Елена Клишина

Крыси-мыси

История о похищенных жизнях

© Клишина Е., текст, 2025

© Магонова Л., ил., 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

Глава 1

1989 год

Он проснулся оттого, что вокруг него плавал – то появлялся, то исчезал – какой-то огонёк и доносился еле слышный невнятный бубнёж. Он плохо помнил, что произошло прошлой ночью, но ноги сами принесли… Конечно, в бабкин дом. Бабка! Вот кто гундосит над самым ухом – и без её кряхтения противно.

– За гранью скрываю, под воду опускаю, в землю прячу… – доносился глухой бабкин голос.

Он шевельнулся, и это не укрылось от бабкиного слуха.

– Дебил, – выстрелила в него словом бабка и продолжила: – Что сотворено, от глаз чужих сокрыто, от происков врагов спрятано. Никому той воды не переплыть, того воздуха не перелететь…

Показалась её сгорбленная спина, в руках бабка держала горящую свечку.

– И не вздыхай тут, ирод. Вздыхает он…

Он лежал, застыв в том оцепенении, которое бывает, когда надолго уснул в неудобной позе: всё болит, лежать дальше невозможно, но и распрямиться тоже, так как каждое движение приносит только новые болезненные ощущения. Голова раскалывалась, во рту словно кошки нагадили. Но если он у бабки, значит, пришёл к ней чуть тёпленький, наверное, перевалился через порог и ушёл в отключку. А ноги к бабке сами принесли, ну потому что бабка – это бабка: нервы потреплет, но опохмела даст и из дому не выставит. Он и раньше всегда к ней приходил, если что. А если ругает, то произошло что-то нехорошее и он в этом виноват.

– Закрываю глаза врагам его на все дела его, – бубнила бабка, – покров кладу непроглядный. Аминь.

Бабка погасила свечку и наклонилась к нему:

– Сучонок ты безмозглый. Не тебе помогаю – себе помогаю, запомни. Кровь у нас с тобой одна, кто кровь свою предаст, тому работы не будет. Отлежишься – и иди, чтобы глаза мои тебя не видели. Сам ни в чём не признавайся, если спрашивать будут. Тогда и не узнает никто. Говнюк, прости меня господи.

Да что она вообще несёт? Какой это работы у неё не будет? Будет, ещё как будет. Знает он, чем бабка занимается. Пока дуры в деревне не переведутся, у неё той работы будет не переделать вовек.

– В последний раз тебе помогаю, – прошамкала бабка. – Пока на тебя кто-то не укажет, никто не узнает, что на тебе отвод есть. Кто знает, сколько уж ты сам продержишься…

Последнее слово бабка произнесла наполовину беззубым ртом как «продёрзисся».

– А лучше кончай тут блукать, хватит самогонку халкать. Хорошо, что заявление в институт подал. Сдавай экзамены и живи как человек. Не мелькай здесь. Отвод отводом, но ты и сам сиди, как мыши под веником.

Бабка произнесла «мыши» как «мыси». Зубы все уже съела, а ещё кого-то строит из себя. Он мысленно послал бабку куда подальше. Ох уж эти её вечные присказки, эти нравоучения… Сама как пень дремучая, живёт всю жизнь в деревне безвылазно, а туда же: институт, город, учись…

Хотя… Может, она и права, теперь подальше надо от всей этой… Что там вообще случилось-то? Так голова трещит, что-то помнит, что-то не помнит.

Сколько он себя знал, с самого детства ноги в минуты любой горести сами приносили его к бабке. Бабка была ему неродная. Своих детей у неё не было, но был брат. Сын бабкиного брата стал его отцом, точнее, заделал матери ребёнка и свалил куда-то искать лучшей жизни. Бабка мать сильно не привечала, но с ребёнком на первых порах помогла. А потом, когда он подрос, наказала ему безо всякого стеснения к ней в дом приходить «случись что» – прямо так и сказала. Он и приходил. Отъедался, отсыпался, отмывался после драк с одноклассниками, нёс бабке свою детскую печаль. Не раз замечал, как бабка уходила за занавеску, якобы за гостинцем, а сама там пошуршит-пошепчет, а потом говорит: «Ну, иди себе, не рассиживайся», выносит ему какую-нибудь «дунькину радость» – самые дешёвые карамельки из сельпо – и выпроваживает. Он уходил, и на душе как-то полегче становилось, и как бы бабкин пригляд за собой чувствовал – мол, отца нету, но есть бабка, стоит и за ним какая-то сила, хотя бы и бабкина, не очень ему понятная. Бабку в деревне уважительно побаивались: за спиной старались не обсуждать, в гости особо не звали, по-соседски не привечали, если она проходила рядом, то замолкали. Но если что было надо, тайком шли к ней, неся подношение – деньги или продукты. После похода к бабке его несколько дней никто не трогал и не задирал, словно отшептало всех недругов.

– Только ты не думай, что дёшево отделался, – сказала в этот раз бабка напоследок. – За такое дорого берут. У меня детей нет, и у тебя не будет.

«Какие на хрен дети, кому они вообще сдались, – мучительно думал он. – Отстань уже, карга».

– Уйди с глаз моих, – велела бабка.

И он ушёл. Уполз, утащился еле живой, унёс ноги.

Глава 2

2023 год

Надо ли говорить, что самые плохие вещи в жизни всегда происходят в самое неподходящее время? Думаю, это и так все знают. Почему эта история не могла случиться в прошлом году или в следующем? Почему всему этому в моей жизни нужно было произойти именно сейчас?

Разговор был очень странным. Я понимала, что мне говорят, и не понимала. Я хотела кричать и не могла. Я должна была их возненавидеть, но ясно видела, что в этом нет никакого смысла.

Мать усадила меня за кухонный стол и сказала:

– Ань. В общем, так получилось. Прости меня, я виновата, это я не следила за всем этим.

«Та-а-ак, – подумала я. – Только не говори мне, что вы разводитесь. Только не сейчас…»

– Нам надо съехать с квартиры, – шмыгая носом, произнесла мать. Пальцы её сами собой сворачивали в трубочку край большой пластиковой салфетки – такой подставки под тарелки, которая всегда лежала на столе. Сворачивали и разворачивали. Потом опять сворачивали, опять разворачивали.

– В смысле? – уставилась я на неё.

– Мы оба очень виноваты перед тобой, – глаза матери наполнились слезами. – Тебе и так сейчас нелегко со всеми этими экзаменами…

Да уж. Целых два года я только и слышала от неё: «Наша цель – бюджет, наша цель – бюджет».

– Подожди, почему съехать? Зачем? Это же наша квартира!

– Не совсем так, – замялась мать. – Ещё немного и стала бы нашей… Год-два.

И в этот самый момент выяснилось, что квартира была куплена сто тыщ лет назад в ипотеку, я даже не знала об этом, ещё совсем маленькая была. Я часто слышала от родителей: «Надо по кредиту платить», «Ты не забыл про кредит?». Но я думала, мало ли какой у них кредит: машину покупали, ремонты делали, один раз даже на море съездили. Я ничего у них особо не просила, поэтому мне особо ни в чём и не отказывали, ссылаясь на то, что «у нас ипотека». Странно, да? Как будто я всю жизнь буду маленькой, и в некоторые вещи меня лучше не посвящать.

И теперь выясняется, что отец последние несколько месяцев неизвестно куда спускал все деньги, а по ипотеке не платил. И теперь банк просит нас с вещами на выход. То есть выставил на торги нашу хату, возвращает нам какую-то не слишком большую сумму, потому что какую-то, довольно немалую часть кредита мы всё-таки выплатили. Стало об этом известно примерно месяц назад.

Так как меня последнее время почти весь день не было дома (школа, допы, репетиторы и просто пожить жизнью обычного подростка), то все родительские разборки по этому поводу прошли мимо. В один прекрасный день отец собрался и уехал – мне сказали, что на вахту на три месяца. Мать начала постепенно продавать мебель и бытовую технику, кроме самого необходимого. Теперь я понимаю почему: тащить всё это за собой некуда. А я-то думала: ну мало ли, к ремонту готовится, избавляется от старья, она вообще последнее время была какая-то странная, будто пришибленная. Теперь ясно, что с ней.

На те деньги, которые вернул банк, она решила купить домик в деревне. Ну как деревня… Что-то среднее между деревней и дачным посёлком: довольно близко от города, даже маршрутки ходят круглый год, но коренных жителей становится там всё меньше, а дачников – всё больше. В общем, это вроде как ещё не самый плохой вариант. В городе этих денег хватало только на самую паршивую гостинку. Поэтому она и решила, что лучше в деревню на свежий воздух, чем к алкашам в трущобы на выселках.

– Охренеть! – еле выдохнула я, услышав всё это. У меня сразу как будто дыхание перехватило. Вот говорят, что земля уходит из-под ног, именно это я сейчас и ощущала. – И когда ты узнала, ты решила со мной до последнего об этом не говорить?!

Мать, значит, хочет жить в колхозе. Отец свалил в неизвестном направлении. Мать ещё сказала, что ему спасибо вымолвить нужно за то, что деньги, которые вернул банк, делить не стал: тогда бы вообще неизвестно куда идти пришлось. Да уж, спасибо, молодец, просто смылся. А обо мне хоть кто-нибудь подумал? У меня экзамены на носу! И как мне их теперь сдавать?

Разговор этот был в конце апреля, до экзаменов чуть больше месяца. Ситуация просто супер. Отвал башки. Дно как оно есть. Самое-пресамое днище. Что в данный момент может быть ещё хуже? Не могу вспомнить. Наверное, только умереть. Такая подстава…

– Репетиторов я тоже больше оплачивать не смогу, – виновато произнесла мать. – Несколько занятий ещё оплачено. Да и сколько уж тут осталось…

Да хоть сколько! Тут каждое слово, каждая буковка – всё в кассу, как говорится. Любой часик онлайн. Она сама ведь просила, чтобы я готовилась как следует, вот я и готовлюсь! Я забила на всю свою остальную жизнь, только чтобы «бюджет», чтобы в расходы их не ввергать: «мы не потянем», «не хотелось бы брать ещё один кредит». А вы что сделали?! Как могли так со мной поступить?

– Может, другую специальность выберешь? Ну, такую, на которую точно будет подано меньше заявлений…

Ага, щас. Все экзамены выбраны уже сто лет назад, я не буду сейчас метаться!

– Тогда ты точно поступишь, – мать вытирала сложенной бумажной салфеткой глаза и нос, которые уже были совсем красные. – Прописка у тебя будет деревенская, тебе дадут место в общежитии. Если в доме будет нормально с печью, я на зиму там останусь. Если нет, сниму студию в городе… Пусть не вместе, но всё равно рядом.

Голос у матери был такой… выплаканный, стёртый, словно вся его сила слезами вышла. У меня у самой крик комом застыл в горле. Какого хрена? Как он так мог? Как такое вообще возможно? Почему именно сейчас? Почему всё так неожиданно, и я ощущаю это как что-то очень и очень болезненное?

– А я? – спросила я. – Мне-то как быть?

В самом деле – как? Сейчас ещё момент такой, что ни перевестись, ни уйти из школы. Я столько пахала на эти экзамены…

– Если ты найдёшь какой-нибудь способ, я с ним соглашусь, – прошептала мать, отводя взгляд в сторону.

– Какой ещё способ? – не поняла я.

– Не знаю, например, пожить у подружки, хотя бы на время экзаменов. Или у парня, у тебя ведь есть парень? – с надеждой спросила мать. – С кем-то же ты проводишь время?

Она совсем сдурела, пургу какую-то несёт. Какие парни? Какая подруга, точнее, родители какой подруги меня сейчас к себе пустят на такой срок?

– Тебе уже восемнадцать, – продолжила мать. – Чисто юридически ты можешь жить уже где угодно: никто по этому поводу слова не скажет. Я сама себе не верю, что эти слова говорю. Я пыталась говорить с твоей классной. Я даже деньги ей предлагала, чтобы ты пожила у неё это время…

Чего? Я – у классной?!

– Но у неё однушка, муж и маленький ребёнок.

Так, ход её мыслей примерно понятен. И что остаётся? Ездить каждое утро в школу из какого-то СНТ «Жопа мира»? Офигеть вариант. Зашибись. Приплыла Аня. Я просто прекрасно сдам экзамены, вообще на медаль, дайте две.

– И что? – спросила я пересохшими губами. Внутри всё клокотало, грозилось взорваться, одновременно сжималось в комок, и умирало что-то по маленькому-маленькому кусочку каждую секунду. Нет, я понимаю, что у них так вот хреново вышло, но мне что делать?

– Банку надо отдать ключи после всех майских праздников, – устало произнесла мать. – Хотели забрать их на этой неделе, но я попросила дать нам хоть немного времени на поиск жилья и переезд.

– Слушай, а не варик снять нам на эту пару месяцев какую-нибудь комнату? Я сдаю экзамены, получаю аттестат, и мы едем к бабушке с дедушкой? – подкинула я ей идею. Ну вдруг она сама не догадалась.

– Нет, это не вариант, ты сама понимаешь. Вузов там нет, тебе всё равно надо где-то учиться. А я не хочу остаток своей жизни выслушивать, какая я никчёмная, с каким козлом связалась, что ей всё сразу было понятно, что она меня предупреждала об этом и всегда знала о том, что рано или поздно я к ней приползу с голой задницей… Я уже думала и об этом: могу ли я свою последнюю гордость засунуть куда подальше и всё это терпеть? Но… Странно так, казалось бы, что ещё тут остаётся, но вот не могу. Не могу!

Да уж. Какие-то такие слова от своей ба в адрес её дочери, то есть моей матери, даже я слышала. Если бы передо мной маячила подобная перспектива, то я бы тоже от такого отказалась.

– Нет, она звала, предлагала, – мать подняла на меня глаза, веки которых были такими красными, что казалось, будто на них совсем нет ресниц. – Но тебе надо оставаться здесь, а я… Я же знаю, чем всё закончится. Сплошными упрёками. Я решила, что я не настолько никчёмная и ещё поборюсь за свою… За нашу с тобой жизнь. Комнату если снять? Не знаю. Денег и так очень мало, съём их только сожрёт. Кредит не дадут: кредитная история теперь подпорчена. За дом этот и так пришлось поторговаться, ну потому что не за что там платить такие деньги. Хозяйка согласилась взять «плазму», она почти новая, норку мою и золото. Больше ничего нет. Чтобы грузчиков нанять, придётся в долг у кого-то просить.

– И? – я всё ждала, когда она скажет, как быть со мной, какое решение принято на мой счёт, мне-то пока никакое на ум не приходит. – Мне-то что делать?

– Может быть, ты поживёшь пока у соседки… – мать боялась поднять на меня глаза.

– Это ещё у какой, на фиг, соседки?!

Господи, какой позор: как сиротке или как бомжихе, мыкаться по углам у соседок.

– У… – мать назвала фамилию самой противной старухи в нашем подъезде, – только она согласилась. Соседи меняются, многие нас не знают, а мы их. А она тут ещё до нас жила.

– Но она же больная какая-то! – выпалила я. – Ты не боишься, что она со мной что-нибудь сделает?

– А у тебя есть какой-то выбор? – спросила мама.

Да что же за день такой сегодня! Неприятные сюрпризы покатились лавиной, я смотрю.

– Я договорилась с ней на время твоих экзаменов. У неё будут лежать твои вещи, учебники. На выходные будешь приезжать ко мне. Время от времени тебя согласны видеть у себя… – и тут мама выдала новый сюрприз, назвав фамилию самой отстойной моей одноклассницы.

Серая мышь, страшила, заучка, ботанка, нищебродка и при всём при этом корона до небес, потому что вот она точно идёт на медаль и, считай уже, поступила… Нищебродка. Я подумала так о ней и осеклась. Получается, теперь я даже хуже её, у неё хотя бы свой дом есть. А у меня сарай в «Жопе мира». И «прекрасный» по своему разнообразию выбор – жить с той, которую ты в школе в упор не видишь, а если видишь, то на другую сторону коридора переходишь. Или с какой-то чужой полоумной бабкой в её единственной комнате.

– Она нормальная, – сказала мать, уж не знаю, о ком именно, видимо о бабке всё-таки, откуда ей про нашу страшилу знать. – Просто своеобразная. Ты не помнишь, ты маленькая была, но она иногда даже соглашалась с тобой посидеть.

Я вообще этого ничего не помню, никаких чужих старух возле своей колыбели, пусть не придумывает.

– Сидела-сидела, – заверила мать. – Испуг тебе заговаривала.

Чего она делала? Испуг заговаривала? И ты, мама, верила в это? Ладно, не про бабку сейчас.

– Ну а если я буду жить с тобой… Ну там, где ты дом купила, – с последней надеждой спросила я.

– Тогда тебе придётся вставать в половине пятого, – ответила мама, – чтобы успевать к восьми в школу, а потом в институт.

За-ши-бись, Аня. Джекпот.

– В общем, до десятого мая мы здесь. Я начинаю постепенно перевозить вещи. На первых майских выходных буду перевозить остальное. Может быть, уговорю кого-нибудь из знакомых с машиной. На работе дни между праздниками возьму в счёт отпуска. И все дни до десятого я буду там: уборка, помывка, побелка-покраска, хлам на участке надо разгрести и вывезти, что-то решить со светом и горячей водой. Помощи твоей не прошу, но если поможешь хоть чуть-чуть, буду очень тебе благодарна.

– Там хоть интернет есть? – спросила я, вообще уже ни на что не надеясь. Потому что с интернетом можно решать варианты экзаменов в любой точке мира.

– Ну такой, на пригорке, – ответила мать виновато.

Блин. И тут не повезло.

Козлячья его рожа. Нельзя так про отца, но других слов для него в тот момент у меня не было. У всех будут шашлыки на майские праздники, а я буду обустраивать своё новое уютное днище. Родители, конечно, тот ещё подарок сделали мне в честь окончания школы, спасибо. Но я же не предатель, как папочка. Она же мать мне, а не чужая тётка, которой можно сказать: «Ну и вали ты в свою деревню и сама там как-нибудь наводи свой порядок: тебе там жить, а не мне».

Когда рушится мир, надо уцепиться хоть за кого-то. А сейчас с нами происходит именно это. Уцепиться мне, уцепиться ей. Мы сейчас как два скайдайвера в свободном падении: держим друг друга за руки и несёмся к земле на бешеной скорости. Если отпустим друг друга, нас разнесёт в разные стороны. Если у одной из нас откажет парашют и она погибнет, а другая приземлится, то как сможет жить дальше? Если мы будем держать друг друга, то есть чисто статистическая вероятность, что оба парашюта в один миг не откажут. Один из двух точно раскроется и вытянет нас обеих. Надо только крепче держаться вместе.

И я говорю, что помогу ей, сколько смогу. А с экзаменами… Ну, как будет, так и будет. Не к этому я, конечно, последние три года стремилась, но обстоятельства, видимо, не оставляют мне выбора. Я и так больше полагаюсь на везение, чем на себя. Но если ТАК не повезло накануне, то чего ещё можно ждать от самих экзаменов? Самое страшное в этой ситуации, я так понимаю, окончить школу со справкой, это точно билет в никуда. А с аттестатом ещё можно за что-то побороться. Потом, когда всё наладится.

– Ань, – говорит она, – спасибо. Но ты думай лучше о своих экзаменах. Не надо мне помогать. Лучше все эти выходные сиди и занимайся.

Где сидеть? В пустой квартире?

– Перед смертью не надышишься, – мрачно шучу я.

И лучше бы я этого не говорила, потому что мать накрывает кромешная истерика. Мне становится так жалко её. Половина её жизни, семья, весь наш налаженный быт, возможно, и работа – и всё это теперь неизвестно какому стрёмному животному пошло в самый анус. Блин, если бы она год назад так посыпалась передо мной, я бы мысленно велела ей заткнуться и валить к психотерапевту. Но на психотерапевта теперь деньги у нас не скоро появятся.

Я встаю с табуретки, подхожу к ней и неловко пытаюсь обнять сбоку. Она поворачивается и своим мокрым лицом утыкается мне в живот. И я так стою фиг знает сколько и жду, пока мать прорыдается. Держу её. И как будто держу себя. Потому что мне включать протест сейчас или права качать… ну просто не перед кем. Хоть оборись, это ничего не изменит.

Вечером, когда она успокаивается, мы идём к соседке: знакомить меня с нею заново. Она живёт двумя этажами выше, мы редко с ней сталкивались в подъезде, поэтому я помню только её имя – Оня. Я не знаю, что это за имя, наверное, какое-то старинное. Оня и Оня, какое мне дело. Я потом посмотрела в интернете и узнала, что это сокращённо от «Анисья». Странно, почему не Аня? Оня и Аня – так можно мультфильм какой-нибудь совсем детский назвать, про бабку и внучку. Возможно, в этом есть какая-то рифма, типа знака судьбы. Но я уже ни во что хорошее, ни в какие знаки не верю. Ни во что. Лёжа под завалами рухнувшей жизни, можно только надеяться на то, что кто-то услышит твои вопли и тебя спасут. Если не умрёшь раньше. Спасать нас некому. Нужно выбираться самим. Оня так Оня.

Мы переступаем через порог её квартиры и стоим в прихожей. Комната и впрямь одна, обстановка – винтаж из сериалов про советские времена, кусочки из которых я видела, когда была в гостях у бабушки. Пахнет духами какими-то – не старческими, конечно, но и не последняя капсульная коллекция какого-нибудь парфюмерного бренда. В общем, меня не стошнит, если я тут какое-то время перекантуюсь. Но сама идея меня сюда засунуть – ну такое…

Если честно, имя Оня ей совсем не подходит. Оня держит себя и выглядит так, как будто когда-то в далёкой молодости была местной королевой красоты. И сейчас она ходит с прямой, как палка, спиной, высоко вздёрнутой головой, одевается как фанат какого-нибудь низкобюджетного панк-дизайнера. Скорее королева нафталина. Не знаю, на ком-нибудь другом это выглядело бы, может, и круто, но не на старушенции 70+. Я думаю, что у Они вполне может быть где-нибудь на теле татуировка на транслите – Onya – и какие-нибудь пошлые крылышки вокруг. Допустим, на спине, у основания шеи. Бе-е-е, если представить выцветшую татуху на старческой коже в коричневых пятнах и бородавках, аж передёргивает.

Но главная странность не в этом. Местные бабки, Онины ровесницы, наверное, должны были бы буллить её за бунтарские прикиды, за слишком независимый вид и за то, что она не кудахчет с ними о рассаде. Но нет, они заискивают перед нею, называют её Онюшкой. А Оня даже бровью не ведёт. Если бы на меня так реагировали, я бы просто плевала этой жабе вслед и уж точно не называла бы её ласковыми именами.

В общем, мама сказала, что я согласна и проблем со мной не будет. Оня холодно окинула меня взглядом типа «ну-ну, поглядим». Мама поблагодарила – на мой взгляд, слишком горячо и заискивающе, не надо так унижаться, – и мы спустились к себе.

– И чего это она такая вдруг добрая? – спросила я, когда мы вернулись в нашу уже не нашу квартиру. – Она же просто Стервелла де Виль или Миранда Пристли с поправкой на местный климат…

– У Они нет своей семьи.

– И чем же она таким всю жизнь занималась, что на старости лет осталась совсем одна?

– Какая теперь разница, – вздохнула мама.

– Ну так, интересно… – пожимаю я плечами. Должна же я знать, с кем придётся жить под одной крышей.

– В советское время Оня сначала работала демонстратором одежды в местном доме моделей, – нехотя говорит мама. – Ну а вообще, это не наше дело, что у неё было и как.

– То есть моделью? – уточняю я. Вот это поворот, кто бы мог подумать.

– Оня не любит это слово. Потом она сломала ногу, та криво срослась, Оня не смогла ходить по подиуму, но богатый поклонник, какой-то партийный босс и директор завода, помог ей выучиться на конструктора одежды. Потом он умер, Оня не смогла или не захотела ни за кого выйти замуж. В конце восьмидесятых или в начале девяностых Оню сократили и она шила одежду на дому. Когда мы сюда переехали, сначала снимали эту квартиру, я была беременная, надеть нечего. Май был холодный, на меня налезал только плащ-разлетайка, под который приходилось надевать по две кофты, да и те на животе уже не сходились. Оня увидела меня как-то, а через пару дней принесла своё неимоверное пончо – тёплое, шерстяное и невероятно стильное. Покупать куртку на пару недель смысла не имело, поэтому я ходила какое-то время в некоем подобии ковра. В общем, я тогда не заболела только благодаря ей. А когда ты родилась, Оня пришла с подарком. Она принесла отрез ситцевой ткани, спросила, нравится или нет, и унесла его. А потом принесла целых два комплекта для детской кроватки: простынки, наволочки, вот это всё. И всё это Оня делала с абсолютно обычным своим невозмутимым видом. Так что никакая она не Стервелла. Несколько лет мы снимали эту квартиру, потом хозяин решил её продавать, и мы рискнули взять ипотеку. Потому что… ну на самом деле неплохой тут район, соседи, опять же, нормальные.

– А что это за история с испугом? Ну который она заговаривала, – спросила я.

– Ну, я даже не знаю. Ты громко плакала по ночам. Оня однажды пришла, я думала, ругаться на то, что мы ей спать не даём. Попросила дать ей тебя на пару минут, ушла в комнату, закрыла дверь и мгновенно наступила тишина. Я слышала, что в деревнях такое делают. Оня сказала, что просто был испуг, а не грыжа.

Во дела. Так и представляю картинку: злая колдунья склонилась над орущим младенцем, что-то ему такое сказала, и он тут же заткнулся.

– А почему все соседки лебезят перед Оней? – спросила я.

– Потому что Оня раскидывает карты, и к ней идут с разными вопросами. Но стоит только кому-то за глаза сказать о ней что-то плохое, Оня каким-то образом узнаёт об этом и больше этому человеку не гадает.

Отлично. Только я подумала, что надо бы попросить Оню раскинуть карты на экзамены, как тут же обломалась. Я же всю жизнь считаю её полоумной старухой в странных нарядах и буквально недавно произнесла это вслух.

– А ты просила её раскинуть карты? – спросила я.

– Просила.

– И что?

– Она сказала, что мне рано и вообще не надо. Вроде как у меня всё и так хорошо.

– А сейчас ты не хочешь её спросить?

– Не хочу.

– Почему? – продолжала допытываться я, почти зная ответ. – Потому что боишься услышать, что будет дальше?

Мама промолчала и еле заметно кивнула. Даже не кивнула, просто закрыла глаза на секунду.

Вот даже как. Прикольно. То есть я какое-то время поживу с бывшей моделью и практически тарологом, но вряд ли узнаю заранее, как мне выпутаться из всех этих историй: с экзаменами, квартирой, отцом, да и вообще.

– Может быть, мы всё-таки снимем комнату? – ещё раз пытаюсь поторговаться я. – Как я вообще буду с ней в одной комнате, ты как себе это представляешь?

– Я вообще ничего не представляю. Я не в состоянии сейчас что-нибудь представлять. Пожалуйста, не вставай сейчас в позу, очень прошу, – мать задирает подбородок вверх, чтобы слёзы не вылились из глаз. А мне показалось, что она успокоилась, когда рассказывала краткую биографию Они. – Давай спать.

Ну давай.

И мы расходимся по своим комнатам. Пока своим.

Уснуть, конечно, после всего услышанного невозможно. Я держу телефон в руках. Хочу написать отцу, даже открыла в мессенджере контакт с его ником «Папус». Да ну на хрен, не сейчас: убью ведь словами на расстоянии. Лишь бы сам сейчас не написал и не позвонил, пусть держится пока подальше.

Это очень странное чувство – в один миг осознать чужим дом, в котором ты выросла. Эти пустеющие стены словно уже отторгали меня, а мне хотелось так прижаться к ним, как будто сквозь эти далеко не новые обои можно провалиться в прошлое, где нет ни экзаменов, ни выселения, ни предательства. Но я понимаю, что грабительская ипотека была уже тогда и стены всегда были чужими, не своими. Просто я этого тогда не понимала. Когда ты маленькая и у тебя есть дом, ты не думаешь о том, а как это, когда его нет, твой ли он вообще? Он просто твой по умолчанию: где живёшь, там и дом. Но когда ты уже большая и происходит вот такое, в мозгу остаётся одна константа: дома нет. Родители справлялись, справлялись и не справились. Вывозили много лет и вот почти на самом финише не вывезли, потому что один из них накосячил. И теперь я без пяти минут бомж. Мой удел теперь – дачный домик или общага, которую ещё заслужить надо, до которой ещё дожить надо. Чувствую себя обокраденной, обчищенной до нитки или как будто получившей под дых перед самым выходом на сцену, на которой ещё надо петь. Уже звучит твоя фонограмма, а ты корчишься за кулисами и хватаешь ртом воздух. Половину песни как минимум пропустишь и дальше не будешь в слова и ноты попадать.

Я лежала на кровати поверх покрывала прямо в джинсах и рубашке, даже носки не сняла. За стеной были слышны тихие шорохи – сновал кто-то из соседей, наверное. У Они нет семьи, но есть дом, есть карты и наверняка она видит в них своё будущее. Может, поэтому и замуж не выходила, потому что видела, как там всё будет. Например, вот так, как у матери: живёшь, ничего не подозреваешь, а потом тебя кидают, а у тебя уже нет ни сил, ни денег – ничего.

У меня осталась только половинка семьи, дома нет. И будущее просматривается из этой точки очень плохо, вообще никак. Но мы же выберемся, да? Мы же пока не разбились. Когда у меня случались какие-то беды и я ударялась в уныние, мама всегда говорила, что всё можно исправить, кроме смерти. Если человек умирает, то всё. Но ведь и после его смерти тоже можно что-нибудь исправить – если не он, так другие это сделают. А пока живы, и вовсе надо бороться. Но тут новый вопрос: зачем такая жизнь, в которой тебя могут подставить в самый неподходящий момент? И кто? Самый близкий человек…

На этих мыслях накрыло и меня. Почему всё так? Я перевернулась на живот, уткнулась в подушку, и ком крика вышел из меня вместе со слезами.

Глава 3

Начало 1990-х

Он убедился в том, что бабкин отвод работает. Нет, сначала подумал, что бабка его обманула и теперь всё пропало. Но девку эту никто не искал месяца полтора. А спохватились, вспомнив про него, и вовсе через год, когда нашли её тело. Была осень, уже вовсю шли лекции в институте. Его забрали прямо с пары: не поленились, приехали, не стали караулить возле общаги или учебного корпуса. Наручники надели при всех, кто был в аудитории. Повезли в район. По пути один из ментов проговорился, что не то что всех его друзей, с которыми он в тот вечер куролесил, но и вообще всех парней примерно его возраста со всей деревни тоже собрали для дознания. Кто-нибудь из них уж точно заговорит, и тогда менты узнают, что с этой приезжей девкой сделалось. Пока везли, в голове горели слова бабки, как раскалённая вольфрамовая нитка в лампочке: «Только ты сам ни в чём не признавайся. Тогда и не узнает никто».

Прошлым летом, когда всё случилось, он съездил в город, подал документы в аграрный, сдал вступительные экзамены. Велели ждать, когда вывесят списки на зачисление. Ждать надо было неделю или больше, он решил не терять времени в городе, всё равно жить негде, и вернулся в деревню, чтобы погулять как следует с друзьями, потому что все они скоро уезжали кто куда, в основном в другие города на учёбу или к родственникам устраиваться на работу.

Кто из них склеил эту девку, он уже плохо помнил: куда-то шли, увидели, позвали за компанию, она пошла. Девка была не местная, приехала на каникулы к деду с бабкой, подруг ещё не завела, а они пообещали её со всеми местными девахами перезнакомить. Поршень позвал всех к себе, сказал, что у родителей с прошлого года осталось много домашнего вина – так сказать, за знакомство. Выпили. Куст позвал всех кататься на мотоцикле. Девка сказала, что пойдёт домой. Он вызвался проводить – показалось, что девка на него томно смотрит, так чего бы не попробовать с нею что-то поинтереснее? Девушки всё равно нет, на городских девиц надежды тоже как-то маловато. Видел он, кто вместе с ним сдавал экзамены в «сельхоз» – такие же, как и он, и девчонок совсем мало. Лучше уж сейчас узнать, что это такое, потом когда ещё получится.

Но девка, несмотря на весь свой хабалистый вид, стала отказываться. Предложил просто погулять. Обозвала лошком и посмеялась. Он думал, что она крыса городская, но нет, оказалась из райцентра, просто в её планах было в город перебраться и там с кем-нибудь по-серьёзному замутить. Типа дала понять, что она слишком хороша для колхозника-навозника. Выпить, значит, с ним можно, а целоваться – рылом не вышел. И он ей двинул. В глаз. Но не рассчитал. Это со своими можно: ты ей двинул, а она тебе поленом или метлой в ответ. Помахались – и в расчёте. Уж точно не упадёт. А эта упала – и башкой о землю. Отключилась, но была жива. Он и воспользовался этим: сделал, чего изначально от неё добивался. Потом стала в себя приходить, он испугался, что всем теперь расскажет. Просто нос и рот ей рукой закрыл и так держал – она подёргалась немного, и всё. Хорошо, что они уже за деревню ушли – он решил кругами её поводить, может, согласится. Только её в овраг оттащил и пошёл обратно, на мотоцикле притарахтел Куст, спросил, где девка. Он сказал, что ушла.

– И как, срослось у вас? – с надеждой спросил Куст.

«Срослось, но не очень», – подумал он, но Кусту ответил, что отказала. Сам удивлялся собственному спокойствию, даже руки не тряслись. Может, и потряхивало слегка, но темно уже было, и Куст не видел.

Куст предложил съездить на дискотеку. Нормально, поехали. Там ещё выпили. Вообще стало пофиг. Домой вернулся часа в три ночи. Сел покурить на крыльце, и тут в башке прояснилось: скоро же все поедут – кто на работу, кто куда, а она там валяется. Куст уже со своим драндулетом дома, у бати моцик тихо из-под носа не уведёшь, не на велосипеде же её везти. Решил, что возьмёт тогда батиного жеребца. Та ещё скотина, только батю и признаёт, но тут либо подфартит, либо нет. Либо зашумит падла, либо подпустит к себе. Вот и проверит, есть ли у него фарт, – всё равно делать что-то надо.

Жеребец даже не фыркал, когда он его выводил со двора. Отвёл от дома подальше, чтобы не шуметь, сел верхом, чуть тронул и погнал. Доехал до оврага, положил девку коню на спину и… Неподалёку была лесополоса – растут деревья между полей по линейке, снег зимой задерживать, чтобы с поля не выдувало. Копал яму куском какого-то жестяного ведра – наверное, трактористы соляру в него сливали, а потом забыли или выбросили. Поэтому глубоко закопать не получилось. Один хрен, кто её тут искать будет. После этого вернул коня в стойло, дёрнул батиной самогонки и… думал, что упал, где стоял, а на самом деле попёрся на автопилоте к бабке.

Всех, кого через год после этого случая собрали менты, набрался целый автобус. И каждого спрашивали про неё: кого час, кого полчаса, кого ещё меньше. Когда дошла до него очередь, был уже самый вечер, менты сами устали, поэтому были особенно злые и он ни на что уже не надеялся. Куст и Поршень сказали, что она с ним уходила. Но он тогда сказал, что проводил до школы – ей там до своей бабки недалеко, а потом куда она делась, не знает. Поршень потом ещё сказал, чтобы никого не подставить, что она за сумкой утром к нему домой приходила и ушла в неизвестном направлении. И от них все отстали. Просто повезло или хрен его знает, как так получилось.

Про девку эту, как только она появилась в деревне, пошёл слушок, что она парней любит, что мать у неё любительница «синего дела» и спихнула её своим родителям. А та вообще на стариков плевать хотела – куда хочет идёт, во сколько хочет приходит. Поэтому родные и хватились её не сразу. Бабка с дедом решили, что к родителям уехала. А те думали, что она у дедов живёт. В общем, никто никому не звонил, ничего не спрашивал. Так полтора месяца прошло, потом объявили в розыск, и за целый год так ничего и не нашли. А к следующему лету то, что от неё осталось, само вытаяло в лесополосе. Вот тогда менты и запрыгали. Всем из того автобуса сказали, чтобы особо не радовались, потому что они теперь у ментов типа в чёрном списке. Обвинение в убийстве предъявили пастуху, который её нашёл. Тот был противным парнем, и все почему-то поверили, что он это сделал, никто не судачил про него на улицах: «Да кто бы мог подумать, такой тихий, спокойный. Нет, не верим, что это он». А про себя самого он такое слышал, ну потому что молва всех пацанов тогда перебрала: и этот не мог, и тот, и вообще, они же дети. Дети, ага, как же. Лоси здоровые: силы много, ума нет, гормоны играют, а никто не даёт, а если и даёт, только по пьяни или все мозги перед этим выкрутит, чтобы так и придушил бы её…

Он тогда про бабкин отвод от страху даже не сразу вспомнил. Когда с него наручники сняли и отпустили из автобуса, первые мысли были, что повезло, ух как повезло. А когда пастуха закрыли и он сам вздёрнулся в ментовке, и вовсе успокоился: дело закрыли, потому что пастух типа признался. А ведь он даже к бабке тогда не зашёл – нет же никакой проблемы теперь у него, так и уехал обратно в город. Сам поверил в то, что не виноват. Раз не виноват, значит, ничего тогда не было. А если и было, то теперь можно обо всём забыть. Он от девки мёртвой ушёл, от бабки ушёл, от ментов ушёл – в общем, молодец.

Глава 4

2023 год

Я решила не ходить к Оне до последнего. Последние два апрельских дня выпадали на субботу и воскресенье. Мать собиралась ехать в деревню в пятницу после обеда (на работе короткий день), поэтому я сказала, что поеду с ней, помогу там, узнаю, где этот дом находится, чтобы потом одной приезжать и не заблудиться. Дом, кстати, оказался ничего так, даже не сарай. Обшит профилем, с виду симпатичный. Внутри, конечно, тесно, прохладно и сыро, половина удобств на улице: раковина с холодной водой в доме, туалет во дворе, а если надо помыться, то велкам, топите баню.

Мать привезла с собой небольшой запас продуктов, хотя на фига, если в посёлке есть магазин, я бы сбегала. Сказала, что, наверное, придётся покупать машину, чтобы ездить на работу в город. Она мыла окна в доме. Вот, кстати, одно из преимуществ жизни на земле – качественно помыть окна можно хоть изнутри, хоть снаружи и безо всяких роботов-мойщиков. Просто выходи во двор и орудуй шваброй на длинной ручке, что на нашем шестом этаже никак не сделать. Родители заказали для балкона панорамное остекление, а потом сильно об этом пожалели: если оно грязное, это видно даже с улицы, несмотря на всю высоту. А мыть его – ну не слишком-то интересное занятие, чтобы делать это почаще.

Второй плюс – ну я же не хочу добивать себя минусами своего положения, поэтому стараюсь искать плюсы, нам так в школе психолог на своих лекциях советует – мама сказала, что если будет возможность (читай: деньги), то я могу заказать себе любую хрень для создания зоны комфорта во дворе на свой вкус: гамак, шезлонг, бассейн, качели – такие, в виде паутины. Я прямо удивляюсь, глядя на неё. У неё жизнь, можно сказать, рухнула в тартарары, и столько планов: машина, бассейн, качели. А самой пришлось даже свою шубу хозяйке дома отдать. Ну ладно, качели, но машину-то на какие шиши, мам?

Вот даже не знаю, стоит ли заморачиваться по поводу всех этих штук. Наверное, стоит. Потому что место в общежитии всё равно дадут только в самом конце августа. Кстати, может, мне теперь вообще вуз надо выбирать по самому крутому общежитию, а не по специальности? А если не поступлю? По их-то милости. Может быть, мне (и ей) стоит ещё подумать и о курсах бровистов, парикмахеров или ещё кого, а не о качелях?

Но в словах матери, конечно, крылся подвох. Потому что она сказала, что нечего торчать в холодном доме (а там полы и правда, бр-р, ледяные – из-под пола несёт, как из могилы), чтобы я шла во двор на солнышко и начинала работать над созданием своей будущей зоны комфорта. И вручила мне грабли. Хитрый ход. Но я, конечно, не сразу бросилась исполнять, что велено. Я пошла вдоль нашего забора с телефоном в руке, пытаясь выяснить, где лучше всего ловит мобильный интернет, если ловит вообще. Ну, такая себе связь. Где-то есть, где-то вообще нет. В принципе, привозить ноутбук сюда вряд ли стоит, поэтому и позаниматься тут не получится. Ближе к вечеру мама начала меня выпроваживать – типа, езжай домой, пока там ещё есть «этот твой интернет, у тебя сегодня вечером репетитор», а как приеду, чтобы написала (как она это прочитает, интересно), а то будет волноваться. Если что, идти к Оне. Да успею я к твоей Оне!

Мама согрела воду в чайнике, чтобы я умылась, потому что создание зоны комфорта – дело, как оказалось, очень пыльное. И потом я пошла на остановку. Хотя лучше бы тут с ней осталась, чем там, в пустой и стремительно становящейся чужой квартире. Вот приеду, а там нет ни мамы, ни отца, ни большей части привычных вещей, и над всеми оставшимися словно в воздухе висит: «Выметайся!» Не удивлюсь, если приеду, а дверь вообще не откроется, потому что новый хозяин поменял в ней замок.

Когда я подходила к остановке, думала, что там никого нет. Ну правильно. Во-первых, все давно ездят на машинах. Во-вторых, все давно уже либо приехали на свои дачи – вон, шашлыком из каждого переулка тянет, либо уехали развлекаться в город на праздники. Ну и ладно. Значит, все места в маршрутке будут свободными. Но тут из-за остановочного павильона вышла девушка примерно такого же возраста, как я. Ну, значит, не все ещё уехали бродить по городским торговым центрам, кто-то да припозднился. Я уселась на скамейку и достала телефон – тут связь была получше, а мне уже за полдня нападало прилично всяких сообщений и уведомлений. А девушка просто стояла, изредка поглядывая на меня.

Пришла маршрутка, мы с незнакомкой сели, в салоне было ещё несколько человек. В общем, нам достались такие места, когда нужно сидеть друг напротив друга. Я оплатила проезд, уселась и снова достала телефон. А она нет. Наверное, это странно выглядит, чтобы в наши дни у человека моего возраста не было в руках мобильника. И если он всё-таки есть, то вряд ли этот человек впустую потратил бы те сорок минут, пока мы будем ехать до города. Я успела проверить несколько рекламных писем от книжного портала, посмотрела смешные видосики в рекомендациях, поставила с десяток лайков фотографиям чужого отдыха, ответила на сообщение репетитора, что наша договорённость на сегодня в силе и занятие состоится. Какое счастье вновь вернуться в интернет после того, как полдня махала граблями! Зато он даже не разрядился, мой чудненький смартфончик.

Но девушка так и не достала свой телефон. На ней было длинное платье с цветочным принтом и голубой стёганый жилет в спортивном стиле – как будто не из этого образа. Ну да ладно, чего я хочу от местного населения. И ещё, одежда её была как бы не совсем по погоде – в конце апреля не так жарко у нас. Девушка поглядывала на меня, изредка ковыряла заусенцы на большом пальце, заплетала-расплетала кончик своей косы. Лицо у неё было круглое, открытое, взгляд добрый. Я была бы даже не против, чтобы она оказалась моей соседкой в этой деревне. Если она у меня что-нибудь спросит, то я отвечу и между нами завяжется какая-нибудь болтовня. Но я сама разговаривать пока ни с кем не хочу. В голове всё ещё ворочаются всякие тяжёлые мысли про то, что сейчас приеду в нашу бывшую пустую квартиру, сама себе поставлю варить магазинные пельмени, а потом буду есть их совсем одна. А когда закончится занятие с репетитором и я лягу спать, то изо всех сил буду стараться не рыдать и не выть на луну, ибо меня так жестоко подставили родные люди, что моё будущее теперь повисло на соплях и грозит рухнуть в пропасть…

Пока я так думала, маршрутка подъехала к какой-то остановке в чистом поле и девушка вышла. Рядом ничего не было – только стела с надписью «Доброго пути!», какие обычно ставят на выезде с территории одного района и при въезде в другой – если посмотреть на стелу с обратной стороны, там будет написано «Добро пожаловать!» или что-то вроде того. Жаль. Могли бы прокатиться до самого города. В следующий раз, если её увижу, обязательно спрошу о чём-нибудь. Раз уж мне суждено какое-то время пожить в этой дыре, то надо поискать людей посимпатичнее, а девушка вроде ничего. Я обернулась, чтобы посмотреть в окно, куда она пойдёт, встречает ли её кто-нибудь. Но незнакомки уже не было, как-то слишком быстро испарилась. Странно.

Глава 5

Середина и конец 1990-х

В городе всё было хорошо – и с учёбой, и вообще. С наиболее волновавшим его вопросом насчёт интима вышло всё даже лучше, чем представлял. Оказалось, что в их общаге, высоченной «свечке» в центре города, каждые выходные проходит чуть ли не самая главная дискотека, на которую съезжаются девчонки со всего города – и студентки, и старшеклассницы. Очень удобно, если знать окольный путь, прямо с дискотеки увести какую-нибудь девчонку в свою комнату: «Посидим, пиво попьём, на гитаре поиграем». Ага, на гитаре. Это получалось как-то само собой. Не сказать, чтобы они клевали на внешность: он был невысокого роста, тощий, с торчащими ушами. Просто умел убалтывать: веселил, трепался и вроде как находил волшебное слово типа «любовь», «понравилась», «встречаться», «по-серьёзному».

Рано или поздно этот праздник жизни должен был закончиться. И он закончился, когда залетела одна из девушек, с которыми он знакомился на дискотеке. Время учёбы уже подходило к концу, ещё немного – и диплом, защитится и уедет, пускай ищет его пузатая. Но первым его нашёл отец девушки. Выглядел мужик очень рассерженно, разговор был весьма жёстким, в духе «яйца откручу, потом голову оторву». Да, трухнул: думал, мужик прямо тут его и прикончит. Поэтому пришлось сказать, что влюбился и если она не возражает, то готов жениться.

– Да какое уж там возражает! – заорал будущий тесть. И велел сию секунду собирать манатки и переезжать из общаги к ним в квартиру. Потому что позор дочери становится всё заметнее, а так хоть зятя предъявит осуждающим родственникам и любопытствующей общественности.

Он тогда подумал: бабка что-то там говорила про то, что детей у него не будет. Поэтому он не сильно и заморачивался со всякими резинками. Вообще даже моды такой тогда не было – напяливать на себя эту хрень. И вот, пожалуйста, – женитьба по залёту. Потом они разведутся, жена с детьми уедет, дочери вырастут и его невзлюбят, ну ясное дело почему – настроила их против него. Поэтому вроде как бабкины слова в итоге оказались правдой: дети у него есть, но вроде как их и нет, имеется в виду таких, чтобы родил и всю жизнь воспитывал, чтобы он их любил и они бы – его.

Поначалу было в целом неплохо: жена милая, больше занималась ребёнком, чем им, дочь получилась спокойная, тесть с тёщей перестали на него смотреть по-волчьи, комната отдельная. Защита прошла на отлично. Всё, ветеринар. Одно только было плохо: нужно было ехать по распределению в деревню. Можно, конечно, было обскакать государство, которое его бесплатно учило, на кривой козе и остаться в городе. Но это был и предлог уехать от родителей жены, на которых у него оставалась обида за то, что они его словили, заставили жениться, припугнули. Это раз. Дадут им своё жильё – это два. Да и ему ли бояться деревенской жизни – это три. Поживут, сколько надо, поработает ветеринаром в колхозе, подкопит денег, может быть, и в город получится вернуться. В общем, кое-как убедил жену, что надо ехать по распределению. Даже выбрал деревню поближе к городу – считай, за огородами. Тесть и тёща, скрепя сердце, сжав губы, провожали их на автовокзале. Тесть потом даст денег на то, чтобы зятёк получил права, купил машину и почаще бы привозил внучек к ним в город. Он же и купил потом зятю белую «шестёрку».

В деревне, куда переехали, первое время было вроде ничего. Город – вот он. Это не из его родной деревни сотни километров на автобусе наяривать туда-обратно по плохим дорогам. Жильё дал колхоз, даже вторую дочку успели родить. Но потом понеслось. Ты такой, ты сякой, всю жизнь мне испортил, детей увёз из цивилизации в мухосрань, будущего их лишил. Свиней ей не заводи, корова ей не нужна… А где брать мясо, интересно узнать? Да у него, с его-то образованием, свиньи и коровы должны самые справные быть, а скотины у них нет совсем. Смешно! В деревне живёт и мясо покупает, потому что фифа городская руки в навозе пачкать не желает. Как крыса, в углу сидит и шипит на него.

От себя жена, конечно, его отлучила, поэтому, когда было совсем невтерпёж, стал иногда заглядывать «в гости» к разведённым сельским бабам. Но и по ним сильно не находишься: кому охота иметь в деревне славу бабника-потаскуна. Вот если бы в городе… Там хрен кто за тобой уследит, к кому ты ходил и сколько раз. Зарплата в колхозе упала, потому что девяностые на дворе, самый разгар. Кому нужно какое-то сельское хозяйство: заграница нам поможет, привезёт и «ножки Буша», и масло «Рама» [1], которое совсем не масло.

Тогда он решил таксовать в свободное время, всё равно ни семьи, считай, нет, ни денег. Возил кого-нибудь в город, а там ещё по городу каких-нибудь клиентов. А однажды одна соседская тётка сказала, что ей нужен надёжный человек, который отвезёт её в город с большими деньгами: дочь поступала в институт, да поступила только на платное, мать с отцом ужались, свиней продали живым весом, хоть это и не так выгодно, как мясом, но накопили несколько тысяч. И вот теперь нужно отвезти её в институт, не поможет ли он? И он согласился, катал тётку в город и обратно под её трескучую болтовню и нудные причитания про то, что вот ещё недавно всех в институтах учили бесплатно, а теперь что за мода пошла – с людей деньги драть, куда государство смотрит? Когда вернулись, тётка, конечно, всей деревне растрепала, как хорошо ей ветврач с её проблемой помог: и довёз, и охранял, и сам денег много не взял. Тут же стали к нему набиваться другие тётки, у которых дочки и сыночки не попали на бюджетный набор и теперь нужно их тоже везти в город с деньгами платить за эти институты.

Пока приёмная кампания не закончилась, он свозил так ещё троих. Каждый раз, когда ехал с очередной односельчанкой, прикидывал с изумлением, видя очереди из мамаш и отцов, желающих отдать свои немалые деньги в кассу института: это сколько же их, таких родителей, наезжает летом в этот чёртов город?

Мысли его стали ползти в какую-то уж совсем тёмную сторону: а что, если… Но нет, своих нельзя. Это же сразу будет понятно: с ним поехала и не вернулась, значит, с кого спрос? А хотелось, хотелось выдернуть из рук сумочку, в которой лежали толстые пачки купюр в целлофановом пакетике или вообще в газете, открыть на ходу дверь и выкинуть из машины, предварительно свернув на какую-нибудь безлюдную полевую дорогу и дав по башке чем-нибудь тяжёлым. Но нет, нет, нельзя. «Сколько уж ты сам продержишься», тьфу, вот к чему сейчас это вспомнилось? А так хочется. Можно ещё ведь и попользоваться по-мужски – до или после того, как по голове дашь, кто узнает? Даже непонятно было, чего больше хотелось: секса, когда никого уговаривать или унижаться ни перед кем не надо, – взял, и всё, или лёгких денег?

К осени вроде бы эта мысль ослабела. Потому что все уже поступили, соблазнов больше не было. В тот раз, в молодости, с девкой из райцентра ему повезло, не факт, что повезёт и в этот. Зиму ходил вроде совсем успокоившийся, но нет-нет, да и прислушивался к разговорам баб в конторе, у кого дети школу заканчивают и собираются поступать. Мысленно складывал в памяти названия: кооперативный техникум, ПТУ, политех, педагогический, «кулёк», на портниху, на медсестру… Зачем запоминает, не думал об этом, само как-то откладывалось. В конце весны попёрся какого-то лешего к школе смотреть на последний звонок, чтобы знать, кто к нему снова с просьбой свозить с деньгами в институт может подойти. «А что, если и мне самому…» – пронеслась в голове дикая мысль и больше уже не отпускала. Терпения хватило ровно до середины июля.

Глава 6

2023 год

В первую ночь, когда я осталась одна в пустой квартире, проревевшись, написав и стерев, наговорив и удалив сто злых сообщений отцу, мне приснился сон. Та девушка из маршрутки шла по полю, примерно по колено в траве, возле её ног как будто вспыхивали какие-то рыжие пятна. Огонь, что ли? Когда она подошла ближе, я увидела, что в траве возле неё снуют лисички. Боже, какая милота! Я присела на корточки, протянула руку, чтобы погладить. Девушка сказала:

– Лучше не трогай.

Нет, я знаю, что лисы – переносчики бешенства, но это же сон.

Девушка возвышалась надо мной так, что солнце было прямо за её спиной и её лица я толком не видела. Но волосы спадали красиво так по плечам. И ещё она сказала странную фразу:

– Даже после смерти можно всё исправить. Сам не сможешь, но могут и другие не побояться.

Сперва эти её слова показались мне странными – я-то вроде умирать не собираюсь. А потом вспомнила, что накануне думала о чём-то подобном. В общем, обычный сон – мне просто показали картинки предыдущего дня: девушка, поле, мои мысли про смерть. В некотором смысле я, наверное, умерла после того, как мне сказали, что у меня нет дома и, похоже, теперь нет отца, а впереди ещё геенна огненная под названием ЕГЭ, и дальше, если не сдам, не очень понятно что. Какая-то часть меня уж точно умерла, по крайней мере засохла и скукожилась.

Я встала с кровати, слепила себе какие-то бутерброды из того, что оставалось в холодильнике. И подумала, что возьму-ка я пару учебников и тетрадей и поеду в «зону комфорта». Звучит, конечно, смешно. Но всё лучше, чем «жопа мира». Мысли вроде как иногда материальны: если будешь думать, что ты в жопе, то в ней и окажешься.

Вообще, конечно, надо узнать, как там мать. «Как спалось на новом месте?» – написала я ей сообщение в мессенджере. Не доставлено. Набрала номер. Не берёт. Подождать, пока ответит? Но, с другой стороны, сейчас праздники или нет? Заслужили ли мы с ней хотя бы один первомайский шашлык? Определённо. Я видела, что там полно дров. Из кирпичей, которые валяются, можно сложить небольшой мангальчик. Решётка для шашлыков должна быть где-то на балконе. Я куплю замаринованный куриный шашлык и жидкость для розжига, чтобы не гадать, получится у нас с нею разжечь костёр или нет. Можно, конечно, ещё купить пакет угля, но он здоровый, десять литров, тащить неудобно.

Я взяла рюкзак, положила в него решётку, завёрнутую в пакет, и учебники. Подумала и положила зубную щётку – вдруг останусь ночевать. Курица уже не войдёт, ладно, понесу её в пакете.

Когда пришла на остановку, маршрутку пришлось подождать минут двадцать. Оказывается, у них есть своё расписание, постоянные пассажиры его знают и приходят точно к очередному рейсу. Поэтому сразу занять сидячее место не получилось. Но потом, когда несколько человек вышли на разных остановках, я плюхнулась на сиденье в «хвосте» салона. Рядом сидела девушка, ещё совсем девчонка. Что странно, короткая юбка и ноги без колгот. Как ей не холодно? Я вот вообще надела сегодня штаны на флисе: про май у нас тут шутят, мол «не май месяц», в смысле, тот ещё дубак может быть. Бывает, в мае идёт снег, а иногда стоит почти летняя жара. Хоть я садилась на конечной и потом стояла почти у самой двери, не помню, чтобы эта девчонка заходила в маршрутку. Должно быть, я втыкала в телефон и её не заметила, бывает.

Сегодняшняя девчонка мне была не так интересна, как вчерашняя. Эта явно младше на пару лет, мордашка в прыщах, на руке фенечки из мелких бусинок. Коленки эти голые. Отморозит же себе всё. Когда маршрутка подъехала к нужной остановке, я встала и пошла к кабине. Девчонка тоже поднялась с места. Пока я копалась в кармане, собирая мелочь, она обошла меня и встала у самой двери. Я оплатила проезд, дверь открылась, а она просто вышла. «Нормально», – подумала я. Сейчас водитель начнёт орать ей в спину: «А кто за проезд платить будет?», обычно они всегда так делают, когда кто-то пытается схитрить при выходе. И ещё подумает, что она со мной. Но водитель ничего такого не сказал, будто и не видел её вовсе. Интересно, как так у людей получается? Надо спросить.

Девчонка шла по центральной улице немного впереди, совершенно спокойным шагом, не суетясь и не оборачиваясь, не бежит ли за ней злой дядька из маршрутки. Я бы шаг ускорила как минимум. Догнала её и спросила:

– Это что, гипноз сейчас был?

Она обернулась и посмотрела на меня с недоумением.

– Ну, ты не заплатила за проезд, а водила тебе ничего не сказал…

– Я всегда так езжу, – ответила девчонка.

– А тебе это, – я кивнула в сторону её голых коленок, – не холодно? Как-то рановато ещё. Я вон в тёплых штанах.

– Нет, – сказала девчонка, – мне нормально. Я привыкла. Это Леся постоянно мёрзнет и просит у Эльки тёплую жилетку.

– Это подруги твои? – спросила я. – Познакомишь? А тебя как зовут?

– Соня, – просто ответила она. – Познакомлю.

– А я тут жить буду, – сказала я. – Буквально вчера сюда переехали. Вот, решила сгонять в город за шашлыком, – и подняла вверх пакет с курицей.

– Ой! – оживилась девчонка. – Так у нас тоже завтра будет вечеринка! Хочешь – приходи.

– Ну, я не знаю, – замялась я. – Я ни с кем не знакома… А повод какой?

– У Крис, то есть у Кристины, родители скоро куда-то уезжают на несколько дней, весь дом свободный. Ты не думай, у нас девичник.

– Я подумаю, – ответила я. Всё-таки странно, когда первый встречный зовёт тебя на вечеринку, вдруг там окажется банальная вписка, я же не знаю, как развлекается местная молодёжь.

– Если что, спросишь у кого-нибудь про дом нового русского, – дала ориентир девчонка. – Ну, в смысле, его в девяностые построил тут новый русский, а потом дом вроде как продали, и теперь там Крис живёт. Это она его выбрала.

Она выбрала? Даже так бывает, оказывается. Не родители детей ставят перед фактом: «Теперь мы живём в той дыре, на какую денег хватило». А дочь показывает пальцем на дом нового русского, и родители его покупают. И вообще, какие новые русские стали бы строить тут свои дома?

Маму я застала не такой бодрой, как вчера. Стало понятно, что накануне она передо мной хорохорилась, а сегодня я застала её врасплох. Глаза заплаканные, лицо серое, плечи опущенные.

– Мамуль! – позвала я. – Сюрприз!

И снова поболтала в воздухе пакетом с курицей.

Она меня точно не ждала сегодня. Вчера вроде была деятельной, но вещи так и остались не сложенными в шкаф. Постельного белья нигде не было видно. Скорее всего, она его и не доставала, спала так на диване.

– Я купила нам шашлык! – радостно возвестила я. – Потому что мы не праздновали без шашлыка ни одни майские праздники!

Это правда. Но я произнесла это и прикусила язык. Майский шашлык всегда жарил отец, когда вывозил нас куда-нибудь на природу.

– Что ж, – проговорила мама, проводя ладонями по лицу, будто стирая с него серую паутину, – действительно. Почему бы и нет.

И мы стали подтаскивать в центр нашего небольшого дворика кирпичи и поленья.

– Как ты переночевала? – спросила она. – К Оне ходила?

– Нормально, – пожала плечами я. – Не ходила. А ты?

– Да так, почти не спала. Наверное, надо будет кошку завести. Всю ночь слушала какие-то шорохи. Ладно, если мыши. А если крысы?

– Завтра я пройду по деревне и спрошу, не раздаёт ли кто котят, – мне хотелось поддержать любую её идею. – И попрошу нам продать самого наглого, как тебе?

– В смысле завтра? Ты что, ночевать тут решила остаться? А учёба?

– Мамуль, завтра первое мая, День весны и труда, а ещё сегодня Вальпургиева ночь. Кто вообще учится в такое время? Ты не хочешь, чтобы я оставалась тут с тобой?

– Я хочу, чтобы ты пожила ещё какое-то время в нормальных условиях! Здесь очень холодно ночью, нет горячей воды, по полу дует страшно.

– Ну поехали тогда со мной в город! Там тепло, есть горячая вода, а дует, только если откроешь окна по всей квартире.

– И где я спать там буду? – начала уже скатываться интонациями в панику мать. – Я оттуда почти всё вывезла. А потом мне опять сюда ехать, тут дел невпроворот.

– Мы может спать вместе на моей кровати. Как в детстве, помнишь? Я долго не могла уснуть, и ты лежала рядом со мной. Это ведь ненадолго. Скоро потеплеет, ты решишь тут все проблемы, ты же умеешь…

– Мне тут не по себе, – призналась мать. – Но надо как-то обживать это место.

– А меня пригласили на вечеринку, – будто бы случайно брякнула я. – Какая-то Соня. В дом, прикинь, нового русского.

– Ты не вздумай только! Какие ещё могут тут быть Сони, мы только вчера переехали! – мать сразу встрепенулась и собралась. Я знаю, что тревога за меня всегда приводит её в чувство, возвращает желание всеми командовать, всех воспитывать и всё запрещать, потому так и сказала. – Никаких вечеринок, мало ли что. Ладно, сегодня оставайся тут, но завтра езжай в город, потому что послезавтра в школу. И в школе, пожалуйста, без дураков.

С шашлыком мы на удивление прекрасно справились. Обычно мясо на природе всегда жарил отец, меня вообще к огню не подпускали. Надо было только купить побольше, чтобы на утро осталось. Я люблю подъедать утром вчерашний шашлык, если разогреть его в микроволновке.

За свою жизнь я редко ночевала вне дома, поэтому уснуть на новом месте, в скрипучем щелястом старом доме, в котором по полу то и дело пробегают то ли сквозняки, то ли мыши, было нелегко. Мы развернули диван и улеглись прямо в спортивных костюмах, укрывшись всеми одеялами и ещё сверху навалив наши куртки. Мама лежала рядом, я обняла её. Было очень темно, потому что на улице ничего не светилось: никаких фонарей, никаких чужих окон в многоэтажном доме напротив, никаких светящихся вывесок магазинчиков, которые работают допоздна, машин, которые ездят туда-сюда без конца и светят своими фарами.

– Мам, – спросила я, потому что по её дыханию было понятно, что она не спит, – а тут есть домовой?

– Не знаю, – тихо и очень спокойно откликнулась она. – И не надо нам тут никакой нечисти. Но вчера тут скрипел сверчок.

– Скажи, просто невероятная тишина, – продолжала я. – Если бы мы были тут с девчонками, мы бы начали рассказывать друг другу страшные истории, потому что они сами лезут в голову.

– А разве то, что случилось с нами, это недостаточно страшная история? – начал дрожать в темноте её голос.

Блин. Я вообще-то не этого добивалась, я хотела её отвлечь, повеселить, раз уж мы не спим.

– Анька, – всхлипнула она на соседней подушке. – Если ещё и с тобой что-то случится, я просто этого не переживу. Иногда бывает, что плохие события идут полосой, и я боюсь, что именно такая полоса у нас сейчас и началась.

– Ой, да не придумывай ты, – я закатила в темноте глаза. – Ну что со мной может случиться? Если тебе будет спокойнее, я могу прямо завтра переехать к Оне.

– Пожалуйста, не ходи ни на какие вечеринки, особенно к малознакомым людям. Хотя бы пока не сдашь экзамены. Потом поступишь, познакомишься с одногруппниками и тусуйся на здоровье. На этих ваших так называемых вписках чего только ни происходит. Вдруг эта Соня, или как её там, ходит по улицам и заманивает наивных дурочек к бухим мужикам!

– Ой, мама, видела бы ты её, она очень простая, с виду скромная, – заступалась за свою новую знакомую я.

– Вот-вот, ещё скажи, что из прошлого века. Про таких говорят, что в тихом омуте черти водятся.

Меня царапнули слова про прошлый век. Было в той девчонке что-то такое, не знаю, как объяснить, будто не из этого времени. На самом деле, кто сейчас носит феньки из бисера, где она их откопала? Эта её одежда не по сезону, и с прыщами тоже сейчас всегда можно что-то сделать. У девчонки на одежде было не так много карманов, чтобы не заметить, что телефон не торчит ни из одного из них. Сейчас такие смартфоны – куда ни положишь, всё равно его видно, даже в кармане моих безразмерных штанов на флисе. А у неё была чёрная короткая юбка – ряд пуговиц спереди, два маленьких карманчика сзади и два по бокам. Ну можно такую надеть, если ноги достаточно длинные, на ногах будут колготки с имитацией чулок и ботинки на толстой подошве, а сверху худи оверсайз. Была ли у неё вообще хоть какая-то кофтёнка, я даже не помню. А ноги… ну, есть они у неё.

В общем, мне пришлось дать клятву, что я никуда не пойду, только после этого мама успокоилась. Под утро мы обе заснули. Даже не знаю, как мне это удалось, потому что дом всю ночь кряхтел, трещал, охал, включил сверчка и ещё разлил какие-то шорохи по двору, будто кто-то ходил вокруг, прикладывал ухо к двери и подслушивал наши разговоры. Да ну на фиг, я просто перечитала ужастиков в своё время.

Утром, когда я собралась уезжать, мы долго пытались сдвинуть с места старую и тяжёлую деревянную дверь. Оказалось, что за ночь она просела и не хотела открываться. Дом как будто был против того, чтобы я уезжала. Дверь застряла намертво.

– Давай я вылезу через окно и попытаюсь дёрнуть снаружи. Или позову кого-нибудь на помощь, – предложила я.

Но когда я выбралась наружу и подошла к крыльцу, то увидела, что на нём что-то лежит. Это был узкий плетёный браслетик из мелких бусинок, какой был у Сони из маршрутки. Он лежал у самого порога. Если выходить изнутри, можно его и не заметить, затоптать, и он превратится в грязный мышиный хвостик. Браслетик был разорван, с него сыпались бусинки. Дверь скрипнула и открылась сама. Мама уставилась на меня:

– Как ты это сделала? Я думала, ты пойдёшь к соседям…

Я пожала плечами и незаметно положила браслетик в карман. Плохая шутка, девочки. Отдам, если встречу, заодно и спрошу, какого чёрта она шлялась у нас под окнами ночью.

– Я позову плотника, чтобы он её отрегулировал, – сказала мама. – Тут на каждый чих приходится кого-нибудь звать.

По дороге на остановку я решила спросить у кого-нибудь чисто ради любопытства, где здесь дом нового русского. Но когда задала этот вопрос какой-то женщине, она с недоумением посмотрела на меня:

– А зачем он тебе?

– Знакомая там живёт… – неуверенно ляпнула я. – Крис…

– Крис, мисс… Тьфу, не имена, а клички собачьи. Какая знакомая? Там сто лет не живёт никто! – высмеяла меня тётка и ушла, покачивая толстыми бёдрами.

Глава 7

2000 год

Он сам, безо всяких попутчиков, поехал в хорошо знакомый институт – в свой бывший «сельхоз», чтобы там проверить, будет ли работать та схема, которую он придумал. Народу перед главным корпусом было достаточно: абитуриенты с родителями, абитуриенты без родителей… Он высматривал кого-нибудь без сопровождающих. Будущие студенты, как правило, уже успели перезнакомиться и теперь кучковались возле стендов со списками на зачисление в надежде увидеть свои фамилии в одном списке, шумно поздравить друг друга и тут же бежать отмечать или лететь на телеграф, звонить по межгороду родителям, которые остались в деревнях и других городах. Он и сам примерно так делал лет… блин, уже целых десять лет назад! За это время изменилось немногое, даже стены главного корпуса всё того же облезлого кумачового цвета – могли бы и перекрасить, если они гребут такие деньги.

Он встал поближе ко входу, закурил – пусть думают, что тоже кого-нибудь ждёт. Для отца абитуриентки он ещё достаточно молодо выглядит. Ну, например, ждёт сестру или подругу. Но это если кто-нибудь спросит, зачем он тут трётся. Сам же решил, что если увидит кого-нибудь подходящего, то будет представляться сотрудником деканата, кафедры, хозяйственного отдела на крайний случай.

– Извините, вы не подскажете, где здесь отдел договорного обучения? – когда он уже докуривал, к нему обратилась женщина годами ближе к пятидесяти, типичная мамаша, может быть, сама учительница: слишком хорошо запомнились учительские причёски-перманенты и их платья в неповторимом учительском стиле: строго, прилично, несколько старомодно, бюджетно. Ну вот. Наверное, пора.

– Кхм, – отбросил он окурок и выдул дым в сторону, чтобы вонючее облако не полетело в сторону «учительницы». – Дайте-ка угадаю. Не хватило пары баллов, верно?

– Ой, не говорите, – вздохнула женщина. – Я так её готовила, сама готовила по этой биологии. Два балла не добрала. Одна воспитывала. Для нас это такая сумма…

– Ну, не переживайте, – сказал он.

– Легко вам говорить, молодой человек, – снова шумно вытолкнула из себя воздух женщина, он угадал, что и вправду учительница. – Вот вы ещё, наверное, успели поучиться, когда был только бюджетный набор. Сколько вам лет?

– Осенью будет тридцать.

– Вот видите, а нашим детям уже не так повезло.

– Да не расстраивайтесь! – он постарался нацепить на лицо свою самую радушную улыбку. – Давайте смотреть на вещи проще.

– Да где уж тут проще? – оскорбилась тётка.

– Ну, сами посудите. Я работал тут ещё недавно, принял несколько дней назад последние экзамены, пока шла сессия. И теперь буду работать в крупной сельхозкомпании, – он даже назвал её, – слышали, может быть?

Тётка покачала головой: нет, не слышала. Но было такое время, что это колхозы загибались, а частные предприятия уже давно появлялись как грибы после хорошего дождика, за всеми не уследишь.

– А сейчас жду приятеля, пока он закончит вершить судьбы абитуриентов – кому бюджет, а кому «платка», как говорит нынешняя молодёжь. И как только он закончит, мы поедем к нашему завкафедрой отмечать моё трудоустройство. Он, кстати, может порешать, чтобы вашей дочери накинули пару баллов, пока ведомости не закрыты. Ну, не бесплатно, конечно, вы же понимаете.

– Да-да, я всё понимаю, – учительница, навострив слух, мелко закивала головой. – Правда может порешать?

«Господи, какая она старая, – брезгливо подумал он, – “химия” эта. Но для пробного раза сойдёт. Если не получится, повторять не буду».

Он очень надеялся, что у тётки сработает чуйка, она отошьёт его как проходимца и потопает самостоятельно искать отдел договорного обучения. Но кто, скажите, в силах отказаться от предложения пристроить своего отпрыска на обучение за меньшую сумму, чем в договоре? Те, кого он подвозил в прошлом году или чьи разговоры слушал невольно в конторе, все говорили о том, что надо искать связи, выходы на нужных людей и за взятку договариваться, чтобы зачислили, дали хорошее место в общежитии, перевели на бесплатное. Он ведь не сам это придумал.

Он представил всю эту сцену со стороны: загорелый, худощавый, в светлой рубашке, в светлых брюках, уши в стороны торчат. Те девки, которые когда-то ему отказывали, говорили, что в его лице есть что-то крысиное. Он и сам находил обидное сходство: лицо узкое, нос острый, зубы мелкие, один кривоват. Ну и подумаешь. Если делать лицо посерьёзнее, то да, похож. Если улыбаться во всю мощь, включать болтовню и обаяние, то очень даже ничего. Сами они крысы.

– Но вы же понимаете, что такие вопросы желательно обсуждать не здесь? – спросил он тётку.

– Понимаю-понимаю! – она сама уже взяла его под локоть. – Давайте отойдём.

– Нет, тут под окнами тоже не стоит. Давайте отъедем.

Тень сомнения мелькнула во взгляде мамаши. Ну, если передумает, он ничего не потеряет. Передумает – значит, ума хватило расчухать его замысел. И себя спасёт, и он новый грех на душу не возьмёт.

– Вы знаете что… – продолжил он. – Давайте я схожу к нему в кабинет, узнаю, скоро ли он там, а дальше решим.

– Хорошо-хорошо! – лицо тётки приняло прежнее простовато-добродушное выражение. На нём к тому же появилась надежда, что вот появился добрый человек, который немного облегчит её трудную жизнь. Ведь последние копейки собрала и ещё взаймы набрала бог знает сколько, и как это всё отдавать.

«А ведь наверняка она хорошая учительница, – подумал он. – И мать нормальная. Ну, раз чуйка ей ничего не подсказывает, значит, сама виновата».

Он вошёл в главный корпус, поболтался там по хорошо знакомым коридорам. Если встретит кого-нибудь из своих преподавателей, скажет, что приехал сделать дубликат диплома: оригинал потерял. Сходил в туалет, выкурил там ещё одну и пошёл обратно, всё ещё надеясь, что у тётки ёкнуло сердце и она свалила.

Но нет, сидит на скамейке, смотрит на главный вход, чтобы не пропустить своего «спасителя». Он хорошо её видел через две стеклянные двери вестибюля. В общем, ещё не поздно дать заднюю. Он знает, где тут другие выходы. Но тут его стало подзуживать что-то изнутри: «Ты сдурел, у неё с собой тысяч десять, не меньше. Где ты ещё столько возьмёшь?» Вот возьмёт он несколько купюр, кинет их в морду жене, скажет, что в городе калымил, пусть утрётся лахудра и не жалуется, что он денег заработать не может. После этого пусть попробует на диван в зал его спать отправить.

И он шагнул из прохладного вестибюля в жаркий июльский полдень. Самая середина лета. Жарко, очень жарко. Ему и самому временами казалось, что от такой жары мозг плавится. Наверное, и у тётушки этой тоже поплыл.

– Вы знаете, мой приятель сказал, что у него работы ещё много. Не отпускают – потом будет ещё заседание приёмной комиссии, вечером надо закрыть все ведомости на зачисление, будут сидеть до последнего. Сами понимаете, столько народа… – он обвёл рукой площадку перед корпусом. – Сроки поджимают, приём заканчивается.

Он специально так говорил, нагнетал, чтобы тётка уже не соскочила. Он давал ей шанс – она не догадалась.

– А этот ваш завкафедрой разве не должен участвовать в этом? – спросила тётка, и тень недоверия снова сморщила её лоб под химической завивкой.

– А он ногу недавно сломал, сидит дома на больничном. Но живёт он за городом в частном доме. Не побоитесь ехать?

– Ну, если честно, как-то страшновато… Такие деньги, – замялась тётка.

– Я вас не уговариваю, решайте сами. Но так у вас поступление обойдётся тысяч в десять…

– В девять, – уточнила женщина, и он понял, что попал в точку. Цен он, разумеется, не знал. Но теперь примерно знает.

– Это если по договору. А так, через него, только пять. Как вы думаете, на какие деньги себе кандидаты наук дома строят? Вот я, к примеру, решил не идти по этому пути и из вуза ушёл. А сейчас мне просто по пути, мы же с ним договорились встретиться. Так бы, конечно, где-нибудь в кафе посидели, но у него нога. Ну, смотрите, я на машине, езды туда-обратно – максимум час.

– Я не знаю… Вы бы хоть ему позвонили, что ли. Вы же собирались там отмечать трудоустройство, – стала перечислять свои сомнения женщина.

«Ну, сорвись же, – думал он, лучезарно улыбаясь, давая ей время принять решение. – Ты же умная баба, детей в школе учишь, неужели не видишь, что я тебя развожу?»

– Знаете, сколько денег я назанимала… – медленно произнесла она, словно взвешивая свои мысли.

«Ну, давай, скажи теперь, что ты меня не знаешь, тебе страшно и ты боишься их потерять», – думал он.

– …как раз четыре тысячи. Получается, что когда приеду, то сразу их и верну. Или можно отложить немного и Марине квартиру в городе снять. В общагах-то сами знаете, какие ужасы могут происходить.

Он-то знал, он-то сам эти ужасы и производил. Выбивал ногой двери в комнаты к девчонкам просто попугать за то, что на свидание не пошли, или за то, что еды наготовили, а пожрать не позвали. Могли бухать, могли орать, цеплять всех по синему делу… Ну, значит, не такая она и умная, раз соглашается.

Тётка поняла почти сразу, что происходит что-то неладное, когда он проехал весь частный сектор на окраине города, все пригородные посёлки, потом свернул на полевую дорогу.

Она начала причитать и прижимать к груди сумочку.

– Пожалуйста, пожалуйста, – лепетала она. – Я поняла, я всё поняла… Только отпустите. Заберите всё, сама отдам, золото сниму! Если вам чего-то другого надо, то… то скажите… Я всё сделаю. Только отпустите!

Но он, конечно, её не отпустил. Тётка не сопротивлялась, рыдала только в голос, но недолго. На хрена он вообще с ней связался? Толстая пачка денег, завёрнутая в газету, лежала в руках, но по поводу неё не было вообще никаких эмоций. Блин, ну сказал бы ей, где бухгалтерия, и шлёпала бы она туда! Надо было абитуриентку какую-нибудь высматривать, без родителей, без парня. Они сейчас вон какие все раскованные! И не пудрить им мозги с деньгами, которых у них, скорее всего, нет, а сразу предлагать решить проблемы за перепихон. Если уж с умудрённой жизнью, собаку съевшей на всяких уловках школьных оболтусов бабой сработало, то уже с дурой семнадцатилетней точно должно было проканать! Но теперь-то всё, училку хватятся, станут искать. И найдут! Найдут! Он прикопал тело кое-как, сел в машину и вырулил на трассу. Это он удачно придумал, чтобы ехать в сторону дома: не надо хотя бы в город возвращаться. Между городом и его селом – несколько десятков километров, и всё поля, поля, сенокосы. Какие-то земли засеяны, какие-то заброшены, в этом бурьяне они её сто лет ещё не найдут.

Глава 8

2023 год

Недалеко от остановки я видела магазинчик – нужно зайти туда, купить бутылку воды. Когда вышла, возле магазина уже болтался какой-то мальчишка. Увидев меня, подошёл ближе.

– Это, – начал он, – десять рублей на чипсы не хватает. Добавьте, пожалуйста.

Интонация просящая, но морда хитрая, взгляд жёсткий, оценивающий. Знаю таких, в каждой школе эти ребята есть наверняка. Думаю, если его тряхануть, у него в карманах не только на чипсы наберётся. Я хотела его уже обогнуть, но появилась мысль получше.

– А ты местный? – спросила я.

– Местный, – ответил пацан, прищурив глаза.

– Дом нового русского – есть такой в посёлке?

– Ну есть, – сказал пацан, – с какой целью интересуешься?

– Что про него знаешь?

– Ну, так…

– Даю полтинник, – я достала из кармана пятьдесят рублей и стала держать на виду между двумя пальцами, а руки сложила на груди. – Как пройти, расскажешь?

– Да там не живёт никто. Говорят, что его построили, но так никто и не вселился, потому что хозяина застрелили где-то в городе. Никто не купил, потому что дорого. А сейчас он уже… ну, заброшка практически.

– Ходите туда? – продолжала выпытывать я. – Ну там пивас, сижки, чё поинтереснее…

– Не, ты чё! – возмутился пацан.

– Не бойся, я не инспектор ПДН, – успокоила его я.

– Ну, так. Стрёмно там. Разваливается всё. Кому охота кирпичом по башке получить, – пацан как-то слегка замялся.

– Да ладно, кого это когда останавливало… Выкладывай давай, чё там, – я поводила полтинником перед его носом. – Добавлю. Было там чего?

– Я не знаю, – искренне признался пацан. – Но мы туда новеньких водим, жутики словить.

– Жутики словить? – удивилась я. – Это ещё что такое? Какая-то дурь новая?

– Не, какая дурь. Реально жутики. Даже ночи ждать не надо. Приводим кого-нибудь из дачных лохов, они тут каждое лето новые появляются. На спор, что он там два часа не просидит. Никто не высиживает, все выскакивают с криками. Мы спрашиваем: видел чё, слышал? Нет, ни фига. Просто страшно становится, и всё. Говорят, что уши закладывает, так тихо там, дышать трудно становится, как будто кто руку на горло положил и душит. Максимум крыса пробежать может.

– Крыса? – спросила я брезгливо, аж всю передёрнуло от отвращения.

– Ну да, крыса. Мы ж в деревне живём, тут все вокруг держат курей, кроликов, хрюканов. Крысы со двора во двор ходят, где пожрать можно в курятнике или в свинарнике.

– Понятно. А как дом выглядит, как пройти? – я достала из кармана второй полтинник.

– Идёшь туда прямо, улицы через четыре сверни вправо, до конца улицы и немного на пригорок. Отсюда если смотреть, его башенку самую высокую видно.

– Башенку?

– Ну, он типа на за́мок похож: из красного кирпича, башенки, балкончики. Забор тоже такой: столбики кирпичные, между ними решётки кованые. Тогда же все с какими-то понтами дома пытались строить. Окна все целые. Мы бить пытались – или недолёт, или промазал, или на излёте отскочило. Его сперва охраняли, пока продать пытались, потом перестали.

– И почему же его тогда не разобрали? – спросила я.

– А фиг знает, может, призрака нового русского боятся, – пожал плечами пацан.

– А что, его кто-то видел?

– Не-а. Точно нет. Ладно, деньги давай, вон твоя маршрутка идёт. Если ещё добавишь, я тебе фотку скину. Только быстро, маршрутка пять минут стоит.

Пацан скинул мне фотку дома, я отдала ему деньги. В принципе, сто пятьдесят рублей – совсем недорого за эту информацию, правда, пока не знаю, насколько ценную.

Я уселась на свободное место, открыла фотку, стала рассматривать. Ну-у-у, не сказать, чтобы это место выглядело прямо уж жутко. Заброшено, не ухожено – да, но ничего страшного. Наверное, это и сейчас во всём посёлке самый крутой дом.

Маршрутка уже отошла от остановки, но вдруг притормозила, и водитель снова открыл двери, вошла какая-то женщина, а за ней на бегу ввалились с воплями две девчонки, светленькая и тёмненькая.

– Спасибо! – крикнула тёмненькая водителю, и обе уселись от меня через проход на двойное сиденье.

Не люблю таких. Треплются чересчур громко – специально, чтобы все слышали. Типа, смотрите все на нас, нам пофиг, мы крутые. Эти обсуждали свои планы на предстоящий вечер.

– В натуре! – говорила брюнетка. – Круто будет! Жалко, бассейн ещё не доставали.

– Крис, да ладно, какой бассейн, ночью холодно же ещё, – отвечала блондинка.

– Бли-ин. Ладно! Тогда – костёр! Пожарим маршмеллоу, – брюнетка так радовалась предстоящей вечеринке, что говорила очень оживлённо, махала во все стороны руками. На одном пальце у неё было тоненькое золотое колечко, она крутила его, роняла, поднимала, надевала, перекидывала его с пальца на палец, даже надевала на кончик носа – дурачилась, короче.

«Потеряет же», – подумала я.

– Ах-ах-ха! – заливалась смехом брюнетка. – Ой! Стойте! Подождите! Мы выходим! – закричала она водителю. Схватила блондинку за руку и потащила её к выходу, маршрутка остановилась, и они вышли.

Вот заполошные. Ну, остаток пути можно будет ехать в тишине. Я посмотрела по сторонам, в салоне ехали несколько пожилых женщин и пара мужичков. Тётки были явно из тех, за кем не заржавеет сделать кому-нибудь замечание. Есть такие, мимо которых нужно ходить не дыша, иначе сразу начинают стыдить и позорить: место не уступила, деньги передай – рука не отвалится, рюкзак сними – он людям по мордам бьёт и т. д. Эти две девицы так ржали, но никто даже в их сторону не посмотрел. Я выглянула посмотреть, в какую сторону отправились шумные попутчицы, но их уже не было видно. Может, там спуск с дороги какой – шаг с обочины, и тебя какое-то время не видно. Их гогот ещё будто висел в воздухе. Даже наушники не помогали, а я в них сидела, между прочим. Надела, когда поняла, что они не заткнутся.

Я опустила взгляд вниз и увидела, что на полу что-то блестит. Колечко. То самое, которое перекидывала с пальца на палец та девушка, как её… Крис, кажется. Крис? Её тоже зовут Крис???

Или это и есть та самая Крис, к которой меня приглашала на вечеринку девушка с фенечкой? В дом нового русского. Но я уже выяснила, что в доме нового русского никто не живёт. Ну, может быть, Крис решила хайпануть или, как сказал тот пацан, словить жутиков. Почему бы не пожечь костёр в заброшке юным местным жительницам? Застримить ещё оттуда. Допустим, возомнили себя ведьмами и решили поиграть в Вальпургиеву ночь, а по факту будут просто посиделки со страшными историями под печенье «ведьмины пальцы», я делала такое на Хеллоуин в прошлом году.

Фенечка, конечно, не такая большая ценность. Но вот золотое кольцо… В принципе, я знаю, кто хозяйка и где примерно она будет сегодня вечером. Поэтому почему бы не сделать доброе дело и не вернуть его? Заработать себе плюсик в карму, так сказать. В моём положении только этим сейчас и нужно заниматься. В общем, тут и придумывать ничего не надо. Сейчас доеду до конечной – тут недолго осталось, как раз проехали стелу на границе района и города. И обратным рейсом вернусь в посёлок. Мама думает, что я уехала в город, связь между нами, можно сказать, никакая. В конце концов, я могу просто написать сообщение, что доехала. Кто знает, откуда оно отправлено. Если что, я вернусь к ней в домик, скажу, что не уехала, потому что потеряла деньги или маршрутка сломалась. А где я болталась всё это время – почти полдня? Ну, ходила по посёлку, осматривала окрестности, искала очаги цивилизации: клуб, магазины, кафешку какую-нибудь и место, где ловит хорошо мобильный интернет.

В общем, я так и сделала. Правда, оказалось, что водителю нужно сделать перерыв на чебурек и кофе. Хвала богам, что он решил перекусить на конечной, а не во время рейса. Не могу видеть, как водители одновременно едят чебурек, рулят маршруткой, отсчитывают сдачу, тыкают пальцем в навигатор и беседуют с коллегами на линии. Пример лютой многозадачности, когда и кассу надо сделать, и в корпоративных коммуникациях поучаствовать, проявить клиентоориентированность, плюс ко всему закинуть в себя жирный вонючий чебурек. Смотреть на это реально страшно, особенно если маршрутка виляет и подпрыгивает на кочках в плотном городском потоке. Хочется, знаете ли, добраться до дома живой. Я тоже не стала терять время, зашла в ближайший магазин и купила себе йогурт и банан.

И вот водитель вытер руки, выкурил сигарету, сел в кабину и открыл двери.

– Я не понял, – сказал он, увидев меня, – ты же только что приехала.

Пришлось сказать, что я забыла дома… э-э-э-э, студенческий билет, потому что завтра рано утром на занятия. Ну, что первое в голову пришло.

– Деньги, надеюсь, не забыла? – хмуро спросил водитель.

– Я переведу, – ответила я.

Вот как это понимать? Кто-то едет зайцем и выходит незамеченным при свете дня, а с кого-то спрашивают предоплату за обычный проезд в маршрутке. У меня что, на лице написано, что доверять мне нельзя?

«Значит, так, – подумала я. – Приезжаю, нахожу дом нового русского, жду там эту Крис с её подружками. Отдаю кольцо. Если придут быстро, уезжаю в город. Если повезёт, знакомлюсь, мне же нужны тут хоть какие-нибудь свои люди, придётся ведь тут всё лето торчать. Если надо будет долго ждать, иду к матери».

Пока ехала, решила ещё раз рассмотреть на фото дом-замок с красными башенками. Чтобы ничего не перепутать и не вломиться в чужой двор с бухими хозяевами, наверняка сегодня тут почти все такие. И я открыла присланное фото. На мгновение показалось, что пацан мне навешал лапши на уши, чтобы получить полторы сотни. Дом выглядел абсолютно жилым: занавески на окнах, зонтик от солнца во дворе, цветочки, плющ по стене. Даже видно, что газон стриженый.

Так. Или меня зрение подводит, или меня развели. Что получается? Два против одного. Два человека мне сказали, что дом заброшен, и один человек, та Соня с фенечкой – что дом жилой. Если учесть, что гипотетической хозяйкой дома является Маша-растеряша Крис, то она буквально сегодня вечером собирается устраивать огненную вечеринку. Внимание, вопрос: кто отпустит девушку примерно моих лет в заброшку или вообще куда бы то ни было на ночь глядя? Правильно, никто. Либо Крис отпросилась у родителей под благовидным предлогом, либо вечеринка будет проходить у неё дома. И второе, думаю, вероятнее. Потому что переться в Вальпургиеву ночь в заброшку с жутиками – ну такое себе, я бы не пошла, на фиг. Наше поколение, думаю, при выборе между странной хренью и комфортом выберет, скорее всего, второе.

Значит, два против двух. Возможно, тётка просто не в курсе, что дом недавно кто-то купил. Возможно, он стоит на отшибе или далеко от её дома, чтобы она знала о нём последние новости. А пацан просто врал – загнал лоховатой дачнице местную страшилку. Теперь всё сходится. Точнее, не очень: я же уже открывала это фото и видела, что дом заброшен. Но эти курицы так верещали над ухом, что я всё время недовольно на них поглядывала и фотку закрыла в надежде рассмотреть её потом, когда они выйдут или уймутся.

Я решила не сразу идти к дому с башенками. Если Крис с подружкой высадились где-то в полях (и чего они все там выходят, интересно? Там же ничего нет, голая степь), то вряд ли они успели вернуться. Я же приехала следующим, самым ближайшим рейсом, и они на него не сели.

Я прошлась по деревне. Ну, может быть, тут где-нибудь есть пруд или речка с каким-нибудь пляжиком. Не сказать, что я видела много деревень в своей жизни, у нас и дачи-то раньше не было. Но эта деревня показалась мне тусклым, пыльным местом, где вряд ли может произойти что-нибудь интересное. Любопытно, можно ли тут отыскать какую-нибудь кофемашину, например на заправке, или я слишком многого хочу от этого места? В общем, я забрела на неизвестно какую улицу и теперь у меня не было ориентиров, как искать дом нового русского. Пришлось возвращаться к остановке и идти по указанному тем пацаном маршруту.

Глава 9

2023 год

Дом нового русского было трудно не заметить. Улица шла немного вверх, и дом-замок из красного кирпича действительно будто стоял на пригорке. Издалека он казался обычным жилищем, просто очень большим и весьма вычурным. Но по мере того как я приближалась, становилось понятно, что хозяева не очень-то следят за ним. Знаете, такая степень лёгкого тлена на грани запущенности и заброшенности. Можно даже списать на отсутствие денег. Допустим, раньше у хозяев была возможность нанимать садовника и мыть фасад и забор из мойки «Кёрхер», а потом её не стало. А что, как у нас – была квартира, а теперь её нет.

Я подошла к калитке и остановилась. Двор сквозь кованые решётки высокого забора просматривался прекрасно. Была видна беседка – старая, но не разваленная. Какая-то постройка – может, баня или сарай. Трава пока не выросла, потому что ещё даже апрель толком не закончился. Кое-где виднелся прошлогодний жухлый бурьян, но тоже некритично – мало ли, осенью не успели убрать, а сейчас как выйдут дружненько всей семьёй на первомайский субботник и – вжух! – наведут порядок.

Я нажала на кнопку звонка, но никакого звука не услышала. Возможно, звонок устроен так, что звук слышен только в доме. И его, допустим, сейчас никто не слышит, потому что внутри никого нет. Например, если это дом Крис и она сегодня устраивает тут вечеринку, то родители вполне могли уехать в город к друзьям или родственникам – машины ведь тоже рядом или во дворе не видно. А у хозяев такого дома обязательно должна быть машина.

Я решила посидеть на кирпичном приступочке забора и подождать – вдруг кто-нибудь скоро появится. Даже если это будут ближайшие соседи, уж они-то точно знают, живёт здесь кто-нибудь или нет, и не будут морочить мне голову в надежде развести на сто рублей.

Мобильный интернет, к слову, ловит здесь прекрасно. Наверное, потому что пригорок. Или вышка мобильной связи где-то близко. Я сидела и копалась в своих чатах и беседах, потому что, если честно, подзабросила всё это дело за последние дни, не до того. Переезд, уборка, репетитор, странные попутчицы, на которых я почему-то всё время отвлекалась, сама дорога.

Пока я увлечённо отвечала своим немногочисленным подругам из числа одноклассниц (онлайн одна, вторая, судя по её постам, отдыхает где-то с родителями и не в сети), надо мной склонилась чья-то тень. Я подняла голову, прищурив глаз, потому что девушка стояла прямо напротив солнца. Саму её сперва толком было не видно, но когда глаза привыкли смотреть на яркий свет, то очертания лица незнакомки стали отчётливыми.

– Привет! – сказала она. – Ждёшь кого-то?

Это была Крис – та самая весёлая брюнетка с большими карими глазами и пышными тёмными волосами ниже плеч. Одета она была легко – в голубую футболку и белые трикотажные бриджи вроде укороченных лосин. Они тут что, все какие-то морозоустойчивые? Я вот сижу в костюме на флисе и не сказать что умираю от жары.

– А, это! – Крис заметила мой вопросительный взгляд. – Да я тут к соседям выбегала ненадолго.

– Слушай, – спросила я. – А у тебя есть подруга или знакомая по имени Софья?

– Соня? Да, есть, – слегка удивившись, с улыбкой ответила Крис. – А что?

– Я тут нашла кое-какие ваши вещицы, – ответила я и достала из кармана толстовки кольцо и фенечку.

– Ой, спасибо большое! Ты где его нашла? Я так расстроилась, когда заметила, что потеряла. Это папин подарок на шестнадцать лет.

– Ты в маршрутке его крутила-вертела. Когда вы вышли, я нашла его на полу. А это я у Сони видела, – и я протянула браслетик. – Он таким уже был, нашла его возле своего дома.

Конечно, было бы интересно узнать, каким образом он оказался на нашем крыльце, но для этого надо увидеть саму Соню.

– Спасибо огромное, не знаю, как тебя отблагодарить, – произнесла Крис, всё ещё радуясь вернувшемуся к ней отцовскому подарку. Мне таких подарков никто в жизни не делал. – Если хочешь, приходи к нам часа через три. У нас с девчонками будут небольшие посиделки. Ты не думай, ничего такого, у меня и родители дома будут. Сейчас они в город уехали – продуктами затариться, потому что тут магазины, сама понимаешь: хлеб, дошик и газировка. Ты же здесь новенькая, да?

Я кивнула.

– Ну вот и познакомимся.

Так, ну и где мне провести эти три часа? Если заявлюсь к матери и скажу, что через три часа ухожу на вечеринку к новым знакомым, она меня, разумеется, никуда не отпустит. Потому что через три часа будет уже восемь часов вечера, и вообще, какие могут быть новые знакомые, что за люди, почему не днём, и тэдэ и тэпэ.

Крис встала спиной к калитке и сказала:

– Ну, до встречи, ага?

Я снова подумала: как ей не холодно, она даже ни разу не обхватила себя руками, не потёрла плечи. А ветерок сегодня пронизывающий, хотя и солнышко ярко светит. Наверное, не все такие мерзлячки, как я.

Я решила ещё побродить по посёлку, сделать круг до известного мне магазина и купить там что-нибудь, потому что приходить на праздник новому человеку, да ещё с пустыми руками, вроде как не очень здорово. Конфеты, газировка, шоколадки – что там у них бывает? Раз они собирались жарить маршмеллоу, то я купила большой пакет зефирок и упаковку печенья, чтобы вкладывать горячий зефир между ними. Думаю, нормально прийти с этим. Оставалось найти какую-нибудь скамейку и там приземлиться на оставшиеся два с половиной часа. Скоро мне попалась детская площадка в центре посёлка, интернет там тоже ловил вполне себе прилично, поэтому я даже успела прорешать несколько вариантов с телефона.

Когда вернулась к дому-замку, на посёлок уже опускались лёгкие предвечерние сумерки. Вполне ещё нормальное время, чтобы, если что-то вдруг пойдёт не так, развернуться и уйти. Я опять нажала на кнопку звонка, прятавшуюся под маленьким металлическим козырьком. Снова никаких звуков не услышала. Между прутьями решётки никого не было видно, и свет в доме не горел, голосов не было слышно. Я подумала, что Крис решила меня разыграть, наверное, это в её стиле. Я уже слышала сегодня про лоховатых дачников, а я, возможно, именно так и выгляжу.

Но тут калитка распахнулась, показалась Крис, замотанная то ли в одеяло, то ли в плед – ну хоть какая-то тёплая вещь на ней в такую погоду, не май же ещё месяц, май наступит только через несколько часов.

– О, ты пришла! Проходи! – Крис повела меня по участку, мы завернули за ту постройку (то ли баня, то ли сарай для инструментов), и за ней открылось небольшое костровище, вокруг которого на скамеечках собрались ещё четыре девчонки.

И вот сюрприз, трёх я уже видела: Соня с фенечками, девушка с косой, которую я увидела в первый свой приезд сюда, и блондинка, с которой Крис слишком бурно обсуждала в маршрутке планы на вечер. Ещё одна девочка с короткой стрижкой была в какой-то полуспортивной одежде светлого цвета. В окне дома на первом этаже загорелся свет, показался силуэт: женщина что-то готовила на кухне. Всё вроде бы пристойно, на угар на вписке не похоже совсем.

– Привет, – сказала я и достала из рюкзака зефирки и печенье. – Меня зовут Аня, можно сказать, ваша соседка.

Женщина позвала Крис взмахом руки за стеклом, и та побежала в дом. Вернулась с горячим чайником и кружками, надетыми на все пальцы свободной руки. Алкоголя нигде не было видно, сигареты ни у кого не дымились. В общем, решила я, можно посидеть часок. Если в девять вернусь к маме, то не слишком напугаю и не слишком огребу от неё сама.

Мы надевали зефирки на шпажки для шашлыка, держали над костром, потом зажимали их между двумя печеньками, пили чай, девчонки кутались в пледы. Крис вынесла плед и для меня, хотя я и так была одета теплее всех. Девочку с косой звали Лесей, блондинку из маршрутки – Элей, ещё одну девочку спортивного вида с короткой стрижкой – Женей.

Мы болтали на всякие разные темы: школа, одноклассники, кому какие парни нравятся, поступление. Все мы оказались одного возраста, из выпускных классов. Правда, девочки как-то странно говорили про экзамены – к примеру, ни разу не назвали их ЕГЭ. Не знаю, может быть, у них это плохая примета. Про приметы вообще много говорили. Например, положить пятак под пятку, чтобы повезло на экзамене.

– Угу, – сказала я, – очень интересно, можно ли пройти незаметно с ним через металлодетектор? Нас так сильно стращают тем, что мы «зазвеним» и нас не допустят.

– Ну, – смутилась Леся, – мне мама рассказывала про такое. Ещё про то, что перед экзаменом надо открывать форточку и кричать: «Халява, приди».

– Это для студентов, – заметила Женя. – Надо ещё зачёткой махать. Дневником размахивать, думаю, смысла нет.

– Ага, – подтвердила я, – тем более электронным.

Девочки переглянулись, будто меня не поняли, а я почувствовала себя так, словно сморозила какую-то глупость.

– Через что у вас проходят на экзамены? Металлодетектор? – удивлённо спросила Леся.

– А у вас будто не проходят? – теперь я на них посмотрела как на сумасшедших: в их деревенской школе на ЕГЭ проходят просто так, что ли?

– Так, – сказала Крис, хлопнув себя по коленкам, – через несколько часов наступит Вальпургиева ночь. Гадать никто из нас не умеет, а жаль. Да нам уже и смысла нет.

«Слава богу, – подумала я, – у них нет никаких загонов по колдовству».

– А значит, пришло время рассказать какую-нибудь страшную историю!

– Да-а-а! – закричали девчонки, как будто только этого и ждали. Мне показалось, что они как-то слишком обрадовались, будто этот момент был у них запланирован. Та-а-ак. Я немного напряглась. На всякий случай. Мало ли что.

– Крис классно рассказывает страшные истории, – на ухо шепнула мне Эля.

Да ладно, разве могут одиннадцатиклассницы переться от страшных историй с такой силой? Тут вообще не ощущается никаких жутиков, значит, тот пацан у магазина просто развёл меня на деньги. Обычный дом, нормальные люди. Вроде бы.

– Короче, – начала Крис, – ты слышала историю про кровавого ректора?

Я помотала головой. Да-да-да, чем же ещё пугать будущих абитуриенток? И почему она только у меня спрашивает? Значит, все остальные уже эту историю знают? Та-а-ак, ладно.

– Так вот, в одном городе был институт… – продолжила Крис.

– В чёрном-чёрном городе был чёрный-чёрный институт, – замогильным голосом протянула Женя.

Правда, что ли? Они считают страшными или смешными такие заходы? Детский сад какой-то. Я криво улыбнулась – типа, мне зашла шутка.

Девчонки начали смеяться. Знаете, такой нервный, слишком громкий смех, чтобы скрыть, что тебе всё-таки немного страшно или не по себе. Или их попросили смеяться в этом месте.

– И в этот институт летом приезжали поступать девушки… – тянула слова Крис, говоря нарочито медленно и спокойно.

Обычно подобные истории так и рассказывают. Чтобы потом рявкнуть в самом неожиданном месте. Не удивлюсь, если где-нибудь на участке прячется ещё одна их подруженция, которая выйдет в каком-нибудь тряпье из мрака, чтобы я заорала, а они бы поржали надо мной. Ну-ну, посмотрим. Хвала небесам, что сейчас не надо ездить ни в какие институты для поступления, а можно спокойненько подать документы онлайн.

– Эти девушки сначала ходили на консультации, потом сдавали экзамены, а после приходили проверять списки: попала ли их фамилия в список зачисленных на бюджет. И вот одной девушке не повезло: ей не хватило трёх баллов. Она очень расстроилась, в школе-то была отличницей, родители надеялись, что поступит на бюджет, и девушка не хотела их расстраивать: денег у них всё равно нет. К этой девушке подошёл мужчина и предложил помочь с поступлением. Она согласилась, села к нему в машину, и больше её никто не видел.

Тут я заметила, что Леся то ли чешет нос, то ли украдкой смахивает слезу – в свете костра не очень-то разберёшь.

– Второй девушке не хватило одного балла. Это означало, что её внесли в резервный список и она получит бюджетное место, только если кто-то от него откажется. Окончательно это станет известно в самом конце августа. А если так, то все места в общежитии уже точно будут заняты и родителям придётся снимать ей квартиру, что для них будет очень накладно. Незнакомец пообещал решить вопрос с общагой, она тоже села в его машину, и больше её никто не видел.

При этих словах повесила голову Эля – стала смотреть на носки своих туфель и ковырять шпажкой угольки в костре.

– Третья девушка приехала вообще из глухих мест и очень хотела остаться в городе. Она надеялась, что за время учёбы найдёт какую-нибудь работу, потому что жить на что-то ведь надо, на одну стипендию не протянешь. А если найдёт хорошую работу, то и в свою глухомань никогда не вернётся. С баллами у неё было всё в порядке, и она решила искать работу сразу же, не откладывая. Незнакомец сказал ей, что ему нужна гувернантка для сына-первоклассника, и девушка решила, что после своих пар она сможет помогать ему с уроками. Мужчина сказал, что работает в ректорате и будет хорошо платить. Та девушка тоже села в машину и, как она думала, поехала знакомиться со своим подопечным.

Тут я заметила, что веселье угасло в Соне: она сделала вид, что отчищает шпажки от налипшего зефира. Как-то странно они реагируют на эту историю. Должны охать от ужаса, жаться друг к другу, шуточки какие-нибудь отпускать или, наоборот, притихнуть, но слушать с любопытством. А они…

– Четвёртая девушка была авантюристкой и считала, что только тот пьёт шампанское, кто не боится рискнуть…

На этих словах Женя задрала нос куда-то в небо – точь-в-точь, как недавно делала моя мать, когда не хотела, чтобы из глаз вылились слёзы.

– Все ведь знают, – продолжала Крис, – что, раз уж ты вырвалась от родителей на свободу, надо не теряться и искать шансы зацепиться в городе. А это или крутой вуз, или хорошая работа, или… богатый мужик! И раз уж мимо первого пролетела, второе найдётся как-нибудь, то третьего ещё поискать нужно. Того, который тебе и денег на учёбу подкинет, и на работу пристроит, будет на машине возить, и приоденет, и в самый крутой клуб сводит, потому что он при бабле, при всех делах, и ты за ним будешь тоже в полном шоколаде, да?

– Заткнись! – в этот момент Женя вскочила и быстрым шагом скрылась в глубине двора. – Тебе легко говорить! – бросила она в сторону Крис откуда-то из сумрака. – Ты вообще могла ни во что не вляпаться!

«Вот оно! – подумала я. – Тут больше не прячется никакая подруга, которую надо ждать из темноты в страшном балахоне! Ну ок, хороший спектакль, девочки». И я стала ещё сильнее прислушиваться ко всем звукам и шорохам вокруг, особенно за своей спиной.

– Легко или нелегко, какой смысл теперь об этом говорить, – философски заметила Крис. – Теперь мы с тобой вообще ничем не отличаемся, да и тогда между нами разницы особой не было, особенно по части мозгов.

Я решила, что девочки ссорятся из-за какой-то старой истории, что вообще не редкость между давними подругами. Может быть, Женя как-то высказала свои мысли по поводу того, как лучше девушке устроиться в жизни, а Крис её потроллила за это.

А Крис продолжала:

– Пятой девушке не хватило двух баллов. Родители у неё были бизнесмены и без проблем могли бы оплатить учёбу в этом институте. Они вообще предлагали поступать в Москву, но она отказалась: в столицу одной ехать было страшно. Ха, страшно! Может быть, уехала и ничего бы не случилось. И ещё она хотела доказать родителям, что представляет кое-что и сама по себе. И свои проблемы способна решить сама. С них пример брала, они всегда так делали. Родители щедро снабдили её деньгами и даже сняли квартиру на время вступительных экзаменов. Она думала, что вполне может потратить часть этих денег на то, чтобы решить свои проблемы: найти кого-нибудь, кто согласился бы дорисовать эти два недостающих балла в ведомости. Не совсем честная игра, конечно, но она тоже за это поплатилась, как и те девочки: села в машину и исчезла. Отец объявил, что того, кто её найдёт, ждёт вознаграждение, очень крупное по тем временам – пятьдесят тысяч долларов. И даже подключил к поискам пропавшей дочери своих знакомых из бандитских кругов. Но и она как в воду канула.

«Вот сейчас на меня должна наброситься Женя», – напряглась я. Но девчонки по-прежнему смотрели в землю. Силуэт Жени виднелся в беседке, и, по-моему, она там плакала. Я посмотрела на лицо Крис, на её щеках тоже блестели дорожки слёз. Чего это они? Это же просто страшилка!

– Прикольно, – недоумевая, выдавила из себя я. И это всё, финал?

– Вообще, это очень страшная история… – еле слышно прошептала Соня.

– …потому что она случилась на самом деле, – подхватила Эля.

– И что самое страшное, человек, который их похитил, до сих пор не пойман, – сказала тусклым голосом Леся.

– И сейчас ты вообще охренеешь, – как-то слишком спокойно заметила Крис.

«Ну же, девочки, и где Женя в страшном образе, оставшемся с Хеллоуина?»

– Он живёт в этой деревне.

Да уж, было бы от чего охреневать. Не могли что-нибудь другое придумать? А почему не в этом доме? Или я их план не угадала? Сейчас из темноты должен выйти какой-нибудь упырь мужского пола? Я бросила ещё один взгляд на беседку.

– Да ладно! – как можно беспечнее постаралась произнести я. – Вы-то откуда это знаете?

Хотя саму мурашки пробрали до самого сердца, наверное. Ночь, компания незнакомая, с какой-то целью все жути нагоняют.

Господи, какая я дура!

Передо мной сидят и ломают комедию пять симпатичных девчонок, у которых наверняка есть парни. Ну, я могу ошибаться насчёт Сони, но у Крис он точно должен быть. Что, если один из них сейчас выпрыгнет с какими-нибудь идиотскими воплями, я подорвусь бежать, а в засаде ещё сидит энное количество парней? Это будет просто жесть. Десять человек, если не больше, будут смотреть, как я бегу в панике, будут ржать на всю деревню, и после этого мне сюда точно можно никогда больше не приезжать.

Как можно было так глупо попасться! Я что, думала, эти местные королевы и впрямь хотят со мной подружиться? Боже, как наивно! Ладно, теперь я к этому готова и, что ни случись через минуту или пять секунд, я не заору и не побегу. А просто встану и пойду. Продолжайте, я вас просчитала, девочки. Хочу увидеть рожи ваши и ваших приятелей, когда вы поймёте, что напугать до обморока меня не удалось, ха-ха.

Боже правый, как хорошо, что темно и не очень заметно, что у меня у самой рожа сейчас выглядит довольно глупо. Женя или кто там, где ты, выскакивай, клиент готов.

Но Женя просто молча вышла из темноты и уселась на своё место, кинула в костёр какой-то фантик.

– Потому что те пятеро и есть мы, – закончила Крис.

А, вот что они припасли на финал! И всё? От этого, видимо, я должна наложить в штаны? Короче, ни о чём, постанова на уровне пятого класса.

– А конкретно я, – сказала Женя, шмыгая носом, – та дура, которая надеялась склеить богатого мужика.

– А я, – сказала Крис, – дочь крутого папы. У нас там (Крис назвала свой родной город) был похожий дом, ещё круче, чем этот, поэтому я его и выбрала. Эльке нужно было позарез место в общаге, нашей Лесе родители ничем не могли помочь, а Соня надеялась заработать.

– Ну хватит, – от их слов мне всё больше становилось не по себе. Разве так шутят? А у самой мурашки вспухали под худи всё сильнее. Я улыбнулась им криво – типа, кончайте придуриваться. Но история на этом ещё не закончилась.

– Так получилось, что мы оказались в этой деревне все впятером. Потому что, как бы тебе это сказать, чтобы не напугать ещё сильнее…

Да уж, заботливые какие.

– …в общем, мы все лежали где-то здесь неподалёку. Сейчас, конечно, уже нет. Но по кое-каким причинам наши души пока ещё находятся здесь.

Да закончится когда-нибудь или нет весь этот бред? Мне захотелось ущипнуть за бок сидящую рядом Крис, чтобы посмотреть, какая складка жира на боку у этой… бесплотной сущности, скажем так. Но Крис ловко отодвинулась, и мои пальцы в темноте схватили пустоту. Ишь, увёртливая!

– Когда мы собрались все впятером, то стали соображать, как так получилось, что все мы сели в машину к одному и тому же мужику среди бела дня, вокруг была куча народу, но его никто не запомнил, – продолжала Крис.

– А как же камеры? Неужели ничего не попало на запись видеонаблюдения? – недоумевала я. – Сейчас везде камеры…

– Так это сейчас, – горько усмехнулась Леся, – тогда ничего такого не было.

Тогда, простите, это когда? Но, судя по тому, что нужно было сдавать вступительные экзамены в самом институте, а не ЕГЭ в школе, очень давно.

– Пока мы тут тусовались, прилипли к одной бабке, типа, колдунья она. Кое-что у неё подсмотрели и поняли, что на него наведён непрогляд.

– Это ещё что такое? – спросила я, вжимаясь задницей в скамейку и уже прикидывая, как резко могу стартануть отсюда, смогу ли на бегу открыть замок на калитке, можно бежать уже сейчас или чуть подождать. Девочки выглядели грустно, но вполне миролюбиво, моё шестое чувство никакой опасности не ощущало, за исключением того, что тут происходит что-то не очень понятное.

– Это такой ритуал: если его сделать, то, что бы ни сотворил человек, никто об этом никогда не узнает. Даже милиция, даже экстрасенсы. Нас ведь и экстрасенсы искали – никто и близко ничего не угадал.

– Ну ок, – осторожно согласилась я, ёжась от того, что слышу. Аж мурашки поползли по телу, потому что… Не знаю, вот так спокойно говорить о себе как о мёртвых. Плохая, очень плохая шутка. Эстетику смерти в одежде, украшениях я ещё могу понять, но не такие вот дурацкие представления.

– Если этот непрогляд снять, тогда его сразу найдут.

– И как его снять?

– Надо подойти к этому человеку и сказать: «Я прохожу сквозь непрогляд, через воду переплываю, через воздух перелетаю, через землю проползаю, все твои деяния открываю».

– Да? Так просто? – я всё ещё надеялась, что девочки меня дурят таким идиотским способом.

– Ага, – ответила Крис. – Вообще ничего сложного. За исключением одного момента. Никто из нас к нему подойти не может. Точнее, может, но он нас не видит и не чувствует.

– Почему? – спросила я. Хотя понятно почему. Потому что нет никакого мужика, и они всё это придумали.

– Потому что мы кладбищенской землёй присыпаны, к кладбищенской ограде привязаны, через непрогляд пройти не можем.

«Действительно, что тут непонятного? И как это я сама не догадалась?» – мысленно продолжала ехидничать я.

– Кто-то очень постарался и спрятал, закрыл его. И не только от нас.

– В смысле не только? А ещё от кого? Он ещё кого-то убил? – я решила им немного подыграть. Пусть думают, что я во всё это верю. Мне показалось, что история понемногу начала заходить в тупик и надо помочь режиссёру и актёрам наивными вопросиками, чтобы страшный, ужасный финал поскорее бы уж произошёл. Стало совсем темно, мне ещё домой идти. Вот это, пожалуй, страшнее – топать одной по незнакомому посёлку, подсвечивая себе телефоном и шарахаясь от каждого куста.

– Угу, ещё шестерых, – глядя куда-то в землю, сказала Крис.

– Да ну вас на хрен! – нарочито весело заорала я. – А почему не десять, а почему не двадцать, не сто?

Я всё ещё надеялась, что сейчас они скинут свои постные выражения с лиц и весело заржут на всю деревню. Но они сидели, по-прежнему ссутулившись и нахохлившись.

– Может, и сто, откуда мы знаем, мы же не считали специально, – сказал кто-то из девочек.

– Но про шестерых-то знаете, – мне хотелось поймать их на какой-нибудь нестыковке.

– Просто они тоже… Ну, тут поблизости лежали.

– А сейчас почему их здесь нет, а? Вы же есть, – торжествовала я. Попались, клуши. Я нашла прокол по логике в их «спектакле».

– Потому что их не привязали! – подалась вперёд в порыве гнева Эля.

– А вас, значит, привязали? Куда, чем? Покажите! – начала требовать я. – Что, не можете? Значит, признавайтесь, что вы это выдумали! Ну, типа такая проверка для новенькой…

– Всё, что ты тут видишь, – произнесла спокойно Крис, – простая оморочка.

– Чего?!

– Есть такой магический приёмчик, чтобы выдать желаемое за действительное. Смотри, – и она щёлкнула пальцами. Костра не стало, окно в доме погасло, повисла тишина, навалилось ощущение запустения, заброшенности, ненужности и подступающего к сердцу ужаса. Да блин, в ход пошли спецэффекты! Ладно!

– А теперь – оп! – возвращаю обратно.

И снова запылал костёр, включился свет в окне, мелькнула в нём женская тень. Действительно, не странно ли, что из дома за весь вечер так никто и не выходил, а ведь могла мама чисто из любопытства выйти на крылечко, вынести нам какие-нибудь вкусности, чтобы послушать, о чём мы сплетничаем. Моя так и сделала бы, не упустила бы случая погреть уши.

– Да ну на фиг, – снова ошарашенно произнесла я.

– Если не веришь, могу попросить Женьку встать в костёр и ей ничего не будет, – предложила Крис.

Вот же развлечения у мажорки! Костёр можно было накрыть какой-нибудь ржавой кастрюлей незаметно, а свет в доме попросить выключить по условному сигналу. Остальное – дело моей фантазии и шаткой в последнее время психики. Они думают, что я скажу сейчас: «Да ладно, не надо». Но уж фиг им.

– Пусть встаёт, – сказала я, внутренне холодея, замирая, каменея, дрожа – короче, всё сразу во мне это творилось в данную минуту. А вдруг правду они говорят? Да так вообще не бывает!

– Жень, – сказала Крис.

И та совершенно спокойно встала со своего места и шагнула в костёр. Никто не схватил её за штанину или рукав, останавливая, никто не закричал: «Ну ок, всё, ты прошла проверку!», не сказал: «Ладно, стопэ, мы пошутили». Нет. Женя стояла в костре, глядя прямо на меня, опустив руки вдоль тела. Огонь лизал её штаны светлого цвета, подбирался к кончикам пальцев. И ей, похоже, было всё равно.

– Да пошли вы на хрен! – заорала я и кинулась к калитке, выскочила на улицу, стараясь убежать подальше от этого странного места и этих странных людей. На ходу я попыталась вытолкнуть Женю из огня, но руки будто прошли сквозь воздух, и я сама чуть в него не упала. Ненормальные! Офигенные у них тут розыгрыши!

Как хорошо, что днём я успела исходить добрую половину посёлка и теперь точно знала, в какую сторону нужно бежать, чтобы попасть в наш с мамой домик. На адреналине я неслась как слепая лошадь, мне даже было всё равно, что темно, на дороге колдобины, а по её краям кусты, в которых может кто-то прятаться.

Так, стоп. Тут даже не знаю, кого больше бояться – местных ведьм или собственную мать. Заявиться в такое время – это равносильно самоубийству. Как хорошо, что на нашем участке есть сарай – вот уж никогда не думала, где проведу остаток ночи. Но не торчать же мне на улице! Уснуть я, конечно, не усну после всего этого, до сих пор сердце колотится как у… Встать мне нужно завтра до солнышка, чтобы сходить в тот чёртов дом и забрать свой рюкзак, который остался лежать на скамейке. А в нём телефон! А если мать мне писала или звонила? Блин, мне даже посветить себе нечем сейчас! Денег – ни рубля. Да пофиг уже теперь, завтра перелезу через забор, заберу свои вещи – мёртвым же они не нужны. А если вещи пропали, значит, девки эти вполне себе живые. Буду ходить кругами по посёлку до тех пор, пока хоть одну из них не найду. А найду – жёстко предъявлю за все их гадские приколы. Ок. Осталось теперь как-то провести ночь в сарае и окончательно не поехать крышей от страха. Блин, по моей ноге что-то пробежало. Господи, пусть хотя бы мышь, пусть не крыса! Я засунула руки в карманы, чтобы было потеплее. В одном был какой-то мелкий мусор, я достала руку и попыталась рассмотреть его в свете луны из окошка. Это был бисер с фенечки. Фу-у, чур меня! Я изо всех сил отряхнула руки и вывернула карман, чтобы не осталось ни одной бусинки. Интересно, эти мымры ещё придут сегодня меня попугать или они решили, что с меня достаточно?

Трясясь и изредка проваливаясь в сон, я просидела в сарае до утра и решила выбираться, едва стало светлеть за окном. Не удивлюсь, если посмотрю на себя в зеркало и увижу, что у меня вся голова поседела. Ну вот, Аня, ты хотела как-нибудь необычно хоть раз в жизни провести Вальпургиеву ночь, ты её и провела. Пусть не Лысая гора, зато заброшенный дом на пригорке – тоже, в общем, не на ровном месте. Дом-призрак, кровавый ректор, не сгорающие в костре люди, какие-то байки из девяностых, бр-р. Я тихо, чтобы не скрипнуть дверью и не загреметь граблями и лопатами, стала выбираться. Кто бы знал, как хочется быстрее свалить отсюда, но сваливать-то особо, получается, некуда! Наш нынешний дом мало отличается от этого сарая.

Поёживаясь от холода, пригибаясь, чтобы меня никто не заметил, я вышла за калитку, умоляя её не скрипеть и не греметь. Заберу вещи и пойду на остановку – буду там сидеть и ждать первую маршрутку. А потом больше ни за что сюда не приеду. Но не успела я свернуть на соседнюю улицу, как мне навстречу из проулка вышла Крис – с моим рюкзаком в руках.

– Можешь не проверять, – сказала она. – Всё на месте.

Я схватила рюкзак и первым делом нашарила телефон. В сети, не разряжен, мама не звонила, ничего вроде не удалилось.

– Может быть, сфоткать меня хочешь? Ну так, на память, – спросила Крис. – Давай.

А сфоткаю! На всякий случай. Я навела на неё камеру. Пока я видела кадр на экране, Крис в нём была. А когда открыла снимок, чтобы проверить, её на нём не было, пустая улица.

– С другими будет та же история, – сказала она. – Мы ж… того, – и криво усмехнулась. – Про ту историю много писали в газетах, по телику показывали.

О как. Значит, у этой истории есть информационный след. Я забила в поисковик «абитуриентки кровавый ректор». Господи, какой тут медленный интернет! Грузись, грузись… Да там не след, а следище!

– Потом почитаешь, – сказала Крис, терпеливо дождавшаяся, когда я увижу результаты поиска и у меня отвиснет челюсть. – В принципе, мы тебе уже всё рассказали.

– И при чём тут я? – спросила я первое, что пришло в голову.

– Нам трудно было все эти годы до кого-нибудь достучаться. Знаешь сколько лет мы уже болтаемся в этой деревне, ездим в этой маршрутке? Офигеть сколько.

– Ну и сколько?

– С двухтысячного года.

– С какого?! – я не поверила своим ушам. Это невероятно! Если бы они прожили эти двадцать три года как обычные люди, они были бы ровесницами моей матери. Но они выглядят так же, как и я. Где тут правда? – Ни до кого не могли, значит, а до меня смогли, да?

– Ну да, выходит так. Тут много всего совпало.

– Например?

– Не знаю, может быть, ты испытала в последние дни сильное потрясение или желала кому-то смерти?

Я аж застыла на месте. Испытала. Желала.

– Было, да? – спросила Крис, находя подтверждение своим словам. – А когда, не помнишь? Дата тоже важна.

– Несколько дней назад. Число не помню, кажется, двадцать пятое.

– Понятно. Знаешь, что такое Радоница?

– Ну, так… – я произносила одними губами, стараясь собрать мысли в кучу и при этом отвечать как-нибудь впопад.

– Двадцать пятого была Радоница, она наступает через неделю после Пасхи. Чтобы мёртвые могли тоже порадоваться светлому празднику. В этот день мир живых и мир мёртвых максимально сближаются друг с другом – как на Хеллоуин, как на Самайн, на Троицу, на Ивана Купалу. Короче, время не только ликования, но и всякой мистики.

– Ясно, – процедила я.

– Ты кому-то желала смерти? – спросила Крис.

И как в этом признаться, особенно если речь про близкого человека?

– Ну, можно не так, чтобы прямо представить, как его поезд переехал, но даже «чтоб ты сдох» достаточно.

– И он умрёт? – со страхом спросила я.

– Не-е, – сморщила нос Крис. – Ему-то что. Это в тебе трещинка появится. Ну, в твоей защите. Ты крещёная? Ну, крестик носишь, молится кто-то за тебя?

Да бог его знает, крест ношу, а молится ли кто-то…

– Короче, ты приняла удар от кого-то и в ответ мысленно обратилась к силам смерти. Но так как ты просто человек, то почти ничего и не поняла. То, что ты видишь нас, – это какой-то внезапный, причём весьма слабый эффект.

«Ни фига себе слабый», – ошарашенно подумала я.

– Ты даже Леську во сне увидела, хоть и была далеко отсюда. Это был наш прямо вообще прорыв! Мы просто офигели, когда Леська сказала, что ходила к тебе с лисичками. Плюс Вальпургиева ночь. Ну и это… Бывает, что когда тупо идёшь вперёд, то не видишь того, что творится у тебя слева и справа…

Это она про экзамены, что ли?

– …и тут приходит волчок и кусь тебя за тёплый бочок, – Крис вполне ощутимо ухватила меня за бок двумя пальцами, и я оказалась не такой быстрой, как она накануне. Ничего себе, какой, оказывается, железный кусь может быть у призрака! – Нам надо было, чтобы ты сама пришла к нам. И у нас получилось!

– И вам что-то от меня надо, верно?

– Ну, не что-то. Ты же вчера сама всё услышала.

– Что услышала? – я и так всё поняла, просто хотела убедиться, что поняла правильно.

– Сказать этому, не знаю даже, как назвать его, что ты снимаешь с него непрогляд…

– Я?!

– Ну, мы тебе поможем, конечно… Его покажем. Ты сядешь к нему в машину. Он нас не будет видеть, пока ты не скажешь то, что надо. Потом выходи из машины и иди, не оглядываясь, что бы ни услышала.

– Вы убьёте его? – спросила я.

– Ха-ха! Хотелось бы, но нет. Просто порвём его защиту и… ну как бы тебе сказать, улетим. В смысле, освободимся и свалим туда, где должны были оказаться сразу после того, как всё это с нами произошло.

– И дальше?

– Его поймают и посадят. Помоги нам, пожалуйста! Должна же в мире быть хоть какая-то справедливость.

Да уж. Столько лет прошло, а справедливость без меня так и не наступила. Наступит ли она в этом конкретном случае, зависит от какой-то жалкой меня. Но я не могу! Мне тоже страшно! Я не могу сесть в машину к серийному убийце, если, конечно, меня опять не разыгрывают.

– Крис, ты прикалываешься? – с надеждой спросила я.

– Смотри, – сказала Крис, снимая с руки то кольцо, которое я ей вчера вернула. – Протяни руку. Держи, – и она опустила его в мою ладонь. Пока оно падало, я его ещё видела. Но в мою руку не упало ничего.

– Потому что его нет! – зло сказала Крис. – Это кольцо и эти серёжки, – она хлопнула со злостью себя по уху, – всё, что от меня осталось. Когда их нашли в чистом поле, они просто лежали на земле, потому что им было уже не на чем держаться. И сейчас они лежат где-то среди вещественных доказательств в архиве полиции. Соньку опознали по косе и фенечке. От Леськи нашли только череп, а остальное так и не нашли! Ты всё ещё думаешь, что мы тебя разыгрываем? Смотри!

И Крис с размаху насадила свою ладонь на железный штырь какого-то забора. Она должна была её распороть и заорать от боли, но через секунду махала перед моим носом абсолютно целой растопыренной пятернёй.

– Видишь? Видишь? Или теперь смотри! – Крис повернулась спиной к забору и раскинула руки. – Знаешь про прыжок веры? – и она упала спиной вперёд на эти железные колья забора.

Я зажмурилась, это как-то вышло само по себе. Мне всё ещё казалось, что если я открою глаза, то увижу истекающее кровью тело вчерашней знакомой.

– Да не бойся ты! – прозвучал над ухом голос Крис. – Всё самое страшное уже случилось. Я могу показать тебе, как это выглядело. Ну, я тогда… Но, боюсь, ты точно сбежишь от страха. Лучше вот… – она шагнула ко мне и обняла. Меня как будто обхватило невесомое сыроватое облако, прохладное и лёгкое, но никак не девушка из плоти и крови. – Ну, веришь теперь? Ну хоть чуть-чуть веришь?

Я бы и хотела поверить, но… так ведь не бывает. И потом, если они мёртвые, то им-то уже ничего не страшно. Но я-то живая, и я не могу вот так хладнокровно ради кого-то сесть в машину к человеку, зная, что он маньяк. И даже не такой, который уже отсидел и вышел из тюрьмы. А который хорошо притаился и живёт тут под видом нормального человека. Нет, я не буду этого делать. Я ещё из ума не выжила.

– Подумай, пожалуйста, – сказала Крис. – Он не сможет тебе ничего сделать, правда.

На фиг. Простите, но нет.

Глава 10

2000 год

Чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений, почему он так часто стал ездить в город и перестал брать попутчиков, хотя продолжали настойчиво просить, пришлось придумать историю: решил сам поступать в технический институт. Ну, например, на специальность, связанную с производством продуктов питания. Хочет стать фермером, открыть… Неважно что: маслобойню, сыроварню, пекарню, семечку давить, колбасу делать.

А что? Тут даже ничего особо придумывать не пришлось. Колхоз-то на ладан дышит, а в их районе и в соседних уже давно открываются частные фермы. Колхозникам выделяли паи. Кто успевал, тот подгребал эти паи под себя: у нормальных людей – покупая за хорошие деньги, у глупых – выменивая за бутылку-две. Собственно, вот и пригодятся деньги той училки. Он их спрятал, потом стал думать, куда потратить, чтобы не сильно светиться, чтобы не сочли, что ветеринар стал ни с того ни с сего вдруг жить на широкую ногу. Можно было машину поменять, но это сильно бросилось бы в глаза. Поэтому он сходил на пробу тихой сапой к двум местным ханыгам, за небольшую денежку купил у них эти бумажки, а на самом деле – куски земли. Они всё равно ума этой земле не дадут, даже не соображают, что им дали и за что деньги в руки сунули.

Надо сказать, когда он приехал после того раза с училкой, то нажрался в хлам. Просто от страха. Нет, в том, что нажрался, ничего необычного как раз не было. Все думали, что если ветеринар запил, значит, опять чего-то не поладили с женой. У всех так бывает. Даже сочувствовали: как так, мужик всё в дом, работает, калымит, в институт вон опять поступать собрался, человек приличный, уважаемый, чего этой курве городской ещё надо? Несколько дней не просыхал, потом ещё несколько дней сидел и трясся, что за ним придут, наденут наручники и увезут.

А когда отпустило, в голове стала тюкать подленькая мыслишка: не пришли, не пришли. Зато деньги-то теперь есть, денег-то больше не надо, теперь надо девочку молодую, на всё согласную… Он давил эту мысль как мог. Работой, разборками с женой, самогоном, вертел в уме комбинации, как бы побольше паёв выкружить. Думал, может, на выборы главы сельсовета податься… Что угодно, лишь бы не тюкало. Но как только наступала ночь и жена демонстративно отворачивалась от него, снова начиналось это тюк-тюк. Как будто сильный яд капал всю ночь, каждую ночь, в самый мозг, отравляя и разъедая его:

«А девочка-то ведь ходит там, да не одна – там столько девочек. Ходит, на всё уже заранее согласная, а ты тут сидишь, так и не попробуешь девочку, не получишь вкусную, мудила никому не нужный. Ну давай, хватит из себя нормального строить, в тот раз получилось, почему в этот должно не получиться… Не бойся, проканает. Помнишь, бабка вокруг тебя со свечкой ходила? Во-о-от… Вообще нечего бояться. А помнишь, коня со двора уводил, конь не фыркнул даже? Во-о-от… Да ты вообще фартовенький, удачу можешь хоть до бесконечности испытывать. Времена сейчас такие, тёмные – гуляй как хочешь…»

Это ведь как чесотка: если где зачесалось, хоть отрубай себе всё, не перестанет. Но то самое он отрубать себе не станет. Дни идут, а никто ведь и не собирается его к ответу призывать. Однажды он открыл газету и остолбенел: со страницы на него смотрела та баба-училка с деньгами. Уже две недели прошло, по горячим следам если её не нашли, значит, сами не справляются, в газетах объявления о розыске печатают. Да и то, попечатают и перестанут. Ну понятно…

Сейчас какую газету ни открой, какую программу ни включи – о каких только делах не узнаешь. Ничего народ не стесняется. Это только укрепило в нём уверенность: всем можно, значит, и ему. Другим с рук сходит, и он не глупее прочих. Иначе ему эту чесотку в голове и где пониже не унять. И он сказал жене, которая смотрела на него хоть и с подозрением, но зло и равнодушно, что подал документы в политех.

Под этим предлогом он одевался поприличнее и раз в неделю ездил в город – якобы на консультацию или экзамен сдавать. Даже книжки какие-то взял в библиотеке и в машине бросил для виду. Лопатка-то уже давно в багажнике под всяким барахлом лежала, только рукоятку отпилил, чтобы помещалась и была не такая заметная.

Сначала прохаживался по площадке перед институтом, её студенты называли «сковородкой», и от них же он слышал, куря поблизости, что тут удобно баб снимать. Это хорошо, что камер видеонаблюдения тогда нигде не было, не то что сейчас. Он подыскивал себе девочку, смотрел, как одета, как ходит, как держит себя. Если грустная или понурая, то к ней и направлялся. Всегда заранее придумывал, что первым делом спросит у неё. Если ответит одним образом, то что он ей скажет. А если ответит по-другому, то тоже надо заготовить вариант. Главное, что спросить в самом начале, а там…

Разговор завязывался примерно следующий:

– Извините, вы поступаете?

Девчонка кивала в ответ.

– Не подскажете, где ксерокопию сделать? Представляете, вот решил поучиться на старости лет. Мать запилила: получи диплом да получи.

Девчонка начинала фыркать от смеха. Какой-то смешной ушастый дядька пристаёт с глупыми вопросами.

– Вы-то уже, наверное, все экзамены на пятёрки сдали? – тут спрашивал он. И обычно попадал в точку.

Девчонка начинала жаловаться на недостающие баллы или говорила про то, что вообще провалилась, но вот приходит теперь сюда и на что-то ещё надеется, вдруг разрешат что-нибудь пересдать. Потому что стыдно теперь в свою деревню на глаза показаться – провожали с надеждой, с себя всё до последней нитки сняли, а она не оправдала ожиданий и поступление профукала.

И тут он говорил:

– Я вообще документы оформляю просто, чтобы всё официально было. На самом деле это я такой балбес, а мой одноклассник уже декан. Он мне сказал: «Ты только документы подай, а дальше вопрос решён». Хотите, я с ним про ваши два балла поговорю? По вам же видно, что будете учиться как следует, а не балду пинать. Ну неужели за какую-нибудь копеечку нельзя помочь такому славному юному человеку?

У девчонки глаза загорались, но тут же гасли – копеечки-то у неё особой и нет.

– Так и это не проблема, – уверял он. – У меня-то есть. Я могу взаймы дать или даже просто так. Потом, когда выучишься, станешь дипломированным специалистом, найдёшь дядю Витю, меня то есть, и отдашь, если захочешь. А пока… Вот сейчас занесу свои бумажки, про тебя спрошу, и поехали покатаемся, чисто по-дружески. Город покажу, посидим где-нибудь. Ну давай, не бойся ты… У меня такое событие, я почти студент, ты тоже почти студент, как же не отметить-то?

И эта дура обнадёживалась, расплывалась в улыбке и шла за ним в машину как заколдованная. Пока ехали, каждая рассказывала про себя, что, когда в школе училась, даже на танцы не ходила, любовь ни с кем не крутила. Да-да, как же. Все как по-писаному одинаково чешут, а на морде всё видно: «Понимаю, что сейчас будет, ну ладно уж, один раз и не видит никто, лишь бы родителей не расстраивать, что не поступила». Да, именно так. В её цыплячьих мозгах поехать куда-то с незнакомым дядькой – это не такая уж большая цена за то, чтобы себе всю жизнь не ломать. Ну вот и докаталась.

Одна только сама к нему подошла: спросила сперва закурить, потом сказала, что ей скучно, спросила, какие у него планы на вечер и вообще на жизнь. Он ей включил другую «оперу»: идёт он с деловых переговоров, машина за углом, обедал в пиццерии неподалёку, решил пройтись, на девчонок посмотреть. Ему некогда романы крутить, в клубах одни шалавы, а нужна хорошая домашняя девочка – чтобы хвостом перед другими не крутила и секреты конкурентам не сливала, а уж он не обидит. Не хочешь попробовать? Будет олл инклюзив, обещает. Тогда только начали писать про всякие путешествия за границу, реклама Турций, Кипров полезла из телевизоров, вот оттуда он слово и подхватил, чтобы ввернуть в беседе с какой-нибудь овечкой при случае.

Он, по своей ветеринарской привычке, в людях часто видел животных: кто бык, кто осёл, кто боров. Ну а как их ещё называть – имена-то он не записывал, – если эта похожа на овцу, та – на тёлку, эта – на мышь, а по этой сразу понятно, что крыса? Та, которая сильно опытной хочет казаться, и есть крыса, остальные мыши: серенькие, маленькие, глупенькие, в прыщиках. Одна только кошечкой была, тёмненькая такая, глазищи чёрные. И самой буйной оказалась. Ей он насочинял, что за ним могут следить, потому что он уже много кому помог перевестись с платного на бюджет через взятки, поэтому надо уехать подальше. Но она раньше всех сообразила, куда он её везёт и что сделать хочет. Орала, дралась. Пришлось по башке дать и ближе всего от города свернуть. Разозлился на неё, раздел, вещи порвал, выбросил, хотел тут её и попользовать, а потом придушить и здесь же оставить, но…

Как будто что-то остановило. Будто бабкина рука схватила его за воротник, кадык пережало, и разум на секунду вернулся. Он бросил кошечку в багажник, прикрыл тряпками. Чтобы не возвращаться на трассу, повёз её туда, куда всех остальных возил, окольными путями – в полях гаишники не дежурят, это на трассе их сколько угодно. Чуть занервничал, чуть быстрее поехал – и всё, сам себя закопал.

После этой буйной девицы он приехал домой, накатил, пошёл в баню, чтобы смыть с себя чужие запахи, землю, пот и проклятия, которыми девка, словно крыса, в угол загнанная, осыпала его перед смертью, как только в себя пришла. И словно наяву провалился в какой-то кошмар.

В банном сумраке привиделась бабка, ругала матерно по-чёрному. Велела брать срам в горсть и ехать к ней. С собой чтобы взял земли с кладбища, с могилы свежей, верёвок или лент каких, кошелёк ненужный и денег на откуп. И ещё карту района… На хрена ей карта?

К утру проспался, сел и поехал. Бабка ведь такая – с того света достанет, душу вынет и собакам скормит, но своё получит. Приехал. За те годы, что он не бывал в родной деревне, бабка стала ниже ростом раза в два – усохла и согнулась. Говорить пыталась властно, но звучало это смешно: зубов почти не осталось. Бабка сказала:

– Непрогляд я тебе, видать, тогда хороший поставила, раз до сих пор не словили. Я-то думала, когда его ставила, что ты всё поймёшь и успокоишься. Вроде как шанс (бабка произнесла «шанес») тебе даю по-человечьи жить. А ты ведь, гнида такая, всё иначе понял. Мне ведь всё про тебя показали. Уж чего мне в этой жизни бояться, чего я в ней не видела? Но такое показали, черти бы обосрались от страха, что ты с дурёхами этими делал. Я тебя покрывала, грех большой на себя приняла, а всё зря. Но мне всё равно в ад скоро уходить – грехом больше, грехом меньше, всё едино рая не заслужила. Если тебя и выдам, разницы большой не будет, грехи мне никто не спишет. Остановись, блудня, блудливого отца сын, Христом Богом молю! Сейчас на тебе одиннадцать душ… А будет тринадцать, тогда тебе сокрыть и вовсе ничего не удастся. Меня уж не будет, самому и подавно, а больше никто не возьмётся. Чёрная девка, которая последняя… Отец её искать тебя будет, пока сам не умрёт. Если найдёт, ох грешники в аду радоваться будут, что на твоём месте не оказались! Я тебя и дела твои напоследок прикрою, мне всё одно. Мне уходить на днях, и больше ничем уж помочь тебе не смогу. Если ещё двоих погубишь, тебя сам сатана людям выдаст – отцу тому, он его об этом просить будет. Он всех просить будет, чтобы тебя поймали, – от неба до преисподней, а сатана подарки любит, он и откликнется на его просьбу. Отец тот душу свою поставить за это готов, таково горе его отцовское. Его люди уже повсюду тебя ищут, а люди эти…

– Ладно, ладно, понял я, – ответил он, внутренне холодея от ужаса, который нагоняла бабка. – Я привёз всё, что просила.

– Стели карту, – велела бабка. – Показывай, где блудниц этих прикапываешь.

Он показал.

– Что там за место?

– Ну, поле, – пожал он плечами. – Пустое. Не сажают ничего уже много лет.

– Просто так или есть причина какая? – допытывалась бабка.

– Земля там ядовитая. Учёные там давным-давно опыты проводили: на огороженное поле выпускали мышей и крыс и травили их разными ядами. Сначала оно было колхозное, но колхоз нынче стал сбывать всё, что доход не приносит. Все про крыс знают, покупать никто не хочет, думают, что яд ещё в земле и даже в подземные воды ушёл.

– Хорошее место, – прошамкала бабка, – адское. Знал, где прятать. Крысы-мыши (у бабки вышло «крыси-мыси»). Землю давай. Верёвку привёз? Коротковата. Режь на пять частей, боле не получится. Выйди. Кошель давай. И деньги в него клади, не жопься.

Когда было разрешено вернуться в комнату, бабка вручила ему мешочек с остатками земли.

– Прости мою душу грешную, Господи, – она мелко, суетливо перекрестилась. – По всем тем местам, где эти твои девки и бабы лежат, проедешь ближе к ночи, найдёшь их. Каждую землёй присыплешь. Земля заговорённая. Найдут их не скоро ещё, а души их тебе докучать не будут, пока на тебе отвод лежит. Про отвод никто не знает, никто не снимет. Только сатана знает, но он тебя пока не выдаст, если уймёшься.

Бабка протянула ему разрезанную на пять частей верёвку:

– Это к ограде самого близкого к ним кладбища привяжешь. Чтобы их души не могли вольно везде ходить, чтобы к родителям своим не пришли и про тебя, ирода, им не рассказали.

Бабка сунула в руку что-то, завёрнутое в ткань:

– Это – не разворачивай. Там твой кошель с деньгами. Я с тебя на него переклад сделала. Я просила, и мне мужика показали. Он такой же, как ты, просто его закрыть от людского осуждения некому. Он тоже виноват, делов наделал, только не попался ещё. Ему на судьбе написано пойманным быть, в тюрьме гнить, в тюрьме помереть. Он на рынке торгует. Знаешь в городе рынок? Там дом большой, внутри лёд, на него доски стелят и концерты дают, рядом с домом полосатые палатки стоят, в которых всяким барахлом торгуют.

Он понял, про какой рынок говорила бабка.

– Переклад сам тебя к нему приведёт. Покрутишься возле него, будто товар выбираешь, парой слов перекинешься. Ничего у него не покупай, даже руками не трогай. Просто пальцем в воздух тыкай, вопросов много задавай, дураком прикинься, чтобы он к тебе злость испытал, что ты его время тратишь и ничего не берёшь. Из-за этого он за тобой не побежит; окликать, что ты кошелёк потерял, не станет. Ты отвернись или пригнись, незаметно кошелёк достань, разверни и урони. Тряпку выкинь. Он его подымет, потому как мимо денег проходить не привык, и через них и судьбу твою, и все грехи твои на себя примет.

– А как я узнаю об этом? Ну, что он…

– Узна-а-а-ешь, – протянула бабка. – Шуму много будет. Всё, ступай. Сделай, как я велела, и живи далее спокойно, никого не трогай. Не забудь бабке на домовину оставить и на похороны уж приедь, а девять дней и сорок дней по мне дома справь. Всё, прощай, позор рода нашего.

Глава 11

2023 год

В этом году в мае между праздничными выходными было целых четыре учебных дня. В другие годы бывало и по два-три. Обычно эти несколько дней вызывали у меня глухую тоску и бессилие. Вот только что я ненадолго окунулась в праздность, и вот опять нужно тащиться на уроки, а впереди маячат новые выхи. Какие-то дурацкие пунктирные каникулы. Но лучше уж так, чем если бы их совсем не было.

Утром на второй такой день учений-мучений я проснулась и решила не идти в школу. Собственно, после того, что случилось в конце апреля, и после того, как я провела первые майские выходные (вообще не выходные, сплошные мотания в транспорте, нервы и страсти-мордасти), это было просто невыносимо. Слишком трудно сидеть на уроках и, вместо того чтобы слушать и записывать, прокручивать в голове всё увиденное и услышанное за последние дни от мамы и в посёлке.

Моя комната больше не моя, семьи нет, защитный шар под названием «дом, милый дом» треснул и рассыпался, его осколки разлетелись на много километров вокруг, и мне идти по ним ещё очень и очень долго. Я, как раненая зверушка, кинулась в ту новую нору, которую вырыла для нас мама. Но возле неё попала в какую-то странную засаду. Поехала от этого кукушкой, вижу призраков, которые просят меня сесть в машину к маньяку, убившему много лет назад пятерых девчонок, таких же, как и я. Теперь мне бы очень хотелось узнать: я всё ещё разумна, или обезумела наполовину, или всё же «поехала» окончательно и бесповоротно. Кому я могу сказать, что вижу и слышу призраков, даже разговаривала с ними и обнималась с одной? Что, если это было временное помешательство? Наверное, надо ещё раз съездить в посёлок, сходить к дому-замку, убедиться, что там пусто, никаких странных девочек… Если так и будет, можно успокоиться. Но мне как-то не хочется снова туда ехать.

Так страшно вспоминать о том, что мне предлагали сделать Крис и девочки. Так хочется поговорить с кем-нибудь об этом. С кем-нибудь, кто не потащит меня в психушку, не будет ржать, не будет косо смотреть потом на меня и передавать по цепочке: «Вы слышали, девочка-то ку-ку». Даже странный пост в соцсетях не напишешь. Даже спросить об этом некого.

Не рассказывать же об этом матери, отцу тем более не буду. Я на него ещё долго буду злиться, до сих пор не написала ни одного сообщения, хотя очень хочется спросить, какого чёрта он так поступил с нами. Но при этом я уже не могу наброситься на него с яростными обвинениями в том, что он сломал мне жизнь, оставив без дома.

Сломанная жизнь – теперь я ясно понимаю, что это такое. Это приехать с большими надеждами в новый город, а потом сесть в машину к одурачившему тебя похотливому мужику, и дальше от тебя найдут только фенечку в овраге. После того как я узнала историю маньяка, который до сих пор прикидывается нормальным человеком и живёт в маленькой деревне, я прочитала много публикаций о маньяках в интернете. Такое ощущение, что я готовлюсь к ЕГЭ по криминалистике и психологии серийных убийц. В одной статье было написано, что серийники никогда не останавливаются. То есть их зверская сторона как бы может погрузиться в спящее состояние на какое-то время, а потом вдруг снова активироваться от случайного триггера. И, по сути, девочки предлагают стать этим триггером мне. Нормально, да? Даже мороз по коже пробегает каждый раз, когда я про это думаю. От этого просто взрыв мозга и продирает до костей. Как такое вообще возможно?

Если я поговорю с кем-нибудь из одноклассников, они решат, что я поехала крышей, потому что заучилась. Тема бреда как раз подходящая: поступление, абитуриентки, недобор баллов, желание стать студенткой любым способом. Потому что если не поступишь, то добро пожаловать на кассу в какой-нибудь супермаркет, мыть подъезды или разносить заказы в тяжеленной сумке в любую погоду. Нам всем обычно такое затирают в школе, но при финансовой ситуации моей семьи это наиболее вероятный вариант.

Так я лежала в кровати и перебирала мысли. Одна часть меня говорила: «Блин, вот ты душная. Тебе же сказали: с тобой ничего не будет. Такое зло ходит до сих пор по земле, и тебе говорят: только ты, без тебя не справимся. А ты очкуешь?» А вторая: «Да это же охренеть как страшно: знать, что этот человек убил кучу народу, и по собственному желанию лезть к нему в машину! Мне даже приложением для заказа такси запрещают пользоваться – велят нигде допоздна не шляться и домой возвращаться только на автобусе». И первая часть опять начинает: «Тебе же сказали: ничего не будет. С тобой будут девочки…» Вторая: «Девочки?! Какие они девочки? Они призраки, что они могут сделать, они себе двадцать с лишним лет помочь не могут. Помогут они мне, как же».

И тут в дверь позвонили. Настойчиво так, типа, давай, я знаю, что ты дома, поднимай свой зад. Если честно, когда я осталась одна в этой квартире, то думала, что вдруг банк решит не соблюдать договорённость насчёт того, чтобы мы оставались тут до десятого мая. Что какой-нибудь представитель банка приведёт сюда, когда ему вздумается, какого-нибудь нового владельца, например противную наглую тётку. Они выставят меня на площадку и выкинут все мои вещи, и мне придётся либо тащить их на восьмой этаж к Оне, либо бросать в подъезде и с тем, что могу унести в руках, катить в эту деревню с затаившимся там маньяком. Оня… Хоть бы это была сейчас Оня!

За дверью действительно оказалась она. Интересно, как она узнала, что я не пошла в школу? Понятно, если бы наши квартиры располагались на одном этаже: всегда слышно, когда хлопает дверь соседней квартиры. Но между нами ещё седьмой. Только бы она не начала лезть с вопросами, где я была, почему не ночевала дома, почему в школу не иду.

– Пойдём ко мне, – сказала Оня. – Покормлю тебя нормальным завтраком. Иди одевайся, я подожду.

Пока я натягивала джинсы, майку и толстовку в своей комнате, Оня ходила по второй – пустой, бывшей родительской. Звук её каблуков раздавался гулко и отскакивал эхом от голых стен. Обалдеть, Оня что, и дома ходит на каблуках? В её возрасте? Ничего не говорила, просто размеренно так: цок-цок, ток-ток.

У себя на кухне Оня поставила передо мной тарелку с ленивыми варениками, сметану и кружку с кофе. Я молча ела, Оня молча сидела напротив.

– Спасибо большое, очень вкусно. Давайте я посуду помою, – предложила я.

От этого её молчания мне было не по себе. Сейчас вернусь к себе и мотану в школу – успею к третьему уроку, лишь бы не оставаться тут с нею поблизости. За завтрак, конечно, спасибо, но это тягостное молчание… Как будто я ей навязалась. Её же никто не заставлял меня кормить. Да, мама попросила присматривать за мной, но я сама к ней даже не совалась.

– Сядь обратно, – велела Оня своим строгим, слегка дребезжащим голосом и взяла кружку, из которой я только что пила кофе.

Она перевернула её вверх донышком и поставила на блюдце, пару секунд выждала, потом подняла, стала смотреть в кружку и изучать кофейную гущу. Она что, решила мне погадать? Мы с девчонками как-то пытались гадать на кофе, но так толком ничего и не смогли рассмотреть. Нет, кому-то виделись ёлки, горы, медвежьи лапы, птички в небе, но растолковать эти «рисунки» мы так и не сумели.

– Вижу новое знакомство, испуг, какое-то предложение. Смерть вижу, чужую, много. Твой страх большой вижу. Будто бы тебя просят о чём-то, а ты сильно сомневаешься, потому что видишь опасность для себя. Но если ты всё сделаешь так, как тебе скажут, то опасности никакой нет.

Блин!!! Как??? Оня ведь ни о чём не знала, что случилось со мной в последние дни, но с каждым словом попадала в точку.

– Точнее не могу сказать, но если сравнивать это с чем-то более понятным, то тебя просят взять ключ и вставить его в замок. А дальше уже будет не твоя забота. Так?

Я кивнула, ошарашенно уставившись на неё.

– Ты поможешь восстановить справедливость и, как сейчас среди вас говорят, тебе поставят – там! (Оня показала пальцем в потолок) – большой плюс в карму. У тебя есть ещё один страх, он связан с делом, в котором немаленькую роль играет везение. И ты очень хочешь, чтобы тебе повезло. Так?

Конечно! Я снова кивнула. Ну, это угадать очень просто. Все знают, что очень важно, какой вариант тебе попадётся на экзамене, это как лотерея: вытянул хороший билет, значит, сдал.

– Про отца плохо не думай. Он всё это сделал, он всё и исправит. Если хочешь спросить о любви, могу сказать, что придёт, но ещё не скоро, через годик. Пожалуй, достаточно.

Как она это делает? Ну, положим, про отца ей мать рассказала. Про экзамены тоже нетрудно догадаться, Оня знает, что мне их скоро сдавать. Но про всё остальное? Ладно, я могла бы поверить, если бы она сделала расклад на Таро, там всё видно на картинках…

– Можно, конечно, было посмотреть и на Таро, – словно прочитала мои мысли Оня, – но там было бы то же самое. Кофе в этом смысле лучше. Ты просто его пила и думала о своём, а не ждала ответов от гадания и не просила меня показать тебе шоу с картами.

Она улыбнулась. А ведь у меня была такая мысль – попросить сделать расклад на меня. Не сейчас, а вообще, как-нибудь при случае, пока мы совсем отсюда не переехали.

– В общем, решай сама. Ты ни о чём не спрашиваешь, но мне показали, что ключ откроет замок и будет совершено возмездие.

Ей показали… Как мило! Надеюсь, возмездие произойдёт не после того, как найдут мой труп в его багажнике.

– Не надо бояться, – сказала Оня. – Это только выглядит странно и безрассудно. Тому, кого ты боишься, сейчас самому страшно, никакая магия не может работать вечно, с годами она истончается, если её не поддерживать. Он об этом не знает, а если и узнал бы, то просить помочь в этом ему некого. Никакой маг или колдун не станет помогать ему, потому что он им никто. А когда узнают про него всю правду, то не возьмутся. Ему была оказана помощь по-родственному, но сейчас таких родственников у него нет. Он и сам начинает чувствовать, что покров слабеет.

Голос Они внушал доверие, она говорила такие вещи, которые могли знать только я, тот мужик и девочки.

– Если бы я могла, я бы присмотрела за тобой на расстоянии. Но этого мне не дано. Зато я и так знаю, что завтра мы будем сидеть на этом же месте и ты будешь мне рассказывать о том, как всё прошло.

Я понимала, что сейчас скажу явную глупость, но не смогла себя остановить.

– А вы… Вы не сможете поехать со мной?

– Нет, – покачала головой Оня, – и дело даже не в возрасте. Просто в жизни каждого человека возникает такой момент, когда ему нужно перешагнуть через свой самый большой страх. В той точке, когда он испытывает страх, его жизнь как бы замирает, потому что он не решается сделать следующий шаг. От этого зависит, в какую сторону из этой точки пойдёт его жизнь. В принципе, можно было не думать об этом и не бояться принять любой вариант, если о каждом из них было бы заранее известно, что там ждёт впереди. Грубо говоря, никому этого не показывают, все идут вслепую, наугад. Просто делают шаг и идут.

– А мне… То есть мне показали? – спросила я, внутренне замирая, ожидая ответ.

– Я не знаю, что тебе там показали! – махнула рукой Оня. – Мне всё было передано в самых общих словах. Не думай, что я какая-то там… ведьма, я просто человек, чуть более чуткий к разным… э-э-э… проявлениям, чем остальные люди. Но я не могу вместо тебя перешагнуть через твой страх.

Она замолчала, повисла пауза.

– А вам приходилось перешагивать через страх? – спросила я.

Оня застыла. Показалось, что воздух каменеет между нами. Сейчас ещё выставит меня отсюда. Но она молча кивнула.

– Можете рассказать, какой? – осторожно произнесла я. – Пожалуйста, не подумайте, что я спрашиваю просто из любопытства. Мне важно знать, что ваш страх был… ну…

– Был ли он достаточно сильным? Сопоставим ли он с твоим, ты это хочешь выяснить? – Оня закончила довольно резко вопрос вместо меня, снова попадая в самую точку. Я едва успела пролепетать: «Простите».

– Я уже почти не хромаю, – сказала Оня, – могу носить каблуки. Когда мне было восемнадцать, я приехала в этот город в поисках красивой жизни. Экзамены в институт провалила и пришла устраиваться демонстратором одежды в местный дом моделей. Тоненькая, хорошенькая, сама свежесть. Меня взяли. Вот просто так, с улицы, без опыта, без протекции, никто не привёл за руку. Я работала, совершенно очумев от радости, ничего вокруг не замечала. Ещё бы! Я как будто улетела в космос из родного села! Поэтому и не заметила, что очень быстро вокруг меня всё покрывалось чёрной завистью. А когда увидела, это был уже подклад на смерть. Я была деревенской девчонкой и знала, как выглядит то, что подбрасывают на смерть. Если такое у себя находил кто-то, то об этом очень скоро узнавала вся деревня. Не буду рассказывать, что туда пихают. Но я знала, что с этим нужно делать, спасибо, было у кого спросить совета. И я этого не боялась. Но потом на меня напали. Сперва выдрали серьги из ушей. Дешёвенькие, просто чтобы напугать как следует, и, помахав ножом перед личиком, отпустили. Я была вредная, несговорчивая – намёка не поняла. Поэтому меня выследили ещё раз поздно вечером, отмутузили и ударили железным прутом по ноге. Нашли меня избитую под утро, я долго ходила в гипсе. Неделями сидела в съёмной комнате, запершись на все замки, проживая последние деньги, боясь выходить на улицу. Мне всюду мерещилась людская злость, что те, с прутом, теперь будут ходить за мной по пятам и никогда не отстанут, пока не добьют. Хотя кому я чего сделала плохого? Я не увела ни у кого мужа, не отняла ни кусок хлеба, ни работу, не перешла никому дорогу. Было очень страшно жить. Так страшно, что я всерьёз думала о том, что лучше умереть с голоду, чем возвращаться в этот страшный мир или чем с таким позором возвратиться домой. Вернуться на прежнюю работу я не могла даже побитой собакой – с такой ногой меня бы просто не взяли обратно. Я очень сильно похудела, сидя взаперти, навещать меня было некому. Поэтому просто растягивала имевшиеся у меня припасы и иногда бросала деньги мальчишкам в форточку, чтобы те купили мне хлеба. Каждый раз боялась, что они убегут с моими копейками и не вернутся. Гипс начал казаться таким тяжёлым, что таскать его стало просто сущей каторгой. Я решила кое-как доплестись до больницы, просто чтобы избавиться от него. Я была красивой девочкой, а лежать в гробу в гипсе? Фу! Как можно! Когда с меня сняли гипс, я обнаружила, что стало легче. И ходить легко, и жить как-то легче, будто с этим гипсом сняли и остатки налипшей к моей ноге зависти. И решила пока не умирать. Я стала выходить, поехала устраиваться на работу на завод – хоть кем-нибудь. Просто мы часто ездили по заводам с показами рабочей одежды, и на этом тоже были. Меня узнал директор, так как я решила пойти наверняка – в приёмную, а не в отдел кадров. Вопреки всем слухам, никакого романа между нами не было. Он дал мне какую-то часть ставки учётчицы, койку в общежитии, спросил, умею ли я шить, и велел готовиться к поступлению на конструктора одежды. Велел ходить всегда с прямой спиной и вернуться к своим завистникам с триумфом; если получится, то на самых высоких каблуках. «Ты получишь неимоверную власть над ними, заставляя надевать их свои мысли, воплощённые в тканях. Это и будет твоя месть», – сказал он.

– И что, получилось? – спросила я про власть над завистниками, потому что с каблуками и так всё было ясно.

– О! – Оня рассмеялась. – Они все бегали за мною, потому что лучше меня в этом городе никто не мог их одеть. Они уже были стареющие, выходящие в тираж модельки, а я только становилась кем-то вроде местного Ива Сен-Лорана. Я узнала, кто послал тех, с прутом, и дала понять, что с рук это не сойдёт. И эти люди лебезили до конца дней своих, потому что ждали от меня какой-то магической мести. А эти туфли, которые так сильно раздражают моих соседей снизу – просто такое ежедневное напоминание о том, что знаю только я. Что я смогла сделать следующий шаг: переступить через свой страх и жить дальше.

То есть вот этот весь Онин винтаж – это её рук дело? Тогда понятно. Зря я на неё катила бочку, называя её наряды полоумными, теперь мне она видится яркой тропической птицей среди серых городских воробьёв.

– Всё, хватит обо мне, сама решай, – повторила Оня. – О том, что с тобой случилось на днях и, возможно, произойдёт сегодня или завтра («Или не произойдёт», – подумала я, мысленно защищаясь от её слов), не узнает никто. Об этом будешь знать только ты, и это станет вселять в тебя уверенность всю твою дальнейшую жизнь. Это неплохая причина для того, чтобы попробовать.

– Но почему именно я?

– Кажется, тебе уже всё объяснили, – голос Они из дружеского и доверительного вновь стал надменным и дребезжащим – типа всё, аудиенция закончена.

Глава 12

2000 год

Тут-то он и уверовал в бабкино колдовство. Она и вправду умерла через несколько дней после того, как он у неё побывал. Откуда она могла знать день своей смерти? Нет, конечно, старые люди бывают уже так измучены дряхлостью и болячками, что дни считают до своего отхода на тот свет и даже просят прибрать их поскорее. Но бабка была не такая. Когда он после выпуска уехал по распределению и осел постоянно в другой деревне, далеко от малой родины, бабка жила одна и справлялась с небольшим своим подворьем без посторонней помощи. Конечно, количество птицы и скотины с каждым годом уменьшалось, пока не осталась одна кошка, да и та умерла от старости. На жизнь бабка не жаловалась, да и он особо не интересовался.

Когда вернулся от неё, сложил все её «переклады» в сарае, от глаз подальше. Будет время, всюду съездит и все её наказы выполнит. Это ж так, суеверия, тьма дремучая, только бабки и глупые тётки таким занимаются и верят в это.

В город решил не ездить пока – пересидеть дома, посмотреть новости, почитать газеты, не ищут ли его. До сих пор не нашли – и сейчас не найдут. С того, самого первого раза, который случился ещё когда – дай бог памяти, сколько лет прошло уже? Одиннадцать? – никто не выяснил, кто убил ту девку вольного образа жизни. А сейчас разве милиция по-другому работает? Бабка что-то там плела про отца одной из нынешних девок. Вот тут стоит призадуматься. Уже написали, что он и милиции людьми своими помогает, и награду пообещал за информацию о дочери или о преступнике. Но ведь не зря говорят, что бабка надвое сказала – то ли будет, то ли нет. А что умерла через несколько дней после того как о смерти своей ему возвестила, так просто старая уже, может, давно ей туда пора было.

Он съездил к бабке на похороны, почему-то побоялся её в этом ослушаться. Какая-никакая, а единственный человек, которому он был не безразличен. Как смогла, его к себе вызвала и судьбой его дальнейшей озаботилась. Он оставил её соседкам денег на то, чтобы провели поминки на девять дней и на сорок.

Чёрная девка эта бешеная стала ему во сне приходить, потом наяву мерещиться. Остальные тоже – то косу увидит похожую, то платьице, то юбочку. Тьфу ты! Крысы стали во двор захаживать. Он уже приманки отравленные везде разложил, а они всё прут. Однажды привиделось, что крыса в зубах тащит такой браслетик самодельный – сейчас вся молодёжь их носит – из мелких бусинок, даже у дочек его такие есть. У одной из тех девок вроде были на руке похожие. Он, когда в яму её перетаскивал, порвал один, подобрал и следом бросил. Бусинки в траву осыпались, но кто их там искать будет. И вот крыса в зубах тащит. Разве может такое быть? Между тем полем и его двором – несколько десятков километров. И бешеная эта чуть ли уже не душит его во сне.

Поэтому решил съездить, куда бабка велела, и всё сделать. Землёй заговорённой каждую обсыпал. Даже тех обсыпал, которые не из этого института были, – тех двух баб взрослых и ещё дурочек из ПТУ всяких. К ограде кладбищенской верёвочки привязал, все пять. И как отрезало. Ни снов дурацких, ни крыс вороватых, ни упрёков совести – ни-че-го. Ай бабуся, видать, дело своё знала. Он пошёл, купил конфет в магазине и раздал детям на улице на помин бабкиной души, где бы она сейчас ни была.

Приёмная кампания к тому времени уже закончилась. В деревне его все спрашивали: поступил, нет? Он сказал, что по баллам прошёл, но второе высшее теперь небесплатное, да ещё учиться по вечерам надо, каждый день после работы в город мотаться. Нет, ни по деньгам, ни по графику не проходит. Все только головами покачали сочувственно: вот и как тут выбиться простому деревенскому человеку в люди?

Ездил, смотрел – на той площади, где он всех их выцепил (её хорошо с проспекта видно), теперь не было той густой толпы разрозненного народу. Уже начался сентябрь, парни и девки сидели кучками – видимо уже все перезнакомились или встретились после каникул. По одному никто не болтался. Да и ладно. Газеты и телевизор трещали о пропаже этих пятерых девчонок: маньяк, маньяк, серийные убийства, как сквозь землю провалились и пропали все похожим образом. Был удивлён, что нашлось ещё довольно много женских трупов, к которым он не имел никакого отношения. Видать, не он один такой в городе и окрестностях куролесит. Говорил же, время сейчас такое – тёмное.

Теперь ему даже интересно стало: что сильнее, бабкино колдовство или сыскари? Задержат ли хоть кого-нибудь или его самого? Если за год не найдут, решил он, то следующим летом он ещё взбудоражит им нервишки, повторит с какой-нибудь овцой по тому же плану и посмотрит, как они побегают. А пока пускай уймутся немного.

Осталось выполнить только последнее бабкино «поручение». Голова словно раздвоилась. Одна половина говорила: «Да ладно, не боись, не найдут, не достанут, ерунда всё это». А другая строгим бабкиным шепелявым голосом вопрошала: «Тебе что было велено сделать? А ты? Чего тянешь? Судьбу испытываешь? Тебе бабка на неё латку поставила, и она пока её держит. А если латка не выдержит и судьба твоя переломится? На волосе ведь висит, покатится, тебя же и передавит».

Бабка говорила, что тем перекладом он такого же ирода накажет. А вдруг ошиблась? Это он на баб, на этих шкур крысьих обижен, потому что ни одна с ним по доброй воле не стала бы, словно на нём парша или проказа какая. А незнакомый мужик ему ничего плохого не сделал. За что ему такое? Надо увезти переклад, выкинуть где-нибудь, кто подберёт – тому и «награда». Ладно, это не к спеху.

Спустя пару дней ему показалось, что в сарае стало чем-то пованивать. Сразу самой разной дрянью: серой, гнилью, плесенью, мышами, дустом, гарью. Он обшарил все углы – вдруг куда-то заползла отравленная крыса и там сдохла. Нашёл несколько трупиков и выкинул их. Но запах не исчез. Тогда стал водить носом, чтобы определить, что протухло. И нашёл бабкин свёрток. Ткань на нём уже покрылась пятнами плесени.

«Деньги забрать, остальное на помойку», – решил он и почти уже развернул протухшую тряпку. Чёрт, стоп! Если переклад и был сделан, то и на деньгах он тоже есть. Значит, он сам на себя и переложит, что бы там бабка ни задумала. Слышал в детстве её рассказы про то, что, если на дороге или возле дома нашёл что – кольцо, брошку, крестик особенно, вещь какую-нибудь привлекательную, – брать нельзя ни в коем случае: будешь болеть какой-нибудь странной хворобой, а врачи причины не доищутся и вылечить не сумеют. Это он хорошо запомнил. Но тут ведь явно не о радикулите речь идёт.

Хорошо, увезёт, выбросит где-нибудь подальше, чтобы от вони избавиться. Как выдался подходящий день, сел в машину и поехал искать место. А чего искать? Ну, примерно туда же, где они и лежат. Сел за руль и… словно погрузился в какой-то морок. Ехал, сам не помнил как – гнал ли, соблюдал ли правила. Очнулся возле самого въезда в город. Можно и тут – остановится у каких-нибудь кустов, будто бы отлить, незаметно выкинет. Но выбрать место так и не смог: то кусты редкие, то стоит уже машина какая-нибудь. Ой, да не всё ли ему равно, кто этот кошелёк подберёт? Бабкин голос снова задолбил в темечко: делай, что велено, придурок, только попробуй выкинь. Вот холера старая, и с того света достанет!

Он сел в машину и поехал на тот рынок, рядом с которым был дворец ледового спорта. Свёрток положил в пакет. «Ну и куда?» – мысленно он обратился к бабке. «Пущай он сам тебя куда надо потянет». Ну пущай. Он пошёл к полосатым палаткам – полосы белые и синие, и ещё изредка бордовые палатки без полос, пакет качался в руке. В какой-то момент показалось, что он стал тяжелее и закачался быстрее – словно руку саму вело в нужную сторону. Тянуло к обувным рядам. Был уже почти конец октября, торговцы вывалили на прилавки зимние сапоги и ботинки. Ну хоть не про трусы женские спрашивать. Он пошёл вдоль ряда, пакет в его руке почти успокоился, а когда проходил мимо нужного прилавка, словно дёрнул его руку вниз, и нетяжёлый груз в пакете повис камнем. Здесь, этот.

Самому ему через пару недель исполнялся тридцатник, уже и банкет в кафе намечается. Этому было лет сорок пять. Здоровый, крупный мужик с животом, с виду не скажешь, что есть на его совести какие-либо совсем уж тёмные дела. Ну, может, мутит-крутит по мелочи. У самого дома, поди, трое по лавкам сидят, а летом вообще на даче помидоры окучивает, а не на девок слюни пускает.

– Интересует что-то? Подсказать? – начал мужик обычную для всех базарных торгашей песню. – Вот кожа турецкая – подороже, вот из Польши – подешевле. Вам ботиночки зимние? Сейчас подберём, какой размер носите?

Он нехотя отвечал на вопросы, помня о том, что бабка велела вывести торгаша из себя. Приценивался к женским сапогам за каким-то лешим. Жена от него давно свалила вместе с детьми. Тыкал пальцем в сапоги высокие и в низкие, с высоченными каблуками и в бабкины чуни по виду. Просил расстегнуть, показать мех. Торгаш мял голенища, показывая качество кожи – никаких заломов. Если не верит, что натуральная, грозился поджечь и показать, что настоящая кожа не горит, а кожзам плавится. Обещал цену скинуть, если возьмёт две пары. Даже если одну возьмёт, тоже скинет.

– Да возьмите померьте! – тянул к нему ботинок продавец. – Я вам картоночку подложу.

Но бабка велела ни к чему руками не прикасаться. А торгаш уже вышел из-за прилавка и чуть ли не всовывал ему в руки свой несчастный ботинок.

– Нет, спасибо, – покачал головой он. – Ещё похожу посмотрю.

– Ну, возвращайтесь, если что, – мужик не выглядел обиженным или раздражённым, а торчать тут дальше не имело смысла. Либо меряй башмаки, либо уходи.

И он зашуршал пакетом. Сделал вид, что решил закурить. Нагнул голову к ладоням, прикурил, сказал:

– Спасибо, всего хорошего, – и развернулся в сторону от прилавка.

– И вам не хворать! – ответил мужик с явной издёвкой в голосе, мол, ходят тут всякие, ничего не берут, только время отнимают.

Кошелёк остался лежать метрах в двух от прилавка. «Не поднимет», – промелькнуло в голове.

А через несколько дней понеслось. Шуму, как пообещала бабка, было много. Все газеты и телеканалы показывали фоторобот. Тот, кто был на нём изображён, более походил на того мужика с рынка, а не на него. Вроде как менты опросили тысячи свидетелей и составили этот «портрет». Ему даже немного обидно стало: кого это они опросили, интересно, если нет никакого сходства с ним? Ведь были и такие там мартышки, которые кто грубо, кто вежливо послали «помощника с поступлением» куда подальше. Неужели этих не опрашивали?

В ориентировках стали писать, что преступник может передвигаться на белом автомобиле. Тут уж у него сердце как следует ёкнуло, в ближайшие выходные поехал в город на автобарахолку и в тот же день, не торгуясь, продал свою «шаху́». Отдавал спешно, задёшево, словно сдирал с себя грязную одежду. Потом в город прилетел большой прокурорский начальник из Москвы, выступил по телевизору. Смотрел с экрана прямо в глаза и говорил, что он всё про него, то есть про этого маньяка понял, как он действует, и через десять дней непременно его возьмёт. Аж сочилась морда прокурорская этой уверенностью.

Через десять дней у него как раз тридцатилетие. Не сделает он прокурорскому начальнику такой подарок – отметит юбилей на воле, а там посмотрит. Речь эту самодовольную слушал, стиснув зубы, затаив дыхание, сцепив руки в замок. Ну что, бабаня, не сработал, видать, твой переклад? «Обожди, – прошелестело где-то по краю уха, – рано».

А чего ждать-то? Приедут сюда орлы дней через десять или раньше, шмальнут и прикончат его при попытке к бегству. «Плохо же ты о бабушке думаешь, – укорил его тихий шелест, – всё бабка да бабка. А как припекло, сразу – бабаня… Три дня жди, там увидишь».

Все эти три дня ходил сам не свой, словно преступник перед казнью – только не как приговорённый, палачом себя ощущал. Давило на сердце что-то. Хоть бы уж тот мужик не поднял кошелёк-то. Пусть бы запнул его кто-нибудь прохожий под прилавок, а вечером смели бы его дворники с прочим хламом и в мусор выбросили.

Через несколько дней газеты прорвало – разразился целый скандал: прокурорский смылся в свою Москву, а тот, кого задержали по делу о пропавших абитуриентках, выбросился из окна подъезда во время следственного эксперимента. Фотографию его, понятное дело, не печатали. Но по описаниям было много сходства: торговец обувью с того самого рынка, ездил на белой машине, указала на него одна из девок, к которой он подкатывал возле того самого института.

Господи, разве бывает, чтобы вот так всё совпало? Чтобы один человек принял грехи и возмездие другого? После этого он решил, что это ему такой подарок на тридцать лет судьба сделала. Или бабка. Или Господь Бог. Или сам не знает кто. Куда сказать спасибо – самой бабке или тем силам, в которые она верила и которые призвала на помощь, он не знал. И в церковь тоже не пошёл. Вместо этого сел дома, налил, сказал в пустой угол: «Вовек благодарен тебе буду». Если бы там в ответ что-то заскреблось, он бы даже не удивился. Ведь сам слышал, как лёгкий шепелявый шелест уговаривал его подождать три дня. Но бабкина тень в этот миг не стояла над его душой, может быть, отстала от него насовсем, сделав своё главное дело.

Он понял, что после случая с тем мужиком с базара след его окончательно затоптан, теперь просто живи и радуйся, что дёшево отделался, откупился. Сколько он туда денег положил – тысячу, две? С этого момента жизнь, судя по всему, обнуляется, откуп за него в виде чужой жизни принят. Стало быть, всё: никого не убивал, на ядовитом поле не прикапывал, всю жизнь до этого момента жил тихо-мирно, у всех на виду – коровам хвосты крутил и свиньям прививки ставил. Не было ничего. Не с ним. Чистенький как младенец. Жениться, например, ферму свою открыть… Так сам придумал, так в это и уверовал.

Глава 13

2023 год

От мамы изредка прорывались звонки и сообщения – видимо, она тоже озаботилась поисками места, где есть нормальная связь. Даже удивительно: мы живём в двадцать первом веке, уже заканчивается первая его четверть, чуть ли не каждый день происходит новое открытие в сфере мобильных и прочих технологий, а у людей кое-где по-прежнему нет возможности нормально позвонить. Едва я успела прийти от Они, от мамы прилетело: «Как дела? Хватает ли денег? Когда приедешь?» Я ответила: «На уроке. Позже». Если не ответить ей совсем, она начнёт беспокоиться, а пользоваться телефонами на уроках запрещено, это она знает. Теперь ей понятно, что со мной всё ок, я в школе и ещё полдня мне лучше не звонить.

На самом деле я была не в школе и не ок. Внутри – полный раздрай. Я не очень верю во все эти потусторонние вещи. Скажем так, до недавнего времени допускала их существование в какой-то степени и уж точно не думала, что стану кем-то вроде медиума.

С одной стороны, можно забить на эту всю историю. Можно даже вообще никогда в жизни больше не приезжать в этот посёлок. Пожить, пока идут экзамены, у Они. Потом закатить матери истерику по поводу того, в какую дыру она меня притащила, и попросить денег на первый месяц аренды койки в каком-нибудь хостеле. Пойти поработать, куда возьмут, в оставшиеся летние месяцы, потом заселиться в общагу. Нет, нерабочая схема. Оня… Она ведь сразу поймёт, что я решила спрятаться у неё.

По спине пробежал ручейком холодок, будто я уже заранее ощутила, как Оня окатила меня взглядом, полным ледяного презрения. Нет, к ней я не сунусь. Пойти попроситься к этой нашей страшиле? Господи, какой кринж – просить о помощи человека, которого ты раньше в грош не ставил. Написать отцу? Он ведь наверняка не уехал ни на какую вахту, а сидит где-нибудь у знакомых или снял квартиру. Что, ему будет трудно пустить меня на то время, пока идут экзамены? Нет, и это не вариант. Я уже передумала убивать его, но между нами будут возникать и громы, и молнии, в моей душе накопилось довольно много токсичных зарядов, которыми я всё ещё хочу выстрелить ему прямо в лицо. Сдавать экзамены, находясь в эпицентре урагана, – такая себе идея. Ну, может, он хотя бы жильё мне снимет. Если мы не подерёмся.

Что ещё остаётся? Только жить в этой чёртовой деревне, делать вид, что ничего не произошло. Закрыть, условно говоря, уши, глаза, включая третий глаз, если он у меня есть. Да-а-а, а если Крис и Ко начнут ко мне являться днём и ночью? Тогда я окончательно поеду головой, ни хрена не сдам, зато меня саму сдадут в дурку, потому что я буду ходить по деревне, колотить в какое-нибудь ведро или кастрюлю и кричать: «Люди! Спасайтесь! Здесь живёт маньяк! Истину вам говорю! Он среди вас, он ждёт часа, чтобы убить ещё кого-нибудь, потому что маньяки не останавливаются». И, возможно, следующей жертвой стану я, потому что кто-нибудь даст мне по голове, чтобы я перестала орать.

«Ты вообще внимательно слушала?» – раздалось тут в голове. Не люблю этот голос холодного разума, который иногда сам по себе включается в моей голове в трудных ситуациях. Его задача – отговаривать меня от всяких авантюр, но сегодня он явно поёт другую партию.

«Ладно, ты не веришь мёртвым людям, но живым-то веришь пока», – продолжал голос.

Оу, ну я даже не знаю, стоит ли этим живым верить теперь. Мои самые родные люди просрали наше единственное жильё и некоторое время скрывали это от меня.

«Оня же тебе сказала, что, если выберешь этот вариант, ты уже в общих чертах знаешь, чем он закончится. А если это и вправду остановит его навсегда? Вы всегда шутите про все эти плюсы и минусы в карму, плохо представляя, что такое и сама карма, и как всё это работает. А это ведь не шутка – это реальный шанс его заработать. Тебе даже было обещано везение, догадайся-ка в чём. Будешь и дальше тупить?» – настойчиво звучало в голове.

Господи, замолчите вы все! И ты, изнеженная дочь своих родителей! И ты, безбашенная! Как вы достали меня уже. Хорошо, я просто поеду туда: там теперь наш дом, там моя мама. Я просто поеду к ней, скажу, что устала, хочу прижаться к ней и пожаловаться, сколько всего на меня навалилось, но без всех этих подробностей. Попрошу у неё разрешения не ходить в школу, потому что нас там так накачивают этой важностью ЕГЭ, что у меня скоро просто крышу сорвёт.

И вот что. Если ничего не повторится – ну, все эти разговоры с девочками, погибшими более двадцати лет назад, – значит, у меня были глюки. Просто глюки, защитная реакция психики на острые травмирующие события. Если повторится, то придётся признать: это происходит на самом деле, от меня не отстанут, и я буду… не знаю, наверное, готова сделать то, чего от меня ждут. Что ещё остаётся? Я не могу сейчас сесть в поезд и уехать в другой город к бабушке или куда-то ещё. Я просто загнана в угол, как… нет, не хочу себя так называть.

* * *

– Привет, – раздалось над ухом, едва маршрутка пересекла границу района. На соседнее сиденье упала Крис.

– Привет, надеялась, ты уж не появишься, – буркнула я.

– Знаешь, почему мы выходим всегда на этой остановке?

– Почему?

– Потому что дальше нам нельзя, – ответила Крис. – Мы как собачки на верёвочках, а верёвочки знаешь где привязаны?

– Где? – спросила я через силу, потому что ответ точно будет какой-нибудь странный.

– На кладбище они привязаны.

– Я туда не пойду, – сказала я резко, – об этом вообще речи не было.

– Ну пожалуйста, – большие чёрные глаза Крис смотрели умоляюще. – Души умерших должны ходить по земле сорок дней после смерти, а потом отправляться куда скажут. Мы давно уже должны тусить в тёплом месте, но надо, чтобы кто-нибудь развязал наши путы. Те, другие… ну, те, кого он тоже… они уже давно не здесь, на них просто верёвки не хватило. Со временем верёвка должна была сгнить, но она не сгнила, представляешь. И мы до сих пор здесь.

Да ё-моё. Что же вы такие все невезучие – и верёвки на вас хватило, и за двадцать три года с нею ничего не случилось.

– Если я вас отвяжу, вы от меня отстанете? – я подумала, что если поторгуюсь, они оставят меня в покое. Может быть, как только я распутаю все узлы, какая-нибудь сила унесёт их куда подальше отсюда.

– Не-а, – прищурив один глаз, ответила Крис. – Потому что теперь мы сами не уйдём, пока не сделаем то, что должны.

– Если я вас отвяжу, вы сможете сами к нему подобраться?

– Ну ты непонятливая! Подобраться-то можем, да фигли толку. Он же нас не видит и не слышит. Его совесть усыплена, а для нас он как крепость. Мы столько лет бьёмся вокруг него, и ничего.

– Почему вы не попросите кого-нибудь из местных?

– Кого? – возмутилась Крис. – Тут он прекрасный человек, крепкий хозяин, трезвенник, общественник. Фермер, блин! Ну просто душа-человек! Наверное, мы могли бы закошмарить целую деревню, если бы бегали тут по ночам с завываниями. Могли бы шептать каждому на ухо: «Это Витя, Витя, посмотрите, что он с нами сделал, сделал…»

Крис скорчила рожу – уронила голову на одно плечо, закатила глаза и вывалила язык на одну сторону рта.

– Поначалу мы так и пытались делать. Но, как говорится, сытый голодного, а в нашем случае живой мёртвого, не разумеет.

– То есть вы не смогли ни к кому пробиться? Почему?

– Да откуда я знаю? – начала заводиться Крис. – Слушай, ну помоги нам! Тебе всего-то нужно сказать одну-единственную фразу!

– Но при этом сесть к нему машину…

– Да!

– К маньяку. Легко вам говорить, вы же… – я защищалась как могла.

– Ну, договаривай! Потому что мы мёртвые, ты это хотела сказать? Хорошо, представь, в его машину сядет другая девочка, ему стрельнет в голову ещё раз испытать свою безнаказанность, и он опять выйдет на охоту. Но с тобой хотя бы рядом будем мы, уж напугаем его одной простенькой оморочкой, научились кое-чему, пока тут отирались. А с ней не будет никого! А ты знаешь, что он похищал нас будто на работу ходил: приезжал к этому грёбаному институту каждый вторник. А скоро ваш такой прекрасный тихий провинциальный городок наполнят новые абитуриенточки. Они каждое лето его наполняют. Если ты считаешь, что он об этом уже не думает, ты ошибаешься. Ещё как думает!

– Послушай, – виновато произнесла я. – Мы теперь поступаем не так, как вы. Нам вообще можно не приходить в институт до последнего. Мы ничего не сдаём, и все результаты можно посмотреть в интернете.

– А, ну да, ну да, – ядовито-спокойным тоном согласилась Крис, – это просто нам так не повезло: мы становились взрослыми не в то время…

– Да при чём тут это? – взорвалась я. – То время, это время… Какая разница! Почему если человек вовремя не включил голову, то в этом виновато какое-то не то время…

Я произнесла это и сама осеклась. Твою мать, и я такая же. Обычно если с девочкой что-то происходит, то ей говорят, что она сама виновата. А это неправильно. Нам в школе иногда читают лекции про то, как не стать жертвой и про то, как себя вести, если жертвой всё-таки ты стала. Если ты приползёшь после вечерней тренировки изнасилованная где-нибудь в кустах, то целый вой гиен будет петь тебе песню: «Ты сама виновата – нефиг ходить на тренировки, нефиг задерживаться допоздна, нефиг ходить не той дорогой, ходить одной, не в той одежде». Тебе захочется забиться в норку, а вместо этого нужно ползти к людям и защищать себя. И вот я – одна из этих гиен, с чем себя и поздравляю. Как я вообще могла такое подумать? Я же вполне могу представить, что между нами нет этих двадцати трёх лет, они мои ровесницы, и у нас одни и те же устремления – поступить, стать самостоятельными. Или даже я могу представить, что, если бы они не погибли, сейчас бы были ровесницами моей матери, и я – чисто теоретически – могла бы дружить с их дочерьми. Но у них никогда не будет никаких дочерей, и взрослыми они никогда не станут… А эта тварь живёт, радуется, пудрит всем мозги, какой он замечательный человек…

Я остановилась на середине мысли, потому что увидела довольное лицо Крис, она словно читала всё, о чём я думаю, и одобрительно покачивала головой.

– Если нам на кладбище, то лучше выйти здесь, – сказала она.

Мы сошли с шоссе и направились по прикатанной грунтовой дороге. От каждого шага поднималось облако пыли, и скоро кроссовки стали грязными.

– Иди по обочине, – велела Крис.

– А ты?

– А мне пофиг.

– Слушай, а почему ты сейчас одна, ну… без них?

– А зачем, – спросила Крис, – ходить толпой?

– Ну, вроде как это ваше общее дело, – пожала плечами я.

– Ну и что? – ответила Крис.

– А всё-таки?

Крис замялась. Было видно, что она не слишком спешит отвечать на мой вопрос.

– Крис, говори!

– Как бы тебе это сказать, чтобы не обидеть…

– Да говори уже!

– Они не верят в тебя. Сказали, что будут ждать какую-нибудь другую. Сколько ждать, неизвестно, но и торопиться тоже некуда.

– А ты? Получается, ты веришь?

– Получается, так.

– Почему?

– Не хочу здесь больше оставаться, так всё тут осточертело, – грустно сказала Крис.

– А если я сейчас развяжу их узлы, они узнают об этом?

– Да уж не сомневайся! – она даже хохотнула.

Крис привела меня в угол старого деревенского кладбища. Там были разросшиеся кусты, заброшенные безымянные могилы, сваленные выцветшие венки и пластиковые букеты.

Кладбище было недавно обнесено новым забором из металлического профиля. Только на этот угол его не хватило, видимо, решили сэкономить.

– Это здесь, – сказала Крис и ткнула пальцем в сторону старой металлической решётки, на которой болтались обрывки грязной верёвки. Теперь понятно, почему она не сгнила от времени – это были куски какого-то синтетического шнура.

– Слушай, а что было бы, если решётку вместе с этим верёвками увезли на свалку?

– Я не знаю, – Крис пожала плечами. – Но не уверена, что нас бы отпустило, узлы-то остались бы целыми.

Я пожалела, что не ношу с собой какой-нибудь канцелярский ножик или хотя бы ножнички для маникюра. Узлы были завязаны, что называется, намертво: узел на узле, да все ещё какие-то хитрые, к тому же верёвки задубели от грязи и времени.

– И куда их? – спросила я.

– Сожги, – ответила Крис.

– Чем? – развела я руками, спичек или зажигалки у меня тоже не имелось.

– У тебя вообще как с физикой? – спросила Крис.

– Да так себе, – ответила я.

– Только не говори мне, что ты никогда в детстве ничего не поджигала с помощью увеличительного стекла…

Оу, призраки что, умнее меня? Не дадим им посрамить живых своей эрудицией!

Я пошла в сторону свалки венков и прочего мусора, выискивая стеклянную бутылку с толстым донышком. Как назло, в куче валялись только пластиковые полторашки. Я начала поддевать мусор носком кроссовки. Господи, видела бы мама, как я роюсь в помойке на кладбище!

На нашу удачу, после третьего пинка блеснуло что-то стеклянное. Целая бутылка коричневого стекла. Теперь её надо аккуратно разбить, чтобы отвалилось донышко. Я взяла её за горлышко и неуверенно хрястнула об ограду. На кладбище стояла просто нереальная тишина, кажется, тут даже птицы не пели. Поэтому звук битого стекла прозвучал как выстрел или взрыв петарды. Прекрасно будет, если меня застукают родственники какого-нибудь усопшего или сторож. Меня. Крис, я так понимаю, не видит никто.

Я немного помучалась, собирая осколком солнечные лучи в пучок, подсовывая под него сухие травинки и старые автобусные билеты, оставшиеся в карманах после городских поездок. Наконец, крохотный огонёк занялся и я стала скармливать ему верёвки. Не сказать чтобы колдовские путы как-то особенно мерзко воняли, а может, ветерок сносил вонь в сторону. Когда они догорели, я затоптала костёр кроссовками – ещё не хватало спалить деревенское кладбище.

Я была слишком занята извлечением огня, а потом его тушением и всё это время не смотрела на Крис. Когда я закончила (кроссовки теперь убиты практически в хлам), то повернула голову в её сторону.

Она раскинула руки в стороны и вверх, потянулась, вздохнула с облегчением и произнесла:

– Офигеть какое чувство! Вообще ничего теперь не держит! Пойдём скорее отсюда!

Потом она потёрла рукой горло – может, и вправду на ней было что-то вроде удавки все эти годы.

И мы пошли той же пыльной дорогой в сторону деревни.

– А сейчас куда? – спросила я.

– Думаю, кладбища тебе на сегодня достаточно, – засмеялась Крис.

– А как же…

– Слушай, ты серьёзно? Мы двадцать три года ждали, ну денёк-то ещё подождём. Иди домой, в смысле, к маме. Только умойся на колонке, вид у тебя ещё тот.

А дома, ну то есть в том домике – не могу я его ещё называть своим домом – меня ждал сюрприз: дражайший папочка!

Едва я открыла дверь, сразу узнала его низкий голос. Мама плакала, он её уговаривал. Хватило же наглости сюда явиться! Зачем она вообще сказала ему наш новый адрес! Спасибо, мы как-нибудь уж сами начнём новую жизнь, без предателей!

– Анют, – растерянно обернулся он, когда услышал за своей спиной мои шаги.

– Чего тебе?

– Ну прости меня, пожалуйста.

– Ага, щас. Почему ты приехал сюда, почему не приехал в городскую квартиру, где твоя дочь сидит одна как брошенный пёс, потому что она привязана к этой на хрен долбаной школе?!

– Аня, я приезжал, – пытался он оправдаться. – Там никого не было.

– Но у тебя же есть ключ, ты мог бы мне оставить деньги, продукты! – орала я так, что в стареньких окна дребезжали стёкла. – Что, не догадался? Мне всего восемнадцать лет, я в школе ещё учусь. Или ты забыл? У меня через пару недель начинаются эти дурацкие экзамены, от которых крышей можно поехать, а ты устроил мне всю эту засаду? И теперь хочешь, чтобы простила тебя?

Я орала со страшной силой и в этот момент чувствовала самое ужасное в мире одиночество. Вот передо мной сидят мои мама и папа, а я чувствую себя единственным и очень беспомощным человеком на планете Земля. Отец сотворил всю эту дичь, а теперь пришёл проситься обратно.

– Ты же где-то сейчас живёшь? – злые слёзы давно текли по моему лицу. – Там, наверное, лучше, чем здесь, да? Здесь нет электричества, нет горячей воды и сортир на улице! Там у тебя наверняка есть интернет. Да? А мне ради того, чтобы нормально готовиться, придётся пожить у нашей старой соседки, как тебе такой вариант? Из-за всех твоих закидонов или я не знаю, что ты делал с деньгами, которые должен был переводить банку по ипотеке, я теперь ни хрена не сдам, никуда не поступлю, а денег, чтобы оплатить мне хотя бы курсы каких-нибудь хренопёков, у тебя ведь тоже нет!

– Аня! – заплакала мама. – Нельзя так! Мы что-нибудь придумаем!

– Можно! – заорала в ответ я. – Как вы со мной, так и я с вами!

Я вылетела из домика, бахнула тяжёлой просевшей дверью и помчалась прочь, не разбирая дороги. Слёзы жгли глаза, связки ещё дрожали от крика, руки тряслись, в груди бухало. Куда я бегу? Зачем я так? Мир словно рушился во второй раз, а я ещё не успела склеить его после первого раза.

– Эй! – позвал меня знакомый голос.

У меня, конечно, было сегодня какое-то смутное предчувствие, что мы покончим с этим делом, но я даже боялась на это надеяться.

Передо мной опять стояла Крис.

– Ну-ка, посмотри на меня! Блин, ты теперь даже выглядишь так как надо, – девочка, с которой явно что-то случилось.

– Да, чёрт побери! Давайте хотя бы с этим покончим сегодня! – вырвалось у меня. – Если мне за это отвалят кусочек везения, то я согласна, согласна!

– Полегче, полегче, – Крис, видимо, сама была ошарашена моей решимостью. – Скоро он поедет в город, иди к шоссе, только не на остановку. Если хочешь плакать, реви. Когда увидишь, проголосуй, придумай, почему тебе срочно нужно в город.

– А вы?

– Не переживай, мы за тобой приглядим.

– Да как?!

– Эй, не твоё дело, беги давай, он уже собирается, – весело стала спроваживать меня Крис. – Помнишь, что надо сказать? «Я прохожу сквозь непрогляд, через воду переплываю, через воздух перелетаю, через землю проползаю, все твои деяния открываю». Он остановится, и ты выйдешь. Потом уходи и не оглядывайся, что бы ни услышала.

* * *

Я стояла на обочине, пыльная, грязная, пахнущая дымом и зарёванная. Только что обматерившая своих родителей и сбежавшая от них в неизвестном направлении. Только что согласившаяся совершить безумный поступок. Если подумать хоть немного, сейчас я выгляжу как идеальная жертва, берите меня тёпленькой. Что я вообще делаю? Зачем я стою тут, на этой обочине, размазывая слёзы?

Ну, допустим, он остановится. Что я ему скажу? Зачем мне нужно в город? Все причины, которые вертелись в голове, были какими-то дурацкими. Да разве обязательно вообще что-нибудь объяснять этому уроду? Надо мне, и всё.

И вообще, как я его узнаю? Не имею ни малейшего представления, как он выглядит, какая у него машина. Может, он вообще передумает куда-либо ехать, и сколько мне тут торчать? Или куда мне теперь идти?

А если он проедет мимо? Я просто не буду поднимать руку. Я дойду до следующей остановки, сяду в маршрутку и уеду плакать к Оне, больше мне не к кому.

Я стояла, подвывая от ужаса и жалости к самой себе, меня потряхивало. Возле меня притормаживали машины, но никто не торопился останавливаться. Думают, наверное, что идёт и рыдает какая-то дура, наркоманка, может быть.

Я присела на корточки и опустила голову. Видимо, кто-то из проезжающих счёл это за жест отчаяния и бессилия и остановился. Та ли эта машина, тот ли это человек? Да похрен! Откуда мне вообще знать! Почему я должна думать о каких-то мёртвых курицах, когда никто не может подумать обо мне!

– У тебя что-то случилось? – из окна высунулся ещё не очень старый дядька с сухим морщинистым лицом, торчащими ушами. Его кожа словно была покрыта каким-то вечным загаром, наверное, всю жизнь живёт в деревне, работает где-нибудь в поле. – Эй! Давай подвезу.

Я помотала головой.

– Да ладно, садись. Говори адрес или, если надо, в полицию отвезу.

Он вышел из машины и открыл ближайшую ко мне заднюю дверь. В этот миг кто-то сзади толкнул меня в спину и сказал:

– Вперёд!

Чёртова Крис! Господи, это тот самый человек! Вот как, оказывается, она собралась за мной присматривать!

– Слушай, а что случилось-то? – изобразил на лице сочувствие этот мужик. – Обидел, что ли, кто?

Я не знала, что ему отвечать. Уже почти начала сбивчиво бормотать про то, что поругалась с родителями. Но он и слова не дал сказать.

– Не хочешь – не говори, мало ли что в жизни бывает, – изображал участие дядька. Что-то он какой-то слишком разговорчивый, ехал бы да молчал. – Тебя, что, из машины выкинули?

Офигеть! Вот, значит, на кого я сейчас похожа! Да как он мог такое вообще подумать!

– Правда, что ли, ты из тех, кого из машин на трассах выбрасывают? – сказал он и засмеялся таким противным, меленьким, каким-то крысиным смехом.

Вот урод. Если всё правда, что я о тебе знаю, ты не на иномарке должен раскатывать и шутки пошлые отпускать, а на зоне сидеть до конца дней своих!

– Машину остановите! – закричала я, но Крис зажала мне рот ладошкой. Да что происходит вообще? Как она сумела после всех этих трюков с забором?

– Молчи, – зашипела в самое ухо она.

Мужик продолжал скалиться, машина продолжала ехать, я сидела на заднем сиденье с запечатанным ртом и могла только мычать.

Вдруг я увидела, что за окном машины проплыла стоявшая на обочине Эля. Она сжала кулаки в жесте «Да! Мы сделали это!» и потом как-то странно взмахнула руками, выпрямила их вперёд – то ли остановить пыталась, то ли ещё что. А потом по стеклу и капоту что-то зашуршало и мне показалось, что мы словно въехали в облако каких-то мелких насекомых – рой мух, что ли. Мужик чертыхнулся и включил дворники, смыл прилипшие трупики насекомых со стекла. Это ещё что за фокусы? Может, эти клуши решили сделать так, чтобы он разбился, но мне-то это всё за что?

– Пожалуйста, умоляю тебя, – чёрные глаза Крис смотрели мне в самую душу, – не ори, осталось совсем чуть-чуть!

В эту секунду я увидела, что мы приближаемся ещё к одной фигуре на обочине. Это была Соня. Лицо Сони – тихой, мирной, спокойной девочки – вдруг исказила злоба. Она тоже подняла руки в резком жесте, и в сторону машины полетело облако земли или мелкой пыли. Оно вмиг прилипло на мокрую поверхность, и видимость стала нулевой, в салоне даже потемнело.

– Твою мать! Видала, какой порыв! Ну и погода сегодня, – мужику явно стало не по себе, но он не остановился, включил дворники, и теперь их мотало из стороны в сторону чаще. Под струйками воды они развозили грязь по стеклу.

Мужик всё-таки сбросил скорость и ехал теперь медленно, пока вода и дворники не начали справляться с этим месивом. Целых несколько секунд у меня было ощущение, что мы с ним сидим и едем в какой-то движущейся могиле.

Но как только сквозь лобовое стекло вновь стал виден белый свет, мужик прибавил скорость, продолжая отпускать шуточки про то, что он везёт блудницу и на него сыплются кары небесные. Старый козёл!

И тут я увидела стоявшую на обочине Женю. Одной рукой она провела по своему горлу – жест «глотку перережу», а потом подняла вторую, и я увидела в ней камень. Когда машина приблизилась, запустила его в лобовое стекло. Я не знаю, как она это сделала. Может, у призраков есть какая-то сила, которую они приберегают для того, чтобы отомстить своему мучителю, и используют в самый решающий момент.

Ну давай, гад, пошути сейчас про ветер с кирпичами, урод!

– Ни хрена себе, – выругался мужик и остановился. – Это что было сейчас?

Вот! Вот сейчас он выйдет из салона. Ну, потому что, если судить с колокольни обычной логики, дальше ехать может быть просто опасно, ведь непонятно что следующее прилетит: лом, бомба, оторвёт все колёса на ходу к чёртовой матери? А я смогу выскочить и бежать не останавливаясь! Но в это время задняя дверь с другой стороны открылась и на сиденье рядом со мной плюхнулась Леся.

– Да отпустите вы меня! – зашипела я.

– А мы и не держим! Разве мы можем? Смотри, руки, вот они, – и Крис подняла вверх ладони, то же самое сделала Леся.

Но оторваться от сиденья я не могла. Не знаю почему.

– Вы обманули меня! Вы с ним в сговоре! – заорала я.

– Нет! Нет! Ты всё неправильно поняла! Я сейчас объясню! – быстрым торопливым шёпотом зачастила Крис. Хотя она может орать как угодно громко: всё равно это существо, которое сейчас зачем-то залезло под капот, её не услышит.

– Он едет сейчас по тому самому маршруту, по которому возил нас, только в обратном направлении. Мимо всех тех мест, в которых… Ну, ты поняла. Место нашей смерти – место нашей последней силы. Вот поэтому у Сони получилось бросить камень, я смогла зажать тебе рот. И да, мы с Лесей, прости, немного придержали тебя. Но я тебя не толкала, я умерла не там, не возле самой деревни…

– Почему ты мне об этом не сказала? – зашипела в ответ я.

– Потому что иногда надо поступать не по правилам, – сказала эта, не знаю даже, как её назвать.

А, вот, значит, как они решили меня использовать!

– Ага, ну вот вы и допоступались, – не смогла я удержаться от злорадства.

– О, а ты не свалила, – удивлённо произнёс мужик, когда увидел, что я никуда не делась. Он завёл двигатель. – Прикинь, вот такая каменюга прилетела. Ну, раз ты не сбежала, может, поговорим кое о чём?

– Мне надо в город, – сквозь зубы произнесла я.

– Конечно-конечно, – закивал он головой, растягивая рот в мерзкой, какой-то крысиной улыбке. – Сейчас поедем. Пять минут постоим и поедем. Я чуть камнем в голову не получил…

– И это было бы весьма заслуженно! – вырвалось у меня.

– Чё ты там сказала? – окрысился мужик. – Ничего не попутала?

Он уже взялся за ручку двери, чтобы выйти из машины, а потом… Господи, он же сейчас…

– Теперь говори! – толкнула меня в бок Крис.

Боже, как там… Только бы не вылетело из головы.

– Я, – медленно начала я, – прохожу через непрогляд.

Я судорожно хватанула воздуха. Взгляд мужика моментально стал острым, крысьим и каменным.

– Через воду переплываю…

Улыбочка сползала с его тёмного от загара морщинистого лица.

– Через воздух перелетаю…

Он явно хотел что-то сказать, чтобы я заткнулась, но слова словно застряли у него в горле.

– Через землю проползаю, все твои деяния открываю! – выпалила я на остатках вдоха.

И услышала, как щёлкнул центральный замок – этот козёл закрыл машину.

– Ты кто вообще? Откуда… – успел спросить он, но Крис в это время протянула руку между стойкой и пассажирским сиденьем и дотянулась до кнопки замка.

Я услышала второй щелчок, дёрнула ручку, выскочила из машины и побежала в сторону деревни.

Всё равно куда бежать, только бы подальше отсюда!

Я бежала, не останавливаясь, из меня хлестал крик вместе со слезами. Я такая дура, повелась непонятно на что, чуть не… Жить или исчезнуть – между этим только что была очень тонкая грань, и я прямо ощутила это. И мне ещё никогда раньше не было так страшно.

Я бежала не оборачиваясь, у меня даже такого желания не возникало. Если он бежит за мной, я всё равно не вижу. Если не вижу, значит, его нет. Я смотрю только вперёд, поэтому не споткнусь, не упаду и не стану лёгкой добычей. Кое-как добралась до первых домов в деревне, свернула в проулок и остановилась, присела на корточки, привалившись спиной к забору. Всё, конец истории. Не хочу даже знать, что там было дальше.

* * *

Он не стал догонять девку, хрен с ней. Мало ли что она там бормотала. Сразу же было понятно: или сумасшедшая, или под наркотой. Рыдает, бормочет, мычит как будто ей рот залепило.

Он и останавливаться даже не думал. После того как подбросил торговцу обувью пахнущий гнилью кошелёк и узнал, чем дело закончилось, зарёкся больше выходить на поиски очередной крысиной шкуры, готовой на всё ради сомнительных обещаний. Останавливало и смутно припоминаемое бабкино напутствие о том, что если попользует ещё двоих, то сами грешники в аду будут радоваться тому, что не оказались на его месте. Был, конечно, всегда соблазн сделать это в самый последний раз, но… как отрезало, отшептало, что ли. Едкое безумие перестало капать по ночам в самый мозг. Зуд в душе, эта кровавая похотливая чесотка унялась, потому что… Чёрт его знает!

Как будто раньше заслоняла от возмездия стоявшая перед ним фигура бабки, а когда она упала в самую преисподнюю, то остались только её заговоры – по сути, всего лишь слова, растворённые когда-то давно в воздухе. Некому будет обновить её заклинания. Если и идти за такой помощью к кому-то, то как обо всём этом рассказывать? Даже если и не рассказывать, то такие, как бабка, сами всё увидят, и зачем им надо с этим связываться. «Сколько уж ты сам продержишься», – сказала она ему когда-то давно. Однажды он и не удержался, а теперь вот держался из последних сил. Что, если доведёт он свой счёт до тринадцати, встанут вокруг него стеной души им убитых и совершат своё возмездие с той силой, которая может быть только у мёртвых? Но в месть мёртвых он не очень-то и верил, потому что столько лет прошло, а они всё ему не отомстили. И если и приходили к нему души погубленные, то только лёгкими бесплотными тенями, немыми укорами и едва слышными вздохами. То, о чём можно сказать не «преследует», а «показалось». Если его что и мучило все эти годы, то только страх быть пойманным живыми и ещё раз быть униженным. Да ещё, может быть, страх столкнуться с кошмарами, и они приведут его к помешательству, от которого захочется выброситься из окна подъезда или с моста.

И вот, когда уже те старые его дела всеми почти забылись, когда стал до конца уверен в том, что и о нём никогда не вспомнят, на его дороге попался ли, подброшен ли был специально такой соблазн.

Он ведь столько раз ездил мимо всех этих «мест». Столько раз отказывался брать попутчиц, брал только если не одна, а допустим, с мужиком. Ни одна малолетка не сидела в этой машине, рядом с ним не стояла, и он не смотрел в их сторону, потому что знал: стоит только посмотреть, и…

Когда он увидел на обочине скорчившуюся девчоночью фигурку, по мозгам словно опять заструилось зловонное ядовитое месиво: «Смотри, помнишь? Хочешь? Возьмёшь? Или устоишь?» И нет никого, ни одной машины, из которой могли бы заметить, как он остановился возле этой дурочки. Он ведь решил не тормозить – пускай другие разбираются, что там у неё случилось, и даже проехал вперёд сотню метров. Но потом сдал назад: такой искус нарисовался, что не передать! Ведь ещё одну-то он точно мог спокойно прикопать в этих полях, как было бабкой обещано. Столько лет прошло, кто бы вспомнил о том, что когда-то тут было найдено. «Нет, стой, ты не можешь! Уже не спасёшься!» – слабым писком раздавалось в голове. Почему это он не может? Кто это сказал? Всего один, последний раз!

И он вернулся к девчонке, рыдающей на обочине. Так всё было похоже на те давние его знакомства якобы с благими намерениями: совсем одна, молоденькая, беспомощная, растерянная. Там хоть люди были – тут вообще никого. Те, правда, сопли по лицу не размазывали, но глядели так же, как глупые маленькие мышата: помоги, дяденька, а мы уж тебе тоже приятное сделаем. А эта точно уже совсем овца заблудшая, иначе не болталась бы тут в таком виде. Такую вообще не грех.

Но потом началась какая-то чертовщина. Эти мухи, пыль, налетевшая пополам с землёй, камень кто-то бросил… Может, это предупреждение, знак, что не надо дальше ехать? Бывает же такое, что у человека вдруг ни с того ни с сего глохнет двигатель, а потом заводится, как ни в чём ни бывало. И он едет дальше, и видит место страшной аварии, в которую ему было суждено попасть, но вот какие-то силы отвели от смерти. Или это ему намёк, что он зря связался с этой крысёшкой, отпусти, пока не поздно?

И тут девчонка начала говорить словами, которые он мог услышать только от одного человека – от бабки. Только она могла нести такую околесицу – что-то про землю, воду и воздух. Девка-то это откуда могла знать? Да ничего она не знала, просто умом поехавшая, обкурившаяся. Из машины выскочила, туда ей и дорога, догонять не станет. Пусть радуется, что ей повезло. Намёк понял!

Он постоял, подумал, каковы будут последствия, если сейчас не поедет по делам в город, а вернётся обратно. Решил не испытывать судьбу. Завёл двигатель и стал разворачиваться. Когда набрал скорость, показалось, что с заднего сиденья раздаётся какое-то шуршание. Он бросил взгляд в зеркало заднего вида машинально, там ведь никого не должно быть. И в это время нога сама нажала на тормоз! От увиденного он запаниковал: из зеркала на него смотрела та самая чёрненькая – последняя из тех, кого он увёл со «сковородки». Этого не могло быть! Даже её тело давно уже не лежит в этих отравленных полях. Он судорожно выдохнул и перекрестился. Снова бросил взгляд в зеркало, чёрненькой уже не было. Тьфу, а чего он хотел? Ведь всё было так похоже на те «поездки», которые он устраивал больше двадцати лет назад! Растерянная девка потасканного вида, одна в чистом поле стоит на дороге – бери не хочу! Всё было так похоже, так близко, так заманчиво и так безнаказанно. Никто бы не увидел, как она садилась к нему в машину. Но она произнесла какой-то бред и выскочила. И он даже не понял, почему не сработал центральный замок. Идиотка какая-то, помешанная. А у него просто нервы сдали, обман зрения.

Он завёл двигатель и поехал. Но к звуку двигателя примешивался ещё какой-то: скрежет, царапанье, попискивание. Да чтоб тебя! Он стал сдавать назад, чтобы не стоять на самой дороге, а съехать на обочину в том месте, где она была пошире. Сидел, положив руку на спинку соседнего кресла. И в этот момент его руки что-то коснулось. Краем глаза он уловил исчезающий крысиный хвост. Крыса? Он не боялся крыс, даже если и забралась одна в машину, пока та стояла в гараже, не беда. Один удар чем-нибудь тяжёлым, или сама выскочит, как только откроется дверца. Но царапанье и попискивание нарастало, становилось сильнее, и он увидел, что на заднем сиденье что-то шевелилось под чехлами. Из-под чехлов, из-под обивки салона выбирались, протискивались крысы, множество мерзких серых крыс. Они пищали, лезли друг на друга, а самые первые уже карабкались на спинку водительского кресла. Это ещё что за хренота такая? Он стал сбивать крыс, которые ползли к его лицу, попискивая. Он заорал и выскочил из машины, закрыл её с брелока, чтобы эти твари не выбрались наружу. Что сейчас произошло? Что это было? Он трясущимися руками достал из куртки сигареты, закурил. Осторожно заглянул через лобовое в салон. Из-за трещин и остатков грязи по краям видно было плохо. Как будто внутри и не было ничего живого. А что тогда было?

Его вдруг продрало до самых костей, потому что стало понятно, что за крысы и почему они тут оказались. Как тот мужик, не привыкший проходить мимо денег, он не привык проходить мимо девок. Он не знал, может ли живой человек быть перекладом вроде того заговорённого бабкой кошелька. Но она стояла почти у самого перекрёстка, куда обычно кладут переклады, и он её подобрал! И принял то, что несла она на себе, – его прошлое. Тогда он удачно откупился от него, а теперь вот не распознал и взял обратно. Но как, как его жуткое прошлое притащилось за ним? Откуда и каким образом оно пролезло в его настоящее, как крысы через обивку? То, от чего его однажды укрыла, спрятала бабка, каким-то образом обошло все созданные ею преграды и теперь уже не оставит его в покое, нет.

* * *

– Эй! Кто это тут плачет? – раздался над моим ухом насмешливый голос Крис. – Вот где прячется наш герой, наш чемпион по храбрости!

Силуэты девочек выступали из пыльной дымки на дороге, из теней под ещё не оперившимися зелёными листиками кустами. Они рассказали, что устроили ему напоследок.

– В смысле? – спросила я разочарованно. – Вы заставили меня делать это и просто попугали его?! Я думала, вы на куски его порвёте!

– Ты что! – засмеялась Крис. – Мы не можем! Дальше всё сделают те, кто должен был поймать его ещё тогда. А мы лишь дали ему знак, и он его понял. Он называл нас всех крысами и ещё по-всякому, потому что считал… ну проститутками как минимум. Шкурами, готовыми на всё, чтобы решить свои ничтожные проблемки. А мы были просто маленькими девчонками, которым не повезло на вступительных экзаменах. Мы не хотели ехать с ним, никто. Просто он умел убалтывать, от него не исходило ощущения опасности, и мы все купились. Ладно, спасибо тебе! Нам наконец-то пора валить отсюда, из этой деревни. Так что держи свой плюс в карму, во-о-от такенного размера! – и Крис раскинула руки в стороны. – Ну давай, не бойся!

Она обняла меня, и это было живое, тёплое объятие нагретого весенним солнцем степного ветра. Я зажмурилась – оттого, что всё закончилось, что я смогла это сделать, что я кому-то помогла. А когда открыла глаза, никаких теней вокруг меня уже не было.

Примечания

1

«Ножками Буша» в 1990-е годы называли куриные окорочка, которые поступали из США в замороженном виде. Были недорогим товаром и в зимнее время приобретались «блоками» – большими замороженными кусками. Масло «Рама» – на самом деле спред, заменитель сливочного масла, – широко рекламировалось по ТВ.

Content

Елена Клишина
Крыси-мыси
История о похищенных жизнях

Глава 1 1989 год

Глава 2 2023 год

Глава 3 Начало 1990-х

Глава 4 2023 год

Глава 5 Середина и конец 1990-х

Глава 6 2023 год

Глава 7 2000 год

Глава 8 2023 год

Глава 9 2023 год

Глава 10 2000 год

Глава 11 2023 год

Глава 12 2000 год

Глава 13 2023 год

Примечания