Ибо кровь есть жизнь

Сборник рассказов зарубежных писателей

© Антонов С., составление, перевод на русский язык, 2024

© Ахтырская В., перевод на русский язык, 2024

© Бродоцкая А., перевод на русский язык, 2024

© Лихачёва С., перевод на русский язык, 2024

© Ратникова О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Джон Уильям Полидори

(1795–1821)

Вампир

Так случилось, что в самый разгар увеселений, неизменно сопутствующих лондонской зиме, на всевозможных приемах, устраиваемых законодателями хорошего тона, стал появляться некий дворянин, более приметный своей эксцентричностью, нежели знатностью. Он наблюдал за весельем, царящим вокруг него, так, словно сам не мог принять в нем участие. Очевидно, беспечный смех представительниц прекрасного пола привлекал его только затем, чтобы одним взглядом заставит его умолкнуть и пробудить страх в сердцах, где доселе царило лишь легкомыслие. Те, кто ощущал этот благоговейный ужас, не смогли бы объяснить его происхождение: некоторые ссылались на взгляд мертвенно-серых глаз, что, остановившись на лице собеседника, словно бы не проникал в душу и не постигал сокровенные движения сердца, но ложился на щеку свинцовым лучом, и, не в силах преодолеть преграду, давил на нее невыносимой тяжестью. Благодаря эксцентричности помянутого дворянина, его наперебой приглашали во все дома; всем хотелось поглядеть на него, а те, что привыкли к острым ощущениям и теперь страдали от бремени ennui, радовались, что появился некто, способный пробудить в них интерес. Несмотря на пепельно-бледный оттенок кожи, – ни румянец стыда, ни игра страстей не имели власти оживить его, хотя черты и абрис лица отличались совершенством формы, – многие охотницы за знаменитостями пытались привлечь его внимание и добиться хоть каких-то проявлений того, что можно было бы счесть сердечной склонностью; леди Мерсер, что со времен своего замужества дерзко кокетничала с любым оригиналом, принятым в гостиных, постоянно оказывалась у него на пути и едва ли не вырядилась шутом, чтобы привлечь его внимание – но тщетно: да, он глядел в глаза собеседницы, однако взор его при этом оставался отрешенно-бесстрастным; даже ее вопиющее бесстыдство потерпело крах, и леди Мерсер оставила поле боя. Но хотя искушенная прелюбодейка не могла обратить к себе взгляд этого человека, нельзя сказать, чтобы он оставался вовсе равнодушен к женскому полу: однако с такой осмотрительностью заговаривал он с добродетельной супругой и целомудренной дочерью, что мало кто знал о его беседах с женщинами. Тем не менее, он снискал себе репутацию человека красноречивого; и это ли помогало преодолеть страх перед его странностями, или в пользу его свидетельствовало явное отвращение к пороку, только он столь же часто появлялся в обществе тех дам, что в силу семейных добродетелей составляют гордость своего пола, как и среди тех, что позорят свой пол своим беспутством.

Примерно в то же время в Лондон приехал молодой джентльмен по фамилии Обри: потеряв родителей еще в раннем Детстве, он и его единственная сестра остались наследниками изрядного состояния. Опекуны предоставили юношу самому себе, полагая, что их долг – лишь позаботиться о его имуществе, а воспитание ума – задачу неизмеримо более юноша развивал в себе скорее воображение, нежели здравый смысл. Отсюда – его обостренно-романтическое чувство чести и справедливости, кои ежедневно губят столько модисток. Обри свято верил, что добродетель чтут все, а порок привнесен в мир Провидением лишь для живописного эффекта, как в романах; он полагал, что нищета хижины сводится только к отличию в одежде; платье бедняка греет не хуже, но, благодаря ассиметричным складкам и разноцветным заплатам больше подходит восприятию художника. Короче говоря, юноша принимал грезы поэтов за реальную действительность. Он был красив, прямодушен, богат; в силу этих причин, едва Обри появился в светских гостиных, матери наперебой принялись расписывать ему своих томных или шаловливых любимиц, состязаясь меж собой в том, кто далее прочих отступит от истины; лица дочерей при его появлении озарялись лучезарными улыбками, а глаза вспыхивали, стоило ему молвить хоть слово, так что юноша вскорости чрезмерно возомнил о своих талантах и заслугах. В часы уединения упиваясь романами, он к изумлению своему обнаружил, что, если не считать сальных и восковых свечей, пламя которых подрагивало отнюдь не в силу присутствия призрака, но в силу отсутствия щипцов для нагара, в реальной жизни не находится места для нагромождения отрадных картин и описаний, коими изобилуют тома, ставшие для него школой жизни. Однако, обретая некоторое утешение в удовлетворении собственного тщеславия, он уже готов был отречься от своих грез, когда необыкновенное существо, описанное нами выше, встретилось ему на пути.

Обри не сводил с него глаз; но как определить характер человека, полностью погруженного в себя, который не реагировал на внешние предметы иначе, кроме как молча отдавая себе отчет в их существовании, что выражалось в стремлении избежать малейшего соприкосновения? Позволяя воображению изображать что угодно, и поощряя тем самым свою склонность к гротескному и необычному, юноша вскоре превратил сей объект наблюдений в героя романа и теперь следил скорее за порождением собственной фантазии, нежели за человеком из плоти и крови. Обри свел с ним знакомство; осыпал знаками внимания, и вскорости настолько заручился расположением помянутого мизантропа, что тот всегда замечал присутствие юноши. Со временем Обри обнаружил, что финансовое положение лорда Ратвена стеснительно, и, подметив признаки приготовлений на ***-стрит, догадался, что тот собирается отправиться в путешествие. Желая узнать больше об этом эксцентричном характере, что до сих пор только подстегивал его любопытство, Обри намекнул опекунам, что пришла пора ему совершить вояж, на протяжении многих поколений почитавшийся совершенно необходимым для того, чтобы юноша стремительно продвинулся в карьере порока, сравнялся со старшими и не казался новорожденным младенцем, когда заходит речь о скандальных интрижках, и любовные похождения служат предметом насмешки или восхищения, в зависимости от проявленного искусства. Опекуны согласились; и Обри, помянув о своих намерениях лорду Ратвену, к вящему своему удивлению, получил от его светлости предложение присоединиться к нему. Польщенный этим знаком доверия от того, кто, со всей очевидностью, не имел с другими ничего общего, юноша охотно согласился, и уже спустя несколько дней они пересекли разделяющий пролив.

До сих пор Обри не представлялось возможности изучить характер лорда Ратвена; в пути он обнаружил, что, хотя теперь он может свободнее наблюдать за его действиями, последствия таковых подталкивают к иным выводам, нежели кажущиеся мотивы его поступков. Спутник его отличался неумеренной щедростью: лентяи, бродяги и нищие получали из рук его гораздо больше, нежели было необходимо для удовлетворения насущных потребностей. Но Обри не мог не подметить, что благодеяния его обращались отнюдь не на людей добродетельных, доведенных до нищеты несчастьями, добродетель неизменно преследующими – эти отсылались от дверей едва ли не с насмешкой; когда же являлся распутник и просил не на хлеб насущный, но на то, чтобы и дальше услаждаться похотью или еще сильнее погрязнуть в пороке, ему перепадала обильная благостыня. Обри, однако, объяснял это тем, что назойливая настойчивость негодяев обычно одерживает верх над стыдливой застенчивостью добродетельных бедняков. Но было еще одно обстоятельство, сопряженное с благодеяниями его светлости, что произвело на юношу впечатление еще более неизгладимое: все, воспользовавшиеся его милостыней, неизбежно обнаруживали, что на ней лежит проклятие, ибо всех она либо приводила на эшафот, либо ввергала в бездны еще более беспросветной нищеты. В Брюсселе и других городах, через которые друзья проезжали, Обри удивлялся, видя, с каким жадным нетерпением спутник его стремился в обители всех модных пороков: он в совершенстве постиг все тонкости игры в фараон, он делал ставки – и с неизменным успехом, разве что противник его был известным шулером, а тогда его светлость терял больше, чем выигрывал, но всегда с тем же непроницаемым лицом, с которым обычно наблюдал за окружающими его людьми. Однако не так встречал он опрометчивого юнца или злосчастного отца семейства: тогда малейшее его желание словно бы становилось законом для судьбы – апатичная отрешенность исчезала, глаза вспыхивали огнем более ярким, нежели у кошки, играющей с полузадушенной мышью. В каждом городе, после отъезда лорда Ратвена, еще недавно богатый юноша, исторгнутый из круга, украшением которого он некогда являлся, в безмолвии подземелья проклинал судьбу, ввергшую его во власть этого демона; в то время как многие отцы, обезумев от горя, ощущали на себе умоляющие взгляды голодных детей, не имея за душою и единого фартинга некогда баснословного богатства, посредством которого возможно было бы облегчить нынешние страдания. Впрочем, с игорного стола лорд Ратвен денег не брал, но тут же снова терял, в пользу погубителя многих, последний гульден, только что вырванный из судорожно сжатой руки невинного; то могло быть лишь следствием известного рода интуиции, что, однако, уступала коварству более опытных игроков. Обри то и дело собирался открыть другу глаза и умолять его отказаться от благотворительности и развлечения, что оборачиваются гибелью для многих, и самому ему выгоды не приносят; однако он все откладывал – каждый день юноша уповал на то, что друг даст ему возможность высказаться открыто и начистоту; однако, удобного случая так и не представилось. В экипаже ли, на фоне ли великолепных и живописных пейзажей, лорд Ратвен оставался тем же: взор его говорил еще меньше, чем уста; и хотя Обри находился рядом с предметом своего любопытства, сгорая от тщетного нетерпения, он так и не приблизился к разгадке тайны, что в его восторженном воображении принимала сверхъестественные очертания.

Вскорости они прибыли в Рим, и на какое-то время Обри потерял своего спутника из виду; он оставил его ежедневно посещать утренний кружок некоей итальянской графини, а сам отправился изучать руины другого, почти обезлюдевшего города. Пока юноша предавался этому занятию, из Лондона прибыли письма, кои он вскрыл с радостным нетерпением: первое оказалось от сестры и дышало любовью от первой строчки и до последней; прочие были от опекунов, и изрядно его удивили; ежели и прежде молодому человеку приходило в голову, что спутник его наделен злой силой, письма давали ему достаточно поводов укрепиться в этом мнении. Опекуны настаивали, чтобы юноша немедленно расстался со своим другом, и убеждали, что характер того до отвращения порочен, а неодолимое обаяние соблазнителя, противиться которому никто не в силах, делает тем опаснее для общества его развратные поползновения. Обнаружилось, что презрение его к прелюбодейке проистекало не от неприязни к распущенности; нет, для полного удовольствия лорду Ратвену требовалось, чтобы его жертва и соучастница в преступлении пала с вершин незамутненной добродетели в самые бездны позора и бесславия; короче говоря, все женщины, общения с которыми он искал, как представлялось, в силу их безупречной нравственности, с момента его отъезда сбросили маску притворства и, не колеблясь, представили свои грехи, во всем их вопиющем безобразии, на суд общества.

Обри твердо решился покинуть того, в чьем характере до сих пор не обнаружилось ни одного светлого пятна, на коем мог бы отдохнуть взгляд. Юноша вознамерился измыслить какой-нибудь благовидный предлог для того, чтобы расстаться с лордом Ратвеном навсегда, а до той поры наблюдать за ним еще пристальнее, не упуская из виду даже самой мельчайшей подробности. Он вошел в тот же круг и вскорости заметил, что его светлость старается воспользоваться неопытностью дочери некоей леди, чей дом он посещал наиболее часто. В Италии нечасто случается, чтобы незамужняя девушка появлялась в обществе, так что лорду Ратвену приходилось вынашивать свой план в секрете; однако взор Обри следил за всеми его хитросплетениями и вскоре обнаружил, что назначено тайное свидание, которое, скорее всего, обернется гибелью для невинной, хотя и безрассудной девушки. Не теряя времени, он явился в апартаменты лорда Ратвена и резко спросил, каковы его намерения касательно помянутой леди, одновременно поставив его светлость в известность, что он знает о назначенной на вечер встрече. Лорд Ратвен ответствовал, что намерения его таковы, какие, по его убеждению, имел бы каждый в подобном же случае; и в ответ на настойчивые расспросы, намерен ли он жениться на девушке, расхохотался во все горло. Обри ушел; немедленно написал записку, объявляя, что с этого момента вынужден отказаться сопровождать лорда Ратвена на протяжении оставшейся части пути; приказал слуге подыскать другую квартиру и, навестив мать юной леди, сообщил обо всем, что знал сам – не только касательно ее дочери, но и касательно репутации его светлости.

Тайное свидание предотвратили. На следующий день лорд Ратвен прислал слугу известить о своем безоговорочном согласии расстаться, но даже не намекнул о своих подозрениях касательно того, что планы его разрушило вмешательство Обри.

Покинув Рим, Обри направил стопы свои в Грецию, пересек полуостров и вскорости оказался в Афинах. Там он поселился в доме одного грека и принялся за изучение поблекшей летописи древней славы на монументах, что, очевидно, устыдившись того, что увековечивают деяния свободных людей только после деяний рабов, укрылись под слоем земли или многоцветного лишайника. Под тем же кровом обитало создание столь прекрасное и хрупкое, что она могла бы послужить моделью для художника, желающего запечатлеть на полотне обещанную надежду правоверных в магометанском раю, вот только в глазах ее слишком отчетливо светилась мысль для того, чтобы счесть, что она принадлежит к существам, лишенным души. Когда она танцевала на лугу или легко сбегала по горному склону, сравнение с газелью не воздало бы должного ее очарованию, ибо кто променял бы этот взгляд, взгляд одухотворенной природы, на сонный, томный взгляд животного, льстящий разве что вкусу эпикурейца!

Нежная Ианта часто сопровождала Обри в его поисках памятников древности, и зачастую ничего не подозревающая девушка, догоняя кашмирскую бабочку и словно летя на крыльях ветра, дивным видением представала восторженному взгляду того, кто забывал о только что расшифрованных письменах на полустертой табличке, залюбовавшись юной сильфидой. Часто, когда она порхала вокруг, распущенные ее волосы вспыхивали и мерцали в лучах солнца переливами столь изысканно-золотистых и быстро сменяющихся оттенков, что вполне могло бы извинить рассеянность антиквария, отвлекшегося от того самого предмета, который еще недавно представлялся ему существенно важным для правильной интерпретации отрывка из Павсания. Но зачем пытаться описать прелести, что все мы воспринимаем, но не ценим? То были невинность, юность и красота, нетронутые тлетворным влиянием многолюдных приемов и душных балов. Пока юноша срисовывал руины, что желал увековечить для будущего, Ианта, бывало, стояла рядом, наблюдая за волшебным эффектом карандаша, воспроизводящего пейзажи ее родины; потом она описывала ему круговые танцы на открытых луговинах, изображала в сверкающих красках юного воображения торжественную свадебную церемонию, что видела как-то в детстве, и затем, обращаясь к предметам, что, очевидно, произвели на ее ум впечатление куда более глубокое, пересказывала спутнику волшебные предания няни. Серьезность девушки и очевидная вера в то, о чем шла речь, вызвали интерес даже у Обри; и часто, когда Ианта бралась поведать ему легенду о вампире, что проводит немало лет в окружении друзей и близких, вынужденный каждый год насыщаться жизнью прелестной девы, чтобы продлить собственную на последующие месяцы, кровь стыла у юноши в жилах, в то время как он насмешками тщился избавить собеседницу от фантазий вздорных и жутких. Однако Ианта называла ему имена стариков, которые со временем обнаруживали вампира в своем кругу, после того как несколько ближайших их родичей и детей бывали найдены с отметиной плотоядных посягательств чудовища; убедившись, что Обри стоек в своем вольнодумстве, девушка принялась умолять гостя поверить ее словам, ибо подмечено: те, что дерзают поставить под сомнение существование вампира, неизменно получают доказательство, вынуждающее их, в муках и с разбитым сердцем, признать истинность старинного предания. Ианта в подробностях описала юноше, как выглядят чудовища, и вообразите себе ужас Обри, когда он услышал достаточно точное описание лорда Ратвена; однако же, он продолжал убеждать собеседницу в том, что страхи ее беспочвенны, в то же время изумляясь множеству совпадений, что словно бы подкрепляли веру в сверхъестественные способности его светлости.

Обри все больше и больше привязывался к Ианте; невинность девушки, столь непохожая на показную добродетель женщин, в кругу которых он искал свой прекрасный идеал, завоевала его сердце; и хотя мысль о женитьбе молодого английского джентльмена на необразованной гречанке казалась ему нелепой, он все-таки все больше и больше влюблялся в прелестное, словно фея, создание. Несколько раз он заставлял себя отдалиться от девушки и, наметив себе план антикварных изысканий, отправлялся в путь, твердо намереваясь не возвращаться, пока не достигнет цели; но каждый раз убеждался, что не в состоянии сосредоточиться на руинах, пока в мыслях его царит образ, представляющийся единственным законным властителем его дум. Ианта не догадывалась о любви гостя: бесхитростное дитя ничуть не изменилось со времен первой встречи. Расставалась она с Обри неохотно, но лишь потому, что, пока спутник ее и покровитель зарисовывал либо очищал какой-либо фрагмент, избежавший разрушительной длани времени, девушке не с кем было посещать любимые уголки. Что до Вампиров, тут Ианта воззвала к авторитету родителей, и оба они, равно как и несколько присутствующих тут же соседей, подтвердили существование чудовищ, бледнея от ужаса при одном о них упоминании. Вскорости после того Обри вознамерился отправиться на очередную экскурсию, что должна была занять несколько часов; услышав название места, хозяева тут же принялись заклинать юношу не возвращаться ночью, потому что проезжать предстояло через лес, где ни один грек ни за что не задержался бы после наступления темноты. Они уверяли, что Вампиры собираются в чащу на ночные оргии, и что самые ужасные несчастья обрушатся на голову того, кто осмелится встать на дороге у чудовищ. Обри отнесся к рассказам легкомысленно и принялся было потешаться над глупым суеверием, надеясь тем самым выставить его в нелепом свете; но увидев, что хозяева содрогнулись, почитая непростительной дерзостью издевки над сверхъестественными, инфернальными силами, от одного упоминания о которых кровь стыла у них в жилах, юноша умолк.

На следующее утро Обри собрался в путь; никто его не сопровождал. С удивлением подметил юноша скорбное выражение на лице хозяина и растрогался, обнаружив, что его насмешки над верой в жутких демонов, внушили добрым людям такой страх. Он уже собирался отбыть, когда Ианта подошла к коню и принялась умолять юношу вернуться до того, как с наступлением ночи могущество жутких тварей несказанно возрастет – он обещал. Однако Обри настолько увлекся своими изысканиями, что не заметил, как день стал клониться к концу и у горизонта возникло то самое темное пятнышко, которое в теплом климате стремительно вырастает до грандиозных размеров и обрушивает всю свою ярость на обреченную землю.

Наконец, юноша вскочил в седло, намереваясь наверстать упущенное, но было уже поздно. Южные страны сумерек почти не знают; едва солнце опустится за горизонт, как сгущается ночь, и не успел Обри отъехать на порядочное расстояние, как разыгралась буря – гулкие раскаты грома следовали один за другим, тяжелый проливной дождь пробивал завесу листвы, а синяя зигзагообразная молния ударялась и вспыхивала у самых ног лошади. Вдруг конь испугался и понес с головокружительной скоростью через непролазную чащу. Когда наконец, утомившись, скакун остановился, то при свете молнии юноша обнаружил, что находится рядом с лачугой, едва поднимающейся над завалами палой листвы и зарослями кустарника. Он спешился, надеясь узнать дорогу в город или по крайней мере укрыться от неистовства бури. Гром на мгновение стих, и в наступившей тишине юноша услышал пронзительный женский крик и приглушенный смех, издевательский и торжествующий; в следующий миг звуки слились воедино. Обри содрогнулся; раскат грома над головой привел юношу в чувство, и он резким рывком распахнул дверь хижины. Он оказался в кромешной мгле и пошел на звук.

Похоже, его приход остался незамеченным; он громко звал, но шум продолжался и на гостя не обращали внимания. Вдруг рука юноши коснулась чего-то живого, и он немедленно сжал пальцы; раздался вопль: «Опять помешали!», за которым последовал демонический хохот. Юноша почувствовал железную хватку невидимого противника, наделенного словно бы сверхчеловеческой силой; намереваясь дорого продать свою жизнь, Обри сопротивлялся, но тщетно: его оторвали от земли и с силой швырнули на пол; враг бросился на поверженного, придавил ему коленом грудь и уже сомкнул было руки на горле, но тут в дыру, что днем служила окном, проник свет бесчисленных факелов и потревожил нападавшего – он тут же вскочил и, оставив свою жертву, выбежал через дверь и скрылся в чаще: в следующее мгновение стих и треск ломающихся ветвей. Буря к тому времени улеглась; и Обри, не в состоянии двинуться с места, вскорости добился, чтобы его услышали находящиеся снаружи. Они вошли; пламя факелов озарило глиняные стены и соломенную кровлю: каждая соломинка была густо облеплена хлопьями сажи.

По требованию Обри принялись искать ту, что привлекла его внимание своими криками; он снова остался во тьме.

Вообразите себе ужас юноши, когда пламя факелов опять замерцало вокруг него, и в принесенном безжизненном трупе он опознал хрупкую фигурку своей прелестной проводницы! Обри закрыл глаза, надеясь, что это – только фантом, порождение растревоженного воображения; но, открыв их снова, увидел все то же тело, распростертое у своих ног. В лице не осталось ни кровинки, губы побелели; однако недвижность застывших черт казалась не менее прекрасной, нежели некогда одухотворявшая их жизнь; шейка и грудь были запятнаны кровью, а на горле виднелись следы зубов, прокусивших вену; указывая на этот знак, пораженные ужасом люди восклицали: «Вампир, Вампир!» Быстро соорудили носилки, и Обри уложили рядом с той, что еще совсем недавно являлась для него сосредоточием стольких ярких, волшебных видений, а теперь угасла вместе с цветком жизни, увядшим внутри нее. Мысли его смешались – ум отказывался работать, словно не желая отражать действительность и ища спасения в апатичной безучастности; Обри бессознательно сжал в руке кинжал причудливой формы, найденный в хижине. По дороге им встретились еще отряды, высланные на поиски той, которую скоро хватилась мать. Жалостные причитания их, при приближении к городу, заранее упредили родителей о случившемся страшном несчастье. Горе достойных людей не поддается описанию; но обнаружив, что послужило причиной смерти их дочери, они взглянули на Обри и молча указали на труп. Они так и не смогли утешиться; оба умерли от разбитого сердца.

Обри уложили в постель; у него началась сильнейшая лихорадка, он часто бредил, и во время таких приступов обращался к лорду Ратвену и к Ианте – в силу необъяснимого сопоставления юноша словно бы заклинал былого спутника пощадить ту, которую любил. В другое время он призывал проклятия на его голову и называл погубителем девушки. В это время лорд Ратвен прибыл в Афины, и, уж какие бы побуждения не явились к тому причиной, но, прослышав о состоянии Обри, его светлость немедленно поселился в том же доме и принялся ухаживать за больным. Придя в себя, юноша ужаснулся и изумился при виде того, чей образ в расстроенном воображении сливался с образом Вампира; но учтивые слова лорда Ратвена, в коих звучало едва ли не раскаяние в совершенном неблаговидном поступке, что повлек за собою разрыв, а еще более выказанные им внимание, тревога и забота, вскоре примирили юношу с присутствием былого друга. Казалось, что с его светлостью произошла разительная перемена; он больше не казался погруженным в апатию мизантропом, что некогда произвел на Обри впечатление столь сильное; но едва здоровье больного быстро пошло на поправку, лорд Ратвен снова впал в прежнее расположение духа, и Обри больше не видел разницы между лордом Ратвеном нынешним и прежним; разве что иногда, к изумлению своему, молодой человек ловил на себе его пристальный взгляд, и при этом на губах его светлости играла улыбка злобного торжества; юноша не знал, почему, но улыбка эта не давала ему покоя. Пока больной справлялся с остаточными последствиями недуга, лорд Ратвен, как представлялось, был всецело поглощен наблюдением за чуждыми приливам и отливам волнами, что играли под прохладным ветерком, либо следил за ходом тех сфер, что, подобно нашему миру, перемещаются вокруг недвижного солнца; по всей видимости, он усиленно старался избегать чужих взглядов.

Рассудок Обри, в результате пережитого потрясения, заметно ослаб, и некогда отличавшее его неизменное жизнелюбие, похоже, совершенно иссякло. Теперь юноша любил одиночество и тишину не меньше лорда Ратвена; но как бы ни стремился он к покою, в окрестностях Афин мысли несчастного принимали одно и то же тревожное направление; Обри искал уединения среди руин, кои часто посещал прежде, но призрак Ианты следовал за ним по пятам; он искал уединения в лесу, но в подлеске слышалась легкая поступь девушки, собирающей скромные фиалки; стоило ему резко развернуться, и воспаленное воображение рисовало ему бледное лицо, кровоточащее горло и кроткую улыбку на губах. Обри решился бежать из тех мест, где каждая подробность пейзажа порождала в его уме горестные ассоциации. Он предложил лорду Ратвену, перед коим почитал себя в долгу за ревностную заботу о себе во время болезни, посетить области Греции, незнакомые обоим. Они разъезжали повсюду, побывали в каждом уголке, способном пробудить хоть какие-то воспоминания; но, спешно продвигаясь от места к месту, словно бы не замечали увиденного. Путешественникам то и дело доводилось слышать о разбойниках, однако со временем они перестали обращать внимание на тревожные слухи, почитая их выдумкой людей, в чьих интересах возбудить великодушие тех, кого они, якобы, защищают от мнимых опасностей.

Вследствие подобного пренебрежения к советам местных жителей, как-то раз они отправились в путь с немногочисленными сопровождающими, нанятыми скорее в качестве проводников, нежели защитников. Однако, въехав в узкое ущелье, на дне которого пролегло русло реки и тут и там высились завалы камней, сорвавшихся с отвесных скал, путешественники горько раскаялись в своем легкомыслии – едва отряд вступил в теснину, как у самых их лиц вдруг засвистели пули и раздалось эхо выстрелов. В ту же секунду провожатые покинули своих подопечных и, схоронившись за валунами, принялись палить в том направлении, откуда доносились выстрелы. Лорд Ратвен и Обри, последовав их примеру, на мгновение задержались в укрытии за поворотом ущелья; но, устыдившись собственной робости (ибо неприятели насмешливыми криками звали их выйти), и понимая, что будут перебиты на месте, ежели кто-то из лиходеев переберется поверху и зайдет к ним с тыла, они смело ринулись вперед на врага. Едва покинули они свое убежище, как лорд Ратвен получил пулю в плечо и упал. Обри поспешил к нему на помощь и, более не задумываясь ни об исходе битвы, ни о собственной безопасности, вскорости увидел вокруг себя лица грабителей; ибо заметив, что лорд Ратвен ранен, провожатые тотчас же бросили оружие и сдались на милость победителя.

Пообещав щедрое вознаграждение, Обри вскорости уговорил разбойников перенести раненого друга в находящуюся поблизости хижину, и, сговорившись о выкупе, грабители более не навязывали путешественникам своего присутствия, ограничившись тем, что выставили стражу у дверей до тех пор, пока сотоварищ их не вернется с обещанной суммой, на которую ему выдали вексель. Силы лорда Ратвена стремительно убывали, спустя два дня началась гангрена и смерть казалась неизбежной. Внешность и манеры его светлости нимало не изменились; казалось, он и к боли оставался столь же безразличен, как и к окружающему миру; однако с приближением ночи он заметно встревожился и то и дело останавливал на Обри пристальный взгляд, так что юноша счел своим долгом предложить свою помощь с особенной настойчивостью. «Да, помогите мне! – вы можете спасти меня! – и даже больше! Я говорю не о жизни, окончание срока земного бытия заботит меня не более, чем заход солнца; но вы можете спасти мою честь, честь вашего друга!»

«Как, скажите мне, как; я сделаю все», – отозвался Обри.

«Мне нужно так мало – жизнь моя стремительно убывает – не могу объяснить подробнее – но если вы сохраните в тайне все то, что обо мне знаете, честь моя не пострадает и злоречие ее не коснется – и если еще недолгое время в Англии останутся в неведении касательно моей смерти… я… я… если бы только меня почитали живым!»

«О вашей смерти не узнают».

«Поклянитесь! – вскричал умирающий в свирепом исступлении, приподнимаясь на ложе. – Поклянитесь всем, что чтите в душе, всем, что внушает ужас вашей природе, поклянитесь, что еще год и день вы не сообщите ни о моих преступлениях, ни о моей смерти никому из живущих, никоим образом, что бы ни случилось, что бы вы не увидели». Глаза его выкатывались из орбит.

«Я клянусь!» – проговорил Обри.

Раненый с хохотом откинулся на подушки и испустил дух.

Обри отправился спать, но уснуть не смог; в памяти его вновь воскресали все обстоятельства знакомства с этим человеком, и, сам не зная почему, вспоминая о клятве, он содрогался, словно от предчувствия чего-то ужасного.

Поднявшись спозаранку, юноша направился было в хижину, где оставил покойного, но встреченный разбойник сообщил ему, что лачуга пуста: он сам и его сотоварищи, как только Обри ушел, перенесли труп на вершину ближайшего утеса, так, чтобы тела коснулся первый же холодный луч встающей луны – во исполнение обещания, данного его светлости. Изумившись, Обри взял с собою нескольких человек и поспешил к скале, дабы там же, на месте, предать умершего земле. Однако, поднявшись на вершину, юноша не обнаружил ни тела, ни одежды, хотя разбойники клялись и божились, что указывают на ту самую скалу, где оставили труп. Некоторое время Обри терзался догадками, но со временем вернулся к хижине, убежденный, что грабители труп зарыли, а одежду присвоили.

Устав от страны, где на долю его выпали злоключения столь ужасные и где все словно бы сговорились усилить суеверную меланхолию, воцарившуюся в его мыслях, юноша решился покинуть Грецию и вскоре прибыл в Смирну. Дожидаясь судна, что переправило бы его в Отранто или в Неаполь, он принялся приводить в порядок вещи, оставшиеся после лорда Ратвена.

Среди всего прочего обнаружился футляр с оружием для нападения, в большей или меньшей степени предназначенным для того, чтобы обеспечить смерть жертвы. Внимание юноши привлекли кинжалы и ятаганы. Обри вертел их в руках, разглядывая причудливую форму, но каково же было изумление юноши, когда он обнаружил ножны, отделанные в том же стиле, что и кинжал, найденный в роковой лачуге. Обри содрогнулся; торопясь проверить догадку, он отыскал клинок – и вообразите себе его ужас при виде того, что лезвие, невзирая на странную форму, и впрямь подошло к ножнам, что он держал в руке! Других доказательств взору не требовалось; Обри не отрывал глаз от кинжала; он все еще надеялся, что зрение его обманывает, однако необычность формы и переливы одних и тех же оттенков на рукояти и ножнах, не уступающих друг другу в великолепии, не оставляли места сомнениям; и на ножнах и на рукояти обнаружились капли крови.

Юноша покинул Смирну и уже на пути домой, оказавшись в Риме, первым делом распросил о юной леди, которую попытался некогда вырвать из порочных объятий лорда Ратвена. Родители пребывали в отчаянии: семья разорилась и впала в нищету, а о девушке не слышали со времен отъезда его светлости. Под влиянием стольких несчастий Обри едва не лишился рассудка; он опасался, что и эта дама стала жертвой погубителя Ианты.

Юноша сделался молчалив и угрюм; теперь единственное его занятие состояло в том, чтобы подгонять форейторов, словно от скорости его передвижения зависела жизнь близкого человека. Он прибыл в Кале; ветер, словно подчиняясь его воле, вскорости пригнал путешественника к английскому брегу; Обри поспешил в родовое гнездо и там нежные объятия и поцелуи сестры на мгновение словно бы изгладили из его памяти все мысли о прошлом. Если и прежде, трогательными детскими ласками, она завоевала его любовь, то теперь, когда в ней пробудилась женщина, она стала наперсницей еще более отрадной.

Мисс Обри не обладала неотразимой прелестью, что приковывает взгляды и вызывает восхищенные отзывы на великосветских приемах. В ней не было того мишурного блеска, что жив только в душной атмосфере запруженного зала. В синих ее глазах не вспыхивали лукавые искорки – признак врожденного легкомыслия. Было в этом взоре меланхоличное очарование, что проистекает не от пережитых несчастий, но от некоего внутреннего ощущения, присущего душе, что прозревает иной мир. Шаг ее не отличался той порывистой легкостью, с какой бездумные девы устремляются навстречу цветному мотыльку или оттенку, – ступала девушка степенно и неспешно. Наедине с собой, она хранила задумчивую серьезность, и улыбка суетного восторга никогда не озаряла ее лица; но когда брат ласково заговаривал с нею и в присутствии сестры тщился позабыть горести, что, как ей было известно, терзали его днем и ночью, кто променял бы ее улыбку на улыбку сластолюбивой Цирцеи? Казалось, что эти очи – это лицо – озаряются светом тех вышних сфер, к коим по праву принадлежат. Ей только что исполнилось восемнадцать, и ее еще не вывозили в свет; опекуны считали, что представление мисс Обри ко двору следует отсрочить до возвращения ее брата с континента, дабы брат по праву выступил защитником и покровителем девушки. Теперь же было решено, что следующий же великосветский прием в королевском дворце, до коего оставалось уже недолго, ознаменует вступление мисс Обри на «суетную сцену». Сам Обри предпочел бы затвориться в фамильном особняке и жить снедающей его меланхолией. Легкомысленные выходки незнакомых светских щеголей не пробуждали ни малейшего интереса в том, чей рассудок подвергся потрясению столь сильному в результате пережитых трагедий; но юноша решился пожертвовать собственным удобством ради блага сестры. Вскоре молодые люди прибыли в город и стали готовиться к приему, назначенному на следующий день.

Толпа собралась преогромная – приемов давно уже не устраивали, и все, кто мечтал согреться в лучах улыбки венценосных особ, поспешили туда. Обри приехал с сестрой. Юноша одиноко стоял в углу, не замечая никого вокруг, вспоминая, что именно в этом месте он впервые увидел лорда Ратвена, – как вдруг он почувствовал, что его схватили за плечо, и слишком хорошо знакомый голос прошептал ему на ухо: «Помни о клятве». Юноша едва набрался храбрости обернуться, опасаясь узреть призрак, готовый поразить его насмерть, и в некотором отдалении увидел ту же самую фигуру, что привлекла его внимание на этом самом месте в день первого появления Обри при дворе. Юноша глядел и глядел, не в силах отвести глаз, пока ноги его не подкосились; он был вынужден уцепиться за руку друга, и, пробившись сквозь толпу, вскочил в карету и поехал домой.

Обри нервно расхаживал по комнате, схватившись руками за голову, словно боясь, что мозг его не выдержит столь напряженных раздумий. Лорд Ратвен снова перед ним – обстоятельства выстраивались в жуткую последовательность – кинжал – клятва! Несчастный попытался взять себя в руки, он не верил, не мог поверить – мертвецы не оживают! Надо полагать, воображение вызвало из небытия тот самый образ, на котором сосредоточены все его помыслы. Не может того быть, чтобы перед ним и впрямь оказалось существо из плоти и крови! Засим юноша решил вернуться в общество; ибо хотя он и пытался распросить о лорде Ратвене, имя замирало у него на устах и ему так и не удалось получить новых сведений.

Спустя несколько дней Обри отправился вместе с сестрой на ассамблею к близкому родственнику. Оставив девушку под опекой почтенной замужней дамы, он укрылся в нише и предался мучительным раздумьям. Заметив, наконец, что гости уже разъезжаются, юноша очнулся и, выйдя в соседнюю комнату, нашел сестру в окружении кавалеров и дам, увлеченных беседой; Обри попытался пробиться к ней поближе, как вдруг некто, кого он попросил подвинуться, обернулся, и глазам юноши снова предстали ненавистные черты. Молодой человек рванулся вперед, схватил сестру за руку и торопливо увлек ее на улицу; у дверей путь им преградило скопище слуг, дожидающихся своих господ; и, проталкиваясь сквозь толпу, он снова услышал знакомый голос, прошептавший ему на ухо: «Помни о клятве!» Юноша не посмел обернуться, но, торопя сестру, вскорости возвратился домой.

Обри едва не обезумел. Ежели прежде мысли его поглощал один-единственный предмет, насколько же сильнее навязчивая идея владела юношей теперь, когда уверенность в том, что демон ожил, истерзала его ум. Знаки внимания сестры оставались без ответа, и напрасно умоляла она объяснить, чем вызвана столь резкая перемена. Обри произнес в ответ только несколько слов, ужаснувших девушку. Чем дольше он размышлял, тем хуже понимал, что следует делать. Клятва приводила его в замешательство: должен ли он оставить на свободе, среди дорогих ему людей, чудовище, – чудовище, тлетворное дыхание которого несет в себе гибель, – и не остановить его? В числе жертв может оказаться и сестра! Но если он нарушит клятву и объявит о своих подозрениях, кто ему поверит? Обри подумывал и о том, чтобы освободить мир от злодея собственной рукой; но ведь один раз демон уже насмеялся над смертью! На протяжении многих дней пребывал несчастный в таком состоянии: он запирался в комнате, ни с кем не виделся и ел только тогда, когда приходила сестра и с полными слез глазами заклинала Обри поддержать угасающие силы – ради нее! Наконец, не в состоянии долее выносить бездействие и одиночество, Обри вышел из дома и долго бродил по улицам, тщась бежать от преследующего его призрака. Со временем платье странника истрепалось, как вследствие лучей полуденного солнца, так и полуночной сырости. Теперь его никто не узнавал; поначалу с наступлением вечера он возвращался в дом, но позже взял за привычку укладываться там, где его настигала усталость.

Сестра, тревожась о его безопасности, наняла людей следовать за ним; но они вскоре отстали от бедняги, убегающего от преследователя самого быстрого – от мысли. Но вот поведение его снова резко изменилось. Потрясенный осознанием того, что он покинул всех своих друзей на милость дьявола, о присутствии которого они даже не догадываются, Обри вознамерился вернуться в общество, не спускать с Вампира глаз, и, невзирая на клятву, предупредить любого, с кем лорд Ратвен попытается сойтись поближе. Но стоило юноше появиться на пороге, его изможденный и в высшей степени подозрительный вид настолько бросался в глаза, а внутренняя дрожь казалась до того приметной, что сестра вынуждена была умолять его закрыть глаза на ее удобство и не появляться более в обществе, что оказывало на него воздействие столь пагубное. Когда же уговоры не помогли, опекуны сочли необходимым вмешаться и, опасаясь, что ум юноши повредился, решили, что пора снова взять в свои руки управление имуществом, доверенное им родителями Обри. Стремясь оградить своего подопечного от обид и страданий, коим он ежедневно подвергался в своих скитаниях, и желая помешать ему выставлять на всеобщее обозрение те приметы, что казались им свидетельством помешательства, опекуны наняли доктора: он поселился в доме и неусыпно заботился о пациенте. Обри едва замечал его: настолько одна-единственная кошмарная мысль поглощала его ум. Наконец душевное расстройство юноши сделалось столь заметным, что он уже не переступал порога спальни. Целыми днями он не вставал с постели, и, казалось, ничто не могло пробудить его от апатии. Он исхудал, глаза подернулись тусклой пеленой; узнавал он только сестру, и только в отношении к ней проявлял сердечную привязанность: при появлении мисс Обри больной порою вздрагивал и, схватив ее за руки и остановив на ней взгляд, приводивший девушку в отчаяние, принимался заклинать: «О, не касайся его – если ты хоть сколько-нибудь меня любишь – не приближайся к нему!» Когда же, однако, сестра спрашивала, о ком идет речь, в ответ звучало только: «Верно! Верно!» – и недужный опять погружался в апатию, пробудить от которой не могла даже мисс Обри. Так продолжалось много месяцев; наконец, по мере того, как год близился к концу, приступы бессвязного бреда случались все реже и реже, угрюмая задумчивость отчасти рассеялась, и опекуны отметили, что несколько раз на дню больной принимался подсчитывать что-то на пальцах и улыбался при этом.

Срок уже почти истек, когда, в последний день года, один из опекунов, войдя в комнату, заговорил с врачом о том, сколь прискорбно нынешнее плачевное состояние Обри, в то время как сестре его на следующий день предстоит сочетаться браком. Это привлекло внимание больного; он с тревогой спросил, с кем. Радуясь столь явному свидетельству просветления рассудка, коего, как все опасались, юноша лишился, опекун и врач упомянули имя графа Марсдена.

Полагая, что речь идет о юном графе, коего он прежде встречал в обществе, Обри остался доволен и еще больше удивил собеседников, выразив намерение присутствовать на свадьбе и изъявив пожелание увидеть сестру. Больному не ответили, но спустя несколько минут девушка присоединилась к нему. Казалось, что к юноше снова вернулась способность поддаваться влиянию ее обворожительной улыбки; он прижал сестру к груди и расцеловал ее щеки, влажные от слез, заструившихся при мысли о том, что брат снова ожил для изъявлений сердечной привязанности. Обри обратился к ней с прежней теплотой, принес поздравления по поводу брака с молодым человеком столь высокого происхождения и стольких достоинств; как вдруг увидел на груди собеседницы медальон; открыв крышку, к вящему своему изумлению, Обри узнал черты чудовища, так долго игравшего его жизнью. В приступе безудержной ярости недужный выхватил украшение и растоптал его ногой. Когда же дева спросила, зачем он столь безжалостно уничтожил портрет ее будущего супруга, Обри воззрился на сестру так, словно не понял ее слов – затем, сжимая ее руки и исступленно глядя на нее, заставил девушку поклясться, что она никогда не выйдет замуж за этого дьявола, ибо он… Но продолжения не последовало. Казалось, невидимый голос снова напомнил юноше о клятве. Обри резко обернулся, ожидая увидеть лорда Ратвена, но в комнате никого не было. Тем временем врач и опекуны, слышавшие весь разговор и возомнившие, что стали свидетелями нового приступа помешательства, вошли, отстранили недужного от мисс Обри и велели ей уйти. Юноша бросился на колени: он умолял, он заклинал отсрочить свадьбу всего на один день. Отнеся все происходящее на счет якобы владеющего им безумия, опекуны по возможности успокоили юношу и удалились.

Лорд Ратвен нанес визит на следующее же утро после великосветского приема, и, как и всех прочих, его не пустили. Прослышав о недуге Обри, он тут же понял, что сам является его причиной, но узнав, что молодого человека почитают сумасшедшим, с трудом скрыл ликование и восторг пред лицом тех, от кого получил эти сведения. Он снова поспешил в особняк своего бывшего спутника и, постоянно появляясь в доме и притворяясь, что нежно привязан к юноше и искренне заинтересован в его судьбе, мало-помалу склонил к себе слух мисс Обри. И кто бы сумел долго противиться его чарам? Он разглагольствовал о бессчетных опасностях и тяготах, выпавших на его долю, – умел сказать о себе, как о несчастном, ни в ком на земле не встретившем сочувствия, кроме как в той, к кому он обращался – уверял, что с тех пор, как узнал мисс Обри, снова стал ценить собственную жизнь, хотя бы только затем, чтобы внимать ее утешительным речам; словом, его светлость так хорошо овладел искусством змия, или, может статься, такова была воля судьбы, но только он завоевал расположение девушки. Со временем графский титул по старшинству перешел к нему, и его светлости предстояло войти в состав важного посольства, что послужило поводом ускорить брак (невзирая на плачевное состояние брата). Свадьба должна была состояться непосредственно перед его отъездом на континент.

Едва доктор и опекуны удалились, Обри попытался подкупить слуг, но безуспешно. Он попросил перо и бумагу; ему дали требуемое; он написал письмо сестре, заклиная ее, если она дорожит собственным счастьем, собственной честью и честью тех, что ныне покоятся в могиле, а некогда качали ее на руках и видели в ней свою надежду и надежду семьи, отложить лишь на несколько часов брак, на который он обрушивал страшнейшие проклятия. Слуги пообещали доставить письмо, но вручили его доктору, а тот счел разумным не тревожить более мисс Обри тем, что он почитал маниакальным бредом. Для прилежных домочадцев ночь прошла в хлопотах; с ужасом, который легче представить, нежели описать, Обри внимал шуму, свидетельствующему о ведущихся приготовлениях. Настало утро; до слуха больного донесся грохот экипажей. Обри едва не обезумел. Но любопытство слуг наконец одержало верх над бдительностью, и один за другим они выскользнули и комнаты, оставив больного под присмотром беспомощной старухи. Воспользовавшись возможностью, Обри одним прыжком метнулся к порогу и спустя мгновение оказался в зале, где собрались уже почти все приглашенные. Лорд Ратвен заметил его первым: он тут же приблизился к незваному гостю, силой взял его за руку и увлек из комнаты; от гнева юноша утратил дар речи. Уже на лестнице лорд Ратвен прошептал ему на ухо: «Помни о клятве, и знай: если сегодня твоя сестра не станет моей женой, она обесчещена. Женщины слабы!» С этими словами он толкнул молодого человека к слугам, что, упрежденные старухой, явились его искать. Но Обри уже не стоял на ногах; от ярости, что не находила выхода, лопнул кровеносный сосуд, и больного перенесли на кровать. Сестре об этом не сказали, боясь ее встревожить; появление брата в зале она не застала. Союз был заключен, и новобрачные покинули Лондон.

Слабость Обри усилилась, за кровоизлиянием последовали симптомы надвигающейся смерти. Юноша велел позвать опекунов своей сестры, и едва пробило полночь, он спокойно и сдержанно рассказал все то, о чем читатель уже прочел – в следующее мгновение Обри не стало.

Опекуны поспешили на помощь новобрачной; но прибыли они слишком поздно. Лорд Ратвен исчез, а сестра Обри утолила жажду ВАМПИРА!

1819

Эрнст Беньямин Соломон Раупах

(1784–1852)

Не будите мертвецов

Сказка

Мертвецов не пробуждайте к жизни,

С ними воцарятся зло и тьма.

Их дыханье жутко, как чума,

Прежней, солнечной, земной отчизне.

Да пребудет их уделом прах,

Хлад могильный, склепа сон бессрочный.

Мертвецы жа не отверзнут очи,

Не внушат живым смертельный страх.

Пусть покоятся во мраке ночи,

Позабыв о синих небесах.

Тщатся уничтожить все живое

Мертвецы, грозят увлечь с собою

Всякого, кто их нарушит сон:

Будет он на гибель обречен.

– Ты хочешь упокоиться навеки, возлюбленная моя? Никогда не пробуждаться более? Вкушать вечный покой после краткого паломничества на землю? О, возвратись! Верни в жизнь мою рассвет, сменившийся после ухода твоего хладными предутренними сумерками. Ты безмолвствуешь? Ты хочешь безмолвствовать вечно? Друг твой изнывает от тоски, а ты хранишь молчание? Друг твой проливает горючие слезы, а ты остаешься безучастной? Друг твой пребывает в отчаянии, а ты не заключишь его в объятия? Ах! Неужели саван к лицу тебе более, нежели расшитая золотом вуаль, что окутывала тебя при жизни? Неужели в могиле теплее, чем на ложе страсти? Неужели ласки смерти горячее и пламеннее, чем те, коими осыпал тебя друг твой? О, вернись, возлюбленная! Вернись, позволь прижать тебя к моей исстрадавшейся груди!

Так оплакивал Вальтер Брунгильду, возлюбленную и супругу своих юных дней, так сетовал он у ее могилы, в полночь, когда дух, возглавляющий дикую охоту, что бурей пролетает по небу, обрушил стремительный сонм чудовищ на облачные просторы, в свете полной луны, отчего тени этих зловещих созданий омрачили спящую землю, словно горестные мысли душу грешника; так оплакивал он свою возлюбленную возле ее склепа, под кронами высоких лип, прижавшись челом к хладному камню, на котором слегка покачивались тени листвы, точно образы изменчивых снов, что появляются и тотчас исчезают.

Вальтер был владетельным бургундским сеньором. Во дни своей пылкой юности полюбил он Брунгильду, которая затмевала красотой всех своих соотечественниц и которая была истинной дочерью породившей ее земли, во всем подобной своей матери, ведь на стройный стан ее ниспадали волнами черные как ночь кудри, оттеняя белизну кожи и румянец щек, что мог поспорить с закатом; очи ее напоминали не звезды, что взирают с ночного небосклона из бесконечной дали и отвращают дух от помышлений о земном, заставляя задуматься о вечности; нет, сияние ее очей было подобно блеску нашего привычного солнца, пробуждающего своим благодетельным теплом любовь между мужчиной и женщиной. Брунгильда стала супругой Вальтера, и оба они, преисполненные сил и страсти, вечно жаждущие все новых и новых наслаждений, всецело предались опьянению чувств, низринувшись в него, словно в бурный поток, и позволив увлечь себя; страсть настолько затмила их взоры, что жизнь они стали наблюдать словно обманчивый сон, точно сквозь кристальное стекло. Но лишь этот сон, один лишь этот сон именовали они жизнью, и одно лишь желание видеть этот сон вечно и тень этого желания, страх, что сладостный сон когда-нибудь завершится, по временам омрачали их чувственное исступление. Однако всесильные созвездия, которые ведают течением судеб и до которых, подобно обычному туману, не вознестись земным желаниям, равнодушно восходят и нисходят в вышине и неизменно подчиняют весь ход событий неумолимому времени. Так миновала и страсть Вальтера и Брунгильды – миновала тем быстрее, что хотя любовь Вальтера и пылала, подобно пламени, однако была столь же легкой и непостоянной, и, когда смерть отняла у него Брунгильду, душа его пусть и исполнилась скорби, но словно предчувствовала, что охватившая ее печаль не продлится долго. Воистину, так и случилось: вскоре место покойной рядом с Вальтером заняла другая супруга, Свангильда.

Свангильда тоже была хороша собой, однако природа, казалось, создавала ее по совсем иным образцам, заимствованным из других сфер. Золотистые ее кудри напоминали лучи неяркого утреннего солнца, белоснежные лилии на ее щеках окрашивались нежным румянцем, лишь когда ее волновало особенно глубокое чувство; стан ее был строен, все члены соразмерны, однако лишены пышности и нарочитой земной прелести; очи ее сияли, но струили свет звезд, в блеске которого хочется лишь тихо пожать руку возлюбленной или, самое большее, нежно обнять ее, а потом, не выпуская ее из объятий, вместе с нею возвести взор к небесам. Свангильда не могла погрузить своего супруга в сладострастный сон, но зато способна была наполнить счастьем каждый миг его дневного, сознательного существования. Неизменно ровная, серьезная, но всегда дружелюбная и любезная, неустанно радевшая о благе ближних, облагораживавшая все вокруг заботой о супруге, управляла она с утра до вечера домом, превратив его в подобие малой вселенной благодаря безупречно поддерживаемому порядку. В чертах всех ее подопечных запечатлелось глубокое довольство своей участью, ибо всякий знал, чего потребует от него и что принесет ему наступающий день. Ее мягкость сдерживала пламенную, безудержную натуру супруга, обозначив оной благодетельные рамки, а ее незамутненный дух вывел его из лабиринта темных, неутолимых желаний, смутных надежд и неясных чаяний назад, к свету и жизни. Свангильда родила Вальтеру двоих детей, сына и дочь. Девочка, подобно матери, была тихой и приветливой, она любила играть в одиночестве, но уже в самых играх своих обнаруживала ту возвышенную серьезность и ту глубину устремлений и помыслов, что будут отличать ее в зрелом возрасте; мальчику же были свойственны страстность и пылкость, он неустанно искал себе все новые и новые увлекательные занятия, чаял увидеть чужеземные страны, и лишь по той исключительности, с какой выбирал он благие намерения и достойные начинания, можно было узнать в нем мать; судя по его юным годам, он обещал сделаться истинным героем. Любовь к детям еще теснее сблизила Вальтера с супругой, и он счастливо прожил с нею несколько лет, а если иногда и вспоминал Брунгильду, то лишь с совершенным спокойствием, как думаем мы о друге юности, заброшенном судьбою далеко-далеко в иные края, но, насколько нам известно, довольном своей участью.

Однако облака рассеиваются, цветы вянут, песок утекает, и столь же непостоянны и переменчивы человеческие чувства, а значит, и само счастие. Мятежное сердце Вальтера снова принялось тосковать по ушедшей юности, исполненной мечтаний; страстная Брунгильда со всеми ее чувственными чарами вновь представилась его воображению и завладела всеми его помыслами; он принялся сравнивать прошлое и настоящее; и, подобно тому как фантазия неизменно чернит настоящее и превозносит лишь прошлое и будущее, прошлое рисовалось ему неизмеримо более привлекательным, а настоящее – неизмеримо более жалким и убогим, чем было в действительности. От Свангильды не ускользнула перемена в характере ее супруга, и потому она удвоила усилия, окружая его нежной заботой, управляя его домом, пестуя детей; так думала она вновь упрочить узы, что начали слабеть, но чем более стремилась она удержать его, тем более отвратительными находил он ее ласки и тем более оживал в его сознании образ Брунгильды, преисполняясь жаркой страсти. Только дети, которых любил он больше жизни, еще объединяли все более отдалявшихся друг от друга родителей, подобно гениям-хранителям, и составляли то слабое звено, что не давало окончательно разрушиться их непрочному союзу. Однако подобно тому как всякое зло в человеческой природе можно пресечь лишь в зародыше, пока оно еще не успело взойти, расцвести пышным цветом и стать уже неистребимым, так и безумная тоска вскоре овладела Вальтером настолько, что всецело его поработила; вскоре она уже без остатка подчинила себе его душу. Часто по вечерам, вместо того чтобы разделить ложе со своею супругой, отправлялся он к гробнице Брунгильды, оглашал безответными жалобами безмолвные могилы и обращал к глухой земле страдальческий вопрос: «Ты хочешь упокоиться навеки?»

Так лежал он однажды в полночь, распростертый на ее могиле, предаваясь тоскливым сетованиям, как вдруг на кладбище с близлежащих гор спустился волшебник, дабы отыскать там для своих таинственных снадобий колдовские травы, растущие только на могилах – последнем пристанище человека – и потому, как все последние вещи, обладающие магической силой и исполненные ужаса. Волшебник заметил оплакивавшего Брунгильду Вальтера и подошел к нему.

– Почто горюешь ты, безумец, – спросил он, – о распавшемся клочке нервов, жил и сосудов? Целые народы исчезли с лица земли неоплаканными, целые миры, сиявшие на небосклоне еще до сотворения нашей планеты, обратились в пепел и погибли, и никто не пролил по ним ни единой слезы; почто рыдаешь ты о смертном, упокоившемся под землей, вся жизнь коего – один миг, песчинка среди других песчинок, что пропадает без следа?

Вальтер поднялся на ноги со словами:

– Пусть миры оплакивают их собратья, я же, пылинка в солнечных лучах, буду проливать слезы по другой пылинке, ведь любовь – не вода и не огонь, не воздух и не земля, и потому весь мир не может вместить любви больше, чем ничтожная пылинка; а любил я ту, что упокоилась здесь.

– Неужели твои слезы пробудят ее к жизни? И есть ли на свете человек, который, воскресив дорогого умершего, вскоре не заставил бы его произнести: «Зачем оплакивал ты меня?»

– Ступай прочь! Кто бы ты ни был, любовь тебе неведома. О, если бы слезы мои растопили ее тяжкий земляной покров, если бы стоны и сетованья мои вновь пробудили ее к жизни! Она не пожелала бы вернуться в безмолвие могилы.

– О безумец! Неужели не содрогнешься ты при виде восставшей из гроба? Неужели ты все тот же, коего оставила она? Неужели время не запечатлело на лице твоем следов, не осыпало кудри твои сединой и ты избег его власти, подобно покойной? Неужели твоя любовь к ней не обратится в ненависть, если восстанет она из гроба?

– Этого не может быть! Скорее звезды низвергнутся с небосклона, а луна затмит солнце, чем моя любовь к ней обратится в ненависть! Если бы она восстала из могилы! Если бы я вновь смог прижать ее к груди своей! Мы бы тотчас забыли, что смерть и время разлучали нас!

– Безумие! Все это безумие, порожденное волнением крови и подобное тому, что вызывается винными парами! Я не хочу ввести тебя во искушение и вернуть тебе ее; ведь ты вскоре почувствуешь всю правоту моих слов.

– Вернуть мне ее? – вскричал Вальтер и бросился к ногам волшебника. – О, если ты в силах сделать это, если в груди твоей бьется сердце, внемли моим мольбам, растрогайся моими горючими слезами; возврати мне мою единственную земную любовь, свет очей моих: ты благословишь дело рук своих и признаешь, что совершил добро!

– Добро? – переспросил волшебник почти насмешливо. – Для меня нет разницы между добром и злом, ведь я признаю один закон – собственную волю; зло известно только нам, ибо вы вечно стремитесь к тому, что вам вовсе не надобно. Я могу вновь подарить ее тебе; но вопроси собственную душу: не раскаешься ли ты в этом, – и подумай, сколь неизмерима та пропасть, что отделяет жизнь от смерти, а ведь мое могущество хотя и способно перекинуть мост через эту бездну, но отнюдь не в силах устранить.

Вальтер хотел было заговорить и приступить к волшебнику с новыми мольбами, но тот прервал его:

– Довольно! Одумайся! Приходи завтра в полночь, но предупреждаю тебя: лучше не буди мертвецов.

С этими словами он исчез во мраке ночи. Опьяненный новой надеждой, Вальтер не мог уснуть на своем ложе; неистощимая фантазия рисовала перед его мысленным взором один прелестный образ за другим, одну картину упоительного будущего за другой, и увлажнившимися от счастливых слез глазами он следил за вереницей чудесных видений, быстро сменявшихся еще более чудесными. Весь день рыскал он по лесам, дабы ни одно воспоминание о недавнем прошлом не омрачило блаженную надежду вскоре увидеть ее, заключить ее в свои объятия, белым днем ловить ее взгляд, а во мраке ночи приникать к ее груди, и, так как эта мысль овладела всем его существом, мог ли он хоть на секунду усомниться в правильности своего выбора и прислушаться к предостережению вещего старца?

Едва только воссиявший на востоке Скорпион возвестил ему приближение полночи, он бросился на кладбище. Волшебник уже ждал его возле могилы Брунгильды.

– Ты все обдумал? – вопросил он Вальтера.

– О, верни мне прекрасную! – воскликнул Вальтер в пылу страсти. – Не медли, соверши благодеяние! Что, если я умру сей ночью, не увидев ее снова?!

– Что ж, – молвил старец, – подумай и возвращайся завтра в полночь; но предупреждаю тебя: не буди мертвецов.

В отчаянном нетерпении хотел было Вальтер броситься к ногам волшебника и умолить исполнить заветное желание, совершенно его измучившее, но тот уже скрылся из виду. До самого утра пролежал он, распростертый на могиле своей желанной, оглашая кладбище жалобами, еще более неистовыми и безудержными, чем обычно; днем, который показался ему бесконечным, он не находил себе места, бесцельно блуждал, погруженный в себя, словно преступник, только что совершивший свое первое кровавое деяние и терзаемый тяжкими сомнениями; а вечером звезды вновь застали его возле склепа. В полночь явился волшебник.

– Ты все обдумал? – вопросил он, как и за день до того.

– Что мне обдумывать? – бросился Вальтер ему навстречу. – Я ничего не хочу обдумывать, верни мне мою возлюбленную, я требую! Если же ты надо мной насмехаешься, то ступай прочь, пока я не покусился на жизнь твою!

– Еще раз предупреждаю тебя, – невозмутимо откликнулся старец, – не буди мертвецов.

– Не в холодной могиле должна она лежать, а на моей пылающей груди, в моих страстных объятиях!

– Одумайся! Ты не сможешь расстаться с нею до самой смерти, хотя бы душою твоею и овладели ненависть и отвращение! Есть лишь одно – ужасное – средство…

– Глупец, глупец, – перебил его Вальтер. – Неужели я возненавижу то, что люблю всем сердцем? Как преисполнюсь я отвращения к тому, к чему стремлюсь всеми фибрами души?

– Что ж, быть по сему, – ответствовал старец. – Теперь отступи в сторону.

Шепча заклинания, старик очертил вокруг могилы магический круг, и тотчас же на кладбище обрушилась буря, зашумели кроны лип, зловеще заухали неведомо откуда взявшиеся совы, чистые звезды целомудренно сокрыли лик свой, дабы не сделаться свидетельницами отвратительного зрелища, со вздохом отвалился от могилы камень и освободил проход к последнему пристанищу мертвых. Колдовскими, распространявшими опьяняющий аромат травами и кореньями, растертыми и смешанными со светлячками, осыпал волшебник могильный холм: немедля поднялся смерч, вошел в землю, а источавшие сияние светлячки, кружившие в нем, образовали над могилой огненный столп; вихрь же этот проникал все глубже и глубже в толщу холма, изымая оттуда землю, пока наконец полускрытая облаками луна не осветила гроб и крышка его не отверзлась с грохотом. Тогда старец излил в гроб кровь из человеческого черепа и промолвил: «Испей же, покойница, испей теплой крови, дабы в груди твоей вновь забилось сердце», – а потом окропил ее иным колдовским эликсиром и громовым голосом возопил, обращаясь к мертвой: «Сердце твое снова забилось, очи твои снова узрели свет, покинь же склеп свой!» И подобно острову, исторгнутому подземным пламенем из темных волн морских, точно под действием невидимых сил, из мрака могилы восстала Брунгильда. Старец взял ее за руку и подвел к Вальтеру, который потрясенно взирал на все происходящее, стоя поодаль.

– Возьми же вновь свою возлюбленную, – произнес он, – по которой ты столь тосковал: да не понадобится тебе никогда более моя помощь! Если же придет тебе в ней нужда, то найти меня ты сможешь в полнолуние в горах, на распутье трех дорог.

Вальтер узнал все черты столь желанной возлюбленной, и при взгляде на нее на сердце у него потеплело; но тотчас же холод сковал все его члены и лишил дара речи. Какое-то время безмолвно и неподвижно взирал он на восставшую из гроба; все вокруг замерло, луна светила ясно, как прежде, звезды мерцали на безмятежном небосклоне, облака рассеялись.

– Вальтер, – позвала его воскресшая, и звук ее голоса развеял пленявшие его чары.

– Неужели ты жива? – вопросил он. – Или это безумный сон?

– Да, я жива, – ответствовала она. – Отвези же меня скорее в свой горный замок.

Вальтер огляделся; волшебник исчез; возле него стоял вороной конь с горящими глазами, а к его седлу было приторочено одеяние для Брунгильды.

Она быстро облачилась в это платье и промолвила:

– Поспешим же, пока не настало утро, ибо очи мои еще слишком слабы и не вынесут дневного света.

Всецело возвратившись к жизни, он проворно вскочил на коня, с восторгом и трепетом посадил перед собою вновь обретенную, отнятую у смерти возлюбленную и стремглав понесся по вересковой пустоши в горы, словно за ним гнались мертвецы, чтобы вырвать из его объятий свою похищенную сестру.

В самом сердце гор, на одиноком утесе, окруженный высокими скалами, скрывался замок Вальтера, куда привез он свою любимую. Свидетелем их возвращения стал один лишь старый слуга, коего господин ужасными угрозами вынудил хранить молчание, и так, никем не узнанные, прошли они в отдаленнейшие покои замка.

– Здесь мы и останемся, – заключила Брунгильда, – покуда глаза мои не привыкнут к дневному свету, а тебя не перестанет охватывать дрожь при одном взгляде на меня.

Так они и поступили; немногочисленные обитатели замка ничего не знали о возвращении Брунгильды, кроме старого слуги, что приносил им яства и питье. Семь дней провели они при свете свечей; еще семь дней с высоких сводчатых окон совлекали занавеси только в предрассветных или вечерних сумерках, когда лишь слабо поблескивали горные вершины, но в долинах еще не рассеялась или уже царила тьма. Вальтер почти не покидал Брунгильду: загадочное волшебство приковывало его к возлюбленной, даже трепет, охватывавший его рядом с нею и не позволявший ему к ней прикоснуться, был сопряжен для него с тайным наслаждением, подобно тому восторгу, что овладевает нами, когда слуха нашего достигают священные песнопения, мощным потоком низвергающиеся с заоблачных высот горного храма: Вальтер желал уже не избавиться от этого чувства, а вновь и вновь ощущать его. Прежде, разлученный с Брунгильдой, он часто думал о ней, но в этих снах наяву она никогда не представала ему столь притягательной, столь прекрасной, столь великолепной, сколь теперь. Никогда еще голос ее не звучал столь нежно, никогда еще речь ее не была исполнена такой страсти, как теперь, когда она говорила с ним о прошлом. Ее сладостные словеса, подобно легкокрылым ангелам, словно уносили его в волшебную страну. Она неизменно вспоминала дни их первой юношеской любви, блаженные часы, что провели они, наслаждаясь обществом друг друга, и неизменно изображала их в своих речах столь ослепительно, столь живо, столь сладострастно, что Вальтер часто сомневался, действительно ли пережил с нею все это, действительно ли вкусил с нею небывалое упоение и действительно ли такое счастие выпало ему на долю. Восторженно рисуя перед его мысленным взором прошлое, она никогда не упускала случая упомянуть, что их ожидает еще более прекрасное, еще более пленительное будущее. Так опьяняла она обещаниями блаженства Вальтера, с радостью повиновавшегося ей во всем, так убаюкивала его, навевая сладостные мечты о грядущем, и потому он совершенно позабыл о последних годах их прошлой совместной жизни, когда она немало досаждала ему своей чрезмерной властностью и железной рукой управляла и им, своим супругом, и всеми домочадцами. Но даже если бы и пришли ему на ум их нерадостные совместные дни, неужели тягостные воспоминания смогли бы пробудить его от нынешнего счастливого сна? Неужели не оставила она все прежние свои земные слабости в могиле? Неужели не сделалась она приветливой, словно весеннее утро, и мягкой, словно осенний вечер? Неужели не исцелил и не облагородил все ее существо долгий гробовой сон, когда ни страсть, ни грех не смели и приблизиться к ней? Да и речи ее ныне совершенно изменились: о земном она говорила, лишь рисуя картины их любви; в остальном же делилась с ним исключительно помышлениями о возвышенном, о духовном, о вечном, то предрекая нераздельный союз их душ, то толкуя знаки судьбы. Словно песнь пророка, лились из уст ее слова надежды и успокоения.

Так прошло дважды по семь дней. Впервые Вальтер вновь узрел свою обожаемую возлюбленную в ярком свете майского солнца. Все следы пребывания в могиле совершенно исчезли, бледность ее ланит сменилась легким румянцем, а едва заметный запах тления – прелестным, околдовывающим сладким ароматом фиалок, единственным напоминанием о ее смертном сне. Вальтер более не ощущал страха и трепета, узрев ее в приветном свете дня; только теперь узнал он в ней прежнюю возлюбленную, утраченную и вновь обретенную, и, как прежде воспылав к ней земной любовью, возжелал заключить ее в объятия. Однако она отстранилась.

– Еще рано, любимый, – молвила она, – надобно дождаться полнолуния.

В третий раз пришлось Вальтеру еще семь дней терзаться томительным ожиданием, а утром, после той ночи, когда луна совлекла с себя земную тень, Вальтер, пробудившись от непривычно глубокого сна, увидел рядом с собою на ложе Брунгильду: она сама обвила его руками, сама прижала его главу к своей бурно вздымавшейся груди.

– Настало полнолуние, – прошептала она пробуждавшемуся от сна Вальтеру, и от ее пламенного поцелуя стон блаженства замер у него на устах.

С неистовой силой, словно стремясь навеки слиться с нею, он обнял возлюбленную, над прелестью которой оказалось не властно само время. Они принялись осыпать друг друга огненными лобзаниями, заглушая вырывавшиеся у них вздохи страсти; громко возвещая друг другу блаженство, сердца их забились в такт. Но когда Вальтер возжелал предаться с возлюбленной еще более страстным ласкам, она оттолкнула нетерпеливого и восстала с ложа.

– Не должно поступать так, любимый, – произнесла она. – Неужели я, познавшая и время, и вечность, очистившаяся в горниле смерти, неужели я, возрожденная, должна сделаться твоей наложницей, тогда как имя твоей законной супруги будет носить обычная дочь земли, не удостоившаяся просветления? Не бывать этому! Лишь в твоем роскошном дворце, на золоченом ложе, на этом троне, где некогда царила я полновластно, сбудутся все твои желания… да и мои тоже, – добавила она с пламенным поцелуем и исчезла.

Пылая от страсти и в душе уже готовый на все, что способствовало бы исполнению его желания, Вальтер поднялся с ложа и бросился прочь из замка. Не разбирая дороги, несся он верхом через горы, по вересковой пустоши, подобно стремительной буре; конь сминал копытами цветы и травы и поднимал пыль, покуда не доскакал наконец до родных мест седока. Ни приветливый прием, оказанный Вальтеру Свангильдой, ни ласки, коими осыпали его соскучившиеся дети, не растрогали одержимого безумной страстью и не заставили обратить помыслы к добру и благу. Разве под силу цветочному лугу удержать бурный поток, когда тот устремляется на него и грозит затопить, а жертва лишь жалобно взывает к своему обидчику: «О могущественный, узри же мою прелесть и пощади меня!» С рокотом проносит свои волны быстротекущий поток по цветам и травам, и то, что на протяжении многих лун создавала природа, погибает в один миг. Вскоре Вальтер призвал к себе Свангильду и объявил ей, что они не созданы друг для друга, что он стремится к возвышенным свершениям, каковые только и способны утолить пламенный дух мужчины, она же, напротив, всецело удовлетворена тесным домашним кругом и повседневными женскими занятиями; что он жаждет нового, доселе не познанного, она же, напротив, непрестанно перебирает, заново устраивает и украшает старинное и привычное; что она более не рожает ему детей, сделавшись бесплодной, а иначе и быть не могло, ибо на его пылкую страсть она отвечала лишь хладным исполнением супружеских обязанностей; и что посему он почтет за лучшее, если они расстанутся, ведь вместе испытать счастье им не суждено. В ответ Свангильда только вздохнула и спокойно промолвила, что он волен поступать, как сочтет нужным. Когда же на другой день он вручил ей разводную грамоту, повелев возвращаться в дом отца, она приняла приговор со всем возможным смирением, однако, предостерегая супруга, произнесла:

– Догадываюсь, кому обязана я разводной грамотой; я часто видела тебя на могиле Брунгильды, даже той ночью, когда внезапно разразилась ужасная буря и ясное небо в мгновение ока заволокло саваном грозовых туч; ведь от взора моего ничто не укроется. Если ты безрассудно решился пересечь ту черту, что отделяет нас, спящих и видящих сны, от тех, кто сны не видит, то горе тебе! ибо ты призвал в жизнь свою зло, и теперь оно не отступит, пока не поглотит тебя.

Она замолчала, Вальтер также безмолвствовал: в его отуманенном страстью разуме на миг всплыло похожее предупреждение волшебника, подобно тому как зарница освещает ночные облака, не побеждая самой ночи. Свангильда ушла попрощаться с детьми, коих отрывала она мучительно от сердца, ибо дети оставались с отцом по обычаю его народа. И, обильно оросив слезами их лица, окропив этой святой водой материнскую любовь, она покинула дворец и вернулась к своему отцу.

Так приветливая и милостивая госпожа была изгнана из дворцовых залов, а Вальтер приказал заново обустроить и украсить свое жилище, не жалея трат, дабы оно сделалось достойным новой повелительницы, которой скоро предстояло в него войти. Тем временем неутолимая тоска заставила его вновь устремиться к ней, хотя он и осознавал, что ищет ее близости себе на муку. Но вот наконец настал день, которому суждено было положить конец его страданиям: во второй раз ввел он Брунгильду как полновластную хозяйку в свое жилище. Слугам и домочадцам сообщили, что новую супругу, чье сходство с покойной Брунгильдой воспламенило его чувства, повелитель их привез из далеких чужеземных краев, ведь и Брунгильда не была его соотечественницей, а происходила из романских земель, где он и встретил свою будущую невесту. О, сколь счастливым мнил себя Вальтер, показывая вновь обретенной возлюбленной заново раззолоченный покой, прежде бывший их Эдемом и ныне призванный послужить им обителью страсти! Там убранный пурпурными драпировками трон навевал чувственные помыслы, и образы близкого блаженства так и витали возле него, подобно амурам, рассыпающим цветы из рога изобилия. Но сколь более счастливым ощутил он себя, когда солнце, весь долгий день словно нарочно медлившее на небосводе и насмехавшееся над его нетерпением, опустилось за горы и наступила ночь, которая сулила ему исполнение всех желаний: он мог наконец сорвать чудесный цветок. Ах, кому неизвестен чудесный цветок, более прекрасный и опасный, нежели древо познания? Он растет повсюду, но славится яркостью своих лепестков и ароматом лишь в жарких странах; там, где знойные небеса заволакивают черные тучи, цветок этот принимает облик пышной, бархатистой розы или пламенеющей, словно мрачный огонь, пряно благоухающей гвоздики. Там же, где золотые края небес обрамляют нежную голубизну, этот цветок предстает лишь чистой, но бледной лилией, не радующей разноцветным, не опьяняющей сильным благоуханием. Кому зефир принесет ее тонкий аромат, того он очарует, станет непреодолимо влечь к себе и заставит пойти на поиски его источника. Почувствовавший всю прелесть лилейного благоухания готов будет преодолеть пустыни, взбираться на высокие утесы, переправляться через бурные реки, лишь бы обрести чудесный цветок. Однако не для всех он одинаков. У того, кто сорвет эту лилию, дабы украсить себя и дом свой, дабы ухаживать за ней, дабы посадить ее семена, она благоухает не более, чем простой полевой цветок, однако не увядает долго-долго, до самой поздней осени. Того же, кто сорвет ее, дабы только насладиться ее красотою, удостаивает она всей полноты блаженства; в лучах исходящего от нее блеска мир кажется тогда более ярким и многоцветным, аромат ее придает воздуху пряное дыхание, того, кто сорвет ее, опьянит она небывалым наслаждением, и все рядом с нею предстанет ему чудесным и волшебным, даже самые краски, звуки и запахи; но увянет она быстро, прежде всех своих подруг. Такой-то чудесный цветок и сорвал Вальтер, счастливец в самом своем злосчастье; в таком-то чудесном цветке и слились для него воедино действительность и мечта, ибо цветок этот наделял и действительность, и мечту блаженством в равной мере.

Сколь счастливым ощущал себя Вальтер, столь несчастными почувствовали себя вскоре все его домочадцы и подданные. Удивительное, едва ли не полное сходство новой госпожи с покойной Брунгильдой наполняло страхом и трепетом души тех, кто помнил заснувшую вечным сном прежнюю повелительницу. Ни одна черта ее лица, ни один звук ее голоса, ни одно движение ее стройного стана не отличало ее от покойницы; более того, прислуживавшие ей женщины открыли на спине ее маленькое родимое пятно, в точности такое же, каким природа от рождения отметила умершую Брунгильду. Неизвестно откуда – ведь легковерие черпает из неистощимого источника ужаса и надежды – распространился слух, будто новая госпожа и есть покойная Брунгильда, которую их повелитель вырвал из когтей смерти колдовскими заклинаниями. Как страшно жить с мертвой под одной крышей, пребывать рядом с нею, служить ей, угождать ей как законной госпоже! А многое в ее облике и поведении лишь усугубляло вселяемый ею ужас. Она неизменно носила одно и то же серое, словно туман, одеяние; сияние золота никогда не оживляло сей мрачный наряд, лишь матовое серебро слегка поблескивало у нее на поясе, в ушах и в кудрях; не сверкающие разноцветные каменья мерцали на ее груди, но одна лишь бледная жемчужина. Она избегала ярких солнечных лучей и проводила ясные, погожие дни в самых мрачных и темных дворцовых покоях. Она выходила из своих комнат лишь в более мягком и нежном свете утра и вечера, но более всего пришлись ей по вкусу гулянья под луной, когда та своим фантастическим бледным светом превращает мир в царство духов; а стоило раздаться крику петуха, как она невольно содрогалась от страха. Безмерно властная, как и до своей кончины, она вскоре возложила свинцово-тяжкое бремя на всех вокруг; и ныне господство ее сделалось несравненно ужаснее, чем прежде, ведь теперь слуг переполнял страх, лишавший их всякого мужества сопротивляться или хотя бы возвысить свой голос в собственную защиту. Гнев Брунгильды отныне напоминал не бурную грозу, самое неистовство которой предвещает ее скорый конец, но зловещую комету, на протяжении многих лун обезображивающую небосвод и предрекающую зло и гибель; речи ее звучали мрачно и глухо; хладный, неподвижный взор вперялся в несчастного, осмелившегося прогневать ее, словно бы говоря: «Скоро, скоро я тебя уничтожу», – и так виновный много лун непрестанно трепетал от страха, опасаясь неизбежного несчастья. Так беспощадная и безжалостная Брунгильда властвовала над своими подданными, не только подчиняя их своей земной власти, но и грозя неумолимой смертью, и дворец, столь светлый и приветливый во времена Свангильды, обратился в подобие просторного, пустынного склепа. На бледных лицах слуг отныне запечатлелся ужас; подобно теням, скользили они вдоль стен, опасаясь обратить на себя взор своей жестокой повелительницы, и, точно мертвые, содрогались при петушином крике, ибо он напоминал им об ужасной их госпоже. Встретиться с нею на одинокой тропинке в сумерках, а тем более в лунном свете мнили они несказанным несчастием; прислужницы Брунгильды изнывали в постоянном страхе, недужили и покидали свою хозяйку; тот, кому случилось прогневить ее, спасался бегством, дабы избежать ужаснейшего из всех судов. Но и те, кто ничем не вызвал ее неудовольствия, оставляли дворец под влиянием еще более томительного страха.

Хотя могущество волшебника и вернуло Брунгильде призрачное подобие жизни, а обычные яства и питие стали поддерживать ее вновь сотворенное тело, оно отныне было не способно созидать внутреннее жизненное тепло, пламенный источник любви и ненависти, ибо этот цветок увядает от дыхания смерти навеки: теперь на долю Брунгильды выпала жизнь более хладная и бесчувственная, нежели существование змеи, которой все же дано любить и ненавидеть. Однако ей дано было любить, дано отвечать на пламенные ласки возлюбленного, коему она была обязана своим возвращением из могилы. Наделить ее потребной для жизни силой, возжечь в ней огонь жизни и пламень любви мог один колдовской напиток, отвратительный колдовской напиток, проклятый колдовской напиток – человеческая кровь, теплая кровь, выпитая из юных жил. Потому-то и жаждала она этого напитка: все, что трогает человека, все, что движет им, все, что привлекает его и что занимает его время, сделалось ей чуждо; только объятия возлюбленного доставляли ей единственную радость, которую ей дозволено было познать в ее новом сумеречном существовании. Потому-то и жаждала она колдовского напитка. Еще в лесном замке испила она крови Вальтера, дабы обрести силы для первого поцелуя, что напечатлела она на его устах в первое полнолуние; однако она сознавала, что тем самым лишает его жизненных сил, и потому пощадила. Теперь же, где бы ни случалось ей узреть радостное, бодрое дитя, самый румянец которого свидетельствовал о цветущем здоровье, она ласками и дарами привлекала его к себе, а когда ребенок следовал за нею в какое-нибудь уединенное место, брала его на колени, околдовывала фиалковым дыханием своих уст, и тот засыпал у нее в объятиях, и тогда-то пронзала она теплую грудь безмятежно почивавшего дитяти и выпивала его кровь. Если встречались ей юноши и девицы постарше, то она заговаривала с ними, становясь как можно ближе, дабы ее фиалковое дыхание одурманило и усыпило их чувства, а когда жертва погружалась в глубокий сон на мягком мху у подножия соседнего дерева и подобное смерти забытье обвивало ее своими щупальцами, Брунгильда жадно приникала к ее цветущей груди. После этого дети, юноши и девицы увядали, словно цветы, коих корни подтачивает червь: они утрачивали дородство и полноту и стремительно худели, розовый, точно рассвет, румянец на их щеках сменялся желтоватой болезненной бледностью, глаза их угасали, словно сверкающая водная гладь, когда ее сковывает лед, волосы их седели, будто присыпанные пеплом старости. С ужасом взирали родители, как поражает это ужасное моровое поветрие их чад; никакие целебные травы не могли спасти их, никакие заклинания – изгнать недуг: одного за другим детей относили на кладбище, или, если кровопийца нечасто избирала их своей жертвой, на заре своих дней превращались они в дряхлых стариков. Вскоре взволнованные страхом умы увидели в этом странном недуге следствие вмешательства злых сил, воплощением коих молва небезосновательно объявила местную госпожу, и все втайне принялись обвинять ее в распространении морового поветрия, хотя и не знали точно, как происходит заражение, – ведь кровопийца никогда не оставляла на теле своих жертв ни малейшего следа. Однако показания детей, что они-де заснули в объятиях Брунгильды, а также отроков и отроковиц, что их-де сковал беспробудный сон после беседы с нею, превратили подозрения во всеобщую уверенность. Не колеблясь, родители, чьи дети еще избегли ужасной участи, бросали всю свою собственность, наследие отцов, и бежали из опостылевшей родной стороны, спасая то, что даже грубому и нечувствительному сердцу дороже имущества и самой родины, то есть детей своих.

Так постепенно пустел дворец, а вместе с ним и окружавшие его земли; теперь при господах оставались только слуги преклонных лет, одни лишь дряхлые старцы и их поседевшие спутницы неслышно крались вдоль стен в дворцовых залах и переходах. Так будет, когда незадолго до конца времен женское лоно перестанет плодоносить и последние жители земли поседеют и, не слыша юного смеха и не видя юных проказ, всей душой возжажду гибели. Вальтер не замечал, что вокруг него царит смерть, – ведь он возлежал в объятиях пламенной жизни. О, насколько же счастливее, чем прежде, был он теперь рядом с Брунгильдой! Все причуды и капризы, что некогда часто заставляли его избегать ее общества, ныне, казалось, были ею забыты; никогда более призрак ее гнева, прежде часто не пускавший его за порог ее опочивальни, не преграждал ему дорогу. Неизменно уступчивая, неизменно послушная его желаниям, теперь она любила более страстно, чем в былые дни их весны, – ибо в жилах ее горело пламя чужой, похищенной юности, а чувство стыдливости, присущее одному лишь человеку, в ее груди задушила смерть. Когда Вальтер вечером утомленно покоился в ее объятиях, она своим фиалковым дыханием навевала ему блаженные сновидения, представлявшиеся его спящему уму минутными или вечными, пока он не просыпался для новых наслаждений. Когда он днем делил ее общество, она рисовала его воображению совершенно вымышленный, блаженный, волшебный мир за гробом, предрекая, что теперь, после того как его верная любовь вновь пробудила ее к жизни, в этом мире они будут вечно принадлежать друг другу в нерасторжимом сладостном союзе. Околдованный ее чарами, как мог он заметить, что происходит вокруг? Однако это не укрылось от взора Брунгильды, и она в ярости глядела, как лишается источника своих жизненных сил. Вскоре рядом с нею не осталось никаких молодых людей, кроме Вальтера и пасынков, и их избрала она наконец своими жертвами.

Поначалу, вернувшись во дворец, она испытывала отвращение к детям соперницы, удалила их от себя и всецело поручила заботам тех, на чье попечение они были оставлены Свангильдой. Теперь же она сама стала смотреть за ними, приблизила их к себе и проводила с ними всякий день по многу часов. Эта перемена исторгала скорбные вздохи у престарелых прислужниц, коим были доверены дети, ибо они предугадывали печальную судьбу своих воспитанников; но что могли они противопоставить воле своей могущественной, безжалостной повелительницы? Вскоре Брунгильде удалось привязать к себе детей, которые, в отличие от прочих, не чувствовали в ее присутствии страха и ужаса и не избегали ее. Она неустанно играла с ними, была неизменно приветлива, никогда не бранила их и учила новым, на удивление веселым играм; а иногда рассказывала им сказки, то чарующие, то пугающие, но всегда чудесные и поражавшие воображение, ни чего подобного не слышали они от своих нянь. А когда дети уставали играть или слушать, она убаюкивала их у себя на груди. И чудодейственный сон уносил невинных дремлющих деток в невиданно роскошный сад, где соседствовали все цветы, от крохотной фиалки до высокого гелиотропа, выстроившиеся словно по росту, так что каждый превосходил своего ближайшего собрата и все они вместе образовывали лестницу в небеса, а по этой цветочной лестнице нисходили с небес ангелы в облике прекрасных мальчиков и девочек, в пурпуре и в лазури, с золотистыми крылышками; ангелы приносили спящим деткам сладко благоухавшие небесные хлебцы и фигурки, искусно вырезанные из драгоценных камней, и пели им мелодичные песни, а иногда и уводили с собой в небеса по раскачивавшейся цветочной лестнице, и солнце на глазах у детей превращалось в сверкавшую всеми цветами радуги бабочку, и они бросались ловить ее, а звезды преображались в светлячков, и дети играли с ними. Сны эти представлялись детям столь сладостными и блаженными, что вскоре они забыли обо всем на свете и желали лишь вновь уснуть на груди Брунгильды, ибо эти сказочные видения никогда не посещали их на привычном им ложе. Тем самым жаждали они приближения собственной смерти – но разве все мы, в сущности, не стремимся пламенно и страстно к тому, что сокращает дни наши на земле, то есть к жизненным наслаждениям? Дети Вальтера даже сами простирали руки навстречу собственной гибели, ибо она скрывалась под маской счастья – ведь, пока они упоенно предавались чудесным снам, Брунгильда пила их кровь. Пробуждаясь, они чувствовали только слабость и усталость, однако не было ни боли, ни следов на теле, которые выдали бы природу их недуга. Но силы их постепенно убывали, подобно ручью, день ото дня все более пересыхающему в летний зной; игры их делались все тише, громкий радостный смех сменялся задумчивой улыбкой, и дворцовые своды оглашали не их звучные голоса, а лишь едва слышный шепот. Ходившие за детьми няни отчаялись; они догадывались о причине детской хвори, но не смели сообщить о своих подозрениях отцу и обвинить при нем убийцу, к которой он по-прежнему пылал страстью. Вскоре дети обратились в бледные тени тех цветущих и бодрых созданий, коими были совсем недавно; под конец дыхание смерти развеяло и эти тени. Сначала умер мальчик, а спустя неделю за ним в могилу последовала и его сестра.

Утрата детей глубоко опечалила отца, ибо он, хотя и мало заботился о них при жизни, горячо их любил: лишь смерть заставила его, как это всегда бывает, осознать всю глубину своей любви. Однако Брунгильда принялась яростно бранить его, осуждая за подавленность и уныние.

– Почто оплакиваешь ты, – молвила она, – потерю этих детей? Неужели эти существа, еще не развившиеся в полную меру своих сил и способностей, способны были бы причинить боль твоему духу, уже достигшему совершенства, если бы ты не узнавал и не любил в них их мать? Значит, ты по-прежнему тоскуешь по ней? Или ты снова хочешь вернуться к ней оттого, что, пресытившись сладострастием, решил меня отринуть? Неужели ты сожалеешь об утрате этих детей, которые привязывали тебя к земле и к повседневным заботам и которые, если бы выросли, снова увлекли бы тебя во прах, над которым я, пришедшая из потустороннего мира, помогла тебе возвыситься? Или ум твой столь притупился, или твоя любовь ко мне столь угасла, или твоя вера в меня столь ослабла, что надежда обладать мною вечно более не волнует и не трогает тебя?

Так говорила Брунгильда – и впервые разгневалась на него и не пустила его на свой порог. Боязнь потерять ее, вызванная ее негодованием, осушила его слезы; Брунгильда простила его, утешила, и вскоре ее ласки и чарующие речи вновь увлекли Вальтера в водоворот пьянящих наслаждений, и так жизнь его текла, пока вплотную приблизившаяся гибель не открыла ему глаза.

Ни мальчиков, ни девочек, ни юношей, ни девиц не осталось более ни во дворце, ни в его окрестностях, ни даже в близлежащих деревнях; все, кого не поглотила земля, бежали. Кого же, как не самого Вальтера, могла избрать кровопийца своей жертвой, дабы утолить единственное вожделение, которое она еще испытывала? Она прекрасно сознавала, что и он тогда найдет свою гибель и вскоре навеки упокоится под тяжким покровом земли, внушающей живым неизбывный ужас; но неужели ее волновал его близкий уход? Нисколько – ведь священное чувство, что мы, смертные, именуем любовью и что связывает двоих, заставляя их делить наслаждение и боль, было ей незнакомо. Как только его поглотит могила, ничто более не помешает ей, подобно призраку, бродить по земле, околдовывать и губить мужчин, пока сама она не встретит конец свой вместе с породившей ее землею, – ибо такому ужасному закону неизменно следует судьба покойника, если смертный безрассудно пробудил его к жизни. Когда Вальтер, одурманенный ее фиалковым дыханием, покоился в ее объятиях, она приникала кровожадными устами к его груди, и вскоре его жизненные силы начали убывать, а его черные кудри присыпало пеплом седины. Вместе с его силами стала угасать и прежняя пламенная страсть к прекрасной Брунгильде, и теперь он зачастую проводил целые дни в своих охотничьих угодьях в погоне за зверем, надеясь на лоне могущественной природы вернуть себе утраченные мощь и бодрость. И вот однажды отдыхал он после травли зверя под дубом в лесу, как вдруг заметил в древесной кроне удивительную птицу, какую не случалось ему видеть никогда прежде. Он тихо натянул лук, но не успела стрела слететь с тетивы, как орел – ибо именно на орла походила более всего таинственная птица – взмыл с ветви в небеса и, спасаясь от стрелы, уронил к ногам Вальтера какой-то розовый корень. Вальтер поднял его с земли; впервые попалось ему столь странное растение, хотя местные травы и коренья знал он хорошо. От корня исходил чудесный, чарующий аромат, который вызывал непреодолимое желание попробовать корень на вкус; но он оказался куда более горьким, чем даже полынь, и наполнил его уста желчью; в ярости от того, что обманулся в своих ожиданиях, отбросил Вальтер загадочный корень. Подобно многим из тех, кто ныне проливает слезы, столкнувшись с жестоким обманом, но в далеком будущем станет благословлять горькое открытие, Вальтер также неустанно восхвалял бы полынный корень, если бы ему открылась его чудесная сила – способность сроком в один день противостоять фиалковому дыханию кровопийцы.

Вновь разделив вечером ложе с Брунгильдой, Вальтер более не ощутил колдовского воздействия ее благоуханных уст и впервые за долгое время смежил очи, заснув естественным сном. Но не успел он предаться сновидениям, как резкая боль заставила его внезапно пробудиться и в свете ночной лампады его обретавшему ясность взору предстало зрелище, от которого у него на миг помрачился рассудок: Брунгильда, приникнув устами к его груди, пила теплую кровь. У Вальтера невольно вырвался крик ужаса, заставивший Брунгильду отпрянуть: кровь все еще пятнала ее уста, все еще сочилась по его пронзенной груди.

– Чудовище, – возопил он, бросаясь с ложа, – вот как ты меня любишь?!

– Так любят мертвые, – холодно ответствовала она.

– Кровавое чудовище, – продолжал Вальтер, – завеса слепоты спала с глаз моих: ты – тот адский дух, что погубил моих собственных детей и детей моих подданных!

Брунгильда поднялась с ложа и, вперив в него хладный неподвижный взор, словно приковавший его к полу, так что он не мог сдвинуться с места, промолвила:

– Не я убила их; мне пришлось выпить из них по капле жизнь, дабы удовлетворить твое безумное желание; тем, что я похитила у них, насладился ты, это ты убийца.

Грозные тени ее жертв повторили эти ужасные речи в воображении Вальтера: от страха язык у него прилип к гортани.

– Что же ты дрожишь, как испуганный мальчишка? – продолжала она равнодушно, но каждое слово ее обдавало могильным холодом. – Ты нашел в себе мужество полюбить мертвую, привлечь к себе на ложе обитательницу могилы, возжелать той, что уже тронута разложением, а сейчас плачешь из-за каких-то человеческих жизней? Они листья, древесные листья, унесенные бурей, и ничего более. Довольно, будь же мужчиной! Насладись по крайней мере плодами совершенного тобою святотатства!

С этими словами простерла Брунгильда к нему руки, и это движение ужаснуло его более всего прежнего и вместе с тем оживило, избавив от оцепенения.

– Проклятая! – возопил он и бросился прочь из покоя.

Отныне постоянными спутниками Вальтера, пробудившегося от нечестивого сна, стали все ужасы, коими терзает грешника мстительная, неусыпная совесть. Он проклинал себя за то, что не поверил смутному слуху, переданному ему верной его старой кормилицей, за то, что отринул слух сей как порочащий возлюбленную и счел его злобной клеветой. Слишком поздно! Слишком поздно! Раскаяние, пожалуй, смиряет слабое, переменчивое сердце человека, но не безжалостную, неумолимую судьбу. С рассветом неизменно спешил Вальтер в горы, в свой уединенный замок, дабы не остаться с чудовищем под одной крышей, ибо теперь Брунгильда внушала ему больший ужас, нежели той ночью, когда он вызвал ее из могилы. Но все было тщетно. Пробуждаясь по утрам, он обнаруживал, что покоится в ее объятиях; ее длинные черные кудри обвивали его тело, словно видимые и невидимые окопы, аромат ее дыхания опьянял его чувства, вынуждая принимать ее ласки и отвечать на них, пока они не утоляли свою страсть: но потом волшебство рассеивалось, оставляя в душе его вдесятеро больший ужас. Целыми днями скитался он по горам, подобно сомнамбуле, а вечерами избирал своей опочивальней какую-нибудь скрытую от глаз пещеру. Но все было тщетно. По утрам пробуждался он в объятиях Брунгильды, и все шло привычным чередом. Даже если бы он устроил свой ночной покой в самом средоточии земного ядра, даже если бы окружил свое ложе горными цепями, даже если бы затаился на дне океана, все равно утром он обнаружил бы, что покоится в объятиях Брунгильды, ибо, вызвав ее из могилы, он навеки привязал ее к себе, и никакая земная сила не могла отныне отдалить ее от него. Борясь с безумием, постепенно овладевавшим его душой, тихо и бездумно устремив взор в глубины своего сердца, где теперь гнездились призраки, с рассвета до заката таился он в лесной чаще, куда тени не пропускают солнечный свет. Но когда день угасал на западе, лесная сень погружалась в ночной мрак, а вместе с утомлением и мыслью о близком сне и ужасном пробуждении от оного его сердце вновь охватывал страх, он устремлялся на гребни гор, не столь густо поросшие лесом.

Однажды разыгралась неукротимая осенняя буря, разметав облака на небе и вихрем подняв осыпавшиеся увядшие листья на земле, нарисовав пред взором Вальтера мрачные, зловещие картины бренности и разрушения; вершины дубов стонали и скрипели, словно дав приют разгневанному духу; в тени скал буря сетовала, точно несчастная жертва, попавшая в руки убийц, а охотившийся филин вторил своим тоскливым уханьем завыванию ветра, будто насмехаясь над погибавшей природой. Волосы Вальтера взметнулись на ветру над его плечами, словно прикованные змеи, что стремятся освободиться; все его чувства болезненно обострились и только ждали того мига, когда безраздельно предадут ужасу eго душу. В облаках мерещились ему тени убитых, в вое ветра слышались их жалобы, в хладном дуновении бури ощущал он лобзания чудовища, в уханье филина различал ее голос, в кружившейся вихрем палой листве обонял тлен и разложение, из которого восстала Брунгильда.

– Убийца собственных детей! – в отчаянии возопил он, стремясь перекричать разгул стихий. – Супруг кровопийцы! Осквернитель святынь! Возлюбленный чудовищной грешницы!

Тут меж разорванными облаками тихо показалась на востоке луна, и это зрелище напомнило ему о предостережении волшебника: если когда-нибудь случится ему испытать отвращение к своей вновь восставшей из могилы возлюбленной, пусть он разыщет его в горах в полнолуние, на распутье трех дорог. Едва лишь забрезжила в душе его эта надежда, как он бросился к ближайшему жилью, вскочил на коня и опрометью поскакал к хорошо знакомому перекрестку.

Спокойно, словно безмятежным майским утром, нимало не испуганный обезумевшей бурей, восседал старец на межевом камне у распутья дорог и, казалось, поджидал Вальтера.

– Так, значит, ты пришел? – вопросил он задыхавшегося Вальтера, и тот, кинувшись к ногам волшебника, воскликнул:

– Спаси, спаси меня от чудовища, несущего смерть всему живому!

– Мне все ведомо, – ответствовал старец. – Теперь ты видишь, что надобно было послушаться моего предупреждения и не будить мертвецов?

– О, почему ограничился ты этим сухим предостережением? Если бы ты предсказал, что ожидает меня, если бы ты изобразил подробно все ужасы, что вместе с нею выйдут на свет из могилы!

– А разве в силах ты был внять иному голосу, кроме голоса твоей собственной бурной страсти? Разве ее пламенные призывы не замкнули мне уста, когда я хотел наставить и предостеречь тебя?

– Воистину, все так! Твои упреки справедливы; но к чему мне они ныне, когда я чаю одного лишь спасения?

– Что ж, будь по-твоему, – откликнулся старец. – Есть для тебя избавление, но оно сопряжено с ужасом, и для того, чтобы спастись, тебе потребуется все твое мужество.

– Назови же, назови его! Что может быть страшнее той муки, что я претерпеваю сейчас?

– Узнай же, – продолжал волшебник, – лишь в новолуние засыпает она, подобно всем смертным, и тогда лишается своей колдовской силы, что черпает из могильного мрака. В такую ночь должен ты убить ее.

– Убить?! – воскликнул Вальтер, вскочив на ноги.

– Да, убить, – спокойно повторил старец, – вонзить ей в грудь кинжал, который я дам тебе, при этом проклясть ее навеки и дать обет никогда более не вспоминать о ней намеренно, а если придет она тебе на ум невольно, то произнести еще раз то же проклятие.

– Ужасно, – вскричал Вальтер, – но есть ли что на свете ужаснее ее? Я это сделаю.

– Соберись с силами, и в следующее новолуние…

– Так, значит, мне надобно ждать до следующего новолуния? – перебил его Вальтер. – О, до тех пор либо ее кровожадность сведет меня в могилу, либо ужас низринет во мрак безумия!

– Этого не случится, – возразил волшебник, взял Вальтера за руку и повел его дальше в самое сердце гор. У подножия одной вершины он указал ему пещеру. – Здесь должен ты провести дважды по семь дней, – промолвил он, – все это время я буду оберегать тебя от ее смертоносных объятий. Здесь ты найдешь ложе и еду, коей хватит тебе на указанное время; но остерегайся соблазнов, ни за что на свете не покидай пещеру. Прощай же; в новолуние я явлюсь к тебе снова.

С этими словами старец оставил его, очертил своим посохом на земле окрест пещеры магический круг и исчез.

Дважды по семь дней провел Вальтер в этой уединенной расщелине, но никогда не пребывал он в совершенном одиночестве, ибо ни на миг не покидало его раскаяние, самое мучительное и неотвязное из всех человеческих чувств. В настоящем воцарились опустошение и смерть; в будущем предстояло ему совершить ужасное деяние, и оно поневоле затмевало в его воображении все, что могло принести с собою грядущее; память о прошлом отравляло сознание собственной вины, и вину эту ни с кем не мог он разделить. Если приходила ему на ум его прежняя, исполненная наслаждений жизнь с Брунгильдой, то немедля представал и ее нынешний ужасный образ; если возникали в памяти его безмятежные картины тихого счастья со Свангильдой, они тотчас же сменялись образом несчастной, скорбящей матери с умирающими детьми на руках; и так любое его воспоминание оборачивалось неутолимым раскаянием. Еще мучительнее выдались его ночи. Бродя вдоль магического круга, который не смела она переступить, Брунгильда еженощно призывала его: «Вальтер! Вальтер!» – и ее ужасный зов эхом отражался от пещерных сводов, неизменно пробуждая его от сна.

– Вальтер, возлюбленный мой, – молила она, – почему ты избегаешь меня? Разве не сладостно вместе умереть, наслаждаясь любовью, а потом вечно принадлежать друг другу за гробом? – Из пещеры не доносилось ни звука, и она продолжала: – Ты хочешь убить меня, любимый! Не убивай меня! Не убивай! Ведь тогда я буду проклята навеки, и ты со мною вместе.

Так она терзала его дважды по семь дней и, даже исчезая, лишала его сна. Наконец настало новолуние, черное, как деяние, что надлежало ему скрыть. В пещеру вступил старец.

– Отправимся же в путь! – сказал он Вальтеру. – Время наше пришло!

С этими словами он безмолвно подвел Вальтера к вороному скакуну, напомнившему ему о той злополучной ночи. Тут Вальтер поведал волшебнику, что еженощно повторяла ему Брунгильда, и спросил, воистину ли он теперь обречен на вечное проклятие.

– Столь далеко мой взор не проникает, – ответствовал старец, – кому под силу измерить бездну, отделяющую небо от земли? Возможно, это и так, но возможно, она просто хотела тебя испугать.

Вальтер замер в нерешительности, медля вскочить на коня.

– Соберись же с духом, – увещевал его волшебник, – тебе дана лишь одна попытка, а если она не удастся, кровопийца навеки обретет над тобою полную власть.

– Есть ли на свете что-либо ужаснее ее? – произнес наконец Вальтер и вскочил в седло, а волшебник последовал за ним.

Словно на крыльях бури, понеслись они вперед и вскоре спешились у дворца Вальтера. Все ворота сами собою распахнулись перед старцем, и вот они уже дошли до опочивальни Брунгильды и остановились у самого ее ложа. Погруженная в сладостный сон, прекрасная, как наутро после первой брачной ночи, предстала она Вальтеру; ничего ужасного не было в эту минуту в ее облике, самый подозрительный, самый недоверчивый взор не смог бы отыскать в ее красоте следов пребывания в могиле, она почивала как обычная земная женщина, и даже сновидения отражались в чертах ее; воспоминания о сладчайших часах, что провел Вальтер в ее обществе, витали над нею подобно ангелам-хранителям, умоляя его не совершать злодейства. Пораженный, Вальтер заколебался, стоя у ее ложа и едва удерживая дрожащей рукой кинжал, который передал ему старец.

– Сейчас или никогда! – промолвил волшебник. – Если сейчас ты уступишь ее обаянию и не решишься, то завтра она вновь приникнет к груди твоей и примется пить твою кровь.

– Ужас, ужас! – возопил Вальтер и, полуотвратившись от нее, вонзил кинжал ей в грудь, воскликнув: – Проклинаю тебя навеки! – И руку его оросила хладная кровь.

Еще раз отверзла она очи и устремила на него неподвижный ужасный взор.

– Ты будешь проклят со мною вместе, – изрекла она глухим, прерывавшимся голосом и опочила.

– Возложи десницу ей на грудь, – потребовал старец, – и произнеси клятву.

И Вальтер поступил, как было велено, и поклялся:

– Никогда я не вспомню о ней с любовью, никогда не вспомню о ней намеренно; а если невольно предстанет перед моим мысленным взором ее образ, то воскликну: «Проклинаю тебя!»

– Хорошо, – сказал волшебник, – дело сделано: предай же ее вновь земле, у которой ты безрассудно отнял ее, и не забывай о своем обете, ибо, если ты забудешь о клятве хотя бы раз, она вернется, а ты погибнешь безвозвратно! Прощай! Мы не увидимся более.

С этими словами он оставил покои Брунгильды, и Вальтер также бежал из опочивальни, не в силах вынести ужасного зрелища, и только коротко повелел своему преданнейшему слуге похоронить тело. После этого он спешно покинул дворец.

Ужасная кровопийца вновь упокоилась в могиле, но ее тень продолжала являться Вальтеру и терзать его. Вся жизнь его превратилась отныне в борьбу с мучительными образами прошлого, и чем более тщился он изгнать этих призраков из своей души, тем многочисленнее и сильнее делались они: так ночной странник, завлеченный блуждающими огоньками в болото, с каждым шагом тем глубже погружается в зловещую трясину, коей суждено стать его могилой, чем отчаяннее и испуганнее пытается выбраться. Фантазия Вальтера, казалось, отныне истощилась и не являла ему более ничего, кроме облика Брунгильды, который вечно представал ему горчайшим напоминанием о его несказанной вине. Иногда он видел перед собою Брунгильду с зияющей, кровоточащей раной на прекрасной груди, иногда в блеске юности, прелестной невестой, и она неизменно вопрошала его: «И ты нарушил мой могильный сон, дабы убить меня?» И Вальтер поневоле кричал вослед умирающей или юной невесте: «Проклинаю тебя навеки!» – и так повторял мысленно проклятие раз за разом денно и нощно. И все же его терзал страх, что когда-нибудь он забудет произнести это проклятие, узрит Брунгильду во сне, не прокляв ее, и тогда наутро пробудится в ее объятиях. Однако помнил он и последние слова умирающей: «Ты будешь проклят со мною вместе», – и воображал неизмеримую, словно чудовищная бездна, вечность страданий, которым не будет конца. Куда же мог бежать он от самого себя? Где искать мир, который вытеснил бы этот ужасный образ из его сознания? В хаосе войны, в вечной смене побед и поражений, ликования и отчаяния надеялся он если не обрести покой, то по крайней мере притупить все свои чувства; но тщетно. Страх, которого Вальтер никогда не знал, теперь овладел им всецело, обвив его, точно чудовищный спрут, тысячью щупалец: каждая капля крови, которой случалось упасть на него, представлялась ему хладной кровью Брунгильды, пролитой его собственной рукой; каждый умирающий чем-то походил на Брунгильду и, вперяя в него угасающий взор, произносил роковые слова: «Ты будешь проклят со мною вместе». И ничто не страшило его так, как смерть, и ужас вынуждал его бежать с поля боя. После нескольких лет бесплодных скитаний он, не обретя умиротворения, вернулся во дворец. Там царили запустение и смерть, словно он подвергся нападению вражеского войска или еще более ужасному нашествию чумы. А немногие оставшиеся его обитатели, даже самые старые и верные слуги, бежали от Вальтера, словно на челе его лежала каинова печать. С ужасом осознал он, что, заключив союз со смертью, навеки разлучился с жизнью и теперь она никогда более не примет его в свой радостный круг.

Часто, стоя на галерее своего дворца и обозревая заброшенные, покинутые землепашцами поля, сравнивал Вальтер окружавшее его теперь безмолвие с той хлопотливой, кипучей деятельностью, что признавалась строгим, но милостивым законом во дворце, пока госпожой в нем была Свангильда, и вскоре сравнение это породило тоску по бывшей супруге. «О, если бы она вернулась!» – мечтал Вальтер. Он проникся убеждением, что лишь ей под силу снова примирить его с жизнью, но мог ли он поверить, что она, столь тяжко оскорбленная им, согласится простить его и воротиться? Однако в конце концов жажда увидеть ее преодолела самые мучительные сомнения. Он отправился к Свангильде, распростершись во прахе у ног ее, признался в своих многочисленных прегрешениях и, обняв ее колени, стал умолять простить его и вернуться в осиротевший дом, вновь оживив его своим благодетельным присутствием.

Свангильду растрогал облик бывшего супруга: бледный, коленопреклоненный, с потухшим взором, с чертами, искаженными скорбью, близкой к отчаянию, он казался тенью еще недавно цветущего мужа.

– Я не гневалась на твое безрассудство, – молвила она мягко и приветливо, – оно лишь глубоко опечалило меня. Но скажи мне, где мои дети?

– Они почивают в могиле, – ответствовал Вальтер.

– Так иди же, – произнесла Свангильда, – мое прощение тебе не надобно, ибо я никогда не гневалась ни на одного человека, даже если и принуждена была изречь ему суровый приговор; но никакой союз между нами отныне невозможен: мы разлучены навеки.

Тщетно умолял Вальтер, тщетно заклинал ее не дать ему низринуться в бездну отчаяния. Он не получил от нее никакого иного ответа, кроме «разлучены навеки».

Лишившись последней земной надежды, то есть утратив все, что может человек утратить на этой несчастной земле, вернулся Вальтер к себе во дворец. Когда вечером он, погруженный в скорбь, скакал по своим охотничьим угодьям неподалеку от дворца, его внезапно пробудил от оцепенения трубный зов охотничьих рогов. Вскоре он заметил даму в охотничьем черном костюме, на черном же коне, державшую на перчатке вместо ловчего сокола ворона; за нею скакала внушительная свита, целая вереница кавалеров и дам. Обменявшись приветствиями, они поняли, что едут в одном направлении, а узнав из беседы, что дворец Вальтера располагается совсем близко, охотница попросила его приютить ее на одну ночь. Вальтер с радостью согласился – ведь облик прекрасной незнакомки поразил его: она походила на Свангильду как две капли воды, только локоны у нее были каштановые и очи карие и пламенные. Прибыв во дворец, повелел он подать гостям изысканное угощение, а потом устроил в их честь роскошный пир, оказавшийся тем более веселым и радостным, что оживляли его танцоры и музыканты из свиты прекрасной охотницы; пиршество затянулось, и участники его разошлись далеко за полночь. Три дня гостила у Вальтера прекрасная незнакомка, и все это время дворцовые залы оглашали смех и шутки, звуки песен и игр, и бурное сие веселье притупило скорбь Вальтера, и впервые за много лун благодетельный сон стал по ночам смежать его очи. Он не находил в себе сил отпустить гостей, поскольку ему казалось, что после их отъезда во дворце воцарится еще более невыносимое запустение, чем прежде, что печаль его усугубится еще мучительнее, чем раньше. Уступая его настойчивым просьбам, прекрасная охотница задержалась во дворце еще на семь дней, а потом еще на семь. Непрошено взяла она в руки бразды правления домом и принялась повелевать слугами, хотя и не столь усердно и незаметно, как некогда Свангильда, но все же проявляя и опыт, и умение, и милость к подданным, ибо она была серьезнее, чем ее свита. Дом безмолвной скорби превратился по ее воле в дом ликующего, неудержимого веселья, и горе Вальтера, казалось, кануло в этот водоворот радости. Все более и более привлекала его прекрасная новая госпожа, и с каждым днем проникался он к ней все более и более глубоким доверием. Однажды вечером, когда они прогуливались в одиночестве, он поведал ей об ужасных испытаниях, выпавших на его долю.

– Дорогой друг мой, – промолвила она, выслушав его, – ибо вы действительно сделались мне дороги, – пристало ли такому умному человеку, как вы, предаваться столь гибельной скорби? Вы пробудили к жизни мертвую и убедились в том, что должны были увидеть и раньше, а именно – что смерть враждебна жизни. Что ж! Теперь вы более не призовете к себе мертвую. Вы убили восставшую из мертвых. Что ж! Это ведь одна видимость! Ибо можно ли на самом деле убить то, что и без того мертво? Вы потеряли супругу и двоих детей. Что ж! Разве вы еще не во цвете лет? Разве не найдется пригожей барышни, которая подарила бы вам новых наследников? Вы трепещете при мысли о потустороннем мире. Что ж! Разройте могилы и пересчитайте кости упокоившихся в сих последних пристанищах – вдруг какая пропала. Возможно, мертвецы расскажут вам о призрачном загробном существовании.

Так говорила она с ним, когда между двумя балами и пирами набегало на его чело облако печали, и его скорбь, каковую лишь притупляло буйное, неудержимое веселье, рассеивалась после беседы с нею окончательно. Доверие и благодарность, которые испытывал Вальтер к прекрасной охотнице, скоро переросли в пламенную страсть, тем менее удивительную, что окружавшие его теперь веселые спутники незнакомки не уставали наслаждаться любовью и пребывали в совершенном блаженстве. Вот уже на протяжении целой луны гостила незнакомка в его дворце, когда он попросил ее руки и получил согласие. Спустя семь дней была отпразднована пышная свадьба. Уже с рассветом во дворце воцарилась суета, слуги сбились с ног, занимаясь приготовлениями к пиру. И если прежде во время пребывания прекрасной незнакомки и ее свиты в дворцовых стенах часто раздавались громкие, радостные возгласы пирующих, то ныне дворцовые своды содрогались от нестройных, безудержных ликующих криков, ибо день этот был отмечен всем, что только заставляет человека самозабвенно предаваться разнузданному веселью и всецело и бесстыдно покоряться духу земли. Вечером на пиру вино лилось рекой, гости со стуком сдвигали кубки, то и дело слышались нескромные шутки и несдержанный смех. Только около полуночи, воспламененный любовью и вином, ввел Вальтер свою прекрасную невесту в брачный покой; но едва он возлег на ее ложе, как она обратилась в его объятиях исполинской змеей, обвила его семью кольцами, раздавила его грудь и, дыша огнем, устремилась прочь из опочивальни. Вскоре дворец поглотило пламя; обгорелые руины его обрушились и погребли под собою умиравшего Вальтера, а когда несчастный низринулся в бездну, с неба раздался громовой глас, изрекший: «Не будите мертвецов».

1822

Мэри Хелена Форчун

(ок. 1833–1910/11)

Одержимость белизной

Рассказ врача

В 1858 году я открыл успешную практику в Лондоне; боюсь, что значительной частью доходов от нее я был обязан не собственным способностям, а особому положению человека, совершенно независимого от ремесла, коему он себя посвятил. Будь я бедняком, который в поте лица зарабатывает на кусок хлеба жене и детям, я, без сомнения, мог бы стать лучшим врачом, что когда-либо прописывал лекарства, и все же пребывал бы в нищете до конца своих дней. Но дела обстояли иначе. Я был младшим сыном пэра, и к моему имени прилагался титул «достопочтенный»; и практиковал я исключительно потому, что находил в этом огромное удовольствие и постановил для себя не пополнять ряды праздных великосветских юнцов, чье никчемное существование мне решительно претило.

У меня был большой дом в фешенебельной части города, и не случалось дня, чтобы у моего порога не стояли экипажи. Многие их пассажиры, однако, испытывали разочарование оттого, что я не унижал себя взиманием платы с какой-нибудь мисс, страдающей ипохондрией, или со знатной вдовы, которую потрепала жизнь. Подагра, даже если она терзала ногу герцога, тщетно подкатывала к моей двери: я брался помочь лишь тем, кто вызывал во мне участие, и со временем, когда об этом сделалось известно, визитов стало меньше.

Однажды я верхом на лошади возвращался из предместья, где навещал пациента; его случай меня живо интересовал, и я прописал ему спокойную обстановку и чистый загородный воздух. Я как раз достиг местности неподалеку от Кенсингтона, где в просторных садах рос виноград, а значительный отрезок пути пролегал между кирпичными и каменными стенами, что ограждали несколько особняков с приусадебными участками. У противоположной стороны дороги находилась маленькая, захолустного вида гостиница, в которой я неоднократно останавливался прежде, и, придержав лошадь и спешившись, я решил немного отдохнуть и подкрепиться после утомительной верховой езды.

Я сидел в гостиной, потягивая вино с водой, целиком погруженный в размышления о собственных делах. В то утро я как раз получил письмо от матери, и вдобавок меня беспокоило крайне ненадежное состояние пациента, у которого я только что побывал.

Занятый своими мыслями, я не нуждался в том, чтобы коротать время, глазея по сторонам, – да и глазеть было не на что: хотя я сидел у растворенного окна, из него открывался вид лишь на голую, глухую, высокую кирпичную стену, окружавшую дом, который стоял по другую сторону дороги. Точнее говоря, я предположил, что она окружала какой-то дом, – ибо с того места, где я находился, не было видно даже верхушки печной трубы.

Впрочем, вскоре стук колес отвлек мое внимание от узора на обоях, который я безотчетно рассматривал, и, выглянув в окно, я увидел, как возле калитки в упомянутой мною выше кирпичной стене остановился симпатичный, но довольно скромный экипаж; почти тотчас калитка открылась и вновь закрылась, выпустив наружу двух человек, одетых в высшей степени необычно. Это были двое мужчин, один из них – явно джентльмен, другой же, судя по всему, состоял при нем в качестве слуги; но их одеяние вызвало во мне жгучее любопытство. Оба они с головы до пят были облачены в белое: верхнее платье, жилеты, панталоны, шляпы, туфли, не говоря уже о сорочках, – все это было настолько белым, насколько вообще возможно.

Пока я наблюдал эту странную картину, джентльмен скрылся в карете; но, несмотря на это, возница и пальцем не шевельнул, чтобы она тронулась с места, и слуга не покинул свой пост у дверцы экипажа. Однако спустя минут пятнадцать он закрыл ее и опять проник за ограду, так же аккуратно затворив за собой калитку. Затем карета не спеша покатила вперед – но почти сразу резко остановилась, дверца распахнулась, какой-то джентльмен выпрыгнул наружу и, подойдя к стене, громко постучал в калитку.

Делая это, он торопливо обернулся и, прежде чем ему открыли, попытался, как мне показалось, укрыться за каменной оградой, чтобы его не было видно изнутри. Можете представить себе, как я был изумлен, когда узнал в этом джентльмене того, кто всего лишь несколько минут назад нырнул в карету одетым в белое, – поскольку теперь он был облачен в платье с плеча Эреба. Покуда я дивился этой странной метаморфозе, калитка в стене отворилась и джентльмен в черном, дав на ходу несколько наставлений слуге, снова запрыгнул в карету, и та стремглав умчалась в направлении Лондона.

Любопытство мое было возбуждено до крайности; и, стоя на крыльце гостиницы и готовясь вновь усесться в седло, я спросил хозяина, что ему известно о людях из дома напротив.

– Тут вот какое дело, сэр, – ответил он, с любопытством поглядывая на глухую стену. – Они живут там около полугода, и, полагаю, за это время я узнал о них не больше, чем знаете вы. Сдается мне, что все они, включая слуг, иностранцы, и мы все, кто ни есть в округе, зовем их промеж себя «чудиками в белом».

– Как? Они что, всегда носят такие причудливые одежды?

– Всегда, сэр, – разве что, когда пожилой джентльмен выходит через калитку наружу, он переодевается в карете в черное платье, а когда возвращается, вновь снимает его и оставляет в экипаже.

– А почему бы, скажите на милость, ему не переодеться в доме?

– О, вот чего не знаю, того не знаю, сэр! Но всякий раз происходит то, что вы только что видели сами. Возница, и лошади, и что бы то ни было еще, что не белого цвета, никогда не проходят за ограду; и разве после всего этого они – не чудики?

– Да, похоже, что так оно и есть; но не хотите ли вы сказать, что всё находящееся по ту сторону садовой ограды – белого цвета? Ей-богу, вы, должно быть, слегка преувеличиваете!

– Ничуть, сэр! Возница, который не очень складно говорит по-английски, иногда заходит сюда пропустить стаканчик. Сам-то он в доме не живет и большую часть времени шатается без дела. Так вот, он мне как-то рассказывал, что все предметы во всех комнатах этого дома – от чердака до гостиной – белые; а что и снаружи все белое – в этом я могу поклясться, поскольку видел это собственными глазами, – и уверяю вас, более странного зрелища еще никому не доводилось наблюдать.

– Как же вам удалось проникнуть в этот зачарованный замок?

– Я не проникал туда, сэр, я лишь оглядывал сад и дом снаружи, с того места, откуда вы и сами сможете все это увидеть, ежели захотите. Когда эти люди только-только там появились, старый Мэт, сторож и звонарь здешней церкви, стал рассказывать о странностях, которые наблюдал с колокольни; и как-то раз любопытство толкнуло меня пойти туда и глянуть на все своими глазами. В жизни не слыхал о таких диковинах! Неудивительно, что их прозвали чудиками в белом.

– Что ж, вы разожгли любопытство и во мне, – сказал я, усевшись верхом, – и, если будет время, я непременно побываю на колокольне старого Мэта, когда в следующий раз поеду этой дорогой.

Даже самому себе я не смог бы объяснить, отчего эти таинственные люди произвели на меня столь сильное впечатление; в следующие два дня ничто другое почти не занимало мои мысли. Я исполнял свои обязанности рассеянно, непрестанно размышляя об одном и том же: я пытался разгадать, почему в доме того иностранного джентльмена в ходу лишь один цвет. Кто составлял его домашний круг? Была ли у него семья? И существовало ли какое-то объяснение его эксцентричности, кроме умопомешательства, на котором настаивал хозяин гостиницы? Так уж случилось, что в пору ученичества я увлекался изучением умственных расстройств, и теперь во мне проснулся живой интерес к наблюдению новой разновидности сумасшествия – если это действительно было сумасшествие.

Наконец пришел день, когда, возвращаясь в город после очередного визита к своему пациенту, обосновавшемуся в предместье, я спешился возле гостиницы и попросил хозяина на время поставить мою лошадь в конюшню.

– Я собираюсь глянуть на ваш дом умалишенных, – сказал я. – Как думаете, Мэт где-то неподалеку?

– Да, доктор, не более получаса назад я видел его за работой на кладбище; как бы то ни было, он не мог уйти дальше своей лачуги, что у самой кладбищенской ограды.

Церковь представляла собой обветшалое, увитое плющом здание с квадратной нормандской колокольней, вокруг которого виднелось множество старых могильных камней, серых и поросших травой. Эго были типично сельская церковь и сельское кладбище; обнаруживая подобное так близко к границам большого города, диву даешься – покуда не вспоминаешь, как этот большой город год за годом наползает на сельскую местность, постепенно одевая в камень и бетон приземистые скопления деревенских домиков и поглощая акр за акром зеленые луга и колосящиеся нивы. Старый Мэт сидел среди могил, на одном из надгробных камней, и соскребал мох с покосившейся плиты, надпись на которой, хотя и сделанная на оловянной табличке, была покрыта зелеными, скользкими на вид наростами.

– Добрый день, приятель, бог в помощь! – приветствовал я его. – Можно подумать, что этот камень настолько стар, что ныне живущие уже совершенно позабыли о своей утрате. Но, полагаю, это не так – иначе вы не стали бы очищать его.

– Нет, это я по собственному почину, сэр; мне делать нечего, а этот камень приглянулся мне еще в ту пору, когда я был мальчишкой, – один Бог ведает почему. Только я, знаете ли, начисто запамятовал, что за имя было на нем написано, и, думаю, мне будет приятно вновь его увидеть.

– Ну а я, Мэт, собираюсь взглянуть на этих ваших «чудиков в белом». Вы позволите мне подняться на колокольню? Мистер Таннинг говорит, оттуда можно увидеть нечто странное.

– Клянусь Богом, можно! – ответил он, живо поднявшись с камня. – Я частенько битый час на них глазею; и ей-богу, если бы им принадлежали моя старая церквушка и кладбище, эти чудики побелили бы и их, вместе с колокольней и всем прочим! – И с этими словами старик новел меня в башню.

Разумеется, поднявшись наверх, я первым делом посмотрел сквозь проем в каменной кладке в направлении странного дома – и, признаюсь, не сумел сдержать изумленный возглас. Колокольня располагалась гораздо выше интересовавшего меня здания и при этом находилась не слишком далеко от него, так что дом с окружавшим его садом лежал передо мной как на ладони.

Даже не знаю, с чего начать… это было нечто, чего я никогда прежде не видел и не мог вообразить. Дом представлял собой добротное квадратное двухэтажное здание в коринфском стиле, со стрельчатыми окнами и крытой галереей с колоннами. Но не стиль постройки приковал к себе все мое внимание; исполненный изумления возглас я издал потому, что дом был совершенно – целиком и полностью – белый.

От верхушек печных труб до фундамента всё – кровля, стены, окна – сияло чистейшей белизной; даже в окнах, выкрашенных в белый цвет и завешанных шторами из белой кисеи, не таилось ни единой тени. Каждый ярд территории, который вполне могли бы украшать цветы, кусты и трава, устилал сверкающий, искрящийся белый гравий, и на ярком послеполуденном лондонском солнце он выглядел раздражающе-слепящим. И в довершение всего, внутренняя сторона кирпичной стены была белой как снег, а вокруг дома, на некотором расстоянии друг от друга, стояло множество статуй и урн из белого мрамора – что, на мой взгляд, лишь усиливало зловещий вид этого места.

– Неудивительно, что они не в себе! – воскликнул я. – Я и сам вскоре спятил бы, если бы жил здесь.

– Очень может быть, сэр, – невозмутимо ответил старый Мэт, – но, видите ли, они спятили не от этого – ведь они соорудили все это сами, а значит, были не в ладах с головой еще раньше.

Неопровержимый факт, если исходить из логики рассуждений старика; и поскольку мне нечего было ответить, я спустился по выщербленным каменным ступеням и, отблагодарив должным образом своего провожатого, покинул кладбище в таком же недоумении, в каком пришел. Нет, я недоумевал даже сильнее, чем прежде, – поскольку прежде я еще не видел необыкновенного дома, что произвел на меня столь гнетущее впечатление.

Я был не расположен болтать с хозяином, но, как раз когда я готовился оседлать свою лошадь, приведенную из конюшни, к таинственной калитке подъехал все тот же экипаж, и сцена, свидетелем которой я недавно стал, разыгралась вновь. Покуда пожилой джентльмен оставался внутри кареты, занятый своим гардеробом, я натягивал поводья, а когда экипаж быстро покатил в сторону города, в задумчивости поскакал к себе домой.

Видите ли, я был молод, и, несмотря на здравомыслие, в характере моем присутствовала сильная романтическая жилка, несвойственная большинству тех, кто был со мной одного возраста и социального положения. Усердная учеба и ощущение неуместности романтических порывов препятствовали их развитию, но это не означало, что они не проявятся в полную силу при первой возможности. И вдобавок ко всему, вследствие уединенности моей студенческой жизни мне еще ни разу не случалось влюбиться – так что, как вы увидите, я наилучшим образом подходил для приключения, которое меня вскоре ожидало и которое имело столь трагический исход.

Всецело поглощенный мыслями о «чудиках в белом», я подъехал к своему крыльцу; и возле него я в крайнем изумлении обнаружил тот самый экипаж, что отбыл у меня на глазах от белого дома. Поспешно препоручив лошадь заботам грума, я прошел через холл; слуга сообщил мне о джентльмене, который ожидал меня в моем кабинете.

По правде сказать, редко когда мои и без того взвинченные нервы бывали столь напряжены, как в этот момент; я так боялся увидеть этого джентльмена и вместе с тем так опасался обнаружить свой интерес к его делам, что руки у меня заметно дрожали, когда я поворачивал ручку двери кабинета, где он сидел. Но стоило мне взглянуть на пожилого аристократа, который, увидев меня, поднялся с кресла, – и ко мне вернулись самообладание и уверенность в себе. В спокойном, привлекательном лице безукоризненно одетого господина, стоявшего передо мной, не читалось и намека на помешательство, которому был обязан своим появлением тот странный дом неподалеку от Кенсингтона; лицо это выражало глубокую печаль, а траурный наряд джентльмена мог подсказать стороннему наблюдателю ее причину. Посетитель обратился ко мне на безупречном английском языке – лишь полное отсутствие в его речи характерных для англичан фразеологических оборотов выдавало в нем иностранца.

– Я имею удовольствие обращаться к доктору Элвестону? – спросил он.

Я поклонился и указал на кресло, в которое он тотчас вновь опустился, меж тем как я занял другое.

– И доктор Элвестон – искусный врач и человек чести?

– Надеюсь, сэр, что я достоин первого из этих званий, а мое положение по меньшей мере обязывает гарантировать второе.

– Ваша публичная репутация тому порукой, сэр, – многозначительно произнес пожилой джентльмен, – и, поскольку я верю, что вы сохраните тайну несчастного семейства, я и решил обратиться к вам за советом.

При этих словах сердце мое учащенно забилось. Стало быть, тут сокрыта некая тайна, и я вот-вот узнаю ее. Имеет ли она какое-то отношение к одержимости белым цветом?

– Можете быть уверены – я сделаю все, что в моих силах, поспешно ответил я. – Боюсь только, что совет мой, возможно, окажется не слишком ценен, но как бы то ни было…

– Прошу прощения, доктор, – перебил он, – я имел в виду совет специалиста-медика, и требуется он для юной леди – моей родственницы.

– Дорогой сэр, разумеется, это мое повседневное занятие; мои профессиональные советы и услуги – достояние общества, и в том числе – ваше.

– О, мой дорогой юный друг, но мое дело отнюдь не рядовое, и как раз по этой причине я решил обратиться именно к вам. Это прискорбный случай, сэр, и он наполняет горечью многие сердца – горечью, которую приходится таить от света и его ядовитых презрительных ухмылок.

Пожилой джентльмен говорил так проникновенно, что в глубине моей души шевельнулась жалость к нему.

– Если вы доверитесь мне, дорогой сэр, – сказал я, – то не сомневайтесь: я буду вашим преданным конфидентом, лучше которого вы бы и пожелать не могли.

Он пожал мою руку, на мгновение отвернулся, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами, и затем вновь заговорил:

– Я не буду пытаться утаить от вас мое имя, сэр, хотя до сих пор тщательно скрывал его. Я герцог де Роэн; обстоятельства, которых я не могу открыть вам, привели меня в Англию, где я опекаю и выхаживаю дочь моей сестры, княжну д’Альбервиль. Вот насчет этой юной леди мне и требуется ваш профессиональный совет – в последнюю неделю ее здоровье стремительно ухудшается.

– Нет ничего проще, – с готовностью заметил я. – Я могу отправиться с вами прямо сейчас, не откладывая.

– Дорогой доктор, к несчастью, дело обстоит сложнее, чем вам кажется, – мрачно ответил он, – ибо моя племянница безумна.

– Безумна?!

– Увы, да, безумна страшно, чудовищно безумна! – И он содрогнулся, как будто его до самых костей пробрал пронизывающий ветер.

– И как давно ее рассудок пребывает в столь печальном расстройстве? – осведомился я.

– Бог ведает. Первое проявление недуга ее друзья заметили около двух лет назад, и уже тогда он вылился в инцидент столь пугающий, что все они ужаснулись. Я, впрочем, не могу рассказать вам подробности, поскольку случившееся серьезным образом затрагивает честь знатного семейства; и даже сам факт существования бедняжки я просил бы вас навсегда сохранить в тайне.

– Ну, вы по крайней мере должны объяснить мне, чего вы от меня ждете, – заметил я, – и сообщить, насколько это возможно, необходимые сведения, которыми я мог бы руководствоваться, – иначе я окажусь бессилен помочь ей.

– Вид одного конкретного цвета оказывает на несчастную девочку такое впечатление, что, как мы убедились на горьком опыте, единственный способ избежать новых ужаснейших трагедий – это держать любой цвет и любой оттенок подальше от ее взора; и, хотя лишь один цвет воздействует на нее подобным образом, всякий другой, похоже, наводит бедняжку на мысль о нем и повергает ее в крайнее волнение, с которым она не может совладать. Вот почему она фактически заперта в четырех стенах – в том доме, что я купил для нее; и все, что попадается ей на глаза, – белого цвета, даже земля и самая крыша дома.

– Как странно!

– Вам, дорогой сэр, – продолжал герцог, – нужно будет переодеться в белый костюм. У меня в карете есть запасной комплект одежды для вас, и я буду признателен, если вы поедете со мной прямо сейчас.

Разумеется, я был несказанно рад воспользоваться неожиданной возможностью проникнуть в тот необычный дом и познакомиться с безумной княжной; и несколько минут спустя мы уже мчались по направлению к Кенсингтону.

Едва карета остановилась у калитки герцогского особняка, я стал участником действа, которое в глубоком недоумении дважды наблюдал раньше. Мой спутник достал два белых костюма и вновь превратил экипаж в гардеробную, непрестанно извиняясь, впрочем, за вынужденное неудобство. Я последовал его примеру, и вскоре мы уже стояли за оградой, и я мог осмотреть вблизи неприятные окрестности дома, которые до этого обозревал с церковной колокольни. Осмотр этот тоже оказался в высшей степени неприятным: солнце сияло вовсю, и его блики, неизбежно возникавшие на всем, куда ни падал взгляд, немилосердно резали глаза; от сплошной белизны вокруг не было спасения и в величественном холле – разве что отсутствие там солнечных лучей делало ее более переносимой.

Мой спутник повел меня наверх по широкой лестнице, устланной белым ковром и огражденной резными перилами, декор которых совершенно затушевывала покрывавшая их белая краска. Даже металлические прутья, крепившие лестничный ковер, были залиты белой финифтью, а по углам и площадкам стояли мраморные изваяния, державшие в руках белые эмалированные светильники с плафонами из матового стекла. Подойдя к комнате, которая, по его словам, принадлежала княжне, герцог остановился и сжал мою руку.

– Можете действовать по своему усмотрению, – сказал он, указывая на дверь. – Она никогда не выходит из себя, пока пребывает под успокаивающим влиянием белого цвета; но тем не менее мы будем поблизости; малейший звук – и мы придем вам на помощь.

На этом он удалился.

Не говоря ни слова, я открыл дверь и вошел в комнату, гадая, какой окажется эта загадочная княжна и что я от нее услышу. Комната была просторная, внушительных размеров, и едва ли я смогу передать, сколь странный холодный вид придавало ей полное отсутствие цвета. Турецкий ковер, что выглядел как тканная снежная пелена; белый дамаст кресла, дивана и оттоманки; ниспадающий атлас и белое кружево на окнах; спицы, кольца и браслеты из белой эмали; столы с подножиями из финифти и столешницами из белоснежного мрамора; обои чистейшей белизны на стенах – все это, вместе взятое, придавало комнате жутковато-потусторонний вид, и я содрогнулся, когда переступил ее порог.

Та, что вызывала у меня наибольшее любопытство, сидела в глубоком кресле боком ко мне, и я мог не спеша разглядеть ее, поскольку она не переменила позы и никак не отреагировала на мое появление; похоже, она вовсе не заметила моего прихода. Это было самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, самая совершенная модель для скульптора из всех, какие только возможно вообразить, – столь отрешенным было выражение ее лица; даже не так – ее восхитительные черты были неподвижны и лишены всякого выражения. Ее платье завораживало безукоризненной белизной, волосы струились тусклым золотом, а в глазах сгущалась полночная тьма. Руки ее вольготно покоились на коленях, взгляд, казалось, был устремлен на белую стену, что высилась за окном, у которого она сидела; и во всей комнате не было ни книги, ни цветка, ни рукоделья, ни хотя бы одной случайной безделушки – ничего, кроме обитой белой тканью громоздкой мебели и занавесок. Я встал прямо перед нею и отвесил глубокий поклон, потом неторопливо подвинул стул и сел. Она отвернулась от окна и посмотрела на меня, но в глазах ее читалось не больше интереса, чем к беленой стене снаружи. Когда она снова оборотилась к пустому окну, я взял ее за руку и нащупал голубую жилку на запястье. Это как будто вывело ее из задумчивости – она пристально взглянула на меня и затем негромко рассмеялась.

– Можно подумать, что вы доктор, – сказала она тихим мелодичным голосом с легким иностранным акцентом, который, на мой вкус, изрядно облагораживал наш грубоватый язык.

– Именно так, – ответил я, улыбаясь. – Меня прислал к вам ваш дядя, которого тревожит состояние вашего здоровья.

– Несчастный! – воскликнула она, и тень сострадания омрачила ее прекрасное лицо. – Несчастный дядюшка! Но уверяю вас, моему здоровью ничто не угрожает – кроме неизбежных естественных последствий той жизни, которую я веду.

– Тогда почему вы ведете такую жизнь, зная, что она вредит вам? – спросил я; мои пальцы все еще ощущали биение ее пульса, спокойное, как у спящего ребенка, и, несмотря на присутствие рядом незнакомца, не выдававшее никакого волнения.

– Что же я могу поделать? – в свою очередь спросила она, спокойно встретив мой изучающий взгляд. – Вы думаете, что человек в здравом уме мог бы выбрать подобное заточение, добровольно согласиться на то, чтобы его всегда окружал цвет смерти? Будь мой рассудок менее тверд, я давно бы впала в безумие.

– Безумие! – невольно воскликнул я в замешательстве.

– Да, безумие, – подтвердила она. – А смогли бы вы жить здесь, месяц за месяцем, в этой бесцветной обстановке, не видя ничего, кроме этого, – и она указала тонким пальчиком на белую стену, – могли бы вы, я спрашиваю, жить здесь – и не сойти сума?

– Вряд ли! – ответил я с внезапной горячностью. – Но, повторяю, зачем же вы тогда живете здесь?

– И я повторяю: что я могу поделать?

Я ничего не ответил. Я смотрел в глаза красавицы, сидевшей передо мной, и пытался найти хоть намек на безумие, о котором мне говорили, но ничего не обнаружил. Это была прелестная девушка, бледная и надломленная долгим пребыванием в четырех стенах, которая, однако, упорно старалась превозмочь одолевавшую ее слабость. Ей было, вероятно, около двадцати лет, и, как я уже говорил, она была самым совершенным созданием, которое я когда-либо видел; так мы сидели, глядя в глаза друг другу; что выражал мой взгляд, сказать не могу, ее же взор был исполнен чистоты и нежности.

– Кто вы? – неожиданно спросила она. – Расскажите мне о себе. Всё лучше, чем эта мертвая белизна вокруг.

– Я врач, как вы верно предположили, – ответил я и добавил с улыбкой: – Состоятельный и модный врач.

– Первое с неизбежностью предполагает второе, заметила она, – нет нужды повторяться.

«Суждение, не слишком похожее на речь безумной», – подумалось мне.

– Но у вас, несомненно, есть имя – как вас зовут?

– Меня зовут Элвестон – доктор Элвестон.

– Это ваше имя?

– Нет, мое имя Чарльз.

– Чарльз, – повторила она задумчиво.

– Полагаю, теперь ваш черед, – сказал я. – Будет справедливо, если вы назовете мне свое имя, раз я назвал вам свое.

– О, меня зовут Бланш – Бланш д’Альбервиль. Наверное, из-за моего имени мой бедный дядюшка и решил похоронить меня заживо в этой белизне, – заметила она и, окинув взглядом холодную комнату, прибавила: – Бедный старик!

– Почему вы говорите о нем с таким сожалением? – спросил я. – Он могуществен и богат… и он – дядя Бланш, – добавил я с легким поклоном; но комплимент, казалось, скользнул мимо нее, словно он был облачком, а она – гладким мраморным изваянием наподобие тех, что стояли позади нее.

– И вы, врач, – сказала она, удивленно глядя на меня, – общались с ним и не поняли?

– Не понял что, моя дорогая юная леди?

– Что он безумен.

– Безумен?!

Как часто с тех пор, как я заинтересовался странным домом герцога, мне случалось произносить это слово; но на сей раз оно, несомненно, выражало крайнее изумление – никогда в жизни я не был так обескуражен; и все же, пока я в удивленном молчании взирал на спокойное лицо прекрасной девушки, сидевшей передо мной, в моем растерянном уме мелькнула догадка.

– Увы, это так! – с горечью отозвалась моя собеседница, перехватив мой взгляд. – Мой бедный дядюшка одержим, хотя его мания не опасна ни для кого, кроме меня; лишь одна я страдаю от нее.

– И почему же именно вы? – выдохнул я.

– Потому что его мания заключается в убеждении, что я безумна, – ответила она, – и поэтому он пытается меня лечить.

– Но, во имя справедливости, зачем вам терпеть это? – в сердцах вскричал я, вскакивая с кресла. – В конце концов, вы в свободной стране, и двери будут открыты!

– Успокойтесь, друг мой, – сказала она и положила свою белую руку поверх моей, отчего, признаюсь, каждый нерв во мне завибрировал, – успокойтесь и посмотрите на ситуацию здраво: что может сделать одна в этом мире такая юная, слабая девушка, как я? Никого из моих родственников, кроме дядюшки, нет в живых. Кроме того, милосердно ли было бы бросить его и тем самым оставить один на один с собственным безумием? Бедный старик!

– Вы ангел! – воскликнул я. – И я готов умереть за вас!

Нет необходимости объяснять читателю, что жизнелюбие юности во мне наконец-то начало пробиваться сквозь толщу житейской мудрости, которая дотоле его сдерживала.

– Но мне вовсе не нужно, чтобы кто-то умирал за меня; я и сама могу умереть – и это, без сомнения, в скором времени произойдет – из-за отсутствия ярких красок и свежего воздуха, – возразила она с печальной улыбкой.

Едва ли стоит пересказывать дальнейший ход нашего разговора. Я удостоверился, что с ее здоровьем, если не считать последствий той жизни, которую ей приходилось вести, все благополучно, и решил не пытаться пока повлиять на нее, а посвятить себя несчастному герцогу, надеясь помочь ему и добиться освобождения бедной Бланш. Мы расстались, можно сказать, как влюбленные, хотя ни слова любви не было сказано между нами; ее образ пронизывал все фибры моей души, и в глубокой нежности ее томных глаз я, как мне мнилось, читал любовь и надежду.

Покинув прелестницу, я увидел герцога, который с нетерпением поджидал меня в коридоре. Он отвел меня в другую комнату и, не мешкая, принялся допытываться, что я думаю о самочувствии княжны, проявились ли во время моего визита какие-то тревожные симптомы, и так далее. Задавая все эти вопросы, пожилой джентльмен внимательно вглядывался мне в лицо; я же со своей стороны наблюдал за ним с глубоким интересом, надеясь обнаружить признаки злосчастного умственного расстройства.

– Дорогой сэр, я не усмотрел абсолютно ничего тревожного в состоянии здоровья вашей племянницы; она всего лишь страдает от замкнутого и однообразного существования, и ей требуются всего-навсего свежий воздух, моцион и развлечения – одним словом, жизнь.

– Увы! Вы знаете, что это невозможно; разве я не говорил вам, что в ее состоянии все вами перечисленное противопоказано?

– Прошу прощения, друг мой, – твердо произнес я, – я разговаривал с княжной д’Альбервиль довольно долго и, будучи медиком, неоднократно наблюдавшим и лечившим умственные расстройства, даю вам слово чести: ничего подобного у этой славной девушки нет. Считаю своим долгом сказать, что вы ее просто убиваете – убиваете под влиянием некоей в высшей степени странной, непостижимой фантазии.

Герцог, не проронив ни слова, в волнении заломил руки, но не выдержал моего уверенного взгляда и опустил глаза. С видимым усилием он заставил себя успокоиться настолько, чтобы заговорить, и, когда его голос зазвучал вновь, в нем сквозила торжественность, призванная произвести на меня глубокое впечатление; но этого не произошло, ибо я все еще слышал нежные интонации прекрасной пленницы.

– Вы еще молоды, доктор Элвестон; несомненно, убежденность в своей безусловной правоте – одно из счастливых преимуществ юности. Но вы должны поверить, что человек моего происхождения не станет лгать, и я клянусь вам: моя племянница жертва крайне опасного безумия, одно название которого заставляет людей содрогаться от ужаса.

– Дорогой сэр, я не сомневаюсь: вы верите, что дело обстоит именно таким образом, – проговорил я мягко, ибо, как мне показалось, заметил в этот момент пугающий блеск одержимости в его глазах, – но мне все представляется в совершенно ином свете.

– И все же, мой юный друг, не торопитесь с выводами. Навестите нас еще раз, хотя Господь в милости своей может сделать так, что вам ни разу не случится увидеть реальность такой, какой ее видел я!

И вот я стал наносить визит за визитом в дом герцога, и наносил их так часто и так упорно держался своего первоначального вердикта, что хозяин, вопреки своей мании, в конце концов начал сомневаться в необходимости новых посещений. Однажды, когда я вышел от Бланш, он попросил меня уделить ему несколько минут и, проводив в свой кабинет, закрыл дверь. Я несколько встревожился, особенно когда заметил, что герцог необычайно взволнован; но, как оказалось, мои опасения, что он применит ко мне силу, были абсолютно безосновательны.

Герцог предложил мне сесть, что и я сделал со всем хладнокровием, на какое был способен, при этом решительно глядя ему прямо в глаза. Он меж тем обратился ко мне:

– Мой дорогой юный друг… я надеюсь, излишне говорить, что это не пустые слова, поскольку у меня сложилось о вас в высшей степени благоприятное мнение; и все же я полагаю совершенно необходимым положить конец вашим визитам к моей племяннице. Боже праведный, что я скажу… как я смогу простить себя, если опять… опять…

– Прошу вас, герцог, не продолжайте, – перебил я его. – Вы предвосхитили то, что я сам собирался сказать. Если ваши слова касаются привязанности, возникшей между Бланш и мною, то ваше беспокойство несколько запоздало. Мы любим друг друга и намерены, с вашего одобрения, пожениться немедля.

Даже если бы по этой тихой комнате внезапно прокатился громовой раскат, несчастный джентльмен не мог бы быть поражен сильнее. Он вскочил с кресла и в ужасе уставился на меня.

– Пожениться! – выдохнул он. – Пожениться! Бланш д’Альбервиль выйдет замуж! О господи! – Он упал обратно в кресло, беспомощный, как дитя.

– И почему это так вас тревожит? – спросил я в недоумемии. – Она молода и прекрасна, и я уверен в ее душевном здоровье не меньше, чем в собственном. Я богат, и мое происхождение позволяет мне рассчитывать на самую блестящую партию. Вы ее единственный родственник и опекун, и вы говорите, что цените меня; тогда почему же вы испытываете такую неприязнь при одном лишь упоминании о браке вашей прелестной воспитанницы?

– Она мне не воспитанница! – вскричал он хрипло и, как мне показалось, гневно. – Ее родители живы – и навсегда сломлены ужасом, в который она их некогда повергла! Но бог мой, что проку в моих словах – я разговариваю с безумцем! – И, сказав это, он отвернулся к письменному столу и принялся торопливо писать.

Я пребывал в замешательстве. У меня не оставалось ни малейших сомнений, что мой бедный друг пал жертвой мономании: умом герцога завладела идея фикс, и идея эта заключалась в том, что его несчастная племянница безумна. Теперь я был полон решимости увезти ее и немедленно с нею обвенчаться, дабы избавить от заточения, положить конец которому иным способом не представлялось возможным. Мои надежды простирались еще дальше: кто знает – а вдруг вид Бланш, цветущей и наслаждающейся жизнью подобно другим девушкам, оказал бы целительное действие на рассудок бедного герцога и помог бы ему избавиться от его навязчивой идеи?

Пока я предавался этим размышлениям, пожилой джентльмен поднялся из-за стола и вручил мне письмо – с надписанными адресом и именем, но незапечатанное. Он держался с почти сверхъестественным спокойствием, словно принял для себя какое-то важное решение, к которому его принудила лишь крайняя и страшная необходимость.

– Все слова тщетны, Чарльз, – произнес он, – и я не могу сказать вам правду; но, если вы когда-либо дорожили родным домом и именем, семьей и друзьями, матерью или супругой, отправьте это письмо, после того как прочтете его, по указанному адресу и дождитесь ответа.

Я взял письмо и положил его в карман, а потом тепло пожал герцогу руку. Мне было искренне жаль этого несчастного старика, которому вымышленная беда доставляла, несомненно, не меньше страданий, чем самая ужасная реальность.

– Надеюсь, вы простите меня за то, что я огорчил вас, дорогой сэр; поверьте, мне очень больно видеть вас таким расстроенным. Я распоряжусь письмом сообразно вашему желанию. Но как бы мне хотелось, чтобы вы увидели Бланш моими глазами! Она для меня – само совершенство!

– Вы еще вовсе не видели ее! – с горечью отозвался он. – Если бы вы только могли… если бы вы только осмелились увидеть хотя бы часть того, что она творит, находясь под тем страшным влиянием, вы содрогнулись бы до кончиков волос!

– О каком влиянии вы говорите, сэр?

– О влиянии цвета – одного цвета.

– И что же это за цвет? У вас есть причины не называть его?

– Красный цвет! – ответил герцог и, резко развернувшись, оставил меня растерянным и все еще исполненным недоверия.

В тот день я в нетерпении спешил домой, желая поскорее прочесть письмо, полученное от герцога, и, едва очутился у себя кабинете, вынул листок из кармана и развернул его. Письмо было адресовано князю д’Альбервилю, замок Гри, Мелён, Франция, и имело следующее странное содержание:

«Дорогой брат!

Возникла ужасная необходимость посвятить в нашу страшную тайну постороннего человека. Один юный джентльмен, высокородный и состоятельный, намерен взять Бланш в жены, несмотря на все мои уверения, что она безумна. Подобной жертвы нельзя допустить, даже если бы это было приемлемо в моральном отношении. Ты ее отец, и, следовательно, твой долг сообщить этому злополучному юноше о негласном проклятии, что лежит на нашем несчастном семействе. Прилагаю его адрес. Напиши ему немедленно.

Твой опечаленный брат

Де Роэн»

Я свернул это странное послание и отправил адресату – а затем около часа размышлял над удивительными противоречиями человеческой натуры и, говоря конкретнее, больной человеческой натуры. Разумеется, моя твердая убежденность, что пожилой джентльмен безумен, и моя абсолютная уверенность, что Бланш – жертва этого безумия, позволяли объяснить его причуду; и все же мне не терпелось получить ответ на пресловутое письмо, который наверняка пролил бы свет на одержимость герцога и позволил бы мне извинить ее. Этот ответ означал бы, что такой человек, как князь д’Альбервиль, вообще существует в природе, – я ведь не забыл заверения Бланш, что никого из ее родственников, кроме дяди, нет в живых.

Неделя, которую я прождал ответного письма из Франции, показалась мне невообразимо долгой; когда я наконец получил его, моя рука задрожала. Всю эту неделю я намеренно не навещал свою возлюбленную, решив, что явлюсь к ней вооруженный таким письмом, какое я ожидал получить, – или когда смогу сказать ее дяде: «Для ответа на ваше послание было предостаточно времени, и оно истекло; ответа не последовало, отдайте же мне мою невесту». И вот наконец письмо пришло, и я вскрыл его, запершись в кабинете; то, что я прочел, намертво запечатлелось в моей памяти и не изгладится из нее никогда.

«Сэр,

Вы желаете взять в жены мою дочь, княжну Бланш д’Альбервиль. Невозможно передать словами ту боль, которую вызывает во мне необходимость открыть нашу… нашу ужасную тайну… постороннему человеку, но я делаю это для того, чтобы спасти Вас от участи худшей, чем смерть. Бланш д’Альбервиль – антропофаг, и один из членов нашего семейства уже пал жертвой ее жажды человеческой крови. Живите своей жизнью, если можете, и помолитесь за нас.

Д’Альбервиль»

Я сидел неподвижно, словно обратился в камень, и не сводил глаз со страшной бумаги. Антропофаг! Людоед! Боже праведный, да ведь как раз сейчас наблюдается повышенное внимание к этой теме в медицинских кругах – благодаря двум документально подтвержденным шокирующим случаям, что недавно имели место во Франции! В памяти у меня мгновенно всплыли все подробности этих происшествий, которыми я живо интересовался, но это не значит, что я тут же поверил в жуткую историю о моей возлюбленной. Против нее сплели какой-то гнусный заговор – с какой низменной целью, того я не ведал; поэтому я, сделав над собой усилие, выбросил все это из головы и вернулся к отправлению своих повседневных обязанностей. Однако за два-три последующих часа под влиянием человеческих страданий, свидетелем которых я был, мои чувства претерпели решительную перемену; одному Богу известно, как это произошло, – но, когда я вернулся домой, чтобы приготовиться к решающему визиту в «белый дом», ужасное сомнение закралось ко мне в душу и наполнило ее отчаянной решимостью.

Приказав подать экипаж и приготовив белый костюм, которым недавно обзавелся, я направился прямиком в оранжерею и принялся искать среди великолепного множества цветов те, что наиболее подходили для моей цели. Я остановил свой выбор на ослепительно-алых вербенах и собрал из них довольно внушительный – пускай и безвкусный, зато строго определенного цвета – букет, без единого зеленого побега, который мог бы смягчить его яркость. Затем я вернулся в экипаж и распорядился отвезти меня в Кенсингтон.

У входа в особняк герцога я по привычке переоделся в белый костюм и проследовал за всегдашним слугой в дом, бережно держа в руках цветы, завернутые в газету. Меня приняли как обычно, и через несколько мгновений мы с герцогом очутились лицом к лицу в его кабинете. В ответ на его испуганно-вопрошающий взгляд я протянул ему письмо из Франции и стоял, выжидательно молча, пока он, волнуясь, читал ответ брата.

– Итак, теперь вы удовлетворены? – спросил герцог, горестно глядя мне в лицо. – Надеюсь, это кошмарное разоблачение вас убедило?

– Нет! – дерзко бросил я. – Я ничем не удовлетворен и ни в чем не убежден, кроме того, что вы либо сами безумны, либо состоите в тайном сговоре с автором этого гадкого письма!

И, сказав это, я развернул свой алый букет и встряхнул его. Моего собеседника это зрелище повергло в панический ужас: лицо старика сделалось белее его одежды, колени у него задрожали, казалось, он вот-вот упадет.

– Ради всего святого, что вы собираетесь делать? – пробормотал он в изумлении.

– Просто хочу подарить букет цветов своей невесте, – объяснил я и делано рассмеялся. Мне трудно описать странное состояние ума, в котором я пребывал в тот момент; я словно находился во власти какой-то лихорадочной одержимости.

– Чарльз Элвестон, заклинаю вас всем, что для вас свято: остановитесь! Да кто вы такой, чтобы противопоставлять свой юношеский порыв и незнание нрава девушки моим летам и горькому опыту?

– Ха-ха-ха! – только и ответил я, направляясь к двери.

– Господи, да он сумасшедший! – вскричал знатный джентльмен, разволновавшись не на шутку. – Предупреждаю вас, юноша: тем, что находится у вас в руках, безопаснее размахивать перед носом у разъяренного быка, нежели дразнить взор моей бедной племянницы! Безумец! Говорю вам, это вызовет у нее ненасытную жажду крови, и кровь эта может оказаться вашей!

– Быть по сему! – выкрикнул я и ринулся к Бланш.

Взбегая по широкой лестнице, я слышал, как герцог зовет на помощь слуг, и сознавал, что они сейчас кинутся за мной; но я не в силах передать, что чувствовал в ту минуту.

Я уже почти верил, что моя невеста представляет собой нечто ужасное, и отчаянно устремился ей навстречу, как человек, который потерял все, ради чего стоит жить, или сделал свою последнюю ставку – ценою в жизнь.

Я отворил хорошо знакомую дверь белой комнаты, еще более холодной и напоминавшей о смерти, чем когда-либо прежде, и увидел Бланш, которая сидела на своем обычном месте, глядя в окно. Но в тот момент мой взгляд задержался не на ней – ибо в большом зеркале, висевшем напротив, я краем глаза увидел самого себя и был, можно сказать, заворожен собственным странным обликом.

В безмятежной глади зеркала отразилась холодная белизна просторной комнаты, а кроме того, мои лицо и фигура, при виде которых я заподозрил, что нездоров: взбудораженный взгляд, мертвенная бледность, нелепая поза, небрежность которой, казалось, передалась и одежде и которая не имела ничего общего с моей обычной манерой держаться, исполненной спокойного достоинства Мое верхнее платье пребывало в беспорядке, ворот сорочки был расстегнут, я даже не удосужился надеть галстук; но в глаза мне бросилось не это, а кроваво-красный букет, который я держал в руках.

Какой выразительный контраст: холодная, чистая белизна вокруг – и это округлое пятно цвета крови у меня в руках, столь манкое, столь вызывающее! «Что же это? Неужто я и вправду безумен?» – мысленно спросил я себя и, громко рассмеявшись, повернулся к Бланш.

Вероятно, ее внимание привлек звук открывающейся двери, поскольку, когда я оборотился, девушка уже стояла лицом ко мне. Бланш была явно удивлена тем, что я рассматривал себя в зеркале, но, когда она увидела цветы, удивление в ее глазах сменилось вспышкой безумия. Лицо ее сделалось пунцовым, она стиснула руки и буквально пожирала взглядом алый букет, который я безрассудно протянул ей. В этот миг я мельком заметил в дверях с полдюжины перепуганных физиономий и на переднем плане – объятое ужасом лицо герцога; но моя судьба должна была свершиться, и я все в той же дразнящей манере продолжал держать цветы перед зачарованной девушкой. Она бросила на меня дикий взгляд и распознала насмешку в моих глазах (я и вправду мысленно над ней насмехался!) – а затем выхватила букет из моих рук и изорвала его в клочья.

Я и сегодня помню эту сцену во всех подробностях. Белая комната – разорванные яркие цветы – исступленная ярость прекрасного создания. Из моих уст вновь вырвался смех – непроизвольный смех, ибо я не отдавал себе отчета в том, что смеюсь. А потом последовал стремительный рывок, и в мою шею впились белоснежные зубы, разрывая мне плоть, сухожилия и вены, и я услышал леденящий душу вопль – вопль дикого зверя, терзавшего мое тело! Мне почудилось, что я нахожусь в африканских джунглях и тигр с рыжевато-коричневой шкурой пожирает меня живьем, – и затем я лишился чувств!

Когда я с трудом открыл глаза, то обнаружил, что лежу в постели, в собственной спальне, где было тихо и темно, а надо мной склонился герцог. Один из коллег-медиков проверял мой пульс.

– Как же это, Бернард? – еле смог выговорить я; казалось, у меня пропал голос и смертельная слабость сковала мне язык. – Что произошло?

– Тише, друг мой, вам не следует разговаривать. Вас едва не прикончила безумица, вы потеряли очень много крови.

– О! – Я вспомнил все в мгновение ока и повернулся к герцогу. – А Бланш?..

– Она мертва, слава богу! – чуть слышно прошептал он.

Я содрогнулся всем телом и умолк.

Прошло много томительных недель, прежде чем я окреп настолько, чтобы выслушать страшный рассказ герцога о болезни его племянницы. С первым проявлением этого жуткого недуга ее несчастные родственники столкнулись в то утро, когда Бланш исполнилось восемнадцать лет. Придя к ней в комнату, чтобы ее поздравить, они нашли девушку лежащей на трупе ее младшей сестры, с которой она делила спальню; Бланш буквально разодрала зубами горло жертвы и высосала столько крови, сколько смогла. Никакие слова не способны описать тот ужас, который испытали ее убитые горем родители. Развязка же этой трагедии произошла у нас на глазах.

Я никогда не спрашивал, как умерла Бланш, – я не хотел этого знать; но предполагаю, что вырвать меня из ее зубов стоило немалых усилий и еще больше усилий потребовалось, чтобы убить ее. С тех пор я ни разу не сталкивался со случаями антропофагии и даже не читал о редких проявлениях этой ужасной болезни – но иногда мне кажется, что я чувствую зубы Бланш на своем горле.

1867

Леопольд Фон Захер – Мазох

(1836–1895)

Мертвые ненасытны

Ты вызволил из гроба меня

Заветными ворожбами,

И страсти жар меня воскресил,

И не унять ее пламя.

Дыханье людей – как мед! Так пусть

Уста наши станут слитны.

Я жадно выпью душу твою —

Ведь мертвые ненасытны[1].

Гейне

У нас заводят знакомства легко, без лишних церемоний, в крестьянских хатах нет дверных замков, да частенько и самых дверей, а ворота помещичьих усадеб широко растворены для каждого. Ежели случится гостю подоспеть к вечерней трапезе, на лицах хозяев не появится выражение печали или озабоченности, как бывает в уютной Германии, членам семейства и в голову не придет поодиночке прокрадываться на кухню, дабы там тайком спешно проглатывать скудный ужин, а на праздники, когда издалека приезжают родственники и друзья, хозяева забивают бычков, телят и свиней, режут гусей и уток, вино льется рекой, словно во времена Гомера.

Вот и я однажды запросто, как это водится между сельскими дворянами, заглянул к Бардозоским, а вскоре стал бывать у них всякий вечер. Их усадьба располагалась на невысоком холме, сразу за которым возвышались зеленые отроги Карпат. Атмосфера в этом семействе царила весьма и весьма приятная, тем более что обе дочери уже обзавелись поклонниками, а младшая даже была официально обручена, и потому в их обществе я не только чувствовал себя непринужденно, но даже немного ухаживал за обеими, ибо полячки обыкновенно полагают невежей любого, не оказывающего им знаки внимания; однако я не опасался, что во мне начнут видеть возможного жениха.

Господин Бардозоский был настоящим помещиком, простым в обращении, богобоязненным и гостеприимным, отличался неизменной ровной веселостью, однако не без того спокойного достоинства, которому не нужно никаких внешних проявлений, дабы вызвать уважение. Его супруга, маленькая, пухленькая, до сих пор не утратившая прелести брюнетка, властвовала над ним безраздельно, словно Мария-Казимира – над великим Собеским, но существовали вещи, коими старик шутить не любил, и тогда ему довольно было покрутить длинный ус или в раздражении выпустить из трубки облачко голубого дыма, быстро превращавшееся во внушительную завесу и скрывавшее его подобно отцу богов Зевсу, чтобы никто более не осмеливался ему перечить. Мне ни разу не случилось видеть его без этой турецкой трубки, с головкой красной глины, с длинным чубуком и с янтарным мундштуком, самый вид которой точно говорил попавшему к нам чужеземцу: «Ты не в Европе, друг мой, ты на Востоке, отсюда происходит вся твоя мудрость, из этих неиссякаемых источников не устают черпать вдохновение все твои поэты и мыслители». Бардозоский в 1837 году сражался под знаменами Хлопицкого, а в 1848-м примкнул к войску Бема и был ранен под Шессбургом. В 1863 году он отправил своего единственного сына к повстанцам, в чьих рядах тот и погиб, сраженный казацкой пикой; о сыне в семье никогда не упоминали, и лишь портрет его, обрамленный увядшим венком с запылившимися траурными лентами, висел над постелью старика меж двух скрещенных изогнутых сабель.

Старшая из сестер, Кордула, была, как принято говорить, интересной, высокой и статной, с пышными темными волосами, ровными зубами, серыми глазами, в которых читались проницательность и ум, и лицом, коему и маленький вздернутый носик, и пухлые губки придавали выражение надменной уверенности в себе и даже непреклонности. Младшая, Анеля, напротив, принадлежала к числу тех нежно-белокурых, розовощеких красавиц, что вечно кажутся утомленными, чьи голубые глаза словно видят сны наяву и которые не переводят дыхание, а словно вздыхают. Она-то и носила кольцо, знак помолвки.

Познакомился я и с двумя молодыми людьми, завоевавшими сердца столь разных сестер. Поклонником старшей был некий господин Гусецкий, который занимал должность судебного адъюнкта в ближайшем городке. Он отличался серьезностью и усердием в изучении наук, столь свойственными ныне молодому поколению, одевался по французской моде, носил очки и непрестанно поправлял белоснежные манжеты.

Женихом прекрасной Анели был сосед-помещик, некий Манвед Вероский, пригожий молодой человек с ослепительно-белыми зубами под маленькими черными усиками, с коротко стриженными, вьющимися темными волосами и с томным взором. Он неизменно носил белые панталоны, заправленные в высокие черные сапоги, и черную же венгерку. Он курил сигары, любил поговорить о литературе и способен был наизусть продекламировать сотни стихов из «Пана Тадеуша» и «Конрада Валленрода» Мицкевича. Его коронным номером была история Домейки и Довейки, и он умел изобразить поединок сих шляхтичей, разделяемых медвежьей шкурой, с таким обилием драматических деталей, что всякий раз забавлял даже старика-хозяина, с трогательной непосредственностью улыбавшегося в седые усы.

В доме Бардозоских был принят и третий молодой человек, имевший обыкновение вечно опаздывать, и эта привычка превратилась для него в подобие злого рока, ибо он опоздал также покорить сердце панны Анели и довольствовался тем, что непрерывно созерцал ее прекрасный облик, и стоило ей только пошевелиться, как он вскакивал и бросался за самыми разными предметами. И так уж повелось, что, хотя он воображал, будто угадывает ее желания, он вечно приносил скамеечку для ног, когда ей требовались ножницы, или доставлял по воздуху за загривок маленького спаниеля, когда она искала увлажнившимся от слез взором платок. Звали его Мауриций Конопка, он арендовал соседнее имение, где вел хозяйство при помощи выписанных сеялок, веялок, жаток и сенокосилок и вообще, к изумлению крестьян, точно следовал во всем предписаниям ученых агрономов. Он всегда являлся во фраке, белом жилете, лайковых перчатках, ажурных чулках и бальных туфлях. Поскольку сей молодой человек неизменно приходил, когда все были уже в сборе, и, более того, старался войти неслышно, подобно привидению, то обыкновенно его замечали, только когда он неожиданно оказывался посреди покоев, а так как он почитал неприличным предупреждать свое появление громким приветствием или покашливанием, все, завидев его, внезапно вздрагивали, за исключением старого героя, который лишь на мгновение вынимал изо рта трубку, что уже было немало.

Мауриций был необычайно хорошеньким юнцом, из тех, каковым оказывают предпочтение зрелые, опытные красавицы, но каковые едва ли представляют собою идеал юной девы, а посему ему выпала жестокая участь из вечера в вечер (а вечера в Галиции долгие) играть в тарок с господином Бардозоским и серьезным адъюнктом, в то время как мы беседовали с барышнями.

Жених Анели с самого начала расположил меня к себе. Он был превосходным рассказчиком, чем заслужил в глазах многих репутацию враля и бахвала, зато, как правило, единолично развлекал собравшихся, не изменяя при этом скромности, которая делает поляка столь приятным в дамском обществе. Мы близко сошлись, частенько бывали друг у друга и то и дело охотились вместе. Когда ввечеру мы возвращались к нему в имение, усталые и изголодавшиеся – ни дать ни взять семеро швабов, добывшие на охоте одного-единственного зайца, – служанка тотчас вносила самовар, а вышколенный слуга Валентий прибегал стаскивать с нас грязные сапоги. Тут уж, как я ни отказывался, меня, не внемля моим увещеваниям, непременно облачали в один из роскошных халатов Манведа, на ноги мне надевали его сафьяновые домашние туфли, хозяин собственноручно набивал для меня длинную трубку, и мне не оставалось ничего иного, как проводить ночь под его гостеприимным кровом.

По ночам он предавался всевозможным шуткам и проделкам: завернувшись в простыни, бродил по дому, словно привидение, издавая жалобные вздохи и сетуя на судьбу, а заканчивал тем, что вытаскивал за ноги истово молившегося старого Валентия из-под его грубошерстного одеяла, а горничным наводил усы подпаленной на свечке пробкой.

Неподалеку от имения Манведа на широкой, плоской скале располагался уединенный старинный, полуразрушенный замок Тартаков, о коем ходили в народе престранные, зловещие слухи.

Однажды печальным зимним вечером, когда мороз белоснежными призрачными перстами тихонько постукивал в оконное стекло, ветер выводил в каминной трубе над алым пламенем причудливые мелодии, а издалека доносился волчий вой, Анеля повела речь о заброшенном замке:

– Неужели вы не слышали? Говорят, будто в этих развалинах кто-то поселился.

– Кто же, кроме сов и воронов, может обитать в этих пустующих, полуразвалившихся стенах? – откликнулся господин Гусецкий вполне резонно, как подобает образованному, сведущему в науках молодому человеку.

– Ну, если верить крестьянам, – возразила госпожа Бардозоская, – кого там только нет.

– На скале и в самом деле видели древнего седовласого старца, кажется, исполняющего должность кастеляна, – сказала Анеля, – он облачен в кунтуш вроде тех, что носили в незапамятные времена, наши крестьяне говорят, что ему тысяча лет, не меньше, а в большом, хорошо сохранившемся зале будто бы стоит мраморное изваяние сказочно прекрасной женщины с мертвым белоснежным взором, и крестьяне молвят, что по ночам оно иногда оживает и бродит по мрачным замковым коридорам, сопровождаемое целым сонмом призраков, и что там слышатся странные голоса: не то горестные сетования, не то прельстительные призывы…

– Вздор, вздор, – прервал ее адъюнкт. – Звуки эти издает эолова арфа, я сам ее слыхал…

– Кто знает, ведь здешняя земля кишмя кишит демонами, – произнес Манвед. – В крестьянских хатах шуршит по темным углам Дид[2], он тайком помогает доить коров, метет полы, моет посуду, чистит скребницей лошадей и показывается на глаза в обличье маленького, не более аршина ростом, старичка с предлинной седой бородой, только когда суждено умереть хозяину дома. А по берегам прудов и рек, в черной лесной чаще, словно на качелях, качается на ветвях русалка[3], напевает и плетет из своих золотистых кудрей путы, кои налагает она на несчастного, околдованного ее красотой, и петлю, коей она его затем душит. А в горных пещерах, забранных позеленевшими от времени решетками, обитают шаловливые сладострастные майки[4], они разбивают на зеленых высокогорных лугах волшебные сады, окружая их золотыми изгородями, наводят через журчащие потоки жемчужные мосты и танцуют на цветущих лесных полянах, они похищают приглянувшихся им юношей и очаровывают их своими благоуханными локонами, украшенными цветочными венками, и всем своим нежным, стройным обликом. Но их несравненная красота, их сияющие взоры лишены души. Словно волчьи стаи, рыщут по лесам и горам сонмы необузданных фурий, именуемых в народе богинями[5], ужасных «диких баб», похищающих детей и оставляющих вместо них в люльках своих безобразных отродий, готовых защекотать старика, а молодого жестоко удавить после первой брачной ночи. Среди крестьян можно встретить ведуний[6], повелевающих тайными силами природы, знающих свойства целебных трав вплоть до чумного корня и способных излечивать укусы ядовитых змей; им под силу отнять у звезд свет, а у человека – здоровье; пока тела ведуний спят, души покидают их в обличье птицы, а по временам они отправляются верхом на черном коте в Киев и там, высоко в небесах, парят над святым городом, справляя свои шабаши. Что и говорить, у нас даже падучие звезды[7], достигнув земли, принимают человеческий облик и обращаются в вампиров; некоторые могут навести порчу недобрым взглядом; а ночами по воздуху проносятся души некрещеных младенцев и требуют их окрестить. Что же удивительного в том, что у нас существуют всевозможные призраки, а белоснежное тело красавицы, изваянной из хладного мрамора, в полночь теплеет, словно по ее жилам струится живая кровь?

– Безумные фантазии! – воскликнул господин Гусецкий. – Впрочем, вы меня раззадорили, теперь и мне любопытно, какую тайну скрывает старинный замок.

– Я открою вам правду, молодые люди, – произнес старик после небольшой паузы, во время которой панна Кордула успела засыпать тлеющие угли в самоварную трубу, а панна Анеля – взять на пианино маленькими, нежно-розовыми ручками несколько аккордов меланхолического народного напева. Старика постепенно окутало голубое облако дыма.

– А правда в том, – продолжал он, – что в большом зале замка и в самом деле установлена прекрасная статуя, изображающая женщину несравненной красоты. Одни говорят, будто кто-то из рода Тартаковских некогда отправился в Палестину в числе крестоносцев, дабы освободить Гроб Господень, и привез из Византии изваяние Венеры, высеченное рукой греческого скульптора. Другие же утверждают, что это некая дама из семейства Тартаковских, известная своею красотой и своими пороками, приказала изваять себя одному итальянскому мастеру именно так, в наряде, не подверженном веяниям моды, то есть в костюме Евы, каковой носила она в раю, заметьте себе, до грехопадения. По преданию, это происходило во времена Бенвенуто Челлини, а красавица была не кто иная, как старостиха Марина Тартаковская.

И тут, словно из потустороннего мира, донесся негромкий низкий голос:

– Воистину.

Все так и подскочили, Анеля пронзительно вскрикнула и закрыла лицо руками, панна Кордула уронила чашку, вдребезги разбившуюся о пол, словно граната, а один из осколков попал в спаниеля, который тотчас зашелся яростным лаем.

– Господа, прошу прощения, смиренно припадая к ногам вашим, – пролепетал Мауриций Конопка, который в бальных туфлях вновь неслышно приплыл, подобно облаку, и внезапно появился среди нас. – Портрет сей, писанный в полный рост, – тихо продолжал он, – висит в замке, в мрачном, обшитом панелями зале, потолок коего украшает большое панно «Диана превращает в оленя Актеона, заставшего ее за купанием». Старостиха изображена в темном бархатном платье и в польской шапочке с пером цапли. Я видел сей портрет, и, пока я глядел на него, меня не покидало ощущение, будто старостиха не сводит с меня взор, отчего, говоря без обиняков, мне сделалось настолько не по себе, словно мою кожу собрались совершенно варварским образом натянуть на барабан.

– Вполне возможно, – вставил адъюнкт, – в Кракове хранятся различные старинные грамоты, и прелюбопытные, в том числе отчеты о судебных процессах против старостихи Марины, и они свидетельствуют о произволе и жестокости прекрасной вдовы, которая властвовала и вершила расправу в замке Тартаков под стать самодержавной монархине. Однажды ее обвинили в убийстве слуги, а поскольку тот оказался дворянином, в Тартаков для расследования направили королевскую комиссию, но, едва завидев пленительную подозреваемую, судьи были обезоружены, и Правосудие, изгнанное Амуром с розовой ветвью, оставив дознание, вернулось восвояси. Кстати, я слышал, что ныне замок стоит все равно что выморочный.

– Вот как, – откликнулся господин Бардозоский, с удивлением вынимая изо рта янтарный мундштук, – а что же сталось с вдовой последнего владельца, красавицей Зоей Тартаковской?

– В последние годы она жила в Париже, – ответил адъюнкт, – но недавно я слышал, что она умерла.

– Жаль, – пробормотал старик. – Она походила на старостиху Марину, вот только одевалась и причесывалась по нынешней моде, а так была красавица каких поискать.

– Смотри же, не слишком-то предавайся восторгам, – остановила его госпожа Бардозоская.

На некоторое время все замолчали, и тут Манвед внезапно вскочил с криком:

– Я должен туда отправиться!

– Куда?

– В замок с привидениями!

– Что за причуды, – возразила госпожа Бардозоская, – вы же слышали, что там творится – страх, да и только.

– Полагаю, если на это решился господин Конопка, у меня тоже достанет мужества, – ответствовал Манвед, покручивая усы.

– Ах! Он же шутит! – чуть слышно пролепетала Анеля.

– Не шучу, моя достойная барышня.

– Манвед, вы не поедете к этой мраморной колдунье! – воскликнула Анеля со всей горячностью, на какую только была способна.

– Поеду, да к тому же ночью, я хочу проверить, в самом ли деле хладная красавица оживает.

– Манвед, – произнесла Анеля ровным, но не допускавшим возражений тоном, – я запрещаю вам ездить в замок.

– Простите, – вполголоса возразил упрямец, – на сей раз я поведу себя негалантно и вас не послушаюсь.

Анеля долго глядела на него, скорее с удивлением, нежели с гневом, потом отвернулась, грудь ее всколыхнулась, дыхание перехватило, а по щекам потекли слезы.

Манвед взял шапку, сухо откланялся и ушел. Спустя минуту мы услышали, как щелкнул кнутом его кучер и зазвенели бубенцы. Анеля зарыдала и выбежала из комнаты.

На следующее утро я побывал у Манведа, намереваясь помирить его с невестой, однако он выказал еще большее упрямство, нежели накануне вечером.

– Дамы у нас все без исключения привыкли тиранствовать! – в запальчивости воскликнул он. – Вот только одни попирают нас ногами, а другие управляют нами, по всякому поводу ударяясь в слезы! Стоит мне на сей раз уступить, и я погиб! Нет, во что бы то ни стало я должен попасть в таинственный замок, и я отправлюсь туда немедленно!

Он поспешно оделся, приказал седлать коня и на крыльце попрощался со мною.

– Так значит, ты и вправду поскачешь в замок?

– Ты сам видишь.

– Что ж, мне любопытно, что из этого получится.

– Мне тоже!

Мы кивнули друг другу, он пришпорил коня, снег заскрипел под копытами, взметнулись блестящие снежинки. Я смотрел ему вслед, пока он не исчез в белом тумане.

Два вечера Манвед не показывался у Бардозоских, а явившись на третий, был принят довольно холодно. Анеля притворялась, будто не замечает жениха, играла с маленьким спаниелем и довольно громко поддразнивала его, что было у нее не в обычае, а песик радовался столь неожиданному вниманию хозяйки, то ворчал, то поскуливал, то лаял, то припадал на передние лапы, то становился на задние и непрестанно вилял хвостом.

Манвед, против обыкновения, безмолвствовал, на бледном лице его, которое оживлялось лишь пылавшим взором темных глаз, отображалась глубокая задумчивость, а на лбу пролегла угрюмая морщина, словно тень или шрам от сабельного удара.

Наконец хозяин дома нарушил молчание.

– Так побывали вы в замке, господин Вероский? – произнес он, сделав ударение на слове «господин».

Манвед только безмолвно кивнул.

– Что же вы медлите, рассказывайте! – воскликнул адъюнкт, поспешно выправляя белоснежные манжеты из рукавов черного сюртука.

– Мне совершенно безразлично, – вставила Анеля.

– И все же это любопытно, – с достоинством промолвила хозяйка дома. – Выпейте горячего чаю, а потом поведайте нам, что вы пережили.

И Манвед принял из ее рук чашку чаю, ослабил широкий узел своего шелкового галстука и начал рассказывать:

– Если бы я не сидел здесь с вами, не слышал бы совершенно отчетливо, как напевает самовар, как потрескивают дрова в камине и как вздыхает длинная трубка почтенного господина Бардозоского, то полагал бы, что проспал два дня, две ночи и еще целый день и что все это время меня мучили самые странные и зловещие сновидения, какие только можно вообразить, и более того, я полагал бы, что сплю и сейчас, ведь меня отделяет от вас тончайшая, прозрачная дымка, подобная сотканной из лунного света вуали майки, а вдалеке смутно виднеется неясный образ: это женщина, она манит и призывает меня к себе.

Я отправился в путь погожим зимним утром, сияло солнце, его золотые лучи скользили по белому снежному покрову, мягко окутавшему землю, по соснам и елям, черные ветви которых напоминали руки в белых рукавах из снега, по ледяной бахроме сосулек, украсившей соломенные крыши крестьянских изб на северной стороне, по замерзшему пруду, который превратился в некое подобие серебряного луга, и по угольно-черному, отливавшему металлом оперению ворон, что размеренно расхаживали по дороге, со степенной важностью кивали и тяжело, словно с неохотой, взлетали, чтобы вновь опуститься на дорогу или на топорщившуюся блестящими иглами ель. Из всех расщелин и пропастей горы медленно поднимались к небу пепельно-серые струйки испарений, подобные дымку погасших свечей, они затмевали солнце и быстро стелились мне навстречу. В этом влажном, текущем, словно волны, потоке тумана мой конь, казалось, не шел, а плыл, а по временам в кустах или на меже виднелось какое-то затаившееся сказочное существо, иногда окутанное густым покрывалом, иногда с длинной белоснежной бородой, струившейся по ветру.

Однако вскоре небо приобрело сходство с прозрачным алебастром, постепенно оно все более расцвечивалось и в конце концов озарилось пылающим диском, из которого торжествующе выступило солнце. Серые волны сгустились в облака и покатились над лесом. Они приняли розовый оттенок, деревья и кусты внезапно украсились жемчужинами солнечных бликов, а снег заблестел, точно белый атлас. В горах, на фоне безлистного темного леса, неожиданно показались белоснежные, словно меловые, прогалины, а каждую вершину утеса окружил светящийся ореол. Небо окрасилось бледно-зеленым, постепенно переходившим в голубой, пока над головою моей, сколько хватало глаз, не утвердился купол чистейшей лазури, лишь кое-где нарушаемой белыми облачками, похожими на летящих лебедей.

И вот наконец я завидел и серый полуразрушенный утес, увенчанный мрачным замком. Я объехал его кругом и обнаружил пологий склон, по которому простирался заброшенный парк, но и там не нашел ни дороги, ни даже тропинки. Моему коню пришлось с фырканьем прокладывать себе путь по снегу. Наконец я добрался до высоких ворот с заржавевшей обшивкой и стал растерянно озираться в поисках веревки колокольчика или колотушки. И справа, и слева возвышалась угрюмая серая стена, на широких зубцах которой за столетия выросло некое подобие сада. Корни некоторых растений свешивались до земли, переплетаясь с другими, и образовывали причудливые узлы. Над воротами виднелся герб, полустертый непогодой.

Я привстал в стременах и громко крикнул: «Э-ге-гей!» – но не успел мой возглас отразиться эхом от близлежащих скал, как в одной из створок ворот с зловещим скрипом приоткрылась крошечная калитка и мне навстречу, сняв шапку, с глубоким поклоном вышел старик, который почтительно меня приветствовал. Подобный облик встречался мне разве что на старинных портретах да в представляемых на театре пьесах из польской истории. Передо мною как будто возникло обезображенное временем ожившее каменное изваяние, из тех, что с молитвенно сложенными руками покоятся на крышках надгробий наших вельмож, умерших еще в Средневековье. Старик был столь дряхл и немощен, что казалось, он вот-вот рассыплется в прах; иссохшее личико с изжелта-бледными щеками, испещренное бесчисленными морщинами, напоминало древний пергамент, сплошь покрытый загадочными письменами. Облачен он был в старинное польское платье, каковое носили во времена Яна-Казимира, когда татарская мода окончательно вытеснила славянскую. Наряд его составляли высокие сафьяновые, со складчатыми голенищами сапоги некогда зеленого цвета, широкие шаровары и длинный кунтуш, прорезные рукава коего были завязаны на спине, массивный пояс, отделанный стальными бляхами, на перевязи через плечо висела у него кривая сабля, – все это потускнело и сделалось блекло-серым. На лысой его голове вздымался один-единственный клок волос, едва заметно колеблемый ветром, словно старик, следуя той стародавней моде, обрил голову, оставив оселедец, приличествующий ордынскому татарину. Седые усы свисали на самый кунтуш. Он еще раз склонился в изысканно-церемонном поклоне.

«Ты, верно, удивлен, старичок, увидеть здесь незнакомца?» – произнес я со всей деланой небрежностью, на какую только был способен.

Он покачал головой.

«Я ожидал вас», – ответил он, и его окаменевшие черты осветились ласковой улыбкой.

«Надень же шапку!» – настоял я.

Он кивнул, надел шапку, заломив ее на левое ухо, отворил ворота, а когда я въехал во двор, снова закрыл и запер их за мною. Огромный ключ жалобно пропел в проржавевшем замке.

«Что же, покажешь мне свои сокровища, старичок?» – начал было я, спешившись и бросив ему поводья.

«Почту за великую честь, – ответствовал он голосом, напоминавшим скрип ржавых ворот, – а зовут меня, с позволения вашей милости, Якуб, ясновельможный пан».

Пока он отводил моего коня в стойло, я успел оглядеться в замковом дворе. Передо мною возвышалось некое подобие дворца под свинцово-серой крышей, из-под которой драконья голова готова была извергнуть мощную струю дождевой воды, с балконом, покоившимся на каменных плечах нагих турок, и роскошным парадным крыльцом. В глубокой нише в стене виднелись безобразная голова и закованные в цепи руки монгольского князя, высеченного из мрамора. Посреди мощенного булыжником и покрытого тонким снежным ковром двора был выложен камнем вместительный бассейн, а над ним простирала голые ветви большая липа; две вороны, примостившиеся на ее ветвях, время от времени издавали пронзительные крики радости, словно стремясь достойно приветствовать незнакомца. Повсюду лежали щебень и осколки кирпичей, высились беспорядочные груды камней.

Старик вернулся, поманил меня и стал отворять решетку, закрывавшую парадное крыльцо. Двигался он неслышно, ходил бесшумно, напоминая бестелесную тень, и, если бы показалось солнце, думаю, оно просветило бы его насквозь. Только тут я заметил, что за ним повсюду следует большой ворон – важный, исполненный достоинства.

Старик медленно провел меня по парадному крыльцу, отпер причудливо украшенную дверь, и я переступил порог про́клятого, зловещего замка. Мы поднимались и спускались по широким мраморным и потайным винтовым лестницам, двигались по замковым переходам, то широким и просторным, как аллеи, то узким и душным, словно подземные штреки на руднике. Отворялись и вновь запирались, пропустив нас, высокие тяжелые двери светло-коричневого дерева, иногда, повинуясь едва заметному нажиму пальца, расступались, давая нам дорогу, целые стены, и сквозь анфилады залов сопровождали нас тени прошедших столетий. Здесь черные доспехи с белыми страусовыми перьями, захваченные на поле брани турецкие знамена, старинные фанфары, татарские колчаны с отравленными стрелами висели на стенах покоев, а гобелены на них, представлявшие сцены из Ветхого Завета, поблекли и пострадали от хищной моли, которая при легчайшем прикосновении роями вылетала из своих укрытий и принималась порхать на свету; там, стоило пройти еще один коридор, царила капризная грация красавицы эпохи рококо: открывались взору прелестные, отделанные потускневшим голубым атласом или пожелтевшим белым муслином будуары с массивными каминами, на полках которых восседали толстобрюхие фарфоровые китайцы, с туалетными столиками, приютившими зеркала в серебряных рамах и всевозможные безделушки той эпохи.

Из величественных залов с причудливыми лепными потолками и огромными фресками мы переходили в спальни, где располагались роскошные постели под балдахинами. Я заметил стоявшую на мраморном пьедестале вазу, создать которую было под силу только воображению эллина или итальянца, а в следующем покое обнаружился резной шкаф во всю стену, с забавной стеклянной и глиняной посудой, яркой, расписанной грубоватыми изречениями, отвечавшими своеобразному вкусу немцев пятнадцатого-шестнадцатого веков. В дорогих, почерневших от времени панелях шуршал древоточец, оконные стекла по большей части уже не пропускали свет, а краски на старинных картинах, украшавших все стены, со временем потемнели настолько, что смелых рыцарей, пышных старост и дам в богатых нарядах, казалось, объемлет тень, и лишь кое-где из мрака ночи проступал прекрасный облик. Все вокруг было запущено, пришло в упадок, покрылось пепельно-серой пылью и густой паутиной, в залах царил запах тления, да и мой провожатый, как мне внезапно показалось, тоже словно подернулся плесенью.

Наконец мы добрались до средних размеров покоя четырехугольной формы, отделанного темным деревом и совершенно пустого: в нем не было ни мебели, ни утвари. Лишь на стене прямо перед нами висела картина в закопченной золотой раме, прикрытая зеленым занавесом.

Старик жестом велел мне остановиться; во время нашего странствия он не проронил ни слова, да и теперь изъяснялся со мною лишь знаками и взглядом. На цыпочках приблизился он к зеленому занавесу и потянул потайной шнур.

Тотчас поднялась пыль, но облако ее быстро осело и моему взору предстало изображение женщины редкого очарования. Запечатленная на полотне была высокого роста; гибкая, точно змея, и стройная, она была облачена в темный бархат и обращала к созерцателю лицо, обрамленное темными локонами, которые придавали ей что-то демоническое и которые украшала изящно и кокетливо заломленная польская шапочка; я не назвал бы ее лицо прекрасным, но счел незабываемым благодаря сдержанному озорству и веселой меланхолии. Ее большие темные огненные глаза, казалось, светились в полумраке, а взор их словно продолжал преследовать меня, когда я отошел от картины.

Не знаю, что именно, но что-то непостижимое было свойственно этому взору, от него у меня перехватило дыхание, сердце бешено забилось в груди и подкосились колени.

«Поразительное сходство», – прошептал старик.

Я в ужасе взглянул на него, как обыкновенно глядят на человека, внезапно обнаружив, что он спятил. Думаю, он правильно истолковал мое замешательство, пожал плечами и опустил занавес перед портретом. В это мгновение мой указательный палец опоясала резкая боль. Это кольцо, полученное мною в дар от невесты, врезалось в мою плоть впервые с того дня, как я его надел.

«Ну что ж, пан Якуб, – спросил я, – покажете мне и мраморную красавицу?»

Он слабо взмахнул рукой, едва видневшейся из рукава кунтуша, – ни дать ни взять взметнулся сухой увядший лист, – и скрипучим голосом вымолвил: «Знаю, знаю, для того ясновельможный пан сюда и приехал, но время еще не пришло. Приезжайте завтра, ясновельможный пан, как раз будет полнолуние, когда оживают мертвые».

«Ты, верно, помешался?» – в страхе выдохнул я.

«Нет-нет, я в своем уме, ясновельможный пан, – ответствовал он с улыбкой, тронувшей его седые усы наподобие солнечного луча, проскользнувшего во тьму, – я ведаю, что говорю. Сходство поразительное, да и мертвый камень передает ее черты, я ведь ее знаю, кому, как не мне, ее знать, если я еще качал ее на коленях, Господь свидетель!»

В безумных речах старика звучала такая убежденность, что меня невольно охватил ужас; я поспешно сунул ему золотой, который он с почтением принял, торопливо сбежал во двор, вывел коня и поскакал вниз по склону с намерением никогда более и близко не подходить к таинственному замку и его помешанному обитателю.

Однако мое доброе намерение разделило судьбу большинства добрых намерений. На следующее же утро я выбранил себя трусом, в полдень прочел сам себе лекцию о вреде суеверий, а с наступлением вечера оседлал коня, дабы нанести визит коварному изваянию.

Было морозно, в воздухе не ощущалось ни дуновения. Большой чистый диск луны уже высоко стоял в небе, и потому золотистый свет и сияние звезд обратились в приглушенное, сумеречное мерцание. Казалось, будто наступил день, но день, напоенный свинцово-серым светом, – столь могуществен был серебряный блеск луны, заливавший всю землю, насколько хватало глаз, и отражавшийся от пронзительно-белого снега, который укутал все вокруг своим покрывалом. Даже вдали можно было разглядеть мельчайшие детали пейзажа, лишь на горизонте сгустилась легкая дымка, за которой горы выделялись на фоне неба, точно за алмазной вуалью.

Снег и луна в такие ясные, безветренные ночи предстают искусными художниками, прежде всего зодчими и скульпторами, наперебой открывают они нашему взору свои творения и воздвигают сказочные замки. Там, где обыкновенно виднеется одинокая, закопченная крестьянская хата с покосившейся от ветра соломенной крышей, они возводят прекрасный ледяной дом с сияющими окнами – ни дать ни взять тот, что в царствование Анны Иоанновны украсил лед Невы. На пологом холме привлекают взор путника мрачные колонны с сияющими капителями, вздымающиеся в вышину словно развалины греческого храма. На берегу пруда татарка, окутанная от макушки до пят белым покрывалом, как будто созерцает свое отражение в ледяной, отливающей зеленью, зеркальной глади, вдалеке словно возвышаются образы богов, изваянные из ослепительного мрамора, а на поблескивающей поверхности луга водят призрачный хоровод прелестные эльфы.

На кладбище бедные могилы обратились в высокие саркофаги, увенчанные белыми крестами, а неупокоившиеся мертвецы в развевающихся саванах парили в воздухе между ними, грозя живым.

Мельничное колесо, казалось, окаменело, огромные ледяные столпы словно подпирали желоб, мельничный ручей обратился в застывший ледяной водопад, а травинки и побеги сияли в его ледяном плену всеми цветами радуги, точно розы и лилии в яхонтах и лалах «Тысячи и одной ночи».

А когда подолгу не встречалось на пути ни строения, ни деревца, ни даже чахлого кустика – одни лишь сияющие волны лунного света, затопившие бескрайнюю снежную равнину, – мне представилось, будто я на крылатом коне парю высоко в небесах, надо мною созвездия, а внизу белые, поблескивающие облака.

Но вскоре земля вновь властно заявила о себе: в серебристой дымке показались огни деревни, из приоткрытых дверей кузницы на снег посыпались искры, алый столп пламени взметнулся к небу над дымоходом, тяжкие, размеренные удары молота печально разнеслись в ночной тиши, а на околице возник окутанный снежным покрывалом маленький фонтан, замерзшая струя которого образовала причудливые арабески. Тотчас за хатами, на склоне гор, возвышался ельник с заснеженными вершинами, словно казацкое войско в белых, высоких папахах, верхом на вороных конях, со сверкающими пиками. Там, где на заснеженном поле остались неубранные желтые стебли кукурузы, они поблескивали, точно освещенные луной камыши в прозрачном зеркале водной глади.

Чуть дальше на дороге возвышалось распятие, и гвозди, пронзившие руки Спасителя, обратились в алмазы, а мрачный терновый венец – в сияющую, лучащуюся корону.

И если до сих пор на всем протяжении своего пути я не встретил ни одного живого существа, то теперь на сокрытую снегом озимь прискакала веселая компания серых зайцев-русаков. Одни в новобрачном сиянии луны всецело предались заигрываниям и флирту с зайчихами, другие разрывали снег в поисках пропитания, третьи забавлялись, вскрикивая, как малые дети, и поколачивая друг друга передними лапками. Были и те, что прыгали по полю, внезапно застывали неподвижно, провожая меня взглядом, настороженно закладывали уши, а потом, стоило мне двинуться дальше, весело вытягивались во весь рост. Где-то вдалеке хрипло и недовольно тявкала старая лиса.

Так я доехал до замка Тартаков. У ворот конь мой затрясся от страха, а как только незваный старик, зловещий и загадочный, непрошено отворил передо мною тяжелые врата, конь осел на задние ноги и ни за что не хотел ступить в залитый волшебным светом двор. В конце концов он повиновался шпорам, но не уняв дрожи и печально посапывая. Когда старик повел меня по ступеням широкого каменного крыльца, я ощутил дуновение ледяного ветра, старая липа печально зашуршала, снизу, из глубин скалы, донеслось скорбное журчание горного потока, заковать который в ледяные цепи оказалось не под силу даже зиме, а откуда-то сверху, словно с небес, донеслись сказочные, томительные звуки, одновременно сладостные и грустные.

«Что это?» – спросил я.

«Эолова арфа, – ответствовал старик, – насколько я помню, ее установили на башне сто лет тому назад».

Мы вошли в уютный покой с зелеными занавесами, хорошо натопленный; в камине горели, распространяя приятный, одурманивающий аромат, свежие сосновые поленья. У дивана, обтянутого штофом с цветочным узором, стоял накрытый стол. Я обратил внимание на дорогой фарфор и старинное серебро, украшенное гербом семейства Тартаковских. Загадочный старик предложил мне сесть, поставил самовар и принялся прислуживать с истинным достоинством вышколенного дворецкого, состарившегося на службе. Я был настолько взволнован, что почти ничего не съел. Мне казалось, будто стрелка старинных настенных часов замерла.

Наконец приблизилась полночь.

«Пора», – объявил я.

«Да, пора», – повторил за мною старик.

Он снял с пояса связку ключей и принялся отворять одну дверь за другой; мы вновь побрели по бесконечным переходам и анфиладам залов, вот только на сей раз за́мок очнулся и зажил призрачной жизнью. Из черных забрал рыцарских доспехов на меня сверкали недобрые очи; запечатленные на картинах фигуры, зловещие и жуткие, грозили выйти из золотых рам на полуистлевшие ковры, и даже старые знамена и занавесы как будто колыхались и перешептывались.

Отворив черную инкрустированную серебром дверь большого зала, куда я в предыдущий раз не заходил, старик промолвил:

«Здесь я должен оставить вас, ясновельможный пан; смело идите прямо; в конце зала будут две лестницы. Та, что слева, приведет вас к мраморной красавице; войдите же.

Я переступил порог и оказался в роскошном зале с высокими окнами, сквозь которые падал свет полной луны, волшебным образом озаряя весь покой. Я услышал, как за мною затворяется дверь, а в воздухе сладостно и грустно пропели струны эоловой арфы. У меня будто сердце остановилось, но я совладал со своим страхом и двинулся дальше.

Мои шаги гулко отдавались на мраморных плитах, и медленно, по мере того как я приближался к лестницам в конце зала, в серебристом свете луны, словно вырастая из пола, стали все яснее вырисовываться две фигуры.

Справа возвышалась статуя Спасителя в белом, развевавшемся одеянии, ее прекрасную главу венчал терновый венец, плечо отягощал тяжкий крест, а исполненный тихой скорби взор, казалось, был направлен на меня; Спаситель как будто манил меня к себе.

Слева виднелась статуя женщины, которая словно потягивалась всем своим мраморным телом, поблескивавшим в лунном свете, женщины, сама красота коей заключала в себе нечто демоническое, могла причинить блаженную боль, заставляя одновременно страдать и ликовать, рыдать и наслаждаться. Казалось, ее белоснежная, хладная рука простерта к моему живому, бьющемуся сердцу, а взор белоснежных мертвых очей, не блещущий, а точно бархатный, обращенный неведомо куда, вселял в мою душу радость, словно приход весны.

«Ты должен возложить на себя крест и пострадать за все человечество», – будто бы говорил мне Спаситель, а мраморная красавица подставляла мне для поцелуя свои мертвые, сладостные, полные уста.

Таинственная сила повлекла меня к ней по ступеням, в тихий полумрак, окутывавший ее фигуру, и, упав пред нею на колени, я снял кольцо и надел на ее белоснежный перст. Она приняла его равнодушно, как пристало мертвой, как пристало богине, как пристало мраморному изваянию, и я склонил голову к ее прекрасным стопам и облобызал их.

Затем я встал и потянулся было за кольцом. И тут случилось нечто невероятное, от чего у меня замерло сердце в груди и помутился рассудок. Она согнула пальцы и не отдала мне кольцо.

Меня охватил ужас, я отшатнулся и чуть было не сорвался с лестницы, но собрался с духом и вслух сказал себе: «Все это игра воображения, обман лунного света, не более!»

Мои слова эхом отдались под куполом, однако, насколько мне помнится, прозвучали насмешливо, и как будто произнес их не мой голос. Я снова подошел к мраморной красавице и убедился, что она и в самом деле с божественной грацией протягивает мне руку, на пальце которой поблескивает золотой ободок. Я снова попытался отобрать у нее подарок моей невесты, и снова она согнула пальцы, а попробовав было вернуть кольцо силой, я почувствовал, что она сжала их в кулак. Меня объял ужас.

Сам себя не помня, я ринулся прочь из зала, прочь из замка. Сознание вернулось ко мне, лишь когда я ощутил на лице своем пронзительный холод утреннего ветра, но призрак красавицы, казалось, преследовал меня: я замечал его то на облачке над замерзшим прудом, чуть тронутый нежной розовой зарей, то неподалеку от своего имения, где проблеск ее прекрасного белоснежного тела сквозил во тьме еловых ветвей. С тех пор я зрю ее и во сне, и наяву; открыв глаза, я вижу, как, подобно лунному лучу, она проскальзывает ко мне в комнату и, улыбаясь, взирает на меня белоснежными мертвыми глазами.

Во время этого рассказа в комнату проскользнул господин Конопка, быть может, и не во всем подобно лунному лучу, но почти неслышно, и воззрился на прекрасную Анелю. Внезапно та пронзительно вскрикнула, а мы все одновременно увидели достойного молодого человека и одновременно вздрогнули.

– Неужели, – негодующе начала госпожа Бардозоская, – вы не в силах обойтись без этих драматических эффектов и не пугать нас?

– Не знаю, – отвечал господин Конопка, дрожа как осиновый лист, – знаю лишь, что мне самому очень и очень не по себе.

– Не по себе? – насмешливо промолвила Кордула. – Отчего же?

– От рассказа господина Вероского у меня волосы встали дыбом, – пролепетал Мауриций.

Старик, отворотившись в сторону, выпустил облако голубого дыма, поплотнее примял табак в трубочной головке, а затем изрек:

– Недурная сказка.

Анеля поднялась и схватила Манведа за руку.

– А где кольцо, мой подарок? – спросила она, и на ее чело, обыкновенно столь безмятежное, словно легла глубокая тень.

– У меня его нет.

– Хорошенькая шутка! – воскликнула Кордула.

– Вот уж точно! – поддержал Кордулу ее поклонник.

– Это не шутка, – возразил Манвед. – Кольцо осталось у мраморной покойницы.

Никто более не промолвил о странном происшествии ни слова, однако после этого разговора все явно пребывали не в духе, и потому Манвед поспешил откланяться. Я проводил его до саней.

– Не полно ли тебе чудить? – спросил я.

– Вот и ты убежден, будто я все выдумываю, – раздраженно ответил Манвед. – Как прикажешь, но если я скажу тебе, что лишился воли, что моею душою овладел демон в образе Венеры и что я как безумец влюблен в хладное, мертвое изваяние, без сердца, без языка, без взора?

С тем он и уехал.

Вернувшись в дом, я застал все общество в неописуемом волнении. Мауриций клялся, что ни за что не поедет домой один, адъюнкт поучительно говорил о власти воображения над человеком, а о чувствах господина Бардозоского позволяла судить лишь его длинная трубка, хныкавшая и нывшая подобно младенцу. Никому не хотелось ужинать, никто не прикасался к картам для игры в тарок. Внезапно хозяйка дома нахмурилась и поглядела в окно.

– Кто это там? – боязливо спросила она.

Теперь и все мы увидели белую фигуру, озаренную таинственным бледным светом луны.

– Это она, – пробормотал Мауриций. – Она пришла за ним.

– Кто? – спросила Анеля, охваченная ревностью; голос ее дрожал.

– Мраморное изваяние, кто же еще, – откликнулся Мауриций.

Он махнул рукой, словно желая сказать: того, кого ты ищешь, здесь нет, он уже далеко. Но белая фигура не двинулась с места.

– Мои пистолеты, – прохрипел господин Бардозоский, – вот сейчас заряжу освященной пулей, и тогда поглядим… – Не договорив, он снял со стены свои «кухенрейтеры» и взвел курок.

– Уговорите же ее уйти, – взмолилась Анеля.

– Мадам, – начал Мауриций дрожащим голоском, производившим самое жалкое впечатление, – его здесь нет, он уехал домой, и, если вы чуть-чуть поспешите, вы его еще догоните, вам понадобится всего минутка. – У него стучали зубы. – Разве вы не видите, – продолжал он, схватив меня за руку, – призрак так и дышит огнем! Неужели это не странно?

– Но еще более странно, – подхватил с добродушной усмешкой хозяин дома, – что призрак наш курит!

Он медленно подошел к окну, распахнул его, и все мы отчетливо и ясно увидели в лунном свете привидение. Со двора донесся взрыв хохота. Привидением был снеговик с большой головой и круглым дурацким лицом; он стоял подбоченясь и расставив толстые ноги, ни дать ни взять матрос. Его слепили кучер и слуга со всем искусством, на какое только были способны, а казачок сунул ему в широкий рот свою короткую, дымящуюся трубку. Тут уж все громко и не сдерживаясь расхохотались, и в барских покоях, и во дворе, где плуты прятались за телегой. Мы тотчас велели поставить самовар, воздали должное картам для игры в тарок и превосходно повеселились до полуночи.

На следующий день ввечеру Манвед приехал к Бардозоским с твердым намерением помириться с Анелей. Он более не зрел призраков наяву, от его душевного смятения не осталось и следа, он был уравновешен, серьезен и полон раскаяния. Он не стал откладывать объяснение. Едва только бледная Анеля, потупив очи, вошла в комнату, он приблизился к ней и склонился в глубоком поклоне.

– Достойная панна, – просто, но проникновенно начал он, – я оскорбил вас своим столь же загадочным, сколь и ничуть вами не заслуженным поведением, я всецело осознаю свою вину и прошу вас простить меня.

– Браво! – воскликнул господин Бардозоский и захлопал в ладоши, словно аплодируя герою-любовнику в особо удавшейся сцене спектакля.

Анеля попыталась ответить, но не смогла проронить ни слова, лишь побледневшие губы ее беззвучно шевелились.

– Дай же ему руку, – велела ей мать.

Бедная девица протянула жениху обе руки, Манвед схватил их с восторгом влюбленного и хотел было ее поцеловать, но внезапно кровь схлынула с его лица, он застыл как мертвец, в ужасе вперив взор в пустоту, и наконец отшатнулся с криком:

– Что тебе нужно? Почему ты мне грозишь?

– Что с вами? – выдохнула испуганная Анеля.

– Вот она стоит меж нами, мертвая каменная колдунья, у нее на пальце мое кольцо, она манит меня. А сейчас она скользнула к двери, вот же, вот, и зовет меня за собой.

Как всегда вовремя, неслышно явился Мауриций в белом плаще, словно Губернатор в «Дон Жуане». У присутствующих вырвался крик ужаса, Анеля закрыла лицо руками, Манвед без сил опустился в кресло.

– Я вне себя от страха, – пробормотал он, дрожа всем телом.

– Неужели вы не можете входить как все люди! – в гневе загрохотал старик.

– Вы больны, – уверял между тем Манведа адъюнкт. – Возможно, у вас начинается нервная горячка. Попытайтесь пропотеть, ложитесь в постель и выпейте бузинного отвара.

– Я начинаю его бояться, – пролепетала Анеля.

Манвед обвел остекленевшим взором комнату, встал, приложил руку ко лбу и вышел.

Неделю он не показывался. Господин Бардозоский съездил к нему, но не застал дома. Мне тоже не посчастливилось его увидеть, однако ввечеру он сам навестил меня. Словно мертвец, восставший из могилы, с искаженным лицом, бледный, точно сотрясаемый лихорадкой, он вошел, подал мне руку, просидел у меня более часа, безмолвствуя и даже, по-видимому, не слыша моих речей.

– Пойдем, – внезапно прервал он меня, – мне душно, пойдем со мною, не оставляй меня!

Я велел седлать коней, и мы неспешным галопом поскакали по проселочной дороге мимо заснеженных полей и укутанных белым покровом деревьев к его имению. Вдруг он придержал своего гнедого и показал куда-то вдаль:

– Разве ты, – прошептал он пересохшими губами, словно больной горячкой, – разве ты ее не видишь?

– Кого?

– Да белую женщину, вот же, вот она, скачет верхом на вороном коне!

К этому времени уже наступили сумерки, из тех, что кажутся мрачнее глубокой полночи: сколько я ни вглядывался во тьму, никого не в силах был заметить. Наконец Манвед согласился с тем, что увиденное им было всего лишь обманом зрения. Мы прискакали к нему во двор, спешились и вскоре удобно устроились в его маленькой, уютной курительной комнате, у большого камина, веселый алый огонь которого не только согревал, но и освещал ее. Старый слуга засыпал раскаленные угли в самоварную трубу. Ни Манведу, ни мне не хотелось говорить. Под диваном поскуливал во сне, словно терзаясь кошмарами, половый охотничий пес, массивные часы, деревянный резной корпус которых возвышался от пола до потолка, читали монотонно-торжественную нотацию. Из прорехи в обивке моего кресла вылетела моль и принялась беззвучно кружить вокруг самовара.

– Что это было? – встрепенулся Манвед.

– Я ничего не слышал.

– Вот опять…

И в самом деле, раздался тихий стук в оконное стекло, затканное узорами инея, словно огромными брюссельскими кружевами.

– А теперь видишь? – с улыбкой спросил Манвед.

Он встал и подошел к окну. Я долго вглядывался и наконец различил за окном освещенную луной белоснежную фигуру женщины; она обменялась с моим другом знаками, словно требуя подтверждения каких-то прежних соглашений. Напоследок женщина удовлетворенно кивнула и удалилась.

– Что это значит? – изумленно спросил я. – Мы оба лишились рассудка или страдаем зрительными галлюцинациями?

Манвед пожал плечами.

– Я сижу напротив тебя, говорю с тобою, но я уже всецело в когтях сатаны, – прошептал он. – Со мною приключилось нечто неслыханное, и потому я хочу поведать тебе свою историю; только не подумай, будто я обезумел или рассказываю небылицы. Воистину, мне не до шуток. Бедная Анеля!

Мы выпили чаю, он зажег мне трубку, поймал моль, кружившую вокруг самовара, и бросил в алое пламя, которое в одно мгновение ее поглотило. Потом он приступил к рассказу:

– Когда я в третий раз подскакал к воротам замка Тартаков, стояла прекрасная, призрачная ночь, какие бывают в новолуние. Я хотел во что бы то ни стало вернуть себе кольцо. Дряхлый старик теперь ожидал моего появления под аркой ворот; он дружелюбно кивнул, принял моего коня и предложил мне поужинать. Я ограничился тем, что выпил бокал старого бургундского, пробежавшего по моим жилам точно огонь. Сознание мое нисколько не помутилось, сердце не забилось сильнее. Я был преисполнен решимости и не чувствовал страха. С наступлением полночи старик отпер мне дверь большого зала и снова запер ее за мною. Не оглядываясь я взбежал по лестнице и схватил мраморную красавицу за руку в надежде отобрать у нее кольцо, но она согнула палец, и тщетно я силился разжать его.

Между мною и хладной, каменной усопшей в бледном лунном свете и в глубокой тишине разгорелась жуткая, зловещая борьба. Наконец я опустил руки и перевел дух, и тут из ее прекрасной груди тоже вырвался вздох, а ее белоснежные очи воззрились на меня с выражением несказанной боли, отчего меня охватил стыд и я словно лишился чувств. Не осознавая, что делаю, я заключил в объятия ее хладное прекрасное тело и приник своими пылающими губами к ее ледяным устам.

Казалось, этот поцелуй будет длиться вечно, но в нем не сливались друг с другом две души, напротив, некая демоническая сила по капле медленно выпивала мою кровь, а вместе с нею и жизнь. Меня охватил невыразимый ужас, но я не в силах был оторваться от ее мертвых уст, и вот они уже потеплели от соприкосновения с моими, вот уже белая, как слоновая кость, грудь стала ровно вздыматься и опадать в лад дыханию, и внезапно у меня на шее, словно тяжкие цепи, сомкнулись мраморные руки, сладостное бремя заставило меня преклонить колени, и вот уже белоснежные очи заиграли прелестной, как лунный луч, улыбкой[8]. Все ее тело едва заметно вздохнуло и затрепетало, подобно дереву, очнувшемуся под легким весенним ветром от тягостного зимнего сна, она неуверенно сделала шаг, другой и медленно, будто в смертельной истоме, сошла с пьедестала. Не в силах противиться ее обаянию, я заключил еще не до конца пробудившуюся в свои объятия и вновь приник к ее устам со всем жаром страсти и юности, бежавшим по моим жилам. Она томно, как во сне, вернула мне поцелуй, исполненная олимпийского спокойствия, потянулась всем своим цветущим телом, точно сомнамбула, скользнула к двери, которой я прежде не замечал, и сделала мне знак следовать за нею.

Дверь распахнулась сама собою, и мы оказались в покое с деревянным панно на потолке, старинными обоями, причудливой мебелью с золочеными подлокотниками и ножками; пол был устлан персидским ковром. Возле камина возвышалось ложе с кроваво-красными шелковыми подушками, словно в турецком гареме, а перед ним распростерлась на полу львиная шкура. В воздухе чувствовался затхлый запах тления и ароматических трав, какой бывает в склепе. В высоких канделябрах, стоявших возле зеркала, не горела ни одна свеча, но за окном на темном небосводе выделялась серебряной лампадой луна, освещавшая каждый уголок этого маленького покоя. Красавица раскинулась на ложе и поманила меня к себе.

Я упал перед нею на колени и стал согревать своим дыханием ее ножки, лобзать их, лобзать ее руки, затылок, плечи, пока с застенчивой грацией она не привлекла меня к себе и вновь не приникла к моим губам. Почувствовав, как теплеет ее тело от прикосновения к моей груди, я испытал неописуемые ощущения, а временами сладострастная дрожь пронзала ее тело сверху донизу, подобно электрическому разряду. А что я пережил, едва ее веки слегка приподнялись, едва она искоса взглянула на меня, едва ее уста приоткрылись и она заговорила обольстительным, исполненным мягкости голосом, взором своих глубоких глаз, словно белоснежной снежинкой, прикасаясь к самому моему сердцу! И, как ни странно, заговорила она по-французски.

«Мне холодно, – молвила она, – разведи огонь в камине».

Я повиновался, и вскоре веселое пламя уже охватило сухие дрова и причудливо заиграло на стенах покоя, на потускневшей резьбе, на старинных обоях, на позолоте мебели и на трогательно прекрасном теле белоснежной красавицы, живописно раскинувшейся на пурпуре шелковых подушек в волнах своих пышных локонов. Луна вплетала белые розы в кроваво-красные языки пламени и венчала безмолвную, божественно-прекрасную мраморную колдунью. Ветер завывал в трубе, снег белоснежными перстами постукивал по оконному стеклу, где-то высоко в деревянных панелях шуршал древоточец, а под полом скреблась мышь. А мы упоенно лобзали друг друга.

Моя яростная страсть согрела и вдохнула жизнь в ее неподвижное, белоснежное, божественное тело, и вот оно, поистине ожив, запылало как пламя или зажглось ледяным огнем, словно суровый зимний мороз; она тяжело дышала, ее уста искажались от сладостной дрожи и лепетали слова безумной страсти, опаляя меня хладными лобзаниями. Я и сам не ведал, испытываю ли я муки сжигаемого на костре или терзания замерзающего: то мне мнилось, будто меня пожирают огненные языки, то казалось, будто надо мною простирается ледяной снежный саван.

«Я хочу пить!» – внезапно объявила она.

«Что прикажешь тебе подать?» – спросил я.

«Вина!» – потребовала она, одновременно указав на сонетку у двери.

Я потянул за шнурок. Зловещее эхо звонка огласило пустой гулкий замок, и тотчас, будто из могилы, донесся загробный голос: «Что угодно?»

«Вина, старик!» – велел я.

Спустя некоторое время раздался стук в дверь, и, выйдя за порог, я обнаружил кастеляна с бутылкой, еще покрытой пылью; в дрожащих его руках тоненько подрагивали на серебряном подносе два бокала.

Я до краев наполнил один из них кроваво-красным бургундским и передал ей. Она поднесла его к устам и стала пить кровь виноградных гроздьев столь же жадно, сколь прежде – мои лобзания, а когда я, повинуясь ее знаку, поставил бокал обратно на поднос, она обвила руками мою шею и приникла к моим губам. Меня объяла странная истома, она, казалось, впивала мое дыхание, душу и самую жизнь, мне мнилось, что я умираю, меня посетила мимолетная мысль о том, что мною овладел кровожадный вампир в женском обличье, но столь же быстро покинула, ведь было уже поздно, меня словно опутали ее кудри, мои руки оплели ее локоны, и я лишился чувств в объятиях колдуньи.

Придя в себя, я с великим удивлением обнаружил, что покоюсь отнюдь не в объятиях вампира, статуи или демоницы. Живая красавица с пышными, цветущими формами, мрамор коих, казалось, порозовел от теплой крови, струившейся по ее жилам, с любопытством взирала на мое распростертое тело влажными, колдовскими очами. Нежный овал ее бледного лица сиял целомудренной прелестью, ее роскошные кудри, не то огненное золото, не то мягкий шелк, окружали всю ее фигуру подобно нимбу или пламенному хвосту кометы. Она распространяла благоухание. На ней не было никаких украшений, даже простого браслета вроде тех, что охватывают руки высеченных из мрамора богинь, зато зубы ее блистали в рубиновых устах, словно два ряда жемчужин, а очи сверкали огнем, точно драгоценные зеленые изумруды.

«Хороша ли я?» – спросила наконец она томным, хрипловатым голосом.

Я не в силах был вымолвить ни слова. От странного, неясного блеска ее жестоких глаз кровь стыла в жилах. От ее повелительного взгляда мое сердце сжималось, будто в когтях пантеры, казалось, кровь моя вытекает по каплям, как у смертельно раненного, время от времени взор ее вспыхивал угрожающим пламенем, но тотчас оно вновь скрывалось, точно за таинственной дымкой, каковую луна простирает над притихшими холмами и полями.

«Хороша ли я?» – повторила она.

«Мне не случалось видеть равной тебе», – признался я.

«Подай мне зеркало!» – приказала она.

Я снял со стены массивное зеркало и поставил перед нею, держа так, чтобы она могла созерцать весь свой прелестный облик. Восхищенно улыбаясь, она обозрела свое отражение, а потом принялась расчесывать и убирать золотисто-рыжие волосы пальцами, словно гребнем слоновой кости. Наконец она, казалось, пресытилась собственной красотой и велела мне повесить зеркало на место. Когда я вновь благоговейно распростерся у ее ног, ища взглядом ее прекрасные очи, она прошептала: «Я зрю свое отражение в твоих глазах, – и ласково коснулась устами моих век. – Иди же ко мне, – приказала она, – возобновим сладостную и жестокую любовную игру».

«Я боюсь тебя и твоих алых уст», – отвечал я помедлив.

Она рассмеялась в ответ. В ее смехе слышалось обольщение и радость жизни.

«Нет, ты попал в мои сети! – воскликнула она и стремительным движением опутала меня своими кудрями, свила из них петлю и стала медленно затягивать ее у меня на шее. – А что, если сейчас удавить тебя и одновременно зацеловать до смерти, как поступает русалка со своей жертвой?»

«Я могу лишь мечтать о такой смерти».

«Вот как? Но я оставлю тебя в живых, себе на радость, а тебе на муку».

Она склонялась ко мне все ближе и ближе; ее дыхание опалило меня, словно адское пламя. Я губами водил по нежным голубоватым жилкам, повсюду просвечивавшим сквозь ее алебастровую кожу, и наконец скрыл свое разгоряченное лицо у нее на груди, мягкой, как пышный бархат и нежной, как пушистый снег. Я словно вздымался на волне ее благоуханного дыхания, и она играла со мной, как с куклой. Закрыв мои глаза рукой, она что-то нашептывала мне в уши, дабы затем приложить палец к моим губам, а потом даже вкладывала мне персты в рот, словно желая, чтобы я попробовал их на вкус, и в самом деле, они были горячи и сладки, точно шербет. В следующее мгновение она уже наматывала мои кудри себе на руку или взбивала их, одновременно нежно и гневно, и привлекала меня с неистовством вакханки к своим устам, казалось, испепеляемым неутолимой мукой сладострастия.

Волна, до сих пор нежно покачивавшая меня, превратилась в грозный могучий вал, готовый поглотить меня, словно потерпевшего кораблекрушение, я боролся с ним из последних сил, а когда волшебница внезапно поцеловала меня в ухо, в ушах моих зашумело, запело, зазвенело, точно у тонущего; окутанному прядями пламенных волос, мне мнилось, будто я плыву в океане кипящей лавы, который наконец увлекал меня на дно в водовороте сверхчеловеческого блаженства. В ее дьявольских поцелуях мне внезапно открылась вся тайна страсти: сладострастие и страх, наслаждение и мука, вздохи, смех и слезы, и наконец в упоении я простерся лицом к земле.

«Ты умер?» – спросила она спустя некоторое время, а поскольку я не шевелился, она легонько ударила меня маленькой обнаженной ножкой в щеку, а в следующее мгновение с шаловливым смехом вытянулась у меня на спине, словно укротительница на льве, которого она всецело подчинила своей воле и приучила повиноваться.

Я по-прежнему не шевелился, даже когда она поднялась и прошлась по комнате. Открыв наконец глаза, я узрел, как лунный диск, тихо прокравшийся в покой, целует ее ножки, а потом заметил, как он, медленно скользя по ее телу, своими белоснежными руками заключает ее в объятия, а она кокетливо подставляет ему уста.

Меня охватили гнев и ревность.

«Прочь, бледный развратник! – вскричал я. – Она – моя!»

«Это ты – мой!» – смеясь, возразила она и бросилась на подушки, а ее кудри взметнулись как пламя, и я, вновь объятый безумием страсти, стал покрывать поцелуями ее колени, ее вздымавшуюся грудь и наконец прижался лицом к ее плечу.

«Что это? – спросил я через некоторое время. – У тебя в груди не бьется сердце».

«У меня нет сердца, – отвечала она холодно и раздосадованно. По ее прекрасному телу пробежала дрожь, словно от порыва пронизывающего ветра. – Зато у тебя есть сердце, – насмешливо продолжала она, – так и стучит, так и стучит, за ним и не угнаться, – и ты влюблен в меня как безумец!»

«Как безумец», – механически повторил я.

Какое-то время мы лежали молча, плечо к плечу, слушая, как завывает ветер, порхают белые снежинки, скребется в подполе мышь и шуршат в старинных панелях древоточцы. Диск полной луны давным-давно исчез, лишь звезды мерцали сквозь белую снежную пелену, первый, бледный предрассветный полумрак постепенно заливал землю, а я во второй раз, подобно мертвецу, бессильно поник и упал на землю. Красавица медленно приподняла меня и уселась на мне, как на кресле, а ее томный, хрипловатый голос звучал в старинных стенах, точно струны арфы.

«Ты отдал мне часть своей жизни, своей души и своей крови, ты пробудил в моей груди сладостные желания, удовлетвори же теперь мою страсть».

«Ты меня убиваешь!» – простонал я.

Она покачала головой.

«Смерть холодна, – ответствовала она, – а жизнь так тепла. Любовь убивает, но и пробуждает к новой жизни».

Она заплела волосы в косу и, поддразнивая, ударила меня ее кончиком. Ножку, прежде покоившуюся на моей ладони, она переставила мне на шею, а поскольку я, распростертый лицом вниз, по-прежнему лежал неподвижно, она нежно провела своей ножкой по моей спине, и меня точно пронзил электрический разряд. Ее вновь охватило божественное неистовство, она стремительно перевернула меня, стала на колени на моей груди и, словно путами, оплела мои руки своими золотистыми косами.

«Отныне ты принадлежишь мне, и никто не спасет тебя от моей любви, – задыхаясь, замирая от страсти, проговорила она, взор ее точно занялся неукротимым огнем, уста впились в мои подобно раскаленным щипцам, лобзание за лобзанием меня все выше возносила волна блаженства, пока первый светлый, золотистый луч утра не лег нам под ноги. – Что ж, теперь мне надобно отдохнуть, – молвила она. – Ступай, и не показывайся до вечера».

Я вышел из покоя. Во дворе я увидел своего коня, ворота стояли распахнутые, старика нигде не было. Я вскочил в седло и ускакал прочь. Но я вернулся с наступлением ночи, и стал возвращаться снова и снова, ночь за ночью.

О, эта женщина подобна лабиринту, кто туда попал, околдован, погублен, навеки проклят!

Спустя несколько дней после того, как он поведал мне эту странную историю, Манвед исчез. Никто не знал наверняка, что с ним сталось.

Господин Бардозоский был уверен, что его унес дьявол, Анеля призналась мне, что во сне ей явилась мраморная дама, однако на сей раз в кринолине и с пышным шиньоном, и с самодовольной улыбкой объявила на безупречном французском: «Он мертв, я высосала его душу, и теперь могу немного повеселиться в вашем приветном мире».

Казачок Манведа уверял, будто у его господина открылось кровохарканье и он по совету окружного доктора уехал «в Неталию».

Анеля все глаза выплакала и согласилась выйти за другого. Однажды, когда она, окаменев от горя подобно Ниобе, недвижно сидела у себя в маленькой спаленке с белоснежными, как ландыш, занавесами, перед нею внезапно появился господин Мауриций Конопка, и, как ни странно, на сей раз она нисколько не испугалась. Он пролепетал нечто, что задумывалось как предложение руки и сердца, но больше напоминало лирическое стихотворение, а спустя месяц уже вел ее к алтарю. Свадьбу сыграли веселую, я сам вволю потанцевал.

Своего друга Манведа я неожиданно вновь встретил спустя несколько лет в Париже, в «Гранд-опера». Было это на представлении «Роберта-дьявола». Я вышел из зрительного зала, а на сцене Бертрам и Алиса еще боролись за душу главного героя. По выклику слуги в синей казацкой ливрее ко входу был подан закрытый экипаж, запряженный двумя горячими вороными, из-под копыт которых так и сыпались искры. Я остановился, и мимо меня прошла элегантная пара.

Это был Манвед, на его руку опиралась незнакомая дама.

Он был в черном, бледен как смерть, под его мрачными, горящими глазами залегли глубокие тени, прядь волос ниспадала на лоб. Дама была величественной и статной, я разглядел лишь ее прекрасный, благородный профиль и заметил белоснежное, без единой кровинки, лицо и мраморную шею, на которой выделялось золото рыжих локонов. Она была закутана в дорогую шаль, но, казалось, ей все-таки было холодно.

Взгляд Манведа скользнул по мне, словно по колонне или пустой стене. Он не узнал меня.

При сем случился один мой парижский приятель, художник, знавший всех красавиц.

– Кто это? – тихонько спросил я.

– Какая-то польская княгиня Тартаковская, – ответил тот.

За границей всех наших дам почитают княгинями, в особенности если они богаты и хороши собой. Я до сих пор не знаю, что приключилось тогда с моим другом Манведом: взаправду ли он лишился рассудка, дурачил ли всех нас или поведал мне истинную историю!

1875

Джулиан Готорн

(1846–1934)

Тайна Кена

Как-то раз прохладным осенним вечером, на исходе последнего октябрьского дня, довольно холодного для этого времени года, я решил зайти на час-другой к своему другу Кенингейлу. Он был художником, а также музыкантом-любителем и поэтом; при доме у него была великолепная студия, где он обыкновенно коротал вечера. В студии имелся похожий на пещеру камин, стилизованный под старомодный очаг усадьбы елизаветинской поры, и в нем, когда того требовала наружная прохлада, ярко полыхали сухие дрова. Было бы как нельзя более кстати, подумал я, зайти в такой вечер к моему другу, выкурить трубку и поболтать, сидя у камелька.

Нам уже очень давно не доводилось вот так запросто болтать друг с другом – по сути дела, с тех самых пор, как Кенингейл (или Кен, как звали его друзья) вернулся в прошлом году из Европы. Он заявлял тогда, что ездил за границу «в исследовательских целях», – чем вызывал у всех нас улыбку, ибо Кен, насколько мы его знали, менее всего был способен что-либо исследовать. Жизнерадостный юнец, веселый и общительный, он обладал блестящим и гибким умом и годовым доходом в двенадцать-пятнадцать тысяч долларов; умел петь, музицировать, марал на досуге бумагу и весьма недурно рисовал – некоторые его портретные наброски были отменно хороши для художника-самоучки; однако упорный, систематический труд был ему чужд. Выглядел он превосходно: изящно сложенный, энергичный, здоровый, с выразительным лбом и ясными, живыми глазами. Никто не удивился отъезду Кена в Европу, никто не сомневался, что он едет туда за развлечениями, и мало кто ожидал в скором времени вновь увидеть его в Нью-Йорке, – ибо он был одним из тех, кому Европа приходится по нраву. Итак, он уехал; и спустя несколько месяцев до нас дошел слух, что Кен обручился с красивой и богатой девушкой из Нью-Йорка, которую встретил в Лондоне. Вот практически и все, что мы слышали о нем до того момента, когда он – довольно скоро и неожиданно для всех нас – снова появился на Пятой авеню; Кен не дал никакого сколь-либо удовлетворительного ответа тем, кто желал узнать, отчего ему так быстро наскучил Старый Свет; все упоминания об объявленной помолвке он пресекал в столь категоричной форме, что становилось ясно: эта тема не подлежит обсуждению. Предполагали, что девушка нашла ему замену, но, с другой стороны, она вернулась домой вскоре после Кена, и, хотя ей не раз делали предложения руки и сердца, она и по сей день не замужем.

Каковы бы ни были истинные причины этого разрыва, окружающие скоро заметили, что Кен по возвращении утратил прежнюю беспечность и веселость; он выглядел мрачным, угрюмым, стремился к уединению, был сдержан и молчалив даже в присутствии своих ближайших друзей. Все говорило о том, что с ним что-то произошло или же он сам что-то совершил. Но что именно? Убил кого-то? Или сошелся с нигилистами? Или это было следствие неудачной любовной истории, которую он пережил? Некоторые уверяли, что уныние Кена не продлится долго. Однако к тому времени, о котором я рассказываю, его мрачность не только не рассеялась, а скорее усилилась и грозила стать постоянным свойством его натуры.

Хотя я дважды или трижды встречал Кена в клубе, в опере или на улице, мне до сих пор не представился случай возобновить наше знакомство. В былые времена между нами существовала более чем близкая дружба, и я полагал, что он не откажется вернуться к прежним отношениям. Но из-за происшедшей с ним перемены, о которой я так много слышал и которая не укрылась и от моих собственных глаз, я ожидал нынешнего вечера не только с радостью, но и с живительным любопытством. Дом Кена находится в двух или трех милях от основной части нью-йоркских жилых кварталов, и, пока я быстрым шагом приближался к нему в прозрачных сумерках, у меня было время перебрать в уме все то, что я знал о своем друге и что мог предполагать о его характере. В конце концов, не таилось ли в глубине его натуры, под покровом его всегдашнего жизнелюбия, нечто странное и обособленное, что могло в благоприятных обстоятельствах развиться в… во что? В тот момент, когда я задал себе этот вопрос, я достиг порога дома; минутой позже я с облегчением ощутил сердечное рукопожатие Кена и услышал приглашение войти, в котором сквозила неподдельная радость. Он втащил меня внутрь, принял у меня шляпу и трость и затем положил руку мне на плечо.

– Рад тебя видеть, – повторил он с необыкновенной серьезностью, – рад тебя видеть и заключить в объятия – и сегодня вечером больше, чем в какой-либо другой вечер года.

– Почему именно вечером?

– О, это не важно. Кстати, даже хорошо, что ты не сообщил мне о своем визите заранее: перефразируя поэта, неготовность – всё. Ну а теперь можно выпить по стаканчику виски с содовой и сделать несколько затяжек из трубки. Мне было бы страшно провести сегодняшний вечер в одиночестве.

– Это посреди такой-то роскоши? – удивился я, оглядывая пылающий камин, низкие дорогие кресла и прочее богатое и пышное убранство комнаты. – Думаю, даже осужденный на смерть убийца обрел бы здесь душевный покой.

– Возможно; однако на данный момент это не совсем моя роль. Но неужели ты забыл, что нынче за вечер? Сегодня – канун ноября, и, если верить преданиям, в эту ночь мертвые восстают из могил, а феи, домовые и прочие призрачные создания обладают большей свободой и могуществом, чем в любое другое время. Сразу видно, что ты никогда не бывал в Ирландии.

– До этой минуты я полагал, что и ты там ни разу не был.

– Я бывал в Ирландии. Да…

Кен сделал паузу, вздохнул и погрузился в раздумье; впрочем, вскоре он с видимым усилием очнулся и направился к застекленному шкафу в углу комнаты, чтобы взять табак и напитки. Я тем временем бродил по студии, разглядывая наполнявшие ее различные украшения, редкости и диковины. Здесь имелось множество вещей, способных вызвать восхищение и вознаградить внимательного исследователя; ибо Кен был настоящим коллекционером и обладал превосходным художественным вкусом, равно как и средствами культивировать его в себе. Но меня более всего заинтересовали несколько эскизов женской головы, сделанных наспех масляной краской; они находились в укромном уголке студии и, похоже, не предназначались для взоров публики или критики. Их было три или четыре, и на всех было запечатлено одно и то же лицо, но с различных точек зрения и в разном обрамлении. На первом наброске голову скрывал темный капюшон, чья тень не позволяла полностью различить черты лица; на втором девушка, казалось, печально смотрела в решетчатое окно, освещенное бледным светом луны; на третьем она представала в роскошном вечернем платье, с драгоценностями, сверкавшими в волосах, на мочках ушей и на белоснежной груди. Выражение лица тоже было разным: взгляд, сдержанно-проницательный на одном эскизе, становился нежно-манящим на другом, пылал страстью на третьем, а затем в нем начинала играть почти неуловимая озорная насмешка. И на всех изображениях это лицо было исполнено необыкновенного и пронзительного очарования, не уступавшего изумительной природной красоте его черт.

– Ты нашел эту модель за границей? – спросил я наконец. – На тебя явно снизошло вдохновение, когда ты рисовал ее, и я ничуть этим не удивлен.

Кен, который в это время готовил пунш и не следил за моими перемещениями, поднял голову и произнес:

– Я не думал, что их кто-нибудь увидит. Эти эскизы не удались мне, и я собираюсь их сжечь; но я не знал покоя до тех пор, пока не попытался воспроизвести… О чем ты спрашивал? За границей? Да… то есть нет. Все это было нарисовано здесь, в последние полтора месяца.

– Что бы ты сам о них ни думал, это определенно лучшие из тех твоих работ, которые мне доводилось видеть.

– Ладно, оставь их и скажи мне, что ты думаешь об этом напитке. Своим появлением на свет он обязан твоему приходу, и, по-моему, он сейчас попадет куда надо. Я не могу пить один, а эти портреты – не вполне подходящая компания, хотя, насколько я знаю, по ночам она покидает холст и садится вот в то кресло. – Затем, поймав на себе мой вопрошающий взгляд, Кен добавил с торопливой усмешкой: – Сегодня, видишь ли, последняя ночь октября, когда случаются довольно странные вещи. Ну, за встречу.

Мы сделали по большому глотку ароматного дымящегося напитка и одобрительно глянули на стаканы. Пунш был великолепен. Кен открыл коробку сигар, и мы пересели к камину.

– А теперь, – заметил я после непродолжительной паузы, – не помешало бы немного музыки. Кстати, Кен, банджо, которое я подарил тебе перед твоим отъездом, все еще у тебя?

Он так долго не отвечал мне, что я усомнился, расслышал ли он вопрос.

– Оно у меня, – произнес он наконец, – но оно больше никогда не издаст ни звука.

– Оно сломано? И его нельзя починить? Это был превосходный инструмент.

– Оно не сломано, но восстановить его действительно невозможно. Сейчас сам увидишь.

Сказав это, Кен встал, направился в другую часть студии, открыл черный дубовый сундук и вынул оттуда продолговатый предмет, обернутый куском выцветшего желтого шелка. Он протянул его мне, и, развернув ткань, я увидел то, что когда-то, возможно, и было банджо, но сейчас мало походило на этот инструмент. На нем виднелись все признаки глубокой старости. Дерево грифа было изъедено червями и покрыто гнилью. На пожухлой и ссохшейся пергаментной деке зеленела плесень. Обод, сделанный из чистого серебра, стал таким темным и тусклым, что напоминал старое железо. Струны отсутствовали, а бо́льшая часть колков выпала из расшатанных гнезд. В целом эта вещь выглядела так, словно она была сделана до Всемирного потопа и затем пребывала в забвении на полубаке Ноева ковчега.

– Да, любопытная реликвия, – сказал я. – Где ты ее раздобыл? Я и не подозревал, что банджо изобрели так давно. Ведь ему явно не меньше двухсот лет, а возможно, намного больше.

Кен мрачно усмехнулся.

– Ты совершенно прав, – сказал он, – ему по крайней мере сто лет, и тем не менее это то самое банджо, которое ты подарил мне в прошлом году.

– Едва ли, – возразил я, в свою очередь улыбаясь, – поскольку оно было изготовлено по моему заказу специально в дар тебе.

– Я знаю об этом; но с тех пор прошло два столетия. Я сознаю, что это невероятно и противоречит здравому смыслу, однако это сущая правда. Это банджо, которое было сделано в прошлом году, существовало в шестнадцатом веке и с того времени пришло в негодность. Погоди. Дай мне минуту, и я докажу тебе, что так оно и есть. Ты помнишь, что на серебряном ободе были выгравированы наши имена и проставлена дата?

– Да, и, кроме того, там стояла моя личная метка.

– Прекрасно, – сказал Кен и потер обод уголком желтой шелковой ткани. – А теперь смотри.

Я взял у него ветхий инструмент и осмотрел потертое место. Конечно, это было немыслимо, но там значились именно те имена и та дата, которые некогда наказал выгравировать я; и более того, там виднелась моя личная метка, всего полтора года назад нанесенная мною от нечего делать при помощи старой гравировальной иглы. Убедившись, что никакой ошибки быть не может, я положил банджо на колени и в замешательстве уставился на моего друга. Кен курил, сохраняя мрачное спокойствие и неотрывно глядя на полыхавшие в камине дрова.

– Признаться, я заинтригован, – сказал я. – Ну давай же, признавайся – что это за шутка? Каким образом тебе удалось за несколько месяцев состарить несчастное банджо на целые столетия? И для чего ты это сделал? Я слышал об эликсире, способном противостоять воздействию времени, но, похоже, твое средство, наоборот, заставляет время убыстряться в двести раз в одной конкретной точке пространства – тогда как во всех других местах оно продолжает двигаться своей обычной неспешной поступью. Поведай свою тайну, волшебник. Нет, в самом деле, Кен, как такое могло произойти?

– Я знаю об этом не больше твоего, – ответил он. – Либо ты, я и все прочие люди на свете сошли с ума, либо произошло чудо, столь же необъяснимое, как и любое другое. Как я сам это объясняю? Расхожее выражение, основанное на опыте многих, гласит, что в определенных обстоятельствах, в моменты серьезных жизненных испытаний, мы способны в единый миг прожить годы. Но это не физический, а психологический опыт, который применим только к людям и не может быть распространен на бесчувственные вещи из дерева и металла. Ты думаешь, что все это – какой-то хитроумный обман или фокус. Если так, то я не знаю его секрета. Я никогда не слышал о таком химическом веществе, которое могло бы за несколько месяцев или лет привести кусок дерева в столь жалкое состояние. Но подобного срока и не потребовалось. Год назад в этот самый день и час это банджо звучало так же мелодично, как в день своего появления на свет, а спустя всего лишь сутки – я говорю истинную правду – оно стало таким, каким ты его видишь сейчас.

Это поразительное заявление было сделано с непритворной торжественностью и серьезностью. Кен верил в каждое сказанное им слово. Я не знал, что и думать. Конечно, мой друг мог быть не в своем уме, хотя и не обнаруживал никаких распространенных симптомов помешательства; но так или иначе, существовало банджо – свидетель, чьи безмолвные показания невозможно было опровергнуть. Чем дольше я размышлял об этой истории, тем более непостижимой она мне представлялась. Мне предлагали поверить, что две сотни лет равны двадцати четырем часам. Кен и банджо свидетельствовали в пользу этого равенства; все земные знания и весь житейский опыт говорили о том, что подобное невозможно. Что было правдой? Что есть время? Что такое жизнь? Я чувствовал, что начинаю сомневаться в реальности всего сущего. Такова была тайна, которую мой друг пытался разгадать с тех пор, как вернулся из-за границы. Неудивительно, что эта тайна его изменила, – скорее следовало удивляться тому, что она не изменила его сильнее.

– Ты можешь рассказать мне все с самого начала? – спросил я наконец.

Кен сделал глоток из стакана с виски и провел рукой по густой каштановой бороде.

– Я еще ни с кем не говорил об этом, – сказал он, – и не собирался когда-либо говорить. Но я попробую дать тебе некоторое представление о том, что со мной произошло. Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было; ты поймешь то, о чем я расскажу, насколько это вообще можно понять, и тогда тяжесть, лежащая у меня на сердце, вероятно, будет угнетать меня не так сильно. Ибо, смею тебя уверить, это слишком жуткое воспоминание, чтобы пытаться изжить его в одиночку.

И вслед за этим Кен без долгих околичностей поведал мне историю, которая приводится ниже. Замечу кстати, что он был прирожденным рассказчиком, обладал глубоким, выразительным голосом и мог удивительно усиливать комический или патетический эффект фразы, растягивая отдельные звуки. Его живое лицо также чутко откликалось на различные проявления смешного и серьезного, а форма и цвет глаз позволяли передать множество разнообразных эмоций. Печальный взор Кена был необыкновенно искренним и проникновенным; а когда мой друг обращался к какому-нибудь загадочному месту своего повествования, его взгляд становился неуверенным, меланхоличным, изучающим и, казалось, настойчиво взывал к воображению слушателя. Но его рассказ вызывал во мне слишком сильный интерес, и я не замечал этих оттенков настроений, хотя они, несомненно, оказывали на меня свое влияние.

– Ты помнишь, что я отбыл из Нью-Йорка на пароходе компании «Инман лайн», – начал Кен. – Я высадился на побережье в Гавре и, совершив обычную туристическую поездку по континенту, прибыл в Лондон в июле, в самый разгар сезона. Мне оказали теплый прием, я свел знакомство со многими людьми, приятными в обхождении и известными в обществе. Среди них была и юная леди, моя соотечественница, – ты знаешь, о ком я говорю; я увлекся ею необычайно, и незадолго до отбытия ее семьи из Лондона мы обручились. На время нам пришлось расстаться, так как ей предстояла поездка на континент, а мне хотелось посетить Северную Англию и Ирландию. В первых числах октября я сошел на берег в Дублине и, пропутешествовав по стране около двух недель, оказался в графстве Корк.

Этот край богат на самые чарующие виды, когда-либо открывавшиеся взору человека, и, кажется, не так хорошо известен туристам, как другие, куда менее живописные места. Это также немноголюдный край: за время своих странствий я не видел ни одного чужеземца, да и местные жители встречались мне крайне редко. Казалось невероятным, что такая прекрасная местность может быть столь пустынна. Прошагав дюжину ирландских миль, набредаешь на два-три домика с единственной комнатой внутри, и зачастую у одного или двух из них отсутствует крыша и полуразрушены стены. Немногочисленные селяне, впрочем, приветливы и гостеприимны – особенно когда слышат, что вы прибыли из того земного рая, куда уже перебралось большинство их родственников и друзей. На первый взгляд они довольно бесхитростны и простоваты, однако на деле это такой же странный и загадочный народ, как и всякий другой. Они так же суеверны и так же верят в чудеса, знамения, фей и волшебников, как их предки, которым проповедовал святой Патрик, и вместе с тем это изворотливые, недоверчивые, прагматичные и беспринципные лжецы. Одним словом, за время своего путешествия я не встречал другого народа, общество которого доставляло бы мне такое удовольствие и который вызывал бы во мне столько добрых чувств, любопытства и вместе с тем антипатии.

Наконец я достиг городка на морском побережье, о котором могу сказать лишь, что он находится в нескольких милях к югу от Баллимачина. Мне доводилось видеть Венецию и Неаполь, я путешествовал по Гран-Корниш, я провел целый месяц на нашем острове Маунт-Дезерт, и, признаться, все они, вместе взятые, не столь прекрасны, как этот яркий, полный сочных цветов, серебристого света и нежного мерцания старинный портовый городок, вокруг которого теснятся высокие холмы, а черные подножия прибрежных скал врезаются в прозрачную синеву моря. Это очень древнее поселение, чья история насчитывает столетия. Когда-то в нем проживало две или три тысячи человек; сегодня едва наберется пять-шесть сотен. Половина домов частично или полностью развалилась, многие из тех, что уцелели, пустуют. Горожане сплошь бедны, большинство пребывает в крайней нужде и слоняется по улицам босиком и с непокрытыми головами, – женщины в причудливых черных и темно-синих накидках, мужчины в таких необычных одеяниях, в которые только ирландцу придет в голову облачиться, дети полуголые. Единственные, кто выглядит прилично, – это монахи, священники и солдаты из крепости, стоящей на гигантских руинах своей предшественницы, которая существовала здесь во времена Эдуарда Черного Принца или в более раннюю эпоху; в ее поросших мхом бойницах виднеются жерла нескольких пушек, из которых солдаты периодически упражняются в стрельбе по утесу на противоположной стороне порта. Гарнизон крепости состоит из дюжины рядовых и трех или четырех офицеров и унтер-офицеров. Время от времени они, вероятно, сменяют друг друга на своих постах – хотя те, что попадались мне на глаза, похоже, успели стать неотъемлемой частью местного пейзажа.

Я остановился в замечательной маленькой гостинице, единственной в этом городке, и пообедал в баре площадью девять на пятнадцать футов, с висящим над каминной полкой портретом Георга I (репродукцией, покрытой для сохранности лаком). На следующий день после ужина в баре – который, без сомнения, является общественной собственностью – появился некий юный джентльмен и заказал себе скромную трапезу и бутылку крепкого дублинского пива. Мы быстро разговорились; оказалось, что это офицер из крепости, лейтенант О’Коннор, превосходный образчик молодого ирландского военного. Выложив мне все, что знал о городке и его окрестностях, о своих друзьях и самом себе, он выразил готовность выслушать любую историю, которую я надумаю ему рассказать; и мне доставило удовольствие помериться с ним в откровенности. Мы сделались закадычными друзьями, заказали полпинты виски «Кинахан», и лейтенант с большой похвалой отозвался о моих соотечественниках, о моей родине и моих сигарах. Когда О’Коннор собрался уходить, я вызвался проводить его – ведь снаружи светила дивная луна – и простился с ним у ворот крепости, пообещав, что завтра вернусь и познакомлюсь с его товарищами. «И смотри, будь осторожен, дружище! – крикнул он, когда я повернулся в сторону дома. – Поверь, это кладбище – страшное место, и вполне вероятно, ты встретишь там женщину в черном!»

Упомянутое кладбище было заброшенным и пустынным местом в непосредственной близости от крепости: некоторые из тридцати-сорока шероховатых надгробных камней еще продолжали кое-как удерживать вертикальное положение, однако многие были настолько покорежены и разрушены временем, что напоминали торчащие из земли бесформенные древесные корни. Кто такая женщина в черном, я не знал и не стал задерживаться, чтобы выяснить это. Меня никогда не терзал страх перед потусторонними силами, и, по правде говоря, хотя мой путь пролегал через труднопроходимую местность, я добрался до гостиницы без каких бы то ни было приключений, если не считать рискованного карабкания по разрушенному мосту, перекинутому через глубокий ручей.

На следующий день я вспомнил о встрече, назначенной в крепости, и не нашел причин пожалеть о своем обещании; и мои дружеские чувства были с лихвой вознаграждены – главным образом, пожалуй, благодаря моему банджо, которое я захватил с собой: оно оказалось для собравшихся в новинку и имело у них большой успех. Главными участниками этого круга, помимо моего друга лейтенанта, были командующий гарнизоном майор Моллой – колоритный бывалый вояка с обветренным лицом, и доктор Дадин, врач, – высокий сухопарый остряк, неистощимый на байки и анекдоты, в рассказывании которых ему не было равных. Слушая его, мы изрядно повеселились и впоследствии еще не раз предавались подобному веселью. Меж тем октябрь быстро подходил к концу, и мне пришлось вспомнить, что я всего-навсего путешествую по Европе и не являюсь жителем Ирландии. Майор, врач и лейтенант единодушно и горячо воспротивились моему предполагаемому отъезду, но, поскольку с этим ничего нельзя было поделать, они устроили в мою честь прощальный ужин – в крепости, в канун Дня Всех Святых.

Как бы мне хотелось, чтобы ты побывал со мной на том ужине и своими глазами увидел, что такое ирландская дружба! Доктор Дадин был в ударе; майор затмевал лучших офицеров из романов Левера; лейтенант, охваченный жизнерадостным весельем, сыпал шутками и отпускал комплименты в адрес местных красоток. Что до меня, я заставил банджо звучать так, как оно не звучало еще никогда, и остальные подхватили исполняемый мотив во всю силу своих легких, подобных которым нечасто встретишь за пределами Ирландии. Среди историй, коими потчевал нас доктор Дадин, была легенда о Керне из Кверина и его жене Этелинде Фионгуала, чья фамилия означает «белоплечая». Кажется, девушка сперва была обручена с неким О’Коннором (здесь лейтенант причмокнул), но в брачную ночь ее похитила компания вампиров, которые, похоже, являлись тогда для Ирландии сущим бедствием. Но в то время, когда они несли ее, бесчувственную, на ужин, где ей предстояло стать не едоком, а едой, юный Керн из Кверина, охотясь на уток, встретил упомянутую компанию и разрядил в нее свое ружье. Вампиры разбежались, и Керн принес прекрасную леди, все еще находившуюся без сознания, в свой дом.

«И кстати, мистер Кенингейл, – заметил доктор, вытряхивая пепел из трубки, – направляясь сюда, вы прошли мимо этого дома. Помните, тот, с темным арочным проходом внизу и большим двустворчатым угловым окном, так сказать, нависающим над дорогой…»

«Многоуважаемый доктор Дадин, забудьте вы про дом, – перебил его лейтенант. – Неужели вы не видите – нам не терпится узнать, что случилось с прелестной мисс Фионгуала, храни ее Господь, после того как я отнес ее целой и невредимой наверх…»

«Ей-богу, я могу рассказать вам об этом, мистер О’Коннор! – воскликнул майор, взболтав остатки виски в своем стакане. – Этот вопрос должен решаться исходя из общих принципов, как сказал полковник О’Халлоран, когда его спросили, что бы он сделал, если бы был герцогом Веллингтоном и пруссаки не появились бы в решающий момент под Ватерлоо. Клянусь, сказал тогда полковник, что…»

«Эй, майор, почему вы перебиваете доктора, а мистер Кенингейл позволяет своему стакану пустовать?.. Храни нас Бог! Бутылка закончилась!»

В сумятице, последовавшей за этим открытием, нить рассказа доктора потерялась – без особой надежды вновь ее отыскать; вечер затягивался, и я почувствовал, что пора уходить. Потребовалось некоторое время, чтобы мое намерение дошло до собравшихся, и еще большее время, чтобы его осуществить; так что, когда я, вдыхая свежий прохладный воздух, стоял за воротами крепости и в моих ушах еще звучали прощальные возгласы собутыльников, вокруг была уже глубокая ночь.

С учетом того, сколько я выпил в тот вечер, я на удивление неплохо держался на ногах и потому, когда через несколько десятков футов все же споткнулся и упал, то приписал это не действию виски, а неровности дороги. Когда я поднялся, мне как будто послышался чей-то смех, и я подумал, что это лейтенант, который провожал меня до ворот, потешается над моей неловкостью; но, оглядевшись, я увидел, что ворота заперты и вокруг нет ни души. Более того, этот смех, казалось, раздался совсем близко и, судя по высоте голоса, был скорее женским, а не мужским. По всей вероятности, мне это почудилось: рядом никого не было, и у меня просто разыгралось воображение; иначе надо было признать, что поверье о торжестве бесплотных духов в ночь на Хэллоуин – не поэтический вымысел, а сущая правда. Суеверные ирландцы считают, что споткнуться – это не к добру, но тогда я не вспомнил об этой примете, а если бы вспомнил, то лишь рассмеялся бы про себя. В любом случае я ничуть не пострадал при падении и не мешкая продолжил путь.

Однако найти дорогу оказалось на удивление трудно – или, лучше сказать, я как будто бы шел теперь неправильной дорогой. Я не узнавал ее; я мог бы поклясться, что вижу ее впервые, – не будь я совершенно уверен в обратном. Луна, хотя и затмеваемая облаками, стояла высоко в небе, однако и ближайшие окрестности, и общий вид округи были мне незнакомы. Справа и слева возвышались темные, молчаливые холмы, а дорога по большей части круто уходила вниз, словно стремясь отправить меня в земные недра. Местность оглашали странные звуки, и временами мне казалось, что я бреду посреди невнятного бормотания и таинственного шепота, а в отдалении, между холмами, снова и снова разносится дикий смех. Из темных теснин и расщелин веяло холодным воздухом, и его бесплотные пальцы легко касались моего лица. Мною стали овладевать серьезное беспокойство и страх, для которых не существовало никакой реальной причины – кроме того, что я запаздывал домой. Повинуясь странному инстинкту, свойственному людям, которые сбились с пути, я прибавил шагу, но то и дело косился через плечо, ощущая за собой слежку. Но ни одной живой души позади меня не было. Правда, луна за это время поднялась еще выше, и медленно плывшие по небу облака отбрасывали на голую долину сумеречные тени, очертания которых порой смутно напоминали гигантские силуэты людей.

Не знаю, как долго я шел, пока не обнаружил с некоторым удивлением, что приближаюсь к кладбищу. Оно располагалось на отроге холма, и вокруг него не было ни ограды, ни какой-либо иной защиты от случайных прохожих. Облик этого места заставил меня усомниться, что я видел его прежде и что передо мной – тот самый погост, который мне не раз доводилось миновать, направляясь к друзьям: последний отделяли от крепости несколько сотен ярдов, а в эту ночь я преодолел расстояние по меньшей мере в несколько миль. Кроме того, когда я подошел ближе, то заметил, что надгробия выглядят не такими старыми и ветхими, как на том кладбище. Но более всего мое внимание привлекла фигура, прислонившаяся или присевшая на одну из огромных каменных плит, что стояла вертикально возле самой дороги. Это была женская фигура в черном, и при ближайшем рассмотрении, оказавшись в нескольких ярдах от нее, я понял, что она облачена в каллу, или длинный плащ с капюшоном, – старинное и самое распространенное одеяние ирландских женщин, несомненно испанского происхождения.

Я был немного испуган ее появлением – настолько внезапным оно было – и весьма удивлен тем, что какое-то человеческое существо могло очутиться в эту ночную пору в столь безлюдном и мрачном месте. Поравнявшись с незнакомкой, я непроизвольно остановился и устремил на нее пристальный взгляд. Но луна светила ей в спину, просторный капюшон плаща полностью скрывал ее черты, и я не смог различить ничего, кроме блеска глаз, казалось, с живостью отразивших мой собственный взгляд.

«Вы, похоже, знаете эти места, – заговорил я наконец. – Не могли бы вы подсказать мне, где я нахожусь?»

В ответ таинственная особа весело рассмеялась, и ее смех, сам по себе приятный и благозвучный, заставил мое сердце биться чаще, чем при недавней быстрой ходьбе; ибо интонация и тембр голоса как две капли воды напоминали – либо мое воображение убедило меня в этом – смех, который я услышал час-другой назад, поднимаясь после падения. В остальном же это был смех молодой и, вероятно, привлекательной женщины; и тем не менее в нем слышалось нечто неистовое, высокомерное, издевательское, что мало соответствовало представлениям о человеке или, во всяком случае, не могло исходить от существа, наделенного привязанностями и слабостями, подобными нашим. Но такое впечатление, несомненно, возникло у меня под влиянием необычных и таинственных обстоятельств встречи.

«Конечно, сэр, – произнесла она. – Вы находитесь у могилы Этелинды Фионгуала».

Сказав это, она поднялась и указала на надпись, начертанную на камне. Я подался вперед и без особого труда разобрал имя и дату, которая свидетельствовала о том, что погребенная в этой могиле рассталась со своей телесной оболочкой два с половиной столетия назад.

«А как ваше имя?» – осведомился я.

«Меня зовут Элси, – отозвалась она. – Но куда вы держите путь в последнюю октябрьскую ночь, ваша честь?»

Я сказал ей, куда направляюсь, и спросил, не может ли она подсказать мне, в какую сторону нужно идти.

«Конечно, ведь мне и самой надо туда же, – ответила Элси. – И если ваша честь последует за мной и сыграет мне что-нибудь на этом чудесном инструменте, дорога покажется нам не столь длинной».

И она указала на завернутое в ткань банджо, которое я держал под мышкой. Я терялся в догадках насчет того, как она узнала, что это музыкальный инструмент; возможно, подумал я, она видела меня играющим на банджо, когда я гулял в окрестностях городка. Как бы то ни было, я ничего на это не возразил и, более того, дал понять Элси, что, когда мы доберемся до места, она получит более существенную награду. На это она опять рассмеялась и выразительным движением поднесла к голове руку. Я высвободил банджо, тронул пальцами струны и заиграл причудливую танцевальную мелодию, под звуки которой мы устремились по дороге. Элси шла чуть впереди, двигаясь в такт музыке. Ее поступь была такой легкой, плавной, упругой, что еще немного – и я подумал бы, будто она, словно бесплотный дух, парит над землей. Мое внимание привлекли ее стопы необыкновенной белизны, и я предположил, что она босая, но потом не без удивления разглядел белые атласные туфли, затейливо расшитые золотыми нитями.

«Элси, – произнес я, растягивая шаг, чтобы поравняться с нею, – где вы живете – и на какие средства?»

«Разумеется, я живу своим трудом, – ответила она. – И если вы позднее захотите узнать как, вам нужно прийти и посмотреть своими глазами».

«Скажите, для вас обычное дело – ходить ночной порой за холмы в таких туфлях?»

«А почему я не должна это делать? – в свой черед спросила она. – И откуда у вас на пальце это прелестное золотое кольцо?»

Кольцо, не обладавшее большой ценностью, я углядел в скромной антикварной лавке в Корке. Это была очень старомодная, видавшая виды вещица, которая, как уверял продавец, могла некогда принадлежать кому-то из первых королей или королев Ирландии.

«Оно вам нравится?» – поинтересовался я.

«Ваша честь подарит его Элси?» – наклонив голову, вкрадчиво спросила она.

«Возможно, Элси, но при одном условии. Я – художник и рисую портреты разных людей. Если вы пообещаете прийти ко мне в студию и позволите нарисовать вас, я дам вам это кольцо и вдобавок немного денег».

«И вы дадите мне это кольцо сейчас?» – уточнила Элси.

«Да, если вы пообещаете».

«А вы мне еще сыграете?» – продолжала она.

«Сколько захотите».

«Но, быть может, я окажусь недостаточно хороша для вас», – сказала она, украдкой глянув на меня из-под темного капюшона.

«Я рискну, – со смехом отвечал я, – хотя, с другой стороны, я не против того, чтобы посмотреть на вас заранее и лучше запомнить».

С этими словами я протянул вперед руку, намереваясь откинуть скрывавший ее капюшон. Но Элси каким-то образом ускользнула от меня и вновь засмеялась – все с той же дразнящей интонацией.

«Сперва дайте мне кольцо – и затем сможете меня увидеть», – уговаривающим тоном произнесла она.

«Тогда протяните руку, – ответил я, снимая кольцо с пальца. – Когда мы познакомимся ближе, Элси, вы не будете столь недоверчивы».

Она вытянула вперед тонкую, изящную руку, и я надел кольцо на ее указательный палец. Когда я это проделал, половинки ее плаща слегка разошлись, и я мельком увидел белое плечо и платье, сшитое, насколько я смог разглядеть в этой неверной полутьме, из роскошной и дорогой ткани; кроме того, я заметил – или мне это только показалось – ледяной блеск драгоценных камней.

«Эй, осторожнее!» – пронзительно воскликнула вдруг Элси.

Я огляделся и неожиданно для себя осознал, что мы стоим посреди полуразрушенного моста, перекинутого через ручей, который стремительно бежал далеко внизу. Перила моста с одной стороны были разбиты, и я в самом деле находился в одном шаге от бездны. Осторожно миновав развалившийся пролет, я обернулся, чтобы помочь Элси, но ее нигде не было.

Что сталось с девушкой? Я звал ее, но ответа так и не последовало. Я внимательно осмотрел обе стороны моста, однако не обнаружил никаких следов ее присутствия. Если только она не кинулась в пропасть, разверзшуюся подо мной, ей абсолютно негде было спрятаться – по крайней мере, все возможные укрытия я осмотрел. И тем не менее она исчезла; и поскольку ее исчезновение, вероятно, было преднамеренным, я в конце концов заключил, что все попытки отыскать ее бесполезны. Когда придет время, она объявится сама – или же не вернется совсем. Она очень ловко ускользнула от меня, и мне следовало с этим смириться. Пожалуй, это приключение стоило потери кольца.

Продолжив путь, я испытал заметное облегчение оттого, что снова стал узнавать окружающую местность. Мост, который я пересек, был тем самым, что я упоминал несколько раньше; я находился в миле от города, и дорога лежала прямо передо мной. Более того, облака на небе совершенно рассеялись, и луна сияла в полную силу. Что ни говори, а Элси оказалась надежным проводником – она вывела меня из зачарованной страны обратно в реальный мир. Несомненно, это было необыкновенное приключение; я размышлял над ним с тайным удовольствием, по мере того как не спеша шел вперед, напевая и аккомпанируя себе на банджо. Но что это? Чьи легкие шаги послышались у меня за спиной? Они напоминали шаги Элси; но Элси там не было. Однако, прежде чем я достиг окраины города, это впечатление или иллюзия – звук легких шагов позади или рядом со мной – возникло еще несколько раз. Оно не заставило меня занервничать – наоборот, я испытал удовольствие при мысли, что меня преследуют подобным образом, и предался романтическим и радостным грезам.

Миновав пару домишек, лишенных крыш и поросших мхом, я оказался в начале узкой, извилистой улицы, которая идет через весь город и в определенном месте несколько расширяется, словно для того, чтобы путник мог как следует рассмотреть удивительный старый дом, стоящий на северной ее стороне. Это величественное каменное здание напомнило мне некоторые дворцы старой итальянской знати, которые я видел на континенте, и весьма вероятно, что оно было построено кем-то из итальянских или испанских иммигрантов два-три столетия назад. Лепнина выступающих окон и аркообразного входа была густо испещрена резьбой, а на фасаде красовался герб в виде горельефа, хотя я не мог разобрать, что именно на нем изображено. Лунный свет озарял эту живописную громаду, подчеркивая ее великолепие, и вместе с тем делал ее похожей на видение, которое может исчезнуть, когда сияние луны угаснет. Вероятно, я не раз видел этот дом прежде, и тем не менее у меня не осталось о нем ясных воспоминаний; до сей поры мне, так сказать, не доводилось рассматривать его пристально. Прислонившись к стене на противоположной стороне улицы, я долго разглядывал интересовавший меня дом. Массивное угловое окно было поистине превосходно. Оно нависало над мостовой, отбрасывая на нее густую косую тень; двустворчатый переплет был забран решеткой с ромбовидными стеклами. Как часто в былые времена это окно открывала прелестная рука, являя ожидавшему в лунном свете ухажеру очаровательное лицо его высокородной возлюбленной! То были прекрасные дни, которые давным-давно миновали. В этом величавом здании уже давно не обитал никто, кроме летучих мышей и хищных птиц. Где теперь пребывают те, кто его строил? И кем они были? Вероятно, даже их имена ныне забыты.

Пока я, вскинув голову, рассматривал особняк, меня посетило одно предположение, очень скоро превратившееся в уверенность. Уж не тот ли это дом, о котором мне рассказывал вечером доктор Дадин, дом, который некогда был пристанищем Керна из Кверина и его загадочной невесты? Здесь имелись и выступающее окно, и аркообразный вход, о которых упоминал доктор. Да, вне всяких сомнений, это был тот самый дом. У меня вырвался тихий возглас неожиданного интереса и удовольствия, и мои мысли приняли более мечтательное и вместе с тем более ясное направление.

Что сталось с прекрасной дамой после того, как Керн доставил ее, бесчувственную, на руках в свой дом? Она очнулась, и впоследствии они поженились и жили счастливо остаток дней – или же продолжение этой истории было трагическим? Я припомнил, что где-то читал, будто жертвы вампиров обычно сами становятся вампирами. Затем мне пришла на ум та могила на склоне холма. Она определенно находилась на неосвященной земле. Почему ее похоронили именно там? Белоплечая Этелинда! О, почему я не жил в то время; или почему его нельзя вернуть посредством какого-нибудь волшебства? Тогда я разыскал бы в ночи эту улицу и, стоя здесь, под самым ее окном, не раздумывая заиграл бы на своей лютне и играл бы до тех пор, пока Этелинда не откроет осторожно окно и не выглянет наружу. Воистину сладостная мечта! Что же мешало мне воплотить ее в жизнь? Всего лишь пара столетий или около того. А в самом ли деле время – вечный предмет насмешек поэтов и философов – столь неподатливо и неизменно, что его невозможно преодолеть малой толикой веры и воображения? Так или иначе, у меня было банджо – прямой и законный наследник лютни, а память о Фионгуале заслуживала любовной песни.

Вслед за этим, настроив инструмент, я начал исполнять старинную испанскую любовную песню, текст которой обнаружил во время своих странствий в одной забытой богом библиотеке и к которой сам сочинил музыку. Пел я тихо, поскольку малейший звук отдавался эхом на пустынной улице, а моя песня предназначалась только для слуха моей госпожи. Слова были одушевлены пылом древнего испанского рыцарства, и я вложил в них всю силу страсти, какая отличала влюбленных в рыцарских романах. Несомненно, белоплечая Фионгуала смогла бы их услышать, пробудиться от своего многовекового сна, подойти к решетчатому переплету и взглянуть вниз! Чу! Что там? Что за огонек – что за тень как будто порхнула по комнатам заброшенного дома и теперь приближается к двустворчатому окну? Мои глаза обмануты игрой лунного света или же решетчатое окно и в самом деле пришло в движение – в самом деле отворяется? Нет, это не галлюцинация, никакого обмана чувств тут нет. Есть лишь молодая, прекрасная, облаченная в роскошный наряд женщина, которая выглядывает из окна и молча делает мне знак приблизиться.

Слишком изумленный, чтобы сознавать свое изумление, я пересек улицу и остановился под самым окном, и, когда женщина склонилась ко мне, ее лицо очутилось прямо надо мной на расстоянии всего лишь в два человеческих роста. Она улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй; что-то белое мелькнуло в ее руке, а затем, порхнув по воздуху, упало к моим ногам. В следующее мгновение она исчезла, и я услышал, как закрывается окно.

Я подобрал то, что она уронила; оказалось, что это тонкий кружевной носовой платок, привязанный к головке искусно выточенного бронзового ключа. Несомненно, то был ключ от входной двери, означавший, что меня приглашают войти. Сняв с него платок, от которого исходило приятное, едва уловимое благоухание, напоминавшее аромат цветов в старинном саду, я направился к сводчатому дверному проему. У меня не было никакого дурного предчувствия, я не испытывал даже удивления. Все шло так, как я желал и как должно было идти: средневековые времена вернулись, и я почти физически ощущал, что с моего плеча свешивается бархатный плащ, а на поясе покачивается длинная рапира. Остановившись перед дверью, я вставил ключ в замок, повернул и почувствовал, как язычок сдвинулся с места. Мгновением позже дверь отворилась – по-видимому, изнутри; я переступил через порог, дверь снова закрылась, и я остался в одиночестве в темноте пустого дома.

Впрочем, нет, не в одиночестве! Когда я вытянул перед собой руку, дабы на ощупь определить, куда идти, ее встретила другая рука, нежная, тонкая и холодная, которая кротко легла в мою и повела меня вперед. Я не сопротивлялся. Вокруг была непроглядная тьма, но я слышал совсем рядом тихий шелест платья, а в воздухе, которым я дышал, чувствовалось прелестное благоухание, ранее исходившее от платка; меж тем пожатие отзывчивых холодных пальцев маленькой ручки, неразлучной с моей рукой, то слабело, то, напротив, становилось сильнее. Так, легким шагом, мы преодолели длинный извилистый коридор и поднялись по лестнице. Еще один коридор – и вот мы замерли на месте; открылась дверь, и из проема полился поток мягкого света, в который мы и ступили, по-прежнему держась за руки. На этом тьма и неизвестность закончились.

Внушительных размеров комната была обставлена и отделана с пышностью, характерной для минувших столетий. Стены были обиты тканями спокойных цветов; в блестящих серебряных канделябрах горели десятки свечей, умножаемых высокими зеркалами, которые располагались по углам комнаты. Массивные потолочные балки из темного дуба, сходившиеся под прямым углом, покрывала искусная резьба; портьеры и чехлы для кресел были пошиты из узорчатого полотна. У дальней стены стояла широкая оттоманка, а перед ней стол, на котором красовались огромные серебряные блюда с великолепными угощениями и хрустальные бокалы с вином. Сбоку возвышался огромный камин, в широкой и глубокой топке которого можно было бы сжечь целые древесные стволы. Огонь в нем, однако, не горел – виднелась только груда погасших углей; да и сама комната, при всей ее роскоши, была холодной – холодной как могила, холодной, как рука моей возлюбленной, – и от этого холода в мое сердце закрался едва различимый озноб.

Но моя возлюбленная – как прекрасна она была! Я окинул интерьер лишь беглым взглядом, ибо мой взор и мои мысли были всецело поглощены ею. Она была одета в белое платье, точно невеста; в ее темных волосах и на белоснежной груди сверкали бриллианты; восхитительное лицо и тонкие губы были бледны, что особенно подчеркивал темный блеск глаз. Она смотрела на меня с какой-то странной, еле заметной улыбкой; и вместе с тем, несмотря на эту странность, в ее облике и манере держаться чувствовалось что-то смутно знакомое, похожее на припев из песни, слышанной очень давно и вспоминавшейся вопреки переменам жизненных обстоятельств. Мне казалось, что какой-то частью своей натуры я узнал ее, что я знал ее всегда. Она была той самой женщиной, о которой я грезил, которую я видел в мечтах, той женщиной, чьи лицо и голос преследовали меня с отроческих лет. Я не знал, встречались ли мы прежде в реальной жизни; вероятно, я, сам того не осознавая, искал ее повсюду, а она ждала меня в этой роскошной комнате, сидя у этих погасших углей до тех пор, пока в ее жилах не застыла кровь, которую отныне мог согреть только пыл моей любви.

«Я думала, ты забыл меня, – сказала она, кивая, словно в ответ на мои мысли. – Эта ночь наступила так поздно – наша единственная ночь в году! Как возликовало мое сердце, когда я услышала твой милый голос, который пел песню, так хорошо мне знакомую! Поцелуй меня – мои губы так холодны!»

Они и вправду были холодны – холодны, как уста смерти. Но тепло моих губ как будто их оживило, и они слегка порозовели, а на щеках появился слабый румянец. Она сделала глубокий вдох, словно пробуждаясь от длительной летаргии. Неужели ей передалась частичка моей жизненной энергии? Я готов был пожертвовать ее всю без остатка. Моя избранница подвела меня к столу и указала на яства и вино.

«Поешь и выпей вина, – сказала она. – Ты долго странствовал, и тебе нужно подкрепиться».

«А ты не присоединишься ко мне?» – спросил я, разливая вино.

«Ты – единственное угощение, которое мне нужно, – ответила она. – Это вино слабое и холодное. Дай мне вина, такого же красного и теплого, как твоя кровь, и я до дна осушу свой бокал».

При этих словах, сам не знаю почему, по моему телу пробежала легкая дрожь. С каждой минутой моя возлюбленная, казалось, обретала все большую жизненную силу, тогда как меня все глубже пробирал стоявший в комнате холод.

Внезапно она предалась необыкновенному веселью, захлопала в ладоши и принялась с детской беспечностью танцевать вокруг меня. Кем она была? И был ли я самим собой? Или она все же смеялась надо мной, когда намекала, что мы в прошлом принадлежали друг другу? Наконец она остановилась передо мной, скрестив на груди руки, и я увидел, как на указательном пальце ее правой кисти блеснуло старинное кольцо.

«Откуда у тебя это кольцо?» – осведомился я.

Она тряхнула головой и рассмеялась.

«Ты серьезно? – спросила она. – Это мое кольцо – то самое, что связывает тебя и меня, то самое, что ты подарил мне, когда полюбил впервые. Это кольцо Керна – волшебное кольцо, а я твоя Этелинда – Этелинда Фионгуала».

«Да будет так, – произнес я, отбрасывая все сомнения и страхи и безоглядно отдаваясь во власть ее чарующих загадочных глаз и страстных губ. – Ты моя, а я твой, и мы будем счастливы, сколько бы нам ни суждено было прожить».

«Ты мой, а я твоя, – повторила она, кивнув с озорной улыбкой. – Сядь подле меня и спой ту нежную песню, что пел мне давным-давно. О, теперь я проживу добрую сотню лет!»

Мы опустились на оттоманку, и, пока Этелинда устраивалась поудобнее на подушках, я взял банджо и начал петь. Песня и музыка оглашали пространство величественной комнаты, отдаваясь ритмичным эхом. И все это время я видел перед собой лицо и фигуру Этелинды Фионгуала в украшенном драгоценностями подвенечном наряде, устремлявшей на меня взгляд пылающих глаз. Она уже не выглядела бледной, а была румяной и оживленной, как будто внутри ее горело пламя. Я же, напротив, стал холодным и безжизненным – и тем не менее тратил остаток жизненных сил на то, чтобы петь ей о любви, которая никогда не умрет. Но в конце концов мой взор потускнел, в комнате как будто сгустилась тьма, фигура Этелинды то прояснялась, то делалась расплывчатой, напоминая мерцание угасающего костра. Я подался к ней и почувствовал, что теряю сознание, а моя голова склоняется на ее белое плечо.

В этом месте Кенингейл на несколько мгновений прервал свой рассказ, бросил в огонь свежее полено и затем продолжил:

– Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я очнулся и обнаружил, что нахожусь один в просторной комнате полуразрушенного дома. Ветхая драпировка клочьями свисала со стен, паутина густыми пыльными гирляндами покрывала окна, лишенные стекол и рам и заколоченные грубыми досками, которые давно прогнили и теперь сквозь щели и дыры пропускали внутрь бледные лучи света и сквозняки. Летучая мышь, потревоженная этими лучами или моим движением, сорвалась с куска обветшалой драпировки совсем рядом со мной и, покружив у меня над головой, устремила свой порывисто-бесшумный полет в более темный угол. Когда я, шатаясь, поднимался с груды хлама, на которой лежал, что-то с треском упало с моих коленей на пол. Подобрав этот предмет, я обнаружил, что это мое банджо – такое, каким ты видишь его сейчас.

Вот, собственно, и вся история. Мое здоровье оказалось серьезно подорвано; из моих жил как будто выпустили всю кровь; я был бледен и изможден, и холод… О, этот холод! – прошептал Кенингейл, придвигаясь к огню и вытягивая к нему руки, жаждавшие тепла. – Я никогда не избавлюсь от него; я унесу его с собой в могилу.

1883

Станислаус Эрик Стенбок

(1859–1895)

Печальная история вампира

Действие историй о вампирах, как правило, разворачивается в Штирии; и моя – не исключение. Штирия ничуть не похожа на то романтическое место, которое обычно описывают, говоря о ней, люди, никогда там не бывавшие. Это скучный, неинтересный край, славящийся разве что своими индюшками, каплунами да недалекими умом жителями. Что же касается вампиров, то они обыкновенно приезжают ночью, в каретах, запряженных вороной парой.

Наш вампир прибыл после обеда и самым что ни на есть заурядным способом – на поезде. Вы можете подумать, что я шучу или называю этим словом некоего финансового вампира. Нет, я говорю совершенно серьезно. Вампир, о котором идет речь и который разорил наш семейный очаг, был настоящим.

В большинстве описаний вампиры предстают зловещего вида брюнетами, наделенными необыкновенной красотой. У нашего вампира, напротив, волосы были скорее светлыми, и сам он на первый взгляд определенно не выглядел зловещим и, несмотря на бесспорную привлекательность, не был неотразимым красавцем.

Да, он принес горе в наш дом, погубив моего брата, которого я обожала, и моего дорогого отца. И тем не менее я вынуждена признать, что и сама подпала под его чары и, несмотря на то что произошло, ныне не испытываю к нему неприязни.

Вы, без сомнения, читали в газетах сообщения о «баронессе и ее питомцах». Следует рассказать, как случилось, что я потратила бо́льшую часть своего бесполезного состояния на приют для бродячих животных, в котором и пишу теперь эти строки.

Ныне я старуха, а в ту пору, когда все это произошло, я была тринадцатилетней девочкой. Начну с рассказа о нашем семействе. Мы были поляки по фамилии Вронские и жили в фамильном замке в Штирии. Круг домочадцев был узок и, за вычетом прислуги, включал отца, нашу гувернантку – почтенную бельгийку мадемуазель Воннерт, моего брата и меня. Позвольте мне начать с отца: он был стар, и мы с братом родились, когда он уже находился на склоне лет. Матери я не помню вовсе: она умерла при родах моего брата приблизительно через год после того, как я появилась на свет. Отец наш занимался науками и был постоянно погружен в чтение книг, в основном посвященных малопонятным вопросам и написанных на различных неведомых языках. У него была длинная седая борода, а на голове он обычно носил черную бархатную ермолку.

Как добр он был к нам – этого не выразить словами! Однако его любимицей была не я. Его сердце без остатка принадлежало Гэбриелу (по-польски это произносится как Габриэль, мы же всегда называли его кратким русским именем Гаврил) – я, конечно, имею в виду моего брата. Он очень походил на мать, какой она была запечатлена на единственном портрете – легком наброске мелком, висевшем в отцовском кабинете. Но я никогда не ревновала брата к отцу: он был и остается непреходящей любовью всей моей жизни. Это в память о нем я ныне содержу приют для бродячих кошек и собак в Уэстбурн-парке.

В ту пору, как я уже говорила, я была маленькой девочкой; звали меня Кармелой. Мои длинные спутанные волосы всегда пребывали в беспорядке и не желали слушаться гребня. Я не была хорошенькой – по крайней мере, не решусь утверждать это, глядя на свою фотографию того времени. Но вместе с тем я допускаю, что кто-то мог находить мое лицо, с его несоразмерностью черт, крупным ртом и большими любопытными глазами, не лишенным привлекательности.

Я напропалую озорничала – хотя, по мнению мадемуазель Воннерт, не так много, как Гэбриел. Добавлю, что это была совершенно замечательная дама средних лет, которая, будучи уроженкой Бельгии, очень хорошо говорила по-французски, а также могла объясниться по-немецки – как вы, возможно, знаете, на этом языке и говорят в Штирии.

Мне непросто описать Гэбриела; в нем чувствовалось что-то странное и сверхчеловеческое (или, вернее сказать, нечеловеческое), нечто среднее между животным и божественным. Греческая фантазия о фавне, вероятно, могла бы послужить иллюстрацией к моему рассказу, но и это сравнение не вполне точно. У него были большие беспокойные глаза, похожие на глаза серны, и вечно спутанные волосы – в этом он походил на меня; более того, нас обоих отличала некая врожденная диковатость – и объяснялась она тем, что в жилах нашей матери, как я узнала впоследствии, текла цыганская кровь. Я росла весьма вольнолюбивым ребенком, но куда вольнолюбивее меня был Гэбриел. Ничто не могло заставить его носить чулки и ботинки – разве что по воскресеньям, когда он также позволял расчесать ему волосы, доверяя это лишь мне одной. Как описать мне изящество этого прелестного рта, изогнутого в виде «en arc d’amour»[9] и всегда вызывавшего в моей памяти строки псалма: «Благодать излилась из уст Твоих; посему благословил Тебя Бог на веки»! Эти уста, казалось, источали само дыхание жизни! А это прекрасное, стройное, гибкое, полное жизни тело!

Он бегал быстрее оленя, прыгал, как белка, по ветвям под самыми верхушками деревьев; он казался олицетворением жизненной энергии. Мадемуазель Воннерт редко удавалось заставить его учить уроки, но, если это случалось, он схватывал все буквально на лету. Он умел играть на всевозможных инструментах, при этом скрипку во время музицирования держал как угодно, только не так, как принято; и сам мастерил для себя инструменты из тростника и даже из веток. Мадемуазель Воннерт предпринимала тщетные попытки научить его играть на фортепьяно. Думаю, он был, что называется, избалован, пусть и в поверхностном смысле слова. Отец потакал любой его прихоти.

Одной из странностей, отличавших Гэбриела с раннего детства, был ужас, который он испытывал при виде мяса. Ничто на свете не могло заставить его отведать мясное блюдо. Другой в высшей степени необыкновенной чертой его личности была та поразительная власть, какую он имел над нашими меньшими братьями. Любая живность, казалось, льнула к нему сама собой. Птицы с готовностью садились ему на плечи. Порою мы с мадемуазель Воннерт теряли его в лесу, когда он внезапно срывался с места, и затем находили тихо напевавшим или насвистывавшим себе под нос в окружении всевозможных лесных обитателей – ежей, лисят, зайцев, сурков и белок. Нередко он приносил этих зверьков домой и требовал, чтобы их оставили в замке. Этот странный зверинец вселял ужас в сердце бедной мадемуазель. В качестве жилища Гэбриел избрал себе маленькую комнату на вершине одной из башен, куда, однако, попадал не по лестнице, а через окно, до которого добирался по ветвям высоченного каштана. Но несмотря на все это, он еженедельно прислуживал во время воскресных месс в приходской церкви, аккуратно причесанный и облаченный в белый стихарь и алую сутану. В такие моменты мой брат выглядел на удивление скромным и кротким, в нем пробуждалась божественная сторона его натуры. Каким экстатическим восторгом светились тогда его прекрасные глаза!

До сих пор я ничего еще не поведала о вампире. Позвольте же мне наконец приступить к рассказу. Однажды мой отец отправился по делам в расположенный неподалеку город. Такое нередко случалось и прежде, но на сей раз он вернулся в сопровождении гостя. По его словам, этот джентльмен опоздал на поезд – из-за того, что другой состав прибыл на нашу станцию, которая была узловой, с задержкой, – и, поскольку поезда в наших краях ходили нечасто, оказался перед перспективой провести ночь на вокзале. Он разговорился с моим отцом еще в том самом запаздывавшем поезде, который следовал из города, и потому охотно принял предложение переночевать у нас. Разумеется, ведь мы, жители тех глухих мест, отличались почти патриархальным гостеприимством.

Гость назвался графом Вардалеком – фамилия была венгерская. При этом он довольно сносно изъяснялся по-немецки – не с монотонным выговором венгров, но, если угодно, скорее с легкими славянскими модуляциями. Голос его звучал до странности мягко и вкрадчиво. Вскоре выяснилось, что он говорит еще и по-польски, а мадемуазель Воннерт засвидетельствовала его отменный французский. Поистине, он, казалось, владел всеми языками на свете. Но позвольте мне описать мои первые впечатления. Он был довольно высок, длинные светлые вьющиеся волосы подчеркивали некоторую женственность его гладкого лица. В его фигуре сквозило нечто змеиное – затруднюсь сказать, что именно. У него были длинные узкие холеные руки, утонченные черты лица, несколько продолговатый, с горбинкой, нос, изящный рот и располагающая улыбка, с которой никак не вязалось выражение глубокой печали, читавшееся в его взоре. Когда он прибыл, глаза его – как, впрочем, и во всякое другое время – были полузакрыты и мне не удалось рассмотреть, какого они цвета. Граф выглядел усталым, чтобы не сказать разбитым, и я терялась в догадках насчет его возраста.

Внезапно в комнату ворвался Гэбриел; за его волосы уцепилась желтая бабочка. В руках он держал бельчонка и, разумеется, как обычно, был бос. Незнакомец взглянул на него, и тут я увидела его глаза. Они были зелеными и, казалось, расширялись, увеличиваясь в размерах. Гэбриел застыл на месте с испуганным видом, точно птица, зачарованная взглядом змеи. Но тем не менее он протянул гостю руку. Вардалек пожал ее, пощупав указательным пальцем – не знаю, почему я обратила внимание на эту мелочь – пульс на запястье мальчика. Неожиданно Гэбриел кинулся прочь из комнаты и устремился наверх в свою башню – на сей раз воспользовавшись лестницей, а не деревом. Я ужаснулась тому, что́ граф мог о нем подумать. К великому моему облегчению, брат вскоре вернулся – в воскресном бархатном костюмчике, чулках и ботинках. Я причесала ему волосы и привела его одежду в более опрятный вид.

Когда гость спустился к ужину, облик его несколько изменился: теперь он выглядел гораздо более молодым. Редко встречаются мужчины со столь упругой нежно-розовой кожей. При первом появлении графа я была поражена необыкновенной бледностью его лица.

За ужином он очаровал всех нас, в особенности отца. Казалось, он досконально разбирается во всем, чем увлекался хозяин дома. Когда отец заговорил о своем военном прошлом, граф поведал о юном барабанщике, раненном в бою. Глаза его при этом опять расширились и на этот раз приобрели чрезвычайно неприятное выражение – тусклое и безжизненное и вместе с тем исполненное какого-то жутковатого возбуждения. Впрочем, секунду спустя этот эффект пропал.

Главным предметом беседы мужчин были некоторые любопытные мистические книги, недавно приобретенные отцом и не вполне доступные его пониманию, но, по-видимому, совершенно внятные Вардалеку. Во время десерта отец спросил графа, торопится ли он достичь цели своего путешествия; если же нет, почему бы ему не погостить у нас какое-то время – хотя мы и живем в глуши, он мог бы обнаружить в отцовской библиотеке немало интересного.

– Я не тороплюсь, – ответил гость, – и у меня нет никакой особой причины вообще ехать в те места; и я буду очень рад, если смогу помочь вам разобраться с этими книгами. – Затем он добавил с горькой, очень горькой усмешкой: – Я, знаете ли, космополит, скитающийся по белому свету.

После ужина отец поинтересовался у графа, играет ли тот на фортепьяно.

– Да, немного, – отвечал гость и уселся за инструмент. Затем он заиграл венгерский чардаш – неистовый, восторженный, прекрасный.

Это была музыка, которая сводит людей с ума. Он все играл и играл в той же надрывной манере.

Гэбриел застыл как вкопанный возле фортепьяно, взгляд его расширившихся глаз был неподвижен, по телу пробегала дрожь. Наконец, когда зазвучала мелодия, которую за отсутствием лучшего определения можно назвать relâche[10], то есть момент в чардаше, когда исходная обманчиво-неторопливая тема вступает снова, он очень медленно произнес:

– Да, думаю, я смог бы это сыграть.

Затем он быстро принес свою скрипку и самодельный ксилофон и, поочередно меняя инструменты, весьма точно исполнил ту же мелодию.

Вардалек взглянул на него и с глубокой печалью в голосе проговорил:

– Бедное дитя! У тебя музыкальная душа.

Я никак не могла понять, почему он как будто соболезнует Гэбриелу, вместо того чтобы поздравить его с этим несомненным проявлением необыкновенного таланта.

Гэбриел был так же робок, как те дикие животные, которых он приручал. Прежде он всегда чурался незнакомых людей; если в доме случайно оказывался посторонний, брат обычно прятался в своей комнате наверху башни, и я была вынуждена приносить туда еду для него. Можете представить себе мое удивление, когда утром следующего дня я увидела Гэбриела в парке с Вардалеком – они прогуливались, держась за руки и оживленно беседуя, и брат показывал графу коллекцию своих принесенных из леса питомцев, для которых нам пришлось обустроить настоящий зоологический сад. Казалось, он находится всецело под властью Вардалека. Несмотря на наше благорасположение к гостю, чему особенно способствовало его доброе отношение к Гэбриелу, одно обстоятельство не могло не вызывать удивления: мальчик постепенно как будто терял – хотя на первый взгляд незаметно для всех, кроме меня, подмечавшей все, что с ним происходит, – присущие ему здоровье и жизнелюбие. Он пока что не выглядел бледным, но в его движениях появилась какая-то вялость, которой у него никогда не наблюдалось прежде.

Мой отец все сильнее и сильнее привязывался к графу Вардалеку. Тот помогал ему в его изысканиях, и вскоре отцу стало нелегко мириться с периодическими отъездами графа – в Триест, по его собственным словам. По возвращении гость всегда привозил нам подарки – удивительные восточные драгоценности и ткани.

Я знала, что через Триест лежат пути множества самых разных людей, в том числе жителей Востока. И тем не менее подарки графа были столь странными и столь великолепными, что даже тогда я понимала: они не могли быть приобретены в Триесте, запомнившемся мне главным образом лавками, где торговали галстуками.

Покуда Вардалек отсутствовал, Гэбриел постоянно спрашивал и говорил о нем. И в эти же периоды мальчик как будто вновь обретал былую жизненную силу. В свою очередь Вардалек, возвращаясь, всегда выглядел много старше, бледнее и изнуреннее, чем перед отъездом. Гэбриел опрометью выбегал навстречу графу и целовал его в губы. При этом по телу гостя пробегала легкая дрожь, и очень скоро он представал перед нами в своем прежнем моложавом виде.

Так продолжалось некоторое время. Отец теперь не желал и слышать об окончательном отъезде Вардалека. Граф сделался одним из наших домочадцев. Я, равно как и мадемуазель Воннерт, не могла не заметить той перемены, которая случилась с Гэбриелом. Отец же, казалось, был совершенно слеп к происходящему.

Однажды поздно вечером я спустилась по лестнице в гостиную за какой-то забытой вещью. Поднимаясь обратно, я прошла мимо комнаты Вардалека. Он играл на фортепьяно, специально установленном там для него, играл один из ноктюрнов Шопена, и притом играл превосходно. Я остановилась и, заслушавшись, прислонилась к перилам.

Вдруг в темноте лестницы появилось нечто белое. В наших краях верили в привидения, и я вцепилась в перила, парализованная страхом. Каково же было мое изумление, когда я увидела Гэбриела, медленно сходившего по ступенькам, с остановившимся, словно у лунатика, взглядом! Это зрелище ужаснуло меня даже больше, чем напугал бы призрак. Могла ли я доверять своему зрению? Мог ли это быть Гэбриел?

Я была не в силах пошевелиться. Гэбриел, облаченный в длинную белую ночную рубашку, проследовал вниз по лестнице и отворил дверь, оставив ее открытой. Вардалек, все еще продолжая играть, заговорил.

– Nie umiem wyrazic jak ciechie kocham[11], – произнес он по-польски. – Мой милый, я с радостью пощадил бы тебя; но твоя жизнь – моя жизнь, и я должен жить – я, который предпочел бы умереть. Неужели Господь не проявит ко мне хоть капельку милосердия? О, жизнь! О, пытка жизнью! – Тут он взял причудливый и неистовый аккорд, после чего заиграл тише и продолжил: – О Гэбриел, мой возлюбленный! Моя жизнь, да, жизнь… но отчего жизнь? Мне кажется, я прошу у тебя такую малость. Несомненно, свойственный тебе от природы избыток жизни позволяет уделить малую ее толику тому, кто уже мертв. Нет, постой, – проговорил он почти резко. – Чему быть, того не миновать!

Гэбриел по-прежнему стоял неподвижно, все с тем же застывшим, отсутствующим выражением лица. Было очевидно, что он пребывает в состоянии лунатического сна. Вардалек продолжал играть, затем издал стон, исполненный неистовой муки, а потом сказал очень мягко: «Теперь ступай, Гэбриел; этого достаточно». И Гэбриел покинул комнату и поднялся по лестнице – той же замедленной поступью и с тем же бессмысленным взглядом. Вардалек ударил по клавишам, и, хотя играл он не очень громко, казалось, что струны фортепьяно вот-вот лопнут. Вам никогда не доводилось слышать такой странной и душераздирающей музыки!

Знаю лишь, что наутро мадемуазель Воннерт нашла меня без сознания у подножия лестницы. Было ли все мной увиденное сном? Ныне я уверена, что нет. А тогда меня одолевали сомнения, и я никому ничего не сказала. Да и что, в самом деле, я могла сказать?

Что ж, доскажу вкратце свою историю. У Гэбриела, отродясь ничем не болевшего, мало-помалу развился загадочный недуг, и доктор, за которым мы послали в Грац, так и не смог найти ему объяснение. Постепенное истощение, констатировал он, при полном отсутствии каких-либо органических нарушений. Что это могло значить?

Отец в конце концов осознал, что Гэбриел болен, и пребывал в ужасной тревоге. Волосы его утратили последние темные пряди и сделались совершенно седыми. Мы призвали докторов из Вены. Результат остался тем же.

Гэбриел по большей части был без сознания, а когда приходил в себя, то узнавал только Вардалека, который неотлучно сидел возле его постели, присматривая за ним с предельной нежностью.

Однажды, когда я находилась у себя в комнате, до меня внезапно донесся крик Вардалека, повторявшего почти отчаянно: «Пошлите за священником, немедля, немедля! Уже почти что поздно!»

Гэбриел судорожно простер руки и обнял Вардалека за шею. Это было единственное движение, которое он сделал за последнее время. Вардалек склонился к больному и поцеловал его в губы. Я кинулась вниз; послали за священником. Когда я вернулась, Вардалека в комнате не было. Священник совершил обряд соборования. Думаю, к тому моменту Гэбриел был уже мертв, хотя тогда мы не были в этом уверены.

Вардалек исчез бесследно; поиски его не дали никаких результатов, и с тех пор я ничего о нем не слышала.

Мой отец, разом постаревший и согнувшийся от горя, умер спустя совсем недолгое время. С его кончиной я стала единственной владелицей состояния Вронских. Теперь я старуха, над чьей затеей – открыть в память о брате приют для домашних животных – люди обычно посмеиваются… и… они, как правило, не верят в вампиров!

1894

Мэри Элизабет Брэддон

(1835–1895)

Добрая леди Дакейн

I

Белла Роллстон пришла к выводу, что единственный способ, которым она может заработать себе на хлеб и время от времени отщипывать корочку для матери, – это выйти в огромный неведомый мир и стать компаньонкой какой-нибудь леди. Белле сгодилась бы любая леди – лишь бы у той достало денег, чтобы платить ей жалованье, и чудаковатости, чтобы обречь себя на общество наемной компаньонки. Пять шиллингов, неохотно отсчитанных от тех соверенов, которые попадали в распоряжение матери и дочери так редко и таяли так быстро, пять полновесных шиллингов перекочевали к шикарно одетой даме в конторе на Харбек-стрит, Вест-Энд, Лондон, в надежде, что именно эта Высокопоставленная Особа подыщет мисс Роллстон подходящее место и подходящее жалованье. Высокопоставленная Особа придирчиво оглядела две полукроны, которые Белла положила на стол, проверяя, нет ли среди них флоринов, а затем занесла описание Беллиных умений и требований в грозного вида гроссбух.

– Возраст? – лаконично осведомилась она.

– В июле исполнилось восемнадцать.

– Образование?

– В общем-то, никакого. Если бы меня чему-нибудь обучили, я стала бы гувернанткой: мне кажется, компаньонка – это на ступень ниже.

– В наших книгах содержатся сведения об очень образованных дамах, которые стали компаньонками или наставницами молодых девушек.

– Да-да, я знаю! – пролепетала Белла с искренностью словоохотливой юности. – Но это совсем другое дело. Маме пришлось продать пианино, когда мне было двенадцать, так что я, к сожалению, совсем разучилась играть. И мне надо было помогать маме с шитьем, поэтому на учебу времени не оставалось.

– Прошу вас, не тратьте времени на рассказ о том, чего вы не умеете, и будьте любезны сообщить, что вы умеете, – оборвала ее Высокопоставленная Особа, зажав в изящных пальцах перо и изготовясь писать. – Можете ли вы читать вслух по два-три часа кряду? Вы деятельны и покладисты, рано встаете, любите пешие прогулки, предупредительны, обладаете приятным характером?

– Я могу подтвердить, что все это так, кроме разве что приятного характера. Правда, мне кажется, нрав у меня довольно добрый, и я очень постараюсь быть полезной тем, кто заплатит за мои услуги. Я же хочу, чтобы они видели – я достойна своего жалованья.

– Тем дамам, которые ко мне обращаются, не нужны слишком разговорчивые компаньонки, – сурово произнесла Особа и захлопнула гроссбух. – Мои клиентки в основном принадлежат к аристократии, а в этих кругах принята определенная сдержанность.

– Да-да, конечно, – сказала Белла, – но ведь я сейчас разговариваю с вами, а это другое дело. Я хочу рассказать вам о себе все-все, раз и навсегда.

– Хорошо, что только раз! – заметила Особа и поджала губы.

Особа была неопределенного возраста и туго затянута в черное шелковое нарядное платье. Цветом лица она была обязана пудре, а с ее макушки красиво ниспадали чужие волосы. Возможно, девическая свежесть и живость Беллы раздражающе подействовали на нервы, расшатанные восьмичасовым рабочим днем в жаркой комнате на третьем этаже дома на Харбек-стрит. Самой же Белле обстановка этого официального учреждения – брюссельский ковер, бархатные занавески и кресла, французские часы, громко тикавшие на мраморной каминной полке, – показалась царской роскошью по сравнению с третьим этажом в Уолворте, где миссис Роллстон с дочерью кое-как просуществовали последние шесть лет.

– Как вы думаете, в ваших книгах есть что-нибудь, что мне подойдет? – проговорила, запинаясь, Белла после паузы.

– Ах, определенно нет, в настоящее время я ничего не вижу, – ответила Особа, кончиками пальцев рассеянно сметая Беллины полукроны в ящик стола. – Видите ли, вы еще так неопытны, так молоды для того, чтобы стать компаньонкой леди с положением в обществе. Жаль, что у вас недостает образования для гувернантки при маленьком ребенке – вам это подошло бы больше.

– А как вы думаете, поиски места для меня займут много времени? – с сомнением спросила Белла.

– Право, не могу сказать. А что, у вас есть какие-то особые причины для подобного нетерпения? Надеюсь, не любовная связь?

– Любовная связь! – воскликнула Белла, вспыхнув. – Какие глупости! Мне нужно место, потому что мама бедна, а я не желаю быть для нее обузой. Я хочу получать жалованье, которое смогу разделить с нею.

– Едва ли у вас будут оставаться лишние деньги от того жалованья, которое вы можете получить в вашем возрасте и с вашими манерами, выдающими крайнюю, крайнюю неискушенность! – заявила Особа, которую все сильнее раздражали Беллины ясные глаза, розовые щечки и неукротимая живость.

– Если бы вы были так добры и вернули бы мне деньги, я, возможно, смогла бы обратиться в другое агентство, с менее аристократичными клиентами, – сказала Белла, которая, как она заявила матери, когда они репетировали это собеседование, твердо решила не допускать, чтобы о нее вытирали ноги.

– Ни в каком другом агентстве ради вас не станут так стараться, как здесь, – отвечала Особа, чьи хищные пальцы никогда не выпускали ни монетки. – Вам придется подождать, когда представится вакансия. Ваш случай исключительный, но я о вас не забуду и, если появится что-нибудь подходящее, напишу вам. Большего я обещать не могу.

Полупрезрительный наклон вельможной головы, обремененной чужими волосами, дал понять, что собеседование окончено. Бодрым шагом преодолев дорогу до Уолворта, Белла в разгар сентябрьского дня вернулась домой и как наяву изобразила Высокопоставленную Особу – к большому удовольствию матери и хозяйки квартиры, которая, внеся в маленькую обшарпанную гостиную поднос с чаем, немного задержалась, чтобы поаплодировать представлению мисс Роллстон.

– Ну и обезьянка! – сказала хозяйка. – Вы бы, мэм, лучше на сцену ее пристроили. Была бы она актрисой – сразу бы разбогатела!

II

Белла ждала и надеялась, прислушивалась к стуку почтальона, который приносил огромную груду писем в роскошные гостиные второго этажа и лишь жалкую горстку на нищий третий, где мать с дочерью бо́льшую часть дня сидели, занимаясь шитьем – вручную и на швейной машинке. Миссис Роллстон была леди по рождению и образованию, но ей случилось выйти замуж за негодяя, и последние полдюжины лет она была худшей из вдов – женой, которую бросил муж. К счастью, она была отважна, предприимчива, хорошо умела шить и смогла зарабатывать на жизнь для себя и своей единственной дочери, делая плащи и накидки для одного модного дома в Вест-Энде. Жизнь у них была небогатая. Дешевая квартирка на грязной улице, пересекающей Уолворт-роуд, скудные обеды, непритязательная пища, поношенная одежда – таков был удел матери и дочери; но они любили друг друга так нежно и настолько легко воспринимали жизненные невзгоды, что им как-то удавалось быть счастливыми.

Однако сейчас мысль о том, чтобы выйти в мир и стать компаньонкой какой-нибудь славной дамы, глубоко засела у Беллы в голове, и, хотя она боготворила мать и разлука их разбила бы оба любящих сердца, девушка жаждала самостоятельности и волнующих перемен, подобно тому, как в былые времена пажи стремились стать рыцарями и отправиться в Святую землю, дабы преломить копья с неверными.

Белле уже надоело бегать вниз всякий раз, когда в дверь стучал почтальон, и слышать от чумазого слуги, который забирал письма с пола вестибюля, неизменное: «Для вас ничего нет, мисс». «Для вас ничего нет, мисс», – в очередной раз усмехнулся слуга доходного дома, и тогда Белла наконец взяла себя в руки, отправилась на Харбек-стрит и спросила Высокопоставленную Особу, как так получилось, что для нее до сих пор не сыскалось место.

– Вы слишком молоды, – сказала Особа, – и вы требуете жалованья.

– Конечно, – ответила Белла. – А что, разве другие не требуют?

– Юные леди ваших лет обычно ищут приличный дом.

– Мне это не важно, – отрезала Белла. – Я хочу помогать маме.

– Зайдите через неделю, – сказала Особа. – А если я услышу о чем-нибудь раньше этого срока, я вам напишу.

Письма от Особы не пришло, и ровно через неделю Белла надела самую красивую шляпку, которая реже других попадала под дождь, и зашагала на Харбек-стрит.

Был унылый октябрьский день, в воздухе висела серая мгла, которая к ночи обещала обратиться в туман. Сквозь нее ярко сверкали витрины расположенных вдоль Уолворт-роуд магазинов, которые девушка, выросшая в Белгравии или на Мэйфер, не удостоила бы и взглядом, однако Беллу они притягивали и искушали. Там было столько вещей, которые ей так хотелось иметь и которые она никогда не сможет купить.

В это мертвое время года Харбек-стрит часто бывает совсем пустой – длинная-длинная улица, бесконечная череда уходящих вдаль в высшей степени респектабельных домов. Контора Особы находилась в дальнем конце, и Белла поглядела вдоль длинной серой улицы едва ли не с отчаянием – пеший путь из Уолворта утомил ее больше обычного. В эту минуту мимо проехал экипаж – старомодная желтая коляска на удобных рессорах, запряженная парой крупных серых лошадей, с величественнейшим кучером и сидевшим рядом с ним рослым лакеем.

«Прямо карета феи-крестной, – подумалось Белле. – Не удивлюсь, если она когда-то была тыквой».

Дойдя до конторы Особы, Белла, к своему изумлению, обнаружила, что желтая коляска остановилась поблизости, а рослый лакей ждет у крыльца. Белле даже сделалось не по себе при мысли о том, что, войдя в контору, она может столкнуться с владелицей этого великолепного экипажа. Девушка мельком увидела ее, когда коляска проезжала мимо, успев заметить украшенный перьями капор и горностаевый воротник.

Величественный прислужник Особы провел Беллу наверх и постучал в дверь кабинета.

– Мисс Роллстон, – доложил он извиняющимся тоном, покуда Белла ждала снаружи.

– Проводите ее сюда, – быстро ответила Особа, и затем Белла услышала, как она полушепотом объясняет что-то клиентке.

Белла вошла, являя собой свежий, цветущий образ юности и надежды, и не успела она посмотреть на Особу, как взгляд ее оказался прикован к владелице экипажа.

Никогда еще ей не доводилось видеть такой древней старухи, как старая леди, сидевшая у камина Особы: крошечная ветхая фигурка, сверху донизу утопавшая в горностаях, морщинистое личико под капором с перьями, настолько иссушенное годами, что от него остались лишь пара глаз и острый подбородок. Нос тоже был острый, орлиный, но небольшой, и он попросту терялся между выступающим подбородком и огромными сверкающими глазами.

– Леди Дакейн, это мисс Роллстон.

Скрюченные, как птичьи когти, и унизанные драгоценными камнями пальцы поднесли двойной лорнет к неестественно блестевшим черным глазам леди Дакейн, которые увеличились за стеклами до гигантских размеров и уставились на Беллу ужасно строго.

– Мисс Торпинтер все мне о вас рассказала, – проскрежетал старческий голос, прилагавшийся к глазам. – Крепкое ли у вас здоровье? Вы сильны, деятельны, способны хорошо есть, крепко спать, с удовольствием гулять, радоваться всему, что есть в жизни хорошего?

– Я не знаю, что такое болезнь или праздность, – ответила Белла.

– Тогда, я думаю, вы мне подходите.

– Разумеется, в том случае, если вам будут предоставлены совершенно удовлетворительные рекомендации, – вставила Особа.

– Мне не нужны рекомендации. Видно, что эта девушка честна и невинна. Я ей доверяю.

– Это так похоже на вас, дорогая леди Дакейн, – промурлыкала мисс Торпинтер.

– Мне нужна сильная молодая девушка, здоровье которой не причинит мне никаких хлопот.

– В этом отношении вам прежде так не везло, – промурлыкала Особа, чьи голос и манеры в присутствии старухи начали источать текучую сладость.

– Да, получилось несколько неудачно, – пробурчала леди Дакейн.

– Но я уверена, что мисс Роллстон вас не разочарует, хотя, конечно, неприятный случай с мисс Томсон, которая казалась просто образцом здоровья… и мисс Бленди, которая говорила, что не была у врача с того времени, как ей делали прививку…

– Вранье, – пробормотала леди Дакейн, а затем, повернувшись к Белле, коротко спросила: – Надеюсь, вы не возражаете против того, чтобы провести зиму в Италии?

В Италии! От этого слова веяло волшебством. Юное хорошенькое личико Беллы залилось румянцем.

– Я всю жизнь мечтала побывать в Италии, – выдохнула она.

Из Уолворта – в Италию! Каким далеким, каким невозможным казалось такое путешествие этой романтичной мечтательнице!

– Что ж, ваша мечта сбудется. Приготовьтесь уехать с вокзала Чаринг-Кросс поездом класса люкс ровно через неделю в одиннадцать часов. Будьте на вокзале за четверть часа до отправления. Мои слуги проводят вас и помогут с багажом.

Леди Дакейн поднялась из кресла, опираясь на костыль, и мисс Торпинтер повела ее к дверям.

– А что касается жалованья?.. – спросила Особа по дороге.

– Ах да, жалованье как обычно – и, если девушка хочет получить четверть вперед, напишите мне, я пришлю чек, – небрежно ответила леди Дакейн.

Мисс Торпинтер проводила свою клиентку до самого крыльца и подождала, пока та усядется в желтую коляску. Когда она, слегка запыхавшись, вернулась в кабинет, то начала обращаться к девушке с прежней надменностью, которую Белла находила столь унизительной.

– Считайте, что вам несказанно повезло, мисс Роллстон, – заявила она. – У меня в книгах записаны десятки юных леди, которых я могла бы рекомендовать этой клиентке, однако я не забыла, что просила вас зайти сегодня, и решила предоставить место именно вам. Старая леди Дакейн – одна из лучших в моих книгах. Она дает компаньонке сто фунтов в год и оплачивает все дорожные расходы. Вы будете купаться в роскоши.

– Сто фунтов в год! Какая прелесть! А что, мне нужно будет очень нарядно одеваться? Леди Дакейн любит светскую жизнь?

– В ее возрасте?! Нет, она живет уединенно, в собственных апартаментах; при ней только горничная-француженка, лакей, личный врач и посыльный.

– А почему те две компаньонки ее оставили? – спросила Белла.

– У них начались нелады со здоровьем.

– Бедняжки! Значит, им пришлось уйти?

– Да, им пришлось уйти. Полагаю, вы хотите получить четверть жалованья вперед?

– Да, конечно, если можно! Мне надо будет кое-что купить.

– Очень хорошо, я напишу леди Дакейн, она пришлет чек, и я вышлю вам остаток – за вычетом моих комиссионных за год.

– Честно говоря, я не помню, чтобы вы говорили о комиссионных.

– Вы же не думаете, что я держу контору ради удовольствия.

– Конечно нет, – промямлила Белла, вспомнив о пяти шиллингах вступительного взноса; но ведь нельзя рассчитывать, что тебе подарят сотню в год и зиму в Италии всего за пять шиллингов.

III

От мисс Роллстон, Кап-Феррино – миссис Роллстон, Бирсфорд-стрит, Уолворт, Лондон

Милая мама, как бы мне хотелось, чтобы ты увидела эти места: синее небо, оливковые рощи, лимонные и апельсиновые сады между утесами и морем, что таится в лощине меж огромных гор, и летние волны, танцующие у тонкой кромки гальки и плавника, которую итальянцы считают пляжем! Ах, как мне жаль, дорогая мама, что ты всего этого не видишь, не купаешься в лучах этого солнца, из-за которого так трудно поверить в дату, стоящую в начале письма. Ноябрь! Воздух – как в Англии в июне, солнце такое жаркое, что без зонта не пройти и нескольких ярдов. Каково мне думать, что ты в Уолворте, когда я здесь! Слезы наворачиваются при мысли о том, что ты, наверное, никогда не увидишь этот прелестный берег, это чудное море, эти летние цветы, которые цветут зимой. Под моим окном, мама, растет живая изгородь из розовых гераней – такая густая, пышная, словно это дикие цветы, – а по аркам и решеткам вокруг террасы вьются дижонские розы – цветущий розовый сад в ноябре! Только вообрази все это! Ты не можешь даже представить себе, в какой роскошной гостинице мы остановились. Она почти новая, и, когда ее строили и украшали, о расходах явно не думали. Стены наших комнат обиты бледно-голубым атласом, от которого становится еще заметнее, что цвет лица у леди Дакейн как пергамент; но поскольку она, если не ездит в коляске, весь день сидит в углу балкона и греется на солнышке, а вечерами дремлет в кресле у камина и не видится ни с кем, кроме собственных слуг, ее цвет лица не имеет почти никакого значения.

У леди Дакейн самый красивый номер в гостинице. Моя спальня примыкает к ее – очаровательная комната, всюду голубой атлас и белые кружева, белая мебель, отделанная эмалью, зеркала на каждой стене, так что я в жизни так подробно не изучала собственный задиристый профиль. На самом деле эта комната должна была служить туалетной леди Дакейн, но та велела, чтобы мне постелили на одной из стоящих там голубых атласных кушеток – прелестнейшая кроватка, которую солнечным утром можно подкатить к окну: она на колесиках и двигается очень легко. У меня такое чувство, словно леди Дакейн – моя чудаковатая старенькая бабушка, которая куда-то пропадала и вот нашлась, – очень-очень богатая и очень-очень добрая.

Она совсем не строгая. Я много читаю ей вслух, и она дремлет и клюет носом. Иногда я слышу, как она стонет во сне, как будто ей снится что-то мучительное. Когда она устает слушать, как я читаю, то велит Франсине, своей горничной, почитать ей французский роман, и я слышу, как она то и дело ахает и хихикает, как будто эти книги ей интереснее Диккенса и Вальтера Скотта. Я слабовата во французском и не могу читать так же быстро, как Франсина. У меня много свободного времени, так как леди Дакейн часто отпускает меня, предоставляя самой себе; и тогда я часами брожу по окрестным холмам. Здесь все дышит такой прелестью! Я блуждаю в оливковых рощах, всякий раз подбираясь все ближе к сосновым лесам, которые растут вверх по склону, а над соснами виднеются заснеженные горы, чьи белые пики высятся над темными холмами. Ах, бедняжечка моя, как же мне рассказать тебе, на что похоже это место, – тебе, чьи бедные усталые глазки видят лишь противоположную сторону Бирсфорд-стрит? Иногда я остаюсь на террасе перед гостиницей – это любимое место прогулок всех постояльцев. Ниже террасы раскинулись сады и теннисные корты, где я иногда играю с одной очень милой девушкой – единственной, с кем я здесь подружилась. Она на год старше меня и прибыла в Кап-Феррино с братом – он то ли врач, то ли студент-медик. Лотта сказала, что он сдал экзамен на бакалавра медицины в Эдинбурге перед самым отъездом. В Италию он приехал только ради сестры. Минувшим летом она опасно простудилась, и доктора прописали ей провести зиму за границей. Они сироты, одни-одинешеньки на всем белом свете, и очень нежно относятся друг к другу. Славно, что у меня есть такая подруга, как Лотта. Она – воплощенная благовоспитанность. Не могу удержаться от этого слова – ведь многие девушки в этой гостинице ведут себя так, что, я уверена, ты бы содрогнулась, увидев их. Лотта воспитывалась у тетушки, где-то в глухой провинции, и почти ничего не знает о жизни. Брат не позволяет ей читать романы, ни французские, ни английские, покуда сам не прочтет их и не одобрит.

– Он обращается со мной как с ребенком, – говорила мне Лотта, – но я не возражаю, ведь так приятно знать, что меня кто-то любит и заботится о том, что я делаю, и даже о том, что я думаю.

Наверное, от этого некоторые девушки так стремятся замуж – им хочется, чтобы о них заботился и руководил ими человек сильный, отважный, честный и преданный. Мне такого не нужно, милая мама, ведь у меня есть ты, а ты для меня – все на свете. Никакой муж никогда не встанет между нами. Если мне когда-нибудь и случится выйти замуж, супруг будет занимать в моем сердце лишь второе место. Но я не думаю, что когда-либо стану чьей-то женой или хотя бы узнаю, каково это, когда тебе делают предложение. В наше время ни один молодой человек не может позволить себе жениться на девушке, у которой за душой ни пенни. Жизнь слишком подорожала.

Мистер Стаффорд, брат Лотты, очень умен и очень добр. Он думает, что мне тяжеловато жить с такой старушкой, как леди Дакейн, но ведь он же не знает, как мы бедны, то есть мы с тобой, и какой чудесной кажется мне жизнь в таком прелестном месте. Я чувствую себя самовлюбленной негодницей – ведь я наслаждаюсь всей этой роскошью, в то время как ты, желая ее куда больше моего, лишена ее и едва представляешь себе, какова она, – ведь правда, мамочка? – поскольку мой бездельник-отец начал опускаться сразу после вашей свадьбы и с тех пор ты видела в жизни лишь невзгоды, тяготы и заботы.

Это письмо было написано, когда Белла пробыла в Кап-Феррино менее месяца, до того, как пейзаж утратил прелесть новизны, а наслаждение роскошью начало приедаться. Она писала матери еженедельно – столь длинные письма, подобные дневнику сердца и ума, могут писать только девушки, которые всю жизнь провели под материнским крылом. Белла всегда писала весело, но, когда наступил новый год, миссис Роллстон показалось, что она различает за живыми подробностями рассказов о людях и окрестностях нотку меланхолии.

«Бедную девочку потянуло домой, – подумала она. – Ее сердце на Бирсфорд-стрит».

Возможно, дело было еще и в том, что Белла скучала по своей новой подруге и спутнице Лотте Стаффорд, которая отправилась с братом в небольшое путешествие в Геную и Специю и даже в Пизу. Они должны были вернуться до наступления февраля, но тем временем Белла, естественно, могла почувствовать себя очень одинокой среди всех тех чужих ей людей, чьи манеры и поступки она так живо описывала.

Материнское чутье не ошиблось. Белла и вправду была не так счастлива, как прежде, сразу после переезда из Уолворта на Ривьеру, когда она испытала прилив удивления и восторга. Ее охватила апатия, причины которой она сама не знала. Белле больше не доставляло удовольствия взбираться на холмы и размахивать тросточкой апельсинового дерева от переполняющей сердце радости, легко прыгая по каменистой почве и колкой траве горных склонов. Аромат тимьяна и розмарина, свежее дыхание моря более не влекли ее. Она с тяжелой тоской думала о Бирсфорд-стрит и лице матери – они были так далеко, так далеко! А потом Белла вспоминала о леди Дакейн, сидевшей у груды оливковых поленьев в жарко натопленной гостиной, вспоминала этот профиль иссохшего щелкунчика, эти горящие глаза – с неодолимым ужасом.

Постояльцы гостиницы рассказали ей, что воздух Кап-Феррино способствует расслаблению и больше подходит старости, а не юности, болезни, а не здоровью. Так, несомненно, оно и было. Белла чувствовала себя хуже, чем в Уолворте, однако твердила себе, что страдает лишь от разлуки с дорогой подругой детства, с матерью, которая была ей кормилицей, другом, сестрой, опорой – всем на свете. Она пролила из-за этого немало слез, провела множество меланхолических часов на мраморной террасе, с тоской глядя на запад и сердцем пребывая в тысяче миль от Кап-Феррино.

Однажды она сидела на своем любимом месте на восточной стороне террасы, в тихом укромном уголке под сенью апельсиновых деревьев, и вдруг услышала, как внизу в саду беседует пара из числа завсегдатаев Ривьеры. Они расположились на скамье у стены террасы.

Белла и не думала слушать их разговор, пока ее внимание не привлекло имя леди Дакейн, а тогда уж она прислушалась, причем ей и в голову не пришло, что она делает что-то дурное. Ведь ни о каких тайнах они не говорили, просто обсуждали знакомую по гостинице.

Это были пожилые люди, которых Белла знала только в лицо: англиканский священник, полжизни проводивший зиму за границей, и крепкая, дородная, состоятельная старая дева, которую обрек на ежегодные странствия хронический бронхит.

– Я встречала ее в Италии последние лет десять, – говорила пожилая дама, – но так и не поняла, сколько же ей на самом деле.

– Полагаю, никак не меньше ста лет, – ответил священник. – Ее воспоминания простираются до эпохи Регентства. Тогда она, очевидно, была в расцвете сил, а судя по замечаниям, которые мне доводилось от нее слышать, она вращалась в парижском обществе в золотой век Первой империи, еще до развода Жозефины.

– Сейчас она стала неразговорчива.

– Да, жизнь в ней едва теплится. С ее стороны мудро держаться в уединении. Удивляюсь, почему ее врач-итальянец, этот старый шарлатан, давным-давно не свел ее в могилу.

– Должно быть, он, наоборот, не дает ей умереть.

– Моя дорогая мисс Мэндерс, неужели вы считаете, будто эти заграничные знахари способны продлевать кому-либо жизнь?

– Но однако же, она жива – и постоянно держит его при себе. Лицо у него действительно неприятное.

– Неприятное? – отозвался священник. – По-моему, сам враг рода человеческого не смог бы превзойти его в уродстве. Жаль ту бедную девушку, которой приходится жить между престарелой леди Дакейн и доктором Парравичини.

– Но ведь старая леди очень добра к своим компаньонкам.

– Не сомневаюсь. В деньгах она, прямо скажем, не нуждается; слуги прозвали ее «добрая леди Дакейн». Это настоящий дряхлый Крез, только женского пола, – она понимает, что никогда не сможет растратить все свое состояние, и не в восторге при мысли о том, что этим богатством насладится кто-то другой, когда она окажется в гробу. Те, кто настолько зажился на свете, рабски привязаны к жизни. Пожалуй, она действительно щедра к этим бедным девочкам, но не в состоянии сделать их счастливыми. Они даже умирают у нее на службе.

– Не говорите так, мистер Кэртон; насколько мне известно, лишь одна бедняжка умерла прошлой весной в Ментоне.

– Да, а другая бедняжка умерла в Риме три года назад. Я тогда был там. Добрая леди Дакейн оставила ее на попечении одной английской семьи. Девушка была окружена всей мыслимой роскошью. Старая леди была очень щедра и заботлива – но девушка все равно умерла. Говорю вам, мисс Мэндерс, нехорошо, когда девушка живет с двумя такими пугалами, как леди Дакейн и Парравичини!

Они заговорили о другом, но Белла едва их слышала. Она сидела, словно окаменев, и ей казалось, будто ледяной ветер слетел на нее с гор и подкрался к ней с моря, пока ее не охватил озноб – на ярком солнце, под укрытием апельсиновых деревьев, среди всей этой пышности и красоты.

Да, эта пара и впрямь производила жутковатое впечатление: старуха в своей дряхлости напоминала ведьму-аристократку, и Белла никогда не видела лиц, настолько похожих на восковую маску, как лицо врача леди Дакейн, человека неопределенного возраста. Ну и что с того? Преклонные годы достойны всяческого уважения, к тому же леди Дакейн сделала Белле так много добра. Доктор Парравичини был тихим, безобидным ученым и редко отрывал глаза от книги. В специально отведенной ему гостиной он ставил естественнонаучные опыты – по химии, а возможно, и алхимии. Но при чем же здесь Белла? Доктор всегда был с ней учтив – на свой рассеянный лад. Она жила в великолепной гостинице, состояла в услужении у богатой пожилой леди – ничего лучше и быть не могло.

Конечно, Белла скучала по юной англичанке, с которой так подружилась, а может быть, и по брату англичанки – ведь мистер Стаффорд много беседовал с ней, интересовался книгами, которые она читала, и развлечениями, которые она себе придумывала в свободное время. «Когда будете свободны от дежурства, как говорят сестры милосердия, приходите в нашу маленькую гостиную, и мы помузицируем. Вы, разумеется, играете и поете?» В ответ Белла вспыхнула от стыда и вынуждена была признаться, что давным-давно позабыла, как играют на пианино. «Мы с мамой иногда пели дуэтом по вечерам, без аккомпанемента», – сказала она, и слезы навернулись на ее глаза при мысли об убогой комнатушке, получасовом перерыве в работе, швейной машинке, стоявшей на месте пианино, и печальном голосе матери, таком ласковом, таком искреннем, таком дорогом.

Иногда Белла начинала сомневаться, удастся ли ей когда-нибудь увидеться с любимой матерью. Ее одолевали дурные предчувствия. Девушка сердилась на себя за то, что дает волю меланхолии.

Однажды она спросила француженку – горничную леди Дакейн – о двух компаньонках, которые умерли в последние три года.

– Бедняжки, они были такие тощенькие, – сказала Франсина. – Когда они поступили на службу к милади, то были свежие и бодрые; но они слишком много ели и ленились – вот и умерли от роскоши и безделья. Милади была к ним слишком добра. Им было нечем заняться, и они начинали воображать то да се – будто воздух им вредит, будто они не могут спать…

– Я сплю хорошо, но с тех пор, как мы приехали в Италию, мне несколько раз снился странный сон…

– Ах, вы даже не думайте об этих снах, иначе с вами случится то же самое, что с теми девушками! Они тоже любили смотреть сны – и засмотрелись до могилы!

Сон несколько тревожил Беллу – не потому, что он был страшным или дурным, а потому, что она никогда раньше не чувствовала во сне ничего подобного: ей чудилось, что у нее в голове вертятся колеса, громко воет ураган, но воет ритмично, как будто тикают огромные часы, и вот посреди этого рева ветра и волн Белла словно бы падала в обморочную заводь, выпадала из обычного сна в сон куда более глубокий, в полное небытие. А затем, после периода черноты, слышались голоса, снова жужжали колеса, все громче и громче – и опять наступала чернота, – а затем Белла просыпалась, слабая и унылая.

Как-то раз она пожаловалась на этот сон доктору Парравичини – это был единственный случай, когда ей понадобился его профессиональный совет. Перед Рождеством ее довольно сильно покусали москиты, и она даже испугалась, обнаружив на руке глубокую ранку, которую могла объяснить лишь ядовитым укусом одного из этих мучителей. Парравичини надел очки и внимательно изучил воспаленную отметину на пухлой белой ручке; Белла стояла перед ним и леди Дакейн, закатав рукав выше локтя.

– Да, это уже не шутки, – заметил доктор. – Он попал прямо в вену. Вот ведь вампир! Но не тревожьтесь, синьорина, у меня есть особая мазь, от которой все у вас заживет. Если заметите другие такие укусы, непременно покажите мне. Если их не лечить, это может быть опасно. Эти твари питаются всякой заразой и везде ее распространяют.

– Неужели столь крошечные существа могут так сильно кусаться? – спросила Белла. – Рука выглядит так, словно ее полоснули ножом!

– Вас бы это не удивляло, если бы вы увидели жало москита под микроскопом, – ответил Парравичини.

Белле пришлось мириться с укусами москитов – даже когда они попадали в вену и оставляли такие некрасивые ранки. Это повторялось еще несколько раз, правда, не слишком часто, и Белла обнаружила, что мазь доктора Парравичини лечит эти укусы очень быстро. Если даже он и был шарлатаном, как прозвали его враги, то по крайней мере эту маленькую операцию он проделывал легкими и нежными прикосновениями.

От Беллы Роллстон – миссис Роллстон, 14 апреля

Милая, милая мама!

Только посмотри – вот чек на мое жалованье за вторую четверть года: двадцать пять фунтов! И никто не отщипнет от чего целую десятку комиссионных, как в прошлый раз, – так что все это тебе, дорогая мамочка! На карманные расходы мне с лихвой хватает тех денег, которые я привезла с собой, ведь ты настояла на том, чтобы я оставила себе больше, чем хотела. Здесь не на что тратить деньги, кроме как иногда на чаевые слугам или несколько су детям и попрошайкам, – разве что у тебя уж очень много денег, ведь все, что тут можно купить – черепаховые панцири, кораллы, кружева, – так смехотворно дорого, что смотреть на все эти товары должны лишь миллионеры. Италия – пиршество для глаз, но для покупок я предпочитаю лавки на Ньюингтон-козуэй.

Ты так серьезно спрашиваешь меня, хорошо ли я себя чувствую, что я боюсь, не были ли мои письма в последнее время очень уж скучны. Да, дорогая, у меня все благополучно – просто я уже не так сильна, как была, когда постоянно ходила пешком в Вест-Энд за полуфунтом чая исключительно ради моциона – или в Далвич посмотреть на картины. В Италии славно отдыхается; вот и я чувствую то, что местные жители называют «истомой». Но я так и вижу, как твое милое лицо омрачается тревогой, когда ты читаешь эти строчки. Мама, я не больна, честное слово, честное слово! Просто немного устала от этих красот, как, наверное, можно устать от созерцания картины Тернера, если она висит на стене напротив, и ты все время на нее смотришь. Я думаю о тебе каждый день и каждый час, думаю о тебе и о нашей уютной комнатке, о нашей милой старенькой гостиной с креслами из руин твоего старого дома, и как Дик щебечет в своей клетке над швейной машинкой. Ах, милый Дик – от его пронзительного гомона впору было с ума сойти, а мы с тобой льстили себя мыслью, что он питает к нам нежную привязанность. В следующем письме обязательно сообщи мне, что он жив и здоров.

Моя подруга Лотта и ее брат так и не вернулись. Из Пизы они отправились в Рим. Вот счастливые! А в мае они должны быть на итальянских озерах – Лотта пишет, что еще не знает, на каком именно. Переписываться с ней было одно удовольствие – она доверяла мне все свои маленькие сердечные тайны. На той неделе мы все поедем в Белладжо – через Геную и Милан. Ну разве не прелестно? Леди Дакейн путешествует крайне неторопливо, если, конечно, ее не запихнут в роскошный экспресс. Мы проведем два дня в Генуе и день в Милане. Как же я замучаю тебя разговорами об Италии, когда вернусь домой!

Сто, двести, тысяча поцелуев от обожающей тебя Беллы.

IV

Герберт Стаффорд часто говорил с сестрой о той хорошенькой юной англичанке с таким свежим цветом лица – она была словно мазок розовой краски приятного оттенка среди бледных болезненных постояльцев гранд-отеля. Молодой врач вспоминал о своей новой знакомой с сочувственной нежностью – ведь она была совсем одна в огромной, многолюдной гостинице, полностью зависела от древней старухи, тогда как все остальные были вольны ни о чем не думать и наслаждаться жизнью. Это была тяжкая участь; к тому же бедная девушка, по-видимому, преданно любила мать и тяжело переносила разлуку с ней – врач думал о том, что они были одиноки и очень бедны и стали друг для друга всем на свете.

Однажды утром Лотта сказала, что в Белладжо они снова встретятся.

– Старушка со свитой будут там раньше нас, – сказала она. – Как прекрасно, что я снова увижу Беллу. Она такая веселая, такая живая – хотя иногда ее одолевает тоска по дому. У меня еще никогда не было такой близкой подруги, как она.

– Мне она больше всего нравится как раз тогда, когда тоскует по дому, – заметил Герберт. – Тогда я убеждаюсь в том, что у нее есть сердце.

– Что тебе до ее сердца? Ты ведь не в анатомическом театре! Не забывай, Белла совсем нищая. Она призналась мне, что ее мать шьет плащи для одного магазина в Вест-Энде. Ниже пасть уже невозможно.

– Полагаю, Белла нравилась бы мне не меньше, даже если бы ее мать делала спичечные коробки.

– В общем-то, ты прав, конечно, прав. Спичечные коробки – достойное занятие. Но нельзя же жениться на девушке, чья мать шьет плащи.

– Эту тему мы с ней пока что не обсуждали, – ответил Герберт, которому нравилось поддразнивать сестру.

За два года работы в больнице он соприкоснулся с суровой реальностью жизни так тесно, что отверг все социальные предрассудки. Рак, чахотка, гангрена оставляют мало иллюзий относительно человечества. Суть всегда одна и та же – восхитительная и страшная, достойная жалости и ужаса.

Мистер Стаффорд с сестрой прибыли в Белладжо ясным майским вечером. Солнце спускалось за горизонт, когда пароход подошел к причалу, и в золотых лучах пылала и темнела великолепная пелена пурпурных цветов, которые в это время года покрывают каждую стену. На причале в ожидании вновь прибывших стояла группа женщин, и среди них Герберт заметил бледное личико, при виде которого забыл о своем привычном самообладании.

– Вот она! – прошептала Лотта, стоявшая рядом с братом. – Но как ужасно она изменилась! Просто на себя не похожа!

Спустя несколько минут они уже здоровались, и осунувшееся лицо Беллы просияло от радости встречи.

– Я так и думала, что вы сегодня приедете, – сказала она. – Мы здесь уже неделю.

Она не добавила, что встречала пароход каждый вечер и по нескольку раз каждый день. Гостиница «Гранд-Бретань» находилась невдалеке от причала, и Белле было несложно улизнуть, когда раздавался звон корабельного колокола. Она радовалась новой встрече со Стаффордами, радовалась обществу друзей – доброта леди Дакейн никогда не вселяла в нее такой уверенности в себе.

– Бедняжечка, ты, наверное, страшно болела! – воскликнула Лотта, когда девушки обнялись.

Белла попыталась ответить, но ей помешали слезы.

– Что случилось, милая? Наверное, эта ужасная инфлюэнца?

– Нет-нет, я не болела, просто чувствовала себя не такой бодрой, как обычно. Наверное, воздух Кап-Феррино мне не совсем подходит.

– Должно быть, он тебе противопоказан! В жизни не видела, чтобы люди так менялись. Пожалуйста, позволь Герберту тебя полечить. Ты знаешь, он теперь дипломированный врач. Он консультировал очень многих больных инфлюэнцей в «Лондрес», и они были рады получить совет любезного доктора-англичанина.

– Не сомневаюсь, он очень умный, – нерешительно проговорила Белла. – Но беспокоиться, право слово, не о чем. Я не больна, а если бы и была больна, врач леди Дакейн…

– Тот ужасный человек с желтым лицом? По мне уж лучше бы рецепты выписывал кто-нибудь из семейства Борджа! Надеюсь, ты не принимала его снадобий?

– Нет, дорогая, я ничего не принимала. Я никогда не жаловалась ни на какие недуги.

Этот разговор происходил по дороге в гостиницу. Номера для Стаффордов были заказаны заранее – это были премилые комнаты на первом этаже, выходившие в сад. Более пышные апартаменты леди Дакейн располагались этажом выше.

– Кажется, ваши комнаты как раз под нашими, – заметила Белла.

– Значит, тебе будет проще забегать к нам, – ответила Лотта, однако сказанное ею было не совсем верно, так как парадная лестница проходила в середине здания.

– Ах, мне и так будет проще простого! – сказала Белла. – Боюсь, мое общество вам еще надоест. Леди Дакейн в теплую погоду спит по полдня, поэтому у меня полно свободного времени, а ведь с утра до вечера думать о маме и доме ужасно грустно.

Голос ее дрогнул при этих словах. Даже если бы словом «дом» называлось не их убогое обиталище, а самый прекрасный дворец, какой только способны создать искусство и богатство, Белла не могла бы думать о нем нежнее. В этом прелестном саду у залитого солнцем озера в окружении романтических холмов, расстилавших кругом свою красоту, девушка тосковала и терзалась. Она скучала по дому – и вдобавок ее преследовали страшные сны, точнее, тот самый постоянно повторявшийся кошмар со странными ощущениями, похожий не столько на сон, сколько на галлюцинацию, – жужжание колес, падение в бездну, резкое пробуждение. Этот сон Белла видела незадолго до отъезда из Кап-Феррино, но с тех пор он не повторялся, и она начала надеяться, что воздух в краю озер подходит ей лучше и эти странные ощущения больше не вернутся.

Мистер Стаффорд прописал ей лекарство и заказал его в аптеке неподалеку от отеля. Это было сильное укрепляющее средство, и после двух бутылочек, одной-двух прогулок в лодке по озеру и нескольких походов по холмам и лугам, где расцвели весенние цветы и настал настоящий земной рай, Белла приободрилась и похорошела как по волшебству.

– Чудесная микстура, – говорила она, но в глубине души, вероятно, понимала, что исцелили ее добрый голос доктора, дружеская рука, которая помогала ей войти в лодку и сойти на берег, и прелестное озеро.

– Надеюсь, ты не забываешь, что ее мать шьет плащи, – предостерегала брата Лотта.

– Или делает спичечные коробки – по мне так это одно и то же.

– Ты хочешь сказать, что не женишься на ней ни при каких обстоятельствах?

– Я хочу сказать, что, если когда-нибудь полюблю женщину так сильно, что задумаюсь о женитьбе, мне не будет дела до ее богатства и положения в обществе. Но я боюсь… я боюсь, что твоя бедная подруга не доживет до того дня, когда станет чьей-нибудь женой.

– Ты думаешь, она настолько серьезно больна?!

Мистер Стаффорд вздохнул и оставил вопрос без ответа.

Однажды, когда они собирали гиацинты на горной лужайке, Белла рассказала мистеру Стаффорду о своих снах.

– Это удивительно – совсем не похоже на сон, – заметила она. – Вы наверняка сумеете найти этому какое-то разумное объяснение. То ли у меня голова на подушке неправильно лежит, то ли что-то разлито в воздухе…

А затем она описала свои ощущения – как что-то начинает душить ее во сне, потом жужжат колеса, так громко, так ужасно, а затем наступает пустота – и внезапное пробуждение.

– Вам когда-нибудь давали хлороформ? Ну, скажем, у зубного врача?

– Нет, никогда; доктор Парравичини тоже меня об этом спрашивал.

– Недавно?

– Нет, давным-давно, еще в поезде.

– А доктор Парравичини прописывал вам какие-нибудь лекарства, когда вы начали чувствовать слабость и недомогание?

– Да, время от времени он давал мне укрепляющее, но я терпеть не могу лекарства и почти ничего не принимала. И потом – я ведь не больна, хотя и чувствую себя немного слабее, чем обычно. Когда я жила в Уолворте, то была до смешного крепкой и здоровой и каждый день подолгу ходила пешком. Мама постоянно посылала меня за чем-нибудь в Далвич или Норвуд – она думала, что мне вредно слишком засиживаться за швейной машинкой, – а иногда, впрочем очень-очень редко, и сама гуляла со мной. Обычно же, пока я наслаждалась моционом и свежим воздухом, она не покладая рук трудилась дома. И еще она очень внимательно следила за тем, что мы едим, – пища у нас всегда была хотя и простой, но обильной и полезной. Благодаря маминым заботам я и выросла такой здоровой и сильной.

– Бедняжка моя, сейчас ты не кажешься ни здоровой, ни сильной, – сказала Лотта.

– К сожалению, Италия не пошла мне впрок.

– Возможно, причина твоего недуга – не Италия, а то, что ты сидишь взаперти с леди Дакейн.

– Но я же не сижу взаперти! Леди Дакейн добра до нелепости, она позволяет мне весь день напролет гулять или сидеть на балконе, если я захочу. С тех пор как я служу у нее, я прочитала больше романов, чем за всю предыдущую жизнь!

– Значит, она совсем не похожа на других старых дам – они, как правило, сущие рабовладелицы, – сказал Стаффорд. – Удивительно, что она наняла компаньонку, если так мало нуждается в обществе.

– Ах, я всего лишь вхожу в ее свиту. Она необычайно богата, и жалованье, которое она мне платит, ее не обременяет. Что же касается доктора Парравичини, я знаю, что он хороший врач: он лечит укусы этих кошмарных москитов.

– Для этого сойдет простой нашатырный спирт, надо только помазать им сразу после укуса. Но в это время года москитов нет, они не могут вас тревожить.

– Нет, почему же, есть; как раз перед отъездом из Кап-Феррино меня укусили. – С этими словами Белла подняла просторный батистовый рукав и показала след от укуса, который Стаффорд пристально изучил, причем вид у него был удивленный и озадаченный.

– Это не москит, – сказал он.

– Нет, москит – или же в Кап-Феррино водятся гадюки!

– Это вообще не укус. Вы меня обманываете. Мисс Роллстон, вы позволили этому гнусному итальянскому шарлатану пускать вам кровь. Не забывайте, так погубили величайшего человека в современной Европе. С вашей стороны это была непростительная глупость.

– Мистер Стаффорд, мне ни разу в жизни не пускали кровь!

– Чушь! Позвольте мне взглянуть на другую руку. Там тоже остались следы укусов?

– Да; доктор Парравичини говорит, что у меня кожа плохо заживает и яд москитов действует на меня сильнее, чем на других.

Стаффорд осмотрел при ярком солнце все следы на обеих ее руках – старые и новые.

– Вас покусали очень сильно, мисс Роллстон, – сказал он, – и я уж проучу этого москита, если доберусь до него. А теперь скажите мне, дорогая моя девочка, скажите честно и откровенно, как сказали бы другу, который искренне тревожится о вашем здоровье и счастье, как сказали бы матери, если бы она была здесь и стала вас расспрашивать, – знаете ли вы об этих следах что-нибудь кроме того, что это укусы москитов, или хотя бы подозреваете что-нибудь?

– Нет, конечно! Нет, честное слово! Я никогда не видела, как москит кусает меня. Но ведь этих маленьких негодников никто не замечает. Однако я слышала, как они гудят за занавесками, и помню, что эти ядовитые разбойники часто жужжали надо мной.

Ближе к вечеру, когда леди Дакейн выехала прогуляться со своим врачом, Белла с друзьями пили чай в саду.

– Мисс Роллстон, как долго вы собираетесь служить у леди Дакейн? – спросил Герберт Стаффорд после задумчивого молчания, перебив пустячную девичью болтовню.

– Пока она не перестанет платить мне двадцать пять фунтов за три месяца.

– Даже если вы почувствуете, что эта служба губит ваше здоровье?

– Здоровье у меня испортилось не из-за службы. Вы же видите, что делать мне нечего – разве что читать вслух по часу или около того разок-другой в неделю да иногда написать письмо какому-нибудь лондонскому торговцу. Ни у кого другого я не была бы в такой степени предоставлена самой себе. И никто другой не стал бы платить мне сто фунтов в год!

– Значит, вы намерены стоять до последнего, даже погибнуть на посту?

– Как две другие компаньонки?! Нет! Если только я почувствую, что серьезно больна – по-настоящему больна, – я не задумываясь прыгну в поезд и покачу обратно в Уолворт!

– А что случилось с двумя другими компаньонками?

– Они обе умерли. Леди Дакейн очень не повезло. Потому-то она меня и наняла – она выбрала меня, потому что я была крепкая и румяная. Наверное, ей неприятно, что я стала такая бледная и слабая. Кстати, когда я ей рассказала, какое замечательное укрепляющее вы мне прописали, она пожелала повидаться с вами и поговорить о собственном здоровье.

– Я тоже буду рад увидеться с леди Дакейн. Когда она это сказала?

– Позавчера.

– Вы могли бы спросить у нее, не примет ли она меня нынче вечером?

– С удовольствием! Любопытно, что вы о ней скажете. Посторонним она кажется довольно-таки страшной, однако доктор Парравичини говорит, что когда-то она славилась красотой.

Было уже почти десять вечера, когда мистера Стаффорда запиской призвали к леди Дакейн, чей посыльный явился, дабы проводить доктора в гостиную ее милости. Когда посетителя впустили, Белла читала вслух, и в ее нежном негромком голосе он уловил усталость, словно чтение требовало от нее усилий.

– Закройте книгу, – произнес сварливый старушечий голос. – Вы тянете слова, как мисс Бленди.

Стаффорд увидел маленькую сутулую фигурку, что согнулась над грудой оливковых поленьев, пылавших в камине, дряхлую, ссохшуюся фигурку в роскошном одеянии из черной и бордовой парчи, тощую шею, торчавшую из пены венецианских кружев, схваченных бриллиантами, которые вспыхнули, словно светлячки, когда дрожащая старушечья головка повернулась ему навстречу.

Глаза, смотревшие на него с этого лица, блестели почти так же ярко, как бриллианты, – единственная живая черта на узкой пергаментной маске. Стаффорду приходилось в больнице видеть ужасные лица, на которых болезнь оставила свои страшные отметины, но еще никогда человеческое лицо не производило на него столь гнетущего впечатления, как это – морщинистое, бесстрастное, вселявшее неописуемый ужас тем, что оно пережило саму смерть и должно было уже давным-давно скрыться под крышкой гроба.

По другую сторону камина стоял доктор-итальянец – он курил сигарету и глядел на крошечную старушку, склонившуюся над огнем, так, словно гордился ею.

– Добрый вечер, мистер Стаффорд; Белла, вы можете идти в свою комнату, писать эти ваши бесконечные письма к матушке в Уолворт, – сказала леди Дакейн. – По-моему, она пишет по странице о каждом полевом цветке, который ей встретится в лесу или на лужайке. Не знаю, о чем ей здесь еще писать, – добавила она, когда Белла тихо удалилась в хорошенькую спаленку, примыкавшую к просторным апартаментам леди Дакейн. Здесь, как и в Кап-Феррино, Белле отвели комнату, смежную со спальней старой дамы. – Я так понимаю, мистер Стаффорд, вы имеете отношение к медицине.

– Я дипломированный врач, но у меня еще нет своей практики.

– У вас уже есть пациент – моя компаньонка; так она мне сказала.

– Да, конечно, я прописал ей лекарство и счастлив, что оно пошло ей на пользу; однако мне кажется, что улучшение лишь временное. Ее случай потребует более основательного лечения.

– О каком случае вы говорите? Девушка ничем не страдает, абсолютно ничем, кроме девичьей глупости – многовато свободы, маловато работы.

– Насколько я знаю, две предыдущие компаньонки вашей милости умерли от той же болезни, – сказал Стаффорд, поглядев сначала на леди Дакейн, которая нетерпеливо дернула трясущейся головой, а затем на Парравичини, чье желтое лицо слегка побледнело под пристальным взглядом гостя.

– Не утомляйте меня разговорами о моих компаньонках, – отрезала леди Дакейн. – Я послала за вами, чтобы получить консультацию касательно моего собственного здоровья, а не самочувствия стайки малокровных девиц. Вы молоды, а медицинская наука, если верить газетам, стремительно развивается. Где вы учились?

– В Эдинбурге, затем в Париже.

– Две хорошие школы. И вы знаете все эти новомодные теории, современные открытия, которые так напоминают мне средневековое колдовство, Альберта Великого и Джорджа Рипли? Вы изучали гипноз, электричество?

– И переливание крови, – проговорил Стаффорд очень медленно, глядя на Парравичини.

– Не сделали ли вы каких-либо открытий, позволяющих продлить человеческую жизнь, не нашли ли какого-нибудь эликсира, какого-то особого средства? Молодой человек, я хочу продлить себе жизнь. Вот этот господин был моим личным врачом на протяжении тридцати лет. Он делает все возможное, чтобы поддерживать мое существование, – все, что в его силах. Он изучает все новейшие научные теории, но он сам стар, он стареет с каждым днем, разум его слабеет, он одержим предрассудками, не способен воспринимать новые идеи, не в состоянии освоить новые доктрины. Он уже свел бы меня в могилу, если бы я не была начеку.

– Вы неимоверно неблагодарны, эчеленца, – проговорил Парравичини.

– О, вам не на что жаловаться. Я заплатила вам многие тысячи за то, что вы не давали мне умереть. Каждый год моей жизни раздувает ваше состояние, и вы знаете, что, когда я умру, вам не достанется ничего. Все, что у меня есть, я завещала дому для нуждающихся родовитых женщин, достигших девяностого года жизни. Так вот, мистер Стаффорд, я богата. Подарите мне еще несколько лет солнечного света, еще несколько лет на земле, и у вас будет престижная медицинская практика в Лондоне – я введу вас в Вест-Энд.

– Сколько вам лет, леди Дакейн?

– Я родилась в тот день, когда казнили Людовика Шестнадцатого.

– Тогда, я думаю, вы сполна получили свою долю солнечного света и земных радостей и должны провести немногие оставшиеся дни, каясь в грехах и стараясь искупить свою вину за те молодые жизни, которые вы принесли в жертву собственному жизнелюбию.

– Что вы имеете в виду, сударь?

– Ах, леди Дакейн, надо ли мне облекать в слова и ваши прегрешения, и еще более тяжкие прегрешения вашего врача? Бедная девушка, состоящая при вас на жалованье, из-за хирургических экспериментов доктора Парравичини лишилась крепкого здоровья и дошла до крайне опасного состояния, и я ничуть не сомневаюсь, что две ее предшественницы, которые погибли у вас на службе, испытали на себе тот же самый метод лечения. Я могу самолично доказать – и привести самые убедительные свидетельства любому консилиуму врачей, – что доктор Парравичини давал мисс Роллстон хлороформ, а затем пускал ей кровь и проделывал это время от времени с тех самых пор, как она поступила к вам в услужение. Подорванное здоровье девушки говорит само за себя, следы от ланцета на ее руках ни с чем не перепутаешь, а описание повторяющихся ощущений, которые сама она называет кошмарами, безошибочно указывает на то, что ей во сне давали хлороформ. Если вас уличат в подобных действиях – таких преступных, таких подлых, – вас ждет наказание, лишь немногим уступающее смертному приговору.

– Мне смешно слышать, – сказал Парравичини, с беспечным видом взмахнув костлявыми пальцами, – мне смешно слышать и ваши теории, и ваши угрозы. Я, Леопольд Парравичини, не боюсь, что закон заинтересуется моими действиями.

– Забирайте девушку, я и слышать о ней больше не хочу! – вскрикнула леди Дакейн дребезжащим старушечьим голосом, который так разительно расходился с силой и пылкостью повелевавшего им злобного старческого разума. – Пусть едет к своей матери, я не хочу, чтобы у меня опять умерла компаньонка. Право слово, девиц в мире хватает с избытком!

– Леди Дакейн, если вы когда-нибудь заведете себе другую компаньонку или возьмете себе на службу другую юную англичанку, я сделаю так, что весть о ваших преступлениях прогремит по всей Англии!

– Мне больше не нужны девицы! Я не верю в его эксперименты! Они были крайне опасны, опасны для меня не меньше, чем для девушки, – достаточно одного воздушного пузырька, и мне конец! Хватит этого опасного шарлатанства! Я найду себе нового врача, лучше, чем вы, сударь, первооткрывателя вроде Пастера или Вирхова, гения, который не даст мне умереть! Забирайте вашу барышню, молодой человек. Женитесь на ней, если хотите. Я выпишу чек на тысячу фунтов, и пусть она убирается на все четыре стороны, ест говядину с пивом и снова становится крепкой и полнотелой. Мне больше не нужны подобные эксперименты. Слышите, Парравичини? – мстительно взвизгнула она с перекосившимся от злобы желтым морщинистым лицом и яростно сверкающими глазами.

На следующий же день Стаффорды увезли Беллу Роллстон в Варезе; девушка крайне неохотно покинула леди Дакейн, чье щедрое жалованье позволяло так замечательно помогать дорогой маме. Однако Герберт Стаффорд настоял на отъезде, причем обращался с Беллой спокойно и хладнокровно, словно он был семейным врачом и ее полностью вверили его заботам.

– Неужели вы полагаете, что ваша мать позволила бы вам остаться здесь и умереть? – спросил он. – Если бы миссис Роллстон знала, как вы больны, она примчалась бы за вами, как ветер!

– Я не поправлюсь, пока не вернусь в Уолворт, – отвечала Белла, которая этим утром была подавлена и немного слезлива (обратная сторона вчерашнего воодушевления).

– Сначала мы посмотрим, не поможет ли вам неделя-другая в Варезе, – возразил Стаффорд. – Вы вернетесь в Уолворт, когда сможете пройти без учащенного сердцебиения хотя бы половину дороги, ведущей на вершину Монте-Дженерозо.

– Бедная мама, как она будет рада видеть меня – и как огорчится, узнав, что я потеряла такое выгодное место!

Этот разговор происходил на борту судна, когда они отплывали от Белладжо. Тем утром Лотта пришла в спальню подруги в семь часов, задолго до того, как приподнялись, впуская дневной свет, сморщенные веки леди Дакейн, и даже до того, как Франсина, горничная-француженка, вскочила с постели, помогла упаковать в саквояж самое необходимое, проводила Беллу вниз и выпихнула за порог так стремительно, что девушка не успела оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления.

– Все улажено, – заверила ее Лотта. – Вчера вечером Герберт побеседовал с леди Дакейн и договорился, что ты уедешь нынче утром. Видишь ли, она не любит инвалидов.

– Да, не любит, – вздохнула Белла. – Как неудачно, что я тоже подвела ее – совсем как мисс Томсон и мисс Бленди.

– Так или иначе, ты, в отличие от них, жива, – заметила Лотта, – и Герберт говорит, что ты не умрешь.

Белла ужасно терзалась оттого, что ее уволили так бесцеремонно и ее нанимательница с нею даже не попрощалась.

– Что же скажет мисс Торпинтер, когда я снова приду к ней искать место? – горестно вздохнула Белла, когда завтракала с друзьями на борту парохода.

– Возможно, вам больше не придется искать место, – сказал Стаффорд.

– Вы хотите сказать, что здоровье не позволит мне состоять при ком-либо?

– Нет, ничего подобного я не имел в виду.

Лишь после ужина в Варезе, когда Беллу уговорили выпить полный бокал кьянти и она так и засияла после столь непривычного для нее стимулирующего средства, мистер Стаффорд вынул из кармана письмо.

– Я забыл передать вам прощальное письмо леди Дакейн, – произнес он.

– Значит, она мне все-таки написала? Как я рада – мне было неловко оттого, что мы расстались так холодно, ведь она была очень добра ко мне, а если она мне и не нравилась, то только потому, что она такая невообразимо старая!

Белла вскрыла конверт. Письмо было короткое и деловое.

Прощайте, дитя. Выходите замуж за своего доктора. Прилагаю прощальный подарок вам в приданое.

Аделина Дакейн

– Сто фунтов, жалованье за целый год… нет… ах, это же… Это же чек на тысячу! – воскликнула Белла. – Какая же она щедрая душа! Милая, милая старушка!

– Ей просто хотелось, чтобы вы считали ее милой, Белла, – сказал Стаффорд.

На борту парохода Стаффорд все чаще называл Беллу по имени. Словно бы само собой разумелось, что он будет опекать девушку до возвращения в Англию.

– Пока мы не высадимся в Дувре, я возьму на себя привилегии старшего брата, – сказал он. – А затем – что ж, все будет так, как вы пожелаете.

Видимо, вопрос об их дальнейших взаимоотношениях был улажен к обоюдному удовольствию еще до того, как они переплыли Ла-Манш, поскольку в следующем Беллином письме к матери содержались три сенсационных заявления.

Во-первых, там говорилось, что прилагаемый чек на тысячу фунтов следует вложить в привилегированные акции на имя миссис Роллстон и что сама эта сумма и проценты с нее станут ее личными доходами до конца жизни.

Во-вторых, Белла собиралась очень скоро вернуться домой.

И наконец, ближайшей осенью она намеревалась выйти замуж за мистера Герберта Стаффорда.

Не сомневаюсь, мама, что ты будешь обожать его не меньше, чем я, – писала Белла. – А все благодаря доброй леди Дакейн. Я никогда не вышла бы замуж, если бы не могла обеспечить для тебя небольшой доход. Герберт говорит, что со временем мы сможем его увеличивать и что, где бы мы ни жили, для тебя в нашем доме всегда отыщется уголок. Слово «теща» Герберта не пугает.

1896

Э. и Х. Херон (Кейт Причард)

(1851–1935)

Хескет Хескет-Причард

(1876–1922)

История поместья Бэлброу

Достойно сожаления, что так много воспоминаний мистера Флаксмана Лоу связано с самыми мрачными эпизодами его научной деятельности. Однако это, пожалуй, неизбежно, поскольку более чистые с исследовательской точки зрения и менее зрелищные случаи, вероятно, не содержали бы того, что способно вызвать интерес широкой публики – какими бы ценными и познавательными они ни оказались для специалиста в данной области. Кроме того, было решено выбирать для публикации лишь завершенные дела, где получены хоть сколько-нибудь веские доказательства, а не те многочисленные случаи, когда нить внезапно обрывалась в хаосе догадок, которые так и не удавалось подвергнуть убедительной проверке.

К северу от полосы низин на побережье Восточной Англии обрубленным клином вдается в море мыс Бэл-Несс. На нем за участком хвойного леса стоит удобный приземистый каменный особняк, известный в округе как поместье Бэлброу. Особняк вот уже почти триста лет выдерживает напор восточного ветра и все это время служит кровом семейству Своффамов, которых ни в коей мере не смущало то обстоятельство, что в доме издавна обитало привидение. Напротив, Своффамы гордились Призраком из Бэлброу, снискавшим себе громкую славу, и никому даже в голову не приходило жаловаться на его поведение, пока профессор Ван дер Воорт из Лёвена не собрал улики против него и не обратился за срочной помощью к мистеру Флаксману Лоу.

Профессор, близкий знакомый мистера Лоу, подробно рассказал ему, при каких обстоятельствах он поселился в Бэлброу и какие неприятные события за этим последовали.

Оказалось, что мистер Своффам-старший, который большую часть года проводил за границей, предложил профессору снять дом на лето. Прибыв в поместье, Ван дер Воорты были очарованы. Окрестный пейзаж не отличался разнообразием, зато просторы радовали глаз, а воздух бодрил. Кроме того, дочь профессора, к вящей своей радости, могла часто видеться с будущим мужем, Гарольдом Своффамом, а профессор с восторгом окунулся в изучение фамильной библиотеки владельцев поместья.

Разумеется, Ван дер Воортам рассказали о призраке, который придавал старому дому своеобразия, но никогда и ничем не нарушал покой его обитателей. Некоторое время новые жильцы находили это описание отменно точным, однако с началом октября все изменилось. Прежде – насколько позволяли судить об этом анналы семейной истории Своффамов – призрак всегда проявлял себя лишь тенью, шелестом, мимолетным вздохом, – словом, не представлял собой ничего определенного или обременительного. Однако в первых числах октября начали твориться странные вещи, а три недели спустя ужас достиг предела: одну из горничных нашли мертвой в коридоре. Тогда профессор понял, что пора вызывать Флаксмана Лоу.

Мистер Лоу прибыл холодным вечером, когда дом уже начал таять в лиловых сумерках, а бриз донес с суши приятный аромат сосновой смолы. Ван дер Воорт встретил гостя в просторном холле, который освещал полыхавший в камине огонь. Профессор был коренастый человек с густой седой шевелюрой, круглыми глазами, выглядевшими еще более выразительно за такими же круглыми стеклами очков, и добрым мечтательным лицом. Делом его жизни была филология, а двумя излюбленными развлечениями – шахматы и курение большой круглой пенковой трубки.

– Ну, профессор, – спросил мистер Лоу, когда они уселись в курительной, – с чего все началось?

– Я вам расскажу, – отвечал профессор, выпятил подбородок, постучал по широкой груди и воскликнул, словно оскорбленный недопустимой вольностью: – Для начала, призрак явился мне!

Мистер Флаксман Лоу с улыбкой заверил его, что лучше и быть не могло.

– Как это – лучше?! – возмутился профессор. – Я сидел здесь один, было, наверное, около полуночи, и вдруг я услышал, как по дубовому полу холла кто-то тихонько стучит, словно маленькая собачка когтями, вот так: тук-тук. Я свистнул, решив, что это Коврик, песик моей дочери, а затем открыл дверь – и увидел… – Он умолк и взглянул Лоу прямо в глаза сквозь очки. – Увидел, как что-то исчезает в коридоре, соединяющем два крыла здания. Это была фигура, довольно-таки похожая на человеческую, но тонкая и прямая. Мне померещилась копна темных волос и показалось, будто что-то отделилось от фигуры и спорхнуло на пол – что-то вроде платка. Меня охватило какое-то омерзение. Я вновь услышал цокающие шаги, затем фигура остановилась – как мне показалось, у двери в Музей. Пойдемте, я покажу вам где.

Они подошли к главной лестнице, массивной и темной; за ней открывался упомянутый профессором коридор больше двадцати футов в длину, примерно посредине которого виднелась глубокая полукруглая ниша с дверью, куда вели две ступеньки. Ван дер Воорт объяснил, что эта дверь – вход в большую комнату, именуемую Музеем, в которой мистер Своффам-старший, своего рода ученый-любитель, держал разнообразные диковины, собранные во время путешествий за границу. Профессор добавил, что последовал за фигурой, которая, как он полагал, удалилась в Музей, но не обнаружил там ничего, кроме шкафов и ящиков с сокровищами Своффама.

– О случившемся я никому не говорил. Я решил, что видел наше привидение. Однако два дня спустя одна из служанок заявила, что, когда она проходила в темноте по коридору, на нее, выскочив из ниши с дверью, ведущей в Музей, набросился мужчина, но она сумела вырваться и с криком убежала в столовую. Мы немедленно обыскали дом, однако не нашли ничего, что подтверждало бы ее рассказ.

Я не придал этой истории значения, хотя она весьма походила на то, что видел я сам. Но по прошествии недели моя дочь Лина поздно вечером спустилась за книгой, и, когда она собиралась пересечь холл, ей на спину что-то прыгнуло. Женщины – никудышные помощницы в серьезном расследовании: она упала в обморок! С тех пор ей нездоровится – врач говорит, нервное истощение. – При этих словах профессор развел руками. – Завтра она уезжает отсюда, чтобы переменить обстановку. С тех пор подобным нападениям подверглись и другие наши домашние – всякий раз с тем же результатом: они лишались чувств, а придя в себя, ничего толком не могли рассказать.

Но в минувшую среду события получили трагический оборот. К этому времени слуги уже избегали пересекать коридор в одиночку – только группами по три-четыре человека, большинство же предпочитало добираться в эту часть дома в обход, через террасу. Но горничная по имени Элиза Фриман сказала, что не боится Призрака из Бэлброу, и как-то вечером решилась пойти в холл, чтобы потушить свет. Когда она это сделала и уже возвращалась по коридору мимо двери Музея, на нее, по-видимому, кто-то набросился или по крайней мере напугал. На рассвете горничную нашли возле ступеней мертвой. На рукаве у нее виднелись капли крови, однако на теле не обнаружилось никаких ран, только небольшая пустула под ухом. Врач сказал, что девушка страдала серьезным малокровием и, вероятно, умерла от испуга, так как у нее было слабое сердце. Это заявление меня удивило – она всегда казалась очень сильной и энергичной.

– Смогу ли я завтра повидать мисс Ван дер Воорт до ее отъезда? – спросил Лоу, когда рассказ профессора, по всей видимости, подошел к концу.

Профессору не хотелось, чтобы его дочь донимали расспросами, но он все же дал на это разрешение, и следующим утром Лоу коротко побеседовал с ней перед ее отъездом. Он нашел, что она девушка очень хорошенькая, однако вялая и поразительно бледная, с испуганно застывшим взглядом светло-карих глаз. Мистер Лоу спросил, может ли она описать нападавшего.

– Нет, – ответила Лина. – Я его не видела, ведь он был у меня за спиной. Только мелькнули перед глазами забинтованная рука и темные костлявые пальцы с блестящими ногтями, – и я упала в обморок.

– Забинтованная рука? Я впервые об этом слышу.

– Ну-ну, просто фантазии! – нетерпеливо перебил профессор.

– Я видела повязку у него на руке, – повторила девушка, устало отворачиваясь, – и уловила запах антисептика, которым она была пропитана.

– Вы поранили шею, – заметил мистер Лоу, увидев у нее под ухом круглое розовое пятнышко.

Девушка вспыхнула, побледнела, нервно дотронулась до шеи и приглушенно произнесла:

– Он едва не убил меня. Он еще не успел меня коснуться, а я уже знала, что он рядом! Почувствовала!

Когда они оставили ее, профессор извинился за ненадежность свидетельства дочери и указал на расхождения между ее рассказом и своим собственным.

– Она считает, что видела только руку, а я вам говорю – никаких рук у него не было! Нелепица! Только представьте себе: раненый человек проник в дом, чтобы пугать молодых женщин! Не знаю, что про это и думать! Это человек или это Призрак из Бэлброу?

Днем, вернувшись с прогулки по берегу, профессор и мистер Лоу увидели в холле, у камина, молодого человека с бычьей шеей и четкими чертами мрачного лица. Профессор представил его как Гарольда Своффама.

На вид Гарольду было около тридцати, но он уже приобрел известность как дальновидный и удачливый игрок на Лондонской фондовой бирже.

– Приятно познакомиться, мистер Лоу, – начал он, окинув гостя проницательным взглядом, – хотя для человека вашей профессии вы выглядите недостаточно нервным.

Мистер Лоу молча поклонился.

– Что же вы не защищаете свое ремесло от моих инсинуаций? – продолжал Своффам. – Значит, вы прибыли, чтобы выдворить из Бэлброу бедный старый призрак? Вы забываете, что это наше наследие, семейная реликвия! А что, он взбесился, а, профессор? – добавил он, по своему обыкновению резко развернувшись к Ван дер Воорту.

Профессор снова поведал свою историю. Было ясно, что он относится к будущему зятю с изрядным почтением.

– Примерно то же самое я услышал от Лины, когда встретил ее на станции, – сказал Своффам. – По моему мнению, среди женщин в этом доме разразилась эпидемия истерии. Вы согласны со мной, мистер Лоу?

– Возможно. Хотя смерть Элизы Фриман едва ли объясняется истерией.

– Ничего не могу на это сказать, пока не вникну во все детали. С самого приезда я не присел ни на минуту. Тщательно осмотрел Музей. Снаружи в него никто не входил, а попасть туда можно только из коридора. Пол, как мне известно, настелен на толстое цементное основание. На данный момент по делу о призраке это все. – Поразмыслив несколько секунд, он в упор взглянул на Флаксмана Лоу; видимо, такова была его обычная манера обращаться к собеседнику. – Мистер Лоу, как вам вот такой план? Я предлагаю отвезти профессора в Ферривейл и на день-другой поселить в гостинице, а кроме того, удалить оставшихся в доме слуг, скажем, на двое суток. А мы с вами тем временем попробуем проникнуть в тайну новых фокусов нашего призрака.

Флаксман Лоу ответил, что такой план полностью соответствует его соображениям, но профессор воспротивился намерению выдворить его из дому. Однако Гарольд Своффам был из тех людей, которые любят устраивать все по-своему, и не прошло и сорока пяти минут, как они с Ван дер Воортом отбыли в двухколесном экипаже.

Вечер выдался ненастный, а Бэлброу, как и многие здания, выстроенные на открытых местах, был крайне чувствителен к переменам погоды. Поэтому не прошло и нескольких часов, как дом наполнился скрежетом, в закрытые ставнями окна начал с воем биться штормовой ветер, а сучья деревьев с протяжным скрипом застучали в стены.

На обратном пути Гарольд Своффам оказался застигнут ненастьем и промок до костей. Поэтому было решено, что он, переодевшись, отдохнет часа два на диване в курительной, пока мистер Лоу будет нести вахту в холле.

Начало ночи прошло без происшествий. В просторном, обшитом деревянными панелями холле горел слабый свет, но в коридоре было темно. Не было слышно ничего, кроме дикого воя и свиста ветра, налетавшего с моря, и дождевых струй, бивших в окно. Спустя некоторое время мистер Лоу зажег фонарь, который держал наготове, и, пройдя с ним по коридору, наудачу толкнул рукой дверь, ведущую в Музей. Та подалась, и изнутри навстречу ему вырвался, пришепетывая, сквозняк. Мистер Лоу проверил все ставни и заглянул за все большие застекленные шкафы, в которых Своффам держал свои сокровища, чтобы убедиться, что в комнате нет ни одной живой души, кроме самого исследователя.

Внезапно ему показалось, что сзади кто-то скребется, и он обернулся, но ничего примечательного не обнаружил. В конце концов он поставил фонарь на скамейку, чтобы свет падал через дверной проем в коридор, и вернулся в холл, где потушил лампу, а затем вновь занял свой пост у закрытой двери курительной.

Медленно миновал час; ветер продолжал завывать в широкой каминной трубе, а старые панели поскрипывали, словно из всех уголков дома слышались вороватые шаги. Но Флаксмана Лоу интересовали не они: он дожидался вполне определенного звука.

Вскоре он его услышал – осторожное царапанье дерева о дерево. До него донесся дробный перестук когтей по плитам Музея, а затем неведомое существо остановилось, прислушиваясь, за открытой дверью. На мгновение ветер утих, и Лоу тоже прислушался, но больше ничего не уловил – только заметил, как широкую полосу света, падавшего из-за двери, понемногу перекрыла осторожная тень.

Снова поднялся ветер и мощными порывами завыл вокруг дома, так что даже пламя фонаря замерцало, но, когда оно снова выровнялось, Флаксман Лоу увидел, что молчаливая фигура покинула Музей и теперь стоит на ступенях снаружи. Он едва различал легкую тень в темном углу дверной ниши.

В этот миг бесформенная тень издала звук, который мистер Лоу не ожидал услышать. Сделав сильный, ясно различимый вдох, словно медведь или другое крупное животное, существо принюхалось. И тут же поток воздуха донес до ноздрей мистера Лоу слабый непривычный запах. Ему вспомнились слова Лины Ван дер Воорт – так, значит, это и есть тварь с забинтованной рукой!

Буря ревела и сотрясала окна, и луч света опять преградила тьма. Существо отделилось от дверного косяка, и Флаксман Лоу понял, что оно направляется к нему сквозь обманчивую черноту холла. На мгновение он замер, затем отворил дверь курительной.

Гарольд Своффам сел на диване, не сразу сумев стряхнуть с себя сон.

– Что случилось? Оно появилось?

Лоу рассказал ему о том, что видел. Своффам выслушал его с полуулыбкой.

– И как вы это истолкуете? – поинтересовался он.

– Вынужден просить вас ненадолго отложить этот вопрос, – ответил Лоу.

– Значит, по-вашему, я должен предположить, будто у вас есть теория, объясняющая все эти несуразные события?

– У меня есть теория, которая может видоизмениться под влиянием того, что мы узнаем в дальнейшем, – сказал Лоу. – А пока хочу спросить: верно ли я заключил из названия дома, что его выстроили на могильном холме или кладбище?

– Верно заключили, хотя к последним выходкам нашего призрака это отношения не имеет, – уверенно парировал Своффам.

– Кроме того, я предполагаю, что мистер Своффам не так давно прислал домой один из тех многочисленных ящиков, которые лежат в Музее, – продолжал мистер Лоу.

– Да, точно, он прислал один ящик в минувшем сентябре.

– И вы его открыли, – утвердительно заметил Лоу.

– Да, хотя я льстил себя надеждой, что не оставил следов.

– Я не осматривал ящики, – сказал Лоу. – Я догадался об этом, основываясь на других фактах.

– И еще одно, – продолжил Своффам, по-прежнему улыбаясь. – Как вам кажется, существует ли здесь какая-нибудь опасность – я имею в виду, конечно, для мужчин вроде нас? Истеричные женщины не в счет.

– Разумеется, существует самая серьезная опасность для всякого, кто появится в этой части дома в одиночку после наступления темноты, – ответил Лоу.

Гарольд Своффам откинулся на спинку дивана и положил ногу на ногу.

– Возвращаясь к началу нашего разговора, мистер Лоу, позвольте мне напомнить о всевозможных противоречивых деталях, которые вам придется согласовать друг с другом, прежде чем вы сможете представить миру сколько-нибудь убедительную теорию.

– Это я прекрасно понимаю.

– Прежде всего, наш призрак первоначально представлял собой не более чем туманную сущность, присутствие которой выдавали лишь косвенные приметы – смутные шорохи и тени; теперь же перед нами нечто осязаемое, и оно способно напугать человека до смерти, чему у нас есть доказательства. Далее, Ван дер Воорт заявляет, что это существо – узкое, высокое и определенно безрукое, в то время как мисс Ван дер Воорт видела человеческую руку и пальцы, и притом настолько отчетливо, чтобы рассказать нам о блестящих ногтях и о бинтах на руке. Кроме того, она ощутила на себе силу этой руки. С другой стороны, Ван дер Воорт настаивал, что эта тварь стучала когтями, точно собака, – а вы подтверждаете это описание, уточняя, что она принюхивается, как дикий зверь. Что же это может быть такое? Это создание можно увидеть, можно ощутить его запах и прикосновение, однако оно прячется – и успешно – в комнате, где нет места даже кошке! И вы по-прежнему говорите мне, будто уверены, что можете все объяснить!

– Само собой, – убежденно ответил Флаксман Лоу.

– У меня нет ни малейшего намерения обижать вас, но я должен высказать свое мнение без обиняков, просто из соображений здравого смысла. Я уверен, что все это плод воспаленного воображения, и готов это доказать. Как вы считаете, сегодня ночью нам еще угрожает опасность?

– Сегодня ночью нам угрожает очень серьезная опасность, – ответил Лоу.

– Превосходно, как я только что сказал, я намерен проверить ваши слова. Прошу разрешения запереть вас в одной из дальних комнат, откуда вы не сможете прийти мне на помощь, и затем я проведу остаток ночи, прогуливаясь в темноте по коридору и холлу. Тогда все разъяснится – так или иначе.

– Если хотите, можете так и сделать, однако я прошу вас позволить мне по крайней мере наблюдать за вами. Я выйду из дома и буду следить за происходящим через окно в коридоре, которое я видел напротив двери Музея. Не можете же вы отказать мне в праве быть свидетелем – это было бы несправедливо.

– Конечно, не могу, – отозвался Своффам. – Но погода такая скверная, что хороший хозяин собаку из дома не выгонит, а я предупреждаю, что запру за вами входную дверь.

– Не важно. Одолжите мне макинтош и держите фонарь зажженным – он на скамье в Музее, там, где я его поставил.

Своффам согласился. О том, что произошло далее, мистер Лоу рассказывает очень наглядно. Он вышел за порог (дверь за ним, как и было условлено, заперли) и, обогнув дом, оказался у коридорного окна, которое находилось почти напротив двери Музея. Дверь была по-прежнему приоткрыта, и в полумрак врезалась тонкая полоса света. Дальше зиял холл, черный и пустой. Лоу, насколько возможно укрывшись от дождя, ждал, когда появится Своффам. А вдруг страшная желтая фигура на тощих ногах выжидает в темном углу напротив, готовая со смертоносной силой наброситься на любого, кто пройдет мимо?

В этот миг Лоу услышал, как в глубине дома хлопнула дверь, и тут же появился Своффам со свечой в руке – одиноким ореолом тусклых лучей на фоне глубокой черноты. Он спокойно приближался по коридору, его смуглое лицо было угрюмо и решительно, и, завидев его, мистер Лоу ощутил тот озноб, который так часто предвещает необычные события. Своффам прошел мимо двери и направился к другому концу коридора. Дверь Музея слегка дрогнула – и в коридор за ним прыгнула тощая фигура с узкой головой. Затем одновременно раздались хриплый крик и грохот падения, и наступила полная темнота.

Мистер Лоу мгновенно разбил стекло, открыл окно и метнулся в коридор. Там он зажег спичку и в ее свете увидел картину, которая на миг нарисовалась на фоне окружающего мрака.

Своффам, раскинув руки, лежал лицом вниз, и Лоу успел заметить, как скорчившаяся тень подняла от плеча упавшего ужасную узкую голову и отпрянула от него.

Огонек спички затрепетал и потух, и Лоу услышал стремительное цоканье по полу; затем он разыскал свечу, которую выронил Своффам, зажег ее, наклонился над упавшим и перевернул его на спину. Здоровый румянец исчез, и белое как воск лицо казалось еще белее на фоне черных волос и бровей, а на шее под ухом была маленькая вздувшаяся пустула, от которой к скуле шла тонкая полоска смазанной крови.

В этот миг какое-то неосознанное чувство заставило Лоу поднять глаза. Из дверного проема, ведущего в Музей, наполовину высунулись костлявая шея и лицо – безносое, пустоглазое, злобное лицо с запавшими глазницами и оскаленными потемневшими зубами. Лоу сунул руку в карман, и через мгновение в гулком коридоре и холле прогремел выстрел. В разбитое окно со вздохом ворвался ветер, вдоль натертого пола скользил узкий клочок бинта, а Флаксман Лоу уже тащил Своффама в курительную.

Своффам пришел в себя не сразу. Он выслушал рассказ Лоу с гневным красным огнем в темных глазах.

– Призрак меня одурачил, – сказал он с неловким, обиженным смешком, – но теперь, сдается мне, настала моя очередь! Однако, прежде чем мы отправимся в Музей и осмотрим место происшествия, прошу вас, позвольте мне узнать, что вы все-таки думаете о происходящем. Вы были правы, когда говорили, что нам угрожает серьезная опасность. От себя могу лишь сказать, что почувствовал, как на меня что-то набросилось, и больше я ничего не помню. Боюсь, если бы этого не случилось, я не стал бы во второй раз спрашивать, каковы ваши соображения о том, что творится в доме, – добавил он с угрюмой откровенностью.

– Главных улик две, – ответил Лоу. – Обрывок желтоватого бинта, который я только что подобрал с пола в коридоре, и метка у вас на шее.

– Что вы сказали? – Своффам поспешно поднялся и принялся рассматривать свою шею в зеркальце на каминной полке.

– Свяжите вместе эти два факта, и, полагаю, вы сами сможете додумать все остальное, – сказал Лоу.

– Прошу вас, изложите вашу теорию полностью, – коротко попросил Своффам.

– Хорошо, – добродушно ответил Лоу, сочтя, что в сложившихся обстоятельствах досада Своффама вполне естественна. – Высокая тощая фигура, которая показалась профессору безрукой, при следующем появлении видоизменилась. Ведь мисс Ван дер Воорт видит уже руку в бинтах и темные пальцы с блестящими – что, разумеется, означает позолоченными – ногтями. Особый стук при ходьбе соответствует этим деталям, ведь мы знаем, что сандалии, сделанные из кожаных полосок, нередко соседствуют с позолоченными ногтями и повязками. Старые высохшие подошвы естественным образом стучат на натертом полу.

– Браво, мистер Лоу! Итак, вы хотите сказать, что в нашем доме обитает мумия!

– Такова моя мысль, и все, что я вижу, лишь подкрепляет мое мнение.

– Воздаю вам должное – вы уже излагали эту теорию минувшим вечером, причем до того, как сами что-то увидели. Вы поняли, что отец прислал домой мумию, и далее заключили, что я открыл ящик?

– Да. Мне кажется, вы сняли почти все – или скорее все – внешние покровы, оставив, таким образом, конечности мумии свободными, в одних только внутренних повязках, которыми оборачивают каждую конечность в отдельности. Думаю, эту мумию бальзамировали фиванским методом, при помощи ароматических специй, от которых кожа приобретает оливковый цвет и становится сухой и гибкой, словно дубленая шкура, черты лица остаются узнаваемыми, а волосы, зубы и брови сохраняются идеально.

– Пока что все убедительно, – сказал Своффам. – Но как же быть с тем, что она периодически оживает? Как объяснить метки на шее у тех, на кого она нападает? И при чем тут наш старый добрый Призрак из Бэлброу?

Своффам старался говорить бодрым тоном, однако его волнение и мрачность были очевидны, как ни старался он их скрыть.

– Начнем с начала, – произнес в ответ Флаксман Лоу. – Каждый, кто честно и непредвзято изучает феномен спиритизма, рано или поздно сталкивается с неким обескураживающим явлением, объяснить которое не может ни одна из общеизвестных теорий. По причинам, в которые сейчас нет нужды вдаваться, мне кажется, что данный случай – именно из таких. Я вынужден заключить, что призрак, который в течение столь многих лет давал знать о своем присутствии в этом доме смутными и косвенными проявлениями, на самом деле – вампир.

Своффам откинул голову и недоверчиво отмахнулся.

– Мистер Лоу, мы не в Средневековье живем! Кроме того, как сюда мог попасть вампир? – насмешливо спросил он.

– Некоторые авторитеты в таких вопросах полагают, что при определенных условиях вампир способен самозародиться. Вы мне говорили, что этот дом выстроен на месте древнего захоронения, то есть там, где вполне естественно обнаружить такой простейший психический зародыш. В мертвых человеческих организмах содержатся все семена добра и зла. К росту эти психические семена или зародыши побуждает мысль, а если мысль существует долго и постоянно поощряется, то она в конце концов может набраться загадочной жизненной силы, которая будет неуклонно нарастать, вбирая в себя подходящие элементы из того, что ее окружает. Этот зародыш длительное время оставался всего лишь беспомощным разумом, который дожидался случая обрести материальную форму и с ее помощью осуществить свои желания. Невидимое и есть реальность; материальное лишь служит его воплощению. Неосязаемая реальность уже существовала, когда вы предоставили ей посредника, позволяющего действовать в физическом мире: распеленали мумию. Мы можем судить о природе зародыша только по его материальным проявлениям. Здесь налицо все признаки присутствия вампирического разума, который пробудил к жизни и наделил силой мертвое человеческое тело. Отсюда и отметины на шеях жертв, и их бледность и малокровие. Ведь вампиры, как вам известно, сосут кровь.

Своффам поднялся и взял фонарь.

– Нужны доказательства, – резко сказал он. – Погодите-ка, мистер Лоу. Вы говорите, что выстрелили в это существо? – И он взял револьвер, который Лоу положил на стол.

– Да, я целился в ногу, которую видел на ступени.

Своффам не сказал более ничего и, по-прежнему держа револьвер, направился к Музею.

Вокруг дома завывал ветер, и тьма, предвещающая рассвет, распростерлась над миром, когда глазам двоих смельчаков предстало поразительное зрелище, которое заставило бы содрогнуться кого угодно.

В углу большой комнаты стоял продолговатый деревянный ящик, в котором, наполовину свесившись наружу, лежала узкая фигура в истлевших желтых пеленах; тощую шею венчала копна курчавых волос. Носок сандалии и часть правой ступни были отстрелены.

Своффам с нервно подергивавшимся лицом поглядел на нее, а затем, схватив за ветхие повязки, швырнул в ящик, где мумия и замерла как живая, обратив к ним большой разинутый рот с влажными губами.

На миг Своффам застыл над ней; затем, выругавшись, вскинул револьвер и несколько раз с продуманной мстительностью выстрелил в ухмылявшееся лицо. После этого он затолкал тварь в ящик и, схватив оружие за ствол, вдребезги разбил ей голову с такой неистовой силой, что вся эта жуткая сцена стала походить на убийство.

Потом, повернувшись к Лоу, Своффам сказал:

– Помогите мне запереть крышку.

– Вы собираетесь похоронить мумию?

– Нет, мы должны избавить от нее землю, – свирепо ответил Своффам. – Я положу ее в старое каноэ и подожгу.

Дождь перестал, и на рассвете они вытащили на берег старое каноэ, поместили туда ящик вместе с его кошмарным обитателем и обложили хворостом. Парус был поднят, костер разожжен, и Лоу со Своффамом долго смотрели, как лодку уносит отлив: сначала это была мерцающая искорка, затем вспышка и взметнувшееся ввысь пламя, пока наконец в открытом море не закончилась история этого мертвеца – спустя три тысячи лет после того, как урартские жрецы положили его мумию на вечный покой в уготованной ей гробнице.

1898

Джеймс Хьюм Нисбет

(1849–1923)

Девушка-вампир

Это было именно такое жилище, какое я искал многие недели, ибо я пребывал в том состоянии духа, когда необходимо полное уединение. Я не доверял самому себе и сам себя раздражал. Странное беспокойство бродило в моей крови, ум прозябал в бездействии. Во мне росла неприязнь к знакомым предметам и лицам. Я жаждал одиночества.

Такое настроение охватывает всякую впечатлительную и художественную натуру, если человек переутомился или чересчур долго держался одной жизненной колеи. Так Природа намекает ему, что пришла пора искать новые пастбища; это знак того, что он нуждается в уединении.

Если человек не следует этому намеку, он теряет душевное равновесие, становится капризным, придирчивым и болезненно мнительным. Повышенная критичность по отношению к своей или чужой работе всегда является дурным симптомом – она означает, что человек утратил крайне важные качества: непосредственность восприятия и вдохновение.

Почувствовав, что приближаюсь к этой удручающей стадии, я поспешно собрал рюкзак и, сев в поезд, шедший в Уэстморленд, начал свое путешествие в поисках уединенных мест, живительного воздуха и романтических видов.

В начале лета я посетил множество мест, которые на первый взгляд удовлетворяли всем требуемым условиям, однако те или иные мелкие изъяны все же не позволили мне там остановиться. Где-то мне не пришелся по душе пейзаж; в других случаях я ощущал внезапную антипатию к хозяйке или хозяину и предвидел, что, окажись я на их попечении, через несколько дней их возненавижу. Некоторые места вполне бы меня устроили, но я не смог снять там жилье, ибо оно не сдавалось. Судьбе было угодно привести меня в этот дом на вересковой пустоши – а судьбы никому не дано избежать.

Однажды я обнаружил, что нахожусь на широкой, лишенной дорог пустоши неподалеку от моря. Предыдущую ночь я провел в одном маленьком селении, но от него меня отделяли уже восемь миль, и за все время пути я не встретил ни единого следа человеческого присутствия; я пребывал наедине с чистым небом, раскинувшимся над моей головой, мягкий свежий ветер овевал каменистые, поросшие вереском холмы, и ничто не тревожило моих дум.

Как далеко простирается эта пустошь, я не знал; я знал лишь, что если буду идти, никуда не сворачивая, то в конце концов окажусь среди прибрежных скал, а спустя некоторое время увижу впереди какую-нибудь рыбацкую деревушку.

У меня в рюкзаке имелся запас еды, и по молодости лет я не боялся провести ночь под открытым небом. Я жадно вдыхал восхитительный летний воздух, и ко мне возвращались утраченные было энергия и счастье; в мой ум, иссушенный городской жизнью, вливались свежие силы. Так, один за другим, плавно текли часы, пока, преодолев около пятнадцати миль, я не увидел далеко впереди одиноко стоящий каменный дом с грубой шиферной крышей.

«Если удастся, остановлюсь здесь», – сказал я себе, ускоренным шагом направляясь к дому.

Человеку, искавшему безмятежной и вольной жизни, этот дом подходил как нельзя лучше. Обращенный входом к пустоши, а задней стеной – к океану, он стоял на краю высокого утеса. Когда я подошел ближе, моего слуха достиг убаюкивающий говор мерно катившихся волн; как же они, должно быть, грохочут, когда налетают осенние ветры, заставляя морских птиц с пронзительным криком скрываться в зарослях осоки!

Перед домом был разбит небольшой сад, который окружала сложенная из камней ограда, достаточно высокая, чтобы на нее можно было, слегка наклонившись, лениво опереться. Сад пламенел алым цветом, перемежавшимся другими нежными тонами, которые характерны для бутонов созревшего мака, а именно он здесь и произрастал.

Когда я приближался, рассматривая эту замечательную маковую палитру и старомодную чистоту окон, открылась дверь и на пороге появилась женщина, которая с первого взгляда мне понравилась; она неторопливо двинулась по дорожке в сторону калитки и отворила ее, словно приглашая меня зайти.

Она была средних лет и в молодости, вероятно, отличалась необыкновенной красотой. Высокая и все еще стройная, с гладкой светлой кожей, правильными чертами и безмятежным выражением лица, сразу внушившим мне чувство покоя.

В ответ на мои расспросы она сказала, что может сдать мне гостиную и спальню, и пригласила меня посмотреть на них. Взглянув на ее прямые черные волосы и холодные карие глаза, я подумал, что не стоит быть излишне требовательным к бытовым условиям и обстановке. С такой хозяйкой я, несомненно, найду здесь то, что искал.

Комнаты превзошли все мои ожидания: в спальне – изящные белые занавески и подушки, пахнущие лавандой, гостиная простая, без излишеств, но очень уютная. Со вздохом безмерного облегчения я сбросил на пол рюкзак и сказал хозяйке, что остаюсь.

Она была вдовой и воспитывала единственную дочь, которую в первый день мне не довелось увидеть: девушка неважно себя чувствовала и оставалась в своей комнате; однако наутро ей стало лучше, и тогда мы встретились.

Стол был простым, но совершенно меня устраивал: очень вкусное молоко и масло с ячменными лепешками домашней выпечки, свежие яйца и бекон. Выпив крепкого чаю, я рано отошел ко сну, в высшей степени довольный своим жилищем.

Я был счастливым и усталым, однако ночлег мой оказался весьма беспокойным. Я приписал это новизне места, с которым еще не вполне свыкся. Я, несомненно, спал, однако сон мой был полон всевозможных видений, так что я пробудился поздно и при этом не чувствовал себя отдохнувшим; впрочем, прогулка по пустоши восстановила мои силы, и к завтраку я воротился с превосходным аппетитом.

Если верить «Ромео и Джульетте» Шекспира, для того чтобы юноша влюбился с первого взгляда, необходимо определенное умонастроение вкупе с внешними обстоятельствами, способствующими зарождению чувства. В городе, где мне ежечасно попадалось на глаза множество привлекательных женских лиц, я был подобен стоику, но в то утро, переступив по возвращении с прогулки порог своего нового жилища, я мгновенно пал жертвой странных чар Ариадны Бруннелл, дочери моей хозяйки.

Тем утром она чувствовала себя несколько лучше, чем накануне, и смогла присоединиться ко мне за завтраком – в продолжение моего постоя нам приходилось трапезничать вместе. Ариадна не была красавицей в классическом смысле слова: ее лицо выглядело чересчур бледным и неподвижным, чтобы понравиться с первого взгляда; впрочем, по словам матери, она некоторое время была нездорова, чем и объяснялось упомянутое несовершенство ее облика. Она не обладала идеально правильными чертами, ее волосы и глаза казались слишком черными на фоне удивительно белой кожи, а алость ее губ была бы уместна разве что в декадентских гармониях Обри Бердслея.

Однако благодаря фантастическим видениям минувшей ночи и утренней прогулке я оказался способен увлечься этим болезненным созданием, словно сошедшим с современного рекламного плаката.

Уединенность пустоши и пение океана сжали мое сердце оковами страстного желания. Неуместность тех броских и недолговечных маковых бутонов с их головокружительной расцветкой в этой тусклой местности заставила меня содрогнуться, когда я подходил к дому, а теперь я оказался полностью порабощен другим поразительным контрастом, запечатленным в облике Ариадны.

Когда мать представляла ее, девушка поднялась с кресла и улыбнулась, протянув мне руку. Пожимая ее мягкую белоснежную кисть, я почувствовал, как слабая дрожь прошла по моему телу и замерла возле сердца, отчего оно на миг перестало биться.

Это прикосновение, похоже, подействовало не только на меня, но и на нее: лицо Ариадны залил яркий румянец, так что оно просияло, словно освещенное алебастровой лампой; взгляд ее черных глаз, когда наши взоры встретились, стал более мягким и влажным, равно как и ее алые губы. Теперь она не казалась, как прежде, подобием трупа, а была обыкновенной живой женщиной.

Она позволила своей белой тонкой руке задержаться в моей дольше, чем это принято при знакомстве, а затем медленно высвободила ее, но еще пару секунд на меня был устремлен ее пристальный взгляд.

За то время, пока эти бездонные, бархатистые глаза смотрели на меня, они как будто забрали всю мою волю и превратили меня в своего жалкого раба. Они походили на глубокие темные водяные омуты – и вместе с тем они жгли меня огнем и лишали сил. Я опустился в кресло таким же разбитым, каким поутру поднялся с постели.

Тем не менее позавтракал я с аппетитом, Ариадна же почти ни к чему не притронулась, но, как ни странно, встала из-за стола оживленной, с легким румянцем на щеках, который настолько преобразил ее, что она выглядела помолодевшей и почти красивой.

Я пришел сюда в поисках уединения, но с того момента, как увидел Ариадну, мне стало казаться, что пришел я исключительно ради нее. Она не отличалась живостью натуры: в самом деле, оглядываясь спустя время на те события, я не могу припомнить ни единой самостоятельной реплики, которая прозвучала бы из ее уст; на мои вопросы она отвечала односложно, отдавая инициативу в разговоре мне; вместе с тем она как будто направляла ход моих мыслей и разговаривала со мной одними глазами. Я не в состоянии детально описать ее – я только знаю, что первым же своим взглядом и первым прикосновением она околдовала меня, и я уже не мог думать ни о чем другом.

Я оказался во власти стремительной, будоражащей, всепоглощающей страсти; весь день напролет я следовал за Ариадной, как ручная собачонка, каждую ночь я видел во сне ее сияющее лицо, ее внимательные черные глаза, ее влажные алые губы, и каждое утро я просыпался более слабым и утомленным, чем накануне. Порой мне снилось, что ее алые губы целуют меня и я вздрагиваю от прикосновения ее черных шелковистых локонов к моей шее; порой мне грезилось, будто мы парим в воздухе, она обнимает меня и ее длинные волосы окутывают нас обоих как черное облако, в то время как я совершенно недвижим и беспомощен.

В тот первый день после завтрака она отправилась вместе со мной на вересковую пустошь, и там я признался ей в любви и услышал ее ответное признание. Я держал ее на руках, мы целовались, и я не задумывался о том, как странно, что все это происходит так быстро. Она без промедления стала моей, или, точнее, я стал принадлежать ей. Я сказал Ариадне, что сама судьба привела меня к ней, ибо я не сомневался в своей любви, а она ответила, что я возродил ее к жизни.

Следуя совету Ариадны, а также в силу понятной робости, я не открыл ее матери, как стремительно все произошло между нами; тем не менее, хотя мы вели себя максимально осторожно, я не сомневался, что миссис Бруннел видит, как сильно мы увлечены друг другом. В умении таиться любовники не далеко ушли от страусов. Я не боялся попросить у миссис Бруннелл руки ее дочери, поскольку она уже выказала мне симпатию и доверила некоторые секреты из собственной жизни; посему я знал, что социальное положение не станет сколь-либо серьезным препятствием для нашего с Ариадной брака. Мать и дочь поселились в этом уединенном месте, так как считали его благоприятным для своего здоровья, а слуг не держали оттого, что не могли никого нанять на таком удалении от человеческого жилья. Мое появление стало для них обеих неожиданным и приятным подарком.

И все же, дабы соблюсти приличия, я решил подождать со своим признанием неделю-другую и сделать его деликатно, улучив для этого какой-нибудь удобный момент.

Меж тем Ариадна и я проводили время совершенно свободно, целиком предоставленные сами себе. Каждый вечер я отходил ко сну с намерением наутро заняться работой, и каждое утро я пробуждался утомленный беспокойными снами и не мог думать ни о чем, кроме своей возлюбленной. Она день ото дня становилась все здоровее, тогда как я словно заменил ее на одре болезни; и тем не менее я любил Ариадну безрассуднее, чем когда-либо прежде, и чувствовал себя счастливым только подле нее. Она была моей путеводной звездой, моей единственной отрадой – моей жизнью.

Мы не уходили слишком далеко, ибо мне больше всего нравилось лежать на сухом вереске и смотреть на ее румяное лицо и живые глаза, слушая гул далеких волн. Любовь сделала меня праздным, думал я, ведь если у человека есть все, чего он желает, он становится похож на домашнюю кошку и, подобно ей, лениво греется в лучах солнца.

Я стремительно поддался этим чарам. Мое избавление от них было не менее быстрым, хотя оно случилось задолго до того, как яд покинул мою кровь.

Как-то поздним вечером (это было через пару недель после моего появления в доме) я воротился с чудесной прогулки при луне с Ариадной. Вечер был теплым, луна светила в полную силу, и я оставил окно спальни открытым, чтобы впустить внутрь немного свежего воздуха.

Я был утомлен больше обычного, и все, на что у меня хватило сил, – это скинуть обувь и верхнюю одежду, после чего я в изнеможении рухнул на одеяло и почти сразу заснул, так и не сделав глотка из чашки, которая всегда стояла на моем столе и из которой я всегда жадно пил перед сном.

В ту ночь я видел ужасный сон. Мне пригрезилась уродливая летучая мышь с лицом и локонами Ариадны, влетевшая в распахнутое окно и припавшая своими белыми зубами и алыми губами к моей руке. Я пытался прогнать этот кошмар, но не мог, ибо я, похоже, был связан и, кроме того, испытывал смутное удовольствие от того, что тварь с отвратительным упоением пьет мою кровь.

Я сонно огляделся и увидел мертвые тела юношей, лежавшие в ряд на полу; у каждого на руке была красная метка – в том самом месте, из которого вампирша пила теперь мою кровь; и я вдруг вспомнил, как с удивлением обнаруживал такую метку у себя на руке в предыдущие две недели. В один миг я уразумел причину своей странной слабости, и в то же мгновение внезапная колющая боль пробудила меня от призрачного удовольствия.

Охваченная жаждой, вампирша в эту ночь укусила меня чуть сильнее, чем прежде, не подозревая, что я не выпил перед сном усыпляющего зелья. Очнувшись, я узрел ее в ярком свете луны, со свободно ниспадавшими прядями черных волос и алыми губами, плотно прижатыми к моей руке. С криком, полным ужаса, я отшвырнул ее от себя и бросил последний взгляд на ее дикие глаза, сияющее белое лицо и окровавленный рот; потом я ринулся в ночь, гонимый страхом и отвращением, и не прерывал свой безумный бег до тех пор, пока между мною и проклятым домом на вересковой пустоши не пролегли многие мили.

1900

Джеймс Хьюм Нисбет

(1849–1923)

Старинный портрет

Старинные рамки – моя слабость. Я постоянно ищу у мастеров и антикваров какие-нибудь редкие и необычные рамки для картин. Меня не особенно интересует то, что они обрамляют, ибо мне, как художнику, свойственна причуда сперва приобретать раму, а уж потом писать картину, которая соответствовала бы ее предполагаемой истории и внешнему виду. Благодаря этому мне приходят в голову некоторые любопытные и, смею думать, оригинальные идеи.

Как-то раз в декабре, приблизительно за неделю до Рождества, я приобрел в лавке в районе Сохо изящный, но ветхий образчик резного дерева. Позолота на нем практически стерлась, три уголка были сбиты, однако четвертый уцелел, и я надеялся, что смогу восстановить и остальные. Вставленный же в раму холст был покрыт столь густым слоем грязи и образовавшимися с течением времени пятнами, что я смог различить на нем лишь крайне скверное изображение какого-то ничем не примечательного человека: мазня бедного, работавшего за пропитание художника, призванная заполнить подержанную раму, которую его покровитель, вероятно, купил по дешевке, точно так же как позднее купил ее я; тем не менее, поскольку рама меня устраивала, я заодно взял и попорченный временем холст, решив, что он на что-нибудь да сгодится.

В следующие несколько дней я был поглощен различными делами, и только в сочельник у меня нашлось время должным образом рассмотреть свое приобретение, которое, с того момента как я принес его в мастерскую, стояло у стены изнаночной стороной наружу.

Ничем не занятый в этот вечер и не расположенный к прогулке, я взял раму за уцелевший угол и положил на стол, а затем, вооружившись губкой, тазом с водой и мылом, принялся отмывать ее и сам холст, чтобы можно было разглядеть их получше. Дабы отчистить их от неимоверной грязи, мне пришлось израсходовать почти целый пакет мыльного порошка и десяток раз сменить воду в тазу, и наконец на раме начал проступать узор, а сама картина явила отталкивающую грубость и бедность рисунка и неприкрытую вульгарность. Это был портрет обрюзгшего свиноподобного трактирщика, увешанного различными безделушками, – обычное дело для подобных творений, где важно не столько сходство черт, сколько безукоризненная точность в изображении цепочек для часов, печаток, колец и нагрудных булавок; все они присутствовали на холсте, такие же полновесно-реальные, как в жизни.

Узор рамы привел меня в восхищение, а картина убедила в том, что ее продавец получил от меня достойную цену; я рассматривал этот чудовищный образ в ярком свете газовой лампы, дивясь тому, как мог подобный портрет нравиться запечатленному на нем человеку, и вдруг мое внимание привлек легкий мазок на холсте под тонким красочным слоем, как если бы картина была написана поверх какой-то другой.

Этого нельзя было утверждать наверняка, но и намека на такую возможность оказалось достаточно, чтобы я подскочил к шкафу, где держал винный спирт и скипидар, и при помощи этих средств и тряпок стал безжалостно стирать изображение трактирщика – в смутной надежде найти под ним что-то достойное созерцания.

Делал я это медленно и осторожно, так что уже близилась полночь, когда золотые кольца и багровая физиономия исчезли и передо мной начала вырисовываться другая картина; наконец, в последний раз пройдясь по холсту влажной тряпкой, я протер его насухо, перенес к свету и водрузил на мольберт, а затем, набив и раскурив трубку, уселся напротив, чтобы как следует рассмотреть результат своих стараний.

Что же я высвободил из гнусного плена низкопробной мазни? Ведь не стоило затевать это только ради того, чтобы понять, что произведение, которое осквернил и скрыл сей ремесленник от живописи, было так же чуждо его сознанию, как облака – гусенице.

На фоне богатой обстановки, погруженной во тьму, я увидел голову и грудь молодой женщины неопределенного возраста, несомненно изображенные рукой мастера, которому не требовалось доказывать свое мастерство и который умел скрывать свои приемы. В мрачном, но сдержанном достоинстве, одушевлявшем портрет, сквозили такое совершенство и такая естественность, что он казался творением кисти Морони. Лицо и шея были столь бледны, что казались совершенно бесцветными, а тени наложены столь искусно и незаметно, что восхитили бы и рассудительную королеву Елизавету.

В первые мгновения я видел на темном фоне тусклое серое пятно, которое постепенно перемещалось в тень. Затем, когда я отсел подальше и откинулся в кресле так, что детали перестали быть различимы, серое пятно, казалось, сделалось светлее и отчетливее, а фигура отделилась от фона, как будто обрела плоть, хотя я, только что промывавший холст, знал, что это всего-навсего живописное изображение.

Решительное лицо с тонким носом, четко очерченными, хотя и бескровными губами и глазами, напоминавшими темные впадины без малейших проблесков света. Волосы, тяжелые, шелковистые, черные как смоль, закрывали часть лба, обрамляли округлые щеки и свободной волной ниспадали на левую грудь, оставляя открытой правую сторону бледной шеи.

Платье и окружающий фон вместе являли гармонию черных тонов и при этом были полны тонкого колорита и мастерски переданного чувства; бархатное платье было богато отделано парчой, а фон представлял собой безбрежное, уходившее вдаль пространство, восхитительно манящее и вызывавшее благоговейный трепет.

Я заметил, что бледный рот был чуть приоткрыт, слегка обнажая верхние передние зубы и добавляя решимости всему облику. Верхняя губа была приподнята, а нижняя выглядела полной и чувственной – вернее, могла бы так выглядеть, если бы имела цвет.

Такое сверхъестественное лицо мне довелось воскресить в полночный час накануне Рождества; его пассивная бледность заставляла думать, что из тела была выпущена вся кровь и я гляжу на оживший труп. Тут я впервые заметил, что и в узоре рамы, похоже, читается намерение передать идею жизни в смерти: то, что прежде казалось орнаментом из цветов и фруктов, внезапно предстало омерзительными змееподобными червями, которые извивались среди могильных костей, наполовину скрывая их на декоративный манер; этот ужасный замысел, несмотря на изысканность воплощения, заставил меня содрогнуться и пожалеть, что я не взялся промывать холст в дневное время.

У меня довольно крепкие нервы, и я рассмеялся бы в лицо любому, кто упрекнул бы меня в малодушии; и все же, сидя в одиночестве напротив этого портрета, когда поблизости не было ни души (соседние мастерские в этот вечер пустовали, а у сторожа был выходной), я пожалел, что не встречаю Рождество в более приятной обстановке, – ибо, несмотря на яркий огонь в печи и сияющий газ, это решительное лицо и призрачные глаза оказывали на меня странное влияние.

Я слышал, как часы на разных башнях друг за другом возвестили об окончании дня, как звук, подхваченный эхом, постепенно замер в отдалении, а сам все продолжал сидеть, словно зачарованный, глядя на таинственную картину и забыв про трубку, которую держал в руке, охваченный непонятной усталостью.

На меня были устремлены бездонно глубокие и гипнотически завораживающие глаза. Они были совершенно темными, но, казалось, вбирали в себя мою душу, а с ними жизнь и силу; беззащитный перед их взглядом, я был не в силах сдвинуться с места, и в конце концов меня одолел сон.

Мне привиделось, что с помещенной на мольберт картины сошла женщина и плавным шагом приблизилась ко мне; позади нее на холсте стал виден склеп, полный гробов; некоторые из них были закрыты, другие же лежали или стояли открытыми, демонстрируя свое жуткое содержимое в полуистлевших, покрытых пятнами погребальных одеждах.

Я видел только ее голову и плечи в темном одеянии, на которые ниспадала пышная россыпь черных волос. Женщина прильнула ко мне, ее бледное лицо коснулось моего лица, холодные бескровные губы прижались к моим губам, а ее шелковистые волосы окутали меня, словно облаком, и вызвали восхитительный трепет, который, несмотря на возросшую слабость, доставил мне пьянящее наслаждение.

Я вздохнул, и она как будто выпила слетевшее с моих уст дыхание, ничего не вернув взамен; по мере того как я слабел, она становилась все сильнее, мое тепло передавалось ей и наполняло живым биением жизни.

И внезапно, охваченный ужасом приближения смерти, я исступленно оттолкнул ее и вскочил со стула; с мгновение я не понимал, где нахожусь, затем ко мне вернулась способность мыслить, и я огляделся по сторонам.

Газ в лампе все еще ярко горел, а в печи алело пламя. Часы на каминной полке показывали половину первого ночи.

Картина в раме по-прежнему стояла на мольберте, и, только взглянув на нее внимательнее, я увидел, что портрет изменился: на щеках незнакомки появился лихорадочный румянец, в глазах засияла жизнь, чувственные губы припухли и покраснели, а на нижней виднелась капелька крови. В приступе отвращения я схватил свой скребковый нож и изрезал им портрет вампира, а затем, выдрав из рамы изуродованные куски холста, запихнул их в печь и с варварским наслаждением стал наблюдать за тем, как они извиваются, обращаясь в прах.

Та рама все еще хранится у меня, но мне пока не хватает духу написать подходящую ей картину.

1900

Мэри Элeoнор Уилкинс-Фримен

(1852–1930)

Луэлла Миллер

Почти у самой дороги стоял одноэтажный домик – там когда-то жила Луэлла Миллер, о которой в деревне шла дурная слава. Она умерла много лет назад, но некоторые местные жители еще наполовину верили в историю, слышанную в детстве, несмотря на то что прошедшее время придавало ей несколько иную окраску. Где-то в глубине души каждого из них, хотя сами люди вряд ли в этом признались бы, еще жили остатки дикого, первобытного страха их предков, современников Луэллы Миллер. Даже молодые люди, проходя мимо, с содроганием смотрели на старый дом, дети никогда не играли около него, как играют обычно в заброшенных жилищах. Все стекла в окнах старого дома Миллеров были целы; в них отражался свет утреннего солнца, отбрасывая изумрудные и голубые блики; покосившуюся входную дверь ни разу не открывали, хотя ни замков, ни засовов на ней не было. С тех пор как Луэллу Миллер вынесли отсюда, в доме никто не жил, кроме одной несчастной старухи, у которой никого на всем свете не осталось и которой некуда было идти, разве что ночевать под открытым небом. Эта старуха, пережившая всех своих родных и друзей, провела в доме всего неделю, а затем однажды утром соседи не увидели дыма из ее трубы и, собравшись группой в дюжину человек, пошли внутрь и обнаружили ее мертвой на кровати. Насчет причин ее смерти ходили некие темные слухи: говорили, что на мертвом лице застыло выражение такого ужаса, что было ясно, в каком состоянии душа ее покидала бренное тело. Старуха была еще крепкой и здоровой, когда вошла в этот дом, и все же через семь дней она умерла; казалось, что она пала жертвой какой-то зловещей силы. Священник в своей проповеди сурово обрушился на грех суеверия, но слухи остались. Деревенские жители скорее согласились бы оказаться в приюте, чем жить в проклятом доме. Бродяги, услышав рассказы о нем, не осмеливались искать здесь прибежища – настолько силен был суеверный страх, висевший над домом почти полвека.

В деревне остался лишь один человек, своими глазами видевший Луэллу Миллер. Этой женщине давно перевалило за семьдесят, но она была на удивление бодра и хорошо сохранилась. Она шагала по улицам, прямая как стрела, только что выпущенная из лука жизни, и всегда посещала церковь – и в дождливую, и в ясную погоду. Она никогда не была замужем и много лет прожила в доме через дорогу от хибары Луэллы Миллер.

Женщина не страдала старческой болтливостью, но, если уж она решала заговорить, ничто не могло ее остановить, и, решив говорить правду, она шла до конца. Именно она могла описать жизнь и злодеяния Луэллы Миллер – хотя, возможно, последнее она намеренно преувеличивала, – и ее внешность. Когда старуха начинала свою историю – а она обладала даром рассказчика, хотя облекала свои мысли в грубый диалект родной деревни, – слушатели словно видели перед собой Луэллу Миллер. Если верить женщине, Лидии Андерсон, Луэлла была красавицей довольно редкого в Новой Англии типа. Она была стройной, гибкой, словно сгибалась, но не ломалась под натиском судьбы. У нее были прямые блестящие светлые волосы, уложенные косами вокруг приятного удлиненного лица. В ее голубых глазах словно застыла некая мольба, руки были маленькие, беспокойные, и все ее движения отличались удивительной грациозностью.

– Луэлла Миллер сидела так, как никто, кроме нее, не мог сидеть, даже если бы учился этому семь недель, – говорила Лидия Андерсон, – и смотреть, как она идет, было одно удовольствие. Если бы одна из тех ив, что стоят на берегу ручья, могла вытащить корни из земли и тронуться с места, она шла бы точь-в-точь так, как Луэлла Миллер. Она обычно носила зеленое платье из переливчатого шелка и шляпу с кружевной вуалью и длинными зелеными лентами, которые развевались на ветру, а на талии – зеленый кушак, концы которого разлетались в стороны. Вот в таком наряде она отправилась в церковь, венчаться с Эрастусом Миллером. До замужества ее фамилия была Хилл. В ее имени всегда было много «л», и в девичестве, и после свадьбы. Эрастус Миллер тоже был красавцем, даже красивее Луэллы. Иногда она, помню, казалась мне совсем непривлекательной. Но Эрастус просто боготворил ее. Я его хорошо знала. Он жил в соседнем доме, и мы вместе ходили в школу. Говорили, что он за мной ухаживает, но это было не так, ничего подобного. Я так никогда не думала – ну только пару раз он мне говорил такие вещи, которые другие девушки сочли бы намеками на ухаживание. Это было до того, как Луэлла приехала сюда и стала учительницей в местной школе. Удивляюсь, как она смогла получить эту работу, – люди говорили, что она совсем необразованная и что одна из старших девочек, Лотти Хендерсон, делает за нее все, а она только сидит и бездельничает или вышивает батистовые платочки. Лотти Хендерсон была очень умной девушкой, она училась лучше всех, но она чуть ли не молилась на Луэллу – да и все остальные девочки тоже. Лотти стала бы действительно необыкновенной женщиной, но она умерла, когда Луэлла прожила здесь около года, – просто увяла и умерла; никто не знал отчего. Но она таскалась в эту школу и помогала Луэлле чуть ли не до своего последнего часа. Все в школьном комитете знали, что та ничего сама не умеет, но смотрели на это сквозь пальцы. Прошло немного времени после смерти Лотти, и Эрастус женился на Луэлле. Я всегда считала, что он так поторопился потому, что Луэлла не могла работать. После смерти Лотти ей помогал один из старших мальчиков, но он был не очень способным, и дела в школе шли все хуже и хуже, и Луэлле вскоре все равно пришлось бы уйти, потому что в комитете уже не могли закрывать на все это глаза. Юноша, помогавший ей, был честным, благонравным парнем и учился неплохо. Люди говорили, что он слишком много занимался и поэтому через год после свадьбы Луэллы сошел с ума – может, все так и было, не знаю. И не знаю, отчего это Эрастус Миллер примерно тогда же заболел чахоткой – в его роду чахоточных не было. Он становился все слабее и слабее, сгибался чуть ли не вдвое, когда пытался прислуживать Луэлле, и говорил дрожащим голосом, будто старик. Он трудился изо всех сил до последнего, пытаясь накопить хоть немного денег, чтобы оставить их жене. В дождь и грозу я видела, как он отправляется в лес, – Эрастус был дровосеком. Он сидел скрючившись на своей телеге и был похож скорее на мертвеца, чем на живого человека. Однажды у меня кончилось терпение: я подошла и помогла ему сложить в повозку дрова – у меня всегда были сильные руки. Он просил меня оставить это, но я его не слушала, и, думаю, он обрадовался моей помощи. Это случилось всего за неделю до его смерти. Он упал на пол в кухне, когда готовил жене завтрак. Он всегда готовил завтрак, пока Луэлла валялась в постели. Он убирался в доме, мыл посуду, стирал, гладил и почти все готовил. Он не мог позволить своей женушке хотя бы пальцем пошевелить, и она разрешала ему выполнять женскую работу. Она жила как королева и ровным счетом ничего не делала. Даже не шила. Говорила, что от шитья у нее плечо болит, и бедной Лили, сестре Эрастуса, приходилось ее обшивать. Лили не могла похвалиться крепким здоровьем, у нее была слабая спина, но шила она прекрасно. Да и как иначе, ведь Луэлле было трудно угодить. Никогда я не видела ничего лучше вышивок, которые Лили Миллер делала для Луэллы. Она сама сшила ей подвенечное платье, фату и зеленое шелковое платье, которое скроила Мария Бэббит. Мария скроила его совершенно бесплатно, и она еще много работы выполняла для Луэллы даром. После смерти Эрастуса Лили Миллер переехала жить к невестке – бросила свой дом, хотя очень его любила и ничуть не боялась жить одна. Она стала сдавать его внаем и сразу после похорон поселилась с Луэллой.

Затем старуха, Лидия Андерсон, которая помнила Луэллу Миллер, принималась рассказывать историю Лили. По-видимому, после переезда Лили в дом ее умершего брата, где жила его вдова, по деревне впервые пошли разговоры. Эта Лили Миллер была совсем молодой девушкой, крепкой, цветущей, с розовыми щеками, густыми кудрявыми темными волосами, круглым белым лицом и блестящими черными глазами. Не прошло и полугода после того, как она поселилась у своей невестки, и краска сошла с ее лица, оно исхудало и вытянулось, глаза ввалились. В черных кудрях появились седые пряди, глаза потухли, черты заострились, у рта возникли жалобные складки, но на лице по-прежнему сияло милое, приветливое и даже счастливое выражение. Лили посвятила невестке всю жизнь; несомненно, она любила ее всем сердцем и была довольна своей участью. Она боялась лишь умереть и оставить Луэллу одну.

– Слушая, как Лили Миллер говорит о Луэлле, я не знала, плакать или сердиться, – продолжала Лидия Андерсон. – Я бывала у них в доме несколько раз незадолго до смерти несчастной, когда она настолько ослабела, что уже не могла готовить, и приносила ей немного бланманже, или сладкого крема, или еще чего-нибудь вкусного, и она благодарила меня, а когда я спрашивала ее о здоровье, отвечала, что чувствует себя прекрасно. Спрашивала меня, выглядит ли она лучше, чем вчера, – слушать ее было ужасно грустно. Она говорила, что бедная Луэлла совсем сбилась с ног, ухаживая за ней и выполняя ее работу, ведь она такая слабая, но на самом-то деле Луэлла и пальцем не пошевелила и о Лили заботились лишь соседи, а всю принесенную ими пищу съедала ее невестка. Я в этом совершенно уверена. Луэлла все это время просто сидела сложа руки да плакала. Она изображала любовь к Лили – и действительно, сильно увяла и совсем исхудала. Некоторые думали, что она тоже скоро отправится на тот свет. Но после смерти Лили к ней приехала ее тетка, Эбби Микстер, и тогда Луэлла выздоровела и снова стала такой же румяной и цветущей, как прежде. Но бедная тетя Эбби начала увядать – точь-в-точь как прежде Лили. Думаю, кто-то написал ее замужней дочери, миссис Сэм Эббот, которая жила в Бэрри; та в свою очередь написала матери, попросила ее немедленно приехать, навестить ее, но тетя Эбби отказалась покидать Луэллу. Как сейчас вижу ее перед собой. Она очень хорошо выглядела, была высокой и крепкой, с широким лицом, высоким лбом, и глаза у нее были добрые и ласковые. Она просто прислуживала Луэлле, как малому ребенку, а когда родная дочь попросила ее приехать, и с места не сдвинулась. Она всегда очень любила свою дочь, но говорила, что Луэлла в ней нуждается, а та – нет. Дочь все писала ей и писала, но это не помогло. Наконец она приехала сама, увидела, как изменилась ее мать, пришла в ужас, разрыдалась и чуть ли не на коленях умоляла ее уехать. Она и Луэлле все прямо высказала. Сказала ей, что та погубила своего мужа и всех, кто к ней приближался, и велела оставить в покое ее мать. С Луэллой случилась истерика, и тетя Эбби так перепугалась, что после ухода дочери позвала меня. Миссис Сэм Эббот уехала в своей коляске вся в слезах, плакала так, что слышали все соседи, и было отчего; больше она свою мать в живых не видела. В тот вечер я пошла к ним домой, тетя Эбби позвала меня – она стояла в дверях, закутавшись в зеленую клетчатую шаль. Как сейчас ее вижу. «Идите сюда, мисс Андерсон!» – крикнула она, задыхаясь. Я не медлила ни минуты. Оделась как могла быстрее, побежала к ней. Луэлла то смеялась, то плакала, а тетя Эбби пыталась ее успокоить, хотя сама была белой как простыня и дрожала так, что едва могла стоять.

– Ради всего святого, миссис Микстер, – сказала я. – Вы выглядите хуже нее. Вам нужно пойти лечь.

– О, со мной все в порядке, – ответила старуха. И продолжила говорить с Луэллой: – Ну-ну, перестань, бедный мой ягненочек, – бормотала она. – Тетушка Эбби с тобой. Она никуда не уедет, не бросит тебя. Не плачь, деточка моя.

– Оставьте ее со мной, прошу вас, миссис Микстер, и возвращайтесь в постель, – сказала я; в последнее время тетя Эбби бо́льшую часть дня лежала, хотя и ухитрялась как-то делать работу по дому.

– Я хорошо себя чувствую, – возразила старуха. – Как вы думаете, может, лучше позвать к ней доктора?

– Доктора? – сказала я. – Я думаю, лучше к вам позвать доктора. По-моему, вы нуждаетесь в помощи больше некоторых людей, которых я называть не буду. – И я посмотрела на Луэллу Миллер; та хохотала, рыдала и вообще вела себя так, словно она пуп земли. Она ловко притворялась – делала вид, что ей так плохо, что она ничего вокруг не замечает, но в то же время исподтишка внимательно наблюдала за нами.

Луэлле Миллер меня было не обмануть. Я ее насквозь видела. Наконец я вышла из себя, побежала домой, достала бутылочку валериановых капель, взяла пучок мяты, залила ее кипятком, смешала отвар с почти полстаканом валерьянки и вернулась к Луэлле. Подошла прямо к ней и протянула чашку, еще горячую.

– А теперь, – велела я, – Луэлла Миллер, глотай это немедленно!

– Что это – о, что это такое? – взвизгнула она и снова захохотала, так что я чуть не пристукнула ее.

– Бедный ягненочек, бедный маленький ягненочек, – пробормотала тетя Эбби. Она стояла рядом, еле держась на ногах, и пыталась приложить к ее лбу примочку из камфоры.

– Глотай это немедленно! – повторила я и больше не стала тратить время на церемонии.

Я просто взяла Луэллу Миллер за подбородок, запрокинула ей голову назад, дождалась, пока она раскроет рот, приложила ей чашку к губам и заорала: «Глотай, глотай, глотай!» И она проглотила все содержимое. Деваться ей было некуда, и мне кажется, снадобье ей помогло. Во всяком случае, она перестала хныкать, позволила мне отвести ее в постель и через полчаса уснула как младенец. Но бедной тете Эбби пришлось худо. Она не спала всю ночь, и я осталась с ней, хотя она и пыталась отправить меня домой: сказала, что не настолько больна, чтобы нуждаться в сиделках. Но я не ушла, сварила немного жидкой каши и всю ночь время от времени кормила старуху по ложечке. Мне показалось, что она умирает от истощения. Наутро, как только рассвело, я сбегала к Бисби и послала Джонни Бисби за доктором. Велела ему передать доктору, чтобы он поторопился, и тот пришел довольно скоро. Когда он вошел, бедная тетя Эбби, по-моему, уже ничего не понимала. Непонятно было даже, дышит ли она – настолько она была измождена. Когда доктор вошел, в комнату заглянула Луэлла в ночной сорочке с оборками – будто ребенок. Сейчас я словно вижу ее как живую. Глаза у нее были голубые, лицо бело-розовое, цветущее, и она с каким-то невинным удивлением взглянула на тетю Эбби, лежавшую на кровати.

– А что, – спросила она, – тетушка Эбби еще не встала?

– Нет, не встала, – ответила я, и весьма резко.

– А мне показалось, будто пахнет кофе, – сказала Луэлла.

– Кофе, – повторила я. – Думаю, если сегодня утром тебе хочется кофе, то придется варить его самой.

– Я никогда в жизни не варила кофе, – возразила она, ужасно изумленная. – Пока Эрастус был жив, он готовил мне кофе, потом – Лили, а затем тетя Эбби. Не думаю, что я смогу сварить себе кофе, мисс Андерсон.

– Можешь варить, а можешь и обойтись без него – делай как хочешь, – ответила я.

– И тетя Эбби сегодня не встанет? – удивилась она.

– Не думаю, – сказала я. – Она очень больна.

Я злилась все больше и больше. Что-то было такое в этой тщедушной девице с бело-розовым личиком, стоявшей передо мной и рассуждавшей о кофе, девице, уморившей до смерти несколько человек лучше ее и только что убившей еще одного… Я пожелала, чтобы кто-нибудь прикончил ее саму, прежде чем она снова начнет причинять людям вред.

– Значит, тетя Эбби больна? – протянула Луэлла, как будто она была расстроена и обижена.

– Да, – ответила я, – она больна и скоро умрет, и тогда ты останешься одна, и тебе придется самой зарабатывать себе на жизнь и самой себя обслуживать или обходиться без денег и еды.

Не знаю, наверное, я говорила жестко, но это была правда, и едва ли я была с ней строже, чем она того заслуживала. Во всяком случае, я о своих словах не пожалела. Ну а потом Луэлла расстроилась и снова впала в истерику, и я предоставила ей рыдать и обливаться слезами. Я просто оттащила ее в комнату в другой стороне дома, откуда тетя Эбби не могла бы услышать ее, если она вообще что-нибудь слышала (я в этом не была уверена), силой усадила ее в кресло и приказала сидеть здесь, и она меня послушалась. Луэлла рыдала там, пока не устала. Поняв, что никто не собирается бежать и нянчиться с ней, она замолчала. По крайней мере, надеюсь, что она поняла. Я в это время изо всех сил старалась не дать бедной тете Эбби испустить дух. Доктор сказал мне, что она в очень плохом состоянии, и дал сильнодействующее лекарство, и мне приходилось часто давать его по нескольку капель, а еще велел кормить ее как можно больше. Ну и я все делала, как он велел, до тех пор пока она уже не могла больше глотать. Тогда я послала за ее дочерью. Я начала понимать, что долго старуха не протянет. Раньше я в это не верила, несмотря на то что сама говорила Луэлле. Доктор снова пришел, и с ним миссис Сэм Эббот, но было уже поздно: мать ее умерла. Дочь тети Эбби бросила лишь один взгляд на тело матери, затем у нее сделалось суровое лицо, и она обернулась ко мне.

– Где она? – спросила миссис Эббот, и я поняла, что она имеет в виду Луэллу.

– Она там, на кухне, – ответила я. – Она слишком нервная, не может смотреть, как люди умирают. Боится упасть в обморок.

Тогда заговорил доктор, еще молодой человек. Старый доктор Парк умер за год до этого, а сейчас у нас работал совсем молодой парень, только что из колледжа.

– Миссис Миллер обладает слабым здоровьем, – сказал он, строго так, – и она правильно поступает, не желая огорчать себя.

«Ты следующий, юноша; она уже наложила на тебя свои хорошенькие лапки», – подумала я, но ничего ему не сказала.

Я просто ответила миссис Сэм Эббот, что Луэлла на кухне, и миссис Сэм Эббот вышла, и я за ней, и я никогда не слышала таких слов, которые она говорила Луэлле Миллер. Я и сама была немало сердита на Луэллу, но так бранить ее я бы никогда не осмелилась. Луэлла слишком перепугалась, чтобы устраивать истерику. Она просто шлепнулась в кресло. Казалось, она превратилась в какой-то маленький комок, а миссис Сэм Эббот стояла над ней и все говорила, и говорила правду. Думаю, правда оказалась слишком невыносимой для девчонки, в конце концов она упала в обморок, и в этом не было никакого притворства, в отличие от ее прежних истерик – поддельных, как я подозревала. Она лежала будто мертвая, и нам пришлось оставить ее на полу, и тут прибежал доктор, начал что-то говорить про слабое сердце и накинулся яростно на миссис Сэм Эббот, но та нисколечко не испугалась. Она смотрела на него, такая же белая, как Луэлла, лежавшая на полу, словно мертвая, в то время как доктор щупал ей пульс.

– Слабое сердце! – повторила она. – Слабое сердце! Какой вздор! Эта женщина отнюдь не слаба. У нее достаточно сил, чтобы вцепляться в других людей до тех пор, покуда они не умрут. Слабая? Это моя мать была слабой; эта женщина убила ее. Это так же верно, как если бы она вонзила нож ей в сердце.

Но доктор не слишком-то обратил внимание на эти слова. Он склонился над Луэллой Миллер, а та лежала на полу, желтые волосы ее разметались, миленькое розовое личико побледнело, голубые глаза, похожие на звезды, погасли, и он держал ее за руку, и гладил по лбу, и приказал мне принести бренди из комнаты тети Эбби. Тут я совершенно уверилась, что Луэлле была нужна новая жертва теперь, когда тетя умерла. Я подумала о несчастном Эрастусе Миллере и даже пожалела бедного молодого доктора, который увлекся хорошеньким личиком, и решила не спускать с них глаз.

Я ждала месяц после того, как тетю Эбби похоронили; доктор стал часто навещать Луэллу, и среди соседей пошли слухи. Затем однажды вечером, когда доктора вызвали за город и его не было поблизости, я отправилась к Луэлле домой. Я нашла ее разряженной в голубое муслиновое платье в белый горошек, тщательно причесанной, – в нашей деревне ни одна девушка не могла с ней сравниться. Было что-то в Луэлле Миллер такое, что покоряло все сердца, но мое сердце она покорить не смогла. Она сидела в гостиной, у окна, раскачиваясь в кресле-качалке, а Мария Браун ушла домой. Мария Браун ей помогала, или, скорее, делала за нее всю работу, потому что тому, кто сидит сложа руки, помогать не в чем. Мария Браун была женщиной очень работящей, семьи у нее не было, и она жила одна; поэтому она и предложила свою помощь. Я не могла понять, почему бы Луэлле самой не взяться за работу; она была не слабее Марии. Но Мария, видимо, считала, что Луэлла ничего не может, да и сама девчонка думала так же, так что Мария приходила и все за нее делала – стирала, и гладила, и готовила, пока Луэлла сидела и раскачивалась в кресле. После этого Мария прожила недолго. Она начала увядать точно так же, как и другие до нее. Ну, она была предупреждена, но когда люди начинали убеждать ее, она прямо с ума сходила: говорила, что Луэлла – несчастная, всеми обиженная женщина, слишком нежная, чтобы жить самостоятельно, и стыдно плохо говорить о ней. Если ей, Марии, суждено умереть, помогая тем, кто не может помочь сам себе, то она так и сделает. И она умерла.

– Я так понимаю, что Мария ушла, – сказала я Луэлле, входя и садясь напротив нее.

– Да, ушла полчаса назад, после того как приготовила ужин и вымыла посуду, – ответила Луэлла своим милым голоском.

– Мне кажется, что у Марии полно работы дома, – проговорила я едко, но Луэлле это было что с гуся вода. Она считала, что люди, которые ничем не хуже ее, обязаны ей прислуживать, и у нее просто не укладывалось в голове, что кто-то может считать это неправильным.

– Да, – ответила Луэлла, сама доброта и мягкость, – да, она говорила, что у нее сегодня стирка. Она сказала, что должна была постирать уже две недели назад.

– Почему бы ей тогда не остаться дома и не заняться своей стиркой, вместо того чтобы приходить сюда и делать твою работу? Ты точно так же можешь работать, даже еще и быстрее, чем она, – сказала я.

Луэлла посмотрела на меня, как ребенок на погремушку, и рассмеялась, невинно так.

– О, я не могу работать, мисс Андерсон, – возразила она. – Я никогда не работала. Мария обязана это делать.

Тогда я закричала.

– Обязана?! – крикнула я. – Обязана! Нисколько она тебе не обязана. У Марии есть собственный дом и есть на что жить. Совсем она не обязана приходить сюда и надрываться, как рабыня, и убивать себя.

Луэлла просто сидела и смотрела на меня – ну точь-в-точь как кукла, которую так обидели, что она даже ожила.

– Да, – повторила я, – она себя убивает. И умрет, так же как Эрастус, и Лили, и тетя Эбби. Ты убиваешь ее точно так же, как их. Не знаю, кто ты такая, но мне кажется, что на тебе лежит проклятие, – сказала я. – Ты погубишь любого человека, оказавшегося достаточно глупым, чтобы иметь с тобой дело.

Она уставилась на меня и сильно побледнела.

– И Мария – не единственная, кого ты собираешься убить, – продолжала я. – Ты собираешься покончить и с доктором Малкомом.

Тогда Луэлла вся покраснела.

– Я не хочу убивать его! – сказала она и начала плакать.

– Нет, хочешь! – возразила я.

А затем я заговорила с ней так, как никогда прежде. Понимаете ли, я все вспоминала Эрастуса. Я сказала, что нечего ей думать о мужчинах, после того как она загубила жизнь своего мужа; говорила, что она ужасная женщина, и это как раз было верно; но вот недавно я подумала – а понимала ли это она сама? А может быть, она была как ребенок с ножницами, который режет всех вокруг, сам не понимая, что творит?

Луэлла становилась все бледнее и бледнее и не отрывала глаз от моего лица. В том, как она на меня смотрела, не говоря ни слова, было нечто ужасное. Я замолчала и ушла домой. Я не стала в тот вечер ложиться спать, но огонь у нее погас, когда еще не было девяти, и когда доктор Малком, проезжая мимо, приостановился, то увидел, что в окнах темно, и поехал дальше. В следующее воскресенье мне показалось, что Луэлла его избегает, так что он не пошел к ней домой, и я начала думать, что, может быть, в конце концов, у нее осталась совесть. Прошла всего неделя после смерти бедной Марии Браун – она наступила неожиданно, хотя все понимали, что бедняжке недолго оставалось жить. Ну так вот, все очень расстроились, поползли темные слухи. Говорили, что дни колдовства вернулись, и избегали Луэллы. Она держалась с доктором холодно, и он не ходил к ней, так что некому стало ей помогать. Не знаю, как она жила это время. Я не пошла предлагать ей помощь – не потому, что боялась умереть, как остальные, но потому, что считала ее способной выполнять всю работу не хуже меня. Я подумала, что пора ей делать все самой и перестать губить других. Но прошло немного времени, и люди стали говорить, будто Луэлла больна и скоро умрет, так же, как ее муж, и Лили, и тетя Эбби, и прочие. Я сама заметила, что выглядит она очень плохо. Я часто видела, как она возвращается из лавки со свертком, и мне казалось, что она едва тащится. Но я вспоминала, как Эрастус прислуживал жене и ухаживал за ней, когда еле мог переставлять ноги, и не выходила, чтобы помочь ей.

Но наконец однажды утром я увидела, как к ее дому, словно обезумевший, подкатил доктор со своим саквояжем, а после ужина ко мне пришла миссис Бэббит и сказала, что Луэлла совсем плоха.

– Я бы пошла к ней, – вздохнула она, – но у меня дети. Может, люди и врут, но все равно странно: все люди, которые ей помогали, умерли.

Я на это ничего не ответила, но вспомнила, что Луэлла была женой Эрастуса, что он с нее глаз не сводил, и решила пойти к ней завтра утром, если ей не станет лучше, и посмотреть, не нужно ли ей чего. Но наутро, выглянув в окно, я увидела, как девчонка выходит на крыльцо, здоровая как прежде. Вскоре пришла миссис Бэббит и сказала мне, что доктор нанял Луэлле служанку по имени Сара Джонс и что он наверняка собирается жениться на бывшей больной.

Я и сама в тот вечер увидела, как они целуются на крыльце, и поняла, что это правда. Девушка-служанка пришла на следующий день и начала носиться по дому. Не думаю, что Луэлла подметала хоть раз с того дня, как умерла Мария. Сара мыла полы, вытирала пыль, стирала и гладила; весь день во дворе сушились одежда, белье и ковры; и когда Луэлла выходила на улицу, служанка поддерживала ее и помогала ей спускаться и подниматься, как будто та не умела ходить.

Ну, все поняли, что Луэлла и доктор собираются пожениться, но скоро заговорили, что он плохо выглядит, так же, как прежде о других; и Сара Джонс, видимо, тоже заболела.

Доктор и правда умер. Он хотел перед смертью жениться, чтобы оставить свое скромное имущество Луэлле, но испустил дух прежде, чем пришел священник, а через неделю умерла и Сара Джонс.

Для Луэллы Миллер это был конец. Никто во всей деревне не захотел и пальцем пошевелить ради нее. Даже началось нечто вроде паники. Тогда она действительно стала вянуть. Ей пришлось ходить в лавку самой, потому что миссис Бэббит не разрешала Томми помочь ей, и я видела, как она проходит мимо, через каждые два-три шага останавливаясь передохнуть. Ну, я терпела это сколько могла, но однажды, когда Луэлла шла нагруженная и, остановившись, прислонилась к забору Бэббитов, я выбежала, взяла у нее узлы и отнесла их в дом. Потом я ушла к себе и не ответила ей ни единого слова, хотя она звала меня душераздирающим, жалобным голосом. В тот вечер я заболела, простудилась, и болела целых две недели. Миссис Бэббит видела, как я выбежала помочь Луэлле, и пришла сказать мне, что я теперь от этого умру. Я сама не знала, правда это или нет, но не могла иначе поступить со вдовой Эрастуса.

Думаю, в последние две недели Луэлле пришлось худо. Она действительно заболела, но никто из соседей не осмеливался подойти к ее дому. Не знаю, много ли ей было нужно на самом деле – в доме у нее было полно еды, а погода стояла теплая, и она каждый день ухитрялась готовить себе немного овсянки, но все же думаю, что ей приходилось нелегко – ей, которую всю жизнь обожали и обихаживали.

Однажды утром, когда я настолько поправилась, что смогла выходить из дому, я решила зайти к Луэлле. Только что меня навестила миссис Бэббит и сказала, что из трубы в доме Луэллы не идет дым и она понимает, что кто-то обязан войти и посмотреть, но она не может – у нее дети. Тогда я встала, хотя уже две недели не выходила из дому, и пошла туда. Луэлла лежала на кровати – она умирала.

Она продержалась весь этот день и еще полночи. Я осталась с ней после того, как ушел новый доктор. Больше никто не осмеливался прийти к Луэлле. Около полуночи я на минуту оставила ее и сбегала домой за своим лекарством – мне стало совсем плохо.

В ту ночь светила полная луна, и я, выйдя из своего дома, чтобы вернуться к Луэлле, замерла на месте – я кое-что увидела.

В этот момент Лидия Андерсон всегда с некоторым вызовом говорила, что она не ждет, чтобы ей поверили, а затем приглушенным голосом продолжала:

– Я видела то, что видела, и я знаю, что это правда, и на своем смертном ложе могу поклясться, что не лгу. Я увидела Луэллу Миллер, и Эрастуса Миллера, и Лили, и тетю Эбби, и Марию, и доктора, и Сару – все они выходили из ее дверей, и все, кроме Луэллы, светились белым в лунном свете, и все они помогали ей идти, пока она не поплыла над землей, как они. Тогда все исчезло. Минуту я стояла – сердце мое колотилось, затем перебежала через дорогу. Подумала было позвать миссис Бэббит, но решила, что та испугается. И я пошла одна, хотя уже поняла, что случилось. Луэлла мирно покоилась на кровати – мертвая.

Такую историю рассказывала старуха, Лидия Андерсон, но продолжение ее было рассказано другими людьми, и потом история эта превратилась в местную легенду.

Лидия Андерсон умерла в восемьдесят семь лет. Она до самого конца была на удивление бодрой и здоровой, но примерно за две недели до смерти захворала.

Однажды вечером, когда светила полная луна, она сидела возле окна у себя в гостиной, как вдруг вскрикнула, выбежала из дома и перебежала улицу – соседка, ухаживавшая за ней, не успела ее остановить. Она поспешила следом и нашла Лидию Андерсон распростертой на земле у дверей заброшенного дома Луэллы Миллер. Старуха была мертва.

На следующую ночь – на небе тоже сияла луна – соседей разбудил алый свет; старый дом Луэллы Миллер сгорел дотла.

Теперь от него ничего не осталось – лишь несколько камней фундамента и куст сирени, а летом сорные травы обвивают беспомощные плети вьюнка – словно эмблема самой Луэллы.

1902

Фрэнсис Мэрион Кроуфорд

(1854–1909)

Ибо кровь есть жизнь

Мы обедали на закате, расположившись на верху старой башни – там прохладнее всего даже в самые знойные летние дни, кроме того, трапезничать рядом с маленькой кухней, занимающей угол обширной квадратной площадки, удобнее, чем носить блюда вниз по крутой каменной лестнице, изъеденной временем и местами разбитой. Башня эта – одна из многих, возведенных вдоль западного побережья Калабрии императором Карлом V для отражения набегов берберийских пиратов в начале шестнадцатого века, в ту пору, когда неверные объединились с Франциском I против императора и Церкви. Ныне эти цитадели обращаются в руины, лишь немногие еще уцелели, и моя – одна из самых крупных. Каким образом она десятилетие назад перешла в мою собственность и почему я ежегодно провожу в ней часть своего времени, не имеет значения для рассказываемой ниже истории. Башня находится в одном из самых уединенных уголков на юге Италии, на краю изогнутого скалистого мыса, образующего маленькую, но надежную естественную гавань в южной оконечности залива Поликастро, чуть севернее мыса Скалеа, на котором, согласно старинной местной легенде, родился Иуда Искариот. Она одиноко высится на этой серповидной каменной шпоре; ни единого строения не видно на расстоянии трех миль вокруг. Когда я отправляюсь туда, то беру с собой двух матросов, один из которых – превосходный кок; а во время моего отсутствия за башней присматривает гномоподобный человечек, бывший некогда горнорабочим и состоящий при мне уже очень давно.

Иногда меня в моем летнем уединении навещает друг – выходец из Скандинавии, художник по роду занятий и, в силу обстоятельств, космополит по образу жизни.

Итак, мы обедали на закате; заходящее солнце вспыхивало и снова бледнело, окрашивая в пурпурные тона протяженную горную цепь, окаймлявшую глубокий залив на востоке и делавшуюся все выше и выше к югу. Становилось жарко, и мы пересели в обращенный к побережью угол площадки, ожидая, когда с низлежащих холмов подует вечерний бриз. Воздух, утратив дневные краски, на короткое время стал сумрачно-серым; из-за открытой двери кухни, где ужинали слуги, струился желтый свет лампы.

Затем над гребнем мыса неожиданно взошла луна, залившая своими лучами площадку и озарившая каждый каменный выступ и каждый травянистый бугорок внизу, вплоть до самой границы берега и недвижимой воды. Мой друг раскурил трубку и сел, устремив взгляд в некую точку на склоне холма. Я знал, куда он глядит, и давно гадал, увидит ли он там что-нибудь, способное привлечь его внимание. Сам-то я хорошо знал это место. Было заметно, что в конце концов он заинтересовался, хотя прошло немало времени, прежде чем он заговорил. Подобно большинству живописцев, мой друг полагается на собственное зрение, так же как лев полагается на свою силу или олень – на свою быстроту, и потому всегда смущается, если не может согласовать увиденный образ с тем, что, по его мнению, он должен был увидеть.

– Это странно, – сказал он. – Видишь вон тот холмик по эту сторону валуна?

– Да, – ответил я и догадался о том, что последует дальше.

– Похож на могильный, – заметил Холджер.

– Совершенно верно. Он похож на могильный.

– Да, – продолжал мой друг, по-прежнему пристально глядя на пятно. – Но странно, я вижу тело, лежащее наверху. Конечно, – сказал Холджер, по обыкновению художников склонив голову набок, – это наверняка оптический обман. Прежде всего, это вообще не могила. Во-вторых, будь это могилой, тело находилось бы внутри ее, а не снаружи. Следовательно, это световой эффект, создаваемый луной. Ты не видишь тела?

– Превосходно вижу, как и в любую лунную ночь.

– Кажется, оно тебя не слишком интересует, – произнес Холджер.

– Напротив, интересует, хотя я успел привыкнуть к нему. Ты, однако, недалек от истины. Там действительно могила.

– Не может быть! – недоверчиво воскликнул Холджер. – Полагаю, сейчас ты скажешь, что наверху и в самом деле лежит труп!

– Нет, – ответил я. – Это не так. Я точно знаю, поскольку дал себе труд спуститься туда и посмотреть.

– И что же это? – спросил Холджер.

– Ничто.

– Ты хочешь сказать, что это световой эффект, так?

– Возможно. Однако в нем есть нечто, чего нельзя объяснить: этот эффект не зависит от того, восходит луна или заходит, прибывает или убывает. Если на востоке, или западе, или прямо над головой светит луна, то в ее сиянии всегда видны очертания тела на вершине холмика.

Холджер острием ножа перемешал табак в трубке и прикрыл чашу большим пальцем. Когда трубка разгорелась ярче, он встал с кресла.

– Если не возражаешь, – произнес он, – я спущусь и взгляну.

Он оставил меня, пересек площадку и скрылся в темноте лестницы. Я не двигался, но сидел, глядя вниз, и видел, как мой друг вышел из башни. Я слышал, как он мурлыкает старую датскую песенку, пересекая в ярком свете луны открытое место и направляясь прямиком к таинственной могиле. Оказавшись в десяти шагах от нее, Холджер на миг остановился, сделал еще пару шагов вперед, а затем три-четыре шага назад и вновь замер. Я понял, что это значит. Он достиг того места, где Нечто переставало быть видимым, где, как сказал бы мой друг, менялся световой эффект.

Затем он двинулся дальше, подошел к холмику и остановился. Я по-прежнему видел Нечто, но оно не лежало, как раньше, а стояло на коленях, обхватив своими белыми руками торс Холджера и обратив взор к его лицу. Легкое дуновение ветра шевельнуло мои волосы в тот момент, когда с холмов начала спускаться ночная прохлада, однако в этом движении воздуха мне почудилось дыхание иного мира.

Казалось, Нечто пытается подняться на ноги, уцепившись за Холджера, который меж тем стоял, явно не чувствуя этого и глядя на башню, выглядящую особенно живописной, когда Луна освещает ее с той стороны.

– Возвращайся! – крикнул я. – Не стой там всю ночь!

Мне показалось, что, отходя от холмика, он двигается неохотно или с трудом. Причиной было Оно. Нечто продолжало обхватывать руками талию Холджера, но не могло ступить за край могилы. Когда мой друг медленно пошел прочь, за ним потянулось и окружило кольцом что-то вроде тумана, белого и тонкого; одновременно я отчетливо увидел, что Холджер поежился, словно от холода. В тот же миг ветер донес до моего слуха короткий возглас, полный боли, – возможно, это был крик небольшой совы, угнездившейся в скалах, – и затем кольцо тумана вокруг Холджера разорвалось, плавно заскользило обратно и распласталось, как прежде, поверх холмика.

Холодное дуновение ветра вновь коснулось моих волос, но в этот раз я почувствовал еще и ледяной ужас, от которого у меня по спине пробежала дрожь. Я хорошо помнил, что однажды спустился туда один в свете луны; что, приблизившись к этому месту, ничего не увидел; что, как и Холджер, я подошел к холмику вплотную; и я помнил также, как возвращался, убежденный, что там ничего нет, и внезапно ощутил уверенность, что, стоит мне обернуться, я все же обнаружу нечто; я сопротивлялся этому искушению как недостойному здравомыслящего человека до тех пор, пока, стремясь избавиться от него, не поежился так же, как Холджер.

И теперь я понял, что те белые туманные руки обнимали и меня, – понял в мгновение ока и содрогнулся, вспомнив, что тогда тоже слышал крик ночной совы. Но это не было криком совы. Это кричало Оно.

Я вновь набил трубку и наполнил бокал крепким южным вином. Минуту спустя Холджер уже вновь сидел напротив меня.

– Разумеется, там ничего нет, – сказал он, – но все равно мне как-то не по себе. Ты знаешь, когда я возвращался, я настолько отчетливо ощущал позади чье-то присутствие, что хотел обернуться и посмотреть. Мне с трудом удалось одолеть этот соблазн.

Он усмехнулся, вытряхнул пепел из своей трубки и налил себе немного вина. На некоторое время воцарилось молчание; луна поднималась все выше, а мы глядели на Нечто, лежавшее поверх холмика.

– Ты мог бы сочинить об этом историю, – произнес Холджер после продолжительной паузы.

– Она уже существует, – ответил я. – Если тебе не хочется спать, я расскажу ее.

– Давай, – согласился Холджер, который был любителем занимательных историй.

Старый Аларио умирал в деревне за горой. Ты, без сомнения, помнишь его. Поговаривали, что он нажил состояние, сбывая фальшивые драгоценности в Южной Америке, и сбежал, прихватив деньги, когда мошенничество было раскрыто. Подобно всем малым такого рода, вернувшимся с деньгами, он незамедлительно занялся расширением своего дома и, поскольку здесь не было каменщиков, послал в Паолу за двумя рабочими. Ими оказалась пара мерзавцев грубоватой наружности – одноглазый неаполитанец и сицилиец со старым шрамом в полдюйма глубиной, пересекавшим его левую щеку. Я часто видел их, так как по воскресеньям они обычно спускались сюда и рыбачили, сидя на выступавших из воды камнях. Когда Аларио охватила лихорадка, которая затем свела его в могилу, каменщики еще были заняты работой. Поскольку было договорено, что частью причитавшейся им платы будут стол и кров, он оставлял их ночевать в доме. Аларио был вдовцом и имел единственного сына, который звался Анджело и вел много более достойную жизнь, чем его отец. Анджело предстояло жениться на дочери самого богатого жителя деревни, и, несмотря на то что брак был устроен родителями молодых, те, как ни странно, искренне полюбили друг друга.

Неудивительно, что Анджело был по сердцу всей деревне и, среди прочих, порывистому привлекательному созданию по имени Кристина, похожему на цыганку больше, чем любая другая девушка, когда-либо виденная мною в этих местах. У нее были ярко-алые губы и черные волосы, грация гончей и дьявольски острый язык. Но Анджело не обращал на нее никакого внимания. Он был простоватый малый, совершенно отличный от своего старого мошенника-отца, и в обычных обстоятельствах он, я уверен, никогда не взглянул бы на какую-либо другую девушку, кроме той милой толстушки с солидным приданым, которую отец определил ему в жены.

С другой стороны, один молодой и весьма недурной собой пастух с гор над Маратеей был влюблен в Кристину, кажется, не питавшую к нему ответного чувства. Кристина не имела постоянных средств к существованию, но она была прилежной девушкой, охочей до любой работы и готовой отправиться с поручением сколь угодно далеко за буханку хлеба или чечевичную похлебку и возможность ночевать не под открытым небом. Она бывала особенно рада, когда ей доводилось делать что-либо возле дома отца Анджело. В деревне не было лекаря, и когда соседи увидели, что старик Аларио при смерти, то послали Кристину в Скалеа за доктором. Это было уже в конце дня, и если они и прибегли к этой чрезвычайной мере слишком поздно, то лишь потому, что умирающий скряга отказывался от нее до тех пор, покуда не утратил речь. Пока Кристина находилась в пути, положение больного резко ухудшилось, к его изголовью был призван священник, который, прочтя отходную молитву, заявил собравшимся, что, по его мнению, старик уже мертв, и оставил дом.

Ты знаешь здешних жителей. При встрече со смертью они испытывают физический ужас. Пока священник не заговорил, комната была полна людей. Едва слова слетели с его уст, она опустела. В наступившей ночи люди торопливо спустились по темным ступеням лестницы и покинули жилище Аларио.

Анджело, как я уже говорил, отсутствовал, Кристина еще не вернулась; служанка, которая ухаживала за больным, сбежала вместе с остальными, и тело осталось одиноко лежать в мерцающем свете масляной лампы.

Пятью минутами позже два человека опасливо заглянули внутрь комнаты и затем прокрались к кровати. Это были одноглазый неаполитанский каменщик и его напарник-сицилиец. Они знали, чтó ищут. В мгновение ока они вытащили из-под кровати окованный железом сундук, маленький, но тяжелый, и задолго до того, как кто-либо решился вернуться в комнату, где лежало тело покойного, эти двое покинули дом и деревню, растворившись во мраке. Сделать это было довольно легко, так как жилище Аларио было последним перед ущельем, которое ведет сюда, к берегу, и воры просто-напросто вышли через черный ход, перелезли через каменную стену и оказались в безопасности – исключая разве что возможность встретить какого-нибудь запоздалого сельчанина, что было крайне маловероятно, ибо редко кто пользуется этой тропой. У них были мотыга и лопата, и они проделали свой путь без происшествий.

Я излагаю тебе эту часть событий в том виде, в каком они, вероятно, происходили, – свидетелей этому, разумеется, нет. Воры пронесли сундук через ущелье, намереваясь закопать его на берегу во влажном песке, где он мог бы долгое время покоиться в целости и сохранности. Но бумага неизбежно пришла бы в негодность, оставь они ее там надолго, поэтому они стали копать возле этого валуна. Да, как раз там, где ты видишь холмик.

Доктора Кристина в Скалеа не нашла – он был отозван в долину, в местечко на полпути к Сан-Доменико. Если бы она застала его, они могли бы добраться до деревни верхом на его муле по верхней дороге, более длинной, но не такой крутой. Однако Кристина избрала короткий путь через скалы, который проходит футах в пятидесяти над холмиком и огибает вон тот уступ. Те двое как раз рыли яму, когда она следовала мимо, и девушка услышала шум. Кристина не могла не остановиться, чтобы выяснить его источник, – она ничего на свете не боялась, а кроме того, знала, что время от времени здесь ночной порой пристают к берегу рыбаки, которые ищут подходящий камень для якоря или сухие ветки для костра. Ночь стояла темная, и, возможно, Кристина оказалась слишком близко к тем двоим, прежде чем смогла увидеть, что они делают. Она их, конечно, узнала, и они тоже узнали ее и в мгновение ока сообразили, что находятся в ее власти. Злоумышленники могли сохранить свою тайну лишь одним способом, к которому и прибегли. Они ударили девушку по голове, вырыли глубокую яму и быстро зарыли тело вместе с окованным железом сундуком. Они, вероятно, понимали, что смогут избежать подозрений, только если вернутся в деревню раньше, чем их отсутствие будет замечено; вот почему они немедленно устремились назад и полчаса спустя были найдены мирно беседующими с человеком, который изготавливал для Аларио гроб. Он был их дружком и прежде занимался ремонтом в доме старика. Насколько я могу судить, единственными людьми, знавшими, где Аларио хранил свое сокровище, были Анджело и старая служанка, о которой я упоминал прежде.

Нетрудно понять, почему никто больше не знал, где находятся деньги. Старик держал дверь запертой, ключ, уходя, уносил с собой и не позволял служанке прибираться в комнате в его отсутствие. Вся деревня, однако, знала, что он где-то хранил деньги и что каменщики, вероятно, обнаружили местонахождение ящика, проникнув в комнату через окно, когда Аларио не было дома. Не будь старик в бреду до того, как потерял сознание, он, несомненно, трясся бы за свое богатство. Верная служанка забыла о деньгах лишь на короткое время, когда удалилась из комнаты вместе с другими, охваченная ужасом при виде смерти. Не прошло и двадцати минут, как она вернулась с двумя отвратительного вида старухами, которых всегда призывали, когда требовалось приготовить умершего к погребению. Даже тогда ей не сразу хватило духу приблизиться к постели, однако она сделала вид, будто что-то уронила, опустилась на колени и заглянула под кровать. На фоне недавно побеленной стены она сразу увидела, что сундук исчез. Днем он еще находился на месте и, следовательно, был украден вскоре после того, как она покинула комнату.

В деревне нет карабинеров, нет даже сторожа, поскольку нет местного самоуправления. Полагаю, там никогда не было чего-либо подобного. Чтобы вызвать кого-нибудь из Скалеа, потребовалась бы пара часов. Старая служанка прожила в деревне всю свою жизнь, и ей ни разу не случалось обращаться за помощью к представителям власти. Она просто ударилась в плач и побежала в темноте через деревню, крича, что дом ее покойного хозяина ограблен. Многие сельчане выглядывали из своих окон, но поначалу никто не выказывал готовности прийти ей на выручку. Большинство из них, судя о ней по себе, шептали друг другу, что, вероятно, она сама и украла деньги. Наконец заговорил отец девушки, которой предстояло стать женой Анджело; собрав вокруг себя всех своих домочадцев, лично заинтересованных в богатстве, которое должно было достаться их семье, он заявил, что, по его мнению, сундук украли два пришлых каменщика, живших в доме. Он возглавил их поиски, которые, разумеется, начались с дома Аларио, а закончились в плотницкой мастерской, где воры были найдены распивавшими с хозяином вино над недоделанным гробом при свете единственной глиняной лампы, наполненной маслом и жиром. Искавшие тут же обвинили каменщиков в преступлении и пригрозили запереть их в винном погребе до тех пор, пока из Скалеа не прибудут карабинеры. Те двое обменялись быстрыми взглядами, загасили лампу, схватили стоявший между ними гроб и, используя его в качестве тарана, ринулись в темноте на своих противников. В несколько мгновений они исчезли из виду.

Так оканчивается первая часть этой истории. Сокровище исчезло бесследно, из чего жители деревни сделали вывод, что воры преуспели в своем предприятии. Старика похоронили, и когда Анджело наконец вернулся, он занял денег, дабы оплатить скромную заупокойную службу, что оказалось не совсем просто. Он ясно понимал, что с потерей наследства потерял и свою невесту. В этих краях браки основываются на строгих деловых принципах, и, если оговоренная сумма не вносится в назначенный день, невеста или жених, чьи родители отказались от платежа, должны быть готовы отказаться и от своих брачных притязаний. Бедный Анджело хорошо знал это. Его отец едва ли владел какой-либо землей, и теперь, когда деньги, вывезенные Аларио из Южной Америки, пропали, не осталось ничего, кроме долгов за строительные материалы, которые пошли на расширение и усовершенствование старого дома. Анджело был на пороге нищеты, и та милая толстушка, которая должна была стать его женой, при виде его надменно вздернула носик. Что до Кристины, прошло несколько дней, прежде чем обнаружилось ее исчезновение, – поначалу никто не вспомнил, что ее послали в Скалеа за доктором, который так и не прибыл. Она нередко отсутствовала несколько дней кряду, если находила работу на какой-нибудь отдаленной ферме в горах. Но когда ее отсутствие затянулось, сельчане стали дивиться этому и в конце концов заключили, что она была в сговоре с каменщиками и сбежала вместе с ними.

Я сделал паузу и осушил свой бокал.

– Такого рода вещи не могут произойти в каком-либо другом месте, – заметил Холджер, снова набивая свою неизменную трубку. – Удивительно, каким естественным очарованием окружены убийство и внезапная смерть в подобной романтической стране. События, которые выглядели бы всего-навсего жестокими и отвратительными, случись они где-нибудь еще, воспринимаются нами как драматичные и таинственные, потому что это – Италия и мы живем в настоящей башне Карла Пятого, построенной для защиты от берберийских пиратов.

– В этом что-то есть, – согласился я.

В глубине души Холджер – самая романтичная натура в мире, но всегда считает необходимым объяснять, почему он чувствует то или иное.

– Полагаю, тело несчастной девушки было обнаружено вместе с ящиком, – сказал он, помолчав.

– Кажется, ты заинтересовался этой историей, – произнес я в ответ. – Что ж, я расскажу тебе ее окончание.

Тем временем луна поднялась еще выше, и загадочный силуэт на верху холма стал еще отчетливее, чем прежде.

Очень скоро деревня вновь погрузилась в прежнюю размеренную жизнь. Никто не скучал по старому Аларио – тот провел в Южной Америке так много времени, что считался едва ли не чужаком в своем родном краю. Анджело жил в наполовину перестроенном доме, покинутый престарелой служанкой, которой он больше не мог платить; впрочем, в память о прежней службе у его отца она все же изредка приходила постирать ему рубашку. Помимо дома он унаследовал маленький клочок земли в некотором удалении от деревни; Анджело как мог возделывал его, но душа юноши не лежала к сельскому труду, ибо он знал, что никогда не сможет платить налоги и за землю, и за дом, который, несомненно, будет конфискован властями или арестован вследствие неуплаты долга за строительные материалы, которые поставивший их человек отказался забрать назад.

Анджело был глубоко несчастен. Когда его отец был жив и богат, каждая девушка в деревне была влюблена в него, но теперь все изменилось. В прошлом юноша с удовольствием принимал от окружающих знаки льстивого восхищения, его не раз зазывали выпить вина отцы, имевшие дочерей на выданье; ныне же он с тяжелым чувством ловил на себе неприветливые взгляды и порой слышал насмешки над тем, что потерял свое наследство. Он стряпал себе скудную еду и постепенно погружался в меланхолию и мрачное уныние.

По вечерам, когда замирали дневные заботы, он, вместо того чтобы околачиваться со своими молодыми сверстниками в окрестностях местной церкви, искал уединения на окраине деревни, где оставался вплоть до наступления темноты. Тогда он крадучись возвращался домой и ложился в постель, дабы сократить расходы на свет. Но в те одинокие сумеречные часы он начал видеть странные сны наяву. Он уже не всегда был один, ибо часто, сидя на каком-нибудь пне, там, где узкая тропка ведет в ущелье, он, без сомнения, видел женщину, бесшумно, как если бы она была босая, двигавшуюся над неровной грядой камней; она останавливалась под купой каштановых деревьев всего лишь в нескольких ярдах от Анджело и манила его к себе, не говоря, однако, ни слова. Хотя она находилась в тени, он знал, что у нее алые губы и что, когда ее рот слегка приоткрывается в улыбке, обнажаются два маленьких острых зуба. Он знал это раньше, чем увидел воочию, и знал также, что это Кристина и что она мертва. Однако он не боялся; он лишь спрашивал себя, не сон ли это, ибо думал, что если это происходит наяву, то ему следовало бы бояться.

Кроме того, у мертвой были алые губы, а такое могло быть только во сне. Всякий раз, когда Анджело оказывался возле ущелья после захода солнца, она уже ожидала его там или появлялась вскоре после его прихода, и он уже почти уверился, что у нее кроваво-красный рот. Наконец все черты ее сделались отчетливо видны, и с бледного лица на него обратился глубокий взгляд голодных глаз.

Глаза-то его и манили. Мало-помалу Анджело понял, что однажды видение не исчезнет, когда он повернется, чтобы уйти домой, а поведет его в ущелье, из которого возникло. Она была ближе сейчас, когда манила его. Ее щеки были не мертвенно-бледными, какими обыкновенно бывают щеки покойника, но впалыми от голода, неистового и неутоленного физического голода, которым горели ее глаза. Эти глаза пожирали его, проникали в самую душу, околдовывали и в конце концов приблизились к его глазам и завладели им всецело. Он не смог бы сказать, было ее дыхание горячим как огонь или же холодным как лед, воспламенялись ли его губы от прикосновения ее алых губ или замерзали, оставляли ее пальцы следы ожогов на его запястьях или поражали холодом; он не смог бы сказать, бодрствовал он или спал, живой она была или мертвой, – но он знал, что она любила его, единственная из всех земных и неземных существ, и что ее чары имеют над ним необоримую власть.

Когда луна в ту ночь поднялась высоко, призрачная тень на могильном холме внизу была уже не одна.

Анджело пробудился на рассвете, сплошь покрытый утренней росой и продрогший до самых костей. Он открыл глаза и увидел, что в вышине еще сияют звезды. Он ощущал сильную слабость, его сердце билось так медленно, что он был едва не на грани обморока. Осторожно он повернул голову, покоившуюся на земляном возвышении, словно на подушке, но ничьего лица рядом не увидел. Внезапно его охватил страх, неведомый и невыразимый; Анджело вскочил и бегом устремился в ущелье – и не оборачивался до тех пор, пока не достиг двери первого дома на краю деревни.

В унынии он принялся за дневную работу, и томительные часы потянулись за движением солнца, пока оно, коснувшись моря, не опустилось за горизонт, а остроконечные горы над Маратеей не окрасились пурпуром на фоне сизого восточного неба. Тогда Анджело взвалил на плечо тяжелую мотыгу и покинул поле. Он чувствовал себя не таким обессиленным, как утром, когда только приступил к работе, но дал зарок, что отправится домой, не задерживаясь в ущелье, приготовит себе наилучший ужин, на который способен, и проведет всю ночь в постели, как и полагается доброму христианину. На этот раз его не совратит с пути призрак с алыми губами и ледяным дыханием и он не отдастся во власть сна, полного ужаса и наслаждения. Он уже находился вблизи деревни; прошло полчаса с того момента, как закатилось солнце, и надтреснутый голос церковного колокола отзывался расстроенным эхом над скалами и ущельями, возвещая честному люду об окончании дня. Анджело на мгновение задержался на развилке тропы, от которой налево шел путь к деревне, а направо – вниз в ущелье, туда, где кроны каштановых деревьев нависали над узкой дорогой. Он постоял с минуту, сняв свою поношенную шляпу и глядя на море, стремительно темневшее на западе; его губы беззвучно повторяли привычную вечернюю молитву. Губы шевелились, но последующие, еще не произнесенные слова молитвы постепенно утрачивали в его сознании свой смысл и обращались в другие – и наконец увенчались именем, сказанным вслух: Кристина! Когда он выдохнул это имя, напряжение, в котором пребывала его воля, неожиданно ослабло, реальность исчезла, прежний сон опять завладел им и повлек, словно лунатика, все дальше и дальше по крутой тропинке в сгущавшуюся тьму. И скользившая подле него Кристина шептала странные, нежные слова в самое ухо Анджело – слова, которых он, бодрствуя, ни за что бы не понял; но сейчас они казались ему самым чудесным, что он когда-либо слышал. Затем она поцеловала его, но не в губы. Он почувствовал ее острые поцелуи на своем горле и знал, что ее рот алеет от крови. Безумный сон простерся над сумраком, темнотой, восходом луны и великолепием летней ночи. Но в рассветном холоде Анджело уже лежал, словно полумертвый, на верху могильного холмика, то приходя в себя, то вновь впадая в забытье, истекая кровью, однако странным образом желая вновь ощутить прикосновение алых губ. Затем его одолел страх, невыразимый, смертельный, панический ужас, стерегущий границы мира, которого мы не видим и о котором ничего доподлинно не знаем, но который ощущаем, когда его холод леденит все наши члены и волосы шевелятся на голове от прикосновения призрачной руки. С наступлением дня Анджело вновь спрыгнул с могилы и направился через ущелье к деревне, однако теперь его шаг был менее уверенным и он задыхался так, словно бежал. И когда он достиг прозрачного ручья, струившегося на полпути к холмам, он упал на четвереньки, окунул лицо в воду и принялся пить так жадно, как никогда не пил прежде, – то была жажда раненого человека, который целую ночь пролежал, истекая кровью, на поле боя.

Отныне Кристина крепко держала его, он не мог от нее спастись и вынужден был приходить к ней каждый вечер на закате до тех пор, пока не лишится последней капли своей крови. Напрасны были его попытки избрать для возвращения другую дорогу и направиться домой по тропе, которая не проходит вблизи ущелья. Напрасны были обещания, которые он каждое утро давал самому себе, совершая на рассвете свой одинокий путь от побережья до деревни. Все было напрасно, ибо, как только пылающее солнце опускалось за горизонт и вечерняя прохлада являлась из своих потайных мест на радость утомленному миру, ноги сами обращали Анджело на прежний путь, к тому месту, где его ожидала она, стоя в тени каштанов; и затем все повторялось, и она прямо на ходу целовала его горло, обвив юношу одной рукой и легко скользя по тропинке. И по мере того как кровь в его теле убывала, Кристина становилась все более голодной и с каждым днем испытывала все большую жажду, и с каждой новой зарей ему было все труднее заставить себя одолеть крутую тропу, ведущую к деревне; когда же он приступал к работе, то тяжело волочил ноги, а рукам его едва хватало сил, чтобы управляться с тяжелой мотыгой. Он теперь редко с кем-нибудь разговаривал, и люди утверждали, что он «чахнет» от любви к девушке, с которой был помолвлен перед тем, как потерял свое наследство, и, не будучи излишне романтическими натурами, от души смеялись при мысли об этом.

Тем временем Антонио, человек, который присматривает за моей башней, вернулся из поездки к родственникам, живущим в окрестностях Салерно. Он уехал, когда Аларио был еще жив, и ничего не знал о том, что случилось в деревне. Антонио говорил мне, что вернулся во второй половине дня и заперся в крепости, желая поесть и поспать, так как очень устал в дороге. Уже минула полночь, когда он проснулся; выглянув наружу и посмотрев в направлении насыпи, он увидел там Нечто и более уже не смыкал глаз в ту ночь. Когда утром он вновь обратил взгляд в ту сторону, то в ярком свете дня не обнаружил на холме ничего, кроме камней и песка. Тем не менее он не осмелился приблизиться к этому месту, а прямиком направился в деревню к дому старого священника.

– Я видел нечто зловещее этой ночью, – сказал он. – Я видел, как мертвец пил кровь живого человека, и эта кровь придала ему жизни.

– Расскажите мне, что именно вы видели, – попросил его священник.

Антонио подробно описал ему сцену, свидетелем которой стал ночью.

– Вы должны взять служебник и святую воду нынче вечером, – добавил он. – Я приду перед закатом, чтобы отправиться туда вместе с вами, и, если вашему преподобию угодно отужинать со мной, пока мы будем ждать, я все приготовлю для этой цели.

– Я пойду с вами, – ответствовал священник, – ибо я читал в старинных книгах об этих странных созданиях, которые не являются ни живыми, ни мертвыми и лежат, не подвергаясь тлению, в своих могилах, выскальзывая оттуда на закате, чтобы вкусить жизни и крови.

Антонио не умел читать, но обрадовался, увидев, что священник понял суть дела, ибо книги, несомненно, должны были подсказать наилучший способ навсегда утихомирить это полуживое-полумертвое существо.

Итак, Антонио вернулся к своей работе, которая, когда он не удил рыбу, забравшись с леской на какой-нибудь камень и безуспешно пытаясь что-нибудь поймать, заключалась в основном в сидении на затененной стороне башни. Но в этот день он дважды отправлялся взглянуть на пресловутый холм в ярком солнечном свете и кругами ходил вокруг него, ища какую-нибудь нору, через которую существо могло выходить наружу и вновь скрываться под землю; однако он ничего не обнаружил. Когда солнце начало садиться, а воздух в тенистых местах стал делаться все холоднее, Антонио отправился за священником, взяв с собой небольшую плетеную корзинку; в нее они положили бутылку со святой водой, чашку, кропило и необходимую священнику епитрахиль; затем добрались до башни и остановились у ворот ждать наступления темноты. Но еще когда дневной свет медленно превращался в серые сумерки, они увидели нечто движущееся прямо вон там. Их взорам предстали две фигуры – бредущий мужчина и женщина, которая бесшумно скользила рядом с ним, положив голову ему на плечо и целуя его в шею. Об этом мне рассказал священник, равно как и о том, что зубы его стучали и он схватил Антонио за руку. Видение проследовало мимо и растворилось в сумерках. Тогда Антонио достал кожаную флягу с крепким ромом, которую держал для особых случаев, и сделал такой глоток, который заставил его вновь почувствовать себя едва ли не юношей; он помог священнику надеть епитрахиль, дал ему святую воду, и они направились туда, где им предстояло свершить их дело. Антонио говорил, что, несмотря на выпитое, его колени дрожали, а священник запинался, бормоча свою латынь. Ибо, когда они оказались в нескольких ярдах от могилы, мерцающий свет фонаря упал на белое лицо Анджело, безмятежное, как если бы он пребывал во сне, и на его горло, из которого очень тонкая красная струйка крови сбегала на воротник; этот мерцающий свет выхватил из темноты и другое лицо, которое оторвалось от своего пиршества, озарил глубокие мертвые глаза, вопреки смерти наделенные взглядом, полуоткрытый, неестественно алый рот и два блестящих зуба, на которых сверкали розовые капли. Тогда священник, старый добрый человек, плотно смежил веки и окропил перед собой святой водой, и его сорвавшийся голос превратился почти что в крик. Затем Антонио, который, что ни говори, все же не робкого десятка, поднял одной рукой кирку, а другой – фонарь и прыгнул вперед, не представляя, что из этого получится; и тотчас после он, по его уверению, услышал женский крик, и Нечто исчезло, а Анджело остался лежать на холме без сознания, с красной полосой на горле и предсмертной испариной на холодном лбу. Они подняли его, полумертвого, и положили на землю неподалеку, после чего Антонио принялся за работу, а священник помогал ему, несмотря на старость и слабость. Они выкопали глубокую яму, и наконец Антонио, стоя на дне могилы, наклонился, держа в руке фонарь, готовый увидеть все что угодно.

У него были темно-каштановые волосы с седыми прядями у висков; прежде чем минул месяц с того страшного дня, он поседел как лунь. В юности он был горнорабочим; большинство этих малых во время несчастных случаев сталкивается с ужасными зрелищами, но он никогда не видел того, что увидел в ту ночь, – существа, которое не было ни живым, ни мертвым, ни жителем земли, ни обитателем могилы. Антонио принес с собой кое-что, чего не заметил священник, – острый кол, выточенный из старой плотной древесины. Этот кол был с ним, когда он спустился в могилу. Я не знаю такой силы, которая могла бы заставить его рассказать, что произошло потом, а священник был слишком напуган, чтобы смотреть. Он говорит, что слышал, как Антонио дышит словно дикий зверь и двигается в яме так, будто борется с чем-то столь же сильным, как и он сам; он слышал также некий зловещий звук, словно что-то с трудом проходило сквозь плоть; и затем донесся самый ужасный звук – пронзительный женский крик, потусторонний крик женщины, которая не была ни живой, ни мертвой, но погребенной много дней назад. Бедный старый священник мог только трястись от страха и, упав на колени, громко читать молитвы и выкрикивать заклинания, чтобы заглушить эти ужасающие звуки. Внезапно из ямы вылетел маленький, окованный железом сундук и, перекувырнувшись, упал к ногам священника, а спустя мгновение показался Антонио; его лицо было таким же белым, как жир в мерцающем свете фонаря, он в неистовой спешке принялся сгребать песок и камни в могилу, до тех пор пока она не наполнилась до середины; по словам священника, руки и одежда Антонио были сплошь покрыты свежей кровью.

Я окончил рассказ. Холджер допил вино и откинулся на спинку кресла.

– Стало быть, Анджело получил свое наследство назад, – сказал он. – А женился ли он на той полненькой жеманной особе, с которой был обручен?

– Нет, случившееся вселило в него глубокий страх перед женщинами. Он перебрался в Южную Америку, и с тех пор о нем ничего не известно.

– А тело несчастного создания все еще находится там, я полагаю, – произнес Холджер. – Интересно, оно теперь в самом деле мертво?

Меня это тоже интересовало. Но, будь это создание живым или мертвым, мне не хотелось бы его увидеть – даже при ярком дневном свете. Антонио, повстречавшись с ним, поседел как лунь и сделался после той ночи другим человеком.

1905

Эдит Несбит

(1858–1924)

Дом с привидением

В Доме с привидением Дезмонд оказался совершенно случайно. Он провел за пределами Англии шесть лет и, приехав на девять месяцев в отпуск, сразу ощутил, насколько легко выпасть из привычных жизненных обстоятельств.

Он снял номер в гостинице «Грейхаунд» и лишь затем осознал, что нет никаких причин, которые заставляли бы его остановиться именно в Элмстеде, а не в каком-то другом из унылых лондонских предместий. Он написал всем друзьям, чьи адреса смог припомнить, и стал ждать ответов.

Ему хотелось поболтать с кем-нибудь о том о сем, но собеседника все не находилось. Посему Дезмонд лежал на диване, набитом конским волосом, и убивал время; в его выразительных серых глазах, блуждавших по строчкам газетных объявлений, сквозила непереносимая скука. Внезапно он издал удивленный возглас и резко сел. Объявление, которое он только что прочел, гласило: «Дом с привидением. Заявитель крайне заинтересован в исследовании феномена. Специалист, имеющий должным образом подтвержденную квалификацию, будет обеспечен всем необходимым. Обращаться только посредством почтового отправления по адресу: Лондон, Мьюзеум-стрит, 237, мистеру Уилдону Прайору».

– Вот чудно́! – сказал сам себе Дезмонд. Уилдон Прайор был лучшим уикет-кипером в его клубе. И имя из тех, что встречаются нечасто. Как бы то ни было, попробовать стоило, и он отправил телеграмму: «Мистеру Уилдону Прайору, Лондон, Мьюзеум-стрит, 237. Могу ли я приехать к вам на день-другой и взглянуть на привидение? Уильям Дезмонд».

На следующий день, вернувшись с прогулки, он обнаружил на широком раскладном столе в гостиной оранжевый конверт.

«Очень рад – жду вас сегодня. Отправляйтесь с вокзала Чаринг-Кросс до станции Криттенден. Телеграфируйте о времени прибытия. Уилдон Прайор, Кент, приход Ормхерст».

– Что ж, отлично, – сказал Дезмонд и принялся паковать чемодан, а затем проследовал к стойке администратора за расписанием поездов. – Старина Уилдон – как здорово будет снова повидать его!

Возле станции Криттенден его дожидался небольшой, занятного вида омнибус, несколько напоминавший купальную машину. Возница, невысокий смуглый человек с грубыми чертами лица и водянистыми глазами, спросил Дезмонда: «Вы друг мистера Прайора, сэр?» – после чего помог ему забраться внутрь и с грохотом захлопнул дверцу. Поездка оказалась весьма продолжительной и менее приятной, чем она могла бы быть, если бы совершалась в открытом экипаже.

Последняя часть пути пролегала через лес; миновав кладбище и церковь, «купальная машина» проникла через ворота, над которыми тяжело нависали ветви деревьев, и подъехала к крыльцу выкрашенного в белый цвет дома с неказистыми мрачными окнами.

– Веселенькое местечко, ничего не скажешь, – произнес Дезмонд, соскочив со ступенек в задней части «купальной машины».

Возница выставил его чемодан на выцветшее крыльцо и уехал. Дезмонд потянул заржавленную цепочку, и дверной колокольчик внушительных размеров надтреснуто зазвонил у него над головой.

К двери никто не подошел, и Дезмонд позвонил снова. Ему так и не открыли, однако он услышал, как над крыльцом отворилось окно. Он отступил на покрытую гравием дорожку и вскинул голову.

Из окна выглядывал молодой человек со всклокоченными волосами и тусклыми глазами. Это был не Уилдон – ничего общего с Уилдоном. Молодой человек не произнес ни слова, но, казалось, делал какие-то знаки, смысл которых Дезмонд интерпретировал как «убирайтесь прочь».

– Я приехал повидать мистера Прайора, – объяснил Дезмонд. Окно тотчас бесшумно закрыли.

– Кажется, меня занесло в сумасшедший дом, – пробормотал Дезмонд и снова подергал покрытую ржавчиной цепочку.

Изнутри донесся звук шагов – чьи-то башмаки ступали по каменному полу. Засов отодвинули, дверь отворилась, и Деймонд, заметно раздосадованный и несколько раздраженный, оказался лицом к лицу с темноглазым незнакомцем, чей взгляд был исполнен дружелюбия, а голос – необыкновенного радушия.

– Мистер Дезмонд, полагаю? – спросил он. – Входите – и простите за задержку.

Он тепло пожал гостю руку и повел его внутрь по вымощенному каменными плитами проходу. Провожатый Дезмонда был старше среднего возраста, хорошо одет, приятной наружности, имел вид деятельный и уверенный, какой обычно отличает людей светских. Он открыл дверь и первым прошел в кабинет, обставленный мебелью с обшарпанной кожаной обивкой.

– Присаживайтесь, мистер Дезмонд.

«Вероятно, это его дядя», – подумал Дезмонд, удобно устроившись в потертом кресле безупречной формы.

– Как поживает Уилдон? – поинтересовался он вслух. – Надеюсь, благополучно?

Человек напротив устремил на Дезмонда пристальный взгляд.

– Прошу прощения… – настороженно произнес он.

– Я спросил, как поживает Уилдон.

– Я поживаю неплохо, благодарю вас, – несколько сухо отозвался собеседник.

– Прошу прощения, – в свой черед проговорил Дезмонд. – Мне не пришло в голову, что вас тоже могут звать Уилдон. Я имел в виду Уилдона Прайора.

– Уилдон Прайор – это я, – сказал хозяин дома. – А вы, полагаю, эксперт Общества психических исследований?

– Господи, да нет же! – воскликнул Дезмонд. – Я друг Уилдона Прайора, но, конечно, на свете существует не один Уилдон Прайор.

– Это вы прислали телеграмму? Вы мистер Дезмонд? Общество психических исследований должно было прислать эксперта, и я подумал…

– Понимаю, – сказал Дезмонд. – А я, в свою очередь, решил, что вы – Уилдон Прайор, молодой человек, мой давний друг. – И с этими словами он привстал с кресла.

– Подождите, – остановил его Уилдон Прайор. – Ваш друг – это, вне всяких сомнений, мой племянник. Он знал о вашем приезде? Ах, ну конечно же, нет. Я в некотором замешательстве. Но я необыкновенно рад вас видеть. Вы ведь останетесь погостить, не так ли? Если, конечно, вам не в тягость общество старика. А я нынче же вечером напишу Уиллу и попрошу его присоединиться к нам.

– Это в высшей степени любезно с вашей стороны, – произнес Дезмонд. – Я буду рад остаться. Я ужасно обрадовался, когда увидел в газете имя Уилдона, поскольку… – И Дезмонд поведал хозяину о своем пребывании в Элмстеде, полном одиночества и разочарований.

Мистер Прайор с живейшим интересом выслушал его рассказ.

– И вам так и не удалось отыскать своих друзей? Какая жалость! Но они вам еще напишут. Вы, конечно, оставили свой адрес?

– Боже мой, нет! – воскликнул Дезмонд. – Но я могу написать им. Я успею до отправки сегодняшней почты?

– Разумеется, – заверил его пожилой джентльмен. – Напишите письма прямо сейчас. Мой слуга доставит их на почту, а потом мы поужинаем, и я расскажу вам о привидении.

Дезмонд быстро управился с письмами, и в кабинете тотчас вновь появился мистер Прайор.

– А теперь я провожу вас в вашу комнату, – произнес он, сгребая письма длинными белыми руками. – Вы, вероятно, захотите отдохнуть. Ужин подадут в восемь.

В спальне, как и в кабинете, царила уютная атмосфера обветшалой роскоши и ставшего привычным комфорта.

– Надеюсь, вам тут будет удобно, – с любезной предупредительностью произнес хозяин.

Дезмонд ничуть в этом не сомневался.

Стол был накрыт на три персоны. Смуглый человек, доставивший Дезмонда со станции, встал за спиной хозяина, а из полумрака, куда не достигали желтые круги света от свечей в серебряных подсвечниках, возникла еще одна фигура и приблизилась к мистеру Прайору и его гостю.

– Мой ассистент, мистер Верней, – представил незнакомца хозяин, и Дезмонд вынужден был пожать вялую, влажную руку того самого человека, который как будто гнал его прочь, делая знаки из окна над крыльцом. Возможно, мистер Прайор был доктором, принимавшим у себя «жильцов с пансионом», которые были, по выражению Дезмонда, «слегка не в себе»? Но хозяин дома назвал этого человека «ассистентом».

– А я подумал, – поспешно сказал Дезмонд, – что вы, должно быть, священнослужитель. Это ведь дом приходского священника… ну, я и предположил, что Уилдон – мой друг Уилдон – гостит у своего дяди, служителя церкви.

– О нет, – возразил мистер Прайор. – Я всего лишь арендую этот дом. Приходской священник находит его сыроватым. Да и местная церковь заброшена. Считается, что здание ее небезопасно для прихожан, а средств на реставрацию нет. Кларет для мистера Дезмонда, Лопес.

Смуглый, грубоватой наружности слуга наполнил бокал гостя.

– Это место идеально подходит для моих экспериментов, – сообщил мистер Прайор. – Я, знаете ли, химик-любитель, мистер Дезмонд, а Верней помогает мне в моих опытах.

Верней пробурчал что-то вроде «весьма польщен» и опять умолк.

– У каждого из нас есть свое хобби, и мое хобби – химия, – продолжал мистер Прайор. – К счастью, у меня есть небольшой доход, позволяющий мне заниматься ею. А мой племянник Уилдон, между прочим, посмеивается надо мной и называет химию «наукой о запахах». Но она увлекательна, страшно увлекательна.

После ужина Верней куда-то исчез, а Дезмонд и хозяин дома устроились у «горсти углей» (как мистер Прайор назвал камин), вытянув ноги к огню, так как с наступлением вечера в гостиной начало холодать.

– А теперь, – попросил Дезмонд, – расскажите мне про привидение.

Мистер Прайор огляделся по сторонам.

– По правде говоря, тут речь вообще не о привидении. Разве что… Впрочем, со мной-то ничего подобного ни разу не происходило, а вот с Вернеем как-то случилось, и с тех пор он слегка не в себе.

Дезмонд мысленно похвалил себя за проницательность и поинтересовался:

– А привидение обитает в моей комнате?

– Оно не является в какую-то конкретную комнату, – неторопливо ответил собеседник, – или какому-то конкретному человеку.

– Значит, его может увидеть кто угодно?

– Его никто не может увидеть. Это привидение не из тех, которые можно увидеть или услышать.

– Боюсь, я несколько туповат, но никак не возьму в толк, – напрямик заявил Дезмонд, – что это за призрак такой, который нельзя ни увидеть, ни услышать?

– Я не говорил, что это призрак, – уточнил мистер Прайор. – Я лишь сказал, что в доме творится нечто из ряда вон выходящее. Нескольким ассистентам пришлось уйти – у них не выдержали нервы.

– И что же с ними случилось? – полюбопытствовал Дезмонд.

– Они ушли, знаете ли, ушли, – загадочно повторил мистер Прайор. – Нельзя же ожидать, что люди станут жертвовать собственным здоровьем. Мне порой кажется, что это деревенские сплетни… деревенские сплетни – ужасная вещь, мистер Дезмонд… что это они заставили моих помощников ожидать чего-то ужасного и у тех просто-напросто разыгралось воображение. Надеюсь, эксперт Общества психических исследований не окажется невротиком. Впрочем, и не будучи таковым, можно… Но вы ведь не верите в привидения, мистер Дезмонд, – это противоречило бы вашему англосаксонскому здравомыслию.

– Боюсь, я не чистокровный англосакс, – признался Дезмонд. – По отцовской линии я кельт, но я знаю, что не могу причислять себя к этому народу.

– А с материнской стороны? – осведомился мистер Прайор с необычным оживлением – столь неожиданным и столь несоразмерным заданному вопросу, что Дезмонд удивленно уставился на собеседника. Он вдруг ощутил нечто вроде легкого укола раздражения, в душе его впервые промелькнула неприязнь к хозяину дома.

– О, – произнес он с видимой беспечностью, – думаю, с материнской стороны во мне есть китайская кровь, я отлично ладил с жителями Шанхая, и еще мне говорили, что у меня нос моей прабабки-индианки.

– А примеси негритянской крови в вас, полагаю, нет? – с почти бесцеремонной настойчивостью спросил мистер Прайор.

– Ну, я бы не исключал такой возможности, – ответил Дезмонд. Он хотел сказать это с улыбкой, но почему-то не улыбнулся. – У меня, знаете ли, очень жесткие вьющиеся волосы, а предки моей матери столетие назад жили в Вест-Индии. Вы, как я понимаю, интересуетесь расовыми различиями?

– Вовсе нет, вовсе нет, – ни с того ни с сего начал уверять его мистер Прайор. – Но некоторые детали вашей семейной истории мне, конечно, интересны. Я чувствую, – добавил он, вновь подкупающе улыбаясь, – что мы с вами уже друзья.

Дезмонд не смог бы разумно объяснить той легкой антипатии, которая начала примешиваться к испытанному им вначале приятному чувству, что он желанный гость в этом доме.

– Вы необыкновенно добры, – сказал он. – Очень мило, что вы так радушно встречаете незнакомца.

Мистер Прайор улыбнулся, протянул Дезмонду коробку с сигарами, смешал виски с содовой и принялся рассказывать о доме:

– Фундамент почти наверняка относится к тринадцатому веку, когда здесь был небольшой монастырь. Между прочим, существует любопытная легенда о человеке, которому король Генрих подарил это здание, после того как упразднил монастыри. Там еще было какое-то проклятие; в таких историях всегда фигурируют проклятия…

Мягкий, приятный, породистый голос журчал не переставая. Дезмонду казалось, что он внимательно слушает, но спустя некоторое время он вздрогнул, вскинулся и вновь заставил себя внимать словам мистера Прайора.

– …это была пятая смерть… Такое происходит раз в столетие и всегда одним и тем же таинственным образом.

Тут Дезмонд обнаружил, что уже не сидит, а стоит, охваченный невероятной сонливостью, и услышал, как говорит мистеру Прайору:

– Эти старинные легенды страшно занимательны. Большое вам спасибо. Надеюсь, вы не сочтете меня неучтивым, но я думаю, мне лучше следует отправиться спать. Я что-то немного устал.

– Ну конечно, мой дорогой друг.

И мистер Прайор проводил Дезмонда до его комнаты.

– Вам еще что-нибудь нужно? – спросил он. – Нет? Хорошо. Заприте дверь, если вас будет одолевать тревога. Разумеется, дверной замок не помеха для привидения, но меня это всегда успокаивает. – И, вновь рассмеявшись приятным дружелюбным смехом, хозяин дома удалился.

Уильям Дезмонд отправился в постель цветущим молодым человеком, который, правда, хотел спать, как никогда в жизни, но в остальном чувствовал себя здоровым и благополучным. Пробудился он слабым и дрожащим, утопавшим в нагромождениях пуховой перины, и сквозь него прокатывались прохладные волны истощения. Где он? Что с ним произошло? Поначалу разум Дезмонда пребывал в смятении и отказывался давать ему ответы. Когда же воспоминания вернулись, он вдруг опять ощутил прилив неприязни к мистеру Прайору, которая столь неожиданно и необъяснимо промелькнула в его душе накануне вечером, а теперь обдала его жарким удушливым потоком. Ему что-то подмешали, его отравили!

– Я должен уйти отсюда, – сказал он себе и, ощупью выбравшись из постели, потянулся к шелковому шнурку звонка, который заметил возле двери минувшим вечером.

Но, едва Дезмонд дернул за шнурок, кровать, гардероб и вся спальня взвились над ним, закружились и пали на него, и он лишился чувств.

Когда он вновь обрел способность сознавать происходящее, кто-то вливал ему в рот бренди. Дезмонд увидел Прайора, лицо которого выражало благожелательное участие; увидел его бледного, со слезящимися глазами, ассистента и смуглого слугу, молчаливого и флегматично-бесстрастного. Он услышал, как Верней сказал Прайору:

– Это было чересчур… я ведь говорил вам…

– Тише, – перебил его Прайор. – Он приходит в себя.

Четырьмя днями позже Дезмонд, лежа в плетеном кресле, вынесенном на лужайку, еще чувствовал некоторую слабость, но уже не был болен. Укрепляющее питье и питание, крепкий мясной бульон, стимулирующие лекарства и постоянный уход – все это способствовало улучшению его самочувствия. Он размышлял о смутных подозрениях, возникших у него в первую ночь, которую он тоже помнил лишь смутно; но все они выглядели нелепыми перед лицом неустанной заботы и доброты, которыми окружи ли его обитатели Дома с привидением.

– Но в чем же причина? – в очередной раз спросил он хозяина. – Что за морок такой нашел на меня?

На сей раз мистер Прайор не стал уходить от разговора, как неизменно поступал прежде, прося Дезмонда подождать, покуда к нему вернутся силы.

– Подозреваю, что вы знаете: вас на самом деле посетило привидение, – сказал он. – Я склонен пересмотреть свое мнение о нем.

– Но почему оно не явилось снова?

– Я находился при вас каждую ночь, – сообщил ему мистер Прайор.

И действительно, больного ни разу не оставляли в одиночестве с того ужасного первого утра, когда он позвонил в звонок.

– Так вот, – продолжал мистер Прайор, – надеюсь, вы не сочтете меня негостеприимным, если я скажу, что, на мой взгляд, вам лучше отсюда уехать. Вам следует отправиться на курорт.

– Полагаю, мне не приходило писем? – неуверенно спросил Дезмонд.

– Ни одного. Надеюсь, вы указали правильный адрес? Кент, Криттенден, приход Ормхерст.

– Сомневаюсь, что я написал «Криттенден», – сказал Дезмонд. – Я переписал адрес с вашей телеграммы. – И он вытащил из кармана розовый листок.

– А, видимо, в этом и дело, – заключил его собеседник.

– Все это время вы были ко мне необыкновенно добры, – произнес Дезмонд.

– Пустяки, друг мой, – доброжелательно отозвался пожилой джентльмен. – Мне лишь хотелось, чтобы Уилли приехал. Он ведь даже не пишет, негодник! Только прислал телеграмму, где сообщает, что прибыть не может и что будет писать.

– Думаю, он где-нибудь весело проводит время, – не без зависти предположил Дезмонд. – И все же расскажите мне о привидении – если есть что рассказывать. Я уже почти здоров, и мне очень хочется узнать, что со мной было.

– Ну что ж… – Мистер Прайор огляделся по сторонам, окинув взором красные георгины и золотистые подсолнухи, купавшиеся в лучах сентябрьского солнца. – Не думаю, что теперь этот разговор может как-то вам навредить. Помните историю о человеке, получившем этот дом в подарок от Генриха Восьмого, и о некоем проклятии? Его жена похоронена в склепе под церковью. Так вот, все эти легенды, признаюсь, пробудили во мне любопытство, и я надумал осмотреть место ее погребения. Вход в склеп преграждают железные воротца, которые были закрыты на замок. Я отомкнул его при помощи одного старого ключа – и затем уже не смог запереть.

– Вот как? – заинтересовался Дезмонд.

– Вы скажете, что я мог бы послать за слесарем; но дело в том, что при церкви есть небольшая подземная часовня, которую я использую в качестве дополнительной лаборатории. И об этом неизбежно распространились бы слухи, пригласи я кого-нибудь осмотреть замок. Мне пришлось бы оставить лабораторию – а возможно, и дом.

– Понимаю.

– Что любопытно, – продолжал мистер Прайор, понизив голос, – лишь после того, как решетка была отперта, это место превратилось в то, что принято называть Домом с привидением. Именно тогда здесь начали происходить все эти странные случаи.

– Какие случаи?

– Люди, которые останавливались здесь, внезапно заболевали – так же, как и вы. И симптомы, похоже, всякий раз свидетельствуют о потере крови. И… – мистер Прайор на мгновение умолк в нерешительности, – эта ранка у вас на горле… Я сказал вам, что вы поранились при падении, когда тянулись к шнуру звонка. Но это неправда. А правда такова: эта маленькая бледная ранка – точь-в-точь как у других заболевших. – Он нахмурился. – Хотелось бы мне опять запереть воротца склепа! Но ключ не поворачивается.

– Может быть, я смогу помочь? – спросил Дезмонд, втайне убежденный, что поранился именно при падении и что рассказ хозяина был, как он мысленно сказал себе, «сущим вздором». Кроме того, починив замок, он хоть немного отблагодарил бы мистера Прайора за проявленную им доброту и заботу. – Я ведь инженер, – смущенно добавил он и поднялся. – Быть может, толики машинного масла окажется достаточно. Давайте глянем на этот самый замок.

Мистер Прайор провел его через дом к церкви. Старый ключ, блестящий и гладкий, послушно повернулся, и они вошли в затхлое и сырое помещение, где в разбитые окна заползал плющ, а к дырам в кровле, казалось, вплотную приникала синева неба. Другой ключ щелкнул в замке низкой двери, которая открывала доступ в бывшую часовню Пречистой Девы Марии; массивная дубовая дверь со скрипом отворилась, и мистер Прайор ненадолго остановился, чтобы зажечь свечу в грубом железном канделябре, прикрепленном к выступу каменной кладки. Затем они принялись спускаться по узким, слегка выщербленным на краях ступеням, которые устилала мягкая пыль. Подземная часовня, обустроенная в нормандском стиле, отличалась незатейливой красотой. В дальней ее стене виднелась ниша, полускрытая ржавой железной решеткой.

– Существует поверье, – сказал мистер Прайор, – будто железо предохраняет от колдовских чар. А вот и замок. – И с этими словами он поднес свечу к приоткрытым воротцам склепа.

Они зашли внутрь, поскольку замок находился с другой стороны решетки. Дезмонд потратил минуту-другую на то, чтобы смазать его при помощи пера и масла, которые захватил с собой, а затем провернул ключ туда и обратно.

– Думаю, теперь все в порядке, – произнес он, стоя на одном колене, глядя снизу вверх на хозяина дома и придерживая ключ в замочной скважине.

– Можно я попробую? – Мистер Прайор занял место Дезмонда, повернул ключ, вытащил его из замка и выпрямился. В следующее мгновение ключ и канделябр, дребезжа, упали на каменный пол, и пожилой джентльмен кинулся на гостя.

– Вот ты и попался! – прорычал он в темноте, и Дезмонду показалось, что его прыжок, хватка и голос были в точности как у мощного дикого зверя.

Слабое сопротивление Дезмонда было сломлено, как прутик, едва он сделал попытку дать отпор нападавшему. Старик держал его, точно в тисках. Вытащив откуда-то веревку, он принялся вязать Дезмонду руки.

Дезмонду по сей день непереносима мысль, что там, в темноте, он завизжал, будто угодивший в силки заяц. Но затем, вспомнив, что он все-таки мужчина, он выкрикнул: «Помогите! Сюда! Помогите!»

Однако пленнику тотчас зажали рог рукой, а потом заткнули его платком, который стянули в узел на затылке. Усадив Дезмонда на пол и прислонив к чему-то спиной, Прайор наконец избавил его от своей хватки.

– Что ж, – произнес он, слегка запыхавшись, и чиркнул спичкой. В ее тусклом свете Дезмонд разглядел каменные постаменты, а на них какие-то продолговатые предметы – гробы, подумалось ему. – Что ж, я сожалею, что вынужден делать это, но наука выше дружбы, мой дорогой Дезмонд, – продолжал Прайор весьма учтиво и дружелюбно. – Я вам все объясню, и вы согласитесь, что человек чести не может действовать по-другому. Разумеется, тот факт, что никто из ваших друзей не знает, где вы, как нельзя более кстати. Я сразу это понял. Сейчас я вам все объясню. Я не жду, что вы воспримете все интуитивно. Но это не важно. Я – один из величайших первооткрывателей со времен Ньютона, не сочтите это за гордыню. Я нашел способ изменять человеческую природу. Я властен создавать людей по своему выбору. Это делается посредством переливания крови. Лопес… ну вы помните моего слугу Лопеса… так вот, в его жилы я закачал собачью кровь, и теперь он рабски предан мне – предан как собака. В жилах Вернея, другого моего раба, собачья кровь смешалась с кровью людей, которые иногда приезжали сюда для изучения призрака, и с моей собственной, ибо я хотел сделать его достаточно умным для того, чтобы он мог помогать мне. Но за всем этим стоит более значительный замысел. Вы поймете меня, если я скажу… – Тут он углубился в подробности и принялся сыпать терминами, ничего не говорившими Дезмонду, который лихорадочно раздумывал над небольшим шансом на побег.

Умереть, как крыса в норе – как крыса в норе! Если бы только ему удалось ослабить платок и вновь закричать!

– Слушай же! – гневно воззвал к нему Прайор, сопроводив свое требование пинком. – Прошу прощения, дорогой друг, продолжил он учтивым тоном, – но это важно. Итак, вы понимаете, что истинным эликсиром жизни является кровь. Кровь – это жизнь, а мое выдающееся открытие состоит в следующем: для того чтобы достичь бессмертия и вернуть молодость, нужен человек, в чьих жилах течет кровь четырех великих рас – черной, белой, красной и желтой. И вы – именно такой человек. Той ночью я взял у вас столько крови, сколько осмелился. Я был тем самым вампиром. – Он вновь засмеялся приятным смехом. – Однако ваша кровь не подействовала должным образом. Вероятно, снотворное, которое мне пришлось дать вам, губительно отразилось на ее витальных свойствах. И, кроме того, крови оказалось недостаточно. Ну, теперь-то ее будет вдоволь!

Пока Прайор разглагольствовал, Дезмонд не переставая терся затылком о стену, стараясь ослабить узел, и наконец платок соскользнул ему на шею. Теперь, обретя возможность говорить, юноша быстро произнес:

– То, что я рассказал вам про китайцев и всех остальных, – неправда. Я пошутил. Предки моей матери – сплошь уроженцы Девоншира.

– Я ничуть вас не виню, – тихо отозвался Прайор. – Будь я сейчас на вашем месте, я лгал бы точно так же.

И он водворил платок на прежнее место. Подземелье озарял яркий свет свечи, установленной на одном из каменных саркофагов. Дезмонд смог разглядеть, что продолговатые предметы, водруженные на постаменты, – и вправду гробы, и не все они сделаны из камня. Он гадал, что вытворит этот безумец с его телом, когда все закончится. Ранка на горле Дезмонда опять начала кровоточить. Он чувствовал, как по шее его медленно стекает теплая струйка, и спрашивал себя, потеряет ли он сознание. Казалось, этот момент был близок.

– Я хотел привести вас сюда в первый же день… но Верней помешал; вся эта возня с пинтами и полупинтами – это его идея! Совершенно бесполезная трата времени, совершенно бесполезная! – Прайор умолк и замер на месте, глядя на свою добычу.

В отчаянии сознавая, что слабеет, Дезмонд вдруг задал себе вопрос, а не сон ли все это – ужасный, безумный сон, – и не смог полностью отринуть эту мысль, ибо, как часто бывает во сне, к реальному ужасу его положения примешивались невероятные, невообразимые вещи. Внезапно ему показалось, что в подземелье что-то движется, и это не Прайор. И не тень Прайора – та, большая и черная, распласталась по сводчатому потолку. А это «что-то» было совсем небольшим, узким и белым. Но оно шевелилось и росло – и превращалось из простой белой линии в узкий продолговатый белый клин между крышкой гроба и самим гробом, что стоял на постаменте напротив Дезмонда.

Прайор меж тем, замерев на месте, продолжал смотреть сверху вниз на свою жертву. Угасавшие чувства Дезмонда уже перестали воспринимать что-либо – он испытывал лишь вялое удивление. Бывает так, что, если вскрикнешь во сне, проснешься, – но он не мог закричать. Возможно, если пошевелиться… Но прежде чем он смог предпринять отчаянное волевое усилие, чтобы сдвинуться с места, задвигалось кое-что другое. Черная крышка гроба напротив медленно приподнялась и затем стремительно упала с грохотом, который усилило эхо, а из гроба поднялась фигура, закутанная в белое, повалила Прайора на пол склепа, и они принялись бороться, безмолвно перекатываясь друг через друга. Однако Дезмонд, перед тем как потерять сознание, успел услышать только вопль Прайора, когда тот, обернувшись на грохот крышки, увидел прыгающую на него фигуру в белом одеянии.

– Все в порядке, – таковы были первые слова, которые услышал Дезмонд, когда очнулся. Над ним склонился Верней с флягой, наполненной бренди. – Вам ничто не угрожает. Он связан и заперт в лаборатории. Нет-нет, там тоже нет ничего страшного, – добавил он, проследив за взглядом Дезмонда, покосившегося на открытый гроб. – Это был я. Мне не удалось придумать ничего другого, чтобы спасти вас. Вы можете идти? Позвольте помочь вам. Я уже открыл решетку. Идемте.

Выбравшись на солнечный свет, который он уже не чаял увидеть вновь, Дезмонд заморгал. Он опять сидел в том же плетеном кресле. Бросив взгляд на солнечные часы на стене дома, он обнаружил, что все случившееся заняло менее часа.

– Расскажите мне все, – попросил он Вернея. Тот начал говорить – скупыми, отрывистыми фразами.

– Я ведь пытался предостеречь вас, – сказал он. – Вы помните – из окна. Поначалу я действительно верил в его эксперименты. И, кроме того… он кое-что разузнал обо мне… но молчал об этом. Я кое-что совершил на заре юности и, ей-богу, с лихвой заплатил за это. И как раз перед тем, как вы прибыли, я узнал, что же на самом деле произошло с другими гостями. Это чудовище, Лопес, проболтался, когда был пьян. Бездушная тварь! А в тот первый вечер я поссорился с Прайором, и он пообещал мне, что не тронет вас. Но потом нарушил свое обещание.

– Вы же могли открыть мне все.

– Ну, вы ведь были не в том состоянии, чтобы разговаривать, не правда ли? А он пообещал мне, что отошлет нас, как только вам станет лучше. К тому же он был добр ко мне. Но когда я услышал, что он заговорил про решетку и ключ, я все понял… поэтому я взял простыню и…

– Но почему вы не появились раньше?

– Я не осмелился. Он мог без труда одолеть меня, если бы знал, с кем имеет дело. Кроме того, он все время расхаживал взад-вперед – а мне необходимо было застать его врасплох. Я мог рассчитывать лишь на то, что он на миг-другой растеряется, подумав, что мертвец и впрямь воротился к жизни, чтобы защитить вас.

Сейчас я собираюсь запрячь лошадь и отвезти вас в полицейский участок в Криттендене. А уж оттуда пришлют людей для его ареста. Всем известно, что он не в своем уме, но, чтобы засадить его за решетку, нужно было дождаться, пока он едва не убьет кого-нибудь. Таковы законы, знаете ли…

– Но вы… полиция… они не…

– Мне ничто не угрожает, – сухо ответил Верней. – Кроме старика, никто ничего не знает, а теперь ни единому его слову не поверят. Он, конечно, не отсылал ваших писем, не писал вашему другу и отправил восвояси эксперта Общества психических исследований. Мало того, я не могу найти Лопеса; вероятно, он догадался, что что-то произошло, и сбежал.

Но дело обстояло иначе. Когда наряд полиции, весьма предусмотрительно усиленный до полудюжины человек, прибыл в Дом с привидением, чтобы забрать старика, он обнаружил Лопеса припавшим к запертой решетке склепа; слуга упорно молчал, издавая лишь невнятное мычание. Так же упорно молчал и его хозяин. В момент ареста он не проронил ни слова. С тех пор он так ни разу и не заговорил.

1913

Эдвард Фредерик Бенсон

(1867–1940)

Миссис Эмворт

Селение Максли, где прошлым летом и осенью произошли эти странные события, расположено на поросшем вереском и соснами нагорье Сассекса. Во всей Англии не сыскать более милого и полезного для здоровья места. Южный ветер приносит с собой запахи моря; с востока высокие холмы защищают этот край от мартовского ненастья, а с запада и севера его овевает легкий ветерок, напоенный ароматами протянувшихся на многие мили лесов и вересковых пустошей.

Жителей в селении немного, зато приятных глазу видов в избытке. Посередине единственной улицы, с широкой проезжей частью и просторными лужайками слева и справа от нее, находится маленькая нормандская церквушка, возле которой расположено старинное кладбище, давно заброшенное; прочие строения – это дюжина скромных домиков в георгианском стиле, сложенных из красного кирпича, с высокими окнами, квадратными цветниками перед фасадом и продолговатыми на задворках; этот ряд мирных жилищ замыкают два десятка лавок и около сорока крытых соломой изб, принадлежащих работникам из соседних поместий. Всеобщий покой, к великому сожалению, нарушается по субботам и воскресеньям: через Максли проходит одна из магистралей, ведущих из Лондона в Брайтон, и наша тихая улица каждую неделю становится треком для несущихся мимо легковых автомобилей и велосипедов.

На въезде в селение вывешен знак, предупреждающий об ограничении скорости, который, кажется, лишь подзадоривает водителей разгоняться еще сильнее – им нет никаких причин поступать иначе, раз дорога впереди пряма и свободна. Соответственно, жительницы Максли, завидев приближающуюся машину, протестующе зажимают носы и рты платочками, хотя улица заасфальтирована и подобные меры предосторожности против пыли излишни. Но на исходе воскресного дня ватага лихачей исчезает, и мы снова погружаемся в пятидневное блаженное уединение. Забастовки железнодорожников, которые так часто сотрясают страну, оставляют нас равнодушными, поскольку большинство обитателей селения никогда не покидают его пределы.

Я являюсь счастливым владельцем одного из упомянутых маленьких домиков в георгианском стиле и считаю не меньшей удачей то обстоятельство, что моим соседом оказался столь интересный и общительный человек, как Фрэнсис Эркомб, закоренелый макслианец, никогда не ночевавший вдали от своего дома, который находится как раз напротив моего, на другой стороне улицы. Мы живем по соседству приблизительно два года, с тех пор как он, еще будучи мужчиной средних лет, оставил кафедру психологии в Кембридже и посвятил себя изучению тех сокровенных и не-обычных явлений, которые, как кажется, в равной мере касаются физической и психической сторон человеческой природы. Более того, отставка Эркомба была связана с его стремлением проникнуть в загадочные, неизведанные сферы, которые начинаются у границ науки и самое существование которых столь решительно отрицают материалистически настроенные умы: он выступал за то, чтобы в обязательном порядке экзаменовать студентов-медиков на предмет их способности к месмеризму, а также предлагал ввести вопросник для проверки их знаний в таких областях, как видения в момент смерти, дома, населенные призраками, вампиризм, автоматическое письмо и одержимость.

– Меня, конечно, не стали слушать, – сетовал он, – ибо эти авторитеты ничего не боятся так, как знания, а путь знания пролегает через исследование подобных феноменов. Функции человеческого тела в общих чертах известны; эта территория худо-бедно изучена и нанесена на карту. Однако за ее пределами, вне всякого сомнения, простираются обширные неведомые земли, и подлинными первооткрывателями становятся те, кто, рискуя быть осмеянным за легковерие и суеверность, тем не менее жадно стремится в эти туманные и, вероятно, опасные края. Я чувствовал, что, отправившись туда без компаса и рюкзака, смогу принести больше пользы, нежели сидя в клетке и щебеча, точно канарейка, о том, что давно всем известно. К тому же человек, который ощущает себя всего лишь учеником, ни в коем случае не должен учить других; только самодовольный осел способен преподавать.

Так вот, тому, кто, подобно мне, испытывает дразнящий и жгучий интерес к упомянутым «туманным и опасным краям», нельзя было пожелать более восхитительного соседа, чем Фрэнсис Эркомб; а минувшей весной в нашей славной общине появилась еще одна исключительно приятная особа, а именно миссис Эмворт, вдова индийского государственного чиновника. После того как в Пешаваре скончался ее муж, который был судьей в Северо-Западных провинциях, она вернулась в Англию и, проведя год в Лондоне, почувствовала желание сменить туманы и грязь города на простор и солнечную погоду сельской местности. Кроме того, у нее была причина поселиться именно в Максли – столетие назад здесь родились ее предки, и на старом кладбище, ныне заброшенном, можно найти немало могильных плит, на которых начертана ее девичья фамилия – Честон. Высокая, энергичная, общительная, она быстро пробудила жителей Максли от привычной спячки. Большинство из нас составляли холостяки, или старые девы, или пожилые люди, не слишком склонные к гостеприимству, и до появления миссис Эмворт апогеем веселья в наших краях были чаепития с последующим бриджем и возвращением в галошах (если случался ненастный день) домой, где каждого ожидал его ужин на одну персону. Но миссис Эмворт открыла нам более общительный образ жизни, введя в моду совместные ланчи и легкие обеды. В иные вечера, когда подобных приглашений не ожидалось, одинокому мужчине вроде меня было приятно знать, что, позвонив миссис Эмворт (чей дом находился менее чем в сотне ярдов от моего) и осведомившись, можно ли заглянуть после ужина на партию пикета перед сном, он, весьма вероятно, услышит утвердительный ответ. Она встречала гостя с живой и дружеской приязнью, и затем следовали стакан портвейна, чашка кофе, сигарета и игра в пикет, игра на фортепьяно и прелестное пение хозяйки дома. Когда дни стали длиннее, местом нашей игры сделался сад, который миссис Эмворт за несколько месяцев превратила из рассадника слизняков и улиток в живописный уголок, полный цветущих растений.

Она всегда была весела и жизнерадостна, знала толк в музицировании, садоводстве и всевозможных играх. Она всем нравилась, общение с нею для каждого из нас было подобно свету солнечного дня. Единственным исключением из этого правила оказался Фрэнсис Эркомб; по его собственному признанию, он недолюбливал ее и вместе с тем испытывал к ней необычайный интерес. Я находил это странным, ибо, зная, как мила и приятна в общении миссис Эмворт, не видел в ней ничего, что могло бы вызвать нелестные для нее подозрения, – настолько открытой и ясной личностью представала она перед нами. Но заинтересованность Эркомба была неподдельной – он непрестанно наблюдал изучающим взглядом за нашей новой соседкой. О своем возрасте она без обиняков заявила, что ей сорок пять; но, видя ее живость, ее энергию, ее гладкую кожу и черные как смоль волосы, трудно было удержаться от подозрения, что она набавила себе десять лет, вместо того чтобы, как это обычно бывает, десяток убавить.

Когда наша вполне невинная дружба окрепла, миссис Эмворт нередко стала звонить мне и просить разрешения зайти. Если я в этот вечер работал, то, как между нами было условлено, следовал прямой отказ, и я слышал в ответ ее веселый смех и пожелания успеха в моих литературных занятиях. Бывало, приход Эркомба, желавшего покурить и поболтать со мной, опережал ее предполагаемый визит, и в таких случаях он, едва услышав имя миссис Эмворт, всегда настаивал на том, чтобы она присоединилась к нашей компании. «Вы засядете за свой пикет, – говорил он, – а я, если не возражаете, буду наблюдать за вами и учиться игре». Но я сомневаюсь, что он уделял много внимания пикету: было совершенно очевидно, что его взгляд исподлобья устремлен не на карты, а на одного из играющих. Казалось, он может просидеть так битый час, и нередко его глаза и нахмуренные густые брови говорили о том, что он обдумывает какую-то серьезную проблему. Увлеченная игрой миссис Эмворт, похоже, не замечала его испытующего взгляда. Так было до одного июльского вечера, когда (насколько я могу судить теперь, зная, что случилось в дальнейшем) впервые робко шевельнулась завеса, скрывавшая от меня ужасную тайну. В то время я, конечно, этого не понимал, однако от моего внимания не ускользнуло, что с тех пор миссис Эмворт, звоня мне по поводу своего очередного визита, стала интересоваться не только тем, занят я или нет, но и тем, ожидаю ли я этим вечером Фрэнсиса Эркомба. Если я отвечал утвердительно, она говорила, что не хочет мешать беседе двух закоренелых холостяков, и, смеясь, желала мне доброй ночи.

В тот знаменательный вечер Эркомб появился у меня за полчаса до прихода миссис Эмворт и завел разговор о средневековых поверьях, связанных с вампиризмом – одним из тех пограничных феноменов, которые, как он утверждал, были без должного изучения выброшены медиками на свалку дремучих предрассудков. Так он сидел, мрачный и взволнованный, с прозрачной ясностью (делавшей его столь замечательным лектором в его кембриджские годы) прослеживая историю этого таинственного явления. Все известные случаи такого рода походили друг на друга: некий отвратительный дух вселялся в живого человека, сообщая ему сверхъестественную способность парить в воздухе подобно летучей мыши и удовлетворяя свою жажду ночными кровавыми пиршествами. Когда человек умирал, упомянутый дух продолжал обитать в его теле, не подвергавшемся разложению. Недвижимый в дневное время, по ночам этот живой мертвец покидал могилу и вновь отправлялся на свой ужасающий промысел. Кажется, ни одна страна средневековой Европы не избежала этого бедствия; а в более ранние эпохи аналогичные случаи знала римская, греческая и иудейская история.

– Подобные факты принято игнорировать как очевидный вздор, – продолжал Эркомб, – несмотря на то что сотни независимых друг от друга свидетелей, живших в разные столетия, подтверждают существование этого феномена, и, насколько мне известно, исчерпывающего объяснения ему до сих пор не найдено. Если ты спросишь меня, почему, раз все это правда, мы не сталкиваемся с такими фактами в наше время, я отвечу тебе вот что. Во-первых, хорошо известны некоторые эпидемические заболевания вроде «черной смерти», которые имели власть над людьми в Средние века, а впоследствии исчезли, – что отнюдь не дает оснований утверждать, будто таких заболеваний не существовало вовсе. Мы знаем, что «черная смерть» посещала Англию и выкосила население Норфолка, но столь же несомненно, что в этих самых краях лет триста назад наблюдалась вспышка вампиризма и пик ее пришелся на Максли. Второй и куда более весомый довод состоит в том, что вампиризм никуда не исчезал – год или два назад его проявления были замечены в Индии.

В это мгновение миссис Эмворт возвестила снаружи о своем прибытии стуком дверного молоточка – как всегда, энергичным и требовательным. Я не мешкая впустил ее в дом.

– Входите скорее, – произнес я, – и спасите меня. Мистер Эркомб пытается меня запугать: от его рассказов кровь стынет в жилах.

Она вплыла в комнату и, казалось, мгновенно наполнила ее своим живым и шумным присутствием.

– Ах, как интригующе это звучит! Мне нравится, когда у меня кровь стынет в жилах. Продолжайте свою историю о призраках, мистер Эркомб. Я обожаю истории о призраках.

Эркомб по своему обыкновению устремил на нее пристальный взгляд.

– Я говорил не о призраках, – ответил он. – Я рассказывал нашему гостеприимному хозяину, что такое явление, как вампиризм, продолжает существовать и сегодня. Одна вспышка имела место в Индии всего несколько лет назад.

Последовала выразительная пауза, в продолжение которой миссис Эмворт неотрывно, раскрыв рот, смотрела на Эркомба. Затем напряженную тишину, повисшую в комнате, разорвал ее веселый смех.

– О, как вам не стыдно! – воскликнула она. – Вы, стало быть, не собираетесь пугать меня вовсе. Где вы откопали эту историю, мистер Эркомб? Я долго жила в Индии и никогда не слышала подобных слухов. Должно быть, это выдумка какого-то базарного сплетника, которыми славятся те края.

Я видел, что Эркомб был готов продолжить, но он все же сдержался и произнес только:

– О, весьма вероятно, что так оно и есть.

Но на весь остаток вечера наше обычное мирное общение было непоправимо расстроено, а миссис Эмворт утратила свойственную ей веселость. Она не выказала никакого азарта, играя в пикет, и покинула нас после двух партий. Эркомб упорно молчал до самого ее ухода.

– К несчастью, – произнес он наконец, – недавняя вспышка… скажем так, таинственного заболевания имела место в Пешаваре, как раз там, где проживали ваша гостья и ее супруг. И…

– Что? – нетерпеливо спросил я.

– Он стал одной из жертв болезни. Упоминая про Индию, я совершенно упустил из виду это обстоятельство.

Лето выдалось невообразимо знойным и жарким, и Максли страдал от засухи и нашествия крупных черных комаров, укусы которых вызывали неимоверный зуд. Насекомые налетали на закате дня и садились на кожу так мягко, что человек ничего не чувствовал до тех пор, пока внезапная острая боль не подсказывала ему, что он укушен. Они атаковали не руки и не лицо, а всегда выбирали шею, и, когда яд всасывался в кровь, у большинства пострадавших временно вырастал зоб. Где-то в середине августа стало известно о первом случае загадочного заболевания, которое наш местный доктор счел следствием продолжительной жары и укусов ядовитых насекомых. Недугом оказался охвачен подросток шестнадцати-семнадцати лет, сын садовника миссис Эмворт; его анемичная бледность и изнеможение усугублялись сонливостью и расстройством аппетита. На его горле доктор Росс обнаружил две маленькие ранки, которые, как он предположил, были следом комариного укуса; однако, как ни странно, вокруг этих ранок не наблюдалось опухоли или воспаления. Жара тем временем начала понемногу спадать, но и прохладная погода не могла улучшить состояния мальчика, который, несмотря на усиленное кормление, превращался в обтянутый кожей скелет.

В один из тех дней я повстречал доктора Росса на улице и поинтересовался здоровьем его пациента; в ответ он выразил опасение, что мальчик умирает, и признался, что данный случай для него – совершеннейшая загадка. Некая странная форма злокачественной анемии – вот и все, что он мог сказать. Но он также спросил, не согласится ли мистер Эркомб осмотреть мальчика и, возможно, пролить на этот случай какой-то новый свет; и поскольку в тот вечер мне предстоял ужин с Эркомбом, я предложил доктору Россу присоединиться к нам. Он сказал, что не сможет, но постарается заглянуть позднее. Когда он пришел, Эркомб сразу изъявил согласие помочь, чем сумеет, и они вместе удалились. Лишившись таким образом компании на этот вечер, я позвонил миссис Эмворт и осведомился, нельзя ли мне заглянуть к ней на часок. Испрашиваемое приглашение было получено, и между пикетом и музицированием упомянутый час превратился в два. Она завела речь о мальчике, находившемся во власти столь загадочной и безнадежной болезни, и сказала, что часто навещает его и носит ему всевозможные деликатесы. Но ее терзало опасение – и добрые глаза миссис Эмворт наполнились слезами, когда она это говорила, – что сегодня она видела мальчика в последний раз. Зная об антипатии, существовавшей между ней и Эркомбом, я не сказал ей, что профессора пригласили для консультации. Когда я отправился домой, она проводила меня до моей двери, желая пройтись по холодку перед сном и заодно взять журнал, где была напечатана заинтересовавшая ее статья о садоводстве.

– Ах, как восхитительна эта прохлада! – воскликнула она, с наслаждением вдыхая вечерний воздух. – Ночная прохлада и цветущий сад – вот два источника, которые придают жизни вкус. Ничто не вдохновляет и не волнует нас так, как ничем не стесненное общение с нашей щедрой матерью-землей. И ничто не вызывает в нас такого ощущения свежести, как перепачканные черноземом руки и ногти и заляпанные естественной грязью башмаки. – Миссис Эмворт издала привычный веселый смешок. – Я обожаю обе эти стихии – воздух и землю, – продолжала она. – Воистину, я с нетерпением жду смерти, ибо тогда меня захоронят и нежная, мягкая земля будет окружать меня со всех сторон. Не должно быть никаких свинцовых гробов – я дала четкие распоряжения на этот счет. Но как быть с воздухом? Впрочем, полагаю, нельзя иметь все. A-а, журнал? Тысяча благодарностей, я непременно верну вам его. Доброй ночи, возделывайте сад и оставляйте на ночь окна открытыми – и у вас никогда не будет малокровия.

– Я всегда сплю с открытыми окнами, – ответил я.

Вернувшись домой, я направился прямиком в спальню, одно из окон которой выходило на улицу; когда я уже разделся, мне показалось, что снаружи неподалеку от дома раздаются чьи-то голоса. Но я не стал прислушиваться, погасил свет и, быстро заснув, погрузился в пучину ужасающего кошмара, который, без сомнения, был искаженным отголоском последних реплик из моего разговора с миссис Эмворт. Мне снилось, что я проснулся и нашел оба окна спальни закрытыми. Нестерпимая духота побудила меня соскочить с кровати и пересечь комнату, чтобы открыть их. Штора на ближайшем окне была опущена, и, подняв ее, я похолодел, с неописуемым ужасом увидев перед собой лицо миссис Эмворт, зависшее по ту сторону оконного стекла, кивавшее и улыбавшееся мне из ночной темноты. Защищаясь от страшного зрелища, я опустил штору и метнулся ко второму окну, расположенному в другой стене, но и сквозь него на меня глядело лицо миссис Эмворт. Панический ужас взял надо мной полную власть: я задыхался в душной комнате, и, какое бы окно я ни открывал, лицо миссис Эмворт парило перед ним, точно беззвучный черный комар, от чьего укуса невозможно уберечься. Кошмар разрешился сдавленным криком, издав который я проснулся и обнаружил, что в спальне моей прохладно и тихо, оба окна открыты, шторы на них подняты и ущербная луна с высоты своего небесного хода отбрасывает на пол прямоугольник мягкого света. Но и пробудившись, я беспокойно метался по постели, все еще пребывая в плену недавнего ужаса.

Должно быть, я проспал довольно долго, прежде чем меня обуял кошмар, так как вскоре забрезжил рассвет и на востоке начали приподниматься сонные веки утра.

Утром, едва я успел спуститься (когда занялась заря, я все же заснул во второй раз и встал позже обычного), мне позвонил Эркомб и спросил, можем ли мы встретиться немедля. Он пришел мрачный и озабоченный, и я заметил, что он пытается затянуться трубкой, в которой нет табака.

– Мне нужна ваша помощь, – сказал он, – но первым делом я должен рассказать о том, что произошло этой ночью. Вчера я отправился с доктором взглянуть на его пациента и застал мальчика еле живым. Я сразу понял, чем вызвана эта анемия. Ей может быть только одно объяснение: мальчик стал жертвой вампира.

Эркомб положил пустую трубку на столик для завтраков, за которым я сидел, и скрестил руки на груди, пристально глядя на меня из-под густых бровей.

– Теперь о том, что случилось ночью, – продолжал он. – Я настоял, чтобы мальчика перенесли из отцовского жилища в мой дом. Когда мы уложили его на носилки и отправились ко мне, кого, как вы думаете, мы встретили по дороге? Миссис Эмворт. Она выразила свое крайнее недоумение по поводу наших действий. Почему, как вы думаете?

Я вспомнил сон, пригрезившийся мне в эту ночь, и в мою охваченную ужасом душу закралось подозрение столь абсурдное и невероятное, что я незамедлительно отбросил его и произнес:

– Не имею ни малейшего представления.

– Тогда слушайте, что произошло дальше. Я погасил весь свет в комнате, куда поместили мальчика, и принялся ждать. Из-за моего недосмотра одно окно осталось слегка приоткрытым, и около полуночи я услышал снаружи какой-то звук – кто-то явно пытался отворить окно пошире. Теряясь в догадках насчет того, кто это может быть (окно, замечу, расположено на высоте добрых двадцати футов), я заглянул за край шторы. Прямо перед собой я увидел лицо миссис Эмворт и ее руку, лежавшую на оконной раме. Я очень тихо подкрался поближе и с шумом захлопнул окно, подозреваю, прищемив при этом кончик ее пальца.

– Но это невозможно! – вскричал я. – Как она могла парить в воздухе подобным образом? И зачем ей там появляться? Не рассказывайте мне сказки…

Кошмар минувшей ночи вновь всплыл в моей памяти, еще теснее сжав меня в своих объятиях.

– Я лишь рассказываю о том, что видел, – сказал Эркомб. – Всю ночь, до самого рассвета, она порхала за окном, подобно ужасной летучей мыши, пытаясь проникнуть внутрь. А теперь давайте сопоставим то, что нам известно. – Он принялся загибать пальцы. – Первое: в Пешаваре произошла вспышка заболевания, сходного с тем, от которого страдает этот мальчик, и ставшего причиной смерти мистера Эмворта. Второе: миссис Эмворт противилась перенесению мальчика в мой дом. Третье: она или демон, вселившийся в ее тело, могущественное и смертоносное создание, пытается проникнуть туда, где находится больной. И вот еще одно обстоятельство: в Средние века Максли затронула эпидемия вампиризма. Согласно сохранившимся отчетам, вампиром оказалась Элизабет Честон… Полагаю, вы помните девичью фамилию миссис Эмворт. И наконец, этим утром состояние мальчика немного улучшилось; без сомнения, он не выжил бы, если бы его в эту ночь вновь посетил вампир. Так какой из всего этого следует вывод?

Последовала долгая пауза, во время которой я постепенно осознавал, что все происходящее, несмотря на его невообразимый ужас, реально.

– Я могу кое-что добавить, – ответил я, – что, возможно, имеет, а возможно, и не имеет отношения к делу. Вы говорите, что этот… этот призрак исчез незадолго до рассвета?

– Да.

Я рассказал об увиденном во сне, и Эркомб мрачно улыбнулся.

– Что ж, хорошо, что вы проснулись, – произнес он. – Это было предупреждение, пришедшее из глубин вашего подсознания, которое бдительно оповестило о грозящей вам смертельной опасности. Вы должны помочь мне, дабы не только спасти других, но и уберечься самому.

– И чего же вы от меня ждете?

– Прежде всего я хочу, чтобы вы помогли мне присматривать за этим мальчиком, исключив всякую возможность ее проникновения в дом. Главная же наша задача – выследить это существо, разоблачить и уничтожить. Это не человек, а принявший человеческое обличье демон. Как именно следует действовать и что предпринять, я пока не знаю.

До полудня оставался час. Мы направились к Эркомбу домой, где я двенадцать часов провел у постели больного, пока профессор отсыпался, чтобы ночью опять заступить на дежурство. Таким образом, на протяжении этих суток один из нас неотлучно присутствовал в комнате, где находился мальчик, чей вид, что ни час, давал все больше надежд на его выздоровление. Наступило утро субботы, ясное и чистое, и, когда я подходил к дому Эркомба, чтобы вновь приступить к своим обязанностям, улицу уже начали заполнять машины, направлявшиеся в Брайтон. Я одновременно увидел Эркомба, вышедшего мне навстречу с веселым лицом, что предвещало хорошие новости о пациенте, и миссис Эмворт, которая подходила к широкому газону возле дороги с корзинкой в одной руке и приветственно махала мне другой. Поравнявшись с обоими, я заметил (и Эркомб заметил тоже), что один из пальцев левой руки миссис Эмворт забинтован.

– Доброе утро, джентльмены, – сказала она. – Я слышала, что вашему пациенту стало лучше, мистер Эркомб. Я принесла ему желе и хочу посидеть часок возле него. Мы с этим мальчиком большие друзья, и я очень рада его выздоровлению.

Эркомб с мгновение помедлил, как будто размышляя над ее словами, и затем выставил вперед указательный палец.

– Я запрещаю вам приближаться к нему и даже видеть его, – произнес он. – И вам не хуже меня известно почему.

Никогда еще я не видел, чтобы человеческое лицо претерпевало столь ужасающую метаморфозу, какая произошла в этот момент с лицом миссис Эмворт – оно сделалось пепельно-серым. Она вскинула руки, словно защищаясь от жеста Эркомба, пальцем начертившего в воздухе крест, и, сжавшись, отступила на дорогу.

Раздался неистовый гудок, завизжали тормоза, из мчавшейся по улице машины донесся возглас – увы, запоздалый! – и долгий пронзительный крик резко оборвался. По телу миссис Эмворт проехались колеса, оно откатилось на газон и осталось лежать там, судорожно вздрагивая, а потом замерло.

Ее похоронили спустя три дня на кладбище за пределами Максли, в точном соответствии с теми распоряжениями, о которых она упоминала в нашем недавнем разговоре. Всеобщее потрясение, вызванное ее внезапной и ужасной смертью, мало-помалу начало проходить. Лишь мы с Эркомбом воспринимали кончину миссис Эмворт более сдержанно, зная, что это освободило всех нас от огромной опасности; но, разумеется, мы ни единым словом не обмолвились о страшных последствиях, которых удалось избежать нашему селению. Однако меня удивляло, что Эркомб, похоже, не был удовлетворен исходом дела; мои вопросы об этом оставались без ответа. Затем, по мере того как убывали, словно пожелтевшие листья с деревьев, мягкие безмятежные осенние дни, его тревога понемногу улеглась. Но незадолго до наступления ноября кажущееся спокойствие было нарушено в одночасье.

Как-то вечером я возвращался домой после ужина на другом конце селения. Луна светила необычайно ярко, превращая окрестности в подобие офорта. Я как раз проходил рядом с домом, который прежде занимала миссис Эмворт и который теперь, как гласила вывеска, сдавался в аренду, и вдруг услышал, как стукнула калитка. В следующее мгновение я, весь дрожа и похолодев, увидел хозяйку дома. Ошибиться было невозможно – я отчетливо различил ее ярко освещенный профиль. Меня она, похоже, не заметила (впрочем, я был укрыт густой тенью от тисов, росших перед ее садом) и, быстро перейдя через дорогу, исчезла во дворе дома напротив.

Я часто задышал, как после быстрого бега, – и теперь я и вправду бежал, то и дело в страхе оборачиваясь, и так преодолел сотню ярдов, которая отделяла меня от собственного дома и дома Эркомба. Ноги сами привели меня на его порог, и миг спустя я оказался внутри.

– Что произошло? – спросил он. – Позвольте, я угадаю.

– Не угадаете, – ответил я.

– А я и не стану гадать. Она вернулась, и вы ее видели. Расскажите мне все.

Я не мешкая посвятил его в детали случившегося со мной в этот вечер.

– Это дом майора Пирсолла, – уточнил он. – Нам нужно вернуться туда немедленно.

– Но что мы станем делать?

– Понятия не имею. Это зависит от того, что мы там обнаружим.

Минутой позже мы стояли возле дома майора. Теперь здание не было погружено в темноту – из двух окон наверху струился свет. Пока мы рассматривали его, входная дверь открылась, и через мгновение у калитки показался майор Пирсолл. Увидев нас, он остановился.

– Я иду к доктору Россу, – торопливо произнес он. – Моя жена внезапно захворала. Я поднялся в спальню спустя час после того, как она легла, и нашел ее бледной как призрак и в крайнем изнеможении. Кажется, она уснула… но прошу простить меня, я очень спешу.

– Минутку, майор, – сказал Эркомб. – Нет ли у нее на горле каких-то следов?

– Как вы догадались? – удивился Пирсолл. – Следы и в самом деле есть: должно быть, один из этих мерзких комаров дважды укусил ее. Я заметил даже кровоподтек на шее.

– Возле нее сейчас кто-нибудь есть?

– Да, я отправил к ней горничную.

Он ушел, а Эркомб повернулся ко мне.

– Теперь я знаю, что нам следует делать, – сказал он. – Встретимся у вас дома. Смените одежду.

– Что вы задумали? – спросил я.

– Расскажу по дороге. Мы отправляемся на кладбище.

Когда мы встретились, я увидел, что он принес с собой кирку, лопату и отвертку, а на плече у него висел длинный моток веревки. Мы тронулись в путь, и Эркомб в общих чертах описал тот страшный час, который ожидал нас впереди.

– То, что я скажу, – начал он, – возможно, покажется вам сейчас слишком фантастичным, чтобы в это можно было поверить, но еще до рассвета мы узнаем, так ли это далеко от реальности. В лучшем случае вы видели привидение или астральное тело миссис Эмворт – называйте, как хотите, – которое направлялось на свой ужасный промысел; следовательно, не приходится сомневаться, что вампирская сущность, которая овладела ею при жизни, оживила ее и после смерти. В этом нет ничего невозможного – по правде говоря, я ожидал подобного все те недели, что прошли со дня ее кончины. Если я прав, мы найдем ее труп ничуть не тронутым тлением.

– Но она умерла почти два месяца назад, – усомнился я.

– Даже если бы она умерла два года назад, ее тело осталось бы невредимым, раз им завладел вампир. Итак, помните: что бы над нею ни совершилось, это будет совершено не над той, чей прах при естественном ходе вещей питал бы ныне траву над могилой, а над злым духом, дающим призрачную жизнь ее мертвому телу.

– Но что вы собираетесь совершить? – спросил я.

– Я скажу вам. Мы знаем, что сейчас вампир покинул свою смертную оболочку, чтобы вновь утолить голод. Но до зари он должен вернуться – вернуться в бренную плоть, лежащую в могиле. Мы дождемся этого момента и тогда выкопаем тело. Если я прав, покойница будет выглядеть как живая, в ее жилах будет пульсировать свежая кровь, добытая в результате омерзительного пиршества. А затем, когда наступит рассвет и вампир не сможет покинуть свое телесное убежище, я проткну ей сердце вот этим (он указал на кирку), и тогда та, что возвращается к жизни благодаря усилиям демона, обретет подлинный конец, равно как и ее адский вдохновитель. После этого мы вновь похороним ее, освободившуюся от проклятия.

Мы пришли на кладбище и в ярком свете луны без труда отыскали нужную могилу. Она находилась ярдах в двадцати от небольшой часовни, в тени портика которой мы и укрылись. Могила оттуда была видна как на ладони, и нам оставалось только дождаться, когда адский гость воротится домой. Стояла теплая, безветренная погода, но, даже если бы задул резкий холодный ветер, полагаю, я ничего бы не почувствовал – так сильно меня занимало то, что должны были принести с собой ночь и рассвет. Колокол на башне часовни отсчитывал одну четверть часа за другой, и меня поразило, как часто раздаются его удары.

Луна была еще высоко, но звезды уже начали бледнеть в предрассветном небе, когда пробило пять утра. Спустя несколько минут я почувствовал, как Эркомб легко толкнул меня локтем, и, взглянув туда, куда он указывал, увидел высокую, крепко сложенную женскую фигуру, которая приближалась справа. Двигаясь бесшумно, не ступая, а словно скользя над землей, она наконец оказалась возле могилы, находившейся прямо перед нами, обошла вокруг, точно желала убедиться, что достигла нужного места, и на миг обратила лицо в нашу сторону. Сквозь сумрак, к которому понемногу привыкли мои глаза, я мог отчетливо различить ее черты.

Она поднесла руку ко рту, словно вытирая губы, и вдруг разразилась тихим смехом, от которого у меня зашевелились волосы на голове. Потом она прыгнула на могилу и, вскинув руки, дюйм за дюймом стала исчезать под землей. Эркомб отпустил мою руку, которую прежде требовательно сжимал, призывая хранить молчание.

– Идемте, – произнес он.

Подхватив кирку, лопату и веревку, мы двинулись к могиле. Почва была сухой и песчаной; копнув полдюжины раз, мы добрались до крышки гроба. Эркомб разрыл киркой землю, и затем, пропустив через ручки гроба веревку, мы попытались его поднять, что потребовало немало времени и усилий: когда дело было сделано, солнце, осветив край могилы, уже возвестило о наступлении утра. С помощью отвертки профессор освободил крепления крышки, сдвинул ее в сторону, и мы оба взглянули на лицо миссис Эмворт. Ее глаза, некогда сомкнутые смертью, были открыты, на щеках играл румянец, алые, полнокровные губы, казалось, улыбались.

– Один удар, и все будет кончено, – сказал Эркомб. – Вам не стоит смотреть.

Говоря это, он подобрал кирку и, приложив ее конец к левой груди покойницы, примерился. И хотя я знал, что за этим последует, я не нашел в себе сил отвернуться…

Он сжал кирку обеими руками, приподнял ее на несколько дюймов, чтобы точнее прицелиться, и со всей силы опустил на грудь трупа. Из тела, которое давно покинула жизнь, хлынул фонтан крови, в следующее мгновение с глухим всплеском ударивший в погребальный саван; одновременно с алых губ сорвался истошный, пронзительный крик, подобный вою сирены, и затем замер. И вдруг так же мгновенно, как вспыхивает свет, ее лицо непоправимо, гибельно исказилось, округлые румяные щеки сморщились и сделались пепельно-серыми, рот провалился.

– Слава богу, все кончено, – выдохнул Эркомб и, не медля ни секунды, задвинул крышку гроба на прежнее место.

День стремительно занимался, и мы, как одержимые, торопливо опустили гроб в могилу и закидали его землей. Птицы огласили воздух первыми песнями, когда мы возвратились в Максли.

1922

Notes

1

Пер. С. Антонова.

2

Домовой малороссов.

3

Речная нимфа малороссов.

4

Майка – сильфида галицийских Карпат.

5

Бохиньки.

6

Ведунья, или видьма, малороссийская ведьма, напоминающая немецкую, но лишенная ее цинизма.

7

Летавицы, падучие звезды.

8

Древняя легенда, известная в различных вариантах у разных народов и представляющая собою сюжетный остов повествования, впервые явилась нам во множестве ярких, живописных деталей в мифологии греков. Пигмалион, царь Кипрский, поначалу ненавидел всех женщин, но потом выточил из слоновой кости статую прекрасной девы, влюбился в нее и вознес мольбы Венере, дабы та оживила ее. Мольбы его были услышаны, и он взял ожившую статую в супруги (Овидий. Метаморфозы. X, 243). У Филострата (Жизнь Аполлония Тианского, II, 5) Пигмалион – скульптор. В итальянской легенде знатный юноша из Вероны надевает обручальное кольцо, мешающее ему играть в мяч, на палец изваянию Венеры. Когда по окончании игры он хочет снять кольцо, изваяние сжимает руку, а в первую брачную ночь грозным призраком не дает ему приблизиться к его юной супруге. Тогда он обращается к некроманту (заклинателю духов), и тот в полночь отправляет его с письмом, запечатанным семью печатями, на остров Сирмионе посреди озера Гарда. Там ему является госпожа Венера, сопровождаемая сонмом призраков, он передает ей послание, она не в силах сдержать слез, но принуждена снять заклятие. В славянском мире это предание обрело демонические черты. Статуя Венеры превращается у славян в вампира, с которым юноша заключает помолвку, опрометчиво надев на палец статуи кольцо, и каждую ночь является ему. В той же мере, в какой оживает мраморное изваяние, жизнь покидает несчастного, душой которого овладевает отвратительный призрак.

9

Лук амура (фр.).

10

Передышка (фр.).

11

Не могу выразить словами, как я тебя люблю (польск.).

Content

Ибо кровь есть жизнь
Сборник рассказов зарубежных писателей

Джон Уильям Полидори (1795–1821) Вампир

Эрнст Беньямин Соломон Раупах (1784–1852) Не будите мертвецов Сказка

Мэри Хелена Форчун (ок. 1833–1910/11) Одержимость белизной Рассказ врача

Леопольд Фон Захер – Мазох (1836–1895) Мертвые ненасытны

Джулиан Готорн (1846–1934) Тайна Кена

Станислаус Эрик Стенбок (1859–1895) Печальная история вампира

Мэри Элизабет Брэддон (1835–1895) Добрая леди Дакейн

Э. и Х. Херон (Кейт Причард) (1851–1935) Хескет Хескет-Причард (1876–1922) История поместья Бэлброу

Джеймс Хьюм Нисбет (1849–1923) Девушка-вампир

Джеймс Хьюм Нисбет (1849–1923) Старинный портрет

Мэри Элeoнор Уилкинс-Фримен (1852–1930) Луэлла Миллер

Фрэнсис Мэрион Кроуфорд (1854–1909) Ибо кровь есть жизнь

Эдит Несбит (1858–1924) Дом с привидением

Эдвард Фредерик Бенсон (1867–1940) Миссис Эмворт

Notes