Паоло Бачигалупи

Навола

Paolo Bacigalupi

NAVOLA

Copyright © 2024 by Paolo Bacigalupi

Published in agreement with the author, c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

All rights reserved

© К. С. Егорова, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

Посвящается Анджуле

Часть 1

Глава 1

Драконий глаз. Шар больше человеческого черепа, помутневший и закристаллизовавшийся, но по-прежнему пылавший внутренним огнем, словно живой. Отец хранил его рядом с перьями на столе, за которым подписывал пергаменты: долговые обязательства и договоры о поставках льна, чугуна, смолы неры, кардамона, шелка и лошадей. На столе, за которым давал ссуды на строительство кораблей и войну. Драконий глаз лежал рядом с сэгским кинжалом и золотым символом высокого поста калларино.

Стены отцовского кабинета были заставлены торговыми кодексами и записями обо всех договорных обязательствах с контрагентами из чужих земель. Он любил говорить, что его дело – торговля, а чаще – обязательства, и он всегда получает плату. Так он обзавелся сэгским кинжалом и печатью калларино – в оплату обязательств.

Однако драконий глаз он купил в далеком Зуроме.

В подлинности артефакта не могло быть никаких сомнений. Он не был круглым, как вы могли подумать, и сохранил тяжи закристаллизовавшихся драконьих нервов – тонкие осколки, острые, как кинжалы, выходили из задней стороны, и потому он скорее напоминал слезу, нежели глазное яблоко.

Острые нервные тяжи делали его похожим на огненную комету, увековеченную фресками Арраньяло на потолке ротонды Каллендры, комету, наблюдавшуюся в небесах от Лозичи до Паньянополя и упавшую на нашу грешную землю. Казалось, глаз полыхал яростью самих небес – жизненной силой, которую не могла загасить даже смерть.

В детстве я любил играть в отцовской библиотеке с гончей – и иногда замечал краем глаза эту вещь. Окаменелость, которая не была костью, самоцвет, который не был камнем.

Я назвал свою гончую Ленивкой, потому что она стряхивала свою лень лишь для того, чтобы поиграть со мной – и ни с кем другим. Когда я оказывался поблизости, она принималась вилять хвостом и искать меня, а потом мы носились по галереям отцовского палаццо, туда-сюда по широким коридорам, сквозь дворики, портики, крытые галереи и сады, вверх-вниз по широким лестницам жилых комнат, круг за кругом по тугой спирали защитной башни. Наши крики и лай эхом отдавались от камней и паркета, отскакивали от портретов моих предков, заполняли залы с высокими расписными потолками, где вечно вышагивал Бык Регулаи.

Нам двоим разрешалось бегать по всему палаццо, и мы воспринимали это как должное, что свойственно лишь юным и невинным, но, оказываясь в отцовской библиотеке, по каким-то причинам, которых не понимали рассудком, однако чувствовали подсознательно, мы умолкали, словно воры в квартале Сангро.

Дракон требовал поклонения – даже у невежественных детей и длинноногих щенков.

Подлинность шара сомнению не подлежала – в отличие от его родословной. Торговец, продавший глаз отцу, утверждал, будто он принадлежал змею, более столетия державшему в страхе пески и красные скалы Зурома, прежде чем его наконец убил великий воин с алмазным мечом.

Воин преподнес глаз жадному султану, чтобы предотвратить ужасную войну и спасти принцессу. Этим история не исчерпывалась: в ней была светозарная красота девы, которую держал в заточении султан, похотливость и распутство жестокого правителя, злобные чары, которыми султан пытался обмануть воина, победоносное разбивание цепей девы и, наконец, трагическое предательство. Падение империй. Время и песок. Древние города становятся легендой…

В чем можно было удостовериться, так это в том, что глаз обнаружили в гробнице могущественного правителя – не уточняя, было ли это научным открытием или откровенным грабежом, – но в любом случае цепочка событий доставила находку в караван торговца, который проследовал по торговым путям через ледяные перевалы Хим и Харат, по белопенным волнам Лазурного океана в наш прекрасный город Наволу, бьющееся сердце банка мерканта[1] всех земель, что говорили на амонских диалектах, и наконец глаз попал к моему отцу, Девоначи ди Регулаи, который славился своим богатством и влиянием на побережье Лазури.

Что бы ни говорил торговец о происхождении глаза, отец считал, что дракон умер не от меча героя, а от старости. И если меч действительно пронзил чешую огромного чудовища, это произошло при разделке трупа, а не в героической битве. Драконы неуязвимы для человеческих мечей. Даже для алмазных.

Однако отец все равно купил глаз, не торгуясь (и увековечив имя торговца заплаченной ценой), и водрузил на свой стол. Когда люди приходили к нему, чтобы подписать контракт или дать обязательство, он заставлял их клясться на глазе дракона. Так он давал партнерам понять, что они имеют дело не с каким-то мелким ростовщиком с Куадраццо-Маджи, а с Девоначи ди Регулаи да Навола – и ничто не защитит их, когда он потребует плату за свои обязательства.

У моего отца был драконий глаз.

Которого не было у давно скончавшегося султана из Зурома.

И у короля далекого Шеру.

И у нашего собственного калларино Наволы.

На самом деле никто не мог похвастаться драконьим глазом. Разве что драконьей чешуйкой. Или хотя бы окаменелостью, которую можно было выдать за зуб. Но эта ужасная кристаллическая память о могуществе была чем-то совершенно иным. Похожая на кошачью радужка сохранила оранжевый цвет, хотя поверхность глаза и помутнела. Он источал свет, который не погасила даже смерть.

Когда бы я ни оказывался в отцовской библиотеке, глаз словно следил за мной. Жадно следил всякий раз, когда я входил. Он наводил жуть – но, буду честен перед Амо, он и манил меня.

Когда отца не было, когда он уезжал на очередную встречу с должниками нашей обширной торговой империи, я прокрадывался в библиотеку и смотрел на глаз: на матовый блеск поверхности, на заключенную в кошачьей радужке пламенную ярость. Размером с мою голову, он с бешенством взирал на наши мелкие человеческие дела. На то, как мы покупаем и продаем тюки шерсти чампы и мешки пшеницы.

Он меня пугал.

И притягивал.

И однажды я коснулся его.

Глава 2

Быть может, следует рассказать поподробнее о моем отце и его сфере деятельности. Кем были мы, носившие архиномо Регулаи? Кем были мы, что отец мог позволить себе приобретение такого артефакта?

Имя Регулаи очень старое, оно появилось еще до Амо и со временем стяжало славу. Мои предки видели огромную волну, смывшую тысячи людей, когда Лазурный океан обрушил на нас свой гнев; было это еще в старой империи. Мы пережили чуму Скуро, когда она обрушилась на наши земли, оставив за собой горы трупов, покрытых черными пустулами. Подобно многим наволанцам, мы бежали в горы, когда великая столица Торре-Амо не устояла перед хурами, и Амонская империя разбилась вдребезги, и мелкие герцоги, жрецы и головорезы провозгласили себя правителями, и войны за славу и земли охватили весь Лазурный полуостров.

И подобно многим, когда войны кончились, мы вернулись на берег моря, в нашу возлюбленную Наволу.

Вначале Регулаи были простыми торговцами шерстью: покупали ее у крестьян и пастухов горной Ромильи, а потом везли из диких мест к цивилизации и продавали наволанской гильдии ткачей. Затем они освоили искусство счета и письма. Постепенно наши предки стали скорее горожанами, чем сельскими жителями. Мы обосновались на Виа-Лана, Шерстяной улице, спереди стука ткацких станков, запаха красок для ткани и вечной болтовни мерканта[2] торговавшихся с ткачами. Мы посылали доверенных людей за шерстью, а сами учились писать и скреплять контракты, используя свое имя в качестве гарантии. Мы давали небольшие ссуды другим торговцам, страховали их от бандитов и диких тварей – и постепенно наш дом обрел репутацию и известность.

Однако городскими архиномо нас сделал мой прадед.

– Дейамо ди Регулаи чрезвычайно оскорбился бы, услышав ваши жалобы, что работа скривери[3] скучна, – сказал отцовский нумерари[4] Мерио.

Тогда я был весьма юн, не старше восьми-девяти лет в свете Амо, и уроки письма наводили на меня тоску. Я отчаянно желал оказаться на залитой солнцем улице вместе с Ленивкой, моим новым щенком, у которого были шелковистые толстые лапы и похожий на плетку виляющий хвост. Вместо этого я был вынужден сидеть в полумраке нашего банковского скриптория рядом с Мерио, окруженный скривери, нумерари и абакасси[5] которые скрипели перьями и щелкали счётами. При виде моего почерка Мерио цокнул языком.

– Ваш прадед разбирался во всех аспектах своего дела – и не чурался ни одного из них.

Я подавил зевок.

Мерио щелкнул меня по уху.

– Сосредоточьтесь, Давико. Чем скорее вы закончите, тем скорее побежите играть.

Я вновь склонился над работой. Вокруг усердно трудились взрослые, складывая числа столбиком, отмечая поступления и снятия для акконти сегуратти[6] читая и отвечая на письма, которые приходили в течение дня. Стены скриптория полнились плодами их трудов: гроссбухами, корреспонденцией, контрактами, руководствами по биржевому уставу и Законам Леггуса для нумерари. Все это было записано в книгах, на пергаментных свитках, на сложенных стопками листах бумаги – в нескольких случаях даже накорябано на обрывках холстины – и разложено в соответствии с регионом, предметом торговли и купцом. И заперто в зарешеченных шкафах, чтобы защитить наши секреты от потенциальных шпионов.

В этом темном и смрадном канцелярском мире я тяжело трудился, стоя на коленях на стуле, чтобы дотянуться до стола Мерио, все время остро осознавая, что день проходит и солнечный свет крадется по полу, пока Амо ведет свою колесницу по небу.

За окном вопли и крики, блеянье и лай возвещали о кипевшей на улицах жизни. Грохот повозок, мычание скота, кукареканье петухов, вскрики павлинов, разговоры и смех купцов, крестьян, архиномо и вианомо долетали до меня, манящие, сопровождаемые многообещающими запахами зрелых фруктов, свежего навоза, ярких ароматных цветов, – и ничего из этого мне не дозволялось увидеть.

Моим заданием в тот день было скопировать контракт, смысл которого я едва улавливал. Слова были длинными, числа – еще длиннее, а термины – абстрактными и полными чертовых скрытых смыслов. Слова вроде «промиссорио» и «фаллиманте». Фразы наподобие «усанца да Банка Регулаи», «контроллар да Навола», «камбио дель джорно» и «дефинис да Ваз»[7] Помню, что текст напоминал коварный извилистый коридор, который никак не кончался и не вел ни к чему хорошему.

– Ваш дед понимал, что вникать в каждый аспект своего дела – не обязанность, а честь. – Мерио посмотрел на улицу; каждое окно было очень высоким, чтобы впускать достаточно света, но и очень узким, чтобы не мог протиснуться вор. – От самого грязного до самого возвышенного – все это было его честью. – Он задумчиво цыкнул зубом. – Туотто лаворо дельи скривери, говорил он. Туотто лаворо дельи нумерари[8].

Мерио подошел и стал за моим плечом, чтобы оценить, как я продвигаюсь.

– Дейамо написал то самое промиссорио, которое вы сейчас копируете и используете для новых целей. Ваша рука следует за его рукой. Только представьте, Давико: этот контракт написан человеком, который давным-давно вознесся к Амо, и все же его слова живут. Живет его рука, она тянется к вам через три поколения. Касается вашей…

Мысль о том, что рука моего давно усопшего прадеда касается моей, не вызвала у меня такого восторга, как у Мерио. Напротив, я вздрогнул и подумал о катакомбах под Наволой, где в сочащихся водой тоннелях и криптах громоздились до потолка кости древних амонцев. Но я смолчал.

– Следуйте за его рукой, за изяществом почерка, – продолжил Мерио, расхаживая взад-вперед за моей спиной и неосознанно двигая собственной рукой. – Следуйте и восторгайтесь мельчайшими деталями искусства Дейамо. Благодарите Амо, что в этот самый момент ваш прадед помогает вам.

В этот самый момент мои друзья Пьеро и Чьерко с деревянными мечами разыгрывали битву на Куадраццо-Амо. В этот самый момент с ними был Джованни, сидел на тенистых ступенях Каллендры и читал один из своих бесчисленных томов. В этот самый момент мой друг Тоно был на причале, ловил лазурные глазки. В этот самый момент на кухне сиана Браззаросса пекла сладкое печенье с имбирем и пряностью ха, в точности как любила наложница моего отца Ашья. И ближе к дому, в этот самый момент, Ленивка обнюхивала конюшни палаццо, обиженная, что я бросил ее…

– Сосредоточьтесь, Давико! – Мерио вновь щелкнул меня по уху. – Детали имеют значение! Дейамо много путешествовал, чтобы расширить свой кругозор. Он знал столько же про крыс, что кишели в зерновых балкерах Весуны, сколько и про древесину для ремонта ткацких станков, что ткут полотно здесь, в Наволе. – Мерио махнул рукой в сторону свитков и томов на стенах. – Вы можете прочесть его письма и увидеть работу его ума. Увидеть знание, которое он накопил. Он обнюхивал шеи женщин в Мераи, чтобы узнать моду на ароматы, и пил верблюжье молоко в шатрах Бедоза, чтобы познакомиться с жизнью караванщиков. Мы продолжаем его традиции: письма, которые читаем, знание, которое по крупице собираем… – Мерио указал на свой стол, заваленный рваной, подмоченной корреспонденцией от наших далеких партнеров. – Это основа всего, чем занимается ваша семья, и вы этому учитесь, как учился ваш отец, а прежде него – ваш дед, каждый в свой черед, у гения Дейамо… Продолжайте, Давико. Переписывайте. Не прерывайте работу лишь потому, что я что-то говорю. Три безупречные копии – и можете идти играть. Одна для нас. Одна для торговца сио Тоско. И еще одну он отвезет в наш филиал в Вазе, где получит заем в вазских серебряных пальцах, чтобы купить лошадей. Вам ведь известно, что они считают серебро в пальцах?

Я кивнул.

– А как жители Ваза называют золото?

– Персты.

– Сколько пальцев в одном персте?

– Двенадцать.

– Хорошо. Продолжайте писать. Вам под силу слушать меня и одновременно писать, Давико. Если бы этим занимался я, работа была бы уже сделана… – Он умолк. – Нет, Давико. Два «т» в «леттера ди кредо»[9] – Он ткнул пальцем в бумагу, размазывая чернила, уничтожая мой труд. – Видите? Два «т». Детали имеют значение. День погашения, вес серебра и две буквы «т». Выбросьте это. Начните заново.

– У меня болит рука, – сказал я.

Сейчас, оглядываясь назад, став старше и мудрее, я подозреваю, что скопировал совсем немного, но тогда я был юн и наивен, и мне казалось, будто я трудился много дней подряд. Таковы чувства детей. Минута скуки тянется целый час, час растягивается в день, а день кажется веком, и мы открыто делимся этими чувствами, поскольку еще не постигли искусство фаччиоскуро[10].

В голосе Мерио появились резкие нотки:

– У вас болит рука?

Обычно Мерио был веселым человеком, мягким и добродушным, как это свойственно жителям Парди, обладателям пухлых румяных щек и округлого брюшка, выдающего любителя доброго вина и изысканного сыра. Но видимо, я исчерпал запасы терпения: брови Мерио поднялись, глаза утратили веселый блеск.

– Если у вас болит рука, подумайте обо всех тех, кто работает рядом с вами. Кто работает на вас. – Он повернулся к скривери, сидевшим за столами вокруг нас. – Кто-то из вас устал? – Мерио ткнул пальцем в ближайшего человека. – Вот вы, сио Ферро, вы устали? У вас болит рука?

И конечно же, сио Ферро ответил: «Нет, маэстро», – а все остальные скривери снисходительно улыбнулись мне и вновь склонились над своими бумагами.

– Эти люди пишут целыми днями. И целыми днями читают, – сказал Мерио. – Сио Ферро начал осваивать профессию в вашем возрасте, и уже тогда он писал целый день напролет. И потому вы справитесь не хуже. Не говорите, что у вас болит рука.

Мне хватило ума промолчать, но я не обрадовался. Я начал все сначала на новом листе бумаги, стараясь подавить отчаяние из-за гибели копии по причине одной-единственной ошибки.

– Ну хорошо, – смягчился Мерио при виде моих страданий. – Финис[11] Финис. – Он опустил ладонь на мою руку. – Положите перо, Давико. Пойдемте. – Он поманил меня за собой. – Чи. Это не наказание. Идите со мной. Я хочу кое-что вам показать. Пойдемте, пойдемте. – Он жестами согнал меня со стула.

Мерио привел меня по широким деревянным лестницам скриптория на первый этаж, где щелкали абакасси, подсчитывая наши доходы и расходы. Мы пробрались между их столами и вышли на шумную улицу.

Слева от нас стояли распахнутыми ворота нашего семейного палаццо. Мерио провел меня по прохладному каменному проходу в мирный, залитый солнечным светом куадра премиа[12] который охлаждали сверкающие брызги располагавшегося в центре фонтана.

Ленивка мгновенно учуяла нас и примчалась из конюшни, виляя хвостом. Я взял ее на руки, так же радуясь встрече, как и она. Гончая извивалась и вздрагивала, тычась носом в мое лицо и облизывая щеки.

Я думал, что Мерио отведет меня в палаццо, но он стоял во дворе, смотрел на меня выжидающе. Удерживая извивающуюся собаку, я огляделся, пытаясь понять, почему он не идет дальше.

Вот трое арочных ворот, ведущих на куадра, где располагались наши конюшни; вот казарма нашей стражи возле уличной стены, с верхней и нижней галереей. Вот журчащий мраморный фонтан, изображающий Урулу с ее русалками и рыбами, гологрудых и извергающих воду. Прохладная вода была приятной, особенно в такой жаркий день. Еще арочные ворота в дальней стене куадра, ведущие в более личные места нашего дома, однако Мерио не пошел туда. Вместо этого он указал на фреску, что покрывала последнюю стену куадра. Глухую стену, которую мы делили с нашим банком.

– Вы когда-нибудь смотрели на это?

– Д-да…

Мой ответ был нерешительным, потому что, само собой, я смотрел. Картина была слишком большой, чтобы не заметить, больше двадцати пяти шагов в ширину, и такой высокой, что увидеть ее целиком можно было, лишь отойдя назад и задрав голову. Она изображала битву наволанцев с захватчиками из Шеру и Мераи, и проглядеть ее было так же трудно, как фонтан с Урулой, рыбами и русалками. Но фонтан годился для того, чтобы охладить ноги или, еще лучше, дразнить Ленивку брызгами. А фреска была намного скучнее наших конюшен с жеребятами, кобылами и жеребцами, с приятными запахами кожи, со сладкими ароматами сена и конского навоза. Я видел эту картину каждый день, но теперь насторожился, поскольку учуял подвох в вопросе Мерио. Даже в таком юном возрасте я угадывал, когда один из моих учителей собирался преподнести мне урок, и опасался, что урок окажется болезненным.

– Что вы видите? – спросил Мерио.

– Навола, Парди и Савикки сражаются против Шеру и Мераи.

– Что еще?

Я старался понять, скользя глазами по бьющимся армиям. Справа, с позиции Шеру, сверкал на солнце наш город Навола, стоящий в устье реки Каскада-Ливия, там, где она впадала в огромный Лазурный океан. Башни многочисленных соперничавших архиномо возвышались над городскими стенами, сияя в солнечных лучах.

Каждый ребенок в Наволе знал, что это была важная и отчаянная битва, но мне не слишком нравилась данная картина. Мой друг Пьеро, происходивший из номо нобили ансенс[13] и любивший военную историю, говорил, что однажды станет великим генералом и примет участие в славных сражениях вроде Защиты Наволы, но мне не нравились ни кровь, заливающая поле боя, ни трупы, плавающие в Ливии. Это была победоносная картина – но неприятная.

– Взгляните сюда, высоко в небо, – продолжил Мерио, входя в роль учителя. – Не только мы сражаемся с захватчиками из Шеру. Видите, как Амо посылает нам божественное благоволение и поддержку? Как он едет в своей колеснице к нам на помощь? Амо благословляет и защищает нас, потому что мы праведники, а Шеру – царство псов. Видите, какое зеленое поле битвы и какие синие воды реки Ливии, где мы прижали шеруанцев? Это говорит о том, что Навола благословлена морем, речной торговлей и плодородными полями, что делает ее лакомым кусочком для Шеру. И посмотрите, псы-захватчики в смятении, они прыгают в реку, пытаются плыть и тонут под тяжестью своей брони. А здесь… – Он попробовал дотянуться, но, конечно же, не смог, потому что был низкорослым и тучным. – Здесь символ вашей семьи, Бык Регулаи, летящий среди знамен наволанской армии.

Он выжидающе смотрел на меня.

Я непонимающе смотрел в ответ.

– Чи! История! Мы должны лучше учить вас истории, Давико!

Мерио вытер пот с лысины. Его голова уже порозовела на солнце, но, похоже, он не собирался сдаваться. Я прижал к себе Ленивку и попытался сосредоточиться, когда он начал показывать разные знамена и символы; некоторые из них я знал по другим наволанским семьям.

– Архиномо ди Регулаи не всегда были такими гордыми, как сейчас, – сказал Мерио. – До вашего прадеда имя Регулаи носил торговец, но не ко всяким торговцам испытывают уважение – и уж точно не испытывали в те времена. В те времена Наволой правили архиномо нобили ансенс, утверждавшие, будто ведут свой род от старых амонцев. Им принадлежали ранг, и честь, и влияние.

– Как Пьеро и Чьерко.

– Да, как ваши друзья. Они из старинных родов. Ди Регулаи было уличным именем, вианомо. Но здесь, в это мгновение, ваш дед поднял знамя рядом со знаменами аристократов, чья родословная прослеживается до амонцев…

– Он это сделал? – перебил я.

Мерио осекся.

– Сделал что?

Я посмотрел на огромную картину, на людей и лошадей, на наше знамя, которое было больше других, на деда верхом на черном боевом скакуне Неро, на занесенный меч…

– Это правда было так? Все случилось, как здесь нарисовано?

– Почему вы спрашиваете?

Я сам не знал.

– Ну… мы написали эту фреску. Быть может…

– Да? – подтолкнул меня Мерио.

– Быть может, мы изобразили себя могущественными на картине? Вроде того, как архиномо Фурия вешают врагов на стенах своего палаццо, и трупы висят, пока не сгниют и не развалятся на куски. Чтобы пугать людей.

– Продолжайте.

– Когда люди приходят сюда, они видят это. Это первое, что они видят. И я замечал, как они смотрят. И как перешептываются. Это что-то значит для них. Быть может, это послание. Быть может, это скорее послание, чем истинная история.

– Да! – Просияв, Мерио ущипнул меня за щеку. – Стоит мне подумать, что у вас голова набита шерстью, как сквозь нее пробивается блеск отцовского ума.

– Так мы были впереди? – спросил я, приободренный. – Были в атаке?

– А это имеет значение?

Я помедлил.

– Не знаю.

– Так подумайте об этом. Подумайте хорошенько. Вам нравится читать легенды. Журналы Марселя из Биса. «Путешествия» Аввикко. Я знаю, что вам нравятся легенды о старых богах. Правдивы ли они? И имеет ли это значение? Или значение имеет лишь то, что они зажигают в вас истинное чувство?

Я не знал ответа. Я был счастлив, что ответил на вопрос Мерио, но теперь казалось, будто я заплыл в глубокие воды.

Мерио снисходительно улыбнулся.

– Подумайте об этом, Давико. Это достойный вопрос. Единственное, что я могу сказать вам с уверенностью: ваш дед не был трусом. Дестино прозвали Быком не без причины. Он участвовал в битве – а после нее участвовал в заключении мира. Что до остального, было ли его знамя таким ярким и высоким? – Мерио пожал плечами. – Возможно, мудрец бы ответил, что сейчас стяг вашей семьи реет высоко, а стяги древних родов становятся меньше с каждым годом. Но я хотел показать вам не это. Подойдите. Вот здесь, внизу.

Он повел меня за собой к самому левому краю стены. Там, далеко от Амо, наконец на уровне моих глаз оказался лесистый холм, где прятались люди и лошади. Темные силуэты, хитро скрытые среди деревьев, едва различимые, зловещие.

– Что делают эти люди?

– Ничего.

Мерио нахмурился, и я попробовал еще раз:

– Прячутся?

– Уже лучше. Вы видите символ на их щитах?

– Это волк.

– Действительно волк. Вы его узнаете?

Я покачал головой.

– Компаньи Милити Люпари[14] Могущественная армия наемников. Они в резерве у шеруанцев, ждут сигнала. Шеруанцы планировали выманить нас к реке и встать спиной к воде, чтобы мы атаковали. Люпари должны были выскочить из леса и обрушиться на нас сзади. И мы были бы сокрушены между наковальней шеруанцев и молотом люпари. Но люпари не стали нападать. Они просто наблюдали. Из-за этого человека.

Он постучал по фигуре в черном балахоне, со скрытым капюшоном лицом, которая кралась через лес. В одной руке нож, в другой – мешок, из которого сыплются золотые монеты. Фигура источала злобу.

– Это Везьо. Он был стилеттоторе[15] вашего деда.

Я втянул воздух:

– Как Каззетта?

– В точности.

Большего мне знать не требовалось.

– Он мне не нравится.

Мерио изумленно рассмеялся. Взъерошил мне волосы.

– Мне тоже, Давико! Мне тоже! – Он вновь усмехнулся, потом стал серьезным. – Но вы должны знать, что Каззетта целиком и полностью предан вашему отцу, а верный кинжальщик стоит больше своего веса в золоте, каким бы неприятным человеком он ни был.

Я с сомнением кивнул. Мерио меня не убедил.

Каззетта выполнял таинственные поручения – зловещая фигура, являвшаяся в любое время дня и ночи, влетавшая в наш палаццо на взмыленном черном чудище по кличке Авинчус высотой семнадцать ладоней, свирепом, как ураган. Каззетта спешивался, бросал повод стражнику и отправлялся на поиски отца. Я видел, как он ворвался к отцу в баню, распугав служанок. Видел, как он возник в разгар пира в честь калларино, потный и зловонный, своим мрачным присутствием заставив умолкнуть музыку и разговоры. И где бы ни появлялся Каззетта, отец сразу же уединялся с ним. А потом стилеттоторе вновь исчезал, часто той же самой ночью, подобно дыму, уносимому теми же злыми ветрами, что и призывали.

Но когда он оставался, все было намного хуже.

Каззетта любил жестокие игры, а я был его любимой мишенью. Он заставлял меня проверять свою скорость в игре в хлопки, и мои ладони немели от его ударов. Он внезапно выныривал из теней, грозя мне стилетом, который прятал в рукаве или сапоге, либо маленькими тычковыми ножами, которые держал за высоким и жестким воротником. Словно злобная фо́та[16] он выходил из-за колонны или из темного проема, и каждый раз хватал меня и прижимал стальное лезвие к яремной вене, а потом говорил, что я ди Регулаи, а значит, должен быть всегда настороже.

Но самым ужасным был тот раз, когда Каззетта принес белого голубя в клетке. Он вручил мне клетку с голубем и сказал, что это подарок, а потом продемонстрировал золотой с красным камнем перстень лучника. Он открыл камень, и появилась крошечная игла. Каззетта просунул руку в клетку и уколол голубя, и тот мгновенно упал и забился в судорогах.

Затем Каззетта отдал мне перстень и наказал быть с ним осторожным. Подарком было кольцо. Не голубь.

Каззетта не был добрым человеком и не был хорошим, и потому я его избегал.

Теперь я уставился на другого кинжальщика, Везьо, который крался по лесу со стилетом и мешком золота.

Мерио сказал:

– Эту битву выиграли не на открытой равнине, а в лесных тенях. Не звоном мечей, а росчерком пера. Ее выиграли, потому что договорные обязательства вашей семьи были известны своей крепостью. Холодные и неизменные, как льды Чьелофриго.

Мы оба смотрели на картину. Я, маленький мальчик, пытался понять; Мерио, нумерари, быть может, размышлял о том, как быстро сосчитал бы золото, пошедшее на подкуп люпари.

– Но где же прадедушка? – наконец спросил я. – Вы обещали рассказать про Дейамо. Однако эта картина – про моего деда, Быка.

– Ну почему же. Все это – работа вашего прадеда! – Мерио шагнул назад, обводя рукой всю фреску. – Его живой ум, его незыблемые обязательства и контракты, совсем как тот, что вы копируете. Поднимите глаза. Выше, в небеса. Видите, как наш господь Амо мчит на своей огненной колеснице сквозь облака в битву за Наволу? А теперь посмотрите, кто стоит в колеснице рядом с ним, вот этот крылатый винчи[17] Гордый нос, глубоко посаженные глаза…

– Дейамо?

Теперь, когда Мерио показал мне, я узнал деда, которого видел на других картинах. Художник уловил даже сутулость от долгих трудов за столом, хотя на этой картине Дейамо был крылатым и могущественным и метал молнию.

– Дейамо, – выдохнул Мерио. – Воистину. Бык поднимает меч и кидается в битву, а его отец швыряет огненные молнии и стоит по правую руку от Амо. Представьте себе. Бык заказал эту фреску – и поставил своего отца наравне с величайшим из богов. – На лице Мерио появилось лукавое выражение. – И могу сказать, что по этой причине Гарагаццо считает сию картину ересью.

– Правда?

Мерио подмигнул мне.

– Ну конечно! Понаблюдайте за ним в следующий раз, когда он придет. Посмотрите, как багровеет лицо нашего каноника. И все равно Дейамо здесь, потому что так хочет ваша семья. – Он присел на корточки передо мной. – Никогда не забывайте этого, Давико. Истинная сила вашей семьи происходит из нерушимой мощи ваших обязательств и крайне усердных трудов пера вашего прадеда. Это основа всего. – Он с улыбкой хлопнул меня по плечу. – А теперь бегите играть. Завтра вы скопируете контракт без единой помарки, совсем как когда-то Дейамо.

Рожденный в темной двухкомнатной квартирке в Шерстяном квартале, под грохот станков и крики торговцев, ростовщиков и карталитиджи[18] Дейамо окончил свои дни в роскошном палаццо, облаченный в шелка, в компании величайших людей города. Но хотя он умер богатым, в душе остался вианомо – и всегда заботился о людях с улицы.

Это Дейамо выделил деньги на строительство первых крытых колоннад и портиков по всему городу, чтобы дать вианомо тень в летнюю жару и укрытие в сезон дождей, – и именно он первым заплатил рабочим, чтобы те откопали и починили древнюю амонскую канализацию, проложенную под городом, дабы грязь уносило из Полотняного квартала и все люди, от благороднейших до нижайших, могли ходить по чистым, не заваленным экскрементами улицам.

Когда архиномо Наволы охватила жажда славы и каждое великое семейство требовало войны с Весуной, Дейамо высказался против. Он встал посреди Каллендры и заявил, что это глупо, и потому лишился вкладов и счетов. А когда мы все равно отправились на войну – и тысячи наших вианомо сгинули в болотах Весуны, пронзенные стрелами и погребенные в грязи, – Дейамо построил монастырский приют для осиротевших детей. Монастырь графини Амовинчи стоит по сей день, и в портретной галерее нашего палаццо Дейамо изображен сидящим на ступенях этого монастыря, в окружении всех детей, о которых он позаботился.

Дейамо наследовал Дестино по прозвищу Бык, который сыграл столь важную роль в обороне Наволы от Шеру. На портрете Дестино изображен верхом на своем боевом скакуне Неро, с тронутой проседью бородой, пылающими глазами и обнаженным клинком.

Дестино занимался монетами и железом, льном, шерстью и полотном, доспехами и оружием, пшеницей, ячменем и рисом. Он открыл постоянные филиалы в далеких городах, таких как Вильон и Бис, Хергард, Нефт и Соттодан, и он тщательно выбирал партнеров, чтобы те управляли филиалами от нашего имени. Дестино перенес Банка Регулаи из старого Полотняного квартала в новый роскошный дворец – и первым занял место в Каллендре в качестве архиномо.

Дестино был не только воином и торговцем. Он любил искусство и природу. Именно Дестино нанял гениального Арраньяло, чтобы тот спроектировал и построил великолепный Катреданто-Маджоре на Куадраццо-Амо, где теперь молились все именитые наволанцы, и именно он оплатил обустройство скульптурных садов, которые окружали город и были открыты для всех.

Наконец, был мой отец, Девоначи ди Регулаи.

Мой отец не был таким добрым, как Дейамо, и таким отважным, как Дестино, хотя обладал обоими этими качествами. Нет, он был совсем иным, почти сверхъестественным в своем интеллекте. Говорили, что он научился пользоваться счётами, когда ему не было двух, а к трем годам уже писал на амонезе ансенс[19].

Гениальный, проницательный, наблюдательный, неутомимый, несгибаемый, бесстрашный. Я слышал, как ему приписывали все эти качества – и многие другие. Я слышал это от вианомо на улице и от людей, служивших в нашем палаццо, и все говорили о нем с благоговением.

Мой отец принес наш Банк Регулаи в дальние уголки стран, где говорили на амонских диалектах, и даже дальше. Короли и принцы выпрашивали приглашение к нам на обед. Мой отец убедил Мадрасалво оставить отшельничество и завершить работу над катреданто, когда Арраньяло погиб, отравленный своим любовником-подмастерьем. Мадрасалво собственноручно расписал галереи и купола катреданто – на это ушло десять лет, и это стало лучшим из его творений.

Мой отец накормил вианомо, когда оспа Скуро убила фермеров на полях и мы лишились всего урожая; он заплатил наши деньги, чтобы огромные корабли с пшеницей прибыли в Наволу из империи Хур, и заставил судовые команды высадиться в зачумленных гаванях и накормить наших людей под угрозой лишиться всей будущей торговли. Мой отец остался в охваченном болезнью городе, когда другие архиномо сбежали, хотя «синие цветы» стоили ему жены, моей матери. Он воздвиг ей усыпальницу в Катреданто-Амо – и там она покоится по сей день.

Наше имя вплелось в костяк самой Наволы. Мои праотцы повлияли на ее архитектуру, на извилистые улочки и тенистые сады, многие из которых были названы в честь сестер, братьев, сыновей и дочерей наших предков. Улица Джанны. Улица Андретто. Сад Стефаны. На протяжении поколений мы зиждили наше имя и влияние.

К тому времени как родился я, банка мерканта и имя Регулаи стали почти синонимами. Архиномо Регулаи было известно за морем, по всему «рыболовному крючку» Лазурного полуострова, за пустынями и степями, в Зуроме, и Чате, и Ксиме. Оно преодолело ледяные пики Чьелофриго и добралось до косматых северных варваров. Наши агенты и уполномоченные предоставляли ссуды, страховали корабли и товары, шпионили за правителями, покупали рудники, продавали города – и всем этим руководил мой отец.

Но кем он был в действительности?

Я думаю, трудно постичь сущность человека. То, что видел в нем я, отличалось от того, что видел мелкий ростовщик из Шерстяного квартала, что видела его наложница Ашья, что видел калларино Наволы.

Я не могу говорить за других. Могу лишь сказать, что в моих глазах он был суровым человеком, безжалостным в своем деле и непоколебимым в обязательствах, но ко мне он был добр, и я очень его любил.

Я также могу сказать, что, несмотря на свое могущество, он не колотил людей по голове и плечам дубиной своей власти. Его заботила чужая гордость, и потому он предпочитал вежливые договоренности прямой демонстрации силы. Он владел обязательствами многих людей, но не пачкал им лица грязью со своих сапог, даже когда собирал с них клятвы. На жаргоне Наволы это называлось сфаччо – испачкать лицо, – и мой отец не любил подобных низостей. Он был не из тех, кто занимается сфаччире без причины, даже когда его провоцировали мелочностью.

Так, например, в дни моего детства калларино часто бывал в нашем палаццо по делам города. В отличие от других городов, Наволой не правил никакой принц или король. Вместо этого у нас был калларино, которого выбирали архиномо, а также представители торговых и ремесленных гильдий: камнетесы, кирпичники, шерстяных дел мастера, ткачи, кузнецы, монахи. И конечно же, округ выбирал, кто будет представлять различные городские кварталы и живших там вианомо. Сто мужчин и – иногда – женщин управляли делами города, и это была скорее республика, чем монархия, а возглавлял ее наш калларино.

В те дни Навола была цивилизованной. Мы ничем не походили на жестокий принципат Джеваццоа, которым правили боррагезцы с их кровавой наследственной враждой и мстительными интригами. Мы были мудрее вспыльчивого королевства Шеру с его безрассудными войнами и алчным королем Андретоном. И мы были сдержаннее и культурнее страны Мераи с ее парлом, который беспокойно сидел в своем Красном городе, вечно сражаясь с бунтующими родственниками. В Наволе Сотня выбирала кандидата на высокий пост калларино, и с их помощью избранник правил городом мудро и справедливо. Борсини Амофорце Корсо, великий калларино Наволы, был избран большинством, подчинялся городу и руководствовался интересами всех граждан.

Так утверждали ученые, священники и дипломаты.

Часто единственным предупреждением о прибытии калларино являлся кашель отцовского нумерари Мерио, поскольку калларино любил появляться внезапно. Он был не из тех, кто станет терпеливо ждать или потратит свое драгоценное время на других. Мерио прочищал горло – и мгновение спустя калларино входил в библиотеку, словно владел ею, вышагивая в своих официальных красно-золотых одеяниях, надутый, будто его имя было написано на короне Амо.

А что в ответ?

Отец просто поднимал глаза от работы, приглашал калларино сесть, словно тот был долгожданным, любимым гостем, и просил Мерио принести сладкий чай и горький сыр.

Таким был мой отец. Мягким, потому что обладал властью.

И таким был калларино, не имевший власти.

А потом, в танце изящных вежливостей, калларино – не спрашивая – просил разрешения воспользоваться собственной печатью, которая лежала на отцовском столе, и мой отец – отвечая – разрешал ею воспользоваться.

Калларино мог сказать: «Генерал Сивицца говорит, что оружие стражников-люпари затупилось».

А мой отец мог ответить: «Это не делает чести наволанскому оружию. Наши верные защитники сами нуждаются в защите. Им нужно мясо для силы, острейшее и крепчайшее оружие для ремесла, а те, кто женат… те должны получить золотой нависоли в знак признательности. Генерал и его волки должны всегда чувствовать благодарность города за их труд».

И тогда, прямо здесь и прямо сейчас, калларино писал предложение архиномо Каллендры – многие из которых дали обязательства моему отцу и носили на щеках его отметки – и скреплял своей печатью, покрытой красными чернилами, олицетворением власти, которой у него не было, предлагая выделить в точности ту сумму, что назвал мой отец, и Сто имен Каллендры голосовали и соглашались, а отец и другие городские архиномо платили налоги, необходимые для обеспечения боеспособности нашей армии.

Или калларино мог сказать: «Боррагезцы отправили посла и предлагают торговать с Наволой». А отец в ответ хмурился и говорил: «Но если вдуматься, разве мы доверяем архиномо Боррага? Джеваццоа – такой уродливый город. Популо[20] Боррага – подлые люди. Они коснутся щекой твоего сапога, а потом, поднявшись, чтобы поцеловать руку, воткнут клинок тебе между ребер». И морщился, словно сделал глоток скверного вина, возможно, одного из знаменитых туманных вин Джеваццоа, кислых и полных мути.

В таком случае калларино оставлял тему и переключался на другую, зная, что не получил дозволения вести переговоры с архиномо Боррага.

Или калларино мог сказать: «Король Шеру хочет прислать двадцать ученых, чтобы переписать архивы университета и наши знания о банка мерканта, литиджи[21] и нумизматике, а в ответ готов поделиться своими текстами по архитектуре и амонезе ансенс».

А отец отвечал: «Наука несет свет всем королевствам, куда приходит, но еще больше она озаряет тех, кто ее приносит. Пусть ученые Шеру приезжают, и люпари обеспечат им безопасное путешествие, но сперва пусть сын Андретона приедет к нам и поклянется на моем драконьем глазе, что никогда больше Шеру не станет нападать на наших добрых соседей в Парди».

Все это я видел, а позже Мерио тихо объяснял мне, что после того, как мой дед заставил люпари дезертировать во время войны с Шеру, они стали военной силой Наволы – только нашими солдатами, – и мы хорошо платили им за защиту своих интересов. Однако в душе они остались наемниками. Они перешли к нам, потому что мы платили лучше всех. Но что, если появится другое предложение? Что, если им захочется вновь сменить сторону? Что тогда?

Архиномо Наволы платили щедро – и привлекали все лучшее в землях Амо. Однако наемники ценились втройне, если брали наволанских жен и рождали городу новых волчат. Тогда их привязывали к Наволе не только солнца и луны наших монет, но и кровь. Вот почему мой отец раздавал солнца Наволы, нависоли, наше золото, тем, кто заводил семью. Он хотел привязать Компаньи Милити Люпари к городу, сделать так, чтобы выживание волков зависело от Наволы. Таким образом он побуждал солдат сражаться не только за деньги, но и за будущее их имен и детей, побуждал их самих стать наволанцами.

Такова была мудрость моего отца.

– Но зачем принцу Шеру приезжать и клясться на драконьем глазе? – спросил я.

Мерио пошевелил бровями.

– Давая клятву на глазе дракуса, ты привязываешься к нему, и он сожжет тебя дотла, если ее нарушишь. Дракон видит твою душу насквозь.

– Правда?

Я был восхищен и очень напуган. Почти так же, как в присутствии Каззетты.

Мерио взъерошил мне волосы и рассмеялся.

– Ох, Давико, вы слишком доверчивы. И как нам учить вас, юный господин, чтобы не было всегда так открыто ваше лицо? – Он вздохнул. – Нет, он не сожжет вас дотла, и нет, он не видит вашу душу насквозь. Но все равно очень страшно касаться того, что было больше любого человека, и, когда даешь клятву на таком артефакте, чувствуешь ее своими костями… – Он вздрогнул. – Чувствуешь глубоко. Символ и ритуал – такие же составляющие человеческого обязательства, как и деньги, как и залог в виде шерсти, как и то, есть ли на твоей щеке след чужого сапога. Когда человек прикасается к драконьему глазу, ваш отец наблюдает за ним, следит, как он вздрагивает, ждет, не замешкается ли он. То есть слегка заглядывает к нему в душу. – Мерио с серьезным видом коснулся уголка собственного глаза. – Видит не дракон, Давико. Видит ваш отец.

Это произвело на меня очень большое впечатление.

Глава 3

Умы наволанцев изворотливы, как косы в прическах их женщин.

Поговорка, записанная Марселем Виллу из Биса

– Я хочу получить его голову! Я хочу, чтобы этого ссыкуна разорвали на куски, а его голова торчала на пике перед Каллендрой! – прогремел калларино, врываясь в отцовскую библиотеку.

Я вырос пусть и не высоким, но достаточно, чтобы сидеть за столом, не вставая на колени, и из наставнических рук Мерио перешел в руки своего отца. Теперь мне часто полагалось сидеть рядом, когда он работал в библиотеке, – сидеть парлобанко, как у нас говорили.

Это было старое слово, парлобанко, из тех времен, когда любые переговоры люди вели, сидя друг против друга за грубой доской, заставленной блюдами с сырами и ломтиками доброй солонины и чашками горячего сладкого чая. При необходимости могла сгодиться любая доска – или даже бревно, или, если на то пошло, трехногий табурет. Пока переговорщиков разделяли дерево и пища, все было правильно в глазах Леггуса.

Когда в библиотеку ворвался калларино, я изучал корреспонденцию, которую вручил мне отец, чтобы я мог обсудить ее с ним, посмотреть, как работает его ум, и лучше понять, как он формирует нашу торговлю. Я наслаждался чужими письмами, наслаждался уютным потрескиванием огня в камине, наслаждался тихим сопением Ленивки у моих ног и теплым обществом отца, в то время как ледяной зимний дождь барабанил в окна. Проделавшие долгий путь письма намокли и чернила смазались, но вокруг царил уют, пока двери библиотеки не распахнулись, впуская холодный, влажный ветер и кипящий гнев калларино.

– Я хочу, чтобы собаки сожрали его кишки на глазах у его дружков-писсиолетто!

Я подавил желание нырнуть под отцовский стол, где с внезапным проворством уже скрылась Ленивка. Эта попытка спрятаться была весьма комичной, поскольку с годами собака заметно выросла и теперь ее длинные ноги и поджарое туловище торчали из-под стола со всех сторон. Она больше не была маленьким щенком.

Калларино швырнул Мерио зимний плащ и направился прямиком к огню. Мерио негодующе вскинул брови из-за столь бесцеремонного использования его тела в качестве вешалки, но отец сделал умиротворяющий жест и взмахом руки велел Мерио уйти и забрать с собой насквозь промокший плащ калларино. Я воспринял это как сигнал, что мне тоже следует удалиться, но, когда начал вставать, отец положил ладонь на мою руку, и по его взгляду я понял, что нужно остаться и послушать.

– Борсини, – сказал отец, – полно вам. Как я понимаю, кто-то мешает вашей работе?

Не догадываясь о том, что происходило за его спиной, калларино протянул руки к огню и стал растирать пальцы.

– Сегодня у Ла Черулеи ледяное дыхание. Она вселила холод в мои кости.

Отец подмигнул мне.

– Ваша кровь недостаточно горяча, чтобы вас согреть?

Калларино повернулся спиной к камину и скорчил гримасу:

– Вы любите шутить. Однако вам не следует улыбаться, когда Томас ди Балкоси преподносит вам тарелку дерьма.

– Балкоси? Неужели?

– Вы мне не верите?

– У вас так много врагов, что я в них путаюсь.

– Рад, что вам весело. – Калларино вновь повернулся к огню. – Этот человек – аспид в моей постели. – Он смотрел на пламя, и лицо было оранжевым, как морда одного из демонов Скуро. – Я позабочусь о том, чтобы его разорвали на Куадраццо-Амо, и это станет уроком всем его дружкам из номо нобили ансенс.

– У вас нет более изящных вариантов?

– Я не могу сжечь его заживо: в это время года древесина слишком мокрая. Нет, придется отрубить ему голову. Кровь зальет все камни куадраццо, его жена будет рыдать, а дочери – молить о пощаде.

Согретый этой воображаемой местью, калларино подошел и плюхнулся в кресло напротив отца. Окинул взглядом библиотеку.

– Где этот ваш нумерари? Который с сырами.

– Вы отдали ему свой плащ.

– Правда? Он принесет чай?

– Уверен, что он известил кухню о вашем прибытии, – сухо сказал отец.

– Вы могли бы одолжить мне Каззетту, – заявил калларино.

– Чтобы он принес вам чай?

– Хватит со мной шутить. Вы сказали, что хотите чего-то более изящного. Каззетта мог бы незаметней всех разобраться с Балкоси. Стилет. В переулке. Капля серпииксиса в бокале…

Отец кинул на калларино резкий взгляд.

– Скверная смерть. Кровавая рвота едва ли будет незаметной. – Он поднял руку, останавливая калларино. – В любом случае сейчас Каззетты здесь нет. Он выполняет поручения далеко отсюда.

Калларино сжал губы, разочарованный тем, что не сможет привлечь недоброе внимание Каззетты к Балкоси. Вновь оглядел библиотеку.

– Этот ваш нумерари принесет к чаю сыр?

– Мерио прекрасно знает ваши вкусы. Он всегда заботится о деталях.

– Ему следовало стать поваром, а не нумерари. Кто слышал про нумерари-пардийца? Нумерари должен быть наволанцем. Жители Парди едва могут сосчитать собственных овец.

– Мерио очень хорошо справляется со своей работой.

– Я бы никогда не нанял пардийца. Это все равно что доверить боррагезцу охрану твоей спины. – Взгляд калларино упал на меня, сидящего рядом с отцом. – О! Давико! Я тебя не узнал. Принял за скривери. Ты так вырос!

– Да благословит вас Амо, патро Корсо.

Это было формальное приветствие, которое, по словам наложницы отца Ашьи, следовало использовать в беседе с важными людьми, но калларино отмахнулся.

– Патро? Ты зовешь меня патро, как незнакомца? Чи. Со мной тебе не нужны формальности. Зови меня дядей. Или сио. Или стариком Борсини – и покончим с этим. Мы почти семья. Нам ни к чему формальности.

Загнанный в угол, я покосился на отца, но не получил никаких указаний, а потому почтительно склонил голову и решил придерживаться наставлений Ашьи.

– Да, патро. Спасибо, патро.

Улыбка калларино стала шире.

– Ай! Ты хороший мальчик. – Он протянул руку и взъерошил мне волосы. – Хороший, воспитанный мальчик. И вырос, как трава, с нашей последней встречи. – Он более внимательно оглядел меня. – И с каждым днем все больше напоминаешь отца. – Калларино подмигнул отцу. – Всегда приятно видеть подтверждение того, что это твой отпрыск, вери э веро?[22] – Он откинулся в кресле. – Я велел слугам день и ночь следить за моей новой женой. Пока она не забеременеет, глаз с нее не спущу.

– Уверен, что ваша жена рада вашему вниманию.

– Рада или нет, я не дам наставить себе рога, как случилось с тем клоуном Паццьяно. – Калларино нахмурился. – По крайней мере, не в этот раз.

– Вам лучше знать.

Я плохо улавливал смысл беседы, но чувствовал, что речь шла о чем-то неприятном. И подобно собаке, которая не понимает человеческую речь, ощущал напряжение в воздухе.

Несмотря на свою невежественность в отношениях мужчин и женщин, я действительно вырос, пусть и не так значительно, как утверждал калларино. Прожив почти двенадцать лет в свете Амо, я уже не был крошечным мальчонкой, которому приходилось вставать коленями на стул, чтобы увидеть поверхность стола.

– Что тебе дал отец? – спросил калларино.

– Письма из Гекката, – ответил отец за меня. – Там новый военный диктатор.

– Там всегда новый диктатор. Они убьют его так же, как боррагезцы убивают своих друзей. Новый диктатор, новый бог, новый приток рабов для ужасной торговли и семейного состояния Фурий. – Он посмотрел на меня, вскинув бровь. – Итак? Какие новости из Гекката, юный Давико?

Отец подбадривающе кивнул, и я ответил:

– Диктатор не любит кошек. Он не принимает ванны и не любит кошек.

– Кошки и ванны! – Калларино расхохотался. – Я всегда знал, что ваша империя построена на странном знании, Девоначи. Но кошки и ванны – это что-то новенькое. Получится хорошая песня для пьесы. «Кошки и ванны». «Гатти э баньи». Отлично сочетается с «Терци абакасси, сенци гаттименси». Можно заказать ее у маэстро Дзуццо.

Отец не улыбнулся в ответ.

– Расскажи остальное, Давико. Что ты узнал?

– Там чума, – сказал я. – Диктатор истребил всех кошек, и теперь там великая чума.

– Ах-х-х. – Глаза калларино расширились. – Что ж, вот это песня.

Приободрившись, я продолжил:

– Подорожает шелк. И лошади. И хажские шкуры. Морские капитаны отказываются швартоваться в Геккате. Вся торговля пойдет через Чат, а там орудуют бандиты. И диктатор сделал то же самое в Тизаканде и Самаа, а значит, тот путь тоже закрыт. Теперь мы будем покупать товары у купцов, которые боятся путешествия, и нанимать больше стражи для караванов, которые следуют через земли Оазисов, и ждать, пока не кончится чума.

Последнего я не знал, но это объяснил мне отец, показав карту с немногочисленными торговыми путями в далекий Ксим. Он также сказал, что нам придется пересмотреть свой подход к обязательствам защиты торговцев и их цену – и что наши партнеры в Геккате уже наверняка сбежали от чумы, забрав с собой банковское серебро. А значит, мы посмотрим, придут ли они к нам или исчезнут, или, быть может, диктатор убил их либо ограбил, а может, наша ветвь выстояла, несмотря на болезнь. И все это началось из-за диктатора, который боялся кошек.

– Это действительно полезная информация, – сказал калларино. – Хорошо, что твой отец учит тебя семейной мудрости.

– Он еще в самом начале пути, – произнес отец.

– Чи, – отмахнулся калларино. – Ваш мальчик уже читает, и пишет, и пользуется счётами, а теперь он постигает ваш талант узнавать мельчайшие подробности из самых далеких мест. – Калларино наставительно потряс передо мной пальцем. – Не позволяй высоким нравственным устоям отца деморализовать тебя, Давико. Если бы ты был моим сыном, это уже был бы триумф. Мой старший бесполезен. Пьет вино, сражается на дуэлях в глупых вендеттах и прогуливает лекции в университете. В детстве я слишком баловал его, и теперь это ребенок в теле взрослого. Я бы не раздумывая обменял его на тебя.

– С детьми всегда непросто, – заметил отец.

– Вам нужно завести еще одного. Я намереваюсь завести двадцать, если получится. Мне нужен кто-то, кто будет соображать лучше Рафиэлло.

– Думаю, мне достаточно, – сказал отец.

– Чи. Вы ди Регулаи. Вы заслуживаете гарема прекрасных жен и армии детей вроде Давико. Ашья хорошая спутница, но это не причина не взять новую жену. Еще несколько сыновей пойдут вам на пользу.

– При условии, что они не будут похожи на Рафиэлло.

Калларино поморщился:

– Это моя вина. Я был слишком добр к нему.

– Что ж, думаю, я не стану играть в кости с фа`тами. – Отец ласково потрепал меня по плечу. – Мне достаточно сына, который у меня есть. А теперь расскажите, что за ссора у вас вышла с ди Балкоси.

– Этот скользкий угорь! Сегодня он явился в Каллендру и предложил создать для номо ансенс новый «консультативный совет» из десяти человек. Совет, состоящий только из номо ансенс, и никаких других членов Каллендры.

Отец нахмурился:

– С какой целью?

– Они будут отбирать кандидатов, из которых я смогу назначить министров.

– Веридимми?[23] – Отец вскинул брови. – Ди Балкоси просит об этом? С каких пор он занимается политикой?

– Я удивился не меньше вашего. Вы бы его видели. Он говорил с таким смирением и искренностью. Клялся в свете Амо, что желает лишь самого лучшего для города. – Калларино нахмурился. – Хотелось ему верить. Половина Каллендры кивала к концу его речи. Он напоминал Гарагаццо, читающего проповедь о милосердии Амо.

– Кто внушил ему эту идею?

– Он утверждает, что это его собственная идея.

Отец фыркнул:

– И как будут выбираться в совет эти благородные люди?

– У него есть список.

– Очень предусмотрительно с его стороны.

– Само собой, Авицци, Д’Аллассандро, Спейньисси, Малакоста. Все старинные имена, чья история уходит к корням Наволы. Люди, которые «лучше всех знают ее потребности». А поскольку у них есть земли и титулы, их нельзя подкупить и склонить, в отличие от прочих. – Тут он многозначительно посмотрел на отца. – От тех, которые родились без земли и зависят от торговли нависоли и обязательствами.

Отец выпрямился:

– Откровенно.

– Более чем.

Беседу прервало возвращение Мерио со слугами и подносами. На подносах стаканы горячего чая для всех нас, а также фенхелевые бисквиты и горькие сыры. Пока слуги раскладывали еду, отец молчал, дожидаясь их ухода. Калларино принялся за угощение. Мерио закрыл двери и встал рядом с ними, слушая и охраняя наш совет.

– Спейньисси, – наконец произнес мой отец. – Вы сказали, что Спейньисси был в списке Балкоси?

Калларино мазнул тремя пальцами по щеке.

– Этот любит все, что вызывает неприятности.

– Верно. Похоже на него. Спейньисси скользок и пронырлив.

– Иногда я представляю его в виде змеи, которая шипит и капает ядом в уши другим. Но на этот раз дело не только в Спейньисси. Всем номо ансенс понравилась эта идея. Даже тем, кого нет в списке. Они ненавидят делиться голосами с вианомо в Каллендре.

– Несколько представителей гильдий? Несколько человек с улицы? И внезапно Балкоси сует пальцы в политику?

– Завтра я отправлю за ним люпари. Посмотрим, как сильно он любит свои пальцы, когда лишится парочки.

– На каких основаниях?

– Возможно, налоги. – Калларино подул на свой чай. – Они все мухлюют с налогами. – Он задумчиво втянул чай сквозь зубы. – Это не важно. Я поймаю его в городе, чтобы он не смог сбежать в свой загородный кастелло[24] Он думает, что старая благородная кровь защитит его от меня, да только рано или поздно всякой крысе приходится вылезти из норы.

– Но он принадлежит к старинному роду. И его любят больше прочих. Действительно любят. Он не Спейньисси.

– Если он продолжит болтать, это распространится. Кое-кто из гильдии тоже поддерживает его идею. Вы хотите, чтобы писсиолетто вроде Пескамано стал первым военным министром? Чтобы поручал своим дружкам покупку мечей и доспехов? Чтобы выбирал строителей для ремонта надвратных башен? Вам нужен первый министр торговли, который будет решать, кто чистит дно гавани? Или где покупать мрамор для Монастыря скорби? Как насчет того, чтобы доверить Амолучо монетный двор? Не успеете оглянуться, как он начнет чеканить огонь Амо на наших нависоли и жертвовать их Гарагаццо. Тот, кто контролирует казну, контролирует город, и мы оба это знаем. Най. Я наступлю ему на горло и не дам вам вмешаться. Это моя сфера. Мы об этом договорились. И сейчас я прав.

– Най. Конечно нет. Вы абсолютно правы. Если вам преподносят бокал с кровью, нужно осушить его до дна.

– Сэй фескато[25] У вас есть какая-то мысль. У вас всегда есть какая-то мысль. Выкладывайте.

Отец склонил голову:

– Я думаю, что одна голова на пике почти всегда ведет к новым головам. Мы оба достаточно стары, чтобы помнить войны между семействами. Когда мы все сидели в своих башнях, а на улицах кипели схватки. Стража одного архиномо против стражи другого, третьего. Хаос.

– Я прикажу люпари…

– А собаки продолжат жиреть.

– Вы хотите, чтобы я его ублажил!

От вспышки гнева калларино я вздрогнул, но отец не испугался.

– Ни в коем случае. Никогда не демонстрируйте слабость. Однако этого патро любят. Он не похож на Фурий или Спейньисси. И на его щеках не видно следов. Но все же… – Отец задумчиво умолк.

– Но все же?

– Но все же теперь наш друг вышел на свет. Вы его видите. Я его вижу. Другие тоже его видят. Что, если вы не станете на него нападать, а вместо этого сделаете его еще более заметным? Дадите этому доброму, честному номо нобили ансенс шанс показать нам, как любящий свой город архиномо может послужить высшему благу. Поручите ему что-нибудь важное и зрелищное. Например, строительство Монастыря скорби.

– Он ничего в этом не понимает, – возразил калларино.

Отец вскинул бровь. Глаза калларино расширились:

– Ай! Умно.

Склонившись друг к другу и потягивая чай, они плели интриги, предлагая идеи, прорабатывая путь и план.

– Быть может, он усвоит урок… – начал отец.

– А быть может, нет… – продолжил калларино.

– Но в любом случае это отодвинет обсуждение на задний план.

– И определенно отсрочит решение по его предложению.

– А к тому моменту, как вопрос всплывет снова…

– Он уже сделает выбор, заключит соглашения и контракты.

– Некоторые семьи получат прибыль…

– А другие останутся в стороне! – Калларино энергично кивал.

– Наш чистенький друг запачкается, – сказал отец. – А человека с грязными щеками трудно любить.

– Он определенно рассердит других своим выбором. Он запачкается… – Нахмурившись, калларино взял паузу. – Я думаю, это должна быть чистка гавани, а не монастырь.

– Гавань не столь символична, – возразил отец.

– Не столь, – согласился калларино, – однако многие нобили зависят от беспрепятственной торговли в порту. И на гильдиях это тоже отразится. Придется уравновесить больше интересов. Нажить больше врагов.

Отец сдвинул брови, размышляя.

– Ай. Это также затронет крупных торговцев.

Калларино жадно подался вперед:

– И портовых грузчиков. И иностранные суда. И островных рыбаков. И вианомо из порта. Список бесконечен.

Отец пригладил бороду:

– Ай. Вы правы, гавань затянет ди Балкоси в более широкую сеть. – Он хлопнул по столу. – Вы совершенно правы!

Так оно и шло. Они пили чай, ели сыр и строили махинации, и наконец калларино отбыл с теплым плащом и еще более теплым выражением лица.

Когда он ушел, Мерио сказал отцу:

– Вы предложили отличную идею – поставить Балкоси распоряжаться гаванью.

– Действительно, – согласился отец. – Монастырь обернулся бы катастрофой. Гарагаццо был бы недоволен.

Я в замешательстве переводил взгляд с одного на другого.

– Но ведь это калларино предложил гавань, – возразил я. – А ты предложил монастырь.

– Да?

– Я сам это слышал.

Отец и Мерио обменялись понимающими взглядами.

– Неужели?

Я смотрел то на отца, то на Мерио, смущенный, пытаясь понять, почему они улыбаются.

– Ты предложил монастырь, – вновь сказал я. – Не гавань. Я слышал.

– Давико, – произнес Мерио, кладя руку мне на плечо, – вы должны не только слушать то, что говорит человек, но также думать, почему он это говорит. Ваш отец похож на глупца?

Отец посмотрел на Мерио, насмешливо вскинув бровь.

– Нет, – сказал я. – Конечно нет.

– Верно. Он не глупец. И все же монастырь был плохой идеей. Если бы строительство пошло прахом, это лишило бы вашего отца важного союзника, Гарагаццо, нашего верховного каноника. Так зачем вашему отцу предлагать столь ужасную идею?

Я смотрел на Мерио, совершенно растерявшись.

– Калларино похож на человека, который любит подчиняться приказам? – спросил Мерио.

– Най. – Я потряс головой. – Он любит отдавать приказы.

– А значит?..

Постепенно до меня дошло.

– Ты предложил калларино плохую идею, чтобы у него была возможность придумать что-то получше. Чтобы он решил, что это его идея, и был рад. Ты заставил его поверить, что он сам ее придумал.

Отец откинулся назад с гордой улыбкой:

– Видите, Мерио? Он учится.

– Он ди Регулаи, – ответил Мерио. – Это у него в крови.

Оба выглядели довольными, и я сделал вид, что тоже доволен.

Но на самом деле случившееся меня встревожило. Я испугался гнева калларино. Он ворвался в отцовскую библиотеку, опасный и ужасный, и я хотел только одного: спрятаться под столом вместе с Ленивкой. Однако мой отец ничуть не испугался. Манипулирование людьми было для него простой игрой, требовавшей не больше усилий, чем у ребенка – катить мяч куда заблагорассудится. Одного взгляда на калларино мне было достаточно, чтобы захотелось сбежать от его ярости; отец же увидел возможность изменить городскую политику по своему желанию.

– Мерио, – сказал отец, собирая письма и готовясь отправиться отдыхать, – пожалуй, я не прочь сесть за доску с нашим другом ди Балкоси. Быть может, распить с ним бутылочку вина.

– По какому поводу?

– Узнайте, что производят на его землях. Возможно, он не откажется от помощи в торговле. Или ему будет выгодно открыть у нас доверительный счет, который приумножит его семейное состояние. У него должна быть какая-то нужда или желание. Поскольку он решил выйти на свет, давайте изучим его повнимательнее.

Неделю спустя отец встретился с ди Балкоси на залитом солнцем холме и оценил его. Если бы Балкоси был умнее, он бы сбежал, как только получил отцовское приглашение.

Глава 4

Я проснулся среди ночи от ощущения чего-то неправильного.

Мне снились странные, мучительные сны, кишевшие насекомыми, которые вылезали из земли и ползали по мне. Они облепили меня, а я лежал, застыв в неподвижности, зная, что, если шевельнусь, они меня сожрут. Жуки Скуро, муравьи, тараканы, некоторые размером с мою ладонь… И конечно же, когда я проснулся – извиваясь, чтобы стряхнуть их с себя, – ночь показалась мне полной угрозы. Но хотя сердцебиение постепенно успокоилось, чувство опасности осталось.

Ощущая себя одновременно глупым и испуганным, я разбудил Ленивку и слез с кровати. Надел тяжелый халат, и мы прокрались по холодному полу к двери и приоткрыли ее.

Снаружи только пустая крытая галерея, тихие колонны и спящие темные двери других жилых помещений, окружавших наш садовый куадра. Все выглядело как обычно. Стояла холодная весенняя ночь, ясная и безлунная. Высоко в небе поблескивали звезды, рассыпанные по куполу Амо.

Ленивка навострила уши. Я замер, прислушиваясь вместе с ней.

Люди. Тихий шепот. Звон и лязг. Следуя на звук, мы с Ленивкой прокрались к нашему куадра премиа. Скользнули в арочный проход и выглянули с дальней стороны, откуда над перилами открывался вид во двор. Я втянул воздух. Солдаты. Воины с Быком Регулаи на груди. Больше людей, чем я мог предположить по незначительному шуму, что они производили, седлая лошадей.

Пригнувшись, мы с Ленивкой спустились по лестнице и спрятались за древней урной. Солдаты затемняли лица углем и обтягивали доспехи шерстяной тканью, чтобы приглушить лязг и блеск. Другие заворачивали копыта лошадей в кожу, чтобы скрыть цокот. Я узнал некоторых, людей из нашей личной охраны. Риветус, Релус, Полонос. Лошади нетерпеливо фыркали, от холодных морд поднимались облачка тумана. Солдаты проверяли мечи, поднося сверкающую кромку к свету факелов, проводя по ней пальцами. Весь двор буквально вибрировал от предчувствия битвы.

В толпе появился человек, ростом не выше прочих, но все равно выделявшийся – просто благодаря своему присутствию. Он перекинулся словом с одним, стиснул плечо другому, обменялся тихой шуткой с третьим. Аган Хан, капитан отцовской стражи.

Аган Хан был великим мечником и, по словам отца, великим военачальником. В детстве я знал его как внушительного человека с кустистой черной бородой и глубоко посаженными глазами, который любил посмеяться и всегда тенью следовал за мной, когда мы с Ленивкой отправлялись исследовать город. Мы крали яблоки, апельсины и дыньки у уличных торговцев, а Аган Хан платил им, чтобы сделали вид, будто ничего не заметили. Такого Агана Хана я знал в раннем детстве: добряка, который нам потакал. Позже я узнал его с другой стороны, когда он начал преподавать мне владение мечом. Учитель оставил множество синяков на моем теле – всегда стремительный, всегда суровый и всегда готовый сделать мягкий выговор, резко контрастировавший с жесткостью его ударов.

Защищайтесь, Давико.

Следите за левой ступней, Давико.

Если не отучитесь так шагать, вам всегда будет больно, Давико.

И мне действительно было больно. Всякий раз. Но даже тогда его слова не были суровыми и глаза оставались добрыми.

Сейчас глаза Агана Хана были непроницаемо темны. Впервые в жизни при виде его я испытал страх. Это был великий военачальник, которого описывал мой отец. Кулак Харата, сокрушавший королевства. И все же, несмотря на жестокость, которую, казалось, источала сама его душа, люди словно тянулись к нему. Когда он проходил мимо, каждый солдат будто становился немного выше, немного внушительнее, сильнее и опаснее – подобно самому Агану Хану.

Еще одна фигура возникла в толпе.

Мой отец, не в доспехах, а в шитом серебром черном бархате. Одет столь изысканно, словно готовится принять самого принца Шеру. Люди, толпившиеся рядом с Аганом Ханом, искавшие его внимания, его благословения, его могущества, расступались перед моим отцом, склоняли головы и касались сердца. Иной вид силы, иной вид любви.

Двое мужчин встретились, сжали друг другу плечо. Склонили головы, почти соприкоснувшись. Немного поговорили, по очереди кивая, слишком тихо, чтобы я мог различить слова, потом крепко обнялись. Обменялись последним мрачным взглядом, а затем Аган Хан вскочил на лошадь. Поднял глаза к небу и вскинул руку в безмолвном приказе. В мгновение ока все его люди оседлали лошадей. Без единого командного слова они двинулись по двое через тоннель, ведущий к воротам нашего палаццо, и дальше на спящие, ничего не подозревающие улицы Наволы.

Остался лишь мой отец, молчаливо глядящий вслед солдатам, на ворота, за которыми они скрылись.

– Отец? – Я осторожно вышел из-за урны.

– Давико? – Отец оглянулся, и его глаза были такими же темными и суровыми, как у Агана Хана. – Я не знал, что ты не спишь.

Я пожал плечами, не в силах объяснить и не уверенный, что нужно объяснять.

– Куда отправился Аган Хан?

На протяжении долгой паузы взгляд моего отца оставался жестким.

– Исправлять мою ошибку.

Я удивился:

– Мерио говорит, ты не делаешь ошибок.

Отец рассмеялся и немного смягчился.

– Каждый может сделать ошибку, Давико. И рано или поздно делает. – Он присел на корточки передо мной. – Ты помнишь наш день с Томасом ди Балкоси?

Прошло несколько недель с тех пор, как я видел этого человека, но я помнил.

– В винограднике на холме.

– Очень хорошо. Что еще ты помнишь?

Я знал, что отец спрашивает не о тех вещах, которые я запомнил. Это был ясный день, солнечный, хрустально-прозрачный, с клочками грязного талого снега между виноградными лозами и несколькими призрачными облачками нетерпеливой травы на дремлющих бурых холмах. Один из первых теплых дней, пытавшихся разжать холодную хватку зимы.

Сам виноградник был разбит на трех сторонах неровного холма, который венчала древняя амонская вилла, почти разрушенная. Буйные лозы карабкались на стены виллы и выламывали кирпичи, но она все равно осталась уютной, и там Томас ди Балкоси встретился с нами: моим отцом, Мерио, Аганом Ханом, Полоносом и Релусом. Мы все бродили среди древних лоз и подрезали их.

Это был странный день, поскольку мой отец никогда не работал на полях. Его не слишком интересовало земледелие, и, в отличие от типичных наволанцев, он не был одержим винами. Нередко он говорил, что плохо в них разбирается, что у него недостаточно утонченное нёбо. Выбирая вина для наших подвалов, отец полагался на свою наложницу Ашью по части вкуса и на глаз Мерио по части цены.

И все же мы были там, подрезали карликовые лозы, которые виноградарь назвал бассаличе, короткие чаши, поскольку они росли из земли, словно пузатые деревца, или калимикси – друзья Калибы, – и которым, по его словам, была тысяча лет. Возможно, они не были столь старыми, но определенно успели основательно разрастись, толстые у основания, как бедро Агана Хана, приземистые и покрытые черной корой, с широко раскинутыми ветвями, которые доходили нам до груди. Теперь мы подрезали эти ветви, оставляя лишь короткие сучки для новых побегов. Стригли ногти, как выразился виноградарь. Они с Мерио с головой погрузились в обсуждение достоинств различных сортов винограда и способов ухода за лозами, когда прибыл Томас ди Балкоси.

– Что еще ты помнишь? – спросил отец.

– Он не был рад встрече с тобой, но все равно пришел.

Контраст между отцом и Балкоси был разительным. Отец вел себя дружелюбно, даже эмоционально, в то время как Балкоси держался холодно. Балкоси был пухлым, он облачился в роскошный бархат, его шею обвивали тяжелые золотые цепи, пряжку плаща украшали крупный рубин и бриллиант. Он приехал на черном скакуне, в сопровождении трех стражников, и при виде нас поджал губы, словно попробовал что-то неприятное на вкус.

– Он посмотрел на нас сверху вниз.

Отец слабо улыбнулся.

– Ты прав. Посмотрел. Но многие архиномо так делают. Старые нобили горды и часто опасаются нас. Что еще ты помнишь?

Несмотря на кислую мину ди Балкоси, отец радостно приветствовал его, расцеловал в обе щеки и повлек за собой вдоль рядов растений, чтобы познакомить с виноградарем. Потом начал расспрашивать Балкоси, что тот думает о сорте винобраккья, над которым мы трудились. «Дед учил меня, что мы должны разбираться в том, чем торгуем, – сказал отец. – В людях, которым даем обязательства, в делах, которые эти люди ведут, в деталях их жизни. И вот я здесь, с садовым ножом в руке и крайне слабым пониманием искусства виноделия».

«Это изысканный сорт, – ответил Балкоси, от изумления смягчившись. – Но конечно же, вы и так это знаете».

«Но что насчет этих конкретных лоз? – спросил отец. – Следует ли растить их чашами? Отдельно стоящими, а не на шпалерах или привитыми к хорошим сортам? Каждый, с кем я беседую, высказывает свою точку зрения на этот счет, и все они противоречат друг другу! Я прочел „Землю и плоды“ Петоноса и „Делла Терра“ Эсконоса – и их мнения расходятся. Что вы думаете?»

Балкоси смягчился еще сильнее.

«Ай. Что ж, для винобраккья чаши подходят лучше всего. Так было на протяжении более пяти веков. Здесь „Делла Терра“ Эсконоса ошибается. Я читал тот параграф и сразу понял, что автор запутался».

«А вино? – не унимался отец. – Вино, которое делают из этого винограда. Что вы скажете про него? Оно лучше прочих? Комецци утверждают, что да».

«Что ж, – улыбнулся Балкоси, – мои собственные земли находятся рядом. – Он показал на ближайший холм и симпатичный кастелло, окруженный многочисленными лозами и деревьями. – Я не стану свидетельствовать против себя».

Отец рассмеялся.

«Ай. Ну конечно. У истинного наволанца есть любимый виноградник, любимый сорт винограда…»

«…и любимая бутылка, – закончил цитату Балкоси. – Именно так. Но думаю, если вы хотите приобрести вина, возможно, эти будут не столь утонченными, как продукция моего виноградника, однако ни один человек – что там, ни один король – не оскорбится, если вы подадите их на стол».

«Так, значит, эта земля хорошая? – спросил отец. – Мерио говорит, что этот виноград хорош, потому что лозы мудры и земля баюкает их, как мать своего первенца, но, – тут отец пожал плечами, – он из Парди».

«Глаза Скуро! – Балкоси со смехом сделал охранительный жест. – Пардийцы должны заниматься овцами, а не виноградом! – Он стал серьезным. – Но в данном случае ваш человек прав: это очень хорошая земля. Лучшая в окрестностях Наволы, а может, и на всем Крючке. Я часто смотрел на эти холмы, на эти старые виноградники и размышлял о том, как бы они расцвели, если бы о них заботились должным образом. – Он пожал плечами. – Однако Комецци не станут их продавать».

«Это старинный род, – заметил отец. – Торговые заботы ниже их достоинства».

«И упрямый, – согласился Балкоси. – Но вряд ли вы позвали меня сюда, чтобы обсуждать виноград».

«Не только виноград. – Отец поднял изогнутый нож и отрезал длинный стелющийся побег. – Я думал о том, что вы недавно сказали в Каллендре, насчет важности того, чтобы городскими делами управляли люди без личной заинтересованности. Насчет значимости номо нобили ансенс».

«А. – Балкоси смерил его взглядом. – Говорят, Девоначи ди Регулаи никогда не посещает Каллендру, но имеет глаза и уши повсюду».

«Чи. Вианомо болтают всякое. Я не люблю политику, это грязное и неприятное дело. Но иногда до меня доходят разговоры. – Отец продолжал обрезку, избавляясь от прошлогоднего подроста, убирая его до рукавов. – Я слышу разговоры о том и о сем, и меня обнадеживает, что старинные семейства тоже тревожатся о Наволе. – Он срезал еще одну стрелку и спросил виноградаря: – Я правильно делаю?»

«Совершенно правильно, господин».

«Най, най. Не зовите меня господином. – Отец мотнул головой в сторону ди Балкоси. – Наш гость благородный, я – нет. Вы знаете, что род ди Балкоси восходит к истокам Торре-Амо?»

«Я этого не знал, господин».

«Чи. Не нужно формальностей. Я родом с улицы, не из башни. Истинное благородство нельзя купить за нависоли, его дает хорошая кровь и хорошие брачные союзы, и нужны поколения, чтобы придать ему окончательную форму. Совсем как с лучшими винами. Благородство не может возникнуть за одну ночь».

«Наше имя старое», – согласился ди Балкоси.

«И по праву гордое».

Отец отложил изогнутый нож и встряхнул руками.

«Ай. Это тяжелая работа. У меня уже болят руки. Как говорится, для честных людей – честный труд, но не легкий. – Он посмотрел на Балкоси и вновь поднял нож. – Суть в том, что я хотел встретиться с вами, узнать ваш характер. Понять, честный ли вы человек. Я рад, что вы так сильно печетесь о Наволе, потому что нам нужны такие люди. Уважаемые люди, которых заботит не личная власть, а благо всего города».

«Такие люди – редкость», – согласился ди Балкоси.

«Слишком большая редкость, – сказал отец. – Все великие семейства владеют башнями и любят выставлять себя напоказ высоко над Наволой, но кто из них по-настоящему думает о жизни людей на улицах внизу? Кто понимает, что бьющиеся сердца вианомо и есть истинное сердце города? Что от их процветания зависит процветание всех нас? – Он вздохнул. – Если бы в Каллендре было больше благородных сердец вроде вашего, Навола преуспевала бы тысячи лет».

«Вы мне льстите».

«Я никогда не льщу. – Отец обвел рукой спящие виноградники вокруг нас. – Эти земли и лозы теперь принадлежат нам».

Ди Балкоси нахмурился: «Не понимаю».

«Я их купил».

«Вы шутите. Комецци слишком горды».

«У Комецци было много долгов. А теперь их нет. Теперь это моя земля, но, как вы можете видеть, – тут отец печально усмехнулся, – я не специалист. Я пригласил вас сюда, чтобы попросить об одолжении, ведь вы живете рядом и знаете эту землю лучше, чем кто-либо. Я бы хотел попросить вас распоряжаться этими землями от моего имени, свободно, так, как вы распоряжаетесь своими».

«Конечно же, вы шутите».

«Надеюсь, что нет, и надеюсь, что вы обдумаете мое предложение. Я был бы вам обязан. Знаю, это серьезная просьба – взять такой большой участок, но я бы хотел, чтобы эти земли процветали, чтобы о них заботились так же хорошо, как о нашем городе. И когда я смотрю на ваши земли, я думаю: ага, этот человек мудр. Мой дед всегда учил меня искать мудрых людей и их совета. Если вы окажете мне эту милость, я возьму всего одну десятую дохода, прочее же отойдет вам. Я лишь попрошу вас оставить этого доброго виноградаря, который давно трудится здесь и хорошо знает эти холмы».

Ди Балкоси был изумлен, и явно польщен, и многословно благодарил отца. Мы все провозгласили тосты среди виноградных лоз, а затем отправились в разрушенную виллу, и уселись у пылающего огня, и снова пили вино, и это был счастливый день.

А теперь, в холодной темноте куадра нашего палаццо, отец вновь спросил:

– Ты помнишь?

Я снова обдумал все случившееся, вспомнил, как раскраснелось от вина мое лицо, как мы ели голубя вокруг огня, как я скармливал кусочки Ленивке и как много было тостов.

– Ди Балкоси отсалютовал нам и сказал, что наши имена будут соперничать с Амонетти за их вина и что мы прославимся на весь Крючок. И сказал, что впоследствии мошенники будут ставить на бочки наш герб, потому что ни одно вино не будет цениться так же высоко.

– Верно, – ответил отец. – И, произнося этот тост, он смотрел мне в глаза, но его плечи были повернуты от меня.

Я задумался, пытаясь вспомнить тот момент. Все было так, как описал отец.

– Это кажется мелочью, – сказал я.

– Но не является ею.

Несколько часов спустя тишину палаццо разбило возвращение наших солдат. Они с шумом въехали в ворота – пики блестят, факелы пылают, – а перед ними бежали Томас ди Балкоси, его жена и три дочери.

Уже не такой гордый, как верхом на своей лошади, не такой самоуверенный, как среди виноградных лоз. Смертельно напуганный человек, спотыкающийся, подгоняемый нашими пиками, молящий о пощаде. Пять номо нобили ансенс, которых вытащили из их палаццо и прогнали по улицам, словно скот, теперь съежились у стены нашего палаццо, под грозной фреской, изображавшей торжество нашей семьи над Шеру.

В мерцающем свете факелов нарисованные знамена казались живыми, победоносно трепещущими, а Бык Регулаи выглядел еще больше и возвышался над всеми, грозя затоптать не только шеруанцев, но и наших новых пленников.

Какими крошечными казались эти нобили рядом с такой картиной.

Какими уязвимыми.

Какими глупыми.

Ворота с грохотом захлопнулись. Матра рухнула на землю. Наши люди схватили патро и поволокли, лепечущего и всхлипывающего, к моему отцу.

Тишина опустилась на двор. Потрескивали факелы. Три дочери оглядывались, потрясенные тем, как изменился их статус. Порванные платья, спутанные волосы, испачканные сажей лица, выражения такие растерянные, что девушки казались дурочками. Самая младшая плакала. Самая высокая обняла ее и что-то яростно зашептала на ухо, гладя по растрепанным косам.

Пусть и рваные, их шелковые платья были очень изысканными. Золотая парча и вышивка мерцали в свете факелов. В волосах сверкали бриллианты. Шея, запястья и уши усыпаны драгоценными камнями. Эта роскошь заворожила меня. Девушки напоминали павлинов, как их отец тогда в винограднике. Наша семья не любила выставлять богатство напоказ. Не считая крупных торжеств, отец носил черное платье с простой вышивкой, изображавшей быков или монеты. Но мы были банка мерканта, а Балкоси – старинными аристократами. Во всех отношениях мы были разными.

Старшая девушка опустилась на колени рядом с упавшей в обморок матерью, пытаясь привести ее в чувство. Наши солдаты равнодушно смотрели на происходящее.

– Только сейчас они начинают понимать, что значит бросить нам вызов.

При звуке этого голоса я вздрогнул. Каззетта скрывался в тенях за моей спиной. Я приготовился услышать оскорбление, поскольку не заметил, как он появился, но в кои-то веки стилеттоторе не стал наказывать меня. Вместо этого он встал рядом со мной у перил. Меня окатил запах дыма, густой, удушающий. Лицо Каззетты было черным от сажи.

– Вы обгорели!

– Най. – Глаза Каззетты свернули под маской из копоти. – Сгорели наши враги. Все до единого. Все сгорели заживо в их башне. Теперь даже Амо не под силу узнать их души.

Он выглядел так, словно с боем пробивался из ям Скуро.

Каззетта прислонился к перилам, и пепел посыпался с его колета.

– Как поживают Балкоси? Удалось ли им понять, что значит вмешиваться в политику?

Я прочистил горло.

– Я думал, они будут надзирать за гаванью. Из-за их популярности. Думал, что отец решил не трогать их. Думал, что мы теперь партнеры. Мы собирались вместе делать вино. Вино, которое все захотят попробовать.

– Неужели? – Каззетта отряхнул плащ, вызвав новый дождь из пепла. – Балкоси считали свой род таким высоким, что полагали себя неуязвимыми, а ваш таким низким – пылью под ногами. Лишь сейчас они осознали свою ошибку.

– Но… – Я собрался с духом. – Что изменилось?

Каззетта пожал плечами:

– Два человека распили бутылку вина, и один лучше узнал другого.

– Отец сказал, что Балкоси повернул плечи, когда говорил тост.

Каззетта фыркнул:

– Он так сказал?

– Думаете, солгал мне?

Каззетта рассмеялся:

– Най. Никоим образом. Если ваш отец сказал, что были повернутые плечи, не сомневаюсь, они имели место, но подозреваю, что не только они. Разум вашего отца – беспокойный зверь, Давико. Словно расхаживающий туда-сюда тигр. Вечно голодный, вечно настороже. Вечно готовый к прыжку. Вещи, которые этот человек замечает и выхватывает… думаю, он сам не сможет перечислить их все. Он может говорить, что это был разворот плеч, но я уверен, было что-то еще. Возможно, Балкоси слишком быстро пил после тоста. Возможно, слишком широко улыбнулся, когда ваш отец предложил ему партнерство. Возможно, продемонстрировал слишком много мелких желтых зубов. А может, нахмурил лоб, услышав, что ваш отец станет его соседом. Может, все это вместе. В конечном итоге он повернул плечи не в ту сторону. И ваш отец отправил меня проследить за патро. – Каззетта мазнул тремя пальцами по щеке, бросая оскорбление пленникам внизу. – Я наблюдал, кого посещал Балкоси и кто посещал его. Смотрел, как он стоял на коленях в катреданто и как лежал под своей любовницей. Я проследил за ним до Спейньисси, семейства, которое никогда не водило дружбу с нами. Я одарил золотом слуг и послушал у окон и дверей ушами, которые иногда принадлежали мне, а иногда нет. Я слушал рассерженных архиномо нобили ансенс. Маленьких людей с большими именами, которые помнили минувшую славу и замышляли убийство. – Он сплюнул в сторону пленников. – Эти твари хотели уничтожить вашу семью.

Я уставился на дочерей, окруженных сталью наших солдат. Три испуганные девочки, бесчувственная мать – и все они съежились под величественной фреской, изображавшей победу нашей семьи над Шеру.

– Они не выглядят опасными.

Каззетта фыркнул:

– Даже дурак может быть опасным.

Высокая девушка помогала матери сесть, стирая кровь с ее волос: та ударилась головой, когда падала. Я подумал, что наложница моего отца Ашья тверже характером, чем эта обморочная аристократка. Матра слабая. Даже ее дочь крепче.

– Пусть судьба Балкоси станет для вас уроком, Давико. Дураки опасны. Опасны для вас, опасны для своих союзников. И особенно опасны для самих себя. Томас ди Балкоси был дураком, полагая, что может сговориться со Спейньисси. И был дураком, веря, что популярность защитит его. Но самым большим дураком он был, не понимая, на что способно его лицо. Чему бы ни научил вас Аган Хан с его мечом или Мерио с его счётами, знайте, что Томас ди Балкоси погубил собственную семью не сталью или золотом, но лицом. Он хотел поиграть в политику, где искусство фаччиоскуро является одновременно мечом и щитом, – и у него не было ни того ни другого. Он вообразил, что может сесть парлобанко с вашим отцом. Этот дурак погубил себя в тот момент, когда согласился встретиться с вашим отцом на виноградниках и обсудить вино. – Каззетта вновь махнул тремя пальцами в сторону пленников. – И вот Спейньисси сгорели дотла в своей башне, а Балкоси стоит на коленях перед вашим отцом и молит о пощаде. Запомните эту ночь, маленький господин, потому что скоро вы будете сидеть парлобанко, как ваш отец, и вы должны читать людские лица так же хорошо, как он, и быть таким же осмотрительным, каким следовало быть ди Балкоси. Запомните эту ночь, мальчик, ибо там внизу – цена провала.

Слова Каззетты вызвали у меня дурное предчувствие. Я хотел спросить, как же я научусь читать человеческие лица, но Каззетта уже шел прочь, таял среди темных колонн галереи.

– Балкоси мы тоже сожжем? – прокричал я ему вслед. – Они все сгорят?

Тень Каззетты помедлила, но он не оглянулся.

– Най. Ваш отец слишком мудр для этого.

И так оно и было.

Час спустя отец и патро ди Балкоси вышли из отцовской библиотеки. Матра воссоединилась со своим глупым мужем, а меня позвали вниз, на куадра.

Солдаты расступились передо мной, и я прошел туда, где отец ждал рядом с семейством Балкоси. Люди, которых я знал всю жизнь, в которых видел только спутников или телохранителей, теперь казались огромными и ужасными. Их мечи были обнажены. Кровь запятнала клинки и доспехи. Лицо Агана Хана было рассечено, борода пропиталась кровью, казавшейся чернее волос.

Патро, когда-то столь гордый, стоял рядом с отцом, униженно опустив голову. Матра всхлипывала в рукав. Три дочери сбились вместе, ища поддержки друг у друга, а не у сломленных матра и патро.

Отец взял за руку самую высокую девушку и вложил ее ладонь в мою.

– Покажи этой сиа палаццо, – сказал он. – Окажи ей достойный прием. Теперь сиа Челия – твоя сестра.

Глава 5

Что за странная ночь, что за странный поворот Судеб. Я знаю, что хозяин из меня был необычный – но Челия ди Балкоси была еще более необычной гостьей. Эта высокая, стройная девушка в порванных юбках, с растрепанными волосами, измазанной сажей кожей и широко распахнутыми глазами, темными и внимательными. Я до сих пор помню холод ее пальцев, когда отец вложил ее руку в мою. Помню облачко ее дыхания в ночном воздухе куадра.

Челия была изрядно выше меня. Видя, как она заботится о матери и как сестры ищут у нее поддержки, я решил, что она гораздо старше. Позже я узнал, что Челия была старше меня всего на год и просто быстро росла, как и многие девочки ее возраста, но тогда я подумал, что она намного старше – и намного, намного умнее.

Покажи этой сиа палаццо.

Окажи ей достойный прием.

Теперь сиа Челия – твоя сестра.

Будь я благовоспитанным взрослым человеком, принимающим юную сиа при столь тревожных обстоятельствах, мне бы следовало сразу отвести ее к наложнице моего отца, Ашье.

Там девочку напоили бы горячим сладким чаем и накормили бисквитами с молотой специей ха, как любила Ашья, как готовили на ее родине. Ашья, мудрая и утонченная, устроила бы несчастной девочке горячую ванну, а служанки нежно и ласково смыли бы копоть битвы с кожи Челии и распутали черные колтуны ужаса в ее волосах. Потом Челию нарядили бы в новую теплую одежду (размер которой Ашья с легкостью определила бы на глаз) и вновь напоили горячим чаем с молоком у потрескивающего огня, и Ашья бы говорила, и говорила, и говорила ни о чем, пока глаза Челии не начали бы слипаться от усталости и напуганная пленница не стала бы готова к отдыху.

После чего ее унесли бы в постель – спать и приходить в себя.

Фьено секко, вино фреско, пане кальдо, как мы любим говорить. Сухое сено, чтобы спать, холодное вино, чтобы пить, горячий хлеб, чтобы есть. Гарантия помощи. Клятва гостеприимства и защиты, которую все наволанцы воспринимают всерьез. Не слушайте тех, кто утверждает, будто мы жестоки и коварны. Мы знаем, как обращаться с гостем.

Но я был юн и неопытен в подобных тонкостях.

И потому я потащил Челию смотреть палаццо, показал ей три куадра, которые были сердцем нашего дома, каждый – в окружении двухъярусных, а то и трехъярусных галерей с колоннами и разбитыми в центре садами; показал апартаменты отца и апартаменты Ашьи, показал, где спят стражники и слуги, где находятся кухни и бани, привел ее в свою комнату и продемонстрировал шахматы из оникса и мрамора, сделанные в Шеру. Показал ей портреты моей семьи, которая теперь станет ее семьей, рассказал про Дейамо, который был добр и заботился о сиротах, и про Быка, который защищал Наволу. Показал портрет матери, которая умерла много лет назад, и отцовскую библиотеку с книгами и письмами из множества земель. Показал фрески со старыми богами и богинями, и фрески с сюжетами из нашей семейной истории, и много чего еще.

Челия внимательно смотрела и слушала, но не оживала.

Тогда я привел ее на крышу, где были разбиты ночные сады, где мерцали сумеречные цветы и в теплые летние месяцы порхали светящиеся бабочки и мотыльки. Но холодной ранней весной сады были неподвижны, а когда мы посмотрели на город – мимо куполов Каллендры и острой башни Торре-Джустича, где держали преступников, мимо огромного купола катреданто, – то увидели кое-что еще: две башни, пылавшие над городом, словно сигнальные факелы. Защитные башни Спейньисси и семьи Челии. Дело рук моей семьи.

– Прости, – сказал я, покраснев от смущения. – Я не подумал.

Челия пожала плечами, словно это была мелочь, но ее взгляд не отрывался от горящих башен. Я потянул ее за руку, чтобы увести от кошмарного зрелища, но она не сдвинулась с места. Я снова потянул:

– Пожалуйста. Давай уйдем. Я знаю место поприятнее. Тебе станет лучше. Прости меня.

Ее глаза смотрели на горящие башни.

– Пожалуйста.

Она содрогнулась – и подчинилась. Мы пошли прочь, вниз по лестнице и через сады, подальше от этого кошмарного вида, и наконец оказались там, куда мне следовало отвести ее сразу.

В теплой темноте конюшен я засветил фонарь. Мягкие и легкие запахи сена и сладкого навоза окружили нас. Ленивка вышла из теней, настороженно склонив голову, опасаясь ночной тьмы и происходящего на куадра. Приблизилась, неуверенно мотнув хвостом. Она не прыгнула на Челию, но обнюхала ее руку, потерлась о ноги, а потом уселась и уставилась на девушку вопрошающими карими глазами.

– Кто ты? – спросила Челия.

– Это Ленивка, – сказал я. – Ленивка, это Челия. Теперь она моя сестра.

Челия слабо улыбнулась.

– Значит, Ленивка? – Она опустилась на корточки и провела руками по голове и шее Ленивки, почесала за ушами. – Он редко про тебя вспоминает, да?

Ленивка завиляла хвостом и лизнула Челию в щеки. Настороженное лицо смягчилось.

Пенек выглянул из своего стойла.

– А это Пенек, – сказал я.

Я показал Челии корзину со сморщенными яблоками и морковью, которыми можно было угостить Пенька. Упругие губы скользнули по ладони Челии, и ее осунувшееся лицо смягчилось еще больше. Плечи опустились. Напряженное тело расслабилось.

Я приободрился.

Челия ласково улыбалась, пока он губами подбирал угощение с ее ладони.

– А кто такой Пенек?

– Пенек – мой пони. Он из породы дераваши.

– Дераваши очень маленькие, – заметила она.

– Но крепкие, – возразил я. – Отец скрещивает их с другими, со скакунами, ради выносливости.

– Однако Пенек маленький. – Челия скормила ему морковку и зашагала вдоль стойл.

Еще одна лошадь высунула голову.

– А это кто?

– Ветер. В нем есть кровь дераваши.

– Ай. – Глаза Челии сверкнули. – Он великолепен. – Девушка угостила лошадь морковкой. – Думаю, Ветер, я бы хотела на тебе ездить.

– Ветер мой, – возразил я.

Челия подняла глаза:

– Но я думала, ты ездишь на Пеньке?

Я отвернулся, пристыженный, и пробормотал:

– Мне нельзя ездить на Ветре, пока не научусь лучше обращаться с мечом. Аган Хан говорит, что Ветер не станет уважать меня, если я не смогу достойно владеть оружием.

– А. – Я думал, Челия рассмеется, но она серьезно кивнула. – Полагаю, твой человек мудр. Нужно заслужить место в седле, а не получить его просто так.

У меня возникло неловкое чувство, что она говорит не обо мне, а о своем отце и ей стыдно за глупость своей семьи.

– Твой отец убьет меня? – внезапно спросила она.

– Он… что?

– Он убьет меня?

Вспоминая этот момент, я с нежностью отмечаю детскую прямоту. Каким бы шокирующим ни был ее вопрос, его бесхитростность резко контрастировала со скрытными путями фаччиоскуро, из которых состоял мир моего отца: поворот плеча, сжатые губы, глоток вина – и которые предвещали кровавые события.

Это был откровенный вопрос, заданный прямо, и он заслуживал прямого ответа.

Преподнесут ли гостю убийство?

Это был важный вопрос, быть может, самый важный. Который следовало задать (с точки зрения Челии – уж точно) – и на который следовало ответить честно (с моей точки зрения, если мы хотели стать добрыми братом и сестрой).

Я начал со стремительных, почти пылких отрицаний, затем умолк и задумался. Такой вопрос заслуживал внимательного изучения.

Ай. Быть смелым, как Челия, чтобы задавать самые трудные вопросы и ждать трудных и честных ответов. И самому иметь смелость отвечать искренне. Каким даром это кажется теперь, после всего, что я повидал и сделал, всего, что испытал и причинил. После всех политических обманов, что довелось увидеть. Теперь я вспоминаю вопрос Челии и желаю, чтобы любые вопросы можно было задать так же откровенно – и получить такой же откровенный ответ, как тот, что я дал в ту ночь, без тени фаччиоскуро.

– Най, – ответил я со всей серьезностью, которую молодость привносит во взрослые вопросы. – Мой отец не причинит тебе вреда. Ты в безопасности.

– Откуда ты знаешь?

Я попытался облечь мысли в слова.

– Просто… я знаю его.

Челия серьезно кивнула, но явно не поверила мне. Я попытался придумать доводы, способные ее убедить. Мой отец был не из тех, кто ходят на Куадраццо-Амо посмотреть, как вору отрубают руки на ступенях Каллендры. Моя семья не присоединялась к толпам, собравшимся поглазеть, как с прелюбодейки срывают одежду, чтобы выпороть плетьми, или как убийцу разрывают лошадьми. В отличие от калларино, отец не кричал, что хотел бы увидеть чью-то голову на пике или пустить кому-то кровь на глазах у его семьи.

– Мой отец не получает удовольствия от чужой боли, – наконец сказал я. – Он не похож на кошку, которая играет с мышами. Он ди Регулаи. Он держит свое слово. Мы выполняем наши обязательства. Таково наше имя.

– Губы мужчин говорят о чести, но их руки говорят правду, – ответила Челия.

– Кто это сказал?

– Моя мать.

– Мой отец говорит правду. Всегда.

– Так говорят твои губы.

Я попытался найти человека, которому Челия поверила бы.

– Ашья тоже так говорит, а она женщина.

– А кто такая Ашья? Твоя мать?

– Моя мать умерла. Ашья наложница отца.

– Сфаччита? Я о ней слышала.

Я потрясенно втянул воздух.

– Не называй ее так.

– Разве она не рабыня? Разве не носит три-и-три?

Ашья действительно была рабыней со шрамами, но эти слова звучали неправильно. Никто из нас не говорил так, никогда. Ашья управляла палаццо. Она была любовницей моего отца. Она всегда была рядом.

– У нее есть власть.

Челия пожала плечами, словно Ашье она тоже не верила. Она не верила мужчинам. Не верила рабам.

– Если бы отец хотел тебя убить, – с жаром сказал я, – он бы послал Каззетту. Тот покончил бы с тобой, как покончил со Спейньисси. Если бы ты должна была умереть, то уже была бы мертва. Таков мой отец. Когда он бьет, он не медлит. Но Каззетта говорит, что мой отец слишком умен, чтобы убивать твою семью, а значит, тебе ничто не грозит. Я в этом уверен.

– Кто такой Каззетта?

– Кинжальщик моего отца.

– Ай. – Она вздрогнула. – Его я знаю. Он скорпион.

– Он хуже скорпиона, – ответил я – и Челия понравилась мне еще сильнее, пусть лишь по причине нашей общей неприязни к Каззетте. – Но если бы ты должна была умереть, то уже встретилась бы с его клинком. Он быстр. Здесь ты в безопасности. Я в этом уверен.

– И что со мной будет?

– Ну… ты станешь моей сестрой.

– Но у меня уже есть семья.

Я оказался в тупике.

– Быть может, твоя семья тоже будет жить вместе с нами?

Но конечно же, произнеся это, я сразу понял, что ошибся, и умные темные глаза сказали мне, что Челия тоже это понимает. Когда мы вернулись на куадра премиа, ее родные исчезли, будто их никогда и не было.

Томаса ди Балкоси не сожгли дотла. Его вместе с оставшимися членами семьи переселили на Скарпа-Кальду, управлять оловянным рудником моего отца, а Мерио теперь распоряжался различными виллами и поместьями Балкоси. Мы отправляли патро достаточно нависоли, чтобы он мог вести подобающий образ жизни – до тех пор, пока не приближался к Наволе. Патро предупредили, что, если он посмеет вернуться, его заключат в Торре-Джустича и калларино решит его судьбу в соответствии с нашими законами, поскольку у нас имеется множество доказательств, что он замышлял свергнуть Каллендру и отдать власть над городом Спейньисси и их приспешникам. Балкоси дали понять, что от гнева калларино его защищает только милосердие моего отца.

– Почему ты пощадил Балкоси? – спросил я на следующий день. – Почему их, но не Спейньисси? Почему сиа Челия теперь моя сестра? Как и Спейньисси, патро злоумышлял против нас, однако ты не стал убивать его и лишь сослал прочь.

Отец улыбнулся:

– Подумай об этом.

– Дело в том, что он был популярен? И Каллендра бы не допустила убийства? Калларино рассердился, что мы отправили его в одну сторону, а сами пошли в другую? У Балкоси есть друзья, которые за них заступились?

– Подумай. А сейчас пойди и проследи, чтобы твоя сестра хорошо устроилась.

И я думал, но так и не пришел к однозначному выводу. Балкоси были в нашей власти, а Каззетта всегда говорил, что самая лучшая змея – безголовая змея. Единственное, в чем я убедился, так это в том, что отец обладал хитрым умом и формировал мир в соответствии со своими мыслями.

Семья Спейньисси погибла, потому что так захотел мой отец.

Семья Челии была изгнана, потому что так захотел мой отец.

Челия ди Балкоси стала моей сестрой, потому что так захотел мой отец.

А когда он с улыбкой сказал, что мне следует поразмыслить над причинами, это лишь продемонстрировало, как мало я понимал, и встревожило меня.

– Как мне с ним сравняться? – спросил я у Мерио позже, на уроке в скриптории. – Он все время думает и планирует. Даже во сне. Он играет в карталедже вслепую – и каждый раз побеждает меня. У него всегда есть в запасе еще один план или замысел. Он никогда не попадает в ловушку и не ошибается.

– Разве он не говорил тебе, что совершил ошибку с Балкоси? Мне он это сказал.

– Говорил. Но я в это не верю.

Мерио рассмеялся:

– Ай, Давико. Ваш отец – человек, как и все мы. События со Спейньисси не были идеальными. Ваш отец предпочитает, чтобы калларино занимался политикой, а Каллендра использовала власть, не упоминая имя ди Регулаи. Архиномо нервничают, когда башни горят и нобили ансенс молят о пощаде. Если бы существовал иной путь, ваш отец выбрал бы его.

– Но он вовремя заметил заговор. Мы живы, а Спейньисси мертвы, и Балкоси теперь служат нам. Вы сами говорите, что мерилом умений моряка является не то, как он плывет по синим волнам, а то, как плывет по черным.

– Действительно. И ваш отец ловко управляется с теми и другими. Это верно.

– Каззетта говорит, я должен быть таким же, как он, – мрачно сказал я, – но я не такой.

– Потому-то мы и заставляем вас учиться, Давико! – Мерио взъерошил мне волосы. – Не думайте, будто овладеете мастерством за одну ночь. Это долгий, трудный процесс. Ваш отец упорно практиковался, прежде чем стал тем, кто он теперь. Со временем вы сравняетесь с ним.

– Най. – Я покачал головой. – Я не такой. Он нечто совсем иное. Словно отпрыск Леггуса и Скуро. Сплошные дела и хитрые мысли. Теперь Балкоси приносят нам доход, хотя прежде пытались нас уничтожить. Они делают наши рудники продуктивными. Но они нам не друзья, и я по-прежнему не понимаю.

Мерио снова рассмеялся.

– Сфай![26] Вы наволанец. Умение понимать извилистые пути у вас в крови. – И добавил более серьезно: – Однако от работы никуда не денешься. Если хотите, чтобы ваш ум был гибким и проворным, нужно его тренировать. А потому – за учебу. По какой причине мы не принимаем золото Шеру?

– А что насчет вас? Разве ваш ум не должен тоже быть гибким и проворным?

– Мой? – рассмеялся Мерио. – Я из Парди. – Он похлопал себя по мягкому животу. – Люди из Парди хорошо питаются, но мы не строим козни и планы. Нам достаточно видеть, как набирают жир наши свиньи, и как наши белорогие коровы наполняют вымя добрым молоком, и как созревают наши сыры. Мы фермеры. Наша отличительная черта состоит в том, что мы верим. – Он на мгновение задумался. – Кроме того, мы оптимисты. Фермер должен быть оптимистом. Мы верим, что солнце будет светить, а дожди проливаться. Верим, что наши жены вернутся ночью к нам в постель, даже если мы весь день пили вино. Вот что умеют люди из Парди. Мы умеем верить, умеем пить и очень хорошо умеем есть. Не столь хороши в постели, но великолепны за столом.

– Но вы не фермер. И у вас нет жены.

Он пошевелил густыми бровями:

– Однако я отлично сервирую стол.

– Вы знаете, о чем я.

– Что ж, пардийцы так же хорошо умеют вести подсчеты. В этом нам доверяют.

– А теперь вы просто придумываете.

– Вовсе нет! Мой отец был фермером. Но я был шестым сыном. И потому, – он пожал плечами, – когда живший по соседству нумерари захотел взять меня в подмастерья, отец сделал из меня нумерари. – Он взъерошил мне волосы и ущипнул за ухо. – Однако нумерари – неподходящая работа для вас, изворотливых наволанцев. Наволанцы слишком умны для этого. – Он снова ущипнул меня. – Изворотливые, изворотливые, изворотливые! Им нельзя доверить подсчеты. Не успеешь оглянуться, как наволанец украдет твое дело, твою жену, твоих дочерей, а то и твои панталоны!

Я оттолкнул его руку, пока он не успел снова ущипнуть, и сказал:

– Думаю, мне следовало родиться в Парди. Я совсем не изворотливый.

– Сфай, – ответил он, вновь становясь серьезным. – Вы ди Регулаи, и вы да Навола. Извилистые пути – ваш дом и ваше убежище. Ваш ум остер, как скрытые кинжалы Каззетты. Это ваше право по рождению, не забывайте. Ваш ум должен быть острым, как клинок, неуловимым, как рыба в воде, и проворным, как лисица. Потому что таковы наволанцы. Это в вашей крови. Помните, что вас вскормил сам Скуро. Это ваше право по рождению.

Но я так не думал.

Мой отец знал цену пшеницы в Тлиби и стоимость нефрита в Кречии. Он знал, сколько брусков пардаго зреет в огромных холодильных домах Парди. Знал долю золота в монетах Торре-Амо, Шеру, Мераи и Ваза. Знал, сколько рулонов шелка и степных лошадей в караване, который отправился в Капову шесть месяцев назад и проведет в пути еще три месяца. Знал о планирующихся переворотах в Мераи и также знал, что предоставит кредит парлу, чтобы справиться с ними.

Мой отец распил один стакан рубинового винобраккья с Томасом ди Балкоси и дал ему столь точную оценку, что семейство Спейньисси обратилось в пепел, а Челия ди Балкоси теперь живет в нашем палаццо и учится вместе со мной. Челия не принадлежала к нашей семье – однако стала одной из нас, потому что мой отец счел это полезным.

Мой отец всегда строил планы, всегда предугадывал, всегда одерживал победу – и от меня ждали, что я пойду по его стопам.

Хотя во мне была его кровь, я не слишком хорошо подходил для этой задачи.

Глава 6

Най. Ну вот, видите? Я уже вам солгал. Уже попытался сделать вид, что всегда был невинным – что во мне не было коварства, что я ни разу в жизни не схитрил. Но это неправда. Конечно, мне недоставало поразительного ума, которым обладал отец, однако нельзя сказать, что я никогда не лукавил. У всех детей есть секреты. Мы храним их от родителей, друзей, наставников… Иногда даже от самих себя.

Я не был мудрым, как отец, или коварным, как Каззетта. Я не был даже таким умным, как Мерио с его книгами и зрелым сыром на куске доброго хлеба с румяной корочкой, лежащего рядом со счётами. Но все же у меня были секреты. И самыми большими из них были секреты юного мальчика, который растет, мальчика, который вот-вот станет мужчиной. Мальчика, у которого появляются волосы на ногах и яичках и который испытывает первые обескураживающие приливы взрослых страстей.

Я выходил из возраста невинности и вступал в новый возраст, который внезапно открывает радости женских форм.

Сколько лет мне было в свете Амо, дуэдецци? Думаю, я был старше. Тринадцать? Возможно. Наши воспоминания о прошлом путаются, и иногда это к лучшему, но отдельные моменты и события выделяются, словно яркое золото в сейфе. Я знаю, что это случилось после появления Челии и после того, как она стала частью моей повседневной жизни, но мне трудно назвать год или время года. Возможно, само появление Челии и стало тому причиной; возможно, присутствие более зрелой девушки что-то пробудило во мне.

Может, вы никогда не испытывали этого ошеломляющего возбуждения, а может, в точности знаете, о чем я говорю, но для меня в те первые дни возмужания одного вида женского тела было достаточно, чтобы едва не лишиться чувств. Я помешался. Стал экзоментиссимо, как любил говорить Мерио, хотя он описывал этим словом свое отношение к сыру.

Внезапно при виде служанки в коридоре я начал замечать, как шуршат о бедра ее юбки. Распущенная шнуровка корсета приводила меня в полуобморочное состояние. Присутствие Челии, которая всегда была рядом во время трапез и уроков, потрясало меня еще больше. Внезапно оказалось, что эта высокая (намного выше меня) и взрослеющая (намного взрослее меня) девушка всегда поблизости. Ее запах, дыхание, весь ее вид – и, самое потрясающее, мысль о том, что ее голое плечо было совсем близко от моей изнывающей кожи… Если не брать во внимание тот факт, что я носил рубашку, жилет и камзол, а она – блузку, платье и плащ… И конечно же, эта мысль пронзала меня, подобно молнии, в скриптории под бдительным присмотром Мерио, где мы с Челией сидели за его столом, изучая подмоченную корреспонденцию из империи Хур…

И тем не менее мы были практически нагие рядом друг с другом!

Ну, вы понимаете. Таковы мысли запутавшегося мальчишки.

Но длинные темные пряди волос Челии, шелковисто шуршавшие по странице, а потом столь небрежно заправляемые за ухо, мягкий пушок на ее щеке… Я был так одурманен, что слова на бумаге могли с тем же успехом быть иероглифами Ксима.

В таких случаях мое детское увлечение девушкой было в основном безобидным и я разве что получал выговор от Мерио за неспособность отметить какую-то строчку в контракте. Но ситуация накалялась, когда мы учились биться на мечах, когда тяжело трудились и надевали меньше одежды, чтобы лучше сражаться.

Когда мы с Челией делали выпады, и парировали удары, и тяжело дышали, и ахали… и пот блестел на шее Челии, и пропитывал ее блузку, и я настолько терял рассудок, что она легко одерживала победу.

– Давико! – крикнул Аган Хан. – Вы снова забыли про защиту! Неужели я ничему вас не научил?

Я лежал на земле, поверженный Челией. Она прижала острие деревянного меча к моему горлу.

– Ты никогда не оседлаешь Ветра, если не будешь следить за своей защитой, – произнесла Челия с легкой насмешкой.

– Так оно и есть, – мрачно сказал Аган Хан. – Сегодня, Челия, вы оседлаете Ветра. А вы, Давико, пойдете в холмы пешком рядом с нами.

– Но…

Но что я мог сказать? Что совсем не следил за мечом и позицией Челии?

В тот день я ходил в холмы пешком и не открывал рта.

Потребовалось всего несколько помятых ребер и шишек на голове, чтобы я научился откладывать в сторону запретные мысли о Челии. Это было слишком сильное смятение и слишком болезненный урок. Челия была моей сестрой – и только. Она могла быть красивой, но не полагалось бросать на нее похотливые взгляды. С ней полагалось тренироваться, и дразниться, и смеяться, и размахивать деревянным мечом.

Но если ухлестывать за Челией оказалось слишком опасно (и слишком больно), то наши служанки и горничные были повсюду. На кухнях и в садах. Они подавали на стол восхитительные блюда и на карачках отскребали мраморные полы в коридорах. Я не мог оторвать от них глаз. И поскольку меня постоянно мучило вожделение, я обнаружил, что если буду тихим и ловким, если перелезу через балкон, а потом перегнусь за угол, то мне удастся вскарабкаться на красную черепичную крышу нашего палаццо и тихо прошлепать по ней к окнам, впускавшим солнечный свет в женскую баню.

Знаю, вы осудите. Я сам не слишком горжусь этим поступком, но, чтобы понять меня, вы должны знать меня целиком. Я не стану лгать, какой бы позорной ни была правда, потому что неприукрашенная истина драгоценна. Думаю, я мог бы сказать, что был не в состоянии сдержаться, что похоть слишком захватила меня, но и это не было бы правдой. Лучше честно признаться, что я не желал бороться с ней. Зато очень желал подглядывать за служанками, смотреть на обнаженные груди, и ягодицы, и лобки – а потому так и делал, и хотя часто испытывал стыд, всегда, всегда возвращался и снова подглядывал.

О, что за смятенную, чудесную страсть я испытывал, глядя, как они моются: Анна, и Джанна, и Сиссия, и многие другие. Я упивался видом их форм, скользких от воды, пенных от мыла. Они буквально сияли в естественном свете, проникавшем в банную комнату. Они были богинями. Древесными нимфами и сильфидами. Фатами, служительницами древнего бога Калибы, который пил вино и обладал конским фаллосом.

Я видел женскую красоту, воспетую в наволанских мраморных статуях; на самом деле в нашем палаццо она была повсюду – в искрящихся фонтанах Урулы, в банных мозаиках, на которых Калиба вечно преследовал своих фат. Повсюду. Но эта красота не дышала, не была живой. Не была разрумянившейся от прикосновения горячей воды к прохладной коже. Раскрасневшаяся кожа. Кожа бледная, как молоко. Кожа смуглая, как чай Зурома. Черные кустики лобковых волос, спутанных и загадочных, как дремучие леса Ромильи…

О чудеса плоти! О женские чудеса!

Даже сейчас, вспоминая о тех первых взглядах украдкой, я испытываю ошеломление. Тогда я был слишком юн, чтобы понять, чего именно хочу от красоты этих женщин, как можно познать наслаждение от соприкосновения с обнаженной кожей. Но я очень любил смотреть – и это зрелище было для меня величайшим даром. И хотя подглядывать нехорошо, те образы поддерживали меня намного позже, в трудные, даже отчаянные времена, когда глаза видели лишь тьму, а надеяться можно было только на смерть.

Однако это будет потом.

Тогда же я был молод, и охвачен лихорадкой молодого влечения, и не мог утолить свою жажду. Я сидел на уроке, или ехал верхом на Пеньке, или рыбачил с моими друзьями Пьеро, Чьерко и Джованни – и внезапно меня охватывала похоть, и я глупо позволял ей вести себя.

Так в один из дней, когда служанки не мылись, я придумал, как проникнуть в отцовскую библиотеку.

Я был экзоментиссимо.

Я знал, что в тот день отца и Мерио не будет, поскольку они руководили отправлением с вечерним отливом корабля, которому предстояло везти хурский перец и шафран к скалам Гаваццонеро. Если действовать быстро и ловко, мне удастся приоткрыть тяжелые деревянные двери – совсем немного, лишь на щелочку – и проскользнуть в сводчатое святилище отца.

Я помнил, что в библиотеке отец хранил книги с похотливыми картинками. Когда я был младше и не интересовался такими вещами, я видел эти книги и не обращал особого внимания, но теперь, внезапно, я вспомнил их содержание и отчаянно возжелал ими овладеть.

Наброски чернилами, углем и карандашом. Женщины в самых разнообразных видах; их груди, ноги и ягодицы; женщины, раздвигающие бедра; женщины с изящной шеей, призывно глядящие на художника; пряди волос падают на зрелые изгибы грудей, притягивая мужской взгляд и бередя душу.

Эти книги влекли меня.

Оранжевое сияние заката пронзало библиотечные ставни, когда я проскользнул в отцовский кабинет и достал книги. Мои руки тряслись, пока я разглядывал восхитительные виды. Автором одного из томов был сам Адиво, которому отец заказал эту работу. Другой том содержал наброски девушек, выполненные Миласом, а еще один том, валесский, включал странные и удивительные изображения женщин, совокуплявшихся с быками, тиграми и демонами, женщин, сплетенных друг с другом, со сладострастно трудящимися пальцами и языками, женщин, в которых толчками входили фаллосы мужчин, великолепием не уступавших своим партнершам, мужчин мускулистых и грозных, с неистовыми, огромными красными членами, и все это было нарисовано в подробностях одновременно непристойных, безумных и преувеличенных. Ошеломительных для моего юного разума.

Женщины, мужчины, животные, фантазии о совокуплении, о несдерживаемой страсти. Мой собственный пенис болезненно пульсировал, а рассудок был как в тумане, когда я переворачивал страницы, и каждое изображение распаляло горячку юности.

И все же, пожирая глазами эти похотливые рисунки, я заметил кое-что еще…

Драконий глаз на столе отца.

Не знаю, почему он привлек мое внимание, но стоило его увидеть, и я уже не мог отвести взгляд. Почему-то в тот день глаз казался особенно живым. Даже пылающим. Свет заходящего солнца блестел на нем, преломлялся острыми тяжами нервов, рассыпался ярким великолепием по всей библиотеке. Я поймал себя на том, что забыл про книги и теперь наблюдаю за драконьим глазом.

Такова была его сила, что он мог отвлечь юношу от любимых игр Калибы.

Таково было его влияние.

Казалось, внутри глаза что-то движется. Жизнь, жизнь вопреки смерти. Почти безотчетно я оставил сладострастные книги и вместо этого подошел к мутному шару, вглядываясь в него; точно так же, как раньше завораживала женская плоть, теперь меня влек драконий глаз. Под его молочной поверхностью бушевали бури, шторма жизни. Яркие, резкие искры, словно летняя гроза, когда воют ветра, и хлещут ливни, и Уруло яростно мечет молнии своим копьем, а Урула гонит волны навстречу брату и его гневу, прежде чем придет рыба.

Все это крылось в глазу. Казалось, я всматриваюсь в историю людей. Людей, которых дракус изучал и поглощал. Нас, крошечных, мягких созданий из плоти и крови, с нашими глупыми страстями, мелкими успехами, педантичными победами и бессмысленными поражениями. Мы были так малы. Банка Регулаи. Выстроенный моим дедом палаццо с его цветущими куадра и тенистыми портиками. Фрески, которыми мой отец украсил потолок библиотеки.

Уж не двойник ли отца отводил ветра Уруло и смирял волны Урулы? На высоком сводчатом потолке библиотеки – без сомнения. И все же дракон смеялся над ним. Дракон словно говорил, что все созданное нами обратится в пыль, что ди Регулаи обратятся в пыль, что Навола и наволанцы – архиномо в своих дворцах и вианомо в самых грязных переулках – все они обратятся в пыль. Мы все обратимся в пыль – но дракон останется.

Даже сейчас, в смерти, дракус остался.

Я погладил гребни нервных тяжей дракона, идеально сохранившихся. Они блестели в лучах заходящего солнца ярче золота или серебра. Лучи света словно били в драконий глаз, словно искали его, словно проникали сквозь оконные стекла и ставни, чтобы найти его, как будто само солнце молило о возможности поклониться его мудрости. И, гладя гребни, я начал ощущать, что это создание прожило не какие-то несколько сотен лет, а много сотен. Не чентенато, а милленато. Най…

Больше.

Оно было древним.

Это существо сидело на скалах и наблюдало не просто за ходом жизни людей и правлением королей, но за целыми империями и династиями. Оно смотрело, как огромные города вырастают – а потом уходят в пески. Оно видело, как горы поднимаются, взрываются, крошатся в песок под непрерывным напором ветров и дождей… Все воспоминания человечества таились в этом глазу, и если всмотреться, то можно разглядеть людские страсти, и стремления, и…

Я с криком отпрянул.

Моя рука была рассечена, порезана острыми осколками нервов, на которые я положил ладонь… Нет, на которые я оперся, сам того не осознавая, завороженный огромным внимательным глазом.

– Вам следует быть осторожнее.

Я крутанулся. В дверях стоял Каззетта.

– Каззетта, – пролепетал я. – Я не знал, что вы вернулись.

Я держал руку за спиной, пытаясь скрыть кровь.

– И хорошо, что вернулся.

Каззетта оглядел библиотеку, задержал взор на раскиданных книгах с обнаженными женщинами и их животными, потом посмотрел на драконий глаз. Сжал губы. Я густо покраснел, желая слиться с ковром и исчезнуть. Казалось, оценивающий взгляд Каззетты выворачивает меня наизнанку, безжалостно выставляет напоказ все мои желания, тайны и стыд.

Каззетта взял меня за предплечье и заставил выпростать ладонь из-за спины. Показать, что я прячу. Нахмурился при виде крови, исподлобья посмотрел в лицо.

– Глубокая рана, маленький господин. Если бы я не пришел, вы могли бы истечь кровью.

Его морщинистая, покрытая шрамами рука провела по венам моего запястья. Порез будто направлялся к пульсирующим сосудам – зловещая длинная линия словно ползла вверх по руке, углубляясь, впиваясь…

– Видите, маленький господин? – Он провел пальцем по линии.

Я уставился на рану. Неужели я правда тащил руку по опасному гребню глазного нерва, по острому кристаллическому тяжу-кинжалу? Неужели действительно загонял его все глубже? Пускал себе кровь, понуждаемый драконом?

Рядом с нами зловеще мерцал драконий глаз. Моя кровь блестела на окаменевших нервах. Казалось, в глазу вихрится неутоленный голод, первобытный, как похоть, что привела меня к рисункам с неодетыми женщинами.

Он ли заставил меня порезать руку? Или я просто был неуклюж и невнимателен?

Каззетта наблюдал за моими медленными размышлениями.

– Следует быть осторожным рядом с великими артефактами, маленький господин. Они живут своей жизнью. Даже в смерти. А вы ребенок.

– Ребенок?

Я оскорбленно выпрямился, но он продолжал, не обратив внимания на попытку перебить его.

– Дети – легкая мишень для вековой мудрости, – сказал он. – Не верьте, что невинность является преимуществом перед ее острым мечом. – Каззетта опустился передо мной на корточки, повернул мою голову так, что наши взгляды встретились. С серьезным выражением взял меня за руку. – Не смотрите в глаз дракона. Вы меня поняли? Никогда не смотрите в него.

Казалось, в его собственных глазах вихрилось безумие, которого я прежде не замечал, словно он сам явился из той же крипты, что и драконий глаз. Я кивнул, но, похоже, Каззетта не поверил, потому что вогнал свой большой палец в открытую рану и надавил. Я вскрикнул, а он надавил еще сильнее.

– Что вы делаете?

Я дергался, пытаясь высвободиться. Но у Каззетты была железная хватка. Он вогнал свой палец еще глубже и заставил меня глядеть ему в глаза.

– Больше не смотрите, – спокойно произнес он, в то время как я тщетно пытался вырваться. – Он вам не по зубам.

Потом Каззетта выпустил меня, и я отшатнулся от него. Моя рука горела, все тело тряслось от боли, которую он мне причинил.

– Он… он живой? – спросил я, когда наконец пришел в себя.

Теперь Каззетта стал заботливым.

– Идем. Лучше поговорим в другом месте, подальше от его желаний. И надо позаботиться о вашей ране.

Он вывел меня из комнаты и тщательно закрыл за нами тяжелые створки библиотечных дверей.

– Он живой? – снова спросил я, когда Каззетта запер дверь и убрал в карман ключ.

Я и не знал, что у Каззетты есть ключ.

– Терпение, маленький господин.

Он повел меня вниз по многочисленным ступеням и сводчатым коридорам палаццо, к теплой пекарне и открытому огню кухни. Сиана Браззаросса лишь мельком взглянула на мою кровь и поманила нас к чистым льняным полосам и виноградному дистилляту, которые держала на случай неприятностей с ножами.

– Он живой? – снова просил я, пока Каззетта перевязывал мне руку.

– Не в том смысле, какой вкладываем в это слово мы с вами. – Каззетта покачал головой. – Но это великая сила. В таких глазах таятся души драконов, и потому они вихрятся и подстерегают. Его следовало уничтожить после смерти, сразу пронзить, чтобы выпустить душу. Не надо было оставлять его целым. Это опасная вещь.

– Тогда почему бы не разбить его?

– Дракона непросто убить при жизни. И намного труднее – после смерти. Теперь этот глаз тверже алмаза. Сомневаюсь, что найдется сталь, способная его поцарапать, вес, который сможет его расколоть… Он будет существовать вечно, и душа вместе с ним, и потому он ярится.

– Отец говорит, его не убили, а нашли уже дряхлым. Разве дракон не возносится к Амо после смерти? Его кто-то должен освободить?

– Кому ведомы пути дракусов? Я лишь знаю, что этот глаз не безделица и нельзя оставлять его в доступном детям месте.

– Я не ребенок, – сказал я.

Каззетта закончил бинтовать.

– Перед дракусом мы все дети. Впредь избегайте его, маленький господин.

После того судьбоносного дня я пообещал себе избегать дракуса и проявлял крайнюю осторожность, чтобы не коснуться его вновь. Но все равно, сидя за отцовским столом, я не мог игнорировать его присутствие. Против воли я украдкой косился на глаз, отрываясь от корреспонденции и чисел, которые мне объяснял отец.

Иногда казалось, будто глаз смотрит на меня в ответ. Иногда он словно забывал обо мне, и, видя, как он лежит неподвижный, словно действительно мертвый, я отчасти испытывал облегчение, а отчасти – разочарование.

Я жаждал его внимания – и боялся его. Меня тянуло к нему.

Молодость ли сделала меня уязвимым для этого древнего артефакта? Или просто он оказался рядом, когда было воспламенено мое собственное животное начало? Дракус определенно был созданием страстей, а в тот момент меня пожирали страсти. Будь мой разум более дисциплинированным, пустил бы дракус мне кровь?

Отец заметил, как я смотрю на глаз.

– Наши враги считают, что я храню его с целью напоминать им о нашем величии, но это не так. Я храню его, чтобы напоминать самому себе о нашей ничтожности.

Внезапно я испытал чувство родства к отцу.

– Он действительно живой?

– Живой? – Отец изумленно рассмеялся. – Ты слишком много болтаешь с Каззеттой. Конечно, он не живой. Это миф. Но этот глаз – настоящая реликвия, и, как при виде статуй Роккаполи, при виде его мы невольно что-то чувствуем. – Он задумчиво посмотрел на глаз. – Если ты когда-нибудь отправишься взглянуть на руины Торре-Амо, испытаешь нечто схожее. Все эти рухнувшие колонны, увитый лозами мрамор, огромные купола, расколотые, словно яичная скорлупа. Ай. Это чувство силы древнего мира. – Он вновь сосредоточился на мне. – Но не позволяй Каззетте запугать себя. Он любит распространять темные слухи. Он делает это для того, чтобы чужаки боялись нас и уважали, но ему вообще свойственно играть на человеческих страхах. И потому будь осмотрителен и не поддавайся на его уловки.

– Но как насчет его воспоминаний?

Отец вскинул брови:

– Воспоминаний?

– Его… – Я попробовал еще раз. – Его… – Запутавшись, я не мог отыскать нужное слово.

«Воспоминание» тут не годилось. Воспоминания живут в умах людей. Это мифы, которыми мы пользуемся, чтобы рассказать о себе другим людям: кто мы такие, откуда пришли, куда направляемся, – совсем как история, которую я вам рассказываю. Мы приукрашиваем свои истории, чтобы объяснить, обосновать, оправдать. Мне больше неинтересно скрывать, кем я был или в кого превратился. Я устал от лжи и оправданий; я хочу предстать перед вами обнаженным, чтобы вы хотя бы поняли, если не простили.

И тем не менее даже сейчас я пытаюсь выбирать более красивые воспоминания и не желаю признаваться в худших.

Дракус был иным существом. Даже называть увиденное мной воспоминаниями было неправильно. Дракон существовал. Он не оправдывался. Он не собирался объяснять. Прошлое, настоящее, будущее, память и нынешнее мгновение – все это заключалось и переплеталось в нем. Дракон охотился и кормился. Дракон убивал. Коснувшись его, я ощутил, как хрустят на зубах кости, как хлещет кровь, словно это происходило здесь и сейчас. И в то же время я парил высоко на воздушных потоках, глядя вниз на бегущий в страхе караван. Города поднимались, минареты сверкали на солнце – и одновременно горели в лунном свете. Армии сражались, оставляя на поле битвы зеленую траву, трупы и алую кровь, а песчаные пустыни пылали жаром, в то время как горные перевалы одевали инеем мою чешую. Не слова, не сухое описание, даже не эмоции. Прошла бесконечность. Не прошло ни мгновения.

Я был ребенком; я не мог подобрать слова, чтобы объяснить это отцу.

– Он старый, – наконец сказал я.

– Это верно, – рассмеялся отец. – Ты слишком увлекся «Приключениями» Аввикко. Он наполнил твои мысли сказками. – Отец любовно похлопал артефакт. – Но он действительно старый.

Я отпрянул, ожидая взрыва гнева запертой внутри рептилии. Вспышки жизни. Чего-то. Чего угодно. Однако драконий глаз остался неподвижным, а уверенность моего отца не пошатнулась.

Тогда я впервые усомнился в отцовской мудрости. Впервые подумал, что отец, невзирая на все его таланты, тоже мог ошибаться.

И потому я отправился искать ответы в иных местах, вдали от сферы моего отца.

Глава 7

Плетение Вирги повсюду вокруг нас. Ее ветра ерошат нам волосы, ее теплая земля поет у нас под ногами. Рыба наслаждается прохладой речных вод, лиса – зеленью папоротника, сверчковая мышь – ночной тенью. Вирга укрывает нас всех своей любовью. И все же мы вслепую бредем по ее плетению. Мы молим ее о пище, хотя на самом деле она повсюду.

Таков человек, выпавший из плетения. Таков человек, всегда.

Соппрос. Беседы II

– Когда драконы умирают, становятся ли они мертвы по-настоящему?

Мне потребовалось несколько недель, чтобы получить возможность задать этот вопрос. Несколько недель я нетерпеливо ждал не только встречи с тем, кто не отмахнется и не укорит, но также места и времени, которые позволят уединиться с ним, чтобы задать вопросы без других слушателей, способных вмешаться, посмеяться или донести на меня.

Такое было невозможно в стенах нашего палаццо – да и, пожалуй, всего города, и потому я ждал, пряча внутри пылающий вопрос, пока наконец не улучил возможность покинуть Наволу в обществе человека, которого считал самым близким: нашего семейного врача, маэстро Деллакавалло.

Я познакомился с маэстро в тот день, когда мы с Челией играли в лягушку и лисицу. Я был лягушкой и прятался в садах, но отвлекся, завороженный танцем пчел, которые пробирались сквозь заросли пурпурного клевера, обрамлявшего мое укрытие. Меня так потрясла пчелиная активность, что я перестал прятаться и просто внимательно следил, как эти умные пушистые существа карабкаются на цветок, наполняя пыльцой сумки на своих ногах. Это занятие настолько поглотило меня, что я не заметил появления еще одного человека.

– У них есть свой язык. Вы об этом знали?

Я обернулся и увидел сутулого старика, стоявшего совсем рядом и тоже наблюдавшего за пчелами. На нем былое черное одеяние врача с желто-зеленой отделкой. Его смуглое от загара лицо было морщинистым, и он носил внушительные, кустистые седые усы и еще более кустистые седые брови.

– Вы слышите, как они сплетничают? – спросил старик.

Его глаза были добрыми. Они напомнили мне Ленивку.

– Пчелы?

– Ну конечно же, пчелы! – воскликнул он. – А как иначе, по-вашему, они находят цветы? Вот рядом нет ни одной пчелы – а в следующее мгновение, когда цветы распускаются, они тут как тут, туотти феличи, туотти интеджи. Все счастливые, все вместе. – Старик пошевелил мохнатыми бровями. – Они рассказывают друг другу, где искать цветы. – Он осторожно пересадил пчелу с клевера на свой палец и оглядел ее. – Знаете, они совсем не похожи на людей. У них нет инстинкта стяжательства. Эти малышки умеют лишь делиться.

Уж не имеет ли он в виду, что банкиры – стяжатели? Я уже был достаточно взрослым и успел повстречать немало людей, которых очень волновало золото, копившееся в наших сейфах, и которые называли это противоестественным, а потому испытывал опасения, однако старик был полностью поглощен изучением пчелы.

– Красавица, – сказал он. – Reinius Insettus Dolxis, славная королева насекомых.

Он аккуратно вернул пчелу на пурпурный цветок.

– Если откроете летом улей, сможете услышать, как они поют и рассказывают истории друг другу.

– Вы понимаете пчел? – изумленно спросил я.

– Что ж, слушать надо очень внимательно.

– И вас не кусают? – спросил я.

– Кусают? Сфай! – Кустистые брови оскорбленно взметнулись. – За кого вы их принимаете? За боррагезцев? Кто станет кусать друга?

Друга.

Таков был маэстро Деллакавалло.

Эта случайная встреча положила начало дружбе, которая длилась все мое детство. В отличие от затхлой темноты скриптория и тяжкой науки чтения человеческих лиц, мир Деллакавалло был полон солнечного света, свежих ветров и странных приключений – и всегда манил меня. Деллакавалло отвечал на мои вопросы, он познакомил меня с мириадами тайн, от пения пчел до многочисленных способов применения растений, мхов и грибов, из которых он готовил мази и микстуры, бальзамы и благовония.

Маэстро с удовольствием водил меня по нашим садам, учил номоканто ансенс – старинным названиям растений, и всякий раз, когда он указывал на растение и произносил название, его слова будто пылали силой изгнанных богов. Для любого дерева, и цветка, и травинки имелось особое слово, гудевшее историей и памятью, дышавшее сказками или легендами.

В честь хитреца Калибы – калксибия с розовыми лепестками, вызывавшая одновременно великую страсть и великую доброту. В честь темного, коварного Скуро – пурпурные ночные цветы мортксибия и морафоссос, погружающие человека в сон, от которого ему уже не пробудиться. В честь Вирги, соткавшей весь мир, – Ла Салвикса, с похожими на веретено прикорневыми цветками, способными замедлить инфекцию. В честь капризных фат – гриб каксиан, также называемый зубной мантией; красные сегменты его ножки убивают, а безвредная шляпка облегчает боль. И конечно же, врачевательница ран, пушистолистная гакстосалвния, также известная как рожковый бальзамник, чьи желто-зеленые лепестки напоминают одеяние Ла Черулеи, шагавшей по волнам, чтобы спасти тонущих моряков Хиттополиса.

Старый Деллакавалло водил меня по садам – черное платье врача шуршит, обшитые зеленым и желтым рукава собирают семена одуванчика и стручки гаттиза, – водил и показывал пятнистым пальцем то на одно растение, то на другое, проверяя, знаю ли я названия. Он пытался запутать меня наперстянкой, сафлором и ромашковым деревом. Проверял, знакомы ли мне зеленый змеиный язык и белый змеиный язык, перисто-рассеченные, пильчато-озубренные и узловидные листья. Он проверял мои познания в грибах: портоле, беллабраккье и карнекапо.

– Понюхайте, – говорил он.

И я, зажмурившись, нюхал и отвечал:

– Лаванда. Это просто.

– А как насчет этого?

Мой нос щекотал другой цветок, восхитительно сладкий, дурманящий.

– Хусская олива.

Посмеиваясь, прикрыв мне глаза рукой, чтобы не подглядывал, он вел меня сквозь высокие колышущиеся цветы, в которых гудели столь любимые им пчелы.

– А как насчет… этого?

Я вдыхал. Резкий, кисловатый запах.

– Часа. – И прежде, чем он успевал спросить: – Останавливает паучий яд, если из нее приготовить пасту.

– Но?..

– Но бесполезна против тараканьего паука. От него поможет только нероско, черное кружево. И только свежее, а растет оно лишь в пещерах, где живут летучие мыши.

И так далее. Веносс. Померанцевое дерево. Тимьян. Орегано. Королевская крапива. Базилик. Шелковое дерево. До бесконечности.

Без лишней скромности скажу, что я мог прикоснуться к любому листу в наших садах – и назвать его и вспомнить его применение; мог понюхать чашечку гриба и понять, съедобен ли он – или принесет только быструю смерть. Деллакавалло был впечатлен.

– Мне нужно собрать свежие травы, на рынке они всегда слабые, – как-то раз сказал он мне. – Вам следует сходить со мной.

И когда мои обязанности со счётами и письмом были выполнены, отец дал мне разрешение. В компании невезучего Полоноса, которому поручили сопровождать и охранять нас, мы пустились в путь – маэстро, Ленивка, Пенек и я, на поиски трав, и корней, и коры, и грибов, востребованных в профессии Деллакавалло.

Мы исследовали холмы вокруг Наволы, пешком и верхом, поднимаясь по склонам и спускаясь в низины, заглядывая в виноградники и на плантации, перелезая через каменные стены и заходя в фермерские дворы, пробираясь сквозь дремучий лес и бредя в грязи по берегам Ливии. Всегда находилось еще не изученное место, а Деллакавалло всегда требовалась какая-нибудь новая трава или цветок. Там, в этих краях, где зеленые травы шелестели дыханием Уруло, а белые тополя и сосны покачивались в такт, я отыскал умиротворение, какое редко обретал среди жителей моего города.

Птицы каури гнездились на деревьях, хрипло вскрикивая и с осуждением разглядывая меня пронзительными черными глазами. Синеголовые дятлы барабанили по стволам, добывая себе обед. Рыжие лисы с любопытством выглядывали из папоротника, навострив уши. Пятнистые кролики носились в зарослях лесной малины. Черные кабаны рыли землю в поисках трюфелей, подобно собакам, ищущим старые косточки. Все это и многое другое окружало нас.

Иногда мы с Деллакавалло присаживались отдохнуть; прислонившись к белому тополю, слушали разнообразные звуки леса. Ленивка клала голову мне на колено, навострив уши; листва шелестела от дыхания Уруло, а Полонос шумно вздыхал от скуки, аккомпанируя нашему отдыху. Солдат переминался с ноги на ногу, опершись о пику, и сопел, пока Деллакавалло не поднимал руку, приказывая ему умолкнуть.

И наконец, когда мне тоже становилось скучно, Деллакавалло указывал в папоротники, откуда смотрел на нас карликовый олень не крупнее кошки.

В другой раз Деллакавалло мог прийти в восторг, обнаружив заросшую папоротником трясину. «Смотрите, Давико! Свиная грязь! И щеточные папоротники!» И он поднимал листья и показывал мне новый гриб, какого я никогда не видел в природе, а вокруг его основания – гнездо толстых черных муравьев с их коконами, и маэстро рассказывал, что кислотой из тел этих муравьев можно очищать раны.

«Всегда ищите щеточные папоротники. Лошадиные ушки любят щеточные папоротники, а муравьи любят лошадиные ушки. – Он задумчиво умолк. – Эти муравьи также сгодятся в салат из зелени одуванчика. Их кислота весьма напоминает молодой винный уксус».

Совсем как открытая книга, жаждущая поделиться секретами с читателем, дикая местность для меня резко контрастировала с извилистыми наволанскими улочками и интриганством моих сограждан. В диких местах не было существ вроде Каззетты или изощренного фаччиоскуро. Там царила честность, а Деллакавалло был человеком чести. И потому именно там, в лесах, я задал вопрос, который меня тревожил.

Когда драконы умирают, становятся ли они мертвы по-настоящему?

Все утро мы рыскали по южным краям рощ белых тополей, выглядывая из тени на солнце и ныряя обратно, осматривая заросли ежевики и упавшие деревья в поисках травы под названием венксия, благодаря своим золотым хохолкам также известной как корона Амо, – эта трава часто встречалась в таких местах. Две ночи подряд шел дождь, и Деллакавалло надеялся, что она проросла.

Стоя на коленях во влажной зеленой траве, мы искали, и в темноте под тем поваленным деревом – в укромной сырой исповедальне – я наконец решился спросить.

У дальнего конца ствола Деллакавалло поднял кустистые седые брови и озадаченно посмотрел на меня.

– Какое отношение драконы имеют к боли в суставах? – спросил он.

– Никакого. Это… это просто кое-что, о чем я размышлял.

Я доверял маэстро, но теперь, когда вопрос слетел с моих губ, испытывал смущение. Действительно, произнеся эти слова после нескольких недель молчания, я почувствовал себя еще более глупо, словно испытанное в отцовской библиотеке было лишь моей собственной выдумкой, слишком абсурдной и странной, чтобы считать ее истинной в пронизанном солнцем лесу.

Маэстро Деллакавалло опустил подбородок на колодину, разглядывая меня поверх мха.

– Просто размышляли.

На отрадно большом расстоянии от нас Полонос опирался на пику, с дружелюбной скукой наблюдая, как мы возимся среди валежника. Он не мог нас слышать – и все же я испытал неловкость.

– Ну…

Все это время я подкарауливал Деллакавалло. Это был мой шанс. Я собрался с духом и ринулся в атаку.

– Каззетта говорит, что драконы не умирают. Что души остаются в глазах, если не выпустить их наружу.

– Каззетта? – Деллакавалло поморщился. – Этот человек… – Он поднялся и стряхнул с колен травинки и древесную труху. – Так речь о реликвии вашего отца?

– Вы знаете? – не сдавался я.

Одарив меня задумчивым взглядом, Деллакавалло направился к другому упавшему дереву.

– Читал я однажды книгу, в аббатстве на севере, в Кулне. Но это была книга мифов.

Он опустился на колени и принялся искать. Я подполз с другой стороны и присоединился к нему; мы вместе продвигались вдоль дерева, убирая мокрую траву, листья и грязь, чтобы увидеть, не проклюнулась ли венксия.

Я уже решил, что Деллакавалло больше нечего сказать насчет драконов, но вдруг он произнес:

– Это была книга безумия. Так ее называли монахи. Крукклибр на их языке, хотя они все равно ее хранили. У нее не было автора; это были сказки, собранные вместе. Девочка вышла замуж за дракона и тому подобное. Истории о людях, которых преследовали драконы или которые видели, как чудовища сожгли армию или как гипнотизировали целые деревни, чтобы жители отдавали им девственниц и сокровища, в таком духе. Ваш вопрос о другом.

– То есть вы не знаете.

Деллакавалло рассмеялся:

– Вы считаете меня оракулом Плифием? Подобные вещи – не моя специальность. Идем проверим еще одно дерево.

Мы продолжили перебираться через колоды, ощупывая глазами землю, раздвигая травы под каждым деревом.

– Уверен, она где-то здесь, – бормотал Деллакавалло. – Я уже находил ее тут.

– Быть может, фаты прячут ее от вас?

– Быть может. – Он усмехнулся. – Давайте проверим вон ту рощицу, вдруг там повезет.

Мы зашагали по лугу, пробираясь сквозь высокие травы. Полонос тащился сзади на расстоянии.

– Почему вас волнует, что Каззетта говорит об ископаемом? – спросил Деллакавалло. – Он говорит о многих вещах, и сомневаюсь, что хотя бы половина этого истинна.

Я замялся, смущенный обстоятельствами, однако разговор был начат, и я рассказал о своем опыте с глазом, тщательно обойдя позорную причину, по которой очутился рядом с ним.

– Мне казалось, будто я внутри него, – сказал я. – Будто я… Ну, не знаю… Плыву? В его воспоминаниях? – Я раздосадованно покачал головой. – Най. Это не были воспоминания. И они не плыли… но я как будто находился внутри его. Внутри его жизни. И вся она… Она была сложена, будто колода карт для карталедже, и я сам был колодой. Я словно был… старым и молодым одновременно, сразу в Наволе и в Зуроме.

Произнесенное вслух, это звучало абсурдно. К моему облегчению, Деллакавалло не стал смеяться.

– Тревожный опыт, не сомневаюсь. Говорите, он вас ранил?

Я задрал рукав и показал шрам.

– Не знал, у кого еще спросить.

– Никогда не слышал ни о чем подобном. – Деллакавалло повертел мое запястье туда-сюда. – По крайней мере, Каззетта умеет перевязывать раны. – Он попросил вернуть рукав на место. – Где еще вы бы хотели поискать?

Вопрос застал меня врасплох, и я принялся высматривать ежевику или хотя бы малину, но ничего не нашел.

– Как насчет этих? – Я указал на пару поваленных тополей.

– Давайте попробуем.

Мы искали вокруг стволов, раздвигая густую траву. Я нашел зеленую бахромку и сразу понял, что мы зря теряем время, но Деллакавалло потратил на поиски еще минуту и, довольный, продемонстрировал мне не венксию, а соцветие из многочисленных трубчатых цветков.

– Слезы Эростейи. Надо употреблять внутрь не цветы, а росу, которая в них собирается. Полезно для суставов.

– Как венксия.

– Очень похоже, но труднее доставить пациенту. – Он с наслаждением высосал росу. – Ай, хорошо.

Мы двинулись по границе между лугом и лесом, но больше зарослей ежевики не обнаружили. Зато мне понравилось упавшее дерево, и я отправился его изучить. Вместо венксии обнаружил три яйца в зеленую крапинку, напоминавших драгоценные камни. Яйца птиц каури, надежно упрятанные под сплетением веточек и травинок.

– Скрытое сокровище, – провозгласил Деллакавалло.

Мы присели на корточки, разглядывая яйца.

– Если бы вам не предназначалось судьбой унаследовать Банка Регулаи, вы бы стали хорошим врачом. – Одно за другим он извлек крапчатые яйца из-под колоды. – Похоже, у вас талант.

Будь я Ленивкой, завилял бы хвостом и перекатился на спину, чтобы мне почесали животик. Похвала Деллакавалло всегда доставляла радость, резко контрастируя с критическими назиданиями Мерио, Агана Хана и отца.

– Какое отношение работа врача имеет к поиску яиц?

– Первое и самое главное умение врача – умение смотреть и слушать. Полностью растворяться в созерцании. Из тех, кто ближе всего к Фирмосу, получаются самые лучшие лекари, поскольку они знают, как быть внимательными. Вне всяких сомнений, вы этим качеством обладаете. Я бы не колеблясь взял вас в ученики, если бы ваш отец позволил. – Он задумчиво помолчал. – Меня совсем не удивляет, что вы уловили что-то в драконьем глазу. Драконы – величайшие создания, а вы, – он поднял яйца, – чувствительная душа. Вы ощущаете отголоски его величия, даже сквозь минувшие тысячелетия.

– Но он казался живым.

– Ай. Что я знаю? Быть может, в некотором смысле так и было, для чувствительной личности вроде вас. – Он многозначительно посмотрел на меня и кивнул на мою руку со шрамом. – Думаю, вам не стоит подходить к нему слишком близко. Фирмос – определенно ваш друг, но у него есть хитросплетения и шипы.

– Фирмос?

– Вы не знакомы с Фирмосом? – Глаза Деллакавалло блеснули. – Неужели наш достопочтенный верховный каноник Гарагаццо не поет на проповедях о плетении Вирги?

– Я знаю о Вирге, – ответил я, недовольный тем, что он надо мной смеется. – И знаю о плетении. Вирга соткала мир по просьбе Амо, всем на благо.

Это была известная песня. Монахи пели ее во время солнцестояния Апексии, когда Амо находился высоко над головой и его сила была в зените. А монахини пели зимой, когда мы молились о возвращении Амо. Первые строфы касались Вирги и ее созданий, подаренных Амо для процветания всего человечества.

– Вирга соткала мир после того, как Амо призвал к порядку старых богов и прекратил их свары.

– Так говорит Гарагаццо?

Деллакавалло развеселился еще пуще, и я рассердился. Я знал, что он надо мной подшучивает, но не знал почему.

– Конечно, он так говорит. Так говорят все.

– Все на Крючке – возможно. По крайней мере, сейчас. Но вам, Давико, доступны любые древние книги из библиотеки вашего отца – и это все, что вы знаете?

И он принялся напевно декламировать, словно Гарагаццо:

Амо – величайший из богов.

Без Амо старые боги уничтожили бы мир.

Все хорошее существует благодаря Амо.

Все плохое – благодаря Скуро.

Он скорчил гримасу и повернулся к Полоносу, который стоял неподалеку, прислонившись к дереву, – гора мускулов и оружия, ревностным солдатским взором следившая за нами в ожидании, когда мы завершим охоту на травы.

– Ай. Полонос, подойди-ка. Ты ведь из Ромильи, верно?

Полонос утвердительно хмыкнул:

– Это моя земля.

– Сразу подумал, что этот выпуклый лоб мне знаком. Что ромильцы говорят о Вирге?

Полонос задумчиво посмотрел на Деллакавалло:

– Мы говорим, что не стоит ее сердить, поскольку ее плетение повсюду вокруг нас.

– А! – Деллакавалло ткнул пальцем в Полоноса. – Думаю, это ближе к мудрости.

– Но разве Гарагаццо не прав? – спросил я, переводя взгляд с Полоноса на Деллакавалло.

Те обменялись понимающим взглядом.

– Прав – для верховного каноника, воспевающего славу Амо в величественном катреданто.

– Значит, он ошибается?

– О нет, Давико. Так вы меня не подловите. Мне хватает ума не спорить со священниками. Скажу лишь, что вам следует больше читать. Читайте много и без разбору. Читайте написанное в разных странах на разных языках. Ваш отец так делает. Он не полагает слово Гарагаццо единственным словом, а Речитацию солнцестояния – единственной историей богов. Есть много историй. Если поищете, найдете немало отсылок к Фирмосу. У вас талант к этому, и вам стоит о нем узнать.

Глава 8

Фирмос.

Философ Соппрос полагал, что мир состоит из двух компонент: Камбиоса и Фирмоса. Камбиос представляет собой то, к чему человек прикасается и на что может повлиять. Камбиос: переменчивый, ненадежный, царство человеческих усилий, водяных колес и кастелло, осей, телег, языков, городов и стали. И конечно же, в случае моей семьи – торговли, займов и нерушимых договорных обязательств Банка Регулаи.

Но Фирмос… Фирмос – это то, что лежит за пределами человеческой власти. Он не просто почва под ногами, как можно подумать, исходя из его названия. Согласно учению Соппроса, Фирмос представляет собой ювелирно раскинутую сеть, которая натягивается и смещается, тащит и дергает, реагируя на каждое существо, каждое растение, каждое время года, каждый порыв ветра, каждую каплю дождя; каждая ее нить соединена со всеми прочими, но эту сеть сплели не пауки, а многочисленные боги.

Соппрос писал на старом языке амонезе ансенс, до того, как Амо изгнал других богов, и был приверженцем старой религии, а потому по концепции Соппроса множество богов присутствовали в Фирмосе – и все они были могущественными. Рядом с Амо, богом Света, был Скуро, бог Невидимых земель с его насекомыми и летучими мышами, и ловкач Калиба с его гаремом из бесчисленных фат. Были Уруло и Урула, близнецы небес и океана: Уруло с его молниями и орлами и Урула, которая ездила верхом на морском коньке и вплетала раковины в волосы; и, конечно же, была их дочь Черулея – Лазурь, – из-за которой они соперничали. Был Арго, выковавший человека в своей кузнице, и Леггус, который написал законы вселенной. А еще были младшие боги и богини, духи и фаты, которые принимали разнообразные обличья – деревьев и дельфинов, кошек и птиц. Черулея оборачивалась дельфином, когда хотела, и часто спасала моряков. Салвия была фатой, состоявшей из древесных теней, она любила дразнить охотников, которые преследовали ее обнаженную фигуру по лесам, пока не падали со скалы. Эростейя была красотой. Гориикс – скоростью. Нубизия грела звезды в складках своего черного небесного плаща. Все эти боги и многие другие сплели танец вселенной – и они же подарили своих лучших созданий и ценнейшие сокровища Вирге, которая соткала Фирмос из их подношений и создала весь мир – рыб в море и животных на суше, горы, и пустыни, и реки, и так далее, и тому подобное, – создала своим умением и любовью.

Однако, согласно Соппросу, с плетением была одна трудность.

Человек.

Человек сопротивлялся плетению богов – и потому выпал. И падал, пока не рухнул в грязь.

Вирга посмотрела вниз на человека, исцарапанного, плачущего и одинокого, и пожалела его. Она велела Скуро дать человеку язык, чтобы тот мог хотя бы беседовать с себе подобными, ведь человек больше не мог ощущать пения паутины, которую она соткала. После чего Вирга позволила ему уйти.

Так появился Камбиос.

Но человек по-прежнему зависел от плетения Фирмоса. По-прежнему чувствовал смену времен года и восход солнца, питался семенами трав, просил любви у собак, подкреплял силы молоком коров и коз. Однако ему уже никогда не стать единым с Фирмосом и не испытать истинного счастья. Не разделять восторга ветра, подобно парящему краснокрылому ястребу, и не обонять идущих мимо лесных животных чувствительным заячьим носом, и не внимать стуку братьев-муравьев в их курганах или пению листьев белого тополя, когда те становятся золотыми, а белые сучковатые стволы – алыми.

Соппрос верил, что людям слишком не хватает Фирмоса – и потому наша гордыня столь велика. Лишь живя в гармонии с Фирмосом, может человек обрести мудрость. Энруксос. так Соппрос это называл. Пустить корни. Погрузить пальцы ног в землю – и стать единым с Фирмосом.

Поэтому Соппроса почти всегда изображали босым. Энруксос. Укоренившийся.

Когда я прочел сочинения Соппроса вслух отцу в библиотеке, очарованный этим новым объяснением моей растущей любви ко всем зеленым и диким созданиям и моим времяпрепровождением с Деллакавалло, отец обменялся косым взглядом с Каззеттой, который маячил поблизости, словно затаившаяся чума, перебирая книги на полках.

Отец сказал, что Соппрос, по крайней мере, отчасти прав, поскольку все люди выходят из земли – и все возвращаются в нее.

– И вода в наших венах соленая, как царство Урулы, – добавил он. – Поэтому мы определенно являемся частью великой сети богов, и об этом стоит помнить.

– И все же, – откликнулся Каззетта, закрывая книгу и ставя обратно на полку, – человек, который собирает орехи и ягоды, чтобы прокормиться, и разгуливает босиком, проживет недолго, когда явится человек с кованой сталью, одетый в шкуры животных. А потому, быть может, сеть богов не так важна, как думает Соппрос.

– В любой идее есть мудрое зерно, – заметил отец. – Альтус идеукс[27], не так ли?

Каззетта согласно цыкнул зубом.

– Любой, кто желает показаться мудрым, говорит, что обрел некую альтус идеукс. Гарагаццо скажет, что Слава Амо есть путь к просвещению, в то время как Аган Хан скажет, что нельзя добиться власти без силы оружия. Мерио скажет, что острый разум есть путь к величию. А ваш пустивший корни друг Соппрос скажет, что нужно отправиться в лес, прислушаться к птицам и деревьям и зарыться пальцами ног в землю.

– А что думаете вы? – спросил я.

– Я думаю, что мудрость одного момента есть глупость другого. Если вам очень повезет, вы отыщете крупицу мудрости, как птица каури находит изумруд, а если вы поистине мудры, то поймете, когда выбросить эту драгоценность, будто простую стекляшку.

– Но как мне это понять?

– Если бы мудрость давалась легко, мы все были бы мудры. А теперь идемте. – Каззетта поманил меня за собой. – Вашему отцу нужно работать. Я покажу, как приготовить яд, который сделает язык черным и убьет человека в течение часа.

– Значит, это ваша мудрость? Яд?

Он натянуто улыбнулся:

– Най. Моя мудрость – молчание. Яд – лишь инструмент. Идемте.

Но я все равно считал, что в идеях Соппроса есть нечто очень мудрое. Фирмос манил меня. Фирмос был радушным, в отличие от наволанской политики. Дерево, шелестящее на ветру, не лгало, облака не лгали, лесной олень не лгал, цветы, раскрывавшиеся навстречу солнцу, не лгали. Даже в коварстве – ведь лиса хитра – было нечто истинное, веритас[28] глубже, чем глубочайшие корни высочайших деревьев. Фирмос говорил на языке, не похожем ни на один из диалектов Амо. В отличие от человеческих языков, он не лицемерил.

В Фирмосе Соппроса я чувствовал себя уютно, его речь была мне ясна. И, дав имя тому, что я любил, я смог лучше видеть его влияние на мою жизнь.

В отличие от боя на мечах или поиска лжи в письме из Хура, у меня хорошо получалось охотиться с Аганом Ханом. Я прекрасно находил следы. Мог проследить за самым скрытным существом. Различал шорох фазана и медленное дыхание оленей, наблюдавших за нами из подлеска.

Но, несмотря на мои таланты, Аган Хан приходил в отчаяние от моей неспособности убить дичь.

«Ты слишком мягок, парень», – посетовал Аган Хан, когда я не смог застрелить оленя с роскошными рогами.

Заметив оленя, когда он пил у ручья, мы весь день выслеживали его, безмолвно перемещаясь по лесу, а потом тихо обошли кругом с подветренной стороны – долгий процесс, поскольку зверь был насторожен и мудр и пережил множество охотничьих уловок.

И все же в последний момент, глядя вдоль длинного древка арбалетной стрелы, я не нажал спусковой крючок. Момент был упущен, и олень исчез, перепрыгивая поваленные деревья. Найти его нам уже бы не удалось.

– Столько усилий! – ворчал Аган Хан, пока мы плелись домой. – И теперь мы возвращаемся с пустыми руками, даже без хорошей истории. Вы не должны медлить, Давико! Когда добыча перед вами, вы обязаны стрелять! Нельзя проявлять слабость.

Но я не раскаивался. Олень был слишком красив. Мне достаточно было знать, что, будь я голоден, он стал бы моим обедом. Достаточно было, что я выпил его образ глазами, вместо того чтобы выпить кровь из сердца, еще горячую после убийства. В отличие от Агана Хана, мне было достаточно осознания своего мастерства. Аган Хан желал устроить пир с мясом и рассказом об охоте; меня подпитывала мысль о том, что мы с оленем обитали – пусть и недолго – в одном лесу, разделили одно мгновение, энруксос в Фирмосе.

Однако мое приобщение к Фирмосу на этом не закончилось.

Время от времени моя семья отправлялась в Нижнюю Ромилью, чтобы спастись от невыносимой жары наволанского лета. Мы вели дела с архиномо, мелкими герцогами и аристократами-охотниками, которые населяли тот полудикий край. Нижняя Ромилья охватывала Наволу с юга и запада, и ее земли давали дичь, шерсть и закаленных солдат вроде наших Полоноса и Релуса, которые покидали свои нищие деревушки, чтобы заработать денег и послать их жившим в холмах семьям.

По мере углубления в Ромилью земля круто поднималась, заросшая дремучими лесами и подлеском, пересеченная глубокими оврагами, по которым неслись бешеные реки, а над всем этим царили заснеженные скалистые вершины. Там были тайные пещеры, и высокие мягкие луга, и, по слухам, таинственные долины, где обитали теневые пантеры, ночные волки, каменные медведи и другие странные создания. Это была истинная Ромилья. Глубокая Ромилья.

Или, как с отвращением называл ее Аган Хан, Черная Ромилья.

Однако Нижняя Ромилья была иной, достаточно дикой, чтобы испытать характер молодого человека, но не настолько, чтобы отец слишком тревожился, и потому, когда мы отправились навестить Сфона (семью, владевшую значительной частью угодий, которые давали шерсть гильдии ткачей; мой отец финансировал ее поставки в холодные пустоши, лежавшие за Чьелофриго), мне разрешили бродить, где вздумается. Конечно, я по-прежнему мог ездить только на Пеньке, потому что так и не стал мечником, которого желал видеть Аган Хан, как и не стал убийцей.

Но, честно говоря, я не считал это наказанием. Мы с Пеньком были друзьями. Он был лучшим спутником, какого можно пожелать в дикой местности: более сдержанным, чем мой друг Пьеро, который всегда шумел и рвался рубить мечом подлесок; и более энергичным, чем Джованни, который предпочитал сидеть с книгой и забывал, в доме он находится или на улице.

Пока мы путешествовали по разным тропам, я то и дело останавливался, завороженный пятнами солнечного света, сочившегося сквозь ярко-зеленые листья белых тополей, спешивался, чтобы поохотиться на лягушек, которые прятались среди камней в разветвленных ручьях, рвал мяту и дарил ее Челии.

– Это ночная мята, – сообщил я, вернувшись к ждавшему меня отряду и продемонстрировав находку.

– Хочешь сказать, у меня плохо пахнет изо рта? – осведомилась Челия.

За прошедшие годы девушка заметно повеселела. Вопреки мрачной серьезности, с которой она у нас появилась, ее истинный характер был беспокойным. Она искрилась, иногда даже взрывалась – радостью или гневом. Без сомнения, у нее был характер винтофрицца[29] причем разрушительный. Мы долгие годы учились вместе, корпели над литиджи, нумизматикой и филосом под строгим взглядом наставников, и Челия отнюдь не молчала. И все же, невзирая на громкие протесты и любовь к шалостям, она усваивала уроки, а также навыки владения мечом, ножом чести и арбалетом, достаточно хорошо, чтобы Аган Хан поворачивался ко мне и вскидывал бровь, давая понять, что сравнивает меня с ней.

Теперь Челия повертела мой подарок между пальцев, ее глаза смеялись.

– Я так плохо пахну?

– Как бани Скуро! – весело откликнулся я. – Нет, хуже! – И добавил более серьезно: – Ее также хорошо добавлять в чай, когда хочешь спать. Она тебя взбодрит.

– Ради короны Амо, пожалуйста, не надо! – простонал Мерио. – Она и так слишком бодрая.

– Разве мяты нет в наших садах? – спросила Челия.

– Ну, это ночная мята. Она отличается от… – Я умолк, заметив, что остальные наши спутники – отец, Ашья, Мерио, Каззетта, Аган Хан, Полонос и Релус – смотрят на меня с некоторым раздражением. И неловко закончил: – Я нашел ее рядом с водяными змеями.

Челия рассмеялась:

– Хорошо, что не принес мне одну из них!

Снисходительно вздохнув, отец сказал:

– Почему бы тебе не задержаться, Давико? Встретимся вечером за ужином. Аган Хан, приглядите за ним, чтобы не заблудился.

И отряд двинулся дальше.

Я жадно продолжил свои исследования; я пробирался сквозь подлесок, царапал пальцы о кусты малины, выслеживал белок по шороху, нюхал лист незнакомого растения – и все это время Аган Хан вздыхал и кряхтел, следя за мной скептическим взглядом.

– Вам не нужно за мной приглядывать, – сказал я бородатому воину, сидя на берегу ручья, шевеля пальцами в воде и наблюдая, как спасаются бегством миноги. – Я знаю дорогу к Сфона.

– Ваш отец отрубит мне голову, если оставлю вас одного в этих проклятых землях.

– Почему вы так не любите Ромилью? Оглянитесь. Вокруг только деревья и вода. – Я глубоко вздохнул, вбирая запахи сосен и зелени, влажного гумуса, цветов у реки, которые так отличались от городского зловония. – Здесь мы в плетении Вирги. Мы в безопасности.

– В безопасности в плетении Вирги? Это разбойники тут в безопасности. Если бы я планировал засаду, то спрятался бы вон за теми деревьями и подловил вас, пока вы неуклюже переходите ручей по скользкому дну.

– Не все в мире – война и засада.

– Но когда дело доходит до них, лучше быть тем, кто сидит в засаде. Вы только-только начали понимать, как пользоваться мечом. Я не допущу, чтобы в вас прилетела арбалетная стрела из кустов. Пора двигаться дальше.

Я со вздохом выпрямился, стряхивая листья и грязь с бриджей для верховой езды. Росший рядом с ручьем белый тополь уже начал краснеть. Прохлада воды и холодные ночи заставляли его кору изменить цвет раньше других. Когда наступит осень, все листья обернутся золотом, а стволы – пурпуром. Эта тропа будет купаться в цветах более ярких, чем даже на картинах Арраньяло. Ай. Это было прекрасно. Мои глаза скользили по разрумянившейся коре. Во многих местах виднелись царапины, там, где олени точили рога. Хорошее место для охоты…

– О, глядите! Капайзикс!

Я опустился на колени возле дерева. Гриб был коренастым, его красная тупая шляпка шириной ненамного превосходила толстую ножку.

– Что это? – спросил Аган Хан.

– Фунджи капироссо. Каззетта любит их, потому что они ядовиты…

– Разумеется. Его интересует только убийство.

Я не дал сбить себя с толку.

– А Деллакавалло любит их, потому что они снимают боль. – Я процитировал старый урок врача: «На капироссо влияют и Калиба, и Скуро, которые иногда дружат, и к нему следует относиться с почтением. Его следует вымочить, а затем высушить, снова вымочить и высушить. Так нужно сделать трижды, на протяжении трех дней. Это уберет яд Скуро, но оставит лекарство Калибы, пусть и не столь могучее, чтобы человек провалился в царство удовольствий Калибы и остался там навсегда».

Я не дотрагивался до гриба, поскольку у меня не было перчаток. Но рядом с ним…

Я начал раздвигать мокрую траву, постепенно расширяя круги поиска рядом с капироссо.

– А теперь что вы делаете?

– Ищу… Вот!

Совсем как говорил Деллакавалло, неподалеку от капайзикса я раздвинул траву – и обнаружил группку маленьких бледных грибов, с тонкими бледными ножками и крошечными шляпками.

– Я нашел детей Вирги! – Я сорвал один и съел. – Смотрите!

Аган Хан спешился. Я протянул ему гриб. Солдат подозрительно оглядел его. Взял, поднес к глазам, покрутил туда.

– Ай, – хмыкнул он. – Похоже на то.

– Разумеется. – Я съел еще один гриб, потом предложил угоститься Пеньку. – Они растут под белыми тополями, но только в тени северных холмов после дождя, рядом с капайзиксом. Должны быть еще. – Я изучил траву. – Должны быть еще. В ряд. – Я зашагал вдоль линии грибов, ведя за собой Пенька. – Будь у нас мешок, я бы собрал на целый пир.

– Не сомневаюсь, что у Сфона есть свои охотники на грибы, – проворчал Аган Хан, поглядывая на небо. – Нам пора ехать: солнце вскоре скроется за холмами.

– Я хочу поискать еще немного.

Мы с Пеньком брели вдоль грибных рядов, собирая и поедая их, уходя все глубже в лес. Трава была мокрой. Мы оставили ее позади и наткнулись на валежник, усыпанный сосновыми иглами. Здесь белые тополя росли вперемешку с сучковатыми горными соснами, и это означало, что детей Вирги больше не будет. Они не любили горные сосны.

Я присел, изучая землю под упавшим стволом; почва здесь была сладкой от древесной гнили, и я обнаружил веера фат, шире, чем мои сдвоенные ладони, голубоватые вверху, с серыми пластинками внизу. Непригодные ни в пищу, ни для ядов, ни для лекарств. «Стоило ли их создавать? – ворчал Деллакавалло, хотя сам же и говорил, что Вирга не делает ошибок и у каждого ее творения есть свое место. – Годятся только, чтобы ими обмахивались фаты». Но мне они тоже нравились – напоминали, что некоторые вещи предназначены не для людей, а лишь для богов и их служанок.

Я провел Пенька вокруг поваленной сосны и через прогалину. Заходящее солнце подглядывало сквозь крапчатые листья. Мы шли все дальше, бродя глазами по узорам зелени и теней. В охоте на грибы есть хитрость: нужно не столько смотреть, сколько воспринимать, позволять взгляду без усилий блуждать по земле – и тогда внезапно ваши глаза начнут выхватывать то, что прежде было скрыто, даже если находилось прямо перед вами.

Вот нос Калибы, который пьянит людей и делает глупыми. Однажды я видел, как им угостили Гарагаццо, и тот полностью расклеился, а после ругался, что низменным творениям Калибы не место во рту священника, хотя ему нравилась власть Калибы над винами и он ни разу не жаловался, когда напивался.

А вон зубровка душистая. А здесь – синие лепестки лица монаха, уже опавшие. Но сухие головки еще держались на стеблях. Я сорвал одну и пососал. Кислая. Сорвал еще несколько и предложил Пеньку. Ему они понравились больше, чем грибы. Теплые губы пощекотали мне ладонь. Он принялся искать добавку, крутя мордой, обнюхивая меня…

– Давико!

Крик Агана Хана разбил тишину.

– Давико! Да помогут мне фаты! Где вы прячетесь?

Полностью занятый землей и лесной флорой, я не осознавал, что мы ушли от воина. Теперь нас разделяли деревья и тени. Мы вовсе не прятались, но эта идея мне понравилась, и я прикоснулся к Пеньку, призывая его не шуметь.

– Давико! – вновь крикнул Аган Хан.

Да помогут мне фаты, голос у него был громкий.

С нарастающим удовольствием я повел Пенька через лес, прислушиваясь к оглушительным движениям Агана Хана, чтобы не столкнуться с ним. Пенек инстинктивно почувствовал мое желание пошалить и перенял мою скрытность. Шаг за осторожным шагом мы крались по лесу, держась в вечерних тенях, двигаясь лишь тогда, когда кричали птицы каури или ветер шелестел листьями белых тополей, ловко уклоняясь от яростного шума, производимого Аганом Ханом…

Аган Хан перестал двигаться; он прислушивался, стараясь засечь нас.

Я предостерегающе коснулся морды Пенька, но тому была знакома эта игра. Мы оба застыли. Неподвижные, как мраморные статуи Роккаполи. Мы дышали в унисон с лесом, прислушиваясь к Агану Хану, пока тот прислушивался к нам. Аган Хан шагнул в нашу сторону. Листья и сухие ветки зашуршали. Еще шаг. Мы затаили дыхание. Теперь, когда он шел тихо, мы вообще не могли двинуться.

Он подходил все ближе. Не будь мы с подветренной стороны, он бы легко нас учуял. Вместо этого я чуял его. Пот. Кожаную одежду для верховой езды. Смазку меча. Гвоздичные духи, которыми он брызгал бороду.

Шелестящие движения замерли. Нас разделяли всего несколько кустов. Я слышал, как он дышит в считаных футах от нас.

Я с трудом подавил желание рассмеяться.

Он что, играет со мной? Делает вид, будто не замечает нас, точно так же, как прежде, когда я был младше, уличные торговцы делали вид, что не замечают, как я ворую их фрукты?

Должно быть, он и впрямь решил пошутить. Я мог протянуть руку через кусты и дернуть его за бороду. Я подавил это желание.

Кто кого дурачит?

Аган Хан не шевелился. Он стоял совершенно тихо, пытаясь услышать нас, но мы с Пеньком были достойными противниками. Мы словно окаменели. Слились со скалой. Пустили корни подобно огромному белому тополю, что качался и шелестел над нашими головами. Я представил нас частью плетения Вирги: дышим вместе с ветрами, ноги глубоко ушли в землю. Мы спокойные, будто камни. Сплоченные, точно деревья.

Аган Хан всего лишь одинокий человек. Он выпал из плетения Вирги и остался один. Внезапно я ощутил прилив жалости к нему. Он один, когда вокруг бурлит жизнь.

Я хотел потянуться к нему – не с целью удивить или напугать, а чтобы образовать связь, чтобы приблизить его к Фирмосу. Но когда я уже готов был нарушить молчание, Аган Хан выругался и отвернулся.

– Давико!

Стая птиц каури поднялась в воздух рядом с тропой, и Аган Хан принялся ломиться туда, откуда пришел, в погоне за звуками, которые, как он думал, производили мы с Пеньком, пытаясь скрыться.

– Давико! Это не игра!

Я потянул Пенька за ним. Мы шли не слишком близко и не слишком далеко. Кто теперь охотник и кто жертва? Трудно сказать, такова запутанность плетения Вирги.

– Давико! Где вы?

Засев в подлеске, мы наблюдали, как Аган Хан запрыгивает на огромного черного скакуна, разворачивается кругом, в последний раз высматривая наши следы, а потом несется по тропе к кастелло Сфона, куда, по его мнению, мы уже направились. Стук копыт затих вдали.

– Разве мы не умники? – Я отыскал в кармане морковку и угостил Пенька, потрепав его по шее. – Разве не хитрецы?

Пенек согласно фыркнул.

Мы двинулись было по тропе в том направлении, где скрылся Аган Хан, но внезапно у меня возникло подозрение, что главный солдат решил преподать мне урок военного искусства.

Быть может, на самом деле он увидел меня и теперь играет со мной, как кошка с мышью.

Я натянул повод, заставив Пенька остановиться.

– Сдается мне, наш друг устроил засаду. А ты что скажешь?

Пенек дернул ушами.

– Вот-вот. Он решил поучить нас бдительности в лесах.

Чтобы не угодить в ловушку, мы свернули с тропы и двинулись между деревьев, углубляясь в дремучий лес. Добравшись до каменистого склона, я спешился и повел Пенька вверх через папоротники и подрост. Путь оказался трудным, и отовсюду сочилась вода, отчего почва была сырой и зыбкой. Наконец мы вышли на высокий обрыв. Лес здесь был не таким густым, но наш путь все равно то и дело преграждали валежник и ручейки.

Солнце садилось. Я заподозрил, что поступаю не так уж и умно. По моим прикидкам, у нас есть час, от силы два, прежде чем сгустится темнота. За пологом деревьев солнце уже касалось самых высоких холмов. Скоро тени станут плотными и густыми, особенно в долинах.

Сердясь на себя, я повел Пенька вниз по скалам, обратно к тропе. Если поторопимся, еще можем успеть в кастелло до темноты.

Мы спустились с крутого холма, однако, к моему изумлению, вместо тропы обнаружили бурный ручей, глубокий и быстрый, почти реку. Я растерянно огляделся. Я не узнавал ни ручей, ни ландшафт вокруг нас. Поток был шире, каменистей, стремительней и полноводней, чем следовало, а на другом его берегу поднимался новый крутой холм. Все это никак не походило на знакомые очертания долины и тропу, ведущую к Сфона.

Я перевел Пенька через ручей, по ледяной воде, доходившей мне до колен, и, хлюпая мокрыми бриджами, поднялся на противоположный берег, полагая, что холм окажется маленьким и на той его стороне я найду тропу. Но холм все поднимался, а лес сгущался. Тяжело дыша, я остановился и вновь растерянно огляделся.

Пенек нетерпеливо фыркнул.

– У тебя есть мысли, где мы находимся? – раздраженно спросил я, замерзая в мокрой одежде. – Если да, поделись со мной.

Он посмотрел на меня как на дурака, и, полагаю, отчасти я и был дураком, потому что мы окончательно заблудились.

Глава 9

Головокружительное ощущение – осознать, что ты утратил чувство направления. Верх становится низом. Левая сторона – правой. Север, юг. Все словно вращается. Умение ориентироваться в лесу, которое мне привили Аган Хан и Деллакавалло, подсказывало, что именно в такой момент можно потерять голову. Дезориентация заставляет людей паниковать и метаться туда-сюда, забираясь все глубже, пока не умрут с голоду. Даже опытный охотник может заблудиться. Будет бегать кругами и наконец рухнет от истощения или травмы. И умрет вдали от других людей.

Я подавил панику и пожалел, что намок.

– Мы пойдем вдоль ручья, – сказал я Пеньку, стараясь, чтобы голос звучал властно. – Будем идти, пока не сядет солнце, а потом разобьем лагерь.

Быть может, ручей и не выведет меня к тропе или владениям Сфона, но он будет струиться между холмами, объединяться с другими ручьями – и в конце концов выберется из Ромильи на открытые равнины, где сольется с великой Каскада-Ливией, а та в конечном итоге приведет меня домой, в Наволу.

– Мы не заблудились, – твердо сказал я Пеньку. – Мы лишь немного удалились от дома.

Мы зашагали по берегу ручья. Он был топким и заросшим. Мои сапоги и бриджи снова промокли насквозь, а вода была холодной. Родники и другие ручьи постепенно делали поток более глубоким и быстрым, превращая его в бурную речку. Шум воды заглушал другие звуки. Я продирался через папоротники и кусты, ведя за собой Пенька, ориентируясь на звук реки. Несмотря на мой план, я по-прежнему втайне надеялся отыскать тропу, ведущую к Сфона. Эта мысль поддерживала меня, пока шиповник и ежевика цепляли и рвали мою одежду и кожу. Надежда прожила до того момента, когда мы пробились сквозь стену папоротника-орляка – и увидели, как река срывается в пустоту.

Скала.

Вода неслась по ее гранитной поверхности пеной и туманом, падала, крутилась и наконец, далеко внизу, обрушивалась в бурлящее озерцо, полное обломков черной древесины, прежде чем вновь собраться потоком и исчезнуть в темнеющем лесу. Скала была слишком крутой, чтобы спуститься, и я сомневался, что смогу отыскать другой путь сейчас, в быстро сгущавшихся сумерках.

Пенек с укором посмотрел на меня.

– Да, знаю. Это моя вина.

Я повел Пенька прочь от воды, высматривая менее холодную и мокрую землю, сетуя на то, что теперь теплой постели и еды точно не будет. Даже под соснами было мокро и холодно. У меня не было с собой ни одеяла, ни каких-либо других принадлежностей, чтобы разбить лагерь, а потому я печально расседлал Пенька и вычесал его как мог тщательно, а затем свернулся у древесного корня, который был суше других предметов, находившихся поблизости, включая мои сапоги и бриджи.

В животе забурчало. Я плотнее закутался в плащ.

– В этом есть урок, – сообщил я темному силуэту Пенька. – Сейчас ты умник – а в следующую секунду дурак.

Пенек согласно фыркнул.

Это была неуютная ночь, беспокойная, полная дрожи и полусна. Я метался и крутился, туже натягивал на себя плащ и трясся. Мои сны были странными и тревожными, разум трудился над задачей, как отыскать дорогу из Ромильи – и как я вообще умудрился заблудиться.

В полусне, окоченевший и дрожащий, я возвращался по своим следам, отмечая каждый поворот, каждую складку холмов, каждую долину, что мы пересекли до и после того, как я улизнул от Агана Хана. Я вновь шел вдоль реки, ломая голову над причудливым, извилистым путем воды, пытаясь понять, как наткнулся на нее и куда она текла.

А что насчет скалы? Откуда она взялась?

Во сне я лучше обходил топкие места и ловчее избегал шипов и колючек ежевики и шиповника, но все равно вышел к обрыву и посмотрел сверху на темную Ромилью. Деревья серебрились от лунного света, дремотного и таинственного, а в густых тенях вокруг их стволов шуршали птицы, перешептывались кролики и шныряли лисы. Олень склонил голову, чтобы напиться из ручья далеко внизу.

Не просыпаясь, я повернулся и зашагал по пути, который мы с Пеньком преодолели с наступлением темноты. Шел по отпечаткам копыт Пенька и моих сапог, из грязи на более сухую почву, пока наконец не выбрался на поляну, где мы заночевали и где дремал Пенек; седло лежало рядом с ним на поваленном дереве, а я сам свернулся клубочком на земле, и мы оба, ничего не подозревающие и беззащитные, пахли сном, мясом и теплой кровью…

Вздрогнув, я проснулся и отполз назад, прижавшись к дереву.

Я ожидал увидеть стоящего надо мной разбойника, но наша полянка была пуста. Лишь лунный свет, тишина и мягкое дыхание Пенька. Никаких запахов человека. Только сосна. Но что-то было неправильным. Мои пальцы потянулись к кинжалу, осторожно высвободили его. Я вгляделся в черные лесные тени. По коже бегали противные мурашки от ощущения, будто за мной следят. Нож в руке казался маленьким и нелепым. Все жуткие истории о Ромилье, что я когда-либо слышал, пронеслись в моем сознании. Разбойники, нападавшие на простодушных путников. Волки, терзавшие рогатый скот. Фаты, заманивавшие людей к обрыву. Голгоцца, бродячие мертвецы, пожиравшие сердца живых…

Я не мог отвести глаз от теней. Там что-то было.

Я боком двинулся к седлу, по-прежнему держа перед собой кинжал, чтобы защититься от нападения, и принялся нащупывать меч, пытаясь одновременно следить за темнотой, пытаясь не шуметь, но страстно желая вооружиться. Рука нащупала рукоять и медленно вытащила блестящую сталь. Я держал меч и кинжал, как учил Аган Хан, но не знал, куда повернуться, знал только, что в темноте таится опасность. Выдыхаемые мною облачка клубились в холодном воздухе. Я хотел крикнуть, бросить вызов чужаку, кто бы это ни был, и в то же время смертельно боялся, что если так поступлю, то придется драться – и погибнуть.

Кто я? Бык, рожденный нападать?

Или мышь, рожденная прятаться?

– Кто здесь? – Мой голос дрожал, и я сразу пожалел, что открыл рот. Это был писк добычи, а не человеческая речь. – Кто здесь? – попробовал я еще раз, но от звука собственного голоса в диком лесу мне стало только хуже.

Внезапно я понял, ощутил нутром, что не принадлежу Ромилье. Плетение Вирги не для меня. Подобно всем людям, я преувеличивал свою значимость. Впал в гордыню. Плетение огромное, полное теней и внимательных глаз, а я маленький – и одинокий. Неудивительно, что Аган Хан ненавидел это место. Ромилья не предназначалась для человека…

Тень возникла на краю поляны. У меня перехватило дыхание. Черный силуэт, размером почти с Пенька, наблюдающий за мной блестящими зелеными глазами.

Теневая пантера.

Она пригнула голову и сгруппировалась; хвост хлестал, словно плеть. Я мог бы сказать, что вскинул меч и закричал, что не испытывал страха, но это было бы неправдой. На самом деле я так испугался при виде огромной кошки, приготовившейся к прыжку, что не смог даже поступить как кролик – дать деру. Я еще плотнее вжался в дерево, держа меч перед собой и трясясь от ужаса. Я молился Амо, Деллакавалло, Вирге, моему отцу, любому богу, который мог меня услышать, чтобы он просто не дал этой кошке напасть.

Мы долго смотрели друг на друга. Я – застыв от страха, с трясущимся в кулаке мечом. Пантера – собравшись для прыжка, оценивая меня. Мы оба попали в сеть Вирги, оба играли свою роль; наши сущности были связаны, а судьбы переплетены. Охотник и жертва.

Внезапно я почувствовал себя слишком сопричастным Фирмосу.

Я, столь гордившийся своим умением ускользать и преследовать Агана Хана, теперь понял, каким маленьким был в огромном плетении. Я едва не рассмеялся. Я считал себя великим – подобно ребенку, который научился ходить и возомнил себя королем. И вот он я, часть плетения, как мне того и хотелось. Я и теневая пантера, и у каждого своя роль.

Странное спокойствие опустилось на меня. Мы оба не имели значения. Мы были братьями, запутавшимися в плетении, крошечными искрами в пульсации Фирмоса. Братьями, вдыхавшими один и тот же холодный воздух, чувствовавшими один и тот же болотистый запах, ощущавшими одну и ту же ледяную грязь под ногами, слышащими шорох мышей в подлеске. Мы были врагами. Мы были друзьями. Мы были добычей. Мы были охотниками. У каждого из нас была своя роль. Я приготовился к атаке.

Презрительно хлестнув хвостом, пантера развернулась и скрылась во тьме.

Я изумленно моргнул. Вгляделся в темноту, не веря глазам.

Лесные тени колыхались и дрожали, но кошка не вернулась.

Быть может, она играла со мной? Я прищурился, всматриваясь во тьму. Прислушался. Высоко надо мной шелестели листьями деревья. Маленькие существа суетились в подлеске. Вдалеке река срывалась со скалы. Мое дыхание серебрилось в холодном лунном свете. Огромное существо не прыгнуло на меня.

Пенек спал, не догадываясь о нашем госте.

Я больше не уснул.

С восходом солнца характер Ромильи вновь переменился.

Ее одежды вновь стали зелеными и причудливыми, теплыми и гостеприимными, настолько, что теневая пантера казалась чем-то невероятным, обрывком моего тревожного ледяного сна. Подобные создания встречались невероятно редко, особенно здесь, вдали от Глубокой Ромильи. Я никогда не слышал, чтобы теневая пантера подходила так близко к местам, где жили, охотились и возделывали землю люди.

Вместе с солнцем вернулась и моя отвага. Я прочесал поляну, высматривая следы ночного гостя, но, к моему разочарованию и смятению, ничего не обнаружил. Ни отпечатков лап, ни черных шерстинок. Я начал седлать Пенька, но потом, не в силах смириться, вернулся на край поляны и снова осмотрел землю, раздвигая папоротники, пригибаясь, чуть ли не ползая, в то время как Пенек наблюдал за мной с безмятежным недоумением.

Я едва не проглядел отпечаток. Он был таким крупным, что я не сразу узнал след лапы. Я прижал к нему ладонь и растопырил пальцы, но он все равно оказался крупнее. И, отыскав один, я мог отыскать и другие, мог пройти по ним к водопаду… Я обнаружил более глубокий отпечаток на более мокрой земле, смог разглядеть контур ступни и вмятины от подушечек пальцев во всех деталях.

Вокруг просыпались птицы, чирикали и клекотали, приветствуя рассвет. Пенек нетерпеливо фыркнул, давая понять, что нам давно пора двигаться. Я долго смотрел на отпечаток лапы, потом, содрогнувшись, осознал, что забрался глубоко в подлесок и, если существо по-прежнему рядом, я не увижу его, пока оно не прыгнет.

Весьма поспешно я вернулся к Пеньку и закончил седлать его.

В золотом свете дня мы вскоре обнаружили путь вниз со скалы, мимо водопадов, а затем, к моему изумлению, пробрались через заросли ежевики, усыпанные ягодами, и вышли прямиком на тропу, которую искали. В это же мгновение мое чувство направления вернулось, и я понял, каким образом заблудился.

Это было головокружительное ощущение, такое же странное и неприятное, как в тот момент, когда мы свернули не туда. Но ландшафт вновь стал знакомым и дружелюбным, я теперь знал свое место на нем – и мое облегчение было столь велико, что я расхохотался.

Я сел верхом на Пенька и пустил его по тропе; несколько часов спустя мы прибыли, грязные и замерзшие, в кастелло архиномо Сфона, где царил хаос, поскольку все семейство готовилось отправиться на мои поиски.

Куадра премиа был полон народу – отряд Сфона с Аганом Ханом во главе уже оседлал лошадей, отец с другой группой тоже собирались выезжать.

– Давико! – воскликнула Челия. – Где ты был?

Все обернулись, когда Челия кинулась через двор ко мне. Мой отец. Аган Хан. Каззетта. Мерио. Патриномо Сфона. Стражники.

– Посмотри на себя! Ты ужасно выглядишь! – упрекнула она, стаскивая меня с Пенька. – Что ты с собой сделал? Ты ранен?

Все потрясенно обернулись на ее возгласы, а затем с криками кинулись ко мне: Давико! Сфай! Дове сайяй сегретинато? Давико куи![30] – снова и снова, и каждый норовил притянуть меня к себе, посуетиться надо мной, осмотреть с головы до пят, словно я был древним Чиранайусом, восставшим из мертвых, и вопросы сыпались так быстро, что я не мог ответить ни на один, пока отец не положил этому конец и не дал мне шанс заговорить.

Когда я объяснил случившееся, Аган Хан рассердился, что мы с Пеньком так ловко провели его.

– Это не игра, Давико! Посмотрите, сколько людей вы переполошили! Заставили волноваться! – Он стянул перчатки для верховой езды и пошел было прочь, затем повернулся и погрозил мне ими. – Вы почти мужчина – а по-прежнему играете в детские игры!

Однако по лицу моего отца блуждала легкая улыбка.

– Не тревожьтесь, Аган Хан. Это не ваша вина. Нельзя защитить мальчишку, который не хочет, чтобы его защищали. Как вы сами сказали, он становится мужчиной. Мужчины самостоятельно выбирают свой путь.

– Молодые мужчины выбирают глупые пути, – кисло ответил Аган Хан. – Если бы он встретил бриганта[31] мы все сейчас пели бы иначе.

– Чи, – сказал патро Сфона. – Он потерялся – и нашелся. На что еще может надеяться человек в своей жизни? Вери э веро, най?

Мрачно хмыкнув, Аган Хан пошел прочь.

Отец кивнул в сторону кастелло:

– Иди приведи себя в порядок, Давико, и в следующий раз постарайся поменьше хитрить. Не стоит беспричинно поднимать тревогу.

Но, несмотря на выговор, я видел, что он мной гордится, и это меня грело.

Вечером за столом, воодушевленный своим успешным возвращением, я рассказал о полуночной встрече с теневой пантерой.

– Она была не дальше от меня, чем вон тот дверной проем.

– Чи. Можешь не приукрашивать свое деяние, – хмыкнула Челия. – Ты уже одурачил великого Агана Хана. Хватит с тебя величия.

– Я не приукрашиваю, – возразил я. – Я ее видел.

– Он меня не одурачил, – проворчал Аган Хан.

– Най? – На лице Челии появилось лукавое выражение. – Так, значит, вы его потеряли? Наследника Регулаи? Потеряли его?

– Я его не терял. – Аган Хан метнул в нее тяжелый взгляд. – Он сам потерялся. Что до вас, Давико, то, если бы теневая пантера увидела вас, съела бы.

– Мы смотрели друг на друга, – повторил я. – Не знаю, почему она меня не съела.

– Быть может, ты видел свою тень, – предположила Челия. – Обернулся – и вот она, гонится за тобой! Ай! Тень!

– Моя тень размером не с пол-лошади.

– Она размером с пол-Пенька, примерно как ты…

– Хватит, – вмешался отец.

– Я не хочу оскорбить Пенька, он милый пони…

– Челия!

В голосе отца слышалось предупреждение, и Челия закрыла рот, но ее глаза по-прежнему искрились весельем. С каждым годом этого в ней становилось все больше: больше уверенности, больше жизнерадостности, больше непокорства – и мне следовало бы испытать облегчение оттого, что отец хотя бы угомонил ее, но это заступничество не означало, что он мне поверил. По выражению его лица я понял, что сам избежал выговора лишь потому, что отец слишком добр, чтобы отчитывать меня за столом. Я пожалел, что вообще заговорил о своем ночном приключении.

Патро Сфона проявил большую снисходительность.

– Мы часто говорим, что Ромилья видит нас лучше, чем мы ее, и что она открывается лишь чистому сердцу. Быть может, он действительно видел пантеру.

– Повезло, что вы не встретили фату, – заметил Мерио. – Так близко к воде она могла бы утопить вас в водопаде.

– Фат не существует, – фыркнул Каззетта.

– Здесь, в Ромилье? – Мерио широко распахнул глаза. – Сфай. Что вы знаете о подобных вещах? Ваши игрушки – кинжалы и яды. Вы не разбираетесь в покровах и шепотах старых богов.

– Старых богов больше нет, – вмешался отец, явно радуясь смене темы. – Амо изгнал их, а Скуро поглотил их кости.

– Даже Калибы и его подружек? – с улыбкой спросил патро Сфона.

– Ну, Калиба всегда был другом Скуро, – ответил отец.

– Ну вот, – сказал Мерио. – Калиба всегда был другом Скуро, а куда идет Калиба, туда следуют фаты. Особенно в подобных лесах.

Патро засмеялся.

– Вы правы, нумерари. Если какая-то земля еще дышит вместе со старыми богами, так это наша. Однако не все фаты коварны. Девушки Калибы многочисленны и разнообразны. Некоторые высоки и красивы, как тончайшие фарфоровые вазы Ксима. Их Калиба собирает и делает своими наложницами. Они добры и щедры. Другие шаловливы и умны, с ними он устраивает шалости. Эти девицы учат мальчишек подглядывать в замочные скважины. – Он подмигнул мне, словно проник в мои самые постыдные воспоминания о подглядывании за служанками, и я покраснел, но, к моему облегчению, патро не обратил на это внимания. – И конечно же, есть те, кому нравится вкус крови, боевые девицы Калибы, которые ведут человека к смерти. Один мой знакомый утверждает, будто встретил милую спутницу Калибы, которая купалась в ручье, и та лишь улыбнулась ему, нырнула в воду и исчезла. А племянница другого знакомого разделила бутылочку вина с одной из девиц Калибы на согретом солнцем камне в старой роще, и вино причинило ей не больше вреда, чем обычно, когда выпьешь слишком много.

– Но вы когда-нибудь видели фату? – с вызовом спросил Каззетта. – Вы сами?

– Не видел. – Патриномо помолчал. – Однако слона я тоже никогда не видел, но знаю, что слоны существуют.

Я вспомнил драконий глаз на отцовском столе и крывшуюся внутри его силу.

– Что насчет драконов? – спросил я.

– А что насчет них? – резко отозвался Каззетта.

– Они тоже ушли в легенды, но мы знаем, что они существовали, – сказал я. – И знаем, что они обладали великими и необъяснимыми силами.

– Даже после смерти, – согласился Каззетта. – И все же они не боги и не подружки или наложницы богов. Мы находим их глаза. – Он многозначительно посмотрел на меня. – Это не доказательство правдивости мифов и легенд, когда лучшим доказательством является само отсутствие доказательств.

Аган Хан покачал головой:

– В Зуроме есть эфриты и джинны. Почему бы им не жить и здесь? Хотя, быть может, их пугает вода. Эфриты и джинны любят сухие земли, а не мокрые.

– Значит, вам доводилось встречать этих эфритов и джиннов? – спросил Каззетта.

Аган Хан сдвинул брови:

– Мое невезение не столь велико, но…

– Да-да, – нетерпеливо перебил Каззетта. – Мы все слышали истории. Слышали легенды. Слышали о человеке, который знал женщину, у которой был дядя, который видел что-то этакое. Я поверю в фат Калибы или зуромских джиннов, когда кто-нибудь принесет их глаз, который можно положить на стол Девоначи, рядом с символом калларино. Вот тогда я поверю.

Все рассмеялись.

– И все же я верю, – сказал патро Сфона. – Я не могу отмахнуться от них лишь потому, что мне не выпала честь встретиться с ними лично. Ромилья не похожа на земли вокруг Наволы, где каждый дюйм грязи занят, или возделан, или замощен человеком. Когда Амо вознесся и возвысился над другими богами, те бежали в Глубокую Ромилью, чтобы спастись от яростных огней Амо. Их укрыли темные пещеры и прохладные озера, далекие, уединенные места, до которых недели пути. – Он кивнул мне. – В таких местах они могли сбить со следа пылающих гончих Амо, так же, как вы сбили со следа вашего защитника Агана Хана, и потому здесь в большей степени, чем где-либо еще, старые боги живы, и мы их почитаем. В Глубокой Ромилье, истинной Ромилье… Что ж, мы живем на ее краю и даже здесь иногда видим странности, но я знаю людей, которые осмеливаются добывать в Глубокой Ромилье шкуры каменных медведей, мех туманных волков и когти теневых пантер, и они говорят, что там по-прежнему творятся загадочные вещи. Я сам ничего такого не видел, но эти люди не из любителей сельской магии и суеверий. Может, они неграмотны, но… – Он умолк, подбирая слова. – Они чувствуют, понимаете? Чувствуют то, что их окружает. Чувствуют Ромилью так, как, возможно, в некоторой степени почувствовал ее наш молодой Бык с его знанием леса. Как бы то ни было, я в них не сомневаюсь.

– Чи. – Каззетта покачал головой. – Я повидал немало вещей, которые люди считали волшебными, и существ, которых принимали за богов, но, приглядевшись, я видел лишь обман, лживые речи жрецов и суеверия. Меня нельзя убедить. В моих глазах все это – целование амулетов Амо.

– Правда? – спросил Мерио, разливая вино. – Даже в Парди мы знаем: если хочешь, чтобы сыр состарился как надо, отдай немного Калибе, ведь он любит коз и позаботится о том, чтобы с молоком все прошло как надо.

– Сыр? Вы используете сыр в качестве доказательства существования Калибы?

– А что вы имеете против сыра?

Беседа текла дальше, а я погрузился в уныние, жалея, что рядом нет Деллакавалло, который поверил бы мне. Деллакавалло спросил бы, какого размера был отпечаток лапы или ощутил ли я в тот момент Фирмос. А потом я задумался, было ли все правдой или самообманом, и снова пожалел, что вообще заговорил об этом.

Вокруг вино текло рекой, но, хотя я и сидел за столом, казалось, что я очень далеко от этих людей и от этого вечера. Я видел, что отец избегает смотреть на меня, чтобы не выдать разочарования. Видел, как Мерио уплетает абрикосовый джем и пардаго, говоря, что больше в него не влезет, а потом все равно берет добавку. Видел, как Аган Хан становится веселее с каждым выпитым стаканом и показывает, каким образом хурский солдат крепит меч на бедре при помощи куска веревки; и видел Каззетту, следящего за каждым движением каждого слуги, стражника и человека за столом, за каждой очищенной тарелкой, каждым поднятым стаканом, каждым уроненным ножом…

Я видел их всех, и следил за всеми, и чувствовал себя очень далеким от них – созданием Фирмоса, случайно попавшим в компанию созданий Камбиоса. Но потом я взглянул на Челию – и с изумлением осознал, что она смотрит на меня с нежным выражением.

Когда наши глаза встретились, она беззвучно произнесла слова извинения, и я сразу понял, что они искренние. Челия любила дразнить, но не любила ранить, и я был благодарен ей за заботу; я почувствовал себя лучше и не таким отстраненным. Быть может, я все-таки не столь далек от Камбиоса, как мне казалось, и, быть может, на самом деле я счастливее, чем часто воображал.

Вспоминая этот момент, я думаю, что неслучайно именно Челия отвлекла меня от одиноких размышлений о Фирмосе. Девушка, которая не боялась запутанных путей Камбиоса и уверенно шагала по ним.

Иногда я гадаю, какой стала бы моя жизнь, не будь Челия моей сестрой.

Часть 2

Глава 10

– Покатайся со мной, Давико.

Челия хлопнула перчатками по моему письменному столу. Она была одета в серую юбку и бриджи для верховой езды; ее щеки раскраснелись, темные глаза проказливо сверкали.

– Мне скучно, а на улице светит солнце.

О ее прибытии в банк возвестила суматоха внизу, знакомая волна возбуждения и благоговения, пробегавшая по абакасси и нумерари, когда те приветствовали Челию и лебезили перед ней. Ее голос просочился наверх, искрящийся и свежий, шутливый и поддразнивающий писцов; если бы не подсчеты золота и ведение гроссбухов, эти люди непременно последовали бы за ней, словно псы, стосковавшиеся по угощению.

Услышав, что она пришла, я сразу понял: меня ждут проблемы.

Повзрослев, Челия стала еще более самоуверенной. Она сломя голову кидалась в любые авантюры и тащила меня за собой – иногда по моему желанию, иногда против, но тащила. Когда мы были детьми, ее затеи были детскими: прокрасться по темным коридорам для прислуги, изображая фат и пугая служанок Сиссию, Тимию и Джорджо. Теперь, когда мы выросли, она хотела скакать галопом по холмам на головокружительной скорости, или подглядывать за посланниками, которые приходили к отцу в поисках милостей и кредитов, или, переодевшись слугой, подслушивать разговоры в красильном квартале, где вианомо без всякого почтения обсуждали архиномо, а в сточных канавах текла разноцветная вода.

Челия действовала стремительно, а ее ум работал еще быстрее, и с годами она стала мне не просто сестрой. Она стала мне другом – пусть и дурно на меня влияющим.

– Я знаю, что ты меня слышишь, – сказала Челия, вновь хлопнув перчатками. – Поехали кататься.

Вокруг нас щелкали костяшками отцовские нумерари, сверяя отчеты и числа, но я знал, что они оторвались от работы. Челия отвлекала их не меньше, чем меня, пусть и по иной причине.

– Я занят, – ответил я, пытаясь вспомнить слова, которые собирался написать.

На самом деле я отчаянно хотел сбежать вместе с ней. Мысль о поездке была очень заманчивой. Сбежать не только из скриптория, но и из стен Наволы… Однако у меня имелись обязанности, и я не собирался разочаровывать Мерио или отца, какими бы тоскливыми ни были стоявшие передо мной задачи.

– За окном чудесный весенний день. Зачем тратить его, сидя в помещении?

– Он оттачивает мозги, – сообщил Мерио из-за своего стола, который располагался на возвышении над всеми нами. Лицо нумерари было испачкано чернилами. – Как следовало бы делать и вам, юная сиа.

Челия скорчила ему гримаску.

– Мои мозги остры, как нож, который может расщепить волос Урулы. Благодарю покорно. – Она склонилась надо мной, изучая журналы. – Что это за списки?

Я проглядел колонки.

– Шелк, лошади, золото из Шеру…

– Это слабое золото.

– А дождь мокрый, спасибо за откровение. И потому я должен пересчитать цену в нависоли, но Андретон в Шеру все сильнее разбавляет свои деньги и провести точную конвертацию невозможно.

– В таком случае тебе следует подождать до завтра, потому что цена снова изменится. Счёты оставят мозоли на пальцах, но ответа у тебя так и не будет. И потому, – она дернула головой, – поехали кататься.

Ее темные волосы были уложены спиралями и завязаны голубой лентой; узел возвышался на голове, придавая Челии сходство с одной из Сиана Джустича древности. На взрослеющем лице выделялся острый аристократический подбородок и сверкающие темные глаза. Сестра больше не превосходила меня ростом, потому что, хотя и продолжала расти, я наконец обогнал ее, и все же она могла послужить одной из муз для Арраньяло, когда тот начал работу над ротондой калларино и рисовал Справедливых.

– Я не могу, – вздохнул я. – Скоро мой день имени. Я должен закончить эту работу.

– И так мальчик станет мужем.

Голос Челии был столь серьезен, что я обернулся, пытаясь понять, шутка ли это, но она уже расхаживала вокруг столов Туллио и Антоно, дразня их.

– Что ж, – сказала она, огибая Туллио, который с трудом заставлял себя не таращиться на ее прекрасную покачивающуюся фигуру, – я отправляюсь кататься. И Аган Хан тоже едет. – Она кивнула на лежавшую у моих ног Ленивку. – И Ленивка хочет побегать, не так ли? Ведь хочешь, милая моя?

Ленивка понимающе навострила уши и застучала хвостом по мрамору. Я ожидал, что собака вскочит по призыву Челии, однако в решающий момент она сдержалась. И все же смотрела на меня с отчаянием, карие глаза умоляли, выбор был очевиден.

– Ты знаешь, почему мы не даем ссуды скипианцам? – спросил я, игнорируя мольбу Ленивки.

– Потому что вам не нравится, как они стригут усы? – предположила Челия, играя с чернильницей Антоно. (Его щеки стали ярко-розовыми от смущения.) – Потому что они слишком низкорослые? Потому что они как вши в борделе – если доберутся до тебя, то ни за что не уйдут?

Антоно покраснел еще сильнее.

– Потому что они никогда не возвращают долги, – сказал я. – Они берут ссуду и мчатся назад в Скипию, а в следующий раз присылают в Наволу другого члена семьи, который делает вид, будто незнаком с предыдущим. Боррагезцы лишились целого состояния, поверив скипианцам. А еще их ксмо просто отказался платить Борраге.

– Их ксмо. – Челия подмигнула Антоно. – Их предводитель называется ксмо, Антоно. Ты не одолжишь мне ксмо?

Антоно что-то пролепетал, он задыхался, его кожа побагровела. Челия перестала мучить беднягу и вернулась к нам с Ленивкой, опустившись на корточки, чтобы почесать собаку за ухом.

– Какое тебе дело до ксмо и скипианцев?

– Мерио попросил меня придумать способ обезопасить нас от невыплат со стороны скипианцев. Только представь! Способ защититься от тех, кто постоянно тебя грабит!

– Не давать им в долг? – предложила Челия.

– Не годится, – вмешался Мерио из-за своего стола. – Мы хотим, чтобы они поддержали нас в случае нового нападения шеруанцев. Шеру боится, что они ударят сзади, после битвы на полуострове. Кроме того, у них есть связи в Мераи. Банка Регулаи всегда пригодятся новые глаза там. Парл с трудом удерживает трон, а его брат Чичек постоянно плетет интриги. Даже наши лучшие шпионы не всегда могут узнать, что творится в Красном дворце, и оценить риски выдачи парлу новых ссуд.

– А вы уже много выдали?

Я покосился на Мерио, не уверенный, что могу раскрывать детали нашего бизнеса.

– Мы… подпитываем его интерес.

Истина заключалась в том, что мы выдали парлу колоссальные ссуды – на строительство роскошного дворца в Мераи, на содержание любовниц и тому подобное, – а взамен получили преимущественное право на мерайскую пшеницу и разрешение на не облагаемую налогом торговлю на его территории. Это оправдывало затраты на причуды парла, если учесть объемы товаров, проходивших через его земли, и охранные письма, которые мы продавали купцам, направлявшимся в те края.

В политическом смысле мой отец считал Мераи существенным буферным государством против Шеру и хотел, чтобы оно зависело от нашего влияния, а не было верно королю Андретону, как в прошлом, когда мерайцы разрешили армиям Шеру пройти через перевалы в наши земли. Красный город, как иногда называли Мераи, располагался на перекрестье путей, его влажные, плодородные речные земли с трех сторон были окружены горами. Мы с юга, Шеру с запада, Вустхольт с севера. И Весуна с востока, вдоль морского побережья. Перевалы Мераи становились труднопреодолимы, если мерайцы хотели их защитить, а налоги разрушительны, если мерайцы считали кого-то своим врагом. Дешевле было инвестировать в дружбу.

– И потому Давико сидит, запутавшись в хитрых сетях своего отца, с пожелтевшими гроссбухами и тремя счётами, погрязнув в плесневелых тенях, пока бедная госпожа Ленивка чахнет. – Челия еще энергичней почесала собаку за ушами и под подбородком. – Бедная госпожа Ленивка.

– Рядом со мной найдется местечко для юной сиа, если она не будет соблюдать осторожность, – предупредил Мерио.

В ответ Челия только рассмеялась.

– Терци абакасси, сенци гаттименси.

Трое счётов, но нет мозгов. Или, точнее, нет кошачьих разумов. Сенци гаттименси. История из нашего детства.

Мерио грозно посмотрел на нее, но она лишь подмигнула мне и вновь произнесла:

– Терци абакасси, сенци гаттименси.

– Я и в первый раз тебя услышал, – проворчал я.

Она начала мурлыкать мелодию, потом запела:

Жил да был человек,

Который считал,

Что сможет разбогатеть.

Он был мастером чисел,

Повелитель чернил и незримых вещей.

Он брал в руки счёты – и деньги сами собой

Возникали в гроссбухах.

А люди верили, о, как они верили…

Но!

Три его кошки тоже умели на счётах играть,

И играли, как кошки

С мышами.

А потому мыши возникли -

И стали пищать, и бегать, и есть, и плясать…

– Я не трое счётов и не три кошки, – перебил я. – Меня ждет серьезная работа.

– Ай, маэстро Не-Три-Кошки! Итак… – Она забрала у Туллио стул и подтащила его к моему столу. Уселась. Переплела пальцы и положила на них подбородок, изображая серьезность. – Какое еще дело заставляет нашего молодого Быка считать, что ему необходимо испортить этот весенний день?

– Ну, я должен написать письмо нашему капо ди банко[32] в Торре-Амо и пригласить его отправиться на север в честь моего дня имени. Я должен польстить ему и навести на мысль, будто я тот человек, которого он сможет уважать, когда мой отец отойдет от дел.

– Но его щека уже отмечена твоим отцом. К чему льстить?

– Мерио говорит…

– Дружба не менее могущественна, чем деньги и договоры. – Мерио наставительно поднял палец. – А иногда более могущественна, сиа. Слова, которые человек произносит, пачкая свою щеку, подобны сухим пустынным ветрам Зурома, если он не смочит их кровью своего сердца.

– Сиа Наветта говорит, что любое слово мужчины – лишь сухой ветер, – возразила Челия. – Это в лучшем случае, а скорее – ветры из задницы.

– Сфай, сиалина! Вы слишком молоды, чтобы видеть мир в столь мрачном цвете!

– Этот человек, Филиппо, – продолжил я, – судя по всему, любит шутки про шлюх и священников. Он их собирает и обменивает.

– И про козлов, – добавил Мерио. – Не забудьте, что особенно ему нравится про козлов.

– И про козлов.

– Какой очаровательный мужчина. – Челия задумалась. – Тогда расскажи ему историю про нашего каноника Гарагаццо. Что-нибудь про религиозного толстяка, который заставляет монашек вылизывать складки жира на его животе.

– Это богохульство.

– Вовсе нет. Все монашки об этом твердят. Говорят, что его складки воняют, как бани Скуро. Уверена, ты можешь добавить что-нибудь про козлов и не погрешить против истины. – Челия вновь занялась Ленивкой. – То, что Давико назвал тебя Ленивкой, – настоящее преступление, – заворковала она, энергично почесывая собаку. – Ужасная клевета про такую хорошую девочку. Хорошую девочку, которая только и хочет, что бегать на воле и играть, вместо того чтобы сидеть здесь, в темноте, среди гроссбухов и чернил.

Хвост Ленивки застучал сильнее. Она посмотрела на меня с отчаянием.

– Знаешь, она больше ни для кого так не делает. Даже хвостом не виляет.

– Если бы ты ее не пленил, она бы вмиг стала моей, – заявила Челия, продолжая чесать. – Она хорошая девочка и чует мое чистое сердце.

– Она чует, что ты скормила ей под столом мантольскую ветчину двенадцатимесячной выдержки.

– Снова клевета, – проворковала Челия, еще активней почесывая собаку. – Я встану на защиту твоей чести, о дражайшая Ленивка!

И с этими словами она вскочила и выхватила перо из моей руки, прежде чем я успел ее остановить. Потом отпрыгнула, стремительная и хохочущая. Я бросился за ней.

– Идем со мной, Давико! Идем вместе с госпожой Ленивкой! Золото обесценится! Города падут! Скипианцы ограбят тебя поутру! Мы все станем пылью на драконьем глазу твоего отца! А завтра Шеру отчеканит новую порцию своих проклятых монет, и тебе придется снова все пересчитывать, пока твой капо в Торре-Амо видит сладкие сны про козлов!

Ленивка, пыхтя, смотрела на меня жалостливыми, умоляющими глазами, виляя хвостом так сильно, что ее крестец дергался из стороны в сторону.

Я снова попробовал отнять перо, но Челия спрятала его за спиной. Я обернулся за помощью к Мерио, однако тот замахал руками, шутливо сдаваясь.

– Эта юная сиа мне не по зубам, Давико. Идите и наслаждайтесь жизнью. Скоро вы станете мужчиной, и ваши обязанности возрастут. Думаю, сегодня счёты могут подождать.

– Ты дерешься нечестно, – проворчал я.

– Меня учили Регулаи, – весело ответила Челия, салютуя мне пером. – Идем! Покатаемся! Свет ярок, воздух мягок, и абрикос в цвету!

Глава 11

Вскоре мы уже ехали верхом по лабиринту узких мощеных улочек в сопровождении Агана Хана и небольшой охраны, лавируя среди овощных тележек, стражников, слуг, паланкинов, дам и тружеников. Повсюду вокруг нас возвышались каменные стены величественных палаццо.

Навола всегда была гордым городом, в котором жили гордые благородные семейства, и потому палаццо выглядели внушительно, а их высокие стены скрывали жизнь обитателей от посторонних глаз. Но поскольку это была Навола, самые гордые семьи походили на нашу – то есть были связаны с банка мерканта. Согласно трудам амонского историка Никкоса, Навола издревле являлась центром торговли, удачно расположенным рядом с широким устьем реки Ливии и защищенным прибрежными островами, которые смягчали приливы и отливы, что способствовало путешествиям по реке вверх и вниз.

Согласно Никкосу, торговые дома всегда процветали в этом средоточии сырья, квалифицированного труда и транспорта, куда привозили мрамор, и пшеницу, и ячмень, и железную руду, и шерсть, и лён – и где копили свою продукцию гильдии ткачей и кузнецов и мастерские художников. И потому по пути от палаццо Регулаи к южным городским воротам мы проехали мимо всевозможных торговцев, укрывшихся в тени городских портиков с колоннами, кричавших о только что прибывших товарах и деловито паковавших в ящики предметы для отправки к далеким берегам.

Мы проехали Золотой переулок и Серебряный, Изумрудный и Нефритовый рынки, расположенные рядом и по приказу калларино находящиеся под охраной люпари, готовых кинуться на крик торговца о помощи, высматривающих известных карманников и налетчиков, способных лишить мужчину золотых монет, а женщину ожерелья в тесном переулке. Миновали Тканевый квартал с его искусно вытканными шелками, шерстью и льном, чьи выставленные напоказ длинные яркие полосы хлопали на ветру, демонстрируя цвет и качество.

Мы проехали переулки, провонявшие речными угрями, серебрянками, шиповками и лазурными глазками. Ядовитые голубые кальмары лежали на прилавках, блестящие, готовые стать косметическими притираниями или быть высушенными и превратиться в чернила. Рядом можно было найти крошечных рыбок, из которых делали паштеты, и огромных рыбин, которых запекали, начинив нежными птенцами голубей. Утренний улов был совсем свежим – однако лишь через несколько часов, когда прибудет вечерний улов, его продадут соляной гильдии, которая завялит старую рыбу либо приготовит из нее заправки при помощи морской соли.

Мы проехали прилавки, с наступлением весны заполнившиеся клубникой, молодыми стручками гороха и горькими травами. Заставляли лошадей пробираться сквозь толпу рабов со шрамами на щеках и слуг, делавших покупки для самых знатных архиномо и самых простых вианомо. Миновали торговцев пряностями с их открытыми мешками, полными красного перца, и золотистой куркумы, и кардамона, и гвоздики, и черного перца; голоса торговцев разносились мерным, монотонным кантос[33] предлагая понюхать товар и попробовать на вкус его свежесть.

Мы проехали распахнутые ворота, через которые можно было заглянуть во внутренние дворы наволанских архиномо, с весело журчащими фонтанами и мозаичной инкрустацией в аккранском стиле, выложенной из кусочков размером меньше моего пальца. Миновали закрытые храмовые ворота сэгов, которые жили в Наволе, будучи выдворены из Ксима, откуда они привезли старые амонские книги, что прежде были нам неведомы. Сэги – и мужчины и женщины – всегда носили на руках кинжалы и, по слухам, поклонялись крови. Они ценились как убийцы, если требовалось убрать непокорного мужа, бесполезного зятя или своенравную жену: сэгов не интересовали наволанские интриги, а потому, выполнив работу, они помалкивали.

Мы проехали узкую аллею между палаццо Джибберти и Варрасоза, где у открытых ворот стояла лишь пара стражников. Прошло несколько лет с тех пор, как закончились войны чести между этими близкими семействами, когда их громогласные обвинения в том, что отцы спят с дочерями и наставляют рога сыновьям, звенели по всей Виа-Люче. Пролилась кровь, и, какие бы скандалы ни разыгрывались по сей день в стенах их палаццо, теперь о них лишь перешептывались на рынках, когда сын сопровождал мать на молитву в катреданто.

Ехать по городу было приятно, и я радовался, что Челия вытащила меня из темного скриптория, чтобы повидать виды и понюхать запахи. Пенек с Ленивкой тоже радовались прогулке. Мне было стыдно за то, что в последнее время я редко выводил Пенька из стойла. Он энергично махал хвостом, и приходилось то и дело осаживать его, поскольку он рвался к ждавшим нас холмам и зеленым лугам. Рядом рыскала Ленивка, снуя между копытами Пенька, кружа и сопя, иногда убегая вперед, но всякий раз возвращаясь, высунув язык, наслаждаясь городскими ароматами.

Несмотря на прекрасный день, Аган Хан был настороже. Он выезжал вперед, затем возвращался в хвост кавалькады, чтобы узнать, не следит ли кто за нами. Ему помогали два стражника: Полонос, который часто сопровождал меня в полевых вылазках с Деллакавалло, и его брат Релус. Они были грубыми людьми, привычными к жестокости дикой Ромильи, где мелкие аристократы и самозваные герцоги подчинялись только законам меча и огня, а не книги, пера и гильдейских литиджи. Они были чрезвычайно быстры с мечом, но также – вопреки своим варварским корням – добры.

Я видел, как покрытый шрамами Полонос покупает яблоки для маленьких попрошаек на Куадраццо-Амо, а потом, сидя на ступенях катреданто, режет фрукты и раздает их с хрустящим черным хлебом и горьким пардийским сыром. Он и Релус ели вместе с детьми, которых не пугали лица воинов со сломанными носами. Яблоки почти тонули в огромных мозолистых ладонях. Когда я спросил об этом Полоноса, тот фыркнул, немного оскорбившись:

– Я же не какой-то боррагезец!

И потом более серьезно добавил, что в детстве им с Релусом часто приходилось выпрашивать хлеб, а в ответ получать удары.

Когда мы ехали через город, Полонос отставал, а Релус отправлялся вперед. Они вместе с Аганом Ханом выбирали маршрут случайным образом, никогда не повторяя тот же путь по узким, гулким улочкам.

Когда я был моложе, я не понимал их опасений и однажды пожаловался отцу на все эти повороты и петли. Отец в ответ привел меня к реке, откуда вытаскивали труп.

Мадрико ди Джибберти, второй сын этой семьи.

– Это сделали Варрасоза, – объяснил отец. (Релус и Полонос стояли рядом с нами.) – Видишь, сколько раз его ударили ножом?

Я видел. Удары пришлись в голову, и туловище, и руки, и ноги, словно он был набитым чучелом, которое Аган Хан использовал на тренировках с мечами, а не жертвой убийства. Алые рваные раны зияли, как разинутые рты. В них извивались угри и другие рыбы.

– Он отослал стражу, потому что отправлялся на свидание с женщиной и не хотел сплетен, – сказал отец. – А Варрасоза этим воспользовались, поскольку разозлились из-за утраты контроля над торговлей шелком. Не имеет значения, что у тебя нет врагов. Ты должен понять, что их предостаточно у меня. Должен понять, что главную угрозу для нас представляет то, чего мы не видим и не ждем. Мадрико любили все, кого он знал, а теперь он мертв. Потому что ему не хватило здравомыслия опасаться невидимого. – Отец коснулся глаза. – Нас уничтожает то, чего мы не видим. Итак, ты видишь Мадрико?

Я молча кивнул. Я знал Мадрико. Он был полон жизни, всегда смеялся. Челия говорила, что его глаза улыбаются, и я бы не смог придумать лучшего описания. Он источал веселье, и я радовался, увидев его на празднике, или танцах, или ужине. Однажды он подарил мне шоколадку знаменитого чокколатисто Этруаля. На шоколадке была выбита скопа – герб Джибберти, – а внутри чередовались слои начинки из лесного ореха и малинового джема. Мадрико сказал, что Этруаль потратил целый день, чтобы изготовить всего несколько штук, и потому я должен наслаждаться каждым кусочком. «В точности как жизнью! – сказал он. – Наслаждайся ею!»

После чего рассмеялся и дал мне еще одну шоколадку.

А теперь он превратился в мокрый, израненный бледный труп. Его лишили жизни. Нет, этого описания было недостаточно. Мадрико был моим первым трупом. Понимаете, не первым человеком, чью смерть я видел, потому что, разумеется, я видел, как вешали воров, как людей протаскивали по улицам или обезглавливали за измену, а нериса релиджиа[34] сжигали живьем. Но он был первым убитым, кого я знал лично, а потому отсутствие жизни было вопиющим. Мадрико стал… пустым. Я долго смотрел на него, на эту пустоту.

И больше ни разу не предлагал поехать куда-нибудь без Агана Хана или других стражей и не выбирал новые пути.

– Я хотела спутника, – сказала Челия, прервав мои раздумья, – а не мыслителя, предающегося раздумьям о свете Амо.

Только что подъехавший к нам Полонос с улыбкой проговорил:

– Но наш Давико очень задумчивый. Сфай! Вы нарушили его мистические размышления.

Челия показала ему язык.

Я попытался улыбнуться, но воспоминание о Мадрико не отпускало меня.

– Если все время нужно высматривать невидимую опасность, как вообще жить?

Полонос задумался.

– Но такова жизнь. Опасности повсюду. – Он наполовину вытащил меч из ножен. – Когда приходит опасность, ты с ней разделываешься. А до того – зачем тревожиться?

– Но как не думать о ней?

Челия посмотрела на меня почти с жалостью:

– Давико, что за мрачные мысли в такой солнечный день? Надо было оставить тебя дома?

– Я просто думаю. Таков мой разум. Он беспокойный.

– Шумный, как таверна, – согласился Полонос. – Сплошь песни, вино и девчонки.

– Не совсем, – нахмурившись, возразила Челия, – но шумный. И в последнее время стало хуже. – Она по-прежнему изучала меня. – То, о чем ты думаешь, Давико, мешает тебе жить. Живя в страхе, ты не живешь. Ты уже мертв. Мертв задолго до того, как к тебе подберется реальная опасность.

– И у кого теперь мрачные мысли?

– Видишь? Стать мрачным очень легко. Лучше быть веселым. – Внезапно она широко улыбнулась. – Сейчас, Давико, ты не живешь. – Наклонившись, Челия шлепнула меня петлей своих поводьев. – Не живешь! Наслаждайся весной! Наслаждайся этим моментом, сейчас! А не извилистыми поворотами в твоих мозгах.

Я отмахнулся от нее:

– Хотел бы я, чтобы в моих мозгах имелись извилистые повороты. Тогда бы я знал, чего опасаться.

– Най! Хватит жаловаться, Давико. Я этого не потерплю. – Она снова хлестнула меня поводьями. – Радуйся! Это приказ твоей сестры.

И она снова хлестнула меня. И снова.

– Ай! – Я отпрянул, не в силах сдержать смех, а она продолжила атаковать. – Моя сестра – тиран! Спаси меня, Полонос!

– Я не осмелюсь, юный господин! – ухмыльнулся Полонос.

Челия остановилась, занеся поводья для очередного удара.

– Вот видишь? Если Полонос сдается, тебе тоже следует.

Я со смехом вскинул руки:

– Сдаюсь!

– Тогда скажи, что ты счастлив. Дай слово, что будешь наслаждаться этим днем и не испортишь его мрачными мыслями.

– Я счастлив. Даю слово.

И я не кривил душой. Этот день стал подарком, которого я сам себе не позволил бы. Решимость доказать Мерио и отцу, что мой ум так же стоек, как их, заставила бы меня сидеть за работой до заката. Если бы не Челия, я бы по-прежнему трудился.

Мы миновали арочный мост, соединявший двойные палаццо семьи Амонетти. С арок свисали бархатцы и люпины, пурпурные и оранжевые – в цветах семейства, – и улица под мостиком была усыпана лепестками, словно мы получили благословение Амо, просто проехав внизу.

– Почему палаццо твоей семьи не такой красивый, как у Амонетти? – спросила Челия, срывая бархатец. Она покрутила его, понюхала и игриво кинула мне. – Вы достаточно богаты.

– Не знаю. Так пожелал мой дед.

– У Амонетти мало поводов для страха, – сказал Аган Хан. – Они торгуют винами с собственных виноградников и дистиллятами, названными в честь их семьи. Они почти не вмешиваются в политику. У них немного врагов, а тех, которые есть, они напаивают допьяна, чтобы не беспокоили. В нашем случае разделенный палаццо был бы глупостью.

– Я только что взбодрила Давико. Сейчас вы снова его расстроите.

– Он меня не расстроит. Просто я… – Я не мог описать путаницу уроков и предостережений, опасений и рисков, что заполняли мой разум. – Кажется невозможным знать и видеть каждую опасность.

– Най. – Аган Хан покачал головой. – Это не ваша задача. И такие мысли полны отравы. Вместо этого думайте о разумной предосторожности. Если ваш отец посылает судно на тот берег Лазури, оно может попасть в шторм и утонуть. Если он пошлет судно в августе, оно почти наверняка утонет. Не тревожьтесь о риске, а вместо этого подумайте о глупости. Я знаю по опыту: неглупому человеку обычно мало что угрожает. И потому у нас нет разделенного палаццо.

Мы свернули в короткий переулок, который сузился до тесной аллеи, а дальше свернули на Виа-Ува, Виноградную улицу, где лучшие городские виноделы продавали вино из близких и далеких земель и где – неслучайно – на видном месте красовался герб Амонетти. Я принялся изучать вина: не подойдет ли какое к отцовскому столу? Он мог утверждать, что плохо в них разбирается, но я замечал, как он прямо-таки светился от удовольствия, попробовав добрый сорт…

На улицу словно упала тень.

Бутылка разбилась о мостовую.

Внезапно торговцы принялись разбегаться, освобождая дорогу четверке всадников. Одинаковые черные скакуны в черно-красной упряжи врезались в оживленную улицу, словно ростр смертоносного корабля. Их всадники носили черные доспехи и держали в руках обнаженные мечи, вопреки приказам Каллендры, запрещавшим подобные выходки. Торговцы стремительно очистили переулок и оставили наши отряды друг напротив друга.

– Назад! – крикнул Аган Хан, когда новые черные всадники вылетели на Виа-Ува. – Назад!

Его рука уже наполовину вытащила меч. Полонос и Релус прикрыли нас. Я осадил Пенька и стиснул рукоять своего меча. Челия сделала то же самое.

За четырьмя первыми солдатами ехала женщина на черном боевом скакуне. Мое сердце едва не выскочило из груди. Она была одета в изящную темно-бордовую кожу, расшитую серебром, и черную шелковую юбку. Женщина смотрела на разбегающихся торговцев самодовольно и презрительно.

Ла сиана Ничисия Фурия. Госпожа Фурия. Имя, вселявшее страх в сердца всех благопристойных наволанцев. Имя, которым матери пугали детей. «Веди себя хорошо, иначе ла сиана Фурия придет за тобой – и уже никто никогда тебя не увидит. Ла сиана Фурия вырежет твое сердце и съест у тебя на глазах, если тебе повезет. А если нет, продаст тебя в рабство грязным боррагезцам. Веди себя хорошо, дитя, иначе ла сиана Фурия придет за тобой».

По бокам от госпожи Фурии ехали два мускулистых чернокожих великана в сверкающей броне. С зачехленными копьями, на которых развевались флаги с вороном, гербом Фурий. С колчанами дротиков за спиной. С кривыми ножами и колющими мечами наготове. Воины из Хуса. Их блестящие шлемы были покрыты странными хусскими письменами; говорили, что это стихи, посвященные семьям и богам. Забрало окружали четыре клыка хусского льва, чудовища, которое я видел только на иллюстрациях к путешествиям Деместоса и Марселя из Биса.

Хусский лев имел грубую, жесткую кожу вроде крокодильей, но гибкое и ловкое тело кошки. У него было шесть ног, и говорили, что он смертельно быстр, а его клыки сочатся ядом, как и шипы, которые он мечет из кончика хвоста. Тецци Афосский утверждал, что это выдумки Деместоса, однако вид клыков на шлемах воинов заставил меня предположить, что Деместос не ошибся. Согласно Деместосу, эти люди убили львов в одиночку, вооруженные только традиционным кривым ножом и дротиками. Это было испытание на зрелость, из-за которого, по словам Деместоса, число претендентов к концу каждого сезона взросления снижалось вдвое.

Как бы там ни было со львами, истина заключалась в том, что хусы были воинами до мозга костей. Под их натиском рушились империи. За всю свою историю Хус ни разу не был покорен – ни древними амонцами, ни Зуромом, ни империей Хур. Все они пытались – и все разбились, как стекло о гранит.

За госпожой Фурией следовала еще четверка воинов, очень похожая на первую, но производившая меньшее впечатление в тени хусов. Все они ехали с мечами наголо. Всадники справа сжимали меч в правой руке, всадники слева – в левой. Ни один не придержал коня, чтобы дать торговцам время убраться с дороги. Они просто вломились в толпу. Сыпались стеклянные бутылки. Ящики кололись в щепки под железными подковами, но воинам было все равно.

– Спокойно, – приказал Аган Хан.

На тесной улочке не было места для маневра. Торговцы продолжали разбегаться, пытаясь спасти свое добро от напирающих всадников, а потом внезапно переулок опустел и наши отряды встретились.

Фурия и ее всадники не остановились и не сбавили ход; они будто не видели нас, а мы были вынуждены пятиться. Они не говорили, а просто напирали. Полонос и Релус создали преграду между ними и нами. Аган Хан полностью извлек меч из ножен, пока мы отступали по улице. Полонос и Релус тоже обнажили мечи. Мы с Челией последовали их примеру, вытащив тонкие лезвия, хотя нам было далеко до наших солдат.

При виде голой стали госпожа Фурия наконец признала наше существование и натянула поводья. Она не произнесла ни слова, но ее свита тоже остановилась.

Фурия окинула взглядом меня, Челию, наших стражников.

– Ай, – сказала она. – Регулаи. Вылезли из своего палаццо. Какой сюрприз.

Она источала угрозу, как солнце источает свет. Ее темные волосы были заплетены в косы и уложены в высокую прическу. Смуглая кожа была гладкой и чистой, глаза – удивительно зелены.

– Итак, – сказала она, – это юный Бык Девоначи. – Она с легкой улыбкой оглядела меня. – Столь малочисленная охрана для столь уязвимого подопечного?

Ее рука коснулась броши из серебра и малахита в ямке под горлом, и на мгновение мне показалось, будто женщина манит к себе, призывает коснуться броши, поцеловать ее кожу, ее горло, изгиб грудей…

Во имя фат! Я с трудом отвел глаза. Госпожа Фурия была, наверное, самой прекрасной женщиной из всех, что я когда-либо видел, но мне хотелось бежать от нее со всех ног.

– Нас достаточно, – ответил Аган Хан. – Во время мира между семьями.

– Мира. – Голос Фурии был любезным, однако в ее глазах сквозил неутолимый голод. – Звучит заманчиво, но мне этого не постичь. Вот он есть, а вот… – она пожала плечами, – его нет. Как ни прискорбно.

Вид у нее был отнюдь не скорбный. Судя по всему, ей отчаянно хотелось нарушить мир. Я ожидал, что она вот-вот небрежно махнет рукой и ее люди пришпорят коней и скосят нас как пшеницу. Кровь брызнет на каменные стены, прольется на мостовую рядом с разбитыми бутылками, смешается с вином…

– Быть может, если бы вы не разъезжали с обнаженной сталью, вопреки всем законам Каллендры, мир доставлял бы вам больше удовольствия, – предположил Аган Хан.

– Сфай. – Фурия скорчила гримасу. – Я езжу, как пожелаю и где пожелаю, и никакой канисфинкто сфаччито[35] Регулаи мне не указ. Каллендра битком набита сфаччито Регулаи. – Она коснулась своей щеки. – Там столько сфаччито. Все втайне помечены, все пыхтят, как собаки, чтобы угодить Девоначи. – Она лениво махнула рукой, отметая Каллендру, моего отца, всех прочих, не заслуживавших ее внимания и уважения. – Жаль, что ты решил стать одним из них, Аган Хан. – Она покосилась на хусов рядом с собой. – Полагаю, даже моим лучшим воинам есть чему у тебя поучиться. И… – она сделала паузу, сверкая глазами, – я никогда не заставлю тебя спрятать в ножны твой прекрасный меч.

– Когда я обнажаю меч, сиана Фурия, я делаю это по веской причине, а не для того, чтобы пугать детей и торговцев вином.

Фурия рассмеялась.

– Аган Хан, что ты за человек! Великан! – Она стала серьезной, оценивая его. – Действительно великан. Если бы ты пришел ко мне, я бы вознаградила тебя солнцами, и лунами, и всеми рабами из бань удовольствий Фурий. Ты дурак, что выбрал Регулаи.

– Однако я удовлетворен.

– Удовлетворен тем, что пасешь детей? В самом деле? Тогда ты не тот солдат, которого я помню.

Выдержка Агана Хана была слишком велика, чтобы клюнуть на приманку, но я видел, что Фурии удалось его ужалить. Вот сейчас прозвучит гневный ответ… Но солдат взял себя в руки и, не спешиваясь, изобразил поклон.

– Я сам выбираю, кому служить. И пусть одно имя предлагает золото, другое, более великое, предлагает славу, которая затмит все солнца Наволы.

– Славу? – поморщилась Фурия. – Только не Регулаи.

– Я и не ожидал, что вы сможете оценить человека, чье золото не осквернено унизительной торговлей. Быть может, вам бы следовало поучиться у архиномо Регулаи, вместо того чтобы браниться, словно запачкавшийся ребенок, который стыдится грязи.

Госпожа Фурия прищурилась. Я почувствовал, как подобрались ее воины. Их мускулы трепетали, натянутые, словно взведенные арбалеты. Неужели пара неосторожных слов вновь затопит улицы Наволы кровью? Городские палаццо и башни были построены во времена хаотичных войн чести между наволанскими семействами. При жизни моего деда отряды Фурий и Регулаи сходились на улицах в ожесточенной схватке. Я затаил дыхание.

Фурия рассмеялась.

– Ай! Ну ты и шутник, старый солдат! Ай! – Она шлепнула себя по бедру. – Ай. Да. За словом в карман не лезешь. Зуромский язык жалит как пчела. Но я не держу обиды. Если когда-нибудь лишишься своего праведного хозяина, твой добрый меч всегда ждут гостеприимные ножны в палаццо Фурия. Теплые, гостеприимные ножны.

Аган Хан побагровел, сраженный не чужим мечом, а двусмысленностью. Прежде чем я успел сообразить, что крылось за словами Фурии, та обратила свое внимание на меня и Челию.

– Что ж, они хотя бы красивая пара. – Фурия по очереди оценивающе оглядела нас. – Я могла бы продать их за сундук солнц. Брат и сестра. Невинные. – Она улыбнулась. – Лакомые.

Полонос и Релус ощетинились. Аган Хан жестом угомонил их.

– Осторожней, сиана Фурия. Вы говорите о Регулаи.

– Конечно, я говорю о Регулаи. О детях Регулаи, в цепях. – Она скривила губы. – Дети Регулаи, в загоне. Дети Регулаи, на коленях…

– Вы зашли слишком далеко!

Это был Полонос. Они с Релусом обнажили мечи.

– Назад! – приказал Аган Хан. – Назад, псы!

Лошади забеспокоились, сверкнула воздетая сталь.

– Назад!

В последний момент Полонос и Релус неохотно отступили. Наши лошади гарцевали в узком переулке. Превосходно вымуштрованные солдаты Фурии не двинулись с места, но дрожали, как волки, алчущие наброситься на козленка. Кони ржали, люди выкрикивали оскорбления. Аган Хан и его бойцы невольно толкали нас с Челией, пытаясь защитить, и лишь Фурия на скакуне казалась островком спокойствия в кипевшей вокруг стальной буре.

– Ай. Какое наслаждение, – сказала она, натягивая поводья. – Лакомство. Увидеть, как архиномо ди Регулаи, дрожа, опускается на колени и ублажает покупателя…

– Сфачирритай! – Челия мазнула тремя пальцами по щеке. – Однажды ты сама наденешь собственные цепи, сфаччита феската! Наденешь цепи и подавишься членом!

Взгляд Фурии упал на Челию, словно ледяное одеяло, гасящее пламя. Челия умолкла.

– Перилис[36] дитя мое. – Фурия легко улыбалась. – Перилиссиссимо. – Она коснулась щеки тремя пальцами. – Я так легко могу пометить твое лицо. Твое и твоего брата. И прежде чем я покончу с вами, вы оба будете умолять меня о том, чтобы ощутить огонь сфаччире на своей коже.

Челия дрожала от ярости, но Фурия уже перевела взгляд на меня.

– Чи. – Она издала презрительный звук. – Юный Бык. – Усмехнулась. – Даже не тень великого человека.

Фурия дернула поводья, и ее скакун тронулся с места. Проезжая мимо нас, она сказала:

– Мои поздравления с приближающимся днем имени, юный Бык. Да хранит тебя Сиа Фортуна.

Она рассмеялась и уехала со всей своей стражей.

Никто из нас не пошевелился.

Стук копыт Фурии затих вдали, оставив нас в тишине, густой, как лесные заросли, куда в ужасе забился кролик, молящийся о том, чтобы волк действительно ушел.

Постепенно улица вновь оживала. Торговцы выбрались из магазинов. Подмастерья принялись собирать осколки стекла. Я поймал себя на том, что почти застыл. Моргая, мы все переглянулись, Казалось, будто мы побывали в кошмарном сне и лишь сейчас пробудились.

– Во имя Амо, она меня пугает, – нарушила молчание Челия.

– Рабы и лошади. – Аган Хан сплюнул. – Я видел ее загоны, и это мерзкое зрелище.

Но мне показалось, что он сердится не только из-за предмета ее торговли.

– Мне не понравилось, как она на нас смотрела, – сказала Челия. – Точно змея, размышляющая о том, как проглотить мышь.

– Так она смотрит на всех людей, – объяснил Аган Хан. – Ее семейство нельзя назвать ни добрым, ни благородным, и она пришла к власти вовсе не из-за своей доброты и благородства. – Он пустил лошадь вперед. – Девоначи оторвал бы мне голову, если бы я позволил вам попасть в лапы Фурии. Нам пора ехать.

– Вы же не думаете, что она действительно нарушит мир? – спросил я.

– Я думаю, что она похожа на кошку. А кошки едят мышей. Я не стану дразнить эту кошку – а потому мне не придется выяснять, что сделает и чего не сделает сиана Фурия. Вашему отцу давным-давно следовало велеть Каззетте всадить кинжал ей под ребра и покончить с этим.

Мы все поспешили к городским воротам, желая оказаться как можно дальше от госпожи Фурии. Но в то время как остальные вскоре снова смеялись и наслаждались прекрасным днем, я не мог избавиться от тревоги, которую вселила в меня эта женщина. Она словно воплощала все то, чего я боялся, и даже больше. Она была угрозой, которая возникла из ниоткуда и всегда маячила неподалеку, готовая обрушиться, если я утрачу бдительность.

Глава 12

– Видишь? – спросила Челия, остановив лошадь рядом со мной на вершине холма. – Приятно быть на солнце. – Она до отказа наполнила легкие воздухом. – Запах моря. Цветов и моря. Что за восхитительное время года!

Выбравшись за внешнюю стену, мы сразу пустили лошадей в галоп и понеслись, стряхивая с себя город и воспоминания о Фурии, летя по ярко-зеленым лугам и полудиким садам, пока наконец не сбавили скорость и не позволили Ленивке поравняться с нами – ненадолго, потому что она принялась гоняться за кроликами и фазанами, наводя на них ужас. Когда я свистел, Ленивка возвращалась, вывалив язык в довольной широкой ухмылке, но стоило мне отвернуться, как она вновь бросалась прочь, радуясь игре.

Теперь, когда мы, запыхавшись, остановились на вершине холма, казалось, будто внизу раскинулся весь мир: синяя река Ливия, извилистая и неторопливая на плодородной равнине; Навола с ее многочисленными башнями, сверкающими на солнце; бескрайняя Лазурь, уходящая за горизонт…

– Как думаешь, что это за корабли?

Челия указывала на многочисленные парусники, пришвартованные в порту Наволы, на лодки, испещрившие окрестные воды, на торговые суда, стоящие на якоре мористее и дожидающиеся места у пристани. Одно крупное судно разворачивало квадратные паруса, направляясь в открытый океан.

– Похоже, это «Фортуна дель Дельфино», идет в Торре-Амо. Гвоздика и шафран – к нам из Хуса, затем лен и вино – от нас в Паньянополь, затем сувианские оливки и керамика – обратно в Хус.

Я был рад, что мне это известно. Годы неутомимого наставничества Мерио не прошли впустую. Я знал торговые пути, имена капитанов, названия судов; знал грузы и цены… Я проследил глазами за удаляющимся силуэтом «Дельфино» с его яркими, веселыми белыми парусами; голубой океан манил, и лишь несколько барьерных островов стояли между судном и свободой…

На протяжении многих дней единственными кораблями и людьми, которых встретит «Фортуна дель Дельфино», будут триремы пескаторе с треугольными парусами в красную полоску – лодки рыбаков, преследующих стаи беложаберок и красножаберок, большого окуня, китовую акулу и злобную серратину. Эти люди всю жизнь проводили в океане и редко ступали на твердую землю.

Мир был огромен, и меня потрясла догадка о том, что я ничего о нем не знаю, если не считать записей в наших гроссбухах, которые рассказывали о странах и портах посредством чисел, списков и контрактов. Я жадно следил за уходящим парусником, гадая, каково это – жить на волнах Урулы, под солнцем Амо. Я знал груз судна, но не его жизнь.

– Давико! Челия!

Мы обернулись на крик. Неуклюжая фигура карабкалась на холм, обхватив руками огромную книгу.

– Хвала Амо!

– Джованни! – воскликнула Челия. – Что ты здесь делаешь?

Это и правда был наш друг Джованни. Раскрасневшийся и потный, с коленями, испачканными землей и травой, но, конечно же, с идеально чистой книгой, которую защитили его объятия. Холмы часто привлекали компании студентов университета, которые брали с собой хлеб и вино, чтобы приятно провести день. Бедные приходили пешком, богатые приезжали на лошадях, но Джованни, похоже, был совершенно один – и плохо подготовлен к такой вылазке.

– Разве тебе не следует быть в университете? – спросила Челия. – Прятаться в какой-нибудь тенистой библиотеке? И что ты делаешь с этой книгой?

Джованни без особого успеха попытался стереть покрывавший лицо слой пота.

– Я был в Либриксиум-Лючия, где хороший свет и совсем нет теней, а потом пришли Пьеро и Чьерко и убедили меня отправиться сюда. Они собирались встретиться с друзьями за вином и обсудить филос.

– Пьеро хотел обсудить филос? Я в это не верю.

– Ну, он хотел выпить вина, – поправился Джованни. – И сказал, что я могу сидеть под деревом с тем же успехом, что и в библиотеке.

Челия оглядела усыпанные одуванчиками поля.

– А где сейчас Пьеро и Чьерко?

Джованни вздохнул:

– Наверное…

– Ну-ну?

– Наверное, я забыл как следует привязать наших лошадей.

– Всех.

– Гм… Да.

Челия рассмеялась:

– Похоже на ошибку.

– Все было бы не так ужасно, если бы Пьеро не напугал их, запев. Они убежали, и теперь… – Джованни пожал плечами и махнул рукой в сторону Ромильи, где холмы становились более лесистыми. – Теперь они ищут лошадей где-то там.

И Джованни.

– А ты идешь домой пешком.

– Не думаю, что они вернутся за мной сегодня. Даже если отыщут коней.

Лукаво вскинув бровь, Челия посмотрела на меня:

– Что скажешь, Давико?

Джованни выглядел таким несчастным, что я не мог не подыграть.

– Что ж, согласно филосу Ла Салвикса, мы должны ему помочь. Если речь о филосе.

– Эта книга выглядит тяжелой, – заметила Челия.

На лице Джованни вспыхнула надежда.

– Но… – И я многозначительно умолк.

– Но? – повторила Челия.

Джованни кисло посмотрел на меня:

– Только не начинай.

– Он потерял лошадей своих дружков, а не только собственную, – сказал я.

– Ай. Это верно. – Челия задумчиво погладила подбородок, словно бороду. – Твой отец частенько говорит, что трудный урок запоминается навсегда.

– Верно! – Я щелкнул пальцами. – И Аган Хан тоже утверждает нечто подобное! – Я понизил голос, подражая воину: – «Лишь вкусив плоды своих заблуждений, ты познаешь истину».

– Именно так! – воскликнула Челия.

– Если бы я знал, что вы ничуть не лучше Пьеро и Чьерко…

– Я тоже слышала Агана Хана. – И Челия перешла на бас. – «Ребенок не станет есть гнилой фрукт дважды».

– Ай! – Я шлепнул себя по бедру. – Верно, сестра! Это я забыл. Ребенок не станет есть гнилой фрукт дважды. Хороший урок, ты согласна?

– Полностью согласна.

– Ты всегда так мудра, сестренка.

– Най, это ты мудр, братец.

– Нам нужно больше заниматься филосом.

– Я прямо чувствую, как расширяется мой разум!

Джованни одарил нас мрачным взглядом:

– Думаю, мне пора.

К нам подъехали Аган Хан, Полонос и Релус.

– Что здесь происходит? – спросил Аган Хан.

– Наш друг лишился лошади, – ответила Челия.

– Вот как?

– Он ее не привязал.

– О. – Аган Хан огладил бороду. – Это ошибка.

– Путь до дома неблизкий, – сообщил я.

– Эта книга выглядит тяжелой, – добавил Полонос.

– Эти туфли выглядят мягкими, – заметил Релус.

– Мы думали о том, чтобы помочь ему, – сказала Челия.

Аган Хан сложил ладони на луке седла и, нахмурившись, посмотрел на Джованни.

– Я давно убедился, что солдат лучше всего усваивает урок с натертыми ногами.

Челия просияла:

– Отличная пословица! Нужно ее запомнить, братец.

Джованни выглядел таким несчастным, что я больше не мог продолжать этот фарс и расхохотался.

– Не будь таким печальным, дружище. Конечно, я отвезу тебя домой. Мы не бросим тебя здесь в одиночестве. Пенек выдержит нас двоих.

– Ты один едва на нем помещаешься, – возразила Челия. – Джованни поедет со мной. – Она хлопнула себя по бедрам. – Я посажу его спереди. Прямо сюда.

Джованни побагровел, чего она, без сомнения, и добивалась, а Полонос, Релус и Аган Хан расхохотались над его смущением.

– Не волнуйся, Джо, мы что-нибудь придумаем. – Челия спешилась. – А пока давайте перекусим.

Выдохшийся Джованни с облегчением плюхнулся в траву, а мы все спешились вслед за Челией.

Пока готовились к обеду, я заметил, как пальцы Джованни почти неосознанно тянутся к лежащей рядом на траве книге. Эта книга, без сомнения, отвлекла его от привязывания лошадей – и теперь снова манила к себе. Таков был Джованни. Светило солнце, пчелы весело гудели в одуванчиках – а он думал лишь о своей книге. Он всегда был таким – и всегда нравился мне. Маэстро в университете уважали его. Он был совсем не похож на Пьеро и Чьерко – нобили ансенс, которых больше интересовали битвы, воинское дело и стародавние времена, когда их предки махали мечами и устраивали кровавые бойни по всему полуострову. Джованни был спокойнее, хотя и бледнее большинства из нас, потому что редко выходил на улицу. Даже сейчас его нос и щеки покраснели на солнце. Ему требовался головной убор.

– И что же это за книга, принесшая тебе столько неприятностей? – спросила Челия.

– Авиниксиус. Его «Наблюдения». На старом амонском.

– Ненавижу читать на амонском. Это очень трудно.

– Я рано его выучил, поэтому мне проще.

– Ты выучил его в три года. Это противоестественно.

– И что наблюдал Авиниксиус? – спросил я.

– Пока не знаю, – вздохнул Джованни. – Я сел читать, потом Пьеро запел, а потом они с Чьерко взялись бороться, как обычно, а потом лошади разбежались и… – Он пожал плечами.

Мы разложили хлеб, тонко нарезанную монталло и сыры, Аган Хан достал бутылку вина, и все приступили к трапезе под абрикосовым деревом, чьи розовые цветы источали такую сладость, что казалось, в теплом воздухе вокруг нас струится сироп. Мы передавали бутылку друг другу, как принято у друзей, и на время все наше внимание заняла трапеза.

Потом, в качестве испытания, Аган Хан пристроил яблоки на пики Полоноса и Релуса, а мы с Челией по очереди упражнялись с его арбалетом, пытаясь сбить качающиеся плоды с их насестов. Джованни уселся под абрикосом и погрузился в труды Авиниксиуса, время от времени изрекая что-нибудь вроде:

– Вы знали, что он не должен был стать императором? Просто все его кузены умерли, поев испорченных моллюсков.

– Прямо-таки все? – Челия фыркнула. – Все разом? За одним столом? Ужасная трагедия.

– Он их не отравлял, – хмуро возразил Джованни.

– Конечно, не отравлял. – Челия прицелилась, выстрелила и мрачно изучила результат. – Вери э веро, Аган Хан дал мне яблоко меньше, чем брату.

Аган Хан усмехнулся:

– Они одинаковые, сиа. Вам не хватает терпения.

Яблоки дрожали на ветру, дразня нас. Я прицелился и тоже промазал, однако Ленивка помчалась за моей стрелой, умудрилась вытащить ее из земли и гордо принесла назад.

– Нечестно, что она тебе помогает, – возмутилась Челия. – По правилам игры ты сам должен бегать за стрелами.

– Ты просто ревнуешь, потому что Ленивка любит меня больше.

Челия скорчила раздраженную гримасу:

– Нет, я всего лишь считаю это противоестественным.

– Читать на амонском противоестественно. Иметь любящих друзей противоестественно. Естественно, ты ревнуешь.

– Никого не должны любить настолько сильно, чтобы ему не нужно было выполнять простую работу и разыскивать собственные стрелы.

– Как вы этому научили собаку? – спросил Полонос.

– Она сама так захотела. – Я ухмыльнулся Челии. – Естественно, потому, что любит меня.

– Фескато! – Челия мазнула тремя пальцами по щеке в мою сторону. – Из твоего рта вылетают фекалии. Одни лишь фекалии.

– Ревность тебе не к лицу, сестра.

В качестве награды я кинул Ленивке кусочек яблока. Та прыгнула за ним, изящно извернувшись, щелкнула челюстями и приземлилась.

– И она ест яблоки! – воскликнула Челия. – Думаю, это ненастоящая собака.

– Ей нравятся яблоки.

– Она должна есть мясо.

– Но ей нравятся яблоки, – возразил я, садясь на корточки и почесывая Ленивку за ушами. Она перекатилась на спину и подставила мне живот. – Не так ли, девочка? Ты обожаешь яблоки, верно?

Ленивка высунула язык и ухмыльнулась мне, счастливо поеживаясь, задрав лапы.

Челия плюхнулась на траву рядом с нами.

– Ты выбрал наряд для великого события?

Я непонимающе посмотрел на нее.

– Твой день имени? Совершеннолетие? Превращение в мужчину? Провозглашение наследником твоего отца?

– А-а… Это.

Челия закатила глаза.

– Скоро тебе вручат штандарт величайшего номо банка мерканта в свете Амо – и все, что ты можешь сказать: «А-а, это», – словно тебя ждет проклятие фаты. – Она покачала головой. – Ты такой один, Давико. Другого нет.

На самом деле я не обрадовался напоминанию. Я так наслаждался прогулкой, наслаждался солнечным светом и обществом Ленивки, Челии и Джованни, что совсем забыл про свое совершеннолетие. А теперь разом вспомнил, и оно замаячило на горизонте, подобно черной буре, вселяя в меня смутный страх.

– В чем дело, Давико?

Полонос и Релус присоединились к нам, расслабленно скрестили ноги на траве. Релус сорвал яркий одуванчик и стал безмятежно жевать его.

Я покачал головой:

– Ни в чем. Вы не поймете.

– А ты дай нам шанс.

– У него нет наряда для дня имени, – сообщила Челия. – Бедное дитя.

– Дело не в этом, – начал возражать я, однако Полонос и Релус уже хохотали, что заставило Джованни поднять глаза, встать и подойти к нам.

– Что случилось?

– День имени Давико. Он до сих пор не выбрал себе наряд.

– Авиниксиус в день имени надел доспехи.

– Без сомнения, чтобы защититься от уцелевших кузенов.

– Вам тоже следует надеть доспехи, – сказал Полонос. – Они понадобятся, чтобы защититься от всех сиалин, что придут в гости.

– Вам нужно бежать, – посоветовал Релус. – Если сиана Ашья схватит вас, вы никогда не вырветесь из ее рук. Она укутает вас в шелка и драгоценности, сделает похожим на детскую куклу.

Челия раздраженно посмотрела на них:

– От вас никакой помощи.

– Помощи? – Релус ошеломленно повернулся к Полоносу. – От нас требовалось это? Помощь?

– Только не от меня, – возразил Полонос. – Я надеялся усугубить ситуацию.

– Как и я! – Солдаты ухмыльнулись друг другу. – Должно быть, мы братья! – воскликнули они и расхохотались.

Челия мазнула двумя пальцами по глазу в их сторону.

– Сфай, ну и парочка. Если бы человек тонул, вы бы плясали на его голове.

– Только если бы вода была глубокой, – ответил Релус.

– Люблю смотреть, как захлебываются люди, – согласился Полонос.

Аган Хан присоединился к нам и тоже сел на траву, скрестив ноги.

– По какому поводу веселье?

– Давико скоро станет мужчиной, – ответил Полонос, срывая очередной одуванчик. – Он в ужасе. Все прекрасные девицы всей Сотни имен накинутся на него, и придется выбирать. Сиалины выстроятся до края Лазури, до самого горизонта и даже дальше. Короли и принцы будут трястись от страха, что он лишит их кредита. Все склонятся перед ним. И потому он сидит такой несчастный. – Солдат подмигнул Челии. – Бедное дитя.

К моему изумлению, Аган Хан не стал смеяться. Вместо этого он нахмурился. Его лоб пошел морщинами.

– Это ноша, – сказал он.

Полонос и Релус заржали, но Аган Хан усмирил их взглядом.

– Обязанности реальны. Ноша ответственности нелегка. Вам хватает проницательности увидеть ее, Давико. Вы не похожи на детей старых нобили, которые расхаживают, как павлины, в уверенности, что просто заслужили свое богатство, точно так же, как воображают, будто покорность рабов и слуг принадлежит им по праву. Мы все их знаем – тех, кто проводит дни, бахвалясь древней славой своего имени, распутничая в квартале стеклянных окон, гоняясь за наложницами, которых тренирует сиа Аллецция, напиваясь на Куадраццо-Амо и вызывая на дуэль всякого, кто на них взглянет. – Он поморщился. – Они думают, что благородны, потому что у них древнее имя, но это не так.

Я смущенно покосился на Джованни, гадая, не обидится ли тот, ведь он был таким же нобили, как и Пьеро с Чьерко, но Джованни внимательно слушал и кивал. Аган Хан продолжил:

– Унаследовать великое имя, великую семью, великую историю – немалое дело. Я видел кое-что, когда служил стражником в Зуроме. Видел, как ведут себя дети султана, и поклялся, что не стану служить этим тварям. И то, что вы всерьез размышляете об обязанностях, которые вас ждут, делает вам честь. Однако это вовсе не преисподняя, которую вы вообразили, Давико. У вас есть семья и друзья, которые вас любят. – Он указал на Челию и Джованни. – Есть люди, знающие вас с детства. – Указал на Полоноса и Релуса. – Мне не стыдно служить вашей семье. Для меня это честь. Для Полоноса и Релуса это честь. Мы можем дразнить вас, можем толкать, но главное в том, что для нас честь служить вам, потому что вы не пятнаете нашу честь. В этом ваша сила, Давико. И потому радуйтесь жизни в хорошей компании, среди хороших друзей, и пожалейте созданий вроде падших нобили, которые живут лишь ради того, чтобы считать акты возмездия, и производят на свет детей, отравленных так же необратимо, как и они сами. – Он хлопнул меня по колену. – В любом случае вы рождены для этой жизни. Это ваша судьба. И, несмотря на тяжелое бремя, не забывайте наслаждаться ее плодами. Вы серьезная душа, это верно. Вы всегда были таким, но это не все, что есть в жизни. Если будете практиковаться в радости так же, как практикуетесь в печали, сможете стать более счастливым наследником.

– Уверена, Ашья что-нибудь для тебя подобрала, – утешающе сказала Челия. – У нее безупречный вкус.

– Она уже дважды сняла с меня мерки, – мрачно проговорил я, думая о наложнице отца и о том, как она, склонив голову, разглядывала меня, словно говяжью тушу, которую намеревалась разделать и подать на стол в день имени.

– Ты будешь неотразим, и все девчонки в тебя влюбятся, – поддразнила Челия.

– Она оденет меня, как манекен, а ее портной воткнет в меня булавки.

– Чи. Я помогу тебе, Давико. Встану рядом и буду охранять. Как Полонос и Релус защищают твое тело от мечей, так и я защищу его от портновских булавок.

Я рассмеялся.

– Обещаешь?

– Обещаю, что не позволю портному тебя колоть, а когда Ашья закончит работу, ты будешь выглядеть столь сногсшибательно, что любая сиалина упадет в обморок при виде твоей прекрасной фигуры.

– Все равно Давико не знает, что делать с сиалинами, – сказал Полонос. – Он будет похож на пирог из тех, что Этруаль ставит в витрину. На вид эти пироги очень красивые, но сделаны из бумаги и покрыты цветным сахаром.

– Я не дурак, – возразил я, нахмурившись. – Я знаю, что делать с девушками.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Полонос. – В вашем возрасте мальчишка может разве что несколько секунд подергаться, точно кролик.

– Ты переоцениваешь его выдержку, – сказал Релус. – Взгляни, как он краснеет!

К моему смущению, Челия тоже смеялась.

– Тебе известно, что твой отец держит в библиотеке книги с крайне непристойными картинками?

– Правда? – встрепенулся Джованни. – Они старые?

– Ну и вопрос! Старые ли они? Ты ничуть не лучше Давико. Следовало спросить, предосудительные ли они.

Я покраснел при воспоминании об этих книгах, о лобках и фаллосах, грудях, о девушках на четвереньках перед варварского облика мужчинами. Эти образы нахлынули с такой силой, что я ощутил неконтролируемый трепет в паху. Разумеется, Челия приняла мой стыдливый румянец за признак невинности.

– Это правда! – сказала она. – Прямо под бюстом твоего деда. У всех на виду! Тебе бы на них посмотреть! Мужчины и женщины, сплетенные друг с другом. Женщины и кальмары. Женщины и минотавры. Мужчины и демоницы… Ай! Столько секса! Столько непристойности!

– Хватит, Челия, вы его сломаете, – вмешался Аган Хан, но Челия лишь рассмеялась.

– О Давико, все прекрасные сиалины будут рядом с тобой и с твоим прелестным румянцем! Тебе столько предстоит узнать теперь, когда ты станешь мужчиной! Изучи эти книги, иначе отправишься в битву совершенно неподготовленным!

С этими словами она вскочила и унеслась прочь, смеясь.

И к моему отчаянию, Ленивка последовала за ней.

ВЕСУНСКАЯ ПЕСНЯ

О, наволанцы любят золото,

В драконьих логовах таят,

Лишь нависоли в их умах, мечтах

и банковских счетах,

Но срежь кошель – а там змея!

Ай! Наволанцы любят золото.

О, торре-амонцы! Те любят женщин,

Их одевают в тонкие шелка,

Пусть в волосах алмаз сверкает ярче глаз,

А кожу гладит смелая рука.

Ай, торре-амонские женщины!

О, боррагезцы! Эти любят кровь,

Пьют кубками из черепа врага.

В Борраге сыты кошки, лакают понемножку

Из мисок кровь, что вместо молока.

Там жизнь красна, там красное вино,

и Джеваццоа улицы красны.

Ай! Ай! Все боррагезцы любят кровь!

О, люди из Парди – те любят сыр,

А дамы из Мераи – свой нефрит,

А Треппо сыновья – свою обувку,

А дочери Корреджи – свою спесь,

Мужи Ромильи – стрелы и свой лук,

Ай, ай, они как чудища в лесах.

Но хоть все земли обойди, мой друг,

Прекраснее детей Весуны нет,

Что бороздят прозрачную Лазурь,

Качаются Урулы на груди

И поклоняются ее красе –

Нет, никого прекрасней не найдешь.

Нет никого прекраснее. Ай! Ай!

Ревниво наволанец прячет золото,

А боррагезец кровью бредит смолоду,

Но нет людей прекрасней, чем весунцы,

Чьи ветер ловят свежий корабли,

Плывя за горизонт, за край земли.

Ай! Ай! Ай! Ай!

Земли за край!

Глава 13

Как и предсказывала Челия, у Ашьи, наложницы отца, были весьма конкретные мысли насчет моего образа. Я должен был выглядеть царственно, но не пафосно. Богато, но не пошло. Изысканно, но не тщеславно. Однако в первую очередь (к моей тревоге и веселью Челии) я должен был выглядеть достойным претендентом. Приняв имя, я официально стану наследником отца. Наследником его состояния. Его власти. И Ашья твердо намеревалась позаботиться о том, чтобы в глазах патро каждого архиномо я выглядел обстоятельно, а в глазах каждой матры – романтично.

А потому по мере приближения торжества Ашья все чаще кружила вокруг меня. Она приводила портных и выбирала наряды для грядущих мероприятий, и ее сверкающие глаза постоянно высматривали недочеты. Когда я пожаловался, что вышивка на воротнике натирает, Ашья шлепнула меня по ладони, предостерегающе цокая языком, как было принято на ее родине.

– Так и есть, – сказала она. – Вы будете терпеть. Ваша одежда не для комфорта. Это статус.

В тот день все окна были распахнуты настежь, потому что весна подходила к концу и стояла теплая погода. Ветерок с моря и реки дразнил и соблазнял, касался кожи, заставляя желать облегчения, но не приносил его. Вскоре наступит лето, которого так страшится Челия, – зной укутает город плотным, неподвижным одеялом.

– Где Челия? – спросил я, когда хмурая Ашья, ухватившись за высокий вышитый воротник моего камзола, заставляла меня поворачиваться то вправо, то влево.

– На уроках. – Ашья указала на мои рукава портному и неодобрительно щелкнула языком. – Слишком длинные. Он не какой-то веланский актер. Подшейте их.

– Да, госпожа, – ответил портной.

На щеках Ашьи выделялись рабские шрамы, по три пореза на каждой, как было принято в Наволе. Она попала в наш дом, когда ей было четырнадцать: отец купил ее в качестве наложницы, чтобы согревала постель после смерти моей матери. Хотя Ашью пометили еще в юности, шрамы были отчетливо видны даже по прошествии стольких лет. Она умрет с этими знаками на щеках, сколько бы ни прожила.

Тем не менее Ашья управляла нашим хозяйством с властностью истинной аристократки, которой была когда-то в своей далекой стране.

– И я хочу, чтобы его туфли соответствовали наряду, – сказала она.

– Разумеется. Я могу нашить бриллианты…

– Чи. – Она вновь щелкнула языком. – Только не на туфлях. Регулаи богаты, а не глупы, маэстро.

– Разумеется, сиана. Приношу извинения.

– Что за уроки у Челии? – спросил я. – Она обещала быть здесь.

– У нее есть свои обязанности, – ответила Ашья, продолжая возиться с покроем моего камзола. – Это вас не касается.

У меня создалось впечатление, что, пока меня ощупывали, тыкали пальцами и кололи портновскими булавками, Челия развлекалась.

– Но она сказала, что будет здесь и выскажет свое мнение.

– Мнение этой девочки не должно вас волновать. Теперь вы будете встречаться с архиномо.

– Архиномо и их дочерьми, – кисло сказал я.

– Прекрасными дочерьми, – уточнила Ашья, вместе с портным подрубая мне рукава. – Стойте смирно, иначе вас уколют.

Я покорился, но был расстроен. Челия делала подобные мероприятия терпимыми. Она хотя бы оживляла их остроумными замечаниями. Сейчас она бы дразнила меня, обещая, что дочери архиномо станут падать в обморок при виде моих длинных рукавов, или утверждая, что моя шея, растянутая высоким царапающимся воротником, похожа на цыплячью. Что угодно, лишь бы развеять скуку. А вместо этого она сбежала, оставив меня на растерзание Ашье.

Ашья обошла меня кругом. Подергала длинный камзол.

– Да. Так лучше. – Она потрогала ткань. – Но я не уверена насчет цвета. Кремовый…

– Это отменный ксимский шелк! – возразил маэстро. – Он лучше, чем производят наши собственные мануфактуры. Предназначался для королевских лиц и был вывезен контрабандистами с большим риском. Мы не можем изготовить ничего подобного даже здесь, в Наволе.

– Да, мы с вами знаем, что это лучший шелк, но наволанцы… – Она нахмурилась. – Они любят яркие цвета.

– Будь Челия здесь, она бы вам сказала, – вспылил я. – Она мыслит как истинная наволанка.

Ашья прищурилась, оценивая мой выпад:

– Однако вы тоже истинный наволанец, но помощи от вас никакой.

Она встала рядом с портным и мрачно оглядела меня, размышляя.

– Думаю, нам будет достаточно Мерио. Давико, сходите и покажите ему цвет. Быстро. – Она хлопнула в ладоши, словно я был слугой. – Быстро, молодой Бык. У нас мало времени. Маэстро должен сшить камзол и доделать вышивку, а он не сможет заняться этим, пока камзол на вас.

Надувшись, я вышел из апартаментов Ашьи и спустился по лестнице. Миновал длинный приемный зал, где мы проводили семейные торжества в окружении образов старых богов, и из тени колонн ступил на садовый куадра.

Здесь, на одной из стен, отец приказал поместить фреску в память о моей матери. Она была в образе Эростейи, спавшей рядом с каменным медведем в высоких горах, в то время как другие животные выглядывали из зарослей, чтобы полюбоваться ее красотой и защитить ее. Эта картина была сильнее моих воспоминаний о женщине, с которой у меня ассоциировались запахи кардамона и меда, мягкость прикосновений к моей щеке. Глядя на фреску, я ощутил подкрадывающийся стыд за то, что назвал Ашью не наволанкой. Я знал, что эти слова причинят ей боль, и не ошибся. Нужно будет извиниться. Ашья желала мне добра и любила моего отца. На свой лад она хотела для меня самого лучшего. Но все же она была чужой, и мне не нравилось, что она ведет себя будто моя настоящая мать. Хотя ин веритас[37] другой матери у меня не было.

Я прошел через сад, размышляя о неприятных извинениях.

Сквозь шеренгу арок мне следовало пройти в наш куадра премиа, но вместо того, чтобы направиться в кабинеты банка, где стрекотали счеты, я остановился. Меня манила лестница, ведущая на верхние галереи. Там располагались мои комнаты.

Челия играла в «лягушку и лисицу».

Почему не я?

Прежде чем эта мысль оформилась, появилась Ленивка, которая шаловливо посмотрела на меня, виляя хвостом.

Свобода звала.

Последовать ли мне приказу Ашьи?

Или украсть свою свободу?

В мгновение ока мы взлетели по лестнице, пронеслись по галерее, выходившей во двор, и вот я уже у себя, скидываю тонкие шелка и натягиваю бриджи и льняную рубашку.

– Нужно торопиться, – сказал я Ленивке, вилявшей хвостом от радости. – Мы же не хотим, чтобы Ашья нас поймала.

Я сунул кинжал в наручные ножны, как учил Каззетта, и мы вновь спустились по лестнице, тихие, словно воры в квартале Сангро, принюхиваясь, чтобы не пропустить малейшее облачко духов Ашьи, прислушиваясь, чтобы различить шелест ее мягких туфель по камню.

Полонос сидел у ворот и подбрасывал в воздух кинжал. Заметив нас, с настороженным видом крадущихся вокруг фонтана Урулы, он разгадал наши намерения. Мгновенно вскочил, спрятав кинжал, и зашагал рядом.

– Больше никаких портных и шелков сегодня?

– Мы уходим из этого похожего на гробницу палаццо, уходим как можно дальше от Ашьи, – ответил я. – Не желаешь стакан холодного вина?

– Ла сиана рассердится.

– Она правит моим отцом, а не мной.

Полонос фыркнул, но не стал препятствовать нашему уходу из палаццо.

На самом деле, несмотря на браваду, мне было стыдно за свой побег. Теперь придется извиняться еще и за это. Ашья попала в наш палаццо в цепях, и не ее вина, что она была чужестранкой и иногда вела себя необычно. На самом деле, несмотря на иноземное происхождение, она мастерски разбиралась в политике и обычаях послов и архиномо, с которыми мой отец сидел за доской. Она наполнила наш дом интеллектом, культурой и изяществом. Немногие в Наволе могли сравниться с ней, несмотря на ее тройные метки. Однако сегодня по какой-то причине я не мог ее вынести. Кроме того, меня бесило, что Челия наслаждалась свободой, в то время как я был обречен на колкие воротнички и цокающий язык Ашьи.

– Ты видел, куда пошла Челия? – спросил я Полоноса.

Он поднял брови:

– Сказала, что идет за покупками. За тем шоколадом Этруаля. Ее сопровождала служанка Серафина.

– Когда она ушла?

– Быть может, полсвечи, полклепсидры назад.

– Отлично.

Я направился к улицам, где продавали модные товары и где торговал Этруаль.

Вскоре нас окружили конфеты, шоколад, цветы и любовные побрякушки – и мы увидели, как Челия покидает лавку Этруаля, а за ней следует Серафина.

Я уже собирался окликнуть Челию, но тут она вручила все свои покупки Серафине – просто впихнула коробочки и бумажные свертки с золотым гербом Этруаля в руки служанки – и зашагала прочь по улице.

Как это понимать?

Челия шла быстро и целеустремленно, пробиралась по узким переулкам, проскальзывала между дамами и кавалерами, между торговцами и служанками. Один раз оглянулась, но по счастливому стечению обстоятельств я это предвидел и успел затащить Полоноса за огромный куст красных ромашек.

Мгновение Челия обшаривала глазами улицу, и у меня возникло странное чувство, будто мы все-таки замечены, но затем, взмахнув зеленым подолом, она свернула в очередной переулок. Немного выждав, я последовал за ней. Этот переулок был почти пуст, и нам пришлось отстать сильнее, чем мне того хотелось, и, лишь когда Челия скрылась за очередным углом, я метнулся вдогонку, надеясь увидеть ее прежде, чем свернет опять.

Не сомневаюсь, что мы представляли собой абсурдное зрелище – я, Ленивка и Полонос. Ленивка наслаждалась игрой, забегая вперед, словно выслеживала кролика; Полонос никуда не спешил, ворча, что слишком жарко для детских забав; и между ними я, пытавшийся казаться лидером, которого не уважали ни Полонос, ни Ленивка.

Собака промчалась вперед, высунув язык, потом вернулась, потом снова понеслась вперед, и я не сомневался, что она вылетит к Челии и выдаст нас. Полонос тоскливо изучал прохладные таверны с подносами сыра из Парди, бочками вина, хрустящим хлебом и летними соленьями: спаржей, луком и стручковой фасолью.

Ленивка снова вырвалась вперед. Я едва сдержался, чтобы не окликнуть ее и тем самым не закончить игру, но в последний момент, словно поняв мое желание, она остановилась у поворота, нетерпеливо дожидаясь нас.

– Велочити![38] – призвал я Полоноса. – Велочити! Мы ее потеряем.

– Велочими[39] велочими, – пробормотал Полонос. – Я думал, мы идем выпить.

– Скоро выпьем, но сперва я хочу выяснить, куда направляется Челия.

– Вам не приходило в голову, что, быть может, стоит оставить сиалине ее секреты? – спросил Полонос, утирая пот со лба, когда мы заглянули за очередной угол.

– Что ты об этом знаешь?

– Я знаю, что женщина, которая не хочет, чтобы за ней шли, не хочет, чтобы за ней шли. – Он поскреб щетину. – А еще знаю: когда мужчина следит за женщиной, результат может ему не понравиться.

– Я не мужчина, я ее брат!

Полонос фыркнул. Я одарил его мрачным взглядом.

– Ты понял, что я имею в виду.

Мы добрались до изгиба аллеи как раз вовремя, чтобы заметить Челию, которая снова свернула. Это было странно, потому что она направлялась не в квартал, славившийся цветами и безделушками, и не к художественным мастерским, и не к магазинам портных и модниц. Это был Шерстяной квартал, где велась торговля. Именно здесь давным-давно работали станки торговцев тканью. Оборот рос, и станки переместились в более крупные магазины, со складами ближе к реке, а освободившееся место заняли торговцы льном, шелком и обработанной шерстью. Здесь под стрекот ткацких станков родился мой прадед – и здесь он построил нашу торговую империю.

Сегодня оживленная улица шумела голосами. Она была заставлена длинными столами и скамьями, за которыми велись переговоры. Скривери писали контракты. Нотари принимали залоги и ставили печати. Торговцы уводили клиентов друг у друга, сбивали цену, а потом выступали в качестве свидетелей покупки, против которой яростно сражались всего несколько мгновений назад. Между столами сновали буфетчики и служанки, разнося чай и сыры, традиционные для переговоров за доской, и вино, когда договоренность была достигнута.

Я хорошо знал это место. Мерио много раз приводил меня сюда, чтобы я понял корни своей семьи. Здесь мы начинали, в этих тесных кварталах жили поколения нашего семейства, прежде чем Дейамо вознес нас ввысь.

«Никогда об этом не забывайте, – сказал Мерио однажды, когда мы сидели, потягивая сладкий чай, поедая горький сыр и встречая купца за купцом. – Листья великого дуба Банка Регулаи покрыты золотом королей и принцев, однако сюда уходят наши корни, и потому мы держимся, когда великие бури сотрясают королевства».

Здесь мы выдавали аккредитивы, здесь наши нумерари заключали договоры на отправку наличных в далекие города вроде Вустхольта и Биса, и на ту сторону Лазури, в сияющий город Ваз, и даже в далекий Ксим. Отсюда торговец мог послать тюки шерсти или мешки чая на другой край света, а на той стороне, сбыв товар, зарегистрировать продажу в местной ветви Банка Регулаи и вернуться домой с печатью ветви нашего банка на кусочке пергамента, чтобы получить плату в Наволе, без необходимости везти золото самому. Здесь он мог застраховать перевозку, защитив себя от морских бурь и разбойников, а иногда и от изменения цены своего драгоценного груза.

Мы протискивались между заполненными столами, пытаясь не упустить из вида Челию. Повсюду вокруг шла торговля, заключались сделки. Литиджи лихорадочно составляли документы. Дамы легкого поведения, разбирающиеся в контрактах не хуже мужчин, которых ублажали, потягивали чай, внимательно следя блестящими глазами, готовые помочь торговцу отпраздновать удачную сделку. Холодные вина из глубоких подвалов выносили на свет и откупоривали. Друзья и враги общались друг с другом. Это было бьющееся сердце наволанского банка мерканта, но Челии нечего было тут делать. Едва ли она могла навещать здесь друга.

А кроме того, она слишком таилась.

Внезапно Челия свернула к таверне, нырнула в низкий дверной проем. Мы кинулись за ней и заглянули в открытые окна, попытались разглядеть что-то в полумраке, не выдав себя. Безуспешно.

– Я иду внутрь.

Полонос пожал плечами, словно говоря: «Сам знаешь, что случилось с мальчиком, который подглядывал в замочную скважину», – однако не стал меня останавливать, и я шагнул через порог. Таверна была маленькой, все столики заняты писцами и законниками, вооруженными перьями, чернильницами и печатями. Однако Челии здесь не было – она не заключала сделку и не забирала контракт. Пригнувшись, я прошел через низкую дверь во вторую комнату, но там ее тоже не оказалось.

Сзади ко мне подошел принчи ди таверна[40].

– Хочешь поесть или сесть за доску?

– Вы видели девушку, которая вошла сюда?

Он поморщился и кивнул в сторону кухни.

– Она готовит? – озадаченно спросил я.

– Она выходит.

Я направился к кухне, но он поднял руку.

– Если хочешь выйти, нужно заплатить.

– А она платила?

Он кивнул:

– Все платят.

Еще более озадаченный, я достал нитку наличных, развязал и протянул ему куаттопеццо. Он мотнул головой в сторону кухни:

– Ладно, иди.

Я пробрался через кухню. Там ревел огонь, кричали повара; меня накрыла волна запахов, ругани и пара. Поросята вращались на вертелах. Ножи рубили мясо и овощи. Горячие чаи, завернутые в муслин сыры, принесенные из подвальной прохлады, – но ни следа Челии. Я вышел через заднюю дверь и оказался в зловонном узком переулке, где двое мужчин ощипывали кур над кровавой сточной канавой.

Никаких признаков Челии.

– Ищете сиалину? – Один из мужчин фыркнул.

– Вы ее видели?

– Та еще штучка. Такое зрелище кого хочешь взбодрит.

Полонос и Ленивка присоединились ко мне.

– Ну что? – спросил Полонос.

– Она пошла туда. – Мужчина с ухмылкой подмигнул и показал пальцем.

Мы поспешили в указанном направлении, но почти сразу оказались на развилке: три ужасно тесные аллеи шли в разные стороны под разными углами. Я посмотрел на Ленивку.

– Где Челия?

Собака склонила голову набок.

– Она не выследит ее без запаха, – заметил Полонос.

– Ты не знаешь Ленивку. – Я присел перед ней, обхватил ее морду ладонями, потер уши. – Челия? Ты можешь ее найти? Челию?

Ленивка моргнула и вопросительно сморщила лоб.

– Челия, – повторил я. – Ищи.

Ленивка посмотрела по сторонам, потом вновь на меня, затем поднялась и принялась ходить кругами, принюхиваясь. Мгновение спустя она припустила по одной из аллей.

Полонос хмыкнул:

– Это противоестественно.

– Это очень умная собака.

К моему разочарованию, Ленивка потеряла след, когда мы выбрались на Виа-Амолюче, с тенистыми портиками и многолюдную; облака мелкой пыли и затоптанного конского навоза висели в горячем воздухе. Это была одна из главных улиц, которой вовсю пользовалось жители, направлявшиеся в центр города на Куадраццо-Амо либо к городским воротам. Озадаченная Ленивка вертелась между телегами, конями и людьми, кружа и вынюхивая. Она виновато посмотрела на меня.

– Твой вины тут нет, – утешил я ее, почесав за ушами, и оглядел оживленную улицу.

Челия хотела избавиться от преследователей, и ей это удалось.

Тут мне в голову пришло новое подозрение, и я умолк.

Улица, на краю которой мы стояли, вела не только к магазинам, но и к жилым домам. С растущей уверенностью я жестом велел Полоносу следовать за мной и, каким бы неподобающим это ни было, пустился бегом, на ту сторону и в направлении квартала Марко. Не самый дорогой из кварталов, но красивый, с цветущими деревьями на улицах и ползучими лианами на стенах. Челия отправилась не за покупками и не с намерением поесть. Она миновала слишком много подобных заведений. Нет, она решила навестить кого-то, кто живет в этом наволанском квартале.

Я прошел между обнесенными стенами садами двух палаццо и оказался на другой улице. Дома здесь были больше, стены выше – и я увидел Челию: она проскальзывала в ворота, рядом с которыми стоял стражник.

Стражник захлопнул ворота. Челия исчезла.

Но мне не нужно было следовать за ней. Я знал этот дом.

Каждый в Наволе знал его.

Глава 14

Все в Наволе говорили, что сиа Аллецция ди Виолеттанотте – красавица, но это было все равно что назвать Лазурь необъятной, а наволанцев коварными. Я видел ее дважды – и оба раза испытал потрясение. Один раз я был с друзьями Пьеро и Чьерко, и они показали мне ее.

Она сидела за столиком перед таверной, славившейся своими горькими настойками. В этом заведении использовали не длинные столы со скамьями, а маленькие столики, создававшие интимную обстановку. На сиа Аллецции было зеленое платье с белым кружевом, обнажавшее значительную часть груди. Ее глаза были подведены, губы накрашены, а шелковистые черные волосы уложены в сложнейшую прическу из кос и завитков – должно быть, служанки трудились над ней несколько часов. Сиа Аллецция напоминала портрет кисти Арраньяло, неземной и завораживающий, словно фата, вот только она была живая и досягаемая. Создание из легенд, сидевшее перед нами и потягивавшее красную настойку, в то время как мужчина напротив – архиномо нобили ансенс, судя по расшитым брюкам и камзолу, – лез вон из кожи, отчаянно желая, чтобы она обратила к нему свой драгоценный взгляд.

Аллецция ди Виолеттанотте.

Куртизанка, шептались Пьеро и Чьерко. Куртизанка, у которой четверо мужчин, и каждый содержит для нее палаццо, чтобы она могла навестить его, когда ей удобно. Женщина столь соблазнительная, что эти мужчины согласны делить ее очарование и внимание, поскольку без них погибли бы. Говорили, что сиа Аллецция погубила архиномо Талья, заставив патро, брошенного ею из-за вспышек ревности, потратить все деньги в попытках вернуть ее.

Аллецция ди Виолеттанотте.

Ай! Один вид ворот ее особняка пробудил во мне страсть. Полонос, судя по выражению его лица, тоже узнал эти ворота.

Что Челия делает в палаццо этой женщины? Что могло этой женщине понадобиться от Челии?

Пьеро говорил, что сиа Аллецция иногда устраивает вечеринки для мужчин, к которым благосклонна, подбирает им пары из юных вианомо, девушек, которым нравились игры обольщения, дочерей изготовителей матрасов, ткачей и свечных дел мастеров, которых приводили к ней матери и отцы, желавшие употребить сокровище между бедрами своих дочерей, чтобы соблазнять, ублажать и в конечном итоге подняться в наволанском обществе.

Пьеро и Чьерко рассказывали истории об этих девушках. Пьеро утверждал, что купил ночь с одной из них, но, вместо того чтобы превозносить девицу, превозносил Аллеццию, которая столь хорошо ее обучила.

«Ай, Давико. – Тут он ударился в лирику. – Что она творила своими пальчиками! Своим язычком! Она была фатой спальни. Древний Калиба не мог требовать большего от собственных служанок. Ай. – Пьеро мечтательно вздохнул. – Каждый мужчина должен провести ночь в объятиях девушки, обучавшейся у сиа Аллецции».

Я посмотрел через кованые ворота на лежавшие за ними фонтаны и деревья, но Челию не увидел. Стражник в свою очередь разглядывал нас с Полоносом.

– Если у вас нет тут дела… – Он дернул головой. – Проваливайте.

Полонос потянул меня за рукав:

– Нам лучше уйти.

– Что за дело может быть здесь у Челии?

– Вам известно, какими делами здесь занимаются, – ответил Полонос, волоча меня прочь.

– Но как она могла?!

Быть может, она прямо сейчас разгуливает по садам Аллецции, соблазнительно задрапированная, одна из ее нимф? Пьеро описывал, каково это – побывать внутри. Искрящаяся компания девушек, фат удовольствия. Неужели Челия одна из них? Неужели она уже расположилась между бедер какого-то развратного архиномо?

Я уходил, пытаясь отогнать образы, наводнившие мое сознание: сбивающие с толку, возбуждающие, отталкивающие, интригующие. Вот Челия в роли фаты Калибы, облаченная в прозрачные шелка. Вот Челия позволяет платью соскользнуть к ее ногам. Вот сиа Аллецция во всей ее красе вместе с Челией. Их тела переплетены, как на рисунках, которые я видел в отцовской библиотеке…

Долгое время я брел наугад, сопровождаемый Полоносом и Ленивкой, в моем разуме кружились видения, которые я пытался заглушить, вопросы, которые не мог отторгнуть.

– Хотите, чтобы я проследил за ней? – прервал мои мысли Полонос. – В следующий раз, когда она уйдет? Я могу проверить, встречается ли она с… – Он умолк.

Мужчинами.

Это слово он не осмелился произнести. Проверить, встречается ли она с мужчинами. Ходит ли по тавернам и сидит ли на коленях у архиномо с похотливыми сердцами. У юных расточительных нобили или старых, морщинистых, толстых мерканта. Узнать, взялась ли она за ремесло Аллецции. Порочит ли Регулаи распутными выходками. Вот что хотел сказать Полонос, но не сказал.

– Нет. – Я покачал головой. – Не знаю…

Я сомневался, что Челия делает… то, что делает, публично. Очень уж старалась она сохранить в тайне свой визит к сиа Аллецции. Но у меня было дурное предчувствие. Визит Челии в дом столь известной женщины – причем такой скрытный – не предвещал ничего хорошего.

– Быть может, она просто встречается… – Полонос умолк, потому что в доме сиа Аллецции все встречи подразумевали плотское взаимодействие.

Если только…

У Аллецции есть влияние во многих сферах. Многие архиномо ищут удовольствий у нее и ее нимф. К ней приходят друзья и враги. И если у Челии имеются секреты…

Мне на ум пришел Каззетта, неприятный, шепчущий, подозревающий всех, у кого есть секреты, задающий вопрос, который постоянно отравлял его разум – и теперь отравил мой:

Она предательница?

Я думал о Челии, смеющейся, дразнящей меня, зовущей покататься в солнечный денек. Может ли моя сестра быть предательницей? Следует ли рассказать об увиденном отцу, или лучше сразу обратиться к Каззетте? Каззетта определенно не станет терять время на выяснение причин скрытности Челии. Он прилипнет к ней, подобно тени. Он будет следить, будет слушать и в конце концов…

Я содрогнулся.

Мне отчаянно не хотелось выпускать на свободу тьму Каззетты. Этот человек выдирал из людей тайны, как рыботорговец выдирает кости из ромильской форели. Напустить Каззетту на Челию… Что ж, он наверняка выяснит, зачем она приходила в палаццо Виолеттанотте, однако нет никаких гарантий, что Челия в итоге не станет кровавым подношением моему отцу.

Погруженный в тревожные мысли, я бродил по городу с Ленивкой и Полоносом, не сознавая, куда меня несут ноги, размышляя только о Челии и проблемах, вызванных ее тайной.

От раздумий меня внезапно оторвали колокола, пробившие третий час, лавина черных мантий и приветственные крики:

– Давико! Ай! Давико!

Я недоуменно поднял глаза, пытаясь понять, где нахожусь. Это был Университетский квартал.

– Давико! Стряхни шерсть с глаз!

Река студентов лилась из Студио Литиджи, толкая величественные деревянные створки дверей. Они были украшены резьбой, изображавшей знаменитых наставников и восхищенно внимавших им студентов (хотя, если приглядеться, можно было отыскать ловко спрятанных дремлющих лентяев); теперь эти створки были распахнуты, и в бурлящей массе освобожденных учеников я заметил знакомые лица.

– Давико! – позвал Чьерко. Он запутался в своей мантии, пытаясь скинуть ее на бегу. – Где ты был? Мы думали, что потеряли тебя. – Он ткнул в меня пальцем. – Глядите, братья! Наш заблудший Регулаи!

Наверное, я подсознательно искал общества и утешения, раз оказался в нужное время в том месте, где часто встречал друзей. Вместе с Чьерко Альтосевиччи был его брат Пьеро, а также мой ученый друг Джованни и Антоно Верадикка, которого мы звали Тоно. Все они жонглировали ворохами бумаги и перьев, скидывая на жаре черные студенческие мантии, наконец-то выйдя из-под власти университетской традиции.

– Я же говорил, что недавно видел его, – сказал, стягивая мантию через голову, раскрасневшийся и взъерошенный Джованни. – После того как вы с Пьеро бросили меня в холмах.

– Ты хочешь сказать, после того, как ты лишил нас лошадей, – упрекнул Чьерко, но, не дожидаясь начала спора, все еще наполовину одетый в хлопающую мантию, кинулся вперед, чтобы обнять меня. – Наш давно пропавший друг! – Он обхватил меня руками, запутав в своем облачении, и принялся скакать, словно ребенок, нашедший любимую игрушку. – Пропавший, как моряки «Ла Деметы», потопленной Черулеей! Он потерялся – а теперь нашелся!

Я со смехом оттолкнул его.

– Да не терялся я, Чьерко. Хотя недолго мне оставаться на плаву, если в дело вмешается Ашья.

Я отбился от второй попытки поймать меня, затем принялся помогать Чьерко, который запутался в своей мантии и книгах.

– Ай. Та чужестранка, – сказал Чьерко, высвободив голову с потной копной черных волос, кустистыми бровями и глубоко посаженными глазами, подвижными и выразительными. – Она слишком тщательно контролирует твоего отца. А теперь и тебя.

– Хуже того, – добавил его брат, – она делает его красивым.

Пьеро наконец удалось стянуть мантию с головы, продемонстрировав такие же глаза, как у брата, а еще острый материнский нос, напоминавший обнаженный меч, с которым он часто тренировался.

В отличие от Чьерко, у него были прямые соломенные волосы. Пьеро был светлокожим, а Чьерко смуглым, но они определенно были братьями – с густыми бровями, пронзительными синими глазами и одинаковыми ухмылками и энергией.

– Только взгляните, как красиво подстрижены и завиты его волосы! – Пьеро протянул руку, чтобы взъерошить мне шевелюру. – Что за симпатичный мальчик! – Он ущипнул меня за щеку. – Симпатичный мальчик в преддверии своего дня имени! Надо же, как ты вырос. – Теперь он обеими руками щипал меня за обе щеки. – Такой большой мальчик!

– Фескато. – Я оттолкнул его и мазнул тремя пальцами по щеке.

– Ты показываешь мне три пальца? – воскликнул Пьеро в притворной ярости.

– Более того, я покажу их тебе еще раз! Три и три!

– Ты осмеливаешься показать мне три пальца, пес Регулаи?

– Не осмеливаюсь, а дважды осмеливаюсь!

– Мы должны драться на дуэли!

С боевым криком Пьеро кинулся на меня.

– Мир! – взмолился я, когда мы с хохотом впечатались в колонну и Пьеро попытался повалить меня. – Мир, Пьеро! Для дуэли слишком жарко!

Но превосходивший меня скоростью и силой Пьеро не унимался. Ленивка кинулась ко мне на помощь, она лаяла и прыгала по нам обоим, виляя хвостом и покусывая, пока Пьеро не скатился с меня и не сел, раскрасневшийся и задыхающийся, держа собаку на вытянутых руках, в то время как она пыталась облизать ему лицо.

– Ай! – выдохнул он. – Ты прав, слишком жарко. Значит, сдаешься?

– Сдаюсь. – Я поднялся со всем достоинством, какое только возможно, когда тебя повалил на землю полуодетый студент литиджи. – Сдаюсь и салютую тебе. – Я проигнорировал ухмылку Полоноса, приводя в порядок свою льняную рубашку. – Но только если пообещаешь выпить.

– Когда это мы не пили? – Пьеро скинул с себя Ленивку, рукавом вытер с лица ее слюну и свой пот, потом задумался. – Когда-нибудь бывало такое, чтобы мы не пили?

– С тобой не бывало, – ответил Джованни.

– Что ж, – сказал Пьеро, поднимаясь на ноги и бросая злобный взгляд на двери Студио Литиджи, – должен же я чем-то смыть ужасные воспоминания о нашем маэстро ди Кулолингве.

– Сфай. Так нельзя… – начал было Джованни, но его перебил Чьерко:

– Маэстро Култалангве стоит прямо за тобой.

Пьеро в панике крутанулся и рухнул на колени, готовый пометить свою щеку в качестве извинения.

Конечно же, никакого маэстро там не оказалось, только другие студенты, болтавшие друг с другом и снимавшие черные мантии.

– Фескато! – Вскочив, Пьеро ударил Чьерко по руке. – Ты меня напугал!

– В таком случае не называй нашего маэстро жопоязыким.

– В жопу этого свинячего фескатоло…

– Как говорил своему юному ученику мудрый Плезиус, – вмешался Джованни, наставительно качая пальцем, – не произноси в сортире слова, которые не готов произнести на куадраццо.

– Чи. Плезиус. – Пьеро сплюнул. – Хватит с меня Плезиуса.

– Ты бы мог поучиться у Плезиуса.

– Ты бы мог поучиться фехтованию.

– Мудрость острее меча.

– В таком случае воспользуйся ею, чтобы управлять моей загородной виллой и обеспечить мне жирный доход.

– Какой загородной виллой? – фыркнул Джованни. – Твоя семья ее продала.

Пьеро добродушно рассмеялся.

– Вот для этого и нужен меч – чтобы добыть новое поместье. Я присоединюсь к люпари и завоюю несметные богатства.

– Ты всегда можешь добиться того же, преуспев в занятиях.

– Верно. Но для этого потребуется…

– Изучить Плезиуса?

– Именно! – Пьеро огляделся. – Мы же вроде собирались выпить. Лично я бы не отказался. Даже Плезиус любил вино.

– И написал о нем поэму, – откликнулся Джованни.

– Ну наконец-то мудрость! По крайней мере, мы все сходимся во мнении насчет выпивки.

И с этими словами мы подобрали вещи моих друзей и двинулись по Виа-Райяна.

Говорили, что юная сиа Райяна Беллапензи побудила своего ухажера, престарелого и уродливого Пагамелло, построить роскошную крытую колоннаду вдоль всей улицы, чтобы укрыть свою возлюбленную красавицу от ледяного дождя и палящего солнца по пути в университет и обратно. Без сомнения, когда-то это был прекрасный пассаж, однако, несмотря на романтичные намерения сио Пагамелло, студенты исписали колонны углем; гигантские лошадиные пенисы соседствовали с умными фразами из филоса и литиджи, которые, в свою очередь, перекрывали проклятия в адрес сморщенных ягодиц того или иного наставника, обидевшего студентов.

– Смотрите! – Пьеро показал на изображение университетского маэстро с невероятно длинным языком, скрытым в заднице стоящего на карачках студента. Снизу был нацарапан стишок про троганье и облизывание задов: КУЛОТОЧЧИ, КУЛОЛИНГВЕ, КУЛЬТАЛАНГВЕ, МОЛТО… – Все зовут его Кулолингве!

Я узнал руку, написавшую эту «поэзию».

– Твоя работа!

– И теперь все его так называют, – ответил Пьеро. – А значит, мои слова правдивы и истинны; все зовут этого жопоязыкого так, как он того заслуживает, и я с чистой совестью могу принести клятву во имя Леггуса: все зовут его Кулолингве. – Он просиял от гордости. – Это доказанный факт. Даже благородный Плезиус признал бы.

– Похоже, наш своенравный друг наконец-то стал студентом литиджи, – сухо заметил Джованни. – А мы-то думали, что он спит на всех лекциях.

– Во сне червь превращается в бабочку, – откликнулся я.

– Великолепная мысль.

– Фескато! – сказал Пьеро. – Я повелитель дебрей закона… – Остальные слова потонули в шквале наших непристойных комментариев.

– Скорее повелитель языков…

– Повелитель задниц!

– В случае Пьеро это прогресс.

– Я пускаю скупую слезу гордости…

– Я пускаю спруто спреми![41]

– Наконец-то стал ученым!

– Пьеро Альтосевиччи, маэстро ди фескатоло.

– Я маэстро ди литиджи! – запротестовал Пьеро.

– Ты трепло, – задумчиво возразил Чьерко. – Этого у тебя не отнимешь.

Чем заслужил очередной удар по руке.

– Фескато, – сказал Пьеро. – За это ты оплатишь вино у сианы Грассы.

Мы вышли из-под сводов огромной колоннады Виа-Райяна и направились на тесную, изломанную Виалетта-дель-Оччи, где располагалась таверна «Л’Орсо Банко», на вывеске которой каменный медведь сидел за доской переговоров с огромным горшком меда.

Глава 15

«Медведь» пользовался популярностью у студентов нумерари, скривери и литиджи; тут им всегда были рады. Зимой на битком забитых столиках дымились бульоны, а летом здесь подавали прохладные пасты, которые можно было в любой момент заказать на огромной кухне, что трудилась с позднего утра до еще более поздней ночи. Хозяйкой заведения была дама, которую за глаза называли сиана Грасса[42] а в лицо – сиана Граццурула, – настоящий медведь за доской, любил шутить Пьеро, причем медведь откормленный, и, хотя сиана Грасса сильно разбавляла вино и никогда не разрешала служанкам садиться на колени к студентам, ее и «Медведя» крепко любили.

В таверне пахло как дома, но не было домашнего груза имени и семьи; здесь студенты могли утешиться после драк в более суровых заведениях или после споров с другими студентами или укрыться от своих неудач, оскорбивших ожидания университетских маэстро либо – в моем случае – ожидания моей собственной семьи.

Таверна «Л’Орсо» позволяла мне ненадолго стать кем-то другим, а не ди Регулаи. Мне нравилось здешнее тепло, нравились длинные столы, испещренные порезами от ножей и вмятинами от кружек. Нравилось столпотворение студентов, среди которых иногда мелькал случайный университетский маэстро, заглянувший к молодежи. Нравилось, что юноши и девушки флиртовали друг с другом, а иногда целовались у всех на глазах, к величайшему веселью окружающих, которые в таких случаях принимались барабанить ложками по темному дереву столов. Иногда несколько студентов приносили музыкальные инструменты, и звучали песни, и мы обнимали друг друга, раскачиваясь туда-сюда, распевая про весну, про мальчика у замочной скважины, про фат, про Наволу.

Здесь у меня всегда поднималось настроение, словно окружающие тепло и радость возносили меня над землей. Я почти чувствовал их внутри себя и не мог сдержать улыбку. Таверна «Л’Орсо» доброе место, утверждал наш друг Тоно. Построенное на доброй земле, облюбованное добрыми фатами – и потому исполненное доброжелательности.

Сегодня ставни, сделанные из тяжелого дерева и закрытые в зимние месяцы, были распахнуты, чтобы впустить свежие ветра. И у одного из больших окон, за длинным столом, омываемым воздухом и светом, уже играли в карталедже наши друзья Бенетто Куччиайо и Дюмон Д’Энри, чужестранец из Шеру.

Заметив нас, Бенетто высунулся в окно.

– Кулоточчими! Неужели фаты Калибы обманывают меня? Или перед моими глазами Давико ди Регулаи собственной персоной?

Я отвесил поклон.

– Ай, Давико! – улыбнулся Дюмон. – Мы гадали о твоей судьбе.

– Гадали? Чи! – сказал Бенетто. – Мы думали, что ты погиб в буре Урулы, утонул и погрузился на самое дно Лазури. Или был съеден каменным медведем в Глубокой Ромилье. Или, быть может, тебя похитили ради выкупа эти пьющие грязь боррагезцы. Иначе почему ты так редко видишься с нами, своими ближайшими друзьями? Я сказал Дюмону, что ты никогда бы нас не бросил, а значит, с тобой стряслось ужасное несчастье, с которым ты не в силах справиться.

– Если это несчастье зовется сианой Ашьей, то ты не ошибся, – заявил Пьеро, влезая внутрь через окно и отталкивая Бенетто, чтобы освободить себе место. – Наш мальчик едва унес ноги.

Дюмон подвинулся, позволяя Джованни тоже забраться в таверну и присоединиться к Пьеро на противоположной скамье.

– Все говорят, что ты больше не будешь с нами учиться, – сказал Бенетто. – Я им не верю.

– Это правда, – возразил Чьерко, обняв меня за плечи. – Через месяц наш юный Давико получит сначала имя, затем жену, а затем и Банка Регулаи – и у него не останется времени на нас, паршивых вианомо.

– Это неправда! – возразил я.

– Нельзя быть таким наивным, друг мой, – ответил Чьерко. – Если все настолько плохо сейчас, представь, что будет, когда ты сядешь за доску рядом с отцом. – Он протиснулся в окно, вызвав всплеск ругани и толкотни. – Ай! Подвиньтесь, свинорылые фескатоло! Я не один.

– С чего мне двигаться? Это я захватил столик, – проворчал Бенетто, но уступил, и Чьерко втиснулся на скамью, не реагируя на мрачные взгляды сидевших на дальнем краю студентов.

Я бы последовал за друзьями в окно, но со мной были Ленивка и Полонос. А кроме того, сиана Грасса наблюдала из дверей таверны, нахмурив брови. Она не любила собак, даже таких хороших, и потому я бы не смог протащить Ленивку внутрь.

Я велел собаке сидеть под окном и ждать меня, а потом, под грозным взглядом сианы Грассы, принес ей миску маринованной свинины пакуапеццо и миску с водой. Хотя сиана Грасса явно была недовольна, что я кормлю собаку блюдами, предназначенными для студентов, хочется верить, что она хотя бы немного одобряла мою верность другу.

Позаботившись о Ленивке, мы с Полоносом присоединились к моим приятелям, для чего воспользовались более традиционным входом. Сегодня, благодаря раннему прибытию Бенетто и Дюмона, нам принадлежал стратегически важный конец стола, примыкавший к стене и окну, где дул свежий ветерок, и потому мы организовали оборону от других студентов, посягавших на нашу территорию. В этом нам помогло покрытое шрамами лицо Полоноса, который уселся спиной к столу и, вытянув ноги, стал небрежно чистить ногти кинжалом.

Постепенно, по мере окончания лекций, в таверну набивалось все больше студентов, среди которых были и друзья, и мало-помалу наша веселая компания захватывала пространство подобно тому, как скипианцы когда-то захватили Беккамский полуостров, – медленно, кусок за куском, пока другие не сдались, и вот уже стол целиком наш, вместе с тяжелыми глиняными кувшинами разбавленного вина сианы Грассы, добрым хрустящим хлебом и мисками с маринованной свининой. Когда народу стало много, мы затеяли новые партии в карталедже, в то время как другие смотрели, оценивали различные тактики, а иногда и откровенно жульничали.

Немного позже у окна появилась Челия со своей подругой Никколеттой.

– Я увидела снаружи Ленивку и поняла, что ты здесь. Ашья не обрадуется – она тебя ищет.

– Откуда тебе знать? – резко ответил я. – Тебя весь день не было.

– У меня были дела.

Она сказала это легкомысленно, и я бы поверил, если бы не видел, как она кралась по улицам Наволы.

– Дела? Ты так это называешь? – Я старался говорить небрежно, но Челия одарила меня странным взглядом, и я понял, что не смог скрыть раздражения.

– Ты обиделся, Давико? У меня есть поручения, как и у тебя. Покупать шоколад, относить послания ткачам и инструкции поварам – Ашья буквально использует меня как прислугу. Столько заданий, тут и там, и все ради тебя и твоего праздника.

– Так вот чем ты занималась?

Я изучил ее лицо, высматривая признаки лицемерия, но ничего не нашел. Ни вины, ни стыда за ложь, ни смущения за тайны. Клянусь фатами, Челия овладела искусством фаччиоскуро. Меня очень встревожило, как ловко она обращалась со своим лицом. Я сменил тактику.

– Ты должна была быть со мной, – сказал я. – Отгонять Ашью.

– Чи. – Она цокнула языком, как это делала Ашья, и изобразила притворную жалость. – Бедный Давико, отцовская наложница жестоко с ним обошлась. – Челия ущипнула меня за щеку. – Несчастный малыш. Его кололи портновскими булавками и заставляли стоять смирно. Бедный, несчастный малыш. Поверито сиолито.

– Меня действительно кололи. – Я раздраженно оттолкнул ее руку. – Причем неоднократно. И все это время Ашья цокала языком и разглядывала меня, словно кусок говядины на прилавке мясника.

Никколетта, подруга Челии, рассмеялась.

– Тебе следует сказать спасибо, Давико. У сфаччианы отличный вкус. Половина Наволы руководствуется ее выбором, и, – тут она окинула меня взглядом, – тебе бы тоже не повредило.

– Давико одевается в темноте, на ощупь, – сообщил Джованни, не поднимая глаз от карт. – Нельзя винить его в том, что он делает выбор вслепую.

– Это многое объясняет, – согласилась Никколетта.

– С моей одеждой все в порядке. – Я толкнул локтем Джованни, но все мое внимание было приковано к Челии. – Так где ты была?

– Ай, Давико, ты зануда. – Она легкомысленно махнула рукой. – Я была тут и там, далеко и близко, и все это тебя не касается. А теперь подвинься. – Она подобрала юбки и влезла в окно, втиснувшись рядом со мной; Никколетта последовала за ней. – Мы в игре.

Девушки взяли в руки карты, и игра стала еще более хаотичной, со множеством гамбитов и переменчивых союзов; каждый из нас стремился собрать карты у себя, отняв их у противников, и если бы я себе позволил, то смог бы на время забыть, что у Челии есть от меня секреты и что она ведет тайную жизнь, о которой больше никто за этим столом не догадывается.

Разновидность карталедже, в которую мы играли, подразумевала многочисленные подначивания и двусмысленности, и Дюмон, не бывший уроженцем Наволы и приехавший из далекого северного Шеру вместе с отцом, одним из послов тамошнего короля, жаловался на игру.

– В этом нет смысла! – ворчал он.

– Для нас – есть.

– Это потому, что вы наволанцы. Изворотливые, изворотливые, изворотливые, как говорит мой отец.

– Изворотливые, изворотливые, изворотливые, – благожелательно согласилась Челия, а затем разыграла океан Урулы и забрала карты, которые держал в руке Дюмон. – Чи-чи-чи. Какая неудача. Малафортуна, куда ни глянь.

– Она строит замки-близнецы, – заявил Тоно. – Она взяла мост.

– Вот и нет. Это было в прошлом раунде. – Челия мазнула двумя пальцами по глазу, посылая ему удачу Скуро.

В ответ Тоно высунул язык.

Я взял кастелло:

– В таком случае ты не будешь возражать, если я заберу это.

Челия надулась:

– И ты еще зовешься моим братом!

И так оно и шло, раунд за раундом. Дюмон в отчаянии сдался и, совершив невероятное самопожертвование, пересел к Челии.

– В Шеру вы играете в чьесса, – сказала Челия, беря слепую карту.

– Шахматы, – поправил ее Дюмон.

– Я так и сказала.

– Ну ладно. Да, мы играем в чьесса. Эта игра требует настоящего мастерства и знаний. Не то что ваше карточное безумие.

– Мы здесь тоже играем в чьесса, – заметил Пьеро.

– Правда? Я никогда не видел.

– Потому что это детская игра.

Дюмон в ужасе посмотрел на нас:

– Это уважаемая игра, требующая глубокого опыта и изощренности! А вовсе не детская!

– Думаю, она может показаться интересной, если тебя интересует исключительно доска, – ответила Челия. – Но она вся на столе. Сул таволо.

Никколетта кивала. Она взяла три скрещенных меча и сбросила красный кастелло, который схватил Тоно.

– Он хочет забрать все кастелло, – сообщила Никколетта. – Но где же тот черный кастелло, которого он так желает? – Она дразняще подняла свои карты, ее глаза сверкали от удовольствия. – Где же может быть этот черный замок?

– Зачем ты ему говоришь? – спросил Дюмон.

– А почему нет?

– Она может лгать, – заметил я.

– И лжет?

– В этом все веселье, – ответила Никколетта. – Лжет ли она сейчас или нет? Солжет ли потом или нет? И где же черный замок?

– Мы любим игру, в которой вызов заключается в том, чего нет на доске. Доска нам неинтересна. Это слишком очевидно. Слишком просто. Неподходящая игра для наволанца.

– Но мне нравятся шахматы, – возразил я. – И всегда нравились.

– Потому что ты прост, как ребенок, Давико.

– А ты добра, как птица каури над дохлой крысой.

– Черный кастелло у меня, – заявила Челия. – Никколетта лжет.

– Нет, это ты лжешь, – ответила Никколетта.

– На самом деле он мой! – провозгласил Пьеро, взмахнув одной из своих карт.

– Это твой валет, – сказала Челия. – Я видела, как ты его взял.

– Я их перетасовал.

– Ты этого не делал.

Он показал Челии два пальца, послав ей Скуро.

– То, что ты этого не видела, еще не значит, что этого не было.

Тут вмешался Дюмон.

– Но если игра состоит не в состязании мастерства, то зачем она? Ели два ума не бьются за победу посредством серьезных размышлений и хитроумных действий, то какое же это честное, подлинное состязание? Если все завязано на удаче и лжи, в чем тут состязаться?

– Если два человека обнажают мечи, это честное состязание? – спросил Пьеро, который почти всегда сводил все к бою на мечах.

– Да, это честная проверка мастерства каждого.

– Чи. Ты глупец. Это мастерство плюс ловкость плюс сила одного – и друзья другого, а также был ли он пьян прошлой ночью, и не напоил ли его противник, чтобы подпортить мастерство. Это не просто состязание в мастерстве.

– То же самое можно сказать и про шахматы.

– Он имеет в виду, что в шахматах известен каждый ход. Все, что нужно понять и к чему нужно подготовиться, есть на доске, – вмешалась Челия. – Как я и говорила. Сул таволо. Жизнь не такая. Жизнь не лежит целиком перед тобой, когда все разрешенные ходы обговорены заранее, а иных делать нельзя.

– Сул таволо, – согласились все. – Неинтересно. Троппо семпличе. Басико. Пер льи бамбини. Для маленьких детей.

– В ваших шахматах, – продолжил Пьеро, – вы не можете ослепить человека бликом солнца от лезвия, не можете обмануть, притворно споткнувшись, не можете бросить песок ему в глаза…

– Все это приемы боевого мастерства, – перебил Дюмон.

– И не можете получить кинжал в спину от человека, которого считали другом, – сказала Челия, разыграв красного убийцу и лишив меня короля кубков.

– Я думал, мы сотрудничаем! – удивился я.

– Верно, так ты и думал, – весело согласилась Челия и подмигнула Дюмону. – Понимаешь, каждый ход в твоих чьесса известен. Там нет загадок. Но в Наволе, как и в жизни, полно тайн. Есть вещи, которые окажут влияние на твою жизнь, но которых ты никогда не увидишь. Союзы, о которых можешь никогда не узнать, карты, о существовании которых ты даже не подозревал, потому что семьдесят семь карт в колоде можно заменить на скрытые. Есть замыслы и планы – и самое главное, есть игрок, сидящий перед тобой, и он или она поведает тебе немало, если ты сможешь его прочесть. Если будешь внимательно наблюдать за ним. – Она взмахнула рукой, по очереди указывая на каждого из нас. – Если ты четко видишь игроков, то можешь узнать их карты, не глядя на расклад или счет, потому что все это отражено на их лицах.

Дюмон с отвращением выругался на родном языке.

– Вы и ваша наволанская одержимость фаччиочьяро и фаччиоскуро! Открытое лицо и скрытое лицо. Это ваша болезнь, вы все прячете чувства и мысли и зовете это достоинством. Изворотливые, изворотливые, изворотливые!

– Сфай, Дюмон! Это не одержимость, это жизнь! Как ты читаешь людей за собственным столом? Как твой отец читает купцов, принцев и королей, с которыми имеет дело? Каковы их замыслы? Каковы планы? Прочесть можно многое. Но в твоей игре читать нечего. В твоих шахматах-х-х… ты играешь фигурами на доске. – Челия улыбнулась, проказливо сверкнув зубами. – В шахматах-х-х ты играешь столом. В карталедже – людьми за столом.

И с этими словами она выложила черный кастелло, вместе с королем, королевой, убийцей и конем.

Мы все раздосадованно сбросили свои карты.

Глава 16

– Ты ужасно играешь в карталедже, – сказала Челия, когда мы поздно вечером шли домой. За нами на коротком расстоянии тащились Полонос и Ленивка.

Наши шаги гулким эхом разносились по мрамору длинной крытой колоннады. Над головой мерцали арки; полированная медь, стекло и зеркала отражали свет масляных ламп, делая наш путь светлым и ярким, а параллельно идущую мощеную улицу – низкой и темной. Торговцы в колоннаде заносили последние товары в магазины или грузили в телеги, чтобы отвезти в свои дальние дома.

– Спасибо, сестра. Ты сама доброта.

– Ужасно для Регулаи, – поправилась она. – Для всех прочих играешь приемлемо. Будь ты простым вианомо, все было бы хорошо.

– Быть может, дело в том, что я не люблю лгать, – сказал я, пытаясь пробудить в ней совесть.

– Это не ложь. Это игра. Игра лиц. Тебе следует в ней практиковаться. Этого требует твоя роль.

Я покосился на нее, гадая, уж не пытается ли она намекнуть на что-то, признать, что совсем недавно солгала мне, но не увидел в ее манере ничего, кроме желания наставлять. Я не мог прочесть ее лицо. И сомневался, что когда-либо смогу. Я хотел бросить ей вызов, здесь и сейчас, но боялся, что, если стану давить, это приведет к обвинениям, потом к резким словам, а потом… Иногда слова ранят не хуже мечей. Я видел, как это случалось между друзьями. Когда-то Пьеро и Чьерко были очень близки, но однажды поссорились. Они и остались братьями, но близость исчезла. Я не был уверен, что наши слова не станут резкими.

– Мне не нравятся игры лиц, – сказал я.

– И ты называешь себя наволанцем.

– Может, я и не наволанец вовсе. Будь моя воля, я бы не брал на себя эти обязательства.

Челия рассмеялась:

– Чи. И чем бы ты тогда занимался?

– Не знаю. Может, пил бы вино и пел песни с друзьями.

– Ну конечно. А также играл бы в карты дни напролет. И чем бы платил за все это?

– Ну, если бы у меня были простые запросы, думаю, я мог бы работать нумерари. Или в Каллендре, на какого-нибудь третьего министра финансов.

– Сфай, Давико. Ты метишь слишком низко, – поддразнила меня Челия. – Нужно метить хотя бы на второго министра.

– На самом деле, будь у меня выбор, я бы пошел в ученики к Деллакавалло.

– К врачу? – Челия сдвинула брови. – Ты бы стал врачом?

– А почему нет? – Высказанная вслух, эта идея понравилась мне еще больше. – Деллакавалло сказал, что у меня талант. Я умею обращаться с травами и бальзамами, находить нужные лекарства, и я разбираюсь в болезнях.

– Ты знаешь, от чего страдает Пенек или Ленивка – и думаешь, что это делает тебя целителем?

– На лицах больных нет места фаччиоскуро, – ответил я.

– Ты говоришь так только потому, что сомневаешься, что сможешь сравняться с отцом. Вот в чем причина.

Я издал горький смешок. Ее слова попали точно в цель.

– Ты слишком хорошо меня знаешь. – Во мне поднялась волна отчаяния. Я сглотнул, пытаясь сдержать эмоции, не дать голосу дрогнуть. – Ты слишком хорошо читаешь, сестра.

Выражение ее лица смягчилось.

– По крайней мере, тебя я могу прочесть.

– Думаю, ты видишь мою душу насквозь.

Произнеся эти слова, я понял, что они истинны, и удивился, как такое возможно, почему Челия читает меня столь легко – и остается полной тайн. Как может она знать обо мне все, в то время как я почти ничего о ней не знаю?

– Думаю… – Я снова сглотнул, пытаясь держать себя в руках. – Думаю, я плохо гожусь для такой жизни.

– В чем причина твоей тревоги, Давико? Вся эта печаль из-за плохой игры в карты?

– Если человек не умеет играть в карталедже, какой из него наволанец? Разве не так говорят?

Она рассмеялась.

– А еще говорят, что если у тебя нет любимого виноградника и любимого вина, то какой из тебя наволанец. Это мелочь. Най, меньше, чем мелочь. Пикомито. Пикотиссимо. Пико…

– Хватит. Басти.

– Просто у тебя были плохие учителя. – Она пренебрежительно махнула рукой. – Будь твоим учителем я, ты бы уже стал мастером карталедже. Ун маэстро ди фаччиоскуро.

– Каззетта сдался. Думаешь, ты лучше его?

– Каззетта? Чи. Я вдвое коварней Каззетты, – надменно ответила она.

Меня невольно встревожили ее слова, то, что она гордится своими секретами.

– Думаешь, ты в этом мастер?

– Я лучше Каззетты. Он всего лишь мужчина. Фаччиоскуро – женское оружие. Самое острое из всех, какими может владеть женщина. Мужчина никогда не заглянет к ней в сердце, потому что ее лицо всегда будет отражать его самого, словно угодливое зеркало.

Я узнал цитату.

– Это Лисана ди Монетти. Одно из ее стихотворений.

– «Лесная заводь», – кивнула Челия и процитировала:

Лицо женщины должно быть зеркалом,

Чтобы никогда не выдавать ее душу,

Иначе мужчина начнет бояться,

Если когда-либо узнает правду.

Он станет называть ее

Демо́ной, Фатой,

Хотя она всего лишь желала любви,

Он вырежет ее сердце из груди

За искренность.

– Ты в это не веришь, – сказал я.

Она пожала плечами:

– Я знаю, что мужчинам больше нравится смотреть на себя, чем на правду своих женщин.

– Я не такой, – возразил я.

– Нет. Конечно, ты не такой.

Я остановился.

– Ай! Ты поступаешь со мной так прямо сейчас. Говоришь мне то, что я хочу услышать.

– Я не…

– Да! Я вижу тебя. Не думай, будто я тебя не вижу. Ты говоришь одно, а имеешь в виду совсем другое. Ты приспешница сиа Лисаны! Сегодня ускользнула и бросила меня на растерзание Ашье и ее портному, без всяких объяснений…

– Оставь своей сестре ее тайны. У меня должны быть дамские секреты.

В ее устах это прозвучало по-девичьи, дразняще и кокетливо, но я видел, как она скрылась в садах удовольствий сиа Аллецции, и потому отнесся к ее словам более мрачно. Я понял, что совсем ее не знаю. Где она научилась так поддразнивать? Так игриво трепетать веками? Так искусно манипулировать моими чувствами, что, не будь я начеку, отвлекся бы, убрел в сторону и заблудился? Точно так же лесные фаты заманивали разгневанного мужа, когда тот являлся мстить Калибе. Челия хочет обмануть и одурачить, даже сейчас.

– Я тебя видел, – отрывисто произнес я.

Это застало ее врасплох.

– Видел что, Давико?

Теперь, произнеся эти слова, я не собирался брать их назад.

– Видел, как ты крадешься по улицам. Как идешь к воротам сиа Аллецции ди Виолеттанотте. Как входишь в них.

Челия рассмеялась.

– Видел, как я вхожу. Чи. – Она презрительно махнула рукой. – Значит, ты ничего не видел.

Челия повернулась, чтобы продолжить путь, но я схватил ее запястье.

– Я видел, как ты вошла в ворота куртизанки. А когда спросил, где ты была, ты солгала. А когда спросил снова, ты увильнула от ответа. Если бы я не видел это своими глазами, то не узнал бы, что твои слова фальшивы, а на лице – маска.

– Это ерунда. Я солгала, потому что это тебя не касалось.

Она попыталась освободиться, но я притянул обратно к себе.

– Ты пачкаешь имя Регулаи.

– Твоя сестра может запачкать твое имя не больше, чем ты сам.

– В этом ты мне не сестра. Ты сделала из себя игрушку для мужчин.

– Ай? Ми вери дичи?[43] – Ее темные глаза гневно сверкнули. – Значит, мы не брат и сестра теперь, когда я тебя смущаю? Вот я ди Регулаи – а вот всего лишь ди Балкоси? Сфай, Давико. Столь быстро принял – и столь быстро выгнал. И все из-за своего смущения.

– Смущения? – Я потрясенно уставился на нее. – Это слишком слабое слово. Что скажут люди о моем отце, если ты стала наложницей, пока он хранил честь твоего имени под своей крышей?

– Они ничего не скажут, потому что ничего не узнают.

– Тогда как ты объяснишь это моему отцу? Ашье? Как объяснишь им, что стала шлюхой?

– Шлюхой? – Губы Челии скривились, и она с жалостью посмотрела на меня. – Ай, Давико. Я ничего им не скажу, потому что они и так знают.

Я уставился на нее. Сказать, что я был ошеломлен, – все равно что назвать ошеломленной корову после удара мясницкого молота. Внезапно город у меня под ногами словно накренился. В мире не осталось ничего твердого.

– Они… знают?

Натянутая улыбка играла на губах Челии.

– Иногда Ашья сама меня туда приводит. О! Это тебя тревожит, Давико?

– Ашья приводит тебя туда?

– Часто. – Челия тряхнула волосами. – Ей нравится сопровождать меня.

Я онемел. Просто таращился на нее, разинув рот, словно рыба, умирающая на влажном речном берегу. Челия насмешливо наблюдала за мной, и в ее темных глазах я увидел водоворот знания; эти глаза словно говорили мне, что она – женщина, а я – ребенок и ничего не ведаю о мире.

– Итак? Что ты об этом думаешь, Давико? Можешь это вообразить? – Она дразняще облизнула губу. – Ты ведь видел рисунки Адиво в библиотеке отца, а значит, должен быть в состоянии представить. Только подумай. Я. Ашья. Сиа Аллецция. Три женщины, пьяные от вина, наши конечности переплетены, мужчины смотрят. Подумай. Расшнурованные корсажи, вздымающиеся груди, задранные юбки, ищущие под ними пальцы… – Она застонала. – О… о… о… Сиа Аллецция такая мастерица, ее язык, ее поцелуи на моих бедрах…

Она умолкла, рассмеявшись при виде моего шока.

– Ай! Давико! – Она снова рассмеялась. – Ты сидишь над рисунками Адиво с высунутым языком, точно собака, но, когда дело доходит до реальных женщин, у тебя столько предрассудков.

– Это правда… то, что вы?..

– А разве ты не это себе представил? – Глаза Челии сверкнули, но потом она смягчилась. – Матра ди Амо, Давико. Твое лицо… Я больше не могу тебя мучить. Почему ты вообразил такое? Почему твой разум полон таких мыслей?

– Потому что я тебя видел!

– Чи. Ты меня видел. Видел, как я вошла в сладострастное поместье госпожи Аллецции – и, войдя туда, шагнула в царство твоих лихорадочных мальчишеских грез, в которых ты теребишь свой член каждую ночь, пока тот не отвалится.

Я видел, что она со мной играет, но все равно покраснел.

– Пожалуйста, Челия. Я не понимаю.

– Что, если я скажу, что у тебя нет права знать? Нет права спрашивать? Если у тебя столько предрассудков, спроси Ашью. Или своего отца. Это он меня послал.

– Мой отец? – Я был потрясен. – Он хочет сделать из тебя куртизанку?

– Сфай, Давико! – Она шлепнула меня по голове, но нежно. – Ох уж этот твой разум! Если я говорю, что тебя не касается, как я провожу время, зачем ты настаиваешь?

Я не знал, что сказать. Я был смущен и пристыжен, потому что не мог представить Челию в роли куртизанки и не мог представить, чтобы отец отправил ее получать эту профессию. Челия была моей сестрой, моим другом… Она была большим, чем могли выразить обычные слова.

Ее лицо смягчилось.

– Ай, Давико, – вздохнула она. – Ты еще такой мальчик. Для тебя есть только хорошее или плохое, правильное или неправильное, просто и ясно. Ты наволанец – и все равно хочешь, чтобы мир был прозрачным как стекло, в то время как на самом деле он состоит из грязи и смятения. И все равно вот он ты, желаешь, чтобы все стало простым, ясным, как свет Амо. Для тебя существует только сверкающий горный поток – или сточная канава. Теперь ты считаешь, что я лишена добродетели, что я шлюха, а твой отец делает из меня проститутку.

– Най…

– Най, Давико. – Она вскинула руку, заставляя меня умолкнуть. – Ты меня осудил. Я скажу тебе, что сиа Аллецция – хорошая женщина, невзирая на ее профессию, а может, благодаря ей. Она та, кто она есть, и я испытываю к ней глубочайшее уважение. Как и Ашья. Как и твой отец. Чем бы она ни была в лихорадочных фантазиях, которым предаетесь ты и твои друзья, она больше этого, больше, чем ты можешь представить. И не вопреки своей жизни, а благодаря ей.

– Я не понимаю.

– Аллецция понимает мир мужчин, – сказала Челия. – Понимает разум мужчин. Она подчинила своей воле семерых – и они рады подчиняться.

– Я думал, их четверо.

– Семеро. По одному на каждый день недели. – Она рассмеялась при виде моего потрясения. – Послушай меня внимательно, Давико. Ашья приводит меня к сиа Аллецции, потому что Аллецция разбирается в тех областях, где пересекаются мужчины и женщины. Она разбирается в путях мужчин и любезно делится своим знанием. Ты и я, Давико, мы с тобой живем в одном мире – но дороги у нас очень разные.

– Ты…

– Ай! Давико! Вечно про секс!

Я повесил голову.

– Най, Давико. Сиа Аллецция учит не искусству любви. Она учит искусству отношений. Это разные вещи, пусть и близкие. Я не шутила, говоря, что фаччиоскуро – женское оружие, а не мужское, потому что зачастую это единственное оружие, дозволенное женщине. И потому я учусь читать приглушенные эмоции, подавленные чувства, скрытую боль и темные намерения. Я учусь вещам, которые должна знать женщина, чтобы выжить в мире мужчин, и Аллецции много об этом известно. Твой отец отправил меня к ней не ради секса, а ради охраны и защиты, потому что он хочет, чтобы я разбиралась в мужских недрах и тьме и не оказалась беззащитной перед ними в этом мире. Я беседую со многими женщинами, и каждая учит меня тому, что я должна знать, потому что мне недостаточно уметь отравлять, как Каззетта, или владеть мечом, как Аган Хан. Я должна знать пути, по которым прошли представительницы моего пола, и ловушки, которых им удалось избежать. Мы оба наволанцы, Давико, но мужчины и женщины ходят по разным улицам, даже когда идут вместе, держась за руки. Твой отец это знает. Ашья это знает. Аллецция это знает. А потому спрячь свои подозрения и страхи и поверь, что твой отец и Ашья заботятся обо мне, быть может, не меньше, чем о тебе. И потому хотят подготовить меня к путям, по которым мне предстоит пройти.

Мне стало стыдно, что я усомнился в ней.

– Прости меня. Я не должен был воображать… не должен был думать… – Я смятенно умолк, а Челия вновь рассмеялась.

– Ай, Давико. Теперь ты делаешь из меня невинную деву. Позволь мне просто быть собой. Не больше и не меньше. Я бы хотела, чтобы ты знал меня такой, какая я есть, и я надеюсь, что всегда буду знать тебя. Друг для друга мы будем теми, кто мы есть.

Она взяла меня за руку, притянула к себе и положила голову мне на плечо.

– Давай просто будем собой, – сказала она, и я понял, что наша дружба восстановлена.

МИФ ОБ ЭРОСТЕЙЕ

рассказанный менестрелем в Парди, в присутствии многочисленных слушателей

Это история из дней до великих империй, до того, как Сьенеллеус стал королем База. До того, как широкая синяя Лазурь коснулась Зурома и Чата. До того, как пал великий город Энецциум. В те времена боги часто бродили по земле, а человек и животные были равны. Это история случилась до того, как к власти пришел Амо.

В те времена имя Эростейи было хорошо известно. Его пели на вершинах самых высоких гор и шептали на дне самых глубоких долин. Его произносили на самых дальних берегах, потому что Эростейя славилась своей красотой – и ее знали во всех краях, где люди овладели музыкой языка.

Но хотя имя Эростейи было известно, сама она жила вдали от человека, в чаще скрытых лесов того края, что мы сейчас зовем Глубокой Ромильей, ведь красота – это одновременно благословение и проклятие, и каждый увидевший Эростейю преисполнялся ужасной тоски и вожделения. Мужчины желали обхватить руками ее тело и пытались силой раздвинуть ей бедра. Женщины хотели лечь рядом с ней, целовать ее губы, а потом ревниво украсть ее кожу и выдать за свою собственную. И потому Эростейя убежала из дома и поселилась вдали от людей, среди торжественных высоких деревьев и чистых прохладных ручьев, в компании птиц и зверей. Там, в диких краях, не звучал язык людей и на нее никто не посягал.

Однако Эростейю не забыли. Встречавшие ее люди с благоговением рассказывали о ее красоте. Поэты слагали стихи. Моряки пели песни. Женщины сравнивали себя с самой сущностью Эростейи. Хотя она ушла, воспоминания о ней росли, потому что такова человеческая природа.

Люди сочиняли истории про то, чего не видели.

Что до Эростейи, она жила свободной в горных долинах. Укрывалась от солнца под пятнистым зеленым пологом колышущихся белых тополей. Питалась лесными плодами, купалась в ручьях, которые неслись, чистые и смеющиеся, с высоких горных снегов. Ей пели птицы, а об опасности ее предупреждали крошечные олени, которыми славится Ромилья и которые ради нее навостряли уши и принюхивались. Когда рядом оказывались люди, теневые кошки и туманные волки прогоняли их, и каждую ночь Эростейя мирно спала, свернувшись в теплой компании каменных медведей.

Но однажды, когда Эростейя купалась у берега среди пены и брызг, ее увидел Скуро, который в те дни много бродил по миру. Он возвращался в свои Невидимые земли, а место, выбранное Эростейей, находилось рядом с серной пещерой, где лежал вход в его царство.

Увидев, как она купается, Скуро спрятался в пещере и следил за Эростейей из теней, а когда она вышла из воды и солнце поцеловало ее кожу, он пришел в восторг: Эростейя, восхитительная и безмятежная, была красивей любой женщины мира, потому что была свободна от мужских взглядов и думала, что ее нагота принадлежит ей одной.

Разглядывая естественную красоту Эростейи, Скуро устыдился, поскольку видел, что похищает то, чего ему не давали. И он ушел, укоряя себя.

Но Скуро не смог выкинуть образ Эростейи из головы, и он вернулся; он возвращался снова и снова, чтобы смотреть, как она купается. Чтобы дать глазам вкусить красоты, которая никогда не будет принадлежать ему, ведь он был уродлив и при виде его люди пугались. Вот почему он правил царством тьмы.

Но в конце концов, опьяненный, он позвал ее. Она очень испугалась, когда его голос донесся из сумрака пещеры, и попыталась прикрыться и убежать. Скуро опечалился, увидев ее страх, и поспешил заверить Эростейю, что не причинит ей ничего плохого и что он не похож на людей, а совсем другой, как фата в озере, или рыба в ручье, или олень в лесу. Ведь он создание пещер.

Что было правдой – но не полностью.

Однако Эростейя успокоилась и, ведомая любопытством, а может, и тоской по музыке языка, подошла ко входу в пещеру, во мгле которой прятался Скуро, и они побеседовали и получили удовольствие от общества друг друга.

Впоследствии Скуро часто поднимался из своих Невидимых земель и разговаривал с Эростейей в той пещере, где свет встречался с тьмой. Они говорили много дней и много ночей. Он дарил ей опалы из своего подземного мира и фаланги королевских пальцев. Когда солнце спускалось за горы, а звезды любезно скрывались за тучей, он даже выходил из пещеры и садился рядом с красавицей, дивясь тому, как близко лежат на траве их руки, не соприкасаясь.

Но он никогда не показывал ей свое лицо, потому что был уродлив.

Однако во мгле его облик не имел значения. Он мог рассказывать Эростейе шутки, которым она смеялась. Мог сочинять легенды о далеких землях. Мог раскрывать ей тайны богов. Он назвался правителем своего царства, что было правдой, но не поведал о созданиях, которыми правил.

Но в конце концов, потеряв голову от желания, Скуро захотел предстать перед Эростейей в своем подлинном обличье. Однако он не знал, как это сделать, был смущен и напуган, а потому обратился за помощью к своему брату Амо, который всегда ходил при свете дня и знал пути людей, что выпали из плетения Вирги. Если кто и мог дать совет Скуро, так это был Амо, прекрасно знавший людей, в чьи дела часто вмешивался.

Амо посмеялся над стыдливостью Скуро, но согласился помочь, потому что был рад оказаться полезным и польщен тем, что Скуро склонился перед его мудростью. Но когда Амо увидел Эростейю, он возжелал ее и решил сделать своей. И потому он вывел Скуро из его пещеры на яркий свет, говоря, что единственный путь к сердцу женщины лежит через неприкрытую правду. Он привел Скуро к Эростейе, и, как Амо и предполагал, при виде Скуро она испытала отвращение, страх и неприязнь, но была очарована Амо, который весь состоял из света и сияния и всегда был приятен взгляду.

Эростейя отвергла Скуро.

Амо, в свою очередь, изъявил свою страсть, и Эростейя возлегла с ним. У них родились дети Эло и Эла, которые ходили среди людей и богов.

Но Скуро был Скуро – и он не сдался.

Он по-прежнему любил Эростейю. Он приносил ей дары из тьмы. Когда она попросила звезды, он принес ей целую сеть, полную звезд. Когда пожелала увидеть цветок, какого никогда не видела, он отправился на поиски вороньей орхидеи, которая цветет только при свете луны в пустыне Зурома и только после дождя, выпадающего лишь раз в сотню лет.

Эростейя улыбалась дарам Скуро, но не желала возлечь с ним, потому что он провонял дымом и склепом, а его голос, даже нежный, напоминал треск ломающихся черепов. От его дыхания несло падалью, его крики напоминали вопли стервятников, а зубы он взял от мертвецов. Амо был высоким, чистым и могущественным, с симметричными руками и ногами и бугрящимися мускулами. У Скуро же одна нога была от козла, а другая от ворона, а его тело покрывала спутанная шерсть медведей, которые уснули в его пещерах, чтобы никогда не проснуться, и стали частью Скуро.

Скуро был чудовищем. Но он любил Эростейю.

Амо весьма забавляли попытки брата соблазнить ее. Он наслаждался тем, что сам ходил прямо, высокий и гордый, в то время как сгорбленный Скуро прыгал и семенил боком. Амо нравилось это сравнение, как и многие другие, и потому он держал Скуро поблизости. Он смеялся над неуклюжим желанием брата. Он с удовольствием наблюдал, как Скуро кладет дары к ногам Эростейи – и как та презрительно отвергает его. Но в конце концов Амо устал от одержимости Скуро, а потому однажды ночью позвал брата посмотреть, как лежит с Эростейей и как та удовлетворяет его вожделение.

– Видишь ее восхитительную плоть? – дразнил Амо. – Видишь, как она вцепляется меня, жадная до моего тела? Видишь, как я прикасаюсь к ней? Слышишь, как она вздыхает? Видишь, как она выгибается и раздвигает бедра? Она отдается мне. Видишь ее удовольствие и страсть? – дразнил он. – С чего ты решил, что предназначен для нее? Ни одна женщина не полюбит существо вроде Скуро. Ни одна не захочет, чтобы клыки рассекли ее губы, чтобы когти разодрали груди. Ни одна не пожелает, чтобы к ее коже прижималась грубая чешуя, и не обрадуется зловонию падали, когда возляжет с мужчиной. Возвращайся в свои пещеры, братец. Удовлетворись Невидимыми землями. Свет не для тебя.

И Скуро ушел, опечаленный, потому что Амо говорил правду.

Но Скуро был Скуро – и он не сдался. Он не вернулся в свои пещеры, а отправился странствовать. Он переплывал далекие моря, жил в Аталате и в Гефестосе, пересекал пустыни, которые были больше даже пустынь Зурома. Он взбирался на горы выше пиков Чьелофриго, катался на облачных колесницах вместе с чародеями Ксима. Он побывал во многих краях и повстречал самых разных людей, но где бы он ни появлялся при свете Амо, ни одна женщина и ни один мужчина не посмотрели на него с желанием.

Но Скуро был Скуро – и он не признал поражения. Он изготовил маску, отправился к слепому оракулу Плифию и попросил помощи, но Плифий сразу узнал его и сказал, что Скуро никогда не отразится красивым в глазах других, пока все не ослепнут, и даже тогда Скуро останется Скуро и его не станут любить.

– Возвращайся в свои пещеры. – Таков был совет Плифия. – Удовлетворись Невидимыми землями.

Но Скуро был Скуро – и он не удовлетворился. Однако он устал от страха и отвращения, которые видел в глазах созданий Амо, и потому покинул земли людей.

«Я буду жить в лесах, – решил Скуро. – Звери не отпрянут в омерзении от моего запаха. Деревья не будут смотреть на меня с гадливостью. Ручьи не побрезгуют коснуться моей плоти. Я уйду в дикие края».

Так он и сделал и стал жить один. Говорят, живя в лесах, он научил Соппроса ходить в темноте, не спотыкаясь, и подсказал воину Ишебе, как одолеть Тиросскую гидру, однако это другая история.

Но как ни пытался он отвлечься, ему не удавалось забыть Эростейю. Она всегда была с ним, фата памяти. Снова и снова он поворачивался и тянулся к ней – и чувствовал лишь воздух. Она приходила к нему во снах. Целовала его клыки, обнимала чешую, в страсти срывала с него грубую одежду и садилась на его змеиный член. Во снах она не боялась его уродства. Она любила его так же, как любила Амо.

Но он всегда просыпался – и всегда оказывался один.

Наконец, измучившись, Скуро захотел умереть. Он решил прыгнуть с высокой скалы и разбиться о камни, чтобы сбежать от фантазий и снов, избавиться от воспоминаний об Эростейе.

Если бы Скуро просто пошел и утопился в одном из своих черных озер, об этом не узнал бы никто, кроме пещерных сверчков, серых пауков, летучих мышей, крыс и грибов его царства, и все они радостно попировали бы его телом.

Но вместо этого он забрался на вершину самой высокой скалы, встал над самой глубокой пропастью, готовясь к смертельному прыжку…

И в этот момент его увидел Калиба.

– Что такое?! – крикнул Калиба. – Что ты делаешь там наверху, Скуро?

– Не смотри на меня! – прокричал в ответ Скуро. – Я уродлив, и теперь я умру!

Он приготовился прыгнуть – и прыгнул бы, – но тут Калиба начал смеяться над ним.

Калиба смеялся, и хватался за живот, и показывал на Скуро пальцем, и пытался заговорить, но не мог, потому что смеялся. Он ахал, охал, задыхался, утирал слезы – и не мог перестать смеяться.

Скуро рассердился.

– Мое сердце разбито, а ты смеешься?

Калиба закатил глаза:

– Чи. Значит, у тебя каменное сердце, если его так легко разбить.

– Мое сердце из плоти и крови, и оно леденеет от стыда, потому что я так уродлив, – сказал Скуро.

– Ледяное сердце – это звучит неприятно, – согласился Калиба. – Но скажи мне, братец, с чего ты взял, что уродлив?

– Я покрыт чешуей.

– Драконы тоже покрыты чешуей, и все склоняются перед ними.

– Я рогат.

– Горный баран тоже рогат, а это величественное создание.

– На мне растет мех.

– У кроликов тоже есть мех, но они мягкие, и все их любят.

Наконец Скуро произнес:

– Я ничуть не похож на Амо.

– Амо! – воскликнул Калиба. – Так все дело в этом ссыкуне? Амо – дурак! Он спреми, что я вытираю о траву! Он кусок дерьма, приставший к кошачьему анусу! – (Тут я немного вольничаю, но предоставьте поэту право на вольности. Да и вообще, Калиба много чего наговорил, но это слишком грубо даже для меня, чтобы повторять, особенно рядом с катреданто.) – Амо стащит фигу и скажет, что это ты ее съел, – заявил Калиба. – Он ходит в свете, но сердце у него маленькое и сморщенное, как сушеная слива. А теперь спускайся оттуда, братец. Хватит глупостей.

– Но мне грустно.

– Тогда я тебя развеселю. Спускайся, и давай наслаждаться жизнью. Дело не в твоем облике, а в уродливой компании, которую ты предпочитаешь.

– Это не сработает.

– Еще как сработает! Да и какая тебе разница? Если я ошибаюсь, ты сможешь спрыгнуть со скалы завтра, ничего не потеряв. Камням все равно, когда ты расколешь о них свою черепушку. Ты же не назначил им встречу в определенное время. Да и скала никуда не денется. А потому сегодня пойдем со мной, и я буду тебя развлекать. Ты всегда успеешь вышибить себе мозги.

В конце концов Калиба убедил Скуро спуститься со скалы и устроил ему пир на берегу ручья, где вода текла медленнее и разливалась глубокими бирюзовыми заводями, согретыми на солнце. А потом явились фаты Калибы. Это были фаты деревьев, и камней, и воды. Они вышли из древесных стволов, и трещин в валунах, и глубоких, медленных речных заводей. Там были фаты урожая с полей и фаты вина с виноградников, и все они устроили великий пир. Они пили вино, смеялись и пели, и фаты гладили спутанную бороду Скуро и радостно сворачивались клубком у него на коленях. Они не боялись его змеиного члена, а целовали и ласкали его; они гладили руками мохнатое тело и превозносили его мощь. И вскоре вино было пролито, стол опрокинут, и начались погони в лесах, плескание в прудах, а потом были вздохи и шепоты.

– Зачем тебе смертная женщина? – спросил Калиба, когда все насытились и лежали, изнуренные, в лужах извергнутой спреми и пролитого вина. – Мы боги, а не люди. Зачем связываться с глупцами, выпавшими из плетения Вирги?

– Ты ее не видел, – ответил Скуро.

– Но разве тебе не нравится Чира?

Чира посмотрела на Скуро своими большими глазами и прижалась к нему своей обнаженной зеленой плотью.

– Я тебе не нравлюсь, Скуро? – спросила она, выгибаясь и выставляя зеленые груди с сосками тведрыми и яркими, как незрелый виноград, но слаще.

– Ты бы понял, если бы увидел ее, – сказал Скуро.

Но не отверг дар Чиры.

– Когда боги связываются с людьми, это добром не кончится, – проворчал Калиба.

Но Калиба всегда недолюбливал Амо, поскольку тот вечно требовал, чтобы Калиба подчинялся его правилам и выполнял его указания – которые, по мнению Калибы, сводились к лизанию задницы Амо, – а потому он решил сам проверить слова Скуро.

Он превратился в собаку и отправился на поиски Эростейи.

Калибе весьма понравилось, что Эростейя ворковала над ним, чесала его за ушами и под подбородком. А особенно понравилось то, что, когда он перекатился на спину, пыхтя и высунув язык, и подставил ей живот, она энергично терла его и гладила, по крайней мере, пока не увидела собачий член, алый, нахальный и неприглядный. Но Калиба был Калибой – и больше всего ему понравилось то, как при виде его отвратительного подношения Эростейя вспыхнула и отвела взгляд.

Однако она была всего лишь человеком.

– Что ж, я бы не прыгнул со скалы ради Эростейи, – провозгласил он, вернувшись.

Но Амо был увлечен Эростейей, а Скуро был другом Калибы, и потому тот придумал, как увести Эростейю.

Он вернулся в обличье собаки и заговорил с ней. Сказал, что пусть он всего лишь грубый пес с нахальным членом, но собаки разбираются в верности и Амо не был верен Эростейе.

Она не поверила, и потому Калиба разжег огонь и показал в игре пламени и теней, как Амо выставил ее перед Скуро, когда они занимались любовью. Как велел Скуро взглянуть на роскошь ее наготы, как велел ему смотреть внимательно, пока она выгибалась и вскрикивала от страсти. А потом Калиба показал, как Амо продемонстрировал Скуро все подробности того, как она ублажала Амо, как ласкала его, целовала, восхищалась его чреслами, и тут Калиба не упустил ни одной подробности, демонстрируя все интимные детали, загоняя шип все глубже, пока Эростейя не покраснела от гнева, поскольку ее любовь была драгоценностью, подаренной Амо и никому больше.

В гневе она покинула Амо и его дворец света, а Калиба последовал за ней. Амо погнался за ними. Он приказал Уруло призвать бури с ужасными молниями, швырять пыль и песок в лицо Эростейе, чтобы замедлить ее, поднять моря, чтобы она не могла их переплыть, и повалить деревья, чтобы они преградили ей путь. Так разгневал его ее уход.

Но Калиба пришел Эростейе на помощь и призвал фат пустыни, чтобы защитили ее лицо от песка, и фат воды, чтобы уговорили Урулу отогнать ветра брата и успокоить волны, и фат лесов, чтобы провели ее целой и невредимой сквозь густые, цепкие заросли, и так она вновь оказалась в дикой Ромилье и в безопасности, и Амо пришлось явиться к ней с мольбами о возвращении, но Скуро преградил ему путь, и они спорили, пока она сама не вышла к ним.

– Я дарила любовь и думала, что меня тоже любят, – сказала она Амо. – Но меня не любили. Я была призом, и меня использовали. Я больше не стану смотреть на твой свет, потому что ты уродлив внутри. – Затем она повернулась к Скуро. – Пусть ты и любишь меня, я не для тебя, – сказала она. – Но ты хотя бы никогда не оскорблял меня.

Им обоим она сказала:

– Я не буду причиной вашей братской битвы.

И превратилась в луну.

И потому Амо, создание света, не может по-настоящему лицезреть ее красоту. Он преследует ее по всему небосводу – и она постоянно опережает его, потому что Калиба по-прежнему помогает ей; и даже когда солнце с луной вместе идут по небу, Амо видит всего лишь бледное воспоминание о ее красоте. Но Скуро, тот иногда видит Эростейю. Когда тени вытягиваются и темнота сгущается, он выходит из своих Невидимых земель, чтобы посмотреть в небо. И время от времени – когда ей того хочется и только тогда – Эростейя встает высоко над ним, яркая и сияющая, и делится с ним своей красотой.

Таков конец моей истории.

Разве что…

Разве что осталась еще кода.

Ходят слухи – и я им верю, потому что знаю героев этой печальной комедии. Ходят слухи, что ни Амо, ни Скуро не ведают, что иногда Калиба (хитрый, но верный пес) навещает Эростейю в небесах.

И заставляет ее смеяться.

Они часто беседуют ночь напролет, и она ждет его визитов, потому что им приятно общество друг друга, и во время этих встреч она может не тревожиться о своей красоте, как если бы пребывала в одиночестве на берегу лесного ручья. Она спокойна и счастлива, будто ее вновь защищают каменные медведи, и разница лишь в том, что теперь у нее есть настоящий друг, потому что Калиба желает только своих фат.

Эростейе это очень нравится.

Глава 17

– И потому торговля фарфором из Паньянополя заметно выросла, – заключил торговец Мелонос Пакас. – Я бы хотел экспортировать наволанское вино…

– В кредит, – пробормотал Мерио.

– …и вернуться с фарфором, который можно будет продать за двойную цену.

Мое Вступление было поводом для торжества – в наволанском стиле, – а также оправданием для работы. Неделями, предшествовавшими этому событию, мощный поток партнеров, заемщиков и торговых делегаций тек в наш палаццо, шумно и публично принося дары, а затем тихо и лично и выпрашивая милостей в деньгах или торговле.

Пакас выжидающе смотрел на отца, но тот лишь кивнул в мою сторону, показывая, что все милости должны исходить от меня. Теперь мы сидели вместе, бок о бок, отец и сын, когда люди приходили, чтобы сесть парлобанко перед нами. Стол был заставлен горькими сырами и сладким чаем, как того требовало наше ремесло, и рубашка Пакаса была усыпана крошками. Приземистый человечек с редкими усиками, которые подрагивали, словно мышиные, жадно подался вперед, будто уже наслаждаясь доходами своего предприятия.

По знаку отца он сосредоточил все внимание на мне.

– Что скажете, юный Давико?

– Восемьсот нависоли – немаленькая сумма, – заметил я.

– По окончании в ваших руках окажется две тысячи, то есть в два с лишним раза больше.

Я подавил желание посмотреть на отца в поисках совета, поскольку знал, что это выставит меня слабым, а я не собирался выглядеть слабым. Только не перед этим торговцем. И не перед Мерио. И особенно не перед отцом. Я изобразил на лице равнодушие, хотя у меня скрутило желудок.

– Каковы гарантии?

– Те же самые. Доход. С вашими деньгами и моим трудом мы преуспеем. Это уникальный момент.

Я не ответил, и он неохотно добавил:

– Мой дом на Виалетта-Манара. Шесть комнат. В центре Шерстяного квартала.

Я решил, что он мне не нравится.

Мне не нравилось, что он просил крупную сумму, когда мог удовлетвориться меньшей. Не нравилось, что он пытался затуманить мне разум обещанием легкой наживы. Не нравилось, что он предлагал в залог свой дом, который ни при каких обстоятельствах не стоил восьмисот нависоли. Но больше всего мне не нравились слухи о его сыне.

– Ваш сын по-прежнему учится в университете? – спросил я.

Его глаза метнулись в сторону.

– В настоящий момент – нет. Я отослал его с поручением.

– С поручением?..

– В Весуну, с выплатой.

– Быть может… – Я поискал в памяти имя патро, который был родом из Паньянополя. – Быть может, для этого дела лучше подойдет архиномо Пуликас? У них там семья. Много связей. Много союзников. Они будут полезны в переговорах. Вы почти наверняка получите лучшую цену за ваш фарфор.

Глаза Пакаса сузились.

Едва заметно, но большего мне не требовалось.

Я встал и поклонился торговцу.

Удивленный отец тоже поспешно встал. Мерио, не ожидавший, что встреча так быстро закончится, изумленно выпрямился.

– Обратитесь к патро Пуликасу, – сказал я. – Уверен, он будет рад заключить с вами столь выгодную сделку. Скажите, что я… – Я покосился на отца. – Мы вас рекомендуем.

И на этом все кончилось. Я снова поклонился. Пакас поклонился. Мой отец поклонился. Мы все поклонились. Мерио проводил торговца к выходу.

Я с облегчением плюхнулся в кресло.

– Над предложением можно было поработать, – сказал Мерио, закрыв двери за Пакасом и вернувшись к нам, – но это было грубо. Вам не следовало так его прогонять. Вы слишком резко приняли решение.

– Най, – покачал головой я. – Пакас хотел нас обмануть. Он сбежит в Паньянополь и не вернется.

– Невозможно, – возразил Мерио. – У него хорошая репутация.

– И все же он не вернется.

Я невольно наслаждался тем, как расстроен Мерио из-за того, что встреча прошла вопреки его ожиданиям. Я откинулся назад, получая удовольствие от его раздражения.

– Вам не следует притворяться, будто вы видите будущее, Давико, – упрекнул меня Мерио. – Вы должны действовать разумно, а не как ребенок, который швыряет тарелки лишь потому, что скоро станет мужчиной и его никто не остановит. Ваше семейное дело – не игра. Все это не игра.

– Я не притворяюсь, будто вижу будущее, – возразил я. – На самом деле я действительно его вижу. И я никогда не стану играть в игры с нашим делом, потому что я уже мужчина, невзирая на дату моего Вступления. – Я хотел говорить твердо, чтобы одернуть Мерио, который усомнился в моем решении, но не смог сдержать улыбку.

Мерио прищурился.

– Что вам известно?

– И вы еще спрашиваете? – притворно удивился я, наслаждаясь нашим разговором еще и потому, что все это происходило на глазах у отца. – Вы тоже не понимаете? Да ведь это было буквально написано у него на лице. Вы постоянно твердите, что я должен освоить искусство фаччиоскуро. Что должен учиться и слушать, наблюдать и изучать, догадываться и скрывать. «Смотрите, Давико, смотрите внимательно, смотрите за тем, отмечайте это…» А я-то думал, что вы были внимательны, когда учили меня!

– Заносчивость никому не нравится, – кисло сообщил Мерио. – Или я вас этой истине так и не научил?

Я достаточно поиздевался над Мерио.

– Вы ничего не упустили на лице торговца. Все дело в университетских слухах. Вот что я знаю, вот как догадался. Сын Пакаса спал с незамужней дочерью маэстро Боччиа.

– Боччиа…

– Жена Боччиа – урожденная архиномо Тацциа, – подсказал я.

– Ай! – Брови моего отца взлетели. – Они гордые.

– Они кровожадные, и их чести нанесен урон, – ответил я. – Мне это известно, потому что ее кузены приходили в университет с обнаженными мечами, искали его. – Я не мог скрыть удовольствия от того, что знаю нечто, о чем не проведали Мерио и отец. – Сын Пакаса уже сбежал из города. Думаю, Пакас хочет получить аккредитив, потому что рискует столкнуться со стилеттоторе в переулке, не успев закрыть все свои сделки. Не удивлюсь, если он сбежит в Хур.

– Если его сын отправился в Весуну… – Глаза Мерио расширились. – Быть может, он прямо сейчас садится на корабль!

Отец стиснул мое плечо:

– Хорошая работа, Давико. Очень хорошая.

На лице Мерио тоже появилось неприкрытое одобрение, и я ликовал, что произвел впечатление на них обоих.

– Ай, Девоначи, если у нас и были сомнения насчет ума этого мальчика, можем о них забыть.

– Действительно, – согласился отец. – Я бы тоже не поверил Пакасу. Но до меня не дошли слухи о его сыне. Нам нужно больше ушей в университете. Дети болтают языками… – Он умолк, потому что за дверями библиотеки поднялась суматоха.

Кто-то пел, громко и, похоже, нетрезво.

Мерио вознес взгляд к небесам:

– Нет! Ради Амо, пожалуйста, скажите мне, что это не так. Он уже здесь?

Отец насмешливо улыбнулся.

– Когда этот человек опаздывал к вину или к обеду?

Мерио поморщился:

– Уверен, что он прыгнул на корабль, как только вскрыл конверт.

– Кто? – спросил я.

– А вы не догадываетесь? Используйте свой острый ум, Давико. Вы сами отправили приглашение.

Отец вывел меня из библиотеки. Мы спустились по лестнице из галереи в сады и прошли сквозь арочный проем в наш куадра премиа, где какофония достигла новых, небывалых высот. В центре куадра человек галопировал на огромном белом коне вокруг фонтана Урулы и распевал во все горло, снова и снова:

Узрите, вновь пришел герой!

Узрите, вот он на коне!

Со светом Амо на челе!

Узрите же его!

За ним гонялись наши стражники. Они обнажили мечи, но не понимали, следует ли им атаковать пьяницу или потворствовать ему, поскольку на незнакомце был изысканный наряд, на шее он носил толстую золотую цепь и его совершенно не беспокоила обнаженная сталь.

Он размахивал перед стражниками вислой бархатной шляпой, как тореадор, дразня их. Кто-то попытался схватить повод, но всадник ловко развернул скакуна в противоположную сторону и хлестнул стражника по голове шляпой, продолжая перевирать слова Торжества Амо:

Узрите мощь его и пыл,

Узрите свет в его руках,

Но не от Амо те дары,

Ведь наш герой – Калибы друг,

И член его размером с…

При виде нас он оборвал песню и крикнул:

– Девоначи! У тебя ужасная охрана!

Он спрыгнул с коня и бросил поводья ближайшему стражнику, который готовился схватить его. Стражник так удивился, что принял поводья, а незнакомец пересек мощеный двор и обнял моего отца.

– Филиппо! – сказал отец. – Видят фаты, я рад встрече, хоть ты и гадкий грубиян.

И теперь я понял. Это был капо ди банко, который любил анекдоты про монашек и козлов. Филиппо ди Баска. Наш человек в Торре-Амо.

По его скверному почерку и положению в нашем банке я всегда думал, что это древний слюнявый старик, вечно сердитый карлик, одержимый сексом и похабщиной. Однако Филиппо оказался высоким и совсем не старым, с правильными чертами лица и дикими, сверкающими темными глазами.

– Моя задница горит, как у подавальщика после дня в таверне! – Филиппо шлепнул себя по ягодицам и непристойно покачал ими.

Я ожидал, что отец его пристыдит, потому что он всегда соблюдал приличия, но он лишь рассмеялся:

– Ай, Филиппо. Ты, как всегда, бестактен.

– Но мне все равно рады?

– Всегда. – Отец расцеловал его в обе щеки, потом обнял за плечи. – Всегда рады. А теперь идем. Прикажем приготовить баню, а потом обед.

– Как насчет вина?

– Я полагал, ты будешь пить в бане.

– А как насчет пары симпатичных девчонок, чтобы выскребли грязь из-под моих яиц?

Я был в шоке, но отец вновь рассмеялся, уводя Филиппо из куадра.

– Если кто-то из моих девочек и выскребет тебе что-то, так это будет твой рот.

– И даже та красотка… как ее звали? Сиссия?

– Сиссия вышла замуж, и ее муж отскребет тебе не только яйца.

– Только не это! И она растолстела? Бьюсь об заклад, теперь она толстая. Мне нравятся пышные женщины. Я могу заплатить ее мужу.

Они скрылись в коридоре, который вел к баням. До меня донесся голос Филиппо:

– Ты знаешь, что я ел мыло? Один мерзавец заставил меня сожрать три пригоршни!

– Ай, Филиппо. – Отец скорбно рассмеялся. – Почему я не удивлен?

– Значит, это твой человек из Торре-Амо, – сказала Челия.

Я не заметил, как она подошла сзади. Теперь она смотрела вслед мужчинам. Их приглушенные голоса метались туда-сюда: звучные богохульства Филиппо и более низкие увещевания отца.

– Филиппо ди Баска да Торре-Амо.

– Такой же грубый в жизни, как и на бумаге, – сказал я. – Хотя я думал, что он пониже ростом.

– Серьезно?

– И уродливей. Как тролль.

– И вот он здесь, выше, чем твой отец, и приятный взгляду.

– Он тебе кажется симпатичным? – фыркнул я. – Хотя ты знаешь содержание его писем?

– Лучше четко видеть его, чем гадать. Многие женщины были бы рады в точности знать, что притягивает взгляды их мужей и куда стремятся их мысли. Для женщины есть более неприятные сюрпризы.

– Ты не можешь считать его подходящей партией.

– Почему?

– Он старый!

– Многие девушки выходят за мужчин, которые годятся им в отцы, а он вовсе не стар. – При виде ужаса на моем лице Челия рассмеялась. – Ай, Давико. Для меня было бы глупостью стать женой такого человека. Что это даст нашей семье? Твой отец уже пометил его щеку. – Она задумчиво посмотрела вслед Филиппо. – Но говорят, что он очень-очень-очень богат.

– Хватит, сестра. Достаточно.

Филиппо был загадкой: вечно с бутылкой, вечно похотливый, вечно грубый, как сотворенный Калибой чертенок, – однако отец и Мерио терпели его и даже потакали ему.

Несмотря на многочисленные недостатки Филиппо, ленивым он не был. Приняв ванну, выпив вина и ущипнув за задницу всех наших служанок (а также немало стражников), он засел в скриптории. Работал, переругиваясь и перешучиваясь с нашими абакасси, непрерывно извергая поток непристойностей – сплошные члены, влагалища, анусы, священники, козлы и тому подобное, – и побуждая всех трудиться усердней.

В скриптории висели отражающие лампы, и безрассудные мотыльки роились вокруг них до глубокой ночи. Чашки с крепким черным чаем передавались туда-сюда – прибывали полными, возвращались пустыми и вновь прибывали полными, – позволяя абакасси сохранять остроту ума, а литиджи – остроту глаз, в то время как мы с отцом встречались с делегациями, торговцами, дипломатами, владельцами рудников, главами гильдий и ремесленниками. Список был длинным, а наш бизнес напоминал реку Ливию весной, полноводную, быструю и кажущуюся бесконечной.

Я старался избегать Филиппо из-за его вечной грубости, но ему как будто нравилось мельтешить и колобродить, что в скриптории, что в палаццо. И особенно нравилось раздражать Ашью. Когда я получал подарки от разных просителей или когда мы готовили к отправке подарки для наших многочисленных союзников, он заглядывал ей через плечо и комментировал каждый предмет.

– Думаете, госпоже калларино нужны мерайские румяна? Лучше подарите ей намордник, чтобы прикрыть лошадиные зубы, и калларино скажет вам спасибо.

Или…

– Чай из Ксима? Всем известно, что чай из Кетии лучше. Ксим не продает на сторону свои лучшие чаи.

Или…

– Вы дарите окружным выборным винтаж грантинеро? Не мечите изумруды перед тараканами! Зачем тратить столь доброе вино на столь неискушенное нёбо?

И так далее.

В мой день имени прибыло много даров, но еще больше отправили мы сами. Золото, и драгоценные камни, и резные слоновьи бивни, и рога серратин для архиномо, поддерживавших калларино. Керамика и шоколад для окружных выборных в Каллендре. Чай и лазурные глазки для представителей гильдий. Павлиньи перья и духи из Шеру, румяна из Мераи для дам. Медальоны из воловьей кости, увековечивавшие наше имя в старинном наволанском стиле, для вианомо, которые оказывали нам услуги в порту, складах и тавернах. Роскошный рысак для калларино. Весь день напролет Ашья давала указания служанкам Софи, Сиссии и Тересе, чтобы заворачивали знаки нашего уважения и вручали доброжелателям перед уходом. Наша щедрость была столь велика, что Полоносу и Релусу было приказано угощать абрикосами, медом и другими сластями каждого ребенка, который появится у наших ворот, вне зависимости от положения.

В последние недели перед торжествами мы не работали. Мы устраивали обеды. Выбирались в холмы полюбоваться летними цветами и скрыться от жары. По вечерам, когда жара спадала, в куадра разливали холодное вино и затевали игры.

Отец заплатил талантливому молодому художнику Арвино Касарокка, чтобы тот написал портрет Челии.

И потому в один прекрасный день Челия в белом платье, выделявшемся на фоне цветов, улеглась, положив руки на пояс и устремив глаза в синее небо, на склоне холма, покрытом желтыми коронами Калибы и пурпурными цветами нефта.

А мы – я, Джованни, Пьеро, Чьерко и Никколетта – сидели поблизости, дразня и подшучивая, пока юный маэстро искусств добивался от Челии неподвижности.

– Пожалуйста, сиа Челия, чуть поспокойнее, – умолял Касарокка.

– Да, не шевелись, – потребовала Никколетта и бросила цветок нефта, который приземлился Челии на лицо.

– Сей феската! – Челия стряхнула цветок, села и мазнула тремя пальцами в нашу сторону. – Иди сюда, Никколетта, и ложись. У нас одинаковые пропорции.

– Най, сиа! – запротестовал Касарокка. – Пожалуйста! Я должен писать только вас! Этот портрет будет висеть в палаццо Регулаи!

– Чи. – Челия смерила его мрачным взглядом. – Будь вы таким хорошим художником, как утверждаете, смогли бы запомнить меня с одного взгляда, но я лежу здесь часами.

Джованни, которому настала очередь держать над Челией зонтик, чтобы не обгорела на солнце, сказал:

– Не каждого пишет такой мастер, Челия. Ты должна быть польщена. Он оказывает тебе не меньшую честь, чем ты ему.

– Тогда ложись сюда.

– И правда, Джованни! – вмешался Пьеро. – Твоя задница вполне сможет заменить ее.

– Не начинай, Пьеро. Если что и является точной копией моей задницы, так это твое лицо, – парировала Челия.

Мы все взвыли.

– Чи! Мы оба нобили ансенс! – возразил Пьеро. – Ты должна лучше относиться к своим людям.

Он подобрался к Челии и попытался схватить ее руку и поцеловать, но она шлепнула его.

– Ты и твои нобили ансенс. У тебя точно задница вместо лица, потому что с твоих губ срывается исключительно дерьмо. – Челия снова упала в цветы. – Пишите меня, маэстро. Пишите.

Пьеро надулся. Все прочие принялись поддразнивать его.

– Она фата хаоса, – горько заявил он, но даже Джованни, который был добрее прочих и служил нашими веритас и амикус[44] засмеялся.

Дни шли, солнечные, яркие, все более оживленные и теплые, и вскоре портрет был закончен.

Отец приказал повесить его в галерее с колоннами, которая вела к библиотеке на втором этаже.

– Чи. Это неизящно, – заявила Челия, увидев портрет.

– По-моему, ты красивая, – возразил я, разглядывая картину. – И мне нравятся цветы. Касарокка – настоящий мастер.

– Разумеется, я красивая, – раздраженно сказала она.

– Так разве не в этом идея?

– В том, чтобы лежать красивой среди цветов? – Она многозначительно посмотрела на меня.

Я нахмурился, пытаясь понять проблему.

– Тебе не кажется, что он очень хорошо написал цветы? Мне очень нравится. Если немного отойти назад, они превратятся в поле.

– И я вишу здесь, рядом с дверью библиотеки твоего отца, где бывают его самые важные деловые партнеры.

– Но разве это неправильно? Ты почти наша семья. Посмотри на себя: ты рядом со старым Быком. Кто может просить большего?

Она кинула на меня гневный взгляд и ушла прочь. Я разглядывал картину, пытаясь понять, что вызвало такое раздражение. Портрет удался. Она выглядела дразнящей, понимающей. Амо свидетель, это была Челия, написанная маслом. Игривая, живая и прекрасная. Касарокка превзошел сам себя. Он был таким же мастером, как Арраньяло.

Я отступил, чтобы окинуть ее взглядом целиком, и ощутил за спиной присутствие отца. Он подошел тихо, но, должно быть, я уловил дыхание или услышал шелест бархатных туфель, потому что совсем не удивился, обернувшись и увидев его. Он постоял рядом, разглядывая портрет.

– Челии не нравится, – сказал я.

– Конечно, не нравится. – Отец чуть улыбнулся. – Она видит волны Черулеи, но чувствует глубины Урулы. Челия умная девочка.

Я хотел поспорить, потому что ощутил упрек в недостатке проницательности, но отец сменил тему.

– Мерайский посол устраивает сегодня праздник, – сказал он. – В честь Апексии. Тебе следует там быть. Ашья выбрала для тебя одежду.

Я вздохнул:

– Не сомневаюсь, что она будет натирать.

– Скорее всего, – рассмеялся отец. – Но теперь ты представляешь нас, и Ашья лучше всех знает, как сделать тебя импозантным.

– Челия тоже там будет?

– Разумеется. И Филиппо.

– Шутишь?

Отец пожал плечами:

– Филиппо любит праздники.

Жесткий воротник и Филиппо. Я надеялся избежать хотя бы одного из них.

Глава 18

Воротник натирал, а глаза Филиппо возбужденно сверкали, когда мы подходили к резиденции посла.

– Всегда приятно увидеть наволанцев празднующими, – сказал Филиппо. – Намного приятней, чем смотреть, как они втыкают ножи друг другу в спину.

– Ты сам наволанец, – ответил отец. – Не следует столь грубо отзываться о своих людях.

– Я был наволанцем. А теперь… – Филиппо пожал плечами. – Сам не знаю. Нечто среднее. Немного Торре-Амо, немного Наволы. Но здесь я чужак. Я узнаю город, но не считаю его своим.

– Значит, жители Торре-Амо воспитанны и добры? – спросил я, в сотый раз дергая воротник.

– О нет! – рассмеялся Филиппо. – Они намного хуже. Так и норовят пустить друг другу кровь без всякой причины. Князья вечно враждуют. На улицах – грабители. Карманники, шлюхи и козы бродят по всем куадраццо и руинам старых палаццо. Если устраивают вечеринку, ты нипочем не знаешь, выйдешь ли оттуда живым. Быть может, кто-то зарежет тебя или опоит и залюбит до смерти. – Он вздохнул. – Они очаровательные, ужасные, милые люди. Но очень живые. В Торре-Амо ты всегда помнишь, что живешь. Вам стоит увидеть, как они празднуют Апексию.

Сверкание резиденции посла было видно даже с улицы. Снаружи собрались беспризорники в традиционных для Апексии масках Амо. Им дали сласти – и пообещали дать еще, – чтобы они встречали архиномо и не тревожили прибывающих аристократов. И теперь дети улюлюкали и махали гостям своими масками и фейерверками в веселом вихре возбуждения и конфетных грез.

Посол Мераи арендовал палаццо у архиномо Талья. Этой семье выпали непростые времена, патро поразила душащая болезнь, когда четверо детей еще были совсем юны, а после выяснилось, что он оставил долги, проигравшись в карталедже и кости, а также немало спустил на любовниц, поэтому выбор матры был ограничен. Она сдала огромный дворец мерайцам, а сама поселилась рядом с деревней Монтевино, в маленьком фермерском доме на земле, которую семья прежде сдавала в аренду и которую, по слухам, теперь вдова возделывала сама, в то время как колоссальные деньги за палаццо отправлялись людям, которым задолжал ее супруг.

В любом случае палаццо был красив, в старом имперском стиле, с многочисленными огороженными садами и выложенными плиткой купальными прудами, присыпанными лепестками роз. Здесь жили много поколений Талья.

– Думаю, палаццо Талья мне нравится больше, чем палаццо Регулаи, – заявила Челия, когда нас провели через ворота. – В нем есть подлинное изящество и элегантность.

– А также прелестные низкие стены, – подхватил Каззетта. – Которые так любят убийцы.

В ответ Челия продемонстрировала ему два пальца:

– Не каждый планирует вас убить, стилеттоторе.

Каззетта лишь вскинул брови, словно услышал детский лепет. Затем Челия упорхнула внутрь, и я последовал за ней, оставив Каззетту сливаться с тенями снаружи, следить за прибывающими и уходящими, считать людей и заниматься всеми теми мрачными вещами, для которых ему требовалась эта информация.

В стенах палаццо скрывались изысканная мозаика и тайные сады, места, где, по слухам, часто уединялись влюбленные. Сияние ламп заливало огромные залы и балконы, комнаты были полны людей. Куртизанки сверкали, их подкрашенные губы и подведенные глаза обещали мастерское удовольствие. Профессионалки непринужденно смешивались с не столь знатными дамами, которые занимались тем же самым, но ради связей, а не нависоли.

В одном куадра актрисы в скандальных нарядах и актеры с гульфиками, набитыми до размеров дынь, исполняли страстную пьесу, которую специально для Апексии написал Дзуццо, теперь стоявший сбоку и беззвучно повторявший реплики; его руки то дергали окладистую седую бороду, то дирижировали музыкальным сопровождением.

Вино меравезе д’аффриццо подавали в хрустальных кубках, изготовленных стеклодувами из Феррейна с большим трудом и за большие деньги – и с огромной осторожностью доставленных сюда.

Кроме мерайского посла, здесь собрались послы множества городов-государств и королевств, герцогств и княжеств, каждый из которых смотрел на прочих, как подозрительный пес, пытаясь понять, кто с кем беседует, кто приобретает союзников и кто наживает врагов. Кажется, герцог Савикки улыбнулся мастеру гильдии ткачей? А посол Шеру слишком долго беседовал с супругой посла Чата?

Так оно и шло, в вихре блеска, смеха, песен, музыки, алкоголя и спетакколо[45] и конечно же, поскольку мерайцы любят считать себя покровителями искусств, здесь было множество известных художников и скульпторов. Здесь был Касарокка, написавший портрет Челии; он выглядел юным и одиноким, несмотря на уважение, которое все ему выказывали. Здесь был Мадрасалво, с новым любовником в костюме одной из фат Калибы, с красиво накрашенным лицом. Юноша посылал воздушные поцелуи послам, чем очень сердил Мадрасалво.

– Он вечно ревнует, – заметила Челия. – Не знаю, зачем Мадрасалво приводит их, если это всегда кончается ревностью.

И конечно же, здесь были архиномо Наволы, не вся сотня, но многие представители гильдийских имен и банка мерканта. Здесь была госпожа Фурия, раздраженная тем, что посол вынудил ее оставить хусского телохранителя снаружи, точно так же, как остался снаружи Каззетта вместе с нашими стражниками и Аганом Ханом. Впрочем, Филиппо указал на девушку, которая сопровождала Фурию, на рабыню-танцовщицу из Зурома, по его словам обученную убивать шпильками, что удерживали ее прическу.

– Что за восхитительный способ отправиться к Скуро! – воскликнул Филиппо. – С такой красоткой сверху, дергающей своими чудесными танцевальными бедрами, загоняющей тебя, как лошадь, доводящей прямо до кульминации Калибы, а потом… Хлоп! Глаза! Твои глаза! Ай! Твои глаза лопаются! И ты отправляешься прямиком к Скуро! – Он рассмеялся, довольный, и отсалютовал девушке хрустальным кубком. – Ай, пусть забирает мои глаза. Если она будет последним, что я увижу, меня это полностью устроит.

Но я не смотрел на рабыню, потому что рядом с ней стояла Фурия – и Фурия глядела на меня, салютуя мне с кривой ухмылкой. Я отвернулся, покраснев, не зная, как понимать смесь страха и желания, которые она во мне возбуждала. Без сомнения, ее облик вызывал желание: туго зашнурованный корсет, изгиб грудей, между которыми сверкал именной золотой медальон, а выше – зеленые глаза, такие злобные, что я как будто хлебнул мышьяка.

Как можно одновременно быть такой красивой – и такой ужасной?

Я сбежал из куадра, подальше от самоубийственных рассуждений Филиппо о страсти, и направился к комнаты, где гости играли в карталедже и пальчиковые кости, что разорили архиномо Талья, и где возбужденные игроки ставили амулеты на удачу и богатство, как было принято, когда Амо сиял выше всего в небесах. Я заметил игравшего в кости Пьеро – уже пьяного, раскрасневшегося, кричащего и хохочущего.

– Амо озарил мой путь к Фортуне! – заорал он после удачного броска, и все возликовали.

Казалось, он хотел позвать меня присоединиться к нему, но раздался очередной вопль, когда кости вновь выпали в его пользу, и он отвернулся, крича, что следующий год принесет ему удачу.

Чувствуя себя одиноким, я продолжил блуждать среди зрелищ и игр, высматривая место, где мог бы устроиться с парой друзей. В куадра я обошел вихрь танцующих под звуки скрипок, свирелей и барабанов, выписывающих сложные узоры радости в честь Амо. В нише заметил предсказательницу, к которой выстроилась очередь желающих узнать свою судьбу сейчас, когда свет Амо наиболее ярок и можно разглядеть всю правду. На предсказательнице была традиционная золотая маска истины с единственной прорезью для рта и нарисованными глазами трагического императора Катксайина, чтобы она не могла видеть того, кто обратился к ней, и чтобы ее пророчества были честными. Я не встал в эту очередь – я и так слишком хорошо знал свою судьбу.

В конце концов я просто устроился в сторонке ждать, жалея, что приличия не позволяют уйти. И там меня отыскал посол Вустхольта.

– Не наслаждаетесь Апексией, юный Давико?

У него были роскошные усы, светлые волосы, в которых пряталась седина, и синие глаза, напоминавшие льды его королевства, лежащего за высоким хребтом Чьелофриго. Там его народ жил в вечных снегах и сражался с волосатыми варварами. Посол явился в нормальной одежде, в наволанском бархате, а не мехах, которые предпочитали его соотечественники, и единственными символами его преданности Вустхольту был вышитый на воротнике медведь и опушка из грубого меха этого зверя на плечах.

– Я не… – Я пожал плечами. – Так много незнакомцев – это слишком чьячичиакалда для меня.

– Чья… – попробовал он повторить слово. – Чьяч…

– Чьячичиакалда, – медленно произнес я. – Чьячичиакалда. Слишком много шума и жара, слишком много голосов, слишком тесно. Для меня это словно какофония расстроенных музыкальных инструментов. Чьячичиакалда.

– Ай! – Он кивнул. – Понимаю! В Вустхольме есть слово «хоргус», что переводится как жар и шум. Однако для нас оно несет положительный смысл. Наши зимы холодные, и мы ценим уютный, теплый дом, полный родни. Или шумный, буйный трактир. Иногда хоргус очень хорош. Полно жизни, полно женщин с большими теплыми грудями, и мужчин с большими красными носами, и льющегося рекой пива. Добрые песни, добрая жизнь. Очень счастливая жизнь. Или славная компания друзей, собравшихся в теплом доме, у яркого огня, и рассказывающих истории. И пьющих.

– Похоже, без выпивки никуда.

– Мы любим наше пиво. – Он улыбнулся. – Оно лучше того, что варите вы, наволанцы. Ваш народ не слишком любит пиво.

– Судя по всему, вы наслаждаетесь этим хоргусом.

– А как иначе? Это одна из лучших вещей на свете. Ощущение доброго урожая. Много кусков коптящегося мяса. Глубокие погреба, полные капусты, моркови и свеклы. Это тоже дает чувство хоргуса. Обильная пища, обильная выпивка. Смех и хорошая компания. – Он задумался. – А еще мы любим людей больше, чем наволанцы. И потому, наверное, вам не понравится хоргус.

– Мы любим людей, – возразил я.

Его лоб сморщился, по-вустхольтски выражая вежливое несогласие.

– Вы, наволанцы…

– Да?

– Вы смотрите на людей с подозрением. Оглядываетесь. Я думаю… – Он снова сделал паузу. – Думаю, в моей стране приходится больше доверять, больше сотрудничать. Понимаете, у нас нет выбора, если мы хотим пережить долгую, суровую зиму. В Наволе тепло, у вас много рыбы… – Он пожал плечами. – Тут все иначе.

– Значит, у вас нет вражды? – с вызовом спросил я. – Нет братских междоусобиц? Короли не воюют друг с другом? Ревнивые острые языки помалкивают? Нет мужчин, которые крадут? Нет женщин, которые лгут? Нет злобы? Не бывает такого, чтобы сверкала холодная сталь и лилась горячая кровь? Не бывает…

– Ай, ай, ай! Пощады, юный Давико! Пощады, ди Регулаи! – Он со смехом вскинул руки. – Я не хотел вас обидеть. Я лишь хотел сказать, что есть разница. Быть может, неправильно выбрал слова. Я имел в виду вот что: когда мы воюем, то воюем, а когда заключаем мир, то заключаем мир. Когда пьем, то пьем из чужих кружек и не боимся яда, а когда не пьем, то сражаемся, и сразу можно понять, будем мы пить или драться. Но в Наволе, с ее перешептываниями, ножами, слухами, ядами и обязательствами, которые даются и нарушаются… – Он покачал головой. – У нас так не принято. – Посол махнул рукой в сторону гостей. – Сколько из них улыбаются и танцуют здесь – и одновременно держат камень за пазухой? Сколько из них замышляют соперничество или предательство? Это роскошь, которой мы в Вустхольме просто не можем себе позволить. У вас в этом огромном блистающем городе слишком много богатств. Слишком много еды. И потому вы не любите и не поддерживаете друг друга. И ваши города столь велики! В них так много людей, что один человек почти не имеет значения. Я думаю, это мешает вам искать тепла у других. Быть может, дело в том, что здесь слишком жарко. На севере холодно, и потому мы ищем тепла друг у друга – ради любви, ради выживания, ради удовольствия, ради жизни… – Он пожал плечами. – Вы, южане… – Снова пожал плечами. – Даже не знаю.

Нашу беседу прервал Филиппо, пьяный и веселый, с бокалами д’аффриццо, легкого и прохладного мерайского вина, шипевшего на языке. Он предложил бокал моему собеседнику.

– Попробуйте, посол, очень освежает.

– Нет, благодарю вас.

– Я настаиваю! Это праздник! Сегодня с нами Калиба и его фаты! – Он с заговорщическим видом наклонился ближе. – Эти мерайцы не умеют обращаться с деньгами, но хотя бы делают отличные холодные вина.

Посол неловко принял бокал, однако Филиппо это не заботило, он уже всучил другой бокал мне, пролив немного вина себе на рукав.

– Ай! Мне следует научиться жонглированию! – Он отпил из бокала. – Ай. Хорошо. – Затем посмотрел на нас. – Умоляю, скажите, что вы не забивали голову Давико суевериями вроде того, что ледяные жители Вустхольта – это служанки Амо.

Фыркнув, посол процитировал Зирфана, легендарного зуромского генерала:

– Если человеку не нравится гром сапог наступающей армии, он, заткнув уши, себе не поможет. – И отсалютовал Филиппо.

– Он говорит о наволанцах так же, как мы говорим о боррагезцах, – сказал я. – Вы найдете общий язык.

– Сфай! Скажите, что это неправда! – рассмеялся Филиппо, затем лукаво посмотрел на посла поверх своего бокала. – Но уверен, его слова о Торре-Амо будут еще хуже.

– Об этой… выгребной яме? – Посол скорчил гримасу. – Я едва унес ноги из этого гнезда пороков и ужасных соблазнов.

– Сфай! Соблазны не ужасны! – Филиппо сделал мне глазки. – Наш холодный друг говорит о знаменитых шелковых девочках Торре-Амо. – И восторженно продолжил: – Ай, Давико, таких созданий ты не встречал. В Наволе есть красавицы, но Торре-Амо? И шелковые девочки? – Он поцеловал свои пальцы. – Магнифика[46] Здоровая смесь Зурома от давнего набега и южной Ромильи от тех времен, когда амонцы наведывались туда с набегами. Хорошая кровь, очень страстная. Там, как говорится, знают толк в высасывании жизни из граната. А если тебе нравятся мальчики, что ж, такой энергии ты еще не встречал. При виде их военных игр чресла наливаются кровью. Одного взгляда будет достаточно, чтобы твой член взорвался, задолго до того, как его обхватит жадный рот!

Грубые слова Филиппо смутили меня.

Посол качал головой:

– Это темное место, с темными желаниями.

– Мы обсуждали Боррагу, – вмешался я, надеясь перевести разговор в менее опасное русло.

– Фу! – сморщился Филиппо. – Отвратительное место и отвратительные люди. Боррагезцы такие же дурные, как их вино. От них дурное послевкусие. Что в любви, что в торговле.

Посол рассмеялся, и атмосфера немного разрядилась.

– Что ж, так всегда и бывает. Одни люди всегда найдут причину считать других странными и даже ужасными.

– Или пригодными для траха! – заявил Филиппо. – Отвратительные или трахабельные. Одно или другое. – Он сделал паузу. – Хотя иногда и то и другое, если подумать. – Он пожал плечами. – По крайней мере, все сходятся на том, что боррагезцам ничто не поможет.

– Уж точно не их вина, – кивнул посол. – Я так и не смог к ним привыкнуть. Скрип осадка на зубах. – Он скривился от отвращения.

Я вспомнил, что сказал про них Мерио.

– Они называют осадок ла вита ува. Жизнь винограда.

– Я могу плюнуть вам в вино и назвать это слезами Амо, но от этого вкус не улучшится, – сказал Филиппо. – Кстати, о плевках, у меня для вас шутка. Старая. Когда мужчина хватается за член, сколько сейчас времени?

Я не хотел знать – и, судя по лицу посла, он тоже. Однако Филиппо это не остановило, и я испытал стыд, когда он выпалил:

– Время душить священника!

– Это не шутка, – сказал посол.

– Сфай, вы, вустхольцы, слишком уважаете своих священников. А ведь они всего лишь люди.

Но посол уже оскорбленно отвернулся.

– И у них есть члены! – прокричал ему вслед Филиппо, расплескав вино, однако посол уже ушел.

К сожалению, это означало, что теперь Филиппо сосредоточится на мне, и меня окатило потоком все более глупых и пошлых анекдотов про шлюх и торговцев рыбой, демонов и монашек, жен, лошадей и священников – и, конечно же, про козлов.

– …И монашка сказала, что она сделала, как велели, – подоила козла. – Филиппо заржал. – Подоила! Козла!

К моему огромному облегчению, в этот момент появился отец.

– Прости, Филиппо, – вмешался он, – нас ждут дела.

Любой другой сразу понял бы намек, но Филиппо лишь пошевелил бровями.

– Веридимми? Дело для юного Быка? Быть может, назначение Апексии? – Теперь он пошевелил бровями в мою сторону. – Нашего новоиспеченного мужчину ждет прекрасная куртизанка, очаровательная, опытная женщина, которая направит его плуг в свою борозду? Или, быть может, мускулистый молодой солдат, который научит этого мальчика, как пользоваться оружием?

Отец едва заметно улыбнулся, и я вновь подивился тому, как спокойно он относился к вульгарности Филиппо.

– Увы, это дело для доски, а не для члена. Вряд ли ты сочтешь его интересным.

Филиппо притворно содрогнулся:

– И правда, хватит с меня доски на сегодня. Я здесь, чтобы праздновать! Итак, куда бы мне запустить мой член?

И с этими словами он отбыл, зовя слугу с графином вина д’аффриццо, которое столь неумеренно употреблял. Последнее, что я видел, – как он ерошит волосы молодому человеку и шепчет что-то, без сомнения, пошлое ему на ухо. Молодой человек густо покраснел.

– Почему ты его терпишь? – спросил я, когда отец повел меня прочь.

– Кого? Филиппо? – Отец пожал плечами. – Он целиком и полностью предан нам. И зарабатывает в десять раз больше любой другой нашей ветви.

– Но он дурак. Он…

– Невоспитанный, похабный, грубый, – продолжил отец. – Похотливый, невоздержанный. И за него всегда стыдно.

– Ну… да.

– А кроме того, Филиппо гений. Он умеет сидеть за доской, и на его лице нет секретов от меня. Если терпимость к похоти и шуткам про козлов – худшее, чего он требует за свое мастерство и верность, что ж, это делает его лучшим другом, чем прочие. Это честная сделка для нашей семьи.

– Но…

– Никогда не гони друга, если твой стол полон… – начал отец.

– …Потому что у тебя не будет друзей, когда стол опустеет, – закончил я. – Дедушка.

– Значит, ты поймешь.

Я не хотел отступать, но отец жестом велел умолкнуть. Наш хозяин, посол Мераи, ждал у подножия лестницы, ведущей на верхние этажи. Он обменялся поцелуями с отцом, коснулся щекой моей щеки и повел нас наверх, марш за маршем, все выше над толпой.

– Талья знали толк в архитектуре, – сказал посол у очередного поворота, показывая на резных фат, выглядывавших из ниш, что обрамляли широкую лестницу. – Они были умны.

На четвертом повороте обнаружилась еще одна лестница, которая отходила от главной. Ее охранял солдат в сине-желтой мерайской форме. Мы продолжили подъем, затем прошли сквозь череду увешанных гобеленами и богато украшенных комнат – судя по всему, личных покоев посла.

В конце концов мы оказались в библиотеке с пушистым ковром. Одну стену целиком занимали арки, в каждой была дверь, и все двери вели на огромный балкон, наполовину открытый небу.

– Вот, – сказал посол. – Сами видите, патро Талья был гением дизайна. Глупец в любви и азартных играх, но гений приятных пропорций. – Он вывел нас на балкон, в теплый ночной воздух. – Широкий балкон, открытый прохладным ветрам. Можно выбрать, где сидеть, в зависимости от погоды и личных предпочтений. Хорошее освещение библиотеки, облегчающее чтение, и, конечно же, прекрасный вид на всю Наволу.

– Впечатляет, – сказал отец.

– Отсюда я вижу корабли на реке. Иногда пересчитываю их. Этот из Весуны, а тот – из Торре-Амо. Галеры из Хура. Иногда задаюсь вопросом, уж не Скуро ли заставляет меня так радоваться нищете архиномо Талья, которая принесла мне столь роскошную резиденцию.

Сейчас красные черепичные крыши Наволы укрыла тень, но я мог различить черные силуэты куполов и башен. Вот три купола Каллендры, вот превосходящий их размерами купол Катреданто-Люминере-Амо. Ночное небо пронзали защитные башни различных архиномо, темные силуэты на фоне звезд. Многие из них я мог с легкостью назвать. Серпьери, Фурия, Вианотте и десятки других, наследие наших войн чести. Отсюда я мог увидеть нашу собственную башню.

И куда ни посмотри, повсюду мерцают факелы и лампы. С высоты, в темноте, город выглядит таким, каким я представлял себе огромный Невидимый город Скуро, обитель глубоких теней и теплого света, место таинственное и опасное – и, в зависимости от рассказчика (священника или менестреля), иногда пугающее, но иногда и манящее. За всеми этими огнями раскинулись темная река и океан, а наверху сверкают звезды.

Почему я никогда прежде не смотрел на свой город такими глазами? Из наших собственных садов на крыше не открывался подобный вид. Однако у нас была высокая защитная башня. И все же я никогда не видел мерцающий город таким. Патро Талья создал эти комнаты исключительно ради великолепного обзора – и благодаря ему я внезапно понял, что могу лучше видеть и понимать свой город. Я почти чувствовал дыхание Наволы. Здесь, наверху, я ощущал себя единым с ней…

Должно быть, я услышал шаги, потому что обернулся прежде, чем мужчина откашлялся. Я уже смотрел на него, когда отец и посол наконец заметили его появление. Мне следовало испугаться, но озаренный лампами человек не был убийцей (хотя Каззетта не одобрил бы, что я столь быстро откинул такую возможность). Он носил тонкий лен и шелк и стоял очень прямо. Его темные глаза светились проницательностью. В бороде и усах виднелись седые пряди, но морщин на коже было немного. В нем чувствовались невероятная жизненная сила и характер, и я, увидев его, сразу понял, что нам предстояла встреча именно с ним.

На самом деле эта встреча была единственной причиной, по которой мы пришли на праздник.

Глава 19

– Патро Делламон, – сказал отец и подошел обнять его. – Да пребудет с вами свет Амо.

Мне было знакомо это имя. Я слышал, как отец обсуждал его с Каззеттой. Новый первый министр Мераи, граф Делламон.

– Скользкий и умный, – доложил Каззетта, вернувшись из своего очередного таинственного путешествия. – Почти наволанец.

– И поддерживает нашего нового парла, – заметил отец.

Каззетта состроил кислую мину.

– По крайней мере, пока лев не решит, что пришла пора съесть павлина.

Его угрюмость имела под собой основание. В Красном городе царил хаос. Старый парл упал с лошади, скорее всего, не случайно, и так сильно ударился головой, что не выкарабкался. Несколько дней он пролежал в лихорадке и умер, оставив кольцо парла сыну. Однако Руле Домино Руле был ненамного старше меня, и переход власти не прошел гладко. Лишь когда Делламон оказал юному парлу поддержку в виде своих войск и влияния, сумятица утихла.

Стоявший перед нами мужчина производил грозное впечатление. Стройный, мускулистый и загорелый, явно человек лошадей, мечей и войн. Нос был когда-то сломан и криво сросся. Губу пересекал шрам от раны, похоже, зашитой наспех, словно это делали на поле битвы, а не под присмотром опытного врача. Однако Делламон не был уродлив. Если не считать его глаз. Синих и неприятных. Не улыбавшихся, даже когда улыбались губы. Синий цвет напомнил мне глаза вустхольцев, и я подумал, не течет ли в жилах этого человека вустхольтская кровь. Острые зубы Чьелофриго протянулись вдоль северной границы Мераи, и в старые времена вустхольцы устраивали набеги через летние горные перевалы, угоняя скот, забирая золото и оставляя свое семя в чревах мерайских женщин.

Делламон небрежно облокотился о перила балкона.

– Патро Регулаи. – Он кивнул мне. – Вместе с сыном. Мои поздравления в честь грядущего дня имени, Давико. Вступление – великое событие в жизни молодого человека.

Я склонил голову, стараясь выказать не больше уважения, чем выказал отец. Делламон фыркнул, словно его позабавило, что я скопировал отца. Он не оскорбился – скорее счел меня слишком мелким для оскорбления или опасения, вроде миноги перед бритвожаберкой, – а потом обратился к отцу.

– Я благодарен вам за осмотрительность, – сказал он. – Знаю, неудобно встречаться таким образом, но, как вы понимаете, мое присутствие необходимо скрыть от любопытных глаз. Если слухи выльются на улицу, это не пойдет на пользу моему парлу.

Отец отмахнулся, словно эта любезность ничего не значила.

– В любом случае мы сядем за доску. Наш разговор не предназначен для уличных ушей.

Пока отец говорил, я заметил, что посол тихо скрылся за дверью. Мы остались в одиночестве.

– Итак, Чичек, дядя Руле, – сказал отец. – Он вас тревожит.

– Посол предупреждал, что у Банка Регулаи мелкая сеть.

– Он преувеличивает.

– Вовсе нет. У Регулаи есть уши в приемных залах и носы в тавернах, пальцы на кухнях и языки в ушах куртизанок. По всему Крючку и даже за его пределами. Так он сказал.

Отец рассмеялся:

– Что ж. Банк без информации очень быстро становится банком без золота.

– Это отсылка к Виттиусу?

– Это слова моего деда.

– А похоже на Виттиуса.

Отец наклонил голову, не соглашаясь и не противореча.

– Виттиус любил шпионов, – сказал Делламон. – Считал необходимым знать не только то, что ему говорили в лицо, но и то, что болтали в спальнях и тавернах. Будь у меня человек вроде вашего Каззетты, думаю, моего парла не удалось бы застать врасплох. С человеком вроде Каззетты нам было бы нечего бояться.

– Подозреваю, что вы не столь беззащитны.

– Я кое-что умею, но ваш Каззетта… Повелитель шпионов. Стилеттоторе. Посол говорит, что на улицах Наволы ходят слухи, будто он на самом деле голгоцца, связанный с самим Скуро, выбравшийся из Невидимых земель, чтобы сеять кровавый хаос среди живых.

– Каззетта талантлив, но он не голгоцца. Конечно же, мы следим за слухами, и иногда они полезны. Но это отнюдь не шпионаж. Мы не боррагезцы, которые платят людям за двойную игру. Это против нашего обычая.

– Я не хотел вас оскорбить.

– Вы не можете меня оскорбить.

– Я лишь хотел выразить уважение.

Отец пожал плечами, так, как это умеют делать только наволанцы. Жест человека, которому все равно, который внимательно вас слушает, который может уйти прочь, может (как любил говорить Мерио) украсть вашу жену, может угостить вас лучшим вином из своего подвала, может стать вашим самым близким другом или самым опасным врагом – в зависимости от того, что вы скажете дальше.

Между моим отцом и этим человеком шло состязание, едва уловимая охота за преимуществом. Каждый внешне сохранял спокойствие, однако участвовал в дуэли фаччиоскуро. Я покрылся гусиной кожей, когда оба мужчины оперлись локтями о перила и принялись изучать вид.

Молчание затянулось. Я слышал стук копыт далеко внизу. Крики человека с винным бурдюком, предлагавшего налить стаканчик. Детей, которые играли, дразнились, смеялись и таскали друг у друга сласти. Колокольчик священника, пытавшегося призвать их к созерцанию Амо.

Наконец первый министр нарушил тишину:

– Я лишь говорю, что вам известно, о чем я пришел просить.

Отец откинулся на перила, на которых лежали его локти, внешне расслабленный.

– В таком случае скажите это моему сыну. Он мой наследник и уже сидит за доской рядом со мной. Окажите ему честь.

Делламон с трудом скрыл раздражение. Было удивительно наблюдать, как отец играет с ним. Делламон не слишком изящно обратился ко мне, и стало ясно, что ситуация у него отчаянная. Раз он позволяет так давить на себя. Раз согласился вести переговоры с сыном, который еще не достиг совершеннолетия. Потрясающе, как много он нам открыл. Делламон не был наволанцем.

– Как и подозревает ваш отец, – начал Делламон, – Мераи досаждают отряды Чичека.

– Дяди Руле, – уточнил я. – Он хочет заполучить кольцо. Руле имеет право по рождению, зато Чичек обладает опытом. И его любят на севере Мераи.

– Вы информированы не хуже вашего отца. Действительно, он желает получить кольцо, и, хотя не имеет армии, чтобы осадить и взять Красный город, у него вполне достаточно солдат, чтобы поджигать поля, насиловать женщин, грабить и вырезать караваны. Общий ущерб вскоре будет столь велик, что в Мераи наступит голод. – Делламон поморщился. – Это грязное дело. Чичек создаст такой хаос, что люди утратят веру в Руле и попросятся в рабство к Чичеку, человеку, который и причинил им все эти страдания. – Он сплюнул вниз. – Это против Амо, против логики. И боюсь, уже весной этого негодяя будут приветствовать как освободителя.

– У него есть предлог, – заметил отец. – Он старше. И он член семьи.

– Фекка фескуло![47] У него черное сердце. Он всегда строил козни ради кольца. И теперь, когда его брата больше нет, он заберет кольцо у своего племянника.

Я сочувственно кивнул, но промолчал, сознавая, какое доверие оказал мне отец. Я молчал и ждал, как меня учили. Сейчас моя задача – слушать, пока собеседник не выскажет все, с чем пришел.

«Любите музыку не собственного голоса, – когда-то наставлял меня Мерио, – а голоса вашего оппонента. Ждите. Слушайте».

«А потом, – добавлял Каззетта, – подождите еще немного. Натягивайте тишину, как тетиву охотничьего лука. Натягивайте, пока она не запоет с таким отчаянием, будто вот-вот лопнет, и пусть она дрожит от невыносимого желания разрешиться. Полюбите это молчание, ведь оно ваш друг. Если будете терпеливы, если будете ждать, лживый человек раскроет себя в этом молчании».

Мерио соглашался. «Он поспешит заполнить это молчание, потому что будет не в силах вынести эхо лжи в своем разуме».

«Он начнет оправдываться, – говорил Каззетта. – Начнет лепетать. Станет объяснять. Раскроет свое истинное лицо. Фаччиоверо, фаччиочьяро».

«Нужно лишь подождать», – говорил Мерио.

Но сейчас, к моему недовольству, Делламон тоже ждал.

Я ждал.

Он ждал.

Я посмотрел вверх, на звезды. Рядом мой отец ничем не выдавал своего присутствия. Уголком глаза я едва различал его темную фигуру. Он наблюдал за нами. Наблюдал за мной. Молчание длилось.

Это проверка, осознал я. Скорее всего, следствие моего успеха – несколько недель назад я одолел торговца керамикой из Паньянополя. В случае с Пакасом я обладал информацией, которая давала мне преимущество. Конечно же, отец в своей бесконечной хитрости придумал для меня новый экзамен, и теперь я ничего не знаю, у меня нет никаких преимуществ.

Я испытал прилив неприязни к отцу за то, что он впутал меня в свою сеть, швырнул в пасть этому Делламону, который со всей его учтивостью кажется таким же опасным, как Аган Хан с мечом. Еще больше меня злила уверенность, что отец не станет извиняться. Такова его манера, это заложено в его природу, как в природу волка заложено проверять, не отперты ли двери овчарни. Девоначи ди Регулаи никогда не доверял. Вместо этого он проверял. Снова, и снова, и снова.

И все-таки Делламон переждал меня. Я пришел на праздник, а оказался за доской.

Я устал от испытаний. Устал барахтаться в чужих сетях. Я не карта, которую отец может разыгрывать, как пожелает. У меня есть собственные желания.

Я повернулся к Делламону:

– И чего вы хотите?

При этих словах отец напрягся, и это было настолько близко к крику, насколько я когда-либо чувствовал от него за доской. Моя досада лишь выросла. Я не просил, чтобы меня проверяли. Не просил, чтобы швыряли в переговоры без подготовки. Я не желал стоять здесь и играть в фаччиоскуро. Будь проклят отец и его игры. Но по крайней мере, Делламон ответил:

– Нам нужно нанять компаньи милити, чтобы убрать Чичека. Не меньше тысячи солдат.

– Тысяча? – Я почувствовал почву под ногами. – И вы хотите, чтобы Банка Регулаи ссудил вам необходимые средства.

– Разве я не стою перед вами и не прошу?

Я чувствовал, что отец недоволен, но мне было все равно.

– Будем откровенны. Сколько вам нужно?

– Тридцать тысяч нависоли.

Колоссальная сумма. Я ощущал, что отец испытывает сильнейшее желание перехватить разговор, вернуть в свои руки то, что столь небрежно мне бросил. Он походил на свернувшегося аспида, корчащегося от сдерживаемых эмоций, от желания нанести удар. Но по какой цели? И что за удар? И волновало ли меня это? Я почти радовался его беспокойству.

– Какие гарантии? – спросил я.

– Слово парла.

– Парл. – Я оставил этот титул висеть в воздухе, надеясь спровоцировать Делламона, но тот лишь кивнул. – Парл, – сказал я, – носит свое кольцо всего лишь три месяца. И у него уже проблемы со всех сторон. А кроме того, мерайцы прежде брали деньги у Банка Регулаи под обязательства Аветтона. Руле намерен сдержать слово отца?

– С вашей поддержкой Руле будет носить кольцо много десятилетий – и сдержит все обязательства своей семьи.

Я попытался вспомнить все, что знал про Мераи. Как гарантировать ссуду осажденному парлу? Все равно что выбивать долги из скипианцев. Положение Руле действительно опасное, и он едва ли способен вернуть уже взятые кредиты. Как гарантировать?..

– Думаю, мы должны…

Я умолк. Я сомневался. Я знал, что нельзя ничего делать под принуждением. Только в выбранное мной время и на моих условиях. Быть может, таков и был урок: не позволяй подталкивать себя… даже собственному отцу.

– Я обратился в Банка Регулаи исключительно из учтивости, – пошел в атаку Делламон. – Банка Серио давно ищут контактов с нами. Банка Кортеса. Архиномо Фурия.

Мне это совсем не понравилось. Особенно Фурия.

– Мне нужно немного времени, чтобы поразмыслить и проконсультироваться…

Отец откашлялся.

– В Чьелофриго есть медь. У Чичека там рудники.

Я почувствовал себя щенком, которого пинком отшвырнули прочь. Делламон замер. Посмотрел на отца, затем вновь на меня, и мне показалось, что я заметил удовлетворение.

– У него есть медь, – подтвердил Делламон.

Отец не церемонился.

– Именно так. Когда не станет Чичека, доходов от рудника хватит, чтобы оплатить наш заем – и стать его гарантией.

Теперь ощетинился первый министр:

– Это ценный рудник.

– Пока Чичек у власти, он недоступен. Потерян для вас в самом прямом смысле.

– Ди Регулаи – всего лишь первое семейство, к которому я обратился, – вспыльчиво заявил Делламон.

Отец пренебрежительно фыркнул:

– Фурия? Вы хотите сесть за доску с убийцей? Вам известно, какую плату она предпочитает.

– Будут предложения лучше, – упорствовал Делламон.

Отец покачал головой:

– За сколькими бы досками вы ни делили чай, столь же выгодного предложения вам не найти.

– Парлу не понравится идея лишиться рудников.

– У Руле нет рудников. Он слаб. Мераи слаба. Перед смертью Аветтон тратил деньги безрассудно. Покупал тигров из Хура и слонов из Хуса. Содержал дорогих куртизанок для собственного удовольствия. Построил дворец для Марии Асколакаска и еще один – для Симон Турню. Нам обоим известно, как уязвим ваш юный парл; ему в наследство досталось нездоровое государство. И потому я открыто говорю, что выдача ему новых ссуд сопряжена со значительным риском. Он молод. Он не проверен. У него нет наследника. Его сила – исключительно в вашей верности. А какова она, ваша верность? Как бесконечные льды верхнего Чьелофриго или как весенние талые снега нижнего?

Делламон нахмурился:

– Вы, как собаки, хотите распотрошить наш труп.

– Но мы не приказывали старому Аветтону потратить деньги на женщин, груды мрамора и слонов, которых он не мог накормить.

– Однако всем известно, что вианомо говорят о банках. Банк обдерет тебя донага, заморит голодом твою семью, обглодает твои кости дочиста – а потом пожалуется, что из этих костей получилась скверная зубочистка, чтобы ковырять в зубах после пира. Банки всегда заявляют, что выдают кредит с риском для себя, и все же банковские сундуки всегда наполняются, а детские желудки остаются пустыми.

– Вы говорите, как тот безумный священник, Магаре.

– Сфай. Тот лживый скотоложец? – Делламон с отвращением фыркнул. – Аристократов он тоже не любит.

Отец рассмеялся, потом вновь стал серьезным.

– Я могу сделать только предложение в интересах Банка Регулаи. Но оно хотя бы не причинит вреда Мераи. Идите, садитесь за доску с другими, пейте их чай и слушайте, что они вам предложат. Однако предупреждаю: к кому бы вы ни обратились, они предложат вам лучшие условия на бумаге, но потребуют нанять компаньи милити из числа их друзей, поскольку их не будет заботить, выживете вы или погибнете; они всяко окажутся в выигрыше. Предложат Черную компанью Канинеро или компаньи Боррага Франчино – и эти армии выпустят из вас кровь так же эффективно, как мясник выпускает кровь из свиньи. Они будут затягивать войну, избегать решающих боев, будут маршировать туда-сюда по всей Мераи. Они будут потрясать копьями, и выкрикивать боевые кличи, и трахать ваших женщин, и квартироваться в ваших городах, и есть ваш хлеб, а потом снова маршировать, утверждая, что нуждаются в маневре. Времена года будут сменять друг друга, а наемники требовать больше денег. От Мераи останется только бескровная мумия, вроде тех, что находят в песках Зурома.

Делламон неловко пошевелился. Я почувствовал, что момент заключения сделки близок.

– Поступайте как хотите, первый министр, – сказал отец. – Отбросьте нашу руку дружбы и вместо этого пожмите скользкую пятерню архиномо Серио, или Кортеса, или Фурия. А потом возвращайтесь к своему юному парлу с тем, кого выберете, и знайте: когда Чичек выступит против вас и вы будете сидеть в осажденном Палаццу Россо, проклиная Скуро и Амо, пенять вам придется только на собственный выбор.

Делламон посмотрел на моего отца чуть ли с ненавистью.

– А вы не потребуете, чтобы мы взяли вашего генерала? Я не пищащий младенец, только что вылезший из материнской утробы. Вы наверняка поставите такое условие.

Губы отца дрогнули:

– Ну конечно.

Делламон ждал ответа, как корова ждет удар молота.

– Генерал Сивицца, – с улыбкой сказал отец.

Делламон изумленно отпрянул.

– Вы предлагаете люпари? Наволанских люпари?

– Более того, я предлагаю голову Чичека на пике до наступления зимы.

Делламон снова уперся.

– Медный рудник на десять лет, – проворчал он. – Это окупит ваш кредит…

– Мне нравился Аветтон, пусть он и глупо тратил деньги, – перебил его отец. – Ради его сына я делаю вам предложение – но я пью чай не ради того, чтобы почувствовать сахар. Мое предложение окончательное. – Он поманил меня. – Идем, Давико. Без сомнения, нас заждались внизу.

– Подождите! – Делламон схватил его за рукав. – Ради Амо, дайте подумать!

Отец остановился, глядя на пальцы Делламона на своей руке. Первый министр поспешно отдернул руку. Это вновь продемонстрировало мне мастерство отца. Несколькими словами он изменил перевес сил в сторону. Он поймал то, что я отбросил в приступе досады, а потом взял еще больше.

– Так тому и быть, – прошептал первый министр, а затем коснулся обеих щек и поцеловал пальцы. – Составляйте бумагу.

Отец смягчился. Внезапно он просиял, словно лучи света Амо.

– Значит, мы союзники! – воскликнул он и притянул Делламона к себе прежде, чем тот успел опуститься на колени, чтобы формально приложиться щеками к отцовским сапогам. – Най. В этом нет нужды. Мы союзники, – повторил отец, расцеловав его. – Чичеку конец!

Делламон позвал ждавшего снаружи посла и велел принести вино. Мы выпили по стопке и скрепили сделку на месте, хотя позже Мерио все равно оформит бумаги с печатями.

– Вы должны посетить Вступление Давико, – сказал отец.

– Най, я должен вернуться с новостями в Мераи. Мой парл ждет с нетерпением.

– Значит, в другой раз. Но знайте, граф Делламон, вы всегда будете желанным гостем в палаццо Регулаи.

Мы выпили еще, а потом нас отвели вниз, на праздник.

– Почему ты предложил такие щедрые условия? – спросил я, когда мы спускались. – Ведь медный рудник не настолько ценен.

– Достаточно ценен, – ответил отец. – У нас есть другие интересы во владениях Красного города. Смерть старого парла осложнила некоторые мои планы. Нам чрезвычайно выгодно привязать к себе нового парла и защитить займы, которые уже даны Мераи.

– Ты не боишься, что это деньги на ветер? Или что калларино не захочет отпустить люпари?

– Почему ты дал Делламону преимущество?

Меня удивила внезапная смена темы.

– Я… я рассердился.

– Ты рассердился? – Отец замер посреди лестницы, заставив меня тоже остановиться на ступеньку ниже и обернуться к нему. – Я поставил тебя в самое средоточие власти, которую ты однажды унаследуешь, а ты рассердился?

– Ты вовлек меня хитростью.

– И ты нанес себе рану, потому что рассердился на меня. Разве это мудро?

– Я не просил садиться за доску сегодня!

Это прозвучало громче, чем я хотел, и глаза отца распахнулись от изумления. Я думал, что он возмутится, что упрекнет меня за неуважение, но он лишь нахмурился.

– Мы ди Регулаи, Давико. Мы всегда за доской. Мы за доской, когда обсуждаем сделки за чаем и когда пьем вино с послами. Мы за доской, когда играем в карталедже с друзьями. Мы за доской, когда посещаем свадебные торжества и когда идем в катреданто. Мы ди Регулаи. Каждый наш поступок имеет значение. Ты вскоре станешь мужчиной, и пришла пора вести себя как мужчина. Мы всегда сидим за доской. Всегда. И мы никогда, НИКОГДА не даем преимущество другим.

И он окинул меня взглядом столь разочарованным, что мне захотелось провалиться под землю.

Глава 20

Я бродил среди празднующих – оцепеневший, одинокий, потерянный.

Мы всегда сидим за доской. За нами всегда наблюдают.

Отцовские слова преследовали меня, они изменили смысл праздника. Все торгуются. Все ведут переговоры. Я уступил преимущество. Я чувствую себя дураком.

Я заметил священника Гарагаццо в маске, который пытался засунуть виноградины в декольте служанки. Очевидно, его не волновало, как он выглядит или какое преимущество уступает. Я отвернулся – и заметил госпожу Фурию, задумчиво наблюдавшую за мной с другого края зала, – вот так же ворон смотрит на падаль. Она отсалютовала мне. Я попытался сохранить равнодушное лицо, не показать, как сильно Фурия пугает меня, но она лишь усмехнулась.

Это Навола, мрачно подумал я. Похотливые священники, злобные работорговцы, достаточно денег, чтобы покупать и продавать армии и королевства, в то время как люди из гильдии ткачей осаждают калларино, выпрашивая очередную монополию, а виноторговцы одаряют членов Каллендры своим товаром и просят снизить налоги. И так далее, и тому подобное, и все улыбаются, и все следят, и все плетут интриги.

Челия смеялась над этими интригами, над маленькими страстями и маленькими планами маленьких людей, распускавших перья и изображавших величие перед другими. «Они вернутся домой к женам, любовницам и любовникам. Будут трахаться и делать вид, будто достигли величия. Будто они особенные, будто их жизнь имеет значение».

Каззетта был более лаконичен: «Они обратятся в прах».

Все эти интриги и старания – ради чего?

Я заметил Филиппо, который щипал слугу за задницу, и в этот самый момент Филиппо поднял глаза и увидел, как я смотрю на него. Ничуть не смутившись, он ухмыльнулся, шлепком отогнал слугу и направился ко мне.

Я тут же развернулся и двинулся сквозь толпу в поисках укрытия. Не хотел иметь дело с Филиппо, не хотел находиться на этом празднике. Мне было жарко и тесно; меня окружали и душили смеющиеся и пьющие рты, кричащие голоса, расшитые платья и камзолы. Узкие брюки и бриджи. Уложенные косы, мудреные прически с лентами, лица за масками. Опьянение и разгул.

«Великая вздымающаяся масса», так однажды назвал это амонский император Виттиус. Он никогда не любил людей. По этой причине его изображения искаженные до уродливости; они были отталкивающими даже в пору его расцвета как государственного деятеля. Он люто ненавидел вианомо, но ведь одной пары глаз достаточно, чтобы увидеть: архиномо тоже чудовищны. Не имеет значения, пьешь ли ты из феррейнского хрусталя в роскошном палаццо или спишь с бродягами в переулке.

Я заметил Челию, которая болтала с привлекательным мужчиной, похоже художником или скульптором. По крайней мере, человеком искусства. Я пробрался к ней. Должно быть, она заметила мое отчаяние, потому что сказала что-то спутнику и тот с поклоном удалился.

– Где ты был? – спросила Челия, притягивая меня к себе и целуя в щеки. – Я видела тебя с Филиппо, а затем пф-ф-т! – Она взмахнула рукой. – Ты исчез, словно фата.

Я благодарно оперся о ее плечо, испытывая всепоглощающее облегчение, какое, должно быть, испытали рыбаки Оссоса, когда Урула послала своих русалок, чтобы поцелуями вдохнули в них воздух.

– Только что опять сбежал от него, – сказал я, – и его проклятых козлов.

– Он рассказал мне анекдот про козла с языком длиной с руку младенца…

– Сестра, я тебя умоляю!

Она рассмеялась:

– Я решила, что он безобиден. Хотя и утомителен.

– А это кто? – спросил я о ее недавнем собеседнике, который бросал на нее тоскливые взгляды.

– Художник, – ответила Челия, с улыбкой кивнув ему. – Он хочет написать меня, как Касарокка.

– Еще один портрет?

– Он полагает, что моя обнаженная кожа будет выглядеть очень красиво, если смочить ее водой. Видит меня «убранной смеющимися водами Лазури», так он сказал.

– Так он сказал? – Я не смог сдержать разочарования.

Ее улыбка не дрогнула:

– Он свинья, но ему покровительствует Гарагаццо, для которого он делает скульптуры. Лучше демонстрировать открытость, чем быть увековеченной в качестве рабыни Скуро.

– Мне понравился посол Вустхольта. – Я поискал его в толпе. – Он бы так не поступил.

– Приятное разнообразие.

Однако Челия произнесла это таким тоном, что было ясно: она сомневается, будто я понимаю, о чем говорю. Я решил не реагировать.

Из всех людей, заполнявших палаццо своим весельем, чужестранец с севера оказался самым приятным.

– Я бы хотел побеседовать с ним подольше, но Филиппо оскорбил его.

– О чем бы ты с ним беседовал?

– О чем угодно. Разговор с этим человеком напоминает купание в чистом горном ручье, а не в грязном устье Ливии. Я бы мог поговорить о… Слышал, что снег в тех краях лежит большую часть года и жители роют тоннели между домами. Я бы спросил его об этом.

– А я слышала, что они строят специальные комнаты и натапливают их так жарко, что все снимают одежду и смешиваются друг с другом – мужчины и женщины, все вместе, голые.

– Ну, что еще ты могла слышать.

– Ай, Давико. Всегда такой правильный. Что нам сделать с твоим правильным разумом? – Она окинула взглядом толпу. – Ага! Вон там. Сестры ди Парди будут счастливы внушить тебе не столь подобающие мысли.

Само собой, я обернулся, как ребенок, которым и был. И конечно же, две сестры смотрели на меня с неприкрытым интересом. Я покраснел и отвел взгляд, а Челия рассмеялась при виде моего смущения.

– Предпочитаешь старшую или младшую?

– Никакую.

На самом деле обе казались привлекательными – и пугающими. Легкодоступные сиалины вроде сестер ди Парди напоминали двери, молившие, чтобы их открыли, и, хотя я отчаянно желал вкусить тайн, которые ждали за ними, я также был ошеломлен и устрашен самой возможностью. Сестры продолжали глядеть на меня. Я понял, что в смущении смотрю куда угодно, только не на них. Я вновь окинул взглядом толпу. Вустхольца не было видно. Я мысленно проклял Филиппа, который его спугнул.

– Вообще-то, мне нравится мысль найти тихое местечко, чтобы спрятаться от всего этого.

– Но здесь так весело.

– Для тебя это веселье, для меня – пытка.

– То есть ты не желаешь пойти к предсказательнице, чтобы прочла твои чайные листья. Говорят, она мастер. Мы могли бы спросить, каким богатым ты станешь и что за короли будут дрожать, заслышав твое имя. Сейчас у нее никого нет.

Я посмотрел на предсказательницу в золотой маске с темной прорезью рта. Она сидела скрестив ноги.

– Думаю, я уже видел свое будущее, и оно исполнено горечи.

Я хотел произнести эти слова небрежно, шутя, но, пока говорил, внезапно ощутил прилив скорби, словно мою грудь случайно взрезали и из нее потекла кровь. Сила этого чувства потрясла меня. Оно вобрало в себя весь этот вечер. Уродливость гостей, сложности семейного бизнеса, грязь переговоров – и, хуже всего прочего, ощущение отрезанности. Это мир моего отца, а не мой, однако такую жизнь мне предназначила судьба.

Челия продолжала болтать, ни о чем не догадываясь:

– Я ходила к предсказательнице, что возле квартала Сангро. Она заявила, что в один прекрасный день я выйду замуж за короля. Я рассмеялась ей в лицо… – Она умолкла и обернулась ко мне. – Каромио[48] В чем дело?

Я покачал головой, пытаясь обуздать эмоции.

– Ай, Давико. – Челия взяла меня за руку. – Давай выйдем на улицу. – Она потащила меня за собой. – Найдем свежий воздух. Уединение. Не нужно, чтобы кто-нибудь сейчас увидел твое лицо.

Я позволил ей вывести меня наружу, в сады Талья, и по мраморным ступеням – в лабиринт фигурных живых изгородей. У входа шумел большой фонтан. Челия усадила меня на край чаши.

– Ну вот, – сказала она, окунув пальцы в воду. – Так-то лучше, верно?

Мокрыми пальцами она провела по моему лбу, принеся прохладу и облегчение. Я прислонился к ней.

– Каромио. Что случилось? – спросила она.

Я попытался ответить, но перед глазами стояли граф Делламон и отец. Схватка умов, равновесие отваги и риска – два мастера игры, в которой я не хотел участвовать. Прохладные руки Челии коснулись моих щек и повернули мое лицо к ней.

– Ты болен? Будто горишь.

Челия, девочка, игравшая в карталедже и всегда одерживавшая победу, вгляделась в мои глаза. Девочка, которая прятала все, что хотела спрятать, и показывала лишь то, что желала показать. Маэстра фаччиоскуро. Я убрал ее руки от своих щек. Всмотрелся ей в лицо, пытаясь прочесть ее, пытаясь понять, кто она в действительности.

– Давико, в чем дело? – Она попробовала высвободить руки, но я сжал их сильнее, все еще пытаясь увидеть. – Серьезно, Давико? – Челия неловко рассмеялась.

Я не мог ее прочесть. Я ее не знал.

– Пообещай мне кое-что, Челия.

– Пообещать? Давико, что произошло с Филиппо?..

Я еще крепче стиснул ее руки.

– Пообещай, что никогда не станешь мне лгать.

– Пообещать… – Она была готова обратить все в шутку, но увидела выражение моего лица и внезапно стала серьезной. – Каро синьифико[49] Давико. – На ее лице мелькнули эмоции, неуверенность, почти страдание. – Каромио, Давико. Ай. Это глупо.

– Обещай, – настаивал я.

– С чего это ты внезапно начал тревожиться о подобных вещах?

– Все вокруг меня – мастера по сокрытию истины. Вся моя жизнь – сплошное фаччиоскуро. Кто мой отец? Что он думает? Какие у него планы? Кто такая Ашья? А мои наставники? Они говорят за моей спиной, они обсуждают меня, измеряют, испытывают. Они придают мне форму, объезжают, словно лошадь…

– Они любят тебя, Давико…

– Они утаивают от меня правду. Точно так же, как утаивала ты.

– У всех есть секреты. Это естественно. Вспомни сиа Лисану, она написала множество стихов про тайны, про три лица человека…

– Пожалуйста, Челия! Я бы хотел думать, что хотя бы один человек не будет мне лгать. Пожалуйста, пообещай мне это.

Повисла долгая пауза: Челия изучала мое лицо. С жалостью.

– Но, Давико, откуда тебе знать? Если я дам обязательство, оно тоже может оказаться ложью. Я могу пообещать тебе луну с неба, и ты поверишь. У меня хорошо это получается. Зачем просить обязательство, истинность которого нельзя проверить?

– Пожалуйста, Челия. Не играй в свои хитроумные словесные игры. Пообещай, что никогда не станешь мне лгать.

Ее руки в моих скрючились, лицо исказилось сомнением.

– Не проси у меня этого, Давико.

– Пожалуйста.

– Я могу пообещать, Давико. Могу сказать, что никогда не солгу тебе. Но предупреждаю, иногда ложь – во благо. – Она высвободилась и взяла мои руки. – Ты уверен? Ты точно этого хочешь?

– Никогда не лги мне, – умолял я. – И я поклянусь, что тоже никогда не солгу тебе.

Но она медлила.

– Пожалуйста.

Ее глаза смотрели на меня, темные и печальные, преисполненные столь глубокого знания, что на мгновение я усомнился, понимаю ли, о чем прошу. Может, я поступил глупо, озвучив свое сокровенное желание, заговорив о страстной жажде обрести хотя бы одну безопасную гавань честности? Может, я глупец? Может, я прошу слишком многого? И все же упрямство, а также – буду честен перед Амо – отчаяние и одиночество заставили меня идти до конца.

– Пожалуйста, – повторил я.

Наконец Челия торжественно кивнула.

– Так тому и быть, – сказала она. – Я обещаю.

Я обнял ее.

– Спасибо, – прошептал я. – Спасибо.

Я уткнулся лицом ей в волосы, и она притянула меня к себе, гладя по голове, обнимая.

– Каро, Давико, – прошептала она. – Мой бедный Давико.

Мы долго так сидели, а когда разжали объятия, глаза Челии блестели, будто от слез, но потом она моргнула, и все исчезло, и я не был уверен, что видел слезы. Потом она улыбнулась – и вернулась прежняя Челия. Созданная для игр и шалостей.

– Что ж, – сказала она, – это было очень серьезно.

– Спасибо, – искренне произнес я. – От всей души.

– Мы с тобой одно целое, Давико. – Она сжала мне руку. – Мы навеки доверяем друг другу. Итак. – Она огляделась. – Что нам делать с этой вечеринкой, на которой мы оказались?

Из окон палаццо лился свет, пламя ламп и канделябров мерцало и отражалось от листовой меди, делая зал ярким и полным жизни, полным смеха. Мы переглянулись, и стало ясно, что никто из нас не хочет возвращаться. В саду за нашей спиной хихикнула женщина. Затем басовито хохотнул мужчина.

Челия тоже их услышала.

И улыбнулась.

– Ага…

– Челия, – предостерегающе сказал я, но она уже встала и тянула меня за руку.

– Идем, – прошептала она. – Давай пошпионим, как Каззетта шпионит из теней.

– Не думаю, что нам следует это делать.

– Конечно, не следует! В этом все веселье. – Она снова потянула меня. – В этих садах много укромных уголков. Палаццо Талья славится ими.

– Тебе об этом рассказала сиа Аллецция?

Челия подмигнула мне.

– Об этом и о многом другом. – Она потащила меня вперед. – Патро Талья погубил свою жизнь ради нее, он разбил для нее все эти сады. Она сказала, что лишь после его смерти научилась управлять своей властью над мужчинами. Так что идем, спрячемся, будем слушать – и узнаем, что за звуки издают наволанские архиномо под прикрытием алкоголя и темноты.

И конечно же, как и всегда, я последовал за ней.

Глава 21

Никогда не оскорбляй вкус торре-амонца в вопросе женщин.

Никогда не оскорбляй вкус пардийца в вопросе сыра.

Никогда не оскорбляй вкус весунца в вопросе кораблей.

Никогда не оскорбляй вкус наволанца в вопросе вин.

Никогда не оскорбляй боррагезца – он свиреп, он убьет тебя.

Марсель Виллу из Биса. Путешествия

Садовый лабиринт действительно был легендарным: его построили под влиянием одержимости, на все деньги, которые одолжил архиномо Талья, отчаянно нуждавшийся в укромных местах для своей тайной жизни. Лабиринт изобиловал запутанными дорожками, секретными проходами и тупиками.

– Впечатляет, – прошептала Челия, когда мы исследовали лабиринт.

И это была правда. Изгороди из розопада и мраморные статуи Калибы и его нимф. Фаты и фавны. Фонтаны, изображавшие Урулу и Уруло: она – в окружении плюющихся рыб, вода брызжет из ее сосков; он – верхом на грозовых тучах, извергающих воду, а вокруг – рты и лица утонувших моряков. То были странные образы, наваждения. Они привели Талья к долгам, а потом к болезни.

Челия разглядывала позеленевший бронзовый фонтан, который изображал Калибу, преследующего своих нимф.

– Ашья говорит, что архиномо Талья – хороший урок для женщин. Мы не должны зависеть от мужчины, потому что в конечном итоге это нас погубит.

– Ашья так говорит?

– Да, говорит.

– Не сиа Аллецция?

– Они обе так говорят, если на то пошло.

Она взяла меня за руку и повела глубже в лабиринт. Цвел розопад, и дурманящий аромат живых изгородей кружил голову. Где-то среди листвы кто-то чихнул, тоже одурманенный. У меня засвербело в носу.

– Чему именно тебя учит сиа Аллецция?

– Ты по-прежнему считаешь, что мы предаемся разврату?

– Вовсе нет.

– Кажется, мы договорились не лгать друг другу.

– Ну…

Челия рассмеялась.

– Ай, Давико. Эта твоя одержимость тем, чем занимаются женщины и что у них под юбками. А когда сестры ди Парди положили на тебя глаз, ты покраснел и сбежал. Напоминаешь мне Ленивку, когда она и радуется охоте, и боится на самом деле поймать кролика.

Мы свернули за угол, потом снова свернули.

– Если перестанешь шарахаться и просто сделаешь шаг вперед, это пойдет тебе только на пользу. Быть может, тогда твой разум освободится и у него найдется время практиковаться в фаччиоскуро. Вместо этого ты всюду следуешь за своим членом.

– Я не следую!

– Все мужчины следуют за своим членом. И да, так говорит сиа Аллецция.

Я начал возражать, но Челия вскинула руку, призывая к молчанию.

– Слушай! – прошептала она.

Я прислушался. Отовсюду доносились шорохи и вздохи. Нас окружали парочки, поглощенные любовными дуэлями. Они были везде. Это тоже была Апексия, мгновение пыла, время, когда решались и предсказывались судьбы, когда любовники забывали о приличиях.

– Патро Талья хорошо построил эти сады, – прошептала Челия. – Он их вдохновил.

Тихие протесты и сладкие уступки. Вздохи удовольствия. Низкий смех. Шелест парчи и шелка, клацанье пуговиц. Повсюду вокруг нас. Сады гудели сексуальным желанием и соблазном; все это висело в воздухе, тяжелое, словно цветочный аромат. Я ощутил пульсацию в члене и отвернулся, внезапно смутившись. Челия со смехом прикрыла рот ладонью.

– Ай. Вот и он. Змей зашевелился.

Я стыдливо привел себя в порядок.

– Нам не следует здесь быть.

– Сфай, Давико. Хватит бежать от вещей, которые вызывают у тебя любопытство. Тебе это нравится не меньше, чем мне.

– Нет.

– Най? Я знаю, что ты разглядывал те рисунки в отцовской библиотеке. И я слышала, как Сиссия говорила, что ты часами на них таращился.

– Что-что она говорила?.. – промямлил я.

– О, не надо пугаться. У тебя такой вид, будто ждешь, что Уруло вот-вот поразит тебя молнией. Маленький господин Регулаи любит порадовать свой взгляд. И что с того? – При виде моего замешательства ее глаза сверкнули. – Мне тоже нравится смотреть. Это естественно. Позволь себе быть собой и прекрати делать вид, что хочешь стать монахом Амо. – Она взяла меня за руку. – А теперь идем. Мы будем шпионить. Поиграем в Каззетту и попробуем что-нибудь узнать.

Мы двигались, будто ночные фаты. Мы шпионили, ориентируясь по кряхтению и стонам великих наволанских имен. Мы видели тушу Гарагаццо, пыхтевшего над какой-то бедной куртизанкой, и слышали, как Мадрасалво молил о ласках своего любовника, а тот выставлял его дураком и вынуждал молить еще пуще. Мы видели, как мужчины и женщины нежно сплетались друг с другом, лицом к лицу, и видели, как они совокуплялись, словно собаки: запыхавшаяся женщина – с задранной юбкой, а мужчина лихорадочно дергается сзади. Мы видели тени мужчин, склонявшихся над членами своих юных спутников… Казалось, эротические книги из отцовской библиотеки ожили передо мной во всей своей чувственности.

Однако наше внимание в конечном итоге привлекла пара совсем иного рода: отец и Ашья, которые негромко беседовали.

И беседовали не о любви, а обо мне.

– Пора, Девоначи, – сказала Ашья. – Он достаточно взрослый.

– Ему еще нужно время.

– У тебя нет времени.

– Есть Челия, – ответил он.

Мы с Челией озадаченно переглянулись. Мы могли различить только их тени, но откуда-то я знал, что Ашья качает головой.

– Взгляни, как на него смотрят сестры ди Парди.

При их упоминании Челия ущипнула меня за руку. Я оттолкнул ее, пытаясь слушать. Ашья продолжила:

– Если ты ничего не сделаешь, он сам сделает. Ему уже достаточно лет. Более чем.

– Он не такой, – сказал отец.

– Все родители думают, будто их дети не испытывают приливов страсти, а потом удивляются, как быстро все происходит. Особенно вы, наволанцы. Вы одержимы сексом – а потом удивляетесь, когда молодежь следует вашему примеру.

– Возможно, у Давико и есть меч, но он еще не владеет им, – сказал мой отец. – Его не интересуют подобные вещи.

Я чувствовал, как рядом трясется от смеха Челия. Она прикусила себе ладонь, чтобы не расхохотаться. Я кинул на нее злобный взгляд.

– Чи. Это ты так говоришь. Что, если он найдет себе любовницу?

– У меня были любовницы. Что с того?

– У тебя были любовницы – а теперь есть бастард.

Мы с Челией изумленно вздрогнули.

– Бастард? – прошептала Челия. (Я покачал головой, смущенный не меньше нее. Я никогда не слышал о том, что у меня есть брат или сестра.) – Какой бастард?

– Кто там? – спросила Ашья.

Резким взмахом руки я заставил Челию умолкнуть. За живой изгородью отец и Ашья тоже замолчали. Они напряженно внимали звукам ночного сада, совсем как олень, замерев, слушает шорох листвы в Ромилье, опасаясь крадущейся пантеры.

Я не сомневался, что они почувствовали нас, ведь Челия буквально бурлила рядом со мной, не в силах сдержать возбуждения от этой странной тайны. Я же заставил себя не шевелиться и хотел, чтобы Челия тоже застыла. Я вспомнил, как охотился с Аганом Ханом, и вообразил себя частью сада, единым целым с розопадом, радостным журчанием далеких фонтанов и шелестом горячих ночных ветров. Однако рядом со мной Челия пыхтела, словно бык, приготовившийся к атаке, и даже не замечала этого. Я взглядом пытался заставить ее утихнуть. Настороженное молчание простерлось между отцом и Ашьей, между мной и Челией. Наши тени замерли.

Наконец отец пошевелился.

– У многих мужчин есть дети, – продолжил он. – Несколько бастардов – это знак мужской силы.

– И какая семья позволит нам перевязать цветами руки своей дочери, если увидит стаю бастардов, следующую за Давико подобно Ленивке?

– Стаю? – Отец фыркнул. – Тебя послушать, так он запускает свой член в каждое наволанское лоно. Нет. Давико скоро станет мужчиной, но он не похож на меня в юности. Его больше интересуют растения и цветы, чем доступные девицы. И даже если бы он вознамерился засеять все открытые поля в Наволе, я бы не лишил его радостей Калибы.

– Сфай, Девоначи, ты обращаешься со мной как с женой!

– Женой! – Отец изумленно расхохотался. – Женой! – Он потянулся к Ашье. – Ай, мити, у тебя острый язычок.

– Да, женой. – Ашья хлопнула его по рукам. – Наволанской женой. Прекрасным цветком из тех, которые вы, мужчины, якобы боготворите. – Она передразнила мужской голос: – Наволанец боготворит свою женщину, как боготворит Урулу, потому что знает: разгневать океан – верный способ накликать беду. Чи. – Она с отвращением фыркнула.

Отец затрясся от смеха:

– Ашья, мити… Неужели все наволанцы так ужасны?

Он попытался поймать ее, но она снова шлепнула его по рукам.

– Сладкая мити, – промурлыкал он, – я бы не посмел обращаться с тобой как с женой.

– Думаешь, я шучу!

– Вовсе нет.

– Тогда придержи свои руки и послушай.

– Разве я не слушаю? Разве не боготворю тебя, как моряки боготворят Урулу?

– А вот и знаменитая наволанская лесть.

Тут хлынул поток слов на ее родном языке, сплошные стаккато и шипящие звуки, столь чуждые в сравнении с возлюбленным языком Амо. Ее раздражение было несомненным. Если бы со мной заговорили таким тоном, я бы упал духом, однако отец лишь рассмеялся.

– О, как я люблю тебя, Ашья! Как ты греешь мне сердце!

– Прекрати смеяться.

– Я пытаюсь.

– И убери руку.

Отец вздохнул и наконец стал серьезным.

– Я слышу твои слова и внимаю им. Ты, как всегда, права. Но сейчас не время связывать наше имя с чужим. Видишь ли…

– Что?

– Наше положение неустойчиво.

– Мераи?

– Мы уязвимы. Потребуется немало усилий, чтобы договориться об отправке отрядов Сивиццы в Мераи. Мне нужен калларино…

– Этот пес?

– Он мне нужен.

– Он сфаччито. Он должен подчиняться.

– Мы оба знаем, что у подчинения и верности есть свои пределы. Публично оставить Наволу без защиты люпари, чтобы отправить их в Мераи, – это станет для него испытанием. Архиномо будут жаловаться, Фурия и ее псы – давить…

– Каззетте следовало давным-давно перерезать ей горло.

– Однако таково наше положение. Желать иного – все равно что закрыть глаза и мечтать, вместо того чтобы встретиться с тигром и его клыками.

– А Давико? – спросила она. – Как он вел переговоры?

Отец не ответил. В темноте я не видел его лица, но чувствовал, что он хмурится. Я ощущал на себе полный любопытства взгляд Челии. Это было едва ли не хуже, чем ее присутствие при обсуждении моих сексуальных предпочтений и талантов.

– Неразумно, – наконец сказал отец.

Это слово было как удар. Я знал, что повел себя неосмотрительно, но какая-то часть моего разума надеялась, что отец хотя бы увидел во мне крепкий стержень. Увидел, что мной нелегко управлять. Пусть я и разочаровал его, но воображал, что он сочтет какой-то аспект моего поведения достойным похвалы.

Таковы дети; мы всегда надеемся на любовь родителей, как бы непокорно себя ни вели. Но слово моего отца было приговором, окончательным, как кинжал султана, прижатый к горлу Перфинас. Он мог с тем же успехом продемонстрировать всем мою окровавленную голову.

Ашья шевельнулась в темноте, шурша шелками.

– Ты все еще относишься к нему как к ребенку.

– Он все еще учится.

– Он вот-вот станет мужчиной.

Вновь повисло долгое молчание. Рука Челии нашла мою руку и сжала.

– Он научится, – наконец сказала Ашья. – Дети ведут себя как дети, а потом, в мгновение ока, начинают вести себя как взрослые, и отцы гордятся ими. Это пройдет. В любом случае, уверена, что ты найдешь решение. Великий Девоначи ди Регулаи слишком умен, чтобы спасовать перед простыми трудностями отцовства.

– Не относись ко мне снисходительно.

При этих словах Ашья рассмеялась, и такого звонкого смеха я от нее никогда прежде не слышал. Она прижалась к моему отцу.

– Относиться снисходительно? К тебе? К Девоначи ди Регулаи? Сфай! Я бы не осмелилась. Великий ди Регулаи тотчас разгадал бы мои уловки, если бы я пожелала отнестись к нему снисходительно.

– Ашья…

– В конце концов, ты самый умный человек во всей Наволе, – сказала она. – Мастер политики и торговли…

– Ашья…

– С бесподобной проницательностью. Разум острый, как костяной нож, быстрый, как серебристая рыбка в воде…

– Прекрати.

– Прекратить что? Я говорю это не потому, что ты мой хозяин, а потому, что это правда.

– Не произноси это слово.

– Какое? Хозяин? Но разве я не твоя рабыня? Разве не ношу шрамы на щеках? Разве не служу и не повинуюсь? Я рабыня…

– Ашья…

– И я довольна, потому что человек, давший мне три-и-три, – мудрее древних отшельников Фусцы. Мой хозяин видит в мире людей больше, чем солнце и луна, вместе взятые. Он торгуется лучше, чем скипианец. Он сильнее, чем бык…

Внезапно отец сделал резкое движение. Ашья ахнула. Их тени слились.

– Рядом с тобой очень трудно мыслить ясно, мити. – Голос отца был низким и хриплым.

– Я… Ай… – Дыхание Ашьи стало прерывистым. – Я забыла свое место.

– Когда это ты забывала что-либо?

Зашуршали шелка, и Ашья задышала еще быстрее.

– Пощады, патро!

– О? Теперь ты молишь о пощаде?

Отец что-то сделал, и Ашья снова ахнула.

– Я была… дерзкой.

– И хочешь искупить свою вину?

– Да. – Ее дыхание было хриплым и отчаянным. – Ай. Да. Позволь мне ублажить тебя, патро.

– Ай, мити. Ты слишком хороша для меня. – Я слышал улыбку в отцовском голосе.

Ашья снова ахнула.

– Ты слишком хороша, – повторил он.

Зашуршали шелк и парча. Дышащие тени слились в единое целое.

Челия хотела задержаться, но я утащил ее прочь, оставив отца и Ашью заниматься любовью.

– Что ж, – сказала Челия, вынув из волос лепесток розопада, – это было в высшей степени познавательно.

– Не думаю, что нам следовало так поступать.

– Сфай, Давико. Ты знал, что у тебя есть брат?

– Нет.

На мой взгляд, это была самая малозначимая новость из тех, что я услышал в этот день. Сейчас мне хотелось только одного: сбежать с праздника. Оказаться подальше от всех этих людей, от их желаний, интриг, секретов – и в особенности от их мнений обо мне.

– Бастард… – Челия задумчиво прищелкнула языком.

– Ты все еще об этом думаешь?

– А ты нет? – Ее совершенно не тревожило, что мы подслушали интимную беседу отца с Ашьей. – Каззетта! – воскликнула она. – Он не может не знать сына твоего отца.

– Или дочь.

– Най. – Она покачала головой. – Бастард – это сын. Девочка… Мы не бастарды. Мы ничто.

– Это неправда.

Она пронзила меня взглядом.

– Чи, Давико. Ты ребенок. Бастард – это определенно мальчик.

– Ну, вернись и спроси отца, если тебе интересно.

– Это должен сделать ты, – серьезно возразила она. – Тебе следует выяснить. Однажды этот бастард может оспорить твое наследство. Объявится и займет твое место. Скоро твое Вступление, и тебе стоит подстраховаться.

Я помотал головой:

– И как мне объяснить такой вопрос? Отец сразу все поймет по моему лицу. Узнает, что мы за ним шпионили.

– Разве тебе не любопытно? – поддела она меня.

– Может, он мертв, – предположил я. – Мой старший брат умер от скипианской лихорадки, а младшая сестра – от «синих цветов», вместе с матерью.

– Чи, – укорила меня Челия. – Ты глупец. Разумеется, он жив, иначе Ашья не заговорила бы о нем. Ее не волновали бы прежние любовницы отца и семя, которое он посеял, если бы все давно умерли. Его член занимался делом…

– Ну хватит! Пожалуйста.

Она всплеснула руками:

– Ладно! Хватит. Хватит бастардов. Хватит думать. Хватит смотреть в тени. Хватит знаний.

И ущипнула меня.

– Ой!

– Тебе следует прислушаться ко мне, Давико. Я мудра.

Я потер предплечье там, где она ущипнула.

– Ум у тебя уж точно изворотливый.

– Тебе следует спросить у него.

Она хотела снова ущипнуть, но я увернулся.

– Най. Это будет глупо. Это лишь докажет, что мы подслушивали. – Я вновь уклонился от ее руки. – Если бы он хотел, чтобы я знал про брата или сестру… Ай! Прекрати!…..То давно сам бы мне рассказал. – Я поймал ее запястья и стиснул вместе; она сопротивлялась. – Сентими[50] В любом случае я не смогу понять, правду он говорит или лжет. Он слишком опытен.

– Значит, просто сдашься?

– Я этого не говорил.

– Най? – Челия перестала бороться, и по ее лицу расплылась понимающая улыбка. – Ай. У тебя есть идея. Расскажи.

– Может, и есть. Я не знаю. – В моем сознании зрело зерно вероятности, но я не хотел ничего говорить Челии, опасаясь, что она станет давить еще сильнее. – Подождем несколько дней. Посмотрим.

Глава 22

Если кто и знал о тайных любовных увлечениях и внебрачных детях, так это Аган Хан, человек, долгие годы охранявший отца во всех его путешествиях, на всех встречах и свиданиях. Аган Хан не мог не ведать об этом, подобно тому как сопровождавший меня Полонос лучше, чем ему самому хотелось, разбирался в белых тополях и грибах. И Аган Хан, в отличие от Каззетты, вряд ли воспринял бы мои вопросы как ниточку, потянув за которую можно добраться до моего отца.

Я нашел Агана Хана в сумрачной комнате отдыха нашей стражи, где запахи промасленной кожи и наточенной стали мешались с запахом пота людей, разогретых тренировочными боями на мечах. На выстроившихся вдоль стен подставках тускло поблескивали клинки и арбалеты.

Когда я пришел, Аган Хан наставлял Полоноса и Релуса, как организовать охрану дома во время моего Вступления и как предотвратить кражи – мы уже недосчитались сосудов с вином и свиных боков по вине лишних слуг. Но это быстро перешло в дискуссию о том, как нашим стражникам надлежит встречать и обыскивать гостей. Насколько я понял, имел место инцидент с послом Гекката, страны, где воцарился очередной диктатор. Посол оскорбился.

– Эта блоха? – воскликнул Полонос. – Почему?

– Вы обыскали его кивис, – ответил Аган Хан.

– Его что?

– Деревянную штуку, которую он носит на шее, – подсказал Релус.

– Я не обыскивал его кивис. Это ты обыскал его кивис. Я обыскивал его яйца.

– Думаешь, это лучше? – спросил Аган Хан.

– Мы не знали, что он посол, – сказал Полонос. – От него воняло, как из конюшни.

– Он двадцать дней ехал по суше, – проворчал Аган Хан, устало щипая переносицу.

– А-а… Тогда все ясно. Проведя двадцать дней на суше, человек не может не вонять.

– Как и его кивис, – согласился Релус.

– Посол оказал нам честь, сразу явившись в палаццо, – объяснил Аган Хан. – Люди из Гекката не медлят по прибытии. Для них это демонстрация уважения.

– Ну, со мной он уважителен не был, – заявил Полонос.

– Еще бы, ведь ты обыскивал его яйца, – хохотнул Релус.

– Однако я нашел нож на внутренней стороне бедра.

– И потому вы решили обыскать кивис? – спросил Аган Хан.

– Най, – возразил Релус. – Сначала он нас проклял. А потом мы обыскали его кивис.

– Он вас проклял?

– И нашли еще один нож, – сообщил Полонос.

– Он у вас?

Полонос вынул нож из-за пояса и передал Агану Хану.

– Что за посол прячет два ножа, явившись посидеть за доской?

Аган Хан вздохнул.

– Носить при себе ножи – геккатская традиция. – Он повернул лезвие к свету, изучая. (Это была аляповатая вещица, покрытая бисером – то ли рубинами, то ли стекляшками.) – Геккатцы прячут оружие, когда этого требует вежливость, и ты знаешь, что они уже не причинят вреда. Это для них вопрос чести.

– Нам никто не сказал.

– Я сейчас говорю. Хозяин этого человека управляет нашим лучшим торговым путем в Ксим. Девоначи совсем недавно вновь открыл там банк после многолетнего перерыва – и теперь вы создали инцидент, который придется заглаживать Ашье. А кроме того… – Он сделал паузу. – Вы не обнаружили нож на его предплечье.

– Что-что?! – Оба солдата вытаращились на Агана Хана.

– Геккатцы традиционно носят три ножа. – Аган Хан подкинул нож в воздух, поймал и протянул Полоносу рукоятью вперед. – Сегодня он вернется. От вас обоих ждут извинений.

Нахмурившись, Полонос сунул нож обратно за пояс.

– Мне не нравится, что все эти люди снуют по палаццо. Их слишком много.

– В таком случае крепись, потому что дальше будет только хуже. Геккат, Паньянополь, Шеру, Бис, Дераваш, Вустхольт, Зуром, Хижа, Харат. И еще уйма стран. Ашья составила список людей, за которыми вы должны присматривать. – Аган Хан покачал пальцем. – А также список их традиций. Постарайтесь не осложнять Девоначи его труд… – Он заметил меня и умолк. – Давико? Что привело вас сюда?

Я задержался на пороге.

– Не хотел вам мешать.

Эти комнаты были частью нашего палаццо, но я никогда не считал их своими. В царстве людей, которые наслаждались жестокостью и искали ее, я был чужаком.

– Вы не помешали. Входите, входите. Эти двое уже уходят, чтобы практиковаться в дипломатии.

– А я бы хотел попрактиковаться в фехтовании, – сказал я.

– Я с ним займусь! – тут же вызвался Полонос.

– Нет, не займешься, – ответил Аган Хан. – Ты будешь извиняться перед послом. Ашья научит тебя, как преклонить колени и пометить щеку, чтобы он воспринял извинения всерьез. А теперь идите. Оба.

Парочка подчинилась, но, оказавшись снаружи, тут же принялась ругаться.

– Как тебя угораздило пропустить третий нож?

– Я обыскивал нижнюю половину. Верхняя была твоей.

– Три проклятых ножа…

Они вышли из двора. Аган Хан подождал, пока смолкнут их голоса, покачал головой со снисходительно-раздраженным выражением и обернулся ко мне.

– Я сейчас очень занят, Давико. Быть может, у Челии найдется время для тренировки. Близится ваш день имени – все сбились с ног… С вами все в порядке?

При упоминании дня имени я скривился от спазма желудка. В последнее время такое случалось все чаще. Маниакальные встречи с торговцами, доставка вин и сластей, подарки от сановников, а также неиссякаемый поток гостей постоянно напоминали о том, что мое Вступление вот-вот произойдет, и теперь желудок донимал меня ежедневно.

Мой друг Пьеро подошел к своему дню имени с размахом, принял семейное имя и символ и с удовольствием овеял себя семейной славой – пусть древней и потрепанной. Джованни пережил свое Вступление без особых проблем, едва оторвавшись от книг, когда все вокруг праздновали. Для меня же это был безымянный ужас. Еще одна дверь, по-своему не менее жуткая, чем сестры ди Парди; стоит войти в нее, и путь назад будет отрезан. Я страшился ответственности. Мой желудок снова перевернулся.

– С вами все в порядке?

– Най. Ничего страшного. Просто немного болит живот.

– Вы нервничаете.

– Вообще-то да. И я надеялся…

Я заготовил речь про грядущий день имени, про то, что желаю отточить мастерство владения мечом и заслужить мантию мужественности, но сейчас все слова покинули меня. Я не хотел обманывать Агана Хана. В нашем мире слишком много лжи, а этот человек слишком честен. Играть с ним в фаччиоскуро будет оскорблением для него – и для меня. Поэтому я выбрал прямоту.

– У моего отца были другие дети?

– Дети? – Брови Агана Хана взметнулись вверх. – Двое. Ваш старший брат и младшая сестра. Вам это известно.

– Я думал о… других.

– О других? – Аган Хан внимательно посмотрел на меня.

– О непризнанных детях.

– О бастардах?

– Ну да.

Аган Хан выдвинул стул и опустился на него. Жестом предложил присоединиться, потом оглядел пустую караульную и понизил голос.

– Интересный вопрос, заданный молодым человеком на пороге Вступления. Но не тот, какого я бы ожидал от вас.

Меня озадачил его тон, а в следующий миг я с ужасом понял, на что он намекает.

– Я не хочу их убивать! С чего вы так решили?

Аган Хан вскинул руки:

– Извините меня, Давико. Просто это странный вопрос. Особенно в столь скверное время… – Он пожал плечами. – Заданный здесь, он заставляет задуматься о вашей мотивации. – Аган Хан многозначительно посмотрел на меня. – Заданный с глазу на глаз командиру стражи, а не вашему отцу.

Видят фаты, этот человек был умен. Я не хотел признаваться, что шпионил за отцом, и потому выкрутился:

– На самом деле это хочет знать Челия.

– Ай. – Он грустно усмехнулся. – Тогда другое дело. Эта девушка умна.

Мне не понравилось сквозившее в его голосе восхищение, и, очевидно, это отразилось на моем лице.

– Не воспринимайте это как оскорбление, Давико.

– Не буду. С чего бы?

Но я не смог скрыть внезапную горечь – ни на лице, ни в голосе.

– Я имел в виду не это.

– Най? Мы оба знаем, что это правда. Она истинная наволанка.

– А вы нет?

– Я не такой, как она.

Я ждал, что Аган Хан станет возражать, что попытается взбодрить меня, но он промолчал. Нахмурившись, разглядывал меня.

– Будьте осторожны с историями, которые рассказываете самому себе, Давико. Вы можете начать в них верить. – Он поднял руку, останавливая меня. – Наволанцы любят свои интриги, это верно, но, если бы в Наволе и ее людях больше ничего не было, я бы давно отсюда уехал. У Челии свой склад ума, а у вас свой. И не более того.

Я покачал головой.

– Простите. Дело в том… – Я не знал, как объяснить прилив раздражения, который испытал оттого, что Аган Хан восхищается Челией. – Иногда мне кажется, что это Вступление должно быть для нее, а не для меня.

– Она не ди Регулаи, – резко произнес Аган Хан.

– Но разве она не моя сестра?

– Не шутите. Челия безрассудна и любит хаос. Нам всем очень повезло, что она не может наследовать.

– А как насчет других? Есть другие, кто может?

– Вы имеете в виду бастардов. – Аган Хан покачал головой. – По правде говоря, я не знаю. Най. Не так. Я точно знаю, что вы единственный ди Регулаи. В этом ваш отец был непреклонен. Нет никакого тайного отпрыска, только и ждущего, чтобы занять ваше место, или лишенного наследства брата вроде Чичека, готового устроить бунт против вас…

– Я имел в виду не это, – перебил я, сердясь, что Аган Хан неправильно понял мои тревоги. – Так рассуждает Челия. Не я. Я просто хочу знать, есть ли у меня брат или сестра.

– Почему бы просто не спросить вашего отца?

– Это кажется… – Он решит, что я за ним шпионил. – Это кажется деликатным вопросом.

– Деликатным? Хм… Действительно. Что ж, вы зря потратили время, потому что я не знаю. Ваш отец вел безумную жизнь, когда был моложе и умел убеждать женщин. Но это было задолго до меня. Юноши вашего возраста и положения привлекают женщин, как цветы – пчел. Уверен, что вы это уже почувствовали… – (Мне на ум вновь пришли сестры ди Парди.) – …и потому полагаю, что не обошлось без отпрысков. Но если чья-то жена родила лишнего ребенка, она могла заявить, ради доброго имени всех и каждого, что он от ее супруга. А если бы дочь какого-то семейства понесла, ее родственники получили бы щедрую компенсацию от вашей семьи и не стали жаловаться – пусть им и пришлось бы отправить дочь на время в монастырь и отдать ребенка на усыновление. Мужчины любят засеивать ждущие поля, а в Наволе таких полей немало. И намного больше полей открыты для столь известного имени, как ди Регулаи. Я часто думаю, что половина местных архиномо зачата чужими мужьями, если посмотреть, как вы, наволанцы, себя ведете…

Нас прервали крики у ворот: Полонос с кем-то спорил. Аган Хан покосился на шум и покачал головой.

– Ай. Кажется, Полонос не усвоил урок. – Он поднялся. – С вашего позволения, Давико?

Конечно же, ему не нужно было спрашивать позволения, но, конечно же, он спросил. Я тоже поднялся.

– Мы не хотим лишиться торгового пути.

– Верно.

Мы направились к двери, но на пороге Аган Хан остановился.

– Я знаю, что мы сурово с вами обращаемся, Давико. Что хотим от вас большего, чем хотят от других, от ваших друзей, от… – Он пожал плечами. – Да от кого угодно. Но не думайте, будто причина в том, что мы в вас разочарованы. Ноша, которую вы возьмете на себя в день имени, вдвое больше, чем унаследованная вашим отцом, а та, в свою очередь, была вдвое больше ноши, что унаследовал Бык. Дело выросло, а мы всего лишь люди.

Его речь меня удивила.

– Почему вы мне это говорите?

– Я слышу… – Он подбирал слова. – Я слышу, как вы говорите о себе. – Он многозначительно посмотрел на меня. – И о Челии. Не думайте, что вы в недостаточной степени наволанец. Вы наволанец до мозга костей – и в еще большей степени вы ди Регулаи. Все люди рассказывают о себе истории, и если повторяют достаточно часто, то сами начинают в них верить: боррагезцы – кровожадные, торре-амонцы – распутные, мерайцы любят роскошь, наволанцы изворотливы и так далее. Но это всего лишь истории. В следующий раз, когда услышите, что наволанцы изворотливы, вспомните, что не это я вижу в Наволе и не потому служу вашей семье. Верное наволанское сердце летит стремительно и прямо к тому, кого оно любит, – и оно чище и блистательней, чем снега Чьелофриго. Я наблюдаю за вами, Давико. Я вижу вас. У вас доброе, верное сердце – и оно наволанское. Никогда не сомневайтесь в том, что это величайшая, удивительнейшая сила.

Он ушел, а я долго стоял, размышляя над его словами. Размышляя над тем, как оценивал себя и как меня оценивали другие. Я продолжал думать об этом оставшиеся дни до моего Вступления.

Но когда я приветствовал делегатов, когда сидел за доской рядом с отцом, мой желудок корчился и пылал. Мы постоянно высматривали преимущества и риски, постоянно практиковали искусство фаччиоскуро. И глаза отца постоянно следили за мной. Казалось, в его библиотеке не было места искренним и верным сердцам. И хотя приятно было думать, что мои обязанности обширней и сложнее тех, что довелось принять ему вместе с нашим именем, это утешало слабо, потому что ошибки были реальными и дорогими. Если мы одолжим деньги князю, который не расплатится, или не будем знать, что чей-то груз шерсти заражен плесенью, или если корабль с золотом пойдет ко дну из-за гнева Лазури, это будет стоить нам вложений.

Моему желудку стало еще хуже.

Утром накануне великого события я проснулся от ужасной боли. И едва успел добежать до ночного горшка. Из меня изверглись кровь и желчь. Меня рвало и выворачивало. Я держался за живот. Он пылал огнем, словно крыса прогрызала себе путь наружу. Снова стошнило, я сплюнул кровь и уставился на содержимое горшка. Оттуда в ответ уставилась черно-алая жижа.

Я рухнул на постель и решил никому не говорить.

Знаю, вы скажете, что следовало поднять тревогу, но я мог думать лишь о том, сколь сильно будет разочарован отец. Как он говорил со мной в ту ночь, когда я напортачил с первым министром Мераи. Как горько он говорил обо мне с Ашьей после этого. За нами всегда наблюдали. Я не мог уступить преимущество, не мог выказать слабость. И потому притворился здоровым.

Но это было нелегко.

Нелегко было даже в последний раз примерить парадный камзол, пока Ашья и портной проверяли все до мельчайшей детали. Ашья одернула камзол, измерила пальцами высоту воротника, пробормотала что-то на родном языке.

Я стоял, покачивался, терпел. Я жмурился, пока они тыкали и щупали. Я силой воли отгонял боль. Но когда я открыл глаза, Ашья пристально смотрела на меня, и взгляд ее был темным, как угли Скуро.

– С вами все в порядке, Давико?

– Желудок болит, – ответил я.

– Сильно?

Я хотел сказать, что мне в живот словно вонзали ножи, а ночной горшок покраснел от блевоты, но вместо этого лишь пожал плечами.

– Он меня беспокоит, вот и все. – Я снова вспомнил, как Ашья с отцом обсуждали меня в саду. Они скрупулезно изучат любую слабость, которую я выкажу. – Думаю, причина во вчерашнем ужине – слишком много перца.

– Что ж. – Ашья нахмурилась. – Не переедайте сегодня, юный господин. Вас ждет ужин с архипатро Гарагаццо и калларино. Вам следует быть в хорошей форме.

– У отца есть какой-то план?

– Он хочет почтить ближайших друзей семьи перед вашим главным днем. Завтра сотни имен заполнят палаццо, куадра, залы и балконы, и в этой суете можно упустить самое главное. – Она покосилась на портного, предостерегая меня от новых вопросов и давая понять, что у отца действительно есть план.

– Желудок успокоится. – Я медленно выдохнул, скрывая боль. – Со мной все будет в порядке.

– Хорошо, – кивнула она. – Это необходимо.

Как будто таким образом мы решили проблему.

Однако ее тон создал у меня впечатление, что ей есть что добавить. Подслушав ее рассуждения с отцом в саду Талья, я осознал, что она уделяла мне намного больше внимания, чем я полагал. Она одержима качеством, цветом и покроем моего шелкового наряда, но это отнюдь не все, что интересует Ашью во мне.

Ашья подергала вышивку на моем камзоле.

– Здесь нитка, – сообщила она портному.

– Ай. У вас зоркий глаз. – Он взял ножницы и обрезал нитку.

– Так лучше. – Она щелкнула языком.

С острым, как у сокола, взглядом Ашья обходила меня кругами. Портной шел следом, переживая, что она найдет другие недочеты.

Я задумался: кто она, Ашья? Что видит на самом деле, когда смотрит на меня? Она носит свою красоту и рабские шрамы, словно маску, но что под этой маской кроется? Я представил мысли, бродившие в ее голове, тайные суждения, холодные и гибкие, как угри, что роятся в глубинных течениях Лазури. В искусстве фаччиоскуро Ашья может сравниться с любым наволанцем, хотя я никогда не замечал, чтобы она играла в нашу игру. Она наложница моего отца, собственность архиномо ли Регулаи. Но сейчас я задумался, кто она еще.

Что тогда процитировала Челия?

Женщина не может допустить, чтобы мужчина увидел ее правду, потому что он сочтет эту правду страшной.

Что-то в этом роде.

И насколько это верно для женщины-рабыни?

За этими мыслями пришла мысль о том, скрывает ли Ашья что-то от моего отца – таким же хитрым способом, каким скрывает от меня свои суждения. Истина заключалась в том, что я не мог ясно читать Ашью. Если бы в ту ночь Челия не заставила меня шпионить, я бы не догадался, как внимательно Ашья наблюдает за мной или как дает советы моему отцу. Не то удивило меня, что у нее есть мысли и чувства, а то, как тщательно она их скрывала. Менса обскура. Оккулта. Обсколта. Насколта. Сегрета[51].

В Ашье таились океаны, для меня неведомые, и мне не нравилось осознавать, что она столь пристально изучала меня своими скрытными темными глазами.

Портной закончил.

– Ай! Великолепно! – Он отошел назад, восхищаясь своей работой. – Архиномо будут подражать нам, сиана, но никогда не сравняются с нами.

Ашья промолчала, и он повернулся к ней, ища поддержки.

– Разве не великолепно, сиана?

Ашья по-прежнему смотрела мне в глаза.

– Сойдет.

День шел, и усиливалась моя боль. Я не мог найти облегчения ни в наших садах, ни в библиотеке. Не полегчало, даже когда наступила жара и мы все удалились в свои комнаты для послеполуденной суссирре[52].

Солнце пылало за ставнями, раскаляя камни палаццо. Если выглянуть наружу, кажется, будто красные черепичные крыши буквально кипят от жары. Я лежал обнаженный, придавленный горячим, влажным, удушливым воздухом. По всему палаццо дремали люди – слуги, стражники… члены семьи. Я представил, как чувствую дыхание самого палаццо, ленивый, тяжелый ритм в такт дыханию его обитателей, сонных, полуживых под солнцем в зените.

Желудок вновь съежился. Я подавил стон. Ленивка навострила уши и вскарабкалась на постель. Ей это нравилось с тех пор, как она была глупым щенком, но сейчас она обеспокоенно лизала меня. Я оттолкнул ее:

– Прекрати. Со мной все в порядке.

Но она не унималась, все лизала лицо, руки, когда я пытался отодвинуть ее, а потом ухватилась за кисть зубами, словно пытаясь стащить меня с кровати.

На ее морде отражалась такая тревога, что я чуть не разрыдался от благодарности. Это была любовь. Ленивка была верной. Она заботилась обо мне больше, чем любой человек из тех, кого я знал. При этой мысли я ощутил ужасное одиночество. Ленивка желает мне лишь покоя и счастья. Могу ли я сказать то же самое о ком бы то ни было в нашем палаццо? Возможно, о Челии? Но Челия преследует собственные цели. А любовь Ленивки ко мне совершенно бескорыстная. Такая забота одновременно вызывала теплоту и смирение.

Эта жизнь не для меня.

Словно сам Амо послал мне эту мысль.

Эта жизнь не для меня.

Не успев осознать, что делаю, я вскочил с кровати и принялся одеваться. Такая жизнь не для меня. Я для нее не гожусь. Пусть это место достанется Челии. Или Ашье. Или пусть отец сохранит его за собой. Но у меня другая судьба.

Ленивка неуверенно дернула хвостом, наблюдая за моей внезапной активностью, но, когда я достал из сундука и натянул сапоги для верховой езды, она радостно кинулась к двери, нетерпеливо завиляла хвостом.

Удивительное дело: стоило мне начать двигаться, как боль в животе ослабла. Пока я одевался, она сошла на нет, словно ее никогда и не было. Я ощутил небывалую легкость во всем теле. С каждым решительным движением – беря плащ, пряча в рукаве кинжал, доставая шляпу с широкими полями – я чувствовал себя все легче. Я едва мог поверить в то, что вознамерился сделать, но с каждым шагом мне становилось лучше и решимость росла.

Мы с Ленивкой выскользнули наружу и осторожно закрыли дверь. Прокрались по балкону с колоннами, который окружал наш садовый куадра. От колонны к колонне перемещались тише, чем даже в тот день, когда я одурачил Агана Хана в лесах Ромильи. Мы аккуратно спустились по лестнице, обогнули куадра премиа, держась стен, затем из-под палящего солнца пробрались на конюшенный двор, в тенистую духоту стойл.

Пенек приветственно заржал. Он ждал моего прихода, задрав голову над дверью стойла.

– Здравствуй, старый друг, – прошептал я, гладя его по холке. – Верный друг.

Я прислонился лбом к его шее и почувствовал, как он дышит. Животным свойственна размеренность, резко контрастирующая с человеческими бурями, и это подкрепило убежденность, что я все делаю правильно.

Именно это пытался объяснить Соппрос в своем филосе. Человек выпал из плетения жизни и остался один. Но плетение Вирги никуда не делось. Оно повсюду вокруг нас, стоит только поискать. Оно здесь, в ровном дыхании Пенька под моей ладонью. В теплых запахах сена и навоза. И если прижаться ухом, оно в спокойном биении сердца, неразрывно связанного с плетением Вирги. Нужно лишь прислушаться.

Я осознал, что мое собственное сердце лихорадочно колотится, исполненное предвкушения, какого я давным-давно не испытывал. С каждым шагом, отдалявшим меня от моих комнат, я словно раздвигал пелену заблуждений и темных снов, и наконец-то мир стал кристально чистым. Чистым, как воздух после сильной грозы, когда ярко-синее небо сверкает в солнечных лучах, а далекие холмы Ромильи видны с каждой крыши Наволы.

Ленивка лизнула мою руку. Пенек толкнул меня головой. Казалось, будто фрагменты моей души наконец собираются вместе, разбитый горшок вновь становится целым.

Я не один. И я больше не испытываю боли.

Меня ждет единственный путь.

Я схватил седло и положил на спину Пеньку. Я сам толком не понимал, что задумал. Казалось, будто мои руки управляют разумом. В считаные мгновения ремни были туго затянуты, на голову коня была надета узда, а трензель вставлен ему в зубы. Ленивка подошла к воротам и выглянула наружу, словно разведывая обстановку.

Я продел подпружный ремень в пряжку, и Пенек сразу втянул живот, чтобы надежнее закрепить седло. Он не пытался меня обмануть, не пытался сделать так, чтобы сбруя не жала. Пенек был другом, как и Ленивка. Мы с друзьями выскользнули из стойла.

Двор палаццо мерцал от жары. Мы прокрались через него. Три хитрых друга, идущих под ставнями палаццо, которые напоминают закрытые глаза. Палаццо спал, как и все его обитатели.

У ворот на страже стоял Виссиус, который прослужил моему отцу всего лишь год. Он приехал в Наволу из Ромильи, как и Полонос с Релусом.

– Едете кататься в такую жару? – спросил он, отодвигая засовы.

– Да вот, что-то не лежится, – ответил я, не погрешив против истины.

– Еще бы, – ухмыльнулся он. – Вас ждет знатная ночка. Погодите минутку, сио, я схожу за лошадью.

– Не утруждайся, – ответил я. – Со мной ничего не случится.

Он помедлил, разрываясь между приказом Агана Хана и моими словами.

– Если я не могу остаться один хотя бы на часок, то вряд ли заслуживаю имени Регулаи, – проговорил я. – Ты так не думаешь?

Он рассмеялся, покачал головой и шагнул в сторону.

Я миновал ворота и выехал на мощеную улицу, проходившую перед нашим палаццо, и положил поводья на шею Пенька. Мы свернули на запад, к Виа-Андретта, которая шла к городским воротам и дальше, в сельскую местность, все вперед и вперед, на юго-запад. Дикие края звали меня. Ромилья звала. Я уже чувствовал запах цветов и влажность упавшего белого тополя, слышал крики красношеек и синеперок.

Из дверного проема появилась тень.

Каззетта преградил мне путь.

– Пытаетесь улизнуть, маленький господин?

На секунду я представил, как пришпориваю Пенька и отбрасываю Каззетту, но тот уже был рядом, уже держался за поводья, пригибая голову Пенька и дружелюбно похлопывая его.

Клянусь фатами, этот человек был стремительным, как дыхание Уруло. Даже на ярком солнце за ним было трудно уследить. Вот он стоит перед вами – а вот совсем рядом, держит вашу лошадь.

– Пытаетесь улизнуть? – снова спросил он.

Я не мог ответить.

Каззетта ждал.

– Да вот, захотелось прокатиться, – наконец сказал я.

– Так и думал, что вам захочется.

У меня во рту пересохло.

Бывают моменты, когда мы принимаем решения, которые определят всю нашу жизнь. Оглядываясь назад, со всем моим нынешним знанием, я могу сказать, что это и был такой момент, столь же судьбоносный, сколь и решение Калибы украсть Эростейю у Амо. Это решение положило начало всем остальным событиям.

Все сложилось бы иначе, если бы я поехал дальше. Думаю, Каззетта не удержал бы меня. На самом деле он мне не препятствовал. Но его вмешательство заставило меня увидеть себя со стороны, и отражение в его глазах мне не понравилось. Тошно было смотреть на человека, который убегает тайком, бросая имя и обязанности. Так мог поступить ребенок, капризный и трусливый. Очередное безрассудство, которое причинит вред моей семье, как причинили его мои безрассудные переговоры с первым министром Мераи.

Да, мне не понравилось зеркало, которое держал передо мной Каззетта.

И потому, вопреки заветному желанию моей души скрыться в лесах Ромильи – отыскать сеть жизни, следовать мудрости Соппроса, – я выбрал путь имени и семьи. Я выбрал путь Регулаи.

Я развернул Пенька и Ленивку к палаццо – и тем самым положил начало ужасным и великим событиям, из которых сложилась моя судьба.

Глава 23

Отец тщательно отобрал почетных гостей, прибывших поздно вечером, когда камни палаццо наконец начали остывать и ночные ветра Лазури зашептали над крышами Наволы.

Это были люди, которых, по словам Ашьи, не следовало терять в шуме и веселье общего торжества.

Гарагаццо, глас Амо, архипатро и железный кулак нашей веры. Калларино, наш повелитель политики и Сотни имен Каллендры. Генерал Сивицца, главный среди люпари. Благодаря этим людям мой отец достиг процветания в Наволе. Он подчинил себе их цели и обязательства, и потому почти два десятилетия в Наволе царил мир.

Из моей собственной семьи присутствовали отец, я и Челия. Ашья тоже была, но отказалась поужинать с нами, не села за стол, потому что это было не ее место, хотя она и вела себя как хозяйка. К нам также присоединился Аган Хан, военный человек, чтобы занимать Сивиццу беседой.

Однако был один неприятный гость, присутствие которого поставило меня в тупик.

Госпожа Фурия.

Она пришла вместе с носившей рабские шрамы молодой служанкой, внимательные бледные глаза которой напомнили мне Каззетту и которая пробовала каждое блюдо, прежде чем Фурия подносила его к собственным губам.

Началось с ритуальных тостов за прошлое, настоящее и будущее – и так продолжалось на протяжении всей трапезы.

– Вы серьезно, сиана? – спросил отец, когда Фурия заставила служанку съесть ломтик картофеля, обжаренного с петрушкой и пардийскими томатами. – Думаете, я отравлю вас в собственном доме? Разве я похож на человека, который плюет в колодец?

– Вовсе нет. – Фурия отрезала голову угрю на блюде и протянула девушке. – Отведай, Силкса. Не сомневаюсь, вкус божественный.

Вместо того чтобы взять пищу рукой или щипцами, служанка наклонилась к пальцам хозяйки и изящно забрала зубами маслянистую плоть.

Мы все смотрели, испытывая револтафаме, ту странную смесь эмоций, что возникает, когда застаешь своего дядю в процессе совокупления с челядинкой. Омерзение, восхищение, смущение, чувство, что тебе не следует смотреть, – но ты все равно смотришь. Рабыня обкусывала угощение. Это было неприятно интимное зрелище. Все равно что видеть двух сплетенных друг с другом женщин, как на рисунках Арраньяло, но не уединившихся, а утоляющих свою страсть на ступенях Катреданто-Амо.

Девушка сглотнула, по ее голому бледному горлу было видно продвижение мяса.

– Неплохо, да? – сказала Фурия. – Сиана Ашья славится своими блюдами.

Девушка не ответила, но открыла рот в ожидании следующего кусочка. Я вспомнил сокольничего, кормящего птицу.

Аган Хан рассказал мне, что Полонос и Релус едва не подрались с хусскими воинами Фурии, когда та прибыла в наш палаццо и захотела, чтобы свита сопровождала ее внутри. В конечном итоге сторговались на этой единственной служанке. Аган Хан велел подчиненным держаться от нее на безопасном расстоянии, потому что ее ногти заточены, как ножи, и покрыты дистиллированным серпииксисом и если она кого-нибудь поцарапает – даже саму себя, – этот человек умрет в течение нескольких минут.

Увидев на ужине Фурию и ее диковинную служанку, я изрядно встревожился, но сейчас, глядя, как сиа кормит свою любимицу, испытал странную благодарность – происходящее отвлекло внимание от меня и моего самочувствия, потому что желудок снова сильно разболелся.

– Вы в моем доме, – сказал отец, – под моей крышей, за моим столом. Фьено секко, вино фреско, пане кальдо.

Это было древнее обязательство и могущественное: сухое сено, чтобы спать, холодное вино, чтобы пить, горячий хлеб, чтобы есть. Наволанская клятва гостеприимства и помощи. Гарантия безопасности и защиты, которую не нарушит ни один честный наволанец.

– Вы не можете сказать, что не доверяете чести Регулаи, – сказал отец. – Так в чем же причина вашего страха?

– Страха? – рассмеялась Фурия. – У меня нет никаких страхов. – Она выбрала креветку, сваренную с лаймом, и подала служанке. – Я никому не доверяю, – сказала она, – а потому ничего не боюсь. Все просто. – Фурия внимательно смотрела, как девушка жует и глотает. – В моем глазу нет ни крапинки страха.

– Вы правда думаете, что он вас отравит? Здесь? – поинтересовался Гарагаццо.

Фурия улыбнулась краешками губ.

– Я лишь думаю, что могла бы отравить себя здесь. Маленькая Силкса защищает не меня, она защищает моего дорогого Девоначи. Давай, девочка.

Фурия протянула служанке ложку холодного супа. Та наклонилась, чтобы попробовать. Фурия пристально наблюдала за ней, почти с завороженным предвкушением.

– Полно, Ничисия, – раздраженно проговорил отец. – Кажется, будто вы ожидаете, что бедняжка побагровеет и умрет у вас на глазах.

– Вы совершенно правы, яд может быть медленным, – ответила Фурия. – Следует подождать еще немного. – Она потягивала вино и продолжала с интересом следить за рабыней. – Кажется, она еще дышит.

– В вашем голосе звучит разочарование, – заметил генерал Сивицца.

– Ничисия… – снова начал отец.

– Взгляните на это с такой стороны, Девоначи. Если я испущу дух в вашем палаццо, многие имена восстанут против вас. Я оказываю вам любезность.

– Не надо кормить меня рыбьими потрохами и называть их икрой.

– Называйте как хотите, мне все равно.

Рабыня не побагровела и не рухнула на пол, и тогда Фурия откусила кусочек угря.

– Ай! Сиана Ашья! – На ее лице расплылось выражение блаженства. – Пожалуй, ради этого можно умереть. – Она притворилась, будто заваливается в обморок от аромата, одновременно подмигнув отцу. – Регулаи всегда славились изысканным столом.

– Какая одинокая жизнь, – заметил Аган Хан.

– Вы о чем?

– Никому не доверять. Жить в страхе. Всегда настороже. Не в состоянии расслабиться, даже среди друзей.

– А мы друзья? – спросила Фурия. – Я этого не знала.

– Союзники по интересам? – предположил калларино.

– Лично я даже представить не могу, какой унылой была бы моя жизнь, если бы не доверие и верность люпари, – проговорил генерал Сивицца, задумчиво покачивая вино в бокале. – Доверие, любовь добрых спутников питают не хуже пищи и вина. А может, и лучше, для солдата. Нельзя пережить ужас битвы и одержать победу без братского доверия.

– И я бы не выжил без любви и поддержки моих священников, – согласился Гарагаццо, накладывая на тарелку амотитских мидий с чесноком и принимаясь смачно их раскалывать. – Как сказано в Либри-Люминари, «без любви Амо мы что рыбы, задыхающиеся на берегу».

– В таком случае хвала фатам, что я не рыба. – Фурия скормила рабыне ложку бульона из мидий, потом съела немного сама, прежде чем уделить внимание священнику. – Быть может, причина в том, что мы разного пола. Вы мужчины, я женщина. Мы плаваем в разных водах. Доверие – порок, который женщина едва ли может себе позволить.

Я заметил, что Челия заинтересовалась словами Фурии. Вспомнил наши беседы на эту тему – как похоже звучали ее речи. Она хотела было заговорить, но тут калларино спросил Фурию:

– Вы думаете, наши воды столь различны, сиана?

– Синее ли небо? Желал ли Скуро Эростейю? Будем откровенны. Когда я сижу за этим столом, каждый присутствующий мужчина думает о том, что скрывается под моим корсетом, – заявила Фурия. – Не о том, сколько великих имен приложились щеками к моему сапогу. Не об отрядах, которыми я командую. Не о моих рабах. Не о принадлежащих мне нависоли. Лишь о моих бедрах и том, что между ними…

– Ничего не могу сказать на сей счет… – начал калларино.

– Най, вы лукавите. Вы разглядываете меня почти так же откровенно, как Силксу, а она может убить мужчину в мгновение ока. Это так – и всегда было так.

– Мужчины восхищаются женскими формами, – заметил Аган Хан. – Что в этом дурного?

– Чи. Восхищаются нашими формами. Мужчины сочиняют стихи о наших прекрасных губах – а потом ярятся, когда эти губы произносят слова.

– Сиа Лисана, – произнесла Челия.

Ее глаза пылали.

– Очень хорошо, девочка Балкоси. – Взгляд Фурии обратился ко мне. – А что обо всем этом думает маленький господин?

– Я… – Меня застали врасплох.

– О, Давико очень любит женские формы, – беззаботно сообщила Челия. – Все служанки болтают о том, как он подглядывает за ними, когда они моются.

Разговоры за столом умолкли. Я уставился на Челию, чувствуя, как багровею от стыда, но она лишь подмигнула мне, откровенно довольная. Я вспомнил, что о ней сказал Аган Хан: любит хаос. Пьеро говорил нечто подобное, но я не воспринял это всерьез, потому что тогда не был ее мишенью. Я чувствовал себя злым, преданным и смущенным.

Затянувшееся молчание прервал хохот Гарагаццо:

– Значит, подглядывает?

– Постоянно, – ответила Челия.

Глаза Фурии блестели. Отец прятал улыбку. Гарагаццо смеялся, и вместе с ним калларино. Я знал, что краснею: лицо было горячим и алым, абсолютное фаччиочьяро. Хотелось провалиться сквозь землю, но калларино пришел мне на помощь.

– Ай! И правильно! – Он стукнул кулаком по столу. – Едва ли этого следует стыдиться. Смотреть на красоту – естественное желание, в нем нет ничего постыдного. Если мужчина восхищается женскими формами, это комплимент.

– Даже в ее личной ванной комнате? – поинтересовалась Фурия.

– Кто из нас не играл в мальчика у замочной скважины?

– Только не я, – сказал генерал. – Девушки меня не интересуют.

– Лишь потому, что вы предпочитаете мальчиков, – возразил отец.

– Само собой! – кивнул Сивицца. – Молодой человек, в расцвете силы… Ай. Вот поистине великолепное и восхитительное создание! Они похожи на львов. Поджарые мускулы, в которых дремлет сила. Гривы густых волос. Длинные ресницы. Ай. Чудесно, что Арго создал нас такими. – Он покосился на Фурию. – Но разве это не доказывает, что, будь ты красивой девушкой или красивым юношей, для тебя всегда найдется пара жадных глаз?

– Най! – возразила Челия. – Это другое!

– Это просто жизнь, – не согласился с ней старый воин. – Мужской глаз ищет красоту, и женский тоже. У всех нас есть свои желания. Арго вылепил наши тела на своем гончарном круге, свет Амо обжег их, Трессия вдохнула в них жизнь, а Вирга вплела их в сеть всего живого. Все живые существа жаждут красоты. Это дар и радость, а не повод для презрения.

– Согласен, – откликнулся Гарагаццо. – Либри-Люминари говорит, что мы не должны презирать какую-либо часть нашего тела, но должны любить их все.

– С умеренностью, – уточнил Аган Хан.

– Конечно, с умеренностью, – раздраженно ответил Гарагаццо. – Безумие есть безумие, но жизненные чувства, которыми Амо наделил глину Арго, не следует презирать. Амо желал – и человек желает. Нет греха в том, чтобы любить красоту.

– А если красоте это не нравится?! – пылко спросила Челия.

– Ай. Умная девочка. Но этим вопросом вы поймали лишь ветер, пусть сами того не понимаете, – сказал Гарагаццо. – Это проблема красоты, а не женщин. Урок Эростейи заключается в том, что красота всегда была одновременно благословением и проклятием. Не важно, что у вас между ног. Если вы красивы, вас будут преследовать и желать, мужчина вы или женщина.

– И все же история Эростейи – о преследуемой женщине, а не о мужчине, – возразила Челия.

Гарагаццо нахмурился:

– Фаты свидетельницы, ну вы и упрямы.

– Она такая, – согласился отец с легкой улыбкой. – Но как насчет ее аргумента? Эростейя действительно была женщиной, которую преследовали Скуро и Амо. Не мужчиной.

– Из текста ясно следует урок о красоте, – настаивал Гарагаццо, – а не о том, какого она пола.

– Я редко слышу, чтобы армии насиловали мальчиков и мужчин, – заметила госпожа Фурия. – Но часто слышу, что армии насилуют девочек и женщин.

– Бывает и так и этак, – проворчал Сивицца. – И так и этак. – Но вид у него был озадаченный.

– Верно, бывает, однако логика Плезиуса требует, чтобы мы собрали много рассказов, а не один. Лишь собрав много рассказов, мы сможем выявить закономерность – и, быть может, истину.

Челия кивала, ее глаза сияли.

– И сколько у нас женщин-архиномо? – продолжала Фурия. – Как часто мы говорим про матраномо, а не патро? Патрономо выступают и отдают картадечизи[53] в Каллендре. Не матра.

– Для мужчин естественно стремиться к власти, – ответил калларино. – Для женщин естественно заботиться. Сфера мужчины – политика и война. Сфера женщины – финансы и дом.

Фурия вскинула брови:

– Значит, я противоестественна?

– Вы… – Калларино осторожно вытер рот, – уникальны.

Фурия фыркнула.

– Как дипломатично. Теперь я понимаю, почему вы возвысились в Каллендре.

– Я возвысился, потому что рассуждаю разумно.

– Разумно… – Глаза Фурии сузились. – Я предлагаю вам Закономерность Плезия, но вы ее игнорируете. Вот ваша разумность. И потому давайте поищем другую. – Она повернулась, и сперва я решил, что она заговорит с Челией, но вместо этого она обратилась к Ашье, стоявшей в стороне, следившей за столом и обслуживанием. – Давайте спросим рабыню Девоначи. Никто не станет отрицать, что она бороздит предательские моря мужчин. Быть может, ей удастся убедить вас в том, в чем не смогла я.

При ее словах мы все напряглись. Лицо отца опасно помрачнело.

– Мою рабыню?

– Разве она не сфаччита?

Рука Агана Хана легла на рукоять ножа. Гарагаццо и калларино встревоженно переглянулись. Бокал Сивиццы замер на полпути к губам. Взгляд Челии заметался между Фурией и моим отцом. Служанка Силкса скрючила отравленные пальцы, словно когти. Фурия, совершенно не встревоженная, взяла кусочек угря и положила в рот. Увидела, что все мы уставились на нее, и перестала жевать.

– Да бросьте. К чему эта педантичность? – Она взмахнула щипцами для еды. – Разве Ашья не носит на щеках три-и-три?

– Сиана, – осторожно начал калларино, но Фурия презрительным взглядом заставила его умолкнуть.

– Прекрати, жирный угорь. Я торгую чужими страданиями. И не боюсь говорить откровенно. Ашья помечена. Ее купили – и купили с определенной целью. Мужчин покупают, чтобы те трудились и сражались. – Она закинула в рот угря. – А женщин – чтобы трахать.

– Пусть Скуро выжжет тебе глаза… – начал отец.

– Сфай, Девоначи! – насмешливо перебила Фурия. – К чему так злиться? Разбей зеркало, если хочешь, но истина никуда не денется. Спроси свою рабыню, что она думает. Вон она стоит в стороне, пока мы едим. Спроси сфаччиту, что за моря она бороздила. Может, ты, Девоначи, и влюбился в сфаччиту, но это не меняет…

Аган Хан поднялся, обнажая клинок:

– Видят фаты, Фурия, вы зашли слишком далеко…

Он умолк, когда стоявшая позади Ашья коснулась его плеча.

На ее лице, вместо ожидаемой ярости или обиды, была лишь безмятежность.

– Все в порядке, – сказала она, мягко заставляя его сесть обратно. – Прошу, не обнажай сталь, старый друг.

Она взмахом велела нашей служанке Сиссии принести кресло и поставить у стола рядом с моим отцом. Села и посмотрела на Фурию.

– Мои щеки действительно помечены, – сказала Ашья. – И я действительно рабыня. И, – она взяла отца за руку, переплела свои пальцы с его пальцами, – мир мужчин – действительно опасное море для женщины. Тут вы совершенно правы.

Фурия едва заметно улыбнулась.

– Итак, сфаччита, ты все-таки знаешь свое место. А то я засомневалась.

Отец побагровел, но женская рука сдержала его. Ашья осталась совершенно спокойной.

– Мое место, сиана Фурия, – там, где желает мой хозяин. Сегодня он желает, чтобы я принимала в гостях вас, и я повинуюсь. Его удовольствие – мое удовольствие. – Она погладила отцовскую руку. – Полагаю, вам повезло, что он вас ценит, потому что, будь моя воля, вы бы лежали выпотрошенная, как рыба, на нашем мраморном полу, и ваши собственные кишки стали бы вашей последней трапезой. И эта ядовитая фата за вашей спиной ничем бы вам не помогла.

Ее голос был таким безмятежным, что, если не вслушиваться в слова, можно было подумать, будто Ашья предлагает гостье сладости, а не убийство.

– А потому, – продолжила она с насмешливой улыбкой, – быть может, вам следует испытывать бо`льшую благодарность к политике мужчин, чем вы думаете, потому что, будь их политика моей, вы бы не увидели следующего восхода солнца.

Нас окутало потрясенное молчание. Я смотрел, как служанка Фурии жадно сгибает и разгибает отравленные пальцы. Я почти слышал их треск – а потом тишину разбил взрыв смеха.

Это смеялась Фурия.

– Ай! – воскликнула Фурия. – Ашья, ти амио[54] ты слишком хороша! Слишком!

Ее смех был звонким и веселым, как лесной ручей. На лице отражалась детская радость, почти восторг. Я никогда не видел такого лица у грозной госпожи Фурии.

– Ай. Она слишком шикарна для тебя, Девоначи. – Фурия утерла глаза, продолжая смеяться. – Ты ее не заслуживаешь. Держишь драконий глаз у себя на столе, но не он, а Ашья – твое истинное сокровище. – Она обмахнулась рукой, пытаясь успокоить дыхание. – Он тебя недостоин, Ашья. Давай сбежим вместе. Нам будет так хорошо. Мы будем править всей Наволой и ее слабыми мужчинами. Их великие имена и стальные мечи будут падать ниц, поклоняясь нам. Ай, мити, – ласково сказала она, – мы будем такой красивой парой. Навола содрогнется перед нами.

– В таком случае Наволе повезло, что меня все устраивает, – ответила Ашья.

Она отсалютовала Фурии бокалом моего отца – и разговор сменил тему, а нависшая над столом угроза развеялась. Фурия поглощала блюда, уже не давая предварительно кусочек служанке. Собравшиеся шутили про архиномо в Каллендре, обсуждали пьесу Болтириччио, в которой мужчины были ослами, женщины их погоняли, а девица Чилизия должна была решить, стоит ли их спасать, в то время как Калиба возражал, что все мужчины и так ослы, а потому нет никакой разницы, разве что в зверином обличье их лучше кормят и заставляют больше работать. Потом были новые шутки, и вино лилось рекой, и почти казалось – почти, – что никакого конфликта и не случилось.

Снова прибыла еда, и взрывы смеха опять раскатывались по залу. На золотых блюдах внесли уток, и все восхищались их нежным мясом и хрустящей корочкой.

Гарагаццо пел хвалы, словно Амо Валорис в катреданто, и руки пирующих стали жирными, потому что все мы ели традиционным способом – запускали пальцы в птицу, а потом обмакивали куски в ягодно-шалфеевый соус, в сладкий финиковый соус и многие другие, приготовленные по рецептам Ашьи, и все были так увлечены трапезой, что никто не заметил, как я со своей утки содрал мясо, оставив голый скелетик, но на самом деле почти ничего не съел.

Насмешки Фурии над отцом и Ашьей не убавили боли в моем желудке, и хотя сейчас все улыбались, я знал, что улыбчивые беседы под луной часто кончаются убийством в лучах солнца, а потому оставался настороже, пока другие веселились.

– Итак, теперь у всех у нас скользкие руки, – заявил Сивицца, наконец откинувшись в кресле, окунув пальцы в чашу с водой и вытерев их о скатерть.

– Не понимаю, откуда столько дурных шуток о скользких руках. – Толстые пальцы Гарагаццо утонули в недрах второй утки из тех, что Ашья приготовила специально для него. Он жадно заглянул в мою тарелку. – Вам следует поесть, Давико. Нельзя отвергать птицу сианы.

С его подбородка капал жир.

– Я поел, – возразил я.

Мне не понравилось, что теперь все смотрели на меня.

– Чем больше, тем лучше, – провозгласил Гарагаццо, макая в соус очередной кусок. – Ай, сиана, это роскошная птица. Почему бы вам не дать рецепт моему повару?

– Но тогда вы не будете к нам приходить! – ответила Ашья.

– Неправда!

– Архипатро, я знаю, вы присылали сюда слуг, чтобы выведать рецепт.

– Как можно!

– Аннетта, Амозина, Патруччо. Я переловила всех ваших шпионов.

Гарагаццо рассмеялся.

– Пощады, сиана. Сколько бы раз мой повар ни брался за дело, результат… – Он покачал головой. – Даже не знаю. Птице всегда чего-то недостает.

– Любовь, – сказала Ашья. – Ей не хватает моей любви.

Фурия фыркнула.

– Любовь Амо для вас, – невозмутимо продолжила Ашья. – Вот секретный ингредиент. Ваш повар не любит вас так, как любят Регулаи.

Глаза моего отца блеснули:

– Благодаря этому церковь будет молиться за наше процветание и наставлять вианомо любить нас еще сильнее.

– В это мне больше верится, – заметила Фурия.

– Вы могли бы преподнести этот рецепт в дар Амо, – предложил Гарагаццо. – На радость всем религиозным орденам. Каждый мужской монастырь сможет приготовить по нему. Каждый женский. А потом они вместе вознесут голоса в хвале Регулаи. И Навола прославится своими утками. Больше, чем вином!

– Мне известны войны, выигранные благодаря солдатским желудкам, – сказал Сивицца. – Но это что-то новенькое.

– Я могу назначить день пиршества! – провозгласил Гарагаццо. – И дам обет слизать жир со всех пальцев!

Он принялся размахивать утиной ножкой, как жезлом. Все засмеялись.

Челия лукаво улыбнулась:

– Вы могли бы заказать картину, архипатро. Поклонение святой утке – жирной, сочной. Можно украсить такой фреской потолок центральной ротонды катреданто. Священники, монашки, утки – и вы в центре.

– Най. Не я. Святая Ашья Утиная.

– О нет! – возразила Челия. – Это должна быть религиозная картина. С вами.

При этих словах она подмигнула мне через стол, и я понял – совершенно ясно, – о чем она думает: о слухах про Гарагаццо.

Она вообразила себе фреску на потолке катреданто: голый толстяк Гарагаццо, весь лоснящийся утиным жиром, и монашки, восторженно работающие языками в складках его живота. Не знаю, насколько достоверно я угадал композицию, но точно не ошибся с темой, и Челия подмигнула мне, зная, что я знаю. И теперь образы хлынули мне в голову, все детали фрески. Ряды священников с масляными от уток членами – и Гарагаццо в центре. Монашки обсасывают его живот, а он обсасывает члены монахов, так же чувственно, как только что обсасывал собственные жирные пальцы.

Челия сверкала глазами, понимая, что отравила мой разум.

Она действительно была ужасна.

– Я могу устроить пир для ваших священников, если хотите, – говорила тем временем Ашья. – По утке каждому.

– И монашек не забудьте! – вмешалась Челия, кинув на меня еще один лукавый взгляд. – Монашки тоже должны участвовать!

– И для монашек, – согласилась Ашья, не ведая о наших фантазиях.

Я свирепо уставился на Челию.

Гарагаццо продолжал слизывать жир с пальцев.

– Сфай, сиана Ашья, – сказал он. – Если я позволю вам накормить моих монахов и монахинь, не успею оглянуться, как вы станете возглавлять моления в катреданто, а все жители Наволы будут прикладываться щекой к вашим ногам.

– Вот это картина, – сказала Фурия.

Челия скосила глаза. Я поперхнулся вином.

– С вами все в порядке, маленький господин? – спросила госпожа Фурия.

Я откашлялся, пытаясь восстановить дыхание.

– Все хорошо.

– Но вы ничего не едите.

– Он нервничает! – встал на мою защиту Гарагаццо, хлопнув меня по спине. – Да и какой юноша не будет нервничать на пороге своей судьбы? Я помню собственное Вступление, и буду честен перед Амо, оно ужасало меня.

– Верно, – согласился калларино, отрываясь от беседы с Аганом Ханом. – Пройти сквозь покров возмужания – немалое дело. Мальчик становится мужчиной, у мужчины есть имя, он делит его с женой, становится отцом, передает свое имя… Немалое дело.

Другие мужчины за столом кивали, очевидно вспоминая собственные дни имени, собственные Вступления.

– Это великий день для патрономо, – сказал генерал Сивицца. – Великое дело для ди Регулаи – иметь названного наследника. И великий день для Наволы. Четкий путь сквозь дебри наволанской политики – великий дар городу.

Хотя он говорил обо мне, его взгляд не отрывался от отца, который в ответ поднял бокал.

– Лучше, чем боррагезцы, – сказал отец. – С их кинжалами и вечными драками за признание любимого архиномо.

– Хвала Амо, Скуро и всем фатам, что Навола – не Джеваццоа, а мы – не грязные боррагезцы, – откликнулся Гарагаццо.

– Отлично сказано, – одобрил калларино.

Фурия тоже скорчила согласную гримасу, и мы все выпили за нашу удачу, за то, что были избавлены от чудовищной доли – родиться грязными боррагезцами.

Когда бокалы вернулись на стол, отец сказал:

– Навола пришла к процветанию благодаря не только мне, но и всем вам, сидящим здесь и наслаждающимся миром.

Я удивился, что он сказал это при госпоже Фурии, которая никогда на моей памяти не желала мира. Она не стала спорить, а лишь подняла бокал в ответном тосте.

– За долгий мир, – сказала она. – Пусть он продлится дольше всех наших смертных жизней.

Мы выпили за это, а потом отец подался вперед, и я сразу понял, что настал момент, когда откроется истинная причина званого ужина. Все случившееся прежде было лишь прологом. Мой желудок сжался.

– Мы должны кое-что обсудить, – сказал отец.

– Мераи, – ответил Сивицца.

– Именно так. У них хаос.

– Плохо, что у них хаос. Шеру только и ждет удобной возможности. Андретон с радостью найдет повод «спасти» Красный город. А потом окажется на нашей границе.

– Вот именно, – кивнул отец и сделал паузу. – Вот почему я заключил соглашение об отправке люпари к ним на помощь.

Люди за столом зашевелились, обмениваясь изумленными и встревоженными взглядами.

– Но кто защитит Наволу? – спросил калларино. – Что, если пардийцы попробуют отделиться? Или Весуна двинет сюда свой флот? Герцог Умбруско будет счастлив увидеть, как пылают наши корабли.

– А что, если тот безумный священник, Магаре, поднимет бунт в сельской местности? – спросил Гарагаццо.

Отец отмахнулся от хора протестов:

– Не тревожьтесь, у меня есть план.

– А когда его у вас не было? – фыркнула Фурия.

– Верно. Я хочу обучить и вооружить новую армию, чтобы защищать Наволу.

Сивицца нахмурился:

– Вы хотите заменить люпари?

– Не заменить, а дополнить.

Фурия подняла брови.

– Вы дадите оружие… кому? Фермерам? Гильдийским рабочим? Каменщикам и ткачам? Художникам и резчикам по дереву? Лавочникам? – Она рассмеялась. – Вы всегда любили фантазировать.

Отец кинул на нее раздраженный взгляд:

– Не станете же вы утверждать, что такого никогда не было. Навола уже защищала себя сама. Прецедент имеется.

– Так было при вашем отце, – сказал Аган Хан. – Когда явились шеруанцы, мы вооружили вианомо и прогнали захватчиков.

– Да-да, мы все это знаем. Бык поднял крестьян и дал им оружие, Навола Валорис[55] Это намалевано на всех стенах вашего куадра премиа. Но победу нам принесли люпари, а не этот мусор.

– Я верю, что, если человек корнями уходит в землю Наволы, он один стоит сотни, – сказал отец. – Он будет сражаться за свою семью, за друзей, за жизнь, а для защиты этого достаточно.

– «Человек, защищающий свою дверь, подобен льву», – процитировал Гарагаццо, кивая.

– Но как насчет люпари? – спросил Сивицца. – Разве мы плохо служили? А теперь вы… изгоняете нас в Мераи?

– Изгоняем? Сфай! – воскликнул отец. – Мой генерал, мой старый друг, нет! Я имел в виду не это. Я имел в виду, что мы должны усилить свою мощь. Если мы вооружим наших людей, то получим еще одну армию.

– И намного дешевле, – сухо заметила Фурия.

Отец вновь раздраженно повернулся к ней.

– Мы знаем, что армия, вооруженная мечом и луком, намного опаснее армии, вооруженной чем-то одним. Как и армия с кавалерией и пехотой опаснее только пешей или только конной. Навола станет сильнее, если сможет вести войну за своими пределами – и одновременно защищать собственные стены. – Он обвел серьезным взглядом людей, сидевших за столом. – Мы знаем, что Шеру по-прежнему посягает на нас, после стольких лет.

– И их путь лежит через Мераи, – согласно взмахнул рукой Сивицца.

– Верно. Во времена моего отца Мераи была заодно с Шеру, – сказал отец, – и у них сохранились родственные связи.

– Я все равно не понимаю, почему вы хотите отослать люпари из Наволы, – проворчала Фурия.

– Или дать оружие ремесленникам и селянам, – добавил калларино. – Вооружать вианомо – огромный риск.

– Все получится, если церковь и Каллендра будут работать вместе. Мы можем предложить гарантии любви Амо всем, кто будет верно служить, и пообещать снижение налогов тем, кто вступит в армию.

– Это ведь не временная мера, не так ли? – спросила Фурия. – Вы хотите привязать к нам Мераи. Когда люпари разобьют Чичека, вы расквартируете их там.

– Да? – спросил Сивицца. – Надолго?

– Пока Мераи не согласится, что у нее общие интересы с Наволой. Если мы научимся защищать свои стены при помощи своих же людей, наши профессиональные воины смогут отправиться куда угодно. Когда Мераи перестанет задирать юбки перед Шеру по любому поводу, мы будем в большей безопасности. Привязав к себе Мераи, мы обеспечим настоящий мир, и ключ к нему – люпари.

– А также… – Фурия задумчиво умолкла. – Если Мераи покорится, а наши стены будут защищать ополченцы… остановятся ли профессиональные солдаты в Мераи? Ополчение будет означать, что люпари могут ходить куда пожелают. – Фурия прищурилась. – Империя. Вы мечтаете об империи.

Все повернулись к ней. На губах отца играла легкая улыбка, и я ощутил укол ревности. Я не разгадал того, что сразу поняла она. Я был на том балконе, когда отец заставил первого министра Мераи поверить, будто отправка люпари им на помощь станет даром. Даром, который будет сделан лишь в интересах Регулаи. И вот Фурия разглядела не только этот маневр моего отца, но и всю его игру, куда более сложную. Он словно собрал все карты из колоды карталедже, пока другие играли в свои пустяшные игры с остротами, мелкими оскорблениями, изменами и гамбитами.

Империя.

Слово повисло в воздухе.

В умах наволанцев – на самом деле в уме каждого, кто жил в том или ином герцогстве, городе-государстве или небольшом королевстве на шипах Лазурного полуострова, – это слово ассоциировалось с величием. Империкс Сивикс Амонезе[56] Эти три слова вызывали в воображении армии, которые маршируют, воздев сверкающие на солнце копья. Полированные бронзовые кирасы. Имперская хризантема. Осколки монументов Торре-Амо и Призефетеома. Легендарный Пиривидиум, сожженный и ушедший под воду. Рухнувшие статуи. Огромные гробницы. Величественные купола – мы до сих пор не научились строить такие же. Шелка, изготавливать которые теперь умеют разве что в Ксиме. Вволю бумаги, книги без счета, а в них поэзия и философия Соппроса, Тичиана, Плезиуса, Авиниксиуса, Эшиуса, Виттиуса и многих, многих других.

Головокружительная греза, рубиновое вино для тех из нас, кто вырос на легендах о нашем прошлом, об Империкс Сивикс Амонезе; для тех, кто ходил по ее руинам. Любой житель нашего крючковидного полуострова может рассказывать истории об империи. Эти три слова навевают воспоминания и ностальгию, горечь и желание.

Империя.

– Амонезе рассылала своих граждан по всему миру, – задумчиво произнес калларино.

– Амонезе сделала всех жителей мира своими гражданами, – поправил отец.

– Священники Шеру такие назойливые, – сказал Гарагаццо. – Утверждают, будто их переводы Либри-Люминари более точны, чем наши.

– И потому мы должны с ними воевать? – с сомнением спросил Сивицца.

– Шеруанцы никогда не скрывали, что хотят нас захватить, – ответил Гарагаццо. – Если бы не вы и люпари, не союзы мелких князей и наволанское оружие, мы бы уже наслаждались шепелявыми речами короля Андретона.

– Что ж, Девоначи ди Регулаи да Навола отважен, – сказала Фурия с легкой улыбкой. – Надо отдать ему должное.

– Так это правда? – спросил калларино. – Мераи – всего лишь начало?

– Если сможем обеспечить нам мир и процветание. – Отец склонил голову. – Мы, собравшиеся за этим столом, представляем величайшие силы не только города, но идеала. Мы – торговцы золотом, пастухи Амо, повелители стали, заклинатели политики. И здесь мы союзники. Мы уникальны. Мир можно объединить. Миру можно дать мир. Мир можно сделать наволанским, если мы этого захотим.

Стол вновь погрузился в молчание. Глаза Челии были такими же большими, как, должно быть, и мои собственные.

– Что ж, мне это нравится, – сказала Фурия.

– Вы просто хотите больше рабов, – проворчал Сивицца. – Империя будет стоить пленений и страданий, оплаченных кровью моих солдат.

– Я забочусь о своем деле, – невозмутимо возразила она. – Не делайте вид, будто это не принесет выгоды всем нам. Больше налогов, больше работников, больше величественных монументов в честь Амо, больше палаццо, больше земель в наследство сыновьям и приданое дочерям. Что же до ваших людей, зачем они стали солдатами? Чтобы толстеть и обдирать баклажаны в одиночестве – или чтобы снискать славу, владения, золото и женщин? Если люпари боятся сражений…

– Мы ничего не боимся! – воскликнул Сивицца.

Фурия рассмеялась:

– Я дразню вас, чтобы увидеть, как вы краснеете, генерал. На самом деле я не сомневаюсь в вашей отваге. И не сомневаюсь, что вы легко справитесь с любым, кто встанет на вашем пути.

Я оглядел лица собравшихся за столом. Размышления, жадность, страх, расчет. Комната словно пульсировала основными человеческими эмоциями – похотью, яростью, голодом, амбициями и оппортунизмом, – и меня окатило волной страха. Даже у Челии раскраснелись щеки. Ее глаза сверкали возбуждением, которого я не испытывал.

Я ощущал лишь нарастающий ужас.

– Мы не случайно заговорили об этом сегодня, – осознал я, и мой желудок перевернулся. – Верно, отец?

– Верно, Давико. – Отец слабо улыбнулся. – Не случайно.

– В Палаццо Регулаи не бывает случайностей, – добавил Аган Хан.

– Каждой детали – свое место во славу Амо, – сказал Гарагаццо, глядя на меня с новым интересом.

Теперь они все задумчиво смотрели на меня.

– Завтра мальчик станет мужчиной, – произнес калларино и склонил голову, изучая меня, словно лошадь на продажу.

– Мужчине нужна жена, – произнес калларино, на его лице была написана жадность.

– А жена… – Генерал Сивицца дернул себя за бороду. – Жена должна принести золото и войска.

– Весуна и ее флот? Туземные княжества? – Нахмурившись, Фурия разглядывала отца. – Най. Дальше. – Ее глаза блестели. – Ай. Девоначи. Шеру? Вы хотите победить его при помощи брака, а не меча?

– «Победа, одержанная без стали, остается победой», – процитировал отец.

– Шеру сочтет нас слабой партией, – возразил калларино.

– Чи. «Что видит оппонент – и что есть правда? – спросил отец. – Посередине пропасть – и она полна возможностей».

– Авиниксиус, – произнес Сивицца, глубокомысленно кивая. – Величайший стратег империи. И величайший манипулятор вражескими умами.

– Именно так. – Отец склонил голову. – Сегодня перед нами уникальный союз возможностей, друзья. Сегодня перед нами распростерся весь мир. Который еще об этом не знает.

Все смотрели на меня. Отец, Ашья, калларино, Сивицца, Аган Хан, Гарагаццо, Фурия, Челия.

Прибыль.

Власть.

Империя.

Я заблевал кровью весь стол.

Глава 24

Следующие несколько часов превратились в хаос ощущений и размытых видений. Крики о яде, обвинения в предательстве, испуганные опровержения, отвергнутые подозрения – все это смешалось с моими попытками рассказать о мучивших меня болях, развеять мысли о заговоре, в то время как Ашья звала слуг, а отец и Аган Хан переносили меня в мои палаты.

Там маэстро Деллакавалло напоил меня своими таинственными зельями, и я забылся беспокойным сном.

Проснувшись утром, обнаружил, что старый маэстро сидит на краю моей постели.

– Как вы себя чувствуете?

– Усталым. – Я медленно сел. – Желудок…

– Он уже давно вас беспокоил?

– Да, – удивленно ответил я.

– И становилось все хуже?

Я кивнул, удивляясь, что Деллакавалло это известно. Он хмыкнул.

– Нелегко было убедить вашего отца, что яд тут ни при чем. Разумеется, я сразу это понял, как только увидел содержимое вашего желудка на столе, но доказательства требовались не мне. Вас не клонило в сон – значит это не мортксибия. И не слезы Эростейи, потому что вы не оцепенели. Не некркси, потому что кровь не вспенилась, когда я капнул в нее уксуса. Не зубная мантия, потому что ваш язык не почернел, не капироссо, потому что кровь шла из желудка, а не из заднего прохода…

– Меня не травили, – сказал я.

– Конечно, не травили, но всех остальных нужно было убедить. Почему вы никому не сказали, что больны, Давико?

Я посмотрел на свои одеяла. Я чувствовал себя усталым. Усталым и глупым.

– Не хотел казаться слабым.

Это и было глупо. Я не хотел казаться слабым – а потому мне становилось все хуже, пока наконец я не продемонстрировал свою слабость всем и каждому. Спрашивается, что мешало сразу додуматься? И вот теперь я лежу в постели, испортив ужин отца в компании ближайших союзников. И Фурии. При мысли о ней желудок перевернулся. Кошка, обожающая есть мышей. Я с усилием отогнал воспоминания.

– Все плохо? С желудком?

– Лучше, чем вы заслуживаете. – Деллакавалло пронзил меня взглядом. – Но хуже, чем должно быть.

– Но… я поправлюсь?

– Не знаю. Что бы вы на моем месте порекомендовали себе?

Я удивился такому ответу – а потом испытал облегчение, заметив привычную веселую искру в смотревших на меня глазах. Деллакавалло не стал бы спрашивать, если бы действительно тревожился. Это старая игра. Старая, добрая игра в травы и грибы, настойки и мази – в плетение Вирги, которое только и ждет, чтобы его увидели, исследовали и поняли.

– Калчикс, чтобы облегчить жжение в желудке?

– Хорошо. И?

Я мысленно перебрал различные растения, их ассоциации с мифами, богами, духами и фатами. Желто-зеленые лепестки и пушистые листья. Цвета целителя.

– Гакстосалвния. Исцеляющая раны.

– Как снаружи, так и внутри, – одобрительно кивнул Деллакавалло. – Что бы вы добавили к ней?

Я попытался сообразить, что бы выбрал он сам. То, что способно задержать ее. Помочь ей воздействовать на желудок изнутри.

– Хусская петрушка.

– Зачем?

– Чтобы сгустить кровь. Или пергаментная петрушка, если хусскую трудно отыскать.

– Очень хорошо! И еще одна трава. Лисий укус.

Я поморщился при мысли о горьких стеблях.

– Но она против инфекции.

– Верно. И работает. – Он поднялся. – Вы исцелитесь, Давико. Если бы вообще перестали думать, то смогли бы исцелиться самостоятельно и избавить нас от беспокойства. – Он сжал мое плечо. – И не тревожьтесь насчет Вступления. Несколько часов отдыха – и вы будете готовы к торжествам.

Мой желудок снова сжался. Я попытался изобразить равнодушие, когда боль скрутила внутренности, но провести Деллакавалло было нелегко. Его брови взлетели вверх.

– Ага… – Он сел обратно на постель. (Я осторожно дышал, дожидаясь окончания приступа.) – Теперь в этом больше смысла, – сказал врач.

– Не хочу казаться слабым, – сказал я, пытаясь усилием воли отогнать боль.

– Сфай. – Деллакавалло вздохнул. – Вы не слабы. Однако забудьте про лисий укус. Причина вашей боли – не инфекция, а язва. Мне следовало догадаться раньше, но этим недугом обычно страдают пожилые люди с тревожным характером. Обычно он не поражает молодых.

– Когда это мой разум был спокойным?

Я хотел сказать это небрежно, как бы шутя, но прозвучало очень серьезно – и правдиво. Волна горькой печали всколыхнулась внутри, и я отвернулся, пытаясь сморгнуть слезы. Когда мой разум был спокойным? Его всегда переполнял страх. Я всегда пытался выплыть в океане своей жизни.

Деллакавалло смотрел на меня с жалостью.

– Это важный вопрос, Давико. И только вы можете на него ответить. Ваша душа воюет сама с собой. И потому вы страдаете.

– Не думаю, что от этого есть лекарство.

– Я могу дать вам травы, чтобы облегчить боль, – вздохнул Деллакавалло, – но от этой болезни нет лекарства в плетении Вирги. Это болезнь людей. Недуг Камбиоса. Ни одно создание в плетении Вирги не испытывает таких страданий. Настойки и травы не способны их прекратить. Исцеление можно найти лишь в вашем собственном мятущемся разуме. – Он поднялся. – Я скажу вашему отцу.

Я протянул к нему руку:

– Пожалуйста, не надо.

– Думаю, нельзя это скрывать, Давико. Ваш отец должен знать.

И он ушел прежде, чем я успел его остановить.

Я изнуренно откинулся на подушки. Ленивка забралась на кровать и ткнулась мордой мне в лицо. В полумраке я притянул ее к себе. Меня захлестнула новая волна тоски. Ай. Что за одинокое чувство. Вокруг одни обязанности и ожидания – и они наполняют меня страхом и сомнением. Никто не пытался меня отравить. Я сам себя травил.

Во имя фат, если бы я уехал в холмы и не оглянулся…

В дверь постучали. В комнату вошел отец.

– Как себя чувствуешь?

Я не знал, что ответить.

– Болею, – сказал наконец. – Что-то с желудком. Это не яд…

– Все в порядке. – Отец поднял руку, останавливая меня. – Маэстро Деллакавалло объяснил. Теперь я понимаю. Каззетта хотел допросить слуг…

– Нет! – Я резко сел. – Никто из них…

– Най! Не тревожься, Деллакавалло его убедил. Никто не пострадал.

Я облегченно лег, дрожа при мысли о Каззетте, обрушившемся на слуг. При мысли о том, что он мог сотворить в пылу своей паранойи.

– Я болен уже некоторое время, – сказал я. – Знал об этом, но не думал, что все серьезно.

– Он говорит, причина в беспокойном разуме.

Я отвернулся.

– Не хочу снова тебя разочаровать.

Отец рассмеялся, и это был резкий и горький звук.

– Ты меня не разочаровываешь.

Я уныло покачал головой. Не знал, что сказать.

Мы оба понимали, что мне следует встать, одеться и приготовиться к Вступлению, но словно тяжелый груз прижимал меня к постели и не было ни сил, ни желания бороться с ним. Груз лежал на мне, будто слон. Я хотел лишь спать, лишь отдохнуть. Перестать делать вид, будто это мой мир и мое место в нем.

Отец сел рядом со мной на кровать, вгляделся в лицо. К моему изумлению, его взор был не суровым, а печальным.

– То, что мы просим от тебя, нелегко. Не думай, что я не понимаю. Ни один из нас не обладает этим от рождения – но все мы родились именно для этого. Как дети, которых бросают в Лазурь и ждут, что они поплывут. Этого нет в человеческой природе, Давико. И мы платим ужасную цену.

Он пытался смягчить мое потрясение из-за провала, но я, понимая это, ощущал лишь усталость.

– Я думал, это право каждого наволанца по рождению. Ходить по кривым дорожкам, играть в политику, преуспевать в бизнесе…

Отец невесело рассмеялся.

– Най. Все это очень трудно. Было трудно и мне. Поэтому я взбесился. Дрался на дуэлях, пил вино, соблазнял женщин… – Он покачал головой. – Ты более искренний и чистый, чем был я. Чем я сейчас, если на то пошло. Вместо того чтобы преследовать служанок, пить вино и волочиться за куртизанками, ты пытаешься все усердней исполнять свой долг. И ранишь себя все сильнее.

– Я просто… не хотел тебя подвести. Мне кажется, что я все время тебя подвожу.

– Ты слишком многого от себя требуешь. Слишком многого. – Он резко встал. – Най. Это я слишком многого от тебя требую. Теперь я это вижу. Мне следовало понять это раньше. А теперь отдыхай. Ты болен. Тебе нужно отдыхать.

– А как же Вступление?

– Мы не можем праздновать твое Вступление, пока ты болен. Это дурной знак для семьи. Если случившееся вчера повторится сегодня… – Он умолк и коснулся двумя пальцами глаза, изобразив знак Скуро. – Маласигнифика, най?

Я попытался сесть.

– Но если я сегодня не приму наше имя, поползут слухи, что Амо нам не благоволит. Это будет подобно проклятию. Гарагаццо скажет…

– Сфай, Давико. – Отец заставил меня лечь. – Не слушай священников. Пусть они занимаются своими делами. Мы – семья. Мы найдем решение. А сейчас тебе нужно отдохнуть. Я снова пришлю к тебе маэстро Деллакавалло. Быть может, у него найдется зелье, которое даст облегчение. А Вступление мы перенесем. Я не допущу, чтобы ты попытался пережить его, пока болен.

– Прости меня, отец.

– Тебе не за что извиняться, Давико. – Он покачал головой, улыбаясь мне; я никогда прежде не видел на его лице такой жалости и доброты. – Ай, Давико. – Наклонившись, он взъерошил мне волосы, словно я был ребенком. – Это ерунда. Твое здоровье – вот самое главное. А теперь отдыхай.

И потому я лежал в полумраке, а Ленивка лежала на постели рядом со мной. Время от времени я погружался в сон, испытывая одновременно вину и облегчение от того, что Вступления не будет. Боль утихла.

Но несколько часов спустя в мою комнату пришла Ашья.

Сначала я не понял, что это она, и решил, что Деллакавалло принес новое лекарство, или Челия решила развлечь меня, или даже отец захотел еще раз одарить добрым взглядом. Но потом я почувствовал знакомые духи и крепко зажмурился, надеясь, что Ашья уйдет. Вместо этого она села на мою постель. Я свернулся клубком, пряча от нее лицо, однако Ленивка навострила уши, глядя на Ашью с любопытством, поскольку та никогда прежде не входила в мою спальню.

– Давико, – наконец произнесла она, – вы должны встать. Это ваш день имени.

– Я болен, – ответил я, не поворачиваясь к ней. – Деллакавалло говорит, я должен отдыхать.

– Най, Давико. Пришло время стать мужчиной.

Ее голос был таким суровым, что я повернулся. Она смотрела на меня стальным взглядом, от которого я забыл о болезни. Я никогда не видел такого выражения на ее лице. Такого выражения я не видел даже у Фурии. Ашья была красивой и теплой женщиной, а не холодной сталью. Она озаряла наши торжественные обеды, улыбалась моему отцу и заставляла его взгляд смягчаться. Королева нашего палаццо, иногда насмешливая, иногда резкая в своих суждениях… Но сейчас в ее темных глазах я видел ледяную расчетливость, и она вполне могла бы занять место отца, чтобы уничтожить человека за доской.

Ашья резко встала. Я думал, уйдет, но вместо этого она направилась к окнам и распахнула ставни. В комнату хлынул пылающий солнечный свет. Я моргал и щурился от беспощадного зноя. Ашья подошла к двери и обратилась к своей служанке Софии, ждавшей снаружи.

– Иди к его отцу, – отрывисто сказала Ашья. – Скажи, что Давико поправился.

– Я не поправился… – начал было я, но она повернулась с лицом таким свирепым, что слова замерли у меня в горле.

Ашья захлопнула дверь и направилась ко мне, двигаясь столь властно, что захотелось спрыгнуть с кровати и убежать.

– Най, Давико, вы поправились. – Она вновь села рядом и посмотрела на меня. – Вы поправились, но ведете себя как ребенок.

Ее взгляд словно пронзил меня насквозь. Я уставился в потолок, избегая глаз Ашьи, надеясь, что отец услышит о ее вторжении и заставит ее уйти. Я изучал фрески на потолке. Мифические земли Неббистрано. Единороги, пегасы и другие, еще более дивные создания. Как бы я хотел скрыться в том мире. В детстве воображал, будто могу отправиться в Неббистрано, что меня тут нет…

– Давико, – сказала Ашья, – пожалуйста, смотрите на меня, когда я с вами разговариваю. Проявите ко мне уважение, какое я проявляла к вам все эти годы.

Фаты свидетели, отказать было трудно. Я хотел и дальше вести себя так, будто она не сидит рядом со мной, но меня разобрал стыд. Она заслуживала уважения. Относиться к ней иначе означало упасть в собственных глазах. И потому я встретил ее серьезный взгляд.

– Давико, – сказала она, – вам известно, как я попала в ваш дом.

Я медленно кивнул. Хотя мы об этом не говорили, поскольку в палаццо вообще избегали этой темы, я прекрасно знал, что ее купили вскоре после смерти матери, в качестве наложницы, чтобы ублажала моего отца. Леди Фурия сказала правду. Однажды Ашья упомянула, что почти весь первый год молчала, потому что не знала нашего языка – она родилась в стране, где не говорили даже на младших амонских диалектах.

– Сегодня вы станете мужчиной, Давико, – сказала она. – Из-за молодости вас ограждали от большинства обязанностей вашего отца, но теперь вы должны учиться, и учиться быстро. Сегодня вечером отец провозгласит вас своим наследником, а вы провозгласите себя мужчиной. Навола и весь внешний мир будут наблюдать за вами, и не ждите, что вам это понравится.

Я отвернулся.

– Вот почему я не должен туда идти.

– Сфай! – Ашья схватила меня за подбородок и повернула лицом к себе. – Послушайте, Давико. Вам повезло, все эти годы вы жили в коконе. Отец очень вас любит и потому защищает от острых шипов, но этим он не делает вам добра. Он мягок, когда должен быть суров. Он слишком добр – и сам этого не видит.

Я смотрел на Ашью с изумлением.

– Вы считаете его мягким?

Меня шокировало не только ее мнение, которое шло вразрез с моим личным опытом, но и то, что раньше она всегда соглашалась с отцом.

– Вы наследник вашего отца, Давико. Вы ди Регулаи, и вы да Навола, и сколько ни прячьтесь в постели и ни притворяйтесь больным, это не избавит вас от судьбы. Однако отец позволяет вам это, потому что добр. Слишком добр.

– Я не притворяюсь!

– Думаете, это имеет значение? Как ни хотели остаться невинным и как бы ни отрицали свое наследство, ваши враги отнюдь не невинны. И они повсюду. Отец защищает вас, но он не сможет делать это вечно. Вы должны подготовиться.

– Почему вы мне это говорите?

– А разве рабыня не может любить ребенка своего хозяина? – Ее слова причинили мне боль, и она это увидела. – Най, Давико. Не хочу, чтобы вы думали, будто я обижена на вашего отца. Я очень его люблю. Он добр, и мы… – Она покачала головой, слабо улыбнувшись. – В общем, я очень его люблю. – Тут она стала серьезной. – Но поскольку я люблю его – и поскольку люблю вас, его сына, – я скажу вам то, чего не говорю остальным. Когда-то у меня была большая семья. Я жила в достатке с матерью, сестрами и тетушками – и всех нас любили, баловали и защищали. У нас тоже были сады и породистые лошади, и наш город был одним из прекраснейших… – Она умолкла, на мгновение погрузившись в воспоминания. – Ай, Давико, Навола красива, но мой родной город… Джхара был прекрасен, и я бы хотела, чтобы вы его увидели. Увидели нашу крепость, возвышавшуюся над окрестностями. Высокие дома с террасами на крышах, сады… плодородные земли и голубую реку Ниш, испещренной парусами торговых судов… – Она вновь помолчала. – Я достаточно знала о мире, чтобы понимать, что живу в райских условиях, а другие нет, но мне никогда не рассказывали о заговорах и ядах, – обо всей этой мерзости, извивавшейся в мире, точно змеи. – Ее лицо стало суровым. – Мою семью уничтожили, Давико. Почти всех убили. Меня продали в рабство, но лишь потому, что дядя пожалел меня и спас от своих мечников. Мне просто повезло, Давико. Я ему нравилась, потому что однажды угостила его конфетой и он воспринял это как честь. И потому, убив всю мою семью, пощадил меня и продал в рабство. И теперь я живу здесь. Вдали от родины. Вся моя семья мертва. Мой мир изменился в мгновение ока.

Я хотел отвести взгляд. Хотел закрыть уши. Хотел спрятаться от этой истории, которой никогда прежде не слышал, но беспощадный голос продолжал звучать:

– Моя семья была хрустальным бокалом, Давико, и этот бокал разбился, упав со стола. Меня растили как принцессу, и я не ведала о нашей хрупкости. Родители ограждают детей от опасностей, но это не дает настоящей защиты, а делает невежественными – и подвергает опасности. У вашего отца есть враги. У вашей семьи есть враги. – Внезапно она схватила меня за руку, вонзила в нее пальцы, словно когти. – И эти враги видят вашу слабость!

Отпрянув, я высвободился.

– Я болен…

– Если хотите быть слабым, так тому и быть. Но знайте, что за это заплатит ваша семья и все, кто от вас зависит. Наволанская политика не терпит слабости – как и политика моей родины.

– Вы не знаете… – начал было возражать я, но Ашья перебила:

– Взгляните на Челию, если хотите увидеть цену провала в игре, в которую мы играем. Спросите ее, где бы она предпочла находиться – дома, со своей семьей, или здесь, с чужими.

– Мы не чужие…

Она одним взглядом заставила меня умолкнуть.

– Спросите Челию. Ей известны ставки. Она держит глаза широко открытыми, а уши настороже. Она видит мир, который ее окружает. И вы тоже должны его увидеть, Давико. Время пришло. Оно давно пришло. Пора пробудиться от сна и четко увидеть, что вас окружает. Послушайте меня, Давико. Я скажу вам то, чего не может сказать отец. Вы нужны ему как наследник – не только по имени, но и по компетентности. У вас нет права на провал. – Она встала. – А теперь поднимайтесь, Давико. Будьте мужчиной. Будьте мужчиной, в котором нуждается ваш отец. И если вы не сильны, притворитесь сильным. Люди смотрят на вас. Люди хотят узнать, сильны вы или слабы, когда вас представят как наследника. Вы должны быть Быком, Давико. – Она наклонилась и с силой ущипнула меня за щеку. – Вы! Должны! Быть сильным!

И с этими словами она ушла.

Несколько минут спустя я услышал легкий стук в дверь. На пороге возникла Челия. Вид у нее был виноватый.

– Прости, – сказала она.

– Это ты ее послала? – спросил я. – Ты слышала все, что она говорила?

Челия печально посмотрела на меня – и я увидел то, чего прежде не замечал. Не замечал, пока Ашья не сказала. Челия действительно всегда начеку. Всегда слушает. Челия предложила пошпионить за отцом и Ашьей, словно это игра. Предложила выяснить насчет моего брата-бастарда, как будто это интересная загадка. Но теперь я понял, что для нее это не было ни игрой, ни загадкой.

Вздохнув, я перекинул ноги через край кровати.

– «Мышь прислушивается к поступи кошки – и должна прислушиваться постоянно», – процитировал я Эшиуса.

– «А кошка прислушивается к поступи мыши, лишь когда голодна», – ответила Челия со слабой улыбкой.

– Ты говорила, что не станешь мне лгать.

– Так задай вопрос.

Я промолчал, и она вздохнула.

– Дело не в том, что я не люблю твою семью, Давико. Я вас люблю. И не в том, что я не ценю честь, которую вы мне оказываете. Моя семья не дала бы мне такого хорошего образования, будь у нее выбор. Я бы не… – Она умолкла. – Но это моя семья, и я очень давно ее не видела.

– Что ты о ней помнишь?

– Маму. Я помню маму. Она была серьезной, но доброй, и находила для нас время, когда бы нам это ни требовалось. Я помню сестер, Эллию и Тиссию. Мы играли в карталедже, и я давала им выигрывать. Я по ним скучаю.

– А отец?

Она резко посмотрела на меня.

– Я предпочитаю твоего. Мой отец был глупцом и недобрым. Он любил палку – и любил чужой страх. Твой отец суров, но справедлив. Мой… был просто суров. – Она улыбнулась. – Как говорится, не все плоды свежи, но и не все сгнили. Ты должен подготовиться. Сегодня твой день.

Она направилась к двери.

– Челия?

Она остановилась.

– Что, Давико?

– Я рад, что ты в нашей семье.

– Я тоже, Давико. – У нее был тоскливый вид. – Иногда я очень рада. – Она стала серьезной. – Так что не подведи нас. Мы все на тебя рассчитываем.

Итак, подбодренный верой Челии в меня и подгоняемый железной волей Ашьи, я начал готовиться к Вступлению, словно к битве. Пришло время мне стать мужчиной. И не просто мужчиной. Я больше не буду уклоняться или прятаться от обязанностей. Боль в животе никуда не делась, но моя решительность словно заставила ее потускнеть – заставила подчиниться мне, а не наоборот.

Я оделся, выпрямился и встал перед зеркалом. Придал своему лицу спокойное, уверенное выражение.

Я справлюсь.

Глава 25

Музыканты играли, акробаты крутились на натянутой проволоке, глотатели огня разгоняли темноту. Лампы освещали куадра, подобно светлячкам. Они свисали со всех высоких балконов, и, встав посреди садового куадра и посмотрев вверх, можно было представить, будто находишься в висячих садах древних амонцев.

Моей главной проблемой после начала Вступления стало поведение Ленивки. Когда солнце опустилось за палаццо, когда армии слуг и посыльных, поваров и актеров наводнили наш дом, Ленивка испугалась и укрылась в конюшне у Пенька. Я несколько раз видел, как она стрелой несется через двор и сад – воплощенная собачья тревога – после чего снова прячется.

Это началось, еще когда я одевался: она прокралась под мою кровать, и тщетно я пытался ее выманить. Я сочувствовал Ленивке, но после разговора с Ашьей твердо намеревался исполнить свой долг, а потому злился, что не могу убедить собаку последовать моему примеру.

– Ну и ленись себе, – сердито сказал я, отчаявшись вытащить ее из сумрака на свет.

Выразительные, полные тревоги золотистые глаза Ленивки оглядели комнату, но она не вылезла.

– Чи. Все-таки я правильно выбрал тебе имя.

Это было некрасиво с моей стороны, но я ей завидовал.

Когда начались торжества, я восседал на красной бархатной подушке, расшитой золотом, на помосте в нашем главном зале, с его высокими потолками и фресками, изображавшими сотворение Наволы, а также лица членов нашей семьи и союзников. Амо на колеснице света с огненными псами изгонял Скуро и его тьму в пещеры. Укрощал Урулу и Уруло и делал моря безопасными для кораблей. Просил Виргу дать равнинам плодородие – и так далее, и тому подобное. Там, в свете Амо, я принимал церемониальные дары от гостей.

Мерио за моей спиной шептал имена на случай, если я забуду статус или структуру семьи какого-нибудь архиномо, поскольку было непросто запомнить, что торговец шелком, чьи путешествия по опасным дорогам в Ксим мы страховали, был дважды женат, но вернулся к первой жене после того, как вторая умерла от яда; или что архиномо соляной монополии и соляная гильдия презирают вианомо, выбранных торговцами пряностями, чтобы представлять их интересы.

Величайшие имена Наволы приближались ко мне со своими дарами, потягивали вина со льдом – который доставили с Чьелофриго, упакованный в сено, и закопали в землю, чтобы потом извлечь для столь важного события, – и обмахивались в жаркой ночи, в то время как жонглеры жонглировали, а актеры Театро Периколо извергали огонь.

Мне дарили мед, благовония, драгоценности, вышитые тапочки, гербовые кольца. Золотые ожерелья, плитки редкого шоколада, рулоны ксимского шелка – целую вереницу даров, многих из которых я больше никогда не увижу, потому что их нельзя было проверить на яд, не оскорбив дарителя, и нельзя было надеть на публике, не продемонстрировав расположение той или иной фракции. Однако поток все не кончался.

Калларино предстал передо мной со шкатулкой из сандалового дерева. Открыл ее и с поклоном протянул.

Внутри лежал костяной кинжал. Длинный и на вид очень острый.

Най, не просто кинжал.

– Это коготь?

Я держал его, разглядывая опасный изгиб. Все лезвие покрывала затейливая иноземная резьба. Тут были женщины, черпающие воду из реки, и незнакомые деревья, напоминающие пальмы, и мужчины с кривыми мечами, едущие на битву, и огромная крепость, и королева, которую несли в паланкине мимо кланяющихся подданных. Рукоять была выложена плиточками, напоминавшими зуромскую мозаику. Кинжал, сделанный из одного когтя.

– Он принадлежал дракону, – сказал калларино. – В пару к глазу, которым владеет ваш отец.

Я с благоговением и робостью изучил кинжал. Его ценность была выше моего понимания.

– Мой агент нашел его в городе Зире, – продолжил калларино. – Там, где руины и грезы сплетаются воедино. Быть может, он принадлежал тому же дракону. Или его паре. В любом случае это древняя вещь, и, когда агент прислал ее мне, я сразу подумал про ваш день имени.

Я повернул кинжал в руках.

– Он слишком дорогой.

– Най. Это мелочь. Теперь он ваш, я не приму его назад. – И с этими словами он отступил, подняв руки, оставляя кинжал мне. – Берегите его, Давико. Вы уже мужчина, и вам понадобится острый коготь. А когда это случится, помните, что я на вашей стороне.

Он снова поклонился и ушел, освобождая место следующему гостю.

Верховный священник Гарагаццо вручил мне особый молитвенный коврик и золотой образ Амо, чтобы я мог молиться в своих комнатах.

Поэт Авинчи написал оду в мою честь.

Аган Хан подарил ястреба.

– Это боевой ястреб. Если научитесь его языку, он будет шпионить для вас в небесах и рассказывать, что видел. Его зовут Небесная Кровь.

Потом были новые гости, и новые имена, и новые предметы, и вдруг, к моему изумлению, толпа раздалась – и передо мной возникла госпожа Фурия, за спиной которой маячила смертоносная служанка Силкса.

При виде этой пары державшийся поблизости Каззетта напрягся. Я будто чувствовал, как зудят его ладони от желания схватиться за оружие. Фурия взмахнула юбками, исполнив безупречный суттофлектере, и уважительно склонила голову под строго выверенным углом.

– Амо ти дава буоницца фортуна[57] в ваш день имени. – Выпрямившись, она улыбнулась. – Так приятно видеть нашего юного Быка живым. Я очень о вас тревожилась.

Несмотря на улыбку, у меня возникло ощущение, что она насмехается.

– Каково это – быть мужчиной? Вы чувствуете себя выше? Сильнее? Могущественнее?

Вот оно. Внезапно я почувствовал себя псом, усевшимся на красно-золотую подушку, абсурдно разодетым псом, который лишь притворяется человеком.

– Готовы ринуться в бой? – Фурия склонила голову в противоположную сторону, словно желая увидеть меня в ином свете. – Готовы атаковать и бить? Вонзать свой меч? Или видите себя не воином, а скорее фермером, который пашет и сеет? Быть может, вы из тех мужчин, что предпочитают не сражаться за поле, а заполнять его борозды? Все эти влажные, широко распахнутые борозды, которые только и ждут вашего плуга?

Я покраснел. Фурия взмахнула веером, довольная, что смутила меня. Разжала руку – и на ее ладони я увидел золотую цепочку с полированными белыми камнями. Она вложила цепочку в мою ладонь. Я уставился на камни. Очень легкие…

Это были не камни.

– Фаланги пальцев, – сказала она. – Рабов, которые меня разочаровали.

Я смотрел на кошмарный дар, пытаясь сохранить контроль над лицом. Фурия испытывала меня. Испытывала прилюдно, желая лишить меня имени прежде, чем я его приму. Ждала, отпряну ли я, отшвырну ли ее подарок прочь.

Время словно замедлило ход. Я чувствовал, что на меня смотрят отец и Ашья; оба затаили дыхание. Пальцы Каззетты нащупывали спрятанные в рукавах кинжалы. Калларино следил за сценой, будто завороженный. Гарагаццо прикрыл рот ладонью, пряча изумление. Казалось, на нас смотрит весь зал. Даже акробаты словно замерли посреди кувырка, а шары жонглеров остановились в полете, чтобы артисты тоже могли повернуться и взглянуть.

Стоявшая передо мной Фурия словно выросла. Сейчас она казалась не человеком, а кем-то совсем иным, кем-то прекрасным и чудовищным, богиней, которая играет человеческими жизнями и человеческими костями. Все остальные вокруг нее будто поблекли, подобно цветам под дыханием первых морозов. Фурия же пылала, как огонь. Теперь я понимал, как она одолела своих братьев и стала править Палаццо Фурия…

Она шагнула ближе. Взяла меня за подбородок. Посмотрела в глаза. Повернула мою голову туда-сюда, изучая.

– Ягненок среди леопардов, – прошептала Фурия.

На кратчайший миг я будто увидел на ее лице печаль. Она сомкнула мою ладонь вокруг ужасного дара.

– Примите эти кости и помните: если вас не будут бояться, то будут постоянно испытывать.

Зал вновь пришел в движение. Шары упали в руки жонглеров. Акробаты подкинули друг друга высоко в воздух. Музыка зазвучала громче, разговоры обрушились на нас, подобно волне, и, к своему удивлению, я увидел, что Фурия стоит там же, где и стояла, далеко внизу, словно вообще не двигалась с места.

Она вновь исполнила суттофлектере, на этот раз склонившись чересчур низко, насмешливо изобразив уважение, какое выказывают императорам и королям-жрецам, но не мальчишкам.

Процессия продолжалась.

Передо мной предстал Филиппо.

Он подарил мне книгу.

– Скажу честно, мне очень понравились анекдоты, которые вы прислали во время нашей переписки. – После чего заговорщически понизил голос. – Кое-кто утверждает, будто вам тоже нравятся подобные вещи.

Это была книга с иллюстрациями – и, открыв ее, я испытал шок. Я захлопнул книгу, будто она была полна гадюк. Увиденные мной рисунки были даже непристойнее тех, что хранились в отцовском кабинете.

При виде моего смущения Филиппо рассмеялся.

– Теперь вы мужчина, Давико! – Он погрозил мне пальцем. – Не нужно стесняться своих желаний! Но научитесь управлять лицом. С госпожой Фурией вы справились… э-э-э… адекватно, однако мы оба знаем, как тяжело вам становится, когда речь заходит о настоящем испытании. – Он снова потряс пальцем и подмигнул. – Красивые девицы – вот ваша слабость.

Я поспешно отложил книгу.

И конечно же, Челия тотчас схватила ее и открыла.

– Да тут одни быки! – воскликнула она.

– А как иначе? – Филиппо довольно рассмеялся. – Разве сегодня не день Быка? – Он повернулся, поднял бокал и крикнул в толпу: – За Быка!

Ему ответили радостные вопли. Филиппо повторил тост, также встреченный ликованием, после чего обхватил за талию служанку и упорхнул вместе с ней.

На потрясенное восклицание Челии примчались Чьерко, Пьеро, Никколетта и Джованни. Все вместе они склонились над книгой. Судя по приглушенным возгласам, Филиппо превзошел себя. Очевидно, он заказал рисунки специально в честь моего дня имени, и они либо льстили нашей семье, либо оскорбляли ее, в зависимости от точки зрения смотревшего, поскольку богато одаренный Бык неистово совокуплялся с девицами и фатами, священниками и монашками, Калибой в его садах удовольствий и многими, многими другими. Отец с Ашьей снисходительно улыбались, и потому я сделал вид, будто вовсе не смущен, в то время как мои друзья собрались вокруг ужасной книги, переворачивая страницы и восторгаясь при виде изображенных на них непристойностей.

Я услышал, как Челия воскликнула:

– Но я не понимаю, как он может там поместиться!

Посол Гекката вручил мне музыкальный инструмент с восемью струнами и двумя грифами, порожки на которых были инкрустированы бриллиантами. Кивис висел у посла на шее, очевидно в этот раз не потревоженный Полоносом. Посол Зурома подарил нам живого скального тигра. Посол Шеру привез вина с собственных виноградников короля Андретона. Однако, к своему разочарованию, одного посла я так и не увидел.

– А что насчет Вустхольта? – спросил я и снова поискал глазами бородача, чьим обществом наслаждался несколько недель назад, но не увидел его в толпе.

Филиппо, который вернулся, чтобы полюбоваться реакцией моих друзей на свое развратное подношение, рассмеялся.

– Вы не слышали? Вустхольт исчез в ночи, сбежал во тьме. Его жена и дочь были убиты за собственным столом, а он выжил лишь потому, что опоздал к обеду и, вернувшись, обнаружил их лицом в супе, с языками, черными от зубной мантии.

– Отравлены? – потрясенно спросил я.

Филиппо пожал плечами:

– Говорят, он нашептывал в весунские уши даты отплытия кораблей. И получал процент от добычи весунских пиратов.

– Наших? – в ужасе спросил я.

– О нет, он был не настолько глуп. Но, судя по всему, в конце концов его кто-то раскрыл.

– Но… он казался таким милым человеком.

– И правда. Один из лучших практиков фаччиоскуро, что я когда-либо встречал. – Филиппо умолк, размышляя об умениях посла. И добавил: – Не наволанских. Иноземных.

Когда процессия иссякла, были танцы и пир, а поскольку теперь я достиг совершеннолетия и обрел имя, на торжество были приглашены артисты коммедиа ласчива[58] которым предстояло шутливо проводить меня во взрослую жизнь. Облаченные в полупрозрачные шелка женщины насмехались надо мной, а мужчины издевались над моим стыдом. Чтобы отметить неуклюжий прыжок в зрелость, разыгрывались короткие непристойные пьески, и взрослые зрители смеялись громче молодых, поскольку узнавали собственные неумелые похождения в игре шутов и ночных бабочек, изображавших юные страсти и слабости.

Я изо всех сил пытался скрыть смущение, но мое лицо было алым, как яблоко. Верно отметил Филиппо: одни эмоции скрыть проще, чем другие. Этой ночью у меня почти не было возможности передохнуть. Мои эмоции пылали на моем лице, целиком и полностью фаччиочьяро, и даже Каззетта, столь усердно учивший меня фаччиоскуро, выглядел не разочарованным, а веселым.

И потому, когда прекрасная куртизанка обернула свои шелка вокруг моей шеи и заставила меня неуклюже закружиться с ней в целомудренном – ну, почти – танце, мой разум закрутился в прежде незнакомом вихре, и, к своему ужасу, я испытал эрекцию, что вызвало смех и аплодисменты толпы, предназначавшиеся как мне, так и девице.

Эта ночь была не для изяществ.

Одни события сменяли другие. Я говорил с друзьями: Чьерко, и Джованни, и Пьеро, и многими другими – Туллио, Антоно, Дюмон, всех и не припомнить. Мы восхищались моим новым ястребом, Небесной Кровью, а тот сидел в клобучке на своей присаде.

Калларино подошел и шепнул на ухо:

– Я видел, что сделала леди Фурия. Это не пройдет ей даром. Не тревожьтесь насчет нее.

Гарагаццо похлопал меня по спине, вручил бокал вина и напомнил, что не стоит пить слишком много в ночь Вступления. После чего подмигнул, рассмеялся и заверил, что, хотя Амо и учит умеренности, даже у него есть слабости. Скипианец Шуро пытался вытянуть из меня информацию о торговле с Хуром и о том, дадим ли мы ему ссуду в будущем. Друзья Гарагаццо спрашивали, каких процентов им ждать от нашего банка в будущем году, поскольку держали свои вклады только у нас. Позже ко мне подошел Сивицца, загорелый морщинистый воин, который без устали муштровал своих солдат – и который более двух десятилетий хранил верность Наволе.

– Я рад, что вам лучше после того случая за столом. – Генерал вручил мне золотой кинжал, украшенный драгоценными камнями. – Он с юга, где мужчины носят клинки ради чести и где убийство – обычное дело. Но они любят свое оружие, и человек, у которого я его забрал, свирепо дрался, чтобы защитить его. Каззетта немало знает про этих людей и их сталь.

Я осторожно принял кинжал.

– Не обращайте внимания на золото, – сказал генерал. – Это добрая морская сталь, можно видеть, что она сложена много раз.

– Спасибо, – запинаясь, ответил я. – Но я не тот воин, что достоин этого клинка.

Генерал пожал плечами:

– В таком случае кто-то заберет его у вас, как я забрал у прежнего хозяина. Но я вижу в вас сталь, Давико. Вы стоите здесь, хоть и больны. Стоите и принимаете свою ношу с прямой спиной, хотя другие на вашем месте согнулись бы. Иногда это важнее, чем мастерство. – Он вручил мне ножны для кинжала и показал, как пристегнуть их к предплечью, вместо более простых, что я носил прежде. – Ну вот, – с удовлетворением произнес он. – Теперь вы всегда сможете защитить свою честь, как защищают на юге.

– Спасибо.

– Отныне вы мужчина, Давико. – Он хлопнул меня по спине. – А потому давайте выпьем, как мужчины!

И я выпил. Я пил вино разных стран и смеялся, и снова танцевал с куртизанками, пока отец и Ашья смотрели, а Филиппо ухмылялся. Было очень много смеха. Снова пришли мои друзья, с ними были Челия и Никколетта, они так и не избавились от ужасной книги Филиппо. Челия сказала:

– Взгляни, взгляни, Давико. Думаю, он потратил на этот подарок немало нависоли. Должно быть, получает кучу денег за свою работу в Торре-Амо, раз заказал такую вещь просто для удовольствия.

– Или он хочет к тебе подслужиться, – предположил Джованни.

– Таким образом ему это не удастся, – ответил я.

– Я готов отдать ему все свои картадечизи! – вмешался Чьерко.

– Он мерзкий человек, – заявила Никколетта. – Постоянно отпускает свои пошлые шуточки.

А потом мы снова танцевали. Мужские танцы, и женские танцы; и вместе плясали женщины и мужчины; зал гремел от топота ног и аплодисментов.

Я очень хорошо помню хлопанье, и веселье, и лица, раскрасневшиеся от вина и возбуждения. Распущенные корсажи и распущенное поведение, обнаженные груди куртизанок, которые целовал Филиппо…

Я видел многое – но я не увидел клинок.

Пьеро со смехом протянул мне вино, а когда я взял бокал, на лице моего друга мелькнуло странное выражение, пылающая решимость, какой я прежде никогда не видел. Потом что-то обожгло мне живот, и Каззетта отшвырнул меня в сторону.

Я рухнул на пол, ошеломленный, не понимая, чем рассердил Каззетту. Вокруг кричали люди. Пьеро упал на мрамор рядом со мной, из его рта хлестала кровь. Я уставился на него, заглянул ему в глаза – и в то мгновение, когда жизнь покинула моего друга, увидел ненависть, глубокую, как безумие Скуро.

– Маленький господин! Маленький господин! Ко мне! Ко мне!

Это был Каззетта. Он стоял надо мной, его кинжалы, покинув тайные ножны, мелькали в воздухе. Я попытался отползти. На Пьеро рухнул еще один человек, сжимая горло и извергая кровь. Каззетта двигался как тень: вот он здесь, а вот его нет. Плавный бросок, удар. Люди валились, будто мешки с мукой. Клинки сыпались на мрамор. Гости кричали и разбегались.

Пьеро сжимал кинжал. Тот по-прежнему был в его кулаке, покрытый кровью.

Лишь тогда я понял, что Пьеро ударил меня. Что он на меня напал. Мой друг пытался меня зарезать. Я принялся копаться в одежде, ожидая увидеть вываливающиеся наружу кишки, но порез был неглубоким. Много крови – однако живот почти не пострадал. Каззетта каким-то образом угадал намерение Пьеро и спас меня от более серьезной раны.

Кто-то рывком поднял меня. Аган Хан. Я увидел Мерио, который падал, сбитый людским потоком, – лицо окровавлено, в распахнутых глазах ужас. Затем толпа поглотила его. Меч Агана Хана метнулся вперед и рассек чье-то горло. Повсюду звенела сталь, наша стража схватилась с людьми, одетыми как слуги, с другими нападавшими… Некоторых я узнал…

– Ассассино![59] Ассассино!

– Измена!

– Очнитесь, Давико! – Каззетта тащил меня назад. – Защищайтесь!

Я попытался достать золотой кинжал, который только что подарил мне Сивицца. Мужчины и женщины кричали, метались и топтали друг друга. Сталь звенела о сталь, люди умирали, мрамор стал скользким от крови. Я попытался отыскать Мерио, но он исчез. Вокруг шло настоящее сражение. Казалось, убийцы повсюду, у них были мечи, и наши стражники погибали.

Полонос получил удар мечом в шею и рухнул, плюясь кровью, руками пытаясь зажать рану. Каззетта и Аган Хан, два столь непохожих человека, стояли плечом к плечу, защищая меня, но нас становилось все меньше. Пытавшийся пробиться к нам Релус тоже упал, окруженный врагами. Мы превратились в островок в битве, трое против полудюжины.

– Идите сюда и умрите! – крикнул Аган Хан.

Он сделал выпад и пронзил противника. Брызнула кровь, и мужчина рухнул, но на его место встали новые. Теперь врагов было не меньше десятка, однако после удара Агана Хана они опасались к нам приближаться.

– Нам нужен только маленький господин, – заявил один из нападавших, обходя нас кругом. – Вы оба можете уйти.

Я опустился на корточки и забрал меч из мертвой руки Полоноса, испытывая тошноту оттого, что ограбил воина, и ужас оттого, что он умер за меня.

– Нам нужен только мальчишка, – сказал кто-то еще. – Уходите.

Каззетта обмяк, будто сдаваясь.

– Мне нужна только твоя жизнь, – сказал он.

Кинжал мелькнул в воздухе и погрузился в глазницу говорившего. Еще один кинжал возник в руке Каззетты. Убийцы кинулись на нас.

Я отбил атаку, затем еще одну; клинки сталкивались и скрежетали. Мой противник был сильным и стремительным, но уроки Агана Хана не прошли даром. Убийца атаковал в третий раз. Я проскользнул под его руками и вонзил золотой кинжал Сивиццы ему в живот. Это было все равно что убивать свинью из тех, с которыми Аган Хан заставлял меня тренироваться, и мне стало дурно, но я пинком оттолкнул тело, как учили… Тут кто-то врезался в меня, и я поскользнулся на мраморе. Извиваясь на окровавленном камне, ждал, что сейчас в шею вонзится меч. Но внезапно рядом оказалась Челия.

– Вставай!

Она рывком подняла меня. Вдруг перед нами возник просвет – Каззетта убил человека, а еще одного оттолкнул в сторону.

– Бегите! – выкрикнул он.

Мы ринулись в просвет и помчались со всех ног, а Каззетта бежал за нами. Повсюду раздавались вопли. Мы выскочили в садовый куадра. Краем глаза я заметил схватки в других залах, услышал людей, бегущих со всех сторон, и с ужасом осознал, что понятия не имею, где наши союзники. Казалось, вокруг одни враги.

– Куда мы бежим? – спросила Челия, задыхаясь.

– Наверх! – ответил Каззетта. – В библиотеку!

Он на бегу кинул мне ключ.

– Что с моим отцом? – В хаосе я не видел ни его, ни Ашью. – Где отец?

– Собирает стражу вместе с Аганом Ханом! Не останавливайтесь!

До этого момента я не осознавал, что Агана Хана нет с нами. В своей отчаянной попытке спастись я бросил его. Меня охватил ужасный стыд, и я попытался остановиться, но Каззетта потащил меня вперед.

– Не останавливайтесь! Ваш отец этого бы не хотел! Бегите!

Лицо Каззетты, всегда столь невозмутимое, пылало эмоциями. Он раскраснелся, его глаза метались из стороны в сторону – и это напугало меня сильнее всего. Каззетта был встревожен.

Мы достигли библиотеки. Дрожащими руками я вставил ключ в замок, тяжелая дверь распахнулась, мы ввалились внутрь и захлопнули ее за собой.

После шума сражения библиотечная тишина оглушала. По ту сторону двери бились и умирали люди, но здесь царил покой. На полках молчаливо стояли ряды книг, хранилища древней мудрости. Гроссбухи отца. Толстые ковры. Изящно вытканные гобелены и потолочные фрески. Перья и чернила на отцовском столе, терпеливо ждущие его возвращения, и драконий глаз рядом с ними.

Что-то ударило в дверь. Мы подпрыгнули. Преследователи нанесли еще один удар. Дверь содрогнулось. Я услышал приглушенные крики, кто-то требовал топор.

– Вы узнали нападавших? – спросил Каззетта.

Пьеро.

– Один из них Пьеро. – Я сглотнул. – Первый.

– Еще один – слуга, – сказала Челия. – Я видела его с вином, раньше.

– В таком случае нам придется проверить все наши запасы на предмет яда.

Дверь вновь содрогнулась. Я огляделся в поисках пути к бегству. Если удастся протиснуться в окно, мы сможем выбраться на крышу, при условии, что враги не ждут внизу с арбалетами.

Что-то тяжелое проскребло по краю двери.

– Они пытаются выломать дверь, – сказала Челия.

Я подошел к окну и распахнул его. Оно располагалось слишком низко, и край крыши нависал над нами. Хороший способ переломать ноги, но не спастись.

Челия тоже посмотрела вниз.

– Если прыгнуть головой вперед, можем лишить их удовольствия собственноручно убить нас.

– Мы в ловушке.

– Не в ловушке, – возразил Каззетта. К моему изумлению, он стоял перед книжным стеллажом, водя пальцами по краям, нажимая, выискивая что-то. Нажал еще раз, и стеллаж отъехал в сторону, открыв зияющую темноту. – Идем, – сказал Каззетта. – У нас мало времени.

Челия поспешно вошла в темное помещение, которое он открыл. Эхом донесся ее голос:

– Тут лестница!

Каззетта взмахом руки велел мне следовать за ней, но я медлил. Топор вонзился в дверь, Каззетта мрачно уставился на меня, призывая торопиться, но что-то не позволяло мне сдвинуться с места.

Глаз дракона.

Он лежал на отцовском столе – и, казалось, светился.

Нападавшие навалились на дверь, и она затрещала. Удары топора стали ритмичными, лезвие всякий раз глубоко входило в дерево, которое содрогалось, трескалось, стонало.

– Давико!

Новые топоры застучали по двери. Одно лезвие насквозь просекло древесину блестящей кромкой.

– Идем, Давико! Сейчас же! Пока они не увидели!

Драконий глаз словно звал меня. Я не мог уйти из библиотеки без него. На самом деле, я понял, что он меня не выпустит. Внезапно решившись, я подошел к нему и обхватил. Он был тяжелым. Я никогда прежде не перемещал его. Потребовались обе руки, чтобы поднять древний артефакт и прижать к телу. Приходилось опасаться нервных тяжей, и нести глаз было неудобно, но я поднял его – а подняв, ощутил то же самое, что и много лет назад: дракон по-прежнему с нами. Он живет внутри.

Я чувствовал его жизнь. Его ярость. Его презрение к человечеству. Прижимая к себе драконий глаз, я чувствовал, как шевелится драконья душа. Как разворачивается. Пробуждается. Чешуйки царапали мою грудь…

Дверь содрогнулась под очередным ударом, и лезвие вновь проникло внутрь, расширяя щель.

– Давико! Идем!

Вместо топора появился глаз, вглядывавшийся внутрь. Каззетта подошел и вогнал в щель кинжал. Раздался вопль. Я недоуменно огляделся, удивленный тем, что до сих пор не стронулся с места. Казалось, дракон заворожил меня.

Снова застучали топоры. Каззетта вытер кинжал о рукав.

– Давайте, Давико!

С драконьим глазом в обнимку я шагнул к потайному ходу. Каззетта подтолкнул меня. Внутри пахло сыростью. Камнем. Старой пылью и падалью. Встревоженная Челия ждала на верхней площадке каменной лестницы, которая уходила вниз, в темноту. В широко раскрытых глазах моей сестры читался страх. Каззетта задвинул стеллаж.

Тьма поглотила нас.

Глава 26

– Двигайтесь осторожно, – прошептал Каззетта.

Скрипнуло дерево – он задвинул засов, запирая тайную дверь от преследователей.

– Ступени неровные, а спираль крутая. Считайте, их всего сто двенадцать.

Шаг за осторожным шагом мы спускались сквозь тьму, которая была чернее кромешного ада Скуро. Эта тьма душила; она была такой плотной, словно мы пробирались сквозь занавеси. Я вытянул вперед ногу, нашел истертый до гладкости край ступени, потянулся дальше. Где же следующая?

Нашел.

Как и сказал Каззетта, ступени были неровными. То широкие, то узкие, то вдавленные – клинья винтовой лестницы напоминали куски пирога, нарезанного пекарем, которого не волновали размеры продаваемых порций. Я услышал дыхание Челии. И осознал, что чувствую запах ее духов. Запах ее пота.

Запах ее страха.

Мы неуклюже спускались. Я держал драконий глаз, а потому не мог пользоваться руками, чтобы сохранять равновесие, и шел медленно. Я ощущал нетерпение Каззетты за моей спиной.

– Конти пермиссио[60] – пробормотал он.

Это была не просьба. Каззетта протиснулся мимо меня, и я услышал шелест юбок Челии, когда он протиснулся мимо нее.

– Нам бы не помешал факел, – сказала Челия.

– Факел – это дым, – ответил Каззетта. – А дым – это след.

Его голос уже затихал далеко внизу. Зашуршав юбками, Челия продолжила спуск. Я последовал за ней. Было утомительно нащупывать каждую ступень, не зная, далеко ли до нее, не зная, на что опустишь ногу.

Что-то под моей ногой хрустнуло и выскользнуло. Запахло падалью. Я прислонился к стене, тяжело дыша. Звуки Каззетты и Челии словно доносились издалека. Темнота давила на меня. Душила. Я сбился со счета. Казалось, эта лестница тянется бесконечно.

Сверху донесся грохот. Я инстинктивно поднял глаза, хотя мог увидеть только темноту. Наши преследователи ворвались в библиотеку. Я слышал их приглушенные крики, кровожадное ликование, сменившееся отчаянием, когда они обнаружили, что библиотека пуста.

– Собаки по-прежнему лают, – сказал Каззетта. – Не мешкайте!

Раздавались удары и крики. Преследователи были не так высоко над нами, как я надеялся или воображал.

– Торопитесь, Давико!

Челия быстро шла вперед, с шелестом юбок спускаясь по спирали, отдаляясь от меня. Я вновь принялся нащупывать путь, делая шаг за неуклюжим шагом, прижимаясь к изогнутой стене, чтобы не упасть, и бережно неся драконий глаз.

Все глубже и глубже, по спирали в холодные недра, в то время как преследователи в библиотеке крушили стеллажи, срывали гобелены, резали ковры и жаждали нашей крови.

Глубже и глубже, виток за витком. Темнота вокруг стала еще плотнее, превратилась в нечто физическое.

Я услышал, как капает вода. Почувствовал запах влажной почвы. Запах тления. Я не сомневался, что мы находимся под землей. Среди червей и корней, так глубоко во тьме, что она превратилась в существо, живое, как драконий глаз в моих руках, шевелящееся, обнимающее нас, засасывающее все глубже. Это живое создание злобно извивалось, царапая чешуей свою клетку, шурша по моей груди, свивая тело кольцами, напрягаясь, расслабляясь. Испытывая узилище на прочность. Кожистые крылья развернуты, ядовитые шипы вздыблены, словно шерсть на загривке. Хвост хлещет, обвивает мое сердце.

Я понял, что дракон внутри меня. Теперь я чувствовал его – скользкий ужас, все больше оживающий с каждым моим шагом вниз, во тьму. Жадное, голодное присутствие, исследующее вовсе не глаз-тюрьму, а оболочку моего разума.

Я хотел бросить глаз, но не мог. Хотел предупредить Каззетту, но мои губы плотно сомкнулись. Хотел потянуться к Челии за помощью, но руки продолжали крепко обнимать живой глаз. Один в темноте, я сражался с драконом в своем разуме. Сражался молча и упорно, пока мы спускались.

– Что это за место? – прошептала Челия.

Услышав в темноте ее голос, я испытал облегчение – и, к моему изумлению, присутствие дракона словно потускнело, как будто он опасался других людей.

– Катакомбы, – ответил Каззетта. – Руины города, стоявшего здесь до Наволы. Еще до Амо. Не такие древние, как руины Торре-Амо, но все же старые. – Его шаги замедлились. – Мы достигли дна, – сказал он. – Теперь будьте осторожны. Ждите.

Мы с Челией молча стояли. Ее рука робко коснулась моей, нашла и стиснула. Ее пальцы были холодны. Она дрожала. Я ощущал ее страх и облегчение от моего присутствия. Мне тоже полегчало на душе. По крайней мере, мы вместе. И с нами Каззетта, а значит, есть надежда выжить. Как он дрался с убийцами: его кинжалы возникали, словно по волшебству, и вонзались в горло нашим врагам. Амо свидетель, он невероятно быстр. Не будь его, я бы теперь лежал бездыханным на мраморном полу вместо Пьеро.

Мы с Челией ждали, прижавшись друг к другу. Капала вода. Невдалеке журчал ручеек, но я не мог определить, в какой стороне. Гулявшее в катакомбах эхо сбивало с толку.

Я слышал, как Каззетта бормочет на своем языке. Скрипнул камень. Что-то тяжело упало и перекатилось. Он двигал камни. Снова скрип и стук. Мы с Челией ждали, положившись на него, внемля его таинственным трудам.

Казалось, время стремительно мчится, события обрушиваются на нас, неподвижно застрявших здесь. Я представлял, как преследователи наверху рыщут по библиотеке, швыряют книги, рвут гобелены, сходят с ума от ярости из-за нашего исчезновения, кружат, будто гончие, вынюхивая след, алча нашей крови.

Они были близко. Время шло.

Каззетта продолжал двигать камни.

Наконец раздался тяжелый скрип – и удовлетворенное хмыканье.

В темноте запахло камфарой. Полетели искры – яркие брызги, словно фейерверк, – и внезапно вспыхнул огонь, красный и живой, заставивший нас прищуриться.

Факел плевал искрами и влажно дымил.

– Держите повыше, – сказал Каззетта, вручая факел Челии.

При мерцающем свете он продолжил копать. Теперь стало ясно, что мы стоим посреди мертвецов. Повсюду вокруг – темные ниши. Склепы и усыпальные камеры, где аккуратно сложены черепа, кости и целые скелеты. Блестит сочащаяся из стен вода. Кое-где плесень и мох заполнили глазницы, сгладили очертания подвздошных костей. Фаланги пальцев рассыпаны по земле, словно забытые игральные кости. Через центр зала бежит ручеек по неровному руслу из ушедших в землю каменных плит.

Каззетта рылся в усыпальной камере, бесцеремонно раскидывая останки. Вдруг он выпрямился, вытаскивая наружу добычу – меч, который вручил Челии в пару к ее кинжалу. За мечом последовали новые призы: кинжалы, которые Каззетта спрятал по всему телу; кованый фонарь, на котором были отчеканены странные символы; кожаный мешок, чье содержимое он внимательно изучил.

– Крысы не добрались, – с удовлетворением сказал Каззетта. – Еды нам хватит на неделю.

– Убегаем? – спросил я, когда он туго затянул мешок и закинул на плечо.

– Надо быть готовыми ко всему. Я не знаю, как глубоко пустил корни заговор.

Его слова наполнили меня дурным предчувствием. Быть может, отец уже лежит мертвым в стенах палаццо, залив мрамор кровью. Быть может, все остальные погибли.

Быть может, остались только мы.

Каззетта занялся фонарем. Опустил откидную дверцу, достал свечу. Зажег фитиль от факела Челии и вернул свечу на место. Потом отодвинул заслонку на противоположной стороне фонаря – и вперед метнулся яркий луч, погаснув, как только Каззетта закрыл заслонку.

– Хорошо, – сказал он. – Гасите факел.

Челия подчинилась, опустив факел в ручеек. Раздалось шипение, запахло дымом. Темнота обрушилась на нас.

Как только свет исчез, мои другие чувства ожили. Я слышал писк крыс. Сочившуюся из стен воду. Ручеек под ногами. Ощущал запах дыма от факела…

Скрипнул, открываясь, фонарь Каззетты. Вспыхнул свет, узкий луч, словно внутри было солнце, светившее через крошечное отверстие.

– Там зеркало, чтобы давать больше света, – объяснил Каззетта. – Инструмент воров и беглецов.

Он направил луч к арке тоннеля и вывел нас в коридор, уходивший во мглу, которую не мог разогнать даже свет фонаря.

– Идем тихо, – сказал Каззетта, когда мы двинулись вперед. – Как Калиба, похищающий Эростейю.

Мы пустились в путь, минуя костницы, пробираясь вдоль скользких от влаги стен, осторожно обходя громадные веера грибов, напоминавшие постели фат Калибы, с пластинками, которые словно дышали и резко отдергивались, когда их касался свет.

Мы шли крадучись – и все же казалось, каждым шагом выдавали себя. За нами следили тысячи глаз. Пауки, и голые мыши, и клоачные крысы. Тараканы и мокрицы. Мы брели по колено в зловонных потоках, стараясь не брызгать, а выбравшись на сушу, стряхивали отвратительных бледных червей-обманщиков, которые цеплялись за нас в надежде вгрызться в теплую кожу и отложить там яйца.

Драконий глаз в моих руках ощущался теплым, странно контрастируя с царившим в катакомбах холодом. В нем была какая-то нечестивая энергия, нечеловеческая злоба. Казалось, он хочет поймать и сожрать бледных пещерных сверчков, что стрекотали на потолке; хочет накинуться на слепых безволосых мышей, что разбегались при нашем приближении и жались к краям склепов.

А потом я с ужасом осознал, что нас он тоже не прочь сожрать. Мы, три человека, для него что крысы и сверчки, только теплее. И жирнее. Я отчаянно хотел бросить глаз, но руки отказывались подчиняться. Я по-прежнему чувствовал дракона, корчащегося в моем разуме. Ищущего. Изучающего. Теперь почти непрерывно складывающего и раскрывающего крылья, скребущего чешуйчатыми извивами по моему черепу, впивающегося в мой мягкий рассудок. Голова болела, и все же я не мог бросить глаз. Не хватало воли. Глаз не желал, чтобы его оставили.

Я следовал за Каззеттой, поглощенный безмолвной схваткой с артефактом. Стилеттоторе свернул налево, потом направо. Мы пробирались полуобрушившимися коридорами, перешагивали через раздробленные кости, брели по сточным водам. Каззетта не останавливался и не искал приметы, хотя все тоннели, стоки и костницы выглядели совершенно одинаково.

Давление тьмы усилилось. Сточная канава углубилась, и от зловония слезились глаза. Я дышал поверхностно и чувствовал, что Челия делает то же самое. За нами следило все больше глаз. Я ощущал их повсюду, ощущал мгновенно пробудившийся интерес пауков и крыс. Вздрогнув, осознал, что в глубинах сточной канавы, вдоль которой мы шли, извиваются черные угри, существа слепые и зубастые, исполненные кровожадной злобы. И с этим осознанием пришло другое: это не я ощущаю взгляды и бурлящий голод созданий Скуро. Это дракон. Он разделяет мои чувства, а я – его.

– Сейчас мы под Куадраццо-Амо, – прошептал Каззетта. – Уже недалеко.

Внезапно я почувствовал новые глаза. Не мелкие, как у крыс и сверчков, а большие. Душа дракона вспыхнула в моей груди жаром голодного предвкушения. Я испытал голод, рот наполнился слюной, губы приоткрылись. Радость…

…кровопролития.

– Стойте! – прошептал я. – Дальше нельзя!

Каззетта и Челия замерли.

– В чем дело?

Я не мог описать свои ощущения. Язык дракусов отличался от языка Амо, и трудно было передать волну чувств понятными человеку словами.

– Там люди, – наконец сказал я. – Они ждут нас. Они… Они знают… – Я сглотнул. – Знают, что мы идем.

– Вы ошибаетесь, – возразил Каззетта. – Мы почти у цели. Победите свои страхи, Давико.

– Най, – покачал головой я. (Душа дракона буквально гудела от удовольствия, предвкушая резню.) – Они ждут. – Я чувствовал затаившуюся злобу. – Я ощущаю запах стали. Это… Это засада.

Формулируя эти истины и пытаясь облечь их в слова, я испытывал драконий голод.

Каззетта приглушил фонарь. Озабоченно посмотрел на меня. Я понял, что вспотел, почти поглощенный вожделением дракона; наша кровь, чужая – ему все равно.

– Их… ч-четверо.

Челия неуверенно переводила взгляд с меня на Каззетту.

– Откуда тебе знать?

Я опасался, что драконий голод – в действительности песня сирены, приманивает к нам врагов. Жажда крови пропитала мое тело. Казалось, я пылаю, как сигнальный огонь. Дракон хотел, чтобы я закричал, привлек к нам внимание, спровоцировал схватку. Чтобы он смог насытиться.

– Они близко, – произнес я сквозь зубы. – Впереди, в тоннеле. Знают, что мы должны пройти здесь, и собираются нас убить.

Все мои силы ушли на то, чтобы выговорить эти слова.

Каззетта прищурился:

– Это вам говорит драконий глаз?

– Я его чувствую. Да, как будто его чувства принадлежат мне.

Глаз буквально пульсировал жаждой убийства. Необузданным желанием кормиться, не заботясь о том, кто из нас, теплокровных животных, попадет к нему в зубы и когти. Его присутствие в моем разуме росло, эта вибрирующая мощь грозила разорвать меня.

– У них мечи, – выдохнул я.

– Четверо? – переспросил Каззетта. – Вы уверены?

Я смог только кивнуть.

– Луки? Арбалеты?

Я не чувствовал крылатых зубов, только длинные стальные когти…

– Н-най. Мечи.

– Как далеко?

Я знал расстояние со сверхъестественной точностью, но никак не мог перевести его в человеческие единицы измерения.

– Впереди… В третьей… арке. Я их там вижу. – Я вздрогнул от нового чувства. – Они знают, что мы идем.

– Подержите фонарь, – сказал Каззетта Челии, внезапно приняв решение. – Сосчитайте до шестидесяти, затем медленно идите вперед.

К моему изумлению, он стал раздеваться – развязывать брючный пояс, расстегивать пуговицы на колете, снимать рубашку. Челия широко распахнутыми глазами наблюдала за оголением Каззетты, но тот не обращал на нее внимания.

– Когда сосчитаете до шестидесяти, начинайте шуметь, – сказал он. – Как будто вы глупые, напуганные дети архиномо. Не скрывайте своего приближения. Мне нужно, чтобы вы отвлекли убийц.

Тело Каззетты испещряли кошмарные шрамы – этакий гобелен с вытканными на нем следами плетей и клинков, с порезами и ожогами. Я никогда прежде не видел стилеттоторе голым, и теперь не мог отвести взгляд, рассматривал реберную клетку, узкий таз, жилистые бедра, вислый пенис – и повсюду, повсюду шрамы. Кружевное плетение пыток и страданий. Каззетта не дал нам времени вдоволь изучить себя и соскользнул в грязные воды сточной канавы.

– Считайте до шестидесяти, – напомнил он.

Зажав в зубах кинжал, стилеттоторе скрылся под зловонной поверхностью. Осталась только рябь на смердящей черной жиже.

Глядя на то место, где он нырнул, Челия содрогнулась, но заговорила, как велел Каззетта:

– Униц, дуиц, терц, куаттра, чинкуа, сецца, сетта…

Ее счет был ровным и размеренным, словно сердцебиение. Каждое число слетало с ее губ подобно молитве Амо.

Пока она считала, мы стояли рядом и смотрели друг на друга. Взгляд ее темных глаз был мягким от страха и одновременно жестким от решимости. Она бесшумно извлекла из ножен меч, полученный от Каззетты. Не переставая считать.

– Терциа, терцуниц, терцадуиц…

Дальше и дальше – и скоро числа кончились.

Челия добралась до шестидесяти, и я засомневался, что мы дали Каззетте достаточно времени. Но она властно повернулась и зашагала по коридору, высоко воздев фонарь и держа наготове меч.

– Далеко еще, Давико? – Ее напуганный, плаксивый голос эхом разнесся по коридору. – Сколько еще мы проведем в этом ужасном месте?

Я понял, что она разыгрывает спектакль перед врагами.

– Иди дальше, – ответил я и удивился, что могу говорить.

Дракон не вмешивался теперь, когда мы вновь двигались к схватке. Изображая уверенность, которой не испытывал, я продолжил:

– Это самый тайный отцовский ход. Скоро мы будем в безопасности.

– Что бы я без тебя делала, смелый Давико! – с придыханием произнесла Челия.

Я бросил на нее раздраженный взгляд, потому что она переигрывала, но ее лицо было напряженным от тревоги, а глаза полностью сосредоточены на лежащем впереди коридоре. Мы прошли первую арку. Я чувствовал исходившую от недругов угрозу. Злился, что не могу взять в руки меч. И ненавидел драконий голод.

– Уверен, с нами все будет в порядке, – услышал я собственный голос. – Как только выберемся из этой канализации, сразу перегруппируемся. А потом отомстим.

– Если кто-нибудь выжил. О Давико, как считаешь, хоть кто-то выжил?

– Если нет, мы сбежим. В Шеру. Или в Торре-Амо, или…

– О Давико… – Она замолчала, потому что спереди донеслось шарканье.

– Кто там? – крикнула Челия. – Кто это?

В темноте перед нами кто-то ахнул, и, к своему изумлению, я тоже ахнул, ощутив, как мне в живот входит клинок. Ужасная сталь – скользкая, ледяная, глубоко внутри меня: вот она здесь, а вот исчезла. И снова внутри, вонзается, давит. Я застонал от этого насилия – а затем осталась только пустота, мгла темнее катакомбной.

Я чувствовал, как умирал человек. Чувствовал, как жизнь вытекает из него. Хотелось выблевать, вычистить, отскрести скверну этого вторжения, которое казалось богохульством… но все это потонуло в нарастающем победном вопле.

Драконий глаз вспыхнул жизнью.

Свет ярче солнца затопил тоннель, озарив Каззетту. Его тело было черным от сточной грязи, а кинжал блестел, точно скорпионье жало. Он двигался, словно жидкая ночь, – кровожадный демон, восставший из тьмы Скуро.

А люди, с которыми он сражался, вообще не двигались.

Их заворожило. Они таращились на нас, на меня, застыв под взглядом пылающего драконьего ока. Таращились на яркий свет, не щурясь, оцепенев. Клинок Каззетты пронзал их, резал, пускал им кровь, одному за другим, и они падали, словно марионетки с перерезанными нитками – один, другой, третий, – заливая все вокруг рубиновой кровью.

И я чувствовал смерть каждого.

Я чувствовал, как клинок Каззетты снова и снова вторгается в тело. Сталь перерезала мне горло, заставив шею распахнуться, словно рыбий рот. Я упал, и я умер; я умер, а потом упал; и всякий раз я ощущал, как душа выходит из тела, словно воздух из свиного пузыря. Я отпрянул, пытаясь скрыться от ужасных ощущений, но дракон рвался вперед, неистово голодный. Он бросался на эти души и хватал их. Впивался в них, когда они с шипением выходили из ран мертвецов, и тряс, как собака трясет крысу. Дракон кружился, и махал крыльями, и щелкал зубами, и кормился.

Мы вместе пожирали души.

Триумф, наслаждение, стыд, ужас, похоть, отвращение – все эти чувства бушевали во мне. Чувства бескрайние, буйные и оргазмические в своем соитии. Я забыл про Каззетту, про Челию, про канализацию, про Наволу. Осталось только бешеное звериное вожделение, ничем не приглушенное, восторженное и в конечном итоге слишком сильное для столь хрупкого сосуда.

Ошеломленный, я рухнул на колени. Мои руки разжались. Драконий глаз стукнулся о камни и, откатившись, замер у стены. Я упал лицом вперед, задыхаясь. Челия бросилась ко мне. Я пытался свернуться клубком, но не мог оторвать взгляда от убивавшего меня артефакта. Глаз рептилии таращился в ответ, пылающе-алый, голодный. Окутывавшие его туманы эпох развеялись; теперь он сиял ярче драгоценных камней. Я смотрел в него с благоговением и ужасом. Даже сейчас драконья душа словно заполняла тоннели, широко раскинув темные крылья. Я изо всех сил боролся, чтобы отвести взгляд, сопротивлялся ощущениям драконьего пира, пытался удержать свою душу, пока не утратил ее. Я хотел посмотреть вниз, на камни пола, но инстинктивно чувствовал, что сделать это – значит склониться перед драконьей мощью.

И потому неимоверным усилием воли я заставил себя встать на колени и поднять глаза вверх, вверх, вверх, к потолку. Вверх. Вверх… Поводок лопнул. Моя душа словно отскочила обратно в тело, опять принадлежащая мне и только мне, в то время как дракон низвергнулся назад, в свою темницу. Я упал и сильно ударился о камни.

Из последних сил я отполз подальше от глаза, испытывая рвотные позывы, и свернулся клубком.

Каззетта подошел ко мне. Его клинок был красным от крови. Тело покрыто дерьмом и сточной слизью. Больше чем когда-либо он напоминал демона. Кровавое создание, порожденное сверхъестественным мастерством Скуро. Смотреть на него в битве было все равно что смотреть на танцора, который изящно кружится среди тех, кто желает ему зла. Элегантно, по очереди рассекает узы жизни каждого – и каждая смерть выглядит прекрасной, как осенний листопад, и уродливой, как черви в мусорной куче мясника.

Каззетта присел рядом со мной.

– Я ваш должник. – Его глаза страстно пылали. – И мой долг огромен, маленький господин.

В то мгновение я увидел в Каззетте величайшую красоту. Этот человек, с его изуродованной плотью и почерневшим от экскрементов телом, горел ярче костра. Окровавленный, грязный, пугающий. Но подо всем этим – скрытая накопленная любовь. Она была там, сияла в его глазах. Он был прекрасен.

– Это мы ваши должники, – выдохнул я и потянулся обнять его, не обращая внимания ни на что, кроме того, что прижимал к себе хорошего человека, живого, полного силы и уникального.

Каззетта и Челия помогли мне встать, но, когда Челия решила поднять драконий глаз, я ее удержал.

– Най. Не прикасайся.

Хромая, я приблизился к артефакту, настороженно вгляделся в него. Он больше не светился. Он выглядел насытившимся. Его поверхность снова стала мутной, кристаллической. Прислушавшись, я вроде различил тишайший шорох чешуи и когтей внутри, но, возможно, это сказывалось мое воображение. Я опустился на корточки, опасливо протянул руку и коснулся драконьего глаза кончиками пальцев, готовый отпрянуть, если атакует. Глаз не отреагировал. Он спал. Не знаю, что я испытал – облегчение или разочарование. Глубоко вздохнув, я со всей осторожностью поднял его. Повернулся и увидел, что Челия наблюдает за мной с задумчивым лицом.

Каззетта, закончив одеваться, теперь пристегивал кинжалы.

– Времени мало, – сказал он. – Необходимо уйти, пока о нас не узнали другие. – Он осмотрел трупы. – Никаких отличительных цветов. – Он оглядел меч одного из убийц и с отвращением отшвырнул его. – И никаких эмблем на оружии. Я не знаю этих людей.

Я молча смотрел. Я видел, как вешали воров и убийц, но что-то в этих людях, которые прежде желали нам зла, а теперь были мертвы, вызвало во мне иное чувство, новое и тревожное. Сочетание гнева и печали.

Каззетта перевернул другой труп и вгляделся в лицо, застывшее в посмертной маске ужаса, когда клинок перерезал горло.

– Усы подстрижены по моде, популярной у некоторых наемников из Шеру, но… – Каззетта покачал головой. – Это невозможно.

Один из лежащих застонал и пошевелился. Мы все вздрогнули. В драконьем безумии я не почувствовал, чтобы кто-то выжил, и теперь показалось, будто этот человек восстает из мертвых… Но нет. Он был серьезно ранен, но в нем упрямо тлел огонек жизни. Я с тревогой ждал, что дракон бросится на новую жертву, но глаз продолжал спать.

В отличие от Каззетты, который накинулся на добычу, словно волк.

Сев на корточки рядом с умирающим врагом, он обхватил его голову ладонями. Поворачивал из стороны в сторону, изучал. Человек был смертельно бледен, но дышал. Каззетта грубо перевернул его, задрал рубашку и осмотрел рану, которую нанес.

– У него перебит позвоночник, но он упрямый. – Каззетта жестом подозвал нас с Челией. – Будьте здесь.

– Вы хотите, чтобы мы остались? Здесь?

– Я приведу других. Врача, если смогу. – Он мрачно посмотрел на раненого. – Мы его подлечим – и послушаем, что он нам споет. – Каззетта оживился. – Быстро, быстро. Сделайте бинты из рубашек, чтобы он не истек кровью. – Он хлопнул меня по плечу. – Я скоро вернусь.

– А если нет? – спросила Челия.

– Тогда вам придется бежать.

– Но мы понятия не имеем, где находимся!

– Сфай! – пресек Каззетта ее протесты. – Если я не вернусь, следуйте за водой. Она приведет вас к решетке. Та заперта, но есть ключ, высоко над аркой. Вы его не увидите, придется искать на ощупь. Но только если я не вернусь.

– Сколько ждать?

– Час, не больше. Если к этому времени не приду, значит я мертв. Тогда идите к Сфона. Они настоящие друзья, смогут тайно вывезти вас из города в свой кастелло в Ромилье. Потом вам нужно будет двинуться на юг. Отправляйтесь в Торре-Амо.

– К Филиппо? – изумленно спросил я.

– Если он жив. Если нет, ко второму управляющему. Торре-Амо контролирует значительную часть состояния вашего отца. Это самая богатая ветвь. – Он стиснул мои плечи. – Понимаете?

Я оцепенело кивнул.

– Хорошо. А теперь не дайте этому человеку умереть!

Каззетта скрылся в тоннеле. Челия крепко сжала меч, глядя ему вслед. Мгновение спустя она подошла к одному из мертвецов и принялась нарезать его одежду на бинты. Потом прижала грязные тряпки к сочившейся кровью ране.

Лицо Челии было бледным и призрачным, мрачным от напряжения. Наверное, я выглядел так же. Вода капала и журчала. Я задумался о том, что произошло в нашем палаццо. Погиб ли отец? И вся моя семья? Остался ли я последним Регулаи?

При этой мысли на меня обрушилась сокрушительная тяжесть.

Я попытался успокоить дыхание, громко звучавшее в ушах. Представил, будто чувствую на себе взгляды. Взгляды всех обитателей катакомб. Всех существ Наволы. Всех, кто ждет, что произойдет с архиномо ди Регулаи. А потом возникло кое-что еще: подкрадывающееся ощущение силы. Силы драконьего глаза. Прижатый к моей груди, он вновь пробудился.

– Давико! – позвала Челия. – Помоги мне!

Я понял, что всматриваюсь в глубины глаза. Я не знал, сколько времени прошло. Стряхнув с себя оцепенение, я с тревожащей неохотой отложил глаз.

Челия склонилась над раненым, пытаясь остановить кровотечение. Все тряпки промокли насквозь. Очевидно, я надолго потерялся в артефакте. Глаза убийцы были открыты. Он был в сознании, смотрел на меня. Попытался что-то сказать. На губах пузырилась кровь.

Я наклонился к нему.

– Кто тебя послал? – спросил я. – Кто тебя послал?

Повинуясь внезапному порыву, я схватил драконий глаз. Положил под руку убийцы и снова спросил:

– Кто тебя послал?

Но теперь глаз казался мертвым.

Раненый облизнул губы. Что-то прошептал. Я склонился ближе, пытаясь разобрать его последние слова, гадая, что следует испытывать к нему: жалость, отвращение или ненависть.

Он вновь попытался заговорить, но слова обернулись булькающим выдохом. И он умер. Его тело обмякло, как бывает, когда человека покидает душа. Я отпрянул, ожидая, что дракон вновь станет кормиться, но глаз спал.

– Что ж, – вздохнула Челия, – теперь мы никогда не узнаем.

Я смотрел на несостоявшегося убийцу. В этот миг я осознал, что он молод. Ненамного старше нас. Он мог быть студентом университета. Вполне мог, учитывая участие Пьеро в заговоре.

Я сел на корточки. Было странно думать об этом. Юнец всего на пару лет старше меня сидел в засаде и ждал нас, чтобы убить.

В темноте раздалось эхо шагов.

– Прячься, – прошептал я.

Мы ускользнули подальше от мертвецов.

Шаги и факелы. Эхо человеческих голосов. Появился Каззетта, сопровождаемый солдатами с эмблемой в виде волка и солнца – символом элитного подразделения люпари.

– Выходите! – позвал Каззетта. – Заговорщики мертвы. – Он посмотрел на нашего пациента. – Больше не дышит?

– Да.

Каззетта поморщился, словно съел что-то тухлое.

– Не важно. – Он махнул люпари. – Отнесите трупы наверх и повесьте вместе с остальными. На балконах палаццо, на городских воротах. Перед Каллендрой и у катреданто. Пусть висят на виду у вианомо. – Нахмурившись, он посмотрел на мертвого юношу. – Улица увидит их – и улица скажет нам имена.

Часть 3

КАНИ ИНГРАССАНО

(наволанская детская песенка)

Кани инграссано!

Кани инграссано!

Патри, матри, туотто стилеттано.

Нера ла нотте, росса ла страда,

Фратри, фигли, соно гарротано.

Амичи, куджини, перче но?

Вино д’инсетти, сангуэ вискозо.

Кани инграссано!

Кани инграссано!

ПСЫ ЖИРЕЮТ

(вольный перевод)

Псы жиреют!

Псы жиреют!

Заколоты мать и отец.

Ночь черна, улица красна,

Удушены братья, сестры и дети,

Друзья и кузены – а почему бы и нет?

Вино насекомых – липкая кровь.

Псы жиреют!

Псы жиреют!

Глава 27

Веритано ди Амолючия. Карло Каваллини.

Имена произносили шепотом. Имена мертвых, имена тех, кто на нас напал.

Домионо Ассиньелли.

Отец приказал разложить тела несостоявшихся убийц перед воротами нашего палаццо, словно товары, аккуратно, в ряд, по росту и возрасту; у кого-то перерезано горло, у кого-то вспорот живот, у этого не хватает глаза, у этого вскрыто бедро.

Марко Парди.

Кровь текла ручейками между камней мостовой, гудели мухи, собаки шныряли вокруг, надеясь урвать кусок. И со всей Наволы к нам ползли сплетники – из переулков и магазинов, гильдийских канцелярий и кварталов слуг, желая увидеть мертвецов, желая воспользоваться возможностью, зная, что после резни всегда приходит время торговли.

Родрико ди Картабриси.

Имена за золото. Обычай, столь же священный в Наволе, сколь и свет Амо.

Винчи Оккиа. Серио Белланова.

Закутанные в плащи фигуры крались в горячей туманной мгле к воротам Палаццо Регулаи, напоминая призраков в ночи, и так же быстро исчезали, чтобы никто не увидел, как они поживились за счет кровопролития.

Джорджо Броджа, Джованни Весуна.

Они шептали имена бывших друзей и неверных любовников. Делились именами соседей. Иногда даже предлагали имена кровных родственников, ведь ненависть глубоко укоренилась в Наволе, и обиды, пусть и скрытые, жили долго.

Амодео э Амолюмио Пикобраккьо.

Имена были священным подношением – за золото, за услугу, за месть, иногда даже за верность архиномо ди Регулаи, – и каждое имя поручали заботам Каззетты, чтобы он, в свою очередь, тоже мог сделать подношение.

Дейамо Песчируссо, Бруно ди Лана, Антоно Люпобравиа.

Жены пробуждались на рассвете – и находили рядом мертвых мужей, с кинжалом в глазнице, с головой, пришпиленной к подушке. Сыновья хватались за горло посреди песни и блевали черной желчью в тавернах, среди близких друзей. Дочери исчезали с уроков в катреданто и развеивались словно дым, как будто соблазненные самим Калибой. Их тела находили в темных переулках, с зияющей алой улыбкой на шее. Собаки таскали отрезанные руки по улицам, словно добычу, а за ними гонялись дети, привлеченные блеском золотых колец на пальцах.

Именем Каззетты стали пугать детей.

Веди себя хорошо, дитя мое, или придет Каззетта и украдет тебя ночью спящего.

Будь послушным, дитя мое, или придет Каззетта, отрежет твой язык и сварит.

Веди себя тихо, дитя мое, и никому не рассказывай тайны нашей семьи. Даже шепотом не говори про наши связи, про то, с кем мы обедаем и кто приходит к нам в палаццо.

Веди себя прилично, дитя мое, или мы можем разделить судьбу архиномо ди Лана, которых повесили на окнах их собственного палаццо: всех, патро, матра и фильи. Шея вытянута, язык багровый, глаза выпучены, как у рыбы, а вианомо тычут пальцами и смеются над стекающей по их ногам мочой, пока они дергаются, пытаясь вдохнуть.

А потому, пожалуйста, помалкивай, дитя мое. Веди себя тише вора в квартале Сангро. Ведь если Каззетта услышит хотя бы шепоток про нас и наших близких, мы присоединимсяк ди Лана, Броджа и Картабриси. Наши языки прибьют к дверям катреданто, наши тела будут плавать в Ливии, а тебя, мое невинное дитя, продадут в рабство…

Вы удивлены? А не следовало бы. Такова Навола. Такова политика. Когда семьи враждуют, псы жиреют, как поется в детской песенке. Но быть может, я слишком суров. Я знаю, что страдания сделали меня жестоким.

Тогда же я был весьма встревожен. Бо́льшая часть моей жизни пришлась на период относительного мира. Я не видел наволанскую политику в бурные времена, и потому жестокость нашего возмездия казалась непривычной. Я знал, что Каззетта опасен, но не был готов к масштабам его кампании.

Я не был готов к тому, что женщины станут каяться и молить о пощаде у ворот нашего палаццо, и ждать без надежды, с пустыми глазами, но все равно повинуясь зову материнского сердца. Когда мы выезжали в холмы или в катреданто на молитву, они ложились ничком на камни и оставляли отметины на своих щеках, снова и снова вжимаясь лицом в пыль и конский навоз, отчаянно желая спасти еще живых сыновей или забрать мертвых, чтобы достойно похоронить – тела Скуро, души Амо – и хотя бы защитить их плоть от собак и свиней.

И я не был готов, когда Джованни пришел с просьбой помиловать его кузена. Джованни, мой друг, который помнил все Законы Леггуса, и читал Авиниксиуса под цветущими абрикосовыми деревьями, и оттачивал остроту своего ума при помощи принципов Плезиуса, и упустил лошадей своих приятелей. Ученый, веритас и амикус нашей компании обратился ко мне с прошением не как к другу или ровне, но как к архиномо. Ко мне. К простому Давико. Не к моему отцу. Не к Мерио, Агану Хану или Каззетте.

Ко мне.

– Конечно же, он пришел к тебе, – сказала Челия. – Только ты достаточно мягкосердечен, чтобы выслушать его.

И я выслушал. Мы с Джованни сидели в нашем летнем саду, возле сине-зеленых прудов, заросших кувшинками, охлаждающих воздух под колоннадой по периферии нашего куадра. Мы пили сладкий чай, ели горькие пардийские сыры и делали вид, будто мы добрые друзья, а не негоцциере[61] за доской.

Ярко светило вечернее солнце. Лаванда и шипник с шелестом качались под тяжестью садившихся на цветы пчел. В фонтанах журчала вода, Калиба поднимал ковш, чтобы окатить своих купающихся фат удовольствий.

В садах царило спокойствие, но глаза Джованни метались из стороны в сторону. Они метнулись, когда Анна тихо приблизилась, чтобы налить нам еще чая, и когда с балкона над куадра донесся смех Челии. Но больше всего взгляд Джованни привлекали Аргонос и Феррос, ромильские солдаты, которых Аган Хан приставил охранять меня. Они стали заменой Полоноса и Релуса – и тяжелым воспоминанием о потере, более тяжелым, чем если бы павших не заменил никто.

Однако для Джованни они символизировали нечто иное, поскольку его взгляд метался, как у кролика, стоило солдату переступить с ноги на ногу или почесаться. Вот что сотворила моя семья. Даже здесь, под защитой моего имени, находясь в моем доме как друг, разделяя со мной пищу и вино, Джованни боялся нападения.

Фьено секко, вино фреско, пане кальдо.

И все же он боялся.

То, что он решился прийти в наш палаццо ради кузена, многое говорило о преданности своей семье.

– Его всегда привлекала альтус идеукс, – сказал он, после того как мы немного поболтали ни о чем. – Это его слабость.

– Альтус идеукс? – Я изумленно посмотрел на Джованни. – Это так теперь называются заговоры с целью убийства?

– Я не оправдываю Веттино, – сказал Джованни. – Вне всяких сомнений, он дурак. Круглый дурак. Но таким же дураком был Береккио, когда Калиба пообещал помочь ему переспать с Сиеннией. Наш Веттино читает брошюры проклятого священника Магаре и думает, будто банки разводят гадюк, а служители церкви должны ходить босиком. Он сидел вместе с Пьеро, а тот болтал про Каллендру, которая восстанет во славе, когда ею будут править номо нобили ансенс. – Он устало махнул рукой. – Эти разговоры заполнили его голову глупостями. Кто-то говорит ему, что он праведник, а он верит. Кто-то говорит, что его угнетают из-за имени, а он верит. Но в нем нет злобы.

– Так, значит, он невиновен, хотя его сообщники пытались меня убить?

– Я не говорю, что он невиновен! Я тоже там был! Я видел, как Пьеро занес клинок. Видел, как погибли хорошие люди. И я сбежал, как и ты. – Он с мольбой протянул ко мне руку. – Но Веттино там не было. Он не заносил клинок. Он не участвовал в их заговоре. Да, это были его друзья. По крайней мере, его знакомые. Люди, с которыми он пил и чью философию разделял. Но он не брал в руки меч.

– Он знал о заговоре?

Джованни отвел глаза.

– Он знал, что они планируют убийство? – настаивал я. – Он ничего не сказал? Тебе? Нам?

– Я… – Он покачал головой. – Веттино говорит, что ничего не знал.

– Но ты не поклянешься в этом своим именем.

– Я не могу знать наверняка.

Я горько улыбнулся:

– Ты говоришь как истинный маэстро ди литиджи, произносишь перед Леггусом лишь то, что знаешь. Не больше и не меньше.

– Я клянусь, что в его сердце нет зла.

– Это напоминает очередную клятву Леггусу. Если он не виноват, зачем тревожиться?

Джованни кинул на меня мрачный взгляд.

– Стилеттоторе твоей семьи не славится сдержанностью. Половина друзей моего кузена уже мертвы, несмотря на то что они не нападали на тебя со сталью. Теперь Веттино прячется за городом, каждый день ожидая, что какой-нибудь крестьянин продаст его имя за золото Регулаи. Он не может спать, потому что боится визита демона Каззетты. – Джованни стиснул мои руки и с мольбой произнес: – Он просто хочет вернуться домой. Он обещает отречься от таких друзей и больше никогда не говорить плохо о вашей семье. Пожалуйста, Давико. Ради меня. Помоги Веттино. Пощади его. Я сказал ему, что твое слово крепко. Сказал, что ты добр.

Джованни искренне просил за своего кузена, и в этот момент – в большей степени, чем во время нападения, или нашего отчаянного бегства, или последовавшей кровавой мести – я понял, что для меня все изменилось.

Най. Не изменилось. Сломалось.

Вот он я, сижу рядом с другом, к которому испытываю большое уважение, а он умоляет сохранить жизнь его кузену. Казалось, будто связь плетения Вирги между нами распустилась, оставив лишь несколько истрепанных нитей. Хуже того, я понял, что не могу ответить на мольбы Джованни. Расстояние между нами слишком велико, хоть мы и сидим рядом. Вот что самое ужасное.

Все мы ищем доверия и общества других людей. Это естественно. И необходимо. Немногие создания Амо могут жить без любви и компании. И все же в то мгновение, когда Джованни с волнением ждал моего ответа, я понял, что мои губы не желали произносить обязательство, которое хотело дать сердце. Я понял, что не хочу чинить порванные связи нашей дружбы.

Быть может, вы подумаете обо мне плохо. Мы идеализируем доверие и дружбу Севиуса и Ривуса, солдат, которые были как братья и никогда, ни при каких обстоятельствах – даже самых ужасных – не предавали друг друга и не отказывались прийти на помощь. Все мы хотим считать себя столь же верными. Но мифы – плохой учебник, когда слова становятся покровами, а фаччиоскуро – бритвенно острым искусством.

Вот с чем я столкнулся: боязнь поверить – дилемма Арахеи. Сделка с пауком. Вопрос истинных сущностей.

Был ли кузен Веттино опасным человеком или простым дураком? Можно ли было верить его клятвам? Мог ли он вновь присоединиться к заговорщикам? Был ли он искренним – или просто испугался, потому что его друзей стерли в порошок? Осмелюсь ли я проявить милосердие? Хватит ли мне смелости подарить прощение тому, кто ходил одними путями с людьми, желавшими вонзить кинжал мне между ребер? И еще более мрачный вопрос: знаю ли я Джованни? Он был моим другом. Я считал его хорошим человеком. Но Пьеро я тоже называл своим другом. Что я знал? Чему мог верить? Что было истинным? Все это было мне неведомо. Сокрыто, как царство Скуро.

И все-таки я до сих пор стыжусь того, что сказал Джованни в тот день.

– Не мне решать.

Слова труса.

– Но… ты архиномо ди Регулаи, – возразил Джованни. – Признанный. Ты прошел Вступление… – Он покраснел, осознав, что зря упомянул мой день имени – ту самую причину, по которой мы теперь вели переговоры, сами в этом не признаваясь. – У тебя есть власть, – неубедительно закончил он.

Хотел бы я ответить хоть что-то, хотя бы проклясть кузена Джованни и его заговоры. Хотел бы я обнять своего доброго друга и вручить ему дар милосердия – или встать и пообещать отомстить. Теперь, оглядываясь назад, хотел бы я сделать выбор.

– Скажи своему кузену, чтобы подал прошение Каззетте. Если Веттино невиновен, Каззетта об этом узнает и не причинит ему вреда.

Джованни поник. Джованни, который всегда был добрым, достойным и мудрым, всегда был надежным. Но я боялся – и больше не верил даже тем, кто заслуживал доверия. Я видел, что причинил ему боль, и отчаянно желал взять свои слова назад. Но я боялся – и потому не сделал этого.

По сей день я помню отчаяние Джованни – и по сей день испытываю стыд. Друзей нужно ценить. Они заслуживают хотя бы откровенности.

Оглядываясь назад, я сожалею о многих своих провалах и слабостях, но мой провал с Джованни по-прежнему как шип в сердце. Я был не тем человеком, каким себя представлял. Сидя за доской, я не притворялся лучшим мечником, или мастером фаччиоскуро, или отъявленным хитрецом.

Но я считал себя хотя бы верным другом.

Вот чего я лишился, когда убийцы бросились ко мне с мечами.

Они не лишили меня жизни.

Они лишили меня доверия и достоинства.

Най. Если быть честным перед Леггусом, я сам отказался от доверия и достоинства – из страха, что они погубят меня.

Глава 28

Охота Каззетты не кончалась. Но, вопреки мнению некоторых архиномо, он не был одержим жаждой убийства.

Каждый публичный акт мести был просчитан и выверен, поскольку за каждое имя, отправленное к Амо, мы получали новые имена – и с их помощью начали различать гобелен предательства, который долгое время был скрыт от наших глаз.

Каждое имя было ниткой – и чем больше ниток мы тянули, тем четче видели большое плетение, постепенно раскрывая великолепное произведение искусства, с множеством цветов и фигур. Можно было подивиться открывшейся перед нами картине, несмотря на ее злобу… Картине столь изящной, столь изысканной в деталях.

Когда картина оформилась, в ней, конечно же, нашлось место доверчивому кузену Джованни, потому что это было пестрое собрание имен и братств, движимых разными страстями, но объединенных ненавистью к нашему имени.

В некоторых случаях ненависть имела политическую природу. Архиномо, которым не нравилось наше влияние в Каллендре. Купцы, которые хотели обогатиться, уничтожив нашу монополию на поставки мрамора по реке Ливии или специй из Торре-Амо; которым не нравилось наше влияние на портовых грузчиков, или на гильдию ткачей, или на цены, что владельцы кораблей устанавливали на перевозку обработанной шерсти, льна и окрашенных тканей. Также были аколиты безумного священника Магаре с его ненавистью к банкам и золоту, которое «противоестественным» образом множилось в наших хранилищах. И были люди вроде Веттино и Пьеро, пылкие студенты университета, соблазненные на безрассудство древними книгами, жаждавшие славы и исполненные желания вновь вписать номо нобили ансенс в историю.

Некоторые имена были слишком хорошо защищены, а потому мы прибегли к помощи союзников, чтобы осуществить возмездие.

Калларино охотно созвал голосование в Каллендре, поскольку сам был ранен той ночью, защищая моего отца. Ему рассекли щеку – неудачная метка, причинившая больше вреда его гордости, нежели здоровью, поскольку теперь люди за спиной называли его сфаччито Регулаи, купленным и помеченным напоказ.

Благодаря его влиянию, а также проповедям Гарагаццо с высокого престола и помощи наших верных союзников, Ста именам Каллендры пришлось бросить картадечизи. Правящие семьи города, старые аристократы, гильдии, ремесленники, банки и улица согласились принять дечизи экзодис против заговорщиков, лишив их богатства, собственности и права протестовать в Наволе и ее владениях. Чтобы подкрепить решение, они послали генерала Сивиццу и люпари.

На улицах кипели схватки, но семейные стражи не могли сравниться с грозными наволанскими волками. Вскоре люпари уже грабили палаццо предателей, выволакивали людей на улицу, убивали их и оставляли тела на мостовой в качестве предупреждения. Разумеется, погибли не все – но все ощутили бич возмездия. Сыновей и дочерей прогоняли по городу плетьми, голых и покрытых дерьмом. Родственников и знакомых менее значимых заговорщиков выгоняли из гильдий и запрещали им торговать. Кто-то лишился места в Каллендре. Первые министры пали. Мелких бюрократов из министерств военных дел, торговли, налогов и дипломатии вытолкали на улицу, где им приходилось попрошайничать, чтобы прокормить семью. Студентов исключали из университета, их чурались маэстро и другие ученики. Ремесленники лишались заказов, а подмастерья – наставников. Урок был очевиден: люди, нарушившие мир в Наволе, будут призваны к ответу, номо ин туотто[62].

Каждый день новые семьи покидали Наволу – кого-то изгнал калларино, кто-то просто не смог вынести тягот надзора, кто-то боялся, что топор правосудия скоро обрушится на него, как обрушился на других. Я с грустью услышал, что Дюмон Д’Энри, сын шеруанского посла, тайно бежал вместе с семьей, либо виновный в связях с заговорщиками, либо по причине своей причастности Шеру, либо просто из осторожности. Правду я так и не узнал.

Но хотя Каззетта и наши союзники искали повсюду, мы не могли найти руку, направлявшую заговор. Эта тайна была темнее подземелий Скуро. Облачко дыма, неуловимое, но едкое, заставлявшее тебя крутиться, словно собака, которая пытается поймать собственный хвост, вынуждавшее высматривать нечто, что ты заметил краем глаза, – знаешь, что оно рядом, но никак не можешь ухватить.

Мы постоянно обсуждали этот вопрос.

Ни у кого из тех, кто участвовал в заговоре или был близок с заговорщиками, не хватило бы на такое ума. Большинство убийц погибли в различных схватках. Некоторых, к раздражению Каззетты, прикончил калларино, когда вместе с отцом освобождал наш палаццо; после этой мстительной расправы тела напоминали подушечки для булавок.

– Он идиот! – ярился Каззетта.

Отец вскинул бровь:

– Он получил и впрямь неудачную отметину на щеке.

– И потому жаждет крови, в то время как нам не хватает рассудка.

– У него есть собственные методы выяснять правду. И в Каллендре он полезен. Сто имен делают все, что мы пожелаем. Люпари идут туда, куда мы укажем.

Каззетта цыкнул зубом:

– И все равно он недальновидный дурак.

– Насколько я помню, ты сам был не слишком сдержан в канализации. Четыре противника, и ни одного с работающим языком. Я думал, у тебя больше опыта.

Каззетта нахмурился и продолжил называть калларино идиотом, но не в рассеченное лицо. Он узнал, как заговорщики проникли на торжество, как заменили наших слуг, как пронесли оружие, – но не мог проникнуть взглядом за ширму, скрывавшую того, кто дергал за ниточки заговора.

В конечном итоге рыба попалась не в сети Каззетты. Хитроумие заговорщиков было слишком велико, а их преданность – слишком сильна. Но не обошлось без ошибок.

Одной юной служанкой воспользовался сын некоего патро, человека со скользкими руками и еще более скользким языком, и этот сын намекал на грядущее могущество. В конце концов девушка связалась с нами через женское сообщество. Показала шрамы на спине, рассказала свою историю – и мы услышали имя. Но услышавшее его ухо принадлежало не Каззетте, а Ашье.

Позже Челия поведала мне, что имя сообщила Аллецция ди Виолеттанотте, – сперва узнала сама, затем проверила и наконец вручила Ашье в знак уважения.

Архиномо Авицци.

Это было старое, благородное имя из амонских времен, и Авицци считали свою кровь очень чистой. Много лет назад они лишились соляной монополии, когда мой отец встал на сторону вианомо и передал монополию гильдии. Доходы от торговли упали, и с тех пор эта семья ненавидела нас. И оказалось, что Авицци были старинными друзьями Спейньисси, давным-давно сгоревших в своей башне.

– Я думал, что все Спейньисси погибли, – сказал я.

Каззетта пожал плечами:

– Когда сжигаешь тараканье гнездо, несколько тварей обязательно выберутся и убегут. Один из братьев скрывается в Джеваццоа. Спейньисси отдали дочь замуж за боррагезца.

Мы оба с омерзением поморщились.

– Девчонка ничего не значит, но братец вел переписку с Авицци. Вот так. – И Каззетта пожал плечами, словно больше ничего говорить не требовалось.

– Вот так, – очень похожим тоном сказал отец.

Вот так.

Мы сделали из них показательный пример.

Несколько дней спустя, в предрассветных сумерках, мы отправились с нашей стражей к укрепленному палаццо архиномо Авицци. В тот день я ехал на боевой лошади по имени Молния, а не на верном Пеньке, и высоко сидел в седле. Прибыв на место, мы выстроили лошадей на улице, и Аган Хан двинулся к воротам. Его сопровождали Мерио и двое наших нумерари.

Капитан стражи Авицци шагнул вперед, словно готовый к бою, но потом сдался, обменяв меч Авицци на нависоли ди Регулаи. Все солдаты последовали его примеру. Мерио заплатил каждому из мешков, которые несли наши нумерари, из тяжелых мешков, наполненных золотом.

Тем тихим, влажным утром, когда солнце еще не выжгло речной туман, мы заплатили каждому стражнику больше, чем он получил бы за пять лет службы. Потом ворота палаццо распахнулись, и наши отряды ворвались внутрь.

Я слышал доносившиеся из палаццо крики и смотрел, как всех Авицци выволакивают на улицу в ночном белье, избитых и связанных. Я видел, как отец вскинул руку, а потом опустил ее. Я смотрел, как наши телохранители убивают всех по очереди, дедушек и бабушек, жен и сожительниц, сыновей и дочерей. Я видел, как они плачут и молят о пощаде – и все равно гибнут. Я видел, как мечи пронзают мягкие тела и как кровь льется на улицу. Я не отвел взгляда, пока вся архиномо Авицци не простерлась мертвая на земле и это древнее имя не покинуло Наволу навсегда.

Я помню, как в то утро кровь собиралась густыми лужами, вязкая и липкая на жаре, и как быстро до нее добрались мухи и собаки.

Вы можете спросить, что я думаю об этой расправе, столь жестокой и неотвратимой, и вновь я отвечу: такова Навола и такова политика.

Вы можете спросить, что я думал, глядя, как убивают целую семью, невинных наряду с виноватыми, юных наряду со стариками, мужчин и женщин, мальчиков и девочек – всех без разбора, лишь потому, что они носят одно имя.

Что я об этом думал? Что чувствовал?

Я не чувствовал ничего.

…Най. Это ложь. Я не стану вам лгать, не стану притворяться, не стану скрывать факты, хотя это вошло у меня в привычку после всего, что я увидел. Я скажу правду, пусть это и неразумно, – скажу, потому что хочу, чтобы вы знали меня целиком и полностью.

На самом деле я испытал много чувств. Ужас. Жалость. Гнев и облегчение. Желание проблеваться прямо на улице. И это далеко не все, что я испытал. Но в тот день я ничего не показал.

Я сохранял равнодушный вид, пока Авицци падали, как будто у марионеток рассекали нити, тянувшиеся к пальцам Амо.

И по пути домой я ничем не выдал своих мятущихся мыслей.

Я закрылся в своей спальне. И только там, в одиночестве, где никто не видел, я наблевал в ночной горшок и наконец позволил себе по-настоящему почувствовать все то, что скрывал.

Позже я вымыл этот горшок собственными руками, в глухой ночи, чтобы даже слуги ничего не узнали о моей слабости. Я отскреб ужас перед тем, что представляла собой моя семья и что мы сотворили, а утром не показал ничего из того, что творилось в моем рассудке.

Позже Ашья одобрительно скажет, что в тот день я стал мужчиной.

Глава 29

Разумеется, несмотря на истребление Авицци и раскрытие вмешательства Спейньисси, наволанская политика не останавливалась.

Любившие нас вианомо последовали нашему примеру, что привело к череде нападений и убийств, подражавших кровавым разборкам архиномо. В Каллендре шли переговоры о создании нового военного отряда, из граждан, хотя процесс сильно замедлили споры о том, каким семьям и гильдиям можно доверить отбор людей для обучения.

Шли дискуссии о том, разумно ли привлекать фермеров из деревень в окрестностях Наволы – или армия должна полностью состоять из горожан. Были сомнения, стоит ли вооружать и обучать вианомо, которые ненавидят некоторых архиномо и могут нарушить новый, хрупкий наволанский мир.

Бурно обсуждался вопрос, каким именно образом рекрутировать солдат. Не утихали споры из-за того, что богатейшие торговцы и представители гильдий, контролировавшие городскую казну, не желали вкладывать в оборону свою кровь и силы, но и не доверяли вианомо, ремесленникам, строителям и прочим городским труженикам, а также фермерам, которые могли бы пополнить ряды армии.

Такова Навола. Такова политика. Это грязное дело.

Но со временем влияние отца начало приносить плоды, и люпари принялись обучать малочисленный отряд горожан военному делу, пообещав набрать больше добровольцев, как только имеющиеся докажут свою верность и полезность.

Я рассказываю вам все это, но на самом деле я ни в чем таком не участвовал, потому что отвлекся на иную проблему.

После нападения в мой день имени, когда мы бежали через катакомбы и я почувствовал мощь дракуса, я вообразил себя чем-то особенным. В конце концов, я ведь ощущал, как шевелится драконья душа. И это правда. Если на то пошло, я едва ли не кормился вместе с ней. И некоторое время после этого… Если бы меня попросили выбрать слово, я бы сказал, что чувствовал себя более…

Живым.

Более живым и более бдительным. Похожим на Ленивку, которая могла навострить уши, сморщить нос – и узнать, что сиана Браззаросса разделывает на кухне говяжий бок. Даже казалось, будто я могу выследить добычу по запаху, совсем как Ленивка. Я буквально вибрировал от ощущения, что мир вокруг живой, полный вкусов, запахов, движений и красок.

Конечно же, любой из нас внимательней относится к своей жизни после того, как едва не расстался с ней. Но в моем случае дело было не только в этом. Дракон как-то повлиял на меня, и потому я не мог оторваться от драконьего глаза.

Правду говорят насчет великих артефактов: они равнодушны к нам – но они голодны. И мы легко можем принять песню голодной сирены за собственный голод. Артефакт притягивал меня, я был буквально одержим им, но после того странного момента в катакомбах драконий глаз не подавал признаков жизни и я не мог его разбудить.

Я мог коснуться его. Мог провести пальцами по глазным нервам, мог вглядеться в его глубины, но он не отвечал. К тому времени, как мы вернули себе палаццо, глаз стал мутным и неподвижным; он больше напоминал безжизненный кварц, чем живое ископаемое, останки великого древнего существа.

Каззетта сообщил отцу о случившемся в катакомбах, и тот позвал меня, чтобы я положил руку на глаз и показал драконью мощь. Но ничего не произошло.

Отец был разочарован.

– Глаз точно оживал? – спросил он, пытаясь скрыть недоверие.

– Я не знаю, оживал ли он, но… – Я описал, что почувствовал и что увидел в катакомбах, рассказал, как глаз будто ощущал присутствие каждого существа, таившегося в каждом углу канализации. Как я пробирался на ощупь сквозь тьму – и одновременно бегал с крысами и свисал с потолка с пауками, извивался в канаве с угрями. Как смотрел глазами дракона, а потом почувствовал впереди людей и понял, что они хотят причинить нам вред.

– Я бы не сказал, что он был живым, – добавил я. – Но он был… – Я по-прежнему не мог это описать. – Мне казалось, будто я дракон. Я был живым, но дракон стал частью меня или воспользовался мной… – Других слов у меня не было. – Казалось, мы были единым целым, были связаны. И вместе могли видеть всех живых существ. Казалось, будто я часть… – Я снова поискал подходящие слова. – Ну, всего.

Отец нежно погладил поверхность глаза, вглядываясь в него.

– Однако теперь ты ничего не чувствуешь?

Я покачал головой:

– Быть может, он теперь мертв. Быть может, отправился вслед за душами, которые сожрал.

Каззетта предположил, что не стоит держать рядом с собой столь опасную вещь.

– Лучше запереть его в хранилище вместе с деньгами и драгоценностями. Спрятать его и забыть.

Отец криво улыбнулся:

– Я думал, тебя ничем не напугать, мой старый друг.

– Это древняя вещь. Она лежала в песках Зурома. Кто скажет, почему ее там погребли? Быть может, она проклята и спрятавшие ее люди хотели, чтобы она никогда не нашлась.

– Я думал, ты не веришь в фат, джиннов и проклятия, – усмехнулся отец.

Каззетту это не смутило.

– Я его не понимаю. А я не играю с тем, чего не понимаю. Его нужно спрятать.

– Най, – отмахнулся отец. – Это напоминание о нашей силе. Он остается. – Отец снова всмотрелся в драконий глаз. – Сейчас он ничего не делает? – спросил он. – Совсем ничего?

Я покачал головой:

– Он… молчит.

Отец еще мгновение смотрел на меня.

– Что ж, в таком случае будем наблюдать за ним. Ты будешь наблюдать. И скажешь, если он вновь зашевелится.

Каззетта неодобрительно зашипел, но отец принял решение и перешел к действиям. Мы договорились, что будем держать случившееся при себе и что Каззетта напомнит Челии никому не рассказывать об увиденном.

И потому драконий глаз вернулся на отцовский стол, а мы переключили внимание с артефактов прошлого на заговоры настоящего.

Но я солгал.

Хотя душа дракуса не пошевелилась, когда я коснулся ее вместилища, я очень четко почувствовал ее. Сущность дракона словно заполняла весь глаз. Под молочной поверхностью глаза пылала печь жизни, и я мог ощутить ее жар, положив ладонь.

Конечно, он спал, но это был сон пресытившейся змеи, которая вынуждена бездействовать, отягощенная добычей в брюхе. В таком сне она растет и растет, пока не сбросит кожу и не выползет на поиски более крупной жертвы.

Я сам не знаю, почему не сказал об этом отцу. Трудно судить, повлияло ли это как-то на события, которые произошли позже. Разумеется, в тот момент я бы снискал уважение, если бы объяснил, что чувствую существо в глазу, если бы поведал о странной связи между собой и древним чудовищем. Я мог высказать совершенно безумные предположения. Мог заявить, что нас с драконом соединила судьба. Что я читаю его мысли. Что касаюсь его мощи. Уверен, это произвело бы впечатление на отца и Каззетту.

Однако я промолчал.

Быть может, я слишком долго жил среди людей, практиковавших фаччиоскуро. Быть может, хотел сохранить что-то личное в своей жизни, где меня постоянно изучали, подталкивали и проверяли и где все полагали, будто знают меня как облупленного. Быть может, я вспомнил тот давний случай, когда рассказал семье, что видел теневую пантеру, а мне никто не поверил. Или, быть может, на меня повлиял дракус, заставив желать скрытности, как драконы, по слухам, желают золота.

Даже сейчас я не могу понять свои мотивы.

В последовавшие недели я часто возвращался в отцовскую библиотеку. Иногда сидел и украдкой рассматривал глаз, работая с гроссбухами или слушая переговоры за доской. Иногда стоял под дверью, если библиотека была заперта. А иногда, в глухой ночи, когда все другие спали, прокрадывался к дверям, прижимал к ним ладонь и чувствовал обитавшее внутри создание.

Оно было там. Словно зуд. Оно было живым. Между нами существовала какая-то связь.

Я прижимал руку к двери, ища его, ища то присутствие, то таинственное существо. Силился уловить медленное дыхание, ощутить огромные сложенные крылья, свернутый хвост…

– Ай, Давико. Что ты делаешь?

Я отдернул руку, чувствуя, что краснею, словно меня поймали за чем-то постыдным.

В коридоре стояла Челия, с шалью поверх ночной рубашки – уже сказывалась подкрадывающаяся осень. Челия хмурилась, озадаченно разглядывая меня. Не знаю, как ей удалось подобраться, разве что я слишком сосредоточился на драконе.

– Ничего не делаю, – ответил я и попытался сменить тему. – А ты? Почему бродишь по коридорам среди ночи?

Челия пожала плечами:

– Я иду куда хочу и когда хочу, и мне нравится ночная тишина. – Она с любопытством рассматривала меня. – Но ты, Давико, всегда спишь по ночам. Ты, который всегда ложится в постель вечером и всегда просыпается утром, теперь лишаешь себя ночного отдыха. – Она подошла к дверям библиотеки, встала рядом со мной и оглядела резьбу: множество фат, разливающих и пьющих вино. – Ты щупал фат? – фыркнула она.

– Нет!

После нападения двери библиотеки заменили на новые, изготовленные из более тяжелой древесины и, чтобы скрыть это, украшенные причудливой резьбой. Мифические девицы кувыркались, чувственные и удивительно живые. Виноградные листья и грозди плодов создавали видимость приличий, а на самом деле распаляли любопытство и воображение зрителя.

Одни фаты играли в прятки среди переплетающихся лоз, другие плавали в речных заводях и купались в водопадах. Третьи сидели скрестив ноги на лугу и пели огромным быкам, что мирно положили голову им на колени. Четвертые заманивали мужчин в лес, или собирали цветы, или разливали вино.

– Я не щупал фат, – возразил я.

– Нет. Ты всего лишь их трогал. – Она вздохнула. – Ты ди Регулаи, Давико, но вот он ты, замерзший в темноте, гоняешься за шаловливыми нимфами, когда тысячи живых, теплых девушек с радостью согреют твою постель. Нужно нанести визит сиа Аллецции и покончить с этим.

– Я не гонялся за нимфами.

– Най. Конечно нет. Ты просто любовался искусством. – Она провела ладонью по двери, лаская выпуклости. – По крайней мере, у тебя хороший вкус.

Двери действительно впечатляли, их заказали в мастерской ди Биччи за тридцать нависоли. Достаточно, чтобы больше года кормить мастера и его семью, да и всю мастерскую. Гуардио ди Биччи славился изяществом своих изделий, однако резьбу на дверях выполнил его ученик по имени Орвик, уроженец севера. Говорили, что Орвик умеет чувствовать человеческие формы, скрытые в мраморе, и слышит, как поет дерево во время резьбы, направляя его руку, чтобы отыскать силуэты, скрытые в дубе, или кедре, или белом тополе, и освободить их. Именно из-за него Ашья обратилась к ди Биччи – и, хотя об этом не говорили, мастер получил заказ при условии, что к дереву прикоснется только его ученик.

– Чужеземец талантлив, – сказала Челия. – Но для постели нужны подружки поживее этих.

– Почему у тебя всегда все сводится к сексу?

– Почему тебя всегда так легко смутить?

У меня не было ответа. Пьеро – я испытал боль, вспомнив, каким он был, вечно пьяным и хвастливым, – Пьеро любил рассказывать о своих победах: о пекаре, которому наставил рога; о вдове, которую согрел; о дочери фермера, которой овладел в стогу. Антоно говорил, что его отец посещает молодую женщину в соседнем доме и каждый месяц выплачивает ее мужу сумму за ежедневные визиты в обеденное время. Дюмон, прежде чем сбежать, рассказывал о куртизанках и их секретах, об их фокусах с языками и пальцами, о том, сколько раз засевал их поля… И конечно же, мне это было интересно, но казалось чем-то личным, о чем не стоит болтать.

– Тебе не хватает секретных книг отца, верно? Но ведь теперь у тебя есть своя собственная.

Слово, которое она использовала, имело двойное значение. Либри сегрети – так можно назвать наши банковские гроссбухи для торговли и обязательств, хозяйские бухгалтерские книги, которые отец держал в библиотеке. Или, если вы не банкир, так можно было назвать эротические книги, которые хранил отец.

– Дело не в книгах, – сказал я.

– Я тебе не верю.

– До чего ж ты надоедливая, – проворчал я. – Жаль мне твоего будущего мужа. Ты высосешь его досуха, как та фата Калибы.

– А мне жаль твою жену. Она сама высохнет, точно мумия, дожидаясь, пока ты ее наполнишь. – Челия театрально прижала руку ко лбу. – Ай! Где мой Давико? Ему следует гладить мои бедра, но он оставляет меня одну в ночи, совсем одну, а сам гладит холодное дерево. Ай. Какая я несчастная, вечно одна.

– Ты считаешь себя такой умной.

– А я и есть умная.

– Я не глажу дерево, – сказал я и тут же об этом пожалел.

– Дергаешь корень, гоняешь шкурку, душишь священника…

– Почему бы тебе просто не уйти?

– Почему бы тебе не раскрыть мне свой секрет?

Она напоминала собаку, вцепившуюся зубами в крысу. От такой не избавишься. Я отошел к перилам балкона, желая оказаться подальше от дверей. Посмотрел на лежавший внизу куадра, гадая, чем бы ее отвлечь.

Челия приблизилась и оперлась о перила рядом со мной. Ее дыхание клубилось облачком в холодном ночном воздухе. Она плотнее закуталась в шаль.

– Однажды мы договорились, что не будем хранить друг от друга секретов. Что всегда будем говорить правду.

– Я не лгу.

– Но скрываешь. Это то же самое.

Я отвернулся.

– Неужели наши клятвы так мало значат? – спросила она. – Я рассказываю тебе все мои тайны. А ты мне – нет. – В ее голосе звучала обида. – Я твоя сестра, но ты все равно считаешь меня недостойной доверия.

– Дело не в этом.

– А в чем? По-твоему, я злая? Думаешь, стану осуждать тебя за твои желания? За пристрастия и одержимости? Мне все равно, Давико. Я просто хочу знать тебя, как ты знаешь меня.

Я не ответил, и она вздохнула.

– Что ж, храни свои тайны.

Челия закуталась в шаль и повернулась, чтобы уйти.

– Это драконий глаз.

Слова слетели с моих губ прежде, чем я осознал, что решил ей рассказать. Если бы она рассердилась на меня, я бы промолчал. Если бы ругала за лицемерие или терзала за скрытность, я бы возвел стены против нее. Но в ней чувствовалась лишь скорбь от утраты близости.

Или, может, это было мое собственное одиночество. Желание, чтобы меня по-настоящему знал хотя бы один человек. Давление на меня возросло, круг друзей сузился, внимательные глаза, казалось, были повсюду, и мое чувство изоляции усилилось. Я обнаружил, что люди, которых я считал друзьями, в действительности были врагами, а оставшиеся друзья видят во мне инструмент влияния на моего отца.

Я вспомнил, как Джованни просил, чтобы я заступился за его кузена. Мы словно сидели в разных лодках, плыли по разным рекам. Я – ди Регулаи. Он – тот, кто чего-то хочет от ди Регулаи. Мы были участниками сделки, а не друзьями. Со мной в лодке никого не было. У меня не осталось никаких связей.

Думаю, все это ослабило меня. Я отчаянно нуждался в человеке, которому мог бы признаться. В человеке, способном облегчить одиночество фаччиоскуро, унять подозрения, тревогу.

– Драконий глаз? – удивленно спросила Челия.

– Я… слушаю его. – Я избегал встречаться с ней взглядом. Внизу, в куадра, фонтан Калибы тускло блестел в лунном свете, лишенный воды из-за наступления холодов. – Слушаю дракона.

– Но… – Она нахмурилась. – Ты сказал, он для тебя мертв.

– Най. Он по-прежнему здесь. Если сосредоточиться, я его слышу.

– Ты… солгал отцу? – Челия изумленно рассмеялась. – Ты обманул Каззетту?

– Я этим не горжусь.

– Зато я горжусь тобой, Давико. Ты наконец стал мужчиной. – Она покосилась на дверь. – Хотя по-прежнему щупаешь деревянных нимф в темноте.

– Я не щупал. Я слушал.

– Ладонью?

– Не знаю, зачем я тебе рассказал.

Я повернулся, чтобы уйти, но она поймала меня за руку и притянула обратно.

– Сфай, Давико. Я просто шутила. Расскажи. Расскажи, и я выслушаю. Расскажи, и я услышу тебя. Я больше не стану дразниться.

– Тогда положи руку на дверь.

Челия озадаченно посмотрела на меня.

– Ладно.

Пожав плечами, она подошла к дверям библиотеки. Прижала ладонь к дереву рядом с огромной латунной скобой в виде Быка ди Регулаи. Рядом с ним ее рука казалась крошечной, а она сама – еще более хрупкой и ранимой.

– Вот так? Так ты слушаешь?

– Я не… – Я поискал подходящие слова. – На самом деле, я не слушаю. Я… чувствую.

– Что ж, я чувствую дуб.

– Это не дуб, а дерево катреданто.

– И кто теперь умничает?

– Тебе не нужно чувствовать дверь. Слушай то, что за дверью.

– Рукой?

– Просто попробуй.

На самом деле мне не нужно было даже пробовать. Это чувство щекотало мой разум уже несколько месяцев. Огромное создание в последнее время пробуждалось от сытого сна. А я за ним наблюдал.

Пока лето перетекало в осень и мы искореняли заговоры Авицци, дракон медленно шевелился, а я наблюдал за ним.

Когда мы отправляли люпари в Мераи, я наблюдал.

Когда мы получили донесение, что Чичека поймали в ловушку в открытом поле и он потерял много солдат, я наблюдал.

Пока воплощались в жизнь планы моего отца по созданию наволанской армии, я наблюдал.

И когда Чичек, хитрый лис, сбежал через болота, где утонули многие люпари, я наблюдал.

И когда Чичек благополучно укрылся в Чьелофриго – раненый, но под защитой стен своей крепости, чтобы зализать раны и создать новые проблемы, – я наблюдал.

И все это время дракон спал. Иногда он потягивался, будто огромная кошка, и я резко садился, изумленный мощью его движений. Но он затихал, и чувство угасало.

Однако сейчас, похоже, пробуждался.

– Что он тебе говорит? – спросила Челия.

– Он не… – Я тряхнул головой. – Это работает иначе. Он спит. Если прислушаться, можно проникнуть в его сны.

– Ты проникаешь в драконьи сны. И делаешь это своей рукой.

– Нет. Но это мне помогает…

Тянуться.

Помогает тянуться к твари, стремиться к ней. Однако в действительности я теперь часто чувствовал дракона. Ощущение исчезало, если я находился далеко от палаццо, но усиливалось, когда я лежал в постели в ночной темноте. Оно напоминало сердцебиение. Всегда есть – но ты редко обращаешь внимание в дневной суете. Когда я сосредотачивался на каком-то деле – например, скакал на Пеньке или подводил баланс в гроссбухе, – мое сердце не прекращало биться, потому что иначе я бы умер, – но и не особо проявляло себя. Однако с наступлением ночи, когда весь палаццо погружался в сон, стук моего сердца громко отдавался в ушах.

– Я ничего не чувствую.

– Потому что не можешь успокоиться. Нужно быть спокойным.

– Я спокойна.

– Нет, ты все время движешься. Словно бабочка. Успокойся для разнообразия.

– Как…

– Представь, что лежишь в постели и можешь услышать сердце, но только если будешь лежать очень тихо и неподвижно. Почувствуешь, как оно стучит в груди. Услышишь его биение в ушах. Ощутишь, как твоя собственная кровь пульсирует по телу. Даже в кончиках пальцев. Как она добирается до лица. Как пульсирует под кожей, как пробегает по всему телу, снова, и снова, и снова… – Я сделал паузу. – Слушай, как если бы слушала пульсацию жизни внутри себя.

Я прижал ладонь к дереву рядом с рукой Челии, пытаясь вернуться в то мгновение, когда она меня отвлекла. Это было все равно что собирать нитки распустившегося вязания. Я заставил себя успокоиться. Дышать. Ощущать ночную прохладу кожей лица. Холодный воздух, проникающий в ноздри. Слушать.

Где же он?

Я слышал потрескивание факелов. Дерево под моей ладонью было гладким. Мой пульс пробегал от сердца к кончикам пальцев и обратно. Дракон здесь. Спит, подобно Колоссу Гиппатскому. Он всегда был здесь. Как мое сердцебиение. Я потянулся…

Дверь под моей рукой ожила. Я чувствовал текстуру древесины, жизнь, которой когда-то обладала высокая сосна катреданто. А потом дерево будто раскрылось под моей ладонью – и внезапно дракон оказался со мной, его присутствие хлынуло в мой разум, заполнило голову, продолжая расти, хотя казалось, что там уже не осталось места.

Он был огромным.

Я вновь почувствовал, какие мы маленькие в сравнении с ним. Какие простые. Какие бессмысленные. Ощутил груз драконьих лет. Пустынные ветра шуршали над барханами. Возникали леса, незнакомые деревья вырастали выше сосен катреданто, – а потом падали на землю. Появлялись и ширились города, а потом съеживались, поглощаемые песком, или войной, или голодом. Льды наползали с гор и медленно укрывали землю, а потом так же медленно таяли, оставляя зеленые просторы. Передо мной словно проходили все эпохи, до самой древности. Каково это – прожить столько лет? Знания дракона казались шире и глубже Лазури. Мой отец был образованным человеком. Он читал мудрости древней империи и выслушивал каждого, от ремесленника или фермера до короля, в поисках новых мудростей, которые могли ему пригодиться, однако его жизненный опыт насчитывал всего лишь десятилетия…

– Я ничего не чувствую, – сказала Челия, вернув меня в холод палаццо. – И уж точно ничего не слышу.

– Я же говорил. Нужно замереть.

– Я замерла.

Я взял ее руку и прижал к дереву.

– Замри наконец-то. Хоть один раз в жизни замри.

Дракон был там, рядом, и она почувствовала бы его, если бы попыталась. Сам я теперь едва ли мог его игнорировать. Было трудно поверить, что она ничего не чувствует. Я закрыл глаза и потянулся к дракону, а тот потянулся ко мне.

Зеленые луга. Овцы. Леса. Снега. Леса такие густые и пышные, что в их тенистых дебрях невозможно поймать дичь. А потом леса вырубили. Солнце озарило землю, ее покрыли поля, и охота стала обильной. Горы раскололись, рассыпались камнями и серым пеплом. Поля засохли и умерли, от гор остались голые кости, потом и они ушли в зыбучие пески… Но дичь была, караваны шли к немногочисленным изумрудным озерцам оазисов в пустыне. Газели в море трав…

– Я не чувствую… – вновь начала Челия.

– Тихо. – Я встал позади нее и мягко прижал ее руку к древесине. – Чувствуй. – Я не убирал ладонь, удерживая Челию. Не давая пошевелиться. Я вновь отправил свой разум на поиски, не просто через дерево, но через ее кисть. – Слушай, – прошептал я.

И потянулся сквозь наши руки в лежавшую за ними библиотеку.

Вот.

– О!.. – ахнула Челия.

Сила дракона хлынула через нас. Я чувствовал ее – и знал, что Челия тоже чувствует. Теперь она поняла, о чем я говорил. Теперь не могла отрицать это ощущение. Мы оба его испытывали. Всю эту мудрость, всю историю, весь мир, всю охоту… Я чувствовал, как дракон хочет сожрать нас, как желает нашей плоти, нашего тепла, нашей крови, как ревниво алчет жизни, которая пульсирует в наших мягких телах. Наша теплая податливая кожа. Наше жаркое дыхание. Наша яркая кровь. Наше ускорившееся сердцебиение, нежная кожа Челии, ее рука под моей ладонью, неистово живая…

Наши пальцы переплелись, мои поверх ее, сжались. Она повернула голову, глядя на меня изумленно распахнутыми темными глазами, прерывисто дыша. Моя рука прижала ее руку. Мое тело прижало ее тело, придавило к двери, мы вместе дышали в унисон, наши щеки соприкасались, губы были рядом. Я с силой прижался к изгибам ее тела, и она прижалась ко мне в ответ, откинувшись назад в моих руках, подняв ладонь, чтобы притянуть меня ближе, притянуть мои губы ближе к своим губам, позволяя мне обнимать себя. Я хотел ее. Я желал Челию. Я вожделел ее, как мужчина вожделеет женщину. И внезапно я едва не задохнулся. Наши тела прижались друг к другу, мы почти слились. Меня трясло. Я ощущал ее всю – взгляд, дыхание, кожу, груди, ягодицы…

– О… – вздохнула Челия с еще большим изумлением, чем когда ощутила драконью мощь.

В ее широко раскрытых глазах было нечто, чего я никогда прежде не видел.

Она дрожала…

Нет, дрожал я сам.

– Не думаю…

– Нет. Конечно…

– Я не хотел сказать…

– Нет, – ответила она. – Конечно нет. Ты бы не…

– Нет.

Я понял, что по-прежнему прижимаюсь к ней.

Когда мои друзья говорили о любви, они рассказывали, как уверенно действовали, добиваясь желаемого. Хвалились, что бросались в битву без страха и промедления. Но я был не таким. На самом деле я был слишком потрясен, шокирован силой моего желания и смятением тела. Я не мог отстраниться от Челии – и не хотел, – но я не взял ее, как поступали мужчины в рассказах о своих любовных победах.

Я оцепенел. И она тоже.

Ее грудь быстро вздымалась и опадала. Дыхание было прерывистым. Я чувствовал, как она прикасается ко мне всем телом, не отстраняясь, не пытаясь убежать. Ее приоткрытые губы были близко. Так близко.

– Ты меня держишь.

Моя рука легла на ее бедро. Мои пальцы впились в ее плоть, притягивая ее ко мне, притягивая с такой силой, что наши тела будто слились друг с другом. Она смотрела мне в глаза. Казалось, будто я стою перед дверью, не запертой, как дверь библиотеки, а приоткрытой, только и ждущей, чтобы ее толкнули. Дразнящей исследовать, что за ней.

Я покраснел. Я хотел сбежать. Хотел прижать губы Челии к своим. Но я по-прежнему не двигался, остро чувствуя прикосновение ее тела. Дверь была открыта, требовалось только собраться с духом и распахнуть ее. Вместо этого я застыл в нерешительности, как дурак.

Я увидел проблеск разочарования в глазах Челии.

Сзади нас кто-то кашлянул.

Мы отскочили друг от друга, словно ошпаренные. Шаль слетела с плеч Челии, открыв ночную рубашку. Челия потянулась за ней, а я повернулся к незваному гостю.

Тень отделилась от более глубоких теней колонны балкона и стала человеческим силуэтом. Как обычно, молчаливым, как всегда, наблюдательным. Он вышел на свет факелов, его лицо ничего не выражало.

– Каззетта, – сказала Челия, натягивая шаль на плечи. – Вы нас напугали. Давико просто…

Презрительный взгляд Каззетты заставил ее умолкнуть. Он смотрел то на нее, то на меня, изучая наши раскрасневшиеся лица, ее скомканную шаль, тонкую ночную сорочку. Каззетта откашлялся.

– У меня дело в библиотеке.

Он продолжал оценивающе изучать нас. Я чувствовал, как дрожит рядом Челия, но под суровым взглядом Каззетты не осмеливался посмотреть на нее. Однако я остро ощущал ее присутствие, лихорадочный ритм сердца, быстрый и напуганный – совсем так же, как ощущал живой пульс дракона за дверью. Мы были по-прежнему связаны, и часть меня наслаждалась этой связью, даже когда я трясся под взглядом Каззетты.

Я попытался придумать объяснение.

– Мы…

– Уже поздно, – перебила меня Челия. – Мне пора в постель. – Она кивнула нам с достойным восхищения самообладанием, учитывая ее растрепанный вид. – Спокойной ночи вам обоим. – И повернулась, чтобы уйти.

– Сиа Челия, – мягко произнес Каззетта, и хотя его голос был медовым, Челия замерла на полушаге. – Кажется, ваши покои в противоположной стороне.

– Ай. Да. – Она развернулась, смущенная. – Конечно же. В той стороне. Какая я глупая.

Она протиснулась мимо нас, бормоча извинения, ее щеки заливал румянец, видимый даже на смуглой коже при свете факелов, и скрылась. Торопливые шаги обутых в мягкие тапочки ног затихли вдали. Остался только аромат ее духов.

Каззетта обратил свое внимание на меня.

– Красивая девушка, – сказал он.

– Правда? – Я попытался говорить небрежно. – Я не замечал.

Каззетта не улыбнулся.

– Не прикидывайтесь дураком, Давико. Вы не дурак. И никогда не стройте из себя дурака.

Я повесил голову. Он удовлетворенно кивнул.

– Так лучше. – Достал ключи и отпер библиотеку. – Мне нужен один гроссбух. Быть может, вы тоже найдете себе что-нибудь почитать перед сном.

– Почитать?.. – Я помедлил, пытаясь прочесть выражение лица Каззетты, понять, что он обо мне думает, но, конечно же, он был фаччиоскуро. – Да, – наконец ответил я. – Спасибо.

Я последовал за ним в ночную тишину библиотеки, отчасти ожидая, что драконий глаз оживет от моего присутствия и выдаст еще один мой постыдный секрет, но, хотя я ощущал вибрацию дракона, он не пошевелился.

В струившемся через окна лунном свете Каззетта разыскал гроссбух. Он зажег свечу и поставил рядом со своим местом, потом зажег еще одну для меня. Я взял предложенную свечу и сделал вид, будто изучаю полки, задержавшись возле «Историй императора Рейксина» в переводе Кафии, которые точно усыпили бы меня, открой любой том наугад.

В библиотеке царила тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом страниц, которые переворачивал Каззетта, изучая колонки чисел. Я прошел дальше и остановился перед стихами Соппроса на оригинальном амонском. Забыл ли Каззетта мою встречу с Челией? Мне самому она уже казалась сном. Неужели и впрямь мы так тесно прижимались друг к другу, что наши тела, наша кожа, наши дыхания могли слиться? Как я прижимал ее крепко-крепко, как ее глаза – темные, распахнутые, вопрошающие – смотрели в мои…

– Она не для вас, – произнес Каззетта.

Я обернулся, но он не поднял головы от своего гроссбуха.

– Сиа Челия – обязательство, данное вашему отцу. – Он перевернул страницу, прошелся пальцем по числам. – Если он отдаст ее вам, это одно, но если вы возьмете ее сами – совсем другое. Даже ради собственного сына Девоначи не позволит нарушать свои обязательства.

Я мог возразить, что у меня не было подобных намерений, но хватило резкого взгляда Каззетты. Я выбрал иную тактику. Вновь повернулся к томам на полках, изображая такое же равнодушие, какое демонстрировал Каззетта.

– Как вышло, что Челия живет с нами?

– Сиа Челия, – поправил Каззетта.

Я изумленно посмотрел на него:

– Мы никогда не используем это почтительное обращение.

– Возможно, именно поэтому вы и забыли, что ее положение следует уважать.

– Ладно, сиа Челия. Почему отец взял в дом сиа Челию? Почему не убил ее вместе с семьей, как мы убили Авицци, как вы сожгли Спейньисси? Или не отправил в изгнание вместе с другими?

– Это дело вашего отца.

– Оно касается меня.

Каззетта пожал плечами:

– Она часть контракта. Патро ди Балкоси однажды не сдержал свои обязательства. Больше это не повторится. Она гарантия его покорности.

– Она не может быть всего лишь заложницей. Только не для великого Девоначи ди Регулаи. Наверняка есть иная причина, нежели просто нож у ее шеи.

– Если и есть, это не ваше дело.

– Она – товар? – не унимался я. – Отец продаст ее, как шерсть, когда вырастет цена? Я знаю, что он посылает ее к сиа Аллецции для обучения. Сделает из нее наложницу? Зачем вообще оставлять ее в живых? Зачем позволять ди Балкоси управлять оловянным рудником, вместо того чтобы накормить его мясом уличных собак? Какую выгоду получает мой отец, позволяя им жить?

Каззетта фыркнул:

– Не говорите глупостей, Давико. Не каждый конфликт кончается кровопролитием. У милосердия есть свои преимущества. Сиа Челия обеспечивает мир между двумя семьями. В конечном итоге она станет хорошей партией и доброй женой – и ди Балкоси и ди Регулаи будут вместе гордиться ею. Вот и все. Она воспитанница вашего отца, и вы будете ее уважать.

– Что, если я хочу на ней жениться?

Каззетта вскинул брови:

– А вы хотите?

Я отвел глаза. Слова слетели с моих губ слишком быстро. Они казались верными, но пугающими, решением сердца, а не разума – и потому еще более глупыми. Я словно смело ринулся в битву – а приземлился в зыбучие пески.

Каззетта оглядел меня:

– Думаю, вам пора обзавестись спутницей. Девушкой, которая составит вам компанию.

– Речь не об этом.

– Ваш отец полагал, что это вскоре случится. Ашья подберет кого-нибудь.

– Я не хочу, чтобы мне «подбирали» какую-то девушку.

Но Каззетта уже вернулся к своему гроссбуху.

– Вы не влюблены, Давико. Вас заинтриговала неоспоримая привлекательность сиа. И в любом случае вы не женитесь на ком-то столь низкого положения, как сиа Челия. Мы оба знаем, что у вашего отца на вас серьезные планы.

– Шеру?

Он вновь посмотрел на меня своими блестящими темными глазами:

– Кто будет иметь ценность. И это определенно не сиа Челия.

– Она благородной крови. Архиномо и нобили ансенс. У нее есть земли. У ди Балкоси есть земли. Она не просто безродная уличная собачонка.

– Их владения – что владения муравья в сравнении с богатством ди Регулаи. Най. Вы женитесь на сверкающей драгоценности из Банка Метано или Беланче – или, быть может, на принцессе из далекого Шеру. Но точно не на девчонке из семьи, которую и так поглотила ваша собственная, какой бы древней и благородной ни была ее кровь.

– Значит, мои желания не имеют значения?

– Сфай. Давико. Оглянитесь. Используйте свои глаза. Используйте голову. Вокруг вас вращаются колеса. Огромные колеса, которые ваш отец крутит за вас. Они подобны мельничным жерновам, что перемалывают пшеницу в мелкую муку, из которой однажды испекут хлеб. Быть может, даже королевский пирог.

– А если я хочу чего-то иного?

– Значит, ваш разум затуманен. – Он шумно захлопнул гроссбух. – Идемте. Уже поздно. Утром я поговорю с Ашьей. Сначала мы облегчим боль в ваших чреслах, что возбудила прекрасная юная сиа. Когда у вас голова прояснится, а пыл ослабеет, мы поговорим. Нелегко мыслить ясно, когда вся кровь прилила к члену. Особенно это относится к молодому мужчине. Вся его скудная мудрость испаряется.

– Вам известны планы моего отца, – обвиняюще сказал я.

Каззетта пожал плечами, и это наволанское движение говорило: «Может, да, а может, и нет, а может, я не хочу отвечать».

– Я знаю, что вы неглупы. Что вы не станете дурачить сами себя и не потеряете голову из-за покачивающихся женских бедер или тугих грудей. Мы позаботимся о том, чтобы хорошенько выдоить ваш член, а после, быть может, обсудим будущее, которое ваш отец выковывает по своему усмотрению, и все те судьбы, которые он перемалывает в полезную муку.

– Я не мука, – сказал я.

Каззетта оценивающе посмотрел на меня:

– Уж поверьте, маленький господин, для вашего отца мы все пшеничные зерна, из которых получается либо мелкая мука, либо бесполезная мякина. И если вы окажетесь мякиной, вас сожгут.

Глава 30

Мне следовало прислушаться к предостережению Каззетты, но, подобно драконьему глазу, Челия притягивала меня.

Теперь я смотрел на нее иначе. Раньше я видел в ней сестру – красивую, конечно же, приятную взгляду, но знакомую. И вдруг будто увидел ее заново. Увидел, как облепляет бедра ткань и как вздымается над вырезом обнаженная кожа грудей. Как она убирает роскошные темные волосы с соблазнительного изгиба шеи. Мои пальцы отчаянно желали погладить манящую ложбинку горла, где лежало янтарное ожерелье. Заслышав шелест ее юбок и мягкий шорох туфель по мрамору, я страстно предвкушал ее появление.

Но сильнее всего я чувствовал ее глаза. Ее темные глаза, впивавшиеся в меня.

За нами следили. Ашья ничего не говорила, зато наблюдала с ястребиной зоркостью. Отец тоже ничего не сказал, но часто заставлял меня сидеть с ним в библиотеке. Аган Хан молчал, но брал меня на конные прогулки и ястребиную охоту. Мерио не проронил ни слова, но привлек меня к переписке с дальними ветвями нашего банка. И все наши слуги – Анна, Джанна, Феррио и Сиссия, а также многие другие – теперь оказывались всегда рядом, всегда в той же комнате, что и я, в том же саду, на той же улице.

Каззетта с Ашьей придумали еще один способ отвлечь меня. В один прекрасный день они отправили меня в палаццо сиа Аллецции, надеясь соблазнить чарами более подходящих особ. Там я на несколько часов попал в руки очень опытной и красивой девушки. Я бы мог сказать, что остался равнодушен к обнаженному телу, предложенному мне в ее покоях, перед мерцающим камином, но это была бы ложь. Я испытал голод глубокий, как драконий глаз, и не уклонился от объятий. Но в момент нашего слияния, когда мы переплелись и прижались друг к другу, я заглянул ей в глаза. И там увидел холод более стылый и далекий, чем ветра над Чьелофриго, и отпрянул. Думаю, тогда я впервые заглянул за маску фаччиоскуро – и это была бы победа, если бы я сидел за доской. Вместо этого я почувствовал себя глупым чурбаном, незначительным и ненужным, и контраст был столь резким в сравнении с тем, как смотрела на меня Челия, что моя страсть погасла.

Я вернулся в палаццо, еще сильнее желая Челию.

Под постоянным надзором я пробовал оказаться вместе с ней более хитрыми способами. Предлагал угоститься бисквитами Этруаля, или выпить чая, или отправиться на прогулку со мной и Ленивкой. Невинные, чистые поступки, на которые прежде никто не обратил бы внимания – и которые теперь словно раздулись от интриги.

Однако она игнорировала мои приглашения.

Не отказывалась напрямую от бисквитов или чая, но и не проявляла интереса. Благодарила меня, как слугу. Я хотел спросить, беседовал ли с ней Каззетта (или скорее Ашья), потому что каждый ее поступок, каждый взгляд, каждое слово были теперь исключительно корректными.

Что до меня, я не мог не следить за Челией всякий раз, когда она была поблизости. Она вышивала, читала и проводила время в банке, донимая клерков и нумерари. Она баловала Ленивку и ворковала над ней. Но интерес ко мне, казалось, утратила начисто.

В сопровождении охраны мы посещали службы в катреданто и внимали проповедям толстого Гарагаццо о достоинствах умеренности. Тело было храмом Амо, и к нему следовало относиться с уважением, точно так же, как разум был храмом Амо и его тоже нельзя было пачкать. Гарагаццо наставлял нас проводить время с теми, кто возвышает наш разум, а не принижает его, точно так же, как следует искать пропитания, но не объедаться.

Я пытался поймать взгляд Челии, надеялся хотя бы увидеть ее вскинутую бровь, свидетельство мрачной иронии: как же столь порочный человек смеет рассуждать о храме тела? – но она ни разу не повернула голову и не отвела глаза от священника, пока тот жег благовония и молился о прощении.

Мне начало казаться, будто меня не существует.

Неужели я обидел ее? Неужели мне померещился тот миг нашего единения? Неужели в действительности я накинулся на нее, а она, подобно хамелеону, подыгрывала мне, играла в фаччиоскуро, пока не смогла сбежать? Но нет же: когда наши взгляды встретились, в ее глазах я видел желание. И ее тело – едва ли оно могло солгать. Я хотел ее. Я почувствовал ее ответ, ощутил ускорившееся дыхание, увидел разомкнувшиеся губы…

Каждую ночь эти вопросы теснились в моих мыслях, такие назойливые, что я забыл даже драконий глаз и его песни сирены. Во сне я видел Челию. Снилось, что она входит в мою комнату и сдергивает с меня одеяло. Задирает ночную рубашку, чтобы продемонстрировать свое лоно, а потом со смехом говорит: «Давико, почему ты до сих пор в ночном белье?» И я со стоном просыпался, мокрый от меда Калибы.

Я так часто видел ее во сне, что уже боялся засыпать. Лежал в темноте, представляя, как она лежит в своей постели на другом конце палаццо. Как я крадусь по темным коридорам к ее комнатам.

Я зашел так далеко, что однажды ночью действительно выбрался крадучись из своих покоев и отправился бы к ней, чтобы потребовать объяснения ее холодности, но в темных залах почувствовал затаившееся присутствие. Каззетта прятался в тенях. Охранял путь к Челии. Я чувствовал его. Слышал его дыхание.

Поэтому я пошел на кухню, будто бы за едой – хотя был слишком легко одет для такого холода, так что Каззетта наверняка с легкостью раскусил мое притворство. А когда вернулся в постель, Челия продолжила донимать меня.

Мои дни стали серыми, как зимние облака, как туманы, затянувшие улицы Наволы.

Я скучал по Челии. Без нее не мог избавиться от чувства одиночества, словно фата печали, положив руки мне на плечи, нашептывала на ухо слова отчаяния.

Чтобы избавиться от этой тяготы, я катался на Пеньке по студеным холмам под темными облаками; поля были убраны, промозглые туманы висели над спящей бурой землей, и все это соответствовало моему настроению.

Я пытался играть в карталедже с друзьями, что еще остались, – верным Антоно, Никколеттой и Бенетто, – но игра казалась пустой без других участников, как бы мы ни делали вид, что нас все устраивает. Пропавший Джованни, мертвый Пьеро, сбежавшие Дюмон и Чьерко, отсутствующая Челия… Мы словно играли с призраками.

Челия была бо`льшей частью меня, чем казалось ранее. И вот она сбросила меня, как сбрасывают парусную оснастку, чтобы спасти судно в шторм. Оставила Давико тонуть, а сама уплыла по течению.

Пребывая в кромешном отчаянии, однажды вечером я ужинал с семьей. Супы с ароматными зимними приправами. Сдобренные специями горячие вина – низкого качества, но согревающие и успокаивающие.

Я больше не смотрел на сидевшую напротив Челию. Больше не пытался прочесть выражение ее лица или поймать взгляд, рассмешить ее или налить ей чай.

И вдруг я почувствовал это: палец ноги под столом.

Палец, гладивший мою ногу. От изумления я едва не подпрыгнул и вместо этого так закашлялся, что Ашья, отец, Аган Хан и Каззетта удивленно посмотрели на меня.

Палец отпрянул.

Я постучал себя по груди и извинился. Снова сел на место. Разговор возобновился.

Палец вернулся.

От его прикосновения по ногам побежали мурашки, и я покраснел. Я глотнул горячего супа и принялся обмахиваться, делая вид, что причина в этом. Тем временем Челия рассказывала, что читала «Философию королевы Эпейи Хусской», которую перевел и прислал ей в дар, кто бы мог подумать, Филиппо ди Баска да Торре-Амо.

– Она считает, что наше положение определяется тем, какими людьми мы себя окружаем. Вор не станет вором, если вокруг не будет воров. Аристократ не будет аристократом, если вокруг нет других аристократов.

Аган Хан рассмеялся:

– Вот точное описание Каллендры.

Палец Челии скользнул по моей голени, воспламеняя ее.

– Интересно, не потому ли сиана Фурия такая, – продолжила Челия.

Отец поднял глаза:

– А какая она?

– Чудовище, – ответил я, изо всех сил пытаясь наслаждаться прикосновением Челии и сохранять равнодушное лицо. – Фурия – чудовище.

Каззетта фыркнул:

– Знавал я чудовищ и поужасней.

– Я думаю, что она окружена злом, но сама не злая, – сказала Челия.

– Вы бы изменили свое мнение, если бы увидели ее загоны для рабов, – заметил Аган Хан.

– Почему она так вам не нравится? – спросила Челия.

Ее палец медленно двигался по моей ноге, то вниз, то вверх, постепенно забираясь все выше. Я придвинул стул ближе к столу, высвободил ногу из туфли и тоже потянулся к ней.

– Как и говорит Давико, она чудовище.

– Вы недостаточно видели, чтобы это знать, – возразил Каззетта.

– Я видел достаточно, – твердо сказал Аган Хан.

Я провел ногой по ноге Челии, но в ответ получил быстрый пинок. Ее палец исчез. Я в смятении убрал ногу.

– Она убила своих братьев, – сказал я, пытаясь поддержать беседу.

– Быть может, они тоже были чудовищами. – Челия посмотрела на меня через стол, ее лицо абсолютно ничего не выражало. – В Наволе полно чудовищ.

Уж не меня ли она имеет в виду?

– Если Фурия чудовище, то она сама себя создала, – сказал я. – Своей изворотливостью.

Каззетта рассмеялся:

– Чи, Давико. Вы по-прежнему считаете, будто видите мир, и по-прежнему не можете отличить свет от тени.

– Чего я могу не знать про сиану Фурию? Она целиком и полностью чьяро. Она наслаждается своей чудовищностью.

Каззетта смерил меня взглядом:

– Что, если я скажу, что она плакала, когда ей вернули останки братьев?

– Я отвечу, что вы лжете.

Он пожал плечами и вновь принялся за еду.

– Ведь вы лжете, да?

Каззетта покосился на отца. Тот пожал плечами:

– Най. Это правда.

– Она плакала, потому что не могла их пытать, – предположил Аган Хан.

– Но это она их убила, – сказала Челия. – Ведь так?

Ее палец вновь вернулся. Ласкающий, игриво касающийся и исчезающий, так, что я резко вдохнул, и Челия кинула на меня предостерегающий взгляд. Потом ее палец забрался еще выше, погладил мою ногу, тронул колено, раздвинул мне бедра. И все это время она продолжала болтать.

Она была истинной маэстра фаччиоскуро. Она поддерживала разговор. Распаляла меня. Ела. Передавала соль, пробовала суп – и все это время играла в свою опасную игру. Она была артисткой.

Я бы восхитился, если бы не был так занят.

– Все равно не верю, что Фурия плакала, – заявил я. – Она такая, какая есть. Полностью чьяро. Ни следа скуро.

Челия одарила меня разочарованным взглядом:

– Чи, Давико. Неужели ты не понимаешь? Она изображает чудовище, чтобы скрыть свою уязвимость. Лицо, которое она нам показывает, вовсе не принадлежит ей.

Мой отец фыркнул:

– Я бы не заходил так далеко.

Однако Каззетта кивал:

– В ваших словах кроется больше истины, чем вы думаете, сиа Челия. Она плакала, когда ей вернули останки братьев. И это чувство было подлинным.

– Я слышал, она закатила бал, – возразил я, – и раздала сласти беднякам, и бросила тела в реку, без благословения и сожжения, чем обрекла души вечно бродить по земле.

– То, что вы слышали, может отличаться от того, что было на самом деле.

– Только не в ее случае, – твердо заявил я.

– А тот факт, что она плакала?

– Я в это не верю.

– И все же я говорю вам: когда ей вернули тела братьев, она рыдала в своей спальне. Рыдала всю ночь напролет. То, что она показала миру, отличалось от того, что она показала самой себе.

– Вы не можете этого знать, – сказал я, но в моей памяти внезапно всплыла ночь, когда мы убивали семью Авицци.

Как тщательно я скрывал лицо, когда мертвецы падали на землю, и как потом блевал в ночной горшок.

– Могу, если кто-то шепнул мне на ухо, – говорил Каззетта. – Например, горничная, любовник которой любил задавать вопросы и дарил ей подарки, чтобы развязался язык. Сиана Фурия рыдала, словно у нее из груди вырвали сердце. А потом, утром, на ее лице не было ни следа слез, и она устроила праздник, и бросила своих братьев в Ливию на корм бритворотам, и отпраздновала собственное Восхождение.

– Поэтому вы имеете с ней дело? – спросила Челия. – Потому что она не так уж и плоха?

Отец пожал плечами.

– Она опасна, но… разумна.

Я вспомнил свои встречи с Фурией, и, должно быть, мое лицо сказало больше, чем губы, потому что отец добавил:

– Разумна по-своему. Она без колебаний примет меры для самозащиты, но у нее сильное чувство справедливости. Она выставляет себя более злобной, чем есть на самом деле.

– Тот спектакль с ее рабыней, – сказала Челия. – За ужином. Перед Вступлением Давико. Девушка с отравленными ногтями, которую она кормила с рук.

– Действительно. Ее оскорбления. Проверка границ дозволенного. – Отец пожал плечами. – Это все части целого. Увидев ее четко, вы поймете, как тщательно она культивирует свой образ. Страх – это оружие, и она хорошо им владеет, но это еще не вся Фурия.

– Но откуда тебе знать? – спросил я. – Если кто-то постоянно притворяется кем-то другим, разве он им не становится?

Аган Хан кивнул:

– Я согласен с вами, Давико. Если долго кем-то притворяться, граница между истинным я и мнимым стирается. Они становятся одним целым.

– Это еще не вся Фурия, – сказал отец. – Она играет в свою игру, как и все мы. Но это еще не вся Фурия.

Палец Челии скользнул между моими бедрами, нащупывая, надавливая, заставляя меня сглотнуть. А потом она добралась до моего члена. Принялась массировать его. Я приглушенно ахнул. Глаза отца сузились.

– Откуда тебе знать? – снова спросил я. – Я ничего такого не вижу.

Темные глаза Челии сверкнули:

– Ай, Давико. Просто ты не смотришь. Если хорошенько приглядеться, можно увидеть все.

Глава 31

Особое чувство – знать, что кто-то желает тебя так же, как ты его. Этот огонь знания согревал мою зиму, тогда как раньше чувство потери усугублял ее холод.

Удивительно, что столь объективное явление, как зимний холод, может быть или невыносимым, или едва заметным. Холод остается прежним – и все же меняется. Эшиус рассуждал об этом феномене восприятия. Он представлял, будто мир вовсе не является миром. Предполагал, что мир целиком порожден его разумом. Холодна ли зима? Голоден ли голод? Изнуряет путешествие или бодрит? Прежде я не разделял этих идей. Мне казалось, что мир есть мир, разочарование есть разочарование, триумф есть триумф, но теперь, когда солнце вставало над окутанной ледяным туманом Наволой, я видел красоту там, где доселе видел тоску, и гадал, не ошибся ли.

Тепло внимания Челии внезапно согрело меня там, где я прежде замерзал. Я радовался тому, что прежде вызывало отчаяние, и пребывал в этом прекрасном расположении духа, когда отец вызвал меня в банковский кабинет, чтобы показать последние отчеты.

Отчеты от Сивиццы и люпари из Мераи, где они были вынуждены зимовать из-за коварного Чичека. И другие отчеты, из нашей ветви в Бисе, что в далеком северном Шеру, где были замечены корабли и гарантированы ссуды на полотно. Огромное количество полотна. А после этого – отчет из нашей ветви в Красном городе; упоминалось, что шеруанского посла видели в таверне облаченным в цвета короля Андретона, а слуги во дворце шептались, что изящные комнаты, пустовавшие с тех пор, как юный парл занял покои отца, отмыли, завесили дорогими гобеленами и заставили мебелью, из которой выбили пыль, а в очаги натаскали дров.

Картина была ясна.

– Парл потерял терпение, – сказал я. – Он ведет переговоры с Шеру.

– А Шеру готовится к войне. – Отец кивнул. – В наших интересах крепче привязать к себе Мераи.

– Если не деньгами и люпари, то чем? – спросил я. – Это скверное дело – мы только потеряем, если продолжим давать ссуды. – Я посмотрел на журналы. – Нам следует списать ссуды. Мы не можем их продлевать.

Отец с Мерио переглянулись.

– Что?

Отец поманил меня за собой. Мы прошли через маленькую дверь с тремя замками и поднялись на верхний этаж банка, откуда мостик вел прямо в наш палаццо. Миновали коридор и попали в библиотеку. Там отец направился к полкам и взял свои счетные книги. Молча протянул их мне.

Я пролистал страницы, хмурясь, потому что числа в банке сильно отличались от чисел в этих книгах. Огромных чисел.

– Откуда все эти суммы? Я никогда их не видел.

– Ты можешь им доверять.

– Почему они отличаются?

Отец кисло посмотрел на меня.

– В нашем банке шпионы? – Я был потрясен и напуган. – Почему мы от них не избавимся?

– Иногда полезней знать, кто шпионит, и контролировать то, что им известно.

– Кто за нами шпионит?

Отец рассмеялся:

– Томас и Примо. Один для калларино, другой для Банка Кортеса. Мы избавились от Фредерико, который шпионил для Фурии, чтобы двое других поверили, будто их не раскрыли и им доверяют, и чтобы информация, которую мы им поставляем, выглядела более правдоподобной.

– Калларино за нами шпионит?

– Конечно. – Отец удивился моему вопросу. – Мы союзники, а не друзья.

Мерио фыркнул.

– Но… эти долги больше, чем… Мы одолжили деньги у других банков. Наши последние ссуды Мераи… У нас не было таких денег.

– Мы использовали боррагезцев в Джеваццоа.

– Мы использовали боррагезцев? – Я не смог скрыть изумления. – Почему мы пустили их в свои дела?

– Мы прибегли к услугам посредников, – ответил Мерио. – Они думают, что дают ссуды судостроительной компании в Весуне и торговцу специями в Торре-Амо, но не знают, что те подчиняются нам.

– Но это огромные суммы!

– Боррагезцы думают, что они нужны на взятки, чтобы контролировать импорт специй через Харат и Хим. – Отец нетерпеливо махнул рукой. – Это не имеет значения. Ты видишь, что у нас долги. Что мы уязвимы. Если лишимся Мераи, мы почти разорены. Потребуется большая часть капитала других ветвей, чтобы покрыть наши долги.

– Такое вообще возможно?

– Если мы возьмем под контроль Мераи, – ответил отец. – Если избавимся от Чичека. Если парл удобно устроится на своем троне. Если поймет, что не может отказаться от своих обязательств перед нами.

Я стоял ошеломленный, пытаясь понять, как мы оказались в столь опасном положении. Это шло вразрез со всем, что я знал.

– Как…

– Старый парл был надежным, – сказал отец. – Его обязательства были крепкими. Мы ясно видели друг друга. При его жизни у нас были соглашения, неписаные, но твердые, как железо. Этот юноша… – Отец нахмурился. – Его обязательства – что лед в гавани. Вот он крепок – а вот столь тонок, что наступи на него, и утонешь. Он мальчик, и ему свойственна безрассудность.

Я все еще пытался осознать масштабы нависшей над нами угрозы, но отец уже говорил:

– Ты отправишься в Мераи. Я пошлю вместе с тобой Каззетту. Ты должен заключить с парлом новое соглашение, чтобы крепче привязать его к нам.

– Но у нас больше нет денег. Нет армии. У него уже есть люпари! А мы уязвимы.

– У нас есть еще кое-что.

Мне потребовалась секунда, чтобы понять, на что он намекает.

– Челия. – Я едва мог поверить своим ушам. – Ты хочешь предложить Челию. – При этой мысли мне стало дурно.

– Именно так.

– Она не… Она не слишком благородна. С чего парлу соглашаться на нее?

– Она наша дочь – и это мощная гарантия. С ее приданым и нашей лояльностью он может не сомневаться в поддержке, какой ему не окажет ни один другой банк. Она член семьи. Он согласится.

– Но мы разорены! Это лишь фарс!

– Нет, если мы одержим победу. Сивицца уничтожит Чичека, и деньги хлынут из Мераи. До этих пор мы сможем сдерживать боррагезский банк. Это сработает, Давико.

Внезапно я понял, что делает отец, увидел весь его замысел.

– Ты пытаешься разлучить нас.

Он твердо посмотрел на меня.

– Каззетта упомянул, что вы стали близки.

– Эти книги вообще настоящие? Это подлинные числа?

Мерио втянул воздух, потрясенный оскорблением, но отец взглядом успокоил его.

– Она твоя сестра, – сказал он. – Она не для тебя.

– Она ди Балкоси!

– Она мне как дочь. Ты никогда не сможешь на ней жениться.

– Что, если я люблю ее?

– Любовь? – рассмеялся отец. – Любовь не защитит от кораблей Венци и не выплатит ссуду боррагезским банкирам. Я думал, что научил тебя видеть более ясно… – Он умолк, взглянув на мое лицо. – Ай. Я понял. Она тебе слишком дорога. – Он глубоко вдохнул. – Я был чересчур импульсивен. – Он сделал еще несколько глубоких вздохов, успокаиваясь, и вновь посмотрел на меня. – Вот что я хочу спросить: неужели твоя забота о Челии столь велика, что ради нее ты уничтожишь свою семью?

Я упрямо молчал.

Отец движением руки отпустил Мерио. Неловко пятясь, тот вышел из библиотеки. Двери затворились за ним, тяжелые и непреклонные, словно двери гробницы. Отец вздохнул.

– Давико, ты мужчина. Я не могу тобой управлять. Но выслушай меня и хорошенько подумай, потому что, раз ты мужчина, то и думать должен как мужчина. Женившись на Челии, ты лишишь себя союза с другой семьей, быть может, королевской и уж точно богатой, обладающей землями, властью и влиянием. Отказавшись от этого, ты оставишь нас одних, словно лодку без паруса в Лазури, которой будут распоряжаться капризы судьбы, а не стратегия.

– Я мог бы стать врачом, как маэстро Деллакавалло. Мог бы выбрать иной курс.

Отец изумленно рассмеялся, но махнул рукой, прежде чем я начал спорить.

– Най. Уверен, ты говоришь искренне. И уверен, что из тебя вышел бы хороший врач, если бы такова была твоя судьба. Но подумай, что станет с Челией, если она выйдет за тебя. Какие перспективы ты ей предложишь?

– Жизнь врача не так уж и плоха.

– Но ты не будешь врачом. Ты будешь ди Регулаи, и когда наш банк развалится и рухнет – а это, несомненно, произойдет, – как ты думаешь, он сделает это тихо? Думаешь, наши враги оставят тебя в покое лишь потому, что ты решил смешивать травы и считать пульс пациентов? Най. Они будут видеть в тебе скрытую карту в карталедже – то есть угрозу – и позаботятся о том, чтобы ты никогда не вступил в игру. – Он втянул воздух. – Я люблю тебя, Давико. Люблю так сильно, что иногда кажется, будто мое сердце находится снаружи от тела, но если ты женишься на Челии, то запустишь события, которые не успокоятся, пока мы все не погибнем или не отправимся в изгнание.

– Я мог бы сделать ее своей любовницей. Как ты – Ашью.

Он поднял брови:

– Ашья – рабыня. Ты видишь Челию рабыней?

– Ты знаешь, что я имел в виду не это, – сказал я.

– Ты разрушишь надежды Челии на хороший брак, сделав ее своей?

Мне не понравился такой поворот. К югу от города река и соленое море, встретившись, образовали болота. Там была твердая почва и зыбкая почва – и никто не мог их различить, за исключением рыбаков, всю жизнь ставивших верши в этих местах. Люди тонули в болотах – и сейчас, встретившись взглядом с отцом, я понял, что оказался на схожей территории.

– Она любит меня, – упрямо заявил я.

Отец вздохнул:

– Думай головой, Давико. Даже если бы так хотела Челия, у меня есть власть и влияние, чтобы защитить Ашью. Я могу сдержать свои обязательства.

– Думаешь, я не знаю своих обязательств? – огрызнулся я. – Думаешь, у меня скользкие руки?

Отец рассмеялся.

– Этот символ Наволы принадлежит тебе? – Он поднял печать калларино. – Нет. – Он обвел руками комнату. – Это твой палаццо? Нет. – Его лицо стало суровым. – А обязательства наших союзников?

Я промолчал, но мы оба знали ответ.

– То, что ты можешь предложить Челии, исходит от меня, потому что я содержу тебя. И что бы ты ни думал о своих обязательствах, я поклялся отцу Челии, что она будет хорошо устроена в обмен на его верность и покорность. Ты хочешь нарушить мое обязательство ее отцу? Хочешь, чтобы я сказал ему: «Ах да, сиа Челия, ваша дочь, теперь рабыня моего сына…»

– Я этого не говорил!

– «…И теперь ее будут обходить стороной, она никогда не сможет достойно выйти замуж, и нельзя исключать, что позже она ему надоест и он бросит ее, а ее дети от него, бастарды, отправятся в наши дальние ветви». Ты пойдешь к патро ди Балкоси, который сдержал свои обязательства и расстался с дочерью ради своей чести – и который теперь зависит от моих обязательств и моей чести, – и скажешь, что хочешь сделать из его дочери игрушку для постельных утех?

Меня возмутило то, какой грязной он выставил мою любовь к Челии.

– Она нужна мне не для этого!

– Что ж, быть может, не только для этого. – Он усмехнулся. – Давико, сын мой, у тебя доброе сердце, пусть и неразумное. Если ты считаешь себя другом Челии, помоги ей удачно и выгодно выйти замуж и не вмешивайся. Она в любом случае выйдет замуж, а ты найдешь свою партию. Тут нечего больше обсуждать.

– Я женюсь на ней, и будь ты проклят!

Отец умолк. Я вскочил на ноги и схватился за кинжал. Ярость вела меня. Я хотел выхватить клинок и вонзить в его сердце, наконец научить его относиться ко мне с уважением, перестать презирать меня.

Стиснув губы, отец смотрел на мой бушующий гнев.

– Прости меня, моя кровь, – сказал он. – Я думал, ты не дурак.

Я бы ударил его. Прикончил бы на месте, отправил бы его душу к Скуро и плюнул бы на труп – но тут заметил рядом, на столе, драконий глаз. И внезапно меня охватило чувство, будто он наблюдает за нами. Наблюдает – и ждет, когда прольется кровь. Он хотел, чтобы кровь моего отца пролилась на стол. Свернувшийся внутри драконий голод, шевелящееся, извивающееся змеиное желание увидеть кровопролитие. И что-то еще…

Он хотел не просто увидеть кровь, но увидеть нас сражающимися, как сражаются отцы и сыновья. Хотел увидеть, как молодой берет верх над старым, – так и должно быть в силу возраста или свирепости. Дракон знал, что старики всегда слишком задерживаются, а молодые всегда восстают против них. Молодой выпрямится в полный рост и поставит сапог юности на тощую шею старости – а позже его самого сокрушит собственный ребенок. И так далее, до бесконечности.

Дальше и дальше, сквозь века.

И внезапно я ощутил время – так, как его ощущал дракон. Он хотел вновь увидеть человеческую глупость за работой. Что бы я ни сделал, это лишь подтвердит мнение дракона о людях. Я могу сразиться с отцом. Могу пролить его кровь – или преклонить колено и смириться. Но в любом случае я не сломаю модель человеческого бытия, не разобью длинную цепь отцов и сыновей, матерей и дочерей, протянувшуюся сквозь эпохи, всегда одинаковую, всегда подчиняющуюся одним и тем же законам. Дракон видел возвышение и падение поколений, видел, как расцветают и рушатся империи, династии, даже сама земля, видел, как цветущий Зуром превращается в бесплодные пески…

Я убрал руку с кинжала.

Отец наблюдал за мной бесстрастно, фаччиоскуриссимо. Человек, который написал пьесу, а после дергал за ниточки всех актеров. Игрок в карталедже, бросавший карту за картой, в точности зная, как на каждую из них отреагируют другие игроки. Он был непревзойденным маэстро. А я – всего лишь одной из карт.

– Завтра ты отправишься в Красный город, – сказал отец. – Каззетта будет сопровождать тебя.

Я не ответил. Круто развернулся и вышел из библиотеки, захлопнув за собой двери. Пусть думает, что победил. Это не так. Я не собирался сдаваться. И хотя не знал способа одержать над ним победу, я был уверен в одном.

Что бы я ни совершил перед глазом дракона, это будет не тот поступок, какого от меня ждут.

Глава 32

Я проснулся посреди ночи. Над кроватью стоял Каззетта – осколок тени, глаза блестят в лунном свете – и расталкивал меня.

– Фаты свидетельницы, вы меня напугали! – воскликнул я, отползая от него и прикрываясь простынями.

Каззетта издал тихий смешок, но не успел я запротестовать, как он швырнул мне в лицо бриджи и рубашку и сказал:

– Одевайтесь.

Я стряхнул одежду, чтобы видеть его.

– Зачем?

– Мы покинем город, пока не рассвело. Торопитесь.

– Не буду.

Я лег спать с твердым намерением противостоять планам отца, и, если Каззетта считал себя достаточно грозным, чтобы заставить меня повиноваться, его ждало разочарование.

– Не поеду.

– Неужели? – Теперь в голосе Каззетты слышалось веселье.

Он рылся в гардеробе с теплой одеждой. На мою кровать свалился плащ для верховой езды.

– Я решительно никуда не поеду, пока не попрощаюсь с Челией, – заявил я.

Тень Каззетты, теперь искавшая в сундуке мои сапоги, фыркнула.

– И что вы ей скажете?

– Это не ваше дело.

– Ха! У вас нет слов. Вы щенок. – Он вновь принялся шумно рыться. – В любом случае ее здесь нет. Ашья увезла ее в Кальда-ди-Ливию ради тамошних бань. Челия будет отсутствовать несколько недель.

– Она уехала? Почему ничего мне не сказала?

Сапоги приземлились на мою кровать так же бесцеремонно, как и одежда.

– Потому что ей велели ехать. И она подчинилась.

– Я вам не верю. – Я вылез из постели, прихватив ворох одежды и сапоги. – Мне нужно с ней поговорить.

– Сказал же, она уехала. – Каззетта положил на охапку одежды в моих руках пару кинжалов. – Живо одевайтесь.

– Она не уехала. И я не стану одеваться.

– Значит, вы собираетесь разыскивать ее в таком виде? – рассмеялся Каззетта. – Одевайтесь, маленький господин. А как оденетесь, убедитесь сами, если не верите мне. Поторопитесь с этим, время не ждет.

Бросив на него мрачный взгляд, я натянул бриджи и рубашку. От холодного воздуха моя кожа покрылась мурашками. Я спешил.

– Ну вот, – сказал я, натянув сапоги, спрятав в ножны кинжалы и направившись к двери. – Ждите здесь. Я не поеду, пока не поговорю с ней.

Каззетта с поклоном отступил в сторону.

– Конечно, маленький господин. Как пожелаете.

Но когда я проходил мимо, он хлопнул меня рукой по шее. Я ощутил укол. Почти сразу онемение начало охватывать мои конечности. Я смог сделать еще два шага, после чего ноги подогнулись.

Каззетта подхватил меня, когда я рухнул на дверь.

– Нужно внимательнее следить за тем, кого вы подпускаете близко к своей персоне, – проворчал он.

Яд в моем теле густел. Веки отяжелели. Я чувствовал, как онемение распространяется с каждым ударом сердца. Силился остаться в сознании, но яд был мощным, как и говорил Каззетта.

– Что мешало просто уколоть меня во сне? – пробормотал я, соскальзывая на пол. – К чему все это?

Каззетта усмехнулся:

– Вы когда-нибудь пытались одеть бесчувственное тело, Давико? Очень непростая и неудобная задача. Намного лучше предоставить эту работу вам. Премного благодарен за содействие, маленький господин.

Я с ненавистью уставился на Каззетту, но больше ничего сделать не удалось, потому что я провалился в его царство теней.

ИСТОРИЯ КОРОЛЯ НЕМАЙУСА

Эта история произошла еще до рождения Амо в городе Роккаполи, там, где до сих пор выкапывают из земли статуи более прекрасные, чем можно высечь в мастерской, самые прекрасные из всех, что нам ведомы.

Король Немайус правил городом и очень любил человеческие формы. Он призвал ваятелей из Роккаполи, а также из всех далеких земель, чтобы те показали ему свои самые лучшие работы. Он желал увидеть мужчину и женщину в их истинном обличье, их дух, олицетворенный в произведении искусства. Он хотел, чтобы мужчину и женщину высекли из мрамора, отлили из бронзы, слепили из глины – и дали возможность любоваться ими.

Но при виде всякой новой формы он испытывал разочарование. Ладони мужчин были слишком маленькими, а члены – слишком большими. Груди женщин не обвисали, как положено грудям. Поясница прилегшей на постель дивы была изогнута под неправильным углом. Поза метавшего диск мужчины получилась шаткой. Король всегда находил изъян и оставался недоволен, потому что стремился к совершенству, которого не существует.

Он требовал все больше статуй. Не отпускал явившихся к нему искусников, приказывал им пытаться снова и снова. Отправил собственный народ в каменоломни, чтобы высекать больше мрамора, и в леса, чтобы валить больше деревьев, и на реки, чтобы извлекать больше глины, и в горы, чтобы добывать больше меди для бронзы.

И чтобы плененные им мастера делали больше статуй.

Король Немайус содеял все это, потому что помешался на человеческих формах.

И по этой причине он был слеп ко всем прочим существам.

Лисы, олени и птицы были изгнаны из дремучих лесов, где валили деревья. Рыбам пришлось покинуть хрустальные ручьи, чьи воды стали мутными. Медведи, волки и теневые кошки бежали из гор, испугавшись шумных каменоломен и рудников Немайуса. Все создания плетения Вирги страдали – и все взывали о помощи.

И Вирга ответила.

Она оделась ваятелем и отправилась к Немайусу.

– Я высеку тебе идеальную статую человека, если прекратишь это безумие, – сказала она.

Король Немайус, желая увидеть новые статуи, согласился, и Вирга принялась за работу. Она не была резчиком, но она любила своих созданий и хотела им помочь, а потому обратилась за помощью к Арго, который первым вылепил человека из глины. Арго всегда нравилась Вирга, и он согласился вновь поработать рядом с ней. Они трудились вместе год, и наконец Вирга представила Немайусу мраморную статую женщины, которая была столь прекрасна, что при виде ее жители Роккаполи рухнули на колени и склонили головы.

Однако Немайус был недоволен.

– Она слишком совершенна, – пожаловался он. – Я хотел не этого. Сделай другую. Эта не передает истинную человеческую форму.

Тогда Вирга рассердилась.

– Ты думаешь только о себе. Тебя не заботит мое плетение и мастерство Арго. И все же я дам тебе статую, которую ты требуешь.

И она прокляла его и превратила в камень.

Все жители Роккаполи увидели это и в страхе бежали, и в городе воцарилась тишина.

Тогда Вирга созвала всех созданий своего плетения в безмолвный город, предложив поселиться в нем. И птицы садились на голову Немайуса, а волки мочились ему на ноги. Олени паслись на куадраццо его города, теневые кошки забирались на крыши, а каменные медведи спали в постели великого короля. Трава проросла между камнями, виноград оплел колонны дворца, а многочисленные великолепные статуи, которые Немайус повелел изготовить, кренились и падали, покрывались щербинами и разбивались. И в конце концов человеческая форма вновь обрела гармонию с плетением Вирги.

Соппрос. Размышления IV

Глава 33

Очнувшись, я увидел солнце, обжигавшее мне лицо. Я был привязан к седлу, словно мешок с зерном. Лошадь шла иноходью по проселочной дороге, вздымая в жаркий воздух облачка пыли. Цок-цок-цок. Лошадь шла. Я подпрыгивал. Солнце палило.

Я попытался поднять голову, но это требовало слишком больших усилий. Я закрыл глаза. Голова была тяжелой, как булыжник. Я с трудом перекатил ее в сторону и разлепил глаза. Увидел перед собой симпатичный зад другой лошади, помахивавшей длинным черным хвостом. В седле сидел Каззетта. Повод соединял его лошадь с моей. Прищурившись от солнца, я перекатил голову в другую сторону, чтобы посмотреть туда, откуда мы приехали.

Мы были далеко от Наволы.

Я узнал эти холмы. Мы пересекли Каскада-Ливию. Сложенные из камней стены отмечали поля, расчищенные для пахоты. На этой стороне реки было меньше плодородных земель, чем на наволанской. Все поля были бурыми, но стояла ранняя весна, и обочь дороги виднелись зеленые проблески. Я напряг шею и попытался сориентироваться по солнцу. Я не увидел реку. Не увидел высочайшие башни Наволы или купола Каллендры над горизонтом. Судя по положению солнца, от города нас отделяло не меньше двадцати миль. Может, и больше, если Каззетта не медлил.

Лошадь, к чьей спине я был привязан, оказалась не Пеньком, а крупным серым в яблоках боевым конем, судя по высоте, на которой болталась моя голова. Я никогда прежде на нем не ездил.

Я попытался пошевелиться, подтянуться в седле и сесть, но я был крепко привязан.

– Вы очнулись. Хорошо. – Каззетта смотрел на меня.

Я нахмурился:

– Мой отец велел вам так поступить?

Каззетта натянул поводья и спешился. Мой конь поравнялся с ним и покорно стал.

– Это он? – снова спросил я.

Каззетта пожал плечами в наволанской манере – да-нет-может-быть, – которая приводила меня в ярость. Отвязал веревки, удерживавшие меня в седле.

– Вот. Теперь можете выпрямиться.

– Как насчет рук? – спросил я.

Он снова пожал плечами. Мои проблемы его не касались.

Я с трудом принял сидячее положение. Кровь отлила от головы, в глазах потемнело, и я покачнулся. Меня мутило. Каззетта протянул мех с вином. Я неуклюже выпил разбавленного вина, держа мех связанными руками. Мы остановились рядом с фермой, и фермер шел по полю за волом, одним из тех могучих горбатых существ, которыми славилась наша местность. Жена и дети фермера тоже были на улице, готовили поля к посеву. На одном поле уже зеленели ранние всходы. Имелся и виноградник. Дом был сложен из камня, рядом стоял сарай, тоже каменный. Весь этот камень был собран на полях. По двору бродили куры и утки. Процветающая ферма. Трое детей прекратили таскать воду из колодца и уставились на нас. Наличие колодца навело меня на мысль, что мы все-таки не слишком далеко от Ливии.

Я повернулся к югу и оглядел горизонт, но все равно не увидел ни города, ни реки. Я принюхался. Влажный воздух слабо пах рыбой. Далеко от Наволы, но не очень далеко от реки. Я посмотрел на север. Впереди высилась каменистая Руйя, пурпурная полоса с белыми мазками на горизонте. Не такая внушительная и островерхая гора, как Чьелофриго, и не такая зазубренная и суровая, как пики Ромильи, но все равно достаточно высокая, чтобы снег не таял.

– Это не дорога в Мераи.

– Най. Та дорога слишком оживленная. – Каззетта намотал веревки, связывавшие мои запястья, на луку седла. – Мы поедем через долину Парди. Оттуда через один из высоких горных перевалов попадем в Мераи. – Он затянул веревки, резко дернул, проверяя, и вернулся к своей лошади. Запрыгнув в седло, сказал: – За четыре дня мы должны добраться до долин Луца. Еще через два будем в Мераи.

Он щелкнул языком, и его лошадь зашагала вперед неторопливой иноходью, потянув за собой моего коня.

– Вы боялись, что я подниму шум на главной дороге, – обвиняюще сказал я. – Боялись, что я от вас сбегу.

– Эта мысль приходила мне в голову.

Я нахмурился. Каззетта обернулся в седле.

– Чи, Давико. Не надо печалиться. Взгляните. – Он обвел рукой окружавшие нас холмы. – Пришла весна. Земля вновь оживает. Уже цветут одуванчики! А когда перейдем через Руйю, станет теплее. В Мераи весна уже в разгаре, потому что с Кровавого океана дуют теплые ветра. Я знаю, что вам нравится широкая сеть, сплетенная Виргой. И вот мы здесь, прямо в ней. За пределами Наволы. Далеко от извилистых улиц и изворотливых умов, на которые вы жаловались. Все не так уж плохо.

Я хмуро посмотрел на него:

– Все равно я могу ускакать в ночи.

Каззетта снова пожал плечами. Да-нет-может-быть.

– Вы много чего можете сделать, но большинство этих поступков были бы глупыми.

– Я могу спрятаться от вас.

– Я прекрасно помню про ваши лесные таланты. Аган Хан до сих пор страдает.

– Хотя бы развяжите меня.

Он рассмеялся и сосредоточился на дороге.

– Вы начинаете с угроз и лишь потом пытаетесь вести переговоры. Неужели ваш отец и Мерио ничему вас не научили? Неужели не рассказали, что сахарное начало зачастую приносит больше стального?

– Ну да, – ответил я. – Ведь вы с самого начала относитесь ко мне с таким уважением.

– С уважением? – Он рассмеялся. – Ну конечно же, Давико. Вы заслуживаете уважения. – Он посмотрел на меня. – Дайте слово – и я тотчас освобожу вас. Обещайте, что не сбежите в Наволу и не будете создавать проблемы, – и вы свободны, как птицы каури, которых отпустил Калиба.

– Я обещаю.

– Правда?

Я начал было отвечать, потом закрыл рот и насупился. Каззетта пошевелил бровями, отвратительно довольный собой.

– Ай, Давико. Я вам сочувствую. Трудно быть порядочным – но это делает вам честь. Однажды ваша порядочность сослужит вам добрую службу.

– Но не сегодня.

– Нет. Сегодня она вам мешает. – Он задумался. – Но это забавно.

– Пусть вас заберет Скуро! – взорвался я и дернул за веревки, пытаясь освободиться. – Будьте вы прокляты, Каззетта! Будь проклята ваша мать, матракаццо, писсиолетто, канифескато!.. – Я дернул сильнее, но узлы держались крепко. – Развяжите меня, Каззетта!

Он расхохотался.

– Ай! Давико, вы все-таки мужчина.

Я сердито уставился на него.

– Дайте слово, Давико. Это все, чего я прошу.

Не дождавшись ответа, Каззетта кивнул. Он слишком хорошо меня знал. Я не нарушу данную ему клятву, как бы ни ярился. Я обмяк в седле, раздумывая, как бы сбежать. Сделаю это, когда Каззетта уснет. Нужно будет разобраться с веревками. Быть может, удастся перегрызть их. Потом украсть лошадь…

– Вам следует знать, – сказал Каззетта, – что конь, на котором вы едете, чрезвычайно предан мне. Он не покинет меня, как Ленивка не покинет вас. – Пауза. – Это на случай, если вы намеревались его забрать.

Я не удостоил его ответом. Быть может, я стукну его по затылку. Оставлю хорошую шишку на черепе. Я могу связать его и отправиться назад вместе с преданными ему лошадьми.

Это была приятная фантазия, и я предавался ей, пока наши лошади неторопливо преодолевали холмы. Солнце пересекало небо, теплое, приятное – и потому еще больше раздражавшее меня. Если быть честным перед Амо, я был счастлив оказаться подальше от Наволы, среди зеленеющих холмов, а не сидеть в городской клаустрофобической тесноте, и это тоже раздражало меня. Каззетта был прав. Пусть Скуро заберет его глаза.

– Почему? – некоторое время спустя спросил Каззетта. – Почему вы так решительно сопротивляетесь своему отцу, Давико?

– Потому что я люблю Челию.

– Чи. Любовь.

– Вы не верите в любовь.

– Я о ней слышал. Она приходит. – Он пожал плечами. – И уходит.

– Значит, вы не понимаете.

Каззетта весело фыркнул.

– Думаю, вы похожи на кошку из притчи. Ее загипнотизировали мыши, шмыгавшие по полу, заставляя ее прыгать снова и снова – и забывать про тех мышей, что она уже поймала своими лапами. И потому кошка гонялась и гонялась за мышами, пока не умерла от голода.

– Значит, Челия – шмыгающая по полу мышь?

Каззетта пожал плечами.

– Посадите Челию под мою лапу, и мы сможем проверить вашу теорию.

– Най, – рассмеялся Каззетта. – Она выйдет замуж за парла.

– Не выйдет. Она любит меня.

– Она так сказала?

Она ничего такого не говорила, но мне не казалось преувеличением обратное.

– Конечно, сказала.

Каззетта погрозил мне пальцем:

– Не говорите, что у меня штаны на голове, и я не скажу, что у вас рубашка на заднице.

Удивительно, как ему удавалось каждый раз меня прочитывать. Неужели я был таким чьяро? Таким простым?

– Если вы так уверены в своих чувствах и в ее чувствах, зачем сопротивляться этому путешествию? – спросил Каззетта. – Через несколько недель мы вернемся в Палаццо Регулаи, парл не женится на Челии, и вы с ней сможете продолжить ваш дразнящий танец. Если думаете, что ваша любовь крепка, как гранит, чиста, как мрамор, и страстна, как рубин, то почему не исполнить желание отца? – Он посмотрел на меня. – Конечно, ваша связь с Челией не настолько слаба, что не выдержит и нескольких недель разлуки.

– Она не слаба.

– Это хорошо. Потому что если нескольких недель разлуки окажется достаточно, чтобы сломать вас, значит это слабая любовь.

– Наша любовь не слабая.

– Быть может, вы просто запутались. Челию трудно читать. Быть может, вы ошиблись в ее намерениях на ваш счет.

– Замолчите.

Фаты свидетельницы, я устал от его насмешек. Более того, мне не нравилось, что он обнаружил мою главную слабость. Место, на которое можно было давить, словно вгонять кинжал из-под мышки прямо в сердце, в обход нагрудника. Каззетта умел давить. Да пожрет Скуро его глаза, он умел допрашивать.

Я думал, что уверен в Челии, но он ловко устроил так, что мы не смогли попрощаться. Как она это восприняла? Сочла ли меня ветреным? Хотел бы я, чтобы мы успели обменяться обязательствами. Она бы теперь знала, что моя страсть к ней непоколебима. Но как насчет ее страсти ко мне? В то мгновение в коридоре, когда наши руки сплелись, сердца бились в унисон, а губы почти сомкнулись, мы словно делили одно дыхание на двоих. Тогда я чувствовал, что знаю ее, что читаю ее душу так же ясно, как читал душу дракона. Она желала меня. Дверь в ее сердце была открыта. Мы были единым целым.

А потом она стала холодной, игнорировала меня. Пока я не отчаялся, после чего она вновь разбудила во мне надежду. Был ли я для нее игрушкой? Видит Скуро, возможно, она кошка, а я мышь. И стоило оказаться под ее лапой, как она теряла ко мне интерес, а стоило отбежать в сторону, как она кидалась на меня…

Най. Она была искренней. Мы были искренни друг с другом. Но конечно же, Каззетта надавил на больное место, и меня это возмутило. Я решил хорошенько стукнуть его по голове, когда мне наконец представится такая возможность.

Так мы ехали три дня: я отказывался дать слово и строил всевозможные планы побега, а Каззетта сверхъестественным образом разоблачал все мои уловки. Наконец, устав быть пленником, я предложил сделку.

– Я не помогу выдать замуж Челию. Но и не попытаюсь сбежать.

– Это ваше новое предложение? – спросил Каззетта. – До дрожи в коленях боюсь, что вы меня проведете.

Я смерил его хмурым взглядом.

– Я не попытаюсь сбежать.

– Но будете мне мешать.

Я пожал плечами:

– Я муха, попавшая в отцовскую паутину. Конечно же, разорву ее, если смогу.

– Вы скорее тонкая шелковая паутинка, а не муха в ней. Думаю, муха – это парл.

Я кисло посмотрел на него:

– Это должно меня обрадовать? Мой отец плетет интриги, а я вынужден подчиняться.

– Вас это не радует, и потому вы хотите уничтожить его плетение? Возможно, расстроить выгодный брак? Или… – Он посмотрел на меня. – Или сбежать с девушкой, которую любите.

– Почему нет?

– Куда вы отправитесь, чтобы ваш отец вас не достал?

– В Пагарат. В Цитадель-у-Моря. В Шеру. В Бис. – Я без труда произносил названия. – В Вустхольт. Даже в Зуром. Есть много мест вне его досягаемости. Он не Амо. Не видит весь мир целиком.

– Однако, сбежав так далеко, вы окажетесь досягаемы для других – для мужчин и женщин, которые желают зла вашей семье.

– Значит, я пешка, что бы ни сделал.

– Нет. – Голос Каззетты стал резким. – Для сторонних наблюдателей вы пешка. Для вашего отца – единственная фигура, которая имеет значение.

– И все же он двигает мной, как пожелает.

– Так двигайтесь сами, маленький господин! Во имя яиц Амо! Это нытье, эта позиция жертвы! Такое поведение не пристало архиномо ди Регулаи. Если вы Бык, то должны атаковать, как Бык! Должны побеждать, как Наволанский Бык. Не будьте пищащим котенком, который выпрашивает отбросы в грязном переулке. – Каззетта скорчил рожу. – Жалуетесь, что вас лишили одной вещи – одной девушки. Фу! Уна феската нубила. Уна верджинале нубила![63] Меня от этого тошнит.

– Я люблю Челию.

– Вот почему я точно знаю, что вы еще ребенок. Говорите о любви как о чем-то ясном и очевидном. Словно она одна, как в пьесе Болтириччио. Одна Алессиана для одного Родриго. Пьеса Болтириччио! Фу!

– Что вы знаете? – огрызнулся я. – Вы одиноки. Никто вас не любит. Быть может, вы отравили собственную мать!

На мгновение мне показалось, что я зашел слишком далеко. Лицо Каззетты помрачнело.

– Если я и отравил свою мать, – холодно ответил он, – то она точно ничего не заподозрила.

Мы злобно уставились друг на друга. Наконец Каззетта покачал головой.

– Почему вы так глупы, когда дело доходит до чтения людей, Давико? Так наблюдательны с травами, так мудры с движениями оленя в Ромилье, так любимы своей собакой – а когда пытаетесь читать людей, превращаетесь в осла.

– Значит, вы согласны, – сказал я, почуяв близкую победу.

– Согласен, что вы осел.

– Если я осел, потому что не хочу помогать вам продать Челию, будто мешок фальшивых реликвий из Торре-Амо, чтобы улучшить финансовое положение моей семьи, тогда да, я осел.

Он махнул рукой, соглашаясь.

– Ладно. Обещайте, что не уедете прочь и не дадите себя убить, и я вас освобожу. Быть может, в конце концов вы поймете, как недальновидно себя вели.

– Ничто не заставит меня изменить решение.

Каззетта спешился.

– Все меняется, – сказал он, развязывая мне руки. – Уж в этом можно быть уверенным.

Я помассировал запястья, восстанавливая кровообращение.

– Я не изменюсь.

– Еще одно свидетельство того, что вы осел, – сказал Каззетта, садясь на лошадь.

Но я не возражал. Я свободен и знаю свое сердце, и какие бы планы ни строил отец, я построю собственные.

Глава 34

Мы проникли в Мераи по безымянному перевалу, ведя лошадей в поводу, потому что их шаг был таким же неверным, как и наш. Последний подъем представлял собой крутой заснеженный откос, который немного размягчили весенние оттепели, и все мы, лошади и люди, карабкались по грязным камням и снежной слякоти, скользили, а иногда и ползли.

Преодолевая последний подъем, то проваливаясь глубоко в снег, то оступаясь на ледяной корке, я отчаянно жалел, что со мной нет Пенька – который не обладал длинным шагом и не был грозен в битве, но уверенно держался на ногах, чего не хватало боевым скакунам.

Наконец мы достигли верхней точки перевала – и удивительного раздела.

Перед нами раскинулась земля, которую овевали ветра Кровавого океана, всегда теплые, часто влажные, приносившие обильные осадки в сезон дождей и смягчавшие зиму. Цветы, которые росли только во влажных южных лесах по ту сторону Лазури, встречались на побережье Кровавого океана и благоденствовали на фермерских полях в Мераи. Соппрос побывал в городе Джеваццоа и на западных границах Мераи – и с изумлением писал о диковинных плодах, огромных дынях и роскошных экзотических цветах больше его ладони.

Так высоко в Руйе было не столь тепло, но все равно разница между западной и восточной сторонами крючковидного полуострова поражала воображение. Спускавшиеся к Мераи склоны уже позеленели, плотный лиственный покров нежно укутал скалы.

– Видите? – удовлетворенно произнес Каззетта. – Мераи шлет свой теплый привет. Как я и говорил.

Я глубоко вдохнул аромат Мераи. Повсюду царила новая растительность. Луга были разукрашены яркими, манящими полянками одуванчиков. Казалось, сердце вот-вот разорвется от этой красоты. Вдруг захотелось спрыгнуть с кручи и покатиться, кувыркаясь и смеясь, по зелено-желтому покрывалу. Захотелось играть. Захотелось насладиться неподдельной радостью.

Тепло уже проникало в мои кости, более целебное, чем лучшие зелья Деллакавалло. Позади нас, на пардийской стороне, Руйю покрывали заплаты из снега и грязи, на высокогорьях зима еще не разжала свои ледяные когти. Потребуется больше месяца, чтобы наша сторона гор так же пробудилась.

Я повел коня по тропе, впервые опередив Каззетту, спеша упасть в объятия Фирмоса.

Пчелы гудели среди одуванчиков, жадные до нектара. Травы танцевали на легком ветерке. Как же это все не похоже на долины и холмы близ Наволы, на леса и скалы южной Ромильи! Я был очарован. Присмотревшись, понял, что даже пчелы здесь другие, толще и тяжелее наших, скорее оранжевые, чем желтые.

– Здесь Вирга плетет иначе, верно? – с улыбкой спросил Каззетта.

Тропа спускалась зигзагами по склону, узкая, но не опасная, если вести лошадей. Одолев полпути, мы вышли на широкую зеленую террасу, где можно было без проблем ехать верхом.

Терраса охватывала долину крутой дугой, а состояла она из пологих пригорков и сине-зеленых ледниковых озер. Внизу зубчатые утесы круто уходили в глубокое ущелье, где среди болота и белых тополей посверкивали ручьи. Мы не рискнули спускаться по утесам, а ехали вдоль их края, с обрывом по левую руку и вершинами по правую. Земля была ровной, мягкой, словно пастбище. Остановились, чтобы дать лошадям напиться из прозрачного озерца. Вдоль его берегов росли белые болотные лилии с тычинками, желтыми от пыльцы. Тропа исчезла.

– Здесь никто не ездит, – сказал я.

– Есть более легкие перевалы, – согласился Каззетта. – Спуск отсюда не слишком удобен для лошадей, им чаще пользуются олени и горные козы, некрупные копытные животные. – Он кивком указал вперед и вниз. – Мы едем к устью долины. Там есть спуск, но и он не из простых.

Над головой крикнул ястреб. Я посмотрел вверх, притенив глаза ладонью. Он кружил высоко над нами, лениво облетая небесную синеву. Кончики его крыльев были красными, как у настоящих охотничьих ястребов редкой породы, которая высоко ценилась от Зурома до Шеру.

– Разве дикие краснокрылые ястребы гнездятся по эту сторону гор? – спросил я.

– Най. – Каззетта сплюнул. – Мерайцы знают о нашем прибытии.

Я оглядел долину, но не нашел хозяина ястреба.

– Здесь есть люди? – изумленно спросил я.

– Объездчики, – ответил Каззетта. – Может, близко, может, далеко.

Мы смотрели, как кружит ястреб. Казалось, он действительно изучал нас, глядя с высоты. Будь он диким, расширял бы круги, высматривая добычу подходящего размера, но он сложил крылья и полетел вниз, в долину, чего никогда бы не сделала вольная птица.

– Мераи охраняет все свои границы, – сказал Каззетта. – Она привыкла к вторжениям, поскольку рядом Шеру и Вустхольт, Джеваццоа и Навола. Ничего удивительного. Но я бы предпочел, чтобы все сложилось иначе. Я и надеялся, что сложится иначе.

Он отвязал от седла сверток ткани. Из складок посыпалась сверкающая на солнце сталь. Каззетта бросил мне меч.

– Вооружайтесь.

Я оглядел меч и с удивлением узнал его. Он принадлежал Полоносу. Это его я забрал из руки Полоноса в свой день имени. Этим мечом я убил человека.

Внезапно я понял, что мне ужасно не хватает Полоноса, а потом задумался, не потому ли Каззетта взял этот меч вместо моего собственного. Чтобы напомнить о моем долге, об опасностях, грозящих нашей семье. Я заметил, что он наблюдает, и постарался скрыть мысли, сердясь, что он пытается манипулировать мной вот так, не говоря ни слова. После чего задумался, не принадлежит ли замысел моему отцу.

Здесь, в Руйе, я на мгновение почувствовал себя свободным от наволанских интриг – свободным, живым и счастливым, – а теперь, одним-единственным поступком, Каззетта вновь поймал меня в сеть отвратительных махинаций нашего мира, заставив вспомнить не только о Полоносе и его самопожертвовании, но и о планах моего отца.

– Нам грозит опасность?

Каззетта пожал плечами, пристегивая собственный меч и пряча в рукава кинжалы. Он бросил мне кинжал и наручные ножны:

– Возьмите это.

– Разве объездчики не верны Мераи? – вновь спросил я, принимаясь пристегивать клинки.

– Мы очень далеко от города. – Каззетта дернул лошадь, которая поедала болотные лилии, и вскочил в седло. – Руйя – дикий край, здесь есть волки, медведи и разбойники. Два человека запросто могут исчезнуть, какие бы клятвы ни давали объездчики. – Он пришпорил коня. – Едем! Нужно торопиться. Здесь лишь один путь вниз, и это опасное для нас место. Я хочу углубиться в лес, пока никто не явился.

Дальше мы ехали рысью, раздвигая хохлатые травы и разбрызгивая воду топких горных ручейков. Наконец добрались до конца долины и уже пешком преодолели череду крутых скальных полок. Мы с Каззеттой шли впереди, очищая естественную каменную лестницу от щебня, чтобы облегчить путь лошадям. Те шли за нами неохотно и неуверенно. Хотя спуск был лишь в несколько раз больше высоты дерева, мы потратили на него час с лишком, и все это время сердце колотилось у меня в горле.

Наконец мы оказались внизу, на мягком ковре из соснового опада, и я вновь смог дышать.

– Ай, было неприятно.

– Это непопулярный путь, – согласился Каззетта и вновь оглядел небо.

– Ястреб исчез, – заметил я. – Я уже смотрел.

Каззетта хмыкнул, и мы подошли к лошадям, чтобы сесть в седло.

Внезапно я почувствовал взгляд, будто осязаемое давление. Я круто развернулся.

– Что такое? – спросил Каззетта.

Я вскинул руку, всматриваясь в заросли. Лесные тени, низкие ветви деревьев, кусты, малина и императорская ягода. Мягкая коричневая лесная подстилка, хвоя, запахи сосны и белого тополя. Здесь кто-то есть, какое-то существо. Я напряг слух, внемля хрусту ломающихся под ногами сосновых игл. Попытался застыть, не обращать внимания на грохот сердца, дышать лесом, следовать движениям ветра, чириканью птиц…

За моей спиной Каззетта с шелестом обнажил меч. Я рассердился, что он так шумит. Но моя собственная рука тоже потянулась к мечу – страх не позволил ей остаться на месте.

– Кто здесь? – выкрикнул Каззетта.

Я хотел отругать его, но тут кусты зашелестели, и от зарослей отделилась тень. Среди деревьев возник человек, его зелено-коричневая одежда была тусклой, чтобы лучше сливаться с лесом. Приблизившись, он откинул капюшон.

Я ахнул. Ужасное лицо! Рассеченные губы обнажают в кривой голодной ухмылке осколки зубов. Тот же удар меча рассек ему нос, который потом криво зашили. Вмятины на щеках похожи на рабские шрамы. Передо мной стояло чудовище.

– Проклятье! – воскликнул Каззетта. – Тебе следовало назваться! – Он убрал меч в ножны и подошел к человеку, чтобы его обнять. – Я мог тебя ударить!

– Скорее Скуро нагадит на трон Амо. – Человек говорил с мерайской шепелявостью. Он разжал объятия, и его лицо стало серьезным. – Так вот он каков, наш юный Бык. – Его глаза пылали, и на мгновение мне почудилась в них ярость, но в следующий миг он опустился на колени. – Я ваш человек, – сказал он и приложился щеками к моему сапогу. Выпрямился и кинул к моим ногам мертвого ястреба. – Нужно идти. Если объездчики-мерайцы унюхают нас, скрыться будет непросто.

Так я познакомился с Луго.

Глава 35

Луго Террадемеццо. Человек, не похожий ни на одного из тех, кого я знал. Казалось, внутри у него постоянно горела приглушенная ярость. Она прорывалась, стоило ему расслабиться. Другие люди делались спокойными и счастливыми, когда отдыхали или чувствовали себя в безопасности; Луго же, расслабившись и перестав контролировать выражение лица, превращался в сущий костер. Он мог надеть маску человечности, как в тот день, когда кланялся мне и обнимал Каззетту, но, если никто не смотрел или если он не был занят каким-то делом, ярость постепенно выходила наружу.

Мераец по матери и наволанец по отцу, Луго говорил как на мерайском диалекте, так и на сленге Наволы, перескакивая с языка на язык, так что понимать его было нелегко. С учетом плохо зашитых губ, рваных шрамов на лице и торчащих зубов трудно было не таращиться на него, а прислушиваться к его речи.

– Не смотрите на Луго свысока, – шепнул Каззетта, когда мы следовали за ним через лес. – Он наш лучший человек в Мераи.

– Я не видел его имени в письмах.

– Он не работает в нашем банке, – сказал Каззетта, – а охраняет его. Теневая фигура.

Я знал, что в наших ветвях были наблюдатели, докладывавшие обстановку в городах и королевствах, где мы вели дела, а также приглядывавшие за распорядителями и клерками и отправлявшие дополнительные – теневые – отчеты, чтобы мы могли проверить, сойдутся ли они с официальными отчетами наших ветвей.

Но фаты свидетельницы, его лицо было ужасно. Если не знать, можно принять Луго за тщательно помеченного раба жестокого хозяина. Было сложно судить, являются ли эти шрамы на щеках рабскими, очень уж велики и многочисленны повреждения, однако такая мысль мне приходила, в свою очередь заставляя задуматься о том, каково это – жить с такими кошмарными отметинами…

С раздражением я сообразил, что Каззетта вновь проверял меня. Он не предупредил насчет встречи с Луго и фыркнул, когда тот прижался щекой к моим сапогам.

– Вы нарочно не сказали мне о нем и его шрамах, – упрекнул я Каззетту, когда мы вели лошадей через заросли лесного папоротника, удаляясь от скал. – Очередное испытание.

Луго хмыкнул:

– Вы справились лучше многих, маленький господин.

– Луго неудачно встретил каменного медведя, – объяснил Каззетта.

Луго снова хмыкнул:

– В конце концов он разжал челюсти.

Я не знал, что сказать. Оба моих спутника обладали шрамами и опытом, и я чувствовал, что, помимо этого, их связывает некая серьезная общая история. Я решил прибегнуть к формальности:

– Что ж, патро Террадемеццо, для меня честь произносить ваше имя.

– Патро? – Луго кинул на Каззетту насмешливый взгляд. – Слова господина сладки, как дерьмо медовой ласки.

– Наш друг Луго нечасто пробует на язык сладкое вино.

– Предпочитаю ведра кислого, – согласился Луго, пока мы лавировали между деревьями. – Кислое вино и кислый передок. Луго этого достаточно.

Он был нашей тенью. Стилеттоторе, как и Каззетта. Если вам требовалось вогнать кому-то кинжал между ребер, он был к вашим услугам. Если вы желали что-то украсть, он был рад услужить. Если вы решили похитить человека с улицы и допрашивать, пока тот не зарыдает и дерьмо не потечет по его ногам, он бы не дрогнул.

– Он отлично справляется со своей работой, – сказал Каззетта.

– Писсо. – Луго сплюнул на землю и дернул головой в сторону Каззетты. – Вот настоящая тень.

Мы вышли на поляну, где ждала стреноженная лошадь, и сели в седла. Здесь были оленьи тропки, и Луго провел нас по ним к ручью, вдоль которого мы доехали до фермерского дома. Встретивший нас там человек разжег огонь, достал из погреба колбасу и сыр, репу, свеклу и морковь. Вскоре на огне забулькала похлебка. Человек не задавал вопросов и вообще молчал; когда еда была готова, он взял бутылку вина и вышел на улицу.

– Что это за место?

– Один из наших домов, – ответил Каззетта. – Здесь при необходимости могут укрыться и получить помощь наши тени и шептуны. И здесь можно хранить золото и оружие. Человеческая верность стоит недорого.

– Вы ему доверяете?

Каззетта пожал плечами. Луго фыркнул:

– Мы доверяем его неведению. Он не знает, кто приходит и кто уходит, не знает, кто ему платит. Не знает, когда мы наведаемся, и не знает, сколько пробудем. Не знает, что под очагом лежат мешки с золотом и серебром, а под нужником закопано оружие. Он берет наше золото и забывает. В этом мы ему доверяем.

Луго вытянул ноги и приложился к бутылке, глядя в огонь. И тогда я вновь увидел его ярость. Она напоминала отблески огня на его лице: появилась и погасла, появилась и погасла. Он увидел, что я на него смотрю. Ярость растаяла, как дым, вытесненная кривой улыбкой.

– Ай. Вы наблюдательный.

– О, у него есть свои таланты, – подтвердил Каззетта. – Отведите его в лес – и больше никогда не найдете.

– Правда? – Луго явно заинтересовался.

– Он обманул Агана Хана, – сказал Каззетта. – Когда был еще ребенком.

– Ай! Хорошо! Надо полагать, тот разозлился.

– Смутился чрезвычайно, – ухмыльнулся Каззетта.

– Леса. – Луго отрицательно покачал головой. – Переулки и таверны. Бордели. Склады. Порты. Вот моя радость. Мне следует поучиться у вас жизни в лесу, маленький господин.

– А вот в людях он ничего не смыслит, – добавил Каззетта.

Я сердито уставился на него. Луго весело фыркнул. Некоторое время мы сидели у огня и молчали.

– Это был каменный медведь? – наконец спросил я, коснувшись своей щеки. – Шрамы?

– Айверо[64] Это был медведь. – Луго поморщился. – Крупный.

– Все шрамы?

– Он хочет знать, почему ты похож на раба, – вмешался Каззетта.

Я побагровел от стыда.

Луго небрежно отмахнулся.

– Сам расскажи. Мне надоело.

Каззетта забрал у него бутылку и сделал глоток, прежде чем передать ее мне.

– Луго продал себя в рабство, чтобы внедриться в дом архиномо. Он шпионил для вашего отца.

Луго улыбнулся, и его глаза вспыхнули:

– А потом я спалил их прямо в их башне. Спалил дотла.

– Спейньисси? – Я в замешательстве посмотрел на Каззетту. – В Наволе? Я думал, это были вы.

– Я? – рассмеялся Каззетта. – Как я мог это сделать? Я был снаружи.

– Но все говорят, это были вы.

– И потому все следят за ним, – ответил Луго, забирая у меня бутылку. – И все боятся его, и никто не ищет меня.

– Значит, мы в долгу перед вами. – Я коснулся своей щеки. – В огромном долгу.

– Най. Все долги выплачены.

– Но вы позволили порезать себя.

Рассеченные губы Луго растянулись в кошмарной ухмылке:

– Вы считаете меня рабом, потому что мои щеки помечены?

Это была почти угроза.

Я осторожно подобрал слова для ответа:

– Другие люди сочтут. Другие люди будут смотреть на вас свысока.

– Айверо. – Луго снова выпил. – Это верно. Иногда я их поправляю.

– Но что насчет медведя?

– Ай. Да. Гаденыш Спейньисси решил скормить меня своей домашней зверюшке. Спейньисси обожал зверюшек. Любил делать ставки на схватки людей и животных. Или разных животных. Однако я заключил сделку с медведем, и тот меня отпустил.

Луго произнес это так серьезно, что я не нашелся с ответом.

– Не верите? – спросил он. – Я говорил на его языке. Медвежий не слишком отличается от наволанского.

Теперь я не сомневался, что он шутит.

– Вы играете со словами.

– Вовсе нет. Медведь решил, что нам лучше быть товарищами. Мой хозяин оказался скверным переговорщиком в сравнении с моим серебряным языком.

– У него и вправду есть определенный талант негоции, – сказал Каззетта, когда я посмотрел на него, ожидая опровержения.

Я слышал про людей, умевших говорить с животными в лесах. В Наволе рассказывали о девушке, которая шепталась с волками, спала с белым тигром и годы прожила на Чьелофриго. Прекрасная бледная девушка бродила по снегу, не чувствуя холода, и призывала ястребов, волков и того огромного тигра. Пойиви в книгах о своих путешествиях утверждал, будто жители Ксима способны превращаться в ястребов и летать. Таких историй было множество, и подмывало верить им, но в то же время я мог этого и не делать.

Однако сидевший рядом со мной Луго утверждал, что заключил сделку с медведем.

– Вот бы и мне так уметь.

Луго вонзил в меня взгляд, и я ожидал услышать отповедь, но вместо этого он сказал:

– Вы договариваетесь с принцами. Это намного опасней. Медведи говорят правду. Язык принца сочится ложью. Договориться с медведем несложно. – Он покачал головой. – Я вам не завидую.

Глава 36

Если приедете в Торре-Амо, не принимайте питья у незнакомцев: местные жители извращены, они предложат вам эликсир, возбуждающий чувства. Я видел мужчину, который совокуплялся с ослом.

Марсель Виллу из Биса. Путешествия

На следующий день мы выехали к широким возделанным полям, и ту ночь, впервые за долгое время, провели в таверне.

– Мы больше не прячемся?

Каззетта покачал головой:

– Это главная дорога в Мераи. Мы заставим парла и его первого министра понервничать, потому что они не сразу нас заметили. Пусть тревожатся, что люди с такой легкостью разъезжают по их дорогам. Вдобавок те, кого нам следует опасаться больше всего, остались в Наволе.

И потому мы воспользовались огромными ваннами, которые грелись позади таверны, а позже, тщательно вымытые, сидели в зале, играя в скуро и карталедже.

Мне нравилось играть в скуро с его восходившими и падавшими принцами, тройными парами любовников и переменчивыми ворами. Монеты и замки, мечи и кубки. Но играть в карталедже означало играть не картами, а игроками.

Мерайцы поменяли масти, и у них были жезлы вместо мечей, а вместо замков – деревья. Я до сих пор не узнал причины – быть может, они хотели, чтобы игра казалась более мирной, – и поскольку мы находились в Мераи, то играли мерайской колодой. Кон за коном набирали карты и очки, в зависимости от масти принцев. Принцы деревьев уступали принцам жезлов, которые уступали принцам монет, которые, в свою очередь, уступали принцам кубков, а затем вновь поднимались по мастям, пока деревья опять не начинали править всеми.

У Каззетты была весьма потрепанная колода. Луго кинул на нее взгляд, полный презрения, и достал собственную.

– Не доверяешь? – спросил Каззетта.

– Даже Давико разглядит крап, – ответил Луго. – Мы будем играть моей колодой – хорошей, чистой.

И он раздал семьдесят семь карт. Мы выбирали, меняли, делали ставки и вообще приятно проводили время. Каззетте ужасающе везло.

Он снова выиграл, и Луго покачал головой:

– Не понимаю, как ты это делаешь.

– Жульничаю, – ответил Каззетта.

– Знаешь, старина, некоторые люди наслаждаются игрой в карты, не оскорбляя мастерства.

– Жульничество и есть мастерство, – сказал Каззетта.

– Ты знаешь, о чем я.

– Чи. Если в игре стоит выигрывать, значит в ней стоит жульничать, – сказал Каззетта, тасуя карты.

– Я не согласен, – возразил я. – В чем смысл игры, если игроки не соблюдают правила? В чем состязание?

Каззетта рассмеялся:

– Ай, Давико. Это глубокий вопрос. Глубокий, как Лазурь.

– Вы не можете хотя бы однажды довериться Сиа Фортуне? – спросил я. – Даже в чем-то столь малозначимом, как карточная игра?

– Сиа Фортуна – мерзкая сучка, – ответил Каззетта, раздавая карты. – Лучше поколотить ее хорошенько, иначе может укусить.

– А как насчет воли Амо?

– Воли Амо? – фыркнул Каззетта, тасуя карты. – С кем я говорю – с Давико ди Регулаи или с жирным хреном Гарагаццо?

– Называйте как хотите, – сказал я. – Боги, фаты, фортуна – есть такие вещи, как случай и удача, и вы знаете, что я имею в виду.

– Я знаю, что вы имеете в виду, и вот что я вам отвечу, Давико. Сиа Фортуна – слишком вздорная госпожа для таких, как мы. – Он погрозил пальцем. – И не следует за ней увиваться, потому что она непременно протянет руку, чтобы вознести тебя, а потом покажет скользкую ладонь. – Он теперь раскладывал свои карты. Открыл принца шутов. – Карталедже – это игра с Фортуной. Но что значит выигрывать в карталедже? Это все равно что шлепать Сиа Фортуну по заднице, пока не подчинится.

– Никто не управляет Сиа Фортуной, – возразил я. – Такова ее природа, ее сущность. Она не подчиняется людям. Она не в нашей власти. Это напоминание о смирении, потому что мы не боги. Мы люди.

Каззетта поднял глаза:

– Вы так думаете? Серьезно? Думаете, у вас нет власти над этой дамочкой?

– Она либо с вами, либо против вас, – твердо произнес я. – Но не в вашей власти.

Каззетта задумался, трогая карты, пробегая пальцами по их краям. Задержался на одной, потом на другой, наконец сделал выбор. Выложил карту на расщепленное дерево стола. Это была Урула, море, вздымавшееся огромной волной над берегом.

– Вот, – сказал он. – Давайте сыграем на понимание.

– Мы все еще играем?

– Мы всегда играем, – резко ответил он. – Предположим, что море – это Фортуна. Сегодня могучая и сердитая, иногда поглощающая целый город, как в древности Наволу. А назавтра – голубая и покладистая, зовущая пройти под парусом по ее мягким грудям. Возможно, бывают времена, когда мы полностью в ее власти, в ее синих глубинах, которыми не можем управлять.

– Но именно это я и имею в виду.

Каззетта взглядом заставил меня умолкнуть.

– Бык кидается на тени. Выслушайте меня, Давико. А что насчет моря у побережья Наволы, где по отмелям бродят журавли? Вы замечали, что в тех местах вода не только из океана? Иногда она соленая, а иногда пресная?

– Да, из-за Каскада-Ливии, – нетерпеливо ответил я. – Воды смешиваются в устье реки.

– Именно так, морская вода – с пресной, сладкой водой из Глубокой Ромильи. Луго, разыграй, пожалуйста, реку.

Луго с подозрением посмотрел на Каззетту:

– Ты снова жульничаешь.

– Мне не нужно жульничать, чтобы прочесть твои карты. Давай сюда реку. В любом случае только она имеет смысл.

Одарив его очередным мрачным взглядом, Луго выложил карту.

– Замечательно. Давайте назовем эту реку Дечизо. Человеческие деяния. Море – Сиа Фортуна. Река – Иль-Дечизо. – Он махнул мне рукой. – А теперь Давико выложит город жезлов.

– Вам известны все наши карты? – спросил я. – Вы подглядывали, когда их раздавали?

– Мне не нужно подглядывать.

– Это не ответ.

Каззетта раскладывал карты на столе.

– Итак, здесь, в городе, в царстве человека, мы видим речной поток и морские приливы, а вот тут они встречаются. Таким образом, у нас есть человеческие мечты, занятия и жизни. – Он коснулся города. – Забавно, что мы часто строим города в тех местах, где река впадает в море. Случайность ли это? То, что там часто собираются человеческие стремления?

– Думаю, ты вяжешь узлы в своей косе, – сухо заметил Луго.

– Сфай. Кто заплетает эту косу? – Каззетта открыл семерку кубков.

– Не я, маэстро.

Луго положил восьмерку сверху. Каззетта подтолкнул стопку кубков к реке.

– Итак, – сказал он, – если возьмем наши кубки и отправимся в устье реки, что зачерпнем – пресную воду или соленую?

– Зависит от времени суток, – ответил я. – Если сейчас прилив – соленую. Если отлив – пресную.

– Именно так, на мой взгляд, и работает Госпожа Фортуна. Она всегда рядом – и оказывает сильное влияние во время прилива. Но пресная вода, это постоянное давление всех человеческих дечизо, – это мы, Давико. Это мы стараемся и толкаем – и иногда дечизо оказывается больше, сильнее и отталкивает Фортуну. И вся вода в устье реки становится пресной.

Я задумался.

– Нет. Я полагаю, вы ошибаетесь. Океан поглощает пресную воду. Она растворяется в нем и в конечном итоге вся становится соленой. Фортуна всегда рядом.

Каззетта смерил меня взглядом.

– Должно быть, жирный Гарагаццо обожает вас. Вы слишком хорошо усвоили его уроки. – И он насмешливо произнес дрожащим голосом: – О! О! Все старанья бесполезны, ведь море слишком велико! Слишком велико для таких как я! Ай, ай, ай! Сиа Фортуна поступит, как ей вздумается. Амо в небесах! Ай, ай, ай! – Он покачал головой. – Подумайте, Давико. Еще раз взгляните на устье, где воды встречаются и смешиваются. Да, есть места, целиком и полностью принадлежащие Сиа Фортуне. И если вы решите переплыть на корабле глубокое море, то окажетесь в ее власти. Точно так же, как если решите носиться по улицам с завязанными глазами, то рано или поздно обязательно врежетесь в камень.

– Кому такое придет в голову?

– Действительно, кому? – Каззетта выложил еще одну карту с кубками, вслед за картой Луго. – Вы ведь пользуетесь своими глазами, верно? И потому лишь изредка врезаетесь в стены. И отделываетесь синяком вместо сломанного носа.

Луго выложил валета кубков и взял скрытую карту. Расклад определенно клонился в мою пользу. У меня был король кубков, а партнеры собирали кубки для меня. Кроме того, у меня был убийца. Если только у Каззетты или Луго не окажется наложницы, я вот-вот получу сильные карты.

Каззетта продолжил:

– Но почему вас так занимают бурные моря судьбы, Давико? – Он постучал по речной карте. – Почему не идти вдоль реки? Вверх по течению, подальше от моря? Если забраться достаточно далеко, победу одержит не Фортуна, а дечизо. Что сделает море, если я размещу свою башню здесь? – Он взял скрытую карту и выложил белую башню, которая для меня ничего не значила. – Море до нее не достанет. Здесь в моей власти все, а в его – ничего.

– Везде есть место случаю, – сказал я.

– Чи. – Каззетта налил себе вина из кувшина и отсалютовал мне. – Не Сиа Фортуна решает, подниму ли я этот стакан. Не она говорит мне, пить или нет. – Он сделал глоток. – Это царство дечизо, а не Фортуны. И я предпочитаю жить в нем.

– Думаю, ваша метафора слишком проста.

– Однако я выпью снова – и снова Сиа Фортуна не вмешается.

Мы сыграли еще один кон. Луго переставил карты в руке. Судя по выражению его лица, он, когда брал белую башню и выкладывал королеву червей, ждал случая разыграть башни и города.

– Давико прав, – сказал он. – Мы стоим одной ногой в каждом царстве. Это как город. Иногда река сильна, иногда прилив высок. Они оба нас касаются.

Каззетта поморщился:

– Сфай. Мы обладаем огромной властью. В нашей власти накрыть стол, за которым отобедает Сиа Фортуна. И чем больше мы практикуем дечизо, тем больше наше влияние на нее – и тем больше она любит нас, когда садится за стол. Фортуне нравятся работа, планы и намерения – и иногда, иногда пресная вода разливается и вся гавань наполняется нашими поступками. Вот как я это вижу.

Он открыл наложницу рядом с королевой червей. Наложница была единственной картой, способной дать отпор моему убийце. Я постарался скрыть радость.

– Это нельзя делать постоянно, – возразил я, беря очередную карту и делая равнодушное лицо.

Королева кубков. Теперь у меня король, королева и валет. И по-прежнему есть убийца.

– Неужели? – спросил Каззетта.

– Ничто не может постоянно идти в соответствии с планом, – сказал я.

– Допустим. Но многие люди полагают, что, раз это сложно, значит вообще не нужно этого делать. Выражаясь словами Гарагаццо, нет смысла бороться. – Он вскинул руки, будто в молитве к небесам. – О горе, Сиа Фортуна не любит меня! О горе, Сиа Фортуна повернулась ко мне спиной! – Его лицо стало жестким. – Госпоже Фортуне нет до нас дела. Вот она здесь – а вот ее нет. Я убил пятьдесят человек – и многие из них винили судьбу. Я убил пятьдесят человек – и, думаю, Госпожа Фортуна действительно раз пять направила мою руку. И я ей за это благодарен.

– Теперь вы утверждаете обратное тому, что…

Погрозив пальцем, Каззетта перебил меня:

– Однако в других случаях – в случаях, когда она обошлась со мной жестоко, очень жестоко, – я был наготове. – Он отчеканил, тыча пальцем в стол: – Я. Был. Наготове. Вы понимаете, Давико? Не могу утверждать, что убью сто человек или тысячу, но, думаю, у меня хорошие шансы убить шестьдесят, и вовсе не благодаря удаче.

Он открыл короля червей и раскинул королевское семейство веером.

– Готовиться – это одно, но, полагаю, вам все-таки требуется немного удачи, чтобы победить. – Я выложил короля кубков и его семейство, старшую масть в этом коне. – Как сейчас. Сиа Фортуна и мое планирование. И я выиграл.

Луго недовольно фыркнул и положил карты лицом на стол, признавая поражение, но Каззетта лишь вздохнул.

– Нет, Давико, вы готовитесь – и потому имеете больший шанс выиграть. Но Сиа Фортуна слишком ветрена. Вот она здесь, а вот ее нет. Если полагаетесь на ее помощь, то уже проиграли. Я хочу сказать, что победу всегда нужно украсть. Ее приносит не благосклонность Фортуны, а ваши собственные действия. Вы должны вырвать победу из ее рук, должны захватить ее – и оставить Фортуну ахать и дивиться вашей ловкости.

– И все же в этот раз она была благосклонна ко мне, – сказал я, указывая на карты.

– Она была благосклонна к вам. Но я хороший вор.

И с этими словами Каззетта положил убийцу на моего короля кубков.

– Это была моя карта! – воскликнул я. – Я держал ее в руке!

– Была, – любезно согласился Каззетта.

Глава 37

Знаменитый мерайский Палаццу Россо был построен из красного песчаника. Стоя на скале в излучине реки, издалека он казался грозным, но при приближении становился приветливым, с длинными красными колоннадами и садами, полными живых красок – весенней яркости, которая в Наволу придет только через месяц.

Если бы я не знал состояние финансов парла, то был бы впечатлен. Отец часто говорил, что не следует выставлять богатство напоказ, лучше дарить заметные подарки городу и вианомо, чтобы заслужить их любовь, чтобы все видели: ваши деньги идут им на пользу. Но если потратить все на привлечение внимания к самому себе, в чужих сердцах вырастет ненависть. Мы можем богато украшать свой палаццо внутри, но этой роскоши не должно быть видно с улицы.

В Мераи были иные стандарты.

– Они пытаются ошеломить своим богатством, – объяснил Каззетта, когда мы вошли в город, уже без Луго, который покинул нас задолго до того, как мы увидели городские стены. – Хотят, чтобы посетители чувствовали себя ничтожными во владениях парла.

Да, так оно и было, везде в городе. Архиномо подражали парлу, как дети подражают родителям.

Большая часть Мераи окружала холм, на котором высился кастелло, и весь город располагался в излучине Ла-Каскада-Россы, названной так в честь глины, которая загрязняла реку во время паводка. Из этой глины были изготовлены кирпичи, которыми мостили улицы и украшали здания, и потому Красный замок стоял над Красным городом в излучине Красной реки, и вид был приятен взгляду, если смотреть лишь на то, что тебе хотели показать мерайцы.

Улицы и куадраццо, которыми распоряжались аристократы, купались в цветах, на них красовались тенистые портики и не было грязи, но, если свернуть в бедные узкие переулки, взгляду открывались кучи экскрементов и гниющего мусора, потому что в Мераи не было канализации, только каналы, по которым вода из реки поступала в город, проходила через него и возвращалась в Каскада-Россу, где женщины стирали белье, а рядом, в тех же заводях, ловили сомов. Мераи отличалась от Наволы, где округами и кварталами управляла Каллендра, вне зависимости от того, кто из архиномо там жил, и где работающая канализация была заслугой всего города, а не отдельных аристократов, бахвалившихся властью и влиянием перед другими.

– Это разница между республикой и монархией, – сказал Каззетта, когда мы ехали между тесными рядами красных домов и от зловония на жаре кружилась голова. – Любой политике свойственны личные интересы. Но если правят архиномо, они правят только для себя. – Он сплюнул. – Вот почему мы ограничиваем число номо нобили ансенс в Каллендре и уравновешиваем их гильдийцами и вианомо. Когда представлены интересы всех и каждого, политика более справедлива, пусть лишь потому, что все в одинаковой степени продажны.

Думаю, любая чужая страна и ее жители поначалу кажутся нам странными и либо блистательными, либо отсталыми. Необычные привычки и традиции бросаются в глаза, и требуется серьезное усилие, чтобы увидеть красоту и дикость не как единое целое, а как нечто неоднородное и сложное. Но хотя я был молод и Мераи была для меня в новинку, не думаю, что я ошибся в своем суждении.

Я увидел у мерайцев прекрасные палаццо и грязные улицы. У них был Палаццу Россо, которым они очень гордились, и здесь игнорировали сирот, которые шныряли в переулках, стягивали штаны и демонстрировали нам задницу, выкрикивая цену в четвертинах лун. Я не обнаружил ни одного приюта, организованного кварталом или гильдией. Здесь не было монастырских пекарен, чтобы накормить больных и увечных. В Мераи я увидел больше убранных цветами куадраццо, чем видел за всю свою жизнь, а также больше беспризорников, больных попрошаек и сточных канав.

Такой странный город, словно лоскутное одеяло. Мы могли ехать по улице, охраняемой солдатами какого-нибудь архиномо, и ее полностью заполоняли торговцы цветами, продававшие букеты роз крупнее моей головы и торговавшиеся с дамами, одетыми в сверкающие полупрозрачные шелка и благоухавшими жимолостью, – а в соседнем переулке, куда стражники не заглядывали, воры избивали человека, отобрав у него все серебро. Это был не город, а множество городов, куадраццо за куадраццо, улица за улицей, открытые язвы и припудренная красота друг рядом с другом.

Мы свернули в неприглядную, зловонную узкую улочку, где прислонившиеся к стенам мужчины пили кислое вино и хмуро сплевывали, когда мы проезжали мимо. Я бы оспорил выбор пути, но не хотелось, чтобы посторонние увидели мою тревогу, и потому я положил руку на кинжал и заставил коня поравняться с лошадью Каззетты. Тот кивнул на убогую таверну:

– Если вам когда-нибудь понадобится Луго, вы найдете его здесь.

Таверна называлась «Речной пес», и вывеска изображала этого самого пса мочащимся на туфлю. В середине дня заведение выглядело грязным, темным и зловонным, под стать кривым швам на лице Луго. Снаружи сидела на корточках пьяная беззубая шлюха. Когда мы поравнялись с ней, она задрала юбки.

А потом, как это часто бывало в Мераи, мы свернули за угол – и внезапно оказались на аккуратной маленькой куадраццо, залитой солнечным светом, с выметенной кирпичной мостовой и круглыми коваными столиками в шеруанском стиле, расставленными перед тавернами. Изящные дамы в шелках и вооруженные сверкающими острыми мечами мужчины в плотно застегнутых колетах потягивали красные настойки, а на дальней стороне куадраццо расположилась ветвь нашего банка, с длинным полированным деревянным столом, выставленным на солнце, и скамьями обочь его, на которых сидели несколько нумерари и обсуждали контракт.

При нашем приближении один из нумерари вскочил и убежал внутрь, и секунду спустя, когда мы привязывали лошадей, из банка торопливо вышел полный человек с аккуратно подстриженной бородкой – маэстро Паритцио Ферро, наш капо ди банко в Мераи.

Наше прибытие встревожило капо, он заламывал руки, кланялся и явно был готов приложиться щеками к нашим сапогам. Пришлось попросить его прекратить. Он так нервничал, что я изучил его, как изучил бы отец, однако ничто не бросилось в глаза. Он был одет в черное, в отцовском стиле, лишь по вороту шла вышивка серебром. Пальцы были испачканы чернилами, на их подушечках виднелись толстые мозоли, оставленные счётами. Нумерари и абакасси сразу вернулись к работе, несмотря на наше вторжение и без приказа капо. Покончив с приветствиями, он прогнал своих людей со скамей, чтобы мы могли уединиться, и, хотя в его глазах сквозил вопрос, он не задал его, пока не заговорил Каззетта.

– Мы здесь не затем, чтобы проверять вашу добрую работу, – заверил Каззетта капо.

Маэстро постарался скрыть облегчение, но его плечи обмякли, а улыбка стала более сердечной.

– Ай. Вы меня встревожили. Конечно, можете проверить, если пожелаете, но я рад слышать, что мне доверяют.

Он махнул половому, стоявшему в дверях ближайшей таверны, и вскоре нам принесли серебряный поднос с красными настойками.

– Их охлаждают снегом с Руйи, – объяснил капо. – Позже придется использовать ледники и цена вырастет, но сейчас это не чрезмерная роскошь. – И повторил, пока расставляли стаканы: – Не чрезмерная роскошь.

Казалось, он говорил скорее себе, чем нам, и это вызвало у меня еще большую симпатию к вдумчивому, опрятному человеку. Мы пили настойку, а Каззетта объяснял маэстро, что мы должны встретиться с парлом и нам понадобятся договоренности и жилье. Капо взялся за дело безотлагательно, и, пока мы распивали вторую партию настоек и угощались жареной курятиной, все было приготовлено, и вскоре мы уже ставили лошадей в стойла и стучали в двери дома, который назывался Палаццу Наву.

Сио Наву, мелкий аристократ, покинул дом у нас на глазах вместе с женой и детьми. Его «палаццу» стоял на красивой частной куадраццо, где по стенам домов вились цветущие лианы и с балкона, выходившего на площадь, можно было увидеть над крышами дворец, высоко на скале из красного песчаника, в которой были высечены лестницы – часть дворцовой обороны. Высокие стены словно вырастали прямо из скалы, перемежаемые куполами башен, на которых реяли сине-золотые флаги.

Как только мы разместились в своих комнатах, на пороге возник посланник с приглашением отужинать вместе с парлом. Каззетта прочел приглашение и передал мне.

– Вы пойдете к парлу. Без меня.

– Без вас?

– Думаете, Руле пригласит за свой стол стилеттоторе?

– Для чего посылать меня одного? Я не помогу продать Челию.

– До этого сегодня не дойдет, – ответил Каззетта. – От вас требуется лишь нанести визит парлу. Вы представляете Банка Регулаи и свою семью. – Он вскинул брови. – Полагаю, вы не настолько сердиты на отца, чтобы оскорбить мерайское гостеприимство. Что бы вы ни думали про замужество Челии, вам известна важность добрых отношений.

– Мерайцы должны нам столько денег – но это мы наносим им визит? Разве не им следует просить нас об аудиенции, а нам решать, примем мы их или нет?

Каззетта пожал плечами:

– Никогда не заставляйте аристократов пачкать свои щеки на публике. В конце концов, им принадлежат армии. Будет лучше, если создадим у них ощущение, что они все контролируют.

– Это вы и делаете? Даете мне иллюзию контроля?

– Вы такой подозрительный, Давико. Ваша семья гордилась бы вами.

– Челия не для Мераи.

– Как пожелаете. Однако сегодня вы отправитесь на ужин. А когда вернетесь, расскажете, что видели и о чем говорили, как я вас учил.

И потому я пересек широкую куадраццо, миновал статую Амо, державшего солнечную сферу, в то время как младшие боги скорчились у его ног, прикладываясь к ним щеками, – и, конечно же, посреди куадраццо я увидел статую Марлона ди Вьена на боевом коне, с копьем, властно нацеленным на запад, в сторону Шеру. Напоминание о давней победе, одержанной над более крупным королевством.

Мужчины здесь носили волосы длиннее, чем в Наволе, и завязывали их в традиционный узел. Женщины предпочитали высокие ботинки и платья с узкой талией, по моде Шеру, а волосы не заплетали в косы, но собирали высоко и распускали так, что они падали на плечи каскадами – очень странная и интимная, на мой взгляд, манера.

Луго говорил, что мерайцы способны дать отпор солдатам Шеру, однако Шеру уже захватил мерайских женщин и теперь днем и ночью ласкает их плоть, перебирает пальцами волосы, сводит их с ума на глазах у мерайских мужчин.

Меня проводили во дворец, где я встретился с графом Делламоном, первым министром, которого в последний раз видел в Наволе.

– Архиномо ди Регулаи. – Он поклонился. – Для нас честь принимать вас в нашем городе. – И улыбнулся, но на лице не было радости.

– Как продвигается борьба с Чичеком? – спросил я.

– С этим псом? – Делламон поморщился. – Теперь весна, и мы его достанем. Ему некуда бежать. У него за спиной Вустхольт, и вустхольцы заверили нас, что на север ему не пробраться. Этим летом он умрет. – Первый министр скептически посмотрел на меня. – По крайней мере, так утверждает ваш Сивицца.

– Если так говорит Сивицца, я верю, – сказал я.

– Вы хорошо его знаете?

– Он слишком опытен, чтобы давать безрассудные обязательства, – твердо ответил я.

– Ай. Вот и хорошо, потому что вся эта история слишком затянулась.

Он провел меня через лабиринт красивых двориков, а оттуда, к моему изумлению, не во дворец, а на конюшню, где мы обнаружили парла, который чистил лошадь щеткой.

– Давико ди Регулаи! – воскликнул парл и кинулся меня обнимать.

Его энтузиазм застал меня врасплох. В Наволе мы более осторожно выражаем радость, но парл был чьяро до мозга костей, он хлопал меня по спине с дружелюбием, напомнившем мне Вустхольт и его жителей с душой нараспашку.

Однако еще больше, чем неприкрытая радость, удивил его возраст. Парл действительно был ненамного старше меня.

– Для меня честь познакомиться с вами, ваше величество, – сказал я.

– Величество? Чи. Забудьте подобные слова, – ответил парл. – Они излишни. Я Руле! А вы Давико!

Делламон снисходительно взирал на наше знакомство. Пока мы болтали о пустяках, я рассматривал юного правителя. Его светлые волосы имели сероватый оттенок, как у соломы на зимних полях. Лицо красивое и гладкое, кожа смуглее, чем у большинства северян, словно он проводил много времени на солнце. Присмотревшись, я не смог определить точный возраст, потому что энергия делала принца моложе и он двигался, как возбужденный ребенок. Однако были в нем и изящество, и властная уверенность. Аган Хан сказал бы, что ему удобно в своем теле. Речи парла были сладкими и очаровали бы даже Ашью, но его глаза оставались быстрыми и внимательными, и Каззетта предостерег бы меня насчет него, потому что, пока я изучал парла, тот в свою очередь изучал меня.

Интересно, что он обо мне подумал. Я был ниже. Смуглее. С непокорными густыми черными кудрями. Моя одежда, пусть и сшитая из хороших тканей, была черной, и единственным украшением служило золотое шитье на манжетах и высоком воротнике.

Парл закончил меня разглядывать и, к моему изумлению, принялся знакомить меня с конем.

– Это Империкс, – гордо заявил он. – Лучший в моей конюшне.

На мгновение я решил, что он сошел с ума, если представляет животное как члена семьи.

– Он очень красив, ваше величество, – неуверенно ответил я.

Так оно и было. Огромный черный конь, высотой семнадцать ладоней, если не выше. Созданный для битвы, крепкий и сильный, с жестоким блеском в глазах. Я с первого же взгляда понял, что он грозен и опасен. Парл стоял рядом, радостно улыбаясь, однако его глаза тоже жестоко блестели.

– Подойдите и поздоровайтесь! – предложил он.

Мое мнение о парле изменилось. Он вовсе не был глупым мальчишкой, как показалось вначале. И не был дружелюбным и непринужденным. Ему нравилось проверять, и он намеревался устрашить меня, что делало его в некотором смысле еще опаснее, чем боевой скакун.

Первый министр внимательно наблюдал.

Я понял, что вся эта сцена тщательно срежиссирована. Парл специально ждал меня здесь. Внезапно я пожалел, что не прибыл на час позже, как было принято у шеру. Что не заставил эту кровожадную парочку томиться, словно актеров, застывших на сцене в ожидании зрителей. И в этой пантомиме мне была отведена роль шута.

Империкс фыркнул и дернул головой.

– Он прекрасен, не правда ли? – Парл ласково погладил мускулистую шею чудовища.

Конь буквально кипел от сдерживаемой ярости. Если он хорошо обучен, то нападет на любого, кто попробует оседлать его или приблизиться, за исключением парла. Его копыта могут с легкостью расколоть череп. Зубы вырвут руку из плечевого сустава.

Парл с неприкрытым удовольствием потрепал своего преданного и кровожадного питомца.

– Верно, – согласился я. – Он прекрасен.

Я не приближался к коню. Он следил за мной, будто кровавая фата, желающая вцепиться в горло.

– Я слышал, что в Мераи разводят хороших боевых лошадей, – сказал я, – но даже не догадывался, насколько они великолепны.

– Ай. Так и есть. Его прадедом был Викторикс, на котором мой дед отправился на Южную войну.

Итак, угроза, послание и проверка – и все в одном коне. Дед парла выступил вместе с шеруанцами против Наволы. Мы все еще рассказываем истории о том, как их армия пронеслась по равнинам, чтобы осадить нас.

– Мы уважаем вашего деда, – осторожно ответил я. – В нашем палаццо есть фреска с Речным союзом. Ваш дед договорился о мире с Шеру.

Мы все улыбались, но опасность была реальной. Дед парла едва не уничтожил нас, заключив союз с Шеру и присоединившись к нападению на Наволу. Если бы мой собственный дед не организовал союз Наволы, Парди и Савикки и не подкупил люпари, наши женщины могли бы носить волосы высоко забранными и распущенными, как носят их в Мераи, расхаживать в высоких ботинках и по-северному грассировать и шепелявить.

Лишь когда поражение казалось неминуемым, старый мерайский парл переменил сторону, осознав, что Мераи пострадает, а Шеру – нет, и заставил правителей Шеру заключить мир, притащив их за доску переговоров, не выпуская их армию из ловушки под перевалами Руйи, чтобы они не сбежали до возмещения убытков; этот договор обеспечил безопасность Мераи, несмотря на разрушения, которые они нам причинили. Тот парл был коварным. Отец говорил, что, не будь его, Мераи принадлежала бы Наволе, совсем как Парди.

– Подойдите к нему, – настаивал парл. – Он мой любимец.

Я задумался, уж не намерен ли он убить меня здесь. Заявить, что его лошадь прикончила наследника Регулаи. Внука человека, который когда-то унизил его семью. Какая трагедия.

– Вы же не боитесь. – Парл погладил своего коня. – Я слышал, что вы любите верховую езду и хорошо разбираетесь в лошадях.

Мне потребовалось все самообладание, чтобы не отпрянуть от коня, не развернуться и не покинуть конюшню. Жестокость исходила от животного, как жар от кузнечного горна. Я протянул руку. Конечно же, Империкс щелкнул зубами.

– Кажется, он не хочет, – сказал я.

– Най. – Парл отмахнулся. – Он просто вас дразнит. Делламон, будьте любезны, дайте Давико сахар, чтобы угостить Империкса.

Делламон с бесстрастным лицом извлек из рукава кусок сахара, роскошный подарок – особенно для лошади, – и дал мне.

Ну разумеется, у первого министра в рукаве оказался сахар. Все подстроено. Я видел весь спланированный ими спектакль. Видел роли, которые они играли, и подозревал, что моя роль заключалась в том, чтобы… ну, хотя бы покалечиться. Най. Этот конь должен слушаться голоса парла. Значит, они хотят напугать меня. Империкс поставит меня на место. Окровавленного, но живого. И слабого, в сравнении с парлом.

Они знают, что мы приехали на переговоры. И на этот раз, поскольку мы явились к ним, а не они к нам, они организовали стол по своему усмотрению.

Все это я видел.

Но еще я видел Империкса, огромное, ужасное существо, скованное командами своего хозяина, выдрессированное плетью, криками и ударами, под которыми дух животного расплавился, словно воск, и принял форму, не более свойственную его природе, чем дереву свойственно расти вбок.

Ни одно животное не рождается с жестокостью в сердце. Их всегда принуждают к ней. Даже теневые кошки и каменные медведи испытывают лишь голод, а не желание убивать.

Но Империкс подвергся сильному принуждению – и был опасен.

Однако я не мог отрицать, что в этом создании было благородство. Которое превосходило благородство стоявшего рядом хозяина, злого мальчишки, изображавшего из себя короля. Главными актерами на сцене, куда заманил меня парл, были не сам парл и не Делламон. В действительности значение имели лишь двое.

Это была драма между Империксом и мной.

Я сделал шаг вперед. И еще один. Я приближался не как человек, желающий править, а как одно из множества созданий в плетении Вирги. Все эти создания были равны. Все были частью плетения. Мы с Империксом были единым целым. Не разными существами, а одним.

Человек выпал из плетения Вирги, но связь осталась; мы тоже были слеплены из глины Арго и обожжены светом Амо – и тоже являлись частью плетения. Я выпустил из легких застоявшийся воздух, дал телу расслабиться. Мы не хозяин и раб. Мы дружелюбные живые существа, делящие это стойло. Друзья в моменте, ни один из нас не правит, и ни один не подчиняется. Мы все создания Вирги: я и Империкс, Пенек и Ленивка, и величественный олень в Глубокой Ромилье. И разве все мы не хотим любви? Разве мы не подобны котятам? Не ищем материнского языка, не желаем, чтобы над нами мурлыкали, чтобы нас согревали, и умывали, и любили?

Я шагнул в круг жестокости Империкса.

На мгновение показалось, что он встанет на дыбы и затопчет меня. Он содрогнулся, и парл отступил от него, ожидая нападения, ожидая, что чудовище взовьется на дыбы и обрушит на меня копыта, накинется, чтобы рвать зубами… Но Империкс не шелохнулся.

Я стоял рядом с ним, гладил его благородную морду и смотрел в его огромные глаза.

Все мы создания плетения Вирги.

Я протянул ему сахар – на глазах у потрясенного парла и его первого министра угостил Империкса. Провел ладонями по шее, похлопал по огромной груди, шепотом выражая восхищение, предлагая не господство, которое люди всегда дают лошадям, а дружбу.

Империкс наклонил голову к моему лицу и тронул губами мою щеку. Я увидел, как вздрогнул парл, и рассмеялся.

– Какой он сильный! – сказал я.

Парл и Делламон неуверенно переглянулись. Я мог бы насладиться их растерянностью, но мне было все равно, потому что в Красном дворце Мераи, полном гадюк в человеческом обличье, я нашел друга.

– Империкс никогда не позволял другому человеку прикасаться к себе, – пробормотал парл.

– Быть может, он чует мое чистое сердце.

Делламон с сомнением хмыкнул. Парл выглядел встревоженным.

Глава 38

Не знаю, кто из них придумал проверку Империксом, но после того, как спектакль провалился, Делламон и парл стали намного более приятной компанией.

У нас с парлом нашлось немало общих интересов: лошади и ястребы, верховая езда и охота. Кроме того, парл накрыл роскошный стол. В честь моего визита с нами ужинали всевозможные аристократы, мужчины и женщины, управлявшие лоскутным процветанием города, и мы пили добрые мерайские вина, хотя им было далеко до наволанских. На столе были сыры, ветчина и маринованные плоды размером с мой мизинец, одновременно острые и сладкие, красные, как помидоры.

– Черупины, – объяснила красивая молодая женщина, сидевшая рядом со мной.

В ее волосы были вплетены павлиньи перья, синее шелковое платье с зеленой вышивкой туго обтягивало талию и открывало грудь.

– Я с ними незнаком.

– Члены херувимов, – громко произнес парл.

Он взял красный плод и надкусил. Гости захихикали.

– Попробуйте с вином.

Я попробовал – и с удивлением обнаружил, что уксус и плод прекрасно сочетались со вкусом вина.

– Отличный сорт, – похвалил я, делая глоток.

Девица с павлиньими перьями кокетливо улыбнулась.

– Лучший, что есть в подвалах, – сказала она. – В вашу честь.

– А. Ну конечно. – Я сделал еще глоток. – Я польщен.

– Правда? – Парл следил за мной. – Вы находите его великолепным?

Я разрывался между честностью и дипломатией; возможно, это была очередная проверка, чтобы сбить меня с толку. Действительно ли это вино лучшее? Если так, оно не слишком впечатляет. Если нет, не выставлю ли я себя дураком, перехвалив его? Я опять глотнул, притворяясь, будто оцениваю вино, и горько жалея, что рядом со мной нет Мерио, который никогда не скупился на похвалу доброй пище. Или Агана Хана с его грубоватой прямотой.

В итоге я решил уклониться от прямого ответа.

– С черупином оно восхитительно, – сказал я. – Возможно, я мог бы прислать из Наволы несколько бутылок для ваших подвалов.

Собравшиеся за столом хором ахнули.

Один мужчина поднялся.

– Вы оскорбляете Мераи.

Я посмотрел на него. Он был привлекательным и сильным, с мощной челюстью и толстым носом, который когда-то был сломан. Похоже, я оскорбил мужчину не только словами о вине. Он напомнил мне юных наволанских аристократов, любивших расхаживать по Куадраццо-Амо. Им очень нравилось быть на виду – и очень не нравилось, когда их заставляли что-то делать. Однако больше всего меня удивил кинжал его в руке.

– Неужели подарки считаются оскорблением в Мераи? – с наигранным смятением спросил я и посмотрел на парла. – Если так, я не хотел вас обидеть, ваше величество. – Я повернулся обратно к сердитому мужчине. – Что до вас, если вы не желаете пробовать наволанское вино, подслащенное солнцем на плодородных холмах Валле-Ливии, выжатое ногами смеющихся девушек, выдержанное в древесине дубов дикой Ромильи… что ж, вы удачливы, поскольку я предлагал его не вам.

Кто-то фыркнул.

Человек стиснул кинжал и побагровел. Я положил ладонь на скрытый в рукаве клинок, гадая, что это – очередная проверка или настоящий вызов, – и почему мерайцы так любят кровопролития. Они хуже боррагезцев.

– Сино предан мне, – сказал парл с улыбкой, жестом велев мужчине сесть. – Мы гордые люди.

Я был рад, что моя рука не дрогнула, когда я поднимал бокал.

– Что ж, вам повезло обладать верностью и гордостью ваших людей. Хотя вина у нас великолепны, наши люди не столь откровенны.

– Умы наволанцев изворотливы, как косы в прическах их женщин, – произнес парл.

Я слышал эту поговорку, и она мне не нравилась.

– Так говорят многие.

– Золото наволанца яркое, а сердце – черное, – сказала девушка с павлиньими перьями.

– Это я тоже слышал. – Я старался отвечать ровным голосом.

– Наволанцы темны и кривы, как их переулки, – внес свою лепту Сино.

– И так же прижимисты, – с усмешкой добавил парл.

– Чужеземцы часто так утверждают, – признал я сквозь зубы. – Но все не настолько плохо.

– Сфай. Вас самого чуть не убили ваши собственные друзья, – сказал Руле. – Разве они не были коварны, изворотливы и темны?

Я вспомнил Пьеро, кидающегося на меня с кинжалом, и отогнал этот образ.

– В Мераи тоже бывают интриги и заговоры.

– Не как в Наволе, – с неприязнью сказал Руле. – Даже псы вроде моего дяди Чичека имеют порядочность откровенно заявить о своих намерениях. А не являться убийцей под покровом ночи.

– Неужели Навола – такое коварное место? – спросила девушка, кладя ладонь на мою руку.

– Не для нас, – ответил я, пытаясь скрыть раздражение.

– Но ходит столько историй о предательстве, – сказала она. – Думаю, я бы побоялась туда ехать.

Ее ладонь так и лежала на моей руке. Девушка была красивой, с высоко забранными темными волосами и зелеными глазами, широко распахнутыми, невинными и любопытными. Среди всех мерайцев она выделялась тем, что в ней не было злобы, лишь одно любопытство. Быть может, она и впрямь ничего не знала о Наволе.

К собственному изумлению, я понял, что повторяю услышанное от Агана Хана:

– Пусть наши переулки кривы, а волосы наших женщин извилисто уложены, но наши сердца вернее самых верных стрел, и мы всегда летим прямо к тому, что любим.

Я смело удерживал взгляд соседки, пока она не покраснела и не отвернулась.

Меня шокировала собственная самонадеянность. Я уже хотел было извиниться, поскольку не следовало говорить столь откровенно и так посягать на честь дамы, но было видно, что мои слова попали в цель и я одержал победу. Потому что дама опустила взгляд и раскраснелась. Она явно была очарована мной. Каким-то образом, при помощи нескольких слов, я заставил ее поверить, будто я смелее, могущественнее и отважнее, чем на самом деле. Будто я разбираюсь в женщинах…

Парл со смехом хлопнул по столу, разбив мгновение. Другие гости одобрительно кивали, смеялись и повторяли мои слова, а девушка, которую звали Аллессана, смотрела на меня из-под ресниц отнюдь не оскорбленная, а румяная и довольная.

Слуги принесли новые блюда, и мне вдруг стало тепло и уютно.

Ужин и беседа текли гладко, парл рассказывал истории про охоту, и лишь тот мужчина с кинжалом бросал на меня мрачные взгляды. Но меня это не тревожило, потому что я заслужил внимание девушки с павлиньими перьями в волосах и мерайское вино грело меня изнутри.

Глава 39

Каззетта был рад моему возвращению, но перестал радоваться, когда я высказал свое мнение.

– Хотите отправить Челию в Мераи? – спросил я, скинув плащ и расстегнув петли на высоком воротнике. – К этим псам? Как вам могло прийти такое в голову?

Каззетта схватил меня за руку.

– Не здесь! – с яростью прошипел он.

Он выволок меня на улицу, на открытую куадраццо, где журчал маленький фонтан. Вокруг темнели покрывшие здания лианы. Вдалеке мерцали факелами стены дворца, мрачной громады в холоде весенней ночи. Я пожалел, что поторопился избавиться от плаща. В Мераи было тепло, однако ночи стояли прохладные.

– Вы хорошо справились, – сказал Каззетта, убедившись, что поблизости никого нет. – Но следите за тем, где и что говорите, мой господин.

– Откуда вам знать, как прошел мой вечер? – спросил я. – И что не так с нашим жильем? Там нет слуг, чтобы шпионить за нами.

– То, что мы никого не видим, не означает, что поблизости нет ничьих ушей, – ответил он. – Что до вашего вечера, я знаю, что вас не укусил конь и не заколол мужчина, что в вас влюбилась девица, а парл проникся уважением к вам.

– Очень сомневаюсь.

– Однако это правда.

– Парл сказал, что хочет завтра отправиться на охоту.

– Он возьмет с собой Сино? Человека, который хотел вашей крови?

Я постарался не выказать изумления от осведомленности Каззетты.

– Я не знаю. Но они близки. Парл не шелохнулся, когда он схватил кинжал.

Каззетта одобрительно вскинул бровь:

– Ай. Вы мудрее, чем считает Мерио.

– Спасибо, что сообщили.

– Не говорите о деле в присутствии Сино. Он желает парлу зла.

– Он ведет себя как лучший друг парла.

– Он и есть лучший друг парла.

Я перебрал в уме события вечера, пытаясь отыскать какое-либо основание для утверждения Каззетты.

– Он выглядел заносчивым. И демонстративно преданным. Но я решил, что он восхищается парлом.

– Он одной крови с Чичеком.

Я удивился.

– Парл не знает?

– Парл выглядел настороженным?

– Най. – Я покачал головой. – Видят фаты, он полностью доверяет этому человеку. Он глуп, – понял я.

– И это нам на руку. Парлу нужны настоящие друзья.

Я невольно снова вспомнил Пьеро, вспомнил боль от его предательства. Я почти жалел парла, и мне это не нравилось, потому что я вовсе не хотел тревожиться о нем. Но я подумал, что отчасти понимаю его желание бросать вызов и пугать. Он начеку, совсем как я. Мне было неприятно видеть в нем отражение самого себя.

Я сменил тему.

– Вы правда думаете, что стены в нашем жилище слушают нас?

Каззетта с укором посмотрел на меня:

– Жилище предоставили почти мгновенно. Как только наш капо ди банко попросил. Выселенный нами патро – иждивенец Делламона. Если в стенах нет пустот, значит Делламон не справляется со своей работой. Там есть и глаза, и уши, чтобы подглядывать и подслушивать.

Я мрачно покачал головой:

– Мне не нравится это место. Оно жестокое.

– Жестокость есть везде, – пожал плечами Каззетта.

– Най, – возразил я. – Тут все иначе. Как будто…

Что-то не так с нравами Мераи. Даже здесь, на куадраццо, воздух словно вибрирует от злобы. А как вели себя люди за столом парла? Как сам парл вел себя в конюшне? Им нравится запугивать. Нравится доминировать. Нравится рисоваться. Даже Пьеро не казался таким жестоким. Если и желал мне смерти, то лишь из-за своей глупой страстности и жажды славы. А не из любви к террору и насилию.

– Для мерайцев все сводится к надменности и вызову, – сказал я. – Они выставляют напоказ свое богатство. Контролируют свои улицы и куадраццо. И давят, и проверяют тебя. А потом снова давят. Им нравится смотреть, как люди склоняются перед ними. Если встанешь на колени, чтобы пометить щеку, они наступят тебе на шею и крепче прижмут к своему сапогу.

Это лучше всего описывало мои впечатления от прошедшего дня. Внезапно я поверил – всем сердцем поверил, – что в мире есть больные места. Торре-Амо называют вместилищем упадка и разврата, Джеваццоа – мести и кровопролития, Парди – тепла и гостеприимства, Наволу – интриг.

Но Мераи… Здесь знают о своих язвах, однако не желают их исцелять, а желают язвить других. Что архиномо, контролировавший какую-то улицу, что парл, проверявший меня, – все они хотели унижать и доминировать. Все события этого дня были распланированы, чтобы давить и испытывать, чтобы посмотреть, не сломаюсь ли я.

Лишь та девушка вела себя иначе.

– Что за особа сидела рядом со мной?

– Сиа Аллессана Д’Евангелина дю Тессе.

– Она показалась мне не такой, как все.

– Спутница графини Улейн. Ее прислали ко двору парла в надежде на выгодное замужество.

– Почему ее посадили рядом со мной?

– Она не слишком родовита и богата. А значит, полезная пешка. – Каззетта пожал плечами. – Скорее всего, Делламон закинул леску – хочет посмотреть, клюнете ли вы на приманку. Девица хороша собой, верно?

– Да, – признал я.

– Значит, это наживка.

Я задумался, так ли это. И задумался, знает ли она сама.

– Она выглядит наивной.

– Может, так и есть, – кивнул Каззетта. – Но у ее семьи нет могущественных союзников, а потому Аллессана окажется во власти Делламона, если тот решит ею воспользоваться.

– Не парла?

Каззетта вновь смерил меня укоряющим взглядом:

– Вам показалось, что парл способен быть главным?

– Нет, – признал я. – Он слишком прост. Слишком прямолинеен.

– Верно.

– Вы же не думаете, что Челия заслуживает такой партии.

– Большинство людей не заслуживают того, что с ними происходит. И все же оно происходит.

– Милосерднее будет скормить Челию волку.

Каззетта рассмеялся и хлопнул меня ладонью по колену:

– Вы слишком низкого мнения о сиа.

Он встал, чтобы вернуться в дом, но я остался сидеть у фонтана.

– Мне не нравится это место, – сказал я. – Оно жестокое – и делает людей жестокими.

– Чи. Вы провели здесь всего один день, – сказал Каззетта. – Если вас заинтересовала эта Аллессана, каковы бы ни были ее истинные мотивы, быть может, в мерайцах есть что-то, чего вы не видите.

– В парле нет ничего хорошего для Челии, – сказал я.

– Это говорит господин Регулаи? Или ревнивый мальчишка? – Он поднял руку, сдерживая мой резкий ответ. – Най. Ничего не говорите, Давико. Используйте ум. Быть ди Регулаи – значит думать. Планировать. Видеть далекую цель и плыть к ней, даже если она скрывается за горизонтом. В любом случае сиа Челия не принадлежит вам – вы не можете ни отдать ее, ни оставить себе. Она – обязательство, которое ваш отец дал ди Балкоси. И ваш отец не потерпит, чтобы вы нарушали его обязательства – ни ди Балкоси, ни кому-либо другому. А если вам этого недостаточно, вспомните о Шеру, которое подбирается к нашему парлу, затягивает его в союз и смотрит на юг, в нашу сторону. Я знаю, это сложно, но мы малы, а требования к нам бывают велики. А теперь идемте, становится холодно, и нас ждет очаг. Завтра вы отправитесь на охоту и, быть может, увидите юного парла с другой стороны.

Мы вошли в дом, однако очаг не согрел меня. Я напряженно размышлял над словами Каззетты, над обязанностями и обязательствами, над ролями семей – и все это казалось мне спутанным черным клубком. Я не видел хороших решений и правильных вариантов выбора, и на сердце было тяжело. Не от этого ли защищал меня отец в детстве? Меня научили работать со счётами, сидеть за доской, обращаться с мечом – но не научили приносить в жертву собственную любовь и желания ради политики и семьи. Никто не предупредил, что в наследство я получу не власть, а боль. Что останется от меня, если я не сверну с этого жестокого пути? И что осталось от моего отца?

А потом я подумал о Мераи с ее мелочной жестокостью, с неутолимой жаждой превосходства – и решил, что мы все больны, потому что продолжаем играть, несмотря на страдания.

Глава 40

Утро было серым под стать моему настроению, когда я отправился с парлом на ястребиную охоту. Вскоре пошел дождь.

– Не волнуйтесь, – сказал парл. – Как только солнце поднимется высоко, дождь прекратится. Так всегда бывает. По утрам мокро, но недолго.

– Как скажете, ваше величество.

– Руле, прошу вас. Руле.

– Хорошо, Руле.

Сино ехал рядом с нами. Я вспомнил слова Каззетты. Сино силен и красив, он легко смеется и всегда держится поблизости от парла. Но рядом с ним Руле кажется маленьким. Парл энергичен и отнюдь не слаб, но у него есть изъян. Я заметил это в конюшне, когда он подговаривал меня прикоснуться к коню. Руле полон бравады, которую я сперва принял за силу, однако после, увидев его рядом с Сино, который перешучивался со стражниками и придворными, я понял, что он зажат.

Когда Сино ехал рядом с парлом, я высматривал признаки презрения или отвращения. Прищуренный глаз, дернувшиеся губы или нос… Отец и Каззетта учили меня искать в людях мелкие детали, заглядывать за фаччиоскуро, однако казалось, что Сино не держит на парла зла. Он даже был заботлив. А парл, в свою очередь, желал заслужить его одобрение.

Некоторое время спустя небо действительно очистилось. Мы отправили вперед загонщиков, и вскоре ястребы поднялись в небо, а собаки с лаем понеслись перед нами. Мы держали наготове луки. Я подстрелил фазана, и мой ястреб поймал его в воздухе, однако принес не мне, а парлу.

– Хорошая птица, ваше… Руле. Преданная.

Парл слабо улыбнулся:

– Если бы люди были такими же преданными.

Он дал знак нашему охотничьему отряду остановиться на привал. Слуги быстро установили шатер и расставили стулья, а мы с Руле сидели верхом и наблюдали. Парл велел своим людям спешиться, но, когда я приготовился спуститься на землю, он хлопнул меня по бедру и покачал головой.

Мгновение спустя, когда все наши спутники привязывали лошадей, он внезапно развернул Империкса и пустил его галопом.

– За мной, наволанец! – выкрикнул он. – Проверим, на что вы способны!

И понесся по тропе, а я – за ним, предоставив всем прочим – Сино, Делламону и другим – изумленно смотреть нам вслед.

Мы мчались, лавируя между тесно стоящими деревьями, пригибаясь под ветвями, проламывая кустарник, перелетая через ручьи и поваленные лесины. Это была безрассудная, головокружительная скачка. Я призвал на помощь все свое мастерство, чтобы не отстать. Вот когда пригодились годы тренировок у Агана Хана. Я также был благодарен Руле за то, что он решил проверить меня в седле, а не на охоте. Парл умел ездить верхом – но я тоже умел, и конь, которого он мне дал, оказался отменным. Его звали Неро, и я чувствовал его желание нестись, лететь сломя голову – и сам, по горло сытый долгом и его ловушками, был готов делать то же самое.

Мы промчались через заросли. Перед нами раскинулись луга. Парл скакал впереди, криками подгоняя Империкса. Я рванулся вдогонку. Империкс увеличил отрыв, но я не упускал его из вида, и Неро не сбавлял ход.

Я привстал в седле и, склонившись к голове Неро, ободряюще закричал ему в ухо. Быстрый и гордый конь не желал уступать парлу и его фавориту, а потому мы тоже неслись как ветер. Это было потрясающе: скорость, риск и просторы. А потом перед нами вырос холм, и парл помчался по его склону, оставляя долину внизу, забираясь все выше.

Вершина была каменистой, здесь трава мешалась с красным песчаником, однако парл продолжал скакать. Он выглядел диким, почти безумным. Казалось, он хотел прыгнуть в небо и бросить вызов Уруло, как поступила Дженна, когда ее муж утонул в бурю. Это ужасало. Мы обогнули скалу и помчались дальше, все вверх и вверх, по круче, по ненадежной земле. Я подавил малодушное желание натянуть поводья и вместо этого освободил Неро, доверил ему выбирать дорогу, чтобы не споткнуться.

Внезапно парл осадил Империкса. Выпрыгнул из седла под отвесной красной скалой. Я тоже остановил коня. Руле тяжело дышал, потный и ухмыляющийся; широко раскрытые глаза возбужденно горели.

– Отличная гонка, ди Регулаи! – воскликнул он. – Мои шпионы доносили, что вы хороший наездник, и теперь я в это верю!

Однако парл не остановился. Он полез вверх, цепляясь за неровный камень.

– За мной! – крикнул он, и я последовал за ним.

Мы карабкались, задыхаясь, подтягиваясь, пока не достигли вершины. Парл стоял на ней, словно бог, довольно оглядывая свои владения.

В пятидесяти футах внизу наши кони тяжело дышали, взмыленные от трудного подъема. А еще ниже скала спускалась на равнину. Отсюда можно было различить Каскада-Россу, крошечные поля и виноградники, а еще дальше – красные стены и черепичные крыши Мераи и высившийся над ними дворец-крепость. Городские дома меркли в сравнении с куполами катреданто, однако те, в свою очередь, меркли в сравнении с дворцом. Гарагаццо бы это не понравилось.

– Хорошая скачка, наволанец, – сказал парл, когда я присоединился к нему.

– Я так не ездил… никогда.

– Тем лучше! – Он тяжело дышал, но по-прежнему был энергичным.

Внизу на равнине свита парла наконец выехала из леса.

– Ваши люди встревожены.

Они рыскали, разворачивали лошадей, кружили.

– Смотрите, как они вас ищут.

Парл поморщился, и его лицо стало совсем другим.

– Быть может, некоторые. Другие будут только рады, если я сломаю шею.

– Ну что вы…

– Это произошло вскоре после того, как Чичек восстал. И у него почти получилось. Яд в кубке. Если бы мой кузен не был таким любителем доброго вина, я бы не выжил.

– Я слышал о покушении.

– У Регулаи репутация слушателей.

– Дар страха, – кисло произнес я.

– Что это?

– Слова моего наставника, сказанные много лет назад. Урок, который он мне преподал. Он заставил меня бояться. Заставил наблюдать даже во сне.

– Полезный урок.

– Он говорит, что я до сих пор его не усвоил.

– Значит, вам повезло, что он вам верен, – сказал парл. – Мне бы не помешал такой человек. Кто-то, кто будет бояться за меня так, как я сам должен за себя бояться. Считайте себя счастливчиком.

– Он человек моего отца, а не мой.

– Ваш спутник?

– Каззетта.

– Я слышал, что родители в Наволе велят детям вести себя хорошо, иначе стилеттоторе Регулаи украдет их и продаст их души.

– У него есть репутация.

– А меня окружают лишь льстивые дураки. Сино и ему подобные.

– Как я сказал, Каззетта – не мой, он служит моему отцу.

– В таком случае вам следует привязать его к себе. Такой человек стоит целого хранилища наволанского золота.

Похоже, парл говорил искренне. Меня удивило, что мы обсуждаем столь личные вопросы. Настоящее ли это его лицо или очередная маска? Новая проверка? Я принял решение.

– Есть одна вещь, которую вам следует знать, – сказал я.

– Да?

– Мы интересуемся слухами Мераи, как вы интересуетесь слухами Наволы. Ваш человек, Сино. Мы подозреваем, что он ненадежен. У него родственные связи с Чичеком.

– Сино? – фыркнул парл. – Мы знаем друг друга всю жизнь.

– Возможно, эти слухи неверны. Я сам наблюдал за ним и не увидел грязи на его щеках. И задумался, не ошиблись ли мои осведомители. Однако все равно решил вам сказать.

– Ваши осведомители часто ошибаются?

Я покачал головой:

– Нечасто. Но все люди делают ошибки.

Свита парла наконец заметила нас и понеслась галопом по равнине.

– Поступайте с этой информацией как хотите. Будет нелишним поручить кому-нибудь слежку за ним. Надежному человеку.

Парл поморщился:

– И снова проблема доверия.

– Делламон? – предположил я.

Он кинул на меня мрачный взгляд.

– Ему вы тоже не доверяете?

Парл сплюнул.

– Он жесток и любит пытать. Это он предложил привести вас в конюшню, к Империксу. – Парл покосился на меня. – Он до сих пор в ярости от переговоров с вашей семьей.

– А вы?

Парл покачал головой:

– Я не похож на этих людей. Иногда мне кажется, будто вокруг меня гадюки. Ползают, хотят быть поближе к теплому очагу – и всегда готовы укусить.

– Но Делламон вас поддерживает.

– Пока. Ведь Чичек еще досаждает нам. – Он снова поморщился. – Мне жаль, что так получилось с конюшней. Это было… – Он сделал паузу. – Это было низко с моей стороны.

Я вздохнул:

– Я знаю, каково это, когда тебя все подначивают и испытывают.

– Но вы доверяете тем, кто вокруг вас? Они хорошие люди?

Я подумал о Мерио, Агане Хане и Каззетте, потом о калларино и Гарагаццо.

– Я никогда не видел, чтобы они подводили моего отца, но некоторым я доверяю больше, чем другим. Некоторые щедры духом, а другие… эгоистичны – неподходящее слово. Алчны. – Я пожал плечами. – Но мы не правители. У нас иные мерила.

– Ах да. Регулаи. Скромные банкиры. Храните деньги, торгуете, выдаете кредиты. Однако в вашем палаццо лежит печать калларино, и он должен приходить к вам, чтобы воспользоваться ею.

– Наша семья предпочитает не вмешиваться в политику, но иногда лучше подстраховаться.

– Действительно. Ладно, давайте скорее, пока до нас не добрались мои подхалимы. Зачем вы здесь, наволанец?

Я покачал головой:

– Это вам следует обсуждать с Каззеттой.

– Но не с вами?

– Он уполномочен говорить от имени моего отца.

– И все же я хочу услышать это от вас.

Я поморщился и отвел взгляд:

– Отец хочет заключить прочный союз.

– С какой целью?

– С целью защиты Наволы, защиты наших интересов в Мераи. Более надежная защита и союз против Шеру, если они снова позарятся на Крючок.

– И что предлагаете?

Я отвернулся:

– Это вам скажет Каззетта.

– Най, най, най! Я знаю, что вы предлагаете! Челию ди Балкоси! Мелкую аристократку. Воспитанницу вашего отца, никчемную девчонку…

– Она моя сестра!

– Чи. Я в это не верю. Она не носит ваше имя.

Я отвел глаза, не желая попадаться на приманку, и холодно произнес:

– Не знал, что предложение уже сделано.

– Най? Посол прибыл больше месяца назад. Я думал, вы должны знать о столь важных переговорах. Девчонка, хорошее приданое, полное списание долгов моего отца и даже люпари. – Он следил за моим лицом. – Вы правда не знали?

Я попытался взять себя в руки, но внутри у меня закипала буря. Я понял, что отец сделал предложение почти сразу после того, как Каззетта увидел нас с Челией. Он выступил против меня – быстро, эффективно, безжалостно.

– Что особенного в этой девушке? – спросил парл.

Я отвернулся:

– Ничего. Она моя сестра. Вот и все.

– Но она вам не сестра. Она не вашей крови. Простая заложница. Почему ваш отец хочет продать ее мне? Она ничего не стоит. Огрызок, оставшийся от ди Балкоси. Причем несвежий…

– Не смейте так о ней! – взорвался я. – Она из нашей семьи! Она наша!

Моя рука метнулась к кинжалу, и я бы обнажил его, однако парл внимательно наблюдал за мной, и внезапно я понял замысел моего отца.

Встав на защиту Челии, я предал ее. Внезапное озарение явило мне отцовский план. Все его намерения предстали передо мной.

Разумеется, парл откажется от девушки ниже себя по положению. Но если убедить его в ее ценности, он может передумать.

Однако как убедить такого человека? Конечно же, продемонстрировав ему, что наша семья очень ценит Челию. Моя забота о ней должна внушить парлу, что это ценный приз, а его любовь к призам должна склонить его к заключению брака.

Далеко внизу люди карабкались на холм, спешили к своему повелителю. Ниточки муравьев, тянущихся к своей королеве.

Мне вдруг захотелось столкнуть парла со скалы. Это хотя бы разрушит планы отца. Я умру, но избавлюсь от его интриг…

– Ай. Не сердитесь на меня, Давико, – сказал парл. – Я должен был убедиться. Обязательства, которые прислал ваш отец… – Он пожал плечами. – Слова красивы, но чего они стоят, если не можешь заглянуть за маску, не можешь узнать, каков человек на самом деле. Читать наволанцев нелегко. – Он кивнул на своих людей. – Я окружен гадюками. Не знаю, кто искренен, а кто лжив. – Он посмотрел на меня. – Но вам я верю. – Он обхватил меня за плечи. – Ваша репутация летит впереди вас. Делламон говорит, что вами легко управлять, легко играть. – Парл вскинул руку, пресекая мой гневный возглас. – И что с того, Давико? Эти интриги не для вас. Не печальтесь из-за них. Вы достойный человек.

Казалось, мир рухнул. Отцовские планы погребли меня, словно лавина. Отец слишком хорошо мной играл. Я закрыл глаза, борясь с гневом, печалью и горечью предательства.

Нет, не стану выть и рвать на себе волосы перед парлом. Я хотя бы сохраню достоинство.

Я встретился с ним взглядом.

– Вы должны обращаться с ней хорошо. Поклянитесь.

– Я клянусь, – сказал он. – У вас не будет причин жалеть о нашем союзе. А теперь давайте вернемся к моим змеям, пока они не выбились окончательно из сил.

Глава 41

– Так вот почему вы хотели, чтобы я приехал в Мераи! – прокричал я, ворвавшись в наше жилище. – Знали, что я подцеплю этого писсиолетто лучше, чем кто-либо другой! Вы использовали меня против самого себя!

Сидевший на низкой кушетке Каззетта не поднял глаз. Он точил один из многочисленных кинжалов, которые прятал на своем теле, и звук был неприятным. Скрежет камня о сталь. Этот кинжал был не длиннее пальца, с рукоятью, перпендикулярной клинку. Тычковый нож. Каззетта спрятал его в карман плаща и достал длинный стилет.

– Такова отведенная мне задача, да? – не унимался я. – Чтобы я, сам о том не подозревая, подтвердил ценность Челии?

Каззетта осмотрел клинок при свете свечи и приступил к заточке.

– Предложение действительно кажется более надежным, если исходит от того, кто восхищается предлагаемым.

– И на моем лице все написано.

Каззетта согласно кивнул, не водя стилетом по камню.

Я принялся расхаживать по комнате.

– Даже когда я думаю, что знаю, куда иду, оказывается, что на самом деле я шагаю по дороге, которую давным-давно наметил для меня отец. Все в соответствии с его планом. – Я не мог скрыть горечь. И не желал. – Вам известно, что мерайцы рассказывают анекдоты про нас? Про наши интриги? Я им возражаю, что мы вовсе не такие плохие, а после узнаю, что не могу разобраться даже в запутанных нитях моей собственной семьи.

– Радуйтесь, что мы следим за многими нитями вместо вас. Мы плетем интриги – но всегда в ваших интересах. – Каззетта извлек очередной нож. – Вам нужно написать письма отцу и сиа Челии, сообщить им о согласии парла.

– Я не стану.

– Чи. Вы сердитесь, потому что парл вас переиграл, – сказал Каззетта. – Разве это не делает его достойным Челии?

Я насупился.

– Разве нет? – вновь спросил Каззетта.

– Никто не достоин Челии.

Каззетта вздохнул:

– Что ж, пишите или не пишите, Челия все равно узнает.

Я написал письма.

Я делал это с горечью и досадой. В холодных выражениях известил отца, что парл согласен, и написал Челии, попытавшись объяснить свое исчезновение из палаццо. Я написал, что мы не можем быть вместе. Да, я по-прежнему желаю ее, но обстоятельства сильнее нас, и надеюсь, она это понимает. Вскоре она станет королевой, и, по правде говоря, так для нее будет лучше.

«Парл красив. Он умен и энергичен. Достаточно уверен в себе и наверняка будет ценить твои советы. Думаю, рядом с ним ты будешь не просто красивой побрякушкой…»

Скрипя зубами, я смял лист и отшвырнул.

Будь она моей настоящей сестрой, по крови и рождению, я бы не нашел для нее лучшей партии. И все равно я был в ярости. Я начал заново.

Потребовалось три попытки, но наконец письмо было готово. Я перечитал его, и горло сжималось от медоточивых слов. Я не мог смириться, как ни пытался. Хотел было смять и этот лист, но Каззетта выхватил его из моей руки, холодным взглядом предупредив, что не стоит сопротивляться.

Он с равнодушным лицом прочел письмо.

– Ну как? – едко спросил я. – Одобряете?

– Годится. – Он достал воск и запечатал письма, а потом, к моему изумлению, позвал слугу. – Попросите маэстро ди палаццо отправить это в Наволу.

– Но они прочтут мои письма, – возразил я. – Они непременно отпарят печати!

Насмешливый взгляд Каззетты сказал мне, что меня снова использовали. Стилеттоторе хочет, чтобы парл прочел мои письма. Чтобы увидел мою личную переписку с Челией. Это еще раз подтвердит мое отношение к ней.

Он увидит меня насквозь, фаччиочьяро.

Глава 42

Как пшеница гнется на зимнем ветру, так и люди должны склоняться перед политикой.

Авиниксиус. Наблюдения

С бракосочетаниями в Наволе не тянут. Приготовления начались, как только прибыли наши письма. Когда мы с Каззеттой вернулись, весь дом кипел активностью. Дамы приносили новые наряды на примерку Челии; повара и торговцы доставляли еду и подарки; приходили актеры, которым предстояло выступать перед горожанами, пиромаэстро с фейерверками и, конечно же, акробаты, мечеглотатели, огненные танцоры и исполнители непристойных комедий.

Калларино приказал очистить городские улицы, заплатив беспризорникам и вианомо, чтобы избавили мраморные колонны галерей от копоти, камни мостовых – от конского навоза, а стены Университетского квартала – от рисунков: к прибытию парла Навола должна сиять. На Куадраццо-Амо установили новую сцену для «Эростейи», а также для «Торговца и мула», «Мальчика у замочной скважины» и «Чинецции», новой комедии маэстро Дзуццо о семи купцах, влюбленных в одну девушку.

И конечно же, поскольку это была Навола, имели место контракты и договорные обязательства, которые требовалось подписать, заверить печатью и зарегистрировать в гильдии литиджи. Отец выплачивал парлу внушительное приданое; были и другие условия, выгодные Мераи и Наволе: беспошлинная торговля через наволанские порты, новые займы в казну Красного города, бесплатное пользование дорогами и мостами Мераи для наволанских торговцев на пути к перевалам Чьелофриго и северным землям Вустхольта. И конечно же, сухопутный маршрут в Шеру. А также доступ к шелковым и конным путям, что вели в Чат и в конечном итоге в Ксим.

Маэстро литиджи из Университета да Мераи вели для парла переговоры с нашими наволанскими маэстро, дабы гарантировать незыблемость заключенных договоров. Нотари и нумерари должны были подготовить окончательные формулировки и сделать необходимые копии для регистрации в гильдиях законников.

Наши куадра заполнились гостями. Тут был калларино, который кланялся и утверждал, будто это он правит Наволой, а не мой отец. Были объявлены трехдневные торжества. На улицы выкатили бочки с вином, чтобы угощать каждого, кто принесет кружку. Золотые кубки выставили в качестве призов для самых сильных мужчин в городе, самых красивых женщин, авторов самых изящных стихов…

Челия, пусть и не королевской крови, занимала положение выше королевского.

Однако среди всех этих радостных свадебных приготовлений к прибытию парла Челия казалась взбешенной фатой.

Раньше она была холодна со мной, теперь же обратилась в лед, и я чувствовал разницу в каждом ее слове, в каждом движении. Не осталось ничего от прежней Челии. Ни малейшего проблеска быстрого лукавого ума не пропускала маска фаччиоскуро.

Глядя на ее красоту, в ответ я видел лишь презрение. Слой за слоем ее разумом завладела ярость. Слой за слоем вся Челия превратилась в сплошное отвращение ко мне. Ее глаза не видели меня, ее уши не слышали моих слов. Я словно стал призраком.

Приготовления обрели лихорадочный оттенок. Я буквально ощущал, как утекают дни, точно кровь из раны. Наша с Челией связь разорвалась, и я ничего не мог с этим поделать.

Наконец, в отчаянии, я поймал ее в куадра, схватил за руку и заставил посмотреть на меня.

– Челия…

Она взглянула на мою кисть, словно на таракана.

– Отпусти меня, Давико.

Вот и все, что она произнесла, и эти слова были так холодны, что почудилось, будто я замерзаю в снегах Чьелофриго. Мои протесты умерли в горле. Челия смотрела не на меня, а сквозь меня. Моя рука разжалась. Я беспомощно смотрел, как Челия уходит.

Обернувшись, я увидел отца.

– Это сделал ты, – сказал я.

Он без сожаления пожал плечами:

– Злишься, как лишившийся игрушки ребенок. Пора тебе стать мужчиной.

– У меня есть имя. Я мужчина.

– Твоими действиями управляют эмоции. Это ребячество. – Он поднял руку, прерывая мои возражения. – Най, Давико. Я тебе сочувствую. Я знаю, каково это – быть молодым, испытывать этот голод. В первую очередь мы животные, и отрицать это – значит отрицать наше истинное я. А потому отправляйся на улицу стеклянных окон и купи себе девушку.

Я вспомнил свою единственную встречу с обученной девицей у сиа Аллецции, и это воспоминание мне не понравилось. Одна холодность взамен другой.

Отец прочел мое лицо.

– В таком случае поступай как пожелаешь. Найди утешение в том, что тебя радует. Позже мы поговорим, и я объясню.

Но мы не поговорили. Я не хотел другой женщины. Я хотел Челию. Мне не хватало ее смеха. Ее насмешек. Ее дружбы. Не хватало восторга от ее близости, когда ее рука касалась моей.

Из Мераи прибыли новости: люпари наконец уничтожили Чичека. Наши приготовления ускорились, когда парл сообщил, что прибудет через несколько дней, и это все-таки заставило Челию открыто высказать недовольство.

Дело было за холодным ужином – холодным не по температуре воздуха или блюд, но по царившей за столом атмосфере. Огоньки свечей мерцали в глазах Челии, когда она посмотрела через стол на меня. Ее гнев из-за моего мнимого предательства был более чем очевиден, и она заговорила, но обратилась не ко мне, а к моему отцу. При этом резала каплуна, отделяя мясо от косточек.

– Насколько я понимаю, парл дурак, – сказала она.

За столом воцарилась тишина.

– С чего ты взяла? – спросил отец.

– Так мне написал Давико.

– Я не писал ничего подобного, – изумленно возразил я.

– Най? – Она смерила меня ледяным взглядом. – Ну конечно. Ты этого не писал. Ты написал, что он красив. Что энергичен. Что будет меня уважать. – Она поморщилась. – Ты не упомянул, что он должен огромную сумму вашей семье. Что удерживает власть благодаря наволанским люпари. Что даже жалкий мятеж не может подавить без посторонней помощи. Что я упустила? Ах да, его окружают подхалимы и он, как на костыль, опирается на своего первого министра – ту еще гадюку.

Отец вытер лицо салфеткой и откинулся на стуле, глядя на Челию.

– Похоже, ты очень хорошо осведомлена.

Челия нахмурилась:

– Не надо снисходительности.

– Я бы не осмелился. – Казалось, отец развеселился. – Челия ди Балкоси славится своим гневом.

– Действительно, мой господин, – фыркнул Каззетта. – Принцесса мечет языком ядовитые колючки.

– Я не позволю выдать себя замуж, точно кусок мяса, – заявила Челия.

– А разве мясо выдают замуж? – спросил Мерио. – Я и не знал.

Челия окинула всех яростным взглядом. Тут вмешалась Ашья.

– Чего вы ждете от Регулаи? – спросила она. – Что вас выдадут за Давико? За вашего собственного брата?

– Но мы не связаны кровными узами, – возразила Челия.

Меня удивили эти слова, ведь я думал, что она меня презирает. Ашья погрозила Челии пальцем.

– Най, дитя. Это причинит вред вам – и причинит вред Регулаи. Наложница – самое большее, на что вы можете рассчитывать в этой семье.

– Но наложница здесь – вы, – сказала Челия.

– Я сфаччита, – ответила Ашья. – Этого вы хотите? Стать рабыней? После всего, что вам дали Регулаи, вы пойдете к ним в рабство? Неужели у вас так мало амбиций?

– Какое тебе дело, сфаччита? – огрызнулась Челия.

Отец положил ладонь на руку Ашьи, заставляя ее умолкнуть.

– Ашья хочет сказать, что я дал обязательство твоему отцу. Поклялся заботиться о тебе как о собственной дочери и подобрать достойную пару.

– Дурака? – воскликнула Челия. – Это достойная меня пара?

Каззетта раздраженно зашипел.

– Сфай, Челия. Я думал, ваш ум остер как кинжал. Что с ним стало?

– Быть может, вы недостаточно хорошо ее учили, – сказал отец.

– Это не моя вина, – возразил Каззетта. – Я учу ядам и фаччиоледже. Политике учит Мерио.

Мерио отмахнулся:

– В этом нет и моей вины, господин. Челия обладает знаниями. Я не виноват, что она отказывается их использовать.

Челия мрачно оглядела собравшихся.

– Вам меня не застыдить, – процедила она. – Вы выдаете меня замуж за слабого правителя слабого королевства, осажденного врагами. Его единственная ценность в том, что Мераи должна вам гору денег, и, если парл будет свергнут, ваш банк рухнет вместе с ним.

Отец рассмеялся:

– Все не настолько плохо, сиа.

Казалось, отца не тревожит, что Челия так много знает о нас, но меня потрясло, что она поняла все это сама, что она очень внимательно следила за происходящем в мире. Однако мне не удалось поразмыслить об этом, потому что Челия повернулась ко мне.

– А ты, Давико? Ты правда хочешь уложить меня в постель к мерайцу?

– Я… Он не… не уродлив, – заикаясь, ответил я.

Челия фыркнула.

– Его королевство богато, – сказал я. – Есть плодородные поля, есть рудники. Мерайцы контролируют торговлю…

– Да-да. Только это и заботит вас, Регулаи. Деньги. Нависоли тут, навилуны там. Всегда только деньги. Всегда защита ваших вложений. Я была о тебе лучшего мнения, но, в конце концов, ты же ди Регулаи. – Она повернулась к моему отцу. – А вы? Говорите, что исполняете клятву, данную моему отцу. И как же вы это делаете? Укладываете меня под мужчину, которого даже ваша сфаччита, – она произнесла это слово так грубо, что у Ашьи сузились глаза, – даже ваша рабыня стала бы презирать. Сфаччита уважает вас, потому что вы Бык. И все же Быки Регулаи отправляют меня, девушку, которую называют дочерью, в постель к теленку.

– Сиа Челия, – отец вытер рот салфеткой, – вы неправильно понимаете.

– Не сомневаюсь, правильно.

– Я обещал вашему отцу найти вам хорошую партию. Вы отправляетесь к человеку, обладающему землями и влиянием.

– И смазливой, но совершенно пустой головенкой! Ди Регулаи нужны ему, чтобы избавиться от финансовых проблем и мятежных аристократов. Мы дали ему армии. Шпионов. Золото. А теперь вы отдаете меня. Чего не сделаешь для этого дурака, верно?

– Довольно! – Отец шарахнул ладонью по столу, заставив стекло и приборы зазвенеть, а всех нас подпрыгнуть. – Да с чего ты взяла, что я не знаю цену человеку, которому тебя отдаю? Недостатки твоего будущего мужа… Неужели ты думаешь, что мне они неведомы? Что я не взвешиваю и не оцениваю его со всех сторон? – Он мрачно посмотрел на Челию темными глазами, пронзительными, как у ястреба. – Неужели ты могла хотя бы на мгновение допустить, будто видишь то, чего не вижу я?

Челия начала было отвечать, но внезапно я понял. Я понял все. Я думал, что знаю, но в действительности понимал лишь часть отцовского замысла. Я почувствовал, как мой мир накренился, словно я падал в пропасть – падал, и падал, и при этом пытался сориентироваться, наконец-то увидев целиком этот грандиозный план.

– Парл будет преклоняться пред тобой, – сказал я.

– Мне все равно! – Челия швырнула вилку на тарелку. – Меня не интересует эта пародия на человека!

– Ай. – Ашья улыбнулась мне. – Ну вот, Давико понял. Наконец-то.

Другие тоже кивали. Мой отец, Аган Хан, Каззетта, Мерио – все смотрели на меня ласково и одобряюще.

Мерио отсалютовал мне бокалом:

– Как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Челия переводила негодующий взгляд с одного из нас на другого.

– Что он понял?

Каззетта тоже поднял бокал с винобраккья.

– Девоначи ди Регулаи да Навола хочет, чтобы вы заняли трон, сиа. Ваш патро желает, чтобы вы могли править королевством по своему усмотрению, властной рукой, ни с кем не советуясь. Он не хочет отдать вас принцу. Его цель – отдать вам всю Мераи, и он ждет, что вы будете умело управлять парлом. У ди Регулаи всего один сын, и он должен остаться в Наволе. Но мы ждем, что наша дочь воспользуется своим умом и талантом, чтобы покорить парла и взять Мераи под свою руку.

Челия уставилась на Каззетту.

– Вы же сами сказали, что парл дурак, – промурлыкала Ашья.

Челия оглядывала нас, лишившись своего самообладания.

– Но… но если я так поступлю… – Ее лицо стало суровым. – Най. Если я стану править, почему бы мне не заставить мужа выступить против вас? Он будет без ума от меня, и что помешает мне заключить союз с Шеру и отправить армию в Наволу? Чтобы сжечь все наши долги? И полностью сокрушить вас?

– Ты действительно так нас ненавидишь? – спросил отец.

Челия отвела взгляд.

Отец глотнул вина.

– А ведь это правда. Ты действительно попыталась бы сокрушить Регулаи, если бы захотела. – Он поставил бокал на стол, крутя его за ножку между пальцев, так, что хрусталь отбрасывал блики. – Это вечная проблема с союзниками. По-настоящему ценный союзник также по-настоящему силен. Достаточно силен, чтобы отказать тебе в поддержке или даже предать тебя. Он имеет возможность выбрать собственный путь, потому что союзник – не раб. Союзник – настоящий союзник – сам выбирает тебя. Выбирает ради дружбы. Ради преимущества. Ради награды. Ради общей цели. – Он снова пригубил бокал. – Если бы речь шла только обо мне и о твоей ненависти ко мне – а я вижу твою ненависть, Челия, не заблуждайся на сей счет, – предательство меня бы не удивило. – Он покосился на меня. – Однако у тебя есть брат. Брат, которого ты очень любишь.

Челия закрыла глаза:

– Вы меня обманули. Вы обманули нас обоих.

– Верно.

– Намеренно.

– Да.

– Вы растили меня как дочь, – сказала она. – Научили писать и считать. – Она обвела взглядом Ашью, Агана Хана, Мерио и Каззетту. – Научили обращаться с мечом, и вести бухгалтерию, и говорить на разных языках, и использовать яды. Научили женским и политическим хитростям. Вы не приковали меня к стене, как пленницу; вместо этого вы приковали меня к Давико.

В ретроспективе это было очевидно. Отец не только отточил ум и знания Челии, но и позволил нам сблизиться. Более того, он этому способствовал. Мы выросли вместе, сплетенные, как корни двух цветов в одном горшке. Узы дружбы, любви, заботы, семьи – и наконец страсти; а когда мы расцвели, отец перешел к действиям. Даже наша общая неприязнь к человеку, который однажды неминуемо умрет, – скорее всего, даже ее в нас подпитывали.

Наконец все стало ясно.

Челия выбежала из комнаты.

В последовавшем молчании Каззетта глотнул вина.

– Отлично разыграно, Девоначи. Даже по меркам Регулаи отлично разыграно.

После долгих поисков я наконец обнаружил Челию. Она прохаживалась в саду, и тени колонн ложились на ее печальное лицо. Вечер был теплым – весна в разгаре. Вскоре единственным укрытием от жары станут эти прохладные сады с журчащими фонтанами, прудами и цветущими цитрусовыми деревьями – и тенистые крытые колоннады. Челия увидела, что я на нее смотрю, и остановилась. Ее лицо было мрачным.

– Так вот что мы такое, – с горечью сказала она. – Марионетки в пьесе твоего отца. – Она подняла руку и пошевелила пальцами. – И как я только не заметила нити?

– Мы оба знаем, что мой отец прав.

Челия словно не услышала.

– Подумать только, я считала благословенным даром его доброе сердце. Радовалась, что он дает мне образование как члену семьи. Что относится ко мне снисходительно, а не сурово. Что учит меня тем же бухгалтерским методам, что и тебя, той же политике, тем же… И все для того, чтобы я стала одной из его карт. Которую прячут до последнего, а затем используют.

– Все мы карты в его руках.

– Он настоящий наволанец. Сплошь изворотливые мысли и хитрые уловки. И черное сердце в пару к яркому золоту.

– Не говори так. Он о тебе заботится. Просто делает это по-своему. – Не знаю, почему я испытывал необходимость защищать отца, но я защищал. Преданность сына отцу. – В этом нет ничего личного. Такова его натура.

– Натура наволанца. Она всегда возьмет свое.

Я рассмеялся:

– Будь это правдой, у меня с плетением интриг не было бы проблем.

Казалось, мой смех разогнал грозовые тучи в душе Челии. Она печально покачала головой.

– А я-то считала себя такой умной. – Она нежно коснулась моего лица. – Ай, Давико, ты действительно ничего не умеешь. Вот почему так нравишься мне. По крайней мере, ты надежный.

Мы смотрели друг другу в глаза, она держала свою ладонь у моей щеки, и я почувствовал, как сильно колотится сердце. Я осознал, что Челия ниже меня. Когда мы впервые встретились, она была выше. Я и не заметил, как вырос. Как изменились мы оба. Рука Челии опустилась, коснулась моей груди, ощущая бьющееся сердце. Я не мог отвести взгляд от ее глаз, да и не хотел. Во мне пробудилось желание – желание и страсть, спавшие с той ночи, когда мы почувствовали силу дракона у дверей отцовской библиотеки.

Я мог поцеловать ее. Мог взять ее. Она смотрела на меня. Мы были связаны.

Стук копыт ворвался в куадра и заставил нас виновато обернуться и отступить прочь друг от друга. Это были калларино и Гарагаццо в своих лучших нарядах.

– Парл едет! – кричали они. – Он у ворот!

Подобно разворошенному муравейнику, палаццо ожил. Слуги бегали туда-сюда. Стражники кричали. Отец, Ашья, Мерио и Аган Хан спешили выполнять свои обязанности. Челия отдалялась, уходила, покидала меня…

Я поймал ее за руку. Она обернулась. Наши взгляды встретились. В мгновение ока она оказалась рядом со мной, прижалась губами к моей щеке и шепнула на ухо:

– Приходи сегодня ночью. Когда погаснут факелы. Приходи ко мне.

Глава 43

Глубокой ночью я выскользнул из своих палат. Семейные портреты сурово взирали на меня, когда я крался мимо, словно вор. Казалось, они следят за мной: Дейамо, Бык, моя мать. Даже фрески богов оценивали меня, глядя с темного потолка.

Внизу, во дворе, я увидел двух стражников. Они не спали, но стояли ко мне спиной, оглядывая куадра премиа, а меня скрывали тени.

Я двигался вместе со сквозняками палаццо. Я был безмолвным, как мрамор колонн, как каменные плиты. Я был дыханием ночи – и ничем иным. Я прокрался по высокой галерее, что обрамляла садовый куадра, никем не замеченный.

Легкого пути в комнаты Челии не существовало. Нас разделяли куадра и несколько стражников, которые несли дежурство в коридорах. Полагаю, мы были разделены неслучайно.

Послышались шаги. Я скрылся за колонной. Через куадра внизу пробежала наша служанка Сиссия. Поднялась по лестнице, неся охапку белья для будущих гостей. На верхней площадке встретила Деместино, одного из стражников, охранявших покои отца. Они обменялись негромкими приветствиями. Шутка, смех – и Сиссия поспешила дальше, а я воспользовался шорохом ее шагов, чтобы скрыть собственные. Я крался по галерее, пока Деместино провожал взглядом удаляющуюся симпатичную фигурку.

Я нашел дверь в маленькую приемную и тихо открыл ее, чувствуя, как сопротивляются петли, морщась от их скрипа, сдерживая дыхание… И вот я внутри.

Минуту спустя я выбрался на балкон и полез вверх. Холодные каменные водосточные желоба были отличной опорой, как и несколько лет назад, когда мной владели подростковые страсти.

Быстро взобравшись на крышу, я побежал по ней, в этот раз не задерживаясь у куполов с окнами, что впускали свет и взгляды в женскую баню внизу. Я тихо прокрался в дальнюю часть палаццо, к тому куадра, на который выходили окна Челии. Здесь спуск не был ни знакомым, ни простым. На мгновение я повис на вытянутых руках, нащупывая ногами опору; наконец отыскал ее и рухнул неуклюже на широкие каменные перила, откуда соскользнул и тяжело плюхнулся на мрамор. Кривился от боли, пытался сдержать крик, боялся вызвать тревогу. Потом, к своему ужасу, я осознал, что едва не свалился в куадра.

Я был экзоментиссимо[65].

Я немного полежал в тени, чтобы выяснить, не слишком ли нашумел, но кругом было спокойно. Тогда я поднялся и посмотрел вниз, на куадра. Силуэты этого сада ночью казались незнакомыми. Крадучись, я осторожно двинулся по темной колоннаде, потом замер. Впереди виднелась черная фигура стражника.

Он храпел.

Я не мог решить, вызвала ли его лень у меня чувство благодарности или гнев. Аган Хан оторвал бы ему голову, если бы застал спящим. Стражник снова всхрапнул. Най, я был рад. Я немного подождал: что, если поблизости есть другие, озирают галерею и куадра, вглядываются в очерченные лунным светом тени, принюхиваются к витающим в воздухе запахам и прислушиваются к звукам живых существ?

Палаццо спал, совсем как стражник. И все же я долго простоял на месте, перебарывая желание понестись сломя голову к финишу. Ничто не двигалось ни в тенях колоннад, ни в садах. Но я все равно не шевелился. Чудовищность того, что я делал, обрушилась на меня. Я взял себя в руки. Я зашел слишком далеко. И не поверну назад.

Я совершил последний тихий рывок к двери Челии.

Трясущейся рукой постучал… Нет, едва слышно поскребся.

В тот же миг дверь распахнулась, и Челия втащила меня внутрь.

– Тебя видели? – прошептала она.

Ее широко распахнутые глаза сияли. На ней была полупрозрачная ночная рубашка, призрачная в свете свечей.

– Най. Никто не видел.

Она распустила волосы. Ее тело, едва скрытое тонкой сорочкой, манило. Груди, изгиб живота, тень между бедрами… Она притянула меня к себе. Мягкие формы прижались, возбуждая. Мы стояли близко, тело к телу, дрожа, глядя друг другу в глаза, сомневаясь – и в то же время уверенные. Фаты свидетельницы, как страстно я ее желал. Это чувство было подобно урагану, грозившему подхватить и унести мой разум.

Экзоментиссимо.

Знаю, что вы обо мне подумаете, но мне все равно, ведь я поклялся говорить правду, чтобы вы могли узнать меня. Я не стану ничего скрывать. Эта девушка, рядом с которой я вырос, которая расцвела у меня на глазах, которая была мне сестрой во всем, кроме имени… Я испытывал невероятное влечение к ней. Взрывное пламя – словно кто-то плеснул оливкового масла в костер.

Она прижалась ко мне плотнее. Мы смотрели друг другу в глаза. Я хотел поцеловать ее. Поглотить ее. Хотел… сам не знаю, что я хотел сделать. Я хотел ее целиком. Хотел похитить ее, хотел взвалить на себя, хотел сорвать с нее ночную сорочку.

Но я медлил.

Меня ошеломила невероятность того, что мы с Челией наедине.

Одни в тишине ее спальни.

И ничто нас не сдерживает, не ограничивает.

Но именно это и заставило меня заколебаться.

Это было неправильно.

– Мы… – Я прервался. – Мы не должны.

Она встревоженно изучала мое лицо.

– Ты меня не хочешь?

Я коснулся пальцем ее губ:

– Не говори так.

Хотя я внезапно решил не доводить задуманное до конца, я по-прежнему вожделел ее. Вожделел…

Я притянул ее к себе, наслаждаясь тем, как ее тело давит на мое, наслаждаясь болью в промежности, ощущением ее бедер под моими ладонями. Мои руки будто по собственной воле обхватили ее ягодицы и притянули еще ближе… Видят фаты, я хотел обладать ею. Хотел отчаянно. Но этого не могло произойти.

– Нам нельзя. – И все равно мои руки не отпускали ее. – Ты моя сестра. Я… я твой брат. – Я заставил ладони переместиться с ее бедер на талию, но мне ужасно не хотелось ее отпускать. Я притянул к себе, прижал ее голову к моей груди. Как брат обнимает сестру. Ее распущенные волосы на ощупь напоминали шелк. – Я несу за тебя ответственность.

Челия тихо вздохнула и вцепилась в меня. Я услышал ее смех, негромкий смех поражения, смирения перед лицом наших трудностей. Она отстранилась. Потом выскользнула из моих рук, оставив меня с такой пустотой в душе, что я почувствовал себя Лазурью, лишенной воды.

Челия подошла к своей кровати и села. Еще раз вздохнула. Криво улыбнулась.

– Иди сюда. – Она похлопала по кровати. – Сядь рядом со мной.

Я помедлил. Она печально рассмеялась.

– Неужели я такая страшная? Я знаю… знаю, что этого – у нас – не может быть. Просто посиди со мной. Посиди со своей сестрой. – Она снова похлопала по кровати.

Я подошел и сел, теперь чувствуя не близость, а разделяющее нас расстояние. Пропасть, которую я открыл. Челия протянула руку и взяла мою ладонь. Переплела пальцы с моими.

– Что я делаю, Давико?

Она казалась такой грустной, такой отчаявшейся, что я едва не обнял ее снова в попытке утешить.

– Он вполне достойный человек, – наконец сказал я. – И хорошая партия. Ты будешь им править. – Я говорил совсем как отец или Ашья, которые подталкивали ее исполнить долг, сыграть роль, стать картой нашей семьи, быть разыгранной, чтобы превратить угрозу в преимущество. – Не думаю, что ты будешь несчастна.

Она с тихим смешком отвернулась. Ее ночная рубашка зашуршала о кожу. Тончайший шелк, правители Ксима не пожелали бы лучшего. Я увидел темные соски, поднимавшие ткань, и отвернулся, борясь с желанием.

– Я… – Челия помедлила. – Я не хочу… Феската, – негромко выругалась она. – Все так запутано, да?

– Все не так уж плохо. В Мераи есть своя красота. Там теплее, чем здесь. Цветы… Не поверишь, сколько там цветов. Женщины носят высокие ботинки. Их еда непривычна, но не ужасна. И мы будем писать друг другу. И я буду часто приезжать в гости.

– Не лги мне, Давико. Мы обещали не лгать друг другу.

– Я буду приезжать так часто, как только смогу.

Она рассмеялась и печально покачала головой.

– Да. В это я верю.

Мы сидели молча, держась за руки, сплетя пальцы. Прозвонили городские колокола, возвещая самый темный час ночи. Время шло. Вскоре слуги начнут просыпаться, разводить огонь на кухнях. Взойдет солнце, наступит день свадьбы Челии.

– Я должен идти.

Я попытался встать, но она стиснула мою руку и притянула меня назад.

– Нет. Пожалуйста, не покидай меня. Я не хочу быть одна. Побудь еще.

В ее глазах было одиночество. Однако в них крылось что-то еще, нечто большее. Голод, который я сам пытался усмирить в себе.

– Это опасно. Я должен уйти, пока не рассвело.

– До рассвета еще часы.

– И все же…

– Я хочу кое-что тебе показать.

С внезапной решимостью она взяла свечу и направилась к сундукам, в которых лежала ее одежда.

– Закрой глаза, – сказала она. – Отвернись.

Я сделал, как она просила, и вскоре услышал шуршание ткани.

– Я готова, – сказала она. – Можешь смотреть.

Я повернулся. У меня сжалось сердце.

Челия сверкала, облаченная в элегантное белое платье. Платье, которое она наденет завтра, чтобы отправиться в катреданто, принести обеты перед ликом Амо и стать женой парла. Слои юбок подчеркивали ее бедра и узкую талию, корсаж поднимал грудь. Шею обхватывало белое шелковое кружево, украшенное жемчугом и бриллиантами. Оно резко выделялось на фоне смуглой сияющей кожи.

– Тебе нравится? – прошептала она.

Я сглотнул, утратив дар речи. Кивнул.

– Ты… ты прекрасна.

Она шагнула ко мне.

– Ты действительно хочешь, чтобы я досталась ему?

Она убрала волосы назад. Глубокий вырез открывал впадину ее горла, верхнюю часть грудей. Платье обхватывало талию. Обволакивало бедра. Она выглядела как королева. Челия сделала еще шаг ко мне.

– Ты действительно хочешь, чтобы я легла с ним? Чтобы пошла в его постель?

– Челия…

Еще шаг.

– Он будет хорошим мужем…

Она приложила пальцы к моим губам.

– Я не хочу его.

– Сестра…

– Брат, – прошептала она.

Ее губы были рядом, поднятые, ищущие. Зовущие. Сила ее платья была как наркотик. Оно распалило мои чувства сильнее, чем ночная сорочка. Мягкость ткани, образ женщины, убранной для другого мужчины.

Я пытался обуздать себя, но теперь чувствовал ее еще сильнее, чем прежде. Чувствовал тишину комнаты. Наше уединение.

– Давико?

Она протянула руку, чтобы погладить меня по щеке. Я закрыл глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом, но не смог не отдаться ее прикосновению, не смог не положить руку ей на талию, не привлечь ее ближе. Не почувствовать под жемчугом и каменьями ее саму – и ее ускорившееся дыхание.

Челия…

Ее губы нашли мои.

Как описать первый поцелуй любви? Трепет ужаса и радости оттого, что кто-то другой желает тебя? Один поцелуй перешел в два. Два стали множеством. Лихорадочным, безумным от желания. Мы целовали губы, щеки, лоб и горло друг друга, словно желали заглотить целиком. Она шептала мне в ухо, и наше объятие уже не было объятием брата и сестры.

– Пожалуйста, – шептала она, – прошу, не отдавай меня ему… не дав познать тебя.

Я чувствовал, как колотится мое сердце. Слышал, как шумит в ушах кровь. Мои руки… Я дрожал, я трясся, словно в припадке, но это было желание, желание столь мощное, что оно грозило захлестнуть меня. Я не мог сжать ее достаточно крепко. Не мог притянуть к себе достаточно близко.

Широко распахнутые глаза Челии были алчущими, ее дыхание – быстрым и жарким, и внезапно мне показалось, будто прорвало плотину. Мы набросились друг на друга, изголодавшиеся, полные животной страсти. Я возился с ее платьем, тянул его, дергал вышитые петельки корсажа, а она помогала мне, и мы оба отчаянно задыхались. Наши губы вновь нашли друг друга. Поцелуй. Ее губы такие мягкие. Ее дыхание такое сладкое. Что за интимное ощущение – два соприкасающихся языка. Пробующих на вкус, целующих, сплетающихся, сосущих. Я не мог ею насытиться. Я целовал ее губы, шею, плечи…

Корсаж распахнулся. Она вцепилась в меня, притягивая мою голову ниже, к своим обнаженным грудям. Я нашел затвердевшие соски, облизал, услышал, как она ахнула. И Челия еще крепче притянула меня к груди, призывая сосать и ласкать, покусывать, лизать, поглощать ее… А потом вновь потащила меня вверх, чтобы еще раз встретиться со мной взглядом, и мы увидели в глазах друг друга лишь отраженное вожделение.

Наши руки рвали одежду друг друга. Я нащупал ее шнуровки, тянул и выдергивал их, распахивая платье, а она в это время возилась со шнуровкой моих брюк, а потом наша одежда упала на пол, и мы остались обнаженными, задыхаясь, соприкасаясь кожей, которая была живой. Ее ладонь обхватила мой член, и я содрогался от наслаждения, пока она играла на мне пальцами, пронзая мое тело молниями ощущений. Она опустилась передо мной на колени. Кинула вверх лукавый взгляд – и набросилась на меня, облизывая, обсасывая, заглатывая мой член и мою душу, совсем как на картинах Адиво, изображавших фат, которые ублажали Калибу. Я словно вознесся на небеса.

Чувствовать ее руки на моем члене… Ее губы, такие мягкие и влажные; язык ласкает меня. При этом она мяукала, едва ли не стонала от страсти, а потом вновь вскочила, с губами, мокрыми от ее собственной слюны и моей сущности, и мы снова принялись целоваться.

Мы вместе рухнули на постель. Я раздвинул ее бедра и нырнул между ними, жадный, изголодавшийся, отчаянно желающий попробовать ее на вкус, как она попробовала меня, познать ее, найти ее сущность. Я был как как зверь, и вдруг подумал, что понимаю рисунки в отцовской библиотеке лучше, чем прежде, потому что мы уже не мужчина и женщина, а животные – най, демоны наслаждения. Мы были воплощением похоти.

Я лизал, я пробовал, я вгонял язык глубоко в ее тело. Я любил ее запах, ее вкус, скользкость ее влагалища на языке; я хотел пожрать ее целиком; я не мог насытиться ею. Я пировал ее телом. Она вцепилась пальцами мне в волосы, призывая меня продолжать, а потом с силой притянула мой рот к себе и застонала. Складки ее влагалища раскрылись, будто цветок, а я был пчелой, отчаянно жаждавшей нектара. Я отыскал ее клитор, жесткий бугорок женского наслаждения, и принялся работать языком. Целовать его. Лизать. Преклоняться перед ним, пока она стонала и прижимала меня все крепче. Ее бедра сомкнулись вокруг меня. Была только она. Только это мгновение. Я скользнул в нее пальцами, нажимая на эту влажную гладкость. Ее бедра раскрылись. Она выгнулась…

– О! – вскрикнула Челия.

Ее бедра вскинулись, жадные, алчущие, принимающие мои пальцы, трущиеся о них, а потом я оказался на ней, и она направила мой член между своих бедер. Мы оба задыхались, оба были в упоении. Мой член был тверже железа. Он стал клинком, и я не мог думать; мной владело лишь жгучее желание отыскать для него ножны.

От ощущения ее плоти у меня закружилась голова, словно я выпил бочку вина. Я был опьянен ею, ее телом, и ее глаза тоже были опьянены мной, широко распахнутые, голодные. Она начала заталкивать меня в себя, направлять в свои влажные, скользкие складки. Ее пальцы впились мне в ягодицы. Глядя ей в глаза, я входил в нее дюйм за дюймом. Казалось, меня засасывает.

– Ай, – выдохнула она. – Ай. Да! Так. Да! – Затягивая меня все глубже.

Я почувствовал сопротивление. Понял, что это ее девственная плева, и помедлил. Я слышал, что для женщины первый раз не такой, как для мужчины. Я не хотел, чтобы она испытывала…

Со стоном она сильнее притянула меня к себе, внезапно сопротивление исчезло, и я оказался глубоко в ней. Мы оба смотрели друга на друга во все глаза. Мы слились. Полностью слились. Я перестал дышать. Она была прекрасна.

– Медленно, – прошептала она. – Медленно.

Я с трудом сдерживался. Я уже чувствовал, как нарастает давление семени, но не хотел, чтобы это кончалось. Я боролся, чтобы не утратить контроль над собой. Не двигался, ощущая наши прижатые друг к другу скользкие тела. Я смотрел в ее глаза, потрясенный глубиной чувства, которое видел в них: изумления, желания и любви.

Она притянула меня к себе, и мы нежно поцеловались.

Когда мои друзья рассказывали об акте любви, об этом они не говорили. Мы снова поцеловались, а потом она принялась целовать мои щеки, веки, лоб, а я старался не шевелиться внутри нее. Потом ее руки добрались до моих боков, обхватили мои ягодицы. Она притянула меня ближе, глубже.

– Я…

– Ш-ш-ш… Медленно.

Кризис миновал. Мы держали друг друга, двигаясь как одно целое, сплетясь алчущими телами. Теперь слишком поздно, дело сделано, мы стали одним, слились с нежностью, какую Скуро испытывал к Эростейе, со страстью, какую Калиба испытывал к своим фатам. Мы любовь и похоть, мы разные люди – и единое целое, создание страсти, одно существо, жадно, отчаянно ищущее удовольствия. Я задвигался быстрее; я больше не мог себя контролировать; моя страсть была слишком сильна. Я чувствовал игру пальцев Челии в месте нашего слияния, она возбуждала себя, в то время как я вторгался в ее тело. Близилась кульминация.

– Челия! Челия!.. Я не могу…

– Да! Ай! Сейчас, Давико! Сейчас!

Я почувствовал, как ее влагалище сжалось вокруг меня. Это было слишком. С криком я вонзился в нее – и ощутил, как она затягивает меня еще глубже. Мое тело содрогнулось от облегчения. Семя изверглось, волны наслаждения захлестывали меня. Ее влагалище стискивалось, словно выжимая меня, а потом она тоже достигла кульминации и выгнулась, крича:

– Давико! Давико! Давико!

Казалось, удовольствие длилось вечно, медленно затихая, пока наконец не отпустило нас; похоть Калибы схлынула, обнажив сверкающие бриллиантовые пески любви Эростейи, любви столь щедрой, благодарности и нежности столь глубокой, что от изумления я почувствовал себя рабом Челии.

Мы лежали рядом, сплетясь телами. Наконец я пошевелился, чтобы убрать с нее свой вес, но она удержала меня, притянув к себе, нежно целуя и обнимая, после чего наконец неохотно отпустила. Мой член выскользнул из ее тела, использованный, влажный, излитый. В свете свечей наша кожа блестела от пота. Челия смущенно посмотрела на меня.

– Челия…

– Тише. – Она нежно поцеловала меня. – Я тебя люблю.

– Думаю, я всегда тебя любил.

– Чи. Ты еще такой ребенок. – Но она сказала это с улыбкой.

И осторожно ощупала пальцами влагалище.

– Тебе больно? – встревожился я.

– Не очень. – Она показала блестящие пальцы. – И взгляни: юный Бык достиг зрелости.

Я наконец осознал чудовищность содеянного нами. При виде моего липкого семени на пальцах Челии.

– Челия… – начал было я, но она улыбалась.

– Най, Давико. Я этого хотела. Я бы не пошла в постель парла, не познав тебя. – Ее лицо затуманилось, потом стало решительным. – Даже с ним я буду думать о тебе.

– Ты не можешь отправиться к нему, – сказал я. – Только не теперь. Ты не можешь…

Она печально улыбнулась мне.

– Это выбрали не мы. Но, – она положила руку мне на грудь, – но мы выбрали это. Завтра я выйду замуж, но тебя… тебя всегда буду любить.

Я хотел ответить, как вдруг различил шорох за дверью. Я застыл, прислушиваясь.

– Давико…

– Ш-ш-ш!..

Звук был едва уловимым, но я не думал, что померещилось. Я напряг слух, разбирая ночные звуки палаццо. Сел и повернулся ухом к двери. Челия тоже села, прикрыв наготу простынями.

– В чем дело? – прошептала она.

– Я… не знаю.

Я вслушался изо всех сил. Царила тишина, но меня охватило дурное предчувствие.

Внезапно я ощутил драконий глаз в далекой библиотеке. Живой, как и всегда… Но что-то в нем казалось странным. Злобным.

Голодным.

Я вскочил с постели и принялся одеваться.

– В чем дело? – спросила Челия.

– Не знаю. Что-то не так.

Но было намного хуже. Стряслось нечто ужасное. Я это чувствовал. Чувствовал, как мрачное предостережение, как злобный вихрь. Я поспешно натянул брюки. Челия наблюдала за мной широко раскрытыми глазами, ее волосы были растрепаны. Она казалась такой красивой. И внезапно стала такой хрупкой, уязвимой.

– Давико…

– Подожди.

Я приоткрыл дверь и выглянул наружу. Выскользнул в коридор, медленно затворил дверь, поморщившись от скрипа петель. Замер, вглядываясь в тени, вслушиваясь в тишину. Ничего. Темнота. Мое дыхание клубилось в холодном воздухе. Дверь за спиной со щелчком распахнулась. Челия, в ночной сорочке. Я хотел сказать ей, чтобы вернулась в комнату, чтобы держалась подальше, но ее лицо было решительным. Я жестом велел подождать.

Неужели кто-то шпионил за нами? Видел, как я прокрался в ее комнату? Слуга? Стражник? Неужели наш секрет уже известен?

– Крыса? – шепотом предположила Челия.

Я взмахом руки заставил ее умолкнуть, продолжая напрягать глаза…

Вон там.

Человек в темном дверном проеме, незаметный, словно часть самого палаццо.

Каззетта.

Ну, конечно же.

Мне не нужно было видеть его лицо; заметив его, я сразу понял, что все наши тайны погибли. Нахлынул стыд, ведь я пошел против воли семьи, и захотелось провалиться сквозь плиты или убежать прочь. Однако я знал, что не стану прятаться. Я мужчина – а значит, отвечу за свои поступки и не буду просить прощения. Я сделал выбор.

Однако Каззетта не пошевелился, чтобы укорить меня за прегрешения с Челией. Он ничего не сделал.

– Каззетта?

Я нерешительно шагнул к нему, всматриваясь: уж не обманули ли меня глаза, не шутка ли это разума, не фантомное ли чувство вины?

Еще шаг.

– Каззетта?

Он не шевелился.

Я шагнул опять – и ахнул.

Блеск металла. Блеск глаз, распахнутых в кромешном изумлении.

Я никогда не забуду этого мгновения. Как увидел Каззетту, укрывшегося в тенях, но не по своей воле. Его глаза казались белыми в лунном свете, но изо рта бежала черная струйка. Он висел на двери, как костюм. Кто-то вогнал ему в рот кинжал с такой силой, что пригвоздил его голову к двери.

А его меч не покинул ножен.

Позади меня ахнула Челия. Все происходило будто во сне. Я вытащил кинжал изо рта Каззетты и позволил мертвецу сползти на пол. Каззетта убит. В нашем собственном палаццо. Беззвучно.

Это казалось невозможным. Но его труп лежал передо мной.

– Кто мог это сделать? – прошептала Челия.

Я покачал головой. У меня тряслись руки. Я не сомневался, что Каззетта следил за мной, крался, как кошка за мышью, когда я шел к Челии. Но кто-то крался за самим Каззеттой. И подловил его, шпионившего за нами.

Однако в это трудно было поверить. Разве кому-нибудь удавалось застать Каззетту врасплох? Его меч остался в ножнах. А кинжалы – в рукавах.

Меня окатила ледяная волна понимания.

– Он доверял!

Он доверял своему убийце. И это могло означать лишь одно…

– Нас предали, – убежденно произнесла Челия. – Это означает, что нас предали.

Глава 44

Снизу, со двора, донесся крик, за ним последовал лязг стали. Мы выскочили на балкон. Аган Хан и наши стражники бежали через куадра, скрываясь среди колонн. Опять крики. Звон стали там, где исчезла стража.

– Ко мне! – кричал Аган Хан. – Ко мне!

– Тревога! Тревога!

Зазвонил колокол. Гулко и резко, предвещая рок.

– Тревога! Тревога!

Крики раздавались по всему палаццо, который просыпался, осознавая опасность.

– Одевайся! Возьми свой меч! – велел я Челии, вытаскивая из ножен меч Каззетты.

Я покрутил его, пытаясь привыкнуть. Жалея, что из одежды на мне одни бриджи. Тут не помешали бы кольчуга, щит – любая защита.

Сонные слуги высыпали во двор, на балконы. Снова зазвенела сталь, звуки боя и громкие крики доносились с куадра премиа. Человек завизжал, как раненое животное, и умолк. Секунду спустя перестал звонить колокол.

Челия вернулась в бриджах для верховой езды, с мечом в руке.

– Кто на нас напал? Все кончилось?

Тишина была странной.

– Не знаю.

Мне не нравилась эта тишина, окутавшая наш дом.

– Возвращайся в свою комнату. Запрись.

– Я не буду прятаться, как мышь, – огрызнулась Челия.

Наш спор был прерван звоном стали и стуком копыт по камню.

– Держись рядом.

Мы побежали на голос отдававшего приказы Агана Хана, через коридор к садовому куадра. Свернув за угол, споткнулись о служанку Сиссию, лежавшую, словно тряпичная кукла, на плитках пола. Ей вспороли живот. Кровь была повсюду. Я замер, уставившись на труп.

Казалось, звуки боя доносятся издалека, с куадра премиа, но здесь были мертвецы. Каззетта. Сиссия.

– Ко мне! Ко мне! – услышал я крики отца. – Держите ворота!

Все больше наших людей выбегали из своих комнат, спускались по лестницам и устремлялись в сады. Слуги, стражники, гости. Многие с мечом или кинжалом, кто-то с кочергой. Мы с Челией кинулись к ним. Наши стражники собирались вместе, на ходу застегивая доспехи. Внезапно я пожалел, что с нами нет Полоноса и Релуса.

В арочном проходе возник Аган Хан, окровавленный, но живой.

– Ко мне! – прокричал он.

Четверо всадников в полном боевом облачении ворвались в сады, сверкая клинками. При виде их я с облегчением выдохнул. На нагрудниках красовался волк. Люпари! Наши союзники!

Вот только они не осадили коней.

А направились прямиком к Агану Хану.

Тот рухнул под натиском лошадей, а всадники кинулись на нас. Все бросились врассыпную. Я схватил Челию. Мы нырнули за садовые вазы и низкую стену, ища спасения в тенях портика. Люпари сделали круг и вернулись к Агану Хану. Удивительно, но тот снова поднялся, шатаясь, однако не выпустив оружия…

Люпари взмахнул мечом. Голова Агана Хана отделилась от тела.

Я затащил Челию глубже в боковой проход, ведущий в кухни. Новые всадники ворвались в куадра, они кружили, охотясь на наших разбегающихся стражников. Слышались вопли и удары стали о сталь. По всему палаццо кипели схватки, группы люпари сражались с нашими людьми, то появляясь, то исчезая из виду.

Новые люпари, на этот раз пешие, ворвались в проход. Джанна выскочила из своего укрытия за декоративной урной и побежала в нашу сторону. Солдат догнал и схватил ее. Сорвал с нее одежду, вопя от похоти. Мелькнул нож чести. Солдат выругался, а Джанна рухнула с перерезанным горлом. Она лежала на мраморе неподалеку, глядя на нас, укрывшихся в тенях. Ее губы зашевелились, но с них не слетело ни звука. Глаза остекленели. Она умерла.

– Библиотека, – прошептал я. – Тайный проход.

Челия кивнула. Мы дождались, когда появится возможность, метнулись через садовый куадра и взбежали по лестнице. Наверху обнаружили Ашью. Она лежала у стены, из живота торчал меч, одежда пропиталась кровью. Рядом валялся ее нож чести, а также чужак. Он заколол Ашью, но она успела отомстить, прежде чем умерла. Ее глаза смотрели в пустоту, но вдруг, к моему изумлению, она пошевелилась. Повернула голову. Сосредоточила на мне взгляд.

– Беги, – прохрипела она. – Беги, Давико.

Кровь потекла по ее губам.

– Кто это? Кто на нас напал?

Ашья обмякла. Умерла.

– Давико! – воскликнула Челия.

Я повернулся и подбежал к ней. Внизу десятки людей врывались через главные ворота в куадра премиа. Все больше и больше. Мощные створки были широко распахнуты, и солдаты рекой текли внутрь, прямо в сердце палаццо. Я узнал цвета люпари и…

– Мерайцы, – мрачно произнесла Челия.

Я смотрел, онемев от потрясения. Это была правда. Синий и золотой, цвета Мераи. А миг спустя в воротах появился силуэт. Парл Руле. Вальяжно вышагивающий в своей ребяческой манере. Я испытал такую ярость, что едва не прыгнул с балкона, но Челия оттащила меня назад.

– Най, Давико! Мы должны бежать! Мы проиграли!

Всюду вокруг нас умирали мужчины и женщины. Моя семья. Наша стража. Слуги, многих из которых я знал всю жизнь. Их рубили мечами. Я смотрел на резню, застыв на месте. Онемев от ужаса и смятения. В этом не было никакого смысла…

Челия дернула меня за руку.

– Мы проиграли, Давико! Проиграли! – Она дернула сильнее, вырывая меня из оцепенения. – Мы должны бежать!

И мы побежали.

Задыхаясь, мы вновь пересекли садовый куадра и помчались вверх по лестнице, направляясь к библиотеке и тайному проходу. Каззетта научил меня, как им пользоваться. А еще там был драконий глаз. Я чувствовал, как он зовет меня. Чувствовал, как вспыхивала душа дракона, когда гибли люди. В нем есть сила. В нем есть возмездие.

Из коридора выскочил солдат в доспехах, преграждая нам путь.

– Маленький господин! – завопил он, поднимая меч.

Его крик эхом разнесся по палаццо и был подхвачен:

– Маленький господин! Маленький господин!

Еще два солдата выбежали в коридор, чтобы присоединиться к товарищу. На каждом были тяжелые доспехи с эмблемой люпари. Каждый держал меч и кинжал.

Я шагнул назад и опустил меч Каззетты, изображая смятение. Сделал еще шаг, пряча кинжал.

– Ай! Люпари! – воскликнул я. – Хорошо! Вы должны помочь…

Они не дали мне закончить, а просто кинулись в атаку. Меня спасло лишь то, что они сочли маленького господина слишком легкой добычей. Я уклонился от выпада первого, вскинул кинжал и вонзил его в просвет в боковой части нагрудника. Челия была рядом, ее меч мелькал в воздухе. Я услышал, как умер ее противник, а затем выдернул кинжал из своего. Последний солдат опасливо отступил. Мы обошли его кругом. Он смотрел на нас, как гадюка, готовая ужалить, но был слишком умен, чтобы драться с нами в одиночку. У нас за спиной зазвучали его призывы:

– Маленький господин! Я его нашел! Маленький господин! Ко мне! Ко мне!

– Они хотят тебя убить, – выдохнула Челия.

– Они хотят убить всех нас.

Но в этом определенно не было смысла. Почему мерайцы напали на нас? Как им удалось подкупить люпари? Все это смешалось в моей голове. Мерайцы должны были вот-вот получить крупные ссуды, богатое приданое, союз с Наволой. Неужели они взяли с собой войско не в качестве почетной стражи, а как захватчики? Это казалось невероятным. Они не могли рассчитывать…

– Калларино, – понял я, испытывая дурноту. – Он заключил союз с Мераи.

Крики солдата преследовали нас, но мы свернули за угол, а он побежал в другую сторону. Мы торопливо одолели последний марш мраморных ступеней и направились к библиотеке, а я все пытался понять, что произошло.

Это карталедже. Все карты, которых я не видел – которых мы не видели, – внезапно оказались в игре, все они обернулись против нас, все были выложены разом: король, валет, кастелло, лошадь и убийца. И мы оказались застигнуты врасплох.

Нас обыграли. Моего отца обыграли. Это напугало меня сильнее всего.

Впереди высились двери библиотеки. Мы врезались в них.

Заперто.

Хотелось кричать от досады. Ну конечно же, двери на замке. Все пошло прахом. Я попытался отогнать отчаяние. У отца был ключ, но я не знаю, где он. У Каззетты есть ключ, но его труп лежит на другом конце палаццо и нас разделяет множество солдат. Я гневно шарахнул кулаками по дверям.

Я чувствовал драконий глаз по ту сторону. Чувствовал, как он пульсирует. Как наслаждается кровопролитием. Я хотел соединиться с ним. Хотел, чтобы он сделал что-нибудь. Казалось, если только я смогу прикоснуться к нему, это поможет. Он обладал силой.

Челия заколотила по дверям, пытаясь сдвинуть с места незыблемое.

– Почему у тебя нет ключа? – выкрикнула она.

Мы попытались рубить мечами, но дерево было слишком крепким, слишком хорошо укрепленным после прошлого нападения. Мы лишь потеряли драгоценное время, желая того, чего не могли получить. Желая, чтобы реальность каким-то чудом ответила на наши молитвы и открыла двери. Челия прижалась к ним спиной, раздумывая.

– Как насчет башни? – спросила она. – Если доберемся до нее, оттуда сможем попасть в банк, у них над головой. Этот ключ у тебя должен быть.

– В моих палатах.

Мы двинулись было в том направлении, но два солдата выскочили в коридор.

– Ай! Наш маленький господин! – заухмылялся один.

Я прижался спиной к дверям библиотеки и поднял клинки. Челия стояла рядом. Мы оказались в ловушке…

Крыша! Если удастся одолеть этих двоих, мы выберемся на балкон, вскарабкаемся на крышу, оттуда пройдем к женским баням, через окно спустимся, воспользуемся коридорами для слуг… Все получится, если Фортуна будет с нами.

Только убить бы этих двоих.

– Должно быть, это он продырявил Маттрео брюхо, – сказал один.

– И перерезал глотку Виннетто, – добавил другой.

Этих не удивишь нашим умением сражаться. Они двигались с опаской. Бывалые, осторожные воины. Я сделал выпад, пытаясь заставить одного шагнуть к другому и помешать ему, но вместо этого мой противник отступил. Второй же кинулся вперед, и меня спас только мелькнувший клинок Челии.

– Что ж, – сказал первый, обходя нас, – у щенков есть зубы.

– А я слышал, что щенок Регулаи не умеет обращаться с мечом.

Они снова атаковали. Челия вновь прикрыла меня сбоку. Но клинок разрезал мою рубашку.

– Девчонка не спасет тебя, парень, – сказал первый.

– Однако может задержать, если отдашь ее нам, – ухмыльнулся второй. – Может, мы ее маленько трахнем.

– Я ее трахну за секунду, – заявил первый.

– Ну, за секунду – это если трахнуть по башке.

Челия с шипением кинулась на них, но они были слишком быстрыми. Они были люпари.

– Думаю, мне понравится тебя трахать, – сказал первый.

По всему палаццо продолжала звенеть сталь и кричали умирающие, но мы были одни у дверей отцовской библиотеки.

Я чувствовал дракона за спиной. Прямо за дверьми. Чувствовал его силу. Ощущал его в своем разуме, пытался… привлечь к себе. Попросить о помощи. Высвободить таившуюся в нем силу. Не знаю, почему я так делал и на что надеялся. Я был в отчаянии. Дракон был внутри камня, ждал, словно еще за одной запертой дверью. И у меня был ключ. Я знал, что он есть. Драконья мощь пробудится, спасет нас…

Солдаты сделали очередной выпад, и мы отбили его.

– Пожалуй, мы трахнем вас обоих, – сказал люпари. – Маленький господин будет неплохо смотреться на моем хере.

– А может, это мы трахнем вас! – Челия сделала выпад.

Люпари с легкостью его отразил.

– Может, я трахну твой череп, девочка.

Было видно, что солдаты играют. Они не торопились, но и не давали нам никакого преимущества. Тянули время, зная, что мы устанем, а к ним придет подмога. Я вновь попытался дотянуться до драконьего глаза, пока люпари плясали на краю нашей защиты.

– Если сдадитесь, обойдемся с вами по-доброму.

– Лжецы, – сказала Челия.

Оба ухмыльнулись:

– А ты проверь.

Они действительно напоминали волков. Хладнокровные, уверенные в том, что нам не уйти. Как стая, понимающая, что оленю не скрыться. Расслабленные, довольные, самонадеянные. Охота удалась. Скоро будет еда. И мы с Челией ничего не могли с этим поделать.

– Что предпочтешь, Аво? – спросил один. – Попку девчонки? Или передок? Или ротик?

– У нее красивый ротик.

– Я откушу тебе член, – оскалилась Челия.

Люпари рассмеялся. Быстро взмахнул мечом. Мелькнул кинжал и едва не достал Челию. Я бы на ее месте уже рухнул замертво, но Челия была быстрой, и люпари отступил.

– По-моему, у маленького господина рот еще красивее, – сказал другой. – И вроде бы он не против.

– Мы их научим чередоваться.

Люпари сделал выпад в мою сторону. Я отбил меч, но при этом прижался к дверям библиотеки, и он едва меня не выпотрошил. Я вдруг догадался, что нас загоняют. Враги дразнили, шутили и угрожали, как бандиты, но при этом теснили нас, оставляя все меньше места для маневра. Они делали это медленно и осторожно, дюйм за дюймом. Сами того не понимая, мы сдавали позиции профессионалам.

Я крепко прижался спиной к дверям. Люпари ухмыльнулся, увидев, что я наконец осознал наше положение. Судя по всему, Челия тоже разгадала уловку, потому что бросилась на них и заставила немного отступить. Я попытался присоединиться к ней, но все наши атаки были бессмысленны. Солдаты не пятились. Они умело защищались. Они не допускали ошибок.

Сделать бы хоть что-нибудь!

Внезапно, охваченный яростью, я почувствовал внутри дракона – он как будто просил крови, наполнял меня новой силой или по меньшей мере решимостью. Я не слаб. Даже если проиграю эту битву, все равно заставлю врагов дорого заплатить за победу.

– Клянусь Скуро, что убью одного, – сказал я. – Даже если погибну, один из вас отправится со мной во тьму. Я принесу его в жертву Скуро.

Их улыбки немного померкли.

Даже неопытный крестьянин способен убить, если его не заботит собственное выживание. Я мог исполнить угрозу, и они это понимали.

– Итак? – Я сделал ложный выпад. – Кто присоединится ко мне?

Я чувствовал силу дракона по ту сторону двери. Чувствовал, как он следит за нами. Как одобряет мои слова. Готовность сражаться до последнего вздоха, нежелание сдаться…

Парл поднялся по лестнице в сопровождении солдат в сине-золотых цветах Мераи. Его доспехи были забрызганы кровью, кровь капала с меча, однако он был спокоен, как после нашей безумной скачки к тому скалистому мерайскому холму. Красивый, улыбчивый, энергичный. За ним следовал первый министр, Делламон; его доспехи тоже в крови.

Руле остановился. В доспехах он меньше походил на мальчишку и больше напоминал командира, ведущего за собой людей. Он почти с жалостью оглядел меня.

– Сдавайся, ди Регулаи.

– Ти матра феската, – сказал я. – Зачем мне сдаваться? Чтобы ты мог с легкостью меня убить?

– Вы проиграли. Ты проиграл. Но… – он сделал паузу, переведя взгляд с меня на Челию, – ты еще можешь закончить все это с честью.

– Отдав себя на заклание, как свинью?

– Най. Ты можешь спасти свою сестру, которую так любишь. И даже спастись сам.

– С чего мне верить негодяю и лжецу?

– Можешь не верить. – Он пожал плечами. – Скоро сюда придут мои лучники – и конец будет тот же.

– Почему ты меня предал? Я тебе доверял.

– Еще спрашиваешь?! – Он вытер кровь с меча, оглядел кромку, нахмурился, поднес клинок к свету. – Мой доверчивый маленький наволанец, ты возомнил, что можешь купить мое королевство за дешевую постельную безделушку? – Он вытянул меч, нацелившись острием в Челию, и посмотрел вдоль него. – Красивая, но все равно безделушка.

– Я бы отдал за нее что угодно!

– Что ты и сделал, бедное доверчивое дитя. Ты действительно считал, что смазливая девица из семьи павших аристократов затмит истинные мотивы Регулаи?

– Но я говорил правду! Мы хотели заключить союз!

– Верно. – Он вздохнул. – Бедный Давико, ты не лжешь. Ты фаччиочьяро. Слишком чьяро. Ягненок среди волков. – Парл вновь принялся изучать свой меч. – На нем щербина, – пожаловался он Делламону. – Вы говорили, что это голубая сталь, она не должна щербиться.

– Вы сражались с Девоначи ди Регулаи, – ответил Делламон. – Думаете, его меч был хуже?

– Я хочу его меч.

Делламон любезно кивнул:

– Он будет висеть над вашим троном.

Парл вновь повернулся ко мне и Челии:

– Конечно же, ты говорил правду, Давико. Но ди Регулаи… Ай, твой отец – другое создание. Точнее, – поправился он, снова разглядывая щербину на клинке, – был другим.

У меня внутри разверзлась пустота. Я думал, что рухну, словно обрезали мои нити к Амо. Наверное, я уже знал, что отец мертв. А как иначе? Аган Хан погиб. Ашья убита. Каззетта лежит мертвый. И все-таки… мой разум проделывал со мной фокусы, скрывая чудовищную правду.

Парл продолжал:

– Твой отец хотел править мной и Мераи точно так же, как правит… правил Наволой. Однако я не запряженная в плуг корова, чтобы меня покрывал Бык Регулаи.

По лестнице поднялся еще один человек, облаченный в бархат. В красное одеяние калларино.

– Ай, – сказал калларино. – Ну вот – последняя дверь между мной и моей печатью.

За ним шли люди. Люди с железными ломами, готовые сорвать двери библиотеки с петель. Я ощутил проблеск надежды, но постарался скрыть его. В библиотеке их поджидает драконий глаз. Я не знал, на что он способен, но я чувствовал его нетерпение. Его голод.

Лишь бы они не прикончили меня, прежде чем снесут двери.

– Вы заключили союз с Мераи, – обратился я к калларино, пытаясь выиграть время. – Вы заключили союз против собственного народа.

– Против Регулаи.

Я вспомнил, как обиды калларино вызывали у отца лишь улыбку. Много лет назад мне хотелось спрятаться под стол, когда разъяренный калларино врывался к нам. Хотелось позвать на помощь, убежать, но отец легко манипулировал им. Считал его псом на поводке. Все так считали. Отец. Мерио. Каззетта. Никто не воспринимал его всерьез. Однако у меня были причины бояться.

– Так вот как тебе удалось войти в город с армией, – сказал я парлу. – Тебя впустил калларино.

– Он даже одолжил для этого люпари. Хотя… – Парл задумался. – Сивицца был рад. Он не любит приключения в чужих странах. Ему по душе наволанские мальчики и наволанские вина. Как он говорит, война – дело молодых.

– И ты… Твои люди смешались с нашими? Перерезали наших, а потом открыли ворота остальным?

– Чи, Давико. – Калларино неодобрительно посмотрел на меня. – Подумай! Однажды я попытался внедриться в ваш палаццо, и у меня почти получилось. – Он поморщился, тронув шрам на щеке. – Но вы оказались слишком ловкими, и пришлось принять рану, чтобы отвести подозрения. Я знал, что твой отец чересчур умен, чтобы дважды попасться на один крючок. Вот и пришлось найти иной способ разыграть карту убийцы.

– Кто?

Он фыркнул:

– Не догадываешься?

Я непонимающе уставился на него.

Слуга? Кто-то недовольный? Тот, кто смог убить Каззетту, а значит, очень опасный человек. Однако мне не приходила в голову догадка.

Делламон вздохнул:

– Удивительно, что Девоначи верил, будто этот парень сможет ему наследовать. Мальчишка глуп, как безумный попрошайка на куадраццо.

По лестнице с лязгом поднялись новые солдаты. Лучники, которых обещал парл. Руле посмотрел на них, затем на меня.

– Давико, твое время вышло. Спасай свою сестру. Сдавайся. Давай положим конец этому конфликту. Клянусь, что с тобой обойдутся достойно.

– Я тебе не верю.

– Чи. Твоя семья уничтожена. Нет причин продолжать кровопролитие.

Калларино нетерпеливо нахмурился:

– Убейте его, и покончим с этим.

Парл вскинул руку, останавливая его.

– Давико? Конец действительно будет таким?

Калларино махнул людям с топорами и ломами. Они приблизились ко мне и Челии. Мы медленно отошли от дверей, и круг противников сдвинулся вместе с нами. Люди калларино принялись рубить дверь. Мы смотрели. Я старался не выказать своей последней надежды. Призрачной надежды. За дверью драконий глаз пульсировал жизнью. Разбуженная кровью колоссальная ревущая сила только и ждет, когда ее выпустят. Разбуженная кровью.

Мне нужно всего лишь тянуть время.

Я не знал, как поступлю, когда двери откроются, но внезапно понял – понял с уверенностью – что если положу руку на драконий глаз, то одержу победу. При каждом ударе топора, вгрызавшегося в резное дерево, я чувствовал, как вспыхивает драконья мощь. Удивительно, что больше никто ее не ощущал. Наша кровь общая, моя и дракона. Если мы сможем соединиться…

– Что предлагаешь? – спросил я. – Какие условия сдачи?

Парл пожал плечами:

– Сложите оружие.

– И каковы гарантии?

Он посмотрел на калларино, на Делламона.

– Думаю… – Парл рассмеялся. – Никаких. – И махнул лучникам. – Убейте их.

– Нет!

Я метнулся вперед с обнаженным мечом. Все произошло слишком быстро. Я увидел изумление на лице парла. Он едва успел вскинуть меч, чтобы отбить удар. Отскочил назад, а его люди ринулись вперед. Я был быстр. Клинок задел мою руку, но мерайцы были так удивлены, что удар пришелся плашмя. Рукоять меча врезалась мне в ребра, но я не остановился. Парл пятился, и теперь к нему присоединился калларино. Толпа была слишком плотной для стрельбы из луков, а я был быстр.

Фаты свидетельницы, я был быстр.

Казалось, сам Аган Хан направлял мой меч. Словно его дух вселился в меня. Я знал, откуда последует атака. Угадывал движения, прежде чем они были сделаны. Мой клинок встречал чужие клинки, парировал удары, наносил ответные. Проворный, как змея, я ударил. Пролилась кровь. Человек упал. Потом еще один, но враги были повсюду. Они задавили меня своей массой. Я рухнул на колени, а затем кто-то врезался в меня и повалил. От этого человека сильно пахло луком. Я нащупал кинжал. Чьи-то руки стиснули мои запястья. К горлу прижалась холодная сталь. Я замер.

Парл, Делламон и калларино оправились от испуга. Краем глаза я заметил Челию, бившуюся в хватке других солдат. Она тоже поразила противника, и его внутренности вывалились на мрамор; враги скользили и оступались, волоча ее.

– Брось оружие, – тихо сказал люпари, державший лезвие у моего горла.

– Убей меня, – прохрипел я. – Убей, и я принесу Скуро вести о твоем предательстве. – Я посмотрел на калларино. – Вы осквернили себя. Вы отравили Наволу. Будьте вы прокляты.

На лице калларино была написана скука:

– Это твое последнее проклятие? Я надеялся на что-нибудь посерьезнее.

Челию швырнули на колени рядом со мной. Солдат приставил нож к ее шее. Она пыталась вдохнуть, пыталась пошевелиться, но он держал железной хваткой. Челия в отчаянии смотрела на меня.

– Брось оружие, – повторил мой пленитель.

– Убей меня, и покончим с этим, – ответил я.

И стал ждать, когда он откроет улыбку в моем горле. Когда оттуда хлынет кровь. Но солдат ничего не сделал.

– Покончим с этим, – повторил я. – Будьте вы все прокляты.

– Покончить с чем? – Калларино рассмеялся.

Они с парлом обменялись хитрыми улыбками.

– Видите? Тупее самого тупого ножа, – сказал парл.

– Иногда гадаешь, действительно ли он ди Регулаи.

– Убейте меня! – выкрикнул я. – Давайте! Я не боюсь! – Это была ложь, но я был в ярости и знал, что проиграл.

– О нет, маленький господин. Регулаи нам еще пригодится. – Калларино покосился на Челию. – Однако, быть может, мы убьем девчонку. Она нам ни к чему.

– Нет! – заорал я, когда солдат занес меч над головой Челии. – Я сделаю все, что вы захотите, но отпустите Челию.

Если Челия останется на свободе, у меня будет надежда. Лишь бы их убедить…

– Она не имеет отношения к вашим интригам. Она была пленницей моего отца. Она невинна.

– Ай. Наш маленький господин очень ее любит, – заметил парл. – Быть может, она пригодится.

Калларино с отвращением посмотрел на парла.

– Она сидела с ними за одним столом, – возразил он. – Она одна из них, а потому должна умереть. Изнасилуйте ее, если хотите. Или бросьте люпари. Но она должна умереть.

– Нет! – возразила Челия. – Пожалуйста, – обратилась она к парлу, – умоляю вас. Я была их товаром для обмена. Вот и все. Прошу, пощадите. Я была лишь картой, которую они хотели разыграть в свою пользу.

Парл посмотрел на Делламона. Тот пожал плечами.

– Либо девчонка близка к маленькому господину – и слишком близка к Регулаи, – либо она бесполезная карта, которую можно сбросить. Не вижу разницы. – Он снова пожал плечами. – Пусть решает наш друг калларино.

Парл с явным сожалением кивнул:

– Увы, Челия, вас вырастили как сестру Давико. Он писал вам с большим чувством. Думаю, вы очень близки.

– Най! – Челия яростно затрясла головой. – Меня вырастили в его доме. Но я никогда не была его сестрой. Я была пленницей, я зависела от них. Что мне оставалось, кроме как изображать покорность? Конечно же, я пыталась выжить, как могла. Но у меня не было выбора.

– Не было выбора? – недоверчиво спросил калларино. – Никакого выбора, кроме как обедать за их столом, учиться у их наставников, пить их вино и носить их одежду? Если она не принадлежит Быку, то я кукарекающий на рассвете петух.

– Я была их пленницей! – настаивала Челия. – Делала, что придется, чтобы выжить! Вы ничего не знаете о том, каково это – быть женщиной, существовать во власти мужчин. Ничего не знаете о том, что нам приходится выносить. Я была заложницей. Конечно же, я им улыбалась. Как еще я бы могла годами выживать у Регулаи?

– Так вы говорите, что ненавидели их? – спросил парл.

– Конечно, я их ненавидела! – Она сплюнула. – Они уничтожили мою семью!

Парл задумался. Я ощутил проблеск надежды. Пожав плечами, Руле сказал калларино:

– Возможно, девчонка говорит правду. Она кажется искренней.

– Она наволанка, – фыркнул Делламон. – Наволанцы всегда кажутся искренними, пока не воткнут в тебя нож.

– Что ж… – Парл достал кинжал. – Почему бы ей не показать нам?

Глава 45

– Показать? – робко спросила Челия.

– Да, – нетерпеливо ответил парл. – Покажите, как ненавидели своих тюремщиков. Покажите, как вас разгневало падение вашей семьи, юная сиа.

Молчание опустилось на толпу солдат. Странное предвкушение. Калларино ухмылялся. Делламон выглядел задумчивым. Я попытался вырваться из хватки крупного стражника, но это было все равно что сражаться с горой.

– Не понимаю, – сказала Челия.

– Я хочу увидеть вашу ненависть. – Парл подбросил кинжал, поймал и протянул ей рукоятью вперед. – Хочу в нее поверить.

Солдаты напряглись, когда Челия взяла клинок. Я внимательно наблюдал, пытаясь разгадать ее замысел. Едва ли она надеялась сбежать. Быть может, убьет его? Заберет вместе с собой к Скуро, визжа, словно фата? Челия бесстрашна и опытна. Как-то раз она даже одолела Агана Хана. Она может это сделать. Может убить парла. Пустить ему кровь, как свинье, отомстить за нас.

Пальцы Челии побелели на рукояти кинжала. Я приготовился драться, когда она кинется на парла. По крайней мере, попытаюсь сбросить человека, который меня держит.

– Давайте, – снова сказал парл. – Покажите, как вы ненавидели своих тюремщиков. Лишите чего-нибудь не столь любезного вам Давико. Причините ему утрату, которую вам никогда не простит.

– Я… думала, он нужен вам живым.

– Да-да, живым. Конечно же. – Парл фыркнул. – Однако некоторые вещи ему больше не понадобятся. И потому… оскопите его. Покажите нам, как сильно ненавидите Регулаи. Оскопите своего брата, и, быть может, я поверю в вашу ненависть.

Челия посмотрела на него, проверила остроту ножа.

– Вы хотите, чтобы я лишила его мужского достоинства?

– А есть ли лучший способ показать, как сильно вы ненавидите Регулаи?

– Челия…

Между ней и парлом происходило нечто, что мне не нравилось. Между ними возникло некое понимание. Дракон в библиотеке тоже это почувствовал. Он скручивался и извивался в ужасном предвкушении.

– Челия…

Она не смотрела на меня.

– Что я получу взамен?

– А какая разница? – спросил парл. – Вы говорите, что ненавидите Регулаи. А значит, должны радоваться шансу сделать Давико скопцом бесплатно.

Челия хрипло усмехнулась:

– Я все еще наволанка. И знаю, когда сижу за доской.

– Челия, – сказал я, – что ты делаешь?

– Замолчи, Давико. Я больше не твоя сфаччита.

Она произнесла это небрежно, словно меня не существовало. И даже не посмотрела в мою сторону. Ее взгляд был прикован к парлу.

– Моя… сфаччита?

Казалось, мир накренился. Руки солдата впились мне в плечи. Я покачнулся, пытаясь восстановить равновесие. Мое лицо онемело. Пол будто плавился под коленями. В ушах звенело. Я смотрел на людей вокруг. Их голоса рокотали, спутанные и неразборчивые, далекие, гулкие. Солдаты. Калларино. Парл. Я смотрел на Челию, потрясенный, как теленок на бойне, пытаясь понять.

– Моя сфаччита?

– Чи, Давико. – Она наконец удостоила меня взглядом. – Чи. Не надо так на меня смотреть. Ты правда думал, что я люблю тебя? Что я люблю твою семью?

– Но… – Меня потрясло отвращение на ее лице. – Мы сделали тебя одной из нас…

– Сделали одной из вас? – Ее губы скривились. – Это как же? Взяв меня в заложники?

– Ты моя сестра!

– Ты трахаешься со своими сестрами?

Собравшиеся ахнули.

– Мы… я… – Я потрясенно уставился на нее. – Но… я тебя люблю!

Я произнес эти слова, и они были правдой, и на кратчайшее мгновение в глазах Челии появилось признание. Она верила, что моя любовь истинна. Конечно же, верила. Мы с ней были слишком близки. Ближе, чем брат и сестра. Ближе, чем любовники. У меня не было от нее секретов. Но в тот миг я тоже отчетливо ее увидел. Заглянул за фаччиоскуро, в которое она столь искусно играла, в ее истинное, неизменное я. И увидел печаль, глубокую, как воды Лазури, потому что не только я любил ее, но и она любила меня. Ай. Сиа Фортуна сыграла с нами ужасную шутку, подарив нам любовь столь всеобъемлющую, что мы с одного взгляда могли прочесть сердца друг друга – и понять, что это ничего не изменит.

– Ты помнишь ночь, когда твоя семья захватила мою? – мягко спросила она.

– Я…

– Ваши солдаты ворвались в наш палаццо, – сказала она. – В тот вечер у нас были гости, и наши ворота были открыты. Было поздно, и мы прощались. И тут ваши солдаты вбежали к нам с мечами и пиками. Орда ромильцев, которых вы так любите нанимать, – ромильцев, жаждущих нашей крови.

Ее голос дрогнул. Она умолкла, стараясь обуздать чувства. Для чужих Челия рассказывала историю о ранах, которые никогда не исцелятся, в подтверждение того, что она мой враг. Но для нас двоих это было нечто иное. Последнее прощание. Последний шанс посмотреть друг на друга, прежде чем мы расстанемся навсегда. Последнее мгновение нежности. И пока она говорила, Челия, которую я знал, исчезала. Ту беспечную, умную, счастливую девочку заменял кто-то другой. Незнакомка. Слово за словом, воспоминание за воспоминанием. Ее голос хрипел от неприкрытых эмоций. Челия, которую я любил, погружалась вглубь, укутываясь и защищаясь, спасаясь из обители предательства и страданий.

– Аган Хан убивал людей, которых я любила. – Голос Челии стал суровым. – Все ваши люди убивали. Полонос, Релус. Все те, кем ты восхищался, с кем смеялся и пил вино. Они нас раздавили. Вырезали. Стражники, слуги – хорошие люди, все до одного. Люди, которые дали нам клятву, а мы – им. Люди, которых я любила, погибли, потому что сдержали клятву. Потому что пытались защитить нас от вас.

Ее щеки раскраснелись, взгляд стал ледяным. Слой за слоем она заворачивалась в защитную ярость.

– Челия…

Я хотел коснуться ее. Убедить не поступать так с собой. Но Челия, которую я знал, исчезала, и ее место занимала незнакомка – девушка, способная проклясть.

– Ты думал, я забуду, Давико? Забуду, как солдаты выволокли меня из-под кровати? Как тащили мимо затоптанных тел моих слуг? Моих друзей? Забуду, как пылал мой палаццо? Как отправились в изгнание мои сестры?

– Челия…

– Вы прогнали нас по улицам, будто собак!

Я вздрогнул. Ярость была настоящей. Боль была настоящей. Это уже не было игрой на публику. Это была Челия во всей ее искренности. Она была невинным ребенком, а мы уничтожили ее мир. Ввергли в ужас, кровь и боль. И теперь она отомстит. Я попытался отыскать слова, чтобы убедить ее: ведь можно найти другой путь, сочинить какой-то хитрый план, свернуть с кошмарной дороги, которую она выбрала. Но Челия посмотрела на парла.

– Свобода моей семьи, – сказала она. – Ее возвращение в Наволу. Вот моя цена.

– Принято, – ответил парл.

– Принято, – эхом откликнулся калларино.

– Хорошо, – сказала Челия и обернулась ко мне.

Костяшки сжавшихся на кинжале пальцев побелели.

Она сделала шаг. Я попытался отодвинуться, но солдаты не дали.

– Держите его, – мрачно сказала она. – Прижмите к полу.

Они схватили меня за плечи и повалили на пол.

– Челия! Пожалуйста! Нет!!!

Я попытался вновь увидеть Челию, которую любил, чтобы вымолить у нее пощаду, но ее больше не было. Не было ни печали, ни сомнения; только глаза кровожадной фаты. Я брыкался, но она уселась мне на ноги и дернула мой пояс. Я взвыл от ужаса. Солдаты принялись свистеть и подбадривать ее.

– Ай! – рассмеялся парл. – Она настроена решительно, маленький господин!

Я сражался, выгибаясь и пытаясь освободиться, но солдаты держали меня железной хваткой. Челия дергала завязки моих брюк. От ужаса я обмочился.

– Смотрите! – рассмеялась Челия. – Маленький господин обгадился!

Все вокруг смеялись – Челия и солдаты, парл и калларино. Как она превратилась в такое чудовище? Новые стражники схватили меня за ноги. Челия толкала меня назад, оседлав мои ноги, а солдаты удерживали меня. Она ткнула кинжалом мне между ног, и я в панике задергался еще сильнее.

– Най! Челия! Пожалуйста!

Не знаю, почему я молил о пощаде, ведь в Челии не осталось милосердия. Она была одержима. Все вокруг смеялись и улюлюкали. Калларино смотрел широко раскрытыми глазами, прижав ладонь ко рту, либо потрясенный, либо обрадованный тем, что кто-то оказался способен на большую жестокость, чем он сам.

Холодная сталь коснулась моих яиц. Пробежала по члену. Маленькому, съежившемуся, мокрому от мочи.

– Одно яйцо или два? – игриво спросила Челия толпу. – Или весь его крошечный член целиком?

– Челия!

Она склонила голову.

– Да, милый Давико? Ты не хочешь лишаться члена? – Холодное лезвие прошлось по мошонке. – Не хочешь петь, как пташки катреданто? – Кинжал пощекотал обнаженный член, вновь коснулся яиц. – Ты вообще заметишь отсутствие яиц, Давико? Ты же понятия не имеешь, что с ними делать. Заметишь, что их не стало?

Все смеялись, а я в ужасе смотрел на нее. Я хотел сказать что-то, отыскать доводы, чтобы убедить ее не совершать эту дикость. Но слов не было, только придушенный, напуганный вой. Я одновременно был внутри своего тела и снаружи, смотрел, как Челия играет веселую роль, сперва позабавившись с моим пенисом, потом угрожая трахнуть меня в зад кинжалом. Она играла на публику, заставляя мужчин смеяться. Я лежал под ней, глядя, как она это делает, и одновременно взирая на происходящее с высоты.

Глаза Челии сузились с новой злобой.

– Знаете, – сказала она парлу, – даже без члена и яиц он все равно будет опасен.

Она провела ножом по моему животу, оставив красную полосу. Поднялась выше, к груди. Острие кинжала замерло во впадине моего горла.

– Вы уверены, что он нужен вам живым? – Это был небрежный вопрос, скучающее любопытство.

– Он может пригодиться.

Я сглотнул. Нож щекотал мне горло. Челия смотрела на меня, как на кусок мяса. Уж не всадит ли она кинжал в мое тело вопреки желаниям парла? Я больше не был для нее человеком, не был тем, кого она знала, тем, с кем спала. Тем, кого любила. В ее глазах не было никаких чувств ко мне. Они были мертвыми, как пещеры Скуро.

Все люди смотрели, затаив дыхание, завороженные представлением девушки, которой выпал шанс осуществить долгожданную месть. Нож Челии скользнул по моей щеке. Я попытался отстраниться.

– Держите ему голову.

Сильные руки стиснули мой череп. Челия нарисовала лезвием маленькие круги на моих щеках, затем в ее глазах блеснула новая идея. Она надавила. Я почувствовал боль от пореза. Челия провела ножом по моей щеке. Я вскрикнул, но ее это не остановило. Лезвие рассекло мою плоть.

– Сфаччито, – прошептала она.

– Нет.

– Ты принадлежишь мне, – сказала она.

– Умоляю!.. – прохныкал я.

– Умоляешь? Твоя семья сделала из меня рабыню. – Она провела ножом по другой щеке, оставив второй порез. – Вы превратили меня в сфаччиту.

– Мы сделали из тебя члена семьи, – прошептал я. – Пожалуйста. Я любил тебя.

Я чувствовал, как из ран сочится кровь.

– Вы владели мной, – ответила она. – А теперь я владею тобой. – И с неожиданной яростью нанесла порез, затем другой. – Ты мой! – Еще два пореза на моих щеках.

Хлынула горячая кровь. Я вскрикнул, а она сделала третий порез, обезумев от ярости, наотмашь. – Раб! – прошипела она. – Раб!

Казалось, ее ярость напугала даже наших захватчиков, но Челия еще не закончила. Выпрямившись, она повернулась к парлу и калларино.

– Если вы оставите его в живых, он всегда будет вашим врагом, – сказала она. – Как я была его врагом.

– Не убивайте его, – потребовал Делламон.

Челия пожала плечами.

– Тогда я сделаю его безобидным. – Она ухмыльнулась мне. – Скажи спасибо, Давико. Я решила пощадить твое мужское достоинство.

И с этими словами она подкинула кинжал в воздух.

Я помню, как следил за его полетом. Как блестела сталь в свете факелов. Как вращалась. Помню, как подумал, до чего она талантлива. До чего умело владеет фаччиоскуро. И клинком. Истинная наволанка, до мозга костей. Помню, как удивился, что никогда не знал ее с этой стороны.

Помню, как этот длинный, тонкий кинжал вращался в воздухе, и как он упал, и как ловко она его поймала.

А потом вогнала мне в глаз.

Мой глаз лопнул, будто яичный желток. Я заорал и забился, но солдаты крепко держали меня. Холодная сталь царапнула кость глазницы, проверяя, насилуя, разрывая, навеки завершая работу.

– Это за мою семью, – мрачно сказала Челия. – Это за ди Балкоси. – И она еще раз повернула лезвие.

Я кричал и кричал, но пытка продолжалась. Наконец я провалился в милосердную тьму.

А когда очнулся, тьма по-прежнему была повсюду, потому что Челия лишила меня обоих глаз.

ТЕРЦИ АБАКАССИ СЕНЦИ ГАТТИМЕНСИ

Жил-был нумерари, который нашел волшебные счёты. И обнаружил, что, щелкая бусинами, заставляет медяки появляться в своих карманах. И в сейфе. И под кроватью. И даже в кухонных горшках. Затем он нашел другие счёты и обнаружил, что, щелкая бусинами, заставляет появляться серебро. Он нашел третьи счёты, и те делали золото.

У нумерари жили три кошки. И они обнаружили, что, играя с одними счётами, могут делать вкусных сверчков. Играя с другими счётами – жирных мышей. А играя с третьими счётами – ярких певчих птиц.

Днем нумерари создавал себе из пустоты медь, серебро и золото. А ночью счётами играли кошки. Они сотворили облака певчих птиц, которые склевали всю пшеницу на полях. И вызвали нашествие мышей, которые сгрызли все зерно в амбарах. Что до сверчков, те заполонили все щели и впадины в городе, включая подмышки и задницы всех его жителей.

И потому люди пришли к нумерари и сняли шкуру с него и его кошек. И разбили счёты, потому что из пустоты можно делать только пустоту.

Такова магия, и таковы нумерари, и таковы кошки, а потому не доверяйте им.

Глава 46

Я очнулся под крики толпы. Сначала не понял, что слышу, потому что звук походил на рокот, а потом перешел в рев. Я ощупал руками пространство вокруг себя, пытаясь понять, где нахожусь. Пальцы сообщили, что я лежу на жесткой и очень узкой платформе с тонким матрасом. Я чувствовал запах соломы. Матрас шуршал.

Шум продолжался, толпа ревела.

Покрытый синяками, испытывая боль во всем теле, я медленно сел на край своей кровати. Я был слеп. Это казалось невероятным, но было правдой, и я почувствовал, что плачу, охваченный волной жалости к себе, которую попытался подавить. Я буквально услышал, как фыркает Каззетта, спрашивая, неужели я настолько слаб. Неужели я пес.

Да. Я боялся даже плакать руинами своих глаз.

Я осторожно ощупал лицо, касаясь бинтов. Я не хотел знать, что крылось под ними.

Челия.

Мой разум съежился при воспоминании.

Ты пес? Или ди Регулаи?

Я заставил себя вспомнить последние мгновения. И заставил вспомнить всех, кто нас предал. Калларино. Сивицца. Делламон. Парл…

Однажды я читал историю о жреце Вирги, которого пытали. Об одном из тех босоногих монахов, что бродили по земле и попрошайничали, вверив себя плетению и заботам других. Он забрел в чужие земли, в горное королевство, где люди ездили на коротконогих лошадках, охотились копьем и бола и носили меховые шапки, и местные жители привязали его к столбу и зажарили живьем. В истории говорилось, что он благословил и простил своих убийц, пропев, что составляет с ними одно целое и потому не умрет, пока живы они, что они все едины.

Я не был жрецом Вирги.

Если я каким-то чудом выживу, то отомщу им. Им всем. Они испытают на себе мощь моего гнева.

Это было невыполнимое желание, но оно придало мне сил.

Ты пес или ди Регулаи?

Толпа продолжала реветь и скандировать. До меня донеслись музыка, гудение рога.

Решив действовать, я снова пошарил ладонями вокруг. Будучи слепым, я боялся встать, а потому осторожно опустился на холодный мраморный пол и пополз, нащупывая дорогу, пытаясь понять, что меня окружает.

Под кроватью я обнаружил предмет, в котором быстро узнал ночной горшок. В углу нашел стол и стул из грубой древесины. Каменные стены. Комната была маленькой, шага четыре в поперечнике, если встать. Я нащупал шершавую деревянную дверь, укрепленную толстыми железными полосами. Следуя за сквозняком и криками толпы, добрался до узкой, ненамного шире моего кулака, прорези окна, впускавшего свежий воздух и усиливавшего шум толпы, которая, казалось, бурлила далеко внизу.

Я понял, что заточен в собственной тюремной башне Каллендры. Торре-Джустича. Сколько раз я смотрел через город на острый профиль этого строения, зная, что внутри сидит какой-то посол, или шпион, или знаменитый герцог, или генерал, ожидая приговора или выкупа, в зависимости от политических ветров Наволы. Сколько раз я смотрел на него с Куадраццо-Амо, пытаясь проникнуть взором в узкие окна и гадая о судьбе несчастных заключенных?

А теперь я сам сидел в камере и прислушивался к толпе, к огромному скоплению людей, которые вопили, наслаждаясь каким-то зрелищем или торжеством. Их рев едва не сотрясал башню, и постепенно какофония превращалась в слова, в общий хор.

– Мортис! Мортис! Мортис! Мортис!

Смерть.

Я мог бы утверждать, что этот хор не произвел на меня никакого впечатления, но это было бы ложью. Даже в моем жалком, загубленном положении у меня мурашки побежали по коже. У нас имелось много способов казнить преступника, и ни один из них нельзя было назвать приятным.

Хор разрушился, потерял ритм, вновь превратился в рокот множества голосов, а потом, словно расчлененный, извивающийся морской червь, снова собрался в единое целое.

– Мортис! Мортис! Мортис!

Шум ошеломлял. Я мог представить людей, стоявших плечом к плечу, как говорится, ангуло а ангула, и все они скандировали.

Я отвернулся от окна и осторожно нащупал дорогу к койке. Свернулся под оставленным мне тонким одеялом. Толпа продолжала скандировать. День клонился к вечеру, похолодало. Над Куадраццо-Амо трещали фейерверки, эхом отдаваясь от стен вокруг меня. Долетали пьяные песни, которых я не мог разобрать, если не считать отдельных обрывков. Регулаи. Псы. Дерьмо. Эти слова часто повторялись. Мы собаки, мы зло. Мы колдуны. Мы канипеди[66] Скуро. Мы вся злоба, которую когда-либо вмещали человеческие души.

А еще я слышал крики. Полагаю, наших союзников, которых пытали и убивали, но я не мог их увидеть – и, честно говоря, утратил способность удивляться или пугаться. Я уже повидал слишком многое, слишком многое пережил.

Я попытался уснуть, но веселье и пытки продолжались всю ночь. Треск фейерверков и крики. Звуки бьющегося стекла и керамики. Вопли боли и глумливый хохот. Когда я засыпал, меня преследовали кошмарные воспоминания о Челии и стилете в ее руке, и я просыпался, крича и извиваясь, пытаясь вырваться, в то время как она склонялась надо мной с маской ненависти на лице, а я не мог ее остановить. Я просыпался, сотрясаясь всем телом, с пылающими от боли глазами, и рыдал, прижав руки к повязке на месте отсутствующих глаз.

Это была скверная ночь.

Я не спал, когда раздались шаги за дверью и лязг ключей. Мои тюремщики молчали, но я почувствовал запах каши и услышал, как на стол ставят посуду. Делая вид, что сплю, я слушал, как меняют ночной горшок. Потом дверь закрылась, и я вновь остался один.

Я сказал себе, что должен поесть. Аган Хан рассказывал о том, как попал в плен в ходе зуромской кампании и как важно было сохранить силы, быть наготове, если представится возможность сбежать. Однако я попробовал густую кашу, понял, что не могу проглотить, и сдался.

Внизу, на куадраццо, мусорщики убирали площадь после веселья, отделяя то, что можно было продать, от объедков и нечистот, которые пригодятся на полях. Звуки были далекими и отрывочными; город наконец погрузился в сон после разгула.

Некоторое время спустя дверь открылась, мне принесли сухую колбасу и горький пардийский сыр, а также хрустящий хлеб, который, к моему изумлению, не был черствым.

Снизу донесся стук молотков; там что-то строили. Быть может, виселицу или сцену. Я слышал музыку: треньканье лютни, блеянье рожков и барабанный бой иногда объединялись в песню, иногда соперничали друг с другом. Все больше голосов заполняли куадраццо. Люди собирались с какой-то целью. Площадь гудела от нарастающего ожидания, и я не слишком удивился, когда дверь снова открылась, и на этот раз была не пища, а грубые руки, которые схватили меня под лязг кандалов.

Я не сопротивлялся, когда мне надели кандалы на лодыжки и запястья. Меня подняли и потащили из камеры и вниз по ступеням, вниз и вниз, виток за витком, пока наконец мы не достигли гулких мраморных залов центральной Каллендры.

Я слышал людей вокруг. Ничего не видел, но знал, где нахожусь и куда меня ведут. Мне не нужно было видеть, когда меня провели через огромные двери, покрытые резьбой, которая рассказывала историю об Амо, защитившем Наволу от вторжения весунского флота. Я услышал, как они с грохотом распахнулись и как первый министр ударил посохом в барабан. Эхо удара заполнило огромную ротонду. Шепот архиномо смолк, когда меня ввели в зал.

Я не мог видеть, но знал, что меня ведут в центр форума, и знал, что там найду. Судебную ложу. Мне велели сесть в нее. Я на ощупь забрался внутрь, касаясь ладонями гладкого дерева, отполированного множеством рук на множестве судебных заседаний. Железо, холодное на моих запястьях, глухо стукнуло по дереву. Я прикован к трибуне, и меня не освободят до конца суда.

Кто-то рядом откашлялся.

– Кто здесь? – спросил я.

– Джованни.

– Джованни?

Я не понимал. Это слишком странно. Джованни…

– Я представляю твою защиту.

Мой друг. Меня захлестнула волна облегчения.

– Джованни. – Я потянулся к нему, пытаясь отыскать, пытаясь нащупать его руку, но ничего не нашел. – Я не знал, что ты закончил обучение. Ты теперь литиджи? Больше не ученик? Я не знал.

– Мы отдалились, – ответил Джованни. – Это так.

Он говорил холодно, однако я все равно был счастлив, что он рядом. Джованни, всегда со своими книгами. Джованни, всегда такой порядочный.

– Я… я… – Мне не удавалось подыскать слова. – Джованни. – Я вновь попытался найти его и в этот раз коснулся пальцев. Схватил их. – Спасибо.

– Бовикуло![67] – Он стряхнул мою руку, словно она была покрыта экскрементами. – Отпусти меня! – Он перевел дыхание и более спокойным тоном сказал: – Не благодари. Союзники калларино хотят соблюсти формальности Леггуса, вот и все. Меня выбрали, потому что я самый младший законник в гильдии, а ты известный враг моей семьи. Мой долг очевиден. Я должен провалиться.

– Из-за твоего кузена, – понял я, и сердце упало.

– Именно так.

Я вспомнил ту встречу в наших садах, когда отказался помочь Джованни. Отказался заступиться за его кузена. Решил не сдерживать Каззетту. Я попытался вспомнить имя кузена и не смог.

– Он… мертв? – Я боялся услышать ответ.

– Веттино? Най. Он возвращается из Джеваццоа, из своего изгнания.

– Вместе со Спейньисси, – догадался я.

– Теперь они наши близкие союзники. И тоже возвращаются домой, поскольку твоей семьи больше нет.

– Я и помыслить не мог, что такое возможно.

– Я тоже, но времена меняются.

Я задумался, была бы наша встреча иной, если бы предыдущая тоже прошла по другому сценарию, или это ничего бы не изменило. Каким был бы голос Джованни? Встал бы друг рядом со мной? А потом я задумался, не пал бы Джованни жертвой нынешних событий, если бы я тогда помог его кузену, не обвинили бы его в опасных связях с нашей семьей?

– И какой монетой калларино отплатит тебе за неспособность защитить меня? – спросил я.

– Я получу пост второго министра в Министерстве дипломатии Каллендры.

– Но твоя семья нобили ансенс. Тебя не могут избрать.

– Нобили ансенс набирают силу в Наволе. Мы взяли много мест в правительстве, которые раньше принадлежали вианомо.

– Что ж, рад, что это кому-то пойдет на пользу. – Я пытался говорить небрежно, но не мог сдержать горечь.

– Это не имеет значения, – сказал Джованни. – Тебя в любом случае осудят. Это для зрелищности, для того, чтобы люди возненавидели вас. Некоторые до сих пор вам сочувствуют.

Я удивился:

– Я думал, все уже мертвы.

– Многие – да. Но осталось немало архиномо – и, конечно же, вианомо, – которые помнят старые услуги. И потому тебя публично унизят и признают изменником.

– Но это неправда! Как сможет калларино доказать ложь?

– Чи, о чистосердечный Давико. Мы здесь не для того, чтобы доказать истину или ложь. Мы ун спетакколо. Развлечение. У каждого из нас своя роль. Свои реплики. Свои песни и шаги. Все распланировано.

Прежде чем я смог ответить, с галереи донеся шорох, сопровождаемый нарастающим бормотанием.

– Калларино, – прошептал Джованни. – Он идет.

Посох первого министра гулко стукнул о мрамор. Другой раз, третий, призывая собрание к порядку. Раздался голос, председатель огласил цель заседания Каллендры:

– Архиномо ди Регулаи обвиняются в заговоре против Ла Читта Република да Навола[68] Обвиняются в том, что хотели получить выгоду Скуро, продав нас в подчинение империи Шеру.

Несколько голосов потребовали моей казни, но я услышал и громкий ропот, а потому воодушевился. Многие были обязаны нам своим состоянием – нашим ссудам, нашей поддержке, нашей дружбе, – и, услышав этот ропот, я подумал, уж не переиграл ли калларино сам себя.

– Этот человек, этот слуга Амо, Давико ди Регулаи да Навола, обвиняется в государственной измене, – закончил свою речь председатель.

Негодующий ропот усилился. Обвинение звучало надуманно и абсурдно. Сама мысль о том, что наша семья, столь тесно связанная с Наволой, продастся империи, которая более столетия враждовала с нами?

Послышался голос:

– Это серьезные слова, маэстро!

Архиномо затихли. Даже я замер от изумления. Голос принадлежал госпоже Фурии.

– С чего бы Регулаи вступать в такой заговор, – спросила она, – если они теснейшим образом привязаны к этому городу? – Ее голос, который всегда казался мне до омерзения хитрым, коварным и знающим, теперь обратился против калларино.

– У них глубокие корни, – продолжила она. – Архиномо ди Регулаи – такая же часть нашего города, как Великие пирсы, Монастырь скорби, Каллендра и эта галерея. Как Катреданто-Амо, для которого Дейамо ди Регулаи собственноручно заложил краеугольный камень. Само их имя есть Навола. Первый министр поддерживает это обвинение? Такова истинная воля калларино?

Послышались крики согласия.

– Айверо! Веритиссимо! – К первым голосам присоединились новые, кто-то принялся топать ногами. – Веритас. Веритас! Айверо!

Истина. Истина.

– Видишь? – шепнул я Джованни. – У меня еще остались друзья.

– Чи. Это пьеса, Давико. И у всех актеров свои роли. В том числе у сианы Фурии. Ай. – Он удовлетворенно хмыкнул. – Вот оно.

– Есть свидетели, – послышался голос первого министра. – Есть доказательства.

– Какие доказательства? – насмешливо спросила Фурия. – Я не водила дружбу с Девоначи ди Регулаи, но он не был предателем. Какие доказательства?

Последовали новые согласные крики. Мне показалось, что еще мгновение, и вся Каллендра восстанет и разорвет первого министра на куски, быть может, вместе с калларино. Но тут послышался новый голос.

– Я свидетель! – раздался крик. – Я свидетель!

Мое сердце перестало биться. Я узнал его.

Это был Мерио.

Глава 47

Каллендра погрузилась в тишину. Все мастера гильдий, все торговые представители, вианомо кварталов и городские архиномо умолкли, потрясенные не меньше меня.

В этом безмолвии я услышал гулкие шаги Мерио, идущего по главному проходу к центру Каллендры.

– Я свидетель! – вновь громко произнес он. – Я видел, что произошло! Вы хорошо меня знаете! Я Мерио Певечо да Парди! У Банка Регулаи нет секретов от меня. Я был его самым доверенным нумерари. Многие из вас знают меня, потому что мы сидели парлобанко и вели переговоры. Мне знакомы все ваши заговоры, и любовницы, и бастарды, и тайные жены, и хитрые сделки, и все прочее. Я знаю всю подноготную Регулаи – и я говорю, что это правда!

– Откуда нам знать? – спросил первый министр. – Откуда нам знать, что вы говорите правду?

– Прильнув щекой к ноге Амо, я даю эти показания. Я видел много планов, много интриг, видел, как Девоначи ди Регулаи и его сын пытались управлять этой Каллендрой, как он принимал услуги и помечал щеки, и, хотя я считал, что он слишком много на себя берет, я хранил молчание. Однако в этот раз не мог молчать. Не мог! – Его голос дрогнул. – Видеть, как он плетет козни с шеруанцами, читать его тайные послания! Выслушивать его замыслы! Это было слишком. Он хотел подчинить Наволу Шеру и добиться влияния, хотел использовать своего сына, связать его браком… Вот! – (Я понял, что Мерио показывает пальцем на меня.) – Вот колесница его амбиций. Мы все знаем, что Регулаи ведут дела во многих странах. Они уже не дерево, глубоко укоренившееся в родном городе, а ползучая лиана, готовая извиваться где угодно, готовая раскидываться и пускать корни повсюду. Они давным-давно утратили свой путь, свою любовь к Наволе и сговорились с шеруанцами, чтобы захватить власть и с их помощью искоренить все прочие банки и заставить весь мир приносить им доход…

– Это ложь! – прокричал я во тьму, вскочив на ноги. – Ложь!

Мои слова эхом отразились от холодных галерей Каллендры.

– И вот перед нами последний из них, – невозмутимо продолжил Мерио. – Пес, который продал бы всех нас в рабство Шеру.

– Это неправда!

– Правда!

Я повернулся на новый голос, донесшийся из другого места. Это был генерал Сивицца.

– Они отослали меня в Мераи, чтобы увести моих волков, оставить город без защиты, а потом вернуться – со мной, с армиями Мераи и Шеру – и осадить его. Я не мог так поступить. Это шло вразрез с моей честью.

Зал заполнился ревом ужаса, и мой голос потонул в нем.

– Мортис! Мортис! Мортис!..

Стук посоха первого министра наконец пробился сквозь шум и призвал галереи к порядку. Я вообразил калларино, наслаждающегося пьесой, которую он сочинил и отрепетировал до совершенства, взирающего, как актеры по очереди выходят на сцену. Я вообразил, как он направляет актеров, манипулирует зрителями, заставляет музыку нарастать…

Это был поистине блистательный спектакль, потому что к Мерио присоединились другие.

Юный нумерари из нашего банка, шпионивший на калларино. Дрожащим голосом он описал тайные приходы и уходы моего отца и зловещие привычки нашего стилеттоторе Каззетты.

Гарагаццо встал и рассказал, как наши домочадцы втайне явились к нему, боясь за свои души, и во всем признались. Нет, он не может назвать имен, но эти благословенные люди видели, что мы замышляем, и готовы подтвердить истинность нашего заговора.

И наконец, был парл Мераи собственной персоной, который встал и заявил, что тоже попал в сеть к моему отцу, ко мне, запутался в наших опасных интригах и лишь в самом конце обнаружил, что мы хотели отдать Шеру не только Наволу, но и Мераи.

Толпа взревела, требуя правосудия.

– Теперь я убеждена! – прозвенел голос Фурии. – Они предатели! Их тайные сделки, их банки, их секреты! Они хотели нажиться на торговле более ужасной, чем даже торговля рабами. Делайте с ним что хотите. Снимите с него шкуру, как с собаки. Сожгите его, как нериса релиджиа.

Толпа принялась скандировать, требуя огня:

– Инферно! Инферно! Инферно!

– Пьеса близится к концу, – прошептал мне на ухо Джованни. – Осталось лишь мне сыграть свою роль.

Я едва расслышал его слова, потому что хор заполнил Каллендру, такой громкий, что, казалось, здание вот-вот содрогнется и рухнет от топота ног и призывов к моей смерти. Зал буквально кипел. Архиномо требовали моей крови.

Раздался голос Джованни:

– Архиномо да Навола! Великие имена! Услышьте меня! Давико ди Регулаи – такая же жертва, как и прочие! Вам нужна не его кровь!

Послышались недовольные возгласы и кошачьи вопли. Что-то влажное ударилось в перила рядом со мной, и я вздрогнул, но Джованни продолжал:

– У него есть право на защиту. Таков наш обычай! Я буду говорить!

– Тут некого защищать! – прокричал кто-то, и на нас обрушилась новая волна негодования, на этот раз с верхних галерей, где собрались вианомо. Верхние и нижние палаты Каллендры были против нас, однако Джованни не отступил.

– Я буду говорить – и меня услышат!

Его голос оказался неожиданно сильным – на моей памяти Джованни всегда был тихим. Судя по всему, толпа тоже удивилась, потому что крики стихли, сменившись злобным бормотанием.

Джованни продолжил:

– Те, кто знает Давико – а в этом зале немало таких, кто хорошо его знает, кто помнит его с младенчества, и многие из нас видели его с верной собакой Ленивкой и милым маленьким пони… – (Послышались понимающие смешки.) – Мы все видели его и знаем, что, в отличие от его отца, обладавшего умом острым, как рыбацкий нож, Давико… – Тут он умолк, и я догадался, что Джованни пожал плечами, сделал тот знаменитый наволанский жест, который передает весь смысл одни движением. – Будем честны, амичи, вианомо, архиномо. Наш Давико… Он не слишком умен.

Смех зазвучал громче.

Джованни поспешил развить успех:

– Ум нашего малыша Давико не создан для заговоров. Я сам играл с ним в карталедже – и ни разу не видел, чтобы он разыграл ловкую карту.

Снова волна смеха по всей Каллендре.

– Это было все равно что играть с ребенком, – сказал Джованни. – Играть в карталедже с недоумком.

Снова смех.

Джованни воодушевился, и его речь набрала силу:

– И потому я скажу еще раз: Давико ди Регулаи – такая же жертва интриг своего отца, как и все мы. Его преступление состоит не в том, что он плел козни, а лишь в том, что он родился архиномо ди Регулаи. Какие бы изменнические планы ни лелеял его отец, этот мальчик, сидящий перед нами, – не скрытая карта, а всего лишь принц шутов.

Все снова расхохотались. Я чувствовал, как пылает от стыда мое лицо. Первый министр стукнул посохом, призывая собрание к порядку.

– Быть может, он и не участвовал в планировании, но он отнюдь не невинен, – сказал Гарагаццо, когда толпа утихла. – Он не противился. Он никому не рассказал, никого не предупредил. Значит, он участвовал в заговоре.

– Как инструмент – возможно, но не более того, – возразил Джованни.

– Как соучастник, – сказал генерал Сивицца. – Которого мы не можем просто отпустить.

Ропот вырос и вдруг умолк. Вскоре я понял почему: наконец заговорил калларино.

– Эти свидетели высказались, – произнес он подчеркнуто нейтральным тоном. – Есть ли другие, первый министр?

– Я свидетель, – откликнулся парл. – Он пришел ко мне по просьбе своего отца. Может, он и был пешкой, но его это устраивало.

– Я не говорю, что он невиновен, – парировал Джованни. – Я говорю, что он не представляет опасности. Уж конечно, в этом огромном зале найдется место для милосердия. Меры милосердия для того, кто оказался замешан в заговорах, которых не понимал. У меня есть кузен, который однажды оказался причастен к заговору против Регулаи, и должен сказать, что это отнюдь не то же самое, что быть главарем, а потому, пусть этот человек и отказался заступиться за моего кузена, я считаю, из милосердия мы должны различать того, кто следует, потому что слаб, и того, кто ведет, потому что силен. Я не говорю, что он невиновен, – завершил свою речь Джованни. – Но я прошу для него меру милосердия.

Вновь заговорил калларино:

– Что вы скажете? Заслуживает ли эта тварь милосердия? Или жалости? Обсудите это друг с другом.

Зазвучали голоса – Каллендра решала мою судьбу. Я услышал, как меня предлагают отпустить и как предлагают четвертовать. Я наклонился к Джованни.

– Должен признаться, мне не слишком понравилась твоя защита.

Джованни рассмеялся.

– Я защищаю тебя не перед Каллендрой, но перед Леггусом. Я говорил только правду и в этом могу поклясться. У Леггуса не возникнет сомнений в искренности моих слов. Ты всегда ужасно играл в карталедже.

– Будет забавно, если это меня спасет.

Прежде чем Джованни успел ответить, я услышал кашель калларино, извещавший о том, что обсуждение подошло к концу. Первый министр стукнул посохом:

– Давайте проголосуем.

Послышался стук, с которым архиномо усаживались на свои места.

– Кто за смерть? – спросил калларино.

Я услышал шорох, пронесшийся по всей Каллендре. Джованни втянул воздух.

– Все плохо? – спросил я.

– Мне жаль.

– А кто за милосердие? – спросил калларино.

Ни шороха, ни кашля. Тишина. Самая ужасная, что я когда-либо слышал.

Такова политика Наволы. Внезапно стало слишком опасным проявлять милосердие, хоть как-то связывать себя с моей семьей. Я подумал, не было ли это также частью плана калларино, попыткой выяснить, кто до сих пор нас поддерживает, выкурить добычу из логова.

Внезапно на меня навалилась чудовищная усталость. Надежды не было. Странно, что я вообще надеялся. В этом, как и во всем прочем, я проявил себя дураком. Фаты свидетельницы, я и был дураком.

– Итак, – произнес калларино, – согласно воле Каллендры этот человек приговаривается к смерти за государственную измену. По закону его обезглавят, а голову выставят перед Каллендрой на один месяц, конечности же отсекут от тела и раскидают, чтобы его не собрали псы Скуро.

И тут раздался протестующий крик.

– Вы все коровы и прачки! – Это кричала Фурия. – Он ничто! Пустое место! А вы – дети, шарахающиеся от теней! У него нет глаз! Взгляните на него! Он ничто!

– Таков закон… – начал было калларино.

– Э летиджи джустиа? Чи, сьете фескатоло кане![69] Таков свет Амо? Сделайте из него цепного пса, пусть живет и служит слепым предупреждением до конца своих дней. Пусть побирается на куадраццо, если на то пошло. Какая польза от очередной головы на палке?

Мерио заговорил масленым голосом:

– Если мне будет позволено, есть еще кое-что.

– И что же?

– Состояние Регулаи. Большая его часть находится за границами Наволы, в других ветвях, и подчиняется другим законам и традициям, однако все они подчиняются Леггус мерканта. Оставив в живых последнего наследника, мы сможем получить состояние Банка Регулаи. Его можно употребить нам на пользу – чтобы оплатить армию, воздвигнуть памятник нашей независимости, накормить голодных. Если последний Регулаи согласится вернуть свое состояние в Наволу, быть может, этого будет достаточно для некоторого милосердия. Как их нумерари я говорю вам, что колоссальные суммы лежат в хранилищах и на счетах ветвей банка, которые раскиданы по всему Крючку, на том берегу Лазури и за хребтами Чьелофриго.

Внезапно спектакль обрел смысл.

– Вот их скрытая карта, – шепнул я Джованни. – Вот для чего вы все выступаете. Чтобы сделать из меня марионетку иного рода.

– Похоже на то, – прошептал в ответ Джованни. – Они хотят заполучить твои деньги и пытаются использовать для этого власть объединенной Каллендры.

– Что скажете, Давико ди Регулаи? – спросил калларино. – Принесете ли еще раз клятву своему городу? Заплатите ли выкуп за свою жизнь? Сделаете ли то, чего мы требуем?

Я не ответил. Не знал, что ответить. Это было все, что составляло мою семью. Труды моего отца, деда, прадеда – их всех. И таково будет мое наследие? Дейамо Добрый, Дестино Бык, Девоначи Хитроумный – и Давико Слабый, который приложился щекой к сапогу калларино и покорился, как пес.

Давико ди Регулаи, последний съежившийся обрубок когда-то гордого имени.

Джованни толкнул меня.

– Я скорее умру, – прошептал я. – Давай покончим с этим. Пусть убьют меня.

– Не будь дураком, – прошептал в ответ Джованни. – Представь, как тебя будут пытать, если откажешься. Купи свою жизнь. Они хотят твоих денег, вот и все. Им нет до тебя дела. Пусть накинутся на золото, а ты будешь жить дальше. Разве ты должен умереть потому, что твой отец нажил врагов? Ты не представляешь для них угрозы. Ты их не интересуешь.

Такие добрые слова – и такое жестокое суждение. Я не представляю для них угрозы.

– Значит, я должен испачкать щеки о сапоги человека, который уничтожил мою семью? – При этой мысли меня замутило.

– Они уже победили. По крайней мере, ты будешь жить.

Я горько рассмеялся, но Джованни продолжил:

– Да, жить, Давико. Жить. Время идет. В твоей жизни еще будет место радостям. Не падай духом. Ты многого лишился – но внутри у тебя по-прежнему горит свет Амо. Сделай это. Купи себе жизнь. Это золото уже потеряно. Так хотя бы купи на него выживание, Давико. Живи, Давико. Хотя бы живи.

Хотя бы живи.

Не знаю, правильно ли идти на уступки, хорошо ли склоняться перед врагами. Знаю, что у поражения вкус пепла и пустоты. Приложиться щекой к сапогам тех, кого ненавидишь, – все равно что наполнить свое сердце червями. Есть ли честь в том, чтобы уступить врагам, уже одолевшим вас, уже одержавшим победу? Вилять хвостом и молить о пощаде, кататься в пыли и подставлять живот, утолять их жажду крови? Я не знаю, что хорошо, а что плохо, что правильно, а что неправильно.

Я медленно склонил голову.

Каллендра разразилась одобрительными криками. Над ними поднялся ликующий голос калларино:

– В таком случае, поскольку милосердие есть добродетель Амо, эта Каллендра проявит милосердие. Подойдите ко мне, Давико ди Регулаи да Навола, и поклянитесь в верности. Поклянитесь в верности перед всеми.

Джованни помог мне встать и провел через ротонду. Я чувствовал на себе глаза Каллендры, потом ощутил запахи гвоздики и жевательного листа, который любил калларино, и понял, что мы рядом. Никогда прежде я не ассоциировал с этим запахом калларино, однако теперь понял, что он всегда так пах. Столько всего я прежде не замечал.

– Встань на колени, – прошептал Джованни.

Опускаясь на колени, я услышал встревоженный шорох шелка, будто Каллендру привело в замешательство это унижение Регулаи. Будто люди не могли поверить глазам. Будто они могли понять расправу над нами, но это унижение было чем-то иным, чем-то противоестественным. Я услышал скрип сапог калларино. Почувствовал, как он стоит надо мной, глядя на мое несчастье, наслаждаясь им.

– Хотите что-то сказать? – спросил калларино.

– Я хочу поклясться в верности, – прохрипел я.

Слова на вкус напоминали дерьмо.

– Громче. Вас должна услышать вся Каллендра.

Я прочистил горло.

– Я хочу поклясться в верности!

– Хорошо. Теперь покажите мне.

Покорный, как пес, я слепо нащупал дрожащими пальцами его сапоги. Низко склонился и прижался губами к коже. Она воняла навозом, и я преисполнился уверенности, что он специально прошелся по грязи, прежде чем явиться сюда.

– Продолжайте. – В голосе калларино слышалась насмешка. – Пометьте свои щеки, ди Регулаи.

Зрители не шевелились. Огромный зал погрузился в молчание.

Позже Джованни сказал, что видеть меня, распростертого перед калларино, было все равно что видеть конец эпохи; словно вазу Наволы швырнули на землю и ее осколки разлетелись во все стороны, хаотично, непоправимо. То, что прежде было Наволой, в это мгновение стало прошлым. Убить меня – это одно, но унизить архиномо ди Регулаи – совсем другое.

Это был конец нашей семьи. Конец Наволы. Конец всей истории.

Я приложился щеками к измазанным дерьмом сапогам. Они воняли, и я подавил рвотный позыв, но поклялся в верности калларино и Каллендре перед лицом Амо и всех собравшихся. Архиномо и вианомо смотрели снизу и с высоких галерей. Я смутно слышал, как Гарагаццо произносит молитвы на амонезе ансенс, признавая клятвы и обязательства. Самое демонстративное помечание щек, что когда-либо происходило.

Наконец дело было сделано. Каллендра словно вновь обрела способность дышать. Меня обдало волной фырканья, шепота и неловких смешков.

Вы видели? Вы видели?

Я был выжатым, словно тряпка. Внутри осталась только пустота, страшная усталость. Казалось, конечности лишились костей; хотелось просто рухнуть. Но было и облегчение: спетакколо калларино завершился. Моя роль сыграна. Калларино одержал победу. Со мной покончено.

Все это было исполнено мастерски. Калларино угомонил тех, кто мог поддерживать мою семью; он превратил меня в своего пса – и гарантировал, что наше состояние попадет к нему руки. Просто убить нас – это было бы успехом для многих игроков наволанской политики. Но то, что случилось с нами, было игрой высочайшего уровня.

Не прибегнул ли он к советам Мерио? Или, быть может, мерайца Делламона? Я сомневался, что все это придумал сам калларино. Он слишком глуп.

Однако это едва ли имело значение. Пьеса сыграна, и, как и предсказывал Джованни, в ней каждому из нас была отведена своя роль.

И теперь от меня осталась лишь оболочка. Все мои эмоции погасли. Печаль. Стыд. Даже гнев из-за предательства потух, превратился в уголь…

В мои мысли вторгся голос калларино, масленый, недобрый.

– Эта ваша клятва, – сказал он. – Должен ли я ей верить?

Я попытался очистить изнуренный разум.

– Я не понимаю, господин.

– Най?

К своему ужасу, я услышал, как он принялся вышагивать вокруг меня, размеренно и неторопливо.

– Ваш отец держал слово, – задумчиво произнес он. – Держал все свои обязательства.

Речь сочилась ядовитым удовольствием. Я пытался следить за движениями калларино, за его голосом и шагами.

– Этот человек знал обязательствам цену. – Шаги умолкли прямо за моей спиной. – Он их собирал, помните?

Волосы у меня на затылке встали дыбом.

– Да.

Внезапно он оказался рядом, его губы прижались к моему уху:

– Почему я должен верить дерьму на твоих щеках?

Я отпрянул.

– Я…

Я попытался различить, что происходит вокруг, понять, какую игру затеял калларино, однако моего слуха было недостаточно. Меня словно завернули в черный боррагезский бархат, приглушив весь мир, сделав его неразборчивым, но он оставался достаточно реальным, чтобы ужалить. Я не мог понять, откуда исходит угроза.

– Я…

– Он поклялся, – вмешался Джованни. – Этого достаточно, господин калларино. – Он поклялся. Все тому свидетели.

– Най! – Калларино топнул сапогом рядом со мной, заставив меня подпрыгнуть. – Этого недостаточно! Совсем недостаточно! Я по-прежнему чую коварные интриги Регулаи!

Я понял, что он играет на публику. Его голос был обращен не ко мне и не к Джованни, а к собравшимся. Меня захлестнуло ужасное предчувствие.

– Как мне обеспечить свободу моего города? – воскликнул калларино. – Я спрашиваю всех вас, как нам доверять этому псу, который уже пытался нас укусить? Нам нужны гарантии!

Похолодев, я вспомнил скандирующую толпу перед Каллендрой.

Мортис! Мортис! Мортис!..

– Най, друзья мои, – продолжал калларино. – Я знаю, о чем вы думаете. Не о смерти. Смерть не учит. Голова на пике ничему не учит, как напомнила нам прекрасная архиномо Фурия. Такое в его духе. – Он пнул меня. – В духе тех, кто вывешивает трупы в окнах палаццо. Но это ничему не учит. А я скажу всем вам: участь этого предателя должна стать уроком. Я вижу порезы на его щеках, но они заживут. Вижу грязь на его щеках, но она смоется. И со временем человек может забыть свои клятвы. Может счесть их старыми и ненужными. Этого не должно произойти. Этот человек не должен забыть. Мы позаботимся о том, чтобы никто не забыл! Никто в этой Каллендре! Никто в Наволе! Никто на всем Крючке! Все должны помнить до конца времен, что Регулаи больше нет. Грязь и шрамы мимолетны, но его клятва будет вечной. В этом я вам клянусь как калларино! Этот пес Регулаи будет служить Наволе. Сегодня мы сделаем его своим!

Я слышал протесты Джованни и ликование марионеток калларино. Руки схватили меня, солдаты в лязгающей броне заставили подняться на ноги. Звякнули железные кандалы на моих запястьях.

– Раздеть его! – приказал калларино.

Конечно, я сопротивлялся, но тщетно. Они рвали мою одежду, швыряя меня туда-сюда, взрезая швы. Рубашка лопнула на спине, я ощутил кожей холодный воздух. Брюки срезали с бедер, оцарапав ноги чем-то острым, и внезапно я остался нагим и дрожащим у всех на виду. Я инстинктивно съежился, прикрывая пах. Вокруг зашелестели голоса, и я почти обрадовался тому, что слеп и не вижу лиц. Не вижу лиц тех, кто видит меня.

– Смотрите на него! – провозгласил калларино. – Смотрите на этого предателя! Сейчас вы увидите, как мы исправим это коварное дитя Скуро. Смотрите, и пусть ни один наволанец не скажет, будто не знает, какая участь грозит тому, кто станет замышлять против нашего города. Шрамы заживут, грязь смоется, но его щеки никогда больше не станут чистыми. Заклеймить его! Пометить тремя-и-тремя!

Собравшиеся ахнули.

Может показаться странным, что архиномо были потрясены упоминанием трех-и-трех, хотя не возражали против требований обезглавить, повесить или четвертовать меня. Но в каждой стране и в каждом городе есть свои табу, и отдать архиномо в рабство… что ж, до этого не додумались даже самые злобные враги моего отца.

– Пометьте его хорошенько! Пометьте глубоко! Пусть урок Регулаи заставит всех трепетать!

Я попытался убежать, но, слепой и скованный, сразу споткнулся и с силой ударился о мрамор. Меня опять подняли. Сильные мужчины сыпали проклятьями, когда я с ними дрался. Они связали меня. А потом я почувствовал запах. Сернистый дым. Горящие угли. Я услышал скрип железа по мрамору и ощутил жар горящего передо мной огня. Вонь усилилась – вонь Скуро, характерная для мест, где держат рабов. Для мест, которых полно по всему миру.

Меня подтащили к жаровне и стиснули голову чем-то твердым. Я догадался, что это зажим для клеймения. Кожаные ремни и металл впились мне в голову так, что я застонал. Я ощущал запах пота и страха тысяч рабов, заклейменных прежде меня. Мне разжали зубы, широко раскрыли рот и затолкнули внутрь кожаное грызло. Повернули голову в зажиме так, чтобы вверх смотрела левая щека.

Жар приближающегося клейма сначала был мягким, как солнечный свет. Я попытался уклониться, но голова была зажата надежно. Тепло усилилось…

В щеку впилось железо. Кожа зашипела, пылая, дымясь тошнотворным запахом моей жареной плоти.

– Пометьте его хорошенько! Пометьте глубоко!

Я был мясом, которое жарили.

Клеймо прижалось вновь, и кожа затрещала. Запах паленого заполнил ноздри. Меня чуть не стошнило. Клеймо легло еще раз.

Залязгали винты, голову поворачивали, поворачивали, поворачивали, пока сверху не оказалась правая щека.

Три раза слева и три раза справа, так заклеймили меня.

Я кричал и отбивался, но я был связан – и я был их рабом.

А они знали, как обращаться с рабами.

Часть 4

Глава 48

Чтобы вы поняли, почему меня не казнили, я должен немного рассказать о традициях банка мерканта.

Наш мир состоит из мелких королевств, жадных республик, безумных княжеств, ненасытных герцогств и прогнивших империй. Территории между ними кишат бандитами и пиратами. В таких обстоятельствах простительно думать, что единственным законом и способом заполучить добычу может быть сила оружия. Враг убит, его сейф открыт. Его женщины изнасилованы. Вино выпито из его серебряных кубков, поднесенных закованными в цепи детьми, чьи щеки помечены кровью патро, отпечатками окровавленных сапог завоевателей.

Воистину сфаччире.

Так было всегда. По крайней мере, в Наволе. Взгляните, как стал править Наволой калларино, – подобно тому, как парл правил Мераи. И конечно же, семейные сундуки в палаццо Регулаи были вычищены без остатка. Мерио знал все наши тайники, владел ключами от всех наших хранилищ – и с готовностью помогал своим новым хозяевам, чтобы те его не прикончили.

Однако, как и упомянул Мерио в Каллендре, в сейфах нашего банка и палаццо хранилась лишь малая часть богатства. Банка Регулаи торговал со многими странами, и в каждом городе-государстве и королевстве имелись его ветви, со своими партнерами и представителями, с сундуками, и набитыми золотом, и запертыми на два замка.

Банк – это не королевство с армией, не город со стенами и не палаццо с башнями; им нельзя править при помощи меча. Несмотря на внешний вид, банк – это не камень и не деревянные балки. И даже не золото.

Банк – это договорные обязательства.

Враг не может набить карманы обязательствами, не может унести их в свой палаццо и развесить на стенах, словно кабаньи головы. Отец говорил, что наше дело – торговля, а чаще – обязательства, и в этом крылась проблема калларино. Все наши обязательства, все слова, написанные киноварью, все эти хитрые термины, которые я учил в скриптории под присмотром Мерио – леттера ди кредита, ин казо ди гуэрре, Сотто Гли Окки ди Леггус[70] – все эти слова, изящно выписанные на нашей особой бумаге и заверенные нашей печатью, которые хранились в гроссбухах и папках, стопках и кипах на полках нашего скриптория, за надежной кованой решеткой. Это было бьющееся сердце нашего богатства.

Это были наши обязательства.

– Поверьте, я оказал вам услугу, – заявил Мерио.

Я почувствовал, как что-то с шелестом скользнуло под мою ладонь.

Бумага.

Я провел по ней пальцами, загнул край, узнал ее. Бумага, которую мы использовали для самой важной банковской переписки. Мои пальцы погладили знакомую поверхность. Она была шафраново-желтой, и в ее текстуре присутствовали тонкие черные, золотые и красные нити. Наши цвета. Эту бумагу изготавливали специально для нас.

– Нет смысла дуться, – сказал Мерио. – Вам следует поблагодарить меня. Я спас вам жизнь.

Метод изготовления бумаги, внедрения нитей, даже ее толщина и текстура были уникальными. Это был один из трех специфических аспектов нашей корреспонденции, разработанных для того, чтобы никто не сомневался в подлинности наших писем. Я не осознавал, насколько хорошо знаю эту бумагу, пока не погладил ее поверхность. Я знал ее не хуже бархатистой мягкости ушей Ленивки. Она пробуждала воспоминания.

Меня окружало эхо прошлой жизни. Закрыв глаза – если бы у меня еще были глаза, – я мог бы представить себя ребенком, окруженным густыми запахами чернил и ветхого пергамента, доносящимся снизу щелканьем счётов…

«Не размажьте чернила», – наставлял меня Мерио.

…И Мерио расхаживает за моей спиной, давая указания.

Вот я сижу за его столом в скриптории, совсем как в детстве, и даже стул напоминает о тех временах, когда я был слишком мал, чтобы сесть на него, и приходилось вставать на колени.

– Значит, оно уже написано?

– Едва ли вы смогли бы сами его написать.

Я поднес бумагу к носу и понюхал. Чернила тоже были уникальными – и тоже вызывали воспоминания. Долгие вечера, проведенные за написанием грязных анекдотов для Филиппо ди Баска в Торре-Амо. Дни, проведенные за вскрыванием восковых печатей и взрезанием конвертов. Исходивший оттуда запах этих самых чернил, обещавших сведения и слухи, отправленные нам несколько месяцев назад.

– Я думал, что мы будем вместе составлять письма, – сказал я.

– Так было проще, – ответил он.

Мерио говорил отрывисто, быть может стыдясь фарса, в котором мы оба участвовали. Теплый воздух коснулся моей щеки – анис и сладкий аромат чая, который он пил. Мерио был рядом, склонился надо мной, как в детстве. Лист забрали из моих пальцев. Мгновение спустя письмо легло на стол. Прямо передо мной, надо полагать.

– Вот, – сказал Мерио. – Это пойдет.

Далеко внизу гремели по камням мостовой телеги. Теплый ветерок, проникший в узкие банковские окна, принес с собой запах сухой навозной пыли. Судя по теплу, день был солнечный. Сколько юных дней я провел в сумраке банка, пока снаружи светило солнце?

– Когда закончим, я был бы рад прогулке, – сказал я.

– Не сомневаюсь, что вы были бы рады множеству вещей. Однако сейчас вы должны радоваться, что нужны калларино и что я объяснил ему Законы Леггуса. А потому не надо сердить его и заставлять ждать.

Теплая, сухая рука Мерио сомкнулась на моей кисти. Он направил ее – най, всю мою руку – так, чтобы она легла рядом с листом бумаги.

– Боитесь того, что с вами сделает калларино, если вы его подведете? – спросил я.

– Меньше тревожьтесь обо мне и больше о себе, Давико. Что было, то было. Ваша обида ничего не изменит.

Рядом со мной на столе что-то зашуршало. Пауза. Снова шуршание. Благодаря долгим часам, проведенным в скриптории, я знал, что сейчас будет. Теплая ладонь Мерио вновь сомкнулась на моей руке. Он повернул мое запястье. Вставил мне в пальцы тонкую шероховатую палочку. Перо. Судя по звуку, его уже обмакнули в чернила.

Рука Мерио вела мою, пока кончик пера не царапнул бумагу.

– Тут, – выдохнул Мерио. – Вот тут. Поставьте свою подпись.

Судя по его сдавленному голосу, он понимал, какой грех мы совершаем.

Вам известна история о человеке, который произносил слова – и изо рта сыпались золотые монеты? И о том, как жадные пленители растерзали его, искромсали ножами, пытаясь добраться до скрытого внутри богатства?

Банк устроен так же.

Вскройте его. Разрежьте на тысячу кусочков. И все равно не найдете источник золота.

По этой самой причине в некоторых странах к нашему ремеслу относились с подозрением: людям казалось, будто золото выплавляется и чеканится в наших хранилищах. У золота не было ни члена, ни влагалища, однако оно все равно множилось. Нумерари писали слова на бумаге – и в банке появлялось золото. Это было противоестественным. Почти магическим.

Если вы плохо разбираетесь в методах, обычаях и законах банка мерканта, вас может удивить, что, захватив банк, вы не станете обладателем всех его обязательств. Банки – странные создания. Не тут и не там. Не растут из земли, как дерево. Не стоят на вершине холма, как замок. Больше напоминают туман – трудно подстеречь, еще труднее поймать, невозможно контролировать. Или, быть может (не столь изящно, но по сути), представьте банк не одним существом, а тем, с чем любит сравнивать его безумный священник-изгой Магаре Малатеста: гнездом гадюк.

Представьте Банка Регулаи в виде клубка змей, которые сплетены и перепутаны, связаны друг с другом обещаниями. А теперь представьте, что хватаете самую крупную змею из этого клубка – длинную, толстую и жизненно важную. Назовем ее Девоначи ди Регулаи да Навола. Отрежьте ей голову, выпустите кровь и провозгласите победу.

И все же…

И все же многочисленные обязательства, которыми отец привязал себя ко всем остальным змеям в гнезде, содержались не в его теле. Они содержались в сплетениях. И потому можно отрубить самую крупную голову самой крупной змеи, но останется множество других голов – во множестве других стран, – и все эти маленькие головки не будет заботить, что крупной головы больше нет. На самом деле гибель главной змеи провоцирует не рост множества новых голов (как в мифе про гидру), а расплетание всего змеиного клубка; каждая банковская ветвь быстро ползет прочь, преследуя собственные интересы, и убийца банка остается с одной-единственной дохлой, гниющей змеей в руках, в то время как все прочие проскальзывают сквозь его скрюченные пальцы, унося свое золото.

Такова была главная проблема, с которой столкнулись калларино и его заговорщики: они убили главную змею и получили бумаги – но не обязательства.

Однако у них оставалась надежда получить остальное, если я выживу.

Как такое возможно?

Буду краток: дело в истории. Банка мерканта и его особенности уходят корнями в древние практики амонцев, поклонявшихся многим богам – и одному в особенности: Леггусу, одноглазому богу весов и мер.

Согласно легенде, Леггус научил Десметоноса пользоваться треугольниками, окружностями, арками и куполами, нарисовав их палкой в пыли, объяснив их божественные соотношения и показав путь к строительству купола, который укрывал храм Арго, то строение в Торре-Амо, чей купол, по слухам, был таким громадным, что закрыл собой небо и настолько рассердил Уруло, что тот поразил его молнией, не оставив ничего, кроме поваленных колонн.

Согласно амонцам, Леггус был одержим подсчетами, взвешиваниями и измерениями. Он делал это маниакально, считая все, что встречал в своих путешествиях. Он считал души, овец, сосуды с вином, шипы хусских львов, лазурные глазки, детей, хорошие и плохие поступки и – в конечном итоге – золото.

Циник может возразить, что считать золото любил не сам Леггус, а его жрецы, увидевшие возможность нажиться на своих познаниях в мизуре[71] Однако, быть может, те древние жрецы были мудры и понимали необходимость порядка во всем – во взвешивании муки, в подсчете овчин, обмене свиней на вино и чеканке монет.

История о том, почему Леггус так привязался к золоту, до нас не дошла, но его служители стали часто надзирать за торговлей и соглашениями между купцами, оценивая здоровье лошадей и определяя чистоту золота в монетах; они создали весы и сертификаты соответствия, чтобы вес куска мяса был точным, длина рулона шелка – стандартной, а крепость меча – надежной.

Этих служителей прозвали нумерари, поборниками чисел, а место в храме, где они пользовались своими весами и счётами, стали называть Джудичио. Его символом был круг, перечеркнутый горизонтальной линией, с концов которой свисали треугольники: вечное обязательство точности в геометрической форме, которую так любил Леггус.

Поскольку эти обычаи хорошо работали, методы жрецов распространились далеко за пределы амонских границ. Жители других стран могли говорить на других языках, могли презирать амонских богов, могли даже воевать против императора, восседавшего на Белой скале Торре-Амо, но Леггус и его практики, его принципы, его правила, его меры – всем этим пользовалось множество людей, вне зависимости от их положения и местонахождения. На самом деле любого, кто приходил в храм Леггуса, – высокого или низкого, говорившего на амонском или на хуса, носившего ксимские шелка или северные медвежьи шкуры, мужчину или женщину, искалеченного или покрытого оспинами, ребенка или даже собаку – могли научить писать цифры, использовать ноль, получать точные веса и длины и обращаться со счётами.

Хотя Амонская империя в конечном итоге пришла в упадок и крючок Лазурного полуострова рассыпался множеством враждующих герцогств и княжеств, книги Законов Леггуса и свитки, описывающие обязанности и практики нумерари и Джудичио, сохранились. Шеру могло воевать с Вустхольтом, или Парди – с Наволой, или Мераи – с Весуной, или все они вместе – с отвратительными боррагезцами в Джеваццоа, но Законы Леггуса были незыблемы.

Следует признать, что иногда эти законы искажались, а иногда и презирались, но в целом они выстояли, пережив падение империй, потому что любая еда покажется безвкусной, если торговцы специями откажутся ехать в ваши края, и ни одно герцогство или королевство не достигнет процветания, если никто не захочет покупать вашу шерсть или пшеницу, железо или керамику. Слишком частое нарушение распространенных торговых устоев вело к изоляции. Изоляция вела к голоду, бунтам и – часто – к смене власти.

Бывало, мы не могли прийти к согласию ни по одному другому поводу, и тем не менее все соглашались, что лучше жить под присмотром Леггуса. По этой причине Леггус (переставший быть богом) и его служители (переставшие быть жрецами) по-прежнему руководили нами. Священные Джудичио стали обителью наук и хранилищами знаний – нашими первыми университетами. Последователи Леггуса, больше прочих занимавшиеся документированием и сохранением его законов и инструментов, сделались наставниками, назвали себя литиджи и занялись составлением контрактов и договорных обязательств в соответствии с общепринятыми практиками. Служители, занимавшиеся числами, нумерари, стали вести домашние счета, торговую бухгалтерию и, конечно же, банковские сводные таблицы. Так мы продолжили разумно применять методы древних. Быть может, религия – чепуха, но ее практики оказались мудрыми, и на этом разумном фундаменте был выстроен Банка Регулаи.

Торговец мог прибыть из Авильона с бумагой от Банка Турли, в которой говорилось, что ему нужно выплатить некую сумму в нависоли, и Банка Регулаи выполнял это требование без возражений в двухдневный срок. Мы могли отправить человека через перевалы Хим и Харат, чтобы он прибыл в Зуром и показал там наш аккредитив, и ему сразу же выдали бы сумму с местных счетов, чтобы он закупил слоновую кость. Можно было заключить контракт на поставку доспехов и мечей даже в кровожадной Джеваццоа, и, если при получении возникал спор насчет качества, товар отправлялся в гильдию, где суд литиджи соотносил его с принятыми стандартами.

Законы Леггуса связывали всех нас – и теперь они стали проблемой моих врагов.

Парл мог убить моего отца. Калларино мог пометить шрамами мои щеки. Они могли трупы всех наших слуг развесить по нашим стенам. Могли очистить наши сундуки. Однако Законы Леггуса и банка мерканта были нерушимы. И из всех законов банка мерканта во всем известном мире самым нерушимым был закон, что хранящееся в банке золото человека принадлежит ему и никому другому. Если он умрет, не оставив законных наследников, его деньги распределятся в соответствии с традицией Леггуса: часть банку, часть городскому духовенству, часть богам, а часть местному королю, или герцогу, или султану, или шангто. Таков был обычай, таков был закон – и такова была проблема калларино.

И потому ему требовалась моя жизнь. Моя жизнь, моя подпись, моя печать, мои кодовые слова и фразы – все, что будут сверять в далеких ветвях нашего банка, где те же самые фразы записаны в тайных книгах для подтверждения подлинности. Архиномо ди Регулаи нельзя искоренить без остатка. Моя жизнь должна быть сохранена, чтобы калларино и его сообщники смогли репатриировать огромные суммы, раскиданные по всему миру. Чтобы они воспользовались правами моей семьи закрыть те далекие ветви одну за другой, подобно тому, как морской цветок Лазури втягивает щупальца, если его коснуться пальцем. Закрыть их – и вернуть доходы и состояния этих ветвей в Наволу.

– Ну давайте же… – настаивал Мерио. – Напишите имя.

– Как? – Я отвел перо от бумаги. – Вы забрали мои глаза. Как мне писать?

Я услышал, как он втянул носом воздух. Подавляя раздражение.

– Ваше имя – это воспоминание, ничего больше. Вам не нужно видеть.

Я почувствовал, как меня снова берут за руку. Почувствовал, как крепко сжались пальцы Мерио, возвращая мою кисть к письму. Конечно, он сердился. Я получал от этого определенное удовольствие, несмотря на то что кончик пера вновь коснулся бумаги.

– Вот так. Хватит игр, Давико. Это ваш путь к выживанию.

– Най. – Я ударил пером по бумаге, быстро, с силой черкнул, надеясь порвать ее, надеясь оставить большую кляксу. – Это ваш путь к выживанию.

За моей спиной Мерио еще резче втянул воздух, и я понял, что бумага уничтожена. Из трех идеальных копий осталось две. Сколько времени прошло с тех пор, как он учил меня, что нужны три идеальные копии? Казалось, целая жизнь.

– Давико…

Я чувствовал, как в нем закипает гнев. Он исходил от Мерио, словно жар костра. Но в натянутом голосе слышалось бессилие.

– Вы по-прежнему ребенок, Давико.

– Я больше не ребенок. А вы – не мой наставник. Не буду подписывать.

– Вы подпишете, иначе калларино сделает вам больно и вы все равно подпишете. Все просто.

– Неужели мой отец так плохо с вами обращался? Неужели оскорбил вас?

– Давико…

– Разве вам плохо жилось у него? Разве вы не пили хорошее вино? Не ели отменный сыр? Не тратили нависоли с легкостью? У вас не было владений? Слуг? Любовниц? Сколько еще золота вам нужно? Разве вы не были богаты?

– Ах вот что вы думаете, Давико? Что причина в золоте? – Мерио горько рассмеялся. – Как это похоже на дитя банка – думать только о золоте.

– Разве вы не баснословно богаты? Не богаты сверх всякой меры? Эта идея заполучить наше золото при помощи Законов Леггуса – она принадлежала вам. Это был ваш план разбогатеть.

– Вы наивны.

– А вы предатель.

– Я заключил сделку, оставшись при своих!

Я вздрогнул от этого крика. Внизу, на этаже со счётами, ненадолго стихло щелканье. Мерио понизил голос, но тот все равно дрожал от ярости:

– Я сделал вам одолжение, Давико. Вы можете думать иначе, можете презирать меня, но мне не оставили выбора. Ваш отец не оставил мне выбора.

– Никакого выбора, кроме как продать все наши секреты врагу. Мы все считали вас надежным другом, но, оказывается, пригрели в своих стенах мастера фаччиоскуро. Вы должны гордиться, что обманули даже Каззетту.

Мерио не ответил.

Снизу грохотали телеги. Кто-то продавал груши, голос проникал в окна, пока торговец шел по улице, расхваливая свой товар, все дальше и дальше… Мерио по-прежнему молчал. Я было подумал, что он ушел. Крадучись покинул комнату, оставив меня одного за столом. Я принюхался. Запахи аниса, фенхеля, сладкого чая…

– Я не владею мечом, – тяжело произнес Мерио, – но знание – достаточно острое оружие. Когда-то я пытался научить вас этому. Научить использовать свой ум. Но вы меня не слушали. Я не получил удовольствия, обманывая вас. И я помог бы вам лучше, будь это в моих силах. Я бы не допустил, чтобы вас… искалечили.

Я слышал в его голосе горечь. Неподдельную печаль, в которой не было смысла.

Я неуклюже потянулся на голос. Мои пальцы нащупали ткань его одежды. Наконец я отыскал его руку. Стиснул ее.

– Тогда почему? Если бы не ваша помощь врагам, если бы вы не открыли ворота, мы… мы бы… Почему?

– Ай, Давико. Вы по-прежнему не понимаете устройства этого мира, – раздраженно проворчал он, стряхнув мою руку. – Вы помните свой день имени?

– Как я могу забыть?

– То же самое можно сказать и обо мне. В тот день я едва не погиб. Власть вашего отца явно шла на убыль. Он оскорбил слишком многих старых нобили, заставил слишком многих приложиться к его сапогу. Шаткость его положения была очевидна. И даже если он отбил одну атаку, что дальше? Что случится, когда вам придется делать то же самое? Сколько вы проживете в его роли? Как удастся вам, доброму Давико, мягкому Давико, сделать то, что необходимо? Мы все это видели. Мы все видели вас. Вы… – Он помолчал в задумчивости. – Быть может, вы бы справились с банковской ветвью. Но ваш отец мечтал об империи. Можете себе представить? Его ослепила отцовская любовь, а вы были слабы, и я не мог допустить, чтобы моя жизнь зависела от человека столь ущербного. – Он вздохнул. – Ай. Дело сделано. Теперь ничего не исправишь. Вы были правы. Вы не предназначены для этой жизни. Вы не наволанец по своей сути. Слишком мягкий, слишком чьяро. Иногда я гадал, действительно ли в ваших жилах течет кровь Регулаи. Я не мог связать свою судьбу с вашей, на что бы ни надеялся ваш отец. Он прощал вам все промахи. Я не мог себе этого позволить.

Я услышал, как шелестят бумаги на столе. Мерио ходил вокруг меня, наводя порядок.

Я не мог допустить, чтобы моя жизнь зависела от человека столь ущербного.

Я словно оцепенел. Нас предали… из-за меня? Я был слаб, и Мерио обратился против наследника ди Регулаи? И все прочие тоже? Меня охватила печаль.

– Ну ладно, Давико, хватит хныкать, – сказал Мерио. – Прекратите жалеть себя. У меня есть для вас другие письма на подпись. Те, что вы еще не испортили. Не осложняйте дело. В этом нет смысла. Если хотите жить, нужно приносить пользу. Если будете приносить пользу, с вами не станут обращаться плохо. – Он вновь направил мою руку к бумаге. – Вот. Теперь напишите ваше имя.

И я написал.

С тяжелым сердцем я сделал, как было велено. Я сделал то, чего от меня хотели. Я сделал это, опозорив семейную честь, – впрочем, я и был позором моей семьи. Так богатство из дальних стран начало возвращаться в Наволу.

Мои письма отправились в Авильон, Бис, Вустхольт, Нордур, Зуром и Чат, а в ответ хлынул поток февигов, лоденов, королей, сефи и ху, хлынул прямо в кошельки калларино, парла, генерала Сивиццы, Мерио и Гарагаццо.

Они пировали богатством Регулаи, как стервятники, и жирели.

Глава 49

А что стало с моей жизнью? С тем существованием, что я купил своей покорностью?

Я превратился в призрак, бродивший по залам, где столь свободно бегал в юности. Разумеется, палаццо больше не принадлежал мне и не звался Палаццо Регулаи. Теперь это был Палаццо Корсо, в честь патриномо калларино, и зелено-золотые цвета этой семьи были щедро расплесканы по входным воротам. По крайней мере, так мне говорили. У меня не было глаз, и потому на воротах могли быть с тем же успехом изображены томные изгибы Эростейи.

Как бы там ни было, ключи от палаццо теперь принадлежали Борсини Амофорце Корсо, а я стал… По правде говоря, я стал странным существом. Подобно принцессе Лис, которая оборачивалась либо ужасной, либо красивой, в зависимости от того, в какое зеркало смотрела, я тоже выглядел по-разному в разном свете.

Я был рабом, но мой труд был легким. Я по-прежнему носил хорошую одежду, подобающую моему статусу; иногда очень хорошую. Я не был мертв, как вся моя семья и последователи, но и не жил. Я превратился в фату, в символ провала. Скользя через залы и куадра, я служил призрачным напоминанием о прошлом палаццо – и предостережением любому, кто захочет вознестись, как когда-то вознеслись Регулаи.

Моя комната располагалась на вершине защитной башни и мало отличалась от камеры над Каллендрой, в которую меня на время заключили поначалу. В частности, она запиралась снаружи. Внутри был столик, который оставлял занозы, если слишком быстро провести ладонью по его поверхности, и трехногий скрипучий табурет. На полу лежал грубый соломенный матрас, рядом стоял ночной горшок. И конечно же, на столе были чернила, перья и печати, требовавшиеся мне при визитах Мерио.

Письма на подпись. Их было немало. Целые пачки.

Имелся тут и сундук для одежды. Каждый день меня отводили в баню и приказывали тщательно вымыться и побриться, потому что калларино нравилось, когда я выглядел прилично: изящные наряды лучше оттеняли мои пустые глазницы, а на чистой коже щек лучше выделялись клейма.

Каждый день я ставил подписи и печати на документы, которые мне приносили, и, если Мерио оставался доволен, мне разрешалось бродить по палаццо, как домашнему животному, вознагражденному за покорность длинным поводком.

Конечно же, я не мог разгуливать, где пожелаю. Ко мне был приставлен слуга по имени Акба, злобное существо, которое я представлял брюзгливым костлявым человечком с запавшими мрачными глазами и лицом хорька. Разумеется, он мог быть красивым, но я так не думаю. Любители жевать хемский лист не славятся хорошими зубами, а от него воняло этим растением. Кроме того, его ум был скудным, мелочным и жестоким. Акба был из тех, кто втайне передвинет трехногий табурет, чтобы вы о него споткнулись, или насыплет песка вам в чай.

Я думаю, что люди, получающие удовольствие от чужих страданий, никогда не бывают красивыми; даже если у них ровные черты лица и чистая кожа, крысиная натура все равно проглядывает наружу. Я встречал женщин с золотыми волосами и фарфоровой кожей, которые вели себя подобно жукам Скуро, и, когда они открывали рот, чтобы выразить свое мнение, я ожидал увидеть не зубы, а мандибулы. И потому я представлял Акбу пронырливым, скользким, костлявым хорьком; этот образ прочно закрепился в моем сознании, и Акба ни разу меня не разочаровал.

С этим капризным спутником мне дозволялось гулять по залам и галереям палаццо, а иногда сидеть в садах на солнце. Меня терпели.

Такую жизнь я купил себе многочисленными посланиями в наши ветви и к нашим управляющим, и послания эти содержали мои искренние просьбы и разъяснения, как избавиться от рискованных предприятий и вернуть богатство в Наволу.

А что же Челия? Девушка, которая спасла себя и лишила меня глаз? Она растаяла, словно туман в гавани под лучами солнца.

Иногда она мне снилась. В некоторых снах она была Челией, которую я любил, и вонзала нож в калларино, и защищала меня до конца. В других она была Челией из той судьбоносной ночи, практичной, жестокой и мстительной, и ее клинок вновь обрушивался на меня. В третьих снах она была в моей власти.

Мне снилось, как я тысячу раз вонзаю нож в ее плоть, как ее кровь брызжет на стены спальни, как ее тело валяется, истерзанное, разорванное, измельченное на куски, и, проснувшись, я испытывал ужас, стыд и головокружение от моей ненависти к девушке, которую когда-то любил; затем – уныние и злость оттого, что никогда не смогу ей отомстить; затем – тошноту оттого, что по-прежнему скучаю по ее смеху и беспокойному уму; а затем – снова ярость, осознавая, что, даже если мне выпадет шанс всадить клинок ей в сердце, я все равно не увижу, как жизнь уходит из ее глаз, и не услышу мольбы о прощении.

Конечно, до меня доходили слухи. Противоречивые рассказы о ее подвигах и местонахождении. Я слышал, что имя ди Балкоси восстановили в наволанских правах, однако Челии среди них не было. Слышал, что она стала наложницей парла Мераи и купается в роскоши. Слышал, что она покинула Наволу и отправилась в далекое Шеру, где стала королевой. Слышал, что ее задушил калларино в своей постели, получив из ее рук бокал подозрительно сладкого вина. Слышал, что ее продали в рабство и увезли в империю Хур, где она украсила собой гарем брата султана.

Я подозревал, что, скорее всего, мои враги просто убили Челию. Насладились ее жестокостью, когда она выкалывала мне глаза, а затем – жестокостью своей, продемонстрировав, что, как бы она ни унизилась, ей не стать одной из них.

Но у меня не было возможности узнать наверняка, как сложилась ее судьба. В этом смысле, как и во многих других, я пребывал в темноте.

Такова была моя участь. Бродить увечным призраком по залам семейного палаццо. Я выполнил желание калларино. Я научился быть тихим, незаметным, точно так же, как научился сливаться с лесом, и люди настолько привыкли к моей жалкой фигуре, что не обращали на меня внимания.

Уверен, вы осудите Давико ди Регулаи за то, что он не сумел сохранить достоинство. Что так низко пал. Быть может, вы лучше и сильнее меня.

На самом деле я не знаю, правильно это или нет – сдаться. Я знаю истории о людях, которые отказались отдать свою честь врагам. Они предпочли убить себя, лишь бы не принять позор. Женщины архиномо Ваццини перерезали себе горло, одна за другой, чтобы не быть изнасилованными врагами. Город Зафирос сражался до последнего ребенка, и все попавшие в плен жители покончили с собой, чтобы не быть проданными в рабство. Даже дети столь яростно защищали свою честь, что предпочли вспороть себе живот.

А я все же сдался.

Однажды ночью, в отчаянии, я попытался повеситься. Мне удалось из одной штанины соорудить петлю, а другую обвязать вокруг столешницы. Я надел петлю на шею и сел, и вскоре перед отсутствующими глазами начали мелькать цветные вспышки. Я хватал ртом воздух, а потом стало совсем невтерпеж, и я понял, что мне не хватит мужества довести дело до конца. Я дергался, точно безумец в припадке, пытаясь встать на ноги и развязать петлю. Когда же это удалось, я рухнул на пол, кашляя и борясь с рвотными позывами; мое сердце колотилось, легкие горели, и я ненавидел себя за слабость.

После этой попытки самоубийства я не смог решиться на новую. Не знаю, слабость ли тому причиной. Не знаю, кому удается покончить с собой – смельчакам или трусам. Не знаю, кто мажет щеки дерьмом с сапог своих врагов – трусы или смельчаки. Кто они, те, кто продолжает жить, хотя душа осквернена позором?

Много ночей я лежал на тюфяке, преисполненный ненависти к себе и гнева. Но я продолжал жить. Я ел пищу моих врагов. Носил их одежду. Подчинялся их приказам.

Я жил во тьме.

Не знаю точно, сколько это длилось. Уж всяко больше месяца. Два? Три? В таких обстоятельствах время – смутный сон, день плавно сливается с другим, как сливочное масло с оливковым на сковороде.

Но в мои мысли начали вторгаться голоса. Когда я ставил мою печать на письма, которые клал передо мной Мерио, эти голоса шмыгали в моей голове, незваные, как мыши. Когда я сидел, подставив лицо солнцу, Каззетта поднимался из темного уголка памяти и спрашивал, знаю ли я, что значит быть наблюдательным.

Когда я слышал лязг мечей стражников калларино, проводивших тренировочные бои, Аган Хан вставал передо мной и спрашивал, в крови ли у меня готовность сдаваться. Поздно ночью приходила Ашья, садилась рядом и спрашивала, мужчина ли я теперь или так и остался – и навсегда останусь – ребенком. А потом – и это было больнее всего, – когда я ставил печать, и писал мое имя, и призывал наши деньги домой, рядом со мной на стол опирался отец и, глядя неумолимыми ястребиными глазами, в своей проницательной манере интересовался, считаю ли я себя по-прежнему ди Регулаи.

И мой разум закипал. В нем варились приятные фантазии о мести. По ночам мне снилось сладостное кровопролитие, а днем я во всех подробностях воображал блистательные победы над врагами. Но эти грезы разлетались вдребезги, стоило мне споткнуться о трехногий табурет, который Акба вновь поставил у меня на пути.

Покрытый синяками и потрясенный, я лежал на плитах пола и слышал хихиканье жестокого надсмотрщика. Внезапно тень Каззетты возникла рядом со мной, уселась на корточки, насмешливо глядя на мое бессилие.

Сфай, Давико, – произнес Каззетта. – Вы не способны даже пройтись по собственной клетке, не ударив в грязь уродливой физиономией! Куда вам мечтать о мести? Вы как извивающийся в дерьме червь, который помышляет гордо выпрямиться на стене кастелло. – Он издал свой гадкий самодовольный смешок. – У тебя нет ног, парень! Где твои ноги, мальчишка? Где твои ноги? – Он покачал головой, так же разочарованный мной после смерти, как разочаровывался при жизни. – Червю не покорить кастелло, потому что у него нет ног. А ты валяешься на полу, словно червь. Ты червь, маленький господин? К этому ты стремился? Если да, то у тебя отлично получилось.

Ай. Если бы я мог вытащить его из мира мертвых, он был бы убит второй раз.

Позже в ночной прохладе, когда я сидел на тюфяке, обхватив руками колени, ощущая дуновения свежего ночного ветерка и вдыхая запах сумеречных цветов, проникавший сквозь узкое окно, он вновь пришел ко мне и сел рядом.

Значит, вы выбрали жалость к себе?

Я хмуро уставился на его тень:

– Почему я вижу вас, хотя не вижу больше ничего?

Вы беседуете сами с собой. – Он фыркнул. – Все-таки ваш ум остер. Он рассказывает себе истории. – Каззетта помолчал. – Разумеется, я хвалю ваши мозги лишь потому, что вы хотите считать себя чем-то особенным. И дергаете меня за ниточки, чтобы я вас хвалил. Однако на самом деле мы оба знаем, что вы червь.

Я мрачно посмотрел на него.

Что? Больно, маленький господин? – Он мазнул тремя пальцами по щеке в мою сторону. – Я ни разу не видел, чтобы отрицание решало проблему. Вы червь. Вот в чем правда. – Он пронзил меня взглядом. – Что вы собираетесь с этим делать?

Ай. Я ненавидел его за это. Ненавидел за правду. Мой разум свернулся клубком, словно змея, пытаясь спрятаться от его осуждения, ища оправданий, но каждый изгиб, каждый поворот, каждый виток возвращал его к неоспоримой истине: я слаб, и я одинок, и я ничего не могу поделать. Никого не заботит моя судьба. Никто не придет на помощь. И мое жалкое житье под властью калларино тоже рано или поздно подойдет к концу.

– Ничего нельзя поделать, – пробормотал я. – Они все уничтожили. Взгляните на меня. Я беспомощен.

Чи. Вы выбрали слабость, – возразил Каззетта.

– Я слеп!

Матра феската! Вы слабы – и выбрали слабость! Однажды я видел, как человек из Ксима дрался с тремя противниками, завязав себе глаза! Он сражался голыми руками, хотя у его врагов были мечи, и оставил три трупа в боевых песках Гарата. Вы слепы, потому что предпочитаете не видеть.

– Я не выбирал, чтобы мне выкололи глаза.

Вы определенно предпочли не замечать, что парл ваш враг, что Мерио труслив и напуган, что… – Он задумчиво умолк. – Думаю, вы всегда были слепы.

– Вы тоже были слепы!

Каззетта пожал плечами.

Ну и что? Вам легче оттого, что другие тоже ошибаются? Это позволяет вам добиться успеха?

– Я сломлен!

Ми дикти фескато! Вы ребенок. Вам хочется, чтобы кто-нибудь пришел и спас вас. Чтобы смазал бальзамом ваши раны. Чтобы сказал, что любит вас. Вы хотите услышать, что вас спасут. – Он рассмеялся. – Это детские мечты и желания. Есть время рассчитывать на союзников – и есть время рассчитывать на себя. И для вас, маленький господин, время рассчитывать на себя – это сейчас, потому что вы одиноки. Если не осознаете этого, то даже червем не останетесь – послужите пищей для червей. Если хотите сбежать из своей башни отчаяния, вам нужно спуститься.

– Я слеп!

Вы не видите. Это большая разница. – Он встал, поправил одежду и посмотрел сверху вниз на меня, жалко свернувшегося на тюфяке. – Ваша судьба в ваших руках, Давико. Молитесь Амо. Молитесь Скуро. Молитесь Соппросу и всем философам, которыми вы так восхищаетесь. Молитесь чужим богам, богам Вустхольта, Зурома и Ксима – и все они скажут одно и то же. Ваша судьба в ваших руках. Сиа Фортуне нет до вас дела.

Фаты свидетельницы, я ненавидел Каззетту. Ненавидел за самодовольство, за убежденность в том, что я сам превратил себя в жертву. Что только на себя мне следует пенять за бессилие.

В червя меня превратили враги. Я об этом не просил. Я этого не позволял. Я был ранен. Изувечен. Раздавлен…

Ай. Жалость к себе. Все это жалость к себе. Я сломлен. Искалечен. Все это правда – и оправдания. Бегство не из тюрьмы, но от ответственности. Я слеп. Изранен. Напуган. Одинок. Все это правда. И потому… неужели я просто тихо умру?

Неужели позволю врагам торжествовать?

Никто не спасет вас, Давико.

И потому…

…хватит ли у меня силы воли, чтобы самому спасти себя?

Это была мучительная мысль. Мысль о том, что, несмотря на раны, я должен идти дальше. Она словно нарушала все доктрины Леггуса и Амо.

Это было несправедливо…

Олень, которого загнали волки, не жалуется на несправедливость, – заметил Аган Хан. – Олень бежит, сражается изо всех сил и не думает о судьбе, удаче или справедливости. Он тревожится лишь о необходимости бежать.

Это мучительно – избавиться от всех оправданий. Признать, что ответственность лежит только на тебе. Понять простую истину: чтобы победить или потерпеть неудачу, необходимо начать действовать.

Ашья печально улыбнулась мне.

Ай. Теперь вы поняли, что значит быть мужчиной.

Так я наконец признал правоту Каззетты: я действительно слепой червь.

Признал – и принялся отращивать ноги.

Глава 50

Утром я затолкал подальше фантазии о мести и приложил все силы к решению практической задачи: взять контроль над обстоятельствами. Для начала я должен научиться жить – най, не жить, а преуспевать – без глаз.

Под предлогом тренировок я расхаживал по садам, туда и обратно, туда и обратно, в то время как Акба сидел в тени подобно ленивому жуку, которым, по сути, и являлся. Под жарким солнцем я ходил.

Туда и обратно, туда и обратно, туда и обратно.

Шаг, шаг, шаг, шаг, шаг, шаг…

Пусть это казалось бессмысленным движением, но в действительности было серьезной работой, моей первой попыткой обмануть, применить нечто похожее на фаччиоскуро, которое было присуще мне по крови.

Акба думал, что я укрепляю мышцы, будто пони на лугу, однако на самом деле я отчаянно напрягал разум.

Закрой глаза. Закрой глаза и повсюду так ходи. Отточи чувства. Запоминай шаги, следи за их длиной. Меняй ее. Вам никогда не достичь дисциплины, с которой я подошел к своей задаче. Я сосредоточился, как не сосредотачивался даже при изучении гроссбухов у Мерио или фехтования у Агана Хана. Я не старался так усердно, даже когда постигал цветы, мази и любимую анатомию под руководством старого Деллакавалло.

Туда-сюда, вперед и назад, в одну сторону и в другую, нащупывая путь между фонтанами и клумбами, укалывая пальцы о шипастые розовые кусты, проводя ладонями по каменным колоннам, медленно продвигаясь по прохладным терракотовым плиткам и гладким мраморным полам. Я считал каждый шаг, касался каждой стены, отмечал каждую колонну. Постепенно в уме складывалась карта, план моего невидимого мира, вроде мореходных карт, которые ведут корабли через смертоносные отмели в проливах Нерарокка. Дюйм за дюймом, плита за плитой, колонна за колонной – каждое новое открытие укладывалось на карту моего разума.

И однажды я с изумлением обнаружил, что эта физическая карта ощущений оживает, обретает новый слой, как будто на нее наложили папиросную бумагу, на которой вычерчены другие детали, найденные не осязанием, а иными чувствами. Вы, живущие со зрением, забываете о других чувствах. Я сам о них не помнил. Но теперь они медленно пробуждались; подобно цветам, которые раскрываются только по ночам, мои чувства расцвели в ответ на тьму перед глазами.

Кожа ощущала каждое дуновение ветерка и подсказывала мне его направление и силу. Уши приспособились различать эхо голосов и шагов слуг, шелест ветра в листьях и ветвях. Нос остро реагировал на запахи людей, животных и цветов, даже на запахи гранита и мрамора. И каждое из этих чувств рассказывало мне о физическом мире. Эхо голосов помогало понять форму залов. Сквозняки говорили об открытых окнах и дверях, узких коридорах и крытых галереях. Нос сообщал о садах и людях, о том, близко они или далеко.

Мои чувства настолько обострились, что волоски на коже словно вибрировали от слабейших движений вокруг, и теперь я чувствовал руку Акбы рядом со своей, когда тот подсыпал песок мне в чай. В этом и во многом другом обострившиеся чувства помогали мне строить новое понимание палаццо, в котором я прожил всю жизнь.

Если мальчишкой я искал способ с балкона залезть на крышу и прокрасться по красным черепицам, чтобы поглазеть на моющихся служанок, и прокладывал себе другие тайные тропы, то сейчас пробудившиеся чувства открыли мне закоулки и щели палаццо, которых я прежде не замечал.

Я слушал. Считал. Ощупывал. Нюхал. Это трудно описать тому, кто не утратил зрения, но мой разум словно расширился.

От двери камеры я преодолевал восемьдесят ступеней винтовой лестницы, пронизывающей уровни башни, все вниз и вниз, пока наконец не выходил в гулкую арочную галерею, в которой, как я помнил, красовалась фреска, изображающая бурю Уруло, смиряемую Урулой. Оттуда еще тридцать три ступени вели в садовый куадра. Я прошагал от северной стороны куадра до южной, от восточной до западной. До фонтана в центре, до каждого угла, где росли розы и дикая вивена. Измерив эти расстояния, я построил в своем сознании теневой палаццо, отражение того места, где жил.

Ай, невозможно описать это вам, способным видеть. Мои слова – лишь слабая метафора. Достаточно понять, что, несмотря на слепоту, я все увереннее ориентировался в стенах палаццо.

Но конечно же, палаццо – это не только гранит и мрамор, сады и колонны, двери и сводчатые потолки. В нем есть и более переменчивые вещи. Если структура Палаццо Регулаи была Фирмосом – была крепкой, постоянной, истинной, – то люди, мебель, животные – все, что могло двигаться, – принадлежали царству Камбиоса.

И Камбиос был коварен.

Я научился всегда быть начеку. Научился слушать шаги, голоса, эхо. Я чувствовал сквозняк, когда открывали дверь, ощущал запах роз – и понимал, что скоро появится дочь калларино. Я научился по запаху определять, свечи горят или масляные лампы; я различал слуг и хозяев в ночи. Научился ловить отголоски разговоров между слугами и стражниками, чтобы понимать, к добрым людям подхожу или к злым. Я различал обитателей палаццо по мягким туфлям и тяжелым сапогам.

А лучше всего я научился узнавать семью самого калларино. Его детей Тиро и Авиану – от первого всегда пахло потом, так как он не мылся, а от второй розовыми духами. Его жену Карицию, которая вечно шмыгала носом, словно страдала от насморка. Его никудышного брата Вуло, всегда шумного, всегда заявлявшего о себе на весь палаццо, молчавшего лишь тогда, когда пары виноградного спирта затуманивали его мозги и он лежал поперек коридора, неподвижный, как бревно. Жену Вуло Ану, которая хромала и избегала мужа. Жадную мать калларино Марцу, которая испускала смрад мочи и тухлой рыбы, стоило ей пошевелить ногами. Все эти люди теперь населяли огромные залы и личные комнаты моего отца и командовали слугами, как хотели, – и к ним ко всем я прислушивался.

Так мой нос, уши, волоски на коже, все мое тело научились чувствовать дворец, и я узнал те его стороны и особенности, о существовании которых не догадывался, пока мог видеть. Со временем я научился проходить палаццо насквозь, поднимаясь и спускаясь по лестницам, минуя сады и огибая слуг, по коридорам и галереям, ни на что не натыкаясь.

У меня хорошо получалось – пока дети калларино не переставили емкости с растениями, создав препятствия.

Калларино многословно извинялся.

– Они забыли, что вы ничего не видите, – сказал он, когда я лежал в саду среди комьев земли и глиняных осколков. – Они дети. Мы должны их простить.

Но я услышал, как они хихикают на дальней стороне сада, и понял, что это он их подучил. Даже сейчас калларино не мог устоять перед соблазном испачкать мои щеки в грязи. Власть не меняет человеческую природу, а лишь усугубляет ее. Таков был калларино.

Однако совсем другое дело – отсутствие власти. Лишившись ее, я определенно изменился.

Глава 51

Летняя жара сменилась прохладой осени. Я лихорадочно обдумывал проблему моего рабства, потому что золотой поток, текший в руки предателей, грозил вскоре иссякнуть.

Я занялся исследованием тех мест палаццо, которых до сих пор избегал, а именно окрестностей главных ворот. Там располагались конюшни, и в моем мозгу начала расти жемчужина плана. Если Пенек еще здесь, мы сможем сбежать вместе. Мы хорошо понимали друг друга – ведь нам удалось одурачить Агана Хана в лесу, – и я надеялся с помощью глаз Пенька пробраться на юг, в дебри Нижней Ромильи и владения Сфона. Это будет непросто, но Пенек уже там бывал. Кроме того, в последнее время мне досаждал Каззетта, подговаривавший проверить защиту моих врагов, разведать границы.

Окольными путями я добрался до куадра премиа. Конечно же, в сопровождении Акбы, вечно скучающего и злобного, но он не мешал мне подойти к фонтану Урулы. Я подставил руки под холодные струи, вслушиваясь в плеск и журчание, словно завороженный, а на самом деле знакомясь со звуками куадра, улавливая его запахи. Ворота были открыты. Я слышал грохот телег по мостовой и крики людей. Ветер дул с той стороны, нес запахи уличной пыли и рыбы с соседнего рынка. Словно заблудившись, я побрел на эти звуки и запахи, навострив уши, принюхиваясь, точно щенок, изучающий все подряд.

– Най! – Акба схватил меня за ухо и потащил прочь. – Это не для тебя, раб.

Я развернулся – воплощенная покорность – и поплелся, кланяясь, кривясь от боли. Как будто случайно оказался лицом к своей истинной цели. Акба, довольный, что продемонстрировал свою власть, отпустил меня, позволил идти на густые, пряные запахи соломы и навоза.

Я был рад, что моя теневая карта оказалась верной и что я выбрал правильное направление. Подошел почти к самим воротам конюшни, и количество сделанных шагов совпало с предполагаемым.

Я остановился в воротах, принюхиваясь к ностальгическим запахам. Вспоминая то давнее время, когда оседлал Пенька и выехал из палаццо, собираясь сбежать, – но встретил Каззетту. Как бы сложилась моя жизнь, если бы я переехал его, если бы покинул город в день моего Вступления?

Мокрый нос прижался к моей ладони. Я вздрогнул, сразу узнав эту влажную морду – и понял: если хоть как-то выкажу свою любовь, Акба или калларино используют Ленивку против меня. Причинят ей боль, чтобы причинить боль мне.

Я рассеянно погладил Ленивку по голове, потрепал уши. Притворяясь равнодушным, хотя мое сердце пело.

– Кто это? – спросил я вслух. – Кажется, какая-то псина?

Ленивка заскулила и потерлась о ноги. Акба зашипел на нее, и она зарычала в ответ.

– Прочь, шавка. – Я резко оттолкнул Ленивку, не желая, чтобы Акба сделал ее объектом своей злобы. Она вернулась, но я снова оттолкнул. – Отстань!

Мое сердце чуть не разбилось, ведь она была единственным другом, которого я встретил после падения нашей семьи, быть может, последним, кто уцелел, но мне полегчало, когда Ленивка, скуля, ушла. И все же я чувствовал поблизости ее, обиженную моим предательством.

Подавив чувство вины, я ощупью пробрался внутрь. Меня окутали запахи конюшни. Ухоженной шерсти, длинной гривы, травянистого дыхания. Сена, навоза, промасленной кожи. Так много лошадей.

Мои ладони коснулись деревянной калитки, первой в ряду стойл. Я снова обрадовался. Эту часть палаццо я знал только по воспоминаниям, однако худо-бедно ориентировался здесь. Я был слеп, но, подобно моряку с картой и компасом, мог пересечь море и отыскать скрытый за горизонтом порт. Я шел от стойла к стойлу и негромко окликал лошадей. Многие подходили в надежде получить морковь или сахар, но Пенька среди них не было. Все эти кони были мне незнакомы.

– Это не твои, – услышал я.

Я повернулся на незнакомый голос:

– Вы меня знаете?

– Все тебя знают, слепец. – Человек хохотнул. – Однако твоих лошадей нет. Их продали сразу по прибытии архиномо Корсо.

– Даже дераваши?

Собеседник хмыкнул:

– Дераваши в первую очередь.

– Вот как?

Моя грудь сжалась, и не только потому, что план бегства рухнул. Пенька больше не было. Еще одна жертва падения моей семьи. Стало еще больнее оттого, что я отверг Ленивку. Моего последнего друга.

Человек подошел ко мне. У него был тяжелый шаг – без сомнения, на незнакомце были добротные кожаные сапоги, а в руке он, похоже, держал позвякивавший недоуздок. Моя догадка подтвердилась, когда звяканье переместилось на стену, к прочей упряжи.

– Дераваши не во вкусе калларино, – мрачно произнес человек. – Слишком низкий. Неподобающий скакун для архиномо. Благородным именам полагаются благородные лошади.

– Угу.

Конюшня больше не принадлежала мне. Запахи остались прежними, но обитатели сменились. Было глупо надеяться на что-то иное, однако я все равно опечалился. Я протянул руку в стойло в поисках лошади, которая теперь здесь жила. Мгновение спустя услышал фырканье и почувствовал влажную морду, которая прижалась к моей ладони и задышала в нее, нащупывая теплыми губами морковь, которой у меня не было.

– Патро глупец, – сказал я. – Дераваши благороднее любой породы, что мне известны.

Человек насмешливо фыркнул:

– Дераваши на любителя.

Я решил, что это дородный мужчина, широкоплечий и высокий. Его низкий голос, казалось, обрушивался на меня с высоты. Мне нравилось, как он говорит. Решительно. Внушительно. Прямо. Такой человек мог вырасти на ферме, где пас скотину, а потом он поднялся выше благодаря своим знаниям о животных. Услышав, как он приближается, я опасливо шагнул назад, но его огромная рука нашла мою. Он вложил мне в ладонь что-то холодное и тонкое. Морковь.

– Познакомься с Сиа Аквией, – сказал он.

– Сиа Аквия. – Я протянул морковь лошади, и та взяла ее с моей ладони, довольно фыркнув.

– Руссо, – объяснил мужчина. – Пять чистых поколений.

Руссо были южной породой, они быстро бегали, но не отличались выносливостью.

– Мне больше нравятся дераваши.

– Они крепкие, – согласился он.

– Вы конюх?

– Верно. Меня зовут Хергес.

Странное имя.

– Вы из Чата?

– Да. Ты разбираешься в именах?

– Моей семье приходилось разбираться в таких вещах. – Я потрепал Сиа Аквию. – Что за собака лизнула мне руку?

– Гончая, – ответил Хергес. – Я нашел ее бродящей у стен палаццо. Славная собака, умная. Хорошо обученная. Но не любит людей. Странно, что она тебя не укусила.

– Животные всегда нравились мне больше, чем люди. Они надежнее.

Конюх рассмеялся:

– Я тоже это заметил.

– Вы не боитесь говорить со мной? – спросил я. – Хотя знаете, кто я?

– Я очень хорошо разбираюсь в лошадях, – ответил Хергес. – Без меня калларино до сих пор умолял бы Сиа Аквию, чтобы позволила оседлать ее.

– Значит, не боитесь.

– Я много чего боюсь. Но не калларино.

Нашу беседу прервал вбежавший в конюшню человек. Мягкие сандалии, но тяжелая мужская поступь. Нет аромата духов, а значит, слуга… Я пытался опознать его. Он что-то прошептал Акбе, но слов я не разобрал. Однако они явно ужалили моего надзирателя, потому что тот мгновенно подскочил ко мне и схватил за ухо.

– Пора идти, раб.

– Ну-ка стой! – приказал Хергес. – Я еще не отпустил его, а ты не выше меня по положению.

– Такова воля калларино, – прошипел Акба.

– И все равно я не давал тебе позволения, сфаччито.

– Мои щеки чисты! – ощетинился Акба.

– Некоторые люди рабы в душе.

Если бы Хергес не был таким сильным, а Акба – таким хорьком, они бы подрались. Но Акба ограничился шипением.

– Ай. Он раб и трус, – сказал Хергес. – Ты выбрал себе ужасного спутника, слепец.

– Калларино снимет с тебя голову, – пообещал Акба.

– И все равно я не давал тебе позволения.

– Мне лучше пойти, – сказал я. – Я завишу от расположения Акбы. Прошу, отпустите нас.

Казалось, Хергес задумался, противопоставляя неприязнь к Акбе силе зова калларино.

– Ладно, – наконец сказал он. – Проваливайте. – Но потом его голос стал мрачным, предостерегающим. – Хорошо с ним обращайся, Акба. Мало кто из людей вызывает у животных инстинктивную приязнь. Этот слепец – создание плетения Вирги, а ей не нравится, когда ее созданий мучают. Вспомни, как она обошлась с королем Немайусом.

Акба снова зашипел, но я почувствовал, что он суеверно отпрянул.

Глава 52

Несмотря на предупреждение Хергеса, Акба взялся за свое, как только мы вышли из конюшни.

– Быстрее, раб! Быстрее! – Он тащил меня по куадра и арочным проходам, вцепившись в ухо крабьей клешней. – Вверх по лестнице. Вверх! Живее! Живее!

Я попытался сосчитать ступени, но Акба мешал. Я споткнулся и упал, рассадив голени о камень. Он заставил меня подняться.

– Быстрее, раб!

Я почувствовал впереди запах древесины катреданто и понял, куда мы идем. Меня охватил ужас, и я инстинктивно уперся. Отцовская библиотека. Я не был внутри, даже не приближался к ней с той ночи, когда погибла моя семья. Воспоминания об этом месте причиняли слишком сильную боль. Я словно верил, что если буду избегать отцовского убежища, то не осознаю всю грандиозность нашей катастрофы. Совсем как девица Мерайллия, чьи грезы были реальностью, пока она не видела ничего, что им противоречило.

Я не видел, как погиб отец. Не видел его последнего поражения. Парл мог приписывать себе победу, но это осталось слухами, а не фактом. И потому, вопреки всякой логике, я подсознательно цеплялся за фантазии о том, что отец жив. Вот сейчас, за тем углом, на следующем куадра, за дверями своей библиотеки…

Двери распахнулись. Акба втолкнул меня внутрь.

Споткнувшись, я влетел в библиотеку, восстановил равновесие и замер, ошеломленный. Она почти не изменилась. Здесь по-прежнему пахло книгами. Под ногами лежали мягкие ковры. Все осталось прежним – и в то же время было оскверненным.

– Давико!

Я в точности определил по голосу, где сидит калларино. За столом моего отца. По коже побежали мурашки.

Акба схватил меня за руку и поволок вперед.

– Я привел его, господин. – Он толкнул меня, и я упал на колени. – Привел. Вот он.

– Хорошо. А теперь убирайся.

Если Акба рассчитывал на какую-то подачку от хозяина, то его ждало разочарование, однако он послушно вышел, закрыв за собой двери.

– Вставай, парень. Поднимайся с колен.

В голосе слышалось раздражение. Скрипнуло кресло – кресло моего отца, – и я понял, что калларино встал. Зазвучали шаги – он расхаживал туда-сюда за отцовским столом. Вопреки всякой логике я осознал, что напрягаю все чувства в поисках отца, словно его дух по-прежнему витает здесь, в этом месте, где он провел столько времени, работая с гроссбухами и письмами…

– «Однажды кошка птичку позвала, – начал калларино, – „Спустись ко мне, и я тебя сожру“». – Он сделал паузу. – Тебе знакомо это стихотворение, Давико? Оно свежее?

Мое сердце упало. Я понял, почему калларино позвал меня.

– Мой господин калларино…

– «Однажды кошка птичку позвала, – вновь начал калларино. – „Спустись ко мне, и я тебя сожру“. А птичка вниз пропела с высоты: „Не шевелись, я на тебя насру“. Сердита кошка. Птичке наплевать. Насрала и опять давай летать».

Руки калларино смяли бумагу. Секунду спустя она отскочила от моей груди, заставив меня подпрыгнуть, и упала на ковер у моих ног.

– У Филиппо ди Баска да Торре-Амо есть чувство юмора, – сказал калларино.

– Мой господин…

– Филиппо ди Баска управляет банком в Торре-Амо – и шлет мне стихи.

– Мой господин…

– Молчать! Когда я захочу, чтобы мой пес подал голос, я дам ему команду! – И калларино продолжил более спокойным тоном: – Этот человек распоряжается почти половиной вашего семейного состояния. Торре-Амо – ворота к империи Хур, а Филиппо ди Баска – их привратник, и он шлет стихи.

– Эти стихи предназначались не вам…

– Най? Их прислали на мое имя. Гонец принес их прямо ко мне.

– Филиппо всегда был сложным человеком. Мой отец ему потакал.

– Я не твой отец. По закону и по праву он не может так поступать.

Я не сказал, что думаю о его законах и правах, да это и не имело бы смысла. Калларино продолжил:

– Этот ди Баска считает меня слабым. Считает, что он далеко. Акба!

Дверь открылась.

– Господин?

– Приведи ко мне того жирного жополиза.

– Банкира?

– Да, Мерио! Мерио да Парди! У нас есть другие жирные жополизы?

Мне на ум сразу пришел Гарагаццо, но, если Акба тоже его вспомнил, ему хватило ума промолчать и торопливо убежать. Несколько минут спустя он вернулся с Мерио. Калларино продолжал расхаживать по библиотеке. Мерио прочел письмо, и я вновь услышал звук сминаемой бумаги.

– Филиппо всегда был сложным человеком. Девоначи во многом ему потакал.

– Я будто в пещере, по которой гуляет эхо! – воскликнул калларино. – Филиппо сложный человек, – передразнил он. – Девоначи ему потакал. – Он остановился. – Почему? Почему великий ди Регулаи позволил этому придурочному хлыщу представлять банк?

Мерио вздохнул.

– Торре-Амо уникальное место благодаря своей торговле с Хуром. Чай и специи, которые производят только там, проходят через порт Торре-Амо, и Хур отказывается торговать с кем-либо, кроме князей Торре-Амо. – (Я почти видел, как он пожал плечами.) – Они считают Торре-Амо принципатом Хура. Князья утверждают, что существует кровная связь.

– А этот Филиппо?

– Он оказывал услуги князьям. Они ему благоволят. Он… распутный.

– У него должны быть слабые места.

– Их почти нет. Вот почему Девоначи ему потакал. Филиппо – сам по себе власть. Связи с Хуром и князьями, торговля, дискреционные депозиты – все это в его руках. В этом смысле мы младший партнер, а не старший.

– Девоначи был идиотом!

Я подавил смешок. Было так приятно слышать бессилие в голосе калларино. Слышать, как он ярится из-за того, до чего не может дотянуться и чем не может управлять. И знать, что именно Филиппо, этот грубый, умный человек, дурачится и пляшет вне досягаемости негодяя.

«Птичке наплевать. Насрала и опять давай летать».

Воистину.

Мерио и калларино продолжали бессмысленный спор, а дерьмо Филиппо сыпалось на них градом.

Неожиданно в комнате воцарилась тишина.

– Что это? – выдохнул калларино.

Сперва я подумал, что мои мысли отразились на лице, ведь я плохо владел фаччиоскуро, но затем Мерио прошептал:

– Говорят, между ними есть какая-то связь.

Внезапно я понял, о чем они говорят. Драконий глаз. Древнее ископаемое по-прежнему лежало на столе отца, как и при его жизни. И теперь глаз проснулся. Я чувствовал его. Чувствовал теплую пульсацию и, сам того не осознавая, повернулся к нему, как цветок поворачивается к солнцу, купаясь в его сиянии.

Казалось, тепло струилось из него, окутывало меня. Я смеялся над калларино, и дракон тоже смеялся. Он смеялся над глупым миром людей. Смеялся над нами, смеялся вместе со мной. Фаты свидетельницы, я чувствовал его присутствие, чувствовал пульсацию жизни, мрачное удовольствие от жалких обид калларино. Мы были одним целым, наслаждались чужими страданиями, и в темноте своего разума я видел драконий глаз.

Конечно, в действительности я ничего не видел, потому что был слеп.

И все же.

И все же мне казалось, будто вижу. Вижу, как он лежит на резном столе, изготовленном моими предками, покрытом хвалами Леггусу и изображениями фат и фавнов, золотых монет и драгоценных камней, торговцев, счётов и весов. Глаз был передо мной, дивное ископаемое с длинными тяжами глазных нервов, острых и блестящих; свет внутри него был живым, кошачий зрачок словно подмигивал мне из-под лоснящейся мутной поверхности…

На меня обрушился удар. Лицо вспыхнуло болью, причиненной рукой калларино.

– Прекрати!

Я с криком упал назад, щека горела. Последовал еще один удар.

– Я сказал, прекрати!

Я понял, что, сам того не сознавая, потянулся к глазу.

Я корчился на ковре, пытаясь закрыться от града пинков. Калларино не унимался. Драконий глаз исчез из моего сознания. Его словно накрыли черным боррагезским бархатом, погасив свет, заблокировав тепло, задув жизнь. Я пытался снова отыскать его, снова прикоснуться к огромному, могучему созданию, но оно исчезло, как будто его никогда и не было.

Казалось безумным даже вообразить, что оно существовало.

Сапог врезался мне в ребра. Я отпрянул и захныкал. Ужасно, когда тебя бьют, а ты даже не видишь, откуда прилетит удар.

Калларино стоял надо мной, тяжело дыша.

– Что это было? – растерянно спросил он. – Что здесь произошло?

Мерио задумчиво цыкнул зубом.

– Однажды Каззетта сказал, что у мальчишки связь с этой тварью. Что он каким-то образом пробудил ее душу. Каззетта говорил, что видел, как глаз заворожил мальчика. Он хотел, чтобы Девоначи от него избавился, но тот отказался.

– Суеверие?

– Най, Каззетта не был суеверным.

– Мне это не нравится, – заявил калларино. – Отведи его в башню. Больше он сюда не войдет.

– Вы сами велели его привести, – заметил Мерио.

– Уведи! – выкрикнул калларино и глубоко вздохнул, пытаясь обуздать эмоции. – Пусть приносит пользу. Пусть снова напишет в Торре-Амо. И подчинит Филиппо ди Баска нашей воле.

– Ничего не выйдет, – прошептал я.

Калларино присел рядом со мной.

– В твоих интересах, чтобы вышло, Давико.

И потому меня заперли в башне, и я диктовал письмо за письмом в Торре-Амо, умоляя Филиппо закрыть банковскую ветвь и вернуть мне золото, принадлежавшее моей семье.

Я приказывал, требовал и просил, как делал с другими ветвями – которые подчинились мне, одна за другой, и золото моей семьи перетекло в Наволу.

Шеру. Ваз. Чат. Все они подчинились.

Но не Филиппо.

Не Торре-Амо.

Филиппо игнорировал мои письма.

Вновь и вновь я диктовал Мерио – и наконец в ответ на мои многочисленные мольбы мы получили от Филиппо новый стишок:

Имеет калларино Регулаи -

А Регулаи подставляют зад.

Но я не Регулаи!

Я сам решаю масло наливать.

Не дам себе им жопу наполнять!

Мое – мое, твое – пожалуй, тоже,

Все в Торре-Амо мой прославят член!

Так наклонись, достойный калларино,

И маслом смажь унылое очко.

Готовься: отымею я тебя!

Дыша от страсти, нежно и любя!

Калларино пришел в ярость и вновь заставил меня писать письма – и на этот раз, очень скоро, мы получили очередное стихотворение:

В Наволе жил бесхитростный бычок,

Сосал козлу он старый корешок.

Как хорошо, что я не тот бычок!

В тот раз калларино сильно меня избил.

– Он надо мной издевается? – ярился калларино. – Я отрублю ему голову! Я… – Он взял себя в руки. – Я подошлю убийцу. Чтобы перерезал ему глотку.

– Не сработает, – кисло ответил Мерио.

– Почему?

– Может, Филиппо и кажется дураком, но он начеку. Он много лет выживал среди интриг Торре-Амо. Лично мне известно о двух попытках его убить – при помощи яда и клинка, – и оба стилеттоторе погибли. – Он сделал многозначительную паузу. – А после и те, кто их нанял.

– Но по Законам Леггуса он должен отдать эти деньги! Разве ты не так мне сказал?

– Верно, – ответил Мерио. – Однако козел принадлежит тому, кто держит веревку.

– Снова козлы! Должен быть способ усадить его за доску.

Мерио цыкнул зубом.

– Филиппо всегда был сам себе законом. Боюсь, он не настолько предан Девоначи, чтобы не воспользоваться шансом и не присвоить наше золото.

Я не стал уточнять, что вышеупомянутое золото отнюдь не принадлежало им. Меня злило, как легко они стали считать своим то, что захватили благодаря предательству. Однако они возмущались и бесились, словно псы, которых лишили оленя на охоте, и с лаем кружили друг вокруг друга.

– Неужели ди Баска не волнует сын Девоначи? – спросил калларино. – Неужели он не понимает, как рискованно положение юного Регулаи?

Мне не понравилось воцарившееся молчание. Оно было хищным. Расчетливым. Их взгляды ползали по моей коже, словно пауки, стремящиеся проникнуть под воротник.

Я прочистил горло.

– Филиппо не волнует ничего, кроме пошлых шуток и чужих жен. Я его не интересую.

И все же молчание длилось.

– Убеди его, – наконец сказал калларино. – Убеди, что твоя жизнь висит на волоске.

Столь пылкого трактата я никогда прежде не сочинял. В том письме я излил все свое красноречие. Я даже изложил анекдот про козлов и монашек. Но калларино мои усилия не впечатлили. И он добавил послание от себя. Подарок в компанию к моей страстной мольбе, окровавленный мизинец, серьезный знак для несерьезного человека.

Филиппо вернул мой палец, сморщенный и почерневший, на золотой цепочке.

Глава 53

Есть мрак слепоты. И есть мрак темницы.

И хотя можно подумать, что слепота хуже, мрак темницы – глубокий, зловещий, безвременный – это верное средство для сведения с ума.

После моей последней финальной попытки убедить Филиппо я стал бесполезен для калларино, и он отправил меня в катакомбы.

Акба и стражники проволокли меня по тоннелям, о существовании которых под нашим палаццо я даже не подозревал. Это были не катакомбы древнего города, где я когда-то пробирался вместе с Каззеттой и Челией, а какая-то другая глубокая дыра. Там витали древние запахи смерти, так что, возможно, эта дыра соединялась с теми катакомбами. Пока мы спускались, я чувствовал чад факела и капли холодной воды на коже. Характерный запах влажного камня. Плесневую затхлость.

Впереди лязгнул, заскрипел ржавый металл – открылись ворота. Еще один удар, за спиной, – и тишина, какой я никогда не знал. Казалось, на меня навалился весь палаццо, вся эта груда камней. Вся эта холодная, промозглая тишина.

В первую ночь, которую я провел в темнице, калларино пришел, когда мне принесли ужин. Объедки с его стола свалили в лохань, поставленную снаружи за решеткой, так что мне пришлось тянуться и ощупью искать куски. Я не сразу понял, что это калларино, – принял его за стражника и обнаружил, что за мной наблюдают, лишь когда просунул руки между прутьями и запустил их в холодную жижу.

Я рылся в этих помоях, выбирая жесткие сырные корки и дынную кожуру. Нашел полуобглоданную куриную кость, а также мосол какого-то животного, возможно свиньи, – остаток жаркого. Были и другие объедки: кусочки курицы, верхушки моркови и репы, срезанные комки жира, холодные и тугие. Что-то влажное расползлось под моими пальцами. Помидор?

– Мой поросенок набирает жирок?

Услышав мурлыканье калларино, я замер. Поспешно отдернул руки, боясь, что он собирался схватить меня или порезать. И сердясь на себя – слишком поглощенный копанием в месиве, я позволил калларино подкрасться. Я отодвинулся, вытирая грязные пальцы о рубашку.

– Мерио сказал, что я смогу вести жизнь абакасси, если буду выполнять ваши приказы.

– Неужели?

– Он сказал, что вам неинтересно меня мучить.

Калларино фыркнул:

– Он солгал.

Я так и думал, но оставалась слабая надежда. Когда мы зависим от милости других людей, уподобляемся собакам, всегда надеясь, что при следующей встрече нас не ударят.

– Тогда почему вы меня не убьете?

– Мне приятно смотреть на Регулаи, живущего в грязи. Роющегося в отбросах, точно свинья.

– Значит, вы хорошо обращались со мной, лишь пока я был вам полезен.

– Ты удивлен?

– Мы никогда так с вами не обращались. Мой отец вас не унижал.

– Ты слепее, чем я думал, Давико.

Ступни калларино мягко шаркнули. Я следил за движениями, пытаясь определить, где его ноги. Мне не нравилось, что он умолк. Он расхаживал перед решеткой с мягким, бархатистым звуком. Туда-сюда. Туда-сюда. Волосы у меня на затылке встали дыбом.

– Мы никогда…

– Каждый день, пока он был жив, я жрал его дерьмо.

Вздрогнув, я отполз подальше от решетки.

– Жрал дерьмо! Жрал дерьмо! Жрал дерьмо!

Его слова обрушивались на меня, гулко отскакивали эхом от каменных стен, кружили. Я скорчился в центре этого яростного урагана.

– Я жрал дерьмо – и улыбался Девоначи ди Регулаи!

Влажный звук со стороны лохани стал единственным предупреждением. Что-то врезалось в стену рядом со мной, легкое и твердое. Куриная кость? Я пригнулся, съежился, закрыл руками голову.

– Мы…

– Я жрал дерьмо!

Что-то тяжелое ударило в плечо. Я вскрикнул от боли, а рука онемела.

– Я тут ни при чем! – Я попытался укрыться, не зная, откуда прилетит следующий снаряд. Что еще может швырнуть калларино? – Я ничего такого не делал.

– Его кровь! Его потомство! Его семя!

Что влажное и мерзкое плеснуло мне в ухо.

– Он заставлял меня улыбаться и кормил дерьмом! Но теперь ты мой сфаччито фескато, и ты за все заплатишь, пес!

Я не сомневался, что он сейчас ворвется в камеру и убьет меня.

Ужасно быть жертвой такой ярости, и все же – знаю, вы сочтете это странным – в то мгновение, съежившись и прикрывшись руками, слепой и уязвимый, я увидел – как не мог видеть, когда имел глаза, – что калларино сидит в клетке, такой же темной и стылой, как моя.

Несмотря на свои победы, он жил не радостями настоящего, но обидами прошлого. Борсини Амофорце Корсо жил, скованный воспоминаниями о том, как подчинялся моему отцу. Его преследовали призраки.

И, увидев это, я также понял, что он слаб.

Я считал его могущественным. Считал опасным – и он, безусловно, был опасен, – однако в те мгновения я осознал, что этот беснующийся человек не властен над самим собой, не властен над ненавистью к отцу и ко мне и что он не в силах оставить позади прошлое, над которым одержал победу. Этот человек заполучил Палаццо Регулаи. Убил всю мою семью. Захватил все наши земли, склады, виноградники и деньги.

Он правит Наволой.

И по-прежнему чувствует хватку моего отца на своей шее.

На мгновение я испытал жалость и даже нечто вроде холодной радости, сознавая, что эта память не отпустит его и что даже я – несмотря на мое ужасное состояние – имею над ним некую власть.

Но это было слабым утешением, которое вскоре погасло в оцепенелости подземелья.

Глава 54

Перед болью мы все – псы. Мы все делим одно плетение – и все воем, когда умираем.

Слова императора Виттиуса,

записанные историком Лиисом из Хуса накануне допроса

Моя клетка была пять шагов в ширину и пять в длину. Пальцы поведали мне, что стены сложены из скрепленных известковым раствором грубых плоских камней с острыми краями и выступающими углами. Возможно, эти камни были даже старше катакомб и фундаментов, оставшихся от амонцев. Одну стену заменяли ржавые толстые железные прутья, в которые была вделана простая дверца. Если стоять выпрямившись, спиной к решетке, журчала та стена, что слева. Ее покрывали мох и скользкие водоросли. Вода стекала по ней в желоб, проходивший через центр моей камеры и такой мелкий, что я не сразу понял, что это именно желоб. У противоположной стены вода собиралась в лужицу. Должно быть, дальше она сочилась по трещинкам в камне, потому что ее уровень не повышался.

Мое новое обиталище было промозглым, и, хотя мне дали грубые шерстяные одеяла, они вскоре отсырели.

Я больше не встречал ни Мерио, ни калларино. Обо мне забыли все, кроме Акбы, моего мучителя.

Акба. Как я его ненавидел! Я пытался вести счет дням, оставляя царапину на грубых стенах осколком камня каждый раз, когда приносили пищу. Полагал, что это происходит единожды в сутки, но вскоре пришел к выводу, что Акба специально является в разные часы, что иногда кормит меня чаще, а иногда не кормит вовсе, дабы я утратил всякое представление о ходе времени.

Когда вас бросают в темницу, сначала кажется, что у вас есть некий самоконтроль. Некая стойкость. Вам известно, что цель врага – свести вас с ума, и вы настраиваете свой разум на спокойствие. Я вспоминал рассуждения Соппроса об умении не шевелиться и слушать, о том, какое это приносит удовольствие. Я вспоминал дыхательные упражнения Агана Хана, нацеленные на обретение спокойствия, способы привести разум в порядок и сосредоточиться перед боем. Я вспоминал наши семейные сады, каждый цветок, каждую траву, каждое дерево, их применение, их названия на наволанском и амонезе ансенс. Я мылся водой, которая стекала по стене.

Я делал это и многое другое.

Но в конце концов моя сила воли неизбежно пошла на убыль. Я отчаялся. Я впадал в истерику. Кричал на Акбу, требовал, чтобы он убил меня. Что угодно, лишь бы завершилось это убогое существование. Я был грязен: мне не дали ни горшка, ни ведра. Я испражнялся в нижнем углу камеры, и все провоняло дерьмом. Я утратил интерес к мытью, потому что очень уж скуден был выбор: или создавать иллюзию чистоты, или замерзнуть.

Я жил в грязи, какой вы даже вообразить не в силах, а когда в камере скопились объедки и дерьмо, ко мне явились крысы, тараканы и жуки. За жуками последовали ловившие их пауки. Меня отыскали блохи, думаю, из тех самых одеял. Даже здесь, глубоко в чреве земли, Фирмос нашел меня.

Я спал урывками, потому что крысы пытались глодать мои уши и пальцы, и я просыпался, неистово дергаясь. Когда Акба долго не приходил и желудок сводило от голода, я ел тараканов и жуков. Я превратился в животное. Моя кожа стала рыхлой и дряблой, покрылась гнойными язвами от укусов крыс и блох.

Но я продолжал жить.

Часы скапливались в дни, дни – в годы, и все слилось воедино. Иногда я воображал себя созданием пещер и темноты. Служителем Скуро. Существом из теней. Существом из грязи.

Давико померк, и на его место пришло другое создание, которое спало, расхаживало и фыркало, как зверь. Я научился так бдительно спать, что однажды, когда крыса попыталась укусить меня за ухо, я поймал ее и убил об стену, не проснувшись, и осознал это лишь позже, когда почувствовал трупик в своей руке.

Я выпил ее мерзкую кровь.

Я выживал.

Не знаю, сколько это продолжалось, но однажды запахло горящим деревом и послышались шаги. Мой нос – сверхчуткий, подрагивающий – ощутил спускавшихся людей, их ароматные масла, их пот, а еще хорошо прожаренное мясо, которым они обедали в тот день. Мои уши – всегда настороженные, привыкшие прислушиваться к топотку пауков и тараканов, – сосчитали шаги тяжелых сапог. Шаги прекратились перед решеткой, и я забился в дальний угол камеры.

Кого-то вырвало. Пришли четверо, и одним из них был Акба. Я ощущал его дыхание и запах хемского листа.

– Ну он и грязный, – сказал незнакомый мужчина.

– Тварь, – подтвердил Акба.

– Наверх его.

– Господин? – В голосе Акбы слышалось изумление.

– Наверх. Он нужен калларино. – Человек подавил рвотный позыв. – Но сперва отмыть.

– Слишком уж он грязный, – с сомнением произнес Акба.

– Ай. Дурак. Эй ты, вымой его!

– Да, капитан, – ответил другой мужчина.

Шаги отступили. Я предположил, что они принадлежали двум стражникам. Два стражника, капитан и Акба. Может, получится дотянуться до кого-нибудь из них, вцепиться в горло, выпить кровь…

Меня окатили ледяной водой. Я отпрыгнул. Еще одно ведро воды выплеснули мне в лицо.

– Сними одежду, – приказал капитан.

Меня вновь облили.

– И побыстрее.

Дрожа, я подчинился. Люди ушли и вернулись. На меня вновь обрушилась вода. Что-то со стуком приземлилось у моих ног.

– Вымойся.

Я ощупал предмет: твердый, тяжелый и скользкий. Мыло. Казалось странным держать его в руках. Оно было такое гладкое.

– Поторопись.

Я намылил тело, чувствуя, как мыло щиплет язвы, чаруясь его непривычной гладкостью. Меня вновь окатили водой.

– Еще раз? – спросил стражник.

– Най, сойдет, – проворчал капитан.

Скрипнула дверца.

– Давай выходи. Посмотрим на тебя.

Опасливо, на ощупь, я выбрался из клетки. Капитан цыкнул зубом:

– Твоя работа, Акба?

– Я выполнял волю калларино.

– Наши лошади живут лучше, чем этот человек. Приберись в его камере.

– Я?! – запротестовал Акба. – Это не моя обязанность!

– Приберись, или, Амо свидетель, я закопаю твою голову в этой куче дерьма!

Меня выводили из катакомб два стражника, которые, похоже, не хотели прикасаться к моему грязному телу. Мы поднимались по лестнице. Виток за витком, вверх, вверх.

Вверх, вверх…

Видят фаты, я даже не догадывался, как глубоко меня погребли.

Наконец мы вышли в тепло, под лучи солнца. Кожу словно обожгло. Я понял жука-навозника, что бежит прочь, торопится в темноту и безопасность, когда жаркое солнце касается его панциря. Но у меня такой возможности не было. Меня провели через палаццо, и наконец я оказался в помещении, которое узнал по запаху. Это была баня. Там стражники расстались со мной.

– Подготовь его к вечеру, – приказал капитан.

– Но он такой грязный! – запротестовал женский голос.

– Постарайся.

И меня препоручили заботам банной девушки. Сопровождаемый ею, я пришел в выложенную плиткой комнату, которую хорошо помнил. Здесь мылись служанки. А я за ними подглядывал. Девушка принесла ведро воды, от которой шел пар, и набросила на меня горячую, мокрую тряпку. Я вздрогнул.

– Больно не будет, – сказала она. – Не шевелись.

– Горячо, – прохрипел я.

– Ай. – Девушка вздохнула. – Подожди.

Минуту спустя она вернулась, и я услышал, как вода льется в ведро. Тряпка вновь коснулась моей кожи.

– Лучше?

– Намного.

Ее звали Айя. Она пыталась мыть меня, но моя кожа стала слишком чувствительной, и потому Айя вручила мне тряпку, чтобы мылся сам, а она помогала. Я стоял, макал тряпку в ведро и силился стереть грязь со своего многострадального тела. Айя щелкнула языком.

– Придется тебя отмачивать. Может, и получится, но не сразу.

Она позвала другую девушку, Ану, и вместе они усадили меня на деревянный табурет, а сами взялись за мои волосы. Выстригали огромные колтуны, обсуждали узлы и грязь, ахали при виде мертвых жуков и крысиных косточек. Они занялись моей бородой: сначала подстригли, а потом сбрили полностью. Потом подрезали ногти, по их словам, невероятно отросшие и загнувшиеся. Наконец подвели меня к глубокой ванне. Я медленно погрузился в теплую воду, а девушки уселись рядом.

– Когда только увидела тебя, ты был смуглым, – сказала Айя. – А теперь бледный как труп.

– Столько грязи, – согласилась Ана.

От тепла меня потянуло в сон.

– Здесь есть… – Я умолк. Боялся, что, если расскажу о своем желании, буду жестоко разочарован.

– Что? – спросила Айя.

– Еда?

Девушки звонко рассмеялись.

– Ну конечно!

Несколько минут спустя Айя вернулась с виноградом, сыром, хлебом и водой – и все это не было грязным.

– Ай! Ты как волк, который пожирает младенца! – воскликнула Айя.

– Не ешь слишком много, – посоветовала Ана. – Тебе станет плохо.

Я знал, что она права, но не мог не запихивать в себя еду. Айя забрала ее.

– Немного сейчас, немного потом. Не так быстро. Я видела, как оголодавшие люди умирали от обжорства.

Я хотел отобрать еду, хотел даже драться ради нее, но был слишком слаб. Девушки вытащили меня из ванны и принялись вновь оттирать грязь.

Будь у меня глаза, я мог бы застыдиться от прикосновений их рук к моему обнаженному телу. Служанки мыли меня так же заботливо, как мать моет дитя, но я слишком долго пробыл животным, да и все равно не мог видеть, как они на меня смотрят, а потому стоял покорно. Потом меня вновь отправили в ванну, в которой сменили воду, и наконец сочли чистым.

Ана и Айя очистили мои раны и смазали блошиные укусы. И все это время болтали без умолку.

– Спасибо, что так обо мне заботитесь, – сказал я.

– Чи, это ерунда, – ответила Айя, а потом нерешительно добавила: – Твоя семья была добра к моей семье.

Я удивился:

– Я думал, все наши друзья погибли.

– Не все. Кое-кто остался. Вианомо помнят. Мой брат получил деньги, вступив в армию твоего отца. Это спасло нас от голода.

– Армия еще существует?

– Най. Архиномо не жалуют вианомо, которые умеют обращаться с мечом. Теперь он наемник и шлет нам серебро.

Некоторое время мы молчали. Девушки хлопотали над моими ранами.

– Когда-то я подглядывал за моющимися в этой бане, – сказал я.

– Правда?

– Вон оттуда. – Я указал вверх, где должны были находиться окна. – Когда был мальчишкой. Я прятался на крыше и смотрел на девушек.

– Ай! – воскликнула Айя! – Негодный мальчишка!

– Мальчик у замочной скважины! – подхватила Ана. – Как некрасиво!

Но в их голосах не слышалось злости, только веселье.

– То были иные времена. Я был другим человеком. Я помню… – Внезапно меня захлестнула печаль. – У меня были глаза.

Не знаю, почему именно это воспоминание вызвало у меня скорбь. Все остальные потери отошли на задний план, а эта… Красивые девушки мылись, покрывая свое тело пеной. А я мог смотреть на них, не догадываясь, какое это счастье. Не ведая, что ждет меня впереди, что однажды я навсегда лишусь возможности увидеть нечто подобное.

– Быть может, мои раны – это наказание, – сказал я, отрывисто вздохнув.

– Чи. Ты всего лишь следовал пути Калибы. Все подсматривают, если есть возможность, – ответила Айя. – Я подсматривала за братом. Хотела увидеть член.

– А я – за соседкой калларино, – сказала Ана. – За сианой Трукко и ее стражником. Меня отправили с поручением к ее повару, а я обнаружила его на кухонном полу с сианой. Они хрюкали как свиньи.

– Все подглядывают, – сказала Айя.

– Все, – согласилась Ана.

– Почему вы так добры ко мне? – спросил я.

– Сегодня день рождения калларино. Мы хотим, чтобы ты выглядел достойно.

– Как долго я… Сколько ему исполняется?

– Сорок пять.

Больше года я провел в дыре. Казалось невероятным, что прошло столько времени – и что оно пролетело так быстро. Больше года. Меня отвели в недра палаццо весной, когда я не смог убедить Филиппо, и сейчас уже не первое лето, а второе. Мой день имени тоже был летом, хотя я не мог вспомнить, предшествовал он дню рождения калларино или следовал за ним.

Однако у меня не было времени обдумать все это, потому что Ану и Айю ждали другие дела. Девушки еще раз ополоснули меня, потом закутали в полотенца, такие мягкие, что я словно оказался в объятиях облаков. Повторно выбрили мне лицо, придав ему идеальную гладкость, и сделали стрижку, которая понравилась обеим, после чего одели меня в мягкую, легкую одежду и еще раз сказали, каким я был грязным.

Они вывели меня из бани, и я снова оказался в лучах солнца, по-прежнему ошеломляюще горячих, но уже не причинявших такой боли. Я почувствовал запах цветущих роз, услышал, как на садовых деревьях воркуют синеперки. Близился вечер.

Девушки проводили меня до скамьи, усадили и попрощались. Я испытывал к ним огромную любовь. Испытываю и ныне, но в тот момент я готов был умереть за них.

Побитый пес приемлет ту любовь, что дают.

Глава 55

После столь долгого срока, проведенного под землей, мне казалось, что в садах кипит жизнь.

Раньше я думал, что утрата зрения заставила меня лучше чувствовать дом моего детства, по-новому ощущать его, по-настоящему понимать. А теперь осознал, что заблуждался, – в этот день мои чувства были опьянены, словно впервые проснулись, подобно распустившимся весной цветам.

У мраморной скамьи, на которой я сидел, был свой запах. Отличавшийся от гранита в камере, от песчаника. Даже от другой каменной скамьи, что стояла рядом на солнце. Я вдыхал аромат цветов и знал, что розы пересохли, их лепестки вянут. Земля в горшках пахнет пылью, а не влагой, а значит, давно не было дождя. Однако горячий воздух казался влажным и полным предвкушения, и это говорило о том, что облака уже собираются, и скоро – не сегодня, не завтра, но скоро – начнутся дожди и жара спадет. Я слышал низкое гудение толстых пчел. Ароматы, которые они высвобождали, ползая по цветам, подсказали мне, что этих тружениц особенно привлекает эхинацея. Я рассказываю вам все это, но по-прежнему не могу объяснить. Скажу лишь, что палаццо моего детства казался теперь ярким, живым и настоящим, как никогда в моей жизни. Знакомое стало незнакомым, а потом вновь знакомым.

Начали собираться гости. Меня это напугало. Я так долго не был среди людей, что вдруг захотелось убежать прочь, забиться в угол, скрыться от взглядов, защититься от громких голосов и смеха. Люди были так близко, что я мог их коснуться, и так далеко, что могли с тем же успехом оказаться бесчеловечными боррагезцами.

К счастью, я был избавлен от разговоров: когда очередной гость приближался ко мне, думая, что я представляю интерес, он ахал и сворачивал в сторону. Я действительно представлял интерес, даже чрезмерный. Незрячие глаза, заклейменные щеки и истощенное тело сразу выдавали, кто я такой. Гости перешептывались. Они считали себя хитрыми и скрытными, но я слышал каждое слово.

– Ди Регулаи. Сын.

– Сфаччито! Сфаччито ди Регулаи!

– Не думал, что они способны пасть так низко.

– Я всегда слышал, что сын слабак.

– Он похож на скелет!

– Взгляните на его глаза.

– Ай! Что здесь делает это существо?

– Это предупреждение? Я думал, он мертв.

– Похож на чудовище.

– Как только ему удалось выжить?

– Эти глаза! Я слышал, что он слеп, но такие раны!..

– Его глаза…

– Его глаза…

– Его глаза…

И так далее. Я знал все реакции и эмоции этих людей, потому что их чувства были притуплены, а мои – остры, однако их ужас ничего для меня не значил. Они считали меня чудовищем, но я не возражал. Я сам считал себя чудовищем.

Оставленный гостями в покое, я подслушивал их разговоры, накатывавшие волнами наволанской речи. Теплые голоса флиртующих женщин. Гордая похвальба красующихся мужчин. Взаимные уступки негоцциере и мерканта. Мир, в котором я вырос.

– Два нависоли за ярд!..

– …Вы видели «Молочницу»?

– Старую комедию Арестофоса?

– Да, но Дзуццо ее переосмыслил…

– Сиа Девина, вы с каждым днем все красивее…

– Аво, честное слово, ты преувеличиваешь. У меня есть служанка из Ромильи, и она в жизни никого не укусила…

– Мрамор вниз по реке в Венну, за полцены, означенной ди Корто…

Когда у меня были глаза, я не замечал, как текут разговоры. Кто ведет, а кто внимает – и что это говорит о силе собеседников. Но теперь я слушал; я перестал быть участником, не пытался найти просвет для собственного голоса, чтобы продемонстрировать мой интерес или ум; ни одна из десятков иных причин более не заставляла мои губы издавать звуки. Оставленный на обочине чужих бесед, я слушал – быть может, впервые в жизни. В словах не было смысла, они описывали мир, который перестал быть моим, но сами голоса завораживали. Тона и ритмы были почти музыкальными, фразы сплетались, звучали то громче, то тише в теплом вечернем воздухе. Мужчины горделиво гудели, женщины восхищенно щебетали. Мужчины сталкивались рогами, как быки. Женщины кололи, как стилеты.

Внезапно музыка разговоров резко изменилась. Кто-то важный пробирался сквозь толпу, разрезая веселье, как нос корабля режет воды Лазури. Речи замирали, сменяясь шелестом одежд. Люди кланяются, понял я.

– Мой господин! Парл! – Голос калларино гудел от радости. – И снова добро пожаловать в Наволу!

Шелест ткани поведал мне, что калларино тоже низко поклонился.

– Патро Корсо! – прозвучал ответ. – Город еще красивее, чем был во время моего последнего визита! – Это был не голос Руле. – Мои поздравления в честь дня имени.

– Вы очень любезны, – самодовольно отозвался калларино. – Для нас честь принимать вас.

Это определенно был не молодой парл, которого я знал. Голос звучал ниже, гудел уверенностью, казался знакомым…

Граф Делламон.

Я едва не рассмеялся. Ну конечно, первый министр стал парлом. Человек, больше всех поддерживавший Руле, обернулся голодным волком. Каззетта был прав. Делламон слишком властный, чтобы остаться в тени порывистого молодого наследника.

Мои мысли были прерваны приближавшимися шагами и беседой Делламона и калларино.

– А, молодой Бык, – раздался голос Делламона. – Не ожидал, что вы еще живы. – Пауза. – Однако вид у вас скверный.

– Неужели? – Я заставил себя лучезарно улыбнуться. – У меня нет зеркала.

– Некоторые из моих боевых псов выглядели лучше после проигранной схватки.

– Уверен, что парл выглядит еще хуже меня.

– Я парл.

– Однако я точно помню, что был какой-то человек, которого вы дали клятву защищать.

– Не обращайте на него внимания, – сказал калларино, однако Делламон лишь усмехнулся:

– Тот мальчик не был мужчиной, каковым себя считал. Кстати, это ваша общая проблема.

– Вы его отравили? – спросил я. – Подослали стилеттоторе?

– Я прикончил его собственноручно, – ответил Делламон. – Вогнал кинжал между ребер, когда он праздновал кончину дяди Чичека и успешное избавление от отцовских долгов.

– А потом, конечно же, обвинили в его смерти дядюшку. Хотя Чичек был уже мертв, вы нашли способ свалить вину на него.

– Ай. Похоже, ослепнув, вы стали лучше видеть, Давико. Действительно, одного из самых доверенных людей Руле четвертовали за измену. Некоего Сино. Вы с ним встречались.

– Встречался.

– Он был ни при чем, но имел родственную связь с Чичеком, и потому его обвинили в ужасном заговоре с целью мести.

– Удобно.

– Эффективно. Был еще один соучастник, капо ветви вашего банка в Мераи. Думаю, вы его знали. Паритцио Ферро.

Я помнил маэстро Ферро. Человека с мозолями на пальцах, который тревожился о стоимости охлаждения настоек снегом с Руйи. Я написал ему, как только стал рабом. Он одним из первых вернул деньги моей семьи в Наволу, причем с величайшей педантичностью.

– Что плохого он вам сделал?

– Мне? Ай, Давико. Будучи вашим партнером в Мераи, он явно замышлял отомстить нам. А кроме того, он был богат.

– Вы чудовище.

– Я парл.

– Это юное поколение обладает чрезмерным чувством собственной значимости, – сказал калларино. – Но идем, здесь первый министр Весуны. У него есть предложение, как обуздать скипианцев и прекратить их пиратство.

Они удалились. Гости вновь принялись общаться друг с другом. Я задумался, радует меня или печалит то, что юный парл погиб от руки изменника Делламона. А может, мне все равно? Я решил, что буду радоваться.

– Ну надо же! Последнее семя Регулаи.

Я вздрогнул, потому что не услышал и не почувствовал ее приближения. Однако узнал это самодовольное мурлыканье.

– Сиана Фурия.

Тихий смешок.

– Без глаз вы наблюдательнее, чем с глазами, Давико.

– Все так говорят.

Когда-то она внушала мне ужас. Она, и ее черные кони, и смертоносные рабы, и чужеземные воины. Теперь я не мог найти в себе сил, чтобы с ней спорить. Сейчас она оставит меня в покое и я смогу наслаждаться прикосновениями теплого ночного воздуха к коже. К моему изумлению, Фурия опустилась рядом на скамью.

– Не ожидала, что когда-нибудь увижу Регулаи в рабстве.

– Не вижу никаких рабов.

– О! – промурлыкала она. – Вы обзавелись чувством юмора.

Я не ответил.

– Никто не сядет рядом с вами, – сказал Фурия. – Все боятся. Видели бы вы их – едва осмеливаются кинуть на вас взгляд. Посмотрят – и сразу отворачиваются, а потом снова смотрят.

Я молчал. В такой тесной близости с Фурией меня оставляли последние силы, и я вновь сосредоточился на саде. Теплая ночь. Аромат цветов. Влага грядущей бури…

Что-то коснулось моей щеки. Я вздрогнул.

– Чи. Дайте взглянуть на вас. – Это рука Фурии поворачивала мою голову.

– Хотите посмотреть, что сотворили?

Фурия фыркнула:

– Не я. Мое клеймо выглядело бы симпатичнее. Калларино ведом эмоциями. Он сломя голову мчится по путям, которых не намечал, а добравшись до цели, злится.

– Так ему и передам.

– Я сама ему это говорила. – Она повернула мое лицо в другую сторону, затем обратно. – Вы похожи на существо, выползшее из Невидимых земель Скуро. – Она опустила руку. – Я бы не стала так обращаться с вами, Давико. Я бы никогда такого не сделала.

– Однако вы не возражали.

– Я как пшеница на зимнем ветру.

– Авиниксиус. Думаю, вы получили больше, чем пшеница.

– Ведь я наволанка. – Фурия рассмеялась. – Будь вы вполовину таким умным, когда у вас были глаза, все могло бы обернуться иначе.

– Вы хранили бы нам верность?

– Не говорите мне о верности. Я даже не входила в доверенный круг вашего отца, но предупредила его. Он не стал слушать.

– Я в это не верю.

– Най? Вас я тоже предупреждала.

Я вспомнил все наши встречи.

– Фаланги пальцев. В мой день имени.

– Верно. Вас никто не боялся, Давико. Девоначи не хотел понять, что вы не тот сын, который ему нужен. Вы были хорошим мальчиком, с милой собачкой и очаровательным пони – и вас никто не боялся. Вы не из тех, кто склоняет других к своей воле. Девоначи был великим человеком, но, когда дело касалось его сына, он становился слепее, чем вы сейчас. У него было столько планов, столько идей; он постоянно размышлял, какую форму придать окружающему миру. Он верил, называя вас своим наследником, что вы годитесь на эту роль, и полагал, что другие тоже в это поверят. И подчинятся ему. Он многое видел четко, но он слишком сильно вас любил. Это его и погубило.

– А у вас нет подобных слабостей.

– То, чего мы желаем, и то, что имеем, – разные вещи. Люди об этом забывают. Я – нет.

Это был странный разговор. Голос Фурии звучал так, словно она извинялась. Я встревожился, пытаясь понять, что ей дает беседа со мной.

– Вам нравится моя зверушка?

Это вернулся калларино.

– Без шрамов он бы стоил больше, – вновь перешла Фурия на угрожающее мурлыканье, к которому я привык. – Я могла бы продать неизуродованного Регулаи за тысячу солнц. А если бы вы отдали мне брата и сестру, я бы научила их делать восхитительно ужасные вещи.

При упоминании Челии я попытался скрыть изумление. Она тоже рабыня? Принадлежит Фурии? Неужели ее продали как сфаччиту? В моем разуме кипели вопросы, которых я не осмеливался задать, и чувства слишком сложные, чтобы их распутать.

– Но тогда кто-то другой наслаждался бы его страданиями, – ответил калларино. – Некоторые сокровища слишком ценны, чтобы их продавать.

Рука Фурии стиснула мою руку и подняла. Ее пальцы пробежались по обрубку мизинца.

– Однако не слишком ценны, чтобы сохранять их в целости.

– Он в лучшем состоянии, чем того заслуживает. У него осталось девять пальцев и жизнь. И даже член.

– Вам следует его убить.

– То вы жалуетесь, что я порчу свою игрушку, то говорите, что мне нужно от нее избавиться. Определитесь, сиана.

– Живой Регулаи всегда опасен. Вы не осознаете, с чем играете.

– Чи. Сегодня мой день рождения, а вы пророчите мне несчастья. Вы просто завидуете, потому что я отказываюсь продать его вам.

– Вовсе нет.

– Вы бы хотели заполучить его в постель? Очередную игрушку для удовольствия? Я слышал, вам нравятся крепкие парни.

– Сфайкуло. Он развалина, которая едва ли стоит одного нависоли. Если не хотите продать его мне, перережьте ему горло и положите конец его роду. Он опасен для Наволы.

Она встала и удалилась, шурша шелками, оставив облачко цитрусового аромата.

– Женщинам не нравится, когда им не даешь безделушки, – заметил калларино.

– Зачем я здесь? – спросил я. – Зачем вы подняли меня наверх?

– Чтобы вы могли насладиться моим днем рождения, Давико! – Он хлопнул меня по плечу. – Чтобы праздновать! В годовщину моего рождения я проявляю милосердие к врагам и дарю подарки друзьям. – Он властно стиснул мое плечо. – Наслаждайся вином, раб. Наслаждайся вечером. Наслаждайся тем, что дышишь теплым воздухом.

Он ушел. Я глотнул вина и понял, что у меня кружится голова; было удивительно и приятно, что половина стакана вызывала такие ощущения. Я слышал треск факелов и чувствовал запах их дыма. Наверное, все куадра были торжественно освещены. Мое лицо согрелось, кожу покалывало от вина.

Вскоре прозвонил колокол, и меня увлекли туда, где звучали шум голосов и звон посуды, – очевидно, к длинному столу, поставленному в центре двора. Слуга провел меня вдоль всего стола, мимо болтающих гостей, которые скрипели стульями и занимали свои места, пока я не оказался у другого конца.

Разумеется, я был далеко от центра – существо, едва ли имевшее значение, – но все же там, где я сидел, меня наверняка было отлично видно. Трофей калларино. Он бы не испытал большего удовлетворения, если бы повесил мою голову на стену.

Я ел. Я пил. Я слушал праздничное веселье. Слушал голоса моих врагов, которые желали калларино долгой жизни. Сивицца, Мерио, Делламон. Гарагаццо. Фурия. Я слышал голоса других людей, связавших себя с восходящей звездой калларино. Некоторых узнал. Когда-то они были союзниками моего отца. Других я никогда не слышал. Все они наслаждались обедом.

В конце вечера меня отволокли назад в подземелье и снова бросили гнить.

Однако в мире наверху мне кое-что удалось.

Я украл ложку.

Глава 56

Ложка.

Что за хрупкий фундамент для надежды.

Ложка.

Первый настоящий инструмент в моих руках – по прошествии года с лишним.

Я сосредоточился. Я обзавелся шанцевым инструментом. Спускаясь в недра земли, я преисполнился решимости.

Я сделаю подкоп. Я выберусь на свободу.

Пока мы спускались, я напрягал все чувства, запоминая путь к камере, считая шаги, отмечая детали. Запахи факелов и тлена, свидетельствовавшие о том, что усыпальницы и катакомбы как-то связаны с моей тюрьмой. Прикосновение сквозняков к коже на лестнице и в тоннелях: древних, влажных и стылых, и новых, продуваемых и теплых.

Всю дорогу я составлял мысленную карту, нанося на нее повороты, ступени, двери и решетки. До того, как оказался тут, я даже не подозревал о существовании этого места. Быть может, именно здесь чахли враги моей семьи, пытаемые Каззеттой, страдающие, отчаявшиеся, одинокие. Я понял, что меня это не слишком заботит. Полагаю, будь я зрячим, испытывал бы иные чувства, но, потомившись во мраке у калларино в плену, я лишь жалел, что Каззетта не добрался до него.

Оказавшись в своей клетке, я принялся за работу.

Если я и надеялся, что после вмешательства капитана стражи со мной станут лучше обращаться, вскоре эта надежда угасли. Оставленный в покое, Акба вновь вынудил меня жить в грязи. Он сваливал объедки в лохань перед решеткой или, когда был особенно злобным, швырял их на пол камеры. Он также взял в привычку плевать на меня, если я сидел слишком близко к прутьям.

Но меня не пронимали оскорбления, потому что новая цель придавала мне силы. Я скреб известковый раствор, сперва по краям решетки, где прутья крепились к стенам, а затем между окружавшими их камнями, и эта работа занимала меня и поддерживала во мне оптимизм. Ощупывая каждый камень, я медленно разламывал цемент. На долгие часы – а иногда дни, если Акба пытался уморить меня голодом, – я бывал предоставлен сам себе, мог скрести и долбить – и так и делал. Подобно слепому белому червю, на котором Скуро отправился поглощать мифический город Ач, я все рыл и рыл. Скуро и его червь сумели выкопать огромный колодец, который поглотил город, – так жители были наказаны за то, что перестали поклоняться Амо. Я представил, как дыра открывается под калларино и заглатывает его целиком.

Я царапал, и колол, и дергал, и наконец достаточно расшатал прут, чтобы перейти к следующему. Я намеревался вытащить камни рядом с прутьями, чтобы сделать канавку, через которую смогу протиснуться, однако вес, давивший на эти камни, был огромен, а цемент крепостью не уступал тому, что держал купол Катреданто-Амо. И все же я не сдавался. Я был червем Скуро. Каждое мгновение бодрствования, когда рядом не было Акбы, я посвятил борьбе с камнями. Я ослаб в заточении, и работа давалась очень тяжело. Но постепенно цемент поддавался. И постепенно стачивалась ложка. Она превратилась в острую палочку.

И стала короче.

Еще короче.

Еще короче.

Наконец я признал, что одной ложки для освобождения не хватит. При такой скорости мне их нужны десятки. Едва ли я сумею выбраться, сделав подкоп, но теперь мой инструмент очень остер…

И это навело меня на мысли о других способах бегства.

Если только удастся заставить Акбу открыть решетку…

Пришлось постараться, но наконец, разъяренный моими предположениями о том, как мать зачала его, совокупляясь с псами, он решил открыть клетку и побить меня как раба, которым я и являлся.

Он кинулся на меня с яростью фаты. Я вогнал заточенную ложку ему в живот.

К сожалению, это было не лучшее оружие. Я едва не выпустил ложку, когда протыкал одежду. Потребовались три удара, чтобы ранить Акбу. После чего ложка от крови стала еще более скользкой. Она застряла в его животе и вырвалась из моей руки, а потому я не смог завершить начатое.

Я бросился к решетке, однако переоценил собственные скорость и силу и недооценил Акбу. Тот схватил меня за ногу и затащил обратно, а потом сам выскочил наружу. Последним, что я услышал, был лязг захлопнувшейся двери, скрежет замка, спотыкающиеся шаги в тоннеле и прерывистое, булькающее дыхание.

После этого ко мне очень долго никто не приходил.

В конце концов другой слуга принес еду, сопровождаемый стражником.

– Где Акба? – спросил я.

Они молча вывалили еду в лохань и ушли.

Наверное, Акба умер. Наверное, в его рану попала инфекция. Наверное, я проткнул ему кишки, и его брюхо наполнилось дерьмом. Эта мысль мне понравилась. Возможно, последний удар был достаточно сильным. Возможно. Однако я остался один в темноте – без ложки и без новостей. Я пытался расшатать камни пальцами, но обломал ногти, прежде чем высвободил маленький кусочек цемента.

Время шло. Оно начало сплетаться и расплетаться, подобно темным косам в волосах Челии. Акба вернулся, шипящий, злобный и прискорбно живой, чтобы плевать в кухонные объедки, которые приносил для меня. Чтобы давать или не давать мне пищу по своему усмотрению.

Живущий в кромешном мраке, утративший чувство времени, я вновь превратился в зверя. Най. Даже не в зверя – быть может, в таракана. Я стал экзоментиссимо. Стал одним целым не с плетением Вирги, а с легионами Скуро. Порождением грязи и чумы. Я был созданием тьмы, как слепые голокожие крысы, что обитают в канализации и глубоких шахтах. Мои уши вставали торчком при любом новом звуке. Когда вдалеке гремели цепи или двери, я замирал. При первых запахах пищи, задолго до того, как ее сваливали в лохань, мой рот наполнялся слюной.

В таком крысином состоянии я часто слушал своих братьев и сестер, их писк и драки, стук крошечных когтей по камню, шныряние по моей клетке. Не раз я просыпался и обнаруживал, что они жуют мои уши, но я с легкостью ловил их и ел, поэтому они научились уважать меня. Я воображал себя их другом. Я научился распознавать их по скребущим шажкам. Некоторым даже дал имена. Существа, прежде неразличимые, стали моими сокамерниками. Долче, крыса без хвоста. Спера, крыса с рваными ушами.

Толстая и медлительная крыса, которая однажды подошла слишком близко и была съедена мною.

Эту я звал Гарагаццо.

Не знаю, сколько времени я прожил как животное, но в конечном итоге словно очнулся ото сна. И обнаружил себя трясущимся на полу, мечущимся от лихорадки и напуганным тем, во что превратился.

Я не уверен, воображал ли себя зверем во время болезни – или это произошло на самом деле. Некоторое время я цеплялся за вернувшееся самосознание, но потом вновь ускользнул, экзоментиссимо.

Так продолжалось достаточно долго, мой разум то выходил на поверхность, то исчезал, подобно скалам и мелям Наволанской гавани. Появлялся во время отлива, скрывался во время прилива. Терялся и вновь бывал обретен.

Я испытал потрясение и ужас, когда по тоннелю эхом разнесся топот сапог. Много людей – и не пахнет пищей. Только кожей. И сталью.

Я почувствовал запах стали.

Я отполз назад, пытаясь закрыться от зловонных дымных факелов, чей жар обжигал мою изъязвленную кожу. Люди в сапогах остановились перед решеткой. Животный инстинкт подсказывал мне, что это конец. Я больше не нужен калларино. Даже мое унижение больше не радует его.

Загремели цепи. Дверь со скрипом открылась. В клетку вошел человек, его едва не вырвало, и он отступил. Заговорил приглушенным голосом, словно прикрыв рот тканью.

– Вымойте его, – потребовал человек. – Он нужен калларино чистым.

При этих словах я оживился, вспомнив баню палаццо. Вспомнив тепло, пар огромных ванн, плитку, запах мыла. Двух девушек… их имена… У них были имена… Девушки были добры ко мне…

Меня окатили ледяной водой. Заорав, я отпрянул, но новые ведра холодной воды низверглись на меня. Я скорчился в углу, дрожа, не в состоянии даже говорить, а меня все обливали и обливали.

– Раздевайся.

Я попытался понять слова, но в них не было смысла.

– Он лишился ума?

– Кто знает?

– Раздевайся! – повторил первый человек. – Снимай одежду!

Моя кожа. Он хочет, чтобы я сбросил кожу. Я без особого толка подергал за мокрую ткань, прилипшую ко мне, загрубевшую от грязи и дерьма. Постепенно я снимал с себя эти защитные слои, морщась, когда моя кожа – най, моя одежда – отрывалась от плоти.

– Ну и вид!

– Эти язвы не скроешь.

– Не важно. Берите его.

И они вытащили меня из клетки и подняли по лестнице, почти волоком, потому что я был слишком слаб. А потом воздух потеплел. А потом я оказался в бане, погруженный в теплую воду, но не перестал дрожать. Руки ласкали мое тело – мягкие, нежные руки.

– Тише, – сказала девушка. – Успокойся, тише.

Она все повторяла эти слова:

– Тише. Тише.

Я понял, что всхлипываю.

В этот раз Ане и Айе пришлось потрудиться, чтобы я выглядел прилично. Они щелкали языками, глядя на мои язвы, на дряблую кожу, на грязные волосы и бороду. На кости, выпиравшие под кожей, словной ребра иссохшей мертвой коровы.

– Сколько?.. – прохрипел я, когда мои губы наконец вспомнили, как произносить слова. – Сколько прошло времени?

– Год, – ответила Ана, занимаясь моими язвами. – Еще один год.

Глава 57

Все было как в прошлый раз. Мне дали новую одежду – очень хорошую, как сообщила моя кожа, – и я снова слушал веселье людей, живших в мире наверху. Я делал то, чего от меня ждали. Сидел на скамье, пил вино. Служил наглядным предостережением для друзей и врагов калларино.

Однако если прежде я считал себя призраком, то теперь понял, что ошибался. Я превратился в иссохшее существо. Еще год-другой, и я стану воспоминанием. Настоящим призраком.

Распорядитель объявил начало пира, и меня вновь проводили к одному из торцов длинного стола. По пути я услышал мурлыканье калларино за спиной:

– Сегодня я подобрал тебе хорошую спутницу, Давико. Красивую девушку. Какая жалость, что ты не можешь увидеть, насколько она красива.

Я не знал, смеется он надо мной или нет. Я чувствовал доносившийся справа аромат жасмина, но это вполне могла быть старуха, или прокаженная, или надушенный мужчина. Я не знал, что за игру затеял калларино, а потому промолчал.

Были произнесены ритуальные тосты в честь Амо, и все торжественно выпили. За моей спиной стоял слуга и направлял мою руку к различной посуде: маленькая горькая чарка – за историю, оловянная кружка – за настоящее, стеклянный стакан – за будущее. Затем на стол поставили блюда с мясными блюдами, и мой рот наполнился слюной.

С превеликим усилием я не опозорил себя и не накинулся на еду, не запрыгнул на стол и не пополз туда, где перед калларино разделывали мясо. Хотя мой рот был полон слюны, я сдержался. Я не превращусь в безумца, который рвет и давится, и маслянистый сок утки, свинины и говядины стекает по его подбородку, пока он кормится, словно голгоцца, выдирающий сердца из теплых, живых человеческих тел. Я не стану играть эту роль.

Однако я дрожал всем телом.

Чтобы отвлечься, я заставил себя не думать о запахах пищи. Рядом зашуршали жесткие шелковые юбки, и я вновь почувствовал аромат жасмина. Девушка, которой меня дразнил калларино. Она ничего не говорила, и я чувствовал, что ей неприятно сидеть рядом со мной.

Интересно, чем она оскорбила калларино, что он посадил ее тут. Слева пахло потом; я слышал тяжелое дыхание и звяканье декоративных пряжек. Мужчина. Я предположил, что это еще один человек, которого калларино невзлюбил и решил устрашить.

Наконец передо мной поставили первое блюдо, холодную утку в уксусном соусе. Вокруг текла беседа, звенели столовые приборы. Утка лежала передо мной, ее волшебный аромат сводил с ума.

Мужчина слева принялся флиртовать с соседкой, полностью отвернувшись от меня. Он был весьма доволен тем, что успешно поднял цену аренды в Рыбном квартале. Его голос сочился самоуверенностью, которая казалась неубедительной. Объект его внимания тоже звучал фальшиво, щебеча о малахитовой броши, по словам дамы, весьма дорогой.

Дальше за столом я различил другие голоса. Калларино, довольного праздником. Гарагаццо, смеющегося и пожирающего утку. Сладкие, как патока, полные скрытых смыслов тона Делламона, обсуждающего проблему Шеру. Ворчливые возражения Сивиццы. Похвалы вину от Мерио. Мои враги, такие близкие – и в то же время недосягаемые…

– Вы будете есть?

Это спросила девушка справа. У нее был странный акцент. Северный. Быть может, Венацца, судя по легкой шепелявости, или даже Мераи. Интеллигентный голос – и на удивление мягкий.

– Простите меня, – сказал я. – Я не уверен, что калларино не хочет выставить меня дураком, иначе представился бы раньше.

– Не нужно извиняться, – ответила она. – Я вас помню. – Ее вилка звякнула о тарелку. – Так вы будете есть?

– Я с опаской отношусь к тому, что ставит передо мной калларино.

Мгновение она молчала, затем склонилась ко мне и тихо произнесла:

– Еда не отравлена и не испорчена. Кусок отрезали от лежащей на столе утки, как и для всех нас.

– Очень любезно с вашей стороны сказать мне об этом.

– Это мелочь.

Я нащупал еду.

– Простите, но я вынужден использовать руки, чтобы познакомиться с тарелкой.

Мои пальцы коснулись чего-то влажного. Я облизал их, чувствуя уксусный соус, сладкий и острый на утиной грудке, сок самой утки с нежнейшим мясом и хрустящей корочкой. Я подавил желание схватить все это и затолкать в рот.

– Знаю, это неприлично, но руки – мой единственный способ видеть.

– Меня это не оскорбляет.

– Вы очень любезны. – Я закончил исследовать тарелку и вытер пальцы салфеткой. – Прошу, назовите ваше имя.

Она замялась.

– Ваша рука…

– Ах, это? – Я поднял руку с отсутствующим пальцем. – Лучше не говорить слишком громко.

Она понизила голос:

– Но…

– Очередной знак недовольства моего хозяина. – Я сменил тему. – Вы собирались назвать свое имя.

– Аллессана.

– И вы говорите, что мы встречались?

– Это было давно, – ответила она. – Годы назад. Но я вас помню.

– А. Значит, вы помните мои глаза. – Я оторвал кусочек утиной грудки и окунул в соус. – Но вы не помните меня.

– Нет, я помню вас. – Она помедлила. – Верно, вы изменились, но я вас узнала.

– В таком случае сдаюсь.

Я наконец положил пищу в рот – и испытал сильнейшее наслаждение, словно предавался плотским утехам с фатами Калибы. Хотелось жрать, жрать, жрать, хрюкая и фыркая, будто свинья. Думаю, поэтому калларино и посадил меня рядом с девушкой, которую назвал красивой. Чтобы я вызвал у нее отвращение. Чтобы вызвал отвращение у всех гостей. Я заставил себя жевать медленно. Какое удовольствие.

– С вами все в порядке? Вы дрожите.

– Просто давно не ел нормальной еды.

Я с изумлением обнаружил, что у меня еще сохранилась гордость. Я осторожно оторвал еще кусок утки и съел, слизав сок с пальцев. Чувствуя, как рассыпается моя решимость…

– Мы обедали вместе в Мераи, – сказала девушка.

– А. – Я с трудом сосредоточился на ней. – То-то я подумал, что слышу акцент.

– Это было давно. Я была глупой девчонкой.

– Вряд ли глупее мальчишки, которым был я.

– Тогда вы не казались глупым. Это было в палаццо парла. Вы нанесли ему визит. Дипломатический. Парл хотел оказать вам честь. Я не имела никакого значения, но мы с друзьями вытянули карта ди скуро[72] и мне позволили сесть рядом с вами.

Я попытался вызвать призраки воспоминаний.

– Простите. Я вас не помню. Слишком много всего произошло.

– Мы обсуждали вина Наволы и Мераи. И коварные интриги вашего города. – Она помолчала. – Мы не были с вами любезны. Мы вас дразнили. Говорили все то, что говорим друг другу о наволанцах. Вещи вроде: «Умы наволанцев изворотливы, как косы в прическах их женщин». И тому подобное. Вы хорошо держались.

Я вспомнил.

Я флиртовал с ней. Она была красива. Каззетта назвал ее приманкой. Одна из тех девушек, что украшали двор парла в надежде найти обеспеченного мужа и любовника, в надежде помочь своей семье. Девушка низкого ранга, которой повезло, что ее позвали.

– У вас были павлиньи перья, – вспомнил я.

– Вы сказали, что сердце наволанца летит прямо к тому, что любит.

– Удивительно, что вы запомнили те глупые слова.

– О, вы были очень красивы. И красноречивы. – Она снова замялась. – Я слышала про вашу семью. Но не догадывалась… – Она смущенно умолкла.

– Таковы наволанские интриги. – Я постарался, чтобы мой голос звучал небрежно. – Вы были правы, наши умы изворотливы.

Некоторое время мы молчали. Я съел еще немного утки. Каждый кусочек был наслаждением и пыткой.

– В Мераи то же самое, – сказала она. – Мы называли вас, наволанцев, изворотливыми, однако теперь мне кажется, что мы оскорбляли вас потому, что стыдились собственной изворотливости. – В ее голосе звучала горечь.

– Ваш новый правитель? – рискнул предположить я. – Нравится ли милейшему Делламону его власть?

– Я не могу плохо говорить о моем парле, – опасливо сказала она.

– Най. Ни в коем случае. Хотя признаюсь, что не вижу особой разницы между вашим новым парлом и старым. Они вместе трудились над тем, чтобы уничтожить мою семью. Никого из них нельзя назвать воплощением Виртуса.

Должно быть, я говорил громко, потому что сидевший дальше за столом Гарагаццо подал голос:

– Человек не может быть воплощением Виртуса. Мы должны отыскать Виртуса в своей душе. Милосердие. Доброту. Мудрость. И должны изгнать зависть и фат похоти и ярости.

– Вы наш предводитель во всем, – сухо произнес калларино.

Даже люди с менее чутким слухом, чем мой, различили издевку. Раздались смешки.

– Что ж, мы все стремимся к Виртусу, – обиженно ответил Гарагаццо.

– Мы действительно стремимся к Виртусу, – произнес Делламон с большей искренностью. – И смиренны в нашем стремлении.

Гости ответили согласным бормотанием, и я представил, как они целуют свои амулеты и прикладывают ко лбам, склоняя головы. Аллессана рядом со мной вторила им.

– Мы должны стремиться, – прошептала она. – Мы должны стремиться.

Я услышал, как она склонила голову. Как ее губы прижались к амулету.

Я различил ветерок движения, и слуга поставил передо мной новое блюдо, забрав тарелку с уткой.

– Нет! – Я попытался поймать его руку. – Пожалуйста, не надо. – Я старался, чтобы в голосе не слышалось мольбы. – Я еще не доел.

С новой тарелки поднимались ароматы сладких апельсинов и едкого лука на горькой зелени.

Вокруг звенели приборы. Лилось в бокалы вино. Торжества продолжались, приятное сочетание доброго вина, отменной пищи, музыки и компании. Мои чувства, отточенные годами сидения в темноте и прислушивания к топотку пауков и походке крыс, упивались новыми событиями.

Я обнаружил, что знаю число и местоположение собравшихся за столом. Я насчитал тридцать человек. Я мог различать голоса, присваивать имена и запоминать места. Слева Мерио, сочувствовавший паре из гильдии ткачей по поводу скипианцев с их непостоянством. Сивицца сидел в центре справа от меня, на почетном месте прямо напротив калларино, рядом с Делламоном. Генерал хвалился виноградниками при своей вилле и виноделом, который следил за процессом от начала до конца, от обрезки лоз до выбора бочек, в которых старится вино.

– Они из вустхольтского дуба. Потребовалась куча нависоли, чтобы доставить их через Чьелофриго.

– Далеко ли ваши виноградники?

– Чуть выше по реке, у первых холмов, для хорошего дренирования.

Калларино мог только радоваться, что генерал еще крепче связал себя с процветанием города.

Сразу за Сивиццей сидела Фурия, которая жаловалась калларино, что архиномо Боккатта разрешили держать в городских пределах их загоны с рабами. Насколько я понял, раньше только она пользовалась этой привилегией.

– Вы сами так делаете, почему бы не делать другим? – Масленый голос калларино намекал, что за определенную цену Боккатта снова можно изгнать.

– Потому что я Фурия, а они Боккатта, и, если этот вопрос не решится, кто-то обнаружит своих друзей повешенными на Куадраццо-Амо.

– Как… неизящно.

– Неизящно. Как и я сама.

Делламон иронично беседовал с женщиной, чей мурлыкающий голос показался мне дразняще знакомым… Ай. Сиа Аллецция, знаменитая куртизанка, когда-то учившая Челию. После стольких лет я все равно узнал ее. Делламон предлагал Аллецции навестить его в Мераи, а та уклонялась от ответа.

За столом сидели архиномо, мерканта и нобили ансенс. Множество голосов, множество разговоров. В основном я слушал своих врагов. Всех врагов, собравшихся за одним столом. Будь у меня яд, я мог бы отомстить за себя, мог бы слушать, как они задыхаются и падают вокруг. Так поступил Авиниксиус со всеми своими кузенами, прежде чем стать императором Торре-Амо и занять место на Белой скале.

– Милая моя, что за очаровательный голубой оттенок!

Эти слова вернули меня к реальности. Их произнес торговец, сидевший с другого бока Аллессаны. Та отпрянула от него. Судя по тому, как она это сделала, он не только восхитился платьем, но и прикоснулся к ней.

– Сиа беседует со мной, – сказал я.

Торговец принялся было отвечать, но я подался вперед.

– Вы не нравитесь сиа. Быть может, потому, что так фамильярно к ней прикасаетесь, или потому, что от вас пахнет конским навозом и оливковым маслом, что наводит меня на мысли, что вы трахаете своего конюха.

– Ах ты!..

Я услышал его движение, понял, что он делает.

– Убери руку с ножа.

Он ахнул, испугавшись, что его подловил слепец. Я продолжал тихим голосом, наклонившись к нему, чтобы он хорошенько разглядел мои изуродованные глазницы и покалеченное лицо:

– Юная сиа – воспитанница сианы Фурии. Она под защитой ее имени. Тщательно подумай, как поступить дальше.

Торговец зашипел, но не стал продолжать конфликт.

Я сам себя удивил. Я разгадал намерение торговца и быстро отреагировал. Прежний я пришел бы в смятение, тревожась о пристойностях, о лжи, о суматохе. Я же поступил так, как поступил бы с крысой, укусившей меня за ухо во сне: убил бы ее об стену без раздумий. Что бы я сделал, если бы он продолжил угрожать? Удивительно, но меня это не волновало.

– Итак, – сказал я приятным голосом, поворачиваясь к Аллессане. – Расскажите, как вы попали в Наволу. Вы достигли более высокого статуса, раз отправились так далеко в компании Делламона?

– Я… – Она помедлила, потом заговорила с фальшивой радостью. – Как вы однажды сказали, наволанское сердце летит стремительно и прямо к тому, кого оно любит. Я хотела узнать, так ли это. И приехала взглянуть, не найду ли себе спутника в вашем прекрасном городе.

Слова были игривыми, однако в ее голосе сквозило что-то близкое к панике.

– Звучит не слишком убедительно.

– Я иду туда, куда идет парл. – В ее голосе появилась новая нотка. Отчаяние. – Я исполняю его приказы.

– А. Даже в Красном городе с его солнечными улицами и теплыми цветами есть кривые переулки.

– Моя семья… зависит от моей службы.

– Простите, но вы кажетесь огорченной.

– Мераи… – Она еще сильнее понизила голос. – Теперь это опасное место. Даже когда нами правил юный парл, который был очень мнительным из-за Чичека, там было… – Она помедлила. – Там хотя бы был свет.

– Свет. – Я обдумал это слово, вспомнив свои впечатления от молодого парла и от Мераи. – Да, полагаю, свет там был. Однако тьма тоже всегда присутствовала. Конечно же, вы ее не замечали, но она была. На самом деле тьма окружала вас. Она царила повсюду. Просто теперь вы ее заметили.

– Я так не думаю. Раньше было лучше.

– Веридимми? Полно вам. Со мной было точно так же. Темнота годами таилась рядом. Она сидела вместе со мной за столом, ездила вместе со мной верхом, смеялась вместе со мной – а я ее не видел. А теперь я вообще ничего не вижу.

– Я слышала эту историю.

– Какую историю? – Я произнес слишком резко и сразу пожалел. Впервые за целый год кто-то относится ко мне как к человеческому существу, а я огрызаюсь. Я коснулся сердца. – Простите меня. Я не хотел вам грубить. Расскажите, что вы слышали?

– О, даже не знаю… Это была просто история, – ответила Аллессана. – Про падение вашей семьи. – Она помедлила. – У вас была сестра. Про нее сложена песня.

Принесли новое блюдо. Запах жареной рыбы. Целая красножаберка! Я принялся обдирать хрустящую кожу, нащупывая внутренности, но мои пальцы были неуклюжими от слабости.

– Позвольте, – сказала Аллессана. – Мне будет проще это сделать.

Ее мягкие руки отодвинули мои. Я услышал, как она вскрывает рыбу серебряными щипцами, убирая внутренности.

Ее сладкое дыхание. Ее аромат. Ее тепло.

– Ну вот.

Она взяла мою руку и направила к мясу, которое я теперь мог легко снимать с рыбьих костей, ребро за ребром.

– Песня? – спросил я. – Про Челию ди Балкоси?

– Сперва я не поняла, про что она.

– Какие в ней слова?

– О. – Аллессана откашлялась, щипцы звякнули о тарелку. – Я не могу ее спеть.

– Тогда перескажите.

– Это песня о молодой девушке, которая жила с могущественным быком. Бык был добр к ней и охранял ее, но однажды ночью, когда она гуляла по лугам в свете луны, к ней пришел волк. И после этого стал приходить каждую ночь. И в конце концов соблазнил ее. Волк убедил девушку, что бык – ее враг, что она должна убежать вместе с ним и он оденет ее в бриллианты. Но чтобы убежать, она должна была кое-что сделать.

Моя грудь сжалась.

– Темной ночью, пока бык спал, она вырвала ему глаза и сделала из них амулет себе в приданое, чтобы доказать свою любовь к волку. Но когда она попросила волка помочь ей убежать, тот не помог, а привел других волков, и все они набросились на быка и стадо, которое тот защищал. Когда резня закончилась, девушка стояла среди мертвецов. Окруженная рычащими волками, рыдающая из-за своей измены и своей горькой судьбы. И теперь, в полнолуние, можно видеть ее слезы на траве, яркие, как обещанные ей бриллианты. Но сама она исчезла. Даже ночь не может ее отыскать.

Я понял, что больше не хочу есть.

– Уверен, что ее судьба сложилась не так ужасно, – сказал я, вытирая пальцы.

– Не знаю. Я слышала много песен. Кто-то говорит, что ее продали в рабство в Хур. Кто-то – что она получила в награду земли. Но уверена, песни о том, что она стала наложницей парла, лгут: я никогда не встречала ее в Мераи.

Я давно не вспоминал о Челии.

Быть может, она, как и я, чахла в какой-нибудь промозглой темнице. Но скорее всего, ее просто швырнули в Ливию. Возможно, вот эти рыбы, которых мы едим за этим столом, кормились ее гниющим трупом. Я думал, что нанесенные Челией душевные раны исцелились, пусть я по-прежнему был слеп, однако Аллессана мгновенно пробудила ту боль.

Челия. Освобожусь ли я когда-нибудь от нее? Узел желания и любви, переплетенных с ужасом и яростью. Я не хотел плакать – да и не мог из-за причиненных Челией увечий, – но мне не нравилось чувство в моей груди.

Рука Аллессаны робко коснулась моего плеча.

– Мне жаль. При нашей прошлой встрече вы показались мне добрым. Я бы не пожелала вам такой участи.

– А, доброта… Да, я добр. Думаю, только поэтому все еще жив. Если бы мои враги думали, что я способен на малейшую жестокость, меня бы давно похоронили. Абсолютная безобидность – вот что спасло мне жизнь.

Я не скрывал горечи.

– Рада, что не участвую в серьезных интригах, – сказала девушка.

Во мне вспыхнуло раздражение.

– Я тоже думал, что не участвую в интригах. – Я повернулся к ней, раскрыв глазницы, насколько позволяли шрамы. – Но очевидно, я недостаточно хорошо их видел.

Она отпрянула.

– Ай! Вы…

– Урок, – резко произнес я. – То, что вы слабая карта в чьей-то руке, вовсе не означает, что вами не сыграют и вам не грозит опасность.

– О чем вы говорите, дорогой Давико?

Это калларино обратился ко мне через стол, и его слова привлекли внимание всех присутствующих. Как обычно, он говорил масленым голосом, самодовольный и снисходительный. Прибыло новое блюдо. Суп с помидорами и острым перцем, одновременно холодный и жгучий.

– Итак? – настаивал калларино.

Более мудрый человек сгладил бы момент. Более расчетливый – обратил бы себе на пользу. Но я не был ни мудрым, ни расчетливым.

– Я говорил моей прекрасной спутнице, что свинья может рядиться в золотые одежды, но по большому счету все, что она умеет, – это хрюкать. Мужчина, который бахвалится, чтобы произвести впечатление на женщину, достоин жалости. Мужчина, который распускает хвост, словно павлин, демонстрируя давным-давно обгоревшие перья, достоин презрения.

Кресло калларино резко скрипнуло. Он вставал. Я понял, что зашел слишком далеко. Унизил его слишком сильно. Я слышал его приближающиеся шаги. Он перережет мне горло, чтобы защитить свою честь…

Раздался взрыв смеха. Это смеялась Фурия, весело и довольно.

– Ваш песик до сих пор гавкает!

– Больше он не будет гавкать, – ответил калларино. – Уверяю вас.

Фурия продолжала смеяться.

– И вы снова потратите впустую ценного Регулаи.

Шаги калларино замедлились.

– О чем вы говорите?

– Я? Ни о чем. Он ваш раб. Делайте что хотите. Будь я на вашем месте, не стала бы с такой легкостью избавляться от игрушки, но вы всегда следуете за своим гневом.

– По-вашему, я всегда следую за своим гневом?

В голосе калларино слышалось опасное предупреждение. Гости затихли, потрясенные ее дерзостью.

Фурия словно наслаждалась вниманием.

– Думаю, сегодня вы перережете Регулаи горло, – сказала она, – а завтра пожалеете об этом. Но сделаете вид, будто это не так.

– Фурия…

– А может, вы настолько неумны, что даже не заметите, что впустую потратили нечто ценное.

Не знаю, оскорбляла ли она калларино потому, что сердилась из-за Боккатта и их рабских загонов в городе, или ей просто хотелось оставить отметину на его щеке. В любом случае она вела опасную игру. Я отчасти ожидал, что калларино бросится на Фурию, а не на меня. Между ними повисло молчание. Я нащупал нож для мяса и спрятал под столом, надеясь, что еще смогу преподнести калларино сюрприз.

– Насколько я понимаю, у вас есть предложение, – произнес калларино придушенным голосом.

– Сфаччито – ваша собственность. Делайте что пожелаете. Убейте его. Сохраните. Меня это не касается.

– Однако вы продолжаете говорить.

– Если вы так ненавидите своего песика, почему бы не продать его? По крайней мере, он принесет вам доход.

– Ай. Вот оно. Вы по-прежнему хотите его купить.

Фурия рассмеялась.

– Ну ладно. Почему нет? Даю вам половину навилуны.

– Пол-луны за последнего ди Регулаи? – фыркнул калларино. – Уж лучше я перережу ему горло.

– Едва ли вы можете назвать это существо ди Регулаи. Вы уничтожили его ценность. Здоровая курица стоит больше, чем это пугало.

– Секунду назад вы говорили, что его ценность велика. И, судя по всему, по-прежнему хотите его заполучить. Почему?

Я тоже гадал, почему Фурия вмешалась. Решила каким-то образом спасти меня? Маловероятно. Моему банку выпустили кровь. Мое тело уничтожено. Фурия не станет руководствоваться одной жалостью. Что за польза ей от меня? Может, она просто демонстрирует остальным, что не подчиняется ни одному мужчине? В наши застолья она определенно вносила смятение.

– Нависоли за то, чтобы перерезать ему горло, – вмешался Делламон. – Его давно следовало прикончить.

– Вас не приглашали в этот разговор, чужестранец, – ядовито сказала Фурия.

– Однако я здесь, с удобством расположился за столом.

Гарагаццо откашлялся:

– Думаю, лучше сделать из него пример. Медленно четвертовать на Куадраццо-Амо, чтобы все видели и делали выводы. Чтобы помнили цену измены.

– Это попахивает бесчестьем, – проворчал Сивицца. – Он заплатил выкуп. Убейте его быстро, и покончим с этим. Пытки унижают всех нас.

– Унижают? – Голос калларино стал мрачным. – Унижают?!

Я понимал, что он теряет контроль над ситуацией. Я испытывал удовлетворение, слушая, как грызутся эти люди, даже если они грызлись из-за того, каким способом со мной расправиться. Они не были друзьями. Их с трудом можно было назвать союзниками. И было приятно наблюдать, как они ругаются, лишившись общего врага. А особенно приятно было видеть, как теряет контроль калларино.

– Ай, Борсини, – сказала Фурия, – вы точно птица каури, нашедшая изумруд. Схватили вещь, показавшуюся вам ценной, и крепко держите – не потому, что она вам дорога, а лишь для того, чтобы не досталась другим. Вас слишком волнует, что думает этот человек или чего хочет тот. Вам даже не нравится раб, но вы все равно в него вцепились. А когда я любезно предлагаю избавить вас от этой обузы, вы отказываетесь, потому что боитесь, что игрушка принесет мне больше удовольствия, чем вам. Повторяю, вам не нужен этот раб. Даже если отдадите его бесплатно, с моей стороны это будет услугой. Окажите услугу самому себе, избавьтесь от бесполезной вещи, Борсини. Дайте прошлому умереть. Двигайтесь вперед.

Воцарилась тишина.

Я вслушивался в эту тишину и гадал, есть ли шанс, что слова Фурии возымеют действие, будет ли мне житься у нее лучше – или стоит пожелать быстрой смерти от руки калларино. Я стискивал в кулаке нож для мяса. Если калларино решит меня убить, я буду драться. Я могу забрать его с собой…

– Най. – Калларино откашлялся. – Най. Я так не думаю. Вы ошибаетесь, сиана Фурия. Этот раб еще принесет мне пользу. Но вы правы в другом, и я это признаю. Это существо действительно больше не радует меня. Больше не забавляет.

С изумлением я услышал, как удаляются его шаги. Скрипнуло кресло, звякнули щипцы. Я понял, что он ест. Ест, как будто ничего не случилось. Он произнес с набитым ртом:

– Эта идея с примером, Гарагаццо. Она мне нравится. Но думаю, мой маленький сфаччито слишком тощий, чтобы сделать из него хороший урок. Думаю, лучше сперва его откормить.

– Едва ли нужно откармливать его, чтобы четвертовать, – заметил Гарагаццо.

– Но, мой дорогой друг, это слишком просто. – Щипцы звякнули о тарелку, и калларино прожевал новый кусок, затем поставил бокал. – Он должен получить урок, достойный его оскорблений. Его язык оскорбляет меня. Я отрежу язык и скормлю ему.

Сидевший рядом с Аллессаной торговец шумно втянул воздух. Какая-то женщина за столом неуверенно хихикнула. Я слышал, как калларино жует. Все молчали. Все смотрели на него.

Наконец Сивицца сказал:

– Языки не становятся толще от еды.

– Ай. Верно. – Калларино отложил щипцы. – Языки не толстеют. Но мы откармливаем свиней не ради их языков.

Пауза. Глоток вина. Я слышал, как он всасывает вино сквозь зубы, наслаждаясь вкусом. Его бокал снова стукнул о стол.

– Но мне нужна симпатичная, упитанная свинья, потому что я не собираюсь ограничиться его несдержанным языком. Каждый день буду отрезать по кусочку от жирной тушки и поджаривать. Я заставлю его нюхать запах собственной жареной плоти – и буду кормить его исключительно им самим, и научу его пускать слюну, когда мы будем разжигать угли.

Его слова набирали мощь, текли все непринужденнее. И пока он говорил, вокруг него словно собиралась некая сила, как туман собирается над рекой Ливией.

– А когда я обучу моего раба, – продолжал калларино, – я подвешу клетку с ним на Куадраццо-Амо. И скажу всем людям, что приспешники Регулаи по-прежнему замышляют против Наволы и мы должны их переловить. И потребую, чтобы все великие имена Наволы, все, кто любит нашу республику, доказали свою преданность.

Это была ужасная сила. Ощущение неизбежности. Неоспоримости. Непреложности. Я понял, что это страх. Сила страха. У Калларино есть сила, которой я так и не смог овладеть.

– Я отрежу кусочек, чтобы все видели. И Сотня имен отрежет по кусочку, чтобы все видели. И имена за этим столом – если они добрые, преданные наволанцы – тоже отрежут по кусочку, чтобы все видели.

Собравшиеся за столом люди, которые собачились, протестовали и высмеивали калларино, теперь хранили молчание. Остался лишь один голос и одна власть: Борсини Амофорце Корсо, правитель Наволы.

– Каждый архиномо отрежет кусочек, и мы поджарим его жирные ягодицы, закоптим бедра, выдернем ребра, запечем щеки и засолим пальцы – и он будет питаться самим собой, пока не превратится в жирного извивающегося червя, алчущего пищи и не способного остановиться… И все равно мы не убьем его, потому что, сиана Фурия, вы правы: это было бы напрасной тратой. Нет, мы оставим его в подвешенной клетке напоминанием о том, к чему приводит измена Наволе. А потом я уморю его голодом. Червь Регулаи будет умирать медленно, безрукий и безногий, корчащийся, отчаянно желающий сожрать еще хотя бы кусочек себя. Так будет наказан раб, и так Навола станет единой.

На стол словно опустилась пелена. Гости неловко шевелились, потрясенные жестокостью того, что предлагал калларино. Однако разделения власти больше не было.

– Вы одобряете, моя дорогая? – спросил калларино, возвращаясь к трапезе. – Это меньше похоже на поспешность и больше похоже на план?

– Это… – Казалось, Фурия не может подобрать слов. – Это выглядит приемлемо.

– Я очень рад. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то решил, что я не делаю полезные примеры из своих врагов.

Глава 58

Калларино снова бросил меня в темницу, но теперь Акба каждый день приносил мне обильную пищу, сдобренную дорогими специями.

– Еда со стола самого калларино, – ворковал Акба. – Кушай, моя свинка. Толстей, моя свинка.

Толстей, моя свинка.

Фаты свидетельницы, я ненавидел этого человека. И еще больше ненавидел самого себя, когда сдавался и ел.

Я по-прежнему был голодным, а потому, конечно же, ел, хотя меня и переполнял ужас. Потом я переставал есть, борясь с соблазнами сладких пирогов, густых похлебок, бараньих ног, – и тогда пища накапливалась, и приходили крысы, и я, самая крупная крыса, дрался с ними за еду.

Калларино крыс. Парл грызунов. Султан вредителей.

Я болтался между жердями голода и изобилия, аскетизмом босоногого монаха и чревоугодием Калибы. Я сражался в битве человеческого достоинства и волчьих инстинктов.

Наконец, раздувшись от еды и испытывая отвращение к самому себе, я решил хотя бы лишить калларино удовольствия. Он не осуществит придуманные им пытки. Я возьму под контроль свою волю. Я не стану принимать его угощения. Я заморю себя голодом.

И я начал голодать.

Мне приносили пищу. Крысы хорошо питались. Но моя воля была крепка, и я ушел.

Я обратился внутрь себя, погрузился в свою душу и воспоминания.

Мой голод рос.

Мое сосредоточение тоже. Я погружался все глубже.

Акба кидал еду между прутьев.

– Толстей, моя свинка, толстей, – ворковал он, но я не отвечал, потому что был далеко.

Я стоял на пирсе Большого порта Наволы, чувствуя поцелуи свежего ветра, дувшего над волнами, пахшего солью и рыбой. Я бродил по весенним холмам, среди пурпурных и желтых цветов. Я пробирался через леса Ромильи, по палой осенней листве, ощущая влажный холод и плодородный перегной конца сезона. Я искал грибы, и выслеживал лис, и был далеко.

Из земных недр, обратившись к памяти, я поднялся в верхний мир – и скрылся в нем.

И там было что исследовать.

Я тренировался с мечом в садах под присмотром Агана Хана, снова и снова, чтобы отточить движения. Я писал грязные, похотливые стихи для Филиппо ди Баска да Торре-Амо. Я гонялся за Ленивкой по палаццо, а слуги кричали нам вслед: «Будьте осторожнее!»

Я построил палаццо в своем сознании, гуляя по нему, как в начале моей слепоты, воображая каждый шаг, восстанавливая и добавляя все новые детали, заставляя карту в моей голове наполниться жизнью. Палаццо встал и расцвел вокруг меня. Я мог оказаться в солнечном саду с травами, или в куадра рядом с журчащим фонтаном Урулы, или в уединении моих палат. Я мог заглянуть на кухню и стащить яблоко. Все эти места я нарисовал в мельчайших подробностях в своем разуме. Добавил цвет ко всем былым ощущениям, отточил их при помощи сосредоточенности и одержимости, которые обрел в своей глубокой яме.

Я подкрадывался к бане служанок и вновь смотрел, как женщины намыливают себя, – наслаждался красотой и разнообразием их форм, испытывал вожделение и ностальгию. Я сидел в садах рядом с Деллакавалло, называя растения и лекарства и обсуждая философию Соппроса.

Я даже гулял с Челией, девушкой, которую ненавидел теперь так же сильно, как любил тогда. Что за безумный хаос воспоминаний о ней. Клубок желания и страха, нежности и ярости. Узел без конца и без начала. Но она была там – такая же часть палаццо, как отец, или Ашья, или Ленивка, или Каззетта, – и потому я позволил пробудиться боли воспоминаний о ней и даже вернулся в то мгновение, когда мы стояли перед дверями библиотеки, лишившись последней надежды.

И там я простил ее.

Простил все, что она причинила мне. Я надеялся, что ее решение помогло ей спастись. Что один из нас выбрался из Палаццо Регулаи живым. А если она умерла, быть может, ее тень однажды отыщет путь из пещер Скуро и придет к свету Амо.

Хотя она выколола мне глаза, я простил ее – и исчезла колоссальная тяжесть.

Я не только получил облегчение – я понял, что теперь могу отвернуться от боли предательства и прикоснуться к тому, что она заслоняла.

К отцовской библиотеке.

Словно во сне, я положил ладони на бронзовые ручки в форме быка и потянул. Двери распахнулись. Оранжевый вечерний свет сочился сквозь ставни. Внутри все было таким же, как в моем детстве, когда я еще подглядывал за девушками в бане.

Я ходил между книжными полками. Я трогал свитки. Истории Авиниксиуса и Венксиана. Священные учения Либри-Люминари-Амо. Трактаты служителей Леггуса о фигурах, объемах и божественных соотношениях. Я опустился на корточки и отыскал искусство Адиво и Миласа, рисунки и эротику. Увидел женщин, что когда-то воспламеняли мое юное воображение, заставляли меня содрогаться от желаний, которых я еще не понимал. Эти картинки с огромными чудовищными созданиями, насилующими девушек, с фатами, соблазняющими мужчин, с гаремами Зурома. Чувственные женщины, мускулистые, крепкие мужчины, грозные монстры, извивающиеся спруты, манящие фаты и оргии Калибы.

Я листал книги в своем сознании. Мысленный взор был таким четким, а разум таким сфокусированным, что я мог вспомнить каждую страницу, испытать шок от каждого открытия, воочию увидеть эти рисунки при свете солнца, проникавшем сквозь деревянное кружево ставень, – оранжевом, умирающем вечернем свете.

И я вспомнил кое-что еще. Нечто настолько могущественное, что оно могло отвлечь мальчишку даже от похотливых рисунков.

Драконий глаз.

Он сверкал в лучах солнца на отцовском столе. Чудовищный, загадочный, живой. Ужасный артефакт, окаменелость с шипастыми нервными тяжами. Яркий, подобно комете, которую видели в небесах от Лозичи до Паньянополя. Я вспомнил, как он манил меня к себе. Как порезал меня, когда я неосторожно прикоснулся.

Даже сейчас он притягивал меня.

Даже в моем воображении он казался живым, словно смотрел на меня, словно звал. Я вспомнил, как он кипел жизнью, вспомнил его голод и злобу, вспомнил, как он манил.

Я наклонился к нему, вглядываясь в мутный кристалл, встречая взгляд глаза рептилии с вертикальным зрачком и бушующим внутри огнем. Я протянул руку, чтобы погладить глаз. И когда мои пальцы коснулись его, я ощутил прилив жизни, и на меня обрушилось понимание.

Я не в своей клетке, а в библиотеке.

Я стою рядом с драконьим глазом и вижу его по-настоящему.

А он видит меня.

Глава 59

Мгновение мы изучали друг друга. Судьбоносное застывшее мгновение, которое я разделил с драконом.

А потом он атаковал.

Я попытался отдернуть руку от глаза, но дракон уже заполнял мой мозг, продвигая вперед свое змеиное тело – захватывая контроль над моим. Он заставил мои пальцы сжаться, как когти. Заставил зубы оскалиться, как клыки, – и продолжал впиваться, зарываться в меня. Дракон поселился во мне так же, как когда-то поселился в окаменевшем глазу. Он вторгался, втискивался в крошечные уголки моего черепа… Я взвыл и принялся царапать ногтями пустые глазницы, пытаясь вырвать его.

Дракон взревел. Я зажал уши и заорал от боли. Прибежавший Акба требовал, чтобы я замолчал. Он кричал и колотил по решетке кочергой, но то был зуд комариных крыльев, далекий и едва слышный в сравнении с ревом великолепного создания, что заполнило мой разум. Сравнить это можно разве что с огромной волной, которая уничтожила Наволу в древние времена, ничего не оставив на берегу. Целый город просто исчез, поглощенный морем, – и точно так же меня поглотил дракон.

Я барахтался в пене его воспоминаний – обломок дерева, тонущий под напором тысячелетий. Я познал, каково это – разрезать чистое небо, с силой взмахивая крыльями, поднимаясь все выше. Я познал, каково это – оглядывать землю и стрелой падать вниз, точно сокол. Я чувствовал, как складываются мои крылья, когда я несусь к земле, чтобы схватить добычу. Кости хрустнули на моих зубах. Кровь брызнула на язык. Я свернулся и уснул среди высоких, острых скал, что охраняли перевалы Зурома. Я охотился на овец на полях и сжигал людей в городах. Я сидел на утесах из красного песчаника и смотрел, как рождаются и гибнут империи. Я хватал когтями верблюдов и уносил прочь, чтобы съесть, оставляя караванщиков умирать от жажды в пустыне, из которой нельзя выбраться пешком. Я летал и кормился. Летал и спаривался.

Я летал.

А дракон по-прежнему наступал. Его чешуя царапала мой череп изнутри, когти оставляли в нем трещины. Он свернулся в моем сознании, извиваясь и скользя, обживаясь, а потом напряг тело – и мой череп лопнул, потому что был слишком мал. Я раскололся. Я заорал, и кровь хлынула из ушей, из носа, из разрушенных глаз. Я кричал и кричал, пока не охрип, а тварь продолжала расти. Каждый ее изгиб ошеломлял. Меня ловили, глотали, давили и жгли. Я бежал и прятался, но чудовище продолжало наступать. Я умирал. Най. Меня убивали.

И все же…

И все же я не погиб.

Я вцепился в разрозненные фрагменты своего я. Воспоминания о Ленивке, воспоминания о Пеньке, воспоминания об отце, о Каззетте, о пьяных вечерах в «Медведе» с друзьями, об игре света в белых тополях, о чем угодно…

Челия.

Ай. Видят фаты, я ненавидел ее. Но сейчас, пытаясь удержаться на обломках своей души, я вцепился в нее, а она подняла меня вверх, и в то мгновение я понял ее и простил окончательно.

Все мы обломки кораблекрушения в водовороте. Остаться на поверхности – уже победа.

Челия привела меня в гавань. Воля столь сильная, что никакая цена выживания не казалась слишком высокой. Воля, которая ни разу не дрогнула. Я вцепился в нее, как тонущий моряк цепляется за обломок дерева.

Я не сдамся.

Не знаю, сколько я пролежал в оцепенении. Думаю, много дней, потрясенный мощью того, что было драконом. Ужас и величие драконьих воспоминаний рвали и швыряли меня, и с каждым разом от моего я оставалось все меньше. Но я не отпускал Челию и ее железную волю. Девушка, которая погубила меня, теперь помогала мне удержаться на плаву среди истощения, боли и страха. И наконец, когда я думал, что больше не вынесу, она вытащила меня на берег покоя, в то место внутри, что не погибло.

Огромный драконий разум бурлил вокруг, населяя меня, но это был не конец.

Медленно, мучительно, скрытно я собирал осколки.

Подобно тому, как осколки разбитого окна можно собрать, переплавить и вновь изготовить целое стекло, я собрал осколки себя и принялся творить из них что-то новое. Кусочек за кусочком, воспоминание за воспоминанием, я делал себя целым. С дисциплиной разума, которую отточила изоляция, и чувствами, которые отточила тьма, и незыблемым примером Челии, которая вела меня, словно фата огня, я собрал себя заново – не мягкое существо, которым манипулировали враги моей семьи, не доверчивого мальчика, который пал под натиском вражеских мечников. Не последнего ди Регулаи, жертву пыток калларино. И не ребенка, который рухнул под напором дракуса.

Моя душа – если она у меня осталась – была слишком искалеченной, чтобы просто починить ее. Вместо этого я взял обрывки себя и сделал из них нечто новое. Этот процесс был почти таким же ужасным, как увечья, причиненные мне врагами, потому что превращал меня в нечто чужеродное.

Есть истории о существах, сделанных из множества других существ: голова быка, тело человека, клешни краба, копыта козла. Так я воссоздал себя. Каждое действие, которое я совершил, превращая себя в новое существо, казалось преступлением. Я взял жестокость калларино и фаччиоскуро Мерио. Любовь к хаосу Фурии. Беспощадную тьму Каззетты. Бесстрашие Агана Хана. У Филиппо я взял бесстыдство. У своего отца – стратегическое мышление. У Ашьи – силу. А у Челии – ее железную волю.

Я пустил в дело все. Все удовольствия и унижения, всю любовь, всю увечья, все пытки… Я выковал из них нового себя. Это было богохульственно, потому что те части меня, которые не уничтожил дракон, я уничтожил сам. Я плавил, гнул, отбивал и перековывал то, что от меня осталось, и то, что мог украсть, – и превратил себя в новое существо. Более умное, жесткое, целеустремленное и злобное.

А потом я накинулся на дракона и ударил.

Ай. Мы сражались.

Ай. Ужасно чувствовать такую чешуйчатую тварь в своем теле, управляющую твоими мускулами, сухожилиями и костями. Она дышала моими легкими, качала кровь моим сердцем. Не могу описать это насилие, ощущение врага внутри себя… Это хуже, чем сталь, которая проскальзывает в твои кишки, хуже, чем кочерга, которую тебе вгоняют в зад. Нет ничего ужаснее дыхания дракуса под твоей кожей.

Но я сражался. Я сражался всем оружием, что у меня было.

При помощи отточенных чувств я сперва приковал себя к холодному каменному полу узилища, потом к капанью воды, потом к грохоту ударов Акбы по решетке, потом к топотку крыс, потом к запаху дерьма и гниющей пищи – и из этих чувственных нитей построил лестницу наверх и поднялся по ней. Я заполнил свой разум архитектурой палаццо, и он вырос вокруг меня, а я шагал по нему. Камень за камнем, колонна за колонной я воссоздал путь в библиотеку, распахнул двери, встретился лицом к лицу с драконом и победил его.

Я отделился.

Собрав всю свою волю, я поместил себя не внутрь драконьего глаза, но за его пределы, а дракона с ревущим, скрежещущим воплем изгнал.

Я стал целым.

Я открыл глаза. Меня окружал ледяной мрак подземелья.

Мое горло пылало огнем. Все тело болело. Я был покрыт потом.

Перекатившись, я пополз к стене, по которой стекала вода. Рухнул лицом в пол, пытаясь лизать прохладную, чистую жидкость. Коснулся языком лишайника, мха и влаги. Утолил жажду и замер.

Я долго лежал там, изнуренный, покрытый синяками, дрожащий и слабый. Печаль приблизилась и попыталась оседлать меня, вместе с жалостью к себе и страхом, но им нужен был другой, более слабый Давико, и они ушли прочь.

Я выпил еще воды. Нащупал пищу и поел. Собрался с силами. А потом снова потянулся к драконьему глазу.

Само собой, дракон с ревом атаковал, но я был наготове, и на этот раз мы сражались не внутри моего тела, а внутри его глаза. Я обрушился на него со всей силой и волей, давя, вторгаясь и увеличиваясь, и, хотя дракон отбивался, и ревел, и скользил, и свивался, и царапался, и плевался кислотой и огнем, я не остановился, потому что больше не был тем Давико, которого он сокрушил прежде.

В конце концов, когда мы основательно потрепали друг друга и устали, я пригласил дракуса сесть и поговорить.

Даже если бы я выставил на доску сладкий чай и горький сыр, наши переговоры не могли бы быть более формальными. Кто из величайших персон банка мерканта может сказать, что сидел парлобанко с драконом?

Мы друг другу не нравились, но симпатий и не требовалось. Однажды отец сказал, что мы заключаем союзы не с друзьями, а только с врагами. И это был наш случай. Мы с драконом не были друзьями, но могли принести друг другу пользу. Я хотел получить его силу, а у него были свои желания, и на этом основании мы пришли к согласию.

И потому я открыл свой огромный глаз рядом с калларино.

Глава 60

Сказать, что я смотрел, – это слишком мелко.

Сказать, что я видел, – это слишком обыденно.

Я пожирал. Я заглатывал. Я накинулся на мир вокруг меня. Библиотека была живой. Текстура дерева, зернистость камня, плетение ковров, танец цветов. Кружащие в воздухе пылинки. И даже звуки. Я с трудом сосредоточился на калларино, потому что он представлял не больший интерес, чем мазки краски, которыми мастера-художники выписали потолочные фрески, куда, как я с раздражением отметил, калларино добавил свой портрет.

Это муха жужжит в окне верхнего света? Это пылинка падает с печати калларино? Это слизь блестит на пальце Сивиццы? Это ворон хлопает крыльями за окном? Это нити ковра трещат, как пожар, под ногами Мерио? Все было светом, шумом и запахами, и я пожирал их все. Я упивался журчанием голосов, слизывал пульсацию цвета. Я следил за запахами, которые лениво струились в солнечных лучах, подобно пылинкам. Я уловил крупицы розы и пота, облачка стареющих книг…

Мой отец раскидывал сети влияния и плел сети интриг – но он был всего лишь человеком, выпавшим из плетения Вирги. Дракон оставался частью того древнего узора, по-прежнему был полностью вплетен в искусное творение Вирги, совсем как описывал Соппрос. Человек выпал оттуда, он сидел, рыдая, в грязи, однако в тот момент я вновь стал частицей узора.

Я испытывал экстаз.

Я вдыхал запах хлеба, который пекли на кухне. Подслушивал разговоры слуг калларино. Я мог различить шорох белья, когда дети калларино тайком выбирались из постелей, и ворчание его дряхлой матери, жаловавшейся на суставы. Я мог услышать стражников, беседовавших у ворот, и с первых же слов понять, что один ненавидит другого и замышляет какую-то подлость, о которой другой не догадывается. Это похоть, понял я. Стражник вожделеет жену своего напарника. Их голоса поведали мне об этом, раскрыли истину, словно прокричали ее.

Я понял, что существуют человеческие узоры.

Это знал не я, это знал дракон. Дракон видел, как поднимались и рушились империи. Слышал тысячи разговоров: через его владения проходили караваны и армии. Видел тысячи предательств и тысячи преданностей.

Это были не мистические знания, это было знание схем. Простых гуманитас, за которыми наблюдали в течение милленати. Мудрость. Это была мудрость, какую никогда не смогли бы обрести короли-философы древнего Эбеццу, потому что их жизнь была коротка, а дракус видел все человечество на протяжении всей его истории. Видел наши мелкие драмы и комедии слишком часто, чтобы чему-то удивляться. Он узнавал намерения человека еще прежде, чем тот сам их понимал.

И теперь, когда мы были связаны, я тоже все это узнал.

Я видел калларино, сидевшего с архиномо Наволы. Видел, как он едва заметно отстранился от Гарагаццо. Как внимательно слушал слова Серены Ромиццини, чья семья обрела влияние с падением моей семьи. Я смотрел, как он желает ее, но боится выдать интерес. Смотрел на его пренебрежение и уважение. Смотреть было больно, потому что это заставило меня осознать кое-что еще.

Я всегда считал свое мнение ошибочным. Я так долго жил среди людей, которые полагали себя экспертами в чтении чужих сердец и мотивов, что сомневался в собственных инстинктах. Я помнил тот день, много лет назад, когда калларино пришел к моему отцу и я восхищенно наблюдал, как отец направляет этого человека, которого называл Борсини, как играет с ним, как использует его в целях Наволы. Но я сразу почувствовал кипящую ярость и ненависть. Я разглядел истинную опасность калларино.

А мой отец не разглядел.

Каззетта не разглядел.

Мерио не разглядел.

Всю жизнь я сомневался в собственном уме, считал его недостаточно острым и живым в сравнении с умом окружавших меня уважаемых людей. И все же я не ошибся в своей оценке. Отец заставил имя ди Регулаи греметь даже за морями, потому что понимал окружавшие его опасности, риски, возможности… Однако он не видел всего.

Теперь я лежал в своей грязной камере и высматривал возможность. Я наблюдал, как бахвалится калларино перед теми, кто слаб. Наблюдал, как он бушует, неистовствует и повелевает. Как злорадствует над моими грядущими пытками – предвкушает, как с помощью задуманного действа вытащить на свет последних союзников ди Регулаи.

– Поставим их всех в первый ряд, – говорил он Гарагаццо, – и поглядим на их физиономии, когда они возьмут нож.

Ай. Я мог на них напасть. Дракон хотел этого. Благодаря его силе я знал, что мы можем заманить калларино к себе в камеру и уничтожить его. Можем сожрать его душу – и разве не это я обещал дракону? Добычу? Кровь? Смерть? Месть? Крики боли? Души, вытекающие из тел, чтобы быть поглощенными?

Я боролся с драконом, потому что в его натуре было набрасываться на тех, кто слабее, а не замышлять, строить планы и манипулировать. Ай. Мы боролись, дракон звал калларино, а я приглушал его зов.

Добыча! Добыча! Добыча!

Калларино уставился в наш водоворот цветов, завороженный. Потянулся к нам. Изо всех сил я затолкал дракона на дно и прижал, а он хлестал меня хвостом и щелкал зубами. Но когда калларино коснулся нашей поверхности, мы замерли. Он убрал ладонь, целый и невредимый.

Ай. Что за усилие! Отказаться от легкой крови!

Я чувствовал себя оскверненным, потому что пошел против нашей природы. Мы могли высосать душу калларино и уничтожить разум. Но он был всего лишь одним из моих врагов, а я сидел в темнице. Смерть калларино не освободит меня. Его падение не станет моим спасением. И потому я заставил дракона ждать.

Мы искали возможность, высматривали в моем прошлом человека, которого я смогу достать и использовать в своих целях. Но никто не появлялся, а день, когда начнутся пытки, быстро приближался. Я задумался о Мерио. О моем наставнике и предателе, о единственном из всех заговорщиков, кто еще мог питать ко мне сочувствие.

Дважды в библиотеке, когда Мерио обсуждал доверительные счета калларино и его семьи, я хотел дотронуться до него – и дважды не решался. Хотя в моем распоряжении была вся драконья мудрость, Мерио оставался загадкой. Я отступал, оставляя его на крайний случай.

И внезапно мое терпение было вознаграждено. Я нашел не старого наволанского друга, а новую мерайскую знакомую.

Аллессану.

Девушку, которая дважды сидела рядом со мной за столом. Теперь она стояла перед калларино, и я смотрел, как его голодный взгляд блуждает по ее телу. Я чувствовал запах его похоти. Девушка пришла к нему с просьбой. Вручившая мне неверный дар моей собственной гордости, она теперь молила калларино о помощи. Ее семья в Мераи разорилась. Отец неудачно вложил деньги в торговый караван, и тот отправился в Дераваш, но предприятие кончилось тем, что больных животных забили на границах Мераи. Тогда он сыграл на деньги в карталедже – и потерял еще больше. После чего покончил с собой. Мать и младшая сестра Аллессаны лишились дома и остались без защиты.

Это была старая драма; оба актера знали свои роли.

Я смотрел, как калларино отослал стражу и как раздел дрожащую Аллессану. Жадными пальцами расстегнул корсаж и сорвал с ее плеч. Затрещали швы, обнажая ее груди перед его старыми алчными глазами. Ничто из происходящего не удивляло меня. Я знал, что он за человек.

Он заставил ее опуститься на колени и развязать его бриджи. А я смотрел.

Смотрел с сочувствием человека, побывавшего в руках калларино, и с равнодушием дракона. Калларино не сделал с ней ничего нового. Заставив ее взять в рот свое мужское достоинство, он повел себя так, как всегда вели себя могущественные мужчины.

В конце концов он оставил ее лежать на полу, испачканную его семенем, в ворохе синих шелков. Его последние слова были пренебрежительными:

– Ты годишься. Я хочу, чтобы сегодня вечером ты ублажила одного священника. Повинуйся его вкусам. И хорошенько слушай, что он скажет, когда закончит. Я хочу знать, что он обо мне думает. Тогда я позабочусь о твоей семье.

И он ушел.

Я смотрел, как Аллессана оцепенело поднимает разорванное платье и накидывает себе на плечи. Следил за ее неверными движениями, когда она пыталась починить одежду. Она больше не сверкала, как в первый раз, когда я встретил ее в Мераи. Она превратилась в тень красавицы, которая всего лишь месяц назад была добра ко мне за столом калларино. Я говорил ей, что все мы – лишь карты в огромной игре в карталедже. Никто из нас не защищен. Я испытывал огромную жалость к ней, к девушке, которая попала в сеть, откуда не могла выбраться, к девушке, которую швырнули на скалы отчаяния.

Она годится.

Отличался ли я от калларино? Или был точно таким же? На самом деле я не знаю. На самом деле существу, в которое я превратился, было все равно. Я уподобился дракону. Мы пожирали целые деревни без колебаний и сожалений. Что в сравнении с этим одна девушка?

Я потянулся к ней. Используя силу драконьего глаза, я не дал ей покинуть библиотеку. Точно так же, как когда-то драконий глаз позвал меня, теперь я позвал ее.

Аллессана.

Подойди ко мне. Взгляни на меня. Подойди. Подойди ближе.

Ближе…

Я напевал, соблазняя ее. Эту уловку дракон использовал на протяжении всей своей жизни, чтобы выманивать добычу из густых лесов и глубоких каменных пещер, а потом обрушиваться на нее сверху. Это была гипнотическая песнь, и я использовал ее, без сомнений и стыда. Я звал Аллессану. Приказывал. Манил.

У дверей Аллессана остановилась. Повернулась, обвела взглядом комнату, чувствуя, что не одна. Крепче прижала к себе порванное платье, прикрываясь от присутствия, которого не видела, но четко ощущала.

Аллессана…

Ее взгляд упал на драконий глаз.

Подойди ближе.

Она не могла устоять перед моим зовом. Она шла с опаской – но шла. Приближалась к столу. Приближалась к глазу. Приближалась ко мне…

Наклонившись, она вгляделась в мой глаз. Я страстно зашептал, призывая ее коснуться меня. Она неуверенно подняла руку, готовая погладить кристаллическое ископаемое.

И остановилось.

Невероятно, но она остановилась. Ее рука замерла в дюймах от меня – и больше не приближалась. А потом, словно кролик, осознавший, что подступил к волчьему логову, Аллессана отпрянула.

Фаты свидетельницы, я мог бы впасть в ярость. Будь у меня лапы, я бы схватил девушку и затащил к себе, но я мог только заклинать. Я был подобен фатам, которые соблазняли людей прыгнуть со скалы. Я мог заклинать, мог уговаривать, мог соблазнять – но я не мог заставить Аллессану пересечь мой порог.

И она правильно сделала, что остановилась, потому что я был для нее опасен. Я думал только о себе. Я был чудовищем. И собирался идти до конца.

Аллессана, я стану тебе другом.

Я помогу тебе…

Ее прикосновение потрясло меня.

Все случилось так быстро, что я едва не утратил контроль. Вот она пятится, готовая убежать, а вот ее лицо искажается решимостью, она делает шаг вперед и уверенно кладет руку на драконий глаз.

Ее мягкая ладонь словно легла на мою обнаженную грудь.

Шок человеческой плоти, человеческого прикосновения захлестнул меня.

Женщина, столь интимно прикоснувшаяся ко мне…

Ай. Это всколыхнуло чувства, которые я держал глубоко внутри после той судьбоносной ночи с Челией, чувства, которые я считал изничтоженными. Меня так потрясло предательство Челии, что я полностью закрылся от желания, от влечения, от доверчивой близости. Но сейчас, когда Аллессана коснулась меня, я невольно раскрылся перед ней.

Я был подобен сейфу, распахнувшемуся от прикосновения опытного вора. Я пытался соблазнить Аллессану и манипулировать ею, но теперь, подобно охотнику, ухватившему льва за палец, осознал свою ошибку. Я подпустил ее слишком близко.

Внезапно мы стали одним целым, сплелись так плотно, как будто лежали в постели. Най. Сильнее. Аллессана была внутри меня. Она знала меня. Все мои желания оказались на виду. Она легко могла прочесть мою изнасилованную, разъяренную, отчаявшуюся душу. Могла почувствовать внезапное влечение к ней, переплетенное с гневом на Челию, мои путаные фантазии о мести врагам, намерение использовать ее…

Она отпрянула, словно обжегшись.

Я вскрикнул, пристыженный, разгневанный и напуганный тем, что она так хорошо меня разглядела. Я был как Скуро перед Эростейей. Уродливый, ущербный, отвратительный. Она увидела меня целиком. Каждый промах, каждую страсть, каждое предательство, каждый голод, каждый страх, каждый позор, каждое жестокое желание…

И конечно же, пришла в ужас. Убежала от меня, словно за ней гнались волки.

Кинув последний испуганный взгляд назад, она распахнула дверь библиотеки и скрылась.

Глава 61

– Давико?

Меня разбудил шепот. Я с удивлением осознал, что уснул. Потянувшись к драконьему глазу, сообразил, что стоит глубокая ночь. Странно, что, проведя столько месяцев в темнице без дня и ночи, я захотел узнать, который теперь час. Заключив союз с драконом, я вновь стал зависеть от восхода и захода солнца.

– Давико?

Снова шепот. Я узнал его, но не мог понять, откуда он доносится, потому что он звучал не в библиотеке.

– Давико?

Аллессана. Она здесь, в моей тюрьме, так близко, что я могу протянуть руку между прутьями и коснуться ее. Внезапно я осознал, что грязен и воняю. Потом меня охватил ужас от того, что она заглянула в мою душу. Я отполз в дальний угол камеры и скорчился там, дрожа в темноте.

– Это вы! – воскликнула она.

Я понял, что у нее свеча. Я чувствовал дым. Конечно же, мне не спрятаться. Какой же я глупец.

– Добро пожаловать в мою обитель, – сказал я, собрав остатки достоинства. – Жаль, что не могу предложить вам вина.

– Я… – Она подавила рвотный позыв. – Я понятия не имела…

– Нас всех запачкали связи с калларино.

Я слышал, как она поднимает свечу и как разбегаются от света мои крысиные друзья.

– Фаты милосердные! – пробормотала она.

– Все так плохо?

В ответ она вновь подавила тошноту.

– Зачем вы здесь? – спросил я. – Как нашли меня?

– Я… – Она помедлила. – Я просто знала. Увидела путь к вам. Увидела дверь в коридоре для слуг. Увидела – и поняла, что знаю каждую ступеньку вниз, а потом – что мне известен путь по коридорам. Это было похоже на сон, размыто и не совсем правильно, но путь оказался верным… Это вы со мной говорили, да? Это вы были в библиотеке?

– Да.

– Я это почувствовала. Я почувствовала… Вы хотели сделать со мной ужасные вещи.

– Я превратился в чудовище. Вам не следовало приходить.

– Вы не тот человек, которого я знала.

– Освободите меня – и узнаете.

– Вы ничуть не лучше калларино. И этого священника Гарагаццо. – Она содрогнулась. – Зачем вы меня позвали?

– Вы знаете зачем. Я хочу сбежать.

– И сделаете что угодно, чтобы добиться этого.

Я не смог сдержать горькую улыбку.

– Лучше так, чем поджариваться и есть собственную плоть.

– Я не могу вам помочь.

– Можете, – сказал я. – Если соблазните существо по имени Акба, которое меня кормит. У него есть ключ от клетки. Соблазните его. Принесите мне ключ.

Она долго молчала.

– Вы чудовище.

– Я тоже могу вам помочь, – сказал я.

Она мрачно усмехнулась.

– Помочь в том, в чем не поможет калларино, – сказал я. – Ему нельзя доверять.

– А вам можно?

Я подобрался к решетке и прижался лицом к прутьям, обратив к Алессане грязное, слепое лицо.

– Вы заглянули мне в душу. Я чудовище, но я не лгу. Я использую вас как свою скрытую карту. Использую ваше тело и честь ради своей выгоды. И не стану за это извиняться. Но я сдержу слово – и это делает меня лучшим союзником, чем все, кого вы найдете в этом палаццо.

– И что вы предлагаете?

– Я знаю человека в Мераи, который поможет вам, укроет вас. Стилеттоторе. Опасный. Полезный.

– У вас еще остались союзники? Я думала, они все мертвы.

– Возможно, он мертв, – признал я. – Но он из тех, кто умеет выживать, так что есть надежда.

– Всего лишь надежда? Так вот какую помощь вы мне предлагаете? Человека, который то ли жив, то ли мертв?

– Я также знаю, где закопаны деньги.

– Ага, теперь драконьи сокровища? – Она фыркнула. – Вроде того ужасного глаза в библиотеке калларино? Как вам удалось говорить со мной через него?

– У меня всегда была связь с плетением Вирги. Еще с детства. Много лет назад дракон позвал меня – и я услышал, когда другие ничего не слышали. Он украл мою кровь. Обезумев, я снова отыскал его.

– Вместе с сокровищем?

– Это сокровище принадлежит не дракону, а банку. Запас денег для наших агентов в Мераи. На непредвиденный случай. Добраться до них нелегко, но, думаю, с ними ничего не случилось.

– Человек, который то ли жив, то ли мертв, и деньги, которые то ли есть, то ли нет. – Она горько усмехнулась. – Вам нужно потренироваться в соблазнении женщин.

– Аллессана! – Я на ощупь потянулся через прутья и схватил ее за руку.

Она ахнула и попыталась высвободиться, но я держал крепко. Я неуклонно притягивал ее к себе, пока мы не оказались лицом к лицу. Я чувствовал запах ее красоты и знал, что она чувствует запах моей грязи.

– Теперь я принадлежу Скуро, это правда. Я тьма, голод, грязь и ярость. Это тоже правда.

Я отпустил ее – нет, оттолкнул. И отвернулся.

Коварный, как мой отец. Скрытный, как Челия.

– Можете помочь мне, а можете не помогать, – бросил я через плечо. – Возвращайтесь и сосите член Гарагаццо, если сумеете отыскать его под брюхом. Задирайте юбки перед всеми друзьями калларино. И молите Амо, чтобы этот мерзавец сдержал слово и помог вам. Выбирайте.

– Выбирать? – сказала она. – Я бы выбрала избавиться от всех вас.

– А я бы – получить обратно мои глаза. Но никто из нас не может притворяться, будто не участвует в этой игре. У вас два варианта: сыграть в карталедже здесь, в темноте, со мной, или там, на свету, с калларино. Выбирайте, Аллессана. Выбирайте союзника.

Я умолк и стал ждать ответа, который решит мою судьбу. Очередная сделка. Очередная авантюра. Последняя карта на столе.

Я слышал дыхание Аллессаны. Чувствовал, как она думает. Моя последняя надежда, моя добыча, готовая принять решение…

– Я ваша, – сказала она. – Что мне нужно сделать?

Глава 62

Несколько дней Аллессана не появлялась. Я ждал с нарастающей тревогой. Я вновь начал есть, но теперь гадал, набираю ли силу для побега или коплю жир для пыток. А эти пытки стремительно приближались. По всему палаццо слуги обсуждали праздник, который устроит калларино. Грандиозный спектакль будет разыгран через считаные дни.

Однако Аллессана не приходила с ключом.

Наконец, поздно ночью, я услышал голоса и шаги, почуял факельный дым. Мужчина и женщина… Аллессана, но не одна, а вместе с Акбой.

– Ай!.. – воскликнула девушка, когда они приблизились под треск факелов. – Он воняет!

– Скотина и должна вонять.

– Почему-то я думала, что он внушительнее. Это просто жалкий калека.

– Сфайкуло, – выругался Акба. – Не заблуждайтесь насчет его состояния. Он опасен – однажды ранил меня.

– Ранил вас?

– Украл и заточил ложку. – Акба плюнул в меня. – Он умен и коварен. Теперь мне запрещено его трогать.

– Запрещено?

Ее вопрос задел Акбу.

– Писсиолетто калларино хочет, чтобы он жил. Но я терпелив – и завтра получу мою награду. На заходе солнца скормлю этому Регулаи его собственный язык. Вырежу и зажарю у него под носом со сладчайшим уксусом из Венци, а потом скормлю ему, кусок за куском.

– Похоже, калларино ценит вас, если дает вам такую возможность отомстить. Ай. – Она вздохнула. – Хотела бы и я испытать такое удовлетворение.

– Завтра я позволю вам смотреть.

У меня мурашки побежали по коже. Завтра? Аллессане следует поторопиться. Если сегодня она не справится, второго шанса у меня не будет.

– Идем, – сказал Акба. – Вы повидали Регулаи, как и просили. И, – тут его голос стал низким и похотливым, – вы обещали мне награду.

– Подождите минутку. Понятно, что вы кормите его, но откуда эта гора пищи в клетке?

– Иногда он жрет как свинья, а иногда голодает. Сейчас голодает. Он упрям.

Мгновение спустя что-то врезалось мне в лицо, и я вздрогнул. Черствая хлебная корка.

– Видите, он просто животное. Не знаю, зачем вам понадобилось на него смотреть.

– Однажды он оскорбил меня.

– Правда?

– Счел меня простушкой и воспользовался мной в Мераи.

– Ай. – Акба цыкнул зубом. – Все Регулаи такие. Бандиты и насильники. Будет приятно избавиться от последнего из них.

Еще один кусок хлеба отскочил от моей головы.

– Глядите! – воскликнула Аллессана, радостно захлопав в ладоши. – Я в него попала!

– Хороший бросок, – рассмеялся Акба. – У вас есть талант, сиа.

– Это слабое утешение, – грустно ответила она. – Хотела бы я сама поджарить ему язык.

– Не тревожьтесь, вы увидите, как он страдает. Я об этом позабочусь.

– И все-таки это не одно и то же. Я хочу сделать ему больно, как он сделал больно мне.

– Хотите его избить?

– Я бы вогнала эту кочергу ему в нерасфика…[73]

Я услышал скрежет и понял, что она взяла кочергу, которой Акба проталкивал мне пищу и вытаскивал кости, чтобы я не мог ими кидаться. Аллессана стукнула кочергой по прутьям.

– Я бы толкала и толкала, пока не вылезет из горла… – Она умолкла. – Ай. Простите меня. Он наполняет меня ненавистью.

Акба цыкнул зубом. Он буквально лучился злобой и самодовольной похотью. Ему очень понравилась идея изнасиловать меня кочергой.

– Вы не вправе его убить, – сказал он. – Однако, быть может, мы с ним немного поиграем.

– Айверо? – Она снова захлопала в ладоши. – Вы сделаете это для меня?

– Возможно. Чем отплатите за такую возможность?

– Чи! Вы такое же чудовище, как и он!

– Най, не говорите так. Но вы должны понимать, о чем просите, потому что это против воли калларино. Я иду на риск, вручая вам такой дар. На огромный, ужасный риск.

– Я сделаю так, что вы об этом не пожалеете, – ответила она. – Пожалуйста, позвольте мне заставить его страдать.

– Он опасен.

– Он дерьмо. Я накормлю его дерьмом!

Я начал сомневаться в истинных намерениях Аллессаны. Ее голос был слишком плотоядным. Как у юной Фурии.

– Он должен быть жив завтра, когда калларино придет за ним, – предупредил Акба.

– Я только сделаю ему больно. Позвольте отплатить этому монстру. Он спреми Скуро. Пожалуйста. Я доставлю вам удовольствие… – Ее голос стал низким. – Мои губы, мой рот, мое лоно, мои… – Она многообещающе умолкла, я услышал резкий вздох Акбы и понял, что она к нему прикоснулась. – Я буду служить вам, как самому Калибе. Вы будете моим хозяином… – (Акба снова резко втянул воздух.) – А я вашей рабыней… – проворковала она.

– Да-а-а…

Ключи звякнули и неловко загремели в замке – Аллессана продолжала дразнить и подстегивать Акбу. Звякнули цепи.

– Мы скуем его, и он будет нашим, – пропыхтел Акба.

– Да, – нетерпеливо прошептала Аллессана. – Мы с ним поквитаемся.

Когда они вошли, мне не пришлось изображать ужас. Я попятился, опасаясь, что меня предали.

– Надень на него цепи, – сказала Аллессана.

– Подержи кочергу, – ответил Акба.

Звеня цепями, он обошел меня кругом. Он был слишком хитер и опасен. Я пытался следить за его движениями, а он приближался ко мне. Кандалы в его руках звякали.

– Пора повеселиться, – сказал Акба. – С меня должок за ту ложку.

– Пожалуйста!.. – прошептал я. – Умоляю, не надо.

– Он умоляет! – рассмеялась Аллессана. – Ты слышишь, как он умоляет?

– Еще и не так будет умолять! – крикнул Акба, схватив меня за ногу.

Я попытался отпихнуть его, но кандалы защелкнулись на лодыжке, и он дернул так, что я упал на спину. Акба прыгнул сверху и поймал мое запястье. Я замахнулся кулаком, но мой удар был слабым, слишком слабым для этого злобного хорька. Кандалы охватили запястье. Я боролся, задыхаясь, пытаясь сбросить его…

Раздался глухой удар. Акба вскрикнул. Еще удар. Акба заскреб руками, пытаясь подняться.

– Айутаме! Айутаме![74]

Я услышал вдох Аллессаны, потом влажный треск. Акба тяжело навалился на меня, обмякший, тихий.

Я попытался сбросить его, но он был словно каменный, а я был скован. Аллессана тяжело дышала.

– Грязный конец для грязного человека, – прошептала она, стаскивая его с меня.

– Помоги снять оковы.

Тишина.

– Аллессана?

– Прости, Давико. Сначала ты должен мне сказать. Сказать то, что я должна знать.

– Ты мне не доверяешь?

Она горько усмехнулась:

– А разве не так играют в эту игру?

Я медленно сел. Я слышал, что Аллессана держится в стороне, не рискуя приблизиться. Словно я опасный зверь. Я хотел рассердиться, но не смог. Отчасти я даже восхищался ею.

– Ты слишком многое видела во мне, – сказал я – и ощутил ужасную печаль в груди, потому что знал, чем заслужил ее недоверие.

– Я видела слишком многое во всех мужчинах, – ответила она.

– Думаю, ты отлично играешь в карталедже.

Она рассмеялась.

– Так ты правду говорил или нет?

– Я ди Регулаи, – сказал я. – Я всегда держу слово. Этого человека зовут Луго. Он страшно уродлив. У него рабские шрамы, как у меня, а лицо выглядит так, словно его жевал огромный медведь. Он теневой человек моей семьи в Мераи. Смертельно опасный и преданный. Отыщи его и расскажи, что помогла мне. Скажи… – Я на мгновение задумался. – Скажи, что Каззетта был прав: мы сами творим свою удачу.

– Сами творим свою удачу?

– Именно так, и не забудь сказать, что это слова Каззетты. Луго часто пьет в мерзкой маленькой таверне под названием «Речной пес». В Мераи не ходи в наш банк, он давно уничтожен. Иди в таверну и скажи Луго, что я обязан тебе жизнью и что он должен отвести тебя туда, где мы с ним познакомились, и отдать тебе все, что там спрятано.

– А если я не смогу отыскать этого человека? Большинство союзников твоей семьи истребили.

– Если кто и выжил, то это Луго. Однажды он выторговал свою жизнь у каменного медведя. – Я рассмеялся, вспомнив его изуродованное лицо. – Он крепкий орешек. Но если Луго мертв, ты сама найдешь сокровище. От города до него не меньше пяти дней пути, оно спрятано в дремучих лесах к юго-западу от Мераи, у подножия Руйи. Там нет дорог, и ты должна избегать объездчиков. Надеюсь, тебе не придется делать это в одиночку, потому что путь непрост, а я не знаю больше никого, кто мог бы помочь тебе в поисках этих денег. Ты поймешь, что близка к цели, когда увидишь гору с рассеченной вершиной – два пика наподобие кроличьих ушей. Оттуда вода течет в горную долину. В устье этой висячей долины она водопадом обрушивается вниз, в леса, и там превращается в ручей. Нужно отыскать этот ручей. Следуй за ним, пока не выйдешь к деревянному дому и нескольким расчищенным полям. Их возделывает человек. Подойди к очагу и подними камни, под ними будет сундук. Это не огромное состояние, но при экономном расходовании твоей семье хватит на годы. Тот человек не знает о золоте, поэтому может удивиться. – Я умолк, размышляя. – Думаю, лучше сначала его убить.

– Вот что ты мне даешь? – Она горько рассмеялась.

– Это все, что у меня есть, – устало ответил я. – Я бы предложил больше, если бы мог. – Я чувствовал себя выжатым. Я сделал все, что было в моих силах. Применил все оружие, что имел. – Поступай, как сочтешь нужным, – сказал я. – Но если не освободишь меня, то хотя бы проломи голову, как Акбе. Избавь меня от того, что задумал калларино.

– Хочешь, чтобы я тебя убила? – недоверчиво спросила она.

Я изнуренно обмяк.

– Хочу, чтобы ты меня спасла.

– Я не стану тебя убивать.

– Поступай как пожелаешь.

Моя жизнь не была в моих руках. Я больше ничего не мог сделать. Я целиком и полностью оказался во власти Аллессаны. Она могла спасти меня. Или оставить. Или убить собственноручно.

Воцарилась тишина. Аллессана долго не шевелилась.

– Иди, – тихо сказал я. – Спасай себя. Моя тень не станет тебя преследовать. Иди.

Внезапно она оказалась рядом, схватила мое запястье и отомкнула кандалы. Я с трудом подавил облегченное рыдание. Потом она занялась моей лодыжкой. Кандалы с лязгом упали.

– Я боялась доверять тебе. – Ее рука коснулась моей щеки, заставив меня вздрогнуть. Прикосновение вернулось, мягкое, нежное. – Это ужасное место. Оно делает нас ужасными. Я боялась.

Я отвернулся, пытаясь обуздать эмоции. Пытаясь обратить все в шутку.

– Что ж, в конце концов, я наволанец.

– С умом изворотливым, как косы в волосах ваших женщин.

Я услышал улыбку в ее голосе.

– Именно так.

Я попытался встать, но слишком ослабели ноги. Я подполз к Акбе и принялся раздевать его.

– Сколько сейчас времени?

– Второй зов Амо.

– Там есть стражник? – спросил я, стаскивая с себя грязную одежду.

– Най.

Раздался шорох. Когда она снова заговорила, голос звучал приглушенно, и я понял: она отвернулась, чтобы дать моей наготе немного уединения.

– Акба сказал, что стражники не нужны, потому что тюрьма заперта.

Мне удалось встать, и я завязал бриджи Акбы на поясе. Они болтались на мне. По моим оценкам, он не был крупным, но питался лучше меня. Вся его одежда на мне болталась.

Я затолкал труп в самый темный угол.

– Помоги прикрыть его. Не хочу, чтобы его здесь быстро обнаружили.

Аллессана присела рядом со мной, укладывая мертвеца и одежду. Я слышал, как она дышит ртом, чтобы не обонять смрад.

– Все, – сказала она. – Годится. – Она взяла меня за руку, помогла встать и вывела из камеры. Потом заперла дверь. – Вот, возьми ключ.

– Тебе… – Я помедлил, боясь надеяться. – Тебе удалось достать второй?

Я почувствовал, как мне в руку вложили второй ключ.

– Это было непросто.

– Прости меня, – сказал я. – Я должен тебе больше, чем могу заплатить, но клянусь, что однажды это исправлю.

– Не давай обязательств, – сказала она. – Обязательства – для людей более могущественных, чем мы с тобой. – Она потянула меня к лестнице. – А теперь идем. Сюда.

– Най. – Я оттолкнул ее. – Ты сделала все, что я просил, и даже больше. Иди вперед. Я справлюсь.

– Но как ты выберешься из палаццо?

– Это не твоя забота. Ты сыграла свою роль.

– Но…

– Послушай! – Я нашел ее руку и сжал. Притянул Аллессану к себе. – Послушай. Вскоре рассветет, а тебя никто не должен увидеть. Одно слово стражника или слуги, и ты погибла. Возвращайся в свою комнату и забудь, что когда-то знала меня. Иди! – Я толкнул ее к лестнице. – Иди! Живи, чтобы найти Луго и твои деньги. Иди и живи!

Еще мгновение она медлила, а потом, к моему изумлению, крепко обняла меня.

Прижалась щекой к моей щеке, чистой кожей к моей грязной, изувеченной плоти, и прошептала в ухо:

– Ты не чудовище. Кем бы ни притворялся, для меня ты не чудовище.

И она поцеловала шрамы на моих щеках губами мягкими, словно крылья бабочки, а потом исчезла, и эхо ее шагов затихало в лестничном колодце, оставляя меня одного в темноте.

Глава 63

Медленно, крадучись, я двинулся по лестнице вслед за удаляющимися шагами Аллессаны. Все выше и выше, счетом ступеней меряя свое восхождение из чрева земли, часто останавливаясь перевести дух. Подъем был труден, а я – слаб. Я и не подозревал, насколько ослабел.

На мгновение я пожалел, что отослал Аллессану, потом укорил себя за эту мысль. За наше недолгое знакомство она проявила ко мне великую доброту, пожертвовала для меня большим, чем все прежние союзники моей семьи. Оставалось лишь надеяться, что ей не придется за это заплатить. Я боялся, что придется.

Я добрался до верхней площадки и протиснулся в дверь. На ощупь запер ее ключом, снятым с трупа Акбы. Если нам повезет, его тело найдут только поздним утром.

Я стоял в коридоре для слуг. В одном из множества узких коридоров, по которым мы с Челией часто крались, изображая фат. Я много раз видел эту дверь, но никогда не обращал на нее внимания. Разве могло меня заинтересовать царство слуг? Вот почему я прежде не знал о существовании тайной тюрьмы внизу. Удивительно, что столь ужасное место находилось так близко. Его никто не прятал, и у меня были глаза – но я не видел. Очередной урок.

Палаццо вокруг меня спал. Я не слышал шагов. Не слышал голосов. Не слышал дыхания. Не чувствовал дыма свечи или факела. Я двинулся по коридору, руководствуясь мысленной картой палаццо.

Приблизившись к кухням, я уловил звуки возни – просыпались первые слуги. Я избежал встречи с ними, зная, какими путями они пойдут за дровами для бань и очагов. Вскоре проснутся и другие. Я ускорил шаг. Услышал шуршание в кладовой и, пока там рылись, прокрался через кухню. Я был крысой в тенях. Я знал свой тайный маршрут.

В садовом куадра я почувствовал запах стражника, прежде чем услышал его. Хемский лист. Благодаря ветерку я определил, где примерно находится человек. Он преграждает мне путь. Я напряг слух и наконец понял, что он сменил позу. Стражник опирался о колонну на краю сада. Меня охватил страх: а вдруг он почует меня, вопреки направлению ветра? Я знал, какой смрад исходит от меня.

Я порылся в памяти в поисках решения – и нашел вишневое дерево. Осторожно подобрался к нему, держась так, чтобы нас со стражником разделяли колонны. Мои пальцы скользнули в листву. Я искал, нащупывал, задерживая дыхание, надеясь… Есть!

Вишни были маленькие и твердые, но отлично шумели, прыгая по саду.

Стражник зашевелился. Шаги сказали мне, куда он направился в поисках моих шумных вишен.

Быстро-быстро мимо его поста. Тихо-тихо, по лестнице, словно призрак, по тем самым ступеням, где умерла Ашья. По другой лестнице – в длинную галерею, где когда-то висели портреты моей семьи, а потом – к судьбоносной двери.

Я открыл замок ключом, который добыла Аллессана. Я чувствовал зов драконьей силы. Как только дверь распахнулась, она омыла меня пульсирующим теплом и голодом. Когда я приблизился и положил на драконий глаз руку, вся библиотека вспыхнула жизнью, и мы оба увидели ее как один. Снаружи еще было темно, однако я мог различить бледную полосу на востоке. Время утекало.

Но теперь тьма перестала быть для меня преградой. Было странно видеть себя со стороны. От этого разболелась голова, зато, воспользовавшись драконьим зрением, я взял сэгский кинжал, который хранил мой отец, и привязал ножны к предплечью. Я уже хотел забрать глаз и сбежать, но тут меня посетила новая мысль.

Я принялся обыскивать стол калларино. Стол моего отца. Я буквально слышал, как Каззетта называет меня самонадеянным идиотом. Будь я прежним собой, согласился бы с ним. Однако у меня нового имелась иная точка зрения. Через несколько мгновений я нашел, что искал: бумагу, чернила и перо.

Я писал быстро, сражаясь с нараставшей головной болью, затем поднес бумагу к драконьему глазу, чтобы перечитать написанное. Годится. Я проткнул себе руку пером и испачкал бумагу своей кровью, потом сломал перо и бросил сверху. Каззетта в моем мозгу бормотал проклятия, но дело было сделано.

Я взял в руки драконий глаз, в последний раз оглядел библиотеку – такую знакомую, такую чужую, такую мою, – вышел за дверь и спустился по лестнице.

С драконьими силами все стало проще. Мои чувства обострились. Я слышал далекое дыхание стражников. Слышал шаги и узнавал, каким путем они пойдут, задолго до того, как оказывался рядом. Я слышал, как слуги разводят огонь на кухне. Я даже чувствовал дым.

Так я незамеченным добрался до конюшни. Взял уздечку и даже смог притащить седло, несмотря на слабость. Дело шло медленно, ведь для того, чтобы хорошо видеть, я должен был держать драконий глаз, а чтобы оседлать коня, мне требовались обе руки. Я выбрал ближайшую лошадь, одного из рысаков калларино. Судя по табличке на стойле, ее звали Авалония. Я надеялся, что она любимица калларино.

Я отдыхал, переводил дух и вновь брался за дело. На ощупь затягивал подпругу, а потом неуклюже привязывал драконий глаз перед седлом. Я ощущал, как утекает время, и жалел, что задержался в библиотеке. Скоро проснутся новые слуги.

За спиной послышалось знакомое сопение.

– Ленивка?

Она постарела. На ее морде виднелась седина, но она узнала меня. Подошла, пыхтя, ухмыляясь и виляя хвостом. Я опустился на корточки и прижал ее к себе. Гладил шерсть, почесывал за ушами.

– Ай, я скучал по тебе, подруга.

– Хорошая собака, – произнес голос.

– Хергес. – Я выпрямился, и моя рука легла на кинжал. – Не пытайся остановить меня.

Я шагнул назад, чтобы коснуться драконьего глаза, и отчетливо увидел конюха, грозную фигуру в тенях.

Мое представление о нем оказалось верным. Крупный мужчина с широкой грудной клеткой. Лысый, с тяжелым лбом и выступающей челюстью, какая часто встречается в Чате. В огромной руке он держал топор, и я понял, что если он ударит, то мне будет непросто защититься, особенно в таком жалком состоянии. Я ждал, напрягая все чувства, наблюдая при помощи глаза, отслеживая малейшие движения конюха, пытаясь разгадать его намерения.

– Най, – сказал Хергес, качая головой. – Я не буду тебя останавливать. Я сразу увидел, что ты часть плетения Вирги. Мало кто так тесно с ним связан. Я не оскорблю Виргу.

Я удивился:

– Неужели жители Чата почитают старых амонских богов?

– Для нас они не амонские. И не старые. И не сломленные, как думают некоторые ваши люди. Они всегда были богами, и Амо – лишь один из них, причем не величайший в плетении. – Он кивнул на Ленивку. – Кроме того, ты нравишься Регне, а она ни разу не ошиблась в своих суждениях.

– Ты назвал ее Королевой?

– Конечно. А как еще?

– Я звал ее Ленивкой.

Он фыркнул:

– Ты оказал ей дурную услугу.

– Мне это говорили. – Я выпустил глаз и снова присел на корточки. Погладил Ленивку за ушами. – Ты ведь позаботишься о ней?

– Да.

Ленивка потерлась носом о мое лицо, виляя хвостом. Я прижал ее к себе. Своего последнего верного друга.

– Ты слишком стара для такого путешествия, – сказал я. – Оставайся здесь. Стереги палаццо для нашей семьи.

В последний раз обняв Ленивку, я выпустил ее.

Когда я выводил Авалонию из стойла, Хергес сказал:

– Эта штука. Глаз. Он полон злобы. И опасен.

Рассмеявшись, я обратил к Хергесу свое безглазое, покрытое шрамами лицо:

– Опасней меня?

Он пожал плечами:

– Да защитит тебя Вирга.

Больше он ничего не сказал, а Ленивка не последовала за мной. Копыта Авалонии гулко простучали по камням куадра. Впереди, у ворот, очнулся и выпрямился стражник.

– Кто идет?

– Акба, – проскулил я, направляя Авалонию к нему, держа руку на драконьем глазе. – Я должен отвезти письмо от калларино в Мераи.

– В такой час? – с сомнением спросил стражник. – Ты?

– Ай, – кивнул я, зная, что мое лицо скрыто в тени. – Этот матра феската не дает мне покоя. Почему я? Почему бедный Акба? – Я подошел еще ближе. – Но я исполню его волю, невзирая на ранний час…

Стражник ахнул. Он увидел мое лицо, но я уже был рядом и наготове, а он – нет. Я вогнал сэгский кинжал ему в живот и дернул клинок вверх, отыскивая сердце. Стражник тяжело, неуклюже рухнул, потому что мне не хватило сил удержать его, но он не вскрикнул и умер мгновенно. Кровь текла у него изо рта, когда я заталкивал его обратно в будку и прислонял к стене, будто спящего. Я не испытывал сожалений, убив его. Я ничего не испытывал. Однако иное дело – дракон. Я чувствовал, как он поднимается и кружит, дикий и жадный, высматривая и хватая человеческую душу. Он был голоден, и я его накормил. Как и обещал.

Я открыл калитку в воротах и вывел Авалонию на улицу. Город просыпался. Я слышал крики торговцев молоком и хлебом, грохот телег. Навола потягивалась.

Я вскарабкался в седло и направил Авалонию на запад. Она показалась мне хорошей лошадью. Не дераваши, но не всем же быть идеальными. Я пустил ее легким галопом по кривым улицам и переулкам. Торговцы рыбой везли свой улов. Фермеры прибывали с корзинами и телегами, полными овощей. Позади меня первые лучи солнца озарили город. Высокие защитные башни архиномо вспыхнули оранжевым огнем.

Я был в восторге от этого цвета. В восторге от рассвета. Я давным-давно его не видел.

Вскоре мы достигли ворот Андретты, за которыми раскинулись зеленые поля и холмы. Вдалеке солнце отражалось от пиков Глубокой Ромильи, высоких, острых, заснеженных, диких.

Однажды Соппрос сказал, что доверять можно лишь тому, что не является человеком. Он назвал это Фирмосом. Фирмос надежен. Сердцам волков и каменных медведей, теневых кошек, кроликов и оленей можно верить. Поцелуй ветра на белом тополе и сосне катреданто всегда искренен и никогда не лжив.

Фирмос.

Я стремился к нему.

Вскоре калларино хватится меня. Он впадет в яростное неистовство, но к тому моменту я уже буду в объятиях Фирмоса, в том месте, которое лучше всего понимаю и которому принадлежу. Хергес сказал, что я близок плетению Вирги, и это верные слова. Ромилья – место, которое я понимаю, быть может, единственное, – и там я найду убежище. Я буду отдыхать и исцеляться на берегах смеющихся ручьев, бродить под шелестящими кронами белых тополей. Буду рыть пальцами землю в поисках портолы, беллабраккьи и карнекапо. Буду собирать сладкую ежевику на теплых солнечных лугах. С помощью драконьего глаза я буду охотиться, как охотятся создания Вирги, и кормиться, как кормятся создания Вирги, и стану един с плетением. И если калларино найдет ко мне дорогу, ему придется бросить мне вызов в тенях и шорохах диких земель, где я буду Фирмосом, а он – всего лишь человеком.

Я миновал городские ворота и оказался среди зеленых полей. Кривые улицы Наволы остались позади.

В Мераи говорят, что наволанцы изворотливы, как косы в волосах наших женщин, и я не могу с этим спорить. Но Аган Хан сказал: когда мы находим то, чего желаем, наши сердца летят стремительно и прямо. Я бы еще добавил, что наши обязательства крепки, как льды Чьелофриго, и столь же холодны.

Я пришпорил Авалонию, и она показала мне, на что способна. Впереди ждала Ромилья, а позади, на столе моего отца, лежало послание для калларино.

Пища для размышлений.

Борсини,

жаль, что не могу сказать этого лично, но, как ты легко догадываешься, у меня мало времени. Я сижу здесь, за столом моего отца, в кресле, которое ты согревал для меня последние годы, и думаю, что зря ты не перерезал мне горло, пока была такая возможность. Но, как говорят, жадность ослепляет. Странно, что именно я, лишившийся глаз, могу отчетливо это видеть, а ты, сохранивший оба глаза, не можешь. Уверен, в этом кроется какая-то шутка. Быть может, Филиппо сочинит ее для тебя. А пока грей это кресло. Мне нравится знать, где можно тебя найти.

Давико ди Регулаи да Навола

Благодарности

«Навола» не появилась бы на свет без помощи многих людей. В первую очередь я хочу сказать спасибо (а также принести извинения) Джонатану Стрэну, когда-то попросившему меня написать рассказ про драконов. Я так этого и не сделал, потому что короткий рассказ стал длинным, превратился в роман, превратился… сами видите во что. Но без его просьбы я бы не открыл этот яркий мир и не провалился бы в него так глубоко.

Также хочу поблагодарить Блейка Николоффа, который предложил присоединиться к нему в путешествиях за границу. Без этой возможности выбраться из скорлупы и вновь исследовать белый свет я бы никогда не соткал гобелен «Наволы». Я бы не мог пожелать лучшего друга и спутника в охоте за апельсиновыми винами и скуакуэроне.

Мне нравится считать себя покладистым писателем, но подозреваю, что я не таков, и потому я хочу выразить признательность моему редактору Эдварду Кастенмайеру за терпеливость, с которой он читал черновик за черновиком и в итоге помог мне создать лучшую версию, чем я считал возможным. Холли Блэк и Чарли Финли тоже помогали мне и много раз отговаривали от непоправимых ошибок; их подсказки и поддержка неоценимы. Роб Циглер прочел первые черновики и неожиданно вмешался, когда я уже был готов сдаться. Мои агенты Расс Гэлен и Дэнни Бэрор проявили невероятное терпение, пока я годами работал над этим тайным проектом, и я благодарен им, сохранившим энтузиазм до того момента, когда я смог наконец представить результат другим.

Я также хочу поблагодарить мою писательскую команду: Кэрри Во, Тобиаса Баккела, Дэниела Абрахама, Кэмерона Херли, Рамеза Наама, Морин Макхью и Тая Фрэнка. Мне повезло, что меня окружают столь добрые, заботливые и мудрые друзья. Кроме того, я хочу сказать спасибо Моргану Макиннесу за его восхитительный кофе, великолепную компанию и множество умных подсказок, очень пригодившихся, когда я боролся с правками к этой книге.

И наконец, я хочу поблагодарить мою жену Анжулу и сына Арджуна. Я счастлив, что вы оба есть в моей жизни.

Примечания

1

Торговый банк. Здесь и далее приводится не точный перевод, а смысл термина, поскольку в тексте автор использует искаженные итальянский и латинский языки. (Примеч. перев.)

2

Торговцы.

3

Писец.

4

Бухгалтер.

5

Счетоводы.

6

Обеспечительный платеж.

7

Долговое обязательство; банкротство; обычай Банка Регулаи; аудитор Наволы; текущий валютный курс; как установлено Вазом.

8

Вся работа принадлежит писцам, вся работа принадлежит бухгалтерам.

9

Аккредитив.

10

Букв.: скрытое лицо.

11

Конец.

12

Парадный двор.

13

Древнее благородное семейство.

14

Военный отряд волка.

15

Кинжальщик.

16

Фея.

17

Победитель.

18

Нотариусы.

19

Старый амонский.

20

Люди.

21

Нотариальное дело.

22

Не правда ли?

23

Неужели.

24

Замок.

25

Будь оно проклято.

26

Проклятье!

27

Высшая идея.

28

Истина.

29

С чувством юмора, язвительный.

30

Давико! Проклятье! Где ты прятался? Давико здесь!

31

Разбойники.

32

Глава банка.

33

Напев.

34

Еретики.

35

Рабский пес.

36

Осторожно.

37

В действительности.

38

Поторопись!

39

Тороплюсь.

40

Хозяин таверны.

41

Брызги спермы.

42

Жирная.

43

Так ты говоришь?

44

Истина и дружба.

45

Зрелища.

46

Великолепно.

47

Лживый ублюдок!

48

Милый мой.

49

Мой бесценный.

50

Послушай меня.

51

Скрытая душа. Тайная. Слушающая. Спрятанная. Одинокая.

52

Дрема.

53

Голоса.

54

Любовь моя.

55

Доблесть Наволы.

56

Амонская гражданская империя.

57

Да пошлет вам Амо удачу.

58

Распутная комедия.

59

Убийца!

60

Разрешите.

61

Переговорщики.

62

Вся семья целиком.

63

Одна чертова девица. Одна невинная дева!

64

Верно.

65

Безумен.

66

Псы.

67

Бычья задница!

68

Городская республика Навола.

69

Таков справедливый закон? Нет, проклятые псы!

70

Аккредитив; в случае войны; на глазах у Леггуса.

71

Измерения.

72

Скрытая карта.

73

Задница.

74

Помоги мне!

Content

Паоло Бачигалупи
Навола

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 2

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

МИФ ОБ ЭРОСТЕЙЕ

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть 3

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

ИСТОРИЯ КОРОЛЯ НЕМАЙУСА

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть 4

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Благодарности

Примечания