Байдерин Виктор Александрович

Клад под старой липой

Виктор Байдерин

Клад под старой липой

Клад под старой липой

Сотрудник Министерства внутренних дел СССР был по-военному краток.

— Сообщите, — говорил он в телефонную трубку, — есть ли в вашем городе дом бывшего купца Суганова и есть ли при этом доме небольшой сад. Жду вашего звонка через час.

— Получив такое задание, — рассказывал мне подполковник милиции Михаил Захарович Лукин, — я как-то даже опешил. Давно уже в наших делах не было ни купцов, ни помещиков. Что ни говорите, задача редкая. Я живу в своем городе сорок пятый год, а никогда не слышал о купце Суганове. Теперь вот, через пятьдесят с лишним лет после Октябрьской революции, нужно отыскать дом какого-то купца Суганова.

— И отыскали?

— Послушайте, что было дальше...

И подполковник милиции Лукин рассказал мне любопытную историю.

Прежде всего он попытался что-либо узнать о Суганове у сотрудников уголовного розыска. Среди них были и такие, кто работал здесь уже давно. На это ушло минут десять. Никто такого купца не помнил. Лукин вдруг подумал: есть где-то ученый-историк, составитель подробного путеводителя по городу, возможно, он знает... Удалось дозвониться до него по телефону.

— А вы можете приехать ко мне? — ответил ученый. — У меня есть картотека, посмотрим ее. Может быть, что и отыщется.

На разговор с ученым и на дорогу до педагогического института, где он работал, ушло еще десять минут.

— Так, так... значит, купец Суганов?

В длинном ящике, какие бывают в каталогах библиотек, плотным рядком стояли белые карточки. Ученый не спеша перебирал их одну за другой и вскоре сказал:

— В картотеке нет. Но был у меня список всей дореволюционной знати нашего города... Куда же я его сунул? Позвольте, он, кажется, должен быть вот тут, на верхнем стеллаже.

Разговаривая сам с собой, ученый поставил к стеллажам лестницу, взобрался почти под самый потолок и стал там неторопливо перекладывать пухлые папки. В воздухе запахло пылью.

Подполковник взглянул на часы. Прошло уже тридцать минут.

Ученый, видимо, заметил тревогу на лице Лукина.

— Вы торопитесь?

— Очень и очень тороплюсь.

— Да, да, такое время... Век атомных скоростей! — прокомментировал по-своему ученый.

О веке атомных скоростей Лукин рассуждать не стал. Это бы отвлекло ученого от папок.

Наконец, тот спустился со стремянки, достал из папки какую-то толстую книгу и довольно быстро нашел в ней фамилию купца третьей гильдии Ивана Герасимовича Суганова. И даже адрес.

— Вам повезло, товарищ подполковник. Теперь осталось уточнить — изменился ли номер дома, и вы сможете пожаловать к купцу Суганову в гости...

— Вы мне покажете, где этот дом?

— С удовольствием.

...После звонка из Москвы прошло ровно пятьдесят минут. Подполковник Лукин торопливо вошел в свой кабинет и, не снимая фуражки, взял телефонную трубку.

— Докладывает Лукин. Дом купца Суганова есть. И садик цел...

— Очень хорошо! — отозвалась трубка. — Учтите вот что. Завтра рейсом двести сорок вторым к вам прилетает американский турист Уильям Стернер. Записали? Его сопровождает переводчик Колесов Викентий Семенович. По прибытии самолета свяжитесь с Колесовым. Он вам все расскажет. Ясно?

— Ясно.

— Желаю успеха!

* * *

Викентий Семенович Колесов оказался человеком общительным. Он обрадованно встретил в гостинице подполковника Лукина, который для этого визита надел гражданский костюм.

— Думаю, потревожили вас напрасно, — сказал Колесов, усаживая гостя к журнальному столику. — Если миссия мистера Стернера окажется удачной, то хлопот прибавится не милиции, а мне.

— А в чем состоит миссия этого американца?

— Ой, не говорите! Сплошная заморока. Пока он отдыхает с дороги, мы сможем спокойно поговорить. Так вот, этот самый мистер приехал к нам в страну как турист. В «Интуристе» стали предлагать ему маршруты по стране. Хотите, мол, в Ленинград, в Прибалтику, в Сибирь, в Среднюю Азию? А он только головой крутит: «Нет, нет и нет». — «Так что же вы хотите, мистер Стернер?» Он заявил: «Я приехал получить свое наследство». Затем предъявил документ о том, что он, Уильям Стернер, до принятия гражданства США — Илья Филиппович Суганов, доводится купцу Ивану Суганову племянником. Его отец Филипп был родным братом Ивана Суганова.

Колесов закурил, распахнул окно и продолжал:

— Мистер Уильям Стернер, то есть Илья Суганов, был увезен родителями в Америку в годы гражданской войны. Сейчас по-русски говорит с трудом. Но дело не в этом, а в его родословной. — Он раскурил сигарету, осторожно стряхнул пепел в стоящую на столике пепельницу.

— И почему же мистер Стернер стал уточнять свою родословную? — спросил Лукин, внимательно слушавший переводчика.

— Да вы и не подозреваете, что мы с мистером Стернером намерены делать в вашем городе? Искать клад, ни больше ни меньше!

— Любопытно! — улыбнулся Лукин. — И где он лежит, этот клад?

— В саду того самого дома купца Суганова, о котором вас уже запрашивали из Москвы. Под каким-то деревом или кустом лежат сокровища купца. Стернер уверяет, что там золота не меньше, чем на сто тысяч долларов.

Колесов снова стряхнул пепел с сигареты, улыбнулся и добавил:

— Вот так-то, дорогой Михаил Захарович. Ходите вы по земле и не подозреваете, что кое-где она буквально начинена золотом. А мистер Стернер намерен это золото выкопать и на правах последнего живущего из наследников купца Суганова прикарманить...

— И юридически он будет прав?

— Во всяком случае, по нашему законодательству на какую-то часть претендовать может. Стернер, конечно, ничего терять не хочет. Дядя его, купец Иван Суганов, закопал это золото еще в годы гражданской войны. Часть богатств он, видимо, прихватил с собой, когда бежал в Америку. Туда же последовал и брат его, Филипп — отец нынешнего мистера Стернера. Там, в Америке, купец написал завещание: весь клад, закопанный в саду, после его, Ивана Суганова, смерти, будет принадлежать его родному сыну Макару Суганову. Не имея вестей от сына и не зная, жив ли он, купец незадолго до своей смерти написал новое завещание, в котором назначил наследниками клада своего брата Филиппа Суганова или племянника Илью Суганова, но лишь в том случае, если сын его Макар умер или отказался от наследства.

— Позвольте, а где первые наследники — сын купца и его брат?

— Сын купца — Макар Иванович Суганов с родителями в Америку не уезжал. Он в те годы был уже взрослым, самостоятельным парнем и хоть происходил из купцов — ушел в Красную Армию, боролся за Советскую власть.

— Вот как! — воскликнул Лукин.

— Да, так. Причем Стернер уверяет, что Макара давно нет в живых: за все годы от него не приходило никаких вестей, хотя отец и писал запросы о нем. А второй ближайший родственник купца — его брат Филипп — умер в Америке глубоким старцем три года назад. В живых остался единственный из трех упомянутых в завещании — племянник Илья, он же мистер Стернер. Вот он и прибыл за наследством.

— А сам он, Стернер, чем занимается в Америке?

— Стернер — бизнесмен, капиталист. Очень богатый человек.

— И все же не поленился тащиться в другое полушарие за золотым кладом?

— А что удивительного? Психология всякого буржуа: если у меня есть миллион, надо сделать так, чтобы стало два миллиона. Есть два миллиона — надо накопить двадцать... Жадности капиталистов пределов нет.

— Сказать по совести, — признался подполковник Лукин, — с живыми капиталистами я дел не имел.

— Вот теперь как следует рассмо́трите, — весело отозвался Колесов, — настоящего бизнесмена, капиталиста до мозга костей. Кстати, гражданское платье вам идет. Оставьте мне ваш телефон. Завтра я вам позвоню. Начнем раскопки...

— Позвольте, Викентий Семенович, а город-то вы заморскому гостю покажете? Ведь это — его родина.

Колесов усмехнулся.

— Вы думаете, его интересует город? Когда ехали из аэропорта, я сказал ему, что никогда не бывал в этих краях и не думал, что это такой большой, солидный город. И знаете, что он мне ответил? «Меня, — говорит, — вот что волнует: не разнеслась ли весть, что я приехал за кладом и не выкопает ли кто-нибудь этот клад сейчас или ночью?»

— Так ведь он же турист!

— Он — кладоискатель! — с шутливым заговорщицким видом произнес Колесов, и оба они рассмеялись. — А я действительно в этих краях впервые и, вероятно, ничего не увижу, кроме двора дома купца Суганова. Вот жаль-то! Я, знаете ли, — продолжал Колесов, — большой любитель древней архитектуры. Мое хобби! А в вашем городе есть что посмотреть. Но ничего не поделаешь — служба!

* * *

Михаил Захарович Лукин встретился с Уильямом Стернером утром следующего дня. Он ожидал увидеть важного, надутого, чопорного человека, одетого в строгий черный костюм. И ошибся.

С крыльца гостиницы торопливо сбежал высокий, тощий старичок в берете, из-под которого выглядывали седые волосы. На худом, морщинистом лице выделялись только узкие белые усы, подстриженные «щеточкой». Свободная темно-коричневая куртка из искусственной замши висела на Стернере, как на плечиках. Светло-коричневые брюки приятно гармонировали с курткой и светлыми туфлями. Несмотря на теплое солнечное утро, Стернер надел перчатки. «Собирается собственными руками откапывать клад», — усмехнулся про себя Лукин.

Вскочив в машину прежде Лукина и Колесова, Стернер с заметным английским акцентом сказал:

— Надеюсь, мы не затратим много времени... Я имею план того места. — Он вынул из бумажника расчерченный на квадраты лист бумаги.

Лукин увидел план дома с садом. Красным крестиком было помечено местонахождение клада.

Поехали. Вот и дом, когда-то принадлежащий купцу Суганову.

Трое мужчин вошли во двор, затем в сад. Старик в берете первым устремился в угол сада, где находилась старая кудрявая липа. Не щадя светло-коричневых брюк, Стернер опустился на колени и начал руками обследовать место. Затем он оглянулся на Лукина и Колесова и, обрадованно улыбнувшись, похлопал ладонью по земле.

— Здесь...

В сад пригласили дворника и его взрослого сына с лопатами. Лукин велел копать землю там, где укажет Стернер.

Уперев руки в бока, Стернер внимательно следил за работой землекопов. Когда яма достигла почти метровой глубины, лопата звякнула о железо. Стернер немедленно опустился на колени.

— Осторожно! — почти вскрикнул он.

Один из землекопов начал выбирать землю по краям ямы. Показался какой-то предмет. Металлическая крышка бидона или коробки.

— Вылезьте! — скомандовал Стернер.

Он спрыгнул в яму, торопливо отгреб землю от крышки, подсунул под нее пальцы и рывком поднял вверх. Это была крышка от большой жестяной коробки, в каких обычно хранятся леденцы. На черном грунте желтыми пятнышками светлели две золотые монеты.

— О! — воскликнул Стернер и продолжал разгребать землю, не жалея ни рук, ни перчаток. Потом он выскочил из ямы. Монеты положил в карман, а жестяную крышку продолжал держать в руках.

— Копать! Копать! — требовал Стернер, и все заметили, что руки его мелко дрожат.

Снова замелькали лопаты. Наверх полетели комья земли. Стернер курил одну сигарету за другой. Несколько раз обошел вокруг ямы. Наконец, один из землекопов выпрямился.

— Тут скоро сквозная дырка будет в Америку...

Уже всем, кроме Стернера, было ясно: клада нет. Жестяная крышка и две монеты под ней — лишь его остатки: следы поспешности или результат работы в полной темноте. Вероятно, при раскопке люди не заметили двух монет, оставшихся под крышкой.

Стернер некоторое время стоял, опершись спиной о ствол толстой липы. В конце концов и он понял: копать дальше бесполезно.

— Я хочу сейчас ехать в полицию, — сказал он.

— В милицию, — уточнил Лукин.

— Да, да, в милицию. Я буду делать заявление о краже. Я не уеду, пока не найду похитителя.

Лукин распорядился зарыть яму, все направились к машине.

— Мистер Стернер, покажите, пожалуйста, что вы нашли в яме, — попросил Лукин.

Стернер подал ему две золотые монеты царской чеканки. Каждая была достоинством в десять рублей. От долгого лежания в земле монеты потускнели.

Вернув монеты Стернеру, Лукин задумался.

Несомненно, Стернер имел верные сведения: клад действительно был зарыт под старой липой. Но кто его похитил? Когда?

Оставив огорченного Стернера в номере гостиницы, Лукин поехал к себе и доложил начальнику уголовного розыска о результатах раскопок. Тот пригласил нескольких опытных инспекторов и устроил короткое совещание.

Сомнений быть не могло: драгоценности купца Суганова хранились под деревом. Но вот задача — когда их выкопали? И кто мог знать о богатствах Суганова, зарытых в саду?

«Орешек» оказался крепким.

— Может быть, кое в чем нам поможет Стернер? — заметил Лукин. — Я сегодня поговорю с ним.

— Кстати, — сказал начальник уголовного розыска, — узнайте, что за предметы были спрятаны в земле. Может быть, не только деньги, но и какие-нибудь изделия, и даже с монограммами купца Суганова?

— Если это знает Стернер, буду знать и я, — сказал Лукин. — Хочу добавить: не было ли известно что-либо об этом кладе сотрудникам уголовного розыска тридцатых годов? Надо обратиться к нашим ветеранам.

— Неплохая мысль, — одобрил начальник. — И вот еще что: надо спросить соседей-старожилов, если таковые найдутся, о Суганове и его родственниках.

* * *

Чтобы обдумать предстоящий разговор с Уильямом Стернером, подполковник Михаил Лукин пошел в гостиницу пешком. Он шагал по людной улице не спеша и жалел, что не может сосредоточиться на тех вопросах, которые надо задавать Стернеру. В голову лезли другие мысли — о людях, навсегда покинувших родину, о тех, кто из Ильи превратился в Уильяма, из Ивана — в Жана, из Якова — в Якоба. Нет, впрочем, не все эмигранты меняют фамилии и имена. Это доступно только богатым: новое имя денег стоит. А многие и не хотят ничего менять, оставаясь с именем, каким его нарекли с рождения...

«Любопытно, о чем размышлял сегодня ночью Стернер? — подумал Лукин, возвращаясь из мира воспоминаний к действительности. — Неужели только о деньгах?»

Тайна вокруг исчезновения клада пока что не рассеивалась. Эксперты заявили, что установить, когда последний раз была перекопана земля под липой, невозможно. Старые соседи купца Суганова уже вымерли, люди более молодого поколения даже и не знали, что этот дом когда-то был купеческим.

Удалось, правда, работникам милиции установить, что сын купца, Макар Суганов, погиб в годы Великой Отечественной войны. Он был паровозным машинистом, водил эшелоны на фронт.

Дочь Макара живет в одной из колхозных деревень. Она уже на заслуженном отдыхе, получает пенсию. В том же колхозе работают ее дети — две дочери и сын.

Лукин вошел в номер Стернера в тот момент, когда американец и Колесов завтракали.

— Добрый день, приятного аппетита, — сказал Лукин.

— Что-нибудь удалось выяснить? — тотчас спросил Стернер.

Лукин сообщил то немногое, что знал.

— Значит, клад был похищен давно! — воскликнул Стернер, с силой ударив вилкой о край стола. — Я знаю, кто это сделал. Это свинья Макар, сын Ивана Суганова. Он оставался здесь, он как-то сумел выведать тайну клада, украл его, разбогател...

Вопли Стернера остановил Лукин.

— Вы это напрасно, господин Стернер, — спокойно и неторопливо сказал он. — На Макара наговариваете зря. Это был хороший человек. Жил километрах в шестидесяти от города, работал машинистом паровоза. В армию пошел рядовым. Погиб в боях. Жена его умерла позже. Его дочь и внуки живы. Никто не замечал, чтобы они утопали в роскоши, жили не по своим средствам.

— Ага! Значит, Макар снова где-то спрятал клад. Надо искать на той станции, где он жил. Вы меня поняли?

— Понял, господин Стернер. Наша милиция постарается выяснить насчет клада.

— Я не уеду отсюда, пока не добьюсь справедливости, пока мне не возвратят мои драгоценности! — кипятился Стернер.

Викентий Колесов мягко улыбнулся.

Стернер понял по-своему.

— Чепуха! — все так же запальчиво доказывал он. — У меня достаточно денег, чтобы в сто раз продлить срок пребывания здесь! А вы, господин... товарищ Колесов, должны сообщить в Москву, что меня здесь ограбили.

— Вы что-нибудь потеряли? — с невинным видом спросил Лукин.

— Золото! Золото украли! Вы же знаете. Зачем спрашивать?

— Милиция принимает меры к розыску, — спокойно ответил Лукин. — А вам, господин Стернер, я бы рекомендовал воспользоваться редкой возможностью — посмотреть, каким стал город, в котором вы родились.

— Меня это не интересует! — выкрикнул Стернер. — Я насмотрелся на всякие города.

В это время зазвонил телефон. Трубку снял Колесов.

— Минуточку, — сказал он и, передавая трубку Лукину, добавил: — Вас.

— Есть важные новости, Михаил Захарович, — зарокотала трубка басом начальника уголовного розыска. — Стернер там? Приезжайте с ним сюда. Да, да, прямо ко мне.

Лукин положил трубку.

— Милиции стало известно что-то новое, — сказал он Стернеру. — Вас ждет начальник уголовного розыска.

— Уголовный розыск? — несколько испуганно спросил Стернер.

— Речь идет о пропавшем кладе.

— Да? Отлично! Едем.

* * *

В кабинете начальника уголовного розыска на одном из стульев, стоявших вдоль стены, сидел седой старик. Он учтиво приподнялся, опершись на трость, когда в кабинет вошли Стернер, Лукин и Колесов. Стернер даже не взглянул на старика.

— Что вам известно о пропавших сокровищах Ивана Суганова? — без всяких предисловий спросил Стернер.

— Прежде чем говорить об этом, — сказал начальник уголовного розыска, — я хотел бы, мистер Стернер, посмотреть завещание Ивана Герасимовича Суганова. Ведь оно у вас при себе?

— Извольте.

Стернер вынул из бумажника свернутый вчетверо, слегка пожелтевший лист бумаги.

Прочитав его от традиционной фразы: «Будучи в здравом уме и твердой памяти, я...» до подписи Суганова, заверенной подписью нотариуса и печатью нотариальной конторы города Детройта, начальник уголовного розыска возвратил завещание Стернеру и сказал:

— Все правильно. Ваш отец Филипп Герасимович Суганов назван вторым наследником имущества Ивана Суганова, вы названы третьим. Так ведь, мистер Стернер?

— Да.

— А первым в завещании значится сын Ивана Герасимовича — Макар Иванович Суганов.

— Но его нет в живых!

— Действительно, Макар Суганов погиб. Однако в смысле наследства имущества своего отца он вас опередил.

— Как это? — в недоумении посмотрел на окружающих Стернер.

— Вот, послушайте.

Начальник уголовного розыска обратился к сидевшему в сторонке старику:

— Пожалуйста, Иван Максимович, расскажите. — И добавил, повернувшись к Стернеру: — Иван Максимович Стрельцов, бывший работник органов милиции, ныне пенсионер.

Стрельцов подсел к столу, положив перед собой картонную папку.

— Эта папка из архива уголовного розыска, — сказал он. — Я помнил о ней, и сегодня ее по моей просьбе выдали из архива.

Потом старик перешел к делу.

— В самом начале Великой Отечественной войны Суганов Макар Иванович получил из Москвы извещение, что его разыскивает отец Иван Суганов, проживающий в Соединенных Штатах Америки, в Детройте. Извещение вручал я. Макар Суганов сказал, что за извещение он благодарен, а писать в Америку не будет. Так мы и сообщили Ивану Суганову в США. Спустя месяца полтора Макар Суганов пришел ко мне и показал вот это письмо.

Иван Максимович достал из папки письмо и протянул его американцу. Тот быстро прочел послание и покраснел. Так он и подозревал: дядюшка выболтал сыну тайну клада!

— Что же дальше?

— Дальше было вот что...

И Стрельцов подал Стернеру еще один лист бумаги — страничку из школьной тетради. Это было заявление, написанное Макаром Ивановичем Сугановым в городской Совет депутатов трудящихся. Макар Суганов указывал место, где спрятаны драгоценности отца, убежавшего за границу, и просил взять их в фонд обороны Родины.

— И вот еще один документ, — сказал начальник уголовного розыска.

Стернер увидел акт вскрытия жестяной тары, в которой были закопаны драгоценности, и полный их перечень — золотые монеты царской чеканки, золотые кубки, кольца, браслеты, брелоки, цепочки. Акт о приеме золотых и серебряных изделий был скреплен подписями и печатью.

— Но позвольте! — воскликнул Стернер. — У меня на руках завещание Суганова.

— Верно, — согласился начальник уголовного розыска. — Оно датировано 1957 годом. В том году, как вы сами утверждаете, Иван Герасимович Суганов умер. Завещание это он составил потому, что так и не получил известий от сына. В этом завещании, как и в прежнем, первым наследником указан Макар Иванович Суганов. Третьему наследнику по закону полагается одна пятая завещанной суммы или стоимости завещанных вещей. Тут закон на вашей стороне, господин Стернер. Но богатства Ивана Суганова подарены его сыном своему государству в трудное, военное время. Разве вы, окажись на месте Макара Ивановича, не поступили бы так же в грозный для родины час?

По лицу Стернера пошли пятна.

— Он был всегда глупым человеком, этот Макар! — раздраженно воскликнул он.

— Он поступил так, как считал нужным, — спокойно заметил начальник уголовного розыска. — И, повторяю, он погиб, защищая родину от врагов.

Наступила пауза.

— Так, — произнес Стернер, вставая. — Выходит, вам — все, а мне — ни копейки?

— Нам лично — ни копейки, — ответил Лукин. — А вам, по-моему, все-таки кое-что пришлось. Помните, в яме вы подобрали две золотые монеты...

Домик в Заречье

Девушка появилась в комнате дежурного второй раз.

— Ну как? Не нашли?

В глазах ее дежурный увидел печаль и тревогу.

— Да, собственно, почему его надо искать?

— Но ведь исчез же человек. Нет его, понимаете?

Голос девушки горестно задрожал.

Дежурный встал, пододвинул ей стул.

— Садитесь.

— Спасибо.

— Вот так. — Дежурный сел за стол с телефоном. — Давайте-ка поговорим.

В эту глухую пору ночи дежурить было легко. Телефон звонил редко. Не стучали сапоги милиционеров, не шумели посетители. Лейтенант Пенкин говорил своим коллегам, что где-то в третьем-четвертом часу ночи у него появляется «второе дыхание» — этакая свежесть в голове и необычайная ясность мышления.

Вот и теперь, ощущая в сознании чистоту и четкость, Пенкин решил поглубже узнать причину тревоги молодой посетительницы.

Сегодня вечером (вернее, теперь уже можно сказать «вчера вечером») девушка появилась в комнате дежурного первый раз. Была горячая пора дежурства: трезвонил телефон, шумели и галдели задержанные люди — два шофера, машины которых столкнулись на перекрестке, пожилая женщина, умолявшая унять разбушевавшегося сына, и какой-то пьяный паренек с подбитым глазом, грозившийся кого-то догнать и «избить до смерти». Не совсем поняв просьбу девушки, Пенкин предложил ей сесть в сторонке и написать — кто она, кого ищет и где тот человек может быть. Позднее он сообщил в городской отдел суть ее заявления, но сейчас — хоть убей — не помнил ни ее имени, ни того, кого она разыскивала.

— Водички не выпьете? — вежливо осведомился он, перебирая в ящике стола бумажки, среди которых затерялось заявление этой девушки.

— Вы думаете — у меня истерика? — вопросом ответила она.

Пенкин улыбнулся и ее ответу, и тому, что заявление ее наконец-то отыскалось. Быстро пробежав строки заявления, он сказал:

— Мы, Надежда Петровна, наших посетительниц не считаем истеричками, но всякое, знаете ли, бывает... Вы, пожалуйста, расскажите, кто он, этот Аркадий Васильевич Ставров? Прежде всего, кем он доводится вам?

Надя смутилась.

— Он? Он мне... никто.

— Как это — «никто»? Вы же пишете: «Прошу разыскать Аркадия Васильевича Ставрова, двадцати пяти лет, волосы русые, глаза серые, потерялся два дня назад». Вот видите: потерялся. А теряют кого? Близких, знакомых, родных. Так Ставров вам кто?

— Ну, знакомый...

— «Ну, знакомый», — в тон Наде повторил дежурный, дочитывая ее заявление до конца. — Вот вы пишете: «Подозреваю неладное». И ваша подпись, адрес, телефон — все честь по чести. А что значит — «неладное»? Что вы под этим подразумеваете?

Надя пожала плечами.

— Все, что угодно. Он мог попасть под машину, мог купаться в Волге и утонуть, на него могли напасть пьяные дебоширы... Мало ли что!

— Бывает всякое. И вот, чтобы милиция знала — где искать, кого искать, вы и расскажите о своем знакомом все, что вам известно.

Надя задумалась.

— Ну, что мне известно? Известно, что в городе у нас он человек новый. Приехал из Заполярья. Там работал. Четыре года работал. Жил один. Он вообще один — отец и мать умерли, а братьев и сестер у него нет. В Казани устроился работать в «Сельпроекте». Вот и все.

— Знакомы вы с ним давно?

— Месяца четыре. Он очень хороший человек. Внимательный, заботливый, добрый.

— В каком смысле добрый?

— Ну, добрый вообще. Он всем старается делать добро и добрыми глазами смотрит на всех людей, на жизнь... Я таких еще не встречала. Он умеет как-то вовремя предугадать, чего ты хочешь, чего желаешь, умеет без слов понять, чем я обрадована или огорчена, куда бы я хотела пойти. И глаза у него...

Девушка вдруг спохватилась.

— Ой, что это я! — и покраснела.

— Ничего, ничего, — успокоил ее Пенкин. — Вот так и рассказывайте. Мы, знаете ли, Надежда Петровна, любим откровенность так же, как любят ее врачи. Если вы утаили от врача какой-нибудь на ваш взгляд пустяковый признак болезни — врач может поставить неверный диагноз и начнет неправильно лечить. А какая-нибудь упущенная вами в рассказе деталь может нас пустить по ложному пути. Так что не стесняйтесь.

Но Надя молчала. В другое время она бы, вероятно, весело пошутила: «Разоткровенничалась, как перед родной мамой — это надо же!» Теперь же она только тяжело вздохнула.

Пенкин понял душевное состояние девушки и, давая ей успокоиться, медленно достал сигарету, размял ее, не спеша закурил.

— Вы о себе, Надежда Петровна, еще ничего не сказали. Работаете? Учитесь?

— Работаю. Там же, в «Сельпроекте». Копировальщицей. Но это не важно. А вот где теперь он? Вы куда-нибудь сообщили, что потерялся человек? Сообщили?

— А как же! Наше святое правило — заявлений не мариновать, принимать энергичные меры. — И, перебивая сам себя, Пенкин спросил: — А может, уехал он куда?

— Ну, куда ему ехать? Я же говорю — родных у него нет. Да и не говорил он мне ни о каком отъезде.

— Так. А почему же предполагать худшее — «попал под машину», «напали дебоширы»? Мало ли куда может отлучиться человек. Может, болен?

— Нет. Я у его квартирной хозяйки была. Он в Заречье, на частной квартире живет. Хозяйка говорит: «Ушел третьего дня вечером». Это в пятницу, значит. А сегодня — понедельник.

— Пожалуй, уже вторник...

— Ну вот, видите. А его нет и нет. На работе не был.

— На работе никто не знает, где он может быть?

— Никто. Да у него там друзей нет. Только я...

— Понятно. Будем выяснять. Вы, пожалуйста, впишите в заявление служебный телефон. И еще — адрес, по которому проживает гражданин Ставров.

* * *

Так в суточную сводку происшествий была вписана еще одна строка — об исчезновении техника-проектировщика «Сельпроекта» Аркадия Васильевича Ставрова.

Старший инспектор капитан милиции Зуфар Шукурович Ахмеров просматривал эту сводку ранним утром, когда за открытым настежь окном раздавалось беззаботное чириканье воробьев. Ахмеров любил приходить в свой крохотный кабинет спозаранку, за час-полтора до начала рабочего дня. Можно было спокойно, не торопясь, изучить суточную сводку происшествий. Сводка напоминала донесения «войсковой разведки с переднего края», и, зная все детали этих донесений, капитан Ахмеров намечал этапы предстоящего рабочего дня, как штабной офицер намечает по карте место наступления в сегодняшнем бою.

Строчка об исчезновении Ставрова задержала внимание Ахмерова. «Исчезновение» — с улыбкой еще раз прочел капитан. Найдут ведь словечко! Будто речь идет не о человеке, а о каком-нибудь предмете. Впрочем, слова «пропал человек» — не лучше. Пропал — значит, погиб, умер, перестал существовать. А человек-то ведь существует, где-то живет и здравствует. Хотя как знать?

Ахмеров набрал телефон отдела, где заканчивал дежурство Пенкин. Вскоре лейтенант молодцевато вытянулся в струнку у порога. Он сообщил, что в отдел дважды приходила Надежда Петровна Максимчук по делу об исчезновении Ставрова. Написала заявление.

— Очень красивая девушка, — сказал лейтенант Пенкин.

Ахмеров улыбнулся.

— Это имеет отношение к делу?

— Нет, конечно, товарищ капитан. Но приятно, когда красивая...

Капитан Ахмеров прочитал заявление Максимчук. Сделал краткие пометки в своей записной книжке.

Несколько других, обычных на первый взгляд, происшествий также заинтересовали капитана Ахмерова, и он снова сделал выписки в свой блокнот.

Время бежало незаметно. В коридоре уже послышались шаги сотрудников уголовного розыска, пришедших на работу.

Ахмеров вызвал к себе инспектора лейтенанта Ковалева.

— Запишите адрес: Заречье, Промысловая, тридцать пять, — сказал Ахмеров. — Частный дом. Узнаете у хозяев, где их квартирант Ставров Аркадий Васильевич. Его невеста утверждает, что Ставрова нет дома с прошлой пятницы.

— Слушаюсь. Квартиру Ставрова осмотреть?

— Да. Вот что еще. Сначала загляните в «Сельпроект». Ставров работает там. Узнаете у директора «Сельпроекта», что известно о Ставрове. Я имею в виду — о его местопребывании в последние дни.

Михаил Иванович Ковалев не требовал подробного инструктажа — схватывал мысль капитана на лету. Полчаса спустя он уже находился в кабинете директора института «Сельпроект» и понял, что отсутствие Ставрова волнует только одного человека — Надежду Максимчук. Остальные, в том числе и директор, не видят тут ничего особенного. Ставров — не ребенок, не потеряется. Вернется на работу и все объяснит.

Еще через час, немного поплутав по тупикам и закоулкам Заречья, он постучался в окно дома № 35 по улице Промысловой.

Это был ничем не примечательный, трехоконный бревенчатый дом с завалинкой и с резными наличниками. На подоконниках двух окон пламенела герань, висели тюлевые занавески. Третье окно было завешано обыкновенной марлей.

Из калитки вышла худенькая старушка в темной косынке.

— Хозяюшка, у вас живет Аркадий Васильевич Ставров? — спросил Ковалев.

— У меня.

— Дома он?

— Да почитай уже четыре дня как где-то запропастился.

— А куда поехал — не сказал?

— Он мне не солдат, я ему не генерал. У него свой ключ, своя голова на плечах.

Так, разговаривая, Ковалев прошел со старушкой во двор. Она остановилась возле легкой дощатой двери.

— Вот в его квартиру ход, — сказала хозяйка и улыбнулась. — Гляди, еще и замок повесил! А дверь-то — подопри снизу палкой, и с петель снимется.

— Вы ему об этом сказали?

— О дверях-то? Нет. А кому тут по чужим квартирам лазать? Место у нас тихое, спокойное.

— Войти можно?

— Ключа нет.

— Надо дверь с петель снять.

Михаил Иванович подобрал лежавший у крыльца обрезок доски, подвел его снизу, поднял — и еле успел поддержать ладонью падавшую на него дверь.

Комната, в которой жил Ставров, выглядела, как многие комнаты холостяков. Кровать, два стула, столик у окна, шкафчик для книг, чайник на плите, две тарелки, стакан. На полу — серые пятна от пепла, возле дверцы плиты — груда окурков.

— Так. Ясно, — проговорил Ковалев.

Окинув комнату взглядом, он хотел было уже уходить. Но внимание задержала открытая дверца книжного шкафа. Книг там не было. Шкаф вообще был пуст. На одной полке сиротливо лежала электробритва «Нева».

— Что хранит здесь ваш квартирант?

— А кто его знает? Я не присматривалась. Мое дело — раз в неделю прибрать в комнате, сменить постельное белье. Ну, постирать там что...

— Платит он вам аккуратно?

— За полгода вперед уплатил, и все. Живет тихо. Женщин не приводит. Была, правда, одна. Надей звать. Ну, ничего, девушка вроде хорошая. Заходила ненадолго и ушла с ним вместе. И еще в воскресенье была у меня. Спрашивала, куда отлучился Аркаша. Ну, я сказала: «Не знаю, не докладывался».

Слушая хозяйку, Михаил Иванович осматривал дверцу шкафа. Стальной язычок внутреннего замка торчал из металлической щели. Ковалев свел дверцы шкафа вместе, нажал ладонью, и дверцы плотно прикрылись. Потянул их на себя — они легко распахнулись.

— Шкафчик у вас — как и входная дверь: замок только для видимости, — заметил он.

— А кому тут шарить? От кого запираться?

— Ну, а если у человека что ценное есть — деньги там или вещи дорогие? Куда положить?

— Тут и мудрить нечего. Клади под подушку, все будет в целости-сохранности. А то в чемодан можно спрятать.

Ковалев осмотрел постель квартиранта, заглянул в пустой ящичек стола. Выдвинул из-под кровати чемодан. В нем было аккуратно сложено белье, два полотенца, носки, белая нейлоновая сорочка.

— Вам он никаких вещей или бумаг не оставлял?

— Как же, оставлял. Пальто и два хороших его костюма висят у меня в шкафу.

Ковалев пошел во двор. Старушка встала перед ним, заслонив дверной проем. С тревогой в голосе спросила:

— Сынок, а он, часом, не у вас?

— Нет, хозяюшка. Пока неизвестно, где он есть.

Выйдя на крыльцо, Ковалев приподнял дверь, подвел ее к петлям и надел на место. Усмехнулся:

— Да, техника... — Повернулся к хозяйке, спросил: — А не знаете, заходил к вашему квартиранту кто-нибудь из мужчин?

— Нет, не примечала. Разве что вечером кто бывал. Только вечером я все равно ничего не услышу — приходит внучка, и мы телевизор смотрим. Гром на всю хату.

— Внучка глуховата, что ли?

— Почему? Просто любит послушать во всю силу. Чтоб пенье — так пенье, пальба — так пальба.

— Ну, ну...

Ковалев попрощался с хозяйкой, наказав передать квартиранту, когда появится, чтоб в милицию зашел или позвонил.

— Это можно, — кивнула старушка, притворяя за лейтенантом калитку.

* * *

Прошло два дня.

Капитан Ахмеров снова вызвал инспектора Ковалева к себе. Подал ему листок бумаги.

— Вот, ознакомьтесь.

Это было сообщение из маленькой деревушки, стоявшей на самом берегу Волги, километрах в ста от города. Там, на берегу Волги, в густых зарослях ивняка деревенские мальчишки обнаружили труп мужчины.

— Может быть, это тот самый Ставров? — спросил Ахмеров.

— Ну почему именно он?

— Это предположение. Судя по сводке, никаких особых происшествий за эти дни не было. А ведь Ставрова так и нет.

Ковалев согласно кивнул головой.

— Возьмите фотографию Ставрова, вызывайте дежурный катер, — продолжал Ахмеров. — Обязательно пригласите следователя прокуратуры и эксперта. Я поеду вместе с вами.

Плавание было не из легких. Встречный ветер развел волну. Катер шлепал днищем, обдавал пассажиров дождем студеных брызг. И хоть шли по течению, но на место прибыли лишь часа через два.

За деревней, в непроходимом ивняке, куда способны забредать только вездесущие мальчишки, лежал труп мужчины. Тело было расклевано хищными птицами, лицо обезображено.

— Да, фотоснимок тут не понадобится, — сказал капитан Ахмеров. — Сличать не с чем.

Пригласили из деревни двух понятых и начали осмотр места происшествия.

На песке были видны ямки, оставленные ногами убийцы и еще две полосы — возможно, след волочившихся ног убитого. Значит, убит был человек на берегу. Но бесформенные ямки на песке не давали никакого представления о том, во что был обут человек, волоком принесший труп в кусты.

Не было следов и на берегу — их смыло волнами широкой в этом месте Волги.

Приступили к осмотру одежды человека, найденного в зарослях ивняка. Майка не представляла ничего необычного. Старые, многократно латанные, перепачканные глиной шаровары были, пожалуй, под стать майке: никаких особых примет, абсолютно ничего в карманах. Обуви на убитом не было.

— Постойте-ка! — вдруг воскликнул Ахмеров. — Тут что-то есть.

Он запустил два пальца в крохотный карманчик-клапан у пояса и осторожно вытащил оттуда какую-то серенькую бумажку. Больше в кармашке ничего не было.

Тут же, присев на ствол поваленного дерева, Ахмеров стал с величайшей осторожностью развертывать и расправлять клочок серой бумаги.

— Смотрите, Михаил Иванович, квитанция какая-то...

Ковалев достал лупу, навел ее на еле приметные карандашные строки.

— Нет, Зуфар Шукурович, это не квитанция. Вот, приглядитесь-ка. Тут напечатано: «Наряд». А ниже карандашом написаны цифры: восемьдесят четыре — тридцать два. Вероятно, номер машины.

Лупу взял капитан Ахмеров.

— Тут фамилия есть: Иванцов Н. Н. А ниже — чья-то подпись. Никак не разберу. Тищенко или Гущенко... А может быть, Бащенко или Ващенко. Неважно. В лаборатории, я думаю, разберут. Давайте-ка осторожно положим этот наряд между страниц блокнота. Вот так...

В лаборатории находка Ахмерова была сфотографирована при самом различном освещении — сверху, снизу, сбоку. Теперь были четко видны цифры 84-32, фамилия — Иванцов Н. Н. и роспись внизу — Глущенко. На наряде не было даты, но сотрудники лаборатории установили, что наряд был выписан лет пять-шесть назад.

На запрос Ахмерова государственная автомобильная инспекция сообщила: самосвал с городским номером ТТЖ 84-32 работал пять лет назад в Алькеевском карьере за Камой. Списан из-за полной изношенности в прошлом году. Его водитель Николай Николаевич Иванцов получил новую автомашину.

— Ах ты, бедный Иванцов! Как это тебя занесло в эту чащобу? — проговорил Ахмеров. Он повернулся к сидевшему возле окна Ковалеву, добавил: — Поедете в Алькеевский карьер.

Лейтенант Ковалев встал.

— Слушаюсь, товарищ капитан.

— Отлично. Ну, а где же нам искать пропавшего Ставрова?

— Кто его знает? Может, он сам объявится.

— Что-то я в это не верю, Михаил Иванович. Надежда Максимчук нервничает. Часто звонит. Знаете, дети и влюбленные обладают чувством телепатии. Вы не слышали?

— Да. Сомневаюсь только.

— Ну, конечно, утверждать тут что-нибудь определенного нельзя. Так сказать, незримые и неуловимые флюиды. Но, знаете, в этом что-то есть. Мой сынишка, например, почти безошибочно угадывает, когда я вернусь домой. Твердо заявляет матери: «Папа вернется ночью». Или: «Папа сегодня не приедет». Влюбленным это чувство тоже знакомо. С проявлением его я встречался не раз.

Ахмеров молча посмотрел в окно и с несвойственным ему жаром проговорил:

— Вот разгадала бы секрет телепатии криминалистика! По дурному предчувствию одного человека мы могли бы спасти жизнь другого. Как в сказке! — Он закурил и, глубоко вздохнув, сказал Ковалеву: — Что ж, отправляйтесь. Желаю успеха.

* * *

В Алькеевском карьере инспектор Ковалев не бывал никогда. Он и не представлял себе, как выглядит этот поселок. Вернее, представлял, но, как выяснилось, ошибался решительно во всем.

Он ожидал увидеть уютный благоустроенный городок с асфальтом на улицах, с металлическими полудужиями фонарей. Думал, что увидит каменные дома в два и три этажа, Дом культуры горняков, светлое здание школы.

А газик по выбитой, пыльной дороге доставил его к бревенчатому старому дому с облупившейся железной вывеской: «Алькеевский карьер. Контора». По соседству с этим домом стояли какие-то унылые бараки.

Начальник карьера — седой, полный мужчина без левой руки — на расспросы Ковалева сказал:

— Так тут ведь люди не живут. Тут они работают. А вечером все мы уезжаем в Алькеевку — село такое в пяти километрах отсюда. Здесь только сторож при конторе остается.

Ковалев пока что не упоминал о трупе, найденном в прибрежных кустах на Волге. Ожидал, что начальник карьера сам догадается о причине визита инспектора. Но седой добродушный начальник был весел, словоохотлив и никакой тревоги об исчезнувшем шофере не проявлял.

Тогда Ковалев спросил прямо:

— Работает у вас водитель Иванцов?

— Николай Николаевич? Работает.

— Где он сейчас может быть?

— Минуточку, — сказал начальник, снимая трубку телефона. — Мне контрольный пункт. Контрольный пункт? Люся, детка, скажи: Николай Николаевич Иванцов в рейсе? Не в рейсе? У тебя? Что? Выезжает? Скажи ему, Люся, чтоб к конторе подрулил. Тут его один человек спрашивает.

Он положил трубку и спокойно сказал:

— Сейчас будет.

Ковалев слегка опешил.

— Минутку, товарищ начальник, — пробормотал он, вынимая из записной книжки фотокопию наряда, найденного в кармане-клапане там, на берегу Волги. — Иванцов у вас давно работает?

— С основания карьера. То есть десять лет.

— И никуда не отлучался, не уезжал?

— Ну, как же. Каждый год ездит. В отпуск, на Урал, к родичам.

— Тут вот какое дело...

И Ковалев вкратце рассказал о том, как был найден наряд на имя Иванцова Н. Н. в кармане брюк мертвого человека. На ступеньках крыльца затопали сапоги.

— А другого Иванцова Н. Н. у вас нет? — успел спросить Ковалев.

— Нет, — ответил начальник.

— Кто здесь мной интересуется? — раздалось с порога.

Высокий, крепкий мужчина, одежда которого золотилась от пыли, шагнул к столу.

Ковалев все не мог оправиться от чувства растерянности.

— Я интересуюсь, — сказал он.

— Ого! Моя милиция! Чем могу?

— Я к вам за советом и помощью, — нашелся лейтенант.

— Слушаю. Разрешите присесть?

Иванцов сел. Ковалев подал ему фотокопию наряда.

— Вот какую бумажку мы недавно нашли, — сказал Ковалев. — Это фотокопия с нее снята.

— Вижу, — деловито заметил Иванцов, будто всю жизнь только то и делал, что рассматривал фотокопии документов. Он повертел фотокопию и так, и этак, потом с улыбкой возвратил ее Ковалеву, спросил: — И долго вы эту бумажку искали? Постойте, не говорите. Я скажу. Искали вы ее, дай бог памяти, без малого пять лет. А цена бумажке — пятьдесят копеек. Это наряд на одну ездку, на вывозку двух тонн гравия.

Начальник карьера тем временем достал из шкафа толстую папку с закрытыми нарядами и положил ее перед лейтенантом.

— Вот они, наряды эти. Все одинаковые.

— А этот вы к оплате не предъявляли, что ли? — обратился Ковалев к шоферу.

— Этот пропал. Алька с собой увез.

— Какой Алька?

— Табельщик в то время у нас был такой. Алькой, как девчонку, звали. Как его имя полностью — я и не знаю, право. А фамилия была какая-то украинская: не то Ищенко, не то Мищенко.

— Глущенко, — подсказал начальник.

— Правильно, Глущенко. Он выписал этот наряд, а мне загрузиться гравием не дали — вышел приказ срочно ехать на станцию, большие шестерни к экскаватору получать. Я из карьера мимо Альки еду, а он кричит: «Я тебе наряд завтра выдам, когда груженый выезжать будешь». Я, помню, махнул рукой: ладно, мол. Вернулся на другой день со станции, а нашего Альки нет. Он-то студент был. У нас стройотряд студенческий работал. Все в город и махнули. На учебу их вызвали. Видно, и наряд мой он увез.

— А где он учился?

— В строительном техникуме, на проектировщика учился, — сказал начальник карьера. — Я сейчас списки подыму, там все подробно...

Вскоре Ковалев нагнулся над папкой, в которой вместе с другими стройотрядовскими документами был вшит список учащихся строительного техникума. Там значилось: «Глущенко Альберт Леонтьевич. Третий курс».

— Иванцов! — послышалось с улицы.

Шофер поднялся со стула:

— Я могу идти?

— Да, спасибо вам, — пожал ему руку Ковалев.

Иванцов вышел.

Пока Ковалев делал выписку в свою записную книжку, начальник карьера с тревогой спросил:

— Вы говорили, что нашли этот наряд в кармане у мертвого человека. А вы его, этого мертвого, видели?

— Да.

— А как он выглядит?

— Среднего роста. Рыжий. Полный.

— Не он, — вздохнул начальник карьера.

— Кто — «не он»?

— Убитый. Не Алька. Тот — брюнет. И тощий. Росту небольшого, мускулатура... да какая там мускулатура? Скелет. Не случайно же мы его табельщиком назначили. В карьере такой — не работник, помеха одна. Да я вам покажу, какой он есть... Вернее, был в ту пору.

Начальник карьера достал из шкафа снимок. Группа парней в одинаковых новеньких стройотрядовских костюмах стояла вперемешку с рабочими карьера. Среди них был и Альберт Глущенко.

— Разрешите, я этот снимок возьму с собой. Потом пришлю его вам.

— Пожалуйста. Встретите Альку — привет от нас. Скажите, помним его колоссальные усилия в деле развития карьера. Ха-ха-ха!

...Инспектор Ковалев возвращался в город более озадаченным, чем прежде.

* * *

— Представьте себе, Зуфар Шукурович, это вовсе не Иванцов.

С этими словами лейтенант Ковалев вошел в маленький кабинет капитана Ахмерова. Ковалев появился в кабинете тотчас же, как сошел с газика, доставившего его с Алькеевского карьера.

— Так кто же, по-вашему, убит?

— Не могу представить. Теряю, так сказать, нить логических предположений.

— Хорошо, Михаил Иванович. Садитесь. Закуривайте. Будем искать эту так называемую нить.

Лейтенант Ковалев выпил стакан воды, закурил, встал у окна, глядя на вершины раскидистых тополей, скрывавших собой бурное движение на улице.

Ахмеров склонился над столом, всматриваясь в лежащую перед ним фотокопию наряда.

Какое-то время в кабинете царила тишина.

— А, собственно, что мы гадаем? — Ахмеров встал, шумно отодвинув стул. — Ведь дело-то проще простого: надо искать Альберта Глущенко. В то время он был учащимся техникума, сейчас где-то работает.

— Хорошо, — отозвался Ковалев. — Представьте: мы нашли Глущенко. О чем у нас пойдет речь? О наряде? О штанах? Он скажет, что продал их, потерял, забыл на старой квартире. И мы — опять в тупике.

— Не спешите, Михаил Иванович, не спешите. Альберта Глущенко надо разыскать. Надо, во-первых, убедиться, тот ли это Глущенко. Когда найдем Альберта, постараемся раздобыть образец его подписи. Наряд и этот образец отдадим в лабораторию. Пусть сопоставят и скажут — идентичны подписи или нет.

— А дальше?

— Установим, не был ли Глущенко знаком со Ставровым.

— Зуфар Шукурович, а Ставров-то тут при чем?

— Мне кажется, Михаил Иванович, Глущенко и Ставров работают в одном месте — в «Сельпроекте». Мы же знаем, что Глущенко учился на проектировщика. А проектных институтов в городе всего три.

— Тут нам поможет Надежда Максимчук. У нас есть ее телефон.

— Возможно, вызовем и ее. А пока попробуем разобраться в этом деле сами.

— Что ж, не привыкать! — усмехнулся Ковалев. Загасив в пепельнице очередную сигарету, он сказал: — Так я иду в «Сельпроект».

— Будьте осторожны, Михаил Иванович. Не спугните.

— А вы уверены, что Глущенко замешан в этой истории?

— Есть у меня одна мысль. Я ее вам позже выскажу. Когда возвратитесь из «Сельпроекта».

* * *

Ковалев возвратился через полчаса.

— Вы угадали, — сообщил он Ахмерову. — Глущенко Альберт Леонтьевич работает в «Сельпроекте» техником-проектировщиком.

— Не установили, знаком ли он со Ставровым?

Директор сомневается, говорит, что Ставров и Глущенко работают в разных отделах. Но, конечно, познакомиться они могли. Это не исключено. Глущенко никуда с работы не отлучался. Разумеется, кроме субботы и воскресенья — выходных дней. Но вот новость: сегодня не вышла на работу Надежда Максимчук. Один из членов месткома, предполагая, что она заболела, побывал у нее на квартире. Мать сообщила, что дочь вечером ушла к подружке — Кравцовой Нине Васильевне, сказала, что у нее и заночует. Мать полагала, что Надежда теперь уже на работе.

— М-да...

Капитан Ахмеров встал из-за стола, начал ходить по кабинету, опустив голову.

— Михаил Иванович, — сказал он, останавливаясь. — А как с образцом подписи этого Глущенко?

— Я прихватил в институте подписанный им лист проекта. Отдал в лабораторию.

— Вот это хорошо. А не побывать ли нам в техникуме, где учился Глущенко?

— Вы думаете, его там помнят?

— Кто знает? Съездим. Когда вернемся — лаборатория уже даст свое заключение.

— А Надежда Максимчук?

— Пока неясно. Возможно, она самостоятельно отправилась на поиски своего жениха. А возможно, с ней что-либо случилось. Кое-кому могли не понравиться ее визиты к нам.

Директор техникума Самойлов помнил Альберта Глущенко. В годы учебы Альберт, правда, не блистал выдающимися способностями. Но зато дважды был уличен в кражах. Один раз украл десять рублей у соседа по общежитию, другой раз продал на рынке куртку товарища. Оба преступления были Альберту прощены — он вернул десять рублей и те деньги, что выручил за куртку. Но учащиеся техникума с тех пор с Альбертом не дружили и всегда относились к нему настороженно.

— Как он работает в «Сельпроекте»?

— Не знаю, — сказал директор. — Ничего больше о нем не слыхал.

В пятом часу вечера, когда Ахмеров и Ковалев возвратились в уголовный розыск, им сообщили из лаборатории, что подписи Глущенко на наряде и на листе проекта идентичны.

Прочитав краткое заключение лаборатории, Ахмеров проговорил:

— Дорожка ведет прямо к Глущенко.

— Не ошибаемся, товарищ капитан?

— Пожалуй, нет. Вот мысль, которую я обещал вам высказать. Это, собственно, не мысль, а версия. Глущенко — человек, жадный до чужого добра. Это он уже дважды доказал в техникуме. Когда Глущенко узнал, что Ставров возвратился из Заполярья, он постарался выведать, много ли денег тот привез с собой.

— Но ведь директор института говорит...

— ...что Глущенко и Ставров работают в разных отделах? Это ничего не значит. Просто директор института знает своих сотрудников с девяти до шести вечера. Остальное ему неведомо. Теперь вспомните дверь, которая легко снимается с петель, и шкафчик, который открывается без ключа. В этом шкафчике Ставров что-то хранил. Вы застали шкафчик открытым? Возможно, это работа Глущенко. Следы его торопливости. Сначала он заманил Ставрова на Волгу, подальше от города, и прикончил. А потом пошарил в его комнате.

— Позвольте, а шаровары? Выходит, Глущенко надел на убитого свои старые брюки?

— Почему на убитого? Он мог предложить их Ставрову еще перед поездкой. Вы видели в комнате Ставрова сильно поношенную одежду?

— Нет. Помню, на стене висел довольно приличный костюм, прикрытый газетой, а под кроватью — красивые, почти новые туфли.

— В общем, Михаил Иванович, давайте задержим этого Глущенко.

* * *

Был конец рабочего дня, когда капитан Ахмеров и лейтенант Ковалев поднялись на второй этаж института «Сельпроект». Прежде чем открыть дверь в светлый зал, где возле кульманов работали проектировщики, Ахмеров сказал Ковалеву:

— Понаблюдайте внимательно за Глущенко. Не зря говорят: со стороны виднее.

Ковалев, войдя в зал, остановился возле двери. Капитан Ахмеров твердо зашагал по длинному проходу между кульманами и, подойдя сзади к Глущенко, опустил ему руку на плечо.

Ковалев заметил, как вздрогнул Глущенко. Обернувшись к капитану и мгновенно побледнев, он стал невпопад совать свою руку Ахмерову — гораздо выше того места, где была протянутая ладонь капитана.

Опустив глаза и не глядя ни на кого, Глущенко поднялся и зашагал из зала впереди капитана.

Когда вышли из института, Глущенко сказал:

— Я все эти дни ждал, что за мной придут...

Глущенко почти полностью подтвердил версию капитана Ахмерова. Да, он стал искать дружбы Ставрова, когда узнал, что тот приехал из Заполярья. Да, Ставров не скрыл, что повышенная оплата труда и компенсация за два отпуска позволили ему сделать кое-какие денежные сбережения. Ставров собирался вступить в жилищный кооператив и приобрести двухкомнатную квартиру. Записался в очередь на легковую автомашину. Предусмотрел покупку мебели для будущей квартиры. Сказал, что на все привезенные из Заполярья деньги купил облигации трехпроцентного займа.

Глущенко дважды бывал в Заречье, на квартире у Ставрова. Обратил внимание на шкафчик — единственное место, где могли лежать облигации. Пригласил Ставрова на рыбалку, и когда тот сказал, что у него нет никакой подходящей одежды, дал ему свои старые брюки и сапоги. На берегу Волги, ночью, когда Ставров уснул, Глущенко ударил его найденной тяжелой дубиной. Взял ключ от квартиры, утащил труп в кусты и вернулся в город. Куртку Ставрова и сапоги бросил в реку.

Тогда же ночью Глущенко вспомнил, что на убитом Ставрове надеты его собственные брюки. Но не испугался этого. Знал, что в карманах ничего не было.

До рассвета Глущенко успел побывать на квартире Ставрова. Без труда открыл шкафчик. Но он был пуст. Осмотрел постель, чемодан. Попробовал приподнять доски пола. Из этого ничего не вышло. Облигаций он так и не нашел.

* * *

Точность и аккуратность — закон следствия. Капитан Ахмеров решил на месте проверить показания Глущенко. И вот он с лейтенантом Ковалевым и спортсменом-аквалангистом Стрельченко снова на берегу Волги...

Стоял ветреный, прохладный день — один из тех дней, когда по всему чувствуется, что лето уже прошло, и первые признаки осени видны в желтизне берез, в жарком пламени листвы осин.

Пока Ахмеров и Ковалев, разбив место происшествия и прилегающий к нему участок берега на квадраты, вели обследование, Стрельченко принес несколько охапок хвороста, разжег большой костер и, надев маску, отчаянно бросился в студеную воду. Изредка над волнами виднелся кончик трубки, через которую он дышал, изредка на поверхности воды лопались пузырьки. Но ничего обнаружить не удавалось.

Выскочив посиневшим из воды, Стрельченко заплясал возле пылающего костра. Со стороны этот танец выглядел, вероятно, смешно. Но, поплясав и согревшись, спортсмен снова с разбегу кинулся в воду, теперь уже ниже того места, где только что вел обследование. Так продолжалось несколько раз, пока Стрельченко не выволок со дна реки набитые песком сапоги и куртку, в которую был завернут огромный камень.

К этому времени Ахмеров и Ковалев положили на песок в стороне от костра дубину, о которой говорил Глущенко...

На следующий день Глущенко сразу же опознал найденные на дне реки вещи...

* * *

Зуфар Шукурович навестил заболевшую от переживаний Надежду Максимчук на ее квартире. Она рассказала, что в поисках Ставрова ездила в один из пригородных поселков. Не скрывала, что ею руководила ревность. Дело в том, что из Заполярья Аркадий Ставров летел в одном самолете с молодой женщиной. Однажды они встретили ее на улице. Ставров поздоровался с ней, поговорил пару минут. Наде он объяснил, как познакомился с этой женщиной, шутливо добавив, что она — вдовушка и предлагала ему квартиру в своем доме. Назвал ее фамилию и адрес.

Надежда Максимчук решила, что найдет Аркадия у этой женщины. Та, оскорбленная, грубо обругала Надю и выставила ее за дверь.

Только Надя вернулась из пригородного поселка, как прибежала подружка Клава и сообщила, что милиция арестовала Глущенко, что все в институте говорят, будто он убил Ставрова. Надя слегла в постель.

Зуфар Шукурович застал девушку уже выздоравливающей. Выслушав ее рассказ о неудачной поездке в пригородный поселок и о том, как она узнала о смерти любимого человека, Ахмеров в свою очередь рассказал, что убийца будет наказан, хотя это, разумеется, не было для Нади утешением.

— Но за что он его, за что, зверь бессердечный? — спрашивала девушка, утирая слезы.

— Из-за денег. Аркадий говорил вам, что у него есть облигации трехпроцентного займа?

— Говорил. Мы ведь собирались пожениться, как только он получит квартиру. Но разве можно из-за денег убить человека?

— Вот что удивительно, Надя: Глущенко ничего в квартире Ставрова не нашел.

— Так что же? Вы думаете, я эти проклятые облигации взяла?

— Что вы, Надя! Я только хочу узнать: не говорил вам Аркадий, где он хранит эти облигации?

— Нет. Я и не спрашивала. И вообще я этим не интересовалась. Мы с ним — молодые, здоровые. Что, мы не смогли бы себе на жизнь заработать? Если б он был живой! О, господи, если бы только он был живой!

Девушка уткнулась лицом в подушку.

Ахмеров дождался, когда она успокоится, вежливо распрощался и ушел.

Судьба пропавших облигаций оставалась загадкой.

* * *

Часов в восемь утра, когда Ахмеров не спеша изучал сводку происшествий за сутки, ему позвонил дежурный.

— Здесь гражданка Журавлева, — сказал дежурный. — Желает видеть товарища Ковалева, который был у нее на квартире по делу Глущенко. Может, вы примете, товарищ капитан?

— Проводите ее ко мне, — попросил Ахмеров.

«Интересно, что привело старушку к нам в столь ранний час?» — подумал он. Как ни опытен был в своей сфере капитан Ахмеров, но никак не ожидал того сюрприза, который преподнесла ему бабушка Журавлева.

Она вошла в кабинет с небольшим черным чемоданчиком.

— Не он! — сказала Журавлева, оборачиваясь к дежурному, приведшему ее в кабинет Ахмерова. — Не он у меня был.

— Это неважно, — отозвался Ахмеров. — Лейтенант Ковалев был у вас по моему заданию. Он скоро придет. Я вас слушаю.

— Возьмите, — сказала Журавлева, ставя чемоданчик на стол Ахмерова.

— Что это?

— Да облигации эти... Постояльца моего убиенного.

Ахмеров открыл чемоданчик. Там лежало несколько пачек облигаций, перевязанных шпагатом.

— Как они к вам попали?

— Да он сам отдал на хранение. А я, старая, грех на душу взяла... Думаю: убили человека, и никому его богатство не нужно. Пусть, думаю, у меня останется. Внучка скоро замуж выходить будет — ей отдам. Бес попутал...

— А теперь почему же раздумали?

— Все думаю, думаю... Ну, убил этот душегуб моего квартиранта. Что ж вышло? Какой прок? Его убил и себя, считай, загубил ни за понюшку табаку. А я, старая, на эти бумажки позарилась. Вроде бы украла их. А разве краденые деньги счастье принесут? Хотела сразу к вам идти, да все боязно. Уж вы возьмите их у меня. Виновата, не отпираюсь...

Приглашение на свадьбу

Евдокия Сергеевна вскрыла голубой конверт и обрадованно воскликнула:

— Миш, ты только посмотри: Толик Бирюков приглашает меня на свадьбу!

— Это какой Толик? Кочегар?

— Он самый. Батюшки, как время-то летит! Вот уж и Толик до женитьбы дорос...

Толик Бирюков... Непутевый мальчишка, которому ребята дали кличку Кочегар. Кличка была не случайной. Она родилась в то утро, когда на глазах изумленных школьников, пришедших на занятия, женщина-милиционер вывела Бирюкова из школьной кочегарки. Был он измазан пылью, взлохмачен и хмур.

— Кочегара ведут! Эй, кочегар! — звонко крикнул кто-то из школьников.

Так и прилипла к мальчишке кличка.

А до этого Анатольку Бирюкова несколько дней разыскивали все: родители, милиция, старшеклассники и даже пенсионеры.

Сколько лет прошло с тех пор, когда Евдокия Сергеевна Скачкова впервые увидела Анатолия Бирюкова? Он тогда учился в седьмом «В». Ему, стало быть, шел пятнадцатый год. С тех пор прошло по меньшей мере шесть лет. А как свежо помнятся события той поры! И лицо Анатолия Бирюкова — вот оно, будто вчера его видела. Измазанный углем и золой, он стоит в детской комнате милиции и упрямо твердит:

— Не пойду домой! Не хочу!

— Куда же ты хочешь, Толик?

— Пошлите меня в колонию.

— Туда же посылают преступников.

— А я совершу...

Таким был первый разговор.

И вот они в квартире Бирюковых. Дверь ей открыл подросток лет пятнадцати, ровесник Анатолия.

— Ты Толин друг?

— Я его брат.

— Брат?

Между ними — решительно никакого сходства. Анатолий коренаст, голубоглаз, русоволос. А этот длинный, хрупкий какой-то. Волосы черные, глаза карие, кожа смуглая.

Видимо, перехватив недоуменный взгляд Скачковой, парень пояснил:

— Я сводный брат. Григорий.

Он повернулся к Анатолию и весело рассмеялся:

— А ты даешь! Весь город тебя ищет...

Она пришла к Бирюковым еще раз, вечером. Разговор был долгий, но бесполезный. Родители считали, что Анатолий увлечен романтикой. Бредит путешествиями. Ну, а если все это кончается ночевками в кочегарке — что ж, и так бывает...

Старший инспектор районного отдела милиции Скачкова шла от них в глубоком раздумье. Что дал ее визит к Бирюковым? Ничего. Почему Анатолий так не хотел идти домой? Неизвестно. Детская романтика? Нет, романтикой тут и не пахло.

А через три дня Скачковой позвонил завуч школы и сообщил, что Анатолий Бирюков опять в бегах...

В душе Скачковой поднялась досада. Как же это она, опытный работник детской комнаты милиции, не сумела разгадать причину недовольства Бирюкова? Да и чем он недоволен, в конце концов? Семьей? Школой? От чего он бежит и куда бежит?

Евдокия Сергеевна решила, как говорится, нажать на все педали. Наружной службе милиции и дружинникам дали указание присматриваться к подросткам, им сообщили приметы Бирюкова. Кроме того, Скачкова, собрав около двадцати девчонок и мальчишек — юных друзей милиции, включила в поиск и их.

Первый сигнал подали именно они: увидели Анатолия в кафе. Потом Бирюкова заметили на рынке. Он был не один. С ним шныряли два таких же подростка. Его выслеживали возле кинотеатров и магазинов. С электрическими фонариками лазили по подвалам и чердакам. Скачкова приходила домой поздно. Торопливо сбрасывала испачканное платье, принимала ванну, потом в тоскливом одиночестве ужинала на кухне (муж уже привык к тому, что она задерживается на работе допоздна) и шла спать.

Анатолия нашли на девятый день. Инспектор милиции привел его в детскую комнату, спросил у Скачковой:

— Этот?

— Он самый, — подтвердила Евдокия Сергеевна. А когда инспектор ушел, сказала:

— Садись, Толя, поговорим.

Паренек сел и горько заплакал. Он размазывал слезы по грязному лицу и никак не мог унять тяжелых, безутешных рыданий.

Вот тут только Скачкова узнала «тайну» их семьи.

Высокий и смуглый Гриша был сыном Татьяны Всеволодовны, а Толик пришел в семью со своим отцом. Эта семья сложилась пять лет назад. Отец, преподаватель института, занимался сыном мало. А Татьяна Всеволодовна во многом отдавала предпочтение своему родному сыну. Новые рубашки, брюки, куртки носил Гриша. Анатолию они доставались после брата. Нельзя сказать, что Бирюковы получали денег мало. Но каждую «лишнюю копейку» они несли в сберегательную кассу — копили на автомобиль.

В прошлый раз Анатолий ушел из дома от обиды. Григорию мать купила новый «студенческий» портфель.

— Старый портфель отдай Толе, — скомандовала она.

— Да тот портфель совсем истрепался, — возразил, было, Анатолий.

— Гриша учится лучше тебя, вот ему и обновка.

Это было несправедливо. Слова мачехи больно ударили Анатолия по сердцу.

Вскоре после возвращения беглеца домой у Григория был день рождения. В подарок он получил голубой дорожный велосипед с переключением скоростей. Кто из мальчишек не мечтает о таком шикарном «велике»?

— Мам, а мне купишь такой? — робко спросил Анатолий.

— Ну вот еще! Два велосипеда в одной квартире!

— Слушай, Толя, ведь это же был подарок на день рождения! — возразила Скачкова, до этого молча слушавшая рассказ Анатолия.

— Я знаю. Я знаю... — загорячился Анатолий. — День рождения, конечно... Только я ушел из дома не потому. Она в тот вечер порвала мамину карточку.

— Умершей матери?!.

Долго еще говорила с ним Евдокия Сергеевна. И домой пошла вместе с ним.

Мачеха встретила Анатолия с прохладцей.

— А, явился — не запылился? Чего ты бегаешь, семью позоришь? Э-эх, дитятко! Ступай в ванну.

А когда Евдокия Сергеевна попыталась по душам поговорить с Татьяной Всеволодовной, та просто огрызнулась:

— Да ладно вам учить-то меня! Уж как-нибудь в своей семье разберемся, что к чему.

Скачкова поняла: и второй побег Анатолия ничему не научил эту женщину. Она пошла к председателю совета общественности. В него входило несколько офицеров-отставников, три старых рабочих-пенсионера и бывший учитель математики. Объяснив суть дела, Скачкова попросила пригласить на совет мачеху Анатолия.

Но на заседание совета пришел Иван Федорович Бирюков. Едва открыв дверь, он окинул членов совета беглым взглядом и затем... вышел. Скачкова — в коридор.

— В чем дело, Иван Федорович?

— Зачем вы меня вызвали к этим пенсионерам?

— Я не вас приглашала, а вашу жену.

— В воспитании детей мы равны! — отрубил Бирюков. — Говорите, что от нас требуется. На совет я не пойду.

— А я бы хотела, чтобы вы послушали мнение общественности...

— Всего хорошего! — и Бирюков ушел.

Правда, Бирюкова все же «вытащили» на заседание комиссии по делам несовершеннолетних. И там ему пришлось услышать немало горьких слов.

Прошло две недели. И совершенно неожиданно в детской комнате милиции появилась Татьяна Всеволодовна Бирюкова. Она остановилась посреди комнаты и убито произнесла:

— Толик опять сбежал... Дружки его сманили. Те, с которыми он знался, когда дома не жил.

— Кто они, откуда?

— А я почем знаю...

Дело принимало крутой оборот.

Долго искали Анатолия. Наверное, искали бы еще дольше, да он сам пришел. И рассказал, где был, что воровал — и с кем.

То, что сознался, было уже хорошо. Значит, самого гнетет такая жизнь. Но как уберечь его от дурного влияния, как спасти? И Евдокия Сергеевна предложила создать на лето особый, как назвала его потом, оздоровительный лагерь для таких, как Бирюков.

Идею Скачковой одобрили. Лагерь работал все лето. И все лето там находился Бирюков.

— Только бы он сумел окончить восьмилетку, — думала о нем Евдокия Сергеевна. — Сразу же устрою его на завод! — Она верила в силу рабочего коллектива, знала, что, почувствовав себя взрослым и самостоятельным, Анатолий забудет свои неумные выходки.

Так и получилось.

Евдокия Сергеевна помнит, как, одетая в штатское, она сидела среди рабочих в зале заводского клуба. Нескольких пареньков, в том числе и Анатолия, посвящали в рабочие.

Она в тот день так и не показалась Бирюкову...

И вот — это приглашение на свадьбу.

Евдокия Сергеевна держала в руке короткое письмо и, довольная, улыбалась.

— Миш, что мне посоветуешь?

— Решай, как всегда, сама.

— А я уже решила. Обязательно пойду: ведь Анатолий мне — как сын!

Брак по расчету

Со следователем Рауфом Галязовичем Султановым мы встретились в купе скорого поезда Казань — Москва. Было начало сентября, на железных дорогах и в аэрофлоте в это время спад пассажиров. Школьники и студенты уже разъехались по местам, а отпускников и командировочных не хватает, чтобы заполнить все места в купейном вагоне. Мы с Султановым занимали купе вдвоем.

Как давние знакомые, разговорились.

— Читал в газете вашу «Пригоршню зерна», — сказал Султанов. — Вы, кажется, из Саратова ее писали.

— Да, — подтвердил я, — была у меня в августе такая командировка. Надо было дать корреспонденцию о больших потерях зерна на полях и дорогах Саратовской области.

— Одно меня удивило в этой статье: как вам удалось высчитать, сколько хлеба можно выпечь из пригоршни зерна?

— Специалисты высчитали. Между прочим, это был самый трудный момент в работе над корреспонденцией.

И я коротко рассказал, как на одной из степных дорог под Саратовом мы выгребли из ямки два ведра пшеницы, которая выплескивалась сюда из кузовов проходящих машин. Шофер, с которым мы ездили по районам, зачерпнул полные пригоршни крупных литых зерен и сказал:

— Это ведь хлеб. Тут, поди, булка хлеба выпечется, а?

Я не знал, сколько хлеба можно выпечь из пригоршни зерна. В Саратове потратил целый день на выяснение этого вопроса. Все же удалось установить, что в пригоршню можно захватить семьсот граммов пшеницы. После простого размола из этого количества зерна выйдет примерно шестьсот граммов муки, а хлеба из шестисот граммов муки получится почти полтора килограмма. Надо учитывать припек. Ну, а полтора килограмма хлеба — это суточный рацион средней семьи. Вот что теряем мы, рассыпав лишь одну пригоршню зерна.

— Любопытно! — воскликнул Султанов, когда я закончил рассказ. — Точно так же у меня вышла однажды задача с портфелем... Вот как вы, например, думаете — сколько метров тонкой ткани для женского платья можно упрятать в один портфель?

— Это смотря какой портфель.

— Правильно. И какой толщины ткань. Но все это величины приблизительные. А мне надо было по возможности точно знать, сколько ушло ткани в портфель — в такой, знаете, современный портфель, пузатый, или, если хотите, крутобокий.

— И что же?

— Узнал. В него вошло пятьдесят метров ткани.

— И вы схватили вора за руку?

— Э, нет. Дело-то было гораздо сложнее. Вот нам сейчас принесут чай, и если хотите, я вам расскажу всю эту историю.

Рауф Султанов провел рукой по густым волнистым волосам, в его карих глазах мелькнула усмешка.

— Трудное это было для меня дело. Полгода я на него потратил. Порой даже думал, что запутался в нем безнадежно. Но потом снова набирался терпения, намечал новые ходы и постепенно приближал события к развязке.

Поезд «Татарстан», которым мы ехали, высоко держит честь своей фирмы. Чай, например, здесь подают не в стаканах. В каждое купе проводница приносит большой фарфоровый чайник хорошо заваренного чая, ставит фарфоровые чашки, выкладывает на салфетку ложечки. Сахар лежит в вазочках на столике.

Через полчаса проводница спросит, не надо ли еще чайник чая, и больше не беспокоит пассажиров.

Получив чайник, чашки и ложки, мы с Рауфом поняли, что теперь нас никто не потревожит до утра.

Не спеша попивая чай, Султанов изложил мне историю одного следствия, которое мне тоже показалось уникальным...

— Началось все совершенно случайно, — сказал будто между прочим Рауф. — Зашел я в ГАИ, где для меня готовили справку по одному делу. В коридоре встретил пожилого мужчину, который поздоровался со мной. Бегло ответив на приветствие, я попытался вспомнить, кто этот человек. И лишь вечером в памяти всплыла фамилия — Закиров. Закиров, Закиров... А ведь я его знал.

Утром позвонил в ГАИ, спросил причину визита Закирова.

— В аварию попал. Мотоциклиста сшиб. Вот и вызывали с объяснением.

— Он что, машину купил?

— Да нет. На служебной ехал. Правами, понимаешь, бравирует. Этакий самоуверенный король дорог, хотя водить машину может еле-еле...

Дни у меня тогда были суматошные, расследовали очень сложное дело. А из ума этот самый Закиров не выходил. Засел, как гвоздь, и все тут. Что за прогулка на служебной машине? Где в это время был шофер?

Короче говоря, на следующей неделе я опять отправился в ГАИ. Ознакомился с документами той аварии. Попросил, чтобы вызвали шофера.

Да, да, надо вам пояснить, что Закиров этот работал в научно-исследовательской лаборатории тканей. Был заместителем заведующего. Проходил он года два назад у нас в качестве свидетеля. Чуял я, что надо бы ему сидеть на скамье подсудимых, но доказательств не было. И вот он снова вынырнул. Случайно вынырнул. А может, и не случайно...

Шофер в ГАИ сообщил, что у Закирова есть водительские права, что иногда он сам ездит на служебной машине.

— Куда ездит — на рыбалку, в гости?

— Да нет, в обед ездит, домой. Иногда вечером. Опять же домой.

— А вы? За вами же закреплена машина?

— А я что?! Закиров начальник, я — подчиненный. И заведующий не возражает.

— Кто же машину возвращает в гараж, когда Закиров после работы уезжает на ней домой?

— Никто. Во дворе у него и стоит. Да никто там не тронет, двор закрыт.

— А если машина потребуется на работе?

— Кому же она ночью потребуется? — усмехнулся шофер. — Да и не часто он ездит. Так, когда-никогда.

После этого разговора ничего не прояснилось. Но я отлично понимал, что поездки Закирова на служебной машине носили отнюдь не спортивный характер. Возраст не тот. Человек не тот. Но для чего-то они ему нужны! Для чего?

Сама лаборатория, в которой работал Закиров, никаких тканей, разумеется, не производила. Ее задача состояла в том, чтобы исследовать качество, состав тканей, выпускаемых местными предприятиями, и давать рекомендации по повышению прочности, улучшению гигиенических качеств и внешнего вида этих тканей. Причем местные фабрики изготовляют лишь хлопчатобумажные ткани. Особой ценности — я имею в виду их стоимость — они собой не представляют. Что же или кого же возил в служебной машине Закиров?

Мой собеседник вдруг встал и спросил меня:

— Как бы вы поступили на моем месте? Как разрешить возникшие сомнения или, точнее сказать, подозрения?

— Вероятно, — с легким замешательством ответил я, — пошел бы в лабораторию и побеседовал для начала с самим Закировым.

— Э, так прямолинейно в данном случае действовать нельзя. Закиров просто-напросто ничего бы не сказал. Или наплел что-нибудь вроде того, что после долгого сидения за столом неплохо и поразмяться. Что права шофера он получил, собираясь приобрести машину, а потом покупка не состоялась. И так далее. Насторожился бы, коли есть на то причины.

— Ну, хорошо, — согласился я. — Мой ход оказался неверным. А что предприняли вы?

Прежде чем ответить, Султанов допил чашку чая, налил новую, тщательно размешал в ней сахар.

— Я пошел на базу текстильторга, туда, где бесконечными штабелями лежат всевозможные ткани — хлопчатобумажные, шерстяные, искусственные. Пришел, познакомился с заведующим базой Федором Филипповичем Романовским. И засел за изучение накладных. Есть такой, знаете ли, документ, говорящий о продвижении товара от фабрики до потребителя. Называется этот документ накладной. Вот я и стал изучать, какие ткани и куда движутся с базы текстильторга.

— Это чтоб выловить те ткани, которые шли, шли, да и зашли в лабораторию?

— Точно.

— Но ведь это все равно, что найти иглу в стоге сена, не правда ли?

— Нет, несколько проще. Но в общем-то нелегко, — улыбнулся Султанов.

— Позвольте, Рауф, — возразил я. — Но почему вы решили, что ткани в лабораторию поступают только через текстильторг?

— Вообще-то они туда могли попасть и другими путями. Но главный канал, официальный — один: база текстильторга. Вот поэтому я и засел там на несколько дней.

— И нашли?

— Ну, а как бы вы думали? — улыбнулся Султанов.

— Судя по вашей улыбке — нашли. Ведь так?

— Да. Главная морока была в том, что на базе поначалу меня не поняли — чьи накладные мне нужны? Вот и проверял я документы главного универмага и даже накладные, по которым ткани отправляют в другие города. База-то огромная. А для себя я нашел в этих ворохах бумаг лишь один документик. Лаборатория почему-то получила на проверку качества импортную новую синтетическую ткань кримплен. Вам это слово что-нибудь говорит?

— Нет.

— Потому что вы не женщина. Кримплен очень удачно имитирует тонкие шерстяные ткани, а выпуклый узор на нем делает кримплен очень модным. Из него шьют нарядные платья — вечерние, театральные, словом, платья для торжественных случаев. Усвоили?

— Да. Но зачем надо проверять этот кримплен в лаборатории, если ткань уже прошла строгую проверку покупателей?

— Вот этот вопрос возник и у меня. И я задал его Федору Филипповичу Романовскому, заведующему базой. Мне показалось, что вопрос застал его врасплох. Он пробормотал что-то об эксперименте — вот, мол, решили проверить, так ли прочна эта зарубежная ткань, как наши. Так сказать, для сравнения. Тем более, подчеркнул Романовский, что ткань, отправленная в лабораторию, была бракованной. Здесь, на базе текстильторга, выборочно проверяется качество всех тканей. Нет ли среди них порванных, испачканных и так далее. Вот и выяснилось, что в двух тюках импортная ткань имеет производственный брак — спущенную петлю на рельефном рисунке. А эта спущенная петля, если ее проглядели на фабрике, будет повторяться через каждые два метра до конца куска.

Существует такой порядок: если база нашла дефект на импортной ткани, она должна отложить бракованную ткань и не реализовать ее, пока от фирмы, изготовившей ткань, не придет уценка. Фирма уценяет брак наполовину, иногда и на восемьдесят процентов.

Но когда я попросил на базе уценочный акт от фирмы, мне сказали, что он еще не получен. Тогда почему ткань уже передана в лабораторию, а часть ее по сниженной цене пущена в продажу в один из магазинов города? Накладную на отправку кримплена в магазин я тоже не нашел. Романовский спокойно сказал: «Акт от фирмы все равно придет». «Но вы, — сказал я, — ведь не знаете, на сколько будет уценена ткань». Романовский ответил, что знает это. Такой брак случался и прежде.

Допустим, Романовский угадал, на сколько процентов уценят ткань специалисты изготовившей ее фирмы. Но все равно нельзя было до получения акта пускать эту ткань в лабораторию и в продажу. Чем вызвана такая торопливость? «А у нас на базе, — сказал Романовский, — очень тесно. Все стеллажи тканями забиты. Вот и решили поскорее избавиться от бракованных тюков».

Хорошо. А сколько же ткани было отправлено в магазин? На этот вопрос Романовский ответил далеко не сразу. В накладных было проставлено: «8 тюков», «12 тюков». А сколько же метров составлял один тюк? Это можно было узнать из паспорта ткани, обязательно вкладываемого фабрикой в каждый тюк. Но, как уверял Романовский, при проверке тюки по нескольку раз отпечатывали и запечатывали и в результате паспорта утеряли.

Султанов вынул из кармана кителя пачку сигарет, достал одну сигарету, не спеша размял ее, закурил. И лишь выпустив дым после затяжки, продолжил свой рассказ.

— Потеря этих паспортов меня очень огорчила. Неспроста еще не забракованные фирмой ткани пускаются в ход и не случайно кто-то уничтожает паспорта. Теперь, чтобы узнать, сколько метров ткани входило в тот или другой тюк, надо запрашивать зарубежную фирму (на складе-то такой ткани больше не осталось). Но мне не хотелось докучать фирме своими вопросами. Надо было во всем разобраться на месте.

Для этого я поступил так, как поступают люди, поднимающиеся на высокую гору: решил малость отдохнуть. Когда при восхождении на гору ненадолго остановишься, глаза твои делают массу открытий. И как высоко ты поднялся, и сколько еще предстоит идти. Ты видишь, каким необъятным стал теперь горизонт, сколько кругом нового: дальняя роща, серебряная ленточка реки, полоска дороги, еле видное в дымке село. А когда посмотришь наверх, то вдруг обнаружишь, что если идти не прямо вверх, а взять чуточку в сторону, то выйдешь на тропинку, по которой шагать куда легче, чем по камням и осыпям.

Вот я и приостановил напор своего следствия, дал себе передышку, чтобы иметь возможность подумать о том, что я уже узнал и что еще предстоит узнать. Ясно было лишь то, что проверку следовало вести и по линии лаборатории, и по магазину.

Как раз во время этой передышки мне припомнилась серая, незаметная фигура товароведа базы текстильторга Максимчука. Он занимался в отдельной, полутемной комнатке, которую именовал своим кабинетом, был необщителен, замкнут, молчалив. Не знает ли что-нибудь о кримплене этот Максимчук? В частности, не слыхал ли он историю пропажи паспортов от этой ткани? Кто-то из работников базы назвал Максимчука аккуратистом, и когда я попросил объяснить, что это слово значит, то узнал, что Степан Семенович Максимчук уж очень любит аккуратность во всем, не терпит расхлябанности, опозданий на работу, задержки в оформлении документов...

Я зашел в кабинет к аккуратисту Максимчуку. Сказал, что меня интересует продвижение через базу партии кримплена и что мне пока не показали паспортов этой ткани. Глаза старого согбенного человека, просидевшего всю жизнь над мануфактурными документами, вдруг молодо блеснули из-под очков, а губы вытянулись в две параллельные линии, будто силясь изобразить улыбку.

— А, хватились-таки! — гордо сказал Максимчук. — Я знал: хватятся, да поздно будет!

Видимо, мой вопрос о паспортах ткани пришелся Максимчуку по душе. Он тотчас проникся ко мне доверием и рассказал, что во всем любит порядок и аккуратность. Сообщил, что в ящиках его стола не заваляется ни одна бумажка (он даже выдвинул, продемонстрировал мне эти ящики), что он ежемесячно проводит чистку стола, разбор всех бумаг, и каждую ненужную бумажку выбрасывает. Куда выбрасывает? Вот в тот шкаф, что за его спиной. «Вообще выкидывать бумажки нельзя, — уверял он. — Любая бумажка может оказаться необходимой не сейчас, так через пять, через десять лет». И он заметил, что вот понадобились же мне паспорта кримплена. Все, вероятно, думают, что они потеряны, а Степан Семенович помнит даже цвет папки, в которой паспорта лежат. Синяя папка, с тесемочками.

Крепко выручил меня этот старик. Теперь, когда я просмотрел паспорта, вся картина была ясна. То есть, я хочу сказать, не картина хищений, махинаций, а прояснилось все относительно количества ткани.

Всего база текстильторга получила ее восемьсот метров. Четыреста метров было отправлено в лабораторию, а четыреста — в магазин. Распределение ткани было продумано хорошо. В лабораторию можно было дать и больше — там после экспериментов вся ткань списывается, ее как бы больше не существует. Такое право лаборатории предоставлено, и тут уж ничего не попишешь. Раз эксперимент произведен, ткань можно списать. И точка. А в магазине ее не спишешь — ее надо продать.

То, как незаконно была продана ткань в магазине, я узнал раньше, чем разобрался с махинациями в лаборатории. В документах все выглядело нормально: получено четыреста метров кримплена — продано столько же. А вот по какой цене продавалась ткань — это узнать оказалось совсем непросто. С базы она поступила как бракованная, и продавать ее следовало не по тридцать рублей за метр, а всего лишь по шесть.

Но вот что выяснилось, когда я поглубже вник в работу магазина. Бракованная ткань поступила сюда двадцать восьмого июня — буквально за два дня до окончания второго квартала. Квартальный план товарооборота в этом магазине был под угрозой срыва. А заведует магазином старый, опытный торговый работник Иван Васильевич Копытин. В торговой системе он уже без малого двадцать лет. Знает, как спасать положение, когда годовой или квартальный план «горит».

Итак, ткань поступила в магазин двадцать восьмого июня, в субботу. Воскресенье в магазине было объявлено рабочим днем. Продавцы с утра встали за прилавки. А завмаг Копытин приступил к торговле кримпленом прямо на улице, у входа в магазин, наспех соорудив тут прилавок. Иван Васильевич сам отмерял ткань покупателям, сам получал деньги и управился с делом к обеденному перерыву. После перерыва он сдал в кассу две тысячи четыреста рублей. По этой выручке выходило, что Копытин продавал ткань по шесть рублей за метр. Почем приобретали ткань покупатели — это знали только они сами. Но они купили по отрезу кримплена и разошлись. Где их найдешь? Мог Копытин продавать ткань по тридцать рублей за метр? Вполне мог. Но как это проверить? Вот подумайте — как бы вы поступили дальше?

Увлеченный рассказом, я вовсе не ожидал подобного вопроса. Это было равносильно тому, как если бы в кино кто-нибудь прервал детектив на самом интересном месте, зажег в зале свет и спросил: как по-вашему, что произойдет в дальнейшем? Смотреть и читать детективы интересно, а забивать себе голову гаданием, что произойдет с героями, — это мучительно.

И все-таки я попробовал поставить себя на место Султанова и дать хоть какой-то вразумительный ответ.

Я подумал. Вспомнил, что всецело занятый проверкой цепочки база — магазин, Рауф ни словом не упомянул о второй цепочке: база — лаборатория. Может быть, пора уже побывать и там?

— Нет, рано, — сказал Султанов. — Лаборатория — не волк, в лес не убежит. Надо выяснить до конца картину злоупотреблений в магазине.

— Но что можно обнаружить в магазине после того, как ткань уже распродана? — недоуменно пожал я плечами.

— Да, оттуда птичка улетела и клетка пуста, — согласился Рауф. — Но проданная ткань ведь не вознеслась на небо и не растворилась в воздухе. Она осталась у покупательниц. Что будут делать с ней они? Шить себе нарядные обновки. Где? В ателье мод, разумеется. Вот туда я и направился.

В городе у нас — пятнадцать ателье и пошивочных мастерских. Среди них выделяется салон «Ласточка», где закройщицей работает знаменитая мастерица по изготовлению дамского платья Белла Абрамовна Гинзбург. Нетрудно было догадаться, что дорогую и красивую ткань женщины прежде всего понесут именно в «Ласточку». Но, к моему удивлению, там не было ни одного заказа на платье из кримплена. В чем дело? А весь секрет, оказывается, в том, что Белла Абрамовна больше не работает в «Ласточке». Она вообще уехала из нашего города.

«Сейчас, — сказала мне приемщица заказов, — весь хлеб у нас отбивает салон мод «Волжаночка». Как там появилась закройщица Ликаницкая — все наши бывшие заказчицы рванулись туда».

И верно. В «Волжаночке» я нашел четыре заказа из так называемого давальческого материала, где в графе «Наименование, сорт ткани» было проставлено «Кримплен». Я записал фамилии, адреса заказчиц. Приемщица, кстати, сказала, что несколько платьев из кримплена уже пошито и выдано заказчицам. Адреса и фамилии этих заказчиц я списал с корешков квитанций, остающихся в салоне. Теперь мне предстояло нанести визит нескольким дамам и узнать у них, где они купили кримплен и по какой цене.

— Сказать по правде, — перебил себя Султанов, — кримплен этот был отменно хорош. Я видел его в ателье и сколько ни всматривался — нигде не мог найти, как говорится, ни сучка, ни задоринки. Видел платья, пошитые из этой самой ткани. Отличные платья! Истинное украшение женщин. И если где-то там на рельефном рисунке спущена петля, так этот дефект даже в лупу не увидишь. Копытин-то это отлично понимал.

— Думаете? И что же?

— Брал за метр по тридцать рублей, и ни копейкой меньше. Я подтвердил это письменными показаниями многих женщин, купивших свои отрезы прямо на улице возле магазина в авральный день июня. В этот день Иван Васильевич Копытин положил в свой карман девять тысяч шестьсот рублей. Конечно, не всю эту сумму он присвоил себе. Он ведь должен был отблагодарить и Федора Филипповича Романовского.

— И что же Копытин этот? Сознался, что продавал ткань по полной цене?

— Не сразу, конечно. Только припертый к стенке письменными показаниями покупательниц. Крепким Копытин был орешком, но все же раскололся...

Рауф встал, открыл дверь купе, сказал извиняющимся тоном:

— Накурил я тут...

Поезд стоял. За окном была непроглядная темень. Кто-то невидимый, проходя мимо вагона, звонко постукивал молоточком по колесам. Сзади слышались приглушенные голоса.

— Смотрите-ка, уже поздно! — удивился Султанов, глянув на свои часы. — Давайте ложиться спать. Я вам утром эту историю доскажу. Если, конечно, ее интересно слушать.

— Нет, — не согласился я. — Если фильм в двух сериях, я люблю смотреть обе серии сразу, чтобы впечатление не дробилось. Так что доскажите мне все до конца. Теперь, если не ошибаюсь, следователю пора явиться в лабораторию?

— Да. Но прежде чем идти туда, я коротко расскажу о двух главных действующих лицах, работавших в лаборатории. Это Леонид Андреевич Поляков, заведующий, и Нурулла Ганеевич Закиров, его заместитель. Только прошу запомнить: заместитель работает в лаборатории уже десять лет, а заведующий, инженер-текстильщик по образованию, назначен сюда лишь год назад. Забегая вперед, скажу, что Закиров за годы своей работы в лаборатории уже «проворачивал» кое-какие дела, которые приносили ему, видимо, солидные куши. Кстати, я ведь с этого и начал свой рассказ — с подозрения о каком-то тайном смысле поездок Закирова на служебной машине. Надо сказать, что если Закиров и делал какие-то махинации, — он делал их тонко и ловко. Словом, не попадался.

С Федором Филипповичем Романовским, заведующим базой текстильторга, Закиров был давно и хорошо знаком. Это и неудивительно: очень часто ткани для лаборатории Закиров получал у Романовского. Но вот на этот раз, когда Романовский предложил провернуть дело с кримпленом, Нурулла Ганеевич замялся. Он еще не знал, как посмотрит на махинацию новый заведующий лабораторией. Романовский предложил вовлечь в дело Полякова.

Как видите, Романовский и Закиров — люди нечестные, жуликоватые. При случае они не отказываются поживиться за счет народного добра, если, конечно, гарантирована «чистота операции». Каков же Леонид Андреевич Поляков?

Говорят, по внешности человека можно сказать многое: какой его характер и привычки, общительный он или замкнутый, умный или глупый. О, если б это было так! Насколько бы уменьшилось число наших ошибок в определении людей!

Что, например, можно было сказать о Леониде Андреевиче Полякове по его внешнему виду? Судя по огромной лысине, по спокойным серым глазам за очками в золотой оправе и постоянно присутствующей на его лице улыбке — что это человек умный, веселый, жизнерадостный. По дорогому костюму табачного цвета, по тщательно выутюженным брюкам и всегда белоснежной рубашке можно было подумать, что Леонид Андреевич имеет добрую, заботливую жену. Судя по возрасту Полякова, у него двое-трое детей — холеных, воспитанных и всегда безупречно одетых, как их отец. Правда, дети у Леонида Андреевича, вероятно, еще небольшие — ведь самому ему, несмотря на солидную лысину, не дашь больше тридцати — тридцати пяти лет.

Приятный человек, добрый семьянин — такое определение выносил каждый, кто видел Леонида Андреевича впервые. И трудно было предположить, что Поляков — счастливый жених.

А он накануне женитьбы. Правда, уже не первой, а второй. Но ему кажется, что первая его любовь была сплошной ошибкой, а жена — ужасно скучной и бестолковой, да и вообще первый брак — это всего лишь проба семейной жизни, не более. Так считал Леонид Андреевич. А пробы, как известно, бывают удачные и неудачные. Ему, например, не повезло. Впрочем, что о том говорить? С первым браком было покончено четыре года тому назад.

Поляков обладал одной характерной для него чертой: всюду, где бы ни был, он стремился выдвинуться на видное место, стать необходимым, может быть, даже незаменимым. Словом, весьма приметным и всем нужным человеком. Однако на стремнину жизни его влекла не жажда деятельности, не желание как можно больше доброго сделать людям. Нет. Два недобрых чувства — зависть и жадность — руководили им. Из разговоров со многими людьми, хорошо знавшими Полякова, становилось ясно, что он не скрывал своей зависти к преуспевающим и не таил жадности к богатству. А тут еще предстояла женитьба на красивой двадцатилетней дочери архитектора Квятковского — Ольге Гавриловне, прелестной Олечке.

Султанов замолчал на минуту, затем продолжил:

— Конечно, я вам рассказываю все весьма схематично. И характеристику этого самого Полякова даю, так сказать, итоговую. Но ведь к этому итогу можно было прийти не за один день. При первом разговоре Поляков даже произвел на меня самое благоприятное впечатление. Где-то подсознательно мелькнула мысль: а не станет ли он мне помощником в разоблачении Закирова?

Помню, рассказывая о лаборатории, Поляков привел два интересных научных эксперимента, проводимых молодым кандидатом наук вместе с аспирантом химико-технологического института. Перечисляя ткани, над которыми экспериментирует лаборатория, он упомянул и кримплен.

И о себе Леонид Андреевич говорил непринужденно — о предстоящей женитьбе, о своей надежде наладить, наконец, семейную жизнь. «Мне тут очень повезло, — подчеркивал он. — И невеста очаровательная, и родители ее при деньгах, для единственной дочери ничего не пожалеют. Отец обещал и свадьбу богатую, и после свадьбы кое-что...»

Вечером я размышлял, как ни странно, о женитьбе Полякова. Что привлекло к нему юную девушку — красивую и, судя по всему, избалованную жизнью? Жених далеко не молод. К тому же возлагает надежды на сбережения родителей невесты. «Живем-то единожды!» Эту фразу Поляков повторил при разговоре несколько раз.

Затем у меня было много бесед с различными людьми. Последнюю точку над «и» поставила Ольга Квятковская, невеста Полякова, с которой я все же решился поговорить. Сами понимаете, что разговор со следователем вряд ли ободрил молодую девушку. Но Ольга не смутилась и на вопросы мои ответила четко и недвусмысленно:

— Ну и что из того, что не молод? Жить зато умеет. А я хочу жить красиво — богато и беззаботно.

Она сообщила, что жених обещал приобрести трехкомнатную кооперативную квартиру, что она уже записалась на очередь на автомобиль «Жигули» — это свадебный подарок ей от жениха. В ответ на высказанное мной предположение о предстоящей щедрой заботе ее родителей Ольга звонко расхохоталась.

— У моих родителей нет никаких сбережений. Им самим еще пожить хочется в свое удовольствие.

Все встало на свои места. После столь откровенных высказываний Ольги Квятковской я понял, почему между Поляковым и Закировым произошло то, что вы, журналисты, именуете кратко и стандартно: «Они вступили в преступную связь».

Меня эта фраза в газетах иногда злит. Но чаще я понимаю, что из-за ограниченности места в газете вы и не можете рассказать подробнее, как люди вступают в преступную связь. Да и очень трудно это проследить. Вот из моего рассказа вы уже знаете, что Нурулла Закиров и Федор Романовский — люди нечистые на руку. Им необходимо вовлечь в преступление Полякова, о котором они пока что ничего не знают. А Поляков, как видите, сам ищет путей легкого обогащения. Конечно, как гласит пословица, рыбак рыбака чует издалека. Но как конкретно Закиров завлек в преступление своего нового начальника? О чем они говорили, как друг другу поверили? Ведь тут самое важное, самое главное — поверить в искренность своего собеседника, а в будущем — сообщника. Полякову ничего не стоило согласиться с планом Закирова и Романовского, а потом заявить о готовящемся преступлении в милицию. Да и Закиров — с точки зрения Полякова — мог «сыпать чернуху», то есть подбивать Полякова на преступление, которого сам он и не собирался совершать. Просто решил проверить устойчивость нового начальника к соблазнам. Поверить одному заговорщику в откровение и решительность другого — это, как мне кажется, основное во всей их будущей деятельности. Но уж если они поверили друг другу, имели случай убедиться в том, что каждый действует как подобает, — тут забить между ними клин недоверия очень трудно.

— А вам все же удалось посеять недоверие между Поляковым и Закировым? — спросил я.

— Нет, я и не пытался этого делать. Помните, с чего все началось? С нарушения правил дорожного движения Закировым. Уже тогда мне стало ясно, что Закиров использует машину для перевозки чего-то такого, чего не должны видеть другие, в том числе и шофер. После проверки документов на базе текстильторга я понял, что эта ткань кримплен. Теперь предстояло установить всех виновников кражи. Появилось еще одно лицо — Поляков.

— Но ведь стоило привлечь к ответственности Закирова, как он выдал бы и Полякова, не так ли?

— Совсем не обязательно. А скорее всего не выдал бы, — возразил мой собеседник. — У этих прохвостов такой девиз: кто попался, тот и отвечай, других за собой не тяни. Вот и выходит: не раскрой истинное лицо Полякова, остался бы этот жулик на свободе по моей недоработке.

Мерно стучали колеса поезда. В ночной тишине они казались слышнее. Султанов закурил еще раз. Я молчал — ждал, когда он заговорит снова. И он не заставил себя долго ждать.

— Когда Поляков уже сознался в краже ткани, — продолжал Рауф рассказ, — произошел у меня случай, похожий на ваш. Вам пришлось высчитывать, сколько хлеба можно выпечь из пригоршни зерна. А мне Поляков при одной из встреч сказал: «А однажды я унес из лаборатории полный портфель ткани домой. В тот же вечер ко мне на квартиру пришел человек от Закирова и забрал эту ткань».

— Сколько же было метров ткани в портфеле? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Поляков.

— А где этот портфель?

— Вот он.

— Дайте мне его на время.

Поляков вынул из портфеля бумаги и отдал его мне.

Я ушел на базу и там сделал сверток ткани, какой с трудом влез в портфель. Ткань брал такую, которая по плотности и ширине была похожа на кримплен. Потом измерил длину свертка. Оказалось, что в нем пятьдесят метров. Это маленькое уточнение нужно было для следствия. Огульных обвинений никто не терпит, да они и не нужны. Все должно быть доказано точно, разумно, без натяжек и оговорок.

Был в ходе следствия еще один любопытный случай. В делах лаборатории я нашел недооформленный акт на списание тканей, пришедших в полную негодность после лабораторного эксперимента. Положил акт на стол Полякова. Тот небрежно глянул через очки на документ, увидел цифру — «200 метров», уныло кивнул головой:

— Еще двести метров? Что ж, пишите.

— Куда писать?

— Как куда? Мне в начет, куда же еще?

— Я принес этот акт как оправдательный для вас документ, — сказал я. — Эти двести метров списаны правильно. Надо только заверить акт печатью.

Поляков усмехнулся:

— А вы, оказывается, гуманный человек! Ваша задача — закопать меня поглубже, а вы находите для меня оправдание. Любопытно!

— Вы считаете, что мое дело — «закопать вас поглубже»? Понятие о следствии у вас очень искаженное. Позвольте, я напомню вам двадцатую статью уголовно-процессуального кодекса. В ней говорится, что следствие должно быть всесторонним, полным и объективным.

— Так прямо и сказано?

— Да, точно гак. А почему вас это удивляет?

— Мне всегда казалось, что задача любого следователя — упечь подследственного в тюрьму, причем на возможно больший срок.

— Советую вам как-нибудь взять в руки уголовно-процессуальный кодекс и усвоить кое-какие общеизвестные истины.

— Благодарю вас! — ядовито ответил Поляков.

Но этот разговор у нас происходил позже — уже после того, когда я решил главную задачу следствия: доказал виновность Закирова и Полякова в хищении и перепродаже большого количества кримплена. А уличить их было нелегко, особенно Закирова, который в основном занимался сбытом ткани. Он кричал:

— Где же я ее продавал? На толкучке, что ли? Или через своего человека в каком-нибудь магазине?

Но мне уже было известно, что Закиров торговал у себя на дому. Видимо, он занимался этим и раньше, потому что у него имелось немало постоянных покупательниц. А эти женщины не любят общаться с милицией. Они предпочитают хранить тайну своих ценных приобретений.

— Но вы все же раскрыли эту тайну?

— Раскрыл.

— Помог случай?

— На случай, говорят, надейся, а сам не плошай. Вот как было.

В салоне «Волжаночка» одна из заказчиц сказала, что ткань кримплен она купила с рук. Ну, что ж, это бывает. Тому, кто прежде купил ткань, она могла не понравиться. Могли срочно потребоваться деньги. Да мало ли что!

Но вот еще одна женщина объясняет, что купила ткань с рук, за ней — еще одна. Это уже насторожило. А очередная опрошенная мною женщина вдруг заявила, что купила свой отрез в универмаге.

— Когда?

— В августе.

— Вы говорите неправду, — заметил я ей. — В универмаге такую ткань в это время не продавали.

Женщина, видать, не привыкла хитрить, смутилась.

— В общем, — сказала она, — не в универмаге, а у одной знакомой.

Я узнал фамилию и адрес этой знакомой. Та в свою очередь заявила, что по совету женщины, работающей вместе с ней в конторе проката, она побывала в доме по такому-то адресу и там за наличный расчет, по сорок рублей за метр, купила этот отрез.

Сказать по правде, у меня первое время голова шла кругом от этих «знакомых женщин, сослуживиц, хороших подруг». Какой-то сплошной женский заговор! Со временем все пришло в норму. Закиров окружил себя двойным кольцом доверенных людей. Одни были постоянными покупательницами. Им Закиров наказал никому не говорить, где они купили ткань и почем. Эти доверенные приводили иногда своих подруг. Но и те привлекали на квартиру Закирова каких-то покупательниц. Эти уже были просто «знакомые знакомых», люди посторонние и им не было особой причины скрывать истинную стоимость кримплена. Они не боялись кого-то скомпрометировать, кого-то подставить под угрозу следствия. Они, в основном, и пролили свет на махинации Закирова.

— А какую роль играл Поляков?

— Этот продажей тканей был занят только однажды, когда передал кому-то на руки сверток, принесенный домой в портфеле. За него он тут же получил деньги. Но главная его роль заключалась не в этом. Он должен был прикрывать действия махинаторов.

Кримплен, как я уже говорил, ткань импортная. Исследованиям и проверкам в местной лаборатории она не подлежит. Романовский и Поляков придумали, как заполучить партию этой ткани. Им пришлось чуточку видоизменить форму заявок, направляемых лабораторией базе текстильторга. Обычно в заявках проставляется артикул (цифровое обозначение) ткани и ее назначение — скажем, ткань бельевая, ткань для платьев или для пошива верхней одежды. В заявке, по которой лабораторией был получен кримплен, есть только артикулы. Среди других туда вписан и артикул кримплена.

Ну, а когда он был получен, Полякову оставалось лишь составить липовые документы на серию опытов над этой тканью и, как заключительный аккорд, — акт о списании ткани в расход.

Все было проделано «квалифицированно», подписано Поляковым и заверено печатью лаборатории. Как говорят: шито-крыто. И когда я спросил Полякова, почему в заявку включили артикул импортной ткани, он пожал плечами, внимательно посмотрел на заявку и сказал, что, видимо, машинистка перепутала цифры и случайно напечатала артикул кримплена. Но этой выдержки у него хватило ненадолго. Закиров и Романовский привели убедительные факты соучастия Полякова во всех махинациях.

Видели бы вы, как быстро изменился Леонид Андреевич Поляков! Исчез ослепительный блеск с его туфель, пропала острая складка брюк. Он стал появляться на работе небритым. Даже золотые очки, казалось, не сверкали тем веселым победным блеском, как прежде.

Правда, для него брак по расчету крахнул дважды: и следствие не сулило ему ничего хорошего, и невеста от него отказалась. Ольга Гавриловна — девица практичная — быстро смекнула, что строила свои расчеты на песке. О любви к Полякову, видимо, не было и речи. Главное — выйти замуж за обеспеченного человека и пожить в удовольствие. Ну, а если этого нет, то и счастливо вам оставаться, дорогой Леонид Андреевич!..

Султанов мельком взглянул на свои часы и поднял брови.

— Однако, — сказал он, — уже второй час ночи. Извините меня. Давайте укладываться спать.

Он лег, отвернулся к стенке. Но тут же повернулся снова ко мне:

— Я, видимо, до утра не закончу свой рассказ. Вот еще какой, смешной поистине, факт произошел со мной по окончании следствия.

Женщины — обладательницы отрезов из кримплена — так расхвалили мне эту ткань, что я как-то сказал жене:

— А тебе хотелось бы иметь платье из кримплена?

— А оно у меня есть, — спокойно ответила она.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что платье пошито из того самого материала. Жена купила его в день бойкой распродажи на улице возле магазина по тридцать рублей метр.

Супруга моя достала платье из шифоньера, чтобы похвастать обновой. Когда я заметил, что ткань бракованная и стоила в действительности по шесть рублей за метр, жена расхохоталась.

— Это же кримплен, дорогой мой! Даже если бы на материале была дырка с пятак, и то стоило уплатить по тридцать рублей за метр. На платье ведь дыры не будет. И потом, где ты видел кримплен по шесть рублей за метр?

Логика железная. Что тут возразить? Я, правда, пытался объяснить своей половине истинное положение дел, но она изрекла:

— Ты просто заработался, мой дорогой детектив!

Я мысленно представил себе этот разговор супругов Султановых, и мы с Рауфом так громко хохотали, что из соседнего купе раздался сердитый стук в стенку.

Лоскут полотна

— Неужели вы полагаете, что туда надо ехать снова? Мы же были там три раза!

Капитан Негорелов пожал плечами, остановился возле окна, устремив взгляд куда-то в пространство.

— Как хотите, Семен Назарович, но я поеду, — твердо проговорил капитан Ахмеров. — Если вам надоело это топтание на месте — попросите у полковника Тушнова какое-нибудь новое дело. Я не возражаю. Знаю по опыту: ничего нет неприятнее, как занятие тем, к чему душа не лежит.

Негорелов круто повернулся от окна к столу, за которым сидел Зуфар Шукурович Ахмеров.

— Вы меня неправильно поняли, Зуфар Шукурович. У меня к этому делу душа лежит. И докопаться до истины мне хочется не меньше, чем, скажем, вам. Но, сдается, мы не там копаем.

— А где же надо... копать?

— Здесь, в поселке. Среди людей. Люди — не те безмолвные березы, куда вы предлагаете ехать снова. Люди умеют видеть, слышать, говорить. Умеют, наконец, сопоставлять.

— Но вы же убедились за эти дни, Семен Назарович, что в поселке не знают об этом деле решительно ничего. И у нас в руках нет ничего. Так, где мы можем почерпнуть какие-то новые сведения, как не там, в лесу?

— Мы в лесу уже всю траву вытоптали!..

Капитан Ахмеров закурил, аккуратно положил горящую спичку в пепельницу, посмотрел, как она постепенно превратилась в черный скрученный уголек, и сказал:

— Право, Семен Назарович, подумайте над моим предложением. У полковника Тушнова всегда найдется дело по характеру и темпераменту человека.

— Да ну вас! Заладили с этим Тушновым. Я хочу тут докопаться до сути, а вы мне: Тушнов, Тушнов...

— А если так, то поедемте. Сейчас же. И будем, как вы говорите, докапываться.

Газик резко рванул с места, и вскоре маленький поселочек железнодорожной станции остался позади.

Негорелов и Ахмеров ехали молча. Каждый думал о своем.

Капитан Негорелов — инспектор уголовного розыска того района, где было совершено преступление, — включился в группу поиска, так сказать, по территориальной принадлежности. Капитана Ахмерова сюда прислали из республиканского уголовного розыска.

Вначале группа была большая — более десяти человек. Но вскоре стало ясно, что «фронт работ» довольно узок, и капитан Ахмеров группу распустил, оставив лишь капитана Негорелова по его настойчивой просьбе и еще потому, что тот хорошо знал здешних людей. Но, кажется, оставил зря. С каждым днем становилось все более очевидным, что Негорелов — не тот человек, которого хотел бы видеть своим напарником Ахмеров. Негорелов любил «кавалерийский наскок» — действия быстрые, энергичные и решительные. Ему надо, чтоб все в руках кипело, клокотало. В погонях, перестрелках, внезапных смелых налетах на вооруженных преступников Негорелов, видимо, был незаменимым человеком. А в деле, которое вел Ахмеров, не было никакой стремительности и романтики. Это дело требовало вдумчивости, неторопливого анализа, догадок, предположений, отрицания этих предположений и новых догадок...

Такая работа была для Негорелова похожей на блуждания в каменном темном лабиринте без единого просвета. А этих мучительных блужданий Семен Назарович терпеть не мог.

Зато капитан Ахмеров очень любил распутывать такие дела.

Что же произошло в том березовом лесу, куда мчался сейчас тряский газик?

Группа людей (а может быть, всего два человека) сидела на зеленой солнечной полянке и выпивала. Пили водку — бутылку из-под нее зашвырнули под куст. Закусывали тушенкой. Стеклянная банка была открыта не консервным ножом, а чем-то вроде финки с острым лезвием и довольно толстым обушком. Это видно по отверстиям в жестяной крышке.

По примятой траве можно было догадаться, что кто-то сидел на одном месте, а кто-то другой (или другие) ходил вокруг. Кто ходил, зачем ходил — это неизвестно. А последствия — вот они, на фотоснимке: посреди лужайки на спине, в неудобной позе лежит мертвая женщина, лет тридцати.

На стеклянной банке из-под консервов остался четкий отпечаток большого пальца. Работники уголовного розыска заботливо и умело сняли этот отпечаток.

Больше никаких улик найти не удалось. Неизвестно было и то, кому принадлежал отпечаток пальца на банке.

Фотографию лица женщины, которая, видимо, была миловидной и привлекательной, показали всем взрослым жителям маленького пристанционного поселка. Никто никогда ее не видел. Кто-то из жителей поселка высказал предположение, что эта женщина жила в одной из окрестных деревень. Сотрудники уголовного розыска объездили много деревень. Но там женщину никто не знал.

После этого поисковую группу сократили до двух человек, и вот теперь Ахмеров и Негорелов пытались все же разгадать — что произошло на веселой лесной полянке? Впрочем, заботило это больше Ахмерова. Негорелов, похоже, ехал в лес последний раз — до того надоел ему тупик, в который зашло это неинтересное, заурядное дело.

Газик остановился с краю полянки.

— Вот что любопытно, — сказал Ахмеров, соскакивая на шелковистую траву. — Ел ли тут кто-нибудь землянику? Видите, Семен Назарович, сколько спелой земляники!

И Ахмеров, низко пригнувшись, стал осматривать стебельки земляники, украшенные каплевидными красными ягодами.

Он обошел по кромке всю поляну и, поровнявшись с Негореловым, покачал головой.

— Да, в той компании, видимо, была только одна женщина. И земляникой она не интересовалась.

— А если бы женщин было две, три? — спросил с улыбкой Негорелов.

— О, тогда уж, будьте уверены, они обобрали и съели бы всю землянику. Вы, Семен Назарович, любите землянику?

— Когда она в блюдечке, на столе.

— Вот видите. У женщин — иной вкус: они обожают ягодки свежие, прямо с куста.

Прикурив от сигареты Негорелова (спички остались, видимо, на столе), Ахмеров предложил:

— Мне кажется, что в минувшие дни мы осматривали очень маленькую территорию. Только эту небольшую полянку. Вы помните, на траве лежали увядшие цветы. На полянке такие не растут. Где женщина сорвала их? Может, по дороге в лес. А может она или они гуляли по лесу. Вот я и думаю расширить место поиска.

— Что же, весь лес прочесывать? И что мы можем еще найти?

— Разве это можно предугадать? — вопросом на вопрос ответил Ахмеров. — Но вот, скажем, влюбленная парочка целуется, и у женщины из-за пояса или кармана падает на траву носовой платок. Для нас этот платочек — уже что-то существенное... А мужчина, может, закурил и, видя, что спичек больше нет, швырнул в траву пустой коробок. Вы когда-нибудь обращали внимание на то, как люди обходятся со спичечными коробками?

— По-моему, все одинаково: чиркают спички, а когда коробка опустеет — выбрасывают ее, вот и все.

— Э, напрасно вы так, Семен Назарович! Спичечный коробок, если хотите, носит на себе черты характера своего владельца. Да, да! Я знаю людей, которые обязательно срывают с коробка этикетку — не для коллекции, нет, а просто потому, что один уголок ее отстал, загнулся вверх. Человек, привыкший к этому, поступает так всегда. Привычка, говорят, вторая натура. Другие любят отщеплять от коробка тоненькие палочки, ковыряют ими в зубах или просто ломают и бросают. Третьи засовывают обгоревшие спички под донышко коробка, а четвертые почему-то кладут их обратно в коробок. Это, мне кажется, привычка нерях. Станешь в таком коробке искать свежую спичку — пальцы перепачкаешь. А бывает, когда на коробке записывают какую-нибудь мелочь на память. В общем, каждый со спичками обращается на свой лад. По стертому коробку можно судить, как зажигает спички человек — трением или коротким ударом. А за всем этим — пусть маленькие, но любопытные черточки характера человека.

Тщательно загасив окурок сигареты (в лесу даже во время дождя Ахмеров гасил окурки до тех пор, пока обгоревшее место не становилось на ощупь холодным), Зуфар Шукурович сказал:

— Что ж, пойдемте. Полагалось бы разбить лес на квадраты и осматривать каждый квадрат по отдельности. Но мы тут уже изрядно наследили, главное увидели, и теперь сделаем общий осмотр леса. Будем, однако, внимательны. Я иду вправо, вы — влево. Встретимся здесь, возле машины.

Березовый лес находился недалеко от станционного поселка. Но люди бывали в нем редко. Обычно за грибами ходили в густой ельник, что простирался за железнодорожными путями, а по ягоды — на обширную вырубку, где возле старых пней вызревала особенно крупная и сладкая земляника.

Через березовый лес, в котором сейчас находились Негорелов и Ахмеров, ходили к реке лишь любители рыбной ловли. Кстати, один из них и обнаружил труп женщины на полянке. Эксперты установили, что женщина была убита сутки назад.

И вот в этом нехоженом лесу, где трава поднималась почти по пояс, где густой кустарник был опутан липкой паутиной, а упругие грибы-подберезовики топорщились буквально всюду, Ахмеров и Негорелов внимательно осматривали все вокруг.

Разморенный солнцем, потный, Негорелов присел в тени на пенек и тотчас же услышал далекий голос Ахмерова:

— Семен Назарович! Вы где?

— Здесь я! — громко крикнул Негорелов.

— Что-нибудь нашли?

— Нет!

— Идите-ка сюда!

Негорелов встал, отер мокрый лоб платком и пошел в ту сторону, откуда слышался голос Ахмерова. Пришлось еще не раз перекликаться, прежде чем Негорелов увидел сидящего на пеньке Ахмерова. Зуфар Шукурович тоже был разморен жарой и обтирал лицо платком.

Негорелов подошел к Ахмерову, одними глазами спросил его: «Ну?» — и тот молча кивнул на толстый, с ровным срезом пень, на котором лежал лоскуток какой-то грубой белой холстины, а посреди лоскута — кольцо. Тоненькое, с бирюзовым камешком.

— Где вы это взяли? — изумился Негорелов.

— Вон под тем кустом. Кстати, обратите внимание, здесь растет много таких цветов, букет которых мы нашли тогда на поляне.

Негорелов опустился на траву в тени, рядом с Ахмеровым. Он не мог оторвать глаз от лоскута грубой ткани и блестящего кольца.

— Это как же понимать, а? — спросил он скорее самого себя.

— Надо подумать, — ответил Ахмеров.

— Может быть, потерял кто из грибников?

— Едва ли. Та женщина собирала здесь цветы. А грибников не было давным-давно. Смотрите, вокруг множество грибов, причем вон сколько перезрелых. Никто их не собирал. А вот и тропинка, что ведет прямо на ту поляну... Любопытно: зачем она спрятала кольцо? Я думаю, что она его не потеряла, а бросила нарочно, чтоб, не показать ему, что была замужем... Так ей уж не восемнадцать. И кольцо — не обручальное, дешевенькое.

Рассуждая вслух, капитан Ахмеров, казалось, позабыл о Негорелове. Тот не обижался. Сидел в тени, следил за ходом мысли своего напарника.

— А тряпица?

— Что? — встрепенулся Ахмеров, будто внезапно обнаружив, что его мысли кто-то слушает.

— Тряпица, говорю, откуда?

Увидев на мгновение растерянное лицо Ахмерова, Негорелов со смешком добавил:

— Тот самый носовой платочек, о котором вы говорили?

— Шутки — шутками, а тряпица в самом деле прелюбопытная, — сказал Ахмеров.

Они оба вышли из тени, склонились над пнем, где на разостланном лоскуте блестело кольцо.

— Ткань какая-то... оберточная, что ли? — проговорил Негорелов. — Я такой не встречал. Не полотно и даже не бязь. Вроде как грубая марля, а?

— Да, ткань, действительно, упаковочная. Из каких-то обрывков толстых нитей сделана. Домотканая, что ли?

Теплый ветерок налетел на поляну, поднял и загнул уголок лоскутка. Капитан Ахмеров встрепенулся.

— Семен Назарович, тут буква... Смотрите. Видите?

— Это вам уже кажется...

— Да нет же!

Ахмеров не достал — выхватил из кармана лупу, навел ее на загнутый уголок полотна.

— Вот, смотрите...

Теперь и Негорелов видел какие-то буквы. Вернее, следы букв, написанных когда-то «химическим» карандашом. Но с тех пор, как выведены эти буквы, ткань, видимо, стирали. Прочесть что-либо было невозможно.

— Отправим в лабораторию, — сказал Ахмеров. — Может быть, этот лоскуток что-нибудь прояснит.

«Место совершения преступления», как принято говорить на языке юристов, Ахмерова больше не интересовало. Мысленно он был уже в своем кабинете и читал чудом проявленные слова на лоскутке белой материи.

Собственно, так оно вскоре и случилось. Вместе со следователем прокуратуры Салимовым они вертели «проявленный» в лаборатории лоскут и так, и этак.

Лоскуток «заговорил». Он дал в руки следствию два четко написанных слова: «Самарканд» и «Нестерук».

Видимо, это был обратный адрес на посылке. Все остальное было оторвано и не потому, что люди хотели скрыть адреса и фамилии, а потому, что это просто был обрывок ткани, лоскуток ее.

Итак, «Самарканд, Нестерук». Фамилия, как назло, такая, что и не определишь — убийце или убитой женщине принадлежит лоскуток ткани.

— Я еду в Самарканд, — заявил, не задумываясь, Ахмеров.

— Хорошо, — согласился Салимов. — Надеюсь, привезете для прокуратуры точные данные.

— Пока об этом еще рано. Сколько в Самарканде Нестеруков? И ведь все они могут оказаться совершенно непричастными к делу. Представляете такой вариант: кто-то в каком-то городе получил от Нестеруков посылку, тут же, на почте, торопливо вскрыл ее, а оберточную ткань небрежно бросил в корзину для мусора. А другой человек, экономный и скуповатый, дождался, когда получатель уйдет, вынул ткань из корзины, принес домой, отстирал, отутюжил и пустил в дело.

— В какое? — улыбнулся Салимов, восхищенный фантазией Ахмерова.

— Ну, я не знаю, в какое. Мог снова употребить для обшивки посылки.

— Тогда вам незачем ехать в Самарканд.

— Как же? Нестерук-то ведь там...

* * *

— Ткань эта называется карбоз. Это наше, местное ее название. Изготовляют ее из самых бросовых остатков хлопка, и идет карбоз на упаковку хлопковых кип. Ну, иногда ее и продают как упаковочную...

Такую информацию о найденном в лесу под Бугульмой лоскутке ткани получил Ахмеров, когда прибыл в Самарканд.

Сотрудники местного уголовного розыска наперебой стали приглашать гостя в чайхану, посмотреть мавзолей Гур-Эмир, побывать на шумном самаркандском базаре.

— Вот если мне совсем не повезет, я все это увижу, — ответил Ахмеров. — Тогда будет много свободного времени, да и настроение такое, что только ходить в мавзолей Гур-Эмир.

Самаркандцы посмеялись над шуткой капитана и заверили, что помогут ему отыскать нужного Нестерука так быстро, что он с радостью пойдет и в чайхану, и в мавзолей, и всегда с удовольствием будет вспоминать их город.

В Самарканде жило тридцать две семьи Нестеруков. Ахмеров не ожидал, что людей со столь редкой фамилией так много в одном городе. Когда-то с Украины до этих жарких, виноградных мест добрался первый Нестерук. То ли все другие Нестеруки — потомки того первого, то ли вслед за ним приезжали в Самарканд все новые Нестеруки. Но это не так уж важно.

Важно узнать — кто из Нестеруков опознает убитую женщину. И если опознает — сможет ли объяснить, как она очутилась в лесу возле поселка крохотной станции Ютаза, что неподалеку от Бугульмы?

Не станешь же для этого всех самаркандских Нестеруков вызывать в милицию. Вызов в милицию — не приглашение в театр. Вызов всегда настораживает. А настороженный человек не сразу станет откровенным. Для него самое простое дело сказать: «Не знаю» — и избежать возможных хлопотных последствий.

Нет, тут требовалось проявить максимум терпения, осторожности, такта.

И, заручившись адресами всех самаркандских Нестеруков, капитан Ахмеров надел гражданский костюм и стал не спеша встречаться и беседовать с каждым из тридцати двух человек, носивших фамилию, написанную на выстиранном лоскутке карбоза.

У Ахмерова поневоле было много свободного времени. Кого-то он ждал с работы, кого-то — из командировки, а двух Нестеруков — из отпуска. Так что имел он возможность побывать и на пестром, необычайно шумном базаре, и в знаменитом мавзолее, и в чайханах, где старики, казалось, сутками сидят неподвижно, с достоинством попивая из маленьких пиалок терпкий зеленый чай без сахара, без конфет, без молока.

Излюбленной едой Ахмерова в эти дни стали душистые, горячие лепешки, сладкие гроздья винограда и жирный, ароматный шашлык. К зеленому чаю капитан пристрастился — этот напиток хорошо утолял жажду.

Ахмеров дивился на старых узбеков, которые разгуливали по улицам в темных халатах, посаженных на вату. Тут и в легкой рубашке тело все время было липкое от пота. Или у стариков закалка, или вправду стеганый халат предохраняет тело от жгучих лучей палящего солнца.

Каждый вечер, возвращаясь в номер гостиницы, Ахмеров вынимал записную книжку и вычеркивал одного-двух Нестеруков. Невычеркнутых оставалось все меньше, но дело по сути не двигалось вперед ни на шаг. Никто не мог опознать женщину. Но Ахмеров верил, что в конце концов отыщется тот Нестерук, который скажет: «Я знаю, кто это...»

Он, правда, сказал не так. Он долго всматривался в снимок, а затем, снимая одной рукой очки, а другой протягивая снимок Ахмерову, произнес:

— Анна. Дочь.

А в голосе — ни волнения, ни теплоты. Какое-то ледяное равнодушие.

— Ваша дочь? — спросил Ахмеров, хотя это было ясно из ответа пожилого человека.

— Да, моя...

Капитан смутился. Такой реакции родителей он еще не встречал. «Может, не родная или не любил?» — мелькнула догадка. Вслух спросил:

— А вот это колечко она носила?

— Не помню. К побрякушкам я вообще не присматриваюсь.

— Она вас чем-то огорчила?

— А... — старик махнул рукой и опустился на стул.

В комнату вошел чистенький, ухоженный мальчик с большими печальными глазами.

— Принес? — спросил старик.

Мальчик молча кивнул головой, явно смущаясь постороннего.

— Положи там, на кухне. Иди, погуляй. — Нестерук дождался, когда мальчик вышел, пояснил: — Сынок ее, Сережка. Мамку свою почти не знает и совсем не любит.

Нестерук не сожалел о смерти дочери. Спросил только: «Где это ее?» И, услышав ответ Ахмерова, равнодушно сказал:

— А я думал, где-нибудь под Москвой. Она все в Москву ездила.

Мало-помалу этот пожилой человек поведал невеселую историю своих взаимоотношений с дочерью Анной — единственной и когда-то любимой.

Несколько лет назад Нестерук схоронил жену, которая умерла внезапно, отравившись грибами.

Овдовев, Владимир Павлович замкнулся в себе. Знал лишь свою бухгалтерскую работу в плодоовощторге, куда отправлялся на целый день. О дочери он не тревожился. Девушка была тихой, послушной, все делала по дому. Отец верил в ее искренность, доброту, пока не узнал однажды, что все это — и послушание, и прилежание — сплошной обман. В те часы дня, когда он сидел в конторе плодоовощторга, Анна водилась с какими-то подозрительными парнями гораздо старше ее, научилась курить, пить водку, могла при случае «выдать» такое замысловатое ругательство, что Владимира Павловича, вероятно, мгновенно хватил бы инфаркт.

Когда отец обо всем узнал, он избил дочь, хотел даже выгнать из дома, но подумал: «А куда ей податься? Совсем пропадет». И оставил у себя, запретив приводить «этих ширмачей» в дом. Запрет Анна соблюдала строго. Зато сама частенько надолго исчезала теперь из дома.

Владимир Павлович, утратив интерес к жизни, стал выпивать и вовсе не замечал опостылевшую дочь. Не удивился, когда однажды она объявила, что вышла замуж. Мужа, однако, в дом не приводила — ведь он был из «ширмачей», — но и сама к нему не уходила.

Немного образумилась Анна, когда родился сын. Появилась любовь к ребенку, забота о нем. Муж ее, правда, ни разу не приходил посмотреть на свое чадо. Да и Анна упоминала о своем супруге все реже. Позже Владимир Павлович узнал, что он попался во время ограбления магазина и погиб в перестрелке с милицией.

Махнув рукой на дочь, Владимир Павлович очень привязался к маленькому внуку Сережке, Анна была рада этому. Словно кукла в детстве, сын ей быстро надоел. Прежняя беспутная жизнь снова стала засасывать ее.

Однажды она привела в дом какого-то смуглого неопрятного парня. Показала ему чистенького, веселого Сережку, угостила супом собственного приготовления, а когда он ушел, объявила отцу, что гостя зовут Гриша Тарасенко и что скоро они, вероятно, поженятся.

— Он армянин, что ли? — спросил отец.

— Нет, украинец он, из Полтавы.

— Черный, как мазут...

— Душа у него светлая.

На том разговор о будущем зяте и закончился.

Анна вроде немного остепенилась. Чаще стала бывать дома, занялась шитьем.

Отец как-то присмотрелся: Анна шила из грубого карбоза небольшие мешки.

— Чехлы для посылок, — пояснила она.

— Каких еще посылок?

— Гриша придумал. Будем на север урюк пересылать, а потом я поеду туда, стану продавать его.

— Ты? На базаре?

— А что? Гриша сказал: «Заработаем побольше денег, поженимся, на Украину жить переедем». У него в Полтаве мать, отец, сестры.

Капитан Ахмеров, внимательно слушавший старого бухгалтера, перебил его:

— Когда это было?

— Месяца три назад.

— И посылки они отправляли?

— Очень много. У меня не дом был, а склад и столярная мастерская. Какие-то узбеки притаскивали мешки с урюком, складывали их в штабель. Анна и ее женишок весь день пилили фанеру, стучали молотками, сколачивали и заколачивали ящики, обшивали карбозом, таскали на почту.

— А потом?

— А потом Анна уехала. И с концом, как видите.

— А жених?

— Кто его знает, где он. Здесь он больше не появлялся.

— Адреса его где-нибудь не осталось? Может быть, в разговоре называл он улицу, номер дома или квартиры, где живет?

— Нет. Полтава, и все. Да и то не он говорил, а Анна...

С тяжелой душой уходил капитан Ахмеров из дома старого бухгалтера Нестерука, на поиски которого затратил две недели.

Вечером, переговорив по телефону с Казанью, с начальником уголовного розыска, и заказав билет на самолет до Полтавы, Ахмеров не пошел ни в столовую, ни в чайхану. Лежал поверх одеяла на койке и размышлял об убитой Анне Нестерук, ее отце, о Сережке, которому еще предстояло расти и расти, о мнимом женихе. Удастся ли разыскать его след? Полтава — город большой.

Конечно, он бросил старому Нестеруку тяжелое обвинение, заявив, что тот проглядел свою дочь и поэтому она погибла. Кто из отцов может поручиться, что его подрастающий сын или дочь не подвластны в какой-то мере улице? Следить за каждым шагом детей — унизительно. Оставлять их на произвол судьбы — опасно. Здесь нужен какой-то постоянный, душевный контакт между родителями и стремящимися к полной самостоятельности детьми. Нужно понимать интересы быстро взрослеющих детей, уметь уважать эти интересы, но не лезть в душу парня или девушки по каждому поводу. Сложное это дело — воспитание сына или дочери, когда им не пять и не семь, а пятнадцать или семнадцать лет...

«Сказал старому Нестеруку об ответственности за Сережку, — размышлял Ахмеров. — А дома — такой же, как Сережка, Рустем. Много он видит отца? Испытывает на себе отцовское влияние? Слушается ли мать?»

С этими мыслями Ахмеров, сам того не заметив, уснул и проснулся лишь тогда, когда за окном гостиницы надсадно и противно прокричал осел.

Ахмеров глянул на часы. Восемь тридцать. Утро! Вот что значит отыскать этого злосчастного Нестерука, избавиться от неотложной заботы! Чуть не полсуток глубокого сна...

До отправки самолета оставалось еще три часа. Ахмеров пошел в самаркандский уголовный розыск. Долго говорил с начальником розыска о трагедии Нестеруков, о Владимире Павловиче, на попечении которого остался тихий, с большими, как у девчонки, глазами внук Сережка Начальник проникся сочувствием к парнишке, пообещал обратить на него внимание педагогов школы, поговорить в общественном родительском совете, созданном при домоуправлении. Одним словом, не выпускать его из поля зрения.

* * *

Найти Григория Тарасенко в Полтаве было так же трудно, как какого-нибудь Иванова в Москве.

Начальник полтавского уголовного розыска сказал:

— Сначала проверим таких Тарасенко, которые привлекались к суду. Будем надеяться, что разыскиваемый вами Григорий Тарасенко — не святой человек.

Это было сказано точно.

Уже на другой день необыкновенно смуглый Григорий Васильевич Тарасенко был доставлен в милицию. Отпечаток большого пальца правой руки точно совпал с отпечатком, снятым с консервной банки, брошенной в березовом лесу.

Когда Тарасенко убедился в этом сам, расспрашивать о преступлении его не пришлось.

Он рассказал, как приехал к Анне в Уфу, где она распродала урюк, как сели на поезд и поехали в Полтаву. Вернее, это Анна думала, что они едут в Полтаву. Григорию показываться с ней в Полтаве было нельзя. Боялся он не отца, не матери и не сестер — боялся жены, которая только-только дождалась его после двух лет тюрьмы.

Итак, Анну в Полтаву везти нельзя. Но у Анны — вся выручка от спекуляции фруктами. И тогда он пошел на хитрость.

За окном поезда, привлекая своим зеленым убранством, плыли леса и поляны. Григорий стал восторгаться ими, хвалить будущую жизнь в Полтаве, восхищаться красотою Анны.

А когда подъезжали к маленькой безвестной станции, он сказал:

— Гляди, какой лес! Давай, сойдем на этой станции и проведем целый день на природе.

— А поезд? Мы же отстанем...

— Ну и что! Сядем на поезд завтра. Зато славно погуляем вдвоем. Только ты и я... А переночуем на этой же станции.

Анне ничего не оставалось, как согласиться.

На станции им не пришлось даже заходить в буфет: выпивку и закуску Григорий вез с собой.

Они гуляли по лесу. Потом расположились на полянке. Водку пили прямо из горлышка бутылки, с аппетитом ели холодную тушенку. Анна все тревожилась о поезде, потом развеселилась, отправилась собирать цветы. Когда вернулась, Григорий заметил, что на руке Анны нет кольца. Сказал ей об этом. Она весело рассмеялась:

— Гришенька, мы ведь на днях поженимся. А кольцо — подарок бывшего мужа. Я его, Гриша, выбросила.

— Где?

— А там еще, в пути. Из окна вагона. Да и перстенек-то был пустяковый, так, побрякушка. Неужели ты не подаришь мне кольцо? Настоящее, обручальное, золотое? Денег у нас с тобой много. Сумка чуть не лопается от выручки.

Анна захмелела. Григорий встал, начал ходить вокруг нее, разглагольствуя о счастье будущей совместной жизни. На самом деле он выбирал момент, чтоб зайти к ней с затылка.

Так и сделал...

Затем взял сумку с деньгами, втиснул ее в свой чемоданчик и вышел к станции как раз в тот момент, когда трогался товарный состав. Григорий вскочил на свободную тормозную площадку и доехал до Бугульмы. Там пересел на пассажирский поезд...

* * *

Капитан Ахмеров пробыл в Полтаве еще один день — присутствовал при допросе Тарасенко следователем полтавской прокуратуры.

Тарасенко повторил всю историю слово в слово...

— Поживите еще пару деньков у нас в Полтаве, отдохните, — предложил Ахмерову начальник полтавского уголовного розыска.

— Если бы у вас были горячие узбекские лепешки и шашлык! — шутливо ответил Зуфар Шукурович.

— А полтавские галушки вы пробовали?

— Да. И все же манит домой, на эчпочмаки.

— И что это за диковинка такая?

— Разве словами расскажешь? Это самому отведать надо. Приезжайте в Казань — непременно угощу.

— Нам пути не заказаны. Могу очутиться и в Казани, как вы в Полтаве.

— Буду рад.

Content

Байдерин Виктор Александрович Клад под старой липой

Виктор Байдерин Клад под старой липой

Клад под старой липой

Домик в Заречье

Приглашение на свадьбу

Брак по расчету

Лоскут полотна