Ирина Сон

Надлежащий подход

Роман

* * *

© Сон И., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Глава 1

– Напомни, почему мне, взрослому, адекватному человеку, фармацевту с пятилетним стажем работы в престижной лаборатории, надо идти на вечеринку косплееров?

Спокойствие. Только спокойствие. Чем мне нравилась школа в России, так это уроками ОБЖ. Хорошие были уроки, жизненные. Наш учитель говорил: «При встрече с диким зверем стойте на месте, сохраняйте спокойствие и не делайте резких движений. Тогда он на вас не кинется». Регина же с кисточками в руках была гораздо страшнее дикого зверя. Сопротивление было чревато травмой глаза.

– Потому что наша Лу Тан заболела, а по размерам её костюм подходит только тебе, – терпеливо повторила она. – Плюс там в сценке нужно будет спеть, а у неё партия сложная, и запись в конкурсе не прокатит! Ты песню знаешь, поёшь круче…

– А без этой Лу Тан нельзя?

– Нет, Лу Тан обязана выйти на сцену сегодня и с блеском спеть! Мы хотим победить в конкурсе, и ты нам в этом поможешь. У тебя рост подходящий, опыт, и вообще со сценой была дружба.

Из моей груди вырвался тяжелый вздох. Вот и аукнулось мне айдоловское[1] прошлое. Честное слово, была бы Регина обычной подругой, а не двоюродной сестрой, так и разговора бы этого не было…

– Да, меня терзали подозрения, что помощи в постановке номера вам будет мало. Тебя не смущает, что мне тридцать лет? Как ты думаешь, какая реакция будет у подростков на такую Лу Тан?

– Тебя позавчера ДПС остановила со словами: «Куда родители смотрят?! Иди в школу!» Так что реакция будет нормальная. Сейчас нарядим, накрасим – и будешь настоящей китайской принцессой!

– Корейцы и китайцы отличаются друг от друга.

– Не придирайся к мелочам. Благодаря косметике из тебя вылезет не только китайская тетушка, но и русская бабушка.

Мне показалось, или в голосе Регины и правда прозвучала угроза?

– И расслабься, – добавила она, поймав мой опасливый взгляд на её чемодане. – Эти баночки – для остальных. Тебе же надо только в кимоно завернуться, подвести губы и глаза – и прям вылитая Лу Тан из дорамы. Даже красивее. Спасибо вам, тетя Шинхё, за ваш брак с дядей Витей! Такой прекрасный результат!

– Пожалуйста, дорогая! Вот, возьми лучше мою косметику, эта ужасна. И это не кимоно, это ханьфу.

Мама. Конечно же, без неё никуда. Будь её воля, вся моя жизнь была бы сценой.

– Спасибо за поддержку, мама.

– Что за кислый вид? – тут же отреагировала та. – Я столько сил потратила, чтобы развить твой чудный голос и актерский талант. Проталкивала в Корее, в России, а ты…

– Фармацевт-исследователь, а местами и фармаколог в престижной лаборатории, мама! Что тебя не устраивает? Ведь вместо того, чтобы употреблять сомнительные вещества, я теперь их изобретаю. И мне за это платят. На постоянной основе, независимо от контрактов и продюсеров. Что мне даст роль этой Лу Тан, кроме «спасибо» от вашей команды, Регина?

– Пять тысяч рублей.

Какие-то жалкие пять тысяч за унизительный вечер? Серьезно? Да я одной статьей о туберкулезе больше заработаю!

Видимо, что-то пробилось сквозь маску невозмутимости, потому что двоюродная сестрица шлепнула меня кисточкой по макушке.

– Не смотри так! За десять минут на сцене это офигенные деньги!

– Не хочешь пять тысяч – будешь помогать бесплатно, – добавила мама.

Из моей груди вновь вырвался тяжкий вздох. Помогать бесплатно мне ни капли не хотелось.

На новоиспеченную Лу Тан нахлобучили парик и поставили перед зеркалом. Как ни печально было признавать, девушка из меня вышла убедительная. Даже джинсы с футболкой не спасли ситуацию.

– Ах, какая красавица! – прослезилась мама. – Я знала, что дети от смешанных браков получаются красивыми, потому и вышла за Витю, но ты превзошел все ожидания!

Мама была в своем репертуаре. Регина сняла парик, чтобы поправить пару заколок. Волосы сразу растрепались и упали на лицо. Мама заботливо заправила пряди мне за уши и с умилением потрепала за щеки. Сестрица помогла завернуться в ханьфу, стянула мои волосы в куцый хвостик и вновь нахлобучила парик.

– Прелесть!

Я не разделял их превосходного настроения. Нет, ханьфу мне даже понравился. Отличная ткань, вышивка золотой нитью и бисером, мой любимый алый цвет. Плечи сели как надо, и широкий пояс застегнулся идеально. Было видно, что к созданию костюма подошли серьезно. Но при взгляде в зеркало в голову приходило только одно слово:

– Убожество.

Хлопнула входная дверь, и раздались знакомые тяжелые шаги отца. В груди птицей забилась надежда. И отец, мой любимый русский папа, меня не подвел. Едва он заглянул в комнату, как его глаза полезли на лоб. Мама и Регина замерли.

Воцарившаяся пауза была достойна лучших мировых сцен.

– Милая, я всё понимаю, – кашлянув, сказал отец. – И признаю, в худобе ребенка виноваты и мои гены. Но по-моему, это перебор. Привычка делать маникюр вас, конечно, сближает, но не до такой же степени! В остальном-то он нормальный мужик! Зачем ты его в бабу-то переодела?! И еще Регинку позвала, чтобы накрасить!

Легкая паника и стыд на личике мамы стали целебным бальзамом для раненого самолюбия. Спасибо, пап. Я знал, что ты сможешь сформулировать моё мнение вежливо и культурно.

Пока родитель разбирался, отчего его сынуля внезапно превратился в девушку, я снял парик и выпутался из халата. Нужно отдать должное китайцам: одежда для знати у них была не только красивой, но и довольно удобной. Мешали лишь длинные рукава. Я аккуратно положил ханьфу на кровать и тихонечко отступил к выходу.

Матушка и Регина так горячо втолковывали отцу причину маскарада, что забыли про меня. Оставалось только выскользнуть из квартиры, а там запрыгнуть в автомобиль и птицей рвануть куда-нибудь подальше, предварительно отключив телефон…

– Тихон! Стоять! Куда намылился? – спохватилась сестрица.

Мечта о спокойном вечере в гостинице рассыпалась прахом. Я на секунду замер у порога комнаты, прикрыл глаза, мысленно матеря и анимешников, и китайские дорамы, и тех корейцев, которые когда-то оказались в России и породили мою маму с её любовью к первой родине, а потом спокойно повернулся и ответил:

– В туалет. Пап, я тебе сегодня не нужен?

– Нет, не нужен! – бодро отозвался тот. – Помоги девчонкам. Регина, ты же снимешь его выступление, да? Я так давно не слышал, как он поет! Преподавательница говорила, что у него уникальный природный голос, конотенор…

Что? Ты должен был остановить зло, а не примкнуть к нему, отец!

– Контртенор, – поправила мама. – Он поет таким чистым женским сопрано, уникальный тембр!

Да, и этот уникальный тембр в сочетании с моей смазливой внешностью и худощавым телосложением в своё время породил кучу слухов и подозрений насчет моей ориентации. Высказывались даже сомнения в моей принадлежности к мужскому полу. Спасибо, что научной тусовке была безразлична моя внешность и личная жизнь – всех интересовала лишь последняя вакцина против туберкулеза.

– Да, кстати… – спохватилась Регина.

Её ручки нырнули в сумку, достали какую-то тряпку, развернули – и происходящее окончательно перестало казаться адекватным. Я честно постарался, чтобы лицо не потеряло хваленой азиатской невозмутимости, и даже преуспел, но вот за голосом не уследил:

– Это что?!

– Моё бра! – бодро ответила сестрица и двинулась ко мне.

Старый спортивный топик когда-то телесного цвета угрожающе колыхнулся, заставив попятиться.

– Я вижу, что это твоё старое белье, – очень-очень спокойно сказал я, помня, что на сумасшедших лучше не кричать. – Почему в его чашечках лежит… Что там лежит?

– Разрезанный мячик. И это – твоя грудь! – радостно возвестила Регина.

Я в панике посмотрел на родителей. Мама поощрительно улыбнулась. Отец весело заухмылялся. Мне показалось, или в их глазах действительно только что горели маниакальные, безумные огоньки? Показалось же! Наверное…

– Одевайся! – велел отец. – Ты обязан выручить девочек! Ты – мужчина!

Оскорбленный, чопорный тон получился сам собой.

– Отец, ты понимаешь, что в данной ситуации воззвание к мужественности несколько неуместно?

– Хватит кочевряжиться. Молча оделся, вышел, спел и пришел назад!

Я брезгливо взял бра двумя пальцами. Тряпка не вдохновляла: белье растянулось, посерело, а наполнение чашечек было неаккуратно обшито эластичной тканью. Более отвратительного реквизита я в жизни не видел. Мне жаль было свою новенькую фирменную майку, на которую пришлось надеть это. Нижние одежды костюма прикрыли непотребство, но ощущение гадливости не прошло. Флюиды чужой ношеной вещи, казалось, просочились даже сквозь выбеленную в специальных порошках, прополосканную в ароматных кондиционерах и наглаженную майку. У меня моментально зачесалось всё тело, а в желудке сделалось дурно. Я не страдал нервными расстройствами, нет. Это умирало в корчах врожденное чувство прекрасного, любовно выпестованное годами жизни законченного эстета и сибарита.

– Я похож на трансвестита, – мрачно подытожил я. – Видишь, мама, какую жалкую участь ты мне уготовила?

– Успокойся. Войди в образ! – ободряюще хлопнул отец по плечу. – Вон, тот же Стоянов сыграл триста женских ролей! А он ни разу не трансвестит, он юморист!

– Кто? – удивилась Регина.

– Ну, помнишь «Вампиров средней полосы»?..

– Спасибо, родители, – мое ворчание проигнорировали.

Сбежать не удалось. Поняв, что семья встала на сторону сестрицы, я окончательно сдался. Будь проклято корейское уважение к старшим! Будь проклят этот конкурс косплея! Будь проклята… Нет, родителей проклинать нельзя. Родителей я всё-таки любил, несмотря на разногласия. Но и просто пойти покорной овцой туда, куда ведут, не позволила гордость.

– Тогда десять тысяч.

– Что? – возмутилась Регина. – Десять тысяч за три минуты на сцене? А ты не обнаглел?

– Тебя двоюродная сестра просит, вообще-то, – напомнил папа.

– Стыдно с семьи деньги брать! – добавила мама.

Я не дрогнул. Регина была далеко не бедным человеком, а мне требовалась компенсация за испоганенный вечер.

Сестрица же посмотрела на меня так, словно впервые увидела:

– Ты жуткий эгоист, Тихон!

– Да-да, я ужасный человек и очень люблю себя, – безразлично отозвался я и скрестил руки на груди. – Но я тебе нужен, поэтому деньги вперед.

– Сын! – хором воскликнули родители. – Так же нельзя!

– Еще как льзя. У меня вредная работа. Я устал. А Регина тут со своими глупостями лезет.

– Это у тебя-то вредная работа?! – возопила сестрица. – Да твоя лаборатория чище, чем слеза ребенка!

– Десять тысяч, – повторил я. – И гримируй тут. Не хочу светить собой настоящим.

– А то, что ты в таком виде проедешь через весь Новосибирск, тебя не смущает? – саркастично спросила мама.

Я скривился и соврал:

– Не смущает. Новосибирск и не такое видел. Это будет Лу Тан, а не Тихон Викторович. Ну, так что? Десять тысяч, Регина, и я тебе не только спою, но и станцую, и даже спасу кого-нибудь.

Глаза ее сверкнули нехорошим огнем.

– Даже так? Ну, братец, тогда ты отработаешь каждую копейку.

– Да-да, конечно.

После того, как бумажки перекочевали из кошелька сестрицы в мои руки, я дал завернуть себя в остальные женские тряпки, накрасить губы и, подхватив чемодан с остальными ханьфу, покорно отправился за другими участниками этого… косплея.

Разноцветная толпа психоделического вида немного примирила меня с амплуа Лу Тан. Роль в комической сценке была небольшой, буквально на четыре строчки, даже песня заняла больше времени. Я включил все свои актерские способности, и, кажется, даже жюри не заподозрило, что очаровательная азиатка – это тридцатилетний мужик. А потом Регина схватила меня под локоток и повела наружу, к лавочкам, навстречу раскрашенным подросткам. Сначала я подумал, что она решила прогуляться, но сестрица уверенно потащила меня к фотозоне, где уже фотографировался другой персонаж, принимая позы разной степени героичности. Сообразив, что этот персонаж – главная любовь Лу Тан, я затормозил.

– Ты с ума сошла? Не буду я фотографироваться!

– Ты обещал отработать каждую копейку, – напомнила Регина. – Спеть, станцевать и даже спасти человечество.

– Но не фоткаться! – взревел я. – Не буду! И не уговаривай! А вдруг кто-нибудь меня узнает?

– Ну, братец, тогда ты у меня спасешь… человечество, – прошипела сестрица, но настаивать не стала. Видимо, поняла, что перегнула палку, и отступила.

Лу Тан заняла первое место.

Когда всё это безобразие закончилось, я с удовольствием стащил парик, вручил награду сияющей Регине и с вежливой улыбкой погнал команду к автомобилю. Подростки поныли, побурчали, но послушано переоделись, затолкали свои костюмы в чемодан и побрели следом за мной.

– Лу Тан, а ты почему не переоделась? – спросила Регина.

Я растянул накрашенные губы еще шире и звонким голосом произнес:

– Я не собираюсь раскрывать своё инкогнито, ты забыла?

Сестра закатила глаза.

Тойота мигнула фарами, и команда юркнула в её просторные недра. Мы с Региной подошли к багажнику, чтобы запихнуть туда чемоданы.

– Песня получилась классно, – переговаривались подростки в машине. – Лу Тан вообще смотрелась лучше всех. Прямо как белый лебедь в стае диких уток…

Еще бы Лу Тан не смотрелась! Восемь лет актерской и певческой карьеры так просто не изжить. Я хмыкнул, наклонился за чемоданом и схватился за его ручку. Боковое зрение выхватило странное голубое свечение позади. Оно ярко вспыхнуло и начало стремительно приближаться. Я удивился, почему машина едет, а звука не слышно, как вдруг Регина закричала:

– В сторону!

Я на чистом инстинкте, не выпуская ручку чемодана, дернулся в сторону стены, но свет фар лишь стал ближе, ударил в глаза, вышибая слезы…

И вместо ночных огней городской парковки вокруг раскинулся восхитительный морской галечный пляж с разбитым кораблем на рифах.

Свечение исчезло.

Я обозрел пейзаж, вдохнул свежий бриз, стер с лица холодные капли и пнул на пробу ближайший крупный камень. Камень отлетел. Я потыкал чемоданом в гальку, послушал шуршание и вновь поднял голову.

Так.

Море. Песок. Ветер. День. Хмурое серое небо над головой. Обломки огромного корабля, словно из восемнадцатого века. Куча выкинутых волнами вещей на берегу. Море посреди парковки? Бред. Головой я не ударялся, сознания не терял, да и напитки у косплееров были нормальные. Вывод? Я попал…

Куда? В прошлое? Но… Куда именно?!

Я с тяжелым вздохом опустился на чемодан. Уставший за день мозг думать категорически отказывался. В голове воцарилась пустота. Накатил ступор. Наверное, следовало биться в истерике и метаться в поисках выхода, но силы иссякли. Я мог только сидеть и созерцать волны в надежде, что загадочный свет вернется и отправит меня домой.

Время шло.

Ничего не происходило.

Через полчаса забуксовавшая голова все-таки поняла, что ждать у моря спасения бесполезно. Память вытолкнула наружу очередной совет из ОБЖ. Учитель – вот все его уроки запомнил, а имя забыл! – важно поднял дешевую ручку и произнес: «Оказался на незнакомом острове – не паникуй, обустрой лагерь и разведи костер. Но сначала хорошенько подумай, а надо ли привлекать внимание аборигенов дымом? В Африке и вообще в теплых тропиках до сих пор распространен каннибализм!» И я включился в реальность.

На тропики чахлый лесок неподалеку походил мало. Да и до корабля с вещами мне было не добраться – слишком далеко. Вот почему я не схватился за машину? У меня там и аптечка была, и топор, и спальник, и много-много всего полезного и нужного попаданцу в любом мире. Но нет. Вместо полезной Тойоты мне достался полный чемодан псевдокитайских женских шмоток.

Быть может, всё-таки стоило поискать выживших и понять, куда именно меня занесло? Если по торчащим обломкам еще можно было приблизительно определить время, то вот место – нет. Такие корабли в своё время по всем океанам плавали. С равным успехом это могла быть и Северная Америка, и Европа, и Англия, и Япония… Я присмотрелся. Среди обломков корабля движения не было, лодок на пляже тоже не наблюдалось. Если и были выжившие, то высадились они не здесь.

Я снова тяжело вздохнул и в задумчивости подпер подбородок рукой. Наверное, другой человек прошелся бы вдоль пляжа и поискал трупы, чтобы обшарить карманы и узнать что-нибудь полезное, но это было негигиенично. Мало ли чем болели на корабле. Вдруг чем-то заразным? Да и прикасаться к мертвым телам… От одной мысли на меня накатила тошнота. Я и на учебе-то обязательные экскурсии в морг с трудом пережил из-за боязни крови. Конечно, притерпелся со временем, но одно дело – готовый анатомический образец, и совсем другое – утопленники.

За скалами раздалась неразборчивая речь, и я вскочил. Куда бежать? Что делать? Выйти навстречу аборигенам? Ведь в любом случае придется с ними пообщаться… А кто я? Предположим, что пассажиру удалось пересидеть самую жуть на корабле, а потом он с помощью плавучего чемодана добрался до берега. Слабо, но другой убедительной легенды под рукой не было.

Я прыгнул в море вперед разума и упал на мелководье. Ледяная вода обожгла тело, чемодан закачался на волнах, подол ханьфу намок, и до меня дошло, что это была не самая здравая идея. Во-первых, сюда могла идти команда корабля, и тогда у людей возникнет миллион вопросов, во-вторых, море показалось просто адски холодным!

Но композиция «выживший после кораблекрушения» уже красиво раскинулась на гальке, а когда я дёрнулся, чтобы всё-таки спрятаться, люди вышли из-за скал. Я поспешно уткнулся в чемодан. Когда они меня заметили, разговор стих. Раздался шорох камней. Кто-то подошел ко мне и встал. Я напрягся и поднял голову.

В глаза бросился сухой черно-желтый подол со строгими геометрическими узорами, напоминающими русскую народную вышивку. Из-под подола виднелись сапоги. Добротные, сделанные из черной кожи, на деревянной подошве. Я поднял голову выше… еще выше… рассмотрел на могучей груди большущий золотой стилизованный рисунок весов. И только потом увидел изумленное европейское лицо с аккуратной курчавой светло-русой бородой и усами. В мужчине было больше двух метров!

– Опа! Девка! – растерянно сказал он и на чистом русском языке заорал куда-то себе за спину: – Здесь девочка выжила!

Так. Я где-то в России примерно восемнадцатого – начала девятнадцатого века. Это объясняет, почему море такое холодное. Это не Черное море. Балтийское? Я около Петербурга? Впрочем, это детали. Главное, хорошо, что это Россия – мультикультурная страна. Аборигены будут воспринимать меня более-менее адекватно.

Но! Меня приняли за женщину. Досадно… Впрочем, я бы тоже принял себя за девушку, ведь на мне по-прежнему красовалось полное облачение Лу Тан – только парика не хватало. Но мои родные волосы были достаточно длинными, чтобы сойти за модную женскую стрижку. Наверное, к лучшему. При непонимающих иностранках, да и вообще при женщинах люди, как правило, становятся очень разговорчивыми. Так что я решил пока помолчать и понаблюдать. А пол… Заблуждение насчет этого всегда можно исправить.

К богатырю тем временем подбежали не менее высокие мужчины в таких же длиннополых черно-желтых одеждах с весами во всю грудь. Меня вытащили из воды, подали одеяло и попытались схватить за плечи, чтобы помочь подняться, однако я вывернулся. Пусть по сравнению с аборигенами я и казался лилипутом, плечи были хоть и узкими, но твердыми. Если бы меня пощупали хорошенько, то моментально бы поняли, что девица перед ними какая-то совсем не мягкая.

Мужик, от которого я шарахнулся, даже обиделся.

– Чего это она?

– Не прикасайся, – посоветовал ему первый. – Чужеземка же, явно из знати. Посмотри, какое у неё лицо нежное и руки ухоженные.

Конечно, лицо нежное. Борода у азиатов выражена не так ярко, как у европейцев, а у меня она вообще росла пучками. Вот я её лазерной эпиляцией и извел. Потребовалось несколько лет, но зато вечное раздражение от бритья перестало беспокоить.

– …Мало ли какие у них обычаи, – продолжал богатырь. – Совсем хаоситы распоясались – девиц таскать начали! – и он бросил гневный взгляд на обломки корабля.

Вот и первая ценная информация. Корабль принадлежал каким-то разбойникам. Можно смело делать вид, что я был в плену. Я кое-как поднялся на ноги, покрепче закутался в одеяло и поморщился. Одежда намокла, противно прилипла к телу и тянула вниз. Невыносимо захотелось стащить с себя все эти многослойные тряпки да упасть в горячую ванну с бокальчиком хорошего вина. Но нужно было входить в роль знатной госпожи.

Я кротко улыбнулся мужчинам, склонился в традиционном поклоне и, старательно опустив взгляд, сказал по-корейски:

– Благодарю вас, господа. Говорите ли вы по-корейски? – мало ли, вдруг нашелся бы знаток?

Те даже не заподозрили, что к ним обращается мужчина, и ответили мне русскими поклонами, махнув рукой от сердца.

– Мы не понимаем, госпожа! Говорите ли вы по-росски? – слаженно произнесли оба.

По-росски? Я ослышался?

Из-за скал показались еще богатыри в черно-желтом, среди которых оказалось и две женщины. Впереди себя они толкали пару насквозь промокших мужчин в одних штанах. Те спотыкались, цедили сквозь зубы что-то явно нелестное и сверлили мужиков в форме ненавидящими взглядами. На их телах красовались синие татуировки: у одного – птица, у другого – змея. Я, как и полагалось знатной даме, метнул на них один взгляд и безразлично уставился на море, лихорадочно обдумывая всё, что успел увидеть.

Все, даже «хаоситы», были огромными и плечистыми, каждый – не ниже двух метров. Даже женщины уступали габаритами ненамного и радовали глаз пышными формами. Я на их фоне со своим ростом сто семьдесят восемь и впрямь смотрелся молоденькой девушкой, которая уже вытянулась, но не обросла мясом.

А богатыри и богатырши тем временем построили пленников у скалы, сняли с плеч огромные старинные ружья и встали напротив.

– За принадлежность к богомерзким хаоситам вы приговариваетесь к расстрелу! – объявил темноволосый мужчина. В отличие от прочих, его лицо украшала не лопатообразная борода, а аккуратная эспаньолка.

– Мы не еретики! – взвизгнул разбойник.

– Не лги мне! – грозно громыхнул носитель эспаньолки. – Ваши тела расписаны, вы – хулители Равновесия!

– Нет!

Главный махнул рукой, и его подчиненные вскинули ружья. Я отвернулся. Звук выстрелов ударил под дых, полоснул по венам вспышкой острого страха и осел в животе ледяным комком. Пленников просто приговорили, без суда и следствия, даже не выслушали. Расстреляли за то, что у них были татуировки.

Я покрепче закутался в одеяло и возблагодарил небо и Регину за многослойные одежды. Женская роль разом показалась не такой уж и плохой.

Хаоситы, Равновесие, женщины, которые участвовали в расстреле наравне с мужчинами… Это явно была какая-то не такая Россия. И этим людям нельзя было видеть меня голым. Ни в коем случае.

Глава 2

Пока аборигены закидывали расстрелянных в пещеру, меня подвели к мужчине с эспаньолкой. Одежда на нем оказалась не черно-желтой, а сине-желтой, с тем же рисунком весов на всю грудь. Просто запыленной и довольно-таки грязной. Судя по состоянию волос и непередаваемому амбре застарелого пота, главный не мылся по меньшей мере неделю, а эспаньолка явно нуждалась в бритве. Ему доложили обо мне, и мужчина с любопытством повернулся.

Лицо у него было усталым и слишком добрым для того, кто без колебаний, суда и следствия приговорил к расстрелу трёх человек. Он смотрел прямо, открыто скользил взглядом по узорам и вышивке ханьфу, по моему лицу. В глубине глаз – цветом точь-в-точь как море за моей спиной – мерцали смешинки. В бровях и складке рта пряталось что-то наивное, присущее либо детям, либо глупцам. Богатырская стать придавала ему сходство с огромным добродушным псом. Как обманчива бывает внешность… Если бы я самолично не видел, как он отдавал приказ, в жизни бы не поверил, что этот человек способен убить.

– Вот уж диковинка так диковинка, – удивленно сказал он, глядя на меня сверху вниз. – Маленькая, ладная, словно кукла. Черноокая, чернобровая, ручки белые, мягкие. Где такие красавицы живут?

У него сделался вид самца, узревшего самку. Разве что павлиний хвост за спиной не раскрылся. Я сделал вид, что глух и слеп. Мужчину не смутило моё безразличие и явное незнание языка. Он с учтивой улыбкой приложил руку к груди и сказал:

– Арант Асеневич.

Я повторил с дичайшим корейским акцентом, слив два слова в одно. Собеседник мотнул головой и раздельно произнес:

– А-ра-н-т.

– Арант, – откликнулся я эхом.

– А-се-не-вич.

– Асеневич. Арант Асеневич, – я повторил несколько раз, добиваясь чистого звучания, и, в конце концов, главный довольно кивнул.

– Арант Асеневич, – он приложил ладонь к своей груди и с вопросом в глазах протянул руку ко мне.

Я быстро шагнул назад, чтобы он не дотянулся, и с невозмутимым видом согнулся в поклоне. Назваться Лу Тан? Нет, забуду и не отреагирую. Лучше пусть будет мой корейский псевдоним из айдоловского прошлого. Для незнающих непонятно, женский он или мужской.

– Лим Тэхон.

Арант – вот уж странное имя для русского человека, даже альтернативного – опустил руку, спокойно приняв нежелание прикосновений, и повторил. Я из вредности твердил имя до тех пор, пока не добился правильного звучания.

– Вот и познакомились, – подытожил Арант наконец.

Ветер с каждой минутой дул сильнее, и в мокром ханьфу становилось всё холоднее. Я поплотнее завернулся в одеяло, покрепче ухватил чемодан, и люди засуетились.

Меня подвели к повозке. На козлах скучал двухметровый седой мужик с лохматой бородой. Он притопывал потрепанными сапогами и кутался в выцветшую, явно самодельную куртку. Повозка же была элементарная: деревянная, сколоченная из кое-как обтесанных досок, накрытая куском тяжелой, явно натуральной ткани. Свет сочился сквозь неё, позволяя рассмотреть структуру чуть ли не до ниток. Внутри повозки даже скамеек не стояло, только узлы.

Мне вручили хлопчатобумажное полотенце вместо промокшего одеяла. Женщины хотели помочь, но я бескомпромиссно показал им на выход и, старательно опустив за ними ткань, открыл чемодан. В предложенной одежде я бы утонул, да и грубый материал не вдохновлял. Так что не оставалось ничего другого, как воспользоваться прихваченными костюмами. Сумерек, которые воцарились в повозке, хватило, чтобы не запутаться и всё рассмотреть.

Косплееры были отбитыми, но за въедливость и дотошность я их зауважал. Комплекты не просто соответствовали своей эпохе – их довели до ума. Широкие упругие резинки, пуговицы, липучки и даже парочка скрытых карманов на молнии сделали нижнюю одежду практичной и надежной. Чемодан и полиэтиленовые пакеты не подвели – вода внутрь не просочилась. Спортивный топик Регины с псевдогрудью я снял даже с сожалением. Это убогое старье хоть и вызывало рвотные позывы, зато замечательно имитировало крепкую единичку и полностью прикрывало мою татуировку – красивого черного дракона над сердцем. Дракона я нежно любил. Он символизировал мою свободу, освобождение от актерской карьеры и торжество разума над маминым «хочу». Здесь же он мог лишить меня головы. Но, как бы я ни хотел оставить бра, делать было нечего. Влага быстро просочилась бы сквозь ткань и вызвала ненужные вопросы.

Пока я вытирал торс, пугливо косясь на едва прикрытый выход, женщины топтались у повозки и переговаривались.

– Бедненькая. Такое испытание. Видела, как она от Ильи шарахнулась? – раздался низкий грудной голос. – Видать, долго она с ними плавала.

– Жаль, что эти сволочи так легко отделались, – поддакнула другая. – Надо было им сначала всё отрезать. У неё же еще ничего не выросло толком, как они могли?

– Одно слово – хаоситы. Ничего святого нет.

На пару секунд воцарилась тишина.

– Годана, а Годана, – позвала первая.

– Чего?

– Как думаешь, что с ней будет?

– А что и со всеми нами. Осмотрят, а там подумают. Может, в Кром Порядка на обучение отправят.

– А если не подойдет? Вон она мелкая какая. Даже когда подрастет, ни стати, ни силы в ней не будет. Куда ей Равновесие держать?

– Зденька, ну что ты распереживалась? Замуж тогда выдадут! И тебе, видать, замуж пора и рожать, раз так о детях заботишься!

Я быстро нырнул в первую подходящую по размеру сорочку, надел панталоны и задумался. Осмотр – это было плохо. Это было совсем нехорошо, учитывая, что у меня на груди красовался дракон. Но! Меня приняли за молодую девушку, пережившую насилие. Это было немного оскорбительно, но зато все проявили удивительную деликатность и под одежду не полезли. Спасибо вам, азиатские гены, за медленно стареющую кожу и субтильность.

Чтобы замаскировать отсутствие топа, я взял платье с просторным пышным верхом, украшенным оборками, и подчеркнутой широким поясом талией. Оно было коротковато, в поясе пришлось сделать дополнительную дырочку. Но зато маленькая грудь среди оборок наверняка бы потерялась. Свою родную обувь я пока решил поберечь. Мне предложили не сапоги, а переплетение ремешков на мягкой кожаной подошве, пятка которой поднималась до самой лодыжки. Всё это надевалось поверх портянок. Гениальная в своей простоте и универсальности конструкция.

Пока я наматывал ремешки на портянки, у повозки зашуршала галька.

– Где Тэхон? – прозвучал узнаваемый баритон Аранта.

– Переодевается, – ответили Зденька и Годана.

– Почему не остались?

– Она сама нас выставила.

– Вы её не осмотрели? Вдруг она тоже хаоситка?

Арант шагнул к повозке, но женщины были начеку.

– Потом осмотрим, никуда она от нас не денется! А вы, Арант Асеневич, к девочке не суйтесь. И ежу понятно, что ей от хаоситов досталось. Вас ей только не хватало.

– Да я вовсе ничего такого не хотел, – забубнил мужчина смущенно. – Я тут шкатулку нашел, наверное, её.

– Знаем мы, как вы не хотите! – рассмеялась Зденка. – Не пугайте девочку, она еще маленькая для вас.

– Да? – удивился Арант. – А мне показалось иначе. Голос у неё уже взрослый. Мягкий такой, нежный.

– Лицо непривычное. Мы тоже обманулись. А пока одеяло у неё забирали, рассмотрели. У неё всё только расти начало. Девочка она еще. Поздний цветок. Так иногда бывает.

– А-а, – протянул мужчина.

Мокрое ханьфу я аккуратно сложил в отдельный пакет. Боковой карман, в который нацелился этот пакет, внезапно явил початый тюбик зубной пасты, кусок клубничного мыла, коротенькую зубную щеточку, какие обычно выдавали в поездах, большую, почти полную мягкую упаковку недорогого шампуня, черный обломанный карандаш для глаз и складную пластиковую расческу с зеркальцем. Я вспомнил, что Регина несколько месяцев назад ездила в отпуск куда-то в Алтайские горы. Очевидно, по приезде она забыла выложить вещи, а чемодан для ханьфу собирала в спешке. И точно. В другом боковом кармане нашлись женские трусы и теплые носки. Носков почему-то было пять: одна нормальная белая пара, еще пара черных, но с дыркой на одной пятке, и один целый черный. Носки были грязными, однако запах уже выветрился.

Дома бы я, избалованный профессиональными шампунями, разными гелями, ополаскивателями и электрической зубной щеткой, на такое и не посмотрел бы. При виде трусов меня вообще передернуло бы. Но внутри запряженной конями повозки на колесах без рессор яркие упаковки и крохотный бесшовный кусок эластичной ткани выглядели совсем иначе.

Я не любил технический прогресс с его загаженными водами, вонючими автомобилями и бесконечным городским шумом, но вот приложения в виде продуктового разнообразия, коммунальных служб и адекватной медицины – очень. А с этим в почти насквозь натуральном средневековье было туго. Разбрасываться прихваченными из цивилизации вещами не следовало.

– Ничего, ничего, – пробормотал я, запихивая зубную щетку и косметику в отдельный карман. – Может, всё не так страшно. Может, тут есть магия. Волшебные пилюли всякие…

Успокаивающая мантра подействовала. Я задвинул чемодан в угол, убедился, что сборки-оборки на груди достаточно пышные, и выглянул наружу. Серое небо совсем расстроилось, начал накрапывать мелкий дождь, больше напоминающий морось. Волны на море усилились, поднялись выше, яростнее слизывая с берегов обломки и вещи. Богатыри сновали по берегу, стаскивая остатки корабля в одну кучу. Кто-то облил их жидкостью из фляжки и поджег. Кони всхрапнули, уловив запах дыма.

– Тэхон, – позвал Арант.

Я перевел взгляд с разгоревшегося костра на него и недоверчиво уставился на поданную руку. Лапища была огромной, мощной и мозолистой, с неровно обрезанными ногтями. На первый взгляд, да и на второй тоже, ладонь была чистая. Но я помнил, что грязь существует не только видимая.

– Вам так охота её пощупать, Арант Асеневич? – ехидно спросила Зденька. – Поздний цветок дольше цветет?

– Я просто хочу помочь ей спуститься, – процедил тот, не прекращая улыбаться мне.

– Зачем? Мы же вот-вот поедем. Или хотите показать красоты моря? Так она уже насмотрелась! – продолжала женщина.

Арант закатил глаза и опустил руку, поняв, что ответа от меня не будет.

– Язва ты, Зденька. Никакого почтения к мудрецу Порядка.

– Пф! Мудрец! Как будто мы не знаем, сколько раз вы испытания заваливали! – фыркнула женщина и перебросила на спину толстую русую косу.

Арант засунул руку за пазуху и выудил оттуда шкатулку.

– Тэхон, твоё?

Неудивительно, что он подумал обо мне. На крышке небольшой деревянной шкатулки был искусно вырезан китайский дракон, почти такой же, как на ханьфу. Бесполезная вещь без ключа. Разве что если взломать какой-нибудь шпилькой. Я сделал вид, что обрадовался, и с благодарным поклоном прижал её к животу. В шкатулке зашуршало и звякнуло. Судя по звуку, в ней лежало что-то металлическое. Украшения?

Я не успел оглянуться, как оказался в дальнем углу повозки, на своём чемодане, а вокруг на узлах уселись люди, переговариваясь и смеясь.

– Куда теперь, мудрец? – уважительно спросил извозчик, запрыгнув на козлы.

– В трактир. Желательно в такой, где помыться можно, – ответил Арант. – Погода снова портится. У тебя есть дождевик?

– Конечно, есть, – степенно ответил мужик и, перегнувшись через бортик, развязал ближайший узел. В нем оказался плащ из такой же грубой ткани, какой была покрыта повозка. – Садитесь, тут недолго.

Мудрец забрался в повозку последним, устроился у выхода, рядом с извозчиком, нашел взглядом меня и подмигнул с улыбкой. Я молча засунул руки в рукава и уставился перед собой.

– Но! – крикнул извозчик.

Кони тронулись с места, мягко зашуршали под колесами земля и камни, повозка закачалась.

Через пару минут я понял, что рессоры с амортизаторами стоило бы занести в список великих изобретений человечества.

Минут через двадцать я был готов убить всё живое.

Когда повозка наконец остановилась, моё тело болело, словно после драки. Лучше бы я пешком пошел, честное слово.

Трактир для своей эпохи выглядел достаточно прилично. Ничего стеклянного не было, только глиняные кувшины. В окна были вставлены тонкие мутные пластины – видимо, слюда. Когда Арант пожелал помыться, ему сказали, что баня давно готова, а услышав вопрос, где здесь можно ответить на зов природы, послали на задний двор. То есть ни горячей воды, подогретой хотя бы волшебным артефактом, ни канализации для отхожего места не предусматривалось. Даже банального умывальника из продырявленной чашки со стержнем, который висел во дворе у моей русской бабушки, не было.

Я прекрасно знал, что в России и в двадцать первом веке были целые деревни с удобствами во дворе. Да и в трактире всё должно быть прочным и дешевым, но… В общем, мне стало ясно, что если в этом мире и была какая-то бытовая магия, то для особо избранных. Да еще и чудные грязные полы, присыпанные соломой, кое-как протертые столы… Кроме мудреца никто не изъявил желания освежиться. Черт возьми, они даже руки не помыли. Когда же мы все уселись за общий стол и нам принесли еду, тревожный звоночек превратился в полноценный набат.

На столе не нашлось ни соли, ни перца, ни бумажных салфеток. Не дали вилок, только простые деревянные ложки. А потом к огромному блюду жареных морепродуктов вынесли нарезанную буханку хлеба и не поставили отдельных тарелок.

– А дичи или птицы какой у вас нет? – спросила Зденька.

– Пока нет! Хозяин седмицу назад в лесу заблудился и вышел, когда пообещал устроить морскую неделю – чтоб ни птиц, ни дичи не бить. Вот и готовим пока только гадов да рыбу, – сказала подавальщица, крепкая, симпатичная и такая же огромная, как и все в этом мире. – И еще я у вас попросить хотела… – тот самый мужчина, который первым нашел меня, кивнул, и женщина заискивающе продолжила: – Тишка, братец мой, третий день в бреду лежит, животом мается. Вылечите его, служители Равновесия, а? Денег нет, но я вам пиво и копченую лопатку принесу. Из своих запасов!

Ага, значит, меня взяли служители какого-то весьма уважаемого культа. Священнослужители? Не лекари же тут разгуливают с ружьями?

– Животом мается и бредит? – переспросил курчавый и огладил бородку. – Хорошо, что нам сказали. Это лечится простым наговором на узел пояса. Пообедаем, а потом я его вылечу.

Ответ мне понравился. Значит, магия в этом мире все-таки существует, просто не артефакты и не волшебные палочки, а заговоры и личная сила.

– Благодарствую! – обрадовалась подавальщица и поставила перед нами большой горшок картошки.

Пахло одуряюще. Но! Горшок был один на всех. Один. На всех. И никаких отдельных тарелок нам всё еще так и не подали.

– Не стесняйся, деточка! – прогудела над головой Зденька и, положив на хлеб рыбу, вручила его мне. – Кушай.

Я вцепился в бутерброд, как утопающий, глядя на горшок с картошкой во все глаза. Служители Равновесия схватили ложки.

«Они не могут этого сделать!» – в каком-то предобморочном состоянии ахнул внутренний голос.

Ложки дружно опустились в горшок и выловили по куску. Десяток ртов облизнул их, оставив на каждой по миллиарду микробов, вирусов и бактерий. На лицах мужчин и женщин разлилось удовольствие.

Эти люди могли, умели и практиковали.

– Хорошо горяченького с холода покушать! – крякнула Годана.

И ложки – облизанные, обсосанные, со всех сторон обслюнявленные – вновь нырнули в ни в чем не повинную картошку. И еще раз. И еще. В горшке расцвела самая настоящая микробиологическая оргия. Но ложки не останавливались.

Я молча смотрел на эту отъявленную вакханалию антисанитарии и понимал: это полный финиш. Абзац. Катастрофа! Аборигены, видимо, обладали убойным иммунитетом. Мой же такого артобстрела не вынес бы никогда в жизни! Я опустил взгляд на свою еду. Вроде как ржаной хлеб тоже не порадовал. Он имел странный неприятный запах, почти неуловимый из-за рыбы. Первый же кусок я аккуратно сплюнул – очень уж не понравился горьковатый привкус. Конечно, это могла быть какая-то специя или добавка, но в памяти всплыли истории о роли спорыньи в эпоху охоты на ведьм. Осмотр надкушенного куска выявил крупные черные то ли споры, то ли крошки. Я вспомнил, как люди умирали от поноса, сопоставил с рассказом подавальщицы о Тише – и внутренний учитель ОБЖ тут же грозно потребовал не брать в рот подозрительную еду. Конечно, это могла быть и не спорынья, вон, с каким аппетитом аборигены уминали хлеб – только за ушами трещало. Но, может, они эту добавку переваривать научились? Я съел с бутерброда рыбу, придирчиво осмотрев её, и взял осьминожьи щупальца. Все вокруг хохотали и жевали. На меня никто не обращал внимания.

И всё бы прошло хорошо, но тут вернулся посвежевший и чистый Арант. Он сел напротив, взял ложку, соорудил бутерброд и подмигнул мне.

– А что это Тэхон одну рыбу ест? – заботливо спросил он.

Ложка мужчины нырнула в оскверненный горшок, где наверняка уже родилась неизвестная науке болезнь, и исходящая паром отрава нацелилась мне в рот.

– Попробуй! – улыбка у мудреца Порядка была добрая-предобрая. – Вкусно! Ам-ам!

Только многолетняя актерская практика помогла удержать лицо. Я вспомнил, что являюсь не просто спасенной пленницей, но еще и знатной особой. Поэтому вместо послушного «ам» облил чужую ложку презрением, высокомерно выгнул бровь и демонстративно откусил кальмара, держа хлеб у подбородка на манер тарелки.

Арант нахмурился и ткнул ложкой настойчивее.

– Тэхон, еда!

Я тоже нахмурился. Абориген не успокаивался и медленно, но верно начинал бесить. Да еще остальные прервали трапезу и с увлечением наблюдали за нашим поединком. В конце концов мне надоело отворачиваться от ложки, и я тоже сунул этому мудрецу щупальце.

Арант машинально откусил, и я с самым высокомерным видом переложил еду ему на ложку, а сам взял с блюда нетронутое. На лице аборигенов медленно проступило осознание. Ложка с отравой тихо опустилась.

– Ладно, я понял, что ты из общего горшка не ешь, – проворчал мудрец и подал мне кусок хлеба. – Хлеб! Хлеб! Видишь, отдельный кусок? – и расстроился, когда я отверг и его. – Ну а теперь-то что не так?

Я молча поднес хлеб к слюдяному окну, раскрошил в пальцах мякиш. Холодный рассеянный свет четко выделил на белой коже мелкие черные вкрапления. Арант и Годана секунду пялились на них, а потом их куски опустились на стол. Служители Равновесия посерьезнели и переглянулись с таким видом, что мне стало ясно: подобная специя в рецепте не предусматривалась.

– Подавальщица сказала, что её брат третий день животом мается и в бреду лежит, – пролепетала Зденька, бледнея. Из её руки выпал крохотный огрызок – она доедала второй кусок.

– Порча. То-то рыбу всем подают – чтоб не учуяли! – прошипел мудрец, зверея, и гаркнул на весь трактир: – Всем отложить хлеб и выплюнуть еду! Хозяин, а ну-ка поди сюда!

Я даже обрадовался. Служители сопоставляли плохую еду с болезнями, знали, что и отчего бывает, и умели оказывать первую немагическую помощь. Это означало, что в их организации существовала определенная школа.

Еще они явно обладали авторитетом и правомочиями. Те, кто наелся дрянного хлеба, моментально побежали на задний двор. Перепуганного трактирщика допросили и выяснили, что испорченную муку он купил по ошибке, а пустил на хлеб из-за жадности – не пропадать же добру! Мужика пинками выгнали на улицу, привязали к первому попавшемуся бревну и объявили губителем душ и хулителем Равновесия. Затем Арант вручил кнут Годане, разорвал на спине преступника рубаху… И дальше я ни смотреть, ни слушать не стал – зашел обратно в трактир. Служители Равновесия собирались колдовать над отравленными. Определенно, мне больше понравится смотреть на магию, а не на наказание.

Глава 3

Я привык представлять магию чем-то зрелищным, с потоками света, искр и прочими спецэффектами. Мгновенный результат подразумевался априори. Но служители Равновесия просто завязали пару узлов на красных нитках, нашептали на них какую-то абракадабру и раздали всем желающим со словами: «Если кому будет плохо, три дня пить отвар из таких-то трав». Названия трав мне ни о чем не сказали. На этом магические действия закончились. Народ был в восторге и с благодарностями повязал нитки на запястья. Я же однозначно ожидал не этого. Наверное, век кинематографа меня развратил…

Трактирщика до смерти не забили – заступилась наша подавальщица, которая оказалась его женой. Впрочем, заголосила она не сразу. Судя по довольной улыбке, которую женщина безуспешно пыталась спрятать, трактирщик был не только жадиной, но и не самым лучшим мужем.

Едва его унесли, как на нашем столе моментально появилось пиво и свежайший пшеничный хлеб. Подавальщица поклялась, что безопасный. Спрашивается, насколько? Впрочем… Я посмотрел, как она с сияющей улыбкой летала по трактиру, и понял, что хозяйка подала нам отраву и рассказала о больном брате как раз с расчетом на то, что всё раскроется. Что тут сказать? Женщина виртуозно провернула интригу. Правда, непонятно, чем бы всё кончилось без меня, ведь без моей подсказки служители Равновесия вообще не обратили бы внимания на еду.

Я быстро наделал себе бутербродов с мидиями и рыбой, придвинул поближе кружку и блаженно вздохнул. Пиво оказалось мягким, вкусным, хлеб таял во рту – то, что надо измученному попаданцу. Служители попытались отобрать пиво: мол, девушкам такое нельзя, но я молча надавал всем по рукам.

– Отстаньте, – не выдержала Зденька. – Заслужила.

Остальные согласились, что если бы не моя брезгливость, то порченый хлеб никто бы не заметил. Пиво осталось у меня. Арант с Годаной вернулись за стол последними и со вздохом сели.

– Вызнали, откуда он порченую муку взял? – спросил курчавый.

– Купил в Холмогорье, – ответил мудрец и, придвинув к себе кружку, устало потер лицо. – Хорошо, что тамошняя дружина уже два дня как разобралась с этим.

– А, да. Ты же только оттуда. Повезло.

– Вот уж точно.

Взгляд Аранта уперся в меня. Я сидел с невозмутимым видом сфинкса и допивал пиво.

– А ты, значит, грамотная, да? Знаешь, что людей портит. Почему же сразу не указала на хлеб? Ведь если б я не спросил, то ты бы промолчала, – пробормотал он и понимающе усмехнулся. – Сбежать хотела небось? Но почему тогда показала хлеб? Не понимаешь, да? Может, ты тоже из хулителей…

Зденька сунула кулак ему под нос.

– Скажи «благодарю» и успокойся, мудрец ты наш хитровывернутый. Такие знатные девочки у хаоситов только для выкупа да продажи бывают.

Вид у богатырши сделался ну очень убедительный, а Арант, похоже, уже слишком устал, поэтому только криво улыбнулся.

– Я всех женщин в одних покоях поселил. Как будете готовиться ко сну, аккуратно осмотрите её.

Я одним глотком допил пиво и уставился в окно. Легкий хмель из головы тут же вымело напрочь.

Мне повезло уродиться узкоплечим и вытянутым. Длинные руки, длинные ноги, высокий рост и светлая кожа достались мне от русской родни. Кадык у меня толком не развился, даровав тот самый уникальный контртенор. Спортом я никогда не увлекался и большую часть жизни был малоежкой, так что сохранил юношескую тонкость, которая позволила мне прикинуться девушкой. Но при осмотре-то всё сразу станет ясно! Так… Отбиваться? Прикинуться жертвой насилия? Так вроде женщины смотреть будут. Раздеться до нижнего белья, а там уже устраивать истерики? Но если панталоны были на мне, то спасительное бра лежало мокрым в чемодане. Голова загудела в попытке придумать хоть что-то. Как назло, ничего путного в неё не лезло.

«Собственно, чего я парюсь? Могу же просто лечь в нижних одеждах! Они достаточно просторные, а сплю все равно на животе», – подумалось мне.

Правда, меня могли осмотреть во сне…

– Хорошо, – кивнула Годана Аранту. – Как уснет, мы поглядим.

Я тоскливо вздохнул. Надеть псевдогрудь нужно было до сна. И срочно высушить. Я перевел взгляд на мутную слюдяную пластину, которая заменяла оконное стекло, побарабанил пальцами по столу и вспомнил, что мокрым лежало не только бра.

– Что такое? – спросила Зденька, когда я потеребил её за рукав.

Я с серьезным лицом показал на одежду:

– Ханьфу, – повел руками, изображая стирку, и добавил по-корейски: – Стирать, – помахал, словно перекидывая наволочку через веревку. – Сушить.

Та похлопала глазами на эту пантомиму.

– Чего? А! У тебя же одежонка мокрая!

Я чуть не закивал, ладно, вовремя спохватился.

Зденька не подвела. В считанные минуты она напрягла трактирщицу, та позвала какую-то девчонку и меня проводили в женскую комнату. Помещение не вдохновило: грязные полы, кое-как сколоченные кровати, на досках тонкие, набитые какой-то подозрительной трухой матрацы, больше напоминающие мешки. Я украдкой пощупал такую «постельку» и понял, что в жизни не усну на этом прокрустовом ложе. Один плюс: я сразу засеку, когда ко мне полезут с осмотром. Но бра высушить всё равно было нужно. А для этого следовало незаметно вытащить из него резиновые мячики. В принципе, это было достаточно просто – Регина вложила половинки в тканевые мешочки, чтобы грубая резина не раздражала кожу, пришивать непосредственно к топику не стала. Всего-то и требовалось отвлечь провожатых. А что отвлекает женщин лучше интересных шмоток?

Я открыл чемодан и выложил пакеты с остальной одеждой прямо перед любопытными носами. Яркий полиэтилен завлекательно зашуршал. В слабом рассеянном свете блеснули стразы. Глаза у спутниц моментально загорелись.

Зденька потянулась к ближайшему пакету с жалобным вопросом:

– Можно?

Я взял её за руки, оценил их чистоту, а потом с понимающей усмешкой вывалил прихваченное из цивилизации добро – и женщины пропали. Они охали и вздыхали, самыми кончиками пальцев касаясь тонкой верхней одежды, восторгались яркими красками, камнями, бисером, нитяным кружевом, дешевыми стразами. Их восхитили и резинки на штанах, и крой, и даже ровная машинная строчка, а липучки с молниями и вовсе заняли их минут на десять. Разные размеры в глаза им не бросились – халаты были довольно универсальными. Женщины вертели одежду и так и эдак. Я успел бы не только вытащить и перепрятать половинки мяча, но и изобрести вакцину от бешенства.

– Как это? – удивились они при виде труселей Регины. – Это что, это так и ткали?

Что материал тянется, мои провожатые не поняли.

– Стирай осторожно! Прополощи в холодной воде от соли – и всё! И только попробуй что-то испортить – голову сниму! – грозно велела Зденька подавальщице. Та понятливо закивала.

– Лично прослежу, чтоб не утащили!

В который раз я убедился в волшебном действии красивых шмоток. Мои спутницы разом стали гораздо добродушнее и вежливее. Да еще вслух прикинули стоимость косплеерских поделок на местные деньги. Судя по их словам и реакции, в моём чемодане лежало небольшое состояние. Я даже озадачился своим нынешним нарядом. Бисер и тонкая голубая немнущаяся ткань – не слишком ли дорого? Не вызывало ли все это добро желания прибрать к рукам ценные тряпочки?

Впрочем, меня конвоировали служители Равновесия. Конечно, вряд ли это была хорошая идея – отходить от места попадания, но пока эти ребята обеспечивали относительную безопасность. Будь на их месте кто другой, я бы, наверное, уже мирно разлагался в морской пещерке, а мои вещи утекли бы на местный черный рынок.

Ночь была незабываема. Я не разделся и только сбросил верхний, покрытый вышивкой слой, оставшись в довольно плотной просторной сорочке и панталонах. Как оказалось, правильно сделал. Мало того, что под спиной лежали доски, так еще и в постели обитала какая-то живность. В отличие от своих соседок, я терпеть не стал – скинул на пол и подушку, и этот рассадник клопов. На помощь пришел очередной наряд из чемодана. Из штанов и рубашки вышла прекрасная подушка, а черный трикотажный халат послужил замечательным одеялом. И если бы не жесткие доски, то я бы сначала тихо поплакал, выплескивая стресс, а потом выспался. А здесь даже пожалеть себя толком не получилось.

Залезть мне под одежду никто не рискнул. Видимо, оценили корейские ругательства, которые я всю ночь цедил сквозь зубы.

Под утро погода испортилась окончательно. По крышам и окнам забарабанил дождь, в трубе тоскливо завыл ветер. Вдалеке зарокотал гром. Сквозь щели просочился свежий, пахнущий озоном воздух. Но только я задремал, как соседки дружно зевнули, встали с кроватей и начали бодро собираться в дорогу.

В повозку я сел злой как собака. Мало того что уровень местного комфорта оставил без сна, так еще умываться пришлось с боем! Ладно, против холодной водички я ничего не имел, но какого черта эти люди пытались отобрать у меня зубную щетку? Как, вашу мать, этот предмет угрожал их мифическому Равновесию?! Почему зубы нужно было лишь ополаскивать и даже пальцем не елозить во рту, чтоб снять налет? Да еще в какой-то совершенно дикой дряни более чем сомнительного состава! Я едва её понюхал – и меня чуть не вывернуло. Наряду с травяным явно чувствовался запах мочи. Мочи! Нет, её долго использовали как раз для этих целей, но в Китае. А здесь-то почему так извращались? У них под боком целое море! Казалось бы, выпари кружку морской воды на огне, добавь мятного масла – и наслаждайся. Но нет, вместо соли и древесного угля с хвойными смолами они брали мочу с травками! Что за мир такой, куда я попал?!

Кое-как отвоеванные тюбик зубной пасты и щетку я затолкал поглубже в чемодан, порвав подкладку. На фоне ополаскивателя из чьей-то мочи они были просто венцом профилактической мысли.

Одно хорошо: пока все умывались, я забрал вещи и надел топик Регины. За ночь всё высохло, даже мешочки, в которых лежали половинки мячиков. Остаться в одиночестве тоже оказалось просто: на помощь пришел местный туалет, который представлял из себя классический деревенский сарайчик, только гораздо шире. Крой у одежды был просторным, так что надеть бра, не раздеваясь и не распуская пояс, получилось легко. Я был в таком ауте после попытки почистить зубы, что даже на запахи и туалетную грязь не обратил внимания. Не вляпался ни во что – и ладно.

Путь в сонном мозгу отложился урывками. Точнее, особо глубокими ухабами. Меня трясло и укачивало, дико хотелось спать, но уснуть в такой тряске смог бы только отпетый мазохист. Остановку я воспринял как манну небесную, но встать смог далеко не с первой попытки.

На этот раз служители Равновесия посетили город и заехали на постой не в гостиницу, а прямо в богатенький двор. Насколько я понял спросонья, здесь их ждал какой-то клиент. Для высоких гостей выделили целый дом. А на кроватях в домике лежали перины! Мягкие, чистые, укрытые хрустящими белыми простынями, тяжелыми одеялами и пышными подушками! Едва узрев эту роскошь, я кое-как стащил с себя местные лапти и расшитое платье, рухнул на неё и отключился до самого обеда. Спал бы и дольше, но тут под сорочку поползла чья-то коварная рука.

Наверное, мой мозг так и не смог до конца расслабиться. Иначе как объяснить тот факт, что я моментально вспомнил, где лежу и почему? Но поскольку на мне уже был весь «маскировочный комплект», а спал я по обыкновению на животе, то решил себя пока не выдавать и для начала послушать.

– Точно не разбудим? – прошептала Зденька.

– Она целую ночь не спала, потом в повозке всю растрясло – не проснется! – ответила таким же шёпотом Годана. – Давай я спину посмотрю, а ты – ноги, потом мы её перевернем и проверим живот и руки.

Руки запорхали по телу, приподняли сорочку. Я усилием воли заставил себя лежать спокойно и ровно дышать. Характерная растительность на руках и теле у меня была удалена всё той же лазерной эпиляцией. Во-первых, голая кожа не задерживала запах пота и не оставляла желтые пятна на белых рубашках, во-вторых, черные волоски слишком выделялись. Нетронутыми остались только ноги. Но ведь в этом веке волосатые ноги были и у женщин.

Они не собирались меня раздевать. Годана только приспустила пояс, чтобы посмотреть на копчик, и отогнула лямки бра. Даже в подмышки не сунулась. Видимо, решила, что слишком нежное место. Зденька так вообще выше бедер не поднялась – не смогла приподнять штанины. Но бедра её и не интересовали.

– На лодыжках и в коленках чисто, – прошептала она.

Шею обдало воздухом, и я невольно напрягся.

– Спина и шея тоже чистые, – ответила Годана, опустив пряди.

– Переворачиваем, – шепнула Зденька, осмотрев предплечья. – Тощая-то какая! Кожа да кости!

Наступал самый ответственный момент.

За руки я не волновался – по ухоженности они дали бы сто очков форы местным красоткам. Плюс Зденька посмотрела лишь на сгибы локтей, выше подняться у неё не получилось. А вот не сбилось ли бра? Не выглядывал ли дракон? Татуировка, конечно, была не слишком большой, вся умещалась под «грудью», но мало ли?

– Если она даже у хаоситов была такой разборчивой, то неудивительно, – буркнула Годана.

Они осторожно начали меня переворачивать. Я сообразил, что если у них получится, то никакое бра меня не спасет – появится возможность спокойно задрать сорочку по самую шею. Да и архитектурное излишество в штанах, природой для женщин не предусмотренное, никто не отменял. И я недовольно замычал, пряча лицо в подушку. Руки моментально исчезли, оставив меня на боку. Я быстро подтянул одну ногу, прикрывая пах. Удачно повернулся – перекинул руку на грудь, прикрыв бра, панталоны образовали складки, даже изгиб талии обрисовался.

– Грудь не получится осмотреть и бедра, – с досадой пробормотала Зденька, приподняв сорочку. – Это её белье…

Я едва удержался от облегченного вздоха.

– Да там и не надо, – отмахнулась Годана. – Это только мужчины туда рисунки бьют, женщины так не делают. Во-первых, больно, во-вторых, хаоситки тоже грудью кормят.

Нет, у неё явно были проблемы со зрением. Осмотреть самые подозрительные места – и ничего не заметить? Я даже не знал, радоваться мне или оскорбляться. Неужели я и правда настолько не походил на местных мужчин? Ладно, мышц у них больше и шеи явно толще, и рост зачастую переваливает за два с половиной метра. Но я что, даже на мальчишку не смахивал?! А может, она и заподозрила, но по каким-то причинам промолчала?

– Да куда этой детей кормить? Не грудь – прыщики одни. Бедра узкие – не разродится ведь. И ребра торчат, – жалостливо пробормотала Зденька и погладила меня по голове.

У меня так и зачесался язык сказать что-то вроде: «Спасибо тебе, женщина! Теперь я знаю, что у меня хотя бы бедра узкие!»

– Откормим, – бодро сказала Годана. – Вот сейчас как раз обед будет!

Зденька погладила меня по голове еще раз, потеребила за ухо.

– Тэхон! Тэхон! Вставай!

Я вздохнул, словно только проснулся, пошевелился и взглянул на женщин с максимально беззащитным выражением лица. Для верности потер глаза и буркнул надутыми губами:

– А?

Те моментально растаяли.

– Обед, Тэхон! – Зденька показала, как ест суп. – Еда! Ням-ням!

Я рассудил, что самое время начать изучение языка. А то с таким уровнем коммуникации у аборигенов рано или поздно кончится терпение.

– Е-да? – повторил я, вопросительно склонив голову набок.

– Еда! – обрадовалась женщина и подала мне платье.

Я быстро схватил тонкую голубую ткань, прижал к животу, встал – сорочка упала до бедер – и уже спокойно, без спешки накинул расшитую ткань на плечи, затянув пояс. До меня постепенно дошло, что самый опасный этап благополучно миновал. Хвала косплеерам, которые педантично сшили панталоны к платью. Хвала бра!

Да и отношение Зденьки и Годаны явно стало теплее. Они показывали дорогу и общались уже гораздо охотнее. Зденька твердо вознамерилась обучить меня языку и по пути тыкала пальцем в разные предметы, называя их. Я повторял, стараясь имитировать акцент, и вертел головой во все стороны.

Гостевой дом выдавал нехилый достаток хозяина. Стены были обиты тканью с симпатичными ненавязчивыми узорами. Большие окна радовали глаз настоящим прозрачным стеклом. На полу вместо простых досок красовался уложенный елочкой паркет из темного дерева. Всюду стояла изысканная мебель, причем абсолютно разная, словно хозяин прошелся по какому-то международному рынку и скупил всё дорогое, что под руку попало. Хотя, конечно, обстановка по сравнению с трактиром была просто шикарная! У лестницы на стене даже зеркало висело!

В доме было два этажа. На втором располагались спальни, на первом – кухня. К кухне примыкала столовая. Аккуратная деревянная лестница вела в коридор, который служил и прихожей, а из коридора уже можно было попасть на кухню.

В столовой по центру стоял огромный, уже накрытый стол. Вокруг него сидели служители. Я с облегчением увидел, что хоть там и были общие горшки и супницы, каждому полагалась отдельная глубокая деревянная миска.

Едва я сел на свободное место, Зденька схватила мою тарелку и, помахав ею перед моим носом, объявила название. Я послушно повторил. Севшая рядом Годана взяла половник.

– Щи! – гордо назвала она коронное русское блюдо и навалила мне столько, что у меня чуть глаза на лоб не полезли.

Тарелка со стуком встала передо мной.

– Кушай!

Я сначала внимательно рассмотрел еду. Щи были сварены из курицы, зеленых листьев и какого-то странного овоща, который старательно маскировался под желтую картошку. Из привычных составляющих я выловил морковку и лук. На вкус оказалось весьма приятно. Почему-то вспомнилась русская бабушка, к которой отец возил меня на каникулы. Знакомство с ней выдалось недолгим – она умерла через три года после нашего переезда из Кореи. Я заработал ложкой, опознав в зеленых листьях крапиву. Жалко только, всё было разварено до такой степени, что разваливалось на языке. И остро не хватало чесночка и сметанки. Служители довольно крякнули при виде такого аппетита.

– Я так понимаю, девочка чистая, – сказал курчавый.

– Чистая, – кивнула Годана. – Даже родинок почти нет. Худющая – жуть! Одни жилы да мослы. Поздно созревать начала, впрочем, с такими-то приключениями неудивительно. Я бы дала ей лет восемнадцать.

Я чуть не поперхнулся. Какой, оказывается, замечательный у меня был уход за собой! В тридцать лет выглядеть как восемнадцатилетняя девушка с задержкой в развитии не всякому дано. А мама всё нос воротила от моей косметической фирмы. Как выяснилось, зря. Отличные у них скрабы, маски и кремы! Замечательные!

– Как самочувствие Дана Втораковича, Илья? – спросила Зденька курчавого. – Не пошла его болезнь на убыль?

Оказавшийся Ильей мужчина степенно огладил бороду.

– Я тишком слуг расспросил, и те говорят, что ему становится хуже. Но к их словам следует относиться с осторожностью: они часто преувеличивают. Вот вернется Арант Асеневич – и узнаем точно. Дан Вторакович почти месяц как на земле живет. Равновесие его уже должно было прийти в порядок.

– Говорили ему, что долго в море плавать нельзя, – укоризненно проворчал кто-то в дальнем углу стола. – Что вдоль берега ходить надо. А ему всё неймется. Неведомые страны ему подавай! Земли диковинные! Вы мне хлеба лучше подайте!

– Вот уж точно, – поддакнула Годана, протянув требуемое. – Многие мореходы мнят себя крепкими и непоколебимыми. Нет в них понятия, что морю и ветру любая человеческая воля, как нам – муха. Предупреждай не предупреждай, а пока самих не клюнет – не прислушаются к мудрецам Порядка. Вот и Дан Вторакович из той же породы…

– Придержите язык, – раздался строгий голос Аранта от двери.

Он прошел к столу, позволил наполнить щами миску, взял ложку и хлеб. Служители замолчали, внимательно наблюдая за ним. Мудрец ел сосредоточенно и молча, глядя куда-то в стол. Между его бровями залегла хмурая морщинка – свидетельство крайней озабоченности владельца. Всем стало ясно, что слуги не преувеличивали.

Закончили обед в тишине. Никто не решился нарушить сосредоточенную думу главного. За первым последовало второе: жаркое с грибами в пузатых горшочках. Я со вздохом от своей порции отказался. Глаза хотели, но в желудок не поместилось и половины миски щей. Настаивать Зденька не стала. Видимо, понимала, что «исхудавшая в плену девочка» сразу всё съесть просто не способна.

Затем тихая служанка, которую я сразу даже не заметил, собрала посуду и стала разливать из пузатого заварочника и самовара чай. Почуяв запах, я чуть не прослезился и первым протянул чашку. Русские умудрились приготовить самый настоящий Паха-Ча – мятный чай. Арант с тяжелым вздохом налил его из чашки в расписное блюдце.

– Всё плохо, братья и сестры, – сказал он и подул на блюдце.

Я огляделся. Да, чай полагалось пить не из чашек, а сначала остужать, затем цедить небольшими порциями, как в старом мультфильме «Летучий корабль», и закусывать сладостями. Последние здесь были представлены яблочной пастилой, вишневым вареньем и пряниками. Да, русские всегда знали толк в чаепитиях, даже альтернативные. Я тоже налил чай в блюдце и прислушался к разговору.

– Море слишком сильно исказило равновесие Дана Втораковича, – рассказывал Арант. – Ему не помогли ни освобождение от дурной крови, ни сад, ни земля, ни даже заговоры и обряды. Если мы не найдем средства от морской язвы за эти три дня, то он умрет, а вместе с ним и наша честь. Илья, ты самый старший среди нас. Что скажешь?

Илья отхлебнул чай, пригладил завитки на бороде и, подумав, ответил:

– Вероятнее всего, Дана Втораковича всё еще не отпустило море. Возможно, ему стоит уехать подальше в леса, чтобы морские ветра до него не долетали.

Я даже завис. Морские ветра как причина морской язвы? Что за болезнь такая странная? Отит, что ли?

– Да, я тоже так думаю, – кивнул Арант. – Но Дан Вторакович не выдержит дороги. У него шатаются зубы, болят руки и ноги, появились язвы…

Язвы на теле моряка дальнего плавания? Я медленно обвел стол взглядом. Пастила, варенье и пряники мирно лежали на местах. Разваренные в хлам щи спокойно переваривались в моем животе. Служители еще и тушеной картошкой наелись. Никаких свежих овощей, фруктов, даже элементарного чернослива нам не подали. Почему-то никаких солений, даже квашеной капусты не было. Если предположить, что на стол больного регулярно ставили такое же разваренное и пареное, – а скорее всего, так и было, ведь у него болели десны и зубы – то картинка складывалась весьма однозначная. Скорее всего, у Дана Втораковича была самая популярная морская болезнь восемнадцатого века. И лучше на земле ему не становилось как раз из-за того, что он элементарно не мог жевать свежие фрукты и овощи, а давить соки здесь было не принято. Не росли здесь настолько сочные фрукты.

– Я полагаю, что язвы – это хороший признак, – сказала Годана. – Это морская соль старается покинуть тело.

– Это плохой признак, – возразил Илья. – Да, соль старается покинуть тело, но она уже разнеслась по телу. Если её выпустить, то нужно будет восстановить Равновесие земной солью.

– Да, пожалуй, мы так и поступим, – вздохнул Арант и отставил чашку. – Если мы соберем всю нашу земную соль, думаю, это поможет. Илья, мне нужно будет прокалить нож для кровопускания.

Я ошалел. Чего? Они собрались лечить цингу кровопусканием и солью?!

Блюдце выпало из рук и звонко завертелось на столе. Служители вздрогнули и повернулись ко мне, словно только что вспомнили о моем существовании. Я виновато улыбнулся.

– Послушайте, – вдруг медленно сказала Зденька. – У Тэхон нет морской язвы. У всех хаоситов была, а у Тэхон – нет. Она отощала, явно голодала, но море отчего-то не повлияло на неё. Тэхон, открой рот! – женщина распахнула рот посильнее, жестами призывая меня сделать то же самое.

Я застыл с улыбкой на лице. Открыть рот? Чтобы они мне туда пальцами залезли?!

Главный не поленился – подошел и наклонился. Я отшатнулся, недовольно клацнув зубами, когда его толстые пальцы потянулись к моим губам.

– Тэхон, открой рот, – умоляюще попросил Арант, тыкая пальцами себе в зубы. Те, кстати, у него были немного неровными, но целыми и крепкими. Видимо, неплохой ополаскиватель они готовили из мочи.

Я нахмурился и прикрыл рот пальцами.

– Наверное, она считает, что ты хочешь украсть её душу, – улыбнулась Годана.

– Ладно, пусть не открывает, – сдался мудрец. – Помогите мне!

Он пальцами отогнул губы, чтобы я полюбовался на его десны. Зденька и все служители повторили вслед за ним – кто во что горазд. Взрослые, огромные, бородатые и не очень, люди скалили мне зубы со всех сторон. И вдобавок мычали, умоляюще вращая глазами. Окажись на моем месте кто-то не знающий языка, принял бы это за какой-то дикий обычай.

– Она на нас смотрит, как на умалишенных, – промямлила Годана.

Я вздохнул и, закатив глаза, отогнул губы, чтобы все полюбовались на мои крепкие и здоровые резцы.

– Действительно, ни малейших признаков морской язвы, – пораженно сказал Арант. – Как у неё это получилось?

– У неё очень сильное Равновесие? – предположила Годана. – Такое, которое не может поколебать море? О её народе мы ничего не знаем.

– Да, её спокойствию можно только позавидовать, – поддакнул Илья. – Она ни разу не плакала и даже глазом не моргнула, когда мы расстреляли хаоситов.

Ааант разочарованно отступил.

– Да, возможно, так и есть. Готовьте соль и прокалите нож. Я пойду к Дану Втораковичу.

Мне захотелось взять ложку и со всей дури зарядить ею промеж глаз этих… служителей Равновесия, а в особенности их муд… мудреца. Выжившую пассажирку корабля дальнего плавания не поразила цинга из-за того, что она была невероятно спокойна? Что за логика такая? Почему они связали частые остановки в портах со здоровьем, но не додумались до свежих овощей и фруктов?

Служители вышли из-за стола. Годана развела в печи огонь. Илья поднялся в спальни. Кое-кто начал готовить нож. Я посмотрел на этот беспредел и понял, что без моего вмешательства несчастный Дан следующего утра, скорее всего, уже не увидит. А служители лишь вздохнут и принесут свои соболезнования. Аранта, возможно, снимут с должности мудреца Порядка, и этой группе, наверное, назначат другого руководителя… Который может быть еще более фанатичным в вопросах веры и отнесется ко мне не так снисходительно и вежливо. Да еще будет лечить по своему разумению, не спрашивая ничьего совета.

Я встал и тихо вышел следом за мудрецом. Он, по крайней мере, прислушивался к своим подчиненным, а значит, к единственной здоровой пассажирке корабля дальнего плавания он тоже, вероятно, прислушается. Пусть она и не знает языка, но видеть и показывать она ведь способна? И я сначала пошел посмотреть на пациента.

Первое, что бросилось в глаза – отсутствие всяких плодовых деревьев во дворе. Красивая аллея была вся усажена березками, какими-то кустами и липами. Я оглянулся, высмотрел Аранта у самого большого дома и, спрятав руки в рукава, чинно подплыл к нему. Увидев меня, тот остановился.

– Тэхон, – уныло кивнул он мне и махнул рукой на гостевой дом. – Тебе нечего здесь делать. Иди назад.

Я поднял голову, строго уставился в его глаза и самым требовательным голосом сказал, позволив себе чуть споткнуться на сложном отчестве:

– Дан В-то-ра-ко-вич.

– Что? – оторопел мудрец. – Ты хочешь видеть Дана Втораковича? Нет! Это зрелище не для женщин! – он для убедительности замотал головой. – Нельзя!

Я нахмурился и повторил еще требовательнее:

– Дан Вторакович!

– Нельзя, говорю тебе! – уперся Арант.

Я попытался пройти мимо него в господский дом, но этот муд… мудрец схватил меня за руку и бесцеремонно потащил за собой! Я уперся, но что против двух с лишним метров тяжелого веса моя тушка? Словно вообще ничего не весит. Дикое ощущение беззащитности пронзило меня с головы до пят.

Я сделал пару шагов, нагоняя этого дуболома, и со всей силы пнул его под коленку. Не ожидавший нападения Арант с трудом удержался на ногах. Я вырвал руку и отошел со словами:

– Дан Вторакович!

На обычно добродушном лице отразилась такая ярость, что по моей коже побежали мурашки. Последуй хоть один удар – и я навеки останусь инвалидом.

– Ты хочешь увидеть Дана Втораковича? – с угрозой спросил Арант. – Ладно! Будет тебе Дан Вторакович! Только потом не реви!

Всю дорогу до комнаты пациента он нехорошо улыбался, видимо, предвкушая мою истерику, и, наконец, с издевательским поклоном открыл дверь. Я шагнул внутрь темного, полного затхлого воздуха помещения, раздвинул шторы, повернулся к постели и поспешно уткнулся носом в рукав.

Зрелище и впрямь было не для девочек. Лежащий мужчина был жуткого синеватого цвета. На его руках цвели кровоподтеки и мелкие болезненные точки. Да, моя догадка оказалась верной – больной словно сошел с иллюстрации учебника. Прикасаться очень не хотелось, но пришлось. Во-первых, для того чтобы исключить дополнительные болячки, а во-вторых, чтобы утереть нос Аранту, а то он слишком явно предвкушал женские визги. Когда я принялся за осмотр, мудрец издал удивленный звук, да и лицо у него весьма забавно вытянулось. А Дан Вторакович с трудом разлепил запавшие глаза, слабо улыбнулся в короткую бородку и прошамкал:

– Какое чудное видение меня посетило!

Самое жуткое – вокруг него стояли горшки с землей и цветами. Видимо, чтобы вернуть Равновесие.

– Цинга, – констатировал я после осмотра и, повторив и потыкав в Дана Втораковича еще несколько раз специально для служителя Равновесия, вышел прочь из жуткого места.

Я рассчитал верно. Обескураженный Арант вновь закрыл шторы и выскочил следом за мной.

– Как-как? Цинга?

Я, не сбавляя шага, закружил по дому в поисках кухни. Мудрец шел следом, как привязанный.

– Ты куда? Чего ищешь?

Задвинув повариху в угол, я перебрал все продукты и заглянул во все корзины. Свежих овощей с витамином С, пригодных для употребления болезненным ртом, было мало. Лук не подходил по вкусовым качествам, да и недостаточно в нем витамина для быстрого эффекта. Цитрусовых не было вообще – видимо, климат не тот. Морковь, свекла… Мало, слишком мало. Из всего, что содержало убойную дозу витамина, в доме нашлись лишь укроп с петрушкой. И мёд.

– Чего это она ищет? – не слишком вежливо спросила повариха.

– Да чтоб я знал!

Я поднял задумчивый взгляд на Аранта и поманил его за собой на улицу. Он послушно вышел. Я сошел с дорожки, сорвал ветку с ближайшего куста акации и, сковырнув с земли дерн, принялся за рисование. Мудрец следил за мной со всё возрастающим недоумением. Для начала я нарисовал ветку шиповника. Отдельно, для особо непонятливых – ягоду. Затем ветку смородины. Ягоду – тоже отдельно.

– Ягоды? – нахмурился Арант, ткнув в шиповник. – Ты искала ягоды?

– Ягоды, – кивнул я. – Дан Вторакович – ягоды.

– Но он ведь ел ягоды! В варенье!

Показывая, что под этим словом подразумевается, мудрец сбегал на кухню и принес горшочек. Но это варенье было слишком переваренным, в нем не было витаминов.

Я закатил глаза и замотал головой. Простая задача – донести, что нужны именно свежие ягоды и фрукты – без использования речи стала казаться невыполнимой.

– Ну что же ты хочешь сказать? – жалобно спросил Арант. – Он же ест всё, что дает земля!

И тут меня осенило. Я топнул ногой по земле, провел рукой по веткам, а потом сорвал лист и сунул его в рот. Снова постучал веткой по рисункам, потом нарисовал банку с вареньем, под ней нарисовал огонь и зачеркнул их. Поманил на кухню, прошелся вдоль кастрюль и горшков с едой, чиркая по ним веткой, вывалил перед Арантом свежие овощи и отдельно поставил мед. Тот смотрел на меня, и на его лице медленно проступало осознание.

– Ну конечно, – прошептал он. – Конечно! Тэхон, милая, пойдем. Я всё понял. Нарубите Дану Втораковичу свежей моркови, – и подал кухарке морковку.

Нет, он решительно ничего не понял! Я отобрал морковку, нетерпеливо ткнул его веткой, за руку вывел на улицу и еще раз показал на рисунки.

– Нужны именно эти ягоды? Не морковь? Но почему не морковь? Она же ближе к земле? – недоуменно спросил этот непонятливый человек.

Я чуть не выругался. Вот как сказать, что в моркови слишком мало витамина С? Теряя терпение, я еще раз постучал по рисункам. Для особо непонятливых пририсовал рядом горшок с сотами на боку, потом изобразил, что болит зуб, и, вновь ткнув в рисунок смородины и малины, показал, что это надо растереть и съесть. А потом улыбнулся, демонстрируя зубы.

– Ну конечно! Зубы! Морковку всё равно надо жевать, а растертые ягоды – нет! – просиял мудрец и тоже изобразил улыбку, постучав по ней ногтем. – Зубы!

– Зубы, – согласился я.

– Арант Асеневич, вы где? – крикнул Илья, выйдя на веранду гостевого дома. – У нас всё готово!

– Я выяснил, как Тэхон сохранила Равновесие в глубоком море! – выпалил Арант, поспешив к нему. – В текстах предков так и написано – есть то, что дарует земля! Земля, понимаешь? Земные плоды должны быть живыми, а в приготовленной еде нет жизни!

Я тяжело вздохнул. Ну, до открытия витаминов сойдет и такое объяснение…

Илья огладил бороду, подумал.

– Резонно, – согласился он. – Корабли, уходящие в глубокое море, не берут с собой живые плоды. Они быстро портятся. Но как сохранились живые плоды у хаоситов, и почему их ела только Тэхон?

Арант задумался, повернулся ко мне. Ответ у меня был готов – настоящие мужчины ели мясо, а бедной пленнице приходилось ухаживать за бонсаем из имбиря и выуживать из дубовой бочки консервированный сладкий перец, зачастую питаясь только ими. Но поскольку Лим Тэхон не понимала русского языка, то я лишь окатил служителей Равновесия индифферентным взглядом и, отряхнув ладони от земли, засунул руки в рукава. По губам скользнула легкая улыбка.

Я предвкушал потрясающую пантомиму.

Глава 4

Как и следовало ожидать, рекомендованное лечение со свежими ягодами возымело невероятное действие. Во-первых, оно пришлось по душе Дану Втораковичу. Он выслушал Аранта, посмотрел на меня, пышущего здоровьем несмотря на худобу, и решил, что сначала попробует сменить диету, а с кровопусканием лучше повременить.

Слуги в тот же день собрали большую корзину поздней смородины. Поскольку Дана Втораковича всё время мучила жажда, я научил кухарку готовить лимонад: к свежим листьям и стеблю мяты и петрушки добавлялись ягоды шиповника, который вот уже несколько лет благополучно рос под господскими окнами. Всё мелко рубилось и заливалось кипяченой, но не горячей водой на несколько часов. Стоило добавить в рацион лакомство из свежих ягод и лимонад – и страдающий вот уже второй месяц больной чудесным образом пошел на поправку. За те семь дней, которые мы провели в гостях у Дана Втораковича, у него исчезли боли в ногах и руках, улучшился цвет лица, и перестали появляться новые язвы во рту. Он окреп и уже к пятому дню смог встать с кровати. Вкусное лечение настолько ему понравилось, что он велел подавать ягоды с мёдом ежедневно.

На седьмой день Дан Вторакович радостно показал заживающие десны, и все служители выдохнули с облегчением.

– Сомнений нет – живые ягоды и мёд наполняют его кровь чистой силой земли и восстанавливают внутреннее равновесие, – сказал Арант на очередном послеобеденном чаепитии. – Я велел переходить на твердые плоды сразу, как только позволят зубы. И, конечно, не исключать наполненную огнем пищу. Илья, как приедем в Кром Порядка, обязательно напомни мне зайти в дом знаний. Мы определенно поняли мудрость предков не совсем правильно.

Тот степенно кивнул и, взглянув на меня, сказал:

– Я советую взять Лим Тэхон в Кром Порядка. Очевидно, её народ тоже знает о Равновесии, а она сама владеет чудесными навыками, которые всё это время помогали ей справляться с испытаниями и сохранять Равновесие в теле и душе. Она готова помогать страждущим и делиться знаниями. Кто видит её в воспитанницах, кроме меня?

Служители переглянулись и дружно подняли руки. Мудрец крякнул и поставил блюдце на стол.

– Честно говоря, Дан Вторакович просил её руки…

Я чуть не поперхнулся чаем. Меня – замуж?! Нет-нет, давайте лучше в Кром Порядка!

– Никакого «замуж»! – возмутилась Зденька. – Пожалейте девочку, Арант Асеневич. Пусть лучше сначала станет воспитанницей Крома Порядка, выучится языку, нашим обычаям и законам, а там и жених подходящий найдется, получше этого купца. Он же постоянно в море! Какой из него муж для молодой женщины?

Мудрец посмотрел на меня и смущенно кашлянул, отведя глаза в сторону. Похоже, кто-то не собирался спрашивать моего мнения.

– Я согласна с Ильей. Пусть Тэхон маленькая, но зато очень способная! – с жаром продолжала Зденька. – За эту неделю мы выучили с ней всю азбуку, она уже читает по слогам и знает почти сотню слов!

Я скромно пригубил чай. Местный алфавит оказался очень близким к стандартной русской кириллице. Немного иначе писалась буква «Ё», было три «И», и еще в словах, которые заканчивались твердой согласной, ставился твердый знак.

– Уже читает? – удивился Арант. – Что ж, раз такое дело, то тогда конечно.

Дан Вторакович посокрушался, но пожелал удачи и напоследок подарил веер из самого настоящего шелка, да еще с лотосами из золотой нити. Если шкатулку с драконом еще можно было как-то объяснить, то веер из шелка не оставлял простора воображению – здесь неподалеку явно шла торговля с какой-то азиатской страной. Веер был слишком дорогой игрушкой. У меня при виде этого великолепия рот открылся сам собой, и возникли очень интересные вопросы к морским границам и географическому положению этой России. Народ тут явно был непривычен к азиатам, но азиатские товары встречались. Может, это никакой не альтернативный мир, а остров где-то у Камчатки, а за морем тут японцы, которые расстреливают все большие корабли из пушек? Был ведь у них такой период. Как раз примерно в это время! Да, служители Равновесия не вписывались в мои знания об истории России, но разве мало сект и религиозных течений не попавших на страницы учебников? Может, я оказался у язычников, которые от христианства сбежали аж на Дальний Восток? А что о них никто не слышал в двадцать первом веке… Ну, возможно, я просто не выучил толком тему в школе и забыл. Вообще у меня скорее с химией ладилось, чем с историей.

– Вы… были в… Корё? – не удержался я.

Даже если путешественник не слышал о Корее, то вопрос раскрутит на ответ.

– Нет, – замотал головой Дан Вторакович. – Я купил веер в порту Нанды у торговца тканями. Это веер из империи Цин. Цин. Не Корё. Корё – это твоя родина? Там твоя мама?

Ага! Тут есть империя Цин! Значит, я всё-таки провалился в прошлое!

Осознание, что это не какой-то совсем незнакомый мир, немного согрело. Если не найду дорогу обратно, то переберусь на континент, а там уж как-нибудь устроюсь!

– Да, – я свёл ладони. – Цин и Корё…

– Рядом. Понятно, – улыбнулся Дан Вторакович.

Я принял веер. Всё-таки шелк, кость и вышивка золотой нитью. Сколько-нибудь в моем мире он точно стоил. Да и компенсация за неудобства мне определенно полагалась.

А неудобства эти были велики. В первую очередь мне приходилось чистить зубы тайком, в темных чуланах и с одной кружкой воды. За всю неделю я нормально помылся лишь раз – в банный день. Еще пришлось долго отбиваться от совместной помывки с женской частью отряда, всячески возмущаясь таким бесстыдством, и идти последним. Это оказалась вовсе не привычная мне баня, а закопченная халупа, вся в саже, пропахшая дымом. В ней просто не было нормальной трубы! Я зашел – и чуть не окочурился: даже после мужчин и женщин температура стояла такая, что волосы едва не вспыхнули. Париться я не рискнул – быстро-быстро вымылся, прополоскал белье, завернулся в простыню и выскочил буквально через пять минут. На обратном пути чуть не извозюкался в саже. В остальные дни пришлось довольствоваться обтираниями влажным полотенцем – опять-таки тайком. Ни привычного утреннего душа, ни кремов. Я пытался умываться хотя бы отваром лопуха, но без профессиональных средств кожа медленно, но верно покрывалась жиром. Перед поездкой выскочил первый прыщ. Я тихо зверел и мечтал о цивилизации.

Иногда я думал просто плюнуть на конспирацию, но вспоминал расстрелянных мужиков, матерился на корейском и с новыми силами вступал в негласный бой. Оружие было одно – голос. К концу поездки все четко уяснили – Лим Тэхон ужасно стеснительная особа, которая ради уединения вопит так, что птицы с веток падают. Даже если в её огороженный темным халатом угол пытается заглянуть женщина. Спасибо моему контртенору, который позволял сходу брать самые высокие ноты без вреда для связок. Знали бы мои преподаватели, как их ученик использует высокое искусство вокала, – обхохотались бы.

Но человек привыкает ко всему, а поездки рано или поздно заканчиваются.

В какой-то момент лесные шорохи сменились городским гомоном, и кони звонко зацокали подковами по брусчатке. В воздухе явственно запахло рекой и рыбными потрохами. Арант скомандовал сбор. Люди моментально стянули свои узлы. Я сдернул с веревки свою импровизированную ширму и затолкал её в чемодан. Повозка дернулась, встала – и мудрец бесцеремонно схватил в одну руку мой чемодан, а в другую – мою ладонь. Мне страстно захотелось отвесить ему пинка, чтобы не тащил, но я лишь прошелестел:

– Арант Асеневич, мне неудобно.

Тот уже спрыгнул на землю и сдернул меня следом, кажется, даже не заметив моего веса. Я аккуратно высвободил руку, отступил от него поближе к Зденьке, но мои маневры остались незамеченными.

– Добро пожаловать в Кром Порядка! – пафосно провозгласил Арант, обведя широким взмахом руки представший двор. – Светоч Равновесия всего Северного края, центр мудрости, просвещения и исцеления! Мы готовим здесь лучших мудрецов Порядка, которые лечили самого царя!

Версия с островом язычников у Камчатки рухнула с грохотом. Кром Порядка представлял из себя не что иное, как кремль: огороженный крепостной стеной из камня комплекс строений. Мы высадились в небольшом дворике с конюшней, от основной части его отделяли две сторожевые башни и тяжелые резные ворота, сейчас распахнутые. А вот дальше взгляду открывалась мощеная площадь с симпатичным фонтаном в центре и три высоких каменных здания, поставленных вокруг площади буквой «П». Самое роскошное – по центру – было с тремя золотыми куполами, которые венчали весы. Чем-то смахивало на церковь, но церковью явно не было. Не строили так церкви в России: ни православные, ни католические, вообще никакие. Да еще, по утверждению мудреца, это был центр Северного края! Получалось, существовал как минимум еще и Южный. И плюс царь, которого они лечили! То есть эти боевые ребята не просто служители религиозного культа, которые помогали Дану Втораковичу по доброте душевной, они лекари, вхожие аж в царский двор!

Островные язычники, у которых с одной стороны огромная христианская империя, а с другой – злобные японцы, такое не смогли бы организовать никогда в жизни!

Что ж… Значит, всё-таки альтернативный мир с магией. Жаль, в родном прошлом я бы знал, куда примерно грести и с кем дружить. Попросил бы помощи у Ломоносова и Менделеева, мы бы точно нашли общий язык! А тут… Совсем беда.

Арант раздувался от гордости, поглядывая на меня в ожидании восторженного писка. Я с трудом отогнал тяжелые мысли, послушно округлил глаза и ахнул:

– Как… впечатляет!

Я ничуть не покривил душой. Да, огромные белокаменные, расписанные роскошными узорами дворцы этажей в шесть с золотыми куполами действительно впечатляли. Особенно на фоне пропахшего тухлой рыбой убогого городка, раскинувшегося под холмом, на котором стояло это великолепие. Сразу видно – хоть и альтернативная, а всё же Россия. Страна контрастов что там, что здесь: невероятное богатство соседствовало с невероятной нищетой.

Служители подхватили свои пожитки, Зденька мягко дотронулась до моего плеча и перехватила у Аранта чемодан.

– Поселите её в гостевую башню, – велел он. – Пока её не одобрили в воспитанницы, пусть живет отдельно.

Отдельное жилье! Я вздохнул с облегчением. За три дня мне невероятно осточертело постоянно быть под надзором.

– Пойдем, Тэхон.

Мы вошли в ворота, и я завертел головой, рассматривая росписи. Те довольно сильно напоминали русскую иконопись, но были и отличия… Никаких нимбов, какие-то совсем непривычные одежды, и все святые держат не кресты, а весы.

– Кто это? – показал я пальцем на первого попавшегося бородача.

– Не показывай пальцем, Тэхон, это невежливо, – мягко упрекнула Зденька. – Показывай полной ладонью. Это наш пророк Осмомысл. Он первый открыл суть Равновесия и Порядка. Тебе о нем расскажут на уроках.

– Осмомысл, – кивнул я.

– Да, правильно. Это Собор Равновесия, там врачуют равновесие души, – она показала на центральный храм с куполами. – Это больница, там изучают болезни тела, – кивнула она вправо. – А это снадобница, там делают снадобья. Ими лечат.

Ага, служители Равновесия не строили бесполезной роскоши. Передо мной стоял местный больничный комплекс. Надеюсь, вход и выход тут были свободными…

Гостевых башен оказалось две: справа и слева от Собора. Каждая была примерно в девять этажей, естественно, каменных. Но внутри её отделали деревом, да как! Я иногда видел в русских деревнях резные дома с красивыми птицами, зверями и ставнями, но никогда не доводилось посмотреть, какая мебель была внутри. А тут и стены, и лестница, и двери, и стулья со столами – всё украшали узоры. Даже в доме Дана Втораковича я не встретил такой тонкой работы с деревом. Видимо, башня строилась для знатных гостей. Зденька завела меня в небольшую комнату на втором этаже, поставила чемодан и вышла со словами:

– Я прикажу наполнить бочку.

Я осмотрелся. Узорчатой мебели и украшений на эту комнату явно пожалели. Здесь был небольшой стол с ящиками, на котором красовалось три ветвистых подсвечника, и один шкаф с двумя дверцами и просторными полками внутри. Высокий, до потолка, который был под стать аборигенам. В общем, обстановка не располагала к излишествам. Я поставил чемодан в шкаф, стянул запыленный костюм приключенца, оставшись в сорочке и штанах, и рухнул на кровать. Та оказалась жесткой, не располагающей к праздности, зато чистой. И дверь в комнату закрывалась изнутри на небольшой деревянный крючок.

После дороги тело ломило так, словно эти три дня я разгружал вагоны. Болел прыщ на подбородке, кожу на руках неприятно тянуло, ногти отросли и бесили одним своим видом. В моем случае уход за собой был не прихотью, а суровой необходимостью. Без ухода кожа вокруг ногтей начинала сохнуть и шелушиться, как сейчас, и уже обозначились первые заусенцы. Если оставить всё как есть, то заусенцы будут мешать и кровить, а это прямой путь к инфекциям. Без регулярного мытья и средств моя кожа покрывалась прыщами и сальными пробками. Вся, и на спине в том числе. Давить их – опять открыть путь инфекциям. Не давить – уйдут под кожу и вылезут с компанией. Антибиотиков здесь не знали, магия если и работала, то как-то через раз. По крайней мере, какого-то вау-эффекта от всех этих заговоров на нитки я не заметил. В условиях местной медицины один заусенец мог привести к заражению крови и смерти. Впрочем, до инфекции я и так рисковал не дожить – дракон на груди мог подвести меня под расстрел в любой момент.

Поэтому первое, что нужно было сделать – найти приемлемый антисептик, острый нож, какое-нибудь зеркало и избавиться от тату. Затем выяснить, что за странное явление отправило меня сюда. Может быть, оно было цикличным или появлялось в определенных местах. Если так, то в библиотеке наверняка найдутся упоминания. Хотя бы сборник легенд. Я стиснул зубы, стараясь не думать о том, что пути назад, возможно, не существует. Этого не могло быть. Если был вход, значит, был и выход.

Но если его поиски затянутся, тогда открыться как мужчина точно придется. Это в пути мне шли навстречу и позволяли мыться отдельно. Что будет тут, где принято ходить в баню всей толпой, большой вопрос… Не возникнут ли из-за обмана дополнительные проблемы? Ладно, главное – избавиться от тату, а там как-нибудь отболтаюсь, скажусь больным, ничего не понимающим иностранцем.

В конце концов, тут не гарем, а храм лекарей. Должны же они идти навстречу больным людям?

В дверь постучались – пришли слуги с ведрами и большой пузатой бочкой для мытья. Они наполнили бочку и подали полотенце с мочалом и куском рыхлого мыла, которым можно было чистить посуду от жира – настолько его делали едким. Служанка тихо прошелестела:

– Вам помочь, госпожа?

– Нет, – я повелительно махнул рукой на выход. – Ступай. И дай… – я показал на пустое ведро, делая вид, что не знаю слова.

Служанка послушно поставила его и вышла. Я поплотнее занавесил окно, для вида намочил местное мыло, достал свои принадлежности и, впервые оставшись в одиночестве за эти бесконечные дни, позорно расплакался.

От беспомощности хотелось выть. Вместе с привычной устроенной жизнью в тартарары отправился и контроль. Я был один, совершенно один в этом чертовом мире и не мог ровным счетом ничего. Даже слезы – и те мне не подчинялись.

Я согнулся над бочкой, вцепился в её края до побелевших костяшек. Соленые капли текли по лицу и падали в горячую воду, пуская круги. Беспорядочные всхлипы рвались из груди, сбивая дыхание. С темной смутной поверхности на меня тоскливыми глазами смотрел не уверенный в себе Тихон Викторович, высококлассный специалист двух стран, а хрупкая испуганная девушка Лим Тэхон, абсолютно потерянная и не имевшая ни малейшего понятия о своей дальнейшей судьбе.

– Тряпка! – зло прошипел я своему заплаканному отражению. – Разнюнился по кремам и маникюру. Так вошел в девчачью роль, что сам стал девчонкой? Твой русский прадед Европу освобождал, из окружения вырвался, на себе вынес двоих солдат, руку потерял, домой вернулся. Ни вши, ни грязь, ни голод, ни морозы – ничего ему не помешало. А ты? Ты потомок русских героев, корейских генералов и самых успешных ильпхэ[2]. Ты жив, здоров, сыт, нашел неплохой приют и стол. Ты выживешь и вернешься, чего бы это ни стоило! Соберись!

Через час я уже был спокоен, свеж, замаскирован и точил карандаш для глаз его же колпачком с маленькой точилкой, которую откопал в недрах чемодана. Тот не переставал меня поражать. Видимо, как всякая женская сумка, он хранил в себе множество вещей… стоило только хорошенько поискать. Так, дырка в подкладке в одном из внешних карманов явила мне несколько невидимок, парочку выцветших чеков, резинку для волос, карандаш для глаз и баночку пудры. Я поклялся себе, что по возвращении подарю веер Дана Втораковича Регине. За забывчивость и незашитый карман, который, подобно черной дыре, засосал в себя такие полезные вещи и выдал их мне. Жаль только, что антисептик и многофункциональный ножик с пилочкой и ножницами чемодан не поглотил.

Но что есть, то есть. Я напудрил лицо, скрыв красные пятна от слез, подвел глаза, расчесался – и когда ко мне постучала служанка, её встретила неизменно спокойная Лим Тэхон, очаровательная и вежливая. У меня был план, у меня была цель, у меня была роль, и до нужного момента я должен играть её так, чтобы сам Станиславский плакал и рукоплескал!

* * *

Лим Тэхон. Всё в ней было другим – от лица до манер. Милое создание в струящихся одеждах таило внутри своего маленького нежного тела железную волю и спокойствие, которое, казалось, не могло поколебать ничто на свете. Она с одинаковой невозмутимостью отвернулась от казни, смотрела, как служители ели хлеб из порченой муки, и приводила Дана Втораковича к Равновесию. Она могла спокойно отказаться от того, что считала неприемлемым, и подчинить своей воле безо всякого знания языка. Арант в свои двадцать пять не чувствовал себя так уверенно, как эта девушка. А он руководил людьми не первый год, в отличие от Лим Тэхон.

Непривычная, незнакомая внешность мгновенно очаровала. Она притягивала своей инакостью, манила спрятанной в уголках губ улыбкой, загадкой. Дивная, заморская красота.

Арант был падок на красавиц. Он не стеснялся дарить цветы, воровать поцелуи и показывать молодецкую удаль. Но с Лим Тэхон, красивой и хрупкой, всё было иначе. Что-то подсказывало: эту девушку не восхитят его обычные уловки. За всё это время её взгляд ни разу не остановился на мощных плечах полуобнаженных мужчин в мечтательном любовании. В её повадках не было кокетливости, присущей всем молоденьким девушкам. Она смотрела на всех с холодом русалки. Да и сам Арант впервые в жизни любовался девичьей красотой без извечного желания прикоснуться и совершить безумство. Тяга к ней была совсем другого рода. Незнакомого. Странного. В самом деле, что могло быть занимательного в мыслях женщины? Арант смотрел на неё… и терялся. Он не знал, как привлечь её внимание. Это пугало.

«Она опасна!»

Эта истина пронзила его в саду Дана Втораковича, когда она одним пинком поставила его на колено, а затем бесстрашно и гневно посмотрела прямо ему в глаза – средоточие свирепости. И его сердце дрогнуло – не в любви, нет. В желании подчиниться этой воле вопреки всякому разуму. Арант даже обрадовался, когда купец заинтересовался ею и попросил её руки. С глаз долой – из сердца вон. Но за Лим Тэхон заступились другие служители, напомнив, что ей рано замуж.

И вот – эта заморская птица в Кроме Порядка. Арант при желании мог с ней не пересекаться годами, но странная тяга к её тайне с каждым днем становилась лишь сильнее. Какие чувства прятались под этой невозмутимостью? Что она думала? О чем тревожилась?

– Я боюсь, что она нарушила моё Равновесие, – сказал Арант после доклада и покаянно опустил голову.

Глава Крома Порядка, Руслан Ведунец, долго смотрел на него, приглаживал длинную бородку и барабанил пальцами по столу. Постоянная болезнь главы явно притупилась и напоминала о себе лишь небольшим кашлем да бледностью. Руслан похудел, но уже снова мыслил остро и твердо держал власть.

– Что ты, твоё Равновесие не нарушено, – улыбнулся он как-то жалеючи. – Всё очень просто: ты по роду своему воитель. В твоей природе идти в атаку, а в её – вести. Она госпожа, Арант. Просто госпожа.

Тот вскинулся, но не нашел возражений. А Руслан переплел пальцы и устремил взгляд на гостевую башню.

– Приведи мне её. Я еще не видел ни одну заморскую госпожу. Хочу оценить, вправду ли она так тянет за собой, как ты говоришь.

Глава 5

Начальство в Кроме Порядка, Светоче Равновесия и просто врачебном центре было интересное.

– Ведунец Руслан Станиславич, – представил мне Арант болезненного вида светловолосого мужчину с длинной прямой бородкой странного, какого-то белесого цвета.

Бородка скрадывала его черты. Изможденные светлые глаза смотрели цепко и пристально. Под глазами красовались синяки – свидетельство недосыпа. Время от времени он кашлял, и тогда его худая грудь под фиолетово-золотыми одеждами ходила ходуном. Фиолетовый цвет шел бы к его льняным волосам и белой коже, но сейчас только подчеркивал синяки и общий нездоровый вид. Если Арант со своей растительностью тянул лет на двадцать пять от силы, то данному субъекту можно было с равным успехом дать как тридцать, так и все пятьдесят.

– Лим Тэхон, – сказал Руслан медленно.

Голос у него был тихим. Таким тихим, что приходилось прислушиваться. Кашель был сухой, слышалась одышка.

Я как истинный пессимист предположил, что у него туберкулез, и с поклоном нежно пропел:

– Приветствую.

А сам тем временем в уме лихорадочно высчитывал время с ревакцинации. Так, БЦЖ мне делали по графику. Вакцина длительного действия, значит, всё нормально. Если палочка Коха ко мне попала, то иммунитет её прибьет. Если, конечно, распознает альтернативную версию бактерии этого мира.

От последней мысли я похолодел. Воображаемый учитель ОБЖ панически заорал, требуя сейчас же пробиваться в здешнюю лабораторию и быстро-быстро изобретать антибиотики и вакцины от местного туберкулеза, бешенства, коклюша, кори, столбняка, менингококка, энцефалита, полиомиелита… Твою мать, здесь же еще холера своя наверняка есть! И оспа! И чума! И еще что-нибудь неизвестное, к которому местные адаптировались, вроде семейства герпесвирусов, но я-то не местный! И привели меня не куда-нибудь, а в самое средоточие этих инфекций!

Я никогда не ощущал себя верующим, но тут остро захотел помолиться всем богам сразу. Даже древнеегипетским и шумерским. Почему мне не досталось нормальное фэнтези со всемогущими эльфами? Почему я вообще попал сюда?!

Толком пообщаться не вышло. Руслан слишком много хотел выяснить, а я слишком боялся выдать знание тех слов, которым меня не учили. Да и внутренний голос все продолжал нагнетать панику, перечисляя все болезни, которые можно было здесь подхватить. На память я никогда не жаловался, так что список выходил внушительным и страшным. Поэтому большая часть вопросов пролетела мимо ушей, в которые мозг нашептывал жуткие названия. На все попытки узнать что-либо глава получал лишь улыбку и пожатие плечами. Поняв, что долгие разговоры я вести не могу, Руслан ограничился лишь несколькими общими темами. Ведунец имел понятие о приличиях и кашлял в платок. Последний, к моему облегчению, всё время оставался чистым.

Когда на выдохе явственно прозвучали хрипы, а главу согнуло в новом приступе кашля, я не выдержал, повернулся к Аранту и вопросительно выгнул бровь, не понимая, почему тот просто стоит и ничего не делает.

– Руслан Станиславич, может, позвать Снежану? – с беспокойством спросил тот, поймав мой взгляд.

Ведунец мотнул головой и дрожащими руками накапал из стоящего на столе пузырька несколько капель на платок. По комнате разлился сложный аромат эфирных масел. Руслан прижал платок ко рту, сделал несколько вдохов, и хрипы через пару минут постепенно затихли.

– Всё в порядке, Арант, мне уже легче. Не беспокой мою жену, она на сносях, – сказал глава и снова посмотрел на меня. – Прошу прощения.

Я понял, что это никакой не туберкулез, и панический ор в голове затих, устало напомнив помыть руки и лицо после прогулки. С мылом. И маску изобрести на нос и рот. И большие-пребольшие очки, чтобы неизвестная болезнь через глаза не попала… Я еще раз поклонился.

– Будьте здоровы, Руслан Ста-ни-сла-вич.

Пару мгновений мы смотрели друг другу в глаза.

– И в самом деле госпожа, – одобрительно сказал Руслан и велел Аранту: – Поручаю её тебе и Зденьке. Обучить языку как можно скорее. И пусть пока ходит на те занятия, где язык не особо нужен. Музицирование, домоводство, танцы… Что там у нас еще есть для девочек? Уход за посадками…

Он устало откинул голову на спинку кресла, опустил веки. Арант мгновенно уловил намёк и, сделав мне большие глаза, показал на выход. Я послушно поклонился в последний раз и вышел.

– А это… – тихо сказал я и, сложив руки на груди, изобразил пару хриплых вдохов. Мне нужно было убедиться точно. – Давно?

– Чахотка? Давно, – Арант отмерил ладонью свой рост и опустил её на уровень пояса. – Руслан еще ребенком был. У него и матушка болела. Думали, кровь наследника Крома приведет её к Равновесию, но не получилось. Вот и он тоже кашляет.

– Всегда? Весь… м-м… год?

– Нет. Обычно летом.

Понятно. Наследственная предрасположенность к астме, скорее всего, аллергической. Я окончательно расслабился и кивнул.

Мы вышли во двор и почти нос к носу столкнулись со стайкой мальчишек, которые несли корзины с травами. При виде этих детей стало ясно, отчего Годана ничего не заподозрила. В росте они уступали мне на целую голову, но вот плечи их уже раздались гораздо шире моих, да и в целом вид был гораздо крепче.

– Много ребенок, – выдал я с серьезным лицом, когда мальчишки, нестройно поздоровавшись с Арантом, прошли мимо. – Здесь. Это правильно?

Я хотел узнать, почему в больнично-храмовом комплексе так много детей, но меня не поняли.

– Ребята, – поправил мудрец, разулыбавшись. – Много ребенок – это ребята. Да, Лим Тэхон, вы быстро учитесь!

Я с неизменной улыбкой покивал. От постоянно растянутых губ уже начинали болеть щеки. Невыносимо хотелось выйти из кадра, потереть лицо, всласть прокашляться и по-человечески почесать бедро. Но камер, увы, вокруг не наблюдалось, а Арант упорно тащил меня за собой.

Экскурсия по Крому Порядка оказалась довольно полезной. Передо мной спокойно открылись абсолютно все двери. Я узнал, что Кром Порядка занимает целый скалистый полуостров на большущей судоходной реке. За всей этой роскошью, которая бросалась в глаза у ворот, стояло еще много всего: Дом мудрецов, в котором жил Арант, большущая трапезная, теплицы с целебными травами, отдельная библиотека, она же школа, которая называлась тут Домом знаний. Был еще Дом простых служителей. Отдельно стоял терем правящего рода – Ведунец оказалось фамилией, а не должностью, и им принадлежал как минимум этот городишко внизу холма, который снабжал Кром всем необходимым.

Особенно мне понравилась пристройка за трапезной, где хранили еду. В ней же располагался и подвал с ледником, в который можно было спокойно зайти.

Жили тут по расписанию. Подъем, отбой, время еды, службы в храме – всё отмечалось колокольным звоном.

– А вон в том Доме мы изучаем болезни! – похвастался Арант, и меня накрыло.

Люди спокойно ходили по всему Крому, никаких замков нигде не висело. Бросались в глаза дети в простых застиранных одеждах. Совсем малышей я не увидел, все были старше десяти. Но сновали они абсолютно везде и приставали к мудрецу с какими-то вопросами насчет занятий, работы в огороде и уборки, бросая на меня любопытные взгляды. Интересовались:

– А кто это?

– А почему у неё такое лицо?

– А почему она так одета?

– Как-как её имя? Какое странное! – и так далее и тому подобное.

Арант отбивался, но безуспешно. Самые наглые прыгали вокруг, норовя потрогать мою одежду. Я молчал на правах ничего не понимающей иностранки и с благостной улыбкой просветленного Будды любовался пейзажем.

Дети. Множество вездесущих детей-воспитанников, которые тут явно выполняли работу слуг. Прямо в больничном комплексе, где изучали болезни. Не нужно обосновывать и осознавать, Тихон Викторович. Это всё магия. Здесь всех лечила магия, Равновесие и вера в Осмомысла…

Всех лечила и меня вылечит.

Из медитации, больше похожей на прострацию, меня вырвал громкий звук колокола. Дети замолчали, прислушались к перезвону и с радостным гиканьем помчались к Дому воспитанников. Арант припустил за ними, цапнув меня за руку. Эта манера – чуть что хватать и трясти – уже начинала раздражать. Особенно бесило то, что на один его спокойный шаг мне приходилось делать два.

– Колокольный звон! – на ходу сказал мудрец и выразительно погладил себя по животу. – Кушать!

И точно, изо всех уголков Крома Порядка к трапезной потянулись дети, а также люди в черных и синих одеждах – служители и мудрецы, как мне сказал Арант. Не было только никого в зеленом, хотя я видел нескольких бодрых мужичков у снадобницы. Возможно, зеленое носил высший руководящий состав их ордена, который ел не со всеми, а где-то отдельно.

Трапезная представляла из себя большущий зал с тремя длинными накрытыми столами, за которыми стояли простые лавочки. Порадовало то, что на всех готовили одинаково, в том числе и на детей. Порадовали и впервые увиденные за эти дни элементарные умывальники в холле, вокруг которых толпилась ребятня. Я, довольный, отстоял очередь и сполоснул руки, несмотря на недоуменный взгляд Аранта. Ну да, грязи же не видать, зачем воду тратить?

Кормили скудно и просто. На обед предлагали сыр, хлеб, чуть теплую густую похлебку на яйце и пирожок к чаю. Мудрец посадил меня к немногочисленным воспитанницам, представив, а сам ушел за свой стол. Девочки попытались завести со мной разговор, поняли, что я почти не знаю языка, однако интереса не потеряли и переключились на обсуждение моей внешности. Я же неспешно оценил еду на предмет съедобности и рискнул попробовать. На мой вкус, было недосолено. Каждый со стола убирал сам и уносил в небольшую каморку. Я быстро проглотил свою порцию и, собрав посуду, понес её туда.

Каморка оказалась придатком просторной кухни, на которой бегали и суетились женщины в простых тонких платках. Грязную посуду, предварительно счистив остатки еды в ведро, клали в два таза с щелочным раствором: один – с чашками и тарелками, а второй – с ложками. Тазы стояли прямо у входа, а чуть дальше, на полках, я увидел стопки чистой посуды, накрытые полотенцами, банки с ложками и – сердце забилось быстрее – ножами. Ножи стояли особняком, в отдельном горшке, наполненном мелкой-мелкой речной галькой. Солнце лилось через узкое окошко и падало прямо на них, играло на отполированных деревянных рукоятках, придавало блеск острым лезвиям, торчащим из горшка наполовину. Ножей было навскидку штук двадцать, и места в горшке хватало еще на столько же. Звуки и гомон со стороны кухни подсказывали, что недостающая половина сейчас использовалась.

– Ну, чего встала? – прикрикнула на меня кухарка.

Она влетела в каморку, шлепнула передо мной таз с новым раствором, подхватила другой, с посудой, и снова юркнула на кухню. Меня нетерпеливо подтолкнули сзади.

Я заставил себя развернуться и уйти. Ножи от меня никуда бы не делись, а брать их вот так, не подумав, рискуя быть схваченным у всех на глазах, было бы верхом глупости. Да и пропажи сразу бы хватились. А вот после ужина, когда готовить уже не надо…

Да и учитывая всеобщую любовь к незапертым дверям и вездесущность детей, избавляться от татуировки нужно было после отбоя. В идеале – сегодня.

Это была плохая идея. Это вообще идиотская идея – срезать татуировку в кишащем инфекциями месте с подорожником и цветочками в качестве кровоостанавливающих средств. Но другого выхода я не видел. Да, можно было бы устроить небольшой химический ожог подручными средствами – чистотел на поле я видел – но тогда бы рисунок исчезал постепенно, как минимум месяц. Так долго ждать было очень опасно. Я подумывал прижечь дракона чем-нибудь раскаленным, но отказался и от этой мысли. Такой ожог заживал бы еще сложнее, пигмент мог всего лишь размыться и не сойти.

На ужин я надел наряд Лу Тан – у него были самые широкие рукава. Отправился в заветную каморку одним из первых, когда основной поток еще ел. Быстрых едоков было довольно мало, а кухарки не забирали полупустые тазы. Так что я быстро заскочил в каморку, выхватил из горшка среднего размера нож, протолкнув рукоять под заранее надетую на предплечье резинку для волос, и спокойно пошел дальше. Второй набег был совершен на ледник. Поскольку большинство оставалось на ужине, я спокойно и почти открыто забрал из ледника кулек с замороженными грибами. Чтобы они не разморозились до отбоя, завернул их в одеяло.

Итак, из обеззараживающих средств у меня имелись горящие свечи да ядреное местное мыло. Из кровоостанавливающих и заживляющих – сорванный по пути подорожник с тысячелистником. Из обезболивающих и сосудосуживающих – замороженные грибы. Не самый лучший арсенал, но на безрыбье, как говорится, и рак – рыба. Грибы почти сразу после отбоя отправились сначала в кусок ткани, а потом в лифчик – устраивать дракону локальное обморожение.

С вечерним звоном колоколов я запер дверь на крючок, подпер её для надёжности стулом и приступил к операции.

Я подточил нож о подобранный у порога кусок брусчатки. Сделал мыльный раствор в толстобокой глиняной кружке, которая нашлась на полках в шкафу вместе с ложкой и деревянной миской, помыл и нашинковал растения. Безжалостно пустил на тряпки одну из постиранных сорочек, прополоскал их в кружке вместе с ножом, как следует прокалил лезвие в огне, чтоб точно убить всю возможную заразу. Постелил побольше пакетов от одежды на пол, чтобы не запачкать всё, и открыл зеркальце. Оттуда на меня посмотрела бледная физиономия с жуткими горящими глазами.

Я ненавидел человеческую кровь. Если к крови животных был безразличен, то человеческая повергала меня в панику и предобморочное состояние. И не столько из-за вида, сколько от осознания, что больно такому же разумному, как и я, существу. А теперь мне нужно было себе же причинить боль, используя в качестве обезболивания один лёд. Отпетый мазохизм.

Татуировка у меня была в половину ладони.

– Не пытайтесь повторить это в домашних условиях, – пробормотал я, закусил черенок ложки, прикрыл рот и нос одним из кусков ткани, вытащил грибы и пощупал тату. Кожа вокруг побледнела, прикосновения почти не ощущались. Я протер её холодным мыльным раствором и занес нож. По венам побежал адреналин. Первый разрез – в нос ударил запах крови, и рука предательски задрожала. Я увидел в зеркале алые струйки и задохнулся, чуть не выронив нож.

Кровь! По груди поползла кровь!

Почему сознание не уплыло, непонятно. Наверное, потому, что вывернуло от запаха сразу. Я отодвинул испачканную тряпку и скорчился над пакетами. Кровь тихо закапала на них. Сердце бешено заколотилось, будто после долгого забега.

– Деваться некуда. Надо резать, – пробормотал я, пытаясь справиться с накатившими слезами. – Давай, Тихон Викторович. Это реально. Всего-то какой-то кусочек кожи. Ерунда. Давай, ты же хочешь жить? Давай…

«Я не умею! Я никогда этого не делал! Это невозможно! Я фармацевт!» – орал внутренний голос.

«Ты актер. У актера нет своего лица, но перед ним открыты все профессии человечества. Чем больше ты умеешь – тем больше лиц примеришь. Чем больше лиц примеришь – тем больше ты умеешь», – холодно напомнила мама.

– Вставай. Иначе ты умрешь. Представь, что это не ты. Это делаешь не ты, – тихо сказал я сам себе. – Это кто-то другой. Безжалостный, холодный, привыкший… Палач. Да, тебя нет. Есть палач.

Фармацевт во мне в последний раз тонко взвизгнул и растворился под натиском воли, обратившись в невесомую призрачную пелену. Сознание подернулось ею, чуть исказилось и… поверило. Пальцы перестали дрожать. Тошнота и паника отступили.

Я выдохнул, выпрямился и вытер рот куском ткани. Нет. Не я. Умелец. Жесткий, немногословный палач, воин, который не любил свою работу, но в совершенстве знал пределы человеческого тела. Зеркало отразило его непроницаемое лицо и жесткий, хмурый взгляд. Он был сильнее, взрослее, лучше и несчастнее меня. Воин перехватил нож поудобнее, поправил ложку в зубах и двумя уверенными взмахами срезал всё, что нужно.

Это оказалось невероятно больно. Говорила мне мама: «Не делай тату, пожалеешь», но я же самый умный, весь из себя фармацевт-исследователь…

Сознание поплыло окончательно. В голове всё смешалось. Избалованный цивилизацией человек во мне уже сдался, забился в угол сознания и тихо выл, но вылезший откуда-то из более диких и древних времен воин всё еще делал свою работу. Мои руки зажали рану чистыми тряпками, сверху положили ледяной кулек грибов, замедлив кровотечение, потом соорудили повязку из порезанных в кашицу трав. Как убирался, память не удержала вообще. Воду, кажется, я вылил на кусты прямо из окна. Последнее четкое воспоминание было о том, как ведро с окровавленными тряпками встало в угол. Затем меня обняла постель.

Утром пришла расплата – от пережитого стресса поднялась температура и разнылась голова, хотелось выпить чего-то соленого и холодненького. Руки и ноги лежали вялыми кусками мяса. Рана тяжело пульсировала болью. Я бы лежал и лежал, но нужно было прикопать отрезанную кожу, грибы и куда-то деть нож. Лезвие после огня почернело, так что вернуть его на кухню было нельзя.

Под утренний звон колоколов я вышел к кустам, похоронил дракона с ножом и как раз думал, как бы избавиться от тряпок со следами крови, когда мимо прошла Зденька. Она увидела меня, сидевшего под кустом, и удивленно остановилась.

– Лим? Что ты делаешь? Ты что-то бледненькая какая-то…

Я тяжело вздохнул, обернулся и показал ей полевые цветы, которые собирал в качестве прикрытия. Пахли они приятно, росли везде. Девушка и цветы – ничего удивительного. Девушки всегда любили цветы. Вот и Зденька не удивилась.

– Цветы?

– Цветы, – повторил я, ткнул в окно своей комнаты и зарыл нос в букет.

– А, в комнате поставить хочешь, – догадалась она и просияла. – О, сейчас! Сейчас я тебе такое принесу!

И убежала в Дом мудрецов. Я удивленно посмотрел ей вслед и, сообразив, что она наверняка зайдет ко мне, поспешил к себе, чтобы спрятать тряпки.

Не успел. Зденька пришла, когда я заталкивал их в пакет.

– Лим? Ты почему не отвечаешь? Лим, открой! Лим!

Я заметался, бросил пакет в шкаф, обернулся – и дверь распахнулась. Под моим обалдевшим взглядом в воздухе свистнул сорванный крючок. Хороший был крючок – хоть и деревянный, но толстый, а петельку держали гвозди. Но даже гвозди – и те не выдержали. Женщина увидела меня, прижавшегося к шкафу, и настороженно нахмурилась.

– Лим, что ты тут делаешь? Ну-ка, что там у тебя…

Она поставила на тумбочку красивую расписную вазу, сунула в неё цветы, надвинулась на меня всеми своими габаритами, мощной рукой отстранила, открыла дверцу и вытащила тот самый пакет с тряпками. Я уставился в окно, невольно прикинув высоту. Нет, это было глупо. Даже если выпрыгнуть, то из Крома Порядка уж точно не выбраться. Его со всех сторон окружают белокаменные стены. Да и с этой русской бабой, которая и в избу, и коня на скаку, вряд ли получилось бы что-то такое. С неё сталось бы на лету за ногу перехватить и назад закинуть.

– Ой, – вырвалось у Зденьки, когда она вытащила три влажных белых полосы со следами крови. – Так вот в чем дело… – понятливо протянула женщина. – Да и я дура, сама не подумала! Что ты смущаешься? Не надо, дело-то привычное. Пошли, отдадим их прачкам. Они тебе чистое дадут. Пошли, Лим. А потом в снадобницу зайдем, там настой делают хороший, сразу станет лучше…

Не переставая ворковать, она потянула меня за собой. Я на автопилоте пошел. Больная голова ворочала мозгами непривычно медленно. Зденька не удивилась, вопросов не возникло… Почему?

И только когда та протянула служанке пакет и велела дать еще женских тряпок, до меня дошло. Ой, я дура-а-ак! Совсем забыл, что у женщин кровопотеря – ежемесячная проблема!

От сердца сразу отлегло. От облегчения даже головная боль уменьшилась. А когда моя спутница притащила меня в снадобницу и выпросила у скучающей за прилавком послушницы настой, стало совсем замечательно. Я с интересом обозрел склянки на полках, снял банку с какой-то мазью, попытался понять по запаху, что там намешано, и так увлекся, что не услышал шагов.

– Девочке любопытно искусство изготовления целебных снадобий? – с интересом спросил меня скрипучий голос. – Лим Тэхон, не так ли?

Я подскочил и чуть не выронил банку от неожиданности – сутулый старичок в зеленом, волосы которого давно перекочевали с макушки на подбородок, выскользнул из неприметной боковой двери и подкрался совершенно неслышно.

– Пересвет Людотович! – подскочила Зденька вместе со мной. – Что за привычка пугать?!

Пересвет рассмеялся тихим дребезжащим смехом. Изо рта у него пахнуло смесью трав и гнили. Я невольно отступил в сторону и увидел за его спиной в соседней комнате стол с колбами, ретортами, перегонным аппаратом… Всё как по учебнику химии. Чего там только не было!

– Хе-хе-хе! Что поделать, люблю вытаращенные глаза! За женской настоечкой пришли? Правильно-правильно, – он закивал, голова на тонкой шее закачалась точь-в-точь как у того тигренка, который стоял в моей машине.

– Вы уж извините, но мы пойдем, – решительно сказала Зденька.

– Идите-идите. Но девочку ты приводи, умная она, снадобьями интересуется, это девочкам полезно… – старичок потер ладошки и снова меленько рассмеялся, бросая на меня хитрые взгляды.

– Ага, как-нибудь зайдет… – пробормотала Зденька и, крепко сжав мою руку, выскочила за дверь.

Я только и успел сказать местному коллеге: «До свидания».

Снадобница – интересное место. И травок с веществами там было очень много. Оборудование старинное, конечно, местами непривычное, но зато к кабинету прилагался учитель. Я понял, какое место в Кроме Порядка мне подошло бы лучше всего. Следующий этап плана обрел четкие очертания.

Глава 6

Рана болела. Рана кровила. Рана доставляла мне дикие неудобства. Даже снимать тату было не так мучительно, как лечить. Я панически боялся занести инфекцию и первым делом прогладил в прачечной все свои тряпки тяжелым утюгом.

Простерилизованный материал лежал в отдельном пакете, завернутом и скрепленном невидимками. Открывал я его исключительно чистыми руками. Поскольку в лабораторию снадобницы меня никто просто так не пустил бы, а лезть в непонятные препараты – самому себе вредить, лекарства пришлось изобретать буквально на коленке.

В качестве антисептика для раны я взял яблочный уксус. Даже не пришлось красть. Мне его спокойно выдали на кухне, стоило только донести до Зденьки крайнюю необходимость этого продукта для моих жестких волос и жирной кожи. Сначала хотелось добыть что-нибудь на спирту, но кто даст бутылку крепкого алкоголя иноземной пигалице?

Вместо мази мне по-прежнему служили подорожник и тысячелистник, которые я рвал вместе с полевыми цветами, отмывал, шинковал и накладывал на рану. Проверенные временем средства не подвели. Через неделю всё окончательно запеклось твердой корочкой – и я расслабился. Шрам, конечно, обещал быть ужасным. Но шрам – не тату, законом, насколько я понял, не возбранялся.

Пропажу ножа то ли никто не заметил, то ли не придал этому значения. По крайней мере, объявления так и не прозвучало.

И я спокойно посвятил себя учебе и поискам пути домой.

Итак, свою страну местные называли не Россией, а Росью, и говорили они на росском языке. Летоисчисление шло от сотворения мира, и я понятия не имел, сколько нужно отнимать от этой фантастической цифры в восемь тысяч с хвостиком, чтобы получить привычный мне год. Никаких знакомых городов поблизости не было. Про Москву народ слышал, но знал лишь то, что она далеко и вроде как столица другого государства. Но зеркала тут были, в богатых домах окна делали стеклянными, и по некоторым другим приметам я определил время как начало девятнадцатого века. Примерно. Узнать больше мешала учебная программа и отсутствие карт в общем доступе.

Если с местным языком всё шло отлично – у меня сложилась репутация невероятного полиглота, – то на остальных предметах царила скука. Особенно тоскливо стало, когда после опроса меня перевели на общее обучение. Истории тут не было как дисциплины. В библиотеку меня не пускали – аргументировали тем, что рано. В итоге я напросился в снадобницу к Пересвету Людотовичу и почти три недели изобретал ксероформ, но это было вне занятий. Как тридцатилетнему мужчине с высшим медицинским образованием не рехнуться среди малолеток и учителей, на полном серьезе вещавших о влиянии всемирного Равновесия на эпидемии? Правильно. Я, как истинный лицедей, шутил и прикалывался. Особенно над Арантом. Он меня в их священных книгах наставлял.

– Всё в мире держится на равновесии четырех стихий. Вода, огонь, земля и воздух – они существуют как по отдельности, так и вместе, – говорил мудрец, прохаживаясь вдоль рядов. Ученики внимали ему с открытыми ртами. – Всё живое тоже рождено из этих четырех стихий и несет в себе их частичку. Равновесие – хрупкий механизм. Поскольку мы зависимы от стихий, то любое нарушение ведет к разладу как внешнему, так и внутреннему…

«И тогда только Аватар, повелитель всех четырех стихий, может остановить войну!» – съехидничал внутренний голос. Я подавил улыбку.

– Совокупность стихий рождает живое, рождает душу и мысли, – Арант постучал пальцем по виску. – Душа и мысли поддерживают Равновесие тела. Поэтому так важно держать свои мысли в порядке, а душу – в покое. Важно окружать себя всеми стихиями, потому что если недостает хотя бы одной, то внутреннее Равновесие начинает искажаться, возникают болезни. Осмомысл писал… Да, Тэхон?

Он вздохнул, глядя на мою поднятую руку, и остановился.

– Сумасшествие – это нарушенное Равновесие, так? – спросил я.

– Так, – согласился Арант, с подозрением глядя на меня. О, он уже успел убедиться, что вопросы у меня с подковыркой.

– Нарушенное Равновесие влияет на тело, так?

– Так.

– Так почему сумасшедшие обладают здоровыми телами?

Вопрос поставил в тупик. На лице мудреца отобразилась напряженная работа мысли. Он схватил священную книгу и уткнулся в страницы.

– Всё из-за крепкой оболочки их духа! – радостно объявил он. – Нарушение настолько тонкое, что не способно проникнуть в телесный мир. Ему подвержена лишь душа. И лечить такое надобно также тонко: музыкой, танцами… Я ответил на твой вопрос?

– Да, – кивнул я и закинул еще вопрос: – Какие танцы и песни лечат страхи?

Арант еще секунду смотрел на меня, видимо, пытаясь придумать ответ, но в итоге лишь со вздохом открыл книгу и продолжил:

– Итак, записываем. Первое, что надобно сделать – выяснить, в чем нарушено Равновесие больного. Второе – очистить его тело. Третье – привести его к покою. И четвертое – при избытке одной стихии восполнить Равновесие противоположной…

– Но Равновесие может быть нарушено недостатком стихии – одной, двух или же всех четырех, не так ли? Как же отличить недостаток от избытка? – вновь не удержался я.

– Существуют признаки, которые мы будем проходить на других уроках, – процедил мудрец, потихоньку теряя терпение, и продолжил: – Тело очищают кровопускание, кашель, сморкание, рвота и испражнение. Для этого применяются особые промывательные смеси. Особенно хороша коровья моча с десятью травами. Она применяется повсеместно и рекомендуется для всех видов промывания как носа, так и кишечника. В тяжелых случаях применять эти методы следует все вместе, и тогда…

– Человек успокоится навеки, – подсказал я, и класс утонул в девичьем хохоте.

– Ти-ши-на! – проорал Арант и повернулся ко мне.

Я сложил руки и поклонился:

– Я совсем неправильно говорю! Простите, учитель!

– Госпожа Лим Тэхон, у нас не принято перебивать, – процедил Арант. Он подозревал, что я над ним издеваюсь, и никак не мог понять причину. – Еще одно замечание с вашей стороны – и я назначу вам десять ударов. По губам!

Я тяжело вздохнул и покачал головой.

Вот всё хорошо и стройно в этой теории Равновесия. Она прекрасная, замечательная и вылизанная со всех сторон. Под неё подогнаны болезни, методы лечения, молитвы и воззвания к стихиям, магия и лекарства. Только идеальную картинку портил один маленький нюанс.

Магия не работала.

Я внимательно изучил всё, что мне давали. Я честно пробовал. Я думал, что как попаданец просто не имею к этому нужных способностей, и внимательно наблюдал, как колдуют местные. Я проверял и перепроверял, даже поставил эксперимент, раздав в больнице заговоренные и не заговоренные браслеты, чтобы увидеть разницу в выздоровлении. Попала к нам как-то целая группа людей с пищевым отравлением… После всех моих каждодневных наблюдений и экспериментов вывод был один.

Ни черта тут не работала магия! Ноль! Зеро!

Вся эта красота с заговоренными нитками была пшиком, а Равновесие – таким же несостоятельным, как гуморальная теория[3]! Практически та же база и те же методы лечения!

После такого открытия я просто не мог серьезно воспринимать ни эти уроки, ни этих людей.

Арант поспешно уткнулся в книгу, кашлянул. Почему-то под моим осуждающим взглядом ему становилось неловко.

После занятия он задержал меня и сказал:

– Госпожа, я понимаю, вам тяжело привыкнуть к нашим порядкам. Но ваше поведение по нашим меркам недопустимо! Девушка не должна говорить без разрешения и проводить всё своё свободное время за изготовлением снадобий! Вам следует больше внимания уделять домоводству. Как будете готовить, не зная Равновесия в еде? Как будете вынашивать ребенка и рожать, в конце концов? Я хотел взять вас в жены, но теперь сомневаюсь в своем выборе. Имейте в виду, Совет мудрецов не бывает снисходителен к желаниям хулиганок и лентяек! Он не посмотрит на ваше происхождение и подберет вам в мужья слугу!

– Я не выйду замуж, – коротко ответил я. – У меня есть дела поважнее.

– Что за глупости? Конечно, вы выйдете замуж! – возмутился Арант. – Все женщины хотят замуж!

Я вздохнул и скрестил руки на груди. Шрам от срезанной татуировки почти затянулся, оставив розовый рубец. Топик с мячиками лежал в чемодане вот уже почти неделю. Однако всем было глубоко безразлично, почему девушка вдруг стала плоской.

– Я не… – начал я, но Арант вдруг прислушался и взмахнул рукой, остановив меня.

В наступившей тишине стали слышны тревожные голоса за стеной. Прозвучало имя мудреца.

– Потом, – напряженно сказал он. – Иди к себе.

– Сначала я…

– Потом! – прикрикнул Арант. – Иди к себе и займись вышивкой! И не перечь мужчинам!

Я молча развернулся на пятках и вылетел из кабинета, кипя от злости. Неудивительно, что женщины взбеленились и потребовали разводов, работы и прав. При таком отношении скорее удивительно, как они продержались столько тысячелетий. Я в роли женщины был всего ничего, а мне уже хотелось прибить этого самодовольного индюка!

За спиной раздались шаги. Арант не дошел до меня – свернул к лестнице. Наверху громко хлопнула дверь. После секундного раздумья я развернулся и тихо пошел следом за ним. Злость не помешала осознать, что раз зазвучали встревоженные голоса, то мне тоже следовало бы послушать.

Я тихо поднялся в узкий темный коридор и затаился под дверью.

– …Послать меня в Приморье? – спросил Арант. Голос у него был озадаченный.

– Других дураков туда ехать нет! – скрипуче рассмеялся Пересвет Людотович. – Ты же самый безголовый. Тебя хлебом не корми – дай выпендриться!

– Гонец Дана Втораковича сказал, что всё очень серьезно. Бывает, умирают все, кто-то, наоборот, переносит заразу легко и незаметно. Арант, ты самый здоровый, ты выжил в прошлый мор. Ты же не оставишь жителей Приморья в беде? Мы подберем тебе в помощь самых крепких служителей и мудрецов.

После этих тихих, почти неразборчивых слов последовал надсадный кашель, выдав главу Крома Порядка.

– Руслан Станиславич, я не отказываюсь! – воскликнул мудрец. – Я хочу понять, почему вы говорите мне это лишь сейчас? Гонец вот уже три дня лежит в больнице, а я об этом знать не знаю, ведать не ведаю! Чем лечить-то? Пересвет Людотович, вы что-нибудь придумали?

Я окаменел и весь похолодел. После моего недельного проживания в Приморье город охватила эпидемия. Не имею ли я к ней отношения? Ведь со мной был не только чемодан, но и парочка миллиардов всяческих вирусов и бактерий. Могло ли что-то оказаться для аборигенов смертельным? Как оспа, которая выкосила американских индейцев с приходом уже переболевших европейцев.

«Ау, очнись! Месяц уже прошел!» – постучалась в голову спасительная мысль, но я от неё отмахнулся. Это новость пришла спустя месяц, а сама болезнь начала собирать свою жатву намного раньше. Плюс инкубационный период, постепенное увеличение числа зараженных…

Воображаемый учитель ОБЖ постучал по воображаемому столу своей указкой, привлекая внимание. «Если источник заразы – ты, почему в Кроме Порядка до сих пор нет вспышки?» – спросил он. Я вздохнул и потер лоб. Вопрос был логичный. Я наследил довольно много и в гостях, и здесь: потел и дышал на постельное белье, которое стирали другие, ел и пил из общих приборов, мылся и делал прочие дела. И в пути постоянно находился рядом со служителями. Никто не заболел.

Сначала от сердца немного отлегло – виноват был не я – но следом ошпарил дикий страх. Раз зараза не пряталась в моих вещах, то я тоже рисковал её не пережить.

Раздался скрипучий голос Пересвета, и я весь обратился в слух.

– Придумал-придумал. А как же не придумать-то? Голова у меня соображает хорошо. Болезнь вызвана смещением Равновесия к огню и переизбытком воды. Значитца, надобно давать по глотку снадобья на основе масел, трав и свинец, чтобы восполнить нехватку земли и иссушить внутренние воды. Затем охлаждать тело свежим холодным воздухом и начиткой пятой песни Мороза…

Я вздохнул и отступил от двери. Так, среди мудрецов мне ничего толкового не услышать. Ни единого симптома они так и не назвали, лечение предложили в своем средневековом стиле. Масло и свинец внутрь, холодный воздух и начитка песни – каково, а? Нет, травы, может, и помогут, песня поднимет настроение, что тоже важно, но свинец – точно нет.

Тело потряхивало. Зараза уже три дня как была здесь, в Кроме Порядка. Возможно, она уже затаилась в моей крови и вела обратный отсчет. А вокруг – темное невежество. Сам подход к лечению неадекватный и – что еще хуже! – многовековой. Удивительно, как тут еще не вымерли все. Впрочем, та же гуморальная теория просуществовала две тысячи лет и одно время даже соседствовала с еще более бредовой миазматической…

Выйти во двор было невероятно сложно. Всё за пределами Дома знаний казалось пропитанным смертельной заразой. Люди разом превратились в огромные бациллы, которые одним своим выдохом могли обречь меня на мучительную смерть. Цветущие, здоровые, крепкие – они сами не знали, что их уже пожирало изнутри нечто несоизмеримо сильнее их. И кто был на самом деле здоров, а кто стал источником – не определить, как ни осматривай.

Шарахаясь от каждого встречного, я добрел до башни, тщательно вымыл с мылом и уксусом все поверхности, обтерся сам. Из последнего стерильного куска ткани смастерил первую в этом мире защитную маску и остро пожалел об отсутствии очков. Форма воспитанницы отправилась в корзину с грязным бельем, а на свет из чемодана явился костюм возлюбленного Лу Тан – последний не тронутый этим миром наряд.

Все эти меры вряд ли бы защитили, и я это прекрасно понимал. Одно хорошо – помогли успокоиться. Паника немного улеглась, мозг отвлекся от рисования страшных картин и заработал в нужную сторону.

Нужно было расспросить Пересвета Людотовича о болезни подробнее. Выяснить симптомы хотя бы! Как бы мне ни хотелось сбежать на необитаемый остров, а подключиться к лечению было необходимо. И чем скорее, тем лучше. Тем более что…

От озарения я даже паниковать перестал.

Приморье было совсем рядом с тем пляжем, на который меня выбросило! Если я туда поеду… и не доеду, а сверну на другую тропку, ведущую к пляжу, то наверняка смогу что-нибудь узнать. Расспросить жителей, может, в том же трактире околачиваются какие-нибудь знающие люди.

Для того, чтобы поехать в Приморье, нужно было поговорить с главой Крома Порядка. Руслан показался мне разумным человеком.

Я надел маску и поспешил к нему в кабинет, по пути попросив одного из воспитанников передать просьбу о встрече.

Руслан пришел из Дома знаний минут через двадцать и при взгляде на меня удивился.

– Тэхон? Почему ты в таком виде? Что это на твоём лице?

– Я знаю, что из Приморья приехал больной гонец. Это защита, – сказал я.

– Знаешь? – нахмурился глава Крома Порядка и снисходительно усмехнулся. – Подслушивала, да? Так что ты хотела? Предложить свою помощь?

– В том числе, – кивнул я. – Но сначала…

– Об этом не может быть и речи, – перебил меня собеседник, властно взмахнув рукой в интернациональном жесте «стоп». – Мы допускаем к лечению заразы лишь взрослых обученных людей рангом не ниже послушника. Ты всего лишь воспитанница и слишком мала для такой работы. Гонец и его лекари сейчас в карантинной избе. К ним никого не впускают и никого не выпускают. Мы позаботились о том, чтобы он не нарушил Равновесие остальных. Можешь снять эту тряпку.

Каким невероятным облегчением было узнать о существовании карантина! Я снял маску и с улыбкой сказал:

– Благодарю, Руслан Станиславич, вы меня очень успокоили.

– Прекрасно, – тот ласково улыбнулся и опустил взгляд на бумаги. – Можешь вернуться к занятиям, Тэхон. Арант сказал, что тебе нужно подтянуть домоводство. Ты непростительно мало уделяешь ему внимания. Для женщины твоего возраста это самые важные уроки… Погоди! – он снова взмахнул рукой, увидев мой открытый в протесте рот. – Пока ты не задумываешься о замужестве, это понятно. Но, уверяю, однажды ты захочешь любви и детей.

Да что их всё на одну тему сворачивает?!

– И тогда ты придешь ко мне, чтобы мы с тобой подобрали тебе партию. Арант жаловался на твои шутки. Он тебе нравится, не так ли? Так вот, если ты не будешь учиться хорошо, он на тебе не женится!

Вот как, спрашивается, с таким подходом у них получились Годана и Зденька, которые наравне с мужчинами бегали по заданиям и расстреливали хаоситов? Или они замужем обе?

– Об этом-то я и хочу поговорить. Мудрец мне не нравится. Замуж за него я не выйду. Я не могу выйти замуж. Вообще.

– Почему? Разве у тебя есть муж на родине?

– Нет. Мужа нет, но…

– Хаоситы на том корабле обходились с тобой жестоко. Уверяю тебя, не все мужчины такие, – безмятежно сказал Руслан и уткнулся в бумаги. – Мы вернемся к этому разговору позже.

За этот день мне столько раз сказали, что мне надо бы замуж, и так довели, что я раздраженно выпалил:

– Я не могу выйти замуж, потому что я – взрослый мужчина!

Лупа с громким стуком выпала из ослабевших пальцев. Бумага спорхнула мимо стола на пол. Глаза у главы Крома Порядка стали такие, словно явился сам Осмомысл и заявил, что всё их лечение по Равновесию – бред и ересь.

– Что? – слабо произнес он. – Что ты такое говоришь?

Я потер лоб. Да, не так мне хотелось признаться… Ладно, всё равно планировал сделать это на днях. Какая разница, когда именно?

– Говорю, я мужчина! Мужчина я! Понимаете?

– Что-что? – еще тише переспросил Руслан, сползая с кресла.

– Я мужчина! Мужчина! Не верите? – я схватился за пояс, и глава Крома подскочил.

– Не надо! Не надо раздеваться! Ты… Тэхон, иди к себе, хорошо? Полежи, подумай, а там… Там видно будет, – ласково забормотал он.

– Вы не верите мне и думаете, что я повредился в уме, – констатировал я и снова схватился за пояс. – Но вы же понимаете, что это легко доказать? Прямо сейчас!

– Не надо! – вскрикнул Руслан. – Не надо. Действительно, ты права… Ты прав. Это легко доказать. Поэтому я поверю тебе на слово. Но почему ты таила… таился?

– Я не таился, – с достоинством ответил я. – Я играл роль и носил одежды своей сестры. Хаоситы брали только женщин. Мужчин они убивали. Сестра помогла мне, но во время крушения она… умерла. Я остался один. Не знал языка. И… Ну… опасался вас поначалу.

– Но если ты – мужчина… – глава повысил голос. – Ты же ходил с женщинами в баню!

– Нет-нет, я мылся всегда один, – поспешил оправдаться я. – И даже когда ехал в Кром Порядка, старался уединиться. Я не показывался Годане и Зденьке и на них не смотрел. Ну, старался…

Руслана хватило лишь на одно короткое, но очень выразительное:

– О!

Помолчали.

– Так, – наконец, кашлянул он. – Хорошо. Ты ведь не хаосит? – он явно спросил это из-за растерянности.

Я снова с готовностью схватился за одежду, но Руслан опять с паническим воплем остановил меня. От разочарования руки сами опустились. Я, значит, старался, татуировку срезал, заживил, подготовил историю, а меня даже осматривать не стали!

– Не хаосит, – утвердительно кивнул Руслан. – Хорошо. Раз ты говоришь, что ты мальчик…

Я подумал и скинул себе возраст. Даже для России двадцать первого века моё лицо выглядело очень молодо, что уж говорить об этом мире.

– Мне восемнадцать. Борода не растет – в моей культуре её удалять… удаляют.

– Молодой человек. Хорошо. Да. Так. Возвращайся пока к себе. Мне… Мне нужно посоветоваться с мудрецами. Это было слишком… неожиданно.

– Я бы хотел присоединиться к лечению болезни в Приморье. Я мог бы помочь.

– Потом… Всё потом. Дай мне подумать.

Глава действительно выглядел выбитым из колеи. Я поклонился на прощание:

– Прошу прощения, что невольно ввел вас в заблуждение! – и неохотно вышел за дверь.

Предложение о помощи Руслан так и не выслушал. Впрочем, судя по его лицу, что-то помимо моего пола в его голове сейчас просто не поместилось бы. Что ж, раз больные сидели на карантине, то несколько часов я мог и подождать. Полдела было сделано.

* * *

– Лим Тэхон утверждает, что является мужчиной! Точнее, юношей восемнадцати лет от роду.

– Что?! Да не может этого быть! – хором возмутились Годана и Зденька.

Арант вытаращил глаза.

– Как это – мужчина? – повторил он, чувствуя себя так, словно кто-то огрел его по затылку тяжелой дубинкой. – Она же… Того…

Он повел руками в воздухе, обозначая рост и женские формы. Руслан Станиславич прищурился. Ладно, Арант, полный молодецких сил, возможно, несколько приукрасил Тэхон. Но не слишком!

– Вот так, – отчеканил глава Крома. – По утверждению Тэхон, хаоситы не держали мужчин, им были нужны только девушки. Чтобы сохранить жизнь, пришлось таиться.

Арант, а вместе с ним Годана и Зденька не знали, что на такое сказать. С одной стороны, захочешь жить – и не так раскорячишься. Обман хаоситов и ложью-то толком не считался. А вот с другой…

Ну не могла Тэхон быть мужчиной! Она же была такая красивая!

– Да не может такого быть!

Руслан Станиславич вздохнул и потер лицо.

– Он таился. Во-первых, он не знал, куда и к кому попал. Во-вторых, к женщине отношение совсем иное. В-третьих, обжегшись на молоке, дуют на воду. Благо Тэхону хватило смелости признаться до того, как мы перевели его к воспитанницам. Еще немного – и его игра в переодевание стала бы преступлением.

Глава Крома замолчал и уставился на троицу, сложив вместе кончики пальцев. Арант занервничал и вытянулся еще сильнее.

– В связи с этим у меня возник закономерный вопрос. Кто-то не осмотрел нового человека? – Руслан говорил тихо, но от этого мудрецу стало еще больше не по себе. – Арант?

– Я не раз напоминал женщинам! – отчеканил тот. – Я поручал это дело Годане и Зденьке.

Годана вскинула темноволосую голову, Зденька нервно затеребила кончик длинной косы.

– Мы осмотрели! Всю осмотрели, ни кусочка не пропустили! – воскликнула Зденька. – Девочка это! Ножки маленькие, стройные, живот мягкий, кожа нежная, ни одного волоска лишнего… Годана, скажи!

– Это девушка, – подтвердила та.

– Тэхон был готов полностью раздеться и показать мне тело, – сказал Руслан.

Зденька нахмурилась. Годана заколебалась и отвела взгляд.

– Ну…

– Что? – уточнил глава Крома.

– В подштанники-то мы не посмотрели… – пробормотала Годана, быстро глянув на Зденьку. – И догола она никогда при нас не раздевалась. И моется она всегда одна, в своей бочке.

– То есть Тэхон действительно может быть мужеского полу, – подытожил Руслан.

– Не может! – отрезала Зденька. – Да, угловатая и костлявая. Да, плечи у неё широковаты для девочки. Шея толстовата. Но это просто особенность сложения. Когда мы её осматривали, в лифе точно была грудь, а не тряпки. Тряпки так не колышутся. Так мог колыхаться еще кулек с зерном, но внутри ничего не шуршало.

– Но там могло быть что-то другое, – вдруг сказала Годана. – Мы же не смогли заглянуть – Тэхон повернулась и руку себе на грудь положила… и еще так ногу подогнула удачно, что и в подштанниках ничего не было видно.

– Да какой из неё парень?! – взорвалась Зденька. – Она же всё время мази для рук и лица изобретает, за волосьями ухаживает, цветочки собирает. У парней смолоду пальцы жесткие, толстые и врастопырку, а у неё рука мягонькая, пальчики всё время сложены. Парни при ходьбе плечами машут, как ветряные мельницы, а она ручки на животе складывает, идет плавно, плечики ровные. Парней когда зовешь, они всем телом оборачиваются, а Тэхон, как девушка, сначала голову повернет. Это мужика обмануть можно, он на женские ужимки не смотрит, а женский глаз не проведешь!

– Искусный лицедей, которого обучала женщина, мог заморочить голову и нам… – заметил глава.

Зденька горячо замахала руками.

– Это вы мне тут голову морочите! Годана, в самом-то деле, что мы, мальчика от девочки не отличим? Штаны обязательно снимать надо? У Тэхон уже женские дни приходили, я своими глазами кровь на тряпках видела! Знаете, как она смутилась?

Руслан потер лоб, подумал и хмыкнул:

– У него могла кровь носом пойти.

– Так пойти, что трех локтей ткани не хватило? – не унималась Зденька. – Девица Тэхон! Девица!

Арант посветлел. И правда, если уж Зденька даже женские дни заприметила, не могла Тэхон быть мужчиной.

Глава Крома, не найдя возражений, повернулся к Аранту.

– А вы чего молчите?

– Чего я сразу? – тот отшатнулся. – Я человек простой. Грудь есть, голос нежный – значит, баба! Да она наверняка просто пошутила! Я… это… поговорил с ней, чтобы усердие в учебе проявила, сказал, что замуж не возьму.

– Поплавали бы вы с хаоситами в море невесть сколько, так шарахались бы не только от мужчин, но и от всех! – зло припечатала Зденька. – Да она, дай Равновесие, лет через десять на мужиков без содрогания посмотрит! А тут вы со своими разговорами о детях и замужестве! Вот у неё рассудок и помутился.

– Что мы тут с ума сходим, в самом деле? – раздраженно сказала Годана. – Просто надо снять с Тэхон одежду и посмотреть!

– Да, – согласился Руслан задумчиво. – Но кто это будет делать? Женщина? А если Тэхон говорит правду? Женщине нельзя видеть голого мужчину, если это не её муж. Мужчина? Ему тем более нельзя, особенно если Зденька права. Так мы только навредим ей еще больше. Зденька, ты меня убедила. Не похожа Тэхон на юношу. Но что нам делать с её заявлением?

– Давайте просто подыграем бедняжке! – предложила Зденька. – Рано или поздно правда наружу выплывет. А тем временем девочка поймет, что её тут никто не обидит, успокоится, а там, глядишь, и влюбится в кого-нибудь… И войдет в Равновесие.

– Разумное предложение, – протянул глава Крома. – Так и сделаем. Арант, ты еще не передумал брать её в жены?

– Я… – тот замялся. – Я-то да, но как тут… Когда такое? А вдруг Тэхон на самом деле того… парень?

– А ты сначала подружись и посмотри, – посоветовал Руслан. – Ты у нас со всех сторон жених завидный, в любовных делах опытный, с девушками общался много. Придумай испытания на мужественность, в общем. Тэхон как раз с вами в Приморье хочет. Поработайте вместе, там и выяснится, мальчик это или же нет. Если нет, то Равновесие девочке мы восстановим и поженим вас. Если юноша, то и говорить нечего.

Зденька и Годана согласно закивали. Арант же застонал: в такие переделки ему попадать еще не приходилось.

Глава 7

Через три часа после нашего разговора Руслан вызвал меня и сказал:

– Тэхон, ты говорила… говорил, что готов помочь. Я побеседовал с Арантом. Он согласился взять тебя в Приморье.

Я сначала подумал, что ослышался.

– Простите?

– Ты с Арантом едешь в Приморье, – повторил глава Крома.

Запавшие глаза смотрели пристально и настороженно. Улыбка неестественно широко растягивала его губы, отчего казалось, что слова цедились почти в муке. На желтоватых зубах играли отблески от горящей свечи, и утонувшее в густых тенях лицо выглядело особенно жутким. Он словно ждал, что я начну возражать и отнекиваться.

Ха, нашел дурака! Кто мне помешает сбежать из Приморья, когда я найду способ вернуться домой?

– Замечательно! Именно с Арантом я и хотел поехать! – улыбнулся я.

Хотя, конечно, выходить куда-то за пределы Крома Порядка было очень страшно. Меня отправляли не куда-нибудь, а в самое сердце эпидемии! А я даже понять не мог, как люди заражались: через бытовые предметы? Через кровь и слюну? Или вообще воздушно-капельным путем?

Ну, ничего. Я был привит от большинства болезней. У меня был отличный иммунитет. Сделать маску, очки из медной проволоки и стекла пришить на ткань. Сшить перчатки… А там, глядишь, до Приморья я и не доеду. Сбегу по пути или найду благовидный предлог, чтобы свернуть к трактиру – и всё!

От такой покладистости Руслан даже несколько растерялся.

– Да? И не будешь возражать?

– Нет, конечно! Я ведь сам хотел туда напроситься! – удивился я. – Мы же отправимся вместе с Пересветом Людотовичем, да?

– Нет. Он не поедет. Нет нужды. В тамошнем Доме Порядка снадобницей заведует его брат. Но ты зайди к нему. Он передаст тебе записи по… – собеседник побледнел и потянул себя за воротник. – По лечению этой… болезни…

Я забеспокоился – больно вид у главы Крома был чахлый.

– Да, конечно, я зайду… Вы в порядке?

Руслану было уже не до меня. На него накатил новый приступ астмы, и бедняга согнулся в кресле, шаря по столу руками в поисках заветного пузырька с маслом. Через три секунды, когда дрожащие бледные руки вцепились в подлокотники, а в мутном взгляде главы появилась паника, я понял, что пузырек где-то затерялся.

– Пересвет… Мне… нужен… – выдавил Руслан между свистящими выдохами.

Я представил, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до снадобницы и обратно. По всем прикидкам выходило, что Руслан успеет задохнуться. Я решительно повернулся к окну, распахнув ставни. В комнату ворвался свежий ветер, принесший восхитительный хвойный аромат.

– Я не успею, Руслан Станиславич. Как же вы умудрились дожить до своих лет с таким отношением к здоровью? – я укоризненно покачал головой и, зайдя хрипящему главе за спину, положил руки ему на плечи.

Профессию фармацевта-исследователя я осваивал как в России, так и в Корее, где акупунктура входила в общий курс народных средств. К иглоукалыванию и теории ци я относился довольно скептически, но вот массаж точек действительно помогал при астме. Аборигены, конечно, были крупнее меня, но в остальном анатомия у нас была одинаковая.

Почувствовав, как мои пальцы пробрались под воротник, глава попытался дернуться, но я бесцеремонно усадил его обратно и надавил на точки.

– Тихо, Руслан Станиславич. Дышите медленно. Вдыхайте коротко, выдыхайте спокойными… э-э… выдохами.

Он был в таком состоянии, что ему не оставалось ничего, кроме послушания. Я с силой разминал точки у ключиц, пока спазм не прошел. Руслан выкашлял сгусток мокроты в платок и бессильно растекся по креслу, осоловело моргая огромными изумленными глазами. Хрипы в его груди еще не стихли, но дыхание стало чуть свободнее.

– Помогло…

Я только усмехнулся, продолжая массировать точку под шеей. Ему бы анализы сдать и подобрать схему лечения… Но, во-первых, негде, во-вторых, нечем, в-третьих, не моя специализация.

– Вам надо лечь. Я схожу за вашим маслом.

Руслан с трудом встал, покачнулся – и я присел, когда он навалился на моё плечо. До кровати в соседних покоях мы добрели буквально по стенке.

– Что это? Как это ты так – пальцами? – пробормотал он, рухнув на постель, едва я сдернул покрывала.

На фоне белой подушки землистая бледность его лица выделилась еще сильнее.

– Искусство акупрессуры, – ответил я. – Ваша болезнь происходит из-за того, что ваши… э-э… легкие вот здесь, – я провел пальцем по своей груди, – забиваются слизью, и внутренние мышцы, которые… эм… двигают легкие, перестают правильно расслабляться. Я нажал на точки – и мышцы расслабились. Вы выкашляли слизь. Легче?

– Легче, – согласился Руслан и, прокашлявшись еще раз, завозился на постели, поворачиваясь набок.

Было заметно, что ему невыносимо захотелось спать: он медленно моргал, цедил зевки, отчего речь становилась невнятной.

– Мне сказали, ваша болезнь появляется только летом. Это правда?

– Да, – сонно ответил он. – В основном в середине лета. К осени обычно проходит, но я еще простудился…

Я задумчиво глянул в окно, обвел взглядом комнату. Как-то странно. Если астма приходилась на сезон, значит, природа у неё была аллергической, и тогда обострения были бы весной. Но речь зашла о середине лета. Сейчас же вообще разгар местного августа. На что аллергия? Что тут витало в воздухе?

– Принеси мне моё лекарство, – попросил Руслан.

Я встал. В корейской медицине для купирования приступов астмы применялись ингаляции дымом эфедры, годилась и элементарная китайская камелия, да вот досада: тут такое не росло – слишком холодный климат. Местные камелию даже в чае пока не пробовали.

– Пузырек во втором ящике, – прилетел мне в спину хриплый шёпот. – Я вспомнил.

Я принес лекарство, накапал на платок, и глава с облегчением уткнулся в него лицом. Хрипы постепенно стихли.

– Благодарю.

– Обращайтесь, – я убедился, что приступ прошел, а затем встал с кровати и поклонился. – Отдыхайте, Руслан Станиславич, а я пойду.

– Иди. Пересвет тебя уже ждет, – он величественным жестом отослал меня и обнял подушку.

Я молча поклонился еще раз и вышел с твердым намерением выяснить наконец симптомы этой загадочной болячки, которая мучила гонца из Приморья.

Пересвет Людотович был странноват, но в желании учиться шел навстречу, следя за каждым моим движением над хрупкими механизмами хищным коршуном. Называл милой девочкой. И вообще был самым нормальным человеком из всех.

Главный травник встретил меня в лаборатории одним-единственным вопросом:

– Не милая девочка, а мальчик, значит?

Я дернул уголком губ.

– Быстро у вас тут новости разносятся.

– Ну так, новости вон какие… любопытные, – разулыбался Пересвет и окинул меня хитрым взглядом.

Подслеповато прищуренные глаза скользнули по лишенному всякой косметики лицу и остановились на уровне груди. Судя по всему, старик прикинул, чем я её замотал.

– Сколько, говоришь, тебе лет?

Я упер руки в боки, развернул плечи, чтобы ткань мужского ханьфу плотно облегла тело, и чуть понизил голос, чтобы тот приобрел характерный мужской тон.

– Восемнадцать. Я уже взрослый.

Привыкшая к позиции гортань до нужного тенора сразу не расслабилась, звук предательски сбился. Я прокашлялся. Пересвет скептически хмыкнул, отставил колбы, закрыл пузырьки с порошками и поманил меня в свою комнату.

– Взрослый… Ну давай попьем взварчику, милый отрок. Что пришел?

– Руслан Станиславич меня с Арантом хочет в Приморье отправить. Он сказал, вы знаете и хотите что-то передать.

– А, точно. Да-да, хотел. Там мой брат всем заведует, ему под руку пойдешь, – ответил Пересвет, разливая кипяток из самовара по чашкам. – Ты молодой, Равновесие у тебя крепкое, хворь тебя не возьмет.

Очень захотелось закатить глаза, но я удержался.

– С чего вы решили, что у меня настолько крепкое Равновесие?

Снадобник поставил передо мной чашку, сел напротив и ссутулился над своим чаем. Его губы вытянулись в нелепую трубочку и подули на блюдце, остужая, затем он поднес его ближе и сделал небольшой глоток. Прижмурился от удовольствия, причмокнул морщинистыми губами. Зеленая форма и повадки наделяли его довольно странной аурой престарелого косплеера – он весь был такой чудаковатый, волшебный и одновременно убогий. Лишь взгляд – внимательный, цепкий, хитрый – выдавал незаурядный ум.

– Я-то? Я ничего тут не решаю… Я травки да порошочки свои ведаю, а большего мне и не надобно. Нету у меня своего мнения. Как князь наш болезный говорит, так я и думаю, – ответил Пересвет и с хитрой улыбкой придвинул мне пряники. – На, возьми на дорожку. Они мятные, вкусненькие.

Это на что он так намекает?

– А можно немножечко яснее? Что случилось в Приморье?

– Мор неведомый бесчинствует, – последовал кивок. – А ты у нас мальчик грамотный, с травками и снадобьями знакомый и весьма желающий себя показать.

Пересвет невозмутимо прожевал пряник и с громким хлюпаньем глотнул из блюдца. Я же от такого ответа чуть не выронил чашку.

– Вы это к чему ведете, я не понимаю?

– К тому, милый отрок, что ты не должен лезть со своими знаниями туда, где люди побольше твоего понимают. Не забывай, что ты поедешь не красоваться, а лечить. И лечить тебе будет надобно, как тебе скажут, и никак иначе.

Вот ведь зараза седая! Знания ему мои не нужны, видите ли! Вот почему он против?!

– Разве вы не хотите узнать заморские методы лечения?

– Нет уж, – категорично отрезал главный снадобник. – Заморское – оно коварное. Оно может только с первого взгляда казаться хорошим, а копнешь глубже – и вылезет гниль. А я лучше по старинке, по Осмомыслу… Снадобья надо создавать правильно, как предки завещали. Тысячу лет наши предки мудрость собирали и копили, они не могли столько времени ошибаться. Что смотришь? Думал, меня твоё баловство с этим ксероформом зацепило? Нет, просто ты – мальчик увлеченный и способный. Я тебе с собой рецептики дам, передашь их брату Светозару, побудешь у него на подхвате. Справишься – в мои личные воспитанники пойдешь.

Я почувствовал себя оплеванным. Весь этот месяц Пересвет учил меня работать на его доисторическом оборудовании, ориентироваться на цвет и структуру веществ, высчитывать время реакций по песочным часам, выспрашивал мои рецепты, пробовал, вникал, а на деле…

Он оказался вовсе не ученым – просто ремесленником, который из года в год создавал по инструкции одно и то же и не видел смысла отступать от «проверенного временем».

Я отстраненно полюбовался на узор чашки и поставил её на стол. Внутри ворочалось что-то гадкое, тошное, растекалось по венам противной густой слизью. Пересвет невероятно разочаровал, но обида во мне так и не разгорелась. Снадобник был всего лишь плодом этого повернутого на Равновесии мира. А я хоть и попаданец, но не Марти Сью, чтобы по одному моему слову всё повернулось так, как мне хотелось бы.

Да чего это я? Я вообще собирался не ввязываться в борьбу с неизвестной пакостью, а свалить по-тихому!

– Ясно, Пересвет Людотович. Всего доброго.

Я встал, но снадобник вдруг потянулся через стол и дернул за руку, заставив опуститься назад.

– Ясно ему, – передразнил он высоким голосом и скорчил рожу. – Тоже мне, ясный молодец. Про болезнь-то послушай, чудо заморское!

Я опомнился и послушно замер.

Пересвет подлил мне еще чаю и как ни в чем не бывало завел рассказ:

– Значитца так, сначала у Третьяка, гонца из Приморья, приключился сильный жар, затем разболелась голова, возникла слабость и бледность. Во рту на миндалинах появился сероватый налет, пошел насморк, на третий день опухла шея.

Я задумался. Симптомы подходили доброму десятку болезней, начиная от ангины и заканчивая осложнением на фоне гриппа. Пересвет глотнул еще чая и продолжил:

– Сегодня лихорадка прошла, но шея всё еще опухшая. Налет стал гладким, блестящим. Отделить его легко больше нельзя – всё начинает кровоточить. Возник лающий кашель, сухой, без мокроты. Осип голос. Ему трудно дышать. Сам Третьяк говорит, что в Приморье шея у людей опухает до того, что они задыхаются.

Гладкий трудноотделимый налет? Задыхаются? Я насторожился. Была в девяностых в Средней Азии сильная вспышка одной очень похожей болезни.

– А гнилыми яблоками изо рта у него случайно не пахнет?

Пересвет почесал подбородок, подумал, встал и, поворошив на стоявшем у окна столе записки, ответил:

– Нет, про запах ничего не написано. Но… – он дернул головой, – у лекаря, который записи делал, насморк вот уже третий год идет. Всё никак не закончится. Он и не чует ничего!

– А налет? Вы пробовали снять налет и опустить в воду?

Снадобник скосил на меня хитрый глаз, в котором мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Пробовали. Налет тот не растирается и в воде тонет. Знаешь, значит, о такой хвори?

За окном раздался звонкий детский смех. Мимо промчалась ватага мальчишек. Один из них споткнулся и под хохот приятелей с размаху влетел в фонтан. Брызги едва не долетели до Собора Равновесия. Пересвет крикнул им что-то строгое и, кажется, погрозил кулаком. Я толком не рассмотрел. Я в тот момент подумал о том, что все жители Крома – и дети, и Арант, и Руслан, и Зденька, и Годана – абсолютно все! – не привитые. И что смертность будет очень высокая.

В живот с размаху угодило ледяное копье ужаса.

Дифтерия. Болезнь, которая до изобретения сыворотки и прививок косила людей, особенно детей, тысячами. В холодном климате из ста больных умирали пятьдесят.

И она здесь.

Все мысли о том, как аккуратно сказаться больным и свернуть в сторону от Приморья… Нет, не ушли. Наоборот, заметались стаей вспугнутых птиц, закричали и забили крыльями, взвывая к самому древнему инстинкту – самосохранения.

Но знания человека, который работал с бактериями и вакцинами, встали передо мной непреодолимой горой. Мне было известно, что такое дифтерия, что такое дифтерийная палочка, и как получают противодифтерийную сыворотку. И я не мог просто оставить Крому Порядка инструкции – Пересвет Людотович сам только что сказал, что лучше будет поить людей свинцом и травами, чем примет что-то новое. Арант, Годана, Зденька… И Пересвет, и Руслан приняли меня здесь и помогли выжить. Если я сбегу, что с ними будет? Я же…

Я же не мерзавец!

Солнечный свет стал ослепительным, а воздух – слишком вязким. Я несколько раз глубоко вдохнул, наклонился, сделав вид, что поправил сандалии. Свет слепил глаза еще несколько мучительных секунд – и всё схлынуло под натиском тяжело бухающего сердца.

Я выпрямился и вновь посмотрел на снадобника.

– Знаю. У нас её называют дифтерией.

Голос не дрогнул, не выдало моё состояние выражение лица. Я следил за собой. Это отвлекало, успокаивало. До мозга дошло – только что со мной едва не приключился самый настоящий обморок. Никогда не страдал подобным, а этот мир чуть не довел… И как остальные попаданцы справлялись? Ах, ну да, им везло: у них были и всемогущие эльфы с эликсирами от чего угодно, и волшебные львы, и говорящие деревья, и прочая-прочая-прочая. А мне даже завалящей магии не досталось.

– У нас эта зараза называется круп, – закивал Пересвет и как-то беспечно спросил: – Так что, как такое лечить надобно?

– Раньше горло разрезали и трубки вставляли, чтобы освободить дыхательные пути, – уже спокойно ответил я и по скривившемуся в недовольной гримасе лицу понял, что этот ответ был ошибкой.

– Ты кому другому такое не ляпни, знаток! – насмешливо фыркнул Пересвет и с превосходством сказал: – Твои предки не ведали Равновесия, ибо ни один знакомый с Равновесием не будет совать в тело трубки. Оно – храм нашего духа! Допустимо лишь выпускать дурную жидкость, ибо только она может выходить из тела без вреда. Трубки в горло вставлять – дикость! Вот, – он торжественно вручил мне сшитые в виде книги исписанные пергаментные листы. – Вот, я написал, как надо правильно! Передашь Светозару из рук в руки. Что-то случится с книжицей – и я с тебя три шкуры спущу!

Я тяжело вздохнул, приняв плод неподражаемой средневековой медицины в руки, и с тоской подумал о Руслане Станиславиче. Кому точно нельзя заражаться дифтерией, так это ему. Если у остальных еще был шанс выжить, то для него эта болезнь – верная смерть. Вся надежда на карантин.

– Я пойду? – кротко спросил я и встал.

– Иди-иди, собирайся, мальчик, тебе завтра выезжать, – покивал Пересвет и снова насмешливо фыркнул в чашку. – В горло трубки вставлять – это ж надо было додуматься!

Глава 8

– Э-э-э… – промямлил Арант, глядя на меня с довольно забавным выражением лица.

Я подобрал поводья, поерзал, устраивая ноги в только что укороченных стременах, и ласково похлопал огромную лошадь по шее. Та фыркнула и тряхнула гривой. В уздечке звякнули кольца. Мудрец всё это время стоял с разинутым ртом, как мешком пришибленный, и пялился на мои ноги. Я мельком оглядел себя – широкие штанины костюма темного мага не могли задраться, потому что портянки плотно обхватывали икры. Ну, надел я свою одежду, а не местную. Моя мне кажется удобнее, и до сих пор никто не возражал. Аранта смутила моя обувь? Вместо уже привычных сандалий на портянки я надел свою собственную. Для верховой езды слиперы подошли лучше из-за небольшого каблука. Вид был вполне подходящий – из общего антуража они ничуть не выбивались. Я вопросительно выгнул бровь.

– Что-то не так?

Арант с трудом перевел взгляд с моих ног на лицо. Мне показалось, или он на самом деле покраснел?

– Тебе удобно? Может, поедешь в повозке?

Я еще раз оглядел себя, невольно заподозрив, что что-то упустил. Попона, седло, стремена, уздечка, ровная осанка – вроде всё было правильно. Даже сумка с моими вещами и записями Пересвета была на месте.

– Почему мне должно быть неудобно?

– Ну… это… – на лице Аранта отобразилась напряженная работа мысли. Он почесал затылок и с молодецким хэканьем запрыгнул на своего коня. – Я не знал, что ты умеешь ездить верхом.

– Я много чего умею, – спокойно ответил я и аккуратно послал кобылку за ворота…

Попытался послать. Лошадь только переступила копытами и скосила взгляд, мол, чего там эта мелочь трепыхнулась?

Мудрец разулыбался.

– Наши лошадки, смотрю, тебе не совсем привычны?

Я глубоко вздохнул, прикрыл глаза, справляясь с досадой, и протянул ему поводья.

– Да. Помоги мне, пока я не приручу кобылу.

Арант покорно повел наших лошадей туда, где стояла повозка, в которую грузились служители Равновесия.

Моя мама полагала, что успешному артисту мало быть уникальным певцом и талантливым актером. С её точки зрения, настоящий актер должен был уметь всё. Чем больше навыков, тем больше востребованность, тем выше и оплата. Поэтому в детстве у меня из развлечений были не любимые книги, а кружки и секции.

Я стонал. Я ненавидел спорт, и спорт отвечал мне взаимностью. После первого же занятия по плаванию вся моя кожа покрылась пятнами – от хлорированной воды. На фигурном катании я продержался до изучения поворотов, а затем чуть не сломал себе ключицу. Даже танцы пришлось изучать непарные, потому что моя мускулатура и спина не выдерживали бесконечных поддержек. Отец маме не возражал. Он тоже считал, что мне, тощему смазливому мальчишке с девчачьим голосом, без спорта никуда, и записал на самооборону. Но у меня даже с самообороной не заладилось. Из всего спорта я освоил только конный. И то, подозреваю, если бы русский дедушка не катал меня на конях в раннем детстве, ничего бы не вышло.

Что тут сказать? Спасибо родителям, отдельное спасибо русской родне. Без их настойчивости я ни за что бы не влез на огромную местную лошадь.

Увидев меня верхом, Зденька удивилась и помахала мне рукой.

– Может, поедешь с нами в повозке, Тэхон? – выпалила она, когда я поравнялся с ними.

– Нет, благодарю. Я не привык к таким экстремальным развлечениям, – вежливо ответил я.

– Каким развлечениям? – не поняла женщина. – Ты о чем?

– Неважно.

Я проехал мимо повозки и устремил взгляд на городок под холмом, раздумывая, почему у нее в глазах была жалость. Разговор вроде не располагал…

Возница при виде начальства в лице Аранта выплюнул изо рта соломинку и взялся за поводья.

– Но!

И мы неспешно тронулись в путь.

В прошлый раз полюбоваться на посад под Кромом я не сумел. Что ж, деревянный город – он и есть деревянный город. Встречались и низенькие безыскусные домишки бедняков, и целые произведения искусства – выросшему среди стекла и бетона иностранцу и то и другое казалось настоящей экзотикой. Был разгар дня. Улицы полнились пестрой толпой, отовсюду летели бодрые голоса. Рыбаки тащили в корзинах очередной улов, и рыбный запах, пропитавший каждый уголок города, резал глаза.

Моя персона моментально привлекла взгляды. Люди останавливались, оборачивались, перешептывались. Для них – круглолицых, остроносых, огромных и плечистых – моя внешность была непривычной. Я не обращал внимания, лишь иногда царственно кивал особо настойчивым и улыбался самым симпатичным.

А голову не покидала мысль о том, что скоро дифтерия доберется и до этого города. Сколько мне понадобится времени, чтобы убедить служителей Равновесия в правильности моего лечения? Смогут ли они приготовить столько сыворотки, чтобы её хватило на всех?

Посад оказался довольно маленьким – и получаса не прошло, как звонкое цоканье подков о брусчатку сменилось глухими шагами по утоптанному лесному тракту. Навязчивый рыбный запах преследовал меня еще минуту, но затем пал под натиском хвойной свежести и тонкого душистого аромата. Я невольно повел носом. Пахло до боли знакомо и очень приятно, навевая мысли об отцовской даче. Во время пути в Кром Порядка этот аромат не ощущался – терялся на фоне отвратительного запаха затхлого пота, царившего тогда в повозке.

– Что это? – спросил я. – Замечательный запах.

Арант повернул голову ко мне, вздохнул, принюхиваясь. Эспаньолку осветила белозубая улыбка.

– Это? Липа доцветает.

Точно, это была липа. Таким же ароматом затапливало весь дачный поселок каждый июль. Нам с мамой очень нравилось. Отец делал из цветков вкусный чай, а сосед – сладкий мёд, которым мы согревались зимой. Только тогда липа звучала более насыщенно. Здешние сосны перебивали аромат, придавали ему совсем другие, местами невкусные ноты.

– С того берега ветер приносит, – добавил возница. – Там темные чащобы, липам холодно, вот и цветут они поздно.

– В Кроме этого запаха нет, – заметил я.

– Так и лип ни в Кроме, ни рядом нет, – ответил мудрец.

Чарующий аромат успокаивал, наполнял мысли и душу надеждой на лучшее. А мне, потерянному в незнакомом мире, в компании недолекарей, очень не хватало этого чувства.

Я прикрыл глаза и позволил липовому духу заполнить меня до кончиков пальцев, чтобы он заслонил меня от всех мучительных раздумий о болезни, доме и собственной судьбе.

Жаль, продержалось это восхитительное ощущение покоя недолго.

Возница громко откашлялся, харкнул и сплюнул на обочину дороги, разрушив иллюзию.

– Тише! – зашикали на него женщины из повозки.

– Звиняюсь, – пробасил мужик, шмыгнул носом и затих.

Я поморщился, попытался вновь окунуться в липовый аромат, но возница еще несколько раз откашлялся, честно пытаясь сделать это тихо. Арант отвлекся от своих мыслей и велел мужику прокашляться по-человечески. Что тот с удовольствием и исполнил.

Я наблюдал за ним, а в голове вертелся тяжелый задыхающийся кашель Руслана. Астматические приступы были вызваны аллергией на что-то, что витало в воздухе лишь в середине и в конце лета…

– Арант, а у Крома Порядка липы растут?

Услышав мой вопрос, тот пожал плечами.

– Нет. Вроде не растут. Ни одну не видел.

– Почему?

– Не знаю. Не приживаются, наверное.

Ага. Понятненько…

Двое суток на лошади – это ужасно. У меня болело всё, что могло. Лошадиный пот, казалось, впитался не только в одежду, но и в мою кожу. Ночами я спал как убитый, а по утрам чувствовал себя, как поднимающееся из гроба умертвие – до того тело не хотело повиноваться.

С каждым часом Приморье становилось всё ближе и ближе, и страх натягивал мои нервы всё сильнее. Сказаться больным и повернуть назад? Но из Приморья до того пляжа рукой подать… И люди нуждаются в моей помощи. Но смогу ли я что-то сделать для них – большой вопрос, ведь они не примут методы двадцать первого века. Мои жалкие потуги растворятся в наплыве смертей, как капля в море. Наверное, стоило остаться в Кроме Порядка. Оттуда выйти было гораздо сложнее, но там и безопаснее. Хотя вряд ли. Там сотня глаз, в лаборатории царствует Пересвет Людотович, утаить там какие-то работы просто невозможно…

Мысли, сомнения, страх, долг – всё это мучило сильнее телесной боли. Я был на грани побега – даже не в Кром и трактир, а куда-нибудь в лес, подальше от людей. Лишь гордость удерживала меня рядом со служителями.

«И потом, может, всё не так уж и плохо, как рисует моё воображение?» – думал я в те минуты, когда страх притуплялся.

Но бояться постоянно невозможно. В конце концов мой разум подкинул здравую мысль сначала осмотреться на месте, приготовить сыворотку для себя, помочь служителям так, чтобы не выбиваться из их представлений о лечении, а там уже решать: сбегать или нет. Это меня успокоило.

На третий день пути я увидел на дороге нечто странное: протянутую вдоль обочины веревку с красными лоскутами. Кое-где она была оборвана и висела, как гирлянда. Лоскутки развевались среди сочной листвы, украшали лес тревожной яркой ноткой. Словно кто-то неумелый охотился на волков. По всей видимости, летучих. Часть веревки лежала поперек дороги. Видимо, кто-то хотел её перегородить.

Арант, сурово поджав губы, отдал команду:

– Сорвать! – и первым подал пример, соскочив с коня и смотав веревку с ближайшего куста.

Служители неохотно выбрались из повозки и принялись за дело. Возница флегматично зевнул. В темных глазах мужика сквозило неодобрение, но он молчал.

– Что это такое? – спросил я у него.

Он покосился на меня, помедлил, но ответил:

– Отгон. Так издревле отгоняли злого духа, который насылал болезнь.

– И который является обычным суеверием! – отрезал Арант, снова вскочив на коня и привстав на стременах, чтобы дотянуться до верхних веток. – Никакого духа болезни не существует, и это, – он дернул веревку так, что дерево хрустнуло и посыпались листья, – не помогает!

В его движениях сквозила какая-то нехорошая, личная злоба. Лоскуты безжалостно сминались в его огромных кулачищах, падали в пыль, чтобы тут же оказаться затоптанными. Послушники во главе с Годаной косились на него, но помогали.

– Не обращай внимания, – поймав мой озадаченный взгляд, прошептала Зденька. – Арант Асеневич – один из немногих, кто выжил в Великий Мор.

Я кивнул, поняв, что эти самые красные лоскуты когда-то породили в душе мудреца Порядка неизлечимую психотравму.

Мы останавливались еще несколько раз: Арант срывался при виде каждой веревки. Наконец служителям надоело, и они сделали ему внушение, что на деревьях может висеть что угодно и сколько угодно, поскольку вреда ничего не приносит и есть не просит, а они едут не ерундой страдать, а людям помогать.

Весь остаток пути мудрец краснел, бледнел, но больше не кидался на красные тряпки с видом разъяренного быка.

Приморье встретило нас запахом костров, которые тлели поперек дороги, и яркими красными тряпками, намотанными прямо на деревянный указатель с названием города. Ветер колыхал лоскуты, те развевались, закрывали часть букв, переименовывая город в многозначительное «Морье». Вдалеке, у кладбища, виднелось длинное черное пятно, от которого брело несколько согнутых фигур, таща за собой тачку. Я присмотрелся, защитившись ладонью от холодного солнца, и сглотнул. Длинное черное пятно было свежевскопанной землей… Братской могилой.

Перед тем, как вступить в город, я надел на лицо маску и защитил глаза самодельными очками из бересты. Вместо стекол в них были прозрачные полоски от пластикового пакета с зип-замком, в котором Регина хранила зубную щетку с мылом. Закрепил я их просто: наделал в бересте и пакете дырок, пришил друг к другу нитками, а потом приклеил поверх швов еще одну полоску бересты. Клей был самый элементарный: из смолы, хрящей и рыбных костей, и варили его на уроках домоводства.

Маска и очки вызвали у служителей Равновесия смешки и вопросы:

– Что это ты на себя нацепил?

– Так моя вера предписывает защищаться от болезней! – сурово отрезал я.

И ведь ни словом не соврал. Я был глубоко убежден, что очки и маска хоть немного, но помогут от передачи заразы воздушно-капельным путем. А при контактах с больными – мыло и кипячение.

В Приморье царила тяжелая тишина. Редкие прохожие при виде нашей группы радостно кланялись и по широкой дуге старательно обходили те дома, на ручках которых висели тряпки. Из открытых окон таких домов нередко летел тяжелый кашель. Где-то громко причитала женщина, на чем свет кляня каких-то южан и плача по своим детям.

На перекрестке мы столкнулись с мрачным мужчиной в серой хламиде, который тащил за собой прикрытую парусиной тачку. Увидев нас, он притормозил и поклонился.

– Здоровья вам, – густым басом сказал он. – Мы уж думали, всё, не явитесь.

Тачка скрипела деревянными колесами, подскакивала на выбоинах. Мужик не обращал внимания на тяжесть и упорно продолжал идти.

– Простите, что так долго, – покаялся Арант. – Вы знаете, откуда пришла болезнь?

– Говорят, что с южным кораблем, – мужик ронял слова медленно, стараясь не сбить дыхание. – Ну, эти… Работорговцы из Травии. Пристали они, значит, за едой, продали рабов из наших и уплыли. А через седмицу у рабов эта болезнь проявилась. Мы их в карантин, значит, да только поздно было – один из них был портным выкуплен, по домам ходил, мерки снимал… Вот и… Пока поняли, что да как, пока выяснили…

– А что мудрец Светозар? – спросил Арант.

– Мудрец все порты и дороги велел закрыть сразу, да только наш князь его не послушал, разгневался да на две недели в погреб посадил, чтоб панику не подымал и торговлю не рушил. Всё твердил, что это обычная простуда. Только когда княжна захворала, тогда зашевелился. Выпустил Светозара, дороги закрыл, гонца к вам послал. Да только народ всё равно в сторону Малиново успел убежать. Дураки. Так бы зараза только здесь побесилась, а теперь они, считай, дорогу ей к родным показали.

Он сплюнул. Тачка подпрыгнула, и из-под парусины показалась синюшная вялая ручка ребенка. В моргах тела выглядели совсем иначе. Там можно было представить, что на столе лежит манекен. Здесь же воображение не работало.

Я поспешно отвел взгляд, подавив порыв свеситься с лошади и вывалить обед прямо на мостовую.

«Вдох-выдох. Это не я. На лошади еду не я… Я другой. Я привычный, безжалостный воин, которого ведут долг, честь и клятва…»

Какие именно долг, честь и клятва ведут воина в моем лице, я не знал и знать не хотел. Главное, что мантра помогла. Тошнота отступила, и мертвый ребенок в тачке показался чем-то неприятным, но закономерным.

– Наш мудрец велел песни Мороза петь и окуривать дома полынью, да только наше Равновесие уже не то, – продолжал мужик. – Горе и смерти подкосили нас. Не работают песни и начитки. Вы уж нам помогите, на вас вся надежда.

Арант сглотнул. Глаза у него были на мокром месте.

– Мы поможем, – пообещал он. – Обязательно поможем!

– Хорошо бы, – тоскливо пробормотал мужик и остановился у дома с красным лоскутом на окне. – Эй, неживые есть?

– Пошел прочь! Не кликай беду! – заорали в ответ и добавили несколько крепких ругательств.

Мужик, не изменившись в лице, меланхолично направился к их соседям. Мы с мудрецом нагнали повозку, свернувшую к центру, и остановились у трехэтажного особняка темно-бордового цвета с выбеленными завитушками и птицами. Вместо флюгера рядом с печной трубой сияли характерные весы.

После стука в ворота раздался нервный девичий голос:

– Кто там?

– Служители Крома Порядка, – ответил Арант за всех. – Мы приехали на подмогу мудрецу Светозару. Открывайте!

За воротами радостно взвизгнули, что-то звонко упало и покатилось по камням, затем тяжелые высокие створки дрогнули и со скрипом открылись. Нам навстречу выскочила молоденькая девушка в простом платье воспитанницы и, наспех поклонившись, затараторила:

– Как хорошо, что вы приехали! Светозар Людотович не справляется, Дмитрий Алексеич уже третьи сутки не встает, из воспитанников только я и Вольга остались, остальные… – она всхлипнула, скуксилась и уткнулась лицом в ладони.

Я подобрался.

– А ты? Ты переболела?

– А?

Девушка взглянула на меня, удивленно шмыгнула носом и утерла лицо рукавом.

– Да, я выздоровела.

– Это очень хорошо, – довольно сказал я.

Переболевший человек под боком – что может быть лучше для создания сыворотки? Еще бы выяснить, болели ли коровы и лошади, раздобыть пару-тройку бычьих пузырей, наделать из перьев иглы для инъекций, и… и…

– Сегодня вечером на главной площади мы споем пятую песнь Мороза и обойдем с ней улицы! – объявил Арант и, не слезая с коня, ласково потрепал девицу по голове. – Мы обязательно восстановим Равновесие приморцев.

Девушка радостно закивала.

– Я сейчас же побегу по дворам, расскажу всем!

Захотелось закрыть лицо рукой и посидеть так минут пятнадцать…

Я знал, что будет непросто.

Глава 9

Филиал блюстителей Равновесия впечатлял. На первом этаже располагались снадобница, столовая и зал молений, на втором жили пациенты, третий отводился для работников. Был и подвал, в котором хранились запасы еды, воды и всяческих снадобий, и отдельный морг, в котором проводили вскрытия и изучали анатомию. Не Кром Порядка с его огромным, оснащенным по последнему слову средневековой техники комплексом, но тоже весьма и весьма добротно.

Как я понял, второй этаж предназначался для иногородних пациентов. Сейчас его занимали те купцы, которые не успели покинуть Приморье до карантина. Большая часть этих гостей еще лежала. И Светозар Людотович был среди больных. Только находился в отдельной роскошной «VIP-палате» с пуховыми перинами.

– Передаю управление в ваши руки, Арант, – прохрипела с постели почти точная копия Пересвета, вяло махнув рукой в качестве приветствия. – В Кроме… как?

– Когда мы отправились, больных не было, – с почтением ответил мой спутник. – Пересвет передал вам лекарство, я привез его учениц… ученика. Тот немедленно его приготовит.

– Ученик? – Светозар приподнялся и с удивлением смерил меня взглядом воспаленных глаз. – Надо же… Всё-таки сподобился. Видать, хороший ты ученик. Как звать?

– Тэхон, – негромко ответил я.

– Тихон? – переспросил больной и пошарил морщинистой рукой в тумбочке у кровати. – Хорошее имя, сильное, спокойное… А что это у тебя на лице? А, так твой народ от болезней бережется. Ну, Пересвет еще научит правильно. Вот тебе ключ от подвала снадобницы. Там найдешь всё нужное. Всё, идите.

Арант шагнул к нему, поймал сухую старческую лапку и… Я не удержался – хлопнул себя по лбу. Этот недалекий человек приложился к ней поцелуем!

Едва за нами закрылась дверь, как я вытащил из кармана платок, пузырек с яблочным уксусом и от души повозил антисептиком по изумленному лицу.

– Эй, ты что делаешь? – опешил мудрец и скривился, когда уксус попал ему в рот.

– Не даю тебе заразиться, – ответил я.

Арант легко отпихнул меня от себя. Я отлетел к противоположной стене и довольно сильно ударился спиной.

– Это неуважение! – возмущенно возвестил мудрец Порядка, махнув синим рукавом. – Руки Светозара Людотовича не могут нести на себе печать разрушения – они освящены благовониями и помазаны нести Равновесие!

У-у… убил бы!

Я скривился и парировал:

– Его руки, может, и не могут, а вот капли того, чем он себе на эти руки кашляет – вполне!

– Я рад, что ты обо мне беспокоишься, но, поверь, напрасно, – Арант подмигнул мне и, пошарив под рубашкой, достал на свет нечто странное, сморщенное, черное. К горлу подкатила тошнота, когда я рассмотрел на этом непонятном предмете пальцы с коготками.

– Что это за дрянь? Это что, чья-то лапа?!

– Это не дрянь! – обиделся мудрец. – И не просто чья-то лапа! Это левая задняя лапа бездетного крота! Она несет в себе неиссякаемую силу жизни, стихию воды и земли! Верное средство от судорог, кашля, кори и крупа!

Какую-то секунду я молча хватал воздух ртом, силясь протолкнуть его сквозь маску. Нет, о вере в целебные мощи я знал. Но они обычно принадлежали святым людям, к ним приходили кланяться, их хранили под стеклом, а тут – лапа крота! Прямо на шее! От шока меня хватило на один-единственный вопрос:

– Почему бездетного-то?

– Потому что крот, который не имеет детей, сохраняет в себе больше жизненной силы, – с превосходством заявил Арант и нежно погладил пальцем черную шерсть. – Крота добыла моя матушка. По всем правилам: она поймала его в полдень, задушила левой рукой в воздухе, отрезала лапку, высушила её. Только она и спасла меня. Как лапку мне на шею повесили, так мор сразу сошел! Так что не волнуйся обо мне, Тэхон. Круп меня не возьмет, потому что дар матери защищает!

Выдав всю эту ахинею, мудрец снова спрятал под рубашку кротовьи мощи и с гордым видом воззрился на меня. Я только и мог, что сжимать проспиртованный платок в руке и тупо моргать сквозь очки.

«Да-а-а… – ошарашенно протянул внутренний голос, разрушив гулкую пустоту в голове. – Бедный крот. Он даже не подозревал о целебном свойстве своих лап. Даже радость любви познать не успел – пал жуткой смертью во имя великой цели. Никакая антисептика не сравнится с силой этой жертвы».

– А… Как твоя мама определила, что он бездетный? – всё еще пребывая в шоке, спросил я. – Это самка, что ли?

Больное воображение тут же нарисовало сцену проверки девственности у крота: перекопанный в погоне за удирающей животинкой огород, тяжело отдувающаяся женщина со смачной руганью поднимает в кулаке добычу – и та отчаянно верещит, загребая лапками воздух, и обессиленно обмякает. Женщина сплевывает и со словами «Опять не то!» вновь берется за лопату, а жертва отправляется в кучу таких же несчастных и остается лежать, так и не поняв, что это было.

– Э-э… – Арант растерялся и глубокомысленно почесал затылок. Видимо, этот интригующий вопрос ему в голову никогда не приходил. – Наверное… по усам?

– По усам? – удивился я.

Мы посмотрели друг на друга. Мудрец повел руками в воздухе, рисуя странную загогулину:

– Ну… усы… Во время гона самочки их выдирают.

Как брови, что ли?

Я не удержался и заржал самым некультурным образом.

– Нет, всё! Это невыносимо! – в хохоте послышались истерические нотки, и я резко оборвал себя: не хватало еще тут окончательно сорваться. – Всё! Я в этом театре абсурда больше не участвую! Я в снадобницу, готовить лекарство, мне в помощницы пришлите кого-нибудь из переболевших – и можете делать что угодно: есть свинец, петь песни Деда Мороза, ловить бездетных кротов… А я пошел!

– Да чего не так-то? – долетело до меня напоследок, а затем лестница сделала поворот – и недоумевающий голос Аранта окончательно затих.

Я успокоился только тогда, когда дверь снадобницы захлопнулась за моей спиной, все горизонтальные поверхности были старательно протерты крепчайшим самогоном, всё, что выдерживало температуру кипения – прокипячено, на вентиляционной трубе поселился фильтр из хлопчатобумажной ткани, а я сам несколько раз умылся и прополоскал рот уксусом.

Руки противно дрожали. Темные стеклянные дверцы шкафа отразили бледную физиономию с безумными глазами. Я с отвращением отвернулся и выдохнул.

– Так, спокойно, Тихон Викторович, спокойно… Ты работал в лаборатории с микробиологами, ты всегда вовремя получал прививки, дифтерия в перваче не живет по-любому, значит, здесь ты в безопасности.

Хотелось как следует побиться лбом. Лапка крота… И вот для этих людей я хотел создать сыворотку?

А ведь именно с дифтерии и столбняка началось шествие профилактических прививок по планете. Немец Эмиль фон Беринг и японец Сибасабуро Китасато разработали противодифтерийную и противостолбнячную сыворотку. Для этого сначала получали токсин, затем через определенные промежутки времени вводили токсин лошади, потом забирали часть крови, обрабатывали её, чтобы очистить от посторонних белков. И это только звучало просто. Да, технология мне известна, я даже вспомнил, чем конкретно и как обрабатывали сыворотку. Но вот дозировка… Дозировку я не запомнил и еще не умел толком работать без термометра. Да и сам токсин… Для того, чтобы получить чистый токсин, ученику Пастера понадобилось сорок два дня. Таким запасом времени я не располагал.

Но зато у меня под боком имелись переболевшие люди. Для массового производства не годится, но лично у меня появился шанс в нужный момент вылечить себя и потихоньку убраться подальше. Хорошо хоть раздобыть необходимую кровь будет просто – спасибо чудной практике кровопускания.

Но сыворотку надо вводить рано, в первый-второй день появления симптомов. Если болеть дольше пяти дней, она уже не поможет. Дальше останется только снимать интоксикацию. Антибиотик же… Я тяжело вздохнул. Быстро сделать пенициллин можно было только в сказках. В реальности же на первый этап определения плесени могли уйти месяцы.

Но это не значило, что нужно опустить руки. Пастер не сдался, и я, фармацевт-исследователь, тоже не сдамся. Ну и что, что не микробиолог и не фармаколог, у Пастера, Беринга и Китасато и того не было! Мне не новый курс прокладывать надо, а просто пройти по готовой дороге. Воссоздать ведь проще, чем создать новое.

А пока… Пока я мог помочь тем, кто лежал в этом доме.

Я достал из чемодана записи Пересвета и встал за стол. Первым делом нужно сделать так, чтобы все много пили. И для этого как нельзя лучше подходил рецепт Пересвета Людотовича. А о том, что ученик выбросил из рецепта свинец и изменил дозировку, пациентам знать вовсе не обязательно.

В дверь постучали, когда я увлеченно перебирал травы с порошками и чиркал в бересте, делая пометки.

– Кто там?

– Это я, Дуняша! – крикнул в ответ знакомый девичий голос. – Меня с Вольгой к вам в помощники прислали!

Помощники? Я бросил взгляд на стену, на простые механические часы.

– Что-то вы не торопились, помощники, – проворчал я и пошел открывать. – Молчать! Стоять!

Юные помощники так и замерли с поднятыми над порогом ногами и открытыми ртами. Дуняшу я узнал, а Вольгой почему-то оказался светловолосый широкоплечий подросток с первыми реденькими усиками над губой. Странно, мне показалось, что Вольга – женское имя, заканчивается же на «а»… Ну, ладно, видимо, исключение, как Никита и Данила.

– Развернулись и быстро пошли гладить горячим утюгом свои запасные платья, не забудьте платки на голову, – тем же командным голосом велел я и, заинструктировав помощников до изумления относительно правил одевания и раздевания при входе в лабораторию, отправил за запасной одеждой.

Дуняша и Вольга беспрекословно развернулись и взлетели вверх по лестнице. Я удовлетворенно хмыкнул. В этом веке молодежь воспитывали явно лучше, чем в моем. Никаких вопросов, капризов, кривляний, восклицаний о правах…

На этот раз они не заставили себя ждать. Но я опять остановил их на пороге, вооружившись антисептиком.

– Руки протянуть ладонями вверх!

Дуняша и Вольга растерянно дернули носами, когда им на руки шлепнулись мокрые платки.

– Да, это самогон, – кивнул я в ответ на их молчаливое изумление. – Протрите руки как можно лучше. Нет, дольше. Еще дольше. А теперь лицо и шею… Вот теперь давайте их сюда.

Платки опустились в плошку с яблочным уксусом. Следом я вручил им маски.

– Надеть. Что смотрите? Теперь к больным вы будете подходить только так. Всё ясно?

– Да, Техён, – хором ответили воспитанники.

Я посмотрел на них, помечтал о дезинфекции всех этажей и отдельном корпусе для больных и отвернулся, поправив:

– Можно Тэхон. Или Тихон. Если совсем уважительно, то Тихон Викторович.

А сам мысленно потер руки и пошел готовить ланцеты и емкости. Доноры для сыворотки пришли сами – даже звать не понадобилось.

Теперь осталась сущая мелочь – не грохнуться в обморок при виде их крови.

* * *

Арант был потрясен. Все были потрясены. Сначала они восприняли нарочито мужское поведение Тэхон как причуду, попытку сбежать от болезненной правды. Но никто и подумать не мог, что она зайдет так далеко, что забудет даже о девичьем стыде. Поехать верхом вместе с мужчинами! В мужском седле! Да еще в штанах и каких-то восточных тапках, выставив ноги на весь мир! Да, в портянках, но… Но они были тонкими!

У Аранта темнело в глазах от возмущения, когда он натыкался взглядом на четко очерченный изгиб лодыжки. Маленькая ножка в кукольной обуви выглядела ужасно откровенной. И такие же выставленные напоказ голые запястья! У Тэхон точно помутился рассудок, раз она смотрела на них и ничего не видела… Не бывало у мужчин таких рук! Никогда не бывало! У мужиков руки толстые, волосатые порой до самых пальцев, у неё же кожа была белая и почти чистая. По одним рукам было видно, что перед ними девушка в мужском платье, что уж говорить про безбородое смазливое лицо?

Но Тэхон не отступала от своего. Она по-мужски ходила, сидела, ела, говорила и размахивала руками самым неприличным для женщины образом. Ей было всё равно, что её голос можно было принять в лучшем случае за мальчишеский, и то с натяжкой. Она даже с женщинами вела себя как мужчина, не забывая вежливо подавать руки, когда они выбирались из повозки. Она перемотала портянки прямо при мужчинах, выставив голые ноги на всеобщее обозрение! Более того, когда рассвирепевший от её поведения Арант на одном из привалов прямо при ней пристроился к дереву и потянулся к штанам, она и глазом не моргнула! Не смутилась, даже не покраснела, только безразлично и даже с досадой бросила: «Ну не рядом с едой же!», заставив покраснеть его самого. И Арант сам не понял, как очутился за кустом в трех саженях от лагеря.

Тэхон играла так искусно, что порой ему чудилось, будто она и в самом деле мужчина, умудренный несчастьями юноша, обладающий неестественной красотой. Годана так вообще засомневалась всерьез. Но Зденька одергивала их всех, и мудрец тоже одергивал себя. Тэхон была девушкой – властной, обезумевшей, резкой, но девушкой. И её уснувшую женскую суть нужно было вытащить наружу.

Арант возлагал на Приморье большие надежды: близость смерти, настоящие покойники – такое всегда потрясает женщин. Какими бы стойкими они ни были, женская чувствительность не может устоять перед подобным кошмаром. Но если прочие действительно едва сдерживали слезы жалости, то Тэхон бросила лишь холодный взгляд. Арант убедил себя, что ему показалось. Ведь рассмотреть выражение лица, закрытого маской и очками, было сложно.

Когда Тэхон попыталась оттереть ему лицо вонючим платком в уксусе, настроение немного улучшилось. Пусть в безумной манере, но она беспокоилась. Значит, действительно была неравнодушна к Аранту, а Равновесие в её душе стремилось к порядку! Тэхон, по-видимому, испугалась своего порыва, потому что сразу после этого заперлась в снадобнице и не выходила оттуда весь остаток дня. Арант даже забеспокоился слегка и перед ходом с песней отправил к ней двух воспитанников со строгим наказом докладывать о каждом её шаге.

– Это правильно, что ты им рассказал о её болезни, – одобрительно кивнула Зденька, проводив взглядом Дуняшу и Вольгу. – Пусть присматривают.

Годана покачала головой и разгладила складки на торжественном платье.

– Нет, всё же мне кажется, что Тэхон – господин… – пробормотала она.

Илья причесал бороду и пробасил, укоризненно глянув на неё:

– Госпожа она, госпожа. Мы с Добрыней её первыми нашли. Она вся мокрая была.

– Да-да, – поддакнул Добрыня, листая книгу с песнями Мороза. – Мы успели всё рассмотреть. Девушка она. Просто грудь подвязывает.

– Ну… да, – согласилась Годана. – Там прятать и правда мало.

– Но каков талант, а! – продолжал Илья. Деревянный гребешок зацепился за завиток, и послушник неспешно и осторожно распутал его. – Как она мужика играет, как держится – ни единого промаха! Если не знать, то и впрямь поверить можно, что Тэхон – юный княжич. Еще лицо у неё такое… подходящее.

– Вот уж точно, – проворчал Арант. – Я чуть с ума не сошел, пока мы сюда ехали. Гляжу и не пойму: девушка или нет? И как же это проверить, чтоб не раздевать?

Женщины переглянулись. Зденька перебросила на спину длинную косу.

– Девочки всегда во всех землях воспитываются не так, как мальчики, – сказала она. – Пусть хоть во всех повадках будет мужчиной, но умения, привычки и природную тягу никаким безумием не перешибешь. Арант, как откроется рынок, пригласи её погулять. Пусть посмотрит на торговые ряды, а ты гляди, куда ее тянет и что она берет. Уж ты-то знаешь, что любят мальчики.

– Благодарю, Зденька, – он даже поклонился мудрой женщине. – Вот разберемся с хворью – и пойдем. Добрыня, ты нашел пятую песнь Мороза?

– Нашел. Всё, строимся!

Арант подхватил знамя. Послушники встали за ним по старшинству, за ними – выздоровевшие воспитанники. Служители Равновесия вышли из ворот Дома Порядка, и вся улица взорвалась приветственными выкриками. Люди радовались и махали из окон. Солнце выглянуло из-за туч, с моря налетел ветер, и вышитые золотой нитью весы на голубом полотнище гордо заблестели, а украшения и вышивка на торжественных одеждах служителей заиграли красивыми переливами.

Арант вывел свой отряд на дорогу, дождался, когда восторг толпы схлынет, и громко и медленно ударил навершием знамени о камни. Три раза, чтобы все услышали. Добрыня и Илья густыми низкими голосами затянули песнь, служители громко топнули по камням, выбивая ритм, и подхватили:

Буйны ветры в поле вьюжат,

Снегом жалятся остро —

То Мороз, Властитель Стужи,

Зим свирепых божество!

Город притих, внимая исцеляющей мелодии. Где бы служители ни шли, распахивались окна, чтобы песнь достигла каждого. Казалось, даже тени отступили под натиском чудесных слов.

Выйду я под неба очи,

Знамя реет надо мной,

Три удара прогрохочет

Пред воззванием-мольбой.[4]

Арант воодушевленно вел хор по улицам Приморья и видел просветленные, полные надежды лица. Пересвет был прав – пятая песнь Мороза помогала. Дух людей успокаивался, наполнялся силой и волей к жизни, и пошатнувшиеся чаши духовных весов вновь обретали Равновесие. А это значило, что болезнь скоро уйдет.

Служители вернулись в Дом Порядка лишь после заката, когда небо окончательно потемнело, разгорелись звезды, и завершился отлив на море. Едва за ними закрылись ворота, как все дружно легли прямо там, где стояли. Арант прислонил к стене знамя, древко которого последние два часа казалось свинцовым, и тоже сполз на землю – они обошли весь город.

Двери кухни распахнулись, и Дуняша с кувшином воды заметалась между едва шевелящимися от усталости служителями. Арант с благодарностью напился из горлышка и прохрипел осипшим голосом:

– Всё было спокойно?

– Да-да, – на бегу ответила девушка. – Сейчас Вольга подоспеет, он с Тихоном Викторовичем и кухаркой ужин для вас накрывает.

– Тихон Викторович? – удивленно переспросил Илья. – Какой Тихон Викторович?

– Заморский господин, который с вами приехал, – последовал ответ. – Он велел так себя называть. Он такой строгий и странный! Велел все стены, полы и окна в коридорах и жилых комнатах перемыть с самогоном, прокипятить всю посуду, сделать всем маски и очки как у него, а еще пустил выздоровевшим кровь, чтоб окончательно болезнь прогнать. Даже не больно было.

Арант только крякнул. Нельзя было оставлять Тэхон без присмотра. Столько всего переделать за полдня – и никакой пользы!

– А отвар Пересвета? Отвар сделали? – спросил он, едва ворочая языком.

– Сделали, сделали. Целую бочку сделали. И уже всех больных напоили. Завтра сбор раздавать по домам будем, чтоб горожане сами дома себе готовили.

Из груди Аранта вырвался облегченный вздох. Всё-таки безумие не лишило девушку здравомыслия, и лекарство она приготовила.

Немного отдышавшись, служители поднялись и поковыляли к кухне. Но там поперек порога с самым решительным видом стояла Тэхон, а перед ней с полотенцем на плече и с тазиком воды в руках топтался Вольга.

– Сначала умыться! – приказала Тэхон и раскинула руки, преградив путь, когда Арант попытался её обойти.

– Тэхон, – он еще раз вздохнул. – Успокойся уже и перестань страдать ерундой. Что на ужин?

Та сопротивлялась, но он легко отодвинул упрямую госпожу в сторону и прошел на кухню как был, в пыльном платье и сапогах. Вольга и Дуняша обрадованно отправились следом за ним, оставив разозленную Тэхон у таза.

– Как хорошо, что вы вернулись! – работники чуть не плакали от радости, когда служители ввалились в помещение и уселись на скамью за стол. – Тихон Викторович нас замучил! Он совсем-совсем не знает и не понимает наших традиций, всё велит делать по-своему!

– Не слушайте, – махнул рукой Арант, взял ложку и отодвинул пустую тарелку. – Тэхон ничего не смыслит в Равновесии.

– И тарелки лишние соберите, – поддакнула Зденька, переставив горшок с едой в центр и схватив хлеб. – А то ж это сколько мыть!

Кухарка обрадованно убрала лишнюю посуду и с почтительным поклоном отвернулась к печке, оставив служителей есть из общего горшка.

Они пели в Приморье всю седмицу. Они очень старались: уходили рано утром, возвращались затемно, раздавали всем сбор для облегчения болезни, который сделала Тэхон по рецепту Пересвета Людотовича. Они пытались научить песне и её, но девушка молча запиралась в снадобнице, только злобно сверкала глазами из-под очков. Арант несколько раз пробовал выманить её на утреннюю прогулку по набережной, но она на все предложения отвечала категоричным отказом. Тэхон даже ела отдельно, из своей миски, прибегая в самый разгар готовки и выхватывая куски прямо из кипящего бульона. Дуняша и Вольга на все расспросы обеспокоенных служителей отвечали, что она пускала их в снадобницу ненадолго, чтобы они отмерили какие-то порошки и перебрали травы, но только переодетыми и в масках. Арант начал беспокоиться – девушка почти не выходила. Страсть к чистоте явно перерастала во что-то нездоровое. Подумав и поговорив с Дуняшей и Вольгой, он поставил Тэхон на прием больных. Она сопротивлялась, конечно, но после слов «больше некому» сдалась и уступила. Всё шло хорошо: под присмотром воспитанников девушка научилась чистить горло от пленок, даже организовала опрос и картотеку, но…

– Родич? Нашелся её родич? – не поверил своим ушам Арант, когда утром недели[5] прямо перед завтраком к нему в спальню пришли воспитанники и доложили об очень похожем на Тэхон господине в таких же шелках.

– Нет, просто они из одного народа, – покачала головой Дуняша. – И разговаривали они между собой по-нашему, потому что друг друга не понимали. Хотя языки у них очень похожие. Как я поняла, господин Чан – беглец. Что-то там со своим императором не поделил и сбежал со всей семьей в Кондо, а сюда приплыл по торговым делам вместе с племянниками. Он в Дом Порядка не стал переезжать, жил на корабле. А как один из племянников заболел, сразу пришел. Очень был рад Тэхон. Уже третий день к ней ходит. Они всё время встречаются в беседке, которая во дворе. Мы никак вас поймать не могли – Тэхон нас с утра всё время чем-то занимает.

Аранту от таких новостей стало гадко. Пока он вместе с остальными служителями сражался за Равновесие города, девушка нашла своего соплеменника и старательно крутила перед ним хвостом! А на него, Аранта, совсем не обращала внимания, хотя он к ней был так добр! А она с этим Чаном путалась, несмотря на свои страхи и безумие! Неужели обманула? Точно обманула, а они все поверили! Еще неизвестно, что они там в пристройке с этим купцом делали!

Арант встал с постели, намереваясь пойти к Тэхон и высказать ей всё своё возмущение, как вдруг голову повело. Он сел, озадаченный и расстроенный, и внезапно понял, что плохо и тошно ему вовсе не от новостей о девушке. Суставы ломило как при сильном жаре, болела голова, ныло горло, першило в носу. И усталость после вчерашнего похода вовсе не прошла. Арант недоверчиво нащупал под рубашкой лапку крота. Она была на месте.

– Вольга, посмотри у меня горло, – позвал он и открыл рот.

Парень послушно наклонился над ним и развеял последние сомнения.

Несмотря на матушкину защиту, на песнь Равновесия и крепкий дух, Арант заболел.

Глава 10

Дозировка… Дозировка… Дозировочка…

Сыворотка из крови переболевших была готова. Из доступных подопытных животных нетронутыми остались только курицы да полудикая, абсолютно неадекватная кошка, которую невозможно было поймать. Не без ошибок, однако первые дозы лекарства я получил и уже потирал руки. Правда, сколько антигенов содержалось в грамме действующего вещества, ведали лишь Будда да Осмомысл. Вероятность развития аллергии у человека… Ну, у меня аллергии не случилось. Экспериментировать на других людях без испытаний на животных мне всё еще казалось не совсем этичным.

Возник вопрос со шприцом и иглами. Как назло, все ремесленники, которые могли мне помочь, либо уже умерли, либо пытались пережить пик болезни.

Я сутки нарезал круги по снадобнице в тяжких раздумьях, но тут судьба решила пнуть в очередной раз: Арант поставил меня работать с больными.

Сначала я честно постарался отбрыкаться от этой почетной обязанности.

– Ты с ума сошел? – выпалил я, когда он объявил мне своё решение. – Я не умею!

– Дуняша и Вольга всему научат! – бодро ответил этот муд… мудрец.

– Тогда пусть они и принимают!

– Они воспитанники, они не имеют права.

– А я кто?

– А ты старше, ты – ученик Пересвета Людотовича! Кроме тебя, больше некому!

– Не надо! Нет! Не буду!

Я хотел спрятаться в лаборатории, но Дуняша и Вольга окружили меня, вторя Аранту жалобными голосами:

– Правда некому! Служители обходят город, кто-то должен принимать больных здесь! Мы сами всё будем делать, вы только присматривайте за нами, Тихон Викторович!

Первый день Дуняша и Вольга и правда всё делали сами – я только раздавал им команды с умным видом и оформлял карточки. На второй день Вольга отправился за травами для отвара, и мне пришлось преодолеть отвращение и научиться прочищать горло от дифтерийных пленок, чтобы успеть принять всех. На третий день я отогнал Дуняшу от пациента, которому она посоветовала кровопускание. В общем, я не заметил, как через неделю полностью взял на себя обязанности врача и включился в прием. И ни о чем не задумывался, пока мне не принесли синюшную, задыхающуюся девочку, у которой дыхательные пути были забиты так, что чистка шпателем не помогла.

Она умерла прямо на моих руках.

И все мысли о побеге и сыворотке лично для себя ушли вместе с ней и её рыдающей матерью.

В тот вечер я впервые попробовал получить сыворотку из лошадиной крови и впервые попытался разрезать труп, чтобы сделать трахеотомию.

Да, я притерпелся, поборол отвращение, когда научился вытаскивать пленки, но боязнь человеческой крови никуда не делась. Я добыл серебряную трубку, смог сделать эфир для общего наркоза, но каждый раз терпел неудачу, когда дело доходило до людей. Просто не получалось вскрыть горло из-за дрожащих рук и боязни сделать больно. Не помогало ни осознание, что никому больно не будет, ни аутотренинги. Первый надрез – и меня охватывала иррациональная паника. Я бросал нож и брался за шпатель, успокаивая себя мыслями о том, что никто в этом мире не согласился бы на трахеотомию.

Ровно до очередного задыхающегося, синюшного ребенка, из которого шпатель вытащил уже всё, что видели глаза. А хрипы всё не уходили, и в голове уже разворачивалась картинка операции, чертились воображаемые линии на коже, где можно было бы разрезать и вставить трубку – ведь вот она, выплавленная местным кузнецом, лежит тут же, в тумбочке, рядом с эфиром… Но ребенка уносили, потому что доктор, который знал как, на практике ничего не мог.

Я уходил в лабораторию, орал от злости на себя и вставал с ножом над очередным трупом, чтобы вновь потерпеть неудачу.

В тот знаменательный день я, как всегда, обошел больных в Доме, посчитал умерших, помог чем смог тем детям, которых принесли родители. Попалась и пара счастливчиков.

– Скажите, это ведь круп? Круп, да? Мои младшенькие от крупа умерли, моя дочка от крупа умерла, и близнецы тоже от крупа…

Заплаканная, рано состарившаяся женщина топталась рядом со мной и норовила заглянуть через плечо, закрывая свет. Пациенты – пятнадцатилетние плечистые отроки – сидели с одинаково вытаращенными глазами и открытыми ртами в ожидании вердикта. Я расспросил их, сколько держатся симптомы, был ли жар – жара не было, – осмотрел им горло и спросил:

– Раньше крупом болели?

– Болели, – севшим от волнения голосом прошептала женщина. – Годиков пять назад, когда всей семьей на корабле из Гюсона плыли. Я тогда двух младших морю отдала и старшего сына, а эти легонько совсем… И в этот раз трое младшеньких… Скажите, сколько… Сколько им осталось?

Я вздохнул. Бедная женщина, судя по всему, уже мысленно могилы выкопала, и мальчишки уже готовились туда лечь и присыпаться сверху землей, чтоб матушке не пришлось махать лопатой.

– Значит так, ребятки, – сказал я им. – Пейте кипяченую воду, мойте руки перед едой, полощите горло крепким отваром ромашки и мяты. Чтобы нос дышал, массируйте вот эти точки… – я показал, какие. – Можно промыть тем же отваром или солью, только осторожно, голову надо наклонять вперед, а то сопли разнесет до самых ушей. Не общайтесь с зараженными. Через семь дней…

– Они умрут? – несчастным голосом спросила женщина.

Я закатил глаза и закончил, глядя на перепуганных подростков:

– … всё пройдет. Если будет жар, пить больше воды. Успокойтесь, дети. От крупа умирают либо с первого раза, либо когда второй раз случается через семь-десять лет. Но у вас не круп.

– А что? – пробасил отрок, ощутимо расслабившись.

Я отошел от них, бросил шпатель в лоток с самогоном и флегматично ответил:

– Простуда. Если будете почаще мыть руки, пить только кипяченую воду, вытирать пыль и избегать зараженных, то крупом вообще не заболеете. Следующий!

Дети радостно, чуть ли не вприпрыжку увели рыдающую мать, которая всё норовила упасть передо мной на колени и поцеловать только что отмытые руки. Дверь со скрипом качнулась на петлях – и во дворе Дома Порядка, залитом мягким сентябрьским солнцем, я увидел толпу. Я с удовольствием отметил, что почти половина стояла в самодельных масках и очках из бересты с мутноватыми подобиями стеклышек в них. Кто бы во что ни верил, а умные заметили, что заморский доктор к людям только в таком виде подходил, всем советовал одной пылью с больными не дышать и до сих пор не заболел.

Я взял чистую маску, услышал за спиной характерный для ранней стадии лающий кашель и, бросив косой взгляд на стол, заметил широкие цветастые рукава и низкий рост пациента.

– Имя, возраст, сколько болеет? – спросил Вольга, взяв бересту, чтобы добавить нового человека в картотеку.

– Болезнь – сутки, – вежливо ответили за спиной со странно знакомым акцентом. – Слабость, боль головы нет, только сильный жар. Возраст семь лет. Имя Чан Юн Лан. Прошу прощения, Тихон Викторович, вы из империя Цин?

Я резко обернулся.

На меня сверху вниз удивленно смотрел самый настоящий китаец, почему-то одетый в богатый турецкий кафтан.

– Нихао, – растерянно сказал я, осознав, что в этом мире даже азиаты выше меня на целую голову.

Китаец просиял:

– Нихао! – и попытался перейти на родную речь.

Моих познаний хватило лишь на то, чтобы понять имя Чан Вей Чжао и его восторг по поводу встречи с таким знатным – по белизне кожи определил – земляком, который оказался еще и доктором.

– Простите, господин Чан, – я в панике попытался вспомнить полагающийся для такой ситуации поклон, но безуспешно. – Меня зовут Лим Тэхон. Я родом из отдаленных провинций империи. За время скитаний язык Поднебесной… э-э… – я едва успел проглотить слово «выветрился», – к сожалению, забылся. Я попросил бы вести речь на местном, чтобы мой помощник мог сразу записывать ход болезни вашего…

– Сын брата, – подсказал господин Чан и опустился на стул.

– Племянника, – кивнул я и приступил к осмотру ребенка.

В отличие от местных, китаец не лез под руку, не возмущался моими действиями, но зато тараторил как трещотка от восхищения по поводу встречи со мной, носителем настоящих знаний. Я моментально узнал, что он покинул страну из-за разногласий с какими-то знатными кланами, что он прекрасный ювелир и торговец тканями, что вместе с ним путешествуют племянники, что сам Чан Вей Чжао уже когда-то легко перенес дифтерию и в этот раз тоже болел легко и быстро, что у них недавно умер корабельный врач, и господин Чан надеется, что господин доктор в моем лице непременно поможет… А я всего-то посчитал бедняжке пульс и ощупал опухшую шею. Для китайца, уже знавшего, что ни пульс, ни вообще какие-то точки местные не щупали, это показалось подарком свыше. Хотя на самом деле медицина в Цин и медицина в этой России не слишком отличались своими методами. Что там – теория Ци, что здесь – вера в Равновесие. Но китайцы хотя бы не отвергали хирургию, и иглы им были знакомы и вполне привычны.

– Значит, так, – вздохнул я, отойдя от пациента. – У него от природы узкое горло. Если лечить его как остальных, на четвертый-пятый день пленки всё забьют, достать шпателем не получится. Что это означает, вы сами знаете.

Господин Чан замолчал, его плечи печально опустились.

– Вы хотеть сказать… Это всё?

Я посмотрел на него, посмотрел на мальчика.

– Дайфу[6] Лим, – прошептал Юн Лан и схватился слабыми пальчиками за край моих одежд. В черных глазах ребенка бился страх. – Я умереть, да?

У меня перехватило дыхание. Сколько за эту неделю их было таких, бледных, едва дышащих – никого не смог спасти. Их приносили на четвертый-пятый день, когда ни о какой сыворотке речи уже не шло, помогла бы только операция, но… Но этого ребенка привели вовремя. И лекарство для него уже существовало. Вопрос был лишь в дозе… и шприцах.

Я глубоко вздохнул и повернулся к господину Чану.

– Вы говорили, что ювелир.

– Да, – встрепенулся тот. – Да, я ювелир.

– Вольга, выйди, – непререкаемо велел я.

Тот неохотно повиновался. Я убедился, что дверь плотно заперта и никто не подслушивает, и вновь повернулся к Чанам:

– Значит, так. Вы пришли вовремя. Лекарство есть.

– Есть?! – китаец вскочил и глубоко поклонился. – Дайте его, прошу, этот недостойный делать всё возможное!

– Это лекарство нужно вводить в кровь специальным устройством со специальной иглой, – продолжил я и, пошарив по берестяным тетрадям, показал рисунки. – Чертежи и размеры у меня есть, но сам я его сделать не могу. И мне нужны мягкие жилы или выделанный кишечник, чтобы пустить по ним еще одно лекарство…

– Я всё делать! – мгновенно уловил суть господин Чан. – День – и я всё делать!

– Лекарство надо вводить в кровь как можно раньше. Сегодня-завтра. Потом будет поздно, – всё еще сомневаясь, сказал я. – И оно опасно. Я не смог его проверить на людях. Может быть так, что мальчик умрет от него…

– Я согласен, – перебил меня китаец. Он уже схватил тетрадь с рисунками шприца и системы и теперь тянул её к себе. Черные глаза горели фанатичным огнем.

– Вы слышали меня, господин Чан? Юн Лан может умереть от этого лечения. Лекарство до конца не изучено, – повторил я медленно и раздельно.

На мгновение ювелир заколебался, но потом бросил взгляд на притихшего ребенка и тряхнул головой.

– Юн Лан ведь и так умереть, да?

– Скорее всего, – кивнул я.

– Тогда пусть будет ваше лекарство, – решился китаец и окончательно отобрал у меня тетрадь.

– Хорошо. Подождите, сначала надо посмотреть, подходит ли оно.

Я сбегал в ледник снадобницы, где стоял флакон с первой сывороткой из крови переболевших и лежала самодельная полая игла из гусиного пера. Проткнуть такой иглой кожу и мышцы было нельзя, но зато ею можно было подать лекарство в заранее сделанную рану.

Мальчишка оказался молодцом – даже не пикнул, когда я впрыснул ему в царапину первую пробу. А это было наверняка гораздо больнее обычного укола.

– Он останется здесь на некоторое время. Если кожа вокруг ранки покраснеет или опухнет – значит, лекарство не подходит и лечить будем по-другому, – сказал я взволнованному Чану, думая о системе с физраствором.

К моему великому облегчению, ничего не покраснело сверх допустимого и не опухло. Не дожидаясь ювелира, я рискнул ввести еще одну небольшую дозу и, когда окончательно убедился, что никакой аллергии у ребенка нет, почувствовал себя немного увереннее. Внутренний голос возмущенно твердил, что это эксперименты на людях, что это незаконно и вообще бесчеловечно… Но это была цивилизация конца восемнадцатого века. В этом мире еще не существовало никаких нормальных альтернатив. Ребенок болел здесь и сейчас – и его законный представитель, и он сам были на всё согласны. А я уже устал смотреть в глаза умирающим детям.

Чан не подвел – уже к вечеру я смог поставить первый в этом мире полноценный укол с помощью самого настоящего железного шприца со съемной, немного толстоватой иглой.

Дуняша и Вольга ходили кругами, пытаясь вызнать, что это я делал с ребенком, но я с чистой совестью послал их обслуживать больных, а сам всё своё время посвятил Юн Лану.

О, эта боязнь катастрофической ошибки, страх сделать что-то не так, навредить и стать причиной смерти… Этот страх был незнаком большинству исследователей моего времени. В стерильных лабораториях, в окружении микроскопов, подопытных мышей, ультрасовременных приборов, которые раскладывали состав любого вещества до аминокислот, мы точно знали, что, как, почему и в какой дозе действовало. Мы проверяли и перепроверяли лекарства тысячи раз перед тем, как впервые допустить их к испытанию на добровольцах. Наготове были противошоковые препараты, реанимация – всё, что тысячелетиями создавала медицина. Здесь же… То, что я испытывал, наворачивая круги вокруг Юн Лана, было знакомо лишь первопроходцам в деле вариоляции[7].

Приблизительная дозировка стала ясна на третий день пребывания маленького китайца в Доме Порядка. К тому моменту налет перестал расти, а отечность спала. Моё состояние было невозможно передать словами. Эта эйфория была сравнима, наверное, лишь с ощущениями Пастера, получившего первую лечебную вакцину от бешенства. Я сумел! Я всё-таки смог! Сыворотка работала! Я спас человека!

Утром четвертого дня, когда я в приподнятом настроении отправил выздоравливающего Юн Лана с дядей, ко мне подбежал задыхающийся Вольга и выпалил:

– Там… Это… Мудрецы из Крома заболели! Арант Асеневич, Илья, Добрыня, Зденька… Почти все!

– Допелись, – подытожил я и ускорил шаг. На повороте на меня налетела Дуняша.

– Вы уже знаете, да? Почему так случилось? – плаксиво спросила девушка. – Они же всё делали. Пели пятую песнь, давали силы, сами были источниками Равновесия, так старались, так отгоняли болезнь и знаменем, и можжевельником, и земным стуком, и отваром… У Аранта Асеневича даже лапка крота есть!

– Действительно, – саркастично пробормотал я. – Столько восхитительных мер. Даже лапка крота! Кто бы мог подумать? Как так вышло? Непонятно…

Не то чтобы рухнули какие-то мои планы – чего-то в этом роде я как раз и ждал – но сыворотки у меня было не так много, а сделать еще всего за пару суток смог бы только чудотворец. И ведь по закону подлости наверняка все заболеют средней и тяжелой формой, а не легкой.

– Где они? – с тяжелым вздохом спросил я.

– Арант Асеневич велел всем собраться в малом зале, – прошептала Дуняша сквозь тихие всхлипы.

Я ускорил шаг, ругаясь сквозь зубы. Ладно, разогнать их по комнатам и изолировать – не проблема. Как сыворотку им вводить? Как уговаривать? Внушить, что эта жидкость восполнит недостаток воды в организме? Так они уже выяснили, что нарушена стихия ветра и еще какая-то там… И иглы наверняка вызовут кучу подозрений и возражений.

– …Это значит, что искажение слишком сильно, чтобы с ним справились мудрецы, – продолжала тем временем девушка. – Светозар Людотович говорил, что так случается только при каких-то больших перекосах в Равновесии стихий, с которыми человек не в силах справиться. Остается лишь держаться, но видите, даже мудрец Арант не удержал в себе Равновесие!

– Как у вас получается? – вдруг спросил Вольга. – Вы приехали вместе, но вы остались единственным здоровым человеком. У вас такое сильное Равновесие, Тихон Викторович?

– Да, – подхватила Дуняша. – Поделитесь секретом!

Я фыркнул.

– То, что я всё и везде самогоном мою, а сам маски и очков не снимаю, вам ни о чем не говорит?

– А как это связано с Равновесием? – искренне удивились ребята.

Я еле переборол порыв хлопнуть себя рукой по лбу и, ускорив шаг, толкнул тяжелые двери малого зала.

И с размаху влетел в эпицентр скандала.

– Этого не может быть! – кричала Зденька, потрясая мощным кулаком. – Я не больна!

– Ты больна, – мягко, не повышая голоса, уговаривал её Илья. – И я болен. У Добрыни вообще голос пропал почти.

– Неправда! Не могли мы заболеть крупом! – горячо отпиралась Зденька. – Мы же и пели, и стучали, и молили, и со знаменем город обошли. Это что-то другое, не круп! Просто простуда!

Она то и дело порывалась выскочить из зала, но Добрыня и Илья не давали ей пройти. От негодования она вся раскраснелась, сжимала кулаки и тяжело дышала. Арант, Годана и остальные стояли у окна, меланхолично взирая на эту картину. За мной тихо закрылись двери – это Дуняша с Вольгой поймали створки, благоразумно оставив служителей Крома одних.

«Доброго здоровьечка вам. Нагулялись? Кто в результате оказался прав?» – так и вертелось у меня на языке. Но я был воспитанным человеком и поэтому только поправил маску и спросил:

– У кого-нибудь сильный жар есть?

– У Аранта Асеневича, – тут же сдала мудреца Годана. – Тэхон, нам бы отварчику…

– Хорошо, – мирно кивнул я. – Будет вам отварчик. И болеть вы будете недолго. Ваше Равновесие быстро вернется, обещаю. Но с этого момента вы все слушаетесь меня. Вас, Арант Асеневич, я попрошу отдельно. Вы же у нас самый главный и умный. Вы понимаете, что к единственному здоровому лекарю Дома Порядка надо прислушиваться, да?

От моего сладкого голоса и без того бледный и вялый мудрец побелел еще сильнее. Остальные тоже не воодушевились.

– Тэхон, ты не права, я еще здоровая… – пробормотала Зденька.

– Что-что? – переспросил я, подумав, что ослышался.

Илья пихнул девушку в бок, и та поправилась:

– Я говорю, Тихон Викторович, здоровая я пока!

– Тогда, дорогая, бери маску, очки, протирай свою комнату самогоном и носа оттуда не высовывай, чтоб не заболеть, – велел я строго.

И Зденька как-то сразу поняла, что и слабость в теле у неё нехорошая, и голова болит, и в горле что-то мешается.

Я осмотрел служителей и с облегчением заключил, что сильнее всего страдает пока только Арант. Сыворотки на всех действительно не было, но зато и болеть они будут долго, а значит, времени для изготовления новой порции мне хватит с лихвой. А как уговорить их сделать укол? Ну, они любители творческого подхода. Чем бредовее, тем лучше.

Я ухмыльнулся, окидывая пришибленных служителей предвкушающим взглядом. Убедительная подача любой ахинеи – первое и главное качество актера.

* * *

– Как-как у вас лечили круп?! – переспросил Арант. – Что за бред?

Тэхон выгнула над очками бровь и сложила руки на груди.

– А что такое? – медовым голосом поинтересовалась она. – Что вас не устраивает? Стихия попадает в тело через рот, нос и глаза, как пища. Она варится в теле, как всякая пища. Закономерно, что ей нужно через день-два дать выход там, где выходит пища! Чтобы она могла покинуть тело, не причинив существенного вреда! Это же стихия. Против неё нельзя бороться. А раз нельзя бороться, то нужно подстроиться. Просто в этом случае речь идет о духовном плане.

В исполнении заморской госпожи это звучало очень убедительно, но мудрец всё никак не мог представить себя и других в том виде, какой предполагало лечение.

– Но зачем… оголяться?

– Одежда призвана защищать и скрывать тело, но в мир мы приходим обнаженными, – торжественно сказала Тэхон, взмахнув рукавами, как птица – крыльями, и ехидно добавила: – И потом, где вы видели, чтобы люди испражнялись в штаны?

– Но… Но для чего нужно завязывать глаза и уши?! – уже совсем жалобно спросил Арант.

– Для того, чтобы болезнь точно вышла из нужного места, – последовал невозмутимый ответ. – Только тогда пятая песнь Мороза сработает! Когда вы ощутите в правой ягодице боль, болезнь покинет тело. Вечерняя заря подходит. Вы будете лечиться или нет? Учтите, через три дня уже поздно будет. Болезнь накопится и начнет отравлять тело.

– Но вы же не пели пятую песнь Мороза, – мудрец вцепился в лапку крота.

– Да. Мы пели поэму госпоже Метелице, но вы не знаете корейского, поэтому и пятая песнь Мороза сойдет. В общем, надо петь обязательно!

– Да как петь-то лицом вниз? – всё еще недоумевал Арант.

– Приподними голову и пой! – сказала Тэхон и развернулась на пятках. Длинные полы её серого мужского одеяния хлестнули по ногам. – Ладно, вы как хотите, а я пошел. У меня других дел полно.

Она вышла, плотно закрыв за собой дверь. Арант потоптался возле кровати, посмотрел в окно, где наливался алым край неба, и нерешительно взялся за темный отрез ткани. Сначала заткнуть уши, затем обвязаться платком так, чтобы ничего не видеть, было достаточно просто. Да и спустить штаны перед тем, как лечь на кровать спиной кверху – тоже. Ведь что может быть естественнее, чем лечь голым в постель? Но вот петь в таком виде пятую песнь Мороза, торжественный гимн, который предназначался для толпы, для шествия… Арант неуверенно, полушепотом запел первый куплет, сразу почувствовал себя круглым дураком и в приступе злости сорвал платок с головы.

За стенкой раздался бас Ильи. Илья пел красиво, выводил каждую нотку, каждый слог. Арант заслушался и чуть не подпрыгнул на кровати, когда песня в конце первого куплета вдруг перешла в удивленный взвизг и оханье.

– Илья? Илья, ты что? – заорал Арант.

Тот его не услышал, но впечатлениями поделился в удивительно цветистых выражениях.

Приободренный и убежденный, чувствуя, что не одинок, Арант вновь заткнул уши, завязал глаза, лег и запел. И вдруг понял – песнь зазвучала совсем по-другому! Обычно она летела из груди, рвалась в небо и ввысь, а сейчас вдруг наполнила тело, ушла вглубь, задрожала в каждой клеточке. Собственный голос показался совсем иным: глубоким и более могучим. Его ничто не отвлекало от святых звуков. Но когда Аранта затопил восторг, заставивший забыть обо всем на свете, по оголенной правой ягодице вдруг мазнул холодок, и в неё впилась острая боль.

От неожиданности изо рта вылетели слова, весьма далекие от песни. Стихия тут же замерла, хлынула обратно внутрь. Арант спохватился и продолжил петь, преисполнившись уверенности. Боль ощущалась еще несколько мгновений, а потом исчезла, напоследок мазнув тем же влажным холодком.

А Арант остался лежать и петь пятую песнь Мороза так красиво, как только мог. Странный заморский метод лечения действовал! Стихия выливалась из болящей точки, дух укреплялся, а вместе с ним – и тело.

Глава 11

То ли сыворотка получилась настолько убойная, то ли выпестованная естественным отбором живучесть сыграла свою роль, но уколы оказали на мудрецов буквально магическое действие. Я всадил им всего по одной полной дозе, а симптомы дифтерии исчезли на следующий же день! Единственным, кому не повезло болеть три дня, стал Арант. Исключительно из-за его нежелания пить каждые два-три часа. И вроде бы логично было списать такое стремительное выздоровление на песнь Мороза и порадоваться, что магия тут все-таки есть. Но ведь даже мальчик Юн Лан тоже скакал козликом уже на третий день, хотя он никаких песен не распевал. В горле от дифтерии ни следа не осталось.

От такого результата я просто обалдел. Это же какие здесь микробы были непуганые, если хватило всего одного укола и пары литров чая?!

Если восхитился даже я, что уж говорить об остальных? За племянника господин Чан кланялся до самой земли. Впечатленные мудрецы опять принялись бегать по городу. На сей раз с советом петь пятую песнь с завязанной головой и голым задом. Я, конечно, знатно повеселился, но уточнил, что петь надо не где-нибудь, а на святой земле Дома Порядка. И с тяжелым вздохом пошел готовить новую партию сыворотки из лошадиной крови. Уже в промышленном масштабе.

Спасибо хоть оборудование в снадобнице было рассчитано на массовое производство, а ювелир обеспечил сменные иглы. Народу в Дом Порядка набилось столько, что яблоку было негде упасть. Дом разделился на две части: мужскую и женскую – и каждый клочок «святой земли» занимало голопопое, ничего не видящее и не слышащее тело.

Я сбивался с ног, хотя работал лишь в закрытых, свободных от наблюдателей комнатах и молельном зале. Игл на всех не хватало – приходилось делать уколы крайне ограниченному количеству больных за раз и лишь в некоторых комнатах, чтобы не попасться.

Спустя неделю удалось ввести сыворотку почти всем пришедшим – и поток людей резко пошел на спад.

Но сделать уколы абсолютно всем, да еще так, чтобы никто ничего не заметил, не смог бы ни Будда, ни Христос, ни местный Осмомысл. Поэтому я ничуть не удивился, когда однажды вечером ко мне в снадобницу постучались.

– Секунду! – крикнул я, одним глазом следя за реакцией, а другим – за песочными часами. – Девяносто семь… Девяносто восемь… Девяносто девять…

В сыворотке образовался осадок. Я процедил её, закрыл в шкафу и пошел открывать дверь. За дверью оказались нужные для отвара цветы и травы, которые должен был принести Вольга. Правда, в дополнение к ним шли бесполезные пышные хризантемы и еще что-то незнакомое, но не менее пышное. Однако это я заметил уже потом, когда принял охапку вожделенного добра и вцепился в ромашку.

– Зачем так много?

– Здоровья тебе, Тэхон.

Вместо моего помощника пришел Арант. Он посмотрел, как я перебираю ромашки, странно скривился, но тут же стер это выражение и ласково улыбнулся.

– И вам, Арант Асеневич, – сказал я и наклонился, заглянув ему за спину. – А где Вольга?

– А зачем он тебе? – вопросом на вопрос ответил мудрец. – Или тебе потребны цветы лишь из его рук?

– Да собственно, мне всё равно. Хризантемы-то зачем? Они в состав отвара не входят. Впрочем, ладно. Сам выпью, – брякнул я и, оборвав головы у ромашек, бросил их в ближайшую корзинку.

Арант издал странный звук: то ли кряканье, то ли аханье.

– А…

– Что?

Я взглянул на него. Лицо у мудреца порядка было такое, словно его кто-то ужалил в щеку, а он постарался не подать вида. Его голубые глаза взирали на оборванные травы с изумлением и детской обидой. Я посмотрел на это перекошенное лицо, на ободранный букет в моих руках и подозрительно уточнил:

– Арант Асеневич, вы же принесли мне травы для отвара, да?

– Да-да, – закивал тот, сразу приняв очень честный вид. – Для отвара. Вольга… э… у него живот прихватило, а я мимо шел. Дай, говорю, отнесу. Вот и отнес.

Для убедительности он махнул рукавами на букет. Мой внутренний голос ошарашенно икнул.

– Ага, – я толкнул Аранта в грудь, и тот покорно шагнул за порог, – благодарю за заботу, – и быстро захлопнул дверь перед длинным носом.

Букет отправился в ближайшую пустую корзину. Руки вцепились в первую попавшуюся тряпку. Очень захотелось вымыть их с мылом, а еще по-русски сплюнуть через плечо и постучать по шкафу, но тут мудрец снова поскребся в снадобницу.

– Я занят! – крикнул я и поморщился.

От испуга получился не крик, а сдавленный писк.

– Тихон Викторович, я вас хотел на рынок пригласить! – зычно ответил Арант. – В благодарность, так сказать. За вашу методу. Хворь на убыль пошла. Мы её побеждать начали. И всё из-за ваших советов. Вы ж у нас всё в снадобнице сидите, работаете не покладая рук, вот-вот сами упадете! Вам бы отвлечься хоть немного, а у нас как раз рынок в порту открылся…

Отдохнуть? Рынок в порту?

Я посмотрел на букет, на себя в стеклянные дверцы шкафа и вздохнул. Да, видок у меня на самом деле оставлял желать лучшего. Даже в смутном отражении получилось разглядеть черные синяки под глазами. И россыпь прыщей с темными точками на щеках и подбородке. Кроме того, руки не выдержали постоянного мытья – покрылись мелкими болезненными трещинками. Я устал, и это уже сказалось на внешности. Мне банально не хватало времени на себя. Даже мой обед – обычно нормальный и полноценный – превратился в пару наспех сооруженных бутербродов. Еще немного – и мой желудок скажет: «Привет, гастрит!», а пальцы перестанут сгибаться. Н-да… А я еще заподозрил Аранта в чем-то предосудительном! Кто на такое замученное существо посмотрел бы?

Мудрец Порядка был прав. Мне определенно не хватало выходного. С маникюром, с чисткой лица, горячей ванной и бокалом белого вина с креветками… Я осмотрелся и тяжело вздохнул. Если ванну Дом Порядка еще мог организовать, то вино с креветками, маникюр и уходовую косметику – только после посещения рынка. Н-да, нелегко быть прекрасным франтом в восемнадцатом веке.

Арант просиял, когда я вышел к нему и, закрыв дверь на ключ, решительно сказал:

– Пойдемте. Рынок так рынок.

– Давайте на «ты», как равные, – обрадованно сказал мудрец, тут же подцепив меня за локоть. – Вы доказали, что ваши знания не уступают моим.

– Почему бы и нет? – я высвободил руку из захвата. – И раз уж мы равны, не хватай меня так больше, Арант. Это неприятно.

Тот поморгал, как щенок, которого щелкнули по уху, и радостно расхохотался.

– А и правда, чего это я? Ты ж хоть и мелкий, а мужик!

Я выдохнул сквозь зубы, еле удержавшись от удара. Этот муд… мудрец похлопал меня по плечу так, что у меня ноги подкосились!

– Бить меня тоже не надо. Я очень прошу.

– Хорошо-хорошо! – Арант поднял руки и обезоруживающе улыбнулся. – Не трогаю, не хватаю, не дышу. Я понял: ты у нас хрупкий заморский цветок.

– Вот именно, – надменно процедил я, уже жалея, что согласился на поход с этим бесцеремонным человеком.

Но мудрец внял моим просьбам и всю дорогу не хлопал и не хватал. У него открылся талант экскурсовода. Пока мы шли до порта, он, едва заметив мой интерес к какому-нибудь зданию, тут же рассказывал и его историю, и кому оно принадлежало. А после того как несколько прохожих поклонились нам со словами «Благодаря вам мы обрели Равновесие», я пошел на портовый рынок в великолепном настроении.

Арант не преувеличивал. Болезнь на самом деле пошла на спад: люди повеселели, на домах больше не висели красные тряпки, не слышалось жуткого кашля и хрипов, по городу больше не ходили труповозы. Конечно, это из-за того, что большинство уже переболело и получило иммунитет, но и мои настойчивые советы, и сыворотка тоже сделали своё дело.

Рынок впечатлял. Он занимал целую площадь на побережье. Совсем рядом находился причал, и огромные деревянные суда нависали над палатками и лавочками торговцев, покачиваясь на волнах. Гомон разноцветной толпы заглушал скрип деревянных тротуаров и стук подметок по брусчатке, в воздухе витали самые разнообразные запахи.

Арант завел меня в самую гущу этой круговерти и, обведя площадь рукой, щедро предложил:

– Бери всё, что пожелаешь.

Естественно, первым делом я купил то, чего не хватало для ухода за кожей. Затем долго выбирал деликатесы для заслуженного ужина, попробовал вино у улыбчивого турка и закружил по рынку в поисках того, что заменило бы маникюрный набор. Пилочка для ногтей из цивилизации – это хорошо, но это далеко не всё. Мудрец следовал за мной по пятам. Он сразу же отобрал у меня сумки, заметив, что с руками у меня беда.

Я увидел у одного из кораблей роскошную палатку с цветком лотоса и поспешил туда. Если уж у господина Чана не было подходящих ножниц, то их не было на всём рынке.

– А, приветствую достопочтенного лекаря! – разулыбался молоденький торговец и выдал почти без акцента: – Какое счастье, что вы нас почтили своим визитом, лекарь Лим, я мечтал лично выразить вам свою благодарность! Меня зовут Чан Хван Цзи, я старший брат Юн Лана.

– Как здорово вы говорите по-росски! – восхитился Арант.

– Да, мне хорошо даются языки, – кивнул Хван Цзи без ложной скромности. – Я знаю еще восемь. Три – почти в совершенстве.

– Восемь! – благоговейно прошептал мудрец и устремил взгляд куда-то за горизонт, видимо, пытаясь постичь всю глубину гениальности заморского полиглота.

– Так что вы желаете, лекарь Лим? – тем временем спросил Хван Цзи. – У нас есть кольца, талисманы, ожерелья, броши, изысканные ножи и кинжалы…

Я осмотрел прилавок.

– А маленькие ножницы у вас есть?

Китайцы не подвели. Поскольку в империи Цин длинные ногти считались признаком богатства и власти, для ухода за ними существовали и краски, и специальные наконечники. Для доктора в моем лице нашелся замечательный дорогой маникюрный набор с ручками из слоновой кости. С щипчиками для заусенцев, с пилочкой, с ножницами – я чуть не разрыдался от счастья, когда увидел это чудо!

– Беру!

Как все порядочные люди, мы поторговались. Арант только крякнул, услышав конечную цену, но возражать не стал и послушно отдал деньги.

– Лекарь Лим, – добавил Хван Цзи, когда я засовывал заветную коробочку во внутренний карман, и покосился на моего спутника. – У нас есть также набор для акупунктуры. С нефритовыми наконечниками…

– О чем это ты тут толкуешь? – тут же подозрительно уточнил Арант. – Что за акупунктура?

Я сделал торговцу большие глаза и ответил:

– Это мерные иглы. Для работы с маленькими объемами порошков.

– Ага-ага, – понятливо закивал парень. – Так что? Будете брать?

И вытащил из-под прилавка знакомую шкатулку с китайским драконом на крышке. Почти такая же, только другого цвета, лежала в моих вещах. А я про неё и думать забыл. Уж не иглы ли в ней находились?

– О, нет, благодарю. У меня есть, – отказался я.

Мы распрощались с Чаном и отправились дальше.

– Ты больше ничего не хочешь? – уточнил мудрец, поглядывая на меня с каким-то лукавством. – Может быть, новый гребень или зеркало? Или обувку новую? Дан Вторакович привез из Сафи прекрасные сафьяновые сапоги.

– Нет, благодарю, я купил всё что хотел, – я не удержался и зевнул. Лицо прикрывала маска, и под ней было ужасно душно. Раздражали и очки. Невыносимо хотелось избавиться от всего этого и продышаться по-человечески.

– Да сними ты эту тряпку, тут нет больных, – не выдержал Арант.

Я нерешительно обвел рынок взглядом.

– Нет, нет. Больные сразу в домах запираются и красные тряпки вешают на двери, чтобы показать, что заходить нельзя, – заверил меня мудрец и продолжил соблазнять покупками. Он даже кошельком позвенел. – У меня тут осталось еще несколько монет. Может быть, посмотрим одежду?

– М-м… – я нерешительно снял маску, с наслаждением вздохнул свежий морской воздух и, сделав несколько шагов, чуть не захлебнулся слюной.

Аромат жареного мяса, невероятно густой и вкусный, ударил по рецепторам так, что чуть не закружилась голова. Сложный, насыщенный специями, с дымком и луком… Желудок выдал жалобную руладу, напомнив, что на обед получил лишь пару жалких бутербродов с сыром.

– Вот это хочу! – выпалил я и помчался к источнику этого невероятного запаха, на зазывные, очень аппетитные крики:

– Донер-кебаб, шиш-кебаб, адана-кебаб! Ай, кому донер-кебаб, шиш-кебаб, адана-кебаб? С лавашом, на лепешке, зелень, укроп!

Донер-кебаб оказался местной шаурмой. И даже с помидоркой. Я заказал себе и Аранту по огромной порции с двойным мясом и компотом и не утерпел – смачно откусил, едва мы сели за огороженный столик.

– Э-э… – протянул мудрец, глядя на меня. Глаза у него округлились.

Я усилием воли убрал зверское выражение, с хлюпаньем втянул соус в рот и прочавкал:

– Фто?

– Тебе не слишком? Да и мяса… многовато… – выдавил Арант.

Я сделал мощное глотательное движение и запил всё это сладким компотом.

– Нормально! В самый раз! Что смотришь? Я люблю мясо!

– У тебя капля на щеке, – несчастным голосом произнес мудрец, наблюдая за постепенным исчезновением донер-кебаба. – Ты… не похож на человека с хорошим желудком. Я думал, ты больше зелень любишь. Кашки там всякие…

Вот что значит питаться на бегу. Все привыкли, что я кусочничаю, и теперь картинка разрывала Аранту мозг.

– Я тебе что, корова, чтоб траву жевать? – хмыкнул я, слизнув каплю с уголка губ, и снова откусил огромный кусок. На языке растекался восхитительный вкус. Я блаженствовал и совершенно этого не скрывал, отбросив манеры и приличия в сторону. Всё равно это видел лишь Арант.

– В Кроме и Доме ты ел меньше, – заметил он, неспешно поглощая свою порцию.

– У вас готовят плохо, недосаливают всё время, специй мало, – признался я. – М-м… Вкуснятина!

Почему его не устроил мой хороший аппетит, и почему он сделался мрачнее тучи, когда я нашел на рынке настоящую саблю и с восхищением сделал ею пару взмахов, до меня так и не дошло.

Вернувшись в Дом Порядка, я с радостью узнал, что служительницы решили устроить банный день. И баня, в отличие от жуткой постройки Дана Втораковича, была почти нормальной – с железной трубой на печи. От совместной помывки я привычно отказался и пошел последним, в почти остывшую по местным меркам парилку. В этой бане стояла чудесная кадушка: огромная, с высокими бортами. Я наполнил её горячей водой, добавил немного травяного мыла, эфирного масла с глицерином, взбил всё это в густую пушистую пену, поставил рядом с получившейся ванной блюдо с деликатесами и приступил.

Кожу пришлось хорошенько почистить перед зеркальцем Регины, и только потом опускаться в горячую воду. Закон Архимеда тут же поднял пену до самого подбородка. Я размазал по лицу маску из масел и трав, налил себе в кубок вина, взял первую креветку и откинул голову на бортик. Горячая глицериновая вода проникала в каждую пору, смягчая кожу, лечебная маска чуть пощипывала лицо, сочетание белого вина и креветок ласкало рот, вокруг витали древесные ароматы. Почти цивилизация. Блаженство. О, как же этого не хватало!

Но через десять креветок и кубок вина жестокая реальность напомнила о себе. Дверь резко распахнулась – и в парилку влетел одетый Арант. В прямом смысле. Почему-то он шагнул спиной вперед, оглянулся через плечо в последний момент, увидел меня и, закономерно споткнувшись о высокий порог, кубарем покатился по полу. Дверь крепко захлопнулась, и в предбаннике что-то подозрительно прошуршало. Я глянул на дверь, на высокий порог, через который перекатился мудрец… Втолкнули? Да нет, открыл-то он собственноручно, а закрывалась дверь в этой бане реально сама…

Арант вытянулся на полу и растерянно смотрел на меня, по шею сидевшего в пышной белой пене с зеленой массой на лице. По-хорошему его следовало выкинуть, но, поскольку настроение у меня было благодушным, а ударился он, видимо, сильно, я только отсалютовал ему бокалом вина и мирно сказал:

– Добро пожаловать!

– Э-э… – глубокомысленно изрек мудрец, всё еще таращась на меня.

– Ты что-то забыл? – спросил я и покосился на полку, где лежала смятая рубашка.

– Э-э… Да! – спохватился Арант и поднялся на ноги.

Он схватил рубашку и встал надо мной соляным столпом. Я съел еще одну креветку и побарабанил пальцами по шее. Маска текла, а терять драгоценные капли масла не хотелось. Мудрец наблюдал за моими действиями, особенно пристального внимания удостоилась пена. Да, глицерина и мыла я не пожалел. Пена получилась пушистой, густой, похожей на сугроб. Такого Арант явно не видел – на его лице читалось глубокое недоумение и еще что-то странное, трудноопределимое.

– Что это ты делаешь? – спросил он.

– Моюсь, – честно ответил я и глотнул вина. – Вернее сказать, отдыхаю.

– А почему у тебя в кадушке столько пены? – с видом Красной Шапочки, узревшей вместо бабули переодетого волка, уточнил Арант.

Мне стало смешно.

– Это чтобы мозоли и шелушения прошли.

– А почему у тебя на лице зеленая гадость?

– Это чтобы прыщи быстрее зажили.

– А почему ты пьешь вино?

– Это чтобы спокойно отвечать на дурацкие вопросы и не гневаться на тебя за вторжение, друг мой, – я закинул в рот креветку, запил её вином и, вспомнив о роли господина, царственно махнул рукой в сторону бальзама. – Раз уж ты здесь, подай мне вон ту баночку. Я, конечно, могу и сам… Но мне лень.

Я вздохнул и, вытянув ноги из-под воды, с удовольствием закинул их на край кадушки. Вода и пена тут же потекли по ступням на пол, но мне было плевать: баня для того и устроена.

Арант бочком придвинулся к полке и буквально самыми кончиками пальцев подал мне нужное. Я сел поудобнее и потянулся к волосам, чтобы собрать их в хвост. Крышка от баночки булькнула в закачавшуюся пену, и по бане поплыл душистый аромат шалфея.

– А это зачем? – раздался из угла сдавленный голос.

Вот всё-то ему надо знать!

– Чтобы вшей не было, – расслабленно ответил я, смазывая волосы смесью. – Я сейчас мозоли буду обрабатывать. Поможешь?

– Мне… это… некогда, – робко проблеял мудрец, глядя куда угодно, но не на меня. Его лицо налилось краснотой так, что горели даже уши.

– Некогда? – разочарованно вздохнул господин в моем лице и повертел лодыжкой, чтобы оценить фронт работ. – Мне придется вылезать, сидеть враскоряку… Я этим редко занимался – для подобного у меня была работница. Самому будет сложно. Для тебя тут дел на пару минут, может, всё же поможешь? Да ты чего в одежде стоишь? Жарко же.

– Нет-нет! – Арант даже головой помотал для убедительности. – Я… это… пойду, да?

Я милостиво разрешил и вмиг остался в одиночестве. Мозг, разленившийся от жары, вина и вожделенной ванны, переваривал вторжение очень медленно. Что Арант при виде меня невероятно смутился, до меня дошло только после того, как пришло время смывать маску. Да и днем он явно расстроился, когда я букет изодрал, а потом мы ходили вместе по рынку полдня… По его, между прочим, приглашению.

Зачем мудрец ввалился в парилку? Точно ли за забытыми вещами? Хотя нравы тут были весьма строгими. Все уважали моё нежелание мыться с остальными. Арант наверняка растерялся, когда за рубашкой зашел.

– Н-да… Я, дурак, еще о помощи просил, – пробормотал я и допил вино одним глотком.

Выкинув этот случай из головы, я нырнул под воду. У меня еще на очереди был маникюр, педикюр со сложным удалением мозоли, полбутылки вина, недоеденные креветки, так что разлеживаться не следовало.

* * *

– Ну? – нетерпеливо спросила Зденька, когда Арант, прижимая к себе злополучную рубашку, не вышел – вывалился из бани. – Что так тихо было?

– Не нукай! – хмуро ответил он и обвел взглядом собравшихся на пороге женщин. – Зачем вы меня втолкнули?

– Ты ж жених! – сказала Годана. – Вроде как случайно глянуть на невесту разок не возбраняется! Нам же нельзя! Вдруг она и правда мужчина?

– Не возбраняется! – передразнил Арант и швырнул Зденьке рубашку.

Та ловко поймала её на лету, закинула на плечо и уперла руки в боки.

– Так чего так тихо было? – еще раз спросила она. – Это он? Парень?

Арант вспомнил изящные пальцы, обхватывающие кубок с вином, густую белоснежную пену, в которой, точно в облаке, сидела Тэхон. Вспомнил собственное волнение оттого, что там, под этим белым, прячется полностью обнаженное девичье тело… И невозможное спокойствие, с которым была высказана просьба о помощи. Ни одна обнаженная женщина, даже сумасшедшая, никогда бы не встретила мужчину так безразлично!

– Не знаю! – в отчаянии выпалил он.

Женщины оторопели.

– Это как? – озадачилась Зденька. – Тэхон в шубе моется, что ли?

– В пене! – ответил Арант. Он еще никогда не чувствовал себя таким дураком. – Помните кадушку? Она вся в пене! Целое облако густой пены! И Тэхон внутри – только голова да руки по локоть торчат. Сидит, пьет вино с креветками, лицо какой-то зеленой гадостью мажет. Не лезть же мне было внутрь?

– Точно девица, – уверенно сказала Зденька. – Такое только знатная госпожа могла выдумать.

– Ага, – кисло ответил Арант. – Тогда чего она меня просила остаться и помочь с мозолями? Даже ногу вытащила. И это было не бесстыдное приглашение. Тэхон говорила… говорил… Тьфу! Голос у него был очень спокойный, и он… она… Короче, у Тэхон были служанки для этого!

– Ну да, тогда парень, – согласно кивнула Годана. – Что мы знаем о том, как моются заморские господа? Может, у него на родине все мужчины так делают?

– Девушка это! – разозлилась Зденька. – Где это видано, чтоб мужики прихорашивались?

– У них небось и видано! Да Тэхон и не прихорашивается, а мозоли и шелушения лечит. Ты эти руки рассмотрела? Они же в клешни превратились! – отбила Годана. – Тут любой взвыл бы! Так что Тэхон – парень.

– А я говорю, девушка! – уперлась Зденька.

– Парень!

– Девушка!

Арант с тяжелым вздохом развернулся и пошел прочь. В голове у него царил жуткий кавардак.

Глава 12

Светозар Людотович был не только крепким стариком, но еще и умным человеком. Он послушно пил все отвары до последней капли, соблюдал постельный режим, а потом, после выздоровления, еще несколько дней не покидал покои, чтобы не напрягать сдавшее сердце.

Но суета с лечением мимо него не прошла. Пусть глава Дома благополучно пролежал всю эпопею с голопопыми людьми, однако вот песнь Мороза, которую они распевали, слышал прекрасно и, конечно, обо всем расспросил своих подчиненных.

Поначалу наряду с остальными Светозар отнесся к креативной методике скептично. Он был человеком пожившим и многоопытным, к тому же пребывал на посту главы Дома уже не один десяток лет. Старик быстро выяснил, кто придумал всё это, и почуял подвох.

Именно так я объяснил себе его подозрительно пристальное внимание и осторожные расспросы. А когда Светозар окреп и смог передвигаться между этажами терема, то мне и вовсе показалось, что этот старик, так сильно похожий на Пересвета, только с тяжелым, немигающим взглядом – моя тень. Он следовал за мной всюду, мягко и ненавязчиво, но постоянно и неотвратимо, словно ангел смерти. А поскольку он был здесь самым главным, то я не мог просто взять и запереть перед ним дверь снадобницы.

Драгоценный шприц с иглами вместе с оставшейся партией сыворотки пришлось отдать на сохранение господину Чану и сворачивать производство. Хорошо еще, что окончательное выздоровление Светозара Людотовича совпало с концом эпидемии, потому что иначе этот старикашка непременно схватил бы меня за руку. Но поскольку у него это не получилось, то он своими вопросами потихоньку выедал мне мозг чайной ложечкой.

– Значит, ты, Тихон Викторович, происходишь из знатного рода? – как бы между прочим спросил он меня, подсев за обедом. – Обычно среди господ лекарское дело считается черной работой. Как так получилось?

– Моя матушка была ильпхэ, лучшей актрисой императорского театра, – сказал я устало и, опустив глаза в тарелку, посмотрел на картошку. Картошка посмотрела в ответ недовыковырянными глазками. – Отец был воином из знатного рода.

– Отец Виктор? – уточнил Светозар Людотович. – Латинянин?

Отец Виктор был русским татарином, а мать – из русских корейцев, и они познакомились в Южной Корее во время учебы в университете, а потом метались между Россией и Кореей. Я ходил то в русскую школу, то в корейскую, а потом в возрасте тринадцати лет с подачи мамы угодил в трейни[8], из которого вырос в айдола. И пробыл в общей сложности в этой индустрии десять лет, официально закончив карьеру в двадцать три, будучи студентом корейского университета… Но таких подробностей им знать не следовало.

Я покачал головой и соврал:

– Нет, его зовут Ви Кён Ду. Я просто взял созвучное имя. Слышал во время странствий.

Светозар кивнул, принимая объяснение. И я продолжил развешивать ему на уши лапшу, подготовленную еще для разговора с главой Крома Порядка.

– Мои родители не состояли в законном браке, но любили друг друга. Обычно люди моего происхождения идут по материнскому пути, но отец не пожелал видеть своего отпрыска за подобными занятиями. Меня забрали в клан, выучили лекарскому делу… Затем так получилось, что я остался последним сыном отца. Пришлось готовиться к роли наследника. Но враги нашего клана похитили меня и сестру. Отца убили… Дальше вы знаете.

За столом стало тихо-тихо. Казалось, даже рев ветра в печной трубе умолк, чтобы не помешать служителям слушать мой рассказ. Светозар огладил бороду, пожевал губами, хмурясь, но не нашел к чему придраться и кивнул.

– Признанный ублюдок, значит… – пробормотал он. – А братья твои умерли из-за?..

Судя по подозрительному виду, кто-то подумал, что знающий травы бастард поспособствовал преждевременной смерти законных наследников. Неужели я произвел настолько плохое впечатление?

– Война, – пожал я плечами. – Тел нам так и не вернули.

– Ага… Ясно. Нелегкая у тебя была жизнь, отрок, – Светозар Людотович похлопал меня по плечу.

– Не жалуюсь. Я жив, здоров, встретил вас, моих новых друзей, – я тепло улыбнулся и закончил с чувством: – Надеюсь, найду и новую семью.

Светозар улыбнулся в ответ, но его благодушный вид меня не обманул. Он явно подозревал, что со мной что-то нечисто.

А вот судя по перемигиванию Аранта со своей командой, служители Крома вынесли из моей легенды что-то еще. У Годаны было слишком довольное лицо, а улыбка, направленная в сторону посмурневшей Зденьки, отдавала превосходством.

– Я же говорила! – громко прошептала она. – Мать – актриса!

Заметив моё внимание, они быстро оборвали перешептывания и нарочито невинно улыбнулись. Да так, что у меня чуть зубы не свело.

– Вы хотели узнать что-то еще? – уточнил я у Светозара.

– Нет-нет, что ты! – он величаво махнул рукой. – Кушайте с удовольствием, Тихон Викторович. Хотя Арант Асеневич упоминал, что вам наша еда кажется пресной… Но что поделать? Пища должна служить источником Равновесия, а яркое удовольствие вызывает разрушительную привычку к себе. Потакание пустым желаниям – прямой путь к хаосу.

И уставился на меня во все глаза, когда я флегматично отправил в рот кусок картошки и парировал:

– Согласен, но без удовольствия человек быстро становится несчастен, а несчастье разрушает гораздо сильнее. Поиск равновесия между удовольствием и пользой – причина огромного количества рецептов. Кушайте с удовольствием, Светозар Людотович.

Он хмыкнул и наконец-то отстал, переключившись на других служителей. Я без аппетита поковырялся в картошке и вышел из-за стола, сдав ополовиненную тарелку. Насколько мне было интересно с Пересветом, настолько же тяжело оказалось с его братом. Светозар давил одним своим присутствием. Даже голова заболела.

Я остановился в коридоре, потер лицо, тяжело вздохнул и чуть не выпрыгнул из штанов от испуга, когда на моё плечо опустилась тяжелая рука.

– Арант! Нельзя же так пугать! – возмутился я.

Тот только виновато улыбнулся, показав зубы.

– Ну прости. Ты выглядишь не очень хорошо, вот я и подумал, что тебе надо прилечь.

Самочувствие и в самом деле было не очень. На плечи давила усталость, суставы крутило, а в висках пульсировала тяжелая боль. Светозар высосал из меня все соки. Я шмыгнул носом и отступил на шаг. Мудрец, конечно, был прав.

– Я в порядке, – пробормотал я и ненавязчиво шагнул в глубину коридора, подальше.

Арант смотрел спокойно и доброжелательно. С улыбкой. Не отводя взгляда. Я на всякий случай сделал еще один шаг назад и тоже улыбнулся:

– Не беспокойся, я обязательно отдохну. А пока мне надо в снадобницу… березовые почки перебрать.

– Но ты отдохни. Хотя бы в час успокоения, ладно? – продолжал он.

– Конечно. Ты же знаешь, себя я не обижу, – я пожал плечами и уже развернулся, когда он шагнул следом за мной.

– Может, тебе помочь?

– Нет-нет! Я сам, – слишком поспешно ответил я и прикрыл глаза в попытке вернуть самообладание.

«Где твоё актерское мастерство? Спокойнее надо говорить!» – неодобрительно проворчал внутренний голос. Я мысленно шикнул на него и поскорее убрался подальше от мудреца, в свою комнату.

Ноги держали с трудом. Я опустился на кровать и закутался в одеяло, отвернувшись от окна. Свет резал воспаленные глаза, в носу першило. Я поморщился и зарылся лицом в подушку. Как же мне было хреново… Словно…

Одеяло слетело на пол. Чемодан послушно вжикнул молнией. Я нашарил складную расческу, повернулся к окну и, раскрыв рот, посмотрел в зеркало.

– Твою ж мать!

Сероватые образования в горле не оставили шансов. Дифтерия добралась и до меня. Как назло, и сыворотка, и шприц были у господина Чана. И ведь я сам отдал – опасался, что Светозар Людотович нагрянет в лабораторию и найдет их. Зря. Ведь хотел сделать тайник в леднике! Почему же так затормозил?

Я от души выругался и слез с кровати. Ломота и головная боль намекнули, что в путь за заветным уколом следовало отправиться как можно скорее. Оставаться в Доме Порядка и болеть под присмотром полуграмотных мудрецов мне очень не хотелось. Залечат ведь до смерти.

Но едва я вышел за порог покоев, как передо мной тут же возник Арант.

– Ты куда? – нахмурился он и сложил руки на груди, махнув темно-синими рукавами.

– В задок, – буркнул я, попытался его обойти и тут же уткнулся носом в руку.

– У тебя под кроватью есть ночной горшок, – очаровательно улыбнулся мудрец в ответ на мой косой взгляд. – Вернись в покои.

Его шершавая лапища неуловимо быстрым движением скользнула по моему лбу. Я машинально отшатнулся, отдернул голову, но опоздал. Арант нахмурился, схватил под локоть и ощупал уже настойчивее.

– У тебя жар! – обеспокоенно сказал он. – Тэхон, открой рот…

– Я и так могу сказать, – буркнул я. – У меня круп.

– Но почему ты ничего не сказал… л? – удивился мудрец.

Я вяло отмахнулся от его рук.

– Не хотел беспокоить.

– Так нельзя. Мы же можем помочь! Ложись. Нужно как можно скорее спеть пятую песнь Мороза и выпить отвар! – Арант подтолкнул меня обратно к покоям. – Спой, не медли. Я пока принесу тебе отвар. Тебе нет нужды ходить само… му.

Его глаза смотрели с чистой, незамутненной верой в мой метод. Этот муд… мудрец! У меня и так настроение было неважным, а тут еще это! Гнев вспыхнул резко, ярко, точно порох. Я сгреб в кучку последние крохи душевных сил, чтобы не распсиховаться, и даже сумел благодарно кивнуть перед тем, как развернуться и зайти обратно в покои.

Дверь скрипнула петлями, негромко стукнула по косяку. Я привалился к ней, пару раз побился затылком о резные завитушки и выдохнул:

– Во я попал…

* * *

Арант как раз шел в снадобницу, когда его нагнал Светозар Людотович.

– Вы слышали, да? – спросил мудрец.

– Слышал, как не слышать, – покивал в ответ глава Дома и огладил длинную бороду, по давней привычке пожевал губы. – За отваром идешь? Я с тобой.

Они вместе пришли в снадобницу. Светозар вытащил из складок своего зеленого одеяния ключ, щелкнул им в замке. В окружении пузатых стеклянных сосудов и порошков его сухопарая фигура выпрямилась и вытянулась, а движения обрели молодецкую резвость. Если бы не седая борода, Арант бы подумал, что перед ним ровесник.

– Сядь, не стой над душой, – непривычно оживленный глава Дома махнул рукой в сторону скамьи и сунул Аранту тарелку с цветками ромашки. – Перебери.

Сушеные цветки были хрупкими и рассыпались от малейшего нажатия. Руки вмиг перемазались в желтой пыльце по самые рукава. Мудрец вспомнил, как ловко и быстро тонкие, почти детские пальчики Тэхон рвали букет, и вздохнул. Его собственные пальцы для такой работы оказались слишком толстыми и неповоротливыми.

– Больно он ушлый парень, – вдруг сказал Светозар таким тоном, словно продолжал давний разговор.

– А? – удивленно вскинулся Арант и тут же уронил щепоть цветков на пол.

– Я говорю, Тихон Викторович – больно умный и скользкий какой-то, – повторил глава Дома, не отрываясь от котелка. – Вроде гладко говорит, хорошо делает, пользу приносит, а всё чудится в нем какая-то… заковыринка – одним словом, ушлый. Не доверял бы ты ему, Арант, и своих мудрецов подальше держал. Не станет он служителем Равновесия. Не по его породе наш путь. Не о том он думает.

– Вы уверены, что это он? – брякнул тот.

– Ты про ваши подозрения? – Светозар процедил вскипевший отвар через сито и устремил взгляд к потолку. – В том-то и дело, что не уверен. Привычки у него слишком непонятные, двигается он иначе, не так, как мужчины, но и не как женщины. Ни рыба ни мясо – какое-то оно… Я до этого встречал только несколько людей с похожими повадками, – глава Дома вперил в Аранта тяжелый немигающий взгляд и веско уронил: – Все они были хаоситами.

Дыхание перехватило. В горле пересохло. Арант сглотнул и неуверенно пробормотал:

– Но ведь…

– Я слышал, как вы по его указке лечили круп, – перебил его Светозар. – Это слишком походило на насмешку.

– Но ведь сработало же! – вскинулся Арант.

– Да, – хмуро согласился глава Дома и перелил готовый отвар в кружку. – Это-то мне и не дает покоя… Держи, отнеси Тихону. Я пока тут… пошуршу.

Он хищным взглядом окинул снадобницу, и Арант понял, что глава Дома не раз копался в шкафу в поисках каких-то хаоситских вещиц, а сегодня заглянет и за шкаф, и в трубу, и везде, где только может быть устроен тайник.

– По-моему, вы всё преувеличиваете, – осторожно сказал он.

– А что с тебя, влюбленного дурачка, взять! Иди уже!

Арант обиделся. Это он-то влюбленный дурак? Да, Тэхон притянула его внимание, но совсем не так, как считали служители. Влюбленность – это тяга тел, чувственное желание прикоснуться, посмотреть, попробовать на вкус, вызвать восторг и улыбку. Ничего подобного Тэхон не вызывала. Ну в самом деле, во что там влюбляться? Тростиночка же, плевком перешибить можно, ноги и руки острые, сама вся нескладная… Ни крутых широких бедер, ни пышной груди, волосы – главная девичья гордость – и те короткие. У неё даже улыбка – и та равнодушная, а вовсе не манящая. Нет ничего, что любил Арант в девушках. Такую только сладеньким угостить да по голове погладить. Разве что темные, удивительно взрослые глаза… Лишь из-за них верилось, что она уже совершеннолетняя.

– Вы не правы, Светозар Людотович, – упрямо сказал Арант. – Тэхон проверили в Кроме. Она не хаоситка. Она их жертва. У неё просто помутился разум.

– Ну-ну… Иди уже, сейчас отвар остынет! – отмахнулся Светозар, встав на табурет и похлопав рукой по шкафу.

По разочарованному вздоху стало понятно, что и здесь главу Дома постигла неудача. Арант вернулся в знакомый коридор. За дверью Тэхон было тихо, но она открыла сразу после первого стука. Вид у неё был еще хуже: она нехорошо побледнела, на щеках зацвел болезненный румянец, глаза блестели лихорадочным, немного безумным огоньком. Темно-серый мужской наряд делал её похожей на сказочное умертвие. Арант протянул ей кружку с отваром, и девушка с благодарностью осушила на месте, привалившись к косяку. Ноги у неё подкашивались. Арант с жалостью понаблюдал за ней и, не выдержав, спросил:

– Может, тебя отнести в молельню?

И моментально был награжден боязливым смущением, которое вспыхнуло в раскосых глазах.

– Нет уж, обойдусь! – выпалила Тэхон и для верности загородилась дверью. – Мне и тут хорошо!

Арант возликовал. Она впервые за долгое время застеснялась его! Неужели её душевное равновесие пошло на лад?

– Точно не надо? Мне несложно, – заверил он и, чтобы закрепить успех, вытянул её за локоть наружу, навис над ней с соблазнительной улыбкой, уперевшись одной рукой в стену.

Тэхон икнула, присела и вжалась в бревна. Глаза у неё так округлились, что стали похожи на монеты. Арант улыбнулся еще шире. Малышка повела себя как любая женщина! Нужно было совсем чуть-чуть дожать – и её разум вновь придет в порядок.

Он склонился ближе…

Бум!

Удар прилетел сильный, жгучий, со смачным хрустом ломающегося хряща. От неожиданности Арант отшатнулся и согнулся, схватившись за лицо. Брызнула кровь.

– Еще раз подойдешь – убью! – злобно сказала Тэхон хриплым, низким, самым настоящим мужским голосом и исчезла за дверью, добавив совсем непонятное слово.

Арант остался посреди коридора со сломанным носом, осознавая, что Тэхон ударила его. И как ударила! Не мягкой ладошкой по щеке, а кулаком прямо в нос! Причем сильно, явно с намерением вогнать хрящ в щеку. Ни одна смущенная и очарованная девушка так бы не сделала.

Арант понял, что сильно поторопился, и угрюмо побрел к Зденьке с Годаной, хлюпая носом и стараясь не запачкать пол.

– Да-а-а… – протянула Зденька, увидев его разукрашенную морду и услышав сбивчивый рассказ. – Ну вы, Арант Асеневич, даете…

Она усадила его, вручила тарелку с водой, умыла и вправила свернутый хрящ. В голове хрустнуло, из груди вырвался позорный взвизг, и дышать стало легче. Зденька свернула пару комочков из чистой тряпицы, засунула их в нос Аранта и села напротив, подперев голову рукой.

– Вроде взрослый мужик, мудрец Порядка, а ума, как у дитятки десятилетнего, – ласково сказала она. – Правильно вас Тэхон отделала. До вас, дуболомов, только так разумное донести можно!

– Ду, Зденга! – прогнусавил Арант обиженно.

– Что? Скажешь, не заслужил?

– Засдужил, – согласился тот и тяжело вздохнул. – Я всё испордил, да?

Она посмотрела на его понурый вид и растеряла весь свой боевой настрой.

– Испортил, но не всё. Мягче надо было. Холодненького прижми, чтоб не отекло…

Арант прижался носом к железной кружке. «Ничего-ничего, – утешал он себя мысленно, – в следующий раз надо будет вести себя помягче… А голос…»

Голос разозленного парня ему почудился от боли. Тэхон заболела крупом, вот и голос у неё огрубел. Арант был уверен в этом.

– Слушай, Зденька, а что такое… – он старательно повторил услышанное оскорбление и понял, что сделал это неправильно. – Нет, стой. На имя похоже, на Петра.

Зденька подумала и пожала плечами.

– Кажется, это «камень» по-гречански… Или скала? – неуверенно ответила Годана.

– Это что же, она меня твердолобым балдой обозвала?!

– И на редкость удачно! – хмыкнула Зденька.

Арант еще раз обиженно хлюпнул носом и пошел извиняться.

Глава 13

Я, шипя, словно потревоженный змей, потряс отбитой рукой.

И ладно бы, если бы я по-прежнему прикидывался девушкой. В таком случае флирт был бы понятен и объясним. Я бы подыграл и поржал за закрытыми дверями. Но этой маски давно нет! Меня весь город знает как Тихона Викторовича! Или мудрец не поверил и решил лично убедиться, что никаких женских округлостей под одеждой нет?

Даже если так, он совсем обнаглел!

Я присел на кровать и подскочил, когда в дверь постучали.

– Это… Тихон, ты это… не так понял… – пробасил Арант. – Ты там как? Открой!

– Угу, сейчас. Только шнурки поглажу! – буркнул я себе под нос и вздохнул.

Головная боль стала сильнее, по телу прокатился озноб. У меня поднималась температура. Нужно было срочно вводить сыворотку, но… Но.

Н-да…

Моя прививка от родной дифтерии, может, и работала, но её сделали очень давно. Пока иммунитет сообразит, пока отреагирует, времени может пройти вагон. Это местным было хорошо – я им антитела в буквальном смысле принес на блюдечке. А кто принесет их мне?

Вариант выйти, честно обо всём рассказать и попросить уколы пришел в голову первым делом. Но, повертев эту идею со всех сторон, я с сожалением её отбросил. Во-первых, моё лечение противоречило принципам служителей, во-вторых, пришлось бы очень долго доказывать свою правоту. Поэтому не факт, что у нас вообще получился бы диалог.

Арант – разумный, в принципе, человек – расстрелял несчастных моряков безо всяких разговоров, суда и следствия. Людей, которые еле выбрались с тонущего корабля и как минимум нуждались в помощи! Выяснять степень его любви после такого знакомства как-то не хотелось. С этого средневекового мужчины сталось бы сжечь меня живьем на костре и еще рядышком встать. Исключительно во имя любви и для спасения, так сказать. Спасибо школьному историку за погружение в психологию похожего времени. Доказывать этим людям что-то? Спасибо, не хочется.

А мудрец всё топтался за дверью. Я слышал его шумное дыхание и скрип половиц под сапогами.

– Арант Асеневич, что это вы тут делаете? – раздался голос главы Дома.

Тот пролепетал в ответ что-то невнятное про извинения и мою болезнь.

– А вы чего сюда пришли, Светозар Людотович?

– Да так… – последовал уклончивый ответ. – Хотел расспроситьТихона Викторовича про его наряды… Для внучки. Очень уж ткани диковинные, где такие достал? Тихон Викторович! – он постучался. – Вы слышите?

Мой взгляд метнулся к лежавшему под кроватью чемодану. Главу Дома Порядка заинтересовали ткани? Ну да, конечно! Он просто досмотр хотел произвести!

Я вспомнил про так и не вытащенную шкатулку с китайскими иглами, про исчерканную тетрадь с рецептами Пересвета, в которых нетронутыми остались только ромашка да корень солодки, и понял – нужно бежать на корабль Чана. И срочно, иначе через пять минут меня объявят хаоситом.

Дано: второй этаж резного терема, застекленное, наглухо закрытое окно, один выход, за которым топчутся озабоченный мужик и опасный старик… Вопрос: как пройти мимо них всех и добраться до пристани?

Оставалось только одно: аккуратно вскрыть окно и выбраться по тяжелым шторам к конюшне, украсть лошадь и проскакать на ней через весь город.

От осознания масштаба такого подвига у меня даже головная боль прошла.

Я набрал воздуха в грудь и запел.

«Свяжи ручку двери с ножкой шкафа шелковым платьем, чтоб не открыли раньше времени, пой и вяжи простыни! – велел воображаемый учитель безопасности, пока я надрывал больное горло. – Шёлк выдерживает колоссальную нагрузку!»

«Мой чемодан! Мои вещи! Мои крема!» – мысленно взвыл я и рассовал по внутренним карманам самые ценные мелочи. Всё не влезло – пришлось запихнуть прямо под пояс. Остальное не поместилось, и ничего с этим поделать было нельзя.

Затянув узел на ножке кровати потуже, я взял кочергу и, заново начав песню, подковырнул раму.

Откуда в моих покоях взялась кочерга? Посмотрел бы я на того храброго попаданца, который не припас бы ничего под своей кроватью на случай внезапного разоблачения.

Раму снять тихо не получилось. Дерево скрипнуло, громко треснуло – и во все стороны брызнуло разбившееся стекло. В коридоре тут же раздались обеспокоенные крики. Выиграть пару минут на побег не удалось – счет пошел на секунды. Я досадливо цыкнул языком, одним ударом снес торчащие острые осколки и перекинул самодельную веревку через подоконник.

В дверь начали настойчиво долбиться, когда мои ноги уже были снаружи.

– Что у тебя случилось?!

И за все эти дни меня впервые при звуке этого голоса охватил злой азарт.

– Ничего страшного, Светозар Людотович! – призвав на помощь всю свою актерскую выучку, спокойно ответил я и кашлянул. – Окно случайно разбил!

Что там ответил глава Дома и кто там к нему подошел еще, я выяснять не стал.

Если бы моя мама увидела меня, то точно подала бы заявку на международные соревнования и никогда в жизни больше не поверила бы, что спорт не по мне. Моё хилое холеное тельце слетело вниз по стене почти со скоростью свободного падения, за пять секунд домчалось до конюшни и с акробатической ловкостью вскочило на первую попавшуюся оседланную лошадь. Сознание выхватывало то перекошенные лица слуг, то пациентов, бросившихся врассыпную, то разинутый в гневном крике рот Светозара, который высунулся в разбитое окно.

– Чего стоите? Хватайте его, олухи!

Седая борода развевалась на осеннем ветру и хлестала по лицу Аранта, который молча стоял рядом с ним и смотрел на меня круглыми глазами. Почему-то мне очень хорошо запомнились алая шелковая лента на фоне сине-желтых рукавов и выражение его лица. Мудрец смотрел на меня точь-в-точь как маленький ребенок, которому вместо обещанного щенка подарили кактус.

Я в приступе лихого веселья отсалютовал ему на прощание и пришпорил лошадь. Та напоследок заржала, укусила кого-то и, проскочив через полуоткрытые ворота, помчалась во весь опор.

– В сторону! В сторону! – орал я, и встречные шарахались под защиту тротуаров и стен.

– Догнать! Схватить! – надрывались за спиной. – Остановите его!

Я пригнулся пониже, вцепился в жесткую лошадиную гриву и только через минуту сообразил, что сделал. «Тут уже даже не гены казаков – сами степные кочевники времен великого переселения народов лично помогли своему недотепе-потомку!» – нервно хихикнул внутренний голос. Я согласился. Без них не обошлось точно, потому что у меня на подобные трюки с живой лошадью никогда не хватало духа, и отрабатывал я их исключительно на трясущемся муляже под вентилятором в зеленой комнате. Эпичную сцену с табуном коней, скачущих следом за мной, нарисовали уже потом. Подумать только, одна-единственная историческая дорама, снятая черт знает когда, а в нужный момент тело вспомнило абсолютно всё!

«Захочешь жить – и не так раскорячишься», – справедливо заметил воображаемый учитель и поправил очки.

«Говорила я тебе, что ненужных навыков не бывает!» – покачала головой мама.

«Молоток! Ты себя всегда недооценивал!» – воскликнул папа, одобрительно подняв большой палец.

– Спасибо вам, а теперь свалите, – пробормотал я и тряхнул головой, прогоняя видения.

Только галлюцинаций вдобавок к погоне и дифтерии мне не хватало для полного счастья.

Я свернул в проулок, распластался на конской шее, пахнущей потом и соломой, пропустив над собой какие-то веревки…

– Не смей! – отчаянно взвыл позади трубный, какой-то нечеловеческий глас.

Грохнул выстрел. В метре впереди меня из ставни брызнули щепки. Лошадь испуганно заржала и припустила еще быстрее.

Оглянувшись на очередном повороте, я увидел, как Арант отобрал дымящееся ружье у бледного до зелени Ильи. Какое-то мгновение мы смотрели друг другу в глаза, а затем мудрец отшвырнул ружье.

– Не стрелять! Тэхон, стой! – закричал он.

– Идите на хрен! – ответил я с истерическим смехом.

Рынок с пристанью вырос неожиданно. Кобыла снесла гончарную лавочку, проскакала с громким ржанием по всей площади и затормозила, угодив в толпу. Я осознал, что чудом вырванное преимущество вот-вот будет потеряно, и направил лошадь дальше. Спрятаться было негде. Нырнуть под пирс?

На моё счастье, впереди показался корабль господина Чана.

– Дайфу Лим!

Из-за прилавка у сходней на меня испуганно смотрели Юн Лан и его старший брат. С палубы корабля выглянул господин Чан. Увидев сцену, достойную приключенческого фильма, он перегнулся через перила, поймал мой панический взгляд, что-то выронил из рук прямо за борт и экспрессивно выругался на китайском, красноречиво потыкав в сторону упавшей вещи.

Я плохо знал китайский, но слова «море», «вниз» и «плыви сюда» понял прекрасно.

Обезумевшая лошадь взвилась в воздух и врезалась в морские волны. Брызнула соленая пена, истошно закричали люди. Перед тем, как холодная вода сомкнулась над головой, я рванул липучку враз отяжелевшего наряда и нырнул в глубину, всматриваясь в пронизанные солнцем воды.

– Тэхон, нет! – услышал я, когда осторожно высунулся из воды.

Арант бился в истерике. Судя по звукам, он рванул в воду следом за мной, и теперь его пытались вытащить на берег.

– Успокойся! Он не мог так просто утонуть! – рявкнула Годана. – Обыщите здесь всё!

– Да! – поддержал женщину бас Ильи. – Он наверняка под мостками проплыл и спрятался, стервец!

Послышался шорох и разочарованное:

– Здесь нет.

Я мысленно усмехнулся. Я не такой дурак – прятаться прямо под их ногами.

– Да… Да, точно! – воспрял духом мудрец. – Да, обыщите всё!

У Чанов пошли искать, понял я, когда послышался возмущенный голос Хван Цзи. Нет, я был не там. Господин Чан был очень понятливым, а команда корабля – очень благодарной. И даже если бы весь рынок одновременно заглянул под палатки, никто бы меня не нашел.

Потому что у господина Чана под кораблем плавал настоящий водолазный колокол. Деревянный, но с тяжелым плоским языком, на который вставал пловец. Они с его помощью чистили днище корабля от моллюсков. А чтобы воздуха хватало, приделали к его вершине длинный гибкий шланг – удалять углекислый газ. Вокруг колокола плавали привязанные бурдюки, видимо, с нормальным воздухом. Из чего был сделан шланг, я в воде не рассмотрел. Да и не до того было.

– Ты кто? – удивился чистильщик, когда вернулся с очередной порцией деликатесных ракушек и наткнулся на меня.

– Д-доктор Лим Т-тэхон, – выбил я зубами, трясясь от холода.

– Тот самый? – обрадовался мужчина. – Мы вам так благодарны! Но почему вы тут… эм… плаваете?

Не передать словами, как радостно, когда при встрече кто-то изумляется и говорит: «Тот самый? Мы так благодарны!» Это самые приятные слова для ученого и доктора на все времена!

Я сжался, обнял себя руками и ответил, выбивая дробь зубами:

– От с-служителей Р-равновес-сия сб-бежал. П-пригласили п-пересид-деть. Г-господин Чан.

Мужик понятливо протянул:

– А-а… – и посоветовал: – Тогда молчите, доктор, а то наверху услышат.

Я настолько обалдел, когда на самом деле услышал голоса сверху, что даже зубами стучать перестал от холода. Как так? Нет, я знал, как: нитка и два бумажных стаканчика. Но передавать звук внутрь батискафа – это же надо было додуматься! Что за гений это сделал? Местный Леонардо да Винчи?

Мы с чистильщиком сидели внутри колокола и прислушивались к тому, что происходит наверху.

Служители Равновесия перевернули в поисках меня весь рынок, выловили из-под пирса мой верхний халат с левым ботинком. Не поленились даже обыскать корабль господина Чана и поинтересовались, что привязано к спущенным в воду канатам и шлангу.

Китаец врать не стал.

– Это воздушный колоколо, господа.

– Воздушный колокол? – удивленно переспросили служители.

– Да, – в голосе господина Чана слышалась вежливая улыбка. – Мы чистить дно корабль. Человек плавать вокруг, заплывать в колоколо и дышать!

– Тэхон может быть там! – возбужденно воскликнул Арант. – Поднимайте его сейчас же!

– Конечно. Поднимайте! – скомандовал китаец.

Колокол дернулся и медленно поплыл вверх, звук оборвался, и вместе со звуком оборвалось всё у меня внутри.

– Спокойно, доктор, – хрипло прошептал чистильщик. – Смотрите внимательно – сейчас в борту будет окно. Не бойтесь упасть, места хватит. Присядьте, чтоб сразу залезть.

Я присел на широкий язык тут же, как только нас подняли над водой. Кромешная тьма в колоколе рассеялась, и стало видно моего невольного помощника. Он был одет в огромный, явно теплый костюм из кожи. На голове красовалась шапка. Рассмотрев меня, мужик явно удивился. «Какой-то ты молодой для доктора!» – так и читалось в его темных глазах.

Едва в борту показались еле заметные очертания пушечного окна, как оно открылось, и вместо пушки из него вылезли четыре огромные крепкие руки. Я и моргнуть не успел, как очутился внутри корабля, а окошко захлопнулось, и к нему вновь придвинулась огромная пушка. Меня окружили матросы.

Странно, я думал, команда господина Чана состоит из таких же азиатов, но нет. Все обладали европейской внешностью.

– Какой вы легонький и мелкий, доктор! – удивился один.

– Тихо ты! Хочешь, чтобы равновеснутые услышали? – тут же шикнул на него другой и накинул на меня одеяло. – Пошли, юнга, переоденемся в сухое.

Я радостно закивал, показав, что понял правила игры, и быстро переоделся в простую хлопковую одежду и куртку из парусины. Вместо обуви предложили уже привычные местные сандалии на портянках. Заметив у меня шрам на груди, мужики переглянулись между собой. Но вместо вопросов мне протянули фляжку с на редкость вонючим алкоголем, от которого я решительно отказался.

Наверху послышался горестный вопль Аранта, перешедший в подвывания.

– Нет! Тэхон! Почему?!

Матросы невольно подняли взгляд.

– Это чего? – озадаченно спросил один. – Чего это он так убивается?

Я поежился и поплотнее закутался в одеяло. Вот о чем, а о причине горя мудреца Порядка этим матросам лучше было не знать. Заклевали бы вмиг!

Крики стали плавно отдаляться. Видимо, Илье и остальным надоело их слушать, и они просто уволокли несчастного… Но на берегу завыла еще и Годана:

– Тэхо-о-он! Тэхон-о-он! А-а-а! Что же я Зденьке-то скажу-у?..

Я вздохнул и еще раз промокнул мокрую голову одеялом. Если Арант не вызвал во мне и капли жалости, то Зденька… Да, перед Зденькой было неудобно.

Но что поделать? Своя рубашка ближе к телу. И так невообразимо повезло уйти от них столь быстро и почти безболезненно. Спасибо господину Чану и его азиатской солидарности!

Матросы спрятали меня в бочку и накрыли сверху коробкой с чаем. Выбраться удалось только после начала отлива. Мудрец никак не хотел уходить и выл на весь рынок о том, что это он виноват. По его указке служители обшарили все корабли. Несколько раз они проходили мимо меня, кто-то не поленился даже открыть бочку, отчего у меня едва не случился сердечный приступ. Если бы не чай, плакал бы мой побег и Чан со всей своей командой! Арант угомонился лишь после того, как в море заметили моё верхнее платье, которое уходящее течение на пару секунд выкинуло на скалы, а потом утащило на глубину.

Но это я узнал уже потом, когда матросы сняли с моей головы коробку, вытащили из бочки и чуть ли не под руки отволокли в каюту китайца, потому что мои затекшие ноги категорически отказывались идти, а руки не разгибались. Да еще адреналиновый угар схлынул, и болезнь напомнила о себе противной ломотой и головной болью.

– Спасибо, господин Чан!

Я кое-как поклонился своему спасителю и рухнул на ближайший стул, кутаясь в одеяло. От поднявшейся температуры меня уже бил озноб. Из груди рвался кашель.

– Что же вы так громко, дайфу Лим? – укоризненно покачал головой Чан, увидев меня в столь плачевном состоянии. – А если бы мы не чистить корабль?

– Простите, что устроил переполох. Я хотел уйти тихо, но служители заподозрили во мне хаосита, – кое-как выговорил я.

– Вы заболели?

– Да. Как раз хотел идти к вам, но пришел Светозар Людотович и… И вот, – я кивнул на своё одеяло. – Получилось взять лишь некоторые вещи.

– Надо было забрать оттуда всё, – неодобрительно проворчал Чан. – Служители Равновесия используют ваши работы против вас.

– Торопился. Я могу получить свою сыворотку?

Купец взмахом веера отослал матросов и кивнул в ответ.

– Да, конечно. Я хранить флаконы в холоде, как вы говорить, дайфу Лим.

Он пересек каюту, вытащил из сейфа большой лакированный ларец, провернул хитрый механизм и откинул крышку. Внутри на льду лежали заветные бутылочки и разобранный шприц с иглами, аккуратно собранными в бутылку со спиртом. Чан вытащил шприц с иглой, поставил передо мной на стол сыворотку и, закрыв ларец, спрятал его обратно в сейф. Я задумчиво следил за всем этим. В голову настойчиво стучалась какая-то мысль, но боль и температура встали перед ней не хуже Гэндальфа и заорали: «Ты не пройдешь!»

Решив, что об этом можно подумать потом, я привинтил иглу к наконечнику, набрал в шприц сыворотку и, стащив штанину, сделал укол себе в бедро. От боли чуть искры из глаз не посыпались! Всё-таки игла была непривычно большой, да и использованной раз тридцать, не меньше. Если бы я хоть немного опасался аллергии, ни за что бы не пошел на такой мазохизм. Но аллергии не было – это я проверил первым делом.

Пока я болезненно шипел, купец смущенно рассматривал морской пейзаж за окном, стараясь не оборачиваться на мои голые ноги, и обмахивался веером.

– Всё, – вяло сказал я, поправив одежду. – Благодарю вас за помощь, господин Чан. Без вас я бы не справился.

– Я отдавать долг за Юн Лан и команда, – с улыбкой поклонился тот. – Признаться честно, мы подозревать такой исход и готовились. Мои люди… не любить служителей Равновесия.

– Вот как… – я даже не удивился и со вздохом покрепче закутался в одеяло. Голова гудела и категорически отказывалась думать. – Прошу прощения, господин Чан, я не в том состоянии, чтобы продолжать разговор. Мне нужно поспать.

– Да-да, конечно, вы же больны! – спохватился собеседник и, выглянув из каюты, позвал племянника.

Последнее, что я запомнил из того дня – твердые теплые руки Хван Цзи на плечах, небольшую каюту с очень жесткой кроватью и крепкий травяной вкус целебного отвара. А затем болезнь все-таки взяла своё и погрузила меня в горячечный сон, больше похожий на обморок.

Снился мне огромный подводный колокол, в котором плавали дайверы. Они шевелили широкими ластами, которые отнимали у дельфинов, и выпускали внутрь купола воздух из кислородных баллонов. Я же сидел в колоколе тихо-тихо, потому что рядом со мной была рация. Рация шипела и разговаривала чужими чирикающими голосами, а я не знал, как она выключается. Один из дайверов вынырнул передо мной и вместо баллона открыл ларец Чана. Тот сиял драгоценными камнями, бросал блики на темную поверхность воды и отражался в пластиковой маске. Внутри него стояла горячая чашка с целебным отваром.

– Вот, принес горячего, – сказал дайвер голосом Хван Цзи и поднес чашку с отваром к моему лицу.

Ларец с сияющими камнями выскользнул из его руки, с тихим всплеском ушел под воду, и в колоколе воцарилась тьма. Остался лишь крепкий запах трав.

Я приподнял голову, сделал глоток и понял, что проснулся.

– …там доктор Лим? – звонким детским шепотом сказали под боком.

– Юн Лан, выйди, – строго велел Хван Цзи и еще раз наклонил чашку.

Я понял, что мой затылок лежал на его ладони, и приоткрыл глаза. Веки поднялись ужасно тяжело. На какое-то мгновение даже почудился ржавый скрип. В поле зрения попало сияющее лицо Хван Цзи на фоне незнакомого низкого потолка.

– Очнулись! – радостно выдохнул торговец. – Ну и напугали вы нас, доктор!

Чашка снова наклонилась к губам. Я попытался поднять руку, чтобы перехватить её, и осознал, что на такой подвиг пока не способен. Пришлось лежать покорной тряпочкой и терпеливо принимать помощь.

– Сколько? – между глотками выдавил я и прокашлялся.

Из горла хлынула слизь. Хван Цзи поспешно отставил чашку и подал платок, чтобы я сплюнул.

– Четвертый день пошел. Мы уже думали, что всё, не выкарабкаетесь, – ответил парень, опустив меня на подушку. – Вы бредили, говорили о природе вашего лекарства и до-зи-ров-ке, – по слогам произнес он незнакомое слово и бодро продолжил: – Мы были поражены! Дядя сказал, что люди такого великого ума рождаются раз в сотню лет, и что мы обязаны сделать всё, чтобы вы выжили, дабы вы могли нести свет исцеления еще долгие годы. Мы сделали всё, что вы делали с Юн Ланом. И вы очнулись!

Я повернул голову и увидел, что моя правая рука привязана к кровати, а к сгибу локтя – игла, от которой к перевернутой бутылке тянулась трубка из выделанной жилы. Сил хватило лишь на впечатленное:

– Ого!

– Доктор Лим, как вы догадались использовать кровь выздоровевших? – спросил Хван Цзи.

Я посмотрел на фанатичный огонек в раскосых глазах и с тяжелым вздохом ответил:

– Если коротко, то я опирался на основной закон природы.

Торговец даже подался ближе – до такой степени хотел узнать секрет.

– Какой?

– На всякое действие есть противодействие.

Тот замер, глядя в стену, пошевелил губами.

– Я нигде не встречал такого закона… Но в нем определенно есть крупицы истины! Поправляйтесь быстрее, доктор Лим, – он сунул мне в руку колокольчик и выскочил из каюты, повторяя: – На всякое действие есть противодействие… Как же верно!

– Эй, постой! А что тут происходило эти четыре дня? – спохватился я, но его уже и след простыл.

Глава 14

– Вас объявить хаоситом.

Это было первое, что сообщил господин Чан, когда вошел ко мне в каюту.

– Неудивительно, – только и сказал я.

Купец недовольно нахмурился, прошелся от стены до стены и сел напротив меня.

– Но вы не хаосит, – мрачно проронил он. – Мы смотреть ваше тело, дайфу Лим. Вы иметь лишь шрам – и всё. Почему они объявить вас хаоситом?

От волнения его акцент усилился. Веер нервно порхал в руках с тихим стрекотом то раскрываясь, то закрываясь.

– Во-первых, я сбежал. Во-вторых, в Доме Порядка остались мои вещи, и некоторые можно счесть хаоситскими. Например, я исправил рецепт отвара, – пояснил я и с подозрением уточнил: – Ведь так говорят в народе? Я прав?

Господин Чан еще несколько секунд сверлил меня недовольным взглядом, а потом со вздохом кивнул:

– Да. Это так. Про рецепт молчат, но город говорит о вас как о грешнике, который осознать и раскаяться… Но всё равно! – воскликнул он. – Вы не понимать тяжесть обвинения? Вам здесь больше не жить! Никогда!

– Я и не собирался здесь жить! – вскипел я, приподнялся и тут же поперхнулся кашлем.

Мой собеседник растерял весь свой пыл и взволнованно засуетился вокруг, подавая то платок, то отвар.

– Вы хотеть вернуться в Корё? – спросил он, когда я немного пришел в себя и отдышался. – Это будет сложно, дайфу Лим. Очень сложно и опасно.

– Нет, я не из Корё.

Купец озадачился еще сильнее.

– Откуда тогда?

Я допил отвар, поставил чашку и откинулся на подушки.

– Поверите ли вы мне, господин Чан?

– Говорить, а я сам решу, верить или нет, – велел он.

– Всё началось с того, что моя двоюродная сестра решила поучаствовать в конкурсе костюмов…

Я рассказал ему всё: и о женских тряпках, и о своём актерском прошлом, и о профессии фармацевта-исследователя, и о мире, который на три века обогнал этот в развитии. Китаец слушал тихо, внимательно. Его лицо застыло маской: ни удивления, ни недоверия – ничего. Даже веер лег на колени.

– Вот как, – выговорил господин Чан и глубоко задумался, когда я замолчал. – Прошу прощения, но это весьма походить на сказку.

Я так выбился из сил во время рассказа, что даже кивнуть не смог. Да, для человека вроде Чана моя история на самом деле выглядела неумелой попыткой навешать лапши на уши. Он мне не поверил – ничего удивительного, даже ожидаемо… Только откуда внутри это болезненное разочарование?

– Да, на сказку… – задумчиво повторил собеседник. – Первая морская сказка Инжира Констатора о земле Интернет…

Я вмиг забыл и о слабости, и о лихорадке. Меня аж подбросило над кроватью.

– Как-как вы сказали?!

– Первая морская сказка Констатора о земле Интернет, – удивленно повторил Чан. – Земля обетованная. Там люди летать по воздуху на железных птицах самолетах и говорить друг с другом из городов через волшебные зеркала с яблоками. Инжир говорить, он прийти оттуда в синих огнях. Но пока ни один мореплаватель не… Дайфу Лим, с вами всё хорошо?

Со мной не было хорошо. Меня всего трясло. Интернет! Самолеты! Волшебные зеркала с яблоками – айфоны! Кто-то из моего мира и времени был здесь до меня! Как можно было остаться спокойным после такой новости?!

– Что за Инжир? Кто он? Как его найти?

Я всё-таки умудрился схватить китайца за отвороты кафтана и даже тряхнул его. У ошарашенного купца только зубы клацнули. Он забарахтался, попытался отцепить меня от себя, но с тем же успехом он мог бы вырываться из пасти крокодила.

– Дайфу Лим, придите в себя! Дайфу Лим!

Перед глазами мелькнула роспись на кружке – и мне в лицо плеснула холодная вода. Я поперхнулся, выпустил Чана и тут же получил отрезвляющую пощечину от Хван Цзи. Он принес в разгар моей истерики еду и не придумал ничего лучше, чем вылить на меня воду и дать по лицу.

Хорошо придумал. Я успокоился мгновенно. Накатил стыд. Купец ко мне со всей душой, можно сказать, а я повел себя, как неблагодарная скотина. Никакой выдержки.

– Я… Простите, господин Чан. Я непозволительно сорвался, – выдавил я и упал на подушки.

– Вы больны, дайфу Лим, – с понимающим видом покивал тот и на всякий случай придвинулся поближе к племяннику. – Вы четыре дня лежать в бреду. Неудивительно, что ваша голова всё перепутать. Отдыхайте.

И он привстал, чтобы уйти. Я запаниковал. Как можно было отпустить его в такой момент?

– Подождите! Расскажите мне об Инжире Констаторе. Кто он?

– Я расскажу, – решительно сказал Хван Цзи, ненавязчиво прикрывая собой любимого дядюшку от меня.

Ничего удивительного. Я вряд ли выглядел адекватным человеком. И ведь господину Чану хватило выдержки попрощаться и еще добавить, что мы вышли из Приморья и сейчас идем в другой город. Железобетонные нервы у этой семейки. Я сам бы побоялся оставаться наедине с больным, у которого после лихорадки поехала крыша.

– Вы кушайте, дайфу Лим, – Хван Цзи вручил мне ложку и покачал головой, когда та затряслась в моих пальцах. – Как у вас сил хватило?

А я и сам не понял. Адреналин, видимо.

– Инжир. Расскажите мне об Инжире, – напомнил я и, все-таки совладав с тяжелым прибором, зачерпнул похлебку. И вдруг меня озарило: мой земляк никакой не Инжир Констатор, а инженер-конструктор! – это ведь он придумал воздушный колокол и этот ларец, да?

– Да. Их сделали по его чертежам, – подтвердил догадку торговец. – Инжир Констатор – весьма известный изобретатель. Поговаривают, он родом откуда-то из этих краев. В своих сказках и жизнеописаниях он точно описывал эти земли, и родным его языком являлся росский.

– А его сказки? – нетерпеливо спросил я. – Сказка о земле Интернет?

– О, это всего лишь его выдумка, – отмахнулся Хван Цзи. – Он написал десять сказаний о земле обетованной как шутку для мореплавателей. Многие бредили этими богатыми краями и не раз следовали по указанным приметам. Но всё, что находили – это заброшенный скалистый островок с руинами да несколько слов, оставленных его рукой на одной из стен. С тех самых пор сказания о земле Интернет считают сказками, а Инжира – шутником. Человеком он был весьма веселым, взять хоть его прозвище…

– Был? – спохватился я.

Собеседник пожал плечами.

– Он пропал около полувека назад.

Полвека?! На несколько секунд у меня даже перед глазами потемнело. Полвека! Айфонам и интернету было гораздо меньше. Неужели при переходе вместе с пространством ломалось и время? И если так, то… Я не вернусь больше домой?

Не успел я отчаяться окончательно, как Хван Цзи прикоснулся к моему плечу и добавил:

– Если хотите, я могу принести вам одну из его сказок. Всё равно нам еще долго плыть.

Я горячо закивал и спохватился:

– А куда мы плывем?

– В Трехбережье, – ответил торговец. – Мы отвезем ткани, пополним запасы и поплывем домой. Вы можете выйти и погулять по палубе. Скоро будут очень красивые места.

Я покачал головой. Какие морские красоты? Какие пейзажи? У меня руки так и зудели взять сказание Инжира Констатора. Вдруг он оставил там какие-то ключи, недоступные пониманию местных?

Убедившись, что я более-менее вменяем, Хван Цзи немного успокоился и принес толстую книжку с деревянным переплетом и симпатичными металлическими уголками. Забыв о дрянном самочувствии, я погрузился в чтение.

Это оказалась история о матери Инжира, которая ходила морем, чтобы покупать и продавать одежду, потому что её муж был плохим мужем. Инжир писал скупо, очень простым, почти детским языком. Но у меня всё внутри сжималось от радости узнавания. Черное море, Турция, Америка, развал Союза, рынки – я не жил в России в девяностые, но эти названия невозможно было перепутать ни с чем! И как же сладко было читать эти строчки! Привет сквозь пространство и время: «Ты не один! Держись, незнакомый друг!»

Я жадно глотал знакомые описания вещей и быта. Женщина наладила торговлю с Турцией, бросила мужа-алкоголика, а злобные бандиты, которые требовали с неё деньги, были повержены храбрым служителем закона, за которого эта предприимчивая дамочка вышла замуж… А дальше началась написанная совсем другим человеком история. Я пошелестел страницами и разочарованно закрыл книгу. В сборнике оказалась лишь одна сказка. Из всех намеков на портал – описание голубых огней в колодце, к которому главная героиня ходила плакать и мечтать.

Немного успокоившись, я перечитал сказку еще раз. Никаких указателей и ключей в ней не нашлось – только невероятное обилие самых разных стран и всяческих «волшебных» предметов. Видимо, она была нужна лишь для развлечения… Или привлечения внимания того, кто попал в этот мир.

Если так, то свою роль сказка выполнила. Я загорелся желанием прочитать всё остальное. Инжир явно знал, как ходить между мирами – женщина в сказке то и дело металась между этим, альтернативным, и моим родным. Только где взять остальные его сказки?

С этим вопросом я обратился к первому же матросу, который принес мне ведро и помог с естественными надобностями.

– Сколько вам лет, доктор Лим? – смерив меня удивленным взглядом, уточнил он. – Мелкий какой-то, легенды хочешь…

– Мне восемнадцать! – проглотив оскорбленное «тридцать», сказал я. – Да, я тот самый доктор Лим!

– Да, хорошо, что ты в повязке и очках ходил всюду. Такого молодого никто бы не послушал, – проворчал матрос и, схватив ведро, пошел к двери. – У нас сказаний Констатора больше нет. В Трехбережье господин Чан встретится с купцом – вот у него и спросите. Тот купец в своё время все пути избороздил в поисках этой загадочной Интернет. Много где бывал, много что читал, в последний раз чуть не помер от морской язвы. Если кого спрашивать – так это его.

– Благодарю, – вздохнул я. – И за справку, и вообще…

Матрос притормозил и обернулся. Поверх густой кудрявой бороды, с обветренного, рано состарившегося лица на меня глянули светлые глаза.

– Я тоже кой-чего спросить хочу, – вдруг сказал он.

Я удивился.

– М-м?

– Почему тебя хаоситом объявили? – выдал он. – Мы все знаки знаем, ты им не был никогда.

– Я лечил запрещенными методами, и в моей сумке были всякие вещи… – и тут до меня, словно до того жирафа, дошло. – Секундочку! А вы откуда знаете все их знаки и порядки?

Матрос фыркнул, закатил глаза и, поставив на пол ведро, закатал рукав. На загорелом дочерна предплечье белели две тонкие полоски шрама – крест-накрест.

– Служители не знают, но мы давно уже никого не разрисовываем, а ставим разные шрамы, – снисходительно пояснили мне. – И ты этого не знаешь!

– Понял, – закивал я. – Вы простые матросы, господин Чан – обычный купец!

– Что, и даже не спросишь, ради каких порядков мы всё это затеяли?

– Нет, благодарю. Мне это ни к чему, – открестился я.

А матрос не успокаивался:

– Раз уж тебя за нашего брата приняли, то почему бы тебе им не стать? Нам такие умники нужны. Запретов мы не ведаем. Хочешь – иглами коли, хочешь – трупы режь. У нас и надежное убежище есть на тайном острове.

Как умный человек отказываться я не стал. Эти ребята мне помогли и до сих пор ничего плохого не сделали. Не стоило рубить связи.

– Я хочу домой добраться. Но за предложение благодарю. Если с возвращением ничего не получится, то тогда, пожалуй, я подумаю… О, так вот почему тут больше нет никого из нашего народа, кроме меня и Чана!

Матрос флегматично пожал плечами и снова взялся за ведро:

– Нет, не поэтому. Просто в его клане мало людей. Нанимать первую попавшуюся команду иноземному торговцу опасно – выкинут за борт и все дела. Вот он и пригласил единоверцев, – снисходительно объяснил мужчина и вышел. Я остался сидеть на постели, задумчиво глядя ему вслед. Да… Мне бы следовало догадаться раньше. Вот уж действительно жираф!

* * *

Кабак в Приморье был один. Народ не слишком любил крепкие хмельные напитки, поэтому в нагрузку к кабаку прилагался постоялый двор для всякого проезжего люда и богатая кухня. Публика в нем останавливалась самая разная, и хозяин – крепкий мужик в самом расцвете лет – повидал всяких заморских гостей. Но вот чтобы за его столиком напивался один из служителей Равновесия, да не простой послушник, а мудрец Порядка – такое было на его памяти впервые.

Косые, озадаченные и пораженные взгляды Аранту были безразличны. Стекло пузатых бутылок с кисло-сладким вином искажало знакомые лица – и этого для него оказалось достаточно, чтобы с успехом положить огромный валун на мнение приморцев и пасть в пучины беспробудного пьянства. Но отчего-то никакой хмель не мог заглушить боль. Наоборот – с каждой выпитой кружкой все разговоры, детали и подробности становились всё четче, все острее. Словно вино разгоняло то дрожащее марево, которое окутало сознание мудреца, когда одежды Тэхон мелькнули у скал и окончательно исчезли в море.

Первым связным воспоминанием Аранта после черного тумана, наполненного собственным отчаянным криком, было помертвевшее лицо Зденьки и её огромные глаза, больше похожие на подернутые ряской русалочьи омуты:

– Из моря вышла, в море и ушла, – только и выговорила она после того, как служители вернулись с кобылой, но без Тэхон.

А потом омуты её глаз остановились на Аранте и его разбитом носу. Зденька не сказала ему ни полсловечка, но хватило и того, как она отвернулась. Во внезапном побеге заморской госпожи и в ее гибели виноват был он.

Это он испугал, поторопился, слишком настаивал… Вина разъедала не хуже кислоты.

А Светозар дорвался до вещей Тэхон и потрошил их с ликованием.

– Этот Тихон точно был хаоситом! Посмотрите, как варварски он обошелся с книгой Пересвета! Весь рецепт перевран, зачеркнут, поверх какие-то письмена! А это? Полная шкатулка игл! Я знаю эти иглы – их втыкают в тело и именуют эту пытку лечением! И эти мешки явно сделаны из родовых пузырей, вы только посмотрите, какие они прозрачные! Мерзость, хаоситская мерзость!

Он прикасался к вещам двумя пальцами и брезгливо выкидывал их из котомки Тэхон. Любовно уложенные платья, ленты и шелка летели на пол, яркие цвета тускнели от грязи, рвались тонкие ткани. Светозар перебирал длинные иглы, выпавшие из сломанной шкатулки, и тыкал всем под нос исписанные рукой Тэхон берестяные страницы. От его жарких речей, обличающих прокравшегося в самое сердце Равновесия стервеца, Зденька успокаивалась, утирала щеки, согласно кивала. Годана с Ильей поддакивали, тяжело вздыхая, а Вольга и Дуняша ужасались тому, что они так долго служили самому настоящему хаоситу.

И только Аранту было муторно от вида сухих сморщенных рук, разбрасывающих девичьи побрякушки. Умом он понимал, что Светозар прав, что Тэхон надо объявить хаоситкой и вымарать из народной памяти всякие упоминания о её роли в борьбе с крупом, но… Часть души, та, в которой прятались совесть и честь, гневно звенела в протесте. Всё внутри восставало. Хотелось схватить Светозара, этого мерзкого мародера, осквернившего котомку госпожи, и затолкать ухоженную длинную бороду прямо ему в глотку. Внутренний голос настойчиво шептал, что Тэхон не сделала ничего дурного. Она выматывалась, она работала. Пусть и непривычные, но ведь её лекарства были настоящими! Они все пили её отвар, весь город пил – и ничего плохого ни с кем не случилось! Она даже велела петь пятую песнь Мороза, и та работала! Люди выздоравливали!

Это ли не знак того, что она раскаялась и повернулась от Хаоса к Равновесию? А Светозар хотел стереть всякую память о ней, и остальные были с ним согласны!

Арант всегда гордился своей принадлежностью к служителям Равновесия. Он честно работал на благо Крома Порядка и добился звания мудреца. Но сейчас синие одежды с золотой вышивкой показались ему тесными и душными.

Поэтому-то он не выдержал и на четвертый день предался безудержному пьянству.

– Ты порочишь Осмомысла и всех нас!

С этими словами кружка с вином уплыла куда-то в сторону. Арант качнулся, проследил за ней мутным взглядом и наткнулся на служителей Равновесия в черно-желтых одеждах. После мучительного раздумья он признал в крепкой хмурой женщине Зденьку, а в не менее хмуром мужчине с курчавой бородой – Илью. Тот-то и отобрал вожделенную кружку. Арант привстал, чтобы вернуть её, понял, что не справится с задачей, и приложился прямо к горлышку бутылки.

– А мне всё едино! – сообщил он между глотками. – Что Осемомо… Осмомамы… Пророк! Ик!.. Что хаоситы! Мне всё равно!

Илья протянул руку и отобрал бутылку. Арант вновь икнул, проводил её тоскливым взглядом и пригорюнился, когда служители сели напротив него.

– Хватит! – Илья стукнул кружкой по столу так, что вино плеснуло через край. – На одной хаоситке свет клином не сошелся! Таких, как эта Тэхон, полным-полно!

– Это точно, – поддакнула Зденька и жалеючи погладила Аранта по плечу. – Будет у тебя еще чернобровая девица, пышная, разумная, без этих заморских хаоситских заморочек!

Он подпер уплывающую голову руками и всхлипнул:

– Ничего вы не понимаете! Таких на всем белом свете больше не сыщешь!

– Будешь её в шелка одевать, будет она тебе детишек рожать, а не день-деньской в снадобнице пропадать и с книжками обниматься, – продолжала Зденька, не обратив внимания на слова.

– На своей женишься. Вон, Дуняша подрастет скоро, – пробасил Илья.

Арант вскипел.

– Какая жена? Вы в своём уме? Я ж её не как женщину… Ик! Я её как человека… Ик! Всем бы стал – и мечом, и щитом, и руками, и голосом. Ото всех бы уберег, всё бы сделал, а она… Из-за меня! Я виноват, что моя госпожа умерла!

По его лицу покатились пьяные слезы, теряясь в неопрятной бородке. Из груди вырвалось рыдание.

– У-у! А я-то, дурак, думал, ты по обычной любви слезы льешь, а тут всё еще хуже! – протянул Илья и переглянулся со Зденькой.

Та озадаченно поморгала.

– Как это – хуже?

– Так! Ты справа, я слева – и тащим нашего мудреца в погреб, пока он делов не наворотил, – отрезал мужчина и взвалил рыдающего Аранта на плечо.

– Почему сразу в погреб? За что? – опешила женщина, но встала рядом.

Арант почувствовал, как её ладонь крепко схватила за пояс, и поддакнул:

– Да! С чего это меня в погреб?!

Илья цыкнул на него, хлопнул дверью, огляделся и, убедившись, что на них никто не смотрит, прошипел в ответ:

– Кто наши господа, а? Ты кого должен своими господами звать, осёл?!

Зденька охнула и, побледнев, проговорила:

– Руслан Станиславич наш господин! А Снежана – наша госпожа! Выше них только пророк Осмомысл!

– Только они! А ты… – Илья не утерпел и встряхнул Аранта за шкирку, вырвав из него звонкое икание. – И мечом, и щитом, и руками, и голосом, значит? Ты кого в господа над собой возвести захотел?!

Мир и без того качался, а от тряски всё вокруг поплыло так, что вместо двух служителей перед глазами закружился целый хоровод, и все смотрели на Аранта с гневом. Он всхлипнул и замотал головой:

– Я… Она же…

– Молчи, несчастный! – грозно пророкотал Илья, оборвав его оправдания. – Молчи и не смей даже голоса подавать!

– Это же измена, дурень! – испуганно зашептала Зденька. – Ты что? А ну как Светозар прознает? Тебя же сразу расстреляют!

Арант в очередной раз икнул, охнул и согнулся у канавы в рвотном позыве. Илья едва успел его придержать, чтобы тот не улетел лохматой башкой в вонючую лужу.

– Я не изменщик! – едва ворочая языком, возразил он и для убедительности помотал головой.

– Тэхон признали хаоситкой, – мрачно буркнул Илья. – Даже если она отреклась от своих убеждений и раскаялась, она была хаоситкой! И после этого ты не изменщик?

– Но мы не скажем никому, да? Это была всего лишь сиюминутная блажь, да? У тебя ведь нет никаких сомнений? Ты просто ошибся, – затараторила Зденька с другой стороны. – Ты проспишься, завтра споешь песнь Успокоения и займешься делами, ведь ты мудрец Порядка, а не приспешник хаоситов, ведь так?

Она сграбастала Аранта за волосы, силой повернула его голову к себе и настойчиво заглянула в глаза, повторив:

– Ведь так?!

– Да, – после секундного молчания тяжело проронил он и опустил голову. – Так.

Глава 15

Трехбережье на самом деле оказалось невероятно красивым местом. Когда корабль вошел в залив, из темного моря выступили три скалы с разноцветными пластами пород, вершины которых увенчивали вечнозеленые леса. Скалы лежали наискось, соленые морские воды омывали их, отчего те сверкали в солнечных лучах. Выглядело это так, словно какой-то гигант разломал на три куска слоеный торт с зеленой глазурью, отвлекся на что-то да так и забыл про своё лакомство. Вблизи стало видно, что это один полукруглый берег. На одной из вершин стоял маяк. Чуть дальше, прямо под полосами самоцветных пород, в густой изумрудной хвое прятался город. Он казался совсем игрушечным на фоне скал, переливавшихся всеми цветами радуги.

Я так засмотрелся на сияющие в солнечных лучах породы, что не сразу заметил, как приблизилась пристань.

– Величественное зрелище, – произнес над ухом вкрадчивый голос господина Чана. – Сколько раз ходить сюда – столько и удивляться.

Я перевел на него восхищенный взгляд, с трудом осознал смысл сказанного и выдохнул:

– А? Да… Никогда такого не видел! Это что, какие-то драгоценные породы?

– Насколько мне известно, нет, – пожал плечами Чан. – Это всего лишь стекло. Местные говорить, когда-то здесь жил бог гроз. Он метать свои молнии в скалы, и гора трескаться на три. А песок спекаться в такие полосы.

Я уже хотел понятливо кивнуть, когда на берегу взволнованно закричали:

– Эй, вы откуда? Не с Приморья ли?

– С него самого! – заорал в ответ с нашего корабля Хван Цзи, поднеся ко рту огромный медный конус.

– Тогда уходите отсюда! Зараза нам тут не нужна! – для убедительности раздался пушечный залп, и в море, не долетев до корабля каких-то десять метров, плюхнулось ядро.

– Нет у нас заразы! И в Приморье заразы тоже уже нет! – не сдался Хван Цзи. – Ушла она! Вот уже неделю как ушла! Мы уже здоровые!

– Все вы так говорите! – сварливо заметили неизвестные.

– Да разве же мы ушли бы из Приморья без разрешения служителей Равновесия? – возмутился Хван Цзи. – Сами знаете, без их ведома даже мышь бы не проскочила! И мы недолго у вас пробудем. Товар отдадим кому надо, пополним запасы – и дальше пойдем!

На берегу задумались.

– Ладно, швартуйтесь у третьей пристани.

Хван Цзи выдохнул и махнул рукой матросам. Те засуетились еще живее. Рулевой завертел колесом, и корабль накренился, разворачиваясь. Громкоговоритель отправился обратно в свою бочку.

– Тоже изобретение Констатора? – не удержался я, кивнув на него.

– Да, – ответил господин Чан. – Очень полезное, как видите. Дайфу Лим, мы оставаться здесь несколько дней, поэтому вам надо… Как это сказать?..

– Сидеть тихо в своей каюте и никому не показываться? – подсказал я.

Последовала загадочная улыбка. Взмахнул шелковый веер.

– Сидеть совсем необязательно. Я могу выдать вас за мою младшую сестру. Так вы можете отужинать с нами и спросить моего знакомца о Констаторе.

– Не думаю, что это хорошая мысль – усаживать меня за один стол с вашим покупателем. Я выздоровел, но еще могу быть заразен, – заметил я.

Господин Чан хитро сощурился.

– Шу никогда не сидела за общим столом – она всегда трапезничать за ширмой. И вы прикрыть рот платком. Не подходить близко – и всё будет хорошо.

Я заколебался.

– Но всё равно…

– Очень надо показать платье! – господин Чан умоляюще сложил руки на груди. – Хоть издалека! Вы согласны быть Шу, моей сестрой? Есть наряды, краски, накладные волосы. Они сделать вас неузнаваемым!

Я обреченно вздохнул и кивнул. Похоже, судьба у меня такая – постоянно изображать из себя женщину. Как бы это не превратилось в привычку.

По всей видимости, реклама была очень необходима. Мне предоставили самые лучшие женские одежды, самые длинные парики и самую яркую косметику. И я с тоской вспомнил о косплеерских шмотках с их липучками, молниями и крайне демократичным нижним бельем. Женский наряд, который я должен был показать, предполагал невероятную многослойность! Лиф, панталоны, сорочка короткая, сорочка длинная, чулки, пояс для чулков – и это только то, что смог назвать сам господин Чан! А потом он с гордым видом вытащил самое жестокое орудие пытки, которое только существовало за всю историю моды: корсет. Самый настоящий корсет из китового уса, тяжелый и жесткий, как корейский шоу-бизнес. Хван Цзи только начал затягивать на мне шнуровку – и у меня глаза выпучились.

– Может, я лучше в каюте посижу? – просипел я и понял, отчего тихий женский полушепот считался аристократичным и желанным. По-другому в тисках разговаривать было просто невозможно!

– Поздно. Дядюшке очень хочется показать эти одежды, а вы нужного сложения. Последний писк континентальной моды. Прошу прощения, дайфу Лим, – заявил Хван Цзи и снова дернул за шнурки.

– Бедные женщины! – выдохнул я. – Что за человек придумал это? Палач? Перестаньте уже! Туго! Вы мне ребра сломаете!

– Мне неизвестен ни один подобный случай, – последовал убийственно бодрый ответ.

Да он издевается!

– Я вам как лекарь говорю! – прохрипел я. Перед глазами поплыли круги. – Корсет – это очень вредно! Он сдавливает внутренние органы, сердце, печень – всё! Недопустимо настолько туго затягивать людей! Тем более женщин!

Шнуровка ослабла, и я смог глотнуть воздуха.

– Ладно, но его снимать нельзя – он вам талию сделал!

В полном облачении я сам себе напомнил капусту – оно было таким же многослойным, пышным и неимоверно тяжелым. После того, как на мою голову нахлобучили парик и замаскировали его бантами, гребнями и шляпкой, Хван Цзи потянулся к косметике.

– Я сейчас вас так разрисую – мама не узнает! – пообещал он с кровожадной улыбкой.

Я вспомнил портреты модниц восемнадцатого века и тут же с криком отобрал баночки и кисточки.

– Я сам! Я сам умею! Не нужны мне свинцовые белила! И сурьма не нужна! В этом оранжевом что? Шафран? А в румянах? А, свёкла… Помада из овечьего жира… Ладно, это оставьте. И идите отсюда.

– Спасибо, мама, за актерское прошлое. Спасибо, Регина, за бьюти-блог, – уныло пробормотал я, глянув на себя в зеркало, и взялся за кисточки.

Единственное, что доставило мне удовольствие – лица Чанов, когда я выплыл к ним.

– Ох-ох! Да вы красавица, дайфу Лим! – ахнул Хван Цзи. – Как вы так красками себя разрисовали! Я бы так не смог.

– Вам следовать родиться женщиной, – поддакнул господин Чан и прикрыл веером лукавую усмешку. – Вы и двигаться, как они. Никаких сомнений.

Я мрачно взглянул на него и с тоской подумал о знаменитом азиатском фокусе со снятием макияжа. Что, интересно, сказали бы местные люди, увидев превращение фарфоровой красавицы в безбровое чудище? Даже жаль, что мне такой трюк не провернуть.

– Когда я соглашался на переодевание, то думал о нарядах империи Цин.

– Помилуйте, дайфу Лим, как мне брать наряды империи Цин? – округлил глаза купец. – Я сбежать оттуда!

Я молча обозрел его турецкий кафтан и тяжело вздохнул. Да, возможно, одежду и ткани из Цин господину Чану и впрямь было не достать. Однако ощущение, что они бессовестным образом надо мной посмеялись, никуда не ушло.

Когда я окончательно освоился с платьем, мы с господином Чаном, Хван Цзы и Юн Ланом сошли на берег и в сопровождении нескольких матросов, которые тащили свертки с тканями, пошли на встречу с купцом.

На мой неискушенный взгляд, Трехбережье ничем не отличалось от Приморья – та же архитектура, те же люди, тот же язык. Даже запахи были теми же. На меня все оглядывались, но, подозреваю, никто не запомнил лица – заинтересованные взгляды были прикованы лишь к платью, весьма необычному по местным меркам. Чан с каждым шагом становился всё довольнее – реклама продукта явно удалась.

А вот мне было совсем невесело. Корсет не давал дышать, юбки мешали, плюс вся эта красота весила неимоверно много! А ведь где-то женщины так ходили каждый день! И после этого они – слабый пол?!

Наконец мы зашли в небольшой, но очень симпатичный резной дом. Нас встретили слуги. Пока матросы грузили ткани в указанный сундук, нас проводили в комнату, накрыли чай, попросив обождать. И всё шло хорошо: я любовался видом Трехбережья из окна, Чаны попивали чай – но тут раздались шаги и за спиной послышалось:

– Доброго здоровьечка вам, господин Чан! Извините, задержался. Сами понимаете, торговые дела. Заждались, поди?

– Ничего страшного. Нас славно принять в вашем доме, Дан Вторакович!

Я поперхнулся чаем и поспешно склонился над чашкой, чтобы выплюнуть всё более-менее незаметно. Хван Цзи рассмотрел моё перекошенное лицо и удивленно наклонился ближе.

– Дан Вторакович? – прижимая платок к лицу, прошептал я. – Не тот ли самый, который в начале осени от морской язвы в Приморье умирал?

Слабенькая надежда на то, что это всего лишь тезка, разбилась при виде согласного кивка. Я испуганно икнул, схватил веер и загородил им лицо. Хван Цзи слегка побледнел:

– Вы что, доктор, его знаете?

Я молча кивнул, и вызвал вспышку очень тихой, но выразительной ругани.

– Ох ты ж… Ядреная каракатица! Так… Давайте вы скажетесь больной…

Эти планы обломал господин Чан:

– А это моя дорогая сестра Чан Шу!

У Хван Цзи забегал взгляд. Но делать было нечего. Скрипнув зубами и выставив кружевной веер на манер щита, я встал и повернулся к Дану Втораковичу. Когда мы виделись в последний раз, он больше напоминал развалину с его распухшими деснами, синюшным цветом лица и кое-как подстриженной бородой. Сейчас же перед нами стоял моложавый мужик лет тридцати пяти в кафтане, новомодных сафьяновых сапогах и с двумя слугами по бокам.

Он уже с любопытством глазел на платье, и я поспешно уткнулся носом в веер.

– Чан Шу, это тот самый мореплаватель, что избороздить семь морей в поисках земли обетованная. Она так хотеть с вами встретиться! – продолжал господин Чан, ничего не замечая.

Я замахал веером перед лицом и жеманно захихикал:

– Ох-хо-хо! Хи-хи-хи! Мне очень приятно, Дан Вторакович! Но, уверяю, братец всё преувеличивает! Мне вовсе не любопытно! Зачем отвлекать уважаемых мужчин такими скучными разговорами? Порядочной девушке такое не пристало!

«Братец» на меня даже не посмотрел, продолжая улыбаться.

– Какое любопытное платье у вас, госпожа! – с явным восхищением воскликнул Дан Вторакович.

Господин Чан расцвел.

– Такие носить на континенте женщины из знати. Последний писк моды! Как думать, он иметь успех здесь? – жарко произнес он. – Шу, дорогая, повернись.

Я повернулся, мысленно проклиная тот миг, когда принял предложение Чана. Да он совсем ослеп в своем желании толкнуть модную шмотку и ни на что больше не обращал внимания!

К счастью, хозяина дома, похоже, тоже ничего кроме платья во мне не заинтересовало.

– Весьма изящно. Весьма, – одобрительно пробасил он. – Думаю, стоит показать его княгиням Трехбережья. Они охочи до заморских нарядов. Наберется у вас десяток таких платьев?

– Да-да, – закивал господин Чан. – Еще к каждому платью полагаться веер…

Дан Вторакович скользнул взглядом к моему лицу – и Хван Цзи не выдержал, вскочил и выпалил:

– А еще модницы континента вплетают в прически кружево!

Он жестом фокусника выдернул откуда-то из-за пазухи кусок тонких ажурных кружев и под одобрительными взглядами ловко прикрепил к бантам на парике, скрыв половину моего лица. Я не удержался от облегченного выдоха.

– Мы утомили вас, госпожа Чан? – тут же спросил радушный хозяин.

– Нет-нет! Просто в этом «последнем писке континентальной моды» совершенно невозможно дышать! – брякнул я.

Повисла неловкая пауза. Улыбка господина Чана застыла, ведь такую антирекламу Дан Вторакович не мог проигнорировать.

Торговлю Чанам спас Юн Лан:

– Дядя, а когда мы пойдем кушать?

– И правда! – подхватил я. – Пойдемте поскорее обедать! Дан Вторакович тоже наверняка проголодался! Слуги, где здесь столовая? Хван Цзи, а ты что встал? Подай локоть. Не видишь, что тетушке нехорошо?

Хозяин дома басовито расхохотался.

– О, ваша сестра, господин Чан, очаровательна, словно цветок шиповника!

Слуги выставили на белоснежную ажурную скатерть дорогую фарфоровую посуду и красиво оформленные блюда. Мне и Юн Лану накрыли отдельно, как и говорил Чан, в углу за ажурной ширмой. Запах стоял такой, что у меня тут же заурчало в животе, а рот наполнился слюной.

Расселись. По русскому обычаю выпили за встречу, разговор о торговле потек веселее, и Дан Вторакович все-таки купил злосчастные платья. Потом заговорили о последних новостях. Выяснилось, что он переехал в Трехбережье почти сразу после того, как встал на ноги. В самом Трехбережье случаи крупа тоже были, но местный мудрец Порядка вместе с князем вовремя приняли меры, и такой эпидемии, как в Приморье, не случилось. Дан Вторакович расспросил о борьбе с дифтерией, посмаковал детали того, как Арант со своей командой лечили народ пятой песней с оголенным задом, и неожиданно вспомнил обо мне:

– А не встречали ли вы среди служителей девушку того же народа, что вы сами, господин Чан? Лим Тэхон, кажется…

Тот отпираться не стал.

– Встречали. Только это не девушка, а молодой мужчина. Он принимать людей как лекарь, когда служители ходить с песнями.

– Мужчина? – хозяин дома слегка растерялся. – Разве?

Господин Чан вздохнул:

– Хаоситы – мастера маскировки. Обман.

– Тэхон – хаосит? – изумился купец. – Быть не может!

Последовал еще один тяжелый вздох.

– По правде, так говорить служители Равновесия, когда Тэхон умереть!

У Дана Втораковича от такой новости даже ложка выпала.

– А?!

– Но, по мне, они просто прикрывать свою… э… несостоятельность. Ведь это Тэхон придумал лекарство, – господин Чан прикрыл рот веером и сощурился. – Только тс-с! Я этого не говорить!

Воцарилась тяжелая, мрачная и очень многозначительная пауза.

– Понял. По правде говоря, я тоже в Равновесии этом… Слишком уж они рьяно служат… За упокой Тэхон! Светлого пути ей!

А я чего? Я тоже выпил! Всё-таки Дан Вторакович мыслил куда шире своих современников. Видимо, потому что в разных странах бывал.

– Что же вы, госпожа Чан, всё молчите, ни о чем не спрашиваете? – поинтересовался он, прожевав закуску. – Кажется, вы хотели поговорить о земле обетованной?

Я спохватился и залился противным жеманным смехом так, что самого передернуло.

– Ой, вы так хорошо рассказываете! Я заслушалась! А правда, что вы все моря исходили в поисках земли Интернет и в последний раз морскую язву заработали?

Даже сквозь резьбу ширмы стало видно, как Дан Вторакович горделиво выпятил грудь.

– Правда! Меня, кстати, от морской язвы Тэхон и вылечила, госпожа Чан! Ладная девушка была, красивая, росточком как вы примерно. Даже языка не знала, а сумела объяснить! Я её в жены взять хотел, но отговорили… Да, о земле! Я ж её нашел!

Я чуть из-за ширмы не выпал!

– Нашли?!

– Ну да, – беззаботно кивнул купец. – Все-все сказания Констатора прочел, все-все подсказочки изучил – и нашел! Посмеялся он, госпожа Чан. Все ниточки к островку ведут, как раз в наших морях, кстати. Да только нет там ничего – руины старые, еще до нас люди там жили. И надпись, рукой Констатора сделанная. Только чего он там написал, до сих пор не пойму – не по-нашенски. Наверное, опять шутку какую навроде: «Попались!»

– Вы эти письмена… переписали?

Я подался вперед, едва не выглянул из-за ширмы, наплевав на опасность разоблачения. У меня даже дыхание перехватило.

– Переписал. Как же не переписать-то? – важно кивнул Дан Вторакович. – Все закорючки, всё до последней буковки записал и запомнил!

У меня даже голова закружилась от такой новости. Я вспомнил, что сижу в корсете, и поспешно нагнал веером еще воздуха.

– Ах! И вы можете их повторить?

– Отчего же не мочь? Могу! Пожалуйте мне перо и пергамент, я сейчас подарок госпоже Чан нарисую!

Через пять минут Хван Цзи передал мне пергаментный свиток. Я дрожащими руками развернул его и впился взглядом в знакомую кириллицу: «В солнечный закат в пятый день растущей луны вспомнить у колодца, что я твой отец, Люк[9]».

Ага. Понятненько…

Пока я пялился на послание, купец принялся за сладости.

– Я бы вас свозил на тот остров, но у меня нет времени, – посетовал он. – У родни свадьба, платья надо шить, подарки… Сами понимаете. Могу показать на карте. Как пойдете домой – завернете. Там недалеко. Можно и запасы воды пополнить.

– Да-да, конечно, – спохватился я. – Отметьте, я вас очень прошу! Мне так интересно! И благодарю вас от всей души, Дан Вторакович! Вы меня осчастливили!

Купец, раздобревший от хмеля и еды, послюнявил карандаш и поставил на карте жирный крест. Честное слово, я чуть не расплакался от счастья. Путь домой нашелся, и он оказался совсем рядом!

* * *

– Арант, как долго это будет продолжаться?

Он разлепил тяжелые веки и медленно выпрямился. Тело недовольно отозвалось болью в затекших мышцах, потянуло в шее. Неудивительно, ведь он умудрился заснуть за столом, устроившись щекой на раскрытом сборнике гимнов. Свечи давно догорели, и в рассеянном утреннем свете, который лился из окон, Светозар выглядел особенно грозным и холодным.

Арант потер шею, ссутулился на стуле и виновато опустил голову, уткнувшись взглядом в страницы. На них чернели строчки песни Успокоения – той самой, которая могла бы помочь Тэхон, спой она ее вовремя. Той самой, слова которой намертво въелись в голову и слетали с языка до тех пор, пока сон не взял своё прямо у стола. Слова Осмомысла не успокоили, но помогли: злоба утихла, желание крушить и разрушать погасло, осталась лишь угрюмая боль, точно угли в кострище. Арант и чувствовал себя таким – выжженным, полным пепла и праха, почти угасшим.

Светозар подошел ближе, прочел священные строки, вздохнул и сел рядом.

– Я не буду говорить о том, что ты и так знаешь, – мягко сказал он. – Я не буду спрашивать, отчего ты избегаешь смотреть на меня. Просто послушай. Ты имеешь право горевать по Тэхон. Кем бы он ни был, в первую очередь для тебя он… Она была человеком. И ты тоже в первую очередь человек. Люди не властны над своими сердцами.

Арант сжал кулаки и стиснул зубы так, что заболела челюсть. Светозар возглавлял приморский Дом Порядка вот уже несколько десятилетий. Несомненно, он сразу всё заметил. Никто и не скрывался. Всё Приморье видело, как он хлестал вино, а потом брел через весь город в обнимку с Ильей и Зденькой. Да и утром он, больной и опухший, опохмелялся прямо на глазах у прочих служителей. Конечно, те сразу всё растрепали.

– Не держи горе внутри, – продолжал глава Дома мягким голосом. – Иначе оно испепелит твою душу и обратится в нечто ужасное. Позволь слезам пролиться. Ты можешь оплакать её, можешь сотворить похоронный обряд и чтить память, которую она оставила о себе. Этого у тебя никто никогда не отнимет.

– Тэхон была хаоситом… – пробормотал Арант, пряча глаза. – Мы же должны уничтожить память о ней…

– Но для тебя это не имеет значения, верно? – проницательно заметил Светозар и вздохнул, когда Арант покаянно опустил голову. – Ты попал в Кром почти взрослым и, похоже, не сумел впитать кое-что до конца. Дети чувствуют это сразу. Все служители Равновесия – братья и сестры. Мы все любим друг друга, как братья и сестры, и точно так же переживаем. И если ты думаешь, что я не посочувствую тебе и осужу, то ты ошибаешься. Да, для меня Тэхон – это мерзкое порождение хаоситов. Да, я ненавижу её за осквернение лечебных отваров, но твоя боль…

– Но они работали! – не выдержал Арант и вскинул голову. – Они же работали! Они несли исцеление, это не был яд! Она не возводила хулу на Осмомысла и Равновесие, она не переделала песнь, наоборот…

– Велела петь торжественный гимн с голым задом.

– Но ведь сработало же!

Светозар тяжело вздохнул, посмотрел в сторону, помолчал и вновь обернулся.

– Ты знаешь, отчего хаоситов велено убивать сразу, не заговаривая с ними и не слушая их?

– Чтобы их речи не заморочили разум и не нарушили Равновесие, – заученно ответил Арант. – Чем моложе человек, тем легче разрушить его.

– И ты всегда так делал. Ты убивал их сразу, не говоря с ними. И поэтому тебе неведомо, как именно хаос проникает в голову, – сказал Светозар и побарабанил пальцами по столу. – То, что я сейчас тебе скажу, не тайна среди служителей, но ею владеют лишь главы, а не мудрецы. Но ты – исключение. Тебе это знать необходимо.

– Что мне нужно знать?

– Хаоситы вовсе не обманывают людей. Они на самом деле их лечат, – отчеканил глава и, когда Арант уже открыл рот, добавил: – Но они достигают этого неправильными методами. Исцеляя что-то одно, их снадобье ранит что-то другое. Они даже могут вскрыть тело человека, чтобы вырезать источник болезни, и это сработает…

– Но человек никогда не оправится после этого до конца и уйдет на новый круг калечным, ему больше не родиться в здоровом теле и не достичь Равновесия, – прошептал Арант, начиная понимать.

– Верно. Хаоситы никогда не споют, чтобы утешить душу или внушить надежду, – продолжал Светозар. – Если они велят петь, то это значит, что они лишь прикрывают подобным способом настоящее снадобье.

Тэхон настаивала, чтобы они закрывали глаза и уши… И острая боль впивалась в ягодицу… Арант сглотнул и упрямо качнул головой:

– Но ведь… Даже если так, то её настоящее лекарство не покалечило…

– Возможно, мы просто пока этого не чувствуем. Быть может, она велела петь пятую песнь в надежде, что это поможет избежать искажения. Ведь она раскаивалась. Этого нам уже не узнать. Но хаоситы лечат, они спасают людей здесь и сейчас даже лучше нас самих. Они знают о человеческом теле несравнимо больше, потому что не гнушаются вырезать органы и испытывают новые снадобья на пленниках, не следуя заветам предков. И это главное их оружие против нас. Ведь какое дело до следующей жизни, если ребенок не успел пожить в этой? Кто её видел, эту следующую лучшую жизнь? Может, её и нет вовсе? Да, – Светозар кивнул, посмотрев в ошеломленные глаза Аранта. – Вот оно, чувствуешь? Это сомнение. Первый росточек твоего падения. Еще не безвозвратного, за которым следует потеря Равновесия и души, но сомнения растут, ширятся и подтачивают ум. Твоя любовь к хаоситке, Арант, тоже породила сомнение.

Он судорожно вздохнул.

– Я не…

– Не спорь, я знаю, что ты чувствуешь! – отмахнулся глава Дома и придвинулся ближе. – Мне жаль, сынок, что самое светлое чувство породила в тебе эта… этот сорняк. Быть может, мы сумели бы наставить Тэхон на истинный путь, но нам этого уже не узнать. И прошлое не переписать заново. Я очень сочувствую твоей потере, мне очень больно за тебя… Поэтому не думай о том, что ты поступишь несправедливо, искоренив в народе память о Тэхон. Подумай о том, что она могла поманить тебя за собой на путь хаоситов, но ни разу не попыталась этого сделать. Она не просто осознала свои ошибки – она не захотела губить тебя. Поэтому вырви сомнение из своего сердца, поплачь и продолжай путь мудреца, – Светозар отечески погладил его по голове. – Пусть останется лишь светлая грусть. Тэхон ждет, что ты сотрешь её имя, чтобы шагнуть в новый круг обновленной и достойной тебя.

– Я… Я хочу её похоронить…

Арант встал и покачнулся – после ночи за столом тело не слушалось. Светозар поддержал его за локоть и повел к выходу, прихватив книгу.

– Конечно. Мы проведем похоронный обряд. Мы поддерживаем тебя, Арант. Ты не один. Не забывай об этом.

Тот не выдержал – горячо обнял и уткнулся в узкое старческое плечо. Глаза предательски заслезились.

– Благодарю! Благодарю от всей души! Простите меня!

– Ничего страшного, – Светозар отечески похлопал его по спине. – Главное, что ты с нами, а с остальным мы справимся. Мы проведем обряд, ты споешь песнь Успокоения, а затем займешься делами. Дела – лучшее лекарство от подобных ран. Вон хоть тот же порт. Мне сегодня сказали, что там грузчики чем-то травятся уже второй день. Займись-ка.

– Да. Я обязательно разберусь!

Глава 16

Дан Вторакович не рассекретил меня лишь чудом. В какой-то момент он наклюкался до поросячьего визга и начал давить своим желанием полюбоваться на мое лицо. В ход пошел даже классический бронебойный аргумент «Ты меня уважаешь?». Будучи в подпитии, Хван Цзи и господин Чан не смогли противостоять его настойчивости и мощи. В результате моя ширма оказалась перевернута, платье облили вином, а на глазу радушного хозяина образовался роскошный синяк, который я ему прописал тяжелой вазочкой. Пока ошеломленный Дан Вторакович отходил от неожиданной прыти госпожи Шу, я подхватил Юн Лана и сбежал на корабль. Даже извинения протрезвевшего хозяина дома и Чанов принимал из-за двери.

– Чтоб я еще раз влез в это орудие пытки! – заорал я, когда господин Чан поскребся ко мне и пригласил прогуляться по городу. – Эти юбки неудобные, тяжелые, и вообще – в таком виде меня несерьезно воспринимают! Не как человека, а как добычу! Если вам так надо – сами носите эту дрянь, а я больше никогда в жизни их не надену!

Как мне потом передал гогочущий матрос, вопль моей несчастной души слышали даже на мачте.

– Ладно-ладно! Я просто предложить! Простите, дайфу Лим! – воскликнул господин Чан. В голосе его звучало самое искреннее раскаяние. – Этого больше не повторится!

– Когда мы уплывем? – немного остыв, спросил я.

– Как наполним бочки водой, так сразу и отправимся!

Я выдохнул и развалился на кровати, рассматривая записку с посланием Констатора. Судя по ней, пятый день растущей луны не был привязан ко времени года, а это означало, что портал домой открывался регулярно. Конечно, если Дан Вторакович переписал всё, а не, скажем, пропустил часть надписи. Такое было вполне вероятно: стену могло засыпать песком, разрушить, затянуть растениями… Но на этот счет я решил волноваться потом, когда проверю. Если же надпись на самом деле была полной, то домой я мог вернуться уже совсем скоро. Это весьма воодушевляло.

Я спрятал записку, повертелся на жесткой койке, предвкушая скорую встречу с небоскребами, пластиком и интернетом, и прикрыл глаза. На палубе громко закричали, раздавая команды, раздался топот – и корабль качнулся, отплывая. Вскоре в дверь снова поскреблись.

– Дайфу Лим, – на этот раз это был Хван Цзи. – Дайфу Лим, мы отошли от Трехбережья.

– Хорошо, – вяло ответил я сквозь приятную дрему.

Он говорил еще что-то о качке, предупреждал не выходить, но я уже не слушал.

Первые три дня плавания прошли на удивление спокойно. Меня даже обещанная качка не мучила. Видимо, вестибулярный аппарат натренировался на жестких местных дорогах.

А вот утро четвертого дня началось с панического вопля и дикого стука в дверь:

– Доктор! Доктор Лим!

Я подскочил, даже толком не одевшись.

– А? Что? Пожар?

Дверь треснула о косяк, и на пороге встал Хван Цзы. На его руках, безвольно опустив голову на плечо, висел господин Чан. Весь в красной краске, которая текла по животу, рукам, капала на дощатый пол. Чан кашлянул, в уголке его губ надулся и лопнул алый пузырек, по подбородку потекла тонкая струйка. Меня резко затошнило. Это была вовсе не краска – кровь!

– Канат за руку… Мы развернули – и его дернуло. Крючок… – взволнованные слова донеслись до меня глухо, словно из глубокого колодца. – Доктор, помогите! Доктор!

Я попятился, не отрывая взгляда от бледного лица, и прохрипел не своим голосом:

– Я не хирург. Я не умею.

– Доктор, кроме вас, больше некому. Наш корабельный врач умер от дифтерии!

Кто-то высунулся из-за спины Хван Цзы, проскользнул в мою каюту и подтолкнул в сторону выхода. Я машинально сделал несколько шагов навстречу раненому и встал, поняв, что по коже мазнуло влажным и липким. Это была кровь, кровь господина Чана! До меня дотронулись испачканной рукой!

Пол ушел из-под ног. Я кинулся обратно в каюту, кое-как нашарил тарелку – и меня обильно вытошнило. На секунду воцарилась шокированная тишина. Но только на секунду.

– Доктор?!

– Да он же крови испугался!

– Какой он тогда доктор?

– Как же не вовремя умер Тит!

За спиной послышался сдавленный стон. Я еще раз содрогнулся в мучительном спазме и глотнул воздуха, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой. Где-то в сознании тонко визжал изнеженный сибарит и в истерике бил холеными, не знавшими скальпеля руками, требуя вытолкнуть всех из каюты, закрыться и выпить чего-нибудь крепкого. Но на руках у матросов умирал не кто-нибудь, а господин Чан.

Я отставил тарелку и вытер рот, тяжело дыша. Каюта качалась. Перед глазами кружились люди, колени тряслись, и всё было красное-красное… Где же то безжалостное суровое нечто во мне, которое позволило срезать с себя кусок кожи?

Я выдохнул, воскрешая в памяти сумрак комнаты в Кроме Порядка и боль в груди. Я ведь был им, уверенным, привыкшим причинять боль человеком, который страшно этого не любил, но делал и не ныл… Я столько раз пытался вновь превратиться в него, когда хотел научиться трахеотомии, но он не появлялся. Неужели и теперь не получится?

Новый мученический стон ударил по ушам. Я вздрогнул, сжал руки в кулаки и зажмурился. Всё моё существо сопротивлялось истерике и отвращению, утрамбовывало их в уголок, пыталось откопать ту часть, которая принадлежала врачу. Да, фармацевту. Да, резавшему лишь трупы.

Но на этом корабле, да и в целом мире, никто не знал о человеческом теле больше меня.

«Вставай! Ты актер! У тебя нет своего лица, ты не имеешь личности. У тебя нет своего страха и нет своих сомнений. Начни играть – и стань тем, кем хочешь быть».

Запах крови забился в ноздри, стал густым и вязким, окутал с ног до головы невесомой пеленой – и с очередным стоном во мне что-то перевернулось и встало так, как было нужно.

– На стол его!

Собственный голос показался слишком уж низким и хриплым – слова прозвучали незнакомо.

Я еще раз выдохнул и выпрямился. Нет. Не я. Жесткий и уверенный в себе человек, через руки которого прошли сотни. Матросы даже отшатнулись от моего изменившегося лица.

– Вы не слышали, что я сказал? На стол его. Нужны чистые, прокаленные или кипяченые тряпки, крепкий самогон, швейные иглы, зажимы и нитки. Выделанные жилы или шелк. И много света.

– Вы… это… шить? – спросил кто-то в ужасе. – Кровь же испортится. Давайте лучше прижжём!

Я коротко взглянул на непрошеного умника.

– Прижжём – и я его точно не вытяну.

– Что за глупости! Надо прижигать. Тит всегда так делал! Ожог закроет рану – и всё заживет! Мы почти все через это прошли! Он был очень опытный!

– Молчать! Кто здесь доктор: вы или я? – рассвирепел я. – Ожог его убьет. Делайте, как я сказал. Вперед!

От моей внезапной перемены матросы слегка опешили, но послушались. В мгновение ока стол и господина Чана вытащили на палубу, под солнце. Кто-то побежал к коку за алкоголем. Кто-то положил набор инструментов, страшный и допотопный, но с зажимами и круглыми иглами. Нашлись даже кетгут и шелк – они остались от предыдущего врача. Мелькнул бледный до зелени Юн Лан, которому кто-то тут же прикрыл глаза и увел. Я быстро обработал руки и, закрыв лицо куском простыни, промокнул рану тканью, еще влажной и горячей от стерилизации. Раненый дернулся, распахнул глаза и вскрикнул.

– Держите его!

Матросы дружно навалились. Я протолкнул в окровавленный рот Чана его же собственный ремень, посмотрел в огромные перепуганные глаза и сказал:

– Можешь орать, как хочешь. Главное – не дергайся.

Вопреки распространенному мнению, до внутренних органов человека добраться вовсе не так просто, как кажется. Сначала нужно преодолеть барьер из подкожной клетчатки, потом из мышц. Затем следует большой сальник, в котором копится жир, и только потом начинаются кишки, желудок и прочая жизненно важная требуха. Господину Чану повезло – живот распахало по касательной. Рана была рваная, кровавая и очень впечатляющая, однако глубже мышечного слоя она не ушла. Апоневроз – белое сухожилие, за которым начиналось самое опасное, – был почти не задет. Впрочем, для человека восемнадцатого века этого могло стать вполне достаточно. Потеря крови и инфекции быстро сделали бы своё чёрное дело. Я кое-как очистил рану, пережал самые крупные сосуды, но дело осложнялось тем, что зашивать пришлось без обезболивания. И тем, что на кетгуте наверняка осталась зараза.

Чан тяжело дышал, стонал и жевал ремень, но не вырывался и лежал сравнительно спокойно. Я зашивал рану слоями, накладывая крупные стежки. Выходило криво и косо.

«Ткани срастаются на одном стежке. Осторожно. Если сшить слои между собой, образуется грыжа», – звучал в ушах чей-то низкий, хриплый голос. Чей? Видимо, хирурга, личина которого помогала мне. Я не учился зашивать раны – лишь знал теорию, которая до этого момента так и оставалась теорией.

Защитная ширма роли дрожала перед сознанием, прогибалась под натиском сомнений. Рана наконец-то закрылась, кожу вокруг шва щедро простерилизовал спирт. Я наложил стерильную повязку, напоил пациента соленым раствором, чтобы восполнить потерю крови. Под моим чутким присмотром Хван Цзи с матросами отнесли господина Чана в каюту. Я вымыл руки, выпрямился, увидел цепочку кровавых следов, которые тянулись от моей каюты, – и корабль вдруг сильно закачался. Так сильно, что меня бросило к борту и скрутило в жестоком приступе морской болезни. Я вяло сполз на палубу. Судно качалось на волнах, слепило солнце, заняв собой всё небо и оставив от людей лишь силуэты, а шум моря в ушах никак не мог перекричать обеспокоенный Хван Цзы.

– Дайфу Лим! Доктор! – он потряс меня и крикнул через плечо: – Воды ему дайте!

Я послушно глотнул из фляги теплой воды и четко сказал:

– Не поднимайте. Надо лечь.

Меня перестало трясти. Я лег, закинул ноги на ближайшую бочку и почти сразу почувствовал, как отступил обморок. Матросы столпились вокруг и дружно переминались с ноги на ногу, явно желая помочь и не зная как.

– А вот теперь можно и выпить чего-нибудь покрепче, – проморгавшись, сказал я.

Дали самогон. От него шок прошел. Получилось встать на ноги и дойти до своей каюты. Матросы проводили меня молчаливыми взглядами.

– Да-а… – протянул один, едва я закрыл дверь.

– Угу, – глубокомысленно поддакнул второй.

– Да уж, загадил полкорабля и брякнулся, – проворчал я устало и рухнул на койку.

Меня трясло. Битва за жизнь господина Чана только начиналась, но мне просто физически была необходима передышка: отойти от операции, подумать и унять нервную дрожь.

Пауль Фридрих в 1898 году доказал, что развитие инфекции проще всего предотвратить в ближайшие шесть часов после заражения. А инфекция наверняка попала в рану. Синтезировать антибиотик? Это было даже не смешно! Оставались лишь дары природы – весьма ограниченный ресурс на корабле.

Как бы мне ни хотелось поспать, я соскреб себя с койки и опять побрел к матросам, едва только успокоился. Выяснилось, что корабельный врач об антисептике знал очень немного, но зато знал о ранозаживляющих растениях. Среди его вещей из нужного нашлась только настойка из калины. Этого было очень и очень мало. Ну, хоть что-то. Для очистки совести я еще сбегал к коку и сумел разжиться имбирем и луком. Не придумал ничего лучше, чем давать всё это по очереди и менять повязки каждый час.

Хван Цзи недоумевал, зачем тряпки обязательно вымачивать в алкоголе, а потом еще и кипятить. Матросы хмуро сопели – по их мнению, я зря переводил продукт. Большинство из них уже списало господина Чана как безнадежного. Командование кораблем принял Хван Цзи.

К вечеру у раненого поднялась температура, и я отлучился, чтобы сделать ему чай, а по возвращении услышал дикий крик из его каюты. Из открытой двери в нос шибануло мерзким запахом паленой плоти. Я уткнулся в воротник, метнулся внутрь – и отвар вылился из опустившейся кружки. В каюте меня встретили матросы. У одного, того самого, ратовавшего за методы покойного врача и вербовавшего меня в хаоситы, в руках покачивался длинный раскаленный прут. Нитки от швов лежали на полу.

– Идиоты, – прошептал я, не в силах смотреть на их полные превосходства лица. – Я же не справлюсь с нагноением.

Матрос взмахнул прутом, очертив в воздухе сияющую дугу, и выдал:

– Рана и должна гноиться! Тит не ошибался! Он был самым лучшим!

– Господин Чан, ладно они, – кипя от гнева, процедил я, – но вы-то? Как вы согласились на такое? Вы мне доверяли! Я же доказал, что знаю, что делаю! Хван Цзи, а ты как допустил подобное?

Тот развел руками:

– Но вы сами сказали, что не умеете! Сами признались, что не работали с такими ранами, а изобретали лекарства! Я уважаю ваши способности, но…

Я в сердцах запустил кружку в стену.

– Я не умел! Но знал! Я знал, что надо делать! – я тяжело выдохнул, смахнул волосы с лица и отвернулся. – Когда он начнет бредить от жара, вы вспомните обо мне и придете. Но я ничем не смогу ему помочь.

Матросы, господин Чан и Хван Цзи смотрели на меня с каменными лицами. Непробиваемыми в своей слепой уверенности. Я развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Гнев кипел внутри, шипел ядовитой кислотой, хотелось схватить веревку и вздернуть всех этих недоделанных эскулапов на рее. Чтобы не натворить дел, я закрылся у себя и отвел душу на ни в чем не повинной посуде. Не помогло – только добавилась усталость. Я напоследок перевернул стул, пнул ножку кровати и, зашипев от боли в пальце, рухнул на постель.

– А ведь казались нормальными людьми! Хаоситы, вашу мать!

Меня так и подмывало запереться у себя до конца поездки и гордо игнорировать этих деятелей, пока Чан не загнется от инфекции. Воображение со злобным предвкушением рисовало композицию из кланяющегося Хван Цзи, унылых матросов и бледно-зеленого, замученного хаоситскими методами пациента. Я бы встал над ним и со скорбным лицом, разведя руками, произнес: «Я же вам говорил!». Все бы точно прониклись.

«Оставить человека без помощи из-за обиды – это очень мудрое решение. Такое взрослое и верное, особенно для ученого, который изобретал лекарства!» – ехидно пропел внутренний голос.

Я заскрипел зубами и отвернулся к стенке, но совесть с противным визгом сверлила виски и затыкаться не собиралась. Господин Чан мне жизнь спас, как можно было бросить его в такой момент? Не вмешиваться? Прижигание долго служило хирургии, и народ как-то выживал. Да и пациент мой на первый взгляд крепкий, а сам ожог не такой уж и большой… Тридцать сантиметров – не семьдесят процентов тела, да и первые шесть часов рана находилась в покое. Но, с другой стороны, люди умирали и от меньшего… Вот как пустить всё на самотек?

Я все-таки не выдержал – пошел проверять.

Господин Чан был бледен до такой степени, что сквозь кожу просвечивали вены. Он тяжело дышал и облизывал искусанные губы. Его сознание было настолько поглощено болью, что моё появление вообще прошло мимо него. Я потрогал горячий, липкий от испарины лоб и, окончательно устыдившись своих детских порывов, дал раненому воды. Тот жадно выпил несколько глотков и, открыв мутные глаза, пожаловался:

– Больно. Швы так не болеть.

– Вот именно. Но вы же тут самые умные, вам лучше знать, – буркнул я и поднес свечу поближе к его животу.

Прижгли его от души. Выглядел ожог отвратительно, а рубец обещал стать еще гаже. Я осторожно ощупал края и немного выдохнул. Рана не разошлась. Видимо, хаоситы прижгли не все швы, а только те, что были сверху. От раны пахло чем-то противным и подозрительно знакомым.

– Протирали ополаскивателем для зубов? – строго спросил я.

Эта дрянь хоть и кипятилась, но на корабле хранилась в бочонке. И стояла достаточно долго, чтобы микробы успели почувствовать волю.

– Да, – выдохнул господин Чан. – Так лучше заживать…

– Блеск, – заключил я и поставил свечу на стол. – Лучше заживает… Свежим ополаскивателем протирать надо! Свежим, только что приготовленным, а ваш стоит уже вторую неделю! Уринотерапевты, вашу мать… Сто процентов заразу занесли!

Чан попытался что-то возразить, привстал на локтях и охнул.

– Но Тит…

– Дурак! Где ваш хваленый Тит, а где я? Кто спас Юн Лана: Тит или я? Кто тут выглядит старше тридцати: ты или я? Может, всё-таки стоит послушать человека, который явно знает о лекарствах и природе болезней?

Господин Чан смешался, а я, вдохновленный успехом, закатил ему пятиминутную лекцию о том, что такое гной, откуда он берется и чем опасен.

– Вот то-то и оно, – удовлетворенно произнес я, когда побледневший пациент в ужасе уставился на свой живот. – Теперь будьте послушным, не мешайте вас спасать. И другим скажите, чтоб больше не лезли. А то залечат до смерти.

Легко сказать – спасать! А какими средствами?? Антисептик на корабле был лишь в виде самогона. Крепкий алкоголь на ожог? Да лучше сразу застрелить. Мёд? Капустный лист?

Я ограничился тем, что промыл ожог, как смог, и продезинфицировал кожу вокруг алкоголем.

– Господин Чан, нам срочно нужно остановиться в ближайшем порту, – наконец заявил я, наложив чистую повязку. – В закупленных вами припасах нет ничего, чем можно вас лечить.

Тот подумал, облизнул губы.

– Ближайший порт – Приморье.

– Как Приморье? – опешил я. – Мы же шли из Приморья в Трехбережье, а потом к вам домой. Кажется, в Кондо…

– Кондо, Трехбережье и Приморье – треугольник, – господин Чан кивнул на стену, где висела большая карта местного моря. Я подошел ближе и, рассмотрев извилистые берега и острова, понял, что Кондо было вершиной разностороннего треугольника, где Трехбережье было дальше от него, а Приморье ближе. – Вам там опасно…

Я на мгновение заколебался. В Приморье меня могли сразу узнать, но… Не оставлять же всё на милость природы?

– Я могу просто передать список Хван Цзи. Он купит всё необходимое. Мне совсем не обязательно сходить на берег.

– Хорошо, – согласился господин Чан. – Позовите Хван Цзи.

Я позвал и, пока родственники общались, сидел и думал. Думы были безрадостными. Чтобы доплыть до порта, кораблю наверняка понадобится несколько дней. Чем все это время лечить ожог? Как не допустить заражения?

Корабль скрипнул, качнулся, за стенами плеснули волны. Волны! Кипяченая морская вода! Ну не идиот ли я? Это же отличное, проверенное временем средство при самых разных ранах!

Господин Чан, конечно, чуть не полез на стенку, когда на живот опустилась тряпка с морской солью.

Пару дней его трясло в лихорадке. Я бледнел, зеленел, пичкал пациента невероятной смесью всех природных антибиотиков, которые только нашлись на корабле, но рану всё равно пришлось чистить – отек не оставил другого выхода. К моему великому облегчению, сделать это потребовалось лишь единожды. Чан оказался достаточно крепким. На третий день воспаление всё-таки остановилось, и Хван Цзи, окончательно осознав мою правоту в лечении его дядюшки, плакал, целовал мне руки и долго расспрашивал об антисептике и микробах. Я не скрывал своих методов и даже надиктовал ему несколько лекций.

Но вся моя работа, как оказалось, прошла мимо тех умников, которые прижгли рану.

– Вот! Я же говорил! – обрадовался самый главный прижигатель, когда господин Чан с моей и Хван Цзи помощью выполз на палубу. – Прижигание-то помогло! Ну что, мужики, кто за то, чтобы я стал корабельным доктором?

Мы чуть не споткнулись, когда матросы одобрительно загудели.

– Почему они не знать? – выразил господин Чан нашу с ним общую мысль и посмотрел на племянника.

Тот смутился.

– Да как-то… не до того было…

– Потому что мы занимались вами, – ответил я.

– Ну так что, господа, назначите меня доктором? – радостно спросил прижигатель.

Хван Цзи глянул на него, развернул плечи настолько, насколько это было возможно с дядюшкой на плече, и с достоинством ответил:

– Я не могу посоветовать человека, который вмешался в чужую работу и едва её не испортил.

Улыбки у матросов мгновенно исчезли. Прижигатель растерянно уставился на нас, и в его голосе зазвенела обида:

– Господин Чан, но я же вам помог! Моё лечение сработало! Я сделал основную работу, а ему оставалось только…

– Что-то я не видел тебя у постели всё это время, – перебил Хван Цзи. – Доктор Лим же не отходил от раненого ни днем, ни ночью, менял повязки и сбивал жар. Кого можно назвать корабельным доктором, так это его.

– Нет. Ты не стать нашим доктором, – припечатал Чан и величественно побрел дальше, не обращая внимания на шепотки и оставив обиженного прижигателя позади. Я посочувствовал мужику и выкинул это из головы. Должность корабельного доктора всё равно освободится с моим уходом, так что у матросов еще появится шанс проявить себя.

Но тяжелый взгляд всё равно сверлил мне спину. Нехорошо сверлил. Многообещающе.

Глава 17

Когда мы подошли к Приморью, я снимал с господина Чана повязку.

– Вроде всё чисто, – я осмотрел ожог и задумчиво ощупал края раны. На коже никаких подозрительных вздутий не наблюдалось. – Жара больше не было?

– Нет. Я пью ваш отвар – и жара нет, – ответил он.

– Хорошо. Хван Цзи, я написал список нужных снадобий и трав. Там не только лекарства от ожогов. Вы всё смогли прочитать?

Тот оторвался от каких-то бумаг и улыбнулся:

– Да, дайфу Лим. Вы очень хорошо всё написали, и мне даже несколько стыдно, что во время закупки провизии мы не взяли ничего для лечения. Я лично всё куплю.

– Не буду скрывать, господин Чан, вам очень повезло, что лихорадка остановилась.

Чан сверкнул улыбкой.

– Да, нам очень везти с вами, дайфу Лим. Я не подозревать, что гноя может не быть!

Я невесело усмехнулся.

– На самом деле даже в стерильных условиях рана может загноиться. Убить всех микробов очень сложно, особенно когда их уже много. А вас еще лапали немытыми руками и потом прижгли. В следующий раз лучше сразу промывайте рану мылом. Люди могут умереть даже от царапины.

– Наша благодарность безмерна! – заверил меня пациент. – Я уже поручить Хван Цзи переписать ваши записи.

– Да, все обязательно должны узнать об этом! Скольких тогда можно спасти! – тот бросил мечтательный взгляд на пухлую тетрадь, лежавшую рядом на столике. В неё он записал все мои лекции.

Я даже не стал говорить, что открытия принадлежали вовсе не мне. Какая разница? Я закончил перевязку, накрыл голову широкополой шляпой и прошмыгнул к себе, по пути метнув взгляд на причал.

Приморье за пару недель изменилось невероятно. С домов окончательно исчезли красные тряпки. Все оконные ставни были распахнуты, и их яркие узоры очень украсили улицы. Народ толпился на рынке так, что яблоку было негде упасть. Слышалась музыка, громко вопил зазывала, расхваливая пирожки, бродячие артисты что-то задорно пели на свободном пятачке. Словом, жизнь стряхнула с себя последки мора и вошла в привычный ритм.

Подавив желание спуститься вниз, я закрыл дверь и, сладко потянувшись, улегся на постель с очередной книжкой из коллекции господина Чана. Море тихо шелестело за бортом и переливалось под солнцем. Дышалось на редкость легко и свободно. Постель была в меру мягкой и радовала свежим бельем и отсутствием вшей. Я закинул ногу на ногу и откинулся на подушку, подставив страницы под свет. Книжка оказалась очень веселым сборником сатирических историй про весьма остроумного авантюриста турецких кровей. Я давился хохотом и мотал ногой. Для полного счастья не хватало чашечки капучино.

Вечером, когда я уже поменял повязки, а Хван Цзи вовсю бегал по Приморью в поисках хороших припасов, в дверь постучали.

– Это… здрасьте, – буркнул прижигатель. – Вы звиняйте, доктор, но у нас тут небольшая неприятность. Ну, как небольшая… Пожалуй, все-таки большая.

Я насторожился и отложил книжку.

– Что случилось?

– Там господин Хван Цзи ногу сломал. Спускался по лестнице, в ваш список смотрел – и тут кошка ему под ноги как кинется! Мы его в ближайший дом – а я за вами.

Я вскочил.

– Сильно сломал?

– Сустав выпирает. Наверное, это всё-таки вывих, – сказал матрос и, сложив руки на груди, исподлобья уставился на меня. – Я бы, может, и сам вправил, да господин теперь только вам и доверяет.

Даже в сумерках заметно было это убийственное выражение: «Ты, зараза, мне всю карьеру сломал, и еще чего-то спрашиваешь?!»

– Идете?

– Да-да, я сейчас!

Он терпеливо дождался, пока я соберу сумку, надену шляпу и замотаюсь в бесформенный плащ, и мы под прикрытием темноты покинули корабль. Ступив на пристань, я почувствовал, как повело голову – тело привыкло к качке и немного ошалело, почуяв твердую землю.

– Далеко идти-то? – спросил я.

– Не, тут в переулке, рядышком, – сказал мой спутник и замолчал, стараясь не смотреть в мою сторону. Судя по скрещенным рукам и поджатым губам, в любом другом случае он бы из кожи вылез, но меня бы не побеспокоил. Я тоже на него не смотрел – старался не раздражать лишний раз.

Мы углубились в переулок, несколько раз повернули и остановились перед небольшим домом, в окнах которого слабо горел свет. Прижигатель открыл передо мной дверь и любезно посторонился.

– Заходите.

Я послушно зашел в сени, и дверь тут же захлопнулась, оставив меня в темноте. Я с недоумением обернулся, толкнул дверь – та не поддалась. В груди заворочалась тревога. В голову впервые за это время пришла здравая мысль, что Хван Цзи совершал покупки не с одним матросом. Почему, если он пострадал, его просто не принесли на корабль?

Полный нехороших предчувствий, я еще раз толкнул дверь и огляделся.

Темно хоть глаз выколи. Тихо… А, нет, за стенкой кто-то разговаривал. Но, учитывая, что спутник, похоже, развел меня как последнего лоха, встречаться с этим кем-то не хотелось.

Сердце бешено заколотилось. Я наощупь побрел вдоль стен в надежде найти какой-нибудь чулан и затаиться. Меня никто не встречал. Значит, прижигатель ни с кем не договаривался обо мне? Но если так, какой смысл сдавать меня служителям Равновесия, ведь я могу выдать всю команду?

– …Мне показалось или кто-то вошел?

Дверь с громким скрипом распахнулась, и я нос к носу столкнулся с одним из матросов.

– Вы? Чего это вы тут в темноте затаились? – удивился он и посторонился, впуская меня в дом.

Чувствуя себя круглым дураком, я переступил через порог и почти сразу увидел бледного, как смерть, Хван Цзи. Он сидел на стуле у окна, вытянув левую ногу, опухшую в лодыжке, с неестественно вывернутой ступней. Рядом устроилась полная незнакомая женщина, видимо, хозяйка дома. Рассмотрев меня, она побледнела и, пробормотав молитву, воскликнула:

– Хаосит! Вы что же, водите дружбу с хаоситом?

Я подскочил от неожиданности. Вот ведь памятливая какая! Сразу узнала, несмотря на капюшон!

– Сидеть! Молчать! – рявкнул на неё матрос, и та, захлопнув рот, плюхнулась обратно на своё место.

– Что вы, уважаемая. Тот хаосит давно утонул в море. Вы обознались. Это наш корабельный доктор Тит, – с улыбкой выдохнул Хван Цзи, глядя на женщину. – Лица нашего народа часто кажутся одинаковыми. У доктора Лим был совершенно другой нос и подбородок!

Хозяйка присмотрелась и, подумав, покивала.

– И правда не похож. Извините меня.

Я не знал, кто придумал защищаться от инфекций масками и очками, но этому человеку определенно стоило сказать большущее спасибо. Благодаря ему горожане не запомнили моё лицо толком – лишь общие черты.

– Ничего страшного… Вся ваша семья такая бедовая? – проворчал я, приступив к осмотру. Прижигатель оказался прав, обошлось без перелома. – То дифтерия, то крюк, теперь вывих.

Хван Цзи рассмеялся.

– Да, эта поездка вышла какой-то неудачной, – признал он. – Но зато мы встретили вас. Сможете помочь?

Я с сожалением покачал головой. Вот что точно не входило в число моих умений, так это вправление вывихов.

– А где этот… – озарило меня. – Матрос, который меня привел? Он говорил, что умеет.

Мы переглянулись.

– И правда, где он? – послышалось задумчивое бормотание.

Внизу хлопнула дверь, и мы дружно вздрогнули.

– Дверь заклинило, – проворчал прижигатель, входя. – Чего смотрите, как будто призрака увидели?

Хван Цзи с явным облегчением выдохнул и, кажется, разозлился на себя.

– Давай, помоги скорее. Доктор сказал, что это и правда вывих, и что ты умеешь их вправлять.

Вошедший неприкрыто изумился, но просьбе внял и одним движением вправил стопу. Я наложил давящую повязку, жестко зафиксировав ногу. Хван Цзи оперся на матросов, поднялся и кивнул мне на свертки.

– Ваши снадобья, доктор.

Мы подхватили свертки и оставили хозяйке серебряную монету в качестве благодарности.

– …Мне показалось или кто-то вошел? – услышав очередной скрип входной двери, спросил я.

Не показалось. Двери распахнулись, сверкнули золотые весы на синих одеждах, и на нас уставились служители Равновесия во главе с Арантом.

– Мы слышали, здесь кто-то сломал ногу? – пробасил Илья.

Я, порадовавшись, что не снял капюшон, закрылся свертками.

– Это я, – ответил Хван Цзи, едва уловимо напрягшись. – Но уже всё в порядке. Мои люди смогли оказать помощь. Мы пойдем.

– Славно… славно…

Служители посторонились, пропуская нас, и я уже расслабился и порадовался, что всё обошлось, как вдруг Арант изумленно выдохнул: «Тэхон, ты?!» – и, схватив меня за плечи, сдернул капюшон.

В наступившей тишине я только и нашелся, что брякнуть:

– Нет. Не я.

Глаза Ильи, Годаны и Зденьки совершенно одинаково выпучились.

Арант схватил меня за плечи и затряс, словно куклу:

– Нет, постой! Как ты? Что ты тут?..

– А давайте мы сойдемся на том, что мы друг друга не видели?

– Как это так – не видели? Ты же здесь! – воскликнул этот муд… мудрец.

Я разозлился и пнул его по коленке. Он ойкнул, но хватку не ослабил.

– Ты тупой?! Всё разжевывать надо? Немедленно отпусти меня! Зденька, Годана, Илья, моё искреннее почтение, рад, что с вами всё хорошо, но на встречу с вами я не рассчитывал. Давайте мы просто разойдемся и каждый пойдет своей дорогой?

Те явно не знали, как реагировать на моё неожиданное воскрешение.

– Вы укрыли хаосита, – заключил Илья и посмотрел на Хван Цзи.

Тот стоял между своих матросов и молчал. Его лицо и так не отличалось живостью красок, а теперь и вовсе стало похожим на восковое. Когда Илья повернулся к нему, он ожил и, растянув губы в вежливой улыбке, переспросил:

– Прошу прощения?

– Вы укрыли хаосита! Лим Тэхон! – взревел Илья. – Хаосита, которого должны судить!

Арант поперхнулся своей радостью на вдохе. Огонек в его глазах погас, а улыбка исчезла так резко, словно её выключили. Мне вдруг бросилось в глаза, что его изящная темная эспаньолка заросла щетиной, скулы заострились, да и в целом вид у него стал утомленным и нездоровым. Когда служители поддакнули Илье, в том числе и Зденька, он опять сжал пальцы на моих плечах так, что захотелось взвизгнуть. На какое-то мгновение его лицо сделалось страшным, а остекленевший взгляд скользнул по двери. В голову пришла глупая мысль, что он собрался вытолкнуть меня из дома, развернуться и убить всех свидетелей.

– Мне больно, Арант, – процедил я.

Тот опомнился и послушно разжал пальцы.

А Хван Цзи тем временем вертелся как уж на сковородке.

– Мы не знали, что он хаосит! Он нам не сказал!

– Ну конечно, – издевательски протянула Годана. – Вы не слышали о том, о чем слышал весь порт.

– Мы иностранцы, – твердо стоял на своем торговец. – Мы подданные другого государства. Моя семья занимает далеко не последнее положение. У нас обширные связи. И если вы задержите нас, то сами будете объяснять Великому Конунгу Кондо, почему его дочь не получила ткань для свадебного платья!

От такого напора служители Равновесия растерялись, а следующие слова Хван Цзи ударили меня под дых:

– Можете забирать вашего хаосита! Однако меня и моих людей вы отпустите, иначе господин Чан устроит такой скандал, что к вашему острову ни один корабль не пристанет!

Я застыл.

Торговца можно было понять. Он спасал себя и своих людей. Что ему какой-то иномирный докторишка? Да и что еще он мог сделать? Я всё понимал, но… Всё равно не ожидал ни предательства, ни такого неожиданного удара от него.

Илья оглянулся на мудреца.

– Арант Асеневич?

– Пусть идут, – бросил тот, не отпуская меня. – Неприятности с купцами нам и правда ни к чему. Главное, мы нашли Тэхон.

Бросив на меня прощальный извиняющийся взгляд, Хван Цзи и его матросы ушли, а служители повели меня в Дом Порядка.

Послушно сделав с ними несколько поворотов по узким улочкам, я пнул впереди идущую Зденьку под колено, вывернулся из рук Аранта, проскользнул между ними и бросился по проходу туда, где над крышами домов манило свободой блестящее в лунном свете море.

– Стоять! Люди! Хаосит! – взвыли служители за спиной. – Хаосит!

Я повернул за угол, и, когда уже подумал, что оторвался, мне на голову упала простынь.

– Сюда! Сюда! – завопила над головой какая-то женщина. – Хаосит! Люди добрыя-а-а! Лови хаосита!

Из её дома выскочили несколько человек и с криками кинулись за мной. Люди, те самые, которые еще совсем недавно чахли от дифтерии, которые хватались за все отвары, носили по моему примеру маски с очками и благодарили меня за лечение, загоняли меня, словно зверя. Какой-то парень выскочил наперерез, попытался схватить. Я увернулся и полетел на брусчатку, получив сильный толчок в спину. Мгновение спустя пришло узнавание – это были те самые подростки, которым посчастливилось в разгар эпидемии болеть простудой. Над ними стояла их мать.

– Держите! – визжала она, забыв о том, как пыталась расцеловать.

Мне уже не позволили встать. Служители Равновесия подоспели как раз в тот момент, когда толпа начала месить меня ногами. Я корчился, прикрывая голову и живот, и уже мечтал о том, чтобы кто-то пришел и остановил всё это. Кто угодно, хоть Арант.

– Прекратить! Прекратить немедленно!

В уши ударил выстрел – и всё. Толпа замолчала и схлынула, оставив меня валяться среди побитых овощей. Я попробовал открыть глаза, но тут же снова уткнулся лицом в рукав. От удара мир закружился и стал болезненно ярким. Всё тело болело так, что, появись здесь хоть сам Осмомысл, я бы и пальцем не пошевелил.

Рядом опустился человек, на лицо упала тень, и по моим плечам скользнули дрожащие руки.

– Тэхон! Тэхон, открой глаза! Тэхон, скажи что-нибудь! – раздался шепот над ухом.

Я разлепил веки, размазал по лицу кровь, струившуюся из рассеченной брови, и обиженно прохрипел в бледного до зелени Аранта:

– Какие у вас люди благодарные… Лечи не хочу.

На лице того мелькнуло облегчение.

– Тихо, не шевелись. Я тебе помогу.

Я обессиленно уткнулся ему в предплечье, понимая, что беглец из меня теперь аховый, и ни на какой остров Констатора уже вовек не попасть. Арант закутал меня в плащ, поднял на руки. Боль сразу расцветила вспышками тьму перед веками.

– Не бойся, – продолжал шептать мудрец, сжимая меня так, что стало нечем дышать. Под щекой отчетливо колотилось его сердце. – Ничего не бойся. Я с тобой, я тебя защищу…

Его объятья становились всё крепче и крепче. Я захрипел, дернулся, но меня это не спасло. Боль взорвалась в ребрах ярким фейерверком и погасла, милосердно забрав с собой измученное сознание.

Я очнулся, когда на лицо плюхнулась мокрая тряпка. «А ребра так и не перевязали», – вяло подумал я, не торопясь поднимать веки. Под спиной лежало что-то мягкое. Голова гудела и плыла. Меня жутко укачивало. Или мы ехали? Нет, спине было слишком спокойно, свет на лице не сменялся тенями.

Стало тошно до позорных слез. И дело было далеко не в сотрясении мозга.

Я пошевелился, отодвинул тряпку и открыл глаза. Тусклый желтый свет свечи освещал склонившуюся надо мной Годану и белые каменные стены. Меня привезли в Дом Порядка. Судя по тому, что даже не успели развернуть из одежды, случилось это только что.

– Тэхон, ты как? – спросила Годана обеспокоенно.

– Ужасно, – честно ответил я и отвернулся.

К разодранной щеке прикоснулось что-то маленькое, мягкое, пахнущее травой. Рану защипало. Мне бы насторожиться, принюхаться, попытаться разобрать состав мази, но остатки душевных сил целиком уходили на то, чтобы не распсиховаться окончательно.

– Что теперь со мной будет? – прошептал я.

– Сначала мы допросим тебя, определим меру твоей вины. Потом будет суд, – ответила Годана. – Мы нашли среди твоих вещей иглы, а горожане рассказали, что ты не раз хотел разрезать детям шеи, чтобы они лучше дышали, – на последних словах в её голосе проскользнул сарказм. – Не отпирайся, свидетели – всё Приморье.

– И не думал, – я еще раз вздохнул.

– Это хорошо, что тебе хватает разума признавать свои ошибки.

Ошибки? Ошибки?!

– Уйди. Дай поспать, – сдавленно прошептал я.

Годана послушно встала, забрала свечу и вышла. Щелкнул засов на двери. Я остался один в кромешной темноте.

С закрытыми глазами оказалось даже светлее, чем с открытыми. Я думал, что не смогу заснуть, но избитое тело явно имело своё мнение на этот счет. Меня накрыла дрема.

Раздался скрип двери и тихий шорох. Послышались щелчки, вспыхнула лучина и потухла, передав огонек свече. Весь сон с меня слетел мгновенно. Неровный слабый желтый свет выхватил спутанные волосы, жуткое лицо с темными провалами глазниц и небритыми щеками. Видение было настолько внезапным и страшным, что я чуть не заорал, подумав, что это явился призрак. Человек повел рукой, согнулся – и золотая вышивка на синих рукавах красиво блеснула. Я сразу подобрался и забился в угол, натянув одеяло по самый нос. Ночным чудовищем оказался Арант. И, честно говоря, настоящее чудовище было бы мне милее.

– Тэхон! Тэхон, ты спишь? – прошептал мудрец.

– Нет, бабочек считаю! – ядовито ответил я. – Зачем пришел? Одумался, раскаялся и решил отпустить?

Арант поставил свечу на стол и наклонился. Я шарахнулся назад, но не успел – его руки вцепились мне в плечи так, что стало больно даже через одеяло. Я брыкнулся, но мои бараньи параметры против этого громилы были как та дробина против слона. Он спеленал меня, как младенца, прижал к себе и замер. Мои многострадальные ребра на такой произвол ответили вспышкой боли, и я, поначалу дернувшийся, закаменел…

Посидели. Помолчали.

– Что-то не похоже, что ты пришел меня отпустить, – пробормотал я.

– Куда? Ну куда ты пойдешь, Тэхон? – мудрец отстранился, дав глотнуть воздуха, заглянул мне в глаза. – Тэхон, ты же болеешь. Куда тебе идти с расшатанным Равновесием? Ты не доберешься сама. А в Кроме Порядка хорошо, мы все, как одна большая семья. Мы могущественны, влиятельны, многие мечтают попасть к нам. Останься с нами, я сумею позаботиться о тебе! Тебя даже не накажут, у нас не судят больных!

– Больных? Ты о чем это? – насторожился я. – Я же выздоровел от дифтерии.

– Ну как же? – Арант взял моё лицо в ладони и ласково улыбнулся. – Ты же женщина, Тэхон.

От такого заявления у меня просто отвисла челюсть.

– Я?!

– Ну конечно! Посмотри на себя! Ты совсем маленькая, мужчины не бывают такими маленькими. У тебя нежное лицо, ни одной лишней волосинки нету, голос мягкий, брови какие, а руки? У какого мужчины такие руки? Тэхон, ты пережила очень много плохого, твой рассудок повредился, поэтому ты думаешь, что ты – мужчина. Но на самом деле нет. Ты просто больна…

Он говорил так убежденно и проникновенно, так заглядывал в глаза, что я сам на мгновение засомневался в собственном рассудке.

– Ты больна, но всё будет хорошо! – продолжал бормотать мудрец, поглаживая меня по голове. – Мы тебя вылечим, обязательно вылечим…

От этих тихих ласковых слов у меня по спине промаршировал целый табун мурашек. Местные методы лечения психических расстройств доверия не внушали вообще. Мозг сразу взвыл и заработал на полную мощность.

До меня дошло, что все брачные танцы предназначались девушке!

– Так, стоп! – я оттолкнул бормочущего мудреца, выпутался из одеяла, героически преодолев головокружение, и схватился за край рубахи. – Арант, это ты тут умом тронулся! Какая женщина?! Я мужчина! Вот, смотри!

Я рывком задрал одежду. Света от свечи было вполне достаточно, чтобы рассмотреть мою грудь и шрам от татуировки в подробностях. За время жизни в этом мире моя фигура подтянулась и стала суше. Словом, с девушкой перепутать было невозможно.

А мудрец взял и зажмурился!

– Не буду! – воскликнул он громким шепотом и для верности отвернулся. – Негоже мужчине смотреть на деву, если она не жена! Негоже невинной деве обнажаться перед посторонним мужчиной!

– Какая невинная дева?! – взвыл я. – Я мужчина! Мужчина я! Тридцатилетний мужик!!! Где хочешь потрогай! Вот, на! Щупай!

Арант дернулся как ошпаренный, когда я попытался схватить ладонь.

– Ты что творишь, Тэхон? Так же нельзя! – жалобно прогудел он и отпрыгнул подальше от кровати, крепко зажмурившись. – Не должны люди касаться друг друга в таких местах, если они не женаты или не родичи!

– Нельзя так – пощупай через одежду!

– Нет!

Я рассвирепел.

– Ты издеваешься? Немедленно посмотри на меня!

– Не буду! Негоже мне смотреть на твои прелести.

– Какие прелести?! – уже выл я. – Я плоский как доска!

– М-м… – мудрец свел брови, но глаз не открыл и бодро парировал: – Бывают и плоские девушки! Ничего, забеременеешь – и всё появится!

– Да неужели?! И больше ничего мне не помешает?

– Тэхон, я верю, что ты сделала себя похожим на мужчину…

– Я и есть мужчина, идиот!!!

– Не кричи. Можешь сколько угодно говорить, что ты мужчина, но все вокруг видят правду. И тебе лучше быть девушкой, – пропустив всё мимо ушей, сказал Арант и попятился к двери. Улыбка у него стала откровенно безумной. – Больную девушку будут лечить, а потом выдадут замуж. Это хаосита положено расстреливать сразу же. Но ты девушка, Тэхон, тебе нечего бояться. Ты будешь жить со мной в Кроме, петь по утрам песнь Успокоения, заниматься женскими делами, а потом выйдешь за меня…

Услышав о расстреле, я притих. Мудрец с облегчением выдохнул:

– Вот и умница, – и, прихватив свечу, вышел.

А я остался лежать, пришибленный и обалдевший.

«Да они тут все чокнутые!» – хором заключили все мои внутренние сущности.

Глава 18

Утро я встретил невыспавшийся, больной и злой. Когда Зденька пришла меня выпускать, то даже шарахнулась, когда я выплыл на неё из сумерек и мрачно буркнул:

– Недоброго утра. Что, красавец, да?

– Эм… – женщина неловко замялась, но подала кусок ткани, помогла умыться и потом принесла завтрак.

В таком роде прошел весь день. Меня молча кормили, поили и запирали в чулане, выдав в качестве отхожего места ведро с крышкой. Приходил лишь Арант и уговаривал признаться, что я женщина. Делал он это ювелирно и с выдумкой, так что порой после наших встреч приходилось лезть под одежду, чтобы убедиться, кто тут на самом деле псих. Градуса добавляли Зденька с Годаной которые два раза в день становились под дверьми и пели на два голоса песнь Успокоения:

Когда сковала сердце горечь соли

Темницей льда над бурною рекой,

Заросший, как осокой, чернотой

Рассудок мутен в траурной юдоли…

Прислушайся, мир шепчет: «Я с тобой!

Всё зарастёт. Уже перемололи»…

Обе свято верили, что данный текст приведет мой пошатнувшийся рассудок к Равновесию, и я, отринув мужское, радостно кинусь исполнять женский долг. Песня была бы хороша, но вот исполнение напрочь убивало всё впечатление.

– А-а! Заткнитесь! Заткнитесь, ради всего святого! – не выдержал я на второй раз, когда песня прервала мой мирный обед.

– Ага! – обрадовались служительницы. – Работает! Поем громче!

На втором куплете присоединился бас Ильи:

Вся наша жизнь – та самая река

С равниной чередует буреломы,

Но те и те единово весомы,

А время изменяет берега…

– Ну что, как впечатления, Тэхон? – звонко крикнула Зденька. – Чувствуешь что-нибудь?

– Зденька, у тебя звуки «о» и «у» западают в голову. И зачем так глубоко сажать голос в грудь? Такое сочное меццо-сопрано, а звучит отвратительно! – абсолютно честно ответил я. – Годана, что у тебя за простонародье? Петь надо на зевке, расслабь горло и круглее нёбо делай! И вообще, вы фальшивите на припеве! Пошли вон! Илья, ты молодец. Гони прочь этих дур и пой один!

– «Вновь зарастёт. Уже перемололи», – доносит ветер: «Мы с тобой! Всегда», – многозначительно закончил Илья.

Дельные замечания они проигнорировали. Илья смылся, а Годана и Зденька начали петь по очереди, абсолютно не пытаясь исправить ошибки и предлагая присоединиться к их концерту.

Я прекрасно понимал, что меня специально маринуют и раскачивают перед основательным допросом. Но если они ожидали, что хрупкая барышня в моем лице расколется, то крупно просчитались. За эти два дня был исследован весь чулан, перебраны все возможные варианты побегов и придуманы все возможные ответы. Выходило, что бежать можно лишь через единственное окно. Но оно находилось слишком высоко – под самым потолком. Сколько я ни пытался до него достать – не получалось. Даже поставив на кровать стул, я не дотягивался до рамы. Помог бы стол, но он был намертво приделан к полу. А может, у меня просто не хватало сил сдвинуть его с места.

На следующее утро я проснулся от голосов.

– Какая все-таки странная она. Вот так посмотришь – вроде девушка, а если вот так – вроде парень… – протянула Годана.

– Лучше бы Тэхон была девушкой, – буркнула Зденька. – С девиц спросу меньше, а с больных – тем более. С парнем цацкаться не будут. Если не расстреляют, то замучают. Слушай, не могу уже, давай осмотрим и успокоимся?

«Ну вот и всё, – вяло подумал я. – Сейчас они залезут под рубашку – и расстрел… Какой я неудачник. У других попаданцев всё получалось, даже Констатор успешно инженерил. И только у меня всё пошло наперекосяк. Вот как так-то?»

– Нет! Я запрещаю! – вдруг решительно заявил Арант. – Это девушка!

– Но всё равно нужно… – возразила Годана.

– Это девушка! Она притворяется парнем! Чего тебе непонятно?! – в голосе мудреца Порядка зазвучала ярость, он почти зарычал: – Не смейте к ней лезть! Руки оторву и скажу, что так и было!

На несколько секунд в комнате воцарилось такое молчание, что стало слышно, как жужжит муха.

– Но… – Зденька попыталась достучаться до спятившего Аранта. – Ей же всё равно придется…

– Когда придется, тогда и докажет! – отрезал он. – А до тех пор помните, что она госпожа. Больная госпожа! Обращайтесь с ней соответственно! И вообще, выйдите отсюда!

– Арант Асеневич! – возмутились женщины. – Так нельзя! Это неприлично!

– Плевать мне на приличия! Надо будет – женюсь. Вон! Да куда снадобья понесли? Дайте сюда!

Хлопнула дверь. Послышался тяжелый вздох. Кровать скрипнула и примялась под тяжелым весом. Я почувствовал на щеке осторожное прикосновение ткани и все-таки решил открыть глаза.

– Ты идиот, Арант Асеневич, – безнадежно констатировал я, напоровшись на внимательный взгляд, и отвернулся.

Тот пропустил оскорбление мимо ушей. Он с сосредоточенным видом обрабатывал моё опухшее лицо зеленой кашицей. Осторожное скольжение ткани по щеке рождало внутри нечто истерическое, которое с каждой секундой усиливалось, требовало завопить, вскочить, врезать по этой эспаньолке и запустить в стену что-нибудь стеклянное, чтобы брызнуло во все стороны с оглушительным звоном. Чтобы этот мужик не смотрел на меня глазами безмозглого оленя, а взял, наконец, ружье и избавил от этого сумасшедшего мира. Потому что корабль Чана наверняка уже ушел. Я остался один. Призрачная тропинка к дому растаяла, поманив лишь напрасной надеждой. Несбыточной… И потому еще более горькой.

– Что ж не проверил меня, а? – спросил я шепотом. – Побоялся узнать правду?

– Я знаю правду, Тэхон, – твердо ответил Арант. – Мне не нужно для этого тебя раздевать. А теперь помолчи. Я поговорил со Светозаром Людотовичем. Скоро как раз прибудет Руслан Станиславич. Ты с ним побеседуешь, а потом мы вернемся в Кром Порядка.

Меня затрясло.

– Да ладно? Суд меня оправдает? А знаешь, что я скажу? – процедил я и отбросил его руку от себя. – Я скажу: в жопу вашего Осмомысла, Равновесие и все ваши порядки!

Мудрец отшатнулся и нахмурился.

– Тэхон, молчи. Лучше молчи!

Но меня уже понесло. Помирать – так с музыкой!

– С какой стати? Я всё расскажу! Я расскажу, как сделал сыворотку из крови переболевших. В подробностях опишу причину болезни, технологию создания, вплоть до формул и температур. Расскажу, как сделал первый шприц и систему, как стерилизовал иглы, как колол, пока больные завывали в религиозном экстазе. Как сбивался с ног и не спал ночами, пока ваша команда шарахалась по городу. Вы думаете, вам помогла песня? Песня – это просто слова. Лапка крота – это просто лапка крота. Все ваши красные нитки, заговоры, узлы – всё это пустышки. В них нет никакой силы! Вся ваша система построена на мифе! Лжи! Нет никакого Равновесия! Нет и никогда не было!

Белый от гнева Арант выронил мазь и влепил мне пощечину. Я зло оскалился. Корочка на щеке лопнула, потекла кровь, но мне было плевать на боль. Наоборот – накатило ощущение легкости, словно лопнул давно зревший нарыв. Стало хорошо и радостно.

– Да, ты меня завтра расстреляешь и будешь рад, Арант Асеневич, ведь взглянуть правде в глаза так невыносимо! – пьяно протянул я, улыбнувшись. – Ты даже на меня взглянуть боишься. Боишься, что настоящий Тэхон – вовсе не то, что ты себе придумал. Вы все типичные фанатики, продукты своего дикого времени. Вы придумали, поверили и уничтожаете всё, что не вписывается в ваши убогие представления.

– Заткнись! – заорал Арант, вскочив. Трясло уже его, а не меня. – Заткнись, молчи, не смей! Иначе…

– Убьешь меня? Так я с радостью! А знаешь, почему я всё расскажу? – я прикрыл глаза и сладко выдохнул: – Все протоколы суда, все допросы и подробности вы запишете, положите в свой архив и будете регулярно копировать. А через триста лет придут ваши потомки и прочитают всё это. Знаешь, что они сделают? Твои праправнуки? Они оправдают меня и поставят памятник. Моё имя войдет в учебники, мои технологии будут разбирать в университетах, во всем этом чертовом мире будут знать, что Лим Тэхон первый изобрел антигенную сыворотку и положил начало вакцинации и антисептике! А все ваши гимны, нитки и рецепты со свинцом отправятся в помойку! Понял? В помойку!

– Мы уничтожим твоё имя! Тебя не вспомнит ни одна вшивая собака! – заорал Арант. – Равновесие вечно, как и его служители!

Я вспомнил, что у Хван Цзи остались почти все мои записи, и звонко, издевательски расхохотался. Мудрец вылетел стремительно, как ядро из пушки. Я долго смеялся ему вслед, захлебываясь торжеством и слезами. Мне было уже плевать на всё: на дом, на побег, на допросы, на суд и казнь.

Ведь уже никакая сила не могла закрыть эту мою дорогу – прямиком в бессмертие.

Глава 19

Арант еще никогда не был в таком бешенстве! Его колотило, пелена гнева застилала глаза и не позволяла говорить. Тэхон давала им сыворотку из чьей-то крови и гордилась этим! Мерзость какая!

– Да как она… Да что она… Хаоситка! – кое-как выдавил он сквозь рык и, пометавшись по коридорам, ударил кулаком в стену.

Боль немного отрезвила, но кровь всё еще кипела, требовала развернуться и задушить хаоситку, а в ушах до сих пор стоял смех – звонкий, торжествующий и полный превосходства. Словно служители Равновесия уже отправились на помойку. Арант зажмурился, несколько раз выдохнул – почему-то при воспоминании об этом смехе накатил страх, а внутри заворочалось что-то маленькое и мерзкое, будто червяк. Внезапно на ум пришли слова Светозара о том, что хаоситы лечат людей на самом деле… и порой гораздо лучше их самих.

– Она сумасшедшая, – пробормотал Арант, успокаивая себя. – Просто сумасшедшая… Давать внутрь чью-то кровь – это же пакость! Это против природы!

Но что-то – видимо, тот самый червячок – уже грызло внутри и куда-то гнало. В руках поселилась противная мелкая дрожь. Наверное, его просто колотило от злости… Арант попытался отвлечься на хор и работу, но даже в книгохранилище, среди берестяных книг и свитков, у него это не получилось.

– Всё-таки удобная это штука – карточки и эта… картотека! – восхищался Илья, быстро заполняя тонкие странички. – Всё по именам и годам разложишь, достанешь – вот и вся история перед глазами. Не надо ничего выпытывать, переспрашивать… Сразу видно, чем и когда лечили. Дуняша, Вольга, да вы просто умницы!

– Это не мы, – пискнула Дуняша.

Вольга, почему-то на редкость молчаливый и смурной, бросил на неё предупреждающий взгляд, отчего девушка замолчала. Арант моментально вспомнил, под чьим началом они работали в разгар крупа, и кто всем заведовал в лекарском доме.

– И здесь она! – прошипел он злобно.

Мысль, что Тэхон осталось недолго, а дальше жизнь войдет в прежнее русло, почему-то не утешила, а вонзилась в макушку не хуже молнии. Внутри закипело еще сильнее. Не понимая, что с ним творится, мудрец в сердцах бросил поднос с чернильницами на стол.

Илья с опаской покосился на него и на всякий случай прикрыл стопку рукой.

– Учти, от картотеки мы не избавимся, – предупредил он. – Полезная придумка. Сам Светозар Людотович дал добро на использование!

Арант медленно выдохнул сквозь зубы.

– Пойду я… прогуляюсь. Что-то мне не очень хорошо.

– Да-да, иди… те, Арант Асеневич, – довольно-таки осторожно сказал Илья. – Отварчику с ромашкой и пустырником попейте, спойте пару песен…

Тот подумал, что совет ужасно дурацкий. Ромашка и пустырник в его состоянии – всё равно что мертвому припарки. Вот пара бутылок крепчайшего заморского вина была бы в самый раз. Но увы, сегодня должен был состояться суд.

Он послал Илье мрачный взгляд, и тот уткнулся в записи:

– Понял. Замолчал.

– Не пойду никуда, – буркнул Арант и сел рядом с Вольгой, который перебирал целую кучу карточек. – Что делаешь? Давай помогу.

– Отделяю живых от неживых, – ответил тот и подвинул кусок бересты. – Здесь считаю, кто, от чего и когда умер. Вот, видите? Дети от года до семи, здесь от семи до четырнадцати, от четырнадцати до тридцати, от тридцати до сорока пяти и старше.

Мудрец бросил взгляд на бересту, всю испещренную крестиками, и замер, не поверив своим глазам.

– Это за какой срок? – охрипнув, спросил он.

– Как карточки завели, то есть с момента вашего приезда, – ответил парень.

– Здесь написано, что всего на детей до семи лет заведено сто семь карточек, и погибших из них – семьдесят три!

– Это я еще подсчет не закончил, – заметил Вольга. – И это только та часть, которая пришла сюда. Я спрашивал народ. На самом деле в Приморье от крупа погибли почти все дети до семи лет. До четырнадцати – каждый третий.

Арант вспомнил, что на улицах Приморья стало гораздо меньше детей.

– Но ведь есть и выжившие…

– Выжили только те, кто пел песню Мороза и испытывал боль, когда болезнь выходила, – парень смотрел в упор. – Очень часто рядом с этими людьми видели Тихона Викторовича.

– Что? От лечения Тэхон выжили все?! – не поверил Арант и сам закопался в бумаги.

Они вдвоем перебрали все карточки, подсчитали погибших и выживших, сопоставили даты… И перепроверили еще дважды.

Он не верил своим глазам, но буквы и цифры были неумолимы. Что бы ни варила Тэхон, это по-настоящему спасало жизни. Гораздо лучше всех их средств.

– А искажение Равновесия? – схватился его мозг за спасительную соломинку. – У них же было искажение?

– Мы проверяем, – буркнул Вольга. – У тех, кого успели – нет ничего.

– Что ты хочешь сказать? – угрожающе пророкотал Илья.

Наполненный тихой бессильной злостью взгляд опустился на карточки.

– Ничего. Видимо, сработал гимн Мороза. И вообще, моё дело маленькое: считать живых, больных и покойников. Сами думайте.

Арант всё-таки сбежал – не смог больше смотреть на ровные столбцы дат и цифр. Ведь если это всё была правда, если лекарство Тэхон не искажало Равновесие и работало правильно, лучше всех их отваров и песен, то…

«Не сомневайся. Это главное оружие хаоситов. Они отрицают душу, они не думают о перерождениях!» – отчаянно взвыл в голове внутренний голос.

Но имя Тэхон в учебниках и вечный позор служителей уже обрели пугающую правдоподобность. Мудрец чуял всем своим существом: мерзкая сыворотка из крови работала и несла спасение, не причиняя вреда – наоборот! Даже сам он перенес болезнь очень легко и сейчас бегал повсюду, словно и не было никакого крупа.

Когда он ввалился в трактир и потребовал бутылку вина, подавальщик даже бровью не повел. Видимо, за день к нему не раз кидались, словно к спасителю.

– Закусь хоть возьмите, развезет ведь, – сказал он и подвинул к Аранту блюдо с холодными закусками.

Тот только отмахнулся. Вино остудило пожар в мыслях, притупило страх, но вот червячок сомнений никуда не исчез. Он заворочался, стал больше, зашептал, что Тэхон не заслужила смерти, что она имеет право ненавидеть служителей…

Что она, возможно, права.

– Забыть. Её нужно забыть. Она хаоситка, мерзкое создание… Не госпожа… Мои господа – Ведунец…

Арант бормотал и сам себе не верил.

Он напивался, лениво жуя сыр и мясо между глотками. Форма вновь казалась тесной, жесткой и неуместно яркой. Народ косился на мудреца, перешептывался, но подходить не рисковал и занимался своими делами. Подавальщицы ловко сновали между столами, кто-то громко хохотал. В какой-то момент один из посетителей вытащил из заплечного мешка заморскую мандолину и задумчиво тронул струны. По трактиру поплыла плавная затейливая мелодия. Арант повернул голову, как и многие, прислушался, надеясь, что песня наконец-то отвлечет от тяжелых мыслей. Певец кашлянул, вздохнул – и зазвучал чуть хриплый голос:

Непостижимое созданье,

В твоей нездешней красоте

Инако всяко очертанье.

О, мне б мечтать о слепоте,

Чтоб черных омутов не зрить.

Коль мог, забылся бы в вине!

Но будто рвется сердца нить —

Болезненно, необъяснимо,

Когда тщусь облик позабыть…

Арант сжал бутылку так, что по пузатому стеклу поползла трещина, и нервно засмеялся:

– Да вы что, сговорились? Эй ты, замолчи сейчас же!

Но певец не расслышал пьяного оклика и самозабвенно продолжил:

В очах таинственная сила

Сплетеньем холода-огня

Всё Равновесие сгубила.

А голос! Птичья щебетня…

Усмешка, поступь – все черты

Готов воспеть, в стихах хваля.

Но толку? В этом нет нужды.

Недостижимое созданье,

Как мне понять тебя, скажи?

Песня задела за живое. Арант вскочил с твердым желанием разукрасить певцу безусое личико, но его сзади обхватили за плечи и силой усадили назад:

– Тихо, мудрец! Не скачи. Не по твою душу! – прошептал кто-то на ухо. – Вон, смотри!

Сидящая напротив певца девушка встала и одарила его глубоким поцелуем, сверкнув темными, словно спелые вишни, глазами, необычайно выразительными на фоне соломенных вьющихся волос. Публика одобрительно заулюлюкала, зарукоплескала. Арант перестал вырываться. Гнев сдулся мгновенно, точно вода из бурдюка вылилась.

– Вот и молодец, мудрец, – одобрительно сказал всё тот же голос.

Руки соскользнули с плеч, и, обогнув столик, напротив уселся моложавый мужчина в купеческом платье. Он бесцеремонно плеснул себе в кружку вина, стащил с блюда ломтик мяса и довольно крякнул, отправив всё это в рот. Арант моргнул и после секундного ступора узнал в неожиданном собутыльнике давнего пациента.

– Будете долго жить, Дан Вторакович, – буркнул он. – Переменились, я вас даже не признал. Какими судьбами в наших портах?

– Да вот узнал, что у вас мор кончился, и домой вернулся, – усмехнулся тот в бороду. – Решил перекусить, захожу – а тут вы сидите и какое-то горе запиваете! – он наклонился и с заговорщическим видом спросил: – Неужто Тэхон оплакиваете?

Арант набычился.

– Что? Об этом хаосите весь город судачит, – невинно сказал Дан Вторакович и вдогонку мясу съел еще осьминожье щупальце. – Кто говорит «он», кто – «она». Мне самому любопытно стало, она Тэхон или всё-таки он?

Мудрец открыл рот, но не смог выдавить из себя ни слова, поглощенный сомнениями. Но собеседнику, казалось, ответа и не требовалось:

– Но лица у её народа, конечно, странные. Да ведь за морем кто только не живет! Вот мне недавно заморские платья продали. Чудесные платья, между прочим! Красивые, многослойные, похожие на перевернутые цветы. Знаете, такие… вроде шиповника?

Слов было так много, что у Аранта закружилась голова.

– Что вы мне про какие-то платья толкуете? У меня тут… Вот! – мудрец взмахнул бутылкой. – Как вам не стыдно, Дан Вотра… Второка… Вто-ра-ко-вич!

– Вам не интересны заморские платья? Жаль. Княгиням Трехбережья они очень понравились. Я еще заказать хотел, – удивился купец и пожал плечами. – Ну что ж, видимо, что-то напутал… Так значит, Тэхон в Доме Порядка? Наставлять будете? Лечить?

Арант согласно кивнул:

– В Доме. Да только не наставить её. Пропащая она. И снадобья у неё странные! Знаете, чем она круп лечила?

– Чем? – живо откликнулся Дан Вторакович.

– Кровью! – выпучив глаза, прошептал мудрец. – Сыворотку из крови делала и колола! Жуть, да?

– Да-да, – охотно кивнул купец. – Я так кровь не люблю, вы бы знали! У меня в детстве горло болело – так мамка велела курицу зарезать и теплые потроха к горлу примотать. Представляете? Прямо из курицы, все в крови. Вонючие были – жуть!

– Но это известное средство, – заморгал Арант. – Осмомысл одобрял…

– Да? Но всё равно жуть, – Дан Вторакович подлил ему еще вина и ненавязчиво спросил: – А когда суд?

– Сегодня, после ужина, как Руслан прибудет, – мудрец махнул рукой и, тоскливо вздохнув, вновь присосался к бутылке. – Казнят ведь… А я и не могу… Так ей и надо, хаоситке!

– У-у… – купец довольно прищурился и продолжил: – Не люблю я кровь, да. Как вы расстрелами командуете, ума не приложу?

– Привычка, – буркнул Арант. – Не смотрю в глаза – и всё.

– Ну да. Привычка – она такая. Человек ко всему привыкает, даже к темницам. В Доме Порядка темницы ведь всё там же? – Дан Вторакович удовлетворенно усмехнулся, получив в ответ нетвердый кивок. – Вот видите! Сила привычки! Никому и в голову не придет что-то менять! Ладно, спасибо за беседу, Арант Асеневич. Не горюйте так, а то мало ли чего подумают. Народ у нас, конечно, ко всему привычный, много разных людей видал. А я вообще мореход. Мореходу надо терпимым быть, а то долго не проживет. Я вас не выдам, но вы всё равно поумерьте пыл…

Он отставил кружку с вином и встал. Мудрец тряхнул головой, пытаясь осознать всё, что было сказано. Мир перед глазами кувыркнулся, тело повело. Арант качнулся на стуле и в последний момент вцепился купцу в рукав.

– Погодите! Вы говорили, что мореход… Что мореходу надо быть терпимым…

– Да, так и сказал, – кивнул Дан Вторакович, глядя на мудреца сверху вниз.

– Вы терпели… Это… Кто орте… отрицал Рав-ик! – новесие?

– Арант Асеневич…

– Правду! Говорите правду! Даю слово – ик! – дальше меня это не уйдет!

– Если говорить начистоту, я многих встречал в своих странствиях, – осторожно начал купец. – Народов очень много. Все разговаривают на разных языках и верят по-разному. В одной стране мальчик считается мужчиной после того, как получает рисунок на тело, а у нас это считается мерзостью. В другой верят, что боги посылают хороший урожай после того, как на алтаре зарежут гусыню. Все верят в разное.

– А если говорят, что нет Равновесия?

– Значит, его на самом деле нет. В этой культуре. Но есть что-то другое. Наш Осмомысл, Арант Асеневич, запрещал иглы. Но вот на родине Чанов, например, иглоукалыванием лечат очень многие болезни. У них нет Равновесия, но есть учение о ци – внутренней силе человека. Кто прав? Осмомысл или их мудрецы? Каждый считает свою веру истинной. И кто его знает, может, каждый по-своему прав? – Дан Вторакович мягко улыбнулся и, высвободив рукав, пошел к выходу. – Всего вам доброго, Арант Асеневич. Если что, дорогу к моему дому вы знаете.

Тот смотрел ему вслед. Он даже немного протрезвел от последних слов купца. Если каждый считает свою веру истинной, то где же она на самом деле – эта истина? Неужели Тэхон отрицала Равновесие, потому что верила в нечто другое?

Пить расхотелось. Он решительно отставил вино, вышел во двор и опустил голову в бочку с холодной водой. Сознание прояснилось, но вот вопросы никуда не исчезли. Червячок сомнений превратился в настоящего змея, и бороться с ним не осталось сил. Душу ломило.

Арант тяжело вздохнул и поплелся в Дом Порядка – каяться и просить помощи. Край невозврата оказался слишком близко. Один неосторожный шаг – и вот она, пропасть. Случилось то, о чем так настойчиво предупреждал Светозар. И мудрец не справлялся сам. Осталась лишь надежда на тех, кто стал ему второй семьей. Ведь однажды они уже помогли ему, тогда, в детстве, после Великого Мора.

Помогут и сейчас.

Глава 20

– Вот как-то так, – выдохнул Арант, закончив покаяние, и замер на стуле.

Светозар Людотович стоял к нему спиной, глядя в окно на залитый полуденным солнцем двор. Мудрец был очень благодарен за это. Высказать все свои сомнения прямо в лицо главе Дома у него бы не получилось.

– Что ж… – Светозар помолчал некоторое время и неспешно развернулся. – Ты правильно поступил, что пришел ко мне. Ты молодец.

У Аранта перехватило дыхание. Глава Дома Порядка не злился, наоборот – смотрел с гордостью и лаской!

– Но ты же понимаешь, что оставить этот разговор между нами не выйдет? – продолжал Светозар тем временем. – Я обязан доложить о тебе Руслану Станиславичу. Такие дела решает только он.

– Да… Да, я понимаю. Конечно, так будет лучше.

– Не волнуйся. Он учтет твоё чистосердечие, сынок. Искренность и честность – самый верный путь к исцелению. А пока что… – глава Дома тяжело вздохнул и снова посмотрел в окно.

– Пока что тебе нужно прояснить зрение.

Арант вздрогнул. В животе шевельнулось дурное предчувствие, впервые за всё это время.

– Что это значит?

– Это значит, что ты будешь вести записи с допросов. В пыточной, – припечатал Светозар.

– Что?! Нет!

– Да, будешь. Что ты так пучишь глаза? Ты думал, мы будем цацкаться с хаоситом? Да будь он хоть великим князем, но от правосудия и Порядка ему не уйти!

Всё внутри взбунтовалось, зашипело разъяренной змеей. Они не должны были этого делать, это было неправильно. С Тэхон нельзя было так. Арант не знал толком почему и тем более не мог облечь это в слова. Просто чувствовал – нельзя! Тэхон отличалась от прочих хаоситов.

– Но Тэхон девушка, разве так можно?

– А вот мы и посмотрим, девушка ли это! Всё. Больше никаких пререканий, – он открыл рот, но Светозар не дал ему вымолвить ни слова, остановив взмахом ладони. – Молчи! Не возражай. А пока ступай в свои покои и перечитывай Устав Осмомысла, – уже мягче сказал старик, заметив раненый взгляд. – Я знаю, это больно. Лечиться вообще неприятно, сынок. Но ты же понимаешь, что это полезно для твоей души?

Арант захлопнул рот, ушел к себе и покорно читал Устав до тех пор, пока не стемнело, а перед глазами не запрыгали мушки. Искушение навестить Тэхон было велико. Всё внутри бунтовало и сжималось в непонятном протесте. Слова Дана Втораковича не шли из головы, и даже священные строки Осмомысла оказались перед ними бессильны.

Перед ужином Арант, уставший и разбитый, встретил Ведунца. Тот приехал на закате: солнце едва успело окрасить край неба. Как и полагалось знатному человеку со слабым здоровьем, путешествовал он в карете. Но та была простой и безыскусной на вид, украшенной одним лишь символом веры. Арант криво улыбнулся, увидев её. На точно такой же его, слабого после болезни, привезли из вымершей деревни в Кром Порядка.

– Здоровья вам, Руслан Станиславич! – вежливо поклонился он, едва Ведунец ступил на твердую брусчатку двора.

А здоровье тому было нужно как никогда. С последней их встречи он подурнел еще больше. Запавшие глаза горели лихорадочно и устало, грудь время от времени сотрясал тяжелый влажный кашель, а в дыхании слышались нехорошие сипы. Лишь величественная осанка осталась прежней, хотя держать плечи ровно ему явно было тяжело.

– И вам всем тоже здоровья, – прохрипел Ведунец. – Светозар Людотович, вы писали, что люди получили какое-то лекарство, – сказал он.

– Но… А… – голубые глаза главы Дома растерянно забегали. – Вы… Вы не получили моё последнее письмо? – упавшим голосом спросил он.

– Нет, – нахмурился Руслан. – Что такое?

– Это снадобье… это вовсе не отвары и не песнь. Его сделал хаосит Лим Тэхон, – выдавил Светозар. – Он обманом вводил его в тело людей.

Ведунец побледнел и схватился за платок в тяжелом приступе кашля.

– Вот как…

– Но Тэхон жив, – быстро закончил глава Дома. – Он сейчас сидит в подвале. Мы как раз ждали вас, чтобы провести суд.

Руслан подобрался. Арант смотрел на них, и почему-то в его голове было пусто до гулкого эха.

– Хорошо. Думаю, можно провести его сейчас, а поужинать после, – скомандовал Ведунец. – Вы ведь уже всё подготовили для допроса? Светозар, записи будет вести Арант? Хорошо.

Мудрец последовал за ними, поглядывая на сосредоточенного, пахнувшего конским потом палача, который по совместительству работал в Доме Порядка еще и конюхом.

Да. В подвалах Дома Порядка была не только снадобница и темница, но и отдельная пыточная. Как иначе, когда служители Равновесия не только лечили, но и карали?

Как и обещала, Тэхон не отпиралась и сразу в подробностях рассказала о своем снадобье. Она даже подтвердила, что петь гимн с голым задом нужно было лишь для того, чтобы люди не замечали уколов. Она пела соловьем, сыпала незнакомыми словами и названиями с такой скоростью, что Арант едва успевал записывать. Она утверждала, что болезни вызывают крошечные, не видимые глазу существа, а вовсе не нарушение стихий и этим оскорбляла всю мудрость Равновесия. Губила себя. Мудрец писал, и его рука дрожала.

После того, как на бумагу легли подробности о конечной дозе, Руслан забрал записи у Аранта, перечитал и припечатал:

– Мракобесие.

– Вот и я говорю, – поддакнул глава Дома.

– Число погибших от этой сыворотки подсчитали? – спросил Ведунец, не отрываясь от строчек.

Сидевшая напротив них Тэхон тихо и очень злорадно рассмеялась.

– Да, Светозар Людотович, сколько людей погибло?

– Нисколько, – выдохнул Арант.

Руслан оторвался от записей и уставился на него во все глаза.

– Что?

Арант отыскал в бумагах отчет о погибших, который они с воспитанниками и служителями делали накануне, и повторил:

– От вмешательства Тэхон не погиб никто. До её вмешательства… Сами смотрите.

Ведунец выхватил отчет и углубился в чтение.

– Столько смертей?! Что получается? Кровь переболевших работает? В таком случае… С уколами придется что-то придумать, но в целом… – в полном ошеломлении пробормотал он и поднял взгляд: – Тэхон, ты же понимаешь, что твое имя опорочено?

– Вполне, – насторожившись, ответила та.

– Для всех это снадобье станет изобретением Светозара Людотовича. Хаосит Лим Тэхон пытался помешать нам использовать лекарство, однако потерпел неудачу и будет казнен, – сказал Руслан и, прищурившись, добавил: – Однако в Кроме Порядка Пересвет Людотович мог бы найти лекарство от моей болезни и, возможно, что-то еще… Понимаешь меня?

Арант подумал, что ослышался. Руслан Станиславич только что предложил… Что, что он предложил?!

– От вашей болезни не существует лекарства. Вы вдыхаете липовый запах, тело его не принимает, и начинается выделение слизи. Вы поставите меня рубить липы в округе? Свежий воздух и зарядка? Не смешите! – Тэхон надменно вскинула голову. На её лице ясно читался страх, но голос был твердым и уверенным: – Вы хотите, чтобы я сидел в какой-нибудь комнатушке Крома и ишачил на вас от рассвета до заката. Жить взаперти и каждый день трястись от страха? Да лучше уж расстрел, чем такая жизнь!

На лице Ведунца разлилось искреннее разочарование.

– Да, про липы я догадывался. Что ж, очень жаль, Тэхон, что ты отказался. Светозар, ты знаешь, что делать, а мне… Я, пожалуй, пройдусь немного.

Он протянул записи с рецептом сыворотки Светозару. Тот кивнул, дернув себя за бороду, и обеспокоенно глянул на застывшего мудреца. Руслан встал и вышел, напоследок кашлянув.

Арант тупо смотрел ему вслед. Разум категорически отказывался понимать поступки и слова главы Крома.

– Что это значит? – спросил он. – Ее освободят? Снадобье не нарушает Равновесие?

– Сынок… Какая свобода? Ты же слышал, какой Тэхон хулитель, – ласково, как больному ребенку, сказал Светозар и продолжил допрос. – Итак, Тэхон, а теперь расскажи, кто тебя обучил всему, и где найти этих людей.

Та ухмыльнулась и выдала какую-то тарабарщину про университеты Россы и совсем непонятной Южной Кореи.

– Ложь, – констатировал глава Дома и кивнул палачу. – Знаешь, мы все тут гадали, девушка ты или все-таки нет.

Палач привязал Тэхон к пыточному столу и одним движением разорвал широкую рубаху.

Да, это всё-таки был он. Мужчина. Тонкая линия спины, острые плечи и ключицы, плоское тело, крепкий живот и шрам над сердцем не оставили никаких сомнений. Мудрец чувствовал себя так, словно кто-то с размаху разбил его голову огромной кувалдой. Мужчина, сухопарый молодой мужчина кричал под руками палача, и Аранту тоже хотелось лечь рядом и орать – от унижения, собственной слепоты и глупости.

– Упертый, – с неким оттенком восхищения сказал Светозар, когда так и не получил имен. – К чему упорствовать? Просто скажи – и всё закончится.

Тэхон отдышался, сплюнул на пол и устало свесил голову, отчего пряди безжизненно упали на лицо. В темных глазах застыл вызов. От своего он так и не отступил, даже когда превратился в скулящий комок боли.

– Скажи, – не выдержал Арант. Голос сел от волнения. – Скажи – и я добьюсь, чтобы эту… сыворотку… связывали с твоим именем.

Светозар покосился на него, но промолчал. Пленник упрямо сжал губы, одарив Аранта таким взглядом, что тому стало мерзко и тошно, будто он с головой провалился в яму с навозом.

– Да неужели? – Тэхон тяжело дышал и едва шептал, но его ехидство можно было черпать ложками. – Какое благородство, Арант Асеневич! Конечно, я вам так и поверил!

Да, в этом не было ни капли благородства. Да, мудрецу никто бы не позволил увековечить имя Тэхона. Они крали. Крали с одобрения главы Крома Порядка, выше которого был лишь Осмомысл. Крали чужое изобретение и собирались убить того, кто его придумал. И хотели украсть больше!

Потемнело в глазах, в ушах зашумело. Сияние факелов вдруг померкло и налилось кровавыми красками. Осталось лишь одно яркое пятно – белый, надменный до кончиков волос мужчина, распластанный на пыточном столе. Всё еще не сломленный. Арант моргнул и вдруг на миг увидел сияние вокруг темноволосой головы.

– Вы же служители Равновесия, вы видите истину, а я так… безумная девчонка, – усмехнулся Тэхон сквозь этот ослепительный свет.

Перо с хрустом сломалось в пальцах. Стены надвинулись, выдавив воздух. Издалека донесся обеспокоенный голос Светозара. Аранта подхватили под руки, подняли. Мир качнулся, и Тэхон исчез, сменившись лестницами, а затем коридором. Мудрец вырвался, пошатнулся, но упрямо зашагал сам.

Не хотелось никого видеть. В груди поднимался ужас всякий раз, когда впереди мелькали одежды служителей. Он метался по Дому, по подворью… И очнулся лишь у лечебницы, наткнувшись на расписанную стену. Оттуда, окруженный сиянием, ему ласково улыбался лик Осмомысла.

Арант обессиленно сполз по стене и долго смотрел на пророка. Все вопросы, все сомнения и открытия ворочались в нем, сплавлялись воедино во что-то острое, твердое… Почти невыносимое.

– Я клялся твоим именем стать и мечом, и щитом, и руками, и голосом, – хрипло прошептал он, – но всё это время меня вел вовсе не ты. Неужели я придумал не только Тэхон, но и всех остальных?

Осмомысл не ответил. Он лишь улыбался со стены, нарисованный от первой до последней черточки. Да, Светозар был прав, лечиться было совсем не приятно, а больно. Хотя подразумевалось явно нечто другое.

Арант поднялся. Разум прояснился, заработал как никогда четко и быстро. Желание уйти крепло, ширилось, подпитывалось шепотом внутреннего голоса.

И он пошел к себе – собираться. Среди служителей нельзя было оставаться ни секунды, да и время было подходящее – все собирались на ужин, и никто не собирался нарушать правила и порядки.

Правила и порядки, выученные, въевшиеся в язык, тело и дух, казалось, намертво. Только вот теперь ни разум, ни сердце их больше не принимали. Уходить нужно было сейчас же, пока глава Дома не поднял тревогу, пока он еще на допросе…

Арант замер с наполовину засунутой в сумку рукой. Да, нужно было уходить. Но как же Тэхон? Она не заслуживала ничего из того, что с ней хотели сделать… «Не заслуживал», – с горечью поправил себя он. Тэхон был мужчиной. Странным, на вид совсем молоденьким, но, как оказалось, гораздо больше мужчиной, чем все остальные.

Сумка медленно легла на кровать.

Нет, он не мог уйти один. Ему была нужна направляющая рука, ему был нужен кто-то уверенный, знающий и разумный. Господин. Пусть Тэхон не верил в Осмомысла, но зато его дела говорили, что он был к нему гораздо ближе, чем Ведунец и все остальные.

Арант глубоко вздохнул, спрятал сумку под кафтаном, вернулся к пыточной и увидел палача. Тот тащил на себе бессознательного Тэхона, перекинув его руку через шею и схватив за пояс. Пленник, легкий и маленький, даже не доставал ногами до пола.

– Молчит, – встретившись взглядом с мудрецом, буркнул палач. – Дурак. Только себе хуже делает. В бред сорвался. Жаль, что бредит на родном.

– Ничего-ничего. Мы его разговорим, – пропел Светозар. Он вышел следом, запер дверь и окинул подошедшего цепким взглядом. – Как ты?

Голос звучал мягко. Арант отвел глаза, лихорадочно соображая, как себя повести.

– Уже лучше. Простите, сомлел. Сам не понимаю, что со мной. Никогда такого не было.

– Ты сбит с толку, – кивнул глава Дома. – Ничего, я понимаю. Сейчас объясню…

Он долго говорил что-то о том, почему Тэхона следует убить, а его снадобье – приписать другому. Арант пропускал его слова мимо ушей, старательно кивая в подходящих местах, а сам думал, как вызволить пленника и как им вдвоем уйти.

– Ты не слушаешь, – упрекнул Светозар.

– Я… Простите, – спохватился Арант. – Вы, несомненно, правы. Я пойму, обязательно пойму. Но сейчас… Простите, мне хочется побыть одному, мне… надо привыкнуть. Тэхон все-таки мужчина, и…

– Ты расстроен. Ну конечно, ты же так надеялся, – понятливо кивнул глава Дома. – Иди.

Арант пошел, но не поднялся по лестнице, а спрятался под ней и, дождавшись, когда Светозар и палач уйдут, прокрался к темнице Тэхона. Замки с ключами везде были одинаковыми. И собственный ключ мудреца всё еще лежал в кармане.

Он тихо снял замок, скользнул внутрь и так и застыл с раскрытым ртом, когда ему в шею нацелилась самая настоящая сабля. После секундного ступора пришло узнавание – перед ним стоял вовсе не внезапно исцелившийся Тэхон, а Хван Цзи. Сам пленник лежал на руках одного из матросов. Увидев Аранта, тот засуетился: перекинул бессознательного Тэхона через плечо и схватился за веревку. Веревка тянулась из бережно выломанного окна – раму почти не повредили. За окном мелькали чьи-то ноги в растоптанных сапогах.

– Молчать! – угрожающе прищурился Хван Цзи, надавив острием для убедительности.

Арант почувствовал, как по коже потекла тонкая струйка крови, и прошептал, просветленный и радостный:

– Я подсажу.

Кто-то быстро захлопнул дверь темницы, и всё вокруг погрузилось в сумерки. Ярко блестели лишь глаза напротив, такие похожие на глаза Тэхона, испуганные, но упрямые и уверенные. И удивленные.

– А?

– Я с вами, – повторил Арант уже увереннее и вытащил из-под кафтана сумку. – Я подсажу.

– О! – Хван Цзи несколько мгновений поколебался, но саблю убрал.

Они подкинули до окна сначала Тэхона, а потом и остальных. Их тут же подхватили под руки и вытащили наружу.

Арант выбрался последним, едва не застряв в узком окне. Как ни странно, но его дождались и даже помогли. Как оказалось, их было трое: Хван Цзи и двое крепких, загорелых дочерна матросов. Пробрались к Дому Порядка они просто, аккуратно выломав несколько досок из забора прямо напротив темницы.

Они поставили доски на место и быстро шмыгнули в телегу, где и свернулись в клубок. На них накинули кусок жесткой парусины, и телега неспешно тронулась в путь.

Арант лежал, смотрел на бледное лицо Тэхона с полуоткрытыми мутными глазами, на обнимающего его всё еще настороженного Хван Цзи и замирал от каждого звука. Наглость и смелость хаоситов поразила в самое сердце: они вытащили пленника буквально из-под носа служителей прямо посреди белого дня. Извозчик ехал донельзя неспешно и медленно, словно и не бежали они, совершив преступление и опасаясь погони.

Но едва свернули в переулок без окон, как от томности и неспешности не осталось и следа. Хаоситы выскочили из-под парусины, едва телега встала, и перепрятались уже в крытую повозку – большую, богатую, со знакомым знаком на боку. Арант едва не выдал всех нервным смехом. Знак принадлежал Дану Втораковичу! Ай да купец! Вот, оказывается, почему тот крутился вокруг него тогда вечером в таверне!

– Куда? – зашипел Хван Цзи, когда Арант подал ему Тэхона и полез к ним сам. – Кафтан сними, дурак!

Мудрец… Больше не мудрец потянулся к пуговицам, отчетливо ощущая, как рвется последняя связующая нить.

Синяя ткань с золотой вышивкой полетела в опустевшую телегу, скользнула по борту и упала в дорожную грязь. Арант увидел это мельком, когда запрыгнул к остальным и сел между коробками, пристроив голову Тэхона себе на плечо. Чаны опустили ткань, заложили выход коробками и вытащили из ближайшей бинты и бутылки. Арант опомниться не успел, как Хван Цзи вынул из одной пробку и, щедро смочив ткань, принялся протирать раны спасенного. Тот дернулся и коротко простонал сквозь зубы, когда тряпка прошлась по изуродованным, обожженным ногам.

– Ничего не… не… – пробормотал он и сорвался на родной чирикающий язык.

– Что они с ним делали? – спросил торговец и проверил руки.

Руки оказались в порядке: палач любил начинать с ног и медленно подниматься выше.

Тэхон напрягся и заметался, едва Хван Цзи приступил к ожогам. Арант прижал его голову, чтобы тот не навредил себе… Волосы на ощупь ничуть не изменились. Да, Тэхон всё это время был одним и тем же. Изменилось лишь знание о нем.

– Тише, всё закончилось, ты у друзей.

Мужчина нахмурился, страдальчески свел брови и приоткрыл глаза.

– Ты?.. – пробормотал он, узнав Аранта, и озадачился, когда Хван Цзи настойчиво повернул его за подбородок и заглянул в глаза. – Вы? А вы… Ты же меня…

Он испуганно взметнулся, но матросы с Арантом дружно схватили его за плечи и не дали подскочить.

– Тише! Не кричите! Мы еще бежим, – прошипел торговец.

– Бежим? – Тэхон повел глазами, увидел коробки, сосредоточенных матросов в углах и обмяк. – Бежим…

– Угу, – Хван Цзи закончил оттирать его ноги от крови и принялся накладывать повязку с остро пахнущей мазью. – Не волнуйтесь, тут всё стерильно.

– Вы… вы пришли… – медленно доходило до Тэхона.

– Конечно, дайфу Лим. Как я мог вас бросить? Вы же столько помогали нашей семье! Да дядюшка поклялся отрубить мне голову, если я не верну вас! – горячо прошептал торговец, не отрываясь от своего занятия. – Простите, что вам пришлось пережить такое. Мы не думали, что служители так быстро вас осудят. Хорошо, что Дан Вторакович согласился помочь нам. Без него мы бы не справились.

Тэхон схватился слабыми руками за его рукава, по измученному лицу покатились слезы.

– Благодарю вас, – прошептал он и взглянул на Аранта. Темные глаза блестели. – Ты? Не ожидал.

– Я сам от себя не ожидал, – признался Арант и обхватил его за плечи покрепче – повозка подпрыгнула на кочке.

Тэхон вздохнул, на мгновение прикрыл глаза и вдруг заявил:

– Учти, я не по мужикам!

Арант опешил и брякнул в ответ:

– Взаимно!

Из худой груди рванулся сдавленный смех:

– Взаимность… Счастье-то какое!

Арант вспомнил своё поведение, долгие пылкие речи о том, что Тэхону нужно принять свою женскую природу, и тоже не выдержал. От собственной слепоты и глупости стало невероятно смешно.

– Тише, дайфу Лим! Мудрец! Мы хоть и выехали из Приморья, но помолчите еще! – зашипел Хван Цзи. – Нам еще до залива добираться, а потом корабль в море выводить!

Но те уже не могли остановиться. Они затыкали рты руками и сдавленно хохотали.

Без жесткого кафтана мудреца Порядка Аранту дышалось непривычно легко и свободно.

Глава 21

Море мягко шелестело волнами о гальку. Соленый ветер трепал волосы. Качал ветками раскидистый куст – единственное, что росло в этом странном месте. Остров Констатора был небольшим: скалы, галечный пляж да лесок, в центре которого прятались руины древней цивилизации. Его можно было обойти за какой-то жалкий час, что мы и сделали, когда бросили якорь.

Заветный колодец, о котором писал Констатор, оказался верхушкой многоступенчатой пирамиды. Она была высокой – макушки елей едва прикрывали её. На плоской вершине гулял ветер. Серебряная луна, необыкновенно крупная и светлая, освещала пирамиду, и в её свете та казалась особенно жуткой.

Я поежился, зябко закутавшись в грубое одеяло, и снова заглянул в темную глубину колодца, ведущего куда-то в сердце пирамиды. Оттуда тянуло неприветливым душком разложения. Невольно возник вопрос: такой ли я неудачник, каким казался себе изначально? Сколько людей высадилось здесь до меня, угодило внутрь этого жутковатого портала и не сумело найти выход?

Матросы без интереса бродили по руинам, рассматривали рисунки на остатках стен, кто-то набирал свежую воду из ручья, текущего по остаткам системы водоотведения. Прямо над источником, на каменной глыбе Констатор и выцарапал заветную надпись. Она оказалась полной и единственной. Поэтому я сидел на вершине пирамиды и посматривал то на медленно плывущую по небу луну, то в глубину колодца. Никаких знаков всё не было. В душу потихоньку просачивались жуткие подозрения, что дорога в мой мир открывалась не раз в месяц, а гораздо реже.

– Тэхон, может быть, пойдем? – спросил Арант.

Он остановился напротив меня и, налив из фляжки горячего чая, подал мне кружку. Я обхватил её озябшими ладонями и сделал глоток, отведя взгляд. Чаны терпеливо стояли рядом с нами, любуясь видами и зорко следя за самым младшим представителем семьи. Юн Лан с гиканьем носился по островку – вот кому было здесь интересно, так это ему.

– Пошли на корабль, – продолжал бывший мудрец. Он присел на корточки и заглянул мне в лицо. – Здесь ничего нет, сам видишь.

– Да, вижу… – пробормотал я разочарованно и снова обернулся к темноте колодца.

Аранту и Чанам моё состояние не нравилось – они постоянно болтали со мной, не отходили ни на шаг и ненавязчиво теребили за плечи.

– Наша семья с удовольствием примет вас. Вам будет хорошо у нас, дайфу Лим, – мягко говорил Хван Цзи. – Мы живем в прекрасной стране. Там очень тепло летом, вместо снега зимой идут дожди, а цветы и фрукты растут круглый год! И люди гораздо приветливее и добрее.

Я уныло угукал, кивал в нужных местах и прихлебывал чай. Прекрасная страна… Раны от пыток ныли и не давали поверить, что где-то в этом мире существует подходящее мне место.

– Вы познакомиться с моей сестрой, – сказал господин Чан. – Чан Шу прекрасная девушка. Вам она понравится, а там… Как знать, может, вместе с кланом Чан пойдет и клан Лим?

– Угу, – я вздохнул еще тяжелее.

Конечно, радовало, что Чаны оказались такими надежными товарищами, и нам с Арантом найдется местечко за их столом, но… Мои раны всё еще болели. Болеутоляющая настойка помогала мало, а ногам и ребрам так и вовсе была нужна помощь профессионалов двадцать первого века. Здесь я рисковал на всю жизнь остаться калекой.

– Тэхон… Господин, даже если этот ваш портал всё-таки здесь, не уходи, – тихо попросил Арант.

Я покосился на него и вздохнул. Оставлять этого увальня было жалко – все-таки он оказался не совсем безнадежным, хоть и на редкость странным. Едва мы вышли в открытое море, как он опустился перед моей кроватью на колено, склонил голову и безапелляционно заявил, что отныне нет у него господ, кроме меня. Я же был настолько измученным и уставшим, что лишь таращил глаза, пока тот торжественно клялся быть моим «и мечом, и щитом, и руками, и голосом». Мир все-таки расщедрился на верного спутника и проводников. Впереди даже замаячили какие-то нормальные перспективы, но мне этого было не надо от слова совсем. Приключений хватило с лихвой. Устраивать жизнь в этом жутком мире? Нет, спасибо. Я лучше в нормальной палате полежу, полечусь по-человечески и в интернете пошарюсь.

Только вот проклятый портал всё не открывался.

– Клянусь, ты сможешь заниматься своей наукой так, как захочешь. Я поддержу тебя во всем. Ты мой господин, – настаивал Арант.

Я устало вздохнул и потер лоб. Голова ныла.

– Не называй меня так. Я тебе не господин.

Глаза у него сделались настолько жалобными, а выражение лица – настолько упрямым, что даже стало смешно.

– Нет, ты господин, – насупился Арант. Без эспаньолки его лицо стало гораздо моложе и еще наивнее. Точь-в-точь великовозрастное дитя. – Ты мой господин, ты ведешь меня за собой по своему пути, а я следую за тобой. Ты – моя голова, я – твои руки.

– Ну, хорош уже! – не выдержал я. – У тебя своя голова на плечах, думай, пожалуйста, сам. У тебя неплохо получается. Зачем тебе я?

Тот пожевал губами, помолчал, опустив голову, и взял меня за руки.

– Кому как не тебе знать, что каждому человеку нужна какая-то опора? Я хочу опереться на тебя. Быть твоим слугой, защитником…

– И свалить всю ответственность за свою жизнь на меня, – заключил я.

Арант возмутился.

– Я не это имел в виду!

– Нет. Именно этого ты хочешь. Чтобы я решал за тебя, как жить, что делать и что думать. Тебе нужно, чтобы я установил правила, которым ты с радостью подчинишься. Ты отвернулся от служителей Равновесия – но для чего? Чтобы поменять шило на мыло?

Арант замер. Задумался.

– Наверное, ты прав. Но я так долго служил, что не могу представить себе другую жизнь. Мне нужен кто-то… Что-то… Цель, вера или господин. Мне нужен какой-то смысл.

Я тяжело вздохнул. Как назло, все подходящие слова испарились из головы.

– Почему ты помог мне бежать?

– Потому что служители Равновесия хотели поступить с тобой неправильно, – последовал мгновенный ответ.

– Почему неправильно? С точки зрения Руслана Станиславича всё правильно. Он ведь сделал мне вполне приемлемое и выгодное для Крома Порядка предложение. Я им – новые действующие лекарства, они мне – жизнь. Всё честно.

– Потому что это неправильно – запирать человека и красть его изобретения в угоду тем, кто палец о палец не ударил! – запальчиво воскликнул Арант.

Я удовлетворенно кивнул.

– Вот видишь. Ты и сам прекрасно понимаешь, что хорошо и что плохо. Зачем тебе господин? У тебя есть свой собственный. Совесть называется. Иначе ты бы поступил так, как выгодно Равновесию и Крому Порядка.

Арант отвернулся, помолчал, переваривая мои слова, и вновь схватил меня за руку.

– Хорошо. Пусть так. Отныне я буду сам себе хозяином, но мне всё равно нужен учитель! Пусть я больше не служитель Равновесия, но по-прежнему хочу помогать людям! И хочу делать это как ты!

Я закатил глаза.

– А ты упертый, да? Если что, на корабле остались записи. В них есть все основные принципы, а дальше сам сообразишь.

– Он просто не хочет, чтобы вы уходили, дайфу Лим, – вмешалсяХван Цзи. – Если честно, мы тоже не хотим расставаться.

– Ребята, вы все, конечно, очень милые, но это, – я обвел остров рукой, – не мой мир. Мне здесь не место. А дома меня ждут. У меня семья, друзья, и вакцина от чахотки сама себя не сделает. Вот если портал не откроется…

– Открыться! – воскликнул за спиной господин Чан, и я, оглянувшись, вскочил, забыв о больных ногах.

В пирамиде всё сияло ослепительным голубым светом, подул ветер. Запахи разложения и сырости сменились на что-то до боли родное, чуждое этому миру. Выхлопные газы! Я был готов петь и плясать. Ура! Портал всё-таки был рабочий!

– Ну что ж, пора прощаться, – не удержав улыбки, сказал я.

Арант тяжело вздохнул, сграбастал меня в объятия и, осторожно похлопав по спине, отпустил.

– Я попробую… Нет, я клянусь, твоё дело не пропадет. Я выучусь так, как ты велишь, и сделаю всё, чтобы тебя не забыли, – сказал он, и его глаза многообещающе зажглись.

Впрочем, что еще я мог ожидать от него? Арант был человеком, а люди… Такие люди.

– Удачи, Арант.

Хван Цзи, господин Чан поклонились и добавили:

– Всего вам доброго, дайфу Лим.

– Если оказаться в наших краях снова, знайте, Чаны вам всегда помочь!

Напоследок я махнул рукой матросам и шагнул в колодец. Голубые огни метнулись в глаза, обдали лицо странным покалыванием – и я с размаха рухнул на асфальт.

Настоящий асфальт! Он разбил мои раненые ноги в кровь, ссадил руки, поставил на щеку синяк – и это было прекрасно! Я ласково погладил его, чуть ли не мурлыча от знакомого городского шума. Гудение машин, писк светофоров, визг сирены то ли полиции, то ли скорой показались сладчайшей в мире музыкой. Никакие ароматы не могли сравниться с тяжелым воздухом, переполненным газами.

Я поднялся, покачнулся, но всё-таки смог осмотреться и выйти из парка, умиляясь каждому фонарю и скамеечке. Незнакомая улица? Не видно надписей и знаков? Плевать! Меня окружили до боли родные высотки и машины: Ниссан, Тойота, Лада, Жигули… Какой бы это ни был город, это дом и даже Россия! Эти урны в цветах триколора ни с чем не перепутать!

Шатаясь, словно пьяный, я добрел до первого жилого дома и рухнул на скамейку, когда кончились силы. Тело ломило, голова кружилась. Мне было и плохо, и хорошо почти до тошноты. Надо было попросить у кого-нибудь помощи, но ни одного человека пока не было видно.

Я со вздохом откинулся на спинку и прикрыл глаза, наслаждаясь уже забытыми звуками и видом яркой пластиковой детской площадки. Где-то вдалеке еще раз промчалась машина с сиреной.

Дверь пискнула магнитным замком и выпустила женщину с роскошной белой кошкой на руках. Оказавшись на улице, кошка заорала и попыталась вырваться, но хозяйка ловко прицепила к шлейке поводок и лишь потом опустила любимицу на землю. Та тут же метнулась к кустам и, лихорадочно покопавшись в земле, села над ямкой, тараща огромные желтые глазищи. Женщина терпеливо ждала, уткнувшись в смартфон.

– Здравствуйте, – сказал я. – Извините, можно позвонить?

Голос предательски сорвался на хрип. Женщина услышала, оглянулась и испуганно охнула. Неудивительно. Я бы тоже перепугался, встретив у себя во дворе незнакомого парня, избитого, в каком-то доисторическом рубище и по виду – только что прямиком из рабства.

– Вы кто? Что случилось? – она быстро подошла и остановилась, не дойдя где-то пары метров до моей скамейки.

– Меня зовут Тихон. Десять минут назад я очнулся в парке неподалеку. Как я туда попал и что со мной случилось – понятия не имею, – сказал я. – Вы можете вызвать полицию и скорую?

– Полицию? – женщина несколько секунд с жалостью рассматривала мои синяки и кое-как обработанные раны, а потом спохватилась и нырнула в смартфон. – Да-да, конечно. Кто вас так?

– Не знаю. Я… Меня похитили и держали в каком-то подвале… Я даже не знаю, который сейчас год и число, – я потер ноющие виски – пальцы дрожали – и устало вздохнул. – И какой это вообще город.

Женщина назвала. Я присвистнул. Портал занес меня в какой-то поселок соседней области, не то чтобы далеко от родного города, но и не близко – почти четыре часа езды на машине. А здесь, в отличие от того мира, прошло почти два года. Не сказать, чтобы это расстроило: не десять лет – и на том спасибо!

– Дежурная часть? Здравствуйте, – нервно сказала женщина. – У нас во дворе сидит мужчина, сильно избитый, в каком-то рванье. Говорит, что убежал от похитителя… Не знаю, вид такой, словно его пытали. Приезжайте, что ли? Да что вы, не знаете, какая у медиков загруженность? Лучше уж вы… Да-да.

Она назвала адрес и отключила телефон.

– Сейчас приедут.

– Спасибо вам, – выдохнул я.

Во двор, воя мигалками, влетела скорая помощь. Не успел я обрадоваться, что сейчас договорюсь и меня подбросят вместе с пациентом, как из машины выскочили медики в костюмах биологической защиты, подхватили чемоданчик и исчезли в соседнем подъезде. Ехать куда-то с ними сразу расхотелось. Женщина не удивилась и не заинтересовалась – лишь проводила их взглядом.

Они вернулись минут через пять, ведя под руки бледного пожилого мужчину. За ними по пятам следовала тетка, громко причитая:

– Да как же так-то? Мы же и лимоны едим, и чеснок! И лук у нас по всем углам лежит! Зачем в больницу? Вова, не ехай, тебя там до смерти залечат!

Вова обернулся, обкашлял её, молча показал кулак и полез к врачам. Тетка схватилась за его руки и потянула назад. Один из врачей её оттолкнул. Она в ответ пригрозила администрациями, небесными карами и президентом, но лезть в машину перестала.

– Почему не пили прописанные лекарства? – флегматично спросил второй врач, заполняя какие-то бумаги прямо на чемодане.

– Да это ж химия! Вы что? А ну как по печени ударит? – всплеснула руками тетка. – Мы лучше грудной сбор с медком попьем и…

– Какой грудной сбор при ангине, вы в своем уме?! – глухо рявкнул первый врач из-под маски.

– Вот я как раз в своём! – фыркнула та. – Эксперименты на людях ставите, впариваете всякую химию. Лучше грудного сбора, медка с молочком… Вова, вылезай!

Мужчина молча отвернулся и еще раз закашлялся. Кашлял он нехорошо: тяжело, задыхаясь, мокрота никак не отходила.

Мы с женщиной смотрели на скандал, и я сползал по скамейке всё ниже и ниже, чувствуя, как округляются глаза.

– Чего в эти таблетки понапихали – неизвестно! – продолжала тетка. – Их пить – только иммунитет портить! Я считаю, что организм должен вырабатывать свой иммунитет, природный, у него тогда сопротивляемость выше. Химией поменьше закидываться надо. Вот предки раньше никакой химии не знали, ничего не кололи – и жили по сто лет!

На меня накатило сильнейшее ощущение дежавю. Ей-богу, словно и не прыгал ни в какой портал!

– Лапка крота… – пробормотал я, борясь с нервным смехом.

– Что? – не поняла женщина с кошкой.

– У предков всегда была с собой лапка крота. Это сильнейшее средство против всяких грудных болезней, – с самым серьезным видом сказал я.

Получилось громко – на меня оглянулись и скандалистка, и Вова, и медики, и кошка.

– Да? – оживилась первая. – А что с ней надо делать?

– Нужно сначала найти бездетного крота, задушить его левой рукой в полдень, отрезать левую заднюю лапку, засушить и повесить на шею, – ответил я и расхохотался.

Медики захохотали вместе со мной, отпихнули оскорбленную тетку, которая всё призывала своего Вову вернуться, закрыли двери, и машина, мигая огнями, выехала со двора. Женщина с кошкой пошли гулять дальше. А я остался сидеть и ждать полицию, флегматично раздумывая, точно ли попал в свой мир.

Спустя еще полчаса во двор свернул полицейский автомобиль. Он остановился точно рядом с моей скамейкой, водитель опустил стекло, обозрел меня сверху вниз, нервно дернул бровью и, представившись, спросил:

– Идти можете?

– Могу, – пробормотал я и поднялся.

Полицейские открыли дверь с задней стороны и помогли забраться внутрь, автомобиль, плавно тронувшись с места, вырулил на шоссе и набрал скорость. Отвезли меня в травматологию, там же опросили, взяли отпечатки пальцев и дали поесть. Базы охотно согласились с тем, что отпечатки действительно принадлежат Еленцу Тихону Викторовичу, гражданину Российской Федерации, уроженцу Южной Кореи, выплюнули мою фотографию и объявление о пропаже. Полицейские дозвонились до родственников в тот же день. Через шесть часов после возвращения на родину я наконец-то увидел родителей.

– Тишка! Сынок!

Они обняли меня и разрыдались, перемешивая русские и корейские слова.

Болезни, кризисы, войны – всё стало неважным и нестрашным. Я вдохнул до боли родной аромат маминых волос и уткнулся отцу в плечо…

Я вернулся домой.

* * *

Тихо шелестели морские волны. Вдалеке, у горизонта, плыл круизный лайнер, который с набережной казался совсем игрушечным. Радио бодро пело мужскими голосами старинную песнь Мороза. С басами, барабанами и электрогитарами древний гимн звучал зажигательно. Гимны Осмомысла в новом просвещенном веке обрели совсем другую популярность. Их всё еще слушали во время болезни, но лишь для того, чтобы поднять настроение и успокоить нервы.

Приморье преобразилось. Деревянные дома сменились изящными каменными особняками и высотками. Причал перестал быть рынком – его перенесли в другое место. Набережную облагородили, появились парковые зоны, прогулочные дорожки и скамейки. Неизменными остались лишь редкие уголки, имеющие особую историческую ценность: княжеский терем, кладбище с братской могилой погибших от страшной эпидемии дифтерии, старый Дом Порядка, который теперь служил корпусом Академии целителей. И медная скульптура невысокого, закутанного в шелка мужчины. Его лицо отличалось непривычной для этих мест красотой – тонкой, миловидной. Из-за вороха длиннополых одежд многие сначала принимали его за женщину. Он стоял, гордо выпрямив спину и устремив лицо к морю. В одной руке сжимал кусок тряпки, в которой угадывалась медицинская маска. В другой у него был шприц. У подножия скульптуры располагалась чугунная табличка с надписью: «Лим Тэхон (Лим Тихон Викторович), основоположник антисептики, изобретатель шприца. В 86 году эпохи Великого князя Мирослава изобрел первую в мире противодифтерийную сыворотку».

Рядом со статуей толпились студенты, смеясь и переговариваясь. По рукам то и дело ходили конспекты. Старенький профессор поминутно протирал очки платком, щурясь на ребят, а потом, убедившись, что пришли все, заговорил. На набережной наступила тишина.

– Итак, сегодня у нас лекция по истории изобретения прививок. Мы собрались не в аудитории, а здесь, потом еще пройдемся до кладбища и в старый Дом Порядка. Для наглядности, так сказать. И все мы знаем, почему, не так ли?

Над головами студентов взметнулась рука, и голос с явным акцентом сказал:

– Из-за Лим Тэхон!

– Верно, – профессор нашел взглядом студента и улыбнулся. – В Кондо тоже стоит памятник, но этот отличается почти фотографической точностью: его создавали люди, которые знали Тихона Викторовича в лицо. Углубляться в его биографию не буду, вы все её знаете и со школьной скамьи, и из фильмов, и из книг. Кто подзабыл, может прочитать в учебнике. Скажу, что Тихон Викторович был, несомненно, гением не своего времени. Какое-то время Кром Порядка пытался выдавать его изобретения за свои, но в конце концов справедливость восторжествовала.

– Что же, Тихона так и замучили в подвалах старого Дома Порядка? – спросил кто-то в толпе, и студенты притихли.

– Есть версия, что Арант Асеневич бежал не один. Неизвестно, как именно и когда погиб Тихон Викторович: до побега или после, на корабле Чанов. Но в Кондо Арант Асеневич приплыл уже один и всю жизнь положил на то, чтобы распространить открытия и знания Тихона Викторовича, – профессор развел руками, виновато улыбаясь. – А теперь все-таки поговорим об изобретении противодифтерийной сыворотки и прививок. Итак, в конце лета восемьдесят шестого года эпохи Мирослава в Приморье приплыл корабль с рабами…

Студенты внимали профессору, а статуя великого изобретателя смотрела на море. На её губах угадывалась ироничная улыбка.

Примечания

1

Айдол – в Корее очень популярная медиаперсона (актер, певец), преимущественно подросткового возраста.

2

Ильпхэ – в Корее профессиональная развлекательница, элитная высокообразованная артистка для высокопоставленных людей. Не путать с куртизанкой! Ильпхэ не имели права торговать телом и могли по завершении карьеры выйти замуж.

3

Гуморальная теория – теория, согласно которой болезни вызываются избытком жидкостей в организме (крови, флегмы, желтой желчи и черной желчи. Лечение заключается в удалении избыточной жидкости (да-да, кровопускание и не только), психологических мерах и питании. Теория ошибочна, что не помешало ей просуществовать почти 2 тысячи лет.

4

Здесь и далее использованы стихи Аси Грибок.

5

Неделя – воскресенье.

6

Дайфу – доктор.

7

Вариоляция – прививка оспенного гноя из созревшей пустулы больного, приводившая к заболеванию оспой в лёгкой форме. Этот способ был известен на Востоке по крайней мере с раннего Средневековья, в Индии о нём сохранились записи VIII века, а в Китае – X века.

8

Трейни – начинающий артист, стажер в музыкальной компании.

9

Отсылка к фильму «Звёздные войны. Эпизод V: Империя наносит ответный удар».

Content

Ирина Сон
Надлежащий подход
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания