Симон Лопес Трухильо

Обширная территория

Simón López Trujillo

El vasto territorio

Caja Negra Editora

Obra editada en el marco del Programa de Apoyo a la Traducción para Editoriales Extranjeras de la División de las Culturas, las Artes, el Patrimonio y la Diplomacia Pública (DIRAC) de la Subsecretaría de Relaciones Exteriores de Chile

Издание осуществлено в рамках Программы поддержки переводов иностранных издательств Отдела культуры, искусства, наследия и публичной дипломатии (DIRAC) Министерства иностранных дел Чили

Перевод Анна Папченко

Оформление Настя Бессарабова

Книга содержит информацию о наркотических или психотропных веществах, употребление которых опасно для здоровья. Их незаконный оборот влечет уголовную ответственность.

© Simón López Trujillo, 2021

In agreement with Massie & McQuilkin Literary Agents

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

* * *

Посвящается Родриго Систерне

Помню, как проходил по площади под большим эвкалиптом,

Когда поля были покрыты плотными тучами.

В тишине и в особой счастливой слепоте я слушал

Мощный шум листьев и ствола огромного дерева.

И тогда не было отдельно ни земли, ни неба, ни людей.

Хосе Мария Аргедас, «Шестой»

Мышление есть атрибут Бога.

Барух Спиноза, «Этика»[1]

Сон детей эвкалиптов

Вроде бы я открыл глаза, но не уверен. Вроде бы я и не просыпался. Вспоминаю, что во сне было как внутри чайника. В ожидании закипания кружиться, смешавшись с пузырьками, надуваться и с шумом лопаться. Всем вместе. Я открыл глаза и, конечно, что-то увидел, но всё виделось иначе. Бог знает, есть ли другие глаголы, чтобы это описать.

Лесная поляна. Вид как будто снизу. Как будто кто-то посадил в землю глаза, бережно поливал их и защищал от палящего солнца, пока веки, покрывавшие семя, не лопнули и не oбнажили зародыш, стремящийся к небу, которое куполом вокруг. Значит ли это видеть? Не знаю. И не знаю, что именно я увидел, но много всего. Высоко-высоко надо мной и вдалеке я видел обычную лужайку, обычный лес, но мох в нем мне что-то говорил, и я знал, что не смог бы повторить ничего из того, что слышал. Я просто слышал, и это было как будто закипающая вода.

Листья, лишайник, росток, камень, вода, много воды, чуть-чуть семени, мертвые зверьки, останки крупных животных, нефть, всё это почти белоснежное от гриба, где-то теплился огонь, но он затухал, дул сильный ветер, дул, не стихая, унося всё далеко, занимаясь своими делами, и то, что я раньше назвал огнем, тоже было ветром, который возвращался и говорил сам с собой. Как я уже сказал, много воды я увидел, а еще много растений. Они не были зелеными, снизу растения были совсем другие, они что-то говорили на особенном языке, разговаривали нервами, знали наперед, что каждое из них хочет спросить, думать было не нужно, ветер успокаивал, приносил дождь, орошал, и это было блаженством. Помню это купание, как будто что-то из далекой старины. Запахи цветов, которые кто-то оставлял на кухонном столе, дом моего детства. Хотя это был не дом, скорее колодец. Да, это я помню — вода сверху. Не снизу. Мы все были в земле, и никому ни слова о том, что я видел. Меня и сейчас никто не просил об этом рассказывать. Я делаю это ради сына. Мы оба были безмолвными. Долго были сухими стеблями.

Но теперь нет.

Шум работающих пил стих одновременно, Педро опустил руки и прислонил свою к стволу. Снял каску и вытер пот, выступивший под щитком. После перевода часов темнело раньше и рабочий день заканчивался в такой же мгле, как и начинался. Педро собрал вещи и вместе с остальными пошел переодеваться.

Огонек воображаемой им сигареты во рту подпрыгивал на ухабах вместе с грузовиком. Все эти полчаса Педро молча решал судоку. Пато, сын, подарил ему книжку японских головоломок, которые сначала показались очень странными. На самом деле это очень просто, говорил себе Педро. Нужно просто найти правильную цифру. Вложив в это дело немало терпения, он уже перевалил за половину. Начался сложный уровень, и Педро силился не заснуть, прежде чем закончит третью головоломку, положив книжицу на плечо храпящего рядом товарища и с трудом удерживая трясущийся на грунтовой дороге карандаш.

Решив сойти раньше конечной и купить чего-нибудь на ужин, по дороге к магазину Педро перебирал в кармане недавно сделанные им бусы из плодов эвкалипта. Эти маленькие, покрытые зеленым мхом коробочки были как драгоценные камни, лесные изумруды, которые он перекатывал между пальцами. Раньше он дарил их Пато для коллекции, но теперь тот вырос, и Педро мастерил бусики для Катиты. От ночного холода его дыхание то и дело прерывалось глубоким грудным, словно собачий лай, кашлем. Усталый и понурый, с хлебом в пакете, Педро шел, прижав кулак к губам.

Когда дверь открылась, Каталина бросила карандаш и уроки и кинулась к отцу на шею. Педро обнял дочь и направился на кухню, достал кастрюлю, наполнил ее водой и сухими продолговатыми листьями, которые вынул из верхнего шкафчика. Накрыл кастрюлю полотенцем, зажег газ и опустился на стул — ждать, пока закипит.

— Опять ты варишь это зелье, папа?

— Это пары эвкалипта, сынок. Они отхаркивающие — помогают от кашля.

— Да знаю я. Тебе помочь?

— Нет, сынок, иди лучше помоги сестре с уроками.

Когда вода закипела, Педро снял полотенце, и пахучий пар наполнил кухню. Ката спросила, когда будет ужин. Брат требовал, чтобы она сконцентрировалась на задаче, какой коэффициент показывает, сколько раз что-то содержится в чем-то, чтобы она положила свою руку в его, а другой перестала подпирать подбородок и взяла карандаш.

Педро закрывал глаза, подставляя лицо обжигающему пару. Он вдыхал его глубоко внутрь, пока не почувствовал, что легкие раскрываются, как двери вагона, и его наполняет легкая радость, воодушевление, которое напомнило, как они с Марией ездили на север, их свадебные планы, цвета, видневшиеся из окна поезда Консепсьон — Ла-Калера, половина восьмого утра, они сидят рядом во втором вагоне, бальзамический аромат, и вдруг тепло поднимается по ноздрям и, как раскрутившийся маховик запущенной машины, выдавливает копившуюся неделями слизь, и надрывный кашель, и изумрудного цвета плевок в раковину.

Позже, когда Каталина уснула, Педро бросил в угол комнаты старый грязный рюкзак с рабочей одеждой. Стягивая сапоги, он почувствовал на ладонях что-то странное, какой-то влажный пушок, покрывающий кожу голенищ. Педро шепотом выругался и вытер руки о штаны и рубаху тонкой пижамы, в которой спал уже много лет. Липкая субстанция напоминала о предстоящей на следующее утро работе и о запахе леса. Педро лег в кровать, простыня легко и ловко скрыла его тело. Он закрыл глаза. Снова закашлялся.

Бледная, тихая, облаянная соседскими собаками луна за окном освещала часть комнаты: пара сапог у кровати, брошенная на спинке стула одежда, тумбочка с семейными фотографиями и потемневшим портретом, полтелевизора, распятие над железным изголовьем, в застекленной раме — футболка клуба «Фернандес Виаль» с автографом, косметика и тюбики с кремом, покрытые тонким слоем пыли, которая в лунном свете казалась капельками воды.

Куранилауэ изменился. Вода была другого цвета. Почему Каталина не хочет делать уроки. Когда собрание уполномоченных. Что за черт сегодня происходит с псиной Хуана Карлоса. Что за паршивый кашель. Права была Мария, город стал каким-то мрачным. Как звали учительницу математики. Такая бедность. Нужно было уходить. Кажется, во вторник. Какая красивая раньше была река. Прохладная водичка. Такая красивая. Рельсы, мокрые от дождя, и «лесные бороды» на акациях. Папа рад, что я женюсь. Памела? В костюме пчеловода. В весеннем платье. Мариана? Банки меда во дворе. Кристально чистая вода в поилке для пчел. Ручей превращается в бурный поток. По воде плывет дом.

* * *

Джованна внезапно проснулась. Было темно, и будильник еще не звонил. Она медленно выдохнула, натягивая одеяло на плечи и сворачиваясь калачиком. Через пятнадцать минут телефон на тумбочке возвестит о начале нового дня, ежедневный настоятельный звон продолжится обрывками разговоров, лаяньем соседского пуделя, борьбой с душевым краном, сообщениями в мессенджере, криками на соседней стройке и грохотом пневматических дрелей, грузовых кранов, молотов и катков, потом грязные номера машин, пробки и автомобильные гудки, бестолковые коллеги, гул голосов людей, идущих по улице, говорящих по телефону, спорящих в ресторанах, одновременно плачущих и смеющихся, генетическая последовательность, халат в пятнах, который надо постирать, идиотка-соседка, ее ругань с мужем, заклинивший кран в душе, горячая вода то идет, то не идет, обрывается, как мелодия упавшей на пол флейты.

Джованна вернулась в сон. Пятнадцать минут медленно тянулись там, среди темных деревьев. Она бежала уже долго. Казалось, ее преследует пожар и она бежит от него по лесу, боясь споткнуться.

Два часа спустя, припарковавшись рядом с работой, она не сразу вышла из машины. Долго глубоко дышала с закрытыми глазами, выдыхая так, словно стремилась остаться без воздуха, выдавить его весь из себя.

Войдя в лабораторию, Джованна поприветствовала коллег дежурной улыбкой. Ей было неспокойно. Она прошла к своему месту, положила мобильный на стол, собрала волосы, повесила пиджак на спинку стула, вымыла руки, надела лабораторные перчатки, открыла холодильник и достала оставленные накануне подносы с чашками Петри. Поставила их на стол и принялась проверять каждую под микроскопом. Данные записала в журнал. Так она провела всё утро.

Глядя, как наполняется кофеварка, Джованна попыталась подсчитать, сколько панических атак случилось в ее жизни. Она вспомнила день, когда не могла найти беговые кроссовки. На улице светило солнце, Джованна уже двое суток не выходила из квартиры, занятая подсчетами для диссертации. Это был третий год аспирантуры по микологии в Манчестерском университете. Джованна только что закончила запись генетической последовательности лишайника, чтобы отправить ее для расчета на факультетский компьютер, и решила выйти на пробежку, воспользовавшись хорошей погодой. Надела спортивную толстовку, легинсы, чистые носки, но не нашла кроссовки. Их не было ни под столом, ни под креслом, ни среди книг, журналов и пустых чашек, разбросанных по разным углам гостиной, спальни, террасы и кухни. Джованна села на кровать и спросила себя, как это возможно. Они должны где-то быть. Единственная, кто заходил в квартиру в эти дни, была Тиффани, которая ночевала здесь в воскресенье. Но она не могла взять кроссовки.

И тут Джованна почувствовала маленькое отверстие в груди, через которое воздух всасывался внутрь, и давление в руках, от которого они вдруг ослабли. Согнувшись, она оперлась ладонями о стену. Она не могла ни заговорить, ни пошевелиться. Только вот так сидеть, едва чувствуя, как входит и выходит воздух при дыхании. Как будто внезапно повалил снег. Белый парализующий холод охватил ее в разгар английской весны.

Иногда по вечерам, когда Джованна оставалась одна в лаборатории, что-то заставляло вернуться в тот день. Со временем она научилась справляться. Опиралась ладонями на металлический стол. И стояла так, не двигаясь, позволяя себе погрузиться в это. Закрывала глаза. Вспоминала список простых чисел.

* * *

Газон был влажным, и солнце не торопилось его высушить. Патрисио отвел сестру в школу и возвращался домой. Засунув руки в карманы, он шел вдоль шоссе, по которому машины проезжали так редко, что не было смысла считать их от скуки. Прямо на дороге лежала собака. На нее, как луч циркового прожектора, падал солнечный свет. Ее взгляд встретился со взглядом Патрисио, который на мгновенье вспомнил с нежностью и печалью своего умершего пса Селерино.

Патрисио открыл дверь. Вошел в дом. Никого не было. Пройдя в свою комнату, он достал компьютер и отнес его на стол в гостиной. Отодвинул в сторону учебники сестры, включил компьютер и зашел на порносайт. Расстегнул ширинку, приспустил джинсы до бедер и опустился на стул голыми ягодицами.

В середине видео ему написала в фейсбуке[2] однокурсница, спросила, как дела. С досадой Патрисио неловко напечатал левой рукой в ответ, что хорошо. Когда придешь? Его ягодицы потели, стул ходил ходуном. Не знаю, не думаю, что в этом семестре, меня отчислили на четыре месяца, ответил он, нечаянно ударив рукой по нижней стороне стола и опрокинув стакан, который разбился о плитку пола. Ты всё равно не пропадай. Да-да, ответил он, зайду на следующей неделе. Красный, с потным лбом, Патрисио сдержался и отмотал видео назад, стремясь эякулировать вместе с актерами.

Позже, когда пришла Каталина, Пато спал в своей комнате. Сестра стала его будить. Она хотела есть. Он с трудом оторвал голову от подушки, потер глаз костяшками пальцев правой руки и сказал:

— Ничего нет, таракашка[3]. Попей воды.

Каталина вернулась на кухню, сняла рюкзак и из тяжелого пятилитрового бидона налила стакан воды с оттенком ржавчины. Потом принесла из гостиной стул, подставила его к столу, на сиденье положила рюкзак, забралась сверху и самыми кончиками пальцев дотянулась до дверки верхнего шкафчика. Осторожно балансируя, нашла коробку вафельных батончиков, которые спрятал от нее папа.

Когда Патрисио вышел из комнаты, сестра спала, раскинувшись на кресле. Шоколадный след вокруг губ делал ее старше, но одновременно подчеркивал невинность позы. Патрисио поискал на полу. Ничего не нашел. Пошел на кухню. Подвинул мусорное ведро. Они были там, кучка липких панцирей, разбегавшихся теперь быстрыми кругами, как черные шарики. Пато поймал таракана двумя пальцами и поднес его к лицу сестры. Шесть черных лапок неистово дергались.

— Просыпайся, таракашка. Есть хочешь?

* * *

Начав работать в лесхозе, Педро был такой хилый и неопытный, что в первый день лезвие его топора застряло в стволе после удара. Товарищи по бригаде умирали со смеху, аплодировали ему и похлопывали по плечу. Ну, силен, брат, кричали они, теперь давай бревно на спину взваливай. Бригадир, увидев, что лесоруб из Педро никудышный, отвел его к пильщикам. Там тот провел остаток дня в совместном труде, подстраивая свои рывки за шершавую ручку пилы к движениям Асторги — стоявшего по другую сторону бревна толстобрюхого хама, который обзывал его тупицей, слабаком, щенком, криворуким, болваном и жалом во плоти. К концу смены плечи затекли, руки дрожали.

Бригадир снова подошел к Педро на выходе.

— Слышь, парень, сможешь журнал заполнять?

И начались недели, когда он смотрел, как работают другие. На него почти не обращали внимания, пока он записывал, сколько кругляка влезло в грузовик, и сверял количество бревен и годовых колец, которых не должно быть меньше положенного. Существовали правила. Валить можно только старые эвкалипты. Детей не трогали. Обычно в машину помещалось от пятидесяти до восьмидесяти бревен, готовых к очистке и распилу. Иногда Педро от скуки воображал, что у годовых колец свой язык и в них, как на фотографиях, запечатлены истории и воспоминания деревьев: одноклассники на линейке, за партами в классе по двое, передают друг другу записочки, перешептываются, гоняют мяч на перемене. Так он думал, когда тяжелый брус ударил его по затылку. Хохот наемных стропальщиков въелся в кожу, как татуировка. Даже бригадир хохотнул. Педро медленно потер ушибленное место и тоже засмеялся. Поправил каску. Не обращай внимания на Асторгу, говорили ребята, у него просто шуточки такие, привыкай. Педро сделал это по-своему: поднял камень и кинул толстобрюхому в голову.

Полтора месяца работы измотали Педро. Особенно худо было в первые дни. В любую погоду плестись за рабочими вверх-вниз по холму, руки в земле, черные от грязи ногти, пестицидная пыль, от которой кашель и синусит, подушечки пальцев так засажены занозами, что нет смысла доставать их. Жизнь в коллективе. Сальные шуточки. Его вялое сопротивление. Ребята говорили, что у него нет чувства юмора. Чего ты не смеешься, Питер, это же хохма. Он опускал руки, сжимая журнал, смотрел в землю позади остальных. Тогда-то он и начал в обеденные перерывы собирать коробочки эвкалипта. Брал похожие по размеру, делал отверстия в верхней части. И говорил себе: лучше быть кустарем, чем батраком.

В довершение ко всему в конце первого месяца у него украли зарплату. Он бережно спрятал купюры на дно рюкзака в каморке, где Асторга без стеснения мастурбировал, угрожая обрызгать того, кто будет подглядывать или болтать. Да расслабься. Всем плевать, говорил ему лесоруб Хуан Карлос. Чего ты себя накручиваешь? В тот вечер, не обнаружив пачки голубых бумажек, свернутых в трубочку и спрятанных в чистые носки, Педро пошел наверх по холму, не разбирая дороги. Сел на сосновый пень и постарался не заплакать, но не смог.

Мир словно остановился. Хотя жизни в этих местах оставалось немного, тихими их было не назвать. Поляны, усеянные ветвями и щепой, пыль, металлические тросы, залитые потом глаза, крюки, примитивная живность, увядшие растения, кольцевые пилы, ритмичные и прерывистые стоны дерева, сложенного в гробы, опилки и не до конца проснувшиеся люди, отрезанные пальцы в приветственном жесте, окровавленные руки на лишайниках и зелень мха, которая не разрастается пышно, но иногда проступает в углах зеркал и ванных комнат. Как будто это лесу попали в голову камнем.

Педро стал прихрамывать после того случая. Но спустя неделю он снова поднимался с бригадой на холм в поту и с топором на плече. Насвистывал. Отпускал шуточки и смеялся.

Со временем к любой работе привыкаешь. Тело приспособилось к тяжелым будням, руки и спина наращивали мышцы с каждым ударом топора. Педро привык к хохмам товарищей. Уже не реагировал, когда кто-то приколачивал его ботинки к доске в обеденный перерыв. Слышал смех вокруг и подставлял всего себя порывам ветра, который уносил лесную жару, раскачивал ветви сосен и эвкалиптов и давал свежие тени.

* * *

— Гриб Ganoderma lucidum — это сапрофитный базидиомицет, природный разрушитель древесины, который тем не менее обладает целым рядом полезных фармакологических свойств. Это, учитывая его редкость в естественной среде, стимулировало искусственное выращивание его плодовых тел в специализированных теплицах с использованием бревен или уложенных в полиэтиленовые пакеты и бутылки опилок. Для этого гриба характерна красноватая шляпка почковидной формы, поддерживаемая тонкой, слегка извилистой ножкой. Его мицелий питается мертвой древесиной лиственных деревьев и содержит высокую концентрацию тритерпенов и полисахаридов, весьма ценных фармакологических компонентов: у тритерпенов отмечены полезные свойства для лечения гепатита и гипертензии, а у полисахаридов — противоопухолевый эффект. Последние вызвали большой интерес к исследованию рода Ganoderma в современной медицинской микологии, а также коммерциализации его производных на рынке альтернативных методов лечения онкологических заболеваний.

Джованна говорила размеренно, профессорским тоном перед полусотней слушателей. Маленькая аудитория была переполнена, чередование слайдов задавало ритм доклада. Эти лекции по специальности она должна читать весь год в разных университетах страны в качестве компенсации государству за грант на обучение за границей. Джованна такие доклады ненавидела: каждый раз в ней просыпался школьный страх выходить к доске. Хотя во взрослой жизни научная деятельность заставила ее привыкнуть к выступлениям, они по-прежнему казались ей неприятным и скучным занятием, к которому она подходила скорее автоматически, как будто выполняя неприятную обязанность.

Впрочем, научная работа позволяла ей время от времени возвращаться в Консепсьон. Видеться с родными, друзьями. Механически отвечать на вопросы коллег об исследовании для ее будущей книги[4]. Объяснять родителям, что ей хорошо одной. Что у нее случались романы, но ничего серьезного. Англичане ужасные зануды, мама. Они только и умеют, что пить и разговаривать о работе.

— Терапевтическое применение этого гриба прослеживается на протяжении нескольких тысячелетий в классической китайской медицине, где он назывался линчжи и использовался в основном для снятия усталости, лечения астмы и заболеваний печени.

Рассказывая, Джованна рассматривала лица присутствующих. Она уже давно научилась разделять речь и мысль, как жонглеры умеют разделять действия рук. Бросала короткие взгляды на преподавателей, сидящих в первом ряду. Мужчины средних лет с похожими признаками старения: лысина, пузо, морщины на лице, усталый вид, небрежность в одежде, неухоженность и запах изо рта. Кто-то такой же, как они, недавно опубликовал ехидную рецензию на ее диссертацию.

Еще Джованна обратила внимание на светловолосую студентку с бритыми висками и хвостом, которая сидела в третьем ряду, скрестив ноги, внимательно смотрела на нее и делала записи в тетради.

Доклад Джованны заканчивался тем, что в науке, столкнувшейся сегодня с неопределенным будущим, царство грибов и его обширные свойства представляют собой благодатное поле для исследования. Она показала серию слайдов об использовании грибов в качестве источника топлива, разрушителей пластика, селективного средства борьбы с вредителями, антидепрессантов, антиканцерогенов и производителей самых мощных из известных науке антибактериальных ферментов.

Полчаса спустя Джованна разговаривала за столиком кафе с группой студентов-биологов. Девушка, которая писала в тетради, сейчас с тщательно скрываемой робостью смотрела ей прямо в глаза.

— На самом деле мы очень мало знаем о грибах. Их жизненные циклы странны, и, хотя по виду не скажешь, они — существа, более близкие к нам, чем к бактериям или царству растений. Авторитарные, агрессивные существа, обладающие большим интеллектом. Возьмем, к примеру, Entomophthora muscae, гриб-паразит, поражающий комнатных мух. Заражение происходит, когда споры гриба приземляются на насекомое и прорастают в его экзоскелет. Согласно исследованиям, первое, что делает гриб, — проникает в мозг мухи, чтобы контролировать ее движения. Он поселяется в отделе нервной системы, отвечающем за ноги и крылья, заставляя ее сесть на ближайшую поверхность, а затем подняться на самую высокую точку. Оттуда гриб заставляет муху сброситься. Ее крылья не работают. Парализованное насекомое ударяется о землю. После этого гифы гриба начинают переваривать внутренности мухи, и она погибает. На ее трупе открываются маленькие трещины, из которых прорастают спорангии: бесчисленные крошечные мешочки со спорами, готовые освободиться и отправиться на поиски новых мух.

* * *

Он смотрел в окно грузовика, следя взглядом за волнами электролиний. И думал, что это как плыть по морю. Лодка в полночь за полтора километра от берега. Вспоминал времена, когда ходил за рыбой. В детстве отец брал его на катер, сажая между ног, как избалованного юнгу. Он закрывал глаза, чтобы не укачало, и дрема овладевала им. Иногда он клал голову на отцовский живот и засыпал ненадолго. Это были моменты их наибольшей близости. На суше всё обстояло совсем по-другому.

Мальчиком Педро жил с собакой Чичо и отцом в доме посреди леса, где было всё, что могло понадобиться крестьянину. Мать умерла при родах, и ее образ стерся из памяти, когда вместе с домом они потеряли единственный остававшийся портрет. Однажды сентябрьской ночью приехал грузовик, набитый солдатами, они забарабанили в дверь и вытащили его отца на улицу. Вы должны уехать, сказали они. Эта земля теперь принадлежит Арауканской лесопромышленной компании. Я же выкупил ее в кооперативе! Это мой дом! Тогда один солдат, молодой парень с уродливым носом, толкнул его к стене. Педро выскочил, чтобы, ринувшись на них, защитить отца своим подростковым телом. Они схватили собаку. Швырнули к забору и застрелили.

Потеряв дом в Куранилауэ[5], отец уже не оправился. Уехал на север и нашел работу садовником. Ютился в съемной халупе. Садился на ее земляной пол и пил. Педро помогал — наливал дрянное вино и укрывал отца, с трудом дотащив до койки. Ни животных, ни огорода, ни друзей. Только прямая дорога от работы до выпивки. Сын выдержал два года и вернулся на юг. Нашел работу в лесхозе.

До увлечения судоку Педро убивал время, собирая эвкалиптовые коробочки и насекомых — долгоносиков, божьих коровок, малашек и рогачей, которых держал в обеденной жестянке, — а еще болтая с разметчиком Гомесом и допекая Арайю, бывшего угольщика, старинного товарища, пока они поднимались бок о бок по вырубкам. Один размечал хлысты, другой потом орудовал пилой, они говорили о футболе, о детях, садились обедать, искали место, чтобы вздремнуть. Арайя хорошо ладит с Катитой, сказал однажды Педро Марии, но она покачала головой, подула на кофе в чашке, послушай, ответила она, не разрешай больше этому придурку отводить ее в школу, и холодок пробежал у Педро по спине, плечи напряглись, пар от кружки на столе, умолкший телевизор, тогда Педро перестал разговаривать с Арайей, разметка теперь проводилась в тишине, Арайя, втянув голову в плечи, снимал стропы со стволов, Педро насвистывал, чтобы не разговаривать, лучше ничего не отвечать, потому что я убью его, если спросит.

С Марией они говорили всё время, на любые темы, о новостях, гороскопах, отец заболел в Ла-Калере, один, друзья Пато, эти мухи, корпоративный чемпионат по футболу, поосторожней с коленкой, дорогой, она у тебя еще самбу танцует, да, Мария, да, завтра, куколка, о безработице, о профсоюзах, о мерзавцах из страховой, о еноте, которого убили копы, да, еще одного, как, опять? взрослый? щенок совсем, ох, Мария, он делал ей бусы, которые она носила как браслеты, они вместе ужинали перед телевизором, она ждала его за накрытым столом, когда он выходил из душа, оба голодные, давай скорее, приглашающе хлопала по стулу, потом пониже голой спины, Мария, ее раскрасневшиеся щеки, когда дети засыпали и лай собак заглушал их возню, можно было дать себе волю, осторожно с тумбочкой, малыш, не переверни, Мария курила, она всегда курила в постели, а он смеялся над анекдотами и историями, которые смешили только его, почти все про отца, все глупые, как однажды тот пытался скрыться от копов верхом, полная луна, он пьяный, огни патрульной машины преследуют его по лесу, и конь перепрыгивает через овраг шириной в несколько метров, или как, когда он не уступил дорогу после знака, автоинспектор обнаружил две открытые бутылки граппы на переднем сиденье рядом с водителем, Педро смеялся, а Мария медленно курила, глядя в окно, слушая затихающих собак, которые наконец засыпали, как и дети.

А потом она заболела.

Наверное, тому были причины, но кто знает. Может, потому что они начали покупать продукты в городе, потому что лесхоз опрыскивал посадки рядом с домом, потому что урожая не хватало, потому что огород высох, потому что им пришлось продать часть земли, потому что куры были вялые и плохо неслись, потому что вода была отравленной, потому что детям нужны были тетради, и ручки, и учебники, малыш, потому что лучше мы займемся диабетом Катиты, потому что Пато не захочет видеть меня такой, лучше ухаживай за моими пчелами, потому что ты знаешь, как это бывает, оно тебя схватило и не отпускает, и всё так быстро, что нет времени что-либо спланировать, подготовить тело и душу к тому, чтобы проститься и чтобы потом одному снова таскать бревна, которые давят на плечи, как гробы, и глубоко занозят, потому что воздух иногда становится слишком плотным, а ночи — слишком длинными.

* * *

— Что рисует моя принцесса? — спросил Педро, заглядывая через плечо дочери.

— Это мы, — ответила она, ткнув указательным пальцем в три фигуры на тетрадном листе. — Это я, это ты, а это Патрушка.

Рисунок был сделан фломастером и изображал трех человечков с телами из палочек, большими головами и выразительными лицами. У правого — волосы дыбом, пальцы рук растопырены, язык наружу и зрачки в форме крестиков. У среднего из задней части головы рос странный цветок, который достигал края листа. У левого глаза были закрыты, он спал глубоким сном.

— Как красиво, малышка, — сказал ей Педро, поцеловав в лоб на прощание.

— Дарю, — ответила Каталина, вырывая из тетради листок, который отец сунул в рюкзак.

* * *

Они свернулись калачиком на левом боку. Снаружи тихо падал дождь. Если внимательно прислушиваться, его было слышно. Если говорить, то нет. Джованна подвинулась к Андреа, обняла ее и наивно спросила:

— Интересно, можно ли рассмотреть человека под микроскопом?

— В смысле?

— Целого человека. Представляешь, увидеть, как все его клетки одновременно двигаются?

Несколько секунд они молчали. Джованна закрыла глаза. Прислушалась к шуму дождя. Однажды ночью она призналась кому-то, что в такие моменты чувствует, как мысли отделяются от нее. Это было одно из ее любимых ощущений.

— Не знаю. Может, огромная линза и справилась бы, — ответила Андреа.

— Правда?

— Не понимаю, к чему это ты?

Обе говорили медленно, кожа под футболками горела. Джованна гладила лоб Андреа. Открывала и закрывала глаза на каждый звук. Говорить означало не спать. Скоро они заснут, но спешки нет. Слова звучали лениво, небрежно. Она сосредоточилась на своем пульсе, дождь будил сонные мысли.

— Хочу кое о чем тебя спросить, — сказала Джованна.

— О чем?

— Что ты чувствуешь?

— Сейчас?

— Да.

— Дождь. Твой голос на моей шее.

— А еще?

— Тепло в животе. Твою ладонь на моей груди. Твое колено касается моего бедра. Твой нос на моем затылке. Твое дыхание.

— А еще? — спросила Джованна, вытягиваясь рядом.

— Почему ты спрашиваешь?

— Хочу кое-что узнать.

Слова расстилались между ними, как мох.

— Что?

Джованна повернулась и пристально на нее посмотрела.

— Чувствуешь ли ты свою кожу.

* * *

С Марией Педро был другим. Его радость ушла вместе с ней, говорили знакомые. Ему было всё равно. У него росли дети, и пальцы были целы, так что, кроме легкой хромоты на левую ногу, ничего не мешало телу работать.

Не всем его товарищам так везло. Об этом напоминал шрам на подбородке Хуана Карлоса. Или Хосе — Кошачья Лапка, который потерял верхние фаланги на левой руке и теперь мог пользоваться ей, только чтобы удерживать журнал. Пила — дело серьезное. Старики, как Педро, относились к ней с уважением. Гребаные лезвия, говорил он Хуану Карлосу. Чертовы зубья. Смотрел, как молодой Карраско работает пилой, и думал о временах топоров, когда пальцев не лишались с такой легкостью, а деревья могли внимательно наблюдать за собственным вскрытием.

Позже, сидя с Хуаном Карлосом в грузовике, Педро опять вспоминал прошлое: свой кусок земли, а не эта бестолковая поденщина. Он смотрел на валочные машины. Огромные стрелы на колесах, управляемые одним оператором, способны повалить и очистить от веток десятки гектаров леса в день. Его бригаде нужно на это пять смен. Что тут поделаешь? Педро кашлял. Слушал, как хозяева лесхоза с восторгом сообщали о новых закупках техники, не стесняясь рабочих, которых из-за этого собирались уволить. Время от времени он представлял, как господин Джон Дир, сидя за письменным столом, открывает ящичек, где хранится бутылка ликера и сигары, которые он курит под джаз. Иногда Педро застывал, наблюдая, как харвестер без усилия вырывает из земли эвкалипт, сдирает с него кору и штабелирует, чтобы всё вокруг отдавало привкусом сухой земли в горле, местные спивались по подворотням, почва высыхала под невыспавшимися трудягами, которые ходят взад-вперед, натыкаясь друг на друга, все в занозах, руки изрезаны циркулярными пилами, многоленточными цир-ку-ляр-ка-ми, а дети рабочих тем временем старательно выводят в тетрадочках первые слова: ко-за, ро-за, ма-ма, ку-пи суш-ку, о-зе-ро вы-сох-ло.

Педро работал, как будто кашля не было. Пропускал его звук мимо ушей, заглушая ревом бензопилы. Кашель можно не замечать какое-то время, но в конце концов это как отсрочка платежа. Кашель усилился, и все это заметили. Ты бы проверился, Марамбио, говорил иногда Хуан Карлос. Перхаешь, как подыхающий пес.

На обед Педро уходил в лес, подальше от остальных. Искал удобный пень или тенистое местечко. Пожухлые, охряные, шелестящие под ногами листья. Нелегко было спрятаться здесь от солнца: жар словно поднимался от земли. В этот час лес суров, люди его раздражают. Не уходи, старина, поешь с нами, говорил Хуан Карлос. Но Педро его не слушал.

Пока ел, решал судоку. Он уже почти закончил сложный уровень и гордился собой. Думал, каково было изобрести такую игру. Представлял скучающего японца, который смотрит в окно офиса и рисует квадратики и цифры на запотевшем от дождя стекле[6]. Прикидывал, смог бы придумать нечто похожее, если бы поставил себе такую цель. Придумать какое-то простое и достойное развлечение, которое разошлось бы по миру, как расходится кругляк-пиловочник. Педро заполнял клеточки, потел, как от лихорадки, салфеткой вытирая пот с лица и рук. Каждая цифра — это дерево, говорил он себе. Нужно найти ему место, и пусть растет. Когда страница заполнена, лес вырубается. Потом следующая страница — снова пустые клеточки.

Но кашель был настойчив, как похоронный агент. После очередной ложки фасоли Педро начал задыхаться. Отложил судоку, поднес ко рту правый кулак. Кровь. Красная слизь с белыми точками на руке. Паника. Пытаясь встать, он опрокинул жестянку с едой, споткнулся и упал ладонями в эвкалиптовые листья и фасолевую похлебку. Покрасневшие глаза. Приступы кашля, рвоты. Он ушел слишком далеко, ничего не поделать. Весь в глине, на четвереньках, он хватал ртом воздух. Запах горячей еды, рвота фасолевым пюре и непереваренной кожицей, сухая пыль застилает глаза, оседает коркой на щеках. Сдавленный крик, никем не услышанный.

Тело обнаружили уже со слабыми признаками жизни. Когда Патрисио пришел в больницу, отец был подключен к аппарату искусственной вентиляции легких.

* * *

Патрисио одеревенел. Он стоял у больничной койки, ничего не слыша, пристально глядя на тонкую и прозрачную пластиковую трубку, которая была вставлена в рот отца. Врач что-то говорил за спиной, медсестра держала Патрисио за правое плечо, но он этого не чувствовал. В этот момент его тело было непроницаемо для внешних стимулов, и слова тонули, как брошенные в пруд монеты. Он неотрывно смотрел в лицо Педро, на простыню, укрывавшую его от груди до ног. Патрисио просидел рядом с отцом четыре часа. Безразлично смотрел в телевизор. Звук аппарата ИВЛ угнетал. Как и полные влаги трубки, капли крови, свежее и ненастоящее дыхание. Стерилизация палаты по часам. На экране всё подряд, утреннее шоу, музыкальные клипы, новости о вспышке скарлатины в Барселоне, теракт во Франции, беспорядки в центре Сантьяго и предупреждение о возможных лесных пожарах, которые время от времени тревожили сон детей эвкалиптов, таких же бледных и обезвоженных, как Педро и еще четверо пострадавших в тот злосчастный день, тоже интубированных, в соседних палатах, где дети умоляли их не засыпать навсегда.

Интересно, разрезали ли его где-нибудь. Если человек так дышит, он еще человек или скорее кукла. Слышит ли его отец. Луч солнца падал на пластиковую трубку, и воздух в ней казался густым. Врач что-то терпеливо и пространно объяснял, но Патрисио не воспринимал информацию. Он беспокоился о сестре. Во сколько у нее заканчиваются уроки? Что она подумает, когда придет домой, а там никого?

Он спросил у медсестры о графике посещений, поблагодарил кивком и повернулся, чтобы выйти из палаты.

На автобусе приехал прямо к школе. Весь потный, дождался ее, привет, пошли, что случилось? Ничего, дурында, шагай, чего ты так дрожишь? Давай уже, бегом, есть охота. По дороге он придумал, что Педро пришлось поехать к тете Кармеле. Что она двигала мебель, упала, сломала плечо и теперь не может вставать. Что папа вызвался ухаживать за ней. Что он вернется вечером или завтра. Что он не сказал когда. Чтобы она села и не мешала готовить. Что он ей поможет с уроками. Что она хочет с сосисками — вермишель или рис?

Пока сестра спала после обеда, он включил компьютер. Написал друзьям. Надел черную ветровку и вышел из дома. Купил пива в киоске на углу и направился к площади. Они встретились на спортплощадке.

К ночи стало влажно. Сильно кашляя и гогоча, они выкурили на четверых три плохо скрученных косяка и уговорили шесть литров теплого пива. Раскачивались на турниках и устраивали гонки на тренажерах. Испытание было таким: все занимали эллипсоиды и с максимальной скоростью крутили желтые железные педали — кто дольше. Закрыв глаза, Патрисио чувствовал, как на подъемах тело заносит, как будто он вот-вот споткнется и очнется вдруг в школе, на областном чемпионате по футболу, вот он спит в пахнущем поражением автобусе, в грузовике с папой, в обнимку с Катой, прижавшись друг к дружке, оба поместились бы в один рюкзак, оба хотят в туалет, наконец-то выбравшись из бассейна, он бросается с кулаками на двоюродного брата, который столкнул его в воду, кусает шею своей первой девчонке, плачет от удара мячом в живот, рядом с искореженным велосипедом, прищемив палец дверью, решает уравнения на тетрадном листе, выходит к доске выступать с докладом, учит сестру делению, мастурбирует в крошечной ванной, в бабушкиной кровати, за кухонным столом, обдолбанный и облеванный в автобусе Куранилауэ — Консе, сидит, уронив голову в тарелку макарон, ударяется о дверь бара, крушит какую-то остановку, проезжает свою на обратном пути и просыпается на автостанции в другом городе, весь красный поднимает голову, забив автогол, вытирает лицо футболкой, этот запах пота и стыда за самого себя, пока отец спит в гостиной, в одежде, с подносом на животе, в бровях опилки, седая борода, траур по Марии, ее косметичка в ящике в ванной, средства для ухода на тумбочке, банки меда, ее сумочка с записными книжками, платками, трусиками, футлярами, фотографиями, помадами, ее голос вдруг из кухни, как будто она здесь, как будто можно еще с ней поговорить и спросить, как ты, мамочка, хорошо, мой любимый, не волнуйся, у меня ничего не болит теперь, я по тебе очень скучаю, я тоже, мой родной, вдруг голова отрывается от подушки, от лужицы слюны на засиженной мухами наволочке, он ворочается в жаркой комнате, забыв об усилии, с которым ноги жмут на педали, белая кровать отца, друзья, проигравшие, бледные, с бессильно повисшими ногами и руками, и он — невредимый, непобедимый, несгибаемый, глаза всё еще закрыты, руки напряжены, ноги дрожат — продолжает гонку, всё дальше и дальше по эллипсу.

* * *

Педро толкнул деревянную дверь, немного заедавшую на петлях, в лицо ударил спертый воздух. Курица заполошно проскочила между ног на дневной свет после бог знает скольких дней взаперти. Отец сидел на полу, опершись спиной о стену. Голова опущена, подбородок на груди.

— Папа, эй…

Старик пускал обильную слюну. От скопившихся у ворота рубахи пузырей доносился тяжелый, неприятный запашок. Педро заткнул нос. Поднял отца под мышки и оттащил подальше из угла с бутылками, которые покатились по земляному полу.

Уложив отца на пороге, принес ведро с прилипшими ко дну насекомыми и окатил старика холодной водой.

— Ааааа, дьяяяяяявол!

Резкий крик вспугнул копошащихся в пыли кур. Педро едва сдержал смех.

— Папа, ты меня слышишь?

— Что за черт?

Он словно тяжело сплевывал слова, глядя в пол.

— Ты не видел Марию? Она не заходила?

Старик слегка очухался и встал, отжимая мокрые волосы и рубаху. Его глаза смотрели как будто со дна красного колодца в глубине лица. Размахивая руками и бормоча проклятья, он разогнал кур, высовывавших шеи в открытый проем, и закрыл дверь.

* * *

— Нет, тете Кармеле еще не полегче. Может, завтра.

Катита спрашивала о папе. Они завтракали вместе, и брат выдумывал очередное вранье. Телевизор работал фоном, сигнал был плохой. Поковырявшись с антенной, Пато выключил дергающийся экран. Сказал Катите, чтобы она поторопилась, если не хочет опоздать в школу.

Вернувшись домой, он включил компьютер. Приятель спрашивал, когда он появится, а то однокурсники уже забыли, как он выглядит. Патрисио послал в ответ мем и закрыл фейсбук. Начал гуглить слово «кома».

Первым делом он обнаружил, что никогда не обращал внимания на многочисленность значений одного слова. На открывшейся в Википедии странице предлагалось выбрать нужное из списка, на несколько мгновений привлекшего его внимание. Комета. Скопление галактик. Альбом. Фамилия. Малоизвестный язык. Он кликнул на «кома (медицина)». Вспомнил ногу, торчавшую из-под белой простыни на больничной койке. Негнущийся палец, без запаха, словно резиновый. Нужный термин происходил от греческого — «глубокий сон»[7]. Кома может вызываться интоксикацией алкоголем, наркотическими веществами или ядами, остановкой сердца, метаболическими аномалиями, заболеваниями центральной нервной системы, инсультом, травмой головного мозга, судорогами, гипоксией и другими непонятными вещами. Кома. Облако из пыли и газа, окружает ядро кометы, делает ее голову пушистой, деформируется под давлением света, искажение изображения в определенных оптических системах, угрожающее жизни состояние, характеризующееся полной потерей сознания. Это было бессмысленно. Чтобы самому поставить диагноз, нужно слишком долго читать. Думать бесполезно. Представлять утомительно и безрадостно. Патрисио открывал другие медицинские страницы, очерки и форумы. Потоки информации. Но ничего о том, что происходит с его отцом.

Патрисио встал, голод привел его на кухню. Он открыл холодильник, достал плавленый сырок сомнительной свежести. Намазал сырок на хлеб и вылил в стакан остатки пива. Взгляд Патрисио, выдохшийся, как и напиток, постепенно затуманивался, пока он не провалился в черный сон, откинувшись на спинку кресла.

Ему приснилось, что он умирает. Его пожирал белый покров. Слюна текла на подушку, но он словно оцепенел. Пытался повернуться, тело не слушалось, на лице выступал пот, он чувствовал, что плывет вниз по реке. Мелькнула мысль, что заразился от отца в больнице. Что все его внутренности поражены смертоносным вирусом. Подумал, был ли он хорошим сыном. Подумал о Кате, о маме. Подумал о них обеих. Несколько женских имен возникли в голове без лиц, без тел, без голосов. Пато с трудом обвел взглядом пустую гостиную, на мгновенье ему стало горько, а потом он снова закрыл глаза, отдавшись сну. Водяной голос звал его. Всё вокруг было зеленым. Он услышал имя, теплый голос рядом с ухом. Посмотрел на свои руки, превратившиеся в воду. В зеркало увидел себя на просвет, словно его кожа была плетеной, как корзина. Голос звучал внутри. Ноги стояли на влажной земле, как будто на дне высохшего озера. Он посмотрел вниз и увидел отца. Его тысячи раз повторенное лицо. Его глаза между рядами светящихся цифр и знаков в клеточках. Обширное мшисто-зеленое пространство. Глаза переговаривались, уставившись на него. Его тело среди всего этого было точкой. Кратким дуновением. В ужасе он силился оторвать ноги от земли и убежать подальше от этого леса, но весь стал водой и проснулся.

* * *

Джованна закрыла тетрадь. Она была в командировке в Вальдивии, где описывала новые виды грибов по заказу Южного университета. Сидя рядом с дровяной печкой, она просматривала записи за день и переносила в компьютер те, которые, возможно, пригодятся для книги. Ее прервал голос Андреа со второго этажа.

Некоторые записи содержали размышления:

*

Гриб красный, студенистый по текстуре, внешне напоминает жевательный мармелад. Я нашла этот Guepiniopsis alpina на упавшем стволе криптокарии белой. Бледно-серая кора похожа на кожу трупа. Корень дерева обнажен. Снизу ствол полый, гнилой. Кажется, что это его содержимое выступило на поверхность в виде желе. Недаром есть жевательный мармелад, который в Чили называют «веществом».

*

Обиходное название грибоподобного организма похожего цвета — «какашки гнома». Слизевик, образующий плазмодии — массы, способные к амебоидному движению. Другое его распространенное название — «собачья рвота». Я находила его на земле, обычно покрытой опавшими листьями или растительными остатками, а также на разложившейся древесине. Космополит. Желтого цвета. Подвижные маленькие амебы, ползущие по гниющим стволам миртовых деревьев. Дон Карлос помогает мне историями. Андреа расспрашивает его, и он прямо загорается, ее дружелюбие подливает масла в огонь. Он смотритель парка. Не разрешает нам проносить еду. Забирает бутылки с водой. Всё нужно оставлять на входе. Я прячу этот блокнот под ветровкой. Оставляю марихуану в поясной сумочке. Какашки гнома, говорит он нам, выдают присутствие лесных карликов-трауко.

*

Guepiniopsis, или «лесной мармелад», обычно поедается небольшим жуком из семейства чернотелок, недавно отнесенным к роду Heliofugus. Мне удалось поймать одного рядом с кроссовкой (а если бы я на него наступила?), среди листьев. Кладу его на руку. Мы с Андреа рассматриваем его с разных точек, как в фотосъемке. Зачарованные, мы сами похожи на двух жуков, лезущих из склянки, чтобы посмотреть на мир, который можно почуять уже на краю узкого стеклянного горлышка.

*

Aextoxicon punctatum. Оливильо. Оливильо. Какое красивое слово. Язык выталкивает звук через нос. Я читала, что созревшие плоды похожи на маленькие черные оливки. Но название обманчиво: это не оливковые деревья, у них высоченные стволы.

*

Я замечаю на коре канело скопление узелков, похожих на знаки или растяжки после родов. Интересно, какой язык там живет. Кто на нем разговаривает. В коре этого дерева много витамина С. Но какая польза от этого свойства для языковой гипотезы? Трогаю ствол пальцем. Доверяю ему тайну, глажу его и думаю о шрифте Брайля. Может быть, я и умею читать, но ничего не понимаю. Андреа зовет меня. Я отстала, чтобы сделать несколько фотографий. Свет разрезает этот иероглиф по диагонали. Мы продолжаем путь, рассуждая о возможности графического языка, видимого, но неслышимого.

Роща оливильо заканчивается в Куриньянко, у шоссе, ведущего сюда из Вальдивии через Ньеблу, и я сижу у начала маршрута, который мы только что завершили. Смотрю на кроны на высоте тридцати, сорока метров надо мной. Что думает мера о собственной величине? Всё-таки важен диапазон измерений. Не одно и то же сравнить нечто по величине с луной или с морем: всё это сложно представить. Сложность как раз в том, чтобы найти меру огромности. Гляжу на Андреа на смотровой площадке. Ее маленькая фигурка рядом с моей, такая хрупкая у подножия деревьев. Я любуюсь тем, как виднеется море сквозь ее распущенные волосы и как она убирает их мягкими движениями. Есть величие в том, чтобы найти меру. Стволы оливильо побуждают нас вытягивать шею и выпрямлять спину, пока мы гуляем. Именно это расширение воздуха от созерцания высоты мне и нужно. Я смотрю на Андреа и представляю, что мои легкие могут растягиваться бесконечно, мое дыхание выходит за пределы тела, касается ее дыхания, смешиваясь с ним. Что я на мгновение стала деревом, которое прорастает к свету. Я хочу, чтобы она знала: мы одно, мы связаны где-то под землей, корнями, а наши стволы будут стареть вместе еще несколько веков, пока солнце катится над волнами.

* * *

Патрисио вышел из дома. Ветер, несущий сорванные листья, заставлял то застегивать, то расстегивать толстовку и думать, думать. Старые, рваные на правом боку спортивные штаны волочились по земле.

Бесплодная, растрескавшаяся почва начиналась еще до указателя «территория лесхоза». Патрисио шел вверх по холму, опираясь на палку. Ему нравилось доходить до электрического заграждения и любоваться его идеально очерченным периметром. Такие стали ставить какое-то время назад: опоры в несколько метров высотой, а между ними натянута проволока, на которой птицы повисали замертво. Он скосил глаза в другую сторону. Интересно, сколько времени потребуется людям, работающим в нескольких километрах отсюда, чтобы дойти и вырубить этот кусок леса.

Помнишь, как мы ходили в Тронголь Альто, где ты обкакалась у меня на руках и мама рассердилась за то, что я чуть не уронил тебя, пытаясь зажать нос? Влага, медленно оседающая на щеках, тенистая прохлада, запах мха и травы, хлюпающая грязь под ногами, ожоги от крапивы на лодыжках и шепот криптокарий, из-под которых разбегались спугнутые нами лисы и пуду, когда здесь не стояло никакого ограждения, а в лесу было сыро и полно рогатиков, боровиков и других грибов, мама учила нас собирать их, помнишь, как здесь было раньше, до этих дурацких дубин?

Он говорил это сам себе. Эвкалипты, как отражающие солнце зеркала, вставали один за другим, он облизывал растрескавшиеся губы. От неумолимого зноя ему казалось, что он плывет на шлюпке где-то посередине Тихого океана. В углы рта забилась пыль. Словно пряди грязных волос, продолжение жидкой бородки. Кожа ног внутри ботинок обнаруживала свою близость к другим царствам. Ступни чесались, и вчера вечером он отковыривал между пальцев белые чешуйки отмершей кожи. Солнце пронизывало лес насквозь, настигало ручьи и сердца певчих дроздов, пило из водопадов, болот и заводей, иссушало глаза сов, висевших на проволоке под напряжением. Интересно, как долго не было дождя. Кажется, последний прошел еще до того, как отец впал в кому.

Мертвая корова среди деревьев. Патрисио подошел рассмотреть ее, как будто приблизил фотографию пальцами. У коровы была сломана челюсть, которая висела как кусок вяленого мяса. Кожа обтягивала кости. Сломанный рог служил пристанищем семейству мух, которые вяло на нем копошились. Всё остальное стало добычей солнца. Ни муравьи, ни грибы не покусились на падаль. Патрисио смотрел с отвращением на эту сцену. Его пугало, что корова не издает запах. Мертвые животные, которые ему попадались до сих пор, всегда оставляли обонятельное воспоминание еще на несколько дней, деталь, которая своим отсутствием вернула его мысли к телу отца. К его сухой коже, тихо осыпающейся в больничной палате, пока чужое дыхание наполняло его легкие. Бешенство и отчаяние охватили Патрисио, ему захотелось плакать, и чтобы пошел дождь, и чтобы никто не смог отличить слезы от капель на его лице. Он с силой ударил ногой по коровьей голове, и прямоугольный кусок челюсти отлетел на несколько метров и упал, поднимая пыль.

Патрисио пошел дальше. Еще мертвые звери и птицы. Как будто весь этот лес выпотрошили вместе с воспоминаниями о чае из листьев больдо, который он когда-то пил, сидя рядом с дровяной плитой и слушая, как мама молится о дожде архангелу Михаилу. Запах пыли и эвкалипта заполнял ноздри. Патрисио высморкался, как это делают футболисты, вытер руку о штаны, направил шаги и взгляд вперед.

* * *

Сосновые иголки кололи лицо. Кто-то должен был отводить тяжелые ветки, пока другой поднимал проволоку заграждения. Где я? — спрашивал себя Педро. Люди друг за другом шли мимо него. Он двинулся за ними. На спине он нес одеяла, в свободной руке — бидон с водой. Его друг Хуан Карлос брел впереди, понукая груженного скарбом осла. Старое упрямое животное норовило сойти с тропы, ведущей в гору между пастбищами. Хуану Карлосу не хватало сил, он был маленьким, как ребенок.

— Ну же, давай! — шипел сзади старческий голос, укоряя маленького измученного Хуана Карлоса. — Поддай ему!

Глядя на друга, становившегося всё меньше с каждым рывком повода, Педро вспомнил о временах сельских кооперативов. О них ему рассказывал отец, и сейчас его истории оживали на обширном выгоне и склонах горной гряды Науэльбуты, как театр теней под мерцающим лунным светом. Вся земля, которую мог охватить взгляд, была общей. Педро шел среди полупрозрачных, нагруженных продуктами и строительными материалами мужчин, детей и женщин, мимо сидящих поодаль вокруг большого вязового пня, играющих в бриск и распивающих свежую чичу стариков, над которыми дневной свет разрывал вязкую ночь, приглашая расстегнуть рубаху и бить по рукам, пока собирают карты и деньги. Этот мир просачивался сквозь Педро, как сквозь щель, и это его пугало. Может, я умер, если не ощущаю прикосновений? — думал он, чувствуя, что кто-то кусает его между пальцами ног.

Старуха толкнула его в спину. Темная группа людей впереди упорно и сосредоточенно двигалась вперед. Двойник Хуана Карлоса уже тверже держал повод в руках, которые снова стали как у взрослого. Педро замедлил шаг, глядя на свои ладони.

Хуан Карлос повернул голову и попросил его идти быстрее. Глаза друга были словно затуманены. Уже близко, сказал он, указывая на решетку, закрывающую проход в нескольких километрах впереди. Там уже Новый мир.

Тогда Педро остановился.

— Прости, друг, ты не видел, не проходила ли тут женщина? Смуглая, примерно с меня ростом, иногда закалывает косу голубой брошью, — спросил он голосом, который показался ему чужим.

Но крестьяне, понурившись, шли мимо. Фиолетовый свет озарял их лица, которые, едва оказывались подняты, чтобы взглянуть вперед, опять опускались к земле, словно повинуясь пружине. Люди тащили на себе скарб, как погорельцы. Мимо прошли двое детей, они несли продавленный матрас, на нем громоздились телевизор, одеяла, стол и стулья, стиральная машина, два велосипеда, несколько книг, ручной инструмент и черная собака, которая лаяла.

— Постой, мальчик, ты не видел мою жену?

Педро попытался дотронуться до плеча ребенка, но рука прошла сквозь него, как сквозь воду.

Мальчик сделал знак сестре. Они положили матрас на землю и посмотрели на Педро, который, собравшись с духом, продолжил:

— Ее зовут Мария. Мария Лемун.

* * *

Как-то утром за курятником появились три котенка. Каталина влюбилась в них с первой секунды. Поставила тарелку, в которую собирала яйца для завтрака, и подошла посмотреть. Был субботний полдень, брат еще не встал. Она его не добудилась, как ни стучала.

Котята сидели, забившись в угол между доской, проволочной сеткой и куском старой жестянки, которая скрывала их наполовину. Если Ката протягивала к ним палец, котята шипели, инстинкт брал верх. Еще не научившись толком ходить, они уже пытались защищаться от мира. Когда девочка захотела взять одного в руки, появилась мать — черно-белая худая и решительная кошка. Она прыгнула, ощетинившись, между Катой и котятами, перепуганные куры бросились наутек. В этом вихре из перьев и пыли девочка попятилась и села прямо в тарелку с яйцами, испачкав платье. Кошка тоже отпрыгнула, наблюдая за обстановкой. Вставая и отряхиваясь, Каталина заметила, что не хватает одной несушки. Войдя в дом, девочка принялась стучать еще сильнее, пока Пато не открыл.

— Смотри, что у меня есть.

Два еще слипшихся полуоткрытых глаза приветствовали его. Испуганный котенок бил лапами в воздухе, стремясь вырваться из цепких рук девчонки.

— Откуда это? — спросил брат, беря котенка на руки и гладя по носу.

— Он был за курятником. Я взяла его тайком от кошки.

— За курятником? — подскочил он. — Ката, е-мое!

И бросился из дома прямо в красных клетчатых семейниках и черной футболке с надписью «Металлика». Поднимая пыль босыми ногами, он бежал к проволочной сетке, под которой, распластавшись, как жвачка, пыталась пролезть кошка, не обращая внимания на кур, в панике хлопающих крыльями.

— Пошла, тварь! Прочь отсюда, паршивая кошка!

Выпученные, бешеные глаза Патрисио встретились с кошачьими за мгновенье до удара ногой, который перебросил ее через котят, в ужасе жавшихся в углу курятника и едва державших головы, но изо всех сил шипевших.

Катита в слезах колотила его кулачонками по спине, как будто горошины отскакивали, Патрушка, гадкий! Ненавижу тебя! А через два часа спрашивала, какое имя для котенка ему больше нравится — Пятныш или Маслик, смотри, он весь беленький с черными пятнами, похоже на масло, которое вчера не убрали в холодильник, и его облепили мухи, оба умирают со смеху, Патрисио размахивает ножом в масле и мухах, сестра с визгом убегает, за ними несется котенок, опрокидывая чашки, теряя блох, потихоньку подрастая, а между тем его мать снова понесла и вернулась на прежнее место охоты.

* * *

С Каталиной мама проделывала то, чему Патрисио очень завидовал. Она обнимала ее всем телом и говорила, дуй, малышка, дуй сильнее, выдувай из себя эту гадость, отдай ее мне. Она клала руку на лоб дочери, глубоко вдыхала и просила Бога, чтобы болезнь вышла из девочки и вошла в нее саму. Думала, если нужно, чтобы кто-то страдал, пусть лучше это будет она, а не ребенок. Этот акт любви вызывал рыдания Каталины, не от нежности, а от страха. Я не хочу, чтобы ты умирала, мама, всхлипывала она, рыдая навзрыд, чем смущала брата, который с горящими ушами подслушивал под дверью.

Патрисио вспоминал это, пока следил за слабым биением жизни в теле отца, который питался через капельницу, дышал через аппарат, прогноз неясен. Медсестры приходили и уходили, отвечали на вопросы немногочисленных родственников, которые беспокоились о Педро и о детях, недолго, а потом выбрасывали это из головы.

Тетя Кармела, например, приехала к ним на выходные. Уже с порога она отругала племянника за то, что он ничего не рассказал сестре и выдумал какие-то глупости. У нее что, опилки в голове? Иди ложись, сказала она, а потом, пока Патрисио шел в свою комнату, добавила вдогонку, что в следующий раз вызовет полицию, если он будет так обращаться с Каталиной. Впрочем, следующего раза не случилось: тетя сбежала от них в понедельник утром. Она проснулась с воплями, отчаянно хлопая себя по рукам и ногам, покрытым насекомыми, которыми кишела постель и которые сопроводили ее в душ, откуда были изгнаны струей холодной воды. Племянник вызвался проводить Кармелу до остановки. Не нужно, я сама, ответила тетя, всё еще трясясь, с мокрыми волосами, прежде чем раствориться в утренней дымке. Патрисио опустошил во дворе коробку из-под печенья, полную тараканов, и пошел будить сестру к завтраку.

Интересно, видит ли их мама. Она парит под потолком или под полом? Патрисио вспоминал времена, когда у нее были ульи. Много месяцев она одевалась как астронавт и выходила во двор усмирять рабочих пчел с помощью дымаря, наполненного розмарином, рутой, лавровыми и эвкалиптовыми листьями. Мария водила руками по сотам, а сын следил за ней из дома, предвкушая ложку свежего меда с хлебом.

А потом наступили странные дни. Горсти мертвых пчел в руках. Сухой кашель. Очень нежный голос Педро.

Патрисио смотрел в больничное окно.

— Я тебя чувствую, мамочка. Пожалуйста, сделай так, чтобы папа открыл глаза.

* * *

— Да?

— Джованна Оддо?

— Это я.

— Извините, что в такое время, но это срочно. Меня зовут Мартин Морено, я врач. — Голос в трубке звучал как из-под воды. Джованна терла глаза, пытаясь расслышать. — Вы не могли бы приехать утром в областную больницу Куранилауэ?

Джованна поставила три будильника и снова заснула.

Еще до рассвета она выехала в Куранилауэ. На пустынном шоссе в голову лезли предположения относительно вызова. Она вспомнила, как ездила в другую больницу к младенцу с таким инвазивным кандидозом, что по всему телу пошли красные пятна, а язык побелел. Интересно, откуда у них мой номер? Проезжая мимо двух горящих грузовиков, похожих на толстокожие трупы на обочине, она пыталась вспомнить, не указывала ли телефон в какой-нибудь публикации на сайте.

Доктор Морено ожидал ее на улице, у входа в небольшую больницу, курил и нервно двигал руками. Поздоровавшись, он пригласил Джованну пройти в лабораторию. Молодой врач время от времени проводил одной рукой по голове, как будто хотел убедиться, что волосы на месте, а другой на старом компьютере кликал на папки, которые открывались целую вечность.

— Вот. Это то, что я хотел вам показать, — решительно сказал он наконец, пока на экране, как занавес, опускалось следующее изображение.

Не понимая, зачем ее заставили ехать полтора часа, чтобы посмотреть на документ, который можно прислать по почте, Джованна приблизила лицо к экрану и несколько минут сосредоточенно изучала его в полном молчании.

— Этот человек жив? — спросила она.

— Он был в коме два месяца. Другие зараженные умерли на прошлой неделе. Сейчас мы к нему поднимемся.

Вечером, не в состоянии заснуть, Джованна открыла компьютер. Положила пару подушек под спину. Решив проанализировать информацию, которую предоставил доктор Морено, на более продвинутом софте, Джованна надеялась, что ее начнет клонить в сон, пока данные будут визуализироваться. Но когда изображение было готово, голос в ее голове стал только громче.

Джованна внимательно смотрела на белые линии, не понимая, как они могли выстроиться таким образом. Предположив, что в файле ошибка, она запустила программу еще раз и пошла налить чай. Но, вернувшись, увидела тот же результат.

Всё было не на своих местах. То, что получилось, выглядело результатом чего-то другого.

Джованна чуть было не написала Андреа, но стерла сообщение, не отправив. Озадаченная, размышляла об этом деле еще пару часов, пока не стало совсем поздно. Тогда она поставила будильник, выключила свет и приняла снотворное.

* * *

Педро приподнял голову. Взгляд не сразу различил очертания нависавших холмов. Рядом две свиньи делили зеленые яблоки, копаясь у его голых ног. Он подтянул одну и сел, опершись спиной о дерево. Земля была усыпана бутылками, которые вели в направлении голоса его отца.

— Давай же, черт побери. — Старик поставил стакан на край стола.

Вечер пах уксусом, мочой животных и зеленью. Они сели и выпили, не глядя друг на друга, слушая шум ветра, который обрывал птицам головы. Отец был уже пьян, и это раздражало Педро.

— Я видел повозки. Медлительные волы. Скрежет камней под колесами. Люди шли как во сне. — Водка как будто не имела вкуса во рту. — И я увидел мертвую. Мою пчелку. — Педро сжал стакан в руке.

— Твоя жена не снесла дихлофоса, она ж была букашкой! Гадина! — Отец хохотал в лицо Педро, который, навалившись на стол, никак не мог его ударить. Руки двигались медленно и уменьшались, он стал вдруг размером с курицу, и ему пришлось удрать, поспешно и неловко подскакивая, и зарыть голову в пыль, чтобы старик не пустил его на суп.

Тогда ему показалось, он был уверен, что слышит Марию: не голос, а словно горячее дыхание, которое доносилось издалека и направляло его. Всё как будто стало осязаемым. Как влажная земля. Как порез, который кровит. Педро оттолкнул окружавшую его темноту и, словно ведомый жаждой, пошел вперед, с каждым шагом оставляя в воздухе отпечаток своего тела. То, что раньше было как будто внутри, оказывалось снаружи. Как эхо этого голоса, который звал за собой, преодолев зыбкую границу его тела. Педро шел, вбирая в себя всё, что встречал под ногами, — насекомых, трупы, корни, перемолотые камни, и разрастался всё шире, расстилаясь под землей белой тенью[8].

* * *

— Насколько нам известно, Cryptococcus neoformans вызывает заболевание преимущественно у иммунокомпрометированных людей и в этом смысле представляет собой оппортунистический гриб. Случаи поражения им здоровой иммунной системы редки и были отмечены только в Британской Колумбии.

В 1999 году на острове Ванкувер в Канаде была зафиксирована вспышка заболевания, вызванного Cryptococcus gattii, более сложным и агрессивным грибом того же рода. Массовое заражение зверей и людей в высшей степени странно, учитывая, что средняя температура тела млекопитающих создает неустойчивую среду для большинства представителей царства. От инфекции погибло значительное количество людей, кошек, собак, енотов и других млекопитающих.

Как я уже сказала, описаны только два серотипа этого гриба (В и С), которые попадают в организм при вдыхании спор, высвобождаемых в воздух: нечто вроде болезнетворной пыли, которая вызывает поражения легких и нервной системы. Симптомы инфекции включают сильный кашель и одышку, часто сопровождающиеся ознобом, ночной потливостью, бредом, непроизвольными спазмами конечностей, судорогами, тремором рук и анорексией. Примерно девяносто процентов пациентов заболевают криптококковым менингитом, и менее двух процентов выживают.

Согласно результатам одного из моих исследований, опубликованным в журнале Британского микологического общества, раньше инфекция действительно поражала в основном пожилых людей и людей с хроническими патологиями, но сегодня ситуация изменилась. До 1999 года все случаи заражения C. gattii регистрировались в субтропических районах, главным образом в Австралии, для которой этот вид эндемичен. Однако вспышка в Ванкувере привела к радикальному изменению нашего понимания грибковой инфекции и угрозы, исходящей от конкретного патогена. Это связано с тем, что она продемонстрировала увеличение смертности от C. gattii — ее уровень вырос с 0,94 до 3400 случаев на миллион жителей в год, — а также способность гриба распространяться по континентам и порождать инвазивные вспышки, которые, если их не контролировать, могут перерасти в пандемию.

Объяснение, которое дала этому Академия наук США, связано с повышением температуры климатической системы планеты из-за глобального потепления, а также, в частности, с масштабными монокультурными посевами на территориях, близких к заселенным.

Правительство Австралии было особенно заинтересовано в финансировании исследований, посвященных контролю за этим грибом и его искоренению, поскольку дерево, с которым C. gattii теснее всего связан, так как только на нем его плодовые тела массово достигают зрелости, — это Eucalyptus globulus, австралийский эндемик, обычно называемый просто эвкалиптом.

Однако, учитывая, что в нашей стране почти два миллиона гектаров плантаций этого дерева, риск новой вспышки без преувеличения значительный. Один мицелий способен распространяться на тысячу гектаров, а его споры при высвобождении могут покрыть в десять раз большую площадь. Кроме того, смертность от грибковой инфекции, судя по всему, гораздо более высокая, поскольку из пяти случаев заболевания, недавно зарегистрированных у работников лесного хозяйства, только один нелетальный: мужчина, который после почти двухмесячного пребывания в коме чудесным образом очнулся.

Педро Обширный

Потому что я почувствовал, вот почему теперь говорю с вами от себя. Когда я был обширным, я не был один. Я не был я, когда почувствовал, как по нам ходят люди. Я видел собак и людей в синих куртках, буквы на их белой одежде, люди смотрели на деревья, на кусты и никогда сюда, вниз. Я приветствовал их, хотел, но не мог говорить, я не был больше отдельным. Чувствовал, как они ходят, и это было не больно, но они нас разрушали. С каждым их шагом мы теряли волосы, мои крупные нервы разрывались. Это было неважно, мы знали, что вырастем снова. Числом нас не догнать. Мы всегда приходим наверх снизу. Всех вместе нас столько, что никакому человеку нет места среди нас.

Сейчас, конечно, когда я вижу и слышу вас, всё не так, как тогда. Сам факт, что я говорю, всё разрушает, делает меня отдельным. Помню этот страх и стыд в воздухе от моего звучащего и услышанного голоса. Жизнь очень долго топтала меня своими конскими копытами, и я уже не мог стать прежним. Но это был я, понимаете? Быть отдельным, а не обширным — вот в чем проблема.

Как поговорить с ней? Что я скажу? Какая странная погода, сколько уже нет дождя? Мама на нас откуда-то смотрит, я знаю. Мертвые что-то знают или только смотрят? Почему они не помогают? Мама, я просил тебя, чтобы папа проснулся. Что я скажу теперь Кате? Сестренка, папа открыл глаза. Он очнулся. Я же не просил, чтобы он съехал с катушек.

Патрисио думал, сидя на остановке напротив больницы. Смотрел на другую сторону улицы: на рассасывающееся скопление журналистов, на припаркованные белые автомобили, на врачей, которые говорили перед камерами, что информирование о состоянии пациента возобновится позже, поскольку ему нужен отдых. Собака, пробегавшая между людьми, остановилась у машины. Пометила колесо, почесала ухо и затрусила дальше, пока не повернула за угол.

Когда он вернулся домой, зазвонил мобильный.

— Да?

— Патрисио? Патрисио Марамбио?

— Да.

— Это тетя Кармела. Как ты?

— Какая, к хренам, тетя?

И повесил трубку.

Ему звонили уже в десятый раз, чтобы узнать об отце. Сначала звонили журналисты, которые профессионально игнорировали все «нет» и резали вопросами по живому. Но это быстро закончилось.

Вскоре стали звонить другие. Телефонные хулиганы, мошенники, авантюристы. Они выдавали себя за кого угодно, лишь бы разузнать хоть что-нибудь. Чье-то имя, какое-то воспоминание об отце. Один тип осмелился спросить что-то о маме, о ее фотографиях в фейсбуке, которыми он время от времени делился. Патрисио предложил встретиться. Они договорились на тот же вечер после захода солнца на одной из площадей на окраине города.

Репортер курил рядом с белым пикапом. Смотрел на пустую детскую площадку с выцветшими качелями. Патрисио с пацанами подошел сзади, схватил этого типа за шею, и втроем они прижали его к стене. Нескольких ударов коленом в живот хватило, чтобы тот открыл рот, куда они засунули его диктофон.

— Давай, придурок, спрашивай теперь. Спрашивай, что хочешь.

Патрисио выключил мобильный и положил его на стол. Пошел на кухню, насыпал корма котам и поставил чайник. Была четверть пятого, и Каталина уже, наверное, едет домой. Он включил компьютер. Было слышно, как жуют коты. Вода всё не закипала. Девочка смотрела на лесные плантации из окна школьного автобуса, и ее немного укачивало. Воздух расширился, чтобы выдавить пузыри пара в свисток чайника.

* * *

Определения — это семена. Из-за своей тонкости сущность дает нам побеги, и мы знаем вещи. То, что я узнал, не происходит от увиденного и сложенного внутри меня. Ясные сущности с благородными чистыми чертами приходят, если мы умеем готовиться, открываться большому нерву, слышать снизу. Их голос определяет семя, медленно дышит и несет истину. Кто слышит его, носит внутри себя лес. Рвет ткань. Его слово порождает то, что называет.

* * *

Сначала никто ничего не понимал. Врач диагностировал приступ острого психоза вследствие комы, но шли дни, и некоторые медсестры заподозрили другое осложнение. На лице пациента всё яснее проступало странное ангельское выражение. Когда Патрисио пришел к отцу в больницу, его речь уже потеряла связь с реальностью и зараженное тело, казалось, ему не повиновалось. Волна стыда и отчуждения накрыла Патрисио. Это было невыносимо. Медсестра держала его под руку, но он вырвался, выбежал из больницы в слезах и в сомнениях насчет того, грешно ли думать, что смерть была бы лучшим исходом. Именно в то время, когда Патрисио возвращался домой, к Педро пришел первый человек веры.

Его звали Бальтасар. В тот день он навещал бабушку с переломом шейки бедра: ее собака Голосо, которую она называла Голос, как-то утром столкнулась с ней, споро поднимающейся по ступеням деревянной лестницы между маленькой гостиной и спальней на втором этаже. Они не смогли разминуться, и старый фокстерьер покатился вниз вместе со старушкой, грохот и крики никто не услышал, и только в пять вечера женщина наконец пришла в себя и смогла опереться локтем на кресло и позвонить внуку. Собака, к несчастью, уже не очнулась.

В середине рассказа о падении, который она повторяла, как заезженная пластинка, внимание приходского священника привлекло бормотание, доносившееся из соседней палаты. Бальтасар поднялся и вышел из комнаты, оставив бессильную руку бабушки лежать на одеяле. Стоя в коридоре, он внимательно прислушался:

Круг, который существует в природе, и существующая идея круга, оба они в Боге и оба суть одно и то же.

Не скрывая живого интереса, Бальтасар спросил у медсестры, кто это говорит[9].

— Очень странный случай, — призналась она. — Этот человек был два месяца в коме, а теперь, когда он очнулся, мы не знаем, как заставить его замолчать.

* * *

Люди вольны совершать ошибки. Воля, испытующая и разделяющая, не понимает. Человек теряется, бесцельно кружа, его кровь кипит, он растерян в момент выбора. Если уж грешить, нужно делать это с мыслями о Боге. Ты грех. Я грех. Но если бы мы снова растворились в обширном, в мириадах, как раньше, никакой грех не мог бы совершиться, не было бы холодности и разделяющей лжи. Какую ошибку совершает вода, бегущая водопадом? В чем заблуждается дерево, которое плашмя падает на землю? Будучи обширными, мы были бы немного счастливее. Необъятный модус, расползающийся силуэт.

* * *

Вслед за Бальтасаром пришли верующие: рой фиолетовых туник заполонил коридоры в часы посещений. Верующие были любезны с медсестрами, раздавали эвкалиптовые леденцы и молитвенные дневники тем, кто, проходя мимо зала ожидания на третьем этаже, бросал на них недовольные взгляды.

Община, избравшая Педро пророком, была необычной. На службах Бальтасар говорил «коллегиантам»[10], как они себя называли, что после двух библейских потрясений — изгнания Адама и распятия Христа — ожидается явление третьего мессии, который принесет возрождение Слова и царство свободы на Земле. Поэтому, когда Бальтасар уверился в том, что перед ним избранный, они окрестили его Педро Обширным[11], взяли под опеку и все прочие посещения стали невозможны. Как ни пытался Патрисио попасть к отцу, дверь палаты была всегда закрыта. Медсестры говорили, что он слаб, что у него случилось внутреннее кровотечение и что лучше прийти завтра. И так каждый день. Хотя Патрисио, красный от гнева, слышал из коридора низкий голос, который нес какой-то бред за закрытой дверью. Несколько недель спустя Патрисио предпринял очередную попытку, но ему снова отказали в посещении, и он, матеря всех, расталкивая медсестер и коллегиантов, таща за руку сестру прочь из больницы, решил, что больше они не придут и что отец окончательно сошел с ума.

Всё это время старейшина общины, Бальтасар, каждый день записывал «проповеди» Педро. С тетрадкой в руке он занимался этим столь же утомительным, сколь и необходимым делом, поскольку верил, что слова пророка истинны, только если услышаны из его уст[12]. Эти записи сформируют позже «Компендиум Педро Обширного», основание веры, культивируемой коллегиантами вокруг человека, которого до этого слушали только его дети. Человека довольно нелюдимого, как сказал Хуан Карлос корреспонденту «Звезды Консепсьона»: всегда было невозможно понять, о чем он думает. У него был странный, тяжелый характер, который еще сильнее испортился после смерти супруги.

Так или иначе, Педро вышел из комы другим человеком. Коллегианты говорили, что его слова несут понимание, «божественный экстаз». И по городу уже пробежал шепоток о чудесном Христе, о мощном, как речной поток, голосе, который проливал милосердие на всех его услышавших. Эти слухи усилились, когда доктор Морено выписал Педро и пророк не вернулся домой, а был перевезен в церковь коллегиантов, в нескольких километрах от Куранилауэ.

Ла-Пуэрта, как называли это поселение, представляла собой несколько скромных деревянных домов, в которых жило большинство членов общины. Раньше земля принадлежала шинному заводу, который продал ее по дешевке в начале двухтысячных. Там Бог указал место, где должна была появиться церковь. И первые братья, последовавшие за Бальтасаром, работали несколько лет, чтобы построить ее и немного жилых корпусов, которые обсадили эвкалиптами, выросшими к прибытию Педро настолько, что давали тень и ощущение свежести.

Педро устроили в домике священника, члены общины не поднимали на пророка взгляд, не разговаривали с ним и видели только по воскресеньям. Сам Бальтасар и еще несколько доверенных коллегиантов ухаживали за ним — одевали, кормили и готовили к публичным проповедям.

* * *

Он наполнил чайник. Вода была темная, такую нужно кипятить, чтобы пить. Зажигалкой зажег газ под двумя конфорками, на одну поставил чайник, на другую — противень с хлебом. Достал из кармана мобильный. Каталина прямо в куртке залезла в кресло и уткнулась в телефон, который освещал ее лицо с переменной интенсивностью. Патрисио повторил, чтобы она после ужина сразу шла спать, поскольку уже поздно и в гостиной холодно. Девочка упрямо спрятала подбородок в воротник и устроилась поудобнее.

Обоим были интереснее новости в интернете, чем те, что сообщал дремлющий под вышитой салфеткой, на которой стоял кактус, и включенный только по привычке старый телевизор на другом конце гостиной. Патрисио смотрел видео торнадо, обрушившегося на пригород Лос-Анджелеса и, изумленный, позвал сестру, а когда она не отозвалась, подошел и сел рядом.

— Катруха.

— Что? — спросила Каталина, не отрываясь от своего экрана.

Видео было записано на автозаправке. В грозовом апокалиптически сером небе, между сыпавшимися с проводов искрами, над опрокинутыми, как пластиковые стаканчики, машинами закручивались воронкой какие-то обрывки, обломки, предметы одежды и деревья. Люди отчаянно искали укрытие. Страшная туча приближалась к домам, крыши которых готовы были взлететь в любую секунду. Патрисио завороженно следил за этим зрелищем, как будто это был научно-фантастический фильм, но сестру оно не заинтересовало, несмотря на то что это происходило менее чем в двухстах километрах от их дома.

— Есть, — сказала она, зарывшись в кофту по самые глаза. — Хочу есть!

Повторив это, она отложила телефон и легла животом на пол рисовать, периодически ударяя носком одной ноги о пятку другой.

Патрисио подумал, что она простудится, что лучше бы ей встать с пола и лечь уже в кровать, но увидел ее сосредоточенное лицо и решил ничего не говорить. Он послушал скрип старого, почти высохшего фломастера по бумаге и пошел готовить ужин. Запах поджаренного хлеба напоминал ему о более понятных временах года, чем эта смесь зимы и лета, гнусное межсезонье, в котором они жили. Утром он выходил в трех слоях одежды, а к полудню раздевался до футболки и носил всё остальное в руках. Но к вечеру влажный холод заползал в дом без фундамента, вынуждая спать с зажженным огнем, что было небезопасно. Снимая подгоревший хлеб, Патрисио размышлял, не катится ли мир к апокалипсису и не его ли всадники Голод и Смерть кружатся в вихре серых туч, отсекая голову дождю, пока не вздрогнул, обжегши указательный палец, и не засунул его в рот, чтобы унять боль.

Расположив чашку и хлеб с маслом на полу рядом с сестрой, он погладил ее по волосам. Она принялась напевать реггетон и дуть на эвкалиптовый чай. Уже давно в доме завелась привычка заваривать его из тех же листьев, которыми Педро очищал легкие. Это же дерево давало дрова: по ночам Патрисио, весь в поту от страха, перебирался через электрическую изгородь лесхоза и рубил нижние ветки, надеясь не встретиться с охранниками.

Он вел себя как старший. Следил, чтобы Каталина ходила в школу, чтобы в доме худо-бедно было всё необходимое. Сестра не обращала внимания на его хозяйственный пыл, считая, что это не более чем роль в детской игре. Она знала, что всё осталось как раньше. Еще днем она сказала ему: ты не папа, не командуй мной. И захлопнула дверь в свою комнату. А он остался стоять перед ней пристыженный и возмущенный. Решив отомстить, Патрисио подсел к Каталине и, когда она приподнялась, чтобы глотнуть чая, схватил фломастер и начал черкать на ее рисунке каракули и закорючки, добавлять брови и усы персонажам, а также какие-то круги и линии в углах листка. Каталина испустила гневный крик. Вскочила и ткнула зеленым фломастером в щеку Патрисио, резко обрывая его злорадный смех. Решительными шагами ушла в комнату, хлопнув дверью.

Слегка раздосадованный Патрисио, потирая измазанную зеленым щеку, взглянул на рисунок. В центре девочка указывает на пожар. С правой стороны по небу приближается торнадо. Напротив него облако в форме гриба накрывает двух мужчин, разговаривающих в лесу. В самом низу фигурка мальчика со спущенными штанами, который плачет и держит в руке молнию.

* * *

Она думала о стремлении грибов, этой неудержимой силе, которая начинается как маленькое пятнышко, а затем распространяется на километры. Интересно, бывают ли моменты, когда эта сила сомневается, следует ли двигаться дальше, — размышляла Джованна, дуя на ромашковый чай. Она погрузилась в чтение. Забыв себя, полностью отдалась книге. Интерпретации данных множились день ото дня на письменном столе. Возможно, — гадала она, — интеллект гриба не позволяет ему сомневаться, ведь это безответственная трата энергии. Но перед кем может быть ответственен состоящий из нитей мицелий, белое пятнышко, которое растет во всех направлениях, разнося по свету миллионы спор?

Тонкая прозрачная пленка покрывала шампиньоны. Джованна выложила их на доску к порезанному чесноку и выбросила пластиковый контейнер. Она заканчивала книгу о симбиозе патогенных грибов и пыталась согласовать повседневные дела со сроками сдачи текста в издательство. Готовить, читать, спать. Открыть глаза и скорее посмотреть на часы. Перейти от лежания в кровати к кофе и мигающим на экране буквам. Ускорить тело, чтобы постепенно включилась и голова. Помассировать веки тыльной стороной ладони. Вытереть тарелки. Вернуться в сон.

Дни шли как в карантине. Менялись только места работы, простыни и намерения, которые больше были похожи на уловки.

— Не выходить, пока не закончу главу, — давала она себе почти религиозный обет. — Не смотреть больше в телефон.

Вместо этого Джованна шла в ванную и долго рассматривала ранки в уголках губ, похожие на маленькие чужие рты, открывшиеся вокруг ее рта. Как будто гриб хочет ей что-то сказать. Может ли треснувшая кожа быть знаком? Гласной буквой, например? От чтения глаза становились сухими, а мозг временами думал сам по себе. Она чувствовала, как глазная мышца внимательно следит за буквами, в то время как другая часть, более массивная и самодостаточная, выходит прогуляться по парку, копает руками яму, засыпает себя землей.

Она думала о лице человека, который вышел из комы. Белая, прилипшая к кости кожа. Нечто похожее она видела у пациентов с острыми грибковыми инфекциями, чьи организмы, победив наконец инвазивный патоген, оказывались настолько истощены, что обычно они вскоре умирали от какого-либо легкого заболевания. Например, простуды. Но как такое обширное присутствие микроорганизмов могло внезапно превратиться в ничто? Снимки показывали, что гриб проник в мозговую оболочку. И вдруг как будто сам решил покинуть тело. А вдруг между ними сложились симбиотические отношения? Джованна пообещала себе гнать такие мысли подальше.

Зазвонил мобильный, вибрируя на краю холодильника и грозя упасть в сковороду с шампиньонами. Джованна успела подхватить телефон в последний момент и ответила.

— Алло, да, это я. Да. Ну, в зависимости… — Она уменьшила огонь, чтобы шампиньоны не пересохли. — Что конкретно от меня требуется? — Поставила тарелку с рисом в микроволновку. — Минутку, я посмотрю. Удобно будет на следующей неделе? Прекрасно. Как к вам доехать? — Пошла в комнату и вернулась с гроздью грязных чашек в свободной руке. — Хорошо, я пришлю вам смету. До свидания.

Она вернулась в комнату и небрежным почерком записала в висевшем на стене календаре: «Арауканская лесопромышленная компания».

* * *

Коты болели. Каталина присела у порога кухни и пощелкала пальцами. Три усталых животных подошли на звук. Она поставила перед ними блюдце с теплым молоком и растворенными в нем таблетками парацетамола. Исхудавшие коты медленно лакали, пока девочка гладила их по головам.

Брат смотрел на нее из кресла в гостиной, развалившись перед телевизором. На мгновение он вспомнил, как они с другом Энсо додумались накормить уличных котов рыбными консервами с измельченным стеклом. Они были детьми и только начинали интересоваться миром. Ты представляешь, как это — умереть? — спросил Энсо, медленно перетирая стекло в ступке. Наверное, это как когда свет отключают, ответил Патрисио, уперев рассеянный взгляд в этот кусок перемолотого окна и вспомнив, как отец спросил его, знает ли он из чего делают стекло, прежде чем бросить ему в лицо горсть песка.

Тощие коты мяукали всё громче, пока Энсо постукивал пальцем по жестяной крышке, открывал банку и смешивал всё ложкой. Патрисио слышал их и представлял уличные фонари, текущую по проводам жизнь, светлячков, двадцать пять блестящих пуль, разрывающих тело, линии электропередачи, кашель животного, проглотившего гранату, товарищ говорил ему смотреть в глаза умирающих котов, пока у них не расширятся зрачки, появляется пелена, короткий спазм, и им становится легче.

Патрисио встал с кресла, подошел к двери. Животные лакали с трудом, так двигая торчащими ребрами, словно хотели вылезти из кожи. Он знал, что они умрут. Открыл шкафчик и достал одну из трех остававшихся банок с консервированным тунцом. Сказал сестре, чтобы подвинулась, и опрокинул банку прямо в молоко. Коты подняли головы. Их зрачки были похожи на стекла разбитых очков. Патрисио почувствовал, как по спине стекают капли холодного пота, вспомнил крики и оплеухи отца несколько месяцев назад, вспомнил, как большие руки поднимали его по стене, удерживая за ворот рубахи.

Всему виной была грязная шутка. Невидящий взгляд, высокий заразительный смех в разгар дворового футбола, «имел я твою мертвую мамашу, Марамбио», а потом — всё красное, Энсо, который говорит ему, что жизни нужно иногда приставлять нож к горлу, и Патрисио с ним согласен: он схватил приятеля за шею, швырнул на землю и принялся молотить его по голове, пока мир не исчез в белом дыму, лицо между подушкой и матрасом, он говорит с мамой, слюна стекает из уголка рта, голос, простыня, она слушает, отвечает ему в его голове, гладит, как будто кот сворачивается калачиком у него на спине, как будто это шум ветра в соснах или звук дыхания одинокого подростка посередине двора, в полдень мир свободен, океан земли, чтобы плакать, опущенная голова, темнота влажной комнаты летом, полуденная жара и форма, дисквалификация, повисшая привкусом сухой земли в горле, черная вода, тяжелые металлы в теле, вспышки, спазмы, бутылки катятся, пока не достигают кирпичной стены, ровные всхлипы, свет, который зовет вернуться домой и оставаться там долго-долго, спать и думать.

— Пойдем, пусть они поедят, — позвал он сестру.

— Они выздоровеют?

Они зашли в дом. Закрыли дверь и сели перед телевизором. Вскоре стемнело, а когда Патрисио встал, чтобы поставить чайник, отключился свет.

Он посмотрел на сестру в темноте.

— Ката, — сказал он ей, — пойдем лучше спать.

* * *

Всё сущее силится, как может, продлить свое существование. В природе для всего есть нечто более могущественное, что его разрушает. Рыдают ли мотылек или жаба, схваченные цаплей? Любой мир висит на ниточке, раскачиваемой ветром. Как есть смерть, которая побеждает и пожирает жизнь, должна существовать жизнь, которая пожирала бы смерть.

* * *

Учась в аспирантуре, Джованна целыми днями собирала грибы. Это она любила больше всего — провести целое утро в лесу, отщипывая кусочки плодовых тел и мицелия, чтобы потом проанализировать их в лаборатории. Изучение этих организмов требовалось для различных целей: формальное исследование гиф быстрорастущих грибов для оценки их способности к искусственному размножению, или точное, квадрат за квадратом, измерение грибницы Armillaria ostoyae, которая занимает почти два квадратных километра под землей, или анализ симбиоза различных видов патогенных грибов.

Конечно, некоторые прогулки совершались с иными целями. Она часто вспоминала поездку в заповедник Блэкли, как она лежала на траве рядом с Тиффани, с которой они только что съели по красному мухомору, как позволяла той нежно гладить ее по шее до края уха, чувствовала отношения принадлежности между каждым волоском, каждой травинкой и мыслью, старательно сдувала капли росы с мокрых стеблей, наблюдала за плывущими в ритме движения век облаками, а позже металась в бреду, тяжело дыша и с трудом продираясь в зарослях лещины, которая снова и снова вырастала на каждом шагу.

Джованна подняла взгляд и увидела, как за окном пролетела стая голубей. Беспокойство не проходило несмотря на то, что подготовка к поездке велась уже несколько недель. Наряду с книгой, эта экспедиция была главной заботой Джованны, поскольку, чтобы привезти коллег из Англии на край света, нужно было всё очень хорошо рассчитать. Теперь она сомневалась, будет ли готова машина.

Она нашла в телефоне контакт сеньоры Марты и написала: Как у вас там дела? — добавив эмодзи в виде снеговика. Всё хорошо, девочка моя, на следующей неделе забираю машину из мастерской, шли сильные дожди, но скоро будет солнце, не волнуйся, муж хорошо знает этот маршрут. Джованна облегченно улыбнулась и отправила на другой конец страны подтверждение в форме большого пальца вверх.

Час спустя, стоя на светофоре, она смотрела на людей, входящих в областную больницу Консепсьона. Их, к счастью, было немного, что свидетельствовало о разумном уровне смертности, а значит, и о том, что риск эпидемии криптококкоза в области исключен. Красный свет позволил Джованне сосредоточиться на главном. Подсчитать расходы научной экспедиции и представить путешествие на микроавтобусе в компании семи специалистов из университета, в который она в свое время приехала как простая студентка из страны Третьего мира.

Зеленый свет. На выезде из города Джованна развлекалась тем, что считала военных, охраняющих банки, автозаправки и торговые центры, которые вскоре сменились холмами, покрытыми трехъярусным подростом на вырубках и главенствующими в этом, ставшем привычным, бесплодном пейзаже. Она смотрела в окно, двигаясь по дороге к месту первого заражения.

Ее встретили двое менеджеров Арауканской лесопромышленной компании: трудовой инспектор и начальник лесозаготовительного участка H. Компания пригласила ее как консультанта для составления рапорта о смерти четырех рабочих, заразившихся грибом. Встречающие несколько торопливо провели Джованну в офис за огромными металлическими ангарами, где вручили распечатки уже полученных по почте и проверенных ею результатов анализа местных плантаций и почвы.

Инспектор, низенький мужчина с красным галстуком и зализанными гелем волосами, предложил ей сесть у стола с компьютером и повернул экран так, чтобы оба могли его видеть. Джованна следила за движением курсора до папки, содержащей рапорты за последнее полугодие. Инспектор медленно прокручивал список вниз до нужной строчки. Названия документов имели один и тот же формат:

рабочий скончался в результате попадания в измельчитель-щепокол рабочий скончался в результате столкновения с транспортным средством рабочий перенес травматическую ампутацию пальцев левой руки при работе на пилораме рабочий скончался в результате попадания под лопасть деревообрабатывающего станка рабочий скончался в результате отравления жидкими пестицидами рабочий перенес травматическую ампутацию большого пальца на правой руке при попадании в тягово-сцепное устройство рабочий перенес травматическую ампутацию указательного пальца на правой руке при обрезке пиломатериала циркулярной пилой рабочий скончался от аллергической реакции на фунгицид рабочий перенес травматическую ампутацию среднего пальца правой руки при погрузке рабочий перенес травматическую ампутацию ногтевой фаланги безымянного пальца при работе с гранулятором рабочий получил отравление в результате распыления пестицидов рабочий перенес травматическую ампутацию мизинца в результате попадания под фрезу фрезерного станка рабочий скончался в результате защемления между движущимися частями оборудования рабочий упал с крыши ангара в результате пролома древесно-волокнистой плиты рабочий скончался в результате несчастного случая при работе на ленточной пилораме рабочий скончался в результате попадания в дробилку для измельчения коры

— Вот, 3 мая. — Инспектор указал курсором на искомый файл.

Джованна нетерпеливо сжимала правую руку левой, щелкая суставами пальцев. Она спрашивала себя, неужели за двенадцать лет не заслужила другой роли, помимо консультанта. Поставить печать эксперта. Объяснить, подписать, послать отчет. Ни врачи, ни предприниматели, похоже, не воспринимали ее всерьез. Всё то же самое могла бы сделать компьютерная программа, думала она. Нужна только база данных.

Инспектор закончил редактировать рапорт о смерти Омара Тракаля, сорок лет, Калисто Моралеса, тридцать три года, Херардо Уэнанте, двадцать девять, и Алексиса Фернандеса, двадцать шесть, совместные похороны которых в прошлом месяце были организованы Конфедерацией работников лесопромышленной отрасли. Затем он попросил Джованну проверить данные, касающиеся инфекции. Она приблизила глаза к экрану, внимательно прочитала свои пять строк и указала на опечатку в слове «криптококкоз».

Когда рапорт был готов, дело заархивировали и возможность новых случаев заражения на участке Н отныне считалась исключенной. По пути к выходу Джованну на мгновение охватило странное чувство вины. Интересно, жив ли тот зараженный рабочий, который вышел из комы.

Снаружи дежурила танкетка. Трое молодых людей в одежде защитного цвета, уперев автоматы в землю и жуя жвачку, проводили ее внимательными взглядами. Трудовой инспектор пожал ей руку и ушел обратно в офис. Прежде чем сесть в машину, Джованна подняла взгляд, и ее поразило небо, по которому плыли величественные огненно-красные облака. Она достала из кармана мобильный и сфотографировала.

* * *

В молодости Бальтасар по выходным проводил свободные после пекарни вечера в комнате в глубине приходской церкви, где полностью погружался в изучение латинской грамматики. Он открывал тяжелый том и клал его на стол, стоявший под картиной с выгравированной в бронзе надписью nil volentibus arduum[13]. Бальтасар читал так внимательно, словно тот, кто подарил ему книгу, сам ее и написал и слова были пропитаны его нежностью. Медленно и терпеливо юноша склонял и спрягал их, воображая себя мастеровым, который собирает часы или строит подъемный мост.

— Хорошо, сын мой. Довольно. — Бальтасар поднял взгляд на преподобного отца Контрераса. Свет, в котором робко кружились пылинки, проникал в комнату через узкое высокое окно, едва освещая книгу. — Нет смысла продолжать.

Вечерело, и, по мнению святого отца, не следовало перенапрягать зрение. Читать через силу и усталость вредно, говорил он. Зачем портить глаза. Бальтасар закрыл книгу и взял сумку. Учитель проводил его до выхода.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лууууу-лу-лу-лучше, батюшка, — ответил Бальтасар, поворачивая голову, а вместе с ней всё тело, как усталое дерево.

Священник остановился и спросил:

— Тебе холодно, сын мой?

Бальтасар покачал головой.

— Ты чего-то стыдишься?

— Не-не-нет, батюшка.

Несмотря на все старания Бальтасара скрыть заикание, оно всегда проявлялось. Слова застревали во рту и выходили слипшиеся, а одноклассники дразнили его и подписывали ему тетради «Бальтатататасар». Врач объяснил проблему тем, что мать во время беременности работала поденщицей в лесхозе. Контакт с пестицидами не только наносит ущерб здоровью матери, но и вызывает нарушения развития у ребенка, говорил доктор хриплым равнодушным голосом, Бальтасар смотрел в стену, словно следил за мухами, а его бабушка в бешенстве выслушивала в очередной раз о «специальном обучении».

Святой отец положил руку Бальтасару на плечо и продолжил говорить:

— Может, ты чувствуешь жалость? Гнев? Нужно принимать свои греховные страсти, сын мой. — Бальтасар смотрел на ноги священника. — Понимаешь, люди думают, что нас раздирают два вида склонностей. Но наша природа гораздо сложней. — Взяв пальто и шарфы, они вышли из погрузившейся в темноту комнатки. Теплый воздух придела согрел Бальтасара, который смог выпрямиться и лучше внимать преподобному отцу, чья освещенная флюоресцентными лампами фигура отражалась в картинах и крестах вокруг них. — Кто находит благо, лишь когда что-то приводит его к самому себе, никогда не найдет в дурном иного содержания, чем бессилие. И так, перескакивая с одной чаши весов на другую, он будет нерешительно идти по жизни, то спускаться, то подниматься, с каждым разом всё более страшиться того дня, когда не сможет встать с ложа. — Священник остановился спиной к юноше у железной двери, не открывая ее, и продолжил говорить. — Природа — это Бог, Бальтасар, и она одна и одинакова для всех. Без Него мы бредем как слепцы. Лишь Он может направить наш взгляд вперед, чтобы понять сущность порядка, который выше нас и определяет нас в каждый момент. В Судный день, вне зависимости от наших мыслей, все мы предстанем перед Богом как создания его. Несчастные и счастливые, мы вознесемся над землей и водами, чтобы услышать истинное слово.

Бальтасар не смог сдержать слез. Он вспомнил, как отец бил мать об стену. Гнев, как стекло, царапал кости изнутри. Бальтасар попытался соединить слова преподобного отца с собственной историей, и тогда — воздух, расслабление непарной мышцы языка; эта сладкая струйка, бьющая из-под века. Бальтасар посмотрел на старика, который улыбался, полный воодушевления, и подумал о бабушке. Контрерас открыл дверь, и ледяной ветер ворвался в помещение. Юноша выпрямился, вытер глаза и вышел на улицу.

Завязывая шарф вокруг шеи, Бальтасар зачарованно смотрел, как ветер несет к ногам священника сухие листья, бросает их ему на пальто, на щеки, на густые брови и снова несет по асфальту улицы. Тот, пряча в карман ключи от церкви, сказал:

— Сын мой, я хочу, чтобы ты сегодня вечером, когда вернешься домой, подумал о своем отце. О том, что он тоже чей-то сын. Представь, что его родитель в тебе, и постарайся простить отца. А потом — его родителя, и родителя родителя, и так, пока не дойдешь до Христа, пока не поднимешься к Господу. Я хочу, чтобы ты научился видеть, как наше прошлое говорит за нас, как оно искажается и меняется против нас.

Святой отец попрощался за руку. Бальтасар чувствовал холод старческой кожи, пока переходил улицу. Потом на остановке он рассматривал, как два дерева сплели ветви, словно пытались согреть друг друга, и держал руки под мышками, прижимая к телу.

* * *

На обратном пути она увидела, что дорога перекрыта уличными беспорядками. У Джованны нервы были на пределе, она медленно лавировала между протестующими и баррикадами, из-за закрытых окон показывая жестами, что извиняется, и опасаясь горящих костров и непредсказуемой реакции толпы, хотя та, казалось, была сосредоточена на отрядах спецслужбистов, приближавшихся одновременно со стороны моря и с севера города, сопровождаемых резким запахом, который заставлял закрывать глаза чем придется. В отчаянии Джованна принялась кричать и сигналить, пока не нашла в толпе брешь, как раз когда копы начали стрелять прямо в гущу людей, которые с раннего утра собирались на улице, а теперь пытались ругательствами и кусками цемента отвечать на дробь и слезоточивый газ, применяемые против них.

Вся в поту, она захлопнула за собой дверь квартиры, поставила коробки у стиральной машины и устроилась в кресле, производя странные, неловкие движения, чтобы избавиться от сумочки, не выпуская из рук мобильного. Занято. Она написала Андреа, что всё получилось. Что она купила палатки и теперь все пункты списка необходимых вещей зачеркнуты. Просмотрела новости. Ничего особо нового. В одном видео рассказывали, что на окраине Вилькуна нашли повешенным восьмилетнего мальчика. Семья разыскивала его уже неделю, в сетях следили за поисками. Она знала об этой истории из публикации у кого-то из друзей, и хотя все ожидали худшего, оправдание этих ожиданий стало неожиданностью.

Джованна раздвинула занавески. Из ее окон ничего не было видно, но издалека доносились звуки. Сирены скорой помощи, взрывы, неровный шум, как будто среди ночи вдруг включился холодильник. После ужина она сообщила Ричарду, директору ее лаборатории в Манчестере, что всё оборудование для поездки готово и что за два месяца он еще может купить билеты по хорошей цене.

Потом Джованна принялась было за книгу колумбийского судебного эксперта-миколога, на которую уже несколько недель назад должна была написать рецензию, но отвлеклась и, пока дула на зеленый чай в чашке, прочитала, не в силах оторваться, что у маленького Мартина Мильякуры были черные глаза, он носил рюкзак с Человеком-пауком, который нашли набитым камнями, по его обуви было видно, что ее надевали насильно, на его нижнем белье остались следы крови, мочи и фекалий, лямки рюкзака врезались в кожу шеи, его отец был задержан по обвинению в попытке поджога полицейского участка в Падре-лас-Касас, мать приковала себя к зданию местного суда, а генеральный директор Корпуса карабинеров приносит соболезнования семье.

Джованна поделилась новостью в твиттере с тегом #справедливостьдляМартина и открыла почту. В последнем Микологическом бюллетене Южного университета была статья о новых лишайниках в заповеднике Пунта-Куриньанко за их с Андреа авторством. Джованна, улыбаясь, переслала ей статью, и вдруг в квартире мигнул свет. Встревоженная, она постояла посреди гостиной, размышляя, не перезвонить ли подруге. Затем вернулась к экрану компьютера. Ее удивило, что в печатной версии статьи были опечатки и двойные пробелы. Ей захотелось быть единственной, кто читает сейчас эту статью. Чтобы по какой-то причине сайт журнала полетел и текст нельзя было бы увидеть. Чтобы он был недоступен. Ведутся технические работы.

* * *

Ближе к полудню Патрисио вышел во двор. Солнце не торопилось разгонять внезапно опустившуюся дымку, которая залегла в углах двора. Он протянул ногу между цветочными горшками и быстрым движением подкатил к себе футбольный мяч, который завертелся, как оживившийся щенок. Его внешний вид выдавал почтенный возраст: полустертые цифры 90 осыпавшимся золотом проступали, как некогда прекрасное лицо, на белесой потрескавшейся коже. Патрисио подкинул мяч и удерживал в воздухе, ловя на подъем ноги и стараясь сосредоточиться на каждом ударе, раствориться в этом мягком, легком и точном ритме.

Эта сосредоточенность делала его счастливым. Моментов, когда боль исчезала, было немного. Однажды отец сказал ему, что похожее чувство он испытывал, решая судоку. Поле зрения вдруг как будто ограничивается белым дымом, говорил он, его почти не видно, но этот дым есть и заставляет сфокусироваться на том, на что смотришь, поскольку размывает всё лишнее, всё то, что отвлекает.

Иногда Патрисио думал, не слишком ли много и сильно мы чувствуем. Он смотрел на котят, лежавших рядом со своей матерью, собаку, дремавшую на солнце. Может, с людьми что-то не так, думал он. Какая-то видовая ошибка, из-за которой нам чересчур тяжело жить самим по себе. Он иногда чувствовал это, когда курил с друзьями и вдруг начинал сомневаться, его ли рука держит косяк. Или, может, ею руководит какой-то дух или кучка спор, случайно попавших в мозг. И он сам тогда был не более чем немощным эхом, непроизвольным повторением чужого слова. Иногда он делился этими мыслями с друзьями, и они помирали со смеху. Нормальная трава, чувак, говорили они. Передавай, а то ты уже говоришь, как твой папаша. Он тоже смеялся, у него был другой характер, не такой, как у отца. Возможно, вид эволюционировал и каждое новое поколение было дружелюбнее предыдущего. Возможно. Но сестра опровергала это предположение. Иногда он видел, как она изобретает ловушки и гоняется за мышами по двору, а поймав, несет их в подарок котятам. Еще иногда он слышал, как она смеется в одиночестве, рассматривая в свете от экрана мобильного насекомых и головастиков, ею плененных и помещенных в пластиковую бутылку. Однажды он отругал ее за ящерицу, которую она поймала для Маслика, а потом задумался, действительно ли плохо то, что делает сестра с живностью? Все живут, поскольку пожирают друг друга, думал он потом с косяком в руке, не спеша передавать его, продлевая ощущения, которые походили на вечное подскакивание мяча на ноге. Это значило думать? Отдалиться от самого себя? Всё живет, заглатывая воздух, воду и время, может, и болезнь делает то же самое с его отцом? Или это просто процесс завоевания микроорганизмом более крупного органа? Как если тебе не повезло родиться ящерицей и попасть в руки жестокой девочке. Жизнь без прикрас. Осознание, что сегодня мы играем в мяч, который завтра лопнет, что река бежит далеко, пожар пожирает леса, коровы испражняются, и в их помете растут мухи и грибы, и деревья, и млекопитающие, которые едят друг друга и тоже испражняются, все разные, каждый по отдельности, но, в конце концов, добыча одного огня.

— Эй, Пато, хорош, передавай уже.

Патрисио уронил мяч. Увидел, как тот покатился и ударился о пустой загон для кур. Потом упер руки в боки и посмотрел на небо. Приближалась вереница серых туч. Налетал ветер. Становилось холодно, а потом вдруг опять жарко. Странная погода. Возможно, вечером будет дождь. А может, и нет.

* * *

В общине ходили слухи, что пророк совсем плох. От странной болезни у него открывались на теле раны, которые источали ужасный запах. Только Бальтасар мог видеть его лично, когда кормил жидкой овсянкой с вареными яблоками и протирал тонкими сатиновыми салфетками. Омывая его ноги, он просил Педро много не разговаривать, поберечь голос для главного. Его проповеди, в отличие от него самого, набирали силу. Община богатела благодаря новым прихожанам и продажам Компендиума, число которых всё росло. В последнее время на проповедях Педро церковь наполнялась до отказа.

Молодой настоятель и лидер общины не видел в этом противоречия с положениями своей доктрины, которые сводились к пяти основным и единодушно принятым правилам[14]. Однако всё это не слишком нравилось его учителю. Время от времени отец Контрерас с присущим ему благоразумием напоминал Бальтасару, что вера не может быть орудием спекуляции. Но некогда смиренный ученик с каждым разом всё меньше внимания обращал на увещевания учителя, и они всё больше отдалялись друг от друга.

В тот день, когда члены общины последовали за ним, чтобы строить храм в Ла-Пуэрте, жизнь Бальтасара Санчеса изменилась навсегда. Его растила бабушка, оберегая от бешеного отца-алкоголика, который, выйдя из тюрьмы, твердо решил вернуть себе сына. Он был настойчив. Оставлял ночью под дверью странные подарки, игрушки, игнорируя все запреты на приближение. Бабушка прятала мальчика, отсылала его в комнату, запирала дверь на ключ, покрепче сжимала четки в руке, молясь, чтобы телефон экстренной службы в нужный момент не оказался занят.

Однажды вечером юный Бальтасар вышел из пекарни на улице Санта-Крус, где работал. Он сел на автобусной остановке, глядя в землю, и мысли заплывали в его голову одна за одной, как рыбы в садок, но там, внутри, уже снова начиналась суровая зима. Вдруг его внимание привлекла группа людей рядом с навесом. Все они были хорошо одеты. Казались веселыми, обнимались и обменивались пожеланиями, как одна большая семья. Один из них, сгорбленный пожилой господин с улыбкой от уха до уха, заметил, что Бальтасар смотрит на них, и, перейдя через дорогу, подошел к молодому человеку. Бальтасар занервничал, закрутил головой в надежде увидеть подъезжающий автобус, но было поздно. На следующей неделе начинающий пекарь, кашляя и энергично потирая руки, чтобы согреться, стучал в железную дверь, за которой собиралась община. Он прижимал язык к зубам, проводил им сначала по твердому, а потом по мягкому нёбу, и снова старался забыть о нем и оставить бездвижным на месте.

Спустя некоторое время после того, как дон Десимо Контрерас пригласил Бальтасара в свою церковь, он сделал его учеником. Связь между ними установилась сразу же. Парню не нужно было ничего говорить, поскольку старику достаточно было, чтобы тот его слушал и выполнял его просьбы. А в этом Бальтасару не было равных. Потихоньку преподобный отец учил его разным наукам. Подопечный рос, становился самостоятельным и уверенным в себе. Он вставал очень рано и пунктуально посещал занятия и работу по выходным, а потом шел в церковь. Он не пропустил ни одной службы. Ни разу не оставил поручение невыполненным. Он не был уверен, стал ли меньше заикаться, или это теперь меньше его беспокоило. По крайней мере, он мог занять ум другими вещами и вскоре был даже назначен регентом. Почти никогда язык его не подводил, когда он пел псалмы или повторял молитву. Отец Контрерас давал ему книги, учил служить и переводить.

Но теперь Бальтасар сам стал настоятелем, и проблемы у него были другие. Однажды в воскресенье перед заходом солнца старый Контрерас в последний раз увещевал ученика:

— Ты должен быть готов, сын мой. Если пророк заболеет, люди должны знать. — Бальтасар закрыл большой том Компендиума в кожаном переплете и другой, в деревянном, куда переписывал содержание первого на латыни. Он вспомнил ноги Педро, его облезшие и зловонные ступни, покрытые язвами руки и этот кашель, который начался несколько недель назад. Контрерас, сидевший на низенькой скамеечке, взглянул вверх, прямо ему в глаза. — Ты должен предупредить их об опасности.

* * *

Диссертация, за которую Джованна получила докторскую степень, была посвящена вспышке Cryptococcus gattii необычного масштаба на острове Ванкувер и объясняла ее важность для современной микологии. В работе Джованна доказывала, что все случаи заболевания были на самом деле частью эпидемии, а не просто совпадениями.

Критериями для квалификации эпизодов криптококковой инфекции как контаминирующей вспышки стало наблюдение соответствующих симптомов и выделение C. gattii в обычно стерильных местах и бронхоальвеолярных лаважах, а также у пациентов с ВИЧ-отрицательным статусом. Для исследования был доступен 21 изолят от иммунокомпетентных людей. Шесть изолятов от ВИЧ-положительных хозяев в Британской Колумбии, которые считались не связанными со вспышкой, были включены в целях качественного контроля.

Как показано на рисунке 17, в период с 2000 по 2001 год криптококковая инфекция была диагностирована у 35 млекопитающих, в том числе у 13 собак (Canis familiаris), 17 кошек (Felis catus), двух хорьков (Mustela putorius furo) и трех морских свиней Далла (Phocoenidae dalli).

35 из 38 случаев заболевания людей (92,1 %) и 28 из 35 случаев заболевания животных (80 %) были зарегистрированы на восточном побережье острова Ванкувер. Остальные случаи относились к людям, которые посетили это место. Никто из них не выжил (Оддо 2015, 85–86).

Одна из гипотез Джованны, из-за которой у нее возникли проблемы с некоторыми членами аттестационной комиссии, указывала на определенную особенность генетического строения C. gattii. По ее мнению, генотип VGII/AFLP6, признанный переносчиком криптококкоза у человека, индуцирует процесс ассимиляции, аналогичный такому же процессу у отдельных грибов, таких как Cordyceps, когда они попадают внутрь более мелких организмов, таких как муравьи, моли и жуки.

В будущем, объясняла Джованна, этот генотип гриба, вероятно, будет способен не только вызывать «поражение, связанное с бронхолегочной системой, которое мы знаем как криптококкоз <…>, но также и инициировать процесс симбиоза с организмом-хозяином».

Она указывала, что с наибольшей вероятностью такое соединение может происходить в центральной нервной системе, а именно в задней доле мозжечка. Не исключено, что это, в свою очередь, будет иметь последствия, аналогичные наблюдаемым, например, в случаях заражения муравьев-пуль грибом Ophiocordyceps unilatelis, способным контролировать передвижение тех или иных членов колонии, изменяя их поведение и превращая в живые мешочки со спорами, которые, когда придет время, лопнут внутри муравейника.

Подобные процессы, как отмечала Джованна, сложно предсказуемы у людей, учитывая огромные различия в размерах и температуре. Но, принимая во внимание эволюцию и характеристики гриба во время вспышки в Ванкувере, такую возможность исключать не следует. По этому поводу она писала:

Хотя идея о контроле гриба над человеком кажется чем-то из области научной фантастики и фильмов ужасов, найденные доказательства подводят к любопытному соображению. В случае людей и других млекопитающих, инфицированных во время этой эпидемии, организм-носитель был подобен лишайнику — комбинации C. gattii и недавно описанного Cordyceps humana, — чье образование происходит именно в коре головного мозга инфицированных людей (Оддо 2015, 180)[15].

* * *

Где-то мяукал кот. Непонятно где. Патрисио выглянул во двор — ничего. Пыль, зимнее солнце. Каталина проскользнула мимо брата, зовя: Маслик! Мас! — и остановилась перед дверью, подзывая кота свистом и хлопками. Патрисио посмотрел на затылок сестры, на ее кожу, покрытую въевшейся, как ржавчина в металл, грязью. Внутри дом как будто терял вес и плотность элементов. Стало холоднее. По утрам не хотелось вставать. Трубы высохли, и брат с сестрой просто перестали мыться. Он почесал под мышкой и сказал:

— Оставь его. Есть хочешь?

Каталина опустилась на колени и соединила ладони перед лбом. Она молилась как будто про себя, но недостаточно тихо, чтобы брат не слышал. Просила за котов. Призывала Богоматерь, как учила мама. Патрисио стало стыдно наблюдать за этой сценой, выходки сестры всегда его нервировали. В прошлые каникулы она не хотела купаться в озере Льеу-Льеу, утверждая, что в нем живет чудовище. Вода и есть чудовище, объясняла она. Вся вода на планете — это его волосы.

В тот раз брат сказал ей, чтобы она подошла посмотреть на озеро поближе, поскольку в нем не чудовище, а кое-что другое. Переступая с валуна на валун, он подвел ее за руку, пока Каталина не оказалась прямо на кромке, в паре метров над водой. Загляни туда, сказал он. Что ты видишь? Сестра медленно, как черепаха, вытянула шею, засмеялась и помахала самой себе. Вот оно — чудовище, сказал Патрисио. И столкнул ее в воду.

Сейчас, пока она возносила мольбы о благополучии животного, Патрисио пошел в ванную и по инерции открыл кран душа. Разочарованный, вышел во двор, наполнил ведро из одного из баков, стоявших рядом с курятником. Поставил кипятить воду в двух кастрюлях и чайнике, достал старое полотенце и глиняную плошку, отнес все в ванную. Когда вода стала закипать, позвал сестру.

— Снимай это, — сказал он.

— Что?

— Одежду, что.

Каталина стянула голубую футболку и, скомкав, бросила в угол. Сняла вельветовые штаны и осталась в трусах. Кисловатый запах разошелся по помещению, не находя выхода. Она села на крышку унитаза. Патрисио намочил полотенце в горячей воде, выжал его и поднял руку сестры. В воду закапали черные капли.

— Слушай, Пато, куда попадают коты после смерти?

— В смысле, куда? — произнес он таким тоном, будто не понял вопроса.

— Ну, они тоже попадают на небо?

По правде говоря, он хотел ответить, что никто никуда не попадает. Что это как волны на воде. Она волнуется и возвращается. И это та же самая вода, что ты видела в озере. У этого чудовища волосы повсюду. У меня под мышкой, а скоро и у тебя. Это оно заставляет расти ногти и круги от брошенного в воду камня. Смерти нет, сеструха, просто мы уменьшаемся. Котов съедают муравьи, а муравьев уносит грязная вода, которую мы выливаем во дворе. Хотя эта земля уже ничего не рождает, под ней прячутся невидимые озера. Голоса растений и существ, которые бродят туда-сюда, боятся сухости и смотрят из-за углов домов, как медленные пауки. Большое кажется мертвым, но скинь его в озеро, и готово. Там, образуя концентрические круги, плавают кошачьи зрачки, выплаканные тобой слезы. И пусть дурная вода заставляет тебя слышать стук капель и голоса в темноте, ты можешь отпугнуть ее. Ночью вырой яму, сделай колодец и посмотри в него. Звезды за твоей спиной будут с тобой, твое отражение будет новым. Бросай в воду камешки, не позволяй ей застыть. Бросай в нее пыль и грязные тряпки, пока эта зараза не сдастся. Ходи грязной какое-то время, а потом помойся. Так ты удержишь смерть на расстоянии.

Но он ничего не сказал. Молча тер сестринские щеки, пока смуглая кожа не обрела природный блеск.

— Так, наклоняй голову, — скомандовал он, погружая волосы Каталины в плошку. Подержал несколько минут, полоская пряди и отжимая из них грязь. Потом взял ладони сестры и поставил плошку с водой на них. — Посиди так.

Начинало темнеть, значит, дома скоро станет холодно. Патрисио закрыл дверь, прошел в другой угол гостиной, открыл дровяную плиту, бросил в нее несколько сухих поленьев и начал разводить огонь. Снаружи время от времени слышалось мяуканье, смешивавшееся с треском ломаемых ветром веток. Патрисио выложил на противень несколько кусков хлеба и вернулся в ванную. Помог сестре вытереться сухим полотенцем, которое она потом повязала на голову. Смотри, сказала она ему, неодетая, руки в боки, вертя головой, обернутой полотенцем. Я мама.

Брат улыбнулся и велел выходить из ванной.

— Иди надевай пижаму, малявка. Теперь я помоюсь.

Позже оба сидели рядом с плитой, греясь у огня, который медленно высушивал их волосы. Каталина рисовала, Патрисио смотрел на угли, как в телевизор.

— Гляди, Пато, — сказала Катарина, кладя тетрадь перед глазами брата. — Я нарисовала чудовище.

Он удивленно спросил, что это за чудовище: странное туловище в виде палочки, вряд ли человеческое, с кучей рук и пальцев и два лица поверх улыбающегося рыбьего рыла.

— Это чудовище подарков. Оно доброе. У него лицо сома, так как оно родилось под водой, но однажды его поймал рыбак, взял с собой жить, и они продавали анчоусы и стали миллионерами, и чудовище захотело дарить подарки людям из деревни и своим друзьям в озере, потому что было доброе, и своей подруге-рыбе оно подарило пузырь, а подруге-утке — ремешок, а потом пошло в деревню и стало стучать в двери домов, чтобы завести новых друзей, но из-за того, что оно было чудовищем, люди боялись его и не хотели с ним дружить, они захлопывали перед ним дверь или обливали кипятком из кастрюль, пока однажды чудовище не схватило рыбака, не отрезало ему голову и не прилепило к своему сомовьему лицу, и потом делало так же со всеми людьми, которые ему встречались, а однажды ночью оно снова прыгнуло в воду и осталось там жить.

Казалось, что, если пристально смотреть на рисунок, он двигается. Патрисио спросил:

— А потом что? Чудовище умерло?

— Нет, — ответила сестра, — оно живо. Спит в озере, но его озеро размером как весь мир, и чудовище может выходить из него, когда захочет. Оно может выйти из любой воды. Если ты долго будешь смотреть на лужу или на чай в чашке, оно может выйти оттуда и съесть твою голову.

* * *

Как-то вечером, откладывая работу над книгой, Джованна погуглила Арауканскую лесопромышленную компанию. Из лавины информации она выудила, в частности, что компания, основанная итальянцем, разбогатевшим во время диктатуры на скупке бывших госкомпаний и захваченных у крестьян — чилийцев и индейцев мапуче — земель, сейчас судится с семьями рабочих, умерших от криптококкоза. Новость в областной газете гласила:

На рассвете 22 августа группа женщин Куранилауэ подала в прокуратуру Консепсьона жалобу на Арауканскую лесопромышленную компанию на невыплату компенсации. По их словам, корпорация обязалась выплатить денежную компенсацию за смерть четырех работников лесного хозяйства, заразившихся в результате вспышки грибковой инфекции на территории, относящейся к компании. Одна из истиц отметила: «Компания обещала нам выплату, дом и пособие, но мы ничего из этого не получили. А вдобавок люди болтают неправду. Что мы лопатой деньги гребем, что мы „вдовы кого надо“. Иногда люди еще хуже, чем эти бизнесмены, понимаете? Лежачих добивают. Мы знаем, кто эти сплетни распускает — сами хозяева жизни. Здесь никто ничего не говорит бесплатно. Все куплены. Губернатор недавно разозлился из-за моих заявлений в газете. Какая ему разница, что я говорю и думаю? А этот сенатор, почему его так беспокоит, что будет с топ-менеджерами компании? Надо видеть, как они обращаются с теми, кто у них что-то требует. Как легко они сдают нас копам, когда мы приходим к офису, как потом по вечерам дуют в уши местным. Они не дали нам никакого ответа. Мы не знаем, когда будут деньги. А мои дети? Чем, скажите, мне их кормить?» В настоящее время ожидается рассмотрение иска в суде. Между тем Арауканская лесопромышленная компания заявила: «Мы не задерживали выплату какой-либо компенсации. Эти претензии носят искусственный и злонамеренный характер. Наши действия строго задокументированы, и весь процесс осуществлялся в строгом соответствии с установленными правилами. Остальное — клевета, люди подают иски, чтобы поживиться. Мы уже сделали достаточно: организовали поминки погибшим работникам, провели санитарную обработку территории, согласно рекомендациям специалистов, и выплатили семьям соответствующие компенсации».

Электрический разряд пробежал по спине Джованны, обхватив и сжав шею. Она почувствовала вину? за что? Ей просто прислали рапорт, она проверила его и сделала то, что сделал бы любой коллега на ее месте. Но что она знала об этих людях? Почему должна о них беспокоиться? Разве не было бы еще более лицемерно выступать в защиту чего-то, что ее не касается? Так или иначе, если не она, то кто-то другой подписал бы рапорты, а ей нужны деньги на экспедицию. Компания скоро возобновит работы как ни в чем не бывало, и новые деревья того же вида покроют эти холмы, вытесняя когда-то такие разнообразные леса. Эти рабочие, подумала Джованна, страдают от несчастных случаев каждую неделю. В конечном итоге виноват гриб.

* * *

Мяч сдулся. Подбросив его, Патрисио смог лишь проследить за грустной траекторией падения. Разочарованный, он со злостью пнул мяч, но тот еле сдвигался, поднимая пыль и словно стремясь увернуться от ударов ноги, которые разрывали его и без того разъезжавшуюся кожу. Патрисио взял его в руки и подкинул в небо. Изобразил, пока мяч летел, что стреляет в него, выставив палец как пистолет. Представил себя на далекой войне, в разгаре боя, хотя на самом деле был похож на заблудившегося ребенка, на которого собаки смотрят с состраданием.

Он вошел в дом, весь в пыли. Упал в кресло и посмотрел на свои руки: паршивое пятно. Чувствуя злость, зашел в комнату и стал тереть правую ладонь листком из тетради по родному языку. Заметил, что уже полгода ничего в ней не писал. Вернулся на кухню и только тогда понял, что закончилась вода. Остановился, весь потный, с пятном, запахом и бумагой, приставшими к руке как тень.

Цистерна с водой, которую раз в неделю присылали из района, доезжала до дома детей в последнюю очередь. Она будет только в пятом часу вечера. Утром Каталина взяла в школу флягу с остававшейся питьевой водой, пообещав привезти ее не пустой. Патрисио между тем удовольствовался опивками и сходил по нужде в пакет. Закрыл глаза. Вздохнул, вспомнив, как однажды услышал, что тетя Кармела говорит о нем по телефону подруге. Ходит как неприкаянный, бедняга, слышал он, сидя в туалете. Отрезанный ломоть. Думаю забрать Каталину к себе. В доме всё выглядело так, как будто здесь не мыли сто лет, потемневшая от грязи стена у открытого окна, в кухне сплошная пыль, сухая земля покрывала стол.

Патрисио вышел во двор и, плюнув на ладони, стал тереть их о землю. Надел красную бейсболку и сменил потную футболку на рубашку. Патрисио уже давно стал носить одежду отца. Каталина иногда изображала его и говорила, что она тоже папа. Давала брату указания. Делала вид, что у нее густые усы, и читала проповеди о жизни. Патрисио улыбался, когда сестра входила в роль. Представлял ее главной героиней сериала. Мысленно наряжал в цыганку, чилийку, итальянку, представлял рядом с ней такого же кривляку-пацана, как будто они ссорятся и ищут друг друга в лесу, пустыне или цирковом шатре.

Как и ей, Патрисио нравились эти сюжеты. Он полюбил их, глядя на нее. С раннего детства Педро и Мария просили Каталину рассказывать истории, показывать рисунки и говорить, что происходит с их персонажами. Родители побуждали ее импровизировать, а потом оба предлагали поправки к ее рассказам, как будто были издателями или сценаристами. Из этой игры родилось несколько примечательных персонажей, которые стали частью их семейной мифологии: Мохнатая курица, Гуачикамоте, Братья Путаница, Дон Пепе Пятна, Собака Чанкака. Мария бывала счастлива. Подыгрывала дочери. Изображала из себя директора по кастингу. Если история была хорошей, она говорила, что ее покажут по телевизору.

Патрисио в этих играх всегда держался сторонним, хотя и внимательным наблюдателем. Не отзывался, когда мама предлагала ему поучаствовать. Выходил во двор и играл в войнушку. Расставлял пластиковых солдатиков и сбивал их камнями. Он комментировал битву вслух голосом столичного теледиктора и сложными словами: «Бомбардировки береговой линии опустошают архипелаг. Обессиленные солдаты покидают фортификационные сооружения». Мама обожала смотреть, как он играл сам по себе, и не вмешивалась. Сейчас вместо игр Патрисио развлекался тем, что думал вслух, то ли воображая собеседника, как те, кто разговаривает с животными, то ли просто наслаждаясь звучанием произносимых слов.

Он шел долго. Он ходил так, просто чтобы идти, уже почти год, в котором дни шли по кругу, у него не было особой цели, кроме как подняться на холм; но если охранники лесхоза спрашивали, что он делает на этом склоне, Патрисио говорил, что ищет свою потерявшуюся собаку Селерино, хотя на самом деле ее убил отец в то утро, когда она явилась с симптомами бешенства. Через несколько часов подъема, с пересохшим горлом, Патрисио сел в тени эвкалипта. Даже здесь солнце настигло носок кроссовки. Он подобрал ноги. Посмотрел вдаль. Казалось, горизонт очерчен лесными плантациями. Прислонил голову к стволу дерева. Мир — пропащая штука, думал Патрисио, слушая ветер и убаюкивающий шепот листьев, от которого закрывались глаза.

Вдруг его разбудил шум моторов. Смеркалось, и Патрисио со странным предчувствием бросился вниз по холму, спрашивая себя, вернулась ли уже Каталина и не оставил ли он на засове входную дверь. Добежав наконец до дома, он поставил одну на другую две старые покрышки, забрался по ним на крышу и приложил руку козырьком к глазам. И увидел два черных пикапа, как в детективных передачах по телевизору. Напуганный, он одним прыжком слетел с крыши, проехав спиной по покрышкам, которые оставили на одежде черный след. Вбежал в дом. Задвинул щеколду и спрятался под столом.

— Ката! Каталина, ты дома?

Машины остановились за воротами. Патрисио слышал, как открылись двери и несколько человек, он не понял сколько, вышли и направились к дому.

Три коротких стука в дверь.

— Эй! Есть кто?

Из-под стола Патрисио не мог разобрать, кто стучал, но видел силуэты людей, заглядывавших в окна, их быстрые тени напоминали псов в темноте.

— Мы оставим это здесь! — крикнул один из непрошеных гостей, как будто знал, что кто-то по ту сторону двери слышит его.

Затем люди залезли в пикапы, зарычали двигатели, и свет фар стал удаляться.

Патрисио выждал минут десять, прежде чем решился открыть дверь. За ней он обнаружил пять коробок. В одной был Smart TV, в другой — Play Station 5, и то и другое новое, остальные были набиты какими-то вещами. На коробках лежала книга.

— «Компендиум Педро Обширного», — прочитал Патрисио вслух, водя пальцем по надписи на обложке.

Он поднял взгляд и не различил никого на дороге. В полукилометре виднелись только что зажженные огни в доме соседа. Стемнело, и падали капли редкого дождя. Патрисио затолкал ногами коробки в дом, а книгу отшвырнул, и она упала у пустого курятника.

Когда юноша закрыл дверь, лампочка в столовой, которая не горела уже много недель, зажглась.

* * *

Капли дождя скатывались по стеклам тонкими диагоналями. Вдоль шоссе расстилались обширные равнины, на которых лишь изредка мелькали дома, животные и хозяйственные постройки, там и сям разбросанные среди ковыля. На таком просторе небо казалось шире, и облакам не удавалось догнать друг друга. Микроавтобус двигался к Пунта-Аренасу, нервно ведомый сеньорой Мартой, которая, вцепившись в руль обеими руками, время от времени целовала медальон с Богоматерью Кармельской, висевший на ее правом запястье.

Джованна выступала переводчиком между группой иностранцев и единственной жительницей этих мест, которая невпопад отвечала на их вопросы, не отрывая взгляда от дороги. То и дело Джованна сама что-нибудь спрашивала: что это за обнесенный забором форт, как называются эти птицы, сколько живут местные деревья. Не знаю, дочка, не знаю, отвечала, не глядя на нее, немного вспотевшая сеньора Марта, и тогда Джованна выдумывала что-то с целью разрешить сомнения гостей, прижавшихся к окнам, чтобы любоваться контрастами пейзажа.

Щелчки цифровых фотоаппаратов смешивались со стуком капель по металлической крыше, когда старенький «ниссан-караван» въезжал в город. Под сигналы автомобилей, ругань и молитвы Пресвятой Богородице, несколько раз резко тормознув на красный свет светофора и заглохнув на зеленый, микроавтобус с группой ученых прибыл на кладбище.

Дождь прекратился.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Джованна у англичан, которые разминали ноги на обочине. Андреа улыбалась позади них, ее светлые волосы растрепал южный ветер. Все казались воодушевленными началом путешествия.

Прежде чем войти на кладбище, Джованна попросила через час собраться на том же месте. Сеньора Марта продолжила сидеть в машине, с закрытыми глазами откинувшись головой на спинку сиденья и радуясь, что добралась до этой точки без происшествий.

Джованна и Андреа застегнули ветровки и медленно пошли по величественным кипарисовым аллеям этого погребального лабиринта, оставив группу свободно гулять. Они останавливались перед мавзолеями, удивляясь разнообразию их размеров и происхождения фамилий. Андреа хотела взять подругу за руку, но Джованна мягким и быстрым жестом указала на выгравированное на плите имя: «Телефона Паласио». Обе смеялись — беззвучно, чтобы не оскорбить память почившей, — пока Джованна фотографировала Андреа, которая прижала руку к уху, будто держа телефонную трубку. Они прошли мимо огромного мавзолея Сары Браун, чье имя носило кладбище. Он был окружен туристами, впечатленными его странным золотым куполом, словно украденным у мечети. Внезапно подруги вышли к могиле, которая больше походила на ботанический сад, чем на захоронение: по разбитому стеклу усыпальницы вился вислоплодник, внутри были видны кактусы и свисающие растения. Джованна записала что-то в блокнот, пока Андреа фотографировала.

— Посмотри на меня, — вдруг сказала Андреа, и пленочный фотоаппарат поймал в кадр карие глаза Джованны.

Потом подруги пришли на аллею, где кипарисы стояли с голыми ветвями, темными и сухими, как будто после пожара. Андреа спросила, не гриб ли это, но Джованна, потрогав ветки, понюхав и лизнув подушечки пальцев, сказала, что нет.

— Может, тля, — ответила она, глядя снизу вверх на пятна на кипарисе. — А может, эти деревья подхватили здесь охоту умереть.

* * *

Открыв дверь, Каталина увидела, что Патрисио сидит перед гигантским телевизором посреди гостиной и играет в футбол на приставке. Как ни в чем не бывало, она бросила рюкзак на стол, села рядом с братом и спросила:

— Как играть?

У Патрисио хватило терпения научить сестру контролировать игроков и передавать пас от одного к другому, а не просто бить дугой всякий раз, когда мяч оказывается у нее. Она быстро схватывала. Брат разрешил ей не ходить в школу на этой неделе, и они сражались до тех пор, пока Каталина спустя два дня не вырвала у брата ничью, забив гол на последней минуте. Все предыдущие партии заканчивались ее проигрышем, в основном по голам. В тот день ее счастью не было предела. Она запрыгнула на кресло с криками: Даааа! Даааа! Вот тебе, гадкий Патрушка! Один — один! А потом бегала по дому, раскинув руки, как аэроплан.

— Хорош, малявка. Будешь радоваться, когда меня обыграешь.

Патрисио нажал на «старт», и они начали новую партию.

Каталина никогда не спрашивала, откуда все эти вещи. Растягивалась на массажном кресле и включала его на максимальную мощность, бегала по дому за братом, угрожая ему миксером, пряталась в сушилке для одежды, долго мылась под горячим душем и потом часами выбивала птичек, фрукты и разноцветные шарики в мобильном, а иногда, когда весь дом был в ее распоряжении, перемалывала насекомых с землей в блендере. Каждую неделю появлялись коробки с новыми вещами. Каталина ждала, пока Патрисио их откроет, восхищенно рассматривала каждое устройство, а потом просила брата научить ее этим пользоваться.

— Смотри, тут две кнопки, какой кофе хочешь? Большой или маленький?

— Большой! — с восторгом кричала она.

Тогда он нажимал на зеленую кнопку, и кофемашина выдавала пышный латте, который довольная Каталина уносила в свою комнату. Так потихоньку дом наполнился электробытовыми приборами, вещами, одеждой, велосипедами, игрушками, которые появлялись каждый понедельник рано утром, а с ними — полный оранжевых купюр белый конверт с серповидным листом на марке. Книги, которые приходили вместе с подарками, оказывались свалены в курятнике, образовывая небольшую кучу. Птицы прыгали и гадили на них, нещадно раздирая клювами.

Патрисио не сделал ни одной попытки что-либо выяснить. Лучше не надо, говорил он себе: а то вдруг коробки больше не появятся? Пусть эти фанатики делают с отцом что хотят. Так или иначе, шкафы ломились от добра, Каталина ездила учиться на школьном автобусе, а у Патрисио были деньги, и он мог купить что угодно. Он прятал банкноты и карточки в обувной коробке в своей комнате и время от времени говорил сестре, что папу лечат за границей. Что его забрали марсиане. Что его съела чупакабра. Хочет ли она еще хлеба с авокадо. Чтобы она ему не грубила. Что он теперь в доме главный.

Каталина посмотрела на горячий шоколад. — Сыграем лучше еще одну партию? — спросила она, поставив чашку на стол. — Вкусно.

Они сели рядом в кресло и включили приставку. Сестра посмотрела брату в глаза.

— Сейчас я тебя сделаю, — сказала она.

* * *

Когда группа наконец прибыла в бухту Чилота в порту Порвенира, к англичанам вернулся исследовательский дух. Бледность от качки на пароме уступила место порозовевшим щекам и желанию узнать, что за истории скрываются за этими разноцветными, крытыми железом портовыми домиками, которые виднелись вдали, разбросанные как пятна краски в однообразной степи. Джованна сняла куртку и повесила ее на спинку переднего сиденья, в тридцатиградусную жару не верилось, что микроавтобус пересекает самую близкую к Антарктиде местность на Земле.

Сеньора Марта между тем перестала нервничать, возможно в силу отсутствия препятствий: на трассах CH-257 и Y-85, которые двумя змеями протянулись на 136 и 159 километров до южной оконечности Огненной Земли, чаще, чем автомобили, встречались овцы, верблюдовые, велосипедисты, лошади и бескилевые. Поэтому здесь она с удовольствием отвечала на разнообразные вопросы любопытных пассажиров и даже вежливо поддерживала с ними разговор на сносном английском.

Но после тяжелой переправы через пролив команда устала. Только Джованна смотрела на шоссе, время от времени перебрасываясь репликами с сеньорой Мартой о странностях погоды, о национальности гостей, о своей работе… и так семь часов подряд.

Когда микроавтобус в конце концов остановился напротив горного приюта «Викунья» и группа проснулась, все стали свидетелями великолепного зрелища. В этот час последние солнечные лучи освещали верхушки деревьев букового леса, которым начинался заповедник. Оранжевые кроны, казалось, застыли как пылающие облака.

Это было величественно, но времени на фотографирование не было. Под кронами уже виднелся силуэт дона Сантьяго, лесника, который в нескольких шагах позади Оливера, своей огромной облезлой овчарки, шел к приехавшим. Нужно было поставить палатки до темноты.

С помощью дона Сантьяго Джованна, Андреа и Дейвон, самый молодой из англичан, начали разбивать пять палаток поменьше и одну большую для оборудования. Но ветер дул с такой силой, что в конце концов понадобилось участие всех участников экспедиции, включая сеньору Марту, чтобы закрепить их.

Закончили около девяти. Дождя не было, но холодный ветер начинал забираться под одежду. Дон Сантьяго пригласил всех выпить мате к себе в дом, натопленный дровяной плитой. Вслед за лесником члены экспедиции гуськом переступили порог, потирая руки, и каждый по очереди прошел в туалет.

Вокруг царила всепоглощающая тишина. Гости завороженно следили за колебанием огня, потрескивающего за старинной кованой решеткой плиты и подпитываемого маленькими поленьями, которые дон Сантьяго нарубил с почти геометрической точностью. Вода кипела. Хозяин снял чайник с горячей плиты, где поджаривались куски лепешки, и осторожно наполнил калебас. Джованна приняла его из рук лесника, сделала жадный глоток и вернула сосуд со словами «большое спасибо». Дон Сантьяго посмотрел на нее обиженно, подняв седые брови, но тут вмешалась Андреа, извинилась за подругу, она с севера. Там пьют только кофе, сказала она, а потом пошагово объяснила на английском, как правильно пить мате по кругу и почему нельзя говорить «спасибо» после первого глотка.

Сам Сантьяго умилился старательности иностранцев и неуклюжести их жестов, когда они передавали друг другу калебас, словно это был древний местный ритуал. Сидя напротив подруги, Джованна посмотрела на нее с благодарностью, и они продолжили молча пить, пока хозяин поддерживал огонь, а мате возвращал тепло и бодрость телу.

После пары кругов Андреа сделала знак Джованне. Остальные гости встали вслед за ней. Поблагодарили и вышли в ночной холод степи.

Полчаса спустя, когда все уже забрались в спальные мешки, Джованна гладила руку Андреа, обнимавшую, как мягкая ткань, ее подбородок. Она смотрела в одну точку на потолке палатки, которую ветер трепал со звуком, похожим на рев бурной реки.

— Я всё думаю, — сказала Джованна. — Как же хорошо, что ты здесь.

Несколько минут спустя, уже выключив свет, она продолжила шепотом:

— Ты спишь?

— М-м-м?

— Ничего, спи.

— Я не сплю.

— Просто я вспомнила, как в детстве перед сном играла в игру, которую очень любила. Я никогда никому этого не рассказывала. Нужно было сосредоточиться на том, о чем в тот момент думаешь, и потом идти назад, мысль за мыслью, как будто разматываешь нить, которая возвращает тебя к тому, о чем ты думала до этого. А потом до того. И так, пока не дойдешь до точки, в которой уже ничего нет. Там нить обрывалась. И тогда я оставалась словно с обрывком нити в голове.

Уже задремавшая Андреа повернулась к ней, придвинулась в своем спальнике. Поцеловала между ртом и щекой и положила голову ей на плечо.

— Как красиво… Будем спать?

— Да, давай, — ответила Джованна, всё еще глядя в ходящий ходуном потолок палатки, слушая, как ветер свистит над бескрайней равниной вокруг. Под этот звук она закрыла глаза. В определенном смысле она чувствовала себя в безопасности, будучи уверенной в своей принадлежности к окружающему пейзажу, который позволял ей неторопливо слушать саму себя, как будто мысли текли спокойным ручьем, были фрагментами, иногда складывающимися в кольца, а потом разлетающимися и растворяющимися под светом.

* * *

Как-то после обеда стук в дверь разбудил Патрисио. Он вошел в комнату к сестре, но там никого не было. В растерянности он застегнул куртку и замер посреди гостиной. В окно он видел людей рядом с черными пикапами. Опять раздался стук, тяжелый и ритмичный, по три удара. Патрисио сделал глубокий вдох и повернул ручку двери.

За ней стоял сухощавый мужчина, ненамного выше его.

— Добрый вечер, брат, — сказал он, раздвинув губы в подобии улыбки, которая Патрисио показалась гримасой робота. — Меня зовут Бальтасар. Давно хотел с тобой познакомиться.

— У меня нет братьев, — ответил Патрисио надтреснутым, как сухая ветка, голосом.

— Мы все братья в обширном. — Патрисио заметил, что на пурпурной тунике гостя висела коробочка эвкалипта. — Ты знаешь, кто я?

— Сукин сын, который похитил моего отца.

За спиной Бальтасара, рядом с черными пикапами, стояли четверо мужчин. И они явно не привезли коробок с подарками. Они смотрели на Патрисио зловещим и дружелюбным взглядом религиозных фанатиков.

Бальтасар опять изобразил улыбку и продолжил:

— Нет, это совсем не так…

— Чего тебе надо?

— Чтобы ты поехал с нами.

Патрисио отступил на несколько шагов. Вдруг он почувствовал, что бежит, глядя вверх, чтобы взять посланный с другого конца поля пас, что его сестра пытается обойти Месси на входе в виртуальную зону, а у него рука потеет на джойстике, что отец учит его охотиться на кроликов и задерживать дыхание, глядя в их черные глаза, которые внимательно смотрят, прежде чем погаснуть, что что-то толкает его в промежность, что мама бьет его по щекам, что холодный пот течет по спине, дрожит подбородок, подступают слезы, что его тоже сейчас похитят из собственного дома, словно это в порядке вещей.

Слышно было, как кошка мяукает на крыше. Патрисио собрал и сглотнул слюну.

— Ладно, поехали, — сказал он, закрывая за собой дверь.

* * *

Ла-Пуэрту окружал протяженный деревянный забор с проволокой под напряжением. Два человека в фиолетовых туниках открыли ворота. По территории сновали прихожане по своим делам, бормоча что-то, чего Патрисио не разбирал. Поселение выглядело скромно, но одновременно претендовало на некоторое благородство благодаря зданиям в стиле построек немецких переселенцев, окруженным рядками молодых эвкалиптов. Патрисио пригласили выйти из машины и пройти в комнату с табличкой «Обширный». За ним осторожно закрыли дверь и оставили одного впотьмах. В полумраке он едва мог разглядеть помещение. На ощупь прошел мимо чего-то, что казалось деревянными скульптурами. Постепенно комнату осветила люминесцентная лампа.

Помещение было небольшим, хоть и с высокими потолками. Запах развешанных по стенам эвкалиптовых веток напомнил, как отец заваривал их листья на кухне. Патрисио посмотрел прямо перед собой и увидел отца в плетеном кресле, в которое, казалось, его тело бросили как мешок. Еще не понимая до конца, что происходит, не успев протереть глаза или ущипнуть себя за руку, Патрисио услышал: «Подойди, сын». Но голос не был голосом Педро. Не тем, который мальчик помнил. Он подошел, и горьковатый запах гнилых фруктов ударил в нос. Вблизи Патрисио заметил на лице отца явные признаки истощения и подумал о восковых фигурах. Быстрая ледяная струйка скатилась по спине. Ему стало противно от ощущения, что влажная кожа Педро как будто тает.

Патрисио остановился, дрожа, с подступающими к горлу слезами. Педро ничего не говорил. Между ними протянулось молчание. Тогда он присмотрелся и заметил, что правая рука отца двигается. Рядом с креслом стоял столик с религиозными предметами и сборником судоку, из тех, что он дарил ему. Патрисио в растерянности следил взглядом за отцовской рукой, которая брала карандаш и нащупывала край сборника. Мальчик подошел, открыл его на первой странице и наблюдал, как рука, словно автомат, заполняет лист. Вместо цифр в ячейки она вписывала буквы. Медленные ряды букв, которые составляли слова. Этот процесс занимал всё внимание Патрисио, пока послание не было готово. Тогда он почувствовал ужас, похожий на тот, что охватывал его от одного воспоминания о матери: они вдвоем сидят у огня на кухне, мама качает его, маленького, на руках и рассказывает сказку о мальчике со шпорами[16].

На листе было написано:

Дверь открылась. Двое коллегиантов взяли Патрисио за плечи и вывели. Всхлипывая, он успел вырвать листок и положить его в карман, прежде чем вышел из комнаты с ощущением, что выныривает из-под воды.

Это был последний раз, когда он видел отца.

Небо закрывало сплошное серое пятно. Бальтасар проводил Патрисио до машины, которая повезла его домой. Наверху, далеко Патрисио заметил странное черное кольцо, плывущее между облаками. Ниже, вдоль шоссе гипнотически мелькали стволы эвкалиптов, и вскоре мальчик заснул на заднем сиденье, уронив голову на стекло. Проснулся дома, ничком на кровати, вспотевший, в одежде. Вскочил и побежал по дому, зовя сестру.

Но он был один. Он еще слышал странный голос отца, который его смущал и тянул против ветра. Следуя за голосом, Патрисио вышел из дома.

* * *

Каталина сидела в массажном кресле, ела бутерброд с паштетом и пыталась добиться победы «Барсы» над «Реалом».

— Где ты была? — спросил Патрисио, закрывая за собой входную дверь.

— У тети Кармелы. — Раскосые глаза сестры, когда она врала, напоминали ему глаза матери.

Патрисио поспешно прошел в свою комнату, чтобы взять толстовку и положить в карман зажигалку. Когда он собрался выходить, Каталина попросила его сделать ей горячий шоколад.

— Ты куда? — спросила она, ставя чашку на стеклянный столик и не отрывая глаз от экрана, пока брат застегивал молнию и надевал капюшон.

— В магазин и обратно.

— Может, купишь машину?

Патрисио вздрогнул. Подумал о бидонах с бензином, которые оставил около дома, и крепко сжал зажигалку в кармане.

Сестра поставила игру на паузу и посмотрела на него.

— Купи машину, Пато. И поедем на море.

Он улыбнулся и положил ключи в карман:

— Я самолет куплю, — ответил он, поднося к губам указательный и большой пальцы.

* * *

Это бесконечная непрерывность существования. Каждому телу нужны другие тела, чтобы умирать и возрождаться. Его обширность приглашает склонить друг к другу головы, следовать непокорному шепоту, приносимому в дом ветром, этим тайным телом, корнем воды, который вырывает язык из его клетки и прячется в пепле, пока леса перемещаются в другую вселенную.

* * *

Поход начался рано, под моросящим дождем и при влажности воздуха семьдесят процентов. Под предводительством Джованны группа два часа шла на юг от лагеря, пока не добралась до сектора номер десять, заросшего ньирами, ленгами и койгуэ и богатого лиственным перегноем, влажным от бобровых запруд.

Там обнаружились первые экземпляры для сбора.

— Посмотри на меня и скажи, что нашла, — попросила Андреа из-за камеры, закрывавшей ей пол-лица.

— Cyttaria, которая у меня в руке, известна также как «индейский хлеб». Раньше обитатели этих лесов собирали их весной и летом для еды. — Джованна держала на уровне объектива гриб, похожий на спелую мушмулу. И предложила коллеге, ожидавшему за кадром рядом с Андреа: — Попробуй, Ричард. — Англичанин откусил, и на его лице появилось выражение удивления, возможно из-за ватной текстуры гриба. — Сладкий, правда? — продолжала говорить Джованна с горящими, как у девочки, глазами, пока Ричард довольно кивал.

В этой экспедиции каждый участник преследовал собственную цель. Дейвон, например, ворошил землю в поисках трюфелей. Его задача была самой сложной, поскольку эти грибы мало того что растут под землей, так еще и найти их можно только благодаря нюху некоторых собак и свиней, специально обученных для этого. Дейвон же руководствовался только своей интуицией. Андреа запечатлела, как, раскапывая корни, рыжеволосый молодой человек обнаружил экземпляр из рода Thaxterogaster: два шарика горят, как бриллианты, во влажной земле.

Марджори между тем специализировалась на роде Cortinarius, представители видов которого открыто росли по всему парку. Многие из них еще не были описаны, поэтому ее приятной задачей было давать им имя и дату рождения, производя своеобразное крещение для официальной науки. Андреа шла за ней, пока та собирала плодовые тела в небольшой брезентовый мешочек, восхищенно восклицая на манерном британском английском.

Тут же был Ричард, миколог с сорокалетним стажем, который занимался анализом отношений грибов с эндемичной флорой парка. Завернутый в оливковый плащ, старик шел по лесу, заложив за спину руки с мощной лупой и швейцарским ножом. Ричард брал пробы корней, коры и выпуклых, вдавленных, пупковидных плодовых тел с коническими и бугорчатыми шляпками, иногда похожими на небольшие соты или кусочки кораллов.

Как он объяснял в камеру, поблескивая глазами из-под красной шляпы, каждая из этих форм жизни исполняла свою функцию:

— Одно дело — описать внешний вид организма, и совсем другое — понять, каковы его отношения с остальными существами вокруг. Все эти грибы связаны с деревьями через корень. Они поставляют им воду и разные питательные вещества, а взамен получают витамины и углерод. Деревья могут через них общаться между собой, обмениваться электрическими и белковыми сигналами, образуя что-то вроде интернета. — Он указал на нижнюю часть плодового тела Cortinarius flammuloides, эндемичного в этом регионе. — То, что мы обычно видим у грибов, — не что иное, как их половые органы, цветные вздутия разнообразных форм, выделяющие споры для размножения. Самое же любопытное происходит под землей. Весь гриб функционирует как обширная сеть, протянувшаяся на километры: его тонкие нити бесшумно соединяют лес, одновременно превращая его отходы в новую почву.

Дождь усиливался. Джованна нашла Андреа, затем дала указание группе продолжать двигаться на юг. Понемногу стук капель по листьям затих, уступая место запаху морского бриза.

Джованна собирала лишайники. Она изучала, как симбиоз между грибом и водорослью влияет на общение лишайника с другими организмами. В электрических импульсах, передаваемых мицелием, она видела сигналы, подобные нервной деятельности. Что-то они переносили — информацию, желания, локации. Джованна хотела расшифровать этот язык подземных импульсов и понять, что происходит, когда гриб соединяется с чем-то другим. Накануне вечером Андреа спрашивала ее, какими могут быть слова в этом языке. Лежа с ней в одном спальнике, она предположила:

— Если бы гриб поселился в человеческом мозге, он думал бы то же самое, что мы?

Джованна ничего не ответила, просто обняла ее и начала целовать в шею. Но позже, когда Андреа заснула, этот вопрос не выходил из головы, и от раздумий над ним Джованне приснилось, что она рассматривает кусочек сфагнума, чьи клетки под микроскопом оказываются скоплением миллионов глаз.

Полчаса спустя группа снова оказалась на берегу Магелланова пролива, на этот раз на противоположной оконечности Огненной Земли.

Панорама была впечатляющей. Джованна смотрела на острова, на древние, морщинистые, как слоновья кожа, горы, которые возвышались над густой растительностью, и думала о том времени, когда землю покрывали скалы, пронизанные грибами. На несколько минут она завороженно застыла, представляя многометровые, в гранитных складках башни, которые возвышались как статуи, а тонкие нити Tortobus proterans обнимали минерал изнутри, поглощая пресную воду и истончая его стенки, спускались ниже, зарывались в скалы, выравнивали поверхность, чтобы позже животные и растения смогли поделить мир, утвердить за собой основное место. Тогда ей пришло в голову, что, пока водоросли и амфибии становились жертвами сексуального желания, грибы сохраняли неизменной собственную тактику, то целуя спящих под открытым небом млекопитающих и растения, то очищая свою раненую грудь энзимами, разделяя ее и увеличивая. Это позволяло им растягиваться в виде великой идеи, как будто земля над ними была чем-то вроде стенки черепа, а снизу — бездонным озером. Так они росли во всех направлениях, цепляясь вслепую к корням и погребенным телам.

Джованна стояла, словно оцепенев от этого зрелища, пока ветер не ударил ей в лицо. Тогда она поспешила за группой, с трудом поднимавшейся по склону к лесу Тимаукель. Бегущая навстречу вода играла камнями, ставя шедшим подножки. Взгляд Джованны время от времени возвращался к пейзажу, а потом переносился на Андреа, которая шла немного впереди и потешалась над звуками, издаваемыми англичанами: эти бесконечные упс, упс, когда ботинок соскальзывал и нога оказывалась вновь по щиколотку в грязи.

К вечеру собиратели грибов, усталые и счастливые, вернулись в лагерь с внушительным грузом образцов для описания. Джованна залезла в палатку положить сумку и, пока шла в душ в доме дона Сантьяго, обратила внимание на тонкое черное кольцо высоко в небе, как ожог, среди облаков.

Выйдя из душа, она почувствовала приятный запах. В нескольких метрах от лагеря Ричард в огромном котле над костром готовил суп из сморчков и других съедобных грибов с луком, чесноком, перцем, картошкой и тыквой. К тому же Дейвон выделил ему один из своих трюфелей, который превратил варево в деликатес. Всемером они поужинали там, устроившись вокруг костра и обсуждая достоинства этого места. Одним из них было зрелище усыпанного звездами неба. Джованна, разморенная жаром костра и вкусной едой, положила голову на плечо Андреа. Влажные волосы высыхали.

Всё следующее утро группа посвятила утомительному описанию экземпляров. Работа велась в палатке, где специально для этого был установлен арендованный у дона Сантьяго электрогенератор и каждый исследователь имел доступ к разнообразному арсеналу научных инструментов.

После завтрака, когда воодушевленные ученые ушли анализировать грибы, Джованна осталась помочь хозяину дома.

Она мыла посуду такой ледяной водой, что ломило пальцы, и с энтузиазмом рассказывала о вчерашнем походе.

— Значит, вы добрались до десятого сектора?

— Да! Мы почти четверть его обошли, — гордо воскликнула она. — Здорово, правда?

В этот момент зазвонил ее мобильный, вибрируя в заднем кармане штанов. Она закрыла кран, вытерла руки полотенцем и ответила.

Спящий около дровяной плиты Оливер вдруг настойчиво залаял на Джованну, и дону Сантьяго пришлось за ошейник вытащить его из дома и закрыть дверь. Извини, дочка, эта собака уже не соображает от старости, заметил он, немного встревоженный бледностью девушки, которая, прикрыв свободное ухо, чтобы лучше слышать, спрашивала:

— Взрыв? Не понимаю тебя, мама, что еще за белый огонь?

Озадаченная, она вернулась в палатку-лабораторию и, пока готовила рабочее место, подумала, что занятие, которому с таким старанием предаются ее коллеги, подобно археологии: как будто то, чему она посвятила последние пятнадцать лет жизни, теперь было не чем иным, как наблюдением за началом прошлого. Посмотрев на Марджори, которая с улыбкой кивнула ей и продолжила заворачивать грибы в фольгу, Джованна вдруг почувствовала, что земля уходит из-под ног. Преодолевая дурноту, она вышла на воздух. Андреа, читавшая в тени бука в нескольких метрах от лагеря, заметила неладное. Спросила, что случилось, но Джованна махнула ей рукой и вернулась в свою палатку.

Снова зазвонил телефон. Подруга рассказала об огромном пожаре, который надвигался на Консепсьон с юга провинции Био-Био. Сообщила, что власти рекомендуют покинуть город. Джованна нажала «отбой», отложила мобильный и растянулась на спальнике, сунув под голову рюкзак с одеждой. Новость ударила ее, словно пузырь или что-то вроде мембраны, которая окружала ее поверх исторического времени, лопнула, и она оказалась в свободном полете. Она лежала, уперев взгляд в потолок, наблюдая, как меняется его голубая ткань на просвет. В воздухе появилось что-то враждебное. Суставы сделались тяжелыми, грудь сдавило. Возможно, она думала о сотнях лис и сов, которые покидали леса, или представляла, как горит Консепсьон. Она была спокойна. Безмолвна. Тверда. Сухие глаза. Дыхания почти не было слышно, как будто тело сейчас ее не занимало. Как будто ее воля была ведома таким же прихотливым ветром[17].

* * *

Проповедь вот-вот должна была начаться. Несмотря на состояние Педро, его почитатели настаивали, чтобы он поднялся на кафедру. Самый близкий круг коллегиантов занимался его подготовкой. Они подняли его с кресла, смазали раны эвкалиптовой мазью, окурили дымом эвкалиптовых листьев тунику, поднесли раскрытые эвкалиптовые коробочки к носу. Но он не реагировал. Казалось, что он где-то далеко от тела, которое двигается автоматически. Бальтасар, очень этим встревоженный, думал, что, повидав сына, Педро приободрится для сегодняшней проповеди. То, что состояние пророка только ухудшилось, пугало. Сила ветра, трепавшего тонкие волосы Бальтасара, когда он, посадив Педро на кресло-каталку, повез его из дома до главного храма, только крепила его веру, пока он шел и смотрел на кольцо черного дыма, которое плавало в вышине уже несколько часов.

Церковь была заполнена коллегиантами: одни ждали, распевая гимны, другие прохаживались, потрясая кадильницами с эвкалиптом. Бальтасар поднялся на сцену и после общей овации попросил прихожан садиться.

— Братья мои, я вдыхаю вас.

Коллегианты встали. В речи Бальтасар постарался развеять слухи, связанные со здоровьем Педро.

— Сейчас не время заниматься отдельными. Наш Обширный не хотел бы видеть нас больными. Не причинил бы нам вреда и не приблизил нас к таковому. Какой Бог не оберегает детей своих? Какой пастырь оставляет стадо свое? Педро опровергнет все эти лживые слова. Скоро вы услышите это от него самого.

Зал ответил аплодисментами и воодушевленными возгласами. Предвечерний свет падал через потолочное окно, образуя небольшой навес из теней вокруг кафедры. Педро появился на краю сцены. Коллегианты целую неделю ждали его проповеди, неустанно работая на благо Ла-Пуэрты, ухаживая за огородами, собирая плоды, неся караул по ночам вокруг поселения, изготавливая молитвенники, эвкалиптовые масла и кремы, которые продавали потом в центре Куранилауэ. Проповедь была местом чуда. В этом храме видели, как дети излечивались от немоты, как заики декламировали без запинки, как у увечных отрезанные языки вырастали во рту, словно цветы кактуса. Такие слухи ходили по городу. Некоторые верующие впадали в транс, слушая Педро. Они прыгали от радости и повторяли слова учителя, подняв руки над головой.

Педро сделал шаг вперед, и как будто ветер захлопнул все окна. Он вышел на середину сцены. Несмотря на макияж, свет позволял видеть, что выглядит он хуже, чем раньше. Он молчал, и публика начала волноваться. Пророк посмотрел вперед, пытаясь заговорить, но ему помешал жестокий приступ кашля.

Коллегианты заволновались еще сильнее, и пока некоторые из них поднимались на кафедру, чтобы помочь Педро, Бальтасар почувствовал страх, узлом связывающий язык. Он попытался успокоить толпу, но слова застревали во рту, не успевая выходить.

Вдруг голос Педро прогремел, как сход ледника. Люди закрывали уши руками, наблюдая жуткое зрелище — белые нити, похожие на тонкие стебли мха, пронизывали тело пророка и выходили из ран, прорастали через глаза, руки и щеки, и большой темный гриб поднимался за его головой, распространяя запах лесной гнили, одновременно горло Педро раздувалось, пока не лопнуло, исторгая облако спор, которое накрыло зал белым покрывалом[18].

* * *

Высокая ограда, сначала доски забора, над ними — проволока под напряжением. На ней висит пара высохших воробьев с обуглившимися перьями и белыми глазами, которые предупреждают: не прикасаться. Патрисио достал из кармана маленький прозрачный пакетик. Высыпал содержимое в трубочку и поджег. Взбодрившись, он начал с силой толкать доски забора, пока одна не поддалась. Он сначала сам протиснулся в отверстие, а потом просунул бидоны.

Темнота позволяла свободно двигаться по поселению. Патрисио удивляла тишина, он слышал, как стучит пульс у него в ушах. Нигде не было света, никто не ходил по территории, он подумал, что все собрались на какую-то церемонию. Так было даже лучше — он застанет их врасплох.

С той же решительностью, с которой ребенком он, заигравшись допоздна, возвращался домой один через лес, Патрисио вошел в главный храм и впотьмах пересек притвор. В свете зажигалки прочитал на одной из дверей: «Зал собраний». Войдя, почувствовал тяжесть воздуха. Странный запах, как будто куча сгнивших овощей в холодильнике. Патрисио заткнул нос и тогда, приглядываясь во мраке, различил странные белые корки, которые покрывали пол и стены, как лишайник или засохшее семя. Его правая кроссовка наткнулась на что-то похожее на лежащее ничком тело. Он нервно отступил на несколько шагов, шаря пальцами по стене, пока не нашел выключатель, и тогда зал осветился неравномерным подмигиванием флуоресцентных ламп.

Когда Патрисио увидел всю картину, его вырвало. Он упал на колени, упершись руками в пол рядом с человеком с белыми глазами, кожа которого была покрыта тонким слоем плесени. Всхлипывая между приступами рвоты, Патрисио обмочился. Желчь текла по его груди, и ему пришлось вытереться рукавом толстовки. Поднявшись, он попятился к стене и только тогда осмотрелся. Зал был полон трупов, засыпанных белой пылью. Посередине сцены Патрисио узнал отца с разорванной шеей и телом, покрытым зловещей порослью, которая буйно цвела на самом виду.

В отчаянии Патрисио открутил крышки бидонов и вытащил их из церкви. В панике пролил немного на штаны.

Оказавшись на улице, поджег струйку бензина и, пока прятал зажигалку в карман, спиной натолкнулся на маленькое тело.

Повернул голову и увидел ее.

— Какого черта ты тут делаешь?! — Каталина отступила, напуганная реакцией и выпученными, налитыми кровью глазами брата. — Ты за мной следила? Ты же не заходила туда? Говори, ты была внутри, паршивка! — кричал он, тряся ее за плечи.

Каталина заплакала, повторяя, что ничего не понимает, почему он не вернулся домой, зачем он прятал от нее папины письма, что не надо думать, будто она идиотка, что эти подарки не падали с неба, что она знала, посмотрела в интернете, что папа жил здесь, почему они не ходили к нему, почему брат в блевотине, он что, описал штаны.

— Пошли отсюда, быстро! — Патрисио схватил ее за руку и потащил прочь от храма.

И тогда заметил бензиновые пятна на комбинезоне и снял его на бегу, за мгновение до того, как церковь превратилась в огромный факел.

Грохот опрокинул их ничком на землю.

Всё еще оглушенный взрывом, Патрисио поднялся и взял сестру на руки. Языки пламени застилали всё вокруг, закрывая выход: все постройки Ла-Пуэрты как будто троились, а дым стирал стороны света. Брат и сестра бегали кругами, хотя деревья тянулись к ним, чтобы помочь. Каталина указывала на них пальцем, призывая брата посмотреть на эвкалипты. Ветки, ветки! Так она кричала, а Патрисио растерянно крутил головой в разные стороны. Там, Пато, смотри! Каталина всхлипывала у брата на плече, закрывая глаза, ударяя его кулаками в грудь, пока брат не заметил электрическую проволоку.

Он поставил Каталину на землю и потащил за руку. За ними звучали взрывы и треск горящих ветвей, которые падали в гигантский костер. Обернувшись на звук, Патрисио споткнулся о камень.

— Пато! — закричала Каталина, видя, как он падает ладонями прямо на проволоку и бьется в ужасных конвульсиях. Она подбежала, обняла его и тянула на себя, пока он не разжал рук.

Патрисио открыл глаза. Сознание не сразу вернулось к нему, все ощущения были перемешаны, как будто он вынырнул из-под воды[19]. Он привстал и увидел, что сестра лежит на земле. Глаза ее были закрыты, а на правой щеке кровила рана.

— Ката! Катита, очнись! — Он тряс ее за плечи, но она не открывала глаз.

Пожар освещал небо неравномерно. Охватывал корни деревьев и распространял жар под землей. Ночь сверкала на сигнальном жилете Патрисио. Как был — в трусах, волосы дыбом, — держа сестру на руках, он перебрался через ограждение. Грустная вода текла по его щеке. Оторванная доска продолжала качаться, пока он бежал к шоссе. Он выскочил на дорогу. Фары машин освещали их с сестрой время от времени, как мимолетный взгляд в зеркало. Патрисио кричал, просил помощи у этих потоков света. Поднимал руку, но никто не останавливался.

Послесловие переводчика

Кнопка SOS

Очевидное, во всяком случае для меня, преимущество переводить современников — это наличие опции «спросить у автора». Мысль о том, что в самом крайнем случае есть к кому обратиться за разъяснениями темных мест, бодрит. И молодой чилийский писатель Симон Лопес Трухильо проявил отзывчивость в обоих случаях, когда я нажала на эту кнопку.

Первым был вопрос о названии. Мне казалось, что буквально переведенное El vasto territorio, «Обширная территория», — это слишком просто и не передает по-русски какого-то скрытого смысла. В слове vasto, которое в современном испанском означает «обширный», мне слышался отзвук его древнего латинского значения — «пустой». Я подозревала, что этим прилагательным автор намекает на обширность «опустошенной» земли (тем более, что глагол devastar — «опустошать» — того же корня). Недаром в центре проблематики романа — вырубка девственных лесов под плантации эвкалипта.

Но нет. Автор эти измышления пресек, сказав, что ему ничего такого в этом слове не слышится и что оно употреблено в своем прямом значении. Правда, еще он сказал, что «обширность» отсылает к идеям Спинозы о растворении личности в бесконечном. И указывает на укорененность насилия в чилийском лесопромышленном комплексе. И да, воспроизводит речевой штамп, который любят чиновники и газетчики, в том числе русскоговорящие, — «обширная территория». Пришлось отказаться от богатых обертонами собственных вариантов и вернуться к буквальному авторскому, чтобы не прибавить случайно еще каких-нибудь смыслов.

Вся эта история с названием заставила меня усомниться в серьезности намерений автора и вызвала ощущение легкого стеба, которое постепенно нарастало, несмотря на реалистичность и даже лиричность повествования. Ощущение укрепляли псевдосноски, которые ничего не поясняют. И наукообразная — с графиками и латинскими таксонами — доказательная база фантастической коллизии о том, как лесоруб превращается в гриб. Провозглашение же человекогриба пророком Педро Обширным лишило драматизма даже неуютный (хотя и вполне научный) вывод из этой доказательной базы: единственное, что мешает грибам массово подчинить себе человеческий мозг, — это слишком высокая для них температура нашего тела. Пока мешает.

Лопес Трухильо не первый вдохновился сюжетом о том, как мутировавший гриб кордицепс, действительно способный паразитировать на насекомых, управляя их поведением, преодолевает температурный порог и перекидывается на людей. Он превращает их в зомби, как в видеоигре «Одни из нас», или в кровожадных монстров, как в одноименном сериале, и Земля становится совершенно кошмарным местом. Но в «Обширной территории» даже грядущий апокалипсис какой-то несерьезный. Взять, например, временное помешательство, наступающее при кратком контакте со спорами паразита, исторгнутыми Педро-пророком: зараженный, посмотрев в какую-то точку, немедленно в эту точку переносится. Как реальные мухи по приказу грибов кордицепсов стремятся забраться повыше, чтобы, взорвавшись, развеять их споры, так вполне реалистичные пожарные в книге оказываются вдруг то на облаке, то на дереве, то в теле бродячего кота.

Вообще, вся эта фантасмагория разворачивается на вполне реалистичном фоне современной чилийской действительности, в описании которой большое место уделено непростой жизни тружеников леспрома. Их безрадостные будни и жизненные тяготы не просто вызывают искреннее сочувствие, но и отсылают к трагическим фактам недавней истории. И это было второе нажатие кнопки. В потоке мыслей одного из героев — сына бывшего работяги, ставшего грибом-пророком, — неожиданно всплывают некие «двадцать пять позолоченных голов, вскрывающих плоть», которые никак не поддавались адекватному переводу (что за позолоченные головы? почему именно двадцать пять?). Оказалось, речь идет о пулевых головках, которые прошили тело того, кому посвящена книга, — Родриго Систерны. Простой 27-летний парень жил, как и герои книги, в городке Куранилауэ, горбатился в таком же, как в романе, лесхозе, а в 2007 году его гибель от пуль полицейских на демонстрации за улучшение жизни наемных рабочих лесной отрасли произвела в Чили значительный резонанс.

Лаконичное посвящение и образную отсылку про «двадцать пять голов» в тексте легко не заметить, тем более что, согласно разным источникам, количество смертоносных пуль колеблется в диапазоне от трех до нескольких десятков. Но сколько бы их ни было, в мире, где кордицепс преодолел пороговую температуру, они бессильны против миллиардов спор, способных покрыть максимально обширную территорию. Там, где проиграли профсоюзы, которые так и не смогли добиться обвинительного приговора по делу Родриго Систерны, торжествует гриб. И простые хорошие ребята становятся пророками.

Я не стала спрашивать об этом автора, но, думаю (и вы вправе мне не доверять после рассказанного), что, помимо актуализации антикапиталистической, социальной, экологической и иных повесток, он хотел повеселить читателя. И, как по мне, ему это удалось. Надеюсь, и вы повеселились.

Анна Папченко

Список изображений

Рис. 1

Эрик Штайнерт. Трутовик лакированный. Посак, Франция. Источник изображения: https://tinyurl.com/ybm37ubc. Дата обращения: 26.01.2025

© Eric Steinert, 2005

Рис. 2

Ханс Хиллеверт. Грибок, поразивший рыжую навозницу. Остенде, Бельгия. Источник изображения: https://tinyurl.com/25uyfpqp. Дата обращения: 26.01.2025

© Hans Hillewaert, 2009

Рис. 3–5

Вальтер Зигмунд. Guepiniopsis alpina. «Обсидиановая тропа», заповедник «Три сестры». Источник изображения: https://tinyurl.com/2a9kz6n9. Дата обращения: 26.01.2025

©Walter Siegmund, 2011

Рис. 6

Инао Васкес. Экстоксикон (Aextoxicon punctatum). Мужские цветки в середине зимы. Источник изображения: https://tinyurl.com/29xpetjv. Дата обращения: 08.03.2025

© Inao Vásquez, 2009

Рис. 9

CDC / доктор Леонор Хейли. Cryptococcus neoformans под микроскопом. Источник изображения: https://tinyurl.com/28xupd5e. Дата обращения: 08.03.2025

Рис. 10–15

Внеклеточные фибриллы патогенных дрожжей Cryptococcus gattii важны для определения экологической ниши, вирулентности мышей и взаимодействия нейтрофилов человека. Источник изображения: https://tinyurl.com/228lr89k. Дата обращения: 08.03.2025

© Wadsworth Center, New York State Department of Health, Albany, New York, United States of America, 2010

Рис. 16

У. Дж. Пилсак. Armillaria ostoyae, халлимаш. Источник изображения: https://tinyurl.com/mppv7ju. Дата обращения: 08.03.2025

© W. J. Pilsak, 2004

Рис. 18

Жуан ПМ Араухо. Ophiocordyceps unilateralis эпитип (VIC 44303) на Camponotus sericeiventris. Источник изображения: https://tinyurl.com/28f4crdg. Дата обращения: 08.03.2025

© João PM Araújo, 2018

Рис. 19

Xerofito. Циттария Дарвина (Cyttaria darwinii), растущая на дубе. Источник изображения: https://tinyurl.com/2d82m594. Дата обращения: 08.03.2025

© xerofito, 2007

Рис. 20

Дэвид Литтл. Thaxterogaster chalybeus. Источник изображения: https://www.inaturalist.org/taxa/1438544-Thaxterogaster-chalybeus. Дата обращения: 08.03.2025

© David Lyttle, 2018

Рис. 21

Дэн Молтер. Cortinárius violáceus (L.) Gray. Источник изображения: https://tinyurl.com/2azls684. Дата обращения: 08.03.2025

© Dan Molter (shroomydan), 2008

Рис. 22

Мартин Р. Смит. Tortotubus protuberans. Источник изображения: https://www.cbc.ca/news/science/oldest-fossil-land-1.3474248. Дата обращения: 08.03.2025

© Martin R. Smith, 2016

Выходные данные

Симон Лопес Трухильо

Обширная территория

Издатели Александр Иванов, Михаил Котомин

Исполнительный директор Кирилл Маевский

Права и переводы Виктория Перетицкая

Управляющий редактор Екатерина Тарасова

Старший редактор Екатерина Морозова

Ответственный секретарь Алла Алимова

Корректоры Оксана Архипова, Ольга Португалова

Принт-менеджер Дарья Пушкина

Все новости издательства Ad Marginem на сайте:

www.admarginem.ru

По вопросам оптовой закупки книг издательства Ad Marginem обращайтесь по телефону:

+7 499 763-32-27 или пишите:

sales@admarginem.ru

OOO «Ад Маргинем Пресс», резидент ЦТИ «Фабрика»,

105082, Москва, Переведеновский пер., д. 18,

тел.: +7 499 763-35-95

info@admarginem.ru

Примечания

1

Пер. Н. Иванцова. — Примеч. пер.

2

Компания Meta Platforms Inc., владеющая социальными сетями Facebook и Instagram, по решению суда от 21.03.2022 признана экстремистской организацией, ее деятельность на территории России запрещена. — Примеч. ред.

3

Blatta orientalis: распространенное насекомое темной окраски, которое выживает, поселяясь между пальцами мертвецов. — Здесь и далее, если не указано иное, примеч. авт.

4

Это она, голубка, делала по наитию. Записывала идеи, которые будут иметь мрачные последствия, сама того не зная, поскольку то, что приходит в голову, — не что иное, как чей-то замысел. Она лишь повторяла то, что нашептывали ей снизу, из рыхлой земли мозгового вещества.

5

«Каменистый брод» на языке индейцев мапуче. Там даже в кладбищенской земле такие булыжники, что невозможно покоиться безмятежно. Поэтому ручей потихоньку их двигает — подальше от закопанных тел, чтобы напитаться ими.

6

Откуда ему было знать, что эту игру изобрел Леонард Эйлер, швейцарский математик XVIII века.

7

Сон хоть и ослаблял Педро, но не лишал его прожитого. Спать значит быть пока что по эту сторону смерти. Много веков назад философ Гиппон наблюдал состояние ступора у супруги после падения в яму. Однажды вечером, глядя на жену, он подумал, что сны сделаны из воды, что в них снаружи проникает свет и, преломляясь, он создает образы, которые окружают спящего. Сон — это большое озеро, в котором плавает сознание. Супруга Гиппона вскоре умерла, но он знал, как ее найти. Однажды утром он надел на голову эвкалиптовый венок, к поясу привязал шесть тяжелых камней и бросился с обрыва в воды Ионического моря.

8

Слышать было как открывать глаза. Когда приходит сон, ты растекаешься и перестаешь различать, где еще ты, а где уже нет. Тело наполняется образами, воспоминаниями, когда-то возникавшими желаниями и посторонними шумами, и всё это сливается в какой-то новый цвет.

9

Разумеется, Кристина, будучи в первую очередь верующей, не пропускавшей ни одной воскресной мессы, а уже потом медсестрой, стала его союзницей. Когда Бальтасар попросил уединения с Педро, она не колебалась ни мгновенья. Даже не пришлось платить. Одного слова священника было достаточно, чтобы она повиновалась, поскольку хотела служить и отчаянно искала возможности встать на праведный путь после стольких лет, когда вина не давала ей спать по ночам. В этой больнице старшая медсестра могла больше, чем любой врач. Ей ничего не стоило всё устроить.

10

Поначалу община была частью Евангельской церкви Куранилауэ и разделяла ее доктрину, но с приходом нового тысячелетия стала называться «коллегиатой» и исповедовать смесь меннонитского анабаптизма с идеями своего отца-основателя, дона Десимо Контрераса, и самого Бальтасара, самоучки, латиниста и рационалиста.

11

Обширный бормотал, и ученики льнули к нему, как тянущаяся к солнцу трава на поваленном дереве. Мало кто мог постичь его невнятную весть. Жаждая откровения, они передавали ее друг другу, словно несли сосуд, но, уронив, раскололи и подменили словами, ведущими к отдельности. Вопрос обрядов, источник заражения.

12

Это имело не только духовные основания: речь Педро временами превращалась в хриплое бормотание, плотное, словно жужжащий рой, из которого было сложно вычленить осмысленные слова. Поэтому, возможно, Компендиум содержал больше домыслов Бальтасара, чем сказанного Педро.

13

«Нет ничего трудного для человека, имеющего волю».

14

Компендиум Педро Обширного содержал эти «правила для верного наставления коллегиантов»:

I. Говорить всем в меру своих способностей, создавая общий язык. Считать язык Педро образцом и мерилом его.

II. Наслаждаться удовольствиями, если они не вредят здоровью.

III. Изыскивать столько денег, сколько необходимо для поддержания жизни и здоровья общины.

IV. Следовать нашим обычаям, невзирая на противников оных.

V. Избавляться, по возможности, от любого упоминания индивидуального.

15

Хотя она этого так и не узнала, ее диссертация отчасти предсказала то, что случилось в Ла-Пуэрте, когда природа начала вести себя странно. Некоторые пожарные, прибывшие на место, упоминали белое облако, которое двигалось по воздуху, оседая на предметах и вызывая помутнение сознания у людей. Симптомы были одинаковыми: тело перемещалось в то место, куда попадал взгляд. «Я посмотрел на ветку дерева и оказался на эвкалипте, но когда захотел слезть, я уже стоял на крыше одного из белых домиков. Я быстро спустился на землю и закрыл глаза руками, зовя на помощь, пока мой товарищ не схватил меня за плечи и не вывел оттуда». «Я чувствовал себя котом, клянусь вам, обгоревший кот взглянул мне в глаза, и я уже не был, как это сказать, не был здесь. Не был самим собой, понимаете? Как будто я двигался внутри кота, с котом, с его телом, его болью и моей. Моей тоже, знаете? Это было и мое тело тоже». «Я был в облаке в форме лангуста. Я туда перенесся, когда увидел его. Вдруг весь город был подо мной, целиком, словно я смотрю на него из самолета. Я подумал, что умер и превратился в птицу. Но потом посмотрел на берег реки, и там меня и подобрали, я вцепился в дерево и разговаривал сам с собой».

16

В «Словаре фольклора региона Био-Био», составленном Альфонсо Алькальде, приведена эта сказка: «Однажды ночью в поле потерялся маленький мальчик. Он упал с телеги, а его отец этого не заметил. Они возвращались из трактира. Мальчик ехал счастливый, потому что любил смотреть, как отец танцует и пьет до полуночи, но сейчас он был один на дороге, и ему было грустно. Лицо его покрывала грязь, а руки были исцарапаны. Он не знал, что делать. Вдруг он заметил, что чуть дальше в пыли что-то блестит. Он подошел, не в силах отвести взгляд, и увидел пару стальных шпор. Он поднял их и подумал об отце. И вспомнил, что тот не заснет, пока не повесит свои шпоры над кроватью, что ему придется вернуться, как бы пьян он ни был, чтобы найти их. И тогда мальчик перестал плакать. Он привязал шпоры к ботиночкам и начал плясать и бить в ладоши. От дроби его ног поднялась пыль, его одежда и тело покрылись землей, и столько ее было, что кожа растворилась в ней, и весь он превратился в пыльный вихрь, который разметал ветер. От превращения шпоры упали на землю, и мальчик больше не мог отбивать дробь. Это привело его в отчаяние. Когда отец наконец вернулся за шпорами, он услышал плач сына и понял, что натворил. С горя воткнул он шпоры себе в горло, и кровь полилась, образуя лужицу, из которой выросли две голубые розы. С тех пор, если на дороге слышится ночью детский плач, нужно семь раз прочитать „Отче наш“, посмотреть на небо и ладонями отбить ритм танца куэки, чтобы мальчик со шпорами смог станцевать».

17

На другом конце страны немало было сказано о чудовищной огненной буре, «распространяющейся с огромной скоростью — до 8200 гектаров в час, с экстремальной, более 60 000 кВт/ч, интенсивностью тепловыделения, при ветре до 130 км/ч, подобной тем катастрофам, которые обрушились на Чили, США, Грецию и Австралию в конце прошлого десятилетия». На борьбу с ней были направлены бригады пожарных и волонтеров, самолеты-цистерны. Но ни один специалист не смог объяснить белые облака, гигантские скопления спор, которые поднимались из-под земли, покрывая всё вокруг и проникая в пепел и обугленные трупы, так что всё и вся служило почвой для размножения.

18

Не подозревая о заразе, несколько семей чилийских и индейских крестьян остались в этой части территории, наблюдая с горных склонов Науэльбуты, как огонь пожирает города в густой белой дымке. Некоторое время спустя эти сообщества приспособились к суровым условиям и коллективному собирательству. Так говорил уже после Педро не менее обширный Хосе Льендо во втором свидетельстве: «Отдельному недоступно то, что есть здесь, такого он не видел очень давно. Мы встаем, и еда свисает с веток деревьев, призывая нас. Мы заходим в реку, когда нас зовет ее течение, и она наполняет нас энергией, чтобы мы могли спокойно работать весь день. Если мы устаем или заболеваем, наши лекарства растут вокруг, на этих кустарниках, которые не нужно поливать. Здесь никто никем не руководит и не думает за другого. Мы все часть одного и того же. Когда кто-то умирает, это значит, что воде из его тела пришло время очиститься. Мы копаем яму, оставляем его в земле, над ним вырастает подорожник, больен или литрея, которые его оберегают. Корни растения уносят его кровь в реку, и тогда идет дождь. Жить на этом краю леса, друг, значит быть больше, чем одной головой. Верите ли вы мне, что я вижу вас глазами каждой из птиц, сидящих над нами на ветках?»

19

Однажды в детстве Патрисио пережил то, что в семье называлось «случаем с колодцем». Было рано, и Педро послал его за водой, чтобы искупать Каталину. Он вышел во двор, затянутый туманом, и направился к колодцу на противоположном конце участка. По дороге он услышал, как кто-то говорит ему на ухо неприятные и грустные вещи. Он попытался не обращать внимания, вспоминая, что я когда-то объясняла ему, пока была собой: «Сынок, у всех нас внутри река. На нее полезно смотреть. Садиться и слушать, как рыбы сталкиваются с камнями, поймать одну и почувствовать, как она ускользает из пальцев». Потому что я, Мария Доротеа дель Кармен, тогда уже лежала под землей. Патрисио шел с ведром в руке, размахивая им в разные стороны, развевая дымку и грусть, пока не дошел до колодца. «Но будь осторожен, запертая вода плохая и опасная. Она сгноит тебя, если не выпустишь ее». Когда он поднял тяжелую крышку, на него как будто накинули странную сеть. Так он рассказывал потом: его потянула за собой сеть. Она была похожа на белую паутину. Он упал в воду и начал тонуть. Сеть ослепляла его, удерживала под водой. Он бил ногами, тянул руки, не в силах выбраться, зажмуривал глаза, чтобы сохранить бледный свет, который еще доходил до него, давая ощущения верха, севера, облаков, вечера, утра, ночи и опять всё заново: звезды, разглядывающие узелки на кончиках листьев, эти ладошки, которыми деревья ласкают друг друга, шорох ветра в лесу, довольные растения поворачиваются за кислородом. И тогда он услышал. Сначала смутно, словно голос доносился сквозь стены. Потом громко, так что стучало в ушах, выплескиваясь за барабанные перепонки. Что-то же меня вытащило, говорил он потом. Этот странный голос помог ему выплыть, вскарабкаться по стенке колодца без веревки и лестницы: «Когда-нибудь тебе придется узнать, что бывает, когда мир превращается в запертый потоп, когда-нибудь то, что ты носишь с собой, найдет эхо снаружи, разольется за пределы твоих слов, разойдется кругами, как вода, которая набегает волнами, но всегда вперед, вперед, вперед. Запомни это у подножия дерева как тайну, которая открывает и соединяет всё, что ты чувствуешь. В этом твое предназначение. В твоем нежном румянце созревшего плода. Однажды ты снова заговоришь с нами и будешь здесь всегда, когда захочешь, когда увидишь своего отца, возвращающего тебе дыхание, берущего тебя на руки и просящего Бога поддержать вас, позволить вам быть вместе еще немного. А пока бей сильнее, чтобы оттолкнуть воду и увидеть, как она отступает, как прячется от солнечного света и извивается, обманывая жаждущие побеги и птиц. Эта вода унесет твои глаза, как занозу в ребре, как боль в спине, тонущей в ночи. Набери воздуха и используй его, береги свой голос, который идет со мной, надо всем и подо всем. Слышишь теперь? Мир приходит гулом, и нужно стать его частью. Вода продолжает течь вперед. Идет медленный дождь, леса пьют, дышат, видят сны и загораются».

Content

Симон Лопес Трухильо
Обширная территория

Сон детей эвкалиптов

Педро Обширный

Послесловие переводчика

Список изображений

Выходные данные

Примечания