомневается, рассказывать или нет, но наконец Дорон решился.

– Машина времени, – сказал он.

– Что «машина времени»? – не понял Банкер.

– Йони сделал детальный план ее конструкции. Пояснения, чертежи, все, что нужно, – проговорил Дорон. – Он лежал тут, в ящике. А сейчас его нет.

* * *

– Нет, – отрубила Авигаль.

Они сидели в машине с закрытыми окнами, включив двигатель и кондиционер. За несколько минут до этого они расстались с Дороном, и Банкер пообещал ему, что они «возьмутся за дело». Авигаль не была готова тронуться с места, пока напарник не передумает.

– Назови мне хотя бы одну вескую причину, почему нет, – сказал Банкер.

– Если хочешь, могу хоть тридцать назвать, – выпалила Авигаль, – но начнем с того, что это убийство. Убийство, Банкер! Это тебе не просьба узнать, чем жена клиента занимается допоздна в офисе, не поиски потерявшегося кота или разоблачение нечистого на руку работника, который, как подозревает его начальство, ворует из кассы. У нас нет ни опыта, ни возможностей браться за такие дела.

– Ну, во-первых, припоминать сейчас кота – это низко. Ты же знаешь, что мы искали его только ради спокойствия моей тети и, вообще говоря, нашли в итоге раздавленным, так что в известном смысле расследовали убийство.

– Банкер!

– Во-вторых, откуда у нас появится опыт в расследовании убийств, если мы не попробуем его получить? В то время, как нам преподносят такую возможность на блюдечке с серебряной каемочкой!

– «С серебряной»?

– Ну, не цепляйся к словам. Случайная оговорка не отменяет смысла сказанного, – отмахнулся Банкер. – Подумай об этом, Авигаль. Бренд обратился к нам. Он думал, что именно мы способны помочь ему справиться с тем, что уже тогда, кажется, представляло смертельную опасность.

– Мы не знаем наверняка. И это не имеет отношения к делу. И вообще, что за вопросы про мороженое?

Не снисходя до объяснений, Банкер продолжил:

– А Дорон, его лучший друг? Он сейчас всем управляет и контактирует с полицией. Дорон действительно хочет, чтобы мы взялись за расследование.

– То, что Дорон не доверяет полиции, не значит, что мы должны лезть в это дело и мешать следствию.

– А кто мешает? Мы делаем свою работу, они – свою. Давай рискнем, Ханаани.

Авигаль вздохнула. Как он не поймет, что для нее это слишком? Дела, которыми они занимались до сих пор, были гораздо проще. Ревнивые женщины, потерянные вещи, мошенничества с выплатами по страховке, которые нужно разоблачить, гиперопекающие родители-«вертолеты», которые хотят выяснить, чем занимаются их дитятки. Единственная минута славы ожидала агентство, когда, следя за мужем, которого жена подозревала в измене, они засекли его контакты с группой, планировавшей устраивать взрывы во время политических мероприятий. Члены группы, именовавшие себя «Инкогнито», оставляли друг другу секретные сообщения в магазинах фокусов и выглядели действительно жалко – 8,7 балла по шкале Банкера. Один из сайтов разразился по этому поводу статьей с кликбейтным заголовком «Женщина думала, что муж ей изменяет, но выяснила кое-что пострашнее», где упоминалось их агентство. В статье ее назвали Авиталь вместо Авигаль, написали, что супруги живут в Рамат-Гане, хотя на самом деле те обретались в Рамат-ха-Шароне, и переврали название группы, окрестив ее «Иллюминатами». Первую ошибку из трех, правда, исправили – после звонка Авигаль.

– Как долго, по-твоему, ты протянешь на свою зарплату библиотекаря? – спросил Банкер. – Учитывая частоту, с которой мы получаем заказы, агентство скоро закроется и превратится в воспоминание. Но если мы сумеем докопаться до того, кто это сделал, пусть даже нам не заплатят, то станем знаменитыми и выйдем на новый уровень.

– Такие решения не принимаются сгоряча, нам нужно понять, каковы могут быть…

– Авигаль, жизнь – это череда догадок. Мы их называем решениями, но это никакие не решения. На самом деле мы не знаем ничего. Ты не знаешь наверняка, чем захочешь сегодня поужинать – картошкой фри или салатом. Не знаешь, останется ли твой мужчина хорошим через двадцать лет. Не знаешь, чем обернется лишний бокал вина – скрасит вечер или станет началом двадцати двух лет алкоголизма. Все это лишь догадки. Мы называем их взвешенными решениями, но на самом деле это всего-навсего попытки спрогнозировать будущее на основе не вполне надежных воспоминаний и еще менее надежных оценок чужого опыта. Опираясь на эти сомнительные субъективные предсказания, мы и действуем, а потом выдаем их за решения. Так что просто предположи благоприятный финал. Это дело зовет нас, Авигаль.

– Для расследования убийств существует полиция! – Она почти сорвалась на крик. – Нас могут обвинить в противодействии следствию. И мы даже не знаем, чем именно… Чем именно он занимается?

– Он уже ничем не занимается, – тихо сказал Банкер.

– Не Бренд, а вот он! – Авигаль указала наружу.

С того места, где стояла их машина, была видна бо́льшая часть двора вокруг дома профессора. Дорон, неестественно-красный, бродил там, сжав кулаки. Потом огляделся вокруг и начал подбрасывать руками в воздух крупные опавшие листья, лежавшие во дворе.

– Что он делает? – снова спросила Авигаль в недоумении.

– Не шевелись! – велел Банкер. – Спугнешь.

– Ты о чем вообще? Он даже не смотрит в нашу…

– Ш-ш-ш…

Прямо перед ними, чуть в отдалении, Дорон, переставший подбрасывать листья, вытянул из кармана большую связку ключей. Он наклонился к земле, и напарники увидели откопанную им круглую металлическую ручку. Дорон схватился за нее, потянул и медленно поднял большую металлическую дверь, покрытую облупившейся синей краской.

– Ого! – присвистнул Банкер. – А это уже интересно.

Авигаль собиралась что-то сказать, но тут голова Дорона исчезла за железной дверью открытого подвала, и Банкер поспешил вылезти из машины и направился во двор дома Бренда.

– Какого черта?!.. – процедила Авигаль, отдернув руку от клаксона за секунду до того, как нажать на него. Нет, все-таки сигналить – плохая идея. Банкер, словно услышав ее беззвучный окрик, обернулся и махнул ей рукой: «Иди сюда!» – а она замахала возмущенно: «Ну уж нет! Еще не хватало! Ты что, с ума сошел? Живо сюда! Возвращайся немедленно!» Банкер снова махнул ей, призывая следовать за ним, повернулся и зашагал дальше.

Авигаль выругалась на всех известных ей языках, а потом открыла бардачок и достала пистолет, который прятала там последние пять лет. Интересно, он вообще заряжен? Не даст ли осечку? Черт возьми, Банкер уже почти у двери. Она выскочила из машины и припустила следом.

* * *

Черная металлическая лестница вела под землю. Банкер осторожно ступил на первую ступеньку, пытаясь оценить ее прочность и вероятность того, что она скрипнет и выдаст их, но ступенька с честью выдержала испытание, не издав ни звука, так что Авигаль и Банкер начали медленно спускаться. Авигаль держала оружие сразу двумя вытянутыми вперед руками, а Банкер старался нагнуться и разглядеть, что происходит внизу. По мере спуска подземное помещение постепенно открывалось их взгляду.

Это была внушительных размеров мрачная комната. Две большие лампочки свисали с потолка, сплошь покрытого сетью труб и кабелей, ни одна не горела. Свет исходил только от компьютерных мониторов, расставленных вдоль стены. Перед одним из них сидел Дорон и печатал, нахмурив брови и закусив нижнюю губу. Рядом с ним лежал маленький листок бумаги и коробка с цветными мелками. В тусклом молочном свете, который расползался от экранов, можно было разглядеть несколько белых пластиковых стульев, какую-то округлую большую скульптуру, возвышавшуюся в центре комнаты, и – в одном из углов – автомат для видеоигр, похоже винтажный, на табло которого что-то мигало, отчаянно требуя внимания. Везде угадывались силуэты разнокалиберных контейнеров, в воздухе витал запах пластика и промышленного кондиционера, смешанный с каким-то сладковатым, трудно определимым ароматом.

Они ждали. С того места, где они замерли, было видно, как Дорон в замешательстве и досаде потирает глаза. Спускаться дальше, похоже, не имело смысла, пока не выяснится, что он делает. Авигаль вообще не усматривала в этом никакого смысла. Сейчас она торчала на лестнице только потому, что лишь ее пистолет мог воспрепятствовать превращению живого Банкера в мертвого – поворот, который ее решительно не устраивал. Самому Банкеру, похоже, было все равно, поскольку он решил спуститься еще на одну ступеньку.

За три ступеньки до пола железо издало отчетливый скрип, который выдал их присутствие.

Дорон поднял глаза от экрана и посмотрел на них. Какое-то мгновение казалось, что он их не видит, но чем дольше он смотрел, тем очевиднее становилось: Дорон просто решает, что ему делать дальше.

В конце концов он просто вздохнул:

– Ладно, раз вы уже здесь…

Он встал и направился к ним. Авигаль почувствовала, как Банкер напрягся. Дорон потянулся через край компьютерного стола и коснулся чего-то на стене. Раздался мягкий щелчок, и свет заполнил комнату.

– Вот, – устало повел рукой Дорон, – подойдите и посмотрите.

Напарники обменялись взглядами. Авигаль, удостоверившись, что пистолет на предохранителе, убрала его в заплечную кобуру и вслед за Банкером спустилась с лестницы на грубый бетонный пол.

– Это… – начала Авигаль и осеклась.

– Да, – подтвердил Дорон, – это она.

Округлое нечто в центре комнаты оказалось никакой не скульптурой. Это было что-то вроде арочного металлического портала высотой около двух метров, покрытого разноцветными проводами. Авигаль насчитала почти три десятка небольших коробок, похожих на блестящие черные трансформаторы и расположенных через равные промежутки вдоль арки. Большой пучок кабелей тянулся от портала к компьютерам, расставленным вдоль стены.

– Он таки создал ее, – сказал Банкер.

– Да, – признал Дорон, как будто с облегчением.

– Когда?

– Очень давно на самом деле.

– И она работает?

– Да, прекрасно работает, – заверил Дорон. – Разве что не так, как вы предполагаете.

– Давайте все же убедимся, что мы говорим об одном и том же, – произнесла Авигаль.

– Это машина времени, которую построил Йони, – пояснил Дорон, – и сейчас мы ее запустим.

Банкер повернулся к нему:

– Вы умеете ее запускать?

– Да, – ответил Дорон, – он показал мне. Сама по себе машина очень сложно устроена, но интерфейс для запуска вполне простой. Главная проблема – это вычислить правильные четырехмерные координаты, а дальше просто вводишь их – и компьютер делает остальное.

– И она действительно работает? – Авигаль по-прежнему не верила.

– Вы уже спрашивали, – напомнил Дорон. – И я уже ответил – да.

Вернувшись к компьютеру, он нагнулся к экрану. Банкер подошел к круглому порталу, чтобы получше его разглядеть.

– Не подходите слишком близко, пожалуйста, – предупредил Дорон. – И само собой, не трогайте ничего.

– Вы хотите вернуться в прошлое и предотвратить убийство? – осведомился Банкер.

– Нет, – покачал головой Дорон, что-то набирая, а затем выпрямился в полный рост. – Нельзя предотвратить убийство – это может создать парадокс. Реальность не любит парадоксов. Йони мертв. Нельзя изменить прошлое так, чтобы сейчас он был жив.

– Тогда зачем?

– Я хочу узнать, кто это сделал, – пояснил Дорон. – Собираюсь открыть портал так, чтобы увидеть кабинет Йони. Открою ровно на пять минут, с тридцати трех до тридцати восьми минут одиннадцатого. Я намерен посмотреть, кто это сделал, а затем позвонить в полицию и дать анонимную наводку.

– Почему анонимную? – удивилась Авигаль.

– Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал о машине времени. И уж точно не хочу, чтобы о ней пронюхали государственные структуры. Йони не желал оповещать мир, что машина уже существует. Возможно, именно поэтому он и пытался помешать выходу статьи.

– Но из статьи следует, что он еще ничего не построил, – возразил Банкер. – Мы предполагали, что публикация нужна, чтобы добыть финансирование.

– Понятия не имею, зачем он вообще дал то интервью, – поморщился Дорон. – Машина тогда уже существовала.

– Итак, вы сейчас собираетесь открыть портал с помощью этой арки, и на другой стороне мы увидим кабинет профессора Йони вчера вечером? – уточнила Авигаль.

– Да.

– Таким образом, мы просто увидим, кто стрелял в него, и закроем вопрос? – В голосе Банкера слышалось разочарование.

– Да. Это грех – иметь под рукой такое устройство и не воспользоваться им, – сказал Дорон. – Не представляю себе более простого способа изобличить убийцу. – Он протянул руку к клавиатуре. Его палец завис над ней в воздухе. – Вы можете сесть на пластиковые стулья. Вон там, напротив, – предложил он. – Расстояние достаточно безопасное.

Авигаль и Банкер отошли назад и встали между стульями.

– Спасибо за предложение, – поблагодарила Авигаль, – но я впервые в жизни вижу работающую машину времени и ради такого случая предпочитаю стоять.

– О’кей, – согласился Дорон.

По закону жанра тут должен был начаться обратный отсчет, но Дорон просто нажал на кнопку клавиатуры. Послышался короткий звуковой сигнал, и на мгновение свет словно бы запульсировал.

Больше ничего не произошло.

Дорон тихо выругался. Затем еще раз, громче, и ударил кулаком по столу.

– Похоже, она все-таки не работает, – сделал вывод Банкер.

– Секунду! – вскричал Дорон. – Секунду-секунду!

Он снова сел и начал быстро печатать. Экраны вокруг него мерцали, окна открывались и закрывались, а он бормотал:

– Но я не сделал вот этого, и вот этого, и этого тоже…

Через несколько томительно долгих минут ожидания, вынудивших Банкера и Авигаль все-таки опуститься на пластиковые стулья, Дорон проговорил:

– О’кей, о’кей, о’кей, готовы? Три-четыре…

Он снова нажал на клавишу, опять раздался негромкий сигнал, за которым последовала… неловкая тишина. Дорон схватился за голову руками.

– Поверить не могу, – бормотал он, – поверить не могу.

– Может быть, – осторожно произнес Банкер, – он вам сказал, что машина времени уже работает, а на самом деле… эм-м… с ней все еще были кое-какие небольшие проблемы?..

Дорон поднял голову, расстроенный. Несколько секунд он молча смотрел на Банкера, потом снова повернулся к экранам и начал энергично печатать. Напарники переглянулись, и Авигаль пожала плечами, как бы говоря: «Похоже, нам придется стоять здесь и ждать, пока эта штука не заработает».

Но через полминуты Дорон поднял руку…

Запуск в Лондон, 11:30:00, 10 июня 1895 года

…указал на арку портала и сказал:

– Лондон, тысяча восемьсот девяносто пятый год, – затем нажал на клавишу, и портал ожил.

Низкий гул раздался из арки, и теперь в центре ее что-то происходило. Казалось, будто кто-то быстро надувает воздушный шарик, но это был не шарик, а реальность, которая растягивалась и расширялась. Всё находившееся в задней части помещения – картонные коробки, большие пластмассовые контейнеры, старые стулья, винтажный игровой автомат – быстро искривилось, как в выпуклом зеркале, которое растягивалось и раздувалось, пока коробки не превратились в тонкие прямоугольники, а мерцание от экрана видавшего виды аркадного автомата – в тонкую извилистую линию. Когда волна искривления достигла границ арки, что-то внутри воздушного шарика вспыхнуло и арку заполнило новое изображение, из тех, которые и Банкер, и Авигаль видели прежде только на черно-белых фото.

Экипажи, грохоча колесами, мчались взад и вперед по широкой улице, по сторонам которой высились массивные каменные здания. По тротуарам чинно выступали затянутые в корсет леди в воздушных платьях и широкополых шляпках, под кремовыми или белыми зонтиками от солнца, а также джентльмены в котелках, облаченные, несмотря на жару, в сюртуки и жилеты. Авигаль уставилась в портал круглыми от удивления глазами. Неверящий взгляд ее перебегал с камней мостовой на проемы в стенах домов, с мусора, сваленного у стен, на пышные цветы, украшающие женские шляпки. Шум экипажей, густой запах конского пота и навоза ошеломляли. Задумывался ли хоть кто-нибудь о том, чем пахнет прошлое?

Взволнованный Банкер подошел к порталу. Ощущение было такое, будто смотришь в большое окно. Поворачивая голову то вправо, то влево, он мог видеть скрытое за краями портала. Банкер медленно протянул руку к картинке, которая появилась перед глазами.

– Не трогать! Даже не думайте пройти туда! – крикнул Дорон.

И Банкер отдернул руку. Обойдя портал, Банкер оглядел его сзади. То, что он увидел, напоминало густое серое варево, бурлящее и вскипающее тысячами пузырей, которые поднимались и исчезали снова и снова. От движения жидкости под пузырями Банкера замутило, необъяснимое чувство тревоги охватило его. Он снова обошел портал, и перед глазами его вновь открылся старый Лондон, яркий, полный движения и жизни.

Дорон между тем уже снова быстро что-то печатал, намереваясь доказать смотрящим, что все происходит взаправду. Наконец он опять поднял руку и объявил, указывая на портал:

– Египет, две тысячи пятисотый год до нашей эры…

Запуск в Египет, 09:00:00, 1 июня 2500 года до н. э.

…и уверенно нажал на нужную кнопку. Изображение в портале снова начало стремительно искажаться – даже быстрее, чем во время первого запуска. Из искажения родилась новая картинка.

Посреди пустыни под испепеляющим солнцем лихорадочно двигались сотни полуголых мужчин. На фоне голубого безоблачного неба медленно ползали мегалиты. Десятки рабочих, одетых в набедренные повязки, держали толстые канаты, которыми были обвязаны гигантские камни, толкали и тянули их по рыхлой тропе, пока другие поливали ее водой из ведер. Впереди и позади каждой группы из камней и рабочих медленно двигались огромные израненные животные, покрытые тонким слоем шерсти, плотно обвязанные бесконечными веревками, с бивнями, срезанными почти до основания.

– Мамонты? – воскликнула ошеломленная Авигаль. – Так вот как строили пирамиды!

– Видимо, да, – прошептал Банкер, неспособный оторваться от этого зрелища.

Дорон вновь забарабанил по клавиатуре, готовя следующий запуск, еще одно неопровержимое доказательство, которое заставит сомневающихся замолчать.

– Но мамонты в Африке вымерли задолго до этого. В тот период осталось лишь несколько… в Сибири… – пролепетала Авигаль.

– Или нет. – Банкер указал рукой на портал.

Запуск в Мексику, 10:00:00, 5 мая 100 000 000 лет до н. э.

Дорон снова нажал на клавишу, и снова изображение в портале исказилось, пока не возникла новая картинка.

– Где мы? – спросила Авигаль.

Теперь в поле зрения не было ни одного человека. Дикие травы стекали с холмов зелеными волнами, вдали виднелись высокие деревья. Вокруг стояла пугающая тишина. Банкер слегка вытянул шею. На этот раз портал открылся высоко над землей, а не на уровне почвы, и на мгновение Банкеру показалось, что прохладный чистый воздух врывается в его легкие.

– Думаю, правильнее спросить: «Когда мы?», – заметил он, прищурился, разглядев вдали движущуюся по небу точку, и подошел немного ближе.

– Не трогать! – снова предостерег Дорон. – И не переступать черту!

– Не волнуйтесь вы так, – успокоил Банкер. – Я просто хотел рассмотреть получше…

Между тем точка росла, приближаясь.

– …Вон ту птицу, – пояснил Банкер. – Видите?

Точка все приближалась, и уже можно было различить крылья, хвост, огромный клюв.

– Уж слишком эта штука велика, чтобы быть птицей, – усомнилась Авигаль. – Больше похожа на небольшой гражданский самолет.

– Ну нет, – возразил Банкер. – Она машет крыльями. Какой еще самолет? Птица, конечно. Вероятно…

Существо, неуклонно сокращавшее расстояние между собой и наблюдателями, приобрело сходство с образом, знакомым им по рисункам и фильмам.

– Ничего себе! – ахнула Авигаль. – Это же…

– Птерозавр, – подсказал Дорон, и пальцы его опять запорхали над клавишами. – Мы вернулись на сто миллионов лет назад.

Авигаль и Банкер во все глаза смотрели на летящее создание, не в силах отвести взгляд.

– Слушай, друг, – встревожился Банкер, – кажется, он летит прямо на нас.

Дорон продолжал печатать.

– Эй, приятель! – окликнул Банкер. – Дорон, братишка, этот птерозаврус того и гляди влетит в портал!

– Птерозавр, – поправил Дорон. – А теперь вчерашний вечер, тридцать пять минут одиннадцатого, кабинет профессора Йонатана Бренда!

Он нажал на клавишу, и за миг до того, как ископаемое должно было, казалось, влететь в портал, картинка снова исказилась, уступив место новому изображению, которое изверглось из центра арки, заполнив собой пространство.

И… все те же картонные коробки, большие пластиковые контейнеры и древний аркадный игровой автомат – не кабинет профессора Бренда, а подземелье, где они находились.

Дорон с досадой ударил по столу.

Банкер деликатно кашлянул:

– Итак, машина работает – за исключением тех случаев, когда она не работает. Почему так?

– Не знаю, – простонал Дорон, – ерунда какая-то.

Банкер снова обошел портал, осторожно протянул руку и коснулся арки с трансформаторами. Она была теплой. Банкер огляделся вокруг. Когда он стоял спиной к порталу, комната мало чем отличалась от любого другого захламленного подземного склада. Банкер подошел к аркадному автомату в углу и посмотрел на экран. «Нажмите ► для активации», – говорилось в мигающем сообщении.

– Этот пузырь, – сказала Авигаль, – скругленное искажение. Он использовал пространственно-временной тоннель, верно? Точнее, он его создал.

– Да, – ответил Дорон.

– Я никогда не слышала, чтобы кто-то смог поддерживать в стабильном состоянии такой большой пространственно-временной тоннель.

– В том-то и дело, – произнес Дорон обессиленно. – В этом и состоял большой научный прорыв, а также причина очень многих проблем.

– А что насчет парадоксов? – спросил Банкер. – Убить собственного деда и все такое?

– Нет никаких парадоксов, – отмахнулся Дорон.

– Как это? – не поверила Авигаль.

– Да вот так, – сказал Дорон. – Машина времени не дает возникать парадоксам, сама реальность не позволяет.

– И все-таки я не понимаю, как все это, – Авигаль махнула рукой в сторону большой арки, – работает? Он вам объяснил?

– Объяснил, да. Как включать, что можно и чего нельзя делать. Я не физик, но базовые принципы, которые нужно знать, я понимаю.

– Тогда объясните нам, пожалуйста, – попросила Авигаль. – Может быть, вместе мы сможем понять, почему не удается запуск именно во вчерашний день.

Банкер и Авигаль сели рядом. Дорон поднялся, подошел к ним и тоже устроился неподалеку, положив ногу на ногу.

– О’кей, – согласился он, – я объясню.

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ ПЕРЕД РАЗДЕЛОМ С НУДНЫМИ ТЕХНИЧЕСКИМИ ОБЪЯСНЕНИЯМИ

О чем говорится в этой главе?

В ней объясняется, как работает машина времени.

Развивается ли сюжет в этой главе?

Ну, это зависит от того, считаете ли вы новые знания развитием. Никого не убивают, никто не влюбляется и не женится, не находит клад. Вы ни на шаг не приближаетесь к разгадке того, кто убийца. По большей части эта глава состоит из диалогов. Впрочем, как и многие другие в этой книге, так что…

Можно ли пропустить данную главу?

Можете пропустить все, что хотите. Разрешения для этого не требуется. Можно было пролистать и первую главу, вернуть книгу на полку, начать с середины, а не с начала. Книга работает на вас, а не вы на нее. Если знакомство с техническими аспектами работы вымышленной машины времени представляется вам напрасной тратой этого самого времени, вы вольны перескочить дальше, ощутив себя на миг хозяином собственной жизни. Ни одна живая душа не узнает.

Если я пропущу этот раздел, пойму ли, что будет дальше?

А это уже хороший вопрос. Машина времени и убийство довольно тесно связаны между собой. Возможно, что, даже не читая этого раздела, вы уясните себе базовые принципы из следующих глав. Возможно, угадаете убийцу еще до финала, как пытается сделать любой читатель. В тексте есть подсказки. Но не исключено, что без знания некоторых основных моментов в работе машины вам будет труднее понять кое-что происходящее дальше, особенно развязку.

Можете ли вы коротко рассказать мне самое существенное?

Во-первых, не существует парадоксов. Во-вторых, портал машины времени действует как одностороннее зеркало: с той стороны, откуда им управляют, можно видеть, что происходит внутри, но там, куда портал открывается, ничего не видно.

Это все?

Нет, но эти две вещи – самые важные. Мы будем так или иначе возвращаться к ним и к другим техническим принципам дальше – для сведения тех, кто их забыл или сделал длинный перерыв в чтении.

А нет ли в этой главе скрытого между строк ключевого намека, так, к слову?

Ну, вы уж совсем ударились в конспирологию. Утверждать, будто в самой сухой, технической главе книги кроется ключ ко всему сюжету? Бросьте! Добавим важный дисклеймер: вы не сможете построить машину времени самостоятельно, руководствуясь приведенными здесь объяснениями. Мы убрали графики, которые точно объясняют, как именно это сделать (по совету юридического отдела). Мы не хотим отвечать за возможные действия, если кто-то рискнет ее построить.

Так что в итоге? Все-таки можно пропустить этот раздел?

Эм…

Ой, всё.

* * *

– Только не забывайте, что я не физик, – повторил Дорон. – Знаю, как управлять машиной, но вряд ли смогу ее починить в случае неполадок. Я перескажу вам объяснения Бренда. Вот все, что в моих силах.

– Мы слушаем, – кивнул Банкер.

Авигаль распахнула свой маленький блокнот и склонила голову, сосредоточившись.

– Какой, по-твоему, способ перемещения во времени является наилучшим? – спросил Бренд. – Точнее, перемещения в прошлое.

– Не думаю, что обладаю необходимыми знаниями, чтобы ответить на этот вопрос, – отозвался Дорон, в недоумении приподняв брови. – «Делориан», возможно?

Они сидели в подвале рядом с аркой. Между ними стояли две чашки и лежала большая упаковка вафель.

– Лучший способ – найти две черные дыры, которые вот-вот столкнутся, – сказал Бренд. – Пространство искривляется вокруг черной дыры таким образом, что между двумя дырами можно проложить – по крайней мере, теоретически – траекторию, пройдя по которой ты попадешь во временну́ю точку, предшествующую исходной – той, откуда отправился в путь.

– Ну да, конечно, – согласился Дорон, – две черные дыры. Кто же этого не знает?

– Но у нас нет такой возможности…

– Вот же засада…

– Даже если б она была, понадобилась бы куча энергии, чтобы добраться до парочки готовых столкнуться черных дыр. Так что тут нам ничего не светит.

– Поэтому я про такую возможность ничего не сказал, – кивнул Дорон и взял еще одну вафлю из пачки.

– Можешь хоть секунду побыть серьезным? Ты же сам просил объяснить, так послушай.

– Справедливо, я весь внимание. Какой второй способ?

– Способ, которым я решил воспользоваться, состоит в создании тоннеля между двумя точками пространственно-временно́го континуума. До сих пор этого удавалось добиться только в специальных лабораторных условиях, на очень короткое время и в микроскопических масштабах. Возникают проблемы с энергозатратами, с радиационным фидбеком, а также квантовые трудности – очень много всего. Но портал, который ты видишь здесь перед собой, может открыть пространственно-временной тоннель в любое место и время, согласно координатам, которые задаются заранее, с точностью почти до двух метров и на продолжительное время.

– Разве это не жутко дорого с точки зрения затрат энергии?

– Определенно не дешево, но доступно. Специально для этого мне пришлось разработать генератор, который обеспечит энергетический скачок, необходимый для открытия портала. Все эти контейнеры на стенах и за столами, которые ты видишь, – это мегабатареи, сконструированные мной специально для данной цели. В них я сохраняю энергию, необходимую для открытия портала. Но это все на порядок меньше, чем считалось нужным для поддержания пространственно-временно́го тоннеля. Конечно, мне пришлось решить еще несколько мелких проблем…

– Что за проблемы? – спросил Дорон.

– Давай представим, что мы хотим переместиться на один день назад во времени, – произнес Бренд. – Сюда, в эту комнату.

– Надо настроить машину так, чтобы она перенесла нас на двадцать четыре часа назад.

– Но куда?

– Сюда.

– Нет, – покачал головой Бренд, – здесь ничего не было двадцать четыре часа назад. Земля движется, она обращается вокруг Солнца со скоростью, примерно равной ста десяти тысячам километров в час, ее не будет здесь завтра в это время и не было здесь вчера.

– Понял.

– Солнце тоже движется. Вся Солнечная система обращается вокруг центра нашей Галактики. Все движется относительно чего-то, так что, если мы хотим попасть в конкретную точку, нам нужно вычислить ее с предельной точностью. И это, заметь, если мы хотим переместиться всего лишь на один день назад. Если же мы хотим перенестись на тысячи лет, даже в пределах Земли, то должны принимать в расчет дрейф материков, изменение рельефа земной поверхности. Есть вероятность, что, вычислив наиточнейшим образом положение Земли, мы откроем портал в точку, где в интересующий нас момент высилась гора.

– Но подобные накладки могут происходить и при перемещении на малые промежутки времени, – сказал Дорон, начиная воодушевляться. – Там, где сейчас ничего нет, пару лет назад, возможно, стояла стена или росло большое дерево.

– Или паслась корова.

– Почему корова?

– Ну это я так, просто для примера.

– Ладно.

Еще несколько секунд они молчали, погруженные каждый в свои мысли, пока Дорон не встрепенулся:

– Так ты решил эту проблему?

– Да, – признал Бренд, – в целом. Сначала производится очень точный расчет, чтобы доставить нас в точку с нужными координатами, а потом, перед открытием портала, машина осуществляет короткий технический запуск, занимающий несколько тысячных долей секунды, чтобы портал не открылся в пустоту или нечто подобное. И только потом портал открывается по-настоящему. Но есть еще одна проблема.

– Какая?

– Земля движется, помнишь? – проговорил Бренд. – А еще вращается вокруг своей оси, а еще обращается вокруг Солнца, а еще…

– Помню, помню. Но ты же только что сказал, что вроде бы решил эту проблему, разве нет?

– Вычислил точку открытия портала, да, – согласился Бренд. – Но Земля продолжает двигаться. Мы с тобой сейчас не чувствуем этого, потому что стоим на ней и движемся вместе с ней. Но если мы откроем портал в определенную точку пространственно-временно́го континуума и эта точка будет фиксирована, она, по сути, станет перемещаться относительно места, в которое мы хотим попасть. Значит, нужно убедиться, что сама точка открытия тоже движется. Зафиксировать ее в определенном месте, чтобы она продолжала двигаться вместе с порталом.

– То есть ты постоянно пересчитываешь местоположение портала и перемещаешь его туда?

– Нет, это слишком опасно, – возразил Бренд. – Это значило бы, что мы зависим от вычислительной скорости машины и в случае задержки движение портала прервется. Это может привести к катастрофе. Я нахожу какой-то объект в пространстве, куда открывается портал, и закрепляю портал на него. Таким образом, точка выхода пространственно-временно́го тоннеля все время движется, однако кажется стабильной, точно так же как и точка входа, – он махнул рукой в сторону округлого сооружения в центре комнаты, – всегда движется, но закреплена. К тому же подобного рода расчеты могут различаться в зависимости от места. Если мы хотим попасть на Северный полюс, например, то должны учитывать, что скорость вращения там совсем другая, нежели на экваторе. И расхождение скоростей вращения будет еще больше, если мы захотим открыть портал на Луну или на Марс.

– Ты можешь открыть портал на Марс? – удивился Дорон.

– Теоретически, – скромно ответил Бренд.

– Стало быть, открытие портала – это, по сути, расчет четырехмерной точки? – спросила Авигаль.

– Да, точки, которая все время движется, – ответил Дорон.

– И во времени тоже?

– Да, – подтвердил он, – только с движением во времени куда меньше проблем. Если мы не будем пытаться открыть портал на космический корабль, движущийся со скоростью света, то скорость, с которой идет время в точке выхода, окажется очень близкой к скорости в точке входа. Разница незначительна, и нет необходимости что-то специально рассчитывать. Другая проблема – это даты.

– Что не так с датами?

– Даты – это довольно позднее изобретение человечества. Они не слишком точны, и есть множество видов и способов датировки. Годовые календари разные, методы их вычисления меняются. Чем дальше пытаешься углубиться в прошлое, тем сложнее это становится… В какой день вы родились? – спросил Дорон.

– Пятого декабря, – ответил Банкер.

– Допустим, я хочу открыть портал в пятое декабря прошлого года, – сказал Дорон. – Это легко. По описанию такой временно́й точки не составляет труда вычислить количество дней, которое прошло с тех пор. Но что произойдет, если я попытаюсь попасть в десятое октября тысяча пятьсот восемьдесят второго года?

После нескольких секунд озадаченного молчания Авигаль улыбнулась:

– Зависит оттого, куда именно.

Дорон улыбнулся ей в ответ, впервые с тех пор, как они познакомились.

– В Рим, например.

– Тогда у вас ничего не получится, – заявила Авигаль.

Банкер перевел непонимающий взгляд с Дорона на нее:

– Почему? Что тогда произошло?

– Не существовало такой даты, – пояснила Авигаль.

– В каком смысле?

– До пятого октября в ходу был юлианский календарь, – просветила Авигаль, – по которому продолжительность года составляла триста шестьдесят пять дней шесть часов. Использование его привело к тому, что каждые четыре года набегало примерно три лишние четверти часа относительно периода обращения Земли вокруг Солнца. С течением времени накапливалась разница между календарем и скоростью обращения Земли, это вызывало расхождения между реальным и календарным циклами смены времен года и создавало неудобства при исчислении даты религиозных праздников. Поэтому в тысяча пятьсот восемьдесят втором году при папе Григории Тринадцатом в календарь были внесены изменения, чтобы сделать его более точным, и мы перешли с юлианского календаря на григорианский.

– И что?

– Но к тому моменту уже накопилась разница в десять дней между датой, которая должна была наступить, и фактической датой. Поэтому пятого октября тысяча пятьсот восемьдесят второго года все католические страны Европы перескочили на десять дней вперед. После четверга четвертого октября наступила пятница пятнадцатое октября.

– А что произошло в некатолических странах?

– Значительная часть их долго не переходила на новый календарь. Британия, например, перешла на григорианский календарь только в тысяча семьсот пятьдесят втором году и вынуждена была перескочить уже на одиннадцать дней.

– Ты хочешь сказать, что на протяжении сотен лет в разных частях Европы один и тот же день приходился на разные даты?

– Именно, – подтвердила Авигаль, – так что иногда пересечение границы между странами становилось путешествием во времени…

– Да, вот так мы, люди, относимся к датам, – сказал Дорон. – Мы считаем их чем-то неизменным, но заблуждаемся. И это мы еще не брали в расчет календарь, который был принят до юлианского, а также календари, которых придерживались за пределами Европы. Я уже не говорю о временах, предшествовавших началу летоисчисления, о проблеме определения точного часа до изобретения часовых поясов и тысяче других вещей.

– Так что же сделал Бренд? – озадачено спросил Банкер.

– В идеале создание универсальной машины, которой мог бы пользоваться каждый, требовало учета и отслеживания всех упомянутых изменений на протяжении истории, а также синхронизации всех календарей и различных методов датировки. Но Бренд создавал машину для себя, поэтому он производил расчеты по календарю, который привычен нам.

– И что это значит?

– В итоге после всех расчетов все сводится к вычислению разницы. Когда я открыл вам портал в доисторический период, то для удобства указал пятое мая, но это не имеет смысла, если речь идет о сотне миллионов лет назад. Фактически это превратилось во что-то вроде пятидесяти трех триллионов минут назад, и все.

– То есть проблемы с датами не возникает? – уточнил Банкер.

– Все относительно, – вмешалась Авигаль. – Мы мыслим в парадигме дат, но машина отсчитывает определенный промежуток минувшего времени. Более или менее так я себе это представляю.

– Именно, – одобрил Дорон.

– Это все прекрасно и очень умно, но не совсем про машину времени, – сказал Банкер.

– Что вы имеете в виду?

Банкер развел руки в стороны, будто пытаясь указать на очевидное:

– Что насчет парадоксов?

– Что насчет парадоксов? – спросил Дорон.

На сей раз друзья сидели в любимом кафе. Бренд пил пиво из большой толстой кружки, а Дорон, выбравший другой сорт пенистого, потягивал его из зеленой бутылки.

– Не существует никаких парадоксов.

– Что значит «не существует парадоксов»? – растерялся Дорон.

– Машина не может изменить прошлое. Менять нельзя – можно только смотреть на него.

– Но ты же открываешь пространственно-временной тоннель.

– Верно.

– Пространственно-временной тоннель в прошлое!

– Именно.

– Так что случится, если кто-то попадет в прошлое и что-то там сделает?

– Нельзя пройти сквозь пространственно-временной тоннель. Сквозь него можно только смотреть. – Бренд сделал большой глоток пива, не отрывая взгляда от лица Дорона.

– А что будет, если попытаться пройти?..

– Это невозможно, – пожал плечами Бренд. – Когда я вознамерился проделать это, машина не сработала.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Когда я включил ее с таким намерением, что-то произошло, и портал не открылся.

– Только с намерением?

– Да.

Дорон пристально посмотрел на друга.

– Ты считаешь осмысленным предположение, будто машина читает мысли?

– Она не читает мыслей, не преувеличивай, – поморщился Бренд. – Тут как в квантовой механике: наблюдение за событием изменяет результат.

– Но это же не наблюдение, а только намерение.

– Намерение – тоже часть физического мира, – заметил Бренд. – Но если хочешь, могу дать еще одно возможное объяснение.

– Какое же?

– Возможно – теоретически – портал все-таки открылся, – сказал Бренд, – и я действительно прошел через него, а потом совершил нечто запретное, поэтому действие было отменено, и реальность «отскочила» к моменту перед активацией портала. Произошло нечто вроде автосохранения в компьютерной игре. Реальность, не допускающая парадоксов, просто возвращает нас к моменту до открытия портала, до возникновения парадокса.

– А ты не помнишь, что произошло?

– Моя память тоже откатилась к моменту открытия портала, все откатывается. Как будто ничего не случилось. На самом деле не как будто, а действительно никогда не происходило. Но это только одно из возможных объяснений. Другое, более основательное на мой взгляд, состоит в том, что машина не запускается, когда есть намерение нарушить порядок.

– А… – протянул Дорон. – Иными словами… машина времени годится только для наблюдений. Смотреть можно, трогать нельзя.

– Ты как будто разочарован.

– Просто в книжках написано, что она способна переносить нас в другое время.

– В материальном мире реальность должна уметь за себя постоять, – отозвался Бренд с некоторой досадой, – потому что иначе возникает противоречие, и поди знай, чем это кончится. Вселенная схлопнется сама в себя, и пространственно-временной континуум перестанет существовать. Произойдет полная фактическая гибель, как выражаются страховщики. Такие вот дела. Нет никаких временны́х ответвлений, параллельных временны́х линий, влияния на будущее и всего прочего. Я понимаю твое разочарование, но ты, возможно, забываешь, что речь идет о машине, которая позволяет нам наблюдать все, что произошло за историю человечества, в любом месте и в любое время.

– Конечно-конечно, – поспешил оправдаться Дорон. – Это колоссальный прогресс. Для изучения истории, понимания природы человека. Для того, наконец, чтобы заглянуть в будущее. Это, само собой, будет потрясающе.

– Не думаю, что можно заглянуть в будущее.

– Как это?!

Бренд не ответил и только уставился на стол.

– В любом случае, – добавил Дорон, – это, определенно, гигантский прорыв, Йони. Гигантский.

Бренд молча отхлебнул пива, а потом обронил:

– Ты слишком много читаешь научной фантастики.

– Итак, смотреть можно, трогать нельзя? – спросил Банкер.

– Да, – подтвердил Дорон. – По крайней мере, мы так думали изначально.

– Что значит «думали изначально»?

– После нескольких запусков мы обнаружили, что в некоторых случаях удается… пройти сквозь портал.

– В самом деле?

– Да.

– Тогда я вернусь к тому, что уже спрашивал. А как же парадоксы?

– Когда мы обнаружили, что портал проходи́м, Бренд остановил работу и вернулся к своим уравнениям. Требовалось понять, как такое возможно.

– О’кей, о’кей, о’кей… – сказал Бренд, – я почти уверен, что на этот раз понял.

Он лежал лицом вверх на полу своей комнаты, устремив глаза в потолок, как делал много раз прежде, если хотел на чем-то сильно сосредоточиться.

– Тогда объясни мне, – попросил Дорон, который сидел в кресле за рабочим столом Бренда, наклонившись вперед. – Я думал, что пройти через пространственно-временной тоннель нельзя, потому что реальность не допускает парадоксов.

– Возможно, так работает закон Новикова, – произнес Бренд. – Игоря Новикова. Он утверждал, что при путешествиях во времени – возможность которых считалась чисто гипотетической до недавнего времени – парадоксы просто исключаются. Что-то всегда препятствует их возникновению. Подобно тому как реальность не позволяет нам ходить по потолку, некий скрытый закон противодействует созданию парадоксов.

– Закон Новикова?

– Это я его так называю, – пояснил Бренд. – И похоже, реальность действительно не допускает парадоксов. Мы привыкли смотреть на мир через призму существования времени, поэтому забываем, что объективная реальность – это единое целое, а не последовательность отдельных, влияющих друг на друга кусочков. Или, по крайней мере, так кажется, когда смотришь назад.

– «Назад»? Если реальность – единое целое и времени не существует, как можно смотреть назад? – спросил Дорон.

– Сама реальность не допускает парадоксов, однако не создающие парадоксов проходы через пространственно-временны́е тоннели разрешены.

– «Разрешены»? Кем? Кто следит за этим?

– Кто следит за исполнением закона гравитации? За скоростью света? За тем, чтобы уровни энергии были пропорциональны постоянной Планка? Я не собираюсь сейчас вдаваться в философские рассуждения о том, почему законы природы таковы. Они просто действуют, и один из них, по всей видимости, состоит в том, что перемещение во времени возможно, если оно не создает парадоксов.

– Но ведь это не само по себе происходит. Чтобы определить, что́ есть парадокс, а что нет, нужно обладать пониманием реальности, уметь принимать решения.

– Необязательно. – Бренд сел и оглянулся на Дорона. – Когда мы наполняем водой несколько соединенных емкостей разной формы и размера, уровень жидкости в них оказывается одинаковым, независимо от формы, угла наклона или чего бы то ни было другого. Так действует всем нам известный закон сообщающихся сосудов. Добавь еще одну трубку, и закон все равно сработает. Кто тут принимал решения? Мы описываем это терминами вроде «выравнивание» или «равенство высот», но никто же их не замерял. Понятие равной высоты – наше изобретение. Воде все равно, она просто находится там, где ей положено быть. Поэтому давай начнем с определения того, что такое парадокс.

– Если ты вернешься назад во времени и убьешь своего деда, ты создашь парадокс, потому что не родишься. А если ты не родился, то кто путешествовал в прошлое?

– Верно, это всем известно. Парадокс деда. Кстати, он также применим к бабке, отцу, матери или самой старшей яйцеклетке, из которой ты развился. Это наиболее жесткий вариант парадокса, но можно его немного смягчить. Если ты вернешься назад во времени с целью изменить что-то и если у тебя получится, то причина, побудившая тебя отправиться в прошлое, исчезнет.

– Например, если ты путешествуешь во времени ради убийства Гитлера…

– Ты прямо по классике идешь.

– Да. Если ты путешествуешь во времени, чтобы убить Гитлера, и у тебя получается, то у твоего изначального «ты» больше нет поводов путешествовать во времени, потому что он живет в реальности, в которой никогда не было Гитлера.

– Верно, – согласился Бренд. – И это справедливо для любого действия, которое ты совершишь в прошлом и которое повлияет на тебя в настоящем. Любое такое действие невозможно, и портал не откроется, если ты захочешь его совершить. Просто не откроется, и все.

– Иначе говоря, любое путешествие, для которого есть причина, невозможно, потому что причина исчезнет в тот момент, когда у тебя получится исполнить то, что ты хотел.

– Не совсем так, – поправил Бренд. – Что ты думаешь о следующем сценарии: допустим, ты вернулся во времени из вторника в воскресенье. Ты идешь во двор своего дома и закапываешь в углу коробку, в которой что-то находится, не создаешь парадокса, потому что до вторника – когда ты решил отправиться в прошлое – не узна́ешь о существовании коробки во дворе. Если ты вернешься в настоящее время, а в среду решишь выкопать коробку, она будет на месте.

– А если попытаться достать ее в понедельник?

– Зачем? – спросил Бренд. – Ведь ты только во вторник решил ее закопать.

Дорон откинулся на спинку кресла и задумался.

– О’кей, – сказал он наконец, – тогда давай представим, что в четверг, после того как уже достал коробку, ты пытаешься вернуться в понедельник, чтобы ее достать.

– Портал не откроется, потому что извлечение коробки в среду изменит твои представления о реальности в четверг.

– Ты создашь парадокс.

– Да.

– То есть парадокс – это не просто действие, которое ликвидирует причину нашего путешествия во времени, он также меняет наши знания о мире, знания, которые у нас есть, когда мы отправляемся в путь.

– В этом я менее уверен, – признался Бренд. – Трудно сказать наверняка, когда противоречие в знаниях влияет на наше желание путешествовать во времени, а когда нет. Нужно провести несколько испытаний, чтобы выяснить это. Но да, я предполагаю, что противоречие в наших знаниях во многих случаях вызывает парадокс, который мешает открыть портал.

– О’кей, – проговорил Дорон, – кажется, я понял, но у меня есть еще несколько последних вопросов.

– Давай.

– Если я во вторник, сразу после путешествия во времени и закапывания коробки, вернусь в понедельник и достану коробку, все будет в порядке? Потому что я еще не нашел коробку в своем настоящем?

– Правильно.

– А если все же перед своим первым путешествием в прошлое я по какой-то причине взялся перекапывать угол сада и не нашел там никакой коробки, а потом пробую вернуться в прошлое, чтобы ее спрятать?

– Если ты отправляешься с целью закопать ее в том же самом месте, портал не откроется. Если вернешься, чтобы спрятать ее в другом углу, о котором ничего не знал до начала путешествия, тогда препятствий нет.

– А если в момент прохождения через пространственно-временной тоннель я имел намерение спрятать коробку там, где еще не копал, в другом углу двора, но, оказавшись в прошлом, вдруг передумал…

Бренд молчал.

– Свобода выбора, – наконец изрек он. – Ты спрашиваешь о парадоксе, который возникает из-за свободы выбора, сделанного уже после того, как ты попал в прошлое.

– Да.

– Здесь есть два варианта. Первый: изначально портал не откроется, потому что реальность фиксирована и на самом деле не существует никакой свободы выбора, либо потому что после твоей попытки все обнулится и вернется к тому, что было до открытия портала. Но если портал откроется и ты сможешь попасть туда…

– Да?.. – Дорон наклонил голову.

– Тогда, если ты, уже находясь в прошлом, попытаешься создать парадокс – осознанно или нет, – что-нибудь тебя остановит. Дорогу перекроют; инструмент, которым ты станешь копать, сломается; тебя собьет машина; с тобой случится инфаркт…

– Не хочешь ли ты сказать, что попытка создать парадокс после прохождения через портал грозит смертью? Потому что реальность «умеет за себя постоять»? – От волнения у Дорона сел голос.

– Реальность не умеет за себя постоять, она просто такова. Сообщающиеся сосуды, помнишь? – спокойно сказал Бренд. – Для Вселенной нет никакой драмы в том, что ты умрешь. Главное, чтобы парадокс не случился. Так что да – тот, кто пытается создать парадокс после входа в портал, действительно рискует умереть. Более того, даже тот, кто неосознанно создает парадокс, будет каким-то образом остановлен. Он тоже в определенной опасности. Нам нужно вести себя очень осторожно там, куда мы возвращаемся.

Он снова лег на пол, положив руки под голову и уставив взгляд на потолок.

Дорон выпрямился в кресле и спустя несколько секунд протянул:

– А-а-а.

– О’кей, теперь у меня вопрос, – сказала Авигаль.

Дорон посмотрел на нее устало:

– Хорошо, только помни, что невозможно изменить прошлое, в самом деле невозможно. Можно только учиться у него или менять так, чтобы это влияло на реальность лишь начиная с момента путешествия и далее. Наше знание о том, что произошло между настоящим, из которого мы вышли, и временем, в которое мы отправились, не должно измениться.

– О’кей, – согласилась Авигаль. – Тогда предположим, что мы открыли портал в минувшее столетие и наблюдаем улицу где-то в Европе. Просто смотрим, не прикасаемся.

– Так.

– Вдруг кто-то из проходящих по этой улице увидит портал, увидит нас, выглядывающих с другой стороны? Сам факт, что это произойдет, может повлиять на реальность, на историю и косвенно на нас.

– Он не увидит, – возразил Дорон. – Портал работает как одностороннее зеркало: мы можем наблюдать отсюда происходящее в прошлом, но люди из прошлого не будут видеть ничего, кроме своей реальности. Стен, статуй, окружающего ландшафта.

– Почему так?

– Мы не знаем, – пожал плечами Дорон, – Бренду не удалось этого понять. Возможно, так происходит, чтобы исключить описанную вами ситуацию, но, вероятно, есть какая-то более глубокая причина. Бренд связывал это с механизмом предотвращения радиационного фидбека внутри пространственно-временного тоннеля. Конкретными подробностями я не располагаю. Известно одно: обитатели прошлого не видят портала. По возвращении ты застаешь портал на месте, он существует и работает, но его не видно.

– Как же тогда вернуться обратно? – спросил Банкер.

– Нужно отметить место. – Дорон указал на коробку мелков посреди стола. – Положить камень, оставить метку мелком или как-то еще, чтобы при возвращении знать, где находится портал. А когда возвращаешься, просто проходишь в отмеченном месте.

– А если вход откроется в стене? – спросил Банкер.

– Тогда нужно сделать маленькие отметки на ней, а возвращаясь, просто верить, что вход там, и идти в стену.

Банкер достал телефон, полистал фотографии и показал одну Дорону.

– Вот такие? – спросил он и увеличил картинку. На экране возникла стена в кабинете профессора Йонатана Бренда. Две отметки розовым мелком, маленькие, почти что точки, виднелись внизу.

* * *

Дорон безвольно осел на стуле:

– Нет, этого быть не может.

– Очень даже может, – возразил Банкер. – Дверь заперта изнутри, окна закрыты, проникнуть внутрь как будто бы нельзя. Но тот, кто использовал машину времени, мог открыть тоннель в стене, войти, убить Бренда и выйти. Требовалось только отметить выход и не застрять в стене.

– Тогда, – сказала Авигаль, – остается понять, кто использовал машину времени, чтобы войти в комнату.

– И когда это произошло, – добавил Банкер. – Есть ли в системе записи запусков машины?

– Есть, но это не имеет значения, потому что машина не может переместиться в будущее, – сказал Дорон. – Будущее – квантовая функция, переменные которой еще не коллапсировали, оно еще не определено.

– Можно открыть и в настоящее. Вы способны достать нам список запусков работы? – настаивал Банкер.

– Да, конечно.

Дорон подошел к компьютеру. Спустя несколько секунд принтер, упрятанный под столом, на другом конце комнаты проснулся и выплюнул распечатку. Дорон скатался туда на стуле, потом возвратился с листом в руке и подал его Банкеру.

– Вы совершили немало путешествий, – сказал Банкер.

Дорон просто поднял бровь, словно говоря: «Да, и что?»

Авигаль взглянула на лист.

– Каждая строка соответствует открытию портала в определенную точку во времени? – спросила она.

– Да.

– А что за число стоит в конце каждой строки? – спросил Банкер.

– Количество энергии, затраченной на открытие портала, – пояснил Дорон. – Думаю, в гигаджоулях, но не уверен. Оно меняется в зависимости от продолжительности открытия портала, точки, в которую он был открыт, и других параметров. Бренд мне объяснял, да я не слушал.

– Выглядит в точности как номер страницы в книге.

– Какой еще номер страницы? Это количество энергии, потребляемой во время работы портала. И как вы видите, вчера не зафиксировано ни одного успешного открытия. Опережая ваш вопрос, скажу: открыть портал так, чтобы это не было зафиксировано в системе, невозможно. Это встроенная функция. Кроме того, Бренд установил камеры – вон там и там. Они ведут запись каждый раз, когда портал открывается. Все защищено, и данные автоматически сохраняются. Невозможно ничего удалить. Только Бренд мог бы это сделать, наверное.

– Следовательно, это убийство произойдет в будущем, – сделала вывод Авигаль.

Дорон посмотрел на нее и усмехнулся:

– Получается, что так, хотя этого не может быть: вернувшийся в прошлое, чтобы убить кого-то, создает парадокс. Эти отметки на стене не имеют отношения к делу.

– Парадокс не возникает, если ты уже знаешь, что человек был убит, – возразила Авигаль. – В этом случае парадокс создаст предотвращения убийства.

– Ты уверена? – усмехнулся Банкер. – Вот, смотри! Я его предотвращаю. – Он подошел к арке и схватил пучок кабелей, выходящих из основания портала.

– Нет! – крикнула Авигаль. – Не смей!

– Не будет работающей машины времени – нет убийства, – произнес Банкер.

– Она права, – задумчиво произнес Дорон. – Если кто-то действительно воспользуется этой машиной времени в будущем, чтобы убить Бренда, попытка остановить его или разобрать машину обречена на неудачу. Скорее всего, вас ударит током, или случится сердечный приступ. Я бы не стал пытаться.

Банкер отпустил кабели и отошел от портала.

– Раз уж в нашей реальности убийство действительно произошло, попытка кого-то в будущем вернуться назад во времени и убить Бренда не создаст парадокса, а станет воплощением известного заранее, – проговорил он.

– Да, – согласилась Авигаль.

– Но почему реальность выстраивается в соответствии с ситуацией, где есть убийство и нет парадокса, а не с той, где убийства нет? – задался вопросом Банкер, нахмурив брови.

Дорон глубоко вздохнул, затем пожал плечами и беспомощно развел руки.

– Нет, ну серьезно, – пробормотал Банкер. – Полчаса логических рассуждений, а в итоге все сводится к «потому что». – Скрестив руки, он уселся на пластиковый стул. – Так что, нам остается только ждать? Это нелогично. Бог с ней, с логикой, это аморально.

– Вот и причина, по которой вам не удалось открыть портал во вчерашний вечер, – обратилась Авигаль к Дорону. – Обычно парадокс возникает, только если пройти через портал и попытаться изменить реальность. Но в нашем случае так могло сработать само открытие портала. Если бы мы увидели, кто вернулся во вчерашний вечер и убил Бренда, то могли бы попытаться его остановить. Поэтому запуск не состоялся. Он с большой вероятностью создаст парадокс.

Дорон потер усталые глаза.

– Это, пожалуй, звучит логичнее предположений, построенных на отметках мелком, – сказал он.

– Но что теперь делать?

– Только тот, кто знает об убийстве, может его осуществить, – заявил Дорон. – Если не знающий об убийстве Бренда попытается вернуться назад во времени, чтобы его убить, он не сможет…

– Будьте уверены: через несколько часов все будут знать о том, что Бренда убили, – объявил Банкер. – Кричащие заголовки на первых полосах газет, перепечатки статьи о нем, некрологи.

– Но по утверждению автора статьи, Бренд еще только задумывался о создании машины времени, – заметила Авигаль. – Воспользоваться машиной может лишь тот, кто знает о ее существовании. Сохранив в секрете этот факт, мы значительно сократим список подозреваемых.

– Пальцев одной руки хватит, чтобы пересчитать знавших о машине и оставшихся в живых, – известил Дорон. – Элиана, Нира, Бени, вы…

– И вы, – добавил Банкер.

– Да, – не стал спорить Дорон. – Если хотите записать меня в подозреваемые, то да, и я тоже.

– Я видел еще имя Равит в списке лидеров игры на автомате в углу, – сказал Банкер. Он встал и снова подошел к аркадному автомату. – Да, вот. Она набрала неплохие очки.

– Думаю, это подруга Бени… – предположил Дорон. – Я никогда ее не встречал.

– Хорошо. Все, кто значится в списке лидеров, попадают под подозрение, – заключил Банкер. – Авигаль, можешь переписать их в свой блокнот?

– Подождите-подождите! – Дорон перевел взгляд с Банкера на Авигаль и обратно. – Значит, вы беретесь за расследование?

– Нет, – сказала Авигаль.

– Да, – сказал Банкер.

– Убийство невозможно предотвратить, – раздраженно проговорила Авигаль, – и его зафиксируют камеры. Для большей уверенности можете установить еще несколько камер у двери или где-нибудь в другом месте. Нам тут делать нечего.

– Бренд доверял вам, и для меня это кое-что значит, – сказал Дорон. – Мы не знаем, закончится ли все на этом убийстве или нет. Если убийца планирует напасть снова, а мы узнаем, кто он, то ему не удастся открыть портал и прикончить кого-то еще. Кроме того, я не могу положиться на камеры, которые то ли сработают, то ли нет. Мы не в силах предотвратить убийство, однако, собрав улики и выяснив личность убийцы, мы поймаем преступника через секунду после…

– Авигаль… – тихо призвал Банкер. – Подумай об этом.

– Я не собираюсь обращаться в полицию, – продолжал Дорон. – Я им не доверяю и боюсь рассказывать о существовании машины времени. Информация утечет, и число подозреваемых устремится к бесконечности. Мне нужен кто-то знающий о машине, кому Бренд доверял и кто будет действовать тихо, закулисно, параллельно с полицией.

Банкер встал возле арки и жестом призвал Авигаль подойти ближе. Она встала рядом с ним. И завязался спор, тихий, но ожесточенный.

– Убийство невозможно предотвратить, Банкер. Ты же понимаешь…

– Мы этого точно не знаем.

– Знаем, это логично. Мы не сможем.

– Они сами до конца не уверены, как эта штука работает. К тому же ты слышала, что он сказал: даже если мы не предотвратим убийство, важно как можно раньше вычислить преступника.

– Я не уверена, Банкер. При расследовании обычно анализируют мотив, средства и возможность. Мы можем изучить только мотив, потому что два других аспекта подвешены во времени.

– Но это же единственно правильный выбор!

– Что?

– Посмотри мне в глаза и скажи, что готова сидеть сложа руки на своей скучной работе, зная, что кто-то затевает убийство. Разве для этого создано наше агентство?

Авигаль прикусила губу.

– Одно условие, – сдалась она. – Мы не будем делать ничего, что могло бы помешать полиции. Как только полиция узнает о существовании машины времени, мы прекратим расследование и передадим им все материалы, которые у нас есть. Я не собираюсь мешать следствию.

Банкер повернулся к Дорону.

– Мы беремся за расследование, – сказал он, – но нам понадобится увеличенный бюджет.

* * *

Авигаль уронила голову на руль. Банкер, сидевший с ней рядом в машине, дрожал от нетерпения.

– Что будем делать дальше?

– Для начала опросим всех, кто знал о машине, и просмотрим все открытия портала, чтобы выяснить, что произошло. Может быть, так мы поймем, кто желал смерти Бренду. То есть желает. Не важно.

Авигаль завела машину.

– Не могу поверить, что ты меня уболтал. Мы не расследуем убийства.

– Все будет в порядке, – успокоил Банкер. – Дорон передаст нам информацию с камер. У нас есть список всех запусков и список тех, кто видел машину.

– О’кей. В каком порядке, по-твоему, нам нужно действовать?

Банкер улыбнулся и помахал листами:

– В каком угодно!

Часть третья

Мгновение – и нет его

На долгое время все будет подчинено.

Мы предвидим весьма зловещий век.

Состояние масок и отшельников сильно изменится.

Найдется мало тех, кто пожелает быть в своем ранге.

Пророчества Нострадамуса, центурия II, катрен X

Любое сохранение доброго порядка требует предварительных определений: что есть сохранение, что есть порядок и что есть добро.

Первая книга законов иллюминатов, часть I, пункт II

СПИСОК ЗАПУСКОВ М. ВРЕМЕНИ

Запуск в Израиль, 11:45:40, 9 мая 2019 года

Профессор Йони Бренд просчитался. Выйдя из дома с чашкой какао в руках, он рассчитывал дойти с ней до рабочего стола в подземной лаборатории, но уже на лестнице почувствовал, как она жжет пальцы. На нижней ступеньке он невольно издал что-то вроде «ауч-ауч-ауч», как обычно случается, когда чашка в руке решает всерьез испытать наш болевой порог.

Избавившись наконец от чашки, профессор тряхнул рукой, а затем включил свет. Легкий запах сырости витал в подземелье; воздух здесь был холоднее, чем на поверхности. Эти два обстоятельства наполнили его сердце радостью. Что-то в нем ликовало, и никакая обжигающе-горячая чашка не могла этого изменить. Он сел за рабочий стол и приступил к обычным проверкам. Все работало как часы.

Сегодня это случится, буквально через несколько минут. Он собирается в первый раз запустить машину времени, доказав тем самым миру, что это возможно. Ему никто не помешает. В последние недели он все проконтролировал и отладил, подключал, отключал и снова подключал электрические цепи большого портала и опробовал все типы симуляций, которые мог только придумать. На самом деле открытие пространственно-временно́го тоннеля уже свершилось – пока только в настоящее; один этот факт должен принести ему мировую славу.

И вот сегодня он сделает еще один шаг вперед – благодаря крошечному шажку назад. Всего-то на пять секунд. Этого достаточно, чтобы доказать: его теория работает. Он потянулся к чашке и тут же отдернул руку. Нет, он не станет пить какао сейчас. Лучше отпраздновать большим и теплым глотком успешный запуск машины. Уступая накатившему вдруг суеверному опасению, которое заставляет ребенка не наступать на швы между тротуарными плитками и побуждает зажмуриться едущего в лифте юнца (если он откроет глаза ровно в момент остановки лифта на его этаже, значит она его любит), Йони Бренд постановил, что выпьет чертово какао не раньше, чем заработает его машина. И не важно, сколько времени для этого потребуется.

Кондиционер гудел. Бренд ввел последние параметры и в третий раз перепроверил, все ли подключено, горят ли зеленым лампочки, которые должны быть зелеными. Он откроет портал прямо сюда, в эту самую комнату, переместившись на пять секунд назад во времени. Бренд устремил взгляд туда, где должен возникнуть другой конец пространственно-временно́го тоннеля, сделал глубокий вдох и повел отсчет:

– Один, два, три, четыре, пять.

С последним словом палец его надавил на клавишу, запуская портал.

Ничего!

Он допускал возможность того, что портал будет работать в одну сторону. В ходе экспериментов с тоннелем, открытым в настоящее, увидеть что-то удавалось только с той стороны, которую Бренд, не придумав ничего лучшего, называл лицевой. Точного объяснения этому он все еще не отыскал. И вот теперь во время обратного отсчета он не заметил совсем ничего, и это никак не укладывалось в голове. Он ожидал увидеть через портал самого себя, услышать, как считает вслух. Но портал не открылся.

Бренд снова проверил все расчеты, контакты, затем решил выключить и снова включить всю систему. Полчаса спустя он был готов ко второй попытке.

– Один, два, три, четыре, пять – пуск!

Ничего. Даже сообщения об ошибке. Он схватился за голову. Какао уже совсем остыло, а он еще не сделал ни глотка.

– Ну-ну-ну, – услышал он собственный голос. Бренд был не из тех, кто избегает или стесняется разговаривать сам с собой. – У нас тут небольшая заминочка, – проговорил он в камеру, установленную над пультом управления, – но мы сейчас с этим разберемся. Совсем небольшая заминочка. Ма-ли-пу-сень-кая.

Йони Бренд с малолетства не умел стойко переносить неудачи. В пятнадцать лет ему очень легко давалась учеба, он на лету схватывал то, с чем другие еле справлялись, и эта легкость создавала иллюзию, что так будет всю жизнь. Но потом на пути его стали возникать задержки, копились вопросы и трудности, случались падения. И ему пришлось развивать новый навык – подниматься на ноги после неудач и приводить себя в порядок. Он до сих пор этому учился.

Битый час Бренд проверял каждый элемент системы: портал, входящие и выходящие кабели, компьютерную сеть, электрический щиток… Он даже снова залез в код программы и пересмотрел несколько ключевых файлов, желая убедиться, что ничего не упустил. Он не станет пить какао, пока не добьется успеха, пусть даже оно подернется противной пенкой и безнадежно скиснет.

– Один, два, три, четыре, пять – пуск! Да черт возьми!

В крайней досаде Бренд шарахнул рукой по столу. Не может быть, чтобы он ошибся! Всему виной какая-то техническая заминка, что-то не работает, а он не может понять что. Бренд выключил пульт, отодвинул кресло и лег на пол лицом вверх. Когда дело шло плохо и требовалось хорошенько пораскинуть мозгами, Йони Бренд, верный давней привычке, ложился на пол и думал.

* * *

Потолок подземелья был разлинован голубыми металлическими трубами, переплетенными между собой вдоль и поперек. Прежние владельцы дома, которые бог знает зачем выкопали это подземное помещение, установили в нем разветвленную противопожарную систему с датчиками дыма. Переехав, Бренд сразу нашел применение подвалу: здесь можно устроить отличный игровой зал, эдакую мужскую берлогу.

С таким похвальным намерением он приобрел два подержанных бордовых дивана, игровую консоль «плейстейшн», самый большой экран, который смог найти, аппарат для приготовления попкорна, пинбол-машину и еще несколько винтажных автоматов с видеоиграми, какие помнил с детства. Их уступил ему усатый коллекционер, говоривший попеременно то с британским, то с французским акцентом. Дорон настаивал также на покупке винного холодильника или даже небольшого шкафчика для сигар и выдержанного виски, но Бренд отказался. Здесь не будут пить или пыхать сигарами – здесь будут хорошо проводить время, как в старые добрые времена. Все игры, упущенные в детстве из-за бесконечной учебной гонки, он опробует теперь, став взрослым, обзаведясь деньгами, собственным домом, мировой славой и высоким положением в ученом мире. Дорон приносил иногда пиво, но Бренд неизменно готовил себе какао.

Идея машины времени родилась, когда он читал лекцию в университете. Студент спросил его, как работает красное смещение, почему небо темнеет ночью, хотя оно полно звезд, и как работает телескоп. Бренд тогда пошутил, что достаточно мощный телескоп с высоким разрешением в каком-то смысле мог бы считаться машиной времени. Разглядывая звезды, сказал профессор, мы видим их такими, какими они были, когда излучаемый ими свет покинул их и направился к нам, а не такими, какие они сейчас. Мы видим не звезду, удаленную от нас на тридцать световых лет, а ее образ тридцатилетней давности. Сегодня она, возможно, вообще уже не существует.

По сути, сказал студентам Бренд, вернее, теоретически, если бы нам удалось открыть пространственно-временной тоннель в точку, на расстоянии пятидесяти световых лет, установить там телескоп, направленный на Землю и отображающий ее с достаточно высокой точностью, мы могли бы увидеть себя пятьдесят лет назад. Но такой телескоп должен быть невероятно маленьким, а мы – невообразимо проворными, потому что до сих пор удавалось открывать лишь микроскопические тоннели и лишь на мгновение ока. Сидевшая в заднем ряду брюнетка, подняв руку, спросила, почему тоннели не удается стабилизировать дольше, чем на доли секунды, и Бренд пустился было в объяснения, но потом решил вернуться к основной теме лекции. Однако в сознании его засела занозой мысль: а действительно – почему? Почему не попробовать открыть тоннель на более длительный срок, превосходящий доли секунды? И если это возможно, то куда: только в другое место или все-таки в другое время?

– Я почти уверен, что это возможно, – сказал он Дорону. – Почти. Все расчеты сходятся. Мне просто нужно как-то доказать это на практике.

– Тогда построй машину времени здесь, – сказал ему Дорон, обводя рукой подвал, в котором они находились. – Это место и так напоминает декорацию из фильма «Большой», со всеми этими старыми игровыми автоматами. Не хватает только двухъярусной кровати. Не знай я, что ты еще не построил машину времени, сказал бы, что мы перенеслись лет на двадцать назад.

Бренд так и поступил. Диванам пришлось сдать позиции, отодвинуться в сторонку. Большой экран, водворенный на стену, показывал теперь состояние подсистем машины. (И ведь все зеленое, все показатели в пределах нормы, но это, похоже, ничего не меняет!) Игровая консоль была пожертвована на благотворительность, машину для приготовления попкорна перенесли в дом, а все автоматы, кроме одного, Бренд перепродал обратно носителю двух акцентов. Ему, похоже, не впервой возвращали любимые экспонаты.

Понадобился почти год, чтобы от теории, уравнений и выкладок перейти к конкретному списку задач, решаемых в материальном мире. Конструирование портала, обновление электрической сети и подготовка компьютерной системы, которая обеспечивала запуск машины, заняли еще год. Часть времени отнимала необходимость то и дело отключать противопожарную систему, чтобы при ложном срабатывании датчиков разбрызгиватели не залили комнату, портал и компьютеры. Когда-нибудь он обязательно перекроет вентиль или демонтирует трубы. А пока надо просто следить, чтоб никто тут не курил.

* * *

Он почти два часа пролежал на полу, когда его осенило. Дело не в технических деталях. Дело в логике. Нужно только взглянуть на все с логической точки зрения, а еще – быть честным с самим собой. Потому что он, конечно же, не планировал просто сидеть и наблюдать, как его двойник из прошлого считает до пяти, а затем выключить портал и улыбнуться. В его воображении он через портал пожимал руку своему более молодому (на пять секунд) «я». Если бы портал действительно открылся, он бы не устоял перед искушением и попробовал бы протянуть туда руку.

Только это невозможно. За пять секунд до того, как он нажал кнопку и попытался активировать портал, рука не появилась из ниоткуда. Если бы он открыл портал и протянул через него руку, возникло бы противоречие между его памятью и действиями, он бы создал парадокс. Бренд много размышлял об этом в последние два года. По большей части придумывал отговорки. Например, что действие в прошлом, противоречащее тому, что мы знаем и делаем в настоящем, приводит к расщеплению линии времени или чему-то в этом роде. Так, часть его студентов верит в то, что любой коллапс волновой функции – это на самом деле расщепление Вселенной.

Бренд уселся на полу. Он понял, что так это не работает. Время не «расщепляется», Вселенная не позволяет возникать парадоксам. Ты не сможешь вернуться в прошлое и убить своего деда, даже если перепробуешь все известные тебе способы. И попытки открыть портал, чтобы сделать то, что совершенно точно не произошло, обречены на неудачу. Портал просто не откроется.

Профессор снова сел за компьютер.

– Как я и говорил, – произнес он вслух, – Рим не сразу строился. – Взгляд в камеру. – И скоро мы сможем точно узнать, за сколько дней он был построен.

Проблема заключалась не в дефектах машины, а в том, как ее создатель спланировал эксперимент, призванный доказать, что она работает. Он попытался разыграть красивую сцену, которая будет эффектно и убедительно выглядеть в кадре, но эксперимент должен быть чистым, простым, безопасным.

– Давай-давай-давай!

Он энергично потер руки, как будто надеясь извлечь из них искру, а потом застучал по клавишам.

Он откроет портал подальше от себя, в другом конце комнаты: и запустит таймер, чтобы это произошло через пять секунд, так профессор точно не сможет этому помешать. Портал закроется еще через пять секунд, тоже автоматически, а он, Йони Бренд, ничего делать не станет, будет просто смотреть, словно фильм. Прошлое – файл «только для чтения».

Бренд нажал на клавишу и закрыл глаза.

– Один, два, три, четыре, пять.

Негромкий звуковой сигнал компьютера сообщил о том, что начался автоматический запуск портала. Профессор открыл глаза. Через портал он увидел себя, сидящего с закрытыми глазами и медленно считающего до пяти. Он выглядел усталым и скрюченным, старше, чем хотелось бы, человеком, который не знал, что ему делать, если, открыв глаза, обнаружит: ничего не произошло. Но кое-что произошло. Портал открылся. Бренд увидел пять секунд из прошлого, машина времени создана, она работает, и уже ничего не будет по-прежнему.

Раздался второй сигнал, сообщающий об автоматическом закрытии портала. Его смежившее веки «альтер эго» исчезло, и через портал он снова видел другой конец комнаты. Профессор Йонатан Бренд, признанный корифей физической науки, сидел, будто окаменев, секунду или две и просто смотрел перед собой, а затем вскочил с места и запрыгал по комнате:

– Да! Да! Да-да-да!

Это сработало! Сработало! Черт побери! Он оказался прав, и это сработало! Прошлое – только для чтения, и это сра-бо-та-ло!

Он проверил камеры. Да-да, они зафиксировали все: отсчет, открывшийся портал, его образ в портале. Все в высоком разрешении. Сохранено в зашифрованных папках и заархивировано на удаленном сервере, подтверждая, что он был прав, что это сработало и он молодец.

Бренд отхлебнул из чашки. Наконец-то. Какао остыло и выглядело малоаппетитным, но это не имело значения, потому что профессору теперь не суждено стать заурядной посредственностью, обреченной на быстрое забвение. Он – человек, который создал машину времени.

А сколько было моментов, в которые он хотел бы вернуться, сколько воспоминаний, которые он не прочь был увидеть под новым углом! Бренд снова посмотрел на камеры.

– Давай устроим еще одну демонстрацию, – сказал он себе. – Пусть видят, что пять секунд – это не предел.

И руки его снова устремились к клавиатуре…

Запуск в Израиль, 09:30:00, 9 мая 2019 года

…чтобы ввести немного другие данные. Несколько часов назад. На этот раз он решил, что портал автоматически закроется спустя минуту, и снова запустил его.

– Ну-ка, посмотрим, что ты будешь делать, – сказал Бренд.

Портал открылся, и он увидел себя, сидящего перед экраном монитора, спустя несколько минут после неудачной попытки открыть портал. Голова подперта руками, глаза прикованы к экрану. Он выглядел таким потерянным и сбитым с толку, что поймал себя на желании протянуть руку и погладить беднягу по голове. На мгновение Бренд задумался, что произойдет, если он попробует. Закроется ли портал? Откатится ли время на секунду до запуска? Возможно, нечто в настоящем помешает ему протянуть руку? Или портал открылся, потому что он этого точно не сделает?

Бренд вернулся в прошлое не для того, чтобы это проверять. Портал работает, так что руки лучше держать при себе и ничего не трогать. Бренд четырехчасовой давности почти не двигался, только сидел и смотрел на экран, поглощенный расчетами в уме. Бренд из настоящего не может помочь Бренду из прошлого – тот сам должен прийти к нужному выводу.

Спустя минуту портал закрылся. Бренд повернулся к камере и заговорил:

– Я – профессор Йонатан Бренд. То, что вы сейчас видели, есть доказательство корректной работы пространственно-временно́го тоннеля, который успешно открылся в прошлое. Это первый эксперимент. Точнее, первый и второй эксперименты. Портал был открыт дважды, и эксперимент показал, что при установке верных координат, описывающих пространство, в которое тоннель должен открыться, согласно уравнениям Щербацкого, и при помощи наводнений… Нет, секунду…

Он прочистил горло. Ничего страшного, потом можно будет подредактировать.

– Это профессор Йонатан Бренд. То, что вы сейчас видели, есть доказательство заботоспособности… Ой нет, доказательство работоспособности четырехмемного, ой, простите, четырехмерного пространственно-временно́го тоннеля… Извините, секунду.

Он мотнул головой.

– Это профессор Йонатан Бренд, – сказал он, – и то, что вы сейчас видели… Эта штука работает! Работает! Я построил машину времени, и она работает! Профессор Йехошафат, что скажете теперь? Доктор Шетрит, каково? А? Вы видели это? Видели эту херню? Доктор Эциони, извините, что сказал «херня». Я знаю, что вам не нравятся подобные словечки, это непрофессионально, знаю. Но вы видели это? Видели? Это был тоннель, друзья, тоннель по четырехмерным координатам, которые доказывают уравнения Щербацкого… Это как атомная бомба, но только лучше. Ох, мне надо в туалет.

Но он никуда не пошел. Вместо этого снова сделал большой глоток какао.

– Ну и гадость! – поморщился он в камеру, поднимая чашку. – Но это моя гадость! Ладно, придется вырезать все эти разговоры на монтаже. И вообще…

И вообще, это видео не может заменить настоящую демонстрацию. Когда-нибудь, через несколько дней или недель, он приведет сюда людей с факультета, газетчиков, еще кого-нибудь, чтобы устроить им показ в реальном времени (реальном времени, ха-ха-ха).

Он поставил на стол чашку с остатками какао, станцевал еще один победный танец, а потом уселся за компьютер, бормоча что-то себе под нос. Ввел набор новых координат в пространстве—времени. Он точно знал, в какой момент хочет вернуться. Именно для этого и создают машины времени, не так ли?

Запуск в Израиль, 14:20:00, 16 октября 1993 года

Последний запуск, вот что это такое, подумал он. Финальный аккорд. Он даже не стал включать свет. Просто запустил систему, проверил еще раз, что все подключено, и ввел координаты, которые уже помнил наизусть.

Последний запуск. Он не мог оставить портал в исправном состоянии, идея изначально была ошибочной. Портал не должен существовать, он приносит только боль и страдания, толкает к пропасти, к которой и близко нельзя подходить. Он запустит портал еще один, последний раз, а затем отключит компьютеры, обрубит электричество. Завтра, послезавтра, когда примирится с тем, что труд всей его жизни должен быть уничтожен, он разберет все, удалит данные с жестких дисков – возможно, даже все записи. Будто ничего этого никогда не существовало. То, чему он посвятил годы, должно исчезнуть.

Портал открылся в доме родителей Бени, в бомбоубежище. Он увидел молодого себя и молодого Эди – они снова болтали. Он только сейчас заметил, как темно в этом убежище, осознал всю претенциозность, всю юношескую глупость, которая сквозила в каждой произнесенной ими фразе. Ностальгия, которую он испытывал, иссякла, дала трещину, сквозь которую проглядывала зависть к этим наивным юнцам, не ведающим, как устроена жизнь, не понимающим механизмов, которые движут миром.

– Тайному обществу нужна еще какая-то тайна, помимо тайны его существования, – изрек Эди.

Бренд впился глазами в юношу, которым был Эди когда-то: растрепанные лохмы, рубцы от прыщей на лице, бутылка дешевого пива в руке. Теперь Бренд мог распознать зачатки всего, что знает об Эди сегодня. Костяшки пальцев белели от судорожного усилия, с которым Эди сжимал бутылку. Слетавшие с языка отрывистые, высокомерные суждения выдавали стремление доминировать в разговоре, вместо того чтобы вести его на равных. Бренд и ненавидел его, и жалел. Пожалуй, даже отчасти скучал по нему. Но теперь уже ничего не исправить, прошлое нельзя изменить.

Разговор по другую сторону портала был остановлен стуком в дверь, и все замолчали.

Бени поднялся с дивана, подошел к двери. Бренд следил за его движениями, пытаясь и в них уловить хоть какой-то намек на то, каким человеком станет Бени.

– Ты кого-то еще позвал? – насупился Эди.

– Я же не знал, что у нас тут тайное общество, – улыбнулся Бени, взялся за ручку массивной двери убежища и открыл ее.

Бренд надеялся, что сейчас что-то в нем смягчится. Что она войдет, и при виде нее он немного успокоится. Но когда юная, прекрасная, ослепляющая своей красотой Элиана вошла в комнату, он почувствовал, как ревность подкатывает к горлу. Вглядываясь в лица молодых Йони и Эди, он мечтал оказаться на их месте, снова увидеть ее такой, не знать того, что с ними со всеми произойдет. Будь проклят тот день, когда он создал машину времени!

– Элиана, – произнес Бени, – знакомься. Это Йони Бренд, а это Эди Рабинович. Ребята, это Элиана, она переехала с родителями в квартиру над нами, и я подумал, что будет здорово, если она присоединится к нам. Чтобы ей было с кем общаться. По крайней мере, пока она не найдет кого-то поинтереснее нас.

Бренд остановил взгляд на Бени, уловил тонкую улыбку, с которой тот представил ему любовь всей его жизни, и не смог подавить всплеска ненависти, бог знает чем вызванной.

Элиана со смущенным смешком заправила прядь волос за ухо.

– Привет, – тихо сказала она. – Так ты тот самый гений, а ты – пианист?

Она их перепутала. Какая ирония, отметил про себя Бренд.

– Наоборот, – поправил Йони, – это он пианист.

– Я и гений, – сказал Эди и отхлебнул пива, – и пианист.

Бени жестом пригласил Элиану присесть на диван рядом с Йони. И Бренд чуть было не подскочил со своего места, чтобы толкнуть ее, помешать ей сесть. Но увы, прошлого изменить нельзя – можно только вспоминать его с тоской или оплакивать. И он вздохнул, горько размышляя обо всех дорожках судьбы, ответвляющихся от этого момента, на которых был сделан ошибочный выбор – им самим и другими.

– Эди объяснял нам, как устроены тайные общества, – сообщил Бени.

Бренд решил, что с него хватит, и выключил портал. Сидя в темноте, он ощущал, как последняя фраза отзывается эхом внутри. Образ юной Элианы отпечатался в памяти. Он сомневался, что когда-нибудь увидит ее снова. Она уже не осмелится прийти, не осмелится ничего предложить. Он хотел запомнить ее такой.

На какое-то мгновение ему показалось, будто он слышит шум на лестнице, и взгляд его устремился туда с тщетной надеждой. Вдруг она спустится к нему сейчас, пытаясь сквозь боль примириться с ним, с тем, что произошло? Он обнимет ее, скажет нужные слова, а она заплачет и тихо утешится. Они вместе подумают о том, как деактивировать и разобрать машину времени. Он предложит продать детали, она будет настаивать на том, чтобы все сжечь. Он уступит. Затем, спустя какое-то время, они вернутся в мир наверху – может быть, зайдут в дом, выпьют и поговорят о чем-нибудь другом, например о будущем.

Но никто не спускался по лестнице, и его вдруг накрыла безмерная тоска, словно толстое пыльное одеяло, которое мешает дышать. Тоска о том, что закончилось, тоска о мечтах, за которые он никогда не боролся или боролся, но безуспешно или которые осуществил лишь для того, чтобы обнаружить всю их бессмысленность. И безнадежным голосом человека, который всегда был и будет одинок, он сказал едва слышно: «Ну что ж», будто подведя некий итог. Он вспомнил первый запуск портала, когда приплясывал перед камерами и вопил о своем достижении. И вот теперь запись сохранит лишь это краткое «ну что ж», оброненное в темноте. И оно тоже, в конце концов, сотрется.

Профессор Йонатан Бренд встал и медленно двинулся к выходу. Он знал, что еще пожалеет о своем решении, что все в нем будет протестовать и мысль о том, как глупо отказываться от такого значительного проекта, заявит о себе с новой силой. Придется немного подождать, пока она ослабнет, и тогда он снова спустится сюда и уничтожит свое самое большое достижение. Это был последний раз, когда он запускал машину времени. Все должно иметь конец, особенно то, что не должно было начаться.

Элиана

Банкер и Авигаль застыли в ожидании возле большой белой входной двери. На золотистой карточке, прикрепленной возле звонка, было написано: «Стучать, только погромче», так что Банкер забарабанил в дверь с умеренным усердием, которое оценил на «тройку с минусом».

– Роскошно, – заметила Авигаль, рассматривая фасад.

Длинная подъездная дорожка, по которой они шли к дому, пролегала через ухоженный сад, а сам дом возвышался над ними, белый и величественный.

– Роскошно, но бездушно, – отозвался Банкер. – Сплошные углы и острые линии, даже ставни из холодного белого металла, как на заводе. Это не похоже на дом, если хочешь знать мое мнение.

– Надеюсь, ты не ляпнешь что-нибудь подобное при хозяйке, – сказала Авигаль.

Банкер помотал головой. Он уже было поднял руку, чтобы снова постучать, но дверь открылась. На пороге возникла высокая стройная женщина.

– Тсс! – прошептала она, прижав палец к губам. – Ребенок спит.

Ее светлые, мягко ниспадающие прямые волосы обрамляли лицо: спереди короткая аккуратная челка, сзади волосы чуть длиннее, чем по бокам. Продолговатое лицо без макияжа некогда отличалось классической, неглянцевой красотой; теперь возраст отметился на нем мимическими морщинками, россыпью маленьких родинок. Губы изящно изгибались под прижатым к ним пальцем, нос был тонким, а глаза… Таких красивых глаз Банкеру видеть еще не доводилось. Карие, большие, гипнотические, они покраснели от слез, недосыпания или того и другого вместе.

– Здравствуйте, я Банкер, – представился он тихо. – А это Авигаль. Мы созванивались с вами по поводу случившегося с Йони Брендом. Вы Элиана, верно?

Женщина кивнула и открыла дверь, приглашая их войти. Они зашли осторожно, стараясь не шуметь. Элиана провела их сквозь вереницу комнат. Вилла, обезличенно стерильная снаружи, внутри выглядела обитаемой. Детские вещи, скинутые в спешке и все еще не убранные, груда старых газет на столике у двери, пластиковая тарелка с остатками пищи у порога комнаты в конце коридора, терпеливо ждущая, когда о ней вспомнят. Гостиная была большой и просторной, со стеной из матового стекла, выходящей в огромный сад. Пол усеивали игрушки, которые приходилось осторожно перешагивать и обходить. Основательный книжный шкаф был почти пуст – лишь несколько старых фотоальбомов и книг для детей с жесткими страницами из толстого картона. В углу стоял большой детский шатер, стены были исчерчены ребяческими каракулями.

Элиана села в большое серое кресло, убрав с него клубок шерсти и пару спиц. Рядом, на маленьком столике, лежало уже законченное вязанье – маленькая красно-синяя шапочка и фиолетовая жилетка.

– Вы не против, если я продолжу вязать? – спросила она. – Я знаю, что это добавляет мне двадцать лет и делает похожей на старуху, но вязание меня успокаивает. Когда Алекс позволяет мне час передышки и засыпает, я стараюсь связать ему что-нибудь к зиме. Свитер от мамы – это не то же самое, что магазинный.

Напарники сели напротив. Банкер смотрел на женщину, на ее длинные пальцы, которые пытались распутать нитки, на сгорбленную несообразно возрасту спину, на нижнюю губу, которая некрасиво поджималась к верхней, скорее неосознанно, чем от досады на их присутствие. Банкер знал, как сравнение может влиять на самооценку. Элиана Сол не верила, что могла произвести впечатление, потому что раньше была красивее, чем сейчас.

– Мы пытаемся понять, что случилось с профессором Брендом, – приступил к делу Банкер. – Зададим вам несколько вопросов, а потом тихонько удалимся и больше не будем докучать.

Элиана спокойно кивнула, не поднимая от вязанья покрасневших глаз:

– Да… Я была в шоке, когда Дорон позвонил… Это просто… Кто мог это сделать? С чего бы кому-то это делать?

– Можете ли вы вспомнить, кто желал Бренду… – Авигаль не закончила предложение.

Элиана отрицательно покачала головой:

– Нет. Конечно, у каждого есть враги, но в данном случае это слишком сильное слово. По большей части дело не заходило дальше профессиональных споров или глупых ссор. Чтобы кто-то настолько ненавидел Йони? Я не могу себе этого представить.

– Откуда вы знаете Бренда? – спросил Банкер.

Элиана оставила вязанье и подняла взгляд.

– Мы знаем друг друга уже давно. Познакомились лет в пятнадцать-шестнадцать. Я стала частью их компании. Он, Эди, Бени, а потом и Дорон. Я одна среди парней. Хорошее время, мы были молодыми и глупыми. Такая странная братия… Он был гением – уже тогда. Подростком получил ученую степень, пока мы с трудом пытались сдать выпускной экзамен средней сложности по математике. При всем том он старался от нас не отбиваться, участвовать во всем, как будто боялся, что нас унесет потоком, а он останется один. Я помню, что уже тогда ценила это. Мы с ним встречались какое-то время. Почти год, если точнее. Но у нас ничего не вышло, и мы решили остаться друзьями.

– Когда вы виделись в последний раз? – спросила Авигаль.

– Дайте подумать… Кажется, больше месяца назад, в начале августа. Это было в воскресенье. Просто очередная встреча…

– Мы знаем о машине времени, – брякнул Банкер.

Элиана вздрогнула и удивленно воззрилась на него. Помолчав несколько секунд, она проговорила:

– Я не уверена, что…

– Вы когда-нибудь бывали в его подземной лаборатории? – осведомилась Авигаль.

Элиана скривила губы и бросила взгляд на вязанье.

– Да, – наконец созналась она. – Я была там в то самое воскресенье. Мы пытались вернуть Эди. Это не сработало. Я решила больше туда не возвращаться. Хватит с меня.

– Что случилось с Эди?

– Эди погиб, – сказала Элиана холодно. – Потому что Йони позволил ему воспользоваться машиной для исследования. Это было очень безответственно и как раз в духе Йони – лезть из штанов, лишь бы угодить другим. А теперь я осталась без Эди, и мне надо растить Алекса одной.

Авигаль положила руку Банкеру на колено. «Не копай в эту сторону, – говорил этот жест. – Мы всё увидим на записях. Не заставляй ее вдаваться в подробности о том, что случилось с Эди. Мы здесь не для того, чтобы мучить ее». Банкер бросил выразительный взгляд на Авигаль, но ничего не сказал, и она убрала руку.

– Эди был вашим мужем? – уточнила она.

– Мы жили вместе. – В голосе Элианы слышался вызов. – Уже много лет. Собирались пожениться в январе. У каждого свой темп, знаете ли.

– Так, значит… – нерешительно начал Банкер, – Йони Бренд фактически стал виновником смерти вашего будущего мужа?..

– Вы как будто считаете, что это могло дать мне повод… – нахмурилась Элиана. – Не стану скрывать, что хотела бы отомстить. Нет, не ему – его машине. Будь моя воля, я бы ее в прах разнесла. Опасная игрушка. Знай я заранее, куда все это приведет, что угодно сделала бы, чтобы ее уничтожить. Ее, но не Йони. Все-таки нас связывало прошлое. Он мне очень нравился. Эдакий инфантильный гений, гений-идиот, руководствующийся самыми добрыми намерениями. Я бы не смогла причинить ему вред, если вы на это намекаете.

– Где вы были четвертого сентября вечером? – поинтересовалась Авигаль.

– Издеваетесь?

Авигаль молчала, ожидая ответа. И Элиана вздохнула:

– Я была здесь, дома, с Алексом. Он спал, а я смотрела телевизор, смертельно уставшая. Как и каждый вечер. Едва смогла подняться с дивана и добрести до спальни. Даже если бы и хотела кого-нибудь устранить, да хоть Усаму бен Ладена, и то не смогла бы. Не говоря уже о том, чтобы найти няню, которая останется с Алексом, пока я поеду к Йони. У меня нет алиби, если вы об этом, но я была здесь, смотрела повтор «Друзей».

– Как долго вы встречались? – спросил Банкер.

– Я же говорила, около года.

– Когда это было?

– Думаете, я записываю такие вещи? – Элиана начала раздражаться. – В конце девяносто восьмого – начале девяносто девятого года, примерно тогда.

Банкер вытащил стопку листов и заглянул в них.

– Я вижу, он открывал портал во второе февраля тысяча девятьсот девяносто девятого года. Этот день может быть датой вашего расставания?

– Нет, – покачала головой Элиана. – В феврале мы еще встречались. Расстались позже.

– Что-то особенное произошло в этот день?

– Насколько я помню, нет.

Банкер сложил бумаги и сунул их обратно в карман. Авигаль посмотрела на него, и он, похоже, понял, что напарница озадачена. Они еще не просматривали записи перемещений во времени; они еще узна́ют, куда открылся портал и почему. Не было необходимости об этом спрашивать.

Он огляделся. На столе лежало несколько счетов за электричество и воду, изрисованных каракулями с обратной стороны. Потом на глаза ему попался обломок сухой твердой макаронины под столом.

– Как Бренд отнесся к вашим новым отношениям?

– О чем вы?

– Они с Эди дружили, вы были в одной компании. Почти год вы встречались с Брендом, а потом вашим бойфрендом стал Эди. Вы собирались пожениться, у вас ребенок, дом. Бренд не ревновал?

Элиана снова взялась за вязанье.

– Думаю, он понял, что упустил свой шанс, – сказала она. – Поймите, отношения между Эди и Йони всегда были очень сложными. Когда мы только познакомились, Эди был музыкантом. Но несчастный случай, из-за которого он повредил руку, закрыл для него, как ему казалось, этот путь, и он стал историком. Йони посвятил свою жизнь физике, но я подозреваю, что, работая над машиной времени, он мечтал, среди прочего, создать то, чем Эди мог бы воспользоваться. Жест доброй воли, призванный доказать Эди раз и навсегда, что они добрые друзья, а не соперники, что между ними все хорошо. Сейчас Эди уже нет. И Йони тоже.

– Когда Эди… не стало, – проговорила Авигаль неуверенно, – у вас не было мысли вернуться к Йони?

– Нет, с чего вдруг?! – Элиана подняла на нее глаза, едва ли не потрясенная. – Я же вам сказала, из-за него все и произошло. И вообще, мы давно все это проехали, я и он. Мы были детьми, когда встречались, ну серьезно. И я вам еще кое-что скажу. – Она снова отложила вязанье, наклонилась к Авигаль и тихо произнесла, для убедительности подняв палец: – Йони, может, и был гением, разбирался в квантовой физике и во многом другом, но душой оставался ребенком. И это, наверное, стоит иметь в виду, когда встречаешься с подобным человеком, восторженным, спонтанным, не склонным обдумывать и взвешивать свои поступки, даже грандиозные. На самом деле жить с таким невозможно. От него не стоит ждать стабильности, он не сможет построить тебе дом. Эди, со всеми его недостатками, по крайней мере был взрослым человеком, надежной опорой, внушавшей уверенность, что, проснувшись завтра утром, ты не обнаружишь мир перевернутым с ног на голову. Я не просто так предпочла Эди. И еще: после того как его не стало, а попросту говоря, после того как он канул в вечность, вслед за фараонами, древними римлянами и мамонтами, мне даже в голову не пришло пустить в нашу с Алексом жизнь еще одного безответственного ребенка, даже если он звался профессором Йонатаном Брендом! – Она вздохнула, а потом, не опуская назидательно воздетого пальца, набросилась на Банкера: – Что это вы там разглядываете?

– Ничего, я просто…

– Да, у меня дома бардак! – выкрикнула Элиана. – Сколько пятилетних детей вы растили в одиночестве? Так выглядит дом, в котором они живут, ясно? С каракулями на стенах и омлетом на потолке. – (Авигаль и Банкер как по команде задрали головы.) – Ну, до этого еще не дошло. Это я просто для усиления речи сказала. Но так выглядит дом, где они живут. Не нравится? Можете встать и прибраться!

– Я на самом деле с удовольствием помогу убрать, – спокойно отозвался Банкер. – С чего начнем?

Элиана ошарашенно уставилась на него:

– Простите?

– Что? – эхом вторила Авигаль.

– У нас больше нет вопросов, – пожал плечами Банкер. – Мы можем позволить себе немного задержаться. И мне кажется, несколько облегчим вашу жизнь, если поможем чуть-чуть прибраться. Хотя бы по верхам.

– Издеваетесь?

– Совсем нет. Просто дружеское предложение.

– Вам нужен предлог, чтобы рыскать по дому? Хотя вы не полицейский и у вас нет ордера на обыск.

Банкер помолчал секунду-другую.

– Если хотите, я даже могу проверить, нет ли у вас засоров. Не хочу хвастаться, но мне доводилось иметь дело с сантехникой.

Авигаль от смущения закрыла лицо рукой.

– Ладно, – внезапно развеселилась Элиана и поднялась с кресла. – Что ж, давайте немного приберемся. Мне скрывать нечего, можете рыскать. Только в комнату Алекса не заходить! И в ящиках не рыться!

– Супер, – сказал Банкер. – Начнем?

И, словно азартный игрок, который сравнивает свою ставку со ставкой соперника, Элиана приняла вызов:

– Начнем.

* * *

Моя посуду на кухне, она воображала, как эта парочка обшаривает комнаты, осматривает полки, проглядывает счета за электричество. Ей было плевать, в том числе на то, что она не потребовала у них удостоверения, дабы убедиться, что перед ней действительно детективы, а не жулики. Какая разница? На минутку она вышла из кухни и украдкой понаблюдала, как они тихо ходят по дому, расставляя по местам вещи. Банкер поднимал с пола игрушки и пытался пристроить их в логичном порядке возле шатра в углу комнаты. Авигаль, снуя по коридору и комнатам, собирала мусор: объедки, смятую бумагу, обломки мелков.

Эди мертв, Йони мертв. Боль оплела ее, словно стебли ползучих растений. Все ее существо покрыто хищными плетями – только и можно разглядеть что буйную зелень, которую никто не удосужился выполоть. Кто знает, возможно, она рухнет, если плети исчезнут? Может, только на них все и держится? Она оперлась на стену и медленно дышала, пытаясь подавить рыдания, стараясь не привлекать внимания. Затем вытерла глаза и вернулась на кухню, к посуде, которая ждала ее в раковине. Когда позади нее возникла девушка-детектив и спросила, где швабра, Элиана показала молча.

Мытье посуды заняло больше времени, чем обычно. Она не решилась как следует отвернуть кран, чтобы шум воды не разбудил Алекса. Хилая струйка, которую она пустила, медленно смывала грязь с тарелок. Теперь ей было некуда спешить. Солнце садится, и ночь опускается на ее жизнь. Алекс подрастет, она выработает комфортную рутину, которая позволит ей не сойти с ума; иногда будет ходить в кафе, читать книги. В какой-то момент мужчины начнут проявлять к ней интерес, заговаривать о том, что мальчику нужен отец, да и сама она нуждается в опоре. Только вот влюбляться она больше не станет. Возможно, ей будет очень трудно это объяснять, но Йони мертв, и Эди мертв, и саму любовь она теперь презирает настолько глубоко, что ни один человек не сможет продраться к ней сквозь ползучие дебри боли.

Услышав, что шум в доме позади нее стих, она закрыла кран. Из коридора убрали разбросанные игрушки и одежду, в гостиной тоже было чисто, когда она туда заглянула. Что-то в ней на мгновение смягчилось при виде порядка, который удалось навести, но тут же снова сжалось, возвратясь к привычному состоянию. Детективов нигде не было видно. Она медленно поднялась по лестнице.

Оба стояли на втором этаже, разглядывая изображения на стене. Мужчина с охапкой одежды в руках изучал плакат, на котором пять нарисованных карандашом винтовых лестниц, заворачиваясь одна в другую, ближе к центру складывались в фигуру падающего мужчины. Девушка стояла дальше, около двери в комнату Алекса, и не сводила глаз с большой картины, на которой одной длинной извилистой линией был обозначен контур женского лица с тонкими чертами.

Банкер заметил хозяйку дома.

– Очень красиво, – сказал он, повернувшись к ней и пытаясь не уронить охапку одежды. – Это же Эшер, да?

– Нет, – ответила Элиана, – Это афиша к «Головокружению» Хичкока, которую я когда-то нарисовала. Она висела при входе в один тель-авивский кинотеатр, а теперь висит здесь.

– А это? – кивнула на картину Авигаль. – Тоже ваше?

– Да, – сухо подтвердила Элиана. – Я нарисовала ее в двадцать один год. Раньше я много рисовала.

– Красиво. Очень красиво, – вполне искренне произнесла Авигаль. – Есть еще?

Элиана прошла по коридору к одной из дверей и открыла ее настежь.

– Оставьте вещи там, в углу, – велела она Банкеру. – Я их потом заберу.

Все трое вошли в комнату, где свободным от картин и рисунков оставалось только большое окно напротив двери. Тут были другие женские портреты, исполненные одной линией. Пейзажные наброски углем. Огромные многофигурные композиции. Танцующие люди, чьи лица искажали напряжение или экстаз. Пара, привалившаяся к барной стойке, спиной к зрителю, голова к голове, в окружении размытого, текучего мира. Птица, порхающая над волшебной цветущей долиной, а напротив нее – вставший на дыбы огромный медведь, из лап которого вырывались разноцветные фейерверки, заполняя воздух. Взгляды Банкера и Авигаль скользили от одного рисунка к другому, Элиана терпеливо стояла у входа. В углу комнаты лежали свернутые холсты, на большом мольберте стояла незавершенная картина с изображением балерины. Внимательно осмотрев мольберт и картину, Банкер заметил на них слой пыли.

– Это все вы нарисовали? – спросил он.

– Да, когда-то, – ответила Элиана. – Это мои владения, если можно так сказать. Сюда Эди и Алексу нельзя было заходить без разрешения.

Авигаль указала на самую большую работу, занимавшую почти полстены, – то ли сине-зелено-красный вихрь, длинной дорожкой уходящий к горизонту и тающий вдали, то ли подсвеченный теплый пар, поднимающийся из невидимой точки.

– Что это? Единственная абстрактная композиция?

– Вовсе нет, – покачала головой Элиана. – Это северное сияние. Я мечтала увидеть его с тех самых пор, как прочла о нем в детстве. Нарисовала в двадцать четыре года. Я тогда еще его не видела – только на фотографиях. Однако мне не терпелось, и я изобразила его для себя, в надежде, что когда-нибудь увижу.

– Как давно вы рисуете? – поинтересовалась Авигаль.

– С юного возраста, – ответила Элиана, – но теперь осталась только эта комната, тоже своего рода машина времени. Я достигла пика в двадцать три года. Выставки в Израиле, за границей, статьи, приглашения на фестивали. Ничего лучше я уже не создам. Но у меня хотя бы остались воспоминания.

– Итак, у вас были свои владения. А у Эди? – спросил Банкер, пока Авигаль продолжала смотреть работы, переходя от набросков углем к масляной живописи.

– И у него, конечно, – отозвалась Элиана. – У Эди был рабочий кабинет. Он пользовался им намного чаще, чем я своей мастерской. Он там действительно работал. Теперь кабинет стоит под замком.

– Нельзя ли нам осмотреть его? – обратился к хозяйке Банкер.

Элиана повела плечами:

– Ладно, хорошо. Я вам открою.

Выйдя в коридор, Авигаль спросила:

– Когда вы в последний раз рисовали, Элиана?

Та махнула рукой, даже не пытаясь ответить, и молча спустилась по лестнице. Банкер и Авигаль остались ждать ее возвращения, время от времени заглядывая в комнату с картинами. Вернулась Элиана с большой связкой ключей. Подошла к первой же двери и отомкнула ее.

Кабинет Эди выглядел так, будто над ним потрудился модный дизайнер. На длинных деревянных полках вдоль стен стройные ряды книг, солидных, основательных, с мелким золотым тиснением на толстых корешках. Такое же основательное впечатление производил поставленный в центре письменный стол из деревянного массива, двухтумбовый, с поместительными выдвижными ящиками по обе стороны. Столешница его сейчас почти пустовала. В одном углу стоял тонкий монитор с большим экраном, лежала стопка книг, а поверх нее – ежедневник в красной обложке. В другом – дизайнерские роскошные песочные часы.

Банкер осторожно обследовал полки, быстро пробежал глазами названия книг, бегло оглядел механизм замка на большом окне, расположенном чуть в стороне. Потом взял с книжной стопки красный ежедневник и рассеянно пролистал. Авигаль бросила опасливый взгляд на Элиану. Казалось, той все было безразлично. Она молча наблюдала за ними.

Пусть делают что хотят. Ей действительно глубоко наплевать. Пусть делают что хотят и выметаются. Прошлого не вернуть, и Эди теперь уже не важно, что кто-то трогает его ежедневник.

Банкер наклонился к ящикам стола. Осмотрел их, медленно открыл один за другим, двигаясь снизу вверх. Достигнув верхнего ящика, поднял взгляд на Элиану, а затем снова перевел его на ящик. Тут он достал из кармана одноразовую перчатку, надел на правую руку и вынул из ящика… пистолет.

– Это оружие Эди? – спросил он.

– Да, – кивнула Элиана.

Банкер осмотрел пистолет со всех сторон, понюхал дуло, затем вернул оружие в ящик и закрыл его.

– Ладно… – проговорил он в некоторой задумчивости.

– Что-то не так?

– Нет, – заверил Банкер. – Просто вы не говорили, что у вас дома есть пистолет.

– У нас и ножи есть, – ответила Элиана. – На кухне. А в подвале – клюшки для гольфа, которыми мы уже много лет не пользовались. Каких только ужасных вещей люди не творят при помощи клюшки для гольфа… Если хорошо замахнуться, можно и убить. И я уж не говорю о садовом инвентаре у нас в сарае: лопата, грабли. Потенциал просто пугающий.

– Йони застрелили, – с нажимом в голосе произнес Банкер. – А потому, как вы понимаете, пистолет не мог меня не заинтересовать.

– Ну конечно, – усмехнулась Элиана. – Кстати, в доме есть еще парочка. Один – в комнате, где мы сидели, другой – на кухне. Оба спрятаны подальше, чтобы Алекс не нашел. Эди купил их много лет назад. Я, конечно, была против. «Кто вообще держит такие вещи дома?» – сказала я ему. И вот теперь, оставшись здесь без Эди, я каждую ночь достаю пистолет с кухни и кладу под подушку. Если что и помогает мне спать по ночам, то это пистолет.

– Мы понимаем, – примирительно проговорила Авигаль.

– Нет, не понимаете, – спокойно возразила Элиана. – И это нормально. Я рада за вас. Однако то обвинение, которое вы только что на меня обрушили, можете забрать с собой, когда уйдете. Большое спасибо за уборку, и желаю вам удачи в расследовании, но сейчас я прошу вас уйти.

Из комнаты, дверь которой выходила в коридор, донесся детский голос. И Авигаль поразилась тем бесчисленным, мелким, едва заметным переменам, которые произошли в Элиане. Изменилась ее осанка, лицо, дыхание.

– Вы знаете, где выход, – бросила она. – Закройте за собой дверь.

И с этими словами Элиана вышла из кабинета.

* * *

В машине Банкер по привычке стал двигать вперед-назад пассажирское кресло, пока не нашел оптимальное положение.

– Думаешь, надо было изъять оружие? – спросил он задумчиво.

– У нас нет для этого полномочий. И, кроме того, если она ни при чем, то это ничего не даст. А в противном случае, забрав пистолет, из которого был застрелен Бренд, мы создали бы парадокс. Мы здесь, чтобы собрать информацию, и только.

– Иными словами, я молодец, что не пытался забрать пистолет?

– Да, большой молодец. И вообще, не брать вещи без разрешения – это хорошо и правильно. Продолжай в том же духе.

– Она немного скисла, – задумчиво продолжал Банкер. – Угасла, что ли?

– Вовсе нет, ничего подобного.

– Может, раньше она такой не была.

– Что-то мне подсказывает, что она совсем другая, когда сын с ней рядом, – заметила Авигаль и завела машину.

Запуск в Израиль, 16:30:00, 4 апреля 1997 года

– О’кей, открой глаза!

Элиана открыла глаза и осмотрелась.

– Что ты сделал с комнатой? Это еще что такое? – спросила она и указала на портал.

– Машина времени, – гордо объявил Бренд, – и ты сейчас ее запустишь.

Элиана расхохоталась, прикрыла рот рукой, а затем, став серьезной, удивленно взглянула на Бренда. Он бы не стал шутить такими вещами.

– Ты меня не разыгрываешь? Это то, о чем говорил Эди?

– Абсолютно. Этот портал открывает пространственно-временной тоннель в любую точку в прошлом. Ты назовешь мне место, дату и время, и я преобразую их в числа, с которыми портал сможет работать.

– А потом?

– Потом я введу координаты в систему. Если все будет верно, то портал откроется и мы сможем увидеть прошлое.

– «Если все будет верно»?..

– Возможно, портал не сработает, – пояснил Бренд и быстро добавил: – Он не взорвется, ничего подобного… я думаю.

Элиана прошлась по комнате, оглядываясь вокруг. Время от времени она протягивала руку и касалась портала, кабелей, выходящих из него, столов, компьютерных экранов. Бренд не пытался ее остановить, хотя, как и у любого экспериментатора, у него сосало под ложечкой от беспокойства, когда кто-то трогал его оборудование.

– Я думала, Эди шутит… Значит, ты можешь открыть портал, – наконец уточнила она, – и попасть в прошлое?

– Э-э, не совсем так, нет. – Он почти извинялся. – Прошлое неизменно. Можно на него только смотреть.

– А тот, кто находится с другой стороны, увидит нас?

– Нет, это как… – Бренд замялся. – Как одностороннее зеркало.

– То есть ты, быть может, смотришь на нас сейчас из будущего? Или смотрит кто-то другой…

– Я не думал об этом, но, по сути, такое возможно.

Ладно, в подобной интерпретации его изобретение века выглядит несколько пугающе. Ну ничего. Он опять виновато улыбнулась.

Она еще немного походила, затем сунула руку в карман брюк и улыбнулась:

– Это невероятно, Йони. Если эта штука действительно работает, ты сотворил нечто невероятное.

Он оживился.

– Так что ты хочешь увидеть? – спросил он, усаживаясь за компьютер. – Я уже подготовил различные важные точки. Хочешь посмотреть, как Бен-Гурион объявляет о создании государства Израиль? Или ты предпочтешь выступление Элвиса? Концерт «Битлз»?

– Ну, может быть, что-то более…

– Далекое? Конечно. – От волнения Бренд заговорил еще быстрее и громче. – Можно посмотреть на динозавров, полюбоваться висячими вавилонскими садами. А как насчет царя Давида? Не желаешь узнать, как выглядел Юлий Цезарь?

– Я имела в виду что-то более личное, – произнесла Элиана тихо. – Все эти исторические события и личности очень любопытны, но, мне кажется, интереснее пережить заново моменты собственной жизни. Воспоминания выцветают. – «И было бы совсем хорошо, – чуть не добавила она, – если бы туда можно было попасть».

– Да-да, конечно, – поспешил согласиться Бренд. – Можно взглянуть и на что-то личное, тебе просто нужно назвать мне дату и место.

– Ты уже запускал портал, верно? – Она прищурилась и внимательно посмотрела на него.

– Ну конечно, да.

– И был свидетелем исторических событий? Наблюдал за строительством пирамид?

– Нет. – Бренд потупился, смущенно разглядывая свои руки. – Это был всего лишь тестовый запуск. Я вернулся на пять секунд назад.

– И не пошел дальше? Не пытался увидеть то, что случилось с тобой когда-то?

Бренд поднял на нее глаза.

– Я ученый, – сказал он. – В первую очередь меня интересует, исправно ли все работает с технической точки зрения. Но я открыт к предложениям из зала.

– Тогда мне жаль, что я не выберу одну из временны́х точек, важных для тебя, – извинилась Элиана. – Я мыслю не так масштабно.

– Никаких проблем.

Она наклонилась, взяла ручку и, поразмыслив несколько секунд, написала на полях листка, лежавшего перед ними, дату, время и адрес. Бренд немного наклонил голову и прочитал написанное.

– Что это? – спросил он.

– Мой восемнадцатый день рождения, – пояснила Элиана. – Я хочу увидеть его снова.

– Никаких проблем, – повторил Бренд. – Мне понадобится немного времени, чтобы преобразовать это в координаты формата, который требуется компьютеру. Ты можешь подняться наверх, в дом, и приготовить себе какао, если хочешь.

– Опять ты со своим какао, – засмеялась Элиана. – Есть шанс, что ты когда-нибудь предложишь мне кофе, как нормальный человек?

Бренд уже сосредоточился на расчетах.

– Да, конечно, кофе тоже есть, – произнес он рассеянно. – Можешь приготовить себе кофе. Еще пара минут – и я закончу.

Элиана задумалась.

– Если ждать надо всего пару минут, я останусь тут, – решила она и перешла к игровому автомату в углу.

Наведываясь к Бренду, она всякий раз испытывала удачу в этой игре, но так и не смогла достичь желаемого уровня мастерства. Это была странная смесь гонок на автомобилях и стрельбы. Машина разгонялась на трассе, усеянной препятствиями, которые требовалось быстро объезжать. По обочинам дороги высились столбы и деревья, а еще встречались разноцветные коробки, в которые нужно было стрелять на ходу. Ей так и не удалось понять, что важнее: ехать быстрее и добраться дальше или ехать медленно и поразить как можно больше мишеней. Элиане казалось, что игра специально настроена так, чтобы она терпела неизбежное поражение, потому что стоило ей раскусить, как надо действовать, кто-то менял правила. И этот раз не стал исключением. Когда Бренд окликнул Элиану, очков на ее счету было до обидного мало.

– О’кей, готова? – Бренд усадил гостью на стул рядом с порталом.

– Готова. Давай нажмем красную кнопку.

– В данном случае всего лишь «энтер».

– Хм, – помедлила Элиана. – Есть что-то, что мне надо знать заранее?

– Вроде бы нет… Разве что… Не пытайся пройти через портал или сделать нечто подобное. Есть вероятность, что это обнуляет реальность. Мне еще надо проверить.

– Что ты име…

Она не успела закончить фразу – портал испустил жужжание, и перед ней появилась празднично украшенная гостиная в родительском доме. От удивления Элиана задержала дыхание. Это было так неожиданно: картинка поражала яркостью, музыка звучала до странности отчетливо. Былая реальность, далекое воспоминание внезапно стало… ошеломительно живым.

Она не просила показать вечеринку с друзьями, поскольку не испытывала ни малейшей потребности заново переживать это подростковое топтание под медленную или быструю музыку, это одурение от дешевого алкоголя, без которых раньше не мыслила себе веселья. Ей хотелось маленького, радостного и простого праздника, который устроили для нее родители днем раньше.

Вот та самая картина, что до сих пор висит на той же стене. Немного выцветшая живопись маслом: нежная, изящная танцовщица прислонилась к барной стойке в тесном пабе. Элиана всегда задавалась вопросом, почему эта картина так дорога ее маме. А вот воздушные шарики, которые отец развешивал утром, напевая песенку из мюзикла «Отверженные». И зеленая миска, которая позже разбилась, – пока еще в ней лежат семечки. О боже, бабушка Катя! Радостная, разговаривает, смеется, всех узнаёт и…

Элиана глубоко вздохнула.

Вот мама, полная энергии, хлопочет, не присев ни на минутку. Отец, такой милый, любимый, все еще живой, все еще присутствующий в ее жизни, устроился на диване и пьет колу, за толстыми линзами очков хитро поблескивают беспокойные глаза. Брат, высокий, одетый небрежно, в спортивном костюме. И вот она, о нет, вот она! Такая красивая… В ней тогда было столько жизни.

Бренд встал рядом и прошептал ей прямо на ухо, обдав его жаром:

– Чудесно, правда?

Она оттолкнула его. Нельзя осквернять этот момент, когда она видит нечто бесценное. Бренд неловко улыбнулся, когда она его отстранила, и заметил, как свет из комнаты, на которую они смотрели через портал, отражается в ее глазах.

Звучала приятная музыка, свет, сочившийся в гостиную сквозь жалюзи, был ярче, чем ей помнилось; и когда бабушка Изабель вошла с тортом и запела: «С днем рожденья тебя», Элиана еле сдержала слезы.

«С днем рожде-е-енья-я тебя-я, с днем рожде-е-енья-я тебя-я, с днем рожде-е-енья-я, Элиа-а-ана-а, с днем рожде-е-енья-я тебя-я!» – подхватили все, и юная Элиана, в воздушном платье кремового цвета, почти ненакрашенная, такая естественная и свежая, двигалась в такт словам, как будто танцевала в клубе. Потребовалось какое-то время, чтобы освободить место для торта на заставленном угощениями столе, и вскоре все стали скандировать: «Же-ла-ни-е! Же-ла-ни-е!» И папа смеялся и кричал вместе со всеми, а Михаэла, тогдашняя девушка брата, покачивала головой, стоя в сторонке и стесняясь быть частью праздника, неуверенная, что она тут к месту. Мама хлопала в такт. Свет был ярким, потолок – высоким, воздух – прозрачным. Элиане стукнуло всего-навсего восемнадцать. Воздух вокруг нее почти сияет, она делает глубокий вдох и задувает свечки, все ликуют. Почему же так больно?

Она вспомнила, какое желание загадала, но это уже не имело значения. Сейчас она попросила бы совсем другого, но тогда она хотя бы пожелала чего-то исполнимого, в отличие от нынешнего желания – вернуться в свое прежнее тело, молодое, гибкое, полное надежд и возможностей.

Папа сказал что-то забавное, рассмешившее всех, но Элиана этого уже не расслышала. Когда мама начала резать торт, ее любимый брат-балбес завопил: «Тост! Тост!» Почему они постоянно кричат на этой вечеринке? Что происходит? Элиана не помнит такого. Она встала, улыбнулась и махнула рукой, будто утихомиривая ликующую толпу на огромном стадионе. Элиана помнила, как стояла и говорила, пока мама резала торт, помнила, что чувствовала себя очаровательной и остроумной, в частности, потому, что заранее подготовилась. Помнила, что в самом конце папа обнял ее, потом – мама, за ней – бабушка Катя, а бабушка Изабель, которая сидела чуть поодаль, только послала ей воздушный поцелуй и сделала игривый жест рукой, мол, «подожди, подожди».

Через портал она наблюдала за собой, беззаботной и радостной, стоящей перед всеми и уже открывшей рот, чтобы сказать…

– Выключи! – приказала Элиана.

– Что? – Растерянный Бренд подошел поближе.

– Выключи портал, – процедила она, – выключи его! Выключи немедленно.

– Это же чудесный момент, Элиана, посмотри! – попытался возразить он, а она повернулась к нему с глазами, полными слез, и закричала:

– Выключи портал, Йони!

«Так вот…» – произнесла юная Элиана. И словно бы нимб сиял у нее над головой, длинные пальцы были подняты в воздух.

Бренд закрыл портал.

Элиана обхватила голову руками и попыталась успокоить дыхание. Бренд стоял позади, сомневаясь, стоит ли подойти и положить руку ей на плечо.

Какая же это ошибка, подумала она.

– Эмоциональная перегрузка? – спросил Бренд тихо.

Если бы ты только знал… Как же она хотела забыть, до чего ей тогда было хорошо.

– Думаю, да. В некотором роде. – Она подержалась за голову еще несколько секунд, а потом с плохо скрываемым усилием подняла ее и улыбнулась. – Все-таки много воды утекло с тех пор…

Она встала с кресла и разгладила платье, как будто на нем были складки, которые требовалось распрямить.

– Это прекрасно, Йони, просто удивительно. Ты создал маленькое чудо, ты станешь знаменитым.

Так много потеряно, так много исчезло.

Бренд скромно улыбнулся, но она заметила, насколько для него важны эти слова. Он подошел к ней и обнял, она постояла с полсекунды, прижав руки к телу, пока не пришла в себя и не обняла его в ответ. Она больше никогда в жизни сюда не вернется, она не хочет видеть этот портал. Ей нужно составить длинный список отговорок на случай, если ее снова пригласят.

Бренд выпустил ее из объятий и посмотрел серьезно, положив ей руки на плечи:

– Тебе было трудно видеть отца? В этом дело?

– Да, – согласилась она. Если бы так. Хотела бы она оказаться настолько хорошим человеком, чтобы проблема была именно в этом. Но дело было в другом. Свидание с самой собой. Осознание того, как потускнел нимб, некогда окружавший ее.

– Как-то тоскливо стало, – призналась Элиана, уверенная, что Бренд не поймет до конца, что она имеет в виду. Она давно тосковала, в ней всегда теплилось чувство, что где-то она свернула не в ту сторону. Теперь она могла сказать это вслух.

Однако Бренд понял больше, чем она намеревалась открыть.

– Мы все обречены повзрослеть, – сказал он. – Неизбежность перемен заложена в самом порядке вещей, это та цена, которую мы платим…

– Хватит, Йони, хватит! Наверное, я просто выбрала неудачную точку во времени. – Она надеялась, что голос ее звучит непринужденно, почти беспечно. – Надо было посмотреть на строительство пирамид или на Юлия Цезаря, как ты предложил. Это было бы не так грустно и гораздо интереснее.

Он по-прежнему смотрел ей прямо в глаза.

– Я полагаю, – возразил он, – мы выбрали именно то, что тебе нужно было увидеть.

– Когда-то я была великолепна, – вздохнула она. – И вот мне напомнили, что это осталось в прошлом.

– Ты все еще великолепна. – Он снова обнял ее.

– Нет, – поморщилась она. – И довольно уже объятий, Йони! Это лишнее.

Он отпустил ее и сделал шаг назад.

– Нам уже не восемнадцать, Йони.

– Верно. Но это нормально, – ответил он, – это совершенно нормально. Так устроен мир.

Она повернулась и зашагала в сторону лестницы.

– Мне нужно на воздух. Ты сотворил нечто удивительное, правда. Я очень рада за тебя, но сейчас мне нужно немного воздуха.

– Может, хочешь все же увидеть висячие сады? – спросил он.

В ответ она только отрицательно махнула рукой и начала подниматься.

Запуск в Тихий океан, 11:00:00, 18 мая 1453 года

– Ого, какая классная штука! – Дорон стоял на лестнице и смотрел на портал. Это был первый раз, когда он увидел его готовым и подключенным. Тон голоса Йони во время их телефонного разговора дал ему понять: произошло что-то значительное.

Бренд поднял глаза от экрана и улыбнулся:

– Подожди, ты еще не видел, как она работает.

– В самом деле? – Дорон спустился по лестнице, улыбаясь. – Действительно работает? Тебе удалось увидеть что-то из прошлого?

– Да, сейчас и ты увидишь.

– О-го-го! – Воодушевления в голосе Дорона хватило бы на двоих. Он наблюдал со стороны за проектом Бренда – возможно, был одним из немногих, кто знал, что́ происходит под землей, в этой комнате. Поддерживал друга в моменты кризиса, отвечал на сообщения посреди ночи, когда Бренда осеняли новые идеи. Словно гордый отец, Дорон вытащил телефон, чтобы запечатлеть исторический момент.

Бренд так и подскочил:

– Нет-нет-нет, не снимай!

– Почему? Ты же собираешься рано или поздно выйти с этим на публику? Потребуется хроника первых дней. Материал для твоего биографа.

– Пока нет, подожди. Я записываю все на камеры, мне не хочется, чтобы это уходило куда-то или было задокументировано в других местах. Нужно сначала убедиться, что все безопасно.

– Но ты же говорил, что можно только смотреть? Не менять?

– И все же, – стоял на своем Бренд, – надо сначала разобраться, в чем сила этой штуки, какие возможности она открывает и каковы риски. Еще не хватало, чтобы государство наложило лапу на машину, прежде чем я проверил все сценарии.

– Ты боишься, что какой-нибудь болван, – сказал Дорон, удаляя из телефона снимки, – внесет изменения в программу и создаст черную дыру?

– Скорее, что машину используют в качестве оружия, но и это тоже внушает опасения, – согласился Бренд.

Дорон вздохнул. Удалив фотографии, он вернул телефон в карман и огляделся. Конечно, он мог бы только притвориться, будто их удаляет, а потом, когда Йони, как обычно, пожалеет, что не задокументировал весь долгий путь к большому достижению, вытащить фотографии из закромов. Но Йони попросил все удалить, а Дорон считал себя порядочным человеком.

* * *

– Что это за штука? – спросил кто-то с верхушки лестницы.

Дорон задрал голову, но Бренд даже не удосужился поднять взгляд от экрана, только сказал:

– Это машина времени, Эди. Думаю, тебе понравится.

– Не может быть, – пропел Эди, спускаясь по лестнице, – не может быть!

Дорон покосился на Бренда. «Значит, фотографировать нельзя, а приглашать сюда Эди можно?» – говорили его глаза. Бренд заметил недоуменно поднятую бровь.

– Он же историк, – пояснил Йони. – Нельзя скрывать такое от друга-историка.

Эди встал перед порталом.

– Ты уже запускал эту штуку? – осведомился он. – Или собираешься нас тут взорвать? Потому что это выглядит как творение боргов, а не людей.

– Подожди несколько секунд – и сам все увидишь.

– Не могу поверить, – усмехнулся Эди, – что пропускаю матч ради этого. И почему потребовалось приглашать меня именно сейчас? Я думал, что обладатель машины времени не скован жестким расписанием.

– Портал предназначен только для того, чтобы заглянуть в прошлое. Через него нельзя туда попасть, – пояснил Бренд.

– Вот оно что! – кивнул Эди. – У меня тоже такой есть. Я называю его «память».

– Может, хватит ерничать? – проворчал Дорон.

– Извините-извините. – Эди со вздохом поднял руки, мол, сдаюсь. – У меня был ужасный день. Просто мы полгода не виделись, а тут ты внезапно пишешь, чтобы я приезжал. Не то чтобы это было проблемой, просто… впрочем, не важно.

* * *

Бренд откинулся на спинку кресла и поджал губы:

– Ладно, давай дату.

– Я? – растерялся Эди.

– Ну ты же историк. Тебе лучше знать, куда стоит вернуться. Назови дату.

– Дай угадаю, – сказал Дорон. – Двадцать третье мая тысяча шестьсот восемнадцатого года.

Эди бросил на друзей недоуменный взгляд:

– Дефенестрации? С чего это?

– Ты же эксперт по Тридцатилетней войне! – сказал Дорон. – Именно с дефенестраций она и началась, не так ли? Я помню, как ты заставил всех нас прочитать свою книгу. Не хочешь посмотреть, как послов Фердинанда выкинули в ров из окошка?

– У Тридцатилетней войны гораздо больше причин, чем тот факт, что кого-то выбросили из окна, – фыркнул Эди. – Если бы ты действительно читал мою книгу, ты бы знал.

– Шестьсот тридцать страниц, Эди. Ты же не думаешь, что я запомню все?

– Ну а я все помню, – парировал Эди и повернулся к Бренду. – И вообще, я давно переключился на другое. Моя следующая книга будет посвящена теме более важной, чем давняя война, никого сегодня не интересующая.

– О’кей, – согласился Бренд. – Тогда назови другую дату.

Эди сосредоточился:

– Ладно, дай подумать. Восемнадцатое мая тысяча четыреста пятьдесят третьего года.

Бренд ввел дату и поинтересовался:

– А время суток?

– Откуда мне знать? Допустим, восемь утра.

– О’кей…

– Нет, – остановил Эди. – Одиннадцать утра. Если я прав, нас ожидает нечто потрясающее.

Пальцы Бренда снова забегали по клавишам.

– А место?

* * *

– Вау! Это… это невероятно, – чуть не задохнулся Эди.

Перед ним через портал открывался вид на безмерные океанские шири, безмятежную и бескрайнюю синеву. Портал был открыт на большой высоте над уровнем моря, и взгляду представлялась одна только водная гладь, простирающаяся до самого горизонта и лишь изредка нарушаемая рябью и волнами. Эди был заворожен и напряжен, но в то же время слегка расстроен.

– Почему… почему сюда? – пришел в недоумение Дорон. – Тут же ничего не происходит.

– Я надеялся на другое, – пробормотал Эди и повернулся к Бренду. – Поздравляю! Тебе удалось не только открыть стабильный тоннель в пространственно-временно́м континууме, но и доказать, что я ошибался в своей теории.

– Может быть, временна́я точка выбрана некорректно…

– Не утешай, – поморщился Эди. – Я был уверен, что машина работает, едва вошел сюда. Иначе вы бы меня не позвали.

– Что ты ожидал увидеть? – спросил Дорон.

Эди со вздохом опустился на стул:

– Тучи пепла, кромешную тьму, гром, землетрясение.

– С чего вдруг?

– Мне казалось, я рассчитал, где и в какой день извергся вулкан в тысяча четыреста пятьдесят третьем году, – сказал Эди. – Ученые уже много лет пытаются выяснить точное место и время. Я думал, что вычислил все правильно.

– Извини за невежество, – тихо произнес Дорон, – но почему это важно?

Эди печально усмехнулся:

– Чего уж тут извиняться… История в наши дни никого особо не занимает. Если исторические события нельзя превратить в онлайн-игру, до них никому нет дела. Давно ли ты был в библиотеке? Обращал внимание на полки с книгами по истории? Впечатление такое, будто на планете ничего не происходило до Второй мировой войны, все исчезло под пылью веков и безнадежно пропахло нафталином. Промежуток между динозаврами и Гитлером не вызывает у широкой публики ничего, кроме зевоты. Если вы действительно читали мою книгу, то, надо думать, пробежались по эпилогу, моим размышлениям о причинах войн и мировых конфликтов. Раньше я думал, что истоки их коренятся в борьбе идей, идеологий. Думал, что легенды, которые мы, каждый на свой лад, рассказываем о сотворении мира, – причина всех разногласий. Католики ссорятся с протестантами, и оттуда все беды. Потом я стал искать первопричины конфликтов в экономике, затем – в природе человека. Сегодня… сегодня я думаю, что общественные катаклизмы обусловлены переменами климата.

– Климата?

– Тридцатилетняя война не возникла на ровном месте, ни с того ни с сего. Она была лишь звеном в цепи мировых событий, которые произошли примерно в то же самое время и на первый взгляд никак не связаны между собой. Английская гражданская война, крах династии Мин в Китае, Деканские войны в Индии, Религиозные войны во Франции – все произошло примерно в семнадцатом веке.

– И поэтому у тебя всегда будет работа, да? – попытался пошутить Дорон.

Эди проигнорировал его замечание.

– Эти события также можно привязать к малому ледниковому периоду, отмеченному относительным похолоданием и длившемуся примерно четыреста лет. На протяжении его выделялось несколько фаз, когда похолодание было особенно пагубным. И одна из них пришлась приблизительно на семнадцатый век. Понимаете, для культур, чье благополучие зависит от сельского хозяйства, падение температуры имеет катастрофические последствия. Неурожаи приводят к голоду, росту цен на еду и, как следствие, к войнам и кризисам. Принято кивать на различия культурных и религиозных национальных традиций, идеалов, однако на самом деле двигателем человеческой истории являются прежде всего изменения климата, которые – по крайней мере, в те доиндустриальные времена – определялись главным образом одним фактором – вулканической активностью, что я и пытаюсь доказать.

– То есть человеческая история зависела от капризов земных недр? – уточнил Бренд.

– Это так увлекательно, – продолжал Эди, – исследовать исторические процессы. Погружаться в глубины времен, доискиваясь до того, что́ движет народами и нациями. Но возможно, все гораздо проще, чем нам представляется. Может быть, все, что выстраивалось годами, вмиг обесценивается, когда наступает момент настоящего, достаточно мощного и чистого природного гнева. Долгие годы лава пузырится под поверхностью, давление накапливается под нашими ногами, а мы даже не подозреваем об этом, и потом в один миг вулкан извергает лаву, земную твердь трясет – и все меняется.

– Да ладно тебе…

– Выброшенный в атмосферу вулканический пепел скрывает солнце, в воздухе накапливается избыток серы… Последствия достаточно мощного извержения растягиваются на годы вперед. Оно затрагивает слои атмосферы и влияет на всю планету. Во время малого ледникового периода наблюдалось множество извержений, начиная с того, что произошло в Индонезии в середине тринадцатого века. В конце шестнадцатого столетия крупное извержение случилось в Новой Гвинее, в семнадцатом – в Перу, на Филиппинах, в Исландии. И конечно же, – он указал рукой на портал, – не стоит забывать о загадочном извержении тысяча четыреста пятьдесят третьего года.

– Загадочном?

– Установлено, что примерно в это время где-то на земном шаре извергся вулкан, но где и в какой день – точно неизвестно. Доказательством служат очевидные последствия извержения: в Швеции от холода пострадали урожаи, в Китае люди замерзали насмерть, в разных странах Европы деревья остановились в росте, ацтеки в Мексике пережили величайший в их истории голод, а недалеко от того места, где мы с вами сейчас находимся, турки захватили Константинополь, после того как облако пепла накрыло город на целый день и отражение зари в воздухе, наполненном вулканическим пеплом, заставило жителей думать, будто горит их великий собор. Турки не взяли бы город, если бы вулкан не вызвал природных аномалий, ослабивших дух византийцев.

Он встал и подошел к порталу, вглядываясь в горизонт, покрытый водой.

– Я думал, что верно все рассчитал. Есть много теорий, утверждающих, что того вулкана давно не существует, что он погребен под океаном. И я думал, что рассчитал все правильно, верно определил время и место, где это произошло. И что в итоге? Очередной промах. Потому что история – это не физика. Бренд, нельзя просто…

И тут вдалеке грянул оглушительный раскат грома. Друзья уставились друг на друга.

– Когда портал должен закрыться? – спросил Дорон.

– Через пятьдесят минут, – сообщил Бренд. – Если только я не закрою его принудительно раньше.

– Бинокль! – вскричал Эди. – У вас есть бинокль?

Бренд рванул вверх по лестнице и вернулся через несколько минут с большим черным биноклем. Эди, который все это время метался по комнате, выхватил его у Бренда, поднес к глазам и издал победный крик:

– Это происходит! Вон там! Мы не видели, потому что были далеко, но это уже началось, уже началось, прямо…

Следующий громовой раскат оказался гораздо сильнее. Он прокатился от дальней точки на краю видимого пространства и эхом отозвался в маленькой комнате с силой, которой никто не ожидал. Теперь извержение можно было наблюдать и без бинокля. Огромный столб дыма, восставший над поверхностью моря, делался все выше и выше, все темнее и темнее.

– Я был прав! – Эди, охваченный почти ребяческим восторгом, скакал по комнате. – Я! Был! Прав! Я думал, что пик пришелся на раннее утро, но оно только сейчас началось, вот и все. Но место верное! И дата верная!

Он поймал голову Бренда обеими руками и прижался лбом к его лбу:

– Ты гений! Ты ге-ний! Ты гений, и я гений, и мы раскачаем этот мир!

Раздался еще один раскат грома. Внутри далекого дымового столба уже различалось зловещее красное свечение, черное облако ширилось и сгущалось прямо у них на глазах.

– Закрой портал! – радостно проговорил Эди. – Закрой.

– Ты не хочешь досмотреть? Сделать измерения? Перепроверить? – удивился Бренд.

– Еще успею, – махнул рукой Эди. – Я не знаю, с какой скоростью и в каком направлении движется облако, так что, пока оно не дошло до нас и вся комната не заполнилась вулканическим пеплом, лучше закрыть портал.

Бренд послушался, и вскоре об увиденном напоминала лишь довольная улыбка Эди Рабиновича.

* * *

– Ты понимаешь, что это значит, понимаешь? – От скептичного циника, который спускался по лестнице полчаса назад, не осталось и следа. – Мы можем, что называется, в прямом эфире увидеть, кто убил Юлия Цезаря, узнать, кем был Джек-потрошитель, как появился Стонхендж. Мы разгадаем тайну Стонхенджа! Это грандиозно, это изменит все!

– Эди, об этом пока нельзя рассказывать, – пытался успокоить его Бренд. – Мы пока не готовы явить машину миру, нужно провести еще много проверок.

– Проверки? Какие проверки? А, не важно, делай все, что нужно!

– Это может занять какое-то время…

– Не волнуйся. Я составлю список дат. Ты станешь самым известным физиком в истории, Йони, а я… я стану самым известным историком. Мы изменим этот мир.

– Эди, пообещай мне, что никому ничего не расскажешь, не разболтаешь, пока мы не решим, что пора. Изобретение этой машины может иметь серьезные последствия.

– Да-да, конечно. – Эди прямо-таки распирало ликование. – Но Элиане я просто обязан рассказать, хорошо, Йони? Это же все-таки Элиана. Я не смогу скрыть от нее.

– Да… – Бренд повел плечами смущенно. – Ей можешь рассказать.

– Но предупреди ее, чтобы держала язык за зубами! – крикнул Дорон, а Эди рассмеялся и взбежал вверх по лестнице на лужайку, на свежий воздух, чтобы позвонить Элиане.

* * *

Бренд вернулся и сел за клавиатуру, проверяя и обновляя настройки, нажимая на клавиши. Дорон в задумчивости отошел к игровому автомату и несколько секунд смотрел на мигающий экран.

– Ты ведь знаешь, что не обязан это делать, да? – сказал он наконец.

– Что именно?

– Тащить его на своих плечах, помогать его академической карьере с помощью своей машины.

– Он же мой друг, я поступаю по-дружески. Да и кому, если не историку, испытать машину времени?

– Не думаю, что тобой движет логика, Йони. Скорее, чувство вины.

– А почему, собственно, Эди должен преуспеть меньше, чем я? – спросил Бренд то ли Дорона, то ли себя самого. – Мы начинали с одинаковых стартовых позиций.

– Но он сделал свой выбор, а ты – свой.

– Он историк, и разве не разумно предоставить ему доступ к машине?

– Чем меньше людей…

– Дорон, хватит! Люди, которым я доверяю, могут увидеть этот портал. А Эди, несмотря на все, что произошло между нами, по-прежнему мой друг.

Он снова зацокал по клавишам, а Дорон повернулся к автомату и начал новую игру. Каждый занимался своим делом несколько минут, пока снова не послышались шаги на лестнице. Эди Рабинович, все еще сияя как медный таз, пригнулся, чтобы войти в комнату, и посмотрел на них с лукавым вызовом:

– Так что насчет матча?

Запуск в Израиль, 21:22:44, 12 мая 2019 года

– А что насчет него?

– Если нам удалось открыть портал и увидеть извержение шестисотлетней давности, то, полагаю, мы можем и посмотреть игру, правда?

– А, ну да, – согласился Бренд. – На самом деле это гораздо проще. Надо открыть портал в пространстве, а не во времени, так что на это потребуется меньше энергии. Что за игра?

– Ну ты чего? «Маккаби» против «Хапоэля», спорткомплекс «Драйв-инн». Матч уже идет, по-моему.

– Энергия, требуемая для открытия тоннеля, зависит от того, насколько далеко в прошлом находится целевая точка? – заинтересовался Дорон.

– Она зависит от многих факторов, – пустился в объяснения Бренд. – Я все еще пытаюсь это понять. Точно от расстояния между концами тоннеля. Однако дистанция между двумя четырехмерными точками рассчитывается не так, как мы привыкли. Еще на затраты энергии влияет время, в течение которого был открыт портал. Может быть, сказываются и прочие факторы. Например, нельзя исключать, что при открытии тоннеля в точку, близкую к Солнцу, изменяется уровень излучения, и тогда…

– О’кей, пока вы обсуждаете устройство машины времени, – вмешался заскучавший Эди, – я, пожалуй, смотаюсь наверх и принесу нам чего-нибудь перекусить. Пиво есть? – спросил он.

– В холодильнике стоит упаковка, – ответил Бренд рассеянно. – И в кладовке завалялось немного снеков, которые я купил на прошлой неделе. Есть еще фрукты…

– Фрукты – это лишнее, – перебил Эди. – Сейчас вернусь. Откройте портал под правильным углом к полю. – И он вприпрыжку понесся по лестнице.

Бренд сел за клавиатуру.

– Итак, каковы координаты поля? – спросил он.

* * *

Когда портал закрылся, Дорон встал, чтобы немного размяться.

– Больше не буду ходить на матчи, – захлебывался восторгом Эди. – Как будто сидишь прямо на поле, это удивительно.

– Думаю, разумнее все-таки ездить туда, а не запускать каждый раз портал, – улыбнулся Бренд.

– Я-то надеялся, «Хапоэль» победит, – произнес Дорон. – С таким трудом сравнять счет – и все же проиграть в дополнительное время.

– Это все равно как смотреть игру на экране диагональю в сто дюймов, – продолжал восторгаться Эди. – Я даже чувствовал запах пота игроков.

– Если учесть время, в течение которого портал был открыт, можно сделать вывод, что запуск в настоящее действительно требует гораздо меньше энергии, чем в прошлое, – заметил Бренд. – Тем не менее следует поискать способ аккумулировать больше энергии.

– Почему ты не подключаешься к обычной электросети? – спросил Дорон.

– Я заряжаюсь от нее, но использую специальные литиевые батареи собственной конструкции. Для открытия нужен очень мощный импульс, который нельзя получить от обычной электросети, – сказал Бренд. – Да и не хочется оставлять без электричества весь район, если вдруг возникнут проблемы.

– Ладно, ребята, было здорово, – сказал Эди. – Есть что-то чертовски забавное в том, чтобы использовать самые передовые технологии для решения банальных задач. Я дико доволен. Йони, я составлю список дат, и мы начнем открывать портал в более интересные места.

– А не осталось ли еще чуточки энергии на последний запуск? – осведомился Дорон.

– Самая малость. Хватит для короткого или близкого по времени открытия, – проинформировал Бренд. – Точнее сказать трудно. А что?

– Просто, если уж мы открывали портал в прошлое и в настоящее, – продолжил Дорон, – почему бы не попытать удачи с будущим?

Запуск во Францию, 23:20:00, 11 января 1664 года

Она знала, что ему туда не хочется. Он стоял рядом с ней, напряженный, почти окаменевший.

– Я не уверен, что это хорошая идея, – сказал Бренд. – Зачем причинять себе лишнюю боль?

– Я не собираюсь сидеть дома, как будто ничего не случилось, – отрезала Элиана. – Ты мне должен: это из-за тебя все произошло.

– Из-за меня? – Если бы не усталость, он бы, пожалуй, закричал. Ей же все известно: Эди настаивал, рвался туда, капал на мозги…

– Да, из-за тебя, – повторила она с ожесточением. – Ты задолжал мне хотя бы одну попытку.

Пусть знает, что она сердится. Пусть поймет, что она действительно сломлена, что она не притворяется. Это был удар, еще один удар, слишком сильный, и она не позволит ему все забыть. Челюсти Элианы были крепко сжаты, губы сомкнуты, словно удерживая все, что она хотела бы сказать. Она неотступно следила за ним, пока он садился за компьютер, затем опустилась на пол перед порталом.

– Есть же стул, – заметил Бренд, но она его слова проигнорировала.

* * *

– В какой момент я должен открыть портал? – спросил он наконец.

– В ту ночь, когда он должен был вернуться.

– В этом нет смысла, Элиана, это просто…

– Начнем с этого.

Бренд вздохнул:

– Раньше или позже того времени, когда он должен был вернуться?

– Ровно в то время.

– Невозможно: это создаст парадокс.

– Почему?

– Потому что когда я смотрел через портал, то ничего не видел.

– Тогда сразу после, – уточнила она. – Может быть, он опоздал; может, ты сдался слишком рано.

* * *

Дождь лил, не прекращаясь. Равнина, которую Элиана видела через портал, была темнее, чем она ожидала. Ей как-то не приходило в голову, что ночи в наше время не в пример светлее из-за того, что всюду есть искусственный свет, даже в самых, казалось бы, глухих уголках.

Она сидела, не отдавая себе отчета в том, как много времени прошло, и молча смотрела в дождливую, безмолвную тьму. Порой ей чудился какой-то проблеск, движение, но это была лишь иллюзия. Йони, постояв рядом несколько минут, пробормотал, что скоро вернется, предостерег от попыток переступать границу и вышел, оставив Элиану одну перед порталом. Она знала, что ему тяжко тут быть, и предположила, что он понимает ее желание остаться одной. Здесь их стремления совпадали. Она встала, выключила свет и погасила экран компьютера, чтобы в комнате стало темнее и глаза привыкли. Возможно, тогда ей удастся разглядеть что-то во мраке за порталом…

Постепенно она начала различать детали пейзажа. Холмы выделялись чернотой на фоне усыпанного звездами неба. Однако поле было погружено во тьму. Можно было лишь понять, что эта большая пустошь поросла сорными травами и усеяна валунами. Хорошо, что Йони ушел. Раньше она хотела, чтобы он был рядом каждое мгновение. Его энергия была притягательна, его неугомонность забавляла. Потом она начала от них уставать, почувствовала, что вовлечена в некое соревнование: кто сильнее любит, больше вкладывает в отношения, глубже в них вовлекается. Ей уже хотелось пустить корни, а он все еще порхал с места на место. Она начала сомневаться, подходят ли они друг другу, сомневаться, что такому, как он, годится такая, как она, живущая в ином ритме. Наконец она решила, что ему, вероятно, нужна лишь ее красивая оболочка, влекущая к себе, возбуждающая жажду прикосновений. И возможность демонстрировать ее другим, совершенную, блистательную: вы только посмотрите, какую красотку-художницу завоевал этот недотепа-ученый!

Она соскоблила его с себя, будто лишний слой эпидермиса, причиняя боль резкими, решительными движениями. Он так ничего и не понял, но вроде бы со всем примирился. Возможно, единственный плюс от несчастья с Эди состоит в том, что Йони больше не хочет быть с ней.

Между тем ничего не происходило. Может быть, прошел час, а может, все десять. Не исключено, что она вообще уснула и все пропустила. В какой-то момент Элиана немного поплакала, потом глотнула воды из бутылки, стоявшей рядом, а затем обнаружила, что сидит напротив портала с закрытыми глазами и пытается что-то услышать.

Когда Йони вернулся, портал уже был закрыт, в подземелье горел свет. Элиана играла, играла в ту самую дурацкую игру с гонками и стрельбой. На сей раз у нее получалось неплохо. Нужно было лучше целиться в красные коробки и чаще в них попадать, чтобы заработать очки. Услышав, как Бренд спускается по лестнице, она обернулась.

– Ты объяснил мне, как закрывать портал, но не оставил ключа, – сказала Элиана.

– Ничего страшного. Ты могла просто выйти и захлопнуть за собой дверь.

– Такое место нельзя оставлять незапертым. – Она поправила ремень сумки на плече. – Машину нужно беречь. Это единственный способ найти его.

– Не думаю, – возразил Бренд, – что нам удастся его найти.

– Не тебе решать, – процедила Элиана.

Дорон

Он жил на двенадцатом этаже многоквартирного, немного запущенного дома недалеко от центра города. На звонок в дверь открыл взъерошенный, но одетый аккуратно.

– Спасибо, что пришли, – поблагодарил Дорон. – Я… я сейчас освобожу место, чтобы вам было куда сесть.

Авигаль и Банкер вошли в квартиру.

Было заметно, что гости сюда не заглядывали уже давно. Маленький кофейный столик в центре гостиной был заставлен стаканами и пустыми коробками из-под китайской еды и пиццы, бельевую сушилку у стены загромождали груды одежды и постельного белья. Они пришли раньше назначенного часа, вынудив хозяина спешно освобождать диван от газетных кип, торопливо смахивать крошки с кресел и поднимать жалюзи в тщетной надежде разогнать затхлость, застоявшуюся в воздухе. Когда Банкер и Авигаль устроились в креслах, Дорон принес из кухни чистые стаканы и бутылку холодного чая, купленную ради вечеринки, на которую его никто так и не позвал.

– Ага, – оживился Банкер, – а в чем фишка с бабочками?

Дорон не сразу сообразил, о чем толкует гость. Изображения бабочек висели здесь так долго, что стали неотъемлемой принадлежностью стены. Время от времени он добавлял очередной трофей, потом еще один, пока бабочки не заполонили все. Распечатки, фото в рамочках, несколько постеров из специального издания, заказанного несколько лет назад. Сейчас, взглянув на эти стаи папильонов глазами гостя, Дорон признался себе, что, кажется, это немного… чересчур.

– Хобби такое, – виновато пробормотал он. – Мне они с детства нравились. В бабочках меня что-то радует, окрыляет душу. Вы знаете, что существует более двадцати тысяч видов? Это удивительно. Мне нравится их нежность, их простая красота.

Не говоря уже о сложном биологическом устройстве, способности удивлять. Людям нравилось слушать, как он разглагольствует о нежности и красоте чешуекрылых, но, если приглядеться, если абстрагироваться от завораживающей прелести красочных крылышек, что останется? Обычное насекомое. Усики, тонкие ножки. По правде говоря, голова бабочки при длительном разглядывании способна вызвать такое же отторжение, как голова мухи или паука. Однако это создание сумело пробить стеклянный потолок брезгливости и стать красивым в глазах людей, которые не задумываясь убивают комаров. Изучив бабочек поближе, Дорон почувствовал себя сообщником разряженных голодранцев, проникших незваными гостями на великосветский бал.

– Как давно вы увлекаетесь ими? – спросила Авигаль.

– Почти двадцать лет, – честно ответил Дорон.

– А коллекция настоящих бабочек у вас есть? Здесь я вижу только фотографии и постеры.

– Я не храню трупы, – нахмурился Дорон. – Это слишком ужасно. Взять живое, красивое существо, усыпить, законсервировать и насадить на булавку, чтобы оно висело, пришпиленное, для всеобщего обозрения. Так же люди украшают стены домов головами убитых тигров. Это не выражение любви к природе, а демонстрация силы.

– И вы знаете их названия? Все-все? – Банкер обвел рукой стены.

– По большей части, – сознался Дорон. – Кое-что, конечно, подзабылось, и я иногда путаюсь, но бо́льшую часть помню.

– Знаете, как называется эта, например? – Авигаль указала на плакат с противоположной стены, так и бросающийся в глаза. Большой, квадратный, глянцевый, с изображениями четырнадцати разноцветных бабочек.

– Да, – кивнул Дорон.

Она молча ждала, а он не сразу сообразил, что должен назвать бабочек по именам. От неловкости Дорон ухватился за бутылку холодного чая и начал разливать его по стаканам.

– На самом деле, – прервал он томительную паузу, – все эти бабочки относятся к одному виду. Папилло дарданус, африканский махаон. Его самки успешно подражают окраске как минимум четырнадцати других видов. Этих бабочек охотно поедают птицы, что и заставляет африканских махаонов мимикрировать под менее вкусных сородичей. И всей своей хитрой маскировкой они обязаны крохотному участку в их ДНК. Один вид, который может выглядеть как четырнадцать других и таким образом избежать истребления.

Он выпрямился в кресле. Последние слова вновь заставили его смутиться.

– А где же ваши книги? – спросил Банкер. – Все эти пророчества Нострадамуса и монаха Михаила?

– Книги в спальне. И напрасно вы думаете, будто я днями напролет читаю Нострадамуса. Просто его пророчества служили интересной темой для разговоров с Брендом, и не с ним одним. А монаха звали Микеле – не Михаил.

– Но вас занимают подобного рода предсказания, не так ли?

Не позволяй себя втянуть в этот разговор. Не превращайся в сумасбродного эзотерика. Ты друг Бренда, ты друг ученого, друг ученого. Другученого.

– Тема, безусловно, любопытная, но на самом деле я не верю в возможность предсказания будущего. Для меня это скорее развлечение, – заявил Дорон. – У меня есть книги Алана Лео, Уильяма Лилли и даже что-то Карла Крафта. Не то чтобы он мне нравился, он ведь работал с Гитлером. Но вы это наверняка и так знаете. У Микеле, например, есть очень четкое и мрачное пророчество про Гитлера. Монах называет фюрера «смертоносным драконом». Всех носителей добра он величал львами, а злодеев – драконами, по крайней мере в тех текстах, которые удалось расшифровать.

Оседлав любимого конька, Дорон уже не мог остановиться, как ни старался. Они, чего доброго, подумают, что он странный. Он и сам считает себя странным. Замолчи, замолчи!

– Нострадамус был гением, если задуматься, – услышал он собственный голос. – Если не гением предвидения, то гением маркетинга. Они все были очень интересными людьми. Алан Лео действительно предопределил развитие мировой астрологии. Элиас Эшмол был настоящим ученым. Он также состоял в масонской ложе. Эди очень им интересовался, любил такие вещи: тайные общества, масонские ложи и тому подобное. Микеле, хоть его и называли монахом, был богатым дворянином, который в конце семнадцатого века поднялся из безвестности. Но после его смерти минула еще пара сотен лет, прежде чем стали издавать написанную им книгу псалмов. Потомки Микеле держали все в секрете. Возможно, приберегали тайные знания для себя. Микеле менее туманен, чем Нострадамус, но последний был более искушен в пиаре.

И они укрощали будущее, эти люди. Управляли подсознанием. Смогли подчинить его себе, прислушиваясь к зову грядущего, к отголоскам разных вариантов развития событий. Не важно, были они правы или нет, они заставили подсознание работать на себя. Поэтому я их и читаю. Будущее не так пугает, когда знаешь, что есть люди, смеющие накидывать узду на неизведанное и ставить его себе на службу. Провидцы или шарлатаны – не имеет значения. И те и другие – укротители будущего, – так думал Дорон.

Он сделал глубокий вдох и прикрыл глаза. Они, видимо, по-прежнему смотрят на него, ждут, что он скажет дальше.

– У меня есть холодный кофе, если хотите, – сказал он, открывая глаза, наклоняясь и подавая им стаканы, – а кроме того, кола. И вода, само собой. На самом деле предсказать будущее невозможно. Машина времени показала нам это. Кстати, а вы знали, что бабочки пьют с помощью своих лапок?

Они смотрели на него, не говоря ни слова, но стаканы из его рук приняли.

– Впрочем, вы здесь не для того, чтобы говорить о бабочках, – произнес он, будто извиняясь. – Как продвигается расследование?

– Медленно, – сознался Банкер. – Мы все еще на том этапе, когда нужно восстановить происшедшее, делать выводы пока рано.

– Как вы держитесь? – осведомилась Авигаль. – Он ведь был для вас близким другом.

– Самым близким, – уточнил Дорон. – Как и я для него, смею думать.

– Когда вы узнали об убийстве? – спросил Банкер.

– В тот вечер я тщетно пытался связаться с ним несколько раз. Отправлял сообщения, звонил. Он не отвечал. В какой-то момент я решил поехать к нему и проверить, все ли в порядке.

– Почему? У вас была причина для опасений? – насторожилась Авигаль.

– Я чувствовал какую-то тяжесть на душе уже некоторое время, – ответил Дорон, – но нет, я не думал, что с ним что-то стряслось. Просто хотел поговорить, узнать, как он себя чувствует. У меня было ощущение, что ему нужно с кем-нибудь поговорить. Статья должна была выйти на следующий день, и я знал о его попытках воспрепятствовать публикации. Он не был ею доволен.

– В каком смысле?

– Поначалу хотел, чтобы статья вышла, даже очень. Сам обратился в этот журнал. Я был рядом, когда журналистка позвонила первый раз. Он был воодушевлен. Но в последние дни изменил свое мнение, позвонил в редакцию и попытался все отменить. Ему сказали, что уже слишком поздно, номер сверстан и подписан в печать. Это привело к небольшому конфликту. В конце концов он сдался.

– Какого рода конфликту?

– Да ничего серьезного. Йони, честно говоря, не был способен настоять на своем. Он привык полагаться на личное обаяние и не умел драть глотку. Он попытался убедить их убрать, по крайней мере, некоторые детали, даже предложил опубликовать интервью без указания его имени, но они отказались. Сказали, что он уже дал согласие, и, поскольку они цитируют его дословно, у него нет оснований требовать отмены публикации. И вообще, они не собираются ничего отменять, так как это задержит выход журнала.

– Не указывать его имя? – удивился Банкер. – Почему, как вам кажется, он передумал?

– На самом деле он не сильно добивался отмены, – пожал плечами Дорон. – Не был готов идти ради этого на баррикады. Если бы его это сильно волновало, он бы попросил кого-то из нас поскандалить или привлек людей из университета. Мне кажется, он понял, что не хочет огласки. В академических кругах и среди физиков его имя широко известно, его встречают с почетом на конференциях по всему миру, но широкая публика Йони совсем не знает. Он осознал, что у огласки есть цена, и изменил свое мнение.

– Все хотят признания, – не поверил Банкер.

– Но не все хотят известности, – ответил Дорон. – Это эффект ложного консенсуса.

– Простите?

– Эффект ложного консенсуса, – разъяснил Дорон, – имеет место, когда люди в определенной социальной группе поддерживают идею, в которую на самом деле не верят и с которой не согласны, потому что ошибочно думают, будто все остальные в группе верят в нее и соглашаются с ней. Большинство на самом деле не хотят известности, но из-за культурных особенностей мы ведем себя так, будто известность – одна из наших главных целей, просто потому, что, по нашему убеждению, так думают все. Йони не был исключением. Он тоже хотел почета, но понимал цену известности. Думаю, именно это заставило его изменить свое мнение.

– Так зачем же ему понадобилась эта статья?

– Нира его убедила, что это может помочь, – сказал Дорон. – Думаю, он хотел подготовить почву для объявления о машине времени. Когда-нибудь в будущем.

– А Нира – это кто? – спросила Авигаль.

– Я с ней не особо знаком, – виновато признался Дорон. – Она приходила несколько раз, когда мы запускали портал. Йони говорил, что она помогает с финансированием проекта. Вероятно, работает на какого-то миллионера.

– И этот миллионер тоже знает о машине времени? – оживился Банкер.

Дорон пожал плечами.

– Ладно. Так когда вы приехали к дому Бренда? – спросила Авигаль.

– Чуть позже одиннадцати, – ответил Дорон. – Полиция уже была там. Пришлось немного похлопотать, чтобы мне позволили войти. Я объяснил, что прихожусь Йони самым близким другом. Нашел среди полицейских человека, который, как мне показалось, способен меня услышать, и в конце концов все устроилось. Вся штука в том, чтобы найти в группе того единственного, кто способен к тебе прислушаться. Убедишь его – остальные подтянутся следом.

Йони был тем единственным в их группе. Его проводником, тем, кто приметил его первым.

– И вы видели кабинет Бренда до того, как полиция все забрала? – уточнил Банкер.

– Да, к сожалению. Еще они попросили меня идентифицировать тело. Я долго не забуду эту картину.

Скрести пальцы рук, посмотри вниз, сделай глубокий вдох, а потом подними глаза и продолжай. Ты потрясен, тебе очень грустно. Пусть они это увидят.

– И вы не показали полиции подземную лабораторию с временны́м порталом, – заметила Авигаль.

– Нет, – согласился Дорон. – Если бы они дали себе труд обыскать хорошенько окрестности дома, сами могли бы найти ее. И если бы нашли, я бы открыл и показал им все. Но они даже не пытались.

– Возможно, там есть какие-то улики? – предположил Банкер. – Отпечатки пальцев, например.

– Разве что наши, – невозмутимо отозвался Дорон. – Отпечатки людей из списка, который я вам передал. Йони хотел бы сохранить машину, я уверен.

– Несмотря на то что с ее помощью его убили? – усомнилась Авигаль.

– Я расставил под землей новые камеры видеонаблюдения, которые нацелены на лестницу, ведущую вниз, – известил Дорон. – Это единственный вход. Если кто-то войдет, мы будем знать.

– Постфактум.

– Да.

* * *

– Как вы познакомились?

– Мы с Йони дружили со школьной скамьи. В классе сидели друг за другом, по крайней мере на тех занятиях, которые он посещал. Он иногда помогал мне с физикой и математикой, а я ему – с литературой и основами веры, с Танахом. Однажды он познакомил меня со своими друзьями: Эди, Бени и Элианой. С тех пор мы все вместе.

Сколько раз он просил его. Сколько раз почти умолял. Сначала Дорону просто хотелось встречаться с Йони время от времени, после полудня, это было логичнее всего. Он уже доказал свою верность, доказал, что может быть другом. Йони был его последней надеждой с кем-нибудь подружиться. Он мог бы стать защитником Йони, маленькой рыбкой, чистящей зубы акуле, птицей, находящей себе корм между зубами крокодила.

Когда Йони привел его на встречу со своей компанией, это было неожиданно для Дорона. Если бы он знал заранее, то заготовил бы приветственные фразы, подходящие к случаю шутки, потренировался бы перед зеркалом, как с ними говорить. Но он был тем самым пятым колесом телеги, которому пришлось отвоевывать себе место постепенно, миллиметр за миллиметром. Ему нужно было изучить их, понять, что ими движет, что важно каждому из них, причем до того, как они, окончив школу, разойдутся, двинутся дальше каждый своим путем. Только это позволит ему остаться частью группы.

– Каким он был в последнее время? Напряженным? Напуганным? – спросил Банкер.

– Нет-нет, разве что немного грустным, – задумчиво сказал Дорон. – Он всегда опасался, что машину могут использовать во вред, потому осторожничал. Но мне кажется, он лишь недавно осознал всю значимость своего достижения, и, возможно, это беспокоило его больше обычного. В одном из наших последних разговоров он пожаловался, что, если слишком долго всматриваться в прошлое, прошлое начинает всматриваться в тебя. Возможно, он обнаружил там что-то такое, о чем сожалел.

– Кому могла быть выгодна смерть Йони? – спросила Авигаль.

Зачем они задают такие вопросы? Он же не может указать на других, это будет катастрофа. Каким же он тогда будет другом? Его смерть могла быть выгодна всем! Исчезновение одного человека всегда освобождает место другим, создает для них новые возможности. У каждого была причина терзаться из-за смерти Йони – но и радоваться тоже.

– Никому. – Он сжал губы, как будто задумавшись. – Может быть, кто-то из университетских преподавателей хотел бы освободить для себя профессорскую ставку, но ради такого людей не убивают. С тем же успехом можно заподозрить, что человек в поисках жилья будет убивать всех, кто живет в квартире с красивым видом. Это маловероятно. Все мы любили его. Желали ему добра, успеха.

– Кто унаследует его дом, имущество? – спросил Банкер.

– У него нет родных. Оба родителя умерли, он был единственным ребенком и почти ни с кем не состоял в длительных отношениях, насколько мне помнится. Был женат на своей работе. Но несколько лет назад он составил завещание и передал мне его на хранение. Как душеприказчику, ответственному за исполнение последней воли. – Дорон поймал себя на том, что уставился в стакан. – Я вдруг понял, что мне действительно придется ее исполнять.

– И что там написано? Кто что должен получить?

– Элиана, Элиана Сол. Та самая, что жила с Эди. Ей отойдет все: дом, сбережения. Все.

– Он все оставил женщине своего друга?

А мог бы оставить мне. Я любил его больше, чем она, и заботился больше. Но я похлопочу о том, чтобы она получила все, ведь так поступают хорошие друзья. Почему люди придают такое значение несбывшимся надеждам, обманутым чувствам? Йони знал, что Элиана никогда не будет с ним. Зачем тогда об этом думать, постоянно к этому возвращаться? Она не изменит своего отношения к нему из-за того, что он ей оставил все после своей смерти. Люди такие странные.

– Они с Йони когда-то встречались. Недолго, – сказал Дорон. – Она была самой вероятной претенденткой на роль спутницы его жизни. Они остались хорошими друзьями, что не так уж и удивительно. Он выбрал в наследники того, кто был ему небезразличен, вот и все. Я не уверен, что он много размышлял об этом.

– А машина? – спросила Авигаль. – Тоже достанется ей?

– Про машину в завещании ничего не сказано, потому что в момент его составления никакой машины не существовало. Но, как я сказал, есть женщина, которая, по словам Йони, очень помогла ему с финансированием. Некая Нира. Может, между ними было соглашение и машина будет принадлежать ей. Я не знаю. О, пока не забыл…

Дорон поспешно встал и вышел в другую комнату. Вернулся через несколько секунд с переносным дисководом и переходником.

– Вот все записи, которые сохранились в лаборатории: эксперименты с порталом, все его активации, – пояснил он. – Я не смотрел их – это потребовало бы слишком много времени. Может, вы что-то обнаружите. Хотя сомневаюсь. Как я уже говорил, невозможно представить, чтобы кто-то использовал машину времени, чтобы убить Йони.

Банкер принял диск из его рук:

– Спасибо. Мы все это просмотрим.

– Знаете, – проговорил Дорон, глядя куда-то вдаль, мимо них, – мне часто казалось, что у нашей маленькой компании есть некая миссия и состоит она в том, чтобы поддержать Йони, помочь ему стать тем, кем он должен быть. Сдается мне, ни один из нас с этой миссией не справился. Есть такой вид бабочек-голубянок, наратура японика, чьи гусеницы после еды выделяют сладкий нектар и дают муравьям пить его. Муравьи в обмен на это защищают их от хищников. Мы получили возможность пить интеллектуальный нектар Йони Бренда, увидеть вблизи самое большое техническое чудо, явленное при жизни нашего поколения. Но мы не смогли защитить его от хищников. Я не понимаю, как это произошло.

Авигаль и Банкер молча наблюдали, как он уронил слезу. Да, кажется, это их тронуло. Они понимают, насколько важен был Йони для него. Он так сильно переживает смерть друга. Ясное дело, он не виноват. Теперь они это видят, они видят.

На самом деле гусеницы не просто так дают муравьям пить нектар. Они их одурманивают, изменяют уровень дофамина и делают более агрессивными. Поэтому муравьи и защищают гусениц. На самом деле муравьям лишний дофамин не нужен, в выигрыше здесь только гусеницы. Но нет нужды рассказывать об этом, не надо портить метафору. Главное, что они поняли, как ему больно. То, о чем они не знают, не может им навредить.

Запуск в Англию, 09:15:00, 15 июня 1215 года

Собралось слишком много людей. Он ощущал себя чужим на собственном празднике. Хуже того, он чувствовал, что его триумф, пусть скромный, но подлинный, свелся к пошлой вечеринке. Кто они такие, чтобы превращать его победу в банальное развлечение?

Бренд огляделся, притворяясь, будто вводит координаты для машины времени. Дорон стоит, тянет пиво из бутылки, которая уже давно выглядит пустой, и разглядывает дверь так, будто видит ее впервые; Эди и Элиана перешептываются в стороне, демонстрируя пусть и формальные, но взаимовыгодные отношения. Бени – зачем, черт возьми, Эди растрепал все ему? – играет на автомате. От него слишком много шума, как всегда. Даже Нира здесь – стоит у лестницы, губы недовольно поджаты, испытующий взгляд зондирует присутствующих. Слишком много людей.

Его охватил гнев, тихий и горький, как у подростка, который предоставил родительский дом для вечеринки, а теперь сидит у компьютера, составляя плейлист, пока остальные пьют и смеются. Сборище родумов – вот кто они. Он построил машину времени, а они только о себе и треплются. Разве кто-то сидел в шезлонге, потягивая через трубочку пина-коладу, во время испытаний Манхэттенского проекта? Нет, потому что все осознавали важность происходящего. А тут Дорон с упаковкой своего дурацкого пива, Бени с пакетами чипсов и Эди, который снова и снова спрашивает, почему нельзя снимать на телефон. Как будто все собрались на выступление какой-то группы.

– О’кей. – Бени отвлекся от автомата в углу. – Так что мы собираемся увидеть? Я уже сгораю от нетерпения, Бренди. С тех пор как услышал о твоей машине времени, у меня ломка.

– Йони, я полностью признаю́ свою вину, – покаялся Эди. – Сам не знаю, как проболтался.

– Ну спасибо, – влез Бени. – Ничего, я не обижаюсь.

– Мы стараемся, чтобы как можно меньше людей знало о временно́м портале, – заметил Дорон.

– Да я могила, – успокоил Бени. – Черная дыра. Информация пропадает во мне без следа, ничего не просачивается наружу.

– Ага! Значит, теперь вы называете это временны́м порталом? – Эди наклонил набок голову. – Неплохо звучит, кстати.

– Когда уже он наконец откроется? – спросил Бени. – Я все еще не видел, как он работает.

– И я тоже, – веско добавила Нира.

Все повернулись к ней.

– Друзья, знакомьтесь. Это – Нира. А эта кучка идиотов – мои друзья, – представил Йони Бренд.

– А почему ей можно присутствовать при открытии портала? – возмутился Бени. – Как же насчет секретности?

– Нира обеспечивает финансирование, – пояснил Бренд. – Без нее я бы проваландался еще несколько лет.

Вся компания уставилась на Ниру. Она в ответ молча смерила всех вызывающим взглядом.

– А… – только и сказал Бени.

* * *

Бренд закончил вносить последние данные и повернулся на своем кресле:

– Что ж, мы готовы.

– Ты уже ввел точку во времени? – спросил Эди.

– Да.

– Можно угадывать? – улыбнулась Элиана.

– Собираемся убить Гитлера, – постановил Бени.

– Почему вы все время твердите про Гитлера? – Йони схватился за голову. – И нет, убить его нельзя. Машина предназначена только для того, чтобы смотреть, нельзя ничего менять.

– А жаль, – вздохнул Бени. – Кстати, я всегда считал самой большой ошибкой нацистов развязывание войны. Они были слишком нетерпеливы. Имей они терпение, мир постепенно привык бы к ним и принял их взгляды. Их идеи постепенно овладели бы умами людей, и никто уже не называл бы нацизм плохим. Они забыли, что идеология сильнее оружия. Если бы они спокойно ждали, распространяя свои идеи, то победили бы без единого выстрела, когда мир был бы готов их принять. Что ты думаешь об этом, уважаемый историк?

– Что лучше бы ты предоставил историкам выдвигать гипотезы, – отозвался Эди.

– Ну так что, можно угадывать? – снова спросила Элиана.

Бренд пожал плечами. Может, оно и ничего, непринужденная атмосфера – это неплохо. Может, ему стоит относиться к себе менее серьезно. Попытаться стать частью компании, а не чувствовать себя брошенным.

– Так вот, каждый заранее дал мне записку с указанием места и времени, в которые хочет открыть портал. Я подумал, что это может послужить неплохой проверкой. Всегда полезно опробовать точки, которые выбраны не тобой. Это может даже стать неким вызовом – потребовать нетривиальных вычислений. Календарные системы и порядок расчета дат существенно изменялись на протяжении истории. Сложность вычисления целевой точки существенно зависит от времени, в которое мы пытаемся попасть, и от места…

– Ну, завел волынку… – скривился Бени. – Давай просто откроем портал, Бренди.

– Еще раз назовешь меня так – и я через портал заброшу тебя в палеолит. – Хоть это и было сказано с милой улыбкой, Бренд не шутил.

– «Палео» что? – паясничал Бени, а Эди сказал серьезно:

– Я думал, портал только для того, чтобы смотреть.

– Готов перепроверить эту теорию, – мрачно усмехнулся Бренд.

– Ну чего ты? – сказал Бени. – Бренди – это же прекрасно. У меня дома стоит отличная бутылка, которую я хотел тебе подарить. Не обижайся. Впрочем, если настаиваешь, будь по-твоему. С этого момента ты – профессор Йонатан Бренд, без проблем.

Бренд вздохнул:

– Ладно, первый запуск. Готовы?

– Готовы!

Бени застыл в напряжении напротив портала, глаза его были широко раскрыты. Нира оторвалась от стены и тихо вышла в центр комнаты, не отрывая взгляда от большой округлой арки. Бренд активировал портал.

* * *

Послышался тихий восхищенный шепот. Даже те, кто уже наблюдал работу портала, были поражены, когда внутри арки показалась залитая солнцем травянистая равнина. Солнце стояло высоко, легкий ветерок шевелил ветки деревьев.

– Ну и ну… – выдохнул Бени и боязливыми шажками, медленно приблизился к порталу. – Это же не картинка на экране? Правда? Это само место!

– Да, – подтвердил Бренд. – И не подходи ближе! Чтобы не пересечь порог.

Затаив дыхание, все разглядывали прекрасный пейзаж, открывшийся перед ними.

– А что это вообще такое? – спросил Дорон.

– Похоже на парк, – высказала догадку Элиана. – Да, Йони?

– Да… – проговорил Бренд, не отрывая глаз от компьютерного экрана. – Это… это должно быть…

Высокая фигура пересекла зеленую равнину перед ними, и Бени вскрикнул от удивления. Хоть фигура и появилась в поле их зрения всего на несколько секунд, они успели разглядеть шлем, металлическую броню, защищающую руки, бело-красное облачение, которое скрывало под собой сталь доспеха. Это было похоже на…

– Рыцарь! – воскликнул Бени и повернулся к Бренду за подтверждением. – Это же рыцарь, да? Это рыцарь сейчас был?

– Да… – кивнул Бренд. – Но мы должны еще увидеть…

– Что за дату ты ввел? – перебил его Эди.

– Ту, что ты попросил, – сказал Бренд. – Пятнадцатое июня тысяча двести пятнадцатого года.

– Лично мне это ни о чем не говорит, – вставил Дорон.

– И мне тоже, – поддержала Элиана.

По ту сторону портала все громче раздавались звуки человеческой речи.

– Йони, мне кажется, мы глядим не туда, – предположил Эди. – Кажется, весь движ происходит с другой стороны.

– Что за движ? – встрял Бени.

– Подписание Великой хартии вольностей, Магна Карта, – пояснил Эди.

– Тоже мне движ! – Бени поморщился.

Эди его замечание проигнорировал.

– Можно развернуть портал? – спросил он.

– Нет… извини, – ответил Бренд. – Я ориентировался на ту точку пространства, где сегодня стоит памятник.

– Значит, – с досадой сказал Эди, – хартию подписывали не там, где поставлен памятник.

– Я могу закрыть портал, – предложил Бренд, – и заново рассчитать координаты, чтобы тоннель открылся в противоположную сторону. Это займет несколько минут…

– Нет-нет, не надо. Проехали, – ответил Эди. – В другой раз. Давай лучше попробуем следующую точку.

– Уверен? Это и правда… всего лишь…

– Так, следующий! – прокричал Бени.

Запуск в Англию, 17:00:00, 19 декабря 1863 года

– Ладно-ладно, следующий так следующий, – смирился Бренд и закрыл портал, положив конец неясному гулу голосов тех, кто, вероятно, подписывал хартию.

Элиана погладила Эди по руке, утешая.

– Секундочку… – произнес Бренд.

* * *

На сей раз в портале показалась покрытая грязью большая площадка, по обеим сторонам которой возвышались деревянные трибуны. Она была пуста, слышался только щебет птиц. За помостами просматривался ряд двухэтажных деревянных домов, намекая, что портал открылся на городской окраине.

– Так, – подала голос Элиана. – А здесь что подписывают?

– Назови дату! – потребовал Эди. – Может, мы сами угадаем, чего ожидать.

Бренд взглянул на экран.

– Девятнадцатое декабря тысяча восемьсот шестьдесят третьего года, – сказал он.

Собравшиеся переглянулись. Дорон вздохнул и поднял руку.

– Это мое, – сознался он. – Я попросил.

– На что мы смотрим? – спросил Эди.

– Предположительно – на первый в истории официальный футбольный матч, – осведомил Дорон. – Между Барнсом и Ричмондом.

– Хорошо, а где игроки? – спросил Бени.

Дорон пожал плечами:

– Я… я точно не знаю, в котором часу это было, поэтому ткнул пальцем в небо. Похоже, они еще не начали.

– Да что ты говоришь…

– Похоже, угадать точное время не так-то просто, – тихо заметила державшаяся позади Нира. – И место тоже.

Бренд закрыл портал:

– Извините, ребята.

– И с каким счетом закончился этот матч? – поинтересовался Бени. – Первый официальный в истории?

– С нулевым, – сказал Дорон.

– Что ж, логично. Тогда мы ничего не потеряли, – утешил Бени. – Давай продолжим, Бренди. Но на этот раз я хочу увидеть настоящее историческое событие, а не созерцать тишину.

Запуск в США, 01:00:00, 20 апреля 1803 года

Воздух снаружи накалился, но под землей царила приятная прохлада. Когда они спустились вниз, Бренд принес себе и Бени большую бутылку воды и одноразовые стаканчики, которые сейчас стояли на краю стола без дела.

– И что ты здесь пишешь?

– Рассчитываю угол открытия портала относительно того, что определяется как «уровень земли» в точке открытия. Но тебе на самом деле не стоит забивать этим голову. Накрывай лучше стол.

– Но мне интересно, и стол уже накрыт.

Стоя за спиной Бренда, Бени с любопытством смотрел на экран компьютера, пока его друг печатал.

– Количество данных, которые ты здесь рассчитываешь, пугает меня, – признался он. – Я думал, достаточно просто ввести дату – и все.

– На самом деле примерно так есть, – словно оправдываясь, ответил Бренд. – Требуется ввести точное местоположение и дату, что я и просил всех написать. Я просто хочу удостовериться, что данные согласованы и не возникнет проблем или противоречий. Почти все вычисления производит программа, я только проверяю.

– Круто, очень впечатляет. – Бени повертел головой. – Очень.

Бренд на мгновение убрал руки с клавиатуры.

– Но… может, ты не будешь стоять у меня над душой и дышать в затылок? Это мешает сосредоточиться. Ты же не хочешь, чтобы я допустил ошибку.

– Нет-нет, конечно, – вскинул руки Бени. – Я просто посижу здесь тихонько.

И он присел на стул у небольшого стола, который они поставили напротив портала. На столе, застеленном синей скатертью и украшенном высокой вазой с одиноким цветком, ожидала своего часа бутылка красного вина – своего рода тонкое заявление о намерениях. У стены приютились две большие сумки, которые Бени принес с собой. Из одной он уже успел достать тарелки и завернутые в белую салфетку столовые приборы, которые Бени разместил на противоположных сторонах стола. Как будто кусочек роскошного ресторана перенесли в подвал. Последние полчаса Бени занимался тем, что расставлял вазы с цветами по всей комнате. Он также приволок с собой кучу свечей, но Бренд запретил их зажигать, опасаясь, что сработает все еще неотключенная противопожарная система. К тому же он полагал, что такое обилие свечей больше подходит для оккультных ритуалов, чем для романтического ужина.

– Ну, расскажи мне о ней немного, – предложил Бренд, стесненный молчанием Бени.

– Она… она – это нечто, – произнес Бени мечтательно, не отрывая взгляда от портала. – Тебе ведь знакомо это чувство, когда человек буквально излучает энергию? Ты понимаешь, что перед тобой кто-то искренний, настоящий… Такая сильная, харизматичная, полная жизни личность. Как… как солнце… Понимаешь?

– Могу себе представить, – пробормотал Бренд, сосредоточенный на экране.

– Мне в жизни доводилось видеть столько масок, – продолжил Бени, – пережить столько свиданий, больше похожих на дипломатические переговоры. А тут появляется она и буквально возвращает мне надежду. Я готов ради нее на безумные вещи, хотя мы знакомы всего пару месяцев.

– Чудненько.

Бренд не пришел в восторг от просьбы использовать портал в качестве фона для свидания, и ответ Бени не убедил его, что женщина, которая вот-вот появится, – любовь всей жизни одинокого холостяка, которого он знал. Но Бренд уже согласился, и теперь одно из величайших изобретений в истории человечества должно было помочь Бени произвести впечатление на женщину.

– Наверное, она уже здесь, – встрепенулся этот последний. – Пожалуй, я поднимусь за ней. Вход сюда упрятан надежнее, чем дверь нацистского бункера.

Бренд сопротивлялся почти неделю. Бени уговаривал, звонил, просил, задействовал все возможные рычаги давления (включая денежные посулы и уверения, что он просто хочет помочь другу проверить некоторые сценарии). Бренд стойко отказывался. Но когда очередной телефонный разговор закончился приглушенными всхлипами, тихими подвываниями и сетованиями на то, что ради какой-то «вечеринки с машиной времени» Бренд был готов для других своих друзей открыть портал в самые разные, странные места, а ради счастья по-настоящему хорошего друга отказывается это сделать, что-то в душе профессора смягчилось и он согласился.

Дважды разведенный, полный энергии и идей, склонный говорить неподходящие вещи в неподходящее время, Бени находил любовь всей своей жизни каждые несколько месяцев. Всякий раз его привлекало что-то новое, отличающее очередную пассию ото всех женщин в мире: захватывающая дух красота, острый ум, авантюризм, заразительный смех, а теперь, видимо, искренность. Он превозносил каждую из этих черт как самую важную, ту, которую искал до сего дня и не находил ни в одной женщине, и каждый раз, когда отношения заканчивались, та самая черта, что пленила его сердце, становилась отправной точкой разрыва. Бренд не хотел сомневаться в чувствах Бени, но невольно поднимал бровь, когда тот восторженно описывал качество, пленившее его в Равит, нынешней возлюбленной.

Еще один человек узнает о существовании машины времени. Бренд чувствовал, что пытается заткнуть пальцем прорванную плотину. Все больше и больше струй пробивает стену вокруг него.

– Познакомьтесь. Равит, это Йони Бренд. Йони, это Равит.

Бени спустился по лестнице, за ним, ступая осторожно, чтобы не упасть, следовала женщина. Бренд оторвал взгляд от компьютера.

Равит была высокой, зеленоглазой; каштановые, с рыжеватым отливом волосы собраны в высокий небрежный хвост. Она сунула руки в карманы джинсов, как только спустилась вниз. На ней была белая футболка с принтом, напоминающим «Диптих Мэрилин» Энди Уорхола, только Монро заменили на певицу Джони Митчелл. Равит держалась прямо и уверенно, но без надменности. Бренд решил, что она ему нравится.

– Хм, ладно, – изрекла Равит, оглядывая комнату, – это определенно похоже на то, что я себе представляла. А это, видимо, – она указала на портал, – машина времени?

– Да, – не стал отпираться Бренд.

– Вау! А ты, стало быть, тот самый гений?

– Да, – ответил он, на этот раз немного тише. То ли она не верит, что все будет взаправду, то ли слишком быстро поверила. Он ожидал больше сомнений и вопросов. Но Бени, как видно, ее подготовил.

– Гений – это еще мягко сказано! – объявил этот последний, как гордый отец. – Эта штука изменит мир. Но сегодня вечером она будет работать для тебя.

Он повел Равит к столу, но та остановилась у края комнаты.

– Это то, о чем я думаю? «Race of the Braves»?

– Да, – подтвердил Бренд, никак не ожидавший, что кто-то еще знает эту игру.

Равит, явно обрадованная, устремилась к автомату.

– Ну конечно! Девчонкой я часами играла в нее. Ты знаешь, что можно удвоить скорость, если повернуться вокруг своей оси после прохождения контрольного камня…

– …Номер пять, – закончил за нее Бренд. Она ему определенно нравилась.

Нажав на «Play», Равит запустила игру.

– О, да у тебя версия, в которой можно менять машины! Супер!

Бренд и Бени застыли в ожидании, наблюдая за тем, как она играет. Бени виновато покосился на Бренда и направился к красиво накрытому столу, который ждал влюбленных.

– Э-э… Равит…

– Подожди-подожди, дай раунд пройду!

И Бени, засунув руки в карманы, терпеливо ждал, наблюдая за ней и время от времени бросая на Бренда косой взгляд, словно говорящий: «Видишь? Как можно в такую не влюбиться?»

Наконец послышался долгий низкий сигнал, и Равит победным жестом вскинула в воздух руки:

– Хоп-ля! И кто у нас вошел в пятерку лучших?

Она внесла свое имя в список игроков, а потом оторвалась от автомата и посмотрела на двух мужчин, ожидавших ее.

– Ладно, профессор, – снизошла до извинений Равит. – Я знаю, что должна, по идее, восхищаться машиной времени, но пока игра нравится мне больше. Я кучу лет в нее не играла! Еще потесню тебя в списке рекордсменов!

– Ничего не имею против, – сказал Бренд, – но, мне кажется, у Бени были другие планы на этот вечер.

Бени пригласил подругу жестом к столу. Она двинулась к нему с улыбкой, не заметив, что прошла через выключенный временной портал, и Бени пододвинул ей стул, приглашая садиться. Она посмотрела на стул с сомнением, но села. Бени медленно, с достоинством открыл бутылку вина, наполнил два бокала, стоявшие на столе, а затем сел, протянув руку к Равит. Она взглянула на него, метнула косой взгляд в Бренда, наблюдавшего за ними, прикусила губу, но потом положила-таки свою руку на руку Бени.

– Ты помнишь, когда мы познакомились? – спросил Бени.

– Да, это ведь было всего два месяца назад, – сказала Равит, – два месяца и неделю.

– Верно, – признал Бени, – а кажется, что давно, правда?

Глаза Равит округлились от беспокойства:

– Ты собираешься вернуться в нашу первую встречу? Пожалуйста, скажи мне, что ты не намерен включать машину времени, чтобы вернуться в нашу первую встречу. То есть мы только зря…

– Нет-нет, – засмеялся Бени. – С чего вдруг? Просто… Помнишь, ты как-то пожалела, что мы не встретились раньше, потому что за несколько недель до нашего знакомства был метеорный дождь. Ты сказала, что мы могли бы пойти на холм рядом с твоим домом и любоваться им, если бы встретились раньше?

– А, это… – Равит выдохнула. – Да, помню. Но, честно говоря, тот метеорный дождь немного подкачал… Друзья сказали, что и смотреть-то было не на что. Я упомянула это просто так. Могло быть романтично… – Она замолчала, заметив улыбку Бени, который поднял палец вверх и произнес, не оборачиваясь:

– Бренди?

Профессор кивнул с тихим вздохом, нажал на клавишу, и портал открылся.

– Двадцатое апреля тысяча восемьсот третьего года, – объявил Бени с оттенком гордости. – Первый час ночи, дорогая. Мы в нескольких километрах от Ричмонда, и этим вечером нам представится возможность наблюдать за ужином один из самых грандиозных метеорных дождей за всю историю наблюдений.

В портале перед ними возникла непроглядная темень, тяжелый небесный полог, усеянный сотнями звезд. На присутствие в мире людей намекали только треугольники крыш, венчавших темные силуэты нескольких небольших строений, разбросанных по холмам. Почти все пространство было занято ночным небом. Светлая черта уже пересекла его, пока Бени говорил, а Равит смотрела на происходящее полными изумления глазами.

– Это… это потрясающе… – прошептала она, – просто чудо.

Несколько долгих секунд влюбленные, держась за руки, созерцали ночное небо, каким оно было в 1803 году. Равит сделала несколько глубоких вдохов, осмысляя значимость момента как с романтической, так и с научной точки зрения. Бени же хоть и смотрел в сторону портала, на самом деле не видел его. Все его внимание было сосредоточено на теплой ладони в его руке. Оба вздрогнули, услышав голос Йони Бренда, стоящего у стола позади них.

– Бени объяснил тебе правила, верно? – спросил он.

– Да-да, – отозвалась Равит, немного рассеянно, – прошлое изменить нельзя, можно только смотреть.

– Не совсем так, – торопливо добавил Бени. – Я объяснил, что нельзя менять что-то способное повлиять на настоящее, на то, что мы знаем о нем.

– Самое главное – не переходить порог, чтобы не натворить дел в прошлом, – напомнил Бренд. – К тому же портал открыт в нескольких метрах над поверхностью земли под углом к небу, чтобы вам лучше было видно метеорный дождь, поэтому… Не пытайтесь пройти сквозь него или сделать что-то подобное.

– Ясно-ясно, – откликнулась Равит.

– Тем более что там тысяча восемьсот третий год. За каким чертом он нам сдался, Бренди? – успокоил Бени. – Мы пришли сюда за романтикой.

Бренд вздохнул:

– Хорошо. Я там в углу посижу, почитаю немного.

– Э-э… Бренди… – замялся Бени.

– Что?

– А ты не можешь нас оставить одних? Ненадолго?

– Что-то мне не хочется вот так уходить, оставляя портал открытым, Бени.

– Ты мне не доверяешь? Это же всего лишь романтический ужин. Я же говорю, что нам нечего делать в тысяча восемьсот третьем году, кроме как наблюдать за падающими звездами. – И Бени улыбнулся Равит, которая ответила ему смущенной улыбкой.

Бренд переводил взгляд с одного на другую снова и снова. Может ли он доверять этой женщине? Интуиция подсказывала, что может, но сама мысль о том, чтобы уйти и оставить систему работающей…

– Портал закроется автоматически через час, – проинформировал он. – Или когда энергия в батареях закончится. Смотря по тому, что произойдет раньше. Трудно сказать, сколько энергии понадобится.

– Ты боишься, что кто-то проникнет сюда из тысяча восемьсот третьего года?

– Нет. Мы над землей и в пустынной местности, – ответил Бренд.

– Тогда дай нам побыть полчаса вдвоем, – убеждал Бени. – Этот вечер важен для меня. Будет как-то неловко, если ты останешься сидеть у нас под боком. Все равно создать парадокс невозможно, даже если бы мы очень захотели. А мы и пытаться не будем.

Бренд несколько раз перекатился с пятки на носок, размышляя. Наконец он подошел к компьютеру.

– Иди сюда! – позвал он Бени.

Тот встал и подошел к нему.

– Если что-то произойдет, что-то изменится, пусть даже маленькая стайка птичек будет пролетать мимо и возникнет опасность, что они перелетят через портал, ты нажмешь сюда и все выключишь, ясно?

– Ясно.

– Если есть сомнения, значит сомнений нет. Понял?

– Понял.

– Я уйду на полчаса, – решил Бренд. – Нет, на четверть часа. Если ты намерен сказать что-то не предназначенное для моих ушей, сделать романтическое признание, делай это сейчас. Потом я вернусь и сяду сбоку.

– Может, на двадцать минут?

– Я оставляю тебя с проектом всей моей жизни и величайшим научным достижением в истории. Прекрати торговаться, Бени.

– Пятнадцать минут, – уступил Бени. – О’кей. Спасибо, Бренди.

– И с сегодняшнего дня ты перестаешь называть меня Бренди, понял?

– Понял.

Профессор Бренд подошел к Равит и пожал ей руку:

– Удачи с ним!

Она улыбнулась.

– Я вас тут оставляю ненадолго, но скоро вернусь, – предупредил Бренд. – Наслаждайтесь метеорным дождем.

Он бросил взгляд на Бени и Равит и направился к лестнице. Поднимался он медленно, и пара наблюдала, как исчезает сначала его голова, затем туловище и, наконец, ноги. Когда дверь хлопнула, закрываясь, Бени снова сел за маленький стол, протянул руку, Равит улыбнулась и подала ему свою, и они просидели так еще несколько секунд, глядя на ночное небо.

– Это прекрасно, – наконец сказала Равит. – Спасибо, что подумал об этом, запомнил, о чем мы говорили в тот вечер.

Бени улыбнулся и легонько сжал ее руку. Он повернул голову к ней и улыбнулся вновь, когда их взгляды встретились.

– А теперь, – объявил он, – настоящий сюрприз.

Равит

Это было небольшое кафе на улице, слишком шумной и оживленной для таких заведений. Но она таки отыскала маленький столик в одном из немногочисленных тихих уголков и пила свой капучино, не отрывая глаз от экрана ноутбука.

– Извините?

Она подняла глаза. Возле ее стола замерли высокий привлекательный мужчина в шляпе и совсем молодая на вид женщина с блокнотом в руках.

– Вы Равит? Равит Гонен? – осведомилась женщина.

– А кто спрашивает?

– Я Биньямин Кроновик, но можете называть меня Банкер, а это Авигаль Ханаани. Мы частные детективы и хотели бы задать вам несколько вопросов, если позволите.

– Ваш секретарь сказал, что вы здесь, – быстро добавила Авигаль.

– У нас есть специальный отдел для частных расследований. Можете обратиться туда, – поджала губы Равит.

– Мы по поводу профессора Йони Бренда, – сказал Банкер.

Равит выпрямилась:

– А, вот оно что! Я думала, вы хотите узнать что-то о нашей продукции.

Банкер и Авигаль сели напротив нее.

– Итак, откуда вы знаете Бренда? – спросил Банкер.

– А почему вы интересуетесь? – осведомилась она осторожно. – Какова цель этих вопросов?

– Все в порядке, мы оба выступаем в амплуа доброго полицейского, – поспешно успокоил ее Банкер. – И ни в чем вас не подозреваем. Так как вы познакомились с Брендом?

– Я не знакомилась, – ответила Равит. – То есть нас представил друг другу Бени Гимельфарб.

– А что вас свело с Бени? – продолжал Банкер.

– Мы встречались, – спокойно пояснила Равит. – Это было мило, но уже в прошлом.

– Что вы знаете о работе профессора Бренда?

– Не очень много. Знаю, что он физик, лауреат и корифей. Бени очень ценил его. Судя по тому, что я видела и слышала, Бренд – серьезный человек.

– А о машине времени?

Равит сидела, непреклонно прямая, и молча смотрела на них. Банкер и Авигаль терпеливо ждали.

– Простите?

– Вы были в его подземной лаборатории, – сказал Банкер. – Даже играли на автомате, который там стоит, и оставили свое имя в списке победителей. Так что мы думаем, вы видели машину времени.

– Да… Я ее видела, – признала Равит и медленно закрыла ноутбук. – Бени привел меня туда и показал ее. Но велел никому об этом не рассказывать. Я не предполагала, что кто-то еще знает.

– Это наша работа – знать такие вещи, – наставительно произнес Банкер.

– Хорошо. Но если вы хотите выяснить, не рассказывала ли я о машине кому-то, то могу вас заверить, что нет. Я ни с кем об этом не говорила.

– Чем вы вообще занимаетесь? – спросил Банкер.

Авигаль тихонько коснулась его колена: спокойно.

– Какое это имеет отношение к делу?

– Вы же генеральный директор фирмы, верно?

– Если, как вы говорите, мой секретарь подсказал вам, где меня найти, то, полагаю, вы знаете, кто я и в какой фирме работаю, – процедила Равит, начиная терять терпение.

– Вы генеральный директор компании «Гоненот»[5], – спокойно объявил Банкер. – Производите камеры видеонаблюдения. Я немного почитал о вас по дороге. Вашу фирму оценивают более чем в пятьсот миллионов долларов. Неплохо.

– И что?

– Почему генеральный директор компании стоимостью пятьсот миллионов долларов сидит в пустом кафе в не самом фешенебельном районе города, вместо того чтобы работать в шикарном офисе на семьдесят пятом этаже? – задался вопросом Банкер. – Минутку! Может, потому, что в этом районе не установлены камеры, которые ваша компания поставляет правительственным учреждениям и муниципалитетам? Потому что ваши дела требуют приватности? Той самой приватности, которой ваша продукция лишает людей в других районах города?

– Что вы за детектив, если вот так подкатываете ко мне и начинаете докучать вопросами, а потом заводите лекцию о приватности? – Равит посмотрела на него в упор. – Известно ли вам, что вы худший частный сыщик в мире? Вы знаете, на каком этаже находится мой офис, но не знаете, кто я?

Авигаль нервно сглотнула. Надо было все обсудить, прежде чем тащиться сюда. Когда они встретились с Банкером у кафе, она успела поделиться с напарником самыми общими сведениями о компании Равит, но он буркнул только: «Интересно, Ханаани, интересно» – и заспешил внутрь, прежде чем она успела выложить ему всю информацию. Теперь они выглядят не лучшим образом. Тоже мне, профессионалы…

– Я знаю, что, если машина времени профессора Бренда станет широкодоступной, камеры наблюдения больше не потребуются. Достаточно будет открыть портал в любое место и время, чтобы увидеть все, что там именно произошло. Все преступления будут раскрыты – идеальный сдерживающий фактор. И ваша компания обанкротится, – сказал Банкер.

Равит ненавидела необходимость обсуждать это снова и снова, будто главное событие в ее жизни, но, кажется, выбора ей не оставили. Она вздохнула, провела обеими руками по волосам и повернулась к Банкеру.

Она могла бы рассказать ему, что любит поме́ло. Что два года назад пробежала марафон меньше чем за четыре часа. Что до сих пор по утрам не может завязать Яэли хвостик так быстро, как хотелось бы. Она могла бы пожаловаться, что любит Лондон, но ненавидит дальние перелеты; что обожает запах куриного супа, но терпеть не может сам суп; хочет отбелить зубы, но все время откладывает процедуру; ловко собирает икеевскую мебель, но всегда остается один лишний винтик. Миллион вещей она могла бы ему рассказать, но снова придется ограничиться одним сюжетом, через призму которого он будет ее видеть.

– Давайте-ка я поделюсь с вами поучительной байкой, – предложила Равит. – Как-то вечером недалеко отсюда, меньше километра по прямой, шла по улице семнадцатилетняя девушка. Она возвращалась от подруги и думала, что вполне может выбрать эту дорогу, как делала уже десятки раз прежде. К тому же у нее имелся баллончик со слезоточивым газом, а значит, все было в порядке. Такая наивность…

Лицо Банкера помрачнело. Он посмотрел на Авигаль. Та тихо кивнула.

– Но у мужчины, который увязался за ней, были другие планы, и, когда он толкнул ее в один из грязных переулков, она не успела воспользоваться своим баллончиком. Она боролась с ним, еще как боролась. Но это не помогло. Он сотворил то, что хотел. И ее сопротивление только ожесточило его, сделало более непреклонным. Он бросил ее, потерявшую сознание, в этом переулке и исчез.

– Госпожа Гонен, я…

– Не называйте меня госпожой Гонен. Меня зовут Равит. – Она говорила с ним твердо, не отводя взгляда. – Три часа я пролежала там, пока меня не нашли. Несколько недель я провела в больнице, а потом годами проходила терапию. Я так и не стала прежней – и уже не стану. Его так и не нашли. Я дала подробное описание, составили фотороботы, обратились за помощью к общественности, задерживали подозреваемых. Ничего. Его не нашли до сих пор. Знаете, что теперь есть в том переулке? Камеры, которые производит моя компания. В том переулке и в куче других мест. Полгорода в этих камерах. Была бы моя воля – они висели бы по всему городу, в том числе здесь, у входа в это кафе.

Банкер сидел не шевелясь.

– Простите, – проговорил он.

Равит вздохнула. Вот поэтому она и просит, чтобы с внешним миром общался Миша. Журналисты сводят все к одному, объясняла она, в погоне за внешними эффектами. Для всех трех статей о ее компании, вышедших на данный момент, интервью брали только у Миши, сооснователя «Гоненот». Если бы интервью давала она, статья сводилась бы к набору штампов: история о нападении, рассказ о ее борьбе, о компании, которую она создала. Как будто все, что в ней есть, вся ее жизнь ограничивается этим событием.

Людям не понять. Впрочем, тут нет ничего нового. Когда к ней домой приходят гости, у входа их встречает миска кинцуги. Кинцуги – это японская техника реставрации разбитой керамики. Собирают все осколки, даже самые маленькие, склеивают их лаком, а трещины не маскируют, но, напротив, выделяют золотом. Разбитую вещь не выбрасывают. Трещину не прячут. Ее покрывают золотом, и трещина становится украшением. Годами Равит переживала, что это клише – выставлять на обозрение такие вещи, пока не решила, что расхожесть только подтверждает истинность. Ее миска кинцуги стоит у входа, чтобы каждый с порога уразумел: она не скрывает свои трещины – она золотит их, подчеркивает, любит себя такой, как есть. Эти трещины – свидетельство ее силы. Но не вся ее суть.

Она не рассказывает гостям, что символизирует миска. Кто знает, тому объяснения не требуются. Если возникают вопросы, она отвечает. Яэли все понимает. Эта девочка – лучшее, что вышло из ее брака с Иланом (может, единственное хорошее); она видит в Равит не генерального директора и даже не разбитую миску с золотыми швами, а просто маму. И когда гости спрашивают, почему в любимой маминой миске кинцуги лежат драже «эм-энд-эмс», Яэли улыбается и говорит: «Потому что миска – это просто вещь, одна из множества других».

– Мы много делаем, чтоб нашими технологиями не пользовались во зло, – сказала Равит. – Не продаем ничего диктаторским режимам, вставляем в договор пункты, на которые не решается ни один конкурент. Но что в итоге? Если благодаря нам хоть одна девушка не пострадает на пустынной улице, хоть одного преступника поймают, я буду спокойно спать по ночам. И если машина времени профессора Бренда поможет предотвратить еще больше нападений и поймать всех этих ублюдков – отлично, я первая встану в очередь, чтобы финансировать ее. Ясно вам?

Банкер кивнул и посмотрел на Авигаль: «Возможно, лучше тебе с ней говорить».

– Мы приносим свои извинения, – подключилась Авигаль. – В наши намерения не входило предъявлять вам обвинения. Мы просто пытаемся получить информацию.

– О машине времени профессора Бренда?

– О самом профессоре Бренде. Он убит, – сказала Авигаль.

Равит замерла.

– Убит? – наконец переспросила она.

– Да, – подтвердил Банкер. – В своем кабинете. Это было в новостях.

– Я… стараюсь слушать новости как можно меньше. Мне от них плохо. Может, когда выборы пройдут, начну снова… – Она замолчала.

Авигаль и Банкер дали ей время переварить информацию.

– И как… что… чем я могу вам помочь? – наконец произнесла она.

– Если вас не затруднит, вспомните, пожалуйста, что происходило, пока вы были там. Может, вы подметили нечто в отношениях профессора с Бени? Не упоминал ли Бени о ком-то, кто хочет навредить Бренду?

– Нет-нет, – ответила Равит уверенно. – Мы почти не говорили о Бренде. Бени хотел показать мне временной портал – это было частью странного ритуала его ухаживаний. Между ним и профессором не происходило ничего подозрительного.

– Вы воспользовались машиной?

– Да.

– А не пытались вернуться к тому прискорбному событию, чтобы… его предотвратить?

– Прошлого изменить нельзя – с ним можно только смириться, – мягко возразила Равит, как будто объясняла это уже в тысячный раз. – Жизнь дает нам то, что дает, и иногда наносит незаживающую рану. Все, что мы можем сделать, – это решить, как на это реагировать. А теперь, с вашего позволения, если у вас больше нет вопросов, мне пора идти.

В двух улицах отсюда находится место, где понимают: случившееся с ней – лишь одна вещь из множества других. Женщины там знают, кто она такая, но это не важно. Разговоры, которые они ведут, смешные истории, которые рассказывают, советы, которые она дает им, а они ей, – все исходит из понимания, что человек не определяется чем-то одним. Равит осторожничает, даже не отмечает эти встречи в своем ежедневнике, старается беречь их, сохранять место встречи в тайне. После них она всегда сидит в этом кафе, быстро проверяет почту и шлет указания, прежде чем вернуться в офис или поехать на встречу в другой конец города. Она могла бы и об этом рассказать детективам, но они усмотрели бы здесь только один аспект истории, который уяснили себе о ней.

Все трое встали, и Равит подала знак официанту, чтобы нес счет. Достав визитку, она написала что-то на обороте и подала Авигаль:

– Тут мои данные и личный номер телефона. Если вам понадобится еще что-то или возникнут новые вопросы, звоните. – Она посмотрела на Банкера. – Только постарайтесь быть повежливее в следующий раз. Мы на одной стороне.

Банкер слегка склонил голову. Авигаль положила визитку в карман.

– Вы все еще поддерживаете отношения с Бени? – спросила она.

– Нет, – ответила Равит. – Когда я встречаюсь с мужчинами или даже просто общаюсь с людьми, как сейчас с вами, между нами всегда вырастает некая мрачная стена. Мне казалось, что с Бени все будет иначе, но в итоге из этого ничего не вышло. Так что мы больше не общаемся. Надо идти дальше. Я всегда иду дальше.

Запуск в Судан, 21:33:12, 17 августа 2019 года

Свет в комнате горел. Бренд замер посередине лестницы, немного растерянный. Он посмотрел вниз и увидел, что Нира сидит и ждет его. На ней был светло-серый костюм, солнечные очки подняты на волосы. Рядом на столе, возле черной клавиатуры, стояла бутылка шампанского и два высоких бокала. Она улыбнулась и помахала ему. Бренд продолжил спускаться, изрядно удивленный:

– Как ты вошла?

– Ты опоздал, – сказала она, не снисходя до объяснений. – С машиной времени или без, но надо же приходить вовремя, правда? Мы ведь не варвары. Я успела войти в пятерку лидеров в твоей игре. На автомате в углу.

– Но как ты сюда попала? – настаивал Бренд.

– Дверь была открыта, – ответила Нира. – И за этим тебе тоже стоит следить. Если уж создал машину времени, которая стоит миллионы, то, будь добр, запирай дверь как следует.

Бренд нахмурился, пытаясь вспомнить, запер ли дверь, когда в последний раз выходил из своей подземной лаборатории. Наконец, приняв неизбежное, он констатировал:

– Итак, ты здесь.

– Да, я здесь. И поздравляю с достижением, профессор.

Он поклонился со скромным достоинством:

– И ты прими мои поздравления, дорогая. В конце концов, ты финансируешь этот проект. Уверен, у тебя на портал большие планы.

– Разумеется.

– И это притом, что он позволяет только заглядывать в прошлое, но не менять его. Ты объяснила это своим боссам?

– О моих боссах не беспокойся, – усмехнулась Нира. – Я точно знаю, что можно, а чего нельзя делать с твоим порталом. И не собираюсь менять прошлое.

– Правительства и армии упрямо настаивают на использовании подобных изобретений для корректировки реальности. Но нельзя изменить реаль…

– Перестань видеть во мне правительство или армию, – перебила его Нира. – Я же объяснила тебе, что действую самостоятельно. Да, у меня есть связи, но я сама по себе. Тот факт, что я добыла для тебя финансирование, не означает, что армия явится к тебе домой. Никакие официальные структуры не знают о твоем портале, успокойся, дальше меня ничего не уходит.

– Как скажешь… – Бренд пожал плечами. – И я, опять же, безмерно благодарен тебе за финансирование. Оно… значительно продвинуло процесс.

– Нам нужно обсудить стратегию пиара, – объявила Нира, принимаясь открывать шампанское.

– Что? Ты имеешь в виду огласку? – Бренд пришел в ужас.

– Не волнуйся, пока ничего не будем раскрывать, – успокоила она. Легкий поворот запястья, решительный жест – и пробка от шампанского отлетела в другой конец комнаты. – Но тебе стоит привыкать к этой мысли. Поделись своим намерением создать машину времени с каким-нибудь журналом, не самым известным. Раскрученных не нужно.

– Зачем?

– Такое интервью будет выглядеть, по сути, призывом о помощи. Если кто-то из наших конкурентов следит за тобой, то статья, где ты делишься планами по созданию машины, покажет им, во-первых, что ее еще не существует, а во-вторых, что ты откровенничал с журналистами в надежде на финансирование. На тебя будут меньше давить, и это даст нам передышку. К тому же, если когда-нибудь ты решишь поведать миру о портале, это интервью станет хорошей базой для нарратива, который будет тебя продвигать. Заранее преподнесешь себя публике в позитивном ключе. Тут будет не лишним упомянуть семью, выдать что-нибудь обнадеживающее, оптимистичное. Такие вещи нужно выстраивать заранее.

– Думаю, это возможно – организовать небольшую статью…

– Отлично. Я отправила детали тебе на почту. Журналистка свяжется с тобой в ближайшие дни.

– Ты просто ставишь меня перед фактом, да? Делаешь что хочешь?

– И ты тоже. Мы все так поступаем, хоть и пытаемся убедить себя в обратном, – сказала Нира.

– Даже когда ты вынуждена отчитываться перед боссами?..

Нира фыркнула, спрятавшись за бокал:

– Йони, ты очень милый, и, когда все это закончится, я буду рада поужинать с тобой, но, честно говоря, дознаватель ты аховый. Так что не пытайся меня допрашивать, ладно?

Бренд поднял руки, сдаваясь, а затем принял бокал из ее рук.

– А пока до ужина дело не дошло, – провозгласила Нира, сохраняя идеальную осанку и поглядывая на него плутовато, – давай поднимем бокалы.

– Договорились, – согласился Бренд и посмотрел на бокал, на бутылку.

– За успехи! – произнесла Нира. – В прошлом и будущем.

Бренд осторожно пригубил шампанское, а Нира одним глотком осушила бокал.

– Это ведь довольно дорогое вино, верно? – спросил он.

– Это шампанское. Пятьсот долларов за бутылку, – проинформировала Нира, не моргнув глазом. – На тебя не жалко.

Бренд пристальнее вгляделся в нее. Цена не должна была его смутить, ведь он получал от Ниры куда бо́льшие суммы. Но это ее безразличие к цене шампанского за пятьсот долларов заставило профессора по-новому интерпретировать язык ее тела: выдвинутый вперед подбородок, приподнятую бровь.

– Ты сама нашла для меня деньги на портал, – спросил он наконец, – или?..

Нира поставила бокал на стол.

– Скажи, – произнесла она слегка раздраженно, – если тебя так напрягает, что я достала деньги, почему ты не обратился к Эди? Мы оба знаем, что он в состоянии оплатить три таких портала. Почему обратился ко мне? Он бы дал тебе деньги с радостью, я уверена.

Бренд молча отпил из своего бокала.

– Я скажу тебе почему, – продолжила она. – Тебе известно, что, принимая деньги от кого-то, ты попадаешь в зависимость. И последний, от кого ты хотел бы зависеть, – это Эди. Верно? Так вот, я тоже не хочу быть зависимой, ни от кого. А делиться информацией – значит ставить себя в зависимость куда более худшую, чем финансовая. Так вот, повторю еще раз: я не работаю ни на кого и ни с кем. О’кей?

– О’кей, о’кей, – покорно согласился Бренд. – Давай не будем ссориться. Мы же партнеры, в конце концов.

– Почему ты вообще не порвешь с этим Эди? – спросила она, как будто размышляя вслух. – Что тебя связывает с твоими друзьями? Ну, учились вы вместе в школе, и что с того? Почему вы поддерживаете отношения? Потому что до сих пор важны друг для друга или просто по инерции?

Бренд пожал плечами:

– А что, по-твоему, в этой жизни развивается не по инерции? Карьера, отношения, политические взгляды… В какой-то момент мы выбираем исходную точку, из которой движемся дальше. И если никакая внутренняя или внешняя сила не заставит нас свернуть с избранного пути, мы продолжим двигаться в том направлении и с той скоростью, которые заданы изначально.

– Если ты попал куда-то, двигаясь по инерции из исходной точки, не пытаясь что-то изменить, то можно сказать, что ты все еще там, в этой исходной точке.

– Без инерции никак. Необходимость каждый раз выбирать заново нас просто парализует. Но для этого, – он указал рукой на портал, – важно знать отправную точку.

Нира горько усмехнулась. Со мной ты не действовал по инерции. Ты позволил мне подобраться так близко, а затем спустил все на тормозах. Если бы я не подошла к тебе на той конференции три года назад, ты бы продолжил двигаться в том же направлении и с той же скоростью – вдали от меня и очень быстро. Если бы я не предложила профинансировать твою машину времени, вряд ли бы ты сегодня помнил, кто я. Нира тоже кое-что поняла, пока смотрела на него, прячущегося за отстраненностью этих задумчивых голубых глаз и рассуждающего об исходных точках, благодаря которым можно понять настоящее.

Ты на самом деле не просто сохраняешь связь со своим прошлым, Йони Бренд. Ты продолжаешь жить им, как будто оно никуда не делось. Весь круг твоего общения определен не инерцией и тем более не изначальным выбором. Его определила надежда, что ты все еще можешь подогнать их под сценарий, который составил у себя в голове в вашу первую встречу. Это даже не ностальгия, а просто безмерное терпение, иллюзия, упование на то, что мир – а также дружба, любовь и надежда – останется прежними только потому, что ты не можешь ничего отпустить.

– Итак, я полагаю, ты выбрала место и время, куда хочешь открыть портал? – сказал Бренд, придвигая свой стул к рабочему столу. – Или ты пришла сюда, чтобы выпить шампанского?

Нира протянула ему бокал. С удовольствием просто пила бы с тобой шампанское и разговаривала об инерции, но, если ты так хочешь вернуться к делам, изволь.

– Мне нужно, чтобы портал оставался открытым хотя бы полчаса, а возможно, и дольше, – сказала она.

Бренд посмотрел на листочек бумаги:

– Ты не написала дату.

– Сегодня, сейчас, – сказала Нира. – Не нужно перемещаться во времени, только в пространстве. Открой мне эту точку, с погрешностью не более нескольких сантиметров, но в настоящем.

– О’кей, как скажешь. – Он повернулся к компьютеру. – Если леди требуется настоящее, леди получит портал в настоящее.

Бренд печатал и смотрел на экран компьютера, проверяя, все ли верно введено и рассчитано. Нира сидела рядом, сложив руки на коленях скрещенных ног, и смотрела на него. Такой умный человек – и настолько слеп, думала она.

– Ну вот, порядок, – объявил он наконец. – Готова?

Она положила руку на его плечо:

– Дальше я сама. Выйди, пожалуйста!

– Что?

– То, что я сейчас увижу, откроет конфиденциальную информацию, которую тебе нельзя знать.

– Ты шутишь? Я же внес координаты в компьютер. Думаешь, я не смогу секунд за десять сообразить, куда откроется портал?

– Ты много чего можешь, и я не собираюсь тебя останавливать. Но думаю, тебе не стоит присутствовать здесь в тот момент, когда портал откроется, – ответила она спокойно.

Бренд встал и заметался по комнате из угла в угол. Наконец замер перед Нирой, засунув руки глубоко в карманы и закусив губу.

– Слушай, когда ты пришла ко мне и предложила помощь в создании портала, у меня была тысяча причин не принимать твоего предложения. Да, деньги пришлись очень кстати, но я бы мог добыть их где-нибудь еще, справился бы и без тебя. Я понятия не имел, как ты узнала о моем проекте и откуда берешь деньги. Даже сейчас я смею лишь надеяться, что не продал душу какой-то тайной государственной службе. Я доверился тебе, посмотрел в твои глаза и решил поделиться с тобой своей тайной. Если я смог доверить тебе свою тайну, ты можешь быть уверена, что я сохраню твою.

Нира улыбнулась, отвела взгляд и задумалась.

– То, что я намереваюсь сделать при помощи твоего портала, не должно выйти за пределы этой комнаты.

– Конечно.

– Ни одного слова.

– Абсолютно.

– И если ты что-то записываешь, как-то фиксируешь, а я попрошу тебя стереть записи, ты должен будешь предоставить мне доступ к ним.

– Это будет трудно, но, если возникнет такая необходимость, я это сделаю.

Она встала, поставила стул прямо перед порталом и села на него. Извлекла из внутреннего кармана маленький блокнот в кожаном переплете и ручку.

– Запускай!

Бренд активировал портал.

* * *

Комната была темной и маленькой. В ней стояли старый деревянный стол и несколько складных металлических стульев. Стены, сложенные из больших камней, поднимались кверху под неестественным углом, придавая комнате форму сплюснутого конуса. Небольшая лампа, висевшая сбоку, освещала лица пятерых мужчин, которые сидели на стульях и переговаривались тихими голосами.

– Это пещера? – негромко спросил Бренд.

– Тсс! – Нира погрозила ему пальцем.

Все ее внимание сосредоточилось на мужчинах, которые перешептывались, склонившись над столом, так что их кудрявые бороды почти соприкасались. Бренд тоже попробовал прислушаться. Он различил гортанные звуки, и несколько слов, произнесенных чуть громче, показались ему знакомыми.

– Это же арабский, да? Они говорят на арабском? – осведомился профессор.

– Тсс! – Нира снова ему погрозила, еще строже.

– В чем проблема? Они же не слышат нас.

– Йони! Тихо! Ты мне мешаешь!

Он сел со вздохом. Следующие сорок минут Нира сидела, наклонившись к порталу, но тщательно следя за тем, чтобы не перегнуться через порог. Внимательно слушая, она время от времени что-то записывала в свой блокнот. Бренд подумал, что она похожа на тигрицу, которая исподволь наблюдает за добычей из темноты. Ее взгляд перебегал с одного говорящего на другого, ноздри иногда раздувались – вероятно, когда она слышала что-то важное.

Наконец один из бородачей встал, бросил несколько коротких слов остальным и постучал в большую железную дверь, скрытую в темноте на заднем плане. Дверь открылась, мужчина вышел. Четверо оставшихся продолжили разговаривать, жестикулируя чуть активнее, ибо теперь пространство это позволяло.

Нира встала со своего места, убрала блокнот во внутренний карман и оправила серый костюм.

– Все, можешь закрывать.

– Точно?

– Да, они уже о другом разговаривают. Это мне неинтересно.

Бренд закрыл портал.

– И всего-то?

Нира рассмеялась:

– «И всего-то»? Если бы ты знал, сколько жизней спас только что при помощи своей машины!

– Ну, раз ты так говоришь… – пришел в замешательство Бренд. – Так кто ты? Агент МОССАДа?

– В тысячу и восьмой раз говорю: я ни на кого не работаю.

Она подошла к нему, чмокнула в щеку и тут же провела по ней рукой, словно пытаясь стереть невидимый след от помады.

– Спасибо, Йони. Скоро увидимся.

Уже от подножия лестницы она обернулась и сказала, будто слегка его провоцируя:

– В следующий раз появляйся вовремя, ладно? Чтоб не пришлось тебя ждать.

Запуск в США, 12:29:00, 22 ноября 1963 года

Когда портал открылся в третий раз, послышались совсем другие звуки.

– Ну да. Понятно, – сказала Элиана.

– Да, это довольно знакомо, – поддержал Дорон.

– Ноябрь шестьдесят третьего, – констатировал Эди. – Почему я не удивлен, Бени?

Бени только пожал плечами и вытянул шею вперед:

– Ну, где же они?

* * *

Прошло не больше минуты, и вот автомобиль появился за поворотом. Крики и возгласы толпы становились все громче, пока президентский лимузин медленно продвигался по улице. С лужайки у тротуара, куда открылся портал, можно было видеть обступившие улицу высотные здания.

На этот раз портал открылся в нужном месте; и ровно когда кабриолет проехал перед ним, случилось то, чего они ждали. Они не слышали выстрела, но увидели, как голову президента Кеннеди отбросило назад. Бени вскрикнул, Элиана в ужасе отвернулась. Нира, глазом не моргнув, продолжала наблюдать. Ее больше интересовало происходящее вокруг машины, чем внутри.

– Это было ужасно, – пожаловалась Элиана, когда Бренд закрыл портал. – Что с тобой не так, Бени? Зачем тебе понадобилось смотреть на это?

– Слушай, ну это же важное историческое событие, – оправдывался Бени. – Любопытно узнать, что там произошло. Правда же, – обратился он к Бренду, – все очень быстро случилось, да? Мне кажется, стрелял один человек. Жаль, что прошлое нельзя замедлить или ускорить… Можно открыть еще раз, только чуть ближе?

– Нет! – вскричали все, кроме Ниры, которая лишь сдержанно улыбнулась и поинтересовалась:

– Чья теперь очередь?

– Элиана, – произнес Бренд, – может, все-таки хочешь что-нибудь посмотреть?

– Не желаю копаться в прошлом, – отмахнулась она. – Я пас.

– Хорошо, тогда мой черед, – вмешалась Нира.

– Элиана, ты уверена? – не отставал Бренд.

– Уверена, уверена, – проговорила Элиана. – Открой то, что она попросила.

Запуск в США, 22:10:00, 5 июля 1942 года

Бренд повозился с системой, и портал ожил.

В нем появился маленький, тесный клуб. В воздухе стоял сигаретный дым, на тесной сцене уже приготовились к выступлению музыканты, устроившись практически вплотную друг к другу. Рояль, ударные, виолончель. Легкий запах пота и шум бокалов сливались с тихим бормотанием людей, которое разом стихло, когда высокий мужчина в черном костюме поднялся на сцену и взял микрофон. Свет в зале приглушили, все взгляды присутствующих обратились к нему. Он не стал долго тянуть.

– Леди и джентльмены, – произнес он приятным баритоном, – мисс Элла Фицджеральд!

Мужчина ушел со сцены, и вышла она.

– О, я ее обожаю, – прошептала Элиана Эди.

Бренд смотрел на них. Эди все еще был разочарован тем, что не увидел в портале желаемого. Элиана выглядела спокойной и расслабленной, и Бренд задумался, на самом ли деле она так себя чувствует или притворяется. Позади них Нира вытащила из кармана маленькое черное прямоугольное устройство, а перед ними запела из сороковых годов Элла Фицджеральд.

Они стояли и смотрели на нее вместе с публикой, собравшейся в маленьком клубе, слушали и молчали, возможно впервые за этот вечер позволив себе наслаждаться моментом, как вдруг, внезапно, на третьей песне портал закрылся и пение прервалось.

– Что случилось? – встрепенулась Нира.

– Простите, – извинился Бренд. – Энергия почти кончилась. Программа позволяет установить максимальный срок, в течение которого портал остается открытым. Обнаружив, что энергии мало, она автоматически устанавливает время закрытия на случай, если…

– Ладно-ладно, не важно, – успокоила Нира. – Это было чудесно, спасибо.

Эди посмотрел на нее с подозрением.

– Это что у вас, какое-то записывающее устройство? – спросил он, указывая на прибор у нее в руках.

Нира быстро убрала прибор обратно во внутренний карман пиджака.

– Это для личного пользования, – ответила она и повторила то же самое Бренду: – Только для личного пользования.

Она стояла позади, поэтому все молча повернулись к ней. Нира ответила им спокойным взглядом, переводя глаза с одного на другого, словно бросая вызов.

– Хорошо, – вмешался Бренд. – Думаю, беспокоиться не о чем.

Нира улыбнулась безмятежно.

– Так что, все? На сегодня сеанс прошлого завершен? – спросил Бени, и Бренд кивнул.

– У меня тут осталось немного пива, – подал голос Дорон. – Кто-нибудь хочет?

– Я, – сказала Элиана. – Только давайте пойдем наверх, а то тут совсем дышать нечем.

Нира

Это был огромный, белый, сверкающий чистотой вестибюль. За стойкой из стекла и металла лысый морщинистый охранник читал маленькую, но толстую книгу на французском. Его белая форма без именной нашивки сливалась с блестящим полом и стерильного вида лобби. Они подошли к стойке и предъявили документы.

– У нас здесь назначена встреча, – известил Банкер. – С Нирой Башари.

Охранник поднял глаза от книги и положил ее обложкой вверх на стойку. Кроме этой толстой книги и серого блокнота, на стойке не было ничего. Ни клавиатуры, ни экрана видеонаблюдения, ни телефона. Охранник поднял блокнот и пролистал его.

– Имя? – спросил он.

– Биньямин Кроновик и Авигаль Ханаани, – ответил Банкер.

Охранник кивнул, перевернул одну-две страницы, затем положил блокнот и снова взял книгу. Уже готовый вернуться к чтению, он сказал, не потрудившись даже взглянуть на посетителей:

– Ты можешь пройти, а он – нет.

– Простите? – опешил Банкер.

Охранник поднял глаза.

– Ханаани может пройти, – проговорил он медленно, – а ты посиди здесь и подожди. Есть разрешение на вход, но только для нее.

Напарники обменялись взглядами.

– Мы работаем вместе, – возмутилась Авигаль.

– Тогда и ждите тут вместе, – изрек охранник. – Он не идет. Ты можешь.

С этими словами он нажал на скрытую кнопку под стойкой. Раздалось короткое жужжание, и толстая стеклянная дверь, щелкнув, открылась. Авигаль нерешительно посмотрела на Банкера, который сказал:

– Иди. Я подожду здесь.

Она вошла, и стеклянная дверь закрылась за ней.

– Двадцать пятый этаж, – подсказал охранник, не отрывая глаз от книги.

Банкер засунул руки в карманы и независимой походкой направился к креслам на другом конце вестибюля. Авигаль в замешательстве посмотрела на него, развернулась и пошла к лифтам. Стоило ей надавить на кнопку вызова, как двери сразу же открылись. Она слегка прикусила верхнюю губу и шагнула внутрь.

* * *

На двадцать пятом этаже имелась всего одна дверь, и она была чуть приоткрыта. Авигаль постучала легонько, затем еще немного приоткрыла дверь.

– Здесь есть кто-нибудь?

– Да, – послышалось изнутри. – Входите!

Авигаль открыла дверь и вошла.

При виде огромного, должно быть на весь этаж, зала ей пришло в голову, что, вероятно, она зашла не туда. Этаж казался недостроенным. Хотя на полу и лежал блестящий светлый паркет, стены из грубого серого бетона еще не побелили, толстые разноцветные кабели свисали с неокрашенного потолка. Тут и там стояли в первозданной наготе массивные несущие колонны. Освещался зал ярким утренним солнцем, которое щедро разливало во все концы свой свет.

В центре зала обнаружился большой рабочий стол, на нем – тонкий ноутбук, два стакана и большая бутылка воды. За столом сидела, скрестив руки и ноги, стройная женщина в светло-сером костюме. Черные волосы подстрижены строгим каре, карие глаза приветливо смотрят на Авигаль.

– Что вам предложить? Надеюсь, вы любите воду, потому что только она и есть.

– Вода – это отлично, – ответила Авигаль, отбросив колебания, преодолела немалое расстояние до стола и устроилась на стуле напротив Ниры, которая наполняла водой два стакана.

– Ваше здоровье! – произнесла Нира и подняла свой стакан.

Авигаль посмотрела на нее, отхлебнула воды из стакана и аккуратно поставила его на стол.

– Итак, вы расследуете то, что случилось с профессором Йонатаном Брендом?

Авигаль кивнула.

– Это… ваш офис?

– Это? – Нира огляделась. – Не совсем. У меня нет офиса. Это место, которое я арендую для встреч. Не так шумно, как в кафе, меньше отвлекающих факторов, больше приватности.

– Не лучше ли снять маленький кабинет на достроенных этажах?

– Это здание пустует, – сообщила Нира. – То ли деньги кончились на середине строительства, то ли подрядчик обанкротился. Сомневаюсь, что тут есть хоть один достроенный этаж. Но электричество подключено, лифты работают, и нет камер видеонаблюдения, зато мест для конфиденциальных встреч полно.

– А как же охранник внизу…

– Он работает со мной. Если дальше вы спросите, почему мы встречаемся именно здесь, я отвечу что-нибудь про хороший вид и свежий воздух. Давайте не будем терять время, вам же нужно убийство расследовать.

У Авигаль действительно накопилось много вопросов, но она решила, что с ними можно подождать, открыла блокнот и достала ручку.

– Итак… Йонатан Бренд, – сказала она.

– Да, – кивнула Нира, – Йонатан Бренд.

– Как бы вы описали ваши отношения?

– Мы познакомились в университете. Я была студенткой, прослушала один из его курсов – «Микроскопические квантовые системы». Очень интересно, хоть и много всякой ерунды про сверхпроводники, которые лично меня мало волновали. По окончании курса мы встретились на какой-то конференции, и между нами завязались дружеские отношения. Переписка на профессиональные темы, когда мне требовалась помощь, встречи за бокалом-другим время от времени. В какой-то момент я узнала, что он работает над машиной времени, и предложила профинансировать ее, пользуясь своими связями. Можно сказать, мы стали деловыми партнерами, хотя я старалась ограничить свое вмешательство. Он делал что хотел, в удобном ему темпе. Время от времени мы просто встречались и делились новостями. Он имел полную свободу действий.

– О финансировании какого рода идет речь?

– О деньгах. Я думала было предложить ему фишки с покемонами, но он сказал, что нужны настоящие деньги.

– Я хотела спросить, откуда приходили эти деньги. Какие обязательства они накладывали?

– Деньги поступали от структур высшего эшелона, заинтересованных в поддержке новых технологических разработок и достаточно доверяющих мне, чтобы предоставить свободу вложений.

– Эти структуры связаны с государством?

– Я не могу сказать.

– Там знали, что он разрабатывает машину времени?

– Нет. Информация не уходила дальше меня.

– О каких суммах мы говорим?

– Мы не говорим о суммах. Денег было прилично. Достаточно, чтобы покрыть нужды профессора Бренда.

Авигаль закрыла блокнот и выдохнула. Как-то туго идет разговор.

– Вы хотите узнать, кто убил Бренда?

– Очень, – сказала Нира. – Вы даже не представляете себе, в какой мере наша с вами встреча – нечто из ряда вон выходящее. Насколько это редкое явление. Я обычно не соглашаюсь на такие беседы. Но я очень хочу, чтобы поймали того, кто это сделал. Вы удивитесь, узнав насколько.

– Тогда вам лучше отвечать на мои вопросы и сотрудничать со мной, – заявила Авигаль. – Опустим то, что мы, по сути, проникли незаконно в заброшенное здание и вы фигура иллюзорная, как призрак, – мы не нашли никакой информации о вас нигде; тем не менее я прошу вас отвечать мне честно и откровенно.

– На что смогу – отвечу, – отозвалась Нира. – Спрашивайте! Посмотрим, что из этого выйдет.

* * *

– Когда вы в последний раз видели профессора Йони Бренда?

– Я видела Йони двадцать шестого августа.

– Вот, вы уже называете его Йони.

– Я называю его как хочу и вас призываю к тому же.

– Чем вы занимаетесь?

– Работаю на себя.

– В какой сфере?

– Во многих сферах.

– Например?

– Я имею дело с краеугольным камнем Вселенной, – улыбнулась Нира. – Слышали о теории, которая гласит, что Вселенная состоит из информации? Так вот, этим я и занимаюсь. Информацией.

– Хотелось бы поточнее.

– Не хотелось бы. Но порядка ради давайте скажем, что я своего рода батлер. Личная помощница, выполняющая задачи, которые никто другой выполнить не может. Или не готов. Я обладаю набором качеств, которые развивала в себе на протяжении долгих лет и которые позволяют мне быть ценной для разного рода организаций.

– Вы работаете в одиночку?

– Все мы работаем в одиночку, дорогая. Это не хорошо и не плохо. Такова реальность. И только когда мы перестаем это отрицать, скорбеть по этому поводу, когда мы действительно готовы принять одиночество, только тогда мы начинаем дышать.

– Тогда спрошу иначе. Вы сотрудничаете с какой-то организацией?

– Не в привычном смысле. Как и сказала, я работаю на себя. Но ваши вопросы не имеют отношения к тому, что случилось с профессором Брендом, и я не буду отвечать, если вы продолжите в том же духе.

– Где вы были вечером четвертого сентября?

– Я не могу вам сказать.

– Что вы делали, когда встречались с профессором Брендом в последний раз?

– Не могу сказать.

– Нира Башари – ваше настоящее имя?

– Не могу сказать.

– Мы так далеко не продвинемся.

– Если будете задавать вопросы, на которые я не намерена отвечать, мы и правда далеко не продвинемся.

– Вы пытаетесь внушить мне подозрение, будто вам есть что скрывать?

– О да, мне есть что скрывать. Очень даже. Всем есть что скрывать. Но я не меньше вашего хочу выяснить, кто убил Бренда. Я не особо эмоциональный человек, но как раз это важно для меня.

– Тогда попробуйте помочь мне. Что вы все-таки можете рассказать?

– Много чего. Я могу рассказать вам, что у Бени Гимельфарба был пистолет, который он, предварительно завернув в пакет, выбросил в мусорный бак на набережной меньше двух недель назад. Я могу рассказать вам, что дом Элианы Сол был зарегистрирован на ее имя только после того, как Эди исчез. Я могу рассказать вам, что Дорону, нашему милому любителю бабочек, суд запретил приближаться аж к двум разным женщинам. Я даже могу рассказать вам, на каком сайте сейчас зависает господин Кроновик, пока ждет вас в лобби этого здания и пользуется нашей сетью.

– Откуда у вас вся эта информация? – (Нира повела плечами.) – Вы понимаете, что все эти знания не снимают с вас подозрения в моих глазах?

– Это ваша проблема.

– Кажется, вы пользуетесь куда более широким доступом к информации, чем я, – сказала Авигаль. – Так, может быть, лучше вам расследовать, кто убил Бренда? Для вас это не составит труда, не так ли?

– Я и так выполняю слишком много дел одновременно, – возразила Нира. – И, кроме того, чтобы во всем этом разобраться, нужен кто-то извне. Для меня Бренд находится в слепой зоне. Есть такое место на сетчатке глаза, куда крепится зрительный нерв, и там у нас отсутствуют светочувствительные рецепторы. Я не вполне доверяю себе, когда дело касается его, потому и согласилась встретиться с вами.

– Вы чувствовали, что он был в опасности?

– Он изобрел машину времени. Любая разведка, армия, террористическая организация и даже любой страдающий ностальгией человек захотят заполучить ее в свои руки. Конечно, он был в опасности. Я предупреждала его, предлагала охрану, но он только отмахивался. За день до того, как все произошло, он прислал мне сообщение, попросил встретиться и написал, что ему нужна помощь. Какая именно – не уточнил. Думаю, он понял, что ему требуется охрана, но наверняка ничего не знаю. Возможно, он хотел чего-то другого.

– И все-таки что вы можете рассказать мне о себе?

– Хм, давайте посмотрим, – протянула Нира. – Я люблю кошек, но не держу ни одной. Знаю наизусть все слова песен из «Звуков музыки». Говорю на семи языках и имею две ученые степени. Я правша, но могу с таким же успехом писать и левой рукой. У меня нет татуировок. Я никогда не была на концерте живой музыки и нисколько от этого не страдаю. Раньше я думала, что люди злы по природе своей, потом – что они просто слабы, а теперь считаю, что не мы такие – жизнь такая. У меня есть абонемент в спортзал, в который я ни разу не ходила. Продолжать?

Авигаль молчала.

– Я уяснила парочку важных жизненных правил. Не стоит делать несколько дел одновременно. Лучше делать что-то медленно, чем ждать и вообще ничего не делать. Сожаление предпочтительней вины, потому что сожаление меняет нас, а вина разъедает изнутри… А еще – деньги действительно тянутся к деньгам. Если им не мешать, они будут течь вечно, и в какой-то момент обнаружится, что их больше, чем ты можешь потратить. Следовательно, есть смысл инвестировать в единственное, что важнее денег. Время.

– И поэтому вы инвестировали в машину профессора Бренда?

– Поэтому я в принципе записалась на его курс. Чтобы стать ближе к нему. Инвестировать можно в самые разные безумные идеи: временны́е петли, обращение энтропии, остановку времени, замедление времени. Ни одна из этих разрекламированных технологий еще не реализована. Пока. Йони был первым. Он действительно был самым выдающимся из всех.

– И теперь машина времени принадлежит вам?

– Пока мы не поймем, что произошло, никто не должен знать о машине и она не может принадлежать никому. Мне в том числе. Потом посмотрим.

Авигаль заглянула в свой блокнот.

– Нас… нас не получится подкупить. Ни меня, ни Банкера.

Нира коротко рассмеялась:

– Ты серьезно думаешь, что я это имела в виду? Я говорила, что хочу, чтобы вы нашли убийцу. Вот и все.

Она посмотрела на Авигаль с улыбкой, и что-то в ней немного смягчилось.

– Слушай, – сказала она, – я знаю, что не очень тебе помогла, но у меня нет выбора. Моя жизнь… моя работа не позволяет мне поделиться с тобой всем, что я знаю. Но ты здесь, чтобы понять: я на вашей стороне, я хочу поймать убийцу и у меня есть ресурсы, чтобы вам помочь. Деньги, информация и связи.

Она достала из кармана визитку и положила ее на стол лицевой стороной вниз. Затем взяла маленькую ручку и написала что-то, после чего протянула карточку Авигаль:

– Этот номер знают только два человека во всем мире. Он будет активен в течение ближайших тридцати дней, и ты сможешь связаться со мной по нему в любое время. Если что-то случится, если тебе понадобится помощь, если вы окажетесь в затруднении или просто потребуется, чтобы кто-то перевел определенную сумму на ваш счет и расследование не застопорилось, – звони. Хорошо?

Авигаль взяла визитку и посмотрела на номер. На обратной стороне визитки были изображены два черных прямоугольника, расположенных под прямым углом друг к другу, а также три круга – один зажат в углу между двумя прямоугольниками и еще два по углам, словно уравновешивающие гирьки весов.

Она повернула визитку к Нире лицевой стороной:

– Что значит этот символ?

– Ничего не значит, – ответила Нира. – Правда, не ищи глубокого смысла. Но если где-нибудь увидишь его – на стене, на бланке, на подставке для чашки, – встань, уходи из этого места и никогда туда не возвращайся.

Авигаль положила визитку в карман и встала. Взяла свой стакан с водой, сделала несколько глотков, затем поставила стакан обратно и пошла к двери. На полпути она остановилась и повернулась.

– Последний вопрос, – сказала она.

– Давай.

– Почему вы не позволили Банкеру подняться со мной? Боялись, что нас будет двое против вас одной?

– Я не вижу смысла говорить с ним – только с тобой.

– Почему?

– Сама знаешь почему.

Авигаль молчала несколько секунд, не зная, что ответить.

– Завязывай с этим, – посоветовала Нира, – это нездорово. Сколько времени он уже работает у тебя?

– Мы сотрудничаем больше года.

– Вот и прекращай, – продолжила Нира. – Замечательно, когда есть кто-то, с кем можно обсуждать идеи, но перестань прятаться за его спиной.

– Я пробовала, – созналась Авигаль, – но посмотрите на меня. Я слишком низкая, в очках со слишком толстыми линзами и выгляжу слишком молодо. Меня не принимали всерьез, когда я представлялась детективом.

– И потому ты наняла сильного, высокого и представительного мужчину и прикидываешься его помощницей.

– Банкер – актер, – пояснила Авигаль. – Он играет роль рассеянного и эксцентричного детектива, в этом он хорош. Он достаточно умен, чтобы задавать вопросы и делать вид, будто знает, о чем говорит, а я, скрываясь в его тени, потихоньку собираю информацию и делаю выводы. Слава мне не нужна, главное, что мы докапываемся до истины и нам платят за это деньги.

Нира вздохнула:

– Мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь. Поэтому, кроме всего прочего, я хочу помочь тебе. Как думаешь, насколько представительной и впечатляющей я была лет десять или пятнадцать назад? Единственная разница между нами в том, что я уже прошла путь от осторожности до уверенности, а ты еще нет. Мы сами звезды, ты и я, и нет нужды просить какого-то актера прикрывать нас.

Авигаль не ответила. Она развернулась и тихо ушла, закрыв за собой дверь, а потом вызвала лифт.

Запуск в Израиль, 23:02:13, 12 мая 2019 года

– В будущее? – спросил Эди. – Зачем?

Дорон молча смотрел на Бренда, ожидая его ответа. Бренд покачал головой:

– Сильно сомневаюсь, что это сработает. Будущее еще не определено.

– Ты хочешь узнать, кто выиграет в следующем турнире? – спросил Эди у Дорона и фальшиво хохотнул.

– Йони, ведь ты, помнится, говорил мне, что времени как такового нет, – возразил Дорон. – Что все происходит одновременно, пусть нам и кажется, что мы наблюдаем движение. Так в каком смысле будущее еще не определено? Мы же просто не дошли до него.

– Я больше так не думаю, – сказал Бренд. – Не уверен, что это сработает.

– Давай попробуем, – настаивал Дорон. – В худшем случае портал не откроется.

Бренд перевел взгляд с одного на другого:

– Я не уверен, что хватит заряда батареи, но можно попробовать.

* * *

Эди и Дорон стояли перед порталом в напряжении. Бренд, как обычно, сидел за клавиатурой, контролируя выведенные на экран данные.

– О’кей, – произнес он, – начинаем. Я открываю портал на пять секунд в это же место, но только через десять секунд. Готовы?

Дорон на два шага отступил от портала. Эди сразу же последовал его примеру.

– Мы готовы, – объявил Эди.

– Запускаю.

* * *

Дорон задержал дыхание. Если он увидит будущее, сможет быть готовым ко всему, сможет контролировать происходящее. Ему нет никакой нужды смотреть в прошлое. Оно полно проблем, полно боли. Тот, кто смотрит в прошлое, пытается контролировать его. Это глупо. Нужно подчинить себе будущее, использовать себе во благо. Никто не посмеет его презирать, если он будет знать будущее.

Портал зажужжал, а затем открылся в пустое пространство, наполненное сероватым светом. Глубоко внутри плотного серого вещества угадывалось едва заметное движение, почти неуловимое. Разглядеть, что и почему движется, не удавалось. Будто бы реальность скрыта плотной, гладкой и тяжелой завесой, за которой явно что-то происходит.

Что действительно их испугало, так это звук. Он был похож на вопль тысячи гигантских раненых существ позади завесы. Долгий, непрерывный, оглушительный крик. Трое друзей молча смотрели на портал, серое мерцание бросало мертвенный отсвет на их лица, парализованные воплем. Когда ровно через пять секунд портал закрылся, Дорон понял, что все это время не дышал. Еще несколько секунд они не смели нарушить тишину.

– Что это было? – тихо спросил Эди.

– Что-то… очень неприятное, – передернулся Дорон. – Мы как будто нырнули в глубину огромного серого моря. Я боялся, что нас того и гляди смоет.

– Это было… ничто, – проговорил Эди.

– Полагаю, больше чем ничто, – задумчиво произнес Йони. – Это было все сразу. Сдается мне, все, что еще не реализовалось.

– Не реализовалось? – удивился Эди.

– Погодите-ка! – Бренд поспешно повернулся к экрану. – У меня есть идея. Я хочу открыть портал еще раз.

Итак, сказал себе Дорон, он ошибался, будущее нельзя контролировать, обуздать. Этот крик будет преследовать его по ночам.

– Я не уверен, что хочу видеть это снова, – признался Дорон. – Не слишком приятный опыт. Такое чувство, словно там прячется нечто, готовое вот-вот наброситься на меня.

– Это будущее, – заметил Эди. – Рано или поздно оно набросится на всех нас.

– Секундочку! Подождите секунду, я хочу попробовать кое-что, – опять сказал Бренд.

Запуск в Израиль, 23:03:08, 12 мая 2019 года

– Что попробовать? – насторожился Дорон.

Бренд не ответил, продолжая печатать.

– О’кей, – наконец сказал он, – вторая попытка. Я открываю снова на пять секунд, но на этот раз мы посмотрим на сотую долю секунды вперед. Готовы?

– Готовы, – ответил Эди.

– Не очень, – возразил Дорон.

– Активирую! – объявил Бренд.

* * *

На этот раз после открытия портала они смогли увидеть комнату, в которой находились. Выход пространственно-временного тоннеля открылся сбоку от портала, и они видели себя, как в зеркале: Эди и Дорон стояли, а Бренд сидел за компьютером. Дорон прищурился: что-то было не так. В отличие от предыдущих запусков теперь все выглядело сильно размытым. Изображение – если это можно так назвать – распадалось на пиксели, создавая впечатление зернистости. Казалось, края предметов расплылись, утратили резкость.

Эди повернулся к Бренду, и его голова в портале преобразовалась в мешанину цветов, перетекающих друг в друга, тело Эди сделалось почти прозрачным.

– Мы какие-то размытые, – удивился он.

В портале голос Эди из будущего звучал искаженно, ужасно, как монотонный гул без слогов, и намного громче, чем можно было ожидать. Дорон смотрел, как пронзительный крик вырвался из размытого образа Эди, и в страхе задержал дыхание, когда увидел, что и его собственный образ все больше размывается, искажаясь, идет волнами из центра. Он чуть было не закричал, но тут портал закрылся, и комната вернулась в прежнее состояние.

Дорон, с округлившимися от ужаса глазами, повернулся к Йони. Тот все еще пребывал в задумчивости.

– Мило, – проговорил наконец Бренд. – И весьма логично.

– Логично? – Дорон чуть не задохнулся от возмущения. – Этот кошмар логичен?

– Это не кошмар вовсе, – возразил Бренд. – Это реальность до того, как все функции сошлись.

– Сошлись к чему? – спросил Эди.

– Попробую объяснить иначе. Как я говорил вначале, будущее еще не наступило. Глядя в него из настоящего, мы видим все варианты развития событий одновременно. Сейчас мы наблюдали очень близкое будущее, поэтому количество возможных вариантов было относительно ограниченным. Каждый из нас мог пошевелиться, прыгнуть, поднять руку или ничего не делать, поэтому мы видели себя размытыми – наблюдали все возможности сразу, причем более вероятные сценарии были менее размытыми, а менее вероятные почти не удавалось разглядеть.

– Но когда я заговорил…

– В тот момент, когда мы вышли из неподвижности, число возможностей возросло, – пояснил Бренд. – Речь, конечно, идет о весьма небольшом спектре действий. Чтобы было понятнее, приведу пример: когда ты говоришь со мной, ты можешь изменять темп речи, делать акцент на том или ином слове, перескакивать на другую тему. Когда ты повернул голову ко мне, мы наблюдали одновременно все возможные движения, слышали сразу все, что ты мог сказать.

– Так, значит, то, что мы видели раньше…

– То, что мы видели раньше, заключало в себе гораздо более широкий спектр возможностей. Это, по сути, белый шум реальности. Все, что может произойти, проявиться, послышаться. Все сразу. Поэтому мы, по сути, ничего не видели и слышали какофонию, в которую слились все возможные звуки.

– Вот уж не думал, что комбинация всех будущих сценариев способна нагнать такой жути, – заявил Дорон.

Он никогда не поймет будущего, как и не сможет исправить прошлого. Он навеки прикован к тонкой линии, стремительно движущейся между ними, уповая на милость слепой судьбы.

– Ну какая там жуть, – возразил Бренд, – просто немного… шумновато.

– Короче говоря, – подвел итог Эди, – нельзя заранее узнать выигрышные числа лото.

– Верно, – подтвердил Бренд. – Если мы попытаемся, то увидим, что выигрыш приходится на все числа сразу. А также узрим будущее, в котором уже нет лотерей, и будущее, в котором нет людей. Другими словами, начиная с определенной точки, очень близкой к нам, попытки заглянуть в будущее теряют всякий смысл, потому что мы увидим все сразу. Все, что может произойти. Будущее еще не определено, вопрос открыт. – Он улыбнулся, как будто испытав облегчение.

Дорон попробовал восстановить дыхание и утешиться этой мыслью.

Запуск во Францию, 22:15:00, 11 января 1664 года

Она сидела в темной комнате и вглядывалась в кромешный мрак портала. Маленькая бутылка минеральной воды лежала на полу рядом с ней, но она не собиралась пить минералку.

На этот раз она пришла сюда одна, с ключом и инструкциями, которые дал Бренд. Йони считает, что она напрасно изводит себя. Должно быть, он не пошел с ней, потому что не в силах справиться с этим. Ну и ладно, это не имеет значения. Она не отступится от задуманного.

Теперь, открывая портал в непроглядную ночь 1664 года, Элиана выбрала другой час – немного раньше того, когда должен был вернуться Эди. Бренд предупредил, что автоматическое отключение должно произойти немного раньше того момента, когда он открыл портал, иначе ничего не сработает. Она подошла к экрану, включила его и через секунду или две, когда глаза привыкли к яркому свету, проверила, сколько времени осталось до закрытия портала. Сорок одна минута. Ладно. Она погасила экран и снова села в темноте.

Не было похорон, она не могла отсидеть положенный траур или попрощаться как следует. Возможно, он умер сотни лет назад, возможно, она вдруг увидит его в темноте, протянет руку и втащит внутрь. Это объяснило бы задним числом, почему он не появился, когда Бренд открыл портал. Он успел выйти в настоящее раньше. Она хочет верить, что так и случилось.

Да, бывали дни, когда она хотела, чтобы Эди исчез из ее жизни. Не пал жертвой несчастной случайности, а просто исчез, оставив ее свободной, ни к кому не привязанной. Они были вместе уже десять лет. Может, даже одиннадцать. Начало было таким длинным и неуверенным, что Элиана всегда затруднялась с определением того момента, когда завязались их отношения. Словно он, как маленькая птичка, приносил песчинку за песчинкой, пока из них не вырос целый холм. Иногда она пыталась представить себе жизнь без него, без ребенка, без необходимости каждое утро просыпаться рядом с Эди в его мире.

В темноте она спрашивала себя: почему сидит здесь и ждет его – из-за любви или какой-то другой, безымянной привязанности, которую каждая пара называет по-своему? Она не различала никакого движения в темноте по ту сторону портала, не видела, как он появляется, грязный после целого дня скитаний, не могла поймать блеска его глаз среди деревьев. Возможно, она надеялась, что он не вернется, думала, что теперь у нее есть шанс начать новую жизнь. Но что толку от второго шанса в ее возрасте? Что толку от свободы, если на нее наслоилось так много всего, что душит, душит медленно, почти нежно? Она желает его возвращения, чтобы было кого винить во всех ее бедах. Иначе придется винить себя саму.

Элиана прикрыла глаза, и на несколько секунд ей показалось, будто она что-то услышала, ноздри уловили знакомый запах. Распахнув глаза, она повела носом в попытке понять, чем это повеяло из портала. Парфюм. Мягкий сладковатый парфюм, которым она пользовалась в двадцать лет. Глаза зафиксировали движение в темноте. Олень? Или, может быть, кролик? Тем временем смутная фигура приближалась, ее очертания становились все более четкими, она узнала бороду, походку, ритм шагов. Почему он так пахнет?

Это Эди. Он смотрит сердито, как во время ссоры, дышит глубже обычного. Он медленно проходит через портал и приближается к ней. Она чувствует запах своего парфюма, смешанный с алкоголем и кислым потом. Эди опускается на колени и кладет руку ей на щеку. Она смотрит на него и чувствует, что плачет, слеза выкатилась из того глаза, который ближе к его ладони. Она говорит ему: «Ты вернулся, ты правда вернулся». Он отвечает: «К твоему большому сожалению, не так ли?»

Элиана потрясла головой, прогоняя сон, возвращаясь в темную комнату. Портал уже закрылся. Больше она не будет открывать его сегодня, пойдет домой.

– Йони? – позвала она тихо. Может быть, он спустился сюда. Он ведь не оставил ее тут одну на такое долгое время. Не бросил ее. – Йони? – А может, и бросил.

Она поднялась, стряхнула пыль с брюк и пошла к лестнице. Будь он тут, с ней, будь ему не все равно, они могли бы поговорить. Она бы уткнулась в него и поплакала, он ведь хотел этого. Но она пойдет домой.

Она не знала, что Бренд был рядом, пока она спала перед порталом, опустив голову и дыша еле слышно. Он был рядом и молча смотрел на нее, ждал, когда она проснется. Она никогда не узнает, что он тихо спустился по лестнице, постоял рядом с ней долгую минуту, а затем вернулся в свой дом.

Она протерла глаза и пошла наверх. Она вернется. Она найдет Эди. Это ее долг – так принято говорить. Говорят, любовь заставляет делать странные вещи. Так что она продолжит их делать.

Бени

– Булочку с корицей и большой кофе, пожалуйста.

Бени Гимельфарб забрал свой заказ, сел за свободный столик и достал блокнот. За столом напротив сидели мужчина и женщина. Вероятно, супруги. Они не уткнулись в экраны телефонов или газету, а просто молча и отстраненно сидели и ели, глядя себе в тарелку. Он было пожалел их, но тут мужчина протянул руку и положил ее в центр стола. Женщина накрыла его руку своей. Эти двое обменялись взглядами, улыбнулись, а затем продолжили молча есть и смотреть по сторонам. Это была не отстраненность, а близость.

Он поставил себе цель писать по тысяче слов в день. Примерно шесть тетрадных страниц, при его убористом почерке. Всякие там поиски темы были бессмысленны, в этом он уже убедился. Взяв ручку, он просто позволял ей писать все, что придет на ум, давал высказаться своей широкой душе. Посвящал целые страницы тому, что облюбованный им столик в кафе стоит прямо под кондиционером. Рассуждал о вкусе булочки с корицей. Задавался вопросом о том, как может свет распространяться со скоростью, которая в принципе недостижима. Гадал, о чем думают молекулы, если у них есть сознание; существует ли формула, устанавливающая зависимость между деньгами и жестокостью, и какова минимальная сумма, толкающая на жестокий поступок в отношении ближнего своего.

Ему нравилось раскладывать реальность на формулы, пересобирать ее при помощи неизмеримых соотношений между различными силами. Какая доля близости между людьми исчезает после каждой ссоры (в процентах)? При каком изгибе и в какой момент широкая улыбка превратится в неловкую и кривую? Сколько раз нужно поинтересоваться, как у собеседника обстоят дела, чтобы он вышел из себя? В какой раз сказанная фраза «я люблю тебя» превращает сокровенное признание в пустой звук? Не может такого быть, что не существует точного числа, должно быть среднее значение. У каждой задачи есть решение, если подойти к ней с умом.

Полный воодушевления, он строчил и строчил, выдавал на-гора шесть утренних страниц. Может быть, он еще успеет добраться на работу до пробок. Сегодняшний текст начинался с размышлений о том, чем молчание близких людей отличается от неразговорчивости отдалившихся, но перетек в неизбежную рефлексию о разнице между болтливыми и молчаливыми убийцами. О чудный мир ассоциаций…

Наконец, когда на тарелке остались лишь крошки, а чашка с кофе опустела, он поднялся, по обыкновению выложив на стол купюру. Следующие несколько секунд, прежде чем поехать на работу, Бени решил использовать, чтобы сделать немного добра.

– Извините, что беспокою, – мягко обратился он к паре напротив.

Мужчина и женщина подняли на него глаза.

– Просто хотел сказать, что вы милы и очаровательны, – продолжал Бени. – Но я уверен, что, если вы будете почаще, хотя бы самую чуточку, смотреть друг другу в глаза, вам станет намного лучше.

– Что? – растерялась женщина.

– Простите? – пришел в недоумение мужчина.

И они переглянулись в замешательстве.

– Да-да, именно так, – похвалил Бени, поправил ремень сумки на плече и вышел.

* * *

– Все еще не отвечает, – сообщила Авигаль.

Банкер сел рядом с ней в машину и закрыл дверь.

– Мне понадобилось время, чтобы все выяснить, – сказал он. – Этот тип уже почти две недели не появлялся на работе.

– А что родственники?

Банкер немного подвигал сиденье вперед-назад.

– Я их не спрашивал, но мне удалось узнать его домашний адрес. Поехали?

– Поехали.

И она завела машину.

– Я немного почитала его блог, – сказала Авигаль. – Не уверена, будто что-то поняла.

– Когда он в последний раз писал?

– Почти год назад.

– Ну, тогда это мало чем нам поможет.

– Складывается впечатление, что этот блог обо всем и ни о чем. Не прослеживается никакой сквозной темы. Обычно блогер пишет о чем-то определенном: о еде, о моде, о дизайне. У него же – все подряд. То он излагает происхождение слова «велосипед», то распинается про синдром чужой руки, то просто рассказывает, что произошло с ним вчера утром. Как будто блог ведет несколько разных людей.

– Что еще за синдром чужой руки?

– Это когда твоя собственная рука тебя не слушается. Будто кто-то другой контролирует ее.

– А существует обратный синдром?

– Что ты имеешь в виду?

– Когда рука тебе подчиняется, а все остальное – нет?

– Не знаю.

* * *

– Булочку с корицей и большой кофе, пожалуйста.

Столик, за которым он сидел на прошлой неделе, был свободен, и Бени устроился за ним. Пара, сидевшая тогда напротив, занимала прежнее место, но, увидев его, мужчина сказал что-то женщине, и они пересели за столик в дальнем углу. Бени понаблюдал, желая убедиться, смотрят ли они друг на друга. Отлично, кажется, то, что он им сказал, сработало.

Сегодняшний текст был про слепого дракона, вокруг которого плавали рыбки, чистившие дракону зубы. Похожий пример симбиоза он видел вчера в передаче о живой природе. Слова свободно изливались из него. Он просто обязан выплеснуть куда-то все это вдохновение. Позавчера его пост собрал больше сорока лайков. Когда-нибудь из утренних тетрадных страниц он составит книгу. В ней отразится дух эпохи. Миру такая книга необходима.

Строки свободно изливались из него, и он закончил на несколько минут раньше обычного. Глотнув еще кофе, Бени начал просматривать соцсети в телефоне. Он тлоррь – таков изобретенный им антоним к «троллю». Мониторит споры в интернете и пытается примирить стороны. Все можно поправить, если выбрать нужные слова. Но этим утром у него не было времени, чтобы творить мир обстоятельно, с чувством и толком.

Написав в спешке враждующим сторонам, по какой причине они круглые идиоты, Бени примирил их – заставил сплотиться против общего врага, то есть себя. Оставил купюру на столе, собрал пальцами несколько последних крошек и поспешил наружу. В имейле, который разослали вчера, говорилось, что сегодня день собеседований и потому кабинеты 102, 104 и 106 будут заняты. Если он поторопится, то сможет попасть туда и дать несколько ценных советов соискателям.

* * *

– Так кто постучит, ты или я?

– Никто, – ответил Банкер и толкнул дверь. Она поддалась. – Тут открыто.

Они с опаской вошли в темный дом.

– Господин Гимельфарб! – позвала Авигаль. – Господин Гимельфарб!

Банкер огляделся, поджав губы и сунув руки в карманы. Свет везде был погашен, но солнечные лучи просачивались сквозь жалюзи. Рядом с дверью обнаружилась черная сумка. В центре гостиной на столе лежал закрытый ноутбук, вокруг него сгрудились контейнеры из-под китайской еды и большая пустая бутылка колы. В доме было чисто, если не считать небольших завитков пыли вдоль стен. Легкий, едва ощутимый запах сырости смешивался с запахом прокисшего молока. Переходя из комнаты в комнату, напарники убедились, что дом содержится в идеальном порядке. Разве что ворох одежды был свален в углу маленькой спальни.

– Что это? – спросил Банкер, внедряясь в угол кухни, где на маленьком стеклянном столике высилась стопка блокнотов, грозя вот-вот рухнуть. Так и вышло. Стоило взять верхний блокнот, как вся стопка с шорохом обрушилась.

– Банкер! – укорила Авигаль.

В ответ он лишь поднял руку и начал читать.

– Это неприемлемо, – напустилась на партнера Авигаль. – Нельзя, устроившись с удобством на чужой кухне, читать хозяйские дневники.

– Ты права, – согласился Банкер. – Особенно когда в доме нет ничего интересного. Пойдем отсюда, а это заберем с собой. – Вытащив еще несколько блокнотов из стопки, он засунул их под мышку и повернулся, чтобы выйти.

– Банкер!

* * *

– Булочку с корицей и большой кофе?

– А?.. – Бени изумленно поднял глаза.

– Как обычно? Булочка с корицей и кофе?

Его привычный столик был занят. Он сел за другой, рядом. Несколько секунд Бени просто таращился в пространство, мониторя абсолютно пустой, свободный от мыслей разум, потом вытащил ручку и начал писать, силком заставляя руку двигаться, проталкивая слова вниз по руке, к запястью, сквозь пальцы.

Рассказ… Он попробует написать рассказ. Он напишет о могущественном колдуне, который позвал на пир всех, кто жаждет спасения. Каждому, кто приходил, колдун предлагал роскошное угощение. Он угощал гостей голубоватым райским вином в больших сверкающих бокалах, и всякий, кто пил это вино, падал на пол, а его душа выкатывалась изо рта в виде маленькой стеклянной сферы, внутри которой заключалась вся ложь, которую он говорил самому себе. Сфера разбивалась, освобождая душу, которая возвращалась к…

– Извините, – обратилась к нему официантка.

– Да?

– Не пишите на столе, пожалуйста.

Бени Гимельфарб посмотрел вниз. Да, он забыл дома свой блокнот. Надо же, стыдоба какая… Половина стола уже была исписана черной ручкой мелким почерком. Официантка принесла влажную тряпку и начала водить ею по столу взад и вперед с серьезным лицом.

– Вам нужно больше улыбаться, – посоветовал Бени, а она продолжала драить стол, стирая написанное.

Он не может злиться на нее, не имеет права. Пусть стирает. Он знал, что больше не сможет написать эти исчезающие слова, они пропали навсегда, но злиться нельзя, он не имеет права злиться, кто он вообще такой?

Он вытащил купюру и положил ее на стол, еще блестящий от мокрой тряпки. Булочка с корицей была не тронута. Немного кофе осталось на дне чашки, но Бени не собирался допивать. С него довольно. Он медленно поднялся и направился к выходу. Снаружи утренний воздух был прохладным, удушающая влажность последних дней еще не появилась. Он засунул руки в карманы брюк и зашагал сам не зная куда; он привык к такого рода прогулкам и позволял мозгу думать о других вещах, пока ноги вели его привычным путем домой.

Когда Бени сбила машина, он почувствовал, что подлетает в воздух. В краткий миг между ударом и падением, во время полета подброшенного машиной оцепеневшего тела, которое вот-вот разобьется о бездушный асфальт, он почти надеялся на какое-то предсмертное озарение, проблеск истины на последней секунде жизни. Но… ничего – лишь тишина, на которую часть его сознания взирала со стороны, сначала потрясенно, а затем в ужасе: этот человек даже в предсмертный миг не способен родить никакой значительной мысли… возможно, эта пустота – символ всего, что ей предшествовало… может быть, в нем нет ничего… и паника превращается в надежду на то, что в нем действительно ничего нет… ни в нем, ни в мире… и эта неопределенность, которой все боятся, отсутствие смысла, от которого все бегут, становится прибежищем… может быть, там он сможет укрыться, после того как тело его ударится об асфальт и разобьется… утешиться тем, что разбитое и сломанное, живое и целое, по сути, одно и то же, только порядок разный… и никаких цветов не существует, если нет глаза, который их видит… и все звуки суть бессмысленное сотрясание воздуха, если нет уха, которое их услышит… и все, что кажется важным, не более чем иллюзия, в которой элементарные частицы, и волны, и безымянные энергетические поля получают имена от высших существ из плоти и крови… что бессознательные гены сами собой воспроизводятся, чтобы их унаследовали поколения, и поколения, и поколения… и та тишина, которая наступила у него в голове на тысячную долю секунды, прежде чем он ударился об асфальт, – это самое правдивое, о чем он когда-либо думал… как же он надеется, что так и есть, что все исчезает, а не просто меняется, исчезает, и потому нет цены у ошибок, и нет ничего злого во зле, и нет разницы между добром и злом, и он сможет лежать в вечной тишине на асфальте, не думая, не чувствуя, не мучась… как же он надеется, что так и есть, что все пришло из ничего и в него же уйдет, и ничего не исчезнет, когда прекратится, и ведь…

* * *

– Я понятия не имею, где нахожусь, – пожаловалась Авигаль.

– Я же велел тебе подождать, пошли бы вместе. – Голос Банкера приглушенно звучал в наушнике.

Она развернулась и зашагала по коридору обратно. Может быть, это просто не то здание? Не тот этаж? Тут все такое одинаковое.

– Что сказали в кафе? – спросила она.

Банкер был в машине. Он посигналил, мягко намекая водителю перед ним, что пора ехать. Зеленый, ну, зеленый!

– Сказали, что он приходит два-три раза в неделю рано утром, заказывает одно и то же, сидит и пишет, но уже больше недели его не видели.

– Они сказали, когда он был там в последний раз?

– Я бы не очень доверял их памяти, но вроде как в четверг.

– Ну, это вполне укладывается.

– Когда найдем его, все прояснится.

– Подожди минуту, – попросила Авигаль.

Она снова повернула за угол, сверилась с клочком бумаги в своей руке, подошла к одной из дверей и осторожно постучала. Ответа не последовало.

– Авигаль?

– Секунду! – оборвала она, толкнула дверь и вошла внутрь. Пару мгновений молча смотрела. – Я нашла его, – произнесла Авигаль наконец.

– Где?

– Как я и думала, – проинформировала она, – мне нужна была сто девятая палата, а не шестьсот первая. Я держала бумажку с номером вверх ногами. Приходи.

* * *

Он плавал в большой чашке кофе. Руки раскинуты в стороны, ноги вытянуты. Как турист, купающийся в Мертвом море, он болтался на спине, вода мягко качала его. Постепенно жидкость вокруг начала затвердевать. Он уподобился лягушке, которую погружают в воду и медленно нагревают, только у него вода затвердевала. Он чувствовал, что ему все труднее двигаться, его руки оставались раскинутыми в стороны, ноги вытянутыми. Лицо проступало из того, что теперь было упрямым и твердым цементом. Он уже не лежал на спине. Он стоял вертикально, замурованный в стену, тело парализовано, он не мог двигаться. Это была просто уличная стена, и никто из прохожих не замечал его. Он видел все, что происходило на улице, слышал, как они разговаривают. Глаза, которыми он не мог моргнуть, затуманивались, и он наблюдал за расплывчатыми фигурами, медленно движущимися по улице перед ним. Уши, заполненные цементом, слышали приглушенные голоса, которых он не мог разобрать. Он чувствовал муравьев. Маленькие муравьи ползали по стене, ходили по его лицу-барельефу, по открытому глазному яблоку, заползали в ноздри. Он ничего не мог сделать. Он слышал, как они ходят по нему, ходят внутри его головы. Он замурован в стену. Он покорно ждет смерти.

* * *

Банкер вошел в палату и оглядел тело мужчины, который лежал на большой кровати. Авигаль сидела рядом и ждала.

– Что сказала сестра?

– Он поступил к ним почти две недели назад, в четверг, – сказала Авигаль. – При нем не было ни документов, ни телефона. Его сбила машина, когда он переходил дорогу недалеко от кафе.

– Как им кажется, он очнется?

– Неясно, – сообщила Авигаль. – Или они не хотят говорить. Как только медсестра поняла, что я не родственница, сразу перестала со мной разговаривать. Он в коме с четверга. Его ввели в искусственную кому, чтобы лечить травмы, но он еще не очнулся. Есть вероятность повреждения мозга, но точно нельзя узнать, пока он не придет в сознание. Если вообще придет.

– Ты кого-нибудь известила?

– Я позвонила Дорону и поставила в известность Равит. Дорон, вероятно, приедет навестить его вечером. Он говорит, что у Бени есть сестра в Калифорнии. Дорон свяжется с ней. Равит не приедет, конечно, но готова оплатить сестре проезд в Израиль, если потребуется.

Банкер сел рядом с Авигаль.

– Жаль, – вздохнул он. – В его тетрадях есть несколько вещей, о которых я хотел бы спросить.

– Ты разве не вернул все, что взял?

– Я был в квартире и положил все на место. Даже дверь за собой закрыл. Ну, возможно, заглянул и в некоторые другие тетради.

– Иногда ты слишком увлекаешься.

Они немного помолчали.

– Мне кажется, он будет не в состоянии кого-то убить в ближайшее время, – наконец изрек Банкер.

– Верно, – согласилась Авигаль, – в ближайшее время – точно нет.

Запуск в Ливан, 11:34:10, 26 августа 2019 года

– Ну что?

– Ничего, просто смотрю на тебя. Нельзя?

Бренд оторвал глаза от монитора:

– На этот раз тоже в настоящее, да?

Нира кивнула, продолжая разглядывать его длинные печатающие пальцы:

– Да.

Они такие красивые, эти пальцы. Это чертовски нелепо – думать о пальцах. Ну что они такое? Просто гнущиеся на шарнирах цилиндры, рабочий инструмент, ничего романтического.

– И ты ради этого хотела встретиться? Ты помогла мне создать машину времени, чтобы смотреть в настоящее?

Она переменила положение скрещенных ног и слегка поправила рубашку.

– Что поделать, Йони. Мы смотрим на машину времени по-разному. На данный момент для меня главное – создание стабильного пространственно-временного тоннеля. Но мы еще заглянем в прошлое, не волнуйся. Время – это очень важно.

– Большинство считает возможность видеть прошлое великим достижением.

– Да, это, конечно, великое достижение, но сейчас меня больше интересует настоящее. И я не большинство.

Чего ради ей смотреть в прошлое? Чтобы увидеть, как он приглашает ее на чашечку кофе, а потом жалеет об этом? Из-за разницы в возрасте, из-за того, что он – преподаватель, а она – студентка, из-за Элианы? Почти все свое прошлое Нира готова была отбросить без размышлений, без тени сомнения. Люди, которые толкают свою жизнь вперед, не привыкли оглядываться.

– Твоя работа, – задумчиво произнес Бренд. – То, чем занимаешься, небезопасно, верно?

– Все в конце концов умирают, – сказала Нира, сдерживая улыбку на губах. – Мы умираем все время. Девочка, девушка, которой я была, – они умерли. Память о них живет во мне, и память обо мне будет жить в других людях.

– И все же окончательную смерть лучше встретить в постели, желательно во сне, – заметил Бренд.

– Ты размышляешь как обыватель, – ответила Нира. – Избегаешь боли и стремишься к удовольствию. Но счастливчики умирают, совершая что-то значимое – спасая свою семью от пожара или защищая людей. Люди заслуживают смерти не менее значимой, чем их жизнь.

Бренд не ответил, стуча по клавишам, а она задумалась, оскорбила ли его.

– Ладно, готово, – объявил Бренд. – Открываем?

Она и хотела, и не хотела, чтобы он остался.

– Да, давай.

Портал открылся, и они оказались на многолюдном митинге. На помосте за оградой восседали мужчины с серьезными лицами. Справа от них гомонила огромная толпа, которая заполнила целую площадь и прилегающие улицы. Воздух дрожал, развевались большие транспаранты с надписями на арабском; флаги с неясной для Бренда символикой свешивались с балконов прилегающих к площади домов. Митингующие – десятки тысяч, а может, и больше – выкрикивали рифмованные лозунги и прямо-таки взорвались воплями ликования, когда на помост взошел высокий человек и помахал толпе рукой. Белая рубашка подчеркивала смуглость его кожи и смоляной оттенок темных волос. Когда он приветственно вскинул руку, на запястье сверкнули серебром дорогие часы. Черные глаза тонули в тени густых бровей, улыбка, даже сейчас, перед толпой, выглядела широкой, но деланой. Он помахал кулаком в ритм лозунгам, а потом встал посреди помоста, располагавшегося у порога портала, и жестом успокоил толпу.

Нира стояла перед порталом. Красная юбка, тонкая серая блузка, отлично скроенный строгий пиджак, который она постоянно носила, и блокнот в кожаном переплете, зажатый в руке, придавали ей вид служащей. Оратор на помосте заговорил, растягивая слова и потрясая кулаками. Изредка он позволял возбужденной толпе прерывать его одобрительными криками.

– Йони? – Нира обернулась к Бренду и прошептала: – Может быть, приготовишь мне свое знаменитое какао? Кажется, я тут застряла надолго.

– Да, конечно, – прошептал в ответ Бренд. – Сейчас вернусь.

Он осторожно пересек комнату, стараясь не шуметь. Эта предосторожность казалась ему излишней, но тем не менее – из уважения к Нире – он поднялся по лестнице чуть не крадучись. И едва не застонал от досады, пошарив в карманах на верхней ступеньке. Ну конечно! Ключи от дома он позабыл внизу. Если бы ему давали шекель каждый раз, когда собственная рассеянность вынуждала его возвращаться за ключами в лабораторию, он мог бы построить машину времени и без помощи Ниры. Бренд тихо спустился обратно по лестнице.

Нира все еще стояла перед порталом, но никакого блокнота у нее в руке уже не было. Она слегка наклонила голову, словно прикидывая что-то в уме или оценивая товар в витрине. И тогда Бренд увидел, как она быстрым и плавным движением вынимает из кармана длинноствольный пистолет, черный, с серебристыми вставками, и, ухватив его двумя вытянутыми руками, целит в портал. Кончик пистолетного дула пересек рубеж – на миллиметр, может, на два. Бренд успел лишь схватиться за перила, а Нира сделала два точных выстрела в висок оратора на трибуне по другую сторону портала.

На помосте и вокруг него поднялся ужасный переполох. Крики ужаса сидевших в президиуме мешались с горестными воплями толпы. Быстро и уверенно Нира убрала пистолет обратно в карман пиджака, подошла к компьютеру и закрыла портал. Гомон мгновенно стих. Оторвав глаза от экрана, Нира увидела Бренда, застывшего на лестнице и потрясенно смотрящего на нее. Если она и удивилась его появлению, то никоим образом не выдала этого.

Она опустила взгляд, обдумывая ситуацию, затем по ее лицу промелькнула горькая усмешка. Пригладив подол юбки и смахнув с него незримую пылинку, она направилась прямо к Бренду.

– Нира… – вырвалось у Йони.

Она жестом призвала его к молчанию и поднялась к нему по лестнице, встав на одну ступеньку выше Бренда, чтобы уравнять разницу в росте. Их глаза оказались на одном уровне. Бренд знал, что должен что-то сказать, но, прежде чем он успел выговорить хоть слово, Нира обхватила его лицо обеими руками и прижала свои губы к его губам, крепко, в прощальном поцелуе.

Он никогда больше ее не увидит, промелькнуло в голове у Бренда. Профессор сам не понимал, что чувствует.

Наконец она отпрянула, еще секунду глядела на Бренда, будто впитывая его образ, а затем поднялась вверх по лестнице и вышла.

Запуск в Мексику, 10:00:00, 1 февраля 1996 года

– С чего такая срочность? – спросил Дорон.

– Ты ведь на самом деле не такой уж большой любитель футбола, верно?

– Что ты имеешь в виду? К чему клонишь? – удивился Дорон.

– Я про вечеринку с машиной времени, – ответил Бренд. – Кстати, это вы ее так назвали – не я. Ты хотел посмотреть первый в истории футбольный матч. С каких это пор ты стал футбольным фанатом или вообще поклонником спорта?

– Ну, я не смог придумать любопытного исторического события, которое хотел бы увидеть, – сказал Дорон. – Я же не Бени или Эди.

– Сомневаюсь, что эти двое горели желанием увидеть то, что выбрали, – заметил Бренд.

– Я подумал, что игра всем понравится, – продолжал Дорон. – Разве нет? Людям нравятся спортивные состязания и всякое такое.

– Но ведь это не то, чего хотел ты сам. – Бренд нажал несколько клавиш. – Тогда почему?

Дорон отмахнулся, а затем насторожился, заметив манипуляции Бренда.

– Чем это ты занят?

– А ты как думаешь?

– Открываешь портал?

– Именно, – ответил Бренд.

После уже привычного жужжания и колебаний воздуха портал открылся… в лес. Зеленые кущи простирались вдаль, насколько хватало глаз. Тысячи черно-оранжевых бабочек сидели на листве, порхали между высокими стволами, заполняя все поле зрения. Шелест их тонких крылышек вибрировал в воздухе.

– Это… – пробормотал Дорон и сглотнул слюну.

– Мексика, – сообщил ему Бренд с тонкой улыбкой. – Февраль тысяча девятьсот девяносто шестого года. Я подумал, что тебе понравится.

Дорон кивнул, слезы стояли в его глазах. Девяносто шестой, пиковый год для популяции бабочек-монархов. Невероятное количество особей совершило массовый перелет из Канады, он столько раз рисовал в воображении эту картину.

– Это просто прекрасно, – пробормотал Дорон.

– Я знаю, что ты давно мечтал съездить в Мексику. Посетить какой-нибудь национальный парк, чтобы увидеть бабочек, – сказал Бренд. – И подумал: раз уж мы открываем временной портал, пусть это будет год, когда их вывелось больше всего.

Дорон помнил, с какого момента началась его любовь к бабочкам. Да, исследования этих насекомых приоткрыли ему то, что скрывается под красотой и утонченностью, но кое-что в них поразило Дорона намного раньше. Он смотрел тогда какую-то детскую программу по телевизору с маленьким экраном. Название программы он уже забыл, но вид заполненного бабочками леса остался в памяти навсегда. Бабочки росли вместе с ним, становясь сложнее и многограннее, а он взрослел и терял наивность, которая позволяла ему искренне удивляться. Но здесь и сейчас ребенок в нем проснулся, и впервые за долгое время Дорон не стал его прогонять.

Он стоял, очарованный, перед лицом красоты – дикой и хаотичной, нежной и мощной. Обычно Дорон улыбался едва заметно. Не потому, что был склонен к меланхолии или экзистенциальной тоске – просто у него круглый год сохли губы. Широкая улыбка грозила саднящими, кровоточивыми трещинами, и Дорон усвоил привычку к скромным, сдержанным движениям губ, придававшим ему утонченный и загадочный вид. Но сейчас он улыбался во весь рот.

– Спасибо, – проговорил он. – Это просто невероятно… – Слова замерли у него на языке, словно застряв во рту. Он поднял руку и указал наверх.

Бренд проследил за его жестом. Одинокая бабочка пролетела над их головами. Она порхала по комнате, поднималась и опускалась с характерной для угодивших в ловушку мотыльков бестолковой суетливостью, пока вдруг не изменила курса и не улетела обратно в портал, в Мексику 1996 года.

– Йони? – пролепетал Дорон.

– Да… я… это… – смешался Бренд.

Дорон сделал два шага к порталу и уставился вглубь леса.

– Как она к нам пролетела? – спросил он. – Как она вернулась обратно? Я думал, переход запрещен физическими законами.

– Это… мне надо подумать… – промолвил растерянный Бренд. – Дорон, не валяй дура…

Дорон сделал шаг, второй и встал на пороге портала. Свет из далекого леса упал на его лицо.

– Дорон!..

Недолго думая, Дорон шагнул вперед.

* * *

Лес окружил его со всех сторон. Он почувствовал влажный воздух, запах земли, деревьев, ощутил легкие порывы ветра и услышал шум крылышек. Казалось, бабочкам нет конца. Они сидели на стволах, отягощали ветви деревьев, словно огромные гроздья винограда, заслоняли собой небо и заполняли воздух. Он был окружен бабочками со всех сторон и знал, что со временем, по мере того как солнце будет согревать их крылышки, все новые и новые невесомые создания станут присоединяться к танцу, легонько касаясь его волос, садясь на плечи и тут же вспархивая, чтобы продолжить свой путь.

Он поднял руки и посмотрел в небо, усыпанное бабочками. Как много красоты в этом мире!

Спустя несколько секунд Дорон посмотрел туда, откуда пришел. Портал должен был находиться прямо рядом с ним. Однако он не видел ничего, кроме лесной чащи. Тем не менее Дорон знал: где-то неподалеку стоит Бренд, и наверное, смотрит на него, замирая от страха, и ждет, что же случится дальше. Дорон окинул прощальным взглядом дебри вокруг, стаи танцующих в воздухе насекомых, сказал «прощай» райским кущам и мгновениям тихого детского счастья, а затем шагнул обратно, туда, откуда пришел, и оказался в подвале Йони Бренда.

Бренд поспешно закрыл портал, и лесной свет, озарявший подземелье, померк, оставив после себя лишь тихую, сухую реальность.

– Тебе не стоило это делать, – упрекнул Бренд.

– Но я это сделал, – упрямо выставил подбородок Дорон. – Только каким же образом? Можешь мне объяснить?

– Не знаю.

– Я считал, что через портал можно только наблюдать.

– Я тоже.

– Тогда что это было?

Бренд распростерся на полу, устремив взгляд в потолок.

– Мне надо подумать, – пробормотал он.

– О’кей, без проблем, я подожду, – сказал Дорон.

* * *

И потянулись минуты. Когда ожидание прискучило Дорону, он поднялся в дом и принес два стакана воды. Выпил свой, а для второго нашел место на столе неподалеку от Бренда, который все еще лежал на полу, погруженный в раздумья. Бренд никак на это не отреагировал. Возможно, вообще не заметил отлучки Дорона. Наконец, спустя часа полтора, Бренд нарушил затянувшееся молчание.

– О’кей, о’кей, – заговорил он. – Кажется, я понял.

– Тогда объясни, – потребовал Дорон. – Я думал, пройти через портал невозможно, так как реальность не допускает парадоксов.

И Бренд объяснил.

Эди

Когда он начал писать на доске, мелок сломался. Отлично… Почему бы и нет? Он отбросил лишний кусок и продолжил писать. Остальные сидели напротив него на диване в бомбоубежище того дома, где жил Бени, и наблюдали.

– Зачем нам это нужно? – спросил Йони.

Эди так и подмывало ответить: «Из-за тебя. Потому что ты приводишь сюда всех подряд. Всяких неудачников». Дорон, новичок, сидел рядом с Йони. Йони притащил своего нового друга в компанию. Эди еле сдерживал свой гнев. Что тут делает этот чудик? Зачем понадобилось его сюда приводить? Теперь его не выгнать, это было бы грубо. Значит, нужно проследить, чтобы ничего подобного не повторялось.

– Нам нужны четкие правила. Если мы действительно хотим создать настоящее тайное общество, а не просто сборище детишек, встречающихся в бомбоубежище, следует установить правила.

– Я и не знала, что мы тайное общество, – вмешалась Элиана.

– Пока нет, – терпеливо признал Эди, – но, если задуматься, мы тайно ото всех встречаемся в бомбоубежище и делаем то, о чем нельзя никому рассказывать.

– Никому нельзя рассказывать? – удивился Йони. – Мы же просто болтаем о музыке и фильмах.

– Ты имеешь в виду, как в детективах Энид Блайтон? – оживилась Элиана. – Тогда мы должны разгадывать загадки, так?

– Нет, «Тайная семерка» здесь ни при чем, – поморщился Эди.

– А есть у нее «Тайная пятерка»? Потому что нас пятеро, – влез Бени.

– Ну уж нет, – раздраженно произнес Эди. – Мы будем как масоны, иллюминаты или тайные студенческие братства, которые есть в университетах за границей.

– Откуда нам знать, что там творится за границей? – спросил Бени.

– Это на всю жизнь, – объявил Эди. – Тайные братства правят миром, и их члены связаны навечно. Точно! Мы не какое-то там общество – мы братство.

– И что это значит? – задумался Йони, а Дорон помалкивал, просто сидел рядом с ним и слушал.

– Это значит, что ради сохранения братства мы должны подчиняться определенным законам, – провозгласил Эди и продолжил писать на доске.

Закон первый: только тот, кто состоит в братстве, знает о нем.

Он сидел за столиком в углу кафе. Пытался унять дрожь в ноге. Весь сжался. Еще немного – и он превратится в точку. Фоном играла негромкая, спокойная музыка, джаз, который тем не менее выводил его из себя. Со своего места у окна он видел улицу. Проехала машина. Прошла женщина с детской коляской. Пара высоких, слишком шумных подростков. И вот она. Дрожь в ноге усилилась, он чувствовал дрожь даже в дыхании. Она увидела его через окно и помахала. Он помахал в ответ.

Элиана села напротив, улыбаясь. Дождь прекратился за секунду до того, как ей пора было выходить, сказала она. Не бог весть какая, но удача. Он улыбнулся в ответ. Немного поговорили о работе. Ее, его. Когда подошел официант, безразличный небритый студент, они отложили меню и заказали только напитки. Она взяла травяной чай, он попросил крепкий кофе. Официант ушел, а они продолжили обсуждать свои предпочтения в еде. Банальный до идиотизма разговор.

Они не говорили о Йони. Его как будто не существовало вовсе. Это внушало надежду. Раз она избегает говорить о Йони, значит догадывается: это не просто встреча двух старых друзей за кофе. Он сумел рассмешить ее – раз, другой. В третий раз она смеялась уже через силу, немного искусственно. На мгновение он испугался, притормозил. Их свидание было долгим и осторожным взаимным прощупыванием под покровом давней дружбы. Каждый осторожно подбирался к черте, за которой станет ясно, что их связывает нечто большее, – подбирался, но не смел ее пересечь. Предоставлял другому произнести вслух самое главное. Ему припомнился парадокс Ахиллеса и черепахи. Если так будет продолжаться, они никогда не достигнут цели.

И тогда он сказал кое-что. Предложил пока никому не рассказывать, что они встречаются. Она замолчала на несколько секунд. И встреча давних друзей мгновенно превратилась в свидание. И когда она спросила: «Совсем никому?» – он понял, что речь о Йони. Пока да. Пока сами не поймем, что между нами происходит. Пока не поймем, что все получается. Он знал, что получится. Он будет бороться, чтобы получилось. Даже если не получится – получится все равно.

После того как они пересекли черту, самый тон разговора изменился. В нем появились более глубокие, темные ноты. Тайны любят темноту, подумал он. Они продолжали говорить о сериалах, о последнем фильме, который видели, о том, как правильно есть кексы. Но под поверхностью разговора зашевелился их новый секрет, начал вытягивать из своего нутра волокно, которое превратится в нитку, а нить совьется в веревку, которая свяжет их нерасторжимо.

Закон второй: братство обладает большей силой, чем каждый его член по отдельности, что проистекает из взаимных обязательств.

Друзья были с ним в первые два месяца после развода его родителей. Перенесли встречи из бомбоубежища в его комнату. Бени нес бестактную чушь. Элиана смеялась, когда не знала, что сказать. Йони говорил только то, что не могло вызвать споров. Дорон, этот молчун и тихушник, не сидел спокойно ни минуты. Приносил еду и питье, доставал фильмы, которые они смотрели через проектор, первым приходил и уходил последним. Он бы начал нравиться Эди, если бы тот не кипел от злости.

Неизбежность развода была очевидна, однако злость от этого не проходила. Как они смеют? Врут и врут бесконечно о том, что он им важен, о том, что для него их развод ничего не изменит. Сцепив зубы, он просто кивал и спрашивал, может ли вернуться к инструменту. Всю ярость изливал в часы занятий на фортепьяно. Только там ему удавалось выкинуть их из своих мыслей. Как они посмели? Как он теперь сможет поверить любым уверениям в любви?

Ему не хотелось видеть никого. Даже друзьям из братства вначале пришлось буквально с боем пробиваться к нему, а когда это удавалось, просто сидеть в сторонке, пока он занимался. Он презирал родителей, этих мелких людишек, которые не смогли преодолеть кризис. Он покажет им, что значит быть сильным. Он будет заниматься, пока не сотрет до крови пальцы, но и тогда не подумает себя щадить. Он нарастит заново содранную ими кожу и станет одним из лучших. Но вот Элиана отвела его в кафе, Йони сделал за него домашнее задание, а Бени уговорил сходить в кино, и худо-бедно эта компания принялась следить за тем, чтобы его не заносило слишком далеко.

Заглушив мотор, Эди схватился за руль обеими руками. Он в первый раз здесь паркуется. И должен был чувствовать волнение. Профессорская парковка. Закрепленное за ним место. Йони позвонил ему, когда он был в пути. Поздравил с первым днем в новой должности. Казалось бы, мило, по-дружески… Однако Эди пожалел, что не может послать ему убийственный импульс по телефону. В словах Йони слышалась снисходительность того, кто уже два года сидит на преподавательской ставке, пользуется популярностью у студентов и снизошел до новичка, только-только заступившего в должность. Спустя все минувшие годы он, Эди, все еще чувствует, что гонится за другом, карабкается на вершины, давно Йони покорившиеся.

Ты готовишь себя к тому, что с возрастом изменится твой взгляд на вещи. Это логично. Но никто не готовит тебя к переменам во взгляде на саму жизнь. Что-то происходит с тобой, и вдруг все становится серым. Что-то происходит, и на все ложится налет усталости. Что-то происходит, и ты уже не тот, что был. И не потому, что изменилось твое мнение, а потому что изменились цвета, запахи и внутренний ритм, через которые ты воспринимаешь течение жизни. Ты хочешь чувствовать мир как когда-то, но уже не можешь. Никто тебя к этому не готовит. Это невозможно, при всем желании.

Он открыл дверцу машины и обнаружил, что остановил автомобиль слишком близко к «мазде», припаркованной слева. И удар оставил белый след на двери соседней машины. Он знал: ему следует потихоньку закрыть свою дверь, но сделал прямо противоположное. Снова и снова он открывал дверь своей машины, каждый раз сильнее ударяя по двери «мазды», расширяя и углубляя белый след, словно надеялся сдвинуть ее. Ему было все равно. Он мог бы продолжать в том же духе, пока двери не вмялись бы друг в друга. Ведь он мог бы приехать сюда на «ламборджини». Мог бы каждый день прикатывать на новой тачке. Но нет, он обязан быть как все! Гадкая, фальшивая скромность. Он везде чужой. Эди закрыл дверь и опустил голову на руль. Заперт на профессорской парковке. Как символично…

«Доехал?» Он взял телефон и ответил: «Только припарковался». Подождал. Последовал обмен эсэмэсками. Только звук входящих сообщений раздавался в машине. «Удачи». – «Спасибо. Как твое утро?» – «Потихоньку. Здесь только взошло солнце». – «Тогда возвращайся в постель». – «Я готовлюсь к встрече». – «Уверен, она пройдет отлично». – «Уверена, и у тебя тоже». – «Студенты меня возненавидят». – «С чего вдруг?» – «Ничего, я буду ненавидеть их в ответ». – «Никто никого не будет ненавидеть. У тебя все получится». – «Надеюсь». – «Я уверена. Я на твоей стороне, всегда». – «Спасибо, дорогая». – «Иди и покажи им, на что способен. Люблю тебя».

Он сидел и смотрел в телефон, успокаивая дыхание.

«Иди и покажи им, на что способен. Люблю тебя».

Их признания в любви больше похожи на автоматическую подпись в электронной почте. И все же она на его стороне. Остальное не важно. Йони может звонить и поздравлять его сколько душе угодно, принимать восторги студентов и надушенные записочки студенток. Это не имеет значения. Элиана на его стороне.

Медленно и осторожно он перебрался на пассажирское сиденье и вышел через другую дверь, прихватив с собой синий портфель преподавателя, который купила ему она. Прежде чем отправиться в аудиторию, он вырвал лист из блокнота и оставил записку на лобовом стекле соседней машины. Не лучший способ познакомиться с преподавателем, который паркуется рядом с тобой, но Эди настаивал на том, что оплатит ремонт и они начнут знакомство по-доброму. Оставалось еще пять минут до начала первой лекции курса «Введение в историю Европы начала Нового времени». Он выпрямился и пошел.

Закон третий: братство должна объединять внутренняя тайна и сохранять внешняя угроза.

Время приближалось к полуночи. Обычно они отправлялись в путь около двух ночи, но на сей раз задумали нечто масштабное, и нужно было успеть до утра.

В семнадцать лет это мнилось им криком. Эди знал, что крик их слишком слаб и, в сущности, бесполезен, но не волновался. Никакой, даже самый громкий вопль ничего не изменит. Но зато он их объединял. Они выходили под покровом темноты, каждый раз к новой стене. Элиана и Бени рисовали. Он и Йони стояли на страже. Дорон отвечал за еду и напитки. Совместное творчество Элианы и Бени порождало граффити, неравноценные по качеству. Им было все равно. Они не пытались творить искусство. Они хотели докричаться до людей. Надеялись на шокирующую статью в местной газете, на обсуждение в школе, которое подтвердит их дерзкую правоту. Этого пока не произошло, но, возможно, произойдет в будущем.

Беседы в бомбоубежище уже перестали их удовлетворять. Разделение мира на тех, кто здесь, и тех, кто там, снаружи, стало размываться. Ночные вылазки для них сделались осью, вокруг которой вращалась новая Солнечная система. Их поглотили планы, споры о том, что нужно нарисовать или написать в следующий раз, о послании, которое они хотят передать миру. Но, по правде говоря, в этом не было никакого смысла. Иногда Эди задумывался, верит ли хоть кто-то из них в то, что они делают. Тем не менее сила притяжения не давала им сходить с орбиты.

Порой Эди смотрел на них со стороны и ухмылялся. Компашка избалованных подростков, которые строят из себя детей улицы. Никто из них не решался соскрести с себя слой притворства. Задаться вопросом, доверяет ли сам себе. Проверить, есть ли на короле хоть какая-то одежда.

На сей раз стена была высокой. Бени заметил выступавший из нее шест, и они затянули на нем конец веревки, которую принес Дорон. Дорон и Йони подтянули Элиану наверх, а Эди оставался внизу. Бени начал с нижней части стены. Одной рукой он рисовал контур того, что позже раскрасит Элиана, другой держал веревку. Элиане было труднее. В правой руке она сжимала баллончик с краской, а в левой – изображение музыканта, которого они решили нарисовать в качестве символа. Вокруг должно быть написано: «Мир не сможет заглушить нашу музыку» – или что-то в этом роде.

Но Элиана, как уже говорилось, плохо справлялась с задачей там, наверху, потому что обе ее руки были заняты, и попросила Йони подержать фотографию. Йони, не подумав, отпустил веревку и потянулся к Элиане. Бени издал приглушенный крик, веревка дернулась в его руке. Элиана упала. Эди бросился ловить ее или хотя бы смягчить падение. У него получилось. Она только слегка ударила ногу и поцарапала ладонь. Но Эди сломал ребро и правую руку в двух местах. Врачу он сказал, что неудачно прыгнул, и выслушал лекцию о том, что́ еще в своей жизни он делает не так.

В те месяцы, пока рука была в гипсе, он не мог играть на фортепьяно. И потом не пытался вернуться к занятиям. Страсть к музыке угасла, как и многие другие его желания. Он, вероятно, такой же слабак, как его родители. Йони тысячу раз извинился перед ним и перед Элианой. Элиана простила, и Эди вроде бы тоже – на словах: забей, бывает. Однако в глубине души, под маской дружбы, – не простил. Йони чувствовал это, хотя Эди не обмолвился ни словом. Он уже не станет великим музыкантом. Позднее, годы спустя, все еще полный любопытства, он прочитает о масонах, тамплиерах и им подобных, потом перейдет на Крестовые походы, Средневековье и прочее. Сначала это увлечение поможет ему отыскивать и приводить в спорах с друзьями доказательства обреченности человечества. Войны были всегда. Безнадега была всегда. Повсюду людей пережевывает и перемалывает система, которая сама состоит из людей, перемолотых и пережеванных другими, и все они придумали себе оправдания, потому что колесо вертится уже слишком быстро и его невозможно остановить. В конце концов он пойдет изучать историю в университете, твердо решив стать лучшим, разгадать, как это колесо вращается, словно есть некая тайна с множеством подсказок. Некоторые посмеивались над ним. Конечно, зачем ему настоящая профессия, когда у его семьи полно денег? Он не обращал на них внимания. Пусть подавятся.

* * *

«Привет». – «Привет». – «Как прошел семинар?» – «Неплохо. Они не безнадежны». – «Жаль, что тебя здесь нет». – «Скучаешь?» – «Конечно, но все не так плохо. Тебе бы тут понравилось». – «Я тебе доверяю». – «Руководители фонда стараются объяснить мне, сколько жизней мы изменили к лучшему». – «Рад это слышать». – «Ты делаешь великие дела, Эди». – «Мы делаем». – «Жаль, что ты этого не видишь». – «Когда ты там, я как будто бы тоже».

Где-то в Африке есть детский дом, названный в честь него, и несколько школ, чьи финансовые потоки проистекают из его фонда. Элиана ездит туда от его имени, приветствует танцующих детей своей очаровательной улыбкой. Никто не знает о его благотворительности. Пиара нет. Он никогда не просил, чтобы его имя упоминали. Он не видит в этом смысла. Они знать не знают, кто он такой, и если бы увидели его, то это бы ничего не изменило. Каждая подобная встреча была бы для него мучительной. Слишком много притворной вежливости. Слишком много хождения туда-сюда с людьми, которые говорят с его деньгами, а не с ним. У Элианы хорошо получается. Элиана верит, что личное присутствие имеет значение. Связывает души. Он знает, что никто там его не любит. Он просто очередной донор, очередной мешок с деньгами. Это не его заслуга. Не он делает великие дела. Это деньги его родителей. Он – мешок. Вот и все.

Закон четвертый: тайное братство крепнетс течением времени. Если это не так, значит нарушен один из трех первых законов.

Распад начался, когда они сдали выпускные экзамены. Это вызвало в нем ужас. Расставание говорило о том, что все – чистая случайность. Слепая судьба свела их в одном районе, в одной школе и стала единственным основанием их дружбы. Когда привычный уклад изменился, дружба сошла на нет. Редкая переписка, натужные попытки устроить вечеринку на Пурим или в день рождения. Не то чтобы он сильно их любил, но хотел сохранить компанию.

Именно поэтому он уступил Элиане. В начале третьего десятка их жизни все уже распалось. Можно было почувствовать ветер, задувающий в трещины. Слишком сложно стало удерживать всех вместе. «Когда-нибудь нам придется рассказать», – сказала Элиана. Они объявили друзьям о том, что встречаются, и снова связали всех вместе. Йони, который даже не думал исчезать из жизни Элианы, привел с собой Дорона. А Бени дружил с Эди. Их любовь, как краеугольный камень, не позволила рухнуть порталу дружбы.

Он сидел в своем кабинете и проверял студенческие работы. Не утруждал себя чтением от корки до корки. Преподавание, которое он считал своим коньком, оказалось главным препятствием на пути его карьерного роста в академической среде. Занятия с невежественными юнцами пожирали время, этот редчайший ресурс.

Элиана уже не может его терпеть. Никого не может. Новорожденный ребенок забирает все ее внимание, все силы. Он сидит в кабинете и таращится в стену, только чтобы не выходить и не сталкиваться с ней. Она изменилась, он изменился. Он ненавидит преподавательскую работу не меньше, но работа хотя бы дает ему оправдание, позволяющее не видеть ее усталых глаз. Дверь с шумоизоляцией надежно защищает от детских криков. Он поймал себя на мысли, что было ошибкой приводить в мир нового человека, однако те редкие моменты, когда они не ссорятся, а ребенок мирно дремлет рядом, заключали в себе благословение.

Они начали отдаляться еще раньше. Это правда. Ему не удавалось найти правильные слова, подобрать нужные жесты. Он слишком часто донимал ее расспросами. Что она делала сегодня? Где была? Объяснял, что просто хочет знать, быть частью ее повседневной жизни; она же считала, что он ей не доверяет, как не доверяет всем остальным. Он не отвечал. Возможно, надеялся, что все уладится само собой. Забыл, что ей нужен кто-то, кто поднимет ее к облакам, напомнит, что в мире существуют облака. Когда спохватился, было слишком поздно. Она уже не пыталась взлететь. Похоже, винила в этом его.

Он все еще любил ее – возможно, даже сильнее, чем раньше. Но они пытались поддерживать отношения как двадцатилетние, хотя уже давно не были таковыми. Им не удавалось открыться друг другу, сделаться зрелой, уравновешенной парой. Он боялся застрять в собственном прошлом. Видел в коридорах кафедры старых профессоров, которые после многих лет повторения одних и тех же текстов начали мыслить в духе рыцарей XII века или, что еще хуже, в духе студентов, которыми были когда-то, в шестидесятых. Увязшие в прошлом, не знающие, когда пора перестать оглядываться, не осознающие, что окаменели, превратились в соляные столпы. Для них время остановилось, и в этом застывшем моменте им казалось, что есть настоящее, и еще настоящее, и еще одно настоящее. Может быть, они с Элианой тоже превратились в два соляных столпа?

Но он никогда от нее не откажется. Они не из тех пар, которые сдаются. Он не допустит. Он любит ее и поклялся, что у нее всегда будет твердая почва под ногами, что она всегда сможет положиться на него, опереться. Он не нарушит обещания. Даже если с небес польется дождь из крови, а земля будет извергать лаву. Даже если они станут двумя чужаками, дрейфующими по морю в двух отдельных лодках, каждый к своему острову, все равно останется канат, связывающий их. Все, что принадлежит ему, принадлежит ей, и у нее всегда будет опора. Он позаботится об этом.

Истина находится посередине, в связях, которые возникают между вещами. Связь между двумя точками – даже если сами точки ненастоящие – остается сильной, прекрасной и подлинной.

Закон пятый: нельзя быть членом более одного тайного братства.

Он сидел в машине, все еще дрожа от возбуждения. Он был прав. Это невероятно. Он собирается изменить мир.

Уже тридцать лет они с Йони танцуют этот танец. Друзья-враги, любовь-ненависть. Не говоря ни слова. Ни одна ссора не прорывается на поверхность. Все культурно. Но это очевидно для каждого, кто наблюдает за ними со стороны: скрытое соперничество, холодная война, которую все отрицают. Кто оставит больший след, кто успешнее. Уже тридцать лет он плетется за Йони.

Теперь еще это изобретение. Им придется объединиться, чтобы он мог достичь уровня Йони. Он станет Майклом Джорданом среди историков и не позволит, чтобы повторился провал, постигший его предыдущую книгу. Двести экземпляров до сих пор валяются в коробках на складе. Это будет в новостях, на крупных сайтах, в списках бестселлеров. И он снова завоюет ее любовь. Восторг, сила – все это вернется. Йони откроет ему портал. Он обязан. Йони ему обязан. Какая ирония… Благодаря Йони она снова полюбит его. Он станет более привлекательным. Более вдохновляющим. Прямой противоположностью родуму. Это не соревнование, но он победит.

Запуск во Францию, 23:00:00, 10 января 1664 года

Спасибо профессору Шварцу, подумал Эди. Если бы не упорство, с которым стареющий преподаватель ежегодно наряжался на Пурим в исторически «достоверный» костюм, вызывая усмешки студентов и вынуждая коллег закатывать глаза, у Эди ушли бы недели на поиск подходящей одежды. Сейчас, когда он стоял перед Йони, ни колкая грубая шерсть, ни тесные высокие кожаные сапоги не могли согнать с его лица широченной улыбки.

– Повторяю, я совсем не уверен, что это хорошая идея, – твердил Йони.

– На мне нет ничего современного, посмотри, – убеждал Эди. – Я даже ногти нарочно выпачкал. У меня есть бурдюк с водой, пресный хлеб, кусок выдержанного сыра, какой едят в этой местности, даже несколько золотых на всякий случай. Я выгляжу в точности как странник, случайно забредший в деревню. Кроме того, ты сам сказал: если моя попытка пройти через туннель создаст парадокс, портал не откроется. Если же мне повезет, значит… значит портал проходи́м.

– Это никакая не гарантия, – скривился Йони. – Возможно, портал откроется, но любой твой шаг, способный повлечь за собой последствия в будущем, создаст иные препятствия.

– О’кей, если что-то у меня не получится, я посчитаю это намеком.

– А если препятствие окажется фатальным? Если тебя затопчет лошадь или с тобой случится сердечный приступ?

– Если я буду жить с оглядкой на судьбу, которая меня вот-вот прикончит, я не сделаю ничего и никогда, – возразил Эди, – даже в настоящем. Я не собираюсь провести там год. Сорок восемь часов – и я возвращаюсь.

– Сорок восемь – это слишком долго. Слишком опасно.

– Тогда двадцать четыре. Не рассчитывай, что я кину на все беглый взгляд и исчезну. Я хочу услышать, как эти люди говорят, хочу увидеть, как проходит их день, хочу почувствовать настроение. Понять, насколько исторические события, о которых мы говорим сегодня, вообще волновали простых людей.

– Я не могу оставлять портал открытым так долго. Не хватит энергии, Эди.

– А зачем оставлять его открытым?

– Чтобы ты мог вернуться в любой момент, – сказал Йони.

Эди покачал головой. Ему было жарко, все тело чесалось, но требовалось во что бы то ни стало пройти через портал. Он должен излучать уверенность. Об этом моменте сложат легенды. Когда-нибудь их спросят, как все начиналось… Он не должен выглядеть слабаком.

– Закрой портал сразу после того, как я через него пройду, – сказал он Йони. – И тут же открой в прежнее место, но спустя сутки по моему времени. О’кей?

– Но…

– Подожди! Я еще не закончил. Я помечу мелком местоположение портала, чтобы отыскать его по возвращении. Если увидишь, что меня нет, открой портал снова через двенадцать часов после моего ухода. Потом через шесть часов, потом через три, потом через один. Если я так и не вернусь, открой портал спустя пять минут после моего прохождения и подожди. В случае проблем я возвращусь на исходную точку и буду ждать там.

– У тебя есть часы?

– Конечно у меня есть часы. «Джозеф Нибб». Позднейшая реплика, разумеется. Но достану я их только в крайнем случае. Они нужной эпохи, но немного дороговаты для человека моего статуса.

Йони невольно улыбнулся, а Эди продолжил:

– Я всего лишь хочу понаблюдать, Йони. Никаких пространных бесед. Я беру с собой еду, один день на хлебе и воде мне не повредит, так и время сэкономлю, и не потребуется лишний раз заговаривать с кем-то. Я собираюсь раствориться в толпе, а не устраивать балаган. Я изучал эту эпоху почти половину своей жизни и знаю, как вести себя, чтобы выглядеть одним из них.

– Ты пытаешься совершить нечто беспрецедентное…

– Да! Я знаю! – Эди начал закипать. – В этом весь смысл! Это моя высадка на Луну! Мое открытие Америки! Все готово! Чего еще ты хочешь?

– Не пытайся ничего изменить.

– Само собой.

– Не покупай никаких вещей, чтобы прихватить их в настоящее, не связывайся с представителями закона, не пытайся кого-то обмануть или ограбить.

– Я сам не хочу неприятностей, не волнуйся.

– И ничего не записывай! Ни клочка бумаги с современными буквами.

– Все в голове, ясно. Ясно. Открывай уже портал, зануда!

В первые секунды они не увидели ничего, кроме непроглядной тьмы. Спустя какое-то время глаза привыкли, и вдалеке начали проступать холмы на фоне звездного неба.

– Видишь, Йони, – сказал Эди, – вот так выглядит мир без светового загрязнения, без ламп и уличных фонарей. Никто не увидит меня, когда я появлюсь посреди поля.

Портал открылся в тихую, просторную равнину недалеко от деревни на юге Франции. Эди тщательно выбрал место. Селение не должно быть маленьким, где все знают друг друга и чужак сразу бросится в глаза, но и не слишком большим, чтобы не наткнуться на лихих молодчиков, орудующих по ночам. Если повезет, там отыщется уголок для ночлега. Если нет (или адреналин не позволит уснуть), он погуляет по улицам и осмотрит деревню до восхода солнца.

Перешагнув порог портала, Эди оказался на темной равнине. Давление ночи ощущалось физически. Он наклонился и белым мелком поставил крестики на двух камнях, обозначив расположение портала. Затем метнул мелок в пространство, обозначенное камнями, и тот исчез, перелетев обратно в настоящее. Ни к чему оставлять в прошлом современные мелки.

– Увидимся завтра, – тихо произнес Эди.

– Или через две минуты по моему времени… – проворчал Бренд, закрыв портал.

Запуск во Францию, 06:30:00, 12 января 1664 года

При дневном свете равнина выглядела пасторально. Темноту, в которую Элиана вглядывалась, пока ждала Эди, сменило голубое, ясное небо. Мягкая трава колыхалась от легкого ветерка. Зеленые холмы вдали манили к себе, запах цветов просочился через портал, достиг ее носа, и она тихо заплакала.

Она не могла больше вглядываться в ночь, поэтому теперь, открывая портал в 1664 год, Бренд выбрал утро следующего дня. Возможно, удастся обнаружить какие-нибудь следы пребывания Эди: кусок ткани, шляпу, тело. Но ничего… Ничего не было на равнине, кроме нескольких больших колодцев, чьи черные жерла поблескивали среди травы. Ничто не нарушало спокойствия.

Она осталась одна и уже убедилась в этом. В какую точку ни открывай портал, Эди не вернется. И она заплакала, потому что он исчез из ее жизни. Теперь ей предстоит бороться самой. Ни одна страховая компания не выплатит страховку за того, кто прошел через временной портал и не вернулся. Даже если они поверят ее истории, отговорятся тем, что Эди, возможно, еще появится. Потребуют доказательств и документов. Для всего мира Эди Рабинович просто перестал оплачивать счета.

Бренд подошел к ней и положил руку на плечо. Второй рукой он протягивал белую чашку, от которой поднимался сладкий пар.

– Вот, – сказал Бренд, – выпей немного.

Элиана оттолкнула его руку и закричала:

– Достал ты уже со своим какао! Тебе что, одиннадцать лет? Хватит!

Чашка отлетела, упала на пол и разбилась, какао брызнуло во все стороны. Несколько капель, перелетев порог портала, впитались в теплую землю 1664 года. И никакого парадокса, подумала она невольно.

– Ты! Это ты во всем виноват! Если бы не ты, он все еще был бы здесь. Ты должен был знать, что такое может произойти, это твоя вина.

– Ну зачем ты так, Элиана, – попытался возразить Бренд. – Он настаивал. Твердил, что хочет этого. Ты хоть знаешь, сколько он меня уламывал? Эди – взрослый человек, и он принял решение. Я пытался его отговорить, но он стоял на своем и не принимал отказа.

– Не смеши меня. – Элиана ткнула в него пальцем. – Ты мог придумать тысячу отговорок, чтобы он не прошел. Ты открыл ему портал, а мог бы соврать, что это невозможно. Он бы ничего не узнал. Или, может, ты просто решил от него избавиться?

– В чем ты меня обвиняешь?

– Во всем, Йони, я обвиняю тебя во всем. Понятно?

– Элиана…

– Из-за тебя у нас с Эди не ладилось все эти годы. Твоя тень висела над нами. И ты виноват во всех моих бедах, начиная с того дня, когда он исчез, а я осталась одна.

Бренд, потеряв дар речи, попытался подойти к ней и нежно обнять, но она слабо оттолкнула его, с трудом подняв руки, усталая и опустошенная. Не ему утешать ее, об этом даже речи быть не может. Он единственный способен вытащить ее из ямы, она это прекрасно знает. Но не доставит ему такого удовольствия. Он отошел назад и поднял руки, сдаваясь. Она же уронила руки на колени и старалась выровнять дыхание, пока все вокруг не перестало плыть и кружиться перед глазами, затем поднялась и вытерла слезы со щек.

– Закрой, закрой свой чертов портал! – бросила она ему. – Все кончено. Он застрял в семнадцатом веке, а я застряла здесь.

Подхватив сумку, Элиана встала перед ним. Зеленая трава за спиной и солнечный свет, льющийся из 1664 года, осияли ее таинственным ореолом.

– И не смей мне звонить, Йони, – процедила она. – Я больше не хочу тебя знать, понял?

Он кивнул, и она ушла. Ее громкие, злые шаги на металлических ступенях больно отдавались в его ушах. В тишине, которую она оставила после себя, слышалось пение птиц, щебетавших в портале, но Бренд вскоре его закрыл.

Запуск в Израиль, 23:42:00, 2 февраля 1999 года

– А теперь, – объявил Бени, – настоящий сюрприз.

– Что? – удивилась Равит. – Какой еще сюрприз?

В портале перед ними несколько звезд прочертили полоски света на темном небе. Бени поднялся с места и подошел к компьютеру.

– Что ты делаешь?

Бени сел за клавиатуру и вытащил из кармана лист бумаги. Развернул, внимательно изучил и начал набирать что-то на клавиатуре. Последняя звезда мелькнула в ночном небе 1803 года, прежде чем портал закрылся.

Равит поднялась с кресла:

– Бени, что ты делаешь?

– Я подглядел, как он вводит данные и делает расчеты. Это не так уж сложно. Программа выполняет бо́льшую часть работы. Нужно просто знать, куда хочешь попасть и когда. Все просто, если знаешь, на что обращать внимание. – Он на мгновение оторвал глаза от экрана и улыбнулся ей. – Все ради тебя, любимая.

Равит подошла к нему.

– Я ни о чем не просила. Что ты творишь? Не надо ничего делать ради меня.

Бени продолжал быстро печатать. Равит огляделась. Что происходит? Сходить за профессором? Что творит этот дурачок? Она и подумать не могла, что их отношения зайдут так далеко, и вот он называет ее любимой и набирает координаты, чтобы запустить машину времени. Почему она постоянно попадает на таких мужчин? То слишком увлекающихся, то ко всему безразличных. Даниэла говорила, что она притягивает крайности, потому что обычные мужчины не могут справиться с ее «экзистенциальной резкостью». Что это вообще значит? Даниэла милая, но ничего не понимает в жизни – она встречается с одним и тем же мужчиной уже четырнадцать лет.

– Отлично, – пробормотал он и поднял палец в воздух. – Смотри! – и нажал на кнопку.

Портал открылся, и они увидели перед собой угол здания, трансформаторную будку, тротуарный бордюр, выкрашенный в красно-белый цвет, большой полупустой мусорный бак, пустынную дорогу. Просто какая-то улица на задворках. Но странное чувство проснулось в ней, когда она это увидела, и ноги ее подкосились.

Бени поднялся с кресла, подошел к стене, взял одну из оставленных там двух сумок и накинул лямку на плечо. Сумка выглядела тяжелой, но он не замедлил шагов, и не успела она вскрикнуть от удивления, как он уже прошел через портал. Равит стояла с открытым ртом, не понимая, что ей делать. Все произошло очень быстро.

Он повернулся лицом к комнате.

– Пойдем, – позвал он, – вперед!

– Но нам туда нельзя, – пролепетала Равит и тут же поняла, что Бени ее, скорее всего, не слышит. Он рассказывал ей, что на другой стороне тоннеля ничего не видно, когда портал открыт. Может быть, и не слышно?

– Мы не можем создать парадокс, даже если захотим, – успокоил Бени. – Пойдем! Покажу, что я для тебя приготовил.

«Что я для тебя приготовил»? О чем это он? Равит медленно приблизилась к порталу, ее глаза перебегали от легкого искажения у края рамы, до линии, где пол подземной лаборатории перетекал в тротуар. Было слышно гудение уличного фонаря вдалеке. Когда она пересекла порог, Бени расплылся в улыбке:

– Привет, дорогая! Как здорово, что ты пришла.

Она оглянулась назад. И правда, входа не видно. Она видела только стену с большим граффити, изображающим саксофониста, – красочное, полное жизни, окруженное крупными нотами. Правда, раскрасили изображение лишь наполовину. Возможно, художник специально так оставил, чтобы другие дорисовали картину в своем воображении, и… Она узнала это место. Равит повернулась к Бени, дрожа всем телом.

– Когда захотим вернуться, нужно просто войти прямо в эту стену. – Бени указал куда именно и жестом призвал ее следовать за ним. – Пойдем, присядем здесь за углом. Чтобы нас не увидели.

– Это… это тот вечер, когда… – Она едва могла говорить.

– Да, когда он напал на тебя, – проговорил Бени, взял ее за руку и аккуратно увлек за угол.

Там она рухнула вниз, сползла по стене, а он сел на корточки и осмотрелся.

– За что? – Слезы хлынули сами собой. – Почему ты привел меня сюда? Почему?

Бени посмотрел на нее влюбленным взглядом и вытер ей слезы.

– Ты сказал… что прошлое нельзя изменить, – произнесла Равит. – Ты сказал, что нельзя…

– Верно, нельзя, – согласился Бени. – Все именно так, как я тебе объяснил.

– Тогда зачем ты привел меня сюда?

– Того, кто напал на тебя, так и не нашли, – пояснил Бени. – Составили фоторобот, годами искали мерзавца, но он исчез, словно его стерли с лица земли. Но сейчас мы увидим, как он выходит из переулка.

Равит уставилась на него в ужасе. Ее затошнило. Дыхание стало прерывистым, живот скрутило в комок. Тот самый переулок. Нет, только не это!

– Сейчас? – прошептала она. – Все… все происходит прямо сейчас?

Бени кивнул.

– И когда он выйдет… – Бени открыл сумку, достал оттуда огромную дубинку и протянул Равит.

Она взяла палку, словно загипнотизированная. Бени извлек из сумки еще одну и ухватил покрепче.

– Когда он выйдет, мы разберемся с ним, – пообещал Бени. – Сегодня вечером ты поквитаешься с насильником.

Это происходит в том самом переулке, вдали от всех. Она здесь, с идиотской дубинкой в руках. Ее тошнило, кровь стучала в висках.

– Но… но… – Она глубоко вздохнула. – Но это создаст парадокс.

– Как раз наоборот, – тихо возразил Бени. – Никто не видел его, никто не слышал о нем. Он напал на тебя, а затем исчез. Полиция искала его месяцами, но так и не нашла. Как думаешь, что произошло? Он настолько умен, что умело скрывался все эти годы? Или же мы разобрались с ним сегодня вечером?

– Что?!

– Мы не создаем парадокс, – внушал Бени, – а делаем то, что нужно. Это из-за нас его так и не нашли, Равит. Ты отомстишь ему за то, что он с тобой сделал.

Равит почувствовала, как ее руки крепче сжимают дубинку.

– Нет, – пробормотала она, – я этого не хочу. Это не тот путь, который я выбрала. Мне не нужно…

Она начала задыхаться, увидев, как тот человек выходит из переулка на тускло освещенную улицу, где они стояли. Черная бейсболка скрывала его глаза. Он шел как ни в чем не бывало. Равит увидела царапину на его лице, еще одну – на руке, заметила оторванную пуговицу на рубашке. Это она, это сделала она! Это ее рук дело.

Бени тоже посмотрел на незнакомца, потом на нее:

– Он?

Равит кивнула, не спуская глаз с мужчины, который вытащил из кармана пачку сигарет и собрался закурить.

Бени встал и быстро двинулся к мужчине в бейсболке.

– Привет! – сказал он.

Мужчина повернулся к нему, и Бени поднял дубинку, очертил дугу в воздухе и с силой ударил его в живот. Насильник согнулся, выронив сигареты, и застонал. Бени не остановился, следующий удар пришелся по голове, еще один – по колену, раздробив его. Встав над телом мужчины, корчившегося от боли, Бени повернулся к Равит и жестом призвал ее присоединиться.

Равит отрицательно покачала головой: нет.

Бени медленно кивнул: да. Затем поднял дубинку и снова ударил, сильно. Потом указал на тело, лежащее на асфальте, как бы говоря: «Он больше не может причинить тебе вред. Твоя очередь ударить его».

Она поднялась и медленно подошла. Встав достаточно близко, встретилась взглядом с мечущимися глазами насильника. Да, промелькнуло у нее в голове, это именно то, о чем ты думаешь. Она подняла дубинку и с силой ударила. Снова, и снова, и снова. Может быть, она кричала, когда делала это, а может, нет. Может, плакала, а может, не проронила ни слезинки. Может, старалась не бить по голове, чтобы он как можно дольше видел ее глаза, видел, как она возвышается над ним, грозная, сокрушительная.

Равит не знала, сколько времени прошло, когда заметила, что мужчина уже не поднимает руку, чтобы защититься. Бени стоял рядом и смотрел на нее. Она вскинула дубинку еще один раз, но уже не смогла ударить. Кто-то внутри ее нажал на тормоз, она отбросила дубинку в сторону и встала над недвижимым телом, сжав руки в кулаки под подбородком. Во рту пересохло.

– Я у…била его? – выдохнула Равит.

– Нет, – сказал Бени.

Она вгляделась в насильника. Его глаза были закрыты, но грудь все еще поднималась и опускалась.

– Что я наделала? – пробормотала она.

– То, что было надо, – отозвался Бени.

Равит посмотрела на него. Он стоял рядом и протягивал к ней руку. Она не сразу заметила оружие в его протянутой руке.

– Нет!

– Его не нашли, – произнес Бени. – Он должен исчезнуть. Обязан. Иначе возникнет парадокс, останется незаживающая рана. Возьми пистолет. Замкни круг.

– Нет! – выкрикнула она. – Нет! С какой стати? Какой круг? Не надо ничего замыкать! Убийство? Нет!

– Равит…

Она презрительно махнула рукой:

– Это так не работает, так не должно быть.

Подняв голову, она огляделась. Улица, граффити, мусорный бак, переулок. Переулок.

– Тут никого нет, – убеждал Бени. – Никто ничего не увидит, никто никогда не узнает. Нам это точно известно.

Равит уже не слушала его. Переулок, тот самый переулок. Она кинулась туда, в темноту, из которой пыталась выбраться все эти годы. Смрад ударил ей в нос. Зловоние тухлых овощей, которые кто-то выкинул в мусорный бак. Долгие годы она думала, что вонь ей только почудилась. Она повернула направо, прошла чуть дальше и увидела ее – девушку, которая, отвернувшись, лежала без сознания, тонкие ноги выглядывали из-под грязной юбки. Сколько недель предстоит этой девушке проваляться в больнице, сколько лет ей предстоит жить с надломом внутри…

Она подбежала к телу, лежащему на земле, и, упав на колени, склонилась над юной собой. Нельзя изменить прошлое. Она гладила волосы девушки, целовала ее в голову, обнимала, убаюкивала, шептала что-то:

– С тобой все хорошо, с тобой все хорошо, ты ни в чем не виновата, ни в чем. Твое тело прекрасно, твоя душа прекрасна, ты прекрасна, все в тебе прекрасно, все хорошо. Ты не сделала ничего плохого. Ты – чистота, ты – сердечность, ты – красота. Ты не то, что произошло здесь с тобой, оно не определяет тебя. С тобой все хорошо, ты любима и прекрасна.

Она прислонила свою голову к голове девушки, смочила тихими слезами ее волосы, снова и снова нашептывая одни и те же слова, и постепенно ее дыхание синхронизировалось с медленным дыханием девушки. Закрыв глаза, она поцеловала юную себя долгим, тихим поцелуем, а потом встала, обняв себя руками.

Она вышла из переулка, уже не пряча глаз. Бени ждал ее около тела, распростертого на земле. Он снова протянул ей пистолет, но она прошла мимо.

– Это твой шанс, – окликнул он.

– Не звони мне больше, – велела она и исчезла в стене с большим граффити.

Прочь отсюда! Прочь из прошлого! Прочь из этой темной подземной лаборатории! Прочь! В ночной воздух, к ветру, который колышет листву на деревьях, к луне, к запаху травы, к билбордам, к привычной уличной пыли, обратно, в сегодняшний день.

Она стояла посреди заросшего свежей травой участка возле дома Бренда. Профессор вышел из двери и увидел, как она жадно вдыхает холодный воздух, наполняя им легкие, наполняя им тело до самой последней клеточки, а потом выдыхает клубы пара в холодную ночь и уходит – быстрыми, уверенными шагами, высоко подняв голову.

* * *

Бени остался один на один с мужчиной, лежащим у его ног. Он не может оставить тут этого ублюдка. Все должно быть не так. Насильника никто не нашел. Если он исчез с лица земли, значит его надо убрать. Бени уставился на пистолет в своей руке. Нужно замкнуть этот круг.

Перетаскивая тяжелое тело в настоящее, сквозь стену, через портал, он старался не уронить сумку с плеча. На столике поблескивали винные бокалы. Он подошел к компьютеру и закрыл портал. Теперь надо избавиться от тела. Не важно, живое оно или труп, нужно избавиться от него. Он откроет портал еще раз, так далеко назад, как только сможет, в самое далекое прошлое, чтобы насильника сожрали плотоядные динозавры или какие-нибудь другие кровожадные твари.

Он закончил вводить данные в систему и уже приготовился открыть портал, когда, подняв глаза, увидел Бренда наверху лестницы. Гневный взгляд перебегал с Бени на бездыханное тело и обратно.

– Что здесь произошло? – спросил Бренд тихо, изо всех сил стараясь сдержать ярость.

У Бени не было времени мучиться угрызениями совести.

– Помоги мне поднять его, – попросил он. – Нужно открыть портал.

Элиана

Авигаль постучала в дверь и терпеливо ждала.

Дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели возникло лицо Элианы. На этот раз оно выглядело более спокойным, глаза не были красными, однако женщина напряглась при виде Авигаль.

– Опять вы, – сказала она.

– Здравствуйте, – произнесла Авигаль, пристально глядя на нее. – Простите за беспокойство и за то, что наш предыдущий визит завершился на высокой ноте, но у меня есть несколько вопросов. Это займет всего пару минут.

– Где ваш друг?

– Его здесь нет. У него другие дела. И мне кажется, будет лучше, если мы поговорим вдвоем.

Из-за двери показался маленький мальчик и с любопытством уставился на Авигаль.

– А ты, наверное, Алекс. – Авигаль наклонилась к нему.

Алекс не шевельнулся. Он был худой, черноволосый, с большими светло-голубыми глазами. Острые уголки глаз и губ придавали ему серьезный и уязвимый вид. Он посмотрел на незнакомку, прикусив губу, а затем босиком побежал обратно в дом. Элиана открыла дверь настежь.

– Кофе?

– Да, спасибо.

* * *

Они сидели за кухонным столом, Алекс смотрел телевизор в гостиной, примыкающей к кухне. Рядом с ним стояла полная миска винограда. На экране нарисованный тигр раздумывал, повернуть ему направо или налево, и обращался к детям-зрителям за помощью. Алекс молча смотрел на него.

Элиана хорошо знала этот отстраненный взгляд. Алекс уже понимает, что разговаривать с тигром глупо, да и вообще он видел этот мультик много раз и знает, куда тигр повернет, что бы ему ни говорили.

– Признаться, я этот телевизор и люблю, и ненавижу, – произнесла Элиана, наблюдая за ребенком, почти впавшим в гипноз. – Я предпочла бы, чтобы Алекс вообще его не смотрел, но утешаю себя тем, что спокойная и уравновешенная мать для ребенка важнее, чем отлучение от гаджетов.

– Я всегда его включаю, когда сижу с племянниками, – согласилась Авигаль.

– Знаете, что меня действительно раздражает в этих телевизионных передачах? Все эти папочки и мамочки, – сказала Элиана. – Мультяшные родители такие терпеливые, говорят спокойно и ровно, у них всегда есть время. Тот факт, что там звери разговаривают, удивляет меня гораздо меньше.

Она уставилась на крошку от пирога, лежавшую на кухонном столе. В глубине души ей было стыдно. Это был тонкий, как шелковый платок, стыд за то, что, при всей огромной, самой сильной в ее жизни любви, Алекс вызывал в ней жуткую злость.

Она кричала на него не больше, чем любой другой родитель кричит на озорного ребенка. Но иногда Элиана чувствовала, что небрежение и невнимательность сына оборачиваются для нее необходимостью повторять одно и то же по пять раз и заставляют переступить некий порог. Крик, который вырывался из нее, был почти животным, гневным, взрывным. Алекс не обращал на это внимание. Для него этот крик был всего лишь громким разговором. Но она чувствовала, что за ее воплями, за ощущением, что она вот-вот потеряет контроль, скрывается великая, жгучая, пронизывающая злоба. По сути, ей хотелось кричать не потому, что он не доел омлет, а потому, что она хотела вернуть себе свободу, право жить в свое удовольствие, которых лишилась с его появлением.

И ей было стыдно за эту злобу, которая смешивалась с радостями материнства, стыдно за то, что она смеет так чувствовать и вообще думать о подобном.

Она не умела злиться по-настоящему. Эди умел. Будь он здесь, понял бы ее. Он был способен целиком отдаваться злости, позволять этой горячей лаве захлестнуть его сердце, а затем выходить из нее очищенным. Когда они ссорились, она ощущала, как его гнев сжигает дотла все ее доводы. Элиана так не могла, ей было стыдно, но злоба никуда не девалась; когда сын капризничал за завтраком, она шептала внутри: прекрати играть с едой и верни мне мою жизнь!

Она знала, что в день, когда Алекс станет взрослым, она поймет, что у нее нет жизни в прошлом и жизни в настоящем, а есть просто жизнь, и тогда она сможет обнять его без чувства вины. Но ей не с кем всем этим поделиться, некому успокоить ее, сказать: она хорошая мать, несмотря ни на что. Вот на это действительно можно злиться.

– Элиана?

Она оторвала глаза от крошки:

– Да-да, я вас слушаю. В чем вы собираетесь обвинить меня сегодня?

– Я не хочу вас обвинить, мы просто выясняем круг общения Бренда и пытаемся понять, что именно произошло. В таких случаях обычно стараются выявить мотив, возможность и способ совершения убийства, но в этот раз, из-за аспектов, связанных со временем…

– Поняла.

– Итак, если говорить о мотиве, мне известно, что у вас были хорошие отношения с Йони Брендом до недавнего времени, но я также знаю, что все его имущество по завещанию переходит вам.

Элиана поперхнулась кофе:

– Простите, что?

– Согласно текущему завещанию Йони Бренда, которое он оставил на хранение Дорону, все имущество профессора переходит к вам после его смерти.

Элиана несколько секунд смотрела на стол, а затем горько усмехнулась:

– И как вы думаете, сколько это в денежном выражении?

– Я не знаю.

– Йони не был богачом, скажем прямо. На доме висит ипотека; все свои деньги он тратил на книги и видеоигры. Он был безответственный транжира. Некоторые считали это обаятельным. За пожертвованием на любые нужды в университете все сразу шли к Йони. Он всегда давал. Студенты, нуждающиеся в поддержке, молодые преподаватели, которые недавно женились и хотели взять взаймы, друзья с безумной идеей стартапа, которая изменит мир, – Йони позволял им всем себя доить. Отчасти из-за этого мы и разошлись – из-за того, что он не умел останавливаться. Всю жизнь бы боялась, как бы в один прекрасный день он не бросил к чертям собачьим все, чем владеет, и не умотал с одним чемоданом в кругосветное путешествие. Сомневаюсь, что его завещание даст мне что-то, кроме долгов. И вообще, вы видели мой дом? Как по-вашему, нужны ли мне деньги?

– Откуда у вас деньги? От продажи картин?

– Картин? – усмехнулась Элиана. – В каком мире вы живете? Эди! Эди был единственным сыном одного из крупнейших воротил в сфере недвижимости в этой стране, а возможно, и в Европе. Для него деньги никогда не составляли проблемы. Когда родился Алекс, Эди купил этот дом для нас троих. Может его нельзя назвать самым любящим мужем на свете, но зато он позаботился о том, чтобы у меня и Алекса была крыша над головой. Вы видели дом Йони? Он там появлялся урывками, большую часть времени проводил либо внизу, в лаборатории, либо в университете, так что дом совершенно запустил. Завещание Йони не может послужить мотивом для кого бы то ни было. Убить ради дома с непогашенной ипотекой и грудой книг? Как по мне, все его пожитки лучше свезти на какой-нибудь склад.

– Машина времени стоит немалых денег, – возразила Авигаль.

– Машина времени? В ту же секунду, как она станет моей, я ее уничтожу. Йони сам собирался ее сломать. Слишком много боли она причинила всем нам. Каждый из нас пострадал из-за нее. Прошлое должно оставаться в прошлом, а будущее нужно создавать самим. Точка. Он понял, что лучше разобрать машину и отказаться от разных идей. Опубликовать теоретическую статью – да, возможно: чтобы ввести других ученых в заблуждение, чтобы никто не вздумал повторить его сомнительное открытие.

– Он собирался разобрать машину? – насторожилась Авигаль. – Кто знал об этом?

– Полагаю, все, – сказала Элиана. – Но понимаете, он не говорил об этом напрямую. Мы вообще почти не общались в последние недели. Но я помню, как кто-то упоминал об этом. Возможно, Дорон. Возможно, Бени.

– И что они об этом думали?

– Спросите их самих, я могу отвечать только за себя. Жаль, что он не успел.

Элиана глотнула кофе, бросила взгляд на Алекса и продолжила:

– У всех нас есть тихая гавань, которую мы пытаемся сохранить чистой и неприкосновенной. Так мы убеждаем себя, что, в сущности, нормальны. У клерка, игнорирующего несчастную женщину в очереди, у продюсера реалити-шоу, пустившего под откос жизнь одного из участников, и даже у кровожадного диктатора, отдавшего приказ уничтожить целую деревню, – у всех есть что-то в жизни, что они сохраняют незапятнанным: семья, дети, коллекция марок, стихи, записанные в маленький блокнот. Так люди убеждают себя, что их темные стороны – это вынужденная уступка обстоятельствам. Что поделать, меня вынуждают идти на это. Нужно чем-то поступиться, чтобы прокормить себя. Чтобы выжить, приходится приносить жертвы во имя того, что действительно важно. Но вот он я, простой и чистый, без пятнышка, вот он я, настоящий. Такая «чистая зона» делает нас чуть менее невыносимыми. Может быть, я ужасный босс, который издевается над подчиненными, но я никогда не пропускаю еженедельных свиданий с детьми и в конечном итоге делаю все ради них. Может, я лапаю туристок, которые проходят мимо меня по набережной, зато из каждой поездки за границу привожу подарок моей дочурке, моей зайке, моей лапуле.

Она посмотрела на улицу через кухонное окно, затем вздохнула и продолжила:

– Для Бренда это была физика. Чистая, стерильная теоретическая мысль, не оставлявшая места чувствам. Там все было просто. Он понял, что этот временной портал загрязняет его чистое пространство. Мы не можем стерпеть того, что обрывается последняя ниточка, соединяющая нас с «чистой зоной», мы сами рвемся. И Бренд понял, что должен уничтожить машину времени, прежде чем самое лучшее в нем будет осквернено. А возможно, было уже слишком поздно.

Она встала, допила остатки кофе и аккуратно поставила чашку в кухонную раковину.

– Этой машины не должно было существовать. Если бы я могла вернуться в прошлое и действительно его изменить, я бы сделала только одно – предотвратила бы создание треклятой машины. Нельзя вернуться назад и пересмотреть ошибочные решения, которые ты принял. Даже если у тебя есть машина времени. Бренд создал монстра, потому что боялся стать родумом. Думаю, в конце концов он понял, что это была ошибка.

– Я вроде бы не слышала этого слова, – сказала Авигаль. – Кто такой родум?

Элиана привалилась к кухонному островку и сложила руки на груди.

– Когда Йони был ребенком, лет двенадцати наверное, умер его дедушка. Йони рассказывал мне, как стоял на кладбище и оглядывал море надгробий, простирающееся во все стороны, как начал ходить между могилами и читать надписи. Вдруг он понял, что каждое надгробие – это человек. Человек, который питал надежды, который любил и был любим, обзаводился привычками, разочаровывался, причинял и испытывал боль, имел свои вкусы и пристрастия в музыке и еде, который мечтал, приобретал профессию, острил, вынашивал взгляды и убеждения. Под каждым надгробием лежит обладатель такого же огромного и богатого внутреннего мира, какой заключается в нем, маленьком Йони Бренде. И все, что осталось от этого человека и всех прочих, – это надгробие с именем и датой. Родился в тысяча девятьсот двадцать третьем, умер в девяносто шестом. Родился в тысяча девятьсот сороковом, умер в две тысячи пятом. Родился – умер, родился – умер… Вот Йони и придумал новое слово – «родум». Все, что осталось от цельного и сложного человека, – это «родился – умер». Род-ум. Эта мысль преследовала его с тех пор. Не быть родумом, тем, от кого останется только одна строчка, даты начала и конца, а все, что было между, исчезнет, не оставив следа. Он хотел оставить след, чтобы его помнили за великие дела, как можно больше великих дел. Сильнее всего на свете Йони Бренд боялся стать родумом. Прожить жизнь, после которой – забвение.

На кухню вышел Алекс с пустой миской из-под винограда, поставил ее в раковину, бросил долгий взгляд на мать и гостью, а затем побежал обратно к телевизору.

– Вы с этим согласны? – спросила Авигаль. – Вы тоже боитесь стать родумом?

– Когда-то боялась, – признала Элиана. – Каждый день без великих свершений казался мне прожитым зря. Но сейчас уже нет. Думаю, просто жить – само по себе уже ценно. Жизнь в бесконечной гонке тяжела и жестока, и не важно, гонишься ты за властью, деньгами или великими открытиями. Скромная жизнь ничуть не хуже, а порой даже лучше. Может быть, я ошибаюсь; может, ошибался Йони. Может, есть люди, которым на роду написано быть родумами, а есть те, кто бежит от этого.

– Вы же понимаете, что влечет за собой отсутствие у Йони Бренда семьи и назначение вас его единственной наследницей? – спросила Авигаль.

– И что же?

– Это вам придется решать, что будет написано на его надгробии.

Запуск в Израиль, 14:20:00, 16 октября 1993 года

Он поставил на стол чашку с остатками какао, станцевал еще один победный танец, а потом уселся за компьютер, бормоча что-то себе под нос. Ввел набор новых координат в пространстве—времени. Вернуться на пять секунд назад – это мило, но теперь пришло время испытать машину на чем-то стоящем.

Он точно знал, в какой момент хочет вернуться. Именно для этого и создают машины времени, не так ли?

Когда портал открылся, он издал радостный вопль от предвкушения встречи со старым другом. Знакомое бомбоубежище с серыми бетонными стенами и одинокой лампочкой, свисающей с потолка, наполнило Бренда теплым, знакомым ощущением детства.

Он, Эди и Бени приходили сюда как минимум раз в неделю с тех пор, как… Ну, наверное, с пятнадцати лет. То, что сначала было местом для игр и разговоров, со временем стало пристанищем. Их собственная пещера, только с подведенным электричеством, их Нарния, тайная хижина, как в сериалах или книжках, которую никак нельзя построить в густонаселенном районе.

Бени проводил там почти все время, и в этом была логика, поскольку убежище находилось рядом с домом, где он жил, и у него, единственного из троих, имелся ключ. Йони уже тогда по уши увяз в учебе, получал первую ученую степень по физике, а Эди каждый день по несколько часов усердно занимался на фортепьяно, так что по негласной договоренности Бени стал хранителем их вечного огня, тем, кто включал свет в убежище и ждал друзей, читая журнал, играя в «Game boy» или просто таращась в темный потолок. Они приходили – обычно позже, чем планировали, – и присоединялись к нему.

Помещение было почти пустым, и они старались не оставлять там ничего, что могло бы выдать их присутствие. Раз в полгода нанятый управой человек приходил, чтобы убраться и выбросить все лишнее, потому что «нужно быть готовыми к следующей войне; кто знает, когда она придет». Йони верил, что, пока убежище подготовлено, действует некий обратный закон Мерфи: войны не будет. Они не хотели оставлять следов, чтобы никто ничего не заподозрил и не выгнал их оттуда. В итоге, кроме большого дивана, каждый раз обдававшего облаком пыли смельчака, который на него садился, там почти ничего не было. Эта пустота нагоняла порой невероятную скуку, породившую несколько самых длинных разговоров, которые Бренд когда-либо вел.

Подростки обычно не распинаются о смысле жизни. Они спорили, что лучше – британский рок или американский, оценивали актрис по неджентльменской шкале, обсуждали возможный ход битвы между супергероями, делились философскими анекдотами, сводящимися к нескольким строкам, и эпизодами своей жизни, которые тогда казались важными, но забывались через пару дней.

В тот момент Йони и Бени сидели на диване, а Эди стоял перед ними с бутылкой пива в руках и разглагольствовал.

Пиво они впервые попробовали несколько месяцев назад. Йони не понравился его гадкий вкус, Бени повел плечами, Эди же начал притаскивать бутылку почти на каждую встречу, пил и приговаривал, что его мать пришла бы в ужас, если б узнала. Сейчас Бренд наблюдал за ним – за его молодой версией, которая еще давала выход скрытой энергии, размахивая руками и драматически вскидывая указательный палец при попытках что-то объяснить друзьям.

– Нужна какая-то тайна, – изрек Эди.

– Это и так понятно, – ответил Бени. – Ты ничего нового не сказал. У каждого тайного общества есть тайна, именно поэтому оно и тайное.

– Нет, – с напором возразил Эди. – Тайному обществу нужна еще какая-то тайна помимо тайны его существования, некий стержень, призванный его сплотить.

– Зачем?

– Да затем, что иначе оно распадется. Разгадывание секретов бытия, хранение клада или передача сокровенных знаний о мире из поколения в поколение – вот это может сплотить.

– Думаешь, мы должны придумать себе тайную миссию? – спросил Йони.

– Мы не тайное общество, – возразил Эди. – Это я теоретически рассуждаю.

– Ну, чуточку все-таки тайное, – запротестовал Йони. – Мы собираемся втайне от всех в месте, о котором никто не знает.

– То обстоятельство, что мы – детишки, ни для кого не представляющие интереса, – заметил Эди, – еще не делает нас тайным обществом.

Бени прыснул.

– Думаю, мы все же можем им считаться, – стоял на своем Йони.

Бренд смотрел на себя молодого. Он все еще соглашался с самим собой, даже сейчас.

– Нет, нет и нет. Я говорю об организациях вроде иллюминатов, – сказал Эди. – Они контролируют мир из-за кулис… Или, например, тамплиеры, масоны…

– Знаете, что приходит мне в голову каждый раз, когда кто-то говорит о масонах? – спросил Йони.

В массивную дверь трижды постучали. Троица замолчала и уставилась на нее. Бренд улыбнулся и прикусил губу в предвкушении.

– Ого! – произнес Бени. – Стоило заговорить об иллюминатах, и вот уже за нами пришли. Эти ребята хорошо работают.

Он встал и подошел к двери.

– Ты кого-то еще позвал? – насупился молодой Эди.

– Я же не знал, что у нас тут тайное общество, – улыбнулся Бени, взялся за ручку массивной двери и толкнул ее.

Дверь медленно повернулась на петлях, и перед парнями предстала высокая стройная девушка, настоящая красавица. Ее длинные темные волосы струились всякий раз, как она поворачивала голову из стороны в сторону, большие карие глаза внимательно осматривали пространство, пока не встретились с глазами Йони и Эди.

Профессор Йонатан Бренд наклонился вперед и, опершись на локти, впился в нее взглядом, произнеся вслух то, что юный Йони, который сидел на диване, позволил себе только подумать: «Вау!»

– Элиана, – сказал Бени, – знакомься. Это Йони Бренд, а это Эди Рабинович. Ребята, это Элиана, она переехала с родителями в квартиру над нами, и я подумал, что будет здорово, если она присоединится к нам. Чтобы ей было с кем общаться, по крайней мере, пока она не найдет кого-то поинтереснее нас.

Элиана засмеялась и заправила прядь волос за ухо – жест, который Йони еще предстоит выучить наизусть.

– Привет, – тихо сказала она. – Так ты тот самый гений, а ты – пианист?

– Наоборот, – поправил Йони, – это он пианист.

– Я и гений, – объявил Эди, отхлебнув пива, – и пианист.

Бренд наблюдал за происходящим со стороны. С того ракурса, куда открылся портал, разглядеть лицо молодого Йони не удавалось, но язык тела подсказывал, что юноша теряет голову. Бренд также помнил попытки Эди выглядеть невозмутимым и взрослым, и признание, сделанное несколько дней спустя: Эди злился на себя за то, что не смог держаться естественно. Чего не понял Йони тогда, но что стало очевидным для профессора, так это насколько вся сцена забавляла Бени. Забавляла настолько, что Бренду впервые пришло в голову: а ведь встреча могла быть подстроена Бени ради возможности насладиться смущением друзей от знакомства с красавицей Элианой, для того чтобы юношеский тестостерон, который прежде царил и властвовал в этом месте, сдал свои позиции перед женственной мягкостью, которую она принесла с собой.

Таковы переломные моменты, думал Бренд, когда мир выходит из равновесия. Однажды он сказал студентам на семинаре: вы знаете, что существовало до Вселенной? Возможность перемен. Именно она привела к Большому взрыву, формированию звезд, старту эволюции, зарождению жизни. Без возможности перемен, возможности совершенствования ничего бы этого не было, ничто бы не превращалось и зло не могло бы стать добром. Возможность – это первое условие, основополагающий фактор, и она существует до сих пор, открывая путь к лучшему завтра.

Бени жестом пригласил Элиану сесть на диван рядом с Йони. Взрослый Бренд заметил, как напряглось тело юноши. Теперь он понял, что это не ускользнуло от Элианы, и наклонил голову, забавляясь, почти как Бени.

– Эди объяснял нам, как устроены тайные общества, – сообщил Бени.

– А у вас тут тайное общество? – изумилась Элиана.

– Нет-нет, это всего лишь теоретическая дискуссия, – поспешно отмахнулся Эди. – Мы говорим об организациях вроде иллюминатов или вольных каменщиков.

– Ах да, вот что я хотел сказать! – вспомнил Йони. – Каждый раз, когда кто-то упоминает вольных каменщиков, я представляю себе рой пчелок-каменщиц, которые строят ульи из камешков и песчинок.

Остальные трое молча уставились на него.

– И вот… когда… – Йони смутился, – они уже достроили свой улей, у них полно свободного времени, и они типа… вольные?

Бени улыбнулся, Эди презрительно мотнул головой, а Элиана расхохоталась. Взрослый Бренд выпрямился на своем месте и смотрел на нее, слушал ее короткий, звонкий смех, заново влюбляясь. Это был тот самый смех, который он помнил, свежий смех шестнадцатилетней девушки, который рассеял мрачную ауру бомбоубежища и навсегда отпечатался в его памяти.

Он помнил все в точности. Цвет диванной обивки, лампочку, что свисала с потолка, вечную сырость, прихотливое эхо, в каждом углу свое, то, как Эди водил носом после каждого предложения, которое представлялось ему многозначительным, голубые матерчатые туфли Бени, стук в дверь. И смех Элианы, то, как она выглядела. Портал лишь подтвердил, насколько точно он все помнил.

Еще несколько минут после закрытия портала он продолжал сидеть возле компьютера, взволнованный. Он помнил все в мельчайших подробностях. Все эти годы – бесконечная работа, в успехе которой он никогда не был уверен, все отчаяние и долгие ночи, когда он бился над одним уравнением до рези в глазах, или обнаруживал, что неправильно подключил провода, или умудрялся спалить десятки трансформаторов, на которые спустил кучу денег, – все это стоило того, чтобы снова услышать, как она смеется. В тот первый раз, когда он ее рассмешил.

– Это профессор Йонатан Бренд, – снова произнес он в камеры. – Как я уже говорил, портал работает.

Дорон

Я должен уничтожить кого-то в ближайшие минуты, иначе окажется, что весь последний час прошел впустую, подумал Дорон. Он тихо пробирался вдоль стены, пытаясь высмотреть, есть ли кто-то во дворе. Казалось, все спокойно. Но стоило завернуть за угол, как он тут же наткнулся на фигуру, поджидавшую его в тени. Дорон попытался выстрелить, но фигура оказалась проворнее. На экране появилось сообщение, что он уничтожен. Дорон бросил геймпад на диван.

Он не сможет присоединиться к командной игре, пока не научится играть достаточно хорошо. В компаниях геймеров бытуют свои, лишь им одним понятные шутки, и они все время подкалывают друг друга. Он наблюдал такое на видео, знает, как это работает. Только так он сумеет найти себе новую компанию. Сегодня уже никто не встречается лицом к лицу, с этим нужно смириться. Он купил «плейстейшн» на последние четыре тысячи шекелей и теперь обязан научиться уничтожать других, пока его самого не уничтожили, иначе никто не призна́ет в нем достойного игрока. Так, по крайней мере, ему казалось.

Зазвонил телефон, и он поспешно ответил.

– Когда именно вы планировали рассказать мне, что Бренд намеревался разобрать свою машину времени?

Она злится. Она злится на него. Это нужно исправить. Нельзя, чтобы на него злились. Он сосредоточил взгляд на изображении бабочки папилло юлиссес, парусник улисс, висящем на стене напротив. «Говори медленно, дружелюбно и уверенно, – наставляла его бабочка. – Слегка улыбайся, когда говоришь. Это слышно. Вызывает эмпатию и понимание. Будь честным и открытым, не перебивай ее, пока она говорит», – втолковывала бабочка. Глубокий вдох.

– Мы говорили об этом. – Он попытался улыбнуться. – Я сказал вам, что в последние дни он был расстроен, осознал что-то важное касательно машины времени и ее возможностей…

– Вы не сказали, что он всерьез раздумывал ее разобрать.

– Он что-то такое упоминал, но не факт, что именно это имел в виду…

– Тогда что он имел в виду?

«Не теряй спокойствия, – предупредила его папилло юлиссес, – ты же не сделал ничего плохого, верно?»

– Вы понимаете, какие возможности открывает машина времени? Защита слабых, раскрытие преступлений, изучение истории, не говоря уже о разрешении давних конфликтов между народами и нациями, возможность увидеть умерших близких. Подумайте, какое значение пространственно-временной тоннель имеет сам по себе, без перемещения во времени. О способности переноситься с места на место, доставлять еду, лекарства, что угодно куда угодно, добираться до звезд, до других галактик…

– Дорон, Йони собирался изменить свою последнюю волю, оговорив в завещании, чтобы машину разобрали?

– Какая теперь разница?

– Большая… Это мотив. Если кто-то хотел использовать машину, а Йони намеревался ее разобрать…

– Да ну, бросьте.

– Дорон, ответьте на вопрос!

– Нет! Нет, с чего вдруг?! Он не говорил мне, что хочет изменить завещание!

– Но говорил, что думает уничтожить машину? Вам или кому-то еще?

– Он много чего говорил. – Дорон начал раздражаться. – То он на вершине мира, то боится, что создал оружие массового уничтожения. Стоит ли цепляться за последнее, что он сказал? Только потому, что не успел передумать?

– Если это то, чего хотел Йони…

– Йони мертв. Мертв! И это не последняя воля умирающего. Не то, о чем он просил на смертном одре. Он упомянул об этом между делом в какой-то беседе, и у него было семь пятниц на неделе. Но теперь он мертв, понимаете? Теперь его можно увидеть только через машину. Сколько друзей у меня осталось, как думаете? Сколько людей хотят водиться с Дороном, у которого «штанишки упираются в подмышки»?

Он понял вдруг, что застыл посреди комнаты, компьютерная игра на экране остановилась, а он кричит. Бабочки вокруг него испуганно примолкли. Ему надоела эта ложь: ложное спокойствие, ложное сострадание, ложная «подлинная человеческая связь». Каждый раз, когда он оглядывается вокруг, ему становится ясно, что люди видят в себе подобных лишь сырье, ресурс, не более того. И об этом он тоже кричит.

– Он был моим лучшим другом! Он этого не чувствовал и не знал, но он был моим единственным, лучшим другом. Думаете, если уничтожить машину, это его вернет? Нет. Так какая мне разница, что он говорил? Его нет больше. И я не позволю, чтобы машину хоть пальцем тронули. Вы не посмеете ее тронуть. Он бы не позволил…

– Машина не вернет его к жизни, – возразила Авигаль на другом конце. – Не для того она предназначена.

Дорон сделал глубокий вдох, а потом еще один, успокаивая себя.

– В любом случае, – тихо произнес он, – сейчас уничтожить ее невозможно. Это создаст парадокс, вы сами говорили. Если мы попытаемся, что-нибудь нам помешает.

– Верно, нельзя уничтожить ее сейчас, и я не прошу этого делать. Но когда-нибудь станет можно, и вам придется решить, чего, по вашему мнению, хотел бы Йони.

– Хорошо, но для этого нам сначала нужно найти его убийцу, – процедил Дорон холодно. Ему плевать, злится она или нет. Он тоже умеет злиться. Вот так.

– Верно, – согласилась она.

– У вас есть еще вопросы ко мне?

– Нет.

– Отлично. Тогда хорошего дня! И в следующий раз звоните, когда у вас будут ответы, а не вопросы.

Дорон отключился и снова сел на диван. Ему хотелось заплакать. Он чувствовал, как внутри, где-то в животе, нарастает тяжелый ком. Но у него нет времени плакать. Он взял геймпад и возвратился к игре.

Запуск во Францию, 23:00:00, 11 января 1664 года

Эди шагал обратно по полю, откуда вчера пришел.

Он оценивал свой визит как удачный. Столько новых знаний, столько всего предстоит рассказать миру.

Ночной воздух был холодным, и земля еще не просохла после дождя, который лил весь день. Первые часы Эди провел в поисках укрытия, тихо проклиная дождь и свою промокшую до нитки одежду, ставшую тяжелой и неудобной. Но в конце концов дождь сыграл ему на руку. Нашлись добрые люди, готовые приютить чужака, несмотря на диковинную внешность и странный выговор. Обсушиваясь в уголке, он зачарованно наблюдал их повседневную жизнь, разглядывал мебель, изучая обстановку. Ему даже позволили полистать рукопись – добродушный старик-священник подал ему свое сокровище дрожащими руками.

Ошибок Эди, правда, наделал немало. Хотя он и старался без особой нужды рта не раскрывать, неверное произношение, слова и обороты, которые здесь, видимо, не были в ходу, удивляли многих. А еще эта его манера перебивать собеседника и заканчивать за него фразу – она и в XXI веке портила ему жизнь, а тут явно не подходила его роли. Уразумев, что его знаний явно недостаточно для не внушающей подозрений беседы с людьми XVII века, он решил помалкивать. Фатальных ошибок, однако, он не совершил и не создал парадокса.

Пока усталые ноги медленно несли Эди в темноте туда, где должен был открыться портал, он прокручивал в голове все, чему научился и на что обратил внимание. Только одна эта короткая вылазка обеспечила его материалом для нескольких статей. Он начал задумываться, как с помощью имеющихся знаний доказать, что его научные гипотезы на самом деле являются исторической правдой. Ему не терпелось вернуться в настоящее, записать все, что роилось в голове, включить лампу, послушать радио, принять душ.

Но, добравшись до середины поля, когда из-за налипшей на сапоги вязкой грязи каждый шаг уже давался с большим трудом, он обнаружил, что ливень стер меловые отметки, оставленные там, где находился портал. Тщетно пытался он угадать правильные камни, удача от него отвернулась. Темное поле теперь казалось зловеще мрачным, влажная трава – предательски густой. В отчаянии он заметался из стороны в сторону – где же они, где эти чертовы вчерашние отметки? – но только снова и снова спотыкался о мелкие камни и здоровенные булыжники.

То ли это место? Тот ли это час? Ему казалось, что он пришел вовремя, а если нет? Может, его вообще занесло не на ту сторону поля? Может, надо было украсть у добродушного священника лампу?

Он огляделся и тихо позвал:

– Йони!

Догадается ли Бренд как-нибудь подсказать ему, где портал? Почему они не обговорили подобную возможность – что, возвратившись, он не найдет отметок? Может, еще рано? А может – холодок прошел по спине от этой мысли, – может, Бренд уже открыл портал, подождал немного и…

Просто закрыл его и ушел?

– Йони?! – Он уже кричал. В поле никого, в деревне все спят, и никто его не услышит. – Бренд! Где ты, Бренд? Отметки смыло дождем. Подай мне знак, где портал! Бренд!

Нет-нет. Он пришел вовремя. Он все верно рассчитал. Он не ошибся. Снова и снова он озирался, искал лучик света, мерцающий фонарь, машущую руку. Хоть что-нибудь. Но нет, Бренд наверняка стоит по другую сторону портала, смотрит на него и ждет, когда он совсем отчается.

Если вообще открывал портал.

– Бре-е-е-е-е-енд! – вопил Эди. – Покажи, где портал, негодяй! Покажи мне, куда идти! Бре-е-е-е-енд!

Тут ему почудился какой-то проблеск во тьме, он ринулся в ту сторону, наткнулся на камень и рухнул в грязную жижу. Ударив кулаком по мокрой земле, он поднялся на колени, проклиная всех и вся, пока в легких не кончился воздух.

На какой-то миг он остановился, прислушался, желая убедиться, что никто не идет к нему, никто не слышит, а затем продолжил вопить в холодной ночи:

– Ты все подстроил, да? Ты этого хотел! Решил затащить меня сюда и оставить здесь. Убийца – вот кто ты, убийца! Какой же я идиот, что не понял этого, какой идиот! Ты давно это спланировал, ты этого хотел, это все, чего ты когда-либо хотел! Уже тридцать лет ты хочешь убрать меня с дороги.

Он поднялся на ноги, крича, вероятно, без особого толку. Бренд просто не открыл портал, и все эти крики бесполезны. Хотя, возможно, Бренд здесь, смотрит на него. Стоит тихонько возле невидимого портала и наблюдает с нездоровым удовлетворением.

– Ты знал, что дождь все смоет. Знал, что отправляешь меня в дождливый день. Ты все предусмотрел, да, Йони? – крикнул Эди в ночь. – Как удобно! Теперь ты можешь бросить меня здесь. Я уверен, ты уже придумал приличное оправдание тому, что я не смог вернуться. Что ты собираешься рассказать Элиане? Что я случайно попытался создать парадокс и погиб? Что портал не открылся? Тебе надо придумать оправдание получше, чтобы утешить ее потом, а? Ведь ради этого все затевалось?

Сильный кашель заставил его замолчать. Бактерии XVII века – кто знает, что он тут подцепил? Еще одна часть плана Бренда, конечно. Он снова принялся метаться по полю, кидаясь то в одну сторону, то в другую, продолжая оглашать тщетными призывами и проклятиями темноту.

– Она моя! Она всегда была моей! Думаешь, если убрать меня, она вдруг поймет, какой ты замечательный? Ты не можешь дать того, что ей нужно, ты должен был давно это понять. Я – залог ее безопасности, я – тот, кого она выбрала, а ты – полный ноль, ненадежный человек, на которого нельзя положиться, – вот что она думает о тебе. Я тебя презираю, я на тебя плюю. Ты заманил меня сюда, чтобы бросить.

Он упал на колени и заплакал. Какой же он глупец, как не заметил ловушки?

* * *

Бренд отхлебнул какао и немного размял шею, пытаясь расслабить одеревеневшие мышцы. Портал закрылся несколько секунд назад, после того как Эди, полный уверенности, шагнул в 1664 год. Бренд все еще сомневался в успехе этого предприятия. Погружение на сутки – это слишком, но Эди так просил… Бренд хотел подарить ему эту победу, возможность стать лидером в своей области, обеспечить прорыв, которого Эди так долго ждал.

Подойдя к компьютеру, профессор ввел новые координаты – то же самое место, но на двадцать четыре часа позже. Посмотрим, что Эди сможет рассказать о повседневной жизни четырехсотлетней давности. Какое прекрасное начало масштабных исследований прошлого…

Бренд активировал портал.

Снова возникло темное поле, запахло мокрой травой. В нескольких десятках метров он увидел Эди, но узнал его не по одежде, не по телосложению, а по голосу. Эди выкрикивал длинный и устрашающий поток проклятий. Профессор немного приблизился к порталу, пытаясь понять, что произошло, в тот самый момент, когда Эди проорал:

– Ты все подстроил, да? Ты этого хотел! Решил затащить меня сюда и оставить здесь.

Бренд так и застыл перед порталом с чашкой какао в руке, уставившись на Эди, который выплескивал в ночь всю копившуюся годами ненависть.

Влажная трава и вопли Эди открыли Бренду, что́ произошло: меловые отметки стерлись. Почему они не предусмотрели возможность дождя? Эди уже некоторое время бродит во тьме, не находя портала, и обвиняет Бренда в предательстве. Какая глупость… А виной всему напряжение… Бренду достаточно просто протянуть руку через портал и помахать. И все. Просто помахать.

Бренд замер, тяжело дыша. По ту сторону портала Эди вскочил и заметался по полю, выкрикивая проклятия в бешенстве, пока наконец не рухнул на колени в нескольких метрах от портала и не заплакал. А Йони Бренд только и мог, что стоять и смотреть на него, одной рукой стискивая чашку, а другую сжав в кулак с такой силой, что, казалось, пальцев ему не разжать уже никогда.

– Ты думаешь, она полюбит тебя? – прошипел Эди. – Она уже ненавидит тебя, так же как я. Я отравлял ее, шаг за шагом. Показал ей все твои трещины, все точки, от нажатия на которые ты рухнешь. Я развеял твой образ великого мечтателя-идеалиста. Да-да. Я никогда не воображал, будто она со мной навсегда. Разве я себя не знаю? Но я позаботился о том, чтобы к тебе она не вернулась, чего бы это ни стоило, позаботился, кусок де…

Бренд поднял руку и поднес ее к порталу.

– Я буду преследовать тебя во снах, слышишь? – крикнул Эди. – Во снах я буду преследовать тебя! Открой портал! Покажи мне портал!!! – Он надорвал голос от криков. – Покажи мне портал, предатель! Псевдодруг! Вот кто ты! Каждый раз ты вонзаешь в мою спину новый нож, гребаный родум! Каждый раз! Я все знаю, все!

Бренд медленно опустил руку и наблюдал за тем, как Эди поднимается и смотрит вокруг красными от слез и ярости глазами, волосы взлохмачены, руки сжаты в кулаки.

– Где ты?! – вопил Эди и метался в темноте, видимо надеясь случайно наткнуться на невидимый портал.

Бренд встрепенулся. Это нужно остановить, он должен. Нет, он не только должен, он хочет, он действительно хочет вернуть Эди. Как можно вообще думать иначе, как можно допустить мысль о том, что он мечтает оставить Эди в прошлом? Что за чушь? Он опять поднял руку, поднес к порталу и замер, выжидая. Чего он ждал, собственно? Что Эди остановится, чтобы можно было высунуть руку через портал и помахать ему, просто помахать. Эди сейчас мечется и ничего не видит, а когда остановится, то заметит руку… да, заметит… и тогда Эди вернется… и они посмеются над этим недоразумением… посмеются над тем, как на эмоциях Эди наговорил бог знает каких глупостей… ведь то, что кажется застарелой, глубокой ненавистью, на деле не более чем напряжение момента… Йони ведь не оставит там Эди… Йони просто выжидает, когда Эди прекратит метаться… хотя бы на секунду… и Йони сможет помахать, только пусть прекратит метаться…

Эди в очередной раз споткнулся обо что-то и упал ничком, всплеснув руками в воздухе. Бренд услышал его возглас, затем звук, с каким череп ударяется о камень, а потом наступила тишина, наконец стало тихо.

Бренд стоял перед порталом, широко распахнув глаза. Вставай, мысленно приказывал он, вставай! Ну что ты? Я ведь не могу перейти через портал, я не могу оставить машину без присмотра. Вставай! Я помашу тебе рукой, и ты вернешься обратно в настоящее. Вставай! Я не хочу, чтобы ты оставался там, я не хочу…

Поле по-прежнему безмолвствовало. Кромешная тьма лишала Бренда уверенности, что он действительно видит распростертого на земле Эди. Может, тот свалился в какую-то яму? Или случилось еще что-то? Вставай, призывал Бренд. Возвращайся, и мы поговорим обо всем. Вставай!

На мгновение он решил было перейти через портал. На мгновение.

Я не предатель. Я не псевдодруг. Почему он так меня назвал?

Вставай!

Я не виноват, что он бежал и свалился. Не виноват. Я не мог ничего сделать. Ведь я хотел, чтобы он вернулся. Хотел помахать ему.

Вставай уже, Эди, пожалуйста.

Надо было просто стоять на месте и ждать, а не надрываться. Если бы он только проявил чуточку доверия. Я бы протянул руку, и он бы вернулся, и мы бы посмеялись над всем этим…

Он уже не встанет, верно? Сколько времени мне ждать, пока он встанет?

И уже вслух, то ли себе, то ли камерам:

– Он упал, это не моя вина. Он упал.

Черный силуэт огромной птицы появился в небе и опустился на дальнем конце поля. На мгновение Бренду показалось, что он слышит набирающие силу звуки. Померещилось? Или вдалеке в самом деле движутся огоньки, все ближе и ближе? Он бросил взгляд в темноту за порталом, затем сделал еще один глоток какао. Всего несколько минут назад Эди был здесь, несколько минут и целую жизнь.

Бренд подошел к клавиатуре, поставил чашку рядом. Не отрывая взгляда от тьмы 1664 года, он закрыл портал.

Запуск в США, 00:00:00, 2 сентября 1859 года

– Так почему мы все снова здесь?

Бренд взглянул на собравшихся и улыбнулся.

– У меня есть сюрприз, – сказал он.

Все вопросительно уставились на него. Дорон улыбался, но Бени, Эди и Элиана глядели настороженно.

– И как этот сюрприз связан с просьбой прихватить пальто? – спросил Эди.

– Если вы помните, – начал Бренд, – мой, точнее, наш портал позволяет только смотреть на прошлое, а не перемещаться в него. Причина в том, что прошлое невозможно изменить, на него нельзя повлиять.

– Это не умаляет ценности изобретения, – вставил Дорон, и все кивнули.

– Но, – продолжил Бренд, – я заново провел некоторые расчеты и могу утверждать, что это не совсем верно. Нельзя менять прошлое так, чтобы это сказалось на настоящем, однако если ничего из сделанного не изменит наших знаний о прошлом, то перейти в него через портал можно. Перейдя порог, мы по-прежнему должны остаться только наблюдателями.

Он смотрел на них, ожидая отклика. Однако реакция оказалась не той, на которую он рассчитывал.

– О’кей, – отозвалась Элиана, – разве это не то же самое?

– Не понял, – озадачился Бени.

– Ты шутишь? – спросил Эди.

Подавив досаду, Бренд поспешил в угол комнаты и принес оттуда большую сумку, которую подготовил заранее. Дорон, уже посвященный в суть дела, пошел за ним, притащил несколько складных стульев и поставил перед порталом. Бренд торопливо метнулся к компьютеру, нажал несколько клавиш, и портал ожил. В арке показался большой луг и огромное озеро. Но вовсе не это заставило всех задержать дыхание в изумлении и восторге, а небеса, светившиеся яркими, зелеными и синими переливчатыми полосами, которые завораживающе медленно колыхались, отражаясь в спокойных водах озера.

– Северное сияние, – прошептала Элиана зачарованно.

– И правда стоило прихватить пальто, – сказал Бени.

– Это ночь на второе сентября тысяча восемьсот пятьдесят девятого года, – подсказал Бренд. – Кто-нибудь знает, что тогда произошло?

Все переглянулись в недоумении.

– Что произошло в эту ночь, Бренди?

– Так называемое событие Кэррингтона, – ответил он. – Мощнейшая вспышка на поверхности Солнца спровоцировала на Земле геомагнитную бурю, которая привела к отказу телеграфных сетей, а также, – он указал на портал, – вызвала северное сияние, обычно наблюдаемое только на полярных широтах, а тогда зафиксированное на гораздо более обширной территории.

– Где это место? – указал в сторону портала Эди.

– Скалистые горы. – Бренд поднял сумку и, посмотрев на друзей с улыбкой, пригласил: – Пойдемте.

И он перешагнул порог портала, оказавшись в 1859 году. Потом достал из кармана два флажка и закрепил по сторонам от входа.

– Мы находимся в пустынной местности, – пояснил он, и дыхание его в холодном воздухе вылетало облачками пара, а лицо было подсвечено разноцветными всполохами, – так что нас здесь никто не увидит. И если мы ничего не оставим после себя, наша вылазка не повлечет никаких значимых последствий. По крайней мере, таких, о которых нам известно на данный момент. Идите за мной.

Дорон улыбнулся и шагнул вслед за Йони.

– Аллилуйя! – воскликнул Эди, воодушевленный, улыбающийся, и шагнул за ними, а следом порог пересекли Элиана и Бени, их глаза были широко распахнуты, сердца учащенно бились.

Бренд поспешил обратно в настоящее, прошел между флажками, воткнутыми в землю, на секунду исчез, а потом вернулся со складным столом. Через несколько минут они устроили импровизированный пикник. На столе было печенье, шоколад и даже несколько бутылок вина. Они сидели за столом и болтали.

– Удивительно, что ради тишины и спокойствия надо отправиться в середину девятнадцатого века, – сказал Эди.

– Это волшебно, просто волшебно, – восхитилась Элиана, глядя в небо.

Бени поднял полный бокал и провозгласил, хоть рот его и был набит рогалахами:

– За Йони Бренда, который пытался изобрести машину времени, а вместо этого придумал способ добраться куда угодно без пробок!

– За дружбу и сохранение тайн! – добавил Дорон.

– За тайное общество! – хохотнул Эди. – Теперь-то у нас есть тайна, которую нужно хранить.

– За всю красоту, что есть в мире! – прошептала Элиана.

Они подняли бокалы и чокнулись.

Почти час они сидели там, передавая бутылку по кругу, рассказывая анекдоты, подшучивая друг над другом в знакомой и необидной манере. Хотя никого не было вокруг, а может, именно поэтому, они говорили тихо, как будто старались не привлекать внимания. Бренд предлагал всем печенье. Бени заикнулся о том, что хотел бы привести девушку, с которой сейчас встречается, чтобы показать ей портал, Дорон гадал вслух, в какой части Скалистых гор они находятся, а Элиана просто сидела с улыбкой на лице.

– Какао? – предложил ей Бренд.

Она кивнула и взяла чашку из его рук, встретившись с ним глазами.

– Спасибо, – произнесла она беззвучно и показала глазами наверх.

Бренд кивнул.

– Так если проход через портал допускается, значит я могу проводить исследования, верно? – спросил Эди, обняв Элиану за плечи. – Сходить в прошлое, буквально попасть туда и посмотреть, а не теории выдумывать!

– Надо подумать, как это сделать без последствий, но в целом… – не стал спорить Бренд.

– Замечательно, замечательно, – прервал Эди, не дожидаясь конца фразы. – Ты гений, Йони, ты гений.

* * *

– Извините за опоздание.

Они повернули головы и увидели между флажками улыбающуюся Ниру.

Бренд поспешил к ней:

– Нира! Я так рад, что ты смогла прийти.

Нира оглянулась, глубоко засунув руки в карманы брюк, и пробежала быстрым взглядом по лицам присутствующих.

– Вижу, вся тайная пятерка уже здесь, – сказала она и посмотрела наверх: – Кэррингтон?

– Да, – подтвердил Бренд удивленно.

Она огляделась:

– Мексика? Карибы?

– Скалистые горы, – уточнил он. – Присоединяйся, присоединяйся. Я принесу тебе стул.

– Не надо, – удержала его Нира, подошла к столу и налила себе бокал вина. – Должна признаться, Бренд, это превзошло все мои ожидания.

Она сдвинула свой бокал с его одноразовым стаканчиком, в котором плескалось какао, смотря ему прямо в глаза.

– Предвкушаю нашу совместную работу, – сказала она, – будущее выглядит многообещающе!

Эди поднял свой бокал:

– Прошлое тоже!

Они смотрели на небо, северное сияние мерцало над ними яркими красками, освещая луг на берегу озера и разбиваясь на тысячи осколков о поверхность воды.

– Пусть прошлое и будущее подождут, – сказала Элиана. – Я хочу просто сидеть здесь. Вечно.

Часть четвертая

Две отметины мелком

Лев с десницей сильной

Сделает уверенный шаг,

Словно паря на крыльях Аполлона,

Будет взирать на Землю с радостью.

Псалмы монаха Микеле, псалом MCMLXIX

Никто не уходит до срока.

Разве что если босс ушел пораньше.

Граучо Маркс

– Так, и почему мы все здесь?

– Детективы, которых я нанял, позвонили мне сегодня утром и попросили встретиться, – сказал Дорон.

– Да, мне тоже звонили, – подхватила Элиана. – Я пыталась объяснить им, что у меня есть дела поважнее, но они настаивали. Сказали, что объяснят все при встрече. У меня плохое предчувствие.

– Извините, но лично мне непонятно, при чем здесь я, – вступила в разговор Равит. – Я была тут однажды, но не сказать, чтобы я знала профессора. Никак в толк не возьму, зачем…

Нира рассмеялась:

– О, это будет прекрасно.

– Вам смешно? – Элиана уставилась на нее.

Нира повела плечами.

– Они, видимо, позвали нас на «большой откровенный разговор», – сказала она. – Вы разве не понимаете? Они собираются обвинить кого-то из нас.

– Уверен, что всему есть логичное объяснение, – примирительно произнес Дорон.

* * *

На лестнице послышались шаги. Все повернули голову на звук и увидели, как к ним спускаются Авигаль и Банкер. Девушка держалась прямо и уверенно, сжимая блокнот в руке, парень следовал позади с безучастным лицом.

– Банкер, что происходит? – спросил Дорон, когда напарники спустились.

Но Банкер лишь отрицательно покачал головой, указав на Авигаль.

– Сейчас ее выход, – объявил он, взял стул и поставил его позади собравшихся. Авигаль шагнула вперед и встала лицом к ним, спиной к порталу.

– Когда все сядут, – сообщила она спокойно, – думаю, мы сможем начать.

– Начать что? – нахмурилась Элиана.

Авигаль не ответила.

Медленно и неохотно они расселись, образовав неправильный полукруг. Дорон уперся локтями в колени, Элиана подчеркнуто выпрямилась и скрестила руки на груди с мрачной миной. Нира и Равит откинулись на спинки стульев, всем своим видом демонстрируя, что уж их-то все происходящее не касается.

Авигаль посмотрела на то, что осталось от компании старых друзей. Эти люди думали, что их связывает дружба, хотя на самом деле то был скорее страх прожить незначительную жизнь, сделаться родумами. Остаться в вечности – вот что стало для них единственным критерием успеха. Вечность – а не любовь, не справедливость, не истина.

– Как вам всем известно, в последние дни мы с Банкером пытались выяснить, кто убил Йонатана Бренда. Поскольку убийство, похоже, было совершено с помощью машины времени, о существовании которой известно только вам, именно вы оказались… как бы это сказать… в центре нашего внимания.

– Подождите-подождите, – сказала Элиана, – что значит «убийство было совершено с помощью машины времени»?

– Меня тут быть не должно, – вставила Равит, – я не имею к этому никакого отношения.

– Вы принесли то, о чем я вас просила? – осведомилась Авигаль.

– Да, но…

– Что значит «убийство было совершено с помощью машины времени»?! – повторила Элиана, повысив голос до крика.

Авигаль подняла руку, призывая к тишине.

– Итак, – начала она снова, – профессор Йони Бренд был убит четвертого сентября ночью. Сосед услышал выстрел в двадцать два часа тридцать шесть минут и позвонил в полицию. Прибывшие полицейские обнаружили тело Бренда в его рабочем кабинете, запертом изнутри. Дверь и окна – закрыты; никакой возможности проникнуть в кабинет снаружи.

При осмотре нижней части одной из стен кабинета мы обнаружили отметки мелком. Эти отметки, сделанные, похоже, теми же мелками, что лежали на столе в кабинете, указывают, что убийство было совершено с помощью машины времени. И поскольку никто, кроме здесь собравшихся, о машине не знает, только один из вас может быть убийцей.

– Как это? Нет, погодите! – запротестовала Равит.

– Ты знал об этом? – прошипела Элиана Дорону, который потупился, поджав губы.

– Терпение! Не торопитесь! – призвала Авигаль. – Это еще не все. Налицо два обстоятельства. Первое: убийство совершено с помощью машины времени. И второе: использовать ее для перемещения в будущее нельзя, возможно только перемещение в прошлое. Следовательно, убийца Бренда использовал машину после четвертого сентября. Даже если мы выясним, кто убийца, и попытаемся его остановить, у нас ничего не получится, потому что попытка предотвратить его создаст парадокс. Невозможно предотвратить убийство, которое, по сути, уже произошло.

– Это нелогично, – возразила Нира.

– Верно, – согласилась Авигаль, – в этом есть что-то нелогичное. Можно предположить, что о машине времени знал еще кто-то. Но есть и другая странность. Мало того что Бренд убит – из ящика его секретера исчезли чертежи. Напрашивается вывод: убийца Бренда похитил их, чтобы создать собственную машину времени. Но если он уже располагает машиной, позволившей ему совершить убийство, зачем красть чертежи? Ему известно, что кража чертежей ничего не изменит: Бренд уже создал машину. И, кроме того, заполучить чертежи можно было и не убивая Бренда. Что мешало обладателю машины времени посетить кабинет Бренда в отсутствие хозяина, забрать чертежи, а потом – при необходимости – незаметно вернуть на место? И зачем вообще понадобились эти меловые отметки в кабинете? Разве недостаточно просто мельком глянуть назад, чтобы понять, откуда именно ты вышел? Зачем так точно отмечать границы портала?

Авигаль обвела взглядом присутствующих.

– Поэтому я считаю, что наша изначальная гипотеза была неверна. Убийца Бренда не использовал машину времени. Похитивший чертежи не ставил себе целью заполучить их. Меловые отметки – это подсказка. Как и украденные чертежи. Указание на то, что убийца не мог воспользоваться машиной времени.

– Убийца оставил нам подсказки? – оторопел Дорон. – Специально?

– Не убийца, – поправила Авигаль, – нет. Я. Когда Дорон попытался при помощи машины времени посмотреть, что произошло в кабинете немного раньше, чем раздался выстрел, портал не открылся. Мы думали – из-за того, что это создаст парадокс. Если бы портал, открывшись, показал нам, кто убийца, мы, возможно, захотели бы предотвратить преступление, чего допускать было никак нельзя. Но это только одно из возможных объяснений. Другое заключается в том, что открытие портала создаст иной парадокс: мы увидим сами себя.

Бренд был убит в запертой комнате, куда, казалось, никто не проникал извне, и поэтому, когда возникла версия, что убийство совершено с помощью машины времени, мы приняли ее. Но что, если это все же не соответствует истине? Что, если на самом деле Бренд был убит в собственном настоящем времени, а мы лишь выбрали самое простое объяснение?

Я не думаю, что убийца взял чертежи, чтобы создать машину времени. Нет никакой причины делать это. Я сама взяла их. Точнее, я собираюсь их взять. Я хочу намекнуть самой себе, что в нашей теории есть что-то нелогичное. Это не создаст парадокса, потому что кража чертежей относится к области уже известного. Но зато это подтвердит мою идею. Дорон? – Она повела рукой в направлении компьютера, и порядком озадаченный приятель Бренда встал и сел за клавиатуру.

– Мы собираемся открыть портал за несколько минут до убийства. Скажем, за пять минут до выстрела. И настроим портал так, чтобы он автоматически закрылся через пять минут, – это исключит пересечение между нашим визитом и убийством. Вы умеете задавать автоматическое закрытие портала, верно?

– Да, – ответил Дорон.

– Отлично.

Все взгляды устремились на нее. Авигаль это не смущало, она была уверена в своей правоте.

– Если портал откроется и мы увидим, что в кабинет действительно можно войти, это подтвердит мою новую версию. Я войду и заберу чертежи машины времени из ящика секретера. Таким образом, я оставлю подсказку, о существовании которой уже знаю. А затем… Равит, вы можете дать мне камеру, о которой я вас просила?

– Да. – Поднявшись, Равит протянула Авигаль маленький цилиндрик.

– Спасибо, – поблагодарила Авигаль и продемонстрировала ее всем. – Это самая маленькая камера из всех, что производит фирма Равит. Разрешение «четыре ка», память сто двадцать восемь гигабайт.

– Двести пятьдесят шесть, – поправила Равит тихо.

– Двести пятьдесят шесть гигабайт. Какова продолжительность автономной записи, без подключения к внешним устройствам?

– Она не предназначена для хранения данных, но может записывать до сорока минут, – ответила Равит.

– Этого более чем достаточно, – одобрила Авигаль. – Я собираюсь вернуться в момент времени, который на несколько минут предшествовал убийству, взять чертежи из ящика и установить камеру, чтобы заснять убийцу.

– А если сам факт записи вызовет парадокс? – усомнилась Элиана.

– Тогда портал не откроется, – ответила Авигаль.

– А что насчет полиции? – подключился Дорон. – Они найдут камеру, когда будут осматривать кабинет.

– Нет, не найдут, – покачала головой Авигаль. – Потому что мы собираемся открыть портал снова до прихода полиции, спустя десять минут после убийства, и я заберу камеру. Это не окажет влияния на происходившее с момента убийства и до настоящего времени, но, когда мы подключим камеру к компьютеру и посмотрим запись, станет очевидно, что именно произошло в кабинете Бренда между первым и вторым открытием портала. – Она сунула миниатюрную камеру в карман. – Все готовы?

Присутствующие кивнули.

– Тогда вперед! – скомандовала Авигаль Дорону. – Откройте нам портал.

Запуск в Израиль, 22:30:00, 4 сентября 2019 года

Когда кабинет Бренда появился в портале, Элиана не смогла сдержать печального вздоха.

Все присутствующие, кроме Равит, знали, как выглядел кабинет через час после того, как полицейские забрали оттуда все, что смогли. Сейчас они увидели комнату аккуратной и чистой за миг до катастрофы. Письменный стол завален книгами, бумагами, вскрытыми конвертами и ручками разных цветов. Сквозь распахнутые окна веял прохладный вечерний ветерок, слегка колыхавший края бумаг на столе.

– Бренда там нет, верно? – спросил Дорон.

– Нет, конечно, – ответила Авигаль. – Иначе портал не открылся бы.

– Я предлагаю установить камеру на одну из полок в дальнем углу, – указала Равит. – При съемке оттуда будет захвачена почти вся комната.

Авигаль вытащила мелок из коробки и глубоко вздохнула. Медленно шагнув вперед, она остановилась на пороге портала, нагнулась, протянула руку и нанесла мелком две маленькие отметки на стене, фиксируя границы. Затем выпрямилась, бросила мел Дорону, который поймал его на лету, и стерла с руки остатки меловой пыли, после чего вошла в кабинет.

Она ничего не почувствовала, когда пересекла порог. Как будто прошла через обычную дверь из одной комнаты в другую. Воздух тут был прохладнее, легкий ветерок, дующий из окна рядом со столом, слегка шевелил ее волосы. Она огляделась, немного волнуясь, затем тряхнула головой и поспешила к секретеру. Открыла левый ящик, предварительно натянув на руку перчатку, и вытащила стопку листов с надписью «Чертежи стабильного тоннеля в пространственно-временном континууме, версия пятая». Ее сердце забилось быстрее: она оказалась права. Действительно она забрала чертежи и оставила на стене меловые отметки. Теперь остается лишь установить камеру и узнать, кто убийца.

Она поспешила к стеллажу в углу комнаты, достала маленькую камеру и попыталась закрепить ее между книгами на краю полки под таким углом, чтобы объектив захватывал бо́льшую часть комнаты, особенно стол, рядом с которым обнаружили тело Бренда. Задача оказалась труднее, чем она ожидала. Закрепить цилиндрик между книгами, по большей части тонкими, ненамного толще брошюры, да еще и в мягкой обложке, никак не удавалось. Каждый раз, когда она решала, что камера установлена надежно, хитрое устройство съезжало, не снимая ничего, кроме окон.

– Вы кто такая?

Авигаль схватила камеру и обернулась, словно громом пораженная. В дверях кабинета стоял профессор Йони Бренд и смотрел на нее.

– Про… профессор Бренд… – пролепетала она.

– Кто вы и почему держите эти документы? – спросил Бренд, грозно сдвинув брови, и сделал шаг или два по направлению к ней. – Как вы сюда попали?

Авигаль бросила взгляд на стену, через которую проникла в комнату. Видят ли они это?

Бренд проследил за ее взглядом и все понял.

Незнакомка, ни с того ни с сего появившаяся в кабинете, ее взгляд на стену. Внизу он заметил маленькие отметки, сделанные мелком.

– Вы пришли через портал, – изрек он холодным тоном, стремительно прошагал в центр комнаты и встал между ней и предполагаемым входом в портал.

– Профессор Бренд, я…

Какая ошибка… О чем она только думала? Почему всего за пять минут до убийства? Почему не за десять? За двадцать? Но на то ведь была причина. Она остановила свой выбор на пяти минутах, предполагая, что, если Бренд присутствует в кабинете, портал не откроется, чтобы предотвратить парадокс. Но портал открылся. Так что же он здесь делает?

– Что вы здесь делаете? – допытывался Бренд в унисон ее мыслям. – Кто рассказал вам о портале? Почему вы взяли записи и чертежи?

– Я… – Авигаль закрыла глаза. Сколько времени уже прошло? Через несколько минут должен раздаться выстрел, который убьет Бренда. Ей нужно срочно выбираться обратно в настоящее. Между тем Бренд стоял перед ней, сверкая глазами. – Профессор Бренд, – промямлила она, – меня зовут Авигаль Ханаани, я…

– Постойте. – Бренд немного смягчился. Он выпрямился и наклонил голову, как будто пытаясь вспомнить. – Ханаани. Вы детектив, с которым я договорился встретиться завтра. Я отправил вам письмо, сегодня вечером, совсем недавно. Что вы делаете здесь?

– Я здесь для того… – Она запнулась. – Я здесь, чтобы выяснить, кто собирается вас убить.

– Убить? Меня?

– Да.

– Когда?

– Эм… – (Все идет совсем не так, как было запланировано.) – Через три минуты, видимо.

Бренд, ошеломленный, смотрел на нее. Было заметно, что у него подкосились ноги. Он оперся рукой на кресло и побледнел.

– Вы из будущего?

– Да. И я очень-очень сожалею, что вынуждена сообщить вам об этом вот так. И еще больше сожалею, что не могу спасти вас, потому что… Потому что это уже случилось. Я здесь по поручению ваших друзей, которые пытаются понять, кто это сделал.

– Они здесь? – Он посмотрел в сторону стены. – Это они открыли вам портал?

– Да. – Авигаль подошла ближе. – Я хочу установить камеру и выяснить, кто это сделал. У нас нет ни малейшего представления, у полиции – тоже.

– Зачем вам чертежи? – спросил Бренд, все еще смотря на стену.

– Это подсказка, которую я оставляю себе в прошлом. С ее помощью я пойму, что должна сделать, чтобы поймать вашего убийцу.

– Я… Я не верю, что кто-то хочет меня убить, – пробормотал Бренд. – Что вам известно?

– Мы не знаем ничего, – ответила Авигаль. – Вас нашли в закрытой комнате, окна и дверь заперты, нет никаких признаков проникновения извне.

Бренд взглянул на нее:

– Я понял.

Он медленно подошел к окну и закрыл его. Затем двинулся к другому и проделал то же самое. Наконец приблизился к двери комнаты и медленно запер ее с каменным лицом. Потом он посмотрел на Авигаль:

– Так?

– Да.

– Нужно убедиться, что все пойдет по сценарию, верно? – горько усмехнулся он. – Кто находится по ту сторону портала?

– Дорон, – ответила она, – Нира, Элиана…

– Элиана собирается смотреть, как меня убивают? Через портал? – Он был потрясен.

– Нет-нет, – поторопилась возразить Авигаль, – портал должен закрыться до убийства. Нам не удается открыть портал и увидеть само преступление. Поэтому мне нужно было прийти сюда заранее и…

Бренд поднял руку, и она замолчала.

Тяжелыми шагами он отошел от двери, встал перед стеной там, где был вход в портал, и медленно вытянул вперед палец. Вскоре кончик пальца исчез в стене на несколько миллиметров, оказался в настоящем Авигаль, в будущем Бренда. Профессор вздохнул и отдернул руку.

– Друзья, – проговорил он, – полагаю, вы видите и слышите меня. Я знаю, что невозможно предотвратить то, что сейчас произойдет; мне нужно умереть, чтобы избежать парадокса. Но если у меня есть возможность хотя бы сказать вам несколько слов… Вы знаете, всю свою жизнь…

Он склонил голову на несколько секунд, задыхаясь. Все происходит слишком быстро. Он не готов.

– Всю свою жизнь… – Он попытался продолжить и вновь остановился. Закрыл глаза, глубоко вздохнул, пробуя успокоиться, и замер на несколько секунд. Стеснительный мальчик перед невидимой публикой, человек, пытающийся подвести итог своей жизни в нескольких предложениях в момент, который наступил слишком рано.

Авигаль понимала, что время истекает, секунда за секундой.

– Профессор Бренд? – окликнула она.

Он поднял голову и открыл глаза.

– А знаете что, – вдруг заявил он, – не хочу я умирать!

И с этими словами Бренд занес ногу, шагнул в стену и пропал.

* * *

По другую сторону портала пять изумленных людей воззрились на улыбающегося Йони Бренда. Он озирался, осматривая комнату, пока не встретился взглядом с Элианой.

– Здравствуй, – сказал Бренд, – рад снова тебя видеть.

– Йони… – прошептала она.

Банкер вскочил, сбитый с толку:

– Как такое возможно?

– Никак, – отрезала Нира.

Бренд сделал шаг вперед.

– Рад видеть вас всех, – мягко произнес он.

Авигаль поспешила за ним и прошла обратно через портал:

– Профессор Бренд, вы не можете быть здесь. Вы создаете парадокс. Мы знаем, что ваше тело уже обнаружено.

Бренд лишь взглянул на нее с веселой улыбкой:

– Если портал позволил мне пройти, значит нет никакого парадокса.

– Думаю, вы слишком сильно полагаетесь на него, – покачал головой Банкер.

– А вы кто такой, собственно? – повернулся к нему Бренд.

– Йони, ты должен вернуться! – воскликнул Дорон, поднимаясь с места. – Мы не знаем, каковы будут последствия.

– Что произойдет, если портал закроется и ты останешься здесь? – спросила Нира. – Что произойдет с реальностью? Что случится со Вселенной?

– Полное разрушение, – пробормотал Дорон. – Пространственно-временной… коллапс… возможно…

– Нет, Дорон, мне нет нужды возвращаться. И ты не можешь меня заставить, – сказал Бренд. – Ты же не хочешь, чтобы я вернулся туда, где меня убьют, верно?

Дорон и Банкер переглянулись, затем бросились к Бренду. Он отпрянул и поднял руку. Они замерли, не зная, что делать.

– Не смейте! – выкрикнул он, и вены на его висках вздулись.

Равит тоже бросилась вперед, но к компьютеру. Посмотрев на экран, она сказала:

– Сорок пять секунд…

Бренд сверлил их взглядом, готовый к схватке. Нира тоже сделала несколько шагов вперед, и он погрозил ей пальцем:

– Даже не пытайтесь вернуть меня туда! Вы меня убьете! – Он уже кричал: – Вы убьете меня! Дорон, Нира, все вы! Станете моими убийцами! Вы меня убьете!

Дорон, Банкер и Нира, замерев, уставились на Бренда, который стоял перед ними, гордо выпрямившись, бросая вызов. Мозг Авигаль бешено работал, тело дрожало от выплеска адреналина, а сознание искало подходящие слова. Бренд выровнял дыхание и заговорил:

– Сущность великих открытий… – И вдруг он умолк.

Взгляд его приковался к маленькому металлическому диску, парящему в нескольких сантиметрах от его лица. Остальные проследили за взглядом Бренда, пытаясь понять, почему профессор умолк. Нира поняла первая. Крик, вырвавшийся у нее из горла, утонул в звуке выстрела, который изверг из себя металлический диск, тут же исчезнув.

Бренд собрался что-то сказать, но из груди его хлынула кровь. Авигаль метнулась туда, откуда показался кончик пистолета. Кто-то открыл портал сюда, и, может быть, если она успеет туда заглянуть… Но портала уже не было. Бренд посмотрел на свою грудную клетку, поднял взгляд и смог произнести лишь: «Жаль».

Он слегка качнулся назад, а затем стал валиться на спину и, падая сквозь большой временной портал, оказался в своем рабочем кабинете. Элиана сдавленно вскрикнула, когда Бренд попытался развернуться и ухватиться за рабочий стол, но с грохотом рухнул на пол.

– Йони… – прошептала Элиана.

Они стояли и смотрели на него, распростертого посреди кабинета. Никто не мог произнести ни слова. Ни у кого не было слов.

* * *

Нира очнулась первой.

– Сколько осталось времени?

– Что? – отозвалась Авигаль едва слышно.

– Сколько времени осталось до закрытия портала?

– Восемь секунд, – ответила Равит.

Нира метнулась в кабинет.

– Что вы делаете? – воскликнул Дорон.

– Выстрел, – сказала Нира, – сосед должен услышать выстрел. Она вытащила свой пистолет и направила его в стену, из которой только что вышла. – Я не могу оставить пулю здесь, – проговорила она, – отойдите!

С другой стороны портала все разошлись в стороны.

– Три секунды, – прокричала Равит, забывая, что в кабинете ее не слышно.

Нира нажала на спусковой крючок, и прозвучал выстрел. Пуля пролетела обратно через портал и застряла в одной из батарей машины времени. Раздался взрыв, батарея вспыхнула. Нира прыгнула обратно через портал, и он закрылся за ней, возвращая комнату в настоящее время. От батареи исходил запах гари. Элиана испустила долгий, тоскливый стон и села на пол, всхлипывая.

* * *

Доктор Стивен Лев-Ари, пластический хирург, поднял голову. Он как будто услышал выстрел. Доктор встал со своего места и выглянул наружу. В доме профессора свет был погашен везде, кроме кабинета. Сосед напряженно вглядывался в темноту, пытаясь уловить движение, но ничего не шевелилось в окружающей тьме. Однако что-то там все-таки было. Он подошел ко второму окну, пытаясь понять, что виднеется под столом в кабинете Бренда, как вдруг все понял и пожалел о своем любопытстве. Это было человеческое тело, а под ним, по всей видимости, растекалась лужа крови. Доктор затрясся и сел обратно в кресло, потом встал и снова посмотрел в окно. Похоже, это Бренд. Он бросил взгляд на часы. Они показывали 22:36.

* * *

– Дорон! – позвала Авигаль.

Он все еще стоял у закрытого портала, глядя перед собой.

– Дорон!

Он повернулся к ней.

Авигаль указала на место, куда попала пуля. Красно-оранжевые языки пламени пожирали батарею, и густой серый дым поднимался к потолку.

– Что это там? – спросила она.

– Батарея, – вяло отозвался Дорон. Мыслями он все еще пребывал в кабинете Бренда.

– Просто батарея? Не система управления? Не топливный бак или что-то в этом роде?

Дорон ответил, будто в бреду:

– Бренду нужен был скачок энергии, чтобы открыть портал, и потому он использовал особые батареи. Вдоль всей этой стены – длинная цепочка батарей, которые адаптированы под нужды машины.

– То есть это не компьютер?

– Нет.

– Уверены? – уточнила она. – Вся информация, все, что запускает портал, не…

Послышался негромкий звук – дым от горящей батареи активировал разбрызгиватели противопожарной системы. Струи воды полились с потолка.

Банкер задрал голову:

– Этого еще не хватало.

– Портал! – закричала Нира. – Накройте портал!

– Надо перекрыть воду! – вопил Банкер. – Где кран?

Авигаль посмотрела на пламя, поднимающееся от батареи. Оно было слишком яркое и сильное. Необычного цвета. Вода его не погасит. О нет.

– Дорон! – окликнула она.

– Что?

– Эти батареи, где Бренд их взял?

– Я не знаю.

– Он… он их как-то модифицировал? Чтобы они подходили для машины?

– Да, – сказал Дорон, рыская взглядом по сторонам. Пытался придумать, как перекрыть воду. – Он сказал, что смог повысить эффективность по крайней мере на…

– Все наверх! – крикнула Авигаль.

– Что случилось? – проорал Банкер, насквозь мокрый от струй воды.

– Этот огонь! Видишь цвет пламени? – указала Авигаль. – Это литиевые батареи. Бренд их модифицировал, значит, они больше не герметичны.

– Ну и?..

– Литий и вода! – Она указала наверх, на разбрызгиватели. – Очень опасное сочетание. Нам нужно…

Еще одна большая батарея на другой стороне комнаты взорвалась и загорелась. Огромные оранжевые языки пламени взвились вверх и густой серый дым заполнил весь подвал.

– На выход! – истошно призывал Банкер.

– Портал! – пытался перекричать его Дорон. – А как же портал?

Очередная батарея на стене взорвалась. Густой дым уже достиг потолка.

– На выход! – крикнула Авигаль.

Все кинулись к лестнице. Батареи на стене вспыхивали одна за другой, игровой автомат в дальнем углу тоже взорвался от маленькой желтой искры, проскочившей сзади. Экран погас. От стен повалил отвратительный запах тухлых яиц, когда загорелся литий, соприкоснувшись с воздухом и водой.

Нира была единственной, кто не побежал к лестнице. Она стояла перед порталом и раздосадованно смотрела на него.

Банкер, Дорон и Равит уже спешили к выходу. Трансформаторы взрывались поочередно, от них поднимались столпы искр. Один или два погасли под напором воды.

– Нира! – окрикнула Авигаль, стоя у подножия лестницы и держа за руку плачущую Элиану.

Нира обернулась к ней, сжав кулаки. Ее лицо озарял оранжевый отсвет языков пламени, которые охватили стены.

– Как это возможно? – произнесла она. – Портал разрушен. Разрушен! Этого не может быть.

Авигаль помахала ей рукой:

– Нира!

– Но мне же нужно было выстрелить, – оправдывалась Нира. – Как же так вышло, что портал разрушен?

Будто отвечая на ее вопрос, взорвался очередной трансформатор. Большая арка треснула, затем раскололась и сложилась посередине, словно две ее половинки пытались обняться перед неизбежной гибелью.

– Нира! – снова позвала Авигаль.

Нира очнулась и бросилась бежать, проворно взлетела по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Авигаль бросила последний взгляд на то, что еще недавно было подземной лабораторией Бренда и его машиной времени. На столе сбоку она заметила схемы и пояснительные записи, которые взяла из ящика секретера. Она сама оставила их там по рассеянности. Бумаги тоже горели. Она хотела было кинуться вниз, чтобы спасти остатки чертежей, но дым успел заполнить все помещение и грозил – она это явственно чувствовала – заполнить ее легкие.

– Авигаль! – позвал Банкер сверху.

И она ринулась наверх, наружу.

* * *

Присев на капот своей машины, Авигаль Ханаани наблюдала, как пожарные сворачивают шланги. Пожар не добрался до дома, и после того, как выгорели все литиевые батареи, огонь затух сам по себе. Соседи, которые еще недавно наблюдали, как полиция оцепляла место преступления, теперь глазели на пожарных, проверяющих, полностью ли потушен огонь, не причинен ли ущерб дому.

Банкер подошел к Авигаль с бутылкой воды в руке. Он протянул ей бутылку и устроился рядом.

– Как там они? – спросила Авигаль.

– Элиана и Дорон в некотором раздрае, но пожарные осмотрели их, с ними все в порядке. У Равит рубашку немного прожгло на спине. На нее искры попали, а она даже не заметила, но с ней тоже все в порядке. Нира уже ушла, конечно.

– А ты?

– Я в порядке. – Он пожал плечами и отхлебнул воды из своей бутылки. – Не так я привык проводить свои послеобеденные часы, но все это расследование в принципе было странным.

Авигаль кивнула.

– А ты в порядке?

– Да-да, – заверила она. – Просто пытаюсь прикинуть, в какой мере все зависело от меня, а в какой было предопределено с самого начала.

– Тебя беспокоит вопрос свободы выбора?

– Нет, меня больше беспокоит вопрос моей ответственности, – вздохнула Авигаль. – Вроде бы я была права, предположив, что в кабинет Бренда проник не убийца, а мы. Но с другой стороны, если бы я не вошла…

– Ты думаешь, такой вариант действительно существовал?

– Да… может быть… не знаю, – ответила она.

* * *

Они сидели в тишине, наблюдая за происходящим на лужайке перед домом. Пожарные погрузили оборудование на машины и уехали. Соседи медленно расходились по домам.

– Машина времени уничтожена, – известил Банкер. – Я спустился с одним из пожарных вниз. Там все сгорело.

– Да, – кивнула Авигаль, – включая чертежи, которые я забрала у Бренда. Я видела, как они загорелись.

Банкер молчал.

– Кто-то открыл портал и выстрелил в Бренда.

– Видимо.

– Несмотря на то что машина времени уничтожена.

– То, что придумал один, может изобрести и другой, – в задумчивости изрекла Авигаль. Стало заметно, как она устала.

– То есть расследование продолжается…

– Нет, – ответила Авигаль, – я не собираюсь его продолжать.

– Почему?

– Во-первых, оно имело какой-то смысл, пока мы были уверены, что убийство произошло не из будущего. Но сейчас, когда мы точно знаем, что убийца Бренда использовал свой собственный временной портал, нет никакого резона копать дальше, пока не станет известно, когда совершено нападение.

– А вдруг это убийство произойдет только через двести лет…

– То-то и оно, – подхватила Авигаль. – И поскольку мы точно не сможем остановить убийцу, нет смысла продолжать расследование. У нас нет информации. Нужно ждать. Только после того, как убийство будет совершено, возможно, появятся новые зацепки.

– Думаешь, убийца один из тех, кто был с нами внизу?

– Все были в шоке, – заметила Авигаль. – Непохоже, чтобы кто-то из них желал Бренду смерти. Но люди меняются. Возможно, в будущем кто-то из них все-таки захочет, чтобы Бренд умер. А может, это кто-то нам неизвестный.

Банкер сделал глоток.

– Итак, что думаешь делать?

– Будем ждать. Пока не появятся признаки того, что убийство совершено. Или намека на то, что еще произойдет. И тогда мы сможем, как положено, начать расследование, двигаясь назад.

– Да… Кстати… – сказал Банкер. – Думаю, мне пора посвятить себя актерскому мастерству. Не уверен, что смогу долго быть твоим компаньоном.

Авигаль улыбнулась:

– Все о’кей, Банкер. Дальше я сама.

Банкер улыбнулся в ответ:

– Думаю, ты справишься, Ханаани.

Часть пятая

То, что остается после нас

Нет сильнее тех двух воинов, терпение и время.

Лев Толстой

И в день, когда лев будет заточен в клетке,

На участь худшую, чем смерть,

Восстанет он, воздвигнет твердыню своей мести,

И рык его пронзит время.

Псалмы монаха Микеле, псалом MDCLXIV, первый псалом в рукописи, доступной нам сегодня

«Я попытаюсь объяснить. Каждый из нас живет в своем собственном настоящем. Мы ведем себя так, будто существуем в общем времени, но это неправда. Во-первых, у каждого свой темп. Для того, кто движется быстро, время течет медленнее, чем для того, кто идет не спеша. Время живущего в долине течет медленнее, чем у того, кто находится на вершине горы. Масса также влияет на время: чем больше масса, тем медленнее течет время. Вот почему у разных людей оно проходит с разной скоростью.

Но дело не только в этом. Вы наверняка знаете, что звезды на небе видны не в настоящем. Если звезда находится, скажем, в двухстах световых годах от нас, то на самом деле мы видим ее такой, какой она была двести лет назад. За это время она, возможно, уже исчезла, или ее свет изменился. Смотреть на звезды – значит видеть прошлое. Но это справедливо для любых расстояний. Свет звезды шел к Земле двести лет, но и меня вы видите таким, каким я был несколько наносекунд назад. Это не мешает нам в повседневной жизни, но, если мы хотим быть точными, важно понять, что никто не видит настоящее – только прошлое. Свету нужно время, чтобы дойти до глазных рецепторов, и сигналам, чтобы дойти от глаза до мозга, тоже. Это работает и в обратном направлении: каждой мысли, которая родилась у вас и которую вы захотите высказать, потребуется некоторое время, пусть и очень короткое, чтобы дойти до меня. И пока сигналы из вашего мозга поступят в мой, пока звуковые волны вашего голоса дойдут до меня, пройдет время. Все, находящееся вне нас, существует только в прошлом или будущем. Настоящее, если быть точными, существует только внутри нас.

Все, что мы переживаем, это настоящее, и оно индивидуально еще больше, чем отпечатки пальцев. Мы с вами здесь вместе, в одной комнате, но не в одном и том же «сейчас». Наши «сейчас» очень близки, и все же у каждого оно свое. Однако, желая понять себя, мы обращаемся к нашему прошлому и будущему. Мы строим себя из сожалений и ностальгии, из надежд и ожиданий, из воспоминаний и желаний. Настоящее мы игнорируем, воспринимая его лишь как линию, разделяющую две другие плоскости. Знаете, почему многие так тоскуют по своему детству?»

И почему же?

«Да потому, что чем мы моложе, тем больше живем в настоящем. Взросление отводит много места прошлому и будущему в наших мыслях. Младенец плачет, когда голоден, потому что голоден, – он испытывает непосредственное переживание, которое заставляет его плакать. Когда младенец немного подрастет и догадается, что, поплакав, получит еду, он станет это делать уже с некоторым ожиданием, с надеждой на кормление, которое последует за плачем; он осознает, в известной мере, существование будущего за пределами его текущего ощущения голода. Чем старше мы становимся, тем больше места в нашей жизни занимают прошлое и будущее. Из существ, живущих в настоящем, мы превращаемся в тех, кто живет прошлыми победами и поражениями, а также планирует и страшится будущего. Поэтому я хочу создать машину времени».

Мне кажется, я не совсем улавливаю связь.

«Это все равно как записать на бумаге надоедливую мысль, которая мешает заснуть, или составить список дел. Я надеюсь, что, получив возможность наблюдать свое прошлое и убедившись, что изменить его нельзя, люди перестанут мусолить случившееся с ними, выискивать, что хотели бы сделать иначе, перестанут бередить свои раны. Что-то происходит с человеком, когда он видит минувшие события воочию, а не через призму воспоминаний. Прошлое никуда не делось, оно сохранено, и ты всегда волен к нему вернуться, а значит, и отпустить его. При помощи машины времени можно сделать многое, многому научиться, совершить великие открытия – всего и не перечислишь. Но как мне кажется, возможность воочию наблюдать за прошлым отобьет у людей охоту снова и снова копаться в собственной голове и позволит сосредоточиться на том, что происходит в их личном, доподлинном, мимолетном настоящем».

Да-да… Это очень увлекательно, профессор Бренд. Но я не уверена, что наши читатели оценят… И у меня есть ограничения по количеству слов… Может, мы напишем, что вы создаете машину, чтобы закрыть гештальт с вашим отцом?

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Израиль, 2 сентября 2049 года, 17:00

Солнце уже начало закатываться за линию горизонта, и между могилами прошел прохладный ветерок, означающий, что шарав[6] теряет силу. Высокий мужчина тридцати пяти лет стоял перед скромной могилой, снова и снова читая буквы и цифры, выгравированные на мраморе. В отличие от других могил, возле которых росли деревья, эта находилась на солнце, испепелявшем ее днем и ночью. Мужчина поднял голову и обвел взглядом море надгробий вокруг, руки в карманах, глаза скрыты за черными линзами очков.

Кладбища вызывают разные мысли у посетителей. Мужчину надгробия, уложенные тесно, «плечом к плечу», не пугали и не печалили, но лишь укрепляли в убеждении, что у каждого своя могила, каждый уходит в землю одиноким. Одиночество – единственно подлинная вещь.

Несколько рядов захоронений отделяли место, где он стоял, от дороги, огибающей кладбище, и, когда там остановилась машина, он поспешил к ней, стараясь не наступать на надгробия. Дверца машины открылась, и показалось лицо Дорона, морщинистое, с затуманенным взглядом, но с легкой улыбкой на губах.

– Не торопись, не торопись, Алекс, – сказал он, – мы никуда не спешим.

Мужчина встал рядом с машиной и, протянув Дорону руку, помог ему выбраться наружу.

– Как ты? – спросил он.

– Нормально, нормально, не хуже – уже хорошо, – улыбнулся Дорон.

Они медленно двинулись к могиле, и Алекс остерегал Дорона каждый раз, когда дряхлая нога собиралась ступить на шаткий камень или слишком узкое место. Наконец оба остановились перед могилой. Дорон дал знак своему высокому спутнику, что тот может отпустить его руку, затем вынул из кармана маленькую поминальную свечу. Алекс помог зажечь ее и поставить в специальную нишу в надгробии, перед которым они стояли.

Вдалеке, на тропинке, показалась женщина. Она торопливо направлялась к ним. На ней тоже были солнцезащитные очки с толстыми линзами, и, несмотря на жару, она куталась в красную тонкую шаль. Она была невысокой, можно даже сказать – приземистой, но туфли тем не менее носила на низком каблуке, и ее твердая поступь и манера размашисто двигать одной рукой вдоль тела, а другой придерживать края шали, излучали уверенность и спокойствие, которые она старалась умерить из уважения к месту, ибо кладбища невольно внушают мысль, что негоже ходить по ним, высоко подняв голову.

– Твоя подруга? – спросил Алекс у Дорона, и тот прищурился, пытаясь рассмотреть женщину.

– Нет. Впрочем, это не важно, – проскрипел Дорон. – Может быть, она направляется на другую поминальную службу.

Однако женщина подошла именно к ним, остановилась и окинула их быстрым взглядом.

– Дорон? – наконец произнесла она. Голос ее был на удивление молодым.

Дорон слегка замешкался, силясь припомнить, кто она такая, но безуспешно.

– Да, это я, – признал он, – а вы, простите…

– Авигаль Ханаани, – представилась женщина. – Может, вы меня и не вспомните, столько лет прошло.

– А-а, ну да… Да, конечно! – воскликнул Дорон и повернулся к спутнику. – Она была детективом, пыталась раскрыть, кто убил Йони. – Он снова повернулся к женщине. – Это очень лестно для нас, что вы пришли. Я слышал, вы очень занятой человек.

– Я бы пришла раньше, – ответила она, – но не была уверена, что мне будут рады. Теперь, по прошествии такого долгого времени, мне показалось, что будет правильно прийти на церемонию поминовения профессора Бренда. Я всегда терзалась совестью из-за того давнего расследования. – Она перевела взгляд на мужчину рядом с Дороном. – А вы?..

– Алекс Рабинович, – отрекомендовался мужчина с непроницаемым взглядом, – сын Эди и Элианы Рабинович.

– Ах, я помню вас вот таким. – Авигаль выставила вперед руку, показывая, какого роста был Алекс в пору их знакомства. – Вы были очень милым ребенком.

– Спасибо. Боюсь, я не помню вас.

– Ну, конечно-конечно. Как поживает мама?

– Мама вот уже девять лет как не с нами, – известил Алекс, отводя глаза в сторону. – Она похоронена вон там, через три ряда к востоку отсюда.

– Я… Мне очень жаль это слышать. А она… не вышла замуж еще раз?

Алекс посмотрел на любопытную дамочку в красной шали.

– Нет, – отрезал он.

Авигаль только кивнула и молча прикусила губу. Они еще немного постояли, как будто чего-то ожидая. Перед ними была могила Йонатана Бренда (родился 21.03.1977, 2 нисана 5737, умер 04.09.2019, 5 элула 5779)[7].

– Кто-то еще должен прийти? – тихо спросила Авигаль.

– Да, – кивнул Дорон.

Спустя некоторое время подъехала еще одна машина и остановилась позади той, из которой вышел Дорон. На сей раз Алекс не сдвинулся с места. Авигаль наблюдала с интересом, как из машины вылез молодой человек в форме медбрата, достал и разложил инвалидное кресло, а затем помог перебраться в него сидевшему в машине пожилому человеку. Проделав это, медбрат подкатил кресло как можно ближе к краю тротуара и встал рядом с ним.

– Бени? – спросила Авигаль. – Это… это Бени Гимельфарб?

– Да, – сказал Дорон, поднял костлявую руку и помахал человеку в инвалидном кресле, который ответил легким кивком. Взгляд Бени был устремлен не туда, где они стояли, а вдаль.

– Он приезжает иногда, – пояснил Дорон, – если хорошо себя чувствует. Ему важно быть здесь, быть причастным.

– Понятно, – отозвалась Авигаль. – Значит, теперь все здесь?

– Почти.

Они подождали еще несколько минут.

– На этот раз она опаздывает, – сказал Алекс Дорону.

Тот посмотрел на часы и покачал головой:

– Нет, у нее еще в запасе двадцать секунд.

Стоило ему закончить фразу, как послышался рев приближающегося мотоцикла. Все, кроме Бени, подняли головы, высматривая байк, который обогнул кладбище и остановился рядом с двумя машинами. Это был старый «харлей-дэвидсон», коллекционный экземпляр начала века. Мотоциклист, молодой худощавый мужчина, снял шлем, и все смогли разглядеть его лицо с глубокими глазными впадинами и орлиным носом. Шлем тоже был винтажным, по-видимому купленным вместе с мотоциклом. Он подошел к Дорону, который протянул ему руку.

Мотоциклист вложил в руку старца конверт и красную гвоздику с плотным свежим венчиком, развернулся и зашагал к дороге, где вновь оседлал свой байк и дал по газам.

Открыв конверт, Дорон достал из него маленький серый листок. «Помню» – было написано на нем угловатым почерком. Он положил записку и конверт на угол могилы, а сверху пристроил цветок.

– Нира, – пояснил Дорон для Авигаль. – Не смогла прийти сама, хотя ни одного года не пропустила. Думаю, она уже была здесь – в удобное ей время.

– Ну вот, – сказал Алекс, – можно начинать.

* * *

Дорон раздал всем маленькие потрепанные молитвенники-сидуры, сделал глубокий вдох и начал читать нараспев псалмы и отрывки из молитв. Авигаль наблюдала за присутствующими. Никто из них не был особенно религиозен, насколько она знала. Они собрались здесь не ради общей молитвы, а скорее из уважения к давней, поддерживаемой из года в год традиции. Потухший взгляд Бени, гвоздика Ниры, высокий голос Дорона – все это были отголоски дружб и личностей, которые стерло время.

Ничто не остается вечным, все меняется, растет, увядает, получает новые имена. Попытка ухватить и удержать обреченное исчезнуть – источник боли. Только осознание преходящей природы вещей дарует освобождение.

Короткая церемония завершилась; медбрат, не дожидаясь, когда Дорон начнет собирать сидуры, быстро покатил обратно инвалидное кресло Бени. Помог старику перебраться в машину, затем загрузил кресло, сел рядом со своим подопечным, и они уехали.

Дорон кинул прощальный взгляд на могилу лучшего друга, на даты рождения и смерти, а также на те несколько слов, которые Элиана решила выбить на камне. Наконец он кивнул Авигаль и протянул руку Алексу, который проводил его обратно к машине. Прежде чем сесть в автомобиль, Дорон нежно обнял Алекса, тщетно пытаясь обхватить этого крупного мужчину своими тонкими руками.

После его отъезда Алекс Рабинович вопросительно посмотрел на Авигаль, которая стояла, опустив голову и задумчиво глядя на могилу.

– Вы знали профессора Бренда? – спросила она. – Помните его?

– Не слишком отчетливо, – ответил он. – Смутно помню, как выглядело его лицо. Случившееся с ним преследовало мать не меньше, чем то, что произошло с моим отцом. Возможно, даже больше. В какой-то момент я ушел из дома, чтобы не видеть этого.

– И тем не менее вы сегодня здесь.

– Я здесь не ради него, – процедил Алекс, – а ради Дорона. Дорон заботился о нас с мамой все эти годы. Следил за тем, чтобы мы получили положенное нам по завещанию, поддерживал маму, помогал ей растить меня. Если бы не Дорон, мама умерла бы тридцать лет назад, а не девять. И раз он считает нужным бывать тут каждый год, то и я прихожу. Не ради Бренда – ради Дорона. – (Авигаль понимающе кивнула.) – А вы действительно вели расследование?

– Да, но я тогда не смогла раскрыть дела.

Мужчина молча смотрел на нее.

– Знаете, этот случай долго меня преследовал. То был первый раз, когда мне пришлось разбираться с убийством, и, по идее, неудача должна была выбить меня из седла. Но после того фиаско все остальные дела, как ни странно, казались легкими. Дело Бренда осталось единственным, которое я не сумела распутать, и, признаться, меня это не особенно беспокоило.

Само собой, я обращалась к нему мыслями время от времени, но даже и не пыталась его разгадать. Я знала, что в этом нет смысла. Понимаете, у меня не было шансов предотвратить убийство, поскольку оно происходит в будущем. Не имелось ни одной детали, ни одного факта, которые могли бы привести меня к убийце или позволить его остановить, потому что иначе я бы создала парадокс. Вознамерься я ломать голову, пока не выясню, кто собирается убить Бренда, что-нибудь произошло бы со мной за мгновение до того, как я раскрыла бы дело. Так что оставалось только ждать. И вот две недели назад меня осенило. Насчет того, почему Бренд написал именно нам. Это была новая мысль, я уже давно перестала думать про его убийство, но вдруг догадка возникла сама по себе, и я сообразила, почему это произошло. Угроза парадокса исчезла. Кто-то запустил машину времени и выстрелил в Бренда, и теперь ничто не мешает мне найти убийцу. Понятно, есть шанс, что я ошибаюсь, но спустя все эти годы я научилась доверять своей интуиции. Эта мысль ждала нужного момента, чтобы проявиться и привести меня к убийце. Предполагаю, убийство произошло чуть больше двух недель назад.

– И что это была за мысль? – осведомился Алекс.

– Бренд обратился к нам. Почему? Не потому, что хотел, чтобы мы спасли машину времени, – он не думал, что кто-то пытается украсть у него идею или что-то подобное. Он считал, что кто-то причинит ему вред. Так зачем обращаться к нам? В агентство, которым руководит неопытный детектив-новичок? Незадолго до убийства Бренда мы раскрыли другое дело. Женщина подозревала, что муж ей изменяет. Он допоздна задерживался на работе, и пробег на одометре его машины вдруг резко подскочил. Это навело жену на подозрение, что муж ездит к другой женщине. После короткого расследования мы выяснили, что этот человек состоял в конспиративной группе, которая называла себя «Инкогнито» и планировала устраивать теракты в стратегически важных местах, чтобы влиять на ход истории. Они в основном занимались болтовней, реальной угрозы не представляли, но после того, как мы сдали их полиции, информационное поле взорвалось, была опубликована большая статья. В ней упомянули наше агентство, правда, журналистка по ошибке назвала группу «Иллюминаты».

И вот что получилось: если тридцать лет назад в поисковую строку вы бы ввели слова «частное детективное агентство», то компьютер выдал бы вам десятки названий и адресов сыскных агентств. В ответ на формулировку «тайные общества» завалил бы горой ссылок на сайты, где речь шла о самых разных союзах, от тамплиеров до масонов. А вот набравший комбинацию «частное детективное агентство тайные общества» обнаружил бы нас в первой же строке. Профессор Йонатан Бренд именно так и поступил, поскольку думал, будто мы специализируемся на тайных обществах или у нас есть опыт работы с ними. А искал он нас из-за книги «Псалмы монаха Микеле».

Когда родился монах Микеле? Вы знаете? Нет. И никто не знает. Информация о книге и ее авторе крайне скудна. Ее написание датируют примерно второй половиной семнадцатого века. О самом Микеле почти ничего не известно. Кроме того, что он умер, вероятно, в преклонном возрасте, в окружении пятерых детей. Легенда гласит, что перед смертью он вручил каждому из них копию книги и заставил поклясться, что они будут передавать пророчества из поколения в поколение, но только внутри семьи, и сохранят существование книги в строжайшей тайне от остального мира. Бытуют также разные легенды и предания о Микеле: он исцелял болезни, которые никому не удавалось излечить; давал долгие обеты молчания; смог сколотить огромное состояние и обзавестись за́мком, какой монаху не по карману, и там приютил множество сирот и вдов. О нем почти никто не слышал, его книга до сих пор остается одной из величайших библиографических редкостей.

Этот сборник пророчеств – довольно занятное сочинение. Изначально в нем содержалось, вероятно, от ста двадцати до ста семидесяти псалмов, частью абсолютно темных, частью вполне прозрачных даже при первом прочтении. Десятки псалмов утеряны. Я провела за чтением этой книги немало долгих вечеров и поначалу думала, что она не имеет никакого отношения к моему расследованию, что Бренд хотел поговорить с нами о сочинении, посвященном тайному студенческому братству Йельского университета. Но быстрая проверка показала, что книга о Йеле имелась у Бренда много лет, а псалмы Микеле он получил примерно за две недели до того, как связался с нами.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, о чем говорит каждый псалом монаха Микеле. Монографий или статей, посвященных им, не существует, книга прошла мимо внимания ученых. Но когда понимаешь, что номер каждого псалма соответствует конкретному году в григорианском календаре, становится ясно, какое событие предвещается каждым пророчеством. Он поразительно точен, этот Микеле. Как сказал нам когда-то Дорон, тот факт, что о нем никто не знает, в то время как авторы туманных прорицаний вроде Нострадамуса у всех на слуху, – огромное упущение. Микеле описывает в каждом псалме определенное событие конкретного года и почти всегда упоминает при этом льва или дракона. Сначала это кажется странной причудой, но, когда понимаешь, какое событие описано в псалме, становится видна закономерность: положительные исторические фигуры – это львы, отрицательные – драконы. Томас Джефферсон – лев, Леопольд Второй – дракон. Ньютон – лев, Ленин – дракон. Черчилль – лев, Гитлер – дракон.

Так, например, в псалме, посвященном тысяча девятьсот шестьдесят третьему году он «предсказывает» убийство Кеннеди: прекрасногривый лев падет, сраженный стрелой, выпущенной промеж книг. В псалме про шестьдесят девятый год Микеле описывает высадку на Луну: лев «с десницей сильной» «парит на крыльях Аполлона». А как, по-вашему, охарактеризован герой самого последнего псалма, отсылающего к две тысячи девятнадцатому году? Тот, что прорыл нору в прошлое и сжигает на своем пути все и в настоящем, и в грядущем? Дракон, конечно. Микеле описал машину времени и указал дату ее создания, причем она, если верить его пророчеству, представляет собой огромную угрозу для рода людского. Йонатан Бренд – дракон. Поразительно, что Микеле пророчествовал о нем из эдакой дали веков, не правда ли?

Вы, наверное, уже поняли, к чему я клоню. Это уподобление злодеев драконам началось с Бренда, а не закончилось на нем. Фамилия Бренд созвучна немецкому слову «пожар». Микеле не заботился о том, чтобы все его псалмы были понятны. Ему было важно, чтобы потомки поняли: в две тысячи девятнадцатом году появится самый проклятый из всех драконов и сотворит что-то ужасное со временем. Или, может быть, пора уже называть монаха Микеле его истинным именем – Эди Рабинович?

Подумайте об этом. Представьте себе, что вы историк, изучающий далекую эпоху, что вы попали туда и застряли там навеки. Вам наперед известны политические и экономические коллизии грядущих десятилетий и даже веков, однако вы безнадежно увязли в прошлом и знаете, что ни в коем случае не должны выдать свою истинную сущность путешественника во времени или сотворить что-то, способное изменить будущее. В лучшем случае у вас ничего не получится, в худшем – вы умрете. Вы полны ненависти к тому, кто завлек вас в ловушку, завлек, конечно же, намеренно, чтобы украсть вашу женщину или просто из зависти. Ваш отец не умел прощать. Но как он мог отомстить Бренду, отделенному от него пятью столетиями?

И он решил написать книгу пророчеств, трудился над ней долгие годы. Параллельно он использовал свои знания, чтобы стать богатым и влиятельным человеком. Легенда о пятерых сыновьях, которые получили в наследство книгу, кажется, не так уж далека от истины. Он передал книгу детям – то обстоятельство, что он обзавелся семьей и жил полноценной жизнью, не погасило огонь его мести – и взял с них клятву хранить книгу в секрете. Это понадобилось, чтобы никто из знавших о машине времени, включая его самого в будущем, не услышал о книге пророчеств Микеле раньше положенного, а если повезет, чтобы о ней вообще никто никогда не слышал. Так Эди Рабинович пытался создать тайное общество, которое будет действовать за кулисами истории на протяжении сотен лет, видя в этом единственный способ достать Йонатана Бренда из могилы.

Тайное общество, краеугольным камнем и скрепой которого послужит книга пророчеств, – неплохое изобретение. Есть секрет, который нужно хранить; есть знания, с помощью которых можно добыть деньги и власть – например, три его псалма предсказывают движения на рынке капитала. И есть мотив для действий. Он надеялся, что с годами члены общества научатся объединяться с теми, кто описан как лев, и попытаются устранить каждого, кто описан как дракон, или лишить его силы. Разумеется, они потерпят неудачу в борьбе с драконами, но не оставят своих попыток, если не утратят веры в книгу и если общество просуществует достаточно долго. Тогда Йонатану Бренду придется иметь дело с могущественной тайной организацией, которая сделает все, что в ее силах, чтобы уничтожить его, и на этот раз преуспеет, ибо расправа должна произойти уже после того, как Эди пройдет через портал. Убийство Бренда больше не будет создавать парадокса.

Но мне кажется, Эди был чересчур оптимистичен. До наших дней дошло очень мало экземпляров книги, и шансы на то, что идея защиты человечества от драконов переживет столько поколений, были ничтожны. Если тайное общество действительно существовало, оно, видимо, изжило себя, не в последнюю очередь потому, что адепты книги осознали свою неспособность повлиять на ход истории. Они ведь не знали, что последний псалом приоткрывает такую возможность. Шанс на то, что спустя пятьсот лет остался некий верный последователь Микеле, готовый убить Бренда, почти равен нулю. Эди Рабинович измыслил грандиозную идею, изначально обреченную на такой же грандиозный провал.

Но Йонатан Бренд считал иначе. Йонатан Бренд получил книгу Микеле от Дорона, прочитал ее, может, забавы ради, а может, из любопытства. Так или иначе, прочитав псалмы, он понял их смысл. Сложив одно с другим, связав предположительное время написания книги и год, куда он отправил Эди Рабиновича, а также тот факт, что последний псалом, по-видимому, посвящен ему, Бренду, он угадал замысел Эди. И вот он сделал запрос в поисковике «частное детективное агентство тайные общества» и нашел нас. Тайминг сходится. После публикации статьи о нем, той самой, которую он безуспешно пытался отменить, все узна́ют, что он работает над машиной времени. Если раньше он скрывал эту область своих исследований, то после выхода статьи любой охотник на дракона, прорывшего нору в прошлое в две тысячи девятнадцатом году, сразу поймет, где того искать. Для этого только и надо, что прочесть статью о профессоре Бренде, который пытается создать машину времени.

Бренд не исключал вероятности, пусть и небольшой, существования тайного братства, которое следит за развитием событий и подошлет к нему убийцу после публикации статьи. Он понимал, что вероятность мала, но все-таки опасался, потому и обратился к нам. По этой причине при нашей встрече перед его гибелью он спросил меня, что мне известно «о них». Он думал, что существует группа людей, пытающихся навредить ему.

Вот только задумавший убить Бренда не мог быть членом тайного общества, пытающегося помешать изобретению машины времени. Ведь мы знаем, что этот кто-то сам использовал машину времени. Спустя пятьсот лет, после того как книга была утрачена и найдена вновь, после того как искусственно созданное тайное общество кануло в небытие – если вообще существовало, – кто-то откликнулся на призыв Эди Рабиновича и счел своим долгом устранить Бренда. Но все, что я вам рассказывала, вы ведь уже знаете, правда? Теперь поговорим о вас. Ребенок, который решил исполнить то, что, как он верил, является последней волей его отца.

Алекс уставился на нее в изумлении:

– Вы же несерьезно, да? Это шутка такая?

* * *

Авигаль спокойно продолжила:

– Никто в мире не знал, что Бренд смог создать машину времени, кроме шести человек. Точнее, восьми, если считать меня и Банкера. Теперь мне больше не кажется, что кто-то из них был способен убить его. Я видела их лица в момент убийства. У каждого имелась причина желать, чтобы Бренд пострадал, но никто из них не был убийцей. Так кто же вновь создал машину времени? Ведь первая машина была уничтожена, и даже чертежи ее сгорели. Технология создания была утрачена навсегда, верно? Только мы уже не в семнадцатом веке. Напечатанные на бумаге чертежи и выкладки – не единственный источник информации. Она наверняка сохранена еще где-то. В памяти ноутбука, например. Или на флешке. Возможно, не сразу, но в конце концов полиция вернула компьютер и все вещи, изъятые из кабинета Бренда. С того момента они принадлежали вашей матери. Возможно, Дорон не слишком заблуждался, когда считал себя лучшим другом Бренда, но для профессора ваша мать была любовью всей жизни, любовью, которую он упустил, и согласно завещанию все принадлежавшее ему доставалось ей. А после ее смерти – вам.

– И эта ущербная теория – все, чем вы разродились спустя долгие годы? Эти измышления обо мне? О моем отце? – Он еле сдерживался, чтобы не закричать.

– Сколько вам было лет, когда вы впервые узнали все подробности той давней истории? Ребенок, которому стало известно, что его отец отправился в прошлое и не вернулся, – кого он винит? В какой момент вы возненавидели Йони Бренда, решив, что он убил вашего отца?

– Бренд действительно убил моего отца, – тихо произнес Алекс, – и сделал это намеренно. Если бы я мог, сказал бы ему это в лицо, а заодно и всему миру.

– Да, если жить с подобным убеждением всю сознательную жизнь, то никогда не простишь. А если знаешь, что кто-то убил Бренда при помощи машины времени и убийцу так и не поймали, то требуется лишь небольшой толчок в нужном направлении. Полагаю, ваша мать рассказывала вам, что произошло в ту ночь – про пистолет, который появился из будущего и выстрелил в Бренда. Знание о том, что убийство удалось, может сильно ободрить человека, его замыслившего. Что-то вроде страхового полиса, который гарантирует, что все пройдет гладко. Конечно, вы не были убийцей. К тому же знали, что ваша мать питает глубокие, хотя и сложные, чувства к Бренду. Поэтому, пока она была жива, вы не позволяли себе даже думать об этом. Но после ее смерти, обнаружив и прочитав книгу псалмов монаха Микеле, которая перешла к вам по наследству от матери, вы получили тот необходимый толчок. Это был призыв Эди Рабиновича из могилы: сын, отомсти за то, что он сделал со мной.

Алекс покачал головой, будто не веря своим ушам, и пробормотал:

– Сумасшедшая какая-то…

– Сколько времени вы работали над машиной? Полгода? Год? Пять лет? Вы ведь не физик по образованию. Все, что у вас было, – это исследования Бренда, схемы и описания на компьютере, возможно, его заметки, которые вы нашли в какой-нибудь книге. Должна признаться, тот факт, что вам удалось ее создать, впечатляет, очень впечатляет. И осмелюсь предположить, что вы пользовались ею больше одного раза. Но такая работа оставляет следы, понимаете? Там, где вам приходилось покупать электронные компоненты, которые использовал Бренд. Некоторые из них уже не производятся. Люди запоминают лица тех, кто приходит с такими необычными запросами. Потом вам пришлось избавиться от пистолета и ноутбука, чтобы никто не смог построить машину времени и преследовать вас в будущем. Что скажете, может быть, пройдемся по мастерским, специализирующимся на старых ноутбуках? Найдем ли мы там компьютер Бренда – тот, который вы принесли, чтобы с него стерли все данные? Мы не только найдем этот ноутбук, но и узна́ем, что вы его принесли туда пару недель назад. После того, как машина времени была активирована и вы стреляли в Бренда. Может быть, расскажете мне, где вы были две недели назад, в среду?

– Какая глупость… – поморщился он. – Какой законченной дурой надо быть, чтобы вот так явиться ко мне и обвинять в подобных вещах…

– В самом деле? – усмехнулась Авигаль.

– Все, что вы наплели, вся эта история, которую вы себе выдумали, вообще недоказуема. Строить систему доказательств на том, что я сдал компьютер Бренда на форматирование? На том, что какой-то продавец в магазине электроники утверждает, будто узнал меня? Не будь вы знаменитой Авигаль Ханаани, я бы даже не стал вас слушать, развернулся и ушел. У вас нет ни одного доказательства, ни одной зацепки, и вы позволяете себе клеветать не только на меня, но и на моего отца? Как ущербно и как глупо…

– В том-то и состоит преимущество быть «знаменитой Авигаль Ханаани», – заметила последняя мягко. – Авигаль, которой я была раньше, никогда бы не осмелилась на такое, не позволила бы себе прислушаться к «бездоказательным» подсказкам интуиции. Но сегодня я беру на себя подобную смелость. Возможно, это еще одна причина, по которой мне стоило подождать. Авигаль, которой я стала, достаточно уважаема, и у нее хватает связей в полиции и в системе правосудия, чтобы получить судебный ордер на обыск, даже на основании чистой теории. Меньше чем за час я могу доехать до дома одного из пяти судей, которые согласятся довериться моему чутью. А когда к вам придут с обыском, как думаете, сколько времени понадобится, чтобы найти вашу машину времени, ваше дымящееся оружие?

Он посмотрел на нее, ухмыляясь:

– И снова глупость. Глупее и не придумаешь – прийти сюда и угрожать мне, если вы правда думаете, будто у меня есть машина времени. Не светит вам никакой ордер.

– Вы удивитесь, узнав, насколько судьи доверяют моему мнению.

– Я имел в виду другое. Вы не сможете никого ни о чем попросить.

Улыбка Авигаль угасла.

– Теперь моя очередь поучать, – сказал он. – Потому что, понимаете, если у меня есть машина времени – а она у меня есть, как же без нее? – я могу спокойно вернуться домой, открыть портал и застрелить вас, где бы вы ни находились. Да хоть прямо здесь, на выходе из кладбища. Мне даже не надо в вас стрелять, я могу просто подбросить что-нибудь под колеса вашей машины и устроить автокатастрофу. А потом закрою портал и отправлюсь в какой-нибудь бар рядом с домом, праздновать вашу смерть, как я праздновал в среду две недели назад, когда выстрелил в Йони Бренда.

Авигаль не шелохнулась.

– Вперед! – потешался он. – Ступайте к вашим судьям. Что же вы? Давайте. Нет? Чего вдруг замолчали? Тайминг – важнейшая вещь, милая, и если бы вы понимали это, то пришли бы говорить со мной после визита к судье.

Он уже повернулся и пошел прочь, когда Авигаль сказала:

– Я именно так и сделала.

Он резко развернулся.

– Я так и сделала, и знаете, что сказал судья?

Алекс замер.

– Судья сказал, что моя версия не подкреплена доказательствами, достаточными для выдачи ордера на обыск.

Он прищурился, пытаясь понять, куда она клонит.

– С другой стороны, версия эта достаточно убедительна, чтобы навесить на меня прослушивающие устройства, – заключила она с нескрываемым удовольствием. – Ребята, я думаю, вы всё слышали. Ваш выход.

Она вытащила из-под рубашки малюсенький микрофон, а зарычавший от злобы Алекс сорвался с места. Впрочем, далеко он не убежал.

* * *

– А вот это как раз логично, – оценил Банкер.

Разговор происходил в его гримерной за кулисами театра. Банкер восседал в обтянутом тканью кресле, его профиль отражался в подсвеченном по контуру зеркале. Подзеркальник был завален газетами и потрепанными распечатками пьес, поля которых пестрели пометками и исправлениями. Три бутылки виски разной степени наполненности удерживали все это, как пресс-папье. Авигаль сидела, откинувшись, на низком диване в противоположном углу, ее взгляд был устремлен на плинтус между стеной и потолком.

– Логично? Конечно логично, – согласилась она. – И все же мне понадобилось почти полчаса, чтобы объяснить это судье, прежде чем он дал добро.

– А все потому, что ты слишком мудришь, когда объясняешь, – укорил Банкер. – Никогда не можешь взять и выложить все напрямую, без экивоков. Грешишь всякими там отступлениями и украшательством, шаг вперед, два назад. Как певцы, которые выдают трели не в тех местах, или писатели, прицепляющие лишнюю главу, чтобы «сомкнуть сюжетные линии».

– Мне казалось, – возмутилась Авигаль, – я довольно ясно выражаюсь.

– Ты душка, Ханаани, но в голове у тебя царит такой же сумбур, как на картинах Эшера, – объявил Банкер. – И в твоей версии все еще остается одна маленькая неувязка.

– Какая?

Он почесал седую бородку и поправил очки:

– Кто сказал, что книга Микеле как-то повлияла на решение его сына? Может, Алекс Рабинович просто проснулся однажды утром и решил построить машину времени, чтобы убить Бренда, поскольку знал, что убийство действительно произошло в прошлом?

– Он бы этого не сделал, если бы книга с пророчествами не предоставила ему оправдание, не дала толчок.

– Откуда ты знаешь? Мадам умеет читать мысли?

– На эту мысль как раз ты меня натолкнул, – ответила Авигаль с улыбкой.

– Я?

– Помнишь вопрос, который тебе не давал покоя: почему возвращение назад во времени ради убийства Бренда не создало парадокса? Иными словами, как вышло, что Бренд был убит кем-то из будущего, кто знал, что убийство состоится?

– Хорошо, и почему же?

– Потому что мотив убийства возник не в будущем Бренда, а в его прошлом. Убийство стало реальностью, потому что колеса, запустившие весь процесс, начали вращаться в тот день, когда Бренд отправил Эди Рабиновича в прошлое. Заперев Эди в семнадцатом веке, Бренд запустил цепочку событий, в которой книга псалмов монаха Микеле существует, и, поскольку это произошло до убийства, реальность «предпочла» ситуацию, при которой преступление действительно совершается. Эди Рабинович воззвал, а его сын услышал. Эди Рабинович создал пистолет, а его сын нажал на курок.

– А если бы его сын не прочитал книгу и попытался убить Бренда по собственной инициативе?

– У него бы ничего не вышло, потому что это была бы попытка изменить прошлое. Цепочка событий обязательно должна начаться с Эди, чтобы получилось.

Банкер склонил голову, задумавшись.

– Может быть… – произнес он. – Кто знает, как все это работает. – Он потянулся к бутылке и плеснул себе немного виски в маленький стакан. – Прошлое, в отличие от успеха само за тобой гоняется, особенно если постоянно на него оборачиваться.

– Я всегда сравнивала его с Медузой, – заметила Авигаль.

– Больно жалит, но испаряется на солнце? – попробовал угадать Банкер, отпивая из стакана.

– Не о живой медузе речь – о мифологической, – ответила Авигаль. – Если смотреть прошлому прямо в лицо, то можно остолбенеть – не в силах двигаться, меняться. Нужно вооружиться чем-то вроде зеркала, чтобы его отразить и жить дальше, преодолевая желание с ним сразиться.

– Да и ладно! – отмахнулся Банкер. – Люди все равно не склонны объективно глядеть на свое прошлое. Максимум на прошлое других. А теперь они смогут, ведь появилась новая машина времени.

– Нет-нет, – сказала Авигаль, – машины больше нет.

– Как это?

– Он создал портативную версию, которую можно хранить в ящике или на столе. В нее пролезет дуло пистолета, не более того.

– Портативная машина времени?

– Да, – кивнула Авигаль. – И когда полицейские обыскивали его квартиру, они случайно уронили ее. Она разбилась.

– Случайно?

– Да, такая неприятность, – спокойно ответила Авигаль. – Кто-то потом еще по ней прошелся. Случайно. Просто ужас.

– Но ведь есть чертежи, схемы Бренда.

– Были на компьютере, который он отдал в мастерскую, чтобы все стерли. Опять-таки он видел в этом улики.

– Есть шанс, что, если полиция поторопится, их добудут до того, как все окажется стертым? – осведомился Банкер, уже зная ответ.

– Может быть, хотя некоторые критически важные файлы уже не восстановить, – тихо сообщила Авигаль. – Я позаботилась об этом, прежде чем обратилась в полицию.

– Жаль.

Она кивнула.

– Есть признание, есть преступник, но машины времени уже не существует.

– Мне следовало догадаться, это в твоем стиле, – рассмеялся Банкер и, воздев кверху руку, продекламировал: – «Знай же, мой друг, навеки мне загадкой остается, падет ли человек пред мудростью ее иль взором кротким, что сталью обернется».

Авигаль слегка прищурилась, пытаясь угадать, но сдалась.

– Откуда это? – спросила она.

– «Эдуард Пятый», Шекспир, – проинформировал Банкер.

– Ну-ну, – фыркнула Авигаль и спустя мгновение добавила: – У Шекспира нет пьесы под названием «Эдуард Пятый».

– Дорогая, после того как мы с тобой разбежались, я четыре года ходил на прослушивания с монологом из этой пьесы, и никто ни разу не заподозрил неладного, – сказал Банкер. – И посмотри, где я сейчас?

Авигаль рассмеялась.

– Мне пора на сцену. Останешься на спектакль, Ханаани? – спросил Банкер. – А потом вспомним былые деньки?

– С удовольствием. И будущие тоже, – ответила Авигаль.

* * *

– Добрый вечер, господин президент!

– И вам добрый вечер, господин президент!

– Благодарю вас за то, что согласились на этот разговор.

– Должен признаться, что не вижу в нем смысла, господин президент.

– Почему?

– Мы не намерены менять свою позицию.

– Я уверен, что вы также не заинтересованы в войне.

– Именно ваше поведение приведет к войне, господин президент.

– Мы не ставим перед собой такую цель.

– Боюсь, что мы ведем бесполезный разговор.

– Тем не менее уверен, вы согласитесь со мной, что мы не можем позволить дракону победить.

– Простите?

– Я уверен, что уважаемый господин президент хочет, чтобы в итоге победил лев, а не дракон.

– …

– Господин президент? Вы все еще здесь?

– Я не знал, что вы… что вы друг.

– Конечно. Разве можно достичь подлинного могущества без…

– Без того, чтобы быть собратом для львов…

– И воевать против драконов…

– Крайне рад слышать, что вы мой соратник.

– Уверен, у нас много общего, мой друг.

– Возможно-возможно.

– Могу ли я пригласить вас к нам на саммит?

– Не могу отказаться от предложения друга-льва.

– Рад это слышать, мой друг.

– Да, давайте встретимся. Верю, что сможем сохранить мир во всем мире, господин президент.

– Мы прибудем с миром.

– Мы – братья, господин президент. Я уведомлю своих советников.

– Да здравствует монах Микеле, мой друг.

– Да здравствует монах Микеле.

Примечания

1

Рогалах – разновидность популярных в Израиле мини-круассанов с начинкой. – Здесь и далее примеч. перев.

2

В переводе с английского это прозвище означает «беспроигрышная ставка» или «человек, который всегда выигрывает».

3

Девонька (идиш).

4

Перевод М. Лозинского.

5

Название компании в переводе с иврита означает «Защитницы».

6

Шарав – сухой и жаркий сезонный ветер, характерный для ближневосточного региона. Нередко сопровождается песчаными бурями и резким подъемом температуры.

7

Вторая дата указана по еврейскому календарю.

Content

Йоав Блум
Мгновение ока

Часть первая То, что остается после нас

Часть вторая Две отметины мелком

Часть третья Мгновение – и нет его

Часть четвертая Две отметины мелком

Часть пятая То, что остается после нас

Примечания