Спаре Владис

Пикник в тени крематория

ВЛАДИС СПАРЕ

ПИКНИК В ТЕНИ КРЕМАТОРИЯ

Роман

ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

2020

Vladis Spāre. Tu nevari dabūt visu, ko gribi.

Перевод с латышского Виолы Авдониной и Сергея Морейно.

Редактор перевода Сергей Морейно.

Роман известного латышского писателя Владиса Спаре «Пикник в тени крематория» — один из лучших образцов современной европейской прозы. Этот серьезный, но порой уморительно смешной роман рассказывает о жизни, о любви и смерти, о том, как непросто жить во времена перемен, и можно ли в них быть счастливым. Читатель вслед за героями пускается в почти бесконечное путешествие сквозь сердце и внутренности старинного города Риги, туда, где его обитатели хранят тайны, плачут над трагедиями и смеются над забавными историями. Трагикомические интонации переплетаются с тонкими психологическими портретами, а виртуозные диалоги сменяются стремительным потоком событий — книга заставит и плакать, и смеяться, и требовать продолжения.

© Vladis Spāre

© Sergejs Moreino

© Viola Avdoņina

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1 ВЕТЕР НИОТКУДА

Глава 2 ДВА ПОНИ, МЕРТВАЯ СОБАКА И ЗУБ БУДДЫ

Глава 3 ЖЕЛТОЕ ТАКСИ

Глава 4 ШОКОЛАДНЫЙ ЗАЯЦ

Глава 5 ГРУСТЬ НАД ВОДАМИ

Глава 6 ШВЕЙЦАРСКИЕ ЧАСЫ

Глава 7 ДУХОВНЫЙ НАСТАВНИК

Глава 8 МАДОННА С КАКТУСОМ

Глава 9 ДЕТИ КЛАДБИЩА

Глава 10 ВЫШИВКА КРЕСТОМ

Глава 11 МОЛОЧНЫЕ ЗУБЫ

Глава 12 ПОЛЕТ НАД БЕЛОЙ ДЮНОЙ

Глава первая

ВЕТЕР НИОТКУДА

— Эй, Софи, держи шляпу! — воскликнул Пепинь,

— Чего? — София вздрогнула и схватилась за край широкополой соломенной шляпы.

— Ветром сдует.

— Так нет же ветра, Пепинь, — отпустив край шляпы, София запястьем провела по лбу, отирая пот. — Полное безветрие, Ни один листочек не шелохнется, и я сейчас умру от жары, и вообще... Ненавижу!

— Что ты теперь ненавидишь? — спросил Вилли,

— Всё. Почти всё. Жизнь как таковую,

— Это плохо, — сказал Вилли, — жизнь надо любить,

— А что, это тебе тоже бабушка сказала? — процедила София.

— Да, малёк перед самой смертью.

— Ну, малек-то каждый может любить, — горько хмыкнув, София отвернулась,

— А я верю в вечную любовь, — сказал Пепинь в спину Софии и опустил взгляд на асфальтированную дорожку, что в обрамлении столетних лип косо, будто минога в кадушке, вилась через Большое кладбище.

— Долго вы будете там ползти? — обернулась София. Вырвавшись на пару шагов вперед, она, вжав сумочку локтем в бок, нетерпеливо перетаптывалась, ожидая, когда подтянутся остальные.

— Не гоношись! Мы с Пепинем шествуем по жизни.

На залитых солнцем полянах меж старыми стволами деревьев кое-где торчало по памятнику, не сровненному с землей в тe времена, когда Большое кладбище превращали в городской парк. С ветвей обещанием еще большей жары свисали плети паутины. Одна из них клейко качнулась Пепиню в лицо.

— В любую минуту может задуть, — Пепинь стер с носа паутину. — Погляди, как низко летают ласточки! Не только ветер может грянуть, но и ураган со смерчем.

— А разве ласточки не к дождю? — София закрыла глаза. Сквозь веки, согревая глазные яблоки, протискивалось солнце.

— И то, — согласился Пепинь. — Наверно, это жуки майские летали к ветру.

— Майские жуки летают к маю, — проговорил Вилли и, вымученно засмеявшись, добавил: — И к чаю.

— Пусть их, мне все равно, — вздохнул Пепинь. — Но кто-то точно летает к ветру.

— Да, да. Унесенные ветром, — фыркнула София. — Это ты, Пепинь, вечно летаешь до ветру.

— А-а! — воскликнул Пепинь. — Я вспомнил. К ветру летали эти, как их... конди... на букву «к», кондо...

— Кондомы, — София скривила большой алый щучий рот.

— Гондоны клином в небесах, — Вилли прочертил в воздухе косую букву V.

— Ты нарочно все коверкаешь? — Пепинь постучал костяшками пальцев по лбу. — Напрочь свихнулась в этом своем салоне? Это кондоры. Есть такие птицы в Кордильерах. Они без ветра вообще не могут летать. Только вместе с ветром, — Пепинь распахнул руки, как в планирующем полете.

— Какие тебе здесь кондоры? — София повела рукой вокруг.

— Глаза протри! Это Большое кладбище, родимая Браса, а не Кордильеры. Спустись, наконец, на землю!

— И правда, начинай мыслить реально, — лениво поддакнул Вилли.

Пепинь огляделся, словно желая убедиться, что находится в окрестностях станции Браса, а не в Кордильерах.

— Я на земле, — он пнул камешек, потом еще один, поковырял в носу и сказал: — Между прочим, в Вентспилсе уже замечен розовый пеликан, говорят, мол, прилетел весной из Африки. Так что всякое может случиться. Может, и кондор уже в пути.

— Розовый пеликан, — прыснула София. — Господи Иисусе, я не могу! Как розовая мечта. Я сейчас описаюсь. Пепинь, ты неподражаем! — она корчилась в притворном приступе смеха, едва не упав на колени перед большим чугунным крестом, обвитым венком из проржавевших металлических роз, таких хрупких, что, казалось, вот-вот упадут и рассыплются в траве.

— Знаешь, старик, — сказал Вилли, — порой ты и вправду начинаешь смахивать на своего папашу.

— Оставь моего папашу в покое! Думаешь, я тоже чокнутый?

— Конечно, — кивнул Вилли. От подмышек его футболки чуть ли не до самого пупка тянулись потеки пота. Меж них на тощей груди красовалась выцветшая, едва различимая надпись «Fore...».

Forever, мысленно прочитал Пепинь и сглотнул. «Навечно».

— Он так не думает. Ты не чокнутый, — отсмеявшись, сказала София. — Только зачем ты вечно все путаешь?

Она сидела у креста на корточках, упершись подбородком в сумочку, которую обеими руками держала на коленях, и снизу лукаво заглядывала Пепиню в глаза.

— Ничего я не путаю. В тот раз у памятника Свободы, когда твою шляпу ветром сдуло в канал, кто за ней полез?

— Начинается... — София распрямилась, поправила на плече ремешок сумочки и закатила подведенные черным глаза, чтобы лучше видеть верхушки старых, обросших изжелта-зеленым лишайником лип.

Пепинь открыл рот, как бы желая что-то добавить но вместо этого неопределенно махнул рукой, резко повернулся и зашагал по аллее прочь.

Вилли поглядел на Софию, пожал тощими плечами, вздернув их до самых мочек костлявых ушей, девушка фыркнула, и оба поспешили вдогонку за Пепинем, чей рюкзак уже покачивался вдали.

— Постой! — недовольно крикнул Вилли, вышагивая плавной поступью пустынного верблюда. Следом, с сумочкой под мышками, трусила София. Туфли на высоких каблуках мягко клепали пластиком каблуков тающий деготь асфальта.

—И нечего сразу дуться!—крикнула она Пепиню в тыл, с усилием выдергивая увязший в асфальте каблук.

Пепинь не отозвался, даже головы не повернул. Будто опаздывая на поезд, они гуськом пилили через кладбище, молча и всё сильнее запыхиваясь от жары.

— Вот здесь, — Пепинь наконец остановился у вросшего в траву памятника, что одиноко высился в тени старого дуба. Гладкую поверхность черного мрамора трудно, как ледокол, пересекала виноградная улитка с поднятыми рогами, оставляя за собой слизистый, быстро сохнущий след.

Пепинь нагнулся, осторожно, двумя пальцами оторвал улитку и пустил в траву.

— И что теперь? — спросила София, ища прохладу в потряхивании за лямки полотняной блузки. Взгляд, словно в поисках спасения, устремился в вышину. Там в горячем небе носились и громко кричали ласточки размером с булавочные головки.

Пепинь ладонью оперся на затененный бок памятника, ощутил струившийся от земли холодок минувшей ночи и увидел на пыльной поверхности свое отражение — оно вперилось в него из глубин застывшей магмы, темное, смутное и чужое.

На высоте глаз на мраморной доске виднелись остатки овального портрета. Кто-то вышиб его, оставив по краям острые обломки белоснежного фаянса, ряд выкрошенных зубов.

Пепинь снял с плеча брезентовый рюкзак и стал в нем рыться.

— Тогда тоже ниоткуда поднялся ветер, так? — Он вытащил лист бумаги формата А4 в прозрачном пакете. Изящный рисунок тушью, девушка с монгольским очертанием лица и спускающейся на плечо пышной косой. Ее большие темные глаза из-под густых бровей глядели вдаль, белая блузка с кружевным воротничком наглухо застегнута, тонкие пальцы у сердца придерживали распустившийся конец косы.

— Ну хорошо, хорошо, — проговорила София низким грудным голосом. — Поднялся.

— Я чуть было тогда не утонул, — Пепинь примерил рисунок на место выбитого портрета, достал из кармана клейкую ленту, со скрипом нарвал зубами куски липучки и аккуратно приклеил изображение к мрамору.

— Отпадный был видок, — сказал Вилли. — Хочешь, научу тебя плавать?

— Не хочу, — отрезал Пепинь. — Куда мне плыть-то?

— По течению, куда еще, — пожал плечами Вилли.

— Вот это у тебя точно сдует ветром, — София качнула узким подбородком в сторону портрета.

— Снова нарисую, — ответил Пепинь. — Еще лучше.

— С чего ты взял, что эта Анна выглядела именно так? — спросила она.

— Не все ли равно? Кто ее теперь помнит? — сказал Вилли и громко прочел: — Родилась 27 декабря 1890 года, почила 24 декабря 1905 года. Больше ста лет прошло.

— Приклеено ровно? — Пепинь откинул голову назад.

— Сойдет.

— Левый угол чуть задран, — возразила София.

— Тебе только так кажется, — Пепинь отрицательно помотал головой. — У нее улыбка кривовата, точно как у тебя, Софи. Поэтому.

— У меня не кривовата, — София вытянула и облизала губы. — И она не улыбается, она вот-вот заплачет,

— А вот и улыбается, ты просто не видишь, — сказал Пепинь.

— Корни дуба покривили памятник, — заметил Вилли.

— Такая молоденькая была, — протянула София, незаметно выудила из сумочки круглое захватанное зеркальце и, изучив губы, быстренько сплавила его обратно.

— Возраст смерти не помеха, — широко улыбнулся Вилли.

Покончив с делом, Пепинь отступил от памятника, какое-то время они все плечом к плечу неподвижно стояли перед огромной мраморной доской, будто ожидая щелчка фотоаппарата, что увековечит это мгновение, и молча смотрели на портрет.

Пепинь шевельнулся, тыльной стороной ладони стер капли пота с большого, выпуклого лба.

— Вот и всё, — сказал он.

— И ради этого ты тащил нас сюда, к черту на кулички? — оскалился Вилли.

— Да, — Пепинь задернул молнию на рюкзаке.

— Странно, — София огляделась и сдула прядь волос, щекотавшую ресницы. — Мне кажется, я чувствую ветер. Вон, гляньте, вверху листья шевелятся.

— Белки скачут, — предположил Вилли.

— Я же сказал, что будет, — тихо произнес Пепинь.

— В самом деле странно, — повторила София, растерянно осматриваясь. — Мне и вправду кажется, что дует, вон, колышутся же верхушки деревьев!

— Не сходи с ума, Софи, — сказал Вилли. — В воздухе от жары марево, вот и всё.

— И так всегда, Софи, всегда, — Пепинь поднял указательный палец. — Как бы ниоткуда задувает ветер. Ты чувствуешь его и сразу знаешь, что делать, как жить дальше. В мгновенье ока все ясно.

— С таким ветрогоном, как ты, так оно, может, и бывает. Нашелся кондор! — София уставилась в чернильно-синие глаза Пепиня. — Только дунь — и полетел. А чего ты вообще хочешь?

— Вообще? — Пепинь отвел взгляд, нагнулся, поднял из травы виноградную улитку и прилепил обратно к поверхности мрамора. — Может, и она куда-то шла.

София еще какое-то время вопрошающе смотрела ему в лицо, потом покачала головой, нарвала мелких луговых цветов, росших вдоль обочины, и положила букетик к могиле девушки, на пятачок выгоревшей под солнцем травы. Подняла зеленую пивную бутылку и протянула Вилли.

— На, выбрось!

Вилли пролил остатки пива, которые еще плескались на дне, потряс облепленную пеной ладонь и неохотно, сжав двумя пальцами за горлышко, отнес ее к мусорному контейнеру. Раздался звон стекла, над ржавым краем контейнера с гулким жужжаньем взметнулась туча изумрудно-зеленых мух, блеснувших на солнце нитью дорогого жемчуга, в нос шибануло гнилью, и Вилли в отвращении сморщился.

— Ветер приходит и уходит, когда захочет, — ни к кому не обращаясь, проговорил Пепинь, улыбнулся и поморгал. — Как и мы сами.

— Уходить-то никто не хочет, — отозвался Вилли, вытирая ладонь пучком травы.

— Я уйду, если сам захочу.

Солнечный луч, пробившись сквозь листву кладбищенских деревьев, осветил его круглую физиономию. Из-за левого плеча напряженно, словно вызнанная к классной доске, смотрела девушка с памятника.

София бросила на Пепиня короткий, тревожный взгляд.

— Мой прадед тоже лежит на этом кладбище, — Вилли отшвырнул травяной пучок. — Только там ничего больше нет.

— В каком месте? — спросил Пепинь.

— Недалеко от памятника Пумпуру. Его могила под пешеходной дорожкой. Как раз под асфальтом.

— Под асфальтом? — распахнула глаза София, затем нахмурилась. — Это ужасно!

— Не так чтобы очень, — сказал Вилли. — Ну, люди ходят по нему, это факт. Мы тоже только что прошли. Это вон там, — он ткнул большим пальцем себе за спину.

— Что же ты нам сразу не сказал? — упрекнула София. — Мы бы обошли стороной.

— Так было прямее.

— Вилли, ты чудовище, — содрогнулась София.

— Как сказать, — возразил Вилли. — Лучше когда наступают, чем нога не ступает.

— Хочешь, я нарисую его на асфальте? У меня мелки с собой, — вызвался Пепинь и снова стал копаться в рюкзаке. — Расскажи, как он выглядел.

— Помню только сапоги, — сказал Вилли. — Я совсем маленький был, ему чуть выше колен. Стою и смотрю на эти сапоги. У меня в руках большой деревянный жук, красный с черными точками, у жука ноги двигались, и пахло так — свежим лаком и скипидаром... Он столяром был.

— Какие они, сапоги-то? — деловито спросил Пепинь.

— Кирзачи, с высокими голенищами и толстым швом спереди, мне почти вот досюда, — Вилли поднял ладонь на уровень груди.

— Я понял, — кивнул Пепинь.

— Ты же не собираешься изобразить его в виде сапога? — протянул Вилли.

— Не волнуйся, конечно, нет, — Пепинь торопливо затянул рюкзак.

— Я никогда не волнуюсь, — сказал Вилли. — Пусть уж лучше ничего там не будет, на этом асфальте.

— Успокойся, Вилли! Пепинь не станет рисовать сапог, — София мягко взяла Вилли за локоть,

— Ей еще повезло, — освободив локоть, Вилли кивнул на портрет девушки, достал из кармана пачку сигарет, закурил и потыкал в воздух тлеющим угольком, — Даже очень повезло.

— Как ты можешь курить в такую жару? — спросил Пепинь.

— Я всё могу, — Вилли выпустил клуб дыма,

София нагнулась и придвинула букетик ближе к подножью памятника.

— Так будет лучше, — сказала она.

— Что это за цветы? — сухо осведомился Вилли,

— Не знаю, — пожала плечами София. — Просто цветы.

— Это незабудки, — пояснил Пепинь.

Еще немного потоптавшись, они побрели дальше. София раз-другой оглянулась на портрет девушки, который вскоре пропал из виду между стволами деревьев.

По правую руку скорбно тянулся ряд разрисованных фаллосами разоренных ветшающих усыпальниц. Взломанные и ржавеющие чугунные двери стояли настежь, как бы приглашая спуститься в подземелье. Возле одной из них, небрежно прислоненная к заплесневелому косяку, серела на солнце пепельно-блеклая изможденная берцовая кость. Мимо нее, словно часовой при мавзолее, туда-сюда семенил вороненок, бодро задирая блестящий на солнце клюв. Повсюду виднелись кривые, обломанные бетонные кресты и припавшие к земле могильные доски с неразборчивыми, утонувшими во мху вычурными надписями на немецком языке. У скромной, зеленоватого кирпича часовни в жидкой тени уродливой березки сидела на скамье одинокая мамаша. Одной рукой она прилежно качала малыша в коляске, в другой держала раскрытый любовный роман с большой красной глянцевой розой на обложке. Пенсионер в выцветшем пиджаке с тусклым желтоватым орденом на лацкане забылся сном на припеке. Он храпел, откинув голову на спинку скамейки, газета выскользнула из негнущихся узловатых пальцев, листы, как ленивые морские скаты, спланировали на асфальт, распластавшись веером.

Удлинив шаг, Вилли переступил через заголовок «Четверо рыбаков не вернулись», веки старика подергивались в полусне, храпливые рулады то и дело вспугивали воробьев, что тотчас же, трепеща крыльями, садились обратно и, подрагивая куцыми хвостами, продолжали клевать печенье из надорванной пачки, которую пенсионер положил на скамейку рядом с собой.

Доломитовая крошка сухо хрустела под ботинками Пепиня, он шел вдоль края асфальта, поднимая облачка белой пыли, воздух дрожал от зноя, где-то высоко укрытые в листве деревьев, щебетали птицы, а в траве монотонно трещали кузнечики. Рыжая белка прильнула к стволу, замерла хвостом вверх, выждала не шевелясь, пока они пройдут мимо, и лишь тогда метнулась вниз, чтобы молнией перебежать к следующему стволу.

Внезапно Вилли остановился и повернулся к остальным.

— Вообще-то я тебя понимаю, Пепинь. Насчет ветра. — он простер жилистые руки к небу, словно собираясь схватить юрких ласточек. — Меня в детстве ветром сдуло в озеро на резиновой лодке, — он умолк и медленно опустил руки. — Я знаю, как бывает, если тебя уносит ветром. У меня были только такие коротенькие весла, как ракетки для пинг-понга, и я ими греб и греб, руки вымокли до плеч, а ветер отдувал меня от берега все дальше и дальше, пока не унес совсем. И тогда настала ночь, где-то далеко квакали лягушки и в тростнике шуршали лини. По лунной дорожке туда-сюда беззвучно сновали летучие мыши, стих наконец и ветер, и я остался один на черном водном просторе под звездами. Я перестал грести, улегся в лужу на дне лодки, прижал руки к груди и глядел в небо на Млечный Путь, такой размытый и неясный. Он качался и вибрировал перед глазами как тусклая радуга, и я дрожал вместе с лодкой и слушал, как стучит мое сердце, оно билось у меня в горле, а потом я закрыл глаза и подумал: «Будь что будет».

— И что было? — захваченная, спросила София.

— Я уснул, — сказал Вилли.

— Ты сдался? Взял и уснул?

— Я не сдался. Я продолжал грести во сне. Все время, без остановки, — Вилли закрыл глаза и подобно пловцу начал махать длинными руками. — Я греб изо всех сил. И когда проснулся, уже было утро, сверкало солнце, и снова квакали лягушки, только клево так квакали, а не жутко, как накануне вечером, лодка стояла у самого берега и легко качалась точно там же, где я в нее сел. Борта ее были в росе, и я был покрыт росой с головы до пят, сплошь в сверкающих на солнце слезах. И солнце, большое и красное, закутавшись в розовый пеньюар облаков, тяжело вставало, опираясь косыми снопами ослепительных лучей на вершины елей, а вокруг летали стрекозы, темно-синие стрекозы. Их было неописуемое множество, целая туча, они садились на борта лодки и шевелили крыльями, будто аплодируя, будто радуясь, что я почти на суше. Я выгреб к берегу.

— Ты говоришь как поэт, — выдохнула София.

— Меня тошнит от поэзии, — Вилли открыл глаза.

Подошел вонючий кладбищенский бродяга и голосом умирающего попросил у Вилли пять сантимов. Фаянсовые, в красных жилках, глаза не мигая застыли, глядя снизу вверх в лицо Вилли.

Вилли посмотрел на бродягу, как на загаженный унитаз в общественном туалете.

— Впечатляет! — Пепинь пожал Вилли руку.

— Очень прошу, уважаемый, — бродяга протянул ладонь, будто тоже намеревался пожать Вилли руку. — Не хватает совсем немного.

— Не хватает для чего? — сурово спросил Вилли.

— Для полного счастья, — бродяга икнул,

— Счастье нельзя купить, — зеленоватые глаза Вилли превратились в тыквенные семечки.

— Подержанное можно, в секонд-хенде, — сказал бродяга. — Мне нового не надо.

— А ну, греби отсюда! — заорал Вилли, отодвинул Пепиня в сторонку и сжал кулаки. — Пока не огреб!

— Я уже гребу, хозяин, гребу, только не бей! — Бродяга втянул нечесаную голову в плечи и заковылял по аллее, подволакивая левую ногу и боязливо оглядываясь. Пугало в отрепьях прихрамывало, трясясь на ходу всем телом.

— Думаешь, тебе одному хочется счастья? — прошипела София в лицо Вилли, развернулась на высоких каблуках, догнала бродягу и втиснула ему в ладонь целый лат.

Какое-то время они разговаривали, усевшись на скамеечке под чахлым деревцем туи. Бродяга, широко жестикулируя, старался подсесть поближе, тянул грязные, когтистые руки к лицу Софии, и она потихоньку отодвигалась, заслоняясь локтем, пока не отползла до конца скамейки, где замерла, балансируя на самом краешке. Тут бродяга тяжко рухнул перед ней на колени, из тряпичной торбы выскользнул засохший мандарин, покатился по асфальту и мягко ткнувшись в каблук, застрял под подошвой ее туфли. Бородач вытянулся перед Софией, как Иисус перед распятием на кресте, и замер с широко расставленными руками. София подняла мандарин и положила обратно в торбу, висевшую у бродяги на шее, достала из сумочки белый платочек, обернула его вокруг указательного пальца и, опасливо вытянув руку, протерла бродяге уголки глаз.

— Возится с ним, как с облезлым спаниелем, — Вилли отвернулся.

— И так она всегда, — Пепинь значительно посмотрел на Вилли снизу вверх.

— Мать Тереза, — буркнул Вилли. — Чтобы остальные чувствовали себя идиотами.

— Будто мы — последние скупердяи, — согласился Пепинь.

— Я бы легко дал, да у самого сейчас ни гроша.

— С чего бы мне вообще кому-то что-то давать? — спросил Вилли. — Мне кажется, она эти деньги дает специально только когда мы видим. А если ходит одна, то ничего не дает, а то еще, может, обзовет или даже пинка отвесит.

— Да брось! София не может пнуть, — возразил Пепинь. — Она не такая.

— Про женщин ничего нельзя знать наверняка, — сказал Вилли.

— Кое-что все-таки можно, — Пепинь сорвал длинную травинку и задумчиво грыз сладковатый стебель, стебель щекотал редкие усы, узкой полоской огибавшие его по-детски пухлую, в капельках пота, верхнюю губу.

— Почему ты алкашу даешь деньги? — спросил Вилли, когда София наконец возвратилась.

— Потому что у него их нет, — развела руками София.

— У меня, может, тоже нет, — сказал Вилли.

— Он отморозил зимой три пальца на ноге, — оглянувшись на бродягу, который по-прежнему сутулился на скамейке, очищая жесткими пальцами мандарин, прошептала София. — Их отрезал хирург. Он снял башмак и показывал, но я отвернулась. И на левой руке отрезал большой палец.

— Как Ельцину? — спросил Пепинь, покачивая в зубах травинку.

— Да. Поэтому он больше не может играть на скрипке, — София подтверждала свои слова кивками. — И не может танцевать танго. И что же ему, бедняжке, теперь делать?

— Пусть играет на барабане, — подал совет Вилли.

— И еще у него отрезали... — София замялась.

— Хватит! — Пепинь зажал уши. — Не рассказывай больше, я не могу это слушать.

— Этот скунс и вправду играет на скрипке? — холодно спросил Вилли.

— Играл в опере, — сказала София. — Первую скрипку. А после премьеры заснул в снегу. Там же, у фонтана напротив. Завистники из его оркестра что-то подмешали к вину. Какой-то яд.

— Ужас! — выдавил Пепинь.

— Подумать только! Чистый Сальери,—ухмыльнулся Вилли.

— Да, — подтвердила София. — Как раз Моцарта он любит больше всего. Буквально обожает! Старается подражать ему во всем, даже в мелочах.

— Моцарт не стал бы ссать в сквере оперы у фонтана, пусть не брешет, — презрительно бросил Вилли. — Моцарт из уважения к опере отковылял бы пару кварталов дальше, нашел бы какую-никакую подворотню.

— Почему ты думаешь, что он там ссал? — София отступила на шаг. — Что ты такое говоришь?

— Искушение фонтана, — пояснил Вилли.

— Зимой он вообще не работает.

— Но искушение остается. Какого черта он там, по-твоему, делал? Звезды считал? — изгалялся Вилли.

— Может, и считал, — отрезала София. — Он тоже, как и ты, Вилли, смотрел вверх, на Млечный Путь. Один-одинешенек, в снегу, беспомощный и отравленный, под черными небесами, среди огромных и густых хлопьев снега, которые медленно предавали его земле. И никто не пришел ему на помощь, никто. Господи, как мне его жалко!

— И все это он успел тебе рассказать? — удивился Пепинь.

— Да, слово в слово, — сказала София. — Хорошо еще, дворники утром случайно нашли его в глубоком сугробе, почти закоченевшего и синего от холода.

— Да, нелегко пришлось чуваку, — Пепинь взглянул на Вилли.

Вилли отвернулся и с желчной усмешкой стал наблюдать, как пышнотелая мадам в розовом сарафане в обтяжку, размахивая кожаным поводком, неловко перекатывается между могильными камнями, пытаясь поймать удравшую собачонку.

— Мушка, Мушенька, ну слушайся же хозяйку! Иди, когда тебя зовут! — голосила она, то и дело притопывая и гневно шлепая себе поводком по бедрам.

Пес сиплым фальцетом облаивал хозяйку и бойко шнырял среди высохших папоротников, не даваясь в руки, пока женщина, обессилев, не облокотилась о покосившуюся мраморную пирамиду столь грузно, будто сама только что завалила ее своим весом, превратив в гномон гигантских солнечных часов, чья длинная тень разрезала асфальтовую дорожку, отделяя время ее и ее Мушки от прочего, чужого и непостижимого времени, в котором и жить-то не хотелось. Вцепившись в высеченный из камня дубовый венок, она скользнула по грани пирамиды и повисла на острие памятника, как увязанный для подсушки в марлю колоб творога, хватая разинутым ртом горячий воздух и прислушиваясь к сбивчивым ударам сердца, к его пугающей пульсации в горле. Так и останусь на кладбище из-за тебя. Ты хочешь, чтобы я умерла. Ты этого хочешь? Собачка с поникшими ушами подошла к ней, лизнула опухшую лодыжку и, повиливая хвостом, виновато смотрела вверх. Однажды я тебя отравлю, скормлю тебе мухомор в сухом корме, ты мелкая навозная муха, беззвучно шевелила она толстыми губами и с яростной нежностью сверлила глазами животное, которое успело опрокинуться перед ней на спину. Я бы давно тебя отравила, будь у меня кто другой. Кто-нибудь другой, с кем гулять, а не одна ты, хорек бесчувственный! Сипло дыша, она наклонилась и потрепала голое, розоватое песье брюшко непослушными пальцами, которые до пенсии усердно месили тесто в бараночном цеху в Шрейнбуше и были столь крепки, что могли свернуть пробку любой бутылке, а теперь она с трудом распрямляет их, да и бараночный цех давно закрыт, ей даже некуда зайти, поболтать со старыми коллегами, просто поговорить за жизнь, ведь нет никакого бараночного цеха, все кончилось, ушло в небытие вместе с молодостью, пылающими щеками и смехом у горячих печей, о которых напоминает одно лишь это нездорово жарящее солнце. Как несправедливо, Мушенька, как все несправедливо!

— Вилли, — уже мягче заговорила София.

— Ну? — Вилли проследил, как моська дает надеть на себя ошейник и поправить красный шелковый бант на хохолке меж ушей, отбегает в сторону и мочится на пьедестал покосившейся колонны, подняв лапку под точно таким углом.

— Как ты можешь быть таким жестоким?

— Я не жестокий, — Вилли оторвал взгляд от собачонки.— Просто не могу видеть, как тебя разводят! Этот бродяга врал тебе в глаза, а ты и уши развесила.

— А если и врал, что ж такого? — София пожала плечами. — Может, у него ничего другого больше нет.

— Кроме вранья? — рассеянно спросил Вилли.

— Да, — сказала София.

Вилли поскреб в затылке и, словно ища поддержки, поглядел на Пепиня. Пепинь округлил глаза, протолкнув языком травинку в другой уголок рта.

— И еще он сказал, что его, как и Моцарта, похоронят в общей могиле, — торжествующе добавила София.

Вилли скривился, будто выпил уксус.

— Вот это точно, — сказал Пепинь.

— У него даже увлажнились глаза, когда он мне все это рассказывал, — продолжала София. — Он мне доверился.

— Ну хорошо, хорошо, — сдался наконец Вилли. — Только знаешь, Софи, что я тебе скажу?

— Что? — София подалась грудью вперед.

— Уж лучше бы завела себе собаку, — состроил он кислую мину. — Вот эта твоя готовность спасать вселенную начинает действовать мне на нервы.

— Но что-то ведь с нашей вселенной не так... — вступился Пепинь.

— А ты не встревай! — прикрикнул на него Вилли.

— А тебе не все равно, что я делаю с моими деньгами? — вскипела София. — Что ты вообще понимаешь в музыке? Небось, и в опере-то ни разу не был. Ты не знаешь, как все красиво там, как интересно перед спектаклем слушать музыкантов, настраивающих в яме свои инструменты, какие все взволнованные и наряженные. Дамы в вечерних туалетах с изящными сумочками и господа в костюмах. Сверкают бинокли из перламутра. И вот свет медленно гаснет, чтобы все затаили дыхание.

— Да бывал я в опере, преимущественно на «Щелкунчике», — уже спокойнее сказал Вилли. — Ребенком меня бабушка водила на все постановки, семь сезонов подряд. Она балдела от оперы. А меня от «Щелкунчика» по сей день тошнит. Я даже грецких орехов не ем, фисташек тоже. Вообще никаких орехов.

— Значит, ты наверняка меня там видел, — сменила тон София. — Я была той самой девочкой с косичками. Ну, той.

Вилли воззрился на Софию, будто увидел ее впервые.

— Ты — та малолетка с мышиными хвостиками, что строила рожицы?

— Ну да! Та, что упала с балкона. Об этом еще в газете писали, — сказала София. — Только я не упала, я спрыгнула.

— Почему ты спрыгнула с балкона? — спросил пораженный Пепинь.

— Я была влюблена в Ромео, — призналась София. — Хотела привлечь его внимание. И страшно ревновала к Джульетте.

— Софи, — рассмеялся Вилли. — Ведь это же был просто спектакль.

— Ну и что? — сказала София. — Мне казалось, что Ромео увидит, как я лечу с балкона, бросит Джульетту и поцелует меня. Он возьмет меня на руки и унесет на сцену, и публика встанет, и все зааплодируют. — София унеслась в вальсе по дорожке, расставив руки, словно танцуя с невидимым партнером.

— Сколько тебе было лет? Двенадцать? — крикнул Вилли ей вдогонку. — Не рановато ли?

— И что с того? — откликнулась София и принялась прыгать по покинутым детьми меловым клеткам классиков. — Я даже родилась раньше времени.

— Оно и видно, — вставил Вилли.

— Кесаревым сечением, — с гордостью продолжала София. — Мать до сих пор мне в нос тычет, мол, я ей фигуру испортила. Я была всего на пару лет моложе этой дуры Джульетты.

— Неужто ты и вправду не можешь отличить реальность от какого-то балагана?— сочувственно спросил Пепинь.

— А ты со своим ветром?

— Да, Пепинь, — сказал Вилли. — Тебе этот ветер и в хвост и в гриву.

— Зато я, по крайней мере, не прыгаю с балконов, — отбрил Пепинь.

— В канал с мостика прыгнул, — напомнил Вилли. — Да так, что аж взбултыхнуло, и утки торпедами во все стороны. Оба вы одного поля ягоды. Чего не сделают люди ради любви.

— Я всего лишь за шляпой прыгнул в канал, — сказал Пепинь.

— Как же, — засмеялся Вилли. — За шляпой.

— Софи, а что ты нашла в этом Ромео? — спросил Пепинь. — Что в нем такого особенного?

— Он настоящий мужчина, — сказала София, — только ничего не понимает в женщинах.

— Ну, ясно, — промямлил Пепинь.

Вдоль границы кладбища, грохоча сквозь мельтешащие тени лип, в сторону Межапарка пронесся переполненный трамвай, увлекая за собой вихри песчаной пыли. У заднего окна, стиснутый задами взрослых пассажиров, противостоял толпе маленький мальчик с приплюснутым к стеклу лицом. Мороженое, которое он держал за липкую палочку у правого уха, быстро таяло. Стекая вниз по сжатому кулачку, оно пятнало стекло молочными кляксами. Это мороженое в шоколадной глазури он купил на деньги, которые мама дала за то, что он сам подмел свою комнату и сам аккуратно застелил постель, вдобавок пышно взбив подушку. Ты у меня хороший, сказала она, кладя мягкий, торопливый чмок ему на щеку и высыпая мелочь в подставленную ладошку. Теперь он не выпустит его, это честно заработанное мороженое, которое он гордо купил в киоске у толстой тетки с красным лицом, сам на свои деньги, не выпустит, даже если останется одна палочка, а мороженое до последней капли стечет ему в рукав.

— Вилли, ты почему не спасал меня, раз видел, что я тону? — Пепинь, поймав отчаявшийся взгляд мальчика, печально проводил трамвай глазами. — Мог бы и прыгнуть вслед за другом.

— Я хотел. Но пока я собирался лезть через чугунные перила, тебя уже лебедь вытащил.

— А если бы не было лебедя?

— Но лебедь был, — сказал Вилли. — Он тебя там, внизу, поджидал. Да не один, а целых три. У тебя даже был выбор.

— Ты называешь это выбором? — спросил Пепинь.

— В моей конторе никто ничего не выбирает.

— У меня тоже нет выбора, — пробормотала София.

— Успокойся, Софи, — сказал Пепинь. — Мама тебя не съест.

— Ты ее не знаешь, — вздохнула София.

— Ты вцепился ему в хвост клыками и когтями. Черт подери, вот это была картинка!

— Вряд ли все было так ужасно, — буркнул Пепинь.

— Да еще как было! — Вилли в восторге развел руками, — Ты сам-то помнишь, как он кричал? Бедная птица, вытянув шею, металась подранком, крылья по воздуху что твои пропеллеры. Брызги во все стороны, аж до перил долетали. И тут эта огромная стая зеленых уток с кряканьем выстреливает в воздух будто петарды. Конец всему! — Вилли хлопнул в ладоши. — Ты, как настоящий Нильс Хольгерсон, болтался у него на хвосте до самого берега.

Вилли умолк, глянул на сникшего Пепиня и продолжил:

— Собралась толпа. Мелкие японцы щелкали мыльницами. Было даже чуток неловко смотреть, как ты там, в бурой воде, плещешься среди лебедей, будто на лубочной открытке. Натуральный кич — Пепинь с лебедем! Хоть на стенку вешай. Я удивляюсь, как ты в той заморочке внизу шляпу не потерял и в зубах на берег вынес. Точно собачонка.

— Я не собачонка, — Пепинь глянул на Вилли исподлобья.

— Ты плыл по-собачьи, я это хотел сказать, — поправился Вилли. — И совсем недолго, пока добирался до хвоста.

— Я плыл вольным стилем, — заупрямился Пепинь.

— Разумеется, вольным, — согласился Вилли. — У вольного человека вольный стиль.

Оставив классики, София подошла ближе и, сцепив руки за спиной, встала перед Пепинем.

— Я забыла сказать тебе спасибо, — произнесла она.

— За что? — тяжело вздохнул Пепинь.

— Ну, за шляпу. Я теперь всегда ее ношу.

— Она потеряла форму, — сказал Пепинь.

— Мне все равно нравится, — София немного отогнула края. — Так еще стильнее.

— Слушай-ка, — оживился Вилли. — Ты когда падал с мостика, у тебя вся жизнь пронеслась перед глазами как в кино, а?

— Только та ее часть, где я падаю, — ответил Пепинь. — А если бы там, внизу, не было лебедя, то что? Вы на пару дали бы мне утонуть?

— Я ведь хотел уже лезть через перила. Сколько можно повторять? — сказал Вилли. — И уж что-нибудь мы бы придумали, правда, Софи? Ну скажи же ты что-нибудь!

— Тогда прилетел бы розовый пеликан, — низким грудным голосом прогудела София и зажала рот руками. Ее большие карие глаза глядели на Пепиня сквозь пальцы.

Лицо Пепиня сморщилось, обгрызенная травинка свесилась на подбородок.

— Правильно, розовый пеликан, — подхватил Вилли. — Мы оба с пеликаном нырнули бы за тобой, если бы ты совсем, типа, окончательно стал пускать пузыри. Мы бы достали тебя, старик, с места не сойти!

София, отвернувшись в сторону, давилась с трудом сдерживаемым смехом.

— Ничего смешного тут нет, — сказал Пепинь, обращаясь к ее судорожно трясущимся лопаткам.

Вилли хлопнул его по плечу.

— Ты держался как штык, старик, шляпу долой!

София перестала смеяться, обернулась и с усилием обратила на Пепиня невинные глаза.

— Белый лебедь, — сказал с упреком Пепинь. — Недавно я отнес ему батон белого хлеба.

— Ну видишь, — облегченно вздохнул Вилли. — Как у него дела?

— Да ничего. Сзади слева перья уже отросли. Маленькие такие. — Пепинь показал пальцами.

София вновь начала давиться. Пепинь сдержанно улыбнулся.

— Быстро, — удивился Вилли. — Ты же его начисто ощипал, как курицу из Кекавы.

— Я ведь теперь его подкармливаю. Навещаю порой. Только сперва он удирал от меня, кошмар.

— Могу себе представить. — Вилли закусил губу.

София опять громко фыркнула.

— Ну сколько ты можешь ржать, как бешеная кобыла? — одернул ее Вилли.

— Я не ржу, — насилу выдавила София.

— Больше не убегает. Из рук ест, — продолжал оправдываться Пепинь. — Мы посидим, поговорим, просто так, о жизни и еще о том о сем. Там, на скамейке у лебединого домика. — Он неопределенно махнул рукой.

— О бабах тоже говорите? — допытывался Вилли.

— Нет, — отрезал Пепинь. — Но мне кажется, он меня понимает. Знаешь, в нем что-то есть, в том лебеде. Я смотрю на него и думаю: до чего ж белый лебедь!

— Они все белые, — сказал Вилли.

— Мой всех белее. И белый хлеб не рвет из рук, ест прилично.

— Повезло тебе с тем лебедем, — задумчиво заключил Вилли.

— Да, — согласился Пепинь. — Больше, чем с вами обоими.

— Только не начинай!

— Ладно, — кивнул Пепинь и повернулся к Софии. — А тебе правда шляпа теперь больше нравится?

— Этим летом такие в моде. Немного покомканные. Стильно, — ответила София и снова кокетливо отогнула край. — Тебе нравится?

— Да, очень, — выдавил Пепинь и покраснел.

— Да выплюнь ты наконец эту кладбищенскую траву! — приказал Вилли. — В ней трупный яд.

— Думаешь? — синие глаза Пепиня округлились, челюсть отвалилась, и травинка, выскользнув из зубов, упала на асфальт.

Глава вторая

ДВА ПОНИ, МЕРТВАЯ СОБАКА И ЗУБ БУДДЫ

— Твой дом выглядит мертвым, — сказал Вилли, почесывая обгоревший на солнце загривок.

— В том-то и дело, — София встала у него за спиной.

— Ты точно здесь живешь? — спросил Пепинь.

— Как будто бы... — София выплюнула «Орбит» в ладонь и, уронив резинку в песок, к пыльным листьям подорожника, подняла глаза цвета спелого каштана. — Ты же знаешь, что я здесь живу, Пепинь.

— Я только хотел сказать, тебе этот дом не подходит.

— Я знаю, — София подвигала челюстью, как теленок, монотонно пережевывающий траву.

Построенный на песчаном пригорке век тому назад двухэтажный барак под бурой ржавой крышей, с обмятыми мальчишечьими пинками водостоками лежал в глубине поросшего кустами замусоренного двора, словно огромный майский жук с оторванными лапками. Повыбитая дождями, усеянная кирпичными обломками дорожка вилась по пологому склону вверх между купами сирени к высокому, украшенному резьбой крыльцу, которое подпирали три трухлявые деревянные ноги. На месте четвертой неуклюжим протезом торчала кривая, заросшая чистотелом кирпичная подпорка. Восемь стоптанных деревянных ступенек вели к парадным дверям, над которыми в фаянсовом патроне тускло, как замутненный катарактой глаз, белела голая, загаженная ласточками лампочка.

— Ненавижу, — почти беззвучно шевельнулись губы Софии.

Дом молчал, в пыльных окнах его мертвенно серели занавески. Ласточки гонялись за мухами, трассирующими пулями неслышно снуя вдоль карниза. Тощий полосатый кот дремал на втором этаже, разлегшись на подоконнике и упираясь подушечкой задней лапы в раму открытого окна, словно исподволь придерживая его, не дай бог кто-нибудь захлопнет.

Пепинь прошел несколько шагов вперед, кроссовки сухо чиркали по гравию. Он повернулся к Софии.

— Смотри, какой подсолнух! — он обеими руками указал на ядреный цветок, ярко горевший на фоне серой облупленной стены дома. — Прямо с картины Ван Гога.

— Этот идиот со второго этажа плюется шелухой от семечек другим на голову. Это от него.

София сорвала листок с куста сирени, повертела в пальцах, растерев в зеленую кашицу, затем неохотно добавила: — Сквозь щель между занавесками. Будто другие и не люди вовсе. А иной раз даже не прячется, стоит в окне во весь рост, увешанный орденами.

— Свинья, — бесстрастно сказал Вилли.

— Нет-нет, — покачала головой София. — Ему в принципе наплевать на жизнь. Такой уж он есть, безразличный.

— Безразличный к чему? — спросил Пепинь, опуская руки.

— Ко всему. К жизни как таковой, — София выразительно обвела взглядом окрестность.

— Ну, раз ко всему, то я его понимаю, — сказал Вилли.

— А я умею проскочить в дом между двумя плевками, — похвасталась София. — Он еще ни разу в меня не попал. Все остальные оплеваны с головы до пят, одна я — нет.

— Я знал! — восторженно вскричал Пепинь. — Ты, как всегда, на белом коне. С красным шарфом на шее мчишься навстречу горизонту!

— Эта лестница не выдержит веса лошади, — скептически протянул Вилли. — Разве что какого-нибудь мелкого поняшку.

— Спорим, что выдержит? — Пепинь азартно протянул руку Вилли.

— Не буду я с тобой спорить, ты жульничаешь, — Вилли оттолкнул руку.

— Когда это я жульничал?

—Ты жульничаешь всегда. Ты не только жульничаешь, но и себя надуваешь.

— Я себя не надуваю.

— И не спорь со мной! Мне лучше знать.

— Обожаю пони, — тихо сказала София. — У меня в комнате на стене картинка, где два пони катают ангелочков. Ангелочки нарисованы на боку тележки. Оба улыбаются, им весело, только я не знаю отчего. Ведь в тележке никого нет, она пуста. Пустая тележка, а дальше такое деревце, без листьев, — София соединила запястья и развернула пальцы веером, сумочка соскользнула с плеча и, упав до локтя, дернула руку вниз, словно бы молния расколола деревце пополам. — А за ним, у горизонта, черная туча запуталась в тонких веточках. Словно кто-то вылез из тележки и ушел. Чтобы не мокнуть под дождем. А пони стоят, опустив гривастые головы, смотрят на свои копытца и терпеливо ждут. Чего же они ждут?

— Дождя ждут, — сказал Вилли. — Чего же еще, раз там туча?

— Да, туча, она там всегда, душит деревце, — нахмурилась София. — Вот в прошлом году здесь росло три подсолнуха, а в этом только один. И тот повесил голову, бедняжка!

— А дождь бы точно не помешал. Гляньте, как все пожухло.

— Тут я выросла, среди этих подсолнухов, — задумчиво добавила София и поглядела на Пепиня, затем на Вилли, как будто ожидала подтверждения своих слов. Оба стояли перед ней и улыбались.

— Не разводи сантиментов, — предостерег Вилли. — Моя бабушка говорила, что ни к чему нельзя слишком привязываться, особенно к детству, если не хочешь впасть в детство на старости лет.

— Зато какой колоссальный результат получился! — поймав блуждающий взгляд Софии, радостно сообщил Пепинь. — Ведь этот подсолнух стоит ровно там, где ему следует стоять, ни правее, ни левее. Идеальная композиция! Это уметь надо — плюнуть в самую десятку. Да, искусство и впрямь требует жертв.

— Я никакая не жертва, — София отвернулась. — И никогда не буду.

— Раз умеешь шнырять между плевками, точно не будешь, — Вилли поднял глаза вверх, в палящее небо.

— Да вот, умею. Я быстро бегаю. Быстрее всех, особенно когда сниму туфли. Меня никто не может поймать.

— В том-то и беда, — вздохнул Пепинь.

София сдвинула брови и метнула в него недовольный взгляд.

— У тебя длинные ноги. Как у косули, — пояснил Пепинь. — С такими только бегать.

— Да бежать-то некуда, — София подняла ногу в запылившейся туфле и поправила чулок на икре. — Да и то, невелика хитрость плевать другим в душу, — она вопросительно повела глазами. — Разве не так?

— Если за собой хорошенько подметают, то пусть, — сказал Вилли.

— Ну, значит, я побежала, — София уцепилась за сумочку, как за буй посреди моря. — Только вы меня дождитесь.

— Лучше мы пойдем, — возразил Вилли. — У нас с Пепинем еще дела.

— Какие у вас дела?

— Бизнес, — Вилли сплюнул в траву.

— А у меня для вас что-то есть! И я сию минуту вернусь, — поклянчила она. — Ну пожалуйста, Вилли! Мне кажется, мать меня выгонит.

— Прошлый раз ты говорила то же самое, — заметил Вилли. — И что — выгнала?

— Нет, не выгнала, — София тискала сумочку. Внутри что-то брякнуло, вроде как ручка гребешка стукнулась о зеркальце. — Но хотела. Соседи помешали. Выползли в коридор и смотрели, буквально пялились, особенно та старая карга из третьей квартиры в изгрызенном крысами халате таращилась как перекормленная лягушка, которая вот-вот выблюет кусок мыла. И тогда мама втащила меня обратно и захлопнула дверь перед их носами. Чтобы не глазели. Положила мне руки на плечи, сзади, я затылком чувствовала ее прокуренное дыхание, и вдруг показалось, что она меня сейчас задушит... Я вырвалась, вбежала в свою комнату, упала спиной на кровать и смотрела на ту пустую тележку, что висит на стене, на тех дебильных ангелочков и бедных пони. У них такие большие глаза. Темные и непонятные. Хорошо хотя бы, что их двое, этих пони, правда?

— Вдвоем дорога вдвое короче, — согласно кивнул Вилли.

— А зимой можно прижиматься боками, — вставил Пепинь. — Чтобы теплее.

— Да, на пару всегда веселей, — София защелкнула металлическую застежку и глухо добавила: — Сумочка была открыта.

—Ты плакала? — попытался поймать ее взгляд Пепинь.

— Этого я тебе никогда не скажу, — она отвела глаза в сторону.

— Отзывчивые у тебя соседи, если подумать, — сказал Вилли. — Чуть что, сразу бросаются на помощь.

— Не совсем, — буркнула София и искоса глянула на Пепиня. — Пепинь, поклянись, что дождетесь!

— Я еще никогда не клялся, — хлопал глазами Пепинь.

— Тогда клянись сейчас, — она уткнулась взглядом в пыльный подорожник.

— Не клянись, Пепинь, — сказал Вилли. — Не будь дураком.

— Я не какой-нибудь заклятый, Вилли, — счастливо рассмеялся Пепинь. — Я клянусь, Софи, клянусь, что буду ждать. Неважно, как долго...

— Чисто идиот, — заключил Вилли.

— Спасибо! Теперь я хотя бы буду знать, что снаружи меня кто-то ждет. — Сделав несколько шагов в сторону дома, София вновь замешкалась и обернулась. — Как я выгляжу?

— Отлично! — с подъемом воскликнул Пепинь и укоризненно покосился на Вилли.

— Не хочу, чтобы мама заметила... — Она смущенно высунула язык и на солнце блеснул шарик пирсинга. — Как, заметно?

— Если не покажешь матери язык, то не увидит, — сказал Вилли.

— Я еще в салоне просила, чтобы прокололи глубже к горлу, — София облизнула пухлые губы. — Если она увидит шарик, окончательно взбеленится. И так все время попрекает, что я запинала ей сердце. Что это из-за меня у нее такое больное сердце. Всё время беременности я только и делала, что нарочно пинала ее в сердце, пока совершенно не выпнула ее из ритма, необратимо. Так она говорит, но к врачу все равно не идет. И мучается теперь аритмией...

— Видно, ты от всего сердца пинала, — хохотнул Вилли.

— Ну да, — кивнула София. — Так как с шариком-то, видно или не видно?

— А ты не дразнись. Только молчи и улыбайся, — напутствовал ее Вилли.

— Так и сделаю, — послушно согласилась она. — Я и без того всегда молчу, когда мать орет. Она вопит, а я смотрю в окно на дровяную сараюшку, где по крыше скачут воробьи, и чем сильней она кричит, тем веселей они скачут. Будто мячики спортлото.

— Перед большим выигрышем? — Вилли поднял левую бровь.

— Перед пощечиной, — проронила София и рукой указала на полуразрушенный серый сарай под выцветшей крышей в слоящихся, местами обвисших, лоскутах рубероида. — Только сейчас их нет, улетели. Это хороший знак, правда?

— Очень хороший, — подтвердил Пепинь.

— Теперь ясно, чего это ты целое утро шепелявишь, — сказал Вилли. — А то мне все казалось, что ты кокса нанюхалась. Ты даже слово «сараюшка» выговорить не можешь.

— Я не употребляю наркотики, — возмутилась задетая София. — У меня только язык пока еще немного распухший.

— София не наркоманка, — зло сверкнув глазами, вступил Пепинь. — Она правильная девушка.

— Да, я правильная, — гордо распрямилась София. — Другие девушки употребляют, а я нет, я всегда отказываюсь. Мне не нужны наркотики, чтобы стало хорошо. Мне и так хорошо.

— Тебе хорошо, Софи? — Пепинь тронул ее за обнаженный локоть.

— Сейчас не совсем, — она отодвинулась.

— А к чему тебе вообще этот шарик? — спросил Вилли.

— Хотелось чего-то для себя, — мечтательно протянула София. — Чего-то такого интимного, такого, что только мое. Чего никто не знает, а у меня есть.

— А я теперь знаю, — смущенно сказал Пепинь.

— Ну, ты это ты... — лукаво улыбнулась она. — Тебе-то можно.

— Вам обоим и наркотиков не нужно, чтобы всякую чушь молоть, — рассмеялся Вилли.

— У тебя самого кольцо в брови, — кольнула его София. — Все же носят что-нибудь, разве нет?

— В брови совсем другая фишка, там все видят, — Вилли выгнул выгоревшую бровь, где меж капель пота висело толстое металлическое кольцо.

— У меня нигде ничего нет, — развел руками Пепинь. — Я не проколотый.

— Ты просто отсталый, Пепинь, но об этом мы поговорим после, — бросила София и, зажав сумочку под мышкой, как регбист мяч, бросилась бегом вперед, смешно загребая свободной рукой воздух, на цыпочках вприпрыжку скользнула по лестнице так, что ни  одна ступенька не скрипнула, коротко махнула рукой и нырнула в коридор, нейлоновые чулки растаяли в полумраке. Стальная пружина, как усталая задняя нога кузнечика, ленивым толчком захлопнула за ней тяжелую парадную дверь, та дважды громыхнула, сотрясая иссохший дом.

На втором этаже отодвинулась занавеска, корявая ладонь смахнула на пол спящего кота, и на лестницу просыпался град лузги, обслюнив ступеньки и перила. Кто-то наверху прокашлялся, крякнул, и окно захлопнулось.

— Мужик-то на своем посту, — в голосе Вилли слышался восторг.

— Бедный кот, — посочувствовал Пепинь.

Белая капустница зигзагами проволоклась вдоль закрытого окна и поднялась над карнизом навстречу пикирующей ласточке.

— Я только не пойму, как она может есть, — немного погодя в раздумье сказал Пепинь.

— А ты посмотри, как она исхудала, — ответил Вилли. — Уж точно не может!

— Да, — кивнул Пепинь. — Но выглядит все равно хорошо.

— Тот шарик в языке? — Вилли наморщил веснушчатый нос.

— Нет, она сама, — сказал Пепинь.

— Только грудь мелковата, — скривился Вилли. — Козьи сосцы голодающей сучонки.

— С грудью как раз все в порядке, — пряча обиду, подчеркнуто холодно возразил Пепинь. — Она безупречна. Идеальная.

— И ноги, как дудки одуванчика.

— Что ты мелешь! — вскипел Пепинь. — Нарочно меня бесишь?

— Да будет тебе, — пошел на попятный Вилли. — Как ты считаешь, меня бы он оплевал, если бы я попробовал подняться по лестнице?

— Ничего другого, кроме плевка, ты и не заслуживаешь, — пробормотал Пепинь. — Потому что ты абсолютно ничего не смыслишь в красоте.

— Я же с ним незнаком, — рассуждал Вилли. — С чего бы ему плеваться?

— Думаешь, нужно особое знакомство, чтобы плюнуть в кого-нибудь? Особенно в такого, как ты, — Пепинь со смехом ткнул мизинцем Вилли в грудь, но, заметив, как у друга вытянулось лицо, смущенно добавил: — Если кто-нибудь упадет на улице, люди проходят мимо, потому что чужой, им наплевать на чужого... Я это хотел сказать, — он виновато поглядел на Вилли. — А у человека, может, в самом деле с сердцем плохо. Не всегда всё так, как выглядит.

— Это точно, — согласился Вилли. — Может, как раз поэтому я однажды попробовал такому помочь. И знаешь, что он со мной сделал? За то, что я его из сугроба вытащил и помог в жизни встать на ноги.

— Я бы спасибо сказал.

— Ты, Пепинь, исключение, ты до того вежливый, что противно. А тот урод наблевал мне прямо в сердце, — Вилли приложил руку к груди и, заметив удивленный взгляд Пепиня, уточнил: — Облевал пальто в области сердца. Я пытался его оттолкнуть, а он вцепился в отвороты, как лосиный клещ.

Вилли сгреб Пепиня за грудки, притянул к себе и продолжал вещать ему прямо в лоб, над бровями. — Знал бы ты, какого дерьма он нажрался из мусорных контейнеров! Эта кислая рвотная вонища вместе с дешевым одеколоном меня чуть не задушила.

— Хватит! — Пепинь вырвался из захвата и отбежал в сторону. — Меня и без того мутит от жары.

— Нельзя же всегда совать голову в песок, как страус. Чуть что не по тебе, сразу уши затыкать? Слушай, что было дальше. Чтобы глотнуть свежего воздуха, я откинул голову к серым тучам, из которых неспешно сыпались мелкие, острые снежинки. Они кололи булавками мои глаза, и я спросил у неба, за что? За что мне всё это? — Он вытянул сомкнутые руки вверх, как подвешенный на веревках мученик инквизиции, опустил взгляд на Пепиня и продолжил: — На миг мне показалось, что мы так и останемся сцепленными, как два слипшихся снеговика, которых только весной растопит солнце. Но тут он внезапно отпустил меня и медленно соскользнул на колени в снег, с хрустом проломив наст. Это было так неподдельно, так чисто, что мое облеванное сердце отмякло, потому что казалось, он немо молит о прощении.

Вилли плавно опустил руки.

— Очень трогательно, — рявкнул Пепинь, заправляя в брюки выдернутую рубаху.

— Да, — сказал Вилли. — И тогда он рыгнул и с тихим журчаньем облевал карман моего пальто, я физически чувствовал, как он тяжелеет, мой карман, где у меня лежал пакетик конфет «Коровка». Открытый пакетик. Он заблевал его старательно, с наслаждением, как пассажир самолета заблевывает хрусткий бумажный пакет, из тех, что с приветливой улыбкой раздают стюардессы, эти длинноногие суки. Другой карман был пуст, так нет. он, сволочь, унюхал. в каком кармане конфеты.

— Тебе просто не повезло, Вилли, — утешал Пепинь — Только не подходи, ты и так мне чуть рубашку не порвал.Лучше в самом деле попробуй взбежать по той лестнице, разомни ноги.

— Хочешь, чтобы меня ко всему еще и этот старик оплевал?

— Мне и вправду очень жаль, что тебя облевали, — сказал Пепинь.

— Не лицемерь, — Вилли тяжело вздохнул, его поджарая грудная клетка впала еще глубже. ~ Хорошо, что здесь, на голом месте, не спрячешься, не то ты давно уже катался бы со смеху в укромном уголке. Я тебя знаю.

— Тут как раз кусты, чтобы укрыться. А я, видишь, стою перед тобой и не катаюсь со смеху. Мне не смешно, Вилли.

— Над такими вещами смеются только полные идиоты. Дауны. То, что ты отдаешь себе в этом отчет, уже хорошо, — сказал Вилли. — По крайней мере, понимаешь отчетливо. Как бы то ни было, после того раза я четко понял одну вещь.

— Что человеческая природа несовершенна? — пробовал угадать Пепинь.

— Что не надо носить «Коровки» в правом кармане, — сухо отрезал Вилли, достал из левого кармана две обтершихся конфеты и протянул одну Пепиню. — Хочешь?

— Нет, спасибо, — Пепинь бросил подозрительный взгляд на подтаявшую конфету. — Мне не нравятся «Коровки».

— Это относится и к «Мишкам», — Вилли развернул и сунул мягкую конфету в рот.

— Я вообще не люблю сладкою, — пояснил Пепинь.

— А я вот люблю, потому что в жизни и без того много горечи, так говаривала моя бабушка, когда взбивала гоголь-моголь. Рука у нее тряслась, будто этот желтый гоголь-моголь был подключен к току, казалось, он сам взбивается, как живой, да еще трясет мою бедную бабушку, — предался воспоминаниям Вилли, жуя конфету, которая сильно выпячивала правую щеку. — В жизни, говорила она, все равно ничего не разберешь, и подталкивала мне стакан через весь стол. Мы только бьемся тут, как в гоголь-моголе.

— Одна горечь, — Пепинь замялся. — Я имею в виду, по большей части горечь...

— Ты пессимист, Пепинь, как все художники, которых интересует только боль, — сказал Вилли, — но человек должен уметь очиститься от дерьма, чтобы увидеть светлую сторону жизни.

— И над крематорием восходит солнце? — улыбнулся Пепинь.

— Притом каждый день. И я каждый день внутренне очищаюсь, что и тебе советую, — сказал Вилли. — Знаешь, как я избавился от той блевотины? Вывернул карман и стал валяться в снегу, как мой покойный пес. Правда, под конец вышло еще хуже, только размазал то дерьмо по всему пальто. Зато очистился духовно.

— У тебя был пес?

— Он и сейчас есть, только мертвый, — сказал Вилли. — Но это ничего. Они никогда не бросают своего хозяина. Даже после смерти. Верное такое быдло. Все время трусят с тобой рядом, зимой и летом, в любую погоду. У него густая шубка с подшерстком снизу, такой тоненькой, шелковистой шерсткой.

Вилли закрыл глаза и потер пальцами, словно щупая собачью шубку.

— Какого он цвета? — спросил Пепинь.

— Цвета палых листьев, — гордо ответил Вилли. — Как лисичка.

— Мне кажется, я его вижу, — Пепинь задумчиво устремил взгляд вдаль. — Осенью я тебе его нарисую. Когда начнется листопад.

— Не к спеху, — сказал Вилли и нежно добавил: — Только краник не пририсовывай, он же сучка.

— Как те стюардессы?

— Нашел с чем сравнивать. Стюардессы же шлюхи! — Вилли чуть не подавился конфетой. — Они спят с пилотами, а в это время самолеты падают в океаны. Потому что некому рулить.

— С ума сойти! А я и не знал, — Пепинь постучал рукой по костлявой спине Вилли. — Я и сам охотнее езжу на поезде, чем летаю.

— Спасибо, — прокашлявшись сказал Вилли. — Мою сучку зовут Пушинка.

— Пушинка. Красивое имя, — похвалил Пепинь.

— Да, оригинальное, — согласился Вилли. — Кстати, ей нельзя давать «Коровки». От них только зубы портятся. И знаешь, пока мы с Пушинкой валялись в снегу, этот пьянчуга взгромоздился на ноги, показывал на нас пальцем и смеялся. Если бы он смеялся только надо мной, я бы еще ничего не сказал, но он оборжал Пушинку. Мертвого песика, который и защитить-то себя не может! Ни облаять, ни укусить. Вообще ничего не может.

— Ясное дело, не может.

— А он ржал, и знаешь, что самое странное?

— Ну? — выдохнул Пепинь.

— Что мы говорим об этом сейчас, летом, когда снега нет. Оглянись! Нет же снега, верно? — Вилли развел руками и загадочно улыбнулся.

— Думаешь, должен быть? — насторожился Пепинь.

— Не сходи с ума! О каком снеге может идти речь летом?

— О прошлогоднем.

— Ну разве что, — с трудом выдавил Вилли и, помолчав немного, спросил: — Как ты считаешь, есть разница между тем, что было когда-то, и тем, что именно сейчас?

Зеленые глаза Вилли уставились Пепиню в лицо, в серебряном кольце над левым веком, готовясь вот-вот упасть, повисла большая капля пота.

— Не знаю, может, никакой? — легкомысленно отозвался Пепинь, пожав плечами. — Вот снега и впрямь нет, он растаял, Вилли, ты не переживай из-за этого. Не стоит!

— Да, снег растаял, но тогда он еще был, снег-то, и снежинки — каждая на своем месте, именно там, куда она упала, и я встал и дал тому пьянчуге в морду. За то, что смеялся над Пушинкой, за всё. А он мне первым ударом сломал нос. Как врезал своим красным обмороженным кулаком, кровь хлынула из ноздрей, и по моему светлому пальто потекли вишни. Тогда я влепил ему в рожу первую же попавшуюся под руку ледяшку и выбил передний зуб. Я слышал, как хрустнуло, он стал хватать воздух будто жаба, которая подавилась чересчур большой козявкой, и выплюнул зуб на снег вместе с липкой, кровавой слюной, я видел, как этот передний зуб торчит там, в зернистом снегу, кровавым корнем кверху. Мужик медленно сел в сугроб и прошамкал, что это был его последний зуб. И разнюнился, как... — Вилли замолчал.

— Как маленький ребенок, — подсказал Пепинь.

— Как человек, у которого нет возраста, вообще ничего нет. Я бросил ледяшку и сел с ним рядом. Мы сидели плечом к плечу, словно за школьной партой, словно ожидая, когда учитель назовет оценки. Садитесь, пять! И было жутко холодно, я вдруг почувствовал его, этот мороз, который как-то не чувствовался. Я слепил зернистый комок снега, снег был такой сыпучий, комок никак не хотел держаться, все время разваливался, и я в конце концов приложил эту снеговую кашу к своему текущему носу, который раздулся до такой величины, что я видел между глаз его огромную картофелину. И Пушинка дрожала рядом и смотрела на нас своими желто-карими собачьими глазами. С тех пор, как она умерла, она уже не умеет моргать. Только смотрит в упор. Ты же знаешь, как собаки умеют смотреть, так ведь?

— Ты действительно выбил ему последний зуб? — спросил Пепинь. — Чем же он теперь будет есть?

— Одним зубом все равно ничего не съесть, разве что расковырять. Даже бутылку пива не откроешь, для этого тоже нужны хотя бы два зуба. Один в поле не воин, — Вилли указательным пальцем потрогал нос. — А тот мужик выудил свой единственный зуб из снега, вытер о рукав и протянул мне. Покупай, мол, дешево отдам. Лапы у него дрожали, кровавый зуб прыгал на ладони как живой, собираясь упасть обратно в снег. Тогда мы немного поторговались и, знаешь, чуть опять не подрались, только теперь из-за цены. Он невесть что вообразил себе, будто зуб был золотым. А это был обыкновенный резец, к тому же прокуренный до желтизны и с трещиной. Однако под конец я вытащил деньги и заплатил.

— Я бы ни в жизнь не купил, — буркнул Пепинь.

— Я знаю, ты бережливый, Пепинь, — сказал Вилли. — Но ты не можешь не купить зуб, который сам же и выбил. Есть какие-то рамки приличия. К тому же это был трофей.

— Ты считаешь это трофеем? — Пепинь округлил глаза.

— Ну ведь не зубная фея поднесла мне его на тарелочке, — сказал Вилли. — Натуральный боевой трофей, как скальп индейца. Помнишь, мы играли в индейцев на Большом кладбище?

— Помню! — кивнул Пепинь.

— И он таки дешево отдал, когда понял, что меня не надуешь. Как-никак, все имеет разумную цену. Словом, мы сошлись на трамвайном билете. Мужик сказал, что на него снизошло озарение, что ему все осточертело и он немедленно отправляется паломником в Индию.

— На трамвае в Индию? — вытаращил глаза Пепинь.

— Да, осмотреть зуб Будды, который, говорят, хранится там в каком-то храме, — сказал Вилли и прибавил задумчиво: — Видно, надо здорово схлопотать по морде, чтобы понять нечто существенное.

— Ну не доберется он на трамвае до зуба Будды, — простонал Пепинь.

— Каждый барахтается как может. Один едет на мерседесе, другой трясется навстречу своей цели в трамвае, — твердо заявил Вилли. — И далеко не всегда удается прошмыгнуть зайцем. Иногда нужно и билет купить, чтобы куда-нибудь попасть.

— Рехнуться можно! — Пепинь осторожно потрогал верхнюю губу, словно у него самого был выбит зуб.

— С моей стороны это был только бизнес, ничего личного, — кичливо заявил Вилли.

— Ты даже не попросил прощения?

— Не забывай, что он мне нос сломал, а я дал ему веру, вернул человека к жизни, — ответил Вилли. — Под конец мы уже помирились, а когда мы расставались, на его губах была кровавая улыбка Будды, и я еще, сжимая его грязную руку, пожелал ему счастливого пути в желанную Индию. Наказал, чтобы искупался и хорошенько вымылся в Ганге, но не упомянул, что он смердит, потому что я хорошо воспитан. И он обещал искупаться. На прощанье он еще спросил, каким трамваем лучше ехать. Я сказал, что одиннадцатым.

— Почему именно одиннадцатым? — спросил Пепинь.

— Он как раз въехал на Брасовский мост.

— На трамвае в Индию, с ума сойти... — Пепинь осуждающе покачал головой. — Как мог ты его так дурачить?

— Лишить иллюзий куда хуже, нежели выбить последний зуб. Бродяга был как на крыльях. Он едет в Индию, в страну счастья!

— Печально, — отрешенно проговорил Пепинь.— И все же лучше повидать зуб Будды, чем мчаться в Ирландию собирать грибы или мыть молочные цистерны.

— Какие еще молочные цистерны?

— Обыкновенные, — улыбнулся Пепинь. — С надписью «Молоко».

— Ну ясно... Да ты не переживай, — Вилли бодро хлопнул Пепиня по плечу. — Он все равно сел на четверку. Люди редко прислушиваются к разумным советам.

Они немного молчали. Пепинь несколько раз взглядывал на Вилли, словно желая что-то сказать, но, раздумав, отворачивался. Его взгляд бесцельно блуждал вдоль кривого ряда дровяников, тянувшихся вдоль забора, на миг задержался на всаженном кем-то в чурбан и забытом топоре, затем скользнул обратно к крыльцу, мимо подсолнуха, поднялся по лесенке и уткнулся в деревянную ручку парадной. Гладко отполированная, как тающая сосулька в ржавой скобе, она указывала концом на пол четвертого.

— Чего она так долго там копается? — спросил Пепинь.

— Небось с маман поцапалась, — долгая тень Вилли накрыла Пепиня. — И теперь нам придется здесь торчать, пока она наскандалится, получит свою насущную пощечину и красная выскочит во двор, и все лишь потому, что ты раздаешь свои дурацкие клятвы. Нельзя клясться по поводу любого гулькиного хрена. Клятвы нужно экономить! Иначе они теряют значение. Превращаются в ничто.

— Чего ради мне их экономить?

— Ради чего-то по-настоящему важного, — отчеканил Вилли. — Например, ты мог бы поклясться в верности родине. Что будешь защищать ее по гроб жизни.

— Ну хорошо, клянусь, — рассеянно подтвердил Пепинь.

— Не бросайся словами! — вскричал Вилли. — Сыплешь клятвами, будто пердишь после горохового супа.

— Я не бросаюсь словами, — сказал Пепинь. — Если понадобится, буду защищать.

— По гроб жизни? — придирчиво уточнил Вилли.

— Потом вряд ли выйдет, — пожал плечами Пепинь.

— Это как посмотреть...

Вилли подошел к колонке посреди двора и стал качать длинную металлическую рукоять, напоминавшую обезьяний хвост с закрученным в кольцо кончиком. — Правду сказать, они только того и ждут, чтобы ты клялся. Сперва по мелочам. А после требуют, чтобы поклялся в верности по гроб жизни. За гробом тоже. Это для тебя, старина, особенно опасно.

— Почему именно для меня?

— Потому, что ты веришь в вечную любовь. Ты можешь здорово влипнуть.

— А сам ты разве не веришь?

— Посмотрел бы ты, что у нас творится, тоже не верил бы. Ты любишь кого-то, а он вдруг превращается в отталкивающий труп. Какая уж тут любовь... — Вилли налег на рычаг, насос жалобно скрипнул, с зубовным клекотом пульсирующая струя хлынула и, разметав брызги, ударила в бетонный пятачок.

Пепинь нагнулся и сунул голову под ледяную воду, она била в затылок и стекала вдоль ушей.

— Куда ты девал тот зуб? — отерев лицо полой рубашки, спросил он как бы между прочим.

— Привязал на шелковую нитку и носил в кармане, — криво усмехнулся Вилли.

— Вместе с «Коровками»? — с отвращением бросил Пепинь, заступая к рычагу на смену Вилли.

— Нет, в нагрудном кармане, — возразил Вилли и нагнулся к струе попить. — Зуб приносил счастье.

— И много он принес? — Пепинь усердно качал воду на рыжий хохол Вилли. — Ты как-то не выглядишь шибко счастливым.

— В денежном выражении почти штукарь, я выиграл семьсот пятьдесят латов в казино, — сипел Вилли сквозь брызги. — И выиграл бы еще, когда бы не пришлось вернуть ему зуб обратно.

— То есть как обратно? — Пепинь даже качать перестал.

— В буквальном смысле. Надо было вернуть — и точка, — сказал Вилли. — Да ты качай получше, старик, качай!

— Уже качаю, — Пепинь возобновил работу. — Где это вы умудрились встретиться?

— Рига невелика, сам знаешь, — Вилли брызгал водой себе в лицо. — В крематории встретились, где же еще? Там, между прочим, многие встречаются. Популярное место. Того чувака привезли какие-то засморканные родственники, самые настоящие чучела, с перепою их носило по всему ритуальному залу, как высохшие мушиные липучки на сквозняке. Я спрашиваю у них, побывал ли парень в Индии, повидал зуб Будды? Они говорят, все время собирался и строил планы, но так никуда и не попал. Индия для него оказалась слишком крепким орешком, не смог разгрызть. Но грыз что было сил, пока ноги не протянул.

Пепинь бросил на Вилли полный осуждения взгляд.

— Он перепробовал все рижские трамваи, — фыркая и брызгаясь, продолжал Вилли, — но дальше депо дело не шло. Там его и нашла ночью одна уборщица, чистившая пустые вагоны. Ну, знаешь, та старуха, что выгребает из-под скамеек жевательные резинки и прочую дрянь. Он якобы гордо восседал на последнем сиденье в пустом вагоне с улыбкой Будды на лице.

— На последнем сиденье...

— Один-одинешенек в своем трамвае «Желание», — гнул свое Вилли. — Человек — одинокий остров, Пепинь. Но тот хотя бы имел какое-то желание. Чувак чего-то хотел, у него была цель.

— Все мы чего-то хотим, — задумчиво проговорил Пепинь.

— Хотеть не запретишь, — откликнулся Вилли. — Нет ли у тебя полотенца?

— Ну откуда у меня взяться полотенцу?

— Мне бабушка еще маленькому говорила: ты, дружок, не можешь иметь все, что хочется. Ты, например, не можешь мне дать даже полотенца, и ничего, я терплю. — Он распрямился и стал вытирать лицо низом футболки. — Ребенком я нипочем с ней не соглашался, блажил и артачился так, что вся улица звенела, однажды даже вцепился в магазинную дверь и ни за что не отпускал. Она меня силой оторвала, такое позорище, как вспомню... Только сегодня понимаю, что она была права.

— Чего же тебе так хотелось тогда?

— Хотелось, чтобы купила пару «Коровок», — признался Вилли. — Всего две штуки, но и на одну денег не было.

— Мне очень жаль, что тебе не досталось «Коровок», — сказал Пепинь.

— Спасибо, Пепинь, ты настоящий друг! — Вилли опустил футболку. — Так оно и бывает — если в детстве чего-то не дополучишь, потом всю жизнь хочется, — немного помолчав, он продолжил: — А тот зуб я вложил ему в рот, только шелковая нитка повисла в уголке пересохших губ, конец я обмотал вокруг уха, чтобы не бросалось в глаза. Ухо у него было как у Лачплесиса, все волосом поросшее и серое.

— Тебя послушать, так жутковато.

— Я сначала тот желтый клык хотел в гроб бросить, — признался Вилли, — а потом подумал, как бы он не вывалился через какую-нибудь щель. Знаешь ведь, какие дерьмовые гробы нынче лепят, ветер дует во все дыры и рано или поздно всех задувает в морг, — он грубовато посмеялся. — Ты можешь надувать щеки и дуть во все тяжкие, все равно будет так, а не иначе. Оттого-то наш персонал все время ходит с продутыми сквозняком кривыми шеями. Встречается тебе такой кривошеий с перекошенной рожей в сыром, темном коридоре, выступает не спеша, ни дать ни взять пастор, склонив голову набок, скорбит по наваленным в морге кучам трупов, а на самом деле застуженный загривок не может поворотить и едва не воет от боли. Живым мертвые до фени, по большим шайбам. А вообще-то жаль. Даже очень жаль, что так все вышло.

— Тебе вправду жаль того бедолагу?

— Жаль, что пришлось расстаться со счастливым зубом. Я бы миллионером стал, когда бы того индийского паломника не привезли в нашу контору, — сокрушался Вилли. — Надо же было так некстати склеить ласты! О чем он вообще думал? Угробить другому бизнес, аккурат перед большим кушем. Я бы джекпот сорвал!

— Деньги в жизни не главное, — заметил Пепинь.

— На самом деле жизнь кроме денег ничего от тебя не требует, — усмехнулся Вилли. — Ты двух шагов не можешь сделать, чтобы тебя не заставили за что-то заплатить. Даже за банановую кожуру, на которой ты поскользнешься, кто-то заплатил.

— Зато ты поступил благородно, — сказал Пепинь. — Ни на какой банановой кожуре не поскользнулся. Как раз наоборот! Ты поступил более чем правильно, именно так, как подобает сильному человеку.

— Нет, Пепинь, именно что поскользнулся, — помотал головой Вилли. — По сути это была минутная слабость. Жалкая минутная слабость, ничего больше. Но что поделаешь, если мы такие тряпки?

— Не переживай, Вилли, — утешал Пепинь, — большой куш у тебя еще впереди. И знаешь, дым этого бедолаги ветер непременно унес в Индию.

— Думаешь?

— Провалиться мне на месте!

— Стой где стоишь, — отмахнулся Вилли и двинулся в деревянную беседку, которая, запутавшись в хаосе плетей дикого винограда, что высохшая муха в паутине, маячила среди кустов сирени. Упав на скамейку, он вытянул длинные ноги к центру беседки и посмотрел наверх. В конусе потолка, напоминавшем шляпу вьетнамского сборщика риса, густо гудел в полумраке заблудившийся шмель, его бархатистое округлое брюшко грациозно кружилось среди тонких солнечных лучей, там и сям пронзавших беседку сквозь оставленные сучками дыры, золотя пыль и делая горячий воздух осязаемым. Здесь было прохладнее, пахло высохшей землей и кисловатыми, источенными муравьями трухлявыми досками.

— У меня на будущей неделе дежурство, — Вилли вытащил из мятой пачки сигарету и, зажав ее тонкими губами, какое-то время неотрывно, словно пытаясь расшифровать начерканный иероглифами рецепт, следил за мощными восьмерками, которые шмель выписывал вокруг остатков пыльной паутины, косицами свисавших с потолка, под взмахами хрупких крыльев извиваясь, будто водоросли.

— Как можешь ты жечь эти трупы? — Пепинь сморщил нос, устраиваясь на скамейке напротив.

— Ну, как... — Вилли оторвал взгляд от шмеля и чиркнул спичкой. — Жгу помаленьку. Привыкаешь, — он выпустил струи дыма через ноздри веснушчатого носа. — Кормить червей не лучше, те все равно не едят. Отказываются. Обнюхают, поворачивают и ползут прочь. К какому-нибудь экологически чистому трупу. Например, к младенцу, которого мать заживо закопала в землю. Черви тебе не идиоты, чтобы жрать пищевые консерванты, которые мы с тобой каждый день пихаем в себя.

— Я редко ем консервы.

— Не мечтай! Консерванты, они повсюду, — ухмыльнулся Вилли. — Когда тебя похоронят, ты даже гнить не станешь, лишь малость заплесневеешь сверху, как забытый в буфете французский батон.

— Почему именно французский? — удивился Пепинь. — Мы разве не латыши?

— Потому что ты умрешь от французского насморка, если будешь путаться со всякими суками, — Вилли громко захохотал.

— Ну сколько ты можешь гнать пургу! — воскликнул Пепинь. — Я не собираюсь помирать от триппера.

— Вот я и говорю, что лучше хорошенько кремироваться, все стерильно и чисто, никаких инфекций, — согнутым указательным пальцем Вилли отирал с ресниц выступившие от смеха слезы.

— Я боюсь огня. Мне вообще не нравится крематорий. Очень мрачная постройка.

— Мрачная, верно. Это тебе не Диснейленд, — Вилли широким жестом отогнал дым в сторону. — Думаешь, мне нравится?

— Выходит, нравится, раз ты там работаешь.

— А ты найди работу получше! — Вилли щелкнул пальцем по сигарете, но пепел не осыпался. — От печи хотя бы идет человеческое тепло. Знаешь ведь, какой я мерзляк.

— Ты там как сверчок за печкой, — покачал головой Пепинь. — Пиликаешь на своей скрипочке и ни о чем не печалишься.

— О чем бы особо печалиться? — спросил Вилли. — Никто на мое место не рвется. Можно не дергаться, что уволят, люди мрут как мухи, успевай только прах из печи выгребать, — он крепко щелкнул ногтем по сигарете, столбик пепла сломался и рассыпался по полу. — А бабушка и впрямь хотела, чтобы я учился играть на скрипке. Только я с чего-то страшно заупрямился. Ни за что! Нет, и всё! А ей бы нравилось, когда бы я играл! Не знаю, может, все же стоило послушаться? Как ты считаешь? — Он выпустил зыбкое кольцо дыма и поглядел сквозь него на Пепиня, как в иллюминатор.

— Не знаю, Вилли. Мне медведь на ухо наступил.

— Сдались мне твои уши! — прошипел Вилли. — Ты никогда не отвечаешь на важные для меня вопросы. Из меня, может, вышел бы Паганини.

— Ты на гитаре хорошо играешь, — урезонивал Пепинь. — Даже очень хорошо. К тому же у гитары больше струн.

— В конце, — сказал Вилли, — рвутся они все, струны души тоже. Уходят скрипки, виолончели и контрабасы вместе с одряхлевшими музыкантами, у которых больше не слушаются разбитые артритом пальцы, все истлевает и превращается в дым, оставляя после себя кучки пепла. Так оно и есть, это я тебе по опыту говорю.

— Уж этот твой опыт... Разве можно, сжигая трупы, что-то понять о жизни?

— Хотя бы то, что не надо играть с огнем, — потряс Вилли в воздухе сигаретой. — Недавно похоронили пожарника-добровольца, уснул с куревом на диване. Во время дежурства, представляешь?

— Ты, наверно, и мать родную сжег бы не моргнув глазом, — грустно заключил Пепинь.

— Ее кремировали, когда мне было пять лет.

— Прости, я не знал, — Пепинь густо покраснел. — Прости!

— Ничего, это было давно, — сказал Вилли. — У тебя хотя бы отец жив.

— Он меня больше не узнаёт, — Пепинь запустил пятерню в мокрые волосы. — Каждый раз надо представляться заново.

— У тебя как в американских фильмах, там тоже герои все забывают, — сказал Вилли. — Ну да, амнезия сейчас в моде.

— Нет у него никакой амнезии, — отрезал Пепинь» — он только делает вид, будто не узнает! Притворяется. Наверно, думает, что так мне будет легче. Да в том-то и дело, что нет, только как ему это втолковать? Он на меня даже не смотрит.

— В другой раз повесишь себе на шею бирку с именем и фамилией.

— Он не станет читать. Он же только телевизор смотрит.

— Возьми с собой раму от картины и держи перед собой, будешь как на экране, — посоветовал Вилли. — У тебя в мастерской полно старого багета. Бери позолоченный, что валяется в углу за кактусом.

— Почему это позолоченный? — с подозрением спросил Пепинь.

— Тогда, может, он тебя наконец-то оценит, — объяснил Вилли. — Сам ведь жаловался, мол, тебя ни во что не ставит.

— Ты идиот, Вилли! С той золотой рамой меня самого упекут в больницу.

— Не все золото, что блестит, согласен, — кивнул Вилли. — Но я бы на твоем месте рискнул, люди обычно тают, стоит им показать золото. Довольно пары граммов, чтобы глазки разгорелись.

— Только не он, — решительно помотал головой Пепинь. — Он не растает.

— Неужели совсем не обращает внимания? Ну, когда ты приходишь?

— Когда выключаю в палате телевизор, то он говорит.

— И что говорит? — почти сочувственно поинтересовался Вилли.

— Требует, чтобы снова включил, — Пепинь тупо смотрел на свои руки. — А я включаю. Что мне еще остается? Тогда он еще и спасибо скажет.

— Воспитанный человек, — похвалил Вилли. — Это от него у тебя хорошие манеры.

— Наверняка, — согласился Пепинь. — Иногда я задерживаюсь подольше, если интересная передача, сажусь на край кровати, и мы смотрим вместе, как в старые времена. Он, бывает, подвинется немного, чтобы дать мне место. Только врач говорит, ему уже недолго осталось.

— Сколько? — спросил Вилли, будто у кассы в магазине.

— Месяца два, не больше, а может и меньше.

— Будешь его кремировать? — спросил Вилли.

— Я не думал об этом, — нижняя губа Пепиня, по-детски припухлая, задрожала.

— Я бы на твоем месте подумал. Все умирают, — Вилли сигаретой указал на шмеля. — И он вряд ли переживет зиму. Если вообще найдет выход отсюда.

Пепинь поднял с пола рюкзак, стряхнул налипший песок, расправил брезентовые лямки, бережно прижал его ладонями к коленям и замер с выпрямленной спиной, словно присел на миг помолчать перед дальней дорогой.

Вилли отвернулся и какое-то время оба сидели, вслушиваясь в жужжание шмеля. С улицы просачивались неясные, приглушенные кустами звуки, по булыжной мостовой, пронзительно сигналя, пронеслась машина, прошелестел смех и детский топот. Перебежав перед машиной улицу, дети скакали по тротуару и показывали ей вслед носы. Одурелый от сигаретного дыма шмель вырвался наконец на свежий воздух и, пересекая двор, сквозь раскрытое настежь окно второго этажа угодил на кухоньку, заодно служившую комнатой в квартире без прихожей и с сухим туалетом в дальнем конце коридора. В глубине узкого, вытянутого жилища, где в эмалированную жестяную раковину из-под медово свисающей с зеленого пластмассового абажура лампы подсохшей спирали мухоловки с налипшей на нее гроздью пыльных мух мягко капал водопроводный кран, у наружной, обитой серым войлоком двери, из-под которой сочился приторный запах уборной, встав на цыпочки и открыв миру старательно заштопанные дыры на пятках хлопчатобумажных чулок, всем лицом прильнула к дверному глазку немолодая расплывшаяся женщина в черном шелковом халате с вышитым на спине золотым драконом, походя на состарившуюся гейшу, что все еще ожидает клиента. Она стояла, одной рукой придерживая стальной рычаг щеколды, а другой нежно поглаживая в кармане Жозефину, домашнюю крысу, которая копошилась, устраивая себе лежбище и собирая хлебные крошки. Пожилая женщина, сощурив отекшие глаза, не мигая смотрела на искаженную стеклянной линзой Софию, недвижно стоявшую по ту сторону коридора у двери своей квартиры. Дверной глазок был слишком высок и, так и не дождавшись, пока София пошевелится, старая дама со вздохом опустилась на пятки стоптанных тапочек. Это маленькая София, это не к нам, Жози, бормотала она про себя, к нам придут с переписью населения. Она вытащила белую крысу из кармана, привычно напоила ее под краном и положила обратно, затем прошаркала к настенным часам, открыла стеклянную дверцу, нащупала ключ и с трудом завела тугую пружину, тщательно закрыла дверцу и с минуту, словно удостоверяясь, что время не остановится, утомленным взглядом следила, как за толстым шлифованным стеклом туда-сюда ходит медный, подернутый патиной маятник. Из окно вместе со шмелем, глухо отдаваясь в деревянном корпусе дома и понемногу затухая, вылетели медленные, усталые удары старых часов.

— Уже четыре, — Вилли, проверяя, скосился на свои наручные. — Поди ж ты, нашел-таки выход! — он показал на шмеля, посмотрел на Пепиня и улыбнулся. — Так-то вот, лучше поздно, чем никогда.

— Да, — сказал Пепинь и поежился. — Знаешь, я иногда думаю, пусть бы это скорее случилось. Нехорошо так думать, но я думаю.

— Так все думают, — заверил Вилли. — Но редко кто признается. Живым умирающие не по нутру. Мешают жить. Ты замечал, как быстро они выходят из крематория после похорон? Чуть ли не бегом, будто спасаясь из горящего сарая, у дамочек ломаются каблуки и лопаются разрезы узких юбок. И никто не оглядывается назад.

Пепинь смотрел в трухлявые доски пола, где бодро суетились крупные черные муравьи. Они что было сил тащили за ноги серого кузнечика, уже переставшего сопротивляться.

— Не понимаю, как ты можешь выносить такую ужасную работу, — он обхватил голову руками. — Жечь людей. Это ужасно, просто ужасно.

— Да брось! Ведь незачем смотреть в печь, как они там выгибаются, садятся и пытаются выбраться, еще и руки поднимают в боксерской стойке, будто защищаясь от пламени, — Вилли ссутулился и поднял к скулам костлявые кулаки. — Никому же не хочется просто так сгореть, борются как умеют. Человек не спичка, что ни говори.

— А что же он тогда? — выдавил Пепинь. — Что?

— Я не знаю, Пепинь, — Вилли поскреб большим пальцем в затылке. — Может, падающая звезда? Летит себе недолго, а потом сгорает в ночном небе. Не знаю. Но часто думаю об этом. Проснусь ночью и спрашиваю себя, что я такое, что? И нет у меня ясного ответа, поверь. Есть лишь смутное предощущение. Как далекий сполох, оно вспыхивает и гаснет в тот миг, когда просыпаюсь, будто я — впрыснутое в глубину океана чернильное пятно, которое медленно и необратимо расплывается в черной бездне, но потом каким-то чудом все же концентрируется и возвращается в свою каракатицу, как в колыбель, до самых кончиков пальцев всасывается обратно, и вот я снова здесь, в своей кровати, — Вилли растопырил пальцы и развел руки. — Потрескавшийся потолок надо мной царапают призрачные тени ветки каштана, нарисованные тусклой лампой, висящей за окном на скрипучем тросе над трамвайными путями и дергающейся от порывов ветра, как курица с оторванной головой, в ее свете скользит широкая китовая спина ночного трамвая, я ее не вижу, но слышу, как визжат буксы и сухо трещат искры в повороте за угол, чувствую тяжелый перестук, сотрясающий дом и железную кровать, на которой я лежу, я слышу скрежет стальных пружин под матрасом и моим телом, наконец я шевелюсь, я проснулся, совсем голый, без одеяла, весь в поту от страха, судорожно сжимая в кулаке простыню, как белый флаг капитуляции.

Вилли умолк и поглядел на понурого Пепиня, уставившего неподвижный взгляд прямо перед собой.

— У тебя за окном каштан? — поднял голову Пепинь.

— Был. Но его недавно спилили.

— Очень жаль, — Пепинь тяжело вздохнул. — Очень, очень.

— У меня один каштан остался на подоконнике, — улыбнулся Вилли. — Пушинка поймала, когда он падал с дерева. В воздухе. Вообрази, какая реакция! А ты не вешай носа. Всегда что-то остается. Правда, иногда очень мало, — он встал и положил руку Пепиню на плечо. — Пошли, польем себе лучше еще воды на голову.

— Не надо, я в полном порядке, — Пепинь сбросил руку Вилли, вытер сухой нос платком и спросил: — И почему все-таки ты тогда решил не заниматься скрипкой?

— Тебя в самом деле это интересует? — Вилли, казалось, был поражен.

— Да.

— Бабушка мечтала, что я буду играть на могиле матери в дни поминовения умерших, расписывала соседкам, как это будет красиво, когда я в белой рубашечке с вишневой бабочкой на тонкой шейке и в черных бархатных штанишках на помочах буду так жалостно пиликать. Но я не был к этому готов. Сейчас, может, и мог бы, а тогда нет.

— Кошмар, — сказал Пепинь.

— Нет, — возразил Вилли. — Просто она очень любила маму.

— А ты?

— Уже не помню. Наверно, да, — Вилли напрягся, взгляд пугливо заметался по сторонам. — Кто же не любит мать? — он поскреб подбородок, обросший редкой щетиной. — Но бабушку я любил больше. Это факт.

— Почему? — спросил Пепинь.

— Почему, почему! — раздраженно выкрикнул Вилли. — Потому, что она была живая, Пепинь, только поэтому. Она была со мной, а мать — застывшая серая размытая фотография, от которой бабушка велела ножницами отрезать отца. Сама стояла за спиной, заложив большие пальцы за лямки фартука, и смотрела через плечо, как я тружусь, прикусив кончик языка. А я все равно оставил на плече у мамы его левую руку с большой печаткой на среднем пальце, камень сверкнул в объектив, как настоящий бриллиант. Эй, старик, да ты прямо побелел! Смотри, не грохнись в обморок!

— Сказал же, я в полном порядке.

— Это хорошо, — Вилли сел и устроился поудобнее. — И не смотри на меня, как на чудовище. Оставь это удовольствие Софии. Хотя, если подумать, ее бы я спалил с радостью, как новогоднюю петарду. Признаюсь.

— Софию?

— С чего бы вдруг Софию? Она ведь жива, — сказал Вилли. — Что у тебя за фантазии? Совсем охренел?

— Я просто спросил. С тобой ведь ничего не знаешь наверняка. К тому же ты сам так сказал!

— Я сказал «ее», а не «Софию», научись слушать, — наставительно заметил Вилли. — Я даже червяка живого не могу насадить на крючок. И на работе я только разжигаю газовые горелки. Сперва ту, что ближе к трубе, чтобы разогреть и создать тягу, а потом вторую. Большую, которая жарит. А уж тогда Освальд вталкивает клиента в печь.

— Вы называете их клиентами?

— Да. Только наш клиент никогда не бывает прав, потому что все они считают, что попали в печь по ошибке, — рассмеялся Вилли. — Но главное — не перепутать и не сжечь кого-нибудь другого из холодильника. Вот тогда точно дрянь дело! Правду сказать, мне с трупами вообще возиться не приходится, я отвечаю только за температуру и газ. Я белый и пушистый.

Он закурил очередную сигарету и, далеко вытянув руку, демонстративно держал спичку чуть не у самого носа Пепиня.

— А дальше? — Пепинь хлопал большими синими глазами, не отводя взгляд от пламени. — Что происходит дальше?

— Дальше жарят, как шашлык, — Вилли повертел спичку в пальцах. — Еще Освальд время от времени длинной кочергой переворачивает их с одного бока на другой, чтобы побыстрее. Время — деньги, сам понимаешь.

— А дальше? — настаивал Пепинь.

— Куда уж дальше, — Вилли резко задул спичку, обжегшую пальцы. — Дальше просто некуда. Последняя остановка.

— Завершить жизнь в печке, наподобие сырого полена...

— Ну что поделаешь, так оно и происходит, — сказал Вилли. — Честно говоря, я предпочел бы, чтобы меня съела акула. Где-нибудь далеко, в прозрачном океане среди красивых коралловых островов, на которых растут одинокие пальмы. Представляешь, когда все кончено, остается только красная кровяная клякса, которая медленно, будто огромное чернильное пятно, расплывается в соленой воде среди бледных медуз и ошарашенных каракатиц под равнодушными звездами. Растворяется безвозвратно, навсегда. Может, лениво свалится какой-нибудь метеорит или комета, какая-нибудь Леонида — оплакать меня, но можно обойтись и без этого. Я не слишком-то сентиментален, поверь. Никаких долгих проводов. Только вы с Софией помашете с берега белыми платочками, чао-какао, Вилли, шлем тебе прощальные воздушные поцелуи! Красота.

— Вилли, я не хочу, чтобы тебя съела акула. В этом нет совершенно никакой необходимости.

— О, Пепинь, это решено. Это будет большая белая акула, белее твоего лебедя, сможешь позавидовать. Нет! — внезапно вскричал он и с вдохновенным лицом восторженно продолжал: — Это будет пятиметровая акула-молот. Да, именно так! Гигантская акула-молот. Всё, забились! — Вилли бухнул кулаком в стену. — Последний удар и достойный финал, а не какое-то дебильное удушье в засранных простынях на больничной койке.

— А как же насчет консервантов?

— Молот-рыбам любые консерванты по барабану! — Вилли растирал ушибленную руку. — Сметают подчистую все, что движется.

— Тогда выходит, — завелся Пепинь, — что сам ты ничуть не хочешь кремироваться, только других подбиваешь?

— В моем случае было бы нехорошо путать работу с личной жизнью, — хитро улыбнулся Вилли. — Да и, если откровенно, слегка задолбал этот вечный огонь.

— Меня это не удивляет, — сказал Пепинь. — Жечь трупы в подвале. Не бог весть что.

— Печь на втором этаже, — Вилли ткнул большим пальцем вверх. — Ближе к богу.

— Мне казалось, ей самое место в подвале. А сам-то ты в бога веришь?

— Иногда. Особенно когда увязнешь по горло в дерьме, — сказал Вилли. — А дерьмо в том, что крупные кости все равно не сгорают дотла.

— И что тогда? — спросил Пепинь.

— Перемалываем черепа в специальной штуке. Вроде кофемолки, только больше, — пояснил Вилли. — Электрическая недавно накрылась. Горбатимся вручную. Пепел, визжа, сыплется в коробку, будто внутри перебитая капканом мышь со сломанным хребтом скребется по стенкам, отчаянно корчится и просит в агонии, чтобы ее выпустили. Такая никому не нужная, брошенная и всеми забытая мышь, от которой только и осталось, что пара взвизгов.

— Пара взвизгов? — у Пепиня перехватило горло.

— Да. И я должен их слушать, — подтвердил Вилли. — Последние взвизги пепельно-серой мыши.

— Не хотел бы я их слышать, — заметил Пепинь.

— Ты чересчур чувствителен, Пепинь, вот в чем твоя беда, — сказал Вилли. — Но такой уж это звук, я и сам удивляюсь. Порой наглотаешься серой пыли так, что после всю ночь выхаркиваешь того мышонка и не можешь выхаркнуть, кончик хвоста все время цепляется за что-то глубоко в глотке и щекочет, под конец даже закурить нет сил, так намучаешься. Сидишь на кухне у открытого окна, хватаешь воздух, будто карась, по самые жабры зарытый в песок пустыни, и пялишься сухими глазами на полную луну — она висит себе глубоко в небе, как в черном омуте, укутавшись в халат из облачных перьев, а у тебя в голове, точно эфирный треск из старого пыльного радиоприемника, звучат всё те же надсадные взвизги. Типа сигналов SOS, которые передают все те идиоты, которых потопили глубинными бомбами вместе с подлодками, или же тонущие по собственной вине в мировых морях и океанах, а то еще неуклюже и неумно бросающиеся сломя голову в наш грязный рижский канал, как ты, Пепинь.

— Опять я? С какой стати? — взвился Пепинь.

— Ты же мог напороться на какого-нибудь случайно всплывшего утопленника и сломать шею, разве неясно? — Вилли вновь ударил кулаком по стене так, что громыхнуло.

— Я прыгал ногами вперед.

— Ну, так отбил бы себе яйца и стал бы импотентом. Что сказала бы София?

— Мне кажется, ей это было бы без разницы, — вздохнул Пепинь. — А почему сразу утопленник?

— Думаешь, ты один такой, кто в любовных муках сигает в городской канал? Утопленники всплывают, когда их никто не ждет, они хватаются за последнюю соломинку! — надрывался Вилли. — Нет, ты не понимаешь, да и с чего бы тебе понимать? По сути, никто ничего не понимает и понимать не хочет. Сегодня ты есть, а завтра тебя уже нет, ты лежишь в морге со сломанной шеей, как обмякший мышонок, и ждешь своей очереди в печь.

— Я сказал тебе, что кремироваться не собираюсь. И я прыгал ногами вперед!

— Вот ногами вперед тебя и затолкали бы в печь, как мартышку-импотента, — сказал Вилли. — Когда ты прыгал в канал, кто знал, что ты не хочешь кремироваться? Никто. Я бы тебя спалил, как смолистую еловую шишку.

— Не сжигай меня, Вилли, прошу тебя! — глянул на него исподлобья Пепинь.

— Тогда обещай, что больше не будешь сломя голову прыгать в канал, — потребовал Вилли. — Мне это стоило многих нервов.

— Обещаю.

— Вот и ладушки, уговор! — Вилли протянул Пепиню руку. — Если что, мы с Софией тебя закопаем. Вдвоем. Или ты хочешь, чтобы еще кто-то стоял у могилы?

— Нет. Пусть только вороны каркают на деревьях, — Пепинь сжал сухую ладонь Вилли и они долго трясли друг другу руки.

— За ворон не переживай, я о них позабочусь. Будут на месте как штык! В принципе они там всегда, даже незваные. Черт! — вскричал Вилли, отпуская наконец руку Пепиня. — Так разбередило, что я чуть не расплакался. А что сказать твоему отцу?

— Ничего не говори. Лучше, чтоб он вообще не знал.

— Ладно, — сказал Вилли. — И не волнуйся, мы с Софией будем тебя помнить вечно. Ты был клевым парнем. Славный, душевный человек, который думал не только о себе, но который болел за счастье всего человечества. Это редкое свойство в наши дни, в эту суровую эпоху капитализма, когда каждый лишь тем и озабочен, как бы отпихнуть локтем другого подальше в сторону.

— Погоди, погоди, я все еще живой, — возразил Пепинь, еще с минуту посидел, сгорбившись над рюкзаком, затем поднял голову и жалобно добавил: — Но печь твоя должна быть в подвале.

— Ну нету ее там, нет! Внизу морг, — сказал Вилли. — Ты со своими фантазиями... Не зря София говорит, что ты витаешь в облаках. Я тебе говорю, печь на втором этаже! В тот черный ящик в подиуме труп опускают просто так, для виду.

— В шутку?

— У нас не шутят, — сказал Вилли. — Как ты не врубаешься! Это символически, человек как бы нисходит в подземное царство. А реально — после того, как все выйдут из зала, мы бросаем его на железную каталку и лифтом поднимаем наверх. К печи.

— Печь в подвале, — твердо произнес Пепинь. — Я знаю.

Вилли встал и начал ходить по беседке вправо-влево, поглядывая на нахохленного Пепиня, затем вдруг повернулся и поднял руки, сдаваясь.

— Ну хорошо, раз ты так хочешь, пусть в подвале. С тобой невозможно говорить. Вы с Софией оба... Ты веришь, что она тогда прыгнула с балкона?

— Верю, — фанатично кивнул Пепинь.

— А я вот не верю, — сказал Вилли. — Она бы сломала шею, балкон-то высоковат.

— Но София такая воздушная! Посмотри на нее, солнце просвечивает сквозь уши.

— Все равно, — помотал головой Вилли. — Гравитация есть гравитация.

— А левитация есть левитация, — внезапно оживился Пепинь. — Я читал, что один младенец выпал из окна восьмого этажа и остался жив.

— Младенца засунь себе в задницу, тоже мне пример!

— Ты сам говорил, что помнишь.

— Ничего я не помню.

— С таким враньем ты можешь сжечь за собой все мосты, — укоризненно произнес Пепинь.

— Сяду в лодку и выгребу, — беззаботно отрезал Вилли. — Сам по себе.

— Сам по себе, сам по себе, — передразнил Пепинь. — Что же ты все время возишься с нами, если можешь сам по себе?

— От нечего делать. Да и никто другой мне все равно не звонит...

— Да уж, от трупов звонка не дождешься.

— ...только ты да София, — продолжал Вилли. — Как ты думаешь, почему это так?

— Ну, у нас есть твой номер телефона.

— Только поэтому?

— Без номера ведь не позвонишь.

— Это верно.

— И еще... ты невыносим. Все эти мертвецкие истории один я способен переварить, других бы уже давно тошнило.

— Ты сам пристаешь, чтобы я рассказывал.

— Пристаю, — сознался Пепинь, — но ты бы мог пощадить психику друга. Хорошо еще, что София не слышала. Она такая чувствительная.

— Это нечестно, — сказал Вилли. — Ты двуличный!

— Да какой нормальный человек свяжется с истопником крематория? — спросил Пепинь. — Он же в шутку может облить тебя бензином и поднести спичку.

— Кончай треп, — остановил его Вилли. — Если разобраться, не так уж все страшно. Главное — держаться подальше от печи. И я как-то держусь, я держусь, — он вновь зашагал по беседке, роняя слова себе под ноги, как бы сквозь пол, вглубь земли. — Только раз было совсем погано, когда надо было маленького мальчишечку сжечь. Как раз первого сентября, был теплый и солнечный день, и все дети с цветами в руках шли в школу, вокруг звенел смех, и полицейские возле школ регулировали движение. Я купил газету в киоске почти напротив школы, потащился на работу, и тут его привезли и положили на тот черный постамент, одного в холодном зале прощания, и так вот он там неподвижно лежал, в темно-синем школьном костюмчике, ну, ты же знаешь, у тебя в детстве определенно был такой же, он лежал, совсем маленький и серьезный, а гроб был ему великоват, гроб на взрослого человека, зато костюмчик... Костюмчик был сильно мал, потому как он вытянулся, вырос из него за лето этаким вьюнком, рукава пиджака были совсем коротки, едва доставали до тонких запястий, просто чудовищно, жутко коротки.

Вилли умолк, уставившись в серую дощатую стену, затем поднял руку, чтобы солнечный луч, прорвавшийся сквозь какую-то щель, уперся в его ладонь.

— Ему же надо было идти в школу, верно? — за спиной заговорил Пепинь.

— Да. Но рукава коротковаты, — Вилли отпустил солнечного зайчика и снова повернулся к Пепиню. — И знаешь... Он быстро сгорел, бедняжка.

— Вилли, — прошептал Пепинь. — Ты сам можешь сгореть на эдакой работе.

Через порог мягко запрыгнул поджарый полосатый кот и прильнул к ноге Вилли, обернул пышный хвост вокруг бледной, поросшей рыжим волосом голени и вытянул вверх морду с хитро прищуренными змеиными глазами. Кот как кот, на шее ярко-красный ремешок от блох, Вилли улыбнулся, погладил костистую голову и угодливо прижатые уши. Кот замурлыкал и потерся щетинистой щекой об его ногу.

— Если бы ты работал истопником на ТЭЦ, ты бы столько не переживал, — сказал Пепинь.

— На ТЭЦ я получал бы жалкие гроши, — Вилли поднял кота и сел. — Тут хотя бы халтуры перепадают.

— Халтуры в крематории?

— Да, халтуры. За одну зарплату ни один нормальный человек не станет там вкалывать. В прошлую пятницу мафия привезла трех жмуриков и бросила у дверей. У всех глотки перерезаны от уха до уха, — Вилли проехался большим пальцем вдоль кошачьей шейки, а кот, удобно устроившись у него на коленях, нежно мурлыкал. — Опасной бритвой.

— Почем ты знаешь, что бритвой?

— Видел, как один наголо бритый вытирал ее об треники.

— То есть они на твоих глазах их прирезали!

— Я старался не смотреть, — понизив голос, продолжал Вилли. — Но один дико живучий попался, двужильный что твой кот, даже еще чуток дергался и харкал кровью, наверное ему второпях глотку не до конца перерезали. С виду интеллигентный, очочки как у Леннона, одно стекло выбито вместе с глазом, а другое растрескалось в паутину, сквозь него он уставил на меня свой кровавый взгляд и вдруг как прищурит глаз, как бы по-свойски, понимаешь? Как приятелю, как ты мне обычно подмигиваешь.

— Мама мия, — простонал Пепинь.

— Рукой зажимал горло, — перешел на шепот Вилли, — но кровь все равно прыскала сквозь пальцы, как вода из засорившейся лейки в пересохший цветочный горшок, казалось, он хочет что-то прохрипеть, словно пытается мне сказать что-то важное.

— Может, номер счета в швейцарском банке? — спросил Пепинь, и глаза его загорелись, но, наткнувшись на негодующий взгляд Вилли, тотчас добавил: — Чтобы ты мог помочь вдове и сиротам.

— Ха! Размечтался. Огоньку попросил.

— Огоньку в крематории?

— Да. Чуток пошевелил сигарой, — сказал Вилли. — Чтобы прикурить, мол, дали. Конец сигары влип в окровавленные пальцы. Его мочат, а джентльмен не выпускает сигару из рук. Вот это класс! Железные нервы. Можешь себе представить?

— Не могу.

— Я подошел к нему поближе, достал из кармана коробок и стал чиркать, но все спички были сырыми, — Вилли развел руками. — Только шипели и ломались одна за другой, я даже о волосы одну потер, но без толку. Головка только шипела и искрила, и воняло серой, так что я чувствовал себя как в аду, а тот кент продолжал в отчаянье ждать с дрожащей сигарой в руке, сам тотально белый, как рулон туалетной бумаги, реально хреново выглядел, еще малек и концы отдаст, но бежать к печи за угольком было как-то неловко.

— Да, это было бы несолидно, — кивнул Пепинь.

— Наконец боссу мафии, что стоял в стороне и спокойно жевал зубочистку, надоело, и он велел без проволочек совать в печь, там, дескать, чувак сам прикурит, — Вилли вытянул очередную сигарету и без спешки закурил.

— И ты в самом деле засунул? — У Пепиня глаза чуть не вылезли из орбит.

— Освальд засунул. Быстро, как рака в котелок, чтобы не страдал, — Вилли выпустил первый клуб дыма. — Освальд — гуманист.

— А ты? Ты сам-то что?

— А что я? Я ничего, — скривился Вилли. — Сказал, что мне надо в туалет, и вышел на улицу, добрел до железной дороги. Поднялся на насыпь, поглядел на желтый банан месяца, банально тускневший на небосклоне, и уже собрался было поссать на рельсы, как из-за поворота вынырнул ярый циклопический глаз локомотива. Обрушился на меня слепящей лавиной, незряче распустив вокруг щупальца призрачных теней, и я отступил в сторону, глядя, как он проносится мимо, этот ночной поезд на Таллинн, вне графика, я же знаю расписание! Он рассекал тьму, будто заблудившаяся в океанской глубине торпеда, такой особенный поезд, он мчался галопом, сотрясая насыпь и расплескивая мою струю, окутывая ночь облаком вонючего, душного дизельного дыма. И освещенные окна вагонов были пусты, они промелькнули ярким рубежом последней надежды, только их будто бы вымели, будто все пассажиры вымерли и сожжены в топке поезда вместе с машинистом локомотива, который последним закрыл за собой печную дверцу. Так он и умчал во тьму, дикий неприрученный поезд, растаял в ночи летучим голландцем, а я остался один на краю насыпи, освещаемый тусклым светом месяца, с расстегнутой ширинкой, стряхнул последнюю каплю в росистую траву, задернул молнию и медленно пошел обратно.

— С перепугу описался?

— С какого перепугу! — покраснел Вилли. — Мне вообще надо часто мочиться. Я в детстве пузырь застудил, оттого. Когда на санках катался.

— Но каковы сволочи, — задумчиво произнес Пепинь. — Не дали человеку сделать последнюю затяжку перед смертью. Это жестоко.

— Тут моя вина, Пепинь, облажался я со спичками, — сказал Вилли.

— Я тебе газовую зажигалку подарю, — предложил Пепинь. — Такую, у которой пламя нельзя задуть.

— Спасибо, Пепинь! — с чувством сказал Вилли. — Мне и так газа на работе хватает, еще и остается.

— Но ты ни в чем не виноват, — уверил его Пепинь.

— Так-то оно так, — согласился Вилли. — А чего еще ожидать от мафии? Хорошо хоть по червонцу дали.

— Десять латов? Идиоты! — взорвался Пепинь. — Могли самое малое пятьдесят тысяч потребовать. Упустить такую возможность!

— Тогда бы они нас самих кокнули. Видел бы ты этих котяр, задарма топить бы вызвался.

— Все равно продешевили, — сетовал Пепинь. — Я бы отказался, за десять-то латов. Это несерьезно, Вилли, ведь речь идет о людях.

— Освальд еще успел вырвать у тех чуваков золотые коронки, — отбивался Вилли. — Чтобы хоть что-то досталось. Он умеет, к тому же в юности учился на стоматолога, только не окончил. Поглядел бы ты на эти кровавые улыбочки.

— И у живого тоже?

— Ты иногда рассуждаешь, как последний садист, — упрекнул его Вилли. — Ну как тебе могло прийти такое в голову?

— Прости, я не хотел, — смутился Пепинь.

— Его же Освальд закатил в печь первым, вместе с сигарой.

— Этот твой Освальд и впрямь гуманист, каких поискать. Как ты можешь с таким вместе работать?

— Освальд сидит на попе ровно. У него две золотых цепуры на шее, в отличие от меня. Мужик как мужик, каждый старается как-то выжить, времена-то трудные, — Вилли погладил кота по голове и вздохнул. — Когда контора задерживает зарплату, он в печи жарит голубей. Расставит силки вокруг крематория, наловит и печет на горячих углях, пока печь остывает. Промеж клиентов. Цыпленок по-крематорски, так это у него называется. Меня тоже как-то раз угостил, Освальд не из тех, кто тайком по углам наяривает, а другим не дает.

— И каково на вкус? — Пепинь судорожно сглотнул.

— Чутка трупом отдает, сластит. Но если смазать горчицей, не чувствуется, — сказал Вилли. — Главное — проглотить и обратно не выпустить.

— Меня бы вырвало.

— А когда ты те кровавые деньги со мной проедал, не тошнило, а?

— Какие еще кровавые деньги?

— Те жалкие десять латов, что мне в ту ночь заплатили. Мы их с тобой и Софией на следующее утро в Верманском парке на кровяную колбасу истратили, — мстительно растолковал Вилли. — Ты еще хвалил.

— Почему именно на кровяную колбасу? — Пепинь распахнул синие глаза.

— Я почем знаю? Сам заказал, полную миску навалил, с горкой. Не знал, что ты такой кровожадный, — пожал плечами Вилли. — Выглядело натуральной кучей дерьма. София морщилась. Ей не понравилось.

— Неужели и вправду я заказал ту кровяную колбасу? — Пепинь помрачнел. — Может, кто другой, может, ты сам или София?

— Заказал как миленький, — сказал Вилли. — И учись-ка терпимому отношению. Происходят разные вещи, и просто так ты от них не отмахнешься. Ты заказываешь кровяную колбасу, бизнесмены заказывают конкурентов, а нам с Освальдом заказывают их сжечь. Это рыночная экономика. Все держится на заказе. Если ты неспособен что-либо заказать, тебя самого посылают заказным письмом в топку.

— Знал бы я, что это за деньги... — простонал Пепинь.

— Успокойся, — сказал Вилли. — И другой раз в таких случаях просто не лезь поперед батьки и позволь заказывать мне, ладно?

— Хорошо, — уныло согласился Пепинь. — А что ты будешь заказывать?

— Картошку, запеченную в духовке. Между прочим, если у тебя найдется, кого надо пустить по ветру, дай знать, получишь процент.

— Спасибо, никого у меня нет, — сказал Пепинь. — Во всяком случае, сходу не приходит в голову.

— Но ты подумай, — настаивал Вилли.

— Разве что Элмор, — поразмыслив, сказал Пепинь. — Вот его стоило бы сжечь.

— Каков он был, этот Элмор?

— Да так, ни то ни се, — протянул Пепинь. — Довольно писклив.

— Таковы уж мы, латыши. Прими мои соболезнования! — Вилли склонил голову, выдержал паузу, затем продолжил: — Понимаю. Нелегко терять друга.

— Никаким таким уж другом он мне не был, — отозвался Пепинь.

— А где он сейчас?

— В холодильнике, — сказал Пепинь.

— В каком морге?

— У Бетти дома, — внес ясность Пепинь. — Он уже полгода там.

— У Бетти в холодильнике? — Вилли поднял брови. — Целых полгода?

— Ну да.

— Как он туда попал?

— Бетти сама запихнула.

— Расчленила, что ли? — с подозрением осведомился Вилли.

— С чего бы это? — вопросом на вопрос откликнулся Пепинь. — Целиком всунула.

— Понятно, — сказал Вилли. — Небось, муж не вовремя из командировки явился. Не хотел бы я быть на месте этого Элмора. Не связывайся с бабами!

— Нет. Ее гражданский муж недавно смылся. С концами. Теперь она соломенная вдова. Никого у нее нет.

— Так с какой стати этого беднягу Элмора надо было загонять в холодильник? — спросил Вилли.

— А мне откуда знать? — пожал плечами Пепинь.

— Точно, ничего в этих суках не поймешь, я тебе это без конца твержу, — сказал Вилли. — То они тебя горячо любят, то вдруг заморозят, как рыбу хек в морозильнике. А потом сами ходят кругом и кудахчут, что все мужики — отмороженные. Надо эту твою Бетти с моим Освальдом свести. Того будет парочка! Одна морозит, другой жжет.

— Неплохая мысль, — согласился Пепинь. — Инь и ян, противоположности притягиваются.

— Как вообще этот Элмор мог поместиться в холодильник? — недоумевал Вилли. — Какой-то тотальный недомерок?

— Почему сразу недомерок? Обычный, нормальной величины кот, — Пепинь кивнул на кота, который, прищурив глаза, блаженно мурлыкал на тощих коленях Вилли. — Примерно как этот.

— Что ты мне мозги пудришь каким-то котом? — Вилли столкнул кота на пол, зверь мягко приземлился и изумленно воззрился на него. — У нас солидный крематорий, а ты лезешь с дохлым котом! Любовник в холодильнике. Это я еще мог бы как-то переварить. Демонические страсти, закончившиеся взаимным охлаждением. А держать падаль в холодильнике, прости, старик, но это уже полный вперед!

— Он был любимым котом ее гражданского мужа. Вот почему, — сказал Пепинь. — Муж уехал и оставил вместо себя кота, чтобы тот присматривал за женой. А кот сдох. Вроде бы соседка отравила салакой.

— Эта твоя Бетти сама полностью отморожена.

— Нет, она чувствительное создание, и всё это временно, — возразил Пепинь. — Покамест. Так она говорит. Пока не найдет кого-то, кто всё устроит. Даты же сам знаешь, как с этим «пока». Как правило, затягивается. И со временем кажется, что все нормально, что так и должно быть, кот фактически живет в холодильнике, если, конечно, считать это жизнью, хотя вряд ли, кот-то ведь околел? — Пепинь бросил на Вилли вопросительный взгляд. — В общем, бред! И мне начинает казаться, что на самом деле она ничего не хочет менять, хочет, чтобы все оставалось как есть. Кот в холодильнике, сама она снаружи, в своей однокомнатной квартирке а-ля скворечник. Принцип матрешки. Так они оба и живут, как за полярным кругом, только каждый по свою сторону, и неизвестно, когда это кончится. Может, никогда. Само по себе ведь ничего не заканчивается? Вообще-то она говорит, что привыкла, ей практически не мешает. Напротив. Кайф в том, что хоть кто-то рядом, не так одиноко. Никто ведь не хочет остаться совсем один, разве нет? И то хорошо, что кормить не надо, песок в лотке не надо менять, и пятнадцать латов в месяц экономятся за счет корма и ошейника от блох. Если подумать, получается идеальный и экономичный кот. Так она говорит, но мне кажется, не всё так, как надо бы, не сходятся у нее концы с концами. По глазам вижу. Глаза у нее такие серые совсем. Я имею в виду, грустные.

— Правильнее было бы так: нет кота — нет проблемы, — сказал Вилли.

— Но кот есть!

— Да, это парадокс, — согласился Вилли. — Но жизнь не идеальна. Всякое бывает.

— Может, вправду познакомить Бетти с твоим Освальдом? Чтобы как-то оторвать ее от кота. А то вцепился в нее клыками и когтями.

— Освальд все же не подойдет, — сказал Вилли. — В гробу он видал такого кота. Не поймет. Разные ментальности.

— Кто он по гороскопу?

— Какая разница? — отмахнулся Вилли. — Я не верю в гороскопы.

— А может, Освальд верит, — возразил Пепинь. — Бетти — естественный, в чистом виде, Козерог. Если бы Освальд оказался Рыбой, вышла бы идеальная парочка.

— Кто его знает, — колебался Вилли.

— Точно, точно, Вилли, — старался убедить его Пепинь. — Верь мне, звезды никому не объехать на кривой.

— Ладно. Я у него поинтересуюсь, — сдался Вилли.—А ты мне лучше скажи, как она может есть из этого своего холодильника?

— Ты же ел тех голубей мира, — напомнил Пепинь. — Люди творят удивительные вещи, особенно тайком. Сам рассказывал.

— Я только раз, — оправдывался Вилли.

— Она ест с верхней полки, кот — на нижней.

— Лады, сожжем ей этого кота, — наконец согласился Вилли. — Раз уж на то пошло!

— Она хочет его забальзамировать. На египетский манер.

— А сжигать не хочет? — спросил Вилли, несколько задетый.

— Откровенно говоря, хочет положить мумию кота на радиатор. Там было его любимое место, под кухонным окном.

— А что, в бальзамировании нет ничего особо сложного, — Вилли почесал в затылке. — Можем и забальзамировать, коли приспичило. Скажем, по десятке латов на нос. Надо его разморозить, вымочить в столовом уксусе, марлей запеленать и сунуть в капроновый чулок. Головой вперед.

— Может, вместо уксуса взять черный бальзам?

— Бальзам пусть купит, мы его выпьем.

— Да она же перебивается с хлеба на воду, совершенно без денег, — сказал Пепинь. — Переводит то-се. Поэтесса. Бывает, и гонорар перепадет. Но сам знаешь, сколько платят за стихи. Ей-то от мафии халтур ждать не приходится.

— Тогда пусть не тратится, — великодушно позволил Вилли. — Забальзамируем за пятерку, нет, за лат, чисто символически. Просто задаром тоже нельзя, сам понимаешь, тогда кот на небо не попадет.

— Кот был атеистом.

— Не пудри мне мозги! — отрезал Вилли. — Задаром нельзя, и точка.

— У нее хорошая любовная лирика, — канючил Пепинь. — Почти как у Аустры Скуини, такая грустная и пронзительная, в основном про несчастную любовь. Может, она могла бы рассчитаться натурой?

— Я не буду спать с полоумной крысой, будь она хоть сто раз поэтесса, — передернулся Вилли.

— Ты не так меня понял, — сказал Пепинь. — Она могла бы устроить нам вечер поэзии. Читала бы стихи, а мы сидели бы рядком, слушали и пили зеленый чай. Ты мог бы прихватить с собой гитару и сыграть что-нибудь клевое, при свечах. Что скажешь?

— Выходит, что за бальзамирование кота мне еще и на гитаре бренчать? Ты меня за последнего лоха держишь?

— Ну нет у нее денег, понимаешь, нет. Зато есть этот проклятый кот, что присосался, как холодная, ледяная пиявка. И еще у нее крестная в больнице, к тому же единственная. С инфарктом. Приехала в гости из глухомани, хотела племяннице деревенского сала в холодильник положить, а Элмор, гад, нарочно ей на колени вывалился, всеми четырьмя. Не зря говорят, что коты мстительны. Ну что ему не лежалось спокойно, в своем пергаментном кульке на полке?

— Действительно, трагедия, если подумать, — со вкусом размышлял Вилли. — Муж пропал, кот сдох и тетка в больнице — полный комплект. Похоже, жизнь не баловала ее, твою Бетти.

— Это точно, — согласился Пепинь. — Она, бедняжка, вообще еле держится.

Хлопнула парадная дверь. По дорожке быстро приближалась понурая София.

— Я еду с вами, — сказала она, встав на пороге беседки.

— Все-таки поцапалась с маман? — спросил Вилли.

София кусала пухлые губы, они были красней, чем обычно, казалось, что вот-вот брызнет кровь и потечет вниз по подбородку и дальше, по тонкой шее, где, как заметил Пепинь, под нежной белой кожей пульсировал кровеносный сосуд.

Поймав взгляд Пепиня, девушка открыла рот в жалкой гримасе, нижняя челюсть непроизвольно, без звука, шевелилась, и он стремительно вскочил на ноги.

— Я еду с вами, — повторила София, но челюсть не желала слушаться, словно девушка только что поднялась с зубоврачебного кресла.

— Куда? — спросил Пепинь.

— Неважно.

Глава третья

ЖЕЛТОЕ ТАКСИ

Желтая, сплошь изъеденная ржавыми оспинами волга с потускневшим оленем на капоте, привычно бежавшим, запрокинув рога, от человека за рулем, лихорадочно тряслась по неровному булыжнику улицы Мира следом за кроваво-красным, словно избитым, а затем небрежно облепленным в травмпункте пластырями реклам трамваем. Как одуревшая от солнца рыба-лоцман, волга слепо держалась в хвосте у трамвая, замирая на остановках и терпеливо пережидая высадку и посадку пассажиров.

— Рассказывай! — Вилли повернулся и выжидающе посмотрел на Софию.

Вся сжавшись, она мяла шляпу у себя на коленях, соломка потрескивала, из сумочки на плече наполовину вывалилась ракушка тетради в клетку, сквозняк шевелил мелко исписанные листки, затягивая в салон пыль и шум улицы, жесткий перестук рельсовых стыков и оглушительный грохот колес на стрелках, когда трамвай червем ввинчивался в поворот.

— Соседи сказали, что она взяла кредит, заложила квартиру и вместе с тем негром подалась в Боливию, — сдавленным голосом заговорила София. — Или в Буркина-Фасо, я толком не разобрала, что-то на «бэ» было. Сегодня с самого утра оба с чемоданами уехали в аэропорт.

— Может, на «вэ», в Вифлеем? — мечтательно предположил Пепинь. — К самому Иисусу?

Он как бы невзначай обнял узкие плечи Софии. Скорее, рука его просто легла на перегретую спинку сиденья, лишь кончики пальцев легко коснулись узкой бретельки лифчика, рельефно проступившей над ключицей сквозь белую ткань кофточки. Длинные волосы девушки метались на ветру, щекоча ему рот.

— Нет, — покусала губы София. — И плаща ее серого нет в шкафу. Все пусто. Ничего нет.

— Только не плачь, Софи, — Пепинь крепче обнял ее плечи.

— Да я и не плачу, — София зарылась лицом ему за пазуху. — Просто мама ушла, вот и всё.

Она подняла глаза, и Пепинь еще ближе притянул ее к себе.

Массивный, курчавый шофер, словно жирный барашек расплывшийся складками по сиденью возле поджарого Вилли, правил одной рукой, прижав толстый живот к рулю с пупырышками и свесив локоть за окно. На остановках, когда старая машина, дергаясь и фыркая, тормозила, едва не уткнувшись трамваю в зад, он откидывал голову на край спинки и задремывал, наполняя салон громким угрожающим храпом, однако, стоило трамваю шумно тронуться, встряхивался и машинально рулил следом, то и дело сонно опуская руки по бокам кресла и доверяя вождение складке на пупе, выдавившейся между расстегнутыми пуговицами рубахи, обтекшей руль волосатым слизняком и незаметными, но точными движениями направлявшей волгу вперед.

— Вы спите? — с опаской спросил Вилли, ткнув указательным пальцем в загадочную татуировку, украшавшую мясистое плечо шофера. Некогда изображала она падающую звезду с пышным хвостом, гордую комету, что ярко блистала в небесах, но теперь больше напоминала уродливый восклицательный знак, косо упавший и безнадежно увязший в волосяной поросли, мало-помалу выцветающий, чтобы бесследно сгинуть, как Тунгусский метеорит в тайге.

— Не сплю, — шофер, вздрогнув, схватился за руль.

— Но вы только что храпели, — дрожащим голосом возразила София. — Я сама слышала.

— Только на красный свет, — оправдывался тот.

— Все равно, спать за рулем нельзя, — Вилли нахмурился и поджал губы.

— Меня вчера бросила жена, — немного виновато сказал шофер и послал Софии усталый взгляд в зеркало заднего вида.

— А у меня сбежала мама, — жалобно протянула София, пытаясь совладать со спутанными сквозняком волосами.

— Это еще не повод, чтобы храпеть, — не уступал Вилли.

— Я не храпел, — шофер с хрустом переключил скорость.

— Пусть он храпит! — во внезапном приступе солидарности София повысила голос. — Пусть храпит, сколько хочет!

— Человека бросила жена, Вилли, — лениво поддакнул Пепинь.

Шофер крепче ухватился за скользкий руль, стремившийся вывернуться из подобной переваренному беляшу ладони, солнечные очки сползали по крупному пористому носу, а он то и дело большим пальцем насаживал их обратно. В салоне стоял дух его пота, бензина и дыма дешевых сигарет, из рации плыло сухое потрескивание вкупе с резкими обрывками переговоров между водителями такси и диспетчерами. Иконка Николая Чудотворца, прикрепленная скотчем к торпеде среди фото полуголых девиц, показывала два поднятых вверх пальца, по-византийски тонких и непорочных.

— Вы ей, небось, рога наставляли, — Вилли потыкал пальцем в изображения полуголых девиц. — Они все — ваши любовницы?

— Нет, — шофер улыбнулся.

— Утратили бдительность, — вальяжно развалившись на сиденье и закинув назад руку, смаковал ситуацию Вилли. — Позволили женщине себя усыпить. Как несмышленое дитя. Прискорбно.

— Я начеку, — сказал шофер. — Я не сплю.

— Вам только кажется, что не спите, — на лице Вилли расцвела широкая улыбка превосходства. — Вы, как бурундук, проспали за рулем всю свою жизнь. Последний шанс проснуться и увидеть мир таким, каков он есть.

— И каков он есть? — спросил Пепинь.

— Не встревай, Пепинь, это ведь не ты спишь за рулем, — Вилли протянул руку к ветровому стеклу и, растопырив пальцы, залюбовался многочисленными серебряными кольцами. — У тебя и прав-то нету.

— Пепинь сдаст на права, — пообещала София.

— Да, я сдам, — подтвердил Пепинь.

— Я дал ей все, что имел, — пробормотал шофер.

— Всего этим сукам слишком мало, — Вилли сжал окольцованную руку в кулак.

— Вилли, почему ты опять такой злой? Ты же не на работе, — София положила ладонь ему на плечо. — На тебя эти приступы злости накатывают волнами.

— Я ее буквально на руках таскал, — продолжал шофер.

— А теперь и руль не можете удержать, вот до чего дотаскались, — сказал Вилли. — На каждом перекрестке из рук упускаете.

— Я рулю, — буркнул шофер.

— Вовсе вы не рулите, хотя бы себя не обманывайте! Машина едет как всадник без головы, а мы — заложники, — он озабоченно оглянулся сперва на Пепиня, потом на Софию.

— Перестань дергаться! — София мягким жестом повернула его веснушчатый нос назад, в сторону движения.

— Я не дергаюсь, — ворчал Вилли, — но это ненормально, ехать с уснувшим шофером. Он нас убьет.

— Эта машина никогда не подводит, — сказал шофер. — Я могу вести ее с закрытыми глазами. Могу продемонстрировать, если хотите.

— Спасибо, мы уже видели! — Вилли остановил его поднятой ладонью.

— Почему она вас бросила? — спросила София.

— Я не знаю, — пожал плечами шофер. Восклицательный знак вытянулся в длину и на краткий миг, пока очки не вернулись на место, София увидела в зеркале большие покрасневшие глаза. — Я пришел после работы домой, а ее уже не было. Я еще плюшек с яблоками прихватил, она любит.

— Вот и я не знаю, почему ушла мама, — сказала София. — Просто ушла, и все.

— Родители уходят, раньше или позже, — философски ввернул Вилли.

— Не пори чушь, — шикнул на него Пепинь.

— Ночью не мог уснуть. Все время казалось, что она рядом, только руку во тьме протяни, но ничего там не было, одна холодная простыня.

— Может, надо было взять под мышку подушку? Хоть было бы за что держаться.

— Но она увезла свою подушку! — шофер бухнул лбом в рулевое колесо. — Все пропало, даже подушка.

Машина резко тормознула и остановилась посреди улицы, старая волга задыхалась вместе с рыдающим шофером. За спиной гудели.

— Мне так тяжко, так тяжко, — простонал шофер. — Я же ее на руках носил, и — на тебе...

— Надо было выбирать жену полегче, чтобы не перетрудиться, — брюзгливо поучал Вилли. — И самому стоило сбросить вес.

— Я хотел стать астрономом. У меня были большие планы, — не отрывая головы от руля, причитал шофер. — Хотел лететь на Марс, открывать новые галактики, а теперь редко когда взгляну на небо. Я и Пути-то Млечного уже не вижу.

— Лучше видеть путь, по которому мы едем! — посоветовал Вилли. — Млечный еще подождет.

— Не подождет, все слишком поздно, все упущено! — шофер медленно поднял голову и обратил к потолку взгляд страдальца. — В этой машине звезды вообще не видны.

— А что мешает пропилить люк в крыше? — Вилли стукнул кулаком в потолок с мягкой обивкой. — Ну сколько тут работы? Сможете пялиться на Большую Медведицу сколько влезет.

— Вы не понимаете, — вздохнул шофер.

— И хватит выть, как подавившийся костью пес на Луну. Марс вам все равно не светит, вы слишком объемный для Марса, никакого ракетного горючего не хватит, чтобы доставить вас туда. На Марс полетят мелкие китаезы.

— И моя единственная звезда ушла. Моя утренняя звезда...

— Сейчас зареву, — грубовато бросил Вилли, затем, поколебавшись, почесал в затылке и почти сочувственно добавил: — Видать, дела у вас и впрямь — сливай воду, чеши грудь.

— Моя жизнь кончена, я труп, — трагическим фальцетом выдавил шофер, внезапно побледнел и схватился за сердце, хватая воздух раскрытым ртом.

— Если собрались сыграть в ящик, советую прибегнуть к нашим услугам, можем тут же договориться, не откладывая, — льстивым тоном гробовщика предложил Вилли, достал из кармана визитную карточку крематория и бережно положил на панель рядом с Николаем Чудотворцем. — Не пожалеете, там все написано, расценки на обороте. Если покажется, что дороговато, то сразу скажу: цены договорные, мы всегда идем навстречу своим клиентам, особые скидки на Рождество, а также для утопленников и маленьких детей. И знаете почему? — он улыбнулся с фальшивой грустью. — Люди любят получать подарки, и мертвецы в этом отношении не исключение. В сущности, вам очень повезло, верно, в рубашке родились, так как именно сейчас у нас акция, месяц особо горячих цен, единственная возможность уйти из этого мира чуть ли не задаром, словом, фатально задешево.

— Задешево, говоришь? — шофер, морщась, жевал таблетку, которую дрожащими пальцами извлек из нагрудного кармана и большим пальцем затолкал под язык. Вернув себе, наконец, свой цвет лица, он медленно повернулся к Вилли, и тот инстинктивно подался к окну, рука сама собой нащупала ручку дверцы.

— Это было просто бизнес-предложение, ничего личного, — Вилли, заслонившись локтем, уставился на шофера.

Мужик поднял огромную лапищу, легко похлопал Вилли по плечу и, заведя мотор, произнес:

— Спасибо, друг, душевное спасибо!

— Не за что, — облегченно выдохнул Вилли, сложившись на сиденье обратной свастикой. — Дайте наш телефон всем своим друзьям. Пускай звонят, не стесняясь.

— Обязательно дам, такой телефон дороже золота, — пообещал шофер. — Вот только друзей у меня нет.

— Ни одного? — в голос Вилли закралось сожаление.

— Нету, — сказал шофер и вдруг рассмеялся. — Потому-то я и гоняю на такси. Я подсчитал, что уже дважды обогнул земной шар.

— Вам хоть немного полегчало? — заботливо спросила София.

— Даже очень полегчало, — шофер облизнул толстые губы и принялся мелодично насвистывать.

Какое-то время все слушали и следили за скользящим мимо городским пейзажем.

— Где-то я слышал эту мелодию, — заговорил Пепинь.

— Это из «Кармен», — подсказала София, — ария бедолаги Хозе.

— У этого чувака на чердаке точно сквозняк, — вращая глазами в сторону шофера, Вилли негромко ронял слова за спинку кресла. — Он дважды исколесил Землю и не встретил никого, кому бы мог дать нашу визитку!

— Говорят же, что музыка исцеляет, — пригнулся к нему Пепинь. — Пусть себе свистит. Иначе, стоит тебе достать свою визитку, всегда наступает неловкая могильная тишина.

— Да, пожалуй. Лучше так, чем когда храпит, — согласно кивнул Вилли, затем с надеждой поглядел на Пепиня: — Как ты думаешь, сам-то он позвонит?

— Оттуда не звонят, — скептически протянул Пепинь.

— Ну да, — вздохнул Вилли. — Чертовски трудно добывать клиентов. Почти никому ничего не надо, хоть даром гробы разбрасывай! Всем бы лишь шампанское лакать.

— Только не мне, — съежившись в своем углу возле окна, сказала София. — Теперь, когда мама ушла.

— Мама вернется, вот увидишь, она обязательно вернется, — твердил ей, как дешевые заклинания, Пепинь, легко касаясь губами ее уха.

— Я принесла свою памятную тетрадь, чтобы вы вписали какое-нибудь пожелание, — София вытащила из сумки тетрадную ракушку и покачала на весу, словно демонстрируя последнее, решающее доказательство суду присяжных. — А сейчас даже не знаю.

— По крайней мере письмо маман тебе оставила? — спросил Вилли.

— Была записка в большом конверте, приколотом кнопкой к наружной двери, — ответила София. — Крысья старуха сказала. Я обернулась и чуть в обморок не упала, когда увидела это чудище у нее на плече. Этот голый хвост, если б ты знал, до чего противный! Мне только крысы недоставало для полного счастья.

— Какого цвета была крыса?

— Белая, с колючими красными глазами, — София содрогнулась. — Я как-то все не могу и не могу привыкнуть, хотя она уже сто лет шлендрает по коридору, увешанная крысами как старая новогодняя елка, но на этот раз была только одна, зато огромная и толстая, почти с кошку, остальные наверное передохли. Уставилась на меня своими кровавыми гляделками. Фуй! Ненавижу.

— Не заводись, лучше давай показывай записку! — скомандовал Вилли.

— Не могу. — София опустила тетрадь на колени. — Утром, говорит, еще висела, а теперь ее Геракл съел. Видать, в белой горячке. Идиот! Он все время пристает к маме, все время.

— Тот самый, что всех осеменяет? — хихикнул Вилли.

— Нет, тот плевака со второго этажа — ветеран Второй мировой войны Владимир Владимирович, бывший летчик, он Берлин бомбами закидывал, — зло продолжала она. — Еле на ногах стоит, а всё воюет, только со своими. А у Геракла мать была гречанка, какая-то сенильная антифашистка. Он съел письмецо вместе со всеми кнопками. Даже их мне не оставил, пожадничал. Все подчистил, дотла. Ну не подлюга ли?

— Отпетый, — со знанием дела подтвердил Вилли.

— Это уж никакой не подвиг — чужие письма съедать, — осудил Геракла Пепинь.

— Зато не всякому под силу кнопки глотать, у Геракла стальное нутро, — возразил Вилли. — Неужто все съел?

— Одну якобы выплюнул крысьей старухе в дверную щель, а три других проглотил и еще язык показал, когда она пыталась дверь захлопнуть. Конверт даже не раскрывал, там же на месте целиком умял. Еще орал в коридоре, чужих писем он, мол, не читает. Джентльмен выискался!

Она умолкла, нахмурилась, что-то обдумала и спросила:

— Съедать чужие письма ведь еще хуже, чем читать их тайком, правда?

— Конечно, хуже, Софи, много хуже, — согласился Пепинь. — Съедать чужие мысли — это интеллектуальный каннибализм. Очень низко!

— Надо было письмо гвоздями прибить, — предположил Вилли.

— Слопал бы и с гвоздями, — ответила София со странной гордостью в голосе. — Ты его не знаешь. Он может!

— Кнопки глотает, — размышлял Пепинь.— Он реально целиком отъехал или как?

— Да нет же, в том-то и дело, что совершенно нормальный, когда трезвый, и вообще интеллигентный человек, какой-то ассоциированный профессор в университете, филолог, тихий и приличный, но как напьется, давай рюмки грызть, стекла есть, аж хрустят, у самого рот сплошь в крови, весь коридор закапан, — она глубоко втянула воздух. — Поэтому мама на Рождество подарила ему кружку из нержавеющего алюминия — в надежде, что он спасует. Да он не спасовал, выгнул кружке такой носик, как у сливочника. А теперь еще мое письмо сожрал, гад. Мое письмо! Кем он себя вообще воображает?

— Зубатый кусака, — сказал Вилли.

— Я этого больше не вынесу! — София выгнулась в дугу, ящерицей выскользнула из объятий Пепиня и начала брыкаться. Каблук ее туфли больно впился Пепиню в щиколотку.

— Тихо, тихо, успокойся! — скривившись от боли, Пепинь схватил девушку за руки, которыми она заколотила по спинке переднего сиденья, заставив Вилли втянуть голову в плечи и соскользнуть вниз.

— Хочешь, мы с Пепинем начистим морду этому Гераклу? — стоило Софии утихомириться, как Вилли осторожно выглянул из-за спинки.

— Ничего это не даст, — она поправила блузку и разгладила юбку над коленями. — У них там древняя лав-стори... Настоящий мексиканский сериал, только без счастливого конца. И все лишь от ревности к тому негру. Он ведь жутко любит маму, старый дурак, еще со школы, когда они ходили во французский лицей, оба в одном классе, на одной парте, и оба отличники. Господи, какой ужас! Мама колола его в локоть булавкой, когда он сталкивал ее со своей половины парты, — София повела глазами вокруг, словно ища поддержку маминым поступкам.

— Правильно делала, — сказал Вилли. — Это объясняет, почему он глотает кнопки.

— Травма детства, — добавил Пепинь.

— Там была проведена красная линия, — продолжала София. — Граница, которую нельзя нарушать, а он ее вечно ластиком стирал, когда мамы не было рядом. Нет, ну у них уже тогда все кувырком шло. С детских лет на ножах. А сейчас вновь упился с горя, дубина, и решил, будто это любовное послание тому негру. Прямо-таки Яго! Взял и проглотил. Бедное письмецо. Плещется в его толстом грязном брюхе. И как я теперь узнаю, что мне писала мама, ну как?

— Будь он чревовещателем, — поскреб в затылке Вилли, — можно бы заставить его прочесть вслух.

— Отличная мысль.

— Даже если бы мог, ни за что не прочел бы. Для того и съел, чтобы другим не досталось.

— Да, хорошего мало, — подвел итог Пепинь. — Но ты не волнуйся, Софи, все еще будет хорошо.

— Ничего не будет хорошо, Пепинь, но я хотя бы взяла немного денег, — она запустила руку за блузку и вытащила несколько купюр. — У меня было припрятано. На печке, рядом с молочными зубами.

— У тебя молочные зубы на печке? — Пепинь скосил глаз в вырез блузки.

— Все до единого, — подтвердила София и посмотрела вверх. — У сверчка.

— На, сверчок, мой зуб молочный, дай взамен зуб костяной, — продекламировал Вилли и протянул руку к деньгам. — Дай-ка ты мне, у тебя пальцы дрожат, еще вылетят с ветром в окно.

— Нет, я сама, — София сжала купюры в кулаке и окликнула шофера: — Отвезите меня в церковь, я хочу сделать пожертвование Господу. Чтобы он наставил маму на ум, — она запнулась и тревожно посмотрела на Пепиня. — У меня сильно тушь течет?

— Не течет, — сказал Пепинь. — Ты верующая?

— Мама верует, — вздохнула София. — Я же ради нее.

— Тогда дай, наконец, свою тетрадь! — Вилли, выгнувшись далеко назад, вырвал ее из рук. — Мы тебе сейчас напишем.

Держа колпачок шариковой ручки в зубах, он нацарапал: «Софи, мы с тобой. Во веки веков! Три друга мстят до гробовой доски».

— Ну как, нравится? — Он подписался и вручил тетрадь Пепиню.

— Может, не надо мщения? — одной линией Пепинь нарисовал под текстом розу и многозначительно сказал Софии: — Она красная.

— Да, — улыбнулась София.

— Без мщения нет ништяка, — небрежно бросил Вилли.

— Я тоже хочу отомстить, — сказала София. — Как бы я сейчас врезала тому негру!

Она потрясла тетрадью, оттуда выскользнула чернобелая фотография и порхнула Пепиню на колени. Юная девушка в рваных джинсах стоит посреди Домской площади, вокруг длинноволосые хиппи, у одного гитара. Девушка, вскинув руку, показывает два пальца в знак победы, как Николай Чудотворец с передней панели, все радостные, улыбаются, утреннее солнце сияет, и длинные тени молодых людей тянутся по брусчатке площади куда-то вдаль.

— Это моя мама, — София стукнула красным лакированным ногтем по серой фотографии. — Когда была молодая.

— У тебя красивая мама, — сказал Пепинь и посмотрел на Софию. — Вы похожи.

— А этот длинноволосый гаврик с ней рядом — тот самый Геракл. Только тогда еще совсем тоненький. И стеснительный, — как бы вопреки желанию добавила она.

— Совсем не похож на того, кто мог бы есть рюмки, — протянул Пепинь, изучая фотографию. — Не говоря уже о чужих письмах! Такой одухотворенный.

— Не напоминай мне больше об этом съеденном письме, — София пригнулась ближе к окну. Там вверху, в синеве, одинокий след реактивного самолета пересекал небосвод, ее сердце сжалось, может статься, это улетает мама. Там, в крохотном самолетике, едва различимом на кончике белого следа. Вместе с негром. Он увозит бедную маму, как черный крот — Дюймовочку. Но куда, куда? Она сидела, сжавшись в комочек, уставив немигающие, обиженные глаза в тающий след самолета, который постепенно поглотили скользящие мимо тяжелые, облупившиеся фасады с колоннадами и пустыми балконами, на которых почти никогда никто не стоял, словно они были заминированы в одну из последних войн, прокляты или просто предназначались для птиц, а не для людей.

— Тогда он их еще не ел, — она немного отодвинулась от окна. — Это были совсем другие времена. Мама говорит, что тогда люди жили, а не просто существовали. Тогда были идеалы.

— В том-то и дело, — сказал шофер. — Мы верили.

— Во что же вы так верили? — спросил Вилли.

— В будущее, — ответил шофер, крутя руль.

Желтая волга вывернула на улицу Бривибас. Вертя и потряхивая округлым задом в синеватом облаке выхлопов из прокопченных труб глушителя, она враскачку обогнула памятник босоногому Ирбитису. Маленький бронзовый художник, уперев правую пятку в левое колено, сидел на краю усаженного вянущими цветами пригорка — бывшего бомбоубежища, — и глядел, как они проезжают мимо. Казалось, он набрасывает профиль Софии, египетской фреской мелькнувший в хромированной раме узкого окна старой волги, ее словно протянутый для поцелуя подбородок и чувственные губы, растрепанную кудель волос и выразительный глаз под круто выгнутой, как крыло ласточки, бровью, придававшей лицу нервное, беспокойное выражение, будто девушка не до конца понимала, что происходит с ней, со всем миром, с измученными жарой и городским смогом прохожими, что медленно шагали сквозь густой, вонючий воздух, волоча за собой по мягкому, облепленному выплюнутыми жвачками тротуару короткие пыльные тени полудня.

Кто-то, захлопнув за собой стеклянные двери, проскользнул в Художественный театр, где в темном бункере зала, укрывшись за тяжелой железобетонной драпировкой фасада, как за броней огромного дзота, шла репетиция. Одна девушка, не получив вожделенной роли, беззвучно рыдала за пыльными кулисами, и осветитель, нахмурив морщинистый лоб, следил серыми глазами за дрожащей спиной и выступающими под тесным трикотажем цыплячьими лопатками. Он старался подавить в себе желание направить все прожекторы так, чтобы раскрыть в лучах сцены и славы эту прекрасную девушку, вечную статистку, которая выносит поднос, и за которой он всегда безмолвно, выкуривая одну сигарету за другой, наблюдал со своей высоты. Режиссер во втором ряду пустынного зала, окутанный облаком сигаретного дыма, одиноко бил в ладони и лаял на актеров как перегретый пулемет, пока не устал, не встал тяжело на ноги и, опираясь на спинку переднего сиденья, не разразился сухим кашлем курильщика. Актеры, как по сигналу, спешно покинули сцену, а девушка с подносом на цыпочках выбежала из-за кулис и встала посреди сцены, ее лицо украсилось ослепительной улыбкой, широко раскрытые глаза стыло блестели, пластмассовый поднос в протянутых к режиссеру руках предательски качался, будто она старалась удержать равновесие на палубе тонущего корабля. На сегодня довольно, устало помахал режиссер уходящим актерам. Да уберите же этот поднос, черт возьми! Девушка на цыпочках сделала несколько шагов к режиссеру и, внезапно потеряв сознание, свалилась со сцены. На миг она застыла в воздухе над красной обивкой рампы, вытянув руку с подносом, словно собиралась взмахнуть крылом, затем поднос улетел и со звоном врезался в пол. Настала тишина. Я ее убью, промычал сквозь стиснутые зубы осветитель и, обжигая пальцы, зло вдавил в консервную банку окурок сигареты, тот потух и замер среди себе подобных, павший на фронте и сгоревший в ожидании победы неизвестный солдат в братской могиле.

— Где тут поблизости найдется какая-нибудь недорогая церковь? — потягиваясь на сиденье, с притворным зевком рассеянно спросил Вилли.

— Почему вдруг недорогая? — вздрогнула задетая София.

— Ты же не собираешься жертвовать все деньги? — Вилли качнул подбородком на букетик банкнот, торчавший из ее маленького кулачка.

— Нет, лишь чуть-чуть, — София стиснула дензнаки крепче. — Свечку поставлю. Это недорого.

— Разве свечки ставят не за покойников? — осторожно осведомился Пепинь.

— Думаешь, этот негр ее уже прикончил? — София подскочила в испуге. — Задушил, как этот монстр Отелло?

— На наследство надеешься? — Вилли покосился назад через потрескавшуюся спинку.

— Идиот! — София двинула ему сумочкой между глаз и всхлипнула. — У мамы же ничего нет.

— Ну а с чего бы кому-то душить твою мать? — беспомощно воскликнул Пепинь. — Ты что, совсем уже?

— Прости! — София большим пальцем отерла глаза. — Просто мама театральная, такая театральная!

— В этом отношении ты от нее не отстаешь, — улыбнулся Пепинь.

— Это работа сделала ее театральной куклой, — сказала София. — Я никогда не разберу, когда она взаправду улыбается, а когда притворяется.

— Зачем бы ей притворяться? — спросил Пепинь.

— У мамы это в крови, она же всю жизнь работает в этом своем отделении для умирающих, пришла туда после медучилища, совсем молоденькой, — пояснила София. — А там все время надо делать перед больными вид, что они выживут, но мама говорит, сколько ни реанимируй, под конец все всё равно умирают и — прямиком к тебе, Вилли, в твою чадящую печь, — она опасливо передернула плечами и сухо добавила: — Такая безнадежная у нее работа.

— Зато святая, — тихо проговорил Пепинь.

— Да, святая, — согласилась София. — И оттого у нее такой кошмарно безжалостный характер. — Ее голос снова стал иронично враждебным. — От большой святости.

— Значит, мы с твоей мамой партнеры по бизнесу, — радостно произнес Вилли. — Вот приятный сюрприз!

— То-то мама говорит, что у нее единственная радость в жизни — поторговать цветами у кладбища в те дни, когда нет дежурства в отделении, — рассмеялась София. — Тогда она хоть немного отдыхает от мертвецов. Можешь себе представить?

— А что, могу, — кивнул Вилли. — Только ведь и на кладбище вроде как мертвяков хватает. Кубометрами везут.

— Нет, нет! — София отрицательно помахала банкнотами. — Мама никакая не дура, она знает что делает. Это закрытое кладбище, там уже давно никого не хоронят.

— Ну, если больше не хоронят, — тоном знатока согласился Вилли, — тогда другое дело.

— И там так красиво, — вздохнула София. — Особенно весной, когда прилетают скворцы, когда поют соловьи и между могилками всё зеленеет. Мы раньше обе торговали рядом со старой часовней, у меня нос едва торчал из-за прилавка, когда я уже начала торговать, и я хорошо умею торговаться, очень хорошо, с малых лет. Мама права, главное — правильно улыбнуться, улыбка открывает кошелек покупателя. Она всему меня научила: как нарезать еловые лапки, как наломать вербы весной, а позже набрать ромашек и других полевых цветов. Я всякие траурные и красивые букетики вязать умею. — С улыбкой, как бы продолжая вспоминать о приятном, она добавила: — Мы бы вообще не выжили без тех цветочных денег, сдохли бы с голоду.

И вновь лицо Софии жалобно сморщилось.

— Только не плачь!

— Мама любит птичьи голоса, особенно когда защелкают соловьи или когда дрозды прилетят. Они вроде бы черные, но перья так и переливаются, если присмотришься, — сквозь слезы выдавила София и повернула просветленное лицо к Пепиню. — Понимаешь?

— Я понимаю, — Пепинь кивал, быстро смаргивая. — Я все понимаю, Софи.

— Дрозды ведь не такие уж черные, правда?

— Конечно. Только успокойся, ради бога, успокойся же наконец!

— Дрозды черные, — возразил Вилли.

— Ты слепой, Вилли! — рявкнул на него Пепинь. — Они переливаются всеми цветами радуги.

— Я серьезно не понимаю, что со мной, — быстро, взахлеб, чуть ли не речитативом говорила София, разобрать отдельные слова было нелегко. — Всякие дурные мысли к сердцу подступают. Я видела сон, будто мы с мамой поднимаемся в гору, идет снег и жутко метет, и гора эта почти вертикальна, вокруг одни скалы, и мы кое-как карабкаемся наверх, помогая друг другу, но до вершины ненормально далеко, а у нас с собой только большой черный зонт, под которым мама стоит у кладбища, когда торгует цветами. Мы как-то держимся под ним, чтобы спастись от снега и ветра, вцепились в ручку вдвоем, и вдруг сильный вихрь срывает нас, словно пушинки одуванчика, со скалы вместе с зонтом, а мы, как две дуры, не успеваем его вовремя отпустить, и вот под нами уже пропасть, и вот мы летим в каком-то тумане среди ледяных мрачных облаков, держась за его тоненький стебелек, и уже ясно, что зонт не выдержит двойного веса, и тогда мама отпускает ручку и оставляет меня одну висеть между небом и землей.

София умолкла, затем, подумав немного, добавила:

— Она ужасная эгоистка.

— Зато ты чересчур крепко держишься за вещи, — поддразнил ее Вилли.

— Вся моя вещественность в этой сумке, — София сильнее зажала сумочку под мышкой. — Если не считать пони, которые остались дома.

Мимо тяжело скользнул бывший кагэбэшный Угловой дом, за ним тянулись сверкающие на солнце витрины магазинов с раскаленными пластмассовыми манекенами, сплошь одинаковыми, словно откалиброванными, казалось, они вот-вот расплавятся от зноя, как плавятся восковые пешки, оставят после себя мокнущие в медовых лужах кучки скомканной одежды, их голубые арийские глаза оцепенело и завистливо пронзали толпу прохожих и открытое кафе на другой стороне улицы, где в такой же, только открытой, витрине люди с чашечками в руках громко смеялись и разговаривали, двойняшки в цветастых платьицах с красными бантами в соломенных волосах болтали не достающими до пола ногами и, синхронно поднимая ложки, в охотку уплетали пирожные со взбитыми сливками, перемазавшись кремом по самые уши, а их родители терпеливо протягивали через стол загорелые руки, отирали маленькие рты большими салфетками, а сами пили из высоких запотевших бокалов игристое вино, которое пузырилось и выстреливало в воздух облачка капель, приятно щекоча ноздри. Все радовались жизни, только усталые, пыльные манекены в черных костюмах и накрахмаленных белых рубашках стояли торжественно, неловко и неподвижно, словно готовясь заступить на почетную вахту у гроба некого старика, который только что умер на шестом этаже над кафе, успев, однако, с последним вздохом шепнуть на ухо своей старушке долгожданные слова, те единственные, ради которых мы живем, и седовласая дамочка упала ему на грудь под стук трости о щелястый паркет и обеими руками стиснула своего Янчика, не желая отпускать, не оставляй меня, не оставляй здесь одну, пока сын, наконец, силой, неохотно, но настойчиво не оттянул рыдающую мать в сторону, чтобы дать невестке закрыть старцу глаза и чайной ложкой засунуть обратно выпавший в агонии язык, который он, старый ироничный шут, уходя, все же умудрился показать миру, и невестка быстро, опершись коленом на край кровати и боязливо перегнувшись через мертвеца, дрожащими руками подвязала ослабевшую челюсть, туго притянув ее платком к голому затылку, и собрала в складки иссохшие, небритые щеки, наколдовав на губах замершую загадочную улыбку, столь спокойную и одухотворенную, какая бывает только у мертвых и вовсе не предназначается живым, ибо обращена внутрь, вниз, прямо в черную бездну. О боже, до чего противно, противно до чего, затянув торопливо узел, невестка как ужаленная отскочила от кровати и, подбежав к раскрытому окну, с огромным облегчением выбросила обслюнявленную ложку наружу, наконец-то этот бред кончился, она запустила ложку в залитый солнцем воздух, угодив в стайку воробьев, которые ловко брызнули во все стороны скромным прощальным салютом, а ложка кувыркалась дальше, наискось, все быстрее и быстрее, быстро, как сама жизнь, золотисто сверкая и крутясь на солнце, словно обезумевший бумеранг, который никогда, никогда больше не вернется, пока не ткнулась мягко в тент, укрывший овальные столики кафе подобно низкому заботливому крылу курицы-наседки, и, скользнув к самому краю выгоревшего брезента, будто бы мгновение поколебавшись, качнулась, медленно перевалилась через край и булькнулась некой элегантной пышнотелой даме прямо в чашку с кофе. Женщина, продолжая читать глянцевый журнал, машинально взяла упавшую ложку тремя пальцами и размешала сахар. И так я сижу тут часами и чего-то жду в своем черном костюме, что твоя ворона, как манекен из витрины напротив, и притворяюсь, будто читаю. Как странно, мужчины оглядываются на ту длинноногую куклу, а мимо меня проходят, будто я воздух, хотя у меня такой же черный костюм, что и у нее, только лучше, и у нее на лацкане роза из жатой бумаги, а у меня настоящая, немного привядшая, зато душистая. Подошла официантка и с привычной любезностью спросила, как ей нравится кофе. Обалденный, рассеянно ответила она, немного отодвинув журнал от лица и перелистнув страницу. Официантка поспешила к следующему столику, и дама послала ей в спину улыбку, узкую, как листок плакучей ивы, однако большие серые глаза не улыбались, в них блеснуло и тотчас погасло отчаяние, подобное редкому языку пламени, что на миг прорывается к поверхности годами тлеющего торфяного болота, чтобы тотчас же погаснуть, быть подавленным и проглоченным, силой воли загнанным глубоко под ложечку, едва ли не до позвоночника. У вас две ложки в чашке, донесся неясный мужской голос от соседнего столика, и дама рассеянно вынула лишнюю ложку из чашки и бросила ее на салфетку, даже не взглянув на мужчину, будто ей всё, буквально все было безразлично. Мужчина, усмехнувшись, поднялся и без позволения сел за ее столик, прямо напротив, и у женщины не хватило духу закрыться журналом, она лишь сощурилась, чтобы хоть как-то укрыться от колючего взгляда. Мужчина взял ложку с салфетки и, облизав ее, многозначительно сказал, что она кладет слишком много сахара, а ведь сахар белая смерть. Смерть не имеет цвета, ответила она, и, чтобы он не вздумал вернуть эту ложку в чашку, прикрыла ее ладонью, словно оберегая невинность. Однако, сказал мужчина, смачно вгрызаясь в черенок ложки, чистое золото. Небось, самоварное, смущенно улыбнулась дама и едва не фыркнула, но сдержалась, она не рассмеется, с чего бы ей смеяться? Настоящее, настоящее, 583-й пробы, я работаю с золотыми зубами, не часто, но случается, небрежно возразил мужчина, и его гладко выбритая яйцеобразная голова утонула в плечах, напоминая голову гордого орла-стервятника, и солнце золотисто подсветило кудрявые волоски на руке, обозначив контуры мускулистых предплечий. Он что же, зубной врач, так умно рассуждает, облизала она тонкие губы в перламутровой помаде. Только на уровне хобби, зато у вас очень красивые зубы, он поднял голову и широко улыбнулся, сверкнув на солнце золотыми передними зубами. И вправду две ложки! Дама в удивлении прикрыла рот ладонью, округлила глаза и наконец, не сдержавшись, глупо рассмеялась. Как это могло выйти? Откуда она взялась? Дама вопросительно огляделась. Божий дар, мужчина ткнул пальцем в небо. Ложка? Нет, это вы божий дар. Дама молча отвернулась, ее растерянный взгляд перебежал улицу и встретился с неподвижным взглядом манекена, со взглядом монашки, который как бы говорил, не делай, этого, не делай, не будь дурой! А я вовсе не дура, обиженно возразила она. Вы самая умная женщина, какую я когда-либо встречал, бархатным голосом говорил мужчина и через столик положил руку на ее узкую кисть. У вас такая красивая ручка! Опустив голову, она глядела на сильную руку мужчины, собираясь выдернуть свою, но он немного крепче сжал пальцы женщины, ровно настолько, чтобы она, наконец, сдалась и, уступая, покраснела. Нет, ну... беспомощно выдавила она, я, наверно, и вправду последняя дура.

— Гляньте-ко, вон Освальд! — показал пальцем Вилли на столик скользящего мимо кафе, за которым сидела парочка. — Опять целует дамочкам ручки.

— Где? — Пепинь перегнулся через спинку кресла вперед.

— Ну тот, лысая башка.

— Не вижу.

— Ты художник, но порой слепее крота, — укорил его Вилли. — Уже проехали. Но тебе стоило его видеть, это же был Освальд. Расфуфыренный, как павлин.

— Что за Освальд? — спросила София.

— Мой напарник, ты его не знаешь. Он регулярно цепляет в кафе девиц, а потом приглашает в каморку в крематории заняться любовью.

— И они идут в крематорий? — заинтересовалась София.

— Как мотыльки на горящую лампу, — восторженно проговорил Вилли. — Говорит, ему ни одна не в силах отказать. Освальд ведь не сразу говорит, что поведет в крематорий, он жутко хитрый. Поначалу говорит, мол, хочет показать, какую катушку для спиннинга он купил.

— А с чего бы нормальной девушке идти смотреть на какую-то катушку для спиннинга? — сдвинула брови София.

— Женщины падки на технику, — небрежно сказал Вилли. — А он строит из себя рыбака, хотя на самом-то деле ловит девчонок, только они этого не понимают. Или понимают, когда уже поздно и крючок в губе.

— Ты же опять заливаешь, Вилли, да? — недоверчиво улыбнулась София. — Признайся!

— С чего бы мне заливать? — сказал Вилли. — Он говорит, что на спиннинг можно подцепить любую блондинку. Главное — подсечь в нужный момент.

— Кого подсечь? — спросил Пепинь.

— Да рыбку же! — громко расхохотался Вилли. — У тебя порой вопросы, как у последнего лоха.

— Никогда в жизни не пошла бы глядеть на какую-то катушку для спиннинга, — категорически заявила София, покосившись на Пепиня. — Да еще в крематорий!

— Потому что ты глубокая, интеллигентная девушка, — сказал Пепинь.

— Ты вправду так думаешь, Пепчик? — София прижалась ухом к его плечу.

— Да, — Пепинь положил руку на ее узкую коленку.

— А моя мама считает, что я всего-навсего вертихвостка.

— Это не так, — ладонь Пепиня несмело поднялась чуть выше.

На перекрестке загорелся красный свет.

Движение встало, как бы соблюдая минуту молчания, очередь машин под скрежет тормозов застыла в синеватых клубах выхлопных газов, один лишь разносчик пиццы на скрипящем велосипеде продолжал стоя давить педали в узком просвете между зеркалами машин, пока не остановился прямо под светофором. Он стоял со стынущей пиццей в плоском рюкзаке, одной ногой опершись на асфальт, взглянул сверху искоса в открытое окно волги на Софию и подмигнул, она надула губки и отвернулась. Загорелся зеленый, продавец пиццы остался позади. София улыбнулась.

— Потом смотаемся в твою мастерскую, — сказал Пепиню Вилли.

— У меня больше нет мастерской, — бросил в ответ Пепинь. — Альберт меня выставил.

— И где же теперь мой начатый портрет? — капризно спросила София. — Мой левый глаз, который ты успел нарисовать?

— Этот глаз, как бы тебе сказать, — замялся Пепинь. — Этот глаз теперь в Лесных Озерах вместе с другими картинами. Альберт все побросал в тракторный прицеп и отвез на свалку.

— Мой глаз на помойке?

— По ночам глядит на Млечный Путь, — хихикнул Вилли. — Из какой-нибудь кучи навоза.

Пепинь молчал.

— Ты так старался, Пепинь, — София накрыла его руку своей. — Помню, позирую, у меня уже глаза слипаются, а ты всё рисуешь и рисуешь. А за окном всю ночь трещали цикады.

— Это был третий глаз, — сказал Пепинь.

— Стало быть, у тебя на городской свалке персональная выставка, — Вилли протянул меж сидений жилистую руку. — Поздравляю!

— Может быть, так даже лучше, — Пепинь отодвинул его руку. — Начну все заново, с чистого листа. Я там был после, думал, что-нибудь да найду, но там одни чайки летают над нескончаемыми грудами мусора, их так много, аж в глазах бело, пару раз крылом по голове схлопотал, пока бродил по свалке.

— Бедняжка, — София прильнула тесней к плечу Пепиня.

— Я сел на старый диван и нарисовал одну чайку, — улыбнулся Пепинь. — Одну чайку из тысячи. Но не первую попавшуюся.

— Для затравки? — спросил Вилли.

— Да, — сказал Пепинь. — Она на другом конце огромного дивана сидела на круглом подлокотнике, чистила клюв о ржавую пружину и не обращала на меня ни малейшего внимания, как будто меня там не было, мне даже на миг показалось, что меня там и вправду нет, так спокойно она чистила свой здоровенный клюв... Страшно выежистая, такая ненормально надменная и упрямая. Диван был вообще-то старый, но крутой, набитый не поролоном, а морской травой. Когда я сел, пружины забренчали, как струны старого клавесина, и я буквально утонул в мягких водорослях, они обнимали меня со всех сторон, и казалось, что мы с чайкой подымаемся в воздух вместе с диваном, совсем немного, на одну пядь, а может и меньше, и вокруг не было больше ничего, лишь крики чаек, и в этот миг я все понял.

— Что ты понял? — спросила София.

— Все, — ответил Пепинь. — Теперь я все вижу по-другому.

— И меня?

— И тебя, Софи, — кивнул Пепинь. — Гораздо отчетливее.

— Ты же сделаешь еще один мой портрет?

— Конечно. И он будет гораздо лучше, — пообещал он. — Ты будешь стоять на солнце, и тень от шляпы наполовину закроет лицо, так будет таинственнее. Только мне сначала надо найти, где жить.

— Можешь переспать в каком-нибудь пустом гробу у нас в конторе, когда я дежурю, — предложил Вилли.

— В гроб я вовек не лягу! — сказал Пепинь.

— Так поначалу все думают, — усмехнулся Вилли. — Что ж такое ты сотворил, чтобы мастерскую потерять?

— Мы с Жоржиком хотели сделать летающий лимузин с вечным двигателем, — признался Пепинь и тяжело вздохнул. — Жоржик отвечал за начинку, а я за дизайн. Эстетический аспект также имеет значение.

— Конечно, надо, чтобы все было красиво, — поддакнула София. — Мне, например, никогда не наплевать, как я выгляжу.

— Ты всегда хорошо выглядишь, — сказал Пепинь и продолжал: — Альберт вложил цветочные деньги. Купили на авторынке в Румбуле жигуленок и переделали. Багажник сняли, а вместо него приварили две спутниковых антенны, каждую со своей стороны, как крылья бабочки, только сзади.

— Разве в природе кто-нибудь летает с крыльями в заднице? — осторожно справился Вилли.

— Я не знаю. Может, какая-нибудь мошка-однодневка? — Пепинь огляделся, словно она трепыхалась рядом в салоне. — Вообще-то мне без разницы, что в природе. Природа не критерий. Это было произведение искусства.

— Ты его не критикуй! — обрушилась София на Вилли. — Потому-то латыши и не могут ничего создать, что то и дело критикуют один другого.

— Я окрасил корпус ярко-красным, — с обидой в голосе продолжал Пепинь, больше обращаясь к Софии. — Да еще зеленые чешуйки на боках нарисовал для лучшей аэродинамики. Было похоже на крылатого головастика.

— Когда я была маленькая, я часами смотрела на головастиков в пруду, — расцвела в улыбке София. — Зачерпну в ладони, а они так смешно брыкаются и щекочут пальцы, такие скользкие и мягонькие, со смешными хвостиками, они глядели на меня своими выпученными глазенками и разевали круглые ротики, будто хотели что-то сказать.

— Скорей всего, орали, чтобы ты отпустила их обратно в пруд, — Вилли покосился на Софию.

— Я их и так отпускала, — нахохлилась София.

— Драндулет ваш полетел или как? — деловито спросил Пепиня Вилли.

— Нет. Наверно, Жоржик напортачил где-то внутри, вроде бы хороший механик, золотые руки, но ничего не вышло. Может, и в чертежах что-то было не так.

— А где можно достать такие чертежи? — спросила София.

— Здесь же, на Матвеевском рынке, — слегка смутившись, признался Пепинь. — Жоржик надыбал как-то раз.

— Мы с мамой тоже все на рынке покупаем, — София в утешение положила руку Пепиню на колено.— Там всё дешевле.

— Не о цене речь, Софи, деньги вообще грязь, — нервно возразил Пепинь. — Это была вырезка из газеты, где новосибирские атомщики описывают, как из обычной воды из-под крана простым сепаратором для молока можно выжать космическую энергию. И совершенно даром! Эта энергия исходит напрямую из Млечного Пути, из самого центра галактики. Она вокруг нас. Только руку протяни, — Пепинь по-над спинками кресел протянул руку к ветровому стеклу, словно запускал в воздух голубя.

— С протянутой рукой по жизни далеко не уйдешь, — скептически хмыкнул Вилли.

— Я же не говорю, что эту энергию можно взять голыми руками, — Пепинь опустил ладонь. — У нас был агрегат. Но паскудство в том, что Альберта чуть кондрашка не хватила, пока он вертел рукоятку сепаратора. Он там, на заднем сиденье, бился, как полудохлый карп в пустом лотке рыбного павильона, под конец смотреть было жалко.

— Слабак этот твой Альберт, — проворчал Вилли.

— Что ты! Бывший десантник, только ему гранатой крышу снесло, — сказал Пепинь. — Наверно, надо было у жигуля окна открыть, чтобы не задохнуться, но стекла закисли и полностью запотели. Он всю ночь перед полетом пил, будто бы для храбрости, но мне кажется, что с горя.

— А у него-то что за горе? — спросила София.

— Ему не везет в любви, — Пепинь посмотрел на Софию и покраснел. — Мы вообще хотели взлететь, по возможности не привлекая внимания, фактически тайком. Это был пробный полет.

— Рано поутру с росистой травы с рассветом вместе, когда просыпается природа и запевают первые соловьи? — издевался Вилли.

— Вот именно, Вилли, всё именно как ты говоришь, — Пепинь усиливал свои слова энергичными кивками. — И Альберт в самом деле вертел эту рукоятку так, что жигуленок буквально трясся, будто бы в нем некая безбашенная парочка демонстрировала в бешеном темпе все позы Камасутры, одну за другой. Потом окна запотели, и он уже ничего не видел, и вообразил, что летит себе в тумане среди облаков, точно как ты, Софи, в своем сне. Просто чудо, как вы не встретились. И Альберт орал во все горло, буквально в экстазе: «Я лечу, я лечу, о боже, ведь я лечу!» — Пепинь умолк, убрал волосы с выпуклого лба и кротко добавил: — Но мы никуда не летели.

— Жаль, — прошептала София.

— Да, — сказал Пепинь. — И тут нахлынуло жуткое разочарование, когда я открыл дверцу и Альберт увидел, что я стою по щиколотку в росистой траве, на земле, а не на краю облака. Он стал медленно вертеть рукоятку и посмотрел на меня такими глазами, будто я ему вторую ногу оторвал.

— А куда делась первая? — тоном сестры милосердия спросила София.

— Оторвало в Афганистане, теперь вместо нее деревянный протез скрипучий, я ему все время говорю, что надо бы смазать, а он не слушает, говорит... он говорит... — Пепинь умолк и, сглотнув, тяжело закончил: — Мол, от жизни такой лучше скрипеть протезом, чем зубами. Война — страшная штука, Софи.

— Да, так говорят, — подтвердила София.

— Потому-то он так рвался летать, так рвался! — сказал Пепинь. — Больше, чем все мы. Я смотрел, как Альберт сидит с сепаратором, зажав его между ногой и протезом, а у самого руки дрожат. Я и впрямь не знал, что делать. Наверно, мы не умеем проигрывать с честью.

— И что ты сделал? — спросила София.

— Помог ему выбраться наружу, — сказал Пепинь. — И дал рисунок. Пока Альберт бесновался, я наскоро набросал, как эта колымага поднимается над деревьями и его бородатая рожа нам улыбается в окне. Он долго разглядывал рисунок, и мне уже казалось, что порвет, но не порвал, аккуратно сложил, сунул в нагрудный карман и пробормотал, что покажет внукам. Только у Альберта нет ни детей, ни внуков, он одинок и высох, точь-в-точь собственный деревянный протез, — Пепинь тяжело вздохнул. — Во всем виноват этот проклятый молочный сепаратор, колол глаза, как репей, в самой середине двора, пока не дождался своего часа, гад! Я однажды не выдержал, обложил его огурцами и помидорами, думал, напишу оригинальный натюрморт. Тут как раз Жоржик приперся с рынка с деревенским салом за пазухой. Нам, наверно, не стоило читать газету, в которую это чертово сало было завернуто.

— Это была та самая газета? — наивно спросила София.

— В том-то и беда, что та самая! — Пепинь принялся грызть ногти.

— Но жигуленок-то самый настоящий жабенок! — София наморщила носик и внешней стороной ладони выбила Пепиню пальцы изо рта. — Абсолютно не удивляюсь, что он не смог взлететь.

— Мы с Жоржиком с самого начала говорили, что нечего мелочиться. — Пепинь вытер ногти об рубашку на груди. — Что надо сразу брать волгу, что жигуль не потянет. К вечеру Альберт вроде малость отошел, начал что-то подсчитывать на счетах с деревянными косточками. Я всю ночь не мог уснуть от стукотни, так сильно он ими щелкал. Я раза два пробовал подсунуть ему карманный калькулятор, но он отказывался и до рассвета сводил концы с концами. Наконец с красными глазами, скрипя протезом, как огромная цикада, он выполз из своего логова и торжественно преподнес деньги на волгу, такой основательный, перетянутый резинкой от трусов пакет. Мы с Жоржиком рты и разинули.

— Где это он огребает столько денег? — с легкой завистью спросил Вилли.

— Под кроватью, — пояснил Пепинь. — У него там деревянный чемодан с деньгами, перетянутый поясом десантника, пряжка так и сверкает, он ее каждую неделю зубной пастой надраивает, говорит, надо быть всегда готовым.

— К полету? — спросила София.

— Нет, только к мировой войне, — ответил Пепинь. — Оттого-то он и отказался от калькулятора, после войны, мол, все равно ничего не будет.

— Фатальный кекс, — сказал Вилли. — Хорошо, что еще раз вам поверил.

— Да, поверил. — Пепинь замялся. — Но...

— Что ты нарисовал на волге? — оживилась София.

— Трехглавого дракона во всю длину, — Пепинь развел руки в стороны. — Одну голову с открытой пастью на капоте и две на крыльях, они извергали красное пламя, и еще крылья по бокам, а сзади хвост как у павлина. Это был настоящий летающий динозавр! От волги там, правда, мало что осталось, оленя — млекопитающее, которое не летает, — Жоржик сразу сточил с капота, затем со сварочным аппаратом пару раз прошелся по корпусу, колеса ему, видите ли, вообще пофиг, они только мешать полету будут.

— Ну и как? — нетерпеливо прервал Вилли. — На этот раз сработало?

— На этот раз Альберт с Жоржиком взялись капитально, рукоятку сепаратора крутили вдвоем, упершись ногами в панель инструментов, — Пепинь выдержал долгую паузу, — пока не обосрались. Словом, мы хором обделались, и все закончилось полным жопито. Да и волга тоже не потянула, вот уж русское дерьмо, бле-е-е, — он презрительно сплюнул за окно.

— Надо было молотком жахнуть, — рассудила София. — И прекрати ругаться! Тебе не пристало. Если будешь ругаться, я выйду из машины.

— Извини! — устыдился Пепинь. — Но мы жахнули молотком. Жоржик кувалдой три часа колотил, орал, что заставит эту шлюху летать, пока соседи не вызвали бригаду, его повязали и увезли в дурдом. Как обычно. А я дал деру. Ну, — Пепинь рассмеялся, — эти пузаны-санитары не могут бегать. Только одно и умеют, что у депрессивных пайку съедать. Бедняга Жоржик дико размечтался, как мы поднимемся в воздух и трижды облетим вокруг звезд памятника Свободы, чтобы все видели, что латыши не какие-нибудь говноеды. Он буквально лишился дара речи от того, что такое за-падло вышло, наверно, на судьбу взъелся, все пялился блажными глазами в потолок палаты, словно там, наверху качался летающий лимузин. Я отнес ему пару горстей сладкого горошка, стянул в саду у Альберта. Чтобы силы восстанавливал.

— А он чего? — спросил Вилли.

— А ничего, съел, и в тот же день его выгнали из больницы, чтобы не портил воздух, — сказал Пепинь. — Он там по коридорам шатался, молчал и демонстративно пердел. По крайней мере выражал отношение.

— Как они посмели? — возмутилась София. — Горох ведь национальная еда латышей!

— Современная медицина очень жестока, Софи. Выбросить человека на улицу, что тварь бессловесную, им как два пальца обоссать. Хорошо еще, мы с Альбертом подобрали его, не то бог весть куда забрел бы.

— Национальные ценности, Софи, давно уже всем по барабану, — поучительно заявил Вилли. — Тебе ли не знать.

— Так и есть, — согласился Пепинь. — Когда Жоржик с помощью самообразования снова обрел речь, мы решили взять большой американский кадиллак, модель из шестидесятых с крылышками на спинке, пускай, наконец, стартанет по-настоящему.

— До чего ж вы упертые, — удивился Вилли. — Другие бы уже давно пошли на попятный.

— Латышское упорство, — ответил Пепинь. — Альберт сутки напролет щелкал счетами, но, видать, ничего не выкроил. Начал вопить, что мы испаскудили ему жизнь, довели до крайней нищеты, перекосил глаза, выпустил из рук букет искусственных хризантем и грохнулся на пол, будто ему мотопилой деревянную ногу отхватили.

— Отдал концы? — заинтересовался Вилли. — Может, нужно кремировать?

— У тебя на уме одни трупы! В шкафчике были валерьяновые капли. Откачали.

— У тебя что, Пепинь, слабое сердце, раз держишь лекарство в шкафу? — спросила София сочувственно и сжала руку Пепиня возле локтя.

— Нет, — сказал Пепинь. — Жоржик так проставляется дворовым котам, когда бухой. Тогда все они валяются на травке среди собачьих какашек. Жоржик в центре, коты вокруг, все мяукают и вещают на разных языках, словно сектанты. Он уверяет, что в прошлой жизни был бенгальским тигром. Талантливый механик, этот Жоржик, но вот поди ж ты, облажался.

— Небось, ты и сам что-то не так намалевал, — возразил Вилли. — Нечего все валить на других.

— То-то и оно... — неохотно признал Пепинь. — Те крылья вдоль боков надо было пустить на сантиметр-другой длиннее. Там еще оставалось место, но мне казалось, будет в самый раз. При хорошем попутном ветре все было бы суперски, но в тот день было такое же безветрие, как сегодня.

— Что же вы не дождались ветра? — спросила София.

— Альберт орал, что надо немедленно подниматься в воздух, он, мол, и так уже опаздывает на свидание. Букет хризантем и шампусик хотел даме сердца отвезти. Она живет на Барона, на шестом этаже, напротив Детского мира. Собирался подлететь к ее окнам и, как гром среди ясного неба, предложить ей руку и сердце, таков был план.

— Как романтично! — хлопнула в ладоши София.

— Он и вкладывал деньги в проект, чтобы устроить свою личную жизнь, — загорелся Пепинь. — Альберт — холостяк, вообразил, что если как гром среди ясного, то сойдет за небесный дар. Я потом, после катастрофы, говорил, пусть не смущается и едет-таки на трамвае. Ни в какую! Подъехать к даме на трамвае не его, мол, стиль. И так они все отказывают, стоит ему, скрипя протезом, приковылять с букетом искусственных цветов.

— Мне бы тоже не понравилось, если бы мне дарили искусственные цветы, — Софию передернуло. — Почему он не приносит живые?

— Он мастер по искусственным цветам и несет лучшее, что у него есть, — защищался Пепинь. — А женщины не понимают. Как увидят эти мертвенно шуршащие крепом стебли и услышат скрипящий протез, так и захлопнут дверь перед носом.

— Грустно, — протянула София.

— Это смертельное оскорбление для Альберта как для художника, когда не ценят его работу, его подлинную сущность, прекрасные цветы его души, — сказал Пепинь. — Эти тупые блондинки пялятся на деревянную ногу как загипнотизированные, как будто она отражает сущность человека. Но это же не так! Ну нет же, правда, Софи?

— Конечно, нет, Пепинь, — пылко согласилась София. — И я тоже хочу, чтобы мне преподнесли какой-нибудь бумажный цветок. Это так красиво! Я приколю его себе к шляпе.

— Именно его там недостает, Софи. Этого бумажного цветка! — воскликнул Пепинь. — Элегантной розы из красной гофры, которая никогда не вянет. Я ее уже вижу!

— Прости, старик, — прервал восторги Пепиня Вилли, — но деревянная нога в комплекте с искусственными цветами все же убийственная комбинация. На что он, собственно, надеется?

— Он ни на что не надеется, Вилли, ни на что, а в то же время на всё. Только почему-то вечно выходит так, что он разворачивается на своем скрипучем протезе на сто восемьдесят градусов, бросает цветы в первую попавшуюся урну и шагает прочь. И никогда больше не возвращается.

— Всё или ничего, — задумчиво произнес Вилли. — У этого мужика есть хребет.

— Да, его ему не успели прострелить, — согласился Пепинь. — Только не стоило мои работы вон вышвыривать. Я всего лишь пару квадратных метров занимал в завалах его цветов.

— Но зачем вы, молодой человек, ввязались в столь нелепый проект? — прервав очередную арию, спросил шофер такси.

— Почему вы считаете его нелепым? — враждебно осведомился Вилли.

— Потому что вечный двигатель невозможен. Или вы школу не посещали?

— Мы вовсе не собирались летать вечно. Хотели только девушек покатать с шиком.

— Куда же мы теперь полетим? — выставил лоснящийся подбородок шофер.

— Везите нас в Боливию! — потребовала София.

— В Боливию невозможно, — шофер поглядел на Софию в зеркало заднего вида.

— Не зря вас жена бросила, такого мерзавца. Тогда едем в аэропорт.

— Тихо, тихо, — Пепинь ладонью зажал Софии рот, но она зло вырвалась. — Ты ведь даже не знаешь, куда именно она поехала. Может, в Буркина-Фасо?

— Но я чувствую, — упорствовала София. — Боливия — это больше похоже на маму. Она всегда говорила, если заполучит богатого мужика, то все бросит и уедет, хоть на другой край света. Боливия ведь на другом краю света?

— Да, — подтвердил Вилли. — И там много полезных ископаемых, есть даже залежи золота и алмазов.

— Тогда мама определенно в Боливии, — сказала София. — Она ни в жизнь не поехала бы в какую-то жалкую банановую республику, где ничего нет. Довольно уже того, что дома никогда ничего не было.

— В банановой республике можно только задницу банановым листом подтереть, — посмеялся Вилли.

— Но в Боливии тебя могут похитить, — осторожно заметил Пепинь. — И тогда нам с Вилли придется ехать тебе на выручку.

— Где мы возьмем денег на выкуп? — ехидно спросил Вилли.

— За меня много потребуют? — София огляделась вокруг.

— Ты выглядишь на миллион, — широко улыбался Пепинь.

— Пусть похищают, мне все равно, я еду к маме. Везите меня в аэропорт!

— Что это вдруг на тебя нашло? — иронизировал Вилли. — Кто же это сбежал тогда из дома и все уши прожужжал, мол, ни в какую не желает видеть мать, ноги его в доме больше не будет?

— Но сегодня я вернулась домой, — сказала София. — Я вернулась.

— У тебя точно не все дома,— покачал головой Вилли.

— Да. Дом пуст, — сухо отрезала София и тяжко вздохнула.

— Хотя бы позванивала время от времени, сказать, что вообще жива, — упрекнул Вилли.

— Я боялась звонить, Вилли, — сказала София. — Маме кажется, что я всё делаю не так, абсолютно всё, и что вообще я лишняя, она не может выйти замуж из-за меня, что я только помеха. Петля на шее. С такой только пойти и удавиться. Кому нужна женщина с ребенком?

— Ты давно уже не ребенок, — возразил Вилли.

— Но тогда была, — София покусала губы. — И хорошо помню, как мы сидели в большой комнате, когда она это сказала, и все смеялись.

— Да она просто шутила, — успокаивающе сказал Вилли.

— Она никогда не шутит, она вообще шуток не понимает. И она часто повторяла про эту петлю, очень часто, до тошноты, — почти злобно заявила София, вытащила из сумки салфетку и отерла глаза, затем изучающе впилась глазами в лицо Пепиня, и голос ее дрогнул. — Теперь мама наверняка счастлива, да?

Пепинь снова втянул девушку себе под мышку, София бессильно отбивалась локтем, а он держал ее крепко, как ребенком держал белого плюшевого мишку.

— Только не мешай мне дышать, — София перестала сопротивляться и, смирившись с крепким захватом, взглянула вверх, прямо Пепиню в глаза. — Если бы у тебя именно сейчас был тот летающий лимузин, ты бы отвез меня в Боливию к маме?

— Не колеблясь, — заверил Пепинь.

— Но на этом такси мы никогда никуда не уедем, потому что оно проклято, — София разгладила на коленях скомканную, перемазанную тушью салфетку, сложила пополам и сунула в сумку.

— В каком смысле? — Вилли удивленно выгнул левую бровь.

— Оно ездит по кругу. Ты слепень слепнем, сидишь впереди и ничего не видишь, только и знаешь, что язвить, — мстительно сказала София. — Мы уже пятый раз проезжаем мимо памятника Ирбе.

— Правда? — Вилли высунул голову в окно. — Он парит нам мозг?

— Какое-то безумие, — бормотала София. — Колесим вокруг одного и того же квартала, когда мне, может, надо спешить в аэропорт. Может, я успею перехватить маму у трапа, может, она еще не садилась, может, она еще только ждет этот проклятый рейс в Боливию, сидит на чемоданах и ест мороженое, а тем временем один шофер-лунатик достает своими ариями, и все крутится на месте, как старая поцарапанная пластинка, что скачет и скачет, постоянно. Нет, ну я правда больше не могу.

— Почему ты сразу не сказала? — спросил Пепинь.

— Потому что потому! Потому что я сама не знаю, что делать.

— Вот и я не знаю, — тупо уставившись на взмывающего с капота оленя, сказал шофер. — Сейчас она живет у мамы вон в том доме, над магазином галантерейных товаров.

— У нее хотя бы мама есть, есть к кому сбежать, — сухо отметила София.

— Да. Та ведьма, — пробурчал шофер.

— Вы хотите сказать, что мы все время, как какие-то кретины, кружим вокруг дома вашей тещи? — накинулся на шофера Вилли. — И хотите, чтобы мы еще и заплатили за это? Расплачивайтесь сами за свои ошибки!

— Я ничего не хочу, — коротко сказал шофер и притормозил у тротуара. — Я вообще выхожу. Езжайте сами.

Он бросил ключи от машины на колени Вилли, тяжело выбрался наружу и побрел прочь, в сторону магазина галантерейных товаров, где его уже ожидала огромная во всю витрину, надпись: «Тотальная распродажа! Не упусти!».

Глава четвертая

ШОКОЛАДНЫЙ ЗАЯЦ

На Ливской площади, у раскаленной солнцем стены Театра русской драмы, раскрытым зевом духовки излучавшей скопленный ею жар, медленно танцевала седая женщина, вздымая дешевыми, ослепительно белыми китайскими теннисными тапочками песчаную пыль Старой Риги. В своем наряде из черной шелковой юбки, белой блузки в оборочках и красной, расшитой золотом бархатной жилетки, в причудливом венке из искусственных терний и роз на встрепанных волосах она угловато вращалась вокруг своей оси, периодически, будто увязнув в пространстве, замирая с отрешенным, направленным вдаль взглядом и стынущей на сухих губах улыбкой куклы из антикварной музыкальной шкатулки, стояла так какое-то мгновение и вновь продолжала кружить, только в обратную сторону, пока наконец совсем не останавливалась, словно исчерпав завод пружины, и не поднимала над головой тронутый ржавчиной поднос, на котором подрагивала мужская голова в съехавшем на одно ухо и свободно застегнутом на подбородке серо-зеленом армейском шлеме. Из-под него блестели на солнце широко раскрытые серые стеклянные глаза.

— Это Саломея, она когда-то танцевала в опере, — Пепинь, на миг оторвавшись от рисунка, ткнул карандашом в сторону старушки, затем вновь склонился над листом бумаги и продолжил рисовать сидящего за соседним столиком мужчину. — А терновый венец сплел для нее Альберт. Чтобы разжалобить публику. Голову она сама вытащила из мусорного контейнера. Говорит, не могла пройти мимо, потому что голова посмотрела на нее теми же глазами, что и любовь ее молодости, один белокурый мальчик, так она это называет, «мой белокурый мальчик», которого она, совсем еще юная девушка, провожала в легионеры, а когда состав тронулся, бежала за вагоном и умоляла, плача, чтобы он поберег себя и скорей возвращался домой, она будет ждать.

— А он что? — спросила София.

— Ничего не успел ответить, потому что перрон кончился, — сказал Пепинь. — Только высунулся в окно и посылал воздушные поцелуи. Она стояла на цыпочках и посылала обеими руками в ответ, пока последний вагон не растворился в тумане.

— No pasaran! No pasaran! — обступив старуху, орали в восторге подвыпившие туристы и щедро бросали деньги в жестяную банку. Старушка поставила поднос на голову и обеими руками посылала публике грациозные воздушные поцелуи. Туристы в приливе чувств заревели, кто-то откупорил банку с пивом и, зажав дырку большим пальцем, обдал своих друзей фонтаном пива. Гогочущая толпа рассеялась кто куда, один попытался укрыться у старушки за спиной, и сильная струя угодила танцовщице в лицо, пиво стекало по морщинистым щекам и капало с подбородка, оставляя на сухом асфальте темные пятна, а она, будто ничего не случилось, продолжала рассылать вокруг воздушные поцелуи.

— I am sorry, — слегка пристыженный, извинился турист, задумчиво поболтал полупустой банкой, глотнул, вытащил из кармана доллар и бросил на поднос.

— Купил индульгенцию, — сухо констатировал Вилли. — Теперь, небось, пойдут поссать у памятника Свободы.

— Свиньи! — сказала София. — Хорошо, что хотя бы ей денежку дают.

— У этой Саломеи точно есть голова, — признал Вилли. — Такой номер придумать! Не зря говорят, что любовь помогает выжить. Только эти белые тапки у нее прямо как из похоронной лавки.

— Она их белым подкрашивает, чтобы чувствовать себя моложе, — пояснил Пепинь. — Говорят, после войны это было модно, девушки в таких на вечеринки ходили.

— Неужели? — удивилась София, оглядывая запылившиеся носки своих черных туфель, затем нагнулась и принялась усердно полировать их салфеткой. — И как только она может вытерпеть такую жару?

— Школа Освенцима, — сказал Вилли. — Наколотый номер на руке видишь?

— Ничего я не вижу, — отозвалась из-под столика София.

— Вылезай, тогда увидишь, — сказал Вилли. — Крутая старушка, да и татуировки нынче в моде.

Группка захмелевших туристов, встав напротив старушки, била, раскачиваясь, в ладони, подбадривая танцовщицу, и та, сопровождаемая бурей аплодисментов, долго целовала голову в губы, пока в жестянку безостановочно сыпались монеты.

— Very good, very good, — ликовали туристы.

— Горько, горько, горько! — оторвавшись от соломинки молочного коктейля и сложив трубой ладошки у рта, во все горло завопил краснощекий мальчуган с соседнего столика.

Старушка поставила поднос на асфальт, отерла лицо платочком, извлеченным из кармана жилетки, и, натянуто улыбаясь публике, помавала высохшими руками в ритме музыки, плывшей из прислоненного к стене обшарпанного магнитофона, тусклые глаза смотрели сквозь толпу, казалось, что сама она так далеко отсюда, там, по другую сторону, а здесь в белоснежных тапочках топчется одно ее одряхлевшее тело, будто брошенная на бегу вдоль окутанного туманом перрона шелуха.

Мимо нее проковылял разбитый полиомиелитом разносчик газет. Шагая уточкой на искривленных ногах, скрюченными руками он судорожно прижимал к груди пачку вечерних газет. Качаясь и дергаясь, будто надломленный часовой маятник, он мелкими шажками тщательно передвигал по брусчатке запыленные кроссовки. Продрейфовав мимо танцовщицы, парень остановился перевести дух, некоторое время с завистью наблюдал, как кружится в танце старая женщина, и, тяжело вздохнув, почапал дальше.

Пепинь порывисто поднялся и купил две газеты, долго ждал с протянутым латом, пока неловкие пальцы инвалида взяли его лат и спрятали в торбу на груди.

— Ты же не читаешь газет, — удивился Вилли. — И зачем две одинаковых?

— Много не мало, — Пепинь бросил газеты на стол и сел.

— Может, там есть что-нибудь про Боливию? — София потянулась за газетой.

— Про Боливию там вряд ли, — Вилли подал газету Софии, а сам раскрыл вторую.

Неподалеку в стейк-баре горланили те самые англичане, что только что аплодировали танцовщице. Разоблачившись по пояс, они, словно огромные пельмени, размахивали своими майками и поливались пивом из кружек. По брусчатке между столиков в поиске крошек просеменила пара голубей.

Заметив, что Пепинь его рисует, мужчина за соседним столиком бросил на него недовольный взгляд.

Закончив портрет, Пепинь решительно встал.

— Только пять латов...

Остановившись в учтивом отдалении, он показал рисунок. — Five dollars, Sir.

— Я местный, — мужчина бегло взглянул на рисунок, угрюмо скривился, вытащил за нитку из чашки чайный пакетик, осмотрел его будто утонувшего мышонка и вяло шлепнул на блюдце.

— Только пять латов, — смущенно повторил Пепинь.

— А в морду не хочешь? — Мужчина сильно надавил на пакетик чайной ложкой. — Живо забрал эту мазню!

— Извините. — Пепинь свернул в трубку портрет и быстро пошел обратно, тяжело рухнул на стул и обхватил голову руками.

— Что такое опять? — спросил Вилли, выглянув из-за газеты.

— Ему не понравилось, — Пепинь уже собрался рвать рисунок, но София выдернула его из рук.

— Не надо переживать всякий раз, как кто-то не покупает, — утешал, переворачивая страницу, Вилли.

— Но он сказал, что это мазня, — трагически выдохнул Пепинь.

— Сейчас я ему покажу мазню! — вскочив на ноги, воинственно вскричала София, развернула портрет и, вглядевшись в него, снова села. — Но, Пепчик, зачем ты пририсовал ему рога?

— Он напомнил мне фавна. Усталого, слезливого буйвола. Такого, что глядит исподлобья, и на которого вот-вот нападут львы. Эти облезлые львы уже обложили его, только я их не нарисовал, они остались за кадром.

— За кадром, — качая головой, София с адресованной Вилли выразительной миной положила рисунок обратно на столик. — А что это за точки у него вокруг головы?

— Это мухи, Софи, — сказал Пепинь. — Мухи Серенгети.

— Мухи цеце? — тоном знатока спросил Вилли.

— Нет, обыкновенные, — серьезно ответил Пепинь. Их там целая туча, и трудно сказать, от чего буйвол страдает больше: не то от мух, которые лезут в глаза и мешают разглядеть главное, не то от львов.

— Мух еще как-то можно стерпеть, — внезапно увлекшись, вставила София, — когда есть красивый японский веер. Как тот, что ты мне подарил.

— Я купил его в комиссионке на улице Валдемара, тебе понравился?

— Конечно, понравился. Как у гейши, — рассмеялась она. — Но я его потеряла, прости!

— Где?

— Не помню, — она пожала плечами. — Наверно, на пляже.

— Вот видишь, потеряла, — скрывая недовольство, протянул Пепинь. — Значит, такая у него была судьба.

— Да, судьба, — легко согласилась София. — Зарылся в песок.

— Судьба — все равно что потерянный кошелек, который сам тебя находит, когда настает время платить по счету, — вставил Вилли. — Так говорила моя бабушка. А ты, Пепинь, сделал человека рогоносцем и хочешь, чтобы он купил? Радуйся, что это был не итальянец, а местный пентюх.

— Ты бы хоть тучу мух не пририсовывал к рогам, — София взяла газету, сложила ее и стала обмахивать лицо и шею.

— Я куплю тебе новый веер, — сказал Пепинь. — Только я, видно, не коммерческий художник. Ничего у меня не получается.

— Почему ты не можешь просто нарисовать то, что видишь? — спросила София, пощекотав сложенной газетой пушок у него на запястье. — Ты же к моему портрету не пририсуешь рога?

— Рога — никогда, — ответил Пепинь. — Только крылышки, совсем маленькие и такие прозрачные.

— Как у ангелочка? — София улыбалась и продолжала кокетливо шпынять его газетой.

— Да, — подтвердил Пепинь.

— Да ты, старичок, сюрреалист, — одобрил Вилли, — настоящий модернист. Ты выше ничтожной реальности. Надо было тому типу еще и хвост пририсовать, коли на то пошло!

— Я больше не могу рисовать эти портреты, в них все время что-то просачивается внутрь, — Пепинь вдруг помрачнел и сломал карандаш, лицо его вытянулось, руки механически соединили обломки, будто карандаш мог срастись.

— Тебе надо научиться нормально воспринимать критику, старый, — Вилли хлопнул подавленного Пепиня по плечу. — Публика не доросла до твоего сюрреализма.

— Я больше не могу, — Пепинь бросил обломки карандаша в пепельницу, еще больше понурился, свел вместе кулаки и, уперев в них подбородок, уставился на стакан с соком, в котором медленно тонуло апельсиновое зернышко, еле различимое в желтой мутной жидкости, где клочья растерзанных долек тянулись, словно облака чужой, необитаемой планеты далеко-далеко в космосе.

— Ну что за люди! — София презрительно сложила перламутрово-красные губы. — Даже пять латов не могут заплатить. За настоящее произведение искусства! Пепинь так старался, а они...

— Людей в наши дни не интересует подлинное искусство, только телевизор и интернет, — поморщился Пепинь. — Ван Гог при жизни не продал ни одной картины.

— Но ты все же некоторые продаешь, — ободрила его София. — Значит, ты лучше, чем Ван Гог.

— Так или иначе, никто ничего не покупает, что ни нарисуй, — продолжал Пепинь. — У меня полная сумка мертвых душ. Та девушка с кладбища, наверно, тоже отказалась бы, будь она жива.

— Но она не отказалась, — возразила София. — Ей понравилось.

— Откуда ты знаешь?

— Подул ветер, — сказала София и бросила на Вилли пугливый взгляд.

— Точно, — подтвердил Вилли. — Что было, то было.

Пепинь посмотрел куда-то вбок, где под акацией куковали подростки с бледными лицами наркоманов, с черными кругами под глазами и до того неподвижными взглядами, будто им кто-то длинными гвоздями прибил зрачки прямо к бритым затылкам. Один из них, нервно шмыгая, непослушными пальцами ощупал струны гитары, но играть не смог — жарко, слишком жарко, чтобы играть, — и отложил гитару. Этой ночью вместе с подругой, что нынче смирно притулилась рядом на лавочке, поджав под себя дрожащие колени, он собрал все резиновые коврики в подъезде многоэтажного дома, промыл на рассвете их в холодной воде рижского канала, опасливо вслушиваясь в осуждающее кряканье уток и ожидая, что их схватит полиция, но не схватила, и они успокоились, курили и глядели в темную воду канала, пока не поднялось солнце, открыв Центральный рынок, и они пошли продавать коврики за барахольным прилавком напротив рыбного павильона, вот только подруга то и дело, зажав ладонью рот, бежала за рыночные ларьки проблеваться, а ему не оставалось ничего другого, как с кучей ковриков, оберегая их от базарных синяков, идти за ней и держать у затылка ее длинные нечесаные волосы. Придержи мои волосы, просила она, мне так плохо, так плохо. Ты же не в положении, спросил он, да нет же, выдавила она, это все от рыбной вони. Денег за коврики хватило лишь на одну дозу, которую они честно вкололи напополам, но и этого оказалось достаточно, чтобы обоим какое-то время казалось, что они летят на ковре-самолете высоко в небе среди белых облаков, однако кайф, под которым они обещали, что с завтрашнего дня завяжут, уже давно выветрился, ушел вместе с мечтами о том, что им уже вряд ли удастся припомнить, но это определенно были хорошие мечты о будущем, туманные мечты, прекрасные и многообещающие. Ну а теперь они отчужденно сидели рядом, он уже не мог даже сыграть на гитаре, и она уже начала неестественно шевелить плечами, словно чесалась вся спина от копчика до шеи, а он широко зевал и легко трясся, ощущение было такое, как будто оба сидели не на мирной скамейке на припеке под безмятежной акацией, на которой ни листок не шелохнется, разве что какая-нибудь птица проскачет по тонкому сучку, а на грязных рельсах железной дороги, еще минуту назад вместе, но вот уже порознь, каждый на своей рельсе совершенно один и сам по себе, чувствуя, как в теле отдается вибрация рельс, которая сотрясает и встряхивает все сильней, словно к ним через Старую Ригу, сокрушая древние каменные стены, ломится груженный углем состав, у которого нет ни последнего, ни первого вагона, лишь бесконечная череда вагонов, надвигающаяся все быстрее, и нет сил встать и сойти с рельс, просто нет, и всё.

— Это был мой лучший карандаш Blackwing, — кивнул Пепинь на пепельницу. — С ластиком. Теперь таких нигде не достать.

— Мы тебе их достанем. Правда, Вилли? — София принялась старательно овевать взопревший лоб Пепиня.

— Ну, не надо... — отмахивался Пепинь, смущенно улыбаясь.

— И как еще достанем! — сказал Вилли. — Недавно отправили в топку шефа магазина канцелярских принадлежностей. У меня там теперь блат у нового директора. Посмотрел бы ты, как он лыбился в крематории. Этот тебе хоть из-под земли любой карандаш выроет.

— Из-под земли мне не нужно, — Пепинь откинулся назад, бережно перехватив навязчивую руку Софи у запястья.

— Не ломайся, Пепинь! — София вырвала руку и продолжала заботливо охлаждать ему лицо. — Ты слишком перегрелся и переработался, они достали тебя. И Вилли ведь тоже делает что может.

— Будет тебе карандаш, будет, только ты, старик, все ж таки притормозил бы с модернизмом, — сказал Вилли. — Если не хочешь сдохнуть с голоду, как опередившая свое время муха между рамами.

— Я знаю, — когда София с газетой от него отступилась, Пепинь, решительно вынув из рюкзака очередной карандаш и лист бумаги, в новом приливе энергии начал рисовать наркоманов с гитарой.

— У них нет денег, — предупредил Вилли.

— Ничего, — бросил в ответ Пепинь. — Зато, может, поймут.

— Что они могут понять, — пренебрежительно усмехнулся Вилли и сморщил нос, когда мимо их столика на удивление легкой походкой, окутана облаком приторных духов, бессильных заглушить возбуждающий аромат свежевспотевшего тела, покачивая бедрами в черных сетчатых чулках, сквозь крупные клетки которых выпирала белая плоть, в черных лодочках на высокой шпильке и в узкой короткой черной юбочке, едва прикрывшей мягкую, похожую на спелый персик попу, облизывая на ходу смоченные в только что выпитом коктейле с шампанским полные губы в перманентном макияже, элегантно и уверенно лавируя между столиками, на площадь из кафе прошествовала длинноногая, пышная центровая проститутка с каштановыми, заплетенными в бесчисленные тонкие косички волосами, вспугнув подкармливаемых местной грузинкой птиц и получив в полуголую спину колючий взгляд вкупе со сдавленными проклятьями на чужом языке, угодивший как раз между лопаток, где кокетливо изгибала свой хвост вытатуированная ящерка. Проходя мимо туриста, сидевшего на скамье под акацией невдалеке от наркоманов и притворявшегося, будто нервно протирает запылившиеся стекла очков, а на деле исподлобья метавшего голодные взгляды в идущих мимо равнодушных женщин, не обращающих ни малейшего внимания на седоватого плешивого толстяка, девица слегка нагнулась, короткая юбочка приоткрыла розовые трусики, одну только узкую полоску ткани, наполовину врезавшуюся в складку попы, та на миг мелькнула под носом у мужчины, и тот, безошибочно приняв недвусмысленный сигнал, рывком вскочил на ноги, неожиданно вызванным к доске подростком, покраснел до ушей, не зная вовсе, как дальше действовать, но девица расслабляюще рассмеялась, кокетливо ткнула его указательным пальцем в пупок и, глядя смеющимися глазами прямо в лицо, что-то произнесла. Он, успокоенный, послушно кивал, виновато озираясь вокруг, словно тут могла внезапно объявиться оставленная в Финляндии жена, под конец собрался с духом и даже немного поторговался, утверждая, что у них это все дешевле, но безуспешно. Когда девица нежно настояла на своем и вновь со смехом ткнула его двумя пальцами в пупок, только на этот раз крепче, словно включая штепсель в непослушную розетку, по телу пробежала дрожь сладостных предвкушений, и он согласился, в конце концов, он в отпуску, он заслуживает отдыха, и парочка исчезла на улице Вагнера.

— Видал шлюху? — спросил Пепиня Вилли, однако тот, увлеченный рисованием наркоманов, не ответил.

— Дилетантка, — небрежно оценила София. — А ты не приставай, не нужно ему этого видеть!

— Я всего лишь стараюсь раскрыть сущность человека, психологию, — не отрывая глаз от рисунка, сказал Пепинь.

— Ты неореалист, Пепинь, — уважительно произнес Вилли.

— Что это значит? — на миг поднял голову Пепинь.

— Почем я знаю? Ты ведь у нас художник.

— Все равно спасибо! — Пепинь потер ладонью солнечное сплетение, будто борясь с тошнотой. — Знаешь, Вилли, мне даже как-то легче стало. Иначе порой чувствуешь себя этаким ежиком, раздавленным на шоссе в тумане... даже хуже.

— Зато теперь ты знаешь, что ты неореалист, — ободряюще улыбнулся Вилли.

— Ты весьма необычный неореалист, — София опустила руку на ссутуленное плечо Пепиня.

— По крайней мере хоть кто-то, — вздохнул Пепинь, прикусил кончик языка и снова склонился над листом.

— У меня острый нюх на вещи, касающиеся искусства, — похвастал Вилли. — Я за версту вижу, что есть что. Ты только прекрати выставлять эти портреты у себя на груди, как повешенный партизан.

— Так куда же мне их выставить?

— В следующий раз подойди и этак небрежно брось портрет на столик... — Вилли выдержал драматическую паузу и вдруг завопил так громко, что обернулись сидящие за соседними столиками: — Деньги на бочку, скотина рогатая, чтоб тебя! Не то вмиг рога обломаю. Fuck! Терпеть не могу кретинов, которые ни уха ни рыла в настоящем неореализме.

Он так шарахнул костистым кулаком по столу, что несостоявшийся покупатель портрета, который и без того поминутно бросал в сторону Пепиня злобные взгляды, нервно заерзал на стуле.

— Так точно! Пусть платит, рогатый, — засмеялась София. — Чего он вообще о себе думает? Что станется с латышской культурой, если никто за нее не станет платить?

— В репу, и точка! — не унимался Вилли, потрясая в воздухе стаканом с соком.

— Я так не могу, — несогласно мотал головой Пепинь. — Это больше смахивает на неофашистов, так себя вести! Нельзя бить людей только за то, что они не разбираются в искусстве.

— Ты чересчур скромный, — Вилли полным сожаления жестом поставил стакан обратно на стол. — Меня бабушка большой портновской линейкой лупила по пальцам, стоило взять смычком неправильную ноту. И правильно делала!

— Ты же говорил, что отказывался играть.

— Только до той поры, пока она не сломала мне два пальца на левой руке. После этого педагоги сами отказались от меня, — Вилли громко расхохотался.

— Тебе сломали пальцы? — Пепинь с отвращением отодвинул в сторону начатый рисунок. — Нет, я не могу больше рисовать.

— Вот эти, — Вилли поднял два кривых пальца. — Бабушка просто немного перестаралась. Но это не мешает мне играть на гитаре.

— В следующий раз я пойду с тобой, Пепинь, — вызвалась София. — И тогда пусть попробуют не заплатить, глаза выцарапаю!

— Искусство все-таки нельзя навязывать силой, Софи, посмотри, чем это кончилось, — возразил Пепинь. — Вилли не может до конца разогнуть пальцы. Искусство — очень хрупкая штука, быстро ломается, очень быстро. Потому что здесь все скрыто в нюансах, как бы незначащих мелочах, таких, например, как львы, которые остались за кадром, но ты можешь осмотреть их в Верманском парке в любое время суток, было бы желание и не полностью темная ночь, когда ничего не видно, когда все черно, как в заднице у спящего негра, — он умолк и, сощурив глаза, поглядел на солнце. — И вообще, искусство либо чувствуешь, либо не чувствуешь.

— Сейчас он враз почувствует, — София показала мужчине за соседним столиком язык и с презрительной гримасой ткнула в его сторону маленьким кулачком, сложенным в традиционный итальянский символ рогоносца — "козу", второй кулачок демонстрировал выставленный средний палец. Мужчина побагровел, начал толкать столик, затем вскочил, опрокинув стакан с чаем, и бросился прочь из кафе. За ним побежал официант, размахивая счетом.

— Смотри-ка, он и по счету не хочет платить! — воскликнул Вилли. — Чего еще от такого ждать?

— Будет знать в следующий раз, как гадить на культуру, бесчувственная рогатая скотина, — удовлетворенно заметила София, с достоинством развалившись на стуле и аристократически обмахиваясь сложенной газетой. — Тупица! Мужчины вообще иногда такие толстокожие, просто удивительно, абсолютно ничего до них не доходит, если не считать хоккея.

Мужчина, воткнув официанту в карман жилетки купюру, метнулся обратно, подбежал к столику, схватил рисунок и размашистыми движениями разорвал в клочья.

— Ты с ней спишь, падла? — проорал он Пепиню.

— С кем — с ней? — Пепинь инстинктивно отодвинулся вместе со стулом, когда мужчина, упершись кулаками в столик, угрожающе навис над ним.

— Стаканы не опрокиньте! — крикнул Вилли, схватив оба стакана с соком. — И вам придется уплатить за шедевр неореализма.

— С моей женой, — мужчина деревянно посмеялся в лицо Пепиню. — Не строй из себя дурачка! Ты спишь с ней, да? Ты один из этих мерзких кобелей?

— Он не спит с вашей женой, — София частнособственнической хваткой уцепилась за локоть Пепиня и крепко притянула к себе. — Правда, Пепинь?

— Софи, — заикался Пепинь. — Конечно, нет. Я в последнее время вообще не могу спать.

— Он не может спать. Как же, как же! Еще и шуточки отмачивает. А вы такая же дура, как и я! — мстительно рявкнул на нее мужчина. — Попросите, чтобы он нарисовал и вашу смазливую мордашку с рогами. Тогда не будете тыкать пальцами в воздух.

— Если вас обманывает жена, нечего сразу думать так про других, — надула губки София.

— Пепинь — большой художник, — сказал мужчине Вилли. — Если он пририсовал рога, то знал, что делал. Стало быть, они вам впору.

— С чего бы это мне спать с вашей женой? — опомнившись наконец, спросил Пепинь.

— А почему же ты, подлюга, пририсовал мне рога?

— Я не знаю, — увиливал Пепинь. — Просто так.

— Просто так! — ядовито захихикал мужчина.

— Интуиция художника, он неореалист, — по возможности спокойнее старался разъяснить Вилли. — А вам придется заплатить пять латов за разорванный рисунок. Никто тут задаром не работает.

— Забирай, жалкий жиголо! — Мужчина вытащил из кармана пять латов и презрительно швырнул на столик. Тут он неожиданно рухнул на свободный стул и, упершись локтями в стол, спрятал лицо в ладонях. — Правильно сделал, что пририсовал, все правильно. Так вроде держишься, держишься, а потом бац... Проклятые нервы!

— Нервы надо лечить, — наставительно сказал Вилли, ловко загребая деньги и засовывая Пепиню в карман. — Вы бы к шлюхам сходили.

— Был, не помогает, — сквозь ладони выдавил мужчина. — Они меня не понимают, никто меня не понимает.

— Поди пойми такого, — усмехнулась София. — Мужчины только и требуют, чтобы их понимали, а сами ничего не понимают.

— Ваш портрет... — Пепинь быстро собрал с земли кусочки бумаги, бережно завернул их в салфетку и положил перед мужчиной. — Вы за него заплатили.

— Можешь засунуть его себе в зад, — страдальческим голосом отозвался мужчина.

Салфетка понемногу раскрывалась розовыми лепестками неверности, София с привычной сноровкой цветочницы свернула ее плотнее и перевязала красной соломинкой для коктейля, а Пепинь заботливо переложил свою соломинку в ее полупустой стакан, и девушка благодарно улыбнулась ему.

— Когда я увидел этот рисунок, у меня в глазах потемнело, язык отнялся, я только и смог, что вынуть из стакана чайный пакетик, — не поднимая головы, говорил мужчина. — Это очень неприятно, когда правду суют тебе под нос, очень противно, — он тяжело вздохнул, забрал из рук у Софии сверточек и опустил в боковой карман, словно камень — перед тем, как идти топиться. — Я знал, что она наставляет мне рога, но как-то старался все время думать, что это меня не касается, понимаете? Все это было как за стеклом, за таким толстым, пуленепробиваемым стеклом, я по одну сторону, а всё прочее по другую, если вы понимаете, что я этим хочу сказать.

— Мухи отдельно, а котлеты отдельно? — спросила София.

— Да, что-то типа того. Но когда тебе над головой нарисуют огромную тучу мух, ты начинаешь думать, что же ты такое, — мужчина оглянулся по сторонам, словно ожидая и в то же время не желая слышать ответ.

— Дерьмо? — холодно спросил Вилли.

— Да, — кивнул мужнина. — И ничего больше.

— Это совершенно не то, что вы подумали! — воскликнула София. — Пепинь имел в виду совсем другое.

— Это не то, что я думаю, — рот мужчины горько скривился. — Именно эти слова я чаше всего слышу от нее, от своей Розы. Почему вы, женщины, все говорите одинаково? Это не то, что я думаю? Ха! Да о чем тут вообще думать-то. Тут и без думанья все ясно.

— Человек живет несбыточными иллюзиями, которые его в конце концов сводят в могилу, — Вилли поставил стаканы с соком обратно на стол. — Так говорила моя покойная бабушка.

— Она была еврейкой? — подозрительно спросил мужчина.

— Не думаю.

— Один раз я хотел Розу убить, правду говоря, постоянно хочу, даже сейчас, когда сижу здесь, и хочу, и не хочу, руки буквально чешутся, — мужчина разжал и снова сжал пальцы в кулак, словно собираясь кого-то задушить, и огляделся, не увидит ли негодницу жену, чтобы тотчас встать и рассчитаться с ней раз и навсегда. — Но я не мог. Просто не мог и всё.

— Потому что вы миролюбивый буйвол, — объяснял Вилли. — Из тех, что развозят бочки застоялой воды по рисовым полям.

— Может, вы в прошлой жизни были буйволом, — мечтательно сказала София. — Из Серенгети.

— Или будете в следующей, — Пепинь положил свою ладонь на ладонь Софьи и пропустил пальцы между ее пальцев.

— Но однажды ночью я собрался с духом и подошел к ее кровати с утюгом, замахнулся, — начал мужчина и глубоко втянул воздух, как перед нырком, — хотел сперва совсем хладнокровно убить, но не смог, потому что она спала так сладко. Тогда я включил на кухне утюг и отгладил ее белую блузку, в которой она завтра шла на работу. Я гладил всю ночь, перегладил все, даже шторы и собачье пальтишко. У нас шпиц. Чистопородный пес, а она при этом, я имею в виду жену, еврейка. До крайности несуразная комбинация, если подумать, ведь я ко всему прочему еще и поляк.

— Шпиц, еврейка и поляк, все путем!

Вилли вытащил визитку крематория и положил в нагрудный карман летнего пиджака мужчины:

— У меня тоже собака. Когда убьете жену, дайте знать, я поспособствую с услугами крематория. Как только все будет кончено, сразу звоните, пока не приехала полиция, и мы в спокойных обстоятельствах сможем заключить договор. Я лично помогу выбрать урну. Какой цвет вы предпочитаете?

— Вилли, ты мог бы прекратить всем навязываться со своими идиотскими услугами, — сказала София. — Ну правда, еще доведешь человека...

— Никуда он меня не доведет, я уже сам давно дошел, — грустно сказал мужчина. — Когда она летит в командировку вместе с шефом, я всегда думаю о том, как хорошо, если бы самолет на обратном пути рухнул в Средиземное море. Или в Атлантический океан. Или в Индийский, да хоть за Полярным кругом, чтобы они какое-то время после катастрофы еще поползали в снегу среди голодных белых медведей.

— Если бы вашу жену съел белый медведь, это было бы только правильно, но если вы лично ее убьете, это будет квалифицироваться как чистой воды холокост, — сказал Вилли. — Вас будут судить как военного преступника.

— Фактически она только наполовину еврейка, — поспешно возразил мужчина.

— Какая разница? Значит, это будет полухолокост, — сурово сказал Вилли. — Все равно Гаагский трибунал светит.

— Вы хорошо сделали, что решили погладить пальтецо шпица вместо того, чтобы... чтобы... — Пепинь замялся. — Словом, очень хорошо!

— Это вправду чудесно, если дома есть мужчина, который гладит бельишко! — София захлопала в ладоши. — А то все всегда приходится делать женщине. Пепинь, ты умеешь гладить?

— Ну конечно, Софи! Я ведь один живу.

— Однажды Роза мне призналась, что только ее прабабушка была еврейка, — странно обнадеженный, проговорил мужчина, — какая-то Лейба Буш.

— Вы в родстве с президентами США? — театрально округлила глаза София.

— Глупости, — сказал мужчина. — Но зачем все время притворяться?

— Ну, если вы ее вынуждаете... — Пепинь бросил на него укоризненный взгляд.

— Так интересней! — рассмеялась София.

— Никого я не вынуждаю, — с досадой отрезал мужчина. — И ничего. Не я же сплю со всеми подряд... Я ревнив, да, и я это признаю. Парни, вот скажите мне честно, из вас кто-нибудь спит с ней?

— Клянемся, что нет! — Вилли театрально положил руку на сердце и почтительно склонился.

— Вилли, ты только что поклялся, — удивился Пепинь.

— Жизнь заставила, Пепинь.

— Я вам все равно не верю, ну да ладно, — бесцветным голосом произнес мужчина и огляделся вокруг. — Какой сегодня день?

— Пятница, — ответила София. — Хотя бы этому вы верите?

— Тоже не очень, но если и в самом деле пятница, то мне адски не везет.

— Но ведь не тринадцатое же, — тотчас добавила София.

— Все равно гадость. В пятничные вечера она почти всегда исчезает из дому. Тихо выскальзывает за дверь, — ладонь мужчины просквозила меж стаканов, как заблудившийся сперматозоид, — едва я задремлю у телевизора. Будто бы к подругам, а на деле...

— Как ты считаешь, Пепинь, если только восьмая часть крови, — прикидывал на пальцах Вилли, — тогда ведь никакого холокоста уже не выйдет?

— Выйдет банальная бытовуха, — вместо Пепиня ответила София и поглядела по сторонам. — Даже я это знаю.

— Никакого быта у нас больше нет... — мужчина кулаками массировал седоватые виски.

— Вот если бы он прикончил Саломею, то был бы неоспоримый холокост, — удовлетворенно констатировал Вилли.

— Что тебе сделала Саломея? — игриво поддразнила его София. — Пусть себе танцует старушка! Я бы тоже так хотела в ее возрасте.

Мужчина поглядел на Саломею, которая медленно вращалась вокруг своей ненадежной, истертой временем оси.

— К чему мне, черт возьми, приканчивать какую-то старуху, которая и так уже одной ногой в могиле? За кого вы меня принимаете? — он поднялся. — С вами вообще нет смысла разговаривать. Вы непроходимые дубари.

— Сам такой, — миролюбиво буркнул Вилли.

— Зато вы — рогоносец, — обиженно хихикая, София показала на него пальцем. — Вот вы кто! — она приставила вытянутые указательные пальцы себе к вискам и крутила во все стороны набыченной головой.

— Сам знаю! — брызгаясь слюной, возопил в ответ мужчина. — Но зато, зато... Зато я разочаровался, наконец, в людях. Фатально разочаровался. Необратимо! Вам, недоумки, этого не понять. Но это хорошо понимал Райнис. Чем дальше, тем всё горше одинок ты, за другом друга отрывает дней поток... Стойте, как дальше было?

— Не ступит брат по духу на порог твой, — тихо суфлировал Пепинь.

— Не вырастет среди камней цветок, — мужчина провел кулаком по носу и лбу меж бровей, словно стесняясь отереть влажные глаза.

— Я как раз цветами торгую, — бодро улыбнулась ему София.

— Спасибо, буду знать, — сурово ответил мужчина, — только мне цветы не скоро понадобятся, быть может, никогда.

— Не драматизируйте, какого-нибудь букетика на могилу так и так сподобитесь, — утешал Вилли.

— Может, все же выпьете сока? — встрял Пепинь. — Вам бы успокоиться.

— Нет! Я напьюсь один, в гордом одиночестве, потому что разочаровался в людях, — выпятив грудь, мужчина смаковал каждое слово. — Абсолютно во всех! В тебе тоже, ты, художник на букву «хэ».

— Но ведь мы, в сущности, не знакомы, — возразил Пепинь.

— И как еще знакомы! — мужчина выхватил из кармана сверток в салфетке и помахал у него перед носом. — Более чем.

— Я только хотел ... — начал Пепинь.

— Не надо было тебе лезть ко мне со своими карандашами, — прервал его мужчина и не оглядываясь двинулся из кафе прочь.

— Пейте текилу с солью! — проорал Вилли ему вслед, затем повернулся к Пепиню: — Форменный идиот, а?

— Он и повеситься может.

— Ты как неореалист все преувеличиваешь. Черта с два он повесится.

— Забудь его, Пепчик.

— Софи, что ты думаешь о неверности? — спросил он.

— А ничего, — фыркнула та. — Но ревнивые мужчины мне не нравятся.

— Жена наставила ему рога, а виноват Пепинь, — ворчал Вилли. — Но в чем-то и он прав — все женщины шлюхи.

— Прямо таки все, — София хлопнула его газетой по лбу. — У тебя там была муха, навозная муха, — заметив изумление на его лице, медовым голоском пояснила она и бросила газету на стол. — Вы оба с Пепинем, честно говоря, исключения, у вас какая-никакая, но душа. Не то, что у буйвола, который отвалил — вон туда, чтобы налакаться.

— Ну ладно, ладно. Ты-то уж точно не бог весть какая шлюха, — потирая лоб, примирительно заключил Вилли, отодвинулся со стулом подальше от Софии и положил ногу на ногу. — Если хорошенько подумать, мы значительно лучше. Все трое.

— Лучше, чем кто? — спросил Пепинь. Снова достав лист и взявшись за карандаш, он гордо посмотрел на Софию: — Видала, как я заработал пять латов?

— Видала, — одобрительно кивнула она.

— Чем все эти кретины повсюду, — Вилли неопределенно махнул рукой и брезгливо поморщился. — Вся площадь ими кишит. Возьми к примеру ту жирную дамочку, она даже ходить не может, так отъелась, а все равно что-то впихивает в пасть. Смотрит в небо и жрет. А! Это же шоколад! Она до того чокнутая, что во имя любви к шоколаду готова умереть от инфаркта. Мир вообще свихнулся, полный абзац! Да еще лезут к столику рогатые морды, суют свои грязные рога в мой коктейль, — он потянул сок через соломинку, поглядел на Пепиня, который, прикусив карминовый кончик языка, старательно выводил линии, затем на Софию, которая внимательно слушала, сдвинув брови, будто решая сложную математическую задачу, и удовлетворенно сказал: — Только мы трое здесь хоть чуть-чуть нормальны, Софи. Вокруг одни психи.

— Но я вовсе не чувствую себя такой уж нормальной, — пожаловалась София и подалась ближе к Вилли. — Мне кажется, что я тоже понемногу схожу с ума. Я все время чувствую себя виноватой. Я ударила тебя по лбу газетой, хотя никакой мухи там не было, пардон! Но это ничего не значит, даже если бы я тебя не била, все равно чувствовала бы вину.

— Всем что-нибудь да кажется, никакое ты не исключение, — немного поразмыслив, сказал Вилли. — А что до мухи, то проще пареной репы — ты не смогла сдержать клешни, только и всего, — он откинулся на спинку стула и хохотнул. — Как этот сумасшедший Раскольников. Валяться ему бы на каком-нибудь французском курорте, будь у старухи миллион. А Достоевский показал ему фигу, наверняка из мести, потому что сам все спустил в казино.

— Не читала, — призналась София. — Но я тоже люблю шоколад. Только я не толстею. Я как тот дырявый мешок — всегда неполный.

— Ты правда ешь эту дрянь? — Вилли в притворном возмущении воздел руки к небесам.

— Да, — покорно, как на исповеди, кивала София. — Особенно когда волнуюсь. Сладкое успокаивает.

— С ума сойти, кто бы мог подумать? — Вилли обеими руками поскреб в затылке. — Мне казалось, женщины вообще никогда не чувствуют вины. Хотя никто, собственно, не знает, что у другого в голове. Ты даже не можешь сесть в зачуханный чартерный самолет с уверенностью, что никто не мечтает себе на старом поролоновом диване, чтобы самолет рухнул в океан. Мечтает от нечего делать и чувствует себя немножко виноватым, высокий класс, правда? Все знай прикидываются, что честные, чистыми руками роются в ровных грядках, которые тянутся до горизонта, в то время как...

— У меня в детстве был шоколадный заяц, — прервала его София. — Один мамин любовник подарил, он сказал, что его зовут Соломон, того зайца. Он еще почему-то смеялся, когда сказал это, и подкидывал меня в воздух за подмышки, а я громко пищала от восторга. В детстве довольно и того, чтобы тебя подкинули в воздух, — София бросила короткий взгляд на Вилли, затем, опустив глаза, потерла кончиком пальца пластмассовую крышку стола, словно стирая бумагу с переводной картинки. — Заяц этот был в золотистой фольге, очень красивый, сверкающий заяц с большими шоколадными ушами. Я его долго хранила в тумбочке у кровати, очень долго, мы с ним были друзьями, но в конце концов я как-то ночью проснулась и в темноте съела его, когда тот мужчина бросил маму и она всю ночь в порванной ночнушке плакала на кухне, потому что они подрались, когда он уходил, и я проснулась от этой драки и маминых монотонных и безнадежных рыданий. И в темноте съела своего зайца. Помню, как металлически шуршала золотая бумажка, когда я его разворачивала, и я чувствовала себя такой виноватой, такой виноватой...

— Это было Соломоново решение, а не твое, — вдруг вступил Пепинь, казалось, целиком ушедший в работу.

— Маминого любовника звали Роберт, — София опустило донце стакана ровно на то место, которое только что терла пальцем. — Даже удивительно, как я это помню.

— По правде, тебе надо бы радоваться, что вместо Роберта у мамы теперь есть негр, — по обыкновению пустился в рассуждения Вилли. — Может, его тоже зовут Роберт, а второе имя, скажем, Соломон, неграм ведь дают всякие библейские имена. Если так, твоя мама снова получила старого доброго Роберта Соломона, только на сей раз коричневого, как шоколадный заяц, да какая хрен разница? Сова вылетает ночью, когда все кошки серы. Дважды в одну реку не окунешься, зато в одну кровать с двумя зайцами в полуночной тьме — без проблем. Ты это знаешь лучше меня, Софи, — он внезапно замялся, кашлянул в ладонь и нарочито веселым тоном добавил: — Можно даже сказать, твоей маме повезло — двух зайцев одним выстрелом.

— Как бы тебе самому дважды в глаз не стрельнуло! — Пепинь скомкал начатый рисунок, прицелился и швырнул в ближнюю бетонную урну, что вместе с цветочными горшками разного калибра намечала границу территории летнего кафе.

— Может, я и вправду окончательно свихнулась? — почти беспечно воскликнула София и настороженно взглянула на Пепиня.

— Свихнулся Вилли, — жестко произнес Пепинь. — Совершенно не соображает, что говорит.

— Сколько пальцев ты видишь? — Вилли поднес к носу Софии два пальца.

— Два, — она отвернулась.

— Пока можешь сосчитать пальцы, забей на все! Ты не свихнулась, — определил он. — Это проверенный тест. Я его на Пушинке испытывал. Когда поднимаю два пальца, она всегда гавкает два раза.

— Этого от меня не жди, — сказала София, исподволь наблюдая за Пепинем.

— Правду сказать, проверку пришлось проводить в принудительном порядке, — уточнил Вилли. — Она укусила одного мелкого кретина, что носился вокруг каштанового дерева и собирал упавшие каштаны, и тому вздумалось узнать, надо ли делать прививку от бешенства.

— У тебя очень умная собака, — похвалил Пепинь и, заметив, как его вспотевшая верхняя губа расплывается в улыбке, София и сама облегченно улыбнулась и легким движением поправила ему задравшийся на затылке воротничок рубашки.

— Да. Когда мы прогуливаемся по ночам, — сказал Вилли, — я иногда нарочно спрашиваю, где север, и она всегда обращает свой куцый хвостишко к Полярной звезде. Причем безошибочно.

— Легко тебе...

София откинулась на стуле и обмахивалась, потрепанный газетный веер качался в воздухе, как изящный парус полинезийской лодки. Сквозная тень акации удлинилась, старая танцовщица выключила магнитофон, нагнулась, сипло дыша, и подняла с земли запыленную жестянку, засунула пару бумажек в кармашек жилетки, высыпала содержимое жестянки в горсть и принялась медленно считать деньги, шевеля сухими губами, словно молилась. Голова лежала на подносе возле ног, перекошенная на левое ухо, и не мигая из-под ржавого края шлема вглядывалась под девичьи юбчонки. Одна девушка, почувствовав стеклянный взгляд, бессознательно огладила юбку на бедрах и сделала шаг в сторону, ей вдруг показалось, что голова сейчас похабно ухмыльнется и выплюнет пельмень ей в промежность. Я схожу с ума, подумала она, содрогнулась от отвращения и поспешила дальше, в обтерханную столовую за углом, где, переодевшись в белый рабочий халат, за столом из нержавейки она будет восемь часов подряд лепить пельмени, извозившись в муке и время от времени обращая полный отчаяния взгляд к кирпичному своду потолка оборудованной в подвале кухни. Пельмени, приготовленные с любовью, гласила вывеска на улице, сто процентов ручная работа. Во время исповеди она пожаловалась ксендзу на чувство, будто пельмени желают ее коллективно изнасиловать, она больше не может спать, а если и засыпает, то видит эти пельмени во сне, видит, как они лезут к ней под одеяло. Они повсюду, говорила она сквозь тонкую деревянную решетку исповедальни, и ксендз в смущении засунул палец себе под белый обруч воротничка и ответил, это ты, дочка, переработалась, но она не согласилась и громко прошептала в решетку, что ее бросил Конрад, любимый парень, и оттого это всё, когда он был в постели, пельмени не осмеливались лезть. Смени работу, дочь моя, посоветовал, недолго думая, святой отец, делая посвободней тугой воротничок, и горячо молись господу, да избавит он тебя от неотвязной нечисти. Аминь!

София рассеянно посмотрела вокруг, два туриста с дальнего столика окосевшими глазами таращились на нее поверх полупустых пивных кружек, один из них, поймав на миг взгляд девушки, даже позволил себе подмигнуть. София высокомерно поморщилась, сдула свесившуюся на лоб прядь волос и с достоинством отвернулась.

— Слышь, Софи, я был неправ, — заговорил Вилли, деловито листая газету. — Тут все же есть кое-что о Боливии.

— Что-то про маму? — она заправила волосы за ухо и придвинулась ближе.

— Там свирепствует ящур, он поражает рот и копыта, — Вилли поерзал на стуле. — Смотри, тут в самом конце статейка.

София метнула хмурый взгляд на сияющего Вилли.

— Это мамы не касается, — после продолжительной паузы выпалила она. — Ей палец в рот не клади. Никто не заткнет ей рта, никакой ящур!

— Этим болеет скот.

— Этим пусть негр ее болеет! — София потянулась за стаканом, придвинула к себе, затем вновь вытолкнула его на середину стола и принялась рассматривать свои длинные, покрытые лаком ногти, украдкой облизнула один и до блеска оттерла салфеткой.

— Эпидемия охватил огромное стадо, — трагическим тоном Вилли суммировал прочитанное.

— Жаль скотинку, — пробормотал Пепинь.

— Может, все-таки съездим еще раз в аэропорт? — воскликнула София и хлопнула в ладоши, как бы собирая вместе детей, разбредшихся по лугу нарвать одуванчиков. — Поищем маму!

— Мы там все утро ее искали, — Вилли закрыл газету и шлепнул по ней рукой, подобно следователю, который навсегда закрывает дело перед сдачей его в архив.

— Но я не посмотрела в туалете, — упорствовала София.

— В туалете ее не было, — сказал Вилли. — Я два раза помочился, пока ты носилась вокруг, суя всем под нос ту мамину фотографию. Один америкос даже купить хотел, с такой силой ты наседала, он уже и кошелек вытащил, чтобы как-то отвязаться от тебя.

— Ты забрался в женский туалет? — резко прервал его Пепинь.

— С чего вдруг в женский? — усмехнулся Вилли. — В мужской, конечно.

— А с чего бы вдруг маме болтаться по мужским туалетам? Она-то нормальная! — закричала София. — А ты об одном себе заботишься, Вилли. Лишь бы справить свои жалкие нужды, — она уничижительно скривила губы. — Пока мы с Пепинем ищем маму, бегаем по аэропорту как сумасшедшие, ты спокойно сидишь на горшке и цинично кладешь на все. Только о себе и думаешь.

— Кто же думает о других, когда невтерпеж? — отбивался Вилли. — Зато я нашел негра. В туалете и нашел.

— Ты нашел негра? Правда? — София упала на спинку стула. — Почему сразу не сказал? И почему не привел ко мне, чтобы я могла плюнуть ему в лицо? Я сейчас тебе самому в лицо плюну!

— Сперва послушай! Да, я его нашел, — подтвердил Вилли, малость отодвинувшись от Софии. — За уши стащил с горшка и прямо в лоб проорал: Where is a mother? Без байды, говорю, где мама?

— А он что? — у Софии дрогнул голос.

— Обоссался, — с гордостью ответил Вилли. — Я еле успел отдернуть кроссовку от струи, что металась по кабинке, будто раненая кобра, будто сорванный и сбрендивший пожарный шланг, что потерял красного петуха и, может, даже само понятие о петухе как таковом, — он заглянул Софии в глаза. — Я выбежал из тесной кабинки, чтобы он не окатил меня с головы до пят, но несколько капель всё же попало, даже больше, чем несколько, откровенно говоря. Ты не можешь идти воевать за правду или искать святой Грааль и надеяться, что тебя не ранят, как говорила моя бабушка. По сути, я был обоссан до колен, и мне не оставалось ничего другого, как лихорадочно тереть себя салфетками, когда же он наконец перестал фонтанировать, а пузырь у него был громадный, больше, нежели можно было ожидать от такого чинарика, я решительно вошел обратно и крепко усадил его на толчок, сиди смирно и не сри лишнего, welcome to Latvia, я сказал. Он сидел на толчке, добела выкатив глаза, они казались еще белее на его черном лице из-за синеватого антинаркоманского освещения, словно пули из слоновой кости, готовые выскочить из орбит, как бильярдные шары от удара кия. И все стенки были мокрые, а на полу стояла лужа, как в дождевом лесу Амазонки, где все сыро и воняет мочой свежепрошедшего стада слонов. Но это был не тот негр, Софи, с места мне не сойти.

— Откуда ты знаешь?

— Твоя мать никогда не выбрала бы такого зассыху.

— Да, ей нравятся сильные мужчины, — согласно кивнула София. — Ну, типа мачо, как тот в шляпе с рекламы сигарет Marlboro.

— Вот видишь! — просиял Вилли. — А этому было не больше шестнадцати. Я же говорю, чисто чинарик!

— Шестнадцать... — прошипела София. — Ты что, вообразил, что моя мать путается с малолетками? Как тебе только в голову взбрело!

— На первый взгляд они все одинаковые как сморчки, эти черные. Как шоколадные зайцы. Особенно когда сидят на толчке. Да еще это синее освещение, ни черта не различить. Жизнь — мутная картинка.

— Господи, ты до смерти перепугал какого-то мальца! — покачала головой София.

— Прости, Софи, но все это только ради тебя.

— А какие мужчины нравятся тебе, Софи? — спросил Пепинь.

— Ну уж не малолетние, — София оценивающим взглядом смерила Пепиня.

— Понятно, — понурился Пепинь.

— Отчего ты сама не заглянула в женский туалет? — спросил Вилли.

— Не знаю, как-то упустила из виду, — София вновь отпихнула от себя стакан. — Может, она еще там? Действительно, это единственное место, которое я не проверила. Может, она сбежала от негра, хотела спрятаться в таком месте, куда этот черный крот не сунется. И теперь сидит там, бедняжка, на чемоданах, слушает, как в соседней кабинке спускают воду, и ждет, когда я за ней приду.

— Да не было ее там, говорят тебе! — рявкнул Вилли.

— Да, — София сгорбилась на стуле, — наверняка не было.

Гремя бубенцами и барабанами и размахивая флажками, мимо их столика продвигалась толпа приплясывающих кришнаитов в светлых одеяниях. Впереди мелко переступал бритоголовый парень в длинном бежевом балахоне с напоминающим дыню барабаном на животе, в который он ритмично постукивал тонкими исхудалыми пальцами, то и дело оглядываясь на кучку женщин, что приплясывали за ним следом, рассыпая вокруг слащавые фанатичные улыбки и пылкие зазывающие взгляды, которые словно говорили — идемте с нами, и вам больше не надо будет ни о чем думать.

— Харе Рама, Харе Кришна! — раздавалось повсюду.

— Может, пойдем с ними? — привстала София.

— Куда? — спросил Вилли.

— Куда они, туда и мы, — сказала София, готовая идти вперед без оглядки.

— А кто же будет маму искать? — Вилли схватил ее за руку, чувствуя, что еще немного, и она уйдет одна с компанией кришнаитов.

— Да, верно, — улыбка погасла на лице Софии, она снова опустилась на стул, взяла стакан и медленно допила сок с таким видом, будто осушала кубок с ядом. — Я же ищу маму.

— Все что-нибудь да ищут, — возразил Вилли.

— Ты ничего не ищешь, — облизав губы, проговорила София почти безразличным тоном. — Но мне тоже иногда хочется от всего убежать, понимаешь?

— Кому же не хочется, — отозвался Вилли.

— А как подумаю о маме, сразу изнутри дрожь берет, — ее передернуло. — Я этого больше не вынесу. Как думаешь, где она?

— Наверно в Боливии, раз ты так говоришь, — пожал плечами Вилли.

— Или все-таки в Буркина-Фасо?

— Вряд ли она поехала в Африку, — усомнился Пепинь. — Еще рано, даже аисты пока никуда не торопятся. И черный аист на месте.

— Уж черного аиста мог бы не упоминать, — упрекнула София.

— Точно так же она может оказаться где-нибудь в Риге, скажем, в Болдерае, — размышлял Вилли. — Может, негр ее уже съел.

— Мама слишком жесткая, кто станет ее есть? Только зубы себе обломает. Она сама любому может горло перегрызть. Ты не знаешь мою маму. С таким характером, как у нее, пусть только попробует кто-нибудь ее укусить, только раззявит рот, сразу без зубов останется, — у Софии скривилась нижняя губа, на глаза навернулись слезы, и она с трудом продолжала: — Только у нее часто дрожат руки. Когда наливает чай, носик чайника стучит о край чашки. И мама всегда говорит, что здесь ее ничего не держит, абсолютно ничего, что давно бы уехала в Америку, если бы я постоянно не путалась у нее под ногами. А я путалась, я была как якорь... И никак нельзя было иначе, я слишком маленькая была, чтобы уйти куда-нибудь. Я ходила только до булочной и обратно, я и понятия не имела, что там дальше за булочной...

София умолкла и вновь принялась водить пальцем по столу.

— Ты хлеб покупала в той булочной? — спросил Пепинь.

— Нет, мороженое, там было мороженое, очень вкусное. Нет, я сейчас опять заплачу. Нервы вконец измотаны.

— Тебе впрямь так плохо? — глаза Вилли смотрели на нее так спокойно, будто наблюдали за насаженной на булавку бабочкой.

— Ты сам не видишь, что ли? — София ногтем отщелкнула в сторону соломинку и жалобно поглядела на Пепиня.

— Может, купить тебе мороженого? У меня сейчас деньги есть.

— Нет. Не хочу, — поморщилась София.

— Если не хочешь мороженого, мы с Пепинем отвезем тебя к гиппопотаму, — немного смягчившись, предложил Вилли. — Тебе у него станет легче. Вот увидишь!

— Я хочу к маме, а не к гиппопотаму, — отмахнулась София. — Что я там буду делать, у какого-то грязного гиппопотама?

— Релаксировать, — сказал Вилли.

— Войдешь в себя, — добавил Пепинь.

— Я-то как раз хочу из себя выбраться, — отбрыкивалась София. — Этот гиппопотам ужас какой безобразный.

— Тебе же с ним не спать.

— Все равно противный, — сказала София. — Видеть его не хочу.

— Зато у него ты успокоишься, — настаивал Вилли.

— Как раз наоборот, — София содрогнулась. — Только себе его представлю, делается не по себе.

— Ну, нет так нет. По крайней мере, я там успокаиваюсь. — немного задетый, сказал Вилли. — От крематория до зоопарка пятнадцать минут пешком. Я часто к нему хожу, точь-в-точь как Пепинь к своему лебедю. В животных есть что-то. Особенно после обеда, когда он сытый лежит на вечернем солнце. Я, бывает, встану у клетки, вцеплюсь в нагретую за день решетку и смотрю, как он дышит.

— И катается в своем дерьме, — поежилась София.

— Позже, если он все хорошенько переварит, то идет копаться, — невозмутимо продолжал Вилли. — Но обычно, когда я прихожу, он еще только лежит на краю бассейна, готовясь к купанию. И отдыхает после еды.

— Там же так воняет, что близко не подойдешь, — сказала София. — Как вообще можно кататься в своем дерьме?

— Как будто ты сама не по уши в дерьме, — заметил Вилли.

— Ты только что сказал, что мою маму съел негр, а теперь хочешь скормить меня гиппопотаму? — слабо улыбнулась София.

— Гиппопотамы едят травку, Софи, — сказал Пепинь.

— Даже не говори, что гиппопотамы не убивают людей. Как еще убивают! — София нахмурилась. — А в Буркина-Фасо они тоже водятся.

— Там все реки полны ими, — сказал Вилли. — Буквально кишмя кишит.

— Бедная мама, — простонала София. — Как она, бедная, там выдержит, среди всех этих бегемотов? Она обязательно выпадет из лодки в какую-нибудь тропическую реку на пути к океану. А может, выпрыгнет нарочно, с отчаяния. Прямо в зубы твоим вонючим гиппопотамам. И ведь она не умеет плавать, бедняжка! Мы обе однажды едва не утонули. Нас вытащил усатый спасатель с озера Бабелите, он насилу оживил маму, делал ей искусственное дыхание рот в рот, а я сидела рядом на песке и дрожала, и смотрела, как он ее оживляет, делает ей дыхание рот в рот и делает еще долго после того, как мама уже очнулась, таким образом у меня на пару месяцев появился очередной папа. Можете себе представить?

— Любовь побеждает смерть, — сказал Вилли. — Поцелуй Простака пробуждает Солнцедумку.

— Какая там любовь, ты шутишь? Обычный трах. Да я его ни в чем не упрекаю, он все-таки вернул мне маму, какую ни на есть, но маму, — взмахнув рукой, София опрокинула полупустой стакан, жидкость текла через край пластмассового столика, а она, глядя на лужицу сока, расплывавшуюся все шире, равнодушно добавила: — Если честно, иногда кажется, что лучше бы мы обе в тот раз утонули.

Проходящий мимо официант небрежно провел тряпкой по столу и, состроив недовольное лицо, унес пустой стакан.

— Мой гиппопотам не таков, как ты думаешь, — после краткого молчания вернулся к разговору Вилли.

— Может быть. Мне все равно. Животное есть животное. К тому же агрессивное.

— Видишь ли, всё как всегда совершенно наоборот, — старался убедить Вилли. — Мой миролюбивый, он тебе обязательно понравился бы. Он лежит как базальтовая глыба, словно возложен там с сотворения мира или по меньшей мере принесен с последним глетчером ледникового периода. Такой же тяжелый и громоздкий, как моренный валун, ворочается он там, разлегшись на краю бассейна огромным пельменем. И гадит во все стороны, почти не задумываясь, даже глазом своим лукавым не моргнув. Срет так, что от одного вида дух захватывает. Просто и в то же время безупречно. И ты глядишь на него, на то, как он равномерно гадит на всё, и вдруг понимаешь, что ему положительно всё до одного места. До толстой задницы ему всё это мировое говно. Пока мы тут выходим из себя, пока ты психуешь из-за того, куда подевалась твоя маман, пока я размышляю о смерти — что она такое, эта самая смерть, что же она такое в принципе? — он лежит в своем навозе и наслаждается покоем, разве что иногда подергает свернутым в трубку ухом, чтобы прогнать какую-нибудь надоедливую муху. И тогда ты вдруг понимаешь, что все это, по сути, пустяк, что важно одно данное мгновение, когда ты стоишь и смотришь, как он медленно дышит, и тогда в тебя постепенно вливается покой, он вливается и заполняет тебя, вся муть оседает, и ты уже улыбаешься широкой гиппопотамьей улыбкой, ощущая, что невольно начал дышать с ним вровень, так же медленно и спокойно как он, и оба вы дышите в едином ритме.

— Этим вонючим воздухом? — сморщила нос София.

— Да, синхронно, вдох, выдох... — Вилли смотрел на свой пупок и ритмично дышал, выразительно вздымая тощую грудь.

— И с каждым мгновением тебе становится лучше и лучше? — спросил Пепинь.

— Именно так, — Вилли сделал длинный выдох.

— Смотри, Вилли, как бы ты сам от восторга не обделался у его клетки.

— Я себя контролирую, — не поднимая головы, ответил Вилли.

— И однако я не хочу дышать вместе с бегемотом. Фуй! — фыркнула София.

— Похоже, этот гиппопотам — твой духовный наставник, Вилли, — сказал Пепинь.

— В своем роде — да, — согласился Вилли. — Он научил меня не волноваться из-за говна.

— А его ты тоже мог бы сжечь? — спросила София.

— Его — нет.

— В печь не залезет? — изобразила сочувствие София.

— Не только поэтому, — с достоинством ответил Вилли.

— Тогда почему?

— Тебе этого не понять, женщина, — Вилли перевел взгляд на Софию и улыбнулся широкой гиппопотамьей улыбкой.

Глава пятая

ГРУСТЬ НАД ВОДАМИ

Упершись спиной в раму открытого окна и поджав колени к подбородку, София сидела на раскаленном подоконнике в кухне у Бетти и глядела поверх черепичных крыш на петушка церкви Святого Петра, что вибрировал от перегрева в бесцветном небе и, казалось, вот-вот вздрогнет, накренится и, неловко расправив крылья, тяжело спланирует вниз, к острому гребню церковной крыши, где, затормозив когтями и слегка опомнившись, начнет степенно разгуливать, царапая твердыми шпорами жесть и подергивая золотыми крыльями, которые будут сверкать на солнце и отбрасывать длинные тени вдоль крутого ската, загаженного белыми потеками птичьих экскрементов. Башню с громким граем облетали галки, будто кто-то одним броском зашвырнул их в воздух. С Даугавы дул влажный ветер, несший с собой тинистое, солоноватое дыхание волн, которое мешалось с вездесущим смрадом канализации, духом старых известковых стен и веками напролет трухлевших свай, кисловатым и пыльным запахом забытых на чердаках и засиженных голубями вещей, сочившимся из открытых в крышах люков. Ветер медленно скользил по брусчатке, вбирая в себя испарения плесени и сырой земли, что поднимались из темных зарешеченных подвальных шахт, впитывая ароматы еды, выдуваемые из ресторанных кухонь гремящими вентиляторами, и брел дальше узкими улочками, распространяя вокруг приторное, с гнильцой, дыхание Старой Риги, в котором слышалась тоска по минувшим временам, по жившим здесь некогда, но давно умершим людям, о которых свидетельствовал лишь этот неизменный запах старого и усталого города.

— Тебе не страшно так сидеть? — спросила Бетти, вытирая пот со лба запястьем, обвитым розовым шнурком с болтавшимся на нем кривым, будто наскоро слепленный пряник, сердечком из обожженной глины с явно проступающим грубым следом склейки посередине.

— Нет, — София пошевелила пальцами ног, ее черные туфли валялись на полу, вытянув оббитые каблуки словно улиточьи рога.

— Ты их видишь? — Бетти близоруко прищурилась, стараясь лучше рассмотреть расплывающиеся очертания Софии.

— Внизу их нет, — мельком глянув на брусчатку, ответила София.

Сквозь городские шумы однообразно цокали копыта, звук то приближался, то удалялся вновь, время от времени утопая в ропоте толпы и почти полностью угасая.

— Где они так застряли? — Бетти театрально заламывала пухлые руки над газовой плитой. В пеньюаре голубого пламени, грозясь вскипеть, тиктакала закопченая медная джезва, наполняя тесную кухню кофейным ароматом.

— Зачем ты так долго держала его в холодильнике? — не поворачивая головы в сторону Бетти, спросила София.

— К коту Рихард определенно вернулся бы, — после длительного раздумья ответила Бетти и, обхватив полой фартука нагретую ручку, сняла джезву с огня.

— Даже к дохлому? — София скорчила гримасу отвращения.

— Кота он никогда бы не бросил, — твердо сказала Бетти. — Любовь сильнее смерти. Всегда!

— Он действительно так любил этого кота?

— Да, очень.

— А тебя? — София наконец повернула голову к Бетти.

— Меня? — Бетти стояла посреди кухни с джезвой, зажатой в угол фартука. — От меня он ушел.

— Небось вернется, — София обхватила руками бедра, подтянула ноги к подбородку и, прижав ухо к коленям, скосила на Бетти насмешливые глаза. — Смотри не пролей кофе!

— А ты не вывались в окно! — Бетти крепче стиснула ручку и впустила в ковшик холодную каплю из крана. — Ты не знаешь мужчин. Если они уходят, то уходят.

— Что он сказал, когда уходил? — допытывалась София.

— Сказал, что идет за молоком, — Бетти с силой завернула кран, очевидно желая прервать этот разговор.

— За молоком? — с деланым удивлением воскликнула София. — Тогда он и впрямь стрельнул мимо.

— Ты хочешь сказать — налево? — Бетти, горько усмехнувшись, поставила джезву на край плиты.

— Да ты не бери в голову, — примирительно произнесла София. — Порыщет, как мартовский кот, и приплетется. С поджатым хвостом.

— Тебе кофе с молоком? — Бетти со стуком поставила чашку на подоконник к ее ногам.

— Нет, черный. — София большим пальцем ноги отодвинула блюдце подальше от себя. — Я не люблю молоко.

— А вот кот любит, — сказала Бетти. — И Рихард тоже. Они оба пили молоко. Мы все пили молоко, все трое.

— Скажи еще, что из одной мисочки, — рассмеялась София.

— Пили бы из одной, если б надо было, — Бетти со стоном подняла с пола пустую кошачью мисочку, вытерла пыль и поставила обратно.

— Придурки, — начала было София, но, видя, как Бетти закрывает лицо руками, внезапно смягчилась, соскользнула с подоконника и положила ладонь на мягкое, дрожащее плечо. — Не переживай! Мужчины того не стоят.

— Только ты тут у нас можешь переживать! — Бетти злобно вырвалась, отшатнулась и, уперев большой круглый зад в край раковины, вытирала глаза углом фартука. — Оставь меня в покое!

— Лучше налей кофе, а то остынет, — отступая обратно к окну, сдержанно посоветовала София.

— Элмор остыл, бедный мой, милый, — грустно продекламировала Бетти, послушно наливая кофе в чашку Софии.

— Спасибо, — София принялась размешивать сахар. — Ты меня извини, но я как-то не способна к страстям по замороженному коту.

— Потому что ты сама холодна как лед.

— Да? — София отвернулась и устремила взгляд в синеву над церковной башней, солнце щипало глаза, и она на миг прикрыла веки.

— Но мы увидимся, еще увидимся — словно мантру у нее за спиной, с мстительной и странно вдохновенной радостью в голосе, чеканила Бетти, наливая себе кофе. — На Млечном мы увидимся Пути. Когда-нибудь... Мы все увидимся, — она подняла чашку, сделала глоток и, покраснев, закашлялась, обмахивая рот ладонью. — Опять я обожглась...

— Сочувствую, — равнодушно произнесла София. Мимо подоконника медленно летела чайка, и она протянула руку, чтобы коснуться ее крыла, словно в поиске краткого облегчения, однако птица накренилась и спланировала вниз навстречу брусчатке узкой улочки, по каменной чешуе которой скользили разноцветные соломенные шляпы и бейсболки бездельников, расступаясь перед понурой головой пони, его маленькими усталыми ушками и короткой грушеобразной спиной в убранных искусственными цветами оглоблях, за которой тащилась двуколка, где колыхался пьяный турист с обгоревшей на солнце, усеянной каплями пота лысиной и жестяной банкой пива в вялой руке. Расставив ноги и раскинувшись на красочных подушках, он что-то горланил, обращаясь к небесам, случайно заметив в окне Софию, послал ей насыщенный алкогольным перегаром воздушный поцелуй. София улыбнулась. Тележка свернула за угол, оставив на улице дымящуюся кучку навоза пони, которую толпа старательно огибала и перешагивала. Молодая женщина с широким кобыльим задом в черных обтягивающих брюках, держа за руку светлоголового ребенка на тонких ножках, встала посреди улицы и то воинственно-наступательным, а то постыдно-покорным и просительным голосом, сползающим в еле слышный, полный отчаянья шепот, что-то вдалбливала в мобильный телефон с таким выражением лица, будто сообщала о пожаре за полярным, кругом, совершенно невозможном и невероятном, леденящем сердце ледниковом пожаре, который грозит опустошить весь мир, а на другом конце линии никто не верит, даже толком не слушает, может, даже смеется и издевается, а то и просто молчит и не отвечает или же отвечает простыми нераспространенными и ничего не значащими предложениями, либо только отдельными словами, отрывистыми «да» и «нет», вежливо дожидаясь, когда она прервет этот бессмысленный, чрезмерно долгий и надоевший монолог, в то время как ребенок, потихоньку высвободившись из захвата расслабившейся руки, присел на корточки, почти касаясь попой булыжника, и приложил к блестящему, дымящемуся конскому яблоку любопытный палец. Заметив это, мать сердито дернула его за рукав, вновь прижала трубку к уху, но в ней уже только протяжно попискивало, и женщина какое-то время недоверчиво вслушивалась в эти звуки, как в малопонятные сигналы азбуки Морзе, доносящиеся из поросшего скользкими водорослями остова давно утонувшего корабля, затем бросила телефон в сумочку и, отшлепав малышку по голым ляжкам так сильно, что у самой заболели пальцы, потащила вопящую девочку по мостовой так небрежно и грубо, как тащат мешок мусора на ближайшую свалку. Ты такая же тупица, как твой отец, мать остановилась, повернула назад и со злостью встряхнула ее за плечи. Заткнись! Ребенок затих, лишь поднял на нее мокрые глаза, длинные загнутые ресницы дрожали, полные сверкающих на солнце капель. Мать, сурово поджав губы под крючковатым носом, сверху вниз, как сова мышонка, одарила малышку стылым взглядом, затем нагнулась и носовым платком кое-как протерла влажные глаза и замаранные навозом пальцы. Иди к мамочке, солнышко, она присела и, втянув напуганного ребенка между коленями, сама захлюпала в пробор меж двумя соломенными косичками, тихо и дергано, словно смирившееся с непосильной ношей животное, и малышка, судорожно обхватив мать за шею, вновь, будто получив разрешение, заревела с ней вместе, кривя открытый над материнским плечом рот навстречу толпе, обтекавшей их со всех сторон. Мы теперь станем жить вдвоем, как бы рассеянно обронила женщина, выпутываясь из детских объятий и пытаясь улыбнуться, папа ушел, совсем. Но ты у меня уже большая, ты все понимаешь. Мама, но я хочу, тихо шепнул ребенок на ухо матери. Очень хочу. Женщина посмотрелась в витрину, где вместо своего отражения увидела слепящий, налитый солнцем фасад дома напротив, машинально поправила локон на лбу, затем снова поглядела на девочку, которая, перестав плакать, требовательно смотрела ей в глаза. Ты хочешь к папе? Губы женщины дрожали. Я хочу покататься на лошадке, ребенок показал пальцем в конец улицы, где за углом исчезала тележка, она там. Дочь энергично тянула мать за большой палец. Да идем же!

В дверь звонили, и Бетти перестала трогать обожженные губы. Обтерев об фартук руки, она пошла открывать, на мгновение ее пышная фигура в платье, усеянном красными тюльпанами, колоколом заполнила дверную раму .

Звякнула цепочка.

В дверях возник улыбающийся Вилли с Пепинем под мышкой. Потоптавшись в тесном коридоре, подчеркнуто вытирая о коврик пыльные башмаки, оба торжественно прошагали в кухню. София, как перегревшаяся на солнце кошка, вытянула ноги и слезла с подоконника.

— Куда вы его девали? — по очереди осмотрев обоих, спросила Бетти.

Пепинь откашлялся в ладонь и, оторвав глаза от ног Софии, взглянул на Вилли.

— Как и собирались, выпустили в Даугаву, — торжественно объявил Вилли и, вперив взгляд в пол, постоял так немного, пялясь в черные и белые шахматные квадраты плитки, прошел к раковине и вымыл жилистые руки до локтей, как хирург после операции. — Задними ногами вперед, — через плечо сказал он Бетти, которая стояла за спиной с белым полотенцем об руку. — Как полагается.

— У сваи взорванного железнодорожного моста, — уточнил Пепинь.

Вода плескалась через раковину, капли шлепались об пол, оставляя темные пятна, иной раз звонко падая в пустую кошачью миску, покрытую зеленой эмалью.

Бетти стояла вплотную к Вилли, как операционная сестра с протянутым полотенцем в руках.

— Отправили в морскую школу, — присаживаясь к столу, облегченно вздохнул Пепинь.

— Он всплывет? — опасливо спросила Бетти.

— Нет. Мы положили в мешок красный кирпич, — сказал Вилли.

— Красный — цвет любви, — Бетти подала ему полотенце.

Вилли вытирал руки, глядя на нее сверху вниз, словно пытался продумать шахматную комбинацию, в центре которой фигурой, поставленной не на свое место, на белом плиточном поле ждала Бетти.

— Конец хорошенько завязали? — Бетти подняла глаза на Вилли.

— Как вы и велели, двойным морским узлом, — ответил он.

— Двойной вдвое крепче, — добавил Пепинь, сам себе наливая в чашку остатки кофе вместе с гущей.

— Меня этому узлу Рихард научил, он умеет не меньше двадцати разных завязывать, — сказала Бетти, поспешно принимаясь за варку новой порции кофе.

— Хорошо, что не бальзамировали, — Пепинь невольно вздрогнул. — В конце концов, мы же латыши, а не какие-нибудь египтяне.

— Латыши исстари топят котов в Даугаве, — сказала Бетти, ставя джезву на огонь и едва не перевернув ее впопыхах, затем вытерла об фартук осыпанные кофейной мукой руки и виновато глянула на Вилли. — Я такая неловкая!

— Дюжинами топят, — кивнув, философски протянул Вилли. — При этом не только котов, но и Лачплесисов и всяческих Черных рыцарей.

— Река судьбы, что ни говори, — Пепинь украдкой бросил взгляд на Софию. — Всех отверженных принимает в свои глубины.

— Это милая традиция, латыши — народ кладбищенских празднователей и топителей кошек, — рассуждал Вилли, возвращая Бетти полотенце. — Главное, быстро и дешево. Раз булькнуло — и готово! Сжигать было бы много дороже. Нужно было бы ехать на взморье, брать билеты на поезд, да еще собирать сосновые шишки для костра. Геморроидальное занятие.

— Почему шишки? — спросил Пепинь.

— У шишек пламя жарче, Пепинь, тебе пора бы знать, — сказал Вилли, словно он что ни день жег на шишках мертвых котов.

— Я только надеюсь, что долго он не страдал, — Бетти переступила с белого поля на черное, поближе к Вилли.

— Всего лишь полгода в холодильнике, — ввернула София.

— Это не считается. Он ушел только сегодня. Вилли, вы скажите... он не мучился? — привстав на цыпочки, Бетти в упор посмотрела в глаза Вилли.

— Даже не пикнул, — заверил Вилли, вдохнув едва заметный запах фиалковых духов Бетти, и в лице его не дрогнула ни одна черточка. — Сильный кот. Ушел как самурай. Уважаю!

— Только двое рыбаков орали, что мы этим мешком у них рыбу распугаем, — вставил Пепинь.

— И что вы? — спросила Бетти, опускаясь на каблуки.

Вилли и Пепинь переглянулись, и Вилли, пригладив волосы, чинно сел к столу, вытянув под ним длинные ноги, а София встала и сняла с огня кофе, который вновь грозил убежать.

— Вилли вырвал у одного удочку и пообещал отхлестать по рылу бамбуковым удилищем, — признался Пепинь, следя за тем, как София наполняет кофе его чашку.

— Вы, Вилли, настоящий дипломат! — Бетти в восторге всплеснула руками.

— Чтобы не нарушал церемонию прощания, — конфузливо оправдывался Вилли, пододвигая свою чашку к Софии, но Бетти решительно отняла у нее джезву и сама налила Вилли кофе.

— Сахарку положить?

— Нет, — сказал Вилли. — Сахар — белая смерть.

— Те двое моментально затихли, будто нахлебавшись бурой даугавской воды, — продолжил рассказ Пепинь. — И тогда мы выстроились у чугунных перил, все четверо, оба горе-удильщика тоже, в качестве свидетелей, и Вилли велел всем снять головные уборы.

— И они в самом деле сняли? — завороженно прошептала Бетти.

— Из уважения к вашему коту, — Вилли опустил глаза. — Но только у одного была кепка. Вторым был взлохмаченный придурок, как будто со сна, в мятой фетровой шляпе.

— Вилли его хорошенько встряхнул, и тогда мы все выдержали порядочную минуту молчания, — продолжал Пепинь, — и только после этого Вилли вытянул свою длинную руку над волнами и бережно спустил кота в речную глубь.

— Бедный Элморчик, — прошептала Бетти и впилась зубами себе в кулак. — А вы пейте, пейте кофе!

— Пускай подостынет, — Вилли подул в чашку. — Есть вещи, которые надо делать медленно.

— Да, да. Не надо хватать с пылу с жару, — Бетти приложила три пальца к обожженным губам.

— И знаешь, что произошло в следующий миг? — Пепинь вдруг поднялся и с грохотом оттолкнул стул.

— Ну? — еле смогла выдохнуть Бетти.

— На середине реки прогудел кораблик, глубоко, протяжно и скорбно, — произнес Пепинь, медленно и выразительно обводя сияющим взглядом присутствующих.

— Три раза, — торжественно добавил Вилли.

— Призвал душу, — прошептала Бетти, и ее большие глаза вспыхнули. — Я это знала, я всегда это знала. Значит, чудеса происходят, они происходят...

— Один из рыбаков даже перекрестился, — сказал Вилли, шумно отхлебнув первый глоток кофе. — Тот, старший, у которого я отобрал снасть.

— А у второго зазвонил колокольчик на донке, — добавил Пепинь.— Наверно, кот, уходя ко дну, на прощанье дернул за леску, кораблику в ответ.

— О боже, как это мило! — У Бетти перехватило голос, она молитвенно сложила руки между своими большими грудями, соленая слеза скользнула в уголок рта, и она слизнула каплю языком.

— И тогда те двое пьяных рыбаков вдруг переглянулись, — продолжал Пепинь, — и затянули Чака: «В окна плачет туман, для чего мне скрывать, ты одна-а, ты одна-а мной люби-и-и-ма...» И Вилли подтянул и стал дирижировать хором, он ведь у нас музыкальный, только я один стоял и молчал, потому что мне медведь на ухо наступил, — Пепинь посмотрел на Бетти, которая, всхлипывая, покорно кивала, как бы говоря: да, да, я знаю, что ты бесслухий.

— Да, так это было, мы все пели, — с достоинством подтвердил Вилли.

— Если бы ты там была, тоже пела бы, — обратился Пепинь к Софии. — Под конец я не выдержал и подхватил последний куплет вместе со всеми.

— Кота я бы не отпевала, — отрезала София. — Ни за что!

— Он ревел над рекой, как упавший в шахту канализации осел, не очень чисто, но громко, это факт, — Вилли ткнул пальцем в Пепиня. — Остальные кое-как держали мелодию. И люди с кораблика махали руками и бешено аплодировали.

— Ну не мне же, — Пепинь покраснел.

— Кому же еще, если не тебе? — Вилли хлопнул Пепиня по плечу, расплескав кофе, который тот подносил ко рту. — Ты пел очень убедительно.

— Они стали аплодировать только после того, как песня кончилась, — противился Пепинь. — Когда тот рыбак, что помоложе, сделал шаг вперед, отдал земной поклон, взмахнул своей белой фетровой шляпой и пустил ее вслед коту прощальным венком. И поплыла его старая шляпа вниз тульей — ну прямо-таки груздь над водами.

— Грусть над водами! Боже мой, как трогательно, — прошептала Бетти и рухнула локтями в чашки, обильное тело содрогалось в рыданиях, раскачивая маленький скрипучий кухонный столик, столь непрочно державшийся на расшатанных деревянных ножках, а крупные красные тюльпаны, покрывавшие белоснежное платье, тоже тряслись на своих сочных зеленых стеблях, будто треплемые грозой. — Он это заслужил.

— В такие моменты никаких шляп не жалко, вернее, даже шляпам ничего не жаль, — прокомментировал Вилли, длинным пальцем подтягивая к себе наполовину расплесканную чашку. — Смерть пробуждает в человеке лучшие инстинкты, — он всосал кофе с блюдца. — То лишь паскудно, что эта старая шляпа сразу напиталась влагой и почернела, ну чисто груздь.

— Это ничего, — проговорила Бетти, хлюпая носом и распрямляясь. — Элмор вполне заслуживал черной грусти. Белый и черный — его любимые цвета, а в других он не нуждался. Кот-минималист, довольствовался малым, — она улыбнулась. — И такой же неловкий как я, видите, чуть не опрокинула чашки...

— Это от тяжких переживаний, — утешал Пепинь.

— Похоронная истерика, — тоном знатока добавил Вилли. — По сути, для полного комплекта недоставало только тумана.

— Тумана Александра Чака? — спросила Бетти.

— Да. В котором должен был исчезнуть кораблик, — сказал Вилли, отвечая на влажный взгляд Бетти. — После того как нагуделся вволю.

— Кораблик в тумане, как красиво... — Бетти мечтательно улыбнулась. — У вас, Вилли, хорошая фантазия. Вы могли бы быть поэтом или прозаиком.

— У меня уже есть прозаичная работа, — скромно возразил Вилли. — Но не без поэтического огонька. Работа с огоньком, я бы сказал.

— Ну хватит! — возмутилась София. — Распевать любовные песни сдохшему коту. Цирк, да и только! Эксклюзивные похороны вы закатили коту, ей-богу. Куда уж эксклюзивнее! Только танцев недоставало.

Бетти сердито посмотрела на Софию, тряпкой для посуды вытерла пол, заботливо вынула из рук Пепиня чашку, обсушила ее донце и вернула.

— Не будь столь рациональной, — примирительно сказал Софии Пепинь. — Этот кот такой же абориген Риги, как и мы все, как Чак, как я, ты и Вилли.

— Ненавижу, — коротко буркнула она и безнадежно махнула рукой.

— У меня как раз есть стихотворение про кораблик, — Бетти, упрямо сжав губы, сложила тряпку и положила на край раковины. — Хотите, я вам прочту?

— Оно будет про корабль-призрак? — излишне громко спросил Вилли.

— Нет. Про обычный рыбацкий кораблик.

— Жаль, — сказал Вилли. — Мне нравится все, что связано с призраками и зомби.

— Зато будет туман... — несмело улыбаясь, возразила Бетти.

— В тумане всегда есть призраки, — вставил Пепинь.

— Тогда валяйте, — позволил Вилли, облокотившись на спинку стула и устраиваясь, будто в оперной ложе, на долгое и терпеливое прослушивание. София с презрительной миной пробормотала себе под нос нечто невразумительное. Пепинь хотел было коснуться ее руки, но девушка ощетинилась, словно потревоженный еж.

Бетти, легко опершись костяшками пальцев о черный край газовой плиты, как оперная певица о крышку рояля, начала монотонным, по-детски нежным голосом читать стихи о рыбаках, которых долго и удрученно ждут на берегу жены. Шторм неистовствует, а женщины, кутаясь в толстые шерстяные платки, стоят на берегу моря, бьющего в подножье каменного маяка под вспышками равнодушного глаза прожектора-циклопа на высокой башне, заглядывают за гребни волн, молятся и ждут возвращения маленького кораблика, затерявшегося в буре. Но вот горизонт еще больше темнеет, сливаясь с ночью, буря стихает, и опускается черный, ядовитый туман, готовый поглотить все вокруг, а женщины продолжают ждать, по щиколотки утопая в стылом песке, дрожа от холода и страха и ожидания, сбившиеся в тесную кучку, каждая тем не менее сама по себе, совсем одна, одинокая и удрученная, в надежде, что сквозь шум прибоя расслышит, как скрипят весла, как звучит голос любимого. Луч вспыхивает и, утомленный, вязнет во тьме, не достигая горизонта, черная волна рушится на поросшие водорослями валуны мола, что, кутаясь в облако брызг, тянется в море как перст судьбы и указывает вдаль, в даль, где:

Кораблик зыблется в волнах,

Рвет ветер чайку в клочья,

И туч оселок голодный

Рога месяцу точит.

Перед окном зависла и, громко хлопая крыльями, покачивалась на месте огромная чайка, ее тень летучей мышью металась по столу. Бетти смолкла на полуслове. Птица жалобно вскрикнула. София подхватила чашку и, сгорбившись и прикрыв шею ладонью, отбежала подальше от подоконника. Чайка опустилась на ржавую жесть, сложила длинные крылья и осторожно заглянула в кухню красноватым глазом. Она смотрела на Бетти так, будто никого больше здесь не было.

— Она чуть не ткнулась мне в волосы, — из надежного отдаления пожаловалась София.

— Она не клюнет, — сказала Бетти, — я ее подкармливаю.

— Правда? — София села за дальний от окна край стола. — Мало тебе было кота, которого ты убила?

— Жалкая предательница, — прошипела Бетти Софии и умоляюще поглядела на Вилли.

— Ты сама уморила кота? — вырвалось у Пепиня.

Бетти закрыла лицо руками и утвердительно кивнула.

— Пустяк, — после минутной неловкости, которая грозила затянуться, сказал Вилли в промежутке между голодными криками чайки. — Что такое один кот по сравнению с... — наморщив лоб и внезапно смутившись, он искал слова, сбоку украдкой наблюдая за Бетти, стоявшую посреди кухни, то закрывая ладонями огромные глаза, то заламывая руки над головой, как невинная ведьма, которую вот-вот, не то на закате, не на восходе солнца, после напрасного и мучительного допроса бросят на костер усталые инквизиторы.

— Эта птица сумасшедшая, — подчеркнуто заметила София.

— По сравнению с вечностью? — Бетти наконец опустила руки и, сморкаясь в фартук, послала Вилли слабую улыбку.

—Да, по сравнению с вечностью, — поспешил согласиться он. — Одним котом больше или меньше, какая хрен разница?

— Ну, не скажи, — возразил Пепинь.

Чайка сделала вызывающий шаг через оконную раму, и вопли ее стали еще настойчивей.

— Я же не нарочно закрыла дверцу холодильника, — привычно отодвигая ладонью назойливую птицу к внешнему краю подоконника, оправдывалась Бетти. — Я не знала, что он туда прокрался, потихоньку залез за печеночным паштетом. Ради него он был готов на все. О господи! Не надо было мне покупать этот паштет. Я такая рассеянная, такая рассеянная...

Чайка, потеряв терпение, пронзительно вскрикнула и демонстративно сбросила на подоконник кляксу жидкого помета цвета известкового раствора.

— Ну не будь такой нетерпеливой, мелкая засранка, — бросив на Софию короткий, но выразительный взгляд, Бетти сделала замечание птице, погрозив ей пальцем: — Не видишь, что у меня гости?

— Хотела отомстить Рихарду за то, что он тебя бросил? Уж лучше призналась бы.

— Я в тот вечер писала стихотворение о рыбаках, — начала неохотно рассказывать Бетти. — Было уже поздно, я вошла в кухню, открыла холодильник, за окном полная луна у хвоста церковного петуха висела в темно-синем, почти черном небе, как только что снесенное яйцо, и это мне показалось очень смешным. Я громко смеялась наедине с собой возле открытого холодильника, как дура смеялась, раскачивала дверцу и не могла остановиться, а в это время он, наверно, и забрался, наверно, учуял этот проклятый печеночный паштет. Только как он ухитрился проскользнуть у меня мимо ног, как? Даже не коснувшись хвостом? Ну хотя бы задел лапой мой мизинец, или дохнул своей вонючей пастью, или хотя бы тихонько мяукнул. Так нет же! Он буквально прокрался внутрь как призрак, как тень молнии, отброшенная луной. Я намазала себе тоненький бутерброд, захлопнула дверцу ногой, села за стол и при свете луны зубочисткой написала на бутерброде одну непослушную строчку стихов в надежде, что придет нужная рифма.

— Вы пишете стихи на бутербродах? — удивился Вилли.

— Да, чтобы лучше распробовать каждое слово, иначе просто нельзя, — объяснила Бетти. — Поэзия — мой хлеб насущный, я живу на гонорары.

— Вопрос снят, — сказал Вилли.

— Но самое ужасное то, что я захлопнула пяткой дверцу — Бетти вновь заламывала белые руки. — Я не могу этого пережить.

— Бетти, — утешал Пепинь, — ну с кем не случается? У каждого есть своя ахиллесова пята.

— Свой скелет в шкафу, — ядовито добавила София.

— Я должна была... ну хотя бы закрыть ее рукой. А я ногой. Ах, боже мой! Во всем виноват этот прилипчивый бутерброд, — жалобно причитала Бетти. — Сколько раз я давала себе клятву, что не буду есть по ночам, что это очень нездорово и вредно.

— Даже смертельно, — подначивала ее София.

— К тому же я забыла очки в комнате и чувствовала себя, как слепая курица, — Бетти пропустила колкость Софии мимо ушей. — Даже не пойму, как я это стихотворение умудрилась нацарапать на масле, видно, на интуиции. Я вообще ничего вокруг не видела, только эту расплывшуюся луну у петуха на хвосте, все остальное было как в тумане.

Пепинь поднялся и обнял Бетти.

— Я ведь только хотела закончить стихотворение, — в плечо ему хлюпала Бетти, — а вместо этого прикончила кота.

— Ну, ну, успокойся... — Пепинь гладил ее покатые плечи.

— Вилли, скажите вы, я — убийца?

— Кот был принесен в жертву на алтарь поэзии, — сказал Вилли. — В жизни надо кое-чем жертвовать во имя общего блага.

— Вы так считаете? — Бетти вырвалась из объятий Пепиня и неприметно пригладила волосы.

— Так говорила моя бабушка, когда посреди двора на дубовой колоде рубила пеструшкам головы, — сказал Вилли. — Моей задачей было ловить их, если какой-нибудь вздумается дернуть по двору без головы, порой даже приходилось лезть по черному кровавому следу в крапиву. А иной раз они будто назло удирали в малинник, вот уж где были острые колючки! — Вилли помолчал. — Из меня вышел бы хороший спринтер, если бы бабушка резала куриц почаще, но мы были бедны, и кур было немного. Как видите, не только поэзия, но и кулинарное искусство требует жертв.

— Вы очень страдали? — спросила Бетти.

— Кому же понравится голоногим бегать в крапиву? — вопросом ответил на вопрос Вилли. — Но от малиновых шипов доставалось больше.

— Бедняжка, вы так много претерпели! — Бетти улыбнулась. — Вы глубокий человек, Вилли.

— Да, Вилли не из мелких.

— Что есть, то есть, — польщенный, согласился Вилли. — Однажды я и впрямь был вынужден забрести в пруд, там было не слишком глубоко, хорошо, если по пояс. Просто диву даешься, как та курица смогла взлететь и так далеко спланировать на крыльях в кашу зеленых водорослей.

— И вам надо было брести за ней? — Бетти приложила руку ко рту.

— По доброй воле я уж не полез бы, — признался Вилли. — Бабушка загнала, как охотничьего спаниеля. Порой мне кажется, что она нарочно отпускала этих кур, чтобы немного дать руке отдохнуть от тяжелого топора и развлечься, глядя, как я, расставив руки, будто сорвавшийся с креста Иисус, гоняюсь за ними. Она любила театр, музыку, абсолютно все, что связано с искусством, особенно искусство движений, а танцы она обожала, испанские зажигательные танцы или дикие танцы жертвоприношения амазонских туземцев. Всё ей нравилось. Хореография как таковая. И спринтеры кровавого куриного амока, особенно вензеля, которые они, хлопая крыльями, выписывали во дворе, бабушку ужасно веселили. Она часто повторяла, что не знает ничего более естественного и экспрессивного. Искусство ведь всегда заигрывает со смертью. И главное, чтобы не было ничего надуманного, чтобы все протекало естественно и красиво, так она не раз говорила. Надуманности в искусстве нет места, верно, Пепинь?

— Кошмар, — ответил Пепинь.

— И в поэзии не должно быть ничего надуманного, — сказала Бетти. — Я вас понимаю, Вилли. Только... только я сама слишком часто теряю голову.

— Тогда вам и вправду стоит поберечься, — Вилли смутился и как бы в оправдание добавил: — А в деревне у нас тогда не было телевизора. Мы только позднее его привезли. И бабушка переключилась на сериалы.

— Вы вовсе не похожи на деревенского, — сказала Бетти.

— Мы же только летом жили на селе, — пояснил Вилли. — Берег пруда был сплошь загажен гусями, соседи держали гусей. Они там и зимой жили. Знаете, что чувствуешь, когда гусиное дерьмо продавливается между пальцами ног? — обратился он к Бетти.

— Я чистая горожанка, — Бетти невольно вздрогнула.

— Вам бы стоило когда-нибудь вляпаться хотя бы в чаячью какашку, — озорно проговорил Вилли, указывая пальцем на подоконник. — Такое щекочущее ощущение. Ты можешь потом сколько угодно трясти ногой, но она не свалится.

Чайка на подоконнике в очередной раз нетерпеливо крикнула и, как бы грозясь улететь, распластала крылья.

— Хорошо еще, что у меня осталась эта чайка, — сказала Бетти и некоторое время смотрела на большую птицу.

— Когда она вам осточертеет, дайте мне знать, — Вилли провел себе по горлу большим пальцем. — Меня бабушка много чему научила. Главное крепко держать за ноги.

— Спасибо, Вилли, но... Чайка, в сущности, последнее, что у меня осталось, — прошептала Бетти. — К тому же она меня вдохновляет.

— Ну, если вдохновляет, пускай живет, — снизошел Вилли.

— Вдохновляет, как белый, неисписанный лист, — продолжала Бетти, — как вечное напоминание о том, что существует нечто большее.

— Большее, чем что? — с конца стола спросила София.

— Большее, чем всё, — мечтательно протянула Бетти.

— Невесомые крылья вдохновения, — в тон добавил Пепинь. — Мне тоже достаточно увидеть чистый лист, чтобы захотелось рисовать.

— Покорми же уже эту бедную птицу, — сказала София, — а то она выклюет кому-нибудь глаза.

— Подождет! — отрезала Бетти. — И так уже распустилась сверх всякой меры. Прилетает по три раза на дню, и все ей мало!

— А тот кораблик под конец вернулся или как? — спросил Вилли. — Я тут недавно в газете читал, четверо рыбаков не вернулись.

— Так далеко я еще не зашла, — призналась Бетти. — Как-то не пишется дальше. Наверно, вдохновения не хватает.

— Тогда на фига эта чайка тут вертится?

— Иногда ничто не помогает, даже чайка.

— Вертит хвостом? — сочувственно спросил Пепинь.

— Даже сбрасывает какашку на подоконник, прямо на середине стихотворения, — пожаловалась Бетти. — И тогда я больше ничего не в состоянии написать. Абсолютно ничего.

— Я это понимаю, — кивнул Вилли. — Не бог весть что, если птица вдохновения гадит в душу.

— И еще потом ведет себя так, будто ничего не случилось. Знай себе еды требует. Она мне так все нервы измотает. Я и без нее знаю, что пишу дерьмовые стихи.

— Перестань! Стихотворение о рыбаках безупречно. Просто безупречно, — прервал ее Пепинь. — Уже за одно это стихотворение мы с Вилли выдвинем тебя на Нобелевскую премию, правда, Вилли?

— Без сомнения, но вам все же нужно дописать до конца, потому что я хочу знать, пустили они пузыри или нет, — потребовал Вилли.

— Хорошо, если бы они спаслись, — Пепинь покосился на Софию.

— Нет, они должны потонуть, счастливые концы — для идиотов, — возразил Вилли. — И их почерневшие тела выбросит, как тюленей, на берег, где их встретят жены и дети. Чем дети меньше, тем лучше.

— Вилли, ты и вправду чудовище, — София содрогнулась.

— А вам не следовало бы чересчур брать в голову эту чайку, — Вилли повернулся к Бетти. — Это всего лишь птица.

— А иногда она вообще не прилетает, не показывается целыми неделями, — жаловалась Бетти. — Нарочно мучает. И я даже не знаю, где носит чайку, когда ее здесь нет. Наверно, где-то далеко в море.

— Ну натурально в море, — согласился Вилли. — Кружит над корабликом как стервятник и ждет, когда вы его потопите. А вы тянете время, и эти несчастные рыбаки уже начинают проклинать судьбу и готовы сами прыгать головой за борт.

— Я об этом как-то не подумала, — Бетти нагнулась, подняла кошачью миску и двинулась к раковине, собираясь налить в нее воду. — Но я подумаю, я действительно подумаю.

— Вот и подумайте. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

— Убери ты эту миску с глаз долой, — строго сказал Пепинь.

— Может, пусть она все-таки останется? На память... — Бетти, так и не налив воды, поставила мисочку обратно на привычное место.

— Нет-нет, хватит, — Пепинь поднял посудину и бросил в мусорное ведро под раковиной.

— У меня еще остался кошачий корм, — сказала Бетти. — Полпакета. Куда его?

Она сняла с полки мятый бумажный кулек, улыбаясь как продавщица, предлагающая товар с истекшим сроком годности.

— Скорми чайке, — приказал Пепинь. — Посмотри, какая голодная!

— Да она всегда хочет есть... почему-то. — Бетти послушно высыпала содержимое кулька на подоконник, и большая птица принялась жадно клевать.

Съев все до последнего, чайка взмахнула крыльями и полетела прочь, описав большую дугу вокруг петуха церкви Святого Петра, которого на миг скрыла стая черных галок, затем взмыла выше в голубое небо и исчезла в направлении Даугавы.

— Понесла кошачью душу в рай, — Бетти отвернулась к стене. — И рыбаков тоже так жалко, очень-очень жалко. Я больше не могу все это выносить!

— Не плачь. И стихотворение закончишь, и все будет хорошо, — Пепинь встал и обнял податливые плечи Бетти, которую вновь сотрясли тихие рыдания.

— Ну ты и нюня, — сказала София.

— Дай человеку поплакать, — осадил ее Вилли. — Слезы просветляют душу.

— Какое убожество жить в щели между двумя рифмами и знать, что у тебя больше ничего нет, даже кота. И рыбаки тоже гибнут, все рушится, буквально все, — выдавила Бетти, вытерла глаза фартуком и продолжала: — Аустра Скуиня прямо здесь, напротив моего дома, бросилась в Даугаву, я даже знаю это место, мне показали. Один старый седой человек. Я сидела на скамейке, писала в блокноте стихи и смотрела на волны, когда он вдруг подошел и спросил, знаю ли я, что здесь утонула Скуиня. Я даже не нашлась, что ответить, только смотрела на его деревянную трость, такую узловатую лакированную ореховую трость с выжженными письменами, какими торгуют в Сигулде, смотрела и грызла кончик шариковой ручки. Да-да, именно здесь, сказал он и сделал пару шагов вдоль набережной, протянув тростью по чугунным перилам, развернулся и ткнул тростью в воду с таким выражением лица, будто столкнул Аустру в бездну. Потому что я не верю, я просто не могу поверить, что Аустра сама прыгнула. В том месте вода и по сей день черная. Совсем черная.

— Аккурат там мы спустили вашего кота, — внушительно проговорил Вилли. — Точно напротив скамейки, там поблизости других скамеек нет. Выходит, теперь у Аустры Скуини есть ваш кот.

— Вы думаете, она его приняла? — спросила Бетти.

— Сто пудов! — подтвердил Вилли. — Коты быстро находят нового хозяина, не то что собаки, которые буквально подыхают без хозяина.

— Мой котик у Аустры! — Бетти хлопнула в ладоши, слезы быстро высохли на ее пылающих щеках. — Скажите, Вилли, что они оба там сейчас делают, как вы полагаете?

— Скорей всего, играют в кошки-мышки, — ответил Вилли. — Что же еще?

— В кошки-мышки! — фыркнула София.

— Аустра играет в кошки-мышки с моим котом! — возликовала Бетти. — Я всегда чувствовала в ней родственную душу. Она взяла бедного Элмора к себе. Как прекрасно! Аустра вяжет свой стишок, мурзик лапает клубок. Это идиллия.

— Ну вот, ты уже улыбаешься, — удовлетворенно заметил Пепинь. — Жизнь все-таки прекрасна, а?

— Да. У меня прямо камень с души свалился.

— А главное, кот при деле, — Вилли поднял со стула гитару и ловко пробежал пальцами по струнам. — Все хорошо, что хорошо кончается, — он откинул голову, прикрыл глаза, взял мягкий аккорд и запел: — Три вянущих розы и фото с улыбкой, вот все, что осталось от Элмора мне...

Пепинь закружил Бетти в медленном фокстроте в тесном пространстве между газовой плитой и столом. Немного поупиравшись, она, увидев, что Вилли ободряюще кивает ей головой, сдалась. Вилли, протяжно выводя слова, жалобно и прочувствованно пел нежным тенором, напоминавшим пластинки тридцатых годов прошлого века, Пепинь с Бетти топтались по черно-белым шахматным квадратам плитки, как две слипшихся пешки, а София хохотала во весь рот, словно бы накурилась марихуаны. Бетти наконец сбилась с шага, наступила Пепиню на ногу и, вдруг смутившись, вырвалась из объятий.

— Вы хорошо танцуете, — похвалил Вилли, продолжая играть. Его длинные тонкие пальцы легко скользили по струнам.

— Может, ты тоже хочешь станцевать? — Пепинь протянул Софии руку. — Совсем немножко.

— Ну не на кошачьих же поминках! — оттолкнула София предложенную руку.

— Я в школе ходила на занятия народного ансамбля, — раскрасневшаяся от танца Бетти встала перед Вилли.

— Я тоже, — сказал Вилли. — Только мне было жутко противно.

Он прислонил гитару к стене.

— У вас приятный голос, и вы так красиво играете, — Бетти уселась рядом с Вилли. — Когда вы пели об этой улыбке на фото, мне подумалось, что всё, в сущности, проходит, утекает сквозь пальцы как мираж, лишь ты остаешься и еще твои мысли. И мысли, как падающие звезды, они лишь блеснут и исчезнут безвозвратно. Даже их нельзя удержать. Странно, не правда ли?

— Насчет падающих звезд согласен, — сказал Вилли. — Они вправду падают.

— Да, падают. И как раз вчера я смотрела альбом, — продолжала Бетти. — Ну, все эти фотографии, о которых вы пели. Как мы с Рихардом отдыхали на Колке, он тогда заплыл в море на резиновой лодке и поймал треску, а я ее приготовила на костре на самом берегу, на маленьком песчаном пятачке среди камней. Вокруг прыгали какие-то водяные блохи, они щекотали нам ноги. И мы сидели там рядышком вдвоем, и ветер все время задувал дым в глаза. Тогда мы сели по другую сторону костра, и ветер снова задувал дым в глаза, будто нарочно. А вы любите уху, Вилли?

— Конечно, — кивнул Вилли. — Только с костями хлопотно.

— Рихард тоже любит, — сказала Бетти. — Он один может выхлебать целую кастрюлю. Недаром говорят, что у мужчин любовь идет по пищеводу.

— К нижнему его концу, — грубовато хохотнул Вилли.

— Почему вы, Вилли, одиноки? — спросила Бетти. — София сказала, что у вас нет подруги, Вы такой видный, сексуальный мужчина.

— Мне и одному хорошо.

— Я теперь тоже одна, — протянула Бетти. — Совсем одна.

— К тому же я сам умею уху варить, — сказал Вилли. — Меня бабушка научила. Уху на молоке.

— На молоке? — удивилась Бетти. — Я такую не умею, я умею только обычную — рыба, картошка, лук, лавровый лист и немного соли.

— Это совсем другая уха, такую я не люблю, — Вилли поморщился.

— Да, я понимаю, — Бетти грустно сморгнула. — Совсем другая. Вам надо на молоке.

— Точно как твоему мертвому коту, — вставила София.

Бетти принялась нервно шагать по кухне, заламывая руки, будто актриса в древнегреческой трагедии.

— Только не начинай снова! — Пепинь умоляюще поднял руку.

— Я ничего не начинаю, я только констатирую факт, что не умею варить такую уху. На молоке. Вот и все, — Бетти повела плечами, словно куталась в шаль. — Рихард всегда жаловался, что я кладу мало соли. Но я старалась правильно сыпать! Мужчины так чувствительны к соли, так чувствительны, что я не представляю, как правильно посолить еду, чтобы им угодить.

Она остановилась посреди кухни и опустила руки.

— Надо сыпать по вкусу, — заметил Вилли.

— Я не умею, — сказала Бетти. — Совсем ничего. Даже соли всыпать.

— Зато ты умеешь писать хорошие стихи, — утешал Пепинь, — тебя публикуют. И читателям нравится. В этом и есть настоящая соль жизни.

— Да пусть они засолят эти публикации! — вскричала Бетти. — Мне от них ни жарко, ни холодно. Когда я вечером ложусь в постель, я остаюсь одна со своими мыслями. Совсем одна.

— А это не так уж мало.

— Что ты такое говоришь, Пепинь! Это ужасно мало. Меньше и быть не может, — Бетти снова заплакала. — Как вы думаете, много ли соли бог подсыпал в слезы?

— Да уж достаточно, — сказал Вилли. — У нас в крематории пол добела заплакан.

— Я больше не могу уснуть по ночам, — глотая слезы и кусая губы, взахлеб говорила Бетти. — Лежу, смотрю в потолок и считаю овец, но все равно ничего не выходит, сна нет как нет. И я не могу их сосчитать, овец этих. Их ненормально, просто ненормально много, больше, чем на небе звезд. И я сама — овца. Распоследняя овца. Я тупая, вконец отупевшая, к тому же некрасивая, ужасно некрасивая овца.

— Ты роскошная женщина рубенсовского типа, — запротестовал Пепинь. — Большие художники пишут таких со времен античности.

— Они все мертвы, эти твои большие художники. Даже ты никогда не рисовал меня, никогда! — Бетти гневно топнула ногой.

— Мне еще недостает их мастерства. Я только учусь.

— Так и будешь учиться, пока я состарюсь. И умру заодно! Тогда ты сможешь рисовать мою одинокую могилу.

— Зато у меня есть для тебя сюрприз, — Пепинь вытащил из рюкзака лист с нарисованной в Лесных Озерах чайкой. — Твоя чайка. Держи!

Бетти дрожащими руками взяла лист, долго его рассматривала и наконец сказала:

— Ты даже эту предательницу чайку нарисовал... У тебя на все хватает времени, только не на меня!

Бумага выскользнула у нее из рук и упала на стол.

Пепинь виновато молчал, София демонстративно уставилась в окно.

— Но — раз уж вы заговорили про овец... — Вилли прокашлялся. — Что касается овец в целом, то из-за них и в самом деле гибнет мир.

— Я знаю, что сама во всем виновата, — простонала Бетти. — Только сама, как овца в целом, никто другой.

— Овцы так пробздели атмосферу Земли, что скоро мы все окочуримся от газов, — объяснял Вилли. — Парниковый эффект.

Бетти застыла на черной клетке посреди кухни, как в детстве в игре в «Замри!».

— Что ты мелешь, Вилли? — Пепинь едва сдерживал смех. — Бетти еще обидится.

— Я не обижаюсь, — откликнулась Бетти. — Нисколечко. Мы с чайкой ко всему привыкли.

Бетти смахнула рукой с потного лба слипшиеся волосы.

— Я говорил про австралийских овец, — оправдывался Вилли. — Читал, что именно они, австралийские овцы, загрязнили атмосферу.

— Уж ты умеешь создать приятную атмосферу, Вилли, — издала смешок София.

— Я прямо сейчас попробую тебя нарисовать, Бетти, — Пепинь лихорадочно порылся в сумке, достал помятый лист бумаги и карандаш. — Только ты сядь на подоконник. За спиной — башня церкви Святого Петра, идеальная композиция, ты будешь как мадонна Рафаэля в окне. Хочешь, я тебе и полосатого кота на коленях пририсую?

— Не надо, моя жизнь и без того исполосована, — выдохнула Бетти и рухнула на стул. — Я вовсе не хочу видеть свое изображение. Я ничего больше не хочу. Вчера расколотила зеркало в ванной. Вот, палец порезала!

Она подняла в воздух запеленатый в марлю указательный палец.

— Надо перевязать, — Пепинь поспешно сунул бумагу и карандаш обратно в рюкзак. — У марли конец распустился.

— Ничего не надо! — Бетти сорвала с пальца повязку и бросила в ведро, прямо в кошачью миску, торчавшую на вершине мусорного зиккурата.

— До свадьбы заживет, — София достала из сумочки зеркальце и принялась за губы, с которых кофе смыл краску. — Думаешь, ты единственная, у кого проблемы?

Мне вообще кранты, маман сбежала! Кто мне посочувствует?

— Мы только и делаем, что сочувствуем тебе, — заметил Вилли.

— Ее всего-навсего любовник бросил, подумаешь, трагедия! — скривилась София.

— И кот, — уточнил Вилли.

— Других найдет. С котом вообще не будет проблем, ими все помойки полны, — София, не отрывая взгляда от круглого пластмассового зеркальца, медленно водила красным липким концом столбика помады по оттопыренной нижней губе, чтобы та засверкала карминным перламутром.

— Мы собирались пожениться, он хотел сделать мне предложение, — прошептала Бетти.

— Хотеть не вредно, — София облизнула свежеокрашенные губы.

— В тот же день, когда мы ели ту треску, и потом тоже, почти каждый день. Да, я знаю, что он хотел! Но я не посолила эту чертову треску, я забыла. И он так кошмарно разозлился, что я чуть не умерла со страху. И все у нас пошло прахом. Он опрокинул котелок. Все вылилось в море, и вышло так, что мою уху съели колюшки, я зашла в воду и смотрела, как они едят. Я думаю, море вместо меня посолило суп, наверно, в самый раз посолило, раз те колюшки жрали как свиньи. Я посмотрела на горизонт, он был совсем ровный и спокойный, и именно тогда мне отчего-то пришло в голову стихотворение о рыбаках, именно тогда, хотя море тоже было совсем спокойным и ровным.

— Думаешь, он бросил тебя из-за щепотки соли? — спросила София. — Ты правда такая дура?

— Тебе-то легко говорить, — сказала Бетти. — Вокруг тебя мужики вьются, как мотыльки вокруг лампы.

— Да оставь ты ее в покое! — приструнил Софию Вилли.

— Лучше пусть она подумает, почему ее Рихард ее бросил, — сбавила тон София.

— Лучше сама подумай, почему от тебя мать сбежала, — огрызнулся Вилли.

— Думаешь, я сама не знаю, что толстая? — наседала Бетти. — Думаешь, я не знаю, что мужчинам толстые не нравятся? Ты именно это хотела, чтобы я сказала, скажи, Софи?

София усмехнулась и отстраненно пожала плечами.

— Безумие какое-то, — беспомощно прошептал Пепинь.

Бетти повернулась к нам спиной, отбежала в угол кухни и там подняла хаотичную возню у плиты, перебрала ковшики и кастрюльки, помыла тарелку с засохшими остатками еды, переставила на полке жестяные баночки для пряностей, еще тесней сдвинув их рядок.

— Может, кто еще хочет кофе? — спросила она, не оборачиваясь. — Я сварю.

— Мужчина не пес, чтобы кидаться на кости, — сказал Вилли.

— Что вы сказали? — Бетти обернулась и поднялась на цыпочки, круглая фигура замерла, напоминая большую толстую крысу, которая, встав на задние лапки, нюхает воздух и пытается что-то рассмотреть близорукими глазами.

— То и сказал, ну а что? — Вилли, насупившись, поглядел вокруг.

— Разве мужчинам не нравятся такие, как София, тоненькие и стройные? — спросила Бетти.

— Хлопотно с этими костями, — буркнул Вилли.

— Да, вы уже это говорили, — Голос Бетти дрожал.

— Ты сам тощий, как скелет, — уничижительно бросила София.

— Все равно надо, чтобы была приличная задница, ну, за что подержаться, — твердо сказал Вилли, и его большие уши покраснели.

— Вы так оригинальны в своих суждениях, — простонала Бетти, и джезва, которую она машинально продолжала мыть, громко упала в раковину.

— Да. И соль вредна для здоровья, — сказал Вилли.

— Я знаю, белая смерть, — Бетти широко улыбалась. — Как и сахар, да?

— Да. Лучше сыпать поменьше, — продолжал Вилли. — У моей бабушки был артрит. Поэтому вечерами перед сном она укутывала руки шерстяными платками и вообще не употребляла соль.

— У вас была колоссальная бабушка! — Бетти всплеснула мягкими, мокрыми ладошками.

— Ну да, — подтвердил Вилли. — Обычно она и мою тарелку забывала посолить. У нее был склероз. Поэтому соль мне до одного места.

— Мне тоже, — Бетти робко, но кокетливо повертела широкими бедрами. — У нас так много общего.

— Да, что есть, то есть. Но они ведь потонут, те рыбаки, разве нет? Как оно будет? Вы уже решили?

— И охота тебе долдонить о тех рыбаках, — досадливо бросила София.

— Нет. Мне надо знать, — потребовал Вилли.

— Вилли, если вы желаете, — воодушевилась Бетти, — я с дорогой душой! Это вопрос одного четверостишия. Рихарда абсолютно не интересовало, что я пишу, ему было все равно, а вы... Вы другой. Вы требуете от поэтессы, чтобы она выполняла свою миссию. Чтобы легла на алтарь поэзии. Это феноменально!

— Я не люблю, когда вещи остаются недоделанными, — скромно возразил Вилли. — У нас в крематории ничто никогда не остается недоделанным, никто не выбирается из печи, это билет в один конец. Вот как с вашим котом. И с чего бы каким-то рыбакам быть исключением? У меня, например, утонул друг детства. Он упал в канал, в грязные сточные воды. Не так романтично, как тонуть в бурном море. Он до последнего скребся о вертикальную скользкую стену из бетона, как слепой щенок, чью головку бережно толкает вниз сильная рука. Вы когда-нибудь топили щенят?

— Нет, что вы... Я... я только поэтесса.

— Я топила, когда была маленькой, — София подняла руку, как в школе. — Мать велела держать этот мешочек писка в ведре, пока он не переставал пускать пузыри и шевелиться.

— Ты топила живых щенят? — содрогнулся Пепинь.

— Кто-то ведь должен был это делать, — София невинно повела плечами и иронически добавила: — Дохлую кошку в реку выбросить каждый сумеет.

— Софи, чего только тебе не приходилось делать! — Пепинь вскочил на ноги. — Бедняжка, как ты страдала! Ох уж эта твоя мать, нет, она же совершенно, абсолютно бесчувственная.

— Как раз наоборот, — ответила София. — Мама очень чувствительная, у нее никогда не хватало духу сделать это самой. Потом она меня обнимала, называла молодчиной, гладила по голове и долго плакала, а я успокаивала ее, говорила, что все будет хорошо, — София поправила локон и сухо добавила: — Это были те редкие минуты, когда мы были близки, даже очень близки, так близки, как никогда.

— Смерть объединяет как-никак, — сказал Вилли. — Тех, что остались в живых.

— Ты сама тоже плакала? — спросила Бетти.

— Нет, отчего? — откликнулась София. — Я была счастлива.

— Теперь я понимаю, почему ты бежала из дома, — Пепинь откинулся на стуле и обхватил голову руками.

Какое-то время все молчали, лишь Вилли два раза прокашлялся. София поднялась и завернула незакрытый кран, затем села обратно и вновь уставилась в окно.

— Вы начали рассказывать о своем друге, Вилли, — надломленным голосом заговорила Бетти.

— Мой друг ушел на дно, как брошенный в ванну пластилиновый человечек, — оживился Вилли. — Я хорошо помню его распахнутые от ужаса глаза. Не мигая, они сверлили меня сквозь бурую воду, покуда не исчезли, а потом взбаламученная грязь поглотила его воздетые кверху руки, а на закуску его белые, стянутые судорогой пальцы.

— Мрак, — выдавил Пепинь. — Пока София топит щенят, ты спокойно готов перетопить всех друзей.

— Я еще и не то делала, Пепинь. Ты не так уж хорошо меня знаешь.

— После меня упрекали, что я не побежал в соседний дом за помощью, — рассказывал Вилли. — Это было совсем рядом, я слышал, как во дворе за сараем вжикает коса, так сухо, будто змея шипит, потому что роса давно сошла и светило жаркое солнце, — он обвел взглядом застывшие лица слушателей. — Там сосед косил траву для кроликов.

— Так что же ты не побежал? — Пепинь встрепенулся как бы в готовности вскочить и мчаться на помощь, как будто еще можно было успеть.

— Я не знаю. Может, не мог оставить его одного?

— Вы замерли как маленький кролик, — тихо вставила Бетти.

— У меня ноги в землю вросли. И слушался только мизинец на правой руке. — Вилли подцепил им дужку кофейной чашки. — Я надеялся, вдруг кто заметит, что я им машу. Но не заметили, потому что поблизости никого не было. Я стоял по пояс в траве среди огромных стеблей медвежьего уха, которые были значительно выше меня, и мог пошевелить только этим мизинцем, странно, правда?

Вилли подтянул чашку к себе, и та легко дзинькнула на блюдце.

— Вы держались героически, Вилли, — похвалила Бетти. — Вы же были совсем маленьким.

— Размер тут не имеет значения, — трагическим тенором объявил Вилли.

— Имеет, имеет, — непристойно хмыкнула София.

— Что вы имеете в виду? — Бетти покраснела и осуждающе посмотрела на Софию.

— Значение имело лишь то, что я не умел плавать, я и сейчас не очень-то умею, хотя бабушка усердно загоняла меня в пруд, а позже затаскивала в бассейн. Я следил за тем, как Феликс тонет, как замирает рябь на воде и по ее глади вновь перебирают своими длинными ногами водомерки, слышал, как вокруг поют луговые кузнечики и громко, так тяжело и ритмично, шипит, будто задыхаясь, железная коса.

— Смерть с косой, — проговорила Бетти. Смерть не спеша машет тяжкой косой, жизни людские сплошной полосой...

— Потом меня укусил здоровенный бычий слепень, видимо, в наказание за то, что не побежал звать на помощь, — продолжал Вилли. — Прямо между глаз. Сел мне на нос, и я видел, как он складывает серые прозрачные крылья, медленно устраивается поудобней, ощущал, как жало сначала ощупывает кожу меж бровей, выбирая место помягче, и, наконец, сверлит голову аж до самого затылка, видел, как его брюхо ритмично вздымается и разбухает все больше и больше, накачиваясь кровью. И вдруг я почувствовал странное облегчение от того, что я уже не один здесь, у этого пустого прямого канала, отражавшего солнце, как черное, только что политое гудроном шоссе, что со мной этот слепень, мы вдвоем, будто кровные братья, и я чувствовал, как весь дрожу с жирным слепнем на носу.

— Ты заплатил своей кровью, — участливо сказал Пепинь.

Бетти выдернула из картонной коробки салфетку и протянула рассказчику.

— Настоящие мужчины не плачут, — Вилли мягко отвел ее руку

— Вы и вправду настоящий мужчина, — выдохнула Бетти, сложила салфетку и преданно заглянула ему в глаза. — Хотя в тот раз вы были всего лишь мальчиком.

— Мне кажется, что он высосал у меня кусочек души, этот слепень. И оставил что-то вроде дыры в баранке, если, конечно, душа круглая. Поэтому я порой чувствую себя как зомби, практически почти ничего не чувствую. Особенно когда я в крематории у печи. Тогда такое ощущение, что у меня на глазах можно мачете изрубить на куски живого человека, даже нескольких, даже целую семью, если хотите, и у меня даже бровь не дрогнет, — Вилли высоко поднял левую бровь с кольцом.

— Вы вовсе не зомби, Вилли, — Бетти несмело положила мягкую белую ладонь на руку Вилли. — И душевные раны только красят настоящего мужчину.

— Может статься, Бетти, что вы правы. Но мне кажется, что этот кусочек, эту половинку души я так и не вернул. Может, ее я по-прежнему ищу? — говорил Вилли, не отрывая руку и глядя Бетти в глаза. — А в той душевной дыре, как в глубоком омуте, неподвижно лежит Феликс, зарывшись в тину как в саван, совсем один среди опустелых ракушек и осклизлых стволов сгнивших деревьев. Я часто вижу его во сне, словно сам лежу там, в этой черной бездне, один, опустелый, никем не любим и не понят. И тогда в темноте я вздрагиваю от шипения косы, она вжикает все громче, пока, наконец, не разбудит меня.

— Вы такой чувствительный, — всхлипнула Бетти.

— И что ты делаешь, когда проснешься? — спросил Пепинь.

— Зажигаю лампу и иду писать, — ответил Вилли. София прыснула.

— Как же ты не понимаешь, щеноубийца! — цыкнула на нее Бетти. — Вилли освобождается от великой тяжести, лежащей у него на душе.

— У него душа как дуршлаг, — отбрила ее София. — Все лишнее вытекает наружу.

— Бабушка шла от соседей с бидончиком молока и увидела, что я там стою, со слепнем на носу, — продолжал Вилли. — Потом какой-то мужчина выскочил из машины и бросился в воду прямо в одежде. Сбежались люди, все что-то кричали, бидончик опрокинулся на траву, а мать Феликса держали за руки и даже хватали за ноги, так страшно она рвалась в воду. Бабушка уволокла меня домой, чтобы я не видел, как вытаскивают Феликса. Но мне кажется, что я все равно это вижу, я это просто вижу, и всё.

— Как я вас понимаю... — Бетти еле заметно погладила костлявый кулак Вилли.

— Дома бабушка заперла дверь, прислонилась к ней спиной, и вдруг обхватила меня, прижала к животу и заплакала от радости, что это не я утонул. Что это Феликс, который выбежал на шаткие деревянные мостки над бетонированным каналом. Феликс убегал, потому что я гнался за ним, — Вилли скривился. — Хотел отнять у него плюшевого мишку. Такого обычного, коричневого мишку. Мы всегда дрались из-за того, кому он достанется. И у него была только одна лапа, левая задняя, потому что остальные мы оторвали, они валялись на дворе в песке. Мишка всплыл позже, через пару дней. Я его вытащил удилищем и высушил на солнце, бабушка снова пришила оторванные лапы и велела, чтобы я положил его рядом с Феликсом в гроб. Потому что это был его мишка, я так думаю.

— Теперь я понимаю, почему ты не прыгнул в канал меня спасать, — протянул Пепинь. — Ждал, пока я утону.

— Утопленники на меня плохо действуют, Пепинь, я и тогда не мог пошевелиться, — сказал Вилли. — Я только надеялся, что это произойдет быстро и ты не будешь сильно мучиться.

— Тогда у тебя было бы уже два друга-утопленника, — пробурчал Пепинь.

— Тогда у меня больше не было бы друзей, — ответил Вилли.

— А я? — спросила София.

— Женщины не в счет.

— Ты и вправду чудовище, Вилли, — привычно бросила София.

— Самое большое чудовище здесь — ты, — заявила ей Бетти.

— Лучше заморозь еще одного кота, — спокойно откликнулась София.

Бетти отпустила руку Вилли, поднялась, опять приняла позу оперной певицы и, закрыв глаза, прочла:

Бурый плюшевый мишка

Камень на сердце мальчишки.

Бежит косуля вдоль кладбища.

Жаворонок щебечет немо

В выцветшем небе.

Она села так близко к Вилли, что плечи обоих сомкнулись, и застенчиво пояснила:

— Это было посвящение вашему другу, маленький такой экспромт.

— Смерть всегда экспромт, каждый проявляет себя в меру своих способностей, — Вилли глотнул остывшего кофе. — Феликс падает с мостков в канал, а кто-то, ставя телевизионную антенну, сваливается с крыши и насаживает себя, как шашлык, на металлическую ограду. Один, подавившись оливкой, с выпученными глазами задыхается за свадебным столом подле своей невесты, другой тихо и скромно поскальзывается под товарняк, везущий смерзшийся уголь из Магадана, третий, закрыв для надежности ставни и заперев все двери , спокойно засыпает в своей кровати с заряженным пистолетом под подушкой и уже не просыпается, а кофе действительно хорош. Что есть, то есть. Не слишком крепкий, не слабый, как раз такой, какой мне по вкусу.

— Правда? — Бетти не скрывала восторга. — Вам нравится?

— Да, нравится, и стихи тоже класс, особенною место, где косуля чешет вдоль кладбища, — подтвердил Вилли. — Я вообще заметил, что покойники как-то притягивают поэзию. Даже те, что стихов вовсе не читали. У нас в крематории им декламируют стихи с утра до вечера. Так что можно сказать, Бетти, я тоже в своем роде живу в мире поэзии.

— Вы живете в мире поэзии! — Бетти всплеснула руками. — Как чудесно! Я тоже! Мы оба... я хотела сказать...

— Только меня от этих рифм иногда тошнит... — сказал Вилли. — Вы меня простите, конечно.

— Все рифмы давно мертвы, — отозвалась Бетти. — Поэтому я пишу и белые стихи.

— Да, я заметил, — кивнул Вилли. — Это, наверно, под влиянием белой чайки.

— Да, чайки — и немного Верлена тоже, — лукаво ответила Бетти. — Вы настоящий знаток поэзии.

— Да, можно сказать, я в ней собаку съел, — подтвердил Вилли. — Иной рифмач такого наваляет! У одной вдовы у нас не выдержало сердце во время бесконечного стихотворения. Мне кажется, ее прикончили те трупные рифмы. Испустила дух там же в крематории, обмякла на полу возле мужнина гроба с белым платочком в руке. Они все, бывало, придут с белыми платочками, а потом изжуют их, как коровы, буквально обслюнявят и обрыдают, хоть выжми. У женщин внутри кошмарные запасы грусти. Больше, чем можно себе представить, когда на них глядишь. Слезы текут в три ручья. Та вдова была совсем маленькая, ей даже не было видно ее толстого мужа за краем гроба, тот черный постамент у нас довольно высокий. А она сверлила глазами гробовые доски, словно допотопный флюорограф, пока не свалилась на последних словах стихотворения, как замерзшая ворона с карниза.

— Это определенно было хорошее стихотворение, — печально сказала Бетти.

— Нет, нет, кошмарное дерьмо, — поморщился Вилли. — Старый, погрязший в перхоти Йохан, наш штатный пономарь, читает его по своей замызганной тетради каждый день всем мертвецам подряд, как заводной патефон. Я же говорил, что от рифм буквально тошнит. Освальд грозит, что в один прекрасный день пришибет его лопатой, если не прекратит свой бубнеж.

— Я бы тоже хотела так умереть, — вздохнула Бетти. — Все лучше, чем оставаться одной.

— Хотите, чтобы вас пришибли лопатой? — настороженно спросил Вилли.

— Какой лопатой? — опешив, Бетти огляделась по сторонам.

— Для угля, — смущенно ответил Вилли.

София расхохоталась.

— Ты что, окончательно спятил, Вилли? — укоризненно спросил Пепинь. — Бетти имеет в виду — романтично, у гроба, как та вдова. Как и положено поэтессе. Лишь боли стон, и все стихает, в могилу вместе их кладут.

— Та вдова была посудомойка, а не поэтесса, — вдруг покраснев, отрезал Вилли.

— Откуда ты знаешь? — спросил Пепинь.

— Сама созналась, когда упала и голова дыней бухнула о бетонный пол, пьяный скрипач даже перестал пиликать и зашатался в своем углу, словно струны шибанули его током. Я встал на колени, нагнулся над ней, подложил ладонь под затылок, волосы были такие жидкие, что я чувствовал под ними кожу, облегавшую череп будто вощеная бумага, в какую заворачивают пачки экспортного масла, и поднес бутылочку нашатырного спирта к красному, заплаканному носу. Ну что еще я мог? — Вилли развел руками. — И тогда она на миг пришла в себя, улыбнулась и прошептала мне на ухо: «Я же всю жизнь только посуду за ним мыла».

— Как я ее понимаю! Как я ее понимаю! — воскликнула Бетти.

— Только посуду? — София сморщила нос. — Этого мало. Я бы так не согласилась.

— Ты вообще слишком много хочешь, — заметила Бетти. — Подумать только, принцесса выискалась!

— Женщина — не посудная тряпка, — сказала София.

— Кто бы говорил, — отрезала Бетти и протянула руку за чашкой Вилли. — Дайте, я вымою вашу чашку!

Вилли ловко перехватил ее руку.

— Вы не хотите, чтобы я вымыла вашу чашку? — голос Бетти дрогнул. — Неужели вам не нравится, когда дома чистая посуда?

— У меня там еще один глоток, — пальцы Вилли сжимали ее предплечье. — Самый главный глоток. Тот, ради которого выпиваешь всю чашку. В каждой чашке есть такой, обычно в самом конце. Как на огуречной грядке, где всегда один огурец крупнее и вкуснее других.

— Но там одна лишь гуща, — вытянув шею, Бетти заглянула в чашку. — Один осадок.

— Кайф именно в последнем глотке, — проговорил Вилли и закрыл глаза.

— Почему вы закрыли глаза? — Бетти пригнулась ближе. — Вам плохо?

— Шестьдесят девять, — произнес Вилли, отпуская, наконец, руку Бетти.

— Боже, я поняла, — охнула Бетти. — Вы считали мой пульс.

— Он определял твою любимую позу, — хихикнула София.

У Пепиня вырвался смешок, и он согнулся, сделав вид, что под столом копается в рюкзаке.

Бетти закрыла передником лицо и закружилась вокруг своей оси, будто впавшая в транс дикарка вокруг костра, то и дело натыкаясь то о спинку стула, то о край плиты.

— Я ничего тебе не могу доверить, — все еще кружась, выдохнула она сквозь передник. Пышное платье колоколом реяло в воздухе. — Ты все всегда выбалтываешь! Я тебе больше никогда ничего не буду рассказывать, никогда! Не надо было вам это делать, Вилли! Ну зачем вы считали мой пульс? Ну зачем?

— Чем плохи цифры? Мне они вполне нравятся, — сказал Вилли. — Между прочим, есть цифры гораздо хуже.

— Какие, например? — Бетти остановилась, платье обвисло, обволокло на миг ее пышную фигуру, ее глаза незаметно выглянули из-под края передника и вонзили в Вилли пылающие лучи.

— Ну, например... — Вилли поскреб в затылке. — Например, цифра один. Совершенно негодная, если поразмыслить.

— И один в поле воин, — сквозь смех выдавила София.

— Но это очень одинокая цифра, — Бетти вновь спрятала глаза.

— Зато шесть и девять идеально сочетаются, — сказал Вилли. — Инь и ян. Шестьдесят девять — знак гармонии.

— Вы на самом деле так считаете, Вилли? — Бетти наконец отпустила передник и слабо улыбнулась.

— Разумеется, — Вилли оценивающе оглядел роскошную фигуру Бетти, втянул последний глоток вместе с гущей и отдал ей чашку. — Теперь вы можете вымыть мою чашку.

Бетти схватила чашку, прижала к груди и бросилась к раковине. Там она с воодушевлением вымыла ее под мощной струей, забрызгав пол и облив водой передник.

Гладя на то, как Бетти счастливо хлопочет у раковины, София угрюмо сжала красивый, только что иронично смеявшийся рот.

— Не катаньем, так мытьем, — как бы равнодушно и ни к кому не обращаясь, произнесла она. — Мать заставляла меня мыть посуду за своими пьянчугами. Они шли один за другим. Она часто меняла мужчин. Софи, доченька, вымой рюмки, сбегай на кухню, принеси дяде чашку, не видишь, что дяде хочется пить? Дядя Янис будет теперь тебе как отец, слушайся его. Кобели хреновы! Хоть бы раз правду сказала, кто из этой своры мой настоящий отец.

— Ты не знаешь, кто твой отец? — Бетти поставила вымытую чашку на полочку.

— Она нарочно не говорит, — ответила София. — Может, у меня такового вообще нет, может, я из банка спермы.

— Ты слишком хорошо выглядишь для банка спермы! — выпалил Пепинь.

— Ты не видел меня в детстве, Пепчик. Я была совсем как бледная блоха, абсолютно рахитичная, я грызла штукатурку со стен, и у меня была большая расщелина между передними зубами. — Она раздвинула сочные губы и приложила лакированный ноготь к ровному, ослепительно белому ряду зубов.

— Но теперь же ее нет, — нагнувшись, чтобы получше разглядеть, сказал Пепинь.

— Больше нет, а тогда была. И ты просто слепой, ничего не видишь.

— Я как художник тебе говорю, нету никакой расщелины между зубами, — Пепинь прижал к груди оба кулака. — Все это лишь твое воображение.

— Может, и воображение, — пожала плечами София. — Знаешь, как трудно терпеть всю жизнь такую дыру? Мне всегда кажется, что она там есть.

— А я клянусь тебе, что ее там нет! — Пепинь ударил себя кулаком в грудь. — Ну поверь же мне!

— Я тебе верю, Пепинь, верю, только почему ты не дорисовал мой портрет до конца? Не хотел показывать эту вечную расщелину, признайся! — ее голос зазвенел истеричной игривостью.

— Да нет же, — выдохнул Пепинь и часто заморгал. — Я кончу его.

— Мужчинам лишь бы кончить, а больше — ничего. И почему маман не говорит, кто мой настоящий отец, почему? Раз уж сама мотает в Африку, так почему бы не сказать?

— Может, она писала об этом в своем письме? — высказал догадку Вилли.

— Письмо съедено. И почему бы ей не сказать? Чего ей терять-то?

— Не знаю, может быть, тебя? — рискнул предположить Пепинь.

— Меня она давно уже потеряла, — возразила София. — Она ведь от меня сбежала. Именно от меня, а не от кого-либо другого.

— Но и ты от нее тоже не раз давала деру, — напомнил Вилли.

— Да, мы обе убегали. Это я признаю. Одна от другой. Все время.

— Может, на этот раз она сбежала сама от себя?

— С негром? Да брось, — поморщилась София. — И как вообще можно сбежать от себя?

— Когда бросаешь тех, кого любишь, — сказал Пепинь.

Лицо Софии вытянулось, нижняя губа вновь начала непроизвольно кривиться. Пепинь обнял ее и прижал перекошенный рот к своему плечу. София впилась в плечо зубами, и Пепинь, успокаивая, гладил ее по спине.

Подбежала Бетти со стаканом воды.

— Я не буду пить из крана, — София отвела стакан. — Пусть она скажет, кто мой отец, и тогда валит хоть на Марс, только пусть скажет! Ведь у меня тоже есть какие-то права.

— Это действительно для тебя так важно? — мягко спросил Пепинь.

— Нисколечко не важно, — выдавила София.—Только пусть она мне скажет! Пусть скажет хоть что-нибудь, пусть обзовет жалким гнусным выродком, все равно кем, но я хочу, чтобы она была здесь.

Глава шестая

ШВЕЙЦАРСКИЕ ЧАСЫ

— Мой отец, — заговорил Пепинь. — Он всегда твердит, что нельзя ничего выбрасывать, что все надо использовать. Он против отбросов как таковых.

— Я понимаю, — София взяла Пепиня за локоть и глянула на другую сторону прохода, чтобы пропустить больничный обед на скрипящей тележке, где в два ряда были составлены алюминиевые кастрюли с мятыми боками и черными иероглифами инвентарных номеров. Непослушную тележку, одно колесо которой никак не хотело коснуться пола, издевательски вихляясь в воздухе вокруг своей оси, толкала словно бы пьяным зигзагом толстая медсестра, затянутая в замусоленный халат, с невыразительной лепешкой лица и монголоидно узкими, пельменно заплывшими глазами, что в сумраке коридора казались заклеенными. В носы шибануло ароматом кислой капусты, еле теплой картошки и переваренных до состояния харакири сарделек, медленно колыхавшихся в жирной воде на дне кастрюли.

— Когда я был маленький, мне велели съедать все, — Пепинь, едва тележка повернула за угол, бросил страдальческий взгляд на Софию. — Ничего нельзя было оставить на тарелке.

— А я так всегда оставляю жир, — сказала София. — Я его даже из колбас выковыриваю. Ногтями. — Она рассмеялась, показывая Пепиню свои длинные ногти под алым лаком, и ее смех гулко отозвался в пустом коридоре.

— Один раз меня стошнило борщом, — Пепинь кисло поморщился. — Я и теперь съедаю все, даже тарелку вылизываю, когда никто не видит.

— А я видела, — София потерлась ухом о плечо Пепиня. — В тот раз, в Верманском парке, когда Вилли заказал кровяную колбасу. Ты согнулся и со всей тарелкой отвернулся к стене.

— Не напоминай мне про ту кровяную колбасу, — Пепинь остановился.

— Мне тоже не понравилось, — София успокаивающе прижалась к ему, толкнув игриво плечом.

— Вилли убийца, — обретя равновесие, сказал Пепинь.

— Что ты плетешь! — София отмахнулась, словно отгоняя пушинку одуванчика. — Он только сжигает покойничков.

— К тому же кровавый массовый убийца, — мрачно, будто лично признаваясь в бесчисленных преступлениях, добавил Пепинь.

— Зачем ты мне это сообщаешь?

Пепинь осмотрелся по сторонам, не слышит ли кто, но коридор был пуст, он тянулся вдаль, как заваленная землетрясением набок шахта лифта, мрачная бетонная катакомба без окон, лишь местами освещенная арктическим сиянием назойливо сипящих пыльных трубок дневного света, падающим с серого потолка и делающим хоть сколько-нибудь различимым изрытый больничными каталками латаный-перелатаный линолеум пола, от которого восходил едкий запах хлора и мыла, оставленный недавней тряпкой уборщицы. Еще не успевшие окончательно просохнуть лужицы посверкивали тут и там, отражая молочные расплывчатые отблески ламп.

— Чтобы ты была в курсе. Только не говори, что я тебе это сказал! Он не хочет, чтобы другие узнали. Сама знаешь, какой он.

— Но он твой друг. — София наморщила узкий лоб.

— Да, я знаю, — смутился Пепинь. — К тому же единственный. Можешь себе представить, каково это — узнать про своего единственного друга, что он убийца...

— У каждого свои недостатки. Не бери в голову! Между прочим, это даже романтично.

— То, что он убивает?

— Ну да! — София гортанно рассмеялась. — Кто бы мог ожидать такого от длинного червяка Вилли? И кого он убивает? — от любопытства она подалась вперед. — Может, негров?

— Да где же он тут, в Латвии, найдет негров? — нервно воскликнул Пепинь. — Ты тоже временами будто сбрендившая.

— Ну мама-то нашла.

— Так ведь не затем же, чтобы убивать! — отмахнулся он, а потом, как колеблясь, прибавил тихо: — Чтобы любить.

— Это почти одно и то же, — бросив на Пепиня острый взгляд, определила София, затем выражение ее лица резко изменилось, оно вновь сияло улыбкой. — Ну пожалуйста, шепни на ушко! Кого он убивает? Я хочу знать. Шепни! — она встала на цыпочки, длинные ногти хищно вонзились Пепиню в плечо. — Клянусь, что никому не скажу.

— Нет, нет. Это действительно секрет, — Пепинь оставался тверд. — И Вилли говорит, что женским клятвам нельзя верить. Женщины прирожденные болтуньи. У них язык без костей.

— Зато мы не лижем тарелок, — не без яда парировала она. — Значит, молодых женщин, да? Я угадала? Бродит по ночам и убивает девушек, которые думают лишь о том, как бы выжить. В таком случае он точно — последняя свинья.

— Ну что ты! Женщин и детей — никогда. Ни в коем случае! — возмутился Пепинь. — А мне не надо было рассказывать тебе про тарелки.

— Прости, прости, пожалуйста! — она прильнула к Пепиню и, вытянув шею, убеждала: — Мне ты можешь рассказывать все, абсолютно все! И моей клятве можно верить. Ты же это знаешь, правда? — София не мигая смотрела ему в глаза.

— Конечно, можно, — оттаяв, сдался Пепинь. — Да и не так страшно все с Вилли. Ну хорошо, я тебе скажу. Он расправляется со всяческой падалью. Да и то не каждый день... Только если случай выпадет.

— Падалью? Ну, тогда все в порядке. Подумать только, Вилли расправляется с падалью! Стервятник Вилли, — в восторге промурлыкала она. — Мне жутко нравится.

— Ты считаешь, что и мне следовало бы начать? — раздраженно спросил Пепинь.

— Тебе, Пепинь, надо писать, у тебя талант. Большой талант, — София прижалась щекой к его плечу и возвела горе раскосые глаза фарфоровой кошечки. — С падалью пусть управляется Вилли. А ты тем временем закончишь мой портрет, хорошо?

— Отец считает, что я занимаюсь пачкотней.

— Иначе я, чего доброго, состарюсь, пока ты будешь рисовать, — кокетничала она.

— Вот ты уже заговорила как Бетти. Ты никогда не состаришься, никогда! А отец... Он умирает.

— Я не знала... — София застыла на месте.

— Теперь будешь знать, — поволок ее дальше Пепинь. — Поэтому я и взял тебя с собой. На всякий случай.

— Тебе надо было раньше сказать, — заупрямилась София.

— И что изменилось бы?

— Я бы надела свое лучшее платье, — она встряхнула юбкой над бедрами. — На кого я похожа?

— Ты похожа на фею, — нетерпеливо успокаивал он. — Ты просто посидишь в сторонке и послушаешь, что мы говорим, ну, как будто ты моя девушка. Чтобы он не думал, что я остаюсь один, что у меня больше никого нет.

— Ты шутишь?

— Если ты ничего не имеешь против, конечно же, — видя, что она поджала губы, сыпал словами Пепинь. — На полчаса. Может, на десять минут всего.

— На десять минут? — София задрала нос. — Ты говоришь так, будто я девушка по вызову.

— Ради бога, Софи! — Пепинь ухватил ее за локти.

— Нет, я никуда не пойду! — София вырвала руки.

— Мне тоже не хочется идти.

— Ну, тогда не пойдем, — спокойно согласилась она. — Сходим лучше в кино. Погрызем попкорн. Купим мороженое, ты покатаешь меня на лодке по каналу. Заодно покормим белого лебедя.

— Так нельзя, ну нельзя сейчас кормить лебедя, это тихий ужас какой-то... — Пепинь остановился посреди коридора, преградив ей дорогу, посмотрел на черные пластмассовые часы на руке, несколько секунд наблюдал, как в полумраке движется флюоресцирующая стрелка, дергаными шажками приближаясь к отметке 12, потом опустил руку. — Не могу я сегодня пойти туда один.

— Ну хорошо, — решительно проговорила она. — Сколько на часах?

— Не важно, — Пепинь часто моргал. — Посетители весь день могут приходить, в любое время. Только без верхней одежды.

— Голышом?

— Да нет же, — Пепинь даже не улыбнулся.

София подняла его вялую руку, поглядела на часы.

— Почти шесть, — девушка мягко притянула его к себе, прильнув всем телом, как водоросль. — Мы должны пойти к нему. Ты чересчур разволновался, бедненький! Тебе надо успокоиться.

— Я его боюсь, — сказал Пепинь, неожиданно дав волю мелкой дрожи, которую до сих пор сдерживал.

— Я тоже ужасно боюсь мертвецов, — жарко прошептала ему на ухо София.

— Что ты несешь, Софи! — взорвался Пепинь. — Он же еще жив.

— Я как раз имела в виду живых мертвецов, — поспешно продолжала она. — Когда моя тетя умирала, я вообще больше не могла войти в комнату, хотя она и звала слабым голосом — зайди, миленькая, зайди же поговорить, зайди, я слышу, что ты там, снаружи, а я не шла, я замирала, как мышонок у плинтуса. И только смотрела в замочную скважину, где была видна спинка деревянной кровати, и слышала, как скрипят старые пружины. Зато под конец я снова вернулась в свою отдельную комнату, где можно было нормально заниматься. И мама была рада, что тетка с плеч долой. Что ни делается, всё к лучшему, Пепчик.

— Иногда мне кажется, что ты последняя дура, Софи, распоследняя... — Пепинь зажал руками уши, словно пытаясь ввинтить их в голову.

— А ту картинку с двумя пони я нашла в ящике под кроватью, когда Геракл, положив завернутую в простыню тетю на плечо, будто сломанный зонтик, снес ее вниз, во двор, где как сумасшедшие цвели и пахли кусты сирени, — тараторила она. — Я повесила картинку на стену и часто размышляла, зачем тетя держала ее под кроватью. Может, картинка очень ценная, может, это какой-то неизвестный шедевр Ван Гога, и если я ее продам, то стану миллионершей?

— Да сколько можно нести галиматью? — не вытерпел Пепинь. — Это наивная мазня деревенского кузнеца. Малярными красками на мешковине.

— Пепинь, я знаю, ты написал бы лучше! Я всем говорю, что ты лучше Ван Гога.

— Может, я и лучше, — пробурчал он. — Только никакие пони меня не интересуют, особенно сейчас, — он с горечью махнул рукой.

— А у меня сегодня причесончик под пони, — София поправила челку на лбу. — Нравится?

— Ничего так, — он невольно улыбнулся. — Но это не повод молоть чепуху. И не беспокойся, я закончу твой портрет.

— Я знаю, что закончишь, — рассмеялась она. — И ты прав, тетя привезла этих пони с собой с хутора, когда заявилась к нам помирать. Это же полный кошмар — на целый год оседлать шею дальним родственникам для того лишь, чтобы умереть. Я раньше о такой тете Доре вообще не слыхала. Все это время мы жили как на иголках, в вечной вони от лекарств, у меня даже в школе отметки стали хуже. Вот и здесь тоже воняет какими-то лекарствами. Что это за запахи? Фуй, до чего противно! Дышать невозможно.

— Умолкни! Тут больница, к твоему сведению,— отчеканил Пепинь. — Не хочешь идти со мной, можешь не ходить.

— Нет, нет, я пойду. Ну чего ты сразу так? Прости меня, пожалуйста, прости! Я вообще не понимаю, как это у меня вырвалось. Я только хотела тебе сказать, что не так все плохо, как кажется, хотя сама порой все ненавижу, абсолютно все, — девушка крепко стиснула его руку. — Мы-то ведь оба живы, правда? — зашептала она. — Мы с тобой не умираем. И будем жить долго. Видишь, какая у тебя теплая ладошка.

— При чем тут мы? — с трудом выдавил он. — Я не хочу, чтобы он умирал. Как ты не можешь понять?

— Я понимаю, но Вилли говорил — ты не можешь иметь все, что хочется... — ответила София. — Его бабушка права.

— Вилли легко говорить, он — убийца, который прячется за бабушкину спину.

— А может, твой отец вовсе не умрет! — азартно воскликнула она. — Случаются же чудеса.

— Думаешь, может произойти чудо?

— Конечно, — София легким движением пригладила его встрепанный хохолок. — Когда я была маленькая, соседка выпила уксусную эссенцию и осталась жива. Только у нее половину пищевода вырезали.

— И ты называешь чудом, когда у кого-то вырезают пищевод? — Пепинь покачал головой. — Ты не в своем уме, Софи.

— Но она осталась жива, разве это не чудо? — упорствовала София. — И вообще — она эту эссенцию пила от несчастной любви.

— Ну, это меняет дело, — сказал Пепинь. — Тогда я ее понимаю.

— Влюбилась в одного русского офицера, который в приступах ревности грозил ее застрелить. Однажды в ночной рубашке выпрыгнула в окно на первом этаже, а он в семейных трусах мотался за ней меж кустов сирени, ругался по-русски и едва не застрелил. И застрелил бы, да патроны кончились. Видать, вместе с любовью, — она жизнерадостно засмеялась. — У нас в двери дровяника и по сей день две дырки от пуль. Я тебе когда-нибудь покажу.

— За что он хотел ее застрелить?

— Небось было за что. Причина всегда найдется. Женщины совершенно не защищены от насилия.

— Софи, почему в жизни всё так по-дурацки?

— Я не знаю, — пожала плечами София. — А питалась она через специальную дырку, куда по праздникам наливали водку. Стопками, с горя от большой любви. И как вконец наклюкается, начинает глухим выжженным голосом жалобиться, мол, лучше бы он тогда пристрелил ее как собаку, чем просто взял и ушел.

— Мой отец не пьет, он в принципе не признает алкоголя, — сказал Пепинь. — В молодости сильно пил, а потом бросил. Когда я родился, как отрезало.

— Ну, тогда я и вправду больше не знаю, что тебе сказать...

— Ради чего мы вообще живем, Софи? Неужто лишь для того, чтобы умереть?

— Нет. Чтобы быть счастливыми, вот для чего, — быстро ответила она. — Не вижу другой причины, разве что деньги.

— А что это вообще — счастье?

— Счастье — квинтэссенция жизни, — София заглянула ему в глаза. — Если у меня когда-нибудь случится несчастная любовь, я выпью уксусную эссенцию.

— Тебе никогда не придется ее пить.

— Каждому суждено испить свою чашу, — трагически изрекла София. — До капли, до донышка.

— Я тебе не позволю, Софи, с места не сойти! Обещай мне, что ты никогда, никогда не станешь ее пить!

— Да меня на уксус и не тянет, — довольная, рассмеялась она. — Я даже свиной холодец ем без уксуса.

— Хорошо, что я взял тебя с собой к отцу, — Пепинь приобнял ее за плечи.

— Я буду между вами как бы громоотводом? — улыбнулась она.

— Да, и моей девушкой, — он опять покраснел до самых мочек ушей, даже шея стала пунцовой.

— А вдруг я ему не понравлюсь? — в глазах Софии на миг мелькнула опаска.

— Разрази меня гром! — сказал Пепинь. — Понравишься, и как еще.

Он повлек Софию дальше, унылым коридором первого этажа, как бы оскальзывавшимся вниз — вроде древнеримского акведука — ровно под тем углом, чтобы возникло ощущение, будто невидимый поток подталкивает их в спину. Туфли Софии клацали по мокрому линолеуму, и там вдали, на другом конце коридора, нервно мерцала одинокая красная лампочка, то вспыхивая, то угасая в хаотичном ритме, словно бы кто-то посылал сбивчивые сигналы SOS, которых никто не понимает и не замечает, поскольку ими обыденно заполнен равнодушный коридор от одного конца до другого. Им пришлось отступить к каменной стене, пропуская каталку, которую из бокового хода вытолкнули два молодых улыбающихся санитара. Оба нахально, с нескрываемым интересом оглядели длинные ноги Софии. На каталке лежал укрытый белой простыней человек, чей беспомощный силуэт рельефно вырисовывался на зеленом дерматине, скрещенные на груди руки подрагивали в ритме вибраций каталки, одна рука выскользнула из-под простыни, свесилась через край и расслабленно протянулась к Софии ладонью кверху, словно прося погадать на будущее. София отшатнулась, судорожно обхватила Пепиня за талию и огромными глазами следила, как ладонь проплывает мимо, сверкнув витым кольцом Намея из дешевого мельхиора, которое болталось на тонкой фаланге пальца цвета осенней желтизны, норовя свалиться на пол. Заметив, как испугалась София, санитары довольно переглянулись и остановились, один вернул руку на каталку, поправил на трупе простыню, и они проследовали дальше, устремляя вперед тощие, истоптанные ступни мертвяка, выпячивавшие тонкую простыню скромным знаком Victory — его последней победы над самим собой, над всем миром и Млечным Путем, от которого он теперь отлучен, как голодный теленок от материнского вымени, в его прикроватной тумбочке остался лежать пахнущий ванилью неиспользованный презерватив цвета виртуальных видений потно-возбуждающего канкана, и тут же — два слипшихся неистраченных сантима и батончик «Мишка», приберегаемый им к завтрашнему кофе, на тумбочке между аптечными пузырьками — зачитанный детектив, одна страница загнута, а следующие за ней — девственно белы, нечитаемы, с осыпавшимися буквами, будто пески пустынного пляжа, перелистываемые за горизонт накатами волн. На забытом подносе с завтраком, подобно раненному акулой и выброшенному на берег тюленю, лежит бутерброд, подсохший, надкушенный — последний кусок, который покойный урвал от жизни, походная пайка, что плавает непереваренной в неживой медузе желудка, пока он сам, покрытый синюшными пятнами, этакий далматинец, сбитый на скоростном шоссе, грузный и в то же время легкий, как налитая свинцом пушинка, качается между небом и землей в тряской каталке, каковую с достоинством пихают двое жующих мятную жвачку студентов-медиков. Пихают медленно и осмотрительно, то и дело оглядываясь, выжидая, пока молодая парочка скроется за углом, чтобы затем, когда их никто не сможет видеть, припустить во весь дух, стараясь превзойти свой вчерашний рекорд по бегу с трупом в тележке до грузового лифта, чей круглый иллюминатор в стальных дверях глазом тонущего «Титаника» манит спуститься по большой лестнице в громадный ресторанный зал океанского лайнера, где играет струнный оркестр, между столиков в ритме музыки покачиваются пары, на сцене девицы жарят канкан, а он, одетый в смокинг, с карминно-красной бабочкой у горла и презервативом с ванильным вкусом в нагрудном кармашке у сердца, станет, элегантно попыхивая сигарой, с прищуром осматриваться, пока вдруг не увидит одиноко сидящую за столиком в другом конце зала женщину, которую искал всю жизнь и лишь теперь нашел, наконец, здесь, на этом странном корабле, мирно покачивающемся под звездами в ночи на волнах черного океана.

— Мертвец, фуй... — София в отвращении передернулась, проводив взглядом удалявшуюся каталку.

Внезапно побледневший Пепинь обмяк и прислонился к стене коридора, взгляд его уткнулся в пожарный щит на противоположной стене, где за пыльным стеклом рядом с серой скаткой рукава висел огромный красный топор на длинном лакированном древке, который, как ему показалось, дрогнул, взмыл вверх, беззвучно прошиб стекло и ахнул тяжелым обухом прямо в лоб, искры сыплются из глаз, рождественская елочка зажглась, и он, только что прочитав стишок Деду Морозу, сжимает в руке бенгальский огонь до тех пор, пока тот не обожжет ему пальцы, тогда он плачет, а кто-то утешает его, дует на пальцы прохладным дыханием, какой-то очень близкий человек, вот только не помнит он, не может вспомнить, кто же.

— У тебя кровь пошла носом, — заметив темный ручеек, медленной пиявкой выползший из ноздри Пепиня, сказала София, живо вытащила из сумки одноразовую салфетку и, вытянувшись в струнку, прижала к его носу.

— Мне показалось... — гнусаво выдавил Пепинь, перехватил салфетку и, зажав нос, запрокинул голову. Он глядел в потолок, расплывающиеся лампы дневного света блуждали перед глазами. — Мне показалось, что это был он.

— Вряд ли, — сказала София. — У тебя руки гораздо изящней, чем у того, что увезли. Ничего общего.

Пепинь поглядел на свои дрожащие руки.

— И у тебя линия жизни длиннее, — робко добавила она.

— Линия жизни... Да ты хоть соображаешь, что говоришь? — простонал он, сжимая салфеткой нос. — Еще течет?

— Не течет, не течет больше, лишь самую чуточку, — София отняла у Пепиня салфетку и стала отирать ему лицо вокруг носа. — Сейчас пройдет, и это был не он, ну поверь мне, Пепчик! Руки, пойми ты, руки! У тебя руки как у настоящего художника, с чуткими пальцами. Вовсе не какие-то грабли деревенщины, как у того бедолаги, ими же только сено в сарае грести — частила она, словно творя заклинание. — Просто не понимаю, чего они болтаются со своими трупами где попало, делать им нечего, что ли? Людей пугают.

— Пора, мы торопимся, — Пепинь оттолкнул ее руку. — Нам надо наверх.

— На какой верх? Где это? — София, держа окровавленную салфетку кончиками пальцев, искала взглядом, куда бы ее выбросить.

— На шестой этаж, — Пепинь вырвал у нее из рук салфетку, скомкал и швырнул в урну для мусора, затем распахнул боковую дверь на лестничную клетку, хватив ей об стену так сильно, что стекло едва не посыпалось.

— Ты не можешь в таком виде показаться папе на глаза. — окликнула его из-за спины София. — Подожди!

Но Пепинь не слушал, он бегом кинулся вверх, перескакивая через две ступеньки, и София, припудривавшая второпях лицо, вскоре безнадежно отстала.

У двери отцовской палаты Пепинь остановился, стараясь отдышаться. Согнувшись дугой и опершись ладонями о колени, он хватал ртом воздух, из носа на пол вытекла очередная капля крови, он слизнул кровь с губы, втянул и проглотил солоноватую жижу, затем взялся потной ладонью за дверную ручку, легко нажал и тут же отпустил, отступил назад, сжал пальцы с побелевшими костяшками, чтобы постучать, снова расслабил кулак и оглянулся, ища глазами Софию.

Она явилась лишь некоторое время спустя, быстрой деловитой походкой бизнес-леди на взводе, которая опаздывает на важное совещание.

— Как ты мог бросить меня там, внизу? — она гневно взмахнула сумочкой. — Я тебя едва не потеряла!

— Извини.

— Неслась за тобой, точно гончая по следу, — ворчала София. — Хорошо еще, всю дорогу закапал красным, не то я безвозвратно пропала бы в этих чертовых лабиринтах. Почему здесь столько больных лежат в коридорах? — она огляделась вокруг. — Внизу не было, а тут, наверху, что сельдей в бочке. Один ущипнул меня за попу, когда я шла мимо, другой стал хватать за ноги. Рехнуться! Им что, в самом деле этих маньяков деть некуда?

— Я их понимаю, Софи, но поговорим об этом после, — Пепинь, стиснув ее руку своей, коротко стукнул в дверь палаты.

Потом подергал ручку, но дверь оказалась заперта.

— Что это значит? — пробормотал он.

— Папа Пепиня, вы там? — София прижалась ухом к замочной скважине. — Мы пришли вас проведать, — нежно ворковала она.

— Перестань! — Пепинь оторвал девушку от двери.

— Там никого нет, — распрямляясь, сказала София. — Посмотри сам.

— Я не стану подсматривать в замочную скважину.

— Вот и вы. Прекрасно. Но палата заперта, — к ним приблизился врач, за которым степенно следовала старшая сестра. — Там провели дезинфекцию, заодно и тараканов потравили. Тут больным иногда приносят пакеты с едой вместе с прусаками. Ведь многие из неблагополучных семей.

— У нас семья благополучная, — Пепинь еще раз непроизвольно дернул дверную ручку, отпустил ее и посмотрел на врача.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Вы ведь папашу Пепиня не отравили? — София ненавязчиво состроила врачу глазки.

— София, помолчи, — одернул ее Пепинь. — Где мой отец?

— Даже не знаю, как бы это вам получше изложить, — врач обернулся к медсестре, та ободряюще кивнула белым накрахмаленным колпаком. — Его увезли в Швейцарию.

— Мне по телефону сказали, что он хочет говорить со мной.

— Это я вам звонила, — старшая сестра сделала шаг к нему, и Пепинь подался назад, как будто она была заразной.

— Да, он хотел говорить, но передумал, — пальцы врача теребили висящий на груди стетоскоп, он поднял усталые глаза на Пепиня. — Он просил, чтобы я вам все объяснил.

— Так что, в Швейцарии его вылечат?

— Не думаю, — покачал головой врач. — Мы и здесь, на месте, делали все что могли.

— Тогда зачем его туда увезли?

— Ну, как бы вам это объяснить... — Врач снова покосился на медсестру. — Я всего лишь врач.

— В Швейцарии его, если так можно выразиться, подготовят, — на помощь врачу пришел резкий, металлический голос старшей сестры. Затянутая в ослепительно белый халат, крупная, грудастая и плотная, она была изрядно выше врача и стояла посреди коридора в позе регулировщицы движения, распространяя запах власти, стерилизованных инструментов из нержавеющей стали, камфарного спирта и жидковатого розового настоя.

— Подготовят к чему? — спросил Пепинь с таким выражением на лице, будто ему вот-вот предстояло сесть в зубоврачебное кресло.

— К путешествию вокруг света, — грустно улыбнулся врач. — Простите, но он велел мне передать, слово в слово... Что отправляется в путешествие вокруг света.

— Вокруг света, — сестра подняла руку, словно в ней был жезл, и очертила в воздухе полный круг.

— А открытки с видами он Пепиню будет слать? — спросила София.

— Не думаю, — врач состроил серьезную мину.

— Жаль, — сказала София. — Я их в детстве собирала. У меня целая тетрадь была ими заклеена.

— Отец не выдержит никаких путешествий, он руку над одеялом еле поднимает, — Пепинь обвел всех глазами. — Он нигде дальше Задвинья не бывал, всю жизнь тут, в Риге, недалеко от Брасовской тюрьмы. Мы живем на Брасе, рядом с тюрьмой.

— Кому же не хочется вырваться из тюрьмы? — София хлопнула в ладоши, звук бесцеремонно разнесся в тихом коридоре. — Пепинь, порадуйся! И улыбнись же, наконец. Твой папа отправился в кругосветное путешествие! Что может быть прекраснее? Все закончилось просто чудесно, гораздо лучше, чем мы с тобой думали.

— Ничего не закончилось, — взгляд Пепиня подозрительно метался вокруг. — Я всему этому не верю.

— Почему ты всегда так скептичен? Ну почему? — София дернула его за рукав, как если бы он собирался шагнуть на красный свет. — Даже когда все прекрасно. Даже когда засияет, наконец, солнце, ты всегда умудряешься насупить брови. Ты поистине неисправимый нытик!

— Какое еще путешествие? На какие деньги? — судорожно выдохнул Пепинь. — Вокруг света на пенсию по инвалидности? Ну незачем издеваться.

— Понимаете, ваш отец... Это, конечно, покажется несколько странным... — вступил врач. — Он победил на конкурсе красоты.

— Как любимец всех медсестер, — добавила старшая сестра. — И мой тоже.

— Ваш голос, Хельга, был решающим, — сказал врач, и старшая сестра благодарно улыбнулась.

— Что это за конкурс красоты? — София приосанилась, будто в лучах прожектора вышла на подиум. — А мне тоже можно участвовать?

— Вам рановато, — криво усмехнулся врач.

— На конкурсе красоты? — Пепинь засмеялся так громко, что никак не мог остановиться. Скорчившись, он лаял, будто осипшая собака, сколько хватило дыхания, затем сполз на пол, где продолжил трястись в припадке беззвучного смеха.

— Сестра, принесите, пожалуйста, воды, — сказал врач дежурной сестре, сидевшей поодаль в коридоре за белым металлическим столиком и при свете лампы тайком читавшую «Космополитен». — Тут у молодого человека истерика.

Молоденькая дежурная сестра вскочила и сунула журнал в ящик стола.

— Накапайте, как обычно, — через плечо крикнул ей врач, затем, оценивающе оглядев Пепиня, обратился к старшей сестре: — Пожалуй, и небольшая инъекция не помешает.

Старшая сестра согласно кивнула, вытащила из кармана халата заранее приготовленный шприц, сняла пластмассовый наконечник, выпрыснула вверх струйку, которая, рассыпавшись сверкающими капельками, описала в воздухе дугу и угодила Софии в лицо. Затем сестра нагнулась и хищно воткнула короткую иглу в плечо Пепиню.

— Что вы мне вкололи?

— Ничего особенного, — старшая сестра смоченной в спирте ваткой массировала место укола. — Вам сейчас станет лучше.

На другом конце коридора, словно бы переняв эстафету, захохотали над чем-то трое вконец отощалых больных в линялых халатах. Один больной потрясал в воздухе початой пачкой сигарет, врач повернул голову в их сторону, и троица смолкла. Красная пачка «Мальборо» была ловко убрана за пазуху, мужчины переглянулись и, шаркая тапками по полу, неторопливо разбрелись по палатам.

Подоспела дежурная сестра со стаканом, до краев наполненным водой из заунывно журчащего пластмассового баллона в сестринской комнате. Пепинь протянул руку, чуть было не расплющил хрупкий пластмассовый стакан пополам и не вылил содержимое на себя, однако вскоре мучительно, медленными глотками начал пить. Обе сестры стояли рядом и с улыбкой смотрели, как он мало-помалу приходит в себя. Врач глядел в окно на далекий бульвар, по которому, выставив рога, улиткой среди лип полз предвечерний троллейбус. Нормальные люди возвращались домой с работы, а у него впереди еще целая ночь дежурства. Остается надеяться, что жена вовремя выведет собаку погулять.

— Пепчик, что это с тобой? — София, кое-как обтерев лицо, присела на корточки рядом.

— Я ему яблок принес, — Пепинь вернул стакан дежурной сестре и на четвереньках пополз к вывалившемуся из рук холщовому мешочку. С помощью сестер и Софии он собрал яблоки с пола.

— Ваш отец заключил договор с швейцарской фирмой «Парад тел», — отчужденно, как бы чуточку стесняясь, рассказывал врач. — Его тело после смерти будет соответствующим образом забальзамировано и выставлено на всеобщее обозрение. Это нечто вроде передвижного музея восковых фигур, только из тел умерших людей, и тело вашего отца подошло по всем параметрам, его взяли в труппу. В конкурсном порядке, разумеется, — врач умолк и снова поглядел в окно, троллейбус уже скрылся. — Взамен он получил право на эвтаназию в одной из лучших швейцарских клиник.

— В Швейцарии его убьют?

— Да, — сухо ответил врач. — Поэтому он хотел, чтобы вы пришли.

— Я пришел.

— Вам бы следовало подняться, — врач вынул из кармана халата большие серебряные часы и взглянул на пожелтевшее, исцарапанное стекло. — Через две минуты вашему отцу сделают смертельную инъекцию. Вы как раз вовремя. Он хотел, чтобы в момент смерти вы были с ним вместе.

— Семья должна держаться заодно, — добавила старшая сестра.

— Через две минуты? — поддерживаемый Софией, Пепинь встал на ноги.

— Уже через полторы, — уточнил врач. — Это будет совершенно безболезненно, он ничего не почувствует.

— Неощутимый укол, — добавила старшая сестра. — Вам же было не больно?

— Доктор... — проговорил Пепинь внезапно пересохшим ртом.

— Я слушаю.

— Вы не можете позвонить, чтобы они это не делали?

— Нет, — сказал врач, не отрывая глаз от циферблата. — Но вы можете помахать ему рукой. Мысленно.

— Я принес ему яблок, — Пепинь покачал мешочек в дрожащей руке.

— Сейчас лучше помолчим, — врач низко склонил голову.

Пепинь съехал по стене, положил мешочек на колени, оперся на него подбородком и тупо уставился в пол, где в муках выползший из-под двери палаты прусак, потеряв ориентацию, медленно кружился вокруг своей оси, как впавшая в летаргию секундная стрелка.

Старшая сестра с нехарактерной для крупной фигуры легкостью и грацией порхнула вперед и, виновато оглянувшись на голое, побурелое под солнцем темя склоненной головы врача, носком туфли с еле слышимым треском, который сдетонировал оглушительным взрывом петарды в висках и россыпью цветных искр в глазах Пепиня, придавила жирного прусака, втерев для надежности низким каблуком черной лодочки мокрое место поглубже в пол, затем, сложив руки под внушительной грудью, с довольной миной и сдержанной улыбкой на лице медленно, с достоинством отступила.

Повсюду начали распахиваться двери, и из палат выходили, выбредали и вышмыгивали больные. Кто влачился, как гусеница белой капустницы, поочередно переставляя руки по салатово-зеленой стене, кто опирался подмышкой на старый, отполированный ладонями многих пользователей деревянный больничный костыль, еще кого-то, совсем слепого, с недвижным оцепенелым взглядом вареной плотвы, везли в инвалидной коляске, и коридор внезапно заполнили усталые, измученные мужчины, что устремили на Пепиня и сквозь Пепиня глубоко запавшие, смутно тлеющие в горячке глаза, скорее внутрь, чем наружу направленные взгляды, словно бы они взирали с некой старой, пожелтевшей, случайно найденной на чердаке помпезно торжественной черно-белой фотографии, о происхождении которой уже никто ничего не может сказать. Один, растопыренными пальцами судорожно вцепившись крест-накрест в свои плечи, будто по доброй воле влезший в смирительную рубашку, дрожал в своем толстом халате, бросая безумные лихорадочные взгляды по сторонам, точно того и гляди погаснут все огни и его в черной тьме сшибет полный призраков автобус, другой, вцепившись отекшими, потными и предательски дрожащими сардельками пальцев в алюминиевую трость, тяжело, со свистом дышал, не надеясь на что-либо большее, чем следующий вдох, еще некто, смирившийся и ни о чем особо не думающий, если не считать ужина, который сейчас привезет на скрипящей каталке кухонная сестра, беззвучно жевал сухими, запекшимися губами, а некий жилистый и статный мужчина с воинской выправкой, бритой головой, орлиным, бумажно-тонким носом и неколебимой надеждой во взгляде, осенял костистым крестом впалую прокуренную грудь. Как только все собрались, мужчина с оплывшим прыщавым лицом и желтыми белками глаз постучал ногтем в стекло наручных часов и обратил мученический взор в потолок. Больные теснее сгрудились вокруг Пепиня, как в ненастье вокруг костра, противящегося шквалам ливня, и склонили головы. Наступила хрупкая тишина, и лишь мгновение спустя в открытое для проветривания окно ворвались протяжные и жизнерадостные голоса ласточек на фоне розовеющих полупрозрачных вечерних облаков. Один из мужчин, ростом выше других, огляделся и открыл было рот, но стоявший рядом ткнул его локтем в бок, а другой, что напротив, приложил палец к губам.

Пепинь закрыл глаза.

— Вы держались молодцом, — наконец шевельнулся врач, нагнулся и положил ему на спину стерильную ладонь. — Мои соболезнования.

София оттолкнула ладонь врача и, закинув бессильную руку Пепиня себе на плечо, вместе с обеими сестрами поставила его на ноги.

Сестры осторожно отступили от Пепиня, как от карточного домика, способного снова рухнуть, и улыбались широкими, ободряющими больничными улыбками, в которых сквозила слабая тень заученного сочувствия.

Дежурная сестра вынула из кармана короткого халата пластмассовый стаканчик, смяла и бросила в урну, затем глянула на свой столик, в ящике которого ожидала начатая статья о том, разумно ли отдаваться парню на первом свидании, и решила, что сделает это сегодня вечером, когда Алвил, надушенный и обросший двухдневной щетиной, приедет за ней на своем большом американском джипе с затемненными окнами, нужно только сбегать вниз в аптеку за противозачаточными свечками. Уже больше шести, ее дежурство кончилось. И чего она тут торчит? Сестра нетерпеливо потопталась на месте, обвела взглядом серые, утомленные лица больных, со скрытой ненавистью покосилась на старшую сестру, стоявшую как монолит, величественно выпятив массивный подбородок. И что она из себя строит? Может, Алвил уже ждет внизу, приехал и теперь нервничает...

— Мне надо идти, пропущу автобус, — жалобно вздернув брови и встав на цыпочки, прошептала она сахариновым голоском старшей сестре на ухо, почти касаясь губами золотой спирали сережки с глазком искусственного граната в центре.

Старшая сестра, качнув крупными серьгами, повернула одеревеневшую голову и осуждающе уставилась на нее серо-стальными глазами змеи, затем опустила тяжелые, подтушеванные веки — в знак того, что сестра, разумеется, может идти, раз уж такая спешка, и дежурная сестра, цокая каблучками, прошла между расступавшимися перед ней больными уже не шажками прилежной мышки, как принято во время работы, если шнырять от палаты к палате с уткой на вытянутых руках, но уже свободной и независимой поступью модели, ставя одну ногу строго перед другой, плавно удалилась в сестринскую комнату переодеться. Вызывающие движения ее стройных ног встряхнули больных, и они проводили обтянутую халатиком задницу горькими, исполненными обреченности, в то же время странно обнадеженными взглядами, и лишь когда сестра захлопнула за собой дверь, все, словно внезапно проснувшись, стали медленно и по-прежнему молча рассеиваться по помещениям. Только один седой, взлохмаченный старичок с вытертым от лежания затылком, прежде чем скрыться за дверью палаты, подтягивая за собой негнущуюся ногу в полосатых пижамных штанах, проковылял мимо Пепиня и астматически просипел:

— Он говорил, что вы хорошо играете в шахматы.

Старшая сестра неприметным движением поправила накрахмаленный колпак, который от возни с Пепинем соскользнул на лоб.

— Это часы вашего отца, — врач защелкнул крышку серебряных карманных часов и оценивающе покачал на ладони тяжелый инкрустированный хронометр. — Очень хорошие швейцарские часы.

— Я их узнал, — Пепинь наконец-то твердо стоял на ногах.

— Он хотел, чтобы они оставались у вас как память, — держа часы за цепочку, врач протянул их Пепиню. Они повисли в воздухе, легко покачиваясь почти у самой его груди.

— У меня свои есть, — Пепинь нащупал на руке запотевшие пластмассовые часы. — Оставьте себе. За хорошее лечение.

— Ну тогда большое спасибо! — Врач качнул часы на весу, ловко опустил обратно в карман и отвернулся, но, заметив, что Пепинь немного подался вперед, спросил: — Что-нибудь еще?

— Раздайте это больным, — Пепинь протянул мешочек с яблоками. — По одному каждому. Скажите, что от моего отца.

— Некоторые не заслуживают, потому что плохо ведут себя, — старшая сестра насупила брови, но врач устало отмахнулся.

— Дайте им тоже, — Пепинь с сомнением вручил мешочек старшей сестре.

— Как скажете, — старшая сестра высокомерно поджала губы.

— Да. Чуть не забыл, — врач достал из кармана халата конверт. — Вам полагается и постоянно действующее приглашение на выставку тел.

— Это очень ценный бонус, — торжественно добавила старшая сестра.

— Его тоже оставьте себе, — Пепинь оттолкнул розовый конверт.

— Неужели вы не хотите увидеть папу? — с упреком спросила старшая сестра.

— Хельга! — одернул ее врач и нервно потер себе мочку уха.

— Больше нет, — Пепинь коротко взглянул на дверь отцовской палаты.

— Я бы на вашем месте все-таки взял, — врач старался выдержать бодрый тон. — Следующая выставка в Париже, и фирма обещала, что вашего отца поместят у окна с видом на Эйфелеву башню. А вы знали, что мечтой его жизни было увидеть Эйфелеву башню?

— Он обещал свозить меня туда, когда я был маленьким, — Пепинь глубже втянул носом кровяные сопли. — Мы хотели поехать в Париж.

— Фирма предлагает сделать мечту былью, — сказал врач. — Заодно осмотрите Лувр и Бастилию. Этот прекрасный Париж, нежные круассаны по утрам, кофе с молоком где-нибудь в кафе на берегу Сены! Мы с женой каждый год проводим там отпуск. Единственная проблема — найти кого-то, кто в это время присматривал бы за нашим французским бульдогом.

— Можно решить, что Вы — рекламный агент этой фирмы, — поморщилась София.

— Недавно они установили нам новый кондиционер. Без него в такое жаркое лето кое-кто уже лежал бы под землей. В основном ведь сердечко не выдерживает, — врач постучал по висевшему у него на груди стетоскопу. — Ну возьмите же пригласительный, иначе как-то неловко получается.

— Я ведь сказал, что не возьму.

— Пригласительный билет лично подписал ваш отец, — старалась уговорить старшая медсестра. — Я сама перед ужином дала ему подписать.

— Меня это не удивляет, — ответил Пепинь. — Он любил пошутить.

— Как вам будет угодно, — старшая сестра в огорчении сдалась.

— Сможете сходить на выставку вдвоем с супругой, когда будете в Париже, — с кислым смешком обратился Пепинь к врачу. — Передайте отцу привет от меня и от Софии и скажите, что у нас все в порядке. На западном фронте без перемен.

— В этом можете быть совершенно уверены, — с достоинством ответил врач. — Я дал клятву Гиппократа. Это долг врача — навещать бывших пациентов.

— Ну так нельзя, всё заграбастать! — София вырвала конверт из докторских пальцев и сунула в сумочку. — Мы берем его.

В стене коридора тихо раздвинулись створки лифта.

— Иди же уже! — София с силой втолкнула Пепиня в лифт, спиной вперед. Кулаком зло ударила по цифре «один», створки закрылись, и они вдвоем поплыли вниз. Лифт гудел тихо и умиротворяюще, будто спящий пчелиный улей.

— Оказывается, мы зря перлись по этой лестнице, — София посмотрелась в зеркало лифта и поправила прядь на лбу.

— Да, зря, — Пепинь откинул голову к стенке. — И у меня опять пошла эта проклятая кровь!

— У тебя сердце кровоточит, — София потянулась к нему и отерла пальцами губу.

— Нет, один нос, — Пепинь бросил на нее страдальческий взгляд. — Отец не хотел, чтобы его тело выбросили на свалку. Он всегда был против отбросов как таковых.

— Да, ты говорил.

— В детстве велел мне всё доедать, ничего нельзя было оставлять на тарелке, абсолютно ничего...

— У тебя дрожат губы, иди же ко мне, — София обняла Пепиня, притянула к себе и прижала его большую круглую голову к своей шее.

— Софи, мне так плохо, — Пепинь легко укусил ее в ключицу. — Так плохо...

— Я знаю, знаю.

— Еще хуже, чем когда меня вырвало борщом.

— Чш-ш! Чш-ш! Это сейчас пройдет, надо только немножко потерпеть, — София запустила пальцы Пепиню в волосы и мягко поерошила их. — У тебя такая большая и талантливая голова! Ты справишься, Пепчик. Справишься целиком и полностью.

— Я тебе блузку замарал...

— Это ничего.

— Я не буду больше вылизывать тарелки, — выдавил он. — Никогда.

— Ты мне обещаешь?

— Да, — ответил он. — Только зачем ты взяла этот пригласительный?

— Если не тебе, то пусть и никому другому! — отрубила София, зло блеснув глазами в зеркале.

— Порви его, ладно? — попросил он.

— Я порву, ты только не плачь.

— Я никогда не плачу, — шмыгая, возразил он. — И я не умею играть в шахматы, Софи. Никогда не умел. Это какое-то недоразумение. Одно жуткое, тупое недоразумение.

Лифт остановился, и они вышли в коридор первого этажа. Навстречу студенты везли пустую каталку, на зеленом дерматине — смятая простыня. Они втолкнули каталку в лифт, один из них обернулся и с широкой улыбкой подмигнул Софии.

— Ты чего лыбишься, крыса? — заорал Пепинь. — В морду захотел? Я тебе сейчас все зубы пересчитаю!

— Эй, мужик, спокойно, спокойно, — студент поднял руки и шагнул глубже в лифт, но, когда двери ужи закрывались, прошипел в щель: — Псих!

В лифте раздался смех, и Пепинь шарахнул кулаком по металлу.

— Я их поймаю! — прорычал он, ища глазами лестницу:

— Да идем же! — София повисла у него на шее и, собрав все силы, с трудом оттащила от лифта.

Пепинь медленно освободился и огляделся вокруг, словно пробудившись от кошмара, что вот-вот сотрется в памяти, но чья смутная тень все еще туманит взгляд, и София с облегчением ему улыбнулась.

— Ну вот! — она достала из сумочки салфетку и, смочив ее языком, обтерла Пепиню губы, нос, ноздри, старательно освободила от засохшей крови жидкие усики, тонким штрихом перечеркнувшие верхнюю губу, а он, опустив руки, смирно подчинился, затем оба под руку, тесно прижавшись друг к другу, молча зашагали по длинному коридору, слегка идущему в гору, и медленно, впрочем, непроизвольно всё ускоряясь, продвигались к выходу, уже видневшемуся вдали, там, в конце темного туннеля, призрачно светилась незакрытая дверь, в которую заглядывало вечернее солнце, и в его сочном желтом сиянии угадывались зеленые больничные кусты по ту сторону дорожки, росшие вдоль невысокой проволочной ограды, и воробьи, что, прыгая мелкими блошками, с громким чириканьем подбирали крошки хлеба, рассыпаемые рукой некого доброхота, откуда-то сбоку то и дело появлявшейся в дверном проеме.

— Кажется, я сломал правую руку.

— Господи, только этого не хватало!

— Я не смогу рисовать, — Пепинь потряс в воздухе пальцами.

— Ты говорил, что можешь рисовать обеими руками, как Леонардо да Винчи.

— Мне удобнее правой, — сказал Пепинь, — а ему левой.

— Все равно твои рисунки гениальны, — сказала София. — Теперь тебя наконец признают большим художником.

— Такое обычно происходит лишь посмертно, — скептически протянул Пепинь, массируя ушибленные пальцы.

— Но отец же мертв. Что тебе еще нужно?

— Софи, с чего это ты так заговорила?

— Думаешь, я ничего не понимаю? — она повернула к Пепиню одну щеку, потом другую. — Посмотри, как я накрасилась! Многие вообще не умеют так. Как видишь, я тоже кое-что смыслю в искусстве. А он тебя только подавлял, не позволял расцвести, проявить себя. Тебя всегда волновало, что отец подумает, чего не подумает, а он даже не считал нужным разговаривать с тобой. Ему не нравилось практически ничего из того, что ты делаешь. Он душил твой талант, как та туча на картине с двумя пони. Потому что ты гений, а сам он наверняка был полным нулем. Это же просто унизительно, когда из тебя делают чучело!

— Вот уж нулем он не был, — сказал Пепинь. — Он был моим отцом.

— Отцом, да, не спорю, — согласилась София. — Но к тебе он относился отвратительно. Это тоже факт.

— Только под самый конец, когда заболел, а до того, до того... я не помню, что было до того, — замялся Пепинь. — А ему даже выдали патент на изобретение, к твоему сведению. Да, он был изобретателем!

— И что же такого он изобрел? — иронично осведомилась София.

— Велосипед.

— Ах вот как?

— Да, и он непременно изобрел бы намного больше, когда бы не упал с этого своего велосипеда и не расшиб голову. С того все и началось, что он упал, притом дважды, по пути с Вецакского пляжа. И оба раза тяжело.

— Стало быть, тяга к изобретениям у тебя от него, — София смягчилась и со смехом погладила его по щеке. — Яблочко от яблони недалеко падает.

— Но он упал на асфальт, — вздохнул Пепинь. — И у нас с Жоржиком ничего не вышло с молочным сепаратором. Мы не сумели подняться в воздух.

— Потому что ты индивидуалист, тебе надо работать одному. Нечего толочься в толпе, я тоже всегда работаю эксклюзивно и только одна, — София запнулась. — И мне тоже иногда хочется что-нибудь изобрести. Что-то новое, небывалое, чтобы не одна только рутина...

Пепинь поднял брови.

— Например, какой-то большой и красивый алмаз, — торопливо продолжала она. — Мне бы подошло, правда?

— Пепел и алмаз... Как странно! — Пепинь, щурясь на солнце, скользнул взглядом по больному, который, опершись о стену, с сосредоточенным выражением лица кормил воробьев. — Вилли наседал на меня, чтобы я сжег отца. Чтобы кремировал, обратил в пепел.

— Когда отец еще был жив?

— Ну конечно! Не зря же я говорю, что он настоящий убийца.

— Ах, я не знаю, ты, Пепчик, чересчур щепетильный, — София пожала узкими плечиками. — Это его работа, не вижу в том ничего плохого. Если бы все работали как Вилли, Латвия стала бы, наконец, процветающей.

— Так уж и процветающей.

— И как еще! Он даже ночами старается подхалтурить, ездит по Риге леваком. На своем длинном черном катафалке.

— Первый раз слышу! — удивился Пепинь.

— Ну видишь, оказывается, и ты чего-то не знаешь. Только его редко нанимают. Люди не голосуют...

— Надо быть ненормальным, чтобы тормознуть труповозку.

— Нужно лишь слегка приложиться к яичному ликерчику...

— Ты так говоришь, будто он уже катал тебя.

— Время от времени подбрасывает домой из салона.

— Я все время хотел спросить тебя, что ты, собственно, делаешь в своем массажном салоне?

— Я при бумагах, администратор, — бросила София.

— Ночью и при бумагах?

— Посмотри на мои руки! — София протянула ему ладони. — Разве такими можно массировать? Работа массажистки не для меня, для массажа у нас есть другие девушки.

— Могу себе представить, как они массируют.

— Брось, Пепчик. Вилли всего лишь изредка отвозит меня домой, когда особенно много бумаг.

— Особенно много бумаг, ну ясно... А я и не знал, что вы эдак вдвоем раскатываете. С такой тачкой, правду сказать, дорога прямиком на погост...

— Чем плоха тачка? Мерс он и есть мерс. И с чего бы это сразу на погост? Клиент сам выбирает маршрут, — излагала София. — А клиенты по большей части бухие финские туристы, шляются себе по Старой Риге, лыка не вяжут. Они так и так ничего не понимают. Вилли грузит их в катафалк, как кильку в банку, и развозит по отелям. Поэтому-то у него всегда водятся деньги, и он может нас угостить.

— Скупым его не назовешь. Но и я кое-что зарабатываю своими рисунками, — Пепинь принял горделивый вид. — Может, не так много, как он — убийствами и пьяным извозом, но тем не менее...

— Я же сказала, твои рисунки гениальны, — утешала София. — Они должны стоить тысячи. Будь у меня деньги, я бы купила свой портрет за пять тысяч евро.

— Прекрати! Я бы никогда не взял с тебя денег.

— Да и нет у меня таких денег, — кокетливо рассмеялась София. — И деньги ведь мужчины должны давать женщинам, а не наоборот, не так ли? — она наморщила лоб и смотрела Пепиню прямо в глаза. — Но будь я совсем старой грымзой, то платила бы сама.

— Со временем я стану больше зарабатывать, — заверил Пепинь. — Если захочешь, куплю тебе и кольцо с бриллиантом.

— Кольцо — это позже, — София обеими руками ухватила его за локоть. — Сейчас лучше отвези меня в Париж.

— Софи, не требуй этого от меня.

— Необязательно сразу идти на ту выставку но билеты ведь фирма гарантирует. Жалко упускать.

— Ну, в сущности, не знаю...

— Побродим по окрестностям, выпьем кофе на берегу Сены, — упрашивала София. — И может, ты все-таки соберешься с духом и мы навестим папу, а ты заодно нарисуешь его портрет.

— Откуда ты знаешь, что у меня нет его портрета?

— Женская интуиция, — улыбнулась она. — Но, если серьезно, разве Альберт не все выбросил на свалку в Лесных Озерах?

Об этом я как-то позабыл...

— И больше не дуйся на папу, ладно? Он же не хотел ничего плохого, — и наивным голоском она добавила: — Единственно — избежать смерти.

Глава седьмая

ДУХОВНЫЙ НАСТАВНИК

— Посмотри, как он вертит хвостиком! — Вилли нетерпеливым взмахом согнал с носа назойливую муху и бросил небрежный взгляд на подошедшего Пепиня. — И как только у такого большого животного может быть такой маленький хвостик?

— Как у арбуза, — Пепинь вывернулся из лямок и сбросил полинялый рюкзак на мягкий асфальт, где он сник в пыли.

— Помолчи, сейчас он выдаст залп! — Вилли, уподобившись рыжей обезьяне, в восторге тряс невысокую решетку ограждения, готовый едва ли не лезть через нее.

Посетители зоопарка, настороженно оглядываясь, обходили его стороной, кое-кто с осуждением качал головой, презрительно кривясь, уж эти невоспитанные юные хулиганы, хиппи, панки, готы и хипстеры или как их там еще, когда же они прекратят свои тупые бесчинства?

На борту бассейна, в скупой тени обгрызенной плакучей ивы, на свежескошенной траве, смешно скрестив задние ноги, дремал гиппопотам. То и дело какая-нибудь длинная плеть серебристой листвы, тронутая волной перегретого воздуха, щекотала ему покрытую редким волосом ноздрю, и та захлопывалась, чтобы через мгновение вновь распахнуться и выпустить громкое, томное сопение. Розоватое подбрюшье дышащей волной лавы лениво облизывало бетонное лежбище. Порой, дрогнув подобно лопнувшему каштану, размыкалось его веко навыкате, показывался маленький, налитой кровью глаз и с исполненной отвращения обреченностью обращался к посетителям, чтобы тотчас гадливо зажмуриться, погружаясь в успокоительную пелену черных африканских ночей. В полудреме укоризненно чмокали твердые грушеобразные губы, обнажая куцые пеньки стертых старостью клыков.

— Он посылает мне воздушные поцелуи, — завороженно прошептал Вилли.

— Нежности тебе как раз таки не достает, — вяло иронизировал Пепинь. — Так вот как он выглядит, твой духовный наставник? Страсть какой большой.

— К какому-то жалкому тритону я бы не пришел, — Вилли еще глубже уткнул нос в решетку. — Учитель должен быть велик.

— Увы, он только бзднул, — грустно вздохнул Пепинь. — Мне его жалко.

— У каждого свои недостатки, — нежно, словно возясь с обделавшимся младенцем, просюсюкал Вилли, затем враждебно отрубил: — В отличие от тебя, он хотя бы не бздит лишнего!

— Я не стану кремировать отца, — Пепинь, сгорбившись, уставился в бассейн, где на метр с лишним ниже уровня земли тяжко стояла вода. Дуновения теплого ветра, припахивающие свежим навозом, медленно гоняли по ней караваны сосновых игл. В зеркале воды, подернутой легкой рябью, отражалось небо. Внизу, оно казалось глубже и лазурней, чем на самом деле. Росшие вдоль водоема деревья влекли унавоженным берегом свои крючковатые тени, окрашивая желтовато-бурый пласт в угольную черноту. Высоко над головой, застыв в зените клочкам сахарной ваты, таяло под солнцем одинокое перистое облако, медленно поглощаемое бледной голубизной.

— Я знаю, мне София сказала, — уклончиво отозвался Вилли.

— У меня в рюкзаке свидетельство о смерти, — Пепинь встал рядом с Вилли и ухватился за раскаленную железную перекладину — Просто бумага.

— Можем ее сжечь.

— Ты в детстве, наверно, поджигал сараюшки соседям, — отпустив перекладину, Пепинь отошел на шаг и тер запятнанные ржавчиной ладони. — Пироман несчастный...

— Бумага все стерпит, ~ наконец-то Вилли отвел взгляд от гиппопотама и внимательно оглядел Пепиня, выгоревшие брови от удивления поползли вверх, морща веснушчатый лоб. — Да ты же мокрый как водяная крыса!

С ярко-желтой, навыпуск, футболки Пепиня, которую украшала собственноручно нарисованная умильная мордочка енота и неровная надпись под ней: «Ветра вой», мелкими ручейками сбегала вода. Она капала и с декоративно порванных джинсов, железобетонно облепивших тело. Тяжелые капли, сверкая на солнце, с каждым движением рассыпались веером и, как ртутные шарики, ныряли в пыль на асфальте, образуя вокруг Пепиня темное пятно, а зеленые кроссовки от бесцельного топтания на месте выдавливали по слезке сквозь блестящие металлические дырочки с развязавшимися шнурками и жалобно квакали, будто охрипшие лягушки.

— Ты вообще ничего не видишь дальше собственного носа, — Пепинь выкручивал и отжимал край майки. — Только одно знаешь, что своему наставнику в пасть смотреть. Подробности жизни и трагедии близких людей тебе до фонаря. Черный дым крематория сделал тебя слепым и бесчувственным, словно печная кочерга, что тупо мыкается по углам жизни.

— Опять свалился в бассейн к тюленям? — резкий ироничный голос Вилли прозвучал почти сочувственно. — Неужели обязательно подлезать к самому краю, чтобы поймать и запечатлеть «тонкое выражение их влажных глаз»?

— Нет. Я забрел в Ершиное, — без охоты признался Пепинь. — Я шел топиться, Вилли.

— Ты идиот, Пепинь! — проорал Вили так громко, что гиппопотам приоткрыл глаз. — Отцовское свидетельство о смерти намочил?

— Сумка оставалась на берегу... Я забрел по уши, ноги у меня увязли в тине, я больше не мог их вытащить, озеро засасывало меня, а я поддавался, да еще в подбородок впилась жуткая черная пиявка, может, даже две, но я не отрывал их, позволил им сосать мою кровь, пускай всю высосут, до последней капли. Я думал, она мне больше не понадобится. Зачем мне кровь?

— Тебя случаем не солнечный удар хватил? — Вилли сплюнул в пыль.

— Нет.

На отлогом краю бассейна, пройдя вдоль самого носа гиппопотама, почти по шею в воду — враскачку и не спеша — забрела ворона, немного помедлила, освежаясь и вертя клювом во все стороны, затем так же враскачку выбралась на землю, встряхнула низко опущенными крыльями и улетела.

— Даже дура ворона смеется над тобой, — Вилли показал пальцем на птицу.

— Вороны умницы, — буркнул Пепинь. — Умеют считать до четырех.

— Прежде чем заварить кашу из говна, сосчитай до десяти, как говаривала моя бабушка, — Вилли пристальней вгляделся в Пепиня. — Что с тобой происходит, старик?

— Вроде бы ничего, — Пепинь отпустил край майки и отвернулся. — Я всего лишь мало-мало пробовал утопиться.

Раздались страшные, осуждающие вопли павлинов, удрав из своей вольеры, они блуждали по территории зоопарка, с сухим треском волоча по асфальту радужно расцвеченные хвосты и надсадно крича.

— Ты мало-мало пробовал утопиться... — когда павлины на миг притихли, задумчиво протянул Вилли. — А тетка моей бабушки Эмма по-настоящему утопла в Ершином озере.

— Мне ее очень жаль, — Пепинь проводил взглядом павлинов, которые тесной гурьбой свернули на боковую дорожку за чахлым кустом жасмина, где из мелкого бассейна тянула шеи стайка фламинго на длинных тонких ножках, воздушных и нереальных, как облака розовой мечты.

— Уж мог бы не лицемерить, — усмехнулся Вилли. — Это случилось в прошлом веке.

— Это ничего не меняет.

— Она была юной художницей, как и ты, — Вилли смерил Пепиня оценивающим взглядом. — Говорят, весьма талантливой, училась у самого Суты в художественной студии. На одной фотографии она сидит в этой студии среди других школяров на высоком табурете, за мольбертом, с далеко отставленной кистью, и прямо-таки кажется, что сейчас капнет краска, хотя фотография черно-белая. Но студии она, к сожалению, не окончила.

— Почему?

— Потому что утонула.

— Я имею в виду, почему она пошла топиться? — Пепинь запнулся.

— Когда ты перестанешь мерить всех на свой аршин? — разозлился Вилли. — Купаться она шла, а не топиться.

— Почем ты знаешь?

— Она прекрасно плавала. На одной поздравительной открытке она с восторгом пишет, как ей нравится теплыми летними ночами купаться голой в Кишозере, когда вокруг никого нет, только луна светит, закутавшись в прозрачную облачную дымку. Вода как гладкое стекло, мелкие ракушки хрустко лопаются и колют ноги, когда она забредает в озеро сквозь черные ряды сабель аира мимо старой пузатой рыбацкой лодки, на дне которой тяжко вздыхает вода, стоит лишь опереться для равновесия о смоленый борт. Она идет по серебристой лунной дорожке через широкую, кажущуюся бескрайней отмель, периодически нагибаясь, чтобы обрызгать лицо и грудь, забредает все глубже и глубже, раздвигая ладонями воду теплую как парное молоко, затем пускается вплавь, и водоросли ластятся к ее икрам, как хвост ее оголодавшего кота, когда она возвращается домой с пленэра с папкой эскизов под мышкой, вся облепленная репьями и пухом одуванчиков.

— А работы ее сохранились?

— Только почерк. Чернильный почерк на той почтовой открытке.

— И больше ничего?

— Ты сам все время кудахчешь, что для художника главное — его почерк. Если нет своего почерка, в искусстве ты — ничто, — ухмыльнулся Вилли.

— Так-то оно так... — Пепинь поскреб большим пальцем подбородок.

— Красивый почерк между прочим, как положено художнице, буквы круглые и по-декадентски элегантные, правда, синие чернила сильно поблекли, но разобрать можно было, даже очень хорошо можно было разобрать, ведь настоящий талант не скроешь, правда? С таким почерком только киноплакаты тридцатых годов прошлого века рисовать. Хлыщи с толстыми сигарами в широких костюмах, с револьверами, дамы в плетеных шляпках с сеточками на пухлых личиках. Бабушка рассказывала, что Эмма рисовала такие плакаты, для заработка. Ты бы хотел жить в прошлом веке?

— София и так твердит, что я отстал от жизни, вздохнул Пепинь. — Может, какой-нибудь плакат все же сохранился?

— Сказать по правде, той открытки тоже нет, посетовал Вилли. — Бабушка перед смертью сожгла все архивы. Письма, фотографии, абсолютно всё. Сказала, мол, хочет еще в последний разок погреться в воспоминаниях.

— Значит, вообще ничего?

— Не волнуйся! Тот почерк у меня в голове точно выгравирован, — Вилли постучал себя тремя пальцами по лбу.

— А плакат? — упавшим голосом спросил Пепинь.

— Ну а что плакат? Даже если бы был... — почесал в затылке Вилли. — Может, у какого-нибудь фаната синематографа и валяется на чердаке обгрызенный крысами рулон. Без подписи. Ее могилы тоже больше не найти. Я однажды искал от нечего делать, но кладбища ведь как разоренные комнаты, под одним кое-как наклеенным слоем обоев непременно откроется предыдущий. Небось в несколько этажей сверху набросано, закопано лопухов-современников, бездарностей всяких. Латыши так умеют зарывать таланты, что позже днем с огнем не найти.

— Может, у нее была несчастная любовь?

— Не думаю, — покачал головой Вилли. — Она любила французов-импрессионистов, тонкая была до невозможности, эмансипированная, не подступись. Вот из-за нее один заморыш застрелился. Но — совершенно никчемный вахлак, безо всяких талантов, пентюх деревенский, еще молоко на губах не обсохло, короче, влюбленный такой сопляк. Бабушка говорила, ему и шестнадцати не было, на картошке в борозде еле за конем держался. Но вот тебе на, взял да и застрелился из отцовской двустволки.

— Не надо было! — воскликнул Пепинь. — Ну зачем, зачем он это сделал?

— Тебе лучше знать, ты тут у нас суицидник-любитель. Эмма, по рассказам, была красавица, потрясающая женщина с большими серыми глазами и гипнотизирующим взглядом змеи. Парнишка втюрился в нее что твой крольчонок. Красота несет смерть, а не спасает мир, Пепинь, мотай на ус! Не помню только, парень стрелялся до или после того, как она утонула. Хотя... Что это меняет?

— Это меняет все, абсолютно все! — Пепинь тряс Вилли за плечи. — Ты обязательно должен вспомнить, как было дело!

— Я заснул, когда бабушка об этом рассказывала, — Вилли лениво высвободился из его рук. — Я объелся черники и мне хотелось спать, мы целый день ходили по лесу.

— Ну как ты мог заснуть в такой момент! — Пепинь даже покраснел от возмущения.

— Я был маленький, в лесу меня искусали комары, да еще бабушка меня ужасно измучила, пытаясь вечером отмыть под краном мою мордашку. Ты, Пепинь, не смеешь на меня сердиться.

— Я не сержусь, но как же мы теперь это узнаем?

— Бабушка умерла, спросить некого, — развел руками Вилли. — Век человека что шнурок ботинка, когда изотрется, его просто выбрасывают и забывают. Зато я хорошо помню фото с похорон Эммы со свежим могильным холмиком, грудами цветов и лент. Склоненные головы вокруг, все отирают слезы, некоторые плачут в голос, но этого не слышно, потому что фотографии-то немы. Странно, что исчезает звук, будто его кто-то выключил, уходя. Ведь были же на той фотографии и птицы, их, правда, не было видно, скорее всего, они спрятались в ветвях сосен или даже вне фотографии, где-то высоко в небе, но они там безусловно были и пели, — Вилли на минуту умолк, подчеркнуто вслушиваясь в звучащие со всех сторон птичьи голоса, и продолжал: — Одна ослепительно белая шелковая лента в самом центре холмика светилась под солнцем, она была от студийцев и педагогов, ну очень изысканная и вдохновляющая. И надпись на этой ленте была до того каллиграфически безупречна, будто Эмма начертала ее собственной рукой. Это не было каракулями типа того, что у тебя на майке. Енот еще туда-сюда, мне нравится его зубастая улыбка, но, Пепинь, не обижайся, над почерком тебе еще нужно поработать. Пишешь ты как курица лапой.

— Сам знаю, что нужно поработать, — согласился Пепинь. — Странно — как ты всегда радуешься вещам, связанным со смертью. А что, если они друг друга все-таки любили? И произошло ужасное недоразумение? Одна огромная, роковая ошибка...

— Этого мы никогда не узнаем. К тому же они оба давно в земле сырой. Сеанс окончен, занавес опущен и зал пуст, если не считать нас двоих, зачем-то забредших туда, чтобы вслепую потолкаться во тьме среди пустых рядов кресел.

— Да, вслепую. Так трудно понять людей, даже самых близких, тех, кто дорог тебе, кто дороже твоей жизни. Люди так часто проходят мимо друг друга, сами не желая того, — Пепинь умолк, затем оживился и азартно предложил: — Я нарисую их двойной портрет. Они оба, держась за руки, будут сидеть на такой простой-простой деревянной лавочке.

— У озера на бережку? Уже успел войти в роль посмертного сводника? Уже мысленно кричишь: горько, горько! — рассмеялся Вилли. — Жаль, не могу дать тебе карточку Эммы. Но могу подробно рассказать, как она выглядела. У меня фотографическая память, только того деревенского парнишку тебе самому придется до-фантазировать.

— Я не работаю по фотографиям.

— Ну да, ты ведь у нас большой художник, так низко не опустишься, — Вилли то ли в утешение, то ли в издевку потрепал Пепиня по плечу, затем как бы между прочим добавил: — У меня и бабушкиной фотографии больше нет, если не считать снимка с похорон, его она уже не могла сжечь, хотя ей точно хотелось бы... Только у нее там глаза закрытые, глубоко запавшие. А я помню ее взгляд, всегда буду помнить, он во мне будто лазером выжжен, — он приложил ладонь к кадыку, словно намереваясь задушить себя, — Учитель однажды сказал, что я смотрю на мир ее глазами. Может, так оно и есть...

— Теперь мне ясно, почему ты работаешь в крематории. Ты пошел в свою бабушку, по ее стопам, — Пепинь заносчиво выпятил пухлую нижнюю губу над тонкой верхней. — Мне тебя очень жаль.

— Тебе в очередной раз кого-то очень-очень жаль? — Вилли холодно воззрился на Пепиня. — И все тебе ясно как божий день, да? Легко тебе живется, Пепинь...

— Во всяком случае, мне не нужен какой-то бегемот, лжеучитель, чтобы понимать жизнь, — гордо ответил Пепинь. — Я имею в виду жизнь других людей, а не свою, — уже без уверенности добавил он.

— А что, если вдруг тот сынок небедных родителей изнасиловал бедную Эмму? — с нарочитым состраданием начал Вилли. — И ей не оставалось ничего другого, как бежать с позором в Ригу, прочь из родного дома? Как тогда ты изобразишь их на своей трогательной скамеечке у озера?

— Послушай, Вилли, — чувственный рот Пепиня некрасиво скривился, — ты от этого учителя лишь тому и научился, чтобы всё обгадить и на всех класть с прибором. На что похож его бассейн? Погляди! Он валяется в своих объедках, гадит прямо под себя, с кайфом плещется в зассанной воде. Просто удивительно, как такая чистюля, такая интеллигентная птица, как ворона, забралась в эту помойку. Наверно, от жуткой жары, бедняжка! От безвыходности, потому что некуда было деться... А ты берешь и все переворачиваешь с ног на голову. Даже прошлое, которое вообще ни в чем не виновато. Скажи мне, зачем тебе это все? Вы оба достойны сожаления, вы с бегемотом. Нет, ну в самом деле! Упыри, типичные! И чему еще у такой скотины можно научиться? Лишь цинизму и свинству, больше ничему. Ты говорил, что у его вольера можно успокоиться, расслабиться и погрузиться в нирвану, а на деле здесь можно только завестись, а то и сбрендить. И насчет Эммы вы оба неправы. И насчет того деревенского паренька тоже, он определенно не был таким...

— Будто тебе самому никогда не хотелось вот так, безо всяких яких, завалить Софию?

— Что ты вообще городишь? — поперхнулся Пепинь.

— Лучше признайся, — благожелательно убеждал Вилли. — Ты же глядишь на нее, как голодный шакал.

— Я гляжу на нее как художник. Как художник гляжу, понял? И вообще это не твое дело, — Пепинь зло блеснул глазами. — Но какой же ты болван! Нет! Еще хуже! Буквально все, чего бы ты ни коснулся, превращается в пепел. Откровенно говоря, ты самый настоящий убийца, Вилли, вот кто ты такой!

— Может, и так, — пожал плечами Вилли. — Зато ты — предатель. Проболтался Софии.

— Она сказала? — Пепинь втянул голову в плечи.

— Понадеялся, что женщины умеют хранить секреты? — Вилли с желчной гримасой покатал во рту слюну, будто готовясь сплюнуть. — Кокетливо и эдак как бы вскользь поинтересовалась, не собираюсь ли я ее тоже убить и стопить под шумок... Спрашивала, к какому типу убийц я принадлежу, и не к тем ли, что молоденьких девиц душат. По ночам, ну надо же, делать мне по ночам больше нечего. Сказал, что ночью сплю как убитый и что вообще я неопасный, разве что для мух, и то — если вдруг прямо в ложку супа угодят. Так не поверила же, подлизывалась и блатовала изо всех сил, а под конец даже заявила, что очень хочет жить, да еще с таким видом, будто мне Америку открывала. Сам знаешь, как она умеет на мозги капать. В конце концов мне надоело, я рявкнул, чтоб унялась, своих я не трогаю. И все равно точняк думает, что я ночами брожу кругом в черной хламиде с огромным ножом за пазухой.

— О боже... — простонал Пепинь и, хватаясь за решетки, принялся метаться туда-сюда вдоль ограждения, будто вырывался из западни.

В бассейн, булькнув, упала шишка. Гиппопотам раздул ноздри, открыл глаза и громоподобно хрюкнул, как если бы мимо пронесся мотоцикл с оторванным глушителем. Пепинь, прильнув к решетке, замер.

— Ему и шишки достаточно, — заметил Вилли, — такой чуткий!

— Прости! — Пепинь обратил взгляд к небу, где еще минуту назад белело перистое облако.

— Бог простит, — тоном пономаря отозвался Вилли. — А ты пробегись, пробегись, просуши вещички!

Гиппопотам поднялся, с круглого бока на землю сползла нашлепка травы, зверь застыл серым гигантским валуном на краю бассейна, так плотно слившись с латвийской природой, словно родился в Рижском канале напротив Оперы. Затем, подняв мелкую рябь и пыхтя, точно застенчивая мадонна, объевшаяся гамбургерами, грациозно скользнул в бассейн, над водой остались только кончик носа, огромные жабьи глаза и плоская гряда пятнистой спины.

— Но в целом грустно. Очень грустно.

— Если ты все еще паришься из-за тех двоих, то забей, — сказал Вилли. — Сейчас их в любом случае не было бы на свете. Сколько раз тебе повторять? Им ни жарко ни холодно.

— Но мы-то живы, — Пепинь, избегая взгляда Вилли, стащил майку и выжал ее на горячий асфальт. — Мне стыдно перед тобой. Чертовски стыдно... Такая лажа вышла, — он обтер лицо сырой майкой, потряс ею, натянул ее обратно и теперь стоял перед Вилли с низко склоненной головой, опустив руки.

После краткого раздумья Вилли взял оцепеневшего Пепиня за плечи и легко встряхнул.

— Не бери в голову, — проникновенно сказал он. — Я бы все равно пошел с тобой в разведку.

— Вилли, у меня нет слов... — Пепинь развел руками, словно собрался обнять друга.

— Надеюсь, в следующий раз, когда ты станешь изливать душу Софии, их тоже не будет, — Вилли с упреком оттолкнул его кончиками пальцев.

— Клянусь! — Пепинь еще ниже опустил голову. — Больше не повторится.

— Да ладно, с кем не бывает... — простил Вилли. — Бабушка говорила, что человек — патологически болтливое существо, заткнуть ему рот можно лишь тремя горстями земли.

— Ты настоящий друг...

— Но знаешь, тебе, пожалуй, надо бы перейти на водные краски, — рассудил Вилли. — С тебя всё как с гуся вода.

— Я не работаю в технике акварели, — уступчиво улыбнувшись, возразил Пепинь. — У меня же ни одной акварели нет.

— Ты прирожденный акварелист, Пепинь, тебя тянет к воде как одурелого спаниеля. Я подарю тебе краски на водной основе, но только если дашь обещание не топиться больше, а то и впрямь пустишь на дно этот свой талант.

— Думаешь, у меня есть вообще талант?

— Сперва обещай, потом скажу, — потребовал Вилли. — Мне страшно действует на нервы то, что ты топишься.

— Ну хорошо, обещаю, — Пепинь поднял вверх два пальца.

— На сегодня у тебя только и есть, что художественный почерк, как у Эммы, — скрестив руки на груди, с довольным видом вещал Вилли. — Больше ничего не осталось, все твои шедевры на свалке.

— Сволочь этот Альберт, — беззлобно пожаловался Пепинь. — Да ничего особо и не было в тех шедеврах. Правду сказать, Вилли, я ужасный лентяй, работы по большей части были незаконченными. Могу хорошо начать, это я знаю, с эскизами нет проблем, но... сам не знаю отчего, все у меня застревает на полдороге, в какой-то момент руки берут и опускаются. Наверное, я не верю в себя. Да, я не верю в себя, это факт, — он нагнулся, чтобы сорвать росшую под забором былинку, и принялся нервно жевать стебель. — И ты прав, нечего зря топиться, я даже это не могу довести до конца, два раза заходил по глаза, нет, глубже, по темечко, но в последний момент, не поверишь, жуть как дышать хочется!

— Для того мы и пришли сюда, чтобы подышать вместе с учителем, — понимающе кивал Вилли. И раз и навсегда перестань грызть грязную траву! Хотя бы при наставнике.

— Он сам только и знает, что траву грызть. И чем это мешает ему дышать? Ничем, дышит в свое удовольствие! А я... Мне кажется иногда, что я буквально задыхаюсь. Не знаю, куда деваться, понимаешь? В жизни как таковой. Словно бы я здесь, но меня нет. Иногда утром даже просыпаться не хочется, лишь бы зарыться поглубже в одеяла и окаменеть. Потому что я все время отстаю, Вилли...

— Кончай нюни распускать, Пепинь. Человек не кусок сахара в стакане с чаем, так говорила моя бабушка. Держаться надо.

— В том-то и суть, что надо держаться, — вздохнул Пепинь. — Но трудно кошмарно. Притом — не знаю почему, — я буквально все откладываю на завтра, как будто сегодня — это так, просто пустой перрон, на котором ждешь завтрашнего поезда, а он все опаздывает и опаздывает, может, вообще никогда не придет, а мне постоянно кажется, что все важное и значительное в моей жизни произойдет только там, в том завтра, что уже на подходе. Э-э, да что там! — он выплюнул былинку и достал из рюкзака оборванный кусок картона, где тушью был нарисован глаз, изумленно глядящий в небо. — Смотри, лишь это я смог выдрать из кучи дерьма.

— Натюрморт с яичницей-глазуньей? — Вилли нагнулся, чтобы лучше разглядеть замызганный кусок картона.

— Это же глаз Софии!

— А-а, сейчас вижу. Как-то не сразу узнал, — Вилли прочистил горло. — И какого же он цвета?

— Золотисто-карий. — Пепинь широко улыбнулся.

— Вот так, значит? Тогда пойди и раскрась, — деловито посоветовал Вилли. — Людям нравится в цвете.

— Хм... Если подумать... — Пепинь поскреб влажный затылок краем толстой картонки. — Рисунки тушью все равно ни хрена не продаются. С карандашными еще хуже, про уголь даже говорить не стоит, он им, видите ли, пачкает дорожные сумки. Люди ничего не смыслят в искусстве. У меня на мороженое для Софии не всегда набирается. Стыд и срам, что ей вечно приходится платить вместо меня, — он прикрыл лицо картонкой, внезапно уподобившись циклопу. — Я больше не мог выносить, Вилли, это так унизительно. То, что у меня никогда нет денег.

— И сразу топиться из-за этого? — покачал головой Вилли. — Из-за какого-то сраного мороженого?

— Да не только из-за этого. Как ты не понимаешь? Мне вообще не везет. Абсолютно во всем.

— Ты баловень судьбы, старик, просто сейчас у тебя черная полоса, — Вилли положил руку на мокрое плечо Пепиня.

— Да, жутко черная.

— Так покрась ее, и будет тебе радуга, — дал совет Вилли. — Осмотрись наконец вокруг, жизнь-то многоцветная. У меня в детстве был альбом из серии «Раскрась сам!» и цветные карандаши. Я уже тогда понял, что человек сам раскрашивает свою жизнь. Или не раскрашивает, Пора тебе засучить рукава и приступать.

— Ты в самом деле думаешь, что акварели будут лучше покупаться? — Пепинь бережно засунул кусок картона в рюкзак, снял кроссовки и вылил из них воду. В лужице что-то плеснуло и попыталось улизнуть, извиваясь по асфальту.

— Ха! Ты принес учителю золотую рыбку, — Вилли присел и потыкал в лужу пальцем.

— Подумать только, неужели в кроссовку забралась? — удивился Пепинь.

— Не из задницы же она у тебя вылезла.

— Это пескоройка. Мы их в детстве руками в речке ловили.

— Каков сам, такова и золотая рыбка, — Вилли сунул облепленную песком личинку миноги Пепиню под нос. — Смотри, какая золотистая и как вьется! Прежде чем я спущу ее к наставнику, ты должен задумать желание.

— Я не суеверен.

— Считаю до трех. Раз, два...

— Она задохнется в этом загаженном бассейне.

— Не твоя проблема. Два с половиной... — Вилли сделал замах и застыл в позе копьеметателя.

— Ну хорошо, я задумал, — сдался Пепинь. — Но только так, на всякий случай.

Вилли швырнул пескоройку за ограждение, где она, недвижно полежав на воде, все же очухалась и плавно заструилась на глубину.

— О чем ты попросил? — Вилли удовлетворенно потер ладони.

— Этого я тебе не скажу.

— А то я сам не знаю! Небось что-нибудь насчет Софии?

— Возможно.

— Так я и думал, — разочарованно протянул Вилли. — Мог бы уж заодно попросить денег и славы.

— С этим я как-нибудь сам справлюсь, — Пепинь, присев на корточки, натягивал на ноги мокрые неподатливые кроссовки. — Начну писать акварелью и деньги потекут рекой. Знаешь, Вилли, должен признаться, я верю в чудеса.

— Да, чудеса элементарно случаются, — согласился Вилли. — Что же такого сказала София тебе, что сразу хоть в петлю лезь?

— Да вроде ничего особенного, — ответил Пепинь. — Только мне кажется, что она путана.

— Если бы у тебя не умер отец, я бы тебе сейчас так звезданул! — Вилли угрожающе занес ладонь над затылком Пепиня, но опустил руку и озадаченно спросил: — Отчего ты так думаешь?

— Оттого, что у нее на попе татуировка — такой путанский дракон, — Пепинь бросил на Вилли полный отчаянья взгляд.

— На попе? — Вилли легонько ткнул Пепиня ладонью в затылок. — И только-то?

— Да. Там, где никто не видит, — Пепинь покраснел, как перезрелый гранат.— Такой тотально похабный дракон с раззявленной пастью, у самого копчика, готовый тебя заглотнуть, втянуть всего без остатка. Кошмарно возбуждающий дракон, да еще разноцветный, как у какой-нибудь японской гейши. Я чуть не одурел, когда увидел.

— Стало быть, ты с ней переспал! — Вилли посмотрел на Пепиня словно на мартовского зайца, вылезшего из шляпы фокусника. — Я готов был спорить, что этого никогда не случится. Откровенно говоря, больно было смотреть, как ты таскаешься за ней, высунув язык. — Заметив смущение Пепиня, он спросил уже серьезно: — Когда же вы успели?

— Мне неудобно говорить, Вилли. Если б ты знал, как стыдно мне даже думать об этом... А говорить и подавно, — Пепинь умолк, затем, закрыв глаза, выпалил: — Это случилось в тот день, когда умер отец.

— Ты трахался в то время, когда умирал твой отец? — Вилли отступил на шаг. — Ну ты и кобелина, Пепинь!

— Уже целый час как он был мертв в этой Швейцарии, — жалобно оправдывался Пепинь. — Эти гады уже прикончили его.

— Целый час, говоришь? — Вилли воздел руки к солнцу. — Так ты еще и расчетливый у нас! Нет, ну ей-богу, отец еще остыть не успел, а ты... — он ткнул Пепиня пальцем в грудь. — Просто слов не хватает! И вы с Софией оба еще меня называете чудовищем! А сами-то? Так затрахать память об отце!

— Я вообще не понимаю, как это все случилось... Какое-то умопомрачение. Все как в сюрреалистичном бреду, понимаешь? Она затащила меня в этот свой салон, ну, в тот полуподвал, что в Возвратном тупике.

— В из-врат-ном? — просмаковал Вилли каждый слог.

— Нет, в Возвратном, ну, в тот свой «Эдемский сад» в Старом городе, — еле слышно излагал Пепинь. — Но целоваться мы начали еще во дворе больницы, в кустах под окнами отделения реанимации, там еще все крапивой заросло.

— Даже это ты просчитал, — мотнул головой Вилли. — Что никто из реанимации не сможет доползти до окна, чтобы подсмотреть, как вы там милуетесь.

— Ничего я не просчитывал, Вилли, поверь! — простонал Пепинь. — Все совершенно спонтанно как-то вышло. Я только хотел дойти до маминой могилы и все ей рассказать, про папу и вообще. А София сказала, что мама подождет, обхватила меня за пояс и буквально уволокла из этой больницы вон. Всё как в тумане, мы брели по улицам, в одном месте нас чуть не сбила машина, и я хоть каплю пришел в себя только в том салоне, когда София стала зажигать маленькие свечечки и индийские ароматические палочки, у нее в полутьме гасли спички, и она попросила, чтобы я... Я просто очумел, Вилли, я признаю. Даже порадовался, как все удачно сложилось с отцом и все такое. Наверно, ужасно так думать, правда? Такие жуткие мысли. Но я действительно ничего не мог с собой поделать, это было как солнечный удар, и от нее так пахло, если б ты знал! Не могу даже передать, — он провел дрожащей рукой по лицу, затем сказал отрешенно: — В салоне я ей признался в любви, Вилли, сказал, что люблю ее. Что давно уже люблю.

— А она что?

— Ничего. Просто зажала мне рот ладонью, а потом я вообще не мог и слова сказать, потому что объявился этот крылатый змей и буквально унес нас, поднял в небо, — скромно признался Пепинь. — Я онемел, Вилли, у меня зайчики замелькали в глазах.

— Это хорошо, что зайчики. Как же без них.

— Не ерничай. Я просто потерял рассудок. Мне кажется, я до сих пор не в себе.

— Ты вообще странный человек, Пепинь, — размышлял Вилли. — То терпеливо таскаешься за ней, истекая слюнями, а едва залучил, наконец, в постель, то сразу вдруг — путана последняя?

— Ну, не обязательно последняя, — смутился Пепинь. — Но ты сам говорил, что все женщины — шлюхи.

— Я передумал, не все. Бетти не шлюха, она поэтесса.

— Ну, Бетти же не работает в салоне эротического массажа.

— София там только администратор, — вступился Вилли.

— Но мне все же иногда кажется...

— Мало ли что тебе кажется, — оборвал его Вилли. — Думаешь, администраторши все трахаются с клиентами?

— Не знаю, — дрогнул Пепинь. — Слушай, Вилли, когда ты отвозил ее домой из салона в своей трупной колымаге, как она обычно выглядела?

— Нормально выглядела, а что?

— Может, раскрасневшаяся, с таким масляным взглядом, с блестящими глазами, не знаю даже, как это лучше сказать...

— Всю дорогу держала глаза закрытыми. Она панически боится трупов, ни разу даже не оглянулась на отделение для гроба, хотя там и не было никаких трупов. Стану я трупы катать! Так поди втолкуй ей. Сидела, вцепившись в свою папку с бумагами.

— Значит, все же на бумагах, — Пепинь с облегчением улыбнулся, но тут же его лицо снова посерело. — А может, у нее блузка была помята, платье скомкано или даже чулки порваны?

— Ты что же, и чулки успел порвать, пока вы торкались? Оказывается, ты настоящий маньяк, Пепинь.

— Я нечаянно, я не хотел...

— И как еще хотел!

— Да пойми ты меня, Вилли, в конце концов! Беда в том, что порой мне кажется, что она переспала со мной только из жалости. Этакая добросердечная, сочувственная шлюха, — Пепинь некоторое время переваривал сказанное. — Я где-то читал, что сестры милосердия во время войны спали в госпиталях с солдатами, даже с последними уродами. Вроде бы как из патриотического долга.

— Сейчас не война, и ты никакой не урод.

— Как будто нет, только сам понимаешь... в тот день у меня ведь умер отец.

— Денег она с тебя требовала? — допытывался Вилли. — Просила, чтобы оставил на тумбочке?

— Так нет же!

— Какая же она тогда шлюха, если денег не потребовала? Тут уж скорее сестра милосердия. Это больше похоже на Софию. Только вспомни, как она нянчилась с этим бомжем на кладбище, еще и лат дала. Нищим в Старой Риге сантимы горстями сыплет. Тебе теперь мороженое всякий раз покупает. Все срастается, Пепинь! Это ты жиголо, а не София путана.

— Я — жиголо? — у Пепиня перехватило горло.

— Ну — раз ты сидишь у нее на шее! — Вилли развел руками. — Обедами она тоже кормит?

— Да, мы часто в Макдоналдсе, напротив памятника Свободы...

— Ты ешь бигмаки за ее счет, жрешь мороженое, а в благодарность обзываешь шлюхой? — Вилли выдержал паузу. — При этом она еще и спит с тобой. Постыдился бы!

— Вилли, я забираю свое обещание назад, — проблеял Пепинь. — Такие, как я, не имеют права жить.

— Уймись ты наконец, сметана топленая! — прикрикнул на него Вилли. — И вообще расслабься. В Латвии каждый второй мужик сидит на шее у своей старухи. Пока старики пьют, бабы доят коров и полют огороды. К тому же ты художник, а художникам всё можно.

— Но опускаться до альфонса...

— Где ты сейчас живешь? — спросил Вилли.

— Пока что где придется, то тут, то там. Но, когда у Альберта пройдет злость, он пустит меня обратно, хотя бы зиму переждать. Надеюсь. Он мягкосердечный в общем-то.

~ Ты даже не альфонс, Пепинь, ты настоящий, форменный бомж, — сурово подвел итог Вилли. — Неудивительно, что София сжалилась над тобой. Уж такова ее природа, жалостливая — дальше некуда.

— Однако требует бриллиантов, — возроптал Пепинь. — Где я ей возьму эти бриллианты?

— Женщины всегда требуют невозможного, — сказал Вилли. — Так уж повелось.

— Но ведь это хрен знает что, когда с тобой спят только из жалости! — почти завыл Пепинь. — Из одной хреновой жалости. Мне кажется, это еще хреновее, чем когда спят за деньги. Это ведь тоже проституция, разве нет? Когда спят без любви.

— Черт возьми, вот тут ты загнал меня в угол, — Вилли почесал грудь. — Это и впрямь блядство чистой воды. Альтруистичное, но блядство.

— Ну, а я тебе о чем все время твержу!

— А почему ты думаешь, что она тебя не любит? — спросил, поразмыслив, Вилли. — Раз безнаказанно позволяет рвать чулки, то железно любит. София далеко не идиотка, она никому не даст за красивые глаза, ни с того ни с сего чулки рвать. — Он решительно потряс головой. — Уж настолько-то я ее знаю.

Пепинь снова заметался вдоль решетки, затем остановился, согнулся, опершись руками в колени, словно после долгого, утомительного бега, и поднял голову.

— Просто я в себе не уверен, понимаешь, ни на грош. Я думаю о себе, ну, о себе как таковом, может ли кто-нибудь меня полюбить, вот такого, что стоит перед тобой, — он выпрямился во весь рост, лицо смягчилось, расплывшись в блаженной улыбке. — И София такая загадочная, такая совершенно удивительная девушка, и такая нежная, если б ты знал! Там, в том салоне...

— Только не вздумай рассказывать, что вы делали в постели! — Вилли, отмахиваясь, потряс в воздухе длинными пальцами. — Мне хватит и рваных чулок.

— И пуговки на блузке оторвались, — признался Пепинь. — Мы их с полчаса на четвереньках по полу собирали.

— На четвереньках тоже? — Вилли давился от смеха. — Заткнешься ты когда-нибудь? Меня бабушка учила меня никогда не совать нос в чужие задницы.

— Потом мы дошли до Бастионной горки и взяли лодку,— продолжал Пепинь. — Софии захотелось покататься.

— Теперь это называется покататься? На канале в центре города, средь бела дня, на глазах у туристов? Ну, знаешь ли! Это уже ни в какие рамки не лезет, — наслаждался ситуацией Вилли. — Ладно бы София, этим меня не удивить. Женщины, сам знаешь, непредсказуемы, но ты! Ты же мог перевернуть лодку, сражаясь с ее драконом. А сам плавать не умеешь. София-то извернулась бы, может, и сухой вышла бы из воды на берег, как невинная Венера из пены, а ты в который раз барахтался бы на глубине, как жаба в трехлитровой банке с молоком. Остается надеяться, что твой ангел-хранитель, твой белый лебедь был рядом, на всякий пожарный...

— Мы как раз лебедя и кормили, он все время преданно плыл за лодкой, да не один, а вместе со своей маленькой подругой, — презрев дружеские насмешки, чинно рассказывал Пепинь. — И мы все просто катались. Все четверо. Я на веслах, а София сидела на корме, укрывшись в тенечке под складным зонтом, с батоном хлеба на коленях, крошила его и грациозно бросала лебедям в воду скатанные комочки хлеба. У нее такие красивые гибкие руки, плавные движения...

— А не вешаешь ли ты мне на уши лапшу из вашего батона? Чисто как в сказке.

— Клянусь, Вилли! Точно так все и было. Мой лебедь как раз за это время обзавелся подружкой. Ты не поверишь, но это факт. Он больше не одинок. И это было так красиво, особенно когда мы тихо скользнули под мостик и солнце волнами заиграло на каменных сводах, как будто мы были в Венеции, и всё, абсолютно всё было так волшебно и так невинно.

— Так, будто никакие пуговки не отрывались?

— Да, будто в мире вообще ничего не рвалось, — восторженно продолжил Пепинь. — Ты даже не представляешь, как сильно лебеди любят друг друга, они образуют пару на всю жизнь. Когда умирает один, умирает и второй, просто от горя. Мы с Софией даже не знали, что у нашего белого лебедя такая колоссальная подружка, такая элегантная и еще белее его самого. Вилли, скажи, что ты обо всем этом думаешь? Только честно, как мужчина мужчине.

— Следи лучше за гиппопотамом, учитель после купания выходит на берег! — завопил Вилли, тыча пальцем в сторону бассейна. — Смотри, с каким достоинством, как неторопливо он выступает, какие элегантные движения. Будь у меня банное полотенце, я сейчас пошел бы, упал бы перед ним на колени и благоговейно отер ему ноги.

— А он обосрал бы тебя с твоим полотенцем с головы до пят, — задетый, пробурчал Пепинь. — Он дрищет, Вилли. Он обосрал бы тебя до зеленых соплей и втоптал бы в свое говно. И хорошо бы сделал.

— Наставник дает большой залп! Наконец-то! Мы дождались, — орал Вилли, громко аплодируя. — Ты посмотри только, какой огромный разброс! Настоящая очередь! Я же тебе говорил, что это произойдет, а ты не верил. Чудеса случаются наяву! Теперь ты видишь собственными глазами. Все-таки не зря мы сюда пришли, правда, не зря? — не отрывая глаз от дымящихся кучек дерьма, которые уже обклевывали слетевшиеся со всех сторон воробьи, он ткнул Пепиня в бок.

— Говно того стоило? — Пепинь посмотрел на Вилли с плохо скрываемой жалостью.

— Чего же еще можно требовать от жизни? — воскликнул Вилли. — Жизнь — говно, вот что говорит тебе наставник. Хорошенько усвой это, Пепинь! А сейчас подышим с ним разом. Гляди, как широко разинул он пасть! Это добрый знак. Он приглашает нас вместе подышать. Раз, два, три, начали! — он повелительно, как дирижер, взмахнул руками.

— Ничего не выйдет, Вилли, прости, — вежливо отказался Пепинь. — Не в этот раз, может, как-нибудь в другой.

— Да выбрось ты эту Софию из головы на пару минут!

— И этого я не могу. По крайней мере, сейчас, — Пепинь прижал к пульсирующим вискам ладони. — Может, никогда не смогу.

— Потом жалеть будешь, — двусмысленно изрек Вилли и, выпятив грудь, с минуту подчеркнуто медленно и глубоко дышал в унисон со своим огромным наставником. Хорошенько продув легкие, раскрасневшись и одурев от заглотанного кислорода, он встряхнулся и переключил внимание на Пепиня, на лице которого играла постепенно гаснущая улыбка.

— Да. Я забыл тебе выразить соболезнование, — Вилли демонстративно обнял Пепиня и похлопал друга по лопаткам.

— В связи с тем, что я переспал с Софией? — Пепинь стоял, опустив руки, его застывший взгляд был устремлен вбок, на стайку розовых фламинго, что, поблескивая черными клювами, разгуливали по своей лужице.

— В связи с отцом.

— Спасибо, что вспомнил.

— Такие вещи не забываются, — Вилли уставил палец в знойное выцветшее небо, где, еле видный с земли, выписывал плавные дуги какой-то отважный дельтапланерист.

Мимо них, вытягивая маленькие головенки, шумным гомоном и верещаньем заглушая животных в клетках, рыхлой колонной прошагали школьники. То и дело сцепляясь в быстро распадающиеся пары, сталкиваясь и замирая, они следовали за своей исчерпавшей энергию руководительницей неопределенного возраста, в лоснящейся от вечного сиденья старомодной юбке и серой льняной кофточке, которую украшала приколотая между плоских усохших грудей сакта из потускневшего мельхиора с медово светящейся на солнце каплей янтаря. Казалось, на затылке у нее третий глаз: стоило кому-либо из подопечных шмыгнуть в сторону, чтобы сунуть в клетку прозрачную розовую ладошку, учительница машинально оборачивалась и грозно потрясала в воздухе сморщенным указательным пальцем, покрытым кляксами, потому что она по сей день писала чернильной, изумрудного цвета ручкой Pelican, чье позолоченное перо нежно и шелковисто скользило по бумаге, оставляя за собой столь же быстро сохнущий след, как ее собственная, безвозвратно уходящая жизнь. Назло оцифрованному столетию, назло всему, возможно, даже назло самой себе, этой авторучкой она неколебимо спокойным и каллиграфически безупречным почерком правила домашние работы и вписывала в дневники ядовитые замечания, бесившие родителей, потому что их обвиняли в полной неспособности воспитывать молодое поколение. По вечерам, как усталого боевого коня, она вела ее к бутылочке горьких чернил — напиться, а сама пила такой же горький кофе без кофеина, чтобы можно было уснуть и хоть немного пощадить измученное постоянным стрессом сердце, которое все-таки, несмотря ни на что, любило этих мелких гаденышей, любило странно и сурово, так сурово, что никто из них никогда этого не замечал, любило в добровольно-принудительном порядке, потому что ничего другого для любви у него не было. И, наверное, никогда не будет. Учуяв, словно животные, ее внезапную слабость, ученики стали толкаться и безобразничать возле клеток азартнее, нежели сбежавшее из кастрюльки молочное облако, но сил прикрикнуть на них ей уже не хватило, потому что голос пропал еще там, у жирафов, где она в последний раз, держась рукой за ноющий кадык, ужасно сморщила и без того посеченное морщинками сухое лицо, сипло приказала отойти от низковатой ограды, не то, чего доброго, упадут к зверям, и тут голос замкнуло, будто со стуком задвинулась печная вьюшка, и она могла лишь беззвучно разевать рот, как в фильмах Чарли Чаплина, состроить сердитое лицо и сотворить руками в воздухе непонятные знаки, от которых дети поначалу пугливо засмущались, но тут же, переглянувшись, зашлись смехом до колик. И тогда она, неожиданно для самой себя, закрылась в себе, в своей внутренней тишине, в своем безответном вопросительном знаке, она окончательно сдалась, с беспомощными слезами на глазах махнула на все рукой и, подобно немому бурлаку, обреченному в одиночку тащить переполненную баржу против течения, терпеливо и не оглядываясь вовсе, поплелась дальше в своих пыльных, много раз чиненных и стоптанных в длинных школьных коридорах туфлях на низком каблуке, лунатически волоча за собой первую пару детей за высоко вздернутые тонкие ручонки. Пальцами левой руки она, словно ища спасения, прикоснулась к мельхиоровой сакте, привычно ощупала полированный янтарь, внутри которого миллионы лет тому назад застряла некая легкомысленная муха с расправленными в полете прозрачными крыльями, невооруженным глазом едва различима, но она там была, та муха, а она знала, что муха там, с ней вместе всегда, пока смерть не разлучит нас, застряла в янтаре, как сама она — в своей однокомнатной квартирке на узкой тахте под желтым абажуром торшера, разливающего приглушенный желтоватый свет по стенам, увешанным почетными грамотами министерства за хорошую работу и групповыми фотографиями выпускников любимой учительнице на память... Одна в своем скворечнике, нержавеющая училка, заснувшая у телевизора с кучей выправленных тетрадей на коленях, всхрапнет — и те рассыплются по ковру в мерцающем сумраке остывшего экрана, пронзаемом одинокими космическими потрескиваниями.

— Какое же дерьмо, что у нас в конторе нет больше халтур, — когда бурлящая волна детей сошла на нет, заговорил Вилли.

— Что так? Бандитские трупы перевелись?

— Трупы нашлись бы, — туманно протянул Вилли, — да Освальд ласты склеил.

— Мне очень жаль, — со скорбной миной отозвался Пепинь. — Правда. Соболезную!

— Притормозил бы ты со своими соболезнованиями, — досадливо поморщился Вилли. — Не был он мне никаким другом. Ночью, говорят, поперся через строительную площадку в Задвинье, там, где эту библиотеку строят, Замок света, и попал под проезжавший мимо асфальтовый каток. Вроде как поскользнулся на банановой кожуре и — бац под него.

— Что за жизнь, рехнуться можно! — Пепинь крепко зажмурил глаза.

— Увы, уже смерть, — безучастно возразил Вилли. — Но это неофициальная версия. Бабы в конторе болтают...

— Но кто же ночью асфальтирует дороги? — недоуменно спросил Пепинь. — Притом так халтурно, что вообще не видит, что делает.

— О том и речь! Бардак, — посетовал Вилли. — Но в нашей банановой республике все возможно. Практически все! Только я вот думаю, чего он там искал, на библиотечной-то стройке? Да еще в ночную темень.

— На духовный свет потянуло? — тихо предположил Пепинь.

— Как ночную бабочку на свет керосиновой лампы? — почти взорвался Вилли. — Не юродствуй, Пепинь! Я иногда и впрямь не пойму, как с тобой разговаривать.

— Почем знать? Может, он был настоящим книжным червем.

— Скорей уж трупным червем, который читал лишь извещения о похоронах, — все еще горячился Вилли, но успокоившись, вполне миролюбиво добавил: — А ты знаешь, что странно? Этот каток по нему трижды проехал, два раза вдоль и один раз поперек, расплющил, как клопа. Судебные эксперты его полдня ложками с асфальта соскребали, присох, мол, как гербарий, хоть закладкой в книгу суй!

— Что. этот водитель катка совсем с катушек слетел? — вздрогнул Пепинь. — Так осатанеть!

— Никто не знает, что за водитель там был, — Вилли поежился. — Мне страшно, Пепинь. Правду сказать, очень страшно. Приду с работы домой, так сразу запираю все двери и окна, задергиваю занавески. Даже купил цепочку на дверь и огромный стальной засов для надежности. Сижу в полумраке на краю кровати и слушаю, как трамвай точит рельсы, эти проклятые стрелки на перекрестке стучат, будто голодные ножи гильотины, и порой мне мерещится, что меня вот-вот вытащат на улицу в одной рубашке, с завязанным ртом, и столкнут под колеса. Малейший шум в коридоре — я взвиваюсь на ноги, волосы встают дыбом до потолка, достаточно даже того, что где-то скрипнет доска или на кухне крысенок, скребя коготками, запрыгнет в раковину попить из подтекающего крана. В общем, кранты, Пепинь! Так я там целыми днями сижу с большим бабушкиным кухонным ножом на коленях, а под кроватью у меня дедов штык, которым он в траншейных схватках не одному гаду кишки выпустил. Мне даже иногда кажется, что я ясно слышу предсмертные стоны этих заколотых и последние вздохи, а потом доходит, что это мой живот бурчит от голода, потому что в последнее время страшно даже спуститься в угловую лавочку за жратвой. Полный бред, Пепинь! Купил в комиссионке бэушную бейсбольную биту, сунул ее в кухне за раковину, однажды я пристукну ею крысенка, избавлюсь хотя бы от него, садюги мелкого. А вот бабушкин топор, который я держал под рукой на книжной полке за собранием сочинений Порука, снес таки вниз на помойку, не то уже начинало чудиться, как мне отрубают им голову, словно курице. Ей-же-ей, не знаю теперь, чем буду осенью дрова колоть. Боюсь включать радио или телевизор, звук может выдать меня, вдруг кто-то слушает снаружи, прижав к двери недоброе ухо.

— Может, тебе книжку какую-нибудь почитать? — участливо предложил Пепинь. — Страницы можно перелистывать совсем тихо.

— Да иди ты на горшок со своей книжкой! — от души пожелал Вилли.

— Я в туалете всегда что-нибудь читаю, — оскорбленно напыжился Пепинь. — Но, старик, что бы ни случилось, ты можешь на меня положиться. Только свистни! — он с подъемом протянул руку, и Вилли неохотно пожал ее.

— Где уж на тебя положиться, — добродушно буркнул он и смерил Пепиня полным сожаления взглядом.

— Ты ведь не собираешься туда, в Замок света? — робко осведомился Пепинь.

— Меня туда могут собрать. Ногами вперед, — почти бесстрастно ответил Вилли. — В контору приходила следовательша, мосластая такая бабенка на высоких каблуках и с сотней звездочек на погонах, выведывала то да се, шкура проклятая, — он вытащил из кармана брюк мятую пачку сигарет, ломая спички, закурил. — Я сказал, что у Освальда была плохая карма.

— Думаешь, карма рулила катком?

— Карма всегда рулит, — Вилли, словно муху, смахнул с глаз едкую струю дыма. — А что еще я мог сказать? Не знаю, что делать, Пепинь, прикинь. Надеялся, что наставник подаст какой-нибудь знак.

— Может, тебе куда-нибудь сбежать? — предложил Пепинь. — Пропасть на время, улететь, к примеру, в ту же Ирландию.

— Не могу, — Вилли помотал головой. — Некому будет присмотреть за Пушинкой. Я не могу просто так оставить ее одну.

— Где она сейчас? — Пепинь огляделся по сторонам.

— Сзади в кустах, как обычно, — Вилли, не оглядываясь, ткнул сигаретой за плечо, откуда время от времени доносилось тихое, довольное урчанье. — В тени кабаньего загона.

— Ты говорил, что она всегда и фактически везде с тобой, — Пепинь покосился на щетинистых кабанов. Спасаясь от жары, они вырыли яму в сухом песке под кустом возле серого пня и там, в прохладе, ворочались, пихаясь и лениво похрюкивая друг на друга.

— Не думаю, чтобы она смогла сесть в самолет, — отрезал Вилли и уставился вверх, на дельтапланериста, что, снижаясь все ниже, по-прежнему выписывал дуги в раскаленном небе. — Требовать такого от маленькой старой собачки — это слишком, сердце может не выдержать, — он задумался, затем глубоко затянулся и медленно выдул безупречный круг, целиком охвативший летуна. — К тому же это вопрос самоуважения. Я не из тех, кто чуть что, сразу в кусты. Никуда я не побегу, Пепинь.

— Ты смелый человек, Вилли, — признал Пепинь, отводя от свиней озадаченный взгляд.

— Если меня прикончат, передай Бетти вот это, — Вилли вытащил из кармана перевязанный шерстяной ниткой бумажный кулек и вручил Пепиню.

— Тебя не прикончат. Ну с какой стати им тебя кончать? — сказал Пепинь севшим голосом, взвесил на руке и ощупал шуршащий пакетик. — А что там, если не секрет?

— Ее любимые петушки на палочке, — хмурое лицо Вилли посветлело, губы сложились в подобие улыбки. — Бетти нравится их сосать. Скажи, что от меня. И не забудь спросить, понравились ли, — наказывал он.

— Хорошо, спрошу, — Пепинь засунул фунтик в рюкзак, какое-то время оба удрученно молчали. Гиппопотам тоже, словно окаменев, стоял у края воды с низко опущенной головой, вглядываясь в свое слегка рябящее отражение в воде цвета какао, даже кабаны, наконец, притихли. Поделив места в прохладном песке ямы, они негромко, задышливо пыхтели после сытной трапезы. Лишь один поросенок, которому не хватило места, торчал сбоку и недовольно нюхал воздух, то и дело почесывая задней ногой заляпанное песком подбрюшье.

— Вилли, что я могу для тебя сделать? — заискивающе спросил Пепинь.

— Ничего, Пепинь, — Вилли бросил и раздавил ногой начатую сигарету. — Береги Софию! Не будь свиньей! Она и так бьется, как рыбешка об лед. И навещай время от времени наставника. Его тоже нельзя бросать.

— Хорошо, я обещаю! — Пепинь торжественно поднял два пальца вверх, потом опустил их и показал на раздутый пластиковый мешок, что все время, не бросаясь в глаза, лежал у ног Вилли, прислоненный к решетке ограды. — Уж не принес ли ты и наставнику лакомств? Морковочки там, броккольчиков?

— Его подкармливать запрещено, но я был бы рад, если бы он слопал весь мешок, — ответил Вилли и, проведя тенью дрожащей руки по лицу, мрачно продолжал: — Дело в том, что Бетти в положении, и я не знаю, от меня или вон от того пластикового мешка.

— Господи, так и ты не мешкал! — невольно вырвалось у Пепиня. — Бедная Бетти! Но, Вилли, постой... этого не может быть, — нахмурив брови, он бросал недоверчивые взгляды то на мешок, то на Вилли.

— И как еще может! Она в положении от этого мерзкого семенного пузыря, — Вилли с отвращением поднял и потряс в воздухе увесистый куль. — А может, и от меня. Я не знаю.

— Ты не должен бросать это в бассейн, наставник не поймет, — Пепинь осторожно разогнул зажатые пальцы Вилли, отнял мешок и поставил обратно к решетке. — Мне кажется, у тебя сдвиг по фазе.

— Не больше, чем у тех, что таскают в сумке четыре глаза Софии.

— Я их все закончу.

— Мне наплевать, что ты там закончишь, что нет! Обо мне речь, ты, эгоист! — он ткнул себя кулаком в грудь.

— Конечно, Вилли, о тебе, как же иначе, — поспешно подтвердил Пепинь. — Извини!

Мимо, теперь уже молча, величественно проследовали в свою вольеру павлины, напористо распустив хвосты, они не уступали никому дороги, и посетители зоопарка почтительно огибали их по высохшей, ржавой, покрытой усталой пылью траве.

— Вообще-то мне не стоило оставаться у Бетти в тот день, когда мы топили ее кота, право, не стоило, — немного остыв, пожаловался Вилли. — Но она так ласково попросила, чтобы я приладил карниз для штор, когда вы с Софией уже смылись. Кончилось тем, что я остался на ночь.

— Она тебя любит? — после продолжительной паузы спросил Пепинь.

— Смешной вопрос, Пепинь. У нас божественная гармония, абсолютное счастье, но мы до сих пор на «вы».

— И в постели?

— Да. Она говорит, что так нам обоим будет легче, если я ее вдруг брошу, — Вилли вздохнул. — Но мне кажется, она шестым чувством чует, что я сжег ее прежнего любовника.

— Как это?

— В пакете пепел Рихарда, — костистая голова Вилли упала на грудь, как у преступника перед повешением. — Глуповато, а?

— Ты же говорил, что вышел отлить, — обхватив голову, простонал Пепинь, — что ты в этом не участвовал.

— Ну да, вроде бы говорил, но как долго ты можешь писать? Такие моменты, Пепинь, просто нельзя проссать, Пепинь. И кто же постарался дать ему огонька, если не я?

— Вилли!

— Да-да, я чудовище, я знаю, Пепинь, знаю, — Вилли вцепился в ограждение, его большой наставник вновь спустился в воду и бесшумно нырнул, скромный загон сразу показался брошенным, пустым, нежилым, лишь несколько воробьев копались в навозе, да время от времени водоем пересекала какая-нибудь стрекоза, моментами неподвижно замирая в воздухе, чтобы вдруг, резко сменив направление, унестись прочь. — Я это понял ночью, когда потихоньку, чтобы не разбудить Бетти, прокрался в туалет отлить, заметил ненароком на тумбочке фотографию в стеклянной рамке вверх ногами и из любопытства перевернул ее обратно. Mamma mia! Это был он, тот чувак в очочках под Леннона и с сигарой, только улыбающийся и довольный жизнью, а под мышкой у него была Бетти, такая красивая и сияющая, что твой пирожок с пылу с жару. И рядом с фотографией стоял ящичек кубинских сигар. Я взял одну, медленно обнюхал ее по всей длине, вышел на балкон, откусил кончик и выплюнул во тьму за перила. Я думал, что не сумею ее разжечь, но удалось с первой спички, и при вспышке я увидел в балконном стекле свой образ с сигарой в ощеренных зубах, такой жуткий, что дрожь пробежала по костям. Я посмотрел в небо, на Млечный Путь, он равнодушно мерцал в бесконечности, загадочный и далекий, я глубоко затянулся, и дым оказался таким едким, что я поперхнулся и на глазах выступили слезы, и я вытирал их рукавами рихардова халата. Ночь была теплая и прозрачная, в акации под балконом запела одинокая цикада, так пронзительно, что мне стало совсем нехорошо, но к ней присоединилась еще одна, затем еще, и вдруг их стало так много, что казалось: каждой звезде поет своя, специально предусмотренная цикада, и мне полегчало, раз уж цикады поют, раз они продолжают петь. Я курил сигару Рихарда, стоя в его махровом халате и кожаных шлепанцах, я выдувал невидимый дым в небо, где сверкал Млечный Путь, которым Бетти так часто восторгается в своих стихах, я курил и спрашивал себя, поймет ли она, моя красотулечка, моя маленькая голубка, сможет ли она когда-нибудь перешагнуть через все это?

— Но ведь ты можешь ничего ей не говорить, — не вполне уверенно предложил Пепинь.

— Пушинка никогда мне этого не простит, — твердо ответил Вилли. — Освальд велел мне высыпать его пепел, но я не высыпал, сам не знаю почему. Сунул мешок в кусты у железной дороги. Правду сказать, я подозреваю, что был он не моряком, а обыкновенным наркокурьером, только заливал ей. Все время только и делал, что врал. И ты теперь хочешь, чтобы я тоже начал ей врать?

— Разумеется, нет! — вскричал Пепинь. — Ну ты и влип.

— Что сделано, то сделано, — Вилли пнул куль ногой, потом еще и еще раз.

— Уймись! Порвешь еще, — Пепинь отпихнул друга в сторону, затем внимательно посмотрел на его искаженное лицо. — Ты ревнуешь ее к этому мешку!

— Но если я не знаю, кто отец! — Вилли отступил еще на шаг и зло сплюнул.

— Посмотри на этот куль хоть сколько-нибудь объективно, — внушал Пепинь. — Ну, ближе, подойди, смотри! Свежим глазом.

— Нет, я не пойду, — Вилли отвернулся и стиснул руками решетку. — С меня довольно...

— Ну какой же он тебе конкурент теперь? — Пепинь дружески потянул Вилли за локоть. — Да не ломайся, посмотри на него! Там же ничего толком и нет.

— Да, как будто бы уже нет. И все же...

— В жизни надо уметь прощать, Вилли.

— Ты вспомни это, когда София заварит тебе такую кашу, что окажешься по уши в дерьме, — с мрачной усмешкой возразил Вилли. — Простить могу, но забыть-никогда.

— Ну так хотя бы не таскай его повсюду в таком стильном пакете от Гуччи, будто какого-то Ротшильда, — слегка смутившись, нашелся Пепинь.

— А ты что предлагаешь?

— Пересыпь в обычную трехлитровую банку из-под огурцов, — Пепинь щелкнул пальцами. — Пусть он там себе спокойно киснет.

— Ты когда-нибудь думаешь, что говоришь? — Вилли постучал себе по виску. — Не могу я Бетти преподнести Рихарда в огуречной банке, этого она уж точно не поймет.

— Ты собираешься ей это преподнести? — с расстановкой произнес Пепинь. — Ты напрочь свихнулся?

— Ну, не абы как, между делом, — подавленно, однако без колебаний пустился в объяснения Вилли, — а в день рожденья, чтобы все было солидно. Нельзя начинать жизнь с вранья. Для равновесия приложу бабушкино бриллиантовое кольцо, я так решил. В данном случае это единственно возможная комбинация.

— Бетти упадет в обморок.

— Зато очнется с кольцом на пальце. Ты не знаешь женщин, за бриллианты они готовы простить все. Это кольцо тянет не меньше, чем на трех таких Рихардов. В сущности, я ни о чем не жалею. Это была лучшая сигара, какую я когда-либо выкурил. А ради Бетти я еще и не такое смогу. А как ты думаешь, пепел можно использовать для определения отцовства?

— Использовать можно, — сказал Пепинь, — но определить, пожалуй, нельзя.

— Тогда как же мне узнать, кто из нас отец?

— Если он будет рыжий и с веснушками, тогда это ты, железно, — рассудил Пепинь, почесывая в затылке, затем, приценившись взглядом к мешку, задумчиво добавил: — Но если волосы будут пепельные, то я не знаю. Тогда тебе придется спросить у самой Бетти. Говорят же, что женщины всегда знают.

— Давай договоримся так, Пепинь, — начал Вилли, — я преподнесу Бетти в день рожденья кольцо и цветы, а ты эдак ненавязчиво вручишь ей этот пепел Рихарда. Сам понимаешь, мне как-то несколько неудобно.

— Тебе неудобно? А мне, по-твоему, будет удобно?

— Ну ладно, я тебе еще цветы дам, — отчаянно торговался Вилли. — Преподнесешь мешок и цветы.

— Нет, нет и еще раз нет!

— Черт побери, какой же ты нюня! — в досаде завопил Вилли. — Ну, ладно! Да будет так! Раз ты хочешь, я пересыплю его в огуречную банку. Раз тебе так удобней. Ты же сказал, что могу на тебя положиться.

— А когда у нее день рождения? — через силу выдавил Пепинь.

—  Скоро.

— С ума сойти! Скоро! Только огуречная банка все-таки не годится, нет-нет, это никуда не годится, — Пепинь в задумчивости потер подбородок, потом снова щелкнул пальцами. — Послушай, есть такие кактусы, которые растут на вулканическом пепле. Тут, в цветочной лавке можно купить. Давай сходим.

— Хорошо, тогда идем быстро! — радостно воскликнул Вилли, словно сбросил с плеч огромную гору, и тут же прибавил сурово: — Но в спальне я этот кактус держать не стану. Пусть живет на балконе, под Млечным Путем. Сам виноват, что так вышло.

— Верно. И вины твоей, Вилли, ни в чем нет. Это я тебе как художник говорю.

— Спасибо, Пепинь, ты настоящий друг! И у тебя не только почерк, но и талант художника. Из тебя со временем выйдет великий акварелист, — он поднял большой палец, затем им же подцепил с земли пакет и бесстрастно сунул под мышку.

Маленький поросенок сумел втиснуться в яму между старшими кабанами, и теперь над песком виднелся единственно подвижный пятачок с мокрыми, блестящими на солнце дырками ноздрей.

Глава восьмая

МАДОННА С КАКТУСОМ

— Это место мне Освальд показал, — по-собачьи стоя перед костром, разведенным в старой воронке от авиабомбы, Вилли раздул угли, подняв облако пластинчатого пепла, и потыкал шампуром в обломок чугунной шпалеры, кое-как подпертый кирпичами, на котором, плечом к плечу, как в братской могиле, в безымянном спокойствии неспешно жарились, скворча и обгорая в пламени шишек, квелые куриные окорочка под сопливо-розоватым майонезным соусом.

— Классное местечко, а? — он на миг разогнул обнаженную до пояса потную, лоснящуюся на солнце спину и повел вокруг покрасневшими от едкого дыма глазами. Узкое лицо Вилли было в саже, пальцы жирные и липкие от возни с шашлыком. Он брезгливо держал их в растопырку, на манер лягушачьих лапок, то и дело пытаясь оттереть их песком или пучками наскоро сорванной с краев ямы жухлой травы.

— Мадонна с кактусом, — задумчиво протянул в ответ Пепинь, набирая краску на кисть. — Так будет называться композиция.

Он стоял перед воткнутой в песок треногой мольберта на самом солнцепеке, раздетый, как и Вилли, до пояса, с взъерошенными, перепачканными краской волосами, и ловко орудовал большой кистью, в то время как вторая, поменьше, заткнутая за ухо, засыхала на солнце, покачиваясь вместе со взмахами большой кисти. Обливаясь потом, всего за час обгоревший на солнце докрасна, он старательно писал Бетти.

Мимо, посвистывая на переезде, проносились по расписанию электрички, заставляя землю дрожать и взметая в воздух бумажные и целлофановые лохмотья вместе с вихрями песка, а в паузах наступала почти сюрреалистичная тишина, что исподволь заполнялась стрекотом мелких, почти сливающихся с песком кузнечиков, шустро скачущих среди жестких стеблей травы, густым гуденьем перелетающего с цветка на цветок шмеля да ленивыми птичьими растабарами, периодически прорывающимися из кладбищенских насаждений невдалеке от железной ограды. Казалось, что сверкающие, почти физически ощутимые лучи солнца, отражаясь от раскаленного песка, с удвоенной силой стремились обратно в тусклую, как бы расплавленную синеву неба. Они вызывали в глазах белую рябь, отчего контуры отдаленных предметов, медово-янтарные стволы сосен и плывущие вдаль полированные рельсы смутно вибрировали и мельтешили в знойном воздухе. После каждого поезда от доломитового щебня насыпи шибало вонью старого дизельного масла и пересохших шпал, которая смешивалась с эфирно свежим, бодрящим ароматом сосен, едким дымом костра и запахом подгоревшего мяса.

— Собственноручно сооруженный Освальдом гриль, — Вилли, сглотнув слюну, постучал шампуром по металлу; — Из шпалеры старого склепа, остроумно, правда? Все гениальное воистину просто. Золотые были у парня руки.

— Его уже похоронили? — спросил Пепинь, коротко взглянув на согнутую спину Вилли, на которой рельефно обрисовалась пила позвонков.

— Нет. Он фигурирует у них как вещественное доказательство.

— Ты ноги мне капельку потоньше нарисуй, — тихо, чтобы не услышал Вилли, попросила Бетти, вытянув губы трубочкой.

— Убери с носа подорожник! — приказал ей Пепинь. — И не ерзай!

— У меня нос сгорит... — Бетти нехотя освободилась от листа подорожника.

— Ничего у тебя не сгорит, — Пепинь поглядел на две серебристых жестяных трубы крематория за плечом Бетти, торчавших над вершинами сосенок. От них, пульсируя на солнце, поднимался почти невидимый, прозрачный дым, само же вытянутое кирпичное строение с округлой крышей напоминало ангар, в котором можно было держать дирижабль, может быть, даже легендарный «Гинденбург».

— Вилли, а тот, что сейчас сгорает, на самом деле пасечник? — Пепинь взмахнул кистью в сторону труб.

— В час кремируют пасечника, — Вилли посмотрел на часы. — Сейчас как раз начало второго. Все идет по расписанию. Знаешь, Пепинь, что мне больше всего нравится в этом гриле?

— Не знаю, но я тогда вместо дыма нарисую пчелиный рой, — Пепинь повертел в пальцах кисть и снова принялся с тщанием водить ею по плотной акварельной бумаге, то и дело взглядывая на Бетти, сидевшую перед ним на небольшом взгорке с огромным кактусом на коленях, прислонившись роскошным телом к изогнутой, по-японски уродливой сосенке с отломанной верхушкой.

— Этот гриль никто не тырит, — громко радовался Вилли, в очередной раз отирая руки пучком травы. — Не нужно даже прятать в песок. На нем Освальд жарил своих голубей мира. Вообще-то он был мирный парень, любивший вкусно поесть, — он перевернул окорочка на другой бок, подцепил один за косточку, проверил готовность на зуб, обжег язык и бросил обратно дожариваться. — Тебе здесь нравится, Бетти?

— Лучшего места я себе даже не представляю! — Бетти обвела близорукими глазами песчаный бугристый пустырь с его жухлой травой, редкими кучками кустов и сосенок, с осыпавшейся траншеей времен войны и оспинами взрывных воронок. Узкой полосой он тянулся между крематорием и крутой насыпью железной дороги, строго вдоль кладбища, напротив которого, по ту сторону рельсов, в старом парке погрузилась в сиесту Больница травматологии, до самой Брасовской тюрьмы, чьи зарешеченные окна верхнего этажа и тонкие башенки на крыше, похожие на заточенные карандаши, были отчетливо различимы над вершинами деревьев, а чуть правее за переездом, укрывшись за высоким забором, находилась психушка Сарканкална, откуда чуть-чуть позагорать, глотнуть воздуха свободы и встретиться с пациенткой «травмы» выбрался чокнутый инженер в сером халате, а та, ни на минуту не опоздав, ровно в условленное время, рассыпая костылями доломитовую щебенку, будто слезы каменной радости, ковыляла вдоль рельсов ему навстречу, запыхавшаяся и счастливая, шла, чтобы обрести скромную порцию поцелуев в губы, трогательный букетик собранных вдоль насыпи цветов и бесконечные рассказы о том, как инженер спроектирует для них обоих замок мечты, башню из слоновой кости на берегу моря, выше Эйфелевой башни, такое место, где никто не будет трогать их и тревожить. А тебе правда нравятся одноногие женщины, ты меня не обманываешь, робко прильнув к нему, спрашивала она с опаской. С инженерно-технической точки зрения главное, чтобы конструкция была стабильной, отвечал он, а мы с тобой устойчивая конструкция, потому что у нас на двоих три ноги, и этого более чем достаточно, три точки опоры, как известно, определяют плоскость, бесконечную, как наши чувства, а три кита держат земной шар, а число три вообще счастливое число, стеснительно засмеявшись, добавила она, и тогда оба уселись на расстеленный в травке за насыпью халат инженера, пили принесенную им колу и смотрели на пролетающие мимо поезда, и после каждого поезда инженер гордо объявлял, сколько пассажиров насчитал в его окнах. Ты такой умный и наблюдательный, восторгалась она, я бы никогда, никогда в жизни не могла бы их сосчитать...

— Здесь так красиво! — мечтательно продолжала Бетти, нежно обласкав взглядом крышу тюрьмы со спиралями колючей проволоки. — И мне нравится, что совсем рядом проходит железная дорога, она как будто манит отправиться вдаль, неизведанному навстречу, туда, далеко, где не знают зимы, где розы цветут вечно, не увядая... — она осеклась. — Ты в самом деле умеешь выбрать место для пикника, Вилли! Только голубей мира я не стала бы есть. В мире и так слишком много войны.

— Тебе никогда не придется опуститься до поедания голубей мира, — сказал Вилли. — Я об этом позабочусь.

— Вилли, нет, ну что ты! — грудным смехом рассмеялась Бетти.

— Я тоже малек пацифист, — широкой улыбкой углекопа ответил ей Вилли. — Мне не нравится, что в Африке умирают дети.

— Вилли, если бы ты знал, как я из-за этого переживаю! — пылко отозвалась Бетти.

— Перестать вертеться! — рявкнул на нее Пепинь. — Ты собьешь мне композицию.

— Особенно, если им пехотной миной оторвет ноги, а потом без задних ног остается лишь умереть с голоду, — развивал мысль Вилли, — пока мы едим сочные цыплячьи ножки.

— Может, мы могли бы не есть эти ножки? — потемнела лицом Бетти. — У нас в запасе еще бутерброды с докторской колбасой, ведь так? — она призывно хлопнула в ладоши. — Обойдемся ими.

— Одной докторской колбасой не поможешь, — хохотнул Вилли. — Тут надо звать врачей без границ.

— Мне, наверно, следовало изучать медицину, — сказала Бетти.

— Пусть детьми Африки занимаются те, кто ничего другого не умеет, — возразил Вилли. — Тебе, Бетти, надо писать стихи. Ты родилась поэтессой.

— Я падаю в обморок при виде крови, — Бетти стянула губы в куриную гузку.

— Ну видишь, обморок, — торжествовал Вилли. — Каждый должен делать то, для чего рожден. И ты ведь любишь шашлык?

— Да, если его жаришь ты, Вилли, — Бетти сглотнула слюну. — Но вообще-то я придерживаюсь голливудской диеты.

— Голливуд обойдется, — отрезал Вилли. — Я люблю, когда ты ешь. Ты должна есть, чтобы достало сил писать стихи. С нас двоих довольно и того, что я тощ, как косовище.

— Ты раскармливаешь меня, как плюшевого медвежонка, — рассмеялась Бетти. — А шашлычки скоро будут готовы?

— Еще минутка-другая, и будут готовы как пионеры, — Вилли принялся бодро ворошить угли.

— Ты, Бетти, будешь символом жизни в долине смертной тени, — держа в зубах капающую кисть, Пепинь вытирал тряпочкой заляпанные акварелью пальцы. — Молоко и кровь. Мадонна, кормящая грудью изнемогший от жажды кактус.

— Что, что? — напрягся Вилли. — Что ты там малюешь?

— Ну очень оригинально! — воскликнула Бетти. — У меня просто мурашки по коже, когда я это слышу. Только не надейся, что я сниму лифчик. Ни за что! — она покосилась на Вилли.

— Этого она не сделает, — сказал Вилли.

— С грудью я сам справлюсь, я же не какой-нибудь натуралист-неуч, — хвастливо парировал Пепинь. — И знаете, что будет в центре картины? Черный ворон в небе — как вестник смерти.

— Черный ворон, вестник в поднебесье, он придет к нам скоро с долгожданной вестью, — продекламировала Бетти. — Вестник! Герольд! Это так загадочно, так прекрасно! Это придаст картине глубины. Как мне нравятся вестники! — громко ликовала она. — И что это будет за весть, которую он принесет?

— Об этом лучше спроси у Вилли.

— Вилли, как ты думаешь, что это за весть? — кокетливо спросила Бетти.

Вилли медленно распрямился во весь рост, шампур, которым он ворошил угли, выскользнул из пальцев и, торчком воткнувшись в песок, качался и поблескивал полированными боками.

— Тут такое дело, Бетти, — глухо заговорил он. — Этот кактус, точнее говоря, та земля, что под кактусом, не совсем земля...

— Это пепел Везувия из Помпеи! — живо отозвалась Бетти. — Мне Пепинь сказал. Я уже назвала кактусик Помпеем.

— Пепинь — трепло. И это никакой не Помпей, — Вилли нагнулся и вогнал шампур глубже в песок, словно опираясь на шаткую трость. Казалось, он сосредоточенно изучает свою тень на песке.

— Мой подарочек... — Бетти крепче обняла большой обливной горшок, сработанный латгальскими гончарами, по центру которого обосновался грушевидный кактус с редкими мягкими иглами, напоминающими белый пух одуванчиков.

— Да, это своего рода дар судьбы, для меня тоже, — Вилли огляделся кругом, затем, не выдержав зло заорал на Пепиня: — Не мог, что ли, обойтись без этого кактуса! Твоя композиция — сплошной дурдом.

— Искусство не обязано угождать публике, — горделиво приосанился Пепинь. — К тому же ты сам все это затеял. Разве я тебя не предупреждал?

— Мне не нравится, что она должна держать его на коленях, — Вилли размахнулся и метнул шампур в ствол ближайшей сосны. Сочно воткнувшись, он со звоном закачался в воздухе.

— Кончай психовать! Именно кактус придает всему остроту, — спокойно защищался Пепинь. — Искусство не имеет права лгать.

— Я вовсе не собираюсь ей лгать...

— Тогда не тяни волынку.

— Что не так с кактусиком? — Бетти, озабоченно поглядывая на обоих, приласкалась щекой к иглам кактуса. — Он такой миленький! Вилли, я не могу достать... — проникшись ролью мадонны, она грациозно протянула округлую, белую руку. — Не мог бы ты подать мне бутылку с водой, надо напоить кактусик.

— Пойду наберу шишек... — Вилли подхватил корзинку для пикника и исчез в сосняке так быстро, что только трава прошуршала.

— Что с ним случилось? — растерянно заморгала Бетти.

— Душевный понос...

— Съел что-нибудь не то? — на ее гладком лбу прорезалась морщинка материнской заботы.

— Знает кошка, чье мясо съела, — ухмыльнулся Пепинь. — В очередной раз смылся, чтобы отлить. Это он умеет.

— Бедняжка! — Бетти потянулась в сторону, вынула из валявшейся на земле сумки маленькую бутылочку минералки, напилась сама и заботливо обрызгала кактус.

— Но ты все-таки ноги мне нарисуй капельку тоньше...

— Да успокойся ты, ну... — отмахнулся Пепинь. — Ноги у тебя давно высохли. Ты вообще почти готова и в любой момент можешь быть свободна. Мне теперь нужно нарисовать пчелиный рой.

— Ну, тогда я съем кусочек хлеба с колбасой, — Бетти поднялась, пыхтя, пристроила тяжелый кактус в тени и пошевелила затекшими ногами.

Мимо вновь пронеслась электричка. В последовавшей тишине, казалось, громче зажужжали голодные осы, выписывая эллиптические траектории между липкими горлышками бутылок колы и тарелками с бутербродами с колбасой и дольками огурца и помидора.

Из кустов, словно заблудившийся грибник, выполз Вилли с пустой корзиной. Не говоря ни слова, бросил ее на песок и, обжигая пальцы, стал снимать с решетки готовые и уже слегка обгоревшие куски шашлыка. Его глаза из-под выцветших бровей бросали в сторону Бетти унылые и вороватые взгляды, аскетичные губы беззвучно шевелились, как бы вспоминая текст какой-то в муках вызубренной и внезапно забытой роли.

— Тот мужчина, который был с тобой до меня... — взяв, наконец, себя в руки, с тяжелыми вздохами и понурой головой, он покорно поставил тарелку горячего шашлыка к ногам Бетти, словно жертвенный сосуд к статуе богини плодородия. — Ну, тот, со своими вонючими сигарами... — не поднимая головы, пробормотал Вилли.

— Рихард? — Бетти проглотила непрожеванный кусок и боязливо поглядела на его рыжий, усыпанный сосновыми иголками хохол.

— Правильно, Рихард... — Вилли подтолкнул тарелку еще ближе к Бетти.

— И что с ним?

— Он умер, — не поднимая головы, сказал Вилли. — А ты лучше съешь окорочок, — он заискивающе поднял на нее глаза.

Бетти прикрыла рот бутербродом, кружок колбасы проскользнул сквозь пальцы и мягко упал перед Вилли на мягкую, в горошек, подстилку для пикника. Вилли положил его на край тарелки, затем, передумав, закинул себе в рот.

— Просто так вышло... — Вилли, жуя, поднялся и развел тощими руками. — Прости. Я... я, кажется, съел твою колбасу...

Пепинь делал вид, что старательно рисует, однако беспрестанно и с любопытством взглядывал на обоих из-за мольберта. Бетти стояла столь же недвижно, как и кактус в горшке возле нее, а Вилли лихорадочно топтался и ерзал, неловко изогнувшись, пытался почесать искусанную слепнями спину между лопатками. Очередная фаза тишины между поездами затянулась, в костре громко потрескивали все еще стекающие со шпалеры тягучие капли жира, вбрасывая желтые язычки пламени в гаснущие угли, уже подернутые белой, хрупкой пленкой пепла.

— Вилли...

— Да, Бетти? — Вилли перестал скрестись и, не выдержав ее взгляда, нагнулся к бумажной тарелке и начал усердно раскладывать куриные окорочка правильным кругом.

— Почесать тебе спинку? — Губы у Бетти дрожали.

— Не надо, — глухо отозвался Вилли.

— Он ударил меня в то утро, когда уходил, — призналась Бетти, решительно сдвигая с лица прядь волос. — Очень сильно.

— И я еще этому падле старался дать прикурить!

— Ты ведь никогда меня не будешь бить?

— Ни в жизнь, — Вилли подался вперед и обнял мягкий стан Бетти.

— Он всегда становился бешеным, чуть что не по нем... — Бетти обняла жилистую шею Вилли.

— Чш-ш! Тихо, не плачь, — гладил он пухлую спину девушки.

— Когда я поднялась, — шептала ему на ухо Бетти, — Элмор уже лежал бездыханный в кухне на столе, только правая лапка еще дергалась, та, что в белом носочке. Я решила, что он один вылакал тот отравленный стакан молока, но оказалось, Рихард тоже, они оба напополам. — Пока я лежала без сознания в коридоре. Но стакан-то был для меня.

— Ты хотела отравиться из-за него? — Вилли, оторвавшись от объятия, поднял ее лицо за подбородок.

— Это было только снотворное. Мне не хотелось больше жить такой, какая я есть, — Бетти смотрела на него, сощурив глаза.

— Ты же меня совсем не видишь, — Вилли взял ее голову в ладони и притянул к себе.

— Но в очках я выгляжу еще ужаснее, — хлюпнула она носом. — Ты меня бросишь? Отравительницу.

— Никогда, — Вилли зарылся лбом в ее густые пепельные волосы. — У меня тоже случаются разные недоразумения у печи.

— Элмор выпил мою чашу яда, бедняжка.

— Зато он спас тебе жизнь.

— Да. Потому что я боялась прыгнуть в окно. Я очень боюсь высоты, понимаешь?

— Мы снимем квартиру на первом этаже, — твердо пообещал он.

— Да еще эта гранитная брусчатка там внизу... Я подумала, на что же я буду похожа с размозженным лицом, если я и без того ни на что не похожа...

— Послушай, Бетти, я тут чего-то не понимаю, — суфлерским голосом заговорил поверх мольберта Пепинь, приставив рупором ладонь ко рту. — А как же насчет того бутерброда, на котором ты писала стихи? Ты же говорила, что ногой нечаянно дверь холодильника...

— Что ты к ней пристаешь, тупица? Оставь ее в покое!

— Не могла же я сказать, что отравила кота, как последняя дура, — всхлипнула Бетти. — Ну как я могла сказать такое, Пепинь? Ну как? И мне казалось, что замерзнуть в холодильнике все же лучше, намного достойнее, чем мучиться в кошмарной агонии... Он так жалобно мяукал, таким жутким голосом хрипел, катаясь по кухонному столу, пока не свалился на пол, да еще эта кровавая пена из ноздрей... И чайка прилетела и все видела... Я удивляюсь, как она меня после всего этого не бросила...

— Чайка — правильная птица, — поднял Вилли большой палец.

— Ну хорошо, прости, — Пепинь вновь скрылся за мольбертом.

— Так что, мне теперь рвать волосы? — жалобно спросила Бетти, обратив к Вилли влажные глаза. — Посыпать главу пеплом? Дайте мне пепел!

Она с театральным пафосом вырвалась из объятий Вилли и бросилась к кактусу.

— Едритвайкоцинь! — Вилли старался удержать Бетти которая все же успела запустить руку в горшок.—Только не это!

— Мне казалось, я нормальный человек... — Бетти позволила вытащить ее вялые пальцы из пепла. — А оказалось, я серийный убийца. Мне сейчас, пожалуй, лучше всего умереть. Погубить Элмора, да еще и Рихарда вдобавок! Я двойной убийца. О боже, с ума можно сойти!

— Насчет кота ничего не знаю, — сказал Вилли, лихорадочно оттирая ее пальцы от пепла своими засаленными ладонями, — а Рихард был свеж как огурчик, когда мы с Освальдом втолкнули его в печь. В его смерти ты неповинна. Это моих рук дело.

— В какую печь? — По телу Бетти пробежала дрожь.

— В печь крематория, какую же еще, — почти удивился Вилли. — Втолкнули с божьей помощью железной кочергой... Он еще рукой помахал на прощанье. Вообще-то он держался честь по чести, надо признать...

— О господи!

— В горшке с кактусом его пепел, — сухо, хотя и с большим облегчением добавил Вилли. — И тебе больше незачем марать руки об этого гада.

— Но, но... — поперхнулась Бетти, испуганно озираясь. — Как он попал в крематорий?

— В гости пришел, — зеленые глаза Вилли лучились невинной наивностью.

— А что, там был чей-то день рожденья? — Бетти по смотрела на кактус, затем на Вилли и, наконец, на Пепиня.

— Бетти, голуба ты моя, — сахарно улыбаясь, Вилли протянул к ней раскрытые ладони, — день рожденья сегодня у тебя!

— Да, знаю, у меня... но... зачем?

— Вилли ни в чем не виноват! — с вызовом встрял в разговор Пепинь. — Он только треплется, косит под крутого, под агента 007. Не слушай его, Бетти! Твой Рихард сам вляпался как муха в... — Пепинь нахмурил лоб в пятнах акварельной краски и выпалил: — Он поскользнулся на банановой кожуре!

— Какой банановой кожуре? — Бетти посмотрела на гроздь бананов, лежавшую рядом с помидорами и бумажными тарелками с салатом.

— На экологически чистой банановой кожуре, — заверил ее Пепинь, опасливо покосившись на Вилли. — Вилли нечаянно уронил ее перед печью, вот и вся его вина. А потом Вилли ушел отлить к железнодорожным путям. Ему хотелось пописать и заодно посмотреть на Млечный Путь, тот, что у тебя постоянно в стихах.

— Вилли, так все и было? — едва слышно спросила Бетти.

— Отлить я уходил, факт, — удрученно подтвердил Вилли. — Ты же знаешь, я часто выхожу ночью пописать и покурить на балконе, пока ты спишь сладким сном. Ну, а Млечный Путь — так без него не обойтись, он все время висит на небе.

— А я всегда слышу, как ты крадешься на цыпочках, — улыбнулась она. — И слышу, когда забираешься обратно под одеялко. Такой тепленький и миленький.

— Итак, — облегченно констатировал Пепинь, — виновата банановая кожура.

— Да, в тот день все завертелось, банана-мама не горюй! — Вилли послал Пепиню краткий, полный благодарности взгляд. — Только Пепинь врет. Ему в очередной раз хочется как лучше.

— Пепинь, ты же не врешь мне, правда?

— Вовсе нет нужды врать тебе, Бетти, — Пепинь вытер кисть о штанину и зло блеснул глазами в сторону Вилли. — Как на духу рассказываю.

— Вилли, ты слышал, что сказал Пепинь?

— Да, слышал, — Вилли смиренно месил босыми ногами горячий песок. — Но все равно это всё развесистые бананы.

— Отлично. Нет, так нет! Рихард стал жертвой мафиозных разборок. Это же ясно как день. Ну, замочили его братаны из Задвинья, замочили, Бетти! Небось, ты и сама чувствовала, что у него какие-то темные делишки.

— Он мне никогда ничего не рассказывал.

— Тем лучше, — приободрился Пепинь. — Это лишь доказывает, что Вилли во всем этом — пятое колесо. Проскользнул в суматохе мимо, налегке пописал у насыпи и съел экологически чистый банан, пока там дела творились.

— Я верю тебе, Пепинь, — сказала Бетти. — Только почему кактус?

— Такая была у Пепиня тупая идея, — вздохнул Вилли.

— Я думал, так будет натуральнее, — пылко изливался Пепинь, почесывая черенком кисти за ухом. — Можно было и без кактуса обойтись, только ведь Вилли честен, как деревенский дурачок. Я говорил ему, не надо рассказывать про этот пепел. Чего копаться в дерьме, которое уже пошло прахом? Я предлагал высыпать его тут же, на путях, или, к примеру, в тех вон кустиках, — концом кисти Пепинь показал на пыльную купу кустов на краю насыпи. — И Освальд, мир его праху, то же самое говорил, просто Вилли никого не слушает.

— Что-то мне нехорошо, — Бетти поглядела в указанную Пепинем сторону, где под жалящим солнцем маячила чахлая группка кустов, качнулась и, всполошив налетевших ос, тяжело рухнула в миски с салатом и на бутылки с кока-колой.

— Говорил же, что упадет в обморок, — шепнул с упреком Пепинь. — Ты пузырек с нашатырем не забыл?

— Постоянно ношу с собой, — Вилли вытащил из кармана пузырек и склонился над Бетти. — А тебе нечего было встревать со своей банановой шкуркой...

— Что можно Юпитеру, нельзя быку?

— На, рыбка, понюхай, понюхай, — шептал Вилли, придерживая голову Бетти под затылок.

Очнувшись, Бетти медленно села.

— Я перевернула всю посуду. Всю полностью... Что мы теперь будем есть?

— Это ерунда, — Вилли принялся снимать с платья помидоры и огурцы, смахивал ладонями майонез с лица и сметану с груди, нянчась с Бетти как с маленьким ребенком, которого купают в ванночке. Схватил салфетку, стал поспешно очищать нос и губы, провел салфеткой по бровям и вытер лоб.

— Это твой день рожденья, Бетти, — великодушно произнес Пепинь. — Ты можешь делать с праздничным столом все что угодно.

— Меня оса ужалила в рот, — пролепетала Бетти, выпятив нижнюю губу.

— Да, не везет так не везет, — сочувственно протянул Пепинь. — Нужно приложить подорожник. — Он бросился к насыпи за листами подорожника.

— Это Рихард меня преследует, это все он! — Бетти уставилась на кактус.

— Положу на рельсы, чтобы его поезд переехал, — Вилли подхватил горшок. — Повеселимся!

— Нет-нет! Так нельзя, — Бетти с трудом подняла руку.

— Почему бы нет? — спросил Вилли.

— Жалко кактусик, — Бетти стянула распухший рот в кривую улыбку, — он ни в чем не виноват. Уже корешки пустил...

— О корешках я как-то не подумал, — Вилли разочарованно поставил горшок обратно. — Давай я вытащу из тебя ядовитое жало, — он присел на корточки.

— И ножки, что ты поджарил, высыпались в песок... — жаловалась Бетти, вытягивая к ему губу.

— У нас еще в запасе бутерброды с колбасой, — Вилли ногтями подцепил жало в уголке ее рта. — С голоду не умрем.

Бетти улыбалась.

— У нас будет ребеночек, Вилли, — сказала она.

— Я знаю.

— Девочка. Я ее видела вчера на ультрасонографии.

— На кого она похожа? — Вилли невольно покосился на кактус.

— Она твоя копия, — Бетти с трудом пошевелила губами. — Ну все, абсолютно все, как у тебя. И твои чудесные стройные ножки.

— Правда? Всё как у меня? — он ощупал свои тощие ребра.

— Ну совершенно всё как у тебя, только без пупсичка, — Бетти счастливо засмеялась.

— Пупсик точно был бы не к месту, — Вилли расправил плечи и прикрыл руками ширинку.

— Да-да! Чего нет, того нет! — она попыталась обольстительно улыбнуться.

— Значит, тебе уже сейчас надо питаться как следует, — заключил Вилли. — И никаких голливудских диет!

— Мне все время ужасно хочется есть, — призналась Бетти.

Вилли положил тарелку с бутербродами с колбасой ей на колени. Открутил пробку с нагретой солнцем пластиковой бутылки колы, изрядно обрызгав себя и Бетти липкой жидкостью, разлил колу по бумажным стаканчикам.

— Я назвала ее Аспазией, — Бетти взяла двумя пальчиками бутерброд, откусила крошечный кусочек. — Но если тебе не нравится, мы можем...

— Аспазия! Очень поэтичное имя. Но ты лучше ешь, ешь! И хорошенько попей, тебе нужно много энергии.

Вернулся Пепинь с пучком пыльных подорожников.

— Подорожники, — он протянул ей букет.

— Спасибо! — Бетти прикрыла подорожниками раздутый рот.

— А как насчет кактуса? — озабоченно спросил Пепинь.

— А никак, корешки пустил, сволочь, — миролюбиво пробурчал Вилли и протянул Пепиню стакан. — Выпей лучше колы. У нас с Бетти будет ребенок, — он нежно положил ладонь на округлившийся Беттин животик.

— Аспазия, — смущенно вгрызаясь в бутерброд, добавила Бетти и накрыла руку Вилли своей.

— Бетти, поздравляю тебя с днем рождения! — Пепинь в восторге поднял стакан. — Хочу пожелать тебе, вернее, вам обоим, нет, всем троим! Даже не знаю, что сказать... — Растроганный, он умолк, так и не найдя слов. — Это такое чудо.

— Проклятье! В какую глухосрань вы залезли? — на зыбучей тропке показалась София, для равновесия размахивая наотмашь сумочкой. Туфли на шпильках утопали в песке. — Рехнуться можно! Я вас целый час ищу.

— Софи... — Пепинь опустил стакан. — Я уж думал, ты вообще не придешь...

— К вам придешь, — досадовала София, смазав щеку Пепиня небрежным поцелуем и облачком духов. — Не заметь я между деревьев ту бельевую веревку, на которой сушатся твои незаконченные акварели, вовек бы вас не нашла.

— Искусство — лучший путеводитель по жизни! — радостно воскликнул Вилли.

— Это точно, — буркнула в ответ София, копаясь в сумочке. — Рисунки Пепиня ни с чем не спутаешь.

— Тебе понравилось? — Пепинь заткнул малую кисть поглубже за ухо.

— Ты имеешь в виду наляпанные крест-накрест куски рельсов? По ним-то я сюда и доплелась.

— Железнодорожные пути — это так, для разогрева, — Пепинь вытащил кисточку из-за уха и растер пальцами засохшую в волосках краску. — Это просто этюды... Настоящая работа — вот она, мадонна с кактусом. — Он отступил в сторону от мольберта, скромным жестом приглашая оценить.

— Пепинь, я все это хорошенько рассмотрю попозже, — вскользь бросила София и повернулась к Бетти. — Я тебе трюфели принесла. Только по дороге они растаяли, извини.

— Спасибо, — сощурив глаза, ласково пропела Бетти, принимая коробку. — Ты и впрямь растопила мое сердце, дорогая. Гляди, какое колечко подарил мне Вилли! — она подняла белую руку, грациозно расставив пухлые пальцы. Камень вспыхнул и радужно заиграл на солнце.

— Да, ничего такой, — София придвинулась ближе. — Смотрится дорого.

— Обручальное кольцо моей прабабушки, — с гордостью произнес Вилли. — Прадед подарил ей, когда с войны пришел. Срезал в траншее у одного немца вместе с пальцем.

— И ты носишь это кольцо на руке? — завистливо ужаснулась София.

— Вилли сказал, что кольцо приносит счастье тому, кто его носит, — прошепелявила Бетти и, словно защищаясь, прижала кулак с кольцом к груди.

— Ну уж и счастье — остаться без пальца! — София не могла отвести от кольца глаз.

— У того немца только одна ладонь торчала над землей, когда прадед мимо полз, — деловито пояснил Вилли. — Ну, он взял да и отчикнул мизинец ножницами для колючей проволоки — как гриб. Потому что кольцо вдруг сверкнуло в свете сигнальной ракеты. Так красиво, что он не мог проползти мимо.

— Потому что это бриллиант, — добавила Бетти. — Гляди, как играет! — она снова простерла руку к Софии театрально-плавным, королевским жестом, словно призывая ее поцеловать кольцо.

— Настоящий бриллиант? — у Софии вытянулось лицо. — Ну, тогда ты и впрямь одаренная...

Пепинь копошился над мольбертом, нервно скрипел кистью, с силой мешал в банках замутненную акварелью воду, время от времени бросая на Софию опасливые взгляды, а Вилли подсел к потухшим углям костра, и, вороша шампуром золу, продолжал рассказ:

— Стояла темная и дождливая ноябрьская ночь, когда мой прадедушка, в те годы молодой и смелый, стуча зубами, полз на карачках в грязи. На его счастье какой-то новобранец, опупевший от страха темноты, выстрелил в черное небо сигнальной ракетой, иначе прадедушка так и прополз бы мимо той судорожно скрюченной руки... И вдруг свет от ракеты, — Вилл воздел грязный конец шампура к солнцу. — Этот свет, шедший с небес, пролился точно вовремя, призрачно осветив изрытое взрывами картофельное поле и костлявую руку, которая, высунувшись из земли, сжимала в пальцах продолговатую картофелину, будто показывала огромную пацифистскую фигу.

— Ужас, — чуть слышно выдохнул Пепинь.

— И большой бриллиантовый глаз на фоне подгнившей бульбы просиял так живо и так чисто, — Вилли холодно взглянул на Пепиня. — Он буквально резанул прадедушку по глазам, ослепив и неожиданно напомнив старые добрые мирные времена, когда тот, не боясь авиабомб, мог спокойно раскачивать на задних ножках скрипучий стул у шаткого кухонного стола, смотреть сквозь покрытое капельками росы окно, как в саду падает переспелое яблоко, и через не хочу есть взбитое мамой картофельное пюре с маслом и молоком, и в его контуженной голове одна за другой, как на конвейере, потекли картинки старинного, залитого летним солнцем провинциального городка, где он, совсем еще зеленый мальчонка, проводил школьные каникулы, а однажды схлопотал от своего дряхлого дедули ремня за то, что разбил мячом запыленную витрину еле влачившего свое существование ювелирного магазина на другой, тенистой стороне улицы, и ему даже на миг почудилось, что он слышит под каской тяжелый, как оползень, леденящий кровь звон стекла о булыжник, которым была вымощена узкая улочка, но оказалось, что это самые банальные разрывы гранат, вылетавших из минометов противника, и скорбные завывания шрапнели в льдистом воздухе над головой. И тогда прадед выбросил из мозгов все эти воспоминания, всю эту сентиментальную утиную дрисню, потому что был настоящим солдатом, который быстро взял себя в руки, надвинул каску на глаза и с громким хрустом сахарных щипчиков перекусил фалангу пальца аккурат под кольцом.

— Господи Иисусе! — София забрала мизинчик одной руки горстью другой. — Эти твои ужастики, Вилли... я все никак не могу к ним привыкнуть.

Бетти, приоткрыв рот, восторженно слушала, а Пепинь, перестав возиться с красками, в удрученном молчании стоял за мольбертом, и казалось, что он всем сердцем скорбит над отрезанным пальцем, только не может набраться духа это сказать.

— Прадедушка вытер окровавленный палец о лацкан шинели и сунул его вместе с кольцом в подсумок, но едва лишь собрался отползти к новым победам, как вдруг раздался истошный вопль, и из-под земли спиной вперед продрался взлохмаченный немец без каски. Это был белокурый ариец, до того измазанный в грязи, что напоминал скорее негра, одни лишь голубые глаза стеклянно блеснули в эфемерном свете падающей и медленно гаснущей сигнальной ракеты. Очумевший от взрыва, засыпанный картошкой и комьями глины, он за считанные секунды задохнулся бы в борозде под развороченной ботвой, когда бы на подмогу не поспешил с кусачками для колючей проволоки мой прадедушка. Хрусть! — и немец вышел из комы. Главное не терять человечности, никогда. Прадедушка взял его в плен, этого фрица, в надежде, что добыл важного языка. Но никакого проку от языка не было, так как под конец выяснилось, что это перепуганный студент консерватории, какой-то пианист-очкарик, которого забрали в армию во время тотальной мобилизации. Кольцо спасло ему жизнь. Это кольцо приносит счастье.

— Ей-бо, тебе везет, Бетти, — с затаенной досадой заявила София. — Прямо чудеса наяву...

— Я тебе, Софи, тоже такое кольцо подарю, — несмело вступил Пепинь.

— Я не позволю тебе ради какого-то мизерного брюлика отрезать пианистам пальцы! — вздернула нос София. — Ничего, как-нибудь перебьюсь. И вообще — мне нравится современная бижутерия. Недорого, зато стильно. Бриллианты пусть остаются старым вешалкам.

Принужденно рассмеявшись, она склонилась над картонным стаканчиком, который Пепинь поспешил наполнить пенистой колой.

— Я перешел на акварель, хорошо, что Вилли открыл мне глаза, — сыпал он словами, глядя, как София сдувает бегущую через край пену. — Наконец-то я на верных рельсах. Акварели уж точно будут лучше покупаться. Вот увидишь, Софи! Мы разбогатеем, и у тебя будет все.

— Ладно, ладно, успокойся, — примиряюще отозвалась София, всасывая приторный глоток с таким видом, будто хлебнула перцовки. — Пока что у нас, к сожалению, есть только то, что есть.

— И Вилли сделал мне предложение, — с сияющими глазами сообщила Бетти.

— То-то, я смотрю, ты на радостях шмякнулась в миску с салатом, — София смяла выпитый стакан в кулаке и швырнула в угли костра. — А это что еще за вшивый кактус?

— Реквизит, — пояснил Пепинь.

— Твой очередной реквизит, с такого сыт не будешь, — устало проговорила София, сбрасывая туфли на каблуках, некоторое время она шевелила затекшими пальцами ног, алый лак ногтей играл на солнце. Потом вытянула ногу и пальцами ловко поддела с земли шишку.

— Я еду в Германию, Пепинь, — она балансировала на одной ноге, покачивая шишку в другой. — Мыть полы в отелях.

— В каких еще отелях? — часто заморгал Пепинь.

— Не волнуйся! Всего лишь на десять дней, — сказала София, сморщив полные губы в невеселой улыбке. — Санита там уже бывала, она все знает, что и как. Мы едем троечкой. Быстренько вымоем эти отели и — сразу домой.

— Я не хочу, чтобы ты ехала, — Пепинь уткнулся глазами в песок.

— Ты не дуйся, это ненадолго. Мы же на мели, Пепчик, — София забросила шишку в костер.

— Я нарисую деньги... — он повертел в пальцах растрепанную кисть.

— Прошлой ночью полиция накрыла «Эдемский сад», — вымученно улыбнулась София. — Все опечатали, и там остался китайский халатик, который ты мне подарил. Я сбежала через заднюю дверь.

— Шелковый халатик с розами? — он, наконец, оторвал взгляд от песка.

— Да. Осталась я без халата и без работы. Я на самом деле уже просто не знаю порой, за что хвататься...

Она отошла в сторону, к кратеру авиабомбы, как бы отделившись от всех, и смотрела на рельсы, покусывая маленький кулачок, осыпанный дешевыми бахромчатыми кольцами. Мимо с гудком пронесся поезд, всколыхнув ее длинные волосы и едва не сорвав сдвинутую на затылок соломенную шляпу.

— Хочу уехать, — придержав шляпу, шепнула она вслед поезду так тихо, что никто, даже она сама, ничего не расслышал сквозь колесный перестук.

— Но ведь не в отели же! — едва умчался состав, запротестовал Пепинь. — Я обучу тебя живописи. Мы ведь можем рисовать оба разом. Будем писать туристов на Ливской площади. Да-да, именно так! Завтра же и начнем. Увидишь, у тебя получится. Я прямо сейчас научу тебя правильно держать кисть.

— О господи, Пепчик! Вот этим-то ты мне и нравишься, именно этим, — София резко развернулась и, сойдя обратно в пологую ложбинку, легонько провела ладонью по его щеке. — Как вы тут живете, на этой сковороде? Торчать в такой ужасной яме...

— Это наша яма, — гордо ответил Вилли, обняв Бетти за плечи. Бетти надкусила краешек бутерброда и послала Софии уничижительный взгляд.

— Посмотри, какой у меня огромный ящик красок! — Пепинь вдохновенно сгреб гремящую коробку акварели и продемонстрировал Софии. — Тут нам обоим хватит.

— Я дальтоник, с акварелью ничего не выйдет, — София тыльной стороной кисти оттолкнула коробку. — Я даже земляники не могу набрать, все время пугаю с черникой.

Она взглянула на Пепиня, растерянно перебрасывавшего коробку из руки в руку, затем села рядом с Бетти на подстилку для пикника, подтянула колени к подбородку и спрятала в ладонях рот и нос.

— Съешь бутерброд! — протянула ей тарелку Бетти.

София помотала головой.

— Я наберу тебе земляники вдоль насыпи, — захлопнув синюю жестяную крышку длинной плоской коробки, неловко засуетился Пепинь. — Прямо сейчас и сбегаю. Но только ты никуда не поедешь...

— Кончилась земляничная пора, — София медленно опустила руки и пальцем чертила на горячем песке маленькие крестики. — Ты же ничего не замечаешь вокруг себя, Пепчик. У нас во дворе вчера слетел с дерева первый осенний лист.

— Правда? — Пепинь виновато огляделся.

— Ты мне не веришь? Я тебе его покажу. — София подтянула к себе сумочку, запустила туда руку и в упор посмотрела на Пепиня.

— Нет, я верю, — Пепинь встряхивал в руке коробку, словно ища, куда бы ее деть, пока наконец не положил обратно на мольберт. — С чего бы мне не верить?

— Я вложила его в свою тетрадь, она в сумке, — София вынула руку и небрежно задернула молнию застежки. — Мой отец тоже был дальтоник, мама призналась-таки.

— Твоя мама вернулась? — удивился Пепинь.

— Лучше бы не возвращалась, — София босыми пятками распинала нарисованные на песке крестики. — Ненавижу! Не успела порог переступить, сразу начала читать лекцию, чего это я тут хожу, как пугало огородное. Потому что я дальтоник, как и мой отец. И одеться я не умею, и вообще... До чего мне это опротивело! Но теперь я хотя бы знаю, кем он был, — она огляделась и смахнула осу, с жужжаньем лезшую в бутылку от колы.

— И кем же он был? — с любопытством прошамкала Бетти.

— Дальтоником.

— Дальтоником? — тупо переспросил Пепинь.

— Да. Мать переспала с ним в поезде Рига-Москва. Он сел ночью на каком-то полустанке, устроился в ее купе и похвалил — какое, мол, у нее красивое синее платье, чем дико насмешил мать, потому что платье было ярко-красным. Она даже имени того мужчины не запомнила. Зато помнит, что у него был большой черный баул, который свалился с верхней полки и чуть не убил обоих, — она недобро рассмеялась. — Лучше бы убил, честное слово.

— Нехорошо так говорить о родителях, — заметил Вилли. — Родители — они и есть родители.

— И еще мать сказала, что я — его копия, одно лицо, — бесцветным голосом добавила София. — Оттого, мол, она меня видеть не может. Даже удивительно, что вообще помнит, как он выглядел...

— Копия! Как это прекрасно! — Бетти в восторге всплеснула круглыми ладонями. — Тебе так повезло, Софи, что ты пошла в отца! Поэтому ты такая привлекательная. Настоящая красавица. Именно оттого, что ты похожа на папу, — она сияющими глазами умильно поглядела на Вилли.

— Сама знаю, что хорошо выгляжу, только толку от этого ноль, — ответила София. — Одним словом, мать не смогла устоять...

— Я ее понимаю, — пробормотал Пепинь.

— Большой черный баул, — пустился в размышления Вилли. — Что бы такого в нем могло быть?

— Этого я не знаю, — пожала плечами София. — Мама говорила, что ей было очень холодно, ужасно дуло из окна, там была щель, которую никак не удавалось закрыть, она встала и пробовала поднять раму, а он сзади старался помочь, и так они оба безуспешно боролись с окном. С этого все и началось... А окно они так и не закрыли.

— Тебе было оставлено открытым окно в этот мир, — философски заключил Вилли.

— Падает черный баул, тихо открылось окно бытия, и родится прелестная дочка, — продекламировала Бетти, наискось вгрызаясь в хлеб с колбасой.

— Это окно бытия она пыталась захлопнуть в Риге, наглотавшись каких-то лекарств, но ничего у нее не вышло. Ха-ха! Наверно, потому я и родилась раньше срока.

— Ты родилась в самое время, — проговорил Пепинь. — Даже не знаю, что бы я один тут рисовал...

— Но я тем не менее ожидала чего-то большего. Все это я представляла себе иначе, совсем по-другому. Гораздо красочнее. Нет, в самом деле, зачем она в детстве так часто водила меня на этих Ромео с Джульеттой. Не понимаю. Если сама устроила свои дела в тесном, присыпанном снегом купе... — София обвела всех холодными глазами. — Зачем? И я еще, как последняя дура, прыгала с балкона. Я могла убиться.

— Но ты не убилась. Ты здесь. Мы оба здесь.

— Лучше бы она вообще ничего не рассказывала. Так нет же, ей непременно надо все испакостить, буквально все. Ненавижу!

— Софи, ты успокойся... — умолял Пепинь.

— Я спокойна, Пепинь. Какая-то сплошная непруха, ну что ж, как есть, так есть... — София вяло махнула рукой, достала из сумочки зеркальце и скептически уставилась в него. — Я сегодня прошла мимо твоего лебедя, — ее глаз на миг скосился от зеркальца к Пепиню. — Он не пропускает меня на Оперный мостик, пока я что-нибудь не дам.

— И что ты ему дала? — Пепинь уже облегченно улыбался.

— Хотела дать овсяного печенья, — сказала София. — Но он задушен.

— Задушен? — поперхнулся Пепинь.

— Какой-то пьяный британский турист ночью задушил, — она щелчком захлопнула пудреницу.

— Мой белый лебедь погиб?

— Наш лебедь. Да, его больше нет, — подтвердила София. — Того идиота арестовали, когда он мочился на памятник Свободы.

— А где же подружка?

— Наверно, улетела.

— Но куда?

— В Германию, — София засмеялась.

— Я сегодня больше не буду писать, — Пепинь принялся складывать штатив от мольберта.

— Но я успела выцепить из салона свою соломенную шляпу, — сквозь смех выдавила София и отогнула край шляпы. — Им я бы ее не оставила.

— Берите бутерброды! — Бетти протянула тарелку. — Ну берите же! Еще один остался.

София, обхватив себя руками под грудью, корчилась в бессильном, угасающем смехе.

— Тогда, может, кто-нибудь выпьет колы? — Бетти подхватила бутылку и по очереди вопросительно взглянула на всех. Один Вилли протянул свой стакан, и Бетти налила.

Пепинь стоял у потухшего костра, изучая пепел. В тени сосенки, кривовато воткнут в песок, красовался горшок с кактусом.

— Эй, парни! — из кустов выперся и на миг застопорился у пустого гриля взлохмаченный мужчина.

— Чего вам? — поднялся Вилли.

— Эй, мы держимся, четко? — Мужчина поднял сжатый кулак. — Все в порядке, четко, чуваки? Держимся!

— Ну, держимся, — осторожно протянул Вилли.

— Так значит держимся, чуваки! Держимся! Главное — это держаться, — мужчина энергично потряс в воздухе сжатым кулаком и не оглядываясь пошкандыбал дальше.

Глава девятая

ДЕТИ КЛАДБИЩА

— Наши тощие кладбищенские шпроты. Ты смотри, с каким достоинством они подплыли! Да только ничего у меня для вас сегодня нет, — София нагнулась и наскоро погладила обоих полосатых котов. Те, задрав хвосты и обхаживая ноги цветочниц, принялись привычно инспектировать зеленые деревянные столы, вымурлыкивая себе еду. — Я наторговала почти на тридцать латов, но этого мало, — она в отчаянии посмотрела на Пепиня, сосредоточенно восседавшего в тени, уперев в ствол липы спину и пятку согнутой в колене ноги.

— Может, эти деньги можно позже отдать? — Пепинь покосился на торговок цветами, которые от скуки, то и дело перешептываясь друг с другом, обжигали обоих въедливыми, по-старушечьи прямыми и всезнающими взглядами.

— Срок — сегодня, — София нервно турнула жестянку с мелочью, едва ее не опрокинув. — В салоне хоть какие-то деньги шли.

— Я продал акварель с «Бременскими музыкантами», — Пепинь отклеился от дерева и вытащил из кармана скомканную пятилатовую бумажку. — Все утро просидел у Известковых ворот. Наконец одну купили все ж таки. Какая-то полуслепая американка. Сказала, что я похож на Шагала, — он улыбнулся и поглядел на Софию, ожидая реакции, но девушка молчала.

— Ну, и что ты скажешь о моих бременских музыкантах? — бодро продолжал он, разглаживая и протягивая ей купюру. — Мне этот ослик дико нравится, эта его кривая усмешка. Я его часами могу рисовать, особенно когда от церкви падает нужная тень. Он такой одухотворенный...

— Пони все равно намного умнее, — София небрежно бросила деньги в сумочку и с еле скрытым упреком посмотрела на него. — Так нам и за сто лет этих денег не собрать.

— У меня есть еще три лата, — Пепинь, понурившись, покопался в карманах. — Я сдал кровь. Четыреста пятьдесят граммов, — он выложил рядком три кружка с силуэтом лосося — так, чтобы они не канули в щели щербатого прилавка.

— Из-за каких-то жалких трех латов ты позволил себя колоть? — София цепко собрала монеты.

— Еще дали сто грамм печенья и бутылку сока вдобавок.

— Не стоило тебе этого делать, — она автоматически поправила цветы в жестяных конусах.

— Удачный случай, не поверишь. На Домскую площадь заехал красный донорский автобус, как манна небесная, — Пепинь закатал рукав. — Хочешь посмотреть место укола?

— Да брось ты! — София, невольно улыбнувшись, удержала его руку и побренчала латами в жестянке. — У нас и половины нету.

От конических сосудов со срезанными цветами веяло приторным запахом стоялой воды, мешавшимся с хвойным ароматом сложенных кучкой венков разного размера. Солнце, все еще жаркое, но как бы немного усталое и уже окутанное тусклой дымкой, смягчало очертания предметов, вызывая щемящее чувство; воздух навевал неизбежную иррациональную грусть осени, которую на кончиках коротких трепещущих крыльев уносили на юг торопливые стаи скворцов. Готовая чутко опасть от малейшего дуновения листва окружающих деревьев, пусть и желтеющая в багрянец, все еще излучала предсмертный оптимизм уходящего лета, по-дикарски пестрый.

— Зато за акварель мне заплатили больше, чем за кровь. Мое искусство в цене, — гордо сказал он. — Да ты не волнуйся! Приедет Вилли, и уж как-нибудь все вместе что-нибудь сообразим.

— Твой Вилли ведь только болтает, — София погремела банкой. — Трындит, как эта жестянка.

— Ну, не скажи, — Пепинь огляделся, не подслушивает ли кто, и уже тише продолжал: — К нему приезжали те, на черном джипе.

— И что с того? — она равнодушно переставила цветы в посудине.

— То, что он теперь вступил в общество любителей кактусов, — сказал Пепинь. — Даже избран президентом.

— Ну это даже шпротам на смех! — прыснула София. — Вилли — и кактусовый президент!

— Он никак не мог отказаться, — втолковывал Пепинь. — Там нельзя так — сегодня хочу, завтра нет. Теперь у них полон дом кактусов, даже на подоконниках и на лестничной клетке. Бетти со своим здоровенным пузом едва успевает поливать. А Вилли в последнее время очень нервный.

— Сам виноват, — пожала она плечами. — Теперь ты видишь, куда заводит ненормальная любовь к деньгам.

— Там речь зашла уже не только о деньгах, — сказал Пепинь. — Они прижали Вилли к стене крематория и обвели силуэт мелом. Он показал мне то место, с северной стороны. Там растут старые туи, и в их тени стена даже летом не просыхает. Я хотел стереть рисунок, но Вилли не дал, прошлого так и так не изменишь, сказал он, и если с ним что-нибудь случится, то на память останется хотя бы этот параличный рисунок, к которому Аспазия, когда вырастет, сможет возложить цветы для своего папы. Я поклялся, что тоже никогда в жизни не забуду этого места, а он сказал, что это может произойти в любом другом месте, например, в каком-нибудь общественном туалете, где красоваться с цветами будет не слишком удобно, и люди не поймут, если я возложу венок к обдристанному унитазу. Так что уж лучше здесь, сказал он и тяжело вздохнул, все-таки на свежем воздухе и под древом жизни. Тогда я поднял с земли кусок мела и добавил той фигуре, над головой, нимб. Хотел еще пририсовать терновый венец, но он замахал руками, и того, мол, достаточно. Тогда я дал ему салфетку вытереть слезы, и мы с минуту помолчали, потому что сказать больше нечего было, — Пепинь замер, что-то мучительно обмозговывая. — Это совсем другой мир, Софи, не тот, в котором мы с тобой живем.

— Как-то не вяжется у меня Вилли со слезами. Все что угодно могу представить, только не слезы.

— Он же только строит из себя мачо, а на самом деле очень чувствительный, — сказал Пепинь. — Как и все мы.

— Ты сам говорил, что он убийца, — напомнила София. — Если шагаешь по трупам, рано или поздно на одном из них споткнешься. С этим надо считаться.

— Он все ж таки не злостный убийца, — Пепинь поскреб затылок. — И за себя он нисколько не боится. Боится только, что Аспазия может остаться без отца.

— И кто у нас отец? — невинным голоском осведомилась София.

— Да он же! — фыркнул Пепинь. — Бетти сама сказала.

— Сама сказала, вот-вот, — усмехнулась София. — Я, между прочим, выросла без отца, и ничего.

— Ну-у, ты! А Вилли так не может, у него есть чувство ответственности, — сказал Пепинь. — И Бетти как раз сейчас надо готовить приданое для малыша, покупать одежки, памперсы и погремушки. На все нужны деньги, — вздохнул он. — А эти бандиты из Задвинья — народ серьезный. С такими особо не пошутишь.

— Знаю, они приходили в салон, — Софию передернуло, и она поправила блузку на груди. — Вспомнить, так прям тошнит. Грязные, мерзкие свиньи!

Пепинь, крутившийся у прилавка со стороны покупателя, шагнул к ней ближе.

— Что это ты уставился на меня?

— Может, нам тоже надо ребеночка? — Пепинь перехватил ее руку на полпути к букету и крепко сжал в своей. — Как у Вилли с Бетти.

— Хватит меня пугать! — она вырвала руку как ошпаренная. — Мне и так уже плохо. Бог ты мой, что только не взбредает тебе в голову!

— Я только подумал, что мы могли бы...

— Да ты посмотри на нас! — раздраженно прервала София. — Ну какие из нас родители? Нам даже приткнуться негде с тех пор, как маман притащилась обратно. У нас же вообще ничего нет!

— Ну как ничего нет? — у Пепиня исказилось лицо. — Чем же мы хуже их?

— Бетти лишь бы кого подцепить, у нее квартира — как паутина у жирного паука, — София презрительно скривила рот. — А Вилли — легкомысленный кузнечик, который знай себе стрекочет и вообще не ведает, что творит. Подумать только, кактусовый президент! Бред какой-то, — ужаснулась она, но, заметив расстроенное лицо Пепиня, с уклончиво кокетливой улыбкой добавила: — Ну, может, когда-нибудь в будущем. Когда ты будешь знаменит.

— Слава приходит лишь после смерти, — удрученно сообщил тот, — если вообще приходит.

— Не дуйся, Пепчик, — подольстилась София. — Ну к чему нам лишние проблемы. Ребенок будет лишь путаться под ногами, а ты ведь должен писать.

— Я больше ничего не могу написать, — Пепинь протянул руку и сорвал с липы желтый лист. — Я все время думаю о тебе одной, а краски засыхают, и всё приходится начинать заново. К твоему сведению, картинки с маленькими детьми и котятами туристы берут лучше всего, и только затем идут лебеди. Я мог бы писать нашего бэби, это был бы регулярный источник дохода.

— Бэби — источник дохода? Ты вообще соображаешь, что говоришь? Ты сперва хотя бы мой портрет закончи! Небось Бетти с ее замоченным любовником в горшке с кактусом — их-то ты нарисовал!

— Я закончу твой портрет.

— Вечные мужские посулы, ха-ха-ха! Так я им и поверила, — София раздосадовано умолкла, потом уже уступчивей прибавила: — А вот котенка мы могли бы взять. Этакого малька-шпроту, если хочешь. Потом можно будет выпустить обратно на кладбище, когда надоест.

— Не надо нам никакого кота, — огорченно взмахнув рукой, он отвернулся.

— Зато ты сегодня продал акварель с осликом, — похвалила она ободряюще, затем рассмеялась низким грудным смехом. — Все вы, мужчины, одинаковы, вам бы только гены свои распространять.

— Я и сам осел, — Пепинь, капитулируя, отступил и прижался затылком к корявому стволу. — Только не хочу это признать.

— Да нет же! — она помотала головой. — Просто ты всегда все усложняешь, как положено гениальному художнику.

— Ты думаешь, я гениален? — оживился Пепинь.

— Иначе бы я не была с тобой, — София лукаво улыбнулась, вытряхнула в горсть содержимое банки, быстро пересчитала мелочь, ссыпала ее обратно, и, плотно закрыв банку крышкой, уложила в сумочку. — Кому-то из нас ведь и считать надо, правда?

— Да уж наверно, — сухо ответил он.

— Вместе с «Бременскими музыкантами» и твоими кровавыми деньгами у нас тридцать три лата, — искристо рассмеялась она, но Пепинь лишь легко, как бы закусив ломтик лимона, растянул губы в улыбке.

Какое-то время оба неловко молчали и смотрели, как седая дама в выгоревшем длинном плаще цвета хаки, что-то бормоча себе под нос и степенно ощупывая булыжник резиновым наконечником алюминиевой трости, с поникшим дрожащим пучком белых астр, вместе с рукояткой трости зажатым в узловатых пальцах, то и дело останавливаясь и переводя дыхание, словно в уме прикидывая расстояние, которое ей еще предстояло пройти, медленно прохромала мимо них. Утонув в своих мыслях, она исчезла в обвитых краснеющими плетьми дикого винограда воротах из доломита, столь безвозвратно, будто сама шла на собственные похороны, одинока, без единого скорбящего по ней, поколение мое не первый год в земле, я самая последняя, и больше некому звонить, чтобы вспомнить минувшие времена, мои статные друзья и их элегантные подруги, одноклассники и однокурсники, что еще совсем недавно бодрились каждый в своей точке Вселенной, обрисовывая карту моего внутреннего мира, мой спасительный и вечно освежающий оазис, всего за пару лет, подобно падающим по цепочке костяшкам домино, улеглись под могильными плитами, завещав ей смутную безветренную пустыню, где ни песчинка не дрогнет, ей оставалось только вздыхать и красным карандашом вычеркивать телефонные номера в записной книжке, пока там не остался один лишь ее никому не нужный номер да три цифры вызова скорой помощи на случай очередного сердечного приступа, когда небрежные молодые люди в красных комбинезонах, как космонавты, натащив с собой холодного воздуха ночи, устремляют чужие, непонятные и нетерпеливые взгляды как бы мимо и сквозь тебя ввинчиваясь прямо в небытие, считают слабый, прерывистый пульс, ловко вкалывают в едва прощупываемую тонкую вену неведомые лекарства, а потом без оглядки спешат к дверям прочь со своими большими лекарственными сумками, формально напомнив на прощанье, что руку надо пять минут держать согнутой, и ты остаешься одна со своей согнутой рукой, но уже можешь дышать, панический страх отступил, и жаба в груди отпустила, и на миг может показаться, что всё не так уж плохо, тело опять наполняют тепло и покой, и в сущности, если не очень привередничать, а она терпелива, она очень терпелива, можно стерпеть и неуемную боль в костях, дрожащие движения и полный удивления звон падающих на кухонный пол фарфоровых чашек, вот только в мозгу время от времени назойливым метрономом пульсирует нелепый вопрос, вопрос без ответа — как же это со мной случилось? Как могла я так сильно, так ужасно постареть?

— Не представляю, как это, когда ты столь бесповоротно стар, — задумчиво протянул Пепинь, провожая старушку сочувственным взглядом, — и один-одинешенек тащишься на кладбище.

— Это нас не касается, — живо возразила София. — Мы молоды.

Старая, мощенная булыжником липовая аллея, ведшая от шоссе к кладбищу, опустела, и торговки, все как одна, озаботились обеденным перекусом в перерыве между рейсами автобусов, которые могли доставить очередную порцию посетителей могил. Вдоль прилавков проехала, как водится, тихоходная ржавая тележка пирожницы Эльзы, которая продавала цветочницам горячие, домашнего приготовления пирожки со шпиком и капустой, но София вежливо отказалась, хотя Пепинь, учуяв соблазнительный аромат, невольно глотал слюнки.

Тетки, медленно чавкая прореженными жизнью зубами и белесыми протезами, ели пирожки, шуршали обертками взятых из дому бутербродов и глазели на молодую парочку, которая не принимала участия в общей трапезе. Одна, слизав масло с иссохшего пальца, указала им на Софию и что-то сказала соседке на ухо, не вполне прикрытое большим, надетым набекрень бархатным беретом, оставшимся в наследство от мужа-каменотеса, что вот уже который год лежал здесь, за оградой, в регулярно загромождаемой увядшими, не годными для продажи цветами могиле, будто в миске с салатом. Обе, сцепившись вдруг локотками, захихикали как девчонки, дурачащиеся на школьной перемене.

— Не смотри на них! — София подхватила ведерко и, вспугнув воробьев, с размаху выплеснула воду на траву возле старой, обросшей лишайником деревянной ограды, за которой, словно выстроившись в очередь за супом из «Райской столовой», толпились кресты и обелиски разных размеров. — Им завидно, что у меня лучше всех берут. Я почти все распродала, даже один веночек из мха. Летом люди несут на могилы цветы, но у меня один седеющий господин уже купил веночек. Я умею обращаться с солидными клиентами. Главное — угадать их желания, — похвалилась она и враждебно повела вокруг взглядом. — А этих завидущих баб хорошо бы сжечь живьем.

— Надо поговорить с Вилли, — натужно пошутил и даже рассмеялся Пепинь, но в лице Софии не дрогнул ни один мускул.

— Софуша, деточка, — словно почуяв добычу, льстиво обратилась к ней худущая старуха с головой, обтянутой черным шелковым платком, таким тонким, что сквозь него просвечивали крашеные рыжеватые волосы хитрой лисы, заправленные за уши. Ее длинное лицо с коричневой родинкой, издали напоминавшей третий глаз, растянулось в угодливой улыбке. — Куда же матушка твоя так запропастилась, что совсем приходить перестала? Разбогатела поди?

София не ответила, лишь поджала губу и украдкой бросила исподлобья взгляд на остальных торговок.

—А мы уж забеспокоились, не померла ли, — нетерпеливо подключилась вторая, в поношенном берете творца памятников, из-под которого выбивались поседелые завитые пряди, на ночь накручиваемые на доисторические парафиновые бигуди, которые давили на череп и мешали спать, вызывая вкупе со снотворным тревожные кошмары, иллюзии возможности повернуть время вспять, вернуть хотя бы малый отсвет былой красоты, сделать упругой походку, превратившуюся в слоновью трамбовку осенней палой листвы, а то и возвратить себе легкость дыхания, ставшего мелким и частым, превращающимся ночами в мучительный, похожий на смех гиены храп с длинными паузами, переходящими в надрывный хрип, от которого она вскакивала, чтобы на миг включить ночник и глянуть на часы, стоящие в мебельной стенке, но из-за отблеска лампы на стекле час не был различим, разве что угадываем. И вот она важно стояла со своим бархатным беретом, подобная складчатому сморчку среди выращенных ею самой роз, гладиолусов и астр, измученная диабетом толстуха в наплывах жира, свисающего от самых подмышек, что студенисто колыхался, образуя вторые локти, с черными кругами под глазами, которых не скрывал наложенный на болезненно одутловатое лицо густой слой пудры. Исполненный страдания взгляд завистливо и осуждающе шарил по гибкой фигуре Софии. — Так, мож, место за столом больше не нужно? Тут и без того тесно. Пока все ужмутся...

— За место уплачено, — отрезала София, с шумом укладывая пустые жестяные ведерца в дышащую на ладан детскую коляску.

— Все мы здесь платим, не одна она, — ядовито ввернула худущая старуха, туже стягивая углы платка, ее тонкие, усохшие губы одарили Софию улыбкой ящерицы. — А ты от нас привет матушке не забудь передать, деточка!

— Уходим, — нарочито громко сказала София Пепиню. — Нет смысла дольше здесь торчать.

С колоколенки вросшей в кусты жасмина часовни зазвучали глухие удары гонга. Вяжущие как горький чай, они вплетались в розовеющее небо, и торговки привычно перекрестились. Мир праху его, аминь!

— Чистейшее лицемерие, — поморщилась София. — Думают только о деньгах, радуясь втихомолку, что вот еще одна могила, для которой будут покупать цветы. Но в самом деле странно, так поздно, и еще похороны? Быть такого не может. Здесь уже давно никого не хоронят, разве что родственников. А по звону там, похоже, старый Валентин, ~ София настороженно вслушивалась в звуки колокола. — Он один умудряется настолько вразнотык дергать. Небось налакался в очередной раз, пробрался на башню и будит мертвых. Считает себя невесть кем! Будит, старается, но лишь до тех пор, пока кладбищенский сторож не стянет его с башни и не накостыляет по шее. Потом шляется около да вокруг с разбитой мордой. Сколько раз там меняли замок, но он все как-то пролезает, потом говорит, двери сами, мол, открылись, стучащему всегда отворят. Старый паяц! Там его первая любовь лежит, вон под той кривой березой, — София указала рукой за ограду кладбища. — Говорят, сунула голову в газовую духовку и открыла кран. Не то он на ее телефонный звонок не ответил, не то на какое-то ее письмо, не то ответил, да почтальон письмо то ли потерял, то ли бросил в почтовый ящик соседней квартиры, номер попутал, в общем, не знаю, только на что-то он вовремя не откликнулся, может, не так понял случайно брошенное слово, может, разговор просто прервался, крысы провод перегрызли, а трубки он не бросал, может, что-то сказал не так, как ей хотелось или ждалось, может, вообще все зашло так далеко, что было поздно, без малейшего шанса что-либо изменить, — вздохнула София. — Уже береза выросла, а ему все неймется и неймется.

— Грустно, — сказал Пепинь.

— Скорее глупо. Такие длинные, волнистые волосы — и в газовую плиту! Говорят, они были густые и черные, как лошадиная грива, и длинные, ниже попы. Весь квартал мог взлететь на воздух от этого газа. Сколько его надо? Но все думают только о себе. Эгоисты! А этот Валентин, когда упьется, бросает тачку и лопату и давай похваляться по всем кладбищенским дорожкам, своими черными лапищами садовника показывая, докуда были у нее волосы, при этом жалобно так, совсем по-стариковски плачет. Меня раз даже по заднице шлепнул. Фуй! Поэтому я терпеть не могу здесь стоять, на кладбище нет жизни, кругом одни чудилы, а старухи все как одна спятившие. Ты слышал, как они расспрашивали меня про маму? Ты слышал? — София, нахмурившись, в упор посмотрела на Пепиня, который поспешно кивнул. — Говорить такое про живого человека! А все оттого, что дуры, сами ничего уже не соображают, насмотрелись трупов — цветами тут ничего особо не скроешь, все равно этот похоронный дух как радиация впитывается в кости, — пожаловалась она и, вдруг растеряв весь напор, добавила: — А теперь еще мать впала в тотальную депрессию. И она не выдержала. Ни с кем больше не разговаривает. Даже не знаю, что теперь со всем этим делать. Денег нет, ничего нет.

— Но я ведь тоже стараюсь заработать денег, — взволновался Пепинь. — Сколько только могу.

— Знаю, что стараешься. Но ты уж кровь больше не сдавай, хорошо? — София кончиками пальцев погладила его по щеке. — Хватит и того, что она мою высосала до последней капли.

— Не говори так! Все-таки она твоя мать.

— Ничего не могу поделать, мы всегда цапаемся, неважно из-за чего, слово за слово, и... — София обреченно покачала головой. — Только когда смотрю на эту коляску, злость немного проходит. Это моя коляска, Пепинь. Она меня в ней возила, когда я родилась. И держала в ней подле себя здесь, у кладбища, чтобы разжалобить покупателей. Одинокая мать с цветочными букетиками. Купите у одинокой матери, купите! А один раз она даже забыла меня вместе с коляской, только не тут, а у Большого кладбища. Можешь себе представить?

— Да не может быть!

— И как еще может! А прикатил меня домой Геракл. Они со старым Мессершмиттом пили пиво на могилах немецких солдат и наткнулись на меня, орущую в папоротниках, — она засмеялась. — На Большом кладбище совсем не плохо, мы же оба там детство провели.

— Играли в прятки в часовнях, — облегченно улыбнулся Пепинь. — Только я жил по другую сторону кладбища.

— Да, да, прятались, — подтвердила София. — Я еще нос зажимала, потому что там всегда воняло говном.

— Но как можно забыть ребенка?

— Ну как можно забыть? Я не знаю, как можно забыть, — София повела плечом, распахнутыми, словно невидящими глазами проводила медленно кувыркающийся лист каштана до самой земли и, помолчав, продолжила: — Она читала «Унесенные ветром», потом просто встала и пошла, уткнув нос в книгу, потому что я слишком тихо лежала. Я была очень тихим и послушным ребенком.

— Нет, ну это уже ни в какие ворота! Но если бы тебя никто не нашел, тогда я нашел бы тебя.

— Ты сам в то время был в пеленках.

— Позже, я имею в виду.

— Позже, а что позже? Позже, когда я подросла, коляску приспособили под перевозку цветов, чтобы хоть какая-то была от меня польза, — София шутливо подтолкнула его под локоть. — А ты, если хочешь, можешь повозить ее, как будто ты меня нашел.

— Она отлично сохранилась, — Пепинь взялся за некогда голубую, а теперь выцветшую пластмассовую ручку и покачал скрипучую коляску.

— Ну еще бы, — проговорила София, обращаясь скорее к себе, чем к нему. — Не знаю ни одного человека, кто бы так хорошо обращался с вещами, как моя мать. Она ведь больше живет в любовных романах, чем в реальной действительности. Дон Кихот в юбке. Поэтому у нее сплошной облом со всеми ее мужчинами.

— Мой отец тоже много читал, но они с матерью жили в полном согласии, — ответил Пепинь, легко покачивая коляску. — Правда, он читал только техническую литературу. Говорил, что в романах одно вранье.

— В том-то и дело, что мать этого не понимает, — София закатила глаза. — Всё принимает всерьез...

— Правду сказать, мне не верится, что отец умер, — Пепинь вопросительно посмотрел на Софию.

— Это потому, что он уехал в Швейцарию, — поспешила ответить она. — Моя мать как раз наоборот — вернулась. Лучше бы оставалась там, где была!

— И где же именно она была? — осторожно спросил Пепинь.

— Черт ее знает! Каждый раз рассказывает что-нибудь новое.

— Мы почти ничего не знаем о своих родителях, — раздумчиво произнес он. — Если не считать незначащих мелочей.

— Ну да, — согласилась она. — Все, что я знаю об отце, это его черный чемодан.

— Что бы там могло быть?

— Презервативов там точно не было. Но вот нам с тобой надо быть очень осторожными. Ты ведь бережешься, правда? Обещай мне, что будешь беречься!

— Да берегусь я, берегусь, — буркнул Пепинь, отводя глаза. — Сколько раз повторять!

— Молодчик! — София чмокнула его в шею, оставив ярко-красный жирный отпечаток, который сама тотчас стерла указательным пальцем с намотанным на него обслюнявленным платочком.

Старуха в большом берете, выкатив маленькие ежиные глазки, не мигая смотрела на обоих юнцов, и София, покосившись на нее, влепила Пепиню в шею еще один змеино-демонстративный чмок.

— Главное — не оставлять следов, — шепнула она Пепиню на ухо, высунутым языком слизнула поцелуй и, вызывающе отвернувшись к старухам, ядовито бросила: — А вам, теть Жень, надо бы поосторожнее со сладким. Как бы не окочурились тут всех первее.

Словно супружеская пара, они катили коляску мимо ряда цветочных столов с внезапно онемевшими торговками, что в бессловесном возмущении могли только качать головами и дырявить их обоих взглядами. София шла, заносчиво вздернув подбородок, Пепинь, сутулясь, бережно толкал коляску, будто в ней лежал малыш, а не жестяные ведерца с мятыми остатками цветов с надломленными стеблями.

В конце аллеи показался черный катафалк, трижды коротко просигналив, он плавно скользил по выгнутой булыжной мостовой им навстречу, разгоняя шуршащие осенние листья.

— Вилли, — облегченно выдохнул Пепинь, передавая Софии управление коляской.

Катафалк остановился, из кабины водителя в черном поношенном костюме и белых перчатках вышел фальшиво сияющий, гладко выбритый и до блеска умащенный кремом Вилли. Оставив настежь обитую красным бархатом дверь, он приближался, раскинув профессионально руки, словно встречая гостей на похоронах, затем снял замусоленную шелковую перчатку и, почтительно склонив голову, пожал Пепиню руку.

— Не дурачься, — сказал ему Пепинь.

— У меня труп в салоне, — с деловым видом возразил Вилли. — Надо доставить к Янчику на Бривибас, красоту навести. Я, между прочим, с Янчиком договорился, что ты с ним на пару будешь мертвецов подмалевывать. Сказал, что у тебя хорошее чувство цвета, такое оптимистичное, жизнеутверждающее. Старик, ты будешь на коне!

— Что ты ко мне привязался? — отмахивался Пепинь. — Сколько раз говорил, что не буду раскрашивать трупы!

— Старик, ты чересчур разборчив, — Вилли пошлепал стянутой перчаткой по ладони другой руки.

— Я не собираюсь красить трупы. И я просил тебя не приезжать сюда с трупом, — прошипел Пепинь. — София ведь боится.

— Скажи ей, что этот из смирных, — запротестовал Вилли, бросив взгляд на Софию, вставшую поодаль в тени лип. — Руки-ноги взрывом оторвало, из гроба не выскочит, пусть она не трясется. Будет лежать, как карточная колода, из которой вытащены все тузы.

— Я все слышу, — София подкатила коляску ближе. — Пепчик, а может все же стоит попробовать?

— Софи, ты же не хочешь, чтобы я красил покойников? — Пепинь настороженно оглядел длинный катафалк, чьи боковые окна были затянуты белыми сборчатыми занавесками.

— Только чуть-чуть, — состроив жалобную рожицу, протянула София. — Ради меня. И это все-таки лучше, нежели сдавать кровь.

— Ты справишься, Пепинь! — Вилли хлопнул перчаткой ему по плечу. — Янчик уже третий день как забухал, сейчас и пуховку не может в грабках удержать, сам запудрился вусмерть. А у того парня лицо как у младенца, ни царапинки, только и дел, что на щечки розового наложить, чтобы на похоронах выглядел, как заново родившийся.

— С ума сойти, — прошептал Пепинь, затем поглядел на Софию щенячьими глазами. — Я бы мог, Софи, поверь, но я не хочу, чтобы произведения моего искусства зарывали в землю, — он перестал сутулиться. — Я не могу опускаться так низко.

— Он не может опуститься туда, куда в конце концов опускаются все, — ухмыльнулся Вилли. — Я тебе работу больше искать не стану. Так и знай!

Он подождал ответа, но Пепинь упрямо молчал.

— С трупом я не поеду! — топнула ногой София, послав Пепиню уничтожающий взгляд.

— Ты всегда так говоришь, а потом едешь, — примиряюще сказал Вилли. — Мне нужно было забрать гроб. Я не могу вам на радость кататься порожняком. Как раз был в аэропорту, когда вы звонили, — он отпустил свободнее черный галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Чистое наказание в такую жару мотаться повсюду в костюме!

— Откуда прилетели-то? — спросил Пепинь.

— Тебе какая разница? — Вилли вытер перчаткой лоб. — Какая-то горячая точка на Востоке, где парня ухайдакали. Натовские миротворцы. В полевом госпитале был якобы в сознании, когда на грудь прицепили орден за храбрость, потому как сердце, что у быка. Даже руку в благодарность пожал офицеру, но и эту последнюю руку ему потом оттяпали, потому что началась гангрена, слишком долго лежал на солнце, пока ждал вертолета. Вообще, намучился чувак дальше некуда, мне его дружбан рассказывал, что с той же самой птичкой прибыл домой в отпуск. Ему левое яичко оторвало, а в остальном целехонек, даже смеялся, что теперь налево не сходишь, жена будет только рада.

— А нам ты зачем это рассказываешь? — с отвращением спросила София.

— Честь служить отечеству — были последние слова. А что, красивые слова, верно? — Вилли пропустил ее замечание мимо ушей. — И орден вполне ничего такой, золоченый, его скотчем прилепили к крышке гроба, чтобы не потерялся. Хотите, сорву и покажу?

— Нет! — София оттянула коляску назад.

— Женщины ничего не понимают в наградах, — сказал Пепиню Вилли.

— Я тоже не хочу видеть этот орден. Я вообще против орденов. Мне кажется, они придуманы для психопатов.

— Ты рохля, Пепинь, — сказал Вилли. — Что ты за художник, если не хочешь взглянуть правде в лицо?

— В орденах нет правды.

— Ну да, кошечки, ослики, лебеди — это теперь тема твоего творчества.

— Я должен зарабатывать, Вилли, и чего ты от меня теперь хочешь? — спросил Пепинь. — Чтобы я непременно пошел и осмотрел твой труп? Этого ты хочешь? Ну ладно, идем, открывай двери в ад!

— Ничего не выйдет. Цинковый гроб запаян, — рассмеялся Вилли, как обжуливший простака пройдоха. — Кто же возит трупы через полмира в открытых гробах.

— Шут, — сказал Пепинь и повернулся к Софии. — Иди сюда! Тебе нечего бояться, гроб запаян.

— Но он все равно будет в машине, — не приближаясь, ответила София.

— Пепинь, а у тебя однако яйца на месте, — Вилли хлопнул Пепиня по плечу белой рукой. — Мои поздравления!

— Ты о том, что почти заставил меня осмотреть труп? — Пепинь покосился на Софию. — Я могу хоть сто таких трупов пересмотреть.

— Хрен с ним, с трупом. Поздравления с тем, что и София в положении! — Вилли кивнул на детскую коляску. — Вот Бетти порадуется!

— Ни в каком я не в положении! — София снова топнула ногой, наколов на тонкий каблучок красный кленовый лист, который зло и безуспешно силилась стряхнуть. — Что с вами всеми сегодня творится? Ненормальные! — нагнувшись, она сдернула его пальцами.

— Так чего же ты разгуливаешь тут с детской коляской? — помахал перчаткой Вилли. — Разве вы оба не тренируетесь в катании малыша?

— Идиот, — прошипела София. — Будто сам не знаешь, что это за коляска.

— Я, между прочим, как раз сегодня собирался купить коляску, — сказал Пепиню Вилли, — но не вышло.

— Можешь эту забрать! — София в сердцах толкнула коляску к нему. — Раз тебе так сильно надо.

— Вы сорвали меня с трассы только затем, чтобы показать эту ретро-мышеловку? — Вилли обошел коляску по кругу.

— Не сказать, чтобы за этим, — протянул Пепинь. — Но вообще-то ретро сейчас в моде. Сам говорил, что модерновые гробы неважно расходятся.

— Ну ты сравнил, — хмыкнул Вилли. — Капитальный новый дубовый гроб с золотыми ножками и этот садок?

— Это тебе не садок! — бросилась в нападение София. — Меня в ней мама возила, когда я была маленькой. Это чудесная, просто безупречная коляска!

— На такой можно объехать вокруг света, — подлил масла Пепинь.

— И как ты себя в ней чувствовала? — спросил Вилли у Софии..— Спинку не давило? Чуть покачают — сразу баиньки?

— Не жаловалась, — отрезала та.

— В ней сильно трясет?

— Ты что, сам не видишь, какие у нее рессоры? — спросил Пепинь.

— Ты часто делала в ней пи-пи? — не унимался Вилли.

— Не чаще, чем другие дети.

— Ну хорошо, — сказал Вилли, — но разве вам самим эта коляска ничуть не нужна?

— Думаю, нет, — Пепинь почти по самые локти засунул руки в карманы брюк.

— Что мы, кролики, что ли? — София презрительно перевела взгляд на полуголые ветви липы.

— Сэкономишь кучу денег, — продолжал соблазнять Пепинь.

— Так-то оно так, у дареной коляски зассанный матрас не нюхают,—покладисто ответил Вилли, подчеркнуто бесстрастно воззрившись на Пепиня, который, не выдержав дружеского взгляда, отвернулся. Некоторое время они стояли, обступив коляску, и молчали, будто над открытой могилой. София хмуро разглядывала поросшие мхом памятники за решеткой ограды, а Пепинь так напряженно впился глазами в булыжники аллеи, словно в мыслях сортировал их и складывал прямыми рядами, Вилли же неторопливо закурил сигарету и пускал фирменные кольца дыма.

— Так ты берешь коляску или нет? — жестко спросила София.

— Правду сказать, она совершенно скособочилась, — критически заметил Вилли, выпустив через ноздри дым, тонкой синеватой струйкой скользнувший вдоль уха.

— У люльки идеальная форма сушеной сливы, — вступился Пепинь. — Это я как художник говорю.

— Мама говорила, что это коляска для девочек, — непроизвольно проведя рукой по животу и потуже затянув узкий черный кожаный поясок, добавила София. — Теперь-то штампуют только унисекс.

— Это еще что? — Вилли поперхнулся дымом и, откашлявшись, выдавил сипло: — Коляска для кастратов, что ли? Такая мне не нужна.

— Да не для кастратов. Сам посмотри, как женственно выгнуты спицы! Где ты в наше время найдешь такую? — спросил Пепинь. — Будет твоя Аспазия раскатывать как маленькая госпожа, и в парке все хипстерские мамаши будут завидовать Бетти.

— Заржавели твои хваленые спицы, — пробурчал Вилли и, нагнувшись, сбил о спицу пепел с сигареты.

— Я тебе покрашу их розовым, — предложил Пепинь. — Могу и всю коляску покрасить.

— А розовое не будет немного банально? — Вилли распрямился и свободной рукой поправил отвороты пиджака. — Бетти такая утонченная, не знаю, что она скажет.

София сморщилась, будто нюхнула нашатыря.

— Бетти любит антикварные вещи, — продолжал агитацию Пепинь. — У нее дома уже есть керосиновая лампа.

— Это нам оставила тетя Берта, которую доконал Элмор, — уточнил Вилли и подмигнул Пепиню. — Лампа с романтикой, если что. Тетя ожидала третьей мировой войны и не хотела, чтобы племянница в Риге оставалась во тьме, когда начнется. Мы с Бетти уже запаслись керосином и консервами. Трупы из горячих точек валом валят. Еще немного — и рванет на всю катушку.

— Вот и будет у вас антикварная коляска на случай войны, — радостно подхватил Пепинь. — Только в розовое тогда не стоит красить. Чернослив меньше привлекает внимание снайперов.

— Лишь бы не утруждать себя? — ухмыльнулся Вилли. — Я только одного не пойму, почему вы разговариваете со мной, как с каким-то Буратино, которого ведут на расстрел? За последнего дурня меня держите.

— Ну зачем ты сразу так? — растерянно выдавил Пепинь.

— Я вас обоих насквозь вижу, — Вилли щелчком отправил окурок в привядшую траву. — И кончайте со своей инвалидной коляской! Вы мне ее ни в жизнь не впарите. На такой только трупики младенцев в морг возить. Лучше говорите ясно и без фокусов, что вам от меня надо?

— Только не заводись, про снайперов я пошутил, — Пепинь, сдаваясь, выставил перед Вилли обе ладони. — У нас большие проблемы.

— Сейчас это просто цветочная тележка, — отчужденно сказала София.

— Да что ты? — съехидничал Вилли. — Как же я не заметил этих пустых ведерок!

— А что, издеваться обязательно, да? Прекрасно знаешь, что это мамина цветочная тележка, но мама больше не будет торговать. Она говорит, что заниматься этим без души нельзя.

— Потому что в каждое дело надо вкладывать душу, — добавил Пепинь.

— Это я знаю. А в чем проблема? — спросил Вилли.

— У мамы больше нет души. Накрылась ее душа. Маме велели выдохнуть ее в бутылку от колы, завернуть пробку и положить на полку. Там целая полка душ.

— А ты сама не с полки рухнула? — спросил Вилли.

— Вилли, ну что ты таращишься, как недоделанный? — спросил Пепинь. — Мать Софии заложила свою бессмертную душу в какой-то вшивый ломбард.

— И это все?

— Вот потому я всю неделю тут одна торгую, чтобы хоть что-нибудь наскрести, — объяснила София. — Чтобы выкупить ее, эту ее измученную душу. Пепинь, бедняга, даже кровь сдавал.

— Я еще и Бременских музыкантов продал, — словно оправдываясь, пробормотал Пепинь.

— Да кто ж в наше время не закладывал душу? — патетически изрек Вилли. — Мир лишь на том и держится, что все заложено-перезаложено! Вы оба точно дети малые. У меня в кузове лежит чувак, который душу на штампованную блямбу променял. Могильщик Иоська только что левую почку продал, и ничего, роет ямы как трактор, даже глубже, чем до того. Все диву даются, как ему удалось такую пропитую почку немецким докторам втюхать. Теперь катается как почка в масле, а на работу катит на новом мопеде. И еще хвалится, мол, кончатся бабки — вторую продаст.

— А мама за мелочь! — не выдержала София. — В том-то и беда. За какие-то жалкие гроши.

— Деньги есть деньги, — рассудительно произнес Вилли. — Где такие кредиты можно достать? Может, я тоже хотел бы.

— И они еще собираются стать отцами, — сказала София. — Чего вообще можно хотеть от мужчин?

— Взяли бы новую коляску в кредит. Покупай сегодня, плати завтра, — мечтательно протянул Вилли. — А с чего ее так колбасит?

— Говорю же, ее мать на полном серьезе заложила душу, — сказал Пепинь.

— Избавить тело от этого настырного паразита? Самая что ни на есть безвредная акция, — усмехнулся Вилли. — С душой ведь ничего не сделается! Как червяк — яблоко, она прогрызает тело, а затем спокойнехонько вылетает в трубу.

— Как бы то ни было, мы все же хотим ее выкупить, — не отступался Пепинь. — Есть у тебя свободные деньги? Время идет, маме уже включен счетчик.

— Счетчик души? — уточнил Вилли. — Под какой процент?

— Десять процентов в день, — ответила София.

— Надо было поторговаться, скостить проценты, — наставительно сказал Вилли. — Десять многовато для одной души.

— Теперь об этом поздно говорить, — заметил Пепинь. — У тебя есть деньги?

— Сегодня у меня только труп.

— Труп нам не годится, — сказал Пепинь.

— С трупом мы дальше кладбища не уедем, — София резко развернулась к Пепиню. — Я же тебе говорила, он только треплется!

— Я бы не покупал кукленка для Аспазии, кабы знал, что такое дело, — немного отступив, оправдывался Вилли, затем, глупо улыбаясь, вынул из кармана и потряс в воздухе клетчатым тряпичным зайчиком с красными пластмассовыми глазами на нитяных ножках, при каждом движении косившими под слабоумного. — Возле аэропорта купил за пятерку у какой-то оборванки в красном платке. Охранники как раз выгнали ее за торговлю в неразрешенном месте, и ей некуда было деваться со своими зайчиками. Она чуть под колеса мне не попала, хорошо, затормозить успел, иначе было бы у меня в кузове два трупа. Неслась, точно слепая курица к причастию, закрыв лицо связкой зайцев, растянулась на капоте и застыла как убитая. Уж думал, кранты ей, ан нет, очухалась. Я вышел и выматерил ее под орех, но тут гляжу, а зайчики-то ничего себе, такие веселые, жизнерадостные. Поторговался и взял лучшего. Она, правда, не сильно упиралась, сразу за пятерку отдала.

— Пятерка все равно бы не спасла, — Пепинь потер подбородок.

— И ведь осмелилась меня упрекнуть за то, что не задавил насмерть, — продолжал Вилли. — Я сказал, что у меня на борту уже есть труп, двум не хватит места. Люди считают, что раз ездишь на катафалке, ты можешь разрешить все их проблемы.

— Скажите пожалуйста, зайчика он купил! — не стерпела София. — У меня в детстве вообще не было никаких зайчиков.

— Не завидуй! Ты своего шоколадного зайца уже съела, — напомнил Вилли, осторожно, за ушки, опуская зайчика обратно в боковой карман пиджака.

— Придержи язык! Тебя бабушка баловала. А я сама делала себе игрушки! — с надрывом выкрикнула София. — Всем во дворе нравились мои куклы и замки из песка. И мои веночки из одуванчиков, и все вокруг было таким ослепительно желтым. Я вовсе не дальтоник, как она вообразила. Все меня хвалили. Особенно Геракл и даже крысья старуха. Я хотела поступить в среднюю школу прикладного искусства, а она сказала, что я не потяну. Дескать, там надо покупать много материалов и вообще... Что я ничего не могу. Что я не справлюсь. И что нет денег. И я должна помогать торговать. А я не собираюсь всю жизнь сидеть за кассой супермаркета! Это не для меня. Взяла бы лучше кредит и отправила меня учиться, потому что я бы справилась. Справилась бы! Но никуда не отправилась. Никуда... А могла бы! Я ведь тоже могла кем-то стать, — она повела вокруг отчаявшимся взглядом.

— Но ведь же есть... ты есть.

— Только и всего, что есть, — холодно рассмеялась София. — Вечно она хотела решать за меня, потому что у самой ничего не вышло. Менять умирающим вонючие горшки — вот все, что она умеет, если не считать жалкую торговлишку. А я, может, могла бы пойти в балетную школу. И танцевала бы сейчас на сцене в Опере, а не торчала у входа на кладбище с вянущими пучками цветов. Я бы танцевала партию Джульетты. Или хотя бы танец маленьких лебедей в кордебалете... Я могла бы быть самой первой в той четверке маленьких лебедей. Вела бы всех вперед. Потому что я умею начинать с левой ноги. Притом никогда не ошибаюсь. Поэтому меня в школе всегда ставили первой в строю, ведь начинать маршировать надо было с левой. Вы же помните, правда? — она осмотрелась. — Помните? Левой, левой...

— Раз, два, три, — Вилли загибал один за другим пальцы в такт.

— Да, да, точно! Мы ходили гуськом.

— Лебедьком, — с легкой усмешкой поправил Вилли.

— Только не сбивай ее, — тихо сказал ему Пепинь.

— И все дороги в жизни открыты, так говорила нам классная руководительница, — продолжала София, уставившись вдаль стеклянными невидящими глазами. — И что мы можем шагать по ним. И классной никогда не было стыдно за меня, она могла положиться на меня в том, что я правильно начну шаг. С левой ноги... Ну, хотя бы в этом, если ни в чем другом, — она жалобно взглянула на Пепиня. — Ты даже не знаешь, Пепчик, как хорошо я танцую. Если бы ты видел, как я танцую, у тебя язык бы отнялся.

— У меня все время путается левая с правой, — сказал Пепинь. — Я никогда не смог бы как ты, Софи. Начинать с левой — это фантастика!

— Вот только у меня такое чувство, будто я каждое утро встаю с левой ноги. — София примолкла.

— Ну зачем сразу так? — Пепинь растерянно протянул к ней руки.

— Ты невозможно наивен, — девушка бросила на него пасмурный взгляд. — Кто я в твоем представлении? Ты ничего обо мне не знаешь! А я могла бы работать в кукольном театре, я ведь могла бы делать кукол. Стать кукольной мастерицей. Мне так нравится запах клея и разные деревянные щепочки, нравится работать руками, я бы шила куколкам платья...

— Скажи ей, чтобы перестала, — обратился Вилли к Пепиню, — или я уезжаю. Если тот цинковый гроб на жаре откроется, нам всем хана. Задохнемся.

— Софи, пожалуйста... — Пепинь обнял девушку за плечи.

— Я и так задыхаюсь. Я уже давно задохнулась, — София вырвалась и сделала шаг назад. — А ведь я могла бы стать — да хоть бы президентшей банка. Ездила бы на работу в большом белом мерседесе в изысканном костюме с кожаным дипломатом, а в нем важные бумаги и кредитные карточки. И у меня была бы сумочка «Биркин», чтобы ходить на банкеты. И в ней тоже были бы важные бумаги. А она сказала — незачем учиться, жизнь сама научит, и что надо помогать продавать эти чертовы цветы, которые бомжи все равно соберут, чтобы загнать по второму разу.

— Но ты ведь уже работала с бумагами, — Пепинь попытался приблизиться, но София загородилась коляской.

— Это были маловажные бумаги! А я могла бы стать бизнес-консультантом.

— И что бы такое ты консультировала? — с усмешкой спросил Вилли.

София, сглотнув, огляделась. С деревьев без ветра падали листья, один за другим они отрывались и гипнотически медленно планировали между ветвями, пока с тихим шелестом не ложились на уже опавшие, умершие листья.

— Как потратить деньги! — выпалила она. — Этого эти крутые совершенно не умеют. Если б вы знали, до чего они жадны! Девочкам чашки кофе не поставят. Свинячьи морды, сволочи и кретины!

— Но ты же так здорово торговала, — нелепо жестикулируя, старался воодушевить ее Пепинь. — У тебя покупают. Сама говорила, что у тебя хорошо выходит.

— Да, мне и вправду казалось — что-то выйдет... даже из меня, — она обессиленно поникла над коляской. Опершись локтями о стенки, зажала руками уши, потом глаза и снова уши. — Не смотрите на меня!

— У тебя все выйдет, Софи, — виновато бубнил Пепинь.

— Но ничего не вышло, — отрешенно заключила она и бросила на Пепиня по-детски укоризненный взгляд. — Если бы хоть ты не обращался со мной, как с резиновой куклой...

София рванулась и вкатила коляску на газон до самой кладбищенской ограды.

— Я проклинаю это кладбище и все, что с ним связано! Она хотела распять меня на кресте, но у нее ничего не вышло! Заткнись и не садись не в свою коляску, да? — она зло погрозила кулаком гранитным памятникам. — Ненавижу! — раскидав ногой прильнувший к ограде иссохший мох, она повернула назад и громко позвала: — Вилли!

— Ну чего опять вопишь? Смотри каблуки не обломай! Потом сама выть будешь.

— Ради бога, размажь этот драндулет по асфальту! — София разбежалась и резким толчком выпихнула коляску обратно. Слетая с тротуара, та перекосилась и опрокинулась перед катафалком. Ржавые спицы и стертые шины замельтешили под краснеющим вечерним солнцем. Жестяные ведерца, выплескивая воду с цветочными останками, продребезжали по булыжнику до середины мостовой, и Вилли с Пепинем, быстро переглянувшись, бросились их собирать.

— Я к ним больше не прикоснусь! — неумело сплюнула им вслед София. — С этим покончено.

— А как же ты будешь торговать?

— Я больше не буду торговать.

— Ну ладно, ладно, уговорила, — Вилли вкатил коляску обратно на тротуар. — Я ее забираю. Только перестань психовать! Моя бабушка говорила, что нервы надо беречь. Бетти нравятся антикварные вещи, и коляска, правду сказать, в хорошем состоянии, — рассуждал Вилли, ставя ее рядом с цинковым гробом. Затем собрал с мостовой рассыпавшиеся цветы, укоротил стебли, разложил веером на крышке гроба и захлопнул заднюю дверцу. — Парень неожиданно удостоился цветов. Наверно, в рубашке родился.

— И что мне теперь делать? — София закусила согнутый большой палец.

— В машину садись, дурная коза! — рявкнул Вилли. Затем обернулся к Пепиню. — Спицы сделаешь голубыми.

— Как скажешь, — ответил Пепинь, под локти задвигая внезапно притихшую Софию в кабину.

— Голубой — цвет надежды, так говорит Бетти, — Вилли, устроившись на месте водителя, пытался завести мотор, но тот лишь неохотно кряхтел, и длинный черный лимузин содрогался в рвотных приступах, как будто труп в кузове, восстав из гроба, рвался на свободу.

— Мне страшно, — Софию передернуло.

— Этот трупоезд однажды сам сдохнет, — Вилли крепче впился пальцами в руль. — Сколько раз достойные и пунктуальные покойники опаздывали из-за него на свои похороны. Ты, старый стервятник, шевелись же наконец! — ругался он, выжимая педаль газа, покуда машина через силу не стронулась с места. Поудобнее устроившись между парнями, София повернула к себе зеркало заднего вида и начала приводить в порядок волосы.

— Оставь зеркало в покое! — Вилли вернул его на место. — Где эта контора заимодавцев?

— На улице Индрану, — тотчас ответила она. — Но у нас денег не хватает.

— Постращаем трупом, — сказал Вилли. — Может, скидку дадут.

— Это рядом, за Большим кладбищем, — услужливо подсказал Пепинь.

— Не учи ученого! Сам знаю, где эта улица. Там одна молодая женщина не так давно себе вены вскрыла, а перед тем отравила, а то и задушила своего сосунка, — он сделал щель в окне, чтобы выпустить клуб дыма. — Черт его знает, чем, кто и как, но только малыш лежал в кроватке под погремушками сине-желтыи и остывший, закапан слезами и расплывшейся тушью для ресниц, заляпан трясущимися пальцами. Видно, что с отчаянья порядком потискан, круглые щеки крест-накрест зацелованы косыми, красными штемпелями помады, живого места не найти. Куда там! Словно раздутый и полный упреков протокол, он лежал, заботливо укутан в чистые пеленки и, как рождественский подарок, перевязан широкой розовой лентой с белой надписью «Эстер — пати-герл». Эта лента резала глаза и как-то совершенно не подходила серьезному ребенку, который смирно лежал в деревянной кроватке рядом с засохшей елочкой, украшенной белыми комочками ваты, с выгоревшими под корень свечками и парой отверделых конфет, которые висели на осыпавшихся от малейшего прикосновения ветках.

— Так бывает, когда на вечеринках не берегутся, — презрительно усмехнулась София, — вот и залетают.

— Бедный малыш...

— Тупень, — скривилась София, — могла же спокойно отнести в бэби-бокс.

— За что его так? — спросил у Вилли Пепинь.

— Да все за то же, Пепинь, — ответил Вилли. — Соседи снизу позвонили, что с хрустальной люстры кровь Иисуса капает прямо на страницы Библии, которую они ужасно громко читали друг для друга по вечерам. Такая полуглухая, сработавшаяся на износ, но заводная парочка, читают друг другу вслух, оба почти ничего не слышат, но все равно читают. И когда кровь залила Ветхий Завет, началась жуткая истерика с сердцебиениями и валерьянкой. Они решили, что настал их час, Господь призывает к себе. Старик понесся в ванную бриться, чтобы не стыдно было предстать пред лицом Божиим, а старуха принялась рыться в картонных коробках, разыскивая свое бог весть сколько лет назад спрятанное, изъеденное молью венчальное платье, но, как женщина рациональная, прежде позвонила в скорую. Сказала, чтобы ехали за ними, потому как оба со старым тронулись умом. Так они и встретили скорую в дверях, взявшись за руки, она — сухая тростинка в наряде невесты — и он, отъевшийся мопс, наполовину выбритый, с полотенцем через плечо и намыленной физией. Пускай везут их в рай, любовь, мол, сильнее смерти. У обоих кресты на шеях и аллилуйя на устах. Словом, тотальный фейрам. Абзац. И еще две таксы, тоже будто глухие, лаяли и никого не хотели впускать в квартиру. Стояли насмерть. Покусали Освальда, который каждые сутки через трое подхалтуривал на скорой, чтобы контора держала руку на пульсе у трупов. Бизнес. Освальд все три месяца вплоть до асфальтового катка дрожал в страхе перед бешенством, гляделся в кочегарке в закопченное зеркало, не покажется ли пена в уголках рта.

— Что-то невообразимое...

— Та девица подрабатывала в магазине секонд-хенда, — продолжал Вилли. — Когда лавочка обанкротилась, это и стало последней каплей. Люди-то нынче избаловались, новые вещи покупают, чем и доводят человека до самоубийства. Кстати, — он поглядел на Софию, — на что твоя маман брала тот кредит?

— На тостер, — сказала София и зашлась в диком хохоте, колотясь головой о переднюю панель салона.

— Ты только не описайся, — сказал Вилли. — Заложила душу, чтобы получить тостер?

— Все остальное уже было заложено, абсолютно всё. Даже пони. Оба два, маленькие, гривастые бедняжки. С всей тележкой и ангелочками. Ну как так можно?

— Я нарисую тебе новых пони, — вызвался Пепинь.

— Мне не нужны новые пони, — уныло протянула София. — Мне нужны мои старые. Я хочу тех же самых. И немедленно.

— Ты не можешь иметь все, что хочется, — ответил Вилли. — Так моя бабушка говорила.

— Сама знаю! Но мама должна была подумать и обо мне хоть немного.

— О тебе пусть теперь Пепинь думает, — сказал Вилли.

— Он рисует, — ответила София.

— Я же думаю, — Пепинь распрямился и обнял ее за плечи.

— Но почему именно тостер? — спросил Вилли.

— Ну как почему? — переспросила София. — Хулио требовал тосты в постель вместе с утренним кофе.

— Этот идиот Хулио? — спросил Вилли, — Да кто он такой, чтобы вообще что-то требовать...

— В том-то и дело, что он — никто. Полный ноль!

Вилли недоуменно покосился на Софию.

— Один ничтожный вонючий негр, вот кто, — ее рот скривился. — Всю жизнь маман орала, чтобы я никогда не путалась с неграми, грозила, что убьет, если увидит меня с черным, а сейчас сама хуже последнего дальтоника, черное от белого не отличает. Втюрилась, как девчонка.

— Мы с Бетти тоже по утрам едим тосты, — сказал Вилли. — В постели они вкуснее всего.

— Но Бетти не может быть твоей матерью, — она зло сверкнула глазами.

— Ты сдурела? — Вилли затормозил так резко, что всех швырнуло вперед. — С чего бы ей быть моей матерью?

— Хулио моложе меня. Почти на год, — конфузливо призналась София. — Я и то была для нее поздним ребенком. Родила меня порядком за сорок. Мне было стыдно, когда она приходила за мной в школу, такая старая, с морщинами, а у других мамы были молодые. Это было так нелепо, да еще этот ее старомодный плащ с огромными отворотами, которые трепыхались на ветру, как летучие мыши. Она и сейчас его носит. Она ведь в бабушки годится этому Хулио. Это просто чудовищно, кошмарно и гнусно! Ну как так можно?

— Может, у этого негритоса некрофильские наклонности? — предположил Вилли. — У нас в часовне работал один такой и был со скандалом уволен.

— Не пори чушь! — прикрикнул на Вилли Пепинь и крепче обнял Софию. — Твоя мама еще хоть куда. Выглядит просто великолепно. Очень красивая, элегантная женщина.

— Ты же ее никогда не видел, — София оттолкнула его плечом.

— Ты показывала фото.

— Этой карточке сто лет. Она давно уже не такая.

— В душе мы не меняемся, — сказал Пепинь.

— Ее душа в ломбарде, — София прикусила губу.

— Мы ее выкупим.

— Отстань ты от меня, наконец! — сердито отмахивалась она. — Будто я не знаю, какая она по правде.

— По правде мы ничего не знаем, — обиженно пробормотал Пепинь, отворачиваясь к окну,

— Душа за тостер, — задумчиво, словно пробуя на вкус свежеподжаренный тост, прикидывал Вилли. — Наверное, не вполне адекватно, а?

— Ну, а я о чем твержу! — взорвалась София. — Ходит кругом как сонная муха, при этом возбуждена и раскрашена, как старая дура, на случай, если он вдруг появится. Ждет под окном почтальона, ждет, когда Хулио напишет ей письмо, а он не пишет. Поругалась с почтальоном, сорвала с него сумку и провела ревизию, мол, он нарочно письма не отдает. И Геракл получил в ряшку за компашку. Прочла в какой-то газете, что один почтарь из лени бросал почту в мусорный контейнер, и совсем съехала с кадушек. Побежала на почту жаловаться. Оттуда ее со скандалом выгнали. Нет, ну вообще... Все пошло наперекосяк из-за этого Хулио. Она квартиру заложила, чтобы на пару недель съездить в Испанию, пожить в шикарной гостинице и попить текилы с этим мелким уродом. Ведь он, видите ли, не видел корриду! Ему не только тосты в постель на завтрак, ему еще и корриду завтра подавай!

— Я против убийства животных таким способом, — удрученно проговорил Пепинь.

— Чего еще можно требовать от дикаря? — вибрирующим фальцетом выкрикнула София.

— А мне нравится, у твоей мамы есть размах, — одобрил Вилли.

— Какой там размах! Когда деньги кончились, он взошел на белоснежный паром и один отбыл в свою черную Африку, — возразила София. — А мама застыла в слезах на берегу Гибралтара. Махала, говорит, вслед тому кораблю розовой бумажной салфеткой, пока он не скрылся за горизонтом, оставив ей лишь синее небо, сливающееся с бирюзовым морем, да черные, воняющие водорослями портовые сваи под ногами. А потом она без денег, абсолютно без ничего целый месяц шла пешком из Испании домой.

— Пешком? — недоверчиво переспросил Вилли.

— Кое-где и автостопом, но в основном босиком по асфальту, — кивком подтвердила София. — Потому что этот ублюдок продал на местной барахолке ее единственную обувь — босоножки на пробке, чтобы купить себе мороженого с изюмом. День был жаркий, и ему захотелось освежиться. У меня в голове не укладывается, как мама позволила, чтобы ее раздели догола, будто Золушку какую-то! — ее голос на миг как будто смягчился, затем она тяжело вздохнула и умолкла.

— От любви, — еле слышно проговорил про себя Пепинь, глядя в окно на скользящие мимо дома, стекла которых слепяще рябили в глазах.

— Но не такой ценой, — резко возразила София. — Нельзя же вот так — взять и отдать все. Разве себе самой ничего не надо оставить?

— Не надо, — сказал Пепинь.

— Ерунда! В Валенсии в сорокаградусную жару персики собирала и где только еще ни вкалывала по дороге через Францию и Германию, чтобы с голоду не умереть. Под конец в каком-то консульстве сжалились над ней и купили билет на автобус до Риги.

— Бетти обожает персики, — сказал Вилли и улыбнулся. — Она у меня сама как наливной персик.

— Я спросила у нее — зачем им вообще понадобилось уезжать? И знаешь, что она ответила? Якобы Геракл крепко побил Хулио. Подстерег в коридоре у сортира, хотел даже в говнояме утопить, но, к счастью, не смог просунуть его в дыру, которую сам же и заузил, когда я была маленькая, чтобы ребенок случайно не провалился.

— Стало быть, ты спасла ему жизнь, — уважительно Вилли.

— Увы, так получается, — с сожалением признала София. — Зато Геракл расплющил Хулио его и без того плоский нос и орал, что выпустит ему кишки по коридору из конца в конец, если он не оставит маму в покое. Старый ревнивый боевой бык! Весь коридор был залит кровью.

— Но Геракл молодец, — оценил Вилли. — Этим мигрантам надо давать в репу, чтобы не строили тут из себя невесть что.

— Тогда Хулио сказал, что перед свадьбой хочет показать маму своим родителям и что надо ехать в Африку. Но сперва выкачал из нее все, что было...

— Включая душу, — вставил Пепинь.

— К тому же задешево, — сказала София. — Вместе с пени нам надо двести пятьдесят пять латов. Пока есть только тридцать восемь.

— Дурят нас, как малых ежиков, — Вилли правил одной рукой, другой почесывая в затылке.

— Почему мы выезжаем из Риги? — встрепенулся Пепинь. — Улица Индрану в обратную сторону.

— Чувак в цинковом гробу ни разу не видал моря, — сказал Вилли. — Отвезем на Белую дюну, покажем. Чудо морское из Вараклян, но факт — моря не видал, мать по телефону плакала, единственный сын и так далее, никого у нее больше нет. Сама в больнице с инсультом после этого, один глаз вообще закрылся и рот скривило, пока я пилил туда, чтобы бумаги подписать, левой рукой, а то правая поленом полено... Накарябала какую-то закорючку. Деньги за кремацию я попросил авансом. Разумеется, весьма солидно и вежливо, потому что реанимация — это не лучшее место для давления на клиента. Надо смотреть на монитор, на эту скачущую линию жизни. Если начинает дергаться сильней или выпрямляется, то нужно немного помолчать. Главное — не перегнуть палку. И я даже не настаивал, только сказал, что хорошо бы все уладить тут же на месте, потому что если улажено, то улажено, и можно больше не волноваться, что в ее ситуации было бы совершенно излишним, потому что ей никак нельзя волноваться, тем более о деньгах, и мы оба переглянулись, она улыбнулась и смотрела на меня блестящим глазом, словно из глубины пропасти, как бы удаляясь и одновременно приближаясь, и снова удаляясь, и тогда она сказала, что заплатит за две кремации, и просила, чтобы я обо всем позаботился, если с ней что-то случится, и я, конечно, сказал, что ничего с ней не случится, что это только формальность, каприз начальника похоронной конторы, потому что он идиот, которому всегда мало, и тогда она сказала, чтобы я больше не разговаривал, а подал ей сумочку с кошельком, — Вилли замолчал и на миг отпустил руль. — Ну не могу я кремировать за красивые глаза! — Он хлопнул запястьями по рулевой баранке. — Ты знаешь, во сколько нынче обходится газ?

— Не знаю, — ответил Пепинь.

— Пепинь ведь о деньгах не думает, — с горечью заметила София.

— Получилось два зайца одним выстрелом, и то польза, — продолжал Вилли. — Это вопрос выживания. Знаешь, как трудно сейчас заполучить покойника? Похоронных контор развелось больше, чем червей на дохлой кошке, всем никогда не хватит, надо бороться за каждый труп, мне просто повезло, что я первым добрался до аэропорта. Янчик тоже по ночам подхалтуривает шофером на скорой, чтобы перехватить тех, кто умирает на полпути.

— На каком еще полпути? — спросил Пепинь.

— Никто ведь не думает, что он уже в конце пути, — ответил Вилли. — Махнем на Белую дюну! Заодно позагораем. Машину тоже надо проветрить, этот приторный дух все-таки впитывается в мягкую обивку.

— Я не стану загорать вместе с трупом, — заявила, жеманясь, София.

— А я вот поброжу по воде, — сказал Пепинь. — Янтарь поищу.

— Смотри не утопни, — деловито предостерег его Вилли и обратился к Софии. — А ты заодно сплетешь солдату венок из еловых ветвей.

— Не буду я ему плести никаких венков! И у меня нет с собой купальника.

— Можем все забежать голышом, — предложил Вилли. — Я знаю одно тихое местечко на речке Инчупе.

— Голым я не побегу, — застеснялся Пепинь.

— А если я побегу, тоже нет? — с вызовом спросила София.

— А как же мамина душа? — поспешно сморгнул Пепинь.

— Подождет, — жестко стиснула рот София.

Длинный черный автомобиль, превышая разрешенную скорость, несся по шоссе в направлении Саулкрасты. Дорожный полицейский выскочил из-за прикрытия молодых елочек и уже поднял было жезл, но, смекнув, что имеет дело с катафалком, неуверенно опустил его.

— Обломись, гад! — возликовал Вилли.

Глава десятая

ВЫШИВКА КРЕСТОМ

Улица Индрану уткнулась в Большое кладбище и прервалась, словно короткая и нескладная линия жизни на ладони города. Впереди, тесно сомкнув кроны, стерегли вечный сумрак столетние кладбищенские деревья. Ряд гранитных столбиков, набранных с миру по нитке с различных захоронений и криво воткнутых в землю, ограничивал парк, грубо ампутируя окончание улицы, которая, казалось бы, могла продолжаться, но как-то вдруг оборвалась, нежданно и не в том месте. Здесь, в тупике и в удалении от транспортных шумов улицы Бривибас, вновь настаивалась почти деревенская тишь, летали и щебетали птицы, пахло вянущей травой и сырыми могилами, едва уловимый дух праха был повсюду, поднимаясь из заброшенных усыпальниц, ни с чем не сравнимый и неуютно намекающий. Пепинь сделал еще несколько шагов вправо, вдоль вросших в траву столбиков, пытаясь разглядеть памятник девушке, что стоял неподалеку, почти рядом, однако полностью скрытый деревьями.

— И что дальше? — обернулся он к Вилли и Софии.

— Наверное, мимо прошли, — всматриваясь в серые фасады домов, сказал Вилли.

Улица за спиной была пуста, точно вымерла, если не считать нескольких рыжеватых котов, мелькавших в насаждениях то тут, то там, да банановой корки, которую прикованный тяжкой болезнью к кроватке ребенок, смертельно бледный, слишком надолго забытый один в комнате, молча глотая слезы от мучительной скуки, выбросил в окно, чтобы услышать, как она кувыркнется и шлепнется об асфальт, я ведь, мол, тоже пока еще здесь.

— Мать сказала, что этот ломбард где-то поблизости, но теперь из нее ничего путного уже не вытянешь, — София тоже остановилась, покусывая уголком рта влажную, солоноватую после моря прядь волос. — Чуть ли не в подвале.

— Это тут, — позвал из ближнего двора хриплый прокуренный голос. — Если вы ищете контору по приему душ.

— Да, ищем, — София сначала одним глазком заглянула за угол, потом осторожно сунула нос во двор. Там, опершись внушительным задом о багажник желтой «волги», освещенный краснеющим закатным солнцем, выпускающим меж фасадов окрестных домов свое узкое щупальце, огромной рассеченной грушей стоял курчавый шофер такси, по пояс еще облитый ярким светом, в то время как ноги его уже тонули в мрачной тени, и вертел на пальце цепочку с прицепленной к ней связкой звенящих ключей.

— Вы все-таки остались в живых, — первым войдя в песчаный двор, почтительно сказал Вилли.

— Побывал в коме, — шофер оторвал задницу от волги, и та облегченно всплеснула боками, будто живая. — А контора эта закрыта, обанкротилась.

— Как обанкротилась? — София осмотрела надпись «Ломбард 24 часа» на кирпичной стене над пыльными, до половины сидящими как бы в бетонном окопе окнами, затем подошла к крест-накрест заколоченной парой досок двери в полуподвал, куда вели три оббитые ступени. Стены дома выдавливали из себя скопленное за день солнечное тепло. На двери виднелась небрежно нацарапанная выцветшая записка «Вернусь через 10 мин!!!»

— Тут написано, что они вернутся, — София, сойдя вниз, постучала по желтому листочку и через плечо вопросительно посмотрела на шофера.

— Оно там уже целую вечность висит, — шофер перестал крутить связку ключей. — Неудачный бизнес.

— И как же мне теперь выкупить мамину душу?

— А никак, — беззаботно ответил шофер.

София села на ступеньки, полностью утонув в тени и обхватила влажную голову руками.

— Софи, там грязно, — Пепинь протянул к ней руку.

— Знаю.

— А ведь я уговаривал вас не лезть на второй этаж, да еще по водосточной трубе, — сказал Вилли. — С вашим-то весом!

— Да, труба оторвалась, но в дверь она меня ни за что не впустила бы, — благодушно ответил шофер. — Единственная надежда — оставленное открытым окно.

— Да, окно надежды всегда открыто, — с горькой иронией протянула София.

— Мне очень жаль, что вы так мощно сверзились, — сказал Пепинь и наклонился, чтобы погладить девушку по плечам. — Но ты не волнуйся, Софи!

— Я сейчас думаю, — она сжалась еще больше, уткнувшись подбородком в колени.

— Как видите, я жив, — сказал шофер.

— Это мы вызвали скорую, — Пепинь распрямился. — Как вы теперь себя чувствуете?

— Спасибо, вполне сносно!

— Ключи от машины нашлись? — полюбопытствовал Вилли.

— Мне их потом медсестра отдала, когда я очнулся. Вместе с визиткой вашей конторы, — он улыбнулся Вилли, опуская связку ключей в карман. — Теперь их у меня две.

— Что все это значит? — София оцепенело таращилась на зарешеченные окна полуподвала. — Зачем из-за десяти минут заколачивать двери?

— Софи, тебе же сказали, они больше не придут.

— Кто — они? — София подняла голову.

— Я не знаю, Софи...

— Но у меня есть тридцать восемь латов!

— Пятерку мы проели на мороженое, — мягко напомнил Пепинь.

— Ну, тогда тридцать три, — вздохнув, она поднялась.

— Когда вы ухватились за красную неоновую рекламу той галантерейной лавки, там, над витриной, — с респектом обратился к шоферу Вилли, — мне даже показалось, что у вас получится.

— А мне показалось, что его убьет электричеством, — отряхивая подол юбки, заявила София.

— Вы прекрасно карабкались, — похвалил Вилли. — Мое почтение!

— Я тоже держал кулаки, оба, — добавил Пепинь.

— В жизни надо стараться карабкаться вверх, — польщенный, ответил шофер. — Надо было побывать в коме, чтобы понять это в конце концов.

— Я хочу выплатить мамин кредит. Почему там никого нет? — спросила София, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Должны быть! Я хочу выкупить мамину душу. Немедленно! А за сколько вы заложили свою? — обернулась она к шоферу. — Вы ведь тоже заложили ее, правда? Иначе вы бы тут не околачивались. Стоит поглядеть на вас, сразу все ясно. Вам тоже велели выдуть ее в бутылку из-под колы?

— Да уж не без того, — шофер ладонью отер мясистые губы, приплюснув по ходу дела достойный морского слона нос. — Но это была чистая формальность. Дополнительная гарантия, чтобы некуда было деваться. Главное все же договор.

— Нет, ну в самом деле! — София потрясла головой, показывая, что у нее попросту нет слов. — Просто выдохни и отпусти! А что купили?

— Двенадцать турецких подушек с золотыми кистями.

— Двенадцать штук? — София смерила его таким презрительным взглядом, что он на секунду потупился.

— Чтобы с запасом. В жизни нельзя все ставить на одну карту. Теперь я сплю в подушках как настоящий турецкий султан.

— Только без гарема, — Вилли громко захохотал.

— Обхожусь, — шофер еле заметно улыбнулся уголками толстых губ. — Да, я один.

— Тупо, полный тупик, — желчно процедила София. — Моя мать теперь тоже одна. Как старый жигуль без мотора.

— Не очень-то разумно было покупать подушки, признаю, — оправдывался шофер. — Но лучше так, чем никак. — Он развел своими крупными руками и посмотрел на Пепиня.

— Согласен, — тотчас кивнул Пепинь.

— Какое-то повальное помешательство! — София зябко обхватила руками плечи и, что-то бормоча, принялась расхаживать взад-вперед. — Накупить всякой дребедени.

— А как ваша матушка потратила одолженные ей денежки? — вежливо осведомился шофер.

— Моя мать потратила деньги на достойные цели, — София остановилась, вздернула узкий подбородок и повела вокруг взглядом, не терпящим возражений. — На весьма достойные, к вашему сведению.

— У меня после комы не осталось достойных целей. Я бы купил еще и турецкий ковер, но эти юнцы в пижонских костюмчиках при галстучках были скупы до чертиков. Наверно, в душах нет бизнеса.

— В бизнесе нет души, — тихо сказал Пепинь.

— Именно потому и обанкротились, что жмотничали, — возразил Вилли, — а вовсе не из-за душ. Как раз на душах можно зашибать нехилые бабки. А кто владельцы-то?

— Дворник говорил, офшор какой-то с Райских островов, — поведал шофер. — Клялся и божился, что ничего не подписывал, только одолжил паспорт на один день. За полбанки.

— Концы, как говорится, в воду? — спросил Вилли.

— Если не считать дворника.

— Ну, так надо звать дворника, — нервно вступила София. — Пусть все объяснит.

— Без бутылки он ничего не объяснит, только похихикает, — улыбнулся шофер. — Местный клоун с березовой метлой. Совершенно безвредный.

— Совершенное безумие! — воскликнула София.

— Да, он официально полоумный, — подтвердил шофер. — Третья группа инвалидности.

— И как я теперь появлюсь дома? — надломленно выдохнула София.

— Могу подвезти, если хотите, — предложил шофер.

— Вы же опять станете нас по кругу возить.

— Жизнь — змея, которая пожирает свой хвост, — объяснил шофер.

— Спасибо, но нам не нужно, — сказал Вилли. — У нас самих свой катафалк. Тут, за углом.

— На катафалке вам вроде бы рановато.

— Мне надоело ездить с твоим трупом, — брюзгливо бросила София в адрес Вилли и обернулась к шоферу. — Но и с вами я не поеду. Только что же мне теперь маме сказать?

— Скажите, что выкупили душу, — предложил шофер. — Я напишу на договоре, что оплачено. И поставлю подпись.

— И что вы за это захотите? — она напряглась.

— Ничего, — пожал покатыми плечами шофер.

— Мужчины, которые ничего не хотят, вызывают у меня подозрение, — София извлекла из сумочки измятый договор. — Я могу немного заплатить.

— Не надо. — Шофер вытащил из кармана рубашки желтую шариковую ручку BIC с синим наконечником.

— А это не будет жульничеством? — София настороженно огляделась. — Как по-твоему, Пепчик?

— Но они тоже жульничали, — пробормотал Пепинь.

— Не будь формалисткой, — добавил Вилли. — Если что, это будет святая ложь.

— К тому же я ставлю свою подпись, — шофер поднял вверх авторучку. Я теперь всем, кто тут появляется, подписываю. Кто-то же должен это делать.

— Нравится выписывать индульгенции? — усмехнулся Вилли.

— Это лучше, чем продавать кремацию живым людям.

— Я должен заботиться о семье, — Вилли надулся, затем, хохотнув, выпалил: — Сами так и не прорезали люк у волги, а строите умника.

— Мне открылся небесный люк, — шофер поглядел на него поверх очков. — В коме я встретил двух ангелов. У одного было четыре крыла, как у стрекозы, а у другого — ни одного. Крылатый ангел помогал второму держаться в воздухе. Он таскал его за шкирку между облаками, будто сокол кролика. Они говорили, что на небе много ангелов, которые никогда не видели бога. Однако тот, с четырьмя крыльями, не был этим особо обеспокоен. Зато бескрылый ангел ужасно переживал по любому поводу. И то, что крыльев нет, и то, что всевышнего не видел, и то, что четырехкрылый должен таскать его как мешок с трухой, словом, весь был начинен комплексами, сущая юдоль плача. Я его успокаивал как умел, и под конец он открыл, что главное — все-таки вера, пусть даже слепая, и тогда я проснулся. И все понял.

Шофер расправил договор на крыше «волги», пальцем взбил повыше очки, съехавшие на самый кончик носа, и что-то наискось черкнул, погрыз в раздумье изжеванный колпачок авторучки и приписал что-то еще. Затем поглядел на Вилли сквозь толстые стекла очков как из глубины аквариума, перегнул документ пополам, старательно провел ногтем по месту сгиба и подал бумагу Софии, которая не глядя убрала ее в сумочку, закопав как можно глубже, как кошелек в полном карманников трамвае.

— А что будет с вашей душой? — Пепинь участливо поднял согнутую в локте руку, словно вызвался к доске. — Может, я могу расписаться на вашем договоре?

— Прекрати! — шикнула на него София, со скрежетом задергивая молнию на сумочке. — Тебе ни на чем не надо расписываться.

— Ангелы выпустили меня из комы, потому что душа оставалась в бутылке от колы, — ответил шофер. — Без нее на небо якобы нечего и соваться.

— Во подфартило! — вскричал пораженный Вилли. — Ловко вывернулись.

— Да, повезло, — скромно сказал шофер. — Наверно, я в рубашке родился.

— С надписью Coca-Cola, — благодушничал Вилли.

— Мне так легче, — спокойно ответил шофер и покачал обеими руками толстый живот. — И весу на три грамма меньше. Я всю жизнь, сколько себя помню, борюсь с лишним весом, и теперь три грамма долой навсегда. Вы же знаете, что душа весит три грамма?

— Так мало? — спросил Пепинь.

— Этого достаточно, чтобы больше ни о чем не волноваться, — продолжал шофер. — О лишнем весе тоже. Вообще ни о чем.

Солнце скользнуло еще ниже, и теперь одна лишь голова шофера оставалась на свету, будто отрезанная от туловища тенью жестяной крыши дома напротив. Друзья тонули в сумраке, только взъерошенный хохол Вилли рыжим петушком вспыхивал изредка в закатных лучах.

— Хоть бы спасибо сказала, — ткнул Пепинь Софию в бок.

— Спасибо, — небрежно и неохотно, как бы из большого одолжения, она сделала книксен.

— Как хорошо, что мы вас здесь встретили, — после неловкой паузы сказал шоферу Пепинь. — Вы нам так помогли!

— Вы славный парень, я часто вижу, как вы рисуете в Старой Риге, — ответил шофер, медленно, будто моллюск в раковину, втягиваясь между пупырчатым рулем и сиденьем волги. — А вот друг ваш годится только на растопку, — добавил он, поворачивая ключ зажигания.

— Мне все равно, что вы думаете, — Вилли отступил от волги подальше.

— Может, все же прокатить? — уже выруливая волгу к воротам, через окно спросил Софию шофер.

— Я пойду домой пешком, — ответила она. — Через кладбище недалеко.

— Я провожу тебя, — Пепинь сжал ее ладонь в своей.

— У нас самих есть машина! — встав на цыпочки, прокричал Вилли в вонючее облако бензинового дыма, которым, отъезжая, перднула волга. — Будь он моложе, я бы врезал ему по морде, — он с отвращением чихнул и повернулся к Пепиню и Софии. — Почему вы не хотите ехать со мной?

— Тебе же надо наконец довезти это труп до Янчика, — примирительно произнес Пепинь. — И так из-за нас у тебя весь день прахом пошел. А через кладбище — рукой подать.

— Труп небось разобиделся, — Вилли бросил взгляд на часы. — Да и зайку надо домой везти.

— Он ищет кого-нибудь, с кем погибнуть в автокатастрофе, — София указала на потемневшую вывеску в грязном окне ломбарда: «Кредиты под залог души». — Лучшего места не придумаешь, а? Он уже в тот раз был съехавши. Еще немного, и мы на полном ходу влетели бы в магазин галантерейных товаров. У меня чуть сердце не остановилось. Я видела, как он сдерживает себя, согнувшись над рулем, этот безумный камикадзе. Самоубийца, который подыскивает себе компанию, вот кто он такой. Нам еще повезло, что он решил полезть в то окно.

Пепинь раскрыл от удивления рот.

— Поверь женской интуиции, — заметив это, убеждающе предложила София. — Вилли, ты только на растопку... Как же! Одним этим все сказано. Мы бы сгорели в его машине — как в голливудском фильме.

— Софи, ты такая умница! Настоящая мисс Марпл, — восхитился Пепинь. — Мне бы ни в жизнь ничего подобного в голову не пришло.

— Фуй! Твоя мисс Марпл — старая грымза. На кого она похожа?! А тебе стоило бы почаще смотреть голливудские фильмы, Пепчик, тогда ты все поймешь, — она все-таки расцвела в улыбке.

— Мне они как-то не очень.

— Там у каждого человека своя роль, главное — ее вовремя раскусить, — с энтузиазмом продолжала София. — Я уже давно вижу всех насквозь, как рентген. Мне нужно только взглянуть на человека, чтобы понять, что у него за душой. Такие, как этот толстяк, забредали в салон и напивались вусмерть, а потом ползали по полу, скулили, что любят своих жен, а их никто не любит и не понимает, умоляли девочек заколоть их маникюрными ножничками или, еще лучше, задушить пояском от халата.

— Но ты-то была при бумагах!

— Само собой, но не без того же, чтобы одним глазком... поверх бумаг, — невинно улыбнулась она. — Ведь каждый хоть раз да и зыркнет в замочную скважину, разве нет?

— Ну не знаю... — Пепинь в замешательстве провел рукой по выпуклому лбу.

— Ты живешь в иллюзиях, Пепчик, а я вижу вещи такими, как они есть.

— Но в замочную скважину...

— А если вдруг клиенту вздумается убить девушку? — она сдвинула брови. — Администраторша ведь должна все видеть, чтобы при случае вызвать полицию.

— Он оскорбил меня, — в запоздалом гневе взвыл Вилли. — Подумать только — на растопку! Что он смыслит в горении? Ничего!

— А тебе, Вилли, надо по утрам есть побольше овсянки, — наставительно сказала София, ловко меняя тему разговора. — Иначе на фоне Бетти ты выглядишь смешно, как сухая лучинка рядом с подмокшей поленницей.

— Зато между нами огонь, — ответил Вилли. — По утрам мы едим гренки, а не овсянку Бетти жарит в тостере,

— Зачем ты снова напоминаешь мне об этом тостере? Чертов Хулио! Мать ждет от него письма, а он не пишет.

— Разве ты хочешь, чтобы он вернулся? — поддел ее Вилли.

— Я-то не хочу, да мать хочет. И с каждым днем дуреет все больше, почтальоншу преследует, едва та покажется во дворе со своей серой сумкой. Пытается выклянчить письмо. Буквально унижается, чуть ли не на колени падает, стыдно смотреть! Соседи смеются, будто это цирковое представление, а Геракл пышет злостью, словно дракон, и дверями за собой стреляет. У матери мозги полностью набекрень съехали. Придумала, что весь свет ополчился на нее, включая почтальоншу, которая крадет и не хочет отдавать любовные письма. Да Хулио же ничего и не может написать, он же неграмотный. В африканских саваннах никто его этому не учил, там главное — не наступить змее на голову. Вот этому он выучился — глядеть, куда ставишь ногу. Он мать учил через кобру перепрыгивать, можете себе представить? Бывало, налакаются шампусика и прыгают оба в коридоре, целуются и смеются. С ума сойти! Он голый, с одним полотенцем для ног вокруг бедер, а она в прозрачной ночной рубашке, как эта... такая... ну, в общем, не знаю... Он подарил матери бусы из зубов бородавочника. Мать теперь их носит вместо крестика и выглядит с этими бусами последней дикаркой, эти длинные желтые клыки болтаются во все стороны, как сползший на плечи терновый венец, — невольно улыбнулась София. — Эту свинью, дескать, он сам убил из лука. А что, между прочим, он ловкий парень и собой недурен. Но что ему делать с луком в Латвии?

— Можно потихоньку косулю подстрелить в долине Гауи, — сказал Вилли. — Один приятель Бетти, тоже выдающийся литератор, который давно ничего не пишет, потому как обратился в веру и разобиделся на весь мир, тут же, в Рамкалны, с голодухи ставит на косуль петли из старых гитарных струн. Бетти говорит, что только так в наши дни светоч культуры может выжить в условиях дикого капитализма. Без вариантов.

— Хорошо, по крайней мере, что убрался, наконец, в свою тростниковую хижину

— Как они познакомились? — спросил Пепинь.

— Он играл на барабанчиках и дул в дудку в Старой Риге, строил из себя человека искусства, — София поглядела на Пепиня, который тотчас отвернулся.

— Так он все-таки что-то умеет, — одобрительно заметил Вилли. — Играть музыку не каждый может.

— Да брось! Они там все в Африке музыканты, только и делают, что пляшут вокруг костров, — возразила София. — И мать, как старая кобра, попалась на его дудку, привела домой, как заблудшего щенка, умыла и одела. Не помню, когда она обо мне так заботилась.

— Тогда я его, наверно, знаю, — вспомнил Пепинь. — Видел на Валовой возле Центрального универмага. Да, какое-то время назад он там играл в подворотне. Вообще, если вслушаться, довольно красиво.

— Уж ты-то мог бы и помолчать! Для того ли мать всю жизнь таскалась в оперу, слушала, закатив глаза, Вагнера, чтобы под конец пойматься на примитивную дудку? Теперь надеется, что он хотя бы видовую открытку пришлет с тремя крестиками или с рисуночком каким-нибудь, сердечком там или палкой-палкой-огуречиком.

— Сердечко подойдет, — сказал Вилли. — Пронзенное стрелой.

— Вот о сердечке-то она больше всего и мечтает, — вздохнула немного расслабившаяся София. — Что он пришлет маленькую открыточку с большим сердцем. А стрелу не надо, ее сердце и без того кровоточит. Над всем этим можно было бы громко поржать, когда бы я не видела мать изо дня в день, но ведь я вижу. Вижу, как она прямо физически мучается, растрепанная, с этими клыкастыми бусами на шее. Она их даже на ночь не снимает, а у самой шея стерта докрасна, словно у мученицы. Это ж рехнуться можно, что с ней творится! Я и сама тоже больше не могу это выносить. А теперь еще и душу профукали. Честно говоря, у меня скоро не останется сил ее утешать.

— Как ты ее утешаешь? — сочувственно спросил Пепинь.

— А вот никак! Ха-ха, разбежались! Мне ли ее утешать! Сама виновата. Но иногда хочется. Тем не менее. Когда все это видишь, хочется подойти и просто обнять. Но я не могу... не могу...

— Почему этот Хулио ее бросил? — печально спросил Пепинь.

— Ты иногда впрямь точно дитя малое! — взорвалась София. — Да потому, что у нее кончились деньги, вот и все. Когда не было больше, чего выжать, когда все было продано, заложено и перезаложено. И какой молодой мужчина захочет жить с такой старой женщиной за просто так? Дохлый номер... А она вообразила, что это великая любовь. Что они созданы друг для друга, только родились не в одно время, а с роковым сдвигом. Это ж надо! Я ей сказала, что она сама со сдвигом.

— А может они действительно созданы друг для друга? — предположил Пепинь.

— Что за чушь! — София презрительно рассмеялась. — К тому же мужчины вообще свиньи, не все, конечно, но по большей части. Используют женщин, а потом выбрасывают, как шкурки от бананов. И это даже не их вина, потому что они от природы такие. Думают только о том, как распространить свои гены и при этом уклониться от алиментов.

— Я тоже свинья? — задетый, вспылил Пепинь.

— Мне только этого не хватало, вновь тебя умасливать! Ну почему ты все время тянешь одеяло на себя? Ах, талантлив ли я? Годятся ли на что-нибудь мои работы? И как я выгляжу на фоне других художников? — передразнила его София. — Нянчись тут со всеми вами как с малыми детьми.

— Если бы тебе сейчас было пятьдесят, мы все равно были бы вместе, — подавленно, однако твердо произнес Пепинь.

— Тогда ты сам уже будешь старым хрычом, — поморщилась она, затем удовлетворенно улыбнулась и чмокнула его в щеку. — Но все равно спасибо! Ты вправду очень мил. А я и представить себе не могу, что мне когда-нибудь будет тридцать, а уж пятьдесят — куда там!

— Ты никогда не состаришься, — обезоруживающе улыбнулся Пепинь. — Покуда мы будем вместе. Покуда ты будешь со мной.

София манерно возвела глаза к темнеющему небу, что вдали, над вершинами кладбищенских деревьев, уже окрашивалось алым. На веревке, протянутой между домами на уровне второго этажа, сохло многоцветное, плохо отжатое, подкапывающее белье, длинные рукава рубах безвольно свисали в знак покорности. Какой-то мальчуган с пятого этажа дома напротив, до которого пока еще дотягивались лучи солнца, маминым зеркальцем пускал по сторонам тусклого солнечного зайчика, безуспешно стараясь согнать с места сонного кота, что привольно развалился на крыше легкового автомобиля и ни на что не реагировал, одна лишь София, когда зайчик замер на ее лице, прикрыла глаза ладонью. Вилли погрозил мальчишке кулаком, окно громко захлопнулось и зайчик исчез. Пепинь подошел к дикой яблоне посреди двора и, как заботливый садовник, ощупал мелкие зеленые яблочки. Несколько яблок, надкушенных детьми, валялись среди наполовину вкопанных в землю красных шин, символизирующих детскую площадку. На отполированном металлическом сиденье качелей сидела наглая ворона, ожидая, что кто-нибудь подойдет и раскачает ее. Когда Пепинь, с готовностью улыбаясь, сделал шаг в ее сторону, та шевельнулась и лениво взлетела.

— А что, ломбард уже закрыт? — к ним незаметно приблизилась щуплая старушенция с большим пузатым портфелем, который почти волочился по земле. Поставив его на песок, она дала руке отдохнуть, шевеля узловатыми пальцами и пытаясь, вытянув голову, прочесть желтый листок на дверях.

— Закрыт, как видите, — ответил Вилли.

— Я вышиваю крестиком, — она решительно подошла к Вилли, впилась в него маленькими колючими мышиными глазками, затем, будто предлагая контрабандные сигареты, с опаской приоткрыла кожаный портфель, один бок которого украшала каллиграфически выполненная дарственная монограмма из потускневшей латуни.

— Прошу извинить, я не сотрудник ломбарда, — вежливо уклонился он. — Я ничего не принимаю.

— У меня с собой салфеточки, — она пропустила слова Вилли мимо ушей. — Хотите посмотреть?

— Нет.

— Я вышиваю крестиком, — повторила старушка и с упреком посмотрела на Вилли.

— Почему вы тратите свою жизнь на крестики? — Вилли попятился. — Жизнь так коротка. Подумайте об этом. Вы могли бы это время посвятить, скажем, своему мужу.

— Он умер. А я продолжаю его дело, — улыбнулась старушенция. — Хожу с его портфелем.

— Его кремировали?

— Нет, так закопали.

— Знаете, кремировать лучше, — Вилли вытащил из кармана визитку крематория. — Если вам в следующий раз понадобится, то — прошу! — он протянул карточку, зажав ее между большим и указательным пальцами, будто в ножницах.

— Все мои уже на том свете.

— Вы тоже заложили здесь душу? — с сомнением спросила София.

— У меня не взяли, — улыбнулась старушка. — Слишком стара. Могу смыться, не заплатив.

— Куда? — спросил Пепинь.

— Туда, — старушка вытянула вверх палец и рассыпалась мелким, напоминающим мышиный писк смешком. — Но я никуда не тороплюсь. Мне и здесь хорошо.

— Свиньи! — София покачала головой. — Так дискриминировать !

— Все равно возьмите, может, соседке передадите, — настаивал Вилли.

— Ладно. Давайте сюда! Подсуну ей под дверь, — старушка взяла визитку и, держа ее в зубах, принялась обеими руками расстегивать тугой портфель. — С соседкой я больше не разговариваю, — шепелявила она. — Хотела меня отравить. Кофе с цикорием. Я чуть было не померла, три дня мучилась, — она, наконец, сплюнула визитку в раскрытую пасть портфеля.

— Зачем она вас травила? — спросил Пепинь.

— Затем, что она мне завидует, — ответила старушка. — Мне все в нашем подъезде завидуют. Весь дом завидует.

— Чего это они вам так обзавидовались? — спросила София.

— За все, — внушительно произнесла старушка. — За то, что у меня все ладится. Мои кошки меня слушаются, а соседка своих только и знает, что газетой лупить. А мои мурки ходят за мной по пятам, что оловянные солдатики. Проводят до магазина и ждут, пока не выйду. И на красный свет стоят вместе со мной. Вот этому и завидуют. У меня и пенсия хорошая. Минимальная, но весьма приличная, — кивками головы на негнущейся шее старушка подкрепляла свои слова. — Всем известно, что у меня очень неплохо идут дела. Ведь всегда завидуют, если кому-то хорошо, — она помолчала, пожевала морщинистым ртом и снова заговорила: — Я и салфетки крючком вяжу, такие круглые, чтобы под цветочные горшки подстилать. Хотите взглянуть?

— Нет-нет, спасибо! — обеими руками отмахнулся Вилли.

— Может, купишь одну под свои кактусы? — колко спросила София.

— Под кактусами им самое место, — подтвердила старушенция.

— София, только не надо мне извилины — крючком! — внезапно сорвался Вилли.

— Нет — так нет. Зато я как знала, взяла с собой еще и шесть рюмочек, — старушка покопалась в портфеле. — Я их берегла, думала, может, кто-то выпьет из них на моих похоронах.

— Сегодня из рюмочек никто больше не пьет, даже на похоронах, — все еще раздраженно заявил Вилли. — Они давно уже вышли из моды.

— На мужниных похоронах из них пили все, — старушка обвела глазами окрестность.

— Почем они? — Пепинь подошел ближе.

— Пятьдесят сантимов за штуку.

— Я беру, — сказал Пепинь, выгреб из кармана мелочь и начал считать на ладони. — Мне надо для натюрморта, — он бросил быстрый, слегка виноватый взгляд на Софию.

— Я могу уступить.

— У меня почти хватает, — бормотал Пепинь.

— Ну ладно, — смягчилась София. — Я тебе подброшу. Сколько там надо?

— Софи, я тебе когда-нибудь позже верну.

— Спрячь обратно в карман эту мелочевку! Мы сэкономили за счет души, — она вытащила кошелек и, повернувшись к старушке, добавила: — Мужчины ведь только берут, а не дают.

— Святая правда, — подхватила старушка. — Мой тоже всегда просил на чекушку. Одна чекушка и два пивка, такая у него была дневная норма. И попробуй не дай! — она вытащила из портфеля картонную обувную коробку с запеленутыми в клочки газет рюмками. — Эти рюмочки все равно нельзя разлучать.

— Разве нельзя купить одну? — Пепинь развернул рюмку и поднял на свет.

— Они должны держаться вместе, — заупрямилась старушка. — Всегда были вместе, сколько я себя помню.

— Зеленая рюма, — сказал Пепинь, восторгаясь толстым стеклом, затем с блаженной улыбкой повернулся к Софии. — Как раз то, что мне нужно. Я напишу натюрморт с рюмками, продам и тогда верну тебе те деньги, Софи.

— Само собой, — София с легкой усмешкой заплатила за рюмки и накинула лат сверху.

— Нет-нет, я вам не кабак, — отмахивалась старушенция.

— Берите, берите, — настаивала София тоном щедрой покупательницы.

— За просто так мне, доченька, не надо, — отказывалась та, одновременно стараясь подольститься, снизу вверх угодливо заглядывая Софии в глаза. — А тут у меня салфеточка, крестиком шитая, со страстями Христовыми. Я сей миг покажу... — она зарылась в портфель.

— И почем эти ваши круглые вязаные салфетки? — спросил Вилли. — Ну, те, что кладут под цветочные горшки.

— По лату штука, но можно и дешевле, само собой, — глаза сверкнули, как у мыши — при виде упавшей на пол хлебной крошки. — А много ли у вас тех кактусов?

— Больше, чем хотелось бы, — Вилли скривился, будто ему на зуб попал камушек в ломте хлеба. — Но лат — нормальная цена. Я заплачу.

— Я могу вам навязать столько салфеточек, сколько только надо, я быстро вяжу, — сыпала словами старушка, сверля настырными взглядами попеременно то Вилли, то Софию. — Вам нужно только назвать размеры всех горшков. Я запишу. Карандаш у меня с собой.

— Не надо никакого карандаша, — сказал Вилли, вытаскивая из кармана тряпичного зайца вместе с кошельком. — Неудивительно, что вам завидуют.

— Зависть — большой грех.

— Вы немного напоминаете мою бабушку, — сказал Вилли.

— Ей тоже все завидуют?

— Она умерла.

— Как и мой муж, — улыбнулась старушка. — А вот мертвым никто не завидует. Поэтому я стараюсь здесь задержаться.

— Она тоже была большая рукодельница, — сказал Вилли.

— А вышивать крестом она умела? — старушенция вытащила три круглых вязаных салфетки и расстелила их на портфеле, чтобы Вилли мог хоть что-то в них разглядеть в надвигающихся сумерках.

— Она в основном вязала на спицах, — нагнувшись к портфелю, ответил Вилли. — И меня научила. Я, правда, умею только петли набирать. У меня сохранились все шерстяные носки, которые она связала, очень плотные и теплые. Я их надеваю, когда болею гриппом. Я всегда сплю в связанных бабушкой носках, если болею. Даже свешиваю из-под одеяла ноги, чтобы лучше их видеть, эти теплые носки, что вязала моя бабушка, тогда я чувствую себя как в детстве, когда она заботилась обо мне. Эти носки такие теплые, просто великолепные носки! — он умолк, поглядел на носки своих штиблет, затем поднял глаза на старушенцию. — И знаете, это на самом деле помогает. Болезнь берет и отступает.

— Да, да! Я в газете читала про так называемых фетишистов, это болезненное влечение, — старушка понимающе улыбалась Вилли.

— Да я же только когда болею.

— Я выбросила все вещи мужа, нехорошо привязываться к вещам, надо жить сегодняшним днем. Оставила один портфель, да и то потому лишь, что он запирается, — добавила она как бы в оправдание, заметив неудовольствие на лице Вилли.

— Сколько я должен за салфетки? — холодно спросил Вилли.

— Три лата, если берете все, — лебезила старушка, заворачивая салфетки в газету. — А болеть никуда не годится.

— В крематории коллеги только и знают, что грезят о пандемии, — Вилли расплатился и сунул сверток под мышку.

— А это кто такая? — оторопела старушка.

— Что-то вроде чумы, когда заболеет и перемрет добрая половина населения.

— Тогда это меня не касается, я никогда не болею, — сказала старушка. — Так, прихворну иногда, когда меня соседки травят.

— И часто они вас травят? — спросил Пепинь.

— Каждый день чем-нибудь да угостят, — уклончиво ответила она. — Если не каким-нибудь пирожным или завалявшейся конфетой, то ядовитой улыбочкой уж непременно.

— Скорее похоже на то, что вас там все любят.

— Да, да, конечно любят! Но и ненавидят тоже. Каждый в отдельности любит и ненавидит как раз за то, что все меня любят. Весь дом меня любит.

— Но вы же можете не брать эти пирожные!

— Так нельзя, еще возьмут и обидятся. А как ты откажешься от улыбки? — она лукаво прищурилась. — Каждый должен нести свой крест. Но меня все равно ничто не берет, трави чем хочешь, я крепка что твой чеснок. Я буду долго жить, еще их всех переживу. Трех уже пережила. Из покойниц мне только толстой Эльфриды недостает. Уж до чего вкусен был ее яблочный пирог, на весь дом пахло, когда она его пекла, но яд-то я всегда чуяла — сквозь сахарную пудру и сладкие разговоры.

— У вас внуки? — спросил Вилли.

— Нет, у меня он один, —  старушка всполошилась и с откровенной гордостью развернула перед Софией вышитую крестиком голову Иисуса в огромным терновым венце. Рот приоткрыт, уголки губ опущены в муке, непропорционально большие и далеко отстоящие друг от друга глаза агнца широко распахнуты. Казалось, сын божий откровенно косит, потому что один глаз был устремлен ввысь, к райским кущам, другой же — точно вниз, в пекло, и Вилли содрогнулся от еле сдерживаемого смеха.

— Это все я сама. С его помощью, — она приложила палец ко лбу Иисуса, а затем нежно прошлась по нему пальцами, разравнивая морщины на ткани.

— Очень, ну очень красиво, — похвалил Пепинь, потирая кулаком подбородок.

— Это тебе, доченька, — старушка протянула вышитую голову Иисуса Софии.

— Только она стоит пять латов, а не один. Это все-таки страсти Христовы. Но если у тебя совсем нет денежек...

— Деньги есть, — София улыбнулась, держа вышивку за уголок. — Подарю матери. Увидит это и перестанет шляться вокруг в бусах из бородавчатой свиньи. Кто знает.

Пересчитав деньги, старуха упрятала их в портфель, затем подняла свою ношу с земли и несмело заметила:

— Совсем не хочется идти домой.

— Да, действительно теплый вечер, — поддакнул Пе-пинь.

— У наших дверей стоит труповоз, — она боязливо поежилась. — Я даже нарочно мимо прошла, притворилась, как будто вовсе не там живу.

— Ступайте смело! Это наш труп, — успокоил Вилли. — Мы его сейчас уберем.

Капрал Берзинь лежал на спине во мраке цинкового гроба. Прямо над ним в ярко-синем небе Афганистана, грохоча и мельтеша перед глазами, все ниже и ниже опускался винт вертолета, раздалась отрывистая пулеметная очередь, ангелы все-таки прилетели за ним.

Глава одиннадцатая

МОЛОЧНЫЕ ЗУБЫ

— Пустите меня! — взвизгнула София.

— Вы же видели ордер, — не отступая от двери, упорно повторял судебный пристав, невзрачный парень с бледным узким лицом и жидкими усиками, которыми он то и дело нервно надраивал вздернутый нос.

— Мне нужно войти, — тупо настаивала она.

— Ваша мать здесь уже выступала, — с укором протянул парень, выразительно воздев взор к потолку. — А теперь еще вы поднимете скандал?

— Да пустите же! — она с силой протискивалась мимо, но мужчина, ловко растопырив ноги, не пропускал.

— Вот исполнительный лист из суда, — он, словно щитом, заслонялся от Софии планшеткой с приколотым к ней листом бумаги.

— Уберите эту бумажонку! — София уничижительным жестом выбила заслон из его рук.

В коридоре в очередной раз потух свет, на миг оставив их во тьме, затем загорелся снова. Единственная голая лампочка на витом проводе, скрученном в уродливую петлю, чтобы не задевать головы посетителям кривой шеренги отхожих мест на другом конце коридора, раздражающе дергалась. Из уборных, противостоя вялой вентиляции и войлочному уплотнителю дверей, тянуло гадкой вонью, смешивающейся с запахом дезодоранта вспотевшей от волнения Софии, что побуждало парня все чаще драить усиками нос.

— Я могу еще раз вызвать муниципальную полицию, — он торопливо сгреб с пола планшетку и, выпрямившись, поправил выскользнувший галстук, его серый костюм почти сливался со стеной, лишь бледное в прозелень лицо усталого игрока выделялось в сумраке.

— Я сама вызову полицию, — София наконец ловко нырнула ему под мышку, сорвала с дверей бумажную полоску и ткнула ключ в то место, где полагалось быть замочной скважине.

— Вы же видите, что замок поменяли, — судебный пристав неохотно отступил в сторону.

— Мне надо взять личные вещи, — подергала дверную ручку София.

— Ваши личные вещи во дворе вместе с описью, — он покосился на часы, но свет вновь погас, циферблат было не разглядеть. — Ваша мать вчера подписала документы.

— Какие документы? — София уперлась спиной о дверь, словно пытаясь отстоять ее.

— А вы как будто не знаете, — с еле сдерживаемой злостью выдавил парень. — Все необходимые документы. А сегодня я только опломбировал дверь, официально.

— Но ведь там, во дворе, почти ничего нет, она застонала. — Все растаскано...

— Извините, но мебель свезена в комиссионный магазин, все, что можно продать, будет продано. Ваша мать в крупных долгах.

— Так мы вернули бы деньги.

— Раньше надо было думать, — чуть миролюбивее заметил он. — Скажите спасибо, что фирма оставила вам один матрас и одно одеяло. Забирай свой тюфяк и ступай — таков девиз нашего шефа.

— Да чтоб он сгинул со своим матрасом!

— У босса было трудное детство, школа-интернат, поэтому он очень участливый, — невозмутимо продолжал судебный пристав. — Человек для него превыше всего.

— Там внутри остались мои зубы, — у нее дрогнул голос.

— Не думаю, что у вас протез, — хмыкнул парень. — Сплошные увертки, лишь бы оккупировать квартиру. Мы вашу мамашу с трудом вырвали, как гнилой коренной зуб, пришлось тащить во двор ногами вперед. Цеплялась за все косяки, едва наличники не обломала.

— Вы опломбировали мои молочные зубы, — толкнула его София.

— Никаких молочных зубов в описи оставляемых клиенту вещей не было, — щеточка усов на мгновение прильнула к ноздрям, и парень, нахмурив жидкие брови, быстро перелистал бумаги.

— Они остались на печи. У сверчка.

— Что вы сказали?

— У сверчка, — беззвучно повторила она.

— Да, разумеется, я понял, у сверчка. Ну да! — судебный пристав делано рассмеялся. — Мои тоже у него. Сверчку — сверчково.

— Так я могу их взять? — униженно попросила она. — Я на минутку...

— Вы хуже вырванного коренного зуба, — сказал он. — Неужели хотите-таки у сверчка зубы конфисковать? Разве он не дал вам костяные зубы взамен молочных? Мне, по крайней мере, он дал. Полагаю, и вам тоже. Отсюда вытекает, что сверчок юридически чист и ничего вам не должен. Я не позволю его ограбить.

— На кой ляд банку эта жалкая квартира? — София резко отвернулась и прижалась лбом к холодной медной щели для писем.

— Чего не знаю, того не знаю, — судебный пристав, отстраняясь, помахал в воздухе планшеткой с бумагами. — Это меня не касается.

— Что же нам теперь делать?

— Остается одно — зубы на полку, — хихикнул он.

— У вас хищные, кривые зубы, — сказала София. — И у вас изо рта воняет за версту.

— Какие зубы дадены, с такими и живем, — парень запнулся и оскорбленно стиснул рот, затем, словно проверяя, ощупал языком резцы.

Через почтовую щель сквозняк доносил с кухни знакомые запахи, смолистый дух дровяного ящика и сладковатый аромат дрожжевых оладий на подсолнечном масле.

— Вы не дали ей оладьи дожарить, — задумчиво проговорила София. — Что вы за люди?

— Я не собираюсь торчать тут с вами до полуночи, — ответил парень. — Хорошо бы вам наконец уйти восвояси.

— Куда? — она оторвалась от почтовой щели.

— Да хоть куда, — судебный пристав пожал плечами. — Сходите в какое-нибудь казино.

— Я не играю в казино.

— В казино вы можете выиграть миллион, — заметно оживился парень. — Купите квартиру в новой застройке. С террасой и красивым видом за окном. Я всегда ставлю на зеро.

— Издеваетесь?

— Вам так и так нечего терять. Так почему бы не попытать удачу? — продолжал он. — И что вы так судорожно держитесь за эту вонючую развалину? Я вроде как понимаю, вы всю жизнь здесь прожили, но...

— Мама сказала, что теперь мы будем жить в беседке, — резко прервала его София. — Это чудесная беседка, и там вы ничего не сможете нам сделать.

— Зимой в беседке вы замерзнете как тараканы, — ответил он. — А казино может решить все ваши проблемы одним махом.

— Неужели?

— Мы можем сходить на пару, чтоб веселей, — с нахальной улыбочкой неожиданно предложил парень. — Угощу вас коктейлем, вчера зарплату получил.

— С таким шакалом — никогда! — София обожгла его особо презрительным взглядом.

— Жизнь в любом случае заставит делать ставки. Люди не врубаются, что жизнь — игра.

— Игра, говоришь?

— Безусловно!

— Тогда сыграем в мордобитие! — она замахнулась и неумело шарахнула парню в рожу, однако тот успел увернуться и избежать оплеухи.

Из уборной, поспешно застегивая штаны, вырвался Пепинь и решительно двинулся вперед, отставая от тени, которую перед ним по облупленному дощатому полу призрачно вытягивала лампа.

— Пепчик, — почти присев, жалобно простонала София, — этот гад не дает мне войти и распускает руки.

— Я все слышал, — Пепинь крепко обхватил ее за талию и настойчиво повлек к выходу. — Уходим! Нам здесь больше нечего делать.

— Пусти меня! — она попыталась вырваться. — Я укушу тебя в руку.

— Нам надо идти, Софи.

— Почему ты прятался в туалете? — София хваталась за стены коридора, извивалась как осьминог и прилипала к дверным ручкам, но Пепинь проворно отрывал ее, с силой разжимая тонкие пальцы.

— Когда мужчина нужен рядом, его никогда нет! — вопила девушка. — Мне тут одной пришлось бороться.

— Во всем виноват кальмар, — оправдывался Пепинь, бесцеремонно дотащив ее до лестничной площадки и волоча вниз по крутым деревянным ступенькам. — Это все из-за того проклятого кальмара.

— Ты сам его готовил. Жарил и тушил, — София, согнувшись и круто оттопырив свой зад, ковыляла за ним по лестнице. — Шедевр кулинарии при свечах!

— Я лопухнулся, это было спецпредложение, с огромной скидкой. Не посмотрел на срок годности.

— Он не посмотрел! А сам-то ты хоть сколько-нибудь годен? — она едва не упала. — Я тоже ела того кальмара, и мне хоть бы что.

— У тебя железное нутро. Тебе даже от вокзальных беляшей никогда не бывает плохо.

— Вокзальные беляши! Это все, что ты можешь мне предложить.

— Софи, ну давай не будем здесь, на лестнице...

— Почему я одна должна все время расхлебывать кашу? Жалкие слабаки мужчины! Только и могут, что обделаться, да и то не вовремя.

— Кончай меня дрючить! Я понимаю, что тебе плохо, но...

София осеклась, но лишь на миг.

— Почему ты не дал ему в зубы? — Девушка вцепилась в перила так сильно, что Пепинь не был в состоянии ее оторвать. — Этой гиене!

— Потому, что он только делает свою работу, — Пепинь сошел на пару ступенек вниз и, не оглядываясь, отирал ладонью лоб.

— И это ты называешь работой? — она, покачивая бедрами, стала грациозно спускаться как ни в чем не бывало. — Когда рушат чужую жизнь.

— Ты же знала, что квартиру отнимут, — Пепинь открыл и придержал перед ней парадную дверь.

— Я не была к этому готова. — София вышла на крыльцо и осмотрелась вокруг.

За спиной, подстегнутая пружиной, захлопнулась тяжелая дверь, сверху на них пролился дождь подсолнечной лузги.

— Все же подловил наконец, — усмехнулась она и принялась выбирать шелуху из волос. Наверху раздался старческий смех, перемежавшийся с сухим кашлем курильщика, затем звякнула и захлопнулась рама с тряско закрепленным гвоздями стеклом.

— Могу пойти дать по шее ему, — Пепинь помог стряхнуть скорлупки с ее плеч.

— Не стоит, — сказала София. — Я в детстве ему почти каждый день звонила в его дверь и удирала, а он ни разу не мог меня поймать.

— Ты ему позвонила?

— Успела нажать на кнопку, пока ты тащил меня мимо. Чтобы он понял, что ничего не меняется! — София посмотрела вверх. — И не изменится никогда.

Мимо них, скользнув в дверь бочком, просочился судебный пристав, на цыпочках сбежал по лестнице и, прижимая к груди узкий пластиковый дипломат, словно в него в спешке был втиснут фарфоровый сервиз, бросился со двора прочь, перебирая в уме адреса ближайших казино. Пешком до улицы Бривибас, это займет четверть часа, зато пусть минимальная, но экономия на проезде. Талон ведь тоже денег стоит. И славно, что девчонка отказалась от коктейля, просто диву даешься, какие приступы мягкосердечия порой находят. Конечно, молочный коктейль он мог бы ей поставить. Хе-хе, к ее молочным-то зубам, вот только дальше — игре конец, приплыли. А ему сегодня нужно выигрывать, надо ставить на зеро, раз и навсегда сорвать большой куш, чтобы можно было бросить работу, и тогда... Что тогда? Он даже притормозил, драя усиками нос. Об этом он как-то еще не задумывался. Ну хорошо, бросил бы работу и улетел. Все равно куда, хоть на Кубу к Фиделю Кастро. Интересно, как живется старому коммунисту? Пошел бы к дому Хемингуэя и вдохнул бы там творческой ауры, заодно на ступеньках затянулся бы кубинской сигарой, дерябнул бы стаканчик Havana Club в любимом баре папы Хэма на углу и, кто знает, может, и снизошло бы к нему вдохновение и сделало бы его знаменитым писателем, потому что фактура у него подкоплена, фактуры на этой работенке больше, чем собачьего дерьма в ближайшем парке, только лень все это описывать, это вам не какие-нибудь «Дни портных в Силмачах», смефуечки и пиндихаханьки. Тут конюшни Лачплесиса полны дерьма! A-а, дрянь... Нет-нет, он писать не станет, пускай другие роются в отходах жизни, да и, по правде говоря, от протокольной писанины уже подташнивает, всегда одно и то же, мольбы, ползание на коленях, вопли и зряшные слезы, шаткая, изъеденная жучком мебель, полные клопов диваны, отслужившая свое кухонная техника, еще белье, зассанное в страхе перед выселением, на ветру полощется — еще двор от веревок освобождать, и так вплоть до последней оловянной ложки или янтарной брошки... сыт по горло всем этим, по самое горло, не будет никакой писанины, поставит на зеро, а там видно будет. Он покрепче вбил дипломат под мышку, деньги сами дорогу покажут.

— И даже не думайте взламывать дверь! — крикнул через плечо судебный пристав. — Я поставил новую пломбу.

— Задницу себе пломбируй! — проорал ему вслед Вилли, который в позе часового курил у забора подле разбросанного под кустом сирени скарба. — Что с барахлом станешь делать?

— Пусть мать сама делает, что хочет, — огрызнулась София. — Довольно и того, что я выкупила ее душу.

— Все верно. Идя вперед, не оглядывайся, — сказал Вилли. — Иначе легко споткнуться и упасть.

— Да где же она? — София спустилась по скрипучим деревянным ступеням во двор. — Кто-нибудь видел мою маму?

— Здесь вообще никого нет, — пожал плечами Вилли.

— Я тоже никого не вижу, — сказал Пепинь. — Дом будто вымер. Может, в том конце сада?

— Все прячутся за шторами, чтобы не пришлось помогать, — усмехнулась София.

— Ты хотела меня с ней познакомить.

— Обойдешься. И где ты здесь видишь мою маму? — она развела руками. — Здесь стихийное бедствие, а не мама.

— Ты сказала, она будет в беседке.

— Будет, будет, — поддразнила его София. — Но я туда не пойду. Мне не нужна никакая беседка. Я не собираюсь жить с матерью в беседке. Пусть она там живет со своим Хулио, пусть упьется счастьем с милым в шалаше! Пепинь, уходим отсюда! — она прошлась по дуге и, словно поколебавшись, остановилась у водоразборной колонки.

— Нам все же следует к ней сходить. Да успокойся же, Софи!

— Отстань! Я пить хочу, — она нагнулась к крану. — Мне ее нисколько не хочется видеть, Пепчик. После всего того, что она тут... отмочила, возможен только скандал.

— Может, ей нужна помощь, — Пепинь бросился выжимать рычаг насоса.

— Пускай сама справляется! С меня хватит! — София ловила воду ладонями и жадно пила, затем отерла заржавелый хобот колонки, с выгнутым крюком для ведра на самом конце. — Я тут в детстве провалилась. Кто-то оставил крышку открытой, но Геракл меня вытащил. Я там, внизу, держалась за скользкую от слизи трубу насоса, а он спустился по веревке и вытащил меня. Мне только хотелось разглядеть свое отражение в глубине, и я нечаянно перевалилась через край. Я жутко невезучая, Пепинь.

— Ты и с балкона падала, — рассмеялся Вилли.

— С балкона я сама прыгнула, — сказала София. — А тут я упала. Это место проклято. В последний раз здесь воду пью.

— Все наладится, — Пепинь вынул пару застрявших у нее на затылке семечек и неумело поправил длинные, ниспадающие с плеч волосы. — У Альберта злость прошла. Мне кажется, он позволит нам какое-то время пожить в мастерской.

— Не хочу я никакой мастерской с чугунной буржуйкой в углу, — закатила глаза София. — Хочу большую, мягкую кровать и отделанную плиткой ванную. И балкон, чтобы потянуться утром и попить кофе с молоком.

— Ты не пьешь кофе с молоком, — напомнил Вилли.

— Тогда, может, и стану.

— Будет тебе балкон, — неуверенно пообещал Пепинь. — У тебя будет все, Софи.

— Я так много страдала, Пепчик... —жалобно простонала она. — И еще через это позорище пройти надо.

— Теперь все уже позади.

— Ничего не позади. Все только начинается... — Она смолкла, увидев на тропинке среди сирени ковыляющего к ним враскачку Геракла. Хватаясь за ветви и с треском обрушивая их, верзила выломился из кустов как заблудший носорог. Белая рубаха навыпуск была местами продрана и покрыта мазками сажи, а рукава с обшлагами без пуговиц болтались у локтей опущенными крыльями.

— Что мама, устроилась более-менее нормально? — против воли обратилась к нему София. — Как она там?

— Софушка! — Геракл, вдруг заметив девушку, остановился и вытянул перед собой поросшие рыжей шерстью лапы. — Как хорошо, что ты здесь!

— Я уже ухожу, — неприветливо бросила та. — Скажи маме, что я заходила.

— Беседку я сжег, — Геракл грохнул себя в грудь кулаком. — Вчера ночью. Сам построил для нее эту клетку, сам и сжег.

— Ты ненормальный, — София рукой отерла мокрый рот. — Где же она теперь жить будет?

— Она не будет жить, — Геракл рубанул воздух ладонью. — Она ушла. Улетела. Клетка — это не для нее.

— Ну сколько можно чушь пороть, Геракл! Иди проспись!

— Все кончено, — он пошатнулся. — Все-таки она это сделала. Обещала, обещала и наконец сделала.

— Опять сбежала к своему Хулио? — София скорчила ироническую гримаску. — И в который раз оставила тебя с носом? Ну ясно... Разве она когда-либо с нами считалась? Мне жаль тебя, Геракл.

— Не говори так! Ты могла бы быть моей дочерью... и может, так оно и есть. — Геракл поднял вверх указующий перст. — И мне тоже тебя очень жаль... Даже не знаю, как тебе это сказать...

— Еще чего, дочерью! — грубо прервала его София. — Пить надо меньше. Маме скажи, что ее душу я выкупила. — Она зажала сумочку под мышкой и повернулось, чтобы уйти.

— Ее ночью скорая увезла, — серьезно, будто моментально протрезвев, сказал Геракл.

— Опять плохо с сердцем? — вздрогнула София.

— В морг, — он бессильно развел руками. — В морг ее увезли.

— Что ты несешь? Ты пьян!

— В морг какой больницы? — деловито спросил Вилли.

— Первой. Я поехал с ней, но что толку? — Геракл перекрестился, едва не потеряв равновесие. — Твоя мама умерла. Ее больше нет.

— Постойте, постойте! Что это значит — нет? — София подняла, протестуя, руку. — А как же я? Где она? Где моя мама?

— В морге, перелом шейных позвонков...

— Шейных позвонков? — у Софии перехватило горло.

— Конец был быстрым, без боли, — сказал Геракл. — Она хотя бы не мучилась, Софа... ничуть.

— Она всю жизнь мучилась, — медленно проговорила София, опустилась на крышку колодца рядом с колонкой и загипнотизировано смотрела на капли, которые без особого желания срывались с изогнутого хобота.

— Софи, я все устрою, не беспокойся, — Вилли шагнул к ней. — Можешь на меня положиться. Можем хоть сейчас съездить в морг.

— Я не поеду в морг.

— Может, ты хочешь еще попить? — Пепинь схватился за рукоять насоса.

— Я ничего больше не хочу, — выдавила она. — Обними меня, Пепчик...

Пепинь сел рядом и крепко стиснул плечи девушки.

— Мне не надо было оставлять ее одну, — виновато заговорил Геракл. — У нас закончился винчик. Она отправила меня за ним в кафе. И, пока меня не было, повесилась в беседке на гвозде. Там в стене большой гвоздь, куда на Янов день вешали венки... Я его сам, дурак, и вбил. Там она повесилась на шарфе, который я подарил ей на Рождество. Не надо мне было ей дарить. Страх как тяжко... ну страх какая тяжесть... У вас, ребята, не найдется капли чего-нибудь?

— Мы не пьем, — вежливо ответил Вилли.

— Очень жаль. Сейчас аккурат надо бы дернуть.—Геракл звучно высморкал в траву красный нос. — Я же ей говорил, идем жить ко мне, а она ни в какую. Гордая была.

— Это Хулио, — пробормотала София. — Это все он. Мне вчера надо было быть здесь, здесь мне надо было быть.

— Твоя мама, — начал Пепинь, — мне очень, очень жаль, Софи...

— Прекрати! — она со злостью высвободилась из его объятий, отошла в сторону, отвернулась и, отгородившись ото всех, еле слышно забормотала: — Мне теперь легче. Гораздо легче. Это ужасно, что я так говорю, но так оно и есть. Этот бред кончился. Я свободна.

Вилли подошел к ней, повернул к себе, обнял и похлопал ладонями по спине:

— Если не хочешь ехать в морг, я сам все улажу.

— Да, улаживай, — кивнула София. — А я буду думать, что она уехала.

— В Африку? — улыбнулся Вилли.

— Нет, — она покачала головой. — В Париж, к отцу Пепиня.

— Папа только обрадуется, — Пепинь часто заморгал.

— Я снял ее и стал вдувать воздух рот в рот, но было уже поздно. Эти позвонки... — говорил Геракл. — Эх, да что теперь...

— Ты ее любил, Геракл, — сказала София.

— Это было давно, — он замялся. — Очень давно...

— А письмо она оставила?

— Да, был листочек, — Геракл неопределенно повел рукой.

— Ты его опять сожрал? — устало улыбнулась она.

— По инерции. Прости, что так вышло.

— Что она там писала?

— Что ни о чем не жалеет и что это было самое прекрасное лето в ее жизни, самое прекрасное, — тяжело вздохнул Геракл. — И еще там было написано, чтобы ее кремировали.

— Нет проблем, — сказал Вилли.

— Больше ничего? — спросила София.

— Сказать Хулио, но я не помню, что именно,—невнятно протянул Геракл. — Темно было, трудно разобрать.

— Обо мне ничего? — София смотрела в сторону.

— Просила, чтобы ты ее простила, — немного подумав, произнес Геракл.

— За что?

— За то, что она тебя не любила, — он осекся. — Мне, наверно, не стоило говорить тебе...

— Значит, все-таки не любила...

— Я думаю, что любила, только сама этого не понимала, — ответил Геракл. — Знаешь ведь, какая она была...

— Зато ты определенно любил меня в детстве, — улыбнулась София. — И тебе теперь, наверно, тяжелее всех.

— Да что я! — оборвал он. — Идемте к нам в беседку, мы там всем скопом поминаем твою маму. Уже с самого утра гудим.

— Ты же сжег беседку.

— Теперь на углях жарим сосиски, — сказал Геракл. — И посасываем по капельке винчик, чтобы земля пухом, — он поскреб всклокоченные вихры. — Парни, неужели у вас не найдется лишней пятерочки?

— То-то мне казалось странным, что никто не вышел в коридор, — София порылась в сумочке и сунула Гераклу в руку пять латов. — Когда я там буянила.

— Все тут, во дворе, в полном составе, — Геракл впихнул пятерку в карман обвислых штанов. — Уже изрядно накачались и скоро запоют гимн. Твоей маме это понравилось бы, она была завзятой певуньей. Любила веселье.

— Это я знаю, — сказала София. — А крысья старуха тоже с вами?

— Само собой, только обе крысы обожрались и насосались пива. Напились в хлам, сволочи, рыская между стаканами. Теперь спят в пластмассовом ведерке, как две вареных сардельки. Учительша думает, что они помирают, поэтому ничего не пьет, только плачет. Остальные ей подвывают.

— Оплакивают маму? — покривилась София.

— Конечно, и маму тоже, но крыс сильнее, — ответил Геракл с пьяной прямотой, но тут же как бы в оправдание добавил: — Они еле дышат, глаза закатили. Чернушка еще как-то держится, а белая Жозефина уже лапки кверху и только рот разевает.

— Когда я была маленькая, ты один раз подпоил во дворе голубей, — вспомнила София. — Вы оба с мамой пили в беседке и крошили голубям вымоченный в водке хлеб.

— Мы тогда были молоды и глупы, — засмеялся Геракл. — Но вусмерть упившихся крыс вижу впервые.

— Животных спаивать нехорошо, — заметил Вилли. — Вы вроде бы интеллигентный человек, а этого не понимаете.

— Сами налакались, честное благородное!

— Нашатырного спирту дали подышать? — допытывался Вилли.

— У нас тут простого спирту стало не хватать. Не до нашатырного...

— Вот, пожалуйста, — Вилли вытащил из кармана и протянул свой флакончик с нюхательным спиртом. — Только осторожно, чтоб не задохнулись!

— Ладно, попробуем, — Геракл повертел круглую бутылочку в толстых пальцах, понюхал пробку и сморщился. — Крысы, они выносливые, надо надеяться, что хотя бы они очухаются. Так вы присоединитесь к нашей братии или как? У нас там ничего такого нет, и всё же. Это просто поминки. Так или иначе, а колбаски стынут.

— Нет-нет. Мне сейчас надо отойти от этого всего, — устало отозвалась София. — Передавай всем приветы, а я уезжаю. Может быть, навсегда.

— Ту табуретку с вашей кухни, что у плиты стояла, — вспомнил Геракл, — учительша спрашивала, нельзя ли взять.

— Разве не всю мебель увезли? — спросила София.

— Эти уроды у нее одну ножку отломали, пока толклись в передней, — пояснил Геракл. — Мы держали фронт до последнего. Мы с твоей мамой ...

— И зачем ей такая уродская табуретка? — София сразу же побледнела.

— Прибью четвертую, будет на что клетку с крысами поставить, — ответил Геракл, — Если они очухаются...

— Они обязательно очухаются, — тихо заверил Пепинь.

— Скажи, пусть забирают все, что там еще осталось. Слушай, Геракл, я теперь знаю, что когда-нибудь буду счастлива, назло всему.

— Только ты нас не забывай, Софи! — Геракл на прощанье влепил ей в лоб мокрый, густо насыщенный перегаром чмок, пожал руку Вилли и Пепиню и трусцой поспешил к ближайшему кафе.

— Я все забуду, — сказала София ему вслед и закрыла руками лицо. — Я хочу все забыть. Но я не могу заплакать. У меня высохли глаза. Сильно заметно?

Глава двенадцатая

ПОЛЕТ НАД БЕЛОЙ ДЮНОЙ

— Пепинь! — Бетти капризно стянула губы в бутон гвоздики. — Ну как же так?

— Успокойся. Я пришлю тебе открытку с Эйфелевой башней...

Пепинь поднес ко рту пустую кофейную чашку и поставил ее обратно на пластмассовый столик:

— Сам нарисую.

— Ты не забудешь?

— Да нет же, — бросил он с еле скрываемым раздражением и поглядел в огромное окно, занимавшее целую стену аэропорта. Зубчатые вершины елей на горизонте распиливали изжелта-красный диск заходящего солнца, словно огромный перезрелый грейпфрут, выдавливая из него в темнеющую синеву огненно-алые брызги. Длинные тени, собиравшиеся в приливную волну ночи, стелились по бетонному покрытию летного поля, делая его темным до черноты. Парными рядами навстречу горизонту замелькали едкие и почему-то скорбные огни летных полос. Садился очередной самолет, на миг заслонив солнце своим туловищем разъевшегося кузнечика, однако шума двигателей за толстыми стеклами никто не слышал. Кафе на втором этаже было полупустым, лишь кое-где сидели редкие посетители, ожидающие рейса. Лучи закатного солнца, теперь уже почти параллельные земле, бросали медовый отсвет на лицо Софии, повернутое к окну. Она сидела, легко прикрыв глаза, будто медитируя, и Пепинь, звеня ложкой в пустой чашке, то и дело бросал на нее растерянный взгляд. Женский голос в микрофоне диспетчера убеждал пассажиров не оставлять вещи без присмотра, поскольку за них никто не отвечает, пересыпая текст бодрыми объявлениями вылетов.

— Никто ни за что не отвечает... — чему-то загадочно улыбнувшись, сказала София.

— Нам, кажется, пора вставать, — встрепенулся Пепинь.

— Это был другой рейс, — София подтянула сумку на колесиках ближе к бедру.

— Я тоже слышала. — Бетти, пыхтя, подвигала большим животом, устраиваясь удобнее на жестком стуле, и нежно поглядела на Вилли. — Через двадцать минут.

— Я заплачу, — Вилли допил из чашки капучино и подал знак официантке, затем повернулся к Пепиню, порылся в кармане, вытащил и втиснул Другу в горсть стянутый кожаным ремешком бархатный чехол для печати. — Это тебе.

— Что там внутри? — глаза Пепиня на миг озарились детским любопытством, как при вручении подарка Деда Мороза.

— Горсть родной земли. — улыбнулся Вилли.

— С лужайки у крематория? — Пепинь наморщил нос.

— Прости, старик, но я действительно спешил. Это просто так. Чтобы ты на чужбине не забывал родину.

— Любимую Латвию! — тяжело дыша, в экзальтации простонала Бетти. Ее толстый живот упирался в тонконогий столик, как борт океанского лайнера в хрупкую пристань, создавая впечатление, будто она сидит сама по себе, отдельно от компании, величественно взирая на происходящее со стороны. Только Вилли время от времени обнимал ее за плечи, как бы приглашая присоединиться к остальным.

— И так бы не забыл, — Пепинь помял в руке скрипящий мешочек с гравием.

— Лучше уж все забыть, — вроде бы рассеянно, но с ноткой напряжения в голосе произнесла София. — И начать все с начала.

— Я лучше оставлю это здесь, — Пепинь толкнул мешочек через стол к Вилли, — иначе выглядит, что я и вправду уезжаю насовсем.

— Не вороти нос! — Вилли напористо отпасовал мешочек обратно. — Вдруг тебе на чужбине так туго придется, что хоть землю ешь? — он хохотнул. — Голод не теща, блинов не поднесет.

— Уж землю-то я есть не стану, — с обидой возразил Пепинь и посмотрел на часы.

— Тогда пусть лучше это будет земля Латвии, чем безжалостная парижская брусчатка, — умильно проворковала Бетти. — Ты ведь такой чувствительный, Пепинь.

— И ты туда же! Бетти, какая еще брусчатка? Кто тут собирается камни грызть? — Пепинь откинулся назад, заложив правый локоть за спинку стула и потряс в воздухе широко раскрытой пятерней. — Я там буду зарабатывать большие деньги как художник. Я еду в Париж за славой, а не землю есть.

— Стало быть, родная земля будет только вдохновлять тебя, — сказала миротворица Бетти. — Ты ведь не обижаешься на нас? Мы лишь добра желаем.

— Да возьми ты эту землю! — София ткнула Пепиня в бок. — Иначе они не отцепятся.

— Ну ладно, для вдохновения я возьму, — Пепинь протянул руку за мешочком и опустил его в боковой карман рюкзака. — И из уважения к тебе, Вилли, только перестань зубоскалить на наш счет. Тут нет ничего смешного, раз это действительно земля Латвии. Пусть даже крематорская. И, по правде говоря, я хочу ее взять, да, я возьму ее, ведь кто знает, как оно обернется, — он помолчал, уставившись взглядом в стол, затем поднял голову. — Где ты раздобыл такую изящную штучку?

— В «Невероятном улове» на улице Лачплесиса, — Вилли просиял. — В лавочке, где продают вещи обанкротившихся фирм.

— Ну разумеется, — поморщился Пепинь. — Очередной тонкий намек на жирные обстоятельства.

— Не заводись! Зато страшно дешево, — оправдывался Вилли. — И нечего сразу все воспринимать лично. В искусстве ведь главное содержание, а не форма, сам все время твердишь. А что, разве нет?

— Я часто говорю глупости, — неожиданно признался Пепинь. — Мелю языком, даже не думая, что говорю. Как тетерев на току.

— Ты, как художник, можешь себе это позволить, — сказал Вилли.

— Может и так, но под конец все равно сам запутываешься в своих словах и уже не знаешь, что с ними делать, как расплести, — Пепинь украдкой бросил взгляд на Софию. — Потому что все аукается и откликается снова, к тому же там, где ты этого меньше всего ждешь, даже подумать не можешь...

— Да что с тобой? — прервал его Вилли. — Это земля, что ли, так плохо на тебя действует?

— Просто я уезжаю, — Пепинь поднял на Вилли покрасневшие глаза. — Вот и все.

— Ты не выспался, — констатировал Вилли. — В самолете отоспишься.

— Невероятный улов! — Бетти мягко хлопнула в свои белые ладоши. — Как трогательно! Невероятно почти все, что с нами происходит. Сама жизнь такая невероятная! И этот прекрасный закат! Все краски так чудно переливаются. И до чего невероятно, что вы уезжаете, — произнесла она так громко, что бармен за стойкой на миг перестал полировать бокал в накрахмаленном полотенце и вскользь взглянул на компанию. Затем, повертев в пальцах бокал и проверив против солнца его чистоту, повесил на держатель над стойкой бара и посмотрел за окно, скоро должен сесть самолет из Рима, и, может, та хорошенькая стюардесса, имени которой он пока не знал, опять зайдет сюда, вскарабкается, смешно и неуклюже из-за слишком узкой юбки, на высокий барный табурет, перекинет ногу за ногу и, покачивая острым носком туфли, опять закажет кофе со взбитыми сливками, но на этот раз он наберется духу и спросит, как ее зовут. И предложит выпить красного вина из этого до блеска отполированного бокала.

— Дорогая, а ты не замерзнешь в пути в своей соломенной шляпе? — с жантильным сочувствием обратилась Бетти к Софии. — Ты немного смахиваешь на чучело.

— То, что ты ждешь ребенка, еще не значит, что ты начинаешь хоть сколько-нибудь смыслить в моде, — София поправила край изрядно обтрепавшейся за лето шляпы. — Драные вещи сейчас в самом топе. К тому же, там будет тепло.

— Бархатный сезон, — грустно добавил Пепинь.

— И мы там будем счастливы, так и знай, — София через столик наставила на Бетти свои козьи грудки и на секунду крепко сжала вялую руку Пепиня своей маленькой, цепкой ладошкой.

— Ну а как же! Не иначе! — воскликнула Бетти, плавно откинувшись назад и прильнув к Вилли в позе со свадебной фотографии, потерла своим мягким белым ухом его резко очерченный подбородок, с конца которого, как и положено солидному отцу семейства, свисала жидкая, заплетенная в косичку бородка, напоминавшая хвост скорпиона с дрожащим узелком в завершении. — Счастье на чужбине! Я напишу об этом сонет. Нет, даже целый венок сонетов!

София презрительно фыркнула и еще более вызывающе отогнула края соломенной шляпы, однако те тотчас же поникли безвольным конусом, и она снова выглядела как усталая сборщица риса где-то на далеком, забытом и безумно жалком клочке земли.

— Бетти, доктор запретил тебе волноваться, — нежно упрекнул Вилли. — Сейчас она очень нервозна, в этот период, — как бы тайком, но во всеуслышание, подчеркнуто раскрывая рот, сообщил он Пепиню. — Даже пишет только белым стихом, белым и чистым, как материнское молоко. Потому что гормоны эти снесли у нее рифму. Это из-за гормонов, так считает ее астролог. Куда-то испарились все ямбы и хореи. Но мне кажется, что маленькая Аспазия потихоньку высасывает свою долю таланта, — он подмигнул Пепиню. — Моя дочь, что ни говори.

— Да уж вернутся эти заплутавшие рифмы, — уверил Пепинь, неохотно отпуская руку Софии.

— Да, и вы тоже оба вернетесь! — искрилась ликованием Бетти.

— Мы надеемся на это, — присоединился Вилли. — Иначе что же это за стихи — без рифмы? Дерьмо, а не стихи.

— Сейчас только так и пишут, — равнодушно заметил Пепинь.

— И еще воображают себя учениками Чадарайниса! — Бетти издала короткий, полный превосходства смешок и посмотрела на Вилли, который, счастливо улыбаясь, лишь согласно кивал. — А сами не умеют даже предложение начать с большой буквы.

— Зато Бетти — поэтесса с большой буквы, — Вилли, с улыбкой идиота на устах, кончиками пальцев, как будто смахивая еле видную пылинку с хрупкой вазы китайского фарфора, погладил пышное плечо Бетти. — У нее школа Райниса и Вациетиса, она настоящий классик поэзии, а не модная бредоносица, не разумеющая собственной галиматьи, только напускающая вони в сферу культуры.

— Быстро ты стал экспертом в поэзии, — усмехнулся Пепинь, вновь поглядев на мерцающие зеленым цифры пластмассовых часов.

— Еще есть время, — сказала ему София.

— Если ты живешь с поэтессой, ничего другого не остается, — с притворным вздохом сообщил Вилли. — Важно всегда поддержать тонкую, интеллектуальную беседу, особенно когда притаскиваешься домой из крематория, до одури нажегшись трупов и весь закопченный дочерна, как исчадье ада. Именно тогда для контраста надо насладиться прекрасной строчкой стихов, благородным сонетом, который возвышает душу при лунном свете, иначе тебя сочтут идиотом, примитивным донором спермы.

—Ах, Вилли! — Бетти, внезапно зардевшись, заерзала на стуле, как курица-наседка на яйцах. — Ну как ты говоришь такое о себе...

—Да, да, Бетти, у нас будут еще дети, — Вилли поглядел на нее с неприкрытым восторгом.

— Да, каждая семья должна иметь троих деток, — она смущенно улыбнулась, уставившись в стол. — Чтобы мы, как народ, не вымерли.

— И не вылетели дымом в трубу крематория, — деловито добавил Вилли и потряс скорпионьим хвостом. — Быть вместе с настолько культурным созданием, как ты, Бетти... Я могу только еще раз сказать спасибо бабушке, которая своей бамбуковой клюкой выдрессировала меня по части культуры, уже в четырехлетием возрасте заставив прочесть «Кошачью мельницу» Скалбе. Помню, как со слезами на глазах читал эту здоровенную, в твердом переплете, книгу с картинками, и как страшно жаль мне было белого кота и еще немного себя, может быть, даже больше, чем того херового кота, и слезы расплывались по мелованной бумаге и не хотели впитываться. Да, бабушка знала, что делала, теперь я это понимаю. Но Аспазию я никогда не стану бить. Можно ведь и в пять лет научиться читать, так ведь?

— Ну конечно, Вилли, — подтвердил Пепинь. — Даже в шесть и в семь лет не поздно. И как вообще можно говорить о битье детей?

— Мы с Вилли решили воспитывать детей без насилия, — неожиданно строгим голосом заявила Бетти.

— Разумеется, дорогая, — тотчас согласился Вилли. — Как скажешь, так и будет. Беда в том лишь, что клюкой все можно гораздо быстрее и основательнее вогнать в голову. Я эту кошкину мельницу до сих пор знаю наизусть, хоть среди ночи разбуди. Но в наше время это, как видно, не годится. Был бы пацан, еще можно бы думать. А так...

— Меня в детстве били, — сказала София.

— И ты тоже что-то выучила наизусть? — спросил Вилли.

— Нет, я после этого ела землю, — ответила София. — Во дворе под сиренями. Они уже почти отцвели, но я помню как сейчас тот запах увядания, вся земля под кустами усыпана лиловыми, вялыми цветами с гнильцой. Я ела их вместе с черноземом, такие мягкие горьковатые лепестки, земля скрипела на зубах, мне нравилось. И стоило мне чуть-чуть шевельнуться среди кустов, лепестки градом сыпались сверху, путались в волосах, и в конце концов у меня был черный рот и полные косы увядших цветочков. И мать не могла отыскать меня в кустах, она ходила вокруг, раздвигая ветки руками, а я сидела тихо-тихо, будто застывшая.

— Оттуда у тебя и любовь к цветам, — сказал Вилли. — Впитала ее с материнским молоком.

— Мать меня своим молоком не баловала, не хотела портить грудь, предназначенную для мужчин, — усмехнулась София. — Зато родной землицей я наелась досыта. Я еще и штукатурку со стены ела. Сковыривала пальцем возле плинтуса.

— Очевидно, твоему организму недоставало кальция, дорогая, — сказала Бетти. — У Аспазии никогда не будет недостатка в кальции. И молочка будет довольно. И она никогда не бросит Латвию, — она закусила губу и с опаской поглядела на Софию.

— Ты нас осуждаешь? — спросила София.

— Нет, только мне вас обоих очень жаль.

— Уж лучше мы пойдем, — Пепинь рывком поднялся на ноги. — Эти долгие прощания ни к чему...

— Да подожди же! — нетерпеливо оборвала его София и повернулась к Вилли. — Ты принес, что я просила?

— Неужели ты возьмешь это с собой? — Вилли опустил руки под стол к своей большой брезентовой сумке.

— Нет, я просто хочу видеть.

Вилли достал из сумки жестяной бочонок с прахом и поставил перед Софией между пустыми кофейными чашками, отодвинув в сторону вазочку с сухими цветами бессмертника, а сахарницу уверенным движением переправив на соседний столик.

— Ничего сладкого тут не предвидится, — пробормотал он, критически оглядел достигнутое, подстелил под урну салфетку и придвинул к ней ближе вазочку с бессмертником — желтый лепесток жестко скрипнул о блестящий металлический бок. Затем элегантным жестом, подхватив двумя пальцами еще одну вазочку, поставил ее с другой стороны урны. Как двух часовых.

— Для симметрии. Как композиция, в порядке? — спросил он у Пепиня.

— Не надо было тебе этого делать, Вилли, — сказал Пепинь, отводя глаза от урны.

— Я сама этого хотела, — София не мигая уставилась в стенку урны.

— Ах, безумно печально! — на глаза Бетти уже наворачивались слезы.

— Может, добавить еще и третий цветочек? — услужливо спросил Вилли и протянул руку к следующему столику, где стояла вазочка с двумя надломленными сухоцветами.

— Вилли, ну что ты творишь... — Пепинь с силой сжал ладонями виски.

— Не путайся под ногами, когда я работаю! .

— Добавь третий, — позволила София. — Пусть получает свое!

Вилли присоединил третью вазочку и пытался выпрямить головки надломленных цветов, но они всякий раз опадали и бились об стол, словно лбы грешников о церковные плиты.

— Она любила цветы, да, цветы она по-настоящему любила, потому что они холодные, — сказала София, затем, порывшись в сумочке, извлекла засохший букет незабудок, расправила осыпающиеся цветы на ладони и положила на крышку урны. — Это, мам, от меня.

— Как красиво, как бесконечно трогательно... о господи, до чего все же ужасно, — пролепетала Бетти и заплакала, слезы длинными каплями катились вниз, не оставляя дорожек на лоснящихся щеках, и мерно сбегали с круглого подбородка в вырез на объемистой груди.

— В этот период она и впрямь чрезмерно чувствительна, — пробормотал Вилли, салфеткой отирая Бетти щеки и ложбинку меж белых грудей.

— Подбери сопли, — сказала ей София, — еще схлопочешь выкидыш.

— Софи, дорогая, — выдавила Бетти, отводя от лица руку Вилли с салфеткой. — Мне тебя так жаль, так...

— Лучше сама себя пожалей! — София с горящими глазами развернулась к Пепиню. — Ты видишь? У меня нигде не болит. Запомни это!

Вилли той же салфеткой, которой только что промокал Бетти глаза, заботливо наводил блеск на стенки урны, словно парикмахер, что смахивает с головы клиента последние волоски, прежде чем показать в зеркальце гладко выбритый затылок.

— Ну как, все хорошо? — спросил он, отодвинувшись от столика.

— Как в лабиринте кривых зеркал, — София наклонилась вперед, рассматривая свое искаженное жестяным бочком урны отражение, точно в детстве, когда, перепуганная до смерти, она бежала по лабиринту кривых зеркал в Межапарке и вдруг замерла, увидев себя в особенно выгнутом и кошмарном зеркале совершенно чужой, посторонней, и стояла так долго, пока не расслышала нетерпеливый голос матери, чего, мол, она там копается, давно пора выходить, но она продолжала топтаться на месте, не в силах оторваться от жуткого автопортрета, и тогда мать, разозлившись, пришла за ней, чтобы за руку вырвать из лабиринта, зареванную и тихо хнычущую. Наказание ты господне, мать присела на корточки и вытирала ей глаза полой жакета, а поодаль дядя в фетровой шляпе курил сигарету в желтом костяном мундштуке и улыбался, и мать послала ему виноватую и покорную улыбку, будто это она сама не ко времени и не к месту заблудилась в лабиринте. София протянула руку и кончиками пальцев коротко прикоснулась к боку банки, а затем долго, не отрывая глаз от пола, вытирала салфеткой сухие руки.

— У нас запрещается употреблять принесенный с собой алкоголь, — подошедшая официантка принялась шумно убирать со столика пустые чашки. — Если вы этот пивной бочонок откупорите, я вызову заведующего залом, — пригрозила она и, не оборачиваясь, удалилась.

— Идиотка, — ей вслед буркнул Пепинь.

— Ты хотел познакомиться с моей мамой. Вот, пожалуйста, знакомься! Это моя мама, или, по крайней мере, то, что от нее осталось. Мам, это Пепинь, мой парень, о котором я тебе рассказывала. Он такой хороший! Такой хороший и заботливый, что просто противно.

— Кончай ломаться! — вскипел Пепинь. — Это уже становится невыносимо.

— Мама пришла проводить нас, что ж тут такого?—пожала плечами София. — Сама она ни за какие коврижки не пошла бы. А сейчас она здесь, чтобы нас проводить.

— Как долго ты будешь ее ненавидеть? — спросил Пепинь. — Неужто тебе мало?

— Убери эту урну, — беззвучно выдохнула София и отвернулась.

Вилли с заметным облегчением втиснул урну обратно в сумку и до отказа задернул молнию.

— Что там звякнуло? — София вздрогнула, как от удара.

— Бирка из шамотной глины. Их кладут во все урны. На всякий случай. Металлическая урна со временем проржавеет, но бирка останется.

— Зачем? — из глаз Софии брызнули из последних сил сдерживаемые слезы.

— Чтобы человека можно было найти. Там выгравировано имя.

— Мамино имя, да? — София кулачками протерла глаза и огляделась с таким видом, будто стала вдруг совсем маленькой и заблудилась в чужом, незнакомом месте.

Пепинь протянул ей салфетку, которую она отпихнула.

— Порядок есть порядок, — сказал Вилли.

— Да, понимаю. Только макияж к черту.

— Чуть не забыл, — Вилли достал из кармана женские часики на потертом кожаном ремешке. — В морге снял, — он потряс часами возле уха и положил их на стол. — Но они не идут.

— Потому что я постоянно бросала их на пол, — призналась София. — Когда она не видела. Хотелось, чтобы она опоздала на дежурство и подольше побыла дома.

— Маленькая обманщица, — сочувственно сказала Бетти.

— Были еще большие настенные часы, но до них мне было не добраться, даже если встать на табуретку, — София повертела часики в пальцах. — Эти она и чинить перестала, только почему-то продолжала носить, хотя они не шли. Странно, правда? Красивые, — она надела часы и покрутила рукой в воздухе. — Мне идут? В детстве она не разрешала мне их даже потрогать, а теперь я буду их носить.

— Только сперва починить надо, — сказал Пепинь.

— Я их починю, и теперь они будут показывать только мое время. Тебе тоже надо было взять отцовские часы.

— Нет, не надо, — ответил он.

— Счастливые часов не наблюдают, да? — подколола его София, но Пепинь лишь усмехнулся.

— Было при ней еще что-нибудь? — София обернулась к Вилли.

— Витое кольцо Намея на левой руке и те экзотические бусы на шее. Я оставил их, чтобы прикрыть то место, словом, где шарф...

— Пепел клыков африканской свиньи теперь вперемешку с пеплом моей мамы?

— Вот свинство! — Вилли хлопнул себя ладонью лбу. — Я как-то не подумал. Извини!

— Ничего. Она таки довольно по-свински ко мне относилась, — сказала София, но, когда она продолжила, голос все же дрогнул: — Значит, колечко расплавилось?

— Сто пудов, — заверил Вилли. — Обычно кочегары сдирают кольца, но на этот раз я стоял рядом.

— Мой подарок на ее пятидесятилетие, — сказала София, затем как бы между прочим спросила: — Когда это произошло?

— Сегодня, с самого утра. Я все устроил без очереди, не отходя от кассы, — отчитался Вилли. — Пепел еще не остыл.

— А мне хоть бы хны. Как странно! — она вздернула плечи. — Эта урна такая крохотная. Мне бы хотелось, чтобы меня зарыли целиком. Заройте меня, если я умру. Ладно?

— Не принимай поспешных решений, — возразил Вилли.

— Ты не умрешь, — с кривой улыбкой сказал Пепинь.

— Может, я умру с горя, — задумчиво ответила она. — Но теперь я лучше понимаю ее. Теперь, когда ее больше нет. Она хотела быть счастлива с этим своим Хулио, вернее, она старалась, — София поглядела на Пепиня. — А Хулио ее погубил, он ее прикончил.

— Любовь убивает, — провозгласил Вилли. — Так говорила моя бабушка.

— Не говори чепухи, мой маленький глупыш! — Бетти потрепала его рыжий хохол.

— Хулио вернулся, — сказала София. — Я его случайно встретила в Старой Риге. Он там опять играет на дудке и торгует своими бусами. Спросил, куда подевалась мама, сказал, что вернулся, чтобы ее найти, но нигде не может отыскать. Клялся и божился, что не уплывал ни на каком пароме. Просто упал с мола в Гибралтарский пролив, — она бросила на Пепиня ироничный взгляд. — Увидел в волнах брошенную с парома красную розу, хотел ее выловить и преподнести маме, но вместо этого свалился в воду. Срань безмозглая! Отливом его затянуло в океан, где его спасли какие-то пьяные рыбаки, ловцы сардин. Потом он искал маму, но его схватили сотрудники миграционной службы, а когда он сбежал из фильтрационного лагеря, мамы уже нигде не было. Тогда он понял, что мама отправилась обратно домой, и тоже пробирался по ее следам через всю Европу до Риги. С ума сойти! Я во все это не верю, но факт, что он здесь. Спрашивал у меня, где мама, — София умолкла и посмотрела на черную брезентовую сумку Вилли возле ножки стола. — Я сказала, что отправилась на экскурсию в Париж. Осмотреть Лувр. Он жутко обрадовался и обещал дождаться ее. Будет дожидаться, пока не дождется.

— Почему ты не сказала правду?

— Пусть подождет, — усмехнулась София, — раз так страшно опоздал...

— Ты пролил капучино на брюки, — слюнявя салфетку, Бетти оттирала гульфик на брюках Вилли.

— Все-таки хорошо, когда есть кому о тебе позаботиться, — сквозь все воздушное пространство стола сказал Вилли Пепиню.

— Мама сказала, что ни о чем не жалеет, — продолжала София, — абсолютно ни о чем. Она говорила, что это лето было самым счастливым в ее жизни. Что вся ее жизнь была лишь подготовкой к этому лету. И что вообще стоило жить только ради этой лишь пары месяцев с альфонсом Хулио.

— Это было прекрасное лето, — сказал Пепинь.

— Боже, одно сплошное отчаяние! — София нервно взмахнула рукой перед самым носом. — Да еще я путалась у нее под ногами со своими поучениями! Мне надо было понять ее! А я не понимала, я ничего не понимала. Потому что я слишком похожа на нее, я такая же, как она, вот почему!

— Так что мне делать с пеплом? Может, возьмешь с собой? Некоторые хранят урны на каминной доске.

— Высыпь его в море у Белой дюны, — сказала София. — Мама проводила детство в Инчупе. Когда она была маленькой, она скакала по этой дюне. Целыми днями прыгала в песке. Она рассказывала, что песок там поет, там, внизу, у самого моря, где волны лижут пляж и порой выбрасывают на берег маленькие кусочки янтаря вместе с разным сором и водорослями, мелкими деревяшками и ракушками, и она все это собирала. Да, да, собирала янтарики и отполированные щепки, я еще помню круглую берестяную шкатулку у нее на трюмо, в которой они хранились, она пахла морскими водорослями. Теперь эта дюна поросла кустами, и нет больше крутого обрыва, с которого она прыгала. И мамы тоже больше нет, — у Софии перехватило горло, как будто она подавилась маслиной. — Только мне эта дюна по барабану. Я-то выросла в Риге.

— Может, прихватим с собой этого Хулио, пусть подует в дудочку? — осторожно спросил Вилли. — Дудка с гитарой нехило звучат вместе.

— Нет, пусть мучается! — София зло сверкнула глазами. — Ненавижу!

— Бедный Хулио, — грустно протянул Пепинь.

— Перестань! Кому-нибудь, ради разнообразия, жаль моей мамы? К нему, как к горшку с медом, уже слетелись несколько дамочек в летах, разинув рот, слушали эту его большую дуду. Вылупились на меня дурными глазами.

— Скакать по Белой дюне! — воскликнула Бетти. — Как романтично! Мы с Вилли часто ездим на Белую дюну смотреть на закат и есть бутерброды.

— Заодно и урну опорожним, — обещал Вилли. — Как раз там, где речка впадает в море.

— Я сочинила грустное стихотворение по этому поводу. Хотите, прочту? — спросила Бетти.

— Дорогая, тебе надо беречь силы, — возразил Вилли. — Давай отложим стихи до следующего раза. Врач предупреждал — никаких волнений. Стихотворение прочтешь, когда они вернутся.

— Мы не вернемся, — твердо сказала София.

— Чувствуешь, как Аспазия брыкается? — Бетти неожиданно прижала ладонь Вилли к своему животу.

— О-о! — простонал Вилли.

— Ну нам точно уже пора. — Пепинь решительно поднялся.

— Будь мама жива, она бы меня в аэропорт не провожала, — еще раз напомнила София, вставая. — Позволила бы мне улететь на черном зонтике.

— Нет, может, правда не улетайте? — попросила Бетти. — Вы же еще можете сдать билеты.

Опираясь на Вилли, она тяжело поднималась со стула, придерживая выпяченный живот отекшими руками.

— У нас ведь здесь ничего больше нет, — развела руками София.

— А что будет у вас там, на чужбине?

— Пепиня в Париже ждет папа, — улыбнулась София.

— Я там порисую немного, — вставил он, закидывая рюкзак на плечо.

— Только не забывайте нас! — наказывала Бетти. — Нас всех троих.

София, подавшись вперед, порывисто обняла толстую Бетти, и обе принялись всхлипывать друг у дружки на плече. Нарыдавшись, София оторвалась наконец от объятий Бетти.

— Пепел высыпь на закате, вот таком, как сейчас.

— С закатом проблем не будет, — сказал Вилли.

Они подошли к барной стойке, и Вилли молча заплатил по счету бармену, который рассеянно сосчитал деньги, все время косясь на стюардессу в сером облегающем костюме, что, опершись локтями на стойку, посасывала клубничный коктейль и чему-то смеялась.

Пепинь с Софией направились через зал ожидания к паспортному контролю, то и дело оглядываясь, чтобы помахать рукой. Вилли и Бетти, обняв друг друга за талии, свободными руками синхронно махали в ответ, но с каждым разом все медленней и медленней, пока не перестали совсем, когда их друзья затерлись в толпе уезжающих.

Бетти, поднявшись на цыпочки, поцеловала Вилли в щеку, и он, заботливо поддерживая под локоть, вывел ее через вращающиеся двери аэропорта и усадил в катафалк.

— Жаль, что они уезжают, — заговорил Вилли, когда катафалк уже несся по Юрмальскому шоссе с со скоростью неотложной помощи.

— Очень жаль! — Бетти открыла бардачок, достала из него надкушенную шоколадку и начала медленно есть. — Это так печально, что латыши уезжают.

— Если так будет продолжаться, скоро некого будет хоронить, — сказал Вилли. — Моя контора обанкротится.

— Тогда мы продержимся на моих гонорарах, — ответила она. — Нам ведь много не надо. Обойдемся малостью.

— Нет-нет, — не согласился он. — Мужчина не должен сидеть на шее у женщины. Между прочим, в воскресенье у меня халтура, надо по пути заехать в хозяйственный магазин за горшками под кактусы. Говорили, будет четыре. А может и больше.

— Самые дешевые — те большие светло-коричневые горшки из пластмассы, которые продаются в «Депо», — посоветовала Бетти. — Нам сейчас надо быть бережливыми, чтобы собрать приданое для Аспазии.

— Из вещичек у нее пока что только тряпичный зайчик, — размышлял Вилли, — да еще та золотая ложечка, которую перед походом в библиотеку подарил Освальд. Надо купить еще и мишку. У меня был мишка.

— Может быть, для девочки лучше куколку?

— Надо и мишку, и куколку, — настаивал Вилли. — У Аспазии будет все.

— Какой он был, этот Освальд? — с любопытством спросила Бетти. — Он же теперь для Аспазии почти что крестный.

— Покойный крестный, — поправил Вилли. — Правду сказать, никакой, Бетти, совершенно никакой.

— Но золотая ложечка просто чудесна! Мы будем с нее кормить Аспазию кашкой, когда у меня кончится молоко, — сказала она и озабоченно добавила: — Но ведь мы никогда не покинем родину, правда?

— Даже если рифмы не вернутся? — улыбнулся он. — И закончатся мои кактусы?

— Даже тогда.

— Но они вернутся, — он закурил сигарету. — Да и кактусы знай себе прибывают. Финансовый кризис, все друг у друга в долгу. Самая пора жатвы кактусов.

— Может, сразу поедем на Белую дюну? — предложила Бетти.—Только на заправке прихватим гамбургеров и колу.

— Устроим небольшую пирушку на закате? — Он выпустил дым в щель окна. — Нечего тянуть резину. Только как ты себя чувствуешь?

— С тобой я всегда чувствую себя хорошо, — Бетти, обольстительно улыбаясь, вгрызлась в шоколад.

— Ты бесподобна, — сказал Вилли и перевел внимание на дорогу.

— Я прочту на дюне стихотворение, посвященное матери Софии. Я так старалась, сочиняя его! Жаль, что София не услышит.

— Она вообще не понимает поэзию, — сказал Вилли. — У нее другое на уме.

— Хорошие стихи редко кто понимает, — вздохнула Бетти. — Мы живем в эпоху заката поэзии.

— Я многое повидал, но чтобы так вот бросить материну урну... такое — впервые, — осуждающе покачал головой Вилли.

— У этого, должно быть, есть какая-то глубинная причина, которой мы не знаем, — рассуждала Бетти. — Как ты думаешь, они вернутся?

— Пепинь — может быть, но София — нет, — сказал Вилли. — А если даже вернутся, это уже будут совсем другие люди.

— Когда туда уходит мама, то слезы катятся упрямо, а пепел по ветру летит, — скомкав обертку от шоколада и облизав губы, с чувством продекламировала Бетти. — Хочешь послушать дальше?

— Остальное на дюне, мне сейчас надо рулить, — мягко отказался Вилли. — Я не могу такие хорошие стихи слушать за баранкой.

Бетти довольно рассмеялась и сделала ремень безопасности, давивший на большой живот, чуть свободнее.

Молча проследовав через паспортный контроль, Пепинь и София остановились в зале ожидания перед яркой витриной магазина Duty Free с мерцающими кристаллами Сваровски. За стеклянной стеной призрачно проступали сквозь тьму огни летного поля.

— Присядем? — Пепинь указал на пустой ряд пластмассовых стульев вдоль стеклянной стены.

— Теперь некогда, — отказалась она. — Только что объявили посадку.

— Мы улетаем почти вместе, — проговорил он внезапно севшим голосом.

— Да, — София поправила соломенную шляпу

— Мой самолет поднимется через десять минут после твоего, — Пепинь старался заглянуть Софии в глаза, однако она сдвинула ниже край шляпы, затенив лицо. Над Европой мы какое-то время будем лететь вместе. Ты и я.

— Хотя бы в этом нам посчастливилось, — с горечью сказала София, вглядываясь в темноту за окном.

— Я думаю, что по крайней мере над Польшей мы обязательно будем лететь вместе.

— Ну — и? — она вновь поправила соломенную шляпу, чей широкий край зацепил какого-то спешащего пассажира, подтянула сумку к бедру, и как бы издали посмотрела на Пепиня как на чужого человека, который случайно встал рядом и сейчас уйдет.

— Боже мой, Софи, ну почему мы расстаемся? — воскликнул тот и сбросил с плеча рюкзак.

— Потому что ты меня не любишь, — она безучастно уставилась в темноту.

— Ты знаешь, что это не так.

— Если бы ты меня любил, ты бы мне верил, — София наконец перевела взгляд. — А ты мне не веришь.

— Софи, я верю тебе! Я верю тебе! — Пепинь хотел взять девушку за руку, но она вырвалась.

— Не ври! Хоть сейчас, когда мы расстаемся, пожалуйста, не ври мне!

— Но ведь ты сама мне все время врала.

— Я тебя ненавижу! — прошипела София Пепиню я лицо. — Хоть сейчас оставь меня покое!

— Ты меня ненавидишь, да? Ты только и знаешь, что ненавидеть. Это твой единственный рецепт, как строить отношения? — громко шептал он. — Тебе, что, матери не хватило?

— Мать не трогай! Это моя мать, а не твоя! Я ее любила. А она меня — нет, так же, как и ты. Никто меня не любит. Но я могу обойтись безо всех вас. Мне ничего не нужно. Ничего! Потому что я свободна. Наконец-то я свободна!

— Я найду тебя в Германии.

— Ты меня никогда больше не увидишь. Как только я заработаю на билет, сразу улечу в Америку.

— Я тебя и там найду.

— У тебя даже не будет денег на билет! Кто купил тебе билет до Парижа? Скажи, кто? — София презрительно смерила его взглядом с головы до ног. — Ты — точь-в-точь Хулио, только белый.

Пепинь, понурив голову, молчал, желваки на скулах судорожно подергивались.

— Ты помнишь ту девушку с Большого кладбища? — спросила она немного погодя уже совершенно спокойным тоном.

— Для которой ты нарвала незабудок? — Пепинь наконец поднял глаза.

— Засохший букетик на месте, я недавно проходила мимо, сгребла палую листву. И портрет на месте. Один уголок отклеился, но я его обратно прилепила.

— Спасибо, что позаботилась, — Пепинь улыбнулся.

— Кто, если не я? — губы Софии тоже тронула легкая улыбка. — Откуда ты знал, как она выглядела?

— Когда мы в детстве играли в прятки, я часто прятался за тем памятником. Ее лицо врезалось мне в память. Тот портрет ведь не так уж давно разбили, — пояснил Пепинь. — Но ты меня один раз там все-таки нашла, как раз за памятником.

— Я? — она округлила глаза. — Вот уж не помню, так не помню.

— Не только нашла, но и поймала.

— Никто не бегал быстрее меня, — похвалилась она.

— От тебя невозможно было убежать, — согласился Пепинь. — А я даже мечтал, чтобы ты меня поймала. Уже тогда.

— А она на портрете точно такая, как в жизни? — спросила София.

— По памяти я рисую один в один.

— Ее портрет ты закончил, а вот мой — нет, — недовольство снова исказило лицо Софии. — Почему всех других ты нарисовал, даже умершую девушку, а меня нет? Даже у Бетти есть портрет. Мадонна с кактусом. А где я?

— Ты здесь.

— Вот-вот перестану быть.

— И Вилли в тени крематория я так и не закопчил... Тень была слишком черная, он в ней пропал.

— А куда у тебя пропала я? — отступив на шаг, спросила она. — Где ты меня потерял?

— Не знаю, — выдавил он с трудом. — Но я тебя нарисую по памяти. Клянусь, Софи!

— Не будет никакой памяти, — она вынула из сумочки конверт и подала Пепиню. — Забирай! Наши общие фото, мне они больше не нужны.

— И с пикника? — Он машинально взял конверт.

— Да. Все. Можешь выбросить, — София показала рукой на урну.

— Я все-таки оставлю, — Пепинь вертел конверт в пальцах. — А знаешь, мне кажется, я никогда больше не стану писать. С этим покончено.

— Чем же ты займешься в Париже?

— Поступлю в Иностранный легион, — он расправил плечи.

— Пепинь, — мягко улыбнулась София, — ну кто тебя туда возьмет?

— Вот увидишь, я буду воевать! — он сморгнул. — Потому что нет у меня таланта, Софи. Я дилетант. Я могу рисовать одни банальные картинки с лебедями, больше ничего. Я это понял, когда пытался довести до конца твой портрет. Я не закончил именно потому, что не способен писать так, как следует. Как этого требует настоящее искусство. Таких, как я, надо отстреливать.

— Ох уж мне великий воин! — она на мгновение обняла Пепиня за плечи, прижалась к нему и, вздернув подбородок, чмокнула в ямочку на его круглой щеке, затем резко отстранилась. — Передай от меня привет папе!

— Не думаю, что пойду к нему.

— Ты ведь за этим едешь в Париж!

— Сама знаешь, что не за этим.

— И у тебя есть талант. Об этом ты должен беспокоиться меньше всего, — София помахала ему на прощанье и вошла в ворота на посадку рейса на Франкфурт.

Проводив Софию взглядом, Пепинь подошел к мусорной урне, смял конверт и бросил шуршащий мяч в корзину. Немного постоял, наблюдая, как смятая бумага безрезультатно пытается вернуть форму, затем пересек поток идущих по коридору, нырнул в туалет и заперся в кабинке. Там он рухнул на стульчак, прижался затылком к холодным плиткам и какое-то время неподвижно сидел в синих лучах антинаркоманского освещения, обняв стоящий на коленях рюкзак и разглядывая пустыми глазами потолок. Рука непроизвольно нащупала и затянула расстегнутую молнию на кармашке.

В соседней кабинке спустили воду, громыхнули дверцей, раздались шаги и смех, загудела сушилка для рук в конце строя раковин с огромным зеркалом над ними. Кто-то несколько раз подергал ручку на дверце его кабинки.

Пепинь отвел ладонью волосы со лба и, нагнувшись вперед, заметил на двери накарябанную мелким почерком надпись, которую он, наморщив лоб, отчаянно старался разобрать, словно в ней таился некий очень важный ответ, даже потер осторожно пальцем, как в детстве переводную картинку, но только сделал ее еще более размытой и неразборчивой.

Тогда он встал, закинул на плечо рюкзак и, нарочно не глядя в зеркало над раковинами, быстро вышел в коридор и вернулся к помойной урне. Покопавшись немного, вытащил мятый конверт. Кто-то, проходя мимо, успел сплюнуть на него полный рот обсосанных вишневых косточек, и теперь конверт напоминал изрешеченную дробью птицу со сломанными крыльями. Пепинь разгладил его ладонями. Затем медленно подошел к внешней стеклянной стене. Самолет Софии готовился к вылету. Люди, выходя из автобуса, тащились с сумками по ярко освещенному трапу наверх.

Лишь в самом конце трапа Пепинь увидел будто выплывшую из толпы Софию перед низкой овальной дверью самолета. Когда девушка пригнулась, чтобы пройти в салон мимо призывно улыбающейся стюардессы, вечерний ветер сорвал у нее с головы соломенную шляпу, и та закувыркалась во тьме по летному полю. Сщфия остановилась, автоматически хватая воздух рукой, однако плотная толпа пассажиров вдавила ее в самолет. Вскоре трап опустел, и самолет, медленно вырулив на взлетную полосу, разбежался и легко поднялся в воздух, тая за горизонтом, над которым еще виднелся отсвет закатившегося солнца.

Пепинь отступил от окна. За спиной послышался знакомый скрип протеза. Пепинь, моргая, оглянулся увидел Альберта. Тот, постанывая, волочил красную нейлоновую сумищу, из которой торчала полированная деревянная ручка молочного сепаратора.

— Жоржик уже пару месяцев как в Париже, — с шумом опустив тяжелую ношу на пол и даже не поздоровавшись, сообщил Альберт. — Мне София сказала, что ты летишь этим рейсом. Тогда и я подстроился.

— Ты тоже летишь?

— Жоржик прибился к автомобильному кладбищу под Парижем, — Альберт отер взмокший лоб рукавом. — Написал, что нашел тот самый ситроен, на котором в свое время летал Фантомас.

— И что с того?

— Неплохо было бы пролететь сквозь Триумфальную арку, — Альберт улыбнулся и многозначительно ткнул в сумку резиновым наконечником протеза. — Ты в деле?

Content

Спаре Владис Пикник в тени крематория

ВЛАДИС СПАРЕ ПИКНИК В ТЕНИ КРЕМАТОРИЯ Роман

Глава первая ВЕТЕР НИОТКУДА

Глава вторая ДВА ПОНИ, МЕРТВАЯ СОБАКА И ЗУБ БУДДЫ

Глава третья ЖЕЛТОЕ ТАКСИ

Глава четвертая ШОКОЛАДНЫЙ ЗАЯЦ

Глава пятая ГРУСТЬ НАД ВОДАМИ

Глава шестая ШВЕЙЦАРСКИЕ ЧАСЫ

Глава седьмая ДУХОВНЫЙ НАСТАВНИК

Глава восьмая МАДОННА С КАКТУСОМ

Глава девятая ДЕТИ КЛАДБИЩА

Глава десятая ВЫШИВКА КРЕСТОМ

Глава одиннадцатая МОЛОЧНЫЕ ЗУБЫ

Глава двенадцатая ПОЛЕТ НАД БЕЛОЙ ДЮНОЙ