Евгений Чижов

Самоубийцы и другие шутники

Художник Василий Половцев

© Чижов Е.

© ООО «Издательство АСТ»

Автостоп-1984

Дарье Сапрыкиной, моей советчице

Солнечным утром в середине июля 1984 года один немного знакомый мне молодой человек по кличке Джексон вышел с двумя друзьями на шоссе, ведущее из Москвы в направлении Таллина, и, подняв правую руку, стал ловить или, как говорили его друзья, стопить проезжающие машины. Не имеет смысла писать, что это утро было свежим, сияющим, влажным и тому подобное, потому что Джексону было восемнадцать лет, он только что сдал почти целиком на отлично свою первую сессию, и, какой бы ни была погода, это утро могло быть для него только прекрасным. Кличку Джексон дали ему друзья, которые тоже именовались соответственно: Крис и Дрон. Сперва Крис хотел прозвать его Джоном, но ему возразили, что Джон — это святое, Джон может быть только один — Леннон, нужно придумать что-нибудь другое. Так появился Джексон, это было даже больше созвучно с его настоящим, вполне обычным русским именем, чем Джон. Оба его друга носили волосы до плеч, у невысокого смешливого Криса они были темные, у начинающего полнеть очкарика Дрона светлые; оба они были хиппи, еще в старших классах школы освоившие незамысловатую хипповскую философию и вошедшие в «систему» — так называли тогда хиппи свое разбросанное по городам и весям СССР сообщество. Джексон не был хиппи, сразу после школы он избрал стезю, прямо противоположную образу жизни его шалопайных друзей, и поступил на юридический факультет Московского университета, в устрашающей вступительной речи названный деканом «политическим». Что это конкретно означает, Джексон не понял, но по всему мрачно-многозначительному виду декана почувствовал, что на новоиспеченных студентов вот-вот будет возложена ответственность за судьбу страны, если не всего мира. И уж точно за собственный моральный облик, над которым вследствие этого хотелось надругаться как можно быстрее и окончательней (но, конечно, так, чтобы на факультете об этом не узнали). Его однокурсники попросту напивались в стельку в общежитии на проспекте Вернадского или в ближайших к университету пивных, но Джексон, уже тогда отличавшийся радикальностью, выбрал путешествие автостопом с друзьями-хиппарями.

И тут, пока он ждет свою первую попутку, мне хочется, пользуясь нашим с ним особенным знакомством, позволяющим мне обращаться к нему напрямую через время и расстояние, спросить:

— Куда тебя понесло? Это же совсем не твоя компания! Ты же равнодушен к хипповским кумирам, наподобие Гессе, зато прочел уже главные романы Достоевского, едва ли не наизусть знаешь одержимых стилем одесских писателей двадцатых годов и даже осилил первый том Пруста! Ты же почти не слушаешь рок, но по приглашению совсем других своих, начитанных и умных друзей, регулярно ходишь в Консерваторию. Что ты хочешь найти среди этих бродяг, бездельников и попрошаек?

Он отвечает не сразу и не слишком уверенно:

— Мне кажется, я хотел бы не найти, а потерять. Избавиться от предрешенности своей жизни: юридический факультет по стопам матери, потом будет, конечно, адвокатура — у меня в ней работало три или четыре поколения предков еще с дореволюционных времен — и соответствующий круг знакомых, вроде тех, что приходят по праздникам к родителям, у меня уже зубы от тоски сводит от их анекдотов и шуток! Неужели я не гожусь ни на что другое? Я хочу сойти с этой колеи, хотя бы на пробу…

— Ну-ну, — только и говорю я ему. — Ну-ну…

Первая же остановившаяся машина разделяет троицу, потому что в кабину грузовика могут поместиться максимум двое. И дальше, на протяжении всего путешествия — а путь ждет неблизкий, по всем западным, потом юго-западным окраинам СССР — им предстоит расставаться и встречаться вновь. Чтобы не растеряться, будут оставлять на главпочтамтах открытки до востребования с указанием, где и когда назначают встречу. Это работало, хотя и не без сбоев. Подвозили тогда легко, подолгу стоять на обочине не приходилось, в России и прибалтийских республиках денег особо не спрашивали, знали, что у хиппи платы за проезд не допросишься: «Это же русские цыгане, — сказал везшему Джексона дальнобойщику напарник. — Что с них возьмешь?» Джексон запомнил, ему понравилось — он был не прочь побыть некоторое время «русским цыганом».

Вместо денег расплачивались разговорами: анекдотами, байками, нехитрой хипповской философией. Джексон был в этом не силен, все известные ему анекдоты заканчивались за полчаса, поэтому он предпочитал сам расспрашивать водил о жизни. Ему и правда было любопытно. Те отвечали в основном охотно: нечасто кто-то интересовался их мнением. Поругивали, кто ленивее, кто злее, дороги, зарплату, власть, как привычно ругают скверный климат, установившийся от века, об изменении которого никому в голову не придет думать всерьез. Никто, конечно, не подозревал, что власти в ее тогдашнем виде остался всего год, а вслед за ее сменой начнет с нарастающей скоростью меняться вся страна, чтобы через семь лет распасться на части, обрести другое имя и строй, так что ругают они, по сути, того, кто уже находится при смерти.

Только один попался Джексону водитель, чье недовольство жизнью превышало средний уровень, достигая накала беспримесной ярости. При этом вся она была направлена на частников, владельцев легковушек. Когда стемнело, этот молчаливый немолодой дальнобойщик протянул Джексону коробку, полную тяжелых болтов и гаек:

— Как обгоню легковую, сразу швыряй гайку, не сомневайся.

— Да ты что?! Запросто же убить можно!

— А так им, гадам, и надо! Чтоб не воровали! Я всю жизнь за баранкой — хоть на одну машину себе заработал? Нет! Так-то! Швыряй, давай, а то высажу посреди дороги, будешь в лесу ночевать.

Это был настоящий охотник за легковушками, неистовый борец с частной собственностью. Завидев впереди фары легковой машины, он изо всех сил давил на газ, и его старый грузовик с надрывным ревом летел по ночному шоссе. К счастью, ночью легковые встречались редко, обогнать их было сложно, а если это все же удавалось, Джексон скидывал гайку вдоль борта грузовика, чтобы исключить попадание.

— Ну что, засадил ему в лобешник?! — в азарте охоты кричал водитель.

— Не знаю… Вроде промахнулся.

— Ничего, вон впереди еще один маячит. Сейчас догоним. — И сумасшедшая погоня возобновлялась.

При таких условиях охоты Джексон был уверен, что на его совести нет ни одной жизни частника и ни одного разбитого лобового стекла, но все равно, как только грузовик въехал в первый же город, попросил его высадить.

В Эстонии начиналась Европа. Все здесь было уже другое: аккуратные небольшие поля, иначе сложенные стога, стоящие по отдельности хутора. В Таллине в старинной крепостной стене располагались кафе, где угощали кофе с ликерами и крошечными многослойными пирожными. Ничего подобного Джексон прежде не пробовал. Понравилось. Во дворе средневекового монастыря показывали «пластическую драму»: полтора часа непонятных извиваний под музыку «Пинк Флойд» — новое, европейское искусство. Озадаченный и слегка оглушенный, Джексон вышел на улицу, побродил немного по Таллину, а потом встретился в кафе у ратуши с подъехавшими позже Дроном и Крисом. С ними сидел местный длинноволосый, которого звали Расмус, Джексон так и не понял, кличка это или настоящее имя. И этот Расмус, покончив с кофе и пирожными, деловито и как бы между прочим сказал:

— Кстати, есть ханка. Никто вмазаться не желает?

Прозвучало это до того естественно, как будто у них тут просто так принято — угощать гостей самодельным героином — обычная европейская вежливость. Осторожный Дрон отказался, мол, голова у него что-то болит, желудок не на месте, он бы и рад, но не сегодня, зато Крис с легкостью согласился. Эта легкость подкупила Джексона, и он тоже утвердительно кивнул. И вот они уже идут к Расмусу домой, и Джексон получает первый в жизни укол коричнево-бурого вещества в вену. Откинувшись на диване в пустой обшарпанной комнате, он испытывает свой первый приход: колючий жар поднимается снизу к голове, затем озноб и чувство, будто внутри тебя, беззвучно трясясь от ярости, стартует бешеный мотоцикл. Тут я уже не выдерживаю и, пока он вникает в меняющиеся ощущения, кричу ему:

— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! Ты понимаешь, что это статья?! А про передоз ты слышал? Про заражение крови грязной иглой? Знаешь, сколько твоих знакомых умрет от этого в девяностые?! Сейчас ты этого, конечно, знать еще не можешь, но я-то знаю!

— А что мне было делать? — отвечает Джексон. — Как я мог отказаться? Струсить? Ну уж нет. Да я и не хотел отказываться. Я не мог не попробовать — только так можно освободиться от вчерашнего и всегдашнего себя, а без этого нет настоящей свободы: куда бы ты ни ехал, везде таскаешь себя с собой! Только так чувствуешь, что каждое твое слово, движение, поступок могли быть иными — любыми! Так понимаешь, что ничто не предопределено.

— Значит, ты сошел с колеи студента МГУ, будущего юриста, чтобы войти в колею наркомана? Осталось дождаться, когда ты схлопочешь срок и покатишься по колее уголовника!

— Да почему сразу наркомана-то?! В том-то и дело, чтобы двигаться по разным колеям одновременно — только так можно не увязнуть ни в одной из них.

— Значит, ты хочешь разъезжать с хиппи и в то же время учиться на юридическом, употреблять наркотики и не быть наркоманом?

— Представь себе! Быть хиппи так же банально, как юристом, тех и других пруд пруди, а вот быть тем и этим сразу… экспериментировать с наркотиками и не стать наркоманом — не так уж и много тех, кому это удавалось. Может быть, в этом мой шанс найти что-то небанальное.

Приход заканчивается, уступая место ровному возбужденному состоянию, Джексон с приятелями выходят на улицу и садятся в переполненный трамвай. Куда они едут? Джексону нет до этого дела, потому что очень скоро он начинает полоскаться: жидкость стремительно поднимается из желудка и наполняет рот. Ее так много, что нужно срочно выплюнуть, приходится пробиваться к окну трамвая и сплевывать в него. Обычная реакция на ханку непривыкшего организма, объясняют друзья. Не успевает Джексон отдышаться, как все начинается снова, опять он вынужден проталкиваться к окну, потом еще раз и еще. Любой из пассажиров с первого взгляда должен понять, что с ним происходит, но они, похоже, не обращают на него внимания. Или делают вид, что не обращают. Наверное, это европейская привычка к невмешательству в чужую частную жизнь — сейчас она ему на руку.

Трамвай остановился на конечной, они пересели на автобус, выехали за город, и только тут Джексон узнал, куда и зачем они ехали. А ехали они на дербан — собирать сырье для ханки. Расмус с Крисом принялись планомерно обходить дачные участки, чьи хозяева выращивали мак, надрезать бритвой маковые головки и собирать на бинт выступавший из них белый сок. А Дрон с Джексоном банально встали на шухере. «Ох, заметут нас, чувствую, заметут», — переживал нервный Дрон. Джексон стоял неколебимо, как часовой на посту, глядя на заходящее над маковыми посадками солнце. На него снизошел покой.

— О чем ты думаешь? — спрашиваю я его. — Ты ведь не чужой мне человек. Ты мог бы быть моим сыном — если бы не был мной. Но нас разделяет больше тридцати лет, и я понятия не имею, что происходит в твоей восемнадцатилетней голове. Думаешь ты вообще о чем-нибудь?

— Не беспокойся за меня, — отвечает Джексон. — Со мной всё в порядке. Никогда я не был так уверен, что то, что я делаю, правильно. Мне необходим этот опыт риска и свободы, без него я никогда не смогу сделать ничего стоящего. Я двигаюсь в верном направлении и ничего не боюсь. И думать мне сейчас ни о чем не нужно, я просто смотрю на закат.

Все обошлось: их не замели, они благополучно вернулись в Таллин и, прожив несколько дней у Расмуса, выехали в Ригу. Путешествие автостопом не предполагает длительных остановок. Дорога сама по себе наркотик, заставляющий вновь и вновь срываться с места, вызывающий привыкание к движению, к непрерывной смене пейзажей за окнами машины. Дорога становится постоянным домом, а все прочие дома, где останавливаешься на одну или несколько ночей, делаются призрачными, исчезая в прошлом без следа. В дороге у тебя нет ничего, кроме мгновения настоящего, которым ты всегда можешь распорядиться, как захочешь, в любую минуту сменив направление, изменив задуманный маршрут.

В Риге, отстояв немалую очередь, они сходили на органный концерт в Домский собор (музыкальный Дрон вздыхал и протирал очки, верный рок-н-роллу Крис откровенно скучал, да и Джексону органные переливы скоро стали казаться чересчур торжественными), а оттуда отправились в хипповский лагерь на реке Гауя. Несколько палаток стояло в лесу у впадения Гауи в Рижский залив, так что можно было выбирать, купаться в реке или в заливе. На берегу залива раскинулся огромный безлюдный пляж, чей белоснежный песок был изрезан глубокими колеями от танковых гусениц — рядом находился полигон, глухой рев раздавался оттуда почти постоянно, а раз в несколько дней по пляжу с грохотом проносились чудовищные военные машины. Тогда загоравшие голышом хиппи вскакивали и начинали прыгать на их пути, тряся своими причиндалами и выкрикивая пацифистские лозунги. Один раз танк остановился и стал угрожающе поворачивать башню в направлении обнаженной компании. Сразу сделалось не по себе. Не то чтобы кто-то верил, что он способен выстрелить, но проезжавший с ревом и вонью по пляжу танк казался всем нелепым кошмаром, когда же он, дрожа от ярости и оглушительно рыча, вдруг встал рядом с ними, нелепыми в своей полной беззащитности под дулом орудия показались себе они сами. Это, надо сказать, совершенно особое чувство — стоять голым рядом с развернувшим на тебя башню танком. Запоминается надолго.

Джексон рядом с танком не прыгал, стеснялся, но не мог отвести глаз от белобрысой девушки, прыгавшей выше всех, которую звали Танька-Китайка. У нее была крошечная, совсем не мешавшая ей прыгать грудь и, наверное, много подбрасывавшей ее вверх пружинящей силы внутри. Китайкой ее прозвали из-за узких, как будто прищуренных глаз, точно она постоянно глядела на солнце. Джексону всегда, когда бы он ни взглянул на нее, даже в пасмурные дни, виделся на ее лице солнечный отсвет. Но вообще-то он изо всех сил старался на нее не смотреть — и тем громче раздавался в его ушах ее голос, звук шагов по песку, шорох ее полотенца. В свои восемнадцать лет он знал женщин пока только теоретически — школьные истории не в счет — и всерьез думал, что ему бы всего один раз испытать этот не совсем ясный ему процесс, описание которого во всех романах опускают, а потом можно будет, больше уже об этом не беспокоясь, вернуться к книгам.

Вечером, когда все в лагере собрались вокруг костра, Китайка сама подсела к нему, коснулась голым плечом его плеча, спросила, кто он и откуда. Джексон ответил и в свою очередь узнал, что она из Питера, учится на 4-м курсе медицинского, а значит, старше него — ей уже двадцать один. Это, впрочем, и так было заметно. Они поболтали о разном, но важнее разговора были паузы, заполненные гулом разгоревшегося костра и говорящим касанием кожи.

А на следующий день из Риги приехали еще трое: девушка по прозвищу Конфета и два парня. Китайка была с ними знакома и обнялась с каждым, особенно радостно с длинноволосым, которого звали Элис. Этот Элис непрерывно что-то говорил, кажется, пересказывал «Махабхарату» или «Рамаяну», при этом постоянно чесался — какой-то был у него, видимо, зуд. Говорил и чесался, чесался и говорил. Китайка и Конфета смотрели на него с восхищением, боясь упустить хоть слово. Ближе к вечеру Китайка спросила у Джексона:

— Не будешь возражать, если мы ненадолго устроимся в твоей палатке?

У Джексона была отдельная новая палатка, чистая и почти пустая, в отличие от всех остальных в лагере, старых и заваленных вещами.

— Да нет, — пожал он плечами, — устраивайтесь ради Бога.

— Ты тоже приходи.

Он промолчал, сразу поняв, для чего они собираются устроиться в его палатке. Китайка взяла его за руку и требовательно спросила, заглянув в лицо:

— Придешь?

— Подумаю, — ответил Джексон.

Конечно, он не пришел. Наоборот, он ушел из лагеря, но расположился на берегу Гауи так, чтобы видеть свою палатку. Он лежал там один, никому не видимый и ненужный, но все равно притворялся, что смотрит совсем в другую сторону, оборачиваясь при этом каждые несколько секунд. В его палатку забрались Китайка с Конфетой, Элис и приехавший с ним парень, Джексон слышал их смех, до него доносились отдельные слова, потом стоны, палатка ходила ходуном, вздуваясь с боков и сверху, из-под дверного полога высовывались то одни, то другие ноги, то сразу несколько пар ступней, резво менявшихся местами. Джексону казалось, что он узнает среди них ноги Китайки, только что они были снизу, а вот уже сверху, хотя, может, это и Конфета… Наконец, все четверо вывалились из его палатки, голые, взмыленные, смеющиеся и, шлепая друг дружку по разгоряченным телам, побежали купаться в залив.

На следующий день Джексон собрал свои вещи и, не задерживаясь в Риге, уехал в Вильнюс.

Снова было ожидание на трассе, потом плавное вращение за окнами машин промытых дождями прибалтийских пейзажей. Дорога освобождает от прошлого, и днем, болтая с водителями или провожая глазами лиловые заросли иван-чая, Джексон почти не думал об оставшейся на Гауе Таньке-Китайке. Только ставя на ночь палатку, он чувствовал в ней запахи чужих тел, казалось, ему удается различить среди них ее запах, и он долго не мог уснуть. Но потом все-таки засыпал — проблем со сном в восемнадцать лет у Джексона не было.

В Вильнюсе он договорился встретиться с раньше него уехавшим с Гауи Крисом, но встреча сорвалась. На главпочтамте Джексон получил открытку с указанием, в каком кафе и когда Крис будет его ждать. Разыскивая это кафе, он расспрашивал местных, и те, неизменно доброжелательно улыбаясь, заботливо направляли его в прямо противоположную сторону. Джексона когда-то предупреждали, что такое случается — русских в Литве, как и повсюду в Прибалтике, не любят (слово «оккупанты» тогда еще не звучало, просто не любят и всё), но он не ожидал, что это коснется его лично. В результате Джексон пришел в кафе намного позже назначенного времени, Крис его не дождался, и ехать дальше ему пришлось одному.

В Белоруссии он уснул рядом с водителем, и тот завез его в какую-то дремучую глухомань. Высаженный на перекрестке, Джексон так и не смог найти место, где очутился, в «Атласе автомобильных дорог Советского Союза», помогавшем ему ориентироваться. По обе стороны шоссе стеной стоял непроходимый темный лес. В таких лесах, наверное, скрывались от фашистов партизаны. Рассказывали, что местные и сейчас находят в них любое оружие времен войны — от пистолетов до тяжелых орудий — чистят, продают на черном рынке и этим живут. Машины на перекрестке появлялись по одной в час и, видимо, боялись останавливаться, чтобы взять неизвестного, так что Джексону пришлось простоять в этом мрачном месте полдня, прежде чем его подобрал автобус, полный едущих на сельхозработы крестьян. Все они были пожилые, с темными лицами в трещинах глубоких морщин, женщин заметно больше, чем мужчин, в основном старухи в платках, телогрейках или старых линялых платьях, бдительно изучавшие вставшего в проходе между сиденьями Джексона сквозь щели прищуренных глаз.

— Ты кто же такой? — спросил его наконец широкоплечий мужик в спецовке.

«Если скажу, что я Джексон, — подумал Джексон, — точно решат, что диверсант. Еще в милицию сдадут». Рассказал, что из Москвы, едет автостопом в Минск и дальше на юг.

— Что ж ты такой худой? — сокрушенно вздохнула старушка в застиранном халате. — Есть там у вас в Москве совсем нечего, что ли? А еще говорят, что там жизнь сытая! Или ты в дороге так отощал?

Она развернула матерчатый узелок и протянула ему плоскую лепешку.

— На, поешь, а то не доедешь.

Джексон стал отказываться и тут увидел, что все, кто был в автобусе, достают узелки, сумки, авоськи и со всех сторон протягивают ему свои припасы. Тогда он вспомнил, что уже двое суток ничего не ел — в том возрасте он совсем не думал о еде, мог по нескольку дней даже не вспоминать о ней — и под завязку набил рюкзак продуктами. Вкус того белорусского хлеба я помню до сих пор: он был очень плотный, грубый, сытный и немного вязкий, похоже, не магазинный, а сделанный дома, в печи.

В Минске Джексон рассчитывал обнаружить на главпочтамте открытку от Криса, но ее там не оказалось. Дрон остался загорать на Гауе, значит, Джексону и дальше предстояло путешествовать одному. В Минске он никого не знал, не обзавелся ни одним адресом, и делать ему в этом сером, уныло заасфальтированном просторном городе было ровным счетом нечего. Скоро его накрыло с головой давно уже волочившееся за ним одиночество, граничившее на этих полупустых улицах и широких проспектах с чувством несуществования. Чем ярче заливало солнце минские асфальтовые поля, тем неуместнее и ненужнее он себе на них казался. Четкая тень, отбрасываемая им на стены и тротуары, выглядела достовернее его самого. Собрал вещи, оплатил номер (он переночевал в гостинице) и, с трудом преодолев искушение взять билет на поезд «Минск — Москва», вышел на шоссе, ведущее в сторону Кишинева.

В Кишиневе наконец встретились с Крисом. Кинулись обниматься так, точно были разлученными в детстве родными братьями, полжизни друг дружку искавшими. Джексон даже не представлял себе, что может кому-нибудь так обрадоваться. И кому?! Незамысловатому рок-н-рольщику Крису! Говорили, перебивая друг друга, торопясь вспомнить все пережитые в дороге приключения. Крис среди прочего рассказал, что пересекся по пути с Элисом и Танькой-Китайкой, они немного проехали вместе, но потом Танька и Элис поссорились, и она отправилась дальше на юг одна. Кстати, про тебя спрашивала. Джексон сделал вид, что его это совершенно не волнует.

Молдавия была благословенным краем. Здесь процветали колхозы-миллионеры. Едва выехав из Кишинева, Джексон и Крис оказались в их владениях. За высокими заборами стояли трех- и четырехэтажные дома, больше похожие на особняки или дворцы, украшенные крупным деревенским орнаментом. Через заборы свешивались ветви фруктовых деревьев, гнувшиеся под тяжестью плодов. Яблоки, груши, персики, сливы были такими большими, точно Джексон попал в страну великанов, и сами просились в руки, можно было рвать их, сколько душе угодно, никто не запрещал. Подвозили здесь легко, а потом еще зазывали в гости, хвастались перед близкими новыми друзьями из Москвы и норовили накормить до отвала, ставя к еде на стол домашнее белое вино, которое делали почти в каждом дворе. Попробовав его в первый раз, Крис исполнился такого энтузиазма, что провозгласил:

— Больше ни копейки не тратим на жратву, все деньги — только на дринч!

Каждый вечер они покупали за полтора, от силы 2 рубля трехлитровую банку белого и тут же, передавая из рук в руки, выпивали ее в мутных августовских сумерках, вдумчиво сравнивая сегодняшнее вино со вчерашним и позавчерашним. Потом брели к выходу из селения и заваливались спать на обочине, кинув спальники в стрекочущую траву, колышущуюся под теплым ветром. Ставить палатку было лень. Это был рай, а в раю не нужны ни крыша над головой, ни стены.

Переезд из Молдавии в Украину ознаменовался переходом от белого вина к красному. Оно стоило чуть дороже, примерно рубль за литр, зато на Каролина-Бугазе, где остановились под Одессой, его покупали уже ведрами. Правда, не на двоих, а на целую компанию. Вдоль побережья лимана протянулся палаточный лагерь, на отшибе которого приютилось несколько хипповских палаток. Здесь жили в основном хипаны из Украины, местные из Одессы или из Киева, Харькова или Львова, но было и несколько приезжих из Прибалтики, а еще, кажется, с Урала, из Свердловска, а может, Перми. Никакого значения тому, кто откуда, тогда не придавалось, все были из одной страны, из одной системы. Просыпались поздно, к полудню, лениво брели купаться. Приходилось долго идти по колено в мелкой теплой воде, прежде чем начиналась глубина, где можно было плавать. Потом раскуривали косяк-другой и завтракали, если было чем. После завтрака Джексон укладывался за привезенный с собой пухлый том «Девушек в цвету» — под травой Пруст шел отлично. Ближе к вечеру отправлялись в соседний поселок за едой и вином, после ужина снова купались в светящейся воде — в августе море вдоль лимана зацветало и ночью окружало пловца трепещущим изумрудным скафандром.

Все было замечательно, пока не приехала пара из Питера и не привезла с собой ПСП — так назывался самодельный отечественный аналог ЛСД. Ходили слухи, что умельцы изготавливают его из таблеток от внутриматочного кровотечения. Каждый желающий получил по пропитанной веществом бумажке размером с почтовую марку — ее так и называли марочкой — нужно было положить ее в рот и сосать. Она была горькой, гортань немела, как от холодка, действие начиналось минут через сорок. Снова, как при уколе ханки, это было похоже на стартующий внутри мотоцикл, но теперь скорость его была в разы больше, сознание не покидало тело, но существовало в нем на таких сверхмощных оборотах, что тело делалось ему совершенно чужим, казалось грудой бесполезного хлама. Джексон почувствовал, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой — просто не способен сосредоточиться на том, чтобы заставить себя сделать хотя бы небольшое движение. Укусил себя за губу и не испытал боли. Сделалось тревожно, потом жутко: все-таки тело было таким привычным — что если он никогда больше не сможет управлять им?!

Прочие хиппи разожгли на берегу костер и плясали вокруг него, Крис терзал гитару и пел истошным голосом на дурном английском какую-то дикую песню, десятки раз повторяя один и тот же припев. Джексон не мог больше это слышать, но и уйти, уползти куда-нибудь, где было бы тихо, тоже не мог. Глазам было больно смотреть на пламя, но и отвести их не получалось — огонь гипнотизировал его. И он был один, совершенно один — другим не было до него никакого дела.

— Что, худо тебе? — говорю я ему. — Страшно? Одиноко? Боишься съехать с катушек?

— Боюсь, — даже в мыслях его голос звучит придавленно. — Этого я боюсь больше всего.

Он выглядит таким потерянным, скорчившись в сумерках на холодном песке, что я не могу не пожалеть его:

— Не бойся, все обойдется. Твое будущее мне известно, ничего с твоим рассудком не случится, каким бы опытам ты ни подвергал его, сейчас или потом. А к одиночеству привыкай. Если ты решил двигаться по двум колеям одновременно, как ты мне говорил, то своим ты не будешь ни в той, ни в другой. Так что вряд ли ты сможешь когда-нибудь от него избавиться.

Слышу, как он стонет, мысленно, но все равно громко. Он все сейчас воспринимает обостренно и преувеличенно. Ничего, придет время, привыкнет, никуда не денется. Джексон снова кусает нижнюю губу, сильней, чем в первый раз, до крови, и наконец чувствует боль, приносящую облегчение, уменьшая боль от одиночества. Он даже улыбается, слизывая кровь языком. И видит, что к нему идет Танька-Китайка. Точнее, приближается ее силуэт на фоне костра. Ему говорили, что она была на Каролина-Бугазе и отправилась дальше в Крым за несколько дней до их приезда. «Наверное, забыла что-нибудь и вернулась», — думает Джексон. От мысли о ней в теле появляется теплота, и оно перестает быть чужим, странное онемение начинает проходить. Но это не Танька, а другая девушка, решившая узнать, что с ним происходит, почему он лежит на песке в стороне от всех. От разочарования Джексон даже не хочет ей отвечать. Она рассеянно гладит его волосы. Потом спрашивает:

— Как ты? У тебя глаза совсем стеклянные и зрачки расширены.

— Ничего, ничего. Со мной все хорошо. Ты иди.

Девушка уходит, Джексон даже не глядит ей вслед — ему уже не до нее. Он наблюдает, как сгустившаяся над морем темнота колышется, пульсирует, из нее начинают выступать и вновь растворяться озаренные снизу костром громадные неясные фигуры. В огонь подбрасывают еще дров, он становится выше, и хиппи начинают с воплями скакать через него. Их длинные волосы развеваются над пламенем, они пролетают сквозь него с искаженными криком лицами, похожие на бесов, на одной девушке загорается платье, она с визгом падает на песок, двое парней прыгают на нее сверху — это, конечно, шабаш, настоящий бесовский шабаш.

— Неужели я с ними? — изумленно думает Джексон. — Я один из них?

— Нет, ты не с ними, — отвечаю ему я. — Но и ни с кем. Тем хуже для тебя. Ты хотел свободы — вот она, твоя свобода. И никуда тебе от нее не деться.

— А этот огонь — для чего столько огня?

Джексон видит, как языки пламени заслоняют светящиеся окна зданий на противоположном лиману берегу, который кажется весь поглощенным гигантским костром.

— Не знаю, тебе виднее: ты же принял ПСП, не я. Смысл психоделики ведь не в кайфе, а в том, чтобы расширить сознание до восприятия того, что Хаксли называет mind at large[1] — хранящейся неведомо где информации о настоящем, прошлом и будущем. А в том, что она существует, у меня нет сомнений. Так что не исключено, что в этом огне ты видишь всполохи тех войн, которые совсем скоро запылают по всем окраинам твоей страны: в Карабахе, Грузии, Осетии, Приднестровье, Таджикистане — всех не перечислить. А может, это отсвет совсем близкого пожара в одесском Доме профсоюзов, где заживо сгорят в 2014-м почти пятьдесят человек — пожара, который навсегда превратит Одессу из города весельчаков и жизнелюбцев в город массового человекоубийства.

Джексон мотает головой из стороны в сторону и мычит что-то невнятное, в чем можно расслышать: «Не хочу-у-у-у-у…» Он лежит на песке, и костер, на который он смотрит снизу, кажется ему охватившим полнеба. Он закрывает глаза, чтобы не видеть языков пламени и пляшущих над ними гигантских бесформенных фигур ночи (может быть, думаю я теперь, это были тени танцующих вокруг костра хипанов, отброшенные в черное небо?) Постепенно Джексон погружается в вязкое оцепенение полусна, как будто одним глазом спит, а другим наблюдает за собой спящим. Но огонь проникает ему под веки, наполняет голову своим гулом и поджигает образы полусна, превращая его в пылающий кошмар, полный рушащихся зданий, падающих самолетов, сходящих с рельсов поездов и безумных человеческих толп, спасающихся бегством…

Через неделю они с Крисом были уже в Крыму. Самым популярным у хиппи местом в Крыму был Гурзуф, где они расположились вдоль аллеи, ведущей к разливочным автоматам. Замечательные эти автоматы походили внешне на автоматы газированной воды, но, если бросить в них монету, наливали не газировку, а сухое вино. По обе стороны аллеи на грязных одеялах валялись раскисшие от жары постоянно пьяные хиппи. Джексон проходил мимо, исподволь глядя по сторонам, надеясь и боясь найти в этом волосатом человеческом месиве Таньку-Китайку. Не найдя, вздохнул с облегчением. Он увидел ее позже в длинной очереди в столовую, конечно, не одну, а сразу с тремя парнями разной степени волосатости. Тут же вышел из очереди, сказав Крису, что столовая ему не нравится, вся еда в мухах, да и стоять придется столько, что они доберутся до раздачи только к ужину. Позже, вечером, он встретил Таньку одну на набережной, идущую в купальнике от моря с полотенцем на шее. Теперь уже было не разойтись, не притвориться, что не заметил или не узнал. Джексон тоже был один, и Танька с ходу бросилась ему на шею:

— Приве-е-е-ет! Я знала, что мы встретимся.

— Я тоже знал, — ошеломленно пробормотал Джексон. — Здесь ведь все встречаются…

Чем сильнее ждешь встречи, тем больше растерянность, когда она, в конце концов, происходит. Китайка была такой, какой он вспоминал ее все это время после Гауи, и все-таки другой, в чем-то изменившейся: то ли загорела сильнее, то ли волосы выгорели, то ли похудела еще больше. Чтобы понять, что в ней изменилось, нужно было рассмотреть ее со стороны, но она сразу прижалась к Джексону так тесно, что у него не осталось на это шансов. От ее мокрого купальника на его футболке возникли два темных влажных пятна. Купили в киоске мороженое, и за поеданием эскимо Танька рассказала ему, как достал ее Элис, как они поссорились и он бросил ее посреди дороги.

— Да и вообще он давно уже мне надоел. Я ведь тогда, на Гауе, все это для тебя затеяла — думала, ты придешь. А ты не пришел… Почему?

— Не знаю… — только и смог выдавить из себя Джексон. — Многовато вас там было в моей палатке…

— Ну и что?! — Китайка пожала плечами — для нее в этом не было ровно ничего особенного.

Теперь ей надо было идти — успеть до закрытия в аптеку и еще по каким-то своим делам. Перед уходом она оставила Джексону адрес, где остановилась, и насмешливо заверила:

— Теперь я одна, можешь не сомневаться. Придешь?

В ее как всегда прищуренных глазах Джексон прочитал продолжение вопроса: или опять струсишь? И очень серьезно кивнул. Она рассмеялась его серьезности, бегло погладила по щеке напоследок и была такова.

— Не вздумай! — спешу вмешаться я, едва Китайка уходит. — Ты что, не видишь, что это за штучка?! Ты для нее на один зуб, не больше! Только вспомни ее глаза бесстыжие! И эту ее улыбочку! У нее таких, как ты, было столько, что не сосчитать! Проглотит и не подавится.

Он чувствует, что я прав, но соглашаться не хочет:

— Ты мне просто завидуешь. И наговариваешь на нее почем зря.

— Я? Завидую? Да я же знаю наперед все, что будет! Она ж бросит тебя с первым попавшимся длинноволосым грязнулей с гитарой. Ты будешь выть и корчиться от боли! Помяни мое слово…

— Все равно завидуешь! — не сдается Джексон. — Все равно! И даже если я буду, как ты говоришь, выть и корчиться от боли — ты и этому будешь завидовать!

— Много ты понимаешь, щенок! — выхожу я из себя, потому что он наступил на больную мозоль и с молодой беззастенчивостью топчется на ней. — Да беги за ней, беги! Волочись хвостом за этой паршивкой. А я посмеюсь, когда она будет предавать тебя направо и налево.

— И побегу! Не нужно мне твоего знания наперед, старый зануда! Плевать я на него хотел! А она мне нужна! Она, а не ты — понял?

Прекрасно я все понял, чего уж тут не понять. Прекрасно мне известно, что отговаривать его бесполезно, все мои попытки курам на смех, он придет этой ночью к Таньке-Китайке, и это будет так хорошо и так непохоже на все, что он себе представлял, что каждый всхлип, и стон, и впившиеся в спину ногти этой маленькой сучки я буду помнить тридцать пять лет спустя, и от одной мысли о ней крупные мурашки будут шевелить последние волосы на моей лысеющей голове. Известно мне и то, что будет с Джексоном и Танькой потом, когда они вернутся из Крыма в Москву (в точности то, что я ему предрек), и что случится со всеми его друзьями и спутниками: кто из них умрет от гепатита, кто от передоза, кого посадят, кто сойдет с ума, кто уедет на Запад, чтобы сгинуть там без следа, кто сам вскроет себе от тоски вены в грязном парадняке, а кто, вопреки всему, доживет до наших дней. Но что толку в этом знании, когда все это теперь прошлое, в котором ничего не изменишь?

Сеня

Затея была определенно дурацкой, Инне было с самого начала ясно, что ничего хорошего из этой поездки в деревню не выйдет. И не потому, что там не могло с незапамятных времен заваляться в сарае старых рам для картин, которые бы ей очень пригодились, — она училась в Строгановке, многие преподаватели отмечали ее способности, — а потому, что предложение отправиться за ними исходило от ее однокурсника Сени Синицына, которого она за годы учебы узнала достаточно, чтобы не сомневаться, что любая его затея пойдет вкривь и вкось и ничего путного никогда из нее не получится. Якобы в этой деревне прожил свои последние годы Сенин прадед, художник-любитель, от него и остались рамы, сваленные после его смерти в сарай. Прежде чем тащить их в Москву, нужно было съездить взглянуть на них, чтобы убедиться, что овчинка стоит выделки. Сеня нудил про рамы уже давно, она на словах соглашалась поехать с ним и тут же об этом забывала, хватало ей других забот; это могло длиться бесконечно, и причиной того, что в пасмурный выходной конца марта они все-таки сели в электричку, были вовсе не Сенины уговоры. Причиной был Вадим, обещавший провести с ней эти выходные, но в последний момент взявший свои слова обратно на том основании, что заболел, лежит с температурой его сын, и он не может в такой ситуации оставить семью. Инна была в ярости, не знала, верить ему или нет, да это было и не важно — важно было только то, что Вадим будет со своей старой, на десять лет старше Инны, женой, а она снова будет одна, не считая как обычно ходящего за ней хвостом Сени Синицына, которого она не принимала в расчет, но, когда он опять завел про рамы, со злости бросила ему: «Едем! Сегодня, сейчас! Ну, что ты встал?! Давай, узнавай расписание!»

В тот день подходящего поезда, чтобы останавливался в такой тьмутаракани, не нашлось, поехали на следующий. Он выдался ветреным, промозглым и каким-то расхристанным, бестолковым: сперва никак не могли найти нужную электричку, у кого ни спрашивали, никто не мог им подсказать, наоборот, встречные сами пытались что-нибудь у них узнать, потерянных людей носило по перронам порывами сырого ветра. Когда наконец сели, оказалось, что не в ту, насилу успели выскочить, едва не упустили свою. Инну это раздражало, но не удивляло: с Сеней всегда было так.

Сидя напротив него у замызганного окна полупустого вагона, она мысленно сравнивала его с Вадимом. Тот был ниже ростом, но шире в плечах, коренастей, с пружинистой силой в каждом уверенном движении, не то чтобы красавец, но из тех, кто нравится женщинам, сразу чующим эту силу, — Инна уже научилась разбираться в таких вещах — недаром жена вцепилась в него мертвой хваткой и готова была все ему прощать. Как художница Инна видела в его внешности недостатки, скажем, слишком крупный мясистый рот, но она была не только художницей, и внешность не была для нее самым важным. Гораздо важнее была зрелость, очевидная в любом жесте, взгляде, поступке Вадима, в том, как он курил, говорил, молчал, водил машину, как он глядел на нее, прикасался к ней. Как он брал ее — как то, что, несмотря на семью, принадлежит ему по праву. Хотя Инне на многое хотелось ему возразить, но, когда она ловила на себе его взгляд и вдыхала его запах — Вадим всегда прекрасно пах импортной туалетной водой, всякое желание возражать у нее пропадало. Зрелость была для нее синонимом подлинного, настоящего, а подлинность обеспечивала соответствие занятому в жизни месту, позволявшему иметь, что имеешь, как свое, не испытывая никаких сомнений. Так точно она это для себя не формулировала, но все эти самые важные вещи — зрелость, подлинность, соответствие своему месту — сливались для нее в запахе туалетной воды, хороших сигарет, в аромате в салоне машины Вадима. Машина была недешевой иномаркой, что, безусловно, вносило заметный вклад в зрелость ее владельца.

И, конечно, зрелость была тем, что нагляднее всего отличало Вадима от Сени, которому, совершенно очевидно, было не видать ее как своих ушей. И дело было не в двенадцати годах возрастной разницы — Инне было ясно, что Сенина незрелость неизлечима, как хроническая болезнь, это его пожизненный диагноз и через двенадцать лет он останется точно таким же Сеней, как сейчас, отворачивающимся, чтобы не встречаться с ней взглядом, к окну поезда и грызущим заусенцы на пальцах. Так же будут торчать клочьями в стороны его непричесанные и явно давно не мытые волосы, так же неровно расти плохо выбритая щетина на прыщавых щеках и подбородке, так же будет он кусать губы и теребить пальцами с обкусанными ногтями свисающие с заношенного свитера нитки. И такой же, была уверена Инна, останется угрюмая Сенина влюбленность в нее, никуда не денется облизывающий ее с ног до головы умоляющий собачий взгляд, всегдашняя готовность исполнить любую ее просьбу, которой она охотно пользовалась — зачем добру зря пропадать? Инна давно привыкла к этой влюбленности, почти не обращала на нее внимания, в их отношениях ничего не менялось, хотя Сеня вполне мог закатить ей сцену или даже настоящую истерику, хлопнуть дверью, на что-нибудь вдруг обидевшись, но очень скоро возвращался, будто ничего не случилось, вновь готовый служить ей за одну только возможность быть рядом, глядеть на нее своими большими карими глазами с запекшимися в них тоской и желанием. Это однообразное, направленное на нее желание было накалено уже до такой степени, что, похоже, стало самодостаточным и в реальной Инне больше не нуждалось, во всяком случае, когда они как-то заночевали в одной комнате после вечеринки на квартире знакомого, Сеня почти не приставал к ней и простого «убери руки, спи» хватило, чтобы он угомонился и в самом деле уснул. (Инна тогда удивилась и даже была немного разочарована.) Руки свои, длинные и худые, Сеня вечно не знал куда деть, за разговором прятал то по карманам, то за спину, как улики преступления, Инна не сомневалась, что они регулярно доставляют ему то удовольствие, которое он мечтал получить от нее. Однажды им задали в институте нарисовать автопортрет, и то, что получилось у Сени, вышло больше похожим на Инну, чем на него, это заметили все в их группе. Случается, что муж с женой от долгой совместной жизни делаются похожими друг на друга, а Сеня, очевидно, так давно уже жил с Инной в своем воображении, что это привело к такому же результату на холсте. При этом сам он ухитрился никакого сходства не заметить и не понимал, отчего над ним смеялись, отвечая на насмешки своей неизменной ухмылкой, которая и так не сходила у него с лица, будучи его единственной защитой, словно он раз и навсегда решил считать мир дурной шуткой, наотрез отказавшись воспринимать его всерьез. С той же ухмылкой относился Сеня к большинству преподавателей, хотя среди них были признанные мастера. Инну это бесило: она видела в его насмешливости неизжитое подростковое высокомерие, верный признак все той же незрелости. Но для Сени все институтские профессора были людьми вчерашнего дня, а все, чему они могли научить — давно устаревшим и бесполезным. Он вообще жил одной ногой в будущем, которое надвигалось широким фронтом и должно было вот-вот наступить, а может быть, уже наступило, только никто пока не видел его, кроме него, Сени Синицына. Все были слепы и глухи, один Сеня прозревал грядущее под покровом настоящего, бывшего для него уже прошлым, обреченным на слом. В этом никчемном настоящем Сеня ненадежно балансировал на одной оставшейся свободной ноге, возможно, поэтому у него была такая болтающаяся походка — часто его движения напоминали Инне марионетку, чьи нитки провисли, а некоторые перепутались. Волочась этой своей походкой за ней следом после института, Сеня не раз порывался раскрыть ей глаза на свое видение завтрашнего дня, и тогда звучали такие слова, как «планетарное сознание», «третья технологическая революция», «смена парадигм», «новый мировой порядок» и другие, еще более неопределенные. Сеня говорил всегда взахлеб, сбивчиво и невнятно, так что, сколько бы Инна ни старалась удержать нить, рано или поздно она ее теряла, отвлекшись на что-нибудь более понятное, вроде красивых витрин или интересных встречных мужчин. Иногда, устав слушать, она начинала возражать, наугад зацепившись за случайно подхваченное выражение.

— Что еще за общество на новых основах? Основа общества — люди, а они какими были, такими и останутся, не тебе их менять.

— Люди сами не знают, какие они! Никто о себе до конца ничего не знает! Измени общество — и люди изменятся!

— Как же! Мало, что ли, меняли? Всегда только к худшему.

— Ты не понимаешь! — Сеня хватался пальцами за виски, точно ее непонимание вызывало у него приступ головной боли. — Не понимаешь!

На глазах у него выступали слезы, похоже, от Инниного нежелания или неспособности его понять он готов был расплакаться. А она недоумевала, с чего он вообще взял, что она должна его понимать? Почему из того, что она недурно рисовала — Сеня был убежден, что она рисует гениально, лучше всех на курсе, и без конца твердил ей об этом, — почему из этого следует, что она должна разбираться в его нескончаемой невнятице, сегодня одной, завтра другой? Конечно, если рисуешь ты средне и вообще ничего у тебя толком не получается, все валится из рук оттого, что эти руки слишком часто заняты тем, чем не надо, тебе больше ничего не остается, как объявить себя провозвестником грядущего, — но ей-то это к чему? Инна в грош не ставила Сенины предсказания, и только иногда, когда он сбивался и умолкал посередине очередного монолога, она замечала в его глазах тревожную растерянность, чуть ли не панику, будто он сам пугался того, о чем говорил, и эта внезапная пауза гораздо больше, чем слова, вызывала у нее подозрение, что, может, и там, в словах, в невнятных Сениных пророчествах, что-то есть. Но Сеня, собравшись с мыслями, вновь продолжал говорить, и скоро Инна об этом подозрении забывала.

За окнами поезда проносились, скользя прочь по серому льду и асфальту, деревни с темными от сырости домами за мокрыми заборами, по вагону шли друг за другом то «люди неместные» с фотографиями больных страшными болезнями родственников, то продавцы всякой всячины, вроде ручек с бесконечными стержнями или стирающих любую грязь пятновыводителей, за ними, терзая гитару и толкая впереди безногого на коляске, брели ветераны не то Афгана, не то Чечни, а скорее всего, просто ханыги, раздобывшие камуфляжную форму. Пройдя один раз, они через некоторое время возникли снова, инвалид успел уснуть и свисал с коляски мешком, но даже песня была та же, будто они только одну и знали. «Смешно верить, что здесь что-то может измениться», — подумала Инна, — какая еще “смена парадигм”?!»

— Долго нам еще тащиться?

Сеня пожал плечами с таким виноватым видом, будто на нем лежала вся ответственность за дальний путь, унылые виды за окном, за всех этих темных людей, идущих по вагонам.

Сошли на безлюдной станции, и Сеня отправился искать машину — до деревни, где стоял дом его прадеда, был еще почти час езды по разбитым дорогам. Найденный водитель предупредил, что, если дорога окажется совсем непроезжей, придется им идти пешком, он ради них гробить свою машину не собирается. Инна промолчала, но вздохнула так, чтобы у Сени не осталось сомнений, что непроезжие дороги — тоже его вина. Как были его виной и скривившееся, с провалившимися ступенями крыльцо прадедова дома, когда они наконец до него добрались, и мертвецкий холод полутемных комнат с бликующими зеркалами, и гуляющие по комнатам сквозняки. Последней в доме жила Сенина сестра, но с тех пор, как она три года назад уехала в Германию, он пустовал, жизнь вымерзла из него за долгие зимы, вещи забыли о своей принадлежности человеку, на всем лежал ощутимый налет напрасности существования, разве что мыши пользовались из года в год этими стульями, кроватями и шкафами, оставляя повсюду в знак благодарности катышки своего помета.

— Ничего, сейчас печь растопим, — бодрился Сеня, — и все будет в лучшем виде. На пока хлебни, согреешься.

Он достал из рюкзака и поставил на стол бутылку красного, сыр и копченую колбасу на закуску. «Надо же, приготовился», — подумала Инна. Она села в кресло, накрылась пледом. Ей даже шевелиться здесь не хотелось. По стенам висели работы Сениного прадеда, едва различимые в темном помещении. Сеня зажег свет, но абажур под потолком был таким пыльным, что свет едва через него пробивался. Подойти и вглядеться Инну не тянуло, было чувство, что как этот дом жил без людей своей жизнью, так и картины прекрасно обходятся без зрителя. Да она и издалека видела, что рассматривать там нечего, обычные дилетантские пейзажи и натюрморты, мертвая природа в мертвом, остывшем доме.

Сеня между тем делал что мог, чтобы оживить затхлую пустоту комнат: громыхал дверями, топал, издавал вдвое больше звуков, чем нужно, точно надеялся разбудить дом, даже разговаривал сам с собой, подбадривая себя, потому что ни дом, ни Инна ему не отвечали. Принесенные им с улицы дрова были сырыми и долго не желали гореть, Сеня так хотел поскорее затопить, что, не найдя под рукой бумаги, стал вырывать листы из своего альбома с набросками и совать их в печь.

— Ну гори же! Давай, гори! Гори, твою мать!

— Не жалко?

— Да мура это все! Было бы чего жалеть! В печи им самое место.

Рядом с Инной, превозносимой им до небес, Сеня себя художником вообще не считал и давно решил, что поступление в Строгановку было ошибкой, нужно было идти на исторический или философский. Печь он в конце концов растопил, но напустил в комнату дыма и в этом дыму, опьянев с первых же глотков, принялся описывать Инне контуры грядущего миропорядка, так сильно размахивая при этом руками, что едва не выплеснул на нее остатки вина из стакана, который забыл поставить на стол. Инна слушала его вполуха, наблюдая, как мечутся по стене тени Сениных рук, — это было ей куда интересней. Выпив еще, они согрелись и пошли в сарай посмотреть рамы.

Сарай был весь завален древней рухлядью: ржавыми велосипедами, раскладными креслами, поломанной мебелью — его недра, куда не достигал свет голой лампочки над входом, терялись в доисторическом мраке. Бесстрашно нырнув в этот мрак, Сеня какое-то время громыхал там так, что Инне стало страшно за его жизнь, но он выбрался обратно невредимым, правда, так и не найдя рам, зато зачем-то напялив извлеченный из завалов шлем мотоциклиста, а Инне предложил широкополую мятую шляпу с цветами и лентами. Рамы отыскались за холодильником «ЗИЛ», они стояли у стены, накрытые покрывалами. Некоторые были совсем негодными, рассохшимися, с облупившейся краской, другие выглядели еще вполне прилично. Самые лучшие, богато изукрашенные резными гирляндами и завитками, Сеня ставил перед Инной и, отступив на шаг, любовался ею как картиной, она подыгрывала, изображая то Маху Гойи, то врубелевскую цыганку, то еще кого-нибудь из классики, Сеня хохотал и безудержно восторгался, а потом на пике восторга вдруг осекся, шагнул в сторону, поменял угол взгляда и сказал:

— Знаешь что? Выходи за меня, а? В смысле замуж.

Он произнес это раньше, чем перестал смеяться, так что Инне ничего не оставалось, как ответить:

— Шутишь?

Она ждала, что рано или поздно от Сени это услышит, но в заваленном хламом по самую крышу сарае его слова прозвучали уж очень некстати, невозможно было принять их всерьез. Сеня с его неизменной ухмылкой и вообще не умел быть всерьез, сколько ни старался.

— Абсолютно не шучу.

— Нет, ну ты что… Ты за этим, что ли, меня сюда приволок?

— Нет, не за этим. Мы же рамы приехали смотреть. Но и за этим тоже. Я давно хотел тебе сказать, случая не подворачивалось. В городе же то одно, то другое, как-то повода не было. Я решил, как поедем, так обязательно скажу.

Сеня отодвинул и поставил к стене разделявшую их тяжелую барочную раму — шутки в сторону, игра окончена.

— Вот и сказал. Теперь тебе решать.

Вернулись в дом посерьезневшие (Инна через силу, сколько ни пыталась себя заставить, не могла отнестись к Сениному предложению так, как оно того от нее требовало), почти протрезвевшие, отдалившиеся друг от друга, кажется, даже слегка испуганные. Чтобы справиться с неловкостью, Сеня разлил оставшееся вино и достал из рюкзака новую бутылку.

— Ну, за нас!

Инна чокнулась с ним, но тут же, чтобы он не принял это за обещание согласия, сказала:

— Только я замуж вовсе не собиралась. С чего это вдруг?

— Да ты что?! Ты что, не понимаешь, что потом будет поздно? Скоро наступят такие времена, что нам нужно быть вместе. Обязательно вместе, одна ты пропадешь. Ты уже и сейчас шагу без меня ступить не можешь — я имею в виду правильного шага, в нужном направлении.

Это ее так рассмешило, что она чуть не прыснула, едва сдержалась. Сеня, спотыкающийся на ровном месте Сеня, считал себя ее защитником! Он не раз говорил ей, что чем человек талантливее, чем он беззащитнее, а поскольку Инна рисует как никто… Но тут он ошибалсяя — она отлично знала, что стоит на ногах гораздо тверже него. И в практической жизни разбирается гораздо лучше.

— Понимаешь ли, Сеня…

Когда она называла его по имени, это всегда звучало иронически и не сулило ему ничего хорошего, поэтому он поспешно ее прервал:

— Погоди, погоди, я еще не все сказал. Я не сказал самого главного. Я же все продумал!

Оказывается, у него был готов подробный план их совместной жизни: она будет заниматься только живописью, а он станет работать, чтобы она ни в чем не нуждалась, одновременно будет писать искусствоведческие статьи, пока до людей не дойдет ее гениальность…

— Понимаешь ли, Сеня…

Нет, это еще не все! Еще не все! В его планы входило открытие галереи, приглашение важных людей, от которых зависит успех, знакомство с журналистами, у него уже есть связи в этой среде…

— Понимаешь ли, все это прекрасно, но ты не учел одной-единственной небольшой вещи, — она испытывала удовольствие от того, что будущее, которым Сеня всегда козырял, сейчас зависело от нее, — чтобы выйти за тебя замуж, я должна тебя любить.

Он поглядел на нее так, точно впервые увидел:

— А ты… Разве нет?

Инна пожала плечами.

— Извини.

— Да нет же! — Сеня заговорил быстрее, спеша засыпать словами разверзающийся провал очевидности. — У меня же нет никого ближе тебя, а у тебя ближе меня! Ты просто так привыкла ко мне, что сама не замечаешь… Ты думаешь, что любовь — это что-то такое особенное, что-то необыкновенное, а это…

— Извини…

Безупречно продуманный план рушился на глазах — и из-за чего?! Из-за такой банальности! Сеня налил стакан до краев и одним махом выпил.

— Нет, ты просто сама еще не осознала. Тебе нужно подумать. Ты подумаешь и поймешь.

— Да не нужно мне думать. О чем тут думать? Извини…

Она смотрела на него прямо и ясно, как умела смотреть, был убежден Сеня, она одна, обладательница лучшего рисунка и самой легкой линии на курсе, да что там на курсе — во всем институте, во всем мире! И этой своей легкой линией она, не моргнув глазом, ставила на нем крест. Это было невыносимо.

— Не о чем мне думать, Сеня, — повторила Инна. Она чувствовала, что ему больно, и хотела быстрее поставить точку и закончить с этим. Но, назвав по имени, она ненароком натолкнула его на верную мысль.

— Ты не принимаешь меня всерьез, вот в чем все дело! Ты мне не веришь! Ты думаешь, я так… Думаешь, я просто так…

Он хотел налить вина в стакан, но передумал и принялся хлестать из горла.

— Прекрати пить! Что мне с тобой делать, если ты напьешься?

Он не услышал ее слов, а может, услышал, но назло ей вылакал бутылку до дна. Красное вино стекало по подбородку на синий Сенин свитер, расплываясь на нем растущим черным пятном.

— А я не просто так! Ты увидишь! Ты убедишься! Раз ты так… Раз ты меня не любишь, зачем тогда всё?

Нелепой походкой Сеня подошел на почти прямых ногах к кровати и, продолжая бормотать, что он не просто так, стал рыться на висящей над ней полке, где стояли лекарства. Они посыпались вниз, покатились по полу, наконец Сеня нашел, что искал, и с нескрываемым торжеством показал Инне большой пузырек феназепама.

— Раз ты так, то мне и жить незачем. Выпью и всё. И никаких проблем. Элементарно. Думаешь, опять шучу?

Инна не ответила. Угроза самоубийством была для нее запрещенным приемом, нарушающим правила игры так грубо, что она сразу из игры выбывала, и все дальнейшее уже не имело к ней отношения. Человек, шантажирующий ее самоубийством, был для нее как сумасшедший, с ним не могло быть общего языка. Все, что имело для Инны значение, принадлежало той жизни, которую этот человек отталкивал, одним этим намерением становясь вне ее, так что и говорить с ним было не о чем.

Сеня подошел к раковине, налил полный стакан, возвращаясь к столу, расплескал половину, улыбнулся пьяной заискивающей улыбкой. «Сейчас подмигнет», — успела подумать Инна за секунду до того, как он подмигнул.

— Ка-а-анечно, шучу, — язык Сени уже заплетался. — Это моя последняя шутка. Не передумаешь?

— Перестань валять дурака, — ответила Инна чужими бесцветными словами. Ей было их стыдно, но своих слов в этой ситуации у нее быть не могло.

— Тогда смотри. Один раз показываю.

Запрокинул голову, высыпал в рот содержимое пузырька, запил, поперхнулся, несколько таблеток вывалилось изо рта, но остальные, давясь, с трудом проглотил. Инна наблюдала за Сениными действиями так, точно это было кино. Через несколько минут улыбка сползла с его лица, и она почувствовала, что в упор глядящие Сенины глаза ее не видят. Он начал крениться со стула вбок, все ниже и ниже, но не падал. А когда все-таки стал падать, встряхнулся и выпрямился.

— Пойду прилягу, — сказал Сеня так, будто всего лишь устал и хочет отдохнуть. Поднялся, сделал несколько нетвердых шагов, но не к кровати, а зачем-то к двери. Открыв ее, шагнул в пролет, но промахнулся и, врезавшись лицом в косяк, рухнул на пол.

— Идиот!!! — истошно закричала Инна.

Но он ее уже не слышал.

Ну и что теперь делать? Ведь знала же, знала, что ничем хорошим эта поездка не кончится! А все равно поперлась в эту глушь. Во всем Вадим виноват, если бы он ее не обманул, никогда бы не поехала! Инне остро захотелось позвонить ему и заставить под предлогом случившегося бросить семью и приехать. Но это было глупо. Какое ему дело до Сени? Он только плечами пожмет: сам виноват, дуралей, хотел помереть, пусть помирает. Звонить надо было не Вадиму, а в скорую. Она достала из сумки мобильник, включила и убедилась, что он не подает признаков жизни: или сломался, или здесь нет связи. Ее это не удивило — даже наоборот, мелькнула мысль, что так и должно было случиться: с Сеней всегда так. Придется идти к соседям, просить их вызвать врача. Неизвестно еще, где эти соседи, в ближайших домах, видных ей из окна, было темно, там явно никого не было. Вот ведь влипла! Обернулась на Сеню. Тот лежал, раскинувшись на полу в какой-то преувеличенно отчаянной позе, разбросав руки и ноги, как в прыжке. С расшибленного о косяк лба стекала, раздваиваясь вокруг глаза, струйка крови. Инна наклонилась, достала платок, стерла кровь и при этом впервые заметила, какой Сеня, в сущности, красивый. Они были так давно знакомы, что она не обращала на его внешность никакого внимания, привыкла к ней, а тут вдруг увидела свежими глазами и осознала внезапно, что он ведь и правда может умереть, чертов идиот, вот будет обидно! Наклонилась ниже, приложила ухо к груди, прислушалась — вроде дышит, но как-то слабо, нужно торопиться.

На улице была сырая мартовская темнота, такая безлюдная и чужая, что Инне сделалось жутко. Она миновала несколько наглухо запертых домов с черными окнами, и улица вывела ее на край поля, за которым виднелась придавленная тучами тусклая полоса, оставшаяся от заката. На ее фоне дрожали на ветру в бескрайней темной пустоте голые кусты и редкие далекие деревья. Вид этого поля, неизвестно зачем раскинувшегося насколько хватало глаз, заставил ее почувствовать такое одиночество, какого она не испытывала никогда в жизни. У Вадима была семья, у Сени была она, и только у нее никого не было! И даже Сеня, всегда, по крайней мере, бывший рядом, на которого она всегда могла положиться, теперь лежал на полу чужого дома и собирался умирать!

Наконец попался дом с голубым мерцающим светом в окне, очевидно, там смотрели телевизор. Не найдя в темноте звонка, Инна долго стучала во дверь, но никто не отпирал, видимо, телевизор работал громко и ее не слышали. Пришлось обойти дом и постучаться в окно. Занавеска отодвинулась, за стеклом возникло неясное лицо, Инна не поняла даже, мужское или женское, но через минуту ей открыл заспанный старик в кальсонах. Пока Инна рассказывала ему, что случилось, он глядел на нее, морщась и удивленно моргая. Похоже, он спал под включенный на полную громкость телевизор и спросонья услышанный Иннин рассказ не доходил до него. А может, он просто ее не слышал, потому что за спиной у него раздавались оглушительные телевизионные голоса, Инне было их не перекричать. Все-таки он пригласил ее внутрь, а там ей навстречу вышла пожилая женщина с более осмысленным лицом, она даже догадалась убавить звук. Обрадованная этим, Инна вновь начала рассказывать о наглотавшемся феназепама друге, замечая в чертах женщины признаки понимания, удивления и даже сочувствия, но когда дело дошло до просьбы позвонить в скорую, потому что у Инны сломался мобильный, та сокрушенно вздохнула:

— Что ты, отсюда ты никуда не дозвонишься, эти игрушки, — она кивнула на мобильник, — никогда у нас не работали. Раньше был один телефон на всю деревню, на фонаре висел, но уже года два как сломался. Мы тут сами себе и скорая, и больница, и похоронная контора. Сами себя лечим, сами себя хороним. Идем, я тебя к Серафиме сведу, она скажет, что делать. Серафима Никитична знает.

Женщина быстро оделась, накинула платок и шагнула впереди Инны в ночь.

— Эта Серафима Никитична — она по каким болезням врач? — спросила Инна.

— По всем болезням.

— Как это? Разве такие врачи бывают?

— У нас бывают. У вас в городах, может, и нет, а у нас пожалуйста.

— Знахарка, что ли? — догадалась Инна.

— Можно и так сказать. Только мы нашей Серафиме больше, чем вашим городским врачам, доверяем. У нее и мать здесь лечила, и матери мать. Мы ее, считай, всю жизнь знаем. Что можно сделать, она сделает. А если ничего не поделаешь, то и скорая не поможет.

Серафима Никитична жила в дальнем конце деревни, минут через пятнадцать подошли к ее двухэтажному каменному дому со сплошным забором почти в человеческий рост — похоже, знахарское ремесло было прибыльным. Одно из окон переливалось отсветами с экрана. Здесь тоже смотрели телевизор, но стучать в стекло не пришлось, на воротах был звонок. Открывшая им еще не старая женщина была высокой, худой, со впалыми щеками сухого, бесцветного и, скорее, неприятного лица. Инна подумала, что она больше похожа на обычного врача или даже заведующую отделением больницы, чем на деревенскую знахарку. Правда, Инна не знала, как должна выглядеть знахарка, чтобы быть похожей на знахарку. Женщина, приведшая Инну, пересказала Серафиме Никитичне то, что от нее услышала, та больше ни о чем расспрашивать не стала.

На обратном пути, когда шли мимо поля, Инна заметила отсвет закатной полосы на лице Серафимы Никитичны. Подумала, что если бы взялась писать ее портрет, то непременно на фоне этого ночного поля: они подходили друг другу, в жестких чертах лица знахарки угадывались такие же пустота и холод. Портрет, наверное, вышел бы жутковатым, но сейчас ей было спокойней рядом с Серафимой Никитичной, она была благодарна, что та не задавала лишних вопросов, ни в чем ее не упрекала. Сама Инна уже винила себя в том, что даже не попыталась отнять у Сени снотворное, позволила ему выпить его у нее на глазах. Надо было хотя бы попробовать, может, и удалось бы. Но вся ситуация, все Сенины действия были настолько нелепы, что она до последней секунды не могла поверить, что это серьезно. Входить в дом Инне было страшно, вдруг он там уже мертвый, и она пропустила вперед обеих женщин.

Сеня лежал в той же позе, в какой Инна его оставила, и был, несомненно, жив — об этом свидетельствовал вырывавшийся у него из груди негромкий прерывистый храп. Втроем они подняли его и положили на кровать, Серафима Никитична села рядом, пощупала у него пульс, отвернула веко, Инна увидела тускло отсвечивающий белок закатившегося глаза. Потом знахарка резко потянула Сеню на себя, чтобы посадить и снять с него свитер, вторая женщина стала ей помогать, поддерживая заваливающееся тело. Сеня был в их руках, как огромная беспомощная кукла, голова свесилась набок, из открытого рта вытекла темная жидкость, похожая на кровь, но, скорее всего, это было вино. Нужно было его вытереть, но Инна не могла заставить себя протянуть руку: пока Сеня был во власти двух женщин, она не решалась вмешиваться, могла только оторопело наблюдать. Сняв свитер, знахарка послушала сердце, потом долго щупала и давила Сенин живот. Инна пыталась понять по ее сосредоточенному лицу, есть ли у Сени шанс проснуться, но оно ничего не выражало — ни подсказки, ни даже намека. После очередного нажатия на живот Сеня издал странный звук, будто рыгнул, а потом, не открывая глаз, невнятно забормотал. Инне удалось расслышать всего несколько слов, что-то вроде: «Сейчас, сейчас… иду… где дверь?» Серафима Никитична была, похоже, этим удовлетворена, потому что оставила Сеню и молча поглядела на Инну.

— Ну что, — поспешно спросила та. — Что с ним будет?

— Не знаю, — знахарка с минуту пристально вглядывалась в Инну, будто именно от нее зависело, что будет. — Парень молодой, может, отлежится. А может, приберет его Господь, наперед тут не угадаешь. Ты с ним будь, держи его, сможешь удержать, все у вас хорошо будет. Он сейчас вдоль смерти идет, куда свернет, так и выйдет. Может, пройдет мимо, может, нет, главное, ты его не отпускай, поняла? А я пойду, травку заварю, будешь давать ему, как скажу.

Инна кивнула, потом все-таки решилась спросить:

— Как это не отпускать?

— Да как хочешь. Хочешь, за руку держи, хочешь еще как-нибудь, главное, чтобы он знал, что ты с ним, думаешь о нем, ждешь, чтоб проснулся.

— Откуда ему знать, что я о нем думаю, он же спит?

— Он сейчас все знает, — уверенно ответила знахарка. — Пойдем мы. Если что, где я живу, помнишь.

Женщины были уже на пороге, когда у Инны чуть не вырвалось: «Не уходите! Как же я здесь одна?!» Но промолчала, и они ушли.

Тишина дома накрыла ее. Сеня прекратил храпеть, но тишина была такой, что в ней было слышно его сиплое дыхание. Что-то щелкнуло в печке, там догорал разведенный Сеней огонь. Инна открыла печную дверцу и подкинула еще пару поленьев, оставшихся от принесенной Сеней охапки. С огнем ей было хоть немного менее одиноко. Все-таки кто-то почти живой рядом. Раскинувшийся на кровати Сеня тоже был рядом, но огонь был определенно живее. И он был весь здесь — в доме, в печи, — тогда как Сеня был здесь, но в то же время совершенно непонятно где: шел вдоль смерти, как сказала Серафима Никитична. Что это значит? Как это — идти вдоль смерти? Инна попыталась представить пространство, где находился сейчас Сеня, разделительную полосу между жизнью и смертью, по которой он брел, но ее воображение, обычно яркое и сильное, ничего не смогло ей подсказать. Бесполезно было вглядываться в Сенино лицо, по нему было не угадать, что проходит перед его глазами, оно было неподвижно, черты чуть заметно обострились и словно очистились: когда исчезла всегдашняя Сенина ухмылка, сошли его взвинченность и нервность, возник точно другой человек, которого Инна прежде не замечала, глубокий и серьезный, полный загадочного внутреннего напряжения. Только его губы иногда шевелились, с них срывались звуки, складывавшиеся в слова, смысла и связи которых Инне уловить не удавалось. Чтобы лучше расслышать, она наклонилась к Сене и тут заметила дрожащий багровый отсвет в черном окне. Еще раньше, чем догадалась, что это отражение печного пламени за оставшейся открытой дверцей, Инна поняла, что именно так — как крошечный мерцающий огонь в бескрайней, без единого проблеска ночи — должен чувствовать себя Сеня, обреченный в своих странствиях между жизнью и смертью на одиночество, которое не с чем сравнить на Земле, потому что живых много, мертвых бесконечно больше, и только блуждающих между теми и другими единицы, и шансов встретить друг друга у них нет. Ее собственное одиночество в сравнении с испытываемым сейчас Сеней было просто детской игрой. О нем и говорить всерьез не стоило, если бы оно не было единственным, что было у них сейчас общего, единственным, что их сближало. Инна взялиа Сенину руку в свои, его рука никак не реагировала ни на прикосновение, ни на пожатие, и безвольно лежала между ее ладонями, как прохладная вещь. Зато постепенно ей стали яснее произносимые Сеней звуки, возможно, она просто привыкла к его бормотанию и начала различать:

— Куда? Куда? Сейчас… Я сам… Я нет… Иду… Я не боюсь… Я знаю… Я смогу…

Иногда отрывочные слова и фразы меняли смысл на противоположный: «я смогу» на испуганное «не смогу», «я не боюсь» на паническое «боюсь!». Дальше слова делались неразборчивы, исчезали в невнятной абракадабре или надолго совсем смолкали, будто он входил в глубокие области, откуда голос не мог прорваться наружу. Иногда Сенины губы продолжали двигаться без звука, добавляя тишины к тишине дома и ночи за его окнами, тогда Инне приходилось сглатывать, чтобы не заложило уши. Сенино лицо не было абсолютно бездвижным, время от времени между бровями возникала вертикальная морщина, придававшая ему выражение тревоги, испуга или боли. Похоже, мало приятного было в тех местах, где он находился. Когда Сенины пальцы еле заметно зашевелились, будто он пытался сжать их, чтобы удержать Иннину руку, но сил на это у него не было, она отчетливо осознала, что он подошел совсем близко к смерти, она совсем рядом, причем не только в тех внутренних пространствах, где Сеня двигался вдоль ее пределов, но и здесь, в доме. Инне не было по-настоящему страшно, ей самой смерть ничем не угрожала, и все равно это было невыносимо тревожное присутствие, поскольку смерть собиралась забрать Сеню, и она никак не могла этому помешать. Инна стиснула Сенину руку, но это было так очевидно бесполезно, что она едва не заплакала. Закусила губу, чтобы сдержаться, и, быстро переводя взгляд из угла в угол, осматривала комнату, пытаясь угадать, где притаилась смерть. Дверь громоздкого буфета была приоткрыта, она могла быть внутри, могла скрываться за любой из картин на стенах, особенно за двумя, нет, тремя, висящими чуть криво, — эта кривизна была подозрительна, как подозрительны были старые пальто и куртки на вешалке, едва заметно колышущиеся на сквозняке занавески, полотенце над раковиной (потому что было, наоборот, слишком неподвижно, и в этом был явный обман), пара как-то косо стоящих сапог в углу комнаты, неуклюжее кресло с подломившейся ножкой — все, на чем Инна сосредотачивала взгляд, обнаруживало ущербность, которая могла быть признаком присутствия смерти. Она понимала нелепость этого своего всматривания — что она сделает, если поймет, где смерть? Швырнет в нее ботинком? Пустой бутылкой из-под выпитого Сеней вина? Но не могла остановиться. И чем дольше она всматривалась, тем обманчивее и ненадежнее делалось все, что ее окружало, насквозь пронизанное смертью, тем сильнее росла тревога.

— Где? Я где? Где лестница? Где вход? Не знаю… нет… — бубнил Сеня, блуждая в неизвестных местах в окрестностях смерти и не подозревая, что, пока он ищет какой-то свой вход, она уже нашла его самого и готова забрать. Сжимая Сенину ладонь, Инна думала, что похожа на поводыря, переводящего через полную машин улицу слепого, не подозревающего о грозящей ему опасности.

— Я упаду… Я не смогу… Я знаю вход… Я знаю ключ… Я свет. Там свет. Другое. Все другое. Новый мир. Новый свет. Я не боюсь!

Сенины пальцы вновь задвигались в Инниной руке, будто хотели что-то сообщить ей, чего-то от нее добивались. Может, все было наоборот, и не она была его поводырем, а он пытался стать ее проводником в открывающемся ему новом мире, которого она не могла увидеть? Инна не успела додумать эту мысль, потому что в нос ей ударил резкий неприятный запах. Он исходил от Сени. Потрогав его джинсы, Инна убедилась, что он обмочился. Видимо, он все-таки боялся и боялся сильно.

Этого ей только не хватало! Что с ним таким делать? Где здесь искать чистые вещи? Где-то ведь они обязательно в этом доме должны быть. Инна расстегнула и стянула с Сени джинсы, потом мокрые трусы, бросила взгляд на его беспомощную наготу, тощие ноги, испуганно, точно от осознания своей вины, съежившийся член. (Захотелось утешить его, погладить: ну описался и описался, ничего страшного, с каждым может случиться.) Вспомнила, как сидела с семимесячным ребенком старшей сестры, пока та ходила с мужем в театр, и тоже переодевала его, обделавшегося во сне, пеленала и утешала, когда он раскричался, проснувшись. (Не сказать, чтобы это ей особенно понравилась, но она поняла простоту и неизбежность этих действий, и сама удивилась, как хорошо у нее все тогда получилось.) Теперь перед ней лежал ребенок почти двадцати лет, и было неизвестно, проснется он или нет, худой долговязый ребенок, блуждающий между жизнью и смертью, открывая в этом движении неизвестные миры, которых ей никогда не узнать. Инна намочила край полотенца, обтерла Сеню, вытерла насухо, кинула полотенце на пол к джинсам и трусам — вот и все, что она могла для него сделать. Ну, еще прикрыла покрывалом. Большее не в ее силах. Села рядом, ощущая, как затопляет ее жалость, парализует бессилие. Никогда не думала, что в ней окажется столько жалости. Ее стилем были сарказм, насмешка, особенно по адресу мужчин, таких банальных в своем примитивном желании, вечно хотящих от нее одного и того же — никакой жалости к ним она никогда не испытывала. И вот Сеня, меньше всего похожий сейчас на мужчину, который что-то от нее хочет, открыл в ней какой-то ей самой неизвестный шлюз жалости, сквозь который она хлынула так, что хоть плачь. Инна и в самом деле всхлипнула, но, услышав свой всхлип, взяла себя в руки. Она не заплачет, не на ту напали. Да и глупо плакать, когда никто тебя не видит. И бессилию она не сдастся. Она встанет и пойдет искать чистое белье и одежду, чтобы переодеть этого идиота. Встанет и пойдет. Инна дала себе еще пару минут собраться с духом, оглядела напоследок комнату, заметив, что перестала чувствовать присутствие смерти, — вероятно, такое отчаянное проявление жизни, как писание в штаны, заставило ее отступить. (Затаиться? Перейти в другую комнату?) Провела рукой по Сениным волосам, поднялась и вышла.

И тут же пожалела об этом. Темнота в коридоре была такой плотной, что сперва Инна не могла сделать ни шагу. А когда все-таки, держась за стену, начала двигаться, то шла на ощупь, раздвигая ее глазами, проталкиваясь, протискиваясь сквозь нее. Она смутно помнила, что по обеим сторонам коридора были двери, ведущие в комнаты, но на каком они расстоянии друг от друга? Сколько еще нужно ей сделать этих проваливающихся во мрак шагов? Оттого, что Инна не видела не только ничего вокруг, но и самой себя, каждое движение совершалось наугад, в неизвестность. Один раз она ударилась обо что-то коленом и даже не смогла понять, что это было. Тумбочка? Стул? С минуту постояла, пережидая боль, слыша, как громко стучит в груди сердце. Казалось, вся необъятная гулкая темнота старого дома вслушивается вместе с ней в эти удары. Нечего здесь бояться, уверяла она себя, дом давным-давно пуст. В том-то и дело, что пуст, возражал ей у самого сердца шевелящийся страх, кто знает, что — или кто — заводится в деревенских домах, годами стоящих без хозяев?

Шаг, еще шаг, еще один. Даже Сене в его потусторонних странствиях видно больше, а значит, и идти легче. Думая о Сене, Инна не могла не думать о смерти. Гнала от себя мысль о ней, но, как всегда, мысль, от которой пытаешься избавиться, становилась неотвязной. Смерть никуда не делась, она была здесь, неизвестно где, но это было и не важно: темнота отменяла все контуры, все стены и перегородки, да они и без нее не могли бы служить защитой — смерть не знала преград. Неосознанно Инна старалась ступать как можно тише, словно была проникшим в дом вором и каждый скрип половицы выдавал ее с головой.

Наконец стена под ее левой рукой подалась вглубь, Инна нажала сильнее, и дверь открылась в комнату. Тут тоже было темно, но по сравнению с кромешным мраком коридора это был всего лишь полумрак, разбавленный четвертьмраком заоконной ночи с луной меж туч. Инна легко нашла выключатель, зажмурилась от вспыхнувшего света, огляделась. Здесь был книжный шкаф, письменный стол, диван и два больших кожаных кресла, повернутых к двери, будто ждущих, чтобы Инна устроилась в любом из них с книгой, забыв про все на свете. А вот платяного шкафа не было. Это значило, что кресла ждали напрасно, она не сядет с книгой на этом острове света и уюта, а продолжит поиск. Но теперь она будет умнее: оставит дверь открытой, чтобы свет из комнаты падал в коридор. Так она и сделала, подложив под дверь первый попавшийся толстенный том какой-то советской фантастики. Шагнула в коридор и увидела в дальнем его конце, куда не доставал свет, выступивший ей навстречу из темноты контур женской фигуры.

Инна задохнулась. Сжатый комок страха взмыл, расширяясь, вверх из груди и перекрыл дыхание. «Нет, — только и сумела прошептать она, — нет…» Она знала, что смерть в доме, ни на секунду о ней не забывала, но чтобы так… чтобы лицом к лицу… встретить, как живого человека… Это было невозможно — но тут же пришло мгновенное, без слов, осознание того, что все уже давно невозможно, события, одно дичее другого, обрушиваются на нее с такой скоростью, что граница между возможным и невозможным, пройденная незамеченной, осталась далеко позади, теперь не узнать, где. «Вы ошиблись, — хотелось крикнуть Инне, — я же не Сеня! Вы за ним, а не за мной, вам к нему!» Но голоса не было, как в страшном сне. Чтобы убедиться, что не спит, Инна подняла руку, потрогала лицо — и увидела, как поднесла к лицу руку женщина в дальнем конце коридора. Комок страха съежился, уступил место дыханию, вместе с ним вернулся голос, но кричать отражению в зеркале предательские слова «вы за ним, а не за мной» не имело смысла. Она сделала еще несколько движений проверить, что отражение не своевольничает, слушается ее, то есть это действительно отражение. Оно было покорно ей больше, чем собственные руки и ноги, ставшие после пережитого ожога ужаса ватными, почти чужими.

На этих ватных ногах она дошла до следующей двери и, открыв ее, с облегчением обнаружила в комнате два больших платяных шкафа. Память о том, как она только что, ни секунды не раздумывая, чуть не предала Сеню, заставила ее тщательно выбирать ему белье и одежду, выискивая лучшее. Большинство вещей были старые и ношеные, некоторые штопаные. Было несколько приличных костюмов, но вряд ли подходящих по размеру, кроме того, одевать Сеню в костюм Инне не хотелось, это было бы слишком похоже на похороны. Копание в вещах успокаивало, проходила дрожь в руках, возвращалось привычное ощущение тела, но испытанный страх засел так глубоко, что до конца его было не изгнать. Идя обратно с ворохом белья и парой брюк (вдруг одни не подойдут), Инна не решилась обернуться на зеркало: кто его знает, что оно покажет на этот раз.

В комнате, где лежал Сеня, за время ее отсутствия огонь в печи погас, жар сгоревших поленьев весь вышел в трубу, поскольку заслонка оставалась открытой, и стало заметно холоднее. Пытаясь согреться, Сеня повернулся набок, подтянул к животу коленки, при этом уронил на пол подушку. Теперь его голова криво свешивалась книзу, и на лице застыло выражение однообразной боли или муки. Пока ее не было, поняла Инна, пока она глупо пугалась собственного отражения, смерть хозяйничала здесь, и беспомощный голый Сеня был целиком в ее власти. Инна подняла подушку, устроила на ней Сенину голову, а так как боль не хотела сходить с его лица, погладила щеки и лоб, осторожно ее стирая. Натянула на него трусы, потом брюки, но это его не согрело, она услышала, как он едва различимо произнес:

— Лед… Снег… Лед… Почему холод? Зачем лед?

Инна нашла теплое одеяло и накрыла им Сеню, но он все равно продолжал бормотать про лед и снег. Видимо, холод поднимался к нему изнутри, из тех близких к смерти пространств, где он блуждал, очевидно, там было еще холоднее, чем в промерзшем безлюдными зимами доме. Тогда она сама легла к нему под одеяло, тем более что тоже замерзла в остывшей комнате, прижалась и обняла, стараясь согреть. И пожалела, что не сделала этого раньше: обнимая, она была рядом с ним в бесконечно интригующих ее Сениных скитаниях, быть ближе уже было невозможно, и, хотя не могла увидеть разворачивающихся перед ним пространств и миров, все-таки держала его руками и ногами, не давая совсем пропасть. Скоро ей стало тепло, потом жарко, но Сенины руки, которые она сжимала в своих, оставались ледяными. Стремясь передать ему свой жар, Инна притерлась к нему теснее, еще теснее и, наконец, сама не зная зачем, укусила за ухо. В его видениях это, похоже, превратилось в сцену наказания или суда, потому что она услышала:

— Я нет… Я виноват… Но почему? Почему я? Я все исправлю! Смогу… Спасу… Я всех спасу… Я знаю дверь… Вход… Ключ… Свет…

Инна ловила эти слова, казавшиеся ей страшно важными, потому что доносились они из области между жизнью и смертью, где находился Сеня. Она пожалела, что ее руки заняты и она не может записать эти слова, ведь вполне возможно, что их связь и значение откроются позже. Сенины пальцы стали теплее, голос сделался отчетливее, а потом Инна ощутила, как что-то твердое уткнулось в ее бедро. Она, конечно, сразу поняла, что это, ей не нужно было для этого опускать руку и щупать его, но она опустила и пощупала, а затем расстегнула Сене брюки, достала и осторожно сжала его член. Теперь Инна знала, что держит Сеню надежно, пока эта его твердая вещь в ее руках, смерть не сможет его забрать, даже подступиться к ним не сумеет. Сознание своей, пусть временной, победы над смертью наполняло ее горячей радостью, заставлявшей еще сильнее сжимать Сенин член. Он двигался в ее руке короткими упрямыми толчками, при этом сам Сеня, казалось, не имел к нему никакого отношения, глаза оставались закрытыми, лицо спокойным, только дыхание стало более коротким и сиплым. Но когда произошел взрыв, он застонал громким протяжным стоном и запрокинул голову, задрав кверху подбородок. «Ну, всё, всё, всё…» — утешала его Инна, будто совершила над спящим Сеней опасную операцию. Несколько минут она всматривалась в него, ожидая, что он проснется, но этого не произошло, дыхание и сердцебиение успокоились, Сеня вновь вернулся к неподвижности своего сна. И все-таки торжество победы не покидало Инну. Она погасила в комнате свет, чтобы тоже поспать, и уже не боялась темноты.

Проснулась от громкого стука и несколько секунд не могла понять, где находится. Надвигавшиеся из темноты очертания мебели ничего ей не говорили, и только сиплое Сенино дыхание рядом заставило все вспомнить. Стук доносился снаружи, он был требователен и внушал тревогу, но Инна представила, что это не она, а Сеня боится, а она его успокаивает: ну, что ты, я же с тобой, дверь закрыта, ничего страшного, просто кто-то пришел нас проведать — и тут же вспомнила про Серафиму Никитичну, обещавшую принести отвар из трав. Это действительно была знахарка, когда Инна ей открыла, она сердито сказала, что уже собиралась уходить, звонок не работает, она пальцы себе отбила, колотя в дверь. Достала из сумки и протянула Инне банку с густым варевом.

— Будешь каждые два часа по столовой ложке давать. Поняла?

Инна послушно кивнула.

— А если… Если у него рот закрыт, что делать?

Серафима Никитична отстранила Инну, нашла в буфете ложку, села на кровать и открыла банку, наполнившую комнату едким травяным запахом. Затем резко надавила левой рукой Сене на горло, и когда он захрипел, хватая открывшимся ртом воздух, влила в него ложку отвара. Это было проделано так быстро и безжалостно, что у Инны перехватило дыхание. Глядя, как скривилось болью Сенино лицо, она почти ощутила хватку знахарки на своем горле. Хотела крикнуть «осторожней!», но все же сдержалась. Вместо этого сказала:

— У меня так, наверное, не получится.

— Получится. Захочешь — все получится.

Потом знахарка снова жала на беззащитный Сенин живот и вслушивалась в отзвуки его тела, а Инна воспринимала мучительные Сенины гримасы как собственную боль. «Догадывается ли Серафима Никитична, — думала Инна, — что произошло между ними в ее отсутствие?» Может, и догадывалась, но виду не подавала, пока, уже собравшись уходить, не поглядела на Инну так прямо и неприкрыто насмешливо, что той сделалось ясно: знахарка знает не только это, но и вообще все про нее, она вся у нее как на ладони. Это было неприятное открытие, глаза знахарки не были добрыми, и хотя, прежде чем уйти, она ободрила Инну, сказав, что нить жизни у Сени крепкая, авось оклемается, выспится, здоровее будет — холодные ее, насквозь видящие глаза продолжали стоять перед Инной и после того, как дверь за Серафимой Никитичной закрылась. Проводив знахарку, Инна стала думать, что бы она могла противопоставить этому — не осуждающему, нет, но нечеловечески бесстрастному взгляду, под которым сжималось, обнаруживая свою незначительность или фальшь, все, на что он был направлен. Свой талант, о котором она с разных сторон слышала? Но сама-то она знала, что он без остатка состоит из точно выверенной смеси чувства юмора с расчетливой капризностью и умением нравиться. Свою любовь? Но в ней было больше злости на Вадима и ревности к его жене, жадности и обиды. Тягу к подлинности? Но за ней были только неуверенность, страх и потребность в ком-то, кто за нее решил бы те вопросы, что ей самой не под силу. Что еще? Да больше, похоже, ничего и не было. Она туже запахнула накинутую на плечи вязаную кофту кого-то из прежних обитателей дома — отовсюду здесь задували сквозняки, согреться не получалось. Сеня, зашевелившись, тоскливо заскрипел пружинами. Его губы снова двигались:

— Я иду… Мост… Лестница… Свет… Я сам…

Инна напряженно вслушивалась, и чем яснее становились ей слетавшие с Сениных губ звуки, тем несомненнее делалось, что эти почти или вовсе бессвязные сомнамбулические слова — самое подлинное из всего, что было в ее жизни.

Сеня проспал еще трое суток. Все это время Инна была с ним, заботилась, поила травяным отваром. Открывать ему рот жестоким способом Серафимы Никитичны не пришлось, она научилась при необходимости раздвигать ему зубы ложкой. От нечего делать стала рисовать его карандашом в блокноте и увлеклась, видя его при этом по-новому, набросок за наброском стирая с Сениного лица привычность. Если сперва старалась не обращать внимания на Сенины угри, прыщи и неровно растущую щетину, то потом уже выписывала их с любовной тщательностью, находя красоту и в них. Смерть больше не напоминала о себе, но Инна на всякий случай все равно плотнее закрыла дверцу буфета и поправила неровно висевшие картины, чья кривизна выглядела особенно подозрительно. А на третью ночь ей приснилось, что Сеня от нее уходит. Он уходил, не оборачиваясь, по вагонам темного поезда, она спешила за ним, но когда ей оставалось только протянуть к нему руку, между ними вклинивались то мужики в камуфляже с гитарами и инвалидом на коляске, то продавцы какой-то ерунды, то «люди неместные», с фотографиями больных родственников. Инна проталкивалась между ними, опять настигала Сеню и опять не успевала остановить его. Это повторялось несколько раз, и с каждым разом Сеня уходил все дальше, пока она не закричала от отчаяния, поняв, что ей не догнать его, и от этого крика проснулась. Сеня лежал рядом с ней с открытыми глазами и улыбался.

Несколько секунд он глядел на нее, потом снова закрыл глаза, удовлетворившись ее присутствием. Но Инна не собиралась дать ему опять уснуть. Она принялась трясти его, пинать и толкать.

— Ну уж нет! Хватит! Вставай давай! Я видела, ты проснулся! Вставай!

Выволокла из постели, усадила за стол, налила горячего чая. Сеня не сопротивлялся, он был совсем плюшевый, сползал со стула, рассеянно улыбался всем ее усилиям. Инна не могла даже понять наверняка, узнает он ее или нет. Не мог попасть ложкой в сахарницу, а с третьей попытки попав, просыпал сахар мимо чашки. Вглядевшись, Инна заметила, что его глаза расфокусированы, смотрят в разные стороны. Стоило ей на пару минут уйти из комнаты, чтобы, вернувшись, обнаружить Сеню снова свернувшимся на постели. Она пошла к Серафиме Никитичне узнать, что теперь будет с Сеней, станет ли он снова прежним. Та успокоила, что дня за три-четыре должен отойти.

На следующий день племянник Серафимы Никитичны отвез их на своей машине на станцию. Сеня то засыпал, то просыпался, раскачивался в машине, запрокидывая голову, потом ронял ее на грудь, но в периоды бодрствования уже узнавал Инну и даже, блаженно улыбаясь, пытался ее погладить, правда, не мог правильно отмерить расстояние и только водил рукой перед ее лицом. Сказал, что ему необыкновенно легко, такой легкости он не испытывал никогда в жизни. Когда они остались на станции вдвоем, глядел на Инну так, словно не мог поверить в ее существование. Облака над лесом, качающий деревья ветер, холодный блеск на рельсах, а главное, Инна, ее глаза, волосы, губы — все это было чрезмерно, избыточно, превышало возможности его восприятия. Быстро устав, он положил голову на плечо Инне и снова уснул.

В ожидании поезда Инна пролистывала в телефоне длинный список неотвеченных вызовов, когда позвонил Вадим. Она сразу сбросила звонок, не зная, о чем, да и зачем ей с ним говорить. Удивилась, как давно о нем не вспоминала, так что теперь он звонил будто из другой, далеко в прошлом оставшейся жизни, куда ей совсем не хотелось возвращаться. Хотя в действительности прошло только четыре дня, эти дни в чужом доме рядом со спящим и говорящим во сне Сеней отделили ее от прежней жизни так, точно прошло, по крайней мере, четыре недели, а может, и четыре месяца. Через несколько минут Вадим позвонил снова, она опять сбросила, а потом, немного подумав, удалила его номер.

Последний звонок разбудил Сеню, он поднял голову и стал, щурясь от солнца, всматриваться в надвигающийся издалека поезд. Черная точка стремительно росла, с пугающей скоростью пожирая разделявшее их расстояние, ее приближение сопровождалось грохотом и ревом. Это был междугородний экспресс последней модели, казалось, он снесет на лету, не заметив, хлипкий дощатый перрон, крошечную будку кассы и всех, кто был на станции. Смотреть в его хищное лицо было жутко, почти невыносимо, но Сеня, как загипнотизированный, не отводил взгляда. Он морщил лоб, мучительно кривился, но упорно, точно впал в ступор, продолжал смотреть расширенными ужасом глазами, пока Инна не догадалась обнять его, привлечь к себе и дать ему спрятать голову у себя на груди.

Крючок

Не так уж он был и пьян. Ну сколько они уговорили на брата? Скворцов принялся считать, вспоминая подробности ресторанного вечера с сослуживцами, кто и сколько заказывал, что пили сначала, а что потом, но цифры все оказывались какими-то неудачными, не желавшими делиться друг на друга по-хорошему, как, скажем, делятся две бутылки на четверых. Нет, как назло, все время образовывались дроби, с которыми он на ходу, то и дело чуть не падая на замерзшей скользкой улице, никак не мог разобраться. К тому же постоянно что-то отвлекало: то встречные прохожие, особенно женщины, то машины, то витрины с манекенами. «Вот уж кто ни грамма! Вот кто всегда, сука, трезвый! — озлобленно подумал Скворцов про презрительно смотревшие сквозь него манекены в элегантных костюмах и пальто. — Но я-то тебе не манекен! Я ж живой человек! Живой, понимаешь?! Что ж я, по-твоему, с друзьями расслабиться не могу?!» Последние фразы, перейдя мысленно на крик, он обращал к жене, предчувствуя, как она его встретит.

Попасть ключом в замочную скважину удалось с первого раза. Он даже не ожидал от себя такой точности, иногда и трезвым в полутьме лестничной площадки, где вечно перегорала то одна, то обе лампы, подолгу не попадал, тыкаясь вслепую, а тут раз — и готово. Хорошее начало. Может, и дальше все пойдет так же гладко и обойдется без скандала? Но, войдя в комнату, где поджидала его жена, и увидев ее лицо, Скворцов понял, что нет, не обойдется.

Она сидела за столом, повернувшись к черному окну, за которым не на что было глядеть, явно только затем, чтоб не видеть Скворцова. Ее напряженно застывшее, вообще-то привлекательное лицо показалось ему некрасивым: ну не может быть красивым снаряд, который вот-вот взорвется! Причем взорвется в любом случае, что бы он ни сказал, как бы ни поступил, даже если он на колени перед ней упадет… А может, правда, упасть на колени? Ведь он виноват перед ней, хоть и знать не знает, в чем, но наверняка в чем-то же виноват! Упасть и сказать: «Галя, прости меня за все, я сам не знаю, за что, за всю жизнь, за то, что я вот такой…» Вместо этого Скворцов отодвинул от стола стул и со второй попытки сел на него, сперва чуть не рухнув на пол. Он сделал это специально: вдруг жена если и не рассмеется — на это надеяться не приходилось, — то хотя бы улыбнется, пусть презрительно, как угодно, — сразу станет легче. Он был в той стадии опьянения, когда внутренне чувствовал себя почти трезвым, нарочно изображающим пьяного, для смеха и назло жене, ее угрюмой серьезности. Попытался заглянуть ей в лицо — Галя еще резче отвернулась к окну и уперлась взглядом в огромную темноту: их дом выходил окнами на лесопарк, в гуще которого проблескивали кое-где ничего не освещавшие фонари. Этот ее застывший взгляд во тьму выражал, почувствовал Скворцов, тоску и отчаяние таких масштабов, что просить прощения было уже бесполезно: он был виноват перед ней не в чем-то конкретном, не в том, что опять пришел пьяным, а по меньшей мере во всем уродском устройстве мироздания, нагромоздившего эти глыбы ледяного мрака за их окном. Так что ничего не оставалось, кроме как валять дурака: с дураков взятки гладки. Взял со стола журнал, который она читала до его прихода, и принялся им обмахиваться — жарко ему. Страницы шелестели в тишине, но жена упорно не реагировала. Тогда он дотянулся до ее лифчика, висевшего на спинке кровати, вытер им лоб и, вместо того чтобы вернуть на место, оставил криво свисать с головы. Покосился в зеркало — вид дурацкий, то, что надо. Галя рванулась к нему через стол, схватила лифчик, попыталась отобрать журнал, но он держал его крепко, их взгляды встретились, и Скворцов прочитал в глазах жены готовую испепелить его ненависть. Это его только рассмешило, он протянул свободную руку и погладил Галину шею, она отдернулась, точно током ударило.

— Уйди, — попросила сдавленным голосом. — Уйди по-хорошему.

Он откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил и сдвинул набок галстук, закинул ногу на ногу.

— Да в чем дело-то?

— В чем дело? В чем дело?!! А кто сегодня Валерку из сада должен был забирать? Он два часа тебя дожидался, пока воспиталка до меня не дозвонилась! — Галя говорила, точнее, кричала истошным шепотом, чтобы не разбудить спавшего в своей комнате ребенка, и от этого ее шепот напоминал шипение бикфордова шнура перед взрывом.

— Ах, вот оно что… — От того, что его вина приняла реальные очертания, Скворцову сразу сделалось легко, можно было со спокойной совестью дурачиться дальше. — Ну забыл, что ж поделаешь… Разве я в этом виноват? Закрутился, завертелся. Эх, голова моя садовая, — исподлобья глядя на жену, он принялся бить себя кулаком по голове — это казалось ему очень смешным.

— Если б ты первый раз забыл! Да ты все на свете со своими друзьями-алкоголиками перезабыл! Ты мне всю жизнь… всю жизнь… — Гале не удавалось завершить фразу, точно она должна была кончаться таким мерзким словом (изгадил? испоганил?), что она не могла его произнести и, закусив нижнюю губу, смотрела на Скворцова с каким-то измученным удивлением: как мог этот нелепый человек с этим его вываливающимся из брюк животом, с раскрасневшимся некрасивым лицом, с дурацкими его шутками сыграть такую роль в ее жизни, что вся она, когда-то так много обещавшая, превратилась в тоскливое недоразумение? И он не понимал, даже не пытался понять, как ненавистна ей эта вечная тьма за окном, жалкая их квартира, жалкая окраина — да всё… И, ничего не понимая, он снова тянул к ней свои потные руки, хотел слипнуться с ней, дышать ей в лицо своей перегарной вонью. Галя оттолкнула Скворцова, он еще немного поприставал, а потом грузно отвалился на стуле и, глядя на нее остекленелыми глазами, начал, кажется, что-то осознавать.

Скворцов по привычке верил в любовь к нему жены — это было, по большому счету, единственное, во что он верил, — и с наивной слепотой хранил эту веру, даже в мелькавшей в Галином лице ненависти ухитряясь увидеть оборотную сторону любви, заставлявшей ее винить его во всем, что не по ней, не так, неправильно. Но сейчас она отталкивала его не с ненавистью, а с усталым отвращением, как вообще безразличного ей человека, напрасно случившегося в ее жизни, — это изумило Скворцова, было непонятно, что теперь делать. Чтобы скрыть растерянность, он шваркнул кулаком по столу.

— Тише, ребенка разбудишь!

Он ударил еще раз, еще и еще.

— Прекрати, урод!

«Ах, вот как! Не нравится?! Я урод? Я урод?!! Ладно, ты еще не знаешь, какой я урод! Погоди, сейчас узнаешь!»

Тяжело встав со стула, Скворцов без размаха ударил жену по лицу, точнее, мазнул ладонью по щеке, потому что в последний момент, испугавшись, разжал пальцы и не вложил в руку ни силы, ни злости, точно она поднялась и ударила Галю сама, без его участия. Разбуженный сын закричал в своей комнате, но в первые полсекунды, глядя на скривившееся лицо жены, Скворцов думал, что этот крик детским испуганным голосом издала Галя. Отвернувшись от него, она кинулась успокаивать ребенка.

«Так. Значит, так. Рано или поздно это должно было случиться. Теперь все. Разрыв, конец. Он урод. Урод и есть урод». Скворцов неуклюже поворачивался в комнате, хотелось что-нибудь ударить по-настоящему, уже не сдерживаясь, расколошматить к чертовой матери всю мебель. Пнул на пробу стул, тот опрокинулся с грохотом, задрав свои четыре ножки. Скворцову это понравилось, он вмазал по шкафу, шкаф хрустнул, загудел, но устоял. Он еще раз заехал ему ногой, но, поняв, что с ним ему так просто не справиться, двинул по этажерке — та вся заходила ходуном, задребезжала стоявшей в ней посудой, что-то там звякало и билось, а воодушевленный и оглушенный этим звоном Скворцов наносил удары по мебели направо и налево, пока не столкнулся лицом к лицу со своим отражением в зеркале — вот эту дикую красную рожу разбить ему захотелось сильнее всего. Но тут в комнату ворвалась Галя с ребенком на руках. «Ага, — понял Скворцов, — прикрывается ребенком, чтобы еще раз не получить».

— Ты что делаешь?! Ты что ж, скотина, творишь?!!

Скворцов увидел лицо сына: тот не плакал, но был, видно, по-настоящему испуган, потому что вытаращился бессмысленно, точно чем-то подавился. Довольный своим неистовством, Скворцов вывалился в прихожую, наскоро оделся и, уходя, еще грохнул дверью напоследок. Спускаясь по лестнице — не топтаться же на площадке в ожидании лифта, — услышал, как дверь над ним открылась и вслед ему полетел, наполняя весь подъезд от первого до последнего этажа, высокий голос жены:

— Уро-о-о-од!!!

Потом — бабах! — раздался ответный залп захлопнутой двери.

«Ах ты, тварь! Ну ничего, ничего! Еще пожалеешь!» Скворцов споткнулся, чуть не упал и тут же представил, что бьется головой о бетон лестничной площадки так, что мозги разлетаются во все стороны. «Еще поплачешь надо мной! Прощения просить будешь, сопли со слезами размазывать, да поздно будет! Поздно! Не будет меня уже!»

Он дважды едва не рухнул, пока спустился со своего третьего на первый этаж, и потом еще раз, идя через обледенелый двор к своей девятке. Но, сев за руль, сразу почувствовал себя уверенно, рванул с места, лихо (или ему так показалось) вырулил на дорогу и погнал к центру.

Сейчас, сейчас… Он с ней поквитается! Она его навсегда запомнит! Скворцов жал на газ, неотличимые друг от друга темные спальные районы пролетали мимо, скользили прочь тускло мерцающие пространства без людей, а вслед за ними уносилось все, от чего Скворцову хотелось отделаться: всплывающие в памяти пьяные физиономии сослуживцев (ни одного настоящего друга — все предатели, все враги!), ненавидящие глаза жены, бессмысленное лицо сына… Скорость очищала, освобождала. Чем быстрее он гнал, выжимая все, на что способен был старый мотор, тем свободнее себя чувствовал. Оставалось отделаться еще от той увиденной в зеркале красной смазанной рожи, которая была хуже всех, гаже и глупее всех, потому что была его. Это желание избавиться от себя возникало у Скворцова всякий раз, когда он оказывался пьяным за рулем. (Не за рулем оно тоже его посещало, но он быстро приходил к выводу, что сделать это гораздо труднее, чем тащить дальше обрыдлый груз вины, долгов и обязательств.) Зато, когда его девятка разгонялась, он чувствовал, что решимость растет пропорционально скорости, помноженной на опьянение. Или возведенной в степень — хрен его знает! (Он никогда не был силен в математике.) Обычно достигнутой уверенности в том, что он способен поставить последнюю точку, Скворцову хватало, чтобы отложить осуществление этого до более подходящего случая, но теперь он решил, что случай настал. Самый подходящий, самый главный, самый неотвратимый случай. Пусть они там дальше сами, как хотят, без него ковыряются… с него хватит. Хватит с него, можете вы это понять или нет?!!

Он гнал уже по центру, не забывая в нужных местах сбавлять скорость: он же ощущал себя пьяным только для вида, чтобы пользоваться силой и безответственностью опьянения, а внутри был трезв упорной нерастворимой трезвостью, твердо помнящей свою цель. Вот и Таганка, площадь, станция метро, театр, куда он когда-то ходил с Галей (даже не верилось, что было такое!), дальше высотка на Котельнической, мост через Яузу — все это проносилось мимо, никак его не касаясь, не имея к нему больше отношения, точно Скворцов стал уже отделившейся от тела чистой душой, летящей по ночным московским улицам, точно для него уже всё позади. В сущности, почти так оно и было: все, из чего состояла его жизнь, осталось в прошлом, и нужно было сделать последнее усилие, последний рывок, чтобы это прошлое никогда его не догнало. Найти подходящую стену, чтоб в нее вмазаться, или фонарный столб… «Может быть, этот? Или следующий? Почему именно этот? Да какая хрен разница?! Пусть будет фонарный столб на ближайшем перекрестке». Скворцов откинулся назад, пальцы стиснули руль, нога вдавила педаль газа… но в последний момент руки сами вывернули руль, и фонарь остался позади. «Ах, черт, не так-то это просто. Попробуем еще раз». Он наметил новый фонарь, втянул голову в плечи, даже зажмурился в ожидании удара. Но снова совсем крошечного неконтролируемого движения руки на руле оказалось достаточно, чтобы он проскочил мимо. Скворцов весь взмок каким-то непривычно вонючим, как будто не своим потом. Нет, так дело не пойдет. Так ему никогда от себя не отделаться. Нужно выехать на набережную и, пробив бортик, рухнуть с машиной в реку — тогда будет наверняка!

Он повернул в сторону набережной, проскочил светофор и погнал по упиравшейся в Москву-реку пустой улице. Мимо реки он уж никак не промахнется! Отделявшее его от набережной расстояние сокращалось быстрее, чем он успевал сглатывать переполнявшую рот липкую слюну, оставалось три квартала, два, последний квартал… И тут на плохо освещенном участке дороги неизвестно откуда появился человек. Секунду назад его не было, — а может, видевший только ждущую его реку Скворцов просто не заметил, — и вот он стоит, совершает какие-то судорожные телодвижения — шаг влево, шаг вправо — и, кажется, до того напуган летящей на него машиной, что не способен убраться с пути. Скворцов ударил по тормозам, крутанул руль, человек — Скворцов успел разглядеть, что это старик, — отлетел вбок. Неужели сбил? Только этого ему не хватало! Хотел себя, а вместо этого старикана какого-то угробил! Он вывалился из машины, подбежал к лежащему на асфальте небольшому телу.

Старик скрючился на боку в позе эмбриона, глаза закрыты, впалые щеки заросли седой щетиной, губы вроде шевелятся, точно он дожевывает что-то напоследок. Скворцов подобрал отлетевшую в сторону замызганную шапку, нахлобучил на беззащитную лысину. На старике было пальто с облезлым воротником и большие ботинки в разводах соли, почти нелепые для его маленького роста. Не то бомж, не то просто забытый человек, за которым некому следить. Скворцов потрепал его по плечу:

— Жив, нет?

Глаза на худом лице медленно приоткрылись и некоторое время глядели без выражения, потом на губах возникло подобие улыбки.

— Жив… А ты кто?

— Дед Пихто. Где болит?

— Везде… Всюду болит.

— Двигаться можешь? Если сможешь сесть в машину, я тебя отвезу.

Скворцов отошел подогнать поближе девятку, а старик начал шевелиться, сгибая и разгибая конечности, проверяя, на что может опереться. Когда Скворцов подъехал, он уже встал, потом довольно живо, кряхтя и постанывая, устроился на сиденье. Скворцов понял, что, скорее всего, даже не задел старика, а на асфальт тот упал с перепугу. Если б задел, он бы так легко не поднялся.

— Куда тебя везти, в больницу или домой?

— Зачем в больницу? Что мне там делать? Домой давай. Авось отлежусь.

— Где живешь-то?

Скворцов думал, что старик обитает в одном из соседних переулков, но оказалось, что у него квартира в Сокольниках.

— А сюда как попал?

— Гулял. Я по ночам редко сплю, все больше по городу хожу. Люблю погулять, особенно ночью — народу нет, просторно.

— Ну ты даешь! — Скворцов с удивлением оглянулся на старика. — Так всю ночь и ходишь?

— Так и хожу. Летом иногда присяду на лавочку, подремлю час-другой и дальше, а зимой нельзя, холодно. Так что зимой ночь напролет гуляю.

— И не устаешь?

— Не-а. Привычный.

«Сколько же этому ходоку лет?» — подумал Скворцов. По измятому морщинами лицу ему можно было дать и шестьдесят, и все восемьдесят, а то и еще больше. Хотел уже спросить, но старик его опередил:

— А ты это… куда ехал-то?

— По делам, — неопределенно ответил Скворцов. Не признаваться же, что хотел свести счеты с жизнью.

— По дела-а-ам, — недоверчиво протянул старик. — Ну-ну. А я думал, ты это… за мной спешил. По мою душу.

— В смысле?

— Думал, ты мой ангел смерти, Абаддон, или Азраил, или этот… как его? Весь глазами покрытый… не помнишь, как называется?

То ли старик, правда, ждал от Скворцова подсказки, то ли хитро испытывал его на знание ангелологии, которое подтвердило бы его подозрение, но Скворцов только плечами пожал:

— Мне-то откуда знать? Я что, на ангела похож? Ты когда-нибудь ангела с такой ряхой видел?

Ему снова вспомнилось свое покрасневшее от ярости лицо в зеркале.

— Постой-постой… Малхамовес! Точно! У него по всему телу глаза. А вообще-то, как ангелы взаправду выглядят, я, извини меня, не знаю. Ни одного пока не видел.

Старик усмехнулся, потом недоверчиво покосился на Скворцова, похоже, не до конца уверенный, что тот точно не ангел, передернул плечами. Он вообще то и дело поеживался, ерзал, вздрагивал, будто заново осваивался в своем теле, с которым готов уже был расстаться. «Странноватый дедок, — подумал Скворцов, — не такой, похоже, простой, каким сперва показался. По ночам бродит, ангела смерти ждет. А может, просто не в себе уже». Его и самого еще ощутимо трясло внутри: он ведь тоже попрощался уже с жизнью и теперь в нем росло недоумение, почему и зачем она вернулась к нему в образе этого ветхого любителя ночных прогулок. Свет в салоне машины был погашен, но лицо старика через равные промежутки озарялось фонарями, мимо которых они проезжали, потом снова ныряло во тьму. Освещенное лицо так резко отличалось от темного, точно это были два разных: первое с по-птичьи вытаращенными глазами, с потрескавшимися губами и покрасневшими, как от насморка, ноздрями острого носа выглядело больным, тревожным, зато живым и подвижным. Уходя во мрак, оно утрачивало возраст и тонкость мелких черт, становясь сумрачным вневременным ликом, жизнь которому придавал только блеск глаз. И еще голос, дребезжащий, не замолкая, старческий голос:

— А я уж думал, когда ты на меня летел, что все, пришел мой час наконец-то! А то живу-живу, хожу-хожу, сколько можно?! Все на свете я уже видел, всех пережил, на что ни погляжу, все было. И если б только однажды было, а то ведь не сосчитать сколько раз. Так мне вся эта свистопляска надоела — ты представить себе не можешь, до чего она мне наскучила! Москву хрен знает во что превратили: не город, извини меня, а один большой вокзал. Хожу по нему, как по чужой земле, врагами захваченной! Вот, смотри, перекресток проехали, там, на углу, рюмочная была — отличная, я тебе скажу, рюмочная! Дальше блинная, а напротив будка, где айсор сидел, ботинки чистил. Кому они мешали? Ничего ведь не осталось! Один я хожу, про них про всех помню. А какая в этой блинной одна официанточка была…

Прорезавшаяся говорливость старика была лихорадочной, она явно подогревалась пережитым испугом, точно он торопился заговорить Скворцову зубы на тот случай, если он все-таки окажется ангелом смерти. Мысль об этом не отпускала старика:

— Все ж таки должен был ты меня прибрать, точно тебе говорю, должен. Давно уже мне пора. Это ты промашку дал, оплошал ты. Провалил, извини меня, свою задачу.

— Да какую задачу-то?! О чем вы вообще? Я ж ни сном, ни духом, что вас встречу, не знал!

Скворцов даже перешел с «ты» на «вы», чтобы подчеркнуть, что они вообще незнакомые, совсем чужие люди.

— А тебе это знать, извини меня, необязательно. Это там, наверху, за тебя всё решили. Твое дело, извини меня, маленькое: жать на газ да баранку крутить. А ты крутил-крутил, да и мимо прокрутил. Эх ты!

В словах старика были связность и логика, но поскольку эта логика возлагала на Скворцова роль убийцы, пусть и неудавшегося, она представлялась ему бредовой. «Все-таки он, наверное, слегка тронутый», — решил Скворцов.

— Теперь делать нечего, раз ты промазал, придется дальше гулять, — а чем еще по ночам заниматься, если спать разучился? Ох, устал я от этого ото всего… не понять тебе, до чего устал. Молодой ты еще.

Скворцов промолчал минуту-другую, но потом не сдержался:

— Может, я в свои тридцать два больше устал, чем вы в свои… Не знаю, сколько вам…

— Сколько мне, тебе, извини меня, лучше не знать — все равно не поверишь.

— Да мне все равно. Может, я так устал, что думал, все уже — разогнаться и в Москву-реку. Если б вы мне не подвернулись, меня уже, может, и не было бы.

— Ах, вот ты куда гнал… Ну это ты зря. Куда торопиться? Успеешь еще. Из-за бабы?

— Из-за жены, — Скворцов всхлипнул от накатившей жалости к себе и, чтобы совсем не раскваситься, ударил кулаком по рулю. — Довела!

— Ну это совсем зря! Подумаешь, жена! У меня их четыре штуки было! Любил я это дело… Одна татарка была, другая навроде цыганки, остальные русские. С одной, помню, в Кисловодск ездили, с другой — в Гагры, с третьей — в санаторий на Волге. Нервотрепки от них много было, но чтоб из-за какой из них я себя порешить хотел — извини меня! Из-за бабы себя гробить — это ж как надо свою жизнь не уважать! Да и нельзя мне. Не имею права.

— Как это нельзя? Почему это?

— Нельзя и все. Ты не поймешь. Потом когда-нибудь поймешь, а сейчас тебе рано пока.

Старик пожевал губами, усиленно заерзал на сиденье, ему, очевидно, хотелось рассказать. В конце концов не выдержал:

— На мне одном тут все держится, понял? Никого больше не осталось. Один я еще помню, как здесь раньше было. И официантку из блинной, и айсоров, и подавальщиц из рюмочной, и других разных — всех помню! А как меня не станет, все кувырком пойдет. Не веришь? Не верь, не верь. Скоро убедишься. Недолго осталось. То, что сейчас, на последней пуговице на том, что было, держится! На последнем маленьком крючочечке! Оборвется он — и все полетит вверх тормашками. А этот крючочек — это я и есть! Потому что больше нету никого, кто б меня заменил. Поэтому и живу. А куда деваться? Надо. Как раньше говорили: партия сказала «надо», комсомол ответил «есть»! А ты, небось, и слов-то таких не знаешь. Что ж мне тебе объяснять…Ты, главное, смотри поворот не проедь. Мой через один направо будет.

Подъехали к четырехэтажному дому старой послевоенной постройки. Фонарь у подъезда освещал облупившуюся во многих местах штукатурку, тускло белеющую в ночи.

— Пленные фрицы строили, — кивнул старик на дом. — Я их тоже помню. Базарили на своем, я слушал-слушал, да и выучился по-ихнему. Молодой был, память цепкая. Потом, правда, обратно разучился. Ну спасибо, что подвез.

Выбравшись из машины, старик заковылял к двери, заметно хромая, едва не падая.

— Ногу, что ль, вывихнул? — окликнул Скворцов.

— Да кто ж ее знает?

— На каком живешь?

— На четвертом.

— И лифта тут, конечно, нет?

— Откуда?

Скворцов вышел вслед за стариком.

— Давай помогу подняться. Обопрешься на меня.

— Давай, — охотно согласился старик.

На одном из темных пролетов, побуждаемый близостью, возникшей между ними, когда поддерживал старика, Скворцов спросил:

— Звать-то тебя как?

— Колей.

— И всё? А отчество?

— А зачем тебе отчество? Коля и Коля, и хватит тебе. Хочешь, дядя Коля. Но это уже, как говорится, по желанию. Заходи, чаю попьем.

Жил старик Коля в сильно пропахшей кошатиной однокомнатной квартире с разводами на потолке и на пожухлых обоях — очевидно, крыша протекала. Едва скинул пальто, принялся искать кошку:

— Машка, Машка, Машка, Машка… Я ее в память второй жены назвал, — пояснил он Скворцову. — Ох, кусачая была! Ну иди ко мне, иди. Нет, не хочет — не привыкла к гостям, боится. Ты проходи, садись.

Вдохнув кошачьей вони, Скворцов хотел уже развернуться и идти обратно, но его накрыла такая вязкая неодолимая усталость, что решил выпить чаю, чтоб не уснуть за рулем. Устроился у стола на стуле с подлокотниками, чувствуя, как оплывает в него, и никакая сила в ближайшие полчаса не сможет поднять его на ноги. Только сейчас он осознал, что все это время находился, не замечая, в судорожном напряжении, наконец-то его отпустившем.

— Машка, Машенька, где ты, моя девочка? — в поисках кошки старик смотрел за стоящую по стенам ветхую мебель, открывал и закрывал скрипучие дверцы, заглядывая под кровать, внутрь серванта, буфета, двух шкафов. — Ты ведь даже не знаешь, что едва сиротой не осталась. Как бы ты без меня? Если б Олег руль вовремя не повернул, что бы тогда было? Долго б ты без меня не протянула. Так что и твоя, Машка, жизнь была спасена, не только моя. А ты выйти к нему не хочешь.

«Когда это я успел ему сказать, как меня зовут? — подумал Скворцов, но сосредоточиться на этой мысли не сумел. — Наверное, назвался, сам не заметив, — не до того было».

Старик Коля достал из буфета и поставил на стол вазочку с конфетами, внимательно изучил ее содержимое и обрадовался:

— Смотри-ка, даже «Белочка» есть!

Торопливо развернул негибкими пальцами конфету, отправил в рот и застыл, вникая во вкус, забыв, похоже, на несколько секунд о Скворцове. Потом вспомнил:

— Ты тоже бери, угощайся. Правда, «Белочек» больше нет, — пожал плечами, руками развел, извиняясь. — Одна была.

Уковылял вприпрыжку на кухню ставить чай, оттуда раздался звук воды, падающей на гулкое железное дно чайника.

Оставшийся один Скворцов оторопело осматривался в комнате, потом застрял взглядом на скомканном фантике от конфеты, который не лежал на скатерти неподвижно, а тихо шевелился, раскрываясь. Не веря себе, Скворцов, как чью-то чужую мысль, думал, что, не подвернись ему этот чудной старикан, он лежал бы сейчас на дне Москвы-реки, а не сидел тут. Потянулся за конфетой, взял, но развернуть не решился, точно боялся, что окажется ненастоящей, — а вслед за ней бутафорской предстанет и вся эта комната с обшарпанной мебелью под тусклой лампой. Положил конфету обратно в вазочку.

Старик Коля вернулся с чайником.

— Ну что, давай чаевничать, раз уж мы с тобой живые?

— Давай. Мне покрепче.

Скворцов сделал большой глоток специально, чтобы обжечься и подтвердить себе этим, что, правда, живой. Чай ошпарил горло, растекся теплом внутри, значит, все в порядке. А раз живой, надо собираться с мыслями и решать, что делать дальше.

— Слушай, дядя Коля, скажи мне одну вещь. У тебя четыре жены было, значит, ты в женщинах, наверное, разбираешься. Скажи, как мне с моей жить? Скандал за скандалом, то то ей не так, то это. А ведь раньше все по-другому было. Раньше мы хорошо жили. Я ее любил, и она меня…

— Вот ты в это раньше и смотри. Увидь его сквозь нынешнее. Как я, — старик Коля уселся на стуле с ногами и, закатав брючину на правой, осторожно ее ощупывал. — Я это нынешнее в упор не вижу! На что в нем смотреть? Да не на что! Само по себе оно ж ничто! Пустое место! Если ты в одном нынешнем заперт, то шансов у тебя, извини меня, ноль. И вся твоя любовь, извини меня, выеденного яйца не стоит. Потому что любовь — это что?

В верхнем ящике шкафа позади Скворцова зашуршало, и старик адресовал свой вопрос через голову Олега этому шуршанию.

— Любовь — это память — правильно я говорю, Машенька? А память — это любовь. Вон ты где!

Вскочил, поставил стул к шкафу и влез на него, чтобы открыть верхнюю дверцу, еще и на цыпочки поднялся, так что Скворцову показалось, что старик вот-вот упадет, но он удержался в ненадежном равновесии. В ящике раздался шорох, потом мягкий стук лап, и когда Коля в него заглянул, кошки там уже не было. Зато подозрительные звуки стали раздаваться из вплотную к шкафу стоявшего буфета.

— Задние стенки все прогнили, вот она и шастает, где хочет, — сказал Коля, спустившись вниз. — Поди ее найди. Это же, Маш, извини меня, прямо невежливо! У нас гость, а ты показаться не желаешь. Где твои манеры, где воспитание? Что у тебя дурной характер, я давно знаю, но ведь должно же и приличие быть! Один в один, как жена Машка, — ей тоже, бывало, как что в голову втемяшится, — ничем ее не уломаешь. Приходилось соглашаться, куда денешься, с бабой спорить — дело напрасное, себе дороже выйдет.

— А может, развестись нам? Подать на развод, как полагается…

Старик Коля вздохнул, снова потрогал правую ногу и поморщился.

— Развестись-то — дело нехитрое… Только что будет, если все разведутся? Семьи распадутся, связи разорвутся — на чем, извини меня, мир держаться будет? Он и так ни на чем держится, на одной сопле. И так весь качается — аж голова кругом идет. А людям хоть бы что, спешат себе по своим делишкам, только я один и вижу, как под ними земля ходуном ходит, то вниз, то вверх… А они то в гору карабкаются, то вниз со своими портфелями, как горох, сыплются. Нет, чтоб друг в друга вцепиться, зубами держаться, тогда б, может, и удержались, да и то вряд ли… На скамейку, бывает, присяду, чтоб меньше качало, и гляжу на них — люблю я на людей поглядеть, смешно мне. Хоть и сам хорош: разводился-разводился, теперь один кукую. Кроме Машки и словом перемолвиться не с кем…

Старик говорил монотонно, себе под нос, точно забыв о Скворцове, разговаривал сам с собой. Олегу приходилось вслушиваться, чтобы разобрать слова, и от этого его еще сильнее потянуло в сон.

— Так что, не разводиться? — попытался он вернуть Колю к своему вопросу.

В полусонном состоянии, в которое он неодолимо погружался, Скворцову делалось все более ясно, что старик может сказать ему что-то важное, может быть, самое важное, нужно только сосредоточиться и задать верный вопрос, — но вот этого-то как раз и не удавалось.

— Да откуда ж мне знать, разводиться тебе или нет. Это тебе, извини меня, ни один человек на свете не скажет. Как ты сам решишь, так и будет. И больше никак. Все от тебя зависит.

Старик встал из-за стола, шагнул к буфету и достал из него банку и круглую жестяную коробку из-под халвы, порывшись в которой извлек большую темную брошь — три крупных пунцовых камня в обрамлении мелких в оправе из черненого серебра. Протянул Олегу:

— Это тебе за то, что задание свое провалил. За то, что мы с Машкой живые. Бери, не сомневайся, штучная вещь, от последней жены осталась, а она в цацках знала толк, дешевку носить не стала б. Подаришь своей мадам, глядишь, подобреет.

Пока Скворцов разглядывал брошь, старик открыл банку, и в сделавшуюся уже привычной и почти незаметной кошачью вонь вклинился новый резкий запах, определенно знакомый, но настолько далекий, так давно не встречавшийся, что Олег никак не мог его распознать. Коля зачерпнул из банки бурое вещество и принялся втирать его в лодыжку.

— Мазь, — пояснил он. — Целебная. Все вылечивает.

И Скворцов наконец узнал запах — так пахла мазь, которой отец натирал лыжи, собираясь с ним на прогулку в лесопарк. Олег отчетливо вспомнил, как подгонял и подбадривал его отец, поскольку не очень-то хотелось ему идти на лыжах, он уже тогда — классе в пятом или в шестом — был полным, неспортивным и всяким там отцовским походам предпочитал мамины котлеты с макаронами или тефтели… лучше всего тоже с макаронами. Но отец был настойчив: чтобы увлечь неповоротливого Скворцова, он представлял прогулку как путешествие «куда не ступала нога человека», и волей-неволей приходилось соглашаться, тащиться с лыжами в лесопарк, потом из последних сил пытаться угнаться за улетевшим вперед отцом. Тот был вынужден то и дело останавливаться, чтобы дождаться неуклюжего сына, но едва он появлялся на лыжне, уносился дальше, скрываясь за поворотом. Олег честно пытался за ним успеть, но только зря запыхался, упал, чуть не сломал лыжу и остановился, окруженный громадными заснеженными деревьями в жутком безлюдном месте, куда не ступала нога человека. Даже сил отряхнуться у него не осталось, он стоял, весь облепленный снегом, дыша открытым ртом, и смотрел, как казавшиеся сперва неподвижными деревья угрожающе шевелятся. Рано начинало смеркаться, и сгущавшаяся между стволами темнота не предвещала ничего хорошего. «Ну и пусть! — думал обиженный на отца, на липкий снег, на плохо скользившие лыжи и на весь мир Скворцов. — Пусть мне будет плохо. Пусть я умру! Будь что будет!»

— Эй, ты погоди носом-то клевать! — голос старика вырвал Олега из сна. — Я еще спину зашиб, мне самому туда не дотянуться. Намажешь мне спину, потом спи, сколько хочешь. Я тебе тут постелю, а сам на кухне лягу.

Скворцов получил из рук старика мазь и, когда тот повернулся и задрал рубаху, увидел перед собой его сутулую, узкую, как у ребенка, спину с остро выпиравшими лопатками. Под правой был большой лилово-коричневый синяк, который он осторожно, боясь сделать старику больно, стал мазать пахучей субстанцией из банки.

— Сильней давай! — подбадривал его Коля. — Не стесняйся! Жми шибче!

Голубоватая кожа старика неплотно прилегала к телу, скользила и елозила под рукой, между ней и скелетом совсем не было жира, так что пальцы Скворцова упирались в ребра, едва не проваливаясь между ними, казалось, надави он чуть сильнее, и кожа продавится, расползется, кости вылезут наружу. Старик кряхтел, иногда постанывал и терпел. Едкий запах мази затягивал полупроснувшегося Скворцова обратно в сон, где всё — и холод, и сырость, и снег, и даже усталость и страх — были такими свежими, какими бывают только в детстве. Эта свежесть не до конца покинула Скворцова, к ней еще можно было вернуться, стоило только найти место, где прилечь. Ему вспомнились последние слова, которые бормотал во сне, и на секунду показалось, что он нашел правильный, самый важный вопрос:

— Так что же будет-то?! Что будет со мной, с Галей, с Валеркой — со всеми? Вы же знаете, нет?

Олег начал уверенно, но раньше, чем закончил, осознание того, что он нашел главный вопрос, его оставило, точно посреди фразы он окончательно проснулся и понял, что нет, это не то — спрашивать нужно было о другом.

— Что будет, что будет, — раздраженное ворчание старика подтвердило Скворцову его ошибку. — Что надо, то и будет! Лучше тебе этого не знать. Да и никому это знать не нужно. Сказал же, от тебя все зависит — вот и все, что тебя касается, а дальше сам решай.

Коля выпрямился, подошел к шкафу, достал из него белье и кинул на кровать:

— Укладывайся. Я на кухню пойду.

Олег постелил белье, но цвет его показался ему подозрительным, поэтому лег сверху, не раздеваясь, и начал соскальзывать в сон раньше, чем старик выключил в комнате свет. Через неопределенное время проснулся от громкого шороха над головой. Не сразу осознал, где находится, а когда сообразил, вспомнил про кошку Машку. Она жила в темноте своей хищной кошачьей жизнью, стремительно перемещаясь, судя по звукам, возможно, охотилась за мышами. У Скворцова болела с похмелья голова и сильно стучало сердце, из гулкой пустоты в груди по всему телу быстро распространялся страх, делая бессильными руки и ватными ноги, вынуждая Олега сжиматься внутри себя на последнем живом островке в теле, ближе к утешительно урчащему желудку. Шорохи и дробный стук кошачьих лап раздавались то сверху, то снизу, то из одного угла, то из другого, точно по комнате носилась не одна кошка, а две или три — темнота кишела ими, и Скворцов съежился на кровати, чувствуя себя большой обреченной мышью, за которой идет охота. Сильно хотелось пить, но только когда к жажде прибавилась потребность отлить, он смог заставить себя подняться с постели, чтобы добрести до туалета. Проходя мимо освещенной кухни, увидел свернувшегося с книжкой на диване старика Колю.

— Зверюга ваша совсем очумела, спать не дает. Что делать?

Коля отложил в сторону детектив братьев Вайнеров.

— Это с ней бывает. Обожди малость, скоро уймется.

Вернувшись, Скворцов несколько минут просидел на кровати, вглядываясь в темноту, пытаясь увидеть кошку, но та притихла, а как только он лег, зашуршала снова, живая тьма комнаты сгущалась, шевелилась и пульсировала ею. Олег накрыл голову подушкой, но кошачьи перебежки все равно были слышны, казалось даже, что животное где-то совсем рядом — не прячется больше по углам, а носится вокруг кровати. Потом она немного притихла, и все же пару раз Скворцов слышал мяуканье, хотя, возможно, оно ему уже снилось, потому что Олег не заметил, как заснул, и кошка Машка проскользнула в его сон, наполнив его страхом смерти, его ощутимой близостью. Тот страх, от которого Скворцов оторвался, когда пьяный жал на газ, чтобы рухнуть в Москву-реку, все же настиг его, воплотившись в кошке, и овладел им во сне.

Наутро он проснулся в обильном поту, но уже со спокойным, ровно бьющимся сердцем: события минувшей ночи стали далекими, детали и мотивы их смутными. Ближе всего была не дававшая ему спать кошка, и Скворцов оглядел комнату, ожидая увидеть на полу растерзанные тела мышей или какие-нибудь их остатки. Но никаких следов ночной охоты не было. Может, она ему приснилась? Оделся, заглянул на кухню. Старик Коля лежал на спине, запрокинув голову с открытым ртом и провалившимся книзу подбородком, его заросшее седой щетиной лицо не подавало признаков жизни. Особенно мертвым выглядел на нем кривой черный провал рта. Скворцову сделалось не по себе — сами собой пришли на память Колины слова, что все здесь на нем держится. Он вгляделся внимательней, различил слабую пульсацию век, потом расслышал дыхание. Слава богу, живой. Можно было отправляться восвояси. Выходя, постарался закрыть дверь как можно тише, чтобы не разбудить старика, судя по всему, ночь напролет читавшего детектив и уснувшего только под утро.

На улице еще горели фонари, но небо было светлым, над дальними крышами вставали пронизанные невидимым пока солнцем розовые дымы. Теперь Скворцов ехал осторожно, от вчерашней его пьяной уверенности ничего не осталось, на каждом повороте он опасался заноса. Было действительно скользко, один раз он проехал мимо аварии и успел испытать что-то вроде стыда или вины за то, что сам цел и невредим. Впрочем, Скворцов всегда чувствовал с похмелья вину по всякому поводу.

Вернувшись домой, Олег застал жену одевающей в прихожей сына в детский сад. С порога протянул ей подаренную стариком Колей брошь, Галя оттолкнула его руку, даже не взглянув на нее. Скворцов не удивился, другого от жены он и не ожидал, но не знал, что теперь делать с брошкой. Воспользовавшись его растерянностью, сын выхватил ее у него из рук и закричал:

— Это мне! Мое! Мое!

Чтобы не толкаться в узкой прихожей, Скворцов прошел в комнату и через дверь увидел в зеркале, висевшем на противоположной от входа стене, как Галя пытается отобрать у сына брошь. Валерка спрятал сжатый кулак с брошкой за спину, Галя принялась выкручивать ему руку, оба были уже одеты, раскраснелись, и от этой борьбы в лице жены проступило сходство с сыном, заметив которое, Скворцов понял, что нет такой обиды, какой он не смог бы ей простить. А вот простит ли она его? Галя, наконец, отняла брошку и, не удержавшись, стала разглядывать, потом, расстегнув пальто, приложила к платью и остановилась у зеркала в прихожей. То ли ракурс, в котором Олег глядел на жену, был непривычен, то ли Колина брошь отбрасывала на ее лицо свои отсветы, но Скворцову показалось, что никогда еще он не видел жену такой. Ее лицо было знакомым и близким и в то же время совершенно новым, необычным, сияющим.

Сын подпрыгивал, пытаясь дотянуться до брошки, и канючил:

— Отдай! Мое! Отдай!

Скворцов заметил, как прежде чем спрятать брошь в сумочку, жена победоносно улыбнулась своему отражению.

Когда они ушли, Олег оглядел учиненную им накануне разруху, оценил размер повреждений, вздохнул и начал привинчивать к стулу отломанную ножку.

Старик проснулся к полудню. Потрогал вчерашние ушибы на ноге и спине, пощурился на белое зимнее солнце за окном, потом заглянул в холодильник, достал яйцо, чтобы сварить на завтрак, зажег со второй спички конфорку (первая сломалась в его негибких пальцах) и с минуту, напрягаясь, вглядывался, силясь различить почти невидимое на свету пламя, тревожно нюхал воздух, не пахнет ли газом. В миску на полу налил молока и позвал кошку Машку. Теперь, когда они были одни, она не заставила себя ждать. Она была серой, некрупной, с рыжими подпалинами. Молоко Машка пила деловито, ни на что не отвлекаясь, и только покончив с ним, подошла к хозяину и, зажмурившись, потерлась о его ногу.

Алина

Памяти 90-х

— Привет, Олег. Узнаёшь?

Улыбаясь, она глядела на меня с порога, будто мое узнавание было пропуском, без которого не решалась войти. У меня же, едва открыл дверь, возникло чувство, точно я распахнул ее в прошлое тридцатилетней давности, настолько она не изменилась за все эти годы, осталась, по крайней мере, на первый взгляд, в точности такой, как была. Может, дело в том, что на лестничной клетке был полумрак, да и зрение у меня уже никуда не годится. Я пошел в комнату за очками, как обычно, не сразу смог их найти, а когда вернулся, Алина уже сняла в прихожей куртку и сделалась, если это вообще возможно, еще более прежней, теперь даже в тех мелочах, какие я сперва не разглядел, вроде слегка вздернутой верхней губы или пары морщин по сторонам рта, берущих в скобки ее улыбку. Неужели я все это время их помнил? Конечно, нет, но мне и не нужно было помнить: над кроватью у меня висел Алинин портрет работы Сереги Сычева, тогдашнего нашего друга (а для нее больше, чем друга), где эти детали были узнаваемо прописаны. Вообще-то Сыч, как его все тогда звали, был далек от реализма — вот и Алину он изобразил в каком-то мчащемся сквозь ночь не то автобусе, не то поезде, в чьи заиндевелые окна заглядывали извне размытые нечеловеческие фигуры с потекшими бельмами вместо глаз, да и пассажиры, различимые за спиной Алины, были не лучше — скорее, серые ночные призраки, чем люди — но ее саму, глядящую на зрителя расширенными на пол-лица глазами, не обращая внимания на осаждавшую ее нечисть, нельзя было не узнать: Серегина тяга к деформации лиц и предметов была над ней не властна. У меня было еще несколько ее портретов, но на самое видное место я повесил этот, потому что он напоминал мне не только о ней — об Алине я и так всегда помнил и даже если б захотел, не смог бы забыть, поскольку она регулярно мне снилась — но каким-то непрямым образом он возвращал мне ощущение всей нашей тогдашней совместной жизни: ее холода, скорости, гибельности, безрассудства.

Осмотревшись в комнате, Алина подошла к портрету, с минуту изучала его, стоя ко мне спиной, а затем резко обернулась, точно предлагала мне сравнить его с оригиналом. Сколько ни вглядывался в нее, я не находил никаких отличий от той Алины, которую почти тридцать лет назад нарисовал Сычев: те же впалые щеки, обведенные черным глаза, подростковая резкость движений, та же кажущаяся хрупкость — я достаточно ее знал, чтобы не сомневаться, что никакой хрупкости в ней нет и в помине — та же смесь неуверенности и вызова, — очевидно, постеснявшись, она не сразу подошла к своему портрету, хотя заметила его среди других висевших у меня по стенам работ, конечно, сразу.

— Ты просто какой-то Дориан Грей в юбке!

Она усмехнулась и по всегдашней своей привычке коверкать слова переиначила:

— Дуриан Грей!

Этого ей показалось мало, и она добавила:

— Дуремар Грей! Он ведь злодей был, да? Я когда-то фильм смотрела, только не помню ничего. Но ведь я же не злодей!

— Там дело в том, что он не менялся, а вместо него старел его портрет, и на нем отпечатывались все следы его злодеяний.

Алина подозрительно покосилась на портрет:

— Не вижу никаких следов злодеяний.

— Их и нет. Но у меня в кладовке еще штук пять твоих изображений, а может, и больше. Тебя ж кто только тогда не рисовал! Не удивлюсь, если одно из них в запекшейся крови.

— Выдумываешь ты все, Олег. Как всегда. Все вы только и делаете, что выдумываете. А я, дурочка, верю.

Села в кресло, откинулась на спинку, расправила плечи. Повернула голову ко мне в профиль, чуть подняла подбородок. В каждом движении была видна все та же выучка опытной модели, умеющей предъявить себя и в то же время готовой стать тем, что захотят в ней увидеть. Выверенная точность движений демонстрировала ее неизменность еще убедительнее, чем внешность: в конце концов, внешность можно подправить с помощью косметических ухищрений (хотя Алина, кажется, пользовалась косметикой очень сдержанно), но эта точность шла изнутри, ее было не подделать. Я глазам своим не верил: не только все, кого я знал с тех пор, обрюзгли, разжирели или, наоборот, высохли и сморщились, но и само пространство вокруг меня расползлось и утратило резкость — и очки тут мало помогали — а время, до отказа набитое привычной скукой обыденных дел, стало густым и тягучим, так что мы увязли в нем, как мухи в меду, от былой нашей легкости не осталось следа, я особенно ясно чувствовал это, глядя на Алину — она была точно вырезана из липкой патоки нашего каждодневного времени. Была сама по себе. Не удержавшись, я протянул руку и положил ладонь на ее шею. Она повела коротко стриженной головой и удовлетворенно улыбнулась, получив подтверждение, что былая ее власть надо мной никуда не делась.

Мы познакомились в начале девяностых в огромной выселенной квартире в одном из переулков за Курской, занятой приехавшими завоевывать Москву художниками с разных концов страны, в основном, из-за Уральского хребта. Алина была из Томска, она появилась в сквоте где-то за полгода до меня с рано облысевшим художником Толиком и трехлетним сыном Гошей. Толик в Москве не удержался и отчалил обратно в Сибирь, а Алина осталась с сыном в коммуне во владении ее негласного лидера Сереги Сычева. К тому времени, когда я, расставшись с первой женой, обосновался в квартире за Курской, у них установились довольно странные, на мой сторонний взгляд, отношения: с одной стороны, они жили вместе в одной комнате, с другой Алина всеми способами подчеркивала, что они оба свободны, она его не держит, и до Серегиных выкрутасов ей дела нет. Приглядевшись к Сычу, которого прежде не знал, я ее понял. Приехавший из глубокой провинции Сыч был человеком неглупым, достаточно тонким и способным, но решившим, что покорить Москву он сможет только свирепым сибирским размахом, от которого у хлипких столичных мазилок душа уйдет в пятки. Он отрастил бороду, длинные космы, принялся пить все, в чем был хоть какой-то градус, нарываться на скандалы и изображать из себя самородка, хотя имел вполне приличное художественное образование. Особенно обострялось его самородное неистовство при появлении в квартире иностранцев, способных купить его работы, а то и пригласить его — каких только чудес не случалось в те годы — в свои сказочные страны, где перед ним, конечно, раскроются двери лучших галерей и знаменитых музеев. Перед иностранцами Сыч обычно представал пьяным, со свисающими на лицо патлами, с крошками пищи в нечесаной бороде, окружал их своими работами, сопровождая демонстрацию единственными известными ему по-немецки словами «diese scheisse», но когда замечал, что те прониклись его пренебрежением к своему творчеству и уже собрались уходить, загораживал им выход другими картинами, говоря: «А вот это лучшее! Это гениальное! Это бест! Бест оф зе бест!» Часто гости покупали что-нибудь от растерянности, осознания своего бессилия понять загадочную душу сибирского самородка и просто чтобы выбраться из его заваленной холстами и красками комнаты, где с дивана в углу на них смотрела красивая молодая женщина, чей равнодушно оценивающий взгляд недвусмысленно говорил: «Надо, надо раскошелиться». Даже если европейская бережливость выдерживала яростный напор Сычева, при виде возлежавшей в полурасстегнутом халате Алины она неизбежно давала трещину, и иностранцы, как мальчики на побегушках, спешили за спиртным в ближайший винный обмыть приобретение шедевра. Еще радовались, что он дешево им достался.

Верила ли сама Алина в гениальность Сычева? Любила ли она его? Кто ее знает. Я никогда не мог до конца понять, что у нее за душой, во что она верит и кого любит. У нее не было ни образования, ни знаний, ни вкуса, чтобы оценить Сыча, но был критерий, полностью определявший ее мнение о людях: их отношение к сыну Гоше и Гоши к ним. Алина была убеждена в разнообразных Гошиных способностях, в частности, в том, что он насквозь видит людей, чувствует их и по-своему, на недоступном взрослым уровне, все понимает. Целыми днями Гоша бродил по квартире из комнаты в комнату (всего их было восемь), зависал то у одного художника, то у другого, смотрел, как они работают, скучал, ныл, получал бумагу, краски, вымазывался ими с ног до головы и возвращался к матери, разукрашенный, как индеец. Каждый вечер ей приходилось мыть его с мылом и оттирать пемзой. От постоянного мытья Гоша лоснился, сиял розовой чистотой, высушенные феном светлые волосы колыхались над большой круглой головой, весь он был свежий, полный, упругий, и не верилось, что, по словам Алины, он носит в себе целый букет врожденных заболеваний и жизнь его висит на волоске. Она жила в непрерывном страхе за него, должна была знать, где он, с кем, что делает, что тянет в рот, — Гоша тянул в рот все, что попадалось под руку, особенно любил краски, а потом разноцветно какал, всякий раз повергая мать в панику. Сычева он, скорее, терпел, чем любил, а картин его откровенно боялся, не раз разражался перед ними громким ревом и отказывался есть свою кашу, пока их не отвернут к стене. Сергей, как умел, был с ним ласков и даже в самых свирепых своих загулах старался не обижать и не пугать его, но все-таки явно относился к нему как к бесполезному дополнению к Алине: сколько он ни писал ее, одетой или раздетой, сидящей или лежащей, в профиль или фас, ему ни разу не пришло в голову написать ее с сыном. Поэтому и отношения их были ненадежны, держались на ее верности не столько ему, сколько его делу, его успеху и шире — успеху всей коммуны, всех входивших в нее художников.

В разное время их было от пяти до десяти, некоторые не выдерживали суровых условий (отопление в доме было уже отключено, то и дело грозили выключить и электричество), другие спивались с круга, третьи заболевали острой ностальгией по родному захолустью. На смену уехавшим появлялись новые, у Алины хватало времени и сочувствия на всех, их победы и неудачи она переживала как свои, выслушивала их жалобы на жизнь, вела с ними долгие, обычно нетрезвые разговоры и даже, ничего не понимая в современной живописи, давала им советы, практически всегда оказывавшиеся верными, так что я стал подозревать, что удивительными способностями, приписываемыми ею Гоше, обладала в действительности она сама.

Художники тоже не оставались к ней равнодушны, ни одну из живших или появлявшихся в коммуне женщин не писали так много, как ее, лишь некоторые из этих работ сохранились у меня. Художников, мне кажется, привлекала в ней не только красота, но и всегда написанная у нее на лице тревога за сына и из-за него — за себя, потому что кто еще позаботится о нем, если с ней что-то случится? Эта тревога была подлиннее их всегдашних забот о выставках, покупателях, галеристах, сквозь нее прорывалась общая неуверенность в тогдашней нашей жизни в обреченном на снос пустом доме без отопления под ежедневной угрозой выселения на улицу. Несколько раз Алина говорила мне при виде вдрызг упившегося Сычева:

— Мы пропали, и Гошка, и я — на эту пьянь никакой надежды!

На дворе было начало девяностых, весь сквер у метро Курская был усеян бесчувственными телами ханыг, во всем схожими с Сычевым, часто они ночевали в нашем подъезде, и, поднимаясь по лестнице к себе, приходилось через них перешагивать. Через прилегавшую к метро площадь тянулись длинные ряды людей, продающих носильные и прочие вещи, у многих вид был такой, точно они отдают последнее, лишь бы прокормиться. Все пространство вокруг метро выглядело как гигантский блошиный рынок. В мусорных баках днем и ночью кто-нибудь рылся, в подземном переходе с лотков или с брошенных под ноги в скользкую грязь картонок торговали прессой и порнографией, мало отличимыми друг от друга, дальше, собирая вокруг простофиль и зевак, располагались наперсточники, оттуда доносилось: «Слева Саша, справа Даша, посередине беременная Маша». Милиция регулярно их гоняла, но на следующий день они появлялись снова, желающие быть обманутыми не переводились. Над всем этим человеческим скопищем висела атмосфера пропадания и потерянности, каждого по отдельности и всех вместе, покидая наш сквот, мы погружались в нее с головой.

— Это всё отбросы, неизбежные продукты распада, — говорил, брезгливо оглядываясь вокруг, Сычев. — Распад неотвратим, но скоро все это схлынет, и мы будем жить в совершенно другом мире! В совершенно новом мире! Уж Гошка-то точно, — добавлял он для идущей между нами Алины.

По ее хмурому, как всегда, тревожно-сосредоточенному взгляду я догадывался, что она слабо ему верит. Пока что повсюду царил распад: распадалась страна, привычный образ жизни, сложившийся порядок вещей, старые связи и отношения. Обитатели нашего сквота не могли и не хотели стоять в стороне от этого распада, наоборот, они делали все, от них зависящее, чтобы опередить его и разложиться раньше, чем их накроет стихия общего разложения. Иногда мне казалось, что между нашими соседями по квартире идет соревнование в саморазрушении, и Сычев, устраивающий для иностранцев свои пьяные представления, был в нем далеко не лидером. Другие участники не ограничивались алкоголем, в ход шли винт и снежок, ханка и джеф, ЛСД и ПСП — в общем, любая отрава, какую можно было тогда без труда достать в Москве. В отличие от повсеместного распада вокруг наше разложение имело отчетливую цель. Этой целью было вдохновение, творческий порыв и прорыв, свобода.

— Не может быть вдохновения без разрушения, — проповедовал Сычев. — Нельзя прорваться к новой жизни, если не сжег старую!

И мы жгли ее без сожалений и раздумий, загоняя в вены химический концентрат вдохновения, расцветавший в мозгу вспышками рваных видений. Казалось, еще немного и перед нами распахнутся горизонты, откроются окна в иные миры, мы стоим на пороге неведомого, возможно, новых форм сознания, никем прежде не испробованных способов общежития. Грядущий мир уже был с нами, среди нас, еще один шаг в неизвестное, и вдохновение сделается постоянным, мы перестанем нуждаться во сне и еде, научимся понимать друг друга без слов, будем читать мысли и зажигаться друг о друга, как спички, обмениваясь непрерывными открытиями. Каждому хотелось делиться своими находками, никто не запирался от других, мы действительно были коммуной, сообществом, во всяком случае, когда появлялась новая порция кайфа, все личные амбиции смывались единой волной воодушевления. Потом одни, распираемые энергией, кидались рисовать, другие (и я среди них) отправлялись гулять, просто так, потому что усидеть дома было невозможно, или в поисках натуры. Каждый поворот, каждый уходящий в сумерки переулок сулил нам непредсказуемые встречи, в измятых лицах роющихся в мусоре ханыг открывалась сверхчеловеческая мудрость, ловкие руки наперсточников разыгрывали у нас на глазах нашу судьбу, а может, и судьбу всего мира (от наблюдения за ними невозможно было оторваться), а мерзнущие на ветру продавцы были статистами грандиозной драмы, разворачивающейся на земле и в небе, где контуры надвигающихся грозовых туч рисовали очертания стран и материков, какими они станут после неотвратимых катаклизмов, готовых сотрясти планету. (Я, правда, ничего такого особенного в тучах не различал, но Сычев не уставал объяснять это мне и Алине, бурные жесты его больших рук, слезящиеся темные глаза и алые, точно вывернутые, губы были убедительнее слов, я верил им, не вникая в слова.)

Первое время я держался от этих экспериментов в стороне. Я ведь не был художником, и то вдохновение, тот выход из себя и прорыв по ту сторону реальности, каких искали мои друзья и соседи, были мне не нужны. Я получил комнату в коммуне за то, что время от времени писал о них статьи в «Художественный журнал» и еще в пару мест, где брали тексты о никому не известных художниках. Поднабравшись искусствоведческих терминов и применяя их как можно чаще, к месту и не к месту, я строчил их без особых усилий, вдохновение для них мне не требовалось. Мои соседи по сквоту передавали из рук в руки статьи за подписью Олега Коростелева, дивясь глубине концепций и актуальности идей, обнаруженных мною в их сумбурных работах — сами они ни о чем подобном, конечно, не подозревали. Влиться в ряды саморазрушителей меня подтолкнул пример Алины. Я думал, что страх за Гошу и за себя заставит ее держаться как можно дальше от наркотиков, но оказалось наоборот: она была одним из самых безоглядных экспериментаторов, ничего не боялась, ни от чего не отказывалась. Она легко повышала дозу, запросто смешивала вещества, всегда готова была испытать то, чего никто из нас до нее не пробовал, догонялась еще и еще, в любое время дня и ночи, оставив Гошу на Сычева, могла сорваться в поисках кайфа в рискованное путешествие, встречаться с темными подозрительными людьми. Алина будто заранее знала, что все, что опасно для остальных, не принесет ей никакого вреда. И действительно, то один, то другой из моих соседей становился жертвой своей погони за вдохновением, а она только хорошела, не знала ни отходняков, ни ломок, выходила невредимой из любых переделок, могла не спать много ночей подряд, и это никак на ней не отражалось. Казалось, пребывание под кайфом было ее нормальным, естественным состоянием, а вот его отсутствие оставляло Алину наедине с тревогой за сына и прочими страхами, побуждавшими как можно скорее пуститься на поиск новой дозы. Кайф заметно, иногда прямо-таки разительно менял ее внешность. С первого взгляда зацепившая меня Алинина красота была вообще-то на любителя, например, художник из Кемерово Леня Ступов говорил мне: «Не знаю, что вы в этой пигалице находите. По мне, так она и на женщину-то не похожа: цыпленок цыпленком». Но под кайфом, особенно под винтом, Алинина внешность наполнялась яркостью и силой, расширенные, точно от ужаса, глаза сияли почти ощутимым теплом, как лампы накаливания, когда напряжение зашкаливает, казалось, сквозь привычные черты проступает резкая внутренняя форма, наделяя лицо такой энергией, что на него становится невозможно смотреть в упор, только исподволь, когда Алина не замечает. Эта энергия шла сквозь нее напролом, часто Алина начинала ходить из конца в конец комнаты и, чья бы она ни была — самая большая Сычева, моя или еще чья-нибудь (все комнаты этого старого, еще дореволюционной постройки дома были огромными, с потолками под четыре метра) — любая из них делалась Алине мала, ей везде было тесно, прущая сквозь нее энергия не вмещалась, бросала ее от стены к стене, искала и не могла найти воплощения или разрядки. Она была настолько избыточной, настолько явно нездешней, что каждый Алинин жест (ее руки танцевали на ходу, говорила ли она вслух или про себя) рвался сквозь оболочку этого в иной мир, к иным, не предусмотренным здесь возможностям. Это была красота, гасящая в зародыше всякую мысль об обладании, предназначенная для другого, чему здесь еще не придумано названия. И в то же время не позволяющая от себя оторваться, подчиняющая мгновенно и без остатка.

Когда в этом состоянии Алина предложила мне попробовать винт, мне и в голову не пришло отказаться. Она ввела мне иглу в вену на сгибе локтя, голову охватил колючий жар, мне стало душно, захотелось лечь, но вскоре это прошло, я ощутил легкость, и с этого момента мы были с ней на одной волне. Нам больше не нужны были слова, чтобы понимать друг друга (ну, или быть уверенными, что понимаем), любое ее движение рождало во мне отклик, не требующий выражения, но ощутимо расширяющийся в груди приливом нежности.

Первым сломался художник по прозвищу Борода. (Как его звали на самом деле, я уже не помню. Бороду он ко времени моего переселения в сквот сбрил, но кличка осталась). Он был широкоплеч, краснощек, кряжист, мог выпить за раз бутылку водки и наркотики попробовал, чтобы показать остальным, что эта хваленая отрава не страшна его проспиртованному организму. Быстро увлекся ловлей глюков, надоедал всем долгими рассказами о своих видениях, принялся изображать их на своих аляповатых картинах, от чего они не стали лучше, а потом вдруг взял и покрасил в синий цвет жившего в коммуне кота Бойса. Кот этот был общим, всеми любимым и кормимым, особенно Гоше нравилось с ним играть, и когда однажды Бойс вышел к нему из комнаты Бороды синим (только усы остались рыжими), Гоша впал в ступор, а потом заревел и целый день не хотел успокаиваться. На вопрос, зачем он это сделал, Борода отвечал, что так Бойсу больше идет.

— Он же в душе синий, разве вы не видите? — говорил Борода проникновенно и щурил глаза, — синий-синий.

После этого стало ясно, что Бороде лучше оставить опыты с веществами, но он уже не соглашался. Когда он начал завывать по ночам во сне, никому не давая спать, пришлось отправить его к знакомому доктору. Тот прописал таблетки, первое время они помогали, но потом вытье усилилось и Борода попал в стационар. Вернулся оттуда совсем тихим, слезливым, стал рисовать церковки и облачка над ними и скоро отчалил в родную глухомань.

Вслед за Бородой странно повел себя Тарский, график из Перми. Он вообще был малообщителен и неразговорчив, а тут заперся у себя в комнате и совсем перестал выходить, появлялся только тогда, когда кто-нибудь доставал кайф. Однажды, когда Тарский уехал по каким-то своим делам, мы с Сычевым с помощью изогнутой проволоки открыли его замок (Сыч был в этих делах мастер) и обнаружили, что он выкрасил стены своей комнаты черной краской, а поверх нее изрисовал такой дрянью, какую я даже описывать не хочу. Вернувшегося Тарского ожидали под дверью его собранные в несколько чемоданов вещи. Он все понял, не стал объясняться или спорить и молча отбыл, ни с кем не попрощавшись. Соседи вздохнули с облегчением и принялись закрашивать его полоумные настенные росписи.

Потом случились почечные колики у Васи Артанова. Стиснув зубы, он глухо стонал и корчился на постели, пока не рухнул с грохотом на пол, и если бы Алина не вызвала скорую, хотя он до последнего запрещал ей это делать, у Васи были все шансы отдать концы. Запрещал звонить врачам Вася, конечно, потому, что колики возникли в результате регулярного злоупотребления ханкой, джефом и прочими веществами, и он боялся, что когда врачи это поймут, то прямо с больничной койки отправят его в тюремную камеру. Вася был всеобщим любимцем и, наверное, самым интересным художником в коммуне, во всяком случае, Сычев и остальные относились к нему с нежностью, как к общему достоянию, и называли Васяткой. А приведенный Алиной коллекционер Мешков купил у кого-то по одной работе, у кого-то совсем ничего, а у Васятки приобрел целых шесть картин. Был Вася улыбчив и ровно дружелюбен, правда, не всегда можно было понять, чему он улыбается, но это было и не важно, говори с ним или молчи, полного контакта все равно не возникало, он всегда был сам по себе и в себе, но и молчать и говорить с ним было одинаково легко, даже как-то уютно. Моих разговоров о постмодернизме и концептуализме он последовательно избегал, кажется, теория его мало интересовала, зато настоящее взаимопонимание было у него с Гошей, предпочитавшим Васятку всем остальным художникам, а через него и с Алиной, абсолютно доверявшей Гошиному отношению к людям. Как и Алина, Васятка без разбора загонял в себя любые вещества, да еще и полировал их сверху алкоголем, что Алина все-таки делать избегала (неприязнь к спиртному внушил ей, очевидно, вид пьяного Сычева). Под кайфом Вася почти не менялся, только еще шире, теперь уже откровенно блаженно, улыбался, кивая белобрысой головой, соглашался со всеми и уходил (если мог, а бывало, что и уползал) к себе, чтобы приняться за наброски, из которых возникали его необыкновенные картины, где цветы и животные, женщины и растения переплетались и прорастали друг сквозь друга столь естественно, точно изначально были такими задуманы. Он изображал эти дебри флоры и фауны так уверенно и легко, будто не фантазировал, перебирая варианты, а срисовывал их с натуры, как если бы ему достаточно было только заглянуть в себя, чтобы увидеть их во всех деталях. Залитый неярким, будто искусственным светом мир его картин жил по своим законам и был вполне самодостаточен, чем выгодно отличался от работ соседей по сквоту, в той или иной степени пытавшихся Васятке подражать, но не удерживавшихся от соблазна стараться произвести впечатление на зрителя. Иногда мне казалось, что в сумеречном мире своих картин Вася чувствовал себя в гораздо большей степени дома среди растениевидных женщин и зверообразных цветов, чем в сквоте, где, несмотря на всеобщую к нему любовь, был, как и везде, не на своем месте, острее, чем кто-либо другой, ощущая случайность и временность здешнего пребывания. Отсюда были его улыбчивость, и никого не выделяющее дружелюбие, и нежелание ни с кем спорить — о чем спорить, если мы все только случайные соседи и все наши дружбы и влюбленности необязательны и произвольны? Он часто мерз, так как у его старого обогревателя не хватало мощности на всю комнату, и кутался в вязаную кофту, а то и целыми днями не вылезал из-под одеяла, но, если кто-то из соседей начинал о нем беспокоиться, улыбался в ответ, заверяя, что у него все в порядке, просто сегодня хочется провести день в постели. Улыбался Васятка и тогда, когда его скрутили колики и, корчась на полу, пока вызванная Алиной скорая пробивалась сквозь пробки, он прокусил себе язык — глаза его провалились в глубину глазниц, обтянутый серой кожей череп блестел от пота, но испачканные кровью губы все равно пытались сложиться в извиняющуюся улыбку.

Васины колики произвели на всех, кто видел его мучения, сильное впечатление, гораздо более убедительное, чем помешательство Бороды и Тарского. С теми все происходило постепенно, а главное, можно было предположить, что у обоих и раньше было с головой не все в порядке, и наркотики только выявили скрытую патологию. Васятка, хоть никогда и не жаловался на почки и вообще на здоровье, был объектом всеобщей заботы, поскольку всегда казался самым уязвимым — и вот, чуть не упустили. Хотя трудно было не упустить, учитывая, сколько всего он загонял себе под кожу, впрочем, мало отличаясь этим от остальных членов коммуны. Но когда на следующий день после случившегося Леня Ступов сказал, что знакомые из Питера предложили ему ЛСД и он может взять на всех, многие отказались. Не просто так отказались, потому что это было бы трусостью, отказом от подобающего подлинному художнику экспериментального образа жизни, но у одних вдруг кончились деньги, у других возникла неотложная работа или важные неотменимые встречи… Разговор происходил на кухне, где было самое теплое место в квартире, там всегда была включена газовая плита и возле нее кто-нибудь грелся, в тот раз это была Алина, а четверо или пятеро парней, включая меня и Сычева, сидели за круглым столом, уставленным стаканами с недопитым чаем — чай тоже был способом согреться, никогда в жизни я не пил столько чая, как тогда. Пока остальные выдумывали поводы сказать «нет» стоявшему в дверях Ступову, я наблюдал, как Алина приближает ладони к голубым цветам газового пламени, почти касается их, гладит осторожно и нежно, и по ее нежеланию даже посмотреть в нашу сторону я уже понял, что она сейчас скажет. Я и сам думал отказаться, как другие: кто его знает, что это за питерское ЛСД, наверняка, самоделка, хорошо, если просто пустышка, тогда только потеряешь деньги, а может ведь и так унести крышу, что потом всю оставшуюся жизнь будешь ее разыскивать. Пока я размышлял об этом, Алина, не прекращая своей игры с огнем, негромко произнесла:

— А мне возьми. — И все, сидящие за столом, почувствовали себя трусами и предателями. Мне же стало окончательно ясно, что никакого выбора у меня в действительности нет.

— Слушай, может не стоит, а? — сказал Сычев как бы от лица всех. — Подумай хоть о Васятке, его же насилу откачали, ты так же хочешь?

Иногда Сыч пытался ее воспитывать, хотя это было настолько очевидно напрасно, что со стороны выглядело даже смешно. Но все-таки он был старше, он был здесь главным, он должен был хоть что-то сказать.

— Знаешь что, — Алина повернулась к Ступову и, прищурившись, сморщила нос, как делала когда хотела показать, что не просто хочет, а очень-очень хочет. — Возьми мне две, а?

Речь шла о «марках», полосках бумаги, которые пропитывались кислотой. Я тоже заказал себе две.

Она никогда ни от чего не отказывалась, и сейчас, спустя тридцать лет, глядя на абсолютно не изменившуюся Алину у меня за столом, я подумал, что, может быть, время превращает человека, не пропустившего ни одного из его соблазнов, в свое зеркало, в свою точную формулу, а формула не меняется и не стареет — в ней нечему стареть. Время ведь тоже не стареет, цельное и неизменное внутри себя, оно однажды просто исчезает, сменяется новой эпохой, а вместе с ним исчезают — уезжают, пропадают без следа, а то и умирают — люди, определявшие его лицо, кто был всем нужен и важен, вокруг кого все вращалось. А если они не исчезают, то меняются до неузнаваемости, сходят со сцены, делаются незаметными, пытаются подстроиться под новые времена. Алина была из тех, кто исчез: еще раньше, чем нашему сквоту пришел конец, она, бросив Сычева, уехала вместе с коллекционером Мешковым в Германию. Возможно, это тоже способствовало ее неизменности: новые времена прошли мимо нее, и спустя тридцать лет она вернулась такой же, как была. Точнее, не вернулась, а приехала на неделю навестить в Томске совсем уже старых родителей, а по дороге решила заглянуть ко мне.

— Ну, как там твой Мешков? Все такой же ушлый?

Алина пожала плечами:

— Да нет… Старый он уже. Он ведь сильно старше нас был. Я потому ему и поверила. Он же тогда уже всю Европу объездил и все про все понимал. Все повидал, всему свою цену знал. А теперь суставы у него болят, колени скрипят. Сидит целыми днями, курит да кроссворды разгадывает. На трех языках. Рассеянный стал, забывает все… Хоть и хорохорится еще.

«Хорохорится». Вот-вот. Я почувствовал это слово применимым и к себе. У меня ведь тоже болят колени, я тоже забывал то одно, то другое. Но главное, я не мог не чувствовать своего возраста рядом с ее возмутительной, режущей глаз неизменностью. Я запросто забывал о нем, общаясь со сверстниками, почти не вспоминал, будучи один, но ее противозаконная, противоестественная молодость с головой запихивала меня в мешок старости, так что все, что я говорил и делал, выходило в этом уродливом мешке нелепым и жалким.

— Ты мне снилась, — сказал я и сразу услышал, каким слабым, умоляющим получился мой голос, — много раз.

— Ты мне, между прочим, тоже.

Это прозвучало так, как если бы подруга моей дочери (которой у меня не было) призналась мне, что я ей не безразличен.

— Ты ведь женат был, Олег? Или я путаю? Сычев, когда приезжал к нам, рассказывал.

— Что про него слышно? Где он сейчас?

— В Голландии. Рисует богатых бюргеров, вполне успешный портретист. Авангардные свои фокусы давно забросил.

— Я так и думал, что он этим кончит.

— Так что насчет жены-то? Что-то я у тебя здесь женской руки не замечаю.

Она огляделась, и я сразу увидел свою комнату ее глазами: книжные полки до потолка, на столе и стульях стопки старых газет и журналов, по стенам картины, в основном подаренные мне художниками нашей коммуны. И хотя накануне, когда Алина позвонила сказать, что в Москве и зайдет, я постарался убраться, но сейчас я отчетливо видел, какое все это ветхое, позавчерашнее, никому не нужное, точное зараженное неизлечимой болезнью старости, незаметно перешедшей от жильца этой комнаты на все, что в ней находилось. Для чего, в самом деле, хранить сейчас столько книг? Только пыль собирают. А вся эта живопись? Давно ведь известно, что ничто не стареет так быстро, как претензии на новизну. Никем не признанные, никому не интересные претензии…

— Я даже дважды женат был, Алина. Но как-то, видишь, не сложилось, чтоб навсегда. Так что я уже много лет один. Так давно, что уже и забыл, как это, быть не одному. Но я привык, мне, в общем, нормально.

Она взглянула недоверчиво (или мне это показалось, потому что я и сам не очень себе верил), и я добавил:

— Один и один, ничего особенного. Жить можно.

— И что же, сам себе тут готовишь?

— Нет, зачем, в соседнем доме недорогая кулинария, на нее мне вполне хватает.

— Это хорошо, что на кулинарию хватает.

— Издеваешься?

— Ну что ты, Олег, зачем мне над тобой издеваться?

Это было произнесено так, что я расслышал за ее словами: тут не издеваться, тут плакать надо.

Пошел на кухню взять из холодильника вино и закуску и каждое свое движение видел со стороны: почти шестидесятилетний сутулый человек в шлепающих тапках пытается открыть бутылку вина, а она, сволочь, не хочет открываться, потому что ему не хватает сил одним рывком вытащить пробку, как он играючи делал раньше, потом режет сыр, а тот крошится и падает на пол, черт, навыдумывали каких-то сортов, которые не режутся по-нормальному!

После первой рюмки (разливая, пролил на скатерть) я поймал ее взгляд и сказал:

— Слушай, а помнишь…

Я ждал, что Алина сразу, раньше, чем я закончу, ответит «да, конечно» или хотя бы кивнет, мне так нужна была ее поддержка!

— Помнишь, как мы с тобой…

Она молчала, решая в этом молчании мою судьбу.

— Когда Леня Ступов принес то, что обещал… (Почему-то я не решился сказать ЛСД, ну, понятно, одно дело было говорить об этом тогда, совсем другое сейчас.)

Ее веки опустились и вновь поднялись.

— Я все помню, Олег. Вообще все.

Я вздохнул с облегчением. Ее слова были как спасательный круг, брошенный мне, тонущему во времени.

Закинувшись Лёниным товаром и переждавши минут сорок, пока начнет действовать, мы вышли втроем на улицу — Ступов, я и Алина. Перед выходом я еще попытался, как подобает настоящему экспериментатору, записать что-нибудь вроде «тогда-то и тогда-то принято столько-то; пульс такой-то; самочувствие нормальное; настроение приподнятое», но оставил эти попытки, обнаружив, что бумага под рукой ходит волнами, а почерк растягивается и колеблется на этих волнах, становясь нечитаемым. В висевшем у двери зеркале я успел, уходя, заметить свое лицо, уплывающее куда-то наискось и вбок, и понял, что зеркал сейчас лучше избегать. В теле уже поселилась непривычная упругая пластика, если б я не сдерживался и дал ей волю, то начал бы, наверное, пританцовывать на каждом шагу, как долговязый Леня, то и дело наступавший в огромные лужи, не обращая на это внимания, нам с Алиной пришлось отстать на несколько шагов, чтобы он не забрызгал нас с ног до головы. Была оттепель, вечер, в лужах отражались фонари, окна, еще не до конца стемневшее небо, и когда по ним проезжали машины, все это половодье огней приходило в движение, колебалось, раскачиваясь, мы шли по улице, точно по палубе судна в шторм, так что нам ничего не оставалось, как взяться за руки, помогая друг другу сохранять равновесие. Было весело и страшно, и чем страшней, тем веселее, потому что с тонкими Алиниными пальцами в своих я чувствовал, что бояться нечего, что бы ни случилось, все обойдется, ее неуязвимость распространяется сейчас и на меня. Мы проходили мимо мусорных баков, которые всегда старались миновать, не дыша, но теперь я ощутил, что от помойки исходит изысканный многосоставный аромат, в него хотелось вникнуть как можно глубже.

— Похоже на сыр с плесенью, — сказал я, заметив, как вздрогнули, принюхиваясь, Алинины ноздри.

— Да, рокфор, — закивала она, радуясь совпадению ощущений. — А еще миндаль. И немного апельсин.

— И мокрое белье.

— И резина!

— И кожа!

Но самым лучшим, самым тонким был запах талой воды, ее много было вокруг, и остальные запахи плавали в нем. И у снега, и у льда были свои холодные запахи, даже вонь мочи, доносившаяся из ближней подворотни, не портила висящую в воздухе смесь ароматов.

Потом мы оказались на площади у метро в рядах торгующих, и мне пришлось за руку оттаскивать Алину, норовившую накупить уйму ненужных вещей. В результате я сам залип на длинный шелковый шарф необычной расцветки, а когда решил заплатить за него, понял, что совершенно неспособен заниматься пересчетом денег, и просто вывалил продавцу все, что смог найти в карманах. Пока я возился с этим, Алина ускользнула, очевидно, решив, что на рынке ей лучше без меня, я дважды прочесал площадь, но так ее и не встретил. Отекшие, отсыревшие лица продавцов раскачивались у меня перед глазами, их покрасневшие от холодного ветра руки протягивали мне ненужные вещи, но мне нечего было больше дать им. Я отдал все свои деньги и был счастлив, когда выбрался, наконец, из толпы и нырнул в безлюдные переулки.

Здесь, за Курской, фонари были наперечет, а половина домов стояли выселенные, глядя в зыбкую полутьму вечера чернотой окон, за которыми давно наступила ночь. От некоторых домов остались одни внешние стены с облупившейся штукатуркой, с первого до последнего этажа, проходя сквозь дыры окон, их наполнял свет воссиявшей над низкими тучами луны.

Луна царила над этим темным районом, просвечивая дома, голые кусты и деревья, отражаясь в стеклах верхних этажей, где они еще были целы, и отбрасывая на сырые стены тени редких прохожих. Мы любили гулять среди этой разрухи в центре Москвы, и я надеялся встретить тут Алину, но вместо нее встретил Леню Ступова, так же, как и я, разыскивавшего ее. Он сказал, что они шли по соседнему переулку, он свернул за угол отлить, а когда вернулся, Алины уже не было. Значит, она где-то здесь, совсем рядом, может быть, ищет меня, как я ее. Мне хотелось верить, что она специально отделалась от Лени, чтоб быть одной, когда мы встретимся.

— Ладно, тебе направо, мне налево.

Леня оторопело уставился на меня, он, видимо, думал, что дальше мы пойдем вместе, и я некоторое время наблюдал, как эта оторопелость вытягивает и изгибает Ленино лицо наподобие лиц на картинах Эль Греко. Пришлось объяснять:

— Ты ищи ее по правую сторону, я по левую. Если что, встречаемся в сквоте.

Теперь понял. Кивнул, ушел. Я остался один. Вообще-то под кайфом хорошо быть одному, никто не отвлекает на себя внимание, не мешает ему разворачиваться по своей прихоти, погружаясь во все, что попадается по пути. Сейчас оно было увлечено толкотней теней ходящих на ветру деревьев на грязном снегу, отблесками света на прозрачной морщинистой коже воды под ногами, паническим бегом туч, тусклым блеском мокрого льда, неслучайным порядком редких горящих окон — и все это, и еще многое другое объединялось в подвижную систему, где все было связано со всем, вникать в нее можно было бесконечно, она была неисчерпаема и если бы не необходимость отыскать Алину, я бы так и простоял всю ночь на каком-нибудь перекрестке, уйдя с головой в наблюдение и забыв об остальном. Но Алина была рядом, она побуждала меня двигаться, с каждым шагом меняя ракурс зрения и внося изменения в систему взаимосвязей от хлюпающих под ботинками луж до просвеченных луной туч. Иногда попадались встречные, некоторые из них даже были трезвые, но они торопливо пробирались по краю тротуара, спеша скорее скрыться в своем подъезде или подворотне. Зато пьяные никуда не спешили, ковыляли, топча лужи, посреди улицы, упрямо кренясь против ветра, иногда трогательно друг друга поддерживая. Они, а не трезвые, были хозяевами этих мест, королями здешней разрухи. В выселенных домах обитало много бродяг и ханыг, иные были пьяны уже к середине дня, а вечером трезвых среди них было и подавно не встретить. Они жили сдачей металлолома, пустых бутылок и знали здесь каждый закуток, каждый проулок, а сейчас, глядя на их испитые лица без возраста — и молодые, и старые выглядели одинаково древними, — я думал, что они вообще всё знают о жизни, что только может знать человек, в этом мире не осталось для них тайн. Наверняка, они встречали Алину, не могли не обратить на нее внимания, вероятно, стоило мне спросить у них, и они указали б, где она, но к этому времени действие ЛСД в моей крови достигло стадии, когда я не нуждался ни в чьей помощи, был уверен в каждом своем шаге, любое избранное направление казалось неотвратимым и безошибочным. Я шел, и темные дома, выселенные или еще жилые, расступались передо мной, раздвигались в стороны, как громадные театральные занавесы, шел, неся на своих плечах невесомое равновесие этого шаткого, пронизанного луной мира. Я даже специально замедлял ход, не сомневаясь, что если не за следующим, то за вторым или третьим поворотом обязательно увижу Алину. Заметив в темном окне первого этажа отражение невысокого человека с размотавшимся до земли и волочащимся по грязи длинным шарфом, я не сразу понял, кто это — сам себя я воображал в эти минуты кем-то наподобие, по крайней мере, Маяковского. Сорвал несчастный шарф и отшвырнул его как можно дальше. Резкий сырой ветер проник за ворот куртки (как и многие тогда, я ходил в черной коже), но его прикосновение к телу было таким ласкающим и нежным, что я немедленно представил себя обнаженным по пояс, рассекающим гнилую темноту переулков залитым лунным светом атлетическим торсом (какого у меня, конечно, не было и в помине).

— Олег!

Алина увидела меня первой, она стояла у подъезда дома в глубине двора сильно в стороне от улицы, так что я мог бы ее и не заметить, если б она не окликнула. Очевидно, она давно уже ждала меня, потому что когда я подошел, произнесла:

— Ну, наконец-то.

— Откуда ты знала, что я буду тут проходить?

— Я загадала…

Она немного отстранилась, кажется, оценивая, стоит мне говорить или нет, потом закончила:

— Да и куда б ты делся.

Она была права, все уже давно было решено, деваться было некуда. Снова ее тонкие холодные пальцы в моих, снова ее неуязвимость, ее легкость и удача перетекают в меня, теперь уже не только через пальцы, но и через губы, через язык, через головокружительные запахи духов, волос, кожи.

— Идем, я знаю тут одно местечко.

Вхожу за ней в подъезд, не переставая целоваться, поднимаемся на лифте на последний, шестнадцатый этаж, потом по тусклой голой лампой освещенной лестнице на открытый чердак, где света уже совсем нет, только луна смотрит в небольшие окна под самой крышей на нагромождение укрытой брезентом мебели, а может, стройматериалов. Пробираемся между ними в дальнюю комнату, где обнаруживается диван, падаем на него и, не успев до конца раздеться, врезаемся друг в друга, как два встречных поезда, движимых неотвратимой тягой. Это столкновение крушит последние барьеры между нами, отменяет последнюю дистанцию, и сохраняющаяся граница кожи кажется фиктивной, не имеющей права на существование, ее надо вскрыть, вспороть, уничтожить, и раз нельзя этого сделать руками, нужно впиться в нее зубами, но Алина опережает меня и впивается первой, она вообще делает все, о чем я только успеваю подумать, любое ее движение реализует мое едва возникшее желание, и когда она стонет, сперва тихо, на выдохе, потом все громче, я узнаю в ее стонах заглушенные свои, она озвучивает меня, и я уже не понимаю, ее я слышу стон или свой, не различаю, мои или ее волосы застилают глаза, мы сливаемся так, как никогда и ни с кем у меня не бывало… Потом лежим, затопленные нежнейшим лунным светом, и слушаем заунывные скрипы тросов ходящего между этажами лифта. Его мотор урчит и стрекочет совсем рядом, похоже, за стеной, а шахта уходит в глубину под нами, иногда из нее раздаются гулкие размытые голоса, слов не различить. Эти голоса доносят до нас бездонную пустоту шахты и от сознания, что наш диван висит над шестнадцатиэтажным провалом, становится не то чтобы страшно, но не по себе. Алина, без сомнения, чувствует то же самое, потому что прижимается ко мне и обнимает, я накрываю курткой ее голубоватое в лунном свете плечо — мы только теперь замечаем, что на чердаке холодно, хотя и не холоднее, чем бывало у нас в сквоте. Лежим, вслушиваясь в звуки из бездны.

Мы еще пять или шесть раз были с Алиной на том чердаке, пока я не обнаружил там между стеной и диваном потерянный шейный платок Мешкова и понял, что наши встречи подходят к концу — Мешкову я не конкурент. Я и с самого начала не ждал, что наши отношения надолго, Алина была не из тех, кого можно привязать к себе, с кем стоит думать о будущем. Ее будущее всегда было непредсказуемым, она вносила неопределенность в любую жизнь, в которую вторгалась. Вместе с ней врывались тревога, постоянный страх за Гошу и в то же время легкость, взвинченность, вера в то, что все нипочем, напряжение на грани, жизнь на пределе. Для меня всего этого было слишком много, у меня не было ни пьяного наплевательства Сыча, ни средств и возможностей Мешкова, уже тогда обосновавшегося в Германии и только наезжавшего в Россию скупать по дешевке живопись и антиквариат, чтобы продавать потом втридорога на европейских аукционах.

Однажды, еще до того, как я нашел на чердаке его платок, Мешков признался мне, что накупил работ художников из нашего сквота только для того, чтобы сделать приятное Алине.

— Пусть девочка порадуется. Она так за вас всех переживает. Может, на нынешней волне интереса к здешнему андеграунду кто на них и позарится, если повезет, верну потраченное. Но, между нами говоря…

Мешков читал мои статьи в журналах и, кажется, испытывал ко мне что-то вроде доверия одного мошенника к другому, многоопытного к начинающему.

— Между нами говоря, это даже на третий сорт не тянет. Доморощенные провинциальные модернисты, подражатели подражателям. Помяните мое слово, сойдет интерес к России — а он сойдет очень скоро — и все это будет никому не нужно.

У меня не было никаких оснований не верить Мешкову, бывалому гражданину мира, знающему как свои пять пальцев все европейские аукционы, обошедшему все музеи и галереи, и все-таки мне стало до того обидно за наших, что я даже пропустил мимо ушей, что он, оказывается, ухлестывает за Алиной (он уже тогда выглядел намного нас старше, и я думал, что у него нет шансов).

— Откуда вы знаете? Там же настоящее все. Они же собственной жизнью рискуют, своим здоровьем платят! Там прорывы есть, куда вообще никто не заглядывал. Подлинные видения, оплаченные кровью!

Мешков снисходительно похлопал меня по плечу, потом, будто желая утешить, погладил по тыльной стороне ладони. У него была очень мягкая, точно совсем бескостная рука.

— Ах, оставьте… Видения! Да от этих видений запасники провинциальных музеев по всей Европе ломятся. Их столько, что хоть соли! Давным-давно уже никто не знает, что с ними делать. И цена им, поверьте мне, четвертак в базарный день. Или пятачок за пучок, как вам больше нравится.

Мешков любил всякие выражения, подтверждающие, что хоть он и живет годами за границей, но родного языка не забывает.

— Хорошо, а Васятка?! Вася Артанов, у которого вы шесть работ купили?

— Артанов? Да, там что-то есть. Мне кажется, что есть, но надо еще у серьезных искусствоведов спросить. Я ведь только любитель, могу и ошибаться. И потом, главное, куда он дальше пойдет. В какую сторону будет развиваться. Ну и везенье, конечно, удача. Без них никуда. А у вас тут просто выжить — уже удача.

Мешков ухмыльнулся и исподволь поглядел на меня, похоже, прикидывая мои шансы на выживание.

— А про Васятку ты ничего не знаешь? Где он сейчас?

Алина пожала плечами, покачала головой. Это немое отрицание было гораздо безнадежнее простого «не знаю», оно значило что-то вроде: «Ума не приложу. Даже и не представляю, где узнать».

— А ты?

— Откуда? Я же после того, как сквот выселили, со всеми разошелся. Бросил писать о живописи, ушел в журналистику, потом и ее забросил. Сменил круг общения, стал техническим переводчиком, этим и живу… Иногда кто-то появляется из прошлого, как ты сейчас, что-нибудь рассказывает. Но о Васятке никто ни слова.

— Он пропал. Тогда же люди запросто пропадали. Если близких не было, то никто их и не искал. Когда наша коммуна распалась, он как в воду канул.

— Может, еще объявится? Может, живет сейчас где-нибудь в глуши, рисует…

Мои слова были пустыми, ничего не значащими, Алина даже не сочла нужным на них ответить.

— А ты знаешь, что твой Мешков одного Васятку из нашего сквота ценил, остальных в грош не ставил? Был у меня с ним как-то об этом разговор.

— А ты верь ему больше, Олег. Он же купец, барыга. Его дело купить-продать — это все, что он умеет. Его, кроме рыночной цены, больше ничего не интересует.

— Ты же сама говорила, что он все повидал, лучше всех разбирается…

— Разбирается, да. Только рыночная цена — это еще не всё.

Мне потребовалось не меньше минуты, чтобы по-новому вглядеться в Алину и осознать то, что я, конечно, знал и раньше, но успел начисто забыть: что порыв, безоглядность, самоотдача имеют собственную стоимость, не переводимую ни в одну валюту, но Алина умела их оценить, чувствовала их нутром и кожей. Больше того, они были существенней для нее, чем результат, чем линии и краски на холсте, сколько б за них не заплатили. Как будто она носила в себе точный измеритель готовности платить за искусство жизнью — это было тогда, тридцать лет назад, важнее для нас, чем цена в валюте (хотя и не сказать, что последняя не имела значения — надо было жить, Алине — поднимать на ноги сына).

— У меня, кстати, где-то здесь, в папках, лежит Васяткин портрет Гоши. Странный такой… Как будто Гоша на нем уже взрослый. Помню, как он весной его рисовал — в самое сырое, холодное время, когда отовсюду сквозило. Вася целыми днями в пальто ходил, если вообще из постели выбирался.

— Да, — Алина кивнула. — Только это осенью было. И не в пальто, а в плаще с подкладкой. А сквозило у нас там всегда.

— Да нет, весной, я точно помню!

— Ошибаешься, Олег, — она произнесла это с такой убежденностью, что моя уверенность сразу просела и поплыла. Точно она пришла ко мне прямиком из нашего продутого сквозняками старого дома и только вчера видела всех обитателей сквота своими глазами.

— У тебя что, абсолютная память?

Кивнула. Ну, раз так…

— Может, тогда вспомним молодость?

— А я и не забывала.

Смотрит в упор. Прекрасно понимая, что именно я хочу вспомнить. Приглашающий взгляд распахнутых глаз. Та же улыбка, взятая в скобки двумя морщинками по сторонам рта. Те же губы, тот же язык, та же жадная деловитость движений. Вот только эта возникшая между бровями вертикальная складка, придающая лицу мучительное выражение, — ее раньше точно не было. Может, я делаю ей больно? Осторожнее, осторожнее. Эта кожа под моими руками, такая тонкая, влажная, скользкая от пота.… А ведь раньше Алина никогда не потела. Кожа елозит под пальцами, точно между нею и телом свободное пространство, точно она провисает. И тело под ней на ощупь будто опухшее, но не наружу, а внутрь. Отзывающееся на прикосновение нездоровой, проседающей мякотью. Нет, это определенно тело женщины моего возраста, то есть хорошо за пятьдесят: касание разоблачает то, что ускользает от глаза. Алина просит меня погасить свет (а тогда, на чердаке, сама включала лампу над дверью). Гашу.

— Ну?

— Сейчас, сейчас…

— Нет? Не выходит?

— Помоги мне.

— Так?

— Да. Нет, быстрее… Еще…

— Так?

— Нет, ничего не получается. Прости…

— Да ладно…

— Прости, я слишком долго живу один. Забыл, как это вообще делается.

— Плевать. Не бери в голову.

— Нет, нет, прости меня, Алина! Я всегда был один! И с женами, и без жен. Только на том чердаке мы были по-настоящему вместе! Только тогда, с тобой! Представляешь? Жизнь прошла, а я как был один, так и остался! Как это случилось? Почему? Только ты можешь мне объяснить! Объясни мне, Алина!

— Успокойся, Олег. Как я могу объяснить, почему жизнь прошла? Прошла и все, ничего не поделаешь.

— Подожди немного, сейчас все получится.

— Да брось, мне это не особенно и нужно. У меня кое-что получше есть.

— Что может быть лучше?

— Сейчас увидишь.

Алина зажгла свет, порылась в своей сумке, достала небольшую коробку конфет, открыла, и я увидел, что в коробке не конфеты, а упаковка ампул и шприц. Насадила на шприц иглу, повозившись, отделила одну ампулу, скрутила ей голову и набрала в шприц. Ее движения были торопливыми, но точными, привычными, и все-таки она явно спешила, охваченная нетерпением, один раз даже выругалась сквозь зубы, когда ампула не хотела отделяться, и это нетерпение, и спешка, и досада снова вернули мне ту Алину, какой я знал ее тридцать лет назад в сквоте. Ту, которой я никогда не мог сказать «нет».

— Что это?

— То самое. Не догадался, что ли? Самая лучшая немецкая ширь. Видишь, как четко все сделано — комар носа не подточит. Не то, что у нас было. Немцы все качественно делают, даже ширь.

— Ты что, до сих пор ширяешься?

— А ты думал? Только этим и живу. Думаешь, почему я так выгляжу? Все поэтому. Как только перестаю, сразу кожа обвисает, прыщи лезут, мешки под глазами, морщины… А вмажусь — и снова все, как новенькое: кровь приливает, морщины разглаживаются, цвет кожи свежеет, лет двадцать как ни бывало. Ну, ты ж сам сколько раз видел, как это действует.

— Видел, да. Только одного не пойму…

— Почему я еще не сдохла?

— Именно.

— Обмен веществ у меня такой, особенный. Один случай на сто тысяч. Год назад в больнице лежала, мне врачи объяснили, что у меня каких-то поливалентных ферментов до хрена, ненормальное количество — на меня даже наркоз не действует. Сколько ни кололи, все впустую. Так и резали, без наркоза.

— И как же ты вынесла?

— Так и вынесла. Зубы сжала и терпела. Как партизанка. Режьте, думаю, фашисты проклятые, наш человек все может вытерпеть. Но я, кстати, и без них давным-давно поняла, что мне ничего не страшно из того, от чего другие мрут или с катушек съезжают. Еще в сквоте мне это стало ясно.

— А я-то все диву давался, как это с тебя все, как с гуся вода… Значит, ферменты…

— Они самые. Давай руку. Классная ширь, не пожалеешь. Самая новая, года не прошло, как появилась. Еще ни в какие списки не внесена.

— Может, не стоит? У меня-то обмен веществ обыкновенный.

Но я уже протягивал ей руку.

— Да ладно, не бойся. Раньше-то ты не боялся. Этим меня и взял, когда все струсили, а ты нет. Ну-ка, посжимай кулак, а то вены не вижу. Вот, теперь другое дело…

Алина склонилась над моей рукой, прицеливаясь шприцем.

— Ты ж мне не поверил, когда я сказала, что Васятка осенью Гошу рисовал? Сейчас сам вспомнишь. Это специально для памяти ширь — с ней все-все вспоминается, во всех подробностях. Будто только вчера было или даже не вчера, а сегодня, прямо сейчас. Кайф ни с чем не сравнимый!

Вспучив мягкий бугорок, игла вошла в вену, и Алина осторожно выдавила в нее содержимое шприца.

— Вот так. Теперь ложись. Лежи спокойно. И глаза закрой.

Первым возник запах масляной краски, не особенно резкий, но плотный, устойчивый, будто навеки пропитавший длинный коридор с дверьми в обе стороны, необратимо изменивший состав наполнявшего его воздуха и тусклого света. Это наша квартира, стоило мне закрыть глаза, и я уже был там. Я точно помню, за какой дверью кто живет: ближняя от входа комната Сычева с Алиной, дальше Борода, напротив него кухня, следом комната Васятки, потом еще две двери в комнаты, где жильцы часто менялись, а за ними в дальнем конце коридора обитаю я. Мысленно захожу к себе, слышу скрип двери, вижу пахнущую сырым деревом мебель, которую не вспоминал тридцать лет, вид из окна, потолок с лепниной в бурых разводах (протекало сверху). И каждая впервые найденная в памяти вещь несет с собой радость своего открытия, и чем эта вещь незначительнее, чем меньше было шансов ее вспомнить, тем выше прилив этой радости — кто бы мог подумать, что я помню каждую трещину на старом подоконнике, расстановку книг на полках, стертый узор обоев, рисунок покрывала на кровати — да все, о чем ни подумаю, оказывается никуда не делось, хранится в целости на дне памяти и, всплывая со дна, как будто уменьшает тяжесть тела, перегруженного забытым прошлым, делает его почти невесомым, раскачивающимся на упругих волнах радости. Кожа чувствует задувающий сквозь щели холодный воздух, эти большие комнаты никогда не удавалось согреть до конца, сколько мы ни ставили обогревателей, но сейчас я ощущаю эти воздушные потоки, как сквозняки счастья, пронизывающие наше неуютное жилье. Неуют, холод и голод (на подоконнике у меня громоздятся пакеты с сухими «завтраками туриста» и банки с морской капустой кукумарией — в опустевших магазинах тогда было нечего больше купить) собирают нас на кухне, где мы греемся чаем и разговорами. По дороге туда я заглядываю к Васятке — он сидит в постели, накрывшись одеялом и, положив на колени альбом, рисует играющего в ногах кровати Гошу. За спиной у Васятки большое окно, а в нем видна пожелтевшая крона тополя — Алина была права, это осень. Однажды я спросил у него, почему он по неделям не выходит из дома, и Вася ответил, что все, что ему нужно для жизни, он видит, не вставая с постели, — и показал на этот тополь. Он непрерывно шевелится на осеннем ветру, живет своей сквозящей жизнью, за ним зажигаются, пронизывая крону, окна дома напротив. Значит, уже вечер, пора мне на кухню пить вечерний чай.

— Ты говорил, у тебя Васин портрет Гоши остался? Я б взглянула. Может, найдешь?

Алина лежала рядом со мной и, приподнявшись на локте, внимательно в меня вглядывалась. Я поднял руку ее погладить, но тело было настолько расслаблено, что любое движение я мог совершить только непрерывным усилием воли, стоило мне отвлечься — а мысли мои постоянно соскальзывали обратно, в нашу коммуну — и рука упала, не дотянувшись.

— Может, не сейчас? Позже?

— Мне уже пора идти. Я у подруги остановилась, она просила поздно не приходить.

— Подожди, — тут уже я до нее дотянулся, — переночуй у меня.

— Не могу, мне завтра в аэропорт рано. А у нее все мои подарки родителям лежат. Я б сама хотела остаться, Олег, но никак не получается.

Делать нечего, я побрел в кладовку, где должна была лежать папка с Васиными рисунками, долго рылся там, то и дело отвлекаясь и забывая, что ищу, наконец, услышал голос Алины:

— Ладно, оставь. Сейчас ты ничего не найдешь. Я через неделю на обратном пути снова в Москве буду. Опять к тебе заеду, тогда и покажешь.

— Хорошо, — согласился я обрадованно. — За неделю-то я его наверняка найду.

Когда я вернулся в комнату, Алина уже была одета, готова идти. Меня внезапно охватил страх, что без нее я не смогу вернуться обратно в наш сквот, стоит ей уйти, и наркотик утратит силу.

— Слушай, а может, оставишь мне немного?

Она взглянула испытующе, очевидно, решая, сколько это «немного».

— Ну, пару ампул…

— Ладно, бери всю упаковку, они тяжело отделяются, неохота возиться. У меня еще есть. Только смотри, осторожнее, больше одной не коли. А то навсегда там останешься.

Я кивнул и легко проводил ее, не сомневаясь, что расстаемся мы ненадолго: как только она уйдет, я снова лягу, закрою глаза, увижу под веками нашу квартиру и встречу в ней ту, настоящую Алину.

На кухне темно: во всей квартире вырубили электричество. Это случается часто, когда мы одновременно включаем слишком много обогревателей, и они перегружают сеть. На столе горит свеча, отбрасывая на стены и потолок тени сидящих вокруг, ее огонь колышется от сквозняка, и тени колеблются, вытягиваются, склоняются над нами, точно слушают наш разговор, хотя в нем нет ничего особенного, что отвечало бы вынужденной таинственности обстановки. Но свет свечи преображает лица, открывает в них глубину и значительность. Алина сидит между Сычевым и мной, косясь на нее, я замечаю дрожащую искру свечи в ее зрачках, придающую взгляду напряжение, тревожность, и без малейшего усилия вижу нас всех ее глазами. После наших с ней посещений чердака, совмещенных с опытами с ЛСД, для меня это проще простого. Напротив нее Васятка со щекой, раздутой куском сахара — по детской провинциальной привычке он пьет чай вприкуску. С Васяткой все ясно, в его гениальности давно никто не сомневается. Но и у любого из сидящих за столом есть в глазах Алины свой шанс, если не на гениальность, то на неповторимость, на свой жест и стиль, которые могут оказаться еще и поинтересней. Пока эти карие выжидающие глаза глядят на нас, ничто еще не потеряно, ничего не известно наперед. Даже со мной, хоть я и вовсе не умею рисовать, а только вожусь со словами, что, с точки зрения моих соседей по сквоту, заведомо напрасно и никому всерьез не нужно, — даже со мной еще не все ясно. И тут я совершенно отчетливо чувствую отличие себя тогдашнего, сидящего на той темной кухне, от сегодняшнего, лежащего в своей комнате. Всплывает иное ощущение тела, гораздо более легкое, небрежное, да и весил я тогда кило на пятнадцать меньше. Это очень странно, ощутить в своем теле другое, каким оно было когда-то, ведь тело рассчитано только на одного, это похоже на то, как если бы в одном теле, расталкивая друг друга, пытались поместиться двое. Но еще страннее, нет, страшнее осознать, что в этом различии между тогдашним и сегодняшним тобой сконцентрировались все тридцать прошедших лет — это позволяет почти физически ощутить время как вязкую субстанцию, наподобие теста, невидимо обволакивающую, замедляя движения, затуманивая зрение, и, ощутив ее, понять, что это тесто замешано рукой смерти. Потому что когда столько времени накоплено и сжато в тебе, осело в твоих венах, сосудах, суставах, трудно не почувствовать, что только смерть может снять этот груз, только она, замесившая это тесто, может освободить из него. И ее очевидная близость — руку протяни и коснешься (хорошо хоть, что от этой немецкой шири такая слабость, что рукой не пошевелить) — делает наслаждение воспоминанием еще острее, так что уже и не поймешь, чего в нем больше, ужаса или блаженства, непрерывно усиливающих друг друга. (Кто знает, не будет ли смерть последним, насквозь пронзающим жизнь воспоминанием?)

Больше Алина ко мне не приезжала. Ее рейс из Томска в Москву перенесли, она позвонила и сказала, что времени навестить меня у нее не остается.

— Жаль. А я нашел тот Гошин портрет, думал подарить тебе.

— Может, в аэропорту встретимся? Там и подаришь.

— Ну, раз иначе не выходит…

Я приехал в Шереметьево, издалека сквозь стеклянную стену кафе увидел за столиком Алину, несколько минут наблюдал за ней, надеясь, что она отвлечется от телефона и заметит меня. Не дождавшись, вошел, сел, спросил, как она слетала, как родители.

— Живы. Пока. Старые совсем, на ладан дышат. Предлагаю ко мне переехать — не хотят.

Подошел официант, я перелистал меню, заказал кофе. Все было очень обыкновенно, будто не происходило ничего особенного, будто она не улетала, скорее всего, навсегда, и я не видел ее в последний раз.

— А что Гоша? Сколько ему уже?

— Тридцать два.

— Да ты что? Гоше тридцать два! Даже представить этого не могу! Это же взрослый мужик. Он женат?

Не отрывая глаз от телефона, Алина помотала отрицательно головой.

— Нет? А что он вообще делает? Ты ж мне ничего про него не рассказывала.

— Ничего не делает.

— Как это ничего? Совсем ничего? Нигде не работает?

Снова качание головы, такое убедительно-безнадежное, что мне становится ясно, что не только не работает, но и не работал, и никогда не будет.

— У него синдром Аспергера. Он с другими людьми не ладит, ни в одном коллективе не уживается. Да и вообще его люди мало интересуют. Ему больше поезда нравятся.

— Поезда?

— Когда стало ясно, что у него Аспергер, Мешков ему модель железной дороги купил, она его успокаивала, а то он слишком возбудимый был. Вот Гоша до сих пор в нее и играет. Она уже в доме не помещается, столько мы поездов за эти годы накупили. И он все про них знает — просто живая энциклопедия железных дорог. А больше его ничего не интересует.

— Вот оно как…

Я достал папку с Гошиным портретом, протянул Алине Васяткин рисунок. На нем был изображен взрослый, но вполне узнаваемый Гоша, сидящий между доходящих ему до пояса гор, положив руки на извивающиеся среди них поезда, грузовой и пассажирский. Все эти годы, разглядывая рисунок, я думал, что Вася представил на нем Гошу великаном, и только теперь понял, что и поезда, и горы игрушечные.

— Он знал наперед… Откуда он мог знать?

Между Алининых бровей возникла та мучительная вертикальная складка, которой раньше не было, и я понял, что какой бы Алина не выглядела неизменной, эти годы ей тоже дались нелегко.

— Мы же все стремились проникнуть в будущее. А ему, видишь, удалось. Только мы не думали, что оно окажется таким, — я кивнул на рисунок. — Поэтому и не поняли, что это оно и есть. А те Васины работы, которые купил Мешков — они у вас?

— Он их давным-давно кому-то продал. Понятия не имею, кому.

— Висят ведь где-нибудь… И новый обладатель совсем ничего об их авторе не знает. А он, может, жив еще. Я, когда этой твоей ширью вмазался, вспомнил, как Васятка мне говорил, что у него сестра где-то в провинции живет. И он думает, не уехать ли ему к ней, потому что устал от Москвы, вообще устал… Только не запомнил, называл он мне город, где сестра или нет, а если называл, то какой… Что, если он и сейчас там? Ведь запросто возможно!

— Вряд ли. Был бы жив, появлялся б в Москве на выставках, на вернисажах.

— А может, это у черта на рогах, за Уралом? Он же оттуда, из тех краев. Думаешь, у них там своих выставок мало? Да и не факт, что ему выставки с вернисажами очень нужны. Он же совсем другой, чем все остальные, ему в будущее заглянуть, как нечего делать, сама видишь. Что ему эти вернисажи?

— Не знаю, Олег, — сказала Алина со вздохом, как если бы возможность обнаружения Васятки только добавляла новых хлопот в ее и без того непростую жизнь. — Пора мне уже. Регистрация начинается.

Поднялась из-за стола, выпрямилась, стряхнула набок челку.

— Портрет-то возьмешь?

— Знаешь что, пускай он у тебя лежит.

— Не пожалеешь? Считай, последнее ведь, что у нас от Васятки осталось. Если только я его самого не найду.

— Да нет, посмотрела и хватит. Спасибо, что привез показать.

— Понимаю.

Провожая до стойки регистрации, я взял ее чемодан, непропорционально большой рядом с маленькой Алиной, выглядевший неподъемным, но на колесиках катившийся легко, будто совсем ничего не весил. За огромными окнами зала ожидания, легко преодолевая силу тяготения, взлетали самолеты, а по эту сторону стекла пассажиры, их вещи и отражения ламп скользили по отполированному полу, внутренняя жизнь аэропорта, готовясь утратить тяжесть, оставляя позади грозный вес страны, откуда улетала, уже была почти невесомой, и Алина уже целиком принадлежала этой скользящей жизни: ее походка и осанка с каждым шагом обретали ненадолго было покинувшую ее легкость, аэропорт был самым подходящим для нее местом — самым удачным, чтобы я запомнил ее напоследок.

— Ну все, — мы подошли к стойке регистрации. — Спасибо, Олег. Дальше я уже сама.

— Больше не прилетишь?

— Ну, почему же, может и прилечу. Все возможно.

Это для тебя все возможно, а вот для меня…

Пожатие плеч, улыбка, прощальный взмах руки — уже из-за той черты, за которой и слова, и жесты окончательно лишаются веса.

На обратном пути из аэропорта у меня росло ощущение, что Алина забрала с собой всю легкость, какая есть в жизни, оставив мне всю тяжесть. Минувшую неделю я только и делал, что ждал ее, чем бы ни был занят, под конец это сделалось уже навязчивым, я почти перестал спать, мне начало казаться, что я жду ее не неделю, а, не подозревая об этом, всю свою жизнь, — в ней, в Алине, были ее смысл и оправдание, все, о чем мы мечтали, чего почти достигли в нашей коммуне, сохранилось в ней неизменным и нерастраченным, воплотилось в ее неуязвимость и легкость. И вот теперь после мимолетной встречи в аэропорту она улетела, и ждать стало нечего. Совсем нечего. Я через силу заставлял себя вглядываться в лица людей в метро, как в возможности выхода, и все они были наглухо заперты, все казались взаимозаменяемыми: что с тем мужиком мне не о чем было бы говорить, что с этим, что с одной девушкой все общение в лучшем случае свелось бы к нехитрой радости совокупления, что с другой, да и то, если получится (вот именно, если!). Все эти люди были страшно далеки от меня, с такого расстояния я не находил между ними никаких существенных различий. Все, с кем я был заперт в нашем общем настоящем, как в этом летящем в тоннеле вагоне метро, из которого не выйти, были мне одинаково чужими — свои остались у меня только в прошлом. Не дотерпев до дома, я открыл папку с Васяткиным рисунком. Теперь я знал, что на нем изображен неизлечимо больной тридцатидвухлетний Гоша, и все равно в его линиях были безупречная точность и танцующая легкость, ничего подобного я не видел вокруг себя. От них было не оторваться. Да и незачем было это делать.

Когда я вошел к себе, у меня уже руки дрожали от нетерпения. Может, поэтому, набрав в шприц сперва одну, а потом, для верности, еще одну ампулу Алининой шири, я все никак не мог попасть в вену. Тыкал и промахивался, снова и снова — вот что значит отсутствие практики! А когда-то ведь запросто попадал с первой попытки. Или у меня от возраста вены сузились? Вот и у Алины не сразу получилось меня уколоть, а уж у нее практики хватает. Повезло же ей с этими ферментами! Один случай на сто тысяч! Но ведь кому-то он должен был достаться, и то, что он выпал именно ей, казалось мне закономерным и даже заслуженным. Разве не была она для меня единственной из ста тысяч, из скольких угодно тысяч, вообще из всех?! Поэтому так и должно было случиться! (А заплатить за ее удачу, похоже, пришлось Гоше.)

Я уже улавливал носом щекочущий запах масляной краски, видел перед глазами приоткрытую дверь в Васяткину комнату, а все никак не находил вену. Набрал еще одну ампулу, чтобы уж вспомнить все, что только можно, раз укол стоит мне таких усилий, ничего не упустить и узнать, наконец, этот город, где живет Васина сестра и куда он наверняка уехал — куда ему еще было деваться? Не может быть, чтобы он его не называл! А если этой дозы окажется достаточно, чтобы уже никогда не вернуться в сегодня? Ну и ладно, что мне терять? Что мне делать в этом сегодня? Кому я в нем нужен? На этой мысли игла вошла наконец в вену. Я очень осторожно, очень-очень медленно выдавил шприц, с каждой секундой чувствуя, как отчетливее и несомненнее становится все, что я вижу под закрытыми веками, все подробности нашей коммуны: ее воздух, ее свет, сквозняки и запахи, голоса и лица. И вот уже я открываю дверь в Васяткину комнату, вижу его, как обычно, сидящего на кровати, у окна стоит Алина, тень от заоконного тополя на ее лице, рядом с ней присел на подоконник Сычев, за столом режутся в шахматы Борода с Леней Ступовым, а в центре комнаты увлеченно играет с котом Бойсом трехлетний Гоша. Васятка поднимает лицо мне навстречу, улыбаясь так, точно давно меня ждал, и в его улыбке я с легкостью читаю: «Ну вот, видишь, как всё просто. А ты боялся».

Февраль — апрель 2023

Боль

К середине октября дачный поселок пустел. Семьи дачников одна за другой возвращались в Москву, последние уезжали на нескольких машинах, дружно и шумно, Андрей Зябликов провожал их, старательно всем улыбаясь.

— Смотри тут без нас! — говорили ему отъезжающие. — Веди себя как следует, не расслабляйся. А то, сам знаешь… Если что, нам сразу доложат.

Особенно беспокоились об одиноком Зябликове женщины, и он, как мог, убедительно заверял их, что нет, ни за что не расслабится, будет скучать по ним и вспоминать, но, когда звук последней машины растворился в воздухе, вздохнул с облегчением: наконец-то наступала давно предвкушаемая им тишина.

В поселке и раньше было обычно тихо, но с отъездом дачников тишина обретала иное качество — роскошь безлюдья. Едва различимый за облаками самолет или кукушка из дальнего леса нисколько не уменьшали, а, наоборот, расширяли ее гулкий объем за пределы видимого пространства. К вечеру, когда из низин поднимался туман, тишина делалась зримой, материализуясь в его стелющихся по окрестным полям и улицам поселка белесых облаках, иногда розовых на закате. Отправляясь на вечернюю прогулку, Зябликов шел сквозь расступающиеся перед ним пласты тишины. Но и днем, особенно по утрам, бывали часы, когда во всем, на чем останавливался взгляд, Андрей видел воплощение тишины: в тучах, в движении далеких деревьев, дыма над крышами, в крадущихся вдоль заборов кошках, которых после отъезда дачников оставалось в поселке больше, чем людей. Наблюдая за их беззвучными перемещениями, за их сложными отношениями, союзами и интригами, Зябликов чувствовал, что кошки гораздо лучше него понимают жизнь опустевшего осеннего поселка. Он, как и прочие оставшиеся здесь люди, был слишком неуклюж для нее, невнимателен и нечуток. Кошки замечали каждый не спеша планирующий на землю лист, застывали и оборачивались на любой звук, на шорох крыльев низко пролетевшей птицы или шелест ветки. О таком совершенном внимании Зябликов мог только мечтать.

Андрей переехал в поселок шесть лет назад, сдав свою городскую квартиру, и с тех пор жил здесь круглый год, изредка, не чаще раза в сезон, навещая свое московское жилье и его меняющихся обитателей, чтобы убедиться, что там всё в порядке. Цель переезда была в том, чтобы написать книгу, работе над которой в Москве мешали суета, шум, общая нервозность и враждебность городской среды, ощущаемые Зябликовым на каждом шагу. И действительно, первый год он что-то писал, строил планы, набрасывал варианты, но все чаще отвлекался от работы, засмотревшись на ходящую на ветру листву дубов и кленов, выметавшую мысли из головы так, что он терял нить повествования, а там и забывал, для чего вообще его затеял. Чем больше он вглядывался в жизнь деревьев, кошек и птиц, в смену освещения, маневры облаков и неслышное скольжение теней, тем менее нужными и даже просто нелепыми представлялись ему усилия добавить что-то свое, искусственно сконструированное, к этому безупречному, в мельчайших деталях согласованному миру. Спустя год, находя в самых неожиданных местах, вроде шаткой будки сортира или хранившейся под кроватью кучи старых газет для розжига печи, свои черновики и наброски, Андрей прочитывал их с недоумением, а потом и со смехом — неужели ему принадлежат эти жалкие потуги на значительность, претензии на глубину и усилия заинтриговать читателя, которого нет и не будет. Начав смеяться над своими неуклюжими каракулями, он долго не мог остановиться, случалось, что смеялся до слез. От дачной жизни он вообще сделался смешлив, и многие человеческие проявления, как свои собственные, так и встречавшихся ему изредка на поселковых улицах соседей, в которых он прежде не находил ничего особенного, теперь казались ему комичными. Всегдашняя деловая озабоченность соседей, притом, что большинство дел были, по мнению Зябликова, никому не нужными, придуманными только для того, чтобы чем-то себя занять, вызывала у него с трудом сдерживаемую усмешку, а их постоянная тревожность, растерянность, ожидание перемен к худшему, а то и полной катастрофы, хотя и мало отличались от таких же настроений, регулярно возникавших у него самого, все-таки смешили Андрея. Вероятно, дело было в том, что, сведя общение с немногочисленными постоянными обитателями поселка, в основном, к разговорам о погоде, Зябликов постепенно отдалился от людей на расстояние, с которого человек в целом, или, во всяком случае, местный его подвид — человек поселковый, — виделся ему существом довольно нелепым, особенно на фоне огромных старых деревьев, громоздившихся над ними многоярусных облаков и открывавшихся в просветах между домами желтеющих далей. Для себя Зябликов тоже не делал исключения и не раз, уже никого не стесняясь, разражался смехом, встретившись в ночном окне со своим оплывающим книзу, опухшим от бессонницы лицом или увидев в высоком зеркале свою неуклюжую фигуру. (Он постоянно боролся с полнотой, пытался даже заниматься скандинавской ходьбой, но результата это не приносило.) В доставшемся ему от родителей большом старом доме он мог, не сдерживаясь, смеяться в полный голос, и так и делал, но поглощавшая эхо его смеха тишина, которой отвечал ему дом, Андрею совсем не нравилась.

Предки Зябликова достраивали и перестраивали дом, каждое поколение предпринимало усилия по его ремонту, но он все-таки неумолимо ветшал и Андрею достался совсем уже дышащим на ладан, издающим старческие скрипы, полным мышиных шорохов и крысиных писков, с просыпающейся изо всех щелей древесной трухой. Можно было попытаться продлить ему жизнь, затеяв новый ремонт, но для этого нужны были средства, а главное — немыслимое для Зябликова количество энергии и сил. Но и сносить дом до основания, чтобы построить на его месте новое компактное жилище, как советовали знающие люди, он тоже был не готов. Решил, что так и будет жить в разваливающемся доме, понемногу разваливаясь вместе с ним. Лет с тридцати Зябликов чувствовал, что начал стареть, и переваливший за сотню лет дом особенно нравился ему тем, что наглядно демонстрировал, что старение — естественное состояние вещества, оно может длиться долго, возможно, даже почти бесконечно. Когда у Андрея болели колени, кололо в боку или в сердце, ныли суставы или поясница, он вслушивался в раздающиеся при каждом шаге скрипы старых досок, в протяжные стоны несмазанных дверей, в свист ветра в щелях на чердаке и ощущал греющую душу гармонию распада, думал о том, что они с домом подходят друг другу, он живет именно там, где и должен жить.

Многочисленными болезнями, глуша смутное чувство вины, Зябликов оправдывал свое нежелание затевать ремонт, а если хвори его оставляли, в придачу к старым с легкостью воображал новые, угадывая их по непрерывно питавшим его мнительность сигналам организма. Свое массивное туловище, с трудом помещавшееся в узком овальном зеркале на дверце шкафа, Зябликов воспринимал изнутри как бесконечно уязвимое, хрупкое, полное необъяснимых болей, покалываний и урчаний в желудке, не суливших ничего хорошего. Часто, раздевшись перед зеркалом, Андрей пристально изучал его, пытаясь угадать, каких еще опасностей ему ждать и откуда. И все-таки, как бы ему этого порой ни хотелось, Зябликов не позволял себе капитулировать окончательно. Мылся до пояса ледяной водой из колонки, ходил на длинные прогулки, а по утрам даже занимался гимнастикой: размахивал руками и ногами, жмурясь от напряжения и кряхтя, тянулся пальцами к мыскам. Потом не меньше получаса приходилось отлеживаться.

Со стороны могло показаться, что он целыми днями ничего не делает, но это было совсем не так. В действительности Зябликов жил напряженной и сложной жизнью. Он много читал и продолжал, уже без всякого расчета на публикацию, писать, ведя учет своим дням, раздувающимся, как грозящие лопнуть радужные пузыри, от переполнявшей их пустоты, в которой любое, даже самое ничтожное происшествие обретало значение и смысл. Но главное — он наблюдал. Ни одно изменение в пейзаже, в цвете неба или облачной архитектуре не проходило мимо Зябликова, каждое становилось событием его внутренней жизни, находило в ней свое место. От этого душа Зябликова, изнуренная гнетом его тяжкого тела, понемногу высвобождалась, расправлялась, начинала чувствовать воздух и ветер. Наискось пересекавшая двор кошка щекотала ее своей осторожной походкой, а от стремительного виража ласточки над головой перехватывало дыхание. Однажды, уйдя в созерцание, Зябликов застыл настолько неподвижно, что на плечо ему села небольшая птица. От неожиданности он вздрогнул и спугнул ее. Принявшая его за дерево птица поняла свою ошибку и улетела раньше, чем Андрей смог ее разглядеть, но он все равно почувствовал, что почти достиг поставленной цели — он близок к тому, чтобы сделаться своим среди явлений природы и населяющих ее существ.

К таким природным существам относил Зябликов и своих соседей, обитавших в поселке, как и он, круглый год. В основном это были пожилые люди, четыре семьи и несколько одиночек. Отношения с ними сложились у Андрея вполне дружелюбные, а кое с кем даже задушевные. Без лишних объяснений соседи сумели понять, что Зябликов не просто так подолгу простаивает столбом на своем участке, на опушке леса или на обочине дороги, а занят важным, пусть и непонятным им делом. Завидев его с улицы сидящим за столом и что-то пишущим, они пришли к выводу, что Зябликов писатель, и отстраненно зауважали, поскольку в далеких от Москвы небольших населенных пунктах к странным москвичам на всякий случай относятся с уважением, но стали и жалеть, так как было очевидно, что денег за эту писанину ему много не платят, а работа тяжелая. Бывало, видели его за столом не только днем, но и ночью, и переглядывались тогда между собой, вздыхая с пониманием: вот ведь, нет покоя человеку! Сердобольный сосед дядя Сева (многих обитателей поселка Зябликов знал с детства, когда жил здесь с родителями, и по-прежнему звал их «дядями» и «тетями») зашел к нему однажды с бутылью мутного напитка:

— Хлебни, Андрюш, все полегче станет.

Зябликов хлебнул, сидя на скамейке у дома, и деревья напротив приблизились к нему, зашумели, задышали, зашептали голосами ветра в поплывшей перед глазами листве. В бутыли был пятидесятиградусный грушевый самогон собственного дяди-Севиного приготовления. Зябликову и в самом деле нелегко давалась его жизнь, лишенная обычных внешних целей, по сути, чистое существование, глядящее в лицо времени, не имея возможности даже сморгнуть, поэтому он все чаще прибегал к помощи дяди Севы, варившего кроме грушевого, еще сливовый и яблочный самогон. В результате приехавшие на следующее лето дачники его не узнали: к ним вышел до глаз заросший клочковатой бородой человек в зимних ботинках на босу ногу, с трудом говоривший незнакомым хриплым голосом, не заканчивая ни одного предложения, а в основном объяснявшийся жестами крупно дрожавших рук и то и дело чему-то своему смеющийся. Совместными усилиями дачники вернули Зябликову пристойный вид, за лето он понемногу отошел, вновь обрел дар связной речи, к осени вернулся к своим наблюдениям, а от дяди Севы старался держаться подальше, чтобы не подпасть опять под его пагубное влияние. Этого и опасались дачники, когда покидали осенью поселок и просили Андрея не расслабляться. Но это было проще сказать, чем сделать: дядя Сева жил через дом от Андрея. Он по неделям пропадал в своей подвальной самогонной лаборатории, зато, когда, обросший седой щетиной, с прозрачными сияющими глазами и не сходящей с лица улыбкой выбирался на свет, начинал попадаться Зябликову на каждом шагу. Да и другие соседи, особенно одинокие, свободные от надзора бдительных жен, всегда рады были его угостить. Так что какие бы чудеса выдержки не проявлял Зябликов, каждую зиму он хоть раз да срывался. Правда, изучив свойства местных напитков, уже не падал так низко, как в первый раз, а останавливался на середине, сохраняя способность без посторонней помощи вновь обретать вменяемость. Заставлял себя даже бриться мучительно дрожащими руками, чем вызывал неизменное удивление соседей.

— Ты бы, Андрюш, еще галстук надел, — говорил ему склонный к сарказму дядя Сева.

— Надо будет, надену, — твердо, как только мог, отвечал Зябликов.

Галстук он надевал по одному-единственному поводу: когда нужно было ехать в Москву проведывать свою квартиру и жильцов. Вместе с галстуком надевалась свежая рубашка с воротником на пуговках, строгий темный костюм, жилет и импортные ботинки, которых в поселке Андрей никогда не носил. Во все это Зябликов облачался не для удобства или солидности. Эти вещи были для него защитой и маскировкой, позволявшей не привлекать внимание во враждебной и опасной городской среде. И хотя под пальто никто его костюма не видел, сам Зябликов на каждом шагу ощущал облегающую его элегантность, сквозь тонкую рубашку чувствовал животом и спиной мягкость жилетной подкладки — они придавали силы выносить напор столичной толпы, без них он никак бы не смог его выдержать. После месяцев свободной и пустынной дачной жизни городская толпа на улицах и в метро подавляла Зябликова, буквально расплющивала. Попадая в давку, он видел, как люди яростно теснят, пихают друг друга, угадывал в каждом распирающий заряд ненависти, готовый ударить в первого встречного, улавливал темные флюиды злобы и взаимного отвращения, настолько переполнявшие воздух, что ему становилось трудно дышать, в груди слева начинало не сильно, но очень страшно колоть. Всякий раз, вернувшись из Москвы, Андрей несколько дней приходил в себя. Однажды, вывалившись из переполненной электрички, он добрался не помня себя до поселка и, встретив у калитки дядю Севу, сказал:

— Знаешь, дядь Сев, наверное, война скоро будет. Они там, в городе, уже все готовы. Того гляди начнется.

Дядя Сева согласно закивал.

— А я всегда говорил. Все к тому идет. Давай, может, по маленькой за это дело? За мир во всем мире?

— Нет, извини, нельзя мне. Я и так на ногах едва стою.

— Тогда, может, за победу? За победу-то грех не выпить, а? Чтоб уж скорей бы! Чем скорее начнется, тем быстрее победим, я так считаю.

Зябликов снова отказался, но про себя подумал: в самом деле, скорей бы уж…

Иногда на него наваливалась невероятная лень. Лень было вставать с постели, стелить ее, топить печь, готовить себе завтрак… Даже жевать этот завтрак, если бы он его приготовил, Андрею было бы лень. Но завтрак оставался неприготовленным, печь нерастопленной, постель незастеленной, Зябликов проводил в ней целый день, а то и несколько дней подряд, вспоминая, как такая же лень одолевала его в детстве. Она была его постоянной спутницей до школы и в младших классах, когда он ленился самозабвенно, от души, ни в чем себя не виня, как стал делать, повзрослев. Ему было лень решительно все (кроме чтения и смотрения в окно): мыть руки перед едой, завязывать шнурки, делать уроки, собирать портфель в школу… Потом привычка понемногу оттеснила лень, сделав эти неизбежные унылые занятия, из которых почти без остатка состояла жизнь, переносимыми, но иногда лень все-таки возвращалась, поднимаясь из глубины почти забытого детства, и, овладев совсем уже взрослым Зябликовым, забирала его обратно с собой. Он лежал на диване, принадлежавшем еще его бабушке и на каждый его глубокий вздох отвечавшем протяжным стоном старых пружин, так что у Андрея было с ним полное душевное взаимопонимание, и, отвернувшись к стене, вспоминал вещи, которых иначе никогда бы не вспомнил: бабушкину седую косичку, полупрозрачную кожу ее рук в пигментных пятнах, тонкие костлявые пальцы (в молодости она была аккомпаниаторшей), седые волоски на подбородке и на ногах (когда Зябликов немного подрос, они сделались ему неприятны, он стал их стесняться), страх за бабушку, когда, держа ее за руку, переходил вместе с ней улицу. Вспоминались и другие полузабытые страхи детства: страх темноты, бродячих собак, хулиганов, страх проглотить с молоком или чаем упавшую в чашку живую осу. Родители Зябликова были в основном заняты друг другом, и он был уверен, что только бабушка может его защитить, но она умерла, когда Андрей учился в пятом классе, он навсегда запомнил, как изменился ее взгляд, потускнели, словно обратились вовнутрь ее большие, прежде сиявшие глаза, как она перестала вставать со своего дивана (после ее смерти его отвезли на дачу). Тогда же возник и главный страх Зябликова — страх перед экзаменами. Поняв, что они неизбежны, не блиставший особыми успехами Зябликов решил, что ему никогда в жизни их не сдать. Этот страх не покидал его все школьные годы, увеличиваясь с переходом в каждый следующий класс по мере того, как экзамены приближались, пока не превратился в навязчивую идею, в парализующий ужас, так что, ложась вечером в постель с несделанным домашним заданием, Зябликов часто думал: «Лучше бы война! (Угроза войны то с Америкой, то с Китаем висела в воздухе всегда.) Если начнется война, экзамены обязательно отменят!» Он так привык к этому страху, так сроднился с ним, что очень удивился, когда в восьмом классе ему удалось без особого труда сдать экзамены. Андрей объяснил себе это тем, что то были еще не настоящие экзамены, только репетиция главных, выпускных, а когда и они остались позади, ожидание неизбежного провала на грядущих экзаменах уже сделалось его второй натурой вместе с намертво связанным с ним ожиданием войны как единственного избавления. За прошедшие после школы годы он, конечно, понял, что война гораздо хуже любых экзаменов, да и в тех нет ничего такого уж страшного, но, когда очередной приступ лени накрывал его с головой и укладывал на бабушкин диван, эти представления из детства всплывали в нем, и он ничего не мог им противопоставить, самые главные экзамены всегда были впереди.

— Эй, писатель! — раздался голос из открытого окна. — Ты что, под одеялом, что ли, пишешь?

Голос был смутно знакомым, но явно не принадлежал никому из соседей.

— Да какой я вам писатель?! — не оборачиваясь, пробормотал Зябликов. — С чего вы это все взяли вообще?

— Ладно, ладно, не прибедняйся. Народ знает. Его не обманешь.

— Никакой я не писатель. Если что и пишу, то для себя только. Миха, ты?

Имя вспомнилось раньше, чем узнался до конца человек в окне, оно само возникло на языке, когда Андрей еще только вглядывался в плечистого мосластого дядю лет под сорок, пытаясь разглядеть в нем друга детства, с которым не виделся с тех пор, как они носились вместе по поселку, играя в индейцев или казаков-разбойников.

— А мне Сева сказал, что ты тут безвыездно поселился и вы с ним теперь друзья не разлей вода.

— Ты дядю Севу больше слушай.

Миха — так его все звали еще с детства — был племянником дяди Севы. Дядю он навещал нечасто, раз в несколько лет, обычно, когда ему нужно было переждать в тихом месте очередной острый поворот своей непростой жизни, но до поселка регулярно доходили известия о нем. Зябликов выслушивал их, не зная, чему верить, чему нет — уж очень много всего происходило с Михой. Служил в горячей точке, воевал в Чечне, калымил на Севере, не то трижды, не то четырежды был женат, вроде бы даже сидел, но недолго, а другие говорили — работал в милиции и будто бы дослужился до серьезного чина, чуть ли не до майора, но им не верили.

— Миха — майор? Не смешите.

С Михой, каким Андрей помнил его с детства, и в самом деле плохо вязалось представление о серьезной должности, солидной работе на одном месте. Скорее, он был склонен к резким и непредсказуемым переменам, к авантюрам. Приезжая в поселок, слухов о себе не опровергал, но и не подтверждал, отшучиваясь.

Перемахнув через подоконник, он оказался в комнате, разом заполнив ее собою. Зябликов слегка оторопело глядел на него с дивана. Он помнил Миху худым, жилистым, быстрым — теперь же тот не то чтобы растолстел, но укрупнился, заматерел, задавил массой стремительного подростка, лучше всех стрелявшего когда-то из лука, гонявшего без рук на велосипеде и готового целыми днями рубиться с крапивой в овраге. Перед тем Михой Зябликов все детство тихо благоговел, был счастлив, когда Миха брал его в свое племя, изо всех сил пытался ему подражать, очертя голову лез в непроходимые дебри крапивы, в самую гущу сражения. (Обычно Андрея быстро убивали, и он уже со стороны наблюдал, как Миха, закусив разбитую губу, в одиночку бьется сразу с несколькими врагами.) Тот Миха покровительствовал Андрею, впечатленный количеством прочитанных им романов Фенимора Купера, Вальтера Скотта и Жюля Верна, без его поддержки неуклюжий Зябликов остался бы за бортом дачных игр. От нынешнего, мерившего комнату из угла в угол тяжелым шагом, от которого мелко звенели хрустальные рюмки в серванте, неизвестно было, чего ожидать. Только поймав его через плечо брошенный взгляд, такой же, как прежде, насмешливый и острый, Зябликов понял, что люди меняются гораздо меньше, чем кажется, и успокоился: все тот же Миха Чингачгук, неизменный вождь апачей, расхаживал по его комнате.

— Ты что лежишь-то? Уже вечер скоро, а ты все лежишь. Заболел, что ли?

— Да нет, почему сразу заболел?

— А что тогда?

— Да просто… — неопределенно ответил Зябликов. — Зачем вставать?

— Как это «зачем вставать»? Как «зачем вставать»?! Тут такое в мире творится, а он «зачем вставать»! Может, война на носу, а ты тут разлегся!

— Может, — вздохнул Зябликов, глухо удивившись про себя сходству их понимания времени. — Все может быть…

— Короче, давай поднимайся. Мне Сева рассказал, что ты тут с лишним весом борешься, скандинавской ходьбой занимался. Я у нас на участке турничок соорудил, идем, покажу упражнения, за неделю брюха не станет.

— Спасибо, Миха, спасибо. Я так тебе рад, столько не виделись…

— Спасибо на хлеб не намажешь. Вставай, пошли.

— Хорошо, я сейчас. Ты иди, я следом. Ну, мне умыться надо, все такое… Но я приду, честное слово, приду.

— Ладно, только скорее давай, не затягивай. Быстро все надо делать, понял? Быстро: решил — сделал.

Миха хлопнул в ладоши так оглушительно и внезапно, что Зябликов вздрогнул и заморгал.

— Хоп — и готово. Ясно?

Зябликов поспешно закивал. Когда Миха ушел, он вновь глубоко вздохнул и заметил, что воздух заполнил грудь, распространившись с непривычной легкостью. Он отбросил одеяло, и диван едва не выкинул его из себя. Начав одеваться, Зябликов обнаружил, что лень сняло с него как рукой.

Показанные Михой упражнения получались у Андрея плохо, поэтому он обычно только висел некоторое время, тихонько покачиваясь, на турнике, и когда Миха пришел однажды с известием, что началась война, просто упал с него, как созревший плод. Он ждал ее и предчувствовал, и все равно это была неожиданность. В глубине души Зябликов думал, что война так и будет, бесконечно приближаясь, всегда маячить на горизонте, но никогда не приблизится вплотную. И вот наступил день, когда горизонт оказался пересечен.

Жизнь по ту сторону горизонта ничем, на первый взгляд, не отличалась, все вокруг Зябликова оставалось прежним, но на самом деле она отличалась всем. Он, как и раньше, читал, писал, наблюдал, но все это делалось по инерции, лишилось оправдания и смысла, потому что весь смысл был теперь там, где шла война, где стреляли, взрывали и убивали, и жизнь сталкивалась лицом к лицу со смертью, узнавая о себе последнюю правду. У Андрея по-прежнему болело то там, то здесь, покалывало сердце, ломило поясницу, но болеть во время войны, когда гибли во множестве здоровые и молодые, было стыдно. Еще стыднее было лечиться, оставалось только вздыхать и терпеть. Вообще жить стало стыдно. Все его тревоги, страхи, предчувствия утратили всякое значение на фоне войны: предчувствовать было больше нечего — худшее уже сбылось. Зябликов с отвращением глядел в зеркало на свое громоздкое тело, на живот, и не думавший уменьшаться, несмотря на ежедневные усилия на турнике, и с завистью наблюдал, как неутомимо вертится на перекладине Миха. Тому все было мало, его набитое мускулами тело, выполняя подъемы и перевороты, наливалось свирепой уверенностью автомата, сверкало на солнце, как мощная послушная машина.

— А ну, ударь, — предлагал он Зябликову, напрягая накачанный пресс. — Ударь, не бойся! Ну, сильнее!

Андрей тыкал пухлым кулаком чугунный Михин живот, тот только хохотал в ответ.

— Да ты бить не умеешь! А ну, еще!

После каждого удара раскатистый хохот разносился по всему поселку.

Скоро Миха заключил контракт и уехал воевать.

— Не езжай, — твердил Зябликов, когда с дядей Севой провожал Миху. — Там убивают. Тебя убьют. Наверняка убьют! Останься!

Миха только смеялся в ответ, а Зябликов чувствовал, что происходит непоправимое, нужно как-то остановить его, но как это сделать, не знал, тонул в бессилии, в тошнотворном страхе, от этого напился, уснул за столом, а когда проснулся, Михи уже не было.

Уехав, он оставил Андрею свой ноутбук с оплаченным интернетом, откуда Зябликов узнавал новости войны. Раньше он заглядывал в них, только заходя к Михе — ему и этого хватало с избытком, — теперь же пристрастился смотреть видео и фотографии с утра до вечера, ролик за роликом, не мог оторваться.

Искореженная бронетехника, увязшая в грязи. Трупы в окопах, на снегу, на обочинах дорог. Смятые, раздавленные, заляпанные кровью лица. Руки, продолжающие закрывать уже мертвые головы. Огонь, пожирающий здания. Развалины, по которым бродят, что-то ища, потерянные люди. Обломки привычной жизни, быта, уюта в грудах битого кирпича, перепутанных проводов, мусора, щебня. Раненый на носилках, черный рот раздирает криком бинты, целиком скрывающие лицо. Бронемашины крушат городскую застройку, танки таранят дома, магазины, киоски. На глазах складываются коробки из-под людей, из-под их ничего не значащих жизней. Тупые, испуганные, отворачивающиеся от камеры лица пленных. Палят орудия, ракеты с огненными хвостами с воем перечеркивают небо. Псы на пепелищах. Солдаты на марше, в окопах, на броне, в госпиталях. И снова трупы, трупы…

А это кто? Знакомый мясистый профиль под каской, наполовину скрытый снизу черным платком. Неужели Миха? Зябликов пересмотрел ролик снова, потом еще и еще. Нет, померещилось. Но ведь мог же быть и он. После этого Андрей стал смотреть видео и фото пристальней, надеясь встретить на них Миху, и то и дело находил сходство с ним в массивных фигурах в камуфляже, снятых со спины или на бегу, и хотя потом всякий раз разочаровывался при пересматривании, это напряженное вглядывание затягивало его в кадр, приближало происходящее в нем: высокие здания, поднимая тучи пыли, рушились поблизости, черный дым разрывов застилал небо над головой, раненые валялись вокруг вперемешку с убитыми на расстоянии вытянутой руки, и, выключая ноут, Зябликов удивлялся окружающим его стенам старого дома, не взорванным и не горящим. Потребление новостей войны сделалось для него наркотиком, поглощало все его дни, Андрей забывал есть, забывал спать, а когда все-таки засыпал, обычно под утро, война с экрана вторгалась в его сны, где земля проваливалась под ним гигантскими воронками, куски асфальта вздымались в воздух, дома рассыпались, будто сделанные из песка, а люди гибли в испепеляющем пламени бесконечно растущего взрыва. Оторвавшись вечером от ноутбука, он выходил из дома, вдыхал тревожный воздух начинающейся весны, вслушивался в тишину, но больше ей не верил. Натянутая до звона вечерняя тишина, исчерченная голыми ветками бледная зелень горизонта, запах воды, мокрого дерева, снега — все это было только декорацией, скрывающей клубящийся ужас войны. Зябликову и раньше его жизнь нередко казалась призрачной, проскальзывающей меж пальцев — теперь же это ощущение достигло предела. Он перебирал минувшие дни, вспоминая, что делал вчера, позавчера, неделю назад, и ничего не мог вспомнить. Даже сегодняшний день ощущался к вечеру менее достоверным, чем вчерашний сон, в котором он, давясь страхом, спасался из-под медленно падающих на него горящих стен. Вся тяжесть действительности переместилась по ту сторону экрана ноутбука, его же, Зябликова, существование сделалось невесомым, легче сна. Может, поэтому, стремясь вернуть своей жизни материальное наполнение, он стал заметно больше есть. Периоды неуверенности и тревоги всегда сопровождались у Зябликова обострением аппетита, а поскольку эти чувства преследовали его, в общем, сколько он себя помнил, его борьба с лишним весом имела мало шансов на успех. Теперь прожорливость овладевала им ближе к ночи, когда потребность вернуть себе вкус жизни делалась неодолимой. Она заставляла его встать с дивана, гнала к холодильнику и вынуждала поглощать без разбора все, что попадалось под руку. В один из таких ночных приступов, открывая шпроты, Андрей сильно поцарапался зазубренной крышкой консервной банки. Занятый шпротами, он сперва не обратил на это внимания, потом несколько раз облизал царапину, чтобы перестала идти кровь, и только тогда заметил, что совсем не чувствует боли. Подождал минуту-другую, надеясь, что ощущение просто запаздывает, как бывает, когда чем-нибудь очень сильно увлечен — но нет, боль не приходила. Осторожно кольнул острием хлебного ножа ладонь — снова ничего. Кольнул сильнее, еще сильнее и осознал, что, кажется, перестал испытывать боль. Не веря себе, двинул ногой по стоявшему рядом стулу, тот отлетел, ударился о стену и перевернулся, грохотом и нелепостью своих задранных кверху ножек доказывая Зябликову, что он не спит, — но все равно ничего не почувствовал. То есть тепло, холод (Андрей сидел на сквозняке у холодильника в одних трусах), вкус, запах — пожалуйста. Все, что угодно, кроме боли. В ударившей стул ноге осталось тупое ощущение удара, но ничего похожего на боль. Андрей впился ногтями в свое голое плечо, укусил себя за палец — ни плечо, ни палец не отозвались. Ему словно вкололи анестезию, сделавшую все тело чужим, утратившим способность к самой простой, самой естественной реакции. Он пнул табурет, изо всех сил вмазал кулаком по буфету, разбушевавшись, не пожалел даже бабушкин диван, лягнув его с разворота, — мебель отвечала треском, хрустом, дребезгом посуды, стулья разлетались в панике, Зябликову казалось, даже вещи испытывают боль от побоев, — но только не он сам, точно он был бесчувственнейшей из вещей, тупее табурета, бессмысленней запертого шкафа, ключ от которого потерян. От наиболее сильных ударов в ноге или руке возникал гул, отдававшийся в бедре или в плече, на пару секунд они словно опухали изнутри, делались ватными, но затем все проходило, будто никакого удара и не было, а вещи разметал по комнате один лишь страх перед разошедшимся Зябликовым. Под конец погрома он едва не опрокинул журнальный столик с ноутбуком, но в последний момент успел подхватить его и в страхе прижал к груди. Там, в ноутбуке, в видеороликах и снимках войны, была вся боль, которую нельзя было разделить по эту сторону экрана. Быстро устав от напрасной вспышки ярости, Андрей упал в кресло, прислушиваясь в наступившей тишине к своему сердцу, отчаянно бьющемуся в глубине ставшего чужим тела. Света в комнате он не зажигал, учиненный им разгром тускло освещался лампой, горевшей в остававшемся открытым холодильнике. Оттуда призывно мерцали ему шпроты, сиял сыр в красной обертке, тускло зеленели сквозь стекло его любимые малосольные огурцы. Делать было нечего: Зябликов поднял табуретку, притулился к холодильнику и возобновил ночную трапезу.

Миха вернулся через пять месяцев, последний из которых провел в госпитале. Его контузило и ранило в ногу, теперь он сильно хромал, ходил, опираясь на палку, раздробленное колено постоянно болело. Вообще эти пять месяцев изменили Миху едва ли не больше, чем все те годы, когда Зябликов его не видел, и встреть его таким, как теперь — почерневшим, постаревшим, осунувшимся, — мог бы и не узнать. Глуша боль, тот стал много пить и первые две недели после возвращения не вылезал из подвала, где дядя Сева гнал самогон. В поселке знали, что Миха вернулся, но никто его не видел, его присутствие висело в воздухе, как угроза. По крайней мере, так воспринимал это Зябликов, пока не встретил Миху у дяди-Севиной калитки. Кинулся к нему, стал говорить, как ему рад, как боялся, что его убьют, как узнавал его на видеороликах с фронта, а потом понимал, что обманулся, но это все ерунда, главное, что он живой, а что с палкой теперь, то это пройдет, обязательно пройдет…

Миха глядел на него молча, неопределенно улыбаясь. Зябликов видел, что улыбка не относится ни к его словам, ни к нему, а к чему она относится, было непонятно. Поэтому он продолжал, хотя уже менее уверенно, что Миху тут все ждали, не один Зябликов, а весь поселок, теперь все будет хорошо, самое страшное позади, и теперь все непременно наладится…

Когда он уже почти иссяк, Миха наконец ответил:

— Да не разоряйся ты так, я все равно ничего не слышу. Меня ж контузило, мне теперь кричать надо или в самое ухо говорить.

Зябликов осекся, но все-таки, собравшись с духом, проорал, чувствуя себя солдатом, докладывающим генералу, что рад, бесконечно рад Михе… С чердака, услышав его, высунулся, как всегда, пьяный дядя Сева и помахал приветственно рукой, очевидно, приняв радость Зябликова на свой счет. Миха тоже кивнул и улыбнулся, теперь определенно Зябликову, почувствовавшему, как эта невеселая улыбка пробивается к нему издалека, с расстояния, которого он даже не может вообразить…

Присели на скамью у забора. Зябликов заметил, что полтора десятка шагов до скамьи дались Михе с трудом, он двигался с усилием, через боль. Не терпелось расспросить про войну, но скоро он понял, что Миха совсем не хочет говорить об этом. На любой из вопросов, которые Зябликов кричал в волосатое Михино ухо, тот отмахивался или криво усмехался. Позже Миха признался, что многое уже и сам забыл: контузия отшибла не только слух, но частично и память. Одни моменты он отчетливо помнил: как их везли, как рыли окопы — другие стерлись без следа: например, обстоятельства его ранения.

— А лучше бы всё забыть дочиста, будто и не было ничего, — сказал Миха с такой безнадегой, какой Зябликов никогда от него не слышал.

— Ты же в Чечне был, — удивился он, — насмотрелся там всякого. Неужели еще хуже?

Миха то ли не расслышал, то ли не захотел отвечать, махнул рукой и с ненавистью поглядел поверх Зябликова на собирающиеся над лесом тучи.

— Дождь будет…

В дождь его раздробленное колено болело сильнее, обезболивающее не помогало, спасал только дяди-Севин самогон.

— Устал я пить, — сказал он Зябликову примерно через месяц. — Не берет меня уже. Сколько ни выпью, не берет. Не знаю, что мне с этим коленом делать. Иногда хочется взять топор и отрубить к… матери эту ногу. Вот честное слово, так бы и отрубил.

Обычно Миха не жаловался, даже пьяный, но Зябликов много раз видел, как он сидит на скамейке, равномерно раскачиваясь взад-вперед, укачивая свою боль, баюкая ее. Его обрюзгшее потемневшее лицо с закушенной губой и остекленелыми глазами выглядело слепком боли, казалось, он ничего не видит вокруг себя, не замечает подходящего к нему Зябликова. Зябликов садился рядом, не зная, что сказать. Его распирало желание взять на себя хоть малую часть Михиной боли, но тот не собирался ею делиться. Он цепко держал свою боль стиснутыми зубами, не выпуская ни стоном, ни всхлипом. Зябликов сидел молча и мало-помалу начинал раскачиваться в том же ритме, что и Миха. Тот клал ему руку на плечо, очевидно, в знак благодарности, что Андрей не надоедает ему своим сочувствием, не достает расспросами. Иногда, видимо, когда боль приливала, пальцы на плече сжимались сильнее, сдавливали его железными тисками, потом отпускали. Зябликов чувствовал себя в эти моменты сломанным проводом, не способным пропустить через себя высоковольтное электричество боли. Покачавшись некоторое время, они расходились, Миха всегда вставал первым. Постепенно привыкли обходиться почти без слов, только при крайней необходимости Зябликов тянулся к Михиному уху, чтобы прокричать в него то, что нельзя было объяснить знаками.

Дядя Сева взялся чинить крыльцо своего дома, Миха помогал, когда колено позволяло, а Зябликов вызвался помогать Михе, выполняя разные мелкие несложные работы. Заколачивая гвоздь, саданул себе молотком по пальцу и, как обычно, ничего не почувствовал — он успел уже к этому привыкнуть, так что его даже рассмешили удивленные Михины глаза и дяди-Севин окрик:

— Ты смотри, куда бьешь-то!

— Да мне не больно.

— Как это так «не больно»? — удивился дядя Сева.

— А вот так, — и чтобы подтвердить свои слова, Зябликов шарахнул молотком еще раз, дядя Сева даже зажмурился.

— Еще показать?

— Нет-нет, ты что? Ты это… поосторожней все-таки… — дядя Сева растерялся. Он знал, конечно, что москвичи странные люди, а Зябликов и среди известных ему москвичей выделялся, но такого он не ожидал. — Ты, знаешь, лучше не надо… А то сейчас не больно, а потом, может, рука отсохнет. Мало ли что бывает… Побереги себя все-таки…

— Да я берегу, берегу.

Ночью Миха пришел к Зябликову. Он заходил и раньше, когда видел свет в окне. Ему часто не давала спать боль в колене, и, устав терпеть, он шел к Андрею: вдвоем было не так тошно. На глазах у Зябликова боль переставала быть бессмысленным мучением, как-то само собой делалось ясно, что Миха терпит за двоих, молча выносит ту боль, которая могла выпасть и Зябликову, но вся досталась одному Михе. Зябликов пытался, как мог, облегчить ему жизнь: помогал снять обувь, подкладывал под ногу свернутый из одеяла валик, и, сколько ни говорил себе, что Миха сам виноват, что никто не принуждал его заключать контракт и идти зарабатывать на жизнь смертью, все равно он чувствовал вину за свою неспособность испытать боль, подчинявшую его Михе, заставлявшую стараться угодить ему, как в детстве стремился он всеми силами угодить Чингачгуку, вождю апачей, чтобы заслужить его расположение.

— Ну и как ты этому выучился?

По мрачно-саркастическому тону и неподвижному тяжелому взгляду Зябликов понял, что Миха уже хорошо поддал — сколько бы он ни выпил, он не терял ни внятной речи, ни точности движений, но становился тяжелым и вязким, и, если во что-то упирался, его было уже ничем не свернуть.

— Чему выучился? Ты о чем? — переспросил Андрей, хотя сразу, конечно, понял.

— Боли не чувствовать, — Миха глядел на него с угрюмым подозрением. — Мне говорили на фронте, враги наши ширяются чем-то, от чего боль пропадает: ты в него стреляешь, а ему хоть бы что, дальше прет тебя убивать. А ты как?

— Не знаю. Само как-то случилось. Ничего я специально не делал.

— Само… — недоверчиво повторил Миха. — Само, знаешь, что бывает? А ну, дай-ка руку.

Он бережно взял протянутую руку Зябликова, изучающе глядя на нее, будто не верил, что это обычная человеческая рука, осторожно сжал в своей, а потом вдруг резко рванул вбок запястье. Зябликов вскрикнул, но не от боли, а от внезапности.

— Ну вот, а говоришь, ничего не чувствуешь.

— А я и не чувствую. Просто не ожидал.

— Нет? Совсем ничего? — Миха, щурясь, всматривался в него. — А теперь?

Он вывернул руку Зябликова так, что она захрустела. Андрей поморщился.

— Как я тебе буду помогать, если ты мне руку сломаешь?

— А я тебе не ломаю. Зачем мне тебе ломать? Просто хочу, чтобы ты что-то почувствовал. Нельзя же, чтобы мне все, а тебе ничего. Так ведь нечестно, верно?

— Верно, верно, я и сам рад бы, но не получается.

— А если вот так?

Миха навалился на Зябликова и зверским борцовским приемом опрокинул его на пол, рухнув на него сверху. Вместе с ними перевернулся столик с недопитой бутылкой принесенного Михой самогона и закуской: колбасной нарезкой, сыром, высыпавшимися из банки и раскатившимися по полу малосольными огурцами. «Жаль огурчиков», — подумал придавленный Зябликов, одновременно сознавая, что сбывается его самое страшное предчувствие, мучившее в толпе, в давке, в московском метро в час пик, когда его стискивали со всех сторон и он начинал задыхаться, но сейчас его прижимал к полу Миха, друг детства, Чингачгук, вождь апачей, а значит, нужно было терпеть, терпеть, хотя в груди стало нехорошо, тесно, перед глазами поплыли пульсирующие круги. Его обдало тухлым запахом дяди-Севиного самогона, и над ухом раздался хриплый звериный рев, Андрей не сразу понял, что это Миха ударился при падении раненым коленом, а когда догадался, боль от удара уже перешла в ярость, с какой Миха скрутил железным захватом его голову и налег так, будто хотел выдрать ее из тела. В темноте воняющей потом Михиной подмышки Зябликову стало совсем нечем дышать, в груди что-то давило, рвалось и расширялось.

— Ну что, теперь чувствуешь?

— Да… нет… да… — мычал Андрей в подмышку, дрыгаясь и суча ногами. — Отпусти!

— Не слышу! Громче говори!

— Отпусти, плохо мне!

— А мне, думаешь, хорошо? — продолжая выламывать Андрею шею, хрипел Миха. — Мне хорошо? Ну что там, почувствовал, нет?

— Да-а-а-а, — голос Зябликова сделался слабым, почти неотличимым от стона.

— Плохо слышу. Громче давай! Да или нет? Да или нет?

Зябликов не отвечал. Ноги его еще пару раз дрыгнулись, но, когда Миха наконец с него слез, широко открытые глаза Андрея были по-рыбьи блеклыми и застывшими, рот беспомощно открыт. Слабое сердце Зябликова не выдержало Михиной тяжести. Но все-таки напоследок он обманул Миху: боли он так и не почувствовал.

Ревность

— Ты смотри, смотри, вилкой картошку ест! А ложкой ни в какую! Только вилку ему подавай! Прям интеллигенция!

От удивления санитарка, привезшая нам ужин, даже не заметила, что другая, с которой она, показывая на меня, разговаривала, уже укатила свою тележку с едой дальше по коридору, так что ее слова обращались ко всем, кто лежал в палате, всех призывая в свидетели моей особости.

— А чем мы не интеллигенция? — бойко отозвался мой сосед Колян с вытатуированными на плече тремя куполами. — Мы самая интеллигенция и есть.

Санитарка, чернявая и смешливая чувашка или удмуртка (все они в этом отделении были такими, из одних краев, видимо, устраивались одна за другой по знакомству — веселые, разговорчивые, с масляными глазами, при этом было очевидно, что умри ты у них на глазах — они и бровью не поведут: привыкли, насмотрелись), не оборачиваясь на Коляна, ухмыльнулась и ответила:

— Интеллигенцию тут не ложут!

Место и в самом деле было не слишком интеллигентным: в нейрохирургическое отделение люди попадали в основном с улицы — с черепно-мозговыми травмами, полученными в драках или в результате падений и ударов головой о неизвестные твердые предметы. Интеллигенция же, как правило, не дерется, а если и дерется, то все-таки не так, чтобы приходить в чувство в больнице после полного беспамятства с шестью швами, наложенными на бритый череп, как другой мой сосед по палате, Санек, профессиональный боксер и кикбоксер: «Семь лет на ринге», — с гордостью сообщил он мне при знакомстве. Уверенный в своем мастерстве и силе, он встал один против четверых, позарившихся воскресным вечером в глухом проходном дворе на его мобильник, и уложил бы их одного за другим, «вот чем хочешь тебе клянусь, уложил бы!», но не заметил пятого, подошедшего сзади и так вломившего Саньку по затылку, что он уже ничего больше не помнил, и на вопрос навестившего его в палате следователя, чем был нанесен удар, только пожал плечами.

— Что ж, так и запишем, — вздохнул молодой, но успевший ко многому уже привыкнуть следователь, — удар нанесен неизвестным твердым предметом.

— Пиши, — не глядя на следователя сказал Санек, — все равно никого не найдете.

— Ну это мы еще посмотрим, — не слишком уверенно ответил следователь, закрывая папку с протоколом.

— Я их сам найду, — со спокойной яростью сказал Санек, когда следователь ушел, — мы с ними еще встретимся. Еще поквитаемся. Никуда от меня не денутся.

Ярость переполняла его так, что он не мог долго лежать и, хотя ему строго-настрого запрещено было вставать без необходимости, то и дело вскакивал и начинал из конца в конец мерить палату пружинистым шагом боксера. Голова опущена, лоб выставлен вперед, никого из нас не видящие глаза прищурены. Достигнув стены, он наносил ей несколько коротких ударов, а иногда посреди прохода между кроватями демонстрировал удары ногами по воображаемому противнику.

— Сань, хорош мельтешить, — лениво говорил Колян. — В глазах уже от тебя рябит. Сказано тебе лежать — лежи.

Когда Санек круто разворачивался возле моей кровати, место недавно прооперированного у меня перелома между третьим и четвертым позвонками туго стискивала боль. Я не боялся, что Санек может случайно задеть меня рукой или ногой, которую он легко закидывал выше головы, — все его движения были отмерены точно, — но боль меня не спрашивала. Она чувствовала приближение слепого комка ярости, раскидывавшего по палате свои протуберанцы, и сжималась в ответ.

Мой позвоночник оперировали не впервые, и я к тому времени уже привык к боли, перестал заглатывать горстями вредные обезболивающие таблетки, сжился с ней, как со скверным соседом, от которого все равно никуда не деться. Я научился делить с ней свое тело: признал ее право на позвоночник и несколько нижних ребер с тем условием, что она не будет распространяться дальше и глубже, проникать в почки, пресекать дыхание, стискивать железной хваткой солнечное сплетение. Меня давно не удивляла ее чуткость к переменам погоды, которые она улавливала иногда раньше, чем за сутки, непостижимая для меня связь моего хребта с отдаленными движениями воздушных масс и маневрами атмосферных фронтов на высоте, где летают самолеты. Тем более неудивительна была способность боли реагировать на перепады настроения — не только моего, но и тех, кто был рядом, зачастую угадывая их раньше, чем они доходили до меня. Я допускал, что то, что называется метеочувствительностью, может распространяться не только на погоду, но и на климат в обществе, на все, что «висит в воздухе» — на массовое возбуждение, недовольство, тревогу, страх, — и на приближающиеся события, меняющие этот климат. «Еще немного, — думалось мне, — и на месте перелома у меня раскроется внутренний глаз, способный через боль чувствовать грядущее. Нужно только дотерпеть».

У Коляна отношения с болью были проще, так что временами я ему даже завидовал. Он не пытался вникать в нее или договариваться с ней, как я, он давил ее в себе, стиснув зубы, и не было, кажется, такой боли, которой он не мог бы пересилить. У меня на глазах он сдирал, не морщась, присохшие ко лбу надоевшие бинты, сковыривал ногтями кровавую корку, с усмешкой рассказывал, как вскрыл себе ножом загноившееся колено и зашил потом обычными нитками — врачи только пальцем у виска крутили, глядя на его распухшую ногу: «Тебе, парень, что, жить надоело?» Санек очень переживал из-за нежелавшего проходить фингала под левым глазом, боялся не понравиться подруге, с которой подолгу разговаривал по телефону, называя ее «котенком» и «заинькой», — когда она, наконец, его навестит (она что-то не торопилась, отговариваясь экзаменами). Колян посоветовал:

— Ты его снизу бритвочкой подрежь — он вытечет и в два счета заживет. Я сколько раз себе так делал — проверенный способ.

Бритвочкой по розово-лиловому с отливом в желтизну, чуть не на пол-лица расплывшемуся синяку! Даже Санек, много чего испытавший на ринге и на ночных улицах, мало отличавшихся для него от ринга, все-таки на это не решался. Долго изучал себя в зеркале, поворачиваясь так и эдак, очевидно, ища ракурс, при котором синяк был бы менее заметен, несколько раз примеривался к нему бритвой, но резать все же не стал, тем более подруга в очередной раз отложила обещанный визит.

— Она же и работает, и учится, у нее времени в обрез! — оправдывал ее Санек перед нами. — Она прошлые экзамены без единой тройки сдала! Представляете? Без единой тройки!

— Угу, — негромко произнес Колян, даже не глядя на Санька, и больше ему ничего говорить было не нужно, одного этого «угу» было достаточно, чтобы дать понять, что он не верит ни в экзамены, ни в хорошие отметки — вообще ни во что.

Санек называл свою девушку «моя» и невероятно ею гордился.

— Моя не пьет вообще ни грамма! Только в праздник вина рюмку или две выпьет, а так ни-ни! Она у меня молодец!

Иногда желание похвастаться ею так его распирало, что во время разговора он прикрывал мобильник ладонью и поворачивался ко мне:

— Слышал, что говорит? Говорит, ты мой лучший подарок! Вот!

Общался он с ней по моему мобильному, собственный у него забрали, пока лежал без сознания после драки. На него же звонила она, так что я заочно знал ее по голосу, хрипловатому и низкому, не очень подходящему под прозвища «заинька» и «киска», на которые не скупился Санек.

Всякий раз, когда он произносил что-нибудь в этом роде, Колян отворачивался к стене: сентиментальность Санька выводила его из себя. Впрочем, его раздражало не только это — после того как врачи запретили ему пить и даже курить, его раздражало практически все. Он подолгу стоял у окна палаты с видом на служебный подъезд, где люди в белых халатах устраивали перекур. Наблюдение за процессом курения, кроме зависти, видимо, само по себе доставляло ему какое-то непонятное мне, некурящему, удовольствие, потому что он часами не отходил от окна. Оно было уже задраено на зиму, но Колян утверждал, что запах табака поднимается до нашего четвертого этажа и проникает к нему сквозь стекло. Я вполне допускал, что это не было самовнушением — не у одного меня в больнице могла обостриться восприимчивость. Несмотря на косую сажень в плечах и три купола на левом (три тюремные ходки), у Коляна был маленький рот нервного человека, его тонкие губы часто брезгливо и раздражительно кривились. Способный вытерпеть любую боль, он не мог выносить скуки.

— Иногда так скучно бывает, хоть удавись, — рассказывал он, и что-то сдвигалось в его физиономии, ось симметрии съезжала со своего места, угрожая превратить его невыразительное землистое лицо в плаксивую гримасу, на которую больно смотреть.

В больницу он попал после того, как ему не хватило выпитого и он догнался дюжиной пузырьков разведенного апельсиновым соком корвалола. Сердце остановилось, упав, он пробил голову и двое суток пролежал в коме, медики вытащили его с того света. Один молодой врач потом заходил к нему и все пытал:

— Вспомни, что ты там видел, пока в коме был?

Колян пожимал широкими плечами:

— Ничего.

— Нет, ну как же, подожди… А тоннель? А сияние? Может, хоть что-то…

Он снова пожимал плечами — еще раз повторять «ничего» ему было лень.

— Многие же говорят, что видели…

— Это они так просто говорят, для интереса, — снисходил Колян до объяснения. — А ты меня слушай, я тебе правду скажу. Ничего. Тьма.

— Ну, тьма это уже кое-что, — не отставал настырный врач.

— Нет, тьмы тоже не было, — не давал запутать себя Колян. — Последнее, что помню, — как корвалол разводил. А потом уже сразу в реанимации очнулся.

Врач ушел, так и не дождавшись очередного рассказа про движение по тоннелю к далекому свету, который занес бы в специальную тетрадку в надежде опубликовать, когда их накопится достаточно для книжки, а на постель к Коляну подсел Санек, прислушивавшийся к разговору.

— Ты ведь его обманул? Потому что врачей не любишь, да? Потому что они тебе пить запретили? А на самом деле ты ведь видел, да?

Колян посмотрел на него со смесью брезгливости и жалости, как на больного скверной заразной болезнью, и вытащил из-под Санька свое одеяло.

— Скажи мне, я никому больше не расскажу!

— Иди вон в коридор, там поп ходит, психам сказки рассказывает, от него ты все, что тебе нужно, услышишь. А мне тебе сказать нечего.

Коридор по всей длине был уставлен кроватями. На них лежали психи — те, с кем невозможно было находиться в одной палате. До операции, пока мог ходить, я успел разглядеть многих из них: один, со стертым лицом и бессмысленно сосредоточенными глазами насекомого, разрывал на полоски пропитанные спиртом салфетки и задумчиво отправлял их в рот. Другой, выпростав из мятых простыней неожиданно темный по сравнению с желтой кожей тела длинный член, похожий на извлеченную откуда-то из глубины организма кишку, справлял в утку малую нужду, не обращая внимания на проходящих мимо сестер и санитарок. Третий, полный, седой и солидный с виду, обещал миллион наличными тому, кто его развяжет (многие были прикручены простынями к кроватям и, если их отвязывали или им это удавалось самим, начинали бродить по отделению, вваливаться в палаты, приставать к сестрам, иногда пытались сбежать). Ночь напролет из коридора доносились крики, не дававшие нам спать: кто звал маму, кто Свету или Олю, кто через равные промежутки времени однообразно орал: «Больно!» Ночные дежурные на это не реагировали, их было не обмануть жалобами и стонами. Впрочем, мы, лежавшие по палатам и вроде бы нормальные, тоже не могли так просто с ними связаться: над каждой кроватью был звонок вызова, и все они были надежно выведены из строя. Работа у врачей нервная, они берегли от нас свой ночной сон.

Днем по коридору и палатам сновали женщины в черном — монашки. Они помогали медперсоналу, выполняли мелкие просьбы лежачих больных. Один или два раза в день появлялся священник и отвечал на вопросы больных, рисуя им радужные перспективы близкого потустороннего будущего. «Господь наш всемилостивый, — доносился до нас его ровный деловитый голос, если дверь палаты была приоткрыта, — воздаст каждому по делам его и наградит по заслугам. Молитесь, и Он услышит». Мы, правда, старались держать дверь закрытой, потому что из коридора в палату проникала жуткая вонь — многие психи ходили под себя, за ними не успевали, а скорее всего, и не пытались убирать. То и дело заходившие к нам сестры с уколами, врачи или санитарки вместе с обрывками утешительной проповеди вносили ароматы коридорного безумия, невидимыми шлейфами развевавшиеся за ними в воздухе.

Колян и Санек были вместе со мной самыми долговременными обитателями нашей палаты, на трех других койках больные не задерживались: или, наскоро подлатанные, выходили, как говорил Колян, на волю, долечиваться дома; или, иногда так и не приходя в сознание, отвозились в реанимацию, а оттуда возвращались в другую палату, потому что их места уже были заняты следующими жертвами войны всех против всех, разворачивавшейся по пятницам и выходным на городских улицах; или отправлялись из реанимации прямиком на тот свет. Самый большой наплыв пациентов был в праздники, медперсонал просто сбивался с ног, — а после дня сотрудников МВД, который эти сотрудники отмечали, давая по обычаю волю рукам и ногам и от души оттягиваясь на подвернувшихся пьяницах, наше отделение напоминало фильм о зомби: десятки окровавленных, очумелых, не понимающих, где они находятся, людей шатались по нему, пытаясь найти выход. Даже видавший виды Колян сказал с перекошенной ухмылкой: «Наверное, после битвы за Москву столько раненых не было!»

В один из выходных санитары привезли и сгрузили на свободную койку коренастого, почти квадратного человека с крупной забинтованной головой на короткой шее, находившегося в полной отключке. Едва они ушли, как он, не приходя в сознание, справил под себя малую нужду. Лежавшего на соседней постели Коляна перекосило. Выругавшись, он пошел искать санитарок, чтобы переодели новоприбывшего и поменяли белье. Вернулся, конечно, ни с чем: вечером выходного дня шел беспрерывный прием больных, свободных рук не было. Снова лег, отвернулся к стене, накрыл голову подушкой. Через пару минут отбросил ее, сел, с ненавистью поглядел на спящего, заходившегося судорожным храпом соседа, потом на нас с Саньком.

— Как вы тут дышать можете?! Тут же без противогаза нельзя!

— А ты через рот дыши, — посоветовал Санек. — Я вон дышу, и ничего.

— Да тебя вообще ничем не проймешь. Пробовал через рот, только хуже.

— Спрысни его дезодорантом, — предложил я. — Может, поможет.

Эта мысль показалась Коляну дельной. Он принес из туалета освежитель «Сирень после дождя» и выпустил на новоприбывшего примерно полбаллона. Густое облако концентрированного сиреневого аромата заполнило палату.

— Весной запахло… — мечтательно заулыбался Санек и попросил у меня мобильный — звонить своей девушке.

У меня от едкой химической сирени защекотало в носу, я не удержался, чихнул, и острая боль продрала всю спину. Меня всего два дня как прооперировали, и любое резкое движение отдавалось в располосованной спине. Я перешел из разряда ходячих пациентов в лежачие, то есть целиком зависимые от медперсонала, которого было не дозваться, и от соседей по палате. К счастью, Санек с Коляном не оставляли меня своей заботой.

Особенно — в благодарность за мобильник — усердствовал Санек: приносил мне воду или чай, регулировал и менял капельницы, из которых с утра до вечера сочились по трубкам в мой загноившийся организм целебные питательные растворы.

Не успело облако сирени рассеяться, как с нашим новым соседом стало происходить что-то странное. Его храп прекратился, сменившись глубокими булькающими звуками, заставлявшими грудную клетку ходить ходуном. Затем тяжелая голова приподнялась вместе с верхней половиной туловища, хотя глаза оставались закрытыми, он как будто пытался встать с кровати, начал спускать вниз ноги, вытянул вперед руки… Потом руки и ноги затряслись крупной дрожью, точно он вцепился в оголенный провод, — усилие преодолеть чудовищную тяжесть, вминавшую его в постель, перешло в конвульсии. Несколько минут он молча боролся, упрямо наклонив перебинтованную голову, весь беззвучно трясясь… Но сила тяжести победила, бросила его обратно на спину, он выгнулся и захрипел, раздирая вздувшееся горло сиплым утробным рычанием.

— Что это с ним? Что это, а? — Санек надеялся, что мы с Коляном, старшие, знаем больше него. — Побегу за врачами.

— Похоже, концы отдает, — сказал Колян.

На губах у хрипевшего стали надуваться кровавые пузыри, видно, он прикусил язык, и рот наполнился кровью. Темные, почти черные струи потекли с губ на подбородок, оттуда на шею и на подушку. Он больше не пытался подняться, только руки тянулись, вслепую шаря вокруг, хватая наугад воздух. Пальцы стискивались в кулаки, как будто он грозил нам напоследок. Глаза были по-прежнему закрыты, во всех движениях не было заметно и проблеска сознания, его жизнь хрипела, рвалась и металась в нем сама по себе, ища выхода, спасения из гибнувшего тела.

Я наблюдал за конвульсирующим напротив меня человеком со странным спокойствием. После операции, когда отошел наркоз, меня всерьез волновало только одно: найти такое положение, в котором я чувствовал бы меньше боли. Боль привязывает к себе и отделяет от внешнего мира непроницаемой, хоть и прозрачной стеной. Сквозь нее видны все детали, но не проникают искажающие картину и замутняющие взгляд эмоции. Человек, испытывающий боль, — идеальный наблюдатель.

Когда пришел врач, хрипевший почти затих, только голова тяжело перекатывалась по залитой кровью подушке. За врачом вкатили носилки два санитара, один из них повел носом:

— Аромат у вас тут…

Он потом рассказал Саньку, а тот мне, что до реанимации они нашего недолгого сопалатника не довезли: на полпути стало ясно, что нужно заворачивать в морг.

Запах сирени еще долго оставался в воздухе, не желая смешиваться с другими запахами палаты, сопротивляясь вторжениям коридорной вони. Но теперь он был еще хуже ее, слащавый и едкий, он неотступно напоминал о смерти, случившейся у нас на глазах, не давал забыть о ней. Он проникал даже в сны, если мне удавалось заснуть. Мне тогда часто снилось, что я спасаюсь бегством: ухожу от опасности, из больницы или из заключения, но, прежде всего, бегу из своего теперешнего переломанного, бревном лежащего тела в старом, целом и невредимом, полностью мне послушном. Быстро прохожу ночными больничными коридорами мимо умоляющих развязать их, тянущих ко мне руки психов, затем пробираюсь через морг с шевелящимися, бормочущими покойниками, спешу по темным пустым улицам, оборачиваясь на ходу, ожидая погони, и, наконец, попадаю в густую сирень, из которой нет выхода, отталкиваю от лица тяжелые черные грозди, задыхаюсь в вязком запахе, бесповоротно теряюсь в благоухающих смертью зарослях…

— Эй, хорош орать-то! — услышал я раздраженный окрик и не сразу узнал голос Коляна.

— Что? Что? Я кричал?

— Еще как! То психи в коридоре надрываются, то еще ты теперь — уснешь тут, как же!

— Ну, извини, извини! Я же не нарочно. Приснилось…

На следующий день на освободившееся место привезли высокого грузного старика. Он был в сознании, но как будто заранее на всех обижен, и, не желая ни с кем разговаривать, молча лег и отвернулся к стене. Никто и не собирался навязывать ему общение, но всякий новоприбывший вызывал повышенный интерес: нужно же было понять, чего от него ожидать. Грузный старик казался угрюмо погруженным в себя, равнодушным к окружающему. В конце концов, возможно, он просто хотел спать. Скоро мы перестали обращать на него внимание, нам хватало своих забот.

Санек слонялся по палате в недоумении и растерянности: его «котенок» перестала отвечать на звонки и подходить к телефону. Как всегда, он с готовностью посвящал нас с Коляном в свои сомнения:

— Почему она не подходит? Может, мобильный дома забыла? Но тогда его кто-нибудь другой взял бы, у нее дома народу полно. Или у нее экзамен сегодня? А на экзамене мобильники, конечно, нужно выключать. Только что-то про экзамены она мне не говорила…

Невыспавшийся и злой с недосыпа Колян насмешливо слушал эти мысли вслух, потом небрежно, точно не Саньку, а самому себе, сказал:

— Да нужен ты ей… Давно уж себе кого получше нашла.

Ожидавший от нас поддержки и ободрения Санек ошеломленно застыл:

— Да ты что?! Ты что говоришь-то?!

— Ну ладно, ладно, может, еще не нашла. Но скоро найдет, можешь мне поверить.

— Он что говорит-то? — повернулся ко мне Санек.

— Не обращай внимания. Это он так шутит. Колян у нас женщинам не верит. Да и людям вообще. А ты ему не верь.

— Люди… — брезгливо ухмыльнулся Колян. — А за что им верить? Кому верить? Этому в рясе, что ли, который психам лапшу на уши вешает: «Господь наш всемилостивый…»

Колян передразнил священника, чей голос, доносившийся из коридора, раздражал его еще больше, чем «киска» и «заинька» Санька.

— Я ж сам там был, двое суток в коме провалялся, я ж знаю, что ни хрена там нет! Вообще ничего! Вот и верь после этого… Про баб я уж и не говорю. Этим верить — вообще себя обманывать.

— Не слушай его, Санек. У каждого свой опыт. Никуда твоя девушка не денется.

Я говорил это, пытаясь поддержать вконец растерявшегося Санька, нокаутированного словами Коляна, но сам чувствовал, что мне не хватает убедительности: у Коляна был опыт потустороннего, которому мне нечего было противопоставить, пережитое им ничто было высшим козырем, побивавшим все аргументы.

Санек снова и снова жал на кнопки мобильного и в ожидании ответа мерил нетерпеливыми шагами палату. Его ревность, как прежде ярость, искала выхода в неутомимом пружинистом хождении, и мой позвоночник опять сжимала боль. Я заставлял Санька лечь, он выдерживал на кровати полчаса, от силы час, потом вновь вскакивал. Кажется, хождение повышало его веру в себя, в вертикальном положении он готов был принять бой с любым противником, а на постели чувствовал себя побитым, раскисал и говорил мне, что Колян, наверное, прав: он действительно не достоин девушки, прочитывающей по учебнику в неделю. Ясное дело, она нашла другого. Я, как мог, разубеждал Санька, но вообще-то его ревность уже сидела у меня печенках — точнее, даже глубже, в хребте, в чьих поломанных, а потом заново собранных позвонках, в межпозвоночных дисках, хрящах и бесчисленных нервах отдавались его шаги по палате. Ближе к вечеру эта пронизывающая меня чуткая антенна заныла так, что я не мог уже обходиться без обезболивающего, — очевидно, предчувствовала, что нас ждет встреча с ревностью такого накала, в сравнении с которой не только наивная ревность Санька, но и Колянова угрюмая уверенность в ничто покажется капризом и вздором.

Обиженный старик, лежавший, отвернувшись к стене, заворочался и сел на кровати. Одеяло соскользнуло вниз с его крупного, с обвисшими грудями, поросшего седым пухом тела. Оно было в лиловых и малиновых пятнах, в угрях, узлах вен и розовой сыпи — воспаленное, раздраженное тело, не предназначенное для постороннего взгляда, на которое немного стыдно было смотреть. Таким же воспаленным и раздраженным, точно на него перешли малиновые пятна с груди и плеч, было лицо старика с большими дряблыми щеками, мелкими глазами и высоким лбом, крест-накрест заклеенным пластырем, — видно, он, как и большинство в нашем отделении, бился им о неизвестные твердые предметы. Проницательно прищуренные глаза смотрели мимо нас в пространство, но иногда он бросал на кого-либо короткий пронзительный взгляд, и тогда становилось понятно, что он давно всех разглядел, но по каким-то своим соображениям не хочет нас замечать. Губы старика безостановочно шевелились, он быстро и неясно бормотал что-то себе под нос. Постепенно в сплошном потоке клокочущего бормотания стали различимы отдельные слова. Чаще всего слышались два: «докладываю» и «проститутка». Невнятная речь старика была бесконечным докладом об аморальном поведении какой-то женщины, перешедшей все мыслимые и немыслимые границы и достигшей крайних пределов падения и разврата.

— Докладываю… Едва я на работу, как она шасть… с первым встречным… ни одного не пропускает… проститутка… докладываю… была мною замечена… раздавала авансы… стоит мне отвернуться… думала, я не узнаю… проститутка… считаю нужным поставить в известность… задрала юбку выше колен… вот с таким разрезом, а под ней ничего!.. докладываю…

Довольно быстро сделалось понятно, что женщина, о которой докладывал старик, судя по всему, его жена, изобличенная им в измене, точнее, в многократных, постоянных изменах всюду и везде.

— Ни стыда, ни совести… заигрывала с незнакомыми субъектами… недвусмысленно намекала… проститутка… в мое отсутствие… растоптала супружескую верность… честь семьи… ничего святого… удовлетворяла свою похоть… докладываю… докладываю…

— Бать, может, хватит, а? — не выдержал Колян. — Может, уже помолчишь?

Старик вынырнул из своего монолога, повернулся к Коляну, хитро прищурился:

— А я тебя знаю! Мы с тобой в главке работали. Ты в отделе планирования был. Что смотришь? Не узнаёшь? А я тебя узнал. Отлично тебя помню.

— Да ты что, бать, какой отдел планирования?! Ты глаза-то разуй, погляди на меня. Похож я на работника главка? Я даже не знаю, что это вообще такое!

Старик ехидно улыбнулся, закивал большой головой, мол, говори, говори, меня не проведешь.

— Ты думал, я тебя забуду? Не-е-ет, я всех помню. Всех до единого. Помню, как ты за Людмилой ухлестывал. И тебя помню, — старик обернулся ко мне, и я впервые встретился с ним взглядом: чистое сияющее безумие глянуло на меня из его блеклых глаз, радуясь нашей встрече и узнаванию. — Ты в Балашихе в мебельном магазине работал, я там замдиректора был. А Люда в секции мягкой мебели, там мы и познакомились. Видел я, как ты на нее поглядывал, все я видел…

Не только каждому из нас, сопалатников, нашлось место в его биографии, но и все заходившие врачи, сестры и санитары оказывались в прошлом его сотрудниками и знакомыми жены. Старик был управленцем из бывших военных и много чем успел поруководить. Теперь незнакомых людей для него, кажется, больше не существовало: стоило ему вглядеться в человека своими мелкими, поблескивающими проницательностью безумия глазками, и тот непременно обнаруживался в той или иной роли на одном из этапов его служебной карьеры. И всегда был вовлечен в его отношения с женой: все мужчины ее домогались, а женщины плели против него интриги. Он видел их всех насквозь, для его возбужденного ума не было преград, как не было препятствий для яростного потока его нескончаемого бормотания.

— Слушай, дед, если ты не заткнешься, я сейчас санитаров позову! — Колян шваркнул кулаком по тумбочке у кровати. — Чтобы в коридор тебя к психам вынесли. Там тебе самое место.

Как ни странно, это подействовало. Старик запнулся, несколько секунд губы его шевелились беззвучно, он еще больше покраснел и, мне показалось, готов был заплакать от обиды. Но не заплакал, а отвернулся к стене, лег и дальше бормотал уже себе под нос, заметно сбавив громкость. Нужно было напрягать слух, чтобы услышать:

— Докладываю… проститутка… ставлю в известность… раздавала авансы…

Кому он докладывал? Кого ставил в известность?

А в ужин она пришла к нему — суетливая старушка в очках, с комковатыми розовыми щечками, пуговичным носом и тщательно убранными под платок седыми волосами. Мы поняли, что это и есть изменница и развратница из бесконечного доклада, потому что старик сразу назвал ее по имени:

— Люда! Людочка!

И вместо того чтобы обрушить на нее лавину своих обличений, весь расплылся в счастливой улыбке:

— Нашла меня! Милая! Ну давай, давай скорей поцелуемся! Я уже думал, никогда с тобой больше не увидимся!

Она поспешно обняла его, очевидно, чувствуя неловкость под нашими взглядами, ткнулась губами в щеку, потом принялась кормить своего Димочку — так она его называла. Она принесла с собой целую сумку провизии.

— Вот тебе колбаса дорогая, докторская. Бери с хлебом. Вот творог рассыпчатый, как ты любишь. А вот еще мандарины, давай я тебе очищу.

Димочка, сияя, одновременно запихивал в рот колбасу, творог и мандарины, не обращая внимания на еду, потому что весь был поглощен женой: свободной рукой гладил ее руку, плечо, удовлетворенно мыча набитым ртом, тянулся поцеловать. Она отстранялась, подбирая с одеяла выпавшую у него изо рта пищу.

— Посмотри, как ты насорил. Какой же ты, Димочка, неаккуратный!

Напоследок она побрила его, надела на ночь памперс, причесала остатки волос, сказала, чтобы вел себя хорошо.

Не прошло и пяти минут после ухода жены, как старик выпрямился на кровати, пожевал губами и тихим, но твердым голосом произнес:

— Докладываю. Ушла с неизвестным субъектом мужского пола. Носит нижнее белье импортного производства. Для привлечения поклонников пользуется духами. Проститутка…

Вечер выдался спокойным, прошли с последними уколами сестры, раздали на ночь таблетки; я, устав от бессонницы, взял снотворное. Сравнительно тихо вели себя психи в коридоре. Димочка тяжело ворочался, прежде чем окончательно улечься, не переставая бормотать, но его бормотание уже сделалось привычным, а если не вслушиваться, то почти умиротворяющим. Он долго шарил ладонью по стене над кроватью, и я различил, что он недовольно бубнит:

— Где выключатель? Куда подевала? Здесь же был выключатель… И лампы моей почему-то нет. Ничего не понимаю… Куда она все девает?

Очевидно, он забыл, что находится в больнице, и воображал, что ложится спать у себя дома, не видел привычных вещей и винил в этом жену. Иногда искоса посматривал на кого-то из нас и ворчал уже совсем невнятно, постепенно затихая. Когда гасили свет, палата исчезала из виду, и можно было в самом деле постараться забыть о больнице, представить, что засыпаешь дома, в своей постели. Нужно было только найти положение тела, в котором боль в спине если не исчезала, то хотя бы замирала, затаивала дыхание, позволяла не думать о ней. В первые дни после операции достигнуть этого было нелегко, но, когда удавалось, наступало практически блаженство. И вместе с ним осознание, что жизнь зависит только от большей или меньшей степени боли, ее отсутствия вполне достаточно для счастья, а все остальные страдания люди придумывают себе сами. На грани засыпания тело делалось легким, как лодка, спущенная с земли на воду, лодка с длинной трещиной боли, расколовшей ее вдоль всего дна, но все-таки держащаяся на плаву, дрейфующая по течению сна…

Проснулся я от крика:

— Эй! Ты что делаешь?! Стой! А ну стой, кому говорю!

В тусклом свете из окна я увидел громадную фигуру, возвышавшуюся над моей кроватью. Человек был толст и совершенно гол, лишь вокруг пояса у него была бесформенная светлая масса, делающая его еще толще. Он не был неподвижен, и без того огромный, он продолжал расти ввысь, вытягиваясь к потолку. Я лежал на животе и, глядя снизу, увидел, что он поднял вверх обе руки, а в руках у него железный штатив, на который днем вешали мои капельницы с растворами — эту тяжелую железную штуковину он, без сомнения, собирался обрушить на меня.

Кто-то зажег свет (вероятно, Санек, это он кричал: «Эй! Стой!»), и я увидел, что нависший надо мной человек — Димочка, в огромном белом памперсе похожий на гигантского младенца. Я смотрел на него в ракурсе памятника, мне виден был только памперс, живот, над ними малиновые глыбы щек и дрожащие руки с занесенным штативом. Чтобы перевернуться на спину, мне требовалось не меньше трех минут, о том, чтобы сползти с кровати, вообще не могло быть и речи. Пытаться закрыться было бесполезно — даже просто опущенный на голову штатив проломил бы мне череп, а старик явно готовился вложить в удар весь свой вес. «Ы-ы-ы-ы-ы», — услышал я над собой его нарастающий до крика голос. Он поднимался все выше, переходя в визг, и вместе с ним вздымался трясущийся старик, достигая предела ярости и могущества, откуда должен был низвергнуться на меня, чтобы оставить от меня мокрое место. Его раздутые гневом ноздри с торчащими из них пучками волос были последним, что я запомнил, прежде чем зажмурил глаза в ожидании удара.

Когда я их открыл, Санек с Коляном уже уломали старика. Колян успел ухватить сзади занесенный для удара штатив, Санек пришел ему на помощь. Теперь Димочка сидел на своей кровати красный, мокрый и обиженный — месть не удалась, расплата с одним из любовников жены не состоялась. Скоро появились врач с санитаром — в таких экстренных случаях они приходят быстро, — укололи старика и повезли в реанимацию, куда обычно временно помещают всех обострившихся безумцев.

Как ни странно, через несколько дней он вновь вернулся в отделение, хорошо хоть, не в нашу палату. Мои спасители Санек с Коляном видели его, как ни в чем не бывало прогуливающимся по коридору. Чернявая санитарка, удивлявшаяся, что я ем картошку вилкой, рассказала нам, что после терапии он успокоился, сделался адекватным и послушным, поэтому врачи не стали отправлять его в психбольницу, а просто положили в коридоре, даже привязывать к постели не стали.

А потом Димочка сбежал. То есть совершил наяву то, что мне не однажды виделось во сне. Не знаю, как ему удалось обмануть охрану, но, вероятно, это было не так уж и сложно: все-таки больница не тюрьма. Дальше его следы теряются. Я несколько раз спрашивал о нем у все про всех знающей чернявой санитарки, она отвечала: «Ищут. Подали в розыск. Пока не нашли».

«Бо-о-ольно!» Затем две или три минуты наполненной ожиданием тишины, и в больничной ночи снова раздается тягучий голос из коридора: «Бо-о-ольно!» Кричащий знает, что кричит напрасно, никто не придет, потому что санитары ему не верят, а больные, может, и верят, ведь многим из них тоже больно, но молчат и ненавидят его за то, что он орет за них за всех, и желают ему поскорее отдать концы и дать им наконец спать. Но все равно через примерно равные промежутки времени повторяется «Бо-о-ольно!». Я тоже хочу, чтобы кричащий заткнулся или загнулся, моя боль этой ночью нарушает все наши с ней соглашения и вгрызается глубже, чем обычно, и снотворное не действует, и от обезболивающего мало толку. Кто это, интересно, кричит? Тот, что рвал и сосал спиртовые салфетки? Или мочившийся у всех на виду? Или обещавший миллион тому, кто его отвяжет? Их много там, в коридоре, по голосу не угадать. Только нашего Димочки среди них нет. Наш Димочка выбрал свободу. Я вижу перед собой его малиновое раскаленное лицо с шевелящимися губами, высокий лоб с нашлепкой пластыря и сияющие безумием мелкие глаза, искренне радующиеся узнаванию: «Ты в Балашихе в мебельном магазине работал!» И навстречу этому пронизывающему взгляду во мне открывается, наконец, на месте перелома между третьим и четвертым позвонками внутренний глаз, видящий Димочку, моего неудавшегося убийцу, спешащего по Москве семенящей стариковской походкой. Он идет сквозь мятущиеся толпы, переходит улицы с потоками машин, проходит через войну всех против всех, ежедневно поставляющую пациентов в нашу и другие больницы, минует ментов, у которых есть его фотография и разнарядка на розыск, но они не замечают его, потому что безумие неуловимо в сети разума. Он видит мужчин и женщин, их лица, их жесты, видит влюбленных в зарослях сирени — юношей, дарящих букеты, девушек, опускающих лица в лиловые грозди, — и знает, что в каждом их слове ложь, в каждом взгляде обман, в каждом прикосновении предательство, и сирень пахнет смертью. И он докладывает, докладывает Господу нашему всемилостивому, у которого для таких, как он, есть выделенный канал прямой связи: «При начале всякой дороги построила себе блудилища и наделала себе возвышений на всякой площади; позорила красоту свою, и раскидывала ноги свои для всякого мимоходящего, и умножала блудодеяния свои.

И пришли к ней сыны Вавилона на любовное ложе, и осквернили ее блудодействием своим, и она осквернила себя с ними.

И пристрастилась к любовникам своим, у которых плоть — плоть ослиная, и похоть — как у жеребцов».

Он идет, его потное лицо сияет в свете фонарей, лысый череп блестит в ореоле последних волос, и губы безостановочно шевелятся: «Яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею.

Грехи ее дошли до неба, и Бог вспомянул неправды ее. Воздайте ей так, как она воздала вам, и вдвое воздайте ей по делам ее.

Горе, горе тебе, Вавилон, город крепкий! Ибо в один час пришел суд твой!»

А потом он приходит на свою улицу, находит свою обшарпанную хрущобу, медленно, на дрожащих от усталости ногах поднимается на последний этаж, звонит в дверь, изумленная жена ему открывает. Тут мой внутренний глаз моргает, расширяется, и я вижу их растерянные лица, точно они с трудом узнают друг друга.

— Милая! — говорит Димочка, улыбаясь. — Я нашел тебя.

Мгновение встречи так удивительно, что на время освобождает его от груза пророчества, извлекает из мира неистовой ревности, смиряет разоблачительную ярость.

— Ну давай, давай скорей поцелуемся! Я уже думал, никогда больше не увидимся.

«Бо-о-ольно!»

Кто это? Кто кричал? Я открываю глаза в тускло подсвеченную из окна темноту больничной ночи, пахнущую лекарствами, выделениями и испарениями подгнивающих тел. А может, это я и кричал во сне? Со мной такое случается.

Последний

О нем рассказывали, что он убил кого-то из близких родственников — не то отца, не то брата — отсидел за это восемь, другие говорили — десять или все двенадцать лет, а выйдя, поселился в полузаброшенной деревне, куда летом приезжали из Москвы три-четыре семьи дачников, зимой же, кроме него, там не жил совсем никто. Долговязый, с большими длинными руками и худым темным лицом со впалыми щеками, выдающимся вперед острым подбородком и так глубоко засевшими в глазницах мелкими глазами, что никому не удавалось в них заглянуть, он пару раз в неделю объезжал на мопеде окрестные деревни с коробом за спиной, полным грибов или ягод, которые предлагал купить дачникам и местным. Остальные дни лета и осени он собирал по лесам эти грибы и ягоды, причем знал такие места, каких не знал больше никто.

— Где ж ты, Толя, белые берешь? Их же совсем в этом году нет, — удивлялись не только дачники, но и местные. — Мы всё вокруг обошли.

— Не там ищете. Далеко идти надо, вы туда не ходите, — объяснял он, а красивым дачницам, скалясь железными зубами (своих у него не осталось), иногда предлагал: — Пойдем со мной, покажу. Не пожалеешь. Только знаю я, тебя муж не отпустит.

Дачницы смеялись, говорили, что муж им не указ, но вот дети, хозяйство, дел невпроворот — некогда им по лесам шастать. Толя, похоже, и не рассчитывал на их согласие, не дослушав рассказа о хозяйственных тяготах, жал на педаль мопеда и, наполнив воздух тарахтеньем и вонью, ехал к следующему дому. Но как-то раз одна странноватая дачница — она не смеялась, как другие, и вообще словом с ним не перемолвилась, когда Толя предлагал ей свой товар, только отрицательно качала головой, выйдя на крыльцо, и сразу же возвращалась обратно в дом — теплым августовским днем, не глядя на него, вдруг сказала:

— Хорошо, пойдем. Я хочу… узнать эти места.

Потом все-таки подняла глаза и спросила:

— Завтра?

— Давай завтра. Не передумаешь?

Она, как обычно, покачала головой, не разжимая губ.

«Как же ее звать?» — пытался вспомнить на обратном пути Толя. Вроде не первый год она здесь, раньше тоже ее видел и не первый раз предлагал ей пойти с ним по грибы. А вот как зовут, не знал. Правда, и тех, кого знал, как зовут, он успевал забыть, пока их не было здесь с осени до лета. Да и зачем ему их помнить — дачницы и дачницы: посмеются, поболтают, покачаются в гамаках три коротких летних месяца и снова исчезнут в своем городе, будто их и не было.

Звали ее Мария. Имени своего она не любила. Точнее, считала, что оно ей не подходит. Мария в ее представлении должна была быть спокойной, сдержанной, с плавными закругленными движениями, знающей свое место и довольной им, довольной собою и окружающими, близкими и дальними — у нее же все было ровно наоборот. Она очень редко бывала довольна собой, близкие же, особенно муж, ее постоянно раздражали, а поскольку она понимала, что их вины в этом нет, это только усиливало вечно тлевшее в ней недовольство собою. Так было, конечно, не всегда: случались в ее жизни времена, когда она была такой, какой полагается быть Марии, и все вокруг нее преображалось и устраивалось само собой, точно двигалось под неслышную музыку, но потом снова наступала черная полоса раздражения и недовольства и казалось, что ничего иного никогда не было и уже не будет. Она устала от этих перемен. И от отсутствия перемен тоже устала. Устала от мужа и двоих своих детей, мальчика и девочки, и уже с начала весны ждала, когда отправит их отдыхать на море, а сама сможет уехать на дачу, чтобы жить там одной. Бывали дни, когда только мысль о даче, где в детстве она проводила каждое лето, позволяла ей выносить жизнь, в которой все без исключения встречавшиеся ей люди, что бы им ни было от нее нужно, на самом деле преследовали единственную цель — изводить ее и мучить. Если в такие скверные дни она оказывалась в метро, то с затаенной надеждой вглядывалась в пассажиров на перроне: не найдется ли среди них кого-нибудь, кто бы в толкотне и спешке случайно столкнул ее на рельсы?

Муж называл ее Мусей. Это было напоминанием о времени, когда они были так близки, что звали друг друга детскими прозвищами, претендующим на то, что все осталось по-прежнему, и звучащим поэтому для нее невыносимо фальшиво. Еще она различала в этом иронию, которой муж защищался от нее и ее неразрешимых проблем, подразумевающую, что все это — терзания так и не сумевшего повзрослеть человека (хотя ей было уже под сорок), не заслуживающие серьезного отношения. Она видела, что муж беспокоится о ней и заботится, как может, но уж лучше бы он этого не делал, потому что любая его забота была настолько неловкой и неуместной, будто, прожив с ней больше десяти лет, он все эти годы принимал ее за совсем другого человека. Он дарил ей украшения, которые ей не шли, и духи, которые она не выносила, и Мария всякий раз устало удивлялась его способности к безупречно неверному выбору, худшему из возможных. Может, она и любила эти духи десять лет назад, когда они только познакомились, но с тех пор ее вкусы изменились так, что она даже не могла толком вспомнить себя тогдашнюю, а муж будто законсервировался в том первом году их совместной жизни, и хотя она догадывалась, что эта консервация и есть его любовь, все равно не могла заставить себя увидеть в ней ничего, кроме слепоты и тупости, естественных, впрочем, для серьезного ученого, каким был ее муж, занятый большой наукой и ничего не видящий у себя под носом. Каким-то образом он подавлял ее, даже не говоря ни слова, даже не выходя из своей комнаты: одно его присутствие под общей крышей заставляло ее ощущать свое ничтожество. Его любовь во всех своих неуклюжих проявлениях только усиливала это ощущение, потому что Марии давно уже нечем было на нее ответить. К счастью, муж ничего не замечал в своей научной слепоте и довольствовался самыми немудреными способами имитации чувства.

Сложнее было с детьми — они, особенно дочь, были гораздо проницательней и чутко реагировали на недостаток любви, как ни пыталась она его скрыть. Мария то срывалась на них, вымещая накопившееся раздражение, то, пытаясь загладить вину, накупала им кучу игрушек, они валялись потом, брошенные и ненужные, по всей квартире, и в стеклянных глазах матерчатых зайцев она читала упрек, которого не решались ей высказать ее дети.

Беспорядок! Дети повсюду порождали беспорядок, заставить их убирать за собой было невозможно, а еще шум и хаос: они непрерывно ссорились, что-то делили, отнимали друг у друга, и уговорить их помолчать, когда тишина была необходима ей, как воздух, не было ни одного шанса. Она закрывалась в своей комнате, затыкала уши, но их крик проникал сквозь все преграды и терзал ее мозг. Особенно невыносим был визгливый голос дочери. Сыну Мария была благодарна за его искреннее подростковое безразличие к ней, за способность надолго уходить с головой в свои игры, а вот дочери игрушек было мало, она постоянно пыталась приласкаться, вынудить мать к ответным ласкам и переманить ее на свою сторону в вечной войне с братом. Мария видела ее хитрости и удивлялась: всего семь лет, ангел на вид, а фальшива в каждом движении, во всем своем слащавом подлизывании, больно скребущем в ней пустоту там, где должна была быть любовь.

В мечту об отъезде (побеге) на дачу входили представления об одиночестве, тишине, порядке, об избавлении от множества высасывающих ее силы лишних вещей, которыми перегружена была жизнь в городе. Там, думала Мария, она сможет сосредоточиться и решить, что для нее по-настоящему важно, а от чего нужно освободиться. Но когда мечта наконец сбылась и в начале августа она переехала на дачу, довольно быстро выяснилось, что тем, от чего ей больше всего хотелось освободиться, была она сама. Более никчемной и бесполезной вещи у нее не было.

Дача была огромным деревянным домом, еще до революции построенным ее прадедом, где поколениями жили и в который потом, перебравшись в города, приезжали на лето Мариины предки. И каждое поколение оставляло после себя залежи вещей, хранившихся в кладовых, клетях, подсобных комнатах, на чердаке, но все равно не помещавшихся и заполнявших жилые пространства. Все, что не находило применения в городе — в основном одежда, обувь, старые книги, бытовая техника — десятилетиями свозилось сюда, но Мария еще с детства подозревала, что зимой, когда людей нет, вещи живут собственной тайной жизнью, размножаются и расползаются по дому, иначе трудно было объяснить тот застывший повсюду хаос разбросанного старья, каким дом встречал хозяев в каждый новый приезд. Всякий раз Мария давала себе слово навести порядок — все равно на даче заняться было особенно нечем — выбросить все ненужное, но сколько бы она ни выбрасывала, оставалось все равно значительно больше. В доме были дальние нежилые помещения, набитые такой рухлядью, что она даже думать о них боялась. Все это приданое давно умерших невест, парадные костюмы истлевших женихов, белье пуховых перин, на которых зачинались состарившиеся и на недалеком деревенском кладбище похороненные дети — весь этот когда-то свидетельствовавший о богатстве, а теперь никому не нужный хлам отчетливо пах разложением и смертью. В детстве Мария его запаха совсем не чувствовала, потом с каждым годом он становился все сильнее. Обычно за лето она постепенно к нему привыкала и переставала замечать, но в этом августе он преследовал ее с особенной силой — лип и цеплялся к ней на каждом шагу, даже когда она уходила из дома, шла в лес или на реку, все равно не отставал, так что скоро ей стало казаться, что это вовсе не старые вещи, а она сама, Мария, пахнет, как старая ненужная вещь. Она дважды в день ходила купаться на реку, вымылась в бане, побрызгалась самыми дорогими духами — ничего не помогало, запах не проходил. Он был с ней днем и ночью, и в темноте под одеялом, слушая ночные скрипы громадного дома, она принюхивалась к себе и думала, что так будет пахнуть ее труп в первые дни после смерти. Она гладила себя, чтобы вернуть телу ощущение жизни, ей было себя жаль, но она не плакала — плакать она давно разучилась, словно высохла.

Одна только мысль о том, чтобы вступить в борьбу с хаосом и начать убираться, вызывала у нее усталость. Обычно она переносила несколько вещей из комнаты в комнату, рассматривала белье или одежду, чтобы решить, что оставлять, а что выбросить, вытирала пыль с допотопной мебели, однажды даже вымыла пол. Потом садилась передохнуть на несколько минут и оставалась там, где присела, надолго, занятая неотложными и важными мыслями, которых потом не могла вспомнить. Так же, как замирала в случайном месте она, застывал и хаос с теми ничтожными изменениями, какие она успевала в него внести. А если Мария, оторвавшись от своих мыслей, окидывала его взглядом, то видела, как он каменеет у нее на глазах, принимая черты вечности: все в этом доме выглядело совершившимся и остановившимся навсегда, нечего было и думать что-либо здесь всерьез изменить. То есть думать-то можно было сколько угодно, но любая брошенная еще прошлым летом и по-прежнему свисающая со спинки стула или кровати тряпка служила ей неопровержимым доказательством, что ничего из этого не выйдет, все ее усилия напрасны. С фотографий на стенах, поджав губы, тускло смотрели на Марию ее предки — далекие малознакомые люди, настоящие хозяева дома — и неподвижный их взгляд говорил ей, что они тут навсегда, а она совсем ненадолго, по сути, она здесь гость, не больно-то и желанный. Перед лицом их черно-белой фотографической вечности она чувствовала себя тенью, и в этом можно было бы найти облегчение — тень невесома, полупрозрачна, никому ничего не должна, — но ее тень была тяжелой, набрякшей темным веществом вины, неспособной раствориться ни в темноте, ни в свете. Устав отдыхать от никогда не заканчивающейся уборки, Мария уходила на открытую террасу над крыльцом и садилась там пить чай, читать старые журналы или просто глядела на дорогу и лес за ней. Отсюда лес выглядел не тусклым, задыхающимся в пыли, как сквозь немытые окна дома, а свежим, непрерывно шевелящимся, живущим скрытой таинственной жизнью. Это его мелкое шевеление и уже ясно различимая в листве желтизна отзывались в Марии сосущей болью в груди, но она была рада этой боли: любая боль была лучше, чем пустота.

С террасы она впервые в этом году увидела Толю с его мопедом и коробом за спиной. Не заметив ее, он проехал дальше к соседке, Мария слышала, как он предлагал ей грибы, потом звал с собой в лес показать места, та заливисто смеялась в ответ. Мария вспомнила то, что говорили о нем. Кого же он все-таки убил? И, главное, как? И что будет, если она согласится пойти с ним? Она вспомнила его большие руки на руле мопеда и увидела их на своей шее. Наверное, все случится быстро — шея у нее была тонкая. Мария с трудом сглотнула застрявшую в горле слюну и решила, что, когда Толя в следующий раз позовет ее, она обязательно пойдет. А если не позовет? Если она ему вообще неинтересна? Тогда, пусть даже она сама вызовется идти с ним, он ее, конечно, пальцем не тронет. Мария подошла к зеркалу, задрав подбородок, вытянула шею, погладила ее правой рукой. Она привыкла, что нравится мужчинам, но сама редко была довольна своей внешностью, а сейчас и вовсе показалась себе едва ли не уродливой: желтая кожа, туго обтянутые ею скулы, глаза большие, даже слишком, но явно потерянные, взгляд затравленный, узкие сжатые губы, как у предков на фотографиях. Она подумала, что вполне уже может продолжить ряд старых снимков на стенах. Это ее рассмешило: слишком далеко она все-таки чувствовала себя от этих давно умерших людей. Ничего, у нее есть много хорошей косметики, внешность — дело поправимое.

Но когда Толя снова приехал со своим товаром, она не смогла выдавить из себя, что хочет пойти с ним. Смотрела, как загипнотизированная, на его руки на руле, казавшиеся ей теперь громадными и почти черными от въевшейся грязи, и слова застряли в онемевшем рту. То же случилось и в следующий раз, и только на третий она сумела почти чужим, сделавшимся вдруг непривычным голосом произнести:

— Я хочу… узнать эти места.

Он спросил:

— Не передумаешь?

Она покачала головой, чувствуя, что больше уже себе не принадлежит. Дальше все должно было произойти само собой.

Ночью она почти не спала, заснула только под утро, проснулась от стука в окно (накануне оставила калитку открытой, чтобы Толя смог зайти). За окном было еще совсем темно, она с трудом его разглядела, крикнула:

— Подожди, я сейчас.

Все, что нужно надеть и взять с собой, было приготовлено с вечера, но сейчас она подумала, что могла что-то забыть, перебрала все заново, телефон брать не стала, связи далеко в лесу все равно нет, зато зачем-то взяла маленькие снимки детей, спрятала в нагрудный карман, так, ключи… где ключи? А зачем ей ключи? Разве она рассчитывает вернуться? Но все-таки нашла ключи от дома и взяла их. Оглядела себя напоследок в зеркало, быстро подкрасила губы, подвела глаза, вроде ничего, терпимо, для Толи должно сойти. Она чувствовала неистовую сосредоточенность, подавляющую страх сделать что-то не так, занятую только тем, что нужно в данный момент и прочь изгоняющую все мысли о будущем, даже самом близком. Толя сидел на перилах крыльца, болтая ногой и всем видом выражая нетерпение.

— Ну наконец-то. А то я уж думал, так до солнца здесь и просижу.

Вышли на едва видную под ногами дорогу и по ней вошли в лес, сомкнувшийся вокруг них глухой предутренней тьмой. Толя шагал впереди уверенно, будто видел в темноте, а может, и правда видел, подумала Мария, кто его знает, для него ходить по грибы до рассвета — дело привычное. Для нее же с детства знакомый лес у деревни сделался чужим и жутким, и только владевшая ею сосредоточенность позволяла одолевать страх, пока что-то невидимое не зашуршало внезапно на обочине у самых ее ног. Тут Мария уже не выдержала, схватила Толю за руку и сразу же выпустила, будто прикосновения к нему испугалась еще больше. Он рассмеялся в темноте — беззвучно, но она все равно поняла, что он смеется.

— Да не бойся ты. Это лиса, или хорек, или еще какая-нибудь мелочевка. Много ее тут по кустам шастает.

— А волки? — осторожно спросила Мария. — Волки тут есть?

Ее с детства пугали рассказами о рыскающих вокруг деревни волках, которых можно встретить, если уйти далеко от дома.

— Летом нет, летом они в дальние леса уходят. Примерно куда мы с тобой идем. — Толя снова неслышно рассмеялся. — А зимой пожалуйста. Зимой сколько угодно. Следы я каждую зиму нахожу, да и самих несколько раз видел.

— Страшно?

— Когда ружьишко есть, то не особо. Но все равно, я бы сказал, не очень-то приятно.

Толя любил такие вычурно звучавшие в его устах выражения, как «я бы сказал», и охотно употреблял их.

— А кто еще тут зимой встречается?

Марии всегда было интересно, какая здесь жизнь зимой, когда никого из городских в деревне нет, но спросить было не у кого: местные, знакомые ей с детства, умерли или разъехались, а новых она не знала.

— Да кто угодно: косули, кабаны, лисы, зайцы… Лоси ко мне приходят, я их с рук кормлю. На медведя-шатуна напороться можно, но этого я б никому не пожелал. Главное, людей тут нет, а без людей все зверье распрекрасно себя чувствует. К домам вплотную подходит, по улицам разгуливает. Прошлой зимой у нас в деревне среди бела дня семью кабанов видел: идут себе, похрюкивают, носами везде тычутся. Такие любопытные, все им обнюхать надо…

— А тебе как зимой живется?

— Мне-то? Да лучше всех.

— Без людей? Совсем одному?

— А зачем они нужны?

— Как это «зачем нужны»? — переспросила Мария и подумала: «А в самом деле, зачем?» — Ну, все-таки… чтобы был кто-нибудь рядом.

— А оно мне нужно? Жена у меня была рядом — в доме пять комнат, куда ни пойду, везде она! Шагу не ступить, чтоб на нее не наткнуться! Как это ей удавалось, до сих пор не понимаю. Я от нее даже в сортир прятался. Только сяду спокойно, разверну газетку почитать, с новостями ознакомиться — уже стучит: ты здесь? А я соскучилась… Насилу отделался. Нет, со зверями мне куда проще — они за тобой хвостом не ходят, под ногами не путаются. У меня своя жизнь, у них своя.

Становилось светлей, и в сменившем темноту сумраке Мария уже отчетливо видела перед собой маленькую бритую голову Толи над узкими сутулыми плечами, различала, когда он, смеясь, оборачивался к ней, тускло блестевшие железные зубы у него во рту. По мере того как из полумрака по обе стороны дороги выступали кусты и деревья, судорожная сосредоточенность понемногу отпускала Марию, позволяя просачиваться тревоге, страху и даже смутной забытой радости от того, что она идет в дальние леса, куда всегда мечтала добраться в детстве, но это ей строго-настрого воспрещалось. Да и просто идти в сером прохладном сумраке было хорошо. Хорошо и тревожно. Солнце не показывалось, день обещал быть пасмурным. Заметив подходящий сваленный ствол сосны, пристроились на нем завтракать.

— А люди… что люди? Потерся я об них, с меня хватило, — продолжал, как будто сам с собой, рассуждать Толя. — Когда в камеру на восемь шконок человек двадцать набьют, тогда будут они тебе рядом. Так рядом, что ближе не бывает. Или в бараке — месяц за месяцем, год за годом, никуда от них не деться! Когда тут зимой никого нет, это ж значит, что ни ментов тебе нет, ни паханов, ни шнырей — свобода! Это только тот, кто тюремной баланды похлебал, понимает.

— Нет, я тебя очень даже понимаю, — сказала Мария. — Я себя тоже иногда, как в бараке, чувствую. Ну, то есть как я думаю, что чувствуют себя в бараке, где одни и те же лица каждый день. И оттого, что это близкие тебе лица, даже самые близкие, не лучше, а еще хуже. От них уж точно никуда не денешься.

— Понимает она меня, — проворчал себе под нос Толя. — Много вас, понимающих…

Он явно не любил, чтобы его понимали. Или ему не понравилось, что Мария себя с ним сравнивала и через это сравнение сближала. Толя берег свою отдельность.

Он достал из рюкзака хлеб и колбасу, отрезал Марии, она откусила кусок и задумалась, забыв про бутерброд в руке. Вместо того чтобы есть, она приклеилась остановившимся взглядом к Толиному ножу, едва заметно чему-то своему улыбаясь. Взгляд был тающим и нежным, словно она жалела и Толю, и его нож. «Вот ведь странная», — подумал он, а вслух сказал:

— Ты есть будешь? Или идем, что время зря терять?

Она сразу встала и послушно согласилась.

— Идем. Я на ходу могу доесть.

Толя шагал быстро, и Марии приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать, она старалась идти рядом, чтобы еще о чем-нибудь его спросить: помимо ее воли он делался ей интересен.

— Совсем-совсем ни к кому тебя не тянет?

— А к кому меня должно тянуть? К этим, что ли, которые на лето приезжают? С машинами своими, бабами, детьми, газонокосилками? Да я жду не дождусь, когда снова осень, потом зима, и духу ихнего тут не останется! Снова тишина, снег, как будто и не было никого. Зимой тут, я бы сказал, земля от людей отдыхает. Ей ведь тоже отдых нужен. А я, бывает, иду зимой по полю на лыжах, и оттого, что ни души кругом, прямо петь хочется. Я и пою иногда, во весь голос. А что мне? Все равно никто не слышит.

— Что поешь-то?

— А что на душу ляжет. Когда «Таганку», когда про пятерку и вратаря. Знаешь? «Великолепная пятерка и вратарь…» Вообще, я мало песен со словами знаю, чтоб от начала до конца, так что просто ору иногда что есть мочи. А на другом конце поля вороны — порх! — Толя взметнул вверх свои длинные руки, показывая, как вспархивают вороны. — И крыльями хлопают, будто аплодисменты. Издалека слышно, тишина ж стоит. В общем, хорошо мне тут зимой живется, я бы сказал, даже прекрасно. Телевизор в прошлом году сломался, так я его до сих пор починить не соберусь. Какая мне разница, что у вас там в городах творится? Иногда даже думаешь, может, и нет их больше, этих ваших городов, война там или еще что-нибудь навроде того — может, я вообще последний остался? Потом смотришь, нет, ближе к лету потянулись сюда, закопошились, значит, живы покамест.

— Ты тут зимой прямо как Робинзон Крузо.

— Ну. Прочитал про него недавно. Только он на своем острове по людям тосковал, а я нет. Вообще ни капли.

— И время у тебя есть книжки читать…

— А то. Сосед приехал ко мне в деревню из Питера жить, книжек с собой навез немерено. Читал-читал да и помер. Я его хоронил, больше никого у него не было, а книжки все мне остались. Я почитать люблю, интересно мне, как раньше люди жили. Только у него фантастики много, а я к ней равнодушен. Зачем мне про всяких инопланетян читать, когда я на них из своего окна глядеть могу.

— И часто глядишь? — без особого удивления спросила Мария.

— Не так чтоб уж прям часто, но случается. Я думаю, они сюда поохотиться прилетают, а летом порыбачить. Люди им навряд ли особенно интересны.

— Ну и как они из себя?

— Так чтобы в лицо я их вообще-то пока не видел. Только корабль ихний над лесом. Как большая зеленая звезда. Все звезды голубые или белые, а эта зеленая, и, если долго глядеть, увидишь, как она раздвоится и капля с нее вниз стечет. Значит, высадились на землю. Может, конечно, изучают здесь что-нибудь, мне их планы неизвестны. Но ты сама посуди, не может же земля совсем пустовать. Раз тут зимой нет никого, они к ней и присматриваются. Можно их понять, земля-то хорошая, зверья разного, рыбы не сосчитать. Я часто теперь думаю, что мне им сказать, если все-таки лицом к лицу придется встретиться.

— И что надумал?

— Да пока ничего такого. А ты бы что сказала?

— Я б сказала, летите отсюда, нечего здесь искать.

— Ну, это ты зря, хорошего тут много. Я бы им объяснил, где у нас рыбалка лучше, как на какую дичь охотиться, какие у кого повадки. Я ж человек лесной, кое-что в этом понимаю. Объяснил бы, что на людей охотиться не нужно, хотя они тоже звери, но все-таки не стоит, у нас это не принято.

— Как-то нехорошо ты о людях. Особенно для гостей из космоса.

— А кто ж они, если не звери? Не растения ж!

— Это верно, не растения. Но все-таки… Можно было б как-нибудь по-другому. Они ж не виноваты, что такие.

— А я их разве виню? Какие есть, такие и есть. Лишь бы от меня подальше.

С людьми Толе определенно было все ясно, инопланетяне его интересовали гораздо больше. Свернув с грунтовой дороги, довольно долго шли по просеке, потом вдоль линии электропередач, потом по широкой лесной тропе. Толя еще несколько раз заводил разговор о пришельцах, но Мария поддерживала неохотно, очевидно, тема ее мало волновала: если тут водились волки, почему бы не встречаться в этих лесах и пришельцам, она не находила в этом ничего особенного, тем более что слабо верила Толиным рассказам, подозревая в них фантазии одинокого человека, которому легко убедить себя в их действительности, поскольку рядом нет никого, кто бы вправил ему мозги. Гораздо большее впечатление на нее произвело, когда Толя показал ей взрыхленную землю возле тропы, сказав, что это сделали кабаны. Кабанов Мария боялась с детства еще больше, чем волков, потому что волками пугали взрослые, но никто из ее сверстников их не видел, с кабанами же некоторые встречались и рассказывали об этом потом как о самых жутких встречах в своей жизни. Оттого, что где-то вокруг рыщут кабаны, пасмурный, пронизанный сквозняками густой смешанный лес выглядел еще темнее и глуше. Мария отчетливо почувствовала, что лес принадлежит обитающему в нем зверью, а они, люди, проходят сквозь него как посторонние. Хотя Толя, целыми днями бродящий по лесам, сам себя называющий лесным человеком, может, не такой уж и посторонний, от него и пахло как от животного, едкой обволакивающей смесью пота, кожи, давно не мытого тела, к которому его хозяин потерял, похоже, всякий интерес. Определенно он был ближе к зверям, чем к людям, сам же сказал, что со зверями ему проще.

Поднявшийся из детства страх перед кабанами, распространившийся на все, что она видела, так что любое движение куста или треск ветки становились знаками опасности, скоро утомил Марию. Она говорила себе, что смешно в тридцать семь бояться того же, что и в четырнадцать, но страх, пронизав насквозь всю ее жизнь, заставил ее ощутить, как давно она живет, и почувствовать такую усталость, как если бы все прошедшие годы навалились на нее разом. К этому добавилась усталость от долгой ходьбы, так что, когда они дошли до лесной речки, за которой начинался обещанный лес, полный белых, Мария попросила Толю остановиться передохнуть.

Расположились на пригорке, Толя снял и постелил свою куртку, Мария растянулась на ней. Куртка пахла так же, как и сам Толя, разве что слабее, но этот запах не был ей неприятен, по крайней мере, она могла выносить его без отвращения, а главное, он вытеснял приставший к ней запах старых вещей, который она уже считала своим, за одно это она испытывала благодарность. Мария смотрела на лес за речкой, когда что-то сверкнуло в Толиных руках, и, переведя взгляд, она увидела отблеск проглянувшего сквозь тучи солнца на его ноже. Он хотел отрезать ей хлеба с колбасой, но Мария отказалась, тогда он сделал бутерброд себе и деловито жевал, когда она спросила:

— Ты ведь за убийство сидел? А кого ты?

Толя ответил не раньше, чем прожевал и запил из фляжки:

— Отчима. Мать, глупая дура, за такого чудака на букву «м» вышла — никак мне с ним было не ужиться. Угнетал он меня. А я молодой был, горячий, не стерпел… Сейчас бы, может, и стерпел. Чем грех на душу брать, лучше б уехал куда-нибудь. А тогда не смог. Да и мать было жаль, ей тоже от него доставалось.

— И как ты его?

Толя обернулся на Марию (до этого говорил, глядя в сторону), очевидно, решая, стоит ли ей рассказывать такие вещи.

— Да табуреткой по кумполу. Он здоровый амбал был, лицом к лицу мне б с ним не справиться, а так подошел сзади — и готово дело. Скинул в погреб, думал, потом решу, куда его девать, а он очухался и наружу полез. Пришлось молотком ему сверху добавить. Тут уж, я бы сказал, было без вариантов: если б не я его, тогда он бы меня точно порешил. Тут уж у меня выбора не было.

— Тяжело это было?

— Что тяжело? — не понял Толя.

— Человека убить.

— Да я бы не сказал… Разозлиться надо как следует. А он меня тогда так разозлил, что я уже себя не помнил. А когда себя не помнишь, все само собой получается.

— А на меня бы ты смог разозлиться? — спросила Мария равнодушным тоном, продолжая смотреть на лес на другом берегу.

— На тебя-то мне зачем злиться?

— Да так… устала я. Давно живу, устала.

Она произнесла это, не жалуясь, с безусловностью окончательного диагноза, Толя уловил в ее голосе тяжелую уверенность, которая ему не понравилась. «Странная все-таки, — решил он. — Надо с ней поосторожней».

— Устала — отдохни. Делов-то…

— Не получается. Сколько ни отдыхаю, только еще больше устаю.

— Ну не знаю… На море съезди. Смени, как говорится, обстановку.

— Не помогает мне море. Неделю-полторы еще ничего, а потом так надоедает, что смотреть на него тошно. Лес все ж разнообразней, не так скучно.

— Это да, лес повеселей. А море что, вода и вода. Ни грибов, ни ягод. Одни рыбы, да и тех не видно…

— А ты был на нем?

Толя словно почувствовал необязательность вопроса и не отвечал. Он сидел на краю своей куртки, на которой раскинулась Мария, и пристально смотрел в сторону леса, что-то там высматривая и, кажется, забыв о ней. Потом все-таки, не оглядываясь, ответил:

— На море-то? Не-а.

Его правая рука опиралась на куртку в нескольких сантиметрах от Марии. Она разглядывала узлы ее вен, более светлые по сравнению с грязно-темной кожей костяшки пальцев, нестриженные ногти с чернотой под ними — темную руку лесного человека. Она уже сказала себе: «Сейчас или никогда». Сейчас она сделает это. Мария вздохнула, успев слегка удивиться неотвратимости своего движения, и накрыла Толину руку ладонью.

Она ждала его реакции, но он даже не обернулся. Будто и не заметил. Будто прикосновение Марии, вместо того чтобы привлечь его к ней, заставило Толю окаменеть. Она рассчитывала, что после этого он попытается овладеть ею, она станет сопротивляться, и тогда его корявые пальцы сомкнутся на ее горле. Или он пустит в ход свой нож. Но ничего не происходило. Высокие деревья шелестели над ними на слабом ветру, и от рябящего в глазах движения листвы Толин профиль казался Марии еще более неподвижным, точно вырезанным из мельтешащего фона. Слитный шелест наполнял до предела натянутую пустоту ожидания, переполнял слух и, входя в Марию, делал ее легче, поднимал ее, как вскипающая волна. Толя высвободил руку, поднес палец к губам, и только тогда она догадалась посмотреть туда, куда был направлен его взгляд. Рыжеватое существо, вытянув над кустом тонкую шею, тревожно глядело на них большими черными глазами, расположенными по бокам продолговатого лица с рожками надо лбом и чутко поднятыми вверх остроконечными ушами. В первую секунду мелькнула мысль о Толиных пришельцах («Вот, не верила, а они тут как тут!»), но уже в следующую Мария догадалась, что это косуля. Она наблюдала за ними так пристально, что ни одно их движение не могло быть незамеченным этими огромными глазами, никакой шепот не остался бы неуслышанным. Казалось, чтобы спугнуть ее, достаточно моргнуть. Поэтому они замерли, едва дыша, для секунды взаимного изучения, и напряжение Марии так совпало с чуткой тревогой зверя, что, когда косуля вздрогнула всем телом, ее тоже передернуло, а когда она повела своей длинной шеей, Мария непроизвольно попыталась повторить за ней. Это длилось, наверное, с минуту, а может, и больше, потом косуля сделала прыжок вбок, за ним еще один, и исчезла в зарослях. Толя громко рассмеялся, а Мария почувствовала, как ее отпускает, точно натянутая в ней тетива наконец выпустила стрелу и повисла легко и свободно. Ей сделалось совсем легко, словно она и не уставала или косуля унесла с собой своими огромными прыжками всю ее усталость. Слыша довольный Толин смех, Мария окончательно поняла, что ей ничего не грозит, он не собирается ее домогаться и придуманный ею для себя конец отменяется. Она смотрела в серое небо, залитое рассеянным светом проступающего сквозь тучи солнца, и оно было близким, и на солнце можно было глядеть не щурясь.

Реку перешли по илистому дну (Толя знал место), а на другом берегу начинался уже совсем иной лес, тоже смешанный, но светлый, просторный, берез тут было гораздо больше, а низкого густого кустарника, сквозь который не продраться, намного меньше. Еще прежде, чем стали попадаться белые, Мария уловила в воздухе их присутствие — едва различимый грибной аромат, примешивающийся к запахам сухих листьев под ногами, земли и травы. Она не была до конца уверена, в самом ли деле его чувствует или это воспоминание, всплывшее из детства, когда вся жизнь на даче в августе была посвящена грибам, но первый же найденный белый — точнее, не найденный, а встреченный, потому что его не нужно было искать, он и не собирался прятаться, а стоял на краю небольшой поляны, ни от кого не таясь, — рассеял ее сомнения: это был действительно грибной лес и белых в нем должно быть полно.

Скоро они стали попадаться один за другим, в траве, на солнечных местах, стоящие открыто, так что было очевидно, что людей здесь давно, а может, и вообще ни разу за все лето не было, и они успели вырасти, окрепнуть, налиться грибной пахучей силой. Первые несколько белых Мария, прежде чем кинуть в пакет, прижимала шляпкой к щеке — такие они были упругие, прохладные, приятные на ощупь, что она не могла отказать себе в этом удовольствии. Ее охватил грибной азарт — никогда в жизни она не видела столько белых, возле деревни они даже в самые лучшие годы встречались редко, все ближние леса были прочесаны вдоль и поперек, и не было в ее детстве большего счастья, чем найти настоящий белый гриб. Теперь же они поджидали ее на каждой поляне, выглядывали из поблекшей августовской травы, иногда прикрывались упавшим листом, но в основном даже не пытались скрываться, будто и предположить не могли, что рано или поздно человек с ножиком придет по их душу. Видимо, прав был Мариин муж, всегда намекавший ей, что она так и не повзрослела, потому что детские страсть и радость грибной охоты никуда не делись, не выдохлись за столько лет, а счастье, переполнявшее ее при каждой находке, было тем же самым и все-таки совершенно новым, свежим, не умещавшимся в ней, так что то и дело хотелось показать находку Толе, Мария окликала его, и маленькая Толина фигурка махала ей издалека между деревьями. Потом она пропала из вида, но еще какое-то время отзывалась, а когда перестала, Мария не обратила на это внимания. Пакет, куда она складывала грибы, становился все тяжелее, но она не чувствовала тяжести — только легкость.

Наконец Толино молчание стало ее беспокоить. Мария окликнула его пару раз громче, чем прежде, и ее голос, на который никто не ответил, прозвучал странно и одиноко. Молчащий лес снова сделался чужим, еще не враждебным, но уже подозрительным. Кроны берез и осин, трава и кусты, передавая друг другу эстафету ветра, ходили сияющими зелеными волнами, точно дышали слитным дыханием, только она была исключена из этого единства, снова была посторонней. Она уже боялась громко звать Толю — мало ли кто выйдет на ее крик из зарослей. Мария попыталась вспомнить путь, которым они шли, и быстро поняла, что обратной дороги ей одной не найти. В погоне за грибами она столько раз меняла направление, что даже примерно не представляла, в какой стороне теперь дом. Сразу вспомнились Толины слова о волках, уходящих летом от деревни в дальние, то есть как раз в здешние леса, и страх оживил в ней заблудившуюся вдали от дома девочку-подростка, не послушавшуюся родителей. Ее глазами растерянно озиралась Мария, но прозрачность леса была обманчива: куда ни погляди, повсюду он был одинаков, везде кипел, шумел, сверкал на выглянувшем наконец в полную силу солнце. В этом равнодушном блеске не было ничего человеческого, ни следа людского присутствия не удавалось в нем обнаружить. Не оставалось больше ничего, как брести туда, где она в последний раз видела Толю — не мог же он в самом деле просто взять ее и бросить, исчезнуть, раствориться!

Минут через пятнадцать она его нашла. Толя сидел в ложбинке у ручья и, сняв сапоги, наматывал на ступню листья какого-то прибрежного растения. Объяснил, что натер ногу, а тут, у ручья, целебная травка, самое то, что нужно. Пока шла одна, Мария копила обиду, произносила про себя злые слова, которые скажет Толе, если его встретит, хотя почти не надеялась, но, когда увидела его, ее захлестнул такой прилив счастья (спасена! обошлось!), что едва удержалась, чтобы не броситься ему на шею. Толя скрючился над своей натертой ногой, ее задранная кверху ступня выглядела непропорционально большой и нелепой. Мария села рядом.

— Я же тебе кричала! Почему ты не отзывался?

Толя пожал плечами.

— Не слышал. Здесь же низинка. А я еще и одним только ухом слышу. По другому отчим когда-то со всей дури заехал, а у него рука была тяжелая, что-то там лопнуло у меня внутри, с тех пор слева не слышу.

Он воткнул в левое ухо указательный палец, старательно в нем поковырялся, потом пощелкал рядом с ним.

— Нет, ничего не слышно.

Закончив возню с ногой, Толя натянул сапоги и спросил:

— Ну что, набрала белых?

Мария кивнула.

— Не обманул я тебя? Правильный лес показал?

Она кивнула снова.

— Идем домой?

Мария кивнула в третий раз, соглашаясь без слов, чтобы голос, сорвавшись, не выдал некстати нахлынувшую на нее волну нежности.

На обратном пути Толя несколько раз начинал петь песни, но быстро замечал, что фальшивит, сбивался с такта и прекращал, стесняясь Марии. Петь, понял Толя, он может только когда один.

Вечером он нажарил картошки и, чистя грибы, вспоминал странноватую дачницу: ее туго обтянутое кожей скуластое лицо, странный взгляд, каким глядела на его нож, жалобы на усталость, всю ее жалкую худобу, тощие руки и ноги, будто и не женщина вовсе, а подросток или даже какой-то умученный ребенок… Можно было б, конечно, с ней закрутить, она бы наверняка была рада — Толя помнил, как она накрыла его руку своей, и никаких сомнений в доступности Марии у него не было, — но все же он любил женщин помясистее, чтобы было, как говориться, за что подержаться. Одна такая была у него в соседней деревне, еще одна в ближнем райцентре, а в другой деревне, подальше, жила и третья, которую он навещал совсем редко, берег про запас. Да и первых двух особо не баловал, держал на дистанции, чтоб не прилипали. В чем-чем, а в одиноких бабах в окрестностях недостатка не было. А с дачницами с этими морока одна. Там, глядишь, еще и муж нагрянет — зачем ему эта головная боль?

Мария, вернувшись домой, легла вздремнуть — прошлая ночь была бессонной, — но, пролежав полчаса, встала: никакого желания спать не было, как не было и усталости, будто тридцати минут оказалось достаточно, чтобы отдохнуть после почти целого дня ходьбы. Немного ныли ноги, но все равно ее распирала энергия, потребность что-нибудь сделать, и она впервые за несколько лет помыла окна в главной жилой комнате. Окна выходили на лес и дотлевавший за ним закат, Мария видела эту картину каждый вечер, но от того, что теперь она смотрела на нее сквозь чистые стекла, лес и закат приблизились, подступили почти вплотную к дому и обрели останавливающую время холодную красоту, как если бы Мария вымыла не окна, а свои глаза, и теперь видела все по-новому, как никогда прежде. Каждая оправленная в закатное золото ветка и каждый на этой ветке лист пронизывали до дна души и отпечатывались на нем, Мария не могла оторваться от окна, пока не почувствовала, что ее щеки — впервые за годы! — сделались мокрыми от слез. Потом в густеющей синеве стали появляться звезды, и она отчетливо различила среди голубых и белых большую зеленую. Мария могла бы глядеть на нее всю ночь, время для нее ничего сейчас не значило, но ей не пришлось ждать слишком долго: длинная капля отделилась от дробящейся в ее мокрых глазах зеленой звезды и не спеша опустилась на землю.

Примечания

1

1. Разум в целом (англ.) — концепция, предложенная Олдосом Хаксли для интерпретации психоделического опыта. — Примеч. ред.

Content

Евгений Чижов
Самоубийцы и другие шутники

Автостоп-1984

Сеня

Крючок

Алина

Боль

Ревность

Последний

Примечания