Василий Щепетнёв

Марс, 1939

© В. П. Щепетнёв, 2025

© А. Б. Гузман, состав, 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Марс, 1936

Позолоченная рыбка

Сегодня он обедал в одиночестве. Дивный шашлык, брюссельская капуста, виноград «дамские пальчики», вино – выдержанная «Массандра», поданная в хрустальном графине, – не вызывали никакого отклика. А как он радовался этому изобилию в первые дни! Нет, не так. Он радовался всему, и в первую очередь – возвращению. Радовался и предвкушал. Конечно, он понимал, что время всенародного ликования, демонстраций, листовок, кубометрами разбрасываемых с вертолетов, и сияющих пионеров с огромными букетами сирени прошло, но все же, все же… «Покорители Венеры, вас приветствует Родина», что-нибудь в этом духе ожидалось непременно. А получилось куда проще, скромнее, приземленнее, что ли. Смотри, почти каламбур, жаль, сказать некому.

Быков налил вино в рюмку, посмотрел на свет. Красное вино. Багровое. Входит в курс восстановительного лечения. Поначалу думалось, что вино означает – все, кончилась командировка, привыкай к Земле, товарищ, но и Михаилу полагался без малого литр на день, а уж Крутикова отлучать от космоса явно не собирались. Вымывает радиацию, объяснял Миша (с Михаилом Антоновичем они довольно быстро и естественно перешли на «ты» еще до посадки). Либо плохо вымывает, либо многовато ее скопилось, радиации.

Быков ограничился единственной рюмкой. Достаточно. Кивком поблагодарив официантку, он вышел из столовой. После ужина они с Мишей гуляли с полчасика по берегу, и привычка эта укоренилась.

Ветра сегодня почти не было, море спокойное. Неплохо бы летом приехать, пусть не сюда, а в Ялту или Анапу. И не одному, конечно, и даже не с Мишей.

Быков выбрал голыш, запустил в море. Блин, блин, блин, бульк. И пляж этот, и море, и прогулки казались странно знакомыми, виденными, хотя никогда раньше он не был не то что в санатории – просто на море. В кино, правда, часто видел здравницы. Да еще Иоганыч про свою любимую Прибалтику рассказывал, дюны и сосны, так честно рассказывал, что поначалу мерещились они на каждом шагу. И сейчас мерещатся.

Стало скучно, почти тоскливо, и он пошел дальше, шагом бодрым, энергичным. Нам нет преград ни в море, ни на суше. Давай, давай, иначе закиснуть можно. Очень даже скверно получится – закисший капитан Быков на почти необитаемом острове. В ожидании Пятницы. Правда, капитан сухопутный, бронетанковых войск.

Впереди показался пирс. И часовой в будке, готовый вежливо, но твердо завернуть товарища капитана. Конечно, строгость – вещь полезная и даже необходимая, но с тех пор, как Черное море стало внутренним морем… Впрочем, время вокруг непростое. Тревожное время, товарищ Быков.

Он повернул назад, досадуя, что снова начал думать о неприятном. А как не думать? Рычагом по голове, понимаешь, и всего делов…

В холле, пустынном, гулком, мерцал экран стереовизора. Опять про высокочастотную вспашку. Жизнь идет своим чередом, дорогие товарищи, неуклонно претворяются идеи партии, растет благосостояние, и крепнут ряды.

Быков послонялся по холлу, пальцем потыкал землю в цветочных горшках – влажная, поливают, – полюбовался полотном Айвазовского «Бриг „Меркурий“», авторская копия. Спать рано, рано до неприличия. Он зашел в музыкальный салон. Музыкальных предметов здесь было два: кабинетный рояль, закрытый чехлом серой материи, саржи, что ли, и радиола «Фестиваль». Рояль за все время пребывания Быкова в санатории не раскрывали ни разу, радиолу слушали постоянно. Это дозволялось, более того, было практически обязательным – для поддержания языковых навыков. Китайская, немецкая, английская речь. Аппарат хороший, с чувствительным коротковолновым диапазоном, не то что «Панония», изделие братской республики, двухламповая машина, которая исправно ловила местную станцию, например тот же Ашхабад, а при великой удаче – еще и Москву с Пекином. Впрочем, у большинства нет и «Панонии», довольствуются проволочным радио. В последнее время появились новые модели, трехпрограммные, Быков получил такую одним из первых – премировали за спасательную операцию, когда Иоганыча выручать пришлось.

Он нажал клавишу, засветилась веселым желтеньким цветом шкала, затем разгорелся зеленый глаз, и звук глушилки ударил по перепонкам. Лягушка в футбольном мяче, да. На матче ЦДКА – «Спартак», и мяч тот влетел в ворота «Спартака».

Быков повернул ручку настройки. Рев смолк, музыка, явно азиатская, заполнила комнату. Братья-китайцы. Мимо, мимо. Он шарил по диапазонам, пока наконец не набрел на передачу из Торонто. Английским Быков владел скверно, и в школе, и в училище долбили: «Зыс из зе тэйбл», и далее почему-то дело не двигалось. Впрочем, техническую литературу читать он в конце концов научился, но разговаривать…

Ничего, он ведь не разговаривать собирается, а только слушать.

Диктор частил взволнованно и горячо, Быков уловил названия Киева и Москвы, а затем длинный перечень городов американских. Корабли, танки, вторжение, бомбардировки, часть слов он угадывал, а остальное просто додумывал. С каждой секундой додумок становилось больше и больше, пока он с досадой не выключил приемник. Информационный блок, безо всяких там релятивистских теорий старика Эйнштейна. Правильно Миша говорит, языки учить нужно, без них тяжело. Где-то он видел набор пластинок. Завтра и начнет. «Зыс из зе тэйбл».

На столиках лежали подшивки газет, около дюжины. Конечно, «Правда», «Известия», «Труд», еще какие-то. Газеты свежие, есть и сегодняшние. Он по привычке начал с «Правды», затем перешел к «Известиям». Трудящиеся столицы обязуются сделать город краше прежнего, и по сему (так и написано: «по сему», – блюстители чистоты родного языка брали за образец петровские указы и ломоносовские оды) рабочие смены отныне длиться будут двенадцать часов, а выходные упраздняются вплоть до полного выполнения обязательств. Значит, краше прежнего. А, вот еще: полностью восстановлено движение по Садовому кольцу. Большего, как он ни старался, отыскать не смог. Новая посевная станет триумфом высокочастотной вспашки – все газеты писали именно об этом, даже «Советский спорт», даже «Оймякон штерн», невесть как попавшая сюда. Да, придется вам научиться мерзлоту пахать, ребятушки. Или надейтесь на манну небесную.

Сестричка милосердия пригласила его на очередной осмотр. Доктор долго расспрашивал про самочувствие, потом загнал в ящик, опять укол, опять мудрые, обязательные к исполнению советы – сон, прогулки, диета.

– Настоятельно рекомендую настольный теннис.

– Слушаюсь, доктор. – Он осмотрел себя в зеркало. Краше не стал, но отъелся почти до прежних размеров, одежда уже не болталась, и сила возвращалась помаленьку. – Только ведь играть вдвоем нужно, а я один с некоторых пор у вас числюсь.

– А вот со мной и сыграем.

Минут сорок они гоняли целлулоидный мячик. Доктор двигался с удовольствием, и Быков сообразил – прописали ему пинг-понг из корыстных интересов. Злоупотребление служебным положением. Тогда он собрался и начал так подрезать мячи, что доктор быстренько счел – на сегодня довольно.

– Долго мне еще… быть тут? – решился на вопрос Быков. Спорт, он сближает.

– С медицинской точки зрения процесс реабилитации практически завершен, но в отношении вас никаких распоряжений пока не поступало, – честно ответил зауважавший его доктор. – Да вы отдыхайте, отдыхайте, запасайтесь здоровьем впрок. Никогда, знаете ли, не помешает. Завтра реванш?

– Завтра, – согласился Быков.

Горячая вода отпускалась щедро, струи хлестко били по коже, вымывая из пор накопившуюся за день усталость. Хороший санаторий, об этом в один голос говорили и остальные – космогаторы, атмосферные летчики, подводники, все те, с кем отдыхал здесь Быков еще неделю назад. А сейчас он один, остальные убыли по срочному вызову, многие – не съев и трех обедов. Убыл и Миша, обняв на прощание, вздохнув и пожелав спокойствия: «Ты, Алешенька, не тревожься. Все хорошо, все будет хорошо».

С той поры он и тревожится.

Никогда, осознал вдруг Быков, никогда он не был наедине с собой так долго – неделю. И в сиротском доме (до сих пор он старался думать «школа-интернат», но сейчас не хотелось лгать и приукрашивать. Сиротский дом, паршивый, холодный и жестокий – притом что он, Быков, не был забитым, изгоем, лишним, напротив, сам полбешники раздавал, впрочем, не часто и только за дело, даже старшие ребята его уважали и принимали в свою компанию), и в училище, а больше всего, как ни странно, в пустыне, всегда он был на людях, среди товарищей, весь на виду. Посидеть в покое, подумать ни о чем, о себе, о жизни было негде, разве в библиотеке.

Лечение одиночеством. Выздоровление хуже болезни. Очень не хочется поправляться.

Он вышел на балкон. Вид на море, вставить в рамку и предлагать лучшим музеям. Наверху, среди неподвижных звезд, плыла неспешно точка, яркая, даже не точка, диск. Патруль. Ашхабад может спать спокойно – он невольно поискал дерево, постучать. Ничего, сгодится и плетеный стул, материал родственный.

Хватит, нужно ложиться. Прохладные льняные простыни нежили кожу. Смотри, капитан, привыкнешь, барчуком станешь, избалуешься.

Быков уснул как в лучшие времена, быстро, почти без маеты. Сквозь третий сон донесся гудящий низкий звук, шмели разлетались, он повернулся на другой бок, не желая просыпаться, и не проснулся, о чем там, в третьем сне, подумал с удовлетворением.

Потом, уже в следующем сне, постучали в дверь.

– Войдите, не заперто. – А и возжелай он закрыться – не смог бы. Замков на дверях не было, таких замков, которые можно открыть и закрыть изнутри.

– Не обеспокоил доблестного специалиста по пустыням?

– А… Добрый вечер. – Быков нашарил наконец шнур плафона, дернул и теперь привыкал к свету.

– Вижу, обеспокоил. Но с самыми лучшими намерениями. – Юрковский стоял в проеме двери, свежий, стройный, просто английский лорд на рауте.

– Рад тебя видеть, пижон. – Быков действительно был рад. Сразу по возвращении Юрковский и Дауге исчезли. Иоганыч, конечно, в госпиталь попал, а вот Володька… Даже обидно было. Но Крутиков объяснил, как всегда, просто и доходчиво: служба.

– А уж я-то! Ты давай поднимайся, нам срочно лететь туда. – Юрковский показал пальцем на потолок.

– В космос? На Венеру?

– Вошел во вкус, космопроходец. Не на Венеру. Нас хотят видеть очень ответственные лица.

– Прямо сейчас?

– Именно. Покоя лишились, подай, говорят, сюда специалиста по пустыням, и все тут. Снарядили экстренный гидроплан, аллюр три креста, и вот я здесь. А к утру требуется быть там. Ты собирайся, назад возвращаться не будем. За четверть часа уложишься?

– Уложусь, – коротко ответил Быков.

Хватило четырнадцати минут, вместе с бритьем и чисткой зубов. Все это время Юрковский говорил о пустяках, передавал приветы от незнакомых людей, ходил по комнате, комментируя репродукции на стенах.

В коридоре мелькало лицо доктора, но входить тот – не решался.

– Я готов. – Быков поднял чемоданчик, девять килограммов личных вещей.

– Ничего не забыл?

– Предписание, оно…

– Товарищ, можно вас? Документы на товарища Быкова готовы?

– Пожалуйста. – Доктор протянул коричневый конверт; Юрковский заглянул внутрь, потом сунул конверт во внутренний карман шинели.

– Все, Алексей, при нас документы. – Он нарочно сделал ударение на второй слог, на «у».

– До свидания, – попрощался с врачом Быков. – В другой раз сыграем.

– Непременно, непременно сыграете, а пока – прощайте. Слушайте утренние новости. – Юрковский повел Быкова наружу.

Идти пришлось к самому пирсу. Пропустили, часовой даже под козырек взял.

– Ты не упади смотри, – предупредил Юрковский.

Из темноты выплыл катер, катерок даже, маленький, вертлявый.

– На нем? – не мог поверить Быков.

– Сто метров. Кабельтов – по-морскому. Вытерпишь?

Действительно, плыли всего ничего. До самолета-амфибии, что ждал их неподалеку. У люка их встретили, помогли забраться, с чемоданом было бы неловко.

– Можно взлетать, Владимир Сергеевич? – Летчик лихой, довольный. В три часа ночи, а довольный.

– Можно. – Узким проходом они прошли в салон.

– Однако, – только и нашел что сказать Быков.

– Нравится?

– Шахрезада, тысяча и одна ночь.

Салон занимал почти весь фюзеляж. Стол, диван, несколько кресел, даже буфет. Никакого пластика, дерево, кожа, шелк.

– Ты садись, садись, космопроходец.

Быков сел. Приятное кресло, в меру мягкое, в меру упругое. Тихо загудели турбины, гидроплан приподнялся на подушке, понесся вперед. Быков глянул в иллюминатор, не надеясь увидеть момент взлета, а просто – посмотреть.

– Видно что-нибудь? – Юрковский сидел вольно, свободно. Отдыхает.

– Темно.

– Ничего, Алексей. С завтрашнего дня светомаскировка станет историей. Вернее, с сегодняшнего. – Он потянулся, и Быков понял, что Юрковский устал. Очень устал.

– Как – историей?

– Сюрприз. Для всей страны сюрприз, но тебе скажу то, что остальные узнают в семь ноль-ноль по московскому времени. Атлантиды капитулировали. Все, конец, finita. Как напишут в газетах, последняя цитадель империализма пала. Жизнь входит в мирное русло. Приходит время наград. Давай, Алексей, верти дырочку в кителе.

Гидроплан прекратил набор высоты, теперь летели гладко, неколебимо.

– Дырочку?

– Или даже две. Наверное, две.

– Ты расскажи, что происходит, пожалуйста, только серьезно.

– Серьезнее некуда, дорогой. Мы вернули свое, Аляску и Калифорнию, Мексика – Техас, Южные штаты будут преобразованы в Свободную конфедерацию, Северные обретут независимость, каждый штат станет отдельной страной.

– Так быстро?

– Революционный порыв рабочего класса Америки плюс гений генералитета. И вот, покончив с ратными делами, правительство решило воздать должное отважным покорителям Венеры. – Володька часто говорил с иронией, но сейчас он пытался говорить с иронией. Или просто кажется – от недосыпа, от случившихся событий?

– Нас всех собирают? Весь экипаж «Хиуса»?

– Всех, всех. Даже Иоганыч будет, медицина дала добро.

– И Миша?

– Разумеется, куда мы без него? Должен уже приземлиться. Миша наш вместе с Ляховым там летали, наверху. Обеспечивали господство в космосе. «Хиус», он целой флотилии стоит. Хотя, конечно, флотилия тоже без дела не осталась. – Юрковский встал, подошел к буфету. – Выпьем, Алеша? Шампанского? «Абрау Дюрсо», урожай шестьдесят шестого года. Знатоки хвалят.

– Не хочется. И поздно, то есть рано.

– Надо, надо. А то хозяин этого ковра-самолета обидится. – Юрковский по-гусарски хлопнул пробкой, пена просто клокотала. – За нас, Алеша. Сегодня – за нас.

Они выпили по бокалу, и Юрковский вернул бутылку в буфет.

– Или ты хочешь еще?

– Нет.

– Тогда я сосну, Алексей. Запарился. Нас утром примут, ранним утром. – Он снял пиджак, устраиваясь на диване, вытянул ноги, чтобы не помять безукоризненную стрелку. – Да, знаешь… Вроде обычая такого… Ты на одно желание имеешь право…

– Золотая рыбка?

– Весьма. И с норовом: не по ней – щукой обернется. Но простые желания исполняет справно – машину, квартиру, дачу там или еще что. Только в Москве квартиру не проси.

– Не дадут?

– Дадут. Но спроса на московские квартиры лет десять не будет. Подумай, чего хочешь. Не прогадай. Кого учу, ты умный. – Юрковский прикрыл глаза, нахохлился. – Запарился я…

Про желание Быков слышал и раньше. Значит, «Героя» дадут, раз желание. Ничего иного, если честно, он не ждал. И желание припас загодя. Просьбу. Хорошо выверенную просьбу.

Он тоже забился в угол кресла, но не спалось. В свете плафонов, горевших вполсилы, видно было, как сдал Володька. Сейчас он казался стариком; редкие волосы слиплись, череп, просто череп, а не голова. Стало стыдно своего здоровья, красной рожи, долгих дней ничегонеделания.

Тьма внизу, зато над тучами – луна. Большая, что прожектор. Для влюбленных старается.

Незаметно для себя он задремал и очнулся прямо перед посадкой. Снаружи серело, видна была тайга, тайга и снег.

– Отдохнул, герой? – Юрковский опять смотрелся молодцом. Умеет собираться, умеет, не отнять.

– Где мы, не пойму?

– Сейчас, недолго осталось. – И действительно, тайга надвигалась, ближе и ближе, затем показалось поле, бетон, фермы. – Новосибирск, друг мой, резервная столица.

Движение прекратилось нечувствительно, забытый бокал на столе не покачнулся. Это вам не на Венеру садиться, дорогие товарищи.

Через полчаса они были в зале ожидания – так определил для себя Быков комнату, в которую они попали из перехода метро. Над ними хлопотали не то парикмахеры, не то гримерши – подправляли прическу, пудрили кожу. Быкова заставили переодеться в парадную форму, выданную тут же, – «это теперь ваша». Сидит ловчее, чем своя, и материя добротная, но – покоробило.

– Ничего, Алексей, искусство требует жертв. Это для кинохроники. – Юрковский подмигнул, но вышло невесело.

– А где остальные? Миша, Иоганыч? – И, словно услышав, из другой двери, не той, откуда пришли они, показались и Крутиков, и Дауге.

– Гриша, – шагнул было к нему Быков, но тут их позвали:

– Проходите, проходите, товарищи! – Звали так, что медлить было – нельзя.

Он пропустил всех вперед – Юрковского, Мишу, улыбнувшегося им какой-то смущенной, даже тревожной, улыбкой Дауге – и пошел рядом с последним, искоса поглядывая в застывшее, серое лицо Иоганыча. И шел Гриша не своим шагом, легким, даже разболтанным, а ступал на всю подошву, твердо и в то же время неуверенно, так ходит застигнутый врасплох пьяный сержант перед нагрянувшим командиром полка.

Если бы действительно пьян.

Из довольно непритязательного перехода они прошли в чертоги – высокие потолки, мрамор, яркий дневной свет, странный на такой глубине – над ними метров пятьдесят породы, не меньше. По ровной, без складочки, дорожке они прошли вглубь, где и остановились. Напротив, за столиком с гнутыми ножками, сидел человек. Не первое лицо государства, даже не второе, но третье – несомненно. Хотя – как посмотреть. Откуда посмотреть. Для многих – он самый первый.

А рядом, но на своем неглавном месте – рангом пониже, все больше незнакомые, за исключением одного Краюхина, в генеральском мундире, покрытом чешуей орденов. Tyrannosaurus Rex, вспомнил Быков рисунок Дауге.

– А, вот они, наши герои. – Человек за столиком был непритворно доволен. Он любил быть добрым – к своим, награждать, давать заслуженное. – Именно благодаря вам, таким как вы, наступил сегодняшний день. Впереди… Ах, какая впереди жизнь! С нынешнего дня… – Речь лилась, плавная, ласковая, сверхтекучая. Потом перешли к протокольной части: «За проявленные при этом мужество и героизм…» Всем вручили по ордену, а Быкову, как и предсказывал Юрковский, еще и Золотую звезду. Дыры в кителе не потребовалось, по крайней мере сейчас: на орденах были хитрые крючочки, как у клещей. Держатся. Когда присосется, начинает раздуваться.

– А сейчас мы по-простому, по-семейному присядем. – Их провели в новый зал. Сколько же их здесь нарыто.

– Ну, здесь все свои. – Третье лицо огляделся с удовлетворением. К своим относились и Краюхин, и порученец, и, разумеется, новонагражденные. Остальные – свита, репортеры, телевизионщики – остались за дверью. – Большое дело своротили. По русскому обычаю… – Он хлебосольно повел рукой. – Жаль, времени мало. Ну, вы потом продолжите – верно, Николай Захарович?

– Непременно продолжим. – Краюхин потер руки, изображая продолжение. – Традиция!

– Чем богаты, как говорится. – Руководитель собственноручно резал хлеб, пахучий, ржаной. Сало, огурцы, лук уже лежали на блюде. – Мы по-русски, по-простому. Я слышал, вам, космогаторам, нельзя, но вы уж уважьте старика. – Из запотевшего графина он разлил водку по маленьким пузатым стопочкам. – Во здравие…

Выпили все, лишь Дауге запнулся, и Юрковский подтолкнул Иоганыча – давай, мол.

Быков захрустел огурцом, руководитель одобрительно поглядел на него:

– Люблю таких, парень. В работе тоже, чай, не последний?

– Алексей Петрович проявил себя с наилучшей стороны, – аттестовал Быкова Краюхин.

– Помню, как же. Значит, так. Начнем вот с тебя. Юрковский, да?

– Так точно. – Володька, не спросясь, налил себе вторую стопку. Лицо бледное, но улыбчивое. Переморгаем, Володька. Не то видели.

– Ну, Юрковский, о чем мечтаешь, чего не хватает для счастья?

– Я бы просил вас и в вашем лице правительство распорядиться о выделении средств для комплексного освоения Венеры – в частности, создать многопрофильный институт Венеры.

– Губа не дура. Ты кто, геолог?

– Так точно. – Но третью стопку не взял.

– Получишь институт геологии Венеры. Только учти, работать – кровь из носу! Нам много чего из Венеры получить нужно, много!

– Так точно. – А Володька дерзит, дерзит, шельмец. Нашел время.

– Ну а тебе? – Руководитель повернулся к Дауге.

– Семнадцать… Семнадцать городов… – почти прошептал Иоганыч.

– Что? Семнадцать городов? Эка ты хватил, братец. – Но тут Краюхин сказал ему что-то на ухо. – Больной, да? Ну ладно, поправляйся, поправляйся. Я не тороплю.

Быков заметил, как переглянулись Крутиков и Юрковский, переглянулись с облегчением.

– Ты выпей, выпей, Гриша, – поспешил со стопкой Юрковский.

– Во, молодец! Первое лекарство! А тебе чего?

– Спасибо, у меня, кажется, все есть… Не надо… – Миша покраснел, не то от выпитого, не то – просто.

– Все, говоришь? Дача, к примеру, на море есть?

– Нет, но…

– А дети, жена?

– Есть. – Быков заметил, как краснота сменилась бледностью – быстро, мгновенно.

– На Черном море дачу хочешь или на каком другом?

– На Черном, пожалуйста. – Миша теребил платок, не решаясь вытереть пот.

– Да ты не бойся, не бойся. Вдругорядь только не говори «все есть»: позавидуют и отберут. В Крыму будет дача. Отдыхай!

Руководитель посмотрел на Быкова, усмехнулся:

– Ты, наверное, и не понимаешь, с чего начать? Молодой, многое нужно, знаю. Сам таким был.

Быков вытянулся, руки по швам:

– Разрешите обратиться!

– Давай, давай, на что созрел? Не продешеви… – Руководитель смотрел на него с интересом, но с интересом взрослого к ребенку, которому выбирать – пряник или петушка на палочке.

– Я хочу попросить повторно рассмотреть дело Олейникова Василия Михайловича, осужденного по указу от девятого сентября одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года… – Показалось ему или услышал, как ахнул Миша? Услышал – внутренним слухом.

– Рассмотреть дело? – Руководитель не удивился, только поскучнел. – Он тебе что?

– Я… понимаете… – Быкова сбило это «что». – Считаю своим долгом коммуниста.

Опять встрял Краюхин – на ухо, но внятно:

– Невеста – спецпереселенка. А тот – отец ее.

– А, невесты. – Руководитель ухватил крохотный кусочек сальца. – Бабье, бабье… – И пошел прочь, жуя на ходу. На пороге обернулся, бросил: – Добро, можешь жениться, парень. Не мешкай.

Пока они не сели в самолет, теперь краюхинский, никто не сказал ни слова, даже не смотрели друг на друга, и лишь в салоне, казавшемся после виденного донельзя простым, Юрковский перевел дух:

– Да, ребята, вы нынче того… Мало вам Голконды, черти, нашли где…

– Владимир Сергеевич, займитесь Дауге, – перебил его Краюхин. – А я распоряжусь. – Он скрылся в отсеке пилотов.

Иоганыч, бледный, молчаливый, сидел недвижно в кресле и, казалось, ничего не слышал, не замечал.

– Сейчас, Гришенька, сейчас. – Юрковский вытащил из кармана шприц-тюбик, содрал защитную пленку. – Сейчас… – Запахло эфиром, он вогнал иглу под кожу. – Потерпи, полегчает.

Самолет разбежался, но никто не замечал взлета.

– Ты поспи, поспи, – уговаривал Дауге Миша.

– Зачем мы вернулись? Семнадцать городов. – Он смотрел на Быкова, не узнавая. – Зачем…

– Ничего, Гришенька, ничего. Отдохнешь, поправишься, – уговаривал его Юрковский; Дауге всхлипнул тихонько и умолк.

– Заснул. Два грамма, к вечеру очистится от седуксена. Вредно, но лучше, чем веревка на шею.

– Он все болеет? – Быков вглядывался в лицо Дауге, усталое, изможденное. Все мы тут не красавчики, но Иоганычу досталось больше других.

– Поправляется. – Юрковский поколдовал с креслом, и оно разложилось. Миша укрыл Дауге откуда-то взявшимся пледом.

– А что он насчет городов?

– Переживает. Считает, что без него города бы уцелели.

– Какие города?

– Те самые. Детройт, Филадельфия, Бостон, другие… Ну и Москва с Киевом.

– Какой ты все же, Алеша, неосторожный… Попросил бы Николая Захаровича, он бы уладил потихоньку, не сразу, но уладил бы. Амнистия будет, под нее…

– Сам хорош, Михаил. Не нужно ничего, вот я какой гордый. – Юрковский.

– Да я…

– Погодите, погодите. Города…

– Разбомбили города, крепко разбомбили. Иначе с чего бы они капитулировали, американцы. Как начали – по городу в час, так они и не выдержали, – нехотя объяснил Юрковский.

– Понимаешь, Алеша, Гришенька на себя все валит, думает, без него ничего бы не случилось. – Крутиков вздохнул, отвернулся к иллюминатору. – А было бы то же самое, только в десять раз хуже.

– Не понял.

– Он, Гриша, и придумал эту красную дрянь привезти сюда, на Землю. За ней мы, собственно, и летали. – Юрковский тоже избегал смотреть на Быкова.

– Красную дрянь?

– Микробы, что актиноидами питаются, ураном, плутонием. Мы их привезли, тут немножко над ними поколдовали, а потом распылили в нужном месте и в нужном количестве. Все ядерное оружие атлантидов и того… сгнило, в общем.

– Понимаешь, Алеша, не мы, так другие бы добрались. Представь, атлантиды, ведь хуже бы было, правда? – Миша уговаривал и убеждал. Кого?

– А Москва, Киев?

– Не все, значит, сгнило, но процентов девяносто – точно. Потому мы их и сломали. Два к пятнадцати, кто может выдержать. Ты лучше вот что скажи, Алексей, тебе что, жена нужна обязательно с незапятнанной биографией? Хорошо, рыбка наша золотая в добром расположении духа оказалась, а то…

– Не мне. Она… Она отказывалась… Боится, что и меня из-за нее…

– Дураки вы, – вернулся Краюхин. – Берите бумагу, Алексей Петрович, пишите заявление.

– Какое?

– Прошу зачислить курсантом высшей школы космогации… Пишите, пишите.

– Зачем?

– Чтобы я, говоря высоким штилем, мог в случае чего спасти вашу шкуру, Алексей Петрович.

– Да, Лешенька, пиши. – Крутиков наконец обернулся, глаза умоляющие.

– Простите, Николай Захарович, вы не находите, что нам следует… – начал Юрковский.

– А мы туда и летим, в Ашхабад. Я связался с нужными людьми, есть у меня дружок, учительницу доставят прямо на наш аэродром. Должны успеть, ребята шустрые. А у тех пьянка по случаю победы… Опередим.

– Вы о чем? – Быков переводил взгляд с Краюхина на Юрковского.

– Да ты не беспокойся, не беспокойся. – Юрковский положил руку на плечо Быкова. – Сиди. Пиши лучше.

Быков взял протянутую авторучку и блокнот, прислушался – двигатели на форсаже, быстро летим – и вывел крупными буквами: «Председателю ГКМПС товарищу Краюхину Н. 3.», помедлил минутку и продолжил, дописал лист, вырвал, скомкал и начал другой.

Третий.

Четвертый…

Из глубины

Месяц назад был организован специальный отряд разведчиков-добровольцев.

А. и Б. Стругацкие. Ночь на Марсе

1

– Еще два поворота, и станет легче.

Разведчик остановился, подождал, пока Ильзе восстановит дыхание. Костюм «Б-3» – штука неплохая, но в узких лазах, скорее, помеха.

Вано и Тамара, сверяясь с жирокомпасом, рисовали карту. Остров Сокровищ, подумал разведчик. Пиастры, пиастры…

Наконец пыхтение прекратилось.

– Вы карабин-то опустите, а то пальнет невзначай. Если кто и встретится, так сосунки. И вообще, они сзади не нападают.

Ильзе сделал вид, что не слышит. Конечно, после гибели отряда Зайцева нервы у всех раздерганы, но иметь в арьергарде напуганного стрелка – подарочек из того еще мешочка. Впрочем, это – данность. Еще одна данность, только и всего. В конце концов, между Ильзе и ним – двое. Хотя для «Тимура» что два тела, что пять… Мощные у нас карабины. Аккумуляторы бы им под стать делали…

Разведчик переключил фонарь на свет самый тусклый, экономный. Оно и полезней. С ярким-то еще белые мухи налетят…

Тоннель был узким, очень узким. Приходилось пригибаться, а порой и на четвереньки вставать. Ничего, жестоковыйных среди нас нет. Вымерли жестоковыйные. Как динозавры.

– Второй поворот, теперь свободнее станет.

Стены раздвинулись, ушли, тусклый свет не поспевал за ними, отчего тьма казалась еще гуще. Головастики в асфальтовой луже. И руки-ноги вот-вот застынут.

Разведчик выпрямился, потянулся – с хрустом, проверяя каждую косточку, каждую связку. Отозвались все – разнобойно, вяло, как уставшие новобранцы. Нехорошо. Ну-тко, повторим! Еще! И еще!

Наконец хор стал стройнее, слаженней.

– Что это вы делаете? – Тамара смотрела на разведчика с удивлением. – Пещерную зарядку, комплекс разведчика номер четыре?

– Что-то вроде этого.

Она тоже помахала руками – так, за компанию, от избытка сил.

– Веселитесь? – Вано с катушкой за спиной был похож на гнома-переростка, перепрятывающего сокровища.

– Где вы? – подал с поверхности голос Миадзаки.

– Определяемся, – пробурчал Вано. – Попляшем, попляшем и определимся.

Тамара замерла, потом медленно выпрямилась.

– Куб семнадцать – двадцать три – четыре, – ответила она через минуту.

– Плюс-минус…

– Один и восемь.

– С такой погрешностью романисты рисуют карту клада, чтобы искать подольше, листажа ради. Пальцем в землю. – Вано явно сердился. На что? Вернее, на кого?

– С таким жирокомпасом спасибо что пальцем хоть в землю, а не в небо.

– Новые привезут в лучшем случае через два месяца. Нужно было цэ-калибровку тщательнее проводить.

– Цэ-калибровку я проводила, проверочное испытание жирокомпас выдержал. На поверхности. И вообще, браниться удобнее тоже на поверхности. – Тамара демонстративно отвернулась.

– Именно. – Ильзе надоело слушать препирательства. Милые бранятся, а посторонним в потемках блукать. Среди пиявок. – Вано, вы бы насчет иллюминации похлопотали.

– Ах да. – Вано забормотал в переговорник. – Сейчас, Сато запускает двигатель. – Он установил «жирафу», выдвинул шею на три метра. Сводов не достал. – Подключаю.

Свет от «жирафы» – не чета коптилке.

– Это… Это… – Тамара вцепилась в локоть разведчика. – Этого просто не может быть!

– Интересно, правда? – Разведчик осторожно высвободил руку.

Никто не ответил, ошеломление – полное.

Первым очнулся Ильзе…

– Почему вы не сообщили об этом сразу?

– Я сообщил, – спокойно ответил разведчик. – Иначе нас бы не было здесь – и сейчас.

– Хорошо. – Ильзе вдруг понял: напиши разведчик отчет поподробнее, то он, Ильзе, в экспедицию и не попал бы. Или попал, но шестым номером. – Наверное, вы просто не смогли рассмотреть как следует…

– Ясно дело – не мог. С моей-то коптилкой… – Разведчик погасил фонарь.

– Это ведь не просто «пещера, возможно, искусственного происхождения». Это, бесспорно, артефакт.

Ильзе говорил четко, словно диктовал. Собственно, так оно и было – по кабелю и звук, и картинка передавались наверх, в краулер Миадзаки. Любой беспристрастный наблюдатель поймет – именно Ильзе первым понял, что они встретили сооружение странников. Возможно, оно так и будет названо – «зал Ильзе». Или «станция Ильзе».

– Уж артефакт так артефакт, – протянул Вано. – Артефактище.

Требовалось время, чтобы осознать масштаб находки. Была бы это плита какая-нибудь, скелет прямоходящего двухордового, наконец, ржавая шестеренка – сработали бы навыки. Шестеренки и прежде находили.

– Это станция метро… – Тамара сказала вслух то, что думали все.

– М-да… Определенное сходство, конечно, есть… – согласился Вано. – Станция «Киевская». Или «Рижская».

Свет «жирафы» отражался на мозаичных стенах, колоннах, сводах. Преобладали цвета лимона и охры.

– А вот и путь. – Тамара показала на желоб, гладкий до блеска, уходящий в тоннель.

– Рельсы, рельсы где? – Вано вдруг стало смешно. Надо же – выползет сейчас поезд, они сядут, и поедем мы в библиотеку имени Ленина. Нуль-пространство.

– Не следует ожидать полного сходства. – Ильзе не принимал шутливого тона. Неуместен он, такой тон, перед лицом глобального открытия. Перед лицом истории. – И торопиться с далеко – очень далеко – идущими выводами не стоит тоже.

– Никаких выводов, помилуйте. Просто – первое впечатление. – Вано совершенно не желал конфликтовать с начальником. Сегодня – начальник, завтра – большой начальник, послезавтра – царь и бог. – Вот у вас, – обратился он к разведчику, – первое впечатление какое… каким было?

– Первое? Хм… Испугался, что угодил к бабушке.

– Куда, простите? – Вано с разведчиками старался держаться предельно ровно. Всяко случиться может. У него самого бывший лучший друг оказался в разведчиках.

– Это предание такое, будто где-то в подземелье сидит бабушка-пиявка и нянчит бессчетных внучат. Или внучков?

– Здесь?

– Поначалу, знаете, показалось – попал в гнездо. Знаете, на Земле у тарантулов, ос, пещерных пчел бывают гнезда.

– Брр, – передернула плечами Тамара.

– Не наводите панику. – Однако Ильзе крепче сжал карабин.

– Никакой паники. Пиявицы под поверхностью нападают редко.

– Почему? – приободрился Ильзе.

– Не знаю. О них мы вообще знаем очень и очень мало. Как и об остальном.

– Кто мало знает, а кто мало говорит. Это разные вещи. Болтать обо всем…

– Да, конечно. – Разведчик прошел вдоль зала. – Хотя, не исключаю, кроме того пути, которым мы прошли, есть и другие. И в них пиявицы как раз и гнездятся.

– Гнездятся?

– Ну да. Никаноров нашел гнездовье пиявиц в районе Большого Сырта, около полусотни малых особей.

– Что-то я ничего не слышала об этом.

Тамара любила поговорить о пиявках, пауках и прочей фауне, сидя в кают-компании, на базе, но здесь… Конечно, она не суеверная, но с разговорами можно и подождать. Сейчас дел невпроворот – произвести обмеры, хотя бы запечатлеть поверхность, а времени мало.

– А чего кричать-то? Панику сеять. – Ильзе тоже не слышал, но не зря же призывали к предельной осторожности. Вот он и осторожен.

– Лупят их, лупят, а извести не могут, – пробормотал Вано.

– Кого лупят?

– Известно кого – пиявок.

– Ничего, весной проведут массовый отстрел… – утешил Ильзе.

Вано – хороший исполнитель, преданный. Немного порассуждать любит, но немного – можно. Хуже, когда подчиненный молчит. Молчит, молчит, да и вымолчит этакое… хорошо, если в разведчики…

– На вашем счету уже есть пиявка?

– Есть. – Ильзе любовно погладил карабин. – Уложил штучку.

Эту «штучку» приписывали себе по меньшей мере полдюжины стрелков Станции Красной – ее, ту пиявку, прозвали Дракулой, и не без причины… семнадцать пуль оказалось в теле – чья главная, последняя, решающая?

– Будем, товарищи, считать, что мы отдохнули, пора и поработать, – продолжил он и закинул наконец карабин за спину. – Тамара, Вано, подключайте периферию к гирокомпасу, будем снимать подробный план. Вы, э… товарищ, попробуйте пройти в тоннель, разумеется, осторожненько, недалеконько.

– Попробую, как не попробовать. На то мы и разведчики – пробовать.

Тамара посмотрела вслед удалявшемуся разведчику, потом рассерженно тряхнула головой. Своих забот мало, можно подумать. Она подсоединила кабель к жирокомпасу, теперь он связан с вычислителем на краулере, и, что бы ни случилось, данные будут сохранены. Вано носил по залу «жирафу», она помогала – то есть разматывала потихоньку кабель с катушки и закрепляла липучками к полу, чтобы не спутался. Тонкий, но очень прочный кабель. Прошлый век, конечно, но в марсианских пещерах радиоволны вели себя странно – порой более чем странно. Концентраторы массы, магнитных и прочих полей, спорили одни до хрипоты, до пены, другие выявляли вредителей, третьи призывали объединить усилия и объединяли, но приборы, дважды проверенные, трижды модернизированные и четырежды опечатанные, наверху вели себя безупречно, а под поверхностью продолжали врать, причем всегда – по-разному. Поэтому самой точной считалась совсем уже рутинная работа – с помощью рулетки, рейки и теодолита. Это для тех, кто придет вслед. Может, для нас же – после утверждения комплексного плана обследования объекта Ильзе (в том, что именно так назовут этот зал, она не сомневалась). Если, конечно, со следующим отрядом не придет Рейтё. Но и тогда вряд ли, слишком уж расплодилось артефактов Рейтё – площадка Рейтё, водокачка Рейтё, ангар Рейтё… Наверху намекают на личную нескромность, Рейтё оправдывается энтузиазмом и настойчивыми просьбами сотрудников. Вот если бы можно было меняться: Ильзе – водокачку, а Рейтё – зал ожидания. Название выкристаллизовалось, и она произнесла его вслух.

– Зал Ожидания Ильзе.

– Что? А, это… Точно. Зал Ожидания и есть. – Вано прикрыл глаза, будто вспоминал что-то. – Нужно мне было на Таймыр, к Зубову. День в похожем зале прокуковал, ожидая попутки. И странно, людей мало было, совсем мало.

Ильзе только кивнул. С понятием девочка, почувствовала название.

2

Разведчик неторопливо шел к черному проему тоннеля. Нарушать священную заповедь разведчиков, будить тихое лихо не хотелось, да еще имея за спиной эту чудную троицу. С другой стороны, он достаточно пожил разведчиком, чтобы стать фаталистом. Достаточно – срок неопределенный, но семь месяцев – это семь месяцев. Вдвое больше средней продолжительности разведческой службы.

Сходство со станцией метрополитена было велико, но не абсолютно. Не было эскалаторов, ведущих к поверхности, не было рельсов, зато встречались не то скамьи, не то саркофаги – выросты из мраморного пола, на ощупь более напоминающие дерево, чем камень. Может, действительно скамейка.

Он спустился в желоб, тянувшийся вдоль стены и уходивший во тьму тоннеля. Блестящий и с виду очень гладкий, он был совсем не скользким. Сила сцепления.

Разведчик наклонился. Действительно, гладко, до блеска, он увидел собственное отражение, искаженное, конечно, но отражение.

Чем ближе подходил он к черному провалу, тем медленнее становился его шаг. Естественное желание. Теперь еще и к темноте привыкнуть нужно: «жирафа» – она же в тысячу свечей слепит. Те, кто на поверхности, думают – светит.

Постояв, он почти приноровился к сумраку. Человеческий глаз способен уловить единичный квант световой энергии, научно доказанный факт.

Он достал из нагрудного кармашка корешочек, пожевал. Нужно будет еще поискать в Сырых Пещерах, полезный корешок, питательный для сетчатки. Жаль, пиявицы тоже его любят.

Квант не квант, а кое-что он различал вполне отчетливо – безо всяких очков глаза стали видеть запредельные цвета, и оттого мир из черного стал многоцветным, Интересно кактусы проверить на компонент «Н». В смысле – ночное видение.

Разноцветья много, а смотреть не на что. Тоннель словно матовой бумагой выстлан, за исключением зеркального желоба, отблески «жирафы» вязли и исчезали. Интересное местечко. Не люблю интересные, люблю скучные. Чтобы шел-шел, ничего не нашел, никого не встретил. Ну, пока и не встретил, ни одной живой души на целых десять шагов вперед. А что на одиннадцатом, он и не старался угадать. Всему свои пределы – ночному зрению, родовому мужеству, видовому страху. Человек, он ведь существо боязливое, оттого и стремится врагов своих извести напрочь, срубить под самый корешок, чтобы впредь жить спокойно.

Он углубился достаточно для того, чтобы не слышать шума, а свет если и долетал, то именно – квантами.

Тоннель постепенно уходил в глубину – не круто, едва-едва, где-то на градус-полтора. Никаких ветвлений, но он все-таки сделал метку на стене: «1КР» и стрелочку – разведчик, бывший когда-то Корнеем Ропоткиным, первая отметка от известного места, значит. Мелок хороший, светиться лет сто будет – для тех, кто умеет смотреть. Или фонарик включат, тоже заметят. Нужно ведь и о людях подумать.

Значок он ставил каждые десять шагов. Стандарт разведчика. Чтобы не торопиться особенно. Туда опозданий не бывает. Хотя, говорят, там лучше, чем здесь. Значит, есть перспектива, вера в светлое будущее.

Неладное он заметил на сорок второй отметке. Неладное – это чужая метка и что-то еще. Метка светилась желтоватым светом, месячная.

Он подошел ближе – так осторожно, как только мог. «1025, СД». Сергей Дубинин. Разведчик, пропавший без вести второго декабря. Пропал-то он, наверное, раньше, просто второго декабря истек крайний срок возвращения. Бывало, конечно, что возвращались и пропавшие, – вернее, зафиксирован единственный случай, с Берсеневым, но ему крепко повезло – он открыл колонию Манны Подземной, на ней и держался три недели, пока не срослись переломы. Но здесь – никаких надежд. Под меткой лежало то, что некогда принадлежало Дубинину: одежда, медальон, кислородная коробочка, маска и сабля – лежало так, словно хозяин, изголодавшийся по морю, остервенело срывал их с себя, стремясь поскорее погрузиться в теплые воды. Или дорвавшийся до борделя ударник труда.

Он начал перебирать все известные ему напасти, способные извлечь тело подобным образом. А чего и перебирать-то? Не знает он, не знает.

Плохо.

Хотя бы направление вычислить, понять, догнало ЭТО Дубинина или встретило. Где опасность? Хотя, конечно, месяц прошел…

Он перебирал одежду. Обыкновенная, старая, потрепанная. Никаких следов крови или иных биологических жидкостей на глаз не определялось. А определялся – он включил фонарь, еле-еле, светлячок в тумане, – определялся черный порошок. Очень черный и очень легкий – он разлетался от движений разведчика – при здешней-то атмосфере.

Порошка оказалось мало, горсть, ну, две. Был он немаркий, перчатка после прикосновения осталась прежней.

Что-то новенькое.

Он выпрямился, замер. Нет, ничего даже не показалось, просто внутри заныло противно. У одних от страха сердце колотится, волосы дыбом встают, а у него вот ноет. Парасимпатическая система. Хорошо хоть до медвежьей болезни не доходит. Хотя случалась и болезнь…

Он стоял недвижно минут пять, зная, что это не даст почти ничего. Врожденные инстинкты здесь обманывают, за ним ведь не человек охотится, не волк. С другой стороны, и он тоже не укладывается в инстинкты местной фауны.

Медленно пошел он дальше. Немножко пройдем, а потом – назад.

Теперь он ставил свои знаки под дубининскими, идя вдвое медленнее против прежнего. Вот дойдет до сотой отметки и повернет назад.

Не дошел.

Позади раздался выстрел, другой, третий…

3

Вероятно, придется за него просить.

Ильзе с неудовольствием смотрел вслед удалявшемуся разведчику. Просить не хотелось, это значило некоторым образом связать свое имя с именем разведчика.

Но и не просить было бы плохо – и для положения, и вообще…

Разведчик скрылся в темном провале тоннеля.

Ильзе перевел взгляд на Тамару с Вано. Те снимали трехмерный план Зала. Следовало подойти, дать какое-нибудь указание, но ничего в голову не приходило. В конце концов, он не топограф. Его очередь, как ученого, наступит чуть позже. Хотя… Нет, разумеется, необходимо уже сейчас составить впечатление – хотя бы и неопределенное, рой гипотез. Созвездие гипотез, поправил он себя. Методология современной науки требовала охвата всестороннего, полного, мозговой штурм.

Ну, с мозгами-то у нас ничего… Даже хорошо…

Ильзе медленно шел по залу. Антропоцентрические идеи сами лезут в голову, но нужно представить себе и иную точку зрения. Для объемного видения. Ну, например…

Ничего особенного в голову не приходило. Можно, конечно, потрясти мешок. Что выскочит из головы первым, то и схватить… лепрозорий, например. Почему лепрозорий? А собирались здесь больные и зараженные особи, собирались, и…

Что – и?

Наличие только одного пути говорит о том, что место это – не проходной двор, а, скорее, склад. Кладовочка, как у хомяка, – название показалось удачным. Он закинул карабин за спину, вытащил из планшета блокнот с карандашом и записал: Кладовочка, Зал Ожидания (тут он поставил вопросительный знак), лепрозорий (здесь два вопросительных знака). Пока и хватит, до новых фактов. А их, фактов, – только нагнись.

Он в самом деле нагнулся. Мрамор или что-то очень похожее. Но где пыль? Выглядит так, будто только что провели уборку перед визитом чрезвычайного инспектора.

Ильзе пошел вдоль стены, противоположной той, где работали Вано с Тамарой. А хорошо, что он решил сам возглавить экспедицию. Чутье, предвидение, интуиция… называйте как угодно, но факт остается фактом – он очередной раз оказывается в нужном месте в нужное время.

Очень нужное время, нужнее не бывает. Земля разочаровалась в Марсе, и поток средств за последние три года уменьшился втрое. Девять десятых времени уходило на поддержание жизнедеятельности, притом что стандарт неуклонно снижался. Все меньше воды, даже вторичной, да и с едой… Правда, удалось культивировать манну, но вкус у нее… И все-таки, не будь манны, жилось бы много хуже.

Щель в стене он заметил именно потому, что задумался, задумался и встал. Была она почти незаметной, но Тамара передвинула «жирафу», и узор на стене изменился. Чуть-чуть, но он заметил.

Ильзе провел рукою. Да, действительно, часть стены слегка выступала, на сантиметр, даже меньше. Дверь! Это дверь! Вернее, нечто, весьма напоминающее дверь, поправился Ильзе. Никто не увидел, он увидел.

Подумав немного, он позвал ассистентов. Не то чтобы Ильзе боялся, будто Тамара с Вано сами что-нибудь найдут, но все-таки, все-таки.

– Очень, очень любопытно. – Зафиксировав находку, Вано постучал костяшками по поверхности. Если и была пустота, так запросто не простучишь. – Попытаемся открыть?

– Попытаемся, – согласился Ильзе.

– Тянуть или пихать, вот в чем вопрос. – Шутливостью Вано пытался скрыть волнение, но удавалось плохо. Действительно, очень похоже на дверь, и что за ней?

– Тянуть. – Тамара прикрепила к поверхности тросик с липучками. Прочность на разрыв – десять тонн. Откуда им взять такое усилие…

– Погодите, – умерил Ильзе пыл ассистентов. – На поверхности нас слышно?

– И слышно, и видно, – отозвался Миадзаки. – Запись идет на два аппарата, потому не волнуйтесь, работайте спокойно.

– Мы постараемся, товарищ Миадзаки, – заверил Вано.

– Я в этом совершенно уверен, Вано-сан. Как и в том, что в следующий раз ты будешь сидеть у самописцев, а я буду там, внизу.

– Будешь, будешь, потерпи…

– Давайте не отвлекаться. – Ильзе и вообще-то не любил пустых разговоров, а эту запись уж точно будут смотреть и смотреть.

– Слушаюсь. – Вано чуть было не ляпнул «все тут будем» и был рад, что шеф вовремя оборвал. Миадзаки порой шутки понимал, а порой – нет, и никто не знал, какая фаза у него в данный момент.

Второй конец прилепили к полу.

– Может, подождем разведчика? – спросила Тамара. – Мало ли что…

– Сейчас его присутствие необязательно, – отрезал Ильзе.

Не то чтобы он был против, нет, наоборот, но теперь, после Тамариного «мало ли что», заминка могла быть истолкована как неуверенность в собственных силах. Да и что такого может разведчик, чего не может он, Ильзе? Как там у Буссенара? Проводник-индус приводил героя к логову тигра, но главная работа падала все-таки на героя. Иначе каким бы он был героем?

– Все должны быть предельно внимательны и осторожны. Тамара становится слева, Вано справа, я по центру. Оружие с предохранителя снять. Дверь раскрываем с усилием в сто килограммов. Свет направить на объект.

Они встали по диспозиции. «Айне колонне марширт», мелькнуло в голове у Ильзе. Ничего, ничего, порядок еще никогда да и никому не вредил. Вано запустил «мураша» – маленькую лебедочку, пропускавшую через систему блоков тросик, прикрепленный к двери. Проигрываем в расстоянии, выигрываем в силе. Ну, в расстоянии-то проигрываем, кто спорит, до Земли сейчас миллионов двести пустых верст. А вот насчет выигрыша в силе… Самое время выиграть. Хоть что-нибудь.

Трос натянулся, липучки держали мертво.

– Не поддается, – пробормотал Вано.

– Увеличьте усилие до ста пятидесяти килограммов.

Вано повернул регулятор «мураша».

Может, действительно не тянуть, а толкать?

Но тут плита подалась и повернулась, повернулась, как самая обыкновенная дверь, на вертикальной оси.

4

Пуля, выпущенная из карабина «Тимур», в условиях марсианской атмосферы за первую секунду пролетает тысячу семьсот пятьдесят метров и совершает за это время три тысячи триста оборотов вокруг своей оси. Если встреченное препятствие содержит в том или ином виде воду, происходит пробой звукового барьера, что ведет к гомогенизации всех водосодержащих структур. При дальнейшем снижении скорости пуля распадается на двенадцать сегментов-лепестков, которые, продолжая вращательное движение, расходятся радианом в сорок пять градусов, оставляя за собой то, что в обиходе называется фаршем. Сконструированный для поражения некробиотических структур, «Тимур» применялся и в условиях марсианской колонии, поскольку обычное стрелковое оружие оказалось малоэффективным против представителей марсианской фауны.

Сейчас Ильзе выпустил в образовавшийся проем все пятнадцать пуль менее чем за шесть секунд.

– Стреляйте! Стреляйте же! – кричал он, дрожащими руками меняя магазин.

– Куда? – Вано крепко держал револьвер обеими руками, но цели – не видел. Хотя после «Тимура» его пукалка – что одеколон после бритья.

– Дракон! Вы что, ослепли? – Наконец магазин встал на место.

– Я ничего не вижу, – твердо сказал Вано.

– Он ушел, ушел вглубь!

– И я не видела, – подала голос Тамара.

– Смотреть, смотреть нужно было!

– Я смотрю…

За дверью в криптоновом свете «жирафы» виднелся коридор. Самый обыкновенный коридор, уходящий вдаль. Стены уже не мозаичные, а выложены одноцветными шестиугольниками. Никакое существо укрыться здесь просто не могло, но…

Ильзе вызвал Миадзаки:

– Эй, поверхность, что видели?

– Всё видели, всё слышали, всё записывали.

– Дракона, дракона зафиксировали?

– Нет, Ильзе-сан. Возможно, неудачное расположение камер тому виной, но никого, кроме вас, мне увидеть не удалось.

– Повторите запись в замедленном режиме.

– Слушаюсь, Ильзе-сан.

Насчет неудачного расположения камер Миадзаки сказал, не подумав. Стояли они на «жирафе» так, что обеспечивали практически круговой обзор в разрешении одна минута, и по фронту – одна десятая минуты. А фронтом как раз и являлись дверь и прилегающее к ней пространство.

– Извините, Ильзе-сан, камеры не зафиксировали присутствия других существ. Только…

– Только?

– Только ваше месторасположение в поверхностной системе координат вдруг сместилось на… на сорок восемь метров. Сместилось, а через восемь секунд вернулось на прежнее место.

– Ага. – Иного слова у Вано не нашлось.

Конечно, в очередной раз всё спишут на неполадки приборов. Бритва Оккама. Если какое-либо явление можно объяснить неполадкой прибора – объясняйте именно неполадкой прибора. В другой раз просите новый. И ремонтируйте, ремонтируйте, ремонтируйте старые.

Они стояли, не зная, что делать дальше. Ильзе растерянно смотрел то на подчиненных, то на открывшийся коридор.

– Но я видел… Сразу после того, как открылась дверь.

– Мы не видели. И оптика не видела.

– Оптика… Мало мы видели кунштюков и от оптики, и от прочей техники. – Но говорил он без напора, устало. Оправдываясь, словно и не начальник.

– Тогда где он, дракон? – спросила Тамара. Она в отряде была вторым номером, и потому состояние Ильзе ее не просто интересовало – задевало. Задевало непосредственно и сильно.

Давало шанс.

– Не знаю. Ускользнул туда. – Ильзе повел карабином в сторону коридора.

И Тамара и Вано проводили ствол взглядом.

– Разведчик, – пробормотал Вано.

– Что?

– Разведчик возвращается.

Долгое время спорили, какой стиль бега лучший для Марса – кенгуру или бекаса. Разведчик явно предпочитал бекаса, и казалось, что вместо ног у него колесики. Шустренькие такие колесики. Вано даже позавидовал. Надо бы и самому поддерживать форму, только вот когда тренироваться? Во сне разве…

– Я не опоздал?

– Самую малость, – ответила разведчику Тамара. – Тут дракон являлся избирательно. Ильзе видел, остальные, включая технику, – нет.

– Вы… Вы видели дракона?

– Да, – буркнул Ильзе. Он чувствовал себя Галилеем перед судом инквизиции. «А все-таки она вертится».

Дыхание постепенно возвращалось к разведчику, и синева лица сменилась бледностью, бледностью, заметной даже в бодрящем свете «жирафы».

– Какого дракона?

– Что значит – какого?

– Я неверно выразился, – поправился разведчик. – На какого дракона он походил: на западного – мощная тварь, динозавр, или на восточного – длинная змея с крыльями?

– А… – задумался Ильзе. – Понимаете, он так внезапно выскочил, и ракурс… Скорее, на восточного. Змея… или гигантская гусеница, покрытая щетиной, волосками… голова, особенно у пасти, усеяна такими… отростками… или щупальцами… словно медуза-горгона…

– И вы в него стреляли? – В голосе разведчика слышалось неприкрытое восхищение.

– Да. Пуля в пулю. Но он ушел…

– Послушайте, – Тамара нетерпеливо перебила Ильзе, – мы, по-вашему, временно ослепли, раз ничего не видели?

– Вы нашли замечательное определение: «временно ослепли». – Разведчик почти отдышался. – Знаете, как уж или удав гипнотизируют добычу? Они настолько сливаются с местностью, что мозг лягушки не воспринимает их, а видит только движение язычка, который кажется лакомой добычей, – и лягушка сама лезет в пасть.

– Спасибо. Значит, я – лягушка-квакушка.

– Скорее, царевна-лягушка, – галантно возразил разведчик.

Вано эти разговоры не нравились. Понятно, что разведчик старается подслужиться к начальнику, но останется ли Ильзе начальником? Не похоже. Человек, на которого кидаются драконы…

– Я не специалист по удавам, но никогда не слышала о загипнотизированных объективах. Миадзаки ничего не видел, на лентах ничего не записано…

Действительно, наверху у Миадзаки стояли старые рекордеры, ленточные. Он, Вано, их сам чинил не раз. И не два. Но дело не в рекордерах, а в том, что Тамара, похоже, оставалась вторым номером. Ему-то все равно, а ей – нет. Хотя оставаться под командой свихнувшегося Ильзе, готового палить в призраков, – радости мало.

– И я тоже не заметил никаких признаков присутствия каких-либо существ.

Тамара благодарно взглянула на Вано.

– Обычно дракона видит один человек из группы, поскольку считается, что появление его относится к особого рода феноменам, скорее ментального, нежели физического характера, – уклончиво ответил разведчик.

Ага, разведчик тоже считает, что у Ильзе в голове закоротило, только выражается мудрено. Ну, понятно. Действительно, не вязать же начальника. Будь кто другой… Вано представил, что свихнулся разведчик. Нет, тоже не особенно и свяжешь. Начнет саблей махать… Все-таки у разведчика нет ствола, потому он менее опасен. А вот Ильзе…

– То есть мне это привиделось? – Ильзе на кривой не объедешь. И не обойдешь.

– Скорее – открылось. Это сродни шестому чувству, интуиции…

– Тогда, может быть, вы скажете, что означает сие видение? – Тамара не хотела отдавать инициативу.

– Не знаю. Просто имеются описания подобных случаев. Дважды на Венере, один раз на Весте и один раз на Мимасе.

– Какой-то межпланетный дракон получается. – Тамара злилась все больше и больше.

– «Ovidium Dauge», – вспомнил Вано. – Но ведь это легенда.

– Да, – согласился разведчик.

– Вот что, – решительно произнесла Тамара, – давайте-ка посмотрим, куда уполз ваш дракон. Пятнадцать пуль – хорошая порция для любого дракона. Тем более – восточного.

Ильзе ирония не нравилась, но он предпочел ее не замечать.

Действительно, может, уполз дракон и где-нибудь лежит, подыхает. Ментальный, ха! Моментальный, так будет правильнее, а он единственный, кто среагировал.

– Мы пойдем обследовать коридор. – Уверенность, по крайней мере, внешне, вернулась к нему. – Впереди – я, за мной – разведчик, третий – Вано. Вы, Тамара, остаетесь здесь – так сказать, обеспечиваете тылы.

Это была месть. Дракон или не дракон, но что-нибудь они вполне могут найти. Может быть, даже не что-нибудь. Но Тамара при том присутствовать не будет.

– Я бы хотела… – начала она, но Ильзе оборвал:

– Потом, милочка, потом.

– Потом не получится. – Разведчику предложение Ильзе не понравилось. – Одного человека оставлять здесь нельзя.

– Вы же были здесь один, – возразил Ильзе.

– Ну, если она зачислена в разведчики…

– Хорошо, пойдете с нами. – Ильзе почувствовал, что переборщил. Не было у него таких прав – в разведчики зачислять. За самоуправство могут и самого, того… зачислить.

– Минуту, – попросил Вано, – я только «мураша» отцеплю.

Ушло у него, конечно, больше – минут пять. Все это время Ильзе что-то бормотал сквозь зубы, нетерпеливо посматривая на окружающих. Нет, с ним явно что-то не в порядке.

– А «жирафу» здесь оставим?

– Нет. Приведите аппарат в походное положение.

Еще пять минут зубовного скрежета.

– Готово, – наконец доложил Вано.

– Тогда займите свое место в колонне.

О притолоку не ударишься, дверь высокая. А коридор за ней – если, конечно, уместно говорить о коридоре – еще выше, в два роста. Под ногами тот же мрамороподобный материал, стены также облицованы похожими на мрамор шестиугольными пластинами, прочно, без зазоров, подогнанными друг к другу и переходящими в сводчатый потолок.

– Он очень метко стрелял, – вполголоса сказал разведчику Вано.

– Что?

– Нигде нет следов пуль.

– Нет, – согласился разведчик и поставил значок на стене.

– Зачем это?

– Привычка, дурная привычка. Прежде каторжникам приковывали к ноге ядро. Отбыв наказание или бежав, они всю оставшуюся жизнь приволакивали ногу.

– Не понял, при чем здесь ядро.

– Да это я так… Кстати, вот и пуля.

– Где?

– А вот, – разведчик показал под ноги. – Выбилась из сил. Изнемогла.

Вано наклонился. Пуля действительно просто лежала. Не новенькая, все-таки через ствол прошла, но не распустившаяся.

Действительно, летела-летела и села.

Чуть дальше валялись и остальные.

– Чертовщина. – Ильзе едва не упал, но, взмахнув карабином, удержался на ногах. И от выстрела – тоже.

– Эй, внизу, я теряю, теряю вас! – сквозь треск в наушнике пробился голос Миадзаки.

– Как это – теряешь? – Вано невольно обернулся. Провод исправно сматывался с катушки, неоновая лампочка исправно тлела, сообщая, что линия не порвана.

Но теперь ответом был только треск.

– Миадзаки! Миадзаки!

И треск пропал. А потом погас светильник – мгновенно, разом.

– Что там у вас? – Голос Ильзе в темноте напугал – громкий и злой.

– Техническая неисправность. Нет связи с поверхностью.

– Причина?

– Не знаю. Возможно, что-то наверху, у Миадзаки. Или обрыв кабеля. – Последнее Вано сказал так, наобум. До сих пор кабель был самой надежной частью связи – его и топором не перерубишь. Но все когда-нибудь случается впервые.

– Включайте фонари, только экономно, – распорядился Ильзе.

– Лучше бы по очереди, – предложил разведчик. – Мало ли что, путь хоть и обратный, но…

– Вы предлагаете идти назад? – искренне удивился Ильзе.

– Конечно, – еще искреннее ответил разведчик.

– Нет-нет. Во всяком случае, не сразу. Пройдем еще немного, осмотримся…

– Обратный путь, знаете, не легок…

– Ничего, я на вас надеюсь.

Странно, но в полумраке коридор казался бескрайним, бесконечным. Вход отдалился не на метры – на жизни.

Все это от гипоксии, плюс усталость, плюс темновая астения.

Нехорошо. Такой шанс – открыть нечто, стоящее каравана с Земли. А караван – это новое оборудование… и места для возвращения на Землю.

Вано знал, что на Землю вернется едва ли десятая часть, остальных ждет Луна. Он, впрочем, не прочь остаться и на Марсе, ведь кого-нибудь да оставят, хотя бы на две старейшие базы.

Они дошли до поворота, крутого, почти прямого. Что дальше? А дальше от коридора разбегались другие ходы – с дверями открытыми, полуоткрытыми и закрытыми, но открывающимися от обыкновенного, ручного усилия. Они шли, только заглядывая внутрь и видя те же переходы, переходы. Лабиринт.

Разведчик прилежно рисовал значки, Ильзе еще пару раз требовал связи с поверхностью, но тут Вано был бессилен, хотя по-прежнему сматывал с катушки нить, надеясь, что неисправность наверху и Миадзаки чудом сумеет ее исправить. Чудом – потому что у того не было ни диагностических приборов, ни инструментов, ни запасных блоков. Все, что Миадзаки мог, – это постукивать по корпусу умного ящика. Вероятность починки таким способом – корень квадратный из минус единицы. Для Марса и это привычный шанс.

Наконец они открыли дверь, за которой было что угодно, но не коридор.

Пространство внутри загромождено вдоль и поперек трубами, лианами, шлангами – все зависело от угла зрения и фантазии.

– Я настоятельно советую начать возвращение. – Разведчик говорил просительно (а собственно, как он мог еще говорить?) – но чувствовалось: не отстанет.

– Уже начали, – отмахнулся Ильзе. – Вот только этот объект осмотрю.

– Тогда хотя бы выключите фонарь.

– Шутите?

– Здесь могут водиться белые мухи.

– Что за мухи?

– Белые. Из доклада Кауфмана.

– А, вы об этом… Легенда, бред умирающего.

– Я их и сам видел однажды.

– Ну, вы, разведчики, чего только не видите. Удивительно, как и целы остаетесь.

– Сам удивляюсь, – согласился разведчик, но от входа отошел подальше; за ним попятился и Вано, и, поколебавшись секунду, – Тамара. И без того материала достаточно, куда же больше?

Но Ильзе вошел в раж. Ему казалось, что следующая находка будет весомее, значимей и всю славу может получить другой, счастливчик, пришедший на готовенькое. А за ним останется репутация человека, остановившегося в шаге от величайшего открытия. Ему нужен успех, не маленький, значимый для сотни-другой специалистов, а такой, чтобы прогреметь на весь Марс, нет, больше – Землю. Кем был Рейтё, до того как отрыл Карьер? Человеком, которого знали дюжина сослуживцев. Для руководства же он оставался «эй, как вас там…». А теперь – начальник Базы, ежегодно летает на Землю, перевел туда семью и готовится там, на Земле, сменить Амбарцумяна, директора Института Марса. Случай? Нет, Рейтё шел к нему каждодневно. Могло ли не встретиться ему Колесо? Да, могло и не встретиться. Но мог ли Рейтё, найдя Колесо, не отыскать Карьер? Вот это уже вряд ли. Он, Ильзе, должен отыскать такое, что превзойдет все находки. Выпал случай – так держи, держи его, как того тигра. Пусть он кидается на кого угодно – ты, главное, не выпускай хвост.

Он мог приказать идти вперед разведчику. Да что разведчику – каждому бойцу своего отряда. Именно – бойцу, ведь Марс – это передовая науки. Только ведь

В бой идет отряд,

Командир впереди,

Алый бант горит на груди…

Ильзе включил фонарь на полную мощность. Белые мухи, как же. Что тогда он во тьме увидит?

Луч упирался в переплетение серых лиан, стволов, стоек и труб. Теплица. Или джунгли, только засохшие, как засыхает фикус в пустой, покинутой квартире.

Гербарий народного правосудия.

Давно уже Ильзе не чувствовал легкости Марса. Привык, примерился, это в первые дни скакал козлом. Но сегодня он ощутил гнет. По возвращении на Землю, говорят, первые месяцы не столько ходишь, сколько годишь… шагнул – и отдыхаешь, дух переводишь. Все втрое тяжелей кажется – и ходьба, и работа, и просто жизнь. Сейчас – словно Земля.

Но отступать не пришлось, не пришлось и сражаться. Пропал подвиг. Он, Ильзе, от подвигов не бегает, а это главное. Для самого себя главное.

– Никакой активности не наблюдается. Во всяком случае, на первый взгляд, – сообщил он. Голос хриплый, пересохший. Ничего удивительного, атмосфера такая.

– Мне присоединиться? – спросил разведчик.

– Нет нужды. Следите за флангами. – Какие фланги? как за ними следить? Но прозвучало хорошо.

Ильзе дошел до противоположной стены. Окошко, круглое окошко. Иллюминатор. Он потрогал. Похоже, стекло.

– В стене определяется отверстие округлой формы диаметром двадцать сантиметров, заполненное прозрачным материалом.

Ему и самому не понравилась суконная речь, но – так будет правильно. Не визжать, не захлебываться от восторга. Спокойный, деловой анализ.

– Вижу рядом прямоугольное отверстие. Дверь, конечно, дверь… – Он позабыл разом все правила. – Бред какой-то…

На двери была надпись. Никаких иероглифов или клинописи. Обыкновенные буквы. Кириллица. «Лаборатория № 2».

– Идите сюда, ко мне, – позвал он севшим голосом.

Вот тебе и открытие. Нашли старую базу. Просто забытую старую базу – и все. Почести… Земля… Он чувствовал себя гелиевым баллоном, вдруг налетевшим на колючку.

– Да… – протянул разведчик.

– Это… Это наша база? – Тамара смотрела недоверчиво. – Старая база?

– Можно и так сказать.

– А как еще? – Ильзе опустил руки – буквально. Карабин вдруг показался тяжелой и бесполезной штукой.

– Идем дальше. – Разведчик не торопился отвечать.

– Идем, почему нет. – Но Ильзе не шевельнулся. Устал он. Устал.

Разведчик толкнул дверь. Потом приналег. Нехотя, со скрипом она отворилась. Скрип больше чувствовался – плечом, отдавая в зубы. Особенности марсианской акустики.

– Конечно, старая база. – Вано оглядел помещение. Столы, стулья, бумага.

– Не просто старая. Очень старая.

Разведчик подошел к висевшему на стене календарю. Подумать только, отрывной календарь!

– Пятнадцатое сентября одна тысяча девятьсот тридцать третьего года.

– Что? – Ильзе не подошел – подбежал.

Все четверо они стояли перед календариком.

– Шутка. Шутники здесь были, вот…

– Давайте посмотрим остальные бумаги, – предложил разведчик.

Чем хороша марсианская атмосфера, так это тем, что ничего здесь не гниет. А маски хорошо защищают от пыли.

Все документы были датированы тридцать третьим годом. Нет, не все – были и тридцать вторым, и даже двадцать девятым. Самые обыкновенные документы – еженедельные планы, отчеты, служебные записки, журналы наблюдений. Но всего поразительнее оказался плакат. На нем изображен был юноша, почти ребенок, в окружении седобородых старцев. «Император Александр IV под мудрым руководством Радетелей России».

– Шутники зашли слишком далеко…

Из помещения выходили еще две двери. Одна шла в меньшую комнату – похоже, в кабинет. Другая – в коридор. И коридор пересекался скальной породой.

– Обвал?

– Что же мы нашли? – Вано потерянно стоял перед серой ноздреватой стеной.

– Полагаю, это следы Странников.

– При чем тут Странники? Какое они имеют отношение к тридцать третьему году?

– Вы видели котенка, пытающегося поймать собственный хвост?

– Странники – это хвост?

– Скорее, котенок. А хвост – мы.

– Нет, погодите, погодите, какой хвост? Какие странники? – Вано потряс головой. – О чем это вы?

– Да так… Мысли вслух… Теория множественности миров Джордано Бруно подразумевала не столько инопланетные, сколько земные цивилизации… Смертьпланетчики пробивают дыры в иные миры… И это – одна из дыр.

– Множественность… То есть…

– Распалась связь времен… У нас будет время подумать. Масса времени… – Разведчик выхватил саблю, коснулся ею плеча Вано – Сим посвящаю тебя, о Вано, в ряды разведчиков, людей пытливых, отважных и бесшабашных…

– Прекратите балаган, – оборвал разведчика Ильзе. Ему почему-то не хотелось ни слушать, ни видеть происходящее. Да не почему-то, просто…

– И тебя посвящаю, о Ильзе… И тебя, Тамара. Добро пожаловать в отряд разведчиков!

– Действительно, что за комедия? – Тамара хотела было отстраниться, но разведчик успел положить пятнашку.

– Ритуал, – вздохнул разведчик. – Просто ритуал. Вас теперь ведь зачислят добровольцами.

– Почему?

– Ну, сами должны понимать… Лимит на первую категорию маленький. Лучше в разведчики, чем на костер… Увидите много интересного… может быть…

– Не городите ерунды, – оборвал его Ильзе.

Как, его – в разведчики? Это мы еще посмотрим. Он, Ильзе, не пилот какой-нибудь, а служащий одиннадцатой категории. Такими не бросаются. Он пригодится…

– Да, не говорите ничего Миадзаки, – скомандовал он.

– Не скажем. – Разведчик опять посмотрел на Ильзе с уважением. – Конечно не скажем…

Седьмая часть тьмы

1911 год

– Сидит, будто специально на тебя шит. – Николя обошел его со всех сторон. – Ни складки, ни морщинки, блеск!

Ладонью Николя огладил ему спину – видно, морщинки все-таки были.

– Ты, Митенька, прямо жених. Ладно, ладно, не сердись. – Николя нервничал и потому был особенно развязен, болтлив, позволяя себе пошлости, немыслимые в иное время.

Дмитрий не ответил. Сегодня собственная внешность интересовала его менее всего. Через силу он рассматривал отражение, лицо казалось длинным и унылым, но бледности не было, или она не бросалась в глаза, а это главное.

– Совершенно, совершенно незаметно. – Николя просунул руку под фрак и на мгновение задержал ее. – Стучит сердечко как часы! Ты мое проверь – кажется, выскочит и побежит по Крещатику!

Дмитрий дернулся:

– Потом, Николя, не время.

– Да это я так, просто. – Николя извлек браунинг из кармана фрака, нарочно для этого пришитого с внутренней стороны. – Никто и не догадается. Игрушка, а не пистолет. Ты сам попробуй, вдруг цепляет.

Дмитрий взял протянутый пистолет, вернул в карман фрака, потом быстро выхватил.

– Всё в порядке.

– Ты пробуй, пробуй.

Дмитрий, криво улыбаясь, повторил процедуру несколько раз. Нигде не цепляло, портной свое дело знал.

– Теперь прицелься, ну вот хотя бы в меня. – Николя отошел к дальней стене комнаты.

– Зачем?

– Все должно быть натурально, за нами… за тобой будут следить, понимаешь? – Николя встал в позу, скрестил на груди руки. – Целься!

Дмитрий поднял пистолет. Браунинг он увидел только сегодня, но до этого две недели посещал тир Рахманова, стрелял из «монтекристо», и под конец получалось совсем недурственно, тому свидетельство безделушки на этажерке, призы. Хозяин тира даже уверял, что у него несомненные способности. Наверное, хотел подольститься к выгодному посетителю, сделать завсегдатаем, а приятно было.

Браунинг сухо щелкнул.

– Ты убит.

– Наповал, – согласился Николя. – Теперь давай заряжать.

Они подсели к столу.

– Вот этот патрон отделит наших приятелей от остальных, грубых и нехороших. Он от другого пистолета и потому непременно заклинит механизм.

– Зачем?

– На всякий случай. Я тебя знаю, Митенька, войдешь в раж, так и не остановишься. Про пистолет потом напишут, и всем станет ясно – железка немного подвела.

– А первые выстрелы?

– Мы же обо всем договорились. Панцирь, помнишь?

– Какой панцирь? – Дмитрий действительно забыл, последние дни прошли в лихорадочном бреду, все путалось, сны и явь.

– Чемерзинский, его нынче все носят, кто боится.

– Ах, защитный… А он точно его носит?

– Какая разница?

– Да, действительно… – Дмитрий поставил пистолет на предохранитель, вернул в карман. Теперь браунинг ощущался иначе, ледяной спящей змеей, готовой в любой миг отогреться и ужалить.

– Я… Я очень бы хотел быть рядом с тобой, но… Ты понимаешь… – начал опять оправдываться Николя.

– Понимаю. – Хотя не понимал и расстраивался, возникало странное чувство, словно Николя – нет, не обманывает, но ищет выгоду, свой интерес.

– Ради меня. – Николя посмотрел ему в глаза. – Ради нас, нашего будущего.

– Конечно. Ради нашего будущего. Я, пожалуй, пойду. – Дмитрий посмотрел на часы.

– Да, скоро доступ закроют. – Николя выглянул в окно. – Извозчик ждет.

Они не стали обниматься, потом, если все сойдет хорошо, достанет времени. Да и неловко было, Николя смотрел куда-то вбок, напряженный, испуганный, Дмитрию стало его жаль.

– Ты не переживай. Обойдется, – утешил он Николя.

Извозчик подогнал пролетку к подъезду. Сейчас извозчики были дороги необычайно – визит императора создал бешеный спрос, было досадно отдавать столько денег, но положение обязывало. Явиться в театр пешком значило неминуемо навлечь подозрения, сегодня любой богатей считал за великую честь получить билет хотя бы на галерею, и потому приходилось стараться быть как все богатеи. Не выделяться.

Было тепло, как всегда в сентябре. Киев, непривычно чистый и чинный, напоминал вдовушку, ждущую смотрин, принарядившуюся и взволнованную, хочется опять замуж, да не за абы кого, новый муж – новая жизнь, какой она станет, решится нынче.

Чем ближе к театру, тем реже попадалась полиция, все больше жандармы. Дмитрий старался выглядеть счастливым и уверенным, как и должно быть всякому, едущему в театр сегодня. У подъезда он соскочил с пролетки, расплатился и прошел среди гуляющей публики, половина которой тоже, вероятно, были жандармы, одетые в штатское. Билет осмотрели внимательно, но на самого Дмитрия посмотрели вскользь.

Времени впереди много. Он поднялся в буфетную третьего яруса, несмотря на ранний час, заполненную людьми, устроился в уголке со стаканом крюшона. О многих, находящихся здесь, он был наслышан, некоторых знал в лицо, но ни с кем не был знаком даже шапочно. Эмпиреи! Он едко рассмеялся, разумеется, про себя, представив, как завтра все будут рассказывать, что «видели его вот как вас, на расстоянии руки», но быстро перешел на другое – представил венские кафе, где люди также незнакомы, но все милы и приветливы, сам воздух другой, вольный, пьянящий. Он был в Вене в позапрошлом году и с тех пор сердцем стремился туда вновь. Средства у них с Николя тогда были самые скудные, и прожили они не полгода, как рассчитывали, а всего четыре месяца, но какие зато были месяцы! Если у кого и возникали догадки насчет них, то держали при себе. Частная жизнь. Такие парочки Вене были не в диковинку, некоторые кафе существовали исключительно для них, но Дмитрий с Николя предпочитали ходить в обычные: покойнее и уютней. И к чему дразнить гусей?

Все же их заметили. Свои, наши. В Вене на них было наплевать, но здесь, в Киеве… Дмитрий помнил, как Николя плакал и заламывал руки, когда к нему пришли наши и пригрозили разоблачением. Для Николя огласка означала полный крах, да и Дмитрию тоже ничего хорошего не сулила. Наши не требовали денег, да и смешно, откуда деньги у Николя, отец держал его строго, ограждая от соблазнов или просто из скупости, не было денег и у Дмитрия. Будут, будут деньги, сказали наши и, надо отдать должное, слово сдержали. А в ответ – окажите услугу, убейте одного негодного человечка, да не человечка, хуже – сатрапа. Повторите одесский подвиг, и все передовые люди отдадут вам жар своих сердец (выспренность фраз была присуща нашим, словно цеховое знамя). Первой мыслью было бежать – но куда? Тут нужны были совсем другие деньги. И потом, разве бегство предотвращало скандал? Затем у Николя возникла идея, поначалу показавшаяся авантюрной, неисполняемой, но с каждым днем идея становилась реальнее, ощутимей. Наши терпеливо ждали, что им оставалось, ведь посещение Киева нельзя было ускорить. А Николя и он тем временем пошли на сговор. Помогло то, что сатрап явно терял милость, проучить его хотели не только наши. Тем не менее все было зыбко, ненадежно, страшно.

Звонок заставил Дмитрия вздрогнуть. Он допил крюшон, прошел в зал и занял свое место. Место оказалось неважное, в третьем ряду, он томился; пудра и духи, которыми без меры пользовались киевские гранд-дамы, душили его, он едва сдержал кашель.

Занавес поднялся. Происходящее на сцене не осознавалось, он пытался уловить смысл и не мог. Другие тоже не обращали на действие внимания, больше тянулись увидеть государя, что отсюда, с балкона, было просто невозможным; потом утешились перебором виденных отсюда.

Он пригляделся. В первом ряду партера? Слева от прохода? Все равно, отсюда все затылки казались одинаковыми. Выстрелить сейчас невозможно. То есть выстрелить-то просто, невозможно попасть в цель.

Он постоянно возвращался взглядом к тому месту в первом ряду, малодушно надеясь, что вдруг оно окажется пустым, что болезнь или внезапные дела отзовут сатрапа в Санкт-Петербург, а лучше бы в Берлин или Париж, вполне понимая, что такой поворот событий только бы ухудшил положение, но так хотелось отсрочки.

Антракт наступил внезапно. Дмитрий невежливо пробился к выходу, не чувствуя в себе уверенности, пошел к лестнице, но на середине пролета живот скрутило, и он едва успел добежать до ватерклозета, такой сильной оказалась нужда. Как ни странно, страх ушел. Он стал смешон и противен самому себе, но что ж с того?

Приводя в порядок одежду, он успокаивался. Никогда не считал себя человеком особенным, сверхволевым, и вот – подтверждение. Ничего, ничего.

Антракт был коротким, пришлось возвращаться на балкон. Место в партере было по-прежнему занято, соседки обсуждали виденное в перерыве, и Дмитрий опять подумал о Вене, даже начал мысленно устраивать быт: кое-какие деньги дали наши, и Николя отец назначит содержание, ведь теперь Николя будет революционером, а не перевертом, позором семьи. Образуется.

Второй антракт он принял, как принимают неизбежное; стараясь не растерять решимости, он направился вниз, теперь уже не спеша и не суетясь. Театр, подновленный, прихорошившийся, стал и его театром, он был актером, отыграет – и домой.

Партер опустел, но тот, кто был ему нужен, остался. Дмитрий даже не удивился, что все так отлично складывается. Тот стоял у оркестра, спиной опершись о барьер, рядом с ним был кто-то не важный, Дмитрий даже не видел лица, сосредоточась на цели. Вздохнул глубоко и пошел вперед, как заходил в прохладную в эту пору воду Днепра, он любил купаться и всегда начинал купание раньше всех, в мае, а кончал последним.

Стоявшие обратили на него внимание лишь тогда, когда Дмитрий подошел совсем близко. Дмитрий выхватил пистолет, подумал, что, наверное, нужно что-то сказать, не нашелся и просто нажал на спусковой крючок. Выстрела не получилось, забыл снять с предохранителя. Досадуя, он исправился, тот уже качнулся навстречу, как неловко, неудобно, он опять вскинул браунинг…

1933 год

1

Лошадей он не любил, как не любил все, способное причинить неприятности, и именно поэтому старался ездить верхом ежедневно. Неприятностями матушка называла ушибы, ссадины, царапины, неизбежные в любом возрасте, особенно детском, без которых и не бывает детства, во всяком случае, веселого детства. Что ж, значит, его и не было. Сейчас наверстывать поздно. Да и царапины хоть и не грозили прежними кровотечениями, по крайней мере легкие, здоровья все равно не прибавляли. Медики добились и многого, и малого. Одно то, что он живет почти полноценной жизнью (подумалось – полнокровной, но отдавало скверным каламбуром, такого он себе не позволял), – куда как много, но оставалось это самое «почти». Доказывая неизвестно кому неизвестно что, он занимался и фехтованием, и гимнастикой, иногда играл в поло, чаще – в лаун-теннис, но удовольствие получал единственно от плавания. Может быть, потому, что плавание напоминало о Ливадии, месте, которое он ценил больше всего. Нет, пожалуй, у него было все-таки неплохое детство. Только маленькое.

Алексей соскочил с лошади, правый голеностоп слегка побаливал после вчерашней пробежки, хорошо, если обойдется этим, и, передав поводья подбежавшему казачку, пошел аллеей. Рано еще. Здесь, в летней резиденции, жили неспешно, со вкусом, предпочитая утру вечер.

Боковым, непарадным ходом он поднялся в свои покои. Утренний туалет. В душевой он осмотрел ногу. Над щиколоткой появилась припухлость, темная, пока небольшая. Пальцами он осторожно нанес мазь, чувствуя, как холодит и успокаивает она стопу, потом позвал камердинера. Сегодня был малый прием, он с удовольствием надел форму. Капитан первого ранга. Последнее время чины Романовым не очень-то даются, подумал он, смотрясь в зеркало. Завтра нужно будет поправить бороду, слишком уж своенравной стала, просто их сиятельство граф Толстой. Лев Николаевич не хотел бриться, а он не может, все из опасений порезов. Вот вам и свобода воли.

Пора было начинать – едва слышный шум за дверьми предвещал начало рабочего дня. Начнем, начнем…

Посол Тринидада вручал верительные грамоты (где этот Тринидад? Сколько лет прожил и не тужил, не зная) – рады, рады; полный георгиевский кавалер, воздушный бомбардир – монаршая улыбка, вопрос, похвала, благоволение; представление нового командующего Германским корпусом – вы не будете обойдены нашим вниманием, и вздохнем о бедном фон Бюлове, впрочем, пасть за свободу Отчизны – лучшая смерть для солдата, не так ли?

Алексей вел прием, словно велосипед, инстинктивно выбирая угол уклона, меняя направление и прибавляя или убавляя темп. Действительно, царское ремесло такое – выучась однажды, сохраняешь навыки на всю жизнь. При желании можно было бы – о, можно было бы многое: усложнить этикет, придать двору блеск и утонченность, по сравнению с которой двор «короля-солнца» показался бы сборищем заурядных провинциалов. Правительство неоднократно намекало на желанность такого варианта, обещая субсидировать практически любые расходы, открыть новые придворные должности, находящиеся, естественно, в полном распоряжении государя, а цивильный лист увеличить вдвое, втрое. Искушение. Стать главою самого грандиозного театра. Три четверти двора ожидали и надеялись – должности! Мишура и деньги, деньги и мишура, забывая, что заказывает музыку тот, кто платит. Или не забывая, а примиряясь с этим. Ждите. Дети чечевицы.

Алексей покинул зал, оставив на завтра треть из ожидавших аудиенции нынче. Никто не позволил себе выказать недовольство, все знали заранее, кого примут сегодня, кого позднее, а кого никогда. Этикет. Государь доступен, но не общедоступен.

Отослав министра двора согласовывать прием на будущую неделю с чиновником из правительства (тех, кого принять нужно было непременно), он позавтракал в обществе жены и кузена Николая. Мария, как обычно, извинилась за отсутствующего дядюшку Вилли, тому опять стало хуже, и, когда она передала просьбу навестить, Алексей сразу же согласился, чувствуя угрызения совести, что сам не догадался проведать старика.

– Только дядюшка просил – сегодня.

– Я обязательно выберу время, – пообещал Алексей. – Наверное, сразу после полудня.

Мария посветлела – отношения с дядей Вилли, вообще-то, были достаточно сложные.

– Я передам ему ваше согласие, дорогой супруг.

Кузен Никки удержался от усмешки. Чопорность Марии веселила его, хотя веселого было мало. Антигерманские настроения докатывали и сюда, во дворец. Любители из охотнорядцев посчитать процент русской крови в жилах государя открыто требовали развода и женитьбы на русской, сторонники патриотической линии во дворце упирали на кровную связь Марии с Викторией, а следовательно, на исключительно высокий риск болезни у детей. Их первенца, Сашеньку, к счастью, кровоточивость миновала, но остальные? У государя должно быть обильное потомство – в интересах державы, – и потомство здоровое. Усугубляло положение то, что консилиум двадцать пятого года, пресловутый «королевский консилиум», ошибся – его авторитетное заключение о том, что Мария не является скрытой носительницей кровавой болезни, опроверг доктор Вернер, уже после рождения Сашеньки. Хромосомный анализ. То, что Вернер был пруссаком, не помешало крикам о «жидо-германском заговоре» с целью извести и без того не слишком процветающую династию.

После завтрака, еще раз пообещав повидаться с дядюшкой, Алексей прошел в кабинет. Телеграфист из соседней комнаты принес ворох лент, он проглядел их – ничего исключительного. Посидел над рукописью, решительно собрал листки в папку, а папку – в стол. Позже.

– К вам адмирал, – почтительно уведомил секретарь, его личный секретарь. В этом кабинете Алексей был скорее частным лицом, чем государем, и требовал к себе отношения иного, поменьше нафталина.

Колчак, как и договаривались, привел с собой отца Афанасия. Молодой священник Алексею понравился – почтителен без робости, раскован без развязности. Лидер. Адмирал и на этот раз нашел нужного человека.

– Экспедиция готова к отправке, – доложил адмирал. – Готова полностью.

– Я в этом нисколько не сомневался, дорогой Александр Васильевич.

– Все участники сегодня же отправляются в Одессу, где их ждет «Георгий Седов».

– Я вам немного завидую. – Алексей ободряюще улыбнулся священнику. На самом деле он завидовал отчаянно, но, даже не будь он коронованной особой, путь в Антарктиду был заказан. Будем изучать мир по отчетам.

– Не будь вас, государь, экспедиция была бы немыслима. Все мы исполнены решимости совершить посильное, а удастся – и более того. – Священник говорил убежденно, не хвастая. – Стыдно было бы с такими людьми и при таком оснащении отступить.

– Я хотел бы обратить ваше внимание вот на что, – перешел к главному Алексей. – Метеорологические исследования, физика, физиология – все это, безусловно, важно, но меня интересуют и явления иного плана.

– Да?

– Духовный мир. Духовное зрение, чуткость. Знаете, после городской сутолоки выберешься в лес и ходишь как глухой. Только позже, потом начинаешь различать птиц, пчел, ветер в ивах. Или ночью – в городе неба не видно. Луну разве или самые яркие звезды. Свет мешает, фонари, дым и копоть. И даже за городом в лунную ночь звезд куда меньше видно, чем в безлунную. А не будь ярких звезд, мы, наверное, видели бы еще более слабые, еще более далекие. Так вот, не мешает ли нашему внутреннему слуху окружение людьми? Не станем ли мы зорче вдали от них? А если станем, то что услышим?

– Государь, опыт нашей Церкви…

– Да, да, – перебил священника Алексей, – отшельники, пустынники, я интересовался. Собственно, это и натолкнуло меня на идею. Вы окажетесь за тысячи верст от остальных людей, вне их влияния. Что услышите вы? Как поведете себя? Какими будете после года, проведенного там? Вам, отец Афанасий, выпало исследовать область не менее, а может быть, более интересную, чем новый континент, хотя и новый континент тоже, и я с особенным нетерпением буду ждать вашего возвращения.

– Я постараюсь оправдать надежды вашего величества. – И это обращение рассеяло иллюзию. В глазах священника он был не ученым, не исследователем, а государем, и забывать этого не следовало. Может быть, позже, но прежде надо съесть не пуд, а хотя бы фунт соли вместе, как с Александром Васильевичем.

Адмирал тоже почувствовал неловкость и постарался исправить положение:

– Отец Афанасий не новичок – зимовал на Земле Николая, именно там он иссек собственный аппендикс, показав пример самообладания и твердости духа.

– Вот как? – Алексей по-другому взглянул на начальника антарктической экспедиции.

– Я учился у Бурденко, – просто объяснил священник. Невелика, мол, моя заслуга, поучитесь у Бурденко, и вы сможете то же.

– Было тяжело? – невольно полюбопытствовал Алексей и тут же укорил себя за неуместный вопрос. Но отцу Афанасию отвечать на него было не впервой.

– Тяжело было решиться. Аппендицит прихватил внезапно, а себя со стороны видно плохо. Чуть было не упустил время. Сама же операция… Жить хотелось.

– Хотелось?

– Разумеется, и сейчас хочется, государь. Но человек порой мало ценит то, что дано ему по праву рождения, и только угроза потери заставляет осознать, как многого он может лишиться. И тогда открываешь в себе новые силы.

К чему он это, подумал Алексей, на что намекает? Очевидно, священник тоже осознал невольную двусмысленность сказанного и запнулся. А все-таки не похоже это на случайную обмолвку. Такой молодец три раза обдумает, прежде чем скажет, тем более – самому государю.

– Мне остается только пожелать всем вам успеха, – пробормотал Алексей.

Всё, поговорили. Поняв, что аудиенция закончилась, оба полярника откланялись. У двери адмирал замешкался, и Алексей понял, что Александр Васильевич хочет поговорить наедине.

– Да, Александр Васильевич, задержитесь, пожалуйста.

Адмирал благодарно взглянул на него.

– Отец Афанасий еще молодой, но… Вы позволите говорить откровенно, государь?

– Разумеется…

– Вы должны знать: многие, очень многие ждут от вас действий. Ваши друзья – а у вас много друзей, поверьте, – готовы всемерно поддержать, э-э… более активную позицию вашего величества.

– Я приму это к сведению. – Ну вот. Еще один приверженец.

– Флот – я отвечаю за свои слова, – флот не любит… нынешних.

– Не любить одних – еще не значит любить других.

– Других – может быть, но вас, государь, флот любит.

– Кроме военно-морского флота есть и воздушный. А также армия. Вы хотите, чтобы я развязал гражданскую войну? Мало нам германской?

– Германская война будет окончена – может быть окончена – еще до Рождества. Коминтерн готов заключить мирный договор, весьма выгодный России. Если этого захочет наше правительство.

– Что вы имеете в виду?

– Идет обширная подготовка к новой кампании. В любой момент, ваше величество, может быть отдан приказ двинуть корабли к берегам Америки.

– Америки? – Алексей недоверчиво рассмеялся. – У наших стратегов, конечно, аппетит отменный, но – Америка?

– Идеальный противник. Далекий, поэтому воевать можно бесконечно долго. А когда страна воюет, управлять ею куда проще, чем страной мирной. Даже не управлять – командовать.

– Хорошо, хорошо, адмирал. – Не хотелось продолжать разговор.

– Я считал своим долгом сказать то, что сказал.

– Я ценю вашу откровенность. – Всем видом Алексей показывал, что – хватит. Адмирал, наверное, разочарован. Как всем хочется действия! Заговоры, перевороты, потрясения. Сразу и вдруг.

Затея с антарктической экспедицией после этого разговора показалась пустячной. Детская забава. А он так гордился ею – настоял, чтобы полностью, до копейки она была оплачена из его собственных средств, составлял программу исследований, подбирал – с помощью адмирала – людей.

Действовать. Только этого от него и ждут. И гипотетические друзья, и несомненные – о, совершенно! – враги.

2

Поначалу боль казалась пустячной, гораздо больше его обеспокоило – кто? Кто стрельнул в спину? Бердников, Сашка Коленьков, Азаров? Каждый ненавидел его люто, как, впрочем, и он их.

Ефрейтор привалился боком к дереву, неловко, левой рукой начал ощупывать себя. Лишь с третьего раза ладонь окрасилась кровью, где-то у лопатки. А спереди ничего не было. Застряла внутри.

Взяла досада. Германец, он перед ним, за спиралями, и ничего, не стреляет, а эти… Он выругался, полегчало – обманно, на куцый щенячий хвост, но он воспользовался и этой малостью, пригнувшись, перебежал под защиту кустов, хотя, наверное, тех сдуло, на выстрел вот-вот придет кто из офицеров, стреляли нынче редко, затишье, но опаска лишней не бывает, особенно здесь.

Пролежал он недолго, может, совсем недолго.

– Ты чего лежишь, Евтюхов? Никак ранили?

– Так точно, ваше благородие. – Вот тут-то боль и показалась: зацепила, дернула и поволокла. Он закусил губу, пытаясь ее обороть, да толку…

Подпоручик был не один, вместе с ним трое солдат. Дозорные.

– Ты того… Терпи. Сейчас в лазарет доставим, тут близко, – приговаривал один, из соседней роты, Гаврилов, что ли, перевязывая поверх гимнастерки серым полевым бинтом.

Он терпел, куда ж деваться, да еще подпоручик облегчительный укол сам сделал, из собственной офицерской аптечки, не пожалел, про уколы эти много слухов ходило, он думал – врут всё, болтают, но помогло почти сразу – боль закрылась, угасла.

– Вот тебе и германец. – Офицер спрятал аптечку, посмотрел в сторону спиралей. – Его не трогаем, а он…

Ефрейтор хотел было сказать, что германец тут ни при чем, но опомнился: одно дело – от врага пострадать, совсем другое – от своих. Ничего, с этими он сам посчитается, понадобится пособить – есть кому. За дружка своего, самострельщика, поквитаться хотят, ладно, ждите.

– Ты, Гаврилов, доведи его до лазарета – видишь, сам он не дойдет, – скомандовал прапорщик.

Путь помнился плохо, остался разве что запах нового порошка от вшей, которым Гаврилов обсыпался знатно. Ефрейтор же порошка этого не переносил, тело начинало зудеть, покрываться волдырями, и ему специально разрешили раз в неделю ходить в баню соседнего полка, где работала вошебойка.

Лазарет никаким лазаретом не был – просто полковой медицинский пункт. Стоял он, укрытый пригорком, верстах в трех, и, дойдя до места, ефрейтор висел на Гаврилове. Тот лишь уговаривал терпеть и почти нес его, обхватив рукой за пояс.

Встретили их без охов и ахов, ефрейтора уложили на носилки, просто смешно, столько прошагал сам, а в перевязочную, тут же, рядом, – понесут. Солдата принялись расспрашивать, что да как, ефрейтор прислушивался, готовый поправить, но Гаврилов говорил правильно, мол, ранила ефрейтора германская пуля на глазах их благородия подпоручика Семенова. К словам солдата не придирались, да и как придерешься – рана в спину самострелом быть не могла никак.

Гимнастерку снимать не стали, а рассекли ножом, жалко было, чистая, в бане-то он и стирался при каждой возможности, потом чем-то холодным мазали спину, холодным и с особым медицинским запахом. Он лежал на перевязочном на животе, голову держал набок, так велели, и думал: признают ранение легким или тяжелым. Если тяжелым, то могут дать большой отпуск или даже демобилизовать подчистую, одно легкое ранение у него уже было.

– Зонд, – потребовал доктор.

Хоть и легкое, тоже ничего, отпишут домой, мол, геройски воюет за Отечество, и за ранение хозяйству должно выйти послабление, по указу. В полку был солдат, четырежды легко ранен, так налог ему снизили наполовину, как за убитого. Он не четырежды, но все ж семье облегчение.

Доктор обколол рану хорошо, на совесть, чувствовалось, как он ворочает в ней инструментом (ефрейтор мельком видел – блестящий, красивый), а боли не было. Потом позвали другого доктора, который зубы дергал, вместе они еще немного тревожили рану, а потом опять помазали холодным, приложили ваты и заклеили марлей сверху, так, во всяком случае, он понял.

– Как чувствуешь, ефрейтор? – спросил его первый доктор, наклоняясь почти к лицу, видны были крупные поры и пот на лбу и висках. Тоже работенка – латать раненых. Не под пулями, но…

Ефрейтор не знал, как ответить. Не больно, так зачтут ранение за легкое, соврать, что больно, – вдруг здоровью навредить? Доктор, видно, понял и сказал:

– Ты к отпуску готовься, долгому. Мы тебя сначала в госпиталь окружной направим, а по выздоровлении, скорее всего, вчистую от службы освободят.

Он поверил доктору – тут, на передовой, врать не станут.

– Совсем не больно. Наверное, ваши уколы сильные.

Доктор вроде и не обрадовался, а наоборот. Они вместе с зубным доктором начали говорить вполголоса и непонятно, а он на столе лежал совершенно спокойно, наверное, даже бы уснул, но доктора скомандовали, и его переложили на носилки, укрыли принесенным откуда-то одеялом и так, накрытого, понесли в палатку.

Палатка, большая, была почти пустой, у стены, далекой от входа, лежали двое, и всё. Его уложили, он попросил – поближе к двери, днем душно, а к вечеру обещали отправить в госпиталь, подоткнули одеяло, спросили, не нужно ли чего, не стесняйся, но ему и вправду ничего не нужно было, он как раз облегчался, когда ранили, и, пообещав позвать, если что, он устроился на приглянувшемся месте.

Устроился – значит, закрыл глаза. На большее не хватало. Он прислушивался к себе, что там, внутри, не очень? Но ответа не было, рана молчала. Здорово умеют лечить. На доктора долго учат, почитай, всю молодость. Какое-то время он просто лежал, не думая ни о чем. Поднимающееся солнце прогревало палатку, ткань пахла как-то особо, неуютно, нежило. Он не любил палаток вообще. Даже здесь, на Бессарабском фронте, зимой будет холодно – а севернее, под Кёнигсбергом? Все сколь-либо годное жилье отводилось офицерам или только старшим офицерам, потому что жилья было мало: отходя, коминтерновская армия разрушила все, что успела, угнала жителей, поля поросли дрянью, сквозь которую проглядывала горелая земля, в позапрошлом году жгли неубранный урожай. Потом он вспомнил, что о зиме тревожиться больше надобности нет, стало веселее. О доме он решил не загадывать, чего спешить, да и вообще, мало ли, но вот госпиталь, куда направят? В Кишинев, наверное. Сначала на станцию, а там, в санитарном вагоне, – в Кишинев. Их полк проходил через город, неплохой город, светлый, получше Плоешти, разрушенной напрочь. В Кишиневе был малый из его роты, правда, в особом госпитале, триппер подхватил, его подлечили, и назад. Тут триппер не грозит. Неоткуда ему взяться. Ничего город, рассказывал. Компот давали, персики и виноград в нем плавали, а у местных вина можно взять почти даром. Нищета, копейке рады.

Откинутый полог давал обзор, крохотный, но мир снаружи казался отсюда каким-то особенным, будто синему смотришь, только цветную, все обрело значение и смысл, пусть даже непонятный сразу. Видна была береза, обычная, такая же, что и в Шиловском лесу, куда он раньше, мальчишкой, ходил с хутора; неправда, что наши березы какие-то особенные – дерево и дерево. Еще виднелась часть другой палатки, огромный красный крест нарисован был на боку. Наверное, и сверху есть, и на его палатке тоже. Он повернул голову – так и есть. Коминтерновцы, правда, говорят, на этот крест кладут, даже наоборот, стараются бомбить в первую очередь, но все дни никаких бомбежек не было, с чего бы сегодня им начаться. Прошла мимо сестра милосердия, и не разглядел ее толком, мелькнуло белое и чепец, или как он называется, с крылышками, ефрейтор представил себе здоровую молодую бабу, но, скорее, по привычке, сейчас ничего в нем не отозвалось. Вот вернется домой…

Слух тоже обострился, бесчисленные звуки летели отовсюду, ветер, шевеление листьев, разговоры, невнятные, но оттого не менее интересные, смех. А вот соседа слышно не было. Жив ли?

Он вгляделся. Жив, дышит, даже тяжело. А неслышно, потому что внутри, в палате. Его же влекло – снаружи.

– То ли лошадь. Не ломается, не шумит, топлива не нужно. – Громкий голос принадлежал зубному доктору. Ефрейтор подумал, что из-за ранения память и чувства его стали ясными, как в детстве.

– Что тебе лошадь. – Новый голос был незнаком. Представилось, будто говорит толстый невысокий человечек, в летах, но живчик. – Мамалыгой кормить ее прикажешь? Овса-то нет.

– Можно и без лошади. Только если начнется, мы захлебнемся сразу. Плечо – десять верст. Представь, исправны оба паровичка. Каждый берет пятерых, пусть даже шестерых. Туда-обратно час. Двенадцать человек. За день десять рейсов. Сто двадцать человек.

– Мало?

– По расчетам и не мало – но малейший сбой? Стрелять ведь будут, стрелять! Пуля дура, а снаряд еще дурее.

– Ты, Егор, не волнуйся и не сомневайся. Наше дело поросячье, лечить в применении к обстановке.

Голоса удалялись. Молодой еще зубной доктор, только недавно прислали. А тот, толстый, его на ум наставляет. Наверное, опытный.

Ефрейтор уверовал в толстого доктора. Подумалось: жаль, что толстый не осмотрел его рану. Сразу бы сказал, какое ранение, когда домой (он даже не заметил, что думает не «если» а именно «когда»), отписал бы, пусть готовятся к встрече. Захотелось сала, копченого, совсем не ко времени, не зима. На базаре прикупят.

Он задремал, продолжая слушать вокруг, давая каждому звуку определение, само собой возникающее в сознании, и ощущая свое единство с этими звуками, со всем миром, недоумевал, почему раньше был зашорен, пропускал жизнь мимо. Суета. Нужно, необходимо было попасть сюда с ранением, чтобы понять цену жизни. Не грош, жизнь. Неподалеку запыхтел паровичок, и он увидел, как едет к станции, чувствовал даже тряскую дорогу. Доедет к сроку.

3

– Звучало так, словно по воде лопатами били, плашмя. – Генрих по привычке вопросительно взглянул на собеседника, правильно ли он сказал: «плашмя». Эта привычка, оставшаяся с прежних лет, выдавала в нем чужака, пришлого, хотя русский язык Генриху стал ближе и естественней родного. Девять лет – большой срок, особенно когда тебе всего семнадцать.

– Громко, – полуутвердительно-полувопросительно ответил Константин.

– Оглушительно. – Восторгу Генриха требовался простор. Простора у нас много, порой кажется – слишком много, ценить перестаем.

– На слух ты нарыбачил изрядно. Ну а поймал что? С лопату или хоть поменьше?

– Немножко. Пустячок. Какой с меня рыбак. Вот если бы с вами, Константин Макарович.

– Возможно, завтра. Если получится.

– Но я приготовлюсь, хорошо?

– Не спеши. Вечером решим. Как погода, как время. Что зазря колготиться.

Константину рыбачить не хотелось, но вот так отказываться от самой идеи рыбалки не хотелось тоже. Традиции. Без традиций и отдых не в отдых. Казалось, что он ежегодно приезжает сюда исполнить ритуальные действа – рыбачить, сходить по грибы, поохотиться, не интересуясь ни конечным результатом, ни даже самим процессом. Просто – положено, как положено на Рождество ставить елку, а на Масленицу есть блины.

Куранты за окном отбили четверть.

– Ох, мне пора заниматься. – Генрих нехотя поднялся с кресла. – Четырнадцать параграфов по физике и три часа математики. Так вы вечером скажете, Константин Макарович? Решите и скажете?

– Насчет рыбалки-то? Решу и скажу. Обязательно.

После ухода Генриха он не спеша допил остававшийся в термосе кофе, разглядывая пронзительно яркую картинку: поле, розы, гора, небо. Китайский лубок. Но сам термос тепло держал хорошо, что и примиряло с аляповатым пейзажиком на корпусе. Не нравится – разверни тыльной стороной. «Доброму русскому солдату от жителей Пекина». Термос подарили в госпитале, где он провел три месяца, после чего комиссия постановила, что поручик Фадеев свое отслужил и долечиваться ему сподручнее дома. Правильно постановила.

Он решил погулять. Погода в любой момент переменится – что тогда? Привел себя в надлежащий вид и чинно спустился с лестницы.

Баронесса на его приветствие ответила сдержанно. Он справился о ее здоровье, похвалил Генриха, полюбопытствовал, где сейчас фройляйн Лотта. Здоровье было, благодаренье Богу, крепким, Генрих – прилежный мальчик, что неудивительно, а фройляйн Лотта с раннего утра у принцессы Ольги, помогает собирать посылку на фронт. В словах ее о раннем утре сквозило неодобрение к молодому человеку, встающему столь поздно и ведущему откровенно праздную жизнь. Но потом она смягчилась, вспомнив, что Константин уже и не молод и первую свою рану получил под Кёнигсбергом, сражаясь под знаменами того же полка, что и ее покойный супруг, и даже пригласила его откушать с ней чаю, целебного травяного чаю, собранного ею самой по рецептам ее бабушки. Здесь, правда, травы немножечко не такие, но все-таки…

Пришлось выпить, похвалить, и лишь затем Константин смог удалиться. Девять лет под чужой кровлей сделали баронессу либеральной, терпимой старушкой, но сейчас это огорчало. Что хорошего в невольном смирении? Стать на старости лет нахлебницей, приживалкой, да еще в чужой стране… Мало радости. А забот много. Генрих – ладно, поступит в политехническую академию, сделает карьеру – как всякая мать, баронесса не сомневалась в талантах сына, а Генрих действительно был способным, даже одаренным, – но вот что с дочерью делать? Где найти ей достойную партию, да еще проживая здесь, в глуши, почти среди медведей? Вот и приходится улыбаться и вести разговоры с ним, Константином, каким-никаким, а потомственным дворянином, дальним родственником принца, самостоятельным и даже состоятельным человеком. Мезальянс, конечно, но в сложившихся обстоятельствах…

Константин решил не печалиться о баронессе. Кто знает, о чем та думает на самом деле.

Седой, сгорбленный Ипатыч прошел мимо, не замечая; он поздоровался, и старик так досадовал на невнимательность, что стало жалко и Ипатыча.

– Как жизнь? – спросил Константин, пытаясь ободрить лакея.

– Служим. Стараемся.

– Не тяжело?

– Какое тяжело. Это молодые гневили Бога, теперь-то в окопах, поди, мечтают назад вернуться, на пироги.

– Петр Александрович когда приезжает?

– Их к обеду ждут. Только что телеграмма пришла. Так я побегу, ладно, а то немка… ох, простите дурака… баронесса браниться будет.

– Ступай. – Он смотрел, как лакей ковылял на ревматических ногах. Побегу… А ведь Ипатыч, пожалуй, и доволен. Нужен, опять при деле, в семье не рот лишний, а кормилец.

Константин обогнул дворец, длинной каменной лестницей начал спускаться к реке. Давно не стриженные кусты возвращали парк в первозданное, российское состояние, вода сбегала по каскаду – не Петергоф, зато рядом, близко, почти свое. Вспоминалось детство, как играл он здесь, разглядывал букашек и пускал в фонтане кораблики.

Он прошел мимо фабрики, конфетный дух продлевал лирические воспоминания, но что съедено, то съедено, и нечего возвращаться к конфетным фантикам. Мимо катила дрезина, доверху груженная свеклой, вместо мотора две работницы качали рычаг, уголек нынче нормирован, и ему стало стыдно своего безделья. Барин. Дрезина пересекала путь, и он остановился, пропуская. До сахарного завода от станции было близко, версты полторы, но двигалась дрезина медленно, едва в полчаса управятся. Показалась и другая, третья. Он поспешно перешагнул через рельс и пошел рядом с узкоколейкой, стараясь не смотреть на работниц. Те, полураздетые, жарко, хоть и сентябрь, поглядывали на него скорее весело, что за ферт гуляет. Рычаги, передачи, для привычных к мускульному труду выходило не очень тяжело, да еще ветерок обдувает, не то что в цехах.

Он пересек мост, давно не чиненный, – если и раздобудет принц угля, все равно паровоз не пустишь; по пути посмотрел вниз, в воду, под поверхностью мелькало серебро уклеек, а настоящая рыба была глубже, угадываясь тенью, разбегом рыбьей мелочи. Лопатой плашмя, да. Он помнил, каких сазанов лавливали раньше, в два, в три пуда. Сейчас и побольше должны быть. Ловят их теперь мало – кому ловить? Кто не на фронте, работают за двоих, не до баловства.

Он прошел сквозь калитку на огороженный берег, чистый пляж. Запустение коснулось и его, повсюду росли колючки, кое-где даже виднелся гусиный помет, чего раньше не водилось. Давно не крашенные купальни стояли у воды, пустые, никому не нужные. Константину вдруг захотелось поплавать. Жаль, костюма не захватил. Можно, конечно, и так. Но неловко было проезжающих ниже по течению через мост работниц, неловко не в смысле наготы, далеко всё же, а опять своей праздности. Бабье лето, воистину бабье. Пять миллионов под ружьем, а сколько пало, покалечено за эти годы? Лучших, здоровейших мужиков. Сейчас хоть затишье, дурное, но затишье, окопная война, а первые годы, когда по сто тысяч за битву в землю укладывали? С каждой стороны.

Он подошел к воде, стараясь не замочить новые дорогие штиблеты (по-прежнему учитывал каждый рубль, как в прежние годы, хотя сейчас с деньгами стало хорошо, насколько вообще с ними бывает хорошо, патенты давали много, он негаданно разбогател на этой самой войне, антигазовые маски да искусственный каучук пользовались огромным спросом), наклонился, зачерпнул воды. Теплая. А он вечером придет, к ночи, когда она станет парной, еще теплее и мягче, вот тогда и наплавается. Если не ухватит за бочок трехпудовый карась.

У берега он набрел на россыпь ракушек. Как их, перламутровки? Он напряг память, но быстро сдался. Помнилось зато, как, начитавшись книжек про робинзонов, испек несколько в костерке и съел; Лиза плевалась, глядя на него, но он мужественно терпел, давя подкатывающую к горлу рвоту. Теперь не терпит устриц. Невелика беда. А месяц устричный, сентябрь, с рокочущей буквой «р».

Пляж кончился, Константин шел дальше. Лес встречал стеной, с виду необоримой, стеной высоченных корабельных сосен. Новый флот строить – хоть сейчас. Босфор и Дарданеллы теперь наши, но есть еще и Гибралтар. Воздух роскошный, дыши – не надышишься. С собой в Москву увезти? Закачать в баллоны и потом продавать по копейке за вдох.

Константин придерживался тропы, жалея, что не оделся попроще. Надо поискать – где-то же осталась его старая одежда, в которой он и студентом, и позже гулял подолгу, днями, исхаживая окрестности на десять, двадцать верст, ночуя у знакомых мужиков на сеновалах. По глупости казалось, что этаким манером он познаёт народ, даже сближается с ним. Затем пришло понимание, что барин есть барин, мужик есть мужик и вместе им не сойтись. И никаких Маугли. В детстве он воображал себя и им, усыновленным волком. Волком был Роб Рой, роскошный колли, снисходительно позволявший командовать собой и иногда даже, в хорошую минуту, команды эти исполнявший. Иногда в походах попадались им оленята, лани; здесь, в заповеднике, были они непугливы, подпускали совсем близко, доверчивые ясноглазые зверушки.

Константин огляделся. Ноги привели его к Лысому кордону. Место это он не любил, как и любой выросший здесь, пользовалось оно дурной славою, о нем дворовые мальчишки рассказывали по вечерам, пугая друг дружку, страшные истории – с ведьмами, чертями и прочей нечистью. Непонятно, почему назывался кордон Лысым: деревья росли буйно, и порубок на памяти Константина не было никогда, даже браконьеры сторонились этого места. Верхом доблести считалось прийти сюда вечером, особенно при луне, и передавали как тайну, что именно таким смельчаком и был Петлуска, когда-то отчаянный парень, а после ночи на кордоне – пугливый деревенский дурачок. Потом, уже повзрослев, Константин интересовался, не было ли в истории кордона реальных событий, жутких и кровавых, но ничего загадочного и ужасного ни на памяти живущих, ни в достоверных сведениях прошлого не нашлось. Но, как и в детстве, замирало что-то внутри, захотелось уйти, быстро, но не поворачиваясь спиной.

Он действительно почувствовал на себе чей-то взгляд, наблюдающий, недобрый. Вы иметь сильно расстроенный нервный систем, как ему говорил Юнг, московское светило. Коверканье слов (помимо размеров гонорара) было единственным отличием его консультации от консультаций других врачей, все они сходились на одном – необходим отдых, покой, и настаивали на шести месяцах вдали от лаборатории. Шесть не шесть, а месяц-другой Константин решил отдохнуть, поездить по стране, навестить друзей или просто знакомых, зная, что именно так, нежданно, в неподходящей обстановке, вдруг, порой приходят свежие идеи.

Неприятное чувство тем не менее не проходило. Не исключено, что это не воображение, а кто-то в самом деле следит за ним. Волк, например. Последние годы волков развелось по губернии во множестве: егерей мало, молодых призвали, и хотя поблизости хищников не видели, но стали пропадать овцы, козы, иногда находили останки оленей. Впрочем, скорее виной тому были дезертиры, кружившие вокруг деревень и сел. В семье не без урода, в селе не без дезертира. Волков Константин не боялся, все же не зима, а вот дезертир разный бывает. Один дезертир ничего, с одним он справится, а как стая? При себе даже трости нет, а зря, надо будет револьвер, что ли, попросить у принца. Ерунда, чушь, россказни про злодеев-дезертиров на девяносто пять процентов были пропагандой, но пять процентов тоже немало, и гулять расхотелось совершенно. Он повернул назад, беззаботно насвистывая что-то веселенькое, и стоило покинуть Лысый кордон, как вернулось настроение если не хорошее, то спокойное, умиротворенное. Прав был австриец, нервный систем есть сильно расстроенный. Не револьвер нужен, а кроличья лапка и чеснок.

Посмеиваясь над собой, он опять наслаждался днем, чудным сосновым бором, воздухом, пропитанным живицей, и, выходя к реке, твердо решил – завтра рыбачит с Генрихом, а искупаться нужно непременно сейчас, не дожидаясь вечера, пока солнце ласково и нежно. Осеннее тепло летуче, подхватится, улетит, и жди будущего лета.

Он успел вволю наплескаться, иззябнуть до синевы, даже нырял у обрывистого берега, не раков искал, а так, смывал усталость, и, когда вернулся в купальню, кожа была – гусиной. Солнце не обмануло, грело хорошо, не хватало лишь полотенца высушить голову, но Константин радовался и тому, что есть, – теплу, чистой воде, свету.

4

– Тамара Юхансон, «Женщины Швеции». Господин Вабилов, не является ли отсутствие вашей жены на церемонии награждения очередным свидетельством мужского деспотизма? Домострой – так это по-русски.

Домострой. О господи, домострой!

Вабилов задавил в себе смех – надрывный, горький, со слезками – и ответил вежливо:

– Нет, не является. Со дня на день мы ожидаем пополнения семейства, и потому моя жена сочла, что рожать и получать награду одновременно будет уж слишком даже для самой эмансипированной женщины.

– О! – Корреспондентка явно оживилась. Фагоциты, парабиоз – кому это, если честно, интересно, а вот личный момент! – Тогда вас можно поздравить дважды.

– Рано, сударыня, рано. Постучите по дереву.

Вабилов держал улыбку, как пятипудовый куль, – напряжением последних сил.

Они не посмеют. Они не посмеют.

– До вечера, господа. – Атташе демонстративно посмотрел на часы. – У господина Вабилова очень плотный график. Сожалею, но сейчас он вынужден оставить вас.

Охранники оттеснили корреспондентов. Собственно, теснить не потребовалось, не толпа. Человек десять всего: трое своих, русских, местные плюс скандинавы. Карманная пресса.

Они покинули зал важных персон Таллиннского вокзала, зал, где двадцать минут шла хорошо импровизированная пресс-конференция, – Вабилов, атташе, охранники. «Руссобалт», черный, длинный, блестящий, ждал их у специального выхода.

– Автомобиль консула. Прошу. – Атташе подвел его к мотору. Шофер в казацкой форме – фуражка, штаны с лампасами – распахнул дверцу.

Изнутри «руссобалт» был не меньше, чем снаружи. Коврики на полу, занавески на окнах. Атташе сел рядом, один из охранников – вместе с шофером, остальные – в мотор попроще, что пристроился позади.

– Трогай, Микола, – скомандовал в переговорную трубку атташе; машина покатила тихо, едва слышно.

– Впервые в Ревеле? – Атташе раскрыл погребец, притороченный к перегородке, отделяющей водителя от салона. – Выпьете чего-нибудь? Личные запасы консула, Ивана Андреевича.

– Был когда-то. Давно, он еще нашим был.

– Нашим он и остался. Глядите, – атташе указал на окошко. – Вон, флаг на башне, Длинном Германе. Вольный город Таллинн. – Атташе нарочито, не в две, а в пять букв растянул согласные. – У нас об этом флаге так рассказывают: премьер-министр электрический полотер завел. Куда тряпку половую деть? Ну и решили – дать Ревелю вольную, а тряпку на место флага и назначить. Занадобится – назад отберем, в двадцать четыре минуты. – Не увидев ожидаемой улыбки, атташе посерьезнел. – Шутка, может, и не умная, но суть отражает. Ревель – вольный город, покуда выгодно России. Через него идет торговля с нейтралами, банковские и прочие связи. Приличия соблюдены, интересы тоже. А эстонцы пусть поснимают пенки нашего варенья. Так выпьете? Мартель, шотландский виски, нашу очищенную?

– Нет.

– И я воздержусь. Вечером расслабиться не грех будет, а с утра… – Он вернул бокал на место.

– Далеко еще ехать? – Вабилову стало тесно в просторном салоне. Может, действительно – стакашек? Сила слабых.

– Ревель, куда здесь поедешь? Приехали!

«Руссобалт» остановился рядом с особняком – белым, трехэтажным, восемь колонн напомнили Большой театр. Маленький Большой театр. Князь Игорь.

Искупить нельзя ничего. Ни деньгами, ни жизнью. Можно покаяться. Кусочек свободы заверните, пожалуйста, вон тот, слева, он попригляднее будет. Счет домой пришлите, мелких при себе нет, кончились.

Казачок, ловкий, крепкий парень лет двадцати, занялся багажом. Что багаж, пустяк, пара чемоданов.

– Иван Андреевич просил извинить – он в городе. Дела. Готовит ваше торжество. Знаете, в последний момент имеет обыкновение возникать раздрай. Согласование протоколов – российского, шведского и, разумеется, вольного города Таллинна. Чье место выше. Будто не ясно. Вы располагайтесь, располагайтесь. Гостевые апартаменты налево. Отдохните, сосните часок-другой, если хотенье есть. Про напряженный график я так сказал, слукавил. Завтра, да, после награждения. А до – негоже, по протоколу не полагается.

– Выходит, день у меня свободный.

– Получается – да. – Атташе привел его в большой светлый холл. – Ваши апартаменты. Сейчас вызову камердинера и покину вас. Если что – протелефонируйте мне, я всецело в вашем распоряжении. Как и все консульство. – В голосе атташе было несомненное уважение, более того – почтительность, но почтительность временная, к калифу на час. Короткое служение короткому господину.

На столике красного дерева с выгнутыми ножками – стопка свежих, еще влажных газет. Событие. Почти везде на первой полосе его портрет. Его ли? Вабилов посмотрелся в зеркало. Два разных человека. Оба чужие. Он забыл первого, молодого, задорного – фотографиям было лет пятнадцать – и знать не хотел этого, в зеркале. Пятнадцать лет спустя. Тогда, в девятнадцатом, ему и Елене послан был дар. Дар, иначе и не назовешь. В три месяца прошли путь от случайной идеи, идеи вечернего чаепития, до воплощения – пробирки универсальной вакцины. Инфлюэнцы больше нет. Инфлюэнцы, кори, коклюша, обычной простуды – словом, большинства вирусных хворей. Презрение академических кругов («молокососы нашли панацею, какой вздор!»), бешеный интерес газетчиков и осторожный, но нарастающий – промышленников. Еще через год капли РУВ – Российской Универсальной Вакцины – заполонили аптеки. По одной капле в день в течение сентября и марта. Миллионная экономия: прогулы по болезни сократились вдвое, втрое. Серые шинели избавились, пардон, от соплей. Господа офицеры, извольте соответствовать!

Они с Еленой отказались от патента: вакцина принадлежит всем людям. Пользуйтесь. И капли РУВ вошли в обиход, как аспирин, горчичники и скипидар. Кто помнит творца аспирина? Брокгауз и Ефрон? А это кто такие будут? Какой национальности?

Кому надо – помнили. Потрудиться, постоять за державу – священная обязанность патриота. За матушку-Русь!

Открытый лист – впишите, все, что может понадобиться. Любое оборудование. Любые реактивы – хоть из преисподней. Любых сотрудников, даже инородцев. И – добро пожаловать в ваш институт!

Остров Науки. И робинзоны.

Морских свинок? Мартышек? Шимпанзе? Извольте получить. Товар самого первого сорту, иного не держим-с.

Он отошел от зеркала, к окну, к панораме Таллинна – теснящимся крышам марципановых домишек, дымки из труб делали вид совершенно сказочными. Большие башни сторожили старый город – зорко, недреманно.

Вабилов прошел в спальню. Вещи разложены – фрак, сюртук, всякая мелочь. Разложены аккуратно, знающе.

Захотелось принять ванну, очиститься. Хотя бы на часок.

Вода, пенная и теплая, не загасила волнений, напротив, нервическая дрожь била сильно, крупно. Спустя пару минут наконец отпустило, но пришел зуд, кожа чесалась, покусанная мириадами блох – черных, длинных, крысиных.

Нет покоя.

Он вылез из ванной, обернулся махровой простыней.

Утро делового человека. Позднее утро. Какие черты человеческого характера для вас наиболее адекватны? Даниил Хильдебранд, «Вечерний Таллинн», спасибо. Пожалуйста. Целеустремленность, собранность, патриотизм. Патриотизьм, зьм, с мягким знаком, как произносит веселый хлопчик-стеклодув. Под сорок ему, а все хлопчиком рядится. Неосознанное бегство в детство.

Взять и уйти самому. Уйти и не возвращаться. Чего проще. Пятьсот единиц инсулина и грамм веронала. Пропись академика Павлова. Абсолютно безболезненно, как комарик укусит. Павлов, Басецкий, Зильберт, Бехтерев, Рудин. Какая компания! И не догонят, как ни грозятся.

Он отбросил полотенце и, как был, голым зашагал по апартаментам. Второй выход – дверца бара. Патриотического бара. Водки, отечественные коньяки – шустовский, «Нистру», «Мтацминда», «Двин». Широка страна моя родная. Услужливо распахнуты дверцы, извольте. А что? Выход и выход. Вышел, забылся, и назад. Туда-сюда, туда-сюда. На острове трактир работал вечером, с восьми до одиннадцати, чтобы господа ученые к утру успели протрезветь. Тщетная предосторожность. В любой лаборатории этанола – залейся. На полыни, на шалфее, да на чем угодно. Шаламов так специально затребовал однажды аргентинских степных трав. «Для опытов по извлечению соков», – написал коряво в требовании. Потом настаивал на них водки, а вечером бродил по городку, убеждая всех и каждого, что не прав был Дмитрий Иванович, в водке должно быть сорок четыре градуса крепости. Почему сорок четыре, не знал, наверное, и сам Шаламов. Кто-то проверил, не поленился – в шаламовских водках разброс был от двадцати пяти до шестидесяти градусов, делал он их на глазок, по вдохновению, и получалась порядочная дрянь.

– Жрите, милостивые государи! Жрите, я вам говорю! – Шаламов на секунду возник перед ним, в лабораторном халате, с костылем в одной руке и колбой очередной «шаламовки» в другой.

Сгинь.

Не до тебя.

Вабилов зажмурился, затряс головой, а когда открыл глаза, Шаламов исчез. Еще бы. Горячки не хватает.

Нагота помогла опомниться. Голый мужик, хлещущий «Смирновскую». Фи.

Он начал одеваться – медленно, тщательно. Трясущиеся руки и не дали спешить. Белье. Рубашка. Носки. Брюки. Галстук. Жилет. Туфли. Маленькие шажочки. Путь ребенка. Цель на завтра, на будущий вторник, на конец месяца. И в конце – да что же это? Я ведь не этого хотел! Я думал – так, пустяки, игра ума. Забава.

Вабилов подошел к телефону, набрал номер.

– Я бы хотел погулять по городу. Скучно мне здесь. Нет, пешком, только пешком. Хорошо, жду.

Повесив трубку, он вернулся к бару, налил в стакан на палец пахучей анисовой и выпил, блаженно улыбаясь.

Нужно держать образ.

Держать, твою мать!

5

Гагарин неловко взмахнул удилищем, над головой просвистело, поплавок звучно пал на воду. И пусть. Не везет в малом – авось в большом иначе будет. Вообще-то он любил рыбалку, но преимущественно теоретически, по книгам Сабанеева; правда, снасти у него были отменные, и без рыбы оставался он редко, но сегодня, право, не до нее, хотя и время уловистое, начинался осенний жор, но главнее был жор другой. Куда главнее.

Переступив с ноги на ногу, он огляделся. Охранник маячил поодаль, нечего вид застилать, легкий туман над озером доживал последние минуты, ветерок тихий, неприметный, благодать. Поплавок повело, и он нарочно рано подсек. Впустую, на крючке один червяк, натуральный, навозный.

– Не везет, – выбранился он вполголоса, – поменять место, что ли.

Неловко, по-городскому, он пробирался по берегу, ища, где бы пристроиться; камыша было много и не так-то просто сыскать гожее место. Вот вроде есть, но – занято: рыболов в дождевике грязно-зеленого цвета как раз вытащил карасишку и теперь отправлял того на кукан.

– Позвольте полюбопытствовать. – Гагарин из вежливости держал удочку так, что было ясно – он не претендует на данное место, просто поглядит и удалится.

Охранник захотел было приблизиться, но Гагарин коротким кивком остановил его. Держись где велено, без нужды не мельтеши, мил человек, ясно?

– Так себе, хвалиться нечем, – отозвался рыбак, но рыбы на кукане было изрядно. Он тоже глянул на охранника, но не мельком, а долгим взглядом, запоминая и давая запомнить себя.

– Недурно, – Гагарин вздохнул завистливо. – Сегодня. Ты готов?

– Конечно. – Рыбак невозмутимо насадил на крючок червя, забросил удочку. – Не сомневайтесь. Винтовку пристрелял, приличная винтовка, хотя из нашей я и за версту бы достал.

– Никаких наших. Обязательно этой.

– Я понимаю, понимаю. – У рыбака клюнуло, опять карась. Прикормил место? С него станется.

– Тебя не замечали? Не останавливали?

– Три раза ходил, ни одна душа не спросила куда. Они, лейб-стража, у самой ограды пасутся, а вглубь не идут. Место, что вы показали, дрянь. Я лучше подобрал, чуть ближе, зато и терраса, и столовая – всё на ладони.

– А отойти сможешь?

– Я что, враг себе? Уйду.

– Винтовку брось на видном месте, чтобы долго не искали.

– Обижаете, – усмехнулся рыбак. – Я понимаю, что главное – винтовка. Американская штучка.

– Прекрасно. – Гагарину не хотелось развивать тему. – За понятливость тебя и ценю.

– Премного вами благодарен. Лучше бы золотом.

– Золотом так золотом, – согласился Гагарин. Он еще раз увидел карася – точно, прикормленное место – и, небрежно распрощавшись, оставил рыбака.

– Может, его прогнать? – спросил охранник, когда Гагарин поравнялся с ним.

– Зачем, ловит и ловит себе. Успеем к поезду семь пятьдесят две?

– Быстро идти придется. – Охранник посмотрел на часы. – Быстро и напрямик.

– Тогда веди.

Напрямик получилось через кустарник, не слишком густой, но глаза пришлось поберечь. Зато шли быстро, успевая не только к поезду, но и к станционному буфету с его вечными балыками, слоеными пирожками, жареными курами и свежим духовитым хлебом. Похоже, и ханжой приторговывают, даже наверное приторговывают – чай в углу пили зверскими глотками, морщась и кряхтя, но Гагарин сегодня не был настроен изображать Deus ex machina, не тот день. И он не тот, хватит директору Департамента безопасности играть в Ваньку-Каина. Поначалу, впрочем, это было полезно, давало дивиденды и популярность росла, как бурьян, весело и стремительно, но нынче времечко наступает серьезное.

Он допил чай (крепкий, заварку не экономили) как раз к пригородному поезду. Ехал вторым классом, а прежний директор непременно бы министерский экспресс заказал или по меньшей мере специальный вагон-салон. И дело не в конспирации, он и обычно на настоящую рыбалку ездил так, по-простому; если честно, для него и второй класс достаточно удобен, к тому же можно вдоволь поговорить со случайным попутчиком, сроду его не узнавали в лицо, не певец, не артист, не человек синемы. А конспирации этой цена – фук. Куда проще созвониться, подслушает телефонная барышня, так что с того? Да и механика повсюду, барышни другие разговоры слушают, про любовь, а его телефон и прослушать, как уверяют лобастые, нельзя. Но стрелок ценил традиции или книг начитался, встречаться любил в местах безлюдных, где каждый человек заметен, как ворона на снегу. Конспирация! Неудивительно, если и страхуется стрелок, оставил какое-нибудь письмо адвокату, вскрыть-де по моей кончине, или аресте, или длительном отсутствии, а цена этому письму – еще фук. Не нужна ему жизнь стрелка, его дело – попасть, а и не попадет – невелика беда, лишь бы выстрелил и винтовочку оставил, а виноватый уже есть, первый сорт виноватый, большая шишка в пархатой американской компании, последние часы проводит в лесном гнездышке, надо сказать, часы приятные, мамзель Лизавета своего козлика обиходить умеет. Но стрелок попадет. Какими, однако, ограниченными людьми были эти господа революционеры – Каляевы, Халтурины и прочие слуги динамита. Что им стоило взять хорошую винтовку, найти позицию, прицелиться, пиф-паф и… Дурачье. Гром им был нужен, грохот, огонь и взрыв. Процесс.

Гагарин сидел в купе один, охранник все-таки шепнул начальнику поезда, и в вагон больше никого не пускали. Не страшно, двадцать верст всей дороги, на малую думку едва хватит. Думалось под перестук колес всегда хорошо, пришло на мысль, что и они от господ бомбистов недалеко ушли, разве еще громче, еще шумнее бабахнуть хотят. Все мы, голодные, слеплены одинаково, всего боимся и потому хотим, чтобы нас боялись. Забоятся, в этом не извольте сомневаться, почтенный.

На вокзале, в сутолоке и суете, он выкинул этот вздор из головы. Некогда отвлекаться. Пока охранник ловил экипаж, это было быстрее, чем вызывать свой, из Департамента, он прошелся по расписанию дня. Последний спокойный день, некоторым образом. Остальные дни будут иными. Не для него, он давно потерял покой, – как родился, так и потерял. Теперь ваша очередь, судари.

Экипаж наконец нашелся, и они поехали по мирным и бестолковым улицам. Расплатившись с шофером (Гагарин расплачивался всегда наличными из своих, а не квитанциями Департамента, что составляло для него предмет определенной гордости), он отпустил охранника и пошел к себе, благожелательно отвечая на почтительные приветствия многочисленных подчиненных, являвшихся в присутствие по его примеру на полчаса раньше назначенного срока.

Рвение и порядок, господа!

6

Шауманн сгинул.

Не заболел, не умер, не исчез, наконец, а – сгинул.

Геноссе из хозяйственной службы прошел за стеклянную выгородку, подложил под инструмент тряпочку, чтобы стену не поцарапать, и легко, играючи, отодрал табличку: «Д-р Шауманн, зав. Русской секцией». Небрежно бросил ее в сумку, туда же – инструмент и тряпицу; отойдя, критически осмотрел стену и, не говоря ни слова, побрел к выходу Русского зала. Девять пар глаз неотрывно вели его до двери, одна Розочка стрекотала на «Ундервуде», торопясь отпечатать материал к сроку.

– Владимир Ильич, у вас здесь опять неразборчиво. – На секунду она подняла голову, но хозяйственник успел покинуть зал, и Розочка ничего не заметила. Или сделала вид, что ничего не заметила.

Лернер поднялся из-за стола, отодвинул стул и подошел к машинистке.

– Где?.. А, вижу… Маниловщина, – раздельно, по слогам проговорил он.

Розочка быстро допечатала страницу, последнюю в его, лернеровском, обзоре, и вместе с остальными листками протянула:

– Проверяйте.

– За вами, Розалия Ивановна? – Но взял. Положено. За все отвечает автор. Казнить нельзя помиловать.

Возвращаясь к столу, он искоса поглядывал по сторонам. Все работали – перекладывали бумаги, водили перьями по текстам, читали пропаганд-столбцы.

Сгинул. То-то!

Лернер удобнее устроился на стуле. Первая страница, вторая, третья. А, вот: вместо «р» стояло «о». Похоже, именно это место печатала Розочка, когда срывали табличку. Заметила, значит.

Лернера восхитило ее самообладание. Вот чего нам, русским, не хватает. Дисциплины внутренней, дисциплины естества.

Он тщательно подрисовал палочку, переделывая «о» в «р». Материал готов, осталось визировать, и – в эфир.

Лернер рассеянно, из головы – вон, положил листки в красную папку.

Так-с, геноссе Шауманн, вот вы и кончились.

Нелепица, что этот говнюк вообще столько продержался. Что он даже возник как глава Русской секции, невообразимо. Ничего, ничего, сражение не проиграно, пока бьется последний солдат.

Он ещё раз оглядел зал. Встречаясь с его взглядом, глаза опускались долу, в бумаги. Хороший признак.

Англичане или французы такой бы гвалт подняли, как, да почему, да зачем, неделю бы рассусоливали. Болтуны. Чем языком трепать, лучше сразу в фольксштурм записаться. Почетнее и риску меньше. Мы, русские, поняли это прежде всех. Привычны порку чуять загодя.

Лернер пролистал ежедневник. Пятнадцатое сентября одна тысяча девятьсот тридцать третьего года. Никаких долгов, все написано, все сдано. До малого перерыва часа полтора, и он решил поработать с письмами.

Конверты, вскрытые по клапану, несли на себе штемпели больше московские и петроградские, из глубинки почти ничего. Разумеется, отправлены на адрес швейцарского бюро. Нейтральная страна для чего-нибудь, а годна. Писали преимущественно приват-доценты, в эту категорию Лернер одним чохом загнал всю либеральную интеллигенцию, земцев, думцев, профессуру, щелкоперов. Умничающий сброд. Пытаются возражать, спорить, гордо показывают изловленных блох, словно это, по крайней мере, мамонты.

Письмо студента он отложил особо. Можно использовать, за неимением лучшего. Огорчало отсутствие откликов пролетариата, тех, для кого передачи, собственно, и готовились. Конечно, это объяснимо. Как рабочему купить сложный, дорогой аппарат, чтобы услышать голос Коминтерна? На какие средства? Деньги есть разве что у выродков, «рабочей аристократии», злейшего, худшего, чем капиталисты, врага. Предатели всегда гаже врагов, их место в круге последнем. Черт с ними. Крестьяне тоже денежки скорее на удобрения потратят, на моторы, зажиреть хотят, торопятся, им радио слушать некогда. Бедноте же, путейским рабам в особенности, и купить приемник не на что, разве в складчину, и слушать негде. В бараке несознательный сосед донесет, такие-то, мол, ловят радио «Свобода», орган Коминтерна, и пиши ответ в Могилевскую губернию. А все-таки иногда прорывается от них дельное, толковое письмо. Но не сегодня.

Лернер вернул в пакет интеллигентскую пачкотню, с говна сметаны не возьмешь, а возьмешь – всё говно, и начал вчитываться в оставленное письмо.

«Глубокоуважаемый товарищ Твердов!» Твердов – его псевдоним цикла «Студенческое революционное движение», весьма удобно, каждому циклу свое псевдо, удобно и рационально. Твердову, Ломову, Рубакову пишут часто, Вилову и Ильину реже, Лернеру никогда. Фамилия внутреннего пользования.

Он отчеркивал красным карандашом главные, центральные строки. Умный юноша, умный, но с гнильцой. Объективная реальность – гнильца. Поражено практически все студенчество, и чем дальше, тем больше. Эволюция. По стопам господ Каткова и Суворина. Впрочем, это – лишнее. Кто из нынешней молодежи их помнит?

Звонок на перерыв остудил его. К лучшему, иначе вышло бы длинно, брошюрно. Он на радио работает. Неплохо бы и листовку тиснуть, традициями пренебрегать не след, а распространить можно хотя бы с помощью аэропланов, раскидать над позициями. Бумаги не хватает. На сульцевскую писанину, бухаринскую хватает, а ему – нет.

Он сдержался, даже улыбнулся, когда взглянул на пустую выгородку. Не злобиться надо, действовать.

Из курилки шел сизый едкий дым синтетических папирос. Поминали его имя, но он не стал останавливаться, прошел мимо, в буфет. В первый, малый перерыв здесь было свободно, просторно. Без толчеи взял он привычный стакан кефира, оторвав от пищевой книжечки крохотный купон, сел за столик у окна. Во дворе работник-швайнехунд сметал с дорожки опавшие листья. Желтый комбинезон, мета. Приспособили к делу бывших фон-баронов. Немцы нация практичная.

Забилось, задергалось правое веко. Лернер перемог, не стал давить пальцем. Спокойствие, спокойствие. Он сосредоточился на стакане кефира. Кефир был сегодняшний, жидкий, разумеется, но свежий. Он отпил чуть-чуть, потом полез в карман за сахарином. Единственно, в чем оказался прав правый Аксельрод, – кефир заполонил мир. У Аксельрода, надо отдать должное, кефир был жирнее. Буржуазней.

– Салют, камрад! – Макдональд, из Британской секции, пристроился напротив. – Как жизнь? Что нового?

– Новое – это плохо забытое старое. – Вслед за Макдональдом сел и Лурье, давний, еще по Парижу, знакомец. – Сообщают, Шауманна взяли.

– Информации пока не поступало. – Лернер говорил отстраненно: спокойствие, зыбкое, непрочное, следовало беречь. Спокойствие!

– Чей он агент? Русский, французский или британский? – Лурье провоцировал грубо и неискусно. Как всегда.

– Ну откуда мне знать? – Лернер размешивал сахарин, и звон ложечки напомнил почему-то катание в санях по реке на Крещение: едешь, едешь, веселишься, розовый от жгучего мороза и – бултых в иордань!

– Владимир Ильич у нас великий скромник. – Макдональд говорил без иронии, серьезно. – Нужно надеяться, вы опять возглавите секцию.

– Не знаю, не знаю. Годы. Хватает перспективных, молодых. – А сердце застучало радостно: Макдональд мог быть в курсе назначений. Определенно, мог!

– Молодых много, но это их единственное достоинство, – Лурье метал свой тусклый бисер, демонстрируя живость галльского ума, – а у старости достоинств много, а недостаток всего один.

– Какой? – Слащеный кефир, право, превосходен.

– Она в конце концов тоже проходит.

Заношенные остроты сегодня не раздражали. Лернер усмехнулся: Лурье был на пятнадцать лет старше его. Скоро восемьдесят, а стойкости не теряет. Очень старая гвардия.

Звонок с перерыва, резкий, пронзительный, застал его у входа в Русский зал. Он сел на свое место – свое сегодняшнее место – и продолжил работу над письмом. Передача пойдет через шесть дней, но он никогда не откладывал дела напоследок. Иначе ничего и не сделаешь.

– Владимир Ильич! Из секретариата передали: Лев Давидович назначает вам явиться в шестнадцать сорок пять! – громко, через весь зал сообщила Розочка.

Не таясь, Лернер улыбнулся – весело, заразительно, и все вокруг отразили, вернули улыбку, кто натужно, завистливо, а кто и искренне.

Писалось легко, полно, как в лучшие дни, буквы лепились в дикую вязь, приходилось черкать, выписывать заново и спешить, спешить вдогонку мысли.

Шестнадцать сорок пять!

7

Константин хотел нести сундучок сам, но Ипатыч не дал: он вцепился в ручку, и видно было – отстранить его от службы значило обидеть смертельно. Ничего, сундучок не тяжелый. Не очень тяжелый. Уложено все с расчетом, чтобы не побилось на наших дорогах нашими дураками.

Ипатыч шагал впереди, потихоньку скашивался в сторону ноши, усилием распрямлялся и продолжал бодро бормотать, что-де вот он службу знает, когда еще старый принц переезжали, тогда таскал такие ноши, что волжские грузчики поспеть не могли, а отец его однажды с возу свалился по пьяному делу, так потом обоз догонял версту с шестипудовым кулем на горбу и догнал, а ныне разве ноша, шляпные коробки да картонки.

Войдя во дворец, он примолк, шел торжественно, парадно, умудрился ввести Константина в кабинет с объявлением, смазанным, впрочем, кашлем, устал-таки старик, старый конь, усадьба старых коней. А весной пахать.

Принц за год изменился не сильно. Показаться могло, что года для него и не было, чуть больше седины разве. Встретил, как обычно, приветливо-сдержанно. После обязательных расспросов указал на сундучок:

– Это то, о чем я просил?

– Да, дядя. – Константин отпер ключиком замок, откинул крышку. – Образец номер семнадцать, тот самый. Не знаю, правда, насколько он будет тебе хорош, мы им недовольны.

– Что так? – Петр Александрович перебирал бутылочки темного стекла, специально обернутые сначала черной бумагою, а потом и фольгой, блестящей, словно елочные сокровища.

– Непостоянные результаты. Иной раз отлично выходит, иной такое получается, что ни в какие ворота не лезет.

– Расскажи поподробнее. – Принц отставил бутылочки, внимательно посмотрел на Константина. Глаза ясные, никаких следов помешательства. Пустые сплетни.

– Ночная фотосъемка – идефикс наших военных. Заказ большой, миллионный, и получить его заманчиво. Помимо нас, еще минимум четыре лаборатории борются за него. Савин, вы его знаете, предложил не только чувствительность эмульсии повышать, а изменить диапазон воспринимаемых лучей. Обычные эмульсии лучше всего отзываются на синие лучи, даже ультрафиолетовые, на зеленые слабее, а желтые и красные вообще не воспринимают. Поэтому вы, дядя, пользуетесь красным фонарем в лаборатории без риска испортить пластинку.

– Я понимаю, – смиренно проговорил принц, и Константин смешался. Он растолковывает азы человеку, которого Савин называет своим учителем.

– Савин решил, что если сделать эмульсию восприимчивой к желтым и красным лучам, то чувствительность ее возрастет. Так и вышло. Но он на этом не остановился и нашел способ восприятия лучей сверхкрасных, глазу не видимых. Он считает, что таким образом можно фотографировать в полной темноте и никакая светомаскировка не защитит: укрепрайоны, тайные заводы, подземелья будут обнаруживаться благодаря исходящим от них сверхкрасным лучам. Так получился образец номер семнадцать. Уже три месяца мы испытываем его. Но, во-первых, эмульсия нестойка, воздух окисляет ее за сутки, даже быстрее, поэтому пластинки готовить нужно непосредственно перед фотографированием. А во-вторых, время от времени возникают артефакты, ошибочные образы.

– Какие именно? – подался вперед принц.

– Фотография в сверхкрасных лучах отличается от обыкновенной, контуры не всегда совпадают, но хорошо получаются источники тепла – печи, лампы, даже люди и лошади. Так вот, мы снимали с аэростата чистое поле – для контроля, и выходило, что под полем просто подземное поселение. На следующий день, вернее, ночь, переснимали – все пусто, нет ничего. Случись такое в полевых условиях – послали бы цеппелины напрасно. Никакая комиссия такой товар не примет.

– Других артефактов не было?

– Увы, были. Процент брака пока явно неприемлем. Савин ночами не спит, все пытается усовершенствовать эмульсию, но, похоже, он в тупике – чем лучше, по его словам, эмульсия, тем больше артефактов. В последний раз в павильоне снимал, так вообще какие-то страховидные медузы получились.

– У тебя есть эти фотографии?

– С собой? Нет, зачем. Впрочем, если вам интересно, можно дать телеграмму и их перешлют почтой.

– Было бы любопытно. Ты знаешь, я ведь собиратель всяких курьезов. Тебе доктор Резник писал? – спросил принц внезапно.

– Резник? О чем? – попытался выиграть время Константин.

– Обо мне. Не притворяйся, по лицу вижу – писал. Мол, выжил из ума старик, в чернокнижие впал, фокусами забавляется. Угадал?

– Нет.

Принц и в самом деле не угадал. Доктор Резник писал, что после смерти сына у принца наблюдаются признаки меланхолии и он пытается уйти от действительности в миры собственных фантазий и грез. Цели письма Константин не понял: что мог сделать он, живущий за шестьсот верст? Развлечь? Пригласить профессоров на консилиум?

– Меня хотят объявить душевнобольным, – спокойно, безо всякого гнева объяснил принц. – Нынешним я не пришелся. Душевнобольным, а над имуществом учредить государственную опеку. Нынешние – большие радетели государства. Столпы. Разумеется, абсолютно бескорыстные.

Константин не знал, что ответить.

– Впрочем, не стану докучать тебе заботами такого рода. Ольденбургские им не по зубам – пока, во всяком случае. Значит, ты привез последние образцы эмульсии.

– Да, они в сундучке.

– Ты умеешь с ней обращаться?

– Савин научил меня. Собственно, мое участие в этой разработке преимущественно финансовое, но лаборантской выучки я не растерял.

– Тогда я попрошу тебя растолковать мне, как это делается, и, может быть, приготовить сегодня десяток пластин. Вечером, вечером. Я помню, они нестойки.

– Хорошо, дядя.

– Нижняя лаборатория подойдет?

– Вполне. Именно то, что нужно.

Принц колокольчиком вызвал Ипатыча. Старик, верно, стоял под дверью – так быстро он появился. Выслушав приказание, он двумя руками поднял сундучок за боковые стенки и вынес бережно, теперь это была не кладь Константина, а вещь, доверенная ему принцем, и обращения заслуживала иного.

– Я пригласил поработать здесь Кановича. Ты знаешь его?

– Кановича? Надеюсь, это не Безумный Лейба?

– Именно. С каких пор только ты заговорил языком нынешних господинчиков?

– Простите… – смутился Константин. – Но его звали так и раньше, до… До всего этого. Дружеское прозвище.

– Думаю, вряд ли сейчас оно покажется профессору Кановичу дружеским.

– Но ведь Лейбу… профессора Кановича лишили всех званий и сослали.

– Да, я добился разрешения вывезти его за пределы черты оседлости. У меня еще есть друзья в коридорах власти. И деньги. Сочетание, творящее чудеса.

– Он здесь?

– В Ольгино. Отдыхает с дороги. Ты увидишь его за обедом, если профессор будет себя сносно чувствовать.

– Он…

– Он вполне здоров – физически. Просто пять лет провести в местечке под Вильно без права…

Принц не закончил фразу, просто махнул рукой и полез за сигарой. По-прежнему гавана, никакая блокада не заставит принца курить российские бациллы, как он презрительно называл изделия отечественных табаководов. Патриоты курили именно отечественный табак, оно и дешевле, и любовь к Родине очевидна. Константину было легче, он не курил вовсе, и потому сейчас, отказавшись от предложенной сигары, он налил из сифона сельтерской шипучей воды – просто чтобы провести время. С Лейбой они были не особенно дружны, но скорее из-за разных интересов. Лейба был физиком, он – химиком, промышленным химиком, и на университетских сборищах они раскланивались, изредка говорили ничего не значащие фразы, и только. Правда, Константин не писал никаких заявлений, не призывал очистить храм науки от чужеродной скверны, но в том особой доблести не было: в то время он уже махнул рукой на университетскую карьеру и готовился открыть собственное дело, так удачно и скоро давшее ему независимость и достаток.

– Профессор будет здесь работать. У него есть кое-какие идеи, возможно, безумные для некоторых господинчиков, но попробовать стоит.

– Я… Я готов, если нужно, помочь, – забормотал Константин, не зная совершенно, кому и чем он может помочь. Разве деньгами? Так у принца их достаточно.

– Мы рассчитывали на тебя. – Принц принял предложение Константина как должное. – Понадобится кое-какое оборудование, литература. У тебя ведь хорошие связи с нейтралами?

– Да… Разумеется… Через Стокгольмское представительство можно достать что угодно. Так мы закупаем даже германскую продукцию. Мелочь, но самим изготовлять невыгодно, – начал пространно объяснять он, стараясь показать, что просьба принца ему не в тягость. На самом деле кое-какие сложности были, особенно с американскими фирмами: Вашингтон явно не хотел давать России последние разработки, приходилось действовать через подставных лиц, что увеличивало расходы.

– Прекрасно.

Петр Александрович явно предвкушал интересную работу. Вспомнилось, как много лет назад принц подарил ему модель парохода вместе с инструментами – лобзик, стамесочка, буравчики, клещи, все маленькое, но настоящее, он долго представлял, как будет строить модель, – принц наказал сначала освоиться с инструментами, – и радость ожидания превосходила радость результата. Модель он, конечно, построил и даже усовершенствовал – заклинил ограничительный клапан на паровой машине. Плавал пароходик шибко быстро, пока не взорвался. До сих пор жалко. Пассажиром на пароходе был белый мышь Маус, и за его спасение принц не очень-то и ругался, хотя Константин, тогда Костик, простыл и кашлял около месяца – тот сентябрь был холоднее нынешнего.

Телефонный аппарат на столе зажужжал – Петр Александрович не любил резких звуков и выбрал модель не со звонком, а с зуммером, – принц поднял трубку, коротко поговорил и потом стал явно рассеянным, озабоченным. Константин попрощался.

– За обедом увидимся. – Но видно было, что принц был далеко и от обеда, и от этого кабинета.

Значит, опека государства? Подобные грязные штуки случались все чаще. Государством почему-то были вчерашние мясники, лавочники и крапивное семя. Не то чтобы Константин гордился своим происхождением, гордиться особенно нечем, но новых русских он недолюбливал крепко. Государственный капитализм, всеобщее благоденствие, отеческая забота и прочие заклинания, поначалу казавшиеся просто забавными, раздражали больше и больше. Ладно, с Петром Александровичем им пока действительно не справиться.

Он шел по дворцу, и всегда-то тихому, а сейчас особенно пустому, безлюдному, начиная жалеть, что вообще приехал сюда. Воспоминания почему-то лучше действительности, как ни странно. Но ехать куда-нибудь еще? Начинать следовало отсюда. Поживет недельку, а там видно будет. И, успокоясь, он вышел наружу, где ясный теплый день окончательно поправил настроение.

8

– Мы, эстонцы, любим цветы. – Тыниссон закурил сигару, толстую и короткую.

Цветов вокруг было много. Осень, балтийская слякоть, а они кипели, выплескивались отовсюду – из крохотных магазинчиков, киосков, велотележек.

– Цветы – красиво!

Вабилов согласно кивнул. Эстонцы уже любили камчатских крабов, большие русские автомобили – «жаль, город наш для них тесноват», русскую технику вообще, русскую кожу. Тыниссон, вероятно, хотел сделать приятное. Выделенный Таллиннским департаментом полиции «для сопровождения почетного гостя», он взял на себя обязанности гида. Тыниссону это, как ни странно, шло. Полный, в штатском, ни следа полицейских манер, он казался добрым кузеном, этаким зажиточным хозяином небольшого, но прибыльного дела, которому судьба не даровала собственной семьи, и он решил оказать внимание вам, ближайшему родственнику, и сейчас, наслаждаясь добрым делом, развлекает вас и себя как может.

– В этом проходе триста лет продают булочки. Булочки и кофе, – повел рукой Тыниссон. Запах, дразнящий, приятный, подтверждал его слова.

– Булочки – хорошо. Где бы их попробовать?

– Это весьма просто. У нас много кафе. Мы, эстонцы, любим сладкое. Рекомендую.

Они зашли внутрь. Кафе небольшое, даже крохотное. Кельнер обрадовался им сдержанно, словно в толпе рупь под ногами нашел: ну как хозяин объявится?

– Тех, тех и тех, – не зная названий, показал Вабилов. – И кофе. Двойной кофе. По крепости и по объему. С коньяком. У вас коньяк есть?

– Разумеется, – удивился кельнер.

– Французский.

– Разумеется, – еще больше удивился кельнер.

– Тогда большую чашку крепкого двойного кофе, и в нее влейте ваши обычные три… – он заколебался, – нет, две порции коньяка.

Они сидели за столиком у окна. Тыниссон как бы невзначай поглядывал на улицу. Проверяет. Вабилов и сам видел по крайней мере двух шпиков, – наверное, их было пять, а то и десять. «Таллинн практически чист, насколько может быть чист портовый город. Агенты Коминтерна наперечет. Те, кого можно опасаться, либо выдворены, либо задержаны. Но город, разумеется, выделяет вам охрану. Обязан выделить», – так объяснил атташе явление Тыниссона. Берегут.

Сдоба оказалась отличной, кофе – тоже. Тыниссон набрал целый поднос булочек, рогаликов, плюшек и сейчас, казалось, был озабочен лишь тем, чтобы не задержать ненароком гостя. Жалея его, Вабилов не спешил. Жевание есть первый и единственно осмысливаемый этап переваривания пищи. Щелкайте челюстями. Искушение святого Антония. Святого. Искушения грешника иные.

Он допил кофе одновременно с Тыниссоном.

– Рубли эстонцы любят? Империалы?

– Вы – гость! – оскорбился Тыниссон.

– О нет, нет, – оттеснив кельнера, подбежала дама, шикарная фарфоровая кукла. Хозяйка? – Для нас – большая честь угостить нобелевского лауреата господина Вабилова.

Слово сказано. Не в первый, не в сотый даже раз, но только сейчас Вабилов почувствовал: он – лауреат Нобелевской премии. Формально – пока нет, вручение состоится вечером, специальный посланник шведского короля, наследный принц Улаф прибыл в Таллинн. Большая балтийская семья. Стокгольм оставил себе литературу, остальные – в столицах дружественных стран. Мира – Христиания, биология и медицина – вольный город Таллинн.

На улочке – узкой, «конного рыцаря» – он посетовал:

– Неудобно. Пришли, объели…

– Вы – гость. – Тыниссон закурил новую сигару; шпики маячили неподалеку: один спереди, один сзади. – К тому же госпожа Ярве долго будет рассказывать посетителям, что именно у нее пробовал таллинскую сдобу великий русский ученый.

Вабилов не ответил. По всем трем пунктам можно было спорить. Великий? О господи! Сразу, на месте, он назовет пять человек из числа «людей острова», превосходящих его по всем составляющим. А сколько таких в мире? Русский – в общем, да. Правда, есть прадед татарин, бабка – с Червонной Руси, с Карпат, другая бабка калмычка. Ученый – есть немного. Но плохо ученый. Не впрок наука пошла.

Они вышли на ратушную площадь. Мокрый булыжник под солнцем напоминал шагрень. Во-он она какая, кожа, сколько желаний может исполнить. Пожелай только.

– Аптека, – провозгласил Тыниссон торжественно. – Четыре столетия.

– Что – четыре столетия?

– Аптеке. Стоит и работает.

– Четыреста лет? – Вабилову стало неуютно.

– Да. Почти, – с неохотой добавил Тыниссон.

Пришлось зайти. Конечно, капли РУВ в разных красивых флакончиках – стеклянных, хрустальных, даже золотых.

Вабилов поспешно вышел, Тыниссон едва успел купить пачку пастилок.

– Против курения. Курю я много, вредно. – Он выбросил искуренную сигару – вернее, не выбросил, а аккуратно опустил в урну.

– Так вы же все равно курите.

– Пока жую пастилку, не курю, – резонно возразил Тыниссон. – И запах перебивается. Хотите? – протянул он пачечку; Вабилов отмахнулся.

Они покинули Старый Город – «Толстая Маргарита очень крепкая башня, очень», – и Вабилов бесцельно брел по новым кварталам, Тыниссон жевал пастилку, шпики с независимым видом фланировали в отдалении.

На набережной публика дышала воздухом – соленым, свежим, холодным. Запах моря разбавлялся кофейным, из крохотных павильончиков, доживающих последние дни этого сезона, – вот-вот закроются на зиму. А это – памятник «Русалке», нет, не сказочной, тот в Копенгагене, а русскому броненосцу, затонувшему в бурю много лет назад. Эстонцы чтят память погибших.

Тыниссон дожевал пастилку, и они снова пили кофе, теперь с тройным коньяком, но голова оставалась тоскливо ясной, настроение портилось, и приходилось стараться, нагонять на себя хмель, улыбаться и веселиться.

– А это что?

Над морем, над барком, красивым, из старинных книг, плыла серебристая чушка с чухренком внизу.

– «Полярная звезда». Сегодня отправилась в рейс.

– Куда?

– В Буэнос-Айрес. Через Мадрид и Дакар. Шесть-семь дней, в зависимости от состояния атмосферы.

Дирижабль поднимался выше и выше, оставляя внизу дрязги, суету, несвободу.

«Дон», «Магдалина» и вот теперь «Полярная Звезда».

Не увижу. Ни до старости, ни вообще.

Вабилов резко отвернулся.

– Холодно. Вернемся. Только другим путем.

– Хорошо, – согласно кивнул Тыниссон.

Но путь был прежний: вдоль набережной, мимо Толстой Маргариты, и лишь в Старом Городе Тыниссон начал путать след – в сторону, назад, вбок. Заячий скок, право.

Вабилов не возражал. Гуляю. Вместе с Тыниссоном, но Тыниссон не в счет. Сам стелюся, сам лягаю. Патриотизьм с мягким знаком.

Они вышли на людную – по ревельским меркам – улицу. Витрины, витрины… От бриллиантов Картье до японской бумажной чепухи. И цены – в кронах, и скромно в скобочках – в золотых российских империалах. Очень золотых. Купить? Дюжину подвесок? Лучше согреться.

Они зашли в очередное кафе, и на этот раз Вабилов решился на кофе без коньяка. Вышло довольно странно, но приятно. Старых запасов организму еще хватает. Спирто-кофеиновая смесь, прием за пять минут до атаки. Подарок миру. Пользуйтесь.

Он, отметая возражения Тыниссона, достал портмоне. Сдачу с полуимпериала не взял, приказал принести на нее газет. Вышел целый ворох, утренних, уже виденных, и дневных. Он выбрал одну, потолще и на русском. Первая страница, вторая, третья. Подготовка к вручению Нобелевской премии. Мимо. Положение на фронтах – три года каменной недвижности. Мимо. Новая вылазка спартаковцев: человек-бомба подрывает мост через Березину. Великая Лидия в реальной фильме «Аида». Дальше, дальше. А! Матч-реванш Арехин – Капабланка. Капа выиграл партию и сравнял счет. Тем интереснее. Он попытался разобрать партию, но на шестом ходу сбился. Однако! Он начал снова, хмуря лоб, растирая виски, и потерял позицию двумя ходами позднее.

– Шахматная доска в этом заведении найдется?

Нашлась, но он махнул рукой: после, потом.

– Домой!

– Минуту, я вызову авто, – предложил эстонец.

– Нет, пешком. Только пешком.

Оставив-таки империал на чай, пусть лопнут, и поддерживаемый Тыниссоном, он вышел на улицу.

Педалировать не стоит. Он освободился от эстонца – сам. Нам в какую сторону? – и почти нормально, без шатаний и песен, пошел вдоль улицы. Ничего, неплохо устроились вольные эстонцы. Чистенько, уютно. Не будем нарушать покой. Не будем. Мы культурно, чин чином.

Сзади послышались торопливые шаги. Вабилов заметил, как Тыниссон подобрался, но через мгновение опять стал добродушным толстяком.

– Извините… Извините великодушно… Господин Вабилов? – К ним спешил явный русак.

– Он самый. – Трудно не признать соотечественника, более того – земляка. Волгарь, может быть, даже астраханец.

– Не будете ли так любезны… соблаговолить… – Прохожий сбился. – Можно вас на минуточку, – перешел он на обыденный язык.

Вабилов переглянулся с Тыниссоном. Тот покачал головой. Загадочные русские души.

– Рядом совсем. Вот. У меня здесь магазин. Хороший магазин. – И он завел их в «Детское счастье». – Мы с женой читали газету, только что… Мы, русские, все так рады, так рады… Не сочтите за назойливость… От всей души, от чистого сердца… – Владелец магазина снял с полки большую, перевязанную лентами коробку, развязал бант и откинул крышку. – Медведь. Он и мальчику, и девочке понравится. Вы прибавления ждете… Это хороший медведь. Самый лучший. Подарок… – Он смолк, умоляюще переводя взгляд с Вабилова на Тыниссона.

– Э-э… – Вабилов растерялся. – Спасибо, но…

– Не откажите…

Мишка, огромный, светло-коричневый, смотрел из коробки блестящими глазами, его потешная морда тоже просила: возьми, я тебе пригожусь.

Колебания прервал Тыниссон.

– Вы принесите его в консульство. Понимаете, у нас еще много дел, а медведь замечательный, но слишком большой…

– Конечно, – согласился хозяин.

– По этому адресу. – Тыниссон нацарапал на бумаге.

– Я знаю адрес.

– Нет. – Вабилов тоже решился. – Я беру его сейчас. Большое спасибо.

Он шел по улице, неся коробку перед собой, огораживаясь, защищаясь ею от всего мира; Тыниссон хотел помочь, но он нес сам, нес, твердя про себя: они не посмеют, они не посмеют!

9

– Это и есть библиотека Иоанна Грозного?

– Во всяком случае, ее значительная часть здесь, в этом шкафу.

Положительно, сегодня день разговоров. Сначала адмирал с отцом Афанасием, теперь вот маркиз Бови. Алексей любезно приоткрыл створку шкафа – огромного, под стать хранимым книгам. Мореный дуб дюймовой толщины берег прошлое от настоящего. Утверждают, что в таких шкафах не заводится ни плесень, ни книжный червь. Похоже на то.

– Но я слышал, она утеряна безвозвратно. – Маркиз склонился поближе к большим, in quarto, томам.

– Нет, она никогда не терялась, просто о ней долго не вспоминали. Библиотекой в наше время считают собрание тысяч книг, в этом смысле библиотеки Иоанна Грозного никогда и не существовало. Сотня древних инкунабул, приданое византийских жен. Иоанн купил еще немного, вот и библиотека. В те времена книги вообще были редкостью, а те, которыми интересовался Грозный… Впрочем, кому я рассказываю!

– Нет, нет, что вы, я слушаю с удовольствием, – возразил маркиз, но видно было – он хотел не слушать, а смотреть. Для этого вас сюда и пригласили, господин академик.

– Иоанн Грозный изучал эти книги всю жизнь. И содержание книг, и историю самих книг. Вот, например, эта. – Алексей осторожно извлек фолиант – старая кожа, серебряные замки. Сколько лет тем замкам, а даже не потемнели. Серебро императора Константина. – Считается, что ее привез в Рим Гай Юлий Цезарь. Любопытно, но его по сей день обвиняют в том, что он сжег Александрийскую библиотеку, хотя на самом деле он послал отборный отряд легионеров, чтобы спасти книги. Но удалось уберечь от огня лишь единичные рукописи, одна из которых – перед вами. Пожар устроили египетские жрецы, желавшие любой ценой не допустить к этим книгам римлян.

– Ваши сведения поразительны, но каков источник?

– В книгу вшит автограф Юлия Цезаря. Сорок строчек, написанных его рукой. Изучение книги не прошло для Цезаря даром – следствием явилась болезнь, которую сейчас трактуют как эпилепсию, но чем она была на самом деле, кто знает. Во всяком случае, рукопись спрятали в потаенное место, где она и лежала, пока император Константин не взял ее в новую столицу. Именно Константин приказал придать ей такой вид, каков она имеет сейчас. Возможно, поэтому книга уцелела во время захвата Константинополя крестоносцами – искали свитки. Потом, в России, ее читает Иоанн Четвертый – и из веселого, приветливого и доброго государя становится Грозным. Опять же – его поражает страшная болезнь, во время приступов которой рассудок покидает тело, а что приходит взамен? Борис Годунов приказал все «особые» книги Иоанна поместить в недоступное укрытие – на Руси не любили чернокнижие. Потом, много лет спустя, Павел Петрович открывает для себя эту библиотеку. Счастья это ему не принесло. Умер он страшной смертью.

– Да, заговорщики…

– Заговорщики хотели заставить Павла отвратиться от чернокнижия, но в смерти его неповинны. Есть свидетельства, написанные участниками уже при сыне Павла, Александре. Обстоятельства кончины императора были таковы, что они предпочли остаться в памяти потомков убийцами, нежели открыть правду об императоре-некроманте. Его сын до последних дней своих замаливал грехи отца, а книги… книги опять скрылись из виду, пока матушка моя не извлекла их на свет в девятьсот двенадцатом году. Совсем недавно она передала их мне, решив, что с нее достаточно.

Алексей слышал в своих словах хвастовство ребенка, рассказывающего, какая у них страшная собака живет в конуре. Чего-чего, а хвастать в детстве ему не приходилось. Как хвастать наследнику престола? Чем? Превосходство его подразумевалось и не оспаривалось никогда. А потребность осталась и давала о себе знать в самый неподходящий момент.

– Разумеется, я драматизирую и рассказываю о книгах так, как делал это мой дядя Николай Николаевич. Я просил его рассказать что-нибудь страшное, любил, страсть – про колдунов, вурдалаков, оборотней, и он под большим секретом шептал мне вечерами жуткие истории. И про библиотеку Иоанна Грозного тоже. Да вы берите, открывайте…

Бови расстегнул застежки книги. Крупные, они покрыты были резьбой, отчего делались на ощупь шероховатыми, негладкими. Маркиз прищурился, пытаясь рассмотреть орнамент.

– Это средневековый левша постарался. На пряжках выгравированы Четьи минеи, как и уместились. Если взять сильную лупу, то можно разобрать, – пояснил Алексей. Опять будто хвастаю.

Маркиз раскрыл книгу – и замер. Потом перелистнул, еще и еще.

– Далее есть перевод на латинский язык. Сделан по приказу царицы Клеопатры для Цезаря. – Хвастовство, хвастовство.

Маркиз не обращал внимания на слова Алексея: он вчитывался в строки непонятной, таинственной письменности. Для Бови, впрочем, она понятна, если тот действительно превзошел Шампольона. Иероглифы, руны, да…

Наконец Бови опомнился:

– Я не смел… Не смел надеяться…

– Нашли что-то любопытное, маркиз?

– Любопытное? Это не то слово, ваше императорское величество. Невероятное! Фантастическое!

– Неужели? – А самой хвастливой была притворная скромность. Алексей был бы огорчен не на шутку иной реакцией маркиза.

– В средневековой литературе встречались ссылки на эту книгу и комментарий к ней одного арабского теософа, комментарий настолько странный, что автора всегда называют «безумным арабом», но сама книга считалась невозвратно утерянной…

– Я рад, что ваш приезд сюда оказался небесполезным.

– Мой приезд сюда, может быть, одно из… нет, самое удивительное событие в моей жизни.

– В таком случае вы, вероятно, желаете поскорее приступить к работе?

– Если ваше императорское величество позволит…

– Ну, тогда не буду вам мешать. Вы можете приходить сюда в любое время дня, делать какие угодно выписки и зарисовки – но только для вашего личного пользования. Позднее мы обсудим возможность публикации, но сейчас, думаю, это преждевременно.

– Я согласен на любые условия, которые будут угодны вашему императорскому величеству.

– И еще – в библиотеке нет искусственного освещения, поэтому после наступления темноты она закрывается. Мы, знаете ли, опасаемся пользоваться огнем – здесь.

– Я понимаю.

Алексей оставил маркиза в библиотеке. Книжечку почитать на сон грядущий. Про страшное. До вечера еще далеко. Пусть ознакомится, составит представление, а потом и рукопись ему дать, скромного А. Романова. Или воспользоваться псевдонимом? Игрушки, игрушки. Дедушка был государем полным, самодержцем, и всех развлечений имел – водки выпить. Папенька часть полномочий Думе делегировал – и появились в «Ниве» работы некоего Н. Романова, фотографа-пейзажиста. А у самого едва половина власти осталась – да нет, что перед собой притворяться, половина пять лет назад была, сейчас и четверть много будет, зато возник любитель науки широкого профиля Романов А. Шило на мыло. Сидение в Абрамцеве. Илюша Муромский сидел, да богатырем встал, а некто Романов А.? Так и останется неким?

Он гулял по террасе нового летнего дворца. Благорастворение воздухов, запах Руси. Дворец ему нравился – очень маленький, очень скромный, чуть больше Петровской резиденции в Петрограде. И место. Лес окружил, объял дворец, создавая обитаемый остров девятнадцатого века, – даже моторы сюда не пускались, за две версты от дворца стояла последняя на Руси Императорская почтовая станция, и лошади везли оттуда, из двадцатого века, сюда, в девятнадцатый. Даже дальше, восемнадцатый. Дворец деревянный, вокруг почти всё деревянное, кроме библиотечного флигеля, – так здоровью полезнее. Поменьше людей, в простоте совершенство. Отдыхалось здесь поразительно хорошо, и Сашенька не болел, не кашлял, но сколько можно отдыхать?

Очень и очень много.

Близилось время обеда, и он с удовольствием отметил, что хочет есть. Пока жую – надеюсь. Старенький доктор Боткин учил доверять аппетиту: пока он есть, есть и здоровье. Нога, тревожившая утром, хуже не стала – радуйся! Солнышко светит ласково – радуйся! Завтра приедет гималайский отшельник, Рерих, вот кто умеет радоваться простому. Алексей предвкушал встречу: Рерих был человеком интересным, а главное, полным спокойной, но могучей силы, и беседа с ним заряжала этой силой надолго.

В учебной комнате Сашенька стоял около огромного глобуса, усердно поворачивая шар в поисках чего-то. Воспитатель, господин Волошин, одобрительно качал головой. Алексей подошел ближе к приоткрытому, по случаю жаркой погоды, окну.

– Мир включает в себя шесть частей света, – пояснял воспитатель, – Европу, Азию, Африку, на которую вы, Александр, сейчас и смотрите, а также Австралию, Антарктиду и Америку.

– А Россия? Она ведь и больше, и богаче, и сильнее Америки, правда?

– Именно так, Александр. Россия – своего рода особая, отдельная часть света, но в географическом смысле…

– Седьмая, да? – Сашенька недавно выучился считать до десяти и вовсю пользовался обретенным знанием – пересчитаны были столы и пони, офицеры лейб-гвардии и прилетавшие на террасу сороки.

– В некотором роде да.

– А части тьмы? Я их не вижу. – Сашенька обошел глобус, присел, разглядывая внизу.

– Нет, частей тьмы география не знает. – Воспитатель заметил Алексея и вскочил, кланяясь.

– Нет, я на минутку, я вам мешаю…

– Что вы, государь, урок закончен.

– Тогда и я поверчу глобус.

Он прошел с террасы в класс, Сашенька подбежал, глаза яркие, блестящие:

– Папенька, я могу найти Африку!

– Найди, пожалуйста. А потом я покажу тебе Антарктиду. – Алексей и сам с удовольствием рассматривал материки и океаны. Захотел – так повернул Землю, захотел – эдак. Властелин мира.

Торопливые шаги паркетного скорохода отвлекли от управления земным шаром. Министр двора. Почтенный человек, отец большого семейства, с правом обращения без доклада, а запыхался. В огороде дядька, а кто у нас в Киеве?

– Да? – как можно доброжелательнее спросил он министра. Тот Алексею не то чтобы действительно нравился, вряд ли может нравиться человек, навязанный сенатом, но был вполне терпим, а по сравнению со своим предшественником просто чудо, а не министр.

– Ваше императорское величество, – (тут имелась тонкость: Е. И. В. Алексей был в случаях строго протокольных или для людей чужих, государем же – в остальное время дня. Значит, опять дела официальные), – чрезвычайный посланник сената нижайше просит принять его.

– Сейчас? – удивился Алексей. Года три минуло со времени последнего визита посланника – сенат объявил о том, что благо народа требует передачи ему, сенату, права назначения Верховного Суда. Чтó сегодня решили отобрать?

– Если ваше императорское величество сочтет возможным. Сенат будет глубоко признателен за подобное проявление внимания к избранникам народа.

– Хорошо. Проводите посланника в Малый зал. – Алексей рассеянно взглянул на Африку. – А Антарктида – вот она. Белая. Запомнишь теперь?

– Запомню, папенька. – Сашенька неодобрительно смотрел вслед министру. – Вам, папенька, надо вершить государственные дела?

– Приходится, друг мой. – Он кивнул воспитателю. – Но за обедом мы обязательно увидимся.

Посланник сената был не чета третьегоднему – полный генерал, боевые ордена, умный, внимательный взгляд. Хотя и из нынешних. Попадаются среди них подобные люди, жаль, не часто.

– Ваше императорское величество! Мне выпала высочайшая честь вручить вам прошение сената. – Он с поклоном передал свиток. Пергамент, печать красного воску. Рубликов тридцать стоило сенату подражание боярской думе. Или уж прямо римским предшественникам?

Алексей развернул свиток, начал читать, кляня изыски сенатского каллиграфа. Сразу пришло облегчение: прошение оказалось совсем не о том, чего он последнее время ждал и опасался. Он дошел до конца, потом вернулся. Смысл прочитанного был настолько неожидан, что понадобилось перечесть трижды. Хотелось ущипнуть себя, проверить – не сон ли.

– Вам поручено передать что-либо на словах? – механически спросил он посланника, все еще не веря прочитанному.

– Только выразить искренние верноподданнические чувства всех членов сената и их надежду, что ваше императорское величество почтит сенат личным объявление монаршей воли. – Лицо генерала было непроницаемо, он – человек военный и выполняет свой долг. Удобная позиция.

– Передайте сенату, что я принял прошение и отвечу на него в надлежащее время. – Алексею хотелось расспросить генерала, узнать подробности, да и саму причину, вызвавшую столь нежданное прошение, но – нельзя. Не к лицу суетиться.

Посланник, наверное, уже подъезжал к почтовой станции, а Алексей вновь читал прошение. Сенат отдавал назад то, что забирал все предшествующие годы. Более того, он объявлял о прекращении своего существования как законодательного органа и выражал готовность, будь на то монаршая воля, продолжить свою деятельность только как орган совещательный, доносящий до государя чаяния народа и смиренно принимающий волю Его Императорского Величества.

Возвращение к самодержавию. Переворот. Много их было в истории, но вот такого, тайного, неожиданного для главного выигрывающего лица? Что выигрывают они, сенаторы? Ну, монархисты – ясно. Они давно твердят о самодержавии как о единственно приемлемом для России методе правления. Действительно, конституционная монархия без конституции нелепа, а сенат никак не мог принять конституцию, жили по Манифесту девятьсот пятого года. Но монархистов в сенате было меньше трети, что же остальные? Всеобщее озарение?

Теперь, когда ошеломленность постепенно сходила и к Алексею возвращалась способность мыслить рассудительно, затея сената начинала обретать реальные, вещественные очертания. Собственно, что они, сенаторы, теряют? Популярность сената невелика, выборы до бесконечности откладывать трудно, почему не уйти по-русски, ни вашим, ни нашим. А за царем служба не пропадет, получат, кто – должности, кто – вотчины. И того и другого. Побольше.

И все же неожиданно. Как червяк в толще воды, возник из ниоткуда, вертится, дразнит, хватай меня. Искушение. Россия – не весь свет, но все же – седьмая часть. Много, много больше, чем мир евангелистов. Державой править – это вам не экспедиции в Антарктиду посылать, ваше императорское величество.

Алексей сложил свиток в сейф, каждой бумажке полезно полежать, такой – особенно, царство впопыхах назад не берут. Надлежащее время, надлежащее место. Нет у него такой роскоши – надлежащего времени. С утра – адмирал, к обеду – прошение сената, что дальше?

Вершить государственные дела.

10

– Значит, это новая пуля, «живая»?

– Да. Причем она расположена в области восьмого грудного позвонка, и, если ее не извлечь немедленно, отросток может пересечь спинной мозг, а тогда – необратимый паралич. Каждый час уменьшает его шансы.

– Полноте, полноте. Мы ведь с вами на войне, господин поручик. И офицеры. В первую очередь офицеры, а уж потом доктора, механики…

– Жандармы, – не удержался доктор.

– Да, разумеется, – невозмутимо ответил капитан Особого полевого отряда. – Вы сомневаетесь в необходимости нашей службы?

– Помилуйте, нет. Как можно.

– Тогда оставьте иронию. Повторяю, пока не будет установлено, каким образом ваш ефрейтор умудрился заполучить секретную пулю, образцы которой поступили в дивизию три дня назад для полевых испытаний, он останется здесь, в расположении части.

– Так устанавливайте скорее!

– Видите, наши желания совпадают. Будьте любезны, прикажите провести меня к раненому.

– Я отведу вас. – Врач ругал себя последними словами. Вздумал похвастать осведомленностью – «живая пуля», ах, ах. Сам и наквакал голубую шинель.

Они вошли в эвакуационную палатку, по счастью почти пустую. Лишь двое ожидали отправки – ефрейтор и другой, с опухолью средостения. Сейчас, во время затишья, госпиталь принимал охотно, и доктор пользовался случаем – грыжи, кожные болезни, контузии – с чем только не отправлялись в город солдаты. Все же – передышка. Но радости положил конец приказ полковника – не более двух больных в сутки. Вот так, не более, и всё.

– Где наш ефрейтор? – бодро спросил капитан. – Вот он, голубчик. Ничего, натура наша, русская. Поправится, даст Бог, оборет недуг. Как же, братец, тебя угораздило?

Ефрейтор, полусонный после обезболивающей блокады, непонимающе смотрел на них, но пальцы, цепко сжавшие край одеяла, выдавали его страх. Неужели припишут самострел?

– Да ведь… Шел, а она… Германец… – сумбурно начал оправдываться он.

– Ты, братец, постарайся вспомнить получше. А то нехорошо получается. И себя задерживаешь, и товарища. – Капитан кивнул на лежавшего у дальней стены. – Ему и тебе поскорее нужно в госпиталь, каждый час дорог, а ты, понимаешь, германцем закрываешься.

– Ваше благородие, Христом Богом клянусь, не виноватый я!

– Клясться грех, голубчик. Да тебя никто ни в чем и не винит. Мы ведь понимаем, рана тяжелая, вот ты и напутал. Напутал-напутал, признайся. Свои в тебя стреляли, свои. Вот и скажи кто.

– Ваше благородие, ну откуда мне знать, кто стрелял. В спину ведь. Я… а она…

– Ты уж напрягись, голубчик. Ни с того ни с сего в спину не стреляют.

– Не могу грех на душу брать, ваше благородие. Не видел я, а наговаривать как можно.

– Похвально. В самом деле, похвально. Но ты, голубчик, что думаешь – скажешь нам, и мы того сразу в оборот? Нет, мы проверим, семь раз проверим, а потом еще семь.

– Ваше благородие… – Но пальцы разжались. Не по его душу пришли.

– Я тебя понимаю, по-христиански понимаю – прости врага своего, подставь другую щеку. Но ты о других подумай, о товарищах своих. Защитить их надобно от пуль в спину. А пулей в тебя выстрелили не простой. На самых злых врагов пуля, не просто убьет, а замучает перед смертью. Тебе вот доктор наш помог, так это временно, заморозка скоро кончится. Только госпиталь спасет.

Может быть спасет, подумал доктор. Если ефрейтор везучий. Впрочем, везучие не получают подобных пуль. А насчет боли – он сделал блокаду, зная, чего можно ждать от ранения. На сутки хватит.

– Я… Вы знать должны, я самострела выдал… Дунаева Сережку… Он винтовку обернул полотенцем и стрельнулся. А я доложил. Так его дружки зло затаили.

– Вот видишь, вспомнил. Как звать дружков-то?

Капитан аккуратно, каллиграфически вывел имена в блокноте. И блокнот у него какой-то липкий на вид. Ерунда, предвзятость, обычный блокнот. А вечное перо просто отличное. У него самого такое было много лет назад. Подарил на память одной особе, тогда – однокурснице. Сейчас… О, сейчас она – величина в мире медицины, вместе с мужем удостоены Нобелевской премии. Надо же кому-то и науку продвигать, не всем солдатиков штопать. Да еще в чине поручика. В его-то лета.

Он не завидовал ей, то есть не то чтобы вовсе не завидовал, но… Он и птицам порой завидовал, летают, мне бы так, но разве это зависть?

– Ты, голубчик, поправляйся. Лежи спокойно, ты долг исполнил, а не злобу потешил. – Капитан даже попытался укрыть ефрейтора одеялом. Душевные люди нынче служат в особых полевых отрядах, в медицине очерствели, да.

Они прошли в канцелярию – крохотный каркасный домик, жесть нагрелась, делая пребывание внутри малоприятным.

– Значит, я могу отправлять раненого?

– Пока нет, поручик, пока нет.

– Почему? Вы выяснили все, что хотели.

– Разве? Откуда вы знаете мои мысли? Да, он назвал несколько имен. Но я обязан выяснить, правда ли это, затем отыскать того, кто дал им пулю, лишь тогда можно будет обойтись без вашего ефрейтора. Отправить его в Кишинев? Нет, это абсолютно исключено.

– Но здесь он обречен, разве вы не понимаете?

– Послушайте, поручик! Не будем толочь в ступе воду. Вы делайте свое дело, лечите его здесь, насколько хватает у вас умения, а я буду делать свое. И не надо так на меня смотреть. Мне людей жалко не меньше вашего. Просто вы не представляете последствий того, что случится, если эти пули беспрепятственно пойдут гулять по полку. Второго больного можете отправлять, если оказия будет, а ефрейтора – оставьте.

Доктор молча вышел из жестяного домика. Пора привыкнуть. Не первый год служишь. Клятва Гиппократа, клятва Гиппократа! Гиппократ не был военным врачом. И кстати, клятвы Гиппократа он не давал, а принимал присягу Русского Врача – все силы положить на алтарь Отечества.

Он зашел в палатку стоматолога. Тот врачевал – удалял зуб старшине второй роты. Старшина сидел с раскрытым ртом, вцепившись в подлокотники кресла, одновременно готовый и терпеть, и кричать. Стоматолог то запускал щипцы в рот пациента, то извлекал их, хмурясь.

– Уоа? – замычал старшина.

– Простите, что?

– Скоро рвать будете? – Непослушный язык мешал, но старшина был настойчив.

– Рвать? Вы, милейший, имеете в виду – удалять? Так я уже удалил, вон он – стоматолог показал на плевательницу. Не может без эффектов, артист.

– Скоро полдень, – напомнил он стоматологу.

– Да, время летит. Но мы успеем. – Он приладил поудобнее кровоостанавливающий тампон, критически осмотрел работу. – Сообразно обстоятельств оценим как вполне удовлетворительно. Три часа не кушать. До вечера – еще лучше. Ясно?

Старшина мотнул головой, не отрывая взгляда от собственного зуба.

– На память возьмете?

– Э-а! – категорически отверг предположение старшина. Он ушел, на ходу трогая челюсть, словно не верил, что самое страшное – позади. И правильно, если не верил.

Вместе со стоматологом доктор спустился в убежище. Название громкое. Лучше бы здесь по-прежнему оставался винный подвал. Вином еще пахло, но запах не мог заменить собою былой гордости.

Дрогнуло все вокруг, спустя секунду ухнул взрыв.

– Сегодня Франц, он парень аккуратный. – Стоматолог полез в карман халата, вытащил жестяную баночку. – Консервированная водка, трофей.

– На гранату смахивает, вот и кольцо. – Доктор при свете керосинки разглядывал добычу стоматолога. Рвать зубы умеет, ничего не скажешь.

– Пробовали, не взрывается. – Тот ловко открыл баночку. – Прошу.

Второй снаряд разорвался неподалеку. Ну, Франц, стреляй точно. Наши ответили. Доктор отхлебнул водки.

– Какова? – Стоматолог раскраснелся, лук, которым они закусывали, заставил прослезиться.

– Ханжа, она и есть ханжа.

Действительно, водка была поганенькой. Не умеют немцы русской душе угодить.

Артиллеристская дуэль шла, как обычно. Бах, бабах. Он даже начал привыкать к этому – ежедневно в одно и то же время нужно спускаться в подвал и полчаса ждать. Поначалу было стыдно – как это, бросить раненых, подчиненных, но неделя гауптвахты вразумила. Оно хоть и офицерская, а гауптвахта. Раненых новых найти не проблема, объяснил стоматолог, вон их сколько после каждого наступления, а доктора сыскать все труднее и труднее. А за подчиненных не волнуйся, у них убежище рядом, в подвале на другом конце села, того, что от села осталось. Негоже все яйца в одну корзинку складывать.

Он и привык. К тому же оказалось, что артиллеристы с обеих сторон действовали по принципу: не тронь меня, и я не трону. Стреляли ювелирно, что наши, что немцы, попадали туда, где нет никого – ни пехоты, ни обозов, ни, Боже упаси, своего брата артиллериста. Словно договор подписали. Ясно было, что все это не просто зыбко, а зыбко крайне: достаточно ретивому командиру пожелать выслужиться, или снарядов подвезут побольше, или вообще – наступление, и тогда стрелять начнут всерьез, но пока… Вся жизнь на фронте складывалась из пока. На завтра загадывать не рекомендуется.

Водка, вернее шнапс, начал забирать. Интересно, а что большие чины, знают ли, что Франц и Ваня стараются расстрелять суточный рацион лишь ради звука и пустого сотрясения земли? Хотя в рапортах, разумеется, указано, что цели поражены, уничтожено вражеских орудий столько-то, живой силы – столько-то, а что чинам нужно? Стоматолог не поленился (лечил зуб штабисту) и прикинул – их полк разгромил по меньшей мере дивизию Коминтерна – на бумаге, естественно. Было страшно думать, что писанину эту воспринимают всерьез и, исходя из нее, строят планы решительного наступления. Вся кровушка отольется тогда, и вчерашняя, и сегодняшняя. С процентами.

– Нет больше шнапса?

11

Шпрейская вода не ласкала. Жесткая, куда до волжской. Или мыло скверное?

Лернер огляделся в зеркале над умывальником. Посвежел: и блеск в глаза вернулся, и румянец на щеки.

Он вытерся казенным вафельным полотенцем, снял с вешалки пиджак (удачно, неделя, как из чистки), ловко продел руки в рукава, застегнулся. Широковат немного. Постройнела фигура за последние годы, исчезло брюшко, награда Женевы, напрочь исчезло. Рациональная диета категории три «б». Волос, правда, совсем не осталось, но нет и перхоти, не то что у некоторых.

Выйдя из туалетной, он начал ходить по коридору, поглядывая на круглые стенные часы. Свои, верный «Мозер», давно ушли в фонд «Рот Фронта». Взамен, правда, дали другие, в дешевом, но сияющем корпусе, но те сломались быстро и безнадежно, часовщик толковал что-то о «конусах, которые вместо камней», но починить не смог. Пустяки, утешала Надя, счастливые часов не наблюдают, а они были счастливы тогда, ожидая полную, всемирную победу со дня на день и полное же, мировое признание.

Минутная стрелка дернулась, подскочив к девятке.

Срок.

Он прошел в приемную.

– Лев Давидович вас ждет. – Секретарша улыбнулась как своему, забыв, что выдерживала прежде часами. – Проходите, геноссе.

Кабинет вице-директора был едва ли не вдвое больше Русского зала. И стол – будь он мерилом ума хозяина, сидеть за ним гению, титану.

– А, Владимир Ильич! – Голос вице-директора прохладен, недобр. – Хорошо, что нашли время зайти. Присаживайтесь, пожалуйста.

Лернер неловко, механически сел на указанное место. Что-то не так начинался разговор.

– Вам нравится ваша работа? Мне – нет. В последнее время особенно. Меньше и меньше. Ваши приемы, ваши методы, ваши аргументы устарели. Они годились, с оговорками, в начале века, розовый флер ожиданий, смутные планы, теоретические дискуссии. Но сейчас-то, сейчас! Не время витийствовать! Наш центральноевропейский союз воюет! Бьется! Со всех сторон окруженная врагами, страна напрягает последние силы. Противника не возьмешь наскоком, кавалерийской атакой, он могуч, только трус боится признать сей факт. Мы, Коминтерн, существуем отнюдь не для просветительства заблудших, мы не воскресная школа. Мы боремся, не пушками, не бомбами, а словом. Бороться не значит ругать и поносить врага. Ругать необходимо, но в меру. Мы должны искать во вражьем стане слабину, непрочное звено – недовольных, сомневающихся, сочувствующих нам, нашим идеям, искать и звать к себе, показывать перспективы свободы, воли. Если требуется – объяснять, если требуется – манить, прельщать, соблазнять. Не нужно бояться таких слов. Мы на войне, где хороши все средства, я подчеркиваю: все! А вы, Владимир Ильич! Вы берете на себя роль обличителя, старого бранчливого дядьки. По-вашему, в России живут сплошь недоумки, лизоблюды, лакеи, перевертыши, прихлебатели – это ваши слова! – Он потряс папкой. – Все идиоты.

– Не все, – попытался вставить Лернер.

– Хорошо, не все, а лишь интеллигенция, квалифицированные рабочие, зажиточные крестьяне, то есть как раз наша аудитория. Любимый вашему сердцу люмпен нас не слышит. А тех, кто слушает, вы обливаете помоями, отвращаете от нашего радио, от «Свободы», перечеркивая труд товарищей, усилия государства, отрывающего средства от фронта на поддержку Коминтерна. Что это? Недомыслие? Намеренность? Хочется верить, что первое…

– Но… – Лернера колотило, и, когда вице-директор оборвал его, он даже обрадовался: в запальчивости, гневе, можно было наговорить лишнего. Уже наговорено…

– Я не кончил. Я вас знаю давно, Владимир Ильич. Помню и Женеву, и Брюссель. И тогда мы спорили, но споры носили абстрактный, отвлеченный характер. Теперь же иное время, поймите! – Он помолчал секунду. – Думаю, происходящее – не вина ваша, а беда. Вы взвалили на себя слишком тяжелую обузу. Знаю, фактически вы выполняете втрое больше работы, чем любой в Русской секции, отсюда и переутомление, и нехватка времени верно оценить ситуацию, проанализировать свершившиеся перемены, скорректировать методы. Полагаю, вам стоит отойти от дел. Временно, временно. Думаю, даже можно оставить за вами «Хронику рабочего движения». И довольно. Остальное примут на себя ваши товарищи.

Лев Давидович рассеянно перебирал бумаги синей, «разносной» папки. Выдохся былой пыл, раньше любой выговор он превращал в речь, порой часовую, взвинчивая и доводя себя до слез, до истерики. Или решил не тратить пороха на отработанный материал?

– Да, и еще… Помнится, я говорил вам: стиль! Нельзя же так – на трех страницах пять раз использовать слово «архи». – Он показал скрепленные листочки. – Вы же не местечковый мудрец, одолевший одну-две книжонки и перепевающий их всю жизнь, у вас университетское образование, так используйте его. Вы что кончали, московский?

– Казанский. Экстерном.

– Хоть и экстерном. Вы еще многое можете, и мы, разумеется, рассчитываем, надеемся на вас…

Дверь распахнулась широко, свободно, свой идет – и на пороге показался юнец. Знакомая личность. Месяца два назад стажировался в Русской секции. Клейст? Фейхт? Как там его. На редкость бестолковый и самонадеянный субъект.

– Дорогой Руперт. – Лев Давидович схамелеонил на глазах: доброта, предупредительность, внимание. Патока. Тьфу. – Геноссе Штауб сообщил, что ты, может быть, успеешь зайти.

– Успел, Лев Давидович. Только сегодня с бельгийского фронта, едва переоделся. – Они жали друг другу руки с показной мужественностью тайных бардашей.

– Я пока с твоим будущим подчиненным беседую.

Руперт Франк (точно, Франк, вспомнил) наконец обратил внимание на Лернера.

– Мы где-то виделись, – кивнул небрежно.

– Владимир Ильич – один из опытнейших работников. Сейчас, правда, подустал, нуждается в отдыхе, но он непременно восстановится.

– Разумеется, разумеется, – рассеянно согласился Франк.

– Не будем задерживать вас. Владимир Ильич. Да! – окликнул он Лернера у самой двери. – Снижение объема работы не повлечет снижение разряда, вы по-прежнему остаетесь в категории три «б», это я обещаю. По крайней мере, на ближайшее время.

Кланяйся и благодари, благодари и кланяйся. Лернер из последних сил прикрыл дверь тихо, без малейшего намека на хлопок, не дождетесь. Как в мареве, шел он по коридору, лестнице, двору, отделяясь от всего толстым мутным стеклом, не слыша и не видя ничего вокруг.

Подлец, ах, какой подлец! Играется, как с мышью, придушенной, беспомощной мышью. Списал в балласт, в утиль, на чердак к зонтам со сломанными спицами и продавленными плетеными дачными креслами. Архимошенник! Да, архи, архи, архи! Заносчивый самовлюбленный болван, балбрисник! Ну, нет, мы еще посмотрим. Свинячим хрюкалом не вышли-с, Лев Давидович! Вы не царь и не бог, не вождь, не руководитель Коминтерна даже, а всего-навсего вице-директор. Вице! – он шел, размахивая руками, разговаривая сам с собой, то тихо, под нос, то срываясь на крик. Редкие прохожие отшатывались, жалостливо глядели вслед, принимая за пострадавшего от бомбежки, контуженного или отравленного газами.

Спокойно. Гнев – лучший союзник врага.

Лернер опомнился, разжал побелевшие кулачки, неловко потоптался на месте. Кажется, он дал волю нервам, распустился. Негоже. Куда это он забрел? Энгельсштрассе? Версты три отмахал беспамятно. Действительно, не мешает отдохнуть, восстановить силы – чтобы, вернувшись, ударить сильно и больно. Надо много силы. Отдохнуть. Съездить в зооцирк. За город. Отдыхом пренебрегать нельзя, раз уж выдалось у него свободное время, он его использует и на отдых тоже. Почему нет?

Он добрел до трамвайной остановки, стал в короткую, в пять человек, очередь. Сейчас около шести. Через час кончится фабричный день, станет куда люднее.

Трамвай подошел старый, с сиденьями, и он расположился поближе к вожатому, подальше от шумливого контролера. Коминтерновское удостоверение стоило дорогого: позволяло пойти или поехать в любой конец города, в любое время, не соблюдая часов ветеранов, служащих, фабричных, больных. Жаль, у Надюши такого нет.

Контролер громко объявлял станции, но Лернер не слушал. Задумавшись, он спохватился лишь во дворе депо, когда трамвай, скрежеща ребордой о рельс, круто завернул на отстой, освобождая путь.

– Нельзя! Запрещено! – Контролер заволновался. Проглядел, завез пассажира на стратегический объект. – Документы!

Красная книжечка удостоверения выручила и на этот раз. Контролер провел его до выхода из депо.

– Следующий вагон пойдет через тридцать две минуты.

Досадно.

– Ничего, я пешком.

Лернер плохо знал этот район. Справляться о пути не хотелось, и он, желая сократить дорогу, свернул не туда, попав уж совсем в немыслимые места, о которых за десять, нет, шестнадцать лет берлинской жизни и слыхом не слыхивал. Когда он снова набрел на линию и дошел до станции, фабричные высыпали на улицы, ехать пришлось стоя, запах пота, нечистоты мучил сильнее, чем теснота, и настроение испортилось еще больше. Он-то надеялся сегодня подкатить к дому на служебном авто. И глупо, глупо! Не надеяться надо, а рассчитывать. Считать. Как станции. Иначе – пропустишь свою.

Он выбрался из трамвайной давки, отряхнулся. Дом, большой, массивный, обещал покой. Здесь и отдохнуть, и сил набраться. На четвертом этаже квартира, но стены толстые, капитальные, не слышно ничего.

Лернер заметил, как мусорщик-швайнехунд загляделся на здание. Жил в нем до революции? Может, даже в его, лернеровской, квартире? Поймав взгляд Лернера, бывший втянул голову, сгорбился и торопливо начал подбирать мусор вокруг баков, мусор, нарочно бросаемый мимо фабричными – чтобы не забывался буржуй, помнил место.

12

Сегодня он спешил – как всегда. Быстрее некуда. Постоянная Семена, новая физическая константа. И именно поэтому возникло желание сбавить темп, помедлить. Почти приехали, Сенечка, отдохни.

Людей в аптеке было немного, все они тоже спешили по делам, казавшимся для каждого из них единственно важными, благодаря которым и вертится Земля. Но скажи им, что у человечка в ермолке, дожевывающего сосиску за стойкой у окна, как раз такое дело, – обзовут лунатиком. И может быть, будут правы.

Семен капнул кетчупа на огрызок, кетчуп нравился ему безоговорочно, как, впрочем, и многое другое. Его раздражала манера соотечественников презрительно отзываться об американской еде как о безвкусной кормежке для простаков, словно по ту сторону Атлантики у каждого был личный повар – француз или китаец. Аристократы Ямполя, видите ли. Что до него, то воротить нос от «острых собак» он не собирается – просто, быстро, приемлемо. Главное, чтобы они были достаточно острыми и достаточно кошерными. Шутка.

Кофе оказался крепким и горячим. Как обычно. Вот кофе он действительно недолюбливал, предпочитал ему чай, но с чаем здесь было сложно. Ладно, не стоит ждать, что Америка поменяет свои привычки лишь потому, что приехал Семен с Молдаванки. В конце концов, всегда можно сходить в чайную Флейшмана с большим блестящим самоваром и расторопными половыми, моментально подлетающими с неизменным «чего изволите?».

Ах да, слово «всегда» придется из словаря вычеркнуть, вымарать. Другим словам просторнее станет. Словцо за словцом гоняется с кистенем.

Семен обтер салфеткой губы и руки, кивком попрощался с аптекарем. За стеклянной дверью Нью-Йорк позевывал, разминая косточки перед новым днем, разгоняя по стритам и авеню железные тельца своей крови.

Два квартала он шел, потом надоело, и Семен остановил такси. Желтая машина для жителя желтого дома.

К городскому отделению Фермы они добрались вовремя. Опоздания не получилось. По крайней мере, на этот раз. Оставив сдачу с доллара шоферу на чай (знай наших!), он вбежал по ступенькам широкой мраморной лестницы на второй этаж. Американскую нумерацию этажей он тоже недолюбливал, вечно путался, особенно вначале, когда приходилось таскаться по разным фондам и комиссиям в надежде устроиться. Помнится, полдня потерял в очереди, а выяснилось, что ему нужно этажом выше. Ладно, это тоже можно вымарать.

В холле Лозинский околдовывал очередную красавицу – белую, совершеннолетнюю, англосаксонку. В своем стодолларовом костюме, с напомаженной прической и безукоризненными зубами, чудом американской ортопедии, он был похож на голливудского героя.

– Доброе утро, Саймон! – поприветствовал его Лозинский. – Позвольте вас познакомить: Саймон Блюм, наш выдающийся экспериментатор – мисс Лаура Морган, член подкомитета Конгресса по научным исследованиям.

– А гитен таг, – ответил Семен. Голливудских героев он любил, Лозинского – нет.

Мисс Лаура Морган вопросительно посмотрела на Лозинского, тот недоуменно и чуть досадливо пожал плечами: причуды физиков, знаете ли.

– Я поздоровался, – пояснил Семен. – Но, видно, идиш Одессы отличается от идиша Ямполя, вот Моше меня и не понял.

– Вы из Одессы? – Рукопожатие члена подкомитета было по-американски коротким и энергичным.

– Из нее, родимой. Семен Блюм. – Другие могут становиться Майклами и Александерами, но ему превращаться в Саймона не хотелось категорически. Стоило перебираться в Америку, чтобы и здесь стыдиться своего имени?

Моше Лозинский считал – стоило.

– Тот самый Семен Блюм? – Девушка позабыла про Лозинского. Только что тот был рядом и – всё, весь вышел.

– Не знаю, тот или не тот. – Семена девушка не заинтересовала. Может быть, в другое время. Очень, однако, уместное выражение – другое время.

– Знаменитый ассистент знаменитого мэтра. Это вы?

– Знаменитого мэтра – да, ассистент – опять да, но вот знаменитый – конечно нет. – Семен не скромничал, просто точно оценивал свою известность.

– Мне про вас много рассказывал Гарри Сплейн, – настаивала девушка. Словно купила картину и теперь непременно желает убедиться, что не обманулась в авторе, что он стоит потраченных денег.

– Гарри я знаю, – нехотя признался Семен. Гарри Сплейн был мастером, воплощавшим в железе (а также стекле, проводниках, керамике и прочем) те идеи, которые порой приходили в голову Семену.

– Он исключительно высоко отзывается о вас.

– Вряд ли этого достаточно для знаменитости.

– В нашем подкомитете – достаточно, – заверила его девушка.

– Подкомитет намеревается пересмотреть свою политику адресного финансирования. – Лозинский решил доказать, что существует. Да пожалуйста, кто против.

– Вот как? – вяло ответил Семен. Разговоры о финансировании раздражали его, во всяком случае, разговоры с людьми типа Лозинского – теми, кто считал, что деньги добывают именно они, что именно ради их прекрасных глаз выделяются средства, которые потом бестолково тратят всякие Блюмы. И потому Лозинский и иже с ним регулярно увеличивали себе жалованье, представительские и командировочные расходы. Административная деятельность, вот как это теперь называется.

– Мэтр у себя? – спросил он, меняя тему разговора. Слова «мэтр» он не любил, считал искусственным, неживым, но терпел как общепринятое обозначение определенной величины.

– Нет, еще не приехал. – Лозинскому всегда было известно расписание мэтра. Заместитель-администратор. – Но будет с минуты на минуту.

– Вы не могли бы… – начала было девушка, но парадная дверь распахнулась, парадные двери почему-то распахиваются, а не открываются, подумал Семен, и мэтр в сопровождении личного шофера-охранника неторопливо начал подниматься по лестнице.

– Ого! – не удержался Лозинский.

Действительно, мэтр выглядел как свежеотчеканенный доллар. Обычно одевавшийся во что попало, преимущественно старый свитер и лоснящиеся, с пузырями на коленях, брюки, сегодня он словно сошел с обложки «Джентльмена» – сама элегантность, достигаемая трудом очень дорогих портных и парикмахеров. Седая грива ниспадала на светло-серый пиджак, делая мэтра похожим на мраморного колли, и движения были плавными и грациозными. На мгновение Семен увидел со стороны себя. Контраст с мэтром разительный. Еще лапсердак надеть, и можно идти в балаган белым коверным, тем, кого без конца лупят по голове, обливают водой, пинают на увеселение почтенной публики. Зачем в балаган – просто на улицу. По ту сторону океана. Одесса, Одесса…

– А, вы уже здесь, Блюм! Очень, очень хорошо! – Мэтр рассеянно покивал остальным, ухватил Семена за рукав, отводя в угол. – Мы сейчас, срочно… едем. Прямо отсюда. Вы готовы? – И, не дожидаясь ответа, провел его в кабинет.

Семен оглянулся, желая проститься с девушкой, та махнула рукой, то ли прощалась, то ли просто – черт с тобой. Нет, наверное, прощалась.

– Мы уезжаем в Вашингтон. – Мэтр отмахнулся от секретаря. – Всё завтра, завтра.

– Но вас дожидаются… подкомитет… профессор Бирн… – Секретарь упорствовал, боясь завтрашнего разноса.

– Извинитесь и назначьте на другое время. – Не обращая больше на секретаря внимания, мэтр достал из сейфа портфель, открыл, проверяя содержимое.

– Я могу узнать, когда вы вернетесь? – Секретарь не любил дел, идущих мимо него. А таких последнее время становилось больше и больше.

– Сегодня же. – Мэтр незаметно подмигнул Семену, но настроение у того не улучшилось. И с чего бы. Это мэтр себе подмигивает, себя подбадривает, себя заводит.

– Пора, мой мальчик, нам сегодня придется действовать быстро. – Мэтр сегодня возлюбил множественное число. Мы, нам… На мгновение Семен возненавидел его, но сразу же остыл. Ерунда какая. Всё – ерунда.

Они сошли вниз, провожаемые взглядами немногих: большинство разбрелось по кабинетам изображать деятельность, как раз начинались присутственные часы, ушла и мисс Морган, только Лозинский сунулся было с вопросом, выказывая деловитость, но мэтр так рассеянно посмотрел сквозь него, что Лозинский отошел, вспыхнув от обиды. Семену даже стало жаль его – обижался Лозинский по-ямпольски, отчаянно краснея до корней перекрашенных с рыжего в черный волос.

Их ждал громоздкий «додж», водитель-сержант козырнул, и они, быстро свернув с забитых центральных улиц, поехали по малолюдным кварталам Старой Голландии.

– Мы отправимся с армейского причала, – пояснил мэтр. – Время очень дорого.

Ну, это и так ясно.

Дирижабль, впрочем, был гражданский, маленький «локхид». Зато стюард – еще один сержант. Говорить ни о чем не хотелось, и Семен был благодарен мэтру за то, что тот разложил за столиком несколько листков исписанной бумаги и погрузился в них. Интересно, он действительно работает, или – так? Самому Семену требовался внутренний покой, без него и в полной тишине в голову не приходило ничего, стоящего больше «острой собаки». Ладно, скоро у него внутреннего покоя будет много. Бочки. Он посмотрел из иллюминатора вниз, слева виднелась Атлантика, но солнце било в глаза, и он задернул шторку.

– Прохладительное, сэр? – Стюард, наверное, гадает, что это за шмендрик такой пробрался на борт.

– Воды. Со льдом.

Стакана хватило до самого Вашингтона: летели они быстро, а пил он медленно. Никогда не думалось так славно, как сегодня. Прямо бери у мэтра бумагу и пиши. Исторический манускрипт, нечто вроде великой теоремы Ферма.

С изумлением Семен осознал, что спокоен на самом деле, причем спокоен не обреченно, «чему быть, того не миновать», но спокойствием уверенного, сильного человека.

13

Пахло кухней.

Гагарин помнил, как поначалу это поражало его, даже оскорбляло – встретиться с постылым запахом здесь, в кабинете, куда он еще и сейчас входит с опаской и настороженностью. Кухонный чад навсегда въелся в него, с детства – жареная рыба на дешевейшем постном масле, тушеная капуста, вареные потроха как праздник, он бежал и детства, и бедности, поднялся высоко, для прачкиного сына невероятно высоко, и на самой вышине – здрасьте! Правда, слышен был запах редко, только при каком-то особенном восточном ветре, расстраивающем сложную систему вентиляции, да и ароматы были совсем иные, деликатные, рябчики и деволяи, а если рыба, то нельма или стерлядь. Однако будь премьером он, Гагарин, – либо кухню бы перенес, либо кабинет свой. Но нынешнему гастрономические флюиды, похоже, нравились, возбуждали вкус к жизни, подсознательный аппетит. Про подсознательный аппетит Гагарин прочитал недавно, у него было заведено перед сном просмотреть одну-две книжки из запрещенных, порой он делал выписки, заучивал слова, флюиды, например, запоминал мысли, иногда дельные, чаще забавные или откровенно глупые, но при случае годились для разговора с дамами. Натурального аппетита у премьера не было. Давала знать сытость в двенадцатом колене, требуя нового, в поисках которого подстегивали себя кто чем – кокаином, девочками, даже черной работой: землю пахали, дрова кололи.

Дверь, неприметная, негордая, приоткрылась, премьер с конфузливой улыбкой вернулся в кресло. Хорошая звукоизоляция – ничего не слышно. Дюжину раз, небось, дергал цепочку унитаза. Медвежья болезнь. Эдак премьер самоликвидируется к утру – путем утекновения в канализацию.

– Вы… Вы, я надеюсь… уверен, проверили все, до последней мелочи? – Тревожные интонации не обманывали Гагарина. Прикидывается, прикидывается премьер овечкой, играется.

– Да, Михаил Владимирович. Всё до последней. Разумеется.

– И… И никаких задоринок, шероховатостей?

– Не больше, чем требует человеческая натура. Все идет своим чередом. – Гагарин старался не раздражаться. Даже здесь, в знаменитом блиндированном кабинете премьера, трижды защищенном от любых надзирающих устройств, его собеседник норовил говорить обиняками, будто от этого что-то менялось.

– Соответствующие учреждения готовы к напряженному труду. После сегодняшнего выступления Вабилова мы поработаем с нашими умниками, – собственно, работа уже началась…

– А если выступления не будет?

– Будет. Впрочем, это непринципиально. Просто – штрих, деталь для убедительности. Другое дело – царская фамилия…

– Да, я как раз хотел уточнить, – поспешил перебить его премьер, – вы по-прежнему рассчитываете, что чистка авгиевых конюшен будет способствовать… Э-э…

– По крайней мере, подрéзать крылышки кое-кому не помешает.

– Много крылышек.

– Сколько потребуется, столько и подрежем. Вместе с головами.

Гагарину надоело вытанцовывать пируэты. Сам бы он не скоро решился на такое – если бы решился вообще. Премьер дал идею и добро, самому Гагарину оставалось либо согласиться, либо восстать против премьера, а следовательно, против всего правительства. Больно и бесполезно. Но теперь этот чванливый вельможа представляет все как идею Гагарина. И не то чтобы пытается дистанцироваться на случай провала – кого-кого, а премьера он, Гагарин, переживет, пусть на час, а переживет. Нет, это – для истории, Истории с большой буквы. О суде потомков тревожится.

– Пожалуй, я пойду. – Жалко стало потерянного времени. – Завтра в это время все кипеть будет, бурлить, клокотать, но нынче – покой. Тишь и благодать показывать нужно миру.

Премьеру слова Гагарина пришлись по душе. Вскочил, попрощался почти по-дружески, до дверей проводил. Так в сортир вернуться не терпится?

Он шел по коридору, раскланиваясь с немногочисленными сенаторами. День сегодня праздный, господа отдыхают. Они готовы отдыхать семь дней в неделю, пятьдесят недель в году. На две недели труда на благо отчизны они, пожалуй, согласны. Так дадим им эту возможность, избавим от докучливых обязанностей. Потерпите совсем, совсем немного.

Он вышел неприметным боковым ходом. Серый наемный экипаж поспешил подобрать его, Гагарин забрался внутрь, задернул занавески, откинулся на просторном сиденье.

– Куда изволите? – Шофер почтительно обернулся к седоку.

– По Тверской, медленно. – Время оставалось, и Гагарин решил немножко расслабиться.

– Слушаюсь.

Шофер повел экипаж осторожно, словно полные ведра нес. Мощный мотор едва слышен, бронированный корпус, пулеупорные стекла, на вид будто обыкновенные. Номерные таблички менялись ежедневно, и сам директор московской службы наемных экипажей с пяти шагов не отличил бы гагаринскую машину от таксомотора. С одной стороны – скромность, вот, мол, ездит как любой подданный Российской империи, с другой – поди вычисли его среди пяти сотен экипажей-близнецов. Опять же – в каждом экипаже мерещился он, глава Тайного приказа, он был почти вездесущим, что очень полезно для службы.

Из фланирующей по тротуару толпы выскочил господинчик, отчаянно замахал руками.

– Останови, – приказал Гагарин шоферу; тот притормозил, руку опустил в нишу, но револьвер не вытащил.

– Да? – Гагарин приоткрыл дверь, выглянул.

– Простите, простите бога ради, я не заметил, что флажок опущен, – начал оправдываться прохожий. – Но… Не могли бы, если вас не затруднит, конечно, подвезти и меня? Я опаздываю… опаздываю непозволительно, меня очень ждут…

– Куда вам? – доброжелательно спросил Гагарин.

– К новому стадиону. Понимаете, жена моя…

– Садитесь. – Он подвинулся, освобождая место.

– Хорошие тут у вас экипажи. – Попутчик осмотрелся.

– У нас?

– В Москве, я имею в виду. Мы в Нижнем победнее, гобеленом не обиваем, куда… И мотор – зверь!

– Вы, значит, с Волги?

– Именно. – Но представляться попутчик не стал, а перескочил на другое: – Племянник жены – ратоборец, сегодня выступает на Богатырских играх, пропустить никак нельзя, свояченица обидится смертельно, а я, как на грех, задержался в Горном департаменте. Знаете, то одного нужного человека искать пришлось, то другого…

– Бывает, – сочувственно поддакнул Гагарин. – А как вам… вообще?

– Столица? Москва, она и есть Москва, – уклонился от прямого ответа попутчик. Сейчас они ехали быстро, не выделяясь из общего потока экипажей, спешащих к стадиону.

Значит, что мы имеем? Провинциал, очевидно промышленник, неболтлив, осторожен, что еще? Гагарин порой проводил этакий психологический практикум, кто есть кто. Гарун аль-Рашид двадцатого века, посмеивался он над собой, но отказываться от привычки запросто поболтать с обывателем не думал. Не то чтобы Гагарин надеялся таким способом получить новую информацию, плохи дела ведомства, в котором директор вынужден прибегать к подобным трюкам, нет, причина была в ином. Дух толпы, улицы, вот что искал он. Нюансы, которые невозможно прочитать в рапорте, – интонации разговора, прищур глаз собеседника, уверенность или неуверенность, с которой тот ведет разговор, и тысячи иных мелочей, в совокупности своей позволяющие чувствовать жизнь. А чувствовать жизнь ему необходимо так же, как канатоходцу ощущать трос под ногами. Иначе – вниз, и не на опилки манежа – на камни. Или даже – на штыки.

– Вы раньше бывали на новом стадионе? – спросил он волгаря.

– Нет, когда? Да и сейчас лишь из-за племяша иду. Ну, любопытно, конечно, поглядеть. Две сотни тысяч душ в одном месте – не фунт изюму. Собрать их в одном месте, без давки – задачка. Съедят хотя бы по пирожку, выпьют по кружке сбитня – сколько же это надо всего? Да, дело нешуточное. И прибыльное, думаю. Опять же, э-э… удобства. Двести тысяч человек! Канализационная система должна работать в пиковом ритме, иначе, знаете…

– С последним пока, я слышал, проблемы. Строили спешно, и допустили просчеты. Не везде они, удобства, функционируют как положено. Пришлось часть прикрыть, на переделку. Понимаете, канализация в буквальном смысле начала выходить из себя. – Гагарин коротко рассмеялся, хотя смешного было мало. Несколько человек были под следствием, но начинать процесс по «сортирному делу» не решались. Миру на потеху разве. – У вас куда билеты?

– В… как это называется? Южный сектор, кажется. Мы там встречаемся с женой и свояченицей, у входа. А что, там… не того? – расстроился попутчик.

Нет, господа, это не пустяки. Непременно надо будет поставить по столице достаточное количество заведений общественного пользования. Ох, азиаты мы, азиаты… Гагарин постарался запомнить эту мысль. Конечно, в ближайшее время не до того будет, но – не мелочь это.

– Не знаю, – ответил он на вопрос поскучневшего волгаря.

Экипаж начал замедлять ход, громада стадиона вырастала до небес. Остальные, повинуясь жезлам городовых, прижимались к обочине, но его шофер наклеил на лобовое стекло генеральный пропуск, и городовые начали вытягиваться стрункой, отдавая честь.

– Чего это они, – забеспокоился промышленник.

– Да так. – Теперь они ехали вдоль центральной трибуны, где стояли малочисленные правительственные лимузины. – Не обращайте внимания. Останови, братец, – приказал он шоферу. – Вам отсюда направо, там и будет вход на Южный сектор.

– Благодарю сердечно. – Промышленник достал бумажник, собираясь расплатиться.

– Нет-нет, – остановил его Гагарин, – вы как налогоплательщик содержите и экипаж, и шофера, и меня тоже. Позвольте предложить вам… – Он вырвал из книжечки листок, нацарапал вечным пером подпись. – Ложа для почетных гостей. Обещаю, никаких проблем с… с удобствами и прочим у вас не будет.

Гагарин протянул листок – пропуск на троих, с золочеными буковками наверху, указывающими, кто его дает. Промышленник оторопело уставился на бумагу, потом перевел взгляд на Гагарина.

– Б… Благодарю, но…

– Пустяки. Успехов племяннику, поклон вашей супруге. – Момент узнавания был, пожалуй, самым приятным в этих гарун-аль-рашидовских вылазках. Наверное, это его, гагаринский способ попасть в Историю, через сотни лет помнить будут именно его простоту, доступность, народность, именно то, чего на самом деле нет. Или все-таки есть?

Развивать размышления дальше было некогда. Потом, на досуге. Успеется.

14

Он попросил воды. Не то чтобы ему действительно хотелось пить, просто последний час в голову шли паскудные мысли. Авось рассеются от питья. Все равно никакого другого отвлечения не было.

Воды ему принесли – в поильнике, такой кружке с трубочкой, чтобы можно было пить полулежа, и, пока он пил, сестра держала его за плечи. Прислониться-то не к чему! Палатка. Потом сестра вытерла ему рот и пообещала позвать врача. Зачем врача? Но он не противился: положено – значит положено. Может, порядок такой – после питья врачу показываться. Мало ли. Врач не спешил, и ефрейтор опять стал задумываться. Вот приходил кто-то, расспрашивал, кажется? Зачем? Разве изменится жизнь, пуля из него выскочит, рана затянется? Он попытался вспомнить точно, кто же это приходил, вроде недавно, совсем недавно, но казалось – минули дни, месяцы. Лекарство. Очень сильное лекарство. Хмельное.

– Как, Евтюхов, водичка?

Он не сразу понял, что обращаются к нему. С таким лекарством и ханжи искать не нужно.

– Мокрая, господин доктор. – Величать врача «благородием» не поворачивался язык. Не «благородия» было жалко, но казалось – не к месту, благородиев кругом хватало, но до ефрейтора дела благородиям было мало, а этот возится, лечит. По службе, по обязанности, но…

– Сухую в другой раз получишь. Если понравится. А кроме питья, еще чего-нибудь… хочешь?

– Не понял, господин доктор. Домой хочу.

– Домой… Ниночка, катетер приготовьте. – Это он сестре милосердия.

Катетер. Иностранное слово. За такие слова наказывали нещадно, бац-бац по мордасам в учебной части. Матерное слово не то чтобы прощалось, тоже влетало, но – снисходительно, мол, ты смотри, не со своим братом говоришь. А за иностранное могли отпуска лишить, увольнительной.

– Вас срочно этот… из Особого… – Сестра милосердия держала в руке прозрачный сосуд странной формы.

– Ох, – доктор вздохнул. – Тогда ты сама…

– Ты, милый, лежи спокойно. – Женщина откинула одеяло.

Он скосил глаза и тут же отвел их. Срамота. Правда, если не смотреть, то ничего и не чувствовалось. Краем глаза он видел, как женщина взяла резиновую трубочку и… Нет, лучше о другом подумать. Почему так – в синеме все сестры милосердия молодые и красивые, красивые по-барски, тонкие, узкие в кости, а на деле – бабы хоть в оглобли ставь да паши? И то, работа не легкая… Синемý им показывали часто, раз в месяц точно, за время службы он пересмотрел картин больше, чем за всю жизнь. Они, картины, ему нравились. Все было как в жизни, только лучше. Про войну бы поменьше. Конечно, была и смешная синема, про дурачка-коминтерновца, что постоянно падал в длинной шинели, плохонькой, дырявой, в дыры эти постоянно вываливались харч, патроны, гранаты, секретный приказ, любовное письмо… Смешно. В госпитале, говорят, синему еще чаще показывают.

– А ты боялся. – Женщина одной рукой держала на весу сосуд, теперь полный янтарной жидкостью, другой набросила на него одеяло.

– Я не боялся, – возразил он. Что за жидкость? Пиво? Он вдруг понял, застыдился.

– Ладно-ладно, лежи. Поправляйся.

Она ушла. Ефрейтор посмотрел на лежавшего у дальней стеночки. Тот по-прежнему молчал и дышал тихо, едва слышно. Вот к тому доктор почему-то не подходит. Даже странно.

– Земляк! Эй, земляк!

Но ответом было прежнее сопение.

Может, заразный? Но таких, кажется, держат отдельно. Контуженный?

Он поправил одеяло. Руки слушались, пальцы шевелились проворно, споро. А его пугали ранением. Или нет? Прошлое было зыбким, нечетким, особенно сегодняшнее, вчерашнее. Что раньше – помнилось лучше.

Захотелось есть. Нестерпимо, по-волчьи, рвать зубами, глотать, не разжевывая. Начала представляться еда, въявь – жирный борщ, мясо, сало, хлеб. Когда ж поесть дадут? Или раненым не положено?

Голод прошел так же внезапно, как и появился, и запахи пищи, что долетали до него, переносились легко, спокойно.

– В соответствии с приказом я эвакуирую раненых, – весело, громко говорил доктор; ефрейтор смотрел в щель полога, но ничего не видел.

– Вы не можете отправить Евтюхова до окончания расследования!

– Увы, рад был вам содействовать всем, чем мог, но – приказ!

Голоса удалялись.

Значит, скоро повезут в Кишинев. Всё к дому ближе.

– А вот обед. Сейчас кушать будем. – Женщина была другая, не та, что недавно приходила. – Борщ у нас вкусный, наваристый. Доктор разрешил, пусть, говорит, нашего борщу похлебает. – Она села на табурете рядом с ефрейтором, пристроила котелок и попыталась кормить его с ложки.

– Я сам. – Он забрал ложку и начал черпать борщ – почти такой, что недавно привиделся.

– Не спеши, не спеши. Сейчас раненых мало. А после борща – мамалыга. Тоже вкусная.

Мамалыги не хотелось, но он, верный привычке, съел все. Дело солдатское. Когда еще придется поесть.

– А… А ему почему не дают? – Он мотнул головой в сторону второго.

– Кому? Ах, Ванечке… Он у нас не обедает. Аппетита нет. Ты за него не переживай, он после наверстает. Кушай.

Доедал он почти через силу, от компота отказался, попросил оставить кружку рядом, после выпьет.

Можно ли раненым есть? Говорили – нет, и пить тоже, особенно если в живот раненный. Чем ранение тяжелей, тем с едой строже. Получается, он совсем легко раненный?

Он расстроился, представляя, что придется через неделю, через две возвращаться в строй. Только губу раскатал – домой, как осади, приехал. Тут же обругал себя – что он в ранах понимает. Если, не дай бог, ступню отхватят – ведь есть можно, с еды вреда не будет? У него, к счастью, руки-ноги целы, но доктор обещал вчистую, а он в таких делах разбирается.

Так, утешая себя, он и лежал, не загадывая, не решаясь загадывать наперед, – ждал хорошего. Сглазить просто, сколько раз бывало. Поблазнит и оставит ни с чем. Не мальчик, терпения хватит.

– Готовь повозку. – Снаружи жизнь шла своим чередом, медленно и неторопливо.

– Я в последний раз заявляю, что ефрейтор необходим мне здесь!

– Как вам будет угодно. Распорядитесь, чтобы я получил соответствующий приказ, – и пожалуйста.

– Я уже послал рапорт.

– У вас еще есть… Четверть часа. Приказано освободить все медицинские подразделения от раненых к пятнадцати ноль-ноль.

– Вы понимаете, что я найду возможность оценить вашу готовность к сотрудничеству.

– Увы, неисполнение приказа… Вы ведь настаиваете на том, чтобы я не подчинился приказу, не так ли?

Похоже, доктор ссорится с… как там его? Забыл. Для чего ссорится, зачем?

– К тому же нашего раненого будут встречать – газетчики, синема. Раненый герой передовой.

Второй выругался – в деревне такое услышишь разве от последней голытьбы, нищебродов. Степенный, да просто уверенный в себе хозяин поганиться зря не станет.

К нему опять пришла женщина. На этот раз поставила клистир и опять забрала мочу через резиновую трубочку.

– Налегке отправим, – сказала ему, обтерла губкой, сильными руками очень осторожно, как стеклянного, переодела в казенное белье, новенькое. Затем, чего он совсем уже не ждал, побрила, работы, правда, было немного, он и сам брился через день, приложила к подбородку кусочек ватки, случился-таки порез, и, отойдя, осмотрела оценивающе.

– Жених? – перемогая смущение, спросил он.

Она не ответила, даже не улыбнулась. И то, радости чужого мужика обихаживать.

– Щит подготовьте, – распоряжался снаружи доктор. Ему что, щит дадут, как богатырю из синемы, Илье Муромцу? Придумают же.

Чувствовал он себя гостинцем, что в городе продавали: безделушкой, завернутой в цветную или серебряную бумагу, перевязанной ленточкой, пахнущей сладкими духами, он раз такой Матрене привез, давно, та обрадовалась, известно, баба. Ему сейчас – обрадуется? Опять он спешит.

– Видишь, Евтюхов, как вокруг тебя вся медицина вертится? – Доктор стоял перед ним, улыбаясь, ефрейтор уловил запах спирта. Выпил, наверное. Хорошему человеку почему не выпить? Но стало неприятно: ну как пришлось бы с раной попасть к доктору сейчас, под пьяные руки?

– Вижу.

– Сейчас мы отправляем тебя… в госпиталь… Должен был из Патриотического взвода офицер подойти, да опаздывает, а времени мало. Потому я тебе скажу. Значит, ранение твое серьезное, и от воинской службы тебя освободят, это точно. Но как освободят, с какой пенсией – от тебя зависит. Спрашивать будут, начальство, газетчики, кто еще – ты веди себя как положено. Вражья пуля, мол, и все тут. Германца ругай, на начальство уповай, глядишь, медаль заслужишь. В общем, взрослый человек – тебе сколько, двадцать пять?

– Двадцать три года, господин доктор.

– Да… Видишь, двадцать три, не юноша. Беречься… Беречься нужно. – Он думал, что бы еще сказать, но только повторил: – Беречься…

– Я понимаю, господин доктор.

Запыхтел снаружи паровичок.

– Готов экипаж. – С облегчением, показалось Евтюхову, доктор вышел из палатки. – С раненым осторожно, везти мягко, не трясти. Щит готов?

– Так точно, ваше благородие!

Санитары, наконец-то мужики, где ж вы раньше были, переложили его на жесткие деревянные носилки и понесли в экипаж. Жесткие – он рукой ощупал, а так – все равно телом не чувствовал. Носилки закрепили на хитрой системе подвесок, с пружинами.

– Генералом поедешь, видишь. – Один из санитаров закрепил ремни, которыми его удерживало на носилках. – К поезду подвезем, в вагон устроим. Удобно?

– Удобно, – согласился Евтюхов. Действительно, было удобно.

15

Голос, чистый, ясный, объявил новый забег. Отличные громкоговорители, не чета прежним. По крайней мере, акустики слово сдержали. Нужно будет поощрить. На полную катушку, чего уж. Заслужили. Пусть попасутся на воле.

– Боюсь, не справлюсь я, – вздохнул Иван.

– Справитесь, я совершенно в этом уверен, – успокоил его Гагарин, скрывая усмешку. Оба мы не верим в то, что говорим. Ты, мил человек, думаешь, что не только Борцовской академией – Россией можешь заправлять. А я б на тебя биллиардную малого пошиба не оставил. Впрочем, биллиардную бы оставил.

– Разумеется, он справится. – Князь Львов закивал, и легкий пушок, остаток былой шевелюры, едва не слетел окончательно. – Вы же у нас – богатырь богатырей, кому, как не вам, воспитывать смену.

– К тому же, дорогой господин Поддубный, вам будут помогать. Всякие мелкие, пустячные вопросы возьмут на себя помощники, весьма квалифицированные, смею вас уверить. Вам же предстоит, так сказать, общее руководство. – Гагарину надоело уговаривать. Ну, чего кочевряжится. Дают – бери, пока дают.

– Мы работы не боимся. – Поддубному не понравилось упоминание помощников. Свадебным генералом он быть не хотел, петрушкой на руке того же Гагарина. Если академия – так вся его, целиком. Другого найти – не смогут. Другого такого нет. Один Поддубный на свете. А начальников, да хоть начальников и Тайного приказа, он перевидал много. Особенно Тайного приказа. За пять последних лет Гагарин – третий. Правда, этот, похоже, сидит крепко. Его сердить не след. – Если доверит страна, что ж, буду работать. Надо значит надо. Согласен.

– Мы не ожидали от вас другого ответа, – одобрительно произнес князь. Он искренне считал, что без его участия не было бы ни академии, ни этого стадиона, ни физической культуры вообще. Эх, князь, князюшко, не дал бы наш приказ добро, а к нему сто тысяч в придачу, и что бы ты делал в своем Олимпийском комитете?

Гагарин мысленно поставил галочку в сегодняшнем списке – так, еще одно дело сделано.

– Распоряжение об основании Академии борьбы и о вашем назначении опубликуем на днях, а пока позвольте поздравить вас неофициально. – Он пожал руку борца. – По этому поводу не грех бокал-другой опрокинуть – не возражаете?

– Отчего же, очень даже можно. – Князь пытался имитировать модную нынче простонародную манеру речи. – Это мы завсегда согласные.

Поддубный просто кивнул. И чего это князь подличает перед Гагариным, подделывается под него? Никогда своим не станет, хоть водку пить будет, хоть материться прилюдно. Да и ни к чему это князю. Кто его тронет? Нет, тронуть можно, тронуть – тьфу, взял и растер, но надо же уважать себя, свое имя. Иначе как же тебя другие уважать будут?

– Тогда пройдемте… в буфет… – рассеянно предложил Гагарин. Он, напротив, не видел в попытках князя опроститься ничего зазорного. Понимает князь сегодняшнюю политику. Дипломат. Подумал без раздражения, зависть его ко всяким «благородным» последнее время поутихла, он порой ловил себя на мысли, что неплохо бы и самому к поместью добавить и титул, но не торопился, а сейчас и вообще не до этого. Хотя скоро, скоро…

Забег закончился, скороходы уступили место прыгунам.

Они поднялись. Хорошо здесь, в особой ложе, но пить на виду нельзя. Сухой закон есть закон.

В буфете находились практически все зрители особой ложи – дипломаты, олимпийские бонзы, свои. Своих осталось немного.

– Позвольте представить вам руководителя Борцовской академии, нашего прославленного богатыря Ивана Поддубного! – на правах хозяина оповестил о решении присутствующих Гагарин.

– Ура! – Это свои; иностранцы реагировали сдержаннее. Ничего, пусть видят – глава тайного приказа занят всякими пустяками. Значит, в Багдаде все спокойно. Фразу эту Гагарин вычитал в какой-то книжке, и она полюбилась настолько, что он не расставался с нею много лет.

Подскочил лакей с подносом. Они взяли бокалы – русской работы, гусевские, князь произнес здравицу Поддубному.

– Куда французским винам до наших, крымских. – Князь Львов прищурил глаза, изображая восхищение.

Врет, врет князюшка, иначе зачем бы хлопотал о ящике клико. Для представительства, держи карман шире. Гагарину же вино вообще было безразлично. Не то чтобы он был поклонником белой головки, как многие, патриотично и сердито, просто каждая минута на счету, расслабляться некогда. Вот и сейчас он едва пригубил и отставил бокал. К нему подходили, о чем-то спрашивали, он также что-то отвечал, иногда шутил, просто, незатейливо, как раньше отвечал на вопросы о родстве с теми Гагариными – даже не однофамильцы, – дипломаты вежливо улыбались и отходили, неужто и вправду думали, что с рук его кровь капает, он видел карикатурку на себя в одной из газетенок – вражьих, нейтралы позволить не могли, карикатурка, как ни странно, ему польстила, он любил, когда его боялись, – отходили и переговаривались о чем-то вполголоса. Потом послушаем, что они наговорили. А не услышим – шалишь, акустики, будет вам воля, ждите.

Они с князем отошли к окну – широкому, в стену. Отсюда арена была видна не хуже, чем из ложи, зато их видеть не мог никто: хитрое стекло укрывало от ненужных взглядов. Львов продолжал нести вздор, приходилось поддерживать разговор – знал, что позже иностранцы будут жадно расспрашивать князя, о чем говорил Гагарин, а потом делать глубокомысленные заключения о возможных изменениях в политике России на основании этих дурацких расспросов. Сегодня же и отобьют молнии. Давайте, давайте. Капля не то что камень – железо точит.

– Ах, как прыгнул, как прыгнул, – восхищенно чмокал губами князь. Прыгун действительно выделялся – пролетал над планкой спиной. Фокусник. Шею не сверни, дружок.

Поддубному было скучно. Ну, поздравили с академией, а дальше? На что ему тут без толку торчать? Поговорить не с кем, разве со Львовым, так занят князь, все с кем-то болтает, болтает. Уйти потихоньку? Уйдет Гагарин, следом можно. Выступать больше не придется, разве под маской. Да нет, какое… Все силы уйдут на борьбу под ковром. Ничего, отвесит макарон для начала, а там поглядим.

Богатырские игры шли своим чередом. До полудня он побудет, а там и откланяться можно. Слишком долго оставаться тоже не след. Гагарин скосился на часы. Недолго осталось.

Обычные праздные разговоры. Ах, умницы. Откуда и берутся такие, сытые с рождения, довольные собой донельзя? Прелесть, не люди. Досадно было бездарно терять время, а приходится.

– Вас, ваше превосходительство, просят, – неслышно прошептал свой. Кого нанесло?

Гагарин посмотрел в угол. Лаврецкий! Никак срочное дело. Чье только, приказа или…

Он извинился перед очередным собеседником (Австралия, хозяйка прошлой Олимпиады, далеконько), прошел к столику. Все смотрели на него.

– Ну-с? – Гагарин глядел на аккуратный пробор ротмистра. Никакой перхоти. Вот этому он завидовал искренне. Это не отнять. Чем только не мыл он голову, патентованными средствами лучших фирм, и германских, и французских, и хваленых американских, народные рецепты практиковал, вплоть до мази на курином дерьме, а результат – на плечах. А вы гильотинкой, гильотинкой…

– Срочное донесение, – вполголоса проговорил ротмистр. – Я взял на себя смелость побеспокоить вас здесь исключительно из-за важности происходящего.

Показалось, в голосе Лаврецкого издевка. Чуть-чуть, едва слышно. Как всякий заместитель, ротмистр полагал, что начальник у него бездельник и ничтожество, а весь приказ только благодаря князю Лаврецкому и не развалился. Гагарин нахмурился.

– Вы… к делу поближе.

– Из Таллинна сообщают. По мнению наших людей, Вабилов крайне ненадежен. Анализ поведенческих реакций вкупе со скрытой регистрацией вегетативной деятельности…

Лаврецкий щеголял своими университетами, умные слова перли из него, словно дерьмо из поносной свиньи. Созрел, милый. Не терпится свалить начальника, да? Не удержался, прибежал, чтобы потом сказать – предупреждал, наверное, и рапорт готов, мол, небрежение господина Гагарина привело к такому повороту событий, при котором ущерб международной репутации России… Гагарин запутался во фразе, досадливо поморщился. Ротмистр понял по-своему:

– Еще не поздно отменить церемонию. Внезапная болезнь… или несчастный случай… Выбор широк.

– Послушайте, я ведь вас просил – беспокоить меня только в самом крайнем случае. Я ведь сюда не развлекаться пришел. Своим появлением вы нарушаете протокол. Извольте заниматься делом. – Он заметил удовлетворение в глазах Лаврецкого. Точно побежит донос писать. А то, что мне же его и читать, не знает. Ведь мог бы сообразить…

– Я считал своим долгом доложить открывшиеся обстоятельства…

Ротмистр встал, поклонился и с достоинством удалился. Придется нового заместителя подыскивать раньше срока. Кирка, тачка – вот что ждет тебя, любезный Гедиминович. Посмотрим, поможет ли в руднике твое гедиминство.

Гагарин знал, что ничего ротмистру сделать не сможет – пока. У князя обширные связи, а портить отношение с аристократией теперь не поощрялось. Правда, времена меняются. И сегодня Камчатка для Лаврецкого стала ближе, немного, но ближе.

– Что-нибудь важное? – Только наивный Львов мог задать такой вопрос главе тайного приказа.

– Нет, князь. Рутина, пустяки.

– Господин Абрахамсон, председатель Международного олимпийского комитета, хочет переговорить с вами, вот я и испугался, вдруг неотложные дела вынудят вас срочно уйти.

– Уйти мне придется, к сожалению, но время пока есть. Давайте вашего Абрахамсона. – Гагарин приветливо улыбнулся князю, пусть видят – никаких важных дел у него действительно нет, все внимание Тайного приказа отдано попечительствуемой физической культуре.

Председатель Олимпийского комитета говорил по-русски плохо, после вступительной фразы извинился и залопотал по-своему, Львов переводил. Богатырские игры произвели на него незабываемое впечатление, и он считает, что Олимпиада тридцать шестого года обязательно должна состояться в России, в Петрограде, он приложит все усилия и прочее и прочее… Оставалось соглашаться и надеяться, что спортивный лорд не видит, как ему все это безразлично. Олимпиада, игры, все, что казалось важным еще три месяца назад, теперь просто вызывало недоумение. Господи, какая ерунда. Гагарин горячо поблагодарил за высокую оценку его усилий и заверил, что в ближайшее время будет построен гребной канал, превосходящий все, существующее доселе. Разошлись довольные друг другом.

16

Лернер переоделся в домашнее, костюм, заношенный до блеска, с заплатами на локтях и пузырями на коленях. Старый костюм, шился… Не так уж часто он шьет, можно и вспомнить. В Брюсселе? Нет, в Лондоне. Не к съезду, нет, просто при переезде пропал багаж. Пропал, сэр. Мы приносим извинения, такого раньше не случалось, компания готова возместить ущерб… Пришлось шить срочно и дешево, надо было в чем-то выступать, не в дорожном же. Самое забавное, что багаж вскоре сыскался, ах, недоразумение! Они с Надей долго гадали, чья это работа, охранки или партийных соратников. Мелочность и бессмысленность выдавали своих, возврат вещей – охранку. Сошлись, что и вправду вышло недоразумение.

Костюм оказался паршивым, как всякая дешевая вещь, и почти сразу был переведен в затрапез.

Ходики на стене стучали громко, представлялось, что это дятел долбит сук, на котором сидят нынешние мелкие тактики, кусошники, смердящие блудословы, но помогало мало – голова болела.

Скрипнула дверь. Надя пришла.

– Я припозднилась. Свалилась нежданная работа. – Она служила в управлении восточных железных дорог, по возрасту имела право на сокращенный день, могла и совсем не работать, но тянула воз вровень с молодыми. При увольнении – неизбежное поражение в категории. Да.

– Замечательно, – невпопад отозвался Лернер.

– Немецкая пунктуальность отошла в прошлое, как и исполнительность. Представляешь, до сих пор не утверждено гражданское расписание на зимний период. В последний момент вернули на переделку. Разгрузить шесть направлений, сдвинуть рейсы на дневные часы.

– Военные командуют?

– Они, но отдуваться нам. – Она показалась из прихожей. – У тебя все в порядке? Какой-то усталый. Давно дома?

– Усталый? – Он понял внезапно, что это правда. Не было сил подняться с дивана, даже раскрыть книгу, и именно поэтому он встал. – Я чайку разогрею.

– Я сама, сиди. – Надя прошла на кухню, но оставаться одному не хотелось.

Кухня была просторной и пустой. Питаться полагалось на службе, в столовых, в домовых кухнях; немощным доставляли еду на дом. Самостоятельная готовка практически исключалась, разве мелочь – чай, бутерброд сделать, и то – категориям не ниже Б, имеющим доступ к буфету. Остальным готовить было не из чего, да и не на чем, газ из труб исчез давно, керосин – стратегическое сырье, а электричества полагалось по три киловатт-часа на человека. В месяц.

Мелочные обывательские мыслишки-насекомые одолевали Лернера. Надо, надо отдохнуть.

– Ты голодна?

– Нет, какое. Дополнительно кормили, за сверхурочку. Опять полнею. – Она хлопнула себя по животу. По тому месту, где когда-то был живот.

– Тогда оставь. Я тоже не хочу.

– Что? – Сейчас она действительно встревожилась.

– Мутит. Тошно.

– Ты устал. Ты опять устал. – Она взяла его за руку, вывела из кухни. – Голова?

– Немного. Чуть-чуть.

– Посиди.

Зажурчала вода из крана. Через минуту Надя вернулась: сложенное мокрое полотенце ловко положила на лоб, под спину подоткнула думку.

– Сбегаю за Гольцем.

– Не стоит, – неискренне воспротивился он.

– Ты сиди. – Она шуршала пыльником. – Я мигом.

Почему нет? Врач жил рядом, в соседнем подъезде, не раз обращался к Наде с просьбой устроить билет. Рад будет оказать ответную услугу, не говоря о том, что лечить жильцов дома вменено ему в обязанность. Лечиться по обязанности – фу! Лернер вспомнил, как без протекции, Надюша была в отъезде, удалял зуб. Увольте.

Компресс помог: прохлада проникла под череп, и мысли стыли, как стынет холодец на леднике. Или река, чистая, сибирская, прозрачная насквозь, но ударит мороз, и шуга прикроет всё – отмели, камни, коряги, – берегись, чужак!

Холодная струйка стекла за шиворот, и Лернер встал, передернул лопатками. Полотенце свалилось, и тотчас же затлел, разгораясь, жар головы, нижняя губа занемела.

Где же доктор?

Крепясь, он прошелся по комнате, задержался у шахматного столика, где фигурки слегка запылились, столь долго стояла позиция партии с Максимом. Игралась партия третий год, ходы передавались в письмах, а писались они реже и реже. Недосуг. Забавы. Прошло время забав, давным-давно прошло. Или, напротив, вернулось? Все бросить и довершать жизнь в ветеранском собрании, командуя деревяшками, коли разучился управлять людьми?

Он резко смахнул фигуры. Звуки падения отрезвили и устыдили его. Лернер наклонился, поднимая с пола бессловесные армии. Нехорошо, если Надя заметит, огорчится.

С покрасневшим от прилива крови лицом он искал шахматы и выпрямился не раньше, чем поднял последнюю пешку.

Успел к приходу врача.

– Что наш больной? – Гольц, толстый, шумливый, вкатился в комнату. – Э, батенька! По лицу ясно, ремонта не требуется. Крохотная профилактика, не более. На что жалуемся?

– Совестно вас беспокоить, право. Голова приболела немного.

– В висках стучит?

– Временами.

– Затылок давит?

– Когда наклоняюсь.

– Сердце?

– Не чувствую. Изредка защемит, если быстро по лестнице поднимаюсь.

– Отлично, отлично. – Гольц раскрыл саквояж, старый, натуральная кожа, вытащил аппарат для измерения давления, молоточек, зеркальце, деревянную трубочку. – Раздевайтесь.

– Да у меня только голова…

– Раздевайтесь-раздевайтесь. Тепло, комаров нет, чего ж церемониться.

Лернер покорно сносил расспросы, постукивания, замес живота, сгибал и разгибал руки, приседал, послушно глядел в зеркальце, которым доктор слепил его, пуская зайчик.

– Позвольте коленку – постучать… М-да… А теперь встаньте, закройте глаза и указательным пальцем коснитесь кончика носа…

Потом мерялось давление, на одной руке, на другой, выслушивалось сердце, еще и еще…

Наконец доктор вернул инструменты в саквояж.

– Нервы. Одни только нервы. Легкие – отличные. В сердце шумок, но пустячный. Э-э… Стул нормальный?

– Да.

– Вот видите! – невесть чему обрадовался Гольц. – Рациональная диета. При вашей конституции, доведись, ну, в порядке гастрономических фантазий, доведись вам икру ложками наворачивать, кулебяки и трюфеля с расстегаями – в год кондратий хватит. С окаменением мозга. А при диете – смотреть приятно.

Лернер торопливо застегивал рубаху.

– Значит, ничего страшного, доктор? – Надя пытливо смотрела на врача.

– Абсолютно. Главное – отдыхать. Не выматываться. Я микстурку пропишу, попьете недельку-другую. И обязательно гулять перед сном, полчасика ежевечерне. Сегодня и начните.

– А травы? Стоит травы пить?

– Ну… Пустырник, валериану… Не повредит.

Надя с Гольцем вышли в коридор, о чем-то зашептались. Конспираторы.

Заправив рубаху в брюки, Лернер попытался прислушаться, затем подошел к двери. Не вовремя скрипнула половица.

– От Дмитрия, братца, вестей нет? – Вопрос был скользкий. Правда, Гольца они знали давно, еще по Швейцарии, и подвохов не ждали.

– Нет, – коротко ответила Надя.

– Мы ведь с ним однокорытники. Как развела судьба. – Доктор вздохнул. – Ну, я побежал. Помните, Надежда Константиновна: покой, прогулки и сон.

Лернер на цыпочках вернулся к дивану, пережидая, пока уйдет Гольц.

– Ты слышал, что говорил доктор? Покой! Попроси на службе отпуск.

– Уже. – И он рассказал о сегодняшнем, рассказал, как всегда, без утайки, умолчаний. Надя не перебивала, не охала сочувственно, просто сидела и слушала.

– Пусть отойдет, отстоится, тогда и решишь, – после минутной паузы сказала она.

– Отстоится, – повторил Лернер. Он смотрел, как копается Надя в бюро, перебирая пакетики, и, найдя, радуется:

– Остался один! А завтра закажу в аптеке.

– Кто остался?

– Корень валерианы. Сейчас сделаем настой.

Подлив в спиртовку лилового денатурата, она разожгла огонь. Пламя, хорошо видимое в свете тусклой пятисвечевой лампочки, оказалось жарким, вода вскипела быстро. Сняв кружку с огня, Надя отмерила ложку трухи, высыпала в воду и прикрыла блюдцем.

– Пока настаивается, мы погуляем.

– Не хочется сегодня.

– Погуляем, погуляем. Обойдем квартал.

Он подчинился, хотя ноги гудели, на неделю назад нагулялся.

Вечер случился теплый и тихий. Окна домов по привычке оставались зашторенными, хотя воздушных налетов не было с весны. Фонари светили почти прилично, новые «экономические» лампочки позволяли если не читать, то спокойно идти, без риска споткнуться, ступить в лужу.

Навстречу попался отряд швайнехундов. Ведомые бригадиром, они шли на ночевку.

– Десять часов, – заметил Лернер.

– Да, им бром не требуется. Пока дойдут, кормежка, политзанятия – глядишь, полночь. А в половине шестого – подъем.

– Ты, кажется, их жалеешь?

– Возможно. – Было непонятно, шутит Надя или говорит серьезно.

– Напрасно. Им повезло. Немцы – нация прагматиков. Никакой мести, зряшной траты человеческого материала. Только справедливо – отработать века праздности и тунеядства. В России с подобными иначе поступят.

– Иначе? Будут стрелять, резать?

– Именно. И вешать, непременно вешать. Слишком много грехов скопилось. Но хватит, давай наслаждаться вечером, раз гуляем.

Они обошли квартал дважды, и, когда вернулись, настой совсем остыл. Лернер пил его осторожными глотками. Отписать Максиму, справиться, нет ли подходящей вакансии где-нибудь в Вене. Или прямо к нему попроситься, в издательство? Жаль, разбросал шахматы. Придется поднимать переписку, восстанавливать позицию. Надюшу озадачить?

17

Стол казался больше, чем был на самом деле, хотя куда уж больше. За ним, собиравшим две дюжины едоков, сидели четверо: принцесса Ольга, Петр Александрович, Константин и профессор Канович. Веселым и непринужденным обед не был, все чувствовали себя не то чтобы скованно, но не комфортно, нерадостно. Принцесса Ольга пыталась завязать разговор, но он не получал продолжения: принц, погруженный в какие-то свои мысли, отвечал односложно, профессор вздрагивал, беспомощно озирался, судорожно сжимая в руке вилку и поперхиваясь едой, один Константин разделял с принцессой попытки гальванизации soirée, но больше из вежливости, и оживления так и не получилось. Константин вспоминал другие времена, когда еще был жив старый принц Александр и к столу приглашались (только летом, когда этикет блюли нестрого) самые невероятные личности: проповедники, месмеристы, социалисты, поэты. Последние обыкновенно любили пить и читать свои стихи. Первое еще ничего, но вот современные стихи были всего злее, Константин с ранних лет разделял консервативные вкусы и в стихах искал смысл и рифму. Он поднял разговор о стихах и сейчас, но профессор Канович опять закашлялся, Петр Александрович сказал невпопад о дальнем своем соседе Веневитинове, а принцесса вздохнула о застрелившемся недавно Есенине.

Константин заметил, что еврейский акцент, который Канович прежде никогда не скрывал, а в дружеской компании, напротив, утрировал, исчез начисто. Артикуляция была безукоризненно правильной, и потому казалась артикуляцией механической машины из балагана. Наконец пришло время портвейна. Принцесса попрощалась, ей надо было зайти в «свитские номера», где страдала тяжелой мигренью фройляйн Лотта. Константин подозревал, что мигрень эта случилась у девушки по приказанию матушки – баронессе не улыбалось сидеть за одним столом с Лейбой: что может позволить себе принц (и может ли, еще вопрос), того не может эмигрантка, у которой юный сын и дочь на выданье. Интересно, как дальше будет выходить из положения баронесса. Мигрень – один день, ну, два, а потом?

Они покинули столовую и перешли на террасу, где прохлада наступающего вечера придавала вину особую прелесть: оно грело. Принц курил сигары, профессор напряженно сидел на плетеном стуле, на котором, казалось, так сидеть невозможно, он располагал к расслабленности, отдыху, неге. Константин отдыхал. Разговор касался общих знакомых. Кто, где, с кем. Выходило, что большинство вели жизнь самую обыкновенную – женились, растили детей, служили. Двое погибли на немецком фронте, один – на китайском. Карьера улыбнулась нескольким, но всех превзошел Вабилов, которому сегодня вручают Нобелевскую премию, должна быть радиотрансляция, и можно будет послушать по радиоприемнику. Затем принц извинился, ему нужно было позвонить в Москву, срочное дельце, он так и сказал «дельце», с оттенком брезгливости и пренебрежения, профессор тоже порывался уйти, но Петр Александрович попросил подождать его возвращения, и Лейба вернулся на свой плетеный трон.

– Вы, кажется, будете работать здесь? – Константин решил поговорить о деле. Самый безопасный вид беседы.

– Попытаюсь. – Профессор Канович в отсутствие принца немножко обмяк. – Не знаю, получится ли. Давно не практиковался.

– Отвыкли руки от паяльника? – Захотелось поговорить, как встарь, если не накоротке, то как коллега с коллегой.

– К паяльнику они как раз привыкли. Я последнее время имел большой успех как лудильщик. Лучший лудильщик на десять верст в округе. Худые кастрюли, ведра, все ко мне. Примусы починял. – Лейба говорил как бы с юмором, посмеиваясь, акцент вернулся.

Константин смутился. Поговорили, называется. Но отмалчиваться было неудобно, и он продолжил:

– Да, сейчас с научными разработками сложно… – Фраза удобная, но пустая. Можно подставить любые слова вместо «научных разработок» – сейчас с кредитами сложно, с продуктами, с заграничными поездками…

– Какое сложно, это ведро в третий раз лудить сложно, а научные разработки, как вы изволили выразиться, дело обычное, были бы деньги, хоть немножко, ну, и голова какая-никакая. Моя, – Лейба пощупал голову, – похоже, ближе к никакой, раз я ввязался в это дело. Лампу Аладдина решил ваш дядюшка сделать, ни больше ни меньше.

– Простите?

– Источник одноцветного излучения, причем цвет – за пределами красного. Невидимый прожектор. Таинственные лучи смерти, как пишут в приключенческих романах.

– Действительно смерти?

– Во всяком случае, времени придется убить немало. Одно дело – на бумажке карандашиком маракать, другое – построить. Резонаторы уникальные, грех не использовать.

– Резонаторы? – Константин действительно пытался понять, о чем шел разговор, шутит профессор или просто… того. Впрочем, Лейба всегда имел обыкновение валять дурака. Хорошо, если сохранились силы продолжать.

– Казалось бы, дрянь, дамские побрякушки, а более подходящего резонатора, да что резонатора, сердца системы не сыскать. Рубины, пара прекрасных рубинов. Не знаю, фараоновы те рубины, как утверждает Петр Александрович, нет ли, но свойства их изумительны. Я в самом деле начинаю верить, что удастся соорудить нечто необыкновенное. Фонарь для слепых.

– Я рад, что вы нашли интересное дело.

– Я? Это оно меня нашло. Сам я искать ничего не могу и не должен, мое дело – мелкий ремонт. Знаете, сколько деталей в швейной машине «Зингер»? И если какая-нибудь, не дай бог, сломается, редко, но случается, где новую взять? Токарные станки в местечке не предусмотрены. А у Лейбы есть. Мальчонка крутит такую большую ручку, а я резцом осторожно…

– Послушайте, профессор. – Константину по-прежнему было неловко, но при чем здесь он? – В конце концов, тысячи людей оказались в куда более трудных условиях, да хоть я сам – воевал, трижды ранен, из них дважды – тяжело. Ведь не обвинять после этого весь мир?

– Разве кто-то обвиняет? Тем более весь мир? Напротив, я очень благодарен тому, что могу, пусть ненадолго, освободиться от дырявых кастрюль. Пусть поймут, каково без меня, больше ценить станут.

А профессор, однако, полграфина выпил. Тогда понятно. Трезвый пьяного понять не может. А наоборот – запросто.

– Вам потребуется оборудование? – Константин решил вести себя, будто ничего не происходит. Просто встретились коллеги, долго не виделись, бывает, и обсуждают предстоящую работу.

– Масса. Огромная масса всевозможных и большей частью ненужных вещей. К сожалению, разбрасываться временем не приходится, и потому обойдемся тем, что есть. Вы жидкий гелий сможете достать?

– Жидкий гелий? Пожалуй… – Он начал вспоминать, где можно разжиться такой странной материей. Разве у Леонидова? Он из природного газа этот гелий на дирижабли извлекает. – Гелий мы добудем, и аппарат для сжижения тоже.

– Аппарат… Я в этих аппаратах понимаю столько же, сколько в апельсинах. Ничего, освоимся, научились же кушать плоды мудрого руководства.

По счастью, вернулся принц. Они допили вино, не отвлекаясь на никчемные разговоры, и Лейба откланялся – устал с дороги.

– Как он тебе? – Петр Алексеевич, похоже, волновался, но вряд ли отношением Константина к Лейбе. Скорее, он просто пытался отвлечься. От чего? Неприятности или просто вечные хлопоты делового человека, миллионщика?

– Не знаю. Злой, обиженный.

– Неудивительно. Радоваться причин немного.

– Я так и не понял, чем он будет заниматься. Что-то со светом?

– Надеюсь, получится. Профессор Канович предлагает совершенно новый подход.

– Он называет это лампой Аладдина.

– Лампа Аладдина? Да уж, не в бровь, а в глаз. Только джинн вряд ли захочет оставаться рабом лампы. Ты извини, но я жду звонка из Лондона. У тебя там интересов нет? Если есть, советую срочно все ликвидировать. Я отдал распоряжение – продавать, постараюсь все продать до конца дня.

– Что-то серьезное?

– Серьезно уже давно. Сейчас – более чем серьезное. Так тебя связать с биржей?

– Нет, все мое храню в России. И в Швейцарии.

Принц вернулся к телефону. Мог бы и сюда приказать принести аппарат. Нервничает.

Насколько Константин знал, особых интересов в Англии не было и у принца. Южный и китайский рынки были куда заманчивее европейского, капитал приносил тридцать процентов прибыли, и каждый империал стремился туда, стремился неистово, неудержимо. Катятся кругленькие золотые империальчики, катятся, как колобки, уходя от дедушек и бабушек среднерусской полосы. Нет, принца беспокоит что-то другое.

Стало досадно, что и на отдыхе думается об одном – о барыше. Неужели ученый Фадеев кончился, остался коммерсант? И потому так раздражает Канович, способный и в мастерской лудильщика оставаться Безумным Лейбой, физиком Божьей милостью? А хотя бы и так, что с того? Не век же полю родить, можно и под паром постоять. А уж потом… Да, открытие, ждите, милостивые государи! Потом и помереть можно будет, вот. Поэтому, если не судьба, то не судьба, и нечего печалиться.

Константин кокетничал, зная, что кое-что еще сделает, мало того – уже делает. Просто его дела приземленнее, обыденнее. Последнее время лаборатория разрабатывала простой, дешевый и качественный процесс цветной печати. Не всю жизнь войной жить, надо позаботиться и о мире. Семейные альбомы, синема, художественная съемка. В каждом доме можно будет иметь окно в мир. Разве плохо?

Ему было скучно, вот в чем дело! Хотелось вернуться в лабораторию. Синдром уставшей кошки – когда она и лежа, бессильная, все перебирает лапами, стремясь куда-то бежать. Не умеет он отдыхать – со вкусом, наслаждаясь жизнью, молодостью, богатством наконец. Нет, нужно ехать на курорты – в Ялту или на новые земли, Константинополь, где не совестно будет приволокнуться за дамочками, покутить, в общем, делать все, что положено человеку его положения.

Он сидел в одиночестве на террасе, потягивая портвейн, где-то вдали, на подъезде к станции дал гудок паровоз, верстах в пяти, не ближе, но в тишине звук казался удивительно ясным, современные сирены, манящие уютом пульмановских вагонов, магнетизирующие мельканием жизни за окнами, жизни, которой безразлично ваше существование, но стоит сойти… обещающие невесть что в другом месте, там, где вас пока нет.

18

– Дядя Вилли! – Алексей старался не показывать, насколько его удручает вид старика. За то время, что они не виделись, чуть более недели, кайзер постарел на годы. Или так кажется просто потому, что себя Алексей вдруг почувствовал отчаянно молодым, полным бойкой, нерасчетливой энергии. Вершить государственные дела!

– Извини, мой мальчик, не могу встать. – Вильгельм выкатился навстречу Алексею. Кресло его, хитроумное изделие с электрическим моторчиком, двигалось плавно, словно волшебное. Долго тренировался дядюшка. Скучно ему, одиноко. Алексей опять почувствовал уколы совести. Ничего, скоро все переменится, отбоя не будет от желающих засвидетельствовать почтение и глубочайшую преданность. Особенно если, как обещал адмирал, возьмем Берлин и восстановим кайзера на престоле.

– Как ваше здоровье, дядюшка? Я вижу, вам сегодня лучше?

– Мое здоровье – чушь. Не стоит слов. Ты, я вижу, опять занялся спортом? – Кайзер говорил неестественно ясно и четко. Девять лет назад он решил, что обязан знать язык страны, давшей убежище ему и тысячам его подданных, и взялся за дело так, как обычно, – всерьез и основательно, даже приглашал педагогов Малого, и потому речь его была с налетом театральности. Но думал кайзер, как и прежде, по-немецки.

– Самую малость, и то, похоже, придется прекратить. – Алексею хотелось обсудить послание сената, кайзер полностью сохранил здравость суждений и мог дать дельный совет, но сразу перейти к этому было неловко – получалось, что вспомнил из-за того, что занадобилась поддержка.

– Придется, придется, – проворчал старик. Здоровой рукой он огладил свои усы, знаменитые усы, который каждый русский патриот считал долгом отрастить девять лет назад и напрочь сбрить три года назад.

В воздухе пахло лекарствами – слегка, несильно, однако Алексей предпочел бы побыть где-нибудь в беседке.

– Позвольте, дядюшка, предложить вам прогулку. Тихо, вокруг безветрие, штиль.

– Я не заряжал аккумулятора в этой ступе три дня. – Вильгельм называл свое кресло ступой, а себя – дедом-ягой, к восторгу Сашеньки.

– А мы по-простому, только плед захватим на всякий случай. – Алексей взял с кресла старый шотландский плед, изрядно истертый, но кайзер был привязчив и к людям, и к вещам. – Англичанин мудрец, но у нас коляска и сама пойдет. – Он встал со спины и взялся за ручки кресла.

Лакей поспешно распахнул дверь, и они, миновав коридор, выкатились на террасу. Спуск для коляски был только здесь, на восточной стороне, и пришлось выдержать благодарный взгляд Марии – вместе с сыном она прогуливалась по липовой аллее. Такого выражения благоволения к дядюшке она вряд ли ждала и теперь засияла, как в лучшие дни. Что ж, они действительно предстоят, лучшие дни.

По дороге к беседке они обменивались ничего не значащими фразами о бабьем лете, небывало теплом и спокойном, о том, что природа не признаёт нового стиля и в России живет по старому, по которому август кончился лишь позавчера, а дурачье в Европе третью неделю хлебает осень, еще о чем-то.

Беседка, увитая чудесным мичуринским виноградом, была одним из любимых местечек Алексея, здесь он отдыхал – перечитывал любимые книги, все больше детские, Верна, Рида, Эмара, рассматривал видовые открытки и старые номера американской «Национальной географии» или наших – «Всемирного следопыта» и «Вокруг света». Время от времени полезно на часок впасть в детство, легче на душе становится. Становилось. С некоторых пор требуется нечто иное.

– Вам так удобно? – Алексей устроил «ступу» у мраморного столика, сам сел в плетеное кресло.

– Вполне, вполне, – рассеянно ответил старик. Сейчас он оглядывался по сторонам, словно искал что-то не очень приятное.

– Сквозит?

– Нет, нет… – Кайзер поморщился, досадуя на собственную нерешительность. – Я хочу тебя спросить…

– Да? – Тяжело было видеть колеблющегося дядюшку Вилли. Сдает, сдает старик.

– У тебя был… человек из сената? – Слово «человек» кайзер произнес в смысле «лакей», хотя писателя Горького ценил едва не превыше всех российских писателей, переписывался, призывал вернуться в Россию – «если она дала убежище мне, чужеземцу, то Вам, Алексей Максимович, Бог велит быть здесь».

– Был, дядюшка.

– Они… Они настаивают на разводе?

– Разводе? – Алексей непритворно удивился, а потом удивился своему удивлению – ведь до сегодняшнего дня он ожидал подобных «рекомендаций» сената и не знал, честно говоря, как поступит. Быстро, быстро позабыл.

– Разводе с Марией. Об этом шла речь? – Старик смотрел в глаза прямо и требовательно. Конечно беспокоится. Ну, хоть в этом можно его утешить. В этом… и во многом другом.

– Нет, дядюшка. Совсем не об этом. – И он рассказал о намерении сената вернуть ему практически все полномочия, возвратиться к самодержавной форме правления, рассказал не торопясь, с удовольствием.

– Himmeldonnerwetter! – неожиданно злобно произнес старик. – Ох, простите, ваше императорское величество!

– В чем дело, дядюшка? – Алексею послышалась ирония в этом извинении.

– Плохо, плохо. Дело гораздо хуже, чем я мог предположить.

– Что же плохого вы нашли в моем сообщении?

– Мой мальчик, неужели ты не понимаешь?

– Нет. – Сбитый с толку, Алексей недоуменно смотрел на кайзера. Блажит старик? – Вы думаете, что они не сдержат своего обещания?

– Сдержат, если уже не сдержали. Знать бы, подписаны ли бумаги…

– Ну, не сегодня, так завтра подпишут, что за печаль?

– Если завтра, то, может быть, есть еще время…

– Время для чего, дядюшка? – (Нет, вздорный, вздорный старик.)

– Они не тебе передают всю власть, а себе.

– Как прикажете вас понимать, дядя Вилли? – уже сухо спросил Алексей.

– Не сердись, мой мальчик. Наверное, в чем-то и я виноват – не предупреждал, хотя чего стоят мои советы, советы человека, проворонившего собственную страну… Видишь ли, если бы сенат настаивал на твоем разводе с Марией, это бы значило, что они хотят ослабить твое положение, скомпрометировать тебя – какое бы решение ты ни принял. Но сейчас…

– Так что сейчас?

– Сейчас, мой мальчик, они хотят тебя убить.

– Убить? – недоверчиво протянул Алексей, но в душе отозвалось – так! Он думал об этом, подспудно, не позволяя оформиться подозрению в слова, но надеялся – ошибается, дует на воду.

– Сашенька мал, Мария неприемлема, кому в случае твоей смерти перейдет власть? Регентскому совету, а точнее, трем-четырем негодяям из нынешних. Чем больше полномочий передадут они тебе сегодня, тем больше их будет у регентского совета завтра.

– Но, дядюшка… Ведь это – только ваши умозаключения? Догадки? – волнуясь, Алексей всегда начинал говорить книжно.

– Хватило бы и догадок, но увы…

– Я не вполне вас понимаю, дядя Вилли.

– Видишь ли, Алексей, у меня были люди, как бы это половчее сказать… Наблюдатели, некоторым образом.

– Э-э… – не зная, что сказать, протянул Алексей.

– Равно как и у твоего отца были люди в моем окружении. Без этого, знаешь, не бывает.

– Вы имеете в виду – шпионы?

– Да… Можно и так сказать, но… Пусть шпионы. Сейчас, когда я стал тем, кем стал, то есть никем, они все равно оказывают мне некоторые услуги, самые незначительные, впрочем. Помилуй, я их не шантажирую, это мне как-то и не к лицу, просто…

– Я понял, дядя.

– Они, те люди, средней руки. Не у самой верхушки, но знают многое. Так вот, до самого недавнего времени рассматривался вопрос о твоем разводе с Марией. Долой Гогенцоллернов с российского престола! Даже будущую жену тебе подбирать начали, фигурировала княгиня… впрочем, не важно. Антигерманские настроения сейчас сильны чрезвычайно, взятие Берлина многим представляется делом решенным, но что дальше? Реституция династии? Нет, Германию планируют разбить на дюжину княжеств, находящихся под протекторатом России, а от тебя, Алексей, ждут дарование титулов, дающих право на княжение. Ждали. И пока ждали, оставалось время для маневра, для борьбы.

– Ну а теперь?

– На своей последней сессии сенат принял решение о кандидатурах в регентский совет – так, на всякий случай. Ввиду неопределенного состояния здоровья его императорского величества. Монархисты отказались обсуждать любые вопросы, связанные с этим, – при живом государе это исключено. Но обошлись и без них. Данное решение не афишировали – пока. Большинству в сенате оно и не представляется важным – просто предусмотрительность военного времени. Но членами регентского совета стала четверка мерзавцев – премьер и его подручные. И вот теперь твои новости. Нет, мой мальчик, на твоем месте я бы поберегся.

– Поберегусь, – невесело ответил Алексей. – Всю жизнь этим и занимаюсь.

– Я бы мог помочь тебе… может быть.

– А именно?

– Если ты решишь покинуть страну, то в Аргентине…

– Нет-нет, дядюшка. Во всяком случае, не сейчас. – Алексей хотел спокойно подумать, отделить злаки от плевел. Фантазия у дядюшки всегда была буйной, а лишения придали ей параноидальное направление, но слишком все совпадало с его собственными опасениями.

– Прикажи кому-нибудь отвезти меня назад, – попросил кайзер, заметив рассеянность Алексея. – И спасибо, что выслушал.

– Не дальний свет, сами доедем. – Алексей взялся за ручки кресла. Катилось оно легко, без скрипа, хорошая работа, он поглядывал по сторонам, день как день, весь вечер впереди, есть время поразмыслить о делах. Довезет дядюшку – и начнет думать. А везти недалеко, действительно, не в Аргентину отправляемся. Или – в Аргентину? И сейчас он делает первые шаги в изгнание?

19

– Сорок миллионов полновесных американских долларов! Не дороговато ли обошлось нам это развлечение? – ФДР расхаживал по кабинету, на ходу проделывая упражнения с толстой резиновой лентой. Хейз подумал, что не иначе у президента новая пассия – именно они подвигают ФДР на атлетические подвиги. Самый мускулистый президент за всю историю Соединенных Штатов.

– Если они окажутся правы, то это представится совсем неплохим вложением капитала. – В руках Хейз держал брифкейс с материалами, которые, как он думал, пригодятся для сегодняшнего доклада. Помимо прочего, там было письмо того ученого, на котором предыдущий президент начертал – «Выделить средства из фондов ОСС», но напоминать об этом сейчас было бы бестактно.

– Если. Если, дорогой Джеймс. Пока все, что мы имеем, – это несколько ярдов скверной пленки и паршивой звукозаписи. Этих денег, толики этих денег хватило бы, чтобы заполучить дюжину агентов в Генеральном штабе русских.

– Именно так мы и поступили, сэр. – Хейз довольно улыбнулся. Пока все идет, как задумано. – Но это новый аппарат позволил узнать, кого стоит купить, и тем самым кое-что сэкономил.

– Все равно сорок миллионов – это чертовски много. – ФДР отложил ленту и перешел на имитатор бега. Резиновая дорожка с неприятным звуком начала стелиться под ноги, но президенту нравилось бегать, порой он набегал по пятнадцать миль за день, пять было обязательным минимумом. – Не желаете ли размяться, Джеймс? На тренажере достаточно места для двоих.

– Нет, сэр. Ваш темп мне не под силу, разве что на велосипеде…

– Вы научились льстить, Джеймс, – рассмеялся президент.

Я умел льстить еще во времена Рузвельта Первого, подумал Хейз, но улыбнулся вслед президенту.

Несколько минут слышны были лишь скрип резиновой дорожки и дыхание ФДР. Наконец он отключил тренажер и, довольный, сошел на паркет. Настоящий macho, потный, мускулистый, любимец богов и женщин.

– Он здесь, Джеймс? – спросил ФДР, восстановив дыхание.

– Да, сэр. Я вызвал их, предположив, что вам будет небезынтересно посмотреть на получателей миллионов.

– Их? – Пятна пота на спине и под мышками чем-то напоминали Великие озера. Рано или поздно придется заняться очисткой – разумеется, Великих озер, и тогда потребуются суммы побольше нынешней.

– Вместе с господином Эйнштейном я пригласил его помощника. Весьма примечательная личность.

– Да? – без особого любопытства проговорил ФДР. Казалось, он решает куда более важные, чем нынешняя, задачи. – Пожалуй, я все же приму душ. Как вы думаете, Джеймс, они подождут?

– Я подожду, сэр, – бесстрастно ответил Хейз.

– Ну, не сердитесь, не сердитесь, старина. Должен же я подумать, как вы считаете?

– Разумеется, сэр.

Душевая кабинка была здесь же, за дверью матового стекла. По крайней мере, Рузвельт Второй войдет в историю как президент, перестроивший Белый дом. Хейз поймал себя на том, что злится. Право, не на что. Старею. ФДР может стать хорошим президентом, даже наверное станет, если перестанет изображать Геракла и начнет уделять делам больше времени, чем спорту. Спокойная обстановка, вот в чем причина. Экономика хоть и вяло, а двигается вперед, Евразийские войны напрямую не задевают страну, тишь да гладь. До сегодняшнего дня.

Через полуприкрытую дверь было слышно, как плещется и фыркает ФДР, стимулируя водой свое мышление. Думает.

– Еще немного, Джеймс, – ободрил его президент. Закутанный в махровую простыню, он прошел в гардеробную. Немного – значит немного.

Действительно, ждать пришлось недолго. ФДР вышел другим человеком – в строгом сером костюме, однотонном галстуке, черных туфлях, теперь он был не плейбоем, а Трезвым Политиком, Мистером Респектабельность.

– Давайте, что там у вас, Джеймс. – Он сел за письменный стол, надел очки и начал просматривать документы, которые Хейз извлекал из брифкейса. Читал он бегло, раскладывая листы веером по полированной поверхности, иногда возвращаясь назад, сразу находя нужное место.

– Мне не хочется верить, что все это правда, Джеймс.

– Мне тоже, сэр.

– Насколько можно… Насколько можно доверять вашим источникам?

– Они дублируют друг друга. Первый, как вы видите, сэр, – это наши ученые, что ждут за дверью…

ФДР досадливо поморщился:

– Я спрашиваю, насколько им можно доверять.

– Второй источник, – невозмутимо продолжал Хейз, – это наш человек в русском Генеральном штабе. До сих пор все его сведения были абсолютно правдивыми.

– Но это не означает, что они правдивы навечно?

– Разумеется, сэр. Я искренне надеюсь, что он нам солгал, но сведения слишком серьезны, чтобы положиться на… э-э… естественный ход вещей.

– Такая бомба действительно реальна?

– Наши эксперты утверждают, что теоретически она может существовать.

– Тогда почему ее нет у нас? Почему мы тратим кучу денег на подсматривание в щелку, вместо того чтобы самим создать такие бомбы? У нас нет ученых?

– Я сказал – теоретически, сэр. Как раз в соответствии с теорией того господина, который дожидается за дверью. Но для создания этой бомбы нужны материалы, которых у нас попросту нет. Единственное известное месторождение – вернее, неизвестное, это тайна тайн России – находится на Камчатке. Министерство геологии делает все, что возможно, десятки экспедиций работают во всех частях света, но чего нет, того нет.

– Плохо искали. Ладно, что толку говорить об этом сегодня. Позовите мне ваших гениев.

– Да, сэр. – Хейз пошел к двери. Оборотная сторона секретности – все приходится делать самому. Дедушка на побегушках. Пионерская простота. В прериях Белого дома. Неплохое название для мемуаров, нужно запомнить.

– Заходите, господа, президент ждет вас.

Ни следа недовольства не осталось на лице ФДР, сплошная неподдельная, стопроцентная радость.

– Добро пожаловать, извините, что заставил вас ждать. Рутина, господа, в отличие от вас нам приходится заниматься скучными и простыми вещами. – Перед ФДР были не просто ученые, а избиратели. Через три года – выборы. Истинный политик любит голоса. Обязан любить. Не людей, это как раз необязательно, но – голоса.

Старший из ученых что-то пробормотал в ответ, молодой просто смотрел по сторонам. Да, это не Овальный кабинет. Скорее, параллелепипедный. Хейз поморщился, мысленно проговаривая неуклюжее слово. Нет, шутка не привьется, не стоит и пробовать.

– Да, в это почти невозможно поверить! – с энтузиазмом продолжал ФДР. – Вы создаете мечту!

– Я польщен столь высокой оценкой наших скромных достижений. – Старый физик быстро ориентировался. Предыдущий хозяин Белого дома встречался с Эйнштейном практически постоянно, за исключением последних месяцев, проявляя самое пристальное внимание к ходу работ по созданию Машины. Чуть-чуть не успел, а теперь, как частное лицо, Кулидж вряд ли имеет доступ к самой секретной программе всех времен и народов.

– Скромных достижений! Нет, вы, люди науки, – самые поразительные создания мира! Если это для вас – скромное достижение, то мне просто страшно представить, что для вас достижение нескромное!

– Мы сейчас делаем первые шаги, понадобится очень много труда, чтобы довести проект до конечной стадии, – седовласый ученый брал быка за рога.

– Да, я понимаю, труда и ассигнований. Что ж, труд – по вашей части, а за средствами дело не станет. – ФДР умел обещать. Надеюсь, они не принимают его слова за чистую монету, подумал Хейз. Бюджет, бездефицитный бюджет мог в любое мгновение переломиться, как спина перегруженного верблюда, а пятнадцать миллионов долларов, необходимые для продолжения проекта, – та еще соломинка.

– Но вы, как я понял, пришли не за деньгами.

– Да, сэр. Машина, пока и несовершенная, уже действует, и полученные материалы явились причиной нашего визита сюда.

– Я весь внимание, господа.

Они расселись. Кресла, новомодные, сталь и кожа, оказались, как ни странно, довольно удобными.

– Я хочу вам напомнить, сэр, что мы разработали аппарат для перемещения по координатам всех измерений.

– Совершенно, совершенно фантастический проект. Но вы его осуществили!

– Спасибо, сэр. Теоретическая предпосылка для создания подобного аппарата открыта более двадцати лет назад…

– Вами, уважаемый профессор.

– Спасибо еще раз, господин президент. – Физику явно не нравилось, что его перебивают, пусть даже и комплиментами. – Наша основная проблема в том, что перемещение требует огромного количества энергии.

– Масса равна энергии, деленной на квадрат скорости света, – блеснул эрудицией президент. По крайней мере, он помнит то, что прочитал четверть часа назад.

– Совершенно верно. Поэтому переместить сколь-либо весомый предмет практически пока недоступно.

– Мне нравится ваше «пока».

– Но перемещение объектов, не имеющих массы покоя, уже в нашей власти. Другими словами, мы можем получать визуальное отображение любого объекта, координаты которого нам известны. Это, разумеется, также требует соответственного расхода энергии, но технологические проблемы с успехом разрешены.

– И много энергии расходуется? – с невинным видом спросил ФДР.

– Требуется мощность Ниагарского водопада.

– То есть во время работы Машины ей требуется Ниагарская электростанция?

– Или что-нибудь равное ей. Чем больше энергии, тем больше информации мы можем получить.

– А как это выглядит? Вроде синематографа, или вы смотрите своими глазами?

– Почти синематограф, сэр. Перемещается не аппарат, а лишь пространство перед объективом, и к нам поступает изображение, практически ничего не весящая картинка.

– Что-то вроде подглядывания в замочную скважину.

– Именно, сэр. Видит око, да зуб неймет. Но зато мы можем заглянуть в любое место.

– В любое?

– Да, сэр, в любое, стоит лишь задать координаты.

– И на Луну?

– В любое место пространства и времени.

– Послушайте, вы хотите сказать, что можно… можно, например, посмотреть, как распяли Христа?

– Если знать точно, где и когда происходило данное событие.

– Ну, это-то известно.

– Пока мы решаем более прозаические задачи. Лимит энергии, знаете ли. Получая финансирование от отдела стратегических исследований, мы занимаемся мониторингом иных, э-э… объектов.

– Попросту говоря, шпионим, – вставил слово молодой. Лучше бы молчал.

– Так вот, – зачастил седовласый, – нами получены сведения о том, что русские планируют нанести удар по Нью-Йорку.

– Когда?

– Сегодня ночью.

– Насколько мне известно, ни русский флот, ни воздушные силы не находятся в непосредственной близости от побережья. Не так ли? – ФДР вопросительно посмотрел на Хейза. Подыграем, господин президент.

– Русские отсутствуют в Атлантике, сэр.

– Подводная лодка. Днем она на глубине, поэтому обнаружить ее практически невозможно.

– Подводная лодка? Вряд ли одна подводная лодка способна угрожать Нью-Йорку.

– Может, – заверил президента молодой. Мне начинает нравиться этот нахал, подумал Хейз.

– На борту подводной лодки – секретное оружие русских. Атомарная бомба. И средство доставки – реактивный снаряд. Выстрел будет произведен с расстояния в пятьдесят-шестьдесят миль.

– Атомарная бомба? Что-то новенькое, не так ли?

– Бомба, использующая энергию атомного ядра, – пояснил седовласый ученый.

– Что ж с того?

– Это очень мощная бомба.

– Все же одна бомба – и Нью-Йорк. Несопоставимые величины, вам не кажется, господа?

– Взрыв этой бомбы будет соответствовать взрыву ста тысяч тонн динамита. Возможно, даже больше.

– Теперь я понимаю, что вы называете нескромным достижением. – В голосе президента прозвучала горечь. – Спасибо за информацию, господа. Надеюсь, с помощью вашей машины мы сможем точно установить местонахождение этой проклятой подводной лодки и потопить ее вместе со всеми атомарными штучками.

– Боюсь, что нет, сэр, – извиняющимся тоном проговорил седовласый. – Мы можем наблюдать объект, зная, где он и когда он. Но найти…

– Жаль. Весьма жаль.

– Но нам известен район, где она будет, – из документов, которые мы наблюдали. И думаю, мы можем предотвратить атаку города.

– Каким же образом?

– Точность прицела реактивного снаряда невелика, и на нем расположено дополнительное устройство. Оно наводит снаряд на источник радиоволн, антенну, расположенную на Эмпайр-стейт-билдинге. Мы предлагаем прервать передачу на нью-йоркской волне с передатчика на небоскребе, а вместо этого вывести в океан судно с мощной радиостанцией, которое поведет передачу на той же волне. При правильном расположении судна снаряд изменит свой курс и атакует ложную цель – это судно.

– Я незамедлительно передам ваше предложение нашим морякам. Уверен, они сумеют подготовить судно должным образом. Время торопит, господа…

– У нас есть такое судно. – Молодой нахал не понял намека и уходить не спешил. – Мы пробовали использовать энергию молний и для этого переоборудовали рыболовецкий траулер. На нем весьма мощная радиостанция, а также работающий образчик Машины.

– Вы что, хотите подставить свое судно под удар этой, как ее… атомической бомбы? И не жалко?

– Я считаю, что удастся вообще предотвратить взрыв, вернее, трансформировать энергию взрыва при помощи Машины и переместить вещество в системе координат.

– Простите?

– Машина сыграет роль громоотвода, понимаете? По моим расчетам, удастся перебросить пять-шесть граммов вещества. Экспериментальное подтверждение исключительно важно для дальнейших разработок, а другого источника такого количества энергии просто нет…

– И вы хотите провести опыт за счет русской казны? – ФДР пристально посмотрел на ученого. Тот кивнул:

– Именно.

– Но вы рискуете погибнуть.

– Нет, я уверен в своих расчетах.

ФДР помедлил, принимая решение, потом кивнул:

– Хорошо, но мы, разумеется, примем и свои меры. Надеюсь, следующая встреча пройдет не в столь драматической ситуации и мы обсудим подробнее все аспекты вашей работы. Исследования истории, вселенной, нет, это поразительно!

Хейз не торопился возвращаться в кабинет. Проводив ученых, он перемолвился парой слов с референтом, проверил расписание протокольного отдела, договорился с сенатором из Кливленда о переносе встречи с президентом на завтра и только потом вернулся к ФДР, надеясь, что пар остыл.

– Я вам признателен, Хейз. Такого дерьма я не видывал давно, с тех пор, как вкалывал на дядюшкиной ферме. Восемьсот свиней. А эта парочка клоунов превзошла их играючи.

– Сэр?

– Господи, да в Голливуде их вышвырнули бы за дверь до обеденного перерыва, а тут они морочили голову столько лет! – ФДР взял в руки фотографию. – Убожество! Оборотная сторона Луны, да? Простаки из Вашингтона, куриные мозги! Кулидж оставил нам прекрасную работенку – разгребать все это дерьмо с веселой песенкой и церемонными поклонами, просто китайская опера.

– Вы считаете, что Машина…

– Надувательство чистой воды! Постойте. – Он внимательно посмотрел на Хейза. – Дружище, вы… Да нет, не может быть! Вы и впрямь верите в эту галиматью?

– Я не ученый, сэр, но наш подкомитет по научным исследованиям считает данное направление весьма перспективным…

– Послушайте, Хейз! Я человек простой и не хочу притворяться, что разбираюсь во всяких там формулах и химических теориях. Но в людях я знаю толк. Не спорю, может, на бумаге все выглядит убедительно, но здравый смысл есть здравый смысл. Я где-то слышал, что по формулам и шмель не должен летать, а вот ведь летает! Господа из научного подкомитета просто боятся посмотреть правде в глаза и признаться, что их провели. А этот фокус с супербомбой! Дескать, если она не взорвется, значит сработала их великая и могучая Машина. Беспроигрышная игра. Слава, слава яйцеголовым!

– Но, сэр… а если она взорвется?

– Вы сами понимаете, что говорите чушь, Хейз! Даже если треклятая бомба и существует, то уж не в тысячу тонн силы. И потом, разве может Россия воевать на два фронта? Зачем? Бессмысленно даже в геополитическом смысле, не говоря о военном. России хватит Китая до конца века, да еще Коминтерн… Нет, это безумие – предполагать, что Россия может на нас напасть. И потом, пусть у нас нет супербомбы, зато много бомб обыкновенных.

– Значит, вы не собираетесь что-либо предпринимать, сэр? Должен заметить, что сведения о намечаемой акции в Нью-Йорке мы получили и из традиционных источников.

– Я не говорю, что такой акции не может быть вовсе. Авантюристов предостаточно. Вывести из строя передатчик на Эмпайр-стейт-билдинге – заманчивая цель для какого-нибудь лунатика. Что ж, в этом случае предложение нашей парочки имеет смысл.

– Может быть, стоит принять дополнительные меры?

– Разумеется. Пусть этим займутся в Пентагоне – поднимут в воздух противолодочные дирижабли, бомбят все подозрительные цели, устроят учебную тревогу, ну и остальное, что полагается. Да, и пусть сегодня ньюйоркцы поскучают без радио. Профилактические работы, придумайте сами.

– Да, сэр.

– Выше голову, Хейз! В конце концов, сегодня мы сэкономили налогоплательщикам пятнадцать миллионов долларов. Не так уж плохо, верно?

20

– Дюжина пластинок. – Константин с гордостью протягивал стопку кассет. Ни одной пластинки не испортил, все удалось с первого раза.

Он особенно радовался, когда получалось что-то сделанное собственными руками, и получалось хорошо. Впрочем, удивляться нечему. Оборудована лаборатория у принца добротно, и он выполнял процедуру нанесения эмульсии на пластины почти автоматически, думая только, зачем это все Петру Александровичу нужно. Фотопластины с новой эмульсией, теперь еще Лейба с волшебной лампой. Одно с другим, вообще-то, вяжется: подсвечивать невидимыми лучами и фотографировать. Нужно срочно брать патент на эмульсию, такую, какая есть. Шпионские фотографии. Или прожектор невидимых лучей установить на цеппелине и снимать, снимать… Но зачем пластины сегодня? Лампы-то нет. А вдруг принц Ольденбургский – немецкий шпион и образцы эмульсии передаст по ту сторону фронта? Полная, совершенная ерунда лезла в голову. Просто – причуды стариковские. Никакого сумасшествия, разумеется, просто обыватель не любит, когда кто-то непохож на него самого. Границу нормальности обыватель проводит в непосредственной близости от себя.

– Я хочу сфотографировать звезды. – Отвечая на невысказанный вопрос, принц аккуратно складывал пластины в специальный сак. – Есть красные звезды, почему бы не быть и черным? Я тебе не показывал – этой весной я приобрел десятидюймовый рефлектор ньютоновской системы. Он не здесь, в Ольгино. Купол поставил небольшой, часовой механизм. Не Пулково, конечно, но, если дело пойдет, я в нашем имении в Гаграх, поближе к низким широтам, построю настоящую обсерваторию. Или, – он усмехнулся, – на новых землях.

– Астрономия? Я не думал об этой области применения эмульсии. Замечательная идея, – сказал с воодушевлением Константин.

Воодушевление было несколько нарочитым, но все-таки… Звезды – это объяснимо. Раньше у принца тоже был телескоп, не десятидюймовый, а поменьше, любительский, на массивной треноге, с объективом-линзой, он помнит, как впервые увидел огромную Луну, испещренную кратерами, кольца Сатурна, мириады звезд Млечного Пути. Казалось, век не налюбуешься. Но в городе с его вечно блеклым небом фантазии насчет ночей звездочета забывались. Многое забывалось.

– Время позднее. Ты, полагаю, устал? – Принц не спрашивал – утверждал. – Отдыхай. Генрих говорит, ты спозаранку ему рыбалку обещал?

– Обещал. – Константину завтрашняя рыбалка казалась уже лишней, но слово есть слово. – Утро теперь позднее, не июнь. Половим рыбку, не опоздаем.

– Надеюсь. Давно не ел казацкой ухи. Ах, досадно, – принц с огорчением посмотрел на часы. – Мы тут обо всем забыли.

– О чем? – Константин недоуменно смотрел на Петра Александровича. Никаких дел на нынешний вечер сегодня не планировалось. Ни игр на свежем воздухе, ни шарад, ни постановки живых картин. Все осталось далеко-далеко.

– Сегодня же Вабилова награждают. Нет, никак не успели, пропустили безнадежно.

– Завтра в газетах прочитаем. – Константину стало совестно. Вот Петр Александрович, немолодой человек, а радуется за Вабилова, гордится, а он? Завистлив, завистлив человек, он и вспомнив стал бы включать радиоприемник, нет – вопрос.

– Газеты… Газеты напишут…

Константин разделял нелюбовь принца к нынешней прессе. Сплошной официоз, ни одного живого слова. Величие русской души, миссия освобождения славян, благоденствие народа при неусыпном попечительстве мудрой власти. Победные реляции с фронтов. И о погоде. О погоде тоже врали безбожно, но без той угодливости и раболепия, как об остальном. Менее гнусно.

– Ее, наверное, на граммофон записали, речь. Услышим, думаю. И синема – хроника…

– Консервированные новости. – Принц закрыл сак. – Ты иди, что тебе меня ждать. Я, может, совсем эту ночь спать не стану. Значит, проявить пластины следует до завтрашнего полудня?

– Чем скорее, тем лучше. Раствор для проявления я приготовил, он двойного действия – сразу и фиксирует. На десять минут нужно погрузить пластинку.

– Я помню, Константин, спасибо. – Принц составил точную, по пунктам, инструкцию для себя. Много, много на небе звезд. Довольно и для черных, невидимых. Опять же, пылевые туманности…

– Реактивов хватит на двадцать дюжин. Экономить бессмысленно, даже и в сухом виде храниться долго не сможет – месяц максимум.

– Месяц – срок большой. Ну, хорошо. Ты порыбачь, отдохни, думаю, сейчас здесь куда безопаснее, чем в столицах.

– Безопаснее?

– Ты, похоже, и позабыл, что идет война.

– Я не совсем вас понимаю, Петр Александрович, война войной, но – столицы? У Коминтерна практически нет воздушного флота, и бомбежек больше не боятся самые опасливые старушки.

– То старушки. Члены Государственного совета покинули Москву – тебе это ни о чем не говорит?

Вот они, телефонные переговоры.

– Не в первый раз.

– Да? Когда же еще совет радовал москвичей своим отсутствием?

– Ну, кажется…

– Четыре года назад, во время рейда Красной армады.

– Но ведь с тех пор воздушный флот Коминтерна так и не сумел восстановиться. Чего же бояться сейчас?

Принц посмотрел, словно раздумывая – говорить, нет, затем все-таки сказал:

– Принято решение – выполнить союзнические обязательства перед Японией и начать войну против Соединенных Штатов Северной Америки. В самое ближайшее время. Возможно, в ближайшие сутки.

Константин ошеломленно смотрел на Петра Александровича. Оснований сомневаться в правдивости слов принца не было ни малейших – но опять воевать на два фронта? Покончили, насколько это вообще возможно, с гоминьдановским Китаем, а теперь – Америка?

– Такие пироги, Константин.

Если принц прибегал к простонародным оборотам, значит сердится не на шутку. Причины веские: мало того что царская семья фактически отстранена от правления, вчерашние охотнорядцы объявлены солью нации и упразднены политические свободы, перечеркнув Манифест Николая Второго, так извольте получить новую войну.

– Возможны налеты?

– Воздушный флот американцев не чета германскому. Последние конструкции цеппелинов летят на высоте пятнадцати верст, поди достань. Твои маски, конечно, штука неплохая, но, если они распылят над Москвой тысячу пудов своего нового газа, спасет разве водолазный скафандр.

– Я не понимаю, дядюшка, как вы можете заниматься вашей астрономией, когда…

– Когда что, Константин? Я живу, вернее, доживаю отпущенный мне срок. Режима не принимаю, не поддерживаю, войну не люблю. Сижу здесь, в глуши. Участвовать в заговорах? Увольте. Заговорщиков хватает и без меня, но менять одну свору на другую? Страна больна, согласен, но следует предоставить процессу развиваться естественным путем. Достанет сил России – выздоровеет, нет – пал Рим, пала Византия, знать, и наш черед. Так что позволь мне заниматься вечным. – Свою тираду принц произнес не гневно, скорее удрученно, противореча сам себе. Явно подавлен.

– Я… Я ничего.

– Хорошо, оставим. Может быть, обойдется грозными заявлениями. – Но видно было, что принц говорит это без надежды, просто из правил приличия. Соломинка утопающему.

– Я пойду, Петр Александрович.

– Да, поздно, поздно… – Принц рассеянно играл ручкой сака. Торопится проводить свои эксперименты. Константин позавидовал: увлеченность отвлекала от многого.

Луна, показываясь в просветах облаков, превращала английский парк дворца в декорацию какой-нибудь любовной грезы – признания, вздохи, объятия; жаль, соловьи в сентябре не поют. Никто не поет, даже деревенские петухи смотрят птичьи сны.

Куранты на башне отбили одиннадцать часов. В провинции, особенно в провинции патриархальной, укладывались рано, это в Москве, в Питере разгар светской жизни. Константин немного побродил по саду, но луна норовила укрыться за тучей надолго, и пришлось идти к себе, в «свитские номера».

Его встретила «Песня Сольвейг», фройляйн Лотта, оправившись от мигрени, музицировала в гостиной. Играла она, восполняя пробелы техники, душой; что это значило, Константин не понимал, но так было принято говорить, когда не хотели обижать исполнителя. Да и откуда техника? Нет ни учителя, ни ценителей. Инструмент, впрочем, был хороший и поддерживался в приличном состоянии, что редкость в нынешние времена. Баронесса приветствовала его любезным наклоном головы, а Лотта, прекратив играть, поздоровалась, как это стало модным, по-мужски крепко пожав руку (и при этом очаровательно покраснев). Видно, кто-то донес сюда из столиц плоды эмансипации.

– Вам, наверное, мешает музыка?

– Нисколько, напротив, очень приятно.

Он из вежливости посидел четверть часика, а потом, пожелав спокойной ночи, поднялся к себе. Действительно, дом был выстроен отменно, и в своих комнатах рояля почти не было слышно. За письменным столом Ипатыч поставил старый «ремингтон» и стопку бумаги. Совсем как в прежние времена, когда он мнил себя талантливым литератором, писал помногу, по роману за лето, издал четыре. Первый раскупили, второй заметила критика, а один маститый, а главное, любимый писатель прилюдно похвалил, но третий и четвертый провалились совершенно. Тогда он был молод и легко принял решение – если не лучший, то никакой.

Константин сел, несколько раз ударил по клавишам. Подавались они с трудом, заедали. Надобно почистить, смазать. Где-то был и другой «ремингтон», с латинским шрифтом, он печатал на нем рефераты, взятые на лето, когда учился в Кембридже. Химик пересилил литератора. Не ту машинку поставил Ипатыч. Или он выбрал не тот путь? Вечер располагал к философским размышлениям: луна, отдаленные звуки рояля и… Он заглянул в шкапик: так и есть, шотландский виски, его любимый сорт. Ночной колпак, чтобы слаще спалось. Из окна был виден дворец. Пару раз, уже после смерти Карла, принц предлагал ему жить там, но Константин отказывался, а потом больше и не предлагали. Ему и здесь неплохо. Не то чтобы было неловко перед принцессой, она ему благоволила, вероятно, в память о сыне, с Карлом они были близкими друзьями, какими бывают только в юности, искренними и бескорыстными, но – зачем? Тогда еще у принца была идея официально усыновить Константина, в этом не было бы ничего удивительного, собственные его родители давно умерли – отец во время Англо-бурской войны, волонтер, воевал на стороне англичан, что было странно, сочувствовали бурам, мать – во время покушения на великого князя Михаила в четырнадцатом году, адская машина, семьдесят шесть погибших, памятник в Калуге. На усыновление он не согласился, хотя знал, что настоящий его отец – принц Петр, но влезать в семью через запасной вход не хотел, считал зазорным. Мы уж как-нибудь сами. Двойственность положения сопровождала всю жизнь, он привык, перестал ее замечать, а вслед за ним перестали замечать и другие. Вот разве баронесса… Пожалуй, она пришла к выводу, что он – достойная партия дочери. Нужно, нужно уезжать. Новые газы… Скафандр… Пожалуй, цветной фотографии придется подождать. Формулу газов он знал и даже синтезировал нейтрализующий раствор. Вот если сделать его стойким, не раздражающим кожу и пропитать одежду… Карандашом он записал идею на бумаге, вечерние идеи, ночные идеи наутро часто оказывались ерундой, вот утром и обдумает.

С новым стаканчиком виски он постоял у окна. Небо окончательно заволокло; похоже, фотографировать звезды нынче не придется, зря он разводил эмульсию, готовил пластинки, все пропадет. Ноги овевало холодом, ночами выстывало, конец сентября, и Константин чувствовал, что, как давеча, покрывается гусиной кожей. Он поспешил в постель, лег, укрылся даже с головой, но никак не мог согреться – казалось, что не от холода он мерзнет вовсе, а от чего-то иного, и не помогут ни виски, ни одеяло, ничего.

21

– Я расставил дополнительные посты, государь. – Капитан морских пехотинцев выглядел озадаченным: впервые на его памяти Алексей потребовал усилить охрану. Раньше наоборот – постоянное желание сократить караулы, убрать часовых, ограничась церемониальным минимумом.

– Ответьте мне искренне: насколько надежна вся система охраны? Можно ли вообще быть уверенным в безопасности Летнего дворца? – Алексей не выглядел испуганным, просто – серьезным.

– Видите ли, государь, охрана цивильных объектов во многом зависима от э-э… самих объектов.

– То есть от меня?

– И всех остальных членов императорской фамилии. Каждый выезд за пределы дворца, особенно незапланированный, прибавляет седых волос каждому усердному слуге Государя.

– Но здесь, на территории дворца?

– Ни один бомбист сюда проникнуть не может. Штурмовать – при всех недостатках дворца как оборонного сооружения – понадобился бы минимум батальон для его захвата, и это при условии, что подмога будет слепа и глуха к нашим призывам о помощи. В противном случае она прибудет менее чем через час из Зарядьевских казарм, а час, государь, мы выстоим.

– Хорошо, хорошо. – Охрана всегда неодобрительно относилась к легкомысленной, по ее мнению, постройке – дерево и дерево. То, что территория была обнесена четырехметровой бетонной стеной, наподобие великой китайской, слабо утешало бравых пехотинцев.

– Но, государь, я должен спросить… Ваш интерес – он вызван определенными обстоятельствами, или это…

– Это просто беспокойство… Ничего определенного, никаких фактов. Беспокойство.

– Осмелюсь посоветовать вам, государь, затребовать для охраны егерский отряд.

– Егерский отряд? Разве моих пехотинцев недостаточно?

– Морская пехота отдаст за вас, государь, всю кровь, до последней капли, – несколько высокопарно ответил капитан, впрочем, он имел на это право – трое пехотинцев погибло, а более десяти было ранено, включая капитана во время инцидента двадцать девятого года. – Но должен признать, я бы чувствовал себя увереннее, если бы удалось осуществить круглосуточное патрулирование прилегающего ко дворцу леса. Я уже имел случай предлагать это вашему императорскому величеству, но тогда вы отвергли мое предложение.

– Егерский отряд? Может быть, потом. Сейчас же, капитан, у меня есть для вас иное, более спешное поручение. Я – моя семья – завтра утром покинем дворец.

– Прикажете подать императорский поезд?

– Нет, мы едем не в Первопрестольную. В Крым, в Севастополь.

– Будет очень сложно организовать зеленый путь, государь. – Капитан не выказал удивления, напротив, казалось, он ожидал такого решения.

– Поэтому, капитан, мы не поедем нашим поездом. Распорядитесь, чтобы к регулярному скорому прицепили три вагона, – думаю, этого будет достаточно.

– Будет исполнено, государь.

Капитан ушел – озадаченный или окрыленный, Алексей не мог понять наверное. Скорее, и то и другое. И третье. Многие завтра будут в схожем состоянии. Не так уж, собственно, важно, верно или не верно предположение дядюшки Вилли о покушении. Просто пришло время делать дело.

Алексей чувствовал себя возбужденным – пожалуй, возбужденным излишне. Силы не в день растратить нужно, попридержим лошадушек. За сегодня он успел переговорить с Черноморским и Балтийским флотами – хорошо, во дворце есть свой радиоаппарат; набросал вчерне текст манифеста, который объявит там, в Севастополе, на борту «Императрицы Марии». Если сенат обнародует свое решение раньше, то самое решение, о котором сообщил представитель сената сегодня, тем лучше для сената. Во всяком случае, для сенаторов. Сенат будет распущен манифестом, но каждый сенатор станет бароном.

Флот полностью на его стороне. Армия… Что ж, старые офицеры – лучшие офицеры! – никогда не любили нынешних. Армия даст ему Германию, он армии – мирный договор. Коминтерн, потеряв Германию, этот договор подпишет, еще и репарации оплатит, лишь бы живота не лишиться, Австро-Венгрии.

Он потянулся в кресле. Нога на скамеечке, нарочно для того поставленной внизу, слегка припухла, но самую малость. Искать подосланных убийц – что может быть желаннее для его врагов? Если не подозреваешь никого, значит подозреваешь каждого – доктора, вдруг в мазь добавит яду, повара, лакея, жену, охранника, дядю Вилли, свою собственную тень. Строить Инженерные замки – пустое занятие, за стенами не отсидеться. Единственное, что может помочь, – сделать его смерть для врагов страшнее его жизни. Хорошо было фараонам – умирали они и забирали с собой в гробницу преданных министров, жен и слуг. Цинь Ши Хуан Ди. Могила могил, восемьсот приближенных.

Он содрогнулся от отвращения. Придут же, право, в голову мысли…

Зазвенел тонко комар, явно очерчивая пределы любой власти, – вот я каков, поди возьми за пятак! Никакая морская пехота не оборет! Время отдохнуть, всего не одолеть разом.

Алексей покинул кабинет; вечером во дворце становилось тихо, он так любил. Зашел в покои императрицы. Мария сидела у лампы, гусиным пером черкая что-то по бумаге; он на цыпочках вышел. Дамской поэзии не понимал, впрочем, как и мужской, но критики о Морозовой отзывались лестно, даже явные германофобы (особенно они! «Только истинно русская душа может понять красоту слова простой русской женщины, сумевшей выразить в своих творениях…» и т. д. и т. п.), что подтверждало надежность псевдонима.

Сашеньку укладывали. Алексей не стал его разгуливать, поцеловал на ночь и ушел. Так и придется вечер одному коротать? Зашел в учебную залу, покрутил глобус. Велика, велика Россия. Новая часть света, седьмая, эко выдумали. Рановато претендовать на географическую исключительность. Может, и седьмая, да не света, а тьмы. Темно кругом. В душах. И в его душе тоже.

Сейчас он почувствовал, что утомился. Захотелось принять успокоительную хвойную ванну и спать. Он переборол себя, знал, не уснет, только изведется, ворочаясь до полуночи и дальше. Пусть вечер идет своим чередом.

Светильники на террасе горели приглушенно; мошка, бабочки вились вокруг, назойливо стараясь показаться. Другой цели у них вроде и нет.

В музыкальной гостиной он увидел маркиза Бови. Тот сидел у нотного столика, что-то записывая в толстую тетрадь коленкорового переплета. Заметив Алексея, он вскочил, тетрадь с колен упала на пол.

– Добрый вечер, маркиз. – Алексей наклонился, поднял тетрадь и передал ее Бови. – Сегодня все пишут. Даже я. Нашли что-нибудь любопытное?

– Исключительное, ваше императорское величество! Там же, в той книге, – (Алексей заметил, что маркизу не захотелось назвать книгу), – я обнаружил лист с пометками – вот он, я перерисовал буквы. Это, похоже, перевод на русский?

– Церковнославянский.

– Вы не могли бы прочитать? Как это звучит?

– Попробовать можно, но получится ли? Эти слова лишены смысла. Кто-то, может быть сам Иоанн Четвертый, искал верный способ произнести заклинание.

– Да, я так и предполагал. – Маркиз оправился от смущения, сейчас он был с императором на равных. Вернее, он был не с императором, а с коллегой. И славно, подумалось Алексею. – Но для чего? Латынь сама по себе довольно верно воспроизводит звуки.

– До некоторой степени. Полноценного фонетического языка не существует. Не все, конечно, схожи с английским, но искажения присутствуют в каждом из них.

– Но для чего было переводить на… на церковнославянский? Это лишь увеличивает степень искажений.

– Вам, маркиз, нужно поговорить на эту тему с нашими академиками, Павловым и Юнгом. У нас как-то занятный вышел вечерок однажды, мы спорили обо всех этих заклинаниях, магических словах, колдовских заговорах. Господин Юнг считает, что заклинания – вроде кодовой фразы. Знаете, можно человека загипнотизировать, выучить чему-нибудь, например стенографии, но вне гипноза он эту возможность теряет. А ключевая фраза позволяет восстановить навыки, вспомнить, чему обучили под гипнозом. Академик Павлов подобным образом излечил человека с истерической слепотой, случай описан в «Вестнике нейрофизиологии».

– Я не вполне улавливаю связь…

– Юнг предполагает, что человечество как единое целое тоже в определенном смысле страдает истерической слепотой. А заклинание, как ключевое слово, способно на какое-то время снять пелену с глаз. Родовое подсознание, единое для всех.

– И они… пробовали?

– Насколько я знаю, нет. Это ведь так, игра ума, безумные идеи.

– Но все же зачем было переводить с латыни?

– Для того чтобы заклинание испытал другой человек, с латынью незнакомый. Мало ли, произнесешь, а вместо второго зрения и первое откажет. Жрецы свои тайны берегли. Так что – берегитесь, – шутливо предостерег Алексей.

– Вы полагаете, все это – ерунда? – Маркиз уловил настроение собеседника.

– Для тех, кто верит, возможно, и нет. Самовнушение, самогипноз… Знаете, маркиз, я и к обычному гипнозу подозрительно отношусь, кажется – надувают шарлатаны. – Алексей рассмеялся. – Хотя, возможно, я просто ограничен и не способен воспринять новые идеи. Но пытаюсь, даю слово, пытаюсь. – Он вспомнил о поручении отцу Афанасию. Антарктида…

– Есть многое на свете, писал Вильям Шекспир. И многое есть во тьме. – Маркиз закрыл свою тетрадь. – С вашего позволения, я сошлюсь на наш разговор, когда обращусь к господам Павлову и Юнгу.

– Разумеется, маркиз, – согласился Алексей. – А пока не составите ли компанию? Ужасно не хочется чаевничать одному.

– Чаевничать?

– Пить чай. На западной террасе место просто заколдованное – никогда не бывает комаров. Радио послушаем. Идемте, а то самовар стынет. – И он вышел из светлой гостиной навстречу тьме.

22

Потолок уходил ввысь, даже не потолок, а своды, мощные, могучие, каменные, но Вабилов не чувствовал простора, – напротив, казалось, что камень рухнет, задавит.

Ничего, простояла ратуша сколько-то веков (эстонцы любят точность), простоит и сегодня.

Он оглядел зал – поверх бумаг, его речи, четыре машинописных листка, которые Вабилов с профессорской неловкостью устраивал на пюпитре. Принц Улаф, члены Нобелевского комитета, магистрат, дипломаты и даже свой брат ученый – из Юрьева, Упсалы, Пастеровского института и даже, кажется, из Торонто.

Речь. Знаменитая нобелевская речь. Прямая трансляция из зала ратуши. На волне две тысячи четырнадцать метров. Рядом с микрофоном загорелась красная лампочка. Эфир открыт.

Он испугался – свои слова исчезли, спрятались в порыве благоразумия. Как просто – отчитать написанное, выверенное и одобренное.

Лампочка замигала, торопя.

– Коллеги! Сегодня мой день. Мой. Я шел к нему много лет, теряя по пути воздушные невесомые иллюзии и обретая факты. Первосортные полновесные факты. Аксиома – ученые работают во имя прогресса. Цель науки – всемирный прогресс. – Волнение ушло, лишь эхом отдавались слова в голове. – Стало меньше болезней. Сникла трахома. Исчезла черная оспа. Кто-нибудь видел в этом году оспу, а? Пусто стало в природе, господа. Пусто. А она этого не любит. И не терпит. Как сказал гениальный Ломоносов, сколько чего отнимется в одном месте, столько прибавится в другом. Гони натуру в дверь – она вернется в окно. А если окна нет, мы его прорубим. Мы – ученые. Служители прогресса. А что есть движитель прогресса? Война! Моя страна воюет, отстаивая свободу всего мира, отстаивая высокие идеалы человечества. Огнем, свинцом, газами. Только этого мало. Микробы, крохотные, невидимые, не оставляющие после себя разрухи, не портящие движимое и недвижимое имущество, – вот то, что надо. Экономно. Культурно. Гигиенично. Одна беда – нет в природе таких микробов. Чума, холера, сибирка, желтая лихорадка – укрощены. Всем детишкам делают прививки от туберкулеза. Ну, и заодно нагружаем защитой от вышеперечисленной четверки. Я думаю, мы не одни такие умные. А, коллеги? – (Все-таки перебор с коллегами. Хотя легкий юмор в нобелевской речи – традиция давняя.) – Так вот, если укрощены свирепые болезни, нельзя ли раздразнить привычные, обыденные, те, с которыми мы живем почти мирно. Всякие там чирьи, заеды, угри, с которыми бабушки наши управлялись печеным луком? Сложная задача? Сложная. Но прогресс! – (Слово отозвалось в голове свистом серпентария – прогрессс.) – Наука умеет многое. И ей это удалось. Нам удалось. Мне. Удалось банальный гноеродный микроб стрептококк сделать неукротимым, свирепым, бешеным. Достаточно грошовым пульверизатором разбрызгать десять граммов культуры в этом славном древнем зале – и к завтрашнему вечеру присутствующие будут представлять собой куски зловонной разлагающейся протоплазмы. А в последующие сутки умрут контактировавшие с вами. Зато на третий день микроб вернется в неактивное состояние, и войска освободителей войдут в город, неся уцелевшим, если таковые найдутся, царство справедливости и братства.

Вабилов перевел дух. Часть публики зааплодировала – те, кто не понимает по-русски. Ничего, растолмачат.

– Мы… Я это сделал. Да. Не в пробирке. В капитальном масштабе. Тонны культуры готовы к употреблению. В любое время – через год, неделю, сейчас. О нет, не волнуйтесь, Таллинну ничего не угрожает – пока. Обработке подвергнутся страны побольше. Еще больше. От моря до моря, от океана до океана.

Фотовспышки засверкали чаще. Дошло наконец. И лампочка у микрофона погасла. Ничего, он уложился.

– Я еще раз благодарю вас за возможность высказаться. Разумеется, я не могу принять присужденную мне награду. Поздно. Лет десять назад…

К нему подскочил атташе, почтительно, но жестко взял под локоть. Кольнуло, ровно клопик укусил. Вот, значит, как это делается…

– Господа, господа! – А волнуется, дам забыл. Вабилов не вырывался. Зачем? Он все сказал. Дикси. – Многоуважаемый лауреат переутомился. – Никакого желания возражать не было. Даже помотать головой. Даже перевести взгляд. – Последнее время господин и госпожа Вабиловы работали на пределе человеческих сил. Работали сутками с благородной целью – защитить человечество от ужасов бактериологической войны. Да, кое-где вынашиваются такие планы. Я не уполномочен заявлять конкретно. Но всем присутствующим ясно, откуда исходит угроза. Чувство огромной ответственности, исключительной важности результатов исследований было бы непосильно для большинства людей, но господин Вабилов работал с феноменальным упорством, отдавая всю мощь интеллекта на благо России, всего человечества. И поверьте мне, достиг многого. Но кошмары возможного применения противником антигуманного оружия продолжали его мучить, и вот сегодня, в день триумфа, когда господин Вабилов позволил себе наконец расслабиться, они настигли его. Небольшой отдых, и…

Вабилов рассмеялся, если бы смог. Какая ерунда. И как сейчас приятно. Настоящее блаженство.

Он осел, как снеговик под нежданным мартовским дождем, мягко и мокро. Фу, неудобно…

– Врача! Скорее врача! У него обморок!

Его бережно уложили на носилки, и Вабилов почувствовал, как плывет в воздухе, на ум пришла иллюстрация из «Нивы» – санитары выносят раненого с поля боя, но он сам же удивился сравнению: какого боя? Ведь так хорошо!..

23

– Ты, душенька, иди… отдохни, знаешь… – Гагарин постарался успокоить жену.

– Как он мог! Как он мог сказать такое! – Жена покраснела от гнева и негодования.

– Смог, видишь. – Гагарин выключил аппарат, музыка, сменившая трансляцию с нобелевской церемонии, погасла вместе с зеленым глазом настройки.

– Но ведь это… неправда?

– Ну разумеется, душенька. Абсолютная ложь.

– Что же ты теперь будешь делать?

Гагарин понял, что жену волновало не содержание речи Вабилова, а то, как это отразится на его, гагаринской карьере. Умница, хоть и дура.

– Не тревожься, душенька. Мы наведем порядок. Никому неповадно будет повторить этакое. Ты отдохни, – повторил он.

Жена ушла – поняла, что мужу надо работать. Последнее время все чаще и чаще он ложился за полночь, и она привыкла к этому. То есть не привыкла, но притерпелась – правда, стала больше есть сладкого, набрала вес, но такова, похоже, судьба всех жен людей власти.

Гагарин поудобнее устроился на диване. Народ требует, господа. Возмутительнейший случай. Беспрецедентная наглость зарвавшихся индивидуалистов. Что-нибудь в этом духе. Предварительной цензуре в России – быть. Завтра сенат утвердит временное положение. Сенату многое, многое придется утвердить – Гагарин постучал по дереву. Он не был суеверным, но – на всякий случай.

Телефонный звонок застал его у глобуса, на котором он разглядывал Североморск, оттуда с минуты на минуту должен был отправиться отряд дирижаблей.

– Гагарин слушает!

Сбивчивый, взволнованный голос сообщил о покушении на государя.

– Он жив?

Этого звонивший не знал. Спешил срочно доложить.

– Хорошо, выезжаю. – Гагарин посмотрел на часы. Да, именно сейчас дирижабли поднимаются в воздух. Перелет через Северный полюс. Американцы и помыслить не могут о возможности атаки с севера, все их силы стянуты к Атлантическому побережью. То-то удивятся.

Он надел мундир, простой, непарадный, пусть видят – он тоже солдат.

В тяжелые времена все – солдаты.

24

– Я скоро, – бросил Семен водителю. Тот молча приложил руку к козырьку форменной фуражки. Нынче я барин.

Портье за стойкой виновато развел руками:

– Сегодня для вас ничего нет, мистер Блюм.

– Пишут, – утешил его Семен.

Старый лифтер поднял его на этаж – дом претендовал на аристократичность, служащие носили подобие ливрей, и Семен чувствовал себя опереточным самозванцем, Мойшей в гостях у графа, с переодеваниями и фарсом в антракте.

В своей квартире, приличной даже по меркам этого района, он не чувствовал себя дома. А где чувствовал?

Привести в порядок дела, так. Семен рассеянно прошел по комнатам, пытаясь понять, есть ли у него подобные дела. Сесть и написать завещание: «Находясь в трезвом уме и здравой памяти, я, Семен Блюм…» Завещать-то особенно нечего. И некому.

Барсик неспешно соскочил с кресла, подошел и потерся о ноги. Ну, о тебе, дружок, позаботятся. Соседка, которая в его отсутствие присматривала за котом, не даст пропасть красавчику. Он открыл холодильный шкаф, поискал на полках. Пакет молока был третьедневный, но Барсик не побрезговал, начал лакать.

Еще дела?

Нехотя он сел за письменный стол. Здесь он почти не работал, никаких архивов, теорем на полях книг, рукописей.

Из нижнего ящика правой тумбы он достал пакет с письмами. Тонкая стопочка, от близких из России.

Он не стал перечитывать их: и так знал наизусть. Веселого в них было мало, хорошего еще меньше, но хуже всего – что писем в последнее время не было вообще.

Рядом стояла машинка, специально предназначенная для уничтожения документов, но единственное, что он мог сделать для тех, кто ему писал, – это порвать листы руками. Писались письма ему, и Семену не хотелось, чтобы кто-то иной интересовался ими. Хотя вряд ли найдется такой. Просто – выбросят.

Он собрал клочки в мусорную корзину, теперь это уже были не письма, почесал урчащего кота за ухом и решил, что все дела улажены. Пора ехать на пристань, где его ждет старушка «Маккаби».

25

– Сейчас полегчает. – Сестра выпустила из шприца пузырек воздуха и быстрым движением вонзила иглу под кожу.

Евтюхов поморщился. Устал он. Ему бы тишины, покоя, отлежаться. Все эти уколы – зря. Докторам почему-то кажется, что без уколов нельзя. Вовсе ему и не плохо, просто какое-то ощущение грязного в животе и у поясницы. Словно крысиное гнездо там.

– Видишь, уже лучше. Поспи. – Она прижала к месту укола мокрую ватку.

От запаха голова кружилась, казалось, он все еще едет – на паровичке, мерно убаюкиваемый пружинными растяжками, на поезде, в санитарном вагоне, другие раненые и стонали, и матерились, он среди них стал чувствовать неловкость за то, что без боли живет, потом, на вокзале, когда выносили его на носилках, кто-то в спину прокричал гада и сволочь, за то, должно быть, что первым выбрали; а когда обступили его газетчики, затрещала камера, для синемы снимали, он подрастерялся, ну как разоблачать начнут, притворой объявят, но вышло совсем напротив, его называли героем, хвалили за воинский дух и желали поскорее вернуться в строй, он, не будь дурак, только и твердил о том – в строй, в строй вернуться надо. Не убудет, а начальству приятно. И повезли его в госпиталь прежде всех, и уложили на лучшее место.

– Что больной? – Голос нового доктора усталый, тяжелый, трудно им всем.

– Уснул.

С чего это они решили, что уснул? Евтюхов хотел возразить, вдруг важно для медицины, но не смог. И глаза не открывались.

– Готовить к операции? – Медицинская сестра тоже уставшая.

– Нет. Не будем мучить. Пуля проросла, шансов нет. Лишь ускорим смерть. Он как, жалуется на боли?

– Нет.

– Из крестьян. Среди них терпеливых много. И первую помощь оказали неплохо. Даже совсем неплохо. Нужно будет похлопотать, чтобы к нам перевели.

Они начали обсуждать какие-то свои дела, и Евтюхов потерял нить разговора. Да и о чем до этого говорили, понималось смутно. Какой-то тяжелый у них больной, похоже. Не повезло бедолаге. Бывают такие: что ни делают – не везет. Ханжи достанут – так старшина накроет. В отпуск домой поедут – так жена с прибытком. Вон, в соседней роте с Сидоркиным случилось. Он контуженный, взял да забил бабу до смерти. Теперь в штрафнике воюет, вину искупает. Нет, раз уж случилось такое, ну, брось ее, слова никто не скажет, много их, баб, нынче, хватит на фронтовика. Думалось об этом отстраненно, холодно, уверенность была – с ним такого не будет. Матрена его ждет. Когда бумага пришла – убивалась. Хотела, чтобы откупился он. Можно было откупиться, волостные брали, но когда писарь цену назвал – ясно стало, не для него. За год работы едва-едва выручил он столько. Отдать – а потом Христовым именем кормиться? Это раньше подавали, говорят. В стародавние времена. Нынче с голытьбой разговор короткий – на чугунку, прокладывать пути. А оттуда в армию мигом. За что ж платить? Писарям раздолье, конечно. Лопаются с жиру. Все, кто в комиссиях по призыву, в раздолье живут. И судят их, и вешают, случается, – а новые еще отчаяннее рвут.

– Ты проследи, чтобы со склада всё добрали. Со дня на день поток пойдет.

– Наступление?

– По всему видно, да. Приказано – команду выздоравливающих оставить в помощь, остальных – в тыл.

В тыл – это куда же? Разве Кишинев – не тыл? Ефрейтор краем глаза видел город из санитарной повозки. Окна разве бумажными крестами перечеркнуты, а так – благодать. Штефан Челмар с крестом благословляет на ратный подвиг. Рисунок этот он несколько раз встречал во фронтовой листовке и потому памятник узнал сразу.

– Может быть, уже завтра мы будем заполнены так, что прошлое, майское, наступление покажется пустяком.

– Не хотелось бы.

– Еще бы. Хорошо, сегодня есть возможность держать этого раненого отдельно. Когда наркотики окажутся бессильными, боль будет нестерпимой. Подлое оружие.

Что вы знаете об оружии, подумал Евтюхов. Подлое! А штыком брюхо наискось? Или – термитная пурга? Много лучше, да?

Крысы внутри зашебуршали, но тут же притихли. Бульки боятся. Мужик один по деревням ходил, крыс изводил. Собачка у него смешная такая, чуть больше кошки, белая и голая, что чухрёнок, глазки маленькие, хвостик. Булька, порода такая, объяснял. Крысы в том году расплодились – старики вздыхали, не к добру, говорили. А год удался хлебный, цена упала, продавать сразу – убыток. Ссыпáли по амбарам, на радость серым шкуркам. Он крыс брезговал, конечно, но не боялся, четырнадцать ему было. Но в тот год остервенели они, от сытости, от чего еще, но то и дело кидались на людей, кусали, а после укуса заражение, двум мужикам в волости руку отняли доктора, иначе – смерть. Кошки крыс боялись, а которые не боялись – пропали сразу. Так булька порядок навела. В амбаре у самого зажиточного хозяина, Колычева? Да, Колычева, за ночь четыре дюжины растерзала. Народ приходил, смотрел, в затылке чесал, собачка – нарасхват была. Пока не сдохла. Не крысы, зависть сгубила, отравили ее. Народ у нас завистливый, лучше с крысами жить будет, чем видеть довольство другого. Мужик, хозяин собачки, убивался – словно баба. А зачем благополучие свое выставлял – полушубок справил, сапоги? Вот кому нанять его не по карману было, и отомстил.

Словно поняв, что бульки нет, крысы завозились сильнее, одна даже куснула – пробно, готовая тут же отпрыгнуть. Он не удержался, вздрогнул.

– Он стонет, – сказала сестра милосердия. О ком, интересно?

– Я бы пошел на операцию. Пусть шанс мнимый, но сидеть так, сложа руки… Дело не в шансе. Нужен мученик. Шумиху подняли зря, думаешь? Уже предупредили из отдела пропаганды – не трогать, чтобы до завтра дожил. Утром его покажут газетчикам, тем самым, которые его встречали. Продемонстрируют, какие негодяи коминтерновцы, применили варварское оружие. Вчера – мужественный герой, а нынче… И наша армия просто обязана будет ответить тем же. За муки героя отплатить. Ты только не болтай, – спохватился доктор.

– Ты не болтай, – ответила женщина.

Надо же. Интересная синема. Кстати, забыл спросить: когда тут показывают картины, по каким дням? Завтра спрошу, что там.

Но вскоре все мысли о синеме ушли: крысы озоровали не на шутку. Евтюхов и забыл, что крыс придумал, теперь он действительно ощущал их – острые коготки, жадные зубы, едкий запах. Прогнать их, прогнать. Стукнуть кулаком или ногой раздавить, иначе совсем осмелеют.

– Делать новую инъекцию?

– Сколько прошло?

– Полчаса. Тридцать четыре минуты.

– Подождем. Хотя бы час, лучше – два. Иначе – передозировка, умрет на игле.

Он вовсю молотил руками, прогоняя тварей, и все удивлялся – почему не помогут, не унесут в другое место, раз уж извести эту мерзость не могут. Потом дошло – они же внутри, крысы, их не видно. Надо сказать, пусть оперируют, солдат же не железный терпеть такое.

Но терпел. Знал, поддашься – всё. Нельзя, чтобы слабину учуяли. Набросятся скопом, конец. Он – больная булька. Опоенная.

– И так будет все время?

– Так? Будет хуже. Много, много хуже. В пуле устройство есть такое, почка. Когда она распускаться будет… Ладно, ты посмотри за ним, я сейчас вернусь.

Ушел доктор неслышно, а женщина села рядом, взяла за руку. Осторожно, перебежит по руке, вгрызется, тогда и тебе маяться. Но стало будто легче. Чувствуют, что он не один.

И вокруг стало просторнее. Речка, луг заливной, а на другом берегу, высоком, господский дворец. Мечталось прежде, хоть разок внутри побывать, в красоте райской, и жизнь изменится разом, станет тоже красивой, легкой, и станет он атаманом Войска Донского. Была мечта такая.

Во дворце он побывал. В самое лучшее время – на Рождественской елке. Принцесса собрала детей, представление им устроила, подарок дали. Правда, ничего не изменилось. Мечтой меньше стало только. Подумаешь. Их много осталось. На век хватит. А на лугу он – дома. Трава высокая, сочная. Небо пустое. Лишь бы грозы не было. Грозу у них в округе боялись все, взрослые, старики, дети. Он почти и не помнит той, что пожгла село, ему было… два года, да. Печку только помнит, огромную просто, потом, когда в конце концов отстроились, пять лет спустя, до того по углам жили, но все-таки до путейских они не скатились, так вот, новая печь вышла маленькой, не в пример той.

Перед ним вдали дворец, далеко позади – лес. Делай что хочешь. Бегай, кричи, кувыркайся. А гроза начнет собираться – бегом домой. Самым быстрым бегом. Отцу помогать.

Ниоткуда, нежданно раскатился гром, пока далекий, но уже тяжелый, грозный. Бежать. Бежать надо.

– Началось. – Доктор вернулся. – Наступление. Слышишь канонаду?

– Беспамятный не услышит только. Значит, всё – опять?

– Чего ж ты ждала? Еще не поздно в Москву. Игнатенко добрый, выправит нужную бумажку, и – здравствуй, Первопрестольная.

– Мы, кажется, договорились оставить эти разговоры.

– Оставить так оставить. Я вот о чем попрошу: не постоишь на вторых руках? Не хочется трогать Семченко, со страху и напортачить может.

– Ты решил оперировать?

– Как видишь. Через четверть часа начинаю.

– Но ведь ты говорил, что…

– Теперь это не имеет значения. Завтра раненых будет сколько угодно, и вообще… Не до того.

– Хорошо. Мне-то ответ не держать.

– Вот и славно. Тогда быстренько-быстренько. Операционную уже готовят. Попробуем выполоть этот сорняк.

Гроза бушевала, но – далеко. Может, и не дойдет до их дома. Пронесет. Сердце в груди колотилось от бега, ноги подкашивались, а он все бежал и бежал.

– Скажи только… А если бы наступление не началось, ты бы не стал оперировать?

– Если бы да кабы…

– Нет, ты скажи.

– Для младшего врача ты поразительно непочтительна, не блюдешь субординацию. Или кровь дворянская сказывается?

– Не уходи от ответа.

– Не знаю. Честное слово, не знаю.

26

Мужики мели пустырь, размахивая метлами на длинных деревянных ручках, со свистом рассекая воздух, пыльный, тяжелый. Словно косили траву заливных лугов. И шли, как косари, уступом.

Всякий сор: конфектные обертки, бумажки, листья – взлетали и долго-долго кружили, прежде чем упасть.

– Поберегись, барин. Замараешься.

– Позвольте полюбопытствовать, – Лернер отмахнулся от назойливой соломки, норовившей залететь за галстух, – здесь ярмарка будет или что?

– Не знаем. Мести велено, и метем. Эй, ребята, коня барину, поживее!

Откуда-то сбоку привели иноходца в роскошной, богатой сбруе; что иноходец – Лернер знал наверное.

– Садись, садись, барин. Чище будет наверху, вот увидишь, чище.

Он вскочил в седло, ловко, хотя сроду не ездил верхом. Действительно, стало чище, яснее: мужики мели паркет. Паркетины, светлые и темные, чередовались так, что выходили большие, трехсаженные квадраты. Шахматы. Шахматная доска.

– Прикажешь партию? – Старшина хитро прищурился. – Конь ходит глаголем, буквой «гэ». Влево и вправо, вперед и назад, прыгая через своих и чужих.

– А вверх? – спросил Лернер, заранее зная, что спрашивать нельзя.

– Как будет угодно. Начнем?

Паркет вспучился, черный столб попер снизу, вырастая на глазах. Конь испуганно развернулся к столбу задом и начал лягаться, Лернер едва удержался.

– Что это?

– Глаголь растет, виселица. Вверх, как велел. Крепче держи, не ровен час, понесет.

Треснуло дерево, что-то острое впилось в затылок.

– Паркетину расщепило, барин. Всегда бывает, летит щепа, когда глаголь растет. Ты ее не трогай, щепу, становую жилу порвешь. Она сама выйдет, после.

Треск сменился стуком, громче и громче, затылок разламывался от боли.

– Помост мастерят, эшафот. Нельзя без эшафота, не хуже немца порядок понимаем. – Мужик взял коня под уздцы и стал разворачивать к виселице. – Молодцы в момент поставят, не сомневайся.

Конь вдруг встал на дыбы, и Лернер не удержался, свалился. Затылок поберечь…

Он сел в кровати. Голова болела, но слабо. Приснится же гиль…

Стук, требовательный, властный, шел от входной двери. Кого черти нанесли? Впотьмах он отыскал выключатель, свет резанул по глазам. Лернер огляделся. Надя успела встать, набросить халат.

– Я открою. – И старо, шаркая беличьими тапочками, мех давно вылез, но они по-прежнему звались беличьими, побрела в прихожую.

– Кто, – спросила вяло, сонно.

– Ремонтники. Соседи жалуются, снизу. Трубу у вас прорвало. – В ночи слышалось ясно, отчетливо, вот если бы не болела голова…

Лернер опустил ноги. Шлепанцы, прячась, уползли под кровать.

Труба!

Вошли не ремонтники. Без любопытства, скучающе, они оглядели спальню – комод, шкаф, будильник, Лернера, кровать, – не выделяя из предметов его. Серые мундиры говорили за себя. Служба защиты.

Замерзло, сжалось сердце, а в голове – глупая мысль: над его столом даже нет таблички. Облегчение геноссе хозяйственнику.

– Гражданка Лернер? Надежда Константиновна?

– Да, это я.

– Вы арестованы по обвинению в шпионаже и подрывной деятельности в пользу врагов государства. У вас есть право на полное чистосердечное признание. Любые попытки действием или бездействием помешать следствию отягчают вину.

Надю? Сердце отпустило, но голову сжали тиски. Надю?

– Я могу взять что-нибудь с собой? Одежду?

– Необходимые вам вещи будут обеспечены государством.

– Володя. – Наконец она подняла лицо, белую, мучнистую маску. – Володя, ты не волнуйся. Я всегда была с Россией, это правда. Всю жизнь.

– Вы решили раскаяться? Очень, очень разумно. Но не здесь. Миллер, Шумахер, отведите арестованную в фургон. – Командир службы защиты ободряюще кивнул Лернеру, признавая его право – быть. – Извините за причиненные неудобства.

Их, командира и подчиненных, осталось четверо.

– Проверьте кухню.

Подчиненные тихо скользнули по коридору. Легкий стук, звон стаканов. Шума не больше чем от кошки.

Командир подошел к полочке с книгами:

– Ваши? Жены?

– Здесь книги только из списка разрешенной литературы.

– А разве бывают иные? Вы одевайтесь, одевайтесь. – Командир вытащил за уголок книгу, полистал. – «Уроки крестьянской войны тысяча девятьсот шестнадцатого года в России».

– Книги принадлежат мне.

– Я вижу, вижу. Дарственная надпись. Вы знаете геноссе Рихтера?

– Близко.

– Да, он очень демократичен, прост с людьми, геноссе Рихтер. – Командир вернул книгу на место.

Подчиненные вернулись:

– Ничего уличающего не найдено.

Командир пожал плечами.

– Я буду вынужден просить вас провести остаток ночи на кухне. Комнаты придется опечатать, а днем эксперты проведут обыск, в зависимости от показаний гражданки Лернер. Вы можете взять личные вещи – одежду, удостоверение. Отнесите ему кресло, – приказал он подчиненным. – Так вам будет удобно.

– Хорошо… Хорошо… – Лернер оставался в пижаме, костюм держал перед собой на плечиках.

– Удостоверение не забыли?

– Сейчас. – Пристроив одежду на кресле, он вернулся в комнату. Пищевая книжка, пропуск на радио, удостоверение личности.

Командир просмотрел их, вернул.

– В порядке. Лист отречения можете занести вечером. – Он подал Лернеру сложенную вчетверо бумагу. – Нас ждут другие дела. Спокойной ночи, геноссе.

Лернер не просидел за кухонным столом и минуты. Из кухни в прихожую и назад, мимо опечатанных спальни и кабинета. Спиртовка, на которой плавили сургуч, горела бесцельно, надо бы загасить, мелькнула мысль, мелькнула и ушла. Сегодняшний день, сегодняшний день. И это – прощание? Взгляд упал на численник, отрывной календарь. Цитата Карла Маркса, восход, заход, на обороте – описание подвига Ганса Брауна, ценой жизни спасшего полковой стяг.

Сегодняшний день?

Он подержал листок над жаром спиртовки.

Всегда с Россией? Что это значит? Надя – шпик, агент охранки? Всегда? И тюремные свидания, и удивительная перемена участи, приезд к нему в ссылку, на Саяны, из уютного захолустья – по заданию?

Через нее проходила вся работа – документы, имена, явки.

Неужели?

Бесконечные мытарства, месяцы, когда в партийную кассу поступали гроши и за каждой монеткой следили десятки жадных, завистливых глаз, следили – кому? Всегда находились обремененные детьми, хворями, только с каторги, всем деньги нужны были в первую, в самую первую очередь, взять что-нибудь на себя, хотя бы на бумагу и чернила, значило вызвать грызню, свару, от него ждали полного, бесплотного аскетизма, самоограничения чрезвычайного, неземного, но даже тогда, в самых стесненных обстоятельствах, Надя устраивала жизнь сносной, находились средства и на квартиру, и на поездки, не говоря о столе и мелочах. Он приписывал это ее таланту хозяйки, умению выгадывать, экономить.

С самого начала?

Всю жизнь?

Листок календаря загорелся. Он отнес его к раковине и держал, пока не опалил пальцы.

Запах гари. Пепел.

Надя часто переписывала набело его материалы для радио, порой меняя слова, целые фразы – «так доходчивее, проще», и он соглашался, не желая обидеть, часто и вправду выходило лучше, слог его был дурен, он знал это за собой. Условный код? Охранке?

Пламя забилось, тихонько фыркнуло и погасло. Выгорел спирт. Где новый достать?

Лернер развернул лист отречения. Стандартная форма, «целиком и полностью поддерживая непримиримую борьбу государства с врагами народа, заявляю…». Формальность. Наивные, глупенькие люди полагают, что красивый жест что-нибудь изменит.

Щепа в затылке начала прорастать. Он поднял руку пощупать, настолько боль была явственна, но рука упала с полпути, опрокинув кружку, и остатки давешнего настоя растеклись по столу, Лернер дернулся спасти бумагу, но тело не послушалось, завалилось набок, и он начал падать, долго, не на пол, а куда-то в колодец, бездонный и темный, ощущая себя легким, невесомым; подняв лицо, он увидел наверху кусочек неба, яркого и голубого. Кусочек стремительно превращался в блюдце, пятачок, грошик, в маленькую звездочку, единственно и видную из колодца, из его холодной сырой бездны.

Потом исчезла и она.

27

Свет назойливо ползал по лицу, щекоча и покусывая мелкими муравьиными жвалами, беспокоя, тревожа. Вот-вот заберется под веки.

Вабилов зарылся в подушку. Стало еще хуже – сотни буравчиков принялись ввинчиваться в воспаленную кожу лица.

Он повернулся набок, осторожно, опасливо приоткрыл веки. Зря боялся: свет оказался слабым, едва пробивавшимся из-под зеленого абажура настольной лампы. Стены, постель выходили даже приятными, но руки стали руками трупа, недельного мертвеца. Он пошевелил пальцами. Они отозвались нехотя, лениво.

Пережидая, пока шипучка бурлила и пенилась в мышцах затекшего тела, Вабилов пытался вспомнить, где он и когда он. На Острове? Совсем непохоже. Тогда где?

Он сел, откинул одеяло. Пижама незнакомая, бумажная и новая. Вабилов попробовал подняться. Ноги держали, онемелость прошла. Двери, интересно. Одна – закрыта, он подергал ручку. Зато другая привела в ванную. Весьма, весьма кстати.

Он решил не испытывать силы и вернулся к кровати. Все-таки что с ним? У изголовья нашлась кнопочка. Ну-ну.

Он нажал.

Нигде ничего не отозвалось. Тишина.

Потянуло обратно, в сон, он уже был готов сдаться, но дверь открылась. Показалась дама – высокая, плотная, настоящая Брунгильда, что-то сказала – ни строго, ни ласково. По-каковски только? Неужто он и впрямь в застенках Коминтерна?

– Не понимаю.

– Как вы себя чувствуете? – переспросила она, на этот раз по-русски.

– Нормально, – приврал он. – Только вспомнить не могу, как я здесь оказался.

– Вы – в клинике профессора Куусмяэ. Вас доставили прямо с церемонии вручения Нобелевской премии, где с вами случился обморок.

– Церемонии вручения?

– Именно. Ваши же, из консульства, и привезли сюда. Вспомнили?

Он вспомнил. Память вернулась лавиною, заполнив собой прежнего Вабилова.

– Вам нехорошо? Я позову доктора.

Она вышла, оставив дверь приоткрытой. Бежать? Куда и зачем?

Он постарался собраться. Нельзя же сидеть и ждать вот так, безразлично, раздавленно, с переломанным хребтом. Доктор оказался его ровесником – но посвежее, поувереннее, с классической бородкой земца.

– Ну-с, что тревожит? – Нет, прибалт.

– Ничего. Сколько я у вас нахожусь?

– В клинике? – Доктор достал часы. – Шестой час. В девять вечера вас привезли, а сейчас… сейчас четверть третьего. Пополуночи.

Всего-то? Вабилову казалось, что он проспал больше. Годы. Полжизни.

– Но почему сюда?

– Клиника профессора Куусмяэ специализируется на астенических состояниях. Знаете, как много людей устали от перегрузки и страдают упадком сил? Наша клиника невелика, но в определенных кругах пользуется заслуженным авторитетом.

– И у меня – астеническое состояние?

– Несомненно. Впрочем, утром вас осмотрит сам профессор. А пока…

– Нет. – Вабилов надеялся, что доктор не слышит в голосе страха. – Я не собираюсь оставаться в вашей клинике.

– Но…

– Нет, говорю я. Или вы станете удерживать меня силой?

– Послушайте, – невозмутимо ответил доктор, – Таллинн – свободный город. И вы находитесь в клинике, не в тюрьме. Смею уверить, в хорошей клинике. Если вы не пожелаете пройти курс лечения – воля ваша. Профессор считает, что лечить имеет смысл лишь тех, кто желает излечиться. Он сам вам расскажет…

– Нет, – в третий раз возразил Вабилов. – Я уйду сейчас. Прямо сейчас, сию же минуту.

– Сейчас? Ночью?

– Да. Где моя одежда?

– В шкафу. Но… Ведь третий час!

– Значит, все-таки удерживаете?

– Разумеется, нет. Но как врач, несущий за вас ответственность, я настоятельно, слышите, настоятельно рекомендую остаться хотя бы до утра.

Вабилов раскрыл стенной шкаф, и, не смущаясь присутствием доктора, начал одеваться. Часы, бумажник, документы – все было при нем.

– Ну, хорошо, успокойтесь, успокойтесь. – Доктор не пытался удержать его физически, не звал на подмогу. – Я протелефонирую в консульство. За вами пришлют автомобиль.

– Не нужно.

– Господин Вабилов! Клиника расположена за городом, в четырех километрах, в лесу. Не собираетесь же вы идти пешком?

– Почему нет? Я люблю гулять ночами. Или это опасно?

– Нисколько, но… Это невозможно!

– Еще как возможно. – Ни на секунду Вабилов не верил, что его и в самом деле отсюда выпустят, хотелось одного – покончить с надеждами и неопределенностью. – Где выход?

Доктор молча повел его – сначала в коридор, потом в холл.

– Вот аппарат. Если не желаете обращаться в консульство, возьмите таксомотор.

– Таксомотор? Хорошо.

Доктор подсказал нужный номер.

– Таксопарк «Виру», – отозвались в трубке.

– Пришлите мотор в…

– В клинику профессора Куусмяэ, – помог доктор.

– Будем через пятнадцать минут.

– Я встречу вас на дороге.

Доктор смотрел неодобрительно.

– Вы прекрасно можете подождать и здесь. Четверть часа. Попейте чаю, успокойтесь.

– Покажите лучше дорогу в город.

– Покажу. – Доктор накинул плащ поверх халата. – Извольте.

В безветрии холод не чувствовался, и дрожь была нервной, тревожной.

– Вернемся? – в последний раз предложил доктор.

– Нет.

Они вышли за ограду – высокую сплошную каменную стену. Фонари светили вдоль шоссе до самого города, мерцавшего вдали за пеленой начинающегося тумана. С моря ползет.

– Всего хорошего, – попрощался Вабилов; доктор не ответил, только покачал головой.

Столбы стояли редко, и тьма, отогнанная от фонарей, меж ними густела, застаивалась.

Вабилов оглянулся. Клиника, трехэтажное здание, высилась над оградой. Доктора не было, ушел. Что ему.

Куда идти? Он и не думал, не позволял себе думать о том, что будет «потом», после выступления, иначе и не решился бы. Вернее, думал, как без этого, но представлялось, что никакого «потом», во всяком случае, «потом», зависящего от него, не будет. Пуля снайпера в конце выступления казалась наиболее вероятным и желанным исходом. Возможно, он слишком наивен. Хуже – смерть долгая, а клиника – как его, профессора… Куусмяэ? – могла быть первой ступенью этой долгой смерти, могла, но вот выпустили, и что дальше? Бежать? Куда и как? Сесть на паром в Стокгольм?

Такси не появлялось. Дорога оставалась пустой и тихой, даже собственные шаги слышались глухо, неотчетливо. Туман.

Он пошел быстрее, дрожь не отпускала, напротив, уже и разгорячился, кажется, но зубы приходилось стискивать, чтобы не выбивать дроби.

Странное эхо, откуда-то сбоку и сзади, передразнивало его шаги, передразнивало неумело, то отставая, то забегая вперед. Вабилов остановился, а эхо еще несколько мгновений шло.

Отпустили? Разве? Почему он так решил? Глупый маленький мышонок.

– Эй, кто там? – спросил он нерешительно, надеясь, что все ему почудилось.

Эхо ответило крадущимся шажком.

– Кто там? – повторил он тише.

Еще шажок.

Сосны, тысячи сосен, хилых, балтийских, росли в наклон вдоль дороги, и где-то средь них, едва таясь, шли – за ним.

Вабилов пожалел, что не остался в клинике, в тепле, в надежде.

Он стоял в нерешительности. Не поздно вернуться?

Нет, город недалеко. Бояться ночных шорохов – смешно. Какая-нибудь лесная зверушка. Или собака бродячая. Да, скорее, собака.

Вдали показались огни. Наконец-то такси. Фары ослепили его, Вабилов отошел к обочине, замахал руками, но автомобиль пронесся мимо, обдав горелым бензином. Он растерянно смотрел вслед, красные огоньки, удаляясь, превращались в искорки костра, гонимые ветром прочь. Наверное, другой таксомотор, не его.

Глазам постепенно возвращалась зоркость, вновь проступили деревья, черные на белесом от городских огней небе.

Он миновал еще один фонарь. Семьдесят шагов от столба до столба, усталых, неуверенных шагов. Как глупо, как нелепо он выглядит – во фрачной паре с непокрытой головой, бредущий по шоссе, поминутно озирающийся на каждый шорох, полный восставших, проснувшихся детских страхов, страхов неразумных, глухих, темных, темных, как окружающая тьма, и живущих только в ней.

Он попытался иронизировать – вот-де нобелевский лауреат трусит бабкиных сказок, но помогало слабо; светлые пятна под фонарями были островками здравого смысла, и тем тяжелее давались переходы во тьме. Треск и шум из леса рос, таиться перестали. В очередной раз он вгляделся во мрак, пытаясь рассмотреть, кто же это шпионит за ним. Два вишневых огонька были ему ответом.

Он замер, застыл, мгновенно почувствовав, как холодна ночь; силясь улыбнуться, сказал хрипло (для себя? для кого?):

– Собачка. Хорошая собачка.

Огоньки мигнули – высоко, слишком высоко для любой собаки. Олень, конечно, олень. Эстонцы любят природу, животных, белки, олешки почти ручные. Вспомнив Тыниссона, он вспомнил и день – светлый, людный. Олень.

Город был рядом, совсем рядом. Фонари стали частыми, полоса света – почти сплошной. Он даже узнал место, парк Кадриорг, где-то близко жилье, люди, рестораны, слышалась музыка, похоже, варьете, удачно вышло, что он во фраке, можно будет до утра посидеть, а там – на паром, хорошо, что при нем деньги, – он глушил страх, представляя себе мелочи – как перенесет качку, как быть в ресторане – в общем зале или взять отдельный кабинет; шум за спиной стал громким, и Вабилов оглянулся в последний раз, последний, о господи, значит, за ним не следили, его – гнали, а он думал – собака, олень, но ведь такого не может быть, не может, не бывает, неужели кто-то создал и это?

28

Хвороста она натаскала гору. Всю неделю старалась. Мало принесет – самой же не понравится: что радости в бане, когда топить нечем. Мамка еще пообещала – оставит Снежинку, если вдосталь запасется дровишками. Что Снежинку оставят, Аня знала и сама – курица получилась невидная по сравнению с крупными голенастыми муромцами. Видно, затесался не тот цыпленок к скороспелкам. С весны видно было – чужая Снежинка, остальные ее гнали дружно, клевали, не пускали к еде, и приходилось ей бродить поодаль одной. К осени подросла, но до остальных – куда! Потому на базар нести выгоды не было. Может, яйца нести станет, надеялась мамка. Но все равно Аня и по два раза в лес ходила, и по три. Маленькая она. Сколько на себе унесешь валежника? Если бы на Разбоя нагрузить, он вон какой. Но Разбой вьючной собакой становиться не хотел. Охранять, с врагами биться – его служба, а от остального старался увильнуть. Мамка отпускала в лес с ним безбоязненно, Разбой любого прогонит, волка, человека. Или разорвет.

Мишка возился во дворе, грязный, выпачкался весь, замарашка, но сегодня ей некогда было за ним смотреть, все равно вечером купать. Баню готовить опять же ей, воду, правда, мамка таскала, самой не велит, мала еще ведра подымать, а по четверти много не принесешь, но и без того разве мало дела? Золу старую выгрести (сразу после бани нельзя: зачем же мыться, если после золу шевелить?), дом подмести, двор, за скотиной приглядеть… Одной тяжело. Было бы лет побольше, а то восемь всего. Зимой исполнится, но зима скоро, ляжет снег, полегче станет, она в школу пойдет, грамоте учиться. Папке письмо написать сможет. Мамка, когда пишет, говорит, за всех пишу, а все равно – самой лучше. И читать сможет его письма, сколько захочет, мамка-то устает к вечеру, потом прочитаю, будто потом легче ей станет. Много работы. И мужицкую работать приходится, и свою, бабью.

Печурка чистилась легко. Папка сам сложил ее, своими руками. В доме-то печник клал, а папка присматривался и уж в бане расстарался. Получилась печка не банная, зато непохожая, ни у кого такой не было.

Золу она снесла на огород, расти лучше фасоль станет, по весне фасоль посадим (или посеем? – она путалась, твердо знала, что сажают картошку, а сеют пшеницу, а вот насчет остального уверенности не было), приготовила растопку. Снежинка тем временем ходила поблизости, разгребала землю в поисках зернышка или червячка, искоса поглядывала на Аню, не сыпанет ли чего, да некогда было с ней заниматься. Ты ищи, ищи. Начало смеркаться. Мамка обещала до сумерек обернуться, и Мишка уже с полчаса как ныл, канючил, звал ее, мамку. Аня дала нарочно для такого случая сбереженный оскол сахарной головы, крохотный, правда, и брат спрятал его за щеку, согласясь малость потерпеть. Ей и самой не по себе было. Долго что-то мамка нейдет. Наконец послышалось урчание мотора. Она привстала на цыпочки, выглядывая из-за плетня, выбегать на дорогу мамка не велела, мало ли кто ехать мог, хотя ездил мимо один Никифор, кому еще ездить, он и мамку на базар захватил, и назад привезти должен был, хороший дядя этот Никифор (сахарный оскол тоже от него, раньше, чем папка вернется, своего сахара в доме не будет) – наконец-то! Старый Сивка, как звал дядя Никифор свой паровик, с горящим наверху фонарем выкатывался из-за рощицы.

– Мамка, мамка едет!

Мишка подбежал и завозился внизу, пристраиваясь к щели, пытаясь разглядеть хоть чего-нибудь.

Старый Сивка остановился прямо напротив дома. Мамка вышла, дядя Никифор что-то сказал ей вдогонку, но она даже не повернулась. Корзины пустые, значит расторговалась. Хороший день.

Мишка сразу сахарок разгрыз и проглотил спешно и за мамкину юбку хвататься стал. Та отмахнулась:

– Отцепись. Забери его, Аня.

Брат сразу надул губы, вот-вот заревет.

– Растопи сама. Сможешь? – И, не дожидаясь ответа, прошла в дом.

Раньше, еще вчера, да что вчера, пять минут назад ее бы окрылило, а сейчас Аня лишь вздохнула. Последнее время мамка с базара грустной приходит, грустной и злой. Хотя выручает хорошо, сама говорит. И дядя Никифор за подвоз денег с мамки больше не берет, а до базара пятнадцать верст будет, неблизко.

Она позвала Мишку с собой. Пусть учится, пригодится. Тот сел на корточки рядом, еще не отошедший от обиды, но всхлипы становились реже и реже. Она заставила его палочки разламывать, больше для того, чтобы занять. Хотела даже позволить серники зажечь, но передумала – мал еще. Дело важное, серьезное.

В полутьме огонек совсем другой, чем на свету. И растет скорее, и жарче, и веселей. Трещит, постреливает.

– Давай папку звать, – предложила она.

– Как? – Мишка оглянулся, словно надеялся увидать его, папку. Ведь забудет его, и сейчас едва помнит, хотя уверяет – помнит.

– Мы покличем вот сюда, в печь, а дым из трубы разлетится, ветром его до папки отнесет, он и услышит нас.

Жар начинал припекать, но они старались поближе к огню подобраться, громче выйдет.

– Папка! Папка, домой иди!

Мишка решил, что по фамилии точнее выйдет:

– Папка Евтюхов! Папка Евтюхов! – И вдруг заплакал отчаянно, навзрыд.

Аня захотела утешить его, да какое, и сама, как дите, слез не удержала. Чего плакать-то?

– Горе мне с вами. – Мамка стояла на порожке, уже переодетая. – Рёвы несчастные. – А у самой тоже слезы. – Дыму напустили…

29

Качки, собственно, не было – для моряка. Какой он моряк? Хотя каждый одессит вне Одессы был настоящим морским волком. Нет, он морская свинка. Маленькое подопытное существо.

Семен подавил тошноту. Если бы не дурацкое путешествие в Вашингтон, он был бы в порядке. В полном порядке, не сомневайтесь. Но мэтр считал своим долгом предупредить американское правительство. Предупредил. Словно в этом есть какой-либо смысл. Пророков несчастий не любят, верят им, или нет – не важно. Гонцов плохих вестей.

В темнеющем небе смутно угадывался силуэт противолодочного дирижабля. Будем считать, поверили, хотя подводная лодка, скорее всего, находится в сорока милях к востоку. У дяди Сэма дирижаблей достаточно, будем надеяться, что они засекут противника.

Он с тревогой заметил, что действительно надеется, что действительно этого желает. Боится. Раньше он гнал от себя всякие мысли о страхе. Теперь гони не гони – едино. Хотя – можно отключить передатчик и потихоньку поплыть куда-нибудь в сторону Багамских островов. Семен весьма смутно представлял, где расположены эти самые острова. Остается уповать, что достаточно далеко.

Пахло рыбой и солью, запах въелся во все поры судна. Рыболовецкий траулер – это навсегда. Семену нравился этот запах – напоминал первые походы на Привоз, еще с маменькой, они бродили в рыбных рядах, блестящая, свежая, порой живая рыба заполняла собой всё – корзины, плетенные коричневым прочным прутом, деревянные лохани, оцинкованные баки – и просто лежала внавал на мраморе прилавков, оставалось выбрать подешевле, нераспроданную вчера кефаль или скумбрию, пусть потускневшую, зато шедшую за бесценок; по пути домой маменька обязательно останавливалась переговорить с кем-нибудь из знакомых, посетовать на ужасную нынешнюю дороговизну и похвастать ужасно удачной покупкой, таких знакомых обычно встречалось много, но маменька каждый раз обсуждала Привоз обстоятельно, воодушевленно, горячо.

Он прошелся по палубе. Кроме него, на борту было пятеро, но остальные считали, что идет обычный эксперимент – если только к их работе вообще применимо слово «обычный». Счастливые, они не терзаются сомнениями и страхами, предвкушают хорошие сверхурочные, отдых и выпивку.

Радист в рубке обрадовался ему:

– Похоже, мы готовимся бросить вызов Би-би-си?

– Почему нет? – Семену не было нужды заходить сюда, но и бродить в одиночестве стало невмоготу. – Как наша опера?

– Крутится помаленьку, – радист показал на вращающиеся катушки, проволока виток за витком разматывалась, являя эфиру божественные звуки «Тоски». Сегодня Нью-Йорк должен был передавать прямую трансляцию из «Метрополитен». Обойдутся и записью. – Сделать погромче?

– Нет, не стоит. Тихая музыка лучше слышна. – Он постоял пару минут, потом вышел. Дирижабль мигал огоньками в вышине, клонило в сон. Не поспать ли? Семен вернулся в аппаратную. Нет, ничего сделать больше нельзя. Машина настроена, выверена, любое изменение на пользу не пойдет. Остается только ждать.

Двигатели старушки «Маккаби» мерно гудели, подкармливая радиопередатчик и статическую камеру Машины. Несколько граммов, точнее – пять и две десятых. Можно, конечно, переместить и больше, столько, сколько позволит энергия взрыва, но ему нужно именно пять и две десятых грамма. Остальное останется здесь. Миллиарды джоулей первосортной энергии. Мгновенно и безболезненно, как говорил дядя Гершель, зубной врач с Молдаванки.

Никогда не играл в азартные игры – и вот решился. Мессианский бред, да? Пан или пропал. Пропал – обязательно, а вот насчет пана посмотрим.

Семен обошел статическую камеру. Подсчитано, измерено, взвешено. Огненная надпись на стене пиршеского зала. Конец царства. Дайте мне точку опоры, и я таких дел наворочаю!

Правильно ли он подсчитал? Нет, не в техническом плане, здесь Семен был уверен абсолютно. Но – станет ли лучше? Может ли быть лучше в принципе?

Но если не может быть лучше, то и хуже тоже. Мэтр так просто уверен, что мир переделать нельзя. Просто из одной точки разойдутся две параллельные прямые. Неевклидова геометрия наоборот.

Семен налил щедрую (после нас хоть сухой закон, но только после нас) порцию виски, я люблю тебя, Америка, поднялся на палубу и сел в шезлонг. Прохладно, осень. На востоке потемнело до густоты смолы. Будем ждать. И пить.

В момент рождения нового мира творец будет пьян.

Он завороженно смотрел на огненный ком, летевший навстречу, вмиг позабыв обо всем, о страхах и надеждах, стакан выпал из руки и покатился по палубе, ком поднимался вверх, но потом замер, значит снаряд двигается прямо к «Маккаби», ну, давай, давай, ближе, ближе, ближе…

1911 год

Выстрел остановил, отбросил человека. Чувствуя, что все пошло не так, что случилось непредвиденное, непоправимое, но еще не осознав этого разумом, Дмитрий механически выстрелил еще раз, бросил пистолет и побежал назад, побежал только потому, что так было задумано и отрепетировано многажды – в уме. В жизни выходило иначе. Почему-то ноги понесли не к выходу, а опять на балкон. Выстрела здесь то ли не расслышали, то ли приняли за звук откупориваемого шампанского, но поначалу тут, в третьем ярусе, было спокойно. Пришла нелепая мысль, что все пригрезилось, но волна смятения, паники и странного, болезненного восторга поднялась и сюда:

– Стреляли! Стреляли! – Словно все ждали этого, были готовы к этому и боялись обмануться.

Он опомнился и решил спуститься. На лестнице бестолково сновали люди, он протолкнулся сквозь них, оказался внизу, народ толпился у входа в партер, жадно привставая на цыпочки, чтобы разглядеть, что там, внутри.

Он пошел к выходу из театра. Сейчас, совсем немного…

– Ма-алодой чела-авек. – Не по-киевски акая, неприметный мужчина ухватил его за руку, но ухватил цепко, намертво. – Вы куда-то та-аропитесь?

Дмитрий и не пытался вырваться, просто остановился, замер. Перед глазами опять и опять расплывалось пятно на белом сюртуке, на груди, как раз там, куда он целился. Но как? Как могло такое случиться? Ведь это была имитация, он стрелял холостыми патронами!

Люди у входа в партер хлынули назад, в фойе, узнав новость и спеша поделиться с миром:

– Убили! Столыпина – убили!

Марс, 1939

Глава 1

Шаров зажмурился. Ну, сейчас. Кисленький леденец, неуместный, легкомысленный, отвлекал, заставляя сглатывать слюну. Для того и дали мальчику. Он считал про себя: тринадцать, четырнадцать…

Не было ни шума, ни удара, ни толчка, только уши заложило и захолодело внутри, словно клеть ринулась вниз, в забой.

Приехали. Переместились.

Он открыл глаза. Сквозь бязевую стеночку кабинки пробивался голубоватый свет. Пора выгружаться.

Он неловко – и легкость тела, и непривычно медленно раскачивающийся гамак сбивали – соскочил вниз. Соскок тоже получился медленный, сонный. Марс, однако.

– Иван Иванович, мы… уже?

Лукин последовал примеру начальника и теперь стоял, отряхиваясь от несуществующей пыли. Хороший парень, и обращается, как к дяде родному. У нас вообще хорошая молодежь. Замечательная. Достойная смена. Уважает старших, например. Так, уважая, и съест. Этот, похоже, уже начал.

– Уже что, подпоручик? – Шаров подчеркнуто выделил звание. Не люблю амикошонства.

– Ну… Переход… Он состоялся?

– Разумеется. Наша техника безотказна, вы разве не уверены в этом?

– Все-таки боязно. – Лукин решил не замечать холодности капитана. Ничего, всему свое время. – Сколько отмахали. Раз – и мы здесь.

Бязь дрогнула. Снаружи послышались шаги. Наверное, так ходят ангелы: едва задевая землю, готовые в любую минуту взлететь, случись впереди грязь и горе.

– Добро пожаловать в Алозорьевск.

А вот голос был не ангельский. Сухой, скрипучий. Старьевщик на кишиневском базаре или одесский золотарь. Гадать, впрочем, долго не пришлось: занавесь откинулась, и обладатель голоса показался. Старичок в длинном, до пола, докторском халате.

– Добро пожаловать, – повторил он. – Как матушка?

– Вращается помаленьку.

– Это хорошо, – без особой радости произнес старичок. – Позвольте рекомендоваться: санитарный ответственный Кологривкин, третья категория значимости. А вы, полагаю, инспекция из Столицы.

– Так и есть, – подтвердил Шаров.

Из конспирации их департамент любил насылать этакие вот инспекции. Грош цена конспирации в базарный день, а по будням – алтын, но традиции… Свято блюдем-с, да-с. Не щадя живота, ваше-ство!

– Вас ожидают. Сразу после декомпрессии я отведу вас к первому вожаку, – не без гордости – к каким лицам вхож – произнес старичок.

– Зачем декомпрессии? – Лукину не терпелось. На службе Родине мгновеньем дорожи.

– Воздух стравливаем, – успокаивающе объяснил Кологривкин. – Во внутренней зоне давление ноль-четыре земного. Сразу нельзя. Кровь закипит.

– Долго ждать? – Спешит, спешит выказать Лукин рвение.

– С полчаса. Да вы проходите. Присядьте, отдохните. Чаю с дороги не желаете?

– Нет.

Шаров вдохнул марсианский воздух, затекающий в кабинку, тяжелый и несвежий. Отчетливо вспомнилось дело ныряющей лодки «Декабрист», в отсеках которой он провел месяц, прежде чем нашел немецкого шпиона. Настоящего, не выбитого. По выбитым вон Лукин специалист. Хватаешь человека, бьешь с упорством, и готов шпион, хоть английский, хоть японский. Гваделупские не требуются? Извольте приказать, мы мигом…

Кресла оказались зубоврачебные: массивные, с подголовниками, прикрытыми накрахмаленными чехлами. Он сел, вытянул ноги. Приемный зал был копией земного, но копией еще более тусклой, ношеной. Вдоль стен тянулись скамьи, а над ними – сальные полосы, следы голов. Пять лет преобразования Марса, а это – Главные ворота первопроходчиков. Даже единственные, если быть точным. Но излишняя точность – грубейшая ошибка, как говаривал учитель математики в далекие гимназические годы. И везде – в газете, выступлениях, рапортах и молитвах ворота назывались – Главными. Вверху, руками не достать, – панно. Первый покоритель Марса в момент Подвига.

– Носом дышите, так богаче. А к запаху привыкнете быстро, сами не заметите.

– Не моетесь вы здесь, что ли? – недовольно спросил Лукин, морща свой образцовый славянский нос.

– Нас сюда не мыться послали, молодой человек, а преобразовывать планету, – обиделся старичок.

Лукин хотел было осадить Кологривкина, подумаешь, третья категория, открыл даже рот, но не нашелся и только угрюмо посмотрел на санитарного ответственного.

– И каковы успехи преобразования? – спросил Шаров.

– Стараемся, – неопределенно ответил Кологривкин. Ему кресла не хватило, и он ходил вдоль стены со скамейкой. Пол – каменный, не протопчет. – Вы глубоко не дышите, легче, на полвдоха. Иначе голова закружится.

Время тянулось. Шаров покосился на чемоданчик, полпуда личных вещей, положенных уставом, здесь вес совсем ерундовый. Значит ли это, что можно было взять вещей больше? Какая разница. Где ж их взять-то? Достать книжку? Нет, никакого удовольствия читать здесь. И Лукина радовать не стоит, книжка не входила в список разрешенных.

Кологривкин не просто ходил, он еще и посматривал на манометр у выхода. Наконец старик объявил:

– Декомпрессия завершена!

Вот как. Спасибо. А мы бы не догадались. Дверь грязно-серого цвета отошла вбок. Широкий коридор с невысоким потолком того же крысиного цвета, торная дорога Марса. Впрочем, они почти сразу свернули в боковой ход, поуже и почище. Но с охранниками. Еще пост, еще и еще. Никто не спрашивал паролей и документов. В лицо знали. Подготовились. Декомпрессия – штука полезная.

Коридорчик стал совсем узким, на одного рыцаря, зато под ногами появилась ковровая дорожка. Горячéе, горячéе!

Действительно, вскоре они оказались в типичном кабинете-предбаннике: секретарь за столом, по бокам – пара охранников, верховные вожаки на стене (холст, масло, 230 x 160) и спесивая, одетая в кожу, дверь Самого.

– Капитан Шаров, вас ждут. Подпоручик Лукин, вы останетесь здесь. Личные вещи доставят в ваши отсеки.

Чего же сразу не взяли, еще в камере перехода? Не по чину?

Поставив чемоданчик на пол, Шаров взялся за ручку двери. Раскрылась дверь легко, но за ней оказался не кабинет, а тамбур. Пришлось опять постоять, недолго, пару минут. Любят на Марсе декомпрессию.

То ли Шаров принюхался, то ли воздух в кабинете первого вожака был иным, но вонь немытого тела исчезла – напротив, пахло степными травами, простором. Органическая химия на службе людям. И каким людям!

За небольшим, уездные вожаки и поболее имели, столом сидели двое. Гадать особенно было нечего: в кресле напротив двери, прямо под портретами (точная копия картины секретарского кабинета), сидел первый вожак, а несколько сбоку, в креслице уже, – кто-то поменьше. Очевидно, третий, как и везде, ответственный за безопасность.

– А вот и посланец Земли, – преувеличенно бодро проговорил первый вождь. – Капитан Шаров, не правда ли?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Не устали с дальней дороги, капитан?

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Без чинов, без чинов. Меня зовут Александр Алексеевич. Ушаков Александр Алексеевич. Да вы и сами это знаете, верно?

Шаров знал.

– А это – наш третий, Юрий Михайлович Спицин. Ваш, некоторым образом, коллега.

– Очень приятно. – Третий сказал приветствие так, что можно было подумать, и в самом деле – приятно.

– Вы поудобнее, поудобнее располагайтесь. Сбитень, чай?

– Благодарю. – Шаров сел в предложенное кресло.

– Сбитню нам, – в переговорную трубку скомандовал Ушаков.

Внесли – словно по мановению волшебной палочки. И никаких декомпрессий.

– Сбитень на Марсе – первое дело. Воздух сухой, редкий. А снаружи – о! Сейчас еще ничего, лето. Зимой, конечно, люто. – Третий пил сбитень с удовольствием. Лицо его, обветренное, желтого марсианского загара, раскраснелось и вспотело.

– Лето, – подтвердил и Ушаков. – Мы вот сегодня с Юрием Михайловичем ходили-ходили, под солнцем кости парили. Плюс три в полдень, жара.

Наконец сладкий, теплый сбитень был выпит. Шаров последним поставил стакан на поднос. Подстаканник – оловянный, но сделан мастером. Искусства в нем было больше, чем в картинах с вожаками.

– Итак, капитан, может быть, вы нам расскажете, что привело вас сюда. Если не секрет, конечно.

Шаров отстегнул с ремня планшет, открыл неторопливо. Секрет, еще какой секрет. Но не для всех.

– Причиной моей инспекции послужила эта статья. – Шаров развернул бумагу. – Появилась она во вчерашнем номере «Таймс».

– «Таймс»? – удивленно протянул Ушаков.

– Лондонская газета.

– Ну, что у них не одна газета, а много, мы в курсе. – Первый озадаченно разглядывал полосу, густо измазанную цензурными вымарками.

– В статье пишется о невыносимых условиях жизни в марсианских колониях России.

– Не курорт, – пожал плечами Ушаков.

– Упоминается катастрофа в экспериментальном поселке Свободный Труд, когда из-за неполадок подачи кислорода в ночь с седьмого на восьмое августа задохнулись десятки человек.

– Ну, это… – Ушаков вдруг замолчал.

– Постойте. – Третий вожак, Спицин, похоже, понял. – В ночь с седьмого на восьмое августа…

– Тысяча девятьсот тридцать девятого года. Неделю назад, – подтвердил Шаров.

– Но откуда они в Лондоне об этом узнали? – недоуменно и даже гневно спросил первый вожак.

– Полагаю, именно это и должен выяснить наш капитан. Не так ли?

Шарову оставалось лишь утвердительно склонить голову.

Глава 2

– Ваши полномочия? – благожелательно продолжил третий.

Шаров протянул мандат.

– Серьезная бумага. – Спицин передал мандат Ушакову, но тот вернул его Шарову, не читая. Не царское то дело.

– Что ж, можете рассчитывать на наше полное содействие.

– Самое полное, – уточнил Ушаков. – Найдите мне этого мерзавца, отыщите любой ценой.

Похоже, что Ушаков подрастерялся: начинает давать указания.

– Что вам потребуется? – Третий был более опытным в делах безопасности. Неудивительно. Ему по должности положено.

– Всё. Свободный доступ в любое место, к любому человеку, к любому документу. Транспорт. Сопровождающий, компетентный и неболтливый. Остальное – по ходу дела.

– Мы выдадим вам генеральный пропуск. Транспорт – не проблема, если вы действительно хотите выйти наружу. Сопровождающий… – Ушаков вопросительно посмотрел на Спицина.

– Сопровождающим будет санитарный ответственный Кологривкин. Опытный человек, лояльный, по роду службы знающий всех и вся, лучшего и придумать трудно. Ну, а от службы безопасности… Я подойду?

– Ваше превосходительство…

– Тогда решено. Когда вы приступаете к работе?

– Сейчас.

Шаров не ждал ничего иного. Прямой контроль местного руководства. Еще бы. Ведь от результатов расследования зависит судьба самого руководства. Это только говорится – дальше Марса не пошлют. Еще как пошлют! А даже и оставят, то кем?

– Мы выделим вам кабинет, при Департаменте безопасности. Тогда вам удобнее будет пользоваться нашими материалами, да и помощь всегда под рукой будет – конвой или еще кто понадобится. – Третий давно уже все решил. Ну, ну…

– Кабинет, конечно, не помешает. Но сейчас я хотел бы знать, что в действительности произошло в поселении Свободный Труд и почему в Столицу ничего не сообщили?

– Да ничего особенного не произошло, – поморщился Ушаков. – Рабочий момент. Цифры не настолько уж и велики, чтобы выделять их отдельной строкой. Если вам подробности нужны, Юрий Михайлович доложит.

– Конечно. – Спицин и глазом не моргнул. – А лучше всего услышать из первых уст, знаете ли. Проект научный, тонкости… Мы особенно не вмешиваемся, даем людям работать. До известных пределов, конечно. Теперь вмешаемся. Свотрой Орсенева занимается, с ней и поговорить надо.

– Свотрой?

– Свободным Трудом, экспериментальным поселком. Привыкли к сокращению, знаете ли…

– Тогда я хочу видеть вашу Орсеневу.

– Сейчас она как раз должна возвращаться из Свотры. Думаю, через полчаса будет.

– Хорошо. – Шарова эти оттяжки не радовали, но монастырь все-таки чужой. – Мне еще нужны списки всех связанных с этим научным проектом… Свотры… и всех, имеющих доступ к Воротам.

– А на Земле… На Земле проверили?

– Проверяют. Еще как проверяют. – Шаров мог бы добавить, что все проверяемые признались во всем, но ни одно признание не сочли удовлетворительным. Не знал никто о Свободном Труде, об английской «Таймс», да и получить что-нибудь с Марса, минуя Контроль, по-прежнему казалось невозможным.

Но ведь получили!

– Списки мы тоже подготовим через полчасика. А пока, капитан, устраивайтесь. Вас проводят в гостевой отсек, подкрепитесь, а там и начинайте. – Третий вежливо предлагал ему удалиться. И славненько. По крайней мере, обошлись без велеречивых упоминаний Третьего Рима, Наследства Шамбалы и прочей верноподданнической риторики.

На выходе декомпрессии не было. Зато был Кологривкин, санитарный ответственный.

– Я провожу вас в отсек. Рядышком, а с непривычки найти трудно. – Старичок повел его по коридорам. Вергилий или Иван Сусанин? Вергилий Иванович Сусанин.

Впереди послышались окрики, шум. Невидимо, за поворотами, шли люди.

– Пополнение, вечернее пополнение, – охотно пояснил Кологривкин. – По уставу я их принимаю, но теперь придется помощничку моему. Ничего, он смышленый.

– Пополнение?

– Ну да. Новые поселенцы. Человек сорок-пятьдесят, думаю. Обычно максимум пятьдесят набирается.

Путь их свернул в сторону, коридорчики были окрашены веселеньким желтым цветом.

– Вот здесь вам жить. – Кологривкин открыл дверь с табличкой «№ 2-А» Жилье не манило. Камера, а не жилье. Без окон, как и все виденное до сих пор. Но Кологривкин явно восхищался роскошью. – Вот здесь – удобства. Расход первичной воды – из синенького крана, видите, десять литров в сутки, а вторичной – вообще ненормирован.

Первичной? Вторичной? Шаров не стал уточнять.

– Это ваш ключ.

– А подпоручик Лукин, он где?

– Да рядом, в номере два «эс». За углом как раз. Позвать?

– Пока не нужно.

– Тогда я оставлю вас на полчасика. Располагайтесь.

Без Кологривкина номер показался чуть просторнее. У кровати стоял его чемоданчик, удивительно вписавшийся в спартанскую обстановку. Вторичная вода, надо же.

Впрочем, вода как вода – на вид, на запах. Пробовать ее Шаров не стал и умылся тоже – из синенького крана. Текла вода тонкой струйкой, экономно, и была – ледяной. Поневоле беречь будешь.

Шаров посмотрел на часы. Надо будет о местном времени справиться. Сколько у них длятся полчасика?

Ровно тридцать минут. Вернулся санитарный ответственный с запечатанным пакетом с бумагами: генеральным пропуском (несмотря на громкое название, документ оказался невзрачным), длинным, на пять страниц, списком лиц, участвующих в разработке «Легкие» поселка Свободный Труд, и, поменьше, едва на лист – задействованных в обслуживании установки перемещения. Еще принес Кологривкин карту, с грифом «секретно», – Алозорьевск и его окрестности. Свободного Труда на карте не было.

Пока Шаров укладывал бумаги в планшет, старик молча стоял у двери. Молча и как-то скованно. Совсем иначе, чем раньше. Интересно, какие новые указания он получил?

– Позовите, пожалуйста, Лукина.

Подпоручик явился незамедлительно.

– Устроились?

– Так точно, Иван Иванович, виноват, камрад капитан. – И тут Лукин не сплоховал, обращение не воинское, а партийное, мол, помни, друг, перед партией мы равны, и подпоручик, и капитан. Неизвестно еще, кто равнее, да…

– Тогда, подпоручик, выясните, у кого была возможность отправить сообщение на Землю в течение срока от происшествия до публикации в газете. Составьте список, а позднее мы его изучим.

– Слушаюсь, камрад капитан. – Лукин браво развернулся, щелкнул каблуками. Как он быстро приноровился к Марсу, сокол. Тренировался?

– Теперь я хочу видеть Орсеневу.

– Прикажите вызвать ее в ваш кабинет?

– Кабинет? Ах да, кабинет… Нет, я бы хотел встретиться на ее территории. Далеко она работает?

– В Научном корпусе. Здесь всё недалеко, в Алозорьевске, если идти сквозными ходами. Минут шесть, семь.

И действительно, через семь минут они были у входа в Научный корпус. Их ждали.

– Проходите, пожалуйста. – Вид у встречающего был вполне академический, но Шарову показалось, что это – свой. В смысле – из того же департамента. Все там свои такие, что чужих не нужно. – Позвольте представиться – магистр Семеняко, товарищ директора по науке.

Магистр, да уж. Гец фон Берлихинген унд Семеняко. Шаров пожал протянутую руку:

– Капитан Шаров.

– Коллега Орсенева сожалеет, что не смогла встретить вас сама, но у нее в графике важный эксперимент. Она просит подождать, немного, минут десять. Или, если хотите, я проведу вас в лабораторию.

– Ведите.

Коридоры Научного корпуса пахли иначе – аптекой, грозой, почему-то сеном, но не свежим, а тронутым, с мышиным пометом.

– Прошу, – открыл дверь Семеняко.

Они оказались в небольшой комнате, сотрудники – три женщины в подозрительно свежих халатах – вытянулись при их появлении.

– Лидия Николаевна в боксе, – доложила одна из них.

– Работайте, работайте. – Магистр неопределенно помахал рукой, и женщины вновь склонились над микроскопами. Бурная научная деятельность.

Магистр подошел к стене, раздвинул шторки, открыв круглый, с блюдце, иллюминатор.

– Бокс, – жестом он пригласил заглянуть внутрь.

Смотреть, собственно, было не на что. Сквозь запотевшее стекло смутно виднелась двигающаяся меж стеллажей фигура в комбинезоне.

– Здесь воспроизведена атмосфера Марса, – пояснил магистр. – Вернее, она была марсианской, но теперь, в ходе эксперимента, параметры ее значительно изменились. Не земная, пока еще нет, но ею вполне можно дышать, при определенной привычке, разумеется. Ну вот, коллега Орсенева сейчас выйдет.

Санитарный ответственный тоже посмотрел в окошко, но ничего не сказал. Он вообще помалкивал при Семеняко. Нужно учесть.

Послышался приглушенный шум – за стеной, в боксе. Или в шлюзе? Наконец дверь отворилась.

Халат на Орсеневой был явно непарадный: мятый, жеваный и несвежий. Мы тут дело делаем, вот так-то. И сама хозяйка лаборатории производила впечатление уставшей, измотанной женщины.

Впечатление? Чушь. Она на самом деле была такой.

– Орсенева. – Рука ее дернулась навстречу, на полпути замерла и уже волевым усилием протянулась в приветствии. Обычное дело при встрече со штатными служащими Департамента безопасности. Спинной мозг, подкорка, лобные доли коры.

– Капитан Шаров, – представился он. – Мне нужно поговорить с вами.

– Пройдемте в мой кабинет, – предложила Орсенева.

Кабинет оказался в смежной комнате.

– Пожалуй, ответственному лучше остаться здесь. – Магистр небрежно показал на Кологривкина.

– Пожалуй, – согласился Шаров. – А также и вам.

– Я тогда пойду к себе. – Товарищ директора по науке не обиделся.

Вдвоем с Орсеневой они прошли в кабинет.

– Чем могу быть вам полезна? – спросила она, едва они уселись на стулья. Неважные, кстати, стулья.

– Мне необходимо знать, что произошло в экспериментальном поселке. Насколько я понял, лучше вас никто об этом не расскажет.

– Это режимные сведения.

– Я и сам режимный человек, Лидия Николаевна. – Шаров показал свое генеральное удостоверение. – Убедились?

– Вполне, капитан. Собственно, эпизод произошел из-за технических накладок и к нам прямого отношения не имеет.

– Вот как?

– Мы, моя лаборатория, решаем одну из основных проблем поселенцев. Из всех трудностей, с которыми столкнулся человек на Марсе, недостаток кислорода наиболее серьезен. Температура, низкое давление – к этому большинство приспосабливается, но крайне незначительная концентрация кислорода препятствует автономности поселений. Ежедневно приходилось – да и по сей день приходится – доставлять кислород с Земли, непродуктивно загружая канал перемещения. Сейчас мы близки к тому, чтобы отказаться от земного кислорода. – Вероятно, Орсенева произносила свою речь не единожды: слова, фразы словно мухами засижены. Интересно, есть ли мухи на Марсе? Надо Кологривкина спросить, ему по должности знать положено. – Моя лаборатория, идя путями великой русской науки и творчески развивая идеи биологии Мичурина, – (Точно, это доклад. Отчетный, юбилейный, перед вожаками. Послушаем и доклад.), – вывела гибрид с уникальными свойствами. Взяв за основу один из видов лишайника, мы скрестили его с местным, марсианским грибком. Как работают земные растения? Разлагая углекислый газ, они используют углерод для построения своего тела, а кислород отдают в атмосферу. Наш же лишайник разлагает окись кремния, которого на поверхности Марса с избытком. В ходе процесса кремний идет на развитие растения, а кислород – кислород получают люди.

– То есть вы хотите дать Марсу земную атмосферу?

– Это в перспективе. Ближайшая задача – обеспечить кислородом наши поселения.

– И вы ее решили?

– Еще есть определенные трудности. Так, бурное развитие растений требует соответствующей органической подкормки, необходимо также закрепить наследственные факторы гибрида. Перед нами стоит задача сделать лишайник и пищевым продуктом.

– Это очень, очень интересно, Лидия Николаевна, но как ваша работа связана с событиями в поселении Свободный Труд?

– Свотра… Свободный Труд – первый поселок, перешедший на полное самообеспечение кислородом.

Глава 3

Текст кончился. Теперь Орсенева подбирала слова медленно, осторожно. Свои слова, неутвержденные, неодобренные. Слова, за которые приходится отвечать.

– Значит, поселок – ваше детище?

– Нет, разумеется, нет. Мы лишь поставили систему воздухообеспечения.

– И она не сработала, верно?

– Она работала вполне удовлетворительно, но преступная небрежность поселенцев привела к… привела к тому, к чему привела.

– К гибели людей?

– Да.

Люцифериновую панель в кабинете давно не обновляли, и света недоставало, однако Шаров мог поклясться – Орсенева была совершенно спокойна. Уставшая, вымотанная, но спокойная. Свотра – Шаров перешел на местное название – интересовала Орсеневу постольку поскольку.

– В чем же заключалась эта… небрежность?

– Свотра – поселок производственный, все заняты на добыче русина, – слово «добыча» Орсенева произнесла по-горняцки, с ударением на первый слог, – к тому же объявили ударную вахту и дежурными по поселению оставили неподготовленных детей. Система «Легкие» работает так: днем, когда наиболее интенсивное высвобождение кислорода, он закачивается компрессором в баллоны, откуда ночью высвобождается на поддержку дыхания людей. Дети же пустили весь кислород в жилые отсеки, не наполнив баллоны и на треть. Чтобы их не наказывали, они подправили показатели манометров. Поэтому ночью и случился замор.

Слово сказано. Замор. Вот, значит, как…

– И все погибли?

– Да… Кажется.

– Кажется?

– Мы обследовали систему «Легкие» и дали заключение. Другими аспектами происшедшего занимались соответствующие службы.

– Сегодня вы тоже были в поселке?

– Да, проверяла работу оранжерей. Мы совместно с инженерной службой внесли изменения. Теперь создан страховой запас кислорода, и случившееся больше не повторится.

– Значит, поселок скоро снова примет поселенцев?

– Скоро? Он уже заполнен. И, нет худа без добра, мы даже смогли повысить концентрацию кислорода в отсеках за счет усиленной подкормки лишайника. Так что адаптация поселян прошла практически безболезненно и Свотра скоро выйдет на график добычи. Нас, я уже говорила, напрямую производство не касается, но все-таки… Невыполнение плана может дискредитировать нашу работу.

Шарову казалось, будто он уже месяц сидит в этом кабинетике, ведет бесконечные и безрезультатные разговоры, ни на пядь не приближающие его к цели. Болезненная адаптация, не иначе. Пора проситься на добычу русина, где много-много кислорода.

– Благодарю вас за сотрудничество. Вероятно, мне придется и в будущем прибегнуть к вашей помощи.

– Я всегда готова исполнить свой долг. – Показалось ему или действительно в голосе Орсеневой послышалось облегчение? Будто это имеет значение.

Он попрощался, вышел в первую комнату, комнату с микроскопами, как обозначил он ее для себя. Три лаборантки (если это были лаборантки) поспешно уткнулись в окуляры. У двери, на стуле, терпеливо ждал Кологривкин.

Шаров опять подошел к окошку бокса, раздвинул кем-то сдвинутые шторки. Нет, видимость стала еще хуже, совсем запотело окошко. Легкие, значит.

– До свидания, сударыни, – сказал он громко. Те хором пробормотали что-то неразборчивое. Что ж, была без радости любовь…

– Куда теперь? – Кологривкин, похоже, набрался бодрости в обществе дам. – К товарищу директора по науке?

– А вы сумеете найти его? – Шаров с сомнением посмотрел на переходы Научного корпуса. Двери и номера не все имели, а чтобы табличку какую – роскошь, излишество.

– Разумеется. Я в Алозорьевске каждую щель знаю. – Санитарный ответственный, похоже, не хвастал. Просто искренне заблуждался.

– Сколько же человек работают в Научном корпусе?

– Семьдесят четыре. – Кологривкин ответил сразу, без запинки. Таблица умножения на пять.

– А в Алозорьевске?

– Постоянный штат – две тысячи четыреста человек. Ну, еще, конечно, люди из рабочих поселков бывают, поселенцы…

– Много их, рабочих поселков? И много ли в них людей?

– Вот этого не скажу. Не мой уровень. Тысячи четыре приблизительно.

Ладно, ограничимся пока шестью тысячами четырьмястами подозреваемыми. Минус единица. Лицо, называющее гибель людей замором, вне подозрений. Пока.

Магистр Семеняко оказался за дверью номер четырнадцать.

– Вот, видите, пакость какая. – Он показал Шарову баночку. – Наши медики дали. Руки болят. Кожа трескается и заживать не хочет.

– Правда? – Шаров внимательнее посмотрел на руки магистра. Не хватает еще лишай подцепить.

– Нет, это не заразно. – Семеняко перехватил взгляд капитана. – Наверное, из-за контакта с металлами.

– Какими металлами? – Шарову стало неловко. Хорош, нечего сказать. А еще докторский сын.

– Моя тема. Естественное перемещение. Удивительный феномен, знаете. Вот уран, например. Исчезает невесть куда, а на его место, опять же невесть откуда, перемещается свинец. И это безо всяких генераторов, молний, тихо и незаметно.

– Очень интересно, – покривил душой Шаров.

– Энергия, безусловно, расходуется, но внутренняя. Добраться до нее, извлечь, заставить работать – задача, достойная русской науки. – Семеняко обернулся на портрет Ломоносова, висевший над столом.

– Насчет науки. – Шаров решил, что одной речи за день достаточно. – Какие работы ведутся здесь, в Алозорьевске?

– В основном прикладные, связанные с освоением. В перспективе, когда мы получим статус отделения Академии, сможем заняться и фундаментальными вопросами, но сейчас от нас ждут практической отдачи, быстрой и эффективной.

– А поподробнее?

– Прежде всего, лаборатория Орсеневой…

– Это я знаю, – поспешно вставил Шаров.

– Биохимическая лаборатория, самая большая, двадцать человек. Переработка органики, построение полузамкнутого цикла. Питание переселенцев – вопрос вопросов. Затем – механики. Разработка коммуникаций, транспортники. Группа астрономов – три человека. Метеорологи, геологи. Моя группа. В общем, решаем сугубо практические задачи. На создание вечного двигателя, беспроволочного телеграфа и прочих утопий не отвлекаемся.

– Вы все перечислили?

– Остается лаборатория директора. Там действительно теоретики. Наблюдение за полями перемещения и создание единой теории поля. Два человека.

– Вы как будто скептически относитесь к этой проблеме?

– Помилуйте, разве я смею? Я всего-навсего магистр, а Кирилл Петрович Леонидов – академик, десять лет провел в Кембридже.

– Но разве теория поля не признана лженаучной? – Шаров вспомнил университетские семинары. «Вещество, вещество и еще раз вещество!», ломоносовский завет.

– Директор вправе сам выбирать себе тему, – дипломатично ответил Семеняко.

– Вы поддерживаете связь со своими коллегами?

– Ну… – Было ясно, что Семеняко задет. Словно калеке в лицо сказали, что он калека. – Мы получаем литературу – журналы, монографии… Сами посылаем статьи, без подписи, но все же…

– А личное общение? Ваши сотрудники, вы сами бываете на симпозиумах, съездах?

– В силу специфики нашего учреждения в настоящее время персональное участие в такого рода мероприятиях считается нецелесообразным, – бесцветным, невыразительным голосом ответил Семеняко, но глаза кричали: Ублюдок! Поганый, сволочной ублюдок!

– Хорошо. Контакты с зарубежными учеными также отсутствуют?

– Год назад была английская делегация. Со станции Берд. Об этом много писали в Газете.

– Я помню. Встреча в Алозорьевске. Визит вежливости, не так ли?

– Прибыли два представителя марсианской станции Берд, познакомились с городом, посетили Научный корпус, провели совместный эксперимент, определение напряженности поля перемещения, и в тот же день отбыли назад, – монотонно, механически сообщал Семеняко. Говорящая машина к вашим услугам. – В непосредственном разговорном контакте в Научном корпусе были задействованы двое: директор Леонидов и я, в постановке эксперимента с российской стороны участвовали те же. Отчет о встрече передан в соответствующие инстанции, замечаний не последовало.

– Чего только в этих инстанциях не случается. А как, каким путем оказались здесь англичане?

– Сначала со станции Берд их переместили через Гринвич и релейную цепь в Пулково, а уж из Пулково – сюда. И возвращались они так же.

– А напрямую? Возможно перемещение напрямую?

– Исключено. Во-первых, станция Берд от нас в трехстах верстах, понадобилось бы полдюжины ретрансляторов. И во-вторых, наши и бердовские передатчики работают в зеркальном режиме – мы возвращаем на Землю ровно столько массы, сколько она посылает нам. Собственной мощности не хватит на посылку и кошки.

– «Сколько в одном месте прибудет, столько в другом тут же убавится», – процитировал Шаров слова основоположника наук. Вернее, прочитал – они бронзовыми буквами выведены были под портретом Михайлы Васильевича.

– Совершенно верно.

– Насколько я помню, намечался ответный визит?

– Намечался. Но в настоящее время никакой подготовки не ведется.

– Да, да… – Шаров знал почему. И каждый знал. Год назад Россия пыталась подружиться с Англией против Германии, но сейчас английская оттепель кончилась, вернулись морозы. Оймяконские.

– А письма? Вы… или академик Леонидов? Не обмениваетесь ли письмами с англичанами? – сказал, понимая, что несет чушь.

– Ну какие письма, капитан, – вдруг озлился Семеняко. – Я из дому, от жены три года вестей не имею. Мы – и письма в Англию! Без права переписки, понимаете? Без права!

– Вы успокойтесь. – Шарову Семеняко не понравился с самого начала, но сейчас на мгновение стало жаль магистра. Жалельщик нашелся. Работу работай, тогда и жалеть времени не станет. Уяснил? Так точно, ваше-ство! Я страсть какой умный!

– Простите. – Товарищ директора по науке взял себя в руки. – Что-то я не того наговорил.

– Ничего страшного. Значит, утечка сведений отсюда исключается?

– Во всяком случае, я не представляю такой возможности. А что, имеет место?

– Имеет. Только это секрет.

– Понимаю… – Семеняко посмотрел на санитарного ответственного.

– Он допущен, – успокоил магистра Шаров. Бо-ольшой такой секрет, секрет на весь свет.

– Если вы хотите видеть академика…

– Хочу? Это моя обязанность, все, что я делаю здесь, – обязанность. Здесь и в любом ином месте.

– Тогда позвольте мне представить вас академику. Ваш провожатый… Академик иногда бывает резок.

– Я подожду вас в музее, – с готовностью согласился Кологривкин. – Он здесь, рядышком, в фойе конференц-зала.

Академик Шарова не узнал. Еще бы. Сколько лет прошло – пятнадцать? Нет, двадцать один. Не люблю арифметику. Слишком точная наука.

– Пополнение? На укрепление научных сил?

– Нет, – поспешил представить Шарова магистр.

– А… Департамент… Наукой заинтересовались?

– У нас всем интересуются.

– Широкий профиль? Похвально, похвально. Может быть, просветите старика, а то бьюсь-бьюсь который год, а до сути добраться не могу.

– К вашим услугам. Если вопрос мне по силам.

– По силам, по силам. Вы ведь доки. Так вот: почему Луна не из чугуна?

А он шутник, академик. И даже фрондер – вместо обязательного портрета Ломоносова повесил англичанина.

– Интересуетесь? Это сэр Исаак Ньютон. Не последний человек в мире науки, поверьте.

– Нисколько не сомневаюсь.

Портрет был неплох. Настоящий портрет, не олеография. И смотрел сэр Исаак с грустью – вот и ему пришлось хлебнуть Марса. Не думал, не гадал, и надо же… От сумы, тюрьмы и Марса никогда не зарекайся. Действует атмосфера кабинета. Раньше, двадцать лет назад, попасть в лабораторию Леонидова было мечтой любого студента, легенды о Леонидовских пятницах ходили самые невероятные. Сбылась мечта. Как всегда, не так и не тогда.

– Ну, капитан, что в вашем департаменте насчет Луны решили?

– Луны? А зачем ее из чугуна делать? Непрактично. Тяжелой Луне никак нельзя быть, оторвется от хрустального свода, двойной ущерб: в небе дырка и на Земле что-нибудь раздавит. Да и чугуна столько не отлили, на целую Луну. На месяц разве, и то на самый узенький.

– Удовлетворительно. С двумя минусами за избыточность аргументов. Что на этот раз заинтересовало ваш департамент?

– А мы всем интересуемся, кто знает, что в жизни пригодится. Позавчера перемещением, вчера русином, завтра, может быть, свойствами урана. – Шаров заметил, как улыбнулся сконфуженно Семеняко. Ничего, ничего, все может быть, и уран на что-нибудь да сгодится.

– Так чем могу служить?

– Пока не знаю, – честно ответил Шаров.

– Знать вопрос – все равно что знать ответ, – назидательно произнес академик. – Может быть, вас интересует теория поля? Или наличие электрических разрядов в атмосфере Марса? Мы тоже прикладной тематики не чураемся. Такой громоотвод соорудили, только сверкни где молния. Будете снаружи, обязательно полюбуйтесь.

– А что, есть молнии?

– Марсианские. По мощности – миллионные доли земных. Впрочем, все отчеты регулярно передаются по инстанциям.

– Пожалуй, я подумаю над вопросами. И тогда, может быть, снова побеспокою вас.

– Уж в этом я уверен, капитан. – Академик даже не привстал со стула. Пренебрег. Ох, академик Леонидов, академик Леонидов…

Музей Научного корпуса оказался дюжиной стендов: защитный костюм покорителя, дыхательная маска покорителя, макет приемо-передатчиков материи Попова – Гамова, образцы полезных ископаемых, целый стенд отдан русину: химический состав, сравнительный анализ местных и земных (боливийских) образцов, макеты добывающих машин, схема рудника Русич, все очень познавательно. Но Кологривкин предпочел стенды натуры: флора и фауна. Шаров тоже полюбопытствовал. Марсианский шакал напоминал карикатурного бульдога с огромной грудной клеткой и длинными зубами.

– Это он с виду грозный. – Кологривкин показал на чучело. – А на деле так видимость одна. Фунта четыре весит, массфунта. Одни легкие внутри, а кости – что прутики, гнутся. Зубов, правда, много, в три ряда.

Марсианские зайцы смотрелись почти как земные.

– Послушайте, Кологривкин, сколько вам лет?

– С одна тысяча седьмого года. Тридцать два, если по-земному считать.

– Проводите меня в Департамент. Кажется, у меня там есть кабинет.

Глава 4

Шаров запечатал пакет и протянул его Лукину:

– Это наш сегодняшний рапорт. Проследите, чтобы его переправили поскорее.

– Слушаюсь, камрад. – Лукин аккуратно спрятал пакет в планшет. – Очередной сеанс перемещения совсем скоро, с ним и перешлю.

– И помните: вы отвечаете за сохранность документов. Здесь никто, повторяю, никто не вправе прикоснуться к пакету.

– Я лично вложу его в почтовый контейнер, – заверил подпоручик.

– Прекрасно. И тогда будем считать сегодняшний день завершенным. Отдыхайте. Жду вас завтра здесь – с самого утра. День будет сложным.

Подчиненный должен быть загружен, чтобы времени не оставалось на доносы. Урывками, на бегу, второпях разве донос напишешь? так, жалкую кляузу. Еще никто начальника за то, что подчиненных школил, не наказывал. А наоборот – сплошь и рядом. Он же, подчиненный, и наказывал. Как истинный патриот любимого мною Отечества, считаю обязанностью своею довести до Вашего сведения, что… и т. д. и т. п. Доказывай потом – без права переписки.

В дверь постучали. Никак Лукин обернулся? Или налетели на него шпионы и отбили пакет – шесть страниц рутины?

Оказалось – санитарный ответственный. Просто лист банный, а не человек.

– Я – за нарочного. Велели передать. – Он протянул незапечатанный конверт.

Шаров открыл клапан, достал бумагу – белую, гладкую. Документы на такой не пишут. Смазывается текст, стоит раз-другой пройтись по поверхности.

Это было – приглашение. Мол, по-простому, будут только свои, без формальностей. К первому вожаку. Он посмотрел на часы. Оставалось едва с полчаса.

– Большая честь, – пробормотал он. – А куда же идти?

– А я на что? – Кологривкин был в курсе. – Успеете, успеете.

– Ну, тогда побежали… в номер два «а», так, кажется?

– Совершенно верно.

Наверное, он и один нашел бы свое пристанище. На следующий день или попозже, но нашел. Хотя чего легче: серый коридор Департамента, два коридора управления, затем городские переходы: голубой, поворот налево, красный, поворот налево и прямо, зеленый, два поворота направо. Всё. Шесть минут в хвосте Кологривкина.

– Так я за вами зайду через двадцать минут, – деликатно откланялся на пороге санитарный ответственный.

За это время Шаров успел израсходовать всю «первичную» воду – оставил стаканчик для питья – и переодеться в парадный мундир. Наставление для господ офицеров: всегда, в любом месте вы должны иметь с собою парадный мундир и смену чистого белья, чтобы, будучи приглашенными в светское общество, могли выказать себя как подобает человеку военного звания. Не дураками писано!

По Кологривкину можно было часы проверять. Человек-хронометр. Как рассказал ответственный Шарову, время на Марсе было разное. В Алозорьевске – столичное, так столице было удобно, и какая разница, все равно неба нет, а в поселениях времени вообще не было, жили по гудкам: побудка, работа, поверка.

Шаров уже не удивлялся безлюдью переходов: не принято было в городе гулять. Отслужил четырнадцать часов, поел, где кому положено, – и отдыхай, зря кислород не жги. Общаться – перед службой, на политчасе. Ничего, на Земле тоже к тому шло.

Квартал вожаков – просторный, раза в три шире других, охранялся. Тамбуров не было, но воздух всегда оставался свеж. Отсюда он и растекался по всему Алозорьевску по сложной вентиляционной системе, двести верст ходов и труб, а бежит сам, без моторов, естественным током.

Шаров слушал пояснения Кологривкина, недоумевая, зачем было посылать на Марс его, Шарова. Спросили бы санитарного ответственного, кто шпион, и дело с концом. Очень даже просто.

Резиденция первого вожака узнавалась безошибочно: будочка с охранником, яркие панели люцифериновых светильников, даже что-то вроде площадки.

– Девятнадцать ноль-ноль. Я буду вас ждать. У входа в квартал.

Охранник доложил о нем в переговорную трубу и, получив разрешение, пропустил Шарова.

– Первый вожак ждет вас. – Двери распахнул не то денщик, не то вестовой – в армейской форме, но без погон. – Следуйте за мной.

Следовать было куда: анфилада комнат, переходы, переходы…

– Капитан Шаров! – возвестил вестовой.

Гостиная была – впору и земной: большая, высокая, лишь отсутствие окон выдавало Марс. За роялем сидела барышня, наигрывая упаднического Шопена, с десяток человек делали вид, что слушают.

– Иван Иванович! – встретил его третий. – Хозяин сейчас будет, а пока я познакомлю вас с нашим, так сказать, бомондом.

Так сказать бомондом оказались местные вожаки – расселения, снабжения, добычи (опять с ударением на первый слог) и перемещения вместе с женами. Шарова они встретили настороженно, хотя и улыбались, как улыбаются новой собаке начальника: вдруг укусит, гад. Было сказано несколько приличествующих слов о матушке-Земле, выражены надежды на дальнейшее продвижение по пути народного благоденствия и все прочее, произносимое в присутствии офицера департамента. Скучно и неловко. Наконец процедура знакомства окончилась, и Шарову удалось с видом озабоченного и занятого человека сесть в уголке рядом с симпатичной акварелью – весна, лужи и проталины, опушка голого леса.

– Нравится? – Барышня покинула рояль и присела рядом с ним на диванчик. Тот и не скрипнул.

– Нравится.

– Это моя работа.

– Очень нравится. – Шаров не лукавил. – Крепко написано. Школа Лазаревича?

– Угадали, – барышня смотрела на Шарова с неподдельным интересом. – Или вы знали?

– Что знал?

– Лазаревич – мой учитель.

– Вам нравятся его работы?

– Я говорю не в переносном, а в буквальном смысле. Он дает мне уроки живописи.

– Вот как? – Непохоже, чтобы она шутила.

– Я – Надежда Ушакова, дочь Александра Алексеевича.

Дочь первого вожака Марса? Тогда понятно. И раньше понятно было, а сейчас еще понятнее.

– А музыке кто вас учит?

– Рахманинов. Только я неважная ученица.

Девушке было лет семнадцать, и милая непосредственность, с которой она говорила о своих учителях, не раздражала – напротив, казалось, так и дóлжно Лазаревичу и Рахманинову учить это диво.

– А про вас мне papá рассказывал, он на вас материал с Земли получил. Вы – капитан Шаров, лучший в своем роде, правда?

– Каждый из нас в своем роде многого стоит. – Шаров и не пытался разгадывать планы первого. Разве не может он заинтересовать юную барышню сам по себе? Все же офицер, новое лицо. Имеет он право потешить себя иллюзией обычной жизни?

Конечно. Конечно нет.

– Вы действительно видели цесаревича? Я имею в виду – близко? Разговаривали с ним?

– Как с вами. – Вот теперь понятно. Девушка мечтает о прекрасном принце. Дочь вожака – монархистка. Парадокс? Среди молодежи приверженцев монархии становится больше и больше. Скоро Департамент сочтет это проблемой и начнет решать. Ладно, что это он все о плохом да о плохом.

– Он действительно красив, цесаревич? Я спрашиваю как художница, – поспешила добавить девушка, краснея.

– Вероятно. Я не ценитель мужской красы. Нормальный, хороший мальчик. Ему всего четырнадцать лет.

– И у него нет страшной болезни его отца?

– Нет, цесаревич совершенно здоров. – Бедняжка, наверное, искренне считает, что император Алексей скончался от гемофилии. Почему нет? Она же не служит в Департаменте.

– Там, в бумагах с Земли, написано, что цесаревич хотел сделать вас бароном.

Ну вот, и до Марса дошли слухи.

– Баронами рождаются, Надежда Александровна.

– Просто Надя.

– Хорошо, Надя.

– Я знаю, цесаревичу этого не позволил регентский совет. Но потом, когда он коронуется?

– Подождем и посмотрим, Надя. Вы давно на Марсе?

– Четыре года. Как рарá сюда направили, так мы с мамой здесь и живем. Четыре года – это много?

– Ну…

– Говорят, что, если пробыть на Марсе пять лет, потом невозможно вернуться на Землю. Тяжесть придавит.

– Какая в вас тяжесть, Надя. К тому же разрабатываются новые методы приспособления. Да, какое-то время тяжело, но затем все входит в норму.

– Я тренируюсь. Знаете, кольчугу ношу, нет, не сейчас, – она поймала взгляд Шарова, – гимнастикой занимаюсь, на охоту с рарá хожу. Это ведь поможет?

– Безусловно.

– Это вы так говорите. Успокаиваете.

– Я не врач, но думаю – движение никому не вредит. Физическая культура. Mens sana in corpore sana.

– Надеюсь, – вздохнула Надя.

Шаров осмотрелся. На них не то чтобы глазели, но искоса поглядывали. Замкнутое общество. Запасаются темой для пересудов. Офицер, беседуя с дамами и особенно с девицами, вести себя должен сообразно правил общества, не допуская громкого смеха, излишне вольных жестов, двусмысленных выражений и прочих действий, кои можно было бы злым языкам толковать превратно.

– Конечно, вам скучно. – Надя понимающе вздохнула. – Вы привыкли к великосветскому обществу, а мы здесь все – кухаркины дети. Кроме меня: я – кухаркина внучка. – Она с вызовом посмотрела на Шарова. Продукт великих перемен, здорового движения нации, обновления аристократии.

– Скажу вам по секрету – я сам сын кухаря.

– Ну, вы… – И, спохватясь, добавила: – То есть я хочу сказать, что вам не приходится корчить из себя важную персону. Вожаки! Но ведь на Марсе.

– В древности говорили – лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме.

– Быть в Риме и значит быть первым, – возразила Надя. – Но чтобы это понять, надо навсегда поселиться в деревне. Вы пойдете с нами завтра на охоту?

– Боюсь, меня ждут другие дела.

– Но вы ведь быстро справитесь с вашим заданием, правда?

– Я постараюсь. – Ну вот, началось. Всем нужен скорохват. Чтобы поймал поскорее кого нужно, мы сами подскажем кого, и убрался бы отсюда подальше, людей не нервировал. А за нами не пропадет, отблагодарим, не сумлевайся.

– Какая у вас интересная работа, я читала в книгах – про майора Пронина, капитана Иванова. Даже жуть охватывает.

О, капитан Иванов! Герой списка разрешенных книг, дитя отдела пропаганды, былинный богатырь, пачками отправляющий на тот свет тайных и явных врагов нации! Голубоглазый русак с соломенными волосами! Тебя любит, о тебе мечтает марсианская дева!

Завидки берут, кухарев сын. Шаров откашлялся.

– Видите ли, Надя, книги, беллетристика не всегда совпадают с реальностью.

– Правда? Я, конечно, понимаю, что пишут о самом интересном, опуская детали, но ведь и интересного – много?

– Бывает, – пришлось соврать Шарову.

– Вот вы скажите, что главное для контрразведчика – смелость, проницательность, умение драться и стрелять?

– Умение выполнять приказы, наверное. Не знаю. Я ведь не контрразведчик.

– Ну, все так говорят.

Да уж, говорят. Жандармская ищейка – если литературно, при дамах.

– А на кого вы собираетесь охотиться?

– Сейчас, летом, много шакалов. Жируют, кроликов травят. А мы – их.

– Кроликов, значит, спасаете. – Шарову стало неуютно.

Шакалы охотятся на кроликов, люди – на шакалов, Департамент – на людей. При чем здесь Департамент? Охотится персонально он, капитан Шаров, спасая… Знать бы, кого он спасает. Себя, любимого. Свою собственную побитую молью шкурку. Дрянцо шкурка, так ведь другой нету. И рад бы поменять, а нету. Издержался, протратился. Бедный, бедный капитан Шаров…

– А вот и рарá, – спасла Шарова от слез Надя. Очень, очень своевременно. Что может быть банальнее рыдающего офицера Департамента? Разве нильский крокодил.

Присутствующие не то чтобы замолкли совсем, но – притихли. Присмирели. Вожак пришел.

– Не заговорила она вас, капитан? – Ушаков подошел прямо к ним, минуя иных. – Надя у нас известная болтушка.

– Но, рарá, – запротестовала дочь.

– Ладно, ладно, лучше сыграй нам что-нибудь веселенькое, приятное.

Надя обиженно села за рояль и забарабанила собачий вальс.

– Скоро взрослеть начнет, – немного озабоченно проговорил первый вожак. Допустил до семейных дел. За своего, значит, считает. Цени, капитан.

Надя перескочила на Штрауса.

– Пам, пара-пам, пам-пам, пам-пам, – вторил ей отец. – Превосходно, не так ли? – Было неясно, относится это к мелодии, исполнению или самой исполнительнице, но Шаров согласился со всем.

– Итак, капитан, можем ли мы надеяться на скорейшее завершение вашей сложной и ответственнейшей миссии?

– Наверняка сказать пока трудно…

– Помните, что мы готовы оказать вам любое содействие. Любое, понимаете?

– Я очень ценю ваше содействие. – Шаров смиренно склонил голову. Понимаю, как не понять.

– Обычно… В вашей практике… Сколько времени уходит на обнаружение врага?

– По-разному. Бывает, дня хватает, бывает, месяца мало. Конкретные обстоятельства, знаете ли…

– Разумеется, наш случай не рядовой, но и успех будет весомее, – гнул свое первый вожак.

– Я надеюсь, – не стал больше мучить его Шаров, – повторяю, только надеюсь, что дело мы закроем быстро, дня за два, за три.

– Отлично, – повеселел Ушаков. – Ваша репутация известна и здесь, потому-то я и рад, что именно вам поручено заняться нашими делами.

– Я польщен.

Два-три дня. Фокус-покус. Кунштюк. Айн, цвай, драй! Шпион, вылезай! Ну, а кто даст ему времени больше? Не справится Шаров за три дня, справится за день Лукин.

Веселье хозяина передалось всем: люди задвигались, заговорили громче, некоторые даже смеялись. Пора неопределенности миновала, можно и разрядиться. Хороший человек этот Шаров. Понимает свое место. Именно такие люди при нашем благосклонном участии должны преуспевать на избранных поприщах.

Надю за роялем сменил какой-то старичок, и задорная музычка лубочных оперетт оказалась кстати, некоторые даже принялись подпевать. Большая, дружная семья простых здоровых людей.

Шаров еще говорил и с Надей, и с другими ценителями искусства, пил крымские вина, весьма недурные, ел бутерброды с обязательной икрой, его слушали не без внимания, вежливо возражали и горячо соглашались. В общем, вечер прошел как в книгах про майора Пронина – шампанское и блондинки. А кто-то сомневался в правдивости беллетристики.

После приема первого вожака номер 2 «а» показался совсем уже клетушкой. Провинция, как же. В провинции, даже в самой дремучей, номера все же имеют окна. Можно открыть, послушать вечерний шум, подышать, в конце концов. А тут – просто крысюк в лабиринте. Марс! Сколько он здесь пробыл, двенадцать, нет, пятнадцать часов – наверное, из-за разреженности воздуха вино пьянит втрое против земного, – да-с, пятнадцать часов тридцать три минуты, милостивый государь, а он и камешка марсианского не видел. Ничего, дело поправимое. Зато он познакомился с чудесной девушкой Надей, которая так интересовалась судьбой цесаревича, словно от того зависела и ее судьба. А разве нет? Она и на будущего барона Шарова глядела, словно на принца, приехавшего за ней из неведомого прекрасного далека. Из рая. С Земли, где много-много молодых, красивых и разных людей, где много воды, воздуха, много всего. А здесь – отец, не желающий смотреть правде в глаза, не понимающий, что год-другой – и дочери придется остаться на Марсе навсегда.

Впрочем, Ушаков не производит впечатление непонимающего. Все он понимает. Просто сделать ничего не может. Вот и кидает дочь взоры отчаяния и надежды на жандармского капитана Шарова.

Неужто так скверно? Марс. Марс, Иван Иванович. Ты сам сначала отсюда выберись, а уж потом о принцессах грезь. Ищи, ищи, капитан, это твой шанс делом доказать преданность Отчизне. А то больно умным хочешь быть.

Шпион. Найти шпиона легко. Стоит лишь понять, как тому удалось сообщить о гибели экспериментального поселения на Землю. Вот и вопрос: как?

За ответом тебя, капитан, и послали на Марс. Ты, брат, давай, того… Думай, что ли… Если ничего другого не умеешь. Иначе не то что вина – воды первичной не увидишь. Расстарайся, браток. Есть чего ради.

Глава 5

– Это не так и сложно. Берем два списка: первый – лица, знакомые с проектом «Легкие», и второй – лица, имеющие доступ к передатчику. Общие, входящие в оба списка, фамилии и есть искомые подозреваемые, – делился премудростями курсов Департамента Лукин.

– Да? – Голова после вчерашнего болела совсем по-земному. А рассола нет. Ближайшая бочка за сто миллионов верст.

– Списки у нас имеются. Совпадают всего четыре имени. – Подпоручик положил перед Шаровым лист. Жирные красные линии подчеркивали намеченных шпионов. Плоды просвещения. Radicis…

– Губа не дура… – В списке оказались Ушаков, Спицин, Кологривкин и некто Салов К. Т. Ах да, вожак перемещения, толстячок, у него еще жена так забавно пела – «из-за острова на стержень…» Вольно же ему было про «Легкие» знать. – Да, замах у вас богатырский.

– Высокое положение не освобождает от подозрений. – Лукину явно хотелось поскорее получить маршальский жезл. Если в Столице раскрыт заговор генералов, почему в Алозорьевске не быть заговору вожаков?

– Не освобождает, – согласился Шаров. – Подозревайте сколько угодно. Но – про себя. У вас есть допуск «пэ-один»?

– Нет.

– Тогда вы нарушаете параграф четыре уложения о проведении следственных действий в отношении лиц высших категорий значимости. А это можно расценить как преднамеренную дискредитацию представителей народной власти, со всеми вытекающими последствиями.

– Но я… я только высказал предположение… В порядке подчиненности. И потом, в списке есть Кологривкин, – нашелся Лукин.

– Значит, подпоручик, вы считаете, что сведения были переданы на Землю кем-то из вашего списка?

– Санитарным ответственным Кологривкиным.

– Как же удалось ему это сделать?

– Надо допросить, он и расскажет.

– Ну а все-таки? Без допроса?

– Вероятно, ему удалось поместить сообщение в камеру перемещения.

– А дальше?

– А на Земле его сообщник извлек сообщение и переправил в Лондон.

– Значит, есть сообщник?

– Обязательно. Как же иначе?

– Но на Земле поработали над всеми, имевшими допуск к Марсианскому каналу перемещения. И сообщника не нашли.

– Я не знал… Но такое бывает. Особо подготовленные агенты могут пройти самый искусный допрос. В любом случае, даже если виновен и не Кологривкин, то на Земле-то кто-то информацию получил? Не могли же сведения попасть в Лондон святым духом?

– Ваши умозаключения, Лукин, страдают ограниченностью. Вы настаиваете на том, что сообщение было передано на Землю именно отсюда, через главные ворота.

– Но ведь других передатчиков нет!

– Вы уверены? И даже если нет здесь, в Алозорьевске, существует еще станция Берд.

– Англичане? Но ведь до них не добраться!

– Это почему же? Если нет станции перемещения, то всё? Вовсе нет. Нас разделяет всего триста верст.

– Вот видите…

– Триста верст, подпоручик, экипаж может преодолеть за двое суток, даже быстрее. Особых препятствий в техническом плане нет.

– Но… без ведома руководства…

– Вы непоследовательны, подпоручик. Если вам достало смелости обвинять первых вожаков Марса в передаче материалов через канал перемещения, – не оправдывайтесь, – то почему бы им или одному из них не послать верных людей на станцию Берд?

– Значит, и вы считаете…

– Я только рассматриваю возможности. Или рабочие поселки – у них тоже есть экипажи, и переход мог состояться тайно. А почему именно экипаж? Пеший переход также не исключен.

– Но… Триста верст! Мороз, отсутствие воздуха – разве может кто-нибудь одолеть такой путь?

– Как знать. Морозы сейчас послабее сибирских, а воздух… Я справлялся – батарея на сутки весит полпуда. Массы, то есть здесь, на Марсе, куда легче. На пять дней выходит не так уж много, можно унести на себе. А за пять дней пересечь триста верст трудно, но не невозможно.

– Но, камрад, сроки… Как они успели?

– Успевают, впритык, но успевают. И потом, они могли выйти и заранее.

– Тогда, получается, замор на Свотре был подстроен? Саботаж?

– Именно, подпоручик. А вы – тяп-ляп и готово. Хватай вожаков.

– Но ведь это тоже – лишь предположения?

– Конечно. А мы приехали сюда за фактами. Так что готовьтесь, подпоручик, мы отправляемся на место события.

– На Свотру?

– В экспериментальный поселок Свободный Труд. Наш добрый ангел Кологривкин готовит экипаж. Он обещал управиться к десяти часам. Пейте сбитень и мне передайте кружку.

Хорошо бы послать одного Лукина, а самому – отлежаться где-нибудь на травке, пока голова не перестанет страдать. Но здесь и травки-то нету никакой. К тому же вдруг и вправду удастся хоть что-то отыскать. Пеший переход к англичанам, надо же. В отдел пропаганды срочно проситься, капитан, про коллегу Пронина романы сочинять.

Кологривкин явно был педантом. Казалось, он специально ждал за дверью, чтобы войти минута в минуту.

– Экипаж готов. Стоит в третьем шлюзе. Вожатый опытный, на Свотру ходит постоянно.

Очередная декомпрессия прошла почти незаметно – едва успели надеть наружные костюмы. Шаров огляделся в зеркале. Ну настоящий покоритель Марса. Или боярин времен Ивана Великого.

– Коробочка на поясе – неприкосновенный запас. На полчаса воздуха хватит, если что.

– Что это за «если что»? – Наверное, коробочка Лукину не глянулась. Маловато будет.

– Вдруг нужда какая, например, выйти из экипажа приспичит. В экипаже-то свой запас воздуха, вы к нему подключитесь и дышите вволю.

– И долго дышать можно? – Может, у Лукина фобия?

– Неделю. Так что не бойтесь. – Кологривкин повел их к небольшому шестиколесному паровичку. – Вам будет удобно.

Тут он приврал. Или у него были свои понятия об удобствах. Особенно мешала трубочка, ловко просунутая санитарным ответственным в ноздрю и куда-то (не хотелось и думать куда) дальше.

– Привыкнете. Зато достигается абсолютное усвоение кислорода, – заверил Кологривкин. Он постучал в переборку вожатого, и экипаж подкатил к открывающимся воротам шлюза.

Обзор из кабины был отличный. Что ж, художники рисовали похоже. Все есть – темное, провальное небо, пески, низенькие барханы, колючки. Лицо и руки слегка покалывало. Ничего, не лопнет.

Шаров откинулся на жесткую спинку сиденья. Иногда и на его службе бывают приятные минуты. А что до прочего – но ведь он только выполнял приказы, а об остальном знать ничего не знал. Гипотетическим внукам так и рассказывать будет. Верил, мол, в необходимость великого служения России, нашей матушке. Дерьмо совестливое. Худший из палачей – палач оправдывающийся. Водочки бы…

Голове, к счастью, полегчало, хорошая штука – кислород, и он смирился с трубочкой в носу. Все же это лучше, чем водолазный шлем первых покорителей.

– Как вам пейзаж? – Кологривкин тоже наслаждался поездкой.

– Словно в синеме.

– Вы на город, на город посмотрите.

Шаров оглянулся. А вот Алозорьевск подкачал. Обычно его изображали сверкающей громадой, стекло и металл, а в действительности оказалось что-то вроде песочных крепостей, которые детишки строят на песчаных пляжах. Он поискал мачту, о которой говорил Леонидов. Не Адмиралтейская игла, но тоже высокая.

Бетонные кубы скоро скрылись из виду – то ли быстро ехали, то ли Марс слишком круглый, но игла торчала, ожидая свою молнию.

Экипаж катил и катил, трубка в носу действительно забылась, пришло восторженное, гимназическое настроение. Горная болезнь. Горы – вон они где, вдалеке. Неиссякаемые источники драгоценного русина, марсианского злата. Вдруг и русин – в Лондон? Пудами, вагонами? Построили англичане тайком в горах станцию перемещения и гонят стратегическое сырье прямо в Бирмингем, или где там они варят сталь. Лукину надо подсказать, пусть поищет. Какая все-таки мура в голову лезет.

– Скоро будем, – подбодрил всех Кологривкин.

Остановились они посреди пустоши.

– Где же поселок? – Лукин подозрительно оглядывался, не завезли ли их куда. Бросят, никто и не помянет какого-то подпоручика. Никак нельзя такого допускать. Ему жить нужно до генеральских чинов, а после и подавно жить, уже просто, для души.

– Прямо перед вами. Неужели не видите?

Они увидели, но поверили не сразу. Какой-то деревенский погреб едва возвышался над песчаной почвой, и это – Свободный Труд?

Открылись воротца, экипаж с трудом заехал в шлюзовую камеру. Тесно.

– Бараки устроены внизу, вроде землянок. Дежурный сейчас откроет вход. Вы пока переключитесь на свой воздух – все-таки поселение, гигиена отстает. – Кологривкин первым отсоединился от бортовой батареи.

Открылся не вход, а – лаз. Во всяком случае, пригнуться пришлось чуть не в пояс. Крышка задвинулась, и всех окружила тяжелая смесь запахов. Испарения, испражнения и разложение. Лукин, который, подражая Шарову, не подключился к неприкосновенному запасу, подумаешь, десять секунд не дышать, теперь торопливо прикреплял свободный конец воздуховода к коробочке. Вот, значит, почему НЗ так мал, чтобы не задерживались особенно.

Шаров боролся с подступающей дурнотой. Если люди дышат этой дрянью все время, то сможет дышать и он. Столько, сколько нужно. Ничего, князюшка, мы в Департаменте людишки привычные, претерпим и это.

Из полумрака показался карлик:

– Дежурный по поселению докладывает: выход на добычу русина плановый, больных нет, происшествий нет.

– Это ты, что ли, дежурный? – Шаров смахнул слезу. Больно едкий этот дух.

– Так точно. Дежурный по сводному отряду Пальчиков, номер три тысячи двадцать шесть, прощенный сын предателей. Счастлив служить Отчизне!

Обвыкнув с полумраком, Шаров разглядел, что карлик – всего лишь ребенок. Мальчик, судя по фамилии.

– Ну, веди, прощенный.

– В оранжерею?

– Можно и в оранжерею.

Зачем он, собственно, здесь? Ясно ведь, что никаких новых фактов не добудешь. Умерли все. Представить себе место происшествия, проникнуться атмосферой события? Горазд ты, капитан, на психологические выверты. Лучше бы на охоту с принцессой Марса пошел.

В оранжерее на освещении не экономили: световоды просто закачивали солнечные лучи с поверхности сюда, в пещеру. Сталактиты и сталагмиты, совсем как под землей. С маленькой буквы земля или с большой?

– Поселение создали на месте карстовых пустот. – Кологривкину надоело быть сторонним наблюдателем. – Благодаря этому здесь и решили провести работы по «легким», объем позволяет.

Кислорода в оранжерее было достаточно, но запах стоял совсем уже нестерпимый. Все, убедился, капитан? А на что ты надеялся, навозца с Земли подбросят, суперфосфата, туков? Уходи отсюда. У-хо-ди.

– Покажи-ка мне, где вы тут живете. – Жалкая попытка бежать с достоинством. Жалка сама идея о каком-то достоинстве здесь.

– Живем мы хорошо, спасибо Отчизне. – Карлик (было легче, представляя, что это – карлик) вывел их назад, в щадящий полумрак. – Это – спальный зал.

Нары в три уровня. Ничего, детишкам просторно.

– А тут кто спит, передовики, ударники? – Лукин высмотрел угол, где было попригляднее.

– Да. Большаки наши. Ну, и гарем ихний. Большаки у нас хорошие, зря не обижают.

– Когда вернутся-то все?

Карлик недоуменно посмотрел на Шарова:

– По гудку, конечно. Как гудок будет вечерний, так и вернутся.

– Поселение занято на руднике Былинный, – пояснил Кологривкин. – Как раз по ним работа. И добыча у них не хуже, чем у взрослых. Они юркие, в любое место доберутся.

Всё, капитан, увидел, что хотел, – и до свидания.

– Будете осматривать техническую зону? Там насосы, резервные запасы воздуха. Или пищеблок? – воздух в коробочке Кологривкина торопил.

– Пожалуй, достаточно. Пора возвращаться.

Подключившись к батарее экипажа, Шаров дышал жадно и долго. Прачечная для легких. Для души. Вам подкрахмалить? Погладить? Заштопать? Можно в кредит, постоянным клиентам скидка.

– Назад, в город? Или хотите рудник посмотреть? Можно просто с местностью ознакомиться. – Кологривкин давал возможность придти в себя. Спасибо, санитарный ответственный, мы уж как-нибудь сами.

– В город. В Алозорьевск.

Запыхтел двигатель, раскрылись воротца. Обратный путь экипажу давался с трудом, он то почти останавливался, взбираясь на крохотную высотку, то дергался в отчаянном рывке при спуске. Может, кажется? Проекция собственных эмоций на окружающую реальность?

Наконец вожатый совсем остановил экипаж и проговорил что-то в переговорную трубу.

– Неполадки, – коротко перевел Кологривкин. – Сейчас попытаемся устранить.

– Знаем мы эти неполадки.

Лукин по-прежнему не доверял Кологривкину, вожатому, Марсу. Верная линия, если хочешь жить, расти, развиваться. Не доверял – и как накаркал. Пыхнуло что-то, зашипело, и крик водителя, пронзительный в этом разряженном воздухе, пробился сквозь стенки кабины.

Кологривкин отреагировал мгновенно: ловко отключившись от бортовой батареи, он выскочил наружу, и, пока Лукин и Шаров пытались разобраться в своих трубочках-воздуховодах, быстро затащил вожатого в салон.

– Паром обварило. – Санитарный ответственный действовал скоро и споро – обмазал лицо вожатого какой-то вонючей пеной, уколол шприц-тюбиком прямо сквозь грубую материю наружного костюма, переключил на батарею экипажа. – Ничего, ничего, бывает. Ты уж потерпи.

– Там утечка… Утечка в паровой системе, – пробормотал водитель.

– Исправить сможешь? – Лукин теперь имел веские основания тревожиться. Прав он оказался, прав. Утечки сами собой не случаются. Саботаж или преступная халатность.

– По… Попробую. – Вожатый попытался привстать.

– Лежи, – остановил того Кологривкин.

– Это что такое? – Лукину не терпелось найти виноватого.

– Он здорово обварился, какой из него работник? К тому же рядом с нами служебное поселение рудника. Быстрее добраться до них и попросить подмоги.

Шипение продолжалось, пар фонтаном устремлялся вверх. Кит, захворавший кит.

– Камрад капитан, что-то мне все это не по нутру.

Шаров нехотя покинул позицию стороннего наблюдателя.

– Как далеко от нас ваше поселение?

– Минутах в тридцати ходьбы.

– И там точно кто-нибудь есть?

– Непременно. Круглосуточное дежурство патруля. На случай попытки побега.

Надо будет запомнить. Побег? Куда? И кто бегает?

– Тогда стоит сходить. Вы нас поведете.

– Но… – Кологривкин впервые выказал неуверенность. – Носимые батареи… Она у меня практически иссякла.

– Наверное, у меня тоже, – Лукин постучал по коробочке на поясе, словно проверяя полноту на слух.

– У меня запас не тронут. Но я не знаю дороги. Придется вам, санитарный ответственный, воспользоваться моим энзэ.

– Я это и хотел предложить, – с облегчением произнес Кологривкин. – Я быстро, тридцать минут туда, минут семь-восемь на сборы, и еще десять – назад. А экипаж отбуксируют позже.

– Нет, так дело не пойдет. Разве можно отпускать его одного? Я с ним пойду. Присмотрю, надежнее будет. – Лукин с вызовом смотрел на Шарова. Попробуй прикажи остаться. Тут речь о жизни идет.

– А воздух? – Кологривкин был явно не в восторге от перспективы иметь попутчиком подпоручика.

– У вожатого возьму.

Шаров не стал возражать. Пусть идет. Без него просторнее жить, просторнее и помереть будет, если что.

Торопливо, опасаясь, что начальник сообразит, что и сам может пойти с Кологривкиным, Лукин управился с дыхательными трубочками.

– Я мигом, Иван Иванович. Не сомневайтесь.

Сам, вероятно, сомневался. Шаров не стал смотреть вслед. Вернутся – значит вернутся, нет – так тому и быть. Лишайники Орсеневой получат дополнительно семьдесят килограммов превосходной органики. Плюс вожатый.

А вожатый, похоже, спал. Инъекция успокоила его, сняла боль, лишила забот. Шаров позавидовал. Ничего, скоро и он узнает, что за сны в том сне приснятся.

На удивление было тепло. Паровой фонтан начал никнуть, оседать, иней облепил снаружи экипаж, застилая обзор. И не продышать окошечка.

Он закрыл глаза, пробуя задремать. Шипение пара – вьюга, где-то вдалеке лошади, сани, колокольцы, смех и веселье. А у него ангина, горло, велено оставаться дома и пить противную микстуру. Лакрица.

Шум стал явственнее, пришлось открывать глаза. На Кологривкина непохоже – прошло всего двадцать минут.

Дверца экипажа распахнулась, кто-то незнакомый заглянул и, не сказав ни слова, исчез. Может, видение?

Видение оказалось настойчивым. На этот раз оно приняло облик Александра Алексеевича Ушакова, первого вожака марсианских территорий.

– Как же это? – Ушаков был непритворно озабочен. – Авария? И где остальные?

Шаров рассказал, что случилось. Получилось длинно и занудно.

– Мы поохотиться решили. Надя заметила паровой фонтан, стало ясно, что с кем-то авария произошла. Не ожидал, что с вами. Эй, принесите свежую батарею поживее. Две батареи.

Снаружи был пятачок зимы. Небольшой, саженей в пятнадцать. Бело, под ногами скрипит, лыж не хватает.

Кавалькада оказалась на открытых паровиках. Вожатого пристроили поудобнее, и один из охотничков рванул в Алозорьевск, в лазарет.

– Нужно отыскать Лукина и Кологривкина. – Шаров насчитал шесть человек. Вот так охотятся на Марсе – техника и старые мосинские винтовки.

– Почему нет? Даже интересно, давно не ходили по следу. Кáк только самочувствие ваше, позволяет? – участливо поинтересовался Ушаков.

– Самочувствие отличное, лучше не бывает. – Бывает, бывает, у покойников.

– Тогда – в седло.

Случайно или нет, но ближе всех оказался парокат Надежды. Ничего не оставалось, как устраиваться на заднем сиденье. Впрочем, какая ерунда. Полная, совершенная ерунда.

На скорости ветер забирал, стало зябко. Удивительно, что волнуют такие пустяки. Одни пустяки и волнуют. Глобальные проблемы – нет.

Навстречу выкатилась платформа.

– Вот и ваши. – Надя затормозила столь резко, что Шаров поневоле прижался к ней. – Живы и здоровы.

Что ж, предчувствие обмануло. Действительно, что могло с ними случиться?

Кологривкин соскочил с платформы и подбежал к Шарову:

– У вас все нормально? Мы спешили…

– Значит, волнения были взаимными. А где подпоручик?

– Остался. На всякий случай, говорит. По-моему, у него боязнь пространства. – Говорил Кологривкин весело, но лицо серое и дышит часто. Волновался. Или с Лукиным повздорил. Лукин припугнуть может. Хотя санитарный ответственный, похоже, не из пугливых.

– Как же это вы экипаж не проверили? – Ушаков укоризненно покачал головой. – Ведь любой могли выбрать, если хоть малейшее подозрение на неисправность было.

– Виноват, – коротко ответил Кологривкин. Молодец, не оправдывается.

– Отбуксировать в город и провести тщательнейший осмотр. В присутствии Демкина. – И Шарову: – Демкин – наш спец по транспорту. На саботаж у него нюх. Отправить Кологривкина под арест?

– Он мне понадобится, – возразил Шаров.

– Разве так. Тогда – ладно, свободны.

Кологривкин вопросительно посмотрел на Шарова:

– Мне – с вами?

– Возвращайтесь за Лукиным, передайте – присутствовать на осмотре экипажа. И сами побудьте с ним.

– Хорошо. – Но чувствовалось, что хорошего Кологривкин не предвидел. Ничего, пусть друг за дружкой посмотрят. И при деле, и ему свободнее.

– Я сорвал вашу охоту. – Шаров повернулся к Ушакову. – Мне очень жаль, но…

– Это мне следует извиниться. Я должен был дать вам свой личный экипаж. Надеюсь, ваши планы не слишком нарушены?

Планы. Это он о сроках.

– Самую малость.

– Что вам необходимо сейчас?

– Поскорее добраться до города. Кто-нибудь довезет меня?

– Ну разумеется. Надежда, тебе…

Взрыв, громкий даже здесь, не дал договорить. Все повернулись в сторону, откуда только что приехали. У горизонта медленно, неспешно поднимался грибок: белый пар, бурый песок, черный дым. Все, теперь экспертизы не будет. Вернее, будет, но другая.

Обратный путь занял совсем немного времени, он и не знал, что парокаты способны так быстро ехать. Надежда опять вырвалась вперед, и у воронки на месте бывшего экипажа они были первыми.

– Подумать только, опоздай мы на каких-нибудь пятнадцать минут, и… – Она замолчала, представляя, что бы было. Ничего хорошего. Шаров прикинул. Как раз к ним бы подходила платформа с Кологривкиным. Рассчитано точно.

– Пожалуй, я соглашусь, что охота – замечательная штука и жизнью своей человечество обязано именно охоте. Во всяком случае, капитан Шаров – точно.

– Вы способны шутить…

– Какие уж тут шутки, Надя. Убытки, а не шутки. Экипаж пропал. Скверно. – Скверной была попытка скрыть растерянность и страх.

– Вы по-прежнему считаете, что не следует арестовывать Кологривкина? – Трезвый голос Ушакова возвращал к действительности. Подумалось, что теперь-то первый вожак рад, что не предоставил свой личный экипаж.

– Нет, не считаю. Но допрашивать его буду только я. Я, и никто другой.

– Разумеется, разумеется. Уберите его.

Свитские сноровисто заломили руки санитарному ответственному.

– До моего допроса он не должен подвергаться никакому воздействию. – Шаров избегал смотреть на Кологривкина. А надобно бы привыкнуть. Не впервой. Далеко не впервой.

– Не тревожьтесь. Сохранность – как в Имперском банке.

Обнадеживающе. Теперь на шаровском счету тридцать четыре червонца и санитарный ответственный. Гарантируется возврат в момент обращения. Процветание и неколебимость из поколения в поколение. Только для расово безупречных лиц.

Обездвиженного Кологривкина перекинули через седло. Терпи, не то терпел, на Марс за так не попадают.

– Необходимо просеять все вокруг, подобрать каждый обломок, каждый винтик. – Привычка есть натура первая. Сейчас Шаров и не чувствовал себя, но именно такой, нечувствительный, он был лучшим работником Департамента. Осушишь, бывало, руку, ударив нерасчетливо шашкой по чучелке – уже потом расскажут, на что темляк нужен, – и ходишь с немой рукой полдня. Сейчас он весь – немой. Деревянный. И потому – особенно деятельный. Непобедимый ванька-встанька. Без химер совести, порядочности, чести. Кадр, решивший все, раз и навсегда. – Выделите необходимое количество людей, чтобы управились до захода солнца.

– Что-нибудь еще? – Ушаков почувствовал перемену. Улыбки кончились.

– Мне нужно в город, срочно.

– Я вас отвезу. – Надежда вновь оседлала парокат. Дева, отданная дракону во спасение града.

Путь назад не был путем любви. Дракона интересовали только драконы.

Глава 6

Вестовой, заменивший Кологривкина, был бодр и свеж. Совершенно не запуган судьбой предшественника. Сдается свято место, цены приемлемы.

Шаров позволил себе два часа бездеятельно проваляться в своем нумере два «а». Для тела полезно, и вообще. Надо дать время противной стороне. Авось что-нибудь сделает, а сделав – ошибется. Просто так, за красивые глаза адские машинки не подбрасывают. Дорого, хлопотно, одного шуму сколько. Следовательно, считают, что он, Шаров, чем-то опасен. Приятно сознавать. Понять бы только – чем?

Отведенные часы истекли. Пора грянуть громкое, грозное ура.

Вестовой ждал снаружи, у двери.

– Вот что, милейший… Как там тебя?

– Служащий третьего класса Волосков!

– Ты, Волосков, потише. Не в лесу. Так вот, сходи приведи ко мне подпоручика моего, Лукина. Понял?

– Привести подпоручика Лукина!

– Молодец. Ступай.

Он нарочно заставил Лукина ждать: неторопливо брился, чистился, охорашивался перед зеркалом, даже начал насвистывать «Гром победы, раздавайся!». Демонстрация полной уверенности и довольства.

– Ну, подпоручик, веди в зону перемещения. Проверим твои догадки.

– Слушаюсь, господин капитан! – Тыканье воспринято было Лукиным почти с восторгом. Всё, зачислен в свои. Теперь стеречься будет меньше.

Без Кологривкина дороги стали путаней и длинней, но все же они добрались до искомой зоны. Застава тщательно проверила документы, затем, прежде чем пропустить в зону, справлялись у кого-то, крича в переговорную трубу. Строже стало. Бдительнее. До вожака перемещения их останавливали еще дважды.

Наконец они попали в кабинет Салова.

– У вас эшелонированная оборона, покруче Каменного Пояса.

– Иначе нельзя, – серьезно ответил вожак перемещения. – Мы – единственная связь с Землей. Порвись эта связь – и Алозорьевск не протянет месяца. Причем месяц этот будет незабываемым. Воздух, вода, еда – все оттуда, с матушки.

– Не буду ходить кругами. Я считаю, что сообщение о происшествии на Свотре было передано через главные ворота.

– Естественно. Как же еще?

– Вы признаёте этот факт?

– Считаю, что по-другому просто не могло быть.

– Значит, ответственность за факт передачи информации лежит на вас?

– Э, нет. Это другое дело. Мы ежедневно перемещаем около трехсот пудов массы на Землю и получаем столько же. В нашу обязанность входит проверка отправляемых материалов на взрывчатые и иные вещества, могущие повредить камеру перемещения. Больше ничего. Если на каком-либо этапе в груз подкинули листок бумаги – например, заложили в породу, – мы отыскать его не сможем физически.

– Я должен отправить рапорт и хочу посмотреть всю процедуру: как, кто, где – вы понимаете?

– Я получил предписание оказывать вам полное содействие и сам проведу вас по зоне.

Больших трудов это не стоило.

– Ваш пакет поступает в почтовую экспедицию. Собачка его понюхает на предмет взрывчатки, после чего мы кладем его в почтовый ящик. Ну а девяносто девять процентов перемещаемой массы – это русиновая порода. Сейчас ее как раз загружают в камеру.

Загрузка не впечатляла. Резиновая лента транспортера вываливала рыжий щебень прямо на пол.

– Это и есть знаменитый русин?

– В породе его не больше процента. Извлечение проводят на матушке.

– А почему не здесь?

– Сложнее. И потом, надо же нам что-то перемещать в ответ на земные поставки.

Шаров снял с транспортера камешек. Ну чистая щебенка. Где он, могучий элемент, превращающий обычную сталь в сталь красную, непробиваемую?

– Значит, триста пудов?

– Сто пятьдесят утром, сто пятьдесят вечером.

Два добермана по обе стороны транспортера скалились друг на друга. Скучно собачкам. Он вернул камешек на ленту. Никакой реакции.

– Вечерняя партия – человеческий материал, а утром Земля перемещает материалы. Бывают и внеочередные перемещения, вне расписания, как в вашем случае, но они оговариваются заранее.

Лента остановилась.

– Все, загрузка произведена. Сейчас транспортер уберут, и состоится сеанс перемещения. Пройдемте на мостик.

Идти пришлось мимо псов. Салову, как хозяину, они повиляли всем туловищем, Шарова не заметили, а вот на Лукина залаяли неистово.

– С детства собак не терплю. – Подпоручик постарался обойти их в узком проходе. – И они меня. Дважды кусали, на ноге до сих пор шрам ношу.

Мостиком оказалось небольшое, выгороженное в зале управления помещеньице. Пластиковые прозрачные стенки отгораживали от ушей, но не глаз. Смотрели на них отовсюду, но мельком, искоса. Зырк – и нету взгляда. Не пойман – не съеден.

– Отсюда подтверждается команда на перемещение. Второй ключ – в зале. И аналогичная ситуация – на земной станции, в Пулково. Так что несанкционированное перемещение требует сговора по меньшей мере четырех человек.

Четырех, четверых…

– У нас очень точные хронометры. Реле допускает разнобой в три секунды, но обычно укладываемся ровненько.

Тонкая стрелочка подбиралась к полудню.

– Внимание!

Управляющий перемещением повернул ключ. Через секунду мягко дунуло в уши.

– Масса одинаковая, а объем разный. Перепад давления.

– Шестьдесят четыре человека, – прохрюкала переговорная трубка.

– Детский поток. Третий за неделю. Молоденькие, они лучше приспосабливаются к Марсу. Быстрее.

Шаров огляделся. Не видать шпионов, не слыхать. А они – рядом. Близенько.

– А можно ли отсюда переместить что-нибудь, например, в Лондон?

– Наша матрица соответствует Пулковской.

– Ну а заменить матрицу? Тайком, например, заменить и наладить обмен с другим местом.

– Теоретически это, конечно, возможно. Но матрица охраняется круглосуточно, и никто, включая первого вожака, не имеет к ней доступа.

– Так уж и никто?

– Замена матрицы возможна только комиссией с Земли, комиссией высшего ранга. Не знаю, за пять лет таких комиссий не было. Матрица, в принципе, должна служить веками.

– Ну а если все-таки заменили?

– А юстировка? Минимум неделя уйдет на юстировку, и все это время камера будет простаивать. Неужели это можно не заметить?

– Сдаюсь, сдаюсь. Теперь – другое. У вас ведется документация перемещений?

– Обязательно. Хотите проверить, не было ли перебоев? На мой взгляд, труд излишний, но если вы настаиваете…

– Это мой способ отрабатывать хлеб.

– Тогда пройдемте в канцелярию.

Канцелярия пахла, как все канцелярии мира – пылью, чернилами, старой бумагой. Только разве поменьше размером. Совсем небольшая, если быть точным.

– Я вот… реестрик… – (И человечек был обычной канцелярской кошкой – драный, взъерошенный, лишайный.)

Реестрик представлял собой лист бумаги, расчерченный на графы, наполовину уже заполненный.

– Покажите документы, которые потребуются капитану. Все документы, без исключения.

– Будет исполнено, – подобострастно ответила кошка.

Два часа Шаров листал пухлые тома отчетов: недельных, месячных, квартальных, потом переключился исключительно на годовые. Синие обложки – с Земли, красные – на Землю. С Земли шло все: воздух, вода, еда, материалы, оборудование, и люди, люди и люди… На Землю шла в основном руда – сотни и сотни пудов складывались в миллионы. Людей ушло на Землю четыреста тридцать три человека. За все пять лет. Последний раз отправка человека на матушку состоялась за неделю до аварии на Свотре.

Ясно, головушка? Два и два складывать не разучилась? Графы «шпионские сообщения» в реестриках не оказалось. Лукин тоже изучал документацию – читал, шевеля губами, записи дежурных по перемещению. Тех, кто стоял на ключах. Каждое новое имя он заносил в маленькую книжечку – для себя и на большой лист бумаги – для Шарова.

Отработка документации иногда приносила решение самых сложных вопросов. Но не на этот раз.

– Довольно. – Шаров закрыл последний годовой отчет. Вернее, первый – он читал их в обратном порядке. – Пора поговорить с нашим санитарным ответственным.

– Уж он теперь ответит, – недобро скаламбурил Лукин.

Они распрощались с Саловым. Ориентироваться в переходах становилось все легче.

Отделение Департамента, ставший привычным кабинет – все это располагало к хорошему, до мозга костей, допросу. Часа на четыре. Или больше, до утра.

– Доставьте нам Кологривкина, – распорядился Шаров. Может, удастся управиться быстро? Раз-два и чистосердечное признание? В знак уважения санитарного ответственного к его, Шарова, заслугам перед Отечеством?

– Добрый вечер, Иван Иванович! – вместо Кологривкина явился Спицин, марсианский вожак номер три. Давно не виделись, коллега.

– Добрый… да, действительно, вечер. Хотите поприсутствовать на допросе?

– Хотел бы. Искренне хотел бы.

– Почему «бы»?

– Мне очень неловко сообщать, но подозреваемый Кологривкин скончался полчаса назад.

– От каких же причин, позвольте полюбопытствовать. – Шаров понял, что не удивился. Ждал, значит. Сидел и ждал, лежал и ждал, ходил и ждал.

– Отек легких. – Спицин не выглядел смущенным, напротив, казалось, он доволен. – Дыхательная недостаточность.

– Вот так, вдруг, ни с того ни с сего – дыхательная недостаточность?

– И с того и с сего. Мы проверили. В его кислородной батарее оказался фосген. Газ, вызывающий смерть из-за отека легких. Следовательно, это он, Кологривкин, – причина взрыва экипажа.

– Разве?

– Иначе зачем кому-то потребовалось его устранять? Кологривкин сделал свое дело, потому и был обречен – чтобы не выдать сообщников. Типичный прием, шаблон. Осталось проверить контакты Кологривкина – как следует, с пристрастием, – и мы все равно выйдем на его сообщников.

– Вы говорите, газ был в батарее Кологривкина? В какой?

– Что значит – в какой? В той, что была при нем. – Спицин удивился непонятливости капитана. Не знают они там, на матушке, специфики Марса.

– Любопытно, действительно любопытно.

– Вас что-то смущает, капитан?

– Так, одна малость. Дело в том, что эта воздушная батарея – моя.

Глава 7

– Ваша?

– Я сам отдал ее санитарному ответственному.

– Выходит…

– Выходит, это у меня должен был случиться отек легких. Вот так.

Спицин вздохнул.

– Жаль, очень жаль. То есть я рад, что вам повезло. Жаль, что вы распорядились не трогать Кологривкина без вас. Допросить бы его своевременно, и многое бы прояснилось. Выходит, у нас опять нет подозреваемых?

– Чего-чего, а подозреваемых хватает. Мой соратник даже списочек подготовил. Без Кологривкина там трое остались. Вполне достаточно.

– Попробую угадать. Я, Ушаков и, наверное, Салов. Верно?

– А вы у него спросите. Подпоручик, отвечайте.

– Это всего лишь рабочая гипотеза. – Лукин ожег взглядом капитана.

– Я не в претензии, – развел руками Спицин.

– Списочек подготовил он, – кивнул на подпоручика Шаров, – а батарея отравленная досталась мне.

– Кологривкину она досталась, – утешил его начальник марсианского отделения департамента.

– То – случайность. Мое везение. – Надолго его не хватит. Раз везение – с батареей, два – охотнички подоспели. Помилуйте, надобно же и умение показать. Умение капитана Шарова. Выставлено для всеобщего обозрения в павильоне народных ремесел, детям и нижним чинам вход возбранен.

– Получается, дело у вас затягивается. – Теперь дело опять «у вас». Дистанцируется третий вожак.

– Отнюдь, камрад Спицин, отнюдь. Думаю, мы стали гораздо ближе к истине, нежели вчера.

– Рад это слышать. – Но видно было, что Спицин сомневается.

Блеф – штука тонкая. Так иногда заврешься, что и сам начинаешь верить в сказанное собой. Противник-то поверил, раз и взрыв, и фосген.

– Завтра, самое позднее, послезавтра, я надеюсь, мы окончательно расставим точки над i.

– Превосходно, просто превосходно. Я могу передать это Ушакову?

– Я уже говорил с ним на эту тему. Вчера. – Говорил-говорил. После чего и открылась охота. Типичная ошибка службистов: «после того – значит, вследствие того».

– Что ж, подождем до завтра. – Спицин не стал обижаться на скрытность капитана. Земля, она и есть Земля. Марку держит. К тому же – правила Департамента. Чего не знаешь – за то не в ответе.

– Или до послезавтра. Но сейчас я бы хотел осмотреть тело Кологривкина.

– Извольте. Я проведу вас в медчасть.

– Умер, да… – В медчасти их встретили почтительно, но с чистой совестью. – Делали что могли, но слишком велика оказалась доза. Триста литров чистого кислорода затратили, и – впустую. Отек протекал злокачественно. Вы хотите пройти в секционную? Только возьмите воздушную батарею. Все-таки – фосген.

Кологривкин действительно был очень мертвый. Случалось – укрывали подобным образом людей, выводили из-под следствия. Случалось, но не случилось.

– Тело срочно отправьте на Землю.

– Раньше утра не получится. – Спицин не поморщился. Знает порядок.

– Вот с утренним сеансом перемещения пусть и отправится.

– Да, повезло, – непонятно чему порадовался врач.

– Доктор, – отвел его в сторонку Шаров, – вы мне дайте чего-нибудь от сна, посильнее… Мне сегодня спать нельзя… Первитина, что ли…

– Могу предложить кое-что получше. Вот, по капсуле каждые шесть часов. Не более четырех кряду. Максимум – шесть. А потом – сутки отсыпаться.

– Отосплюсь. Непременно отосплюсь. Спасибо.

Капсулы в прозрачном пузырьке лежали смирно, придавленные пружинкой пробки. Точно патроны в обойме. Лежат-лежат, а потом – бабах! Собирай мозги по стенке. Какие мозги, там ведь кость, капитан. Юморист. Душа компании. Тосты, анекдоты, шутки. Рекомендуется для господ офицеров. Цена с пересылкой – целковый, участникам босфорской войны – скидка.

– Пожалуй… Пожалуй, на сегодня довольно. Пойду составлять рапорт, к утреннему сеансу поспеть надо. Во сколько утренний сеанс-то?

– В восемь пятнадцать, – подсказал Лукин.

– Девять часов. Три – на рапорт, что останется – на сон.

Третий вожак сочувственно кивнул:

– Писанины хватает. И никаких писарей не позовешь – секретно. Сколько я в свое время бумаги перевел. А гусей!

– Вечные ручки спасли Рим, – продолжил вечер шуток Шаров. Демонстрация уверенности в завтрашнем дне.

– Мой шеф был записным патриотом и всякие западные штучки отрицал. Гусиное перо – и точка, – начал делиться воспоминаниями Спицин. – Аспирина не признавал. Рюмка водки, щепоть пороха и баня, парная. Там и умер от удара. Не успели кровь пустить. Любимое его средство.

– Средство знатное, – подтвердил Шаров. Так и до крамолы договориться можно. Нет, откровенность – дурная болезнь. Собачья, как говаривал тот самый шеф. Выходит, Спицин – из старой гвардии. Хоть на Марсе, но живой. Реликт. После заговора генералов кровопускание устроили изрядное. Очистка от вредителей, пособников и шлаков.

– Я все говорю, говорю, а вам время дорого. Позвольте проводить вас. – Спицин поражал своей любезностью. Издевается, что ли? Или просто – профилактика? Личный надзор? Ничего, нам, людям честным, скрывать нечего. Голы, аки соколы. Неимущие.

– Не стоит затрудняться, – отклонил любезность Шаров, – нам еще придется обсудить кое-какие мелочи. Рутина, знаете ли. Повседневность.

– Самое главное в нашей работе. Тогда – до завтра, капитан.

Озадачив Лукина (проверить документацию транспортного отдела, не выезжали ли экипажи из поселений более чем на день, и подготовить поименный список лиц, отбывших на Землю за два последних года, к завтрашнему утру – и спи, отдыхай), Шаров в одиночестве брел переходами Алозорьевска. Теперь неплохо бы и подумать. Никто не мешает, не отвлекает. Шум в голове разве. Чего, мол, думать, работать нужно. Действительно, что ли, рапорт написать, пока живой? Образцовый такой рапорт, с полным разоблачением на последней странице. Знать бы, что там, на той странице.

Никто в переходах за ним не следил, никто не нападал. Алозорьевск – город образцовый. Город будущего. Нет праздности, нет и преступности. Люди гордятся плодами своего труда. Энтузиазм размеров неслыханных. Даже под ноги не плюют. Все, как один.

У входа в свой номер 2 «а» он еще раз оглянулся. Для публики. Пусть их, заслужили.

Сюрприз ждал в самом номере.

– Надя? Что-то случилось? – Ничего более на ум не пришло. Ах, некстати, как некстати. Будь это на отдыхе, на Земле… Пóлно, капитан, кому ты нужен на отдыхе, вне власти.

– Возьмите… Возьмите меня на Землю. – Принцесса Марса курила редкие американские сигареты. Умело курила, по-настоящему.

– Я не вполне вас понимаю…

– На Землю. Я… я очень прошу вас и готова… – Она покраснела. От решимости, стыда, гнева, все вместе?

– Готовы?.. – доброжелательно подсказал он.

– Я понимаю, глупо… Вам, наверное, часто предлагают себя… Но у меня просто ничего нет больше.

Вот вам и ножичек в спину. Надежда Ушакова. Остается выяснить, она – отвлекающий момент или сам инструмент? Скорее, второе. Классика Департамента.

– Если я не попаду на Землю сейчас, то не попаду никогда. Отец трижды просил, чтобы мне разрешили. И сегодня получил третий отказ.

Шаров сел в другое креслице, рядом, отмахнулся от дыма. Вот возьмет и удивит. Впадет в откровенность и расскажет свои секреты не после, как они рассчитывают, а до. Или, того горше, вместо. О чем рассказывать только? О подозрениях? О раскрытых тайнах? Нет у него раскрытых тайн. Или они неинтересны. Например, тайна номер семь… или восемь? За пять лет освоения Марса перемещено было сюда шестьдесят семь тысяч человек. Обратно – четыреста тридцать три человека. Судя по объемам поставок воздуха и продуктов, сейчас во всех поселениях находилось не более шести, максимум семи тысяч человек. Сложите и вычтите. Такая вот арифметика. Кого это волнует?

– Надя, я бы и рад помочь вам, но не так это просто. Сюда, на Марс, мне что человека отправить, что десяток – пустяк. А вот обратно… Обратно – куда сложней.

– Вы можете, я знаю. – Кого она пыталась убедить – себя или его?

– Может быть – я подчеркиваю, может быть, мне и удастся что-нибудь для вас сделать, но только в случае успешного завершения, э-э… моей миссии.

– Но ведь вы сказали, что завтра…

– Ну так то завтра. А вы пришли сегодня.

– Я слышала, мой рарá в вашем списке. Если нужно, я бы могла…

Вот и дождались. Дочь дает показания, уличая отца в деятельности, направленной на подрыв империи. Который раз одно и то же. Противно.

– Нет у меня никакого списка, Надя. Но если вы желаете помочь…

– Конечно…

– Тогда… Вы здорово управляетесь с парокатом. А экипаж сможете вести?

– Смогу, разумеется.

– Тогда покатайте меня.

– Сейчас?

– Именно сейчас. Дело того требует.

Она удержалась от вопросов – куда, зачем, почему. Умненькая девочка.

Обслуга парка вопросов не задавала. Наружные костюмы принесла сама Надежда, экипаж подогнала она же.

– Отцовский. Он всегда заправлен, наготове.

Коробочка на поясе дразнила – любит, не любит, фосген, не фосген. Для некоторых снаряды в порядке исключения попадают в одно место и дважды, и трижды. Для хорошего человека.

Он устроился внутри, Надя заняла место вожатого. Ворота шлюза раскрылись.

– Мы сможем двигаться в такой темноте?

– Не быстро. Я сейчас зажгу фонари.

Зашипел газ, и ацетиленовый свет отвоевал у тьмы маленький кусочек Марса. Сейчас мошка налетит.

– Поехали в сторону Свотры, – заказал он единственный маршрут, который знал.

Ехать было приятно. Кресло удобное, просторное и мягкое. И обзор прекрасный. Он читал, что у Марса две луны, но не нашел ни одной. Ладно, не в лунах счастье.

– Версту мы проехали?

– Полторы. – Сейчас Надя чувствовала себя поувереннее. Дело делала.

– Тогда хватит. Развернитесь назад, к городу, и погасите фонарь.

Она опять выдержала характер, не спросила – зачем. Шаров не стал ее томить.

– Знаете, Надя, я буду спать. Устал что-то.

– Вы боитесь оставаться в городе?

– Боюсь немножко. Даже больше, чем немножко.

– Здесь вам бояться нечего. У меня винтовка. Я в шакала за версту попадаю.

– Они что, могут напасть?

– Шакалы? Нет, что вы. Я и не в шакала могу попасть тоже.

Шаров не стал уточнять характер мишеней Нади. Меткая, и довольно.

Город был темен. Скудный свет луны (показалась все-таки какая-то крошка-торопыга) едва обозначал громаду у горизонта. Без окон. И дверей мало.

Блестела игла грозоуловителя – загадочно, призрачно, серебряный кол на могиле вурдалака. Надежнее осинового, хоть и дороже. Одна беда – украсть могут. Что могут – украдут непременно. Всенепременнейше. Пережитки тлетворного влияния упаднических наций. Маргиналов. Ничего, очистимся, и тогда – прощайте, замки и запоры. Нравственность, черта исконно славянская, воссядет у каждого очага, и народ, взлелеянный вожаками, радостно и доверчиво пойдет навстречу великому жребию. Уже идет. Прямо-таки вприпрыжку, штаны некогда поддернуть. Гоп-гоп, братки, веселей!

Ничего не видно. Не срываются с иглы искры, не разбегаются лучи. Теориям, не подкрепленным практическими результатами, не место в нашей науке. Всякие там открытия на острие пера – вредная выдумка. Открытия должны давать плоды народу. Не дают – удобрить маленько, пусть быстрее зреют. Полить. Потрясти, наконец. На это мы мастера. Я – мастер.

Он смотрел на мрак города, надеясь вопреки своим же выкладкам увидеть сигналы. Ерунда, конечно. Существуй такие – давно бы увидели другие. Сигнал на триста верст – это вам не флажками семафорить.

Или у него зрение притупилось, или нюх врет. А почему, собственно, зрение? Уши есть. Ладно, отметем, хотя если в ультразвуке… Нет, триста миль… Осязание? Почву простукивать. Три точки, тире, точка. Тоже незаметно не сделаешь. Письмо послать, имперской почтой. Голубиной тоже неплохо. Вообще, ерунда лезет в голову. Неуверенность в собственных мыслях.

– Это что, Надя? Шакалы?

Вокруг мигали красные огоньки. Парные, они придвигались ближе и ближе.

– Зайцы, – сразу ответила Надежда. Не спит. Пусть и вправду постережет. Мало ли…

– Чего это они?

– Зайцы всегда к экипажам жмутся. Наверное, принимают за Больших Зайцев, защищающих от шакалов. Или просто тепло манит. Они любят тепло.

– На них, наверное, просто охотиться? Сиди да постреливай себе.

– Мы на них не охотимся. Я не охочусь, – поправилась она.

Существенная поправка. Значит, другие охотятся. Да что далеко ходить, других искать, он, капитан Шаров охотится преимущественно на зайцев. Во-первых, это просто, во-вторых, безопасно, а в-третьих – служба такая. Да-с.

Было действительно тепло, неудивительно, что зверьков манило погреться. Там, снаружи, мороз градусов за тридцать – не до гуляний. Опять же темнота. Спи, капитан, отдыхай. Копи силы на день завтрашний. Уже сегодняшний? Тем более копи.

– Надя, только не стреляйте, если кого-нибудь заметите. Меня разбудите прежде.

– Хорошо.

– Я ведь тоже – стрелок отменный. Когда вижу цель.

Так можно всю ночь впустую проболтать. Тары-бары на Марсе.

Он закрыл глаза, удобнее устроился в кресле. Будем считать слонов. Марсианских. Мохнатых-мохнатых, неслышно трубящих за триста верст своим собратьям по хоботу. Такая у них особенность, у слонов, – трубить. Даже во вред себе. Не могут они иначе. А приметить слона довольно просто. Нужно только немножко отступить назад и поднять голову.

Глава 8

Уют кресла оказался обманчив. Тело страдало и плакалось. Совсем не хочет долг исполнять. Не хочет – заставим.

Марсианский рассвет не бодрил, не вдохновлял. При чем тут рассвет? Честно надо признаться – годы. На диванчике надо лежать или на печи, а не шастать в поисках шпионов. Ничего, лет через двадцать уйдет в отставку с полным пенсионом и медалью за выслугу лет.

Шаров посмотрел на часы. Пять часов сна, однако. Ровно на пять больше, чем он заслужил. И еще жалуетесь, капитан? Стыдно, стыдно, батенька.

– Проснулись?

А Надежда вот не поспала. Охраняла сон мужественного капитана Департамента.

– Проснулся. Давайте, Надя, назад двигать. В город. Великие дела ждут.

Она ни о чем больше не просила, не напоминала. Интересно, что думалось ей ночью? Поняла бессмысленность просьб или просто разозлилась? Да будет ей Земля, будет. Служба в Департаменте имеет много гитик. Объявить, например, ее свидетельницей на процессе. Правда, как минимум нужен процесс. Хороший такой показательный процесс. Или, напротив, тайный: никто ничего толком не знает, никому ни о чем не известно.

Они въехали в шлюз. Надя, пряча глаза, попрощалась. Стыдится.

Он успел написать рапорт и попользоваться водичкой. Вестовой невозмутимо приветствовал Шарова и подал завтрак: яичницу с салом и большой термос сбитня. На третьей кружке подоспел и Лукин со своим списком. Большой получился список, на двадцать листов. Земля, наверное, тоже до этого додумалась и уже готовится их проверять. Сколько там за два года набралось? Сто восемьдесят человек ровно. После эффективного допроса в империи прибавится сто восемьдесят сломленных людей. Рутина, повседневная работа.

– Вот, – протянул он подпоручику пакет с рапортом. – Отправьте. И подождите ответа.

– Ответа? С Земли?

– Откуда же еще?

– Слушаюсь. – Подпоручик, наверное, ждал другого. Задушевного разговора, посвящения в тайны ремесла или просто предложения присесть. Всё, всё будет – потом.

Он допил сбитень – все-таки здорово сушит Марс, почечный курорт открывать можно, – когда пожаловал Спицин.

– Слышал, вы поездку предприняли, ночную?

– Так, идейка в голову пришла, понадобилось проверить. Ничего особенного, но любой пустяк может оказаться важным. А что, имеются возражения?

– Помилуйте, какие возражения? Просто я беспокоился. Случись что – мы и на помощь прийти не смогли бы.

– Обошлось, как видите.

– Да, еще Александр Алексеевич просил, как выпадет у вас минутка, навестить его.

– Обязательно зайду. Немножко попозже.

– Я так и передам.

– Вы меня очень обяжете.

Приятно, что ни говори, быть представителем Земли. Какие люди захаживают! И не приказывают – просят. Интересно, что Ушакову нужно? Дела интересуют или жениться заставит? Какая он партия…

Запасы белья подходили к концу. Пора, пора, друг милый, покончить с этим делом. Пережил два покушения, не дожидайся третьего. Для здоровья вредно.

В переходах он встретил человек тридцать. Час пик. Похоже, он приладился к ритму Алозорьевска, начинает жить в ногу со всеми.

Научный корпус он нашел легко. Скоро сам сможет работать чичероне. Посмотрите налево, милостивые государи: здесь ровно два дня назад впервые побывал капитан Шаров, исполненный рвения и отваги. Где тот капитан теперь, никому не известно. Потому что неинтересно.

Наверное, сработала какая-то система оповещения: магистр Семеняко перехватил его почти у самого входа.

– Опять в наши края? Чем могу помочь?

– Опять. Директор у себя?

– Кирилл Петрович на полигоне. Испытывает аэростат.

– Далеко этот полигон?

– Версты две. Вы подождете или необходимо подготовить парокат?

– Пешочком пройдусь. Ножками. Что две версты, пустяк. Вы только направление укажите.

– У нас свой выход из города. Пройдемте. Я только распоряжусь, чтобы для вас подготовили костюм.

Шлюз, декомпрессия, облачение в костюм. Положительно, он превращается в обывателя города Алозорьевска. Трубочка привычно скользнула в ноздрю.

– Надолго хватит батареи?

– Да, часов на двенадцать. Плюс часовая резервная. Выйдете наружу – и направо, там колея наезжена. Вы полигон заметите непременно, по аэростату. Или все-таки дать вам сопровождающего?

– Не стоит. Хочется немного побыть одному.

Магистр попрощался – начиналась декомпрессия. Присядем на дорожку, подумаем. Полчаса туда, с запасом, пол – обратно. как раз успеет ответ придти с Земли.

Вот, капитан, ты и на вакациях. Дорога – словно в Айдаровке, пыльная, неширокая. Того и гляди на коровьи лепешки наткнешься да на конские яблоки. Или баба погонит гусей к речке, купаться. Удочки не хватает да самой речки. Зато здесь грязи не бывает, не развозит шлях. Ступай и ступай, хоть до самой станции Берд.

Он приблизился к щиту – большому, на бетонном основании, возвышающемуся над округой на три сажени. Дитя департамента пропаганды. Большими, аршинными буквами выведен был призыв превратить Марс в рукотворный сад, за буквами ветвились яблони с налитыми румяными яблоками. То есть можно было догадываться, что это – румяные яблоки: краски выцвели, выгорели. Солнце хоть и слабое, а злое.

Он подошел поближе, желая попробовать, из чего сделан щит – дерево, пластик, железо, – ногтем провел по поверхности. Похоже, пластик.

Что-то громко треснуло, и в щите – на два вершка выше его головы – появилась аккуратная круглая дырочка. Трехлинейка, однако.

Шаров быстро побежал, огибая щит. Быстро, да не очень – еще одна дырочка, и опять выше. Наконец он укрылся за ним, для верности присел: бетон понадежнее пластика будет.

Стреляли в спину. Издалека – верста, не меньше. Он осторожно выглянул. Никого. Так и станут тебя дожидаться.

Кому-то он здорово мешает. Или просто – нелюбовь. Не любит его стрелок хороший, даже отличный, но к Марсу непривычный, иначе сделал бы поправку на низкое притяжение, и была бы у Шарова лишняя дырка.

Ничего, не поздно еще. Подойдет поближе, делов-то. А у него, у Шарова, всего оружия, что фига в кармане. Беспечный и самоуверенный болван. Если бы.

Подумалось, что он теперь может объяснить поведение генералов-заговорщиков. Ведь знали, что ожидает их, а никто не то что не поднял верные полки́ – положим, не было никаких верных полков, – но и просто не бежал, не отстреливался, в конце концов. Им просто не хотелось жить. Устали. Сколько сил хватало – жили, а потом устали.

Так то генералы. Ему не по чину уставать. Лорд Байрон Мценского уезда, понимаете ли, нашелся. Фаталист на жалованье. Вверяю себя судьбе и все такое. Больно ты нужен судьбе, милый. Дешевое кокетство младого юнкера. Стыдно.

Он не устыдился, но разозлился. Немного, но лучше, чем ничего. Можно под прикрытием щита отбежать подальше, а потом попытаться кружным путем вернуться в город. Воздуху хватит, он нынче запасливый.

Из-за горизонта вынырнул парокат. Кавалерия. Как всегда, вовремя. Парокат подъехал прямо к щиту.

– Что-то случилось? – Парокат вез двоих. Патруль. Ну, правильно, регулярное патрулирование. Еще Кологривкин говорил. Никакого рояля в кустах.

– Стреляли. Со стороны города.

– Стреляли?

– В меня целили, но промахнулись.

Патрульные спешились, осмотрели щит.

– Да, похоже, стреляли. Сейчас проверим.

Один из патрульных пустил сигнальную ракету, зеленый огонек завис в небе.

– Подкрепление зовем, – пояснил патрульный. – Вы подождите, пока не разберемся.

Карабины у них были кавалерийские, ладные, удобные. Окоротят плохого человека, эти смогут.

Ответные огоньки зависли в воздухе.

– Ну, мы пошли. А вы ждите, экипаж скоро подойдет.

Парокат покатил к городу. Храбрые ребята, не боятся, что стрелок их снимет. Или боятся, но службу исполняют. И ты давай служи.

Шаров отряхнулся от пыли, оглянулся. Где ж полигон?

Полигон оказался почти рядом. Шаров вышел на него через четверть часа и едва не опоздал: пузырь уже надували.

– Пришли полюбопытствовать? Я тоже. – Директор стоял чуть поодаль от воздушного шара; три человека возились около газовой установки. – С детства люблю, с ярмарки. Счастливые люди – воздухоплаватели. Высоко, в тишине, над нами, суетными грешниками.

Пузырь раздулся до размеров хорошей избы, но все не мог оторваться.

– Мы наполняем его раскаленным гелием. Все равно подъемная сила мизерна. Всей аппаратуры два фунта, а поди ж ты подними.

Стенки пузыря были полупрозрачными, и сквозь них проглядывали горы, проглядывали мутно и неясно.

Пузырь увеличивался на глазах, вдвое, втрое, вчетверо, наконец он начал медленно подниматься. Кто-то отсоединил кишку, обрубил балласт, и шар устремился вверх.

– Далеко улетит? – спросил Шаров Леонидова.

– Увы. Как только газ остынет, пойдем ловить. На версту поднимется, если повезет. Сглазил!

Шар передумал. Не поднявшись и на сто саженей, он замер, а потом мало-помалу начал снижаться.

– Оболочка старая, пропускает. Новую нужно варить. Из топора не сваришь, придется у Земли просить, а Земля – барышня капризная. Ладно, капитан, так что же вас привело сюда, на полигон, помимо зрелища?

– Служба, Кирилл Петрович. Разговор у меня к вам.

– Прямо здесь разговор? А то я мерзнуть начал. Давайте в город сначала вернемся.

Шар пошел вниз быстрее. Его отнесло немного в сторону, и люди побежали за ним вслед. На руки хотят принять, что ли? Муравьи и арбуз.

– Давайте вернемся, – согласился Шаров. Он тоже замерз. Во всяком случае, дрожал.

– Только придется подождать, пока не сложим баллон. Гелий газ благородный, не след терять.

– Неужели без вас не управятся, господин директор?

– Управятся, безусловно, управятся. Но у нас с транспортом не как у вас. Плохо с транспортом. Один экипаж, и на нем установлен компрессор. Придется ждать.

– А мы пешочком. Я вот прошелся, знаете – благодать. Просторы наши, российские. Мысли в голову приходят всяческие, мечты. Право, пойдемте, Кирилл Петрович.

– С людьми вашего ведомства спорить трудно. Если вы настаиваете…

– Не то чтобы я. Опять служба.

– Тогда, с вашего позволения, я распоряжусь…

Шаров смотрел, как Леонидов подошел к вожатому экипажа. Хорошо бы послушать, что в таких случаях говорят академики. Оставляет научное завещание? Просит не поминать лихом? Приказывает почистить экипаж по возвращении, чтоб блестел и сверкал?

Но возвращаться пешком не пришлось: подоспел броневичок Департамента.

– Иван Иванович, вы рискуете просто безрассудно! – Спицин выговаривал не шутейно: похоже, он в самом деле волновался. – Мы бы вам любую охрану дали, эскорт, а вы…

– Кого-нибудь нашли? – невежливо перебил его Шаров.

– Нет. Ищем. И подпоручик с вас пример берет – пешком. Неужели трудно приказать подать экипаж?

– Лукин здесь?

– Так точно, камрад капитан. – Лукин показался в проеме люка. – Вам депеша с Земли. Сказали, вы в Научный корпус пошли. Я туда. Там узнал про полигон, подумал, за четверть часа добегу, что возиться с колесами. А по пути меня нагнали.

Шаров взял конверт, сломал печать. Так, пришло время делить пироги. А пирог у него еще в печи, и удастся, нет – неизвестно.

– Видите, Кирилл Петрович, все и уладилось. Поедем с шиком, за броней.

Академик молча полез внутрь. Лучше бы шли пешком. Хотя… Психическое давление, оно разным бывает. Спицин тоже помалкивал, сказал лишь, что местность прочесывать будут, пока не найдут стрелявшего. Третий вожак явно верил в вечную жизнь.

По просьбе Шарова их высадили у шлюза Научного корпуса. И костюм наружный отдать нужно, и просто удобнее.

– Вот вы и дома, господин директор. Не пригласите к себе? Сушит очень Марс, пить хочется. Опять-таки – разговор, не забыли?

– Забудешь с вами. – Академик, похоже, успокоился. Или плюнул на все. Кончился страх ожидания страха.

Подлетел магистр Семеняко. Но остановился, словно лбом о ворота. Ну и чутье у малого!

Сэр Исаак Ньютон по-прежнему грустил, обделенный историческим оптимизмом славян. Не повезло ему, не в той стране родился.

Леонидов помешкал мгновение, затем решительно сел в свое кресло.

– Чайку нам! – прокричал в переговорную трубку. – Моего чаю, и заварите в автоклаве.

– Под давлением завариваете? Любопытно.

– Иначе какой чай – декохт. Ну, начнем разговор или подождем? Ждать недолго, автоклав маленький, быстро поспеет.

– Начнем, Кирилл Петрович. А поспеет, так вот мы, все здесь.

– Значит, начнем… Так чем же я могу быть вам полезен?

Шаров не спешил с ответом. Действительно, чем? Небо такое большое, палец такой маленький. Что, если догадка неверна? Да ничего. Ничего особенного. Эка невидаль – ошибка. Не римский папа, позволено и согрешить.

– Вы уже помогли, Кирилл Петрович.

– Да? Не припоминаю…

– В прошлый мой визит вы заметили, что знать вопрос – все равно что знать ответ. И я начал искать не ответ, а вопрос. Думаю, вы знаете причину, по которой я нахожусь здесь, я имею в виду – на Марсе.

– Представьте – нет.

– Ой, лукавите. Ладно. Но про аварию на Свотре хоть слышали?

– Да.

– Спустя несколько дней об этом сообщили в одной из английских газет. Как просочилась к ним информация? Узнать это поручили мне. Не только мне, многим, но на Марс послали именно меня. И я начал искать: кто. Кому удалось передать информацию в Англию? И никак не мог найти, не мог даже понять, с какого боку подступиться.

– Это бывает.

– Сплошь и рядом. Но потом вспомнил ваш совет и склонился к тому, что главное – понять, как кому-то удалось передать сообщение.

– Разумно.

– Рад, что вы так считаете. Итак, прежде всего приходит в голову, что некто, пока не важно кто, передал сведения обычным путем – через канал перемещения. Увы, ему бы потребовался сообщник, если не здесь, то на Земле обязательно. А на Земле проверили всех, имевших отношение к каналу. Проверили самым тщательным образом. Вы понимаете: самым. Мы же Департамент, а не Смольный институт. И – ничего.

Академик не ответил. Ничего, уважаемый Кирилл Петрович, – это даже не цветочки, а завязь.

– Тогда закономерно предположить, что некто смог сообщить о происшествии англичанам на станцию Берд, а уж те по своему каналу на Землю. Опять не получается: триста верст. Транспорт более чем на сутки поселения не покидал, пешком – несерьезно, да и по времени не получается, успехи воздухоплавания вы сегодня продемонстрировали.

– Какой же вывод? – Академику чая явно не хватало. Пересохло горло, руки беспокойно трутся друг о дружку.

– Заговор. Документы подделаны, а кто-то из вожаков – или даже, может быть, все – санкционировал-таки переход на Берд.

– Сложно все это.

– Но единственно возможно. Если бы не то обстоятельство, что никто из вожаков не имел никакой причины сообщать об аварии на Свотре англичанам. Это абсурд. Сообщил человек совестливый, непрактичный, донельзя наивный. В чем-чем, а в этих пороках упрекнуть вожаков нельзя.

– По-вашему, получается, что никаким образом сообщение о катастрофе в поселении до англичан дойти не могло?

– Получается, Кирилл Петрович.

– И в то же время англичанам о катастрофе известно?

– Вне всякого сомнения.

– Парадокс.

– И еще какой, Кирилл Петрович.

Принесли чай: фарфоровый с заваркой, медный самовар кипятку, сахарницу, щипчики и даже сливочник.

– Поспел, поспел. По запаху чую: липтон. Угадал?

– Что? Ах, чай… Да, липтон.

– Позвольте поухаживать за вами. Устали, наверное, мои разглагольствования выслушивать. Вам со сливками? – Шаров заученно, скупыми движениями разлил заварку по чашкам. Два месяца половым у Палкина служил, под конец даже на чай давали. Тогда он был подпоручиком, молодым и смышленым. Но Рейли в трактире так и не появился.

Чай удался средненько. Староват. И лист пересушен. Но он похвалил:

– Отменный у вас чай, Кирилл Петрович. Берите патент на автоклав заварочный. Большущие деньги получать будете, как Марс заселим.

Леонидов на шутку не отозвался. Он, похоже, ее и не слышал, прихлебывал себе чай, не замечая ни вкуса, ни аромата, как пьют купчики поутру с похмелья.

– Признаться, вы заинтриговали меня, капитан. Не думал, что в вашем Департаменте решают подобные головоломки.

– Департамент, Кирилл Петрович, столько же мой, сколь и ваш. А насчет головоломок – это запросто. Не приходилось видеть, как мужик локомобиль чинит или веялку заграничную? Не подходит деталь или передача капризничает, так он ее ломом, ломом. На удивление, иногда помогает.

– Где же ваш лом?

– Придет черед и лому. Но – вдруг детали подойдут? Очень, знаете, хотелось бы. Так вот, я подумал: раз никаким известным способом весть до англичан дойти не могла, а она все-таки дошла, значит дошла она способом доселе неизвестным. Меня учили: если все варианты, кроме одного, невозможны, то этот единственный вариант, каким бы невероятным он ни казался, и произошел в действительности.

– Неизвестный способ… Знаете, не убеждает.

– Был неизвестный, станет известным. Шило в мешке утаить можно, если постараться, но способ передачи информации – нет. Потому что о нем знают минимум двое – передающий и принимающий. Тайна двоих – уже не тайна. А если до газет дело дошло…

– А какой способ все-таки?

– Почти волшебный. Способ, в который никто не верит, потому и не ищет. Беспроволочный телеграф.

– Экий вы сочинитель, господин капитан! Таланты в землю зарываете.

– Бывает, и зарываем. По вынесении приговора.

– Пугаете.

– Предупреждаю. Впрочем, таланты сейчас в цене, и всякие мелкие шалости им порой прощаются. По недомыслию которые.

– Приятно слышать. Но только я-то здесь при чем?

– Так ведь вы, глубокоуважаемый Кирилл Петрович, беспроволочный телеграф и открыли. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

– Надеяться, конечно, я вам запретить не могу.

– Только у вас имеется, пусть и относительная, свобода проведения научных разработок. Все остальные работают по планам сверху, и у них просто нет возможности хоть что-нибудь сделать вне плана. А у вас есть.

– А воду в вино я не превращаю? Мертвых не воскрешаю?

– Не надо, Кирилл Петрович. Сейчас сюда прибудет парочка экспертов с Земли, и, думаю, они найдут в вашей лаборатории нечто любопытное.

– Вы смеете…

– Еще как смею.

– А если не найдут? Искать заведомо несуществующую вещь… И не подбросишь. Да любой ученый просто высмеет саму идею. Беспроволочный телеграф, надо же… – Академик рассмеялся. Слабо и неубедительно.

– Я ведь не маститых старцев в эксперты взял, Кирилл Петрович. Выпускников Петроградского политехнического, альма-матер. Ребята молодые, глаза не зашорены. Найдут.

– Когда найдут, тогда и поговорим.

– Тогда поздно будет, Кирилл Петрович. Люди ведь гибнут.

– Не понял, о чем вы?

– Кирилл Петрович, как вы думаете, почему англичане опубликовали сообщение о Свотре? Из человеколюбия? Вы, я понимаю, движимы самыми высокими чувствами. Английские ученые на станции Берд, возможно, тоже. Год назад вы виделись с ними, говорили, делились идеями и беспроволочный телеграф открыли, похоже, одновременно. Примеров параллельных открытий в науке тьма. Ломоносов – Лавуазье, Бойль – Мариотт, Уатт – Ползунов, Черепанов – Стеффенсон. Леонидов и мистер Икс. Так вот, вас, как человека интеллигентного, совестливого, просто честного, гибель людей возмутила. Вы сообщили об этом англичанам. Те – в Лондон. Появилась публикация. А дальше – что?

– Что? – переспросил Леонидов.

– Сообщению-то цена – грош. Источник не указан, значит – поклеп, навет.

– Но ведь…

– Но ведь люди погибли, это вы хотели сказать? Совершенно верно. И поэтому источник информации начали искать. Прежде всего допросили людей на Пулковской станции перемещения. Двенадцать человек запишите на свой счет, Кирилл Петрович. На очереди – отбывшие с Марса за последний год. Затем придет черед живущих здесь. Всех, от последнего поселенца до первого вожака. Вы что, действительно думаете, что в Департаменте будут интеллектуальные загадки решать, что да как? Метода простая – допрос расширяющимися кругами. Тысячу человек сломать? Сломают столько, сколько сочтут нужным. И когда очередь дойдет до вас, вы расскажете все. Обязательно расскажете. Любой расскажет. Только допрошенные до вас – вы ведь действительно их не воскресите. Пока будут идти массовые допросы, пока подберут новую администрацию, пока пришлют новых поселенцев – вся деятельность на Марсе будет стоять. Добыча русина приостановится, остановится производство красной стали, армия недополучит десятки, а может быть, сотни бронеходов. Вот зачем англичане и опубликовали сообщение, переданное вами, вот почему они пока держат открытие беспроволочного телеграфа в тайне.

– Это… Это шантаж, милостивый государь!

– Не знаю. Вряд ли. Просто обрисовываю положение вещей. И даю советы.

– Какие такие советы?

– Полезные. И приятные. Вы сообщаете всему миру о своем открытии. Приоритет за Россией! Становитесь национальной гордостью державы. Получаете уйму научных премий и всеобщее признание. Разумеется, возвращаетесь на Землю, создаете институт, сможете взять сотрудников отсюда, из Алозорьевска. И работаете, работаете, сколько душе угодно. Плохая перспектива для ссыльного ученого?

– Полная, безграничная свобода?

– Во всяком случае, клетка станет куда просторнее и прутья вызолотят.

– А взамен что?

– Ну что с вас возьмешь, Кирилл Петрович? Вы и так со всеми потрохами принадлежите Отечеству. Как и я, и любой другой. Ну, попробуют англичане сослаться на вас, я имею в виду инцидент на Свотре, так вы скажете – враки, ложь. Не беспокойтесь, они-то вас подставили безо всякого сожаления.

– Ваши предположения настолько дики и несуразны…

– Что соответствуют действительности, верно? Так я могу сообщить на Землю о вашем великом открытии? А то, боюсь, Департамент вот-вот начнет расширять круг подозреваемых…

Шаров надеялся, что говорит правду. Что круги еще не разошлись. Что удастся быстро погасить инерцию Департамента. И что все, о чем он сейчас говорил, – правда.

Леонидов долил остывшей воды, щипчиками попытался раскусить кусок сахару, но никак не мог захватить его меж зубьев. Дрожали руки.

– Хорошо. Поспешите, капитан. Поспешите, и пропадите пропадом вы все.

Глава 9

– Мы уверены, что вы с честью оправдаете оказанное вам доверие и сумеете перестроить службу безопасности в соответствии с сегодняшними задачами.

Шаров только склонил голову.

– До встречи, подполковник. – Начальник второго Отделения Департамента еще раз пожал руку Шарова и направился в камеру перемещения.

До встречи. На Земле или на Марсе? Как знать. Не тяжелы ли новые погоны, подполковник? Так ведь не дома. Тут, на Марсе, все легче. Погоны тоже. Карьеру делаешь? Не делаешь, а делаем, нечего отделяться. Никакой шизофрении, просто задушевный разговор меня со мной. Ну, поговорим, поговорим. Других собеседников у тебя-меня-нас долго не будет. Это почему же? Я теперь высоко вознесся. Третий вожак Марса. Головокружительная карьера. Помни, кому обязан новым назначением. Да уж запомню. Век на Лукина молиться буду. Пока ты-я всякими умными штучками интересовался, он, молодец, нарыв расковырял. Ну, положим, дело нехитрое, так и так Спицину конец был. Хотел утаить от Отчизны важнейшее открытие, передать англичашкам. На тебя покушался трижды. А главное – ускользнувший сорняк заговора генералов. Пустил, сволочь, корни на Марсе, думал, спрятался. От Департамента не спрячешься. Чистка собственных рядов, беспощадное избавление от инородной заразы. Ладно, ладно, мне-то не заливай. Что будешь делать с Лукиным? А что теперь с ним сделаешь? Сам отпустил. А что, нужно было его убить? Пытался же он убить тебя трижды. Всепрощенчество, да? Или русская рулетка? Кстати, запомни или запиши, придется тебе-нам поискать его сообщника, да и решить – от себя он убивать задумал, по злобе и зависти, или кто приказ ему такой дал. Департамент большой, сторукий, часто враздрай идет. Себя не жаль – обо мне подумай, я ведь жить хочу. Я тоже. Чем не жизнь? Воды первичной – залейся, воздуху – тоже, жилье – просто хоромы. И дел всего – пошерстить службу безопасности. Проще сказать – создать заново. Искоренить саботаж и вредительство. Как искоренять, знаешь? Знаю, не учи. Сначала вредительство надо организовать, тогда будет что искоренять. Умничка, капитан. Подполковник. Попрошу не забывать! А куда это мы идем? В наш новый кабинет, подполковник. Видишь, адъютант, подчиненные. С докладами пришли. Подождут. Мы теперь – фигура. Из пешки во ферзи. Это тебе не Леонидова соблазнять, Мефистофель с товарами лавки-алтынки. А все-таки я оказался прав. Ну и что с того? Еще скажи, что спас тысячи людей. Спас тысячи людей. Себя ты спас. А я что – не человек? Две ноги, без перьев, – значит, человек. И сижу в хорошем месте, оно меня красит, я его – не важно. Вон портретик напротив, с ним поговорить можно, если ты надоешь. Я? Себе? Хорошо, поговори, попробуй. Лицо у него симпатичное. Первый покоритель Марса, отдавший жизнь за Освоение. Привет! Привет. Только я не первый, кто жизнь отдал. Нас отряд был, двадцать человек. Я пятым шел. Задание простое – установить матричный отражатель. Посылали-то нас напрямую, перемещение энергии требовало – город год мог греться. Не Урюпинск – Москва. Ответственность какая! Готовились днем и ночью. Не знаю, что было с первыми, но канал не работал. Послали меня. Я успел, установил отражатель, на Землю навел, и – тромбоз. Кровь кипела. Да я бы все равно умер, обратный путь так просто не сделаешь, пока матрицу откалибруют… Поговорил, подполковник? Поговорил. Невеселые у нас разговоры. А меньше болтай, дело делай. Их у нас невпроворот. Начинай, начинай. Я пособлю.

Шаров взял бумагу. Направление в Высшее училище. Департаменту требуется свежая кровь. Нужны юные, преданные души. В твоей власти послать человека на Землю. А дальше – как сложится.

Пером, гусиным, от предшественника наследство, он вписал: «Ушакова Надежда Александровна». Затем тряхнул колокольчик.

Адъютант – влетел.

– Офицеры собрались?

– Так точно, ваше превосходительство. Ждут.

– Проси. – И он устало откинулся на спинку кресла.

Тот, кто не спит

1

Колесо «Кировца» на четверть скрылось в колее, прицеп кренился с боку на бок, пытаясь сбросить молочные фляги, по горло утопленные в гнезда-держатели. Целых четыре фляги. Если наполнены доверху, то ферма голов на шестьдесят при нынешних надоях. Восемнадцать километров до центральной усадьбы. И оттуда сорок шесть до районного молокозавода, из них тридцать – грунтовой дороги. Не молоко везут, а белое золото. Бело-голубое – учитывая вклад водопровода.

Петров поправил лямку рюкзака, более оправдывая паузу, держался рюкзак ладно, не тревожил, и вернулся на дорогу, на травяной коврик, что лежал меж глубоких колеин, припорошенный серой пылью.

Хорошо, вёдро. В дождик не ходьба, а мýка. Да и кто в дождь доброй волей путешествует ныне?

Он шагал мерно, экономно, а за спиной погромыхивал, удаляясь, молочный поезд.

Из пункта А на север отправился пешеход со скоростью пять километров в час, а на юг – трактор «Кировец» со скоростью в три раза больше скорости пешехода. Через какое время они встретятся, если известно, что встречаться им, вообще-то, незачем?

На покосившемся бетонном столбике – заляпанный засохшей, наверно, весенней еще грязью, прямоугольник толстой жести:

д. Глушица

«д.» – значит, деревня.

Но и версту спустя не было ничего, по сторонам тянулись редкие осины да черные смоленые столбы электролиний по левую руку. Дальше лежали пустые непаханые поля – горючего не хватило, неудобья покупателей ждут, или просто руки не дошли.

Ферма – низенькая, с «лежачими» крохотными окошками у крыши, когда-то штукатуренная и беленая, безнадежно обрастала навозом, который, словно годовые кольца дерева, ведал о былом процветании и нынешней скудости.

Млечный путь кончался распахнутыми деревянными воротами.

У южной стены, в огороженном жердями загоне уныло и сонно стояли коровенки, вяло шлепая хвостами по ребристым бокам.

– Эй, кто живой, отзовись! – Петров глянул в темный проем ворот. Мухи да оводы жужжали в ответ.

Он осторожно, выбирая, где ступить, миновал загон и, уже свободнее, подошел к стоящим поодаль избам – и смолоду некрепким, строенным не себе, артельно, наскоро, но странно достоявшим до сегодняшних дней, готовым стоять, пока живет в них кто-то, а опустеют – и рушатся в одночасье.

Калитка в штакетном заборе приоткрыта, крючок мелко качается на ржавой петле.

Гравийная дорожка хрустнула под ногами. Из хлева отозвался поросенок – сыто, довольно. И корову держат – вон лепешка свежая. Пасется, верно.

– Хозяева!

Дверь в сени низкая, смиренная. Стены увешаны снизками яблок, мухи азартно носились над ними, шалея от изобилия.

– Чего надо? – Хмурое, заспанное лицо хозяйки выплыло из-под марлевого полога открытого окна.

– Молока не продадите?

– Чего?

– Молочка, говорю.

Петров рассеянно смотрел на огород. Помидоры, подальше – капуста, поздняя картошка, кустики зеленые, сочные. Соток пятнадцать, да прирезанных, «указных» столько же.

– Молока можно. Много?

– Литр.

– Сейчас. – Хозяйка опустила марлевый полог, но шустрая муха успела залететь внутрь. – От заразы, спасу нет!

Петров скинул рюкзак, пристроил на лавке, широкой, темной от старости, сел рядом.

Крынка с устоявшимся утренним молоком, жирным, не пить – жевать впору, припотела снаружи.

Петров хлебнул, остановился, переводя дух.

Идиллия!

Женщина, повеселевшая от движения, а может, и от денег, которые успела спрятать в какой-то из карманов цветастого фасонистого платья, очевидно лишь недавно переведенного в затрапез, гоняла полынным стебельком мух с сушеных яблок.

– Вы тут по делу или как?

– Гуляю. – Петров опять припал к крынке, припадочный молокосос, в такты с глотками молоко плескалось о стенки, громче и громче, девятым валом норовя попасть в ноздри. Он поспешил отставить крынку. – Гуляю.

– Да где же здесь гулять? Что за интерес? – Полынная ветка повисла в опущенной руке, и мухи тотчас вернулись творить непотребство.

– Люблю пешие походы. Дешево и просто, по отпускным, а здоровья на год хватает.

– Один или с кем идете?

– Один. Сам командир, сам рядовой. В Курносовку добираюсь, там друг в фермеры подался, недельки две поработаю на него за картошку.

– А где это – Курносовка?

– В Каменском районе, соседи ваши. Разве далеко? – Он обхватил крынку за горло – широкое, почти человеческое, прикинул на вес. Треть осталось.

– Так это через центральную усадьбу нужно до Марьино добраться, оттуда в Каменку попуткой, а уж затем в эту… Как ее…

– Курносовку.

– Вот-вот. Дальше ведь дороги нет, на нас кончается. – Она хлестнула по стене, полынный цветок, отлетев, упал в крынку и поплыл – серенький крохотный шарик.

– Мне шоссе не надо, я пешком, напрямик. – Он допил молоко, катышек попал за губу, и пришлось отыскивать его языком, перекладывать на палец и щелчком отправлять на грядки моркови.

– Хрю-хрю, – прокомментировали из сарая.

– Турист, – независимо от поросенка догадалась и хозяйка.

– Угу. – На тыле кисти остались короткие белые полосы. Отпечатки губ так же неповторимы, как и пальцевые.

– Наверное, много интересного видите? – Она приняла крынку, невольно покачала, прислушиваясь.

Пусто.

Пустенько.

– Нет, не очень. Красивые места попадаются, это да. Я больше для отдыха, поправки здоровья. Парочку лишних килограммов скинуть. – Он встал, примерился к рюкзаку.

– Форма у вас ладная. В городе брали?

Петров провел рукой по мешковато сидящей, немного запылившейся гимнастерке. На два размера больше. Как и задумано.

– Точно. Старые запасы распродавали, я и ухватил. Хлопок, немаркая, цена подходящая.

– Я своему тоже взять хотела, у нас записывались, а он отказался. Смешная, говорит. А чего смешного?

Она оглядела Петрова, и тот осмотрелся сам. Гимнастерка, ремень, галифе, сапоги. Фуражка со звездочкой. Эхо минувшей войны, реализация невостребованных товаров по социально доступным ценам. Дележ наследства империи.

– Ничего смешного, – пришел к выводу и Петров. – Форма офицерская, пошив сорок восьмого года, проветрил – и носи на здоровье. Практично и удобно.

– В сапогах не тяжко ходить?

– Отличная вещь – сапоги, не кроссовки сопливые. Опять же офицерские, легкие. – Он притопнул ногой. – Я формы три комплекта взял, две летние и одну зимнюю, полушерстяную, шинель и две пары сапог. Хотел больше, да не дали.

Рюкзак пал на спину рысью, мягко. Сиди-сиди, покатаю захребетника.

– Хутор Ветряк на север? – Компас откинутой крышечкой пустил зайчика в другое, затворенное, окно и высветил кусок гнутой блестящей трубы. Спинка кровати с никелированными шарами.

– Мимо конторы пройдете, там тропочка есть, прямо-прямо до хутора доведет. – Не провожая, хозяйка нырнула в дом.

Петров накинул крючок. Паркетины шершавые, занозистые.

Контора – кирпичный одноэтажный домик, крашенный зеленой краской, полопавшейся и свисавшей лохмотьями. Золушка после полуночи. А иного времени у нее и не было.

Небольшая железная мачта, оборванный тросик спутанным клубком валялся в стороне.

Табличка у мачты: «Наши маяки», и рамка, в которую поместилась бы фотография девять на двенадцать, но никто не потрудился ее вставить.

Перевелись маяки. Вымерли. Как без них в бурном море?

Петров потрогал колесики блока. Приржавели намертво.

Дорога привела к самому крылечку конторы.

Окна тоже – нараспашку, и та же марля вместо занавесок.

Изнутри – редкие удары пишущей машинки.

Петров отвел краешек марли.

В профиль к нему за столом над клавиатурой огромной «Листвицы» колдовала тучная блондинка, давно, впрочем, не крашенная, а глубже, у стены, писала в толстую книгу другая, близняшка первой, – одинаковые формы, одинаковое платье, только волосы подлиннее.

Остальные столы пустые.

Сидевшая за машинкой наконец заметила его:

– Гражданин, вам кого?

– Мне? Почтовый ящик, письмецо опустить.

– Ящик сбоку на стене. Почта у нас по четвергам бывает, раз в неделю, раньше не вынут.

– Четверг – хорошо, завтра.

– Ой, правда. Как быстро время летит, Зина!

Близняшка оторвалась от писания:

– Вы к нам по делу?

– Не в окошко бы говорил, кабы по делу, – рассудительно заметила машинистка.

– Мимоходом я, – подтвердил Петров. – Путешествую по кондовой России. А чего это вас, девчата, всего две?

– Заведующая на совещании в районе, Клавка в декретном, Нинка тоже, а Мария Ефимовна в больнице на операции. – Машинистка подула на указательные пальчики. – Устала.

– Вы, значит, для удовольствия сюда забрели. – Зина казалась суше, строже машинистки.

– И сюда, и дальше пойду.

– Отпускник, наверное?

– Так точно.

– А мы на работе, между прочим.

– Намек понял, исчезаю. Скажите, на хутор Ветряк по этой тропинке идти?

– Правильно. – Зина внимательнее всмотрелась в Петрова.

– Вы бабы Ани сын или внук будете?

Машинистка общалась с Петровым охотнее товарки. Ясненько, пальчики свободные, а у Зины на безымянном обручальное колечко. Да не колечко – кольцо, граммов десять, бочоночек на треть фаланги.

– Нет, просто ориентир. Я в Курносовку пробираюсь.

– Жаль, – огорчилась машинистка. – Она ждет-ждет, когда за ней родные приедут. Тяжело ей.

– Нет, – повторил Петров и, опустив занавесь, двинул вдоль стены.

За обнаженным из-под штукатурки углом и правда прикреплен был почтовый ящик, синий, с красивым, хотя и облезшим немного гербом. Рядом – плакатик. На грубой желтой бумаге. «Обезвредить преступников». Он вчитался. Разыскиваются бежавшие из тюрьмы, три человека, описание, приметы… Обо всех подозрительных немедленно сообщить в ближайшее отделение… За информацию, ведущую к поимке, – вознаграждение. Фотографий нет.

Петров достал из кармана гимнастерки сложенный пополам конверт, перегнул, расправляя, и опустил в щель. Письмо упало, слышно ударясь о дно. Одно.

Каламбур не веселил.

Деревня Глушицы. По данным переписи, бестолковым и путаным, где человек считался дважды, и как житель деревни, и как колхозник колхоза «Победа», деревня насчитывала семьдесят шесть человек обоего пола. Да когда она была, перепись. С той поры не уполовинилось бы население. Разве что Нинка да Клаша – надежа наша.

На хутор Ветряк вела не тропа – аллея. Старые ветлы, растущие уже книзу, стволы толстые, узловатые, с огромными дуплами, часто и обломленные, торчали к небу иззубренными стволами разорвавшихся гаубиц. Тропка бежала по левому краю аллеи, а правый порос терновником, разросшимся до середины просвета. Петров набрал пригоршню ягод и ел – по одной на каждый десяток шагов, потом – полусотню, а после и всю сотню. Ягоды, покрытые сизой патиной, вязали рот. Молчание – золото.

Уродился терн, однако.

Солнце поднялось выше, и, хотя деревья прикрывали тропу коротенькой тенью, стало жарко.

Время большого привала.

Он выбрал тень погуще, снял рюкзак, вытащил камуфляжное полотно, постелил на траву. Сапоги, не купленные, конечно, а заказанные, тачал ас из асов, дороже мотоцикла, – в сторону, портянки – на ветки куста, ремни, гимнастерку, галифе – все долой.

Навернув на себя теплую сторону подстилки, он уснул.

2

Разбитость, слабость, дрожание мыслей – эти обыкновенные последствия дневного сна отсутствовали. Приятно. Но сколько долгих тренировок понадобилось. За то же время можно выучить китайский язык, северный диалект, или пройти полный курс игры на аккордеоне – увы, не быть ему «всегда желанным в любой компании», как уверял самоучитель. Большая растрепанная книжка, мягкая обложка – красавица с пальчиками, занесенными над клавишами «Вельтмейстера». Валяется где-нибудь на антресолях в коробках нераспакованных вещей.

Он сел, пошевелил пальцами ног. Прекрасно слушаются. Двадцать пять секунд полета, все системы функционируют нормально.

Полета… Если сравнивать, то не с космическим. Так, одинокий кукурузник выруливает на взлетную полосу деревенского аэродрома, козьего выгона. В небесах МиГи, «Миражи», «Вулканы» и прочая элита блюдет весьма вооруженный нейтралитет, и на тебе – одномоторный самолетишка технологии «рус фанер», видимый всем и вся, готовится, как Дон Кихот, ринуться на ветряные мельницы.

Только это не ветряные мельницы.

И он не благородный идальго.

Четыре часа пополудни. Прекрасное время. Промышленные потребители электроэнергии отключаются постепенно, и турбины-генераторы крутятся в своих статорах, отдыхая перед вечерним пиком нагрузки. Пульс страны приближается к заветным пятидесяти герцам в секунду ровно – подавай надежду, что больная выкарабкается из кризиса.

Он попрыгал по траве, разминаясь, и начал одеваться. Или правильнее – облачаться? Рядиться?

Шматок сала, кусочек хлеба, луковка – обед. О бедном гусаре замолвите слово…

Он вытер крошки с подбородка, вытряс подстилку и, сложив тщательней, чем парашют, поместил в специальное отделение рюкзака. Они все специальные – отделения, карманы и кармашки, для средства «реди», моет без воды, для аптечки, жестяных колокольчиков и стеклянных бус – меновая торговля для охочих до них туземцев, и проч. и проч. и проч.

Что рюкзак полегчал, незаметно, хотя хлеб, сало и лук перемещены из него в желудок. Двести пятьдесят граммов. Тысяча триста калорий. Можно вскипятить ведро воды.

Тропа покинула аллею, стала забирать вправо, терновые кусты расступились, выпуская, он последний раз набрал ягод, на память о старом тракте, и хватило памяти на час пути. Тропа видна плохо, стирается от времени, ползучие побеги трав сшивали ее края.

Солнце светило в спину, и видно было далеко, ясно. Буйная, совсем одичавшая лесополоса шла поперек поля, начинаясь и кончаясь за горизонтом, каждые полверсты прерываемая короткими просветами, оставленными для дороги, по которой полуторки возили бы стопудовые урожаи на разукрашенную флагами весовую.

А и возили – наперегонки, состязаясь с соседней бригадой, на ходу, за баранкой подсчитывая тонны, километры и литры, загадывая, что привезти из города, куда, как победителей, пошлют лучших из лучших на выставку.

Других полос, поперечных становой, раз – и обчелся. Не успели насадить. Три П. План преобразования природы.

Тропа прошла сквозь полосу, теплую, порозовевшую под низким солнцем. Дубы насажаны тесно, доминошными пятериками. Теория внутривидовой помощи. Дружная сплоченность коммуналки.

Шел бесконечный раунд схватки – кто сильнейший, кому жить. Деревья душили друг друга, уродуя и уродуясь сами. Если заснять лесополосу во временном масштабе «минута = год», фильм получится не для слабонервных, куда кэтчу и карате.

Но листья шелестели мирно, разуверяя в самой возможности вражды и недоброжелательства.

За лесополосой – та же пустошь, невысокая чахлая трава. Холодная земля. Скупая.

Хутор оказался большой бревенчатой избой-пятистенком, с амбаром, хлевом, парочкой косых сараюшек, летней кухней под навесом, банькой, клозетом. Повыше, шагах в тридцати, – журавль колодца.

На длинном ремне, привязанном к вбитому в землю железному колышку, кругом выстригала траву коза, а маленькая козочка, свободная и вольная, бегала рядом, как цирковая звездочка, бодая невыросшими рожками невыстроенный барьер арены.

Вытягивая ведро из колодца, он вздохнул. Водичка стоит больно высоко, мутная, придется обеззараживать. Где вы, хрустальные ключи?

– Милок! Эй, милок!

Ведро едва не сорвалось вниз. Он оглянулся.

– Ты колодезную воду не пей!

Ну, если это одинокая баба Аня, то не такая она и старенькая. За шестьдесят, правда, но жизненной силы на двух тридцатилетних хватит.

– Что так? Теленочком стану?

Хуторянка, не сходя с крыльца, замахала руками:

– Гнилая она. Иди сюда, у меня вода криничная, а колодезная разве на стирку годится да на полив.

Он подошел. Огород маленький, но ухоженный, сорняков не видно. Зато цветов – от табака до георгинов. Красота.

Хуторянка спустилась навстречу, подошла к летней кухоньке, открыла большой, литров на пятнадцать, металлический бак-термос, зачерпнула висевшей на гвозде кружкой:

– Пробуй!

Петров пригубил. Вода и вода. Холодная. Сейчас вкуснее станет. Он скинул рюкзак, вытащил плоскую фляжку:

– Монастырский бальзам, – плеснул совсем немного, с чайную ложечку, и коричневый дым заклубился, расползся по кружке.

– Хотите?

– Не, стара я бальзамы пить. Спиртное, чай?

– Уж и стара. – Петров покачал кружку. – Лет шестьдесят?

– Семьдесят один, – гордо ответила хуторянка.

– Не страшно одной на хуторе?

– Бог от болезней боронит, руки-ноги служат. Опять же, из района нет-нет да и навестят, из собеса.

– По этой тропке? – Он отпил желтоватую смесь. Ничего букетец, терпимо.

– Ты, милок, из Глушицы пришел?

– Из нее.

– А если из Богданова, центральной усадьбы, то прямая дорога есть. В сухую погоду доезжают. Хлеба привозят на месяц, крупу, керосин. Уголь на зиму. Мне положено как фронтовичке. Сам-то что здесь потерял?

– Турист. Люблю тишину.

– Ты садись, сидя пьется лучше. – Она пододвинула табурет. – Тишины здесь полно, мешками бери.

– Воевали, значит?

– Снайпером была. Женский снайперский отряд Чужимовой, слыхал? Одиннадцать правительственных наград имею! – Бабка села напротив, через узкую деревянную столешницу.

– Бак, поди, тяжело таскать? – Петров кивнул на термос.

– Тележкой что хочешь свезешь.

– Далеко криница-то?

– Посмотреть желаешь? Посмотри. От века вода течет, а не кончается.

– Если дальше пойти, на восток, – Петров показал рукой, – есть путь?

– Какой путь, – покачала головой старушка. – Раньше колхоз был, верстах в двадцати, да давно распустили. Стариков по интернатам, молодые сами о себе заботятся. Глухомань одна.

– А еще дальше?

– Не знаю, врать не хочу. Говорят, колония после войны открылась, для душегубов. Еще вроде армия, вертолеты порой подолгу летают, тренируются. Внизу-то ничего нет, свалятся – беды не наделают, разве на меня, старую, упадут, так и то польза выйдет. – Она усмехнулась.

– Спасибо за водицу. – Петров поднялся. – Перегон до ночи отмахаю.

– Где же спать будешь? – Хуторянка поправила платок на голове.

– Палатка в рюкзаке. – Он пошел по тележному следу.

Одной водой и угостила. Ни огурца с грядки, ни хлебушка. Времена строгие. Близка ночь – гостя из дому прочь.

След огибал невысокий пригорок. Вот и криница. Вода небойкой струйкой лилась из чугунной трехдюймовой трубы и сбегала вниз, прослеживаясь на сотню метров высокой зеленой травой. Не получилось Волги, одинок ручей, а нынче не время одиночек. В случае чего – сидеть в общей камере.

Он пил воду до бульканья в животе, зубы ломило от стылости, потом отошел в заросли травы.

Фонтаном изверглась вода, едва замутненная остатком обеда.

Опять и опять он пил и извергал ее, составляя в уме задачу про бассейн, в который вода вливается и выливается в одну и ту же трубу, а зачем, спрашивается? Хатха-йога, подражание тигру. Очищением желудка добиться кристальности помыслов.

Ладно, достаточно, довольно.

Он поднялся на пригорок, на самую его вершину. Солнце сядет скоро, а до синей полосы посадки топать и топать.

Под ногами – чернота старого, давно паленого дерева. Ветряк стоял тут, на вершине, от него и назвали хутор. Когда сгорел и почему? Не пожалел немецкий летчик зажигалки или свои, отступая, уничтожили на страх агрессору?

Петров пригляделся к редкому, чахлому кустарнику. Лет сорок прошло с пожара, сорок пять. Дружно горела, знатно, далеко высветило.

Под гору ноги несли сами, успевай переставлять. Выйдя на равнину, он удержал темп, трава стегала по голенищам сапог. Дорога скорее угадывалась, относясь более к истории, чем к дням сегодняшним: пониже трава, иначе пружинит земля, и вдали – просвет лесополосы меж рдеющих верхушек деревьев.

Солнце сменил месяц, половинка орловского хлеба, истыканного, измятого вилкой, а то и пальцами привередливых покупателей.

Когда до посадки оставалось километра два, Петров вытащил из кармашка рюкзака баллончик, побрызгал на землю. Дезодорант, полезная в путешествии вещь. Имеет изысканный, нежный аромат, таинственный, как сама ночь…

Он свернул с дороги, пошел под углом, вспоминая значение тангенса сорока пяти градусов. На середине гипотенузы опять спрыснул след, в третий раз – заходя в посадку.

Света месяца едва хватило, чтобы выбрать подходящее местечко, закрепить между стволами гамак, у головы подвесить рюкзак, у ног – сапоги. Тарзан из племени северных короткошерстных обезьян.

В животе заурчало, болезненная спазма скрутила – и отпустила. Помог бальзам, и промывание желудка не зря делал, иначе несло бы, как паршивого гусенка.

Он немного прошел, прогуливаясь, вдоль лесополосы, глядя на уходящий месяц. Пора за ним, на боковую.

Он вернулся к своему гнезду, забрался в гамак, укрылся с головой полотнищем.

Издалека донесся протяжный вой. Унюхал выжлец плоды химизации и расстроился. Тяжко его хозяевам придется. И верно: человеческий крик, истошный, пронзительный, пересек поле, за ним – два выстрела.

Петров вслушался. Неясные, заглушенные расстоянием ругательства, стоны. А вы как думали, ребятки? Турист нынче пошел ушлый, запросто не возьмешь.

До рассвета – три с половиной часа. Вполне достаточно, если уснуть сразу.

Но не спалось.

3

Утренняя птичья истерика бодрит сильнее кофе.

Петров, лежа в гамаке, завтракал, попеременно прикладываясь к тубу с сыром и пластиковой бутылочке с тоником. Почти космонавт почти в космосе.

Сороки верещали, обсуждая свои внутренние дела. Других двуногих бескрылых поблизости нет.

Он откинул полотнище и стал медленно спускаться на землю. Какой Тарзан, смешно, желтый земляной червяк в период линьки, старая кожа сошла, а новой – не оказалось.

Утро росистое, ночь все слезы выплакала. Босиком по траве, и ноги чистые-чистые. Кто моет ноги по утрам, тот поступает мудро…

Он прикрепил кобуру к ремню, вложил пистолет. Балласт, гарантирует остойчивость и безопасность, и рюкзак наконец полегчал, скоро вверх тянуть станет.

Он оглянулся на лесополосу, на темный след пролитой росы. И собак не требуется.

Вторая гипотенуза вернула на дорогу. Построение конгруэнтных фигур как условие совершенствования землепользования Древнего Египта.

Роса сохла быстро и к следующей поперечине посадки исчезла. Деревья разрежены кустарником, обильно, пенно нахлынувшим в проход стопудовых урожаев. Тихие, спокойные кустики. Пичужки попримолкли, зной. Воздух у горизонта дрожал, сгущаясь до плотности силикатного клея. Не увязнуть бы в этом клее. Если дойдет. Ведь далече. А до прохлады под сенью дерев и кустов метров триста. Дистанция эффективной стрельбы из автомата АКМ.

Петров упал на траву – плавно, удобно, освободился от рюкзака и, устроив его на предплечье, пополз. Со стороны посмотреть – дурак дураком. При условии, что никто со стороны не смотрит. Если смотрит – не дурак, а предусмотрительный, осторожный человек. Но если никто не смотрит, то тоже ведь не дурак. Имеет право передвигаться любым доступным способом.

Впрочем, словесная эквилибристика ни к чему: со стороны его видно быть не должно. Разве сверху.

Он глянул в белесое небо. Птица. Треугольный вырез хвоста. Ястреб, коршун? Забыл. Высматривает слепыша, мышь полевую, мало ли добычи на тысячах гектаров?

Петров приложил ухо к земле.

Если держать его так долго-долго, оно пустит корни и примется. Спасает только гильотинная ампутация, но ее осудил Господь наш – Матфей, двадцать шестая глава, стих пятьдесят второй.

Он переместился в сторону, опять прислушался. Будет.

Петров встал, побрел к застывшему терновнику. Колючий, цепкий, не разгуляешься. Совершенно не приспособленное для засад место. Зря ползал, пачкал и мял еще вчера браво сидевшую форму.

А может, и не зря.

Он успел пройти четверть часа новой пустошью, когда позади, из покоренной посадки, но в километре от прохода, показались конные. Двое. Странно. На слух три лошади по меньшей мере. Одна для него? Заботливость умиляла до слез.

Он бежал назад, в кустарник, стараясь не споткнуться о вспучившую вдруг кочками землю.

Лошадь под первым всадником поскакала резвее, второй, напротив, поотстал, дожидаясь третьего, видно, старшего, лишь сейчас выехавшего в поле.

Понадеялся на заботу и ласку. Жди, сейчас приласкают.

Всадник все ближе. Дурашка, думает – страшный.

– Стой! Стой, говорю! – И застрочил из автомата, стараясь отрезать Петрова от посадки.

Не зря автоматическое оружие разминулось с кавалерией. Стрелять на скаку из автомата, да из какого автомата! Нет, поспешил с выводами: строчка второй очереди пролегла совсем рядом.

Петров остановился, выхватил пистолет.

В случаях неясных и запутанных следует полагаться на классовое чутье. Конный пешему не товарищ. Все мы немножечко лошади, каждый из нас по-своему… третья очередь явно шла поперек Петрова, и, обрывая ее, он выстрелил.

Смолк автомат, и лошадь, проскакав совсем немного, остановилась, увязнув в густом полуденном зное.

Оставшиеся всадники направили коней в поле, прочь, аллюр три креста, галоп. Трусоваты оказались. Или этот – их ударная сила, а они начальники, командир да комиссар?

Петров высвободил ногу убитого из стремени, и тот сполз наземь.

Штатская, гражданская одежда вневременного покроя, брюки да рубашка, изрядно поношенные. В карманах – кисет с самосадом да сложенный в несколько раз обрывок газеты. Бумага старая, а спичек нет.

Он прошел по следу коня – мерина, если для протокола. Налетят в чистом поле – кто? откуда? – поди догадайся.

Ствол автомата горячий. Ни следа ржавчины. Не новый, но вполне добротный пистолет-пулемет Шпагина. Диск опустошен наполовину; его, Петрова, пуля так и не вылетела. Ремень брезентовый, потертый.

Он направил ствол в небо и выпустил длинную очередь. Конь и ухом не повел.

Улица курковая, улица штыковая, и пороховая, и патронная…

Он шел, закидывая в посадку части автомата. Неполная разборка, курс молодого бойца.

Шорник, что сбрую ладил, – последователь Собакевича. Грубо, но сносу нет.

– Ну, Сивка, гуляй. – Он шлепнул мерина по боку; тот охотно зарысил вслед далеким всадникам.

И пешком дойти можно. Сапоги казенные, больше стоптал – больше усердия выказал. Верой и усердием все превозмочь удается.

Всадники исчезли в жарком мареве, не доскакав до горизонта. Овраг. Олений лог, как значится на старых, дореволюционных картах. Если правее забрать – попадешь в деревню Староскотинное, где гувернанткой при барских детях служила впоследствии известная романистка. Сестричка Бронте? Нет, те, бедняжки, не бывали в России.

Деревня открылась вдруг: миновал редкий кустарник – и вот она, вся туточки.

Повыше, на юру, – господская усадьба, а пониже – крестьянские избы.

Жарко, должно быть, пылали.

Он ходил среди черных плешин, отдельные былинки не могли затянуть их, мало времени прошло. Тридцать девять лет – ничто на геологических часах.

Даже раскатанные бревна сгорели дотла, не оставив и щепы, головешки. Брось спичечный коробок в мартен – примерно похоже.

Петров дошел до каменного дома. Когда-то двухэтажный, свысока глядевший на подлые избы, он и получил больше – хотя куда уж больше. Стены – толстые, сложенные на века, уцелели едва выше колена, остальное смелó, будто городошная бита угодила в «бабку в окошке».

Он прошел в сторону рассыпанных осколков дома. Копоть горелого дерева на остатках штукатурки, прилепившейся к красным звонким кирпичам; часть лестничного пролета, странно лежавшая в ста шагах, уже на склоне юра, ступени покрыты небесно-голубой лазурью – это расплавленные медные прутья пропитали мрамор ступеней, а дожди превратили короткий блеск медного золота в ровную, приятную глазу ярь.

Эпицентр взрыва – к северу. Петров сверился с часами. Четырнадцать сорок. И шестьсот микрорентген в час. Суммарная доза – двадцать две сотых биологического эквивалента рентгена. Сущая безделица.

Он вытащил аптечку, достал пенал с большими желтыми таблетками. За маму, за папу.

Угол дома отбрасывал тень – густую, почти черную. Место наибольшего сопротивления, стены здесь сохранились в рост. Невзрачное, но удобное для привала место.

Скромный обед, шесть перемен. Карта вин: каберне, виноградник Ваду-луй-Ваде, урожай семьдесят восьмого года, кагор Чумай восемьдесят четвертого.

Низкий рокот с запада, со стороны пройденного пути. Два вертолета, зеленые, краснозвездные, кружили в небе, вынюхивая след. Обещанная войсковая часть. Правда, в штабе округа о ней никто не знает.

Ищите, голуби, ищите.

Он укутался камуфляжным полотнищем, лег у стены. Послеобеденный отдых как причина сокращения сферы влияния Испании на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков.

То Испания, а то – Россия.

Вертолет шел совсем уже низко, черная пыль заклубилась над старым пепелищем, и летчик поспешил набрать высоту.

Молодец.

Петров прикрыл лицо краем полотнища. Как хотите, а соснуть полчасика – первое дело. И для пищеварения польза неоценимая.

Он дремал под шум винтокрылых ищеек, они превращались в зеленых мух, сдуру залетевших в комнату и отчаянно кидавшихся в стороны, надеясь обрести былое небо, ветер и навозную кучу. Липучки на вас нет – широкой желто-коричневой ленты, цепляемой на шнур лампочки. Сядет на нее муха и приклеится всеми лапками, сколько бы их ни было – четыре по Аристотелю, шесть по школьному учебнику или восемь-десять-двенадцать, как докладывают любопытные натуралисты из разных уголков нашей великой и необъятной Родины.

Пробуждение сопровождалось воробьиной дракой из-за кусочка бутерброда, расточительно оставленного на салфетке. Пока двое наскакивали друг на друга, появился, как обычно бывает, третий, ухватил в клюв спорный кусочек и полетел, стараясь удерживать равновесие, а драчуны, объединенные жаждой справедливости, поспешили за ним.

Вертолеты стрекотали у горизонта, далеко. И не надоест?

Он причесался, прихорашиваясь, салфеткой прошелся по сапогам. Нет, адъютант его превосходительства не получится, слишком много пыли, неглаженности, щетины на щеках. Поле не штаб, не способствует блеску. Обошли с победой мы полсвета, если нужно, повторим, солдаты, в путь, в путь, в путь…

Он спустился с возвышенности, порой потревоженные камешки скатывались по склону, но, встретив неровность, стебелек травы или другой камешек, останавливались. Какая малость нужна, чтобы удержаться…

Староскотинное осталось позади. Два часа буераков – и вот впереди новая посадка. Зеленая. Невысокая. Молодая.

Он подошел поближе. Лет двадцать дубкам, не больше. Деревья посажены ровно, рядами, в середине – широкий проход, утоптанный копытами. Лепешка конского навоза – старая, двухдневная. Питаются кони скудно. А с той стороны что?

Поле, просторное, ухоженное. Порубленный осот жух на солнце, а цепочка полеводов, расставленная через рядок, шла навстречу, пропалывая кормовую свеклу, бурак. Тяпки, тяжелые, треугольные, поврозь взлетали и падали вниз, подрубая сорняки и рыхля землю. Аккуратно работают, не спехом, а женщина на краю, в красной косынке, успевает и свой рядок полоть, и замечание сделать. Звеньевая, похоже. Три человека из семерки – мужчины. В диковинку у нас.

Он вышел на идущую вдоль поля дорожку – неширокую, с глубокими узкими следами подвод.

– Здравствуйте!

Тяпки железными головами уткнулись в землю, спины распрямились.

– Не признаю вас что-то. – Звеньевая уголком платка промокнула лоб.

Остальные переводили взгляды – с него на звеньевую, со звеньевой на него. Запарились здорово. Одежда – то же «наследство империи» – галифе да гимнастерки, на женщинах – форменные юбки, но все старое, застиранное до седины. И обувь – лапти. Оно и лучше, ноги дышат, но – непривычно.

– Не признаю, – повторила звеньевая.

– Мы с вами и незнакомы, я впервые в этих местах. В Курносовку иду, да, боюсь, с пути сбился. Куда прибрел, не подскажете?

Лицо звеньевой, миг назад усталое и смущенное, закаменело.

– Какую Курносовку? Не знаем никакой Курносовки. Идете – и идите себе, не мешайте трудиться.

Говор вязкий, с двойными ударениями в длинных словах. Она склонилась больше прежнего, лезвие срезало бок бурака, и, не дойдя рядок, звеньевая перешла на новый, а за ней и все звено.

– То не бригадир ваш? – Петров указал на всадника, показавшегося на краю поля.

Звеньевая обернулась, закричала с облегчением:

– Степан Матвеевич, сюда, сюда, кормилец!

Но всадник – будто и не слышал.

Тяпки вновь заклевали, люди быстренько-быстренько двинулись вглубь поля.

– Чудаки!

Петров пошел по прополотому рядку. Не так чисто и пололи, на троечку, не больше, даром что бригадир конный и при нагане. Насчет нагана – это интуиция. Далеко.

Петров остановился, повернулся. Метров двести прошел, а бригадир проскакал всю версту. Преимущество коня перед офицером в закрытых позициях любил доказывать предок, даже в учебники внес сию мудрую шахматную мысль.

Бригадира окружили, звеньевая жестикулировала, а тот, потрясая револьвером (наган, наган!), убеждал ее так и растак.

Убедил.

Всем звеном, женщина в красной косынке впереди, они потрусили к Петрову.

– Стой! Стой, вражина!

Выстрелом поверх голов бригадир поддержал атакующих.

Бегущие приободрились и, подняв тяпки, подступили к Петрову.

– Ложись на землю, вниз лицом, – скомандовала звеньевая.

– Вы что, перегрелись?

Дыхание у всех короткое, запаленное. А бежали – пустяк.

– Ложись! – И, замахнувшись тяпкой, она шагнула к нему.

– Глупая баба! – Он легко вырвал тяпку из рук женщины, но тут, загалдев, на него насели остальные.

Даже грустно. Шел человек, гулял – и на тебе! Гуртом налетели, сельскохозяйственным инвентарем машут до свиста, а угоди, например, в голову. Но хлипкий народ, жидкий, откуда и злость. Ничего ведь плохого сделать не хотел, разве поучить, чтобы вдругорядь вежливее были, а они от любого удара с ног – брык! – и лежат, уткнувшись в землю. Последняя баба, не сводя с него выпученных глаз, пыталась поднять выбитую тяпку.

– Полно, полно. – Он легонечко вытянул ее вдоль спины, а та, как бумажный солдатик, завалилась на бок и затихла.

Он наклонился. Зажмурясь, та закрыла лицо локтем.

Ясненько.

Он осмотрел тяпку. Ручка гладкая, отполированная мозолями, а железо – грубой, неряшливой ковки.

Всадник скрылся в посадке, топот быстро затих за зеленой стеной. Хорош. Люди, как порубленные, землю устилают, а бригадир, нет, кормилец (sic!), – деру. Куда?

Мужичок, упавший неловко, тихонько зашевелился, меняя позу. Невмоготу, раз на такой риск идет.

Петров деликатно отвернулся.

Синдром опоссума. Полеводческое звено опоссумов. Опоссумизация поведения как реакция адекватного ответа на внешние раздражители в сельской местности северо-восточного Нечерноземья. УДК 615.5.006–666. Берете тему, коллега? Ученый совет через две недели, готовьтесь к утверждению и включению в план.

Люди лежали смирно, не решаясь очнуться от глубокого беспамятства. Кого, интересно, боятся больше? Друг друга?

– Столбняка не подхватите. – Петров бросил тяпку и пошел, не оглядываясь, по полю. Гектаров сорок полюшко.

Второе поле – под паром. Пахота неглубокая. Примечай, примечай. И навозца – кот накакал.

Зато посадки – регулярные, здоровые, сухостой вырублен, сучьев, валежника нет и в помине, подчищено. Аккуратные квадратики километр на километр. Рожь, ячмень, даже гречиха – мечта горожан. Дважды Петров видел поодаль маленькие, по пять-семь человек, группки, работавшие бесконечную полевую работу, при его появлении на миг расправлявшиеся, а потом еще усерднее возобновлявшие труд. Пусть стараются.

Полевая дорожка, серая, растрескавшаяся земля, прямая, прочерченная по линейке, с крохотными царскими уклонениями, постепенно становилась шире, заезженнее.

Из посадок порой долетало конское ржание, топот. Почетный невидимый эскорт. Уланы с конскими хвостами, драгуны…

Поля кончились, дорога привела в светлую березовую рощу, совсем крохотный вертоград.

Деревья расступились. Вот и она – затерянная деревенька Гайдаровка. Мало ли их, заброшенных, «неперспективных», разваливающихся, рассыпано по России?

Но эта – особенная.

Вечерело. Роща стояла выше деревни, и та была на ладони. Три барака, составленные «покоем», крохотная пекарня, кузница, дальше – конюшня, конторское здание, сараи…

Карта не соврала – сделанная по спутниковым снимкам в одной внезапно дружественной стране. А на отечественных… Два соседних района уродливо разбухли, растянулись и покрыли собой третий, маленький и забытый в череде укрупнений, разукрупнений и переименований волостей, уездов и губерний. Нет здесь ничего. Нету-ти. Очень черная дыра.

Жизнь не кипит. Малолюдно, пусто, лишь от колодца к бараку сновал человечек, носил ведро за ведром, выпаивая унылое строение. Пятое ведро, шестое… Дневальный, надо понимать. А остальные – в поле?

Стук молотка, зуд пилы доносился с тока. Готовятся к страде, ремонтируются.

Наособицу, починком – беленая хата. Большая, высокая, а окна – что в трамвае, одно к одному лепятся.

Опушкой Петров шел по роще, подбираясь ближе.

Сбоку от входа вывеска. «Школа номер один». Угадал, помнит сердце первую любовь.

Частый легкий топот – и с крыльца сбежал мальчишка:

– Рапортует дежурный по школе номер… – Но осекся, глаза забегали неуверенно. Короткие штанишки на косой, через левое плечо, лямке, и серо-зеленая майка крайней степени обветшания. Цыпки на руках матерые, почтенные, а подошвы – в огонь и в воду!

– Не признаёшь? – Петров потер щеку. Непременно следует побриться.

– Нет, – честно ответил мальчишка. – Вы пароль назовите.

– На горшке сидит король. – Петров встал у колодца, стянул гимнастерку, майку. – Сперва воды полей.

Мальчишка завороженно смотрел на мыло, крохотный овальный брусочек «Туриста».

– Лей, не жмись!

– Вы настоящий пароль назовите!

– Погоди, не всё сразу. – Новый «Жиллет» лихо расправлялся с двухдневной щетиной. Вжик, вжик, уноси готовенького…..

– Вы инспектор, дяденька? Из Большой Дирекции? – Прописные буквы сами обозначились – сумел сказать малец.

– Нет, не инспектор. – Петров встряхнул станок, помахал в воздухе. Нечего сырость в рюкзаке разводить. – И паролей я не знаю. Зачем мне пароли?

– Их только шпионы не знают. Вы засланный, да? – Мальчик побледнел, а и без того румяным не был. Метр с кепкой, ребра просвечивают, глаза щурятся близоруко.

– Тебе сколько лет?

– Десять, а что?

– Очки почему не носишь?

– Вы точно шпион, дяденька! Под нашего ряженый, а сам – засланный. – Мальчишку колотило от волнения. Решился на Поступок – опять же с большой буквы. – Какие ж очки, когда война кругом!

– Пацан, эта школа для нормальных или как?

– Трудовая школа, самая лучшая, – обиделся вдруг мальчик. – Если вы сейчас же пароль не назовете, я Ниниванне докажу!

Станок высох, можно прятать. А мыло смылилось напрочь, жесткая вода, прожорливая.

– Доказывай, коли доказчик. Где она, Ниниванна?

– На школьном участке – где же ей быть? Так я побежал… – угрожающе протянул мальчик, надеясь, что вот-вот передумает этот дяденька, скажется инспектором и похвалит за зоркость и бдительность.

– Ты в каком классе учишься?

Вопрос снял последние сомнения, и он побежал, сначала прытко, семеня ногами-спичками, а потом, ухватясь за бок, перешел на шаг и полупехом-полубегом скрылся в роще.

Петров поднялся по ступенькам. Мокрый блестящий коридор, с ведра свисала тряпка, полы мыл пацан. Дальше – бак с краником, а рядом мятая алюминиевая кружка. Полуприкрытая дверь вела в класс – три ряда эрисмановских парт, черная крашеная доска, глобус, несколько таблиц.

Он вчитался. Примеры на сложение, правописание «жи-ши» и круговорот воды в природе.

Единственная чернильница гордо украшала учительский стол. Ручка конторская, с пером «звездочка». Он обмакнул ее. Чернила старые, тягучие. Как насчет классного журнала? Не найти. И парты пустые, ни учебников, ни тетрадей. Лето, каникулы…

Он вернулся в коридор. Наверху, в потолке, – открытый люк, ход на чердак, а лестницы нет. Не вводить сорванцов во искушение, в его школе было то же. Метра три высота, не кузнечик прыгать.

Припасенная «кошка» зацепилась прочно, и Петров, подтягиваясь на руках, полез вверх по узловатому шнуру. Человек-паук, смертелен для мух.

Да, чердачок – что глупая голова. Пустой-пустой. В его школе чердак был забит – старые тетрадки для контрольных работ, учительские планы, отмененные учебники, стенные газеты, колченогие стулья, творчество юных техников – и не перечислить. А здесь – одна пыль. Нет даже птичьего помета, а окошечко на крышу открыто.

Он устроился на балке. Не осыпать потолок ненароком.

Высокий писклявый голос доносился снаружи.

– Одет инспектором, сразу и не отличишь, умывается с мылом!

Петров начал привыкать к местному говору.

Из рощи, в окружении двух десятков разновеликих детишек, шагала сухонькая старушка. Учительница?

– Ты его хорошо рассмотрел, Витя? – Она спрашивала спокойно, неторопливо, как и шла, – классная дама, выгуливающая младых институток.

– Вот словно вас, Ниниванна! Выхожу из школы, а он стоит, высматривает и карту рисует, – (соврал, малец!), – меня увидел – с расспросами подкатываться стал, под простачка подделывается, сколько, мол, лет, не хочу ли сахару. – (Ай, вруша!)

– Наверно, это и не шпион вовсе! – перебила Витю девочка, видно – первая ученица – тон больно уверенный, непререкаемый. – Ты ведь известный обманщик!

– Брехло он, – поддакнул подлиза.

– Как же не шпион! Скажите ей, Ниниванна! Пароля не знает – раз, борода растет – два, и спрашивал, в каком классе я учусь, – три! Не шпион…

– Борода и у наших людей бывает, вон у Толькиного отца, – не сдавалась отличница.

– Не спорьте, – уняла страсти учительница. – Витя поступил правильно, каждый должен брать с него пример. А сейчас ступайте в класс.

Заскрипели половицы, захлопали крышки парт.

– Тишина! – приказала старушка.

Дисциплина – римская, муравей проползет – услышишь. Петров застыл на балке. Замри – умри – воскресни.

– Витя, Семен и ты, Валентин! Отнесете записку в правление, вахтенному. Старшим назначаю Валентина. Ясно?

– Ясно, Ниниванна! – И три пары босых ног прошлепали по невысохшему коридору.

– Короткая перемена, – объявила учительница, и словно включили звук:

– Васильчиковым разрешили силки ставить неделю, повезло Сеньке… Приходи вечером, в шашечки поиграем… Не завидуй, из рогатки настрелять можно – будь-будь!.. Неправда! Я лопухи не трогал! Это Венькина сестра их выкопала, даром дура. Я и заявить могу!.. Глупый! От детей на детей заявления не принимают, только выпорют обоих, и все… Не, хитренькая! За мелок перышко давай!.. Зачем Маньке лопухи копать? Ихняя мамка юрода родила, два куля муки получат, счастливые!.. Значит, надерешь у Звездочки из хвоста волос и принесешь, я лесу сплету, рыбалка пойдет мировая!.. Юрода-то держат еще?.. Не-а, сразу в больницу взяли, а оттуда в Москву. Там их в человеков растят… Вечером шли они с дальнего поля, темь непроглядная, все раньше ушли, а они за старое полнормы отрабатывали и припозднились. Обещал кормилец встретить, да передумал, станет он ночами блукать. Идут, значит, и вдруг у Черной аллеи слышат – догоняют их. Поперва обрадовались, окликнули, кто, мол, – (гул в классе затих, заслушались), – а в ответ плач, жалкий-жалкий. Хотели было подойти, да Дуняша Моталина догадалась спичку запалить. Глянь, а из кустов глаза загорелись, красные, огромные! Поняли бабы – Навьин сын их подманивает, бросились бежать, а он… – закашлялся кто-то и смолк от тумака, – подбежит ближе, и опять плакать. Бабы друг дружки держатся, он и не может какую схватить. На счастье, разъезд навстречу попался, стрелять начали, отогнали…

Вернулась учительница:

– Вечерней линейки не будет. День окончен, дети, ступайте. Завтра нам доверена уборка главного убежища, утром по дороге каждый нарвет веник.

– Активу задержаться, Ниниванна? – первая ученица ластилась кошечкой.

– Нет, и ты, Таня, ступай, ступай…

Школа опустела незаметно, расходились чинно, не по-детски сдержанно.

Петров лежал, положив под голову рюкзак. Избегайте прилива крови к мозгам – и кошмары минуют вас стороной. Также вредно наедаться на ночь. И во всякое другое время суток. Главное – хорошенько расслабиться, дать покоя каждому мускулу, связке, косточке, и миг отдыха обернется вечностью, а вечные муки – мигом. Особенно в удобной кровати.

Тяжесть шага чувствовалась и на чердаке. Грузнехонек новый визитер, не пацанва.

– Что, Нина Ивановна, звали?

Вторая часть радиопьесы. Лежи, внимай. Передача по заявкам одинокого радиослушателя.

– Садитесь, сержант. Вынуждена побеспокоить. Мой мальчик утверждает, что встретил какого-то незнакомца.

– Я уже допросил его, мальчишку то есть. О возможном проникновении нас предупредили еще ночью. На западной окраине нашли парашют, – (ну, этот почище мальца заливает), – а днем с парашютистом бригада Зайцевой столкнулась. – (А, бригада. Думал, звено. Какая разница.)

– Его остановили?

– Какое, он через них как нож сквозь воду прошел. С одного удара калечил, обученный, гад.

Потянуло махорочным дымком. Кто курил, оба?

– Повезло, выходит, Вите.

– Повезло, – согласился сержант. – Сейчас усиленные посты выставим, а с утра прочешем округу, каждый листик поднимем, перевернем да на свет посмотрим. Нас, кадровых, мало, а ополченцы ночью трусят. Ждем подкрепления.

– Собак по следу пускали?

– Нельзя. Он дрянь специальную применяет. Собаки бесятся, проводников грызут насмерть, не оттащишь. – (Вот тут ты правду сказал, сержант.)

– Будете здесь что-нибудь осматривать? – Казалось, учительница спрашивала заданный урок.

– Думаю, незачем. Силы распылять – он того и ждет. Искать нужно массово, организованно. Конечно, он тут был – вода у колодца на земле мыльная, и описание мальчишки совпадает с имеющимся. Возьмем.

Снова задрожала балка.

– Я пойду. Заявление ваше мы приобщили, мальчонку поощрят премпайком.

– Не это главное, – сухо ответила учительница, но сержант успел покинуть класс.

Полчаса спустя и учительница задвигала стулом, потом звякнул замок в петлях.

Опустел рассадник знаний, можно встать, потянуться, спуститься. Время вечернее, солнце на закате. Усталые поселяне вернулись с трудов и вкушают плоды нив и пажитей своих. Самое время подкрепиться. Окошки хоть и не широкие, да уж не застрянет.

4

– Кто идет? Кто идет, спрашиваю? – Выставив перед собой винтовку, мосинскую, с беспощадным трехгранным штыком, мужичок настороженно вертел головой. – Стрелять ведь буду!

– Погоди стрелять! – небрежно отвел ствол к земле другой, старший секрета. – В кого стрелять собрался?

– Ну… Шуршит… – неуверенно ответил первый.

– Где шуршит?

– В овраге. – Мах руки лукавил градусов на тридцать. Ополченец, охранничек…

Петров стоял у дерева, выжидая, когда очередная туча спрячет месяц.

– Ты сегодня не дури, забудь про бабьи страхи. Человека стережем, ясно? Увидишь – стреляй, разве жалко, а попусту шуметь не моги, понял?

– Понял, – уныло заметил первый. – Я вижу слабо, куриная слепота.

– Зря не колготись, стой смирно, – выговаривал старший. – Раскрываешь секрет, дурак.

Петров оставил пост далеко за спиной, а старший, войдя в раж, все отчитывал бедолагу. Везде одно и то же.

В бараках тьма, окошечки смоляные. Лишь в конторе жгут керосин, густой желтый свет нехотя выползал из-за занавесок. Кумекает правление, бдит. Часовые контору, как елку, обхаживают, хороводы водят.

Он прошел дальше, вспоминая примечания к аэрофотоснимкам. Напротив каждого объекта – вопросительный знак. Или два. Догадайся, мол, сама.

Подземное сооружение – в левом углу карты. Квадрат А-девять. Попал.

А ну как не угадал? Блукай ночью, шпион засланный. Вход – что в овощехранилище. Уходящий под землю спуск, каменные ступени, а дверь железная. Вторая – потоньше, но отпирается той же отмычкой. Двойной тамбур, очень мило. Воздух застоявшийся, сырой.

Петров пробирался по подземному залу, водя по сторонам лучом электрического фонарика.

Большой. Если в тесноте да в обиде, человек на двести. Котлован. Мы рыли, рыли и наконец отрыли. Трубы, вентиляционная установка на велосипедной тяге, трехъярусные нары, скамейки, словно в летнем кинотеатре, баки с водой, затхлой, давнишней. Отхожее место, по счастью, в простое. Стены кирпичом выложены, деревянные стойки подпирают низкий потолок. Неграновитая палата. Завтра, вернее уже сегодня, придет племя младое, незнакомое и благоустроит свежесорванными вениками приют последнего дня. Надо до них и самому что-нибудь сделать, подать пример доблестного освобожденного труда.

5

Предрассветная мгла вязка и непроглядна. Никакой мистики – закатился месяц, а звезды что? пыль, дребезги. Горел бы какой-никакой фонарь, но нет, затлеет разве вишнево огонек вдали, знать, караульщик цигаркой затянулся, а спустя вечность долетает: кхе, кхе! Крепкая махорка, за версту слышна, зело вонюча.

Петров крался тихо, осторожно. Не хватает счастья ногу подвернуть либо в канаву свалиться. Жмурки – хорошая игра, но не до смерти же, судырь ты мой!

Окошки правления, что сигнал потерпевшему кораблекрушение: два желтых и один зеленоватый, ЖЗ – 1,4х. Наверное, абажур на лампе.

Часовой продолжал хороводиться. Охрана по периметру из одного человека, нахождение часового в нужном месте описывается головоломным уравнением Шредингера. Там еще буковка смешная есть, но какая – забыл напрочь. Иначе стал бы ночью по деревне бирюком шастать, жди! Все медведи спят, один я не сплю, все хожу, ищу… Верни, мужик, мою отрезанную лапу!

Петров скользнул в приоткрытую дверь. Висевшая на крюке «летучая мышь» экономно прикрученным фитилем едва освещала спавшего за столом дежурного – по крайней мере, на красной повязке, косо сидевшей на правой руке, виднелись белые буквы «журн». Журналист разве?

Миновав соню, Петров толкнул дверь в кабинет. Обивка – дерматин, войлок выбивался из прорех.

Два стола, составленные «твердо», а в кресле, в углу, – широком, кожаном с валиками по бокам, – спал хозяин. И форма поновее, и лицо сытое, гладкое. Первое сытое лицо после Глушиц.

– Эй, землячок, просыпайся! – Петров похлопал спавшего по плечу. – Просыпайся, мил человек!

– А? Что? – Гладкий встрепенулся, открыл глаза и вскочил, вытягиваясь. – Мы вас только поутру ждали. Как долетели, нормально?

– Я не летел. Пешком пришел.

– Как – пешком? – Капельки гноя скопились в уголках глаз, но – субординация, руки по швам.

– Ножками. Топ-топ. – Петров пальцами изобразил шагающего человечка. – Нет ничего лучше пеших походов. Знакомишься с родным краем подошвами, подробности открываются поразительные!

– Вы не… не… – Гладкий напрягся, порываясь подняться над полом, будто поддетый сверлом бормашины за чувствительный зуб.

– Я не, я человек смирный. – Петров отодвинул стул от стола, поставил напротив кресла. – Пистолет в кобуре так, для фасона. Посидим, покалякаем, скучно одному ночь коротать, а за разговорами, глядишь, и утро скорее наступит. Да ты садись, садись. Гостей ждем?

Кресло и не скрипнуло – гладкий опускался осторожно, как на ежа.

– Что урожай, богатый? Хватит на всех?

– Ага…

– Приятно. Надоели, понимаешь, талоны свинячьи, а валюты нет. До слез, бывает, доходит – кушать хочется отчаянно, а – не укупишь. Авось с урожаем полегче станет. Так кого ждем, мил человек?

– У… Уполномоченного.

– На вертолете, небось, прилетит? Лимузины сюда не проедут. Как думаешь, меня захватят?

– Н-не… Не знаю…

– Не возьмут. Спесьевата новая власть. Старая хоть для вида снизойти могла, а эти… Послушай, а ты что здесь делаешь ночью-то?

– Положено. – Глаза гладкого смотрели мимо Петрова.

– Дисциплина? Уважаю. Кроме сони в коридоре, есть еще тут кто?

– Есть. – Голос усталый, ни торжества, ни злорадства.

Петров оглянулся. В дверях Нина Ивановна, скромная сельская учительница. В ее руке пистолет «ТТ» смотрелся непомерно большим, тяжелым.

– Вас-то, Нина Ивановна, каким ветром сюда занесло?

– Все в правлении дежурят, по графику – чем я лучше?

– Да, действительно. Позвольте стул предложить, право, неудобно – два мужика сидят, а дама…

– Не подходите. – Зрачок пистолета смотрел прямо в лицо. Школьный кошмар – педагогическая хунта захватила власть.

– Странные вы какие-то. Пришел человек, пусть и незнакомый, а вы – облавы устраиваете, шпионом обзываете.

– Военное время, – пожала плечами учительница. – Разберутся. Не виноват – выпустят.

– Военное время? О чем это вы?

– Как – о чем? – Озадаченная Нина Ивановна забыла про пистолет. Или притворилась, что забыла?

– Слава богу, с сорок пятого года у нас официальный мир. Не без урода, но будем считать – мир.

– Ах, мир? – Учительница вновь прицелилась. – Нет войны, говорите? Нам только кажется? И похоронки – обман? И бомбу на нас не бросали?

– Бомбу? Какую бомбу?

– Такую! Атомную, семнадцатого июля одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года. – Она подошла ближе, глаза полыхнули желтым огнем. – Два села исчезли, испарились, из тысячи сто выжило.

Пора. Петров качнулся на стуле назад, упал шумно, громко, но не громче пистолетного выстрела. Пуля прошла выше, годы есть годы, а повторить не придется.

Он выбил «ТТ» из руки учительницы, выскочил в коридор и, мимо ошеломленного дежурного, – на улицу.

Небо на востоке светлеет, но на земле – потемки.

Он перешел на быстрый шаг, позади запоздало хлестали винтовочные выстрелы – часовому для отчета.

На сереньком фоне показались стойки ворот. Ограда – проволока на кольях. Отделение МТС, машинно-тракторная станция. Сеялки, веялки, жатки. Пахло ржавым железом, старой прогорклой смазкой. Чу! Бензином потянуло!

Он подошел ближе. Спецмашина, за кабиной – цистерна, массивная, толстостенная. Хочешь – ядохимикаты разбрызгивай, хочешь – удобрения, аммиак. Все можно. Исключительно практичное устройство.

Он приоткрыл дверцу кабины. Поедем, нет? Мотор завелся сразу, будто ждал.

Дорога тряская, не разгонишься. Он попробовал включить фары. Не вышло. Пустяки, сейчас солнце взойдет.

От медленной, почти на ощупь, езды машина скрипела. Старушка, работящая непраздная старушка. Расходится – удержу не будет. И солнышко краем показалось.

В зеркале заднего вида – мутном, со сколотым уголком, – показались всадники. Погоня? Могут и нагнать, машину в галоп не отправишь. Могут, но не хотят, держатся поодаль. Пять-шесть человек, не разобрать. Не стреляют – зачем свое добро дырявить.

Дорога повеселела, ухабы затянулись, и Петров прибавил скорости. Ходу, ходу, сюда я больше не ездок. Бензина только на донышке.

Дорога шла посреди поля, всадники потерялись в пыли. Начихаются вволю.

Высокое, до свербежа зубов, дребезжание стекол перекрыл тяжелый рокот. В груди заныло, защемило. Что за музычка?

Он притормозил, выглянул. Над полем завис вертолет – давешний, с красной звездой. Плохо. Шуточки кончились. Одной рукой удерживая руль, Петров выворотил зеркало, пытаясь поймать отражение вертолета. Мотор перегревался, скоро вода закипит.

Едут и смеются, пряники жуют!

Лесополоса приближалась, но вертолет рос на глазах. Десять километров и проехали, если спидометр не врет.

Машина подъехала к проходу в посадке, и тут же полыхнуло сверху. СНРС, самонаводящийся реактивный снаряд.

Петров выпрыгнул из кабины сжавшись, чтобы ничего наружу не торчало, но земля – что рашпиль, я колобок, колобок, рядом грохнуло, сквозь зажмуренные веки коротко вспыхнуло, а дальше – тьма.

6

Милостивые государи и государыни!

Мое сегодняшнее сообщение целиком и полностью посвящено одной-единственной теме – судьбе проекта «Опытная Делянка».

Немного истории. Появление атомного оружия поставило перед правительством нашей страны вопрос: что будет, когда, переждав положенный срок, «члены» выберутся на поверхность? Кто и как встретит их? Сохранится ли иерархия общества, или будет ждать неуправляемая одичавшая стая? Согласитесь, обидно решительным ударом сокрушить противника, а в награду остатки собственного же народа вдруг забросают камнями или, того хуже, съедят? Стоит ли затеваться, кровь проливать?

Сценарии теоретиков не внушали доверия взыскательным заказчикам: они знали истинную цену исполнителям, их стремлению угадать желаемый результат и подогнать ответ. Критерием истины признан опыт, его решили поставить, так и родилась «Опытная Делянка».

Порожденная атомным проектом, она зажила своей особой жизнью, представляя собой секрет секретов, знание которого было знаком доверия, исключительного, как мера наказания.

Место подобрали без труда – в стране практически отсутствовали, да и по сей день отсутствуют, правдивые карты местности, обладание же топографической картой расценивалось как тягчайшее государственное преступление. Огромные площади вообще не указываются на картах, искажения вменялись в обязанности картографов «с целью введения в заблуждение вероятных противников, шпионов и диверсантов». Порой нежданную выгоду получал и народ – колхоз распахивал неучтенные гектары, чем и кормился. Но это так, к слову.

«Опытную Делянку» наметили разбить в тогда еще Меньжинской области. Среднерусская полоса, плодородие почв и климат, близкий с Подмосковьем. Район вокруг «Делянки» пропололи, часть жителей по оргнабору вывезли на стройки, другим просто дали паспорта и отпустили в город счастья искать, третьих сослали, четвертых посадили, пятых… Предлог для выселения нашли простой – великая тройка. То ли завод секретный вырастет, то ли море рукотворное.

Село, особенно сороковых-пятидесятых годов, – тот же лагерь. Работы много, тяжелой, изматывающей, дисциплина казарменная, выходной – слово неизвестное, и что происходит за двадцать-тридцать километров, никого особенно не интересует. Не до того.

Заселили «Делянку» простым проверенным способом: похватали крестьян семьями из московской, тульской, калининской областей – за анекдоты, недоперевыполнение трудодней, кулацкие настроения, проживание под немцем, да и просто так – контингент требовался среднестатистический и состоять должен был в основном из законопослушных граждан. Объявили амнистию, лагеря заменили коротенькой ссылкой, не в Сибирь, не в Казахстан, а рядышком, поблизости. Наверное, радовались мужики, что отделались испугом – привезли не на голое место, а почти домой: колхоз – он везде колхоз. Через месяц, перезнакомясь и пообвыкнув, и не могли сказать, отличается ли новая жизнь от старой хоть чем-нибудь. Разве что письма к ним не доходят, так кто станет в своем уме писать осужденным?

Наблюдение за «Делянкой» осуществлялось как изнутри, штатными и нештатными сотрудниками «органов», так и снаружи – наезжавшими «уполномоченными» и прочим начальствующим людом, а в действительности – кадрами проекта.

Бомба, взорванная над «Делянкой», относилась к маломощным, порядка трех килотонн. В областном «Коммунаре» появилась заметка о взрывах в интересах народного хозяйства, а также о смерчах и ураганах. В селах близ «Делянки», то есть на удалении тридцати километров, кое-где повылетали стекла – и только.

Самой «Делянке» повезло меньше. Предупрежденные воздушной тревогой – время-то суровое, послевоенное, – люди попрятались по погребам – те, кто не нес трудовую вахту на полях страны. Из полутора тысяч уцелело около трехсот, из которых половина скончалась в первые недели после взрыва. Наземный, он вызвал радиоактивное заражение в эпицентре. Людям объявили – новая война. Страны НАТО напали на нас. Никто не удивился.

В связи с военным временем срок ссылки продлевался на неопределенное время – до победы, ужесточили наказания. Сверху пришла помощь, уцелевшими больными заинтересовалось Третье управление минздрава.

Люди не бунтовали и не дичали. Ведомые активом (который тоже не знал, что идет эксперимент и война не настоящая), они отстроились и продолжали работать, теперь совсем уже без отдыха, без денег, без просвета – война же. Обладание любой радиодеталью каралось по законам военного времени, общность казарменного быта исключала возможность создания простейшего детекторного приемника. Все было на виду. Изредка завозились газеты, отпечатанные специально для «Делянки».

Изоляция «Делянки» поддерживалась рядом мер. Объявленная запретной зоной, окруженная постами, не знавшими, что охраняют, госдачу или ракетный полигон, она была оплетена информаторами. «Пасечники», «пенсионеры» жили у исчезающих дорог и о каждом случайном путнике сообщали «чистильщикам», и те решали проблему: на путника нападали бандиты, и, избитый, раздетый, тот поворачивал назад – если зашел недалеко. Если далеко – не возвращался. За сорок лет удалось отыскать заявления на семьдесят четыре человека, пропавших без вести, оставшиеся в архивах областной прокуратуры. Их и не искали – зона была запретной, и дела автоматически передавали «куда надо».

С годами нравы помягчели, и путешественников обычно поили водичкой с добавкой дизентерийного токсина, после чего путешествие продолжалось в инфекционной больнице.

Были попытки прорыва и изнутри «Делянки». На поиски беглецов бросались местные активисты, но все же прорывы из «Делянки» случались. Тут их встречали «пасечники», и человек исчезал. Введенная система общей ответственности, когда за беглеца расплачивалась вся семья и бригада, держала крепко, но достоверно известны два случая помещения в областную психиатрическую больницу «неизвестных», в картине которых фигурировал «бред атомной войны». Оба случая закончились смертью больных «от аллергических реакций на введение медикаментов».

Круг посвященных в проект «Опытная Делянка» со времени не ширился, а, напротив, коллапсировал. Ненадежные диссертанты тем типа «Влияние бета-излучений на органогенез в первом триместре беременности» вдруг скоропостижно покидали мир, а ученые коллеги сокрушенно качали головами – «сгорел на работе». Постоянно шла выбраковка и технических сотрудников. О существовании «Опытной Делянки» знало первое лицо государства, первое лицо государства в государстве и около дюжины непосредственных исполнителей. Остальные задействованные в проекте – охрана периметра, снабженцы, транспортники и прочая – знали, что служат на сверхсекретном объекте, но на каком – лучше и не думать, полезнее для здоровья.

«Делянка» жила скромно и незаметно, не ведая, что решает вопрос – быть или не быть атомной войне.

На удивление быстро стабилизировалась численность населения – высокая смертность компенсировалась бурной рождаемостью. Выросло новое, военное поколение, для которого вся вселенная ограничивалась деревней и прилегающими полями.

Деидеологизация свершилась незаметно. Власть сосредоточилась в руках «правления» – административной головки колхоза. После взрыва состав правления изменился полностью – прежнее руководство растерялось в хаосе первых часов, и пришли новые люди. Выращенного на полях едва хватало на относительно сытую жизнь правления и полуголодную всех остальных, ведь бóльшую часть отдавали «на победу». Правление не разбухало, зубы не тупились. Центр не вмешивался, а ограничивался наблюдением, изредка снабжая деревню спичками, керосином, железом – аналог госрезерва. Неугодных, бойких правление «призывало в армию» с последующей похоронкой семье.

Внезапная, внеплановая смена руководства страны торпедировала программу «Опытная Делянка». Опасаясь, обоснованно или нет, нового Нюрнберга, посвященные не передали сменщикам тайну «Делянки». Нет программы – нет и финансирования. И новый финансовый год не припас денежек ни «пасечникам», ни «чистильщикам». Отсутствие периметра привело бы к открытию «черной дыры», а деревня – не Лыковская заимка. Поэтому посвященные решили приступить к эвакуации «Делянки». Под эвакуацией подразумевалось исчезновение деревни, прежде всего – ее обитателей.

Откуда наша организация узнала о проекте? Первая ниточка потянулась от санитара психиатрической больницы – беглец из «Делянки» убедил его, да так, что санитар молчал все эти годы, благодаря чему сумел уцелеть и сообщить нам о существовании деревенской Хиросимы. Финансовые проверки, аэрофотосъемки… В конце концов мы вышли на одного из посвященных. Тот выдал нам то, что знал, и предупредил, что любой прорыв периметра приведет к «эвакуации» населения в считаные минуты.

Единственное, на что можно было надеяться, – это то, что один человек не вызовет переполоха: его примут за случайного бродягу и предпочтут завернуть, остановить или убить. Поэтому перед отрядом вторжения был послан один-разъединственный человек с одной целью – собрать сведения и отвлечь внимание на себя.

Пожалуйста, вопросы. Результаты эксперимента? Ну, судя по тому, что мы с вами выросли и живем, а не взлетели со спокойной улыбкой в стратосферу, как обещал поэт, руководство посчитало, что опыт «Делянки» не больно обнадеживает. На Западе? Не знаю, мы и свою-то делянку едва отыскали. Хотя… Помните Гайану, массовую смерть поселенцев-«сектантов» после того, как туда вылетела правительственная комиссия? Боюсь, нашим «деляночникам» готовят то же.

Господа, господа, конференция еще не закончилась. Куда же вы?

Чуднó – почтенная публика на глазах съежилась, уменьшилась многократно, превращаясь в райские создания – тропических бабочек, калейдоскопом кружащих по залу, и ярких трепетных колибри. А сам конференц-зал, серый и скучный, обернулся оранжереей – душной, жаркой, бабочки порхали с цветка на цветок, сухо потрескивая огромными крыльями-веерами. Забавно, была пресс-конференция, и вдруг оранжерея. Ни орхидей, ни роз – одна герань с приторным назойливым запахом. Мещанским цветком считается. Почему мещанским, а не купеческим или, скажем, пролетарским, молчит наука.

Над цветами неподвижно зависли колибри, крохотные длинноклювые птички-щебетуньи. Бабочек больше, они крупнее, жестче и терпеть птичье соседство явно не собирались. Налетели дружно, разом, и пошла-поехала разноцветная ярмарочная карусель – бочки, иммельманы, мертвые петли. На руку капнуло. Не дождь, кровь, алая птичья кровь, и тут же – брызги бесцветной жгучей жидкости, лимфа бабочек. Ай, рай, раек. Пора выбираться – если еще не поздно. Делай – раз! Делай – два! Делай…

7

Петров открыл глаза. Песком запорошило, пылью? Слезы катились беспрерывно, дешевые луковые слезы.

Он пошевелился – сначала одной ногой, другой, затем руками. Цел, ни переломов, ни ушибов. Упал, как учили.

Осторожно подтянув ноги к животу, он встал на четвереньки. Верный Джульбарс снова в строю.

Часы на левой руке что витрины магазина после погрома – разбиты и пусты. Ладно, плюс-минус неучтенный рентген… Удачно, что на сук не напоролся, собирай потом кишки. Влетел в кусты, как братец Кролик, отлежался – и будет. Сколько пролежал? Судя по солнцу – полчасика, не дольше. И пресс-конференцию дать успел, и в раю побывать…

Он выпрямился, раздвинул ветки руками.

Машина догорала. Дым занявшейся резины, черный, тяжелый, сплетался с белесым паром, бившим из развороченной цистерны.

Вскипело варево в напалмовом пламени. Грязное пахучее облако поднималось к небесам. Выпадет где-нибудь дождичком, пойдут грибы-гробовики, успевай рвать да хоронить.

Повезло, ветер тянет прочь, иначе и не очнуться.

Он чихнул – раз, другой. Ветер ветром, а толика газа досталась, вон и руки в зудящих пятнах, и лицо чешется.

Вокруг ни вертолетов, ни всадников. Кому охота травиться ради сомнительного удовольствия констатации факта смерти некоего Петрова, пусть даже и шпиона. Не до того. Близится эвакуация, час «Ч».

Он пошел назад, к деревне, на ходу разрывая вытащенный из кармана индпакет, промокая бинтом веки, лицо, руки. Газ не сало, потер – и отстало.

Он возвращался полем, той же дорогой, которой и выбирался из деревни. Казалось, ехал долго, вечность, а ногами за два часа одолел. Никаких полеводов, никаких ополченцев. Оставаться колоскам в большом колхозном поле неубранными.

Короткая колонна двигалась от бараков к убежищу – все в серых плащ-накидках, на лицах – противогазные маски с хоботами, уходящими в сумки на боках.

– Левой, левой, раз, два, три! – покрикивал мельтешивший на обочине распорядитель. Командовал он не в такт, но колонна шла и шла себе, не слушая вожатого.

В этот радостный день улицы стали шире от проходящих праздничных колонн, украшенных знаменами и транспарантами.

Петров заморгал, сгоняя неиссякающие слезы. Тем, в противогазах, видно куда хуже, но идут…

Он стоял в кустарнике, у посадки; листья, касаясь кожи, стрекали крапивой.

Нечего на листья пенять.

За колонной вольно, свободно двигалась группка, человек десять. Отсюда видно – крепкие, ветер не свалит. Правление. Выпадала одна учительница: сухонькая, прямая, она держалась в сторонке, не сливаясь с руководящей массой, и все тянулась к колонне, замыкали которую ее воспитанники, мал мала меньше.

Белая ворона. Летучая мышь.

У входа в убежище колонна остановилась – раз, два! – и четко, сноровисто, перестраиваясь в цепочку по одному, заструились внутрь серые фигурки, уходя под землю.

Закрылась дверь за последним – железо лязгнуло о железо. Кучкующееся правление заторопилось дальше. Второй бункер. Ай, ай, как можно было не заметить? Ночь, темно, страшно – отговорки для новичков. Пораскинув мозгами, любой поймет, что негоже отсиживаться вместе руководителям и руководимым. Да и поглубже убежище правления, наверное, поуютнее.

Учительница рассталась с группой у самого входа. Двое протянули ей руки, но та покачала головой – протестующе и в то же время властно. Трогательно – возвращение педагога к ученикам за миг до начала атомной бомбардировки.

И, небесным слоником, у горизонта вынырнул пузатый вертолет в лишайных пятнах камуфляжа.

Нина Ивановна, не добежав до убежища, упала, прикрыв голову руками, а ветер бесстыже пытался задрать неширокую, защитного цвета юбку.

Наши летят, наши.

Деревья закачались, сорванные листья воробьями порхнули прочь – вертолет опускался у края поля, и воздух, гонимый винтом, поднимал пыль и сор.

Земля дрогнула, прежде чем вертолет коснулся поверхности. Беззвучно, неслышно за рокотом мотора, просела она широкой округлой каверной. Наступил-таки слоник одной ножкой аккурат на правленческий бункер.

Простите. Недошпионил.

Попрыгали, покатились и стали кольцом вокруг борта семеро из одного стручка. Не семеро, тридцать, бравый полевой отряд Ночной Стражи.

Петров выбрался из кустов и, стараясь не смотреть на усеянные пузырями руки, побрел к вертолету. Запоздало, но оттого особенно зло отозвалось ушибленное бедро, но он не позволил щадиться, хромать. Позже, когда будет теплая ванна, постелька, телевизор, набитый умными, уверенными людьми, не грех и расслабиться, надеть шлепанцы и сесть в кресло у шахматного столика, на котором стоит дожидается позиция партии с Ковалевым, открытое первенство России по переписке. Лучше всего двинуть пешечку на а4.

Майор выбежал навстречу:

– Виктор Платонович, вы… – и осекся.

– Хорош, правда. – Он усмехнулся, и пузырек в углу рта лопнул, пустив кровавую дорожку по подбородку. – Посылайте отряд к большому убежищу, люди там, внизу.

– Люди?

– Все население «Делянки». Почти все.

С тихим шорохом обваливались края каверны, едкий дым слабо курился в наступившем штиле.

Параллельная цепь. Правленцы думали, что включают вентиляцию, а на деле – самоликвидировались. Должны были рвануть оба убежища, но в большом бункере ночью шпион потрудился. Шелудивый хвастун.

– Семененко! – позвал майор, но доктор и сам спешил, серебристый чемоданчик в его руке сулил облегчение и благость.

– Сейчас, сейчас, Виктор Платонович. – Крышка щелкнула, откинулась, врач замер над открывшимся богатством.

– Что это там горит? – Майор кивнул вдаль. – Летели, видели.

– Вещественные доказательства. Автоцистерна с люизитом. Думаю, для страховки хотели закачать в убежище, если что не сработает.

Солдаты выбили дверь бункера и нырнули вниз. Разберутся.

– Сначала глаза. – Врач закапал из флакона с пипеткой-насадкой. – Пусть как следует промоет.

Петров дернул головой. Жжение только усилилось.

– Все, все, Виктор Платонович, больше не буду. – Пена из другого баллончика облепила руки, лицо, врач водил у шеи. Кондитером ему работать, торты к юбилеям украшать.

Петров расставил руки в стороны, глядя, как падают наземь ошметки медовой пены.

– Смените одежду, – скомандовал врач.

– Она защитная, пропитанная от газа. – Но сменил. Долго ли умеючи? Пять минут с помощью врача, включая белье.

Люди поднимались на поверхность и, ослепленные солнцем, сбивались в беспомощную толпу, рыхлую, аморфную. Дети ожили быстрее других, настороженно-любопытно поглядывали на странно не злых солдат.

– Сейчас мы для них – захватчики, чужаки. – Вернувшийся майор озабоченно смотрел на часы. – К полудню автоколонна подоспеет. А пока – накормим людей. Желудок, он лучше всего убеждает, кто друг, а кто враг.

Из выгруженных ящиков рослый старшина доставал пакеты и раздавал робевшим людям. Дети и тут побойчее – бережно снята золоченая фольга, надкушена первая шоколадка. Приспособятся.

– Пайки, чай, гуманитарные? Бундесвер?

– Что? – Майор озадаченно взглянул на Петрова, потом рассмеялся. – Действительно, импорт. Дали маху. Ничего, пусть привыкают.

Учительница поднялась из ложбинки, отряхнулась машинально от пыли и, отрешенно глядя перед собой, неуверенно приблизилась к остальным.

– Нина Ивановна! Нина Ивановна, вам сюда! – позвал Петров.

Не узнала, конечно, – в пене, в новой одежде, но – подчинилась. Горе побежденным.

– Позвольте представить – майор Российской армии, командир отряда Глушков – учитель…

– Власовцы, – перебила учительница, закусив губу. Держит марку.

– Зачем же сразу ярлыки навешивать, Нина Ивановна? Непедагогично и давно осуждено. Вашего звания, правда, не знаю, думаю, не ниже. Или сохранили на «Делянке» и спецзвания?

– Не понимаю, – устало отозвалась учительница. Срослась, сроднилась с ролью.

Майор настороженно смотрел на Петрова.

– Глаза вас выдают. Глаза. Вы ведь из зачинателей «Делянки», еще бериевского призыва, не так ли?

– О чем вы?

– Любой окулист скажет, что у вас искусственный хрусталик в глазу, федоровский.

– Что? – Майор подобрался, напрягся.

– Катаракта развилась. Возраст, радиация, пришлось отлучиться от подопечных, оперироваться. Сейчас незаметно, а ночью, при лампе, нет-нет да и сверкнет глазами, дух захватывает.

Учительница дернулась, но майор успел:

– Ампула в воротнике? А мы ее ножичком срежем, чик – и нет!

Хватит, пора и честь знать.

Петров сел в тень вертолета, стараясь не слышать, как рвется из рук дюжих спецназовцев учительница. Забыв про шоколад, жались к взрослым ребятишки, а те, стараясь не смотреть в сторону вертолета, давясь, глотали вдруг ставшие поперек куски. Ничего, скоро запросите головой выдать – и Нину Ивановну, и других… Хотя… Кто знает.

Подошел врач, бросил пустой шприц в землю, и тот закачался на толстой игле.

– Пять кубиков реланиума. Едва угомонилась. Как вы?

– Терпимо, – пробормотал Петров.

– Ничего, до свадьбы заживет. – Врач запнулся, побледнел. – Извините, глупость сморозил.

Петров не шевелился.

Замереть, не думать, не чувствовать. И тогда, есть надежда, придет наконец чистый, спокойный сон.

В ожидании Красной армии

1

Картофелина, розовый мятый шарик, подкатилась к моим ногам, потерлась о туфли – левую, правую, снова левую – и совсем было решилась успокоиться, как автобус попал в новую выбоину. Толчок, и она заскакала, прячась, под сиденье.

А я уже начал к ней привыкать. Думал, подружимся.

Из выгороженной кабинки водителя тянуло дымком. Нашим, отечественным. Моршанская фабрика табачных изделий. Сердцевинная Русь, посконь да лыко.

Я глянул в окно. Заляпанное до верха коричневой дорожной грязью, оно все-таки позволяло убедиться – Русь, точно. Лужи, распластанные вдоль обочины, не отражали ни неба, ни кустов, ни обочины. Или автобус, обочина и небо слились в одно серое ничто, и тогда – отражаемся. Значит, не призраки, существуем. Бываем. И едем в райцентр Каменку. Для меня это промежуточный путь, мне дальше, в деревню Жаркую Огаревского сельсовета.

Мотор ныл, выпрашивая передышку, ныл жалостно, непрестанно. С плаката-календаря загадочно улыбался молодой шимпанзе. Старый календарь, без выходных и праздничных дней. Красные числа исчезли, выгорели – Восьмое марта, Первое мая и прочая, и прочая, и прочая. Давненько отшумел год Обезьяны, выгорели не только красные числа, но автобус того не знает, потому и катит.

Городок объявился внезапно. Граната водокачки, двухэтажные дома, частью белого кирпича, а больше – панельные. Скромные витрины магазинчиков, пять разноплеменных, кто во что горазд, киосков.

Автобус успокоился у стеклянного аквариума. Автостанция.

Других транспортных средств не видно. В разъезде, в разъезде, не приведи случай, генерала нанесет – нет ничего, придется просить обождать-с.

Я последним покинул салон. Навстречу мне ломились желающие ехать в обратную сторону, но водитель заорал, что поедет-де лишь через час, а пока пошли бы вы.

Лыко и посконь.

Спросив дорогу, я побрел по асфальтовой ленте. Грязь, жидкая, разведенная, была и на ней – а сойди в сторону? Я пожалел, что не носят больше калош. Немодно. А сапоги? Нет их у меня. Как и многого другого. Почти ничего нет. Чемодан вот разве, четырнадцать килограммов брутто, дорогой кожаный кошелек из старой жизни с дешевыми деньгами из новой.

Дорожка проходила сквозь скверик; облетевшие деревья верно и стойко несли караул у памятника. Часовые, о которых забыли. На выходе из скверика скамейка. Большая, да еще на постаменте. На краю скамьи просто, задушевно расположился вождь. Успел соскочить с пьедестала, добежать и сесть. По количеству вождей на гектар мы по-прежнему впереди планеты всей.

Искушение оказалось непомерным, и я сел рядышком. Зря. Скамейка оказалась жесткой, колкой, шипастой. А ему-то сидеть и сидеть. За что?

Так, сочувствуя и негодуя, я дошел до скопления бараков центральной районной больницы.

Административный корпус был не краше и не гаже других.

Секретарша пила непременный чай, и я прошел прямо к главврачу. Кабинет – копия всех кабинетов: со стыдливым прямоугольником невыцветших обоев над столом, синими корешками в шкафу и тремя телефонами. Один, положим, внутренний, другой – городской, но третий? Не «кремлевка» же! Загадка третьего телефона.

– Конечно, Сонечка, конечно… – Главврач мельком глянул на меня и стал слушать Сонечку. Ширококостный, мордатенький.

Их что, по экстерьеру подбирают, руководителей? Экие дуболепные.

Наконец он наговорился. Я представился.

– Ага… Ну, да… Собственно, вы будете работать при совхозе, вот… Он выплачивает вашу зарплату и все такое. Но по медицинской части вы в нашем подчинении. В недельный срок представьте план оздоровительных мероприятий…

Голос даже не тепел. Вокзальный кофе, право.

– Основательно запустил дела ваш предшественник, чем меньше работы, тем хуже документация… Держите связь с Пискаревой Клавдией Ивановной, она начмед, жаль, нет ее, сына в Туле женит, да… На стацлечение направляйте только по согласованию… – Мыслями он был с неведомой Сонечкой, рука бессознательно гладила телефон, показная деловитость не скрывала безразличия ко мне и даже к плану оздоровительных мероприятий.

Посчитав, что ввел меня в курс всех полагающихся дел, он громко позвал:

– Семеновна!

Безответно.

– Минуточку. – Главврач вышел из кабинета.

Я по очереди поднял телефонные трубки. Гудела одна, приласканная.

Вернулся главврач с тощей папочкой, тесемки завязаны рыхлым бантиком.

– Здесь приказы и материалы по району за последние три года. – И вручил мне, словно ключ от города. Приказы вручил. Папочку оставил себе.

Десять минут спустя я обедал на больничной кухне, а двадцать – спешил к почте, торопясь застать почтальона, что направлялся в деревню Жаркую. Я не больничный, а совхозный, и отвезти меня больница не может: во-первых, все машины в разъезде, во-вторых, ремонтируются, а в-третьих, бензина нет, кончился.

Почта расположилась за автостанцией, где продолжали толкаться у закрытого автобуса отъезжающие. Неказистое строение с крохотными зарешеченными окнами – почта, телеграф, телефон и банк, все под одной крышей, распылять силы революционерам не придется.

Я обчистил подошвы о скребок. С сомнительным результатом. Зайти не успел: со двора выкатился мотоцикл. Не сам выкатился. Тяжелый «Урал» с коляской казался детским велосипедом под почтальоншей, женщиной в стеганке и ватных штанах.

Не заглушая мотора, она окликнула:

– О тебе, что ли, из больницы просили?

– Так точно.

– Тогда шибче двигайся, без того запозднились.

Я покружил вокруг мотоцикла.

– В люльку залазь, чего уж. Мешок сдвинь и залазь. Во, а чемодан позади пристрой. Шлем на голову-то надень и застегни. Фартуком прикройся…

Я прикрылся – и фартуком, и забралом шлема. Младенец на прогулке.

Мотоцикл цыкал по дороге, давно износившей асфальт, на расстоянии руки от меня мелькала дорожная гиль – кочки, скучная октябрьская травка, коровьи лепешки, щебенка, а всего больше грязи. Я глядел с высоты куриного полета, мотоцикл все цыкал и цыкал, уцыкивая долины ровныя, но ежеминутно я убеждался, что земля таки круглая, ох, круглая, не спасало сиденье с колкой пружиной внутри.

Тряско мы пересекли мост; и он, и речка видели лучшие времена, сейчас же мост был помехой большей, чем речушка с милым названием Воробышек. Название и соблазнило, когда я гадал – ехать в Жаркое или не ехать. А представил речку, воспетую самим Сабанеевым: «Нигде не лавливал я таких окуней, как на Воробышке: кристальность ее вод сообщает рыбе вкус настолько тонкий, что ни волжские, ни окские окуни не идут ни в какое сравнение…» – и решился. А сейчас понял – много воды утекло со времен Сабанеева, мало осталось.

Миновали околицу, крытый колодец, дома, редко блестящие цинком, все больше потемневший шифер.

– Приехали! – Мотоцикл, лихо обдав забор, развернулся у конторы. Ни надписи особой, архитектурных изысков тоже нет, но сразу чувствуется – казенная изба.

Почтальонша поднялась к двери, забарабанила.

– Вылазь, что расселся, – это мне, – не то засосет. Лужа, что трясина. Шучу. Мешок захвати.

Мешок оказался невесомым. Облезшая надпись «Союзпечать».

Давно нет Союза, зато печатей в достатке. Даже у меня есть, старая, но вполне годная. «Врач Денисов Петр Иванович». Могу пришлепнуть любую бумагу – рецепт, справку о нетрудоспособности, рождении, смерти, нужное подчеркнуть. Свобода печати на практике.

Тоже шучу.

– Как же в распутицу сюда добираетесь? – завел я беседу.

– А никак. Станет путь – опять ездить начну. И то, зачем попусту резину трепать, – она махнула мешком, – две газеты, да письмишко когда.

– Раньше больше было?

– Раньше? Да, «Правду», «Коммунар», что по разнарядке велели. Убрали разнарядку – как ослепли. Или грамоту позабыли?

По одному, по двое к мотоциклу подтягивались праздношатающиеся. Сельская молодежь младшего возраста. Пихаясь и хихикая, они держались настороженно, недоверчивые мышата у нового капканчика, пока один из них не решился, подскочил к мотоциклу и нажал кнопку на руле. Частый стрекот сигнала был ему наградой.

– Кыш, кыш, голожопые, – замахала руками почтальонша, и мышата поспешно разбежались. – Глаз да глаз, не то свинтят пропеллер.

– Какой пропеллер?

– Шучу. – Она начала пинать дверь.

Просто «Вокруг смеха».

– Я, конечно, подлец, но зачем же двери ломать? – весело спросил подошедший, большим ключом отмыкая дверь. – Проходите.

– Делов мне дожидаться. – Почтальонша вытрясла из мешка скудную корреспонденцию. – Расписывайтесь, да я поеду.

Подлец расписался в замусоленном блокнотике, подсунутом почтальоншей.

– И у меня для вас кое-что есть. – Из ящика канцелярского стола он вытащил бандерольку и пару писем. – Будьте любезны.

Почтальонша чиркнула в ответ в большой амбарной книге, показалось – крест поставила.

– Обменялись, значит, верительными грамотами. – Подлец наконец откинул капюшон брезентового дождевика.

На вид относительно молодой, относительно интеллигентный, относительно русский (пятая графа! Кабы не она, был бы я здесь, как же. Сидел бы под абрикосом во дворе дома двадцать восемь улицы Фрунзе стольного града Кишинева и гонял бы в шахматишки с Кушниренко на первенство двора. Мы думали, что мы ее – раз! пережиток эдакий, а она нас всех ням! пятая графа).

– Мне потемками возвращаться радости нет. – На почтальоншу пали сумерки, долгие, осенние, глаза тлели вполнакала. – Побежала я. – А шла, будто по вару.

– Давайте знакомиться, – подлец протянул руку. – Вадим Валентинович Гончаров, в быту просто ВэВэ, ныне почтмейстер, сельский учитель, а также председатель местного отделения союза переселенцев, сиречь беженцев.

– Денисов Петр Иванович. За доктора.

– В смысле – лекаря?

– Уж не наук.

– Вам повезло. Значит, нашего полку прибыло, хвала социальной защите.

– Какой?

– Социальной. Ею и кормимся. Бюджетных денег подкинули по этой статье. Помощь переселенцам.

– И много таких переселенцев?

– С вами опять стало двое. – Он глянул озабоченно в окошко. – Солнце скоро сядет, а вы не устроены. Торопиться нужно.

– Я не спешу. Куда?

– Электричества-то нет. Три процента. – И, не дожидаясь вопроса, разъяснил: – Три процента деревень не было электрифицированы при советской власти. Не успела. Теперь жди-дожидайся. У вас какой размер ноги?

– Сорок второй.

– Очень удачно. – Он раскрыл стенной шкаф, наклонился. – От союза переселенцев новоприбывшему товарищу.

Сапоги, черные, высокие, пахнули свежей резиной.

– Местные Золушки носят и одобряют. Переобувайтесь, и я провожу вас.

Я послушно переобулся, заправил брюки в голенища.

Я в сапогах! Шляпу и шпагу, живо!

С чемоданом в одной руке, с туфлями в другой я шел за проводником по пустой деревенской улице. Звук мотоцикла не стихал, словно почтальонша колесила вокруг по пахоте.

– Наши истоки, – развлекал меня учитель. – Покой, знаете ли. Благорастворение воздухов. Колокольный звон из Емного слушаем, а это семнадцать верст по прямой.

Избы лепились одна к другой, узкие проходы меж ними вели на огороды, сейчас пустые, лишь засохшие подсолнухи пытались подманить воробьев полуобсыпанными головками, крохотными, в ладонь.

Я смело хлюпал вослед ВэВэ, минуя очередной дом, деревня казалась нескончаемой. Унылый лабиринт нищеты и убогости.

– Угля на зиму хватит, вам повезло. Здесь мы берем керосин. – Он показал на врытую по горло в землю цистерну. – Поначалу, конечно, скучно, никто никого вечерами в телевизоре не чавкает, но зато лучше чувствуешь настоящее. Вот мы и пришли. – Он распахнул низкую калитку, косо висевшую на гнилом столбе.

– Сие владение ваше. Нравится?

Я не решался ступить во двор.

– Привыкнете, Петр Иванович, – легонько потянул меня за рукав учитель. – Привыкнете.

2

Этого я и боялся – привыкнуть. Принять как обязательное, непременное, то, что есть: мешанину лиц, городов, газет. Неуправляемость жизни, хаос. Я и бежал – сюда, в глушь.

Возможно, не лучший выбор. Можно было побарахтаться на миру, устроиться в столице, пробиваться сквозь бетон и сталь. Полно, наигрался, с ярмарки не идти надо – лететь, иначе понесут. Ногами вперед. Шопен, глазет и с кистями. Безвременно, безвременно.

А здесь – простор. Истоки, как говорит учитель. Где и силы вернуть, где и сгинуть, как не на родимой сторонке. Она, родимая, велика, плюс-минус тысяча верст для брата-славянина ништо.

Жилье мое – низенький маленький домик, пропахший эфиром, карболкой и куриным дерьмом, домик со скрипучей дверью серого некрашеного дерева и щелястыми полами, по которым ночами взапуски гоняли мыши, с рукомойником в комнате и сортиром на задах, с окошками в школьный альбомчик, деленными рамой на четвертушки, приучавшими к потемкам и смирению. Да и лампа, подвешенная на крюк к потолку, светила неярко, полуприкрученный фитиль скупо тратил ценный покупной керосин, растягивая время от заправки до заправки.

Первые дни город не отпускал меня, я суетился много и большей частью зря – побелил потолки, отмыл, отскоблил полы, поправил крохотную баньку, вычистил погреб, надеясь ссыпать мешок-другой картошки, а главное, сработался с плитой.

Плита была перестроенная, правый бок ее, крепкий, капитальный, местами хранил на себе изразцы, простенькие, товарищества «Беренгеймъ» из далекого Харькова. Все остальное, подстроенное к этому боку, давно обогнало его в дряхлении, потихоньку крошилось, отпадала глиняная обмазка, обнажая дрянной кирпич, и даже чугунная дверца болталась на одной петле, другая треснула и раскололась. С трудом несла плита в себе котел отопления, духовку и четыре жерла, прикрытые чугунными кольцами.

Брякали они – до души пробирало, взбулгачивало заиленные воспоминания, которым бы лучше и совсем окаменеть, сцементироваться. Тогда на меня падала хандра. Я ложился на скрипучую кровать, железную, с шишечками, и смотрел в потолок. Порой солнце заглядывало в окошко, отражалось в позабытом на подоконнике щербатом зеркале, и зайчик составлял мне компанию. Зеркало постепенно пылилось, и зайчик серел: отсутствие электричества отучило меня от каждодневного бритья – и зачем? земской доктор просто обязан иметь бороду. Зайчик прятался на потолке, выдавая себя медленно осыпавшейся побелкой, хлопья которой кружили редкими рождественскими снежинками.

А до Рождества – далеконько.

Избыть тоску помогала лопата. Метр за метром я вскапывал землю вокруг медицинского пункта, выдирая третьегодные засохшие цветы, чувствуя себя покорителем целины. В уголке рисково посадил чеснок, все-таки срок прошел. Ужо весной по-настоящему обустрою садик, полью потом и слезами, расцветет тысяча цветов и вырастет большая-пребольшая репка.

Дурашливость моя была дешевой, второсортной, как и жизнь, да с нас и этого довольно.

С меня и зайчика.

3

Кипяток, злой, крутой, терзал заварку в третий раз.

Опивки. Писи сиротки Марыси. Ему крепче и нельзя: какой стакан за день – шестой? седьмой? Да и годы не те чифирем баловаться. Годы и сердце. Сейчас об этом думалось даже со злорадством. Накось выкуси – мобилизовать. Хотя Гитлер не слаще хрена, тоже сволочь, – перед сторожем лежала вчерашняя газета, невольно направляя мысли.

Война, дождались, накаркали.

Все песни о ней, все разговоры. А ему и поговорить не с кем. Оно неплохо, болтун ошибается единожды.

Нервно, дергано задребезжал звонок. Нанесла нелегкая. Война ведь. Воскресенье, в конце концов. Инспекция пожарная?

Он поспешил ко входу.

– Ворота отворяй, – скомандовал кто-то, просовывая в окошечко удостоверение.

– Слушаюсь. – Сторож не посмел коснуться документа, досадуя на дрожь рук, отпер замок, бегом распахнул ворота.

Во двор музея вкатил воронок, из нутра его вышли трое. Двое – в форме, а между ними… сторож заморгал, не зная, как отзываться, увидя старого директора – директора, под которым работал с тех пор, как устроился в музей, с двадцать пятого, значит, и по тридцать седьмой. Вернулся директор, или как?

Признать? Не заметить?

– Не узнаёшь, Семеныч? – Директор робко улыбнулся, и робость эта подсказала ответ.

Сторож неопределенно хмыкнул.

– Прикрой ворота, – скомандовал, выходя из кабины воронка, бритый наголо крепыш в штатском.

Старший, догадался сторож.

– Семеныч, в порядке музей? – спросил бывший директор.

Сторож посмотрел на бритого, тот едва заметно кивнул.

– Вроде без происшествий.

– И кладовая… шестая кладовая… в порядке?

– Что ей сделается.

– Тогда веди.

Сторож опять посмотрел на крепыша, спрашивая.

Они шли по полутемным коридорам, спускаясь в цокольный этаж, а оттуда, отомкнув кованую дверь, совсем уже в подземелье, глубоко, тридцать две ступени. Воздух не затхлый, сухой, умели раньше строить, место выбирали.

Ход привел к новой двери.

– Опечатано. – Сторож показал на сургучные бирки.

Бритоголовый молча сорвал их. Сторож лихорадочно искал ключ, страшась, что не окажется такого. Или замок заест.

Страхи оказались пустыми – дверь раскрылась. Они прошли на порог комнаты, нет, зала. Десятисвечовая лампа едва разгоняла мрак.

– Здесь, здесь, – засуетился директор. – Семьсот четвертый, тунгусский. – Он наклонился к ящикам, сколоченным из занозистых досок. – Вот, вот он.

Парни, сопровождавшие директора, вытащили ящик на свет, топором с пожарной стены сорвали крышку. Число семьсот четыре, выведенное на боку коричневой краской, странно выгорело. В темноте-то?

– Сейчас, минуточку. – Директор вытащил серый тюк. – Свинцовая резина. – Он разворачивал ткань слой за слоем. – Видите?

– Заверни, – прикрикнул, отступая, старший.

Сторож и не разглядел толком, что это было. Темное, шершавое…

– Он, феникс, безопасен, пока… Чтобы это проснулось, нужна подкормка. Радий или еще что-нибудь… Питательное… – сбивчиво объяснял директор, пытаясь заглянуть бритоголовому в лицо.

– Питание готово. Ждет. Несите в машину, – распорядился старший.

– Нужно бы акт составить, об изъятии, – в спину уходящим проговорил сторож.

– Завтра составим, завтра, – отмахнулся крепыш.

– Но…

– И смотрите – никому не слова!

– Я понимаю… Слушаюсь…

Его не дожидались, и, когда сторож запер последнюю дверь, воронок съезжал со двора.

– Никому! – пригрозили из кабинки.

Что мы, совсем без ума. Сторож вернулся на пост. Чай остыл, но в горле пересохло, и греть наново не было сил. Старый чай, что змея, утешая, жалит. Восточная мудрость.

Он отхлебнул. Действительно, чай оказался горьким, он успел еще подумать – удивительно горьким….

4

Стук в окошко негромкий, но пробирает, что набат. Кровать еще звенела панцирной сеткой, а я на ощупь продевал руки в рукава халата, хрустящего, жесткого. Сам крахмалил. За таким стуком бывает всякое. Что хочешь бывает – и особенно чего не хочешь. От занывшего не ко времени зуба до синего, остывающего трупа: «тятенька вчерась городской водки откушали…» Хотя, если как на духу, не для проверяющих, деревенские меня не особенно теребили, я для них был чем-то вроде ОСВОДа, заплатил понуждаемо взнос, получил марку, наклеил куда-то и забыл.

Вместо марки был доктор Денисов П. И., невелика разница, разве без клея.

С поспешностью я откинул крюк, выглянул.

Разлетелся.

На пороге стоял учитель.

– Хлебушко приехал, – поприветствовал он меня.

Душа-человек. Пестун. Другой бы сам отоварился и будет, а он за мной зашел. Заботится.

Пока я снимал халат, вешал его на плечики в шкаф и облачался в мирское, он вещал из сеней, пересказывая новости мира. У него «Альпинист», приемник на батарейках.

Выстланный марлей саквояж, казенное имущество, голодно зевал на табурете. Сейчас, сейчас! Сейчас. Сейчас…

Лабиринт, что пугал меня в день приезда, исчез. Осталось несколько домиков, чаща из трех сосен. Неделя выдалась скупой на дождь, и сапоги напрасно топтали землю. Ничего, я грязь найду. Или она меня.

– Подморозит, снегу насыплет, истинная краса станет, – расписывал мне будущее учитель. – По полям километров двадцать на лыжах, а потом – банька! Да водочка! Помидоры у меня чудные выйти должны, две бочки засолил помидоров и огурцов. Сорт – нигде больше не растут. Но это второе, а главное – снег! Бескрайняя белизна, и ты! Космос, вселенная! Дух захватывает, как представишь.

Я попробовал. Таракашка на беленой стене. Хлоп его! и опять нету доктора в Жарком.

Очередь тянулась к возку, товар шел с колес. Лошадь фыркала, продавец доставал из возка буханки, пахучие, теплые.

Бабы молча складывали их в плетеные корзинки и разбредались, не стайками, не парочками даже, а поодиночке, словно не в деревне.

– Хорош хлебушек? – поинтересовался учитель у нестарой, но давно уставшей женщины.

Та остановилась, узнавая нас, и ответила:

– Ничё.

Другая баба в очереди протянула книжицу грубой оберточной бумаги. Продавец вписал в нее что-то и вернул.

– Серая карта, – пояснил ВэВэ. – На вас тоже заведена.

– Зачем?

– Это ваша зарплата. Безналичный расчет. Совхоз заключил договор с банком, а банк – с торговлей. Весьма удобно. Банку, торговле, даже совхозу.

– А людям?

– Больше всех. Деревенские к новым деньгам привыкают плохо, особенно местные. Какой стон стоял, когда советские купюры отменяли – трехи, пятерки, особенно червонцы. А что делать было? Некоторые до истощения доходили, а не могли пересилить себя, пачку денег за буханку отдать. А так – денег не видно, душа не болит.

Гул мотора, привычный в городе, но громоздкий и громкий здесь, прервал торговлю. Все повернулись на него, стали ждать – опасливо, строжко.

Вдоль улицы катил грузовик, большой трехосный фургон. Зеленый, он походил на дорогую игрушку, невидимой рукой ведомую по деревне. Саня, Саня, дай и Вовику поиграть! Ладно, мам, доеду до конца, и дам.

Грузовик притормозил, из кабины вылезли двое.

– Привет труженикам полей, – бодро поздоровался водитель с миром.

Его спутник, напротив, искал одного человека. ВэВэ.

– День добрый. Мы тут съемку трассы ведем, какое-то время поблизости жить будем. Хочется еды подкупить, яичек, мясца, сметаны. Не подскажете, кто продаст?

Учитель осмотрел прибывших – оба молодые, лет по тридцати, рослые. Видно, прикидывал аппетиты. Потом ответил:

– Да каждый продаст. Вы сами спросите, а то назову одного – другие обидятся. Деревня….

– Понятно. – Спросивший прошел вдоль очереди. – Курицу продадите? Побольше, пожирнее?

Баба ухватила его за рукав, забормотала.

– Продашь, значит? А сметана у тебя найдется?

Та кивнула, довольная.

Они отошли в сторонку, но баба внезапно отшатнулась от протянутых денег, фыркнула сердито и вернулась в очередь.

– Чего она? – удивленно спросил съемщик трассы. – Пять баксов – хорошая цена.

– Вы ей доллары предложили? – в свою очередь удивился учитель.

– Ну да. Повсюду ведь говорят, скоро опять реформа, прежние рубли отменят. Паника. Вот мы в поле доллары и взяли. Доллар и в поле доллар. Специально мелочью брали, по доллару, по пять.

– В поле может быть, но не здесь. Местные рубли любят, особенно тысячные. А валюты боятся.

– Чуднó. – Мужик повернулся к водителю: – Максим, у тебя рубли есть?

Хорошо хоть, серая карта есть. Наконец и мне досталось положенное – шесть буханок, на десять дней хватит.

– Когда промтоварная лавка приедет? – поинтересовался ВэВэ.

– Одиннадцатого, как обычно. – Продавец явно обрадовался случаю поговорить. – Мало у вас денег, в убыток почти ездить. Мы с Машкой, – он кивнул на лошадь, – привычные, а машина одного бензина нажгет… – Он и дальше бы развивал тему, но учитель, попрощавшись, отошел, и торговля продолжилась, тихая, смиренная.

Я расстался с ВэВэ, пообещав позже зайти в библиотеку.

Он и библиотекарем был, за мелкие деньги. Никто ничего не читает, но кушать хочется.

Хлебный дух в моем жилье делал его слишком уж обжитым, уютным. Ни к чему это. Прихватив кусок оставшегося, теперь черствого хлеба (конечно же от ВэВэ), я пошел под небо. Англичане, например, уважают пешие прогулки, даже любят. И я полюблю.

Возок, расторговавшись, возвращался в Огаревку.

Куча конских яблок парила. К похолоданию. На Ульяну говно парит – знать, мороз повскоре вдарит. Областная примета.

Поле широкое, дорог много, зачем мне вослед потребкооперации плестись? Я свернул в сторону, повторяя детские стихи: «А посуда вперед и вперед». Часа полтора шел я. Скоро и назад.

Редкие, когда-то просмоленные столбики в рост, ржавые крюки на них. Съелось железо, дерево прочнее вышло. Ограда когда-то стояла. Шипы без розы.

Я обошел невысокий пригорок. Вот тебе и поле. Застарелым чирьяком возвышался на земле колпак-полусфера. Бетон старый, местами проглядывает арматура. Зияющий вход подманивал. Я заглянул. Памятник третьей пятилетки, линия Ворошилова? Внутри было пусто и мерзко, я поспешил наружу. Всей высоты – метра полтора. Впереди – траншея. Похоже на полигон, старый, давно заброшенный. Поваленные набок железные фермы, плешины в траве, спекшаяся земля. Небольшой, в общем, полигончик.

Крохотное озерцо могло быть в прошлом и воронкой, но оно – единственное. Еще пара разрушенных капониров, и самое интересное – узкоколейка. От полигона она шла к югу, там – разъезд Боровой, километрах в двадцати. Пустить поезд нельзя: шпалы вспороты, растерзаны. В войну такое делали при отступлении, на страх врагу. Выжженная земля запаршивела, а восстанавливать, видно, не стали. Я постоял, вспоминая историю с географией. Были здесь немцы, конечно.

Но полигон явно отслужил свое, стал заброшенной пустошью. Кого, что могли здесь гонять? Огнеметные танки, свинтопрульные аппараты? Многое напридумывали шарашкины дети.

Где-то у самого края правого глаза болталось пятнышко, серое, нечеткое. Точно крался, примеряясь к горлу, кто-то быстрый, чуткий – стоило повернуть голову, и пятнышко стремительно отлетало назад, за спину. Старое, нерассосавшееся кровоизлияние в глазу, память о маленьком инсульте, плате за нездоровое увлечение шахматами. Инсультике. Мальчонке.

Я мальчонка маленький, маленькой, гоп!

Мой папаня седенький, седенькой, гоп!

Он лежит в избеночке, во курной, гоп!

Быть мне сиротинушкой, сиротой, гоп!

Попевка невесело ныла в голове, постепенно угасая. Но, словно в отместку, закудахтала курица. Квохтание умиляло до слез – бугры капониров, мертвая земля, ветер тянет едва слышной, но тяжелой химией, а тут курочка яичко снесла. Всюду жизнь.

Курица шумела за бетонным колпаком. Простое яичко или золотое? Полигон Курочки Рябы, и все эти сооружения – для отражения набегов мышки с длинным хвостиком.

– Вы поосторожнее. Манок раздавите.

– Манок? – Я сначала посмотрел под ноги, а потом уж на говорящего. Охотничек, вабильщик. А я губу раскатал на яичко.

– Разве плох? – Он поднял с земли коробочку, нажал кнопку, и кудахтанье прекратилось.

Охотничек хорош, в старом камуфляже, яловых сапогах, но вместо ружья, тульского, ижевского или даже зауэра, – длинноствольная винтовка.

– Петушка подманиваете или лису?

– Любого подманить могу. – Он еще раз нажал кнопку, и кряканье, отрывистое, тревожное, разлетелось в стороны. – Серая Шейка.

– Магнитофон?

– Синтезатор. – Он опять убрал звук. Благословенна тишина, сошедшая на поля Господни.

– Где же трофеи? Бекасы, тетерева, вальдшнепы?

– Не сезон. Иных уж нет, а те далече. Разве что… – Он показал рукой в сторону. – Поглядеть полезно, хоть и не трофей. Во всяком случае, не мой.

Мы шли по нечистой земле, ветер нес в лицо дряхлость и тлен. Сквозняк в спальне старого сластолюбца. Осень без позолоты.

Очередное низкое, вросшее в землю укрытие, а у входа валялась шкура, грязная, раздерганная. Бросил когда-то барин под ноги дорогой гостье, бросил и забыл в упоении жизни.

Мы подошли ближе, запах густел шаг от шага. Это не шкура, это разлагающийся труп.

– Собака? – спросил я.

– Горячо.

– Волк?

– Опять горячо.

– Наверное, крокодил. – Мне не хотелось трогать падаль даже носком сапога. Прилипнет. Запах прилипнет.

– Это помесь. Собаковолк.

– Вроде Белого Клыка?

– Хуже. У Джека Лондона это верное и благородное существо. А на самом деле ненавидит всех – волка, собаку, а больше всего человека. Нет зверя хуже. Одна радость – далеко не размножается. В первом, реже во втором колене бесплоден.

– Откуда же берется?

– В Епифановке мичуринец был. Новую породу вывести захотел, русскую богатырскую. Сколько их у него было, теперь не спросишь. С кормежкой заминка вышла или как, но… А потом вырвались на свободу. Двоих подстрелили в конце концов. Это третий. Месяцев восемь, а какие челюсти…

Челюсти действительно впечатляли.

– Значит, есть еще?

– Проверяем. – Охотник первым двинулся назад. – Где пропадать скот начнет или люди, нас посылают.

– Кто посылает?

– Известно кто. Власть.

– Прямо в Жаркое и посылает?

– Нет. У хуторянина пропала корова, у Семченко. Хозяйство там, на востоке. Километров десять будет. Украли, думаю. Но проверить обязан. Он голове района родственник, приходится усердствовать.

Мы уходили, оставляя позади пятно на скатерти. Неприятное пятно. Под стать скатерти. А скатерть – хозяевам и гостям. Мы тут ели-пили, а вы нюхайте, коли незвано пришли.

– Покидаю вас. – Не доходя до околицы, охотник начал прощаться. – До заката как раз дойду до хутора, тут тропиночка есть.

Тропинки я не видел, но охотник уходил споро, гонимый недоступным мне ветром.

Одинокий парус камуфляжной расцветки.

Я тоже умею: надутый до звонкости спасательный круг, во рту вкус талька и резины, ногой отсторожненько в набегающую волну и – ах! я парю меж небом и бездной, соленая вода бьет в лицо, а откуда-то сзади цепляет жестяной голос:

– Мальчик в спасательном круге, ты заплыл за буйки! Немедленно вернись!

Затычка из круга выскочила, и пузырьки защекотали правый бок. Но я вернусь.

Я сидел на кухоньке до сумерек, пока отсветы из поддувала плиты не проявились на полу. Тогда я подбросил монету: орел – иду в библиотеку, решка – готовлю «малый докторский» – сорок граммов спирта, пятьдесят граммов воды колодезной, капля уксуса и капля полынной тинктуры.

Монета покатилась по доске и пропала в щели.

Ничья. Я подсыпал в топку угля (надо бы навес для уголька соорудить, а то кучей позади дома, нехорошо) и остался у печи на кухне – искать берег, к которому стоит вернуться.

5

Он повернул голову влево, слегка наклонил, всматриваясь в зеркало. Лицо, доброе, мясистое, в очках гляделось иначе.

Золотая оправа, большие квадратные стекла, а в результате, извините за выражение, интеллигент какой-то. Импозантный, даже одухотворенный, чужой.

Он снял очки, подарок Калерии, она смеялась, мой умненький наркомчик, ха-ха, легонько помассировал переносицу. Пустяк – очки, любая гнида позволить может, а он вот воздержится. Возможно, из суеверия, но: сегодня лицо изменил, а завтра стране. Ерунда? Лавина тоже из-за ерунды срывается. Пусть видят, каким привыкли. Калерии нет, а очки, что ж, полежат.

До лучших дней. Самых лучших.

Открыв папку, он достал бумаги, отставляя их на длину руки, пытаясь разобрать текст. Буквы суетно прыгали, не давая замереть. Города, дивизии, танки и самолеты. Всё в минусе.

Арифметика. Не его города, не его танки, его минусы только, и потому этот кабинет, чтó кабинет, даже голова не его, в любой момент сорвать могут. Пока.

Справятся орлы – награда будет щедрой. Нет – о, они знают, что их тогда ждет.

Он вытер руки, потные и в прохладе кабинета, нацепил пенсне, привычно опустил уголки рта, вай, генацвале, хорош, и нажал кнопку, вызывая порученца.

6

Кашель, сухой, надсадный, жил отдельно от хозяина. Он, хозяин, мужичок за сорок, ковылял себе домой, а кашель летал и летал по кабинету. Или мне так казалось.

Тридцать три и одна десятая. Нижний предел шкалы градусника. На большее мужичка не хватило, хотя старался, грел градусник положенные минуты, выжимая тепло из худого, обтянутого землистой кожей тела.

Девять человек прошли через мой кабинет – всего. Двое детей, четырех и шести лет, тридцать пять и восемь и тридцать пять и две соответственно. Подросток – тридцать четыре и пять. Взрослые же все не выше тридцати четырех.

Однако тенденция.

С подобным я встречался в студенческие годы, на картошке. Все как один, на битву за урожай. Поможем селу. Все не все, а поехали. В холодный барак, под дождь, ветер и ночной полет звезд. Потянулись в медпункт, кашляя и чихая, врач свой, институтский, кандидат наук. У него инструкция была – дезертиров не плодить. И термометр всегда показывал тридцать шесть и шесть, хоть в кипяток окунай. Симулянты недостойны высокого звания советского студента.

А у меня целых четыре градусника – ртутных, медицинских. На себе проверял. Работают отлично. Получается, дефицит телесной теплоты у местных.

Я посмотрел на свои записи. Карточка амбулаторного больного. Фамилию свою он мне назвал, а возраст не сумел. С пятьдесят второго, мол, а сколько сейчас – не знает. Жалобы – хряшки болят, в кабарыжку отдает. Что за хряшки? Может, по-иностранному? Получилось нечто угро-финское: hrjashkee.

Вообще, ни с кем из взрослых я разговаривать не мог. Не понимаю ничего, мычание, невнятица. Мать и мать одна. Внутренняя эмиграция, право.

Я подошел к шкафчику и в очередной раз подивился пустоте полок. Обычно хоть какие-нибудь карточки хранятся, тех же участников войны со звездой, детей, допризывников, а мне в наследство не осталось ничего, кроме старых газет, которыми выстланы полки, газет трехкопеечной поры, с пусками прокатных станов, портретами доярок и комбайнеров, хорошими вестями из братских стран и плохими из небратских, а на сладкое – погода на курортах страны: Юрмала, Ялта, Гагры…

Я положил на полку новые тощие карточки, положил трепетно, как денежки в сберкассу, растите, проценты, большие-пребольшие. Глядишь, тоже сгинут, и вспоминать неловко будет – какие карточки, какие вклады? В Москве, понимаешь, стройка стоит, а вы о пустяках.

Я притворил шкаф, рассохшаяся фанерная дверца нехотя встала на место. Разве отгородишься такой дверью? Давеча я собирался в библиотеку, да прособирался. Скоро начну буквы забывать. Сначала шипящие, потом настанет черед тяжелой буквы «Ы», остальных хватит на год, полтора.

Иду срочно, сейчас. Бархоткой провел по туфлям, руки сполоснул в рукомойнике, очаг культуры, чай, и – вперед, в контору, в библиотеку.

Библиотека, о! Моя библиотека. Зал, потолок в пятнадцати футах (в моей библиотеке счет идет на футы: во-первых, стиль, а во-вторых, в футах выше получается), стены обшиты дубом. Книги в кожаных переплетах, полки до потолка, стремянка на колесиках, галерея, камин и дворецкий. Сэр, леди Винтер просит принять ее. Зовите, Патрик, и подайте нам глинтвейна, сегодня ветер с Атлантики на редкость промозглый. Да, сэр, если позволите – невероятно промозглый.

На второй чаше глинтвейна, когда леди Винтер совсем было решилась поведать мне свои печали, я добрался до конторы.

Добрался вовремя. Уроки кончились, классная комната пуста, за соседней дверью кто-то перекладывал бумаги.

Учитель стоял у стола, наклеивая на матерчатую подложку белые листы.

– По местам боевой славы? – Я разглядел, что это топографическая карта – вернее, блеклая светокопия.

– Почти. Внеклассная работа по краеведению. Половина детей читать толком не может, но стараемся, стараемся…

– Не могут читать?

– Спецшкола. Для отстающих в развитии.

– Неужели все отстают?

– Конечно нет. Кто побойчее – в интернат отослали, в область. Остаются бесперспективные. Это их определение, не мое.

– Кого – их?

– Тех. – Он кисточкой указал на потолок.

– Да… Мне, собственно, книжечку какую-нибудь почитать.

– Прекрасно. – Он завел меня за шкаф, где, отгорожено от остальной комнаты, стояли невысокие, по грудь, книжные стеллажи. – Тысяча триста одиннадцать книг и брошюр. Выбирайте, я сейчас.

Я провел пальцем по корешкам. До, ре, ми, и так восемь октав, затем повторил. На ощупь приятнее всех показался господин Боборыкин, его я и вытащил.

– Вадим Валентинович!

Но никто не отозвался. Ушел учитель, бросил меня, оставил и карту, и клейстер. Я принюхался.

На картофельном крахмале.

Хозяин не шел. Жили-были мама и три дочки. Мама дочкам всегда наказывала: без нее в большую комнату не ходить ни за что. Ушла она как-то, а в большой комнате пианино заиграло, там пианино стояло. Старшая девочка и говорит, надо, мол, посмотреть, и в ту комнату зашла. Пианино минуту помолчало, а потом опять заиграло, весело, быстро. Средняя дочь тоже не утерпела, снова пианино чуть-чуть помолчало и заиграло пуще прежнего. Тогда младшенькая вышла на улицу, подошла к окну, они в полуподвале жили, заглянула и видит – сестры ее лежат на полу задушенные, а на пианино играет черная-черная рука.

Детская страшилка меня не образумила. Я пошел искать учителя.

Никакой музыки, зато в классной комнате тихий, но яростный спор.

Я открыл дверь. ВэВэ сидел за столом, а рядом два удальца что-то доказывали друг другу.

– Об чем ссора? – Я подошел ближе.

– Пустяки, Петр Иванович. Извините, заставил ждать. – Учитель поднялся навстречу.

– Ничего, ничего. Будем знакомы. – Я протянул руку ученикам. – Петр Иванович, ваш доктор. А вы кто?

– Филипп, с двумя пэ, – смело ответил один, другой же спрятался за ВэВэ.

С двумя жить можно, с тремя тяжело. Впрочем, два грамма спектиномицина – и полный порядок.

На столе лежала зажигалка – так мне показалось. Конфузливый попытался ее убрать, но неловко, она покатилась по столешнице, ВэВэ пытался поймать ее, но я опередил. Та еще реакция.

– Осторожно! – крикнул ВэВэ.

– А что?

– Вдруг взорвется? Ребята притащили, в земле отковыряли. Запал гранатный или что-нибудь такое…

– Запал? Я не ветеринар, зато два года отслужил в саперной части. Нагляделся. Чуть зазевается служивый – и нет пальцев. Или глаз. – Я тщательно осмотрел вещицу. – Нет, это не детонатор. И даже не зажигалка.

– А что? – не выдержал Филипп.

– Солдатский медальон. – Я попытался раскрыть, развинтить его.

– Он лежал около… – начал было сконфуженный, но, ойкнув, замолчал.

Латунь хрустнула, и медальон переломился.

– Видите, не взорвался.

Из медальона выпала бумажка, сырая крохотная трубочка.

– Осторожно! – еще раз воззвал учитель.

Я расправил листок. Лиловые буквы расплылись. Химический карандаш.

– …алко… гре… – прочитал я вслух.

– Вы так стремительны, – укорил меня учитель. – Мы бы постарались сохранить медальон. Аккуратнее надо!

– А если бы это действительно оказался детонатор? – Хотя стало неловко. Что на меня нашло? Пришел, увидел, поломал.

В шахматах это называют «импульсивным ходом» и наказывают матом.

– Но… – начал сконфуженный и, дернувшись, замолчал.

Второй раз лягнул его Филипп.

Учитель положил бумажку в ящик стола.

– Отошлю в криминалистическую лабораторию, там у меня знакомый есть.

– В лабораторию?

– Имя – единственное, что было своего у солдата. Если сумеем прочитать, большое дело сделаем. Мы с ребятами, – он взъерошил волосы Филиппа, – ведем кое-какую работенку. Больше некому.

– Опасно. Мины в земле, гранаты…

– Вот я им и твержу: найдете что случайно – сами не трогайте. Ясно?

– Ясно, – ответил за всех Филипп. – Пошли. – Он потянул сконфуженного за руку, и тот послушно пошел.

– Стараются ребята. – ВэВэ повел меня назад. – Чайник поспеть должен – не хотите?

– Хочу.

– Тогда еще минутку.

Я опять оказался у карты. Карта старая, с ятями, Е. И. В. топографического общества. Деревни густы, а в промежутках почти сплошь хутора, все больше с невеселыми названиями: Грязный, Соломенный, Гнилуши, Жалкий (деревня наша раньше хутором была), Провальный…

– Интересуетесь? – В каждой руке ВэВэ держал по стакану.

Подстаканники МПС, с крылатым колесом. Парок курился над благородной гладью темного янтаря. Цейлонский.

– Вот, сообразил. – Он подсел к свободному от бумаг краю стола, пристроил стаканы, из кармана пиджака достал сахар, тоже железнодорожный, по два кусочка в фасовке. Цукор.

– Я всегда без этого, – отказался я от сладкого. – Любопытно, да. Что за села…

– История. К примеру, Самохатка. Исчезла деревенька, а ведь первая линия метрополитена там пролегла, с нее российское метро началось.

– Метрополитена?

– Не в Москве же пробные тоннели рыть. Провалится квартал – что тогда? А здесь геология схожа, вот в девятьсот восьмом и начали прокладывать. Потом война, революция. Возобновили в двадцатых. Кольцевой тоннель, паровоз бегал, с вагончиками. А в войну якобы ставка главкома была. По слухам. Но это вряд ли, немцы сюда быстро пришли. Однако что-то, наверное, было…

Я пил чай, отдуваясь и вытирая невидимый миру пот, а учитель развлекал меня беседой, рассказывал о каменных бабах в соленой степи (семьдесят километров к югу), стоянке времен неолита (сорок километров к северо-западу, летом непременно нужно будет съездить, у учителя мотоцикл есть, у местных перекупил, починил, лучше нового) и прочих примечательностях.

– Откуда вы столько знаете? – решил удивиться я.

– Положено знать. Я по специальности историк.

– А что делаете здесь?

– Что и вы. Я в Душанбе работал. Даже по-таджикски немного выучился, но не помогло. Хорошо, живой.

– Я вчера тоже… краеведничал, – перевел я разговор с неприятного. – Окрест скитался, на мертвое поле забрел.

– Куда-куда?

Я рассказал.

– А, вы о стрельбище. Раньше, до войны, гарнизон неподалеку стоял, стрелять учились.

– Стрелять?

– Наверное не скажу. Хоть и старый, а секрет. Тайна. Еще чаю хотите?

– Спасибо, нет. Кстати, вчера я и стрелка видел. – Я рассказал о встрече с охотником.

– Это правда, – подтвердил ВэВэ. – Нас предупреждали, чтобы за детьми приглядывали. Надеюсь, теперь спокойнее станет.

– Надеюсь. – Я взял книгу, прощаясь. – Карточку заведете?

– Давно завел, Петр Иванович. Вы у меня активный читатель. Иначе нельзя. Нет книговыдач – ставку сократят. Десять минут в день уделяю картотеке, любая проверка слюной от восторга изойдет. Поросячество, конечно, но… Вы тоже… Пишите побольше, они писанину любят.

– Стараюсь. Кстати, а кто здесь до меня работал?

– Я потому и советую – пишите. Был тут Степанюк, фельдшер. Если к вам народ не спешит – ему спасибо, отучил.

– Правда?

– Назначит на ночь слабительного с мочегонным, еще и накричит, чего мол, по пустякам тревожите. А чаще запирал медпункт и уходил, сутками пропадал. Говорил, охотится. Какая у нас охота…

– Странно.

– Честно говоря, я думаю, он здесь пережидал что-то. Прятался. Времена темные. Купил диплом и пережидал.

– И долго он проработал?

– С марта по июль, в конце июля пропал.

– Как это пропал?

– Ушел и не вернулся. Даже зарплату не получил.

– А вещи?

– Какие вещи, чемодан всего имущества. В конторе, под замком ждет. Я думаю, переждал и в Москву вернулся. Московского издали видать.

Я распрощался окончательно и с книгой в руке вернулся к себе.

У меня тоже имущества – чемодан. Скушай меня нынче Белый Клык, никто бы и искать не стал. Вернулся, мол, откуда я там…

Прежде чем раскрыть книгу, я заполнил амбулаторную карточку на Гончарова Вадима Валентиновича, год впишу позже, диагноз – «острое респираторное заболевание». Мог бы и покруче завернуть, да пожалел на первый раз, все-таки учитель, библиотекарь, председатель отделения союза переселенцев.

В наказание всю ночь я бегал по кольцевой линии московского метро – «Октябрьская», «Добрынинская», «Павелецкая», а за мной по пятам, погромыхивая на стыке рельсов – откуда и взялись? – катил паровоз серии ИС, украшенный барельефом главкома. Главком извергал из трубки клубы дыма, вращал красными горящими глазами и время от времени громко гудел:

– Ту-ту-у-у-у-у!!!

7

– Груз в пути. Прибудет завтра. – Инженер снял наушники, отключил питание.

– Связь хорошая. – Военный свою пару наушников положил на предписанное место. Аккуратист.

– Ионосфера.

Инженер неопределенно пошевелил в воздухе пальцами правой руки. Из-за этого стукача не удалось толком побыть в эфире. Пошарил наскоро, настраиваясь, – обрывки фраз, немецкий, немецкий, немецкий. Где наши? Жмурки на свету.

– Проверю системы. – Инженер пошел к двери.

– Я с вами, – надел фуражку военный. Строго пасет, не забалуешь.

8

– Опять же, где он вырос. В лесу – ничего, а в поле не каждый годится. Какое поле. На полугоне грибы дристучие, хоть опята, хоть какие. – Местный эксперт разделил мою добычу на неравные кучки. – Теперь можете готовить, а те, – он брезгливо показал пальцем, – сразу выкиньте, плохие.

Эксперту – Филиппу с двумя «п» – было лет десять, и он прогуливал уроки на законном основании: карантин, ветрянка, братец из интерната гостили-с. Насчет грибов я ему поверил. Все равно осталось больше моих нужд, много больше. Впрок стану солить. С чесноком, черным перцем, лавровым листом и уверенностью в завтрашнем дне. Баночку на Новый год, Первомай, а лучшую, заветную, – на День Победы. Нашей Победы.

– Что за полугон такой? – почтительно осведомился я. Оленьи турниры, волчьи свадьбы, но серединка наполовинку, оттого и «полу».

– Поле дурное есть. Если в сторону Огаревки идти, а после свернуть у развилки влево, как раз упретесь. Да вы там были. Мы летом на нем в войну играли. Другим не говорите, ругаются. – Он удовлетворенно кивнул, когда я свалил забракованные грибы в помойное ведро, и небрежно спросил:

– Правда, что у вас бинокль есть?

– Правда.

– Сильный?

– Сильный.

– Спутники Юпитера видны?

– Наверное.

– А кратеры на Луне?

– Запросто.

– Можно будет… понаблюдать?

– Сейчас? – Я с сомнением глянул в окно. Солнце, хоть и осеннее, грело и светило щедро, выдавая поскребыш, будто президент перед выборами.

– Нет. Зимой, в декабре, после двадцатого. Можно?

– Приходи. В шесть часов после двадцатого и приходи, как раз стемнеет. Договорились?

Эксперт ушел, обнадеженный, а я достал из чемодана бинокль. Цейсовский, объективы – что плошки. Мне его на память дала вдова одного астронома-любителя. Я ремешок поменял и пользуюсь. Каждый день с крыльца смотрю, не видать ли чего хорошего. Красной армии, например. Могу и на небо глянуть, солнце моим сумеркам не помеха.

Пока опята доходили на плите, я с ведрами в руках сновал к колодцу, заполняя трехсотлитровый бак и чувствуя себя последним тимуровцем империи.

9

Прожектора окончательно портили ночь, и без того светлую, траченую луной. Лучи то натыкались на тучи, рисуя круги и овалы, то уходили ввысь, в никуда. Из звезд виднелись самые яркие, виднелись скучно и некрасиво, мешали шатающиеся клинья света.

Воздушная оборона.

Хозяин отошел от окна, вернулся к столу. Лампочка в светильнике перегорела минуту назад. И кстати: не шла работа.

Подождем.

Хватит колготы, ловли блох, упований на соломинку. Да и нет такой соломинки, чтобы не себя спасти – страну. Державу! Не все поняли. Какую глупость, какую дурь, подлость и предательство всколыхнули эти дни! Лихорадочно, до пены у рта валят вину друг на друга, предлагают проекты нелепей нелепицы: отдать Гитлеру Украину на сто лет! Распустить партию и Коминтерн! Ослиные дети! Ругательство показалось легковесным, и хозяин выматерился по-русски. Полегчало. Он даже улыбнулся, вспоминая совсем уж чуднóе – сделать бомбу в тысячу раз сильнее обыкновенной. Не в полтора, не в два – в тысячу! Попробуйте, попробуйте. Со старых времен у него тоже есть штучка, получится – хорошо, нет – все равно с германцем совладаем.

Старик не обманывал себя, не успокаивал, просто знал – совладаем. Проигрывают начинающие, таковы правила, а начать удалось не ему.

Тихо сегодня. И в небе, и на земле. Все ходят на цыпочках. Прислушиваются, ждут. Боятся, что он боится. Это и хорошо, и плохо. Что боятся – хорошо. Правильно. Плохо, что допускают, что он может испугаться.

Разве он боится? Нет. Предполагать, что он боится, – все равно что предполагать, будто он толстовец, непротивленец, пацифист. Тогда почему он здесь, а не командует – там?

Он здесь потому, что, во-первых, этим он ограждает себя от паники. Паника страшнее и заразнее чумы.

Во-вторых, у него появилась возможность спокойно и трезво оценить ситуацию.

В-третьих, ему нужно разработать стратегию. Конкретную стратегию для конкретной ситуации.

И в-четвертых, он ждет.

Старик поморщился, поймав себя на том, что думает словно доклад читает. Катехизисные приемы хороши когда? Катехизисные приемы хороши тогда, когда нужно вдолбить идею в чужую голову, малограмотную, а то и просто дурную. Сейчас требуется иное.

Лист бумаги на столе становился белее и белее.

Светает.

Старик снял колпачок с вечного пера и начал писать:

«Братья и сестры!»

10

Перекись пенилась вяло, нехотя и, пропитав марлю, сбегала по руке вниз, обретая по пути грязный рудный цвет.

Я потянул за край повязки, разматывая набухший бинт. Последний, болезненный виток, и рана обнажилась.

– Повезло, – подбодрил я больного; тот согласно кивнул.

– Зацепила легко. – И вдруг заплакал, неумело, пытаясь удержаться, и оттого еще громче, взрывнее.

– Ну, ну, не так уж больно, – соврал я.

Больно быть должно: рана неглубокая, но обширная. Я набрал новокаин в шприц.

– Жалко Рекса, – пробилось сквозь рыдания. – Он меня спас. Я с ним был, когда на меня налетел… налетело… – Он беспомощно покачал головой. – Чувствую, руку задело, я ее к лицу вскинул, защищаясь, а тут Рекс подоспел. Темно, фонарь из руки выбило, слышу, по земле катаются, Рекс и… оно. Пока бегал за светом, пока вернулся… – Он не замечал, как я очищал рану, от новокаина его развезло вернее, чем от водки, лицо раскраснелось. – Чего я вру – вам, себе? Не возвращался я. Закрыл дверь и ждал до утра до самого. Вышел, а от Рекса… – Он отвернулся и замолчал.

Я наложил последний шов, перебинтовал, повесил руку на повязку-косынку.

– Посидите, я заполню карточку. Фамилия?

– Волгин Максим. – Он успокоился. На вид.

– Надолго здесь?

– Экспедиция. Трассу размечаем.

– Какую трассу?

– Старая узкоколейка рядом. То ли восстанавливать собираются, то ли новую строить. – Словами он отгораживался от недавних слез. – Как начальство решит.

– Живете где?

– У нас автофургон. Я с товарищем. Он вчера отлучился в район. На мопеде, – прибавил после паузы.

– Вы не знаете, кто вас покусал?

– Говорю же, темно было. Может, волк?

Я не собирался снова слушать плач.

– В таких случаях обязательно прививаться против бешенства.

– Прививайте…

– У меня вакцины нет. Это всего лишь деревенский медпункт. Вам придется вернуться в Огаревку.

– Никак нельзя. Тогда я ничего не заработаю. И товарища подведу, в одиночку трассу не снимешь. Вы постарайтесь, пожалуйста…

– Я записку напишу, пусть ваш товарищ в районе вакцину возьмет и сыворотку. Раз мопед есть. А я вакцинирую.

Он уходил, неся раненую руку, как носят саперы неразорвавшийся снаряд. Я вывалил из таза в ведро бинты, в сукровице и перекиси, ополоснул голубую эмаль кипятком, протер дезинфектом. Антисептика – залог успеха! Нам доверяет весь мир, две тысячи процентов годовых!

Железный бочонок «для медицинских отходов» прятался за голыми кустами. Дух лизола сонно шевелился на дне. Я перевернул ведро. Дух всколыхнулся, потянулся вверх, пытаясь зацепиться за край, но не удержался, сорвался. Я сыпанул хлорки для компании, веселее вдвоем будет.

Крышка громыхнула, закрывая бочонок. Не скоро заполнится такими темпами. Зимой. Или весной. Возьму у совхоза поганую телегу, покидаю вилами «медицинские отходы», свезу на свалку, в Вороний овражек. С праздником первой бочки, дорогие товарищи! Ура!

Робкий кашель за порогом прогнал праздные думы. Я поспешил открыть дверь. Больной, второй за день! Пациент определенно шел косяком.

11

Тарелка репродуктора орала изо всех сил, хрипя и надсаживаясь. Юлиан вопрошающе посмотрел на дежурного. Тот помотал головой.

Будем ждать.

Музыка – все больше медь и барабаны, а если пели, то бодро, празднично, парадно. Под такие песни маршировать на плацу сподручно или канавы копать на субботнике.

Лейтенант обернулся скоро.

– Идем, Мартынов.

Полуторка тарахтела, распуская чад. Холостой ход. Холостой год. Бывает.

Лейтенант проверил пломбы на ящиках.

– В кузов.

Ящики тяжелые, запросто не взять.

– Три, четыре! – Вдвоем с Лёнчиком рывком вскинули груз, а в кузове его подхватили, принимая, Иваны, уральский и рязанский. Другой ящик полегче, но тоже не для слабосильных.

Следом за ящиками забрался в кузов и он. Иваны перенесли груз в будку, большую, в полкузова, поставили на мат, чтобы не растрясло. Лёнчик снизу подавал винтовки – Иванам, ему, свою, потом и сам залез, качнув грузовик.

Иваны остались в будке, а он с Лёнчиком устроился на скамейке у борта, сдвинул лопатки по ремню. Мешают сидеть.

– За воздухом следите, – напомнил лейтенант и, не дожидаясь уставного ответа, пошел к кабине.

– Ну как, не выступил еще товарищ Сталин? – Лёнчик спрашивал, наверное, в десятый раз. Первогодок, резвости много.

– Нет, – ответил Юлиан коротко.

– А почему, как думаете? – не унимался Лёнчик, а Иваны из будки следили внимательно, зорко. – Когда выступит?

– Когда время придет.

Машина тронула, но, проехав всего ничего, остановилась у ворот. Проверка.

– Повезло вам. – Лёнчик счастливо улыбался.

– Повезло?

– Ага. Вам же дебилизация шла.

– Демобилизация.

– Я и говорю, дебилизация. Чуть-чуть, и не застали бы войну. Обидно, небось, было б. А так – повезло.

– Я везучий, – согласился Юлиан. – И с финской повезти успело, и с этой теперь.

– Товарищ сержант, вы как понимаете, возьмем Берлин к Октябрьской? – Это из будки Иван уральский.

И, как всегда, заспорил Иван рязанский:

– Что к Октябрьской, раньше. К жатве управимся. Интересно, какое лето у них в Германии?

– Я не к тебе обращаюсь, деревня. Так кáк, товарищ сержант?

– Когда надо будет, тогда и возьмем. Прекратить разговорчики.

Ворота раскрылись, и полуторка поехала дальше. Будка прикрывала от ветра, но все равно дышалось трудно, легкие раздувало встречным потоком воздуха, приходилось отворачиваться, чтобы вдохнуть.

– Здóрово! – Костяшки кистей у Лёнчика побелели, он крепче вцепился в борт, но каждый ухаб добавлял восторга.

– Пилотку сними, сдует, – посоветовал Иван.

Лёнчику езда – аттракцион, как и Иванам. Качели с каруселями вместе. Да и сам Юлиан любил такую езду летом, в жару нестись над землей быстрее любого коня, успевай смахивать слезы и смотреть, смотреть, как новое летит навстречу.

Из-за будки обзор скверный, что впереди – не видно, а позади, за машиной, медленно падал пыльный след. Дождя давно не было. К вечеру соберется. Парит. В движении приятно, а тем, кто на кухне в наряде?

Юлиан легко отогнал пустые думы. На кухню его уже не пошлют, на кухню он сам посылает. Сержант. В небо смотреть надо. Воздух.

Но воздух был чистым, свободным. Ни соколов стальных, ни стервятников. Только ласточки, маленькие, живые, порой подлетали к машине, вровень с бортом, протяни руку – твоя, висели неподвижно, а потом, наскучась, уходили в сторону.

Низко стригут. К дождю.

12

Рассадят стекло недужные.

Я отложил книгу.

– Иду! – крикнул громко.

Стук в окно прекратился. Я посмотрел. Цело окошко, и на том спасибо.

Теперь затряслась дверь.

– Иду, – повторил я.

На пороге эксперт по грибам, Филипп.

– Декабрь настал?

– Нет, я не за тем. – Мальчишку колотило.

– Холодно?

– Изнутри. Ерунда. Вадим Валентинович не вернулся!

– Непорядок, согласен. А откуда он не вернулся?

– Не знаю. Но он велел, если к ночи не придет, к вам идти.

Лестно. Но непонятно.

– Ты пришел. Садись, пей чай.

– Не хочу, – отмахнулся Филипп. – Я вам рассказать должен.

– Рассказывай. – Я шуровал кочергой в топке, стараясь подольше побыть в неведении.

– Я не хочу жить в интернате. И другие тоже. А нам автобус не дают.

– Не понял, – признался я.

– Где вам. Вы в школу для дураков не ходите.

– Нет. – А про себя подумал: как знать.

– После четвертого класса – второй раз на комиссию. Или в интернат, или в дураках навсегда. Был бы автобус – можно учиться в обычной школе, в районе, а жить тут, дома. И в нашей школе можно много чего сделать. Сейчас еще ничего, а до Вадима Валентиновича учителя нас только дебилами и дураками звали. Чуть что, уши крутят или в угол, у вас, мол, мякина в голове, слов не понимаете. Ничему не учили, один крик. Когда Вадим Валентинович приехал, по-другому стало. Интересно, и вообще.

– Поздравляю.

– Чего поздравлять? Я в четвертом классе, мне к лету на комиссию. У совхоза денег нет нас в школу возить. Если резерв не сыщем, так и будем дураками. Или в интернат. Вы знаете, из интерната никто назад не возвращается. Отвыкают, не хотят.

– Погоди, погоди. Какой резерв?

– Это и есть самое главное. Нам Вадим Валентинович рассказал. Не всем, а мне, Витальку и Нюрке. Для остальных мы партизанской тропой идем.

Я посмотрел на часы. Поздно, оттого и тупой я. Мне русским языком говорят, а о чем говорят – не пойму.

Филипп догадался о моих трудностях.

– Сейчас я все объясню. Вадим Валентинович разрешил вам рассказать, если с ним что случится.

– Случилось?

– Не знаю, – вздохнул мальчик. – Но он велел рассказать, если будет отсутствовать больше дня. Суток.

Я начинал закипать, но виду не подавал, держался. Поставил чайник на плиту, пусть тоже покипит.

– Резерв – это золото, драгоценности. И они спрятаны неподалеку.

– Клад, значит.

– Нет. Клады – сказочки. А резервы есть на самом деле. Вадим Валентинович историю хорошо знает. Сразу после революции красные много сокровищ попрятали, на случай если белые победят. Они все время чего-то боялись и прятали на черный день. Особенно Сталин. Когда с немцами война началась, он приказал делать новые резервы, тайные. Для партизан, чтобы фашистов подкупать. Один купленный фашист роты стоит, говорил он. Но о главных, о больших резервах знал он один.

– Что, сам закапывал?

– Закапывал, конечно, не он, – терпеливо объяснял Филипп, – прятали чекисты. По его личному указанию. А потом тех чекистов убивали другие чекисты как врагов народа. А других чекистов – третьи, и следов не оставалось.

– Не оставалось, – тупо повторил я. Хороводы чекистов кружили в глазах.

– Во время войны почти все резервы сберегли. А какие он рассекретил, дал командирам партизанских отрядов, самых больших, так тех командиров он приказал убить. Вывозили их в Москву самолетами и казнили. Чтобы проговориться не могли. У него, Сталина, были и особые резервы, на случай поражения. Так и не рассекречены до сих пор.

– Откуда же ты знаешь про них?

– Вадим Валентинович рассказал. Его отец в партизанах был и уцелел случайно. Его немцы в плен взяли.

– Получается, вы решили эти резервы найти.

– Да. Вадим Валентинович в архивах работал и натолкнулся на следы.

– Ты же сказал, заметали следы чекисты.

– Всего никогда не замести. Нужно знать, что искать. Накладные. Требовалось выдать кирки, лопаты, транспорт. Постановление о расстрелах врагов народа, их сразу по три-четыре стреляли. Когда всё-всё вместе складывалось – выдача инструмента, овса, лошадей, расстрел чекистов – значит поблизости резерв.

– И…

– И в нашем районе такой есть. – Филипп сказал это так же просто, как «у нас в квартире газ». – Вадим Валентинович ищет, а мы помогаем. Нас-то много, всё в округе перевернуть можем.

– Что же вы ищете?

– Необычное. Неизвестную могилу, тележное колесо, ржавую кирку. Для всех мы партизанское движение изучаем. И ребята тоже так думают, кроме нас троих. Чего зря болтать.

– Действительно.

– Вадим Валентинович нас предупредил, что у резервов могут ловушки быть, мины или еще что. Если он не придет в срок, значит с ним что-нибудь случилось. Вчера он в метро пошел, подземелье такое.

– Слышал.

– Вернуться должен был к полудню. Но не вернулся.

– Поэтому ты пришел ко мне.

– Так Вадим Валентинович велел. – Волнение и дрожь оставили Филиппа, он засыпал на глазах. Кончился завод. – Искать его сразу пойдете?

– Искать? Да где?

– Я ведь говорил – в метро. – Он с упреком поднял сонные глаза.

– Людей созвать надо.

– Наши не пойдут, – безнадежно протянул Филипп. – Кто им Вадим Валентинович.

– А золото? Клад?

– Всё государству отдадут, стоит власти прикрикнуть. Нет на них расчета.

– Ладно, ты домой иди, я уж сам попробую сообразить. Да, а те, в интернате, домой пишут?

– Кому их читать?

– А твои родители? Грамотные?

– По-печатному читать могут. Немного. А что?

– Домой иди, вот что.

Он послушался. Я проводил его до калитки. Темно и холодно. Я слышал, как бредет Филипп к своему дому, плеск воды – это он ступил в лужу, несколько минут было совсем тихо, пока не стукнула вдалеке дверь. Дошел, стало быть. Бедная кукла.

Я еще постоял. Живая деревенская тишина: то вздохнет глубоко в печальном сне корова, то звякнет цепь ворота колодца. Поддаваясь тишине, и я не пошел, а прокрался назад. Глупо и смешно – клады в подземельях. Искать сокровища – дело, безусловно, ребячье. Искать. Но не находить.

Меня встретил запах горелого металла. Задержись я еще на пару мыслей, и прощай, чайничек.

Окно запотело; я пальцем вывел красивую букву «М», и она заплакала, роняя слезы на раму. Метро, значит. Без турникетов, лестниц-чудесниц, без гурий голубой униформы, но зато с тяжелым дубовым сундуком, доверху набитым колымским златом. Или лужами царских десяток, в которых плавает старый селезень мирового капитала в синем сюртуке и с цилиндром на плешивой голове.

Спать пора!

Внутри, под крышей, тишина была тревожнее. В углу стоял топор, тихий и смирный. Его не тронь, и он не тронет. Очень холодное оружие.

Уголь трещал в печи, а казалось – дверь отжимают или тать в окно лезет. Дай волю фантазии – всю ночь можно под кровать заглядывать.

Но фантазии или не фантазии, а, похоже, я опять становился кому-то нужным.

Жаль.

Так, жалея себя и весь остальной мир, я продремал ночь у угасающей печи под шуршание ветра, редкие выстрелы угля и кряхтение старого больного дома.

13

Птицы летели над рощей, громко и разобиженно крича всякая свое, а вместе выходило – разор! Юлиан знал эту рощу, заброшенную, беспризорную, где деревья, стоящие хоть чего-нибудь, вырублены были давно, а оставшиеся росли дико, тесно, годно лишь для птиц и мелкого зверья, но не людей. А сейчас там были люди. Он решил было пробраться к кабине, предупредить лейтенанта, кто знает, может, дети добирают землянику, а может, и не дети, но шофер сам что-то заметил, тормознул резко, всех бросило вперед. Нельзя, нельзя останавливаться!

– Чего это? – высунулся из будки Иван рязанский.

И, отвечая, сорочьим стрекотом отозвались автоматы.

14

Стынь комнаты разбудила меня, стынь и боль – я уснул в низком, продавленном креслице, и спина мстила за небрежение.

Ничего, возьму бюллетень, перцовый пластырь на спину, аспирин внутрь. Когда-нибудь в другой раз.

Я вышел во двор. Светло и радостно: снегом запушило и крыльцо, и дорожку, и всё вокруг. Как в операционной до первого разреза.

Дорожку к угольному навесу пересекли следы. Отпечатки четкие, учебные. Я ступил поодаль и сравнил со своими. Мог и не сравнивать – не совпадают ничуть. У меня рифленая подошва сорок второго размера, а эти не человеческие даже. Подушечки и когти выглядели очень большими и какими-то неправильными.

Уж и не знаю почему: все уроки по следопытству у меня ограничивались «Лесной газетой» Бианки. Я быстро обернулся за карандашом и бумагой и, подсев на корточки, срисовал пару следов. Получилось похоже. Затем прошел по следу. Кто-то перемахнул через штакетник, метр пятнадцать, пустяк, покружил у медпункта и ушел тем же путем. Я прыгать не стал, калитка есть. Следы вели за околицу и дальше, в поле. Вот что значит иметь хату с краю. И живности-то у меня никакой, кроме Денисова П. И., а вот сподобился, навестили. Я вспомнил ночные страхи. А приспичило бы, вышел до ветру? Хорошо, чайник выкипел.

Холод пробирал глубоко, и я дрожал – куда Филиппу. Но озноб прошел быстрее, чем загудел в печи подкормленный огонь.

А после завтрака я и сам уверил себя, что никакого холода нет.

Солнце оказалось в силе, и снежок таял быстрее, чем рубль. С первым снегом всегда так. Когда я вновь вышел наружу, белый пух оставался только в тени. Даже грязи толком не получилось, мало снега.

Начал я с визита к ВэВэ. Филипп мог и ошибаться. Но увы, учителя на месте не оказалось. Убиравшая с утра баба Фрося на вопрос о здоровье проворчала «ташшит внизу» и нехотя пустила меня внутрь.

Топографическая карта по-прежнему была расстелена на столе. Я рассматривал ее без спешки, внимательно и нашел десяток синих вопросительных знаков, рассыпанных там и сям. Все они были перечеркнуты, за исключением одного – у деревни Самохатки, колыбели отечественного метростроя. Этот вопросительный знак, напротив, был обведен красным кружочком. Из-под карты выглядывал другой листок – копия лабиринта. Схема местного метро, догадался я. К схеме шариковой ручкой был пририсован Г-образный ход, и написано «15 ноября». Вчерашнее число, между прочим.

Я сложил карту и план, пригодятся, и пошел по избам.

Точнее, это были «финские дома», одноликие, как детские песочные пасхи. Зато сараюшки и погреба всяк лепил по своему нраву. Впрочем, получалось тоже схоже: криво, шатко, горбато.

Филипп оказался прав, отсутствие учителя не волновало никого. Я не был уверен, что меня вообще понимали: приоткрыв дверь, с тревогой слушали через порог, а потом с облегчением дверь захлопывали. К сокровищам я и не успевал подобраться.

Да и что за сокровища? Слова, смешные при свете дня.

Когда последние пятнышки снега истаяли, я прекратил попытки основать партию спасателей. Пустой номер. Разве водки дармовой наобещать? Не поверят, докторский оклад известен.

Мотоцикл трещал громко, истерично. Я обрадовался – вернулся учитель, и с меня спросу нет. Рано радовался – это был другой мотоцикл. С коляской. Почта приехала.

Сегодня почтальонша не стучала – ломилась в дверь конторы.

Я окликнул ее. Она метнулась ко мне, как рязанская княгиня, но я был ближе и мягче земли.

– Гонится! Гонится! – только и смогла выговорить она.

Пока я вел ее к медпункту, цепкие пальцы почтальонши промяли мое плечо до кости. Синяки жди.

Стены, занавески на окнах и валериановые капли успокоили почтальоншу. Она села на табурет.

– Кто гонится? – наконец спросил я.

– Оно… Волк… Чудище. Я ехала, вижу, у развилки стоит над кем-то… терзает… я газу прибавила, а оно за мной… стелется… Еле оторвалась.

– Спокойно, спокойно, – уговаривал я ее и себя. Глупый поросенок в соломенном домике. Почтальонша не волк, почтальоншу можно пустить. Выгнать потом трудно.

Я развел спирт водой и, как есть, теплым и противным, дал почтальонше. Та в три глотка выпила наркомовскую дозу, занюхала косточкой.

Несколько минут мы сидели молча.

– Я обратно не поеду, – твердо и трезво объявила после раздумья почтальонша. – Пусть за мной приезжают.

– Кто?

– Хоть кто. На машине. Охранник есть на почте, с ружьем, пусть и приезжает.

– Чудесно. Письмо ему напишем или телеграмму отобьем?

– Чего? – Лицо расслабилось, вышло из фокуса. Не какой-нибудь спирт, а медицинский. Ректификат.

– Того, уважаемая. Телефона-то в деревне нету. Как покрали провода во второй раз, так и нету. – Я говорил от имени всех обиженных селян. – Приезжают городские, режут провода и загоняют скупщикам краденого. А у совхоза денег на новые нет. Вас когда хватятся?

– Меня? Ах да. У меня два отгула, не скоро.

– Давайте я вас отвезу.

– Отвезете? Вы? – Она подозрительно вглядывалась в мое лицо. Скоро начнет насчет глаз, ушей и зубов справляться.

– Сядем и газанем. Я топор прихвачу.

– Ну, нет. Мне детей поднимать.

– Тогда одолжите мотоцикл, и я сам съезжу в район. На почту, в милицию.

– Мой мотоцикл?

– Да. Я ведь в некотором роде зампредседателя. Почти местная власть. – Чистая правда. Зампред отделения союза переселенцев.

Она поколебалась, но доверие докторскому халату пересилило. Или ей было наплевать.

– Берите. – Она протянула ключ. – Но как же… Он ведь на дороге?

– Обойдется.

Я надел куртку потеплее, захватил кошелек и топор. Несколько вечеров я точил его, и теперь брось на лезвие пушинку – промахнешься. Тонкое. А пальцы дрожат.

У конторы я без надежды толкнулся в дверь. Не вернулся учитель.

«Урал», поджидая хозяйку, жался к забору. Чувствует, железяка. Вокруг никого, не дергают фартук, не жмут на сигнал.

Черное железо под солнцем было теплым, почти живым.

Давненько не брал я в руки мотоциклов. Медленно, на первой передаче, прокатил по пустой улице, но за околицей осмелел и дважды не вписался в не самые крутые повороты. Подавил озимые. Чуть-чуть. Но скорости не унял, чувствуя себя Серой Шейкой с внезапно окрепшим крылом. У развилки притормозил. Где мой юг?

Направо – райцентр, власть, человек с ружьем. Налево – путь на Самохатку, к лабиринтам метро, где, может быть, провалился в хитрую яму учитель и ждет помощи.

Я привстал, огляделся. Вдалеке, по пути в район, мелькало что-то в придорожной лесополосе. Необлетевший куст или еще что-нибудь. Разогнаться как следует, и ура.

Зато по другой дороге, совсем уж далеко, стоял зеленый фургончик.

Геодезисты.

Я неловко отжал сцепление, мотоцикл дернулся и заглох.

Не отводя глаз от мельтешения в посадке, я дрыгал ногой, запуская двигатель. Закрытый массаж пламенного сердца. Ожило, порадовало. Старательно, как перед комиссией, я поехал к фургону. Зеркало на руле тряслось, и вместе с ним трясся мир позади. Некогда оглядываться.

Перед самым фургоном путь перегородила та же распоротая железнодорожная колея. Насыпь, не высокая нигде, здесь оказалась вообще вровень с землей, но я заглушил двигатель. Ножками дойду. Пешочком.

Фургон оказался тихим, кабина водителя – пустой. Я постучал в стену:

– Кто-нибудь!

И стук, и голос казались жалкими, слабыми.

Я обошел жилище на колесах, понюхал выхлопную трубу.

Сутки не грелась. Или нет. Откуда мне знать.

Я порыскал вокруг, пока не наткнулся на отхожее место.

Вот в этом я специалист, дерьматолог. Пудр-клозет. Самому свежему дерьму не меньше суток.

Конечно, это ни о чем не говорит. Работа у людей подвижная, вольны оправляться где хотят. Но…

Я вернулся к фургону, такому прочному, солидному.

Наф-Нафа дома не оказалось.

Мотоцикл меня признал, завелся сразу, и я потрясся назад.

Разумеется, можно и в таинственное подземелье спуститься, и в район сгонять, но я боялся. Теперь у меня было оправдание перед самим собой: исчезну я – исчезнет еще несколько человек. Один уж точно. Филипп.

15

Юлиан бежал, прижимая груз к груди, будто ребенка. Чертово семя, какой тяжелый.

Пули начали спеваться, но он успел, добежал до лесной полосы, вломился в кустарник, упал – обрывисто, нырко, и откатился в сторону, ищи не ищи – одно.

Ползком он вернулся к краю полосы, выглянул. Темные фигурки копошились вокруг машины, ветер доносил яростные «хальт» и «хенде хох». Десант? Ищут? Груз? Короткая очередь. Добили кого-то. Лейтенанта, Ивана рязанского? Лёнчика с Иваном уральским достал пулемет, когда они сбрасывали второй ящик. Очередью посекло и груз – когда лейтенант, сорвав никчемные пломбы, открыл ящик, то увидел расколотый сосуд белого металла, из которого сыпался порошок, пахнущий аптекой и грозой.

Уцелевший груз лейтенант дал ему, Юлиану. Любой ценой вернуть в часть. Любой. Где ж ее взять, любую?

Десантники перестроились в цепь и пошли в сторону лесной полосы, по-прежнему выкрикивая «хенде хох». Неужто он, Юлиан, им так нужен? Груз, только груз. Завез шоферюга, сволочь, и лейтенанта ранил.

Тщательно, как на зачетных стрельбах, он выстрелил. Три из трех. Цепь залегла, но ответного огня можно не страшиться, автомат не винтовка, близорук.

Юлиан за деревьями пробежал метров сорок, опять вынырнул и выстрелил уже наугад, лишь бы обозначить себя. Таясь, вернулся назад, подхватил груз и бегом двинул в другую сторону.

Авось обманул.

Слабость заставила перейти на шаг. Быстро прокис. Тяжело.

Он крепче прижал к себе груз. Загнался до тошноты. Если из полосы выйти, идти легче, но нельзя. Заметят.

Он едва не проскочил горелый хутор. Бывал здесь раньше.

Пример обострения классовой борьбы. Давно, лет десять назад, пришли раскулачивать куркуля, а тот – отстреливаться, затем подпалил дом и сгорел вместе с семьей. С тех пор и пустует хутор.

Бурьян вокруг – в рост. Скроет. Из последних сил он побежал к хутору, надеясь, что его не видят. Во дворе нырнул в погреб. Пол в ямах, перекопали, ища золото куркуля. У них в части и присказка сложилась «золото поискать», о зряшной работе. Он бросил груз в одну из ям и начал забрасывать землей. Вот и пригодилась лопатка. Работал в полутьме, чуть не на ощупь, оно и хорошо, без света не разглядеть, что землю тревожили. По-хорошему надо бы ямы заровнять, дел на час хозяину, но не хозяин он, и нет у него часа. Нужно уводить тех и пробиваться в часть. Налегке может получиться.

16

Я проехал деревню насквозь, сто двадцать метров улицы. Никто не ликовал, никто не улюлюкал, не швырял тухлых яиц и дохлых кошек. Никому просто не было дела ни до моей трусости, ни до моего геройства. Разве что Филиппу. Он смотрел на меня жадно, но при родителях спросить не решался. Яркие пятнышки на лице обещали ветрянку.

Почтальонша искренне обрадовалась возвращению «Урала» и после новых ста грамм позволила отвести себя на постой к бабе Фросе.

Вдругорядь, уже пешком, я вернулся на конец деревни, к медпункту. Хотя это откуда смотреть – конец или начало. Домик стоял наособицу, чуть-чуть неловко, словно бывший парторг в общей очереди. Он был старше остальных домов, близняшек финского происхождения, и старость его была старостью рабочей коняги.

Верно, и он был молодым – после войны, первый отстроенный дом, правление, с него начинался колхоз, а поодаль в землянках годили люди, надеясь на обязательное чудо, которое и явилось, дало жизнь поверх земли, тяжелую, надрывную, но поверх.

Я потрогал пальцем стену. Конечно, дом был началом. Осталось с войны кое-что – фундамент, стены, печь, и первый дом подняли миром, выгадывая каждый камень, каждый гвоздь.

А теперь живет в этом доме доктор Денисов, которому светят во тьме подземелья несчетные сокровища. А до него жил другой доктор, который просто исчез. Приходил ли к нему другой малец и тоже поведал секрет о кладах, а потом уехал в интернат и не пишет, не едет назад?

Жил я тихо, скромно, свыкаясь с деревней, и вдруг перевели меня в душеприказчики. Зачем? Я вспоминал, перебирая дни, стараясь извлечь из пачки замусоленных трешек, давно упраздненных за ненадобностью, мятый, но годный доллар.

Ретроанализ. На семнадцатом ходу белые упустили возможность форсировать ничью, о чем к девяносто седьмому крепко пожалели.

Что свело вместе меня, учителя, Филиппа? Судьба? Скученность? Чушь все это. Находка медальона. «…алко… гре…»

У Паганеля был лорд Гленарван, «Дункан», земной шар и вся жизнь. У меня – я сам, домик и несколько часов. В лучшем случае – до рассвета. Нет, вряд ли.

Ах, как бы пригодился рояль в кустах. Впрочем, был он, рояль. План подземелья с крестиком. Мышеловка.

Обломив ветку, я стал прочесывать двор. Лозоходцы, инородцы и прочие мигранты обязаны еженедельно отмечаться у сотника, приводя доказательства своей непротивоправной деятельности, заверенные двумя представителями титульной нации.

Я ходил и слушал свое нутро, слушал и ходил, от дома до калитки, шаг в сторону, назад, по огороду, к летнему умывальнику. Раз дрогнуло что-то в душе, и я быстро-быстро сменил прутик на лопату. Почти угадал. Старая выгребная яма. Биолокация!

Я сел на скамеечку у порога. Солнце миновало низкий полдень и спешило на вечер. Самое время пустить слезу: прощай, милое, не свидеться нам более.

Приедет, глядишь, новый доктор, порадуется на домик, вскопанный огород, почти не тронутый запас угля, крупного кузбасского антрацита. Или не приедет, а через пару тысяч лет откроют геологи новое месторождение, организуют перспективный Нашугольинвест и начнут разрабатывать карман тогдашнего простака.

Я взял лопату и поспешил к угольной куче. Через полчаса стало ясно – объем будущего месторождения я переоценил. Уголь был навален поверх земляного бугра. Оказалось – погреб. Второй во дворе. Мне и в одном-то хранить нечего. Видно, во время безврачебности завезли уголь и ссыпали на погреб – вон как много получилось, а сэкономленное приватизировали. Хозяина не было, а за чужое добро душа у кого болеть станет?

Дверь в погреб оказалась прочной. Я с трудом освободил створки. Вниз вели каменные ступени. Хороший погреб, отличный. Я в погребах разбираюсь. Прямо специалист по погребам, ледникам, подвалам и прочим местам хранения съестных припасов.

Пришлось вернуться в дом за лампой. У входа я зажег ее, открутил фитиль до предела, гуляю, братцы. Угольная пыль осела, немало и на меня. Вылитый Аладдин.

Спуск вышел недолгим. Вторая дверь, тоже крепкая, вросла в землю. Хорошо, лопата близко.

Свежий ветер затекал вниз неохотно, лампа коптила. Наконец дверь свободна. Я распахнул ее и вернулся наверх. Пусть проветрится. А вдруг там тайная станция метро? Поди сыщи пятак.

Пора.

Подняв лампу, я шагнул в дверной проем. Ни метро, ни сундуков со златом, ни даже останков моего предшественника.

Погреб был пуст. Просторный, добротный, но пустой совершенно.

Стены и свод – известняк, пол земляной, неровный. Пахло пенициллином.

Я поднес лампу к стене.

Плесень, скудная голодная плесень проросла в камень. Опять всюду жизнь. Всюду, за исключением дальнего угла. Не хватило у плесени сил. Или кто-то обдал камень кипятком, ошпарил раз и навсегда. И на полу – след бочки мертвой воды.

Я рьяно начал копать. Не найду, так согреюсь.

Нехотя, неуступчиво подавалась земля. Пот выступил на спине, но стало зябче, холоднее, и, когда лопата, задев что-то, заскрежетала, я почувствовал не радость, а облегчение.

Но прошло полчаса, пока находка показалась целиком.

Прошло и облегчение. Черт знает что. Больше всего это походило на куколку, но размером с трехлитровый бидончик. А вес, вес – пуда три. Интересная бабочка из нее выползет.

Остатки брезента, в который это было завернуто, расползлись под руками.

Я попробовал поднять находку. Если это золото – по триста долларов за унцию, выходит… выходит… огромадные деньги выходит. Да.

Я переложил куколку в угольное ведерко и понес, ежесекундно ожидая, что отвалятся ушки ведра или проломится донце.

Никто не захлопывал двери погреба, никто не стоял на пути.

Вечерело.

Я вернулся, прикрыл дверь погреба. Ну, все видели?

На пороге дома я орлом, не щурясь, посмотрел на солнце. На его краешек, который постепенно засасывало за горизонт.

Трясина.

Кухня в эти розовые минуты так и просилась на рекламный календарь. Я растопил плиту. Огонь загудел не сразу, тяга неважная, к ненастью; потом положил находку на стол, обтер тряпкой. Ни ржавчинки. Несколько дырочек, одни забиты землей, другие – нет. Ножом я поскреб немного поверхность, но быстро прекратил. Не золото, ясно. То мягкое. Я вернул находку в ведро, прикрыл крышкой и отнес в крохотную, без окон, кладовочку. Пусть постоит. Затем задернул занавески на окнах, сел спиной к плите и начал ждать в своем выгороженном мирке. Так уж получилось, что выгороженном.

Год, другой – и я бы начал прорастать деревней, – похоже, и сейчас ниточки завязались, едва заметные, эфемерные.

Вьюшка осталась открытой – мне требовалась свежесть. Иначе усну. Ту ночь не спал толком, и эта вряд ли обрадует.

Крепкий чай, всего чашечка, или волнение, но чувствовал я себя бодро. Бодрее, чем когда-либо ранее за время, проведенное в деревне. К утру сгорю, оставив кучку золы.

Из рукомойника в таз мерно капала вода. Капля в четыре минуты приблизительно, – я судил по пульсу, а он у меня частил. Маленький камертончик не давал расслабиться. Ре… ре… Очередь ми – через неделю, когда откапает литр и повысится уровень воды в тазу. Но ведь испарение, влажность воздуха… Задачка.

Я ждал.

17

– У меня приказ, и я его выполню. – «Я» прорывало разговор, как перо бумагу, если трижды, четырежды обвести букву. – Крайний срок – пятнадцать ноль-ноль. Он настал. Я обязан приступить к ликвидации объекта. – Военный отметал саму возможность возражений, спора, но так, словно хотел, жаждал услышать возражения.

– Приступайте. – Инженер спорить не стал. Зачем?

– Ликвидация начинается с уничтожения реактивного снаряда, а это – ваше дело.

– Уничтожу, почему не уничтожить. Посредством запуска и уничтожу.

– Поспешите.

– У меня нет времени спешить.

– Сколько потребуется времени?

– Четверть часа.

– Пятнадцать минут? Хорошо. – Военный расстегнул ремешок наручных часов, демонстративно положил их пред собой.

Инженер снял телефонную трубку:

– Установить цель ноль-минус.

– Есть установить цель ноль-минус, – отозвался техник.

В стереотрубу было видно, как он начал карабкаться по ферме. Для вида лезет. Для этого соглядатая. Цель ноль-минус установлена загодя. Если бы привезли груз, что ж, пришлось бы ставить иные цели. Цель один или цель три. Лондон и Берлин. Вероятность попадания четыре и семнадцать процентов соответственно. Навигационный космический прицел, НКБ-один. Остряки расшифровывали как «на кого Бог пошлет». Откуда другой взять? Шесть последних лет – ползком на месте. На брюхе. На Марс, на Марс! На Марс? Выбрасывать в безвоздушное пространство народные деньги? Кто придумал? Ах, и оборонное значение? Сколько, полтонны, тонна? Да наш скоростной бомбардировщик за неделю в сто раз больше перебросает. Идите и подумайте! Хорошенько подумайте!

– Десять минут. – Военный надел часы. Правильно, сквозняк, дунет – и нет часиков.

Техник начал спускаться. Подумайте. Стакан водки на ночь, и все думы. Иначе – вздрагивать на каждый скрип коммуналки, а стук в дверь – приступ медвежьей болезни. Нервы. Семен Иванович? Ах, вы об этом… Нет, с сегодняшнего дня его не будет. Отдел возглавит товарищ Гаар. И все, нет Семена Ивановича, исчез, словно и не было его никогда, не рождался, как не было и Шульца, Петренко, Скобликова – и это только из его группы. Повезло, получается, Первому, погиб, но в полете, в небе, успев увидеть Землю круглой.

– Пять минут.

Техник побежал от снаряда. Успеет. Интересно, как у Афони дела? Построил лунный снаряд или тоже – на брюхе? Дружба фройндшафтом, а бумаги пришлось извести много. С кем иностранный специалист говорил, о чем, когда? Раз он «фон», пусть будет Афоней. Товарищи из органов веселые. Дознаются, что он двадцать лет чужую фамилию носит, смеху будет – полные штаны.

Двадцать лет минуло, как он с буквы «Ш» на «К» перебрался. Отдал имя за похлебку. Плюс жизнь. Ведь это жизнь, верно? С ночами, когда сердце норовит выскочить из груди и убежать, и днями, набитыми тоской, беспросветностью и чечевицей. Пока можно работать – жизнь. На Марс…

– Все готово, – доложил техник.

Уйдет снаряд, последний из задела. Придется ли новый строить? Или кирка плюс тачка? Добровольцем. На фронт и дальше. Но сначала пусть снаряд поднимется, на высокую орбиту, на запад, против вращения Земли. Афоня инженер сметливый, сообразит….

18

Звук, тихий, почти неслышный, выдал себя неправильностью, фальшью. Не должно быть такого в деревенской ночи. Корове мыкнуть, собаке забрехать, даже треснуть выламываемой двери – естественно. Но этот звук, неуловимый, но лживый, отозвался во всех двадцати восьми, увы, зубах.

Кто его придумал?

Во тьме не видно было и окна. Тучи. Но ногами, пока теплыми, я почувствовал течение воздуха. Скользнула мимо Снегурочка.

Я не шевелился. Колун лежал на коленях тяжело, мертво.

Звук не повторялся. Или я не слышал его за стуком собственного сердца.

Крик показался белым, ослепительным – уши делились с глазами. Как ни короток он был, я успел вскочить, взять наизготовку топор и вспотеть морозным потом.

На смену крику пришло негромкое рычание и влажный, скользкий хруст. Всё за окном, снаружи. Я прижался к стене.

Приходите, гости дорогие.

Несколько щелчков, негромких, я потом сосчитал – шесть. Стена за моими лопатками отозвалась четырежды. Две пули попали не в стену.

Низкий нутряной вой, тяжелый бег, новые щелчки и новый крик, короткий, тонущий.

Слишком много для меня. Топор вдруг стал неудержным, я опустил его и положил на пол.

Возня за окном стихла.

Еще немного, и я стану ни на что не годным. Абсолютно.

Механически, не думая, я зажег лампу, покидал угольки в едва мерцавшую топку. Пусть будет тепло и светло.

Хотя бы мне.

В дверь постучали – деликатно, вежливо. Я не успел и понадеяться, что соседи заслышали шум и пришли справиться, не нужна ли подмога. Глупая мысль. Деревенские так не стучат.

Я распахнул дверь.

– Спрашивать надо, кто там. – Визитер сощурился на лампу, которую я держал перед собой.

– И так видно. – Я посторонился, пропуская его. Охотник, гроза хищников.

Оконная занавеска обрюхатела, раздулась.

– Еще не ложились?

Охотник откровенно разглядывал меня. А я – его.

– Лег. Сплю. Вижу сны.

– Ага, ага… Что снится?

– Не досмотрел. – Я обмахнул табурет. – Присаживайтесь.

– Некогда, честное слово. Сон, он ведь штука непростая, в любой момент оборваться может. – Но сел.

– Как охота?

Охотника передернуло.

– У меня не охота. Промысел. Поганый. – Он отвел занавеску. В оконном стекле круглая, с блюдце, дыра. Давно пора вторую раму вставлять. И с углем экономить. – В рапорте сообщили бы – шаровая молния.

Я присмотрелся.

– Края неоплавленные.

– Загадка природы. Молнии, они такие, на них многое списать можно. Непознанная стихия. Или плавиковой кислотой обмазать, всего делов.

– Стихия, да. Непознанная.

– Совершенно верно. И опасная. Вы находку свою куда прибрали?

– В кладовочку.

– Тогда я ее реквизирую, с вашего позволения. В пользу государства Российского.

– Расписочку напишете?

– Уже написана. Не мной, другими. Хотите убедиться? – Он прошел в сени. – Лампу оставьте.

Оставил. И топор оставил. Адреналин, бессонница или еще что, но чувствовал я себя хорошо темперированным клавиром.

Раскрой и играй.

Охотник включил фонарь. Луч широкий, но тусклый. Лунный луч.

Под окном лежал человек – скрючась, прикрыв руками голову. Я перевернул тело на спину, рука ударила землю. Съемщик трассы, геодезист из зеленого фургона. Из распоротого живота выползал кишечник.

– Дальше, – позвал охотник.

Второе тело – у забора. Тоже землемер. Тоже располосован. Приехал барин. Рядом – автомат, с широким, в бутылку, стволом.

– Дальше, дальше, – звал охотник.

Дальше, немного в стороне, лежал Вадим Валентинович.

Учитель. Два пятна на спине, небольшие, аккуратные. Входные отверстия. Без выходных. Но руки, лицо, меховая куртка в свежей крови. Совсем свежей. Парной.

– Это он… их?

– Да. И они его. – Охотник не отводил луч фонаря.

Я прикоснулся к шее Вадима. Пульс торопливый, умаляющийся.

– Он еще жив.

– Жив? – без радости переспросил охотник. – Тогда отойдите. Не обижайтесь, но вы ему не поможете.

– А вы?

– Вряд ли он будет благодарен за это. – Охотник достал из кармана коробочку. – Медпомощь, чистка, – коротко сказал в нее, и мне: – Идемте в дом. Сейчас здесь приберут.

– Мне не нравится слово «приберут». Так говорят о мусоре.

– Да? – Мы опять были на кухне. – Черствею. Ладно. Раненому окажут медицинскую помощь на самом высоком уровне. Удовлетворены? – Охотник бодрился, но чувствовалось, он задет. – Позвольте находочку вашу.

Я принес из кладовки ведро.

– Вот он какой. – Охотник поднял крышку.

– Кто – он?

– Феникс. – Охотник прикрыл ведро, вынес в сени. – Излучение грошовое, но капля камень точит.

– Феникс?

– Так его называют. Не спрашивайте, не знаю, что это. Или кто. Просто, когда он вылупится – если он действительно вылупится, – грохнет о-го-го! На пару мегатонн. Где-то и грелка для него должна быть.

– Какая?

– Йод сто тридцать один, железо пятьдесят пять, что-нибудь порадиоактивней.

Я до отказа отодвинул вьюшку, распахнул поддувало. Не помогло. Голова оставалась угарной. Есть может, а думать – ни-ни.

– Не переживайте, Петр Иванович, никто не знает, что это такое. Честное слово. Просто есть предположение, будто именно феникс вылупился в тысяча девятьсот восьмом году в тайге Подкаменной Тунгусски. Один… Один ученый вельможа решил построить там инкубатор. Предполагал, что птичка не из мирных. Вскормил ждущего. У него было два э… яичка. Второе – перед вами. Его пытались активизировать летом сорок первого – бросить на Берлин. Во всяком случае, грелка бы немцем показала – килограммы радиоактивного йода подарочек еще тот. Но – не отправили посылку. Груз до полигона не дошел. Исчез.

– И я его нашел.

– Нашли, нашли, Петр Иванович. Главное нашли. А изотопов у нас и так сколько душа пожелает.

– Но откуда взялся этот феникс?

– Не знаю. А и знал бы – не сказал.

– Те, за окном, они-то кто?

– Конкуренты. Распад страны, распад спецслужб. Задача один – отыскать феникса самому, задача два – помешать соседу. Любой ценой.

– И Вадим Валентинович?

– Он умница. Подключил детей, а они много видят. А тут вы. Может, настоящий доктор, а может – конкурент, как прежний.

– И приглашение в метро?..

– Метро? А, вы о Самохатке… Туда действительно ходить не стоило.

– А волкособаки?

– Их давно перебили, летом. Учитель и перебил. Он… В общем, он это мог.

– Как?

– Не комментирую. Волкособаки были опасны детям, могли помешать поискам.

– Но следы? Я видел следы утром, на снегу.

– Моя собака. Охраняла вас. Умная псина.

– А вы?

– Стараюсь соответствовать.

– Я не про ум. Вы что делали?

– Что и остальные. Тянул одеяло на себя.

– Вы лучше других?

– Клясться не стану. Просто я представляю государство.

– Государство… – Я посмотрел на занавеску.

– Нет там никого, – успокоил охотник. – Увезли. И находку вашу тоже. В инкубатор, на Новую Землю.

– Да ну? Двадцать пять процентов хоть дадите? Положено по закону, между прочим.

– Даже грамоты не ждите. Сознание исполненного долга – лучшая награда. – Он поднялся. – И не удерживайте, пора. Служба.

А я и не удерживал.

– Последнее напутствие вам, Петр Иванович. Будут спрашивать, а будут непременно, хотя и не настойчиво, отвечайте – ничего не видел, не знаю, живу чинно-благородно. Снов своих не рассказывайте.

– Премного благодарен за совет.

– Всегда рад услужить. – Он тихо притворил дверь.

Я сосчитал до десяти и вышел за ним, да поздно. Тьма стала пустой, покойной. Благостной, как благостна брешь ловко выдернутого зуба, язык долго и недоверчиво ищет его, зуб, ноющий, гнилой, но свой, а нет его. Желаете, протез поставим за ваши деньги, а нет – и так люди живут. Как прикажете-с.

Я без опаски обошел двор, без опаски вернулся, лег. Отчего бы не поспать, а проснувшись, не уверить себя, что не было ничего и никого. Арзамас-шестнадцать, большой такой курятник. Цыпа-цыпа.

19

Рвотой, уже и не кислой, а горькой, желчь одна, выплеснуло всего ничего. Облегчения не было, напротив, стало хуже, муторнее. Юлиан распрямился, постоял, унимая головокружение.

Сил нет, а идти надо. Помаленьку, помаленьку, ничего.

Заныли пальцы, отзываясь на давнишние морозы, тогда тоже казалось – не перемочь. Двигаться. Вперед.

Он шел, не замечая, что сбился, потерял путь и идет назад, навстречу преследователям. Он вообще забыл о них, помнил лишь – идти, но куда, почему – не хотелось и знать. В светлые минуты приходила надежда – уйдет налегке, он же дома, но опять накатывала тошнота, выше и выше, паводок, все мысли исчезали, кроме одной – идти.

На человека он наткнулся внезапно, едва не наступил. Тот лежал ничком, пальцы сжимали жухлую листву – судорожно, цепко. Юлиан ухватил лежавшего за рукав гимнастерки, перевернул. Форма чужая, новая, а лицо – ношеное. Веки дрогнули, поднялись:

– Помираю…

Юлиан побрел дальше; второе тело, недвижное, перешагнул, не останавливаясь. Отраву везли. Пробили емкость пулями, она растеклась. Вот все и умирают. И он вместе со всеми. А тот груз, что он запрятал?

Юлиан сел: ноги не несли. Запрятал – куда? А, вспомнил.

Из кармашка он достал карандашик, затем расстегнул ворот гимнастерки, снял медальон, смертную коробочку, и поверх написанного вывел: «Груз – на хуторе Жалком, в погребе».

Буквы выходили дрожащие, большие, едва уместились. Завинтил медальон, повесил на шею и завалился, обессиленный. Теперь можно и полежать. Наши поймут, что и как. Должны.

20

Дыру я прикрыл картонкой, но все равно тянуло холодом.

Чай согреет.

У медпункта остановился мотоцикл.

– Примите почту, а то некому. – Почтальонша за ночь подбодрилась. Здоровая жизнь.

– Едете?

– Всех страхов не переждать.

– Я пытаюсь. Погодите минутку, кое-что напишу. А вы в дирекцию совхоза передайте. – Я быстренько накатал «по собственному…».

– Передать нетрудно. – Она спрятала бумагу. – Опять тут работать некому.

– Найдется доктор, – уверил я ее. – Еще как найдется. Не было бы счастья…

– Да, – вздохнула она. – К нам на почту многие просятся из беженцев, на любую должность. Учителя, инженеры….

Она уехала.

Я повесил бинокль на шею и пошел на свой край села поглядеть, не объявилась ли наконец пропавшая Красная армия, черт бы ее побрал.

Хорошо компьютеризированный колун

По выписке из больнички ждала Вадима радость. Не то чтобы нежданная, Вадим старался, как мог, чтобы достичь цели. Но мог он теперь мало, в том-то и беда, и потому радость вышла отчасти нежданной тож.

Радостью была бумажка с печатью, а писалось в бумажке, что он, трудновоспитуемый Щ-331, нуждается в легком труде сроком на две недели. День канту – год жизни, учил его незабвенный Вильгельм Соломонович, а тут не день: если к неделе больничной прибавить две легкого труда, получался настоящий санаторий.

Легкого труда в колонии всегда мало, существовали квоты – для большаков, для верных, для вставших на Путь, всех и не упомнишь, а некоторых и знать не положено, больничке выделялись остатки самые мизерные, оттого-то Вадим и сиял, что выпало – ему.

Приставили его к Столовой, но нет счастья полного: хоть и к Столовой, а – снаружи. Внутри и без Вадима счастливцев хватало.

Ну и что, пусть снаружи, зато нет десятиверстных концов по стуже, нет изнуряющего рудника с его закоулками, куда только зайди – пропадешь, и хорошо, если быстро пропадешь, нет, наконец, Одноглазого Любителя. Последний, впрочем, к Вадиму пока не привязывался, так ведь пока…

Легкая работа состояла в колке дров. Кухне дров требовалось изрядно, на то она и кухня. Предыдущие льготники привезли бревна, распилили их на поленья, поленья же аккуратненько разложили штабелями, только взглянешь – сразу видно: хорошо поработали.

А ему, стало быть, предстоит поленья довести до полной дровяной кондиции. Для этого дали ему в хозчасти топор, разумеется, под расписку, топор – вещь повышенного учета, и вот сейчас Вадим глядел на него и отчего-то вспоминал Родиона Раскольникова. Привычка вспоминать и мыслить делали Вадима трудноперевоспитуемым, но каким уродился, таким и помрешь, если не изменишься, наставлял Вильгельм Соломонович.

А меняет человека работа. Труд. Труд обезьяну перековал, неужто Вадим менее ковок, нежели обезьяна?

И он начал колоть дрова, благо и топор был не просто топором, а колуном.

Поначалу дело шло туго. Вадим знал, что березовые или сосновые поленья колоть одно удовольствие, а вот дубовые – мука, но какие поленья были перед ним, понять не мог: как всякий горожанин в пятом поколении и интеллигент в шестом, и дуб, и березу он представлял в виде набора букв, в лучшем случае видел на пейзажах Шишкина или Левитана. Но там они другие – высокие и не очень деревья, покрытые листвой, под лучами солнца или струями дождя. А тут – припорошенные снегом поленья. Поди, и сам Шишкин не разобрал бы, сосна или дуб перед ним. Или кедр? Колония в Гваздевском воеводстве была на южной границе Московии, в Диком Урочище каких только деревьев не росло, а рубили их без выбора, сторонясь разве анчара. Что рядом оказалось, то, надо думать, и рубили.

То есть думать-то как раз и не надо, надо рубить, в смысле – колоть.

И Вадим разошелся. Колун ли по руке попался, либо гены пращуров очнулись от векового сна, но рубил он хоть и не скоро, да споро. Не иначе березовые, поленья-то. Порубит, отнесет дрова в дровяник, опять порубит, опять отнесет. И никто над душой не стоит, в спину не целит. Красота! Одно слово – легкий труд. Был бы весь труд таким легким, он бы и не думал никогда, не вспоминал и из трудновоспитуемого стал бы воспитуемым легко или даже превратился в верного, не знающего сомнений… А вдруг они потому и верные, что у них всегда легкий труд? Да еще не снаружи Столовой, а внутри?

Но и эти мысли вскоре оставили Вадима, и он полной мерой познал освобождающую силу работы – ни укоров совести, ни рефлексии, ни дурных предчувствий. Да и с чего им взяться, дурным предчувствиям, когда полешки раскалываются прямо-таки с удовольствием? Даже снежный нетопырь, что пролетел в стороне, не обеспокоил, летит – и пусть себе летит. А вдруг это и не нетопырь вовсе, а просто ветром стенгазету сорвало, подхватило и понесло? Или кусок белого пластика: хоронили в колонии не в черных мешках, а в белых – и наряднее, и найти, откопать в случае надобности проще, и на белом много удобнее, чем на черном, вывести несмываемым маркером что-нибудь нужное, например «Щ-331». Вадим хотел было сплюнуть или по дереву постучать, его тут завались, дерева, но передумал: чему быть, того не миновать, а раньше ли, позже – какая разница? Вселенная тоже схлопнется в маленького вируса, а прежде солнце вспыхнет и всех сожжет, но кого это волнует? Тем более что вирус вселенной через пару триллионов лет – если время вне вселенной имеет смысл, – глядишь, опять начнет размножаться…

Но и эти мысли покинули Вадима, оставив незамутненным упоение трудом, и он даже расстроился, когда било велело всей колонии, а стало быть, и ему оставить общественно-полезный труд и заняться заботами личными, мелкими и не важными.

Он прибрал за собой все до последней щепочки и пошел к Старшому Столовой.

Старшой взял из рук Вадима топор, поднес обух к сканеру, посмотрел на экран. Здесь было все – число ударов, их сила, ритм, эффективность.

– Да ты, брат, махать топором горазд, вон сколько наработал! – И наградил Вадима премблюдом – драниками из мерзлой картошки.

А впереди ждали целых тринадцать счастливых дней…

Сливы Толстого Льва

Пришло лето, и мама принесла сливы – большие, похожие на куриные яйца, только не белые, а черные. Мама вымыла и тщательно обтерла каждую сливу, затем разложила их на тарелке, а тарелку накрыла страж-колпаком.

– Смотри, Ваня, не хватит тебе, – сказал брат Петя сочувственно, но Ванино ухо распознало под сочувствием ехидство. – Ты, верно, еще маленький – сливы есть. Ну ничего, на будущий год точно достанется.

Ваня не ответил, лишь губы поджал. Не может быть! Ему же обещали! А Петя просто дразнится.

Но сам начал считать – про себя, чтобы никто не слышал. Семь, восемь, девять… Сливы лежали кучкою, толстое граненое стекло страж-колпака двоило и троило, потому Ваня сбивался. Первый раз вышло девять слив, второй – десять, а третий – восемь. Вдруг да и вправду не хватит? Если ему не достанется сливы, лето опять придется провести в доме, а сидеть дома, когда все гуляют, бегают по траве, загорают на солнышке и даже купаются в речке – нестерпимо, уж он-то знает. Раньше, когда он был совсем маленький, ему и дома было интересно, но теперь…

Он вместе со всеми пошел в классную комнату, ни капельки не подавая виду, что волнуется и страдает. Настоящих занятий по случаю лета не было, каждый занимался своим. Сестра Аня разучивала страшные стихи про Красный Галстук:

Как повяжешь галстук, береги его:

Он ведь с нашей кровью цвета одного…

Близняшки Елена и Ольга читали в ролях, с выражением басню Крылова о волке и ягненке. Старший брат Антон писал что-то в толстой тетради, поди, новую пьесу сочиняет. Константин, от усердия высунув язык, рисовал снежного нетопыря в полете, а Петя разглядывал большую карту уезда, отмечая живые и мертвые селения; прежде Ваня непременно бы сидел рядом, повторяя за Петей черные названия Рамонь, Айдарово, Теплое, Галкино, но сегодня он на Петю обиделся, даром что спокойный. Сидел в уголке и листал «Иллюстрированные уроки выживания для детей». Когда часы пробили полдень, он отложил книгу и вышел. Никто внимания не обратил: нужно – значит нужно.

Ваня тихонечко пробрался в горницу. Еще раз счел сливы. Теперь вышло одиннадцать, но он не доверял коричневому стеклу страж-колпака. Ну как и в самом деле не достанется сливы? Сиди под крышей, не смей высунуть носа, иначе и зубы выпадут, и волосы, а затем ослепнешь и оглохнешь – навсегда. Одна съеденная слива – не простая слива, а слива Толстого Льва – защищает от летней болезни на целый год, но маленьким сливы не дают.

А разве он маленький? И мама говорила давеча, что в этом году Ване достанется слива.

Он решился. Никто не знал, что ему известен код страж-колпака, Ваня его подглядел случайно год назад, когда мама думала, будто он и цифр-то не знал. А он знал!

Ваня покрутил колесики на колпаке. Один, девять, один, семь. Есть! Одной рукой он приподнял колпак – тяжелый, не упустить бы, другой схватил сливу и сунул ее в нагрудный карман штанишек. Поставил колпак на место, набрал другое число, чтобы не догадались, и вышел из горницы.

Через пять минут Ваня сидел в классной комнате, с преувеличенным вниманием разглядывая страницу, на которой были изображены лесные и земляные вурдалаки.

Перед обедом мать достала сливы и видит – одной нет. Пересчитала. Опять и опять. Затем сказала отцу.

За обедом отец и говорит:

– А что, дети, не съел ли кто-нибудь одну сливу?

– Нет, – ответил за всех Петя и посмотрел на Ваню.

Ваня покраснел как рак и сказал:

– Нет, я не ел.

Тогда отец сказал:

– Что съел кто-нибудь из вас, это нехорошо; но не в том беда. Беда в том, что в сливах есть косточки, и если кто не умеет их есть и проглотит косточку, то через день умрет. Я этого боюсь. Ведь сливы Толстого Льва не сами по себе растут: им нужно особое питание, и они только тогда становятся плодоносными деревьями, когда косточка прорастает прямо в животе.

Ваня побледнел и сказал:

– Нет, я косточку бросил за окошко.

Все засмеялись, а Ваня заплакал. От стыда и страха.

На следующий день он плакал уже от боли, нестерпимой, жуткой, разрывающей. Рядом рыдала мама, а доктор, суровый и сосредоточенный, готовил из маковых зерен усыпляющий кисель.

Освобождение

1

– Не вздумай якшаться со всякой рванью! – Мать сегодня была злой – наверное, опять ждет письмо с материка.

– Не буду. – Ерёмка спорить зарекся давно. Что толку?

– И вообще, поосторожнее. Помни, завидуют нам.

– Я помню. – Он надел чуни, запахнул полы тулупчика.

– Сразу домой возвращайся, – крикнула в спину мать.

Ерёмка, не оборачиваясь, махнул рукой: вернусь, вернусь я. Куда ж денусь.

Идти было легко, ветер улегся и только изредка шевелил лапами, отчего снежинки прыскали в стороны, но тут же и успокаивались. Давешняя пурга была разведкой, напоминанием: ждите, ужо скоро… тогда надолго… Но скоро – это еще не сегодня.

От быстрого шага Ерёмка распарился, и холод, домашний, нудный, пробравший до самого нутра, ушел. Убежал, вернулся в дом, чтобы ночью вновь заполнить собою – всё.

Небо светлое, но и на его фоне Ерёмка различал белесый кур над шахтой. Виделось хорошо, зорко, и он порадовался тому. Нужно ж хоть чему-нибудь радоваться.

Его нагнал Ванятка, потом Борщан, они тоже вглядывались в небо над шахтой, но вслух говорили о пустяках. То есть это, конечно, не пустяки – когда придет транспорт с углем, что ждать от нового управляющего, будет ли почта, – но все эти вещи происходили сами по себе, о них можно говорить или молчать, не важно, ничего не изменится хоть от самых долгих разговоров. Может быть, другое тоже не изменится, но оно касалось каждого по отдельности, и, случись что, каждый и останется – один.

Ближе к шахте подошли и остальные ребята, теперь их было много, задумай ссыльняшки что затеять – получат сполна, но те брели мирно, своей стороной.

Пришли они точно, ждать пришлось самую малость. Переоделись и получили по тормозку с салом.

Милостипросим проверил по списку каждого, затем Вовка-с-мельницы начал медленно, по складам, читать газетные вырезки. «Российский ратник» и без того обязан был выписывать каждый взрослый, и потому Ерёмке было скучно: все это он читал прежде, и про победу под Гданьском, и про зверства кровавых тевтонов, и про движение «Фронту – нашу веру и наш труд». К тому же Вовка-с-мельницы читал плохо, запинался, глотал слова, оттого выходило даже смешное, вроде «шолдатам нужно по уху, и они получат сполна», вместо «солдатам нужно пороху», но смеяться было нельзя, лучше опоздать, чем рассмеяться, и Ерёмка старался вообще ничего не слышать.

Когда политинформация наконец закончилась, все даже обрадовались. Милостипросим еще раз пересчитал народ, выдавая фонарики. Прежде Ерёмка всегда удивлялся, зачем дважды делать пустую работу, а потом удивляться перестал, понял: пустую работу исполнять легче, чем нужную.

– Ну, молодая гвардия, милости просим. На всем готовеньком жить, конечно, приятно, но хоть что-нибудь отработайте отечеству, хоть капелюшечку.

Клеть шла быстро; минуты эти, когда замирало внутри, когда обступала со всех сторон – громада, чувствовались особенно остро. Казалось, продлись они самую малость – и он научится летать, даже не научится, а просто вспомнит, как это делается. Сколько раз он опускался вниз, столько и появлялось это чувство. Да только пустое, обман. И легкость сменилась гнетом, что наваливался и придавливал книзу.

Клеть содрогнулась и – остановилась.

Приехали!

Здесь всегда было тепло и всегда дул черный буран – ветер, что для вентиляции. На самом деле он был, наоборот, светлым из-за млечного пара, но взрослые того не видели и звали – черным.

– Пошли, – подтолкнул он Ванятку. Оба они работали рядом, он с пятой бригадой, Ванятка с шестой, и потому сразу отделились от остальных.

Люма светила тускло, участок был самым старым, говорили, что здесь работал еще сам Мастер.

У развилки он попрощался с Ваняткой, толкнув того для бодрости в бок.

– Ну, пока, – отозвался Ванятка. – Вечером свидимся.

Тут бы его толкнуть вдругорядь, да не толкнуть, наподдать, чтобы не трепался зря, не сглазил, но Ерёмка только кивнул. Свидимся, если живы будем.

Ветер дул и дул, не иначе инспекцию ждут. Инспекция в непродутую шахту не пойдет, побоится. А взрослые будут костерить ветродуй. Из-за него радикулит, не разогнуться.

Его встретил Архипыч, большак.

– Как ты, Ерёмушка?

Ласковый голос давно не обманывал Ерёмку, но он вежливо ответил:

– Спасибо, дядя Коля, хорошо.

– И ладненько. Нам, Ерёмушка, кровь из носу план делать нужно. Десятый день сегодня, последний. Артель из сил выбивается.

Насчет плана Архипыч врал, план артель выполняла с верхом. Просто хотел премпайку получить. Премпайка у большаков была что надо: и мяса давали, и луку, и муки. Ну, и артели кое-что доставалось, не без того. Ежели прикинуть, то простой артельщик едва половину получал против большака, так на то он и большак, чтобы долей выше прочих быть.

– Хорошо, я постараюсь.

– Вот-вот, постарайся, Ерёмушка, а артель тебя уважит, обещаю.

Обещанию Ерёмка поверил. Жалко, что ли, большаку артельного?

Он побрел в каморку. Архипыч шел следом, бубня насчет почета, благ и хорошего отношения.

– Ведь я не как другие, не кричу, пальцем не трогаю, наоборот. И ко мне люди тоже с пониманием, для них ведь стараюсь, каждому дома лишний ломоть не помешает, ведь верно?

– Конечно, дядя Коля.

– Вот и ты принесешь, мамка, небось, обрадуется, кормилец вырос.

– Обрадуется, дядя Коля.

Наконец они дошли до каморки.

– Видишь, как хорошо мы устроили местечко. И не дует ниоткуда.

– Очень хорошо, дядя Коля. Так я посижу.

– Посиди, Ерёмушка. Артель на тебя надеется. – И он прикрыл дощатую дверцу.

В каморке действительно не дуло. Пара прикопилось – туча, он валил и валил с куска Старой Жилы. Пахло грозою.

В углу лежал ворох дерюг. Ерёмка выбрал одну, свернул в три слоя, сел, вышло удобно.

Большак ушел, кашель его потерялся в далеком шуме ветродуя.

В голове зазвенел колокольчик, серебряный, чистый.

Начинается.

Пальцы будто иголочками протыкают, но совсем не больно, щекотно. Пар, окружавший его, покраснел, стал малиновым, в клубах проступили лица, морды…

Первая ступенька. Мороки.

Одна из морд выступила вперед, посмотрела внимательно на него. Шушунок. Он – морок общий, встречали его и в других местах, даже, говорят, старшие видели, хотя они мало чего видеть могут.

В глазах Шушунка блеснул огонек, блеснул и погас. Ушел медведик.

За ним пропали и другие.

Туман рассеялся.

Он начал – видеть…

2

Ларионов перечитал шифрограмму в третий раз. Немыслимо. Обеспечить к очередной отправке партию русина в количестве одиннадцати фунтов сорока семи и трех четвертей золотника. Особенно бесили идиотские «три четверти». Вот-де как точно мы спланировали, высоко сидим, далеко глядим, ни крошечки не упустим.

Две недели сроку – собрать эти фунты и золотники. Да где же их собрать? По всем сусекам скреби не скреби, а больше восьми фунтов не наскрести. Семь фунтов плановых и один чрезвычайный, что берегся на такой вот случай. Откуда же еще взять три с лишком?

Он, конечно, соберет совещание. Требовать, грозить, объявить декаду ударного труда, обещать за перевыполнение плана всякие блага. А какие – всякие? Лучших из лучших перевести в вольнопоселенцы? А что обещать вольным? Медали, ордена? Обещать можно и нужно, но только обещания в русин никак не переходят. Такая вот диалектика.

Столица будет действовать как обычно. Жать и давить, давить и жать. Но тут даже не математика – арифметика. Аффинажный цех дает двенадцать золотников русина в сутки. Второй цех никак не откроется, да и откроется – толку чуть: где для него взять руды? Решение о расширении добычи русина принято на самом верху, указ подписан императором, вот только месторождение о том не знает, новых жил не показывает. Можно и тысячу, и десять тысяч человек под землю послать, никакой уверенности, что будет отдача, нет. И ведь пошлют, непременно пошлют, но раньше будущего лета не получится. До будущего лета дожить нужно. А фунты нужны сейчас. Сверхсрочно.

На жилу кричать бесполезно, да и уговаривать тоже не больно удается. Остается надеяться на чудо.

Чудо зовется гнездом. Скоплением русиновых самородков. Основатель рудника, Всеволод Николаев, разом добыв семь с половиной фунтов, получил прозвище Всеволод Большое Гнездо, монаршую благодарность и графский титул в придачу.

Елене очень хочется вернуться в Петербург графиней Ларионовой. А ему – просто вернуться в Петербург. Чья мечта смелее?

Ларионов обошел показной стол, разглядывая макет рудника. Рудник с высоты птичьего полета. Но редко летают здесь птицы. Очень редко. Сюда только за смертью птицам прилетать.

– Виктор Иванович, доктор Хизирин пришел, – доложила Софочка.

Он ей так и наказал: придет – доложить сразу, не выдерживать Хизирина в приемной ни минуты лишней, нет ее, лишней минуты. Но сейчас пожалел: пусть бы подождал лекарь часок-другой, глядишь, и легче бы стало.

Да вряд ли. Не станет.

– Проси, – сказал он, усаживаясь за рабочий стол.

Хизирин, видно, робел. Лицо бледное, глаза бегают, пальцы сжаты в кулачки, чтобы не видели, как дрожат.

– Проходите, проходите. – Ларионов даже не сделал вида, что привстает. – Я вас вызвал по поводу июльского доклада. Вашего июльского доклада.

– Да-да, – нервно ответил Хизирин, если бессмысленное «да-да» можно считать ответом.

– Значит, вы предлагаете сделать упор на детях?

– На рудовидцах, – поправил доктор.

– Есть разница?

– Практически нет, – признал доктор. – Впрочем, если расходовать ресурс экономно, дети, по крайней мере их часть, станут взрослыми, и тогда на руднике будут полноценные, совершеннолетние рудознатцы.

– Но почему дети способны чувствовать руду, а взрослые нет?

– Взрослые в рудник попадают уже взрослыми. Навыки же рудовидения развиваются до десяти, много – до четырнадцати лет. Один рудовидец стоит дюжины рудокопов. А если использовать его возможности по максимуму, то и дюжины дюжин.

– Почему же не используем? – спросил как бы невзначай Ларионов.

– Интенсивность рудовидения напрямую зависит от дозы облучения. На максимуме рудовидец протянет от силы две недели, после чего заболеет, и заболеет невозвратно. Поэтому и нужен постоянный приток молодняка – детей лет семи-восьми. Без родителей, от них, родителей, лишние хлопоты. Тогда удастся с уже существующих разработок получить русина вдвое, если не втрое. Без капитальных затрат.

Ларионов слушал внимательно, хотя ничего нового Хизирин не говорил. Но прежде это была теория, причем теория, никем не одобренная. Сегодня же…

– Вот вы, доктор Хизирин, беретесь на практике доказать, что ваш проект – не уловка, направленная на отвлечение ресурсов Российской империи, а, напротив, идея, ведущая к приумножению добычи важнейшего стратегического материала? – сказал он нарочито официально.

– Мне нужны полномочия, – ответил доктор.

– Будут вам полномочия.

– И… Ведь неизбежен, просто обязателен расход материала.

– В этом-то ведь и суть вашего предложения: жизнь в обмен на русин? – Ларионов решил обойтись без околичностей.

– В этом в некотором роде суть и любого горнодобывающего промысла, – расхрабрившись, ответил доктор. – Только мое предложение гарантирует, что ресурс, или, если вам угодно, жизнь, детская жизнь, будет потрачен не зря, а обернется золотниками, нет, дюжинами золотников, а при особых условиях – фунтами добычи.

– Чем – гарантирует?

– Что?

– Вы сказали, что ваше предложение гарантирует. Так вот я спрашиваю, чем, собственно, оно гарантирует.

– Мой опыт, мои исследования, наконец моя жизнь – вот гарантия.

Жизнь Хизирина Ларионов не ставил ни во что. Но вот опыт, исследования… Что есть, то есть. Ведь и попал сюда из столичного университета Хизирин именно за исследования. Сколько тогда нашли скелетов в подвале лаборатории – девять, десять? Другого бы четвертовали на площади, а Хизирину сошло с рук. А что он здесь, так ведь и Ларионов здесь, при этом его, Ларионова, руки чисты совершенно, да и формуляр безупречен.

– Пусть так, – согласился вдруг Ларионов. Это для Хизирина вдруг, для себя же Ларионов согласился, как только ознакомился с шифрограммой. – Поручаю рудовидцев вашему попечительству с этой минуты. Мне… Нам нужно за две недели добыть не менее четырех фунтов русина. Лучше самородного. Результат оправдает любую цену. Но если результата не будет…

– Будет, – обыденно, как равному, ответил Хизирин. – Приказ, полагаю, уже готов?

– Возьмете у секретаря, – ответил Ларионов, давая знать, что дальнейшее пребывание доктора здесь излишне.

После того как за Хизириным закрылась дверь, Ларионов открыл форточку: ему казалось, что сам воздух в кабинете стал ядовитым. Достал из ящика стола полуштоф крепкой «горной» водки и плеснул на ладони, хотя Хизирина он не касался и мизинцем. Потом наполнил рюмку – большую, железнодорожную. Покамест не граф, сойдет и водка.

3

Не хуже вчерашнего нынешний день, нечего роптать. Урок десятидневный исполнили, лишку дали, – чего ж еще? Кашель вот только пригрызся, не отвяжется никак. Ничего, теперь, после обхода, дух перевести не грех.

Архипыч сел на табуретку, специальную, большаковскую. Никто из артельщиков садиться на нее не смел, да и некогда простому артельщику на табуретах рассиживаться. Артельщику положено руду рубить. Вот выйдет кто в большаки, тогда пожалуйста, сколачивай табурет и сиди.

Телефон зажужжал негромко, но требовательно. Еще бы не требовательно!

Архипыч поднял трубку:

– Пятая артель на связи.

– Верблюд на коновязи. Архипыч, слушай внимательно, повторять некогда: кровь из носу, а нужно гнездо.

– Шутки шуткуешь, Павел Кузьмич. – Но было ясно, что слова о гнезде – не шутка. Павлуха никогда не шутил насчет добычи, потому и стал верховодом.

– Значит, так: покуда гнезда не найдете, наверх не подниметесь. Таков приказ. Еду, чай получать будете по полной. Даже табак спустим. Но без гнезда вам неба не видать.

– Это за что ж пятой такая честь?

– Почему пятой – всем.

– Всем, значит…

– Ты, Архипыч, раньше времени не умирай. Есть гнездо, есть, не может не быть. Ты только с мальцом своим поработай как следует, он и найдет.

– А то я не работаю.

– Я ж говорю – как следует. Сейчас вас, большаков, у подъемника соберут, и Хизиря будет лекцию читать, как выжать камень досуха. Мальца, значит. Пусть хоть загнется, но прежде укажет гнездо – такая команда. Ясно?

– А как же потом?

– Не будет гнезда – не будет и потом. А найдешь – так бабы новых нарожают.

– Наши бабы да от нас никого никогда не родят.

– А при чем тут мы? Велика Россия, и баб, и мальцов хватает. В общем, хочешь, жди Хизирю, а хочешь – не теряй времени, оно, время, теперь против тебя… – И верховод оборвал связь.

Архипыч опять сел на табурет – оказывается, во время разговора ноги сами его подняли. А вот теперь ослабли.

Он ждал что-то подобное давно. Что давно, всегда. Может, новых рудокопов везут и нужно от старых срочно избавляться. Или просто решили, что умирающих коняг не грех и настегать перед смертью, авось чего и напашут. Но чтоб мальцов, рудовидцев точить – того прежде не было. Они и без того гаснут быстро, редко до пятнадцати кто доживал. Что артели без рудовидца делать? Разве и правда новых пароходами навезут?

Русин, что из руды добывают, на чудо-оружие идет. Как наделают чудо-оружия вдоволь, так и одержание наступит. Победим супостатов, тут и заживем. Да только побеждаем, побеждаем, а конца-краю войне нет.

Да не о том сейчас думать нужно. Сейчас нужно гнездо искать. Сказал же Павлуха – дело табак, значит хоть на что решайся, лишь бы выжить на этот раз.

А и выбора-то никакого нет. Бросать добытую руду мальцу в каморку, чтобы черного снега побольше в воздухе стало. Черный снег, понятно, убивает, но и глаза открывает мальцам широко. А мы мальцу молока дадим, мяса, все ж лучше будет. Да он у нас ушлый, гнездо, если оно есть, быстро найдет. А оно есть, оно непременно есть!

Архипыч покинул табуретку, подошел к каморке, где сидел малец. Каморка-то и без того непростая, рядом с жилой проходит. Потому малец и видит хорошо. Другое дело, что им, мальцам, всего три часа положено сидеть здесь, их нарочно отдельно от рудокопов спускают, на середине смены. Такое указание было. А если шесть или даже восемь часов… А если два, три дня?

Одно другому не помеха. Срок сроком, а руды подкинуть нужно.

Тревожить мальца он не решился. Ну как малец сейчас к гнезду подбирается? Оно, конечно, вряд ли, но если ему пособить…

Он дошел до отнорка Андрюхи.

– Маленько передохни, парень. Руду, что нарубил, к мальцу отнеси. А потом к остальным сходишь, соберешь добычу, и тоже – к мальцу.

Андрюха спорить не стал, да и не умел он спорить, безъязыкий-то. Взялся за тачку и пошел.

Ничего-ничего, выберемся, всеми выберемся.

Архипыч осмотрел отнорок Андрюхи. Место серьезное, тут без сноровки нельзя.

Тени от фонаря причудливые, так и кажется, будто из породы выглядывают ведьмочки. Может, и не кажется вовсе, а просто черного снега набрался сверх обыкновенного. Снег, он на каждого действует. Кому кашель, кому мороки, кому рудное зрение дает. А уж нутро выбирает, что взять. У мальцов зрение, а поживет здесь подольше, и другое придет.

Архипыч поспешно выбрался из отнорка. Дай им волю, ведьмочкам, закружат, задурят, зачаруют.

От спешки он закашлялся опять, теперь надолго. Потом пригляделся, нет ли крови.

Почти нет.

4

До полудня Марья вяло ходила по дому, берясь то за одно дело, то за другое, и бросала, едва начав.

Всю работу не переделать. Бабью-то ладно, бабью самой жизнью положено, а мужицкую – моченьки больше нет. Устала.

Но уставшей Марья себя не чувствовала. Скорее – злой. Жизнь уходит, вот она уже и на пороге, чуть-чуть, и захлопнет дверь, да так, что не открыть. Бесповоротно захлопнет, никакой ключик не поможет. Ей уже двадцать семь. А что впереди?

Она вышла во двор. Дров осталось – хоть плачь, давно пора на зиму запасать, да кто будет запасать-то? Ерёмушка верит, что ему, как свободному артельщику, рудник уголь даст, пусть по малой норме. Должны-то должны, а дадут ли? И недаром норму малой зовут.

Набрав дров, сколько позволила нужда, она вернулась в избу, но печь решила покуда не топить. Вернется Ерёмушка, тогда вместе и погреются.

О сыне она думала разно. То любя, как же не любить, всем хорош, в деда, видно, пошел. То с досадой, а иногда, вот как недавно, со злобой. Не будь Ерёмушки, ее бы на материк сразу отпустили, кому она здесь нужна, вольная, когда ссыльных полно. Но по военному времени Ерёмушку забрали в рудник. Дар у него на руду большой, у Ерёмушки. Дети, они ведь нет чтобы дар спрятать, наоборот, друг перед дружкой выставляются, у кого лучше выйдет. Вот и приписали Ерёмушку к руднику. Временно, до победного конца войны. Да только не виден он, тот конец. Скорее, ей, Марье, конец придет. Из бабы бабкой станет.

Вот если бы у Ерёмушки дар проклятый пропал, тогда бы…

Марья лукавила, помнила, что случилось с Андрюшкой Найденкиным, когда он дар потерял, то ли в самом деле, то ли из хитрости. Оправили на лечение в больницу рудниковскую, к Хизирину. Там и залечили. Вернулся трясущимся слепым болванчиком, все под себя делал, пока не умер. Найденкины – ссыльные, никто им воли не даст, и получилось, что зазря загубили Андрюшку.

Ходики показывали третий час. Давно пора бы Ерёмушке вернуться. Но нет его.

Может, заигрался с ребятишками после шахты? Чего б не заиграться? Их, рудовидцев, после работы в душ ведут, что на подземной теплой воде, а потом кормят кашей досыта, в добавке не отказывают. Сытый, мытый, чего ж не заиграться. А что дома мать ждет, какое ему дело.

Она стала разбирать старую одежду, ту, что осталась от мужа. Одежда осталась, а самого третий год как нет. И ведь сам судьбу выбрал, когда завербовался сюда. Думал, лучше здесь, чем на фронте. Только ведь и на фронте люди живут, а он погиб ни за грош. Даже не на руднике, тогда б хоть ей почет и уважение, а сдуру. Спирта деревянного выпил лишку, выпил и вышел весь. Ушить рубаху да Ерёмушку нарядить? Нет, больно много ушивать придется, да и незачем, одежду Ерёмушке рудник дает. Подрастет, уйдет с рудника, поедут они на материк, тут отцовская одежда и пригодится.

Запах махры разбередил пуще прежнего. На фронт, вишь, не хотел. На фронт он бы один пошел, а сюда семью затянул. Сам пропал, а ей что делать? Здесь мужики, кто поздоровее, считаные, а хворые, пустые ей не нужны, да и она им тоже.

Едва сдерживаясь, она пересыпала одежку махоркой и уложила на прежнее место, в сундук. Сундук крепкий, довоенной работы, с ним и через век ничего не станет, настоящий век, сотенный. А ее бабий век, считай, на закате.

Она опомнилась: темнота на дворе, какие уж тут игры, никогда Ерёмушка в темень не гулял, не любил он уличной темноты.

Сбегала к соседке. Ванятка тоже не вернулся, но ничего с ними, с детишками, не случилось. Артели в руднике остались. Рудокопы дали зарок, мол, будут работать ударно. Покуда норму втрое не перекроют, на поверхность не выйдут. И детишки с ними, мол, для Бога, Царя и Отечества им на часок-другой задержаться не трудно. Им, детишкам, яблоки дают и молоко сгущенное.

И соседка, и Марья понимали, что часком-другим дело не обойдется, их, часков, уже прошло много больше. Откуда родился зарок, тоже понимали. Но говорили как по писаному, сторожась доноса. Скажи соседка поперек власти, пришлось бы гадать – от сердца она сказала или Марью испытывает. Чтобы не оказаться в сером списке, о черном и думать нечего, пришлось бы на соседку доносить. И наоборот. Зачем терзать и других, и себя, если можно просто говорить, что положено. А чего не положено, не говорить. И без того понятно.

Теперь время шло рывками. То быстро, то медленно. Она пыталась представить, каково Ерёмушке под землею. Темно, и здесь темно. Страшно? Ерёмушка рассказывал, что он сидит в теплой, уютной каморочке на мягкой лежанке, ничего не делает, только мечтает. Если что вымечтает, расскажет большаку или покажет, но это совсем не опасно. Рудовидец опасность чувствует, как и руду, дар и на это дан тоже.

Поутру она опять сходила к соседке, обменялась положенными словами и вернулась. Вспомнила, что давно не ела, но отчего-то и не хотелось, душа приняла только хлеба ломоть. Заболела, что ли? Но ни озноба, ни резей не чувствовала и дышала свободно. Ерёмушка вот кашляет иногда, но ведь все дети иногда кашляют.

За полдень зазвонил большой рудничный колокол, зазвонил весело, бойко, чтобы не пугались, а, наоборот, радовались: все хорошо. То ли на фронте большая победа, то ли на руднике.

Марья гадать не стала, сил не было. Соседка успела убежать, пришлось на рудник идти одной. Не то чтобы совсем одной, были и попутчицы, но какие ссыльняшки попутчицы?

У конторы народу собралось дочерна, словно проталина воронежская. Лица радостные, ждут.

Она нашла соседку. Та подтвердила: говорят, мол, гнездо открылось, большое. Кому открылось, не сказала, но Марья знала: Ерёмушке, кому ж еще.

Распахнулись ворота, вышли рудокопы, неспешные, тихие. Не от чинности, просто устали очень. Ребятишки шли тоже небойко, иных и шатало.

Соседка подбежала к Ванятке, взяла за руку и повела в сторонку. Мельком взглянула на Марью, но Марье хватило. И когда к ней подошли конторщики и начали говорить жестяные слова о праве на подвиг, о счастье отдать жизнь за святое дело, о том, что Отечество никогда не забудет верных сынов, она только растерянно улыбалась и кивала, а в голове сквозь нарастающий шум звучал чужой, но почему-то знакомый голос: «Свободна! Теперь свободна!»

Фанта с Магории

Первый кусок

Тетрадь эту мне привезла крыса – на тележке. Какова тюрьма, таков и сервис. На, сказала, пиши. Мы, библиотекари, должны помогать друг другу.

И я пишу. Свинцовым карандашом. Делать мне в одиночке больше совершенно нечего.

Тюрьма у меня вполне европейская. В смысле – расположена на планетоиде «Европа». Сначала две мили льда, потом сорок миль воды, и на дне – строение под названием «Карантин», а по сути, тюрьма тюрьмой.

Построили ее персонально для меня, однако гордости не испытываю.

Считается, что сквозь толщу воды и льда ментоскопия невозможна, и уж тем более невозможно ментовоздействие. Во всяком случае, эксперты не смогли уловить отсюда даже следы присутствия Юпитера.

Ну, эксперты – это одно.

Я – совсем другое.

Фанта

День 2333

Сегодня шуршавчики были особенно резвы, перерыли всю Заболотную Поляну длинными аккуратными канавками, которые тут же заполнились водой.

Пришлось ходить по клеткам, как по шахматной доске – лошадью. Один раз, споткнувшись, я даже заржал сердито – а зря. Споткнулся-то я о руку, которая торчала из земли до запястья. Рука показала кукиш и тотчас спряталась, но я успел прочитать выколотые на пальцах буквы – В-О-В-А-Н.

Так вот где он теперь прячется! Нужно будет передать дедушке Зю, а то больно тоскует по Вовану старик, просто убивается, даже гмызь не помогает.

День 2334

Всю ночь над Гваздой летали молодые вампиреныши. Я пару раз стрельнул в небо из берданки, не пожалел серебряной дроби, но попал, нет – не ведаю. Правда, шум попритих – или это от выстрелов уши заложило?

Поутру посмотрел окрест – нет, ни одной нежити не валяется. Значит, промазал. Или солнце их растопило.

День 2335

Давеча, взяв у ведьмы Куки четверть гмызи (а гмызь ведьма гонит на совесть – крепкую, горючую), старики Зю, Ма и Джо решили отметить день рождения гладиатора Спартака. Как водится, ополовинив бутыль, начали спорить, кто более матери-истории ценен. И солнце давно закатилось, а они всё орали и орали, да так громко, что разбудили Вована. Тот вылез из-под земли, разом выдул оставшуюся гмызь, сплясал фрейлехс, заложив пальцы за свою знаменитую жилетку, а потом поставил фонарей и дедушке Джо, и дедушке Ма, и дедушке Зю – чтобы домой светлее было идти, и в будущее тож. Поставил и опять зарылся в недра.

Одно слово – Гений.

День 2336

С полуночи зарядил звездный дождь, и под утро в небе осталась одна лишь Большая Медведица, и то без хвоста. По счастью, Гвазда не пострадала, лишь крохотная звездочка, верно, из Плеяд, упала в болото и, пошипев с минуту, утонула. Утром болото укуталось густым сиреневым туманом, и все решили, что день-другой лучше обходить то место стороной. Мало ли что…

День 2338

Из болота начался исход разных гадов – кузявок, цурилл, пиявиц всех размеров и расцветок, неупокойников, трясинных кобеасов, мари, лихей, знобей, заманутышей, подхихикальцев пестрых и подхихикальцев блеклых, выползней, заползней, приползней, оползней, уползней и прочих обитателей болот. Все они двинулись в сторону Кривой Запруды, что в пятнадцати верстах к северу от болота. Тракторист Иван и поместный подсвинок Нафочка на велосипеде проводили беглецов до самой плотины и клялись кто чем (Иван – траком от гусеницы, Нафочка – пятачком своего прадеда), что при виде новоселов водяной просто расцвел от восторга – сколько ему подданных прибавилось.

Вот и ладненько. А то ведь могли беспорядки случиться…

День 2339

Вчера приходила ведьма Кука, попросила написать на ступе светящейся краской «Спасибо Единому Ктулху за чистое небо». Написал, вышло красиво, и ведьма одарила меня четвертью гмызи.

Ночью я считал звезды. Их осталось шестьдесят три. Я считал, пил гмызь и плакал…

День не помню

Я куда-то уходил. И не чуял вернуться. Но сумел. Везение ли тому причина, предначертание судьбы, или просто так планеты расположились, но я вышел оттуда, откуда редко кто выходил. В память о путешествии остались у меня пара осмиевых самородков, которых вроде бы и в природе не бывает (тяжеленные, однако), светящийся страж-глаз и еще рана от вурдалачьего укуса. Ее, как и положено, я и чесночной кашицей прокладывал, и поливал мочой беременной зайчихи (та еще морока), но лучше всего, мне кажется, действовал обыкновенный вибрамицин, жаль, с собой у меня его был всего пузырек.

Ужо теперь попробую.

Если раньше не переставлюсь в вурдалака.

День 2408

По моим подсчетам, день должен быть иным, но сельский сход, а вернее писарь Егор Кузьмич, решил, что именно 2408-й.

В мое отсутствие особых дел не случилось, разве на выселках пришлые поссорились: Рытхау Шадуевич на жену свою, Свани Махмудовну, то ли с ножом полез, то ли просто. Ванька-кузнец встрял разнимать, так больше всех и пострадал: Шадуевич говорит, что кузнец совершил над ними обоими насилие, и требует для Вани пятнадцать лет без права переписки с полной кастрацией (какая уж тогда переписка), а Свани требует от Вани жениться или хотя бы алиментов по гроб жизни. Подумав, Шадуевич на алименты тоже согласен, но только чтобы большие.

Ваня же клянется, что после того, как в одиннадцать лет его лягнул жеребец, он к этому делу питает отвращение – и даже может предъявить справку. Но почему-то не предъявляет, а перековывает орала на мечи.

Орала у Вани были так себе. А мечи, по странности, на загляденье.

Вибрамицина в сельской аптечке было пять капсул по сто миллиграммов. Взял.

А больше, говорят, не жди. Пока с Ваней, Сваней и Шадуевичем не решится, из губернии поставок не будет.

Рана воняет и зудит.

Принял сразу две капсулы.

День 2412

Вибрамицин быстро кончился. В два дня. Мой бочонок чесночной гмызи распили на моих же поминках – посчитали, что я пал жертвой вурдалака Драги. Им бы только выпить! А покойному оставить?

Приходила ведьма Кука, смотрела на страж-глаз, удивлялась и охала. Охала, что лежит он у меня в комоде, а нужно выковать серебряный (а хоть и железный) обруч по размеру головы, искусно приладить к нему страж-глаз (пусть лучше руки отсохнут, чем глаз повредить) и все время носить на голове, если из дому выходишь. А можно и дома.

Я сговорился с кузнецом Василием. Тот обещал сделать натурально из серебра, но за осмиевый самородок, бо, говорит, работа тонкая.

Я в придачу потребовал еще бочонок чесночной гмызи – вперед. Тот пошептался с Кукой и согласился. Видно, очень кузнецу осмий нужен. Ну, ничего, я знаю, где этого осмия – всей Гваздой не унести…

Лечусь гмызью. По стопке три раза в день. Вот что значит народное целительство! Рана начала затягиваться стремительно.

День 2414

Рана почти зажила, да так, что я пошел на огород да выкопал пару рядков картошки. Мясная картошка удалась на славу, а вот молочная так себе – клубни маленькие, хотя их и много.

Мясной картошки у меня три сорта – свиная, говяжья и баранья, а молочной лишь один – сырный. По вкусу напоминает «Рокфор», только пахнет чуть сильнее, как разрежешь.

С двух рядков вышло десять ведер. Осталось выкопать еще десять рядков. Это завтра, послезавтра – боюсь разбередить рану излишним рвением.

День 2418

Теперь-то я знаю, зачем кузнецу Василию понадобился осмий. Оказывается, во время моих вынужденных странствий (но – силенциум!) вышел секретный указ: каждый награжденный орденом за заслуги перед Единым Ктулху должен сам добыть металл на этот орден. Единый Ктулху – это вам не какой-нибудь Станислав с бантами или Железный крест с дубовыми листьями, это даже не Золотое Руно. Ордена должны знамененовать собой прочность и крепость веры, которая не истает под жаром костра инквизиции, поэтому и делаются они из осмия, их даже прозвали – осьмушки. Как их делают – тайна. Про орден мне рассказал кузнец, с которым я сменялся: он мне руматку (так называется головной обруч со страж-глазом в центре) и бочонок гмызи, я ему – самородок осмия. Вот когда он мне руматку принес (нужно сказать, получилось неплохо, как раз по моей голове) и мы распили гмызь – чтобы носилось подольше, – он рассказал, что сам пробовал ради любопытства что-нибудь с самородком сделать, но огонь кузницы оказался самородку нипочем. И потому отковать орден – это ж какое умение должно быть!

Так вот, кузнец отдал самородок поместному поросенку Нафочке, тот – Кому Нужно, и вчера Нафочку наградили орденом за заслуги перед Единым Ктулху Первой Степени! Перепало и кузнецу: он – уже от Нафочки – получил орден за заслуги перед Единым Ктулху Четвертой Степени, из нержавеющей стали. А ведьма Кука – патент. Теперь только она во всей Гвазде смеет гнать гмызь, не опасаясь Налоговой Стражи, за выговоренные сорок процентов в пользу казны и десять в общественный фонд поместного поросенка Нафочки.

Награждение Нафочки отмечала вся Гвазда. Отмечала как обычно: «пила, шумела, справляла нужду», как писал о гваздевских праздниках два века назад великий поэт Некрасов.

Один я, утомленный гмызью, не выходил из дома и думал: странно все это. Вроде Ктулху Единый, а получается – разный: у Нафочки Первой Степени, а у кузнеца – Четвертой…

День 2420

Иван-тракторист придумал, как можно с телефоном в шахматы играть.

Пришел и спрашивает, есть ли у меня телефон. Есть, отвечаю, еще дедом из Германии привезенный, трофейный. Большой, черный, из эбонита. Выбросить рука не поднимается. Вещь, конечно, бесполезная, после Дела о Загробных Дезертирах все телефонные станции были закрыты, аппаратура пошла под паровой молот, а провода – в плавильный котел, но телефон у меня остался как напоминание: бди!

Иван очень обрадовался, что аппарат немецкий: латинизировать не нужно. Видишь, говорит, на диске цифры от единицы до нуля и буквы – а, бэ, сэ, дэ…

Вижу, отвечаю, не слепой. А знаешь, опять спросил Иван, зачем буквы-то. Не знаю, признался я. И то – зачем?

А в шахматы играть. Давай телефон.

Я отыскал аппарат в кладовке, стер пыль. Подключать, говорю, некуда, проводов-то давно нет. А и не надо никуда подключать, серьезно отвечает Иван. Крути диск – е2 е4.

Я накрутил.

Теперь, говорит, сними трубку и слушай.

Я снял – и сквозь могильную тишину услышал: е7 е6.

Тут же расставил шахматы и сыграл партию. Проиграл на пятнадцатом ходу.

Иван давно ушел, а я играю и играю. Семь ноль в пользу телефона. Вот какие телефоны делали в 1938 году на заводе Сименса…

День 2424

Вчера вечером к библиотеке подкатила карета. Не сама, понятно, подкатила – впряженную четверку лисьегонских вороных погонял кучер.

Внутри так и екнуло, икнуло и ухнуло. Эти вороные принадлежали не кому-нибудь, а поместному поросенку Нафочке. А если к Нафочке кого везли на вороных, то, бывало, только того и видели.

Порученец, усатый Бу, подтвердил мои опасения – так, мол, и так, его превосходительство поместный поросенок Нафочка просит пожаловать к нему на ужин. Извольте исполнять.

Делать нечего, пришлось отложить увлекательнейшего «Ежа в кармане» и следовать за Бу.

Привезли, к счастью, не в вопрошальню, а в резиденцию Нафочки. Я приободрился.

Нафочка даже сделал полтора шага навстречу – знак особой милости и доброжелательства.

Начали ужинать. Нафочка, как водится, пищу ел пятничную, поросячью: осетровую икру да шашлык, опять же осетриный, запивая все монастырским белым игристым. Мне предложили чай с шахматным печеньем.

Я подумал было, что речь пойдет о телефоне, том, старом, дедушкином трофее, и даже подготовил оправдательную речь, почему я его, вопреки указу, не сдал Куда Следует.

Но Нафочка заговорил о другом. Об осмии. Откуда-де он у меня взялся, тот осмий, что я дал кузнецу, и нет ли у меня еще, и не знаю ли я, где б его добыть? Потому что истинный патриот не станет прятать осмий от Единого Ктулху и его преданных штурманов.

Я и не прятал, а вынул из кармана широченных штанов загодя написанную просьбу принять от меня скромный вклад в дело укрепления свинячества-поросячества – слиток осмия весом в четыреста тройских унций.

– А сам слиток? – Нафочка посмотрел на меня усталыми, но добрыми глазками.

– Так порвет карман-то, – не растерялся я. – Лежит дома. Пришлите кого-нибудь, а хотите, я и сам принесу его.

– Отлично, отлично. Но где же вы, любезный И., сами взяли слитки – и тот, который дали кузнецу, и тот, о котором пишете в челобитной?

Я и рассказал.

Нафочка крепко задумался, затем молвил:

– Тут дело такое. Приказывать идти туда не могу, а просить – прошу. Проведите туда отряд миротворцев! Проведете – и тогда вы станете почетным гражданином Гвазды со всеми вытекающими из того привилегиями, слово Нафочки.

Я, понятно, согласился. Лучше умереть завтра, и то не наверное, чем немедленно.

День 2426

Выходим в ночь.

Миротворцев восемь человек, люди серьезные, крещенные огнем в Казанской, Кёнигсбергской и Богучарской миротворческих экспедициях. Формально Нафочке миротворческий взвод, расквартированный в Гвазде, не подчиняется, но поместный поросенок с капитаном Головко в очень хороших отношениях, опять же оба меченосцы Единого Ктулху, вот капитан и отпустил в краткосрочный отпуск по болезни ударное отделение. Все в брониках, со старыми, но верными АК-47. На меня в дедовской кольчужке и с сабелькой миротворцы смотрят с жалостью, как на дурачка. Ну-ну. Отмахаться саблей от вурдалака можно, опыт есть, а вот отстреляться… Серебряная дробь уж больно быстро кончается. А у миротворцев пули бронебойные, но серебра в них ни грамма.

Я поделился со всеми гмызью, каждому аккурат по фляге досталось, на том бочонок и кончился. Ничего, если вернусь, Нафочка казенной пожалует. А не вернусь – на что мне гмызь?

День 2427

Экспедиция вышла в ночь полнолуния. С одной стороны чревато, а с другой – в полнолуние можно идти Вовановским шляхом. Это куда ближе, чем через Брюсову Жилу.

Вышли за окраину, добрались до развалин паровозного депо. На стене виднелся щит, на щите намалеван бородатый мужик в поддевке. Мужик держал в одной руке стакан, в другой бутылку заморской водки «Ras&Puttin» и натурально подмигивал. Внизу желтела надпись: «Минздрав предупреждает: чрезмерное воздержание опасно для вашего здоровья».

– Теперь тихо, – сказал я миротворцам, топавшим, как табун тарпанов.

Те замерли.

Я достал из сидора граненый стаканчик, налил в него гмызи (у меня не просто фляга, а фляга знатная, на четверть), подошел к мужику, чокнулся и немедленно выпил.

Тут-то Вован из-под земли и выскочил.

– А, библиотекарь, – сказал он. – Сам пришел и сподвижников привел.

– Привел, – согласился я.

– Внедриться в вурдалаковы пределы хочешь?

– Не хочу – нужно.

– Думаешь, твои сподвижники вурдалаков остановят? – Вован хитро прищурился, прошел вдоль строя миротворцев, вглядываясь в бледные от луны лица, и вынес приговор:

– Они, пожалуй, и ничего. Но по сравнению с латышскими стрелками – архиговно.

Сержант Хрущ засопел, но сдержался.

Это Вовану понравилось.

– Ладно. Правила ты знаешь. Задам тебе пару загадок. Или троечку. Ответишь верно – пропущу. Ошибешься – вся гмызь моя. И твоя четверть, и то, что у сподвижников.

– Задавай, – согласился я.

– Кто такие друзья народа?

– И как они воюют против социал-демократов? – вопросом на вопрос ответил я.

– Как нам реорганизовать?

– Рабкрин! – сказал я волшебное слово.

– Шаг вперед, – скомандовал миротворцам Вован.

– Два шага назад, – перехватил управление я.

Миротворцы сделали два шага назад, земля под ними расступилась, и они провалились в недра земли. Я прыгнул вслед. Внедряться так внедряться.

– Правильной дорогой идете, товарищи! – донеслось издалека напутствие Вована…

День 2428

Не советую падать на копчик.

Проверено.

День 2430

Вторые сутки идем Каменной Сельвой.

Я в уме напеваю мантру, которой научил меня сержант Хрущ.

Она на суржике:

Не журыся, хлопчик,

Що упав на копчик.

Был бы гмызи глоток

Та и сальца шматок.

День 2433

Нас осталось трое – я, сержант Хрущ и пулеметчик Миха.

Пуля дура, штык молодец – истину эту миротворцы вспомнили слишком поздно.

Сержант ранен, но тащит три самородка – как и все мы.

Идем к Фонтанам Ада – я в авангарде, затем Хрущ, Миха – замыкающий.

День 2434

Равноденствие. Фонтаны Ада работают в полную силу – и все равно больше двух самородков никому взять не удалось. Не хватило тяги.

А идти в обход к Брюсовой Жиле нет ни сил, ни времени, да и вурдалаки не дадут.

Получается, вся экспедиция принесла шесть самородков осмия, потеряв при этом шесть человек.

Интересно, что скажет Нафочка?

День 2436

Официальная версия такова: вурдалаки напали на сиротский приют. Отделение миротворцев, случайно оказавшееся поблизости, пришло на помощь. Ценой собственной жизни они спасли детей. Имена павших высекут на специальной мемориальной доске. Сержант Хрущ станет старшим сержантом, пулеметчик Миха – сержантом. Библиотекарю И., который первый заметил вурдалаков и позвал на помощь, вручены именные солнечные часы и портрет Нафочки с собственнокопытной надписью: «Успехов и процветания, дорогой И.!»

Сорок два килограмма осмия, полученных в качестве трофея, поступают в распоряжение фонда Мира Ктулху.

Неофициально же Нафочка собственными копытцами подал каждому по чарке Мавзолейной Гмызи и сказал:

– Выпить и все забыть.

Забыть нужно и то, что осмия мы принесли шестьдесят восемь килограммов.

Говорят, Мавзолейная Гмызь вытворяет с памятью странные штуки.

Просплюсь – увидим.

Второй кусок

День 2437

Память прояснилась изумительно. Помню, как миротворцы обороняли сиротский приют, как волна за волной рвались на штыки вурдалаки, как с кличем: «Слава Ктулху» гибли наши доблестные воины…

Я плакал – и не стыдился своих слез.

Потом пошарил в сидоре. В баклажке еще оставалась гмызь, правда немного.

Но я уже упоминал: кукина гмызь крепка.

Да еще на старые дрожжи… Все в голове перепуталось: то мы с миротворцами обороняем сиротский приют, то ищем в Саду Камней вход в пещеру Бен-Ладина, где спрятаны самородки осмия.

Сходил к миротворцам. И Хруща, и Миху перевели в далекий гарнизон, где-то под Чавесовкой.

Сходил посмотрел на детский приют. Стоит целехонький, никаких следов оборонительных и наступательных боев я не нашел. И потом, где могилы погибших миротвоцев?

Никто не знает.

Вернулся домой, раскрыл томик любимого поэта:

Нужно, братцы, жить скромней,

Не дразнить зеленых змей

И не думать по ночам

О возмездье сволочам.

Умели же писать прежде! Но увы, сейчас мало кто помнит гремевшего на весь мир Б. Р.

Ясно одно: с гмызью пора завязывать.

День 2441

Солнце пошло на убыль. Каждый день от западного края кто-то острым ножом отрезает ломтик. И похолодало.

Пришло предписание: украсить дома лозунгами высокой гражданственности в связи с выходом книги Ктулху «Моя Голова Думает За Вас». Кто ее прочитает три раза, познает нирвану. Но читать трудно: Ктулху пишет на древнешумерском.

Народ ходит, мучается. Я – нет. Я быстренько написал белым по синему: «Учение Ктулху всесильно, потому что оно верно».

Удостоился одобрительного хрюканья Нафочки.

Люди повалили толпой. Просят слов. Мне не жалко.

«Наша цель – победа свинячества-поросячества во всей Вселенной!», «Всё во имя Ктулху, всё на благо Ктулху», «Экономика должна быть экономной!» (это особенно кстати в связи с отменой льгот для ветеранов), «Ктулху сказал – Надо, Гвазда ответила – Есть!» – только часть из них.

От гмызи отказываюсь, беру салом, картошкой, сушеными грибами, чесноком. Вот она, польза от чтения, весомая, вкусная польза.

День 2442

Слишком хорошо – тоже нехорошо. Лозунг, который я отдал учителю словесности за два фунта сала и полфунта сушеных боровиков, очень понравился Нафочке, и это хорошо. Но вот то, что воплощать лозунг в жизнь придется мне, – печалит.

Лозунг таков:

«Я древнешумерский учил бы за то, что на нем пишет Ктулху Великий».

Вот мне и поручено организовать и вести кружок по изучению древнешумерского языка. Так сказать, инициатива снизу поддержана верхами.

День 2444

Небеса наполнились торжественным гудом. Это с севера потянулись мухи, летящие на зиму в жаркие страны. Мухи сбиваются в такие густые тучи, что меркнет солнечный серп.

Получил депешу из канцелярии Соратников Ктулху: «Приветствуем полезное начинание ждите граммофон пластинками древнешумерского».

Депешу я поместил в рамочку и повесил на красном месте.

Теперь с изучением языка можно не торопиться: в депеше ясно написано: ждите.

Ждем.

День 2445

Из Гваздевского Попечительского Управления пришла бумага, в которой предлагалось незамедлительно ответить на насущнейший вопрос: кто есть ум, честь и совесть земли нашей? Выбрать полагалось из Краткого Списка Достойных Мужей (ни одна Жена в Краткий Список не попала), дозволялось упомянуть три имени.

Я задумался на одно лишь мгновение. Знал – неправильно отвечу, и библиотека в Гвазде закроется надолго. По слухам, первенствовали в списке Боян, Вован и Таракан, но я на слухи не падок.

Потому написал: Ктулху, только Ктулху и никого, кроме Ктулху.

И так мне захотелось гмызи!

Однако перетерпел.

День 2447

Ходил по Заболотной поляне, звал Вована. Но – не показался мне Вован. Наверное, потому, что я пришел без подарка. Или обиделся: не его я назвал Наидостойнейшим.

Над болотом зависли два серпа – старого Солнца и молодой Луны.

Осенняя жатва.

Меня потянуло на лирику:

Мухи улетели,

На болотах – слизь,

И крестьяне с горя

Пьют в трактире гмызь!

День 2449

Солнечный серп стал узким и острым. Скоро совсем исчезнет.

В библиотеку пришел заводтелом поэзии главной и единственной гваздевской газеты «За изобилие!».

Просил стихов к наступлению Гваздевской Ночи, но чтобы непременно бодрых и оптимистичных.

Я дал. Жалко, что ли. Сказал, что это перевод с жабонского:

Кому нужно Солнце,

Когда есть в мире Ктулху?

Природа мудра!

День 2451

Пришел вечером в библиотеку арап, в смысле негр, то есть афроафриканец.

Старенький, седой, но еще бодрый.

– Добро пожаловать, – говорю.

Он мне:

– Нихт ферштейн, – и листок сует.

На листке ужасным почерком Вована написано:

«Тов. И.! Организуйте подателю сего блата всемерную помощь в изучении русского языка! Дело архиважное! Вован Симбирский (Марусин)».

Я пригляделся к негру и оторопел:

– Маяковский, вы ли это?

Негр уловил слово и залепетал:

– Йа, йа, их бин Маяковский, натюрлих, – после чего заплакал.

Да уж. Воистину, каждому воздастся по его вере.

День 2454

Сколь ни узок был солнечный серп в последние дни, однако ж он разгонял тьму. Сегодня Солнце окончательно повернулось к Гвазде своей темной стороной, и наступили месяцы Тьмы.

Перед домом поместного поросенка Нафочки зажегся Вечный Огонь. Остальным горожанам приходится пробавляться холодным светом гнилушек.

Я еще в долгие летние дни наготовил лучины, однако пользоваться ею нужно осторожно: указ о прекращении огня никто не отменял.

День 2457

Сажаю зимнюю картошку. Под лопату. Земля еще мягкая, хотя и стылая, но не сегодня, так завтра придут морозы. Нужно поспеть: огород у меня большой, но запущенный.

Палисадник засею скороспелыми подлунниками. От них и красота, и что погрызть будет.

Работаю споро, благо круглые сутки на небе полная Луна.

После огорода сижу над докладом для населения (очередное поручение Нафочки): «Отчего погасло Солнце и почему светит Луна». Надергал подходящих цитат из работ Птолемея, Коперника, Вована, а больше всего – Ктулху. С нее и начал доклад.

Звучит цитата так: «Уходя, гасите свет!»

День 2460

Читал доклад на Ночном Съезде Работников Образования. Произвел большое впечатление. Мой труд рекомендовали к постановке на сцене Малого Гваздевского Театра (Большой ставит только балеты, а Средний шестой год как на реконструкции). Правда, доклад придется переписать с учетом требований современной драматургии.

Дали абонемент в литерную ложу – чтобы я лучше проникся духом Сцены.

Сегодня пойду на премьеру, «Ктулху в Мартобре».

Посмотрим…

День 2461

Спектакль проходил в полной тьме, так что смотреть было не на что, разве на три гнилушки над входом-выходом.

Но послушать – послушал. Играли артисты вдохновенно, с завываниями, я даже подумал – не вурдалаки ль?

Собственно, история классическая: Великий Ктулху в битве за право возглавить Родину по очереди побеждает Юриста, Семинариста и Волюнтариста, после чего хор, олицетворяющий народ, поет торжественно и протяжно: «Малая земля, великая земля, ныне вся твоя, о Ктулху!»

Долгие продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию.

После спектакля меня пригласили за кулисы, на встречу с артистами.

Гмызь у них так себе…

День 2463

Решение пришло неожиданно: это будет пантомима! Ее можно будет встроить в спектакль «Ктулху в мартобре».

Новаторская мысль осенила меня после трехчасового сидения перед белым листом бумаги. Не пишется? А мы – в обход.

И получилась прекрасная пантомима «Ктулху объясняет Копернику основы мироздания».

Режиссер тоже обрадовался: пантомима в полной темноте – явление, безусловно, новаторское. Обещает, что ко дню примирения Ктулху с Йот-Шагготом пантомима увидит тьму.

День 2466

Старуха-процентщица Раскольникова перестала давать деньги под залог! Более того, все залоги пропали! Золото, серебро, никель и прочее достояние гваздевцев, отданное ими в залог под грабительский процент, обратилось в мерзкую, дурнопахнущую слизь.

Нафочка заявил, что виной всему мундиальная трансмутация, докатившаяся до Гвазды. Сам-то Нафочка капиталы свои держит в осмиевых самородках, которых эта мундиальная трансмутация отчего-то не коснулась.

Я не Нафочка, но тоже не грущу: все мои активы – это картошка, мясная и молочная. Она тоже уцелела.

Народ сбивается в толпы и ходит по улицам, призывая громить эту самую мундиальную трансмутацию. Мол, каждая трансмутация имеет фамилию, имя и отчество.

День 2467

Выменял за одну мясную картофелину (самая надежная гваздевская валюта) прижизненное издание капитального труда Вована «Магия и эмпириокритицизм».

Продавший мне книгу (весьма потрепанную и без обложки) не знал, что получасовое чтение вслух сего труда предохраняет дом и окрестности от вторжения вурдалаков минимум на сутки. Впрочем, он был неграмотным…

День 2472

Шестисотлетняя годовщина примирения Ктулху с Йот-Шагготом (она уже шестьдесят шесть лет, как всё шестисотая) ознаменовалась показом новой версии спектакля «Ктулху в мартобре» на сцене Среднего Гваздевского Театра. Гвоздь премьеры – моя пантомима «Коперник склоняет голову перед Великим Ктулху».

Пантомима сорвала лавину аплодисментов. Стоя скандировали: «Автора! Автора!» – и бросали на сцену мясную и молочную картошку.

Жаль, была абсолютная тьма, и публика не заметила слез благодарности, струившихся по моим впалым ланитам.

Уже и занавес опустили, и зал опустел, а артисты все ползали по сцене, собирали знаки признательности публики.

Потом ее, картошечку, испекли в Каминном Зале и устроили артистические посиделки с танцами, песнями и разговорным жанром.

День 2475

Я – известен! Меня зовут в Лысогорск! Сам Великий Ктулху пожелал встретиться с создателем пантомимы «Коперник склоняет голову перед Великим Ктулху». Об этом меня известил – с дрожью в голосе – поместный поросенок Нафочка.

– Уж ты не подкачай, не посрами родной Гвазды, – сказал он мне, напутствуя.

Я обещал не посрамить. Вот как только мне до Лысогорска добраться? По ночному времени лошади стоят в стойлах, одни волки по полям шастают. Прежде, знаю, соединяла Гвазду и Лысогорск чугунка, но рельсы давно сняли – на укрепление Периметра. Еще, помнится, летали шумные железные повозки, но после Годины Ржавого Тумана наступила Эра Тишины, и полеты эти прекратились навсегда. Даже не скажу уверенно, были те повозки в самом деле или они лишь поморок, эхо давнего сна.

Тут круглые поросячьи глаза Нафочки стали еще более круглыми (возможно ль?), и он сказал:

– Великий Ктулху посылает за тобой Черный Дирижабль. Он прибудет в Волчью Дубраву сегодня около полуночи.

Будь готов!

– Всегда готов! – ответил я старым гваздевским откликом.

День 2477

Итак, я лечу!

В небесах тихо, лишь мерный рокот паровой машины нарушает вселенский покой.

Со мною из Гвазды летит еще один человек, знатный пчеловод Коля. Он так и представился – буквально. Так, мол, и так, знатный пчеловод Коля. А вот зачем ему в Лысогорск – не сказал.

Он меня развлекает, потому что для Коли этот полет не в диковинку. Два раза в год воздухоплавает из Гвазды в стольный град и обратно.

– Гляди, библиотекарь, видишь, внизу чернеется?

В иллюминатор я увидел сплошную мглу.

– Мы пролетаем губернию медопутов.

– Кого-кого?

– В неизъяснимой мудрости своей Великий Ктулху дал людям урок: каково жить без него.

– И?

– И вот что получилось, – пчеловод Коля печально улыбнулся.

– Что? – из вежливости продолжал спрашивать я.

– Были люди как люди, а превратились в медопутов.

– Но кто они такие – медопуты?

– Те, кому путы слаще меда. – Коля второй раз печально улыбнулся.

И улыбался до прибытия в аэропорт Вурдалаково…

День 2500

Я все еще в Вурдалаково. В карантинном бараке. На всякий случай – вдруг я вурдалак? Должно пройти два полнолуния, прежде чем позволят предстать пред очами Великого Ктулху.

Знал бы – оставался в Гвазде. Да только думаю, никто б меня там не оставил.

Тараканы здесь размером с добрую кошку. По ночам поют песни, но пристойно.

День 2504

Староста барака намекнул, что можно получить сертификат об отсутствии вурдалачества за пол-унции осмия.

Чего ж они сразу не сказали, возмутился я.

А все равно, ответил староста, у Ктулху разлитие магмы, и он даже у посла Проплюгавии почетные грамоты не взял, хотя помочь обещал крепко.

День 2507

Я-то думал, я-то мечтал…

Никакой персональной аудиенции. Просто встреча Великого Ктулху с агрономами человеческих душ. Массовое мероприятие. И речь от имени Ктулху читал вовсе не Ктулху, а его правая нога. Или левая, поди разбери: лысый, усатый, ростом невелик…

Встреча имела место быть в Малом Лысьегорском подземелье. Светили гнилушки, некоторые на стенах, а некоторые – на лацканах пиджаков приглашенных. Это, оказывается, тоже ордена такие – гнилушечные. Обладатели их и сами едва ль не светились…

Выступление было коротким, как песня петуха: похолодание, вместе с потемнением, пришло всерьез и надолго. Топлива же хватит не всем. В этих условиях важно не сеять панические настроения, а мобилизовать массы на новые свершения. Великий Ктулху разработал план, но, конечно, раскрывать его не будет, поскольку народу его все равно не постичь. Наше дело – ободрять народ, внушать оптимизм и говорить, что за Периметром все гораздо, гораздо хуже.

Всем ясно?

Зал ответил дружными продолжительными аплодисментами.

Лысый с кафедры взором проникал в души, а потом возьми и скажи:

– Вот вы, гражданин, да, да. Вы, в сером свитере, не оглядывайтесь. Что вы скажете людям, если вернетесь отсюда?

Я бодро отрапортовал:

– В морозах наша сила! Даешь Заполярье в каждый дом!

– Молодец, – похвалил меня лысый. А остальные глядели с завистью. – Значица, действуйте…

И вот я лечу в Гвазду уже знакомым Черным Дирижаблем.

– Неба, неба не зацепи, – сказал капитан в переговорную трубу; на правах Оправдавшего Доверие я трапезничаю за капитанским столом.

День 2508

Вот я и опять дома!

За дни моего отсутствия он изрядно выстыл: топить-то было некому. Чугунные секции прежнего центрального отопления еще третий год сняли – металл нужен для укрепления Периметра! Взамен него я поставил грелку. В связи с правительственным распоряжением огня не разводить гваздевцы топили по-жидкому: в котел с водой (каменный котел, каменный!) бросали угольный брикет, добавляли бутыль смеси номер один, а через час – смеси номер два. Начиналась медленная химическая реакция, и температура в котле держалась в сто двадцать два градуса шкалы Фаренгейта (велено считать температуру отопления в Фаренгейтах, чтобы теплее было). Брикета обыкновенно хватало на трое суток, но так как я отсутствовал много дольше, реакция давно угасла.

Не беда! Я принес из проруби водицы, бросил фунтовый брикет угля, добавил смесь один, смесь два и, поджидая реакции, согрелся гмызью. Тот, кому выпало предначертание выполнять заветы Великого Ктулху, просто обязан пить гмызь!

День 2511

Гвазда исторически располагается в лесостепной зоне. Исторически – потому что за два последних века от леса мало что осталось. А то, что осталось, прошлым годом подмели тайтянские лесорубы. Очень им наше дерево мило. И платили златом-серебром. Правда, как оказалось, всё злато трансмутировалось в слизь, однако окрест Гвазды ни бора, ни даже одинокой сосенки теперь не встретишь. Кое-где, правда, остались кусты терна да можжевельника, вот на можжевеловых веточках некоторые любят гмызь настаивать. А иногда в котел кидают – якобы для запаха.

Так вот, пока я в Лысогорске указаниям Великого Ктулху внимал, и последние кусты извели. Но не на гмызь, а тайком-таки зажигают огонь и греются.

Нужно сказать, морозы стоят небывалые.

Поместный поросенок Нафочка приказал градусники перевернуть, и теперь чем холоднее, тем столбик термометра выше получается. Остроумное решение.

Нужно ли говорить, кто подал эту идею Нафочке?

Третий кусок. Магория

День 2513

Гулял по Заболотной Поляне, но не встретил ни одного шуршавчика. Видно, крепко промерзла земля.

Да и я промерз тоже.

На обратном пути увязалась за мною девушка – мол, пусти, дядя, переночевать, не пожалеешь.

А я пожалел – ее то есть. Иди, говорю, к ведьме Куке, у нее тепло. Накормят, напоят, спать уложат в покойном месте. Как же, дядя, так вот за здорово живешь и примут на постой, говорит девушка. За здорово живешь, может, и не примут. А ты ведьме денежку дай – и протянул девушке полтинник, что в честь смерти Вована отчеканили еще в прошлом веке: рабочий, перековывающий меч на орало. Девять граммов чистого серебра.

Девушка взяла было денежку, но едва монета коснулась ее ладони, как она – девушка, естественно, а не монета – заорала, да так громко, что листья с единственного в округе заповедного дуба мигом осыпались, не дожидаясь января. Хорошо отковал рабочий орало.

А девушка метнулась в овраг, где и скрылась. Бедняжка была вампиреткой.

Подобрал я свой полтинничек, вытер о полу шинели и побрел домой…

День 2515

Нынче беседовал с трактористом Иваном о жизни. Рассказал давешний случай с вампиреткой.

– А я бы ее не прогнал. Домой бы отвел, – сказал Иван.

– Но ведь того… Помрешь к утру.

– Пусть. Все одно осталось недолго. Так хоть своей волей, и без мук, даже наоборот. А теперь придется – от стужи и голода. Еще до людоедства дойдем, помяни мои слова.

– С чего бы?

– С того. Мороз сегодня какой?

– На улице или в доме? На улице минус тридцать два, в доме – у грелки плюс четырнадцать, подальше плюс восемь, на постели – плюс четыре. По Цельсию. – (С Иваном можно без обиняков, человек проверенный.)

– И долго ты думаешь протянуть – при плюс четырех? Или даже плюс восьми? А сколько будет, когда на улице все пятьдесят стукнет?

– Так уж и стукнет.

– Непременно стукнет.

– Через восемь недель должно Просветление наступить. Опять выйдет солнышко, сначала краешком, а потом и засияет в полную меру.

– Кабы… Знаешь, сколько осенью я земли вспахал? Ноль. Трактористом меня по привычке кличут, а где мой трактор? А хоть бы и нашелся – солярки-то ни капли не сыщешь.

Положим, насчет солярки Иван ошибался, знаю я заветное местечко, где тонн шесть ее хранится до лучших времен, но по большому счету что такое шесть тонн для Гвазды?

– И вообще, – продолжил Иван, – есть у меня предчувствие: никакого Просветления больше ждать не приходится. Уж лучше с вампиреткой…

День 2517

Предсказания Ивана сбываются с угрожающей скоростью. Пятьдесят не пятьдесят, но сегодня поутру мороз был минус сорок два.

Я пошел по воду к проруби – так пришлось рубить наново. Лед уже на полметра толщины.

И в небесах неладное. То ли гром вдали грохочет, то ли еще что. Может, Ктулху сердится.

Ни Солнца, ни Луны, лишь несколько ярких – ярче Венеры! – звездочек, не означенных ни в каком звездном атласе, разгоняют днем тьму. Ночью же и звездочек никаких…

В печурку закладываю двойную порцию угля. Иначе никак.

День 2520

На рассвете ходил по воду к Принцессиному колодцу. Колодец был отрыт в девятнадцатом веке по приказу принцессы Елены Максимилиановны Ольденбургской, которая не желала пить ту же воду, что и вонючие мужики. Потому прорыли его аж до слоев девонского периода. Глубокий получился колодец, и крутить ворот, чтобы достать ведро, в двадцатом веке желающих не находилось. А в двадцать первом уже и цепи-то никакой не было.

Но у меня есть нейлоновый трос – память о Мишке-Альпинисте, – и я решил попытать счастья – если под счастьем считать чистую воду.

Действительно, вода в колодце не замерзла. Но самое интересное случилось потом, когда я ведро поднял.

Из глубины четко и ясно послышалось: «Аич Букурешт», после чего около десяти секунд была слышна веселая народная музыка.

Затем она стихла.

Стоять и дожидаться не было сил: мороз под утро достиг обещанных Иваном пятидесяти градусов.

Я быстренько побежал домой.

Вода и в самом деле знатная. Вкусная. Я даже чай заварил, тайком разведя спиртовку (вместо спирта, разумеется, налил гмызь).

Чай был грузинским…

День 2523

Меня опять вызвали к Нафочке. Я почистился, причесался, переменил носки – в общем, приготовился.

Нафочка встретил меня неласково – гмызью не поил, к печи не сажал. А жаль – у Нафочки печь голландская, топится угольными брикетами в огне, а не в бродильном чане. Ему можно, он же Поместный Поросенок.

– Ты, – говорит, – в стихах разбираешься?

– Работа такая, – отвечаю.

– И всех стихоплетов наших, поди, наперечет знаешь?

– Всех не всех, но – знаю.

– Так скажи, кто мог написать сии гнусные вирши? – И он просто-таки бросил в меня листок ученической тетради в косую линейку.

Листок не камень, далеко не полетел, и я едва успел его перехватить, прежде чем он упал на паркет.

Печатными буквами кто-то написал следующее:

Между Канадой и Монголией

Расположилась Алкоголия!

Ее лапландские олени

Хотят поставить на колени.

Но Алкоголия визжит:

– Я не желаю! —

И – лежит.

Спокойно поднял я глаза на поросенка.

– Что ж тебе, душа моя, в стихах не нравится? – (Со времени паломничества в Лысогорск я не церемонюсь, и ежели кто со мною на «ты», я отвечаю тем же.)

– Так ведь это поклеп на Нашу Великую Родину!

– Это почему?

– Почемууууу… – передразнил Нафочка. – Вот, гляди, грамотей! – И он показал на глобус, стоявший сбоку на подставке. – Вот тебе Канада. Вот – Монголия. А кто в середке, а? Соображаешь?

– Это у тебя, Нафочка, от изрядной любви к Отчизне, – ответил я. – Вот и все помыслы только о ней, о нашей дорогой Гвазде. А ты пойди по меридиану в другую сторону.

– Как – в другую?

– А просто. Глобус-то круглый, верно?

– Да, – не мог отрицать Нафочка.

– И потому смотреть нужно во все стороны. Идем по меридиану, и что видим?

– Что?

– Супостатные Американские Штаты, вот что! А потом – Мексика. И Бразилия. Но я все-таки думаю, что поэт подразумевает супостатов, ибо Америка и Алкоголия начинаются на одну и ту же букву. А наша отчизна ну никак на «А» не начинается.

– И то верно…

– Значит, стих этот направлен против супостатов и потому – патриотичен.

– Ты уверен?

– Я, душа моя, предполагаю. Впрочем, если от Ктулху поступило указание считать нашу Родину Алкоголией, тогда я умолкаю. Поступило, а, Нафочка?

– Нет, – вынужден был признать поросенок.

– Тогда и печалиться не о чем. Как можно считать Гвазду Алкоголией, если гмызь, согласно последним научным данным, вовсе не алкоголь, а биологически адаптирующее добро, суть БАД? А вот всякие бурбоны, бербоны, виски и джины, которые в ходу у супостатов, – чистый алкоголь. Они ж этот виски с утра до ночи хлещут, разве нет?

– Хлещут, – после едва заметной паузы подтвердил Нафочка.

– Ну, тогда, я полагаю, вопрос исчерпан?

– Наверное.

– Ну а поступят какие указания оттуда – я указал пальцем в зенит, – тогда и думать будем. А сейчас чего тревожиться? Мы все под колпаком Великого Ктулху.

– Ты… Вы то есть… Уже знаете? – побледнел поросенок.

– Что это с тобой, Нафочка? Как не родной. Мы ж с тобой с первого класса дружим, и вдруг «вы»…

– Прости… Это я от неожиданности.

Потом было и место у печи, и гмызь тройной очистки, и грибочки, и рыбка, и все, что полагается (естественно, свинины у Нафочки не подают).

В общем, назад я шел сытым и адаптированным.

Интересно, чем это я так поразил Нафочку?

День 2524

Все время кажется, будто на чердаке кошки скребут. Хотя кошки у меня никакой нет, да и вообще в последнее время видел я их мало. Да совсем ни одной.

Поднимался на чердак. Ничего.

А – кажется. Слуховая галлюцинация? У одного на душе скребут, а у меня на чердаке.

И даже если я выйду из дому, нет-нет да и послышится неприятный, царапающий звук. Наверху.

День 2526

Морозы больше не страшны! Правительство приняло решение о борьбе с изменениями климата путем массовой гмызитизации населения. Постановление развешено на дверях всех присутственных зданий Гвазды.

Человек на три четверти состоит из воды. Вода замерзает при нуле Цельсия (тридцати двух градусах по Фаренгейту). Потому при температуре окружающей среды около нуля ощущается дискомфорт, а длительное нахождение на морозе чревато отморожениями. Гмызь же замерзает при девяноста градусах ниже нуля Цельсия (а по Фаренгейту – и вымолвить страшно – аж минус ста тридцати!).

Поэтому при замещении воды на гмызь организм легко приспособится к самым лютым морозам. Лысогорские ученые установили, что ежедневный прием «Лысогорской Особой» гмызи в количестве семисот миллилитров при полном отказе от воды позволит за один месяц стать новым человеком.

Производство гмызи будет налажено в кратчайшие сроки, первые партии ее поступят в массовую продажу уже на будущей неделе. Цена будет вполне доступна для большинства населения, меньшинство же сможет (после необходимых формальностей) получать «Лысогорскую Особую» в специальных гмызераздаточных пунктах.

День 2527

«Лысогорская Особая» на вкус омерзительна. Воняет ацетоном и нашатырем.

Но стоит недорого, и народ – пьет. Говорит, глушит почище динамита.

Я пью чай…

День 2529

Готовят «Лысогорскую Особую» из полярного вереска, воссозданного генетиками Гмытищенского селекционного института. Поступило распоряжение – сеять полярный вереск повсеместно.

– Ну, дождемся весны, – начал было я, но тракторист Иван оборвал:

– Не дождемся. А сеять можно прямо сейчас. И землю пахать вовсе не нужно. Рассыпал семена, и всё.

Действительно, так и было написано в прилагаемой к трем мешкам семян брошюре. Мешки эти получил Нафочка и, естественно, уделил и мне толику.

Я – так, для интереса только – рассыпал семена на огороде. Зима стоит лютая, а снега почти нет. Падает иногда сверху сущая ерунда. По щиколотку и нападало…

День 2532

Ночью постучали в окно.

Я отодвинул занавеску. Вован! Лицо восковое, взгляд пронзительный.

– Холодно, странничек, холодно! П-п-пусти погреться! – жалобно простонал он.

Вообще-то, я знал, что бывает с теми, кто пускает погреться возвращающихся. Но уж больно вид был у Вована жалостный. И дрожал он – зуб на зуб не попадал.

А главное – мне передалось настроение Ивана, мол, состояние духа бодрое, идем ко дну.

Я и пустил.

– Время сейчас архиморозное. Вчера было рано, а завтра будет поздно. – Вован подсел к печурке.

Я угля не жалею (получил в подарок две дюжины брикетов), и потому у печурки была просто Африка – плюс восемнадцать по Цельсию, что по Фаренгейту, считай, шестьдесят пять.

– Угощай, раз пригласил, – продолжил Вован.

– Гмызь будешь?

– Эту… Лысогорскую, что ли? – его передернуло.

– Кукину.

– Кукину буду.

Я налил граненый стакан, и Вован немедленно выпил.

– А закусить?

У меня в уголке стояла фунтовая банка красной икры. Как раз на этот случай (вообще-то, я берег ее для другого, вернее, для другой, но выбирать не приходилось). Вован очень любит икру. Детство Вована прошло на Волге, в Вовановске. Отец был начальником областного отдела народного образования, и потому купцы и прочий элемент презентами его не обходили, а икры в то время на Волге было изрядно. Вот папенька и кушал большими такими ложками. А детям не давал, детей держали в строгости. Я подозреваю, что именно поэтому дети такими и выросли – со страстным желанием изменить положение вещей и самим кушать икру вдоволь. Вовану это удалось, я сам читал архивные документы с требованиями икры не менее двух фунтов в неделю для вождя мирового проползариата. От икры-де мозги становятся еще гениальнее.

Но вслед за икрой пришел и дед Кондратий. Впрочем, это дело давнее…

Икра Вована взбодрила и насытила, он сердечно поблагодарил меня и ушел в ночь – проектировать новые подкопы, по которым поползут все униженные и оскорбленные, а потом разом выскочат из-под земли, и ужо тогда начнется.

Вот только морозную землю рыть трудно…

День 2534

Заходил в библиотеку местный пилюлькин Кудряш. Просил что-нибудь интересненькое, детективчик там или фантастику. Между прочим, сказал, что завтра лекарня списывает ртутные термометры.

– Это почему?

– В них отсчет начинается от тридцати двух градусов Цельсия. А сейчас, в связи с всеобщей гмытизацией, редко когда до двадцати доходит у пациентов. И это только начало…

День 2536

Был курьер от Нафочки. Оказывается, у поместного поросенка возник вопрос: как будет правильнее, «гмызитизация» или «гмытизация». В директивных грамотах то так напишут, то этак.

Я подумал и ответил.

Через час курьер вернулся и принес большой картонный ящик «Гмызи Лысогорской».

– Новогодний дар от поместного поросенка. Распишитесь, пожалуйста.

Когда он ушел, я распаковал подарочек.

Вместо гмызи в ящике оказались брикеты угля – и приглашение на званый ужин, который состоится завтра.

День 2538

Скоро заря (это если по часам; на самом-то деле у нас круглосуточная тьма), а я всё не могу уснуть.

Нафочка на званом ужине провозгласил, что Свиняче-Поросячий Союз собираются распустить волею Ктулху. А вместо него создадут Поросячье Движение или Поросячье Движение Реформаторов, сокращенно ПДР. Но это неточно. Я сразу подумал о том, что в истории нашего края существовавшие давным-давно, во времена Вовановой молодости, социал-революционеры именовались эсерами, конституционные демократы – кадетами. Интересно, как, исходя из языковых традиций, будут звать членов этого самого Поросячьего Движения или даже Поросячьего Движения Реформаторов?

Подумал, но вслух не сказал.

И правильно, потому что после этого заявления и бурных аплодисментов Нафочка объявил о неформальной части – гмызи с закусками под песни и пляски гваздевских цыган.

Всё бы хорошо, но душу царапает, а что царапает, не разберусь. То ли слова Нафочки, сказанные после очередной стопки гмызи, о том, что он подумывает, не уехать ли ему за Периметр, в Свинляндию, а то уж больно по солнышку соскучился. То ли странные звуки, доносящиеся с небес. То ли тьма давит сильнее, чем неделю назад.

Не знаю.

И кстати, почему это в Свинляндии солнышко? Я понимаю, другая конституция, – но другая астрономия? Как такое возможно?

День 2541

Вован словно услышал мое недоумение и написал брошюрку «Ктулхуизм как высшая стадия империализма» В ней он утверждает, что государство наше действительно находится под колпаком Ктулху. Вернее, под куполом Ктулху.

А дело было (по Вовану, естественно) так: в стародавние времена водились в земле нашей – то есть буквально в земле – некие волшебные субстанции Нефть и Газ. Их по трубам выкачали в супостатские страны. В результате образовались огромные пустоты. А поскольку природа пустоты не терпит, завелись под землею вурдалаки, кобеасы и прочие прежде экзотические существа.

Когда Нефть и Газ иссякли, стали супостатам создавать электричество, для чего всю поверхность нашей страны покрыли солнечными батареями. Покрыли опять же в буквальном смысле: над краем воздвигли купол, а уж на этом куполе и разместили сплошь миллионы квадратных верст солнечных батарей. Поначалу часть полученной энергии шла на создание иллюзии Солнца, Луны и звезд, но со временем звезды осыпались, а солнце поломалось, и решено было обходиться без них. Потому предстоит нам всем жизнь во мгле.

Дальше, как водится, шли обыкновенные вовановские призывы разрыть до основания.

Прочитал я брошюрку (отпечатанную, кстати, в тех же супостатских странах) и хотел было посмеяться, но вспомнил, как нервно отреагировал Нафочка на мои слова о колпаке Ктулху.

М-дя… Паранойя заразительна.

День 2543

Вереск-то я посеял, но не абы как. Стоял у меня в саду пластиковый тазик почти античных времен, на треть засыпанный землицей, в него-то я и бросил две дюжины семян.

А сегодня глянул – поднимаются вверх бледные побеги. Более всего они напоминают ростки проросшей к июню в подвале картошки.

А у других – растут дружно по всему огороду.

Всюду, стало быть, жизнь.

Чую, следующим этапом ктулхулизации сельского хозяйства будет создание артельных гмызекурен: из Полярного Вереска будут гнать «Лысогорскую Гмызь».

Тем более что глашатаи сообщили – в помощь братским закалитникам, мерзнущим без мудрого руководства Ктулху, послана гуманитарная телега «Лысогорской»…

Народ встретил сию вещь без восторга. Даже ропщут – самим, мол, гмызи не хватает.

Но ропщут тихо. Можно сказать, неслышно.

Кабы я не умел читать в сердцах, то и не узнал бы ничего.

Четвертый кусок

День 2547

Взял вареной картошки (мясной) в термосе, горячей гмызи в другом термосе и пошел гулять – куда глаза глядят.

Глядели они в степь, но видели недалеко – тьма ведь.

А мне далеко и не нужно.

Шел, разгоряченный гмызью, верст не считал и орал во все горло «Степь да степь кругом!». Вурдалаков отпугивал. Или приманивал. Мороз ли тому виной или голос мой противный, но никаких вурдалаков мне не встретилось. Я уж совсем было решил лечь под ближайший сугроб, допить гмызь, доесть картошку и уснуть навсегда, однако сугробы всё как-то не попадались. Малоснежно.

Зато попался мне железный столп. В поперечнике – две сажени. А в высоту и не углядишь сколько. Спиралью поднималась по боковой поверхности столпа лесенка – узенькая, с два вершка. Конечно, никаких перил и ограждений. Со стороны столпа, впрочем, тянулись скобки, за которые можно было держаться одной рукой.

Почему бы и не подняться?

Первые метры дались тяжело – тянуло к земле, я дважды чуть не сорвался. Сорваться с трех метров глупо. Другое дело – с тридцати, но еще поднимись, до тридцати-то.

Я поднялся – крепка кукина гмызь.

И вдруг почувствовал, что дальше ноги сами несут. Восходящий гравипоток!

И не успел протрезветь, как поднялся на пару верст.

Открыл люк – и оказался по ту сторону Колпака Ктулху!

День 2549

Мне повезло – по ту сторону Колпака была ночь. Поначалу-то я расстроился – стоило подниматься на эту верхотуру из нашей гваздевской тьмы. Но потом (вернее, уже сейчас) сообразил: будь над Колпаком солнце, я бы ослеп. Пусть временно, но и того бы хватило. А еще в небе светил месяц, который я в первые минуты принял за ущербное солнце, – опять же отвычка тому причина.

При свете месяца поверхность Колпака напоминала шагреневую кожу, но долго рассматривать ее я не смог: над горизонтом показались вальки и, свистя и ругаясь, устремились ко мне. Говорят и пишут, что вальки интересуются лишь душами павших героев. Мне вроде бы бояться было нечего – во-первых, я не герой, во-вторых, еще жив. Но уж больно они были стремительны, вальки эти. Вдруг у них перебой с героями и потому сгодится и простой смертный? Я еле успел спуститься в люк и закрыть за собой крышку.

Вальки грозили, стращали, взывали к сознательности, но я на бабьи уловки не поддался и быстренько начал спускаться. У земли валькам не разгуляться – гваздевский дух, Гваздою пахнет, а запах этот валькам не по нутру.

День 2551

Пусть от валек удалось удрать, но до дому я бы все равно не добрался – больно далеко ушел. Спасли меня два обстоятельства: во-первых, Кука гонит гмызь на совесть, каждый глоток опаляет нутро всерьез и надолго. Во-вторых, я подобрал на Куполе гальку, очень похожую на обыкновенную, но, в отличие от нее, – теплую. Причем тепло распространяется на два вершка в каждую сторону. Я положил гальку во внутренний карман куртки, тем и жив. Верно, нагрелся камушек на Куполе. А может, из космоса его принесло?

А вдруг он радиоактивный? Но подобные вопросы стали приходить в голову только сейчас, когда я добрался до дому, кинул в котел брикет, сварил картошечки, поел и успокоился – для новых тревог.

Счетчик Холодкова-Гейгера, впрочем, молчит. То ли неисправен, то ли никаких радиоактивных лучей галька не испускает.

День 2552

Пришел тракторист Иван.

– Тепло у тебя, – говорит.

– Сердце горячее, – отвечаю.

– Я… Вот, принес… – Иван смущенно протянул мне старинную школьную тетрадь в косую линейку.

– Опять стихи? Знаешь, сколько я страху из-за твоей «Оды Алкоголии» натерпелся? Меня Нафочка и так и этак пытал, подавай, мол, ему автора.

– Это не стихи… Это в другом роде.

– Знаю, в каком другом.

– Ты почитай, почитай… – И Иван поставил полуштоф гмызи.

– Это что?

– Не видишь? Гмызь.

– Лысогорская?

– Обижаешь. Кукина.

– А по какому случаю?

– Да так… Для разогрева мозгов.

Мы разогрелись (я было давал слово не пить, но затянувшаяся Тьма отучила от легкомысленных зароков).

Я начал читать.

«Тридцать четыре года и два месяца тому назад свершилось эпохальное событие. Историки и прочая ученая братия должно быть, помнят, хоть и скрывают, что в тот день, 15 декабря 1988 года, первый и последний полет осуществил отечественный космоплан „Буран“. В газетах, которые в те далекие времена читать было не только дозволено, но и обязательно, подчеркивалось, что полет был осуществлен в автоматическом режиме и на борту космоплана не было ни души. Эта деталь настойчиво повторялась вновь и вновь, дабы в общественном сознании утвердилась как факт. Но поскольку сознание моего кума Соломона Нафферта и тогда было отнюдь не общественным, он засомневался и провел собственное расследование. Результат объяснил всё, в том числе и причину, по которой „Буран“ более не покидал поверхности нашей планеты. Не покидал, потому что миссию свою выполнил раз и навсегда!

Взлетел он в тот день действительно без единой души на борту.

Но приземлился, неся на борту наше будущее.

На „Буране“ был сам Ктулху!»

Я оторвался от рукописи.

– И зачем ты это пишешь?

Вместо ответа Иван налил гмызи себе и мне.

Что ж, достойный ответ.

День 2554

Не знаю уж отчего (впрочем, догадываюсь), но детей в Гвазде мало. Не заживаются дети-то.

Скептики считают, что Гвазда опустеет лет через сорок и безо всякой Тьмы и Мерзлоты. Демографический коллапс – по-умному.

Но правительство в очередной раз скептиков посрамило: ради охраны детства и материнства освоена «Лысогорская детская гмызь» и «Лысогорская дамская гмызь» – в оригинальной упаковке с сургучной печатью на горлышке.

Основные компоненты, правда, прежние – опилочный спирт, ацетон, нашатырь и легкая вода.

День 2556

По Гвазде поползли слухи – с Нафочкою неладно. С Нового года поместный поросенок не показывается на людях. Говорят, заперся на все замки и сидит в одиночестве. Почему – нет никаких предположений.

Может, тоскует о Свинляндии. Может, сошел с ума. А может, просто на Черном Дирижабле отчалил в Лысогорск, а нам и знать о том не положено.

Все допытываются у меня. Будто я знаю.

Да, я учился с Нафочкой в одном классе, но тогда он был не поросенком, а обычным мальчиком. Правда, и тогда у него уже проглядывали черты поросенка, но это вижу сейчас, сегодняшними глазами циничного библиотекаря.

День 2558

– Народ в Лисьенорской волости копал яму, глубокую, копал – и наткнулся на каменную трубу, – принес новость тракторист Иван.

– Каменную?

– Ага. Вроде римского акведука. Только это оказался не акведук, а салопровод.

– Откуда и куда? – спросил я.

– Что – откуда? – не понял Иван.

– Откуда, собственно, проводили сало по этому римскому акве… то есть салопроводу, и куда оно шло?

– Проводили, верно, из Свинляндии, а вот куда – не знаю. Должно быть, к западу от Периметра. Да не важно. Народ мигом смекнул, что к чему, и сало ведрами таскал, мешками, бадьями – кто во что горазд. Им, салом, греться хорошо. Изнутри. А там, за Периметром, недовольны – упало, понимаешь, давление сала.

Ктулху рвет и мечет. Велено Нафочке навести порядок, а не то его, Нафочку, самого… в возмещение ущерба. Вот он, Нафочка, и тоскует.

– А порядок почему не наводит?

– Наводит, отчего ж не наводит. Только Гвардия, разогнав народ, сама не будь дура, сала потаскала… Таких, как Нафочка, сотни не хватит.

День 2860

Ночью земля вздрогнула, а спустя пару минут донесся низкий гул. То рубль упал с Купола Ктулху, упал и раскололся на тысячу щепочек.

Хорошо, угодил прямиком в Упырячью Падь. А кабы на Гвазду рухнул?

День 2865

С завтрашнего дня, помимо денег, для покупки «Лысогорской» нужно будет предъявлять справку о сдаче полярного вереска. Заготконтора открылась на месте бывшего Дома культуры.

Норма сдачи – центнер в месяц. Для января и февраля сделали исключение – можно сдавать по три кило в день. Пустяки. Вереска столько, что накосить три кило – дело если не минутное, то на четверть часа максимум. Впрочем, мне-то что? Я «Лысогорскую» не пью.

За приветствие «Слава Ктулху! – Воистину слава!» из канцелярии Нафочки я получил четверть натуральной гмызи. Кука марку держит.

День 2868

Принесли повестку, мол, пора на митинг. От библиотеки велено представить не менее трех человек.

– А об чем речь? По какому, извиняюсь, поводу собирают люд? – спросил добродушно я (после кукиной гмызи я обыкновенно добрею процентов на шестьдесят, согласно градусу).

– По поводу Поросячьего Движения.

– А за здравие или за упокой? Лозунги какие писать?

– Лозунгов никаких не нужно. Дадут, если потребуется.

Вестник ушел, а я остался, гадая, где мне взять еще двоих: библиотечный штат со времен Капремонта ограничен одним мною, и то на полставки.

Но тут зашел тракторист Иван, за ним зоотехник Селифан, оба безработные и потому неорганизованные. Я их и организовал – сначала на троих, а потом на митинг.

Про Поросячье Движение ни слова. Говорили о том, что нужно животы положить на ремонт Купола, – раз, и славили Ктулху, который даровал нам в куполе трещины, дабы стало светлее, – два. То, что первое противоречит второму, никого не смущало: народ усиленно пьет «Лысогорскую»…

День 2870

Листая старые газеты, я вспомнил, что Ктулху прежде был многоглавцем. Головы интриговали, заключали меж собой союзы «против», и в итоге их, голов, съевших всех остальных, осталось две. Надолго ли? Или это – устойчивая пара?

День 2874

Ввели новый налог в пользу бедных, чтобы каждый мог пить «Лысогорскую» в гмызепитейных пунктах. Брать его, разумеется, будут тоже с бедных.

Заплатив налог, каждый наляжет на «Лысогорскую», стараясь хоть как-то возместить потери, и тем приблизит всеобщую гмызитизацию населения.

День 2876

К нам приехал Иван Гельсен, будет рассказывать о новом способе истребления вампиров – простом и общедоступном.

Жду лекции с нетерпением.

День 2877

Ваня Гельсен поведал о том, как, выпив впервые мерзавчик «Лысогорской Особой», он шел по лесу в блаженном состоянии. И тут на него напали вампиры! Но, вкусив крови, изрядно сдобренной гмызью из полярного вереска, нечисть скончалась в страшных судорогах. Следы от укусов зажили очень быстро, а главное, никаких последствий тот случай не вызвал. Ваня даже показал справку от комиссии по чистоте крови: вампирячьих телец в анализах не обнаружено.

Вся остальная лекция свелась к восхвалению «Лысогорской» с примерами, как бабушка Ладушка выпила дамской «Лысогорской Гмызи», в поле на нее напал вампир и скончался в судорогах. Затем внучка Пампушка выпила «Детской Лысогорской», на нее напал вампиреныш и скончался в страшных судорогах. И так далее и тому подобное… Без вариаций. В страшных судорогах.

На выходе продавалась «Лысогорская Особая Специальная» в затейливой бутылке. По цене много дороже кукиной.

Некоторые купили и тут же, за углом, распили. Однова живем!

Потом пошли на гмызераздаточный пункт и добавили уже «Лысогорской Общедоступной». А уж совсем потом отправились искать вампиров.

Я же зашел к ведьме Куке и взял полуштоф.

И привычнее, и дешевле, и вампиров искать я сегодня не настроен.

День 2879

По личному указанию Ктулху сегодня проводились гонки поместных поросят. Мы, ясное дело, переживали за Нафочку. И Нафочка не подвел! Прибежал третьим, впереди лишь Особо Доверенные Хрюнди.

Он бы и Особо Доверенных обогнал – но нельзя. За подобное можно и пятачка лишиться.

День 2879

На Гваздевскую стужу нашелся покупатель, некий супостатный миллиардер-изобретатель. Зачем ему стужа – неясно, но с завтрашнего дня по миллиону кубометров морозного воздуха будет поступать куда-то далеко. Или по десять миллиардов – деталей сделки не знает даже Нафочка, который и рассказал мне новость.

День 2883

Началось! Где-то задул огромный вентилятор и погнал наш морозный воздух незнамо куда. Вместо него из-под земли повалил воздух не то чтобы горячий, но все-таки не минус семьдесят. Я вспомнил школьную физику и теперь полон мрачных предчувствий.

День 2884

Предчувствия меня не обманули!

Теплый воздух, насыщенный парами воды, поднялся к Куполу и там охладился. Вода сконденсировалась и замерзла, получились сосульки. И теперь сосульки падают с Купола!

Всем рекомендовано прятаться в погреба, а выходить только под стальными зонтами.

Да где ж их взять?

День 2887

Сосульки продолжают падать, но выяснилось, что падают они не хаотично, а на определенные места. Преимущественно отхожие. Вероятно, это связано с рельефом Купола: вода бежит по каким-нибудь укрепляющим ребрам, где и намерзают сосульки.

Утром трехметровая сосулища угодила аккурат в общественный нужник северо-восточного района Гвазды. По счастью, в нем никого не было: простота и народность нравов позволяет гваздевцам опорожняться где угодно – во дворах, в подворотнях, да хоть и на улице.

Это и позволило обойтись без человеческих жертв.

День 2890

Ледопад продолжается. Целые улицы стали опасными для жизни – те, что расположены под швами и трещинами Купола Ктулху.

По счастью, мне повезло – надо мною Купол гладкий.

Но народ ропщет – пока в подвалах и шепотом.

На днях тракторист Иван приходил и спрашивал дорогу к Опоре Ктулху – той, по которой я поднимался на Купол.

Я рассказал, но предупредил о вальках.

День 2893

Вид у тракториста Ивана был потрепанный – царапины, ссадины, синяки.

– Вальки? – спросил я.

– Нет. Укорытники. Но тоже крылатые, так что большой разницы нет – Иван достал из кармана пузырек, в котором бесновался укорытник – серый, чешуйчатый, и правда с крылышками.

– Разница есть. Валька – она поболее тебя будет, а этот с таракана.

– Зато их, тараканов, не счесть. Налетели, и давай кусаться, щипаться, плеваться. Еле спасся.

Иван ушел, оставив укорытника мне – для опытов.

День 2897

Укорытника я поместил в пустой штоф темного стекла с навинчивающейся стальной пробкой. На всякий случай.

Он попищал немножко, потом угомонился. Ну, думаю, сомлеет. Ан нет, не сомлел. Сегодня у него в бутылке уже и стол, и кресло, и три телефона на столе. Все взято будто из воздуха. Будто – потому что еще Михайло Васильевич знал, что если где-то прибыло, значит в ином месте и убыло.

И точно: крохотный золотой розенкрейц, что подарила мне когда-то фея, вдруг превратился в медный.

День 2900

Укорытник обзавелся дачей-дворцом, парком автомобилей и тремя аптеками. И как только в штоф все влезло!

Сегодня он прислал мне бумагу: уведомление о повышении тарифов за пользование силой гравитации. Видно, трех аптек ему мало.

Перехожу ко второй стадии эксперимента.

День 2002

Залил в штоф «Лысогорской Особой».

Укорытник выдул ее и просит еще. Добавил дуста. Хоть бы что.

День 2004

Тайком развел огонь и сутки кипятил бутыль с укорытником.

Не действует.

День 2006

Вышел в поле, туда, где сквозь трещину в Куполе падает солнечный свет.

Ох, как заверещал укорытник! Провокация, кричит, нарушение суверенной ктулхукратии!

Но когда солнечный луч пал на штоф – испарился.

Теперь я думаю: быть может, Купол создан во благо укорытников?

День 2010

Из Забугорья поступила новая порция теплого воздуха. Купол продолжает трещать. Солнышка сквозь трещины всё больше.

Температура поднялась до минус десяти (по Фаренгейту, разумеется).

Падающая сосулька повредила Пямятник Ктулху. Сорок человек, находящихся поблизости (на митинге в поддержку Двуединого Ктулху), задержали на сутки, после чего приговорили к штрафу и отпустили.

Говорят, Ктулху не хочет быть Двуединым. Что-то грядет…

День 2012

Плюсовая температура – пока только по Фаренгейту.

Но вереск сохнет на корню, а там, куда падают солнечные лучи, вовсе гибнет.

И Кудряш озабоченный. Пришел, взял книгу «Лихорадки острова Борнео» и напросился на обед. За третьей рюмкой гмызи (гмызь, конечно, кукина, а рюмки железнодорожные) сказал, что его одолевают мрачные предчувствия.

Меня, признаться, тоже.

День 2015

Предчувствия не обманули!

Весна есть весна. Купол стал греться, да плюс еще сквозь все более широкие щели прибилось солнышко, и среднесуточная температура в Гвазде поднялась до минус пяти (Цельсия).

В таких условиях все, кто употребляет «Лысогорскую Особую» – а таких большинство, – начинают чувствовать, что у них вот-вот закипит кровь, в которой оказалось изрядно аммиака.

Правительство в великой милости разрешило мигрировать на Север, к Таймыру и дальше.

Народ покидает родимые местечки и молча бредет вверх по глобусу.

Лишь мы, стойкие приверженцы истинной гмызи, не чувствуем никаких неудобств – кроме моральных. Ведь у каждого из нас среди «лысогорцев» есть если не родные, то друзья…

День 2918

Нафочка в отчаянии: в связи с весенним потеплением (термометры показывают уже плюс одиннадцать) планы по продаже холода Забугорным Супостатам срываются, но из Центра заявили, что задачу дать холод казне с Гвазды никто не снимает. И пригрозили «Указом о введении ответственности за недостаточно восторженный образ мысли».

День 2519

На улице плюс пятнадцать Цельсия. На улицах и в домах находят комки тающей протоплазмы. Такова судьба любителей неправильной гмызи. Ктулху объявил план эвакуации в Заполярье: по предъявлении десяти пустых бутылок «Лысогорской» человек получает место в Ледовом Караване.

Посмотрел записи и вижу: часто путал даты. Решил не исправлять: вдруг это – парадоксы Времени?

День 2521

Глашатай бегал по Гвазде и кричал, что-де без паники, Великий План Великого Ктулху по выходу из временных неудобств спасет отечество, и ура!

Народ на «ура» отзывался вяло – одни отсиживались в леднике, дожидаясь эвакуации, другие медленно таяли, третьи, вроде меня, выпалывали огород от остатков полярного вереска.

Скоро сажать летнюю картошку!

Лишь недотыкомки, прилетевшие с юга, галдели в ответ воплям глашатая. Наверх это подается как бурное одобрение мудрых решений.

Пятый кусок

День 2527

Ударная Неделя: все сознательные гваздевцы ищут и сдают стеклотару.

Я, конечно, в рядах сознательных.

Стеклотара идет на реконструкцию Купола. Ее, стеклотару, переплавят, добавят секретные компоненты, перемешают и раскаленной массой станут покрывать Купол. Будет много прочнее прежнего: застыв, масса превратится в бронестекло. Из космоса Купол будет сверкать, как бриллиант.

Под шумок часть массы передули опять на бутылки, а бутылки опять сдали. Таким образом, Гвазда задание Ктулху выполнила и даже более того.

День 2529

Началась обмазка купола. Но гваздевцев к такой ответственной работе не допустили. Западную часть купола мажут инцы, восточную – понцы.

Тракторист Иван ругается. Думал, хоть что-то заработать дадут, а тут, понимаешь, инцы-понцы сплошные.

Мне Нафочка по секрету сказал, что реально сданной стеклотары – пятнадцать процентов от Плана Ктулху. И кабы не моя инициатива (передувка стекломассы на бутылки и обратно), неизвестно, усидел бы он, Нафочка, в поместном кресле.

День 2531

Инцы-понцы работают вовсю. Понцы тихо, спокойно, а инцы – шумно, с западной стороны Купола постоянно раздается мать-мать-мать-мать…

На дальней полке нашел редкое издание де Кюстина «О богобоязненности и ктулхупокорности гваздевских обывателей». Нашел и прочитал. За истекшие полтора с лишком века богобоязненность, пожалуй, поуменьшилась, зато ктулхупокорность возросла. Всё по Ломоносову…

День 2533

Многие активисты и функционеры Свиняче-Поросячьего Союза вдруг поменяли масть, иные похудели, а некоторые и вообще копытца отбросили. Официальная версия – свинский грипп, но подозревают, что дело гораздо серьезнее.

Нафочка очень волнуется.

День 2535

Вчера вечером, за пять минут до полуночи, инцы и понцы встретились на меридиане Гвазды. Восстановление Купола завершилось! План Ктулху был выполнен минута в минуту.

Затем началось празднование Вальпургиевой Ночи. Гуляли хорошо, но перед рассветом вспыхнул межнациональный конфликт, и с Купола посыпались ремонтники. Инцы при падении издавали звонкое «инц», а понцы – смачное «понц».

Нафочка сказал по секрету, что так и было задумано: теперь ремонтникам платить не нужно.

Ктулху мудр!

День 2537

Ведьма Кука придумала новую гмызь под названием «ктулховка».

Подегустировали.

Хорошая.

Странно одно: «сталинка», «хрущевка» и «брежневка» – это квартиры, а «ктулховка» – гмызь…

2540

А у нас тепло! Сумеречно, конечно, свет пробивается лишь через узкие щели, залитые стекломассой, отчего небо кажется покрытым светящейся паутиной. Но тепло.

Свиняче-Поросячий Союз провозгласил новую политику:

– Грейтесь!

День 2545

И мы греемся, более того – преем. У многих грибы прямо по телу расти стали, пока мелкие, одним словом – лишаи. Темно, тепло и влажно: испарения земли конденсируются на Куполе, но теперь не в сосульки превращаются, а капают в жидком виде назад, на обывателей.

От лишаев помогает гмызь, по стопке три раза в день наружно.

Только кто ж ее будет переводить – наружно-то?

День 2549

Саблезубые выползни от жары взбесились. Бросаются на людей средь бела дня. Оно и плохо, конечно, зато днем пусть сумеречным из-за купола, их легко уничтожить. Пока выползни покусали с дюжину гваздевцев, никого до смерти. Их потери – пять выползней. Это радует.

День 2554

Ночью заходил Вован, агитировал вступить в Великий Красногваздевский Проект (б).

– А что такое (б)? – опасливо поинтересовался я. – Я, смею надеяться, не такая уж (б), чтобы…

– (б) – это совсем другое – перебил меня Вован, – (б) – это будущее. А Свиняче-Поросячий Союз – это прошлое, бросай его!

– Как мне его бросать, если я в нем не состоял и не участвовал.

– Тем более бросай. У нас тебе и членский билет выдадут, и потом, после полной и окончательной победы, к знаменательным праздникам паек получать станешь – когда банку кофия, когда зеленого горошка…

Я отнекался, сказав, что годы не те.

Тогда Вован начал просить посильное пожертвование.

Я налил.

Вован немедленно выпил и сказал, что занесет меня в список сочувствующих.

И ушел.

Тепло Вовану на пользу не пошло, и я долго проветривал комнату, даже прыскал чесночной гмызью.

День 2558

Никогда не узнать, где найти, где терять. Эту строчку из простенькой песенки я выберу девизом, если когда-нибудь мне пожалуют потомственное дворянство. Давеча я разбрызгал по комнате чесночной гмызи – и надышался ею до самого мозга костей. А ночью вызвали к Нафочке – срочно и неотложно. Оказалось, поместный поросенок подхватил насморк и, боясь, что это не просто насморк, а поросячья чумка, захотел составить завещание. А меня он выбрал в душеприказчики.

Когда я пришел в покои болящего, там был врач – не наш Кудряш, а столичная штучка. Едва я подошел к дивану, на котором возлежал поросенок, как врач побледнел и тут же покрылся пузырями.

Оказалось, что он и не врач, а тайный вампир-оборотень, который настоящего-то врача слопал и принял его облик, не иначе чтобы извести и поместного поросенка.

Теперь вампир помещен в осиновую клетку, а Нафочка, передумав умирать, написал на меня представление к награде и отправил в Лысогорск курьерской почтой.

День 2563

Сегодня на огород упала бутылка. Сверху. Я было подумал, что это заблудившийся инец или понец балует, с купола бросает пустую тару. Поднял бутылку, посмотрел. Горлышко закрыто пробкой и облито красным сургучом. Внутри – листок.

Сквозь толщу зеленого стекла я прочитал:

«В детстве я мечтал выучить английский язык, стать мастером карате, овладеть высшей математикой, служить в армии, побывать на Марсе.

Сбылось лишь одно.

Я – на Марсе».

День 2565

Ктулху обзавелся новыми друзьями. В друзья на этот раз назначены горские князья Такой-то и Сякой-то. Князьям обещаны стада баранов и царские кафтаны. Глашатаи уже призывают гваздевцев записываться в бараны, но народ на призыв поддается плохо. Многие из поддающих(ся) еще не оправились от лысогорской, а иным и не суждено оправиться.

Мне же интересна судьба друзей старых.

Неужто ни кусочка не осталось? Не печальтесь, пейте гмызь от ведьмы Куки и смотрите на Луну без гнева и пристрастия. Пока есть на что смотреть.

Пройдет еще лет сто или двести, и тогда выяснится, что и Луна, и звезды, и даже само Солнце – всего лишь отблески подземных огней, падающие на Купол Ктулху сквозь жерла вулканов. Иллюзия.

День 2571

Сегодня глашатай прокричал мартобрьский (дня примирения с Йот-Шагготом) Указ Ктулху, в котором говорилось:

«Неусыпно заботясь о росте благосостояния вверенного Нам народа, Повелеваем: отныне и вплоть до особого распоряжения двигаться вне дома с установленными и включенными проблесковыми маяками. Одновременно с этим подавать звуковые сигналы».

Возможно, во времена Тьмы это имело практическое значение. Однако пока Указ добрался до Гвазды, Тьма превратилась в довольно-таки светлые сумерки. Но сохранилось значение экономическое: установка проблесковых маячков и гуделок производится только в специально на то аккредитованной компании за приличную сумму. Нахождение же на улице без маячков и гуделок наказывается административным четвертованием.

Мне по знакомству поставили и фирменный спаренный маячок, и привилегированную гуделку, которая приятным меццо-сопрано поет: «Слава Ктулху, весело живем, слава Ктулху, песенки поем».

День 2573

Принята новая программа обязательного страхования на случай обрушения Купола Ктулху. Каждый подданный, независимо от пола, возраста и сословия, обязан застраховать жизнь, имущество и здоровье (именно в таком порядке предписывает Указ) в специально на то уполномоченной конторе «Ктулхустрах».

Народу объясняют, что все это во имя человека и на благо человека.

Означает ли это, что Ктулху – человек?

День 2577

Над Куполом – лето, а под Куполом – пекло. Раскаленный небосвод ночами светится темно-вишневым светом.

Сегодня все получили счет за «летнее отопление». И не маленький счет!

Народ безмолвствует.

День 2579

От жары либо по иной причине, но вся поросячья колония Гвазды ведет себя очень странно: ходит строем и время от времени кричит:

– Пятак к пятаку! – поднимая правую переднюю ножку до уровня уха.

Сегодня я, изнывая от жары, пришел к колодцу, а там три штурмовика молодежной секции Свиняче-Поросячьего Союза. Оглядели меня маленькими глазками, и вдруг один как завизжит:

– Пятак к пятаку!

Я ответил:

– К пятаку пятак!

Они приняли стойку «смирно».

Я скомандовал: «Вольно!» – и отпустил их по домам.

День 2583

Свершилось!

Законы физики оказались сильнее законов Ктулху – по крайней мере, на какое-то время.

Раскаленный воздух под Куполом создал подъемную силу – и Купол снесло! Подобно гигантскому монгольфьеру, вернее полумонгольфьеру, Купол поднялся и медленно поплыл в сторону Кавк-Азии. Плыл он долго, потому что огромный. И сейчас все еще продолжает плыть, но северные наместничества уже видят Солнце!

Народ суетится. Кто-то кричит «Ура!», кто-то сжигает членские билеты Свиняче-Поросячьего Союза.

Я, впрочем, не волнуюсь. Билетов у меня – только трамвайные, тридцатилетней давности, которые потихоньку превращаются в Знаки Ушедшей Эпохи.

Сижу, пью гмызь, а за здравие или за упокой – будет видно.

День не помню какой

Целый месяц не брал я в руки ничего, кроме шашек. Одну шашку в левую руку, другую в правую – и вперед, за дело свинячества-поросячества! А вышло все до обидного просто: забрили!

Едва край Купола Ктулху скрылся за горизонтом и солнце – натуральное, круглое – начало высвечивать мерзости и пороки современного бытия, как из Лысогорска пришла депеша: срочно созвать местное ополчение! Созвать и отправить на границу с Бухазией, в которой проживают наши братья по Двери, стенающие под пятóй Сына Мешка.

Какая дверь, кто такой Сын Мешка, объяснять не стали, да я и не прислушивался, наивно полагая, что меня это не касается. Не юнец, чтобы в ополчение записываться-то.

А ночью за мной пришли. Дали полчаса на сборы, и всё. Теперь я поручик Гваздевского полка, под моим началом взвод гваздевских обывателей, и…

Опять поперло! Беру в руки шашки и воодушевляю гваздевцев:

Братцы! За свинячество! За поросячество наше!

День непонятный

Итак, Гваздевский Добровольческий полк занимает стратегически важную позицию в Краснотыльске. С одной стороны – Черное Ущелье, с другой – наша отчизна. И вот из этого Черного Ущелья ползут по направлению Краснотыльска жутьлианы – мясистые растительные червяки длиной в десять метров, в двадцать, а зазеваешься – и в целую версту. Если лианы преодолеют рубеж, доползут до гваздевских черноземов, укоренятся и пустят новые ростки, все наше свинячество-поросячество потонет в зеленых джунглях.

Оно нам надо?

Вот и рубим эти лианы кто лопатой, кто топором, а я вот шашками наловчился.

Дело не такое простое – сок (или кровь?) жутьлиан едкий, и если даже крохотная капелька попадет на кожу, то выест язву до кости. Защитных костюмов не подвезли, а злые языки утверждают, что их давно продали на сторону. На ту сторону, что за Черным Ущельем.

Обходимся кто чем. Я вот надеваю скафандр Юрия Гагарина, купленный по случаю на распродаже. Незаменимая вещь!

Ну вот, опять из ущелья поперло.

К пятаку пятак! Ура! Но пасаран!

День 2637

Не уверен, но пусть будет такой, чем не будет никакого. Тем более что сегодня сделано открытие: жутьлианы ползут на гмызь!

Нужно будет использовать.

А Ктулху, ходят слухи, опустился на дно Славного Моря. Решил немного отдохнуть.

День 2640

Если жутьлианы мелко порубить и высушить на солнце, получается буро-зеленый порошок. Смешанный с кремом для бритья, он удаляет щетину чище любого «жиллета» – без порезов и раздражений. Это открытие я сделал случайно, по наитию. Завтра попробую добавить сабур в гмызь.

День 2642

Что-то бумкнуло в тылу. Говорят, что это резвятся сторонники прометеевых батареек.

Наверное, вранье. Просто жутьлиана попала в водовод. Но кто ж признается, что пропустил жутьлиану?

Наверное, будут просить Ктулху подняться со дна моря…

День 2649

Эпохальное событие! Коренной поворот в истории! Мы возвращаемся к нашим корням! Отныне старшие по чину обращаются к младшим просто – «Эй, свинья!», а младшие к старшим «Ваше свиномордие!».

Детали еще будут уточняться в комиссии по чинам и титулам.

Я попросился в комиссию в качестве представителя провинциальных экспертов-словесников. Просьбу подкрепил бочонком гмызи.

Надоели жутьлианы, во сне вижу их в гробу.

В моем гробу. Я лежу, а они обвивают, обвивают…

День 2654

Сегодня состоялись переговоры Медной Девы и Сына Мешка. О чем они переговаривались, неизвестно, но только с нынешнего дня жутьлианы велено считать реликтовой фаунофлорой, занесенной в галактическую красную книгу, и трогать не сметь. Если куда-то не туда поползет, нужно встать на пути и уговаривать.

День 2656

Секретный протокол переговоров Медной Девы и Сына Мешка недолго оставался секретным. Проблему жутьлиан решили путем создания международного консорциума с привлечением средств пенсионных фондов. По дну Мрачного Моря построят жутьлианопровод, что, по мысли высоких договаривающихся сторон, существенно снизит остроту проблемы.

Нас демобилизуют.

За службу мне вручили знак бронзового пятачка шестой степени с правом ношения во дни воинской славы.

Интермедия: в системе двойной звезды

Волчья яма, в которую я угодил, выбросила меня в систему двойной звезды. Сидел без связи и вздыхал. Но недавно понял, что следует делать: писать вилами по воде. Странным образом это открывает путь во всемирную паутину.

Только вот вилы тяжелые, никак не приноровлюсь…

Итак, планета типа «пузырь», полая, и живут, само собой, на внутренней стороне пузыря. В центре два солнца, белое и черное. Белое дает свет, а черное – тьму. Когда активно первое, здесь день, когда второе – ночь. В самом-самом центре пузыря – темное облако, и что в том облаке, никому не известно.

Куда ни глянь – земля, великая и обильная. Горизонта нет, но как-то и без него неплохо.

Атмосфера тоненькая, едва ли метров триста в толщину. Но у земли она густая – по крайней мере, в экваториальных областях. Считают, что это происходит за счет вращения пузыря. На холмик еще подняться можно, а вот на самую маленькую горку уже нет – задохнешься, и потому даже невысокая гряда становится непреодолимым препятствием.

Живут здесь преимущественно два вида: малы и фемалы.

Малы – народ бесхитростный. Осознавая сие, они постоянно стараются быть настороже: носят черые одежды, бранятся, даже глядя на небо, и вообще стараются напустить на себя вид суровый и страшный.

Однако ж помогает плохо. Каждый проходимец околпачивает мала по три раза в год, оттого мал еще более стискивает оставшиеся зубы и глядит на мир исподлобья: продали, сволочи…

Фемалы же умны и проницательны и потому частенько грустят, предчувствуя.

Что именно они предчувствуют, зависит от погоды. В дождь, например, они предчувствуют повышение налогов.

Когда светит Черное солнце, на небе видны огоньки городов, расположенных на той стороне Пузыря. Огни эти есть предмет изучения не астрономии, но географии. Мы знаем города Афины, Токио и многие другие, а также Карибское и Саргассово море.

В дни штормов и бурь ветер срывает пену с верхушек волн, и она падает прямо на нас. Это называется дождь. Бабки же считают, что это анчутки на нас поплевывают, если не сказать хуже. Великий мыслитель древности Ли Нен установил кривизну внутренней поверхности Пузыря, а с ней и диаметр Волчьей ямы. Она оказалась равна ста восьмидесяти трем миллионам Ри.

Ри – это мера длины, равная росту Великого Правителя в день его первой тронной речи.

Таким образом, правитель буквально является мерой всего. Расстояние между Летней и Зимней резиденциями при правителе Пе составляло сорок две тысячи Ри, а при нынешнем правителе Дрю – всего тридцать девять тысяч. Толщина Пузыря остается загадкой. Еще правитель Иван Осторожный запретил рыть колодцы глубже десяти саженей. Вдруг Пузырь от прокола сдуется и Волчьей яме придет конец?

Но сегодня мы знаем, что и верста вряд ли предел. Есть даже предположение, что толщина бесконечна и ничего, кроме Волчьей ямы и стен Пузыря во вселенной не существует.

Но как тогда быть с фактом вращения Пузыря, на что указывают физические опыты мэтра Кориолиса?

Всю ночь на Драконовым Хребтом грохотало, сполохи озаряли склоны гор, а наутро на огороде приходского аптекаря оказалась фанерная картина, слегка обгоревшая с краю. На картине изображен был воин пряничного вида с коротеньким ружьецом в руках. Вокруг воина было выписано старославянской вязью: «Дал присягу – назад ни шагу».

Фемалы считают, что за Хребтом было очередное сражение царя Михрютки с трехголовым Горынычем. Малы же уверены, что голов было не менее пяти. Я предложил вырыть тоннель – таким образом мы попадем в соседнюю долину.

– А нужно ли нам попадать в соседнюю долину? – спросил меня староста Шмых.

Но противиться моему решению не стал, напротив, дал заступ и кирку. Стоило мне углубиться в отрог Драконьего Хребта, как в земле образовалась фиссура и утянула меня из Волчьей ямы назад в библиотеку.

Шестой кусок

День 3012

– Не время шастать по Замкнутым Мирам, – сказал мне Вован, когда я пришел в себя. – На нашу землю пришла беда.

– Опять?

– Разумеется.

– И что на этот раз?

– А ты выйди, погляди.

И я вышел. Горе, постигшее Гвазду, способен понять только Истинный Патриот.

Есть у нас национальная игра – «Три Поросенка».

Суть ее проста: поросята должны отстоять свой дом и захватить дом противника. Иногда игру строят от обороны: два поросенка запираются дома, один атакует дом противника. Иногда игру строят в атакующем ключе: один дома, двое в атаке. Иногда дерзкий тренер всех трех снаряжает в атаку, а тренер робкий – всех трех запирает дома. Случается, что целиком запирается и та и другая команда, и тогда зрители довольствуются нулевой ничьей, с каждым годом это случается чаще и чаще.

Но вчера гваздевские Хрюши проиграли лавенским Чушкам. И это бы полбеды, да встреча была знаковой, победитель приглашался на Столовую Гору. Лично я на месте поросят не очень-то и стремился бы на гору с подобным названием, но…

Нафочка очень расстроился. Он лично присутствовал на трибуне, а Хрюши так его подвели… Вслед за неудачей команды Хрюшей в Гвазде объявилась мышиная истерия. И добро бы одни мыши болели, так нет, и поросята, и люди одинаково ей подвержены.

Вот и давеча продавщица сельпо Клава, отпуская ведьме Куке мешок сахару, вдруг как завизжит, как начнет биться головой о стену:

– Подлая я, подлая! В Африке дети голодают, а я шестую яхту строю!

Не стоит и говорить, что не только шестой яхты, но и первого велосипеда у Клавы нет. Мышиная истерия разит налево и направо.

День 3022

Подготовлен Указ о сокращении в Гвазде количества часов в сутках, но конкретные меры предложено выработать на местах.

Нафочка, само собой, доверил это дело мне.

Я, недолго думая, создал проект:

1. Вместо часов вводятся периоды.

2. Всего периодов будет три.

3. Первый период – между завтраком и обедом.

4. Второй период – между обедом и ужином.

5. Третий период – между ужином и завтраком. Сделал поправки, внеся концепцию «классово-дифференцированного времени».

У богатых будут еще часы «до полдника» и «после полдника».

У бедных обед и время «до и после обеда» отменяются вовсе.

В глубинах Вованограда сегодня опять рвануло.

Вован со товарищи готовится идти по пути народовольцев. В Гвазде будет строиться завод «черных лампочек».

Если эту лампочку включить, то, в зависимости от мощности, образуется зона тьмы от полуметра до трех метров в поперечнике. Одновременно с этим в сеть начнет поступать электричество.

«Лампочка Ктулху» – так назвал я ее.

День 3029

Завтра после капитального ремонта вступит в строй первая очередь нового Купола Ктулху.

Жертв и разрушений не ожидается, но гваздевцам рекомендуется не выходить из погребов.

Нафочка мужественно будет встречать открытие на трибуне.

Мне прислан гостевой билет. Выпив для храбрости стопку гмызи (лучшей, кукиной) – я на открытие не пошел.

Сказался больным.

Гостевую трибуну обломком раздавило напрочь.

В Гвазде объявлен трехдневный траур. В связи с предстоящим визитом в Гвазду личного Глаза Ктулху траур сократили до двенадцати часов.

Всем велено вымыть город с мылом, а у кого мыла нет, то так, тряпкой.

Домовые очень недовольны.

День 3033

Глаз Ктулху решил в Гвазду не ехать. Боится, вдруг еще что-нибудь сверху упадет.

Городская чистота пропадает зря.

Траур возобновили.

Удивительнее всего, что Купола-то никакого нет, частично распродали, частично сам улетел. Но средства на восстановления отпущены, и все официальные лица делают вид, что он – существует. Оказывается, давешне падение куска Купола было не чем иным, как покушением на свинячье достоинство. Ни более ни менее. Ну а поскольку Купола нет, кусок сначала подняли в небо на Черном Дирижабле, а уж потом уронили.

Присматриваются ко мне – отчего я избежал участи Жертвы. Объясняю просто – гмызь…

Но, чувствую, все равно подозрения остаются. Странные мысли одолевают меня. Вот прежде, когда над Гваздой и всей Лысогорской Империей был настоящий Купол Ктулху, держава жила за счет того, что солнечные батареи Купола поставляли электричество для Супостатии и прочих шведов.

Сейчас Купол существует лишь в бюджетной ведомости по графе «расходы», однако Гвазда все ж дышит, ноги не протягивает.

Вдруг цель Купола была иной?

Пойду, куплю гмызи – ночью, чую, придет Вован, обсудить ситуацию.

Не купил. Нет теперь в лавках гмызи. Вся пошла в Лысогорск.

По знакомству ведьма Кука одарила полуштофом, но, говорит, сейчас за каждым глотком учет, учет и еще раз учет, бо гмызь есть гваздевская нанотехнология.

Об этом мы всю ночь и толковали с Вованом. От него попахивает, все-таки разложение берет свое, и никакие дезодоранты не помогают – да он ими и не пользуется.

Оказывается (по Вовану) смысл Купола Ктулху заключается в том, чтобы прикрыть нашу державу, изолировать ее от остального мира. Там, в другом мире, нет ни вурдалаков, ни валькирий, ни ведьм настоящих, ни даже хливких шарьков. Вот и построили Купол. Сам Ктулху не то что Купол, курятника не смастерит. Всё делали супостатные мастера.

А сейчас, спросил я, что будет сейчас, когда Купол рухнул?

Рухнул он по ненадобности, ответил Вован, поскольку проблему решили радикально: наш мир интровертировали, и теперь мы живем в Волчьей яме, вселенной-пузыре, и ни на кого, кроме самих себя, влиять не можем.

Я, признаться, растерялся. Что делать, спросил.

– Что делать? – хитро прищурился Вован. – Тем, кто живой, – жить, а нам – учить вас жизни. Если можно мир инвертировать, не исключено, что можно и эксвертировать. А и вообще, вдруг здесь даже лучше? Если строить царство всеобщего свинства, то почему бы не в одной, отдельно взятой вселенной – Волчьей яме? – Вован еще раз хитро прищурился.

– И почему? – тупо переспросил я. Всю гмызь выдул Вован, что привело меня в мрачное состояние духа.

– Вот-вот, вы, батенька, вижу, не безнадежны. Именно в отдельно взятой! Нет враждебно-капиталистического окружения – это раз, нет соблазна отсидеться где-нибудь в стороне, поскольку этой стороны просто не существует, – это два, и наконец, нет и политической проститутки Троцкого, это три! Последнее, признаюсь, воодушевляет больше всего! – И Вован заразительно рассмеялся. Настолько заразительно, что я и сейчас смеюсь, хотя Вована давно и след простыл – не без помощи полынного дезодоранта.

Получается, можно жить в Волчьей яме и не знать, что в ней живешь? Думать, что пред тобою вся Вселенная, начиная с Луны и кончая бесконечностью, а на деле ты – муха в стакане?

Весело…

Хотя вывод Вован сделал верный: если все мы – мухи в стакане, то следует этот стакан хотя бы привести в приличный вид.

Сел писать прожект: «Как нам обустроить стакан». Сегодня Союз Поросят праздновал День Красного Пятачка. Когда-то давным-давно пятое декабря был красным днем в календаре.

День 3051

Из Лысогорска прислали плакаты, велели расклеить в общественных местах. Плакаты призывают к «борьбе с зажравшимися».

Кто такие «зажравшиеся», пока неясно. Ждем заявление Ктулху.

Видно, грядет новая чистка в рядах Свиняче-Поросячьего Союза.

Нафочка на всякий случай перешел на диету. Пьет гмызь, ею же и закусывает.

На поросячество обрушились несчастья. То взрывы, то пожары, то конка перевернется, то грипп мелкопятачковый. Народу гибнет – ужас!

Поговаривают, что виной всему – «зажравшиеся» и сам Ктулху готовится объявить им беспощадную войну. Сегодня в Гвазде прошел митинг Свиняче-Поросячьего Союза, где все, а в первую голову Нафочка, пообещали Великому Ктулху найти и вычистить из своих рядов «зажравшихся», из-за которых всеобщее процветание задерживается на неопределенный срок. В каждом учреждении следует провести подобные митинги, в том числе и в моей библиотеке. Поскольку в ней работаю я один, следует привлечь читателей.

А как?

Я распустил слух, что к нам едет Шерлок Холмс, в рамках турне, посвященного выходу его новой книги «Шерлок Холмс и принцесса-квартеронка». Я, наверное, слишком уж постарался. Народу на встречу пришло куда больше, чем я ждал, а ждал я человек двадцать, ну тридцать. Больше-то и в библиотеку не поместятся. А тут…

Пришлось импровизировать, поставить старую кафедру-трибуну на террасу, рядом – стол с тремя стульями – почетный президиум, и надеяться на Авося.

Но Авось все не шел, а народ прибывал. Были даже корреспонденты из проктулховского «Гваздевского вестника» и как бы оппозиционного еженедельника «Слава Власти!», плюс поросенок от молодежного издания «Свои Свинки».

Я начал лихорадочно готовить речь: мол, так и так, дорогие гваздевцы, Шерлок Холмс должен был уже быть, но его перехватили «зажравшиеся», – и далее обрушить на зажравшихся волну народного гнева.

Но тут толстяк, что уже минут пять вертелся около трибуны, щелкая коллекционным аппаратом «ФЭД», повернулся ко мне и сказал:

– Похоже, пора начинать!

Он снял куртку с накладным животом, выпрямился во весь рост и…

Это был Шерлок Холмс! О том, что происходило перед публикой, известно всем, постарались корреспонденты «Гваздевского вестника» и «Славы Власти», но интереснее всех, на мой вкус, вышло у поросенка из «Своих Свинок».

Но самое интересное случилось потом.

Когда Холмс подписал последний том «Шерлока Холмса и принцессы-квартеронки» и публика стала расходиться (налетел ветер и принес с собой противный чичер, да и стемнело тож), я пригласил высокого гостя в библиотеку закусить по-простому, по-гваздевски.

Холмс согласился. По счастью, у меня всегда в запасе есть банка фаршированных маслин, плавленый сырок и полуштоф гмызи. Опыт показал, что этого вполне достаточно для приема даже и особ королевской крови.

Холмс с сомнением выкушал первую рюмку, но гмызь – кукина гмызь! – оказала свое колдовское действие, и далее запинок не было.

– Книга что, книга просто способ обеспечить бесперебойное ведение расследований. Теперь, когда я стал детективом-миллиардером, я могу вести воистину любые дела, – разглагольствовал Холмс после пятой рюмки гмызи. – Не важно, есть у меня клиент или нет, близко случилось событие или на краю света. Прежде мне случалось – и нередко – тратить дни и недели на всякие пошлые расследования, и все ради хлеба насущного. Теперь же… – Он достал знаменитую трубку, но от проницательных глаз сыщика надпись «Здесь не курят» ускользнуть, конечно, не могла. Зато другая надпись, «Здесь пьют», его явно радовала.

– И за какое дело вы собираетесь взяться, Великий Сыщик?

– Без титулов, без титулов, зовите меня по имени-отчеству, а еще лучше – шеф. Ни за какое. – Он с усмешкой посмотрел на мое вытянувшееся лицо. – Я уже взялся за него. Это дело о… – Это дело о… – тут он оглянулся, не увидел ничего подозрительного и продолжил: – Это дело о…

Но тут, как назло, пришел Вован. Нюх у него отменный, хорошую гмызь чует за версту.

Пришлось пригласить к столу, и через минуту Вован с Холмсом говорили о каком-то пломбированном вагоне, судьбе графа Орлова и судьбе Анастасии.

Пришлось доставать Самые Неприкосновенные Запасы гмызи. Графом Орловым, оказывается, был не человек, а бриллиант. Хорошо хоть, не пароход, потому что носить пароход на цепочке было бы неловко, а бриллиант – ничего, можно, что и продемонстрировал Вован, достав его из кармана серых диагоналевых брюк.

– В Алмазной комнате, полагаю, страз, – сказал Холмс.

– А что там не страз? – вопросом на вопрос – как всегда – ответил Вован. – Лехаим, бояре!

Потом он танцевал фрейлехс, Холмс – джигу, а я смотрел и думал: как же просты, скромны и сердечны великие люди. Чем хороша кукина гмызь: никакого похмелья!

День 3053

Сегодня пришлось идти в канцелярию Нафочки – сдавать отчет о Митинге Против Зажравшихся. Я написал две фразы: «Собравшиеся целиком поддержали. Да здравствует свинячество-поросячество!»

Но написал сорок раз!

Хорошо хоть, что начальник канцелярии у нас неграмотный. Зашел Нафочка.

– Ты, душа моя, почитать, что ли, хочешь? – спросил я его.

– Тут, говорят, был сам Шерлок Холмс?

– Был, – не стал отпираться я.

– А ко мне почему не зашел?

– Я?

– Холмс!

– А должен был?

– Кто из нас поместный поросенок?

– Ты, Нафочка, ты!

– А он не зашел.

Я догадался: Нафочка переживает, боится, что его с вертикали власти переведут в горизонталь.

– А ты его приглашал к себе-то?

– Я? Нет. Но он должен понимать, кто здесь главный.

– Англичане – они не здесь, они люди стеснительные, боятся потревожить высокое начальство, – объяснил я Нафочке.

Вечером, когда сумерки пали на Гвазду, в библиотеку зашел Холмс:

– Я попрощаться. Вылетаю в Лысогорск.

– Черным Дирижаблем?

– Вижу, вы овладели дедуктивным методом.

– Просто у нас больше ничего летающего нет.

– Вот именно.

– А из Лысогорска – в Лондон?

– Нет. В Лысогорске меня ждет работа. То самое дело, о котором я говорил три дня назад: дело о смерти герцога Тамбовского.

– Но… Но герцог Тамбовский умер только сегодня утром!

– Теперь вы понимаете, почему я был вынужден сохранять молчание?

Холмс, попрощавшись, ушел, а я тупо уставился на стену, вернее – на висевшую на стене картину.

Это был «Черный квадрат», который библиотеке некогда подарил автор.

День 3066

В саду завелся саблезубый выползень. Я поставил силки, жду результатов и надеюсь, что мне повезет. А то расплодится, тогда будет худо. Выползни, они такие. На Тайных Полках библиотеки я нашел труды Калиостро Апполинариевича Пиццы, изданные еще во времена Галилея (с которым Пицца соперничал, но соперничал странно – впрочем, об этом не время). К. А. утверждает, что саблезубые выползни, если их разозлить, плюются, но не ядом, а жидким гелием, и не просто жидким гелием, а гелием-четыре.

И потому к силкам я шел во всеоружии: в шубе, лыжной шапке-террористке, поверх которой надел еще шапку-ушанку ушами вниз и очки-консервы.

Выползень плеваться не стал – видно, не разозлился достаточно. Я его осторожненько подцепил на рогульку – и в мешок, а мешок засунул в айдар-толбас образца тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, он же ящик из-под мороженого.

И пошел сочинять прожект. Суть проста: дабы возродить державность, следует разводить саблезубых выползней. Создать специальные фермы, где и будут растить и выкармливать этих существ, которые, если верить К. А. Пицце, попадают на землю из кометных хвостов. Размножаются выползни делением, и этот процесс можно ускорить, если делить их обыкновенной лопатой поперек. Или автоматической гильотиной, если ферму механизировать. Саблезубые выползни – существа плотоядные, но вполне приемлют и мясо-молочную картошку, собственно, именно ею они преимущественно и питаются. Вырастив достаточное поголовье, их можно будет раздразнить до плевательного состояния. Плюются они, как известно, жидким гелием-четыре. Этот гелий собирать в особливые сосуды, а затем использовать либо для внутренних целей, либо для международной торговли. Так мы догоним и перегоним наших врагов, которые не дремлют. Только я отправил прожект в Промышленный Приказ, как курьер принес пакет от Нафочки. В пакете была депеша из Забугорья: оказывается, водка лучше виски. «Тоже мне, открытие!» – было начертано сбоку Нафочкой, и далее: «А как наша гмызь? Проверить научно!» Для научной проверки я затребовал: кукиной гмызи, бербона, кальвадоса, водки и бренди по ящику каждой испытуемой единицы. И вот сейчас я сижу в библиотеке, и передо мною пять бутылок (резолюция Нафочки: «Ящик – больно жирно»). Бутылки, правда, могучие, на четверть каждая. Я понял – таким образом Нафочка меня подкупает. Интересно, какую услугу он потребует взамен наряда на научное исследование? А исследование я провел таким образом: позвал людей – тракториста Ивана, доктора Кудряша, Мишку-альпиниста, что давеча вернулся откуда-то (не говорит, тайна). Вован сам пришел.

Выставил я бутыли на стол, закуску организовал простенькую (грибочки, помидорчики, картошечка жареная, вареная и печеная, лук маринованный, рыба соленая) и стал следить: в каком порядке опустеют бутыли, полагая, что наилучшее выйдет первым.

Первой опустела бутыль гмызи.

Кто бы сомневался.

День 3067

Ужас-ужас-ужас…

Пить надо меньше.

И что-нибудь одно.

День 3069

Ходил к Нафочке, отнес рейтинг-лист. Выглядел он так:

1. Гмызь (кукина).

2. Водка – обычная.

3–10. Кальвадос нормандский, бренди молдавский, текила мексиканская, бербон техасский, ром кубинский, пейсаховка одесская, мастика болгарская, джин английский.

Нафочка удивленно хрюкнул:

– Откуда это – мастика, ром, текила, джин?

– На свои брал. Наука требует жертв.

– Похвально.

Но на этом разговор не кончился, главное Нафочка приберег напоследок. Он протянул мне раковину-спайку:

– Послушай!

Я поднес ее к уху.

– Давайте, товарищи, споем! – услышал я голос Вована.

– Что значит – споем? – это Иван.

– А то и значит. – И Вован затянул:

Слушай, товарищ,

Война началася,

Бросай свое дело,

В поход собирайся!

Вована перебил другой, не лишенный приятности голос:

Я дела не брошу,

В поход не пойду.

Идите все к черту,

Горите в аду!

Вот те на! Оказывается, нас подслушивали! Вот для чего Нафочка дал гмызь и водку: спровоцировать застолье и выведать, не ведем ли мы противуправительственных бесед.

– А кто это пел – про «дело не брошу»?

Нафочка засмеялся:

– Скромничаешь?

День 3074

Гмызь объявлена национальным достоянием. По этой причине подорожала вдвое.

Mea culpa…

День 3087

Ктулху вводит двухпартийную систему. Партию Правой Головы Ктулху и Партию Левой Головы Ктулху. Гарантирует честные выборы.

Куда библиотекарю податься? Сегодня гулял по Гвазде. Хоть и мороз, но до прошлогоднего ему далеко. Небо синее, солнышко яркое, воздух свежий.

Но многие тоскуют по Куполу. С ним было гарантированнее, говорят. А сейчас – не то.

Об этом мы и толковали с Вованом за чашкой гмызи.

– Народу не свобода нужна, а сытость, – внушал Вован. – Пообещай – только пообещай! – им хлеба и зрелищ, и они в твоей власти.

– Так что ж ты, душа моя, власть-то потерял? – поддел я Вована.

– Не потерял, а диверсифицировал, – ответил Вован.

День 3099

Приснилось, будто я сочинил «Марш Несогласных Поросят» для фортепьяно с оркестром.

Мотив довольно простой: Трам-пара-пам-пара-пам-пара-пам-пам.

Наутро наиграл его забредшему на огонек Ивану. Тот говорит, что это Шопен, траурный марш.

Не знаю, что и думать.

День 3107

Ранним утром вышел за околицу. Месяц, звезды, красота.

И я подумал: а вдруг все это – тоже Купол, только гораздо больших размеров, и сделали его не инцы-понцы по заказу Ктулху, нет, его сделал Великий Мастер.

Потом устыдился. К Великому Мастеру зачастую прибегают при бессилии ума. Патетическая мистика – дешевый жанр, ну его.

День 3111

Всю державу от Вреста до Бладивостока решено разделить надвое – в административном смысле. Пока еще не решили, разделят вертикалью или горизонталью. Идея проста: в одной половине главной будет правая голова Ктулху, в другой – левая.

Приходил Вован – с подарком. Пятьдесят пять томов своего собрания сочинений принес. Книги синие, как зимние вурдалаки.

– Прочтешь – человеком станешь, – сказал он.

– А сейчас кто? – полюбопытствовал я.

– Сейчас ты пластилиновый ежик.

День 3112

– Нужно немножечко полония, – сказал Нафочка и скосил свои кругленькие глазки.

– Полония? Это можно, – пообещал я.

– Когда сможешь достать?

– А когда нужно?

– Вечером чайная церемония с одним любителем восточных обрядов…

– Сделаем, – пообещал я.

Полония мне дал Шекспир.

Все вышло очень мило.

Лишь за портьеру крыса шмыг —

Иди, готовь могилу.

День 3119

Нафочка настолько уверился во мне, что поручил ударно вырыть тоннель от Гвазды до Ванкувера. Хочет на Кабаниаду, а погранцы ванкуверские добро не дают: в розыске. Когда-то хорошо отозвался об ассасинах, мол, не едят свинину. Теперь ему в Забугорье путь и заказан.

Взял со Склада Стратегических Резервов четверть гмызи и пошел к Вовану. Соображать. Тоннель от Гвазды до Ванкувера обошелся в три ведра гмызи и соответственного количества закуски. Вот что значит знание истории и знакомство с Вованом.

А дело было так: в тридцатые годы прошлого века по приказу Сталина начали прокладывать тоннель в Мексику. Хотели выкрасть Троцкого. Начальником строительства поставили матроса Железняка. Тот, как водится, с курса сбился и повел тоннель прямо в Ванкувер. Выяснилось это слишком поздно – когда Бригада Имени Карла Маркса вышла на поверхность в районе нынешнего ванкуверского биатлонного стадиона.

Тоннель срочно законсервировали, к Троцкому послали Меркадера, но это не важно.

А важно то, что ход и нынче как новенький. Его забыли снять с бюджета, и все эти годы сорок тысяч работников сохраняли его в полной готовности. Рельсы, электровозы, вентиляция, дератизация – все блестит и ждет открытия.

Это мне рассказал Вован, и не только рассказал, но и сопровождал во время тура Гвазда – Ванкувер – Гвазда. Во время нее мы на гмызь-то и налегли…

День 3133

Готовим тоннель Гвазда – Ванкувер к визиту Самого Ктулху или какой-то из его голов. Каждую версту ставим медные заклепки Манилова – Келлермана. Я – летописец проекта, живу в пульмановском вагоне, пью гмызь и беру интервью у передовиков. Нужно обновить обивку в вагоне Ктулху.

Для этого Гвазда продает памятник Вовану, полторы тонны чистой бронзы.

Покупателя пока нет.

День 3188

Всё впустую: Ктулху не поехал в Ванкувер. Вместо этого по трансатлантическому тоннелю пустят нефть, газ или гмызь – что найдут.

Лозунг сегодняшнего дня: Канадская Кабаниада была поддавашкой, только мы одни это поняли и победили, а другие лопухнулись и проиграли.

День последний

Глашатай объявил: всё, конец истории, мы достигли наивысшего просветления. Я попрощался со всеми, переоделся в чистое и лег на кровать…

Черная земля

Часть первая. Практикант

– И значит, кем это ты будешь?

Никифорова немного мутило после вчерашнего. Солнце палит не слабее мартена, а тут еще возница со своими расспросами. Дотошный.

– Возможностей много. – Говорить все же легче, чем идти пешком по шляху. Добрый человек подсадил на телегу, почему не поболтать – не побалакать, как говорят тут. Говор местный Никифорову нравился ужасно – и мягкое «г», и малороссийские словечки, и вообще, какое-то добродушие, разлитое вокруг, неспешность, ласковость.

– Много? То добре, что много. Ну а например?

– Например, вести кабинет агитации и пропаганды, – Никифоров хотел сказать «заведовать кабинетом», но постеснялся, вдруг посчитает приспособленцем или, того хуже, выскочкой, карьеристом, – в Доме культуры работать, библиотеке, кинотеатре, фотокорреспондентом в газете…

– И всему ты уже выучился? Успел?

– Не всему пока. Два года учимся. Один прошел, другой впереди.

– Получается, ты сейчас еще не полный мастер, а подмастерье. Учеба, оно, конечно… Дело нужное. Не тяжело?

– Кому как. Дисциплин много, требования большие, конечно, но справляемся.

– А к нам…

– На практику. До осени. Ударников учебы по одному посылают, а других – группами.

– Ты, получается, ударник, коли один, верно?

– Ну…

– Молодец, молодец. – Возница, казалось, потерял к Никифорову интерес и даже стегнул пегую кобылу, чтобы веселее бежала; Никифоров в который раз попытался устроиться поудобнее на дерюжке, что дал ему возница, но выходило неважно.

– Вы часто к поездам ездите? – спросил он.

– По-разному, как придется, – неопределенно ответил возница.

Они встретились на станции, и, узнав, что Никифорову нужно в Шаршки, возница предложил подвезти до Темной рощи. Оттуда недалече будет, версты четыре, а ему, вознице, до Шуриновки ехать, это направо, соседи.

Никифоров перестал и устраиваться, лежал как лежалось. На удивление, стало легче. В конце концов, не по городской брусчатке едет, по мягкой земельке. Сейчас, правда, она от жары растрескалась и пыли много, так что пыль, пыль – та же земля. Он смотрел по сторонам, смотрел опасливо, но земля перестала кружиться, небо тоже оставалось на месте. Живем, брат!

Долго ехали молча.

– Вот она, Темная роща. Пройдешь ее, церковь увидишь, на нее и иди, не заплутаешь. – Возница притормозил, давая Никифорову сойти.

Никифоров пристроил сидор на спину, в руку взял чемоданчик, неказистый, фанерный, но с него и такого хватит, попрощался:

– Спасибо вам!

– Да на здоровье, на здоровье…

Роща была совсем не темной. Березки, беленькие, в солнышке купаются, откуда ж темноте? Он шел мягкой пыльной дорогой, потом выбрал стежку, что бежала рядом в траве: легче идти и чище. Дорога сбилась куда-то в сторону, но он о ней не жалел. Найдется.

Не темной, но тихой, покойной. Он прошел ее из конца в конец, а слышал лишь птичий щебет, и тот доносился снаружи, с полей. Может, он просто плохо слушает. Или попримолкли от жары всякие зверушки. Кто тут может жить? Зайцы, лисы, совы?

Впереди поредело. Кончилась роща.

Никифоров вышел на опушку, огляделся. Церковь, да.

Церковь проглядеть было мудрено: высокая, она еще и стояла на пригорке, и купол ее, серебряный, блестел ярко и бесстрастно. Не было ему дела до Никифорова.

Ладно. Долой лирику (лирикой отец называл все, не имеющее отношения к делу, к службе, и Никифоров перенял слово: точно и емко). Купол и купол, стоит себе, а креста-то все равно нет. Спилили. Он на мгновение представил себя там, на верхотуре, с пилой в руках или с ножовкой, конечно с ножовкой, окинул взглядом округу, увидел себя-второго здесь, на опушке, – букашечка, муравьишко, и сразу закружилось в голове и дурнота подкатила. Стоп, кончай воображать, иначе заблюешь эту деревенскую пригожесть, травку-муравку, одуванчики…

Он постоял, прислонясь к стволу, местами ласково-гладкому, а местами и корявому, шероховатому. Во рту появился вкус свежего железа, побежала слюна.

Травка, зеленая травка. Муравей зачем-то карабкается на вершину, чем ему там, у земли, плохо? Залез, залез и обмер, оцепенел. На солнышке погреться хочется, букашки, они тоже люди.

Стало легче, почти хорошо.

Все, пошли дальше.

Тропинка раздваивалась: можно было идти вверх, к церкви, а можно и обогнуть. Крутизна смешная, плевая, но Никифоров выбрал второй путь. Да и не он один, судя по утоптанности земли.

Пригорочек тоже пустячный, просто по новизне показался большим. Обойдя его, Никифоров увидел село. Большое, этого не отнять. Тропинка раздалась, просто шлях чумацкий, да и только. По нему возы должны катить, ведомые волами, могучими, но послушными. Цоб-цобе, или как им еще командуют?

Никифоров шел, стараясь угадать нужный дом, сельский совет рабочих и крестьянских депутатов. Только вот рабочего класса на селе пока маловато, пролетарского.

Крестьяне же построились вольготно, совсем не так, как в городе, сосед соседу кричать должен, чтобы слышали. Похоже, больше версты тянуться село будет. Дома. И виноград. Никифоров впервые видел виноградники, раньше он даже не представлял, что это. Виноград, конечно, ел, но вот как растет – только догадывался. Догадки выглядели красивее, чем действительность.

Встречных, деревенских, попадалось немного. Одна старушка и одна собака. Старушка была одета не в черное, как городские, а в цветастое. Как это называется – кацавейка, свитка? Бабские тряпки, вот как. Старушка искоса посмотрела на Никифорова, но не остановилась, прошла мимо. Собака же, обыкновенный кабыздох, оказалась посмелей, любопытней и, поломав свои собачьи планы, затрусила за Никифоровым. Попутчик.

Никифоров пошел бойчее: нужно многое успеть за день, а село оказалось бескрайним. Село единоличников, как со смешанным чувством неодобрения и смутной зависти сказали ему в отделе практики. Крестьянин-единоличник. Какие же еще бывают – двуличники, многоличники? Мура в голове, мура и сор. Никифоров поморщился, невольно вспомнив вчерашний вечер, пожадничал он с горилкой, перебрал, оттого и квелый такой, и мысли глупые лезут.

Навстречу другая старуха. Или та же, огородами вернулась и опять назад пошла? Нет, другая, вон и очепок на голове красный, а прежде желтый был. Никифоров обрадовался всплывшему слову – очепок.

Он подошел поближе, чего плутать, язык есть.

– Здравствуйте, добрый день! – Он помнил науку – любой разговор начинать с приветствия.

– И тебе здравствуй, – ответила старуха. Или не старуха? Лет сорок, пожалуй, будет.

– Не скажете, где сельсовет у вас? А то заморился, иду, иду… – Он улыбнулся чуть смущенно, деревенские это любят – поучить городского.

– Сельсовет? Власть тут, вон в новой избе, за Костюхинским домом.

– Каким домом, простите?

– А с петухами который, увидишь. – И засеменила дальше. Старуха!

Дом с петухами оказался следующим. Петухи во множестве красовались на стенах избы – яркие, большие, с налитыми гребнями и хвостами-cултанами. Нарисованные. Наличники тоже – петухи и петухи. И над крышей – флюгер-петух. Костюхинский, да? Точка отсчета. Виноградник тоже – не только по линейке, как у других, а еще и чашей. Веселые люди здесь живут. Мелкобуржуазные индивидуалисты.

Виноградники уходили далеко за дом. Наверное, весь народ там, на частнособственнических десятинах.

К следующему дому вела дорожка, посыпанная желтеньким песочком. Нет забора, нет и калитки. Новая изба, сельсовет, надо понимать. И действительно, деревянная вывеска, и красным по зеленому выведено: «Сельсовет». Больше ничего. Еще одна старуха, третья уже по счету, возилась на крыльце, сметала искуренные цигарки, бумажки, прочий мусор. Уборщица.

Он опять подобриденькался.

– Откуда будете-то? – С какой-то опаской, что ли, смотрела на него уборщица. Настороженность к чужаку, городскому, пережиток. От вековой забитости, неграмотности.

– А студент я, студент, – успокаивающе протянул Никифоров. – На летнюю практику приехал. Мне бы вашего секретаря, сельсоветского. Представиться, и вообще… Дела обсудить, работу.

– Не ко времени ты, студент, приехал.

– Так не я решаю, повыше люди есть. – Наверное, как каждой сельской жительнице, все городские для нее отъявленные бездельники, наезжающие в деревню людей от дела отрывать. Никифорову стало досадно. Нет чтобы встретил его кто-нибудь из комсы, свой парень, – а тут бабкам объясняй, расшаркивайся.

Бабка хотела ему ответить, раскрыла было рот, да передумала, посторонилась и просто махнула рукой, мол, проходи. Отыгралась на песике, верно затрусившем за Никифоровым:

– Геть, геть отсюда, поганый!

Никифоров прошел внутрь – сени, коридорчик, комнатка. За простым, наверное, самодельным столом сидела если и не дивчина, то уж никак не старуха.

– Тебе кого? – спросила она. Можно подумать, горожане каждый день ходят толпами в этот занюханный сельсовет.

– Вам должны были насчет меня сообщить… – Никифоров старался говорить солидно, как положено человеку из области.

– Ты, должно быть, практикант, да? По разнарядке?

– Практикант, – согласился Никифоров, хотя слово это ему не нравилось.

– Мы тебя ждали, да. Всё подготовили, только… – Она запнулась на секунду, подыскивая слова. – Тебе нужен товарищ Купа, он сам сказал, чтобы вы к нему шли. Он у нас секретарь сельсовета.

– А вы?

– Я помощница. Помощница секретаря сельсовета. – Должность свою она произносила с торжественностью циркового шпрехшталмейстера, и именно эта серьезность заставила Никифорова сбавить ей лет десять. Она его ровесница. Ну, почти.

– Комсомолка? – требовательно, как имеющий право, спросил он, и девушка признала это право.

– Да. Три месяца, как комсомолка.

– А лет сколько?

– Два… Двадцать…

– Ага. – Он подумал, что бы еще сказать такого… вожацкого, он-то комсомолец со стажем, чуть было на всесоюзную конференцию не послали, но не нашелся. – Где я могу найти товарища Купу?

– Так у него… У него с дочкой, с Алей…

– С Алей?

– Алевтиной… Ну, вы его в церкви… то есть в клубе найдете. Он там, – как-то неясно, неопределенно сказала она.

– Понятно. – Хотя понятного было мало. Зато перешла на «вы». Впрочем, это как раз зря, пережиток, не по-комсомольски. – Значит, клуб у вас в церкви?

– В бывшей церкви. – Помощница потянулась к чернильному прибору. Явно, чтобы просто повертеть в руках что-нибудь. Прибор был пустяковеньким, дутой серой жести «под каслинское литье», ручка с пером-лягушкой. Чернила тянулись вслед перу, противные, зеленоватые.

– Мне его ждать или как?

– Даже и не знаю. У него ведь с дочкой…

Ага. Отцы и дети, конфликт поколений. Из деликатности Никифоров не стал расспрашивать. Хотя личных, семейных дел быть вроде и не должно, но сельские люди консервативны. Патриархат, косность, темнота.

– Организация большая? Сколько комсомольцев на селе?

– Да с десяток будет… – Девушка тосковала: макала без надобности ручку в чернильницу, старой пестрой промокашкой вытирала на столе капельки чернил, смотрела в сторону.

– Маловато, маловато. – Хотя цифра была больше, чем он ждал. Село-то богатое.

Он постоял немного, затем, решив, что далее быть ему здесь ни к чему, пошел к выходу, на волю.

– Я в клуб.

Никифоров сообразил, что так и не познакомился. Себя не назвал, имени не спросил. Промашка. Маленький минус в кондуит. Не возвращаться же, право. Будет, будет время перезнакомиться.

Он шел обратно, получилось, лишнего оттоптал, бояться лишнего не след, нужно будет – вдругорядь пройдет, пустое. Сейчас он замечал людей, те, действительно, возились на задах своих виноградников. Как тут у них насчет культурного отдыха? Коллективную читку газет разве устроишь, когда всяк на своем клочке земли? Никифоров вспоминал установки преподавателей: с чего начать, кого привлечь, на кого опереться. Действительно, даже с этих позиций коллективное хозяйство куда предпочтительнее. Лекция о пользе обобществленного труда входила в перечень обязательных, Никифоров знал ее назубок и готов был изложить среди ночи, только разбуди. А как читать здесь, когда все врозь? Ничего, разберемся. Сельские сходы, клубные вечера, культурные посиделки…

У ограды кабыздох, преданно сопровождавший Никифорова, остановился и, гавкнув, затрусил прочь. Боится. Верно, лупили раньше почем зря религиозные старухи.

Над входом, вратами, издалека виден был кумачовый транспарант:

КЛУБНУЮ КУЛЬТУРУ МАССАМ!

Правильно написано, хотя и коряво, можно бы поаккуратнее. Ничего, это мы поправим.

Над лозунгом – облачко. Свежая известка, забелили наскоро.

Никифоров еще раз оглядел церковь, оглядел не сторонне, скорее, хозяйским взглядом. Не такая она и большая, церковь, просто кажется великой. Не собор. Обыкновенная сельская церковь. Была. Теперь это клуб. Подобных клубов много будет по округе, сплошь усеют землю. Очаги культуры, плавильни новой жизни.

Он прошел внутрь. Светло, светло и воздушно. И холодно. После зноя – стынь по телу.

Не сразу он рассмотрел в углу людей. Человек пять. Он пересчитал – точно, пять. И еще…

Никифоров вгляделся. Нет, все верно, не обознался. На возвышении, аналой, не аналой, он слова точного не знал, стоял гроб. Не пустой.

Вот тебе и клуб!

Никифоров в церкви не был давно. В детстве разве, но с той поры почти все и перезабыл. Безбожником отец стал задолго до революции, а мама – из лютеранской семьи и православия не приняла. В церковь водила его бабушка, мама отца, помнилось, как давала ему медные денежки с наказом раздать нищим. Нищих он не любил, особенно увечных, накожные язвы, бельма в закатанных глазах, трясущиеся головы расслабленных пугали, и, бросив монетку, он опрометью кидался к бабушке, не слушая благодарности или что там говорили ему вослед. Да и денежек жаль было, лучше бы купить на них петушка на палочке или иной сладости, которые дома не водились: и средств не хватало, и мама считала сладкое вредным.

Никифоров кашлянул негромко, стоявшие у гроба обернулись, но лишь один отделился от остальных ему навстречу, однорукий, рукав выцветшей гимнастерки заткнут за солдатский ремень. Вот отчего вспомнились нищие – углядел краем глаза однорукость, а память возьми и подкинь весточку из прошлого.

– Откуда, парень? – Говорил однорукий негромко, но веско, зная, что его слушать – будут.

– Мне товарищ Купа нужен. Он здесь?

– Здесь-то здесь, да… Тебе он зачем нужен?

– Я на практику приехал. – И Никифоров в который раз полез за бумажкой, что выдали ему, – большой, отпечатанной на машинке, с лиловыми штампами.

– А, студент. Знаю. – Однорукий ловко сложил лист и вернул Никифорову. – Я тобой займусь. Василь. – Ладонь ладная, крепкая. – Василь Червонь. Тебе к брату моему, двоюродному, но у нас тут, понимаешь, несчастье. – Василь показал на людей. – Аля, дочка Купы…

– Умерла? – догадался Никифоров.

– Убили. – И он повел Никифорова к стоявшим у гроба. – Это студент, практикант, – пояснил он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Кто-то глянул искоса, кивнул, но Никифоров неотрывно смотрел на дочку Купы. Поначалу и не хотел, просто бросил взгляд, чего хорошего, мертвая ведь, но – будто ударило. Словно встречал ее прежде, знал, и знал накоротко. Конечно, это лишь наваждение, морок, с Никифоровым такое случалось – новое место порой выглядело до боли знакомым, виденным, он мучился, пытаясь вспомнить – когда. Мучительное чувство охватило его и сейчас. Во сне? Или просто похожа на кого-то? Бледное, слегка удлиненное лицо и странно яркие губы, длинные, пушистые ресницы, расчесанные волосы, остальное укрывало платье, белое, кружевное, странное для села.

– Идем, – подтолкнул его Василь.

Он опомнился, огляделся, не заметил ли кто. А чего замечать? Смотрит, и смотрит себе. Да и не до него, Никифоров теперь слышал, как плачут тихонько бабы, невнятно переговариваются мужики.

– Идем, – согласился он. – Куда?

– А рядом, совсем рядом. Поговорим, тебе передохнуть нужно. Ты, случаем, не Кузьмы сын будешь? Кузьмы Степановича?

– Верно. – Никифоров охотно шел бы и далее, но Василь просто завел его в закуток той же церкви, впрочем теплый и светлый.

– Так я с ним вместе на Кавказе воевал, надо же! Он эскадроном командовал, ударным, сорок сабель. Не рассказывал про меня? Я отчаянным рубакой был, пока вот… – Василь показал на пустой рукав.

– Вроде нет. – Но Никифоров знал точно. Отец о Гражданской вообще не говорил. Про германскую, на которой «георгия» получил, порой вспоминал, а гражданскую – нет. Бил белую сволочь, и никаких подробностей. Даже обидно было поначалу, у всех отцы герои, как послушать, а его будто на печи сидел. Откуда же награды – шашка именная, наган, самого Фрунзе подарок, орден Красного Знамени? Потом понял – не кончилась для отца та война.

– Конечно нет. Кузьма Степанович, он зря болтать не любил. Молчун.

Никифоров не знал, что ответить. Похоже, и не нужно отвечать. Не требуется.

– Практика – это полезно. Среди народа поживешь, жизнь нашу узнаешь поближе. Ты устраивайся, устраивайся. Владей, твое жилье – на все лето.

– Здесь? – Никифоров оглядел голые стены.

– Ага, прямо в клубе.

В углу комнаты стоял топчан, рядом тумбочка и пара табуретов.

– Мы тут подумали и решили, что так лучше. Конечно, не ждали, что с Алей… – Василь оглянулся, понизил голос: – Утром ее нашли, спозаранку. Мы в район сообщили, но что район… Я тут вроде как милиция, – добавил он.

– Да…

– Застрелили. Фельдшер из соседнего села, из Шаршков, ее осматривал. Пулю достал. Почти навылет прошла, сквозь сердце.

– Кто же?

– Стрелял-то? Кабы знать… Сволочь кулацкая. У нас ведь куркуль на куркуле. Я отчего тебе рассказываю, Иван, нас ведь совсем мало здесь – партийных, комсомольцев. Дашь слабину, и с потрохами сожрут. Потому я на тебя рассчитываю.

– Да, я всегда… – Никифоров был слегка ошеломлен.

– Вот и хорошо. Сверху указание пришло – показательные похороны устроить. Собрать актив района, из области пригласить. Пусть видят – не запугать им нас. Комсомольский караул устроить до похорон, потому и в клуб ее перенесли. Ну, и еще – тут прохладно, понимаешь. Похороны через три дня будут, если жара, то…

– Я понимаю, понимаю. А где все случилось?

– В том и закавыка. На винограднике костюхинском…

– Это у которого дом с петухами?

– Точно. Ты, вижу, востер, как отец. Времени не теряешь. Понимаешь, кабы Костюхины здесь были, и думать тогда нечего. Но они на свадьбу всем домом поехали, никого в селе не осталось. В Шаршки, там брат костюхинский женился.

– А что она… Аля… делала там?

– На винограднике? Не знаю. – Василь посмотрел на Никифорова, вздохнул. – Они, Костюхины, понимаешь, неуемные, до богачества больно жадные. А на клуб денег копейки больше положенного не дали. На церковь-то не жалели. Какой-то сорт особенный винограда растить надумали. Наверное, посмотреть хотела, побег взять. Не знаю. Нашел ее Пашка, малец есть у нас такой, вот он точно за побегом полез. Ты вот что, посиди или пройди по селу, приглядись, с людьми познакомься. А к вечеру я комсу соберу, сюда придем, поговорим. Насчет харчей не беспокойся, мы ту повинность на куркулей возложили, кормить будут сытно. Сейчас и пришлю кого. – Василь неторопливо встал, махнул рукой. – Присматривайся.

Присматривайся… Никифоров сел на лежак, жесткий, доски и на них – рогожка. Не барин, ничего. Открыл дверцу тумбочки, пошарил, мало ли что. И в самом деле, в глубине рука нащупала сверточек, небольшой, но плотненький. Оказалось – завернутые в плотную манильскую бумагу книги, вернее книжицы, размером в четверть от обыкновенных книг, если карман широк, то можно и в карман положить.

Книжиц было две. Он открыл одну, затем другую и, разочарованный, отложил. И бумага плотная, крепкая, но чувствуется, очень старая, и переплет кожаный, да и кожа выделана особенно, а вот буковки подкачали. В первой книге, что потолще, он хоть смог их опознать – латинские, но написанного не понял ни слова. Никифоров учил немецкий язык, причем учил хорошо, отец специально нашел немца, который трижды в неделю проводил с ним по два часа. «Следующая война непременно будет с немцами, а вот вместе или против, как сложится, – утверждал отец, а потом добавлял: – Может, и так и этак. Потому учи язык и на страх, и на совесть». Никифоров мог довольно бойко изъясняться и даже читать, с письмом дело обстояло хуже, но в данном случае книга писалась не по-немецки. Похоже, латынь. «Доктор Папюс», прочитал он. «Доктор», понятно. А «Папюс» – имя собственное или что другое?

Во второй книге не удалось прочитать и двух слов. Потому что буквы были незнакомы совершенно. Даже не скажешь, что буквы. Закорючки, вот что это было. Отдаленно похожие на нотные знаки, но очень отдаленно. Ни рисунков, ничего.

Он засунул книжицы на прежнее место. Бесполезная находка. На другой полочке – дюжина свечей, восковых, толстых. Церковные свечи. Он их вытащил, прикинул. Как раз пожитки уместятся. Никифоров развязал сидор. Кус хозяйственного мыла, бельишко, коробка с плодами технического творчества, год работы в кружке, книжка «Клубное дело». Книжку он полистал. Не чета тем, ненашим. На страницах рыхлой сероватой бумаги все было просто: клубный зал со сценой и тяжелым занавесом, кружки – хорового пения, шахматный, технического творчества, Красная комната для изучения теории коммунизма и проведения политзанятий, много чего было в книжке. Не было пустой и холодной церкви, не было покойницы, не было чужих, непонятных людей.

Он прошелся по закутку. Сквозь приоткрытую дверь слышны были голоса, но о чем говорят – не разобрать.

Не узник же он здесь!

Никифоров задвинул сидор под лежак, оправил на себе одежду – штаны чертовой кожи да рубаху грубого, но крепкого полотна, провел пятерней по волосам. Стрижен коротко, на случай насекомых. Пора идти знакомиться с остальными.

Полутемным ходом он вышел в главный зал. Народу поубавилось, остались лишь две бабы, они сидели на скамье, грубой, некрашеной, принесенной снаружи, со двора: к ножкам ее прилипли комья грязи. Бабы посмотрели на Никифорова, но ничего не сказали. Что делать? Подойти? Как-то неловко. Впрочем, почему? Василь его представил, значит не совсем чужой. Никифоров потоптался у гроба, потом все же решил выйти.

Во дворе он огляделся, ища нужное место: подпирало. Подальше росли вишни, низкорослые, но пышненькие, да жимолость. Он обогнул церковь. Невысокий домик. Поповский, наверное. Дали бы тут жилье, все лучше. Окна мутные от пыли, может, и третьегодней, на двери замок, большой и рыжий. Пришлось обойти и домик.

Он угадал – дощатый, чуть покосившийся нужник стоял в зарослях сирени. Внутри стало ясно – давненько сюда не ступала нога человека.

Мир сразу стал просторнее, веселей. Теперь уже не спеша он обошел весь двор, заглядывая в каждый уголок, просто так, от избытка сил. Сараи, конюшни, колодец со скрипучим воротом и ведром на длинной цепи, колокольня, высокая, с громоотводом вместо креста. Он прикинул на глаз – метров пятнадцать. Дверь, ведущая внутрь, оказалась приоткрытой. Он заглянул. Пахло много крепче, чем в нужнике. Вот куда народ ходит… Самому бы не наступить ненароком. Оружие пролетариата не булыжник, а совсем, совсем другое.

Осторожно, выбирая место, он поднялся по лестнице. Через два пролета стало чисто, ветер, простор. Еще выше – просто дух наружу рвется. Колоколов не было, давно ушли на нужды народного хозяйства.

Никифоров осмотрелся на все четыре стороны. Темная роща, по которой он шел, село, виноградники, отсюда они представлялись аккуратными, вычерченными, чистая геометрия, речка, неширокая, но синяя, много чего видно. Никифоров даже распознал «Дом с петухами», а виноградник за домом был и впрямь особенным, не такого цвета, как остальные, зелень отдавала сталью. Не весь виноградник, часть, вроде пятна. Наверное, тот самый новый сорт.

Голова нисколько не кружилась.

Спускаясь, он подумал вдруг о других колокольнях, видневшихся в самой уж дали, в дымке, удалось разглядеть шесть таких. И на каждой свой Никифоров, ударник учебы на практике.

А приятно-таки вновь оказаться на земле. Каково воздухоплавателям, часами парящим над облаками?

Он вернулся в церковь. В клуб, в клуб, в клуб – Никифоров повторял и повторял, вдалбливая в себя место назначения. Как в первый день запомнится, так и останется навсегда.

Он независимо прошел через зал, в каморке своей полез было за сухарями, но тут в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошел пацаненок, лет десять ему или двенадцать.

– Поснидать принес, – не очень-то приветливо сказал тот, ставя на тумбочку узел – увесистый, однако.

Никифоров развязал. Оказалось – крынка щей, вареная молодая, со сливу, картошка, кус сала с толстыми, в палец, прожилками мяса, лук и хлеб, больше фунта.

– Я вечером приберу посуду, когда ужин принесу, – сказал малец и исчез, ушел, неслышно притворив дверь. Джинн из арабской сказки. Скатерть-cамобранка. И ужин впереди? Что ж, у богатого села есть и свои преимущества. Щи вкусные, со сметаной, которую положили щедро; интересно, особо на него готовили или со своего стола? Неужели каждый день так едят? Да, это вам не заводская столовая…

Всего он не одолел, хотя себя не жалел, ел по-нашенски, по-комсомольски, беспощадно. Объедим мелкобуржуазных хозяйчиков!

Почувствовав, что дальше – смерть, он откинулся от тумбочки, на которой едва уместился обед, посмотрел сытыми глазами за окно. Сирень не цвела. Поздно или рано, попытался вспомнить он. Наверное, поздно. Вроде, весной все цветет?

Такие ленивые, пошлые мысли намекали на одно – вздремнуть нужно. Плюс ночь в переполненном вагоне, дорога, вчерашняя отвальная… Вреда не будет – соснуть минут двести.

Он устроился на лежаке, прикрылся наполовину рогожкой, подумал, быстро ли уснет, – и уснул.

Проснулся разом, рывком – от голосов за окном. Встал, потянулся, прогоняя остатки дремы, мутные и противные, как спитой чай.

Василь идет, Василь и местная комса – он узнал девушку из сельсовета, а остальные, по возрасту хотя бы, тоже, наверное, комсомольцы. Сюда идут, в цер… в клуб, поправился про себя, но понял – безнадежно, церковь в голове прочно засела, не вышибешь.

Он решил выйти навстречу, все равно для всех здесь было бы тесно. Сейчас стены казались золочеными – низкое солнце закачивало сюда свет, закачивало щедро, вдоволь, про запас.

Василь вошел первым, приветливо поднял руку, но прежде подошел к бабам у гроба. Сказал что-то, и те разом привстали со скамьи и засеменили к выходу, ежась и кутаясь в большие пуховые платки.

– Давайте-ка и мы снаружи посидим, уж больно зябко. – Василь сейчас говорил громко, и голос долго летал от стены к стене.

Никифоров подумал было, где же они снаружи устроятся, но вышло по-простому – на травке. Он познакомился, с каждым за руку, представляясь – Никифоров, по фамилии, он считал, получается солиднее, взрослее, из ответных запомнил только Клаву, девушку из сельсовета. Ничего, не все сразу. По ходу дела сами запомнятся.

– Я связывался с райкомом, – Василь сразу перешел к делу, – там инициативу поддержали. Вахта комсомольской памяти. Хоронить будем в четверг, торжественно, с митингом. Мы должны показать всем, что гибель нашего товарища делает нас еще сильнее, крепче.

– А вахта – это как? – спросил худенький, с торчащими лопатками паренек.

– По очереди будем стоять, дежурить у тела Али. Каждый должен будет за время вахты написать воспоминания о ней. – И Василь достал из планшета тетрадь в клеенчатой обложке.

– О чем писать? – опять спросил парнишка.

– О ней писать, о нашем товарище, комсомолке Але. Какой она была, как жила, как верила в светлое будущее. Пишите, что считаете нужным, только помните – вас будут читать.

– Много… Много писать? – теперь подала голос Клава.

– Пять страниц.

Они еще поговорили, о порядке вахты, о том, чем писать – чернилами или карандашом, о новом приеме в комсомол (оказалось, трое – не комсомольцы), о будущем субботнике. Последнее касалось и Никифорова – субботник решено было провести в клубе, на оформительских работах.

– Переоборудование клуба требует денег, а из каких сумм? Отчисления по самообложению небольшие, а раскошелиться единоличники не хотят. Вот создадим коммуну, тогда…

Немного поговорили и про коммуну, какая тогда жизнь хорошая настанет. Всё сообща, и трудиться, и отдыхать, и жить, не то что сейчас, каждый в своем углу норовит разбогатеть. А на что оно, богатство, когда все – вместе? Говорили горячо, с верой, Василь, правда, помалкивал, давая простор мыслям и мечтам. Потом опять вернулись к текущему – распределили вахты, две дневные, по шесть часов, и одна ночная.

Распустив комсу с наказом Еремке быть к закату (Еремка – тот дотошный паренек, что спрашивал о вахте), Василь остался с Никифоровым.

– Ребята простые, честные, побольше бы таких. – Василь смотрел уходящим вслед, прищурясь и как бы с усмешкой. Не с усмешкой, а – как бы. Потом повернулся к Никифорову: – Видишь, как все складывается. Давай так – о практике твоей потом поговорим, после похорон. Сейчас, сам понимаешь… Да она уже и началась, твоя практика. Какую бумагу написать нужно будет, отзыв или что, – не сомневайся.

– Я не сомневаюсь… Только – кем вы тут работаете? Должность какая?

– Правильно мыслишь, в отца. Должность… Должность моя простая – инвалид Гражданской войны. В партии с семнадцатого, как воевал, у отца своего спросишь. Стула подо мной нет, но сделать могу все. Увидишь.

– Я не к тому…

– Напрасно. Ладно. Накормили тебя?

– Накормили, спасибо.

– Ты пока вот что… Можешь написать заметку в газету? Большую, с чувством, по-городскому? Так, мол, и так, от вражьей руки на боевом посту пала комсомолка, в общем, как полагается? А то наши ребята, боюсь, не справятся.

– Написать могу, только не знал ведь я ее…

– А тут ребята тебе помогут, не зря я им задание дал – воспоминание. Заодно с ними и сойдешься покрепче. А что не так, поправим.

– Напишу, – согласился Никифоров. Какое-то дело, занятие. Лучше праздности. В стенную газету он писал регулярно и считал себя способным на большее.

– Тогда пошли, пройдемся и мы.

Вечерело, и село сразу стало люднее. Хозяйки перекрикивались со двора на двор, а то и просто гостили друг у друга, сидели вокруг самоваров и пили чай с прихлюпом, разносившимся далеко, – от кого добрым людям таиться. Дымок вился над самоварными трубами, прихотливо, извилисто выползал на дорогу, дразня Никифорова. Хотелось сесть рядом, налить в блюдце чаю и пить, включась в общий хор.

Словно угадав его настроение, Василь предложил:

– Зайдем, почаевничаем, – и, не дожидаясь согласия, пошел на запах можжевельника. Прямо к избе с петухами. – Вечер добрый, хозяева! Как свадьбу гуляли?

– Присаживайтесь, – предложил Костюхин, пожилой мужик с запорожскими усами. – Давай, мать, блюдца неси, видишь, гости!

Женщина пошла под навес, в летнюю кухоньку. Видно было, что не больно-то им рады, но гнать – нельзя, не по-людски. Деревня.

– Свадьбу гуляли мы хорошо, – дождавшись, пока гости отопьют чаю, ответил хозяин. – А вот что дома нас встретило, то плохо. Неладно.

– Ну, тебя-то никто ни в чем не винит, Михайло, – успокоил хозяина Василь. – Ты здесь совсем в стороне.

– Получается, спасибо брату. Кабы не свадьба, мне бы сейчас перед тобой оправдываться.

– Да в чем оправдываться? Не повезло просто. Не на твоем, так на другом винограднике случиться могло. Вот, знакомься, сын моего боевого командира, Никифоров. Из города к нам приехал, клубное дело ставить. Надо бы нашим селянам, особенно кто позажиточнее, деньжат для этого дела подкинуть.

– Деньжат подкинуть – дело нехитрое. Да только что за клуб в церкви? Мы ведь соглашались поставить красную избу, обществом. Почто церковь было портить?

– Ты, брат, того… Не нами решалось, сам знаешь. А для клуба мы ее и не портили, напротив. Забыл разве, какой она стала? А ребятишки наши прибрали ее, сколько выгребли всего, побелили…

Самовар сопел, не обращая внимания на чаевничающих.

– Подумаем. Осенью. Сейчас не до того, – ответил, отметая назойливых мух.

– Осенью, то само собой. Сейчас бы для начала хоть трошки – литературу, книг приобрести, всякую мелочь.

Хозяин сделал вид, что не слышит.

– Чай вот добрый, «Никитинский». Из города куплен. Пейте, пейте, и сахару не забывайте. – Сахар был – вприкуску. Сколы, белые, хрупкие, лежали в сахарнице. Голубая, тонкого фарфора, сахарница меж грубой фаянсовой посуды казалась институткой на трудовой повинности.

– Благодарствуем. Пора нам. – И Василь откланялся. То есть он не кланялся, просто встал, повел неопределенно рукой – и все.

– Спасибо. – Никифоров поставил недопитое блюдце на стол. Уходить не хотелось, но он здесь – не главный.

– Я не копейки просить зашел, – объяснял Василь, когда они отошли подальше. – Прощупывал. Как он чувствует себя.

– Зачем?

– Убили-то на его земле. Любой бы волновался. А он – спокойствие выпячивает, ни при чем-де я.

– Ведь Костюхин на свадьбе был.

– Так-то оно так, а все же… Ничего, пусть знает, что мы не простачки, поволнуется. Чай «Никитинский» пьет, подумать…

– А богатое у вас село, – переменил тему Никифоров. – Дома какие…

– Немалые, – охотно согласился Василь. – Что дома, дома – это снаружи. Подвалы под ними – поболее будут.

– Подвалы?

– Конечно. Вино где хранить? От века село виноделием промышляет. Бочки – на заказ, стоведерные встречаются. Думаешь, по земле идешь, а под тобой винища – море разливанное. Правда, ненадежный нынче промысел.

– Отчего же?

– Вино, особенно дорогое, оно для дворцов, а у нас дворцам война. Нэпманов поприжмут, кто ж станет по червонцу за бутылку платить? Рабочему человеку водочка милее, она без обману: хлопнешь стопку, и тепло, и весело. Ты как, употребляешь?

– Иногда. – Вчерашняя отвальная выглядела сейчас иначе, но повторять все еще не хотелось.

– Отец твой меру знал. А вот здесь товарищ Купа живет. И я с ним, по-родственному.

Дом был не менее других, но – несвежий, неряшливый, дом на время. Дырявая плетеная корзина, валявшаяся на земле, вольный бурьян у загороди, беспрестанно трепыхавшиеся на веревке тряпки, повешенные, верно, для просушки и забытые до нужды в них.

Василь приоткрыл калитку, скрипнувшую на сухих петлях.

– Тебя не зову. Товарищу Купе, сам понимаешь, не до гостей.

– Понимаю, понимаю, – забормотал Никифоров.

– Теперь, ежели что, знаешь, где меня найти. Погуляй, а мне пора.

Никифорову гулять не хотелось. Да и вечереет. Он повернул назад, к знакомым местам. Потихоньку, не разом все село в друзьях станет. А молодежи много. Он видел, как бойко бегала детвора, а те, кто постарше, переговаривались, поглядывая в его, Никифорова, сторону.

К церкви он поднялся, когда солнце стало большим и красным. Красивое время.

Внутри было, как в паровозной топке, огненно. Просто пожар. Но на пожаре жарко, а здесь огонь холодный, бабий. Он передернул плечами, больше от нервов, не замерз же он, в самом деле, не так уж тут и зябко. Прохладно, вот верное слово: прохладно. Градусов восемнадцать-девятнадцать. Ну, а снаружи все тридцать, оттого и кажется – мороз. Никифоров окинул взглядом стены, вверх, до купола. Пришлось потрудиться не на шутку – забелить все. Леса, должно быть, ставили, иначе не достать ведь. Впрочем, работа спешная, неважнец.

Он заторопился в свою келью студента, так назвал он каморку, в которой предстояло провести лето. Сейчас Никифоров жалел, что не знает архитектуры. Нефы, порталы, алтарь, хоры, притвор – вертелись в голове названия, вычитанные из книг, рыцарских романов. В них, правда, про другие церкви писали, католические. А кельи – это в монастырях, кажется. Пусть.

Каморка показалась тюрьмой. И так все лето – в одиночке просидеть? Шлиссельбургский узник, а не практикант. Отчаянно захотелось домой. Нечего, нечего нюнить, погоди, день-другой минует, обзаведешься дружками – представил он реакцию отца.

От стука в окошко он вздрогнул, но и обрадовался тоже. Не иначе, проведать пришли. Никифоров откинул крючок, распахнул окошко во всю ширь. Нет, это всего-навсего малец, что обед приносил.

– Ужин, – коротко буркнул малец, протягивая в окно торбу.

– Ты заходи, чего так-то, нехорошо.

– Не, – малец мотнул головой. Как уши не оторвались.

Никифоров опорожнил торбу. Брынза, хлеб, зелень. Сложил вовнутрь посуду с обеда, отдал мальчонке. Тот подхватил торбу и – поминай.

Ладно, а сам-то? На стены глядел, купол, побелку оценивал, нефы вспоминал – затем лишь, чтобы на мертвую не смотреть. С собой лукавить ни к чему. Суеверие, пережитки.

Окно Никифоров закрывать не стал: тепло снаружи, теплее, чем здесь. Есть не хотелось, сыт. Нечего тянуть. Он вернулся в зал.

Закат отбушевал, лишь поверху розовело, и то – самую малость. У гроба возился один из недавно приходивших, Никифоров его не запомнил, да не беда, перезнакомится.

– На кузне сделали, – встретил Никифорова парень.

На подставке у гроба стоял каркас звезды, пятиконечной, из тонких, с карандаш, металлических прутьев. Парень прилаживал к звезде материю, красный тонкий ситец.

– А внутри свечу зажжем, получится огненная, – пояснил он. Потом, приладив наконец лоскут, сказал: – Меня Еремой кличут – ты, небось, позабыл?

– Позабыл, – признался Никифоров.

– Понятно. Я бы тоже. Сколько вон нас-то. Ты садись. – Ерема подвинулся, освобождая место на скамье. – Сейчас свечи запалю, сразу светлее станет.

Действительно, темнота сгущалась быстро, что в дальнем конце зала – и не разглядеть. А ничего там нет, совсем ничего.

Языки на кончиках фитилей замигали, заплясали, разгораясь.

– Красиво будет. – Ерема поставил одну из горящих свечей внутрь звезды.

– Не загорится? – сказал Никифоров, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Не должно, не впервой.

Теперь свечи горели спокойно, ровно. Странно, стало как-то темнее, за исключением небольшого круга – скамья, подставка, гроб.

– Она акробатические этюды любила. – Длинное слово «акробатические» деревенский паренек произнес неверно, но Никифоров его понял. Физическая культура приветствовалась, была обязательной, а этюды эти составляли едва не основу всех праздничных шествий. Каждая школа, училище неделями готовились, стараясь построить фигуру посложнее, на шесть человек, на десять, на двадцать. К осени физрук обещал разработать новый этюд, «Индустриализация», на двадцать шесть физкультурников.

– Согреться нужно, – Ерема достал откуда-то небольшую бутылочку, мерзавчик. – Выморозки.

Он сделал глоток, другой, потом протянул мерзавчик Никифорову. Пришлось отпить. Оказалось, совсем не тяжело. Действительно, сразу стало теплее, уютнее. Никифоров прошелся вокруг гроба, разглядывая мертвую девушку безо всякой неловкости, затем, вернувшись на место, поинтересовался:

– Ты тут до утра будешь?

– До утра, потом меня Клавка сменит.

– Клавка?

– Клава, из сельсовета что. На тебя поглядывает. Увидишь! А мне в Шуриновку тащиться сразу, пособить нужно дядьке. Он крышу латать надумал.

– Я пойду, что ли.

– Погоди, давай еще… согреемся.

Второй раз пошло еще легче.

– Ты допивай, если хочешь, – предложил Ерема, – мне довольно. Все бы отдал, лишь бы не писать, – паренек открыл тетрадь. – Какой из меня писарчук? Пять страниц!

– Да, – протянул Никифоров. Потянуло в сон. Полночь, поди, скоро.

Он вышел наружу, освежиться. Полночь, не полночь, а огоньков в селе мало. С курами ложатся. Где-то вдали отчаянно, разудало играла гармонь, но после, после… Поспать нужно.

Возвращаясь, он в потемках едва нашел путь внутри церкви. Свечу одолжить разве?

Ерема перевернул страницу.

– Четыре осталось. А свечу бери, их у нас хватит.

Сейчас, в неровном свете колеблющегося пламени, стены выглядели и вовсе странно – сквозь свежий мел проступали какие-то пятна. Лики святых? Он поднес свечу поближе к стене. Пятно вроде бы исчезло. А отойти шага на три – вот глаза, рот, нос. Хари клыкастые, а не святые.

Пошатываясь – крепки, однако, выморозки, – он нашел родную келью и поспешил улечься. Но, прежде чем заснуть, накинул на двери крюк. Все же чужое место.

Уснул, как упал, – разом. Виделось странное – качались стены, волокли что-то под полом, ломились в дверь, причитали и скулили за стенами, неспокой, а не сон. Сил просыпаться не было. Под утро стало легче, беспамятнее, и, проснувшись, Никифоров не сразу понял, что он и где. Голые стены, петухи истошно орут, во рту скверно – зачем?

Он сел, соображая. Ага, практика, келья студента. Который, интересно, час?

Опять переходы, сумрак. А в зале светло. Ерема, видно, ушел уже, нигде не видно. Никифоров прошел мимо, не до того. Роса обильная, ноги от нее зудились, брезентовые тапочки стали темными.

Покончив с делами неотложными, он стал искать рукомойник. Не то чтобы Никифоров был чистюлей, но хоть раз в день руки сполоснуть нужно?

Пришлось идти к колодцу. Вода глубоко, вертеть пришлось долго, пока вытянул ведро. Даже кружки нет, неловко, но он справился и, освеженный, захотел пробежаться, покрутиться на турнике, просто расправить плечи. А плечи – ничего, мускулатуру он наращивал регулярно, отец за этим следил, утверждая: «Кем бы ты ни был, бойцом быть обязан». Надо бы в саду место выбрать, где отжиматься. Пятьдесят раз утром, пятьдесят раз вечером. С вечера и начнет.

Солнце едва поднялось. Отсюда, сверху, видно было, как выбегали на двор люди, все по нужде, и колодезные вороты перескрипывались каждый на свой лад. А он рано встал, едва не раньше всех. Знай наших! Стало еще веселей, и поганый вкус во рту прошел совершенно от листа щавеля, что нашелся неподалеку. Огородик поповский. Захирел, зарос чертополохом, а все-таки польза.

От щавеля захотелось и поесть. Со вчерашнего много, много чего осталось.

В зале он первым делом поглядел Ерему. Нет парня, не видно. Ушел в эту, как ее? Шуриновку? И ладно.

Остатков хватило на сытный, тяжелый завтрак. Жаль только, сухомятка. Что ж дальше делать?

В дверь постучали.

– Еремки нет у вас, студент? – девица из сельсовета заглянула, любопытствуя.

– Да он собирался уйти вроде. – Никифоров оправил на себе одежку, смахнул за окно крошки.

– Должен был меня сначала дождаться. – Клава и сердилась, и улыбалась. Чему? Ничего смешного. Сажа у него на носу, что ли? По простоте улыбается, по глупости, из бабьего интересу.

– А вы тут один ночью спали?

– С кем же мне спать еще? – сказал и покраснел, вышло двусмысленно. Клавка так и прыснула.

– И не боялись?

– Чего?

– Некоторые боятся. Ночью прийти сюда – самый страшный спор раньше был. Кто из парней решался, полгода потом хвастал.

– Суеверия. – Хотелось говорить и говорить, но вот о чем?

– Вы городской, с понятием, а у нас темных много. Комсомольцы боролись с предрассудками, Аля… – она запнулась. – Мне к ней надо, а то придет дядя Василь.

– Он вам… он тебе дядя?

– Троюродный. В селе каждый, почитай, кому-нибудь да родня. Так я пойду, – сказала она полувопросительно но и как-то… нехотя? дразняще?

Никифоров подумал немножко и пошел вслед за ней.

– Куда он ее задевал? – Клава искала что-то, больше глазами.

– Что задевал?

– Да тетрадь, записывать в которую.

– Дайте я посмотрю. – Никифоров подошел к гробу, дыша осторожно, еле-еле.

Тетрадь лежала рядом, около матерчатой звезды, сейчас выглядевшей довольно невзрачно.

– Вот она.

– Ой, спасибочки. – Она непритворно обрадовалась. Или притворно? – Вы дышите, дышите, здесь покойники не пахнут долго.

– Да я… я ничего… От холода?

– Воздух такой. Знаете, тут раньше даже мощи были, внизу, потом их, конечно, выбросили, а в раку героя Гражданской войны положили, и он неделю пролежал, тоже летом, и совсем-cовсем никакого запаха не было. От сухости, и селитра в воздухе растворена, нам объясняли. Только потом оказалось, что он совсем не герой, а как раз наоборот, беляк.

– Правда?

– Да, а раку подальше в подвалы запрятали. Или еще куда, не знаю.

– Подвалы?

– Да, под нами. Только глубоко. Видите, какая она?

Пришлось посмотреть. Действительно, будто спит. Даже кажется, что вчера бледнее была.

– Ну, молодежь, настроение боевое? – Никифоров вздрогнул, Василь подошел тихо, совсем неслышно.

– Ты, Клавочка, оставайся здесь, а нам с товарищем Никифоровым потолковать нужно. Дело есть. – Они прошли под яблоньку.

– Какое дело? – Никифоров спросил бодро, как и должно молодому комсомольцу.

– Да так я, нарочно сказал. А то уболтает она тебя. Хорошая девка Клава, но… Ты-то как?

– Я… я хорошо, а что?

– Спалось на новом месте нормально, клопы не мучили, блохи?

– Нет, ничего.

– Ну и хорошо. А Еремка где?

– Ушел, наверное, он мне говорил…

– Насчет дядьки, знаю. Пойдем позавтракаем.

Завтракали они в доме товарища Купы.

– Сам он спозаранку в сельсовете. Не такой товарищ Купа человек – о долге, о работе забыть. – Завтрак был скудный, кружка кислого молока да черствый хлеб, но Василь и это ел в удовольствие. Пришлось из вежливости подобрать до крошки.

– А дело, вообще-то, есть. И людей поближе узнаешь. – Василь достал планшетку, повесил на плечо. – По коням, молодцы.

Делом оказалась подписка людей на Индустриальный заем. Приходили на виноградники, и Василь начинал обстоятельную беседу. До середины мало кто выдерживал, хмуро, невесело, но – подписывались. Заминка вышла на четвертом селянине.

– Ну как, будем подписываться на сто или пожлобимся, остановимся на восьмидесяти?

Мужик, большой, степенный, продолжал работать работу.

– Чего призадумался, Николаич?

– Ты, Василь, у нас вроде как барин. Барин Дай-дай. Ходишь и оброки выколачиваешь. Только оброки эти нигде не записаны. Что положено по закону, то отдаю, а лишнего – шалишь.

– Сам шалишь, братец. Генеральной линии не понимаешь, или так… придуриваешься?

– На то времени нет. А линия такая – обогащайтесь, не слыхал? Кто работать не ленив, жить по-людски должен. У меня твоих бумажек заемных – по горло. Хватит, пора и честь понять.

– Эх, Николаич, Николаич, не я ж те займы придумываю. Их сверху спускают. – Никифоров видел, что Василь зол, но крепится.

– В кулак пусть спускают, коли приспичило, а мне тот заем без надобности.

– Как хочешь. Неволить не могу. Страна и без твоих денег проживет, а вот ты… Пожалеешь, грызть землю будешь, да поздно.

– Ты не пугай, не пугай. Возьму, не возьму – едино, как повернется, так и выйдет. Сможете, так все заберете, но сам я вам не поддамся.

– Заберем, придет время.

– Вижу, не терпится. А знай, это пока я здесь, то земля – добро. У тебя ж да других нищебродов добро прахом пойдет, с голоду пухнуть станете.

– Поговори, поговори… Договоришься…

Они пошли прочь. Внезапно Василь подмигнул:

– Видишь, заядлый какой. Сам себе вред делает. Я тебя сюда специально привел, чтобы видел – ненавидят нас и власть нашу. Одни поумнее, молча, а Николаич вслух. Ничего, терпят их до срока…

– Долго будут терпеть?

– Тебе в городе виднее должно быть. Думаю, кончается их время, кончается, оттого и лютуют. Помимо Али-то у нас еще четверо за год пропали.

– Как – пропали?

– А сгинули. Кто говорит, в город ушли, за лучшей долей, да пустое. Не те ребята, чтобы тайком, воровски, сбегать. Аля наша верховодила, ее тоже… Знать бы кто.

– Найдут, может быть.

– А не найдут – все ответят. Я ведь не просто хожу, на заем подписываю, я им в самое нутро смотрю. Не отвертятся. И ты смотри, вдруг чего да приметишь, глаз свежий.

– Буду. – Хотя что он может приметить? Сыщицкие книжки Никифоров любил, у него была стопочка, старых, еще дореволюционных, с ятями – Ник Картер, Шерлок Холмс, Фантомас, затертых, пахнувших особо, отлично от, скажем, учебников. Но книжки книжками, а на самом деле никто ведь не скажет при нем, мол, я убил…

– Я имею в виду, кто агитацию против колхозов вести начнет, против власти советской. Из них вражина, запугать хочет.

– Буду, – только и повторил Никифоров.

– То я так, на всякий случай. – Они сидели на скамейке у сельсовета, люди, что проходили мимо, здоровкались, узнаваемо смотрели на Никифорова и шли дальше. Мало людей. День рабочий, но кому-то справка нужна, другому выписка, третьему еще что-нибудь. Клавы сейчас нет, товарищ Купа отпустил ее, одному легче, – все это Василь рассказывал как своему.

– Я постараюсь.

– А пока – осматривайся. С ребятами нашими сойдись ближе. Ты городской, одни робеют, а другие, наоборот, задирать попробуют, но ты не бойся, комса любому юшку пустит.

С таким напутствием Никифоров и остался.

Одиночества он не любил раньше больше теоретически, как признак буржуазного индивидуализма. Откуда одиночеству в городе взяться? А тут – почувствовал. И ему не понравилось. Права теория.

Так и слоняться? Или возвращаться в церковь и до обеда… А что, собственно, делать до обеда?

– Меня дядя Василь до тебя послал, – как-то одновременно и независимо, и застенчиво сказал паренек. Одет совсем по-простому, с котомкой на плече, просто ходок-богомолец со старой картинки. Возник он – ниоткуда, только что Никифоров был один, и вот – здрасте!

Последнее слово он, кажется, сказал вслух, потому что паренек ответил:

– Здравствуй, здравствуй. Фимка я, Ефим то есть.

Да, один из вчерашних, припомнил Никифоров.

– Дядя Василь?

– Он самый. Покажи, говорит, студенту село наше, округу, познакомь с ребятами. Только сейчас работают все. Попозже, к вечеру разве…

– Чего ж, Фима, не работаешь?

– Так общественное поручение!

– Какое?

– Да ты.

– Ага, – Никифоров почувствовал себя странно. С одной стороны, вроде и лестно, почет, а с другой… – Тогда что будем делать?

– Дядя Василь думает, может, на речку сначала. – Интонация была не вопросительная. Сказано, и все, ясно.

– На речку – можно, – Никифоров уцепился за это «сначала». А дальше он и сам решит, что делать.

Речка оказалась верстах в двух от края села, а сколько до края пришлось топать… По пути опять пристал кабыздох, Никифоров обрадовался, и собачка тоже. Фимка, впрочем, оказался болтливым пареньком, и Никифоров даже не заметил, как они дошли.

– Вот она, речка наша. Шаршок называется.

Речка Никифорову понравилась. Неширокая, спокойная, по берегам сплошь деревья. Ивы, что ли, в ботанике он был слабоват, знал клен, дуб и березу наверное, а в остальных путался.

– Рыбы, поди, много?

– Водится. – Фимка провел его к месту, откуда удобно было входить в реку. – У нас многие любят рыбачить, да времени нет.

Вода, чистая и ласковая, не хотела отпускать. Купались они до синевы, до зубной дроби, и теперь Никифорову идея Василя представлялась самой удачной. Особенно когда из котомки Фимка достал обед, что мир предназначил одному Никифорову, но управились едва вдвоем.

– Хорошо тут у вас. – Лежа на траве, он жевал запеканку со свежим, жирным творогом. Изюму тоже не пожалели. Еще бы, виноградный край.

– Скучно. – Фимка ел медленно, как бы нехотя, разве что компанию поддержать, но подбирал каждую крошку. Деликатничает. – По двенадцать, по четырнадцать часов работа, работа… Вот в городе – смену кончил, и делай что хочешь, правда ведь?

– Правда, – согласился Никифоров. Делай что хочешь… Вот и делают. В скученности, грязи, помоях. Бескультурья много пока еще. Но говорить этого не стал.

– Я, к примеру… Я художником хочу. – Фимка покраснел, залез в котомку. – Вот рисунки, случайно захватил. – Он протянул Никифорову альбомчик.

Понятно. Спрашивает мнение человека со стороны, можно сказать, специалиста по культуре. Польщенный Никифоров взял альбом.

Рисунки были ни хороши, ни дурны. Аккуратно выведенные березки, коровы, излучина реки, церковь. Отдельно – собака, корова, люди, все больше издали да со спины.

– В училище думаешь поступать?

– А возьмут?

– Происхождение у тебя какое?

– Из бедняков. Батрачим, своего хозяйства у нас, можно сказать, и нет.

Никифоров продолжал листать альбом.

– А это что за морды? Черти?

– Это? Я просто…

– Антипоповская пропаганда, да? Представление?

– Вроде.

– Здо́рово. Костюмы пошить такие кто бы взялся. Оторопь берет, как ты только и придумал… – Он просмотрел альбом до конца. Все, больше, к счастью, ничего нет. – Попробовать стоит – в училище.

– Я узнавал. – Фимка покраснел. – В сентябре ехать нужно. И работы представить. Я новые нарисовать хочу, по теме. Освобожденный труд, успехи.

– Времени, значит, хватит. – Речка вдруг потеряла привлекательность. Назад, в воду, больше не хотелось, да и валяться на траве тоже. Солнцем голову напекло? Они оделись, благо обсохли, и пошли, а куда? Даже спрашивать не хотелось.

– Мне говорили – из бедняков кто, тому дорога везде сейчас. Один, из Шуриновки, даже в самой Москве на доктора учится.

Кабыздох загавкал предупреждающе.

– Бабка Лукьяниха, – показал Фимка на семенившую неподалеку старуху. Бодро, споро идет.

– Ну, бабка.

– Отряду водку тащит, наверное. Пойдем, глянем?

– Какому отряду?

– А красноармейскому. Пойдем, у них такая машина землеройная, просто зверь.

Никифоров покорился. Бабка, машина, отряд какой-то… Чувствовал он себя совсем лишним, никчемным. Нанесло сюда без нужды, нужен он, как мерин кобыле… Он тряхнул головой. Упаднический пессимизм. Не стоило в жару пить эти… а, выморозки. По стопочке всего и выпили, ну, по две. Фимке хоть бы хны, они, деревенские, привычны, небось, от соски.

Шли они вдоль берега, бабка не оглядывалась, да и с чего? дело житейское. Версты через полторы заслышался шум, рокочущий, моторный. Бабка приняла в сторону, вышла на открытое место.

– Вон, видишь? – показал Фимка.

Шумела машина, но что за машина! Больше трамвая, на гусеницах, она ползла вперед, врываясь в землю колесом с ковшами, – колесо-то вышиной с дом будет, – а за собой оставляя траншею.

– Роторный экскаватор, – гордо сказал Фимка.

– Откуда знаешь?

– Да у нас многие – с красноармейцами… насчет водки.

– Окопы роют?

– Не, связь. Вон, дальше…

Действительно, дальше шла повозка, тащили ее пара лошадей. На повозке стоял барабан, с которого медленно сматывался кабель, сматывался и уходил на дно траншеи. А совсем позади еще одна машина сгребала землю назад, засыпая траншею, прикатывала ее. Красноармейцы, до полуроты, сновали рядом, поправляя, прикапывая лопатами огрехи.

– Треть версты за день укладывают. Скоро уйдут, тогда Шаршки будут меняться.

– Меняться?

– Ну да. Мы им водку, а они железо там, гвозди. Гляди.

Действительно, мена шла почти открыто: бабка передала две четверти, а красноармеец, пожилой, видно из хозяйственников, – какой-то сверток. Бабка, не разворачивая, пошла назад.

– Надо будет дяде Василю доказать.

– Доказать?

– Ну да, бабка Лукьяниха из подкулачников. А ведь получается – имущество казенное расхищает, армейское. Он ее приструнит, на заем или еще как…

Лукьяниха ушла, а они все смотрели, как медленно, но упорно двигался вперед поезд связистов. Наверное, телефонная линия, на случай войны. Совсем уже сзади несколько бойцов укладывали дерн, получалось аккуратно, образцово. Не знать, что рыли, – и не заметишь.

– Она осядет, земля, – сказал Фимка. – Немного, да осядет. Но все равно здорово.

Никифоров согласился. Армия предстала перед ним мощным, слаженным, выверенным механизмом. Отец не противился тому, что он пошел по гражданской части, ничего, в жизни не лишнее, зато потом легче будет поступить в училище красных комиссаров или в органы. Образование не помеха.

Они сидели долго, завороженные странной, почти колдовской работой механизмов и людей. Наверное, слишком долго. Наконец Никифоров решил, что довольно, хватит, и оказалось – вечереет. Пока шли назад, день и прошел. Быстро прошел, а что оставил?

Фимка задержался в селе – «заскочу к своим, а после приду», в ночь был его черед нести вахту. А пока в церкви встретил он другую девушку, не Клаву, та с обеда ушла. Они кивнули друг другу, но говорить не стали.

Ужинал Никифоров, как и давеча, – малец передал котомку через окно. Как с прокаженным или каторжником, пришло на ум. И смотрел паренек как-то… и жадно, и любопытно, и жалостливо.

– Ты что, боишься зайти? Или не велят? – спросил он.

– Ага, – малец кивнул.

– Да не съем же я тебя. – Но паренек не поверил. Или сделал вид, что не верит. Да просто ему этот городской – докука, своих дел невпроворот. Или напротив, как в зверинец сходить. Американский койот, гроза прерий, а в клетке – что-то вроде дворового Шарика. Или действительно – койот? На всякий случай руку совать не стоит. Осмотримся поперва.

Никифоров расстарался устроиться удобнее. Клонило в сон, а что он за день сделал? Думай, голова, картуз куплю. О чем думать-то? О виденном. Например, военные. А если они причастны к смерти дочки товарища Купы? Вот так, взяли и застрелили? Ну нет, что другое… А надо бы узнать, может, сначала что другое и было…

Сон наплывал, укутывал. По полю ползла уже не машина, а тысяченожка, гигантская сколопендра, и он знал наверное, что она откладывает в землю яйца, яйца, из которых потом такое понавылупляется… Вдруг она изменила путь и двинулась к нему, беспечно лежавшему на берегу речушки. Солдаты-погонщики засуетились, криками пытаясь то ли чудище остановить, то ли его, Никифорова, прогнать. Ноги, как это и бывает обыкновенно во снах, стали неслушными, и он, упираясь на руки, попытался перетащить тело в сторону, подальше от надвигающейся громады, пыхтящей, поблескивающей жвалами. Сейчас вот схватит, обовьет шелковой нитью вместе с яичком и закопает. Свалившись в речку, он поплыл, вода держала, и ноги наконец подчинились, плывем, плывем, но тут что-то подхватило его с обеих сторон, не больно, но цепко, подхватило и вознесло вверх. Никифоров почувствовал, что его оплетает клейкая лента, забился, зная наперед, что не вырвется, а лента круг за кругом пеленала тело…

Он встрепенулся, освобождаясь ото сна.

– Студент, а студент, ты не спишь?

Никифоров завертел головой, определяясь, кто и откуда. Звали из окна, полураскрытого, едва видимого в темноте.

– Ну где же ты?

Он подошел, немного шатаясь со сна, распахнул окошко пошире.

– Руку дай!

Он послушно протянул руку. Клава ловко, не ждал такой прыти, вскочила на подоконник.

– Что-то случилось?

– Я просто в гости зашла, пустишь? – спросила она. Явное излишество: Клава обосновалась в келье, не дожидаясь ответа, – толкнула табурет, села на постель.

– В гости, – тупо повторил он.

– Или не рад?

– Рад, почему, я рад, – забормотал Никифоров, – еще бы…

– Тогда почему стоишь? Или у вас все такие робкие в городе?

– Сейчас. – Он сел на краешек лежака. Придвинуться? Опять решили за него – Клава прижалась к нему, задышала горячо, Никифоров и загорелся.

Опыт у него был, маленький, да свой.

Далеко за полночь они задремали – и не сон, и не явь. Клава не шевелилась, тело ее – опаляло. Ничего.

В дверь застучали, забарабанили, и крик, истошный, рваный:

– Помогите! Скорее, помогите!

Он вздрогнул, вскочил.

– Ты куда? – Клава ухватила его за руку.

– Открыть…

– Это Фимка орет. Хочет посмотреть, один ты или нет. Он дурак, потом растрепется по селу…

Они сидели бок о бок, слушая, как содрогается дверь от ударов, бешеных, диких. Крепкая дверь, старая работа. А не выйти ли, наподдать этому Фимке по-нашенски, пусть знает?

Что-то не хотелось. Уж больно здорово колотил тот по двери. Да и Клава…

Но придется. Он привстал, но девушка вцепилась в плечо:

– Не ходи!

– Да что ты? Дам раза, покатится с катушек!

– Не ходи! Увидит…

И верно, как же он сам не подумал. Того Фимке и нужно – посмотреть, один ли он здесь. Деревня, Клаве позор. Ну, Фимка, дождешься…

На счастье, стук стих. Надоело, или подумал, что нет Никифорова внутри. Ушел в окно, да и все, чего надрываться? Орал-то Фимка здорово, натурально. Прямо артист.

– Я… Мне пора. – Клава тяжело, неуклюже слезла с лежака.

Вот так. Обгадил дружок ночку.

– Погоди, – пытался он удержать девушку, но больше для порядка, чувствовалось, ни ему, ни ей оставаться вместе не хотелось.

– Завтра свидимся, завтра. – Клава торопливо оделась. Он коснулся девушки, и дрожь, крупная, неудержная, передалась и Никифорову.

– Завтра… – Но закончить было нечем. Он потерянно, тупо смотрел, как Клава вскарабкалась на подоконник и соскользнула вниз. Надо бы проводить, наверное. Никифоров поспешил к окну и увидел лишь мелькнувший в кустах сарафан. Тут же облако закрыло луну, и только на слух можно было проследить путь Клавы. Ладно, все равно не догнать, да еще он в таком виде, пока оденется…

Он и оделся, споро, быстрым шагом дошел до калитки, но Клавы и след простыл. Где-то вдалеке слышались ее шаги, но громче их были песни цикад, расшумевшихся в ночи.

Пойти да наподдать Фимке?

Утром. Спокойно, без гнева, уча, даст раза. Без гнева – главное.

Он вернулся, вскарабкался на подоконник.

Знобило. Странно, потому что здесь, у окна, было тепло, воздух снаружи спокойный, парной. Внутри же действительно зябко. Келья, да. Однако в монахи ему не с руки.

Удивительно, но цикад, орущих за оградою, здесь совершенно не слышно. Тишина.

И, будто услышав мысли Никифорова, кто-то засмеялся:

– Хи-хи-хи…

Смеялись совсем рядом, за дверью. На Фимку даже и непохоже, слишком высок, тонок голос. Наверное, кто-нибудь к нему пришел тоже…

Он лег, укрылся, поджал к животу ноги. Теплее, теплее… С Фимкой разбираться не хотелось, пошел он – именно туда. Дурак и есть дурак. Утром, конечно, придется стукнуть по шее, а лучше – высмеять как-нибудь. Мол, снилось мне, Фимка, будто ты…

Шорох, громкий, неприятный, шел снизу, из подполья. Развели крысюков. Церковные крысы, они бойкие. Стало неприятно, хотя, вообще-то, Никифоров крыс не боялся, но и любить их было не за что. Воры, разносчики заразы, первый признак непорядка. Давить их нужно, давить и травить. Пирожки с толченым стеклом.

Возня стихла, но еще раньше Никифоров согрелся и уснул. Подумаешь, невидаль – крысы под полом…

Проснулся рано, поутру, с деревенскими. Вспоминал давешнее – сон, нет? Сейчас все казалось зыбким, чудным, такое с Никифоровым бывало. Приснится порой, что отец ему револьвер подарил, и потом, между снами, мучительно вспоминаешь, куда же револьвер задевался. А снилось часто, он наизусть знал тот револьвер, пятизарядный кольт, старую, но безотказную машинку, свою машинку. Разумеется, никакого кольта на самом деле не существовало, у отца был именной наган вороненой стали, из которого Никифоров даже стрелял, но то – у отца.

Еще сонный, он оделся, толкнулся в дверь. Шероховатость дерева под ладонью, его твердость, вещественность убеждали – было, все было. Никифоров переступил порожек, вглядываясь под ноги. Чего ждал, что искал? Было чисто. То есть не то чтобы чисто совершенно, мусору хватало, но мусору обыденного, повседневного – щепочки, недокуренные самокрутки, просто клочки бумаги, дорожная пыль, кажется, следы плевков, в общем, самая обыкновенная дрянь.

Кровавых пятен не хватает? Никифоров обругал себя за «фантазии», далеко можно пойти, если не тормознуть вовремя. Суеверия, пережиток. Что суеверие, что пережиток, он не определял. Так легче, проще. Простота нравилась, как нравится ясный, солнечный день, ключевая вода, свежеиспеченный хлеб.

Он медлил, понимая, что спускать Фимке нельзя, нельзя просто из-за принципа, и в то же время устраивать драку здесь? Не место, он, Фимка, вроде как на посту. При исполнении.

В раздумье он двигался по коридору, а потом решил – как получится. По обстановке.

Ломал голову напрасно – Фимки не было. Вышел, может, по нужде. Никифоров подошел к двери, прикрытой, но не запертой. А воздух снаружи бодрый, озорной. И роса. К дождю роса, или нет, кажется, наоборот? Он вглядывался, слушал, решив про себя ограничиться парой подзатыльников, большего, право, Фимка не стоил.

Только ноги измочил. Росой, росой измочил, а все же…

Вернувшись в келью, он пожевал оставленное с вечера и опять улегся. На сей раз спать и не думал, просто поваляться хотел, что утренничать, но – как в прорубь шагнул. Сны холодные и темные.

– Уймись! Уймись, говорю! Найдется твой Ефим, куда денется!

В ответ причитания, частые, неразборчивые, безнадежные.

– От дура баба! Понять не может, что у парня своя жизнь. Послал я его по делу. Важному, ответственному делу. Кому попало не поручишь, а Ефим хлопец как раз подходящий, надежный. Доверие оказали, гордиться должна, а ты…

– А почему мне не сказал? Матери!

– Спешно послал, понимаешь, спешно! Ты бы шла домой, сыну-то вредишь, судьбу ломаешь!

Причитания постепенно стихали. Никифоров прибрался – лежак застелил, крошки смел. Порядок, можно гостя встречать.

Он не ошибся – Василь вошел без стука, как к своему.

– Что, парень, заспался? – А смотрел настороженно, зорко.

– Спал… – неопределенно махнул рукой Никифоров. Рассказал Фимка? Да что он мог рассказать, Клаву-то не видел. Как по двери молотил разве? А мог. Просто взял да рассказал, и что знал, и так, трепло…

– Хорошо спал?

– Не жалуюсь. – В конце концов, какое им всем дело? Хочет – спит, хочет – на дудке играет. Деревенскими командуй.

– А то наши хлопцы так, из шкоды, шутковать любят.

– Не слышал.

– Ну и лады. Даже хорошо, что выспался. Отдохнул, значит. – Василь осматривал комнатушку – как бы просто, незначимо, но Никифоров порадовался, что навел чистоту. Все же – не в лесу живем, опять же культура… – Не заскучал тут у нас?

– Я как-то…

– Понимаю. Но сейчас, сейчас, брат, нашлось тебе дело. Настоящее. Серьезное дело, не пустячное. – Василь посмотрел прямо на Никифорова. Взгляд был – новый. Давеча совсем другие глаза были, нынче ж исчезла былая снисходительность старшего, даже безразличие (да, сейчас ясно стало – было оно, безразличие, просто из гордости он мысли такой не допускал прежде), а появился – интерес. Но вот что за интерес, Никифоров понять не мог. И некогда, Василь заторопил:

– Ты того, пошли, что ли. – И в голосе слышалась нерешительность, которой вчера и быть не могло.

– Куда?

– Да позавтракаем сначала.

Что будет после, Никифоров спрашивать не стал. Не пристало. Он человек взрослый, подождет.

Невдалеке от ограды, у березы, чахлой, наполовину засохшей, он заметил Кабыздоха. Пес кружился на одном месте, время от времени царапая сухую землю передними лапами, будто пытался вырыть ямку. При виде Никифорова он залаял, вернее, затяфкал – тихо, неуверенно, тоненьким щенячьим голоском.

Никифоров хотел было кликнуть пса, но постеснялся Василя. Тот равнодушно шел мимо, и Никифорову не оставалось ничего другого, как идти рядом, надеясь, что пес сам подбежит. С собакой было бы как-то веселее, Шагов через двадцать он обернулся, вроде бы и не на пса глянуть, а так просто. Кабыздох оставался на месте, неотрывно глядя в сторону уходящих. Он еще раз тяфкнул, совсем уже тихо, и Никифоров поспешил отвернуться.

Завтракали они там же, где и давеча, у товарища Купы. И опять без товарища Купы.

– Он занят… – как-то неопределенно сказал Василь. Мол, и знать тебе не должно, а все же скажу из вежливости. – Позже… Позже ты с ним повидаешься, он спрашивал о тебе… А сейчас – с прошлого года мы радио хотели в селе установить. Да вот некому. Ребята наши, они в науке малость слабоваты, а оно, радио, селу ох как нужно. Москву принимать, и вообще, – говорил Василь, а сам словно прислушивался к чему-то. – Ты – сможешь?

– А какое радио?

– Погляди. – Василь вышел в соседнюю комнату и вернулся с коробкой. – Премировали нас в том году, а лежит без толку.

– За что премировали? – спросил Никифоров и тут же обругал себя, тоже, любопытный выискался. Но Василь ответил охотно:

– А мы первые вышли по распространению политической книги. На каждый двор по семь с половиной брошюр вышло. Уж они вертелись-вертелись, да поняли – лучше добром взять. Шаршки, они далеко от нас отстали. Вот и премировали.

Радио оказалось простеньким: детекторный приемничек «Мир-2», наушники, провода.

– Так сможешь?

– Смогу. Мне бы еще медного проводу, антенну побольше сделать, лучше слышно будет. И заземление…

– Проводу? Это мы… Это мы сможем. – Василь даже обрадовался. – Тут связисты, батальон. Они дадут. Пойдем, прямо сейчас и пойдем…

Вел Василь другой дорогой, не той, что шли они вчера с Фимкой. Да и вывела она не туда.

Лагерь стоял в распадке – несколько палаток, больших, барачных, с деревянным оплотом, но видно было – ненадолго поставлены: не окопаны, и мусору рядом мало.

– Ты по сторонам не пялься, не любят они того, – предупредил Никифорова Василь.

А чего пялиться, подумаешь, невидаль. Он городки палаточные видел – не чета этому. Когда отец еще инспектором округа был…

Их окликнули у самого лагеря – дежурный, разморенный, потный, явно узнал Василя и махнул рукой.

– В синей палатке они.

Палатка была обычной, синего – полоска над клапаном.

– Ты проходи, проходи.

Внутри было, как во всякой палатке, – ни свет, ни мрак. На скамье за дощатым, наспех сколоченным столом сидел в одном исподнем толстый и лысый красноармеец. Селедку ел. Гимнастерка и прочая одежда лежали в куче на другой скамье, и потому Никифоров никак не мог определить звание. А звание – оно для военного главнее лица. Что лицо, надел противогаз, и нет лица. Петлицы, петлицы, вот на что в первую очередь нужно обращать внимание, учил отец. Иной на вид – чисто комкор, и ступает вальяжно, и движения неспешные, величавые, а приглядишься внимательнее – э, да ты просто наглец, братец.

Интендант, подумалось вдруг. Всего-то – толстая складка на загривке, а вывод и сделан. Торопишься. Спешка да верхоглядство превращают разведку в… Нет, он не ошибся, сидевший, похоже, действительно был интендантом. Клочком газеты интендант вытер руки и только потом протянул обе навстречу Василю.

– Ну, кум, прощаться пришел?

– Уже снимаетесь?

– Нет, дня два еще постоим. А там да, там – ищи ветра в поле. За тридцать верст откочуем, под Станюки, что за Глушицами. Бывал?

– У нас только и дел по всяким Станюкам таскаться.

– Может, приходилось. Ты ведь непоседой был, знаю. Ну, зачем пришел, а?

– Пустяк. То есть для тебя пустяк, а нам, сирым, – ни в жисть не найти, – Василь подтолкнул Никифорова. – Излагай!

– Нам бы провода медного, для радио. Метров тридцать. – Он хотел сказать – шесть, но с языка сорвалась цифра совсем несуразная. Не цифра, число, машинально поправил Никифоров самого себя. И все-таки почему тридцать? Наверное, решил, что за меньшим куском и идти не стоило в такую даль.

– Тридцать… – Интендант впервые посмотрел прямо на Никифорова. – Однако губа у тебя…

– Я на колокольню, на самый верх антенну поставлю. Да заземление еще, – начал объяснять Никифоров, досадуя на собственную несдержанность. Дали бы пять метров, и хватит.

– На самый верх? Не свались только. – Интендант пошел вглубь палатки, скрылся за ящиками, наставленными под самый потолок. – Тебе ведь обрезки не сгодятся. Одним куском, поди, хочешь?

– Двумя. На антенну и на заземление.

– Уже облегчение. – Голос стал глухим, словно ушел интендант в невесть какую даль.

Василь подмигнул: молодец, парень, не теряешься. Несколько минут слышны были стуки передвигаемых ящичков, кашель интенданта да жужжание мух над селедочной требухой.

– Владей. – Интендант возник неслышно. Взял да и появился.

– Спасибо. Большое спасибо. – Никифоров принял мотки. Хороший провод, многожильный, гуттаперчевой изоляции. – Немецкий?

– Да ты, вижу, знаток. Шведский. Для нашего дела бракованный, а тебе самый раз.

– Ты подожди меня там, снаружи. Нам поговорить нужно. – Василь присел на скамью рядом с интендантом.

Можно и снаружи, чин не велик.

Он выбрался на свежий воздух. О чем говорили внутри, не разобрать, даже если слушать, но он не слушал. Что ему чужие дела, у него свое есть. проводу на глаз выходило много, действительно, придется на самую верхотуру лезть, раз обещался. Зато Москву принимать будет, Ленинград, Киев.

Скучать Никифорову не пришлось, Василь вышел скоро. Смурной какой-то, но – собранный, напряженный.

– Пошли, – и до середины дороги молчал. Никифоров тоже не горел желанием болтать. О чем, да и зачем?

Наконец Василь очнулся от дум.

– Уходят. Понимаешь, когда они рядом, спокойнее было.

– Спокойнее?

– Да. Я ж говорил, тревожно у нас. На вид – покой, гладь, а под поверхностью такое копошится… Контра, кругом контра таится. Окопалась. Так это пока силу чует. А дашь слабину, вмиг и повылазит. Общее хозяйство, оно только бедному и глядится. И то не каждому, а тому, кто с понятием. А у нас бедняков в селе немного, слаба основа… И тех запутать, запугать норовят.

– Запугать?

– Ну да. Народ темный. Ночью коту на хвост наступят, а потом месяц про черта рассказывают. Мужики что бабы стали…

– Кот, он такой… как заорет… – Никифоров решил, что Василь проверяет его. Наверное, Фимка рассказал. Или даже Василь проверял его таким образом – подговорил Фимку, тот и куролесил ночью. – А бояться, конечно, глупо.

– Еще бы. Через их бабьи страхи все и происходит.

– Что происходит?

– Да ерунда, с одной стороны если смотреть. А пристальнее – так против нашей власти агитация. Боятся коллективизации, вот и стращают. – Василь определенно не желал вдаваться в подробности, переводил на обиняки. Как хочет. Очень, можно подумать, нужно Никифорову знать местные сплетни.

– Я радио займусь? – Они уже шли по селу.

– Радио? Да, да… Вернее… Погоди. Сейчас не нужно. Потом, после похорон.

– Как скажете. – Зачем тогда было затеваться? Ах да, провод. Кабы сегодня не взяли, неизвестно, удалось ли где вообще раздобыть его. Уходит Красная армия…

У самой церкви Василя перехватили:

– Вас в сельсовет… – Запыхавшаяся Клава на Никифорова и не глянула. Наверное, так и нужно. Но стало обидно.

– Я подойду, – пообещал Василь.

Подойдет? Никифоров смотрел вслед. Клава что-то говорила, обрывки слов долетали до него, но он не вслушивался.

Не обернулась.

Никифоров побрел в гору. Кабыздох подбежал, вильнул хвостом. В кармане завалялся кусочек хлеба. Жри, пес. За верность.

Кабыздох вежливо взял хлеб в зубы, отнес в сторонку, положил на траву. Зажирел, зажирел, псина. Или, напротив, хочет продлить удовольствие.

Последнее оказалось верным. Кабыздох, проглотив хлебушек, просто запел от счастья. Ну, будет, будет. Больше ничего нет.

Он пошел дальше.

– Не ходи туда, милок. Не ходи! – Внезапно появившаяся из кустов бабка попыталась перегородить путь.

– Это почему?

– А плохо будет, плохо… – От старухи тянуло вином. Ай, бабка, молодец.

– Ничего. – Он обогнул ее, та что-то забубнила, но Никифоров не слушал. А может быть, она нарочно? Пугает, отваживает молодежь? Ерунда. Кто такую слушать станет…

Больше ему никто не повстречался. Ничего, скоро люди пойдут, скоро. Радио слушать, газеты читать. Библиотеку откроют, пусть сначала и небольшую. А кинопередвижка приедет – толпой повалят.

В церкви никого не было. Кроме, разумеется, усопшей (сейчас Никифоров решил звать ее так – «усопшая»). Куда же подевался почетный караул? Эх, деревня, деревня…

Он прошелся, прикидывая, где можно будет установить радио. Собственно, он церковь-то и не смотрел толком. Келья – налево, а направо что?

Направо – тоже коридорчик, двери по бокам вели в пустые клетушки. Пустые, а решетки на окнах – дай будь. В конце коридорчика – лестница. Широкая лестница, как в училище. Вела она вниз. В подвал? Он спустился. Темновато будет, да. В полумраке он двигался медленно, боясь споткнуться обо что-нибудь. Убирали, но до конца не убрали. Полно хламу.

Уже почти в полной темноте он натолкнулся на дверь – массивную, кованую. Никифоров попробовал толкнуть. Странно. Показалось, будто подалась она, подалась и тут же вернулась на место, словно навалились изнутри, прикрывая. Да нет, ерунда. Он толкнул еще раз, но – вполсилы, почему-то не очень и хотелось ее открывать. Нет, не дрогнула. На ключ, верно, заперта.

Он поднялся наверх.

– Ты… Ты где был? – Василь смотрел на него сердито и встревоженно.

– Просто…

– Нет, я не к тому. Ходи, конечно, где хочешь. Хозяин здесь. Я только подумал, что ты ушел, убежал.

– Убежал? – Никифоров удивился. Чего-чего, а бежать… – Зачем?

От кого, скорее, но он не сказал вслух, удержался.

– Вот и я думаю, что такой парень, как ты, не побоится бабьих страхов.

– Каких это?

– Пойдем, – вместо ответа заторопил его Василь. – Голодный же весь день, харчеваться будем.

Но пошли они не наружу, а в келью.

– Здра… Здравствуйте, товарищ Купа! – Этого Никифоров ждал меньше всего.

– Садись, – махнул рукой товарищ Купа. Сам он устроился на лежаке, сидел прямо, не прислоняясь к стене.

Никифоров сел на табурет. Василь поднял откуда-то сумку, поставил на тумбочку.

– Ну, пора бы и заправиться.

Говорил он как бы шутливо, но ни Никифоров, ни товарищ Купа не отозвались улыбками. Да и с чего улыбаться?

– Еда настоящая, добрая, еда простая! – приговаривал Василь, раскладывая припас. Настоящая, настоящая еда. Казанок теплой вареной картошки, сало, лук, домашний сыр, малосольные огурцы, еще что-то. И штоф виноградной водки. – Ты ешь, ешь!

– А вы?

– Разве компанию составить… – Василь отщипнул кусочек хлебца и начал неспешно жевать; товарищ Купа не шелохнулся. – И выпить молодцу не грех, – плеснул из бутылки Василь. – Будем!

Никифоров хлебнул и закашлялся. Смерть-водка!

– Закусывай, закусывай!

Стало приятно, добро, еда показалась необыкновенно вкусной, хотя спроси его, что за вкус, – не ответил бы.

– Здоровый мужик и есть должен здорово, – подкладывал еду Василь.

Никифоров благодарно промычал, давясь куском толстой жареной колбасы.

– А теперь повторим!

Водка пришлась по душе, взбодрила, зажгла.

– Ну, вот что.

Товарищ Купа заговорил, и Никифоров почувствовал – захолодало, что ли. Впрочем, водка грела хорошо, основательно.

– Вот что, – повторил товарищ Купа. – Ты – человек наш, Василь за тебя ручается.

– Наш. Весь в батьку. Я с батькой его – хоть в пекло готов был.

– Дела деревенские ты представляешь.

– Да-да, конечно, – закивал Никифоров.

– Много нечисти кругом, мрази. Плюнь – в гада попадешь. Дочь… Дочь убили, и теперь… – Голос его пресекся, он остановился перевести дух.

– Ты… Вот, полегчает, – подал стакан Василь, но товарищ Купа отвел его руку.

– Не время. После. Вот, парень, какие дела. Мало что убили, так опорочить мертвую хотят. Мы ей похороны готовим, наши, большевицкие, а они слухи распускают, баламутят народ. Ты, чай, слышал?

– Нет.

– Опозорить хотят. Сорвать похороны подбивают. А наши… – Он опять замолчал.

– Подвела комса, – пояснил Василь. – Разбежались ребята, попрятались. Стойкости в них нету, закалу. Чуть до крови дошло – сдрейфили. Незрелые.

– До крови?

– Я это так, к примеру. До дела, имел в виду.

– Но и кровь… – Товарищ Купа наконец налил и себе.

– Да, конечно. Алевтина жизнь свою не пожалела…

– Ее и не спрашивали, Алю. Убили, и все. Найти, найти, кто сотворил, я бы… – Он скрипнул зубами. Никифоров раньше думал, что это просто говорится так – скрипеть зубами. Теперь вот услышал.

– Ищу. – Василь посуровел внезапно, вдруг. Сползла улыбка, и лицо стало – другим. Сухим, хищным. И старым.

– Ищи, – с силой сказал товарищ Купа.

– И он нам поможет.

– Я? – Вообще-то, Никифоров ждал что-то подобное. Зря, что ли, пришли они сюда?

– Ну да. Они, те то есть, кто виноват в смерти Али, обязательно попытаются сорвать похороны. Наших-то запугали, вот никто и не хочет эту ночь здесь провести. Тут как раз такой парень, как ты, и нужен: смелый, сообразительный, с ясной головой.

– И что… что мне делать?

– Да ничего неподъемного. Показать, что не боишься их. У тела посидишь, пусть видят, товарища нашего мы не бросаем. А я…

– Мы, – поправил его председатель сельсовета.

– Мы тут неподалеку будем. Схоронимся и посмотрим, кто попытается помешать тебе. Тогда мы его и возьмем.

– Этой ночью?

– Этой. Последняя ночь, понимаешь… Фимку напугали крепко, убежал мальчуган из села, боится.

– Кто напугал?

– Кабы знать… Нет его, и спросить не с кого. Ты давай, наворачивай, сила пригодится. А мы…

– Пойдем. – Товарищ Купа поднялся – тяжело, механически.

– Да, мы пойдем. Ты помни – ночью мы рядом будем, зови, когда понадобится. А дверь заложи изнутри, спокойнее будет.

– Дверь?

– Ну, вход в клуб. Дуб, в пять пальцев, не прошибешь. А станет гад ломиться, мы ему белы руки за лопатки и заведем… Бывай!

– Я, парень, крепко надеюсь на тебя. Не подведешь – и я не забуду. Слово даю. – Товарищ Купа постоял минуту, а потом двинулся к выходу.

– Не провожай, – шепнул Василь и поспешил вслед.

Ага. Понятно. Ему же с дочкой, с Алей побыть хочется. Одному.

Мысли у Никифорова вдруг начали разбегаться, каждая – сама по себе. Он попытался сосредоточиться. Что-то… Что-то промелькнуло, а – не ухватил вовремя. Теперь жди, когда снова забредет в голову.

Бутыль оставалась почти полной. На три четверти точно. И пусть, он решил – довольно. Есть расхотелось, он почти насильно дожевал пук луковых перьев.

Значит, пришла очередь и ему пободрствовать. Совсем, совсем как настоящий монах, не зря кельей обозвал свое жилье.

Тут Никифоров вспомнил прошлую ночь. Да уж, нашел монаха. А если Клава придет нынче? Неловко получится. Да не придет, она же с товарищем Купой работает, знает, что ему ночью этой другую заботу нашли.

А все-таки вдруг придет?

Он посмотрел в окно. Ночь пока неблизко. Странно как-то день идет – приходят, уходят… А Василя с товарищем Купой не видать. Не вышли из церкви. Ничего, можно и подождать.

Незаметно для себя Никифоров задремал. Не очень и противился тому: сыт, пьян, делать все одно нечего. Думал полчасика придавить, а поднялся – синеет в келье, особенно по углам.

Проспал, проспал.

Ничего он не проспал. Вечер только накатывался, тихий, покойный. Он прошел коридором. Никого нет, конечно. Давно ушли и Василь, и товарищ Купа.

Он немножко погулял вокруг церкви, заодно и обстановку проверил. Ничего подозрительного. Да рано, рано еще. Солнце только село, луна едва взошла. А хорошо, что луна полная, никто незаметно не проберется.

Никифоров ополоснулся у колодца. Голова не болела, напротив, бодрость переполняла его. Свежий воздух, еда. Отдых, просто курорт.

Дверь он заложил на засов, но, скорее, просто из городской привычки. Там, в городе, шпаны полно, а тут?

Он одернул себя. Тут-то как раз и убивают. Вот она, убитая.

Подходил он медленно, сдерживая дыхание. Нет, действительно, ничем таким не тянет. Он вздохнул свободнее, теперь уже стараясь услышать хоть что-нибудь.

Ничего. Воздух прохладный, и только.

Пока окончательно не стемнело, он зажег несколько свечей. Одну поставил внутрь звезды, Еремкиного творения. Раз уж они придумали, пусть будет. Серники попались неплохие, а то, бывает, чиркаешь, чиркаешь, полкоробка изведешь, прежде чем примус запалишь. А, фабрика имени Розы Люксембург. Столичные, держат марку.

Он присел на краешек скамьи. Что, собственно, ему делать? Вот так всю ночь и торчать? Глупо. Чем дольше он сидел, тем глупее казалась вся затея. Кто, собственно, увидит его – здесь? Особенно при запертой двери?

Лицо Алевтины в свете полудюжины свечей казалось совсем обычным, живым. Просто – лежит.

Никифоров посмотрел вокруг – лишь бы оторваться от лежавшей; она, казалось, притягивала взгляд. Нехорошо это.

Из-под скамьи выглядывал уголок тетради. Ах, да, воспоминания. Совсем забыл, ему же их редактировать. Посмотрим, что тут написали местные грамотеи.

Улыбаясь, частью и нарочито, прогоняя неловкость своего положения, Никифоров раскрыл тетрадь.

Почерк крупный, чувствовалось – буквы не писали, а выводили – старательно и трудно. Писал… как его… Еремка, да.

«Алевтину, Алю я знаю давно. Мы тут все друг дружку знаем. Вместе всегда, как не знать. Она первая в комсомол вступила и нас позвала. Поначалу боязно было как-то, для чего, думалось, а она объяснила – чтобы жизнь новую строить. Тогда многие согласились, потому что новая жизнь нужна, а эта больно тяжелая и несправедливая. У одних всего много, а у других – нет. Аля говорила, что это неправильно, мы все должны жить одинаково. А другие не соглашались, особенно старшие. Потому в комсомол вступили не все, побоялись. А чего боятся? – (Зачеркнуто две строки.) – Ничего, сказала Аля, еще придете к нам проситься, в ножках валяться будете, а мы вам припомним, как отказывались. Она очень принципиальная и не терпит, когда говорят что-нибудь против Нашей Советской Власти. Только враги не любят Советскую Власть, объяснила нам она. А с врагами и поступать нужно по-вражьи, не давать им жизни и пощады. Даже в мелочах, потому что иначе они заберут верх и заставят всех работать на помещиков и капиталистов. Я с ней согласен, потому что работать на помещиков не хочу. Мои родители и деды на них всю жизнь работали, а у нас ничего нет, только корова старая, а лошадь пала два года назад, а другую купить денег нет. А у богатеев по три, по четыре лошади, разве это справедливо? Поэтому их нужно давить. Алевтина – потомственная беднячка. Ее отец, товарищ Купа, проливал кровь, – (зачеркнуто), – чтобы нам жилось лучше. А дед и прадед были чумаками, возили издалека соль, везде бывали и видели, как плохо живут угнетенные люди по всей земле. И как могли боролись с панами и богачами, делали им всякий вред. Аля говорит, что мы должны брать с них пример и лишать богатеев покоя. Она сама так и делала. Еще она говорила, что прежде богачи ненавидели народных мстителей и убивали их, а еще богачам помогали попы и священники, которые проклинали мстителей и чернили их перед людьми. Поэтому мстителям приходилось, – (слово вымарано), – делать втайне, и нам тоже нужно быть осторожными. Богачей еще много, а другие им сочувствуют и сами хотят стать богачами. Они могут нам помешать и даже убить. Аля была права, раз ее убили. Наверное, мы должны отомстить за нее. Но я не знаю кому. Всех богачей в нашем селе и в других селах тоже прогонит и уничтожит Советская Власть, и я буду делать то, что Советская Власть мне повелит. Богачей жалеть нечего, Аля сама так говорила. Без нее все станет не так. Раньше мы часто были вместе, особенно после работы, вечерами, было очень интересно, а что сейчас будем делать? Вот, о чем еще писать – не знаю».

Никифоров пересчитал. Как ни растягивал Еремка слова, пяти страниц не набиралось. Сваришь с ними кашу, а получится – даже трудно представить, что получится. Кондер. Придется потом порасспросить местную комсу, а уж по их рассказам и написать самому. Посмотрим, что дальше.

Дальше – страницы Клавы. Даже не пять, а все семь. Без помарок, вычеркиваний, исправлений. Написано правильно, хотя и скучновато – что Аля всегда была готова помочь советом, читала газеты и журналы, а также труды Вождей Мирового Пролетариата, интересовалась жизнью односельчан и не сторонилась никакой общественной работы. Останется вечным примером.

Именно то, что требуется. Образцовая работа. Он перечитал во второй раз, отмечая в уме, что нужно будет подправить. Выходило – совсем чуть-чуть.

«…Алевтина презирала богатство, и буржуазное перерождение совершенно не коснулось ее. Другая на месте Али могла бы и не устоять, но только не она…»

Буржуазное перерождение, вот как? Не коснулось…

Вечер ушел, чувствовалось, снаружи – ночь. Ночь тихая, застывшая. Кто, в самом деле, способен что-нибудь ему сделать, пока он здесь, внутри?

Никифоров подошел к двери.

На совесть заложил, снаружи не отопрешь.

Но, странное дело, спокойнее не стало, напротив, закопошились в душе темные, смутные тревоги.

Ерунда. Чхни и засмейся, как отец любит говаривать в таких случаях. Смеяться Никифоров не стал, но чихнул громко. Случайно, конечно, получилось.

Отсюда, от входа, видно было, что освещен совсем небольшой круг. Ночь была не только снаружи, она и сюда заползла. Ничего-ничего, не барышня кисейная – распускаться. Нашатырного спирту мужику не нужно, простого было бы вдосталь. А у него есть, бутыль, пей – не хочу.

Действительно, не хотелось. Но, пожалуй, стоит – ночь быстрее пройдет. Пару глотков, не больше.

Со свечой в руке он прошел в келью. Вот дубина! Двери запирал, а если кто в окно залезет?

Он задвинул шпингалет. Конечно, выдавить стекло – плюнуть проще, но не зря же Василь с товарищем Купой в ночи стерегут. Наверное, где-нибудь в кустах как раз у окна и притаились. Нет, Клаве лучше не приходить.

Водка показалась крепче прежнего. Два глоточка всего, два, ничего особенного. А теперь и вернуться можно. Немножко посидит, часок, Пролетит – не ухватишь, время, оно странное. Особенно после водки. Почему часок? И больше осилит, если нужно. Хоть до самого до утра. А что? Посидит – посидит, глотнет, закусит, опять посидит. И написать что-нибудь время есть, для себя написать или вот про Алю…

Он взял тетрадь, раскрыл. А карандаш? Где же он? Взяв свечу, он опустился на четвереньки и стал искать. Хорошо, мели тут, чисто.

Карандаш отыскался в самом углу. Эк, молодцы, куда закатили. Хорошо, грифель не сломан.

Он посидел над чистой страницей. Не писалось. Угасло, не горя. Потом, после будет настроение. А пока будет читать дальше, что там Фимка накарябал.

«…Аля знала очень многое, гораздо больше, чем всякие там прежние попы и священники, что обманывали народ. Раньше, когда простые люди не могли и подумать о том, чтобы учиться, знания собирали по крохам и передавали от родителей детям, а от посторонних таили, чтобы богатеи не смогли эти знания отобрать и применить для своей пользы, иначе они постарались бы еще больше закабалить трудящихся и пролетариев. У бедняков раньше и грамота была, но своя, не такая, как у богатых. Понимали ее не все бедняки, а только самые сознательные, кто люто ненавидел угнетателей и их прислужников, помогавших богатеям держать в подчинении народ. И мы, если проявим себя, начнем бороться с богатеями, тоже сможем выучиться народной грамоте. Знать ее нужно, потому что в ней наша история, наши корни, а еще есть книги, которые учат, как лучше вредить богачам. Это только кажется, что с помещиками и капиталистами покончено навсегда. На самом деле, пока…»

Никифоров на мгновение оторвался от тетради: пламя свечи, одной из многих, вдруг преобразилось, стало оранжевым, затем красным, малиновым, и – погасло. Встать и запалить свечу сызнова не хотелось. После.

«…пока живет хоть один богач, покоя не будет, напротив, видя, как расцветает государство бедняков и нищих, богачи злятся и хотят власть порушить, а взамен опять угнетать всех остальных, кто не богатей и не помещик. Потому борьба с ними, с врагами, будет нарастать год от года, и нам очень даже понадобятся те способы, которыми мучили богачей наши деды и прадеды.

И еще говорила Аля, что пособников богачей у нас на селе – тьма. А окрест и того больше. В Шаршках даже церковь оставили нетронутой и попа при ней. Разве это дело? Наши малосознательные односельчане каждое воскресенье молиться туда ходят. А зачем бедному человеку молиться, он ни перед кем не виноват, наоборот, это перед ним все виноваты. молятся только богачи, у которых много грехов, и те, кто богачам помогает. Церковь закрыть нужно, разрушить, или клуб устроить, как в нашем селе. Одного ценного металлу в колоколах сколько! Только богачи дают взятки тем, кто в районе и в области, и продолжают молиться. Враги, они даже среди начальников есть, пролезли, притворяются, что на стороне бедняков, а сами наоборот, пособничают царскому режиму и его осколкам. Если мы будем знать тайную народную науку, то сможем тех врагов найти и извести. Только и богачи не сидят сложа руки. Они и их наймиты стараются побороть нас, и для этого и придумали церковь и попов. Но Аля их не боится, потому что знает…»

Последние строки Никифоров дочитывал, напрягая глаза. Опять свечки гаснут. Уж больше половины. Он встал. Еще один язычок пламени заалел, малиновый, темно-вишневый… Погас! Странно. Гаснут-то сверху вниз. Что пониже, горят, а повыше – нет. Эй, эй, так и все потухнут!

Он взял угасшую свечу, поднес фитилек к огоньку еще горящей товарки. Темнота нам ни к чему, пусть светло станет, ясно. Теперь другую. Подумаешь, гаснут. Ветерком потянуло, вот и сбило пламя. Та свечка, что внутри звезды, горит, как ни в чем не бывало. Защищает ее ткань, от ветру-то. Сейчас расставим свечи по-прежнему да и спать идти.

Странно. Свеча горела, но стоило поднять ее повыше, пристроить на прежнее место, как опять изменялся в цвете огонек, изменялся и гас. Никифоров перепробовал три свечи. По верху, что ли, сквозит? Действительно, подними руку – и словно морозными иголочками колет.

Но и свеча, что пониже, тоже заперкала, зафырчала. Осталась одна, последняя, да та, что в звезде. Никифоров поставил ее на пол. Вот здесь действительно тянуло, пламя трепетало, но не гасло.

Он медленно поднялся, пошел к выходу. Главное, голову не терять. Без паники. Эка невидаль, свечи плохие. Что ж с того? Не маленький, темноты пугаться не к лицу. Просто он дверь откроет, откроет и проветрит. Может, газ какой вредный скопился.

Сначала он подумал, что ошибся: нужно на себя тянуть, а не толкать. Лишь потом, нехотя, нежеланно, пришло осознание – его заперли. Заперли снаружи. Как первоклашку, как мальчонку-несмышленыша, чтобы из дому не сбежал. Никифоров нарочно растравлял чувство обиды, возмущения. Лучше возмущаться, чем бояться.

И потом, кто запер? Кулачье, чтобы попугать, позлорадствовать. Его ж предупредили. И пес с ними, посидит до утра. Тоже мне, нашли боязливца. Или просто – ляжет спать. Ну их всех.

Никифоров толкнул дверь еще раз, напоследок. Чуда не случилось, не подалась. Он повернулся, смотря куда угодно, но не на свечу. Горит, горит, милая.

Зря подумал. Вспыхнула последним, отчаянным светом и погасла тоже. Как ни слаб, ни малосилен был ее свет, но теперь, когда не стало и его, – словно в ночи наступила ночь новая.

Нюни, одернул себя Никифоров. Нюни и сопли. Невидаль – тьма. Да разве это тьма? Смешно.

Он даже начал было смеяться, но поперхнулся. Неприятный какой-то смех выходил. Тьмы и верно не было – свеча, что оставалась внутри ситцевой звезды, продолжала гореть, но не освещала – ничего, и оттого темнота казалась еще плотнее.

И ладно. Раз так, одно к одному – спать пойдем. Как-нибудь на ощупь, по стеночке, не заплутаюсь.

Он действительно не заплутал. Привык, ноги дорогу знали. И руки помогли.

Дверь в келью не подалась. Он приналег, толкая, но – напрасно. И та ведь дверь, точно та, не мог он спутать. Путать нечего. Никифоров вспомнил, как рвался прошлой ночью Фимка, и решил – нет, стучать он не станет. Может, тот же Фимка внутри и сидит. Пробрался в окно, заперся изнутри, и поджидает, когда он, Никифоров, хныкать начнет, проситься. Не дождется, гад. Ох и отвалит он Фимке через горлышко, по-комсомольски. Если, это, конечно, Фимка там. А кому ж еще быть?

Он пошел назад. Судьба, значит, сидеть здесь. Казалось бы, что за печаль? Посидит, подумаешь. Но – никак не хотелось. И холод, холод пробрал до самого сокровенного, заледенело все внутри. Сколько, интересно, до рассвета? Нечего, нечего накручивать себя, придет рассвет, куда ж он денется. А он вот что – приляжет на скамью. Только сначала разомнется, для тепла.

Глупая мысль, конечно. Где ж разминаться и как? Теперь он рад был и звезде, хоть на гроб не налетишь.

Вдруг и звезда погасла. Ну, пришел черед. Нет, опять светится. Опять погасла. И показалось, что это кто-то ходит между ним и звездой, заслоняя ее. Вот ерунда. А ведь и слышно – шлеп, шлеп.

Мерещится. Со страху. Никого ж нет. Или…

Он прижался к стене, студеной, неподатливой. А вот пока он в келью пройти пытался, так двери и открыли, и вошли. Никифоров силился вспомнить, заложил он засов или снял. Да не мог снять, что он, слепорылый интеллигентишка? Пустячными мыслями пытался он унять страх, отдалить миг осознания. Тут же одернул себя: не курица – голову под крыло.

Теперь звезда виделась ровно, но он знал наверное – кто-то, кроме него, здесь есть. Не свои, не Василь. Тот бы позвал, чего таиться. Кулачье. Прошли мимо Василя, а то и… Никифоров помнил рассказы отца, как вырезали порой и отряды, посланные собирать продразверстку.

Он присел, опасаясь, что нашарят. Что ж делать? Нахлынула отстраненность, словно и не он здесь пропадает, а другой, незнакомый. Никифоров знал это чувство, оно приходило к нему и раньше, раз – когда дрался с уркой, другой, когда тонул. Отец говорил, что для бойца нет ничего главнее такого чувство. Хладнокровие. Иначе – потеряешь голову, конец.

Здесь, у самого пола, отчетливо слышно было пришаркивание бродивших по залу. Странное пришаркивание, даже не стариковское, а… Он не мог подобрать сравнение, потому что сроду не встречал подобной походки. А память на звуки была у него хорошая, в доме любого узнавал, пока тот еще по коридору шел.

Спрятаться нужно, затаиться. Рано или поздно, а натолкнутся на него. Где ж таиться, когда зал – пустой? Попробовать опять выйти из церкви? Нет, там-то его ждать и будут. Тогда – что делать?

Прошли совсем рядом, он почувствовал движение воздуха. И запах. Странный, тоже прежде никогда не встречавшийся запах. Во всяком случае, это точно не были ни Василь, ни товарищ Купа. Он тихонько-тихонько пополз вдоль стены. Ага, вот и другой коридор, что в подвал ведет.

Он сжался, стараясь занять как можно меньше места.

А нету больше ни Василя, ни товарища Купы, понял вдруг Никифоров. Что с ними стало: тишком прирезали или еще что, только не будет подмоги.

Из коридора тянуло холодом, тянуло нешуточно, зимно. Значит… значит дверь отворена, подвальная. Схорониться, – может, и не найдут.

Ему ничего и не оставалось делать – шаги становились громче и громче, словно с разных сторон шли сюда, к нему… Он тихонько, едва дыша, заполз в холодный ход, касаясь рукою стены, то гладкой до льдистости, то шершавой, неласковой. Оборачиваясь, Никифоров мог видеть красное пятнышко звезды, то и дело пропадавшее: заслоняли. Он решил и не оборачиваться, незачем.

Дверь оказалась отворенной, рука пробралась за порожек и нащупала ноздреватую ступень. Не выдала дверь бы, хорошо, распахнута в пасть.

Дальше ползком было неловко. Он поднялся, пялясь в кромешную тьму, решаясь – идти дальше или…

А вдруг это все-таки дурацкая шутка деревенских? Застращать решили, а потом наиздеваются вдоволь, натешатся…

Звук, что донесся до него, негромкий, краткий, – приморозил. Даже шевельнуться не стало силы. И ничего ведь особенного не услышал, ни угрозы, ни брани. Просто звук, невнятный, ни с чем не связанный. А силы иссякли.

Давай, двигай, телятина. Шевелись.

В непроглядной тьме и шагнуть-то трудно, что в стену идти. Совсем крохотными шажками Никифоров спустился – куда? Что здесь, внизу? А опять по стеночке. В стороночку, в стороночку, и схоронимся. Помаленьку, легонько.

Он двигался, потому что чувствовал – стоит остановиться, и тронуться вновь сил недостанет. Куда, зачем он пробирался – не важно, лишь бы не стоять, не цепенеть от страха. Не ждать.

По счастью, никакого хлама не попадалось. Нет хлама, нет и шума. А с другой стороны, и спрятаться труднее.

Рука нашарила нишу. Вот сюда и забиться. Притаиться мышкой-норушкой, сроду не сыщут.

Ниша поглотила его, Невысокая, пришлось согнуться чуть не в пояс. Не переломится, чай.

Словно в печь прячется – свод полукруглый, каменный. Да пусть.

Никифоров попытался перевести дух. Негоже этак… загнанным мышонком. Гоже, негоже… Нарассуждался… До утра сидеть будет. А как он узнает, что утро? Сюда и свет никакой не достанет…

Теперь он расслышал: это был стон. Короткий, сдавленный, он прозвучал совсем близко, рядом.

Выстудило все – и напускную браваду, и злость, и даже самый страх. Пусто стало. Пусто. Никифоров словно видел во тьме – видел странным, нутряным взором, так, зажмурясь, видишь круги и шахматные клеточки. Он не жмурился, напротив, и там, где был спуск в подвал, видел человека? морок? или просто кровь бьет в голове?

Он съежился, теперь хотелось одного – чтобы ниша стала еще меньше, раковиной, панцирем. Вжимаясь в стену ниши, он почувствовал, как та подалась, и показалось – его выпихивают, изгоняют наружу.

Ложной оказалась стена, обманной. За ней – еще ход. На четвереньках Никифоров полз, не удивляясь, даже не думая ни о чем, готовый ползти вечно, только бы не упереться в тупик, тогда…

За собой он не слышал, чувствовал – отстали, на малость, но отстали. А ходу конца не было. Никифоров замер. Тихо. Кажется, тихо. Ход-то не маленький, чего ползти, встать можно.

Он встал. Нет, в рост голова цепляет, но склонясь – можно идти. Только куда? Показалось, что ход раздвоился. Никифоров стоял, щекой пытаясь уловить малейшее шевеление воздуха. Влево, вправо?

И опять – стон. Сейчас далекий, тихий, он подстегнул. Дальше, куда-нибудь, но дальше, Никифоров почти бежал, угадывая направление, не всегда верно, ход порой изгибался, и тогда он ударялся о стену, но нечувствительно, стараясь только быстрее направиться, отыскать путь – вперед.

Новое столкновение вышло иным – ударился о деревянное, и звук от удара отзвучал иначе. Просторнее. Пытаясь нащупать стену, он вытянул руки, но – свободно. И вверх – тоже. И там, вверху, виднелся квадрат – не света, еще нет, но тьмы пожиже. Пот, что беспрестанно заливал глаза, мешал смотреть, и он стер его рукавом мокрой от пота же рубахи.

Лестница. Обычная приставная лестница, вот что было перед ним. Подвал или погреб.

Срываясь, он полез вверх, спеша – освободиться, только сейчас он почувствовал, как давила на него толща породы, земля. Ослабшими вдруг руками Никифоров оперся о пол, оттолкнулся, встал.

Яркий карбидный свет ожег глаза, и в грудь уперлось – острое.

– Погоди, Микола, то студентик, не признал? – Голос был знакомый, но чей?

– Что с того, может, он – ихний. – Но давление на грудь поуменьшилось.

– Да посмотри, раскровянился как. – Луч фонаря сбежал вниз.

Вокруг стояли мужики, пять, шесть, толком не разглядеть.

– Ты, хлопчик, что там делал?

А, это Костюхин, Костюхин, с которым чай пили.

– Я… из церкви… там… – У Никифорова вдруг не оказалось слов, но Костюхину хватило и сказанного.

– Понятно. Ты вот что, студент, выдь на двор да обожди там. Некогда нам сейчас. Да убери вилы, Микола!

Тот проворчал недобро, но вилы опустил, и Никифоров понял, нет, не понял, почувствовал – боится чего-то Микола. Они все боятся.

– Давай, давай, иди, – подтолкнули его к двери.

И комната и сени показались знакомыми, и он прошел не спотыкаясь.

– Прикрой дверь-то, – сказали в спину, и еще что-то, уже не ему. Фонарь погас, но снаружи он был ни к чему – луна светила полно, редкие облака недвижно зависли поодаль.

А дом ведь известный. Дом товарища Купы.

Никифоров дрожал усталой, вымученной дрожью; парная ночь не грела, и казалось – пот, высыхая, превращается в иней.

Он присел на лавочку. Что эти люди делают в доме товарища Купы, где сам товарищ Купа, что вообще происходит – не интересовало Никифорова. Он просто не хотел ничего знать, совершенно ничего.

Крики, что раздались минуту спустя, он встретил почти обреченно, словно ждал. А и как не ждать?

– Ты бей, бей!

– Заходи с боку!

– Колом, колом его!

– Держите Николку! Держите! Утащит!

Потом все сплелось, спуталось, крики пошли бессловесные, дикие. Видно было, как луч карбидного фонаря метался внутри, а затем остановился, замер.

Дверь распахнулась; наружу выбежал мужик, кажется, Микола. Припадая на левую ногу, он бросился к калитке и, пробегая мимо Никифорова, прохрипел:

– Беги! Беги прочь!

Прочь? Куда?

Ноги знали.

К утру он вышел на станцию в десяти верстах от села – усталый донельзя: в ссадинах и кровоподтеках, но странно успокоившийся. У колодца он умылся: поправил, насколько можно, одежду и стал обычным пареньком, побитым где-то в деревенской драке.

Вспоров потаенный кармашек штанов, где зашиты были обернутые вощанкой деньги, «неприкосновенный запас», он пошел за билетом.

Что было, то было. И осталось – там. Ему жить дальше. А время такое, что жить следует неприметно, скромно. Не поладил с деревенскими подкулачниками, и все.

Ему удалось пристроиться у окна. Вагон качало, люди вокруг занимались обыкновенными делами – поправлялись со вчерашнего, ели, ругались, просто дремали, и никому до него, Никифорова, не было никакого дела.

Никифоров смотрел на пролетающие мимо деревья, на поля, на бредущих куда-то баб и чувствовал, как прошедшее уходит, заволакивается, становится небылью. Лишь однажды, когда поезд выкатил на длинный мост над рекою, помстилось, что небыль – сам поезд, этот вагон, старик напротив, жующий дешевую чесночную колбасу, а в действительности он, Никифоров, остался там, во тьме церковного подземелья. Остался навсегда.

Но мост кончился, паровоз дал громкий басовитый гудок и прогнал вон никчемные вздорные мысли.

Часть вторая. Красноармеец

Вмятина от удара приклада оспиной легла на светлую голубизну крашеных ворот.

Галка нехотя оторвалась от столба и полетела к куполу, в бестолковый хоровод парящих товарок.

– Оглохли, как есть оглохли. Открывай, живо! – Федот опять поднял винтовку.

– Попортишь казенное имущество. – Лейтенант соскочил с брички и застыл, не решаясь идти дальше. – Отсидел ногу, – напряглось в улыбке лицо, смешок рвался наружу.

Лошадь махнула хвостом, отгоняя слепня.

– Без расчета строили. – Козья ножка, посланная щелчком старшины, упала у ограды. – Сколько сил впустую извели. А камня!

– Жалеешь? – Бричка скрипнула, качнулась, а сержант-чекист уже стоял у невысокой беленой ограды, легонько пиная ее носком сапога.

Федот еще раз ударил в ворота. Лейтенант пошатнулся, переступил, ловя равновесие, и закусил губу. Как глупо! Но ноги оживали, щекотное бурление покидало их.

– Хватит попусту стучать, – остановил Федота сержант. – Перелезай да сам отопри.

Закинув винтовку за спину, солдат перевалился во двор.

– Знатное строение, большое. – Иван задрал голову к небу. – Потеть придется.

– Не сомневайся, пропотеешь, – усмехнулся старшина.

Створки ворот медленно распахнулись.

– Поглядим. – Чекист шагнул вперед.

Возница легонько стегнул лошадь. Медленно, неспешно вкатилась бричка во двор.

Тишина. Лишь галки наверху подавали порой вредный птичий голос.

Райуполномоченный посмотрел по сторонам. Приехали? От портфеля на коленях, новенького, с тремя замочками, пахло химией, индустрией.

– Не сиротись, Игорь Иванович, присоединяйся! – Чекист не выказывал никакого уважения к должности уполномоченного. Заносится хвост, собакой вертеть хочет.

Игорь Иванович вздохнул, покидая бричку. Теперь уже всемером стояли они на мягкой земле в тени храма.

– Жарко. – Уполномоченный снял фуражку, мятым, но чистым платком вытер лоб.

А жары и не было. Потом, часа через три, к полудню, придет она, а пока утренняя свежесть цепко держалась в тенистых уголках.

– Я готов, Степан Власьевич. – Фуражка возвращена на место, френч одернут. Трудно гражданскому человеку среди военных.

– Тогда приступим. Бердников, вперед! Лейтенант, в случае чего – поддержи.

– Непременно, – легко согласился лейтенант.

Федот затрусил к дому, за ним, не мешкая, – чекист с уполномоченным.

Двор чистый, безо всякого мелкого сору – окурков, бумажек, битого стекла. Нельзя смотреть в землю безотрывно. Что подумают? Уполномоченный покосился на чекиста. Серьезный мужик.

Федот махом вбежал на невысокое, в три ступеньки, крылечко.

– Не заперто, товарищ сержант! – Радостное нетерпение, предвкушение, восторг – чего больше.

– Ну и заходи. – Чекист деликатно поддержал под локоть Игоря Ивановича, поднимавшегося на крыльцо.

– Жарко, – опять пожаловался уполномоченный. Платок, теперь в серых причудливых пятнах, вновь прошелся по лицу.

Пустое ведро громыхнуло где-то внутри, в темноте дверного проема. Федот шагал, не заботясь о пустяках.

Возница положил ладонь на лошадиную морду.

– Можно устраиваться, товарищ лейтенант?

– Погоди, Платоныч.

– Эх, бедолага. – Возница достал ломтик хлеба, лошадь осторожно взяла его губами. – Устала, милая, за ночь. Потерпи.

– Сюда, сюда, товарищ сержант, – звал Федот. След его тянулся по дому – сбитые половики, поваленные стулья, опрокинутый аквариум – давно пустой, без воды, только галька рассыпалась по полу.

– Дух какой… – Сержант пропустил Игоря Ивановича вперед.

– Известно, поповский. – Уполномоченный споткнулся о лежавший поперек дороги веник.

– Тут он, тут, – приплясывал у входа Федот.

– Остынь, Федя, не торопись. Разберемся.

Скрипнула половица, хлопнула распахиваемая дверь. Кровать – широкая, деревянная. Белое покрывало, а на нем лежал человек, лежал, одетый в темно-зеленую рясу, на ногах – башмаки.

– Живой, живой, товарищ сержант. Дышит.

Глаза лежавшего открылись. На бледном лице они, ярко-голубые, казались кукольными, нарисованными, ни удивления, ни любопытства.

Сержант расстегнул планшет, достал сложенный вчетверо лист.

– Так… – Бумага развернулась с легким хрустом. – Так… Гражданин Никодимов Сергей Николаевич? Могли бы встать, когда с вами власть разговаривает.

Лежавший не шевельнулся.

– Не желаете? Ну да ладно. Гражданин Никодимов, вам официально предлагается сдать все имеющиеся ценности добровольно.

Глаза не мигая смотрели вверх.

– Молчим? Напрасненько. – Солдат хмыкнул, спрятал бумагу. – Часики ваши стоят. Непорядок. – Он потянул за цепь, поднимая груз, толкнул маятник чекуш. – Времечко нынче дорогое.

Федот пододвинул табурет:

– Садитесь, товарищ сержант.

– Я, пожалуй, выйду. – Уполномоченный вопросительно посмотрел на чекиста. Тот пожал плечами. Игорь Иванович скользнул за спину Федота, быстро прошел на крыльцо и – вниз, на траву, к стоящим в ожидании саперам.

– Ну, как? – осведомился лейтенант. Хорошо ему, чистоплюйчику.

– Все в порядке. Он там один, товарищи из органов с ним разберутся.

– Платоныч, заводи лошадь на конюшню. – Лейтенант посмотрел на часы – большие, переделанные из карманных, кожаным ремешком пристегнутые к запястью, подышал на стекло и вытер рукавом гимнастерки.

– Который час, товарищ лейтенант? – Старшина знал слабость командира к часам. Дите малое, право.

– Девять семнадцать. Покурите четверть часика… – Лейтенант отправился вслед бричке. Игорь Иванович двинулся было за ним, но, дойдя до края тени, передумал.

– Голодающий человек боль чувствует слабо, – доказывал Иван старшине, – ему что волк кусает, что комар – едино.

Старшина тянул очередную самокрутку, изредка сплевывая на землю желтую табачную слюну.

– Хоромы какие, а, товарищи? – Уполномоченный подошел к ним поближе. – В городе пять рабочих семей с радостью в таком доме бы жило, а тут одна, поповская. Да что пять, больше.

Беспомощный тонкий крик, прерываемый только на вдохе, рвался из дома.

– А ты говоришь, слабо чувствуется. – Старшина затоптал окурок.

Иван машинально царапал монетой звездочки на стене церкви. Цело ли старое зеркало? Совсем пузырем несмышленым он был, когда мать притащила зеркало из дворца – так все называли усадьбу. Тяжелое, рама железная, витая. Хуторским вообще мало толкового досталось – пока прослышали, добрались до места, все стоящее расхватали. А мать в штору зеркало завернула и несла на себе шесть верст. Из шторы одежи пошила на всех, а зеркало повесила на стену, да убрала почему-то скоро. На чердаке схоронила.

Крики становились тоньше и короче и вдруг оборвались лопнувшей перетянутой струной.

– Иван! – окликнул старшина.

Лейтенант возвращался. Походка легкая, мальчишеская.

– Отдохнули? Тогда пошли, посмотрим, что и как, с какого бока удобнее приняться.

Саперы скрылись в церкви. Игорь Иванович побрел по двору. Попить бы. Колодец стоял недалеко, у дерева. Ведро звучно шлепнулось о воду. Глубокий. Уполномоченный крутил ворот, считая зачем-то обороты.

А водичка ничего, вкусная. Он пил сначала жадно, взахлеб, потом по глотку, надолго отрываясь от ведра, кряхтя и осматриваясь вокруг.

* * *

Солнце нестерпимо било в лицо. Чекист прищурился, заслонился рукой, привыкая.

– Товарищ сержант, давайте водички солью. – Федот поднял кувшин.

– Давай. – Брызги свернулись в пыли, покатились. Далеко не укатятся.

– Вот полотенчик, руки оботрите. Эх, слабоват оказался попик.

– Муха навозная, а не мужик. Ладно, забудем. – Он бросил полотенце Федоту. – Пошли, проверим вокруг. На всякий случай.

* * *

Лом приятно тяжелил плечо.

– Не надорвись, – крикнул вслед возница.

Конюх, что понимает. Иван шагал свободно, радуясь ясному дню. Здорово придумано – выдолбил норку, заложил заряд, гахнул – и готово. Интересно, весело. Будет о чем рассказать после армии, и командиры хорошие, по пустому не дергают. А возвращаться ли в деревню? Скука одна да работа, после нее армия – отдых. В саму Москву после демобилизации подаваться можно, как раз наборы идут на строительство подземной железной дороги. Успеть бы – служить еще долго.

* * *

– Как успехи, лейтенант? – Чекист протянул серебряный портсигар, угощая.

– Помаленьку. Слышишь, долбим камень. Успеем.

– А у нас – пусто. И сволота эта подохла. Семьи нет, к сестре, гад, отослал. Федот расстроился, бедняга.

– Ничего не нашли?

– Пусто, говорю. Где-нибудь в другом месте спрятано. Будем искать, но… – Сержант махнул рукой. – Главное, точно ничего не известно. Слухи одни. Такого ведь наговорят, сволочи… Где-то в нашей губернии сокровища лавры упрятали, а может, не в нашей, а в соседней…

Они помолчали.

– Да, лейтенант, ты Ивана на десять минут одолжи, дохляка из дому убрать. Нам же в нем ночевать, завоняет.

– Дам, как кончит.

* * *

Лейтенант раскрыл блокнот, вывел нужную формулу, подставил коэффициенты.

Уполномоченный оторвал его от расчетов:

– Вы уверены, что управитесь вовремя?

– Конечно, не беспокойтесь.

Игорь Иванович перевел взгляд на церковь:

– Если бы до основания, вдребезги, а?

Лейтенант покачал головой:

– Дорого. Взрыв демонстрационный. Купол снесет. А строение пригодится.

– Разумеется, разумеется. По плану ссыпной пункт откроют, в нем нужда острая…

Уполномоченный продолжал о чем-то бубнить, но лейтенант не слушал. Карандаш навис над цепочкой цифр, выбирая оптимальную массу заряда.

* * *

– Держи крепче, опять упустишь! – Они взялись за концы покрывала, оторвали ношу от земли.

– Да я что, – оправдывался Иван, – случайно выскользнуло из рук.

– Случайно, – передразнил Федот. – Дрейфишь, так и скажи.

– Нет, просто… Мертвый, неприятно.

– Под ноги смотри, раззява. Мертвый ему не угодил. Взрывчатку таскать не робеешь, а тут…

Они остановились у погреба.

– Снесем вниз, пусть в холодке лежит. Ты, Иван, слушай меня: мертвые – самый милый народ, с ними бы только и иметь дело. Живых стерегись, парень. – Он, согнувшись, попятился в низкую дверь.

Иван неловко переступил через порожек и вслед за Федотом начал спускаться.

* * *

А мебель дешевая, шаткая, как только держала толстопузых. Уполномоченный поглядывал из окна на Федота, ставившего для сержанта стул в тени дерева. Нельзя дальше тянуть, пора в село идти. Бутерброд булыжником распирал нутро. Никак не избежать сухомятки при такой работе.

Он достал из портфеля коробочку с пилюлями, выкатил одну на ладонь.

Колодезная вода, согревшись, отдавала тухлинкой.

Сержант уселся, сказал что-то Федоту, и тот бегом бросился за угол. Ретивый. Уполномоченный поднялся. Желудок после пилюли привычно занемел, даря два часа передышки. Диету советуют доктора. Диету…

Сержант обернулся на шаги.

– Отдохнем, Иванович? Сейчас Федот второй стул принесет, посидим в холодке, а?

– В село идти надо, народ организовывать. – Хотел же сразу, да пока то, се… И сержант советовал не торопиться.

– Воля твоя, Иванович. А то посидим. Приятно, знаешь, в тени…

– Мне сопровождающий нужен.

– А саперов попроси, пусть динамитом разбудят председателя. Полдня мы тут, а он не чешется.

– Саперы не годятся.

– Ладно, Федота бери, – сжалился сержант. – Ему двигаться полезно. Вот и он, сердешный. Федя, поступаешь в распоряжение товарища Шишкова.

– Тогда отправляемся. – Накатило. В теле легкость, энергия струилась по жилам. Любил Игорь Иванович себя такого – решительного, уверенного, скорого на подъем.

– Пешком? – поморщился Федот.

– Что лошадь тревожить, возня одна. – Уполномоченный упруго зашагал к воротам.

– Винтовку возьми, – тихо приказал сержант.

Федот забежал в дом, а потом едва догнал уполномоченного на полпути. Правда, пути – четверть версты всего, спустился с пригорка, и вот оно, село.

* * *

Оцинкованный ящик аккуратно лег на полку. Окошечко чулана крохотное, в ладонь, в солнечном луче пылинок выплясывала уйма. Старшина сдержал дыхание – как такую гадость в себя пускать.

– Ты дерюжку сверху положи, – заглянул в дверь лейтенант. – Без детонатора она не опасней манной каши, но пусть не видят. Забоятся.

Старшина вышел в коридор и лишь тогда вздохнул полной грудью. Экономия бесполезная, одна морока. Не стал лейтенант всю взрывчатку закладывать, мол, хватит половины. Возись теперь. Кабы харчишки сэкономить, да. За них много чего получить можно. Постараемся…

* * *

– Изба-читальня. Тут и смотреть нечего. – Федот пошел было дальше, но уполномоченный удержал:

– Зайдем, проверим.

Шаткий стол, несколько газет, брошюрки.

– «Каждому колхознику в руки – книгу!» – прочитал Федот плакат на стене. Бородатый мужик с умильной улыбкой раскрывал толстенный том на фоне золотой стены хлебов.

На тумбочке в углу – граммофон.

– Шикарно живут! – подскочил к нему Федот, крутанул рукоять. – Пружина лопнула. Какую граммофонию сломали… – разочарованно протянул он.

– Газеты несвежие. – Уполномоченный склонился над столом.

– Ну, а так? – Федот пальцем раскрутил диск, положил на пластинку адаптер. Голос, визгливый, игрушечный, перешел в певучий женский и, забасив, умолк.

– А мы его эдак! – Он закрутил диск в обратную сторону.

Отрывистая тарабарщина ревела из трубы, а он слушал, склонив голову набок, пока диск не остановился.

– Журнал политзанятий три недели не ведется. – Игорь Иванович захлопнул амбарную книгу. – Попрятались все, что ли? Непонятно.

– Так уж и попрятались. – Федот поднял за уголок брошюрку. – «Агротехнические указания по возделыванию сахарной свеклы». Надо же. И свекла без указаний не растет.

– Где же все?

Федот разжал пальцы, и брошюра с шелестом упала на пол.

– Где, где… Там. – Он, не оборачиваясь, вышел.

* * *

Солнце согревало и нежило. Лейтенант потянулся, изгоняя остатки промозглого сумрака церковного подвала. Какая могучая конструкция! Он усмехнулся, вспоминая желание уполномоченного – до основания! Пуды и пуды нужно взрывчатки перевести – до основания.

Он подошел к стоящему у ворот чекисту.

– Благостно как! – улыбнулся ему сержант. – Заколдованное сонное царство. Не жалко грохотом будить?

Над крытыми соломой крышами – ни дымка. Покой.

– Мы осторожно, хирургически. По новой методе. Чик – и готово.

– Методе… – протянул сержант. – Много осталось делать?

– Чуток.

Безоблачное пустое небо колпаком огородило весь остальной мир. Безмолвие висело над храмом, неслышно звенящее безмолвие.

– Надо закругляться. – Лейтенант повернулся, но хлесткий звук выстрела остановил его. Так теплилось, что минует, а – нет.

– Спокойно, лейтенант.

Второй выстрел.

– Вот и они. – Сержант показал на две фигурки, торопливо взбиравшиеся по дороге от села к церкви. – Как чешут, голубчики.

И в самом деле – минуты через три уполномоченный и Федот заходили во двор.

– По какому случаю расход патронов? – без любопытства, скучающе спросил сержант.

– Пришлось суку кулацкую пристрелить. Бросилась на меня, убить хотела. – Федот показал на царапину на шее.

– Отыскал-таки, ходок. Никак без этого не можешь? Я тебя предупреждал.

– Нет-нет, – отдышавшись, вмешался уполномоченный. – Совсем не то. Безлюдным село оказалось. В конторе – никого, прошли по избам – нет людей. В одной только сидит женщина и что-то грызет. Мы подошли – рука детская. Сырая! А она, женщина эта, завыла и на товарища Федота кинулась. Кусается, царапается. Еле отбились, а она не унимается. Вот и пришлось стрелять.

– Точно так и было, товарищ сержант. – Солдат засучил рукав. – До крови прокусила, видите?

– Спрячь, верю, верю. Отмечу, пострадал. – Чекист повернулся к лейтенанту. – Ерунда какая, а приравнивается к боевому ранению.

– Может, она бешеная. – Федот опустил рукав, обиженно потупился.

– Значит, никого в конторе, – не обращая больше на солдата внимания, заключил чекист.

– Ни в конторе, ни в председательском доме. И вообще, животины – никакой, даже кур нет. Мы и на конюшню заглянули, и на ферму… – Уполномоченный развел руками.

– Понятно. Ты, Федот, не скучай. Авось выживешь, в приказе отметят, в старости внукам рассказывать будешь, как крови своей ради них не жалел, борясь с нечистью. – Чекист говорил, не скрывая скуки.

– Может, сейчас и кончим? – предложил лейтенант. – Что зря время терять?

– По плану мероприятие проводится точно в девятнадцать пятьдесят, перед закатом, – заволновался уполномоченный. – Есть четкие предписания, отступления недопустимы.

– Не будем, не будем отступать. Верно, лейтенант? Отступления вообще не наша метода. Подождем до вечера.

* * *

Действительно, куда спешить? В городскую сутолоку, пыль да жару?

Лейтенант посмотрел вниз. Отсюда, с колокольни, мир казался добрым и чистым. Он пересчитал строчки. Одиннадцать. Для поэмы маловато.

– И командир огненновзорный, – забормотал он, – огненновзорный…

В прохладной высоте писалось легко и приятно, он намеренно тянул, продлевая удовольствие, представляя стихи напечатанными на белых листах окружной газеты. Редко выдавались такие свободные, такие прозрачные минуты.

– Повел отряд дорогой горной! – вписал он в заветный блокнот и, уже не сдерживаясь, выплеснул на бумагу долго приберегаемые слова.

* * *

– Иван, гляди, что нашел! – Федот стоял на крыльце, держа в руке большой резиновый мяч, двуцветный, красный с синим.

Иван отжал портянку, пристроил на ветку куста.

– Кончай стирать, портомой!

– Лейтенант любит, чтобы чисто было. Не переносит грубого запаха, два раза на дню портянки меняет. – Он вылил мыльную воду под дерево.

– Становись в гол. – Федот положил мяч перед собой.

– Да ну его. – Иван с ведром пошел к колодцу.

– Нога – пушка! – Федот разбежался, ударил. Мяч пролетел над воротами, звонко упал на землю и, подпрыгивая, покатился по дороге вниз, в село.

* * *

– Конь не свинья, конь чистоту понимает. – Возница огладил лошадь, понюхал ладонь.

– Платоныч, а ты конскую колбасу ешь? – Иван тряпкой водил по дверце брички.

– Глупый ты человек. Разные вещи путаешь. Одно – конь, совсем другое – колбаса. – Возница критически осмотрел бричку, отобрал у Ивана тряпку. – Грязь размазываешь. Работу с любовью делать надо, без нее труд пустой, что вот эта конюшня.

– Конюшня-то при чем, Платоныч?

– В ней кони должны стоять, тогда будет конюшня. А тут духу лошадиного нет, сарай сараем. Кабы не свой овес, голодные бы остались. – Он ворчал себе под нос, а серая поверхность брички становилась после его тряпки иссиня-черной, и солнце отражалось в этой местами облупившейся синеве.

* * *

Уполномоченный поднял глаза на коротенький строй. Шесть человек всего – без него. А в инструкции акцентируется: мероприятие проводится в присутствии всех жителей населенного пункта, обязательно выступление актива, ударников, пионеров. Нагреть могут – не обеспечил, поди, оправдывайся – никого нет.

Он снова уткнулся в текст:

– Выкорчевывание корней реакционного духовенства, товарищи, – несомненный признак нашего движения вперед. Народу чужды культовые строения, взамен них он обретает клубы, стадионы, дворцы культуры. Мы все как один с радостью и без сожаления расстаемся с пережитками прошлого ради новой, светлой жизни! – Он не сдержался, кашлянул в кулак. – У меня всё.

– Ура! – негромко уронил чекист.

– Старшина, приступайте. – Лейтенант смотрел на тусклое багровое солнце, садившееся далеко за селом. Здесь, у ограды, снаружи, светило казалось чужим, отличным от дневного, теплого и милого. В стороне, на кладбище, уже пал вечер, солнечные лучи едва доставали верхушки крестов.

– Отчего это кладбища всегда около церквей стоят? – вполголоса спросил Иван.

– Попам под боком все иметь хочется, чтобы далеко не ходить, – снисходительно объяснил Федот. – А нашему попику вообще подфартило, в своем погребе устроился.

– Разве его не похоронят?

– Кто? – сплюнул Федот.

Старшина вернулся, коротко доложил:

– Готово!

– Укрыться! – скомандовал лейтенант и, подавая пример, присел на корточки у ограды.

Иван ждал. В прошлый раз бабахнуло – ого! Ушехлопов парочку зацепило, хоть и стояли неблизко.

Дрогнула земля, миг спустя прошуршало поверху. И всё? Иван распрямился. Столб пыли, алый от закатного солнца, стоял над церковью. Купол – исчез.

– Получилось. – Лейтенант сиял. – Точно и аккуратно, можно в центре города проводить.

– Получилось, – согласился чекист. – Идем?

– Пусть пыль осядет.

Низкий, подземный звук шершаво ожал сердце Ивана. Не звук, а тряс просто.

– Что это? – И уполномоченный поежился нездорово.

– На канонаду похоже, когда большие калибры говорят. – Старшина вопросительно смотрел на лейтенанта.

– Гроза, – беспечно махнул рукой Федот.

– Думаю, соседи голос подают, – задумчиво, не по-армейски ответил лейтенант. – Герасимов в Усмани сработал. Игорь Иванович, мы ведь не одни сегодня взрываем.

– Нет, по плану мероприятие проходит в пяти точках области.

– И время одно, верно?

– Да, девятнадцать пятьдесят, – согласился уполномоченный. – Но до ближайшей точки километров сорок.

– При взрывах такое бывает, – пояснил лейтенант.

Иван посмотрел себе на грудь. Вот оно какое, сердце, оказывается. Сейчас-то билось неощутимо, но память о наждачном прикосновении оставалась.

– Земеля, не отставай, – позвал Федот. – Чего понурился?

И правда, чего? Даже не заметил, что все ушли. Солнце – и то закатилось. Он поспешил за остальными.

* * *

– Похоже, вправду гроза собирается. – Иван отложил топор. – Весь день небо ясное, а как ночь – ни звездочки.

– Что тебе в звездочках. – Старшина костер раскладывал мудреный, фасонистый. – Без них забот хватает.

– Вот, на разжог пригодится. – Федот скинул кипу книг наземь. – Налетай, подешевело. Велено употребить.

– Раз велено, исполним. – Старшина выдрал листы, скомкал в шарики.

– Приготовили? – Уполномоченному не терпелось.

– Только спичку поднести. – Шарики пристроены меж наколотых щепок.

– Превосходно.

Важность момента наполняла Игоря Ивановича достоинством и степенностью. Ступал он мерно, тяжело, на пятку, каменные ступени крыльца чуть не прогибались под ним.

– Посветим ночке. – Он присел у костра. Упрямые спички ломались одна за другой. – Дрянь поганая. – А челюсти свело от гнева.

– Возьмите мои, товарищ уполномоченный, – протянул коробок старшина.

Загорелась бумага, от нее – щепочки, а там и весь костер занялся.

– Какой огонь, – восхитился Иван. – Цирк!

В цирке он бывал дважды, водили взводом, и понравилось ему – очень.

Словно ящерки огненные заскакали – красные, зеленые, голубые. Языки пламени изгибались причудливо в дуги, спирали. Умельцем оказался старшина.

– Здо́рово! – воскликнул с крыльца лейтенант. – Степан Власьевич, выйди, посмотри, бенгальский огонь, а не костер!

Басовый, тягучий звон морской волной качнул Игоря Ивановича и унесся в ночь. Откуда он? Колокола по весне поснимали, нет их. Он оглянулся.

– Потерял что, Игорь Иванович? – сержант пытался прикурить от костра.

– Звон. Слышали?

– Нет. Какой звон?

Уполномоченный посмотрел на лейтенанта. Уши помоложе.

Тот покачал головой:

– Никакого звона.

– Помстилось, – отступился уполномоченный.

Они стояли у костра, расцвеченные его отблесками.

– Это соли металлов, – прервал молчание лейтенант. – Они в состав красок входят, отсюда и цвет пламени.

– Красиво, – одобрил сержант.

Иван зачарованно смотрел, как пламя лизнуло темную поверхность и с легким шипением расползлось веером. Блеснули печальные глаза – и исчезли в огне.

Дым, едкий и кислый, заставил отшатнуться. Федот зашелся в кашле.

– Не нравится? Ступай, – разрешил сержант.

Наконец огонь устоялся, потерял разноцветье.

– Выгорела краска, – с легкой грустью сказал лейтенант.

– Гореть дерево долго будет, – оценивающе прикинул старшина, – такие уж дровишки. Топор где попало оставлять не след. – Он подобрал его.

А уполномоченный все прислушивался, вертел головой, но звона не было – лишь надсадный кашель Федота беспокоил из темноты.

* * *

– Хватит. – Игорь Иванович помахал листом бумаги. – Остальное в городе допишу. – Он спрятал бумагу в бювар, завинтил крышку походной чернильницы.

– Переставь лампу на окно. И ставни прикрой, – попросил сержант.

– Не душно будет? – Уполномоченный отодвинул портфель.

– Переможемся. С открытым мы как в тире, любой лишенец подстрелить может. – Сержант расставлял на столе еду: круг копченой колбасы, вареная картошка, сало, лук, малосольные огурцы, яйца и последнее – высокая бутыль мутного первача. – Кушать надо в безопасной обстановке.

– И я захватил. – Уполномоченный поставил бутылку поменьше.

– Рыковка? Градус, конечно, слабоват, но сгодится.

– А вот и мы. – Лейтенант вошел в комнату, в руках – стопочка тарелок, стаканы, под мышкой зажата связка свечей. – Мобилизовал на кухне.

– Наливай, лейтенант, общество доверяет. – Чекист содрал шкурку с колбасы.

– Стаканчик граненый, наган вороненый, горилка чиста как слеза. – Напевая вполголоса, лейтенант раскупорил бутылку. Уполномоченный изучал свечи.

– Обгрызенные какие-то. И зубы не крысиные, человеческие. – Он вставил одну в подсвечник.

– Садись, Иваныч, – позвал сержант, стакан застыл в его руке. – За успешное окончание мероприятия… какое оно в списке-то? Два дробь одиннадцать!

* * *

Тяжелый пласт штукатурки, весь вечер отчаянно цеплявшийся за истерзанный взрывом камень, оторвался и полетел вниз. В падении он развернулся и, ударившись плашмя о пол, раскололся на сотни маленьких кусочков.

Иван вздрогнул. Зябко. Шумит и шумит. Он покосился на церковь. Сыплется помаленьку. Это ничего, пожалуй. К лучшему. В сон клонить не будет.

Он представил себе кастрюлю борща – наваристого, густого, воткнешь ложку – стоит.

Отгоняя видение, Иван бодро зашагал вдоль фасада: двадцать шесть шагов – кругом, двадцать шесть шагов – кругом, и размытая тень его в несильном пламени костра скользила по стене дома, припадая к окнам и неохотно отрываясь от них.

* * *

Хохот из командирской комнаты заставил старшину приоткрыть глаза. Гуляют начальники, угомониться не могут. Пусть себе гуляют.

Он повернулся на бок натянул на голову одеяло, отгораживаясь от прошедшего дня. Тепло разливалось по телу, баюкало.

Федот долго смотрел на спящего старшину, потом смахнул крошки со стола, прикрутил фитиль рампы и, положив голову на руки, задремал.

* * *

– Моя супружница сало иначе солит, – дохрустывая огурцом, заявил уполномоченный. – Берет она…

– Погоди. – Чекист прислушался. – Ерунда, – он откинулся на спинку стула.

– Продолжай, Игорь Иванович. – Лейтенант вертел в руках маленький, не больше папиросы, металлический цилиндрик.

– А что продолжать? – Уполномоченный взял бутылку, разлил остатки по стаканам. – Конец горилки.

– Ты про сало хотел рассказать.

– Правда? – удивился уполномоченный. – А ну его…

Сержант, повернув руку, пытался достать спину.

– Что с тобой, Власьевич? Кусает кто?

– Как яиц переем, волдырь выскакивает. И всегда на одном месте. Чешется, мочи нет.

– Давай пособлю. – Лейтенант перегнулся через стол, поскреб чекисту спину.

– Во, во… – прижмурясь, замурлыкал сержант. – Самое туточки.

– Что за штука? – уполномоченный поднял со стола цилиндрик.

– Пиродетонатор.

– Что?

– Пиродетонатор, без него взрывчатка не взрывается.

– Он может рвануть?

– Только если поджечь. – Лейтенант взял детонатор из рук уполномоченного. – Собственно, это футляр, а сам детонатор внутри. Отличная вещь, надо сказать, незаменимая в нашей работе. Вот ртутные опасные, сами могут… – Он спрятал цилиндрик в карман гимнастерки.

– Умен ты, лейтенант, не по годам, – насупился вдруг уполномоченный. – Серьезно советую, не выхваляйся, не отрывайся от масс. – Свободной рукой он оперся о стол, приподнялся. – За то, чтобы всегда быть среди массы! – Он выпил самогон, как воду, не поморщась.

– Ты, Иван, нашего лейтенанта не замай. – Сержант положил руку на плечо офицера. – Нашей власти умные люди нужны. Для них все дороги открыты. За открытые дороги!

– За них, – вторил лейтенант.

– Грызи науку. – Пустой стакан поставлен вверх дном на тарелку. – Не жалей зубов. А сточишь – поставим новые. Вот. – Чекист достал из планшета крестик. – Червонное золото. Дарю, на зубы.

– Да ну, Власьевич, зачем? – отнекивался лейтенант.

– Бери, бери. Или крале на колечко переделаешь, сережки. Боевому товарищу ничего не жалко. – Он оглядел стол. – Быстро управились. Выйдем перед сном, развеемся?

– Пошли, – согласился лейтенант.

– Не отделяйся, Иваныч. – Сержант подмигнул притихшему уполномоченному.

* * *

Иван присел у костра, протянул к нему руки. Винтовка лежала рядом, лишняя в эту теплую тихую ночь. Теплую-то теплую, а – познабливает. Картошечки испечь, горячей скушать, с солью да хлебушком – как приятно. Нельзя, лейтенант запретил. Не те дрова, чтобы печь, отравиться можно.

Он подхватил винтовку, вскочил.

– Глазьев! Как дела? – Голос лейтенанта сытый, расслабленный.

– Никаких происшествий, товарищ лейтенант! – Рвение не уставное, предписанное, а от радости жизни.

– Никаких? Молодец. Но ты – смотри!

– Орел он у тебя, – похвалил и чекист.

– Есть смотреть, товарищ лейтенант. – Ивану в благодарность захотелось сделать что-нибудь хорошее, нужное.

– С чего это вишня цветет? – строго спросил сержант.

Иван оглянулся. Действительно, вишня стояла белая-белая, словно не август сейчас, а май.

– Никак бабочки. – Сержант подошел к дереву, провел зажженной спичкой над цветками. – Налетело же их, незваных. – Он поднес спичку к белому соцветию.

Ивану показалось, что вишня взлетела вверх, но нет, это бабочки маленьким облачком поднялись над ними и исчезли в вышине. Только одна, с обгорелым крылом, билась в траве, кружила на месте, силясь увернуться от сапога чекиста.

– Отойдем, – предложил лейтенант.

За углом, куда не доставал свет костра, они остановились.

– Ни зги не видно. – Уполномоченный растопырил пальцы. Не скажешь, здесь рука, только угадываешь. Нет, все-таки видно. Глаза прозревали, привыкая к ночи.

Он поднял голову. Где-то во мгле лежит село. Примолкшее, невидимое, затаившееся. А днем… Какие у той женщины были глаза! Уполномоченного передернуло.

– Облегчился, Игорь Иванович? – Весело лейтенанту. Молодой, что он понимает, щенок.

Словно звездочка, мигнул лиловый огонек и погас. Но тут же затлел второй, рядом.

– Смотрите, в селе… – Уполномоченный не договорил. В стороне, на кладбище, мерцала россыпь таких огоньков – упало с небес утиное гнездышко и разбилось.

– Вижу. Могильные огни. Самовозгорание газа, вроде болотного. Жарко ведь, вот и разлагаются…

– Это и нам читал лектор, – поддержал из темноты чекист. – На антирелигиозном вечере.

Точно. Теперь и он вспомнил. Совсем недавно приезжал умник из области, вроде лейтенанта, тоже почему-то военный. Еще и брошюру раздавал, там все объясняется – про мощи нетленные, могильные огни, чудотворные иконы. А горят, как обычное дерево, иконы эти.

Они уже возвращались к крыльцу, когда забилась, заржала лошадь в конюшне – громко, с прихрапом.

– Волков чует. Лес недалеко, расплодились. – Насчет волков уполномоченный знал точно, было по ним совещание.

– Волков? – с сомнением повторил чекист.

– Глазнев, сходи проверь, заперты ли ворота, – приказал лейтенант.

– Как отобрали ружья у населения, волки непугаными стали, – слышал Иван говорок уполномоченного. Балаболка. Что волки, когда винтовка в руках.

Он шагнул за ворота. Были бы волки, он стреляет метко. Ничего не видно, мрак. Он напряг слух. Шорох, слабый, едва слышный. Винтовка успокаивала, да и чего бояться. И все-таки…

Он отступил. Из пыльного, сухого воздуха накатил запах, сначала даже приятный, но секунду спустя – невыносимый. Рвота скрутила, согнула Ивана; кислая комковатая жидкость толчками хлестала из него, а вдогонку тянулась клейкая липкая слюна, спускаясь непрерывно до земли и возвращаясь назад. Рвота перебивала дыхание, пот заливал глаза.

– Падаль… – Иван старался набрать побольше воздуха.

Дрожащие, подгибающиеся ноги с трудом держали. Обессилел вмиг.

– Ой, худо мне. – Он оперся на винтовку, переводя дыхание. Скорее назад, пока может.

Скользкая холодная рука легла на лицо, сначала нежно и мягко, но едва запах вновь коснулся ноздрей, хватка стала железной. Иван еще услышал влажный треск, но понять, что это ломалась его шея, не успел.

* * *

Лошадиное ржание перешло в визг, пронзительный, невыносимый – и вдруг стихло.

– Закопался, орелик. – Игорь Иванович стоял на крыльце, поджидая остальных. Послали дуралея на свою голову. И чего тот возится, дело-то немудреное – ворота закрыть.

– Вот и он, – миролюбиво ответил лейтенант.

Из черного проема ворот отделилась тень и направилась к костру, к дому.

– Кто это с ним? – прошептал уполномоченный.

Вторая тень, третья, пятая. Одни выходили из ворот, другие переваливались через ограду и, даже не вставая в полный рост, почти на четвереньках надвигались на стоявших у порога дома.

– Стой. – Сержант неспешно вытащил револьвер. – Стой, говорю. – И лейтенанту: – Не отставай.

Стрелял он спокойно, деловито, лейтенанту почудилось, что сержант даже насвистывает вальсок и выпускает пулю на каждый третий счет.

– Догоняй, лейтенант.

Увесистый пистолет стал непослушным, рвался из руки, подпрыгивал, и только с последним патроном строптивость покинула оружие.

Попал ли в кого?

– Отходим, – дернул за рукав сержант.

Подтолкнув растерянного уполномоченного, они вбежали в дом. Не выпуская пистолета, лейтенант свободной рукой искал засов.

– Посветите же!

Стукнула дверь в коридоре.

– Сюда, хлопцы. – Возница подбежал первым, встрепанный, с горящей свечой. За ним и Федот, с винтовкой. Лейтенант задвинул засов.

– Старшина где? – И, отвечая, звон разбитого стекла со стороны караулки.

– Быстрее в комнату, – торопил чекист.

Лейтенант шел последним, оглядываясь в темноту коридора. Никого.

* * *

Отекшие, не отдохнувшие ноги старшины с трудом влезали в красивые, но узкие голенища-бутылки. Сейчас, сейчас. Левый сапог наполовину натянулся, когда треснуло выдавливаемое стекло, посыпались осколки. Холодом потянуло из окна, пламя лампы затрепетало.

– Старшина! – кричал кто-то в коридоре. Вырванный оконный шпингалет покатился по полу.

Винтовка, прислоненная к стене, накренилась и упала, штыком процарапав дугу на обоях. Скверно.

Старшина нагнулся, поднимая винтовку, а когда выпрямился, в окно уже ввалился оборванный тощий мужик, вслед за ним лез другой.

И на такую рвань патроны тратить?

Наработанным ударом старшина вогнал штык в живот противника, железо пронзило плоть легко, но – ни вскрика, ни стона, грязные пальцы обхватили цевье.

– Балуешь! – Винтовка завязла в теле, мужик никак не выпускал ее, а другой выходил из-за его покатой спины.

Задетая локтем лампа опрокинулась и ярко вспыхнула. Где остальные-то?

Старшина оглянулся на дверь. Одному не сдюжить, уходить надо, вон новая харя в окне. Он оттолкнул винтовку, отступая. Босая нога зацепилась за полуспущенный сапог, старшина упал на руки, пыльный половик сбился. Он полез к двери, вырываясь из цепких рук, сначала молча, но, когда зубы стали рвать живот, он закричал, и только тогда вместе с криком пришла и боль.

* * *

Ломтики сала с розоватыми прожилками, синяя луковица, краюха черного хлеба лежали на скатерти никому не нужные, лишние.

С тихим щелчком полная обойма скользнула в рукоять пистолета.

– Лейтенант, пособи. – Федот уперся в тяжелый шкаф, толкая его к двери.

– Сейчас, минуточку. – Он откинул крючок.

– Куда! – Чекист не спрашивал, запрещал, но лейтенант уже крался по коридору. Из караулки – дымный свет, треск, возня. С пистолетом наготове он подошел к двери, заглянул и замер.

ТИЛИ-БОМ, ТИЛИ-БОМ

Он отскочил. Надо рассказать взрослым, милиционеру. Дядя милиционер смелый и сильный, он не даст в обиду, защитит. Взмахнет только милицейской палочкой – и сразу будет хорошо, как раньше.

ЗАГОРЕЛСЯ КОШКИН ДОМ

Коридор длинный, темный-темный. В таком же он с тети-Аниным Витькой в прятки играют и в футбол. И примусный чад так же щиплет глаза. Старик Кушнаренко из семнадцатой квартиры ругается за футбол, во двор гонит.

КОШКА ВЫСКОЧИЛА

Дверь прочная, гладкая. Дотронуться ладошкой – и все. Он толкнул ее. Заперто, закрыто изнутри. Пистолетик – на пол, и кулаками:

– Откройте!

Он стучал и стучал, пока краем глаза не заметил идущих из караулки. Плохие. Надо бегом спрятаться поскорее в чулан.

ГЛАЗА ВЫПУЧИЛА

Он захлопнул дверцу, постоял в темноте. Спички в кармане есть, мама за них ругает, потом придется выбросить. На полке свеча, с ней не страшно, а в двери – замок английский. Наверное, от детей, чтобы варенье не брали. Попы – они жадные.

Язычок щелкнул, замкнул чулан, и тут же дверь передала ему прикосновение рук – с той стороны.

* * *

– Давайте диван, диван придвинем! – Игорь Иванович ходил из угла в угол, не находя сил остановиться.

– Не мельтеши. – Чекист размял папиросу. – Горим, не отсидимся.

– Нельзя же ничего… – Уполномоченный осекся. Тяжело ударило в дверь, и, помедлив, опять.

– Уходить будем. – Сержант пускал дым колечками. – У них оружия нет. Шваль. Идем к конюшне, запрягаем лошадь – и ходу. Стрелять без скупости, от души.

Удары зачастили. Не выдержит дверь, высадят. Уполномоченный отошел в дальний от входа угол.

– Пойдем по двое, сначала ты, Игорь Иванович, с Платонычем, следом мы с Федотом, прикрывая. – Папироса, не выкуренная и на треть, расплющена о стол. – Платоныч, стреляй, не раздумывая.

Возница угрюмо кивнул.

– Игорь Иванович, готов?

– Сейчас, я… – Уполномоченный оглянулся в нерешительности. Двери затрещали, торопя. – Я – первый?

– Да.

Окно распахнуто, воздух хмельной, чистый.

– Пошел, – подсаживая уполномоченного, скомандовал сержант. – Ты погоди малость, Платоныч.

Соскок получился легкий, удачный. И над головой – частые выстрелы. Прикрывают.

– Давай, Иваныч, скорее!

Мелкими шажками, по-голубиному подергивая головой, бежал уполномоченный через двор. В висках молотило, воздуха не хватало. Дом полыхал пока лишь с одного края, но ничего не сдерживало пламя.

Из-за кустов наперерез выскочили двое. Успеет проскочить? Игорь Иванович обернулся. А где остальные? Он сбился с шага, остановился. Вернуться?

От дома приближался кто-то, неузнаваемый в яростном свете пожара.

– Сержант, – позвал уполномоченный. – Сержант! – Но, разглядев лицо, бросился в сторону, к воротам, и, когда его схватили, почувствовал странное облегчение – все, не надо ничего делать, никуда бежать, в груди лизнуло горячо, и наступил покой. Хорошо.

* * *

Комната, отражаясь в подрагивающем зеркале шкафа, тряслась.

– Возьми. – Сержант протянул топор. – Надежнее пули.

Федот согласно кивнул. Три обоймы выпустил, а свалил, не свалил кого – не знает. Дым глаза ест, потому и мажет.

Возница, съежившись, влез на подоконник.

– Быстрее! – И, не раздумывая, сразу за ним. На ходу Федот обогнал Платоныча, зло прикрикнул: – Живее, козел!

У костра сгрудились тени над уполномоченным. Отвлек, дело свое тот сделал. Навстречу – парочка доходяг. Ха! Солдат перешел на шаг, упругий, танцующий, и с ходу ловко ударил колуном по голове, даже в лицо брызнуло. Тот осел у ног. Кому добавки? Возница вбежал в конюшню. Понял, что к чему.

Второй приближался к Федоту крадучись. Боится, и правильно.

Федот подобрался, готовясь прыгнуть, но первый, порубленный, обхватил его ногу, живучий, гад. Еще, сплеча, по голове, топор рубил сочно, с хрустом, и вдруг, вырванный из рук, взлетел, на миг застыл в небе, видимый лишь отблеском огня на мокром лезвии, и упал вниз, в костер, а костер, дом, конюшня сорвались с места и закружились, сливаясь в багровую полосу, а когда остановились, осталось только небо с тающими в нем искрами костра.

* * *

Шкаф с грохотом повалился, и сержант оттолкнулся от подоконника. Сейчас – в поле, возьми его там в такую ночь. Двадцать верст к утру пройдет.

Он двигался осторожно, зорко всматриваясь во тьму. У ограды остановился, прислушался. Кажется, нормально. На руках подтянулся и перемахнул на ту сторону.

* * *

– Уйду, что там, уйду! – Возница почти кричал, нахлестывая коня. Луна отыскала-таки окошечко в пелене туч, дорога гладкая, быстрая. Остались позади церковь, пожар, тени, рыскающие по двору, бричка катила легко, свободно, но страх не уходил, напротив, ширился, словно едет он не прочь от смерти, а навстречу.

Версту отмахал, не меньше.

Конь остановился внезапно, как на стену налетел. Посреди дороги – человек. Всего один человек.

Возница потянулся к винтовке.

Человек поднял голову, шагнул.

– Это вы, товарищ сержант? – И, отбросив винтовку, он протянул руку, экономя секунды. – Скорее залезайте.

Страх ушел, осталась обреченность, но, только коснувшись руки сержанта, он понял – почему.

* * *

Хлипкие двери ходили ходуном, кто-то тряс их, дергал за ручку. Не уходят. Надолго замочка не хватит.

Лейтенант сидел спиной к двери, глаза от дыма зажмурены, но пальцы проворно исполняют заученную работу. Раз – и конец, он будет послушным, перестанет ходить в плохие места.

Шурупы не выдержали, подались, заскрежетали дверные петли, но он успел! И навстречу ввалившимся – взрыв, дробящий в ничто плоть и камень.

* * *

Тучи разошлись, не пролив на землю и капли дождя. Труп лежал на дороге остывший, обескровленный лунным светом. То, что когда-то было сержантом, двигалось прочь, теряясь в ночи. Это – не его ночь. Будут другие, главные, когда придет пора умножения.

Часть третья. Доктор

1

Раздолье для Ньютонов. Просто рай.

Петров проводил взглядом упавшее яблоко. Интересно, куда они потом пропадают? Деревья ими усыпаны, а в траве раз и обчелся.

Женщина вышла на крыльцо.

– Готово, теперь можете жить. Я ведро в углу поставила, не помешает?

– Не помешает. – Вставать со скамейки не хотелось.

– Вам как удобнее, чтобы я убирала, вечером или утром?

– Вечером.

– Ну, я завтра и приду вечером, часам к восьми, хорошо?

– Хорошо.

Она сошла по ступенькам, остановилась у скамейки в нерешительности.

– Можно я завтра свекровь приведу? Давление у нее скачет, мучение одно.

– Приводите. Всех, кого увидите, зовите. С восьми утра и натощак.

Петров смотрел ей вслед, как шла она по узкой асфальтовой дорожке, миновала калитку и свернула направо, в село.

Надо работать.

Он поднялся на крыльцо. Веранда пахла хлорамином, непросохшие полы блестели.

Погулять, что ли. Хозяин усадьбы, не шутка. Петров посмотрел на лист ватмана, прикрепленный на двери. «Врачебный пункт». Тушь черная, спокойная.

Сначала дело.

Он прошел через веранду в комнату. Стол, кушетка, стулья. Вдоль стены – контейнеры-укладки. Дар армии. Дареному коню… Даже если этого коня свели с твоего двора трехлетком, погоняли по крутым горкам и вернули доживать…

Крышка легко откинулась. Красота. Другая укладка, третья. Все готово к работе, что хорошо, то хорошо. Можно пережить эпидемию переломов.

Вторая комната – жилая. Кровать, стопочка белья. Шкаф. Петров открыл дверцу. Пусто, скелетов нет, только вешалки болтаются.

Одежду из чемодана он повесил на плечики, застелил постель, на тумбочку у кровати положил книги и приемник. Устроился в первом приближении. Связка ключей напомнила о еде, один из них – от столовой. Двадцать метров по дорожке, замок подзаржавел. Зал на сто мест – легкие пластиковые стулья, столы, покрытые пылью. Кто и когда на них сядет? Он прошел на кухню, повернул рубильник. Заурчал холодильный шкаф, загорелась лампочка, тусклая посреди солнечного дня. Зато ночью уютнее будет.

Уютнее…

Петров отключил ток, вышел. Зелень парка веселила, а душ – просто счастье. Теплая вода грелась от солнца. Экология! Чисто и приятно.

На асфальте лежали листья, еще и прошлогодние. Он был один – в большой усадьбе, с одичавшим садом и заросшим парком, десятком относительно новых летних домиков, столовой, баней, душем, старым барским домом, часть которого отвели под медпункт.

Когда-то здесь жил помещик, писатель народного толка, успевший вовремя умереть, потом была коммуна, еще что-то, а лет десять назад открыли пионерский лагерь. На усадьбу претендовали и писатели, для развития их талантов полезна была местная природа – река, заповедник, но пионеры держались и строились. Теперь детишек отвезли оздоравливаться за тысячу верст, а литераторы заботятся о себе сами. Судьба села пока смутна, обещают переместить, но куда, когда? Средств нет-c!

В парк вела аллея, столетние деревья соседствовали с электрическими фонарями, деланными под старину.

Петров дошел до ворот. Старые выгоревшие и облупившиеся стенды призывали играть в шахматы, любить Родину и беречь природу.

В таком вот порядке.

Дорога из лагеря до села коротенькая, метров двести, двести пятьдесят – мимо пруда, на берегу которого пара престарелых пейзан смотрела вслед Петрову. В селе – тишина: дети отдыхали на море, взрослые работали, кто на колхоз, кто на себя. По осени посчитают, кто умнее.

Сельмаг, старый, приземистый домик грязно-cерого цвета, встретил Петрова бумажкой с надписью от руки фиолетовыми чернилами:

«Отпуск продуктов по карточкам будет осуществляться при наличии справки о прохождении медосмотра».

Эк они, право, усердны! Он попробовал открыть дверь – напрасно, заперто на совесть. Проходящая бабка сказала:

– На свекле она, будет после шести, – и пошла себе дальше.

Петров двинулся за ней, но быстро отстал. Спешить некуда и незачем.

Сельсовет был посвежее сельмага – подкрашен, подбелен, а главное – дверь открыта. И объявление, копия магазинного, – насчет медосмотра. Коридорчик привел в комнату, где за новеньким конторским столом сидела девушка, очень похожая на Агафью Тихоновну из недавно виденного сериала. Выражение скуки угасло при виде Петрова.

– А, товарищ доктор, здравствуйте! Как устроились?

– Прекрасно. – Петров сел на стул, тоже новый, но уже шаткий, скрипучий. – Мне нужны списки жителей, знаете.

– Как же, как же, все готово. – Агафья Тихоновна вытащила из ящика папочку с тесемками. – Всего сто сорок шесть человек. У нас к вам просьба – вы, пожалуйста, колхозников смотрите по вечерам, после работы, а единоличников – когда вам удобно.

Петров открыл папку, полистал. Списки отпечатаны через полтора интервала, копия третья или четвертая.

– Я заметил, людей вы оповестили.

– Да, объявления развесили, в бригадах предупредили – с нас ведь район сроки спрашивает. И конечно, в магазине никого не отоварят без вашей справки. – Она помолчала, словно вспоминая, затем спросила: – Вы к нам надолго?

– Пока на месяц, а там как придется.

– Это хорошо. – Девушка встала, подошла к небольшому сейфу в углу комнаты. – Вот вам карточки, без них у нас и купить нечего. Надо будет еще, заходите, у вас ведь хозяйства нет.

Петров аккуратно сложил в бумажник разноцветные листки.

– Если в область звонить, то прямого телефона нет, только через район. В лагере линию мы не подключали, монтер районный болеет, так занадобится – отсюда звонить будете.

– Понял. – Петров поднялся. – Завтра с утра и начну.

– У вас от перхоти что-нибудь есть? – Девушка не спешила расставаться. Скучно Агафье Тихоновне.

– Найдем, заходите.

Перхоть ее беспокоит. Неприятно, конечно. Он возвращался к себе (уже к себе!), опять мимо пруда, с теми же старичками, которые то ли по привычке хотели половить рыбку, а может, и ели ее, чего там.

Асфальт кончился, дальше тянулась пыльная грунтовка – к полуразрушенной церкви, в безлюдье.

Сходить поглядеть? Идти недалеко, четверть часика прогулочным неспешным шагом.

Потом. Все потом. Дня за три-четыре проведет осмотр, и – целый месяц заповедного леса, речки да пруды, развалины эти. Просто мечта горожанина. Спасибо комиссии. «Население мест, подвергшихся воздействию неблагоприятных факторов, получит необходимую помощь – чистое питание, оздоровительные мероприятия, квалифицированное медицинское обслуживание. Своевременно будет решаться вопрос о необходимости изменения месторасположения отдельных населенных пунктов». Грамотеи. Благодетели народные. Распихали по наиболее грязным местам три сотни врачей – ну и что?

Петров толкнул калитку, прошел в дом. Шесть часов вечера – после чего?

Он посмотрел на стоявшую в углу алюминиевую канистру. Двадцать литров сидра на месяц. По стакану три раза в день. Народная медицина в народном же исполнении. Подарок родителей, они живут в чистой части области. Относительно.

Стакан наполнился желтой влагой. Анализ мочи, органолептический. Фу, какие мысли поросячьи.

Он сделал глоток, другой. Сколько тут спирта? Градусов семь, максимум – восемь.

Со стаканом в руке он расположился на скамейке перед домом, раскрыл газету, купленную утром в привокзальном киоске.

Барин!

Скамейка через полчаса показалась жесткой.

Вечером он обживал усадьбу – сходил в душ, столовую, где приготовил яйцо всмятку, побродил по парку.

Ночь подошла; шорохи одиночества долго не давали уснуть.

2

Он сидел на диване, гладил разжиревшего Бобку, чепрачного крыса, тот пищал, довольный. По ковру прокрался кот, крыс метнулся с колен в угол, кот за ним, а он, пытаясь спасти крыса, все тянулся и тянулся в щель между стеной и диваном, пока оттуда не выполз Бобка – без головы, из шеи тонкой струйкой текла кровь, оставляя след на ковре, по которому крыс кружил и кружил по комнате.

Часы заиграли музычку, и Петров, проснувшись, не мог отойти от гадкого чувства, что сон этот и не сон вовсе, но еще до второй чашки чая ощущение поблекло и ушло вслед за другими снами, перевиданными за тысячи ночей.

3

Ура… Активный этап работы выполнен. Петров поставил микроскоп в футляр, закрыл журнал. Белые кровяные шарики продолжали ползать по сетчатке, раздражая мозг.

Четыре ударных дня. Осмотрены все. Пять человек – в область, остальных велено считать здоровыми, согласно новым нормативам Министерства здравоохранения.

Хватит. Теперь дачная жизнь.

Он прошел в столовую, разогрел обед. Приблудная кошка заскреблась в дверь, выпрашивая подачку. Петров смотрел, как она вылизывает жестянку с остатками «Килек в томате». Кошка как кошка, не худая. Верно, мышкует. А инстинкт и ее зовет к чистым продуктам.

Чай на дистиллированной воде. Хороший дистиллятор, армейский. Самогон тоже можно готовить.

Таблетка, блокатор радионуклидов. Рутинная процедура, как чистка зубов.

Зато чай удался, особенно на цвет.

Он посмотрел на часы. Успеет и погулять.

Скрипучие ворота открывали мир. Направо – село.

Зачем?

Петров сошел с асфальта налево. Грунтовая дорога местами поросла травой. Толстая полевка пересекла путь. Как ей тут, сколько лейкоцитов в крови? Долго еще ерунда будет в голову лезть?

Церковь стояла чуть в стороне, дорога, минуя ее, спускалась к погосту. Великовато оно для сегодняшней Раптевки. И церковь – какой она была раньше?

Позвякивание отвлекло взгляд от развалин. Человек ступал твердо, одежда заляпана «серебряной» краской, в руке ведро, из которого торчала ручка кисти.

– Здравствуйте, доктор. Не узнали? Конечно, нас вчера за полста перебывало на медпункте. Петр Семенович Бакин я, пенсионер теперь.

– Добрый вечер.

– Интересуетесь местами нашими? Это нынче людей всего ничего. А прежде до пятисот дворов было, значит, тысячи три, не меньше. – За взглядом его, прямым и бодрым, чувствовалась тоска. Будто два разных человека смотрели сквозь одни глаза. – Да, было село когда-то большим. А теперь и не село даже, а деревня. Знаете, в чем разница? Есть церковь – село, нет – деревня. На старых могилах даже мрамор лакросский стоит. Не каррарский, но тоже – дорогохонек. Сейчас на него очередь в облисполкоме, только для великих чинов, чего там… – Он перехватил взгляд Петрова. – Это я жены могилу правил. Ограду подновил, то, се. У пенсионера время есть. Ну, не буду вас отвлекать.

Пенсионер быстро скрылся за кустами, а скрип ведра все царапал ухо.

Петров подошел к церкви, к развалинам. Толстые стены, пустые окна. Внутри свет – из окон, из пролома купола. Запустение. Птичий помет устилал все вокруг. Тонны, удобрение ценное, недаром местами видны следы лопаты. Распробуют, выметут подчистую.

Будем считать, отметился.

Открытое небо, свежий воздух – уже и приятно. Как мало человеку нужно.

Он начал спускаться к погосту. Крапива, сквозь которую иногда проглядывали кресты и пирамидки, выше человека. Осторожно раздвигая руками стебли, он пробрался мимо ржавых оград, полуразрушенных надгробий. А, вот – черные кубы, вросшие в землю. Это и есть лакросский мрамор? Выбитые буквы обозначали живших когда-то людей. 1832–1912. Недурно. Долго жил и своевременно усоп. Родные смогли поставить памятник, не спрашивая разрешения облисполкома. Что с ними самими стало?

Угадывались и другие памятники, но усталость начала заполнять Петрова.

Слишком много вопросов. Жили люди и жили, кто лучше, кто хуже.

Он шел уже мимо недавних могил, огороженных, не подступись. Где-то здесь и знакомец-пенсионер ухаживал за могилой жены. Отставник, наверное, ему вряд ли более шестидесяти.

Даты. Десять, тридцать, восемьдесят лет. Покорность смерти. Хотя есть и пропуски, никто не умирал в тридцатые годы. Или не хоронили? Или он просто не видит те могилы?

Пустое умствование. Он повернул обратно. Черный силуэт церкви на предзакатном небе, безлюдье, крики парящих галок угнетали, захотелось людей, смеха, музыки, вкусной еды. Нет, о последнем лучше не думать. Опять каша из концентратов да морская капуста. Или рыбки половить, сходить по грибы, купить курочку?

Вдали тарахтел комбайн, ветер сносил соломенную пыль, шлейф тянулся на сотню метров, высвечиваемый низким солнцем.

Интересно, куда все идет? Зерно на многолетнее хранение, а потом скоту? А мясо, яйца, молоко? Только лишь служебным собакам? Сколько же их, собак служебных, на довольствии? Проверь, поди, что достается песикам, что идет в те же концентраты и консервы, а что продают так, на авось.

Лагерь встретил безразлично, молчанием. Тепловатый душ ободрил, разбудил голод. Ужиная, он поставил для компании рядом приемник. Стакан сидра отбил неприятный вкус концентратов («Каша пшеничная, русская» за двенадцать копеек), слегка согрел и утешил.

Под тихую музыку он шел из столовой, темнеющее небо располагало к мечтаниям и приятному общению, а впереди был долгий одинокий вечер.

Петров походил по комнате, постучал ногтем по стеклу барометра, но стрелка не шевельнулась, продолжая смотреть на «ясно». Тогда он взял «пикадоровский» том Чандлера и читал, пока часы не пропищали полночь. Еще один, заключительный стакан сидра, и можно ложиться спать.

4

– Доктор, мне бы от нервов чего-нибудь. – Плотный, загорелый мужик смотрел вкось, стыдясь просьбы. Если и у таких людей нервы, то скверно.

– Что же вас тревожит?

– Никогда не думал, что со мною такая дрянь приключится. Я тут лесником в заповеднике служил, а два года назад землю с братом взяли. Работать много приходится, но и лес не забываю. Ружьишко сохранил. Хоть и заповедник, но иногда стрельнешь, бывает. Да и то, знаете, какие охоты для начальства устраивают? Сейчас вроде перестали ездить, за здоровье опасаются.

– Так что?

– Бояться я стал леса. Не поверите, здоровый мужик, а иногда оторопь накатывает, жуть, особенно у Голодного болота. Всю жизнь днями и ночами по лесу бродил, в любую погоду, браконьеров давил, волков бить приходилось, и хоть бы хны, а последнее время – боюсь. Я к районным врачам ходил, они таблетки прописали, хло… хлозепид, да, полегче стало, но совсем не отпускает. А сейчас кончился он, и ни в какую…

– А кроме хлозепида, чем пытались лечиться?

– Правду сказать, жена к одной бабке водила, знахарке. Говорит, совсем я от таблеток квелый. Негодный то есть. Та знахарка велела палку дубовую в то место, где страх на меня нападает, в землю вогнать, ночь выдержать, а потом ей принести.

– Да?

– Я так и сделал. Грязь там густая, липкая, под землей-то. Посмотрела она на палку и сказала, что здоров я, а на то место ходить нельзя, плохое оно, черное.

– И с тех пор лучше стало?

– Пока в поле, вроде ничего. А вчера решил поохотиться. Чтобы навыка не потерять. Попалась мне лиса, шкура поганая, но я все-таки стрельнул. Попал, конечно. А она ползет на меня и зубы щерит. Я, прямо скажу, напугался. Из другого ствола саданул. Шкура клочьями летит, а она только тявкнула – и прет и прет, не сворачивает, медленно, правда. Руки трясутся, но я перезарядил и еще раз, в упор почти. Уже кишки наружу, а она все ко мне тянется. Я убежал, не выдержал. А сейчас думаю, привиделось мне, примерещилось. Какая бешеная ни была бы, а подохла бы от стрельбы враз. Да и вид у нее, у лисы, – не бывает таких. Не видал.

– Давайте я вас осмотрю.

Изменение психики жителей сельских районов на ранней стадии хронической лучевой болезни. Диссертация Серова. Для очень служебного пользования.

– Я вам драже даю, принимайте по одному три раза в день, а недельки через две зайдите снова.

– Мне это поможет, доктор?

– Непременно поможет.

Поможет. Только вот кто болен – человек или мир? И кого лечить? Себя – от дешевой философии. Сонапакс – штука сильная. Стало же лучше самому, когда…

Стоп. Нельзя.

Зарядка по системе Мюллера. Вот уже и нормально.

5

Он третий раз намылил руки. Глупо, ничего на них нет, но мерзкое чувство прикосновения злосчастной рыбы заставляло вновь и вновь оттирать пемзой пальцы и ладони. Порыбачил, называется. Началось-то как славно – пять карасей, один к одному, граммов по двести каждый. А шестой, когда он начал снимать его с крючка и разглядывать лапки, растущие рядом с плавниками…

Гадость.

«Оладьи картофельные» вышли на вид совсем безобразными, но съедобными. Петров, отмывая сковороду, краем уха слушал умные рассуждения о судьбе московского метро, перемежающиеся со свидетельствами очевидцев, переживших катастрофу.

Теплое солнце, безветрие, сытость клонили ко сну. Он вынес из комнаты байковое одеяло, постелил на скамейку для уюта.

Книга читалась легко и свободно, где-то за океаном частный сыщик Филип Марлоу спасал невинную актрису от происков гангстерского синдиката.

Хриплый мяв оторвал его от романа. У ног стояла кошка, прижимая к асфальту едва трепыхавшийся комочек перьев.

– Охотишься, киса?

Кошка оставила добычу и, неловко пятясь, отошла.

– За хозяина признала, дань принесла или хвастаешь?

Кошка опять мяукнула, но не победно, а недоуменно, даже боязливо.

– Успокойся, киса, не съем я твой трофей. – Петров склонился над птичкой. И никогда-то не был он силен в орнитологии, а в этом истерзанном комочке опознать что-нибудь? Наверное, воробей, обыкновенный воробышек. Свернутая головка, подернутые пленкой глаза – и червячки, отпадающие от тельца на асфальт. Он нашел в траве палочку, ковырнул ею. Кожа легко отделилась от косточек, обнажив гниющие внутренности.

– Фу, киса, как можно! Падаль! – Он отбросил воробья палочкой.

Кошка отпрыгнула, а затем, не сводя глаз с птицы, боком отбежала за дом.

Надо унести эту дохлятину подальше, завоняет.

Он поднялся на веранду. Совок с длинной ручкой стоял в углу.

На дорожке – чисто. Кошка вернулась, забрала? Передумала?

Петров вернулся к терпеливо ждавшему частному сыщику. Шелест листьев, воздух, общение с природой.

Он прикрыл глаза. Солнце сквозь мельтешащую листву гипнотизировало.

Через минуту он шел по Москве, плакатно чистой, насыщенной цветом; на углу Почтмейстерской и Проезда яркие, светлые дома манили музыкой и огнями, странно видными в полуденный час, кафе под тентами заполняли широкие тротуары, фонтан бил живой, радостной водой. В карманах хрустели деньги, наверное, доллары, взял толику из банка, а осталось, осталось-то!

Он зашел в ресторан, заказал икру, шампанское и еще что-то соблазнительное, устрицы, дамочка за соседним столиком обещающе улыбнулась…

Звук шагов пробудил его от дремоты. Краски дня, солнце остались, а все остальное исчезло. Жаль. Какие они, устрицы?

От ворот приближались двое – давешний пенсионер и с ним высоченный патлатый парень.

– Здравствуйте. – Пенсионер держался чуть впереди. – Больного привел – примете?

Петров встал, окончательно прощаясь со сном.

– Пройдемте.

Они вошли на веранду, Петров сел за стол, кивнул на стоявшие рядом стулья.

– Что я могу для вас сделать? – Это влияние Филипа Марлоу.

– Да племянник руку расцарапал, заразу занес.

От патлатого самогоном – перло.

– Он лечиться им пытается, вы уж простите, доктор.

Племянник засучил рукав рубахи.

Пятно походило на крысу, въевшуюся в руку, – серое, большое, багровый хвостик тянулся к локтю. Ярко-красные края разве не светились.

– Как же это вас угораздило…

– Накололся на кость… – нехотя отозвался патлатый. – Землю копал и накололся. Совсем маленькое пятнышко было, да растет…

– Больно? – Петров повел ладонью над пятном. Края горели, от центра леденило.

– Немеет и жжется, особенно с краю.

– Измерьте температуру. – Он протянул градусник.

Минуты шли, а диагноз оставался неясным. Рожа? А почему в центре воспаление не выражено? Раньше подобное антоновым огнем называли. Болезнь Базарова.

Потом он выстукивал, выслушивал больного, смотрел язык и щупал живот.

– Нужно ехать в область, в клинику. Сейчас я направление выпишу.

– А нельзя здесь, вы посильнее пропишите что-нибудь, а?

– Случай серьезный.

Кто там, в клинике, остался? Хронически беременная Стратова да неувядающая Ляпа, корифей всех дисциплин. Ну, и научные кадры свежей выпечки, десять тысяч долларов за диплом, или, как, кажется, нынче принято выражаться, «штук баксов».

– Кстати, не помню вас на осмотре.

– Он не здешний, погостить приехал, в отпуск.

Петров достал пакетик со шприцем, флакон легодина.

– Ложитесь на живот. Видите, не больно совсем. Полежите, я запишу. Фамилия?

– Пирогов Сергей Иванович, – глухо отозвался парень.

– На ночь примете две капсулы. – Петров протянул упаковку. – Не жевать, не ломать, глотать целиком. И ничего спиртного не пить. С утра натощак придете ко мне.

– Спасибо, доктор. – Пенсионер достал из кармана пиджака плоскую коробочку. – Возьмите, пожалуйста, из старых еще запасов.

Племянника слегка шатало. Ничего, легодин – сильное средство.

Он открыл коробочку. Внутри – бутылочка-фляжка дагестанского коньяка. Петров пожал плечами, положил ее в стол.

6

Три часа пополудни. Сходить в лес? По привычке он взял сумку, нож, хотя знал, что никаких грибов он есть не станет. Не созрел.

Кратчайший путь вел через парк – сначала по асфальтовой дорожке, потом по широкой тропе меж деревьев, обильно перекрытых ловчими сетями пауков, приходилось то и дело лавировать: жаль труда ловцов. Мух он не жалел.

Парк кончился. Петров вышел на грунтовку, лес был рядом, в километре. Он миновал свернутый набок шлагбаум. Дорогу пересекали ржавые рельсы одноколейки. Справа невдалеке белел домик. По шпалам, ломая длину шага, он подошел к нему – мимо скошенной травы, разложенной сушиться, готовых маленьких стожков. У домика в огороде копалась женщина. Выпрямилась, радуясь минутной передышке.

– День добрый, – подошел он к штакетнику.

– Здравствуйте. Не ходят поезда у нас, с зимы. Разве грузовой раз в месяц пропустят, и все. – Она опиралась на вилы, рядом стояло ведро, до половины заполненное розовой картошкой.

– А раньше много ходило?

– Наша ветка до Хавы тянется. Дизель из Князева четыре раза на день, и грузовые – из карьера щебенку возили.

– Вы тут работаете?

– Держит дорога, вот и работаю. Какая работа… Деньги, правда, тоже невелики, зато к ОРСу прикреплена, раз в месяц езжу деньги получать и отовариваюсь там, все легче. Еще огород, коза… – И, подтверждая, из-за кустов раздался противный крик. – Отпускать далеко нельзя.

– Волки?

– Волков не видела, а собаки есть. Мало, а расплодятся – в лес не войдешь.

– Не стреляют их?

– Иногда слышу выстрелы, не знаю. Может, браконьеры…

– Схожу погляжу, что за лес. – Он заметил снизки грибов, висевшие на стене.

– Грибов сейчас полно, море. Раньше гоняли, заповедник все ж, а сейчас лесники почти все поувольнялись, да и приезжих нет. Говорят, вредно есть грибы.

– Вредно, в них все собирается…

– Жить-то надо. – Женщина налегла на вилы.

Петров осмотрелся.

– Вы по той стежке идите, прямо в лес приведет. – Она показала рукой, потом наклонилась, выбирая клубни.

То тут, то там тропку перебегали мыши. Если кошка – плохая примета. А мышь?

Стежка оборвалась у шоссе, идущего у самой кромки леса. Минут двадцать, как он вышел из парка, а – ни одной машины.

Он пересек шоссе, кусты, и – вот он, лес. Дубы, растущие вольно, просторно, и воздух, воздух! Полтора миллирентгена в час. В среднем. Вон там, на полянке, может, и меньше, а под тем кустом – все пять. «Реальной угрозы здоровью населения нет никакой, проведенные мероприятия позволяют считать местность практически безопасной по всем параметрам».

Ах, скоты, скоты!

Он шел, машинально шаря взглядом по траве. Сыроежки, моховики. Семья белых. Он наклонился, срезал самый крепкий гриб у основания. Чистый, а запах! Через полчаса сумка была полной, их тут не искать нужно, а убирать не разгибаясь. Ни одного червивого, сорт прима.

Петров остановился.

Белка винтом взбежала по стволу вверх.

Даже черви не едят.

Он высыпал грибы на траву. Не черви, конечно, личинки каких-то насекомых. Поднялась досада. Мазохизм с этими грибами.

Он зашагал дальше, стараясь не глядеть на кольца лисичек, справляющих грибную олимпиаду. Под ногами захлюпало, похоже, болото рядом. Стало темней, пошли ели.

Путь перегородила колючая проволока, частыми рядами она рассекала лес, ржавая, натянутая на смоленые столбы. Петров попробовал раздвинуть нити колючки. Нет, много их, не пролезть. И к чему? Видно, здесь и начинается собственно заповедник. Не в болото же ему нужно.

Вдоль проволоки – с той стороны – ели росли сплошь. Он шел параллельно этой двойной ограде, пока не заметил просвет в стене елей. Разорванная проволока скручивалась в спираль, на колючках болталась всякая дрянь, усеянная черными жучками.

Пора назад. Ни к чему это все.

Десять минут ходьбы на юг – и он на шоссе. Надышался, а аппетит не нагулял.

7

«Приглашаем всех, кто не спит в этот час, полюбоваться чудесным явлением природы. Через пять минут…»

Петров выключил приемник, потушил свет. С крыльца в серебряном свете лагерь виделся стеклянным. Полная луна карабкалась вверх, стараясь спастись.

На часах – без четверти полночь.

Из-под лестницы выбежал еж, на мгновение застыл на дорожке и мячиком скатился в траву. Ломаной линией пронеслась летучая мышь.

Он подошел к облюбованной заранее скамейке, сел лицом к луне. Часы на руке заиграли турецкий марш – настроил на это время.

Он смотрел прямо на луну; белесое, бедное звездами небо казалось совсем низким. Черный двойник луны начал наползать на край – медленно-медленно. Петров перевел взгляд на дом, столовую, парк. Слегка потемнело; опережая мрак, наступила тишина. Даже ветер перестал шевелить листья.

Он закрыл глаза, пытаясь вслушаться в окружающее.

Еще доносился лай из деревни, затем стих и он.

Сознание было ясным и спокойным, но открывать глаза не хотелось. Он строил поместье – с цветущими садами, озерами, полными рыбы, замком на горе. Замок на Луне. На обратной стороне – там, откуда никогда не видна Земля.

И там они бы жили.

Он тряхнул головой, разомкнул веки. Треть луны была уже в темно-cерой тени Земли, багрово-красная граница ее напомнила сегодняшнего больного.

Синдром лунного затмения. Красивое, поэтическое название.

На почерневшем небе появились тысячи новых звезд, число их росло и росло, росла и безотчетная тревога. Дикари мы, дикари. Ну вот, наконец вся Луна закрыта, цвет из серого стал темно-вишневым. Нет, как у моряков – темно-темно-вишневым. Он задрожал – похолодало, однако.

Петров подсветил табло часов. Третий час! Но красота, красота. Погасшая луна и мириады звезд.

Он встал, прошелся до ворот, похлопывая бока руками. Дрожь прошла, но захотелось спать. В Раптевке – ни огонька. Может, кто и смотрит в небо, а скорее – спят. Страда, люди на полях выкладываются.

В пруду сверкнул огонек – отразился выползший краешек луны. Тут же подул ветер, разгоняя дрему.

Надо поменять скамейку: луна успела переместиться. Не проблема, скамеек в парке дюжина, и все для него одного.

Не успело новое место согреться, как шаги, торопливые, пришаркивающие, вплелись в начинающую оживать ночь. Скрипнули ворота (пора смазать петли!), человек прошел к дому и забарабанил в стеклянную дверь веранды.

Под этот стук Петров подошел к ночному гостю.

– Кто там?

Тот обернулся. Опять он, Петр Семенович.

– Это вы, доктор? Я насчет… насчет племянника… Посмотрите его, пожалуйста, ему хуже…

– Только возьму саквояж.

Пять минут спустя они входили в село.

– Что стряслось?

– Поначалу ему полегчало, рука не болела, и пятно вроде замерло. Он таблетки ваши выпил и спать лег. А ночью я проснулся, слышу – стонет. Зашел к нему, рука вся серая, на шею ползет, щеку, грудь. Вот я и прибежал.

Они подошли к двухэтажному дому, добротному, каменному.

– Минуту погодите, я собаку привяжу. – Хозяин распахнул калитку. – Джек, Джек! Где ты там! Что с тобой, псина?

Послышался лязг цепи, собака заскулила и – смолкла.

– Проходите, доктор.

Дорожка вела к дому, рядом с ней проволока, вдоль которой на цепи с кольцом могла бегать собака. Сейчас она, большая овчарка нечистых кровей, насколько можно было разобрать при свете ночи, жалась к хозяину.

Хозяин нагнал у крыльца.

– Я не запирал, открыто. – И прошел вперед, везде включая свет – на веранде, в коридоре, в комнатах.

– Где же больной?

– Наверх подняться надо.

Лестница, короткий коридорчик привели к небольшой комнатке, почти пустой, одна раскладушка, укрытая одеялом, стул, одежда на спинке, пепельница на полу с одиноким окурком да в подсыхающей лужице самогона опрокинутая бутылка.

– Так где же?

– Был… – Пенсионер немного растерялся. – Сейчас посмотрю, может, отошел куда…

Скрип половиц, хлопанье дверей.

Петров спустился вниз. Здесь было что-то вроде холла – с пустой каминной пастью у одной стены, диваном у другой, в центре столик и пара кресел.

Из двери выглянул хозяин:

– Я на улице гляну.

Петров сел в кресло, полистал лежавший на столике журнал (им оказался «Патриот»), зевнул. Спать хочется. Он слышал, как хозяин зовет: «Сергей, Сергей!», рычание собаки, но сон одолевал. Нужно встать.

Наверное, он все-таки заснул, но звук отворяемой двери застал его поднимающимся из кресла.

– Нет нигде. Куда он мог деться?

– Вы меня спрашиваете? – На часах – четыре. Ночь на исходе.

– Нет. Сам не пойму… Одежда ведь здесь.

– Рассветет, тогда и поискать можно будет.

– Да, да… Наверное, он еще выпил и отсыпается где-нибудь… Вы извините, нехорошо получилось… Я через пару часов пойду, поищу…

– Найдете – зовите. – Петров пошел к двери.

Через десять минут он лежал в постели.

Спать, спать, спать…

8

Пес безучастно смотрел на Петрова. Да, восточноевропейская овчарка.

Он еще раз нажал кнопку звонка.

– А, доктор! Знаете, этот паршивец действительно напился. Напился и решил прогуляться, за ночь отмахал до Князева и оттуда утром позвонил, что уезжает домой.

– Без штанов?

– Ну, он в спортивном костюме был. Уезжает, и пусть себе. Меньше хлопот.

– А болезнь? Он же болеет.

– Говорит, лучше стало, спасибо. Если что, в городе обратится.

– Откуда он?

– Сергей? Из Москвы, в метрострое работает. Им много сейчас работы…

Запах цветов – как в парикмахерской. Слишком резкий, душно становится. Овощи если и растут, то за домом. Зато яблони постарались по всем дворам. Яблочный год.

– С фруктами что делаете?

– Что с ними делать, в землю зарываем. Удобрение под цветы.

Петров оглядел дом.

– Нравится? Все сбережения на него потратил, и пота не жалели – я и жена. Всю жизнь по военным городкам, знаете… Думали, уйду в отставку, заживем, детей приглашать будем. Теперь один пользуюсь.

– Дети далеко?

– Дочь в Москве замужем, сын на флоте, Тихоокеанском. Дочь пишет, продавай дом да приезжай. Как продашь? Кого сюда заманишь? Вот и развожу цветы. Хотите?

– У меня сейчас усадьба целая.

– Какие места загубили. Знать бы раньше…

Петров прошел метров сорок, оглянулся. Прислонясь к ограде, отставник смотрел ему вслед – или просто смотрел куда-то, видя свое, счастливую осень жизни с женой и детьми в собственном доме.

На берегу пруда привычно стоял рыбак. Ловись, рыбка, большая и маленькая, с плавниками и лапками. Петров подошел:

– Клюет?

– Маленько.

– С ножками попадается?

– Бывает. И с ножками, и с тремя глазами. Мы таких кошкам…

– А остальную себе?

– Что же еще жрать? Зараженная она, рыба? Так мы все тут зараженные, и животина, и люди. В пруду, правда, я да Кузьмич ловим, остальные на речку ходят, на речке уродной рыбы и нет почти. Мы-то старые, тяжело, четыре версты, да и чего нам бояться. Одно помирать, лишь бы скорее, по-людски, пока сами нечистью не обернулись.

– Как это – нечистью?

– Просто, к слову. Болеют многие. Сын у меня – тоже… Он в соседнем селе живет.

– Чем?

– Говорят – белокровие… – Старик равнодушно смотрел на поплавок.

Петров поднялся на дорогу.

Сын ведь. Но, может, со скуки сочиняет?

После обеда в сон потянуло неудержно – прошедшая ночь давала знать.

9

Стук громкий, настойчивый. На часах – половина шестого. Тяжело просыпаться к вечеру.

Он вышел на веранду.

На пороге стоял милиционер.

– Петров Виктор Платонович?

– Да.

– Лейтенант Фроликов. По делу к вам.

– Болеете?

– Нет. Мы тело обнаружили, труп. Осмотреть надо. Все равно в районе судмедэксперта нет…

– Сейчас, приведу себя в порядок.

Побриться? Почему бы и нет?

– Куда теперь?

– Недалече.

У ворот ждал «козлик», шофер повел машину к погосту.

– Час назад нам позвонили, отсюда, из Раптевки. Старушка на тело наткнулась.

У церкви машина затормозила. Два милиционера стояли у стены.

– Нам сюда.

Несколько шагов, и Петров увидел мужчину, лежащего вниз лицом.

– Можно трогать?

– Да, мы сфотографировали…

Он коснулся шеи лежавшего. Пульса, конечно, нет. Но еще теплый.

Медленно повернул труп на спину. Камень, наполовину вросший в землю, проломил череп, изуродовал лицо.

Работа наша такая…

Через десять минут он докладывал лейтенанту:

– Смерть наступила три-четыре часа назад, наиболее вероятно – в четырнадцать тридцать. Причина – падение с высоты.

Все посмотрели на церковь.

– Да, вероятно. Метров двенадцать будет. При падении он ударился головой о тупой предмет – вот этот камень. Еще перелом ноги, на вскрытии, вероятно, определятся повреждения внутренних органов, но главное – перелом черепа, травма, несовместимая с жизнью.

– Вам придется все записать.

– Знаю.

– Старушка, что нашла его, близко не подходила. Мы мимо пруда ехали, рыбаков видели, надо их расспросить. – Подошедший капитан распоряжался уверенно и деловито.

– Покойный – Бакин Петр Семенович. – Петров посмотрел на стену. Полторы секунды падения. О чем он успел подумать? А в душе, непонятно отчего, – облегчение. Будто другого ждалось, не страшного, а – жуткого.

– Вы его знали?

– Шапочно. Его родственник обращался ко мне. Вчера.

– Несчастный случай, несомненно. Погляжу, откуда он упал. – Капитан прошел в церковь.

– Доктор, вы к себе? – Лейтенант распахнул дверцу машины. – Поедем, садитесь. Я с рыбаков показания сниму и к вам зайду.

Рыбаки, да. Показания… Писать ли про серое пятнышко на руке Бакина?

Обязательно.

Писанина, отчет об осмотре тела, времени заняла немного. Петров открыл банку сгущенки, положил две ложки в стакан дистиллированной воды. Теплое, сладкое питье – как этот августовский вечер.

Хлопнула дверца «козлика», через минуту лейтенант сидел напротив Петрова.

– Держите. – Он отдал милиционеру листки. – Где будете вскрывать?

– В Плавске, наш район за ними закреплен. Я как раз о грузовике договорился. Труповозки у нас нет… – Он кашлянул. – Мне и с вас показания снять нужно.

– Снимайте.

Еще через полчаса он подписался под строкой: «Со слов моих записано верно, добавлений и исправлений не имею».

– Вот и все. – Лейтенант сложил бумаги в планшет. – Рыбаки говорят, он в четверть второго шел на кладбище. В церкви нашли его следы, на лестнице, что вдоль стены изнутри. Других следов нет, а наверху молоток геологический лежит. Поковыряться хотел, еще что, не важно. Дело ясное – несчастный случай. Жаль, вы паспорт у племянника не спросили. – Он укоризненно посмотрел на Петрова.

– Жаль. Но у меня данные записаны.

– Да ладно, обойдется. До свидания.

Не самый хороший день. Голова вдобавок разболелась. Он выглянул – мимо, по дороге, проехал грузовичок. За телом? Таблеточку пенталгина принять…

Он пошарил в укладке-аптеке.

Наверное, к перемене погоды. Петров подошел к барометру, старому, большому анероиду. Так и есть, на двадцать миллиметров ниже. К дождю.

В комнате потемнело. Рановато что-то. За окном потемнело, сумерки сгущались с каждой минутой. Порыв ветра поднял листья с земли, закружил, разметал. Наверное, гроза сильная идет.

Придется вторую таблетку брать, ломит в висках.

Он поморщился от горького вкуса, запил водой. Пора свет включать, а всего-то девятый час. На стук ногтем по барометру стрелка опустилась еще на деление.

Петров вышел на веранду. Деревья качались, ветер рвал листья горстями. Сумерки.

Таблетки подействовали, начало клонить ко сну. Отоспаться – и ладно.

Лампочка мигнула и погасла. Отключили электричество. Или обрыв на линии, вон ветер какой.

Петров запер дверь, разделся, лег на кровать. Приемник послушать? Но не было сил даже протянуть руку.

10

Оглушительный грохот и – вспышка. Свет пробился сквозь закрытые веки.

Петров ошеломленно вертел головой. Молния, наверное, совсем рядом стукнула. Вокруг тьма, окна не видать. Он нажал кнопочку подсветки табло. На часах – одни нули, лишь секунды отсчитывают время наново. Полночь?

Где-то в тумбочке свеча и спички. Слушая ровный, спокойный шум дождя, он нашарил их, зажег. Как там барометр? Стрелка уползла туда, где и цифр-то никаких нет. Циклон. Надо досыпать ночь. Скучно, правда. Он включил приемник, сквозь треск разрядов поймал радио Люксембурга. Диск-жокей объявил перерыв, запикало. Час пятнадцать – по среднеевропейскому. У нас – три пятнадцать. Врут часики. Молния попутала? Нужно поставить верно.

Музыка, темнота и дождь баюкали, он лежал в полусне, порой по радио начинали обсуждать бурю в деревне Раптевка, на чистом русском языке, с произношением Малого театра, и Петров понимал, что это – сон, и отмечал во сне, что дождь стих, молнии прекратились. Голове становилось легче и легче, боль уходила, и, когда она ушла совсем, он решил уснуть глубоко.

11

В сером свете комната казалась обложенной ватой.

Он подождал объявление времени, сверил часы. Идут. В ногах слабость, но легкая. Живем.

На улице стало прохладнее, маленькие лужи на дорожках, большие на обочине.

Вернувшись в комнату, Петров попытал выключатель. Ан нет электричества.

Чай готовил на спиртовке. Переводил продукт. Утешение, что воды дистиллированной впрок нагнал.

Мимо шла Ксения, колхозница, что подрабатывала уборкой здравпункта.

– Доброго дня, доктор! Как ночью, не страшно было?

– Голова болела.

– Смерч прошел, рядом совсем. Столбов повалил, провода порвал. Уже чинят. Деревню миновал, одну яблоню у Филипповых сломал, и все. Старая была яблоня. За Бакиным пошла. Он тоже самый старый в Раптевке был.

– Разве?

– Я не о годах. Мы тут пришлые, кто в тридцать шестом приехал, кто после. Деревня пустая была, кого не раскулачили, разбежались или с голоду поумирали. Я, мне семь лет тогда было, помню, приехали – а хаты ждут. Бери. Многие так без хозяина и остались. Развалились, на бревна раскатали.

– А Бакин при чем?

– Он тутошний, здесь родился, в тридцатом, мне его жена покойная рассказывала. Потом мать его в город увезла, дитем. А вернулся недавно. Дома, конечно, не осталось, он новую хоромину отстроил. А пожить толком не пришлось.

– Жена его тоже здешняя была?

– Нет, городская. Радовалась, когда строилась, свой дом наконец. Он упал, говорят, по церкви лазил?

– Упал.

– Его часто около церкви замечали. Как молодой парень приехал к нему в мае, так и зачастили туда. Мы спрашивали зачем, он смеялся – клад, мол, ищу…

Женщина ушла. Петров остался сидеть на веранде, в медицинском запахе хлорамина.

Шутил, наверное, Бакин. Или прятал на виду, в самом деле искал клад. Почему нет?

Он надел резиновые сапожки, знал, куда едет, прошлепал по лужицам в лес напрямик. Рефлекс грибника – в лес после дождя. А куда еще?

В парке оказалось на удивление сухо. Тропу перекрыл поваленный ствол, рядом – еще и еще. Деревья лежали беспомощные, разметанные, крепость и возраст не спасли. Как у людей. Лежали они по дуге, пройди смерч на метров двести дальше – как раз на дом наткнулся бы. Обошлось, но как же он не услышал ничего? За грозой да таблетками проспал.

Он пошел полем к переезду. Встретилась железнодорожница:

– Связь у меня молчит. В селе не знаете, как?

– Чинят.

– Поезда теперь не ходят, спешить не будут. – Она побрела дальше.

Петров очистил сапоги о рельс. Раскисшая дорога не манила, лучше бы по травке.

Шоссе, что тянулось вдоль леса, подсохло. Он шел по асфальту, примериваясь, где войти поудобнее. И тут прошелся смерч, тупой, злобный, его след открылся поваленными деревьями. Он брел по следу, сто метров вглубь леса на север, потом на запад, ища проходы среди лежавших стволов.

Путь пересек поляну, вчера солнечную, зеленую, а сейчас – грязную и притихшую. Безмолвие – днем, летом, в лесу. А ночью – хаос и слепая сила, которой что дом рассыпать, что деревья поломать, что озеро высосать и разлить – одно. Наверное, смерч шел с болота, потому и грязь серая на листьях и траве.

Он поднял голову. Белка. Ползет по ветке, как ленивец. Ей прыгать положено, а она… Ну-ка, для прыти!

Он поднял короткую палочку, не целясь, бросил. Палка ударилась о ветку дерева и отскочила. Секунду спустя и белка свалилась в траву. Ах, незадача!

Он подошел к месту падения. Что же ты, бедолага…

Меж узловатых, выбухающих из земли корней лежал полуразложившийся беличий трупик, весь облепленный мухами. Жук-могильщик деловито полз по мордочке. А где та, с дерева? Ведь не может же быть…

Он поискал еще.

Ничего.

Ладно. Как протекает иммунодефицитный синдром у зверей? Как и у людей. Болеют. Гниют заживо. Вот и белка.

Он искал наукообразное объяснение для душевного покоя. Следовательно, он не спокоен? Пожалуй, да. И это не привычная, повседневная тревога, с которой кто теперь не живет. Нечто новое.

Близость болота становилась явственнее с каждым шагом. И сапоги не спасут.

Он остановился.

А собственно говоря, зачем ему куда-то идти? Да еще в болото?

Вокруг – сумрачное молчание. Назад пора.

Невдалеке послышался хруст, что-то ворочалось в кустах, там, где угадывалось болото. Кабаны здесь водятся. Кабанья купалка? Интересно посмотреть. Но в другой раз. Такие секачи встречаются – ну!

Петров развернулся, стараясь не торопиться. Треск нарастал, приближаясь.

Он оглянулся – верхушки кустов шевелились. Ноги сами заспешили. Что его так тянет сюда – не знающего местность, безоружного? Кабана и пуля не сразу берет.

Выйдя из леса, он вновь прислушался. Никто за ним не гонится, может, и не кабан то вовсе, а бобры заповедные. Или одичавшие собаки.

Дом встретил его огнем электрической лампочки.

12

Чай из новой пачки был не лучше прежнего. Петров рассматривал чаинки на дне стакана, гадая, для чего сочинили такое мерзкое сочетание – сухие виноградные листья и чайные палочки. По дорожке, усыпанной листьями другими, обыкновенными, кто-то спешил. Рано облетать деревья стали.

– Доктор, доктор, вас в сельсовет зовут, телефонный разговор будет. – Женщину он определенно видел. На осмотре, где же еще. Холецистит, гастрит…

– Спасибо, что позвали.

– Не за что. Там карточки сейчас дают, так меня без очереди пустили, чтобы я позвала вас.

У сельсовета толпилось человек тридцать, да внутри…

– Заходите, заходите, Виктор Платонович! – Агафья Тихоновна оторвалась от гроссбуха. – Из области звонили, вас спрашивали. Сказали, перезвонят скоро. У нас комнатка есть, там и подождать можно. Здесь сейчас базар настоящий, карточки на квартал раздаем. – Она провела его мимо ждавших в коридоре людей в крохотную, стол, стул и телефон, комнатку. – Параллельный аппарат. А я пойду мучиться. – За тонкой дверью слышен был ее голос: – В очередь, в очередь! Все успеете, не волнуйтесь!

Телефон – старый, высокий, эбонитовый, – молчал.

– Аверьянова!

– Что придется на карточки? – Голос дребезжащий, старческий.

– Узнаем, погоди.

– Папирос бы… Курить культурно хочется…

– Тебе как участнику войны дадут.

– Как в прошлый раз – три пачки на месяц?

– Не баре, самосадом перебьемся.

– Мне восьмой десяток. Целую жизнь… перебиваюсь.

Стук двери.

– Что дали?

– Что и раньше… – Женский голос, покорный в безысходности.

– Востряков, – кликнули очередного.

– Дожили! В войну легче было!

– Молчи, много ты о войне знаешь! Потерял глаз, так и знаток великий?

– Знаток, не бойся. Ты много навоевал, лишнюю пачку «Примы». А хоть с кем воевал-то, соображаешь?

– С кем, с кем… Я три войны прошел – с финнами, с Гитлером и в Маньчжурии…

– С Гитлером, говоришь? А что с ним, с Гитлером, стало, знаешь?

– Отравился вроде. Отравился, и сожгли его.

– Вот-вот, сожгли. Дружок мой, он шофером в органах служил, говорит, что в пятьдесят шестом возил Гитлера однажды. Поправился тот, раздобрел, усы сбрил, а все равно узнал. С Гитлером двое были, капитаны. То ли стерегли, то ли охраняли.

– Обознался твой дружок. Где он Гитлера видел-то, в кино или карикатуры смотрел.

– В плен наши взяли его, Гитлера. Секретно. Тайны какие знал, или еще зачем.

– Брехня!

– Я дружку тогда тоже не поверил. А через неделю дружок сгинул напрочь, с семьей. Он не мне одному рассказывал про это. Вот и призадумался я…

– Викулов!

Телефон зазвонил длинно и громко.

– Раптевка, Раптевка!

– Вас слушают.

– С областью говорите.

Трубка немного потрещала, потом ясно и громко донесся мужской голос:

– Нашли врача своего?

– Слушаю вас.

– Это кто?

– Это врач, которого нашли. Петров Виктор Платонович.

– С вами говорит дежурный по облздравотделу Цыбиков. Примите распоряжение. Диктую: «Срочно провести мероприятия по форме пять. Об исполнении доложить в седьмой отдел. Мирзоян». Записали?

– Записал. – А и соврал. Запомнил.

– Повторите.

Петров повторил.

– Выполняйте.

– Значит ли это…

– Вопросов не надо. Выполняйте.

Сквозь гудки женский голос:

– Закончили?

– Закончили. – Петров опустил трубку, прошел по людному коридору к заветной комнате. – Так. Прошу выдачу карточек отложить. Я сейчас принесу лекарства, прочитаю коротенькую лекцию-инструктаж, и вместе с карточками будем выдавать таблетки.

– Чего это вдруг? – Со скрипучего стула поднялся старик. Не успел проскочить, не повезло.

– Ладно, Макарыч, видно, надо. – Агафья Тихоновна захлопнула гроссбух. – Подождите все снаружи, а то от шума себя не слышу.

Старик хлопнул дверью. Осерчал.

– Опять? – Женщина, часто моргая, смотрела на Петрова.

– Подробностей не знаю.

– Сволочи! Сволочи все! Сколько же можно! – И, отвернувшись, заплакала в голос.

Петров секунду подумал.

– Пятая форма – без йода. Значит, старые дела. Смерч пыль поднял, или еще что… А у нас и вообще, не исключено, все нормально, просто – профилактика.

– Хоть… хоть бы. – Она всхлипывала. – Уезжать нужно, а куда? Дом, хозяйство…

– Я скоро вернусь…

Он прошел мимо толпы, разбившейся на кучки. Смотрели на него – нехорошо, видели причину всех бед в них, в городских. Были холерные бунты, будут радиационные.

13

Выстрелы, сухие, шипящие, доносились со стороны заповедника. То редкие, то сливающиеся в очереди, они тревожили предутренний сумрак и вязли в затянутом облаками небе.

Петров сошел с крыльца, прошелся по сухой траве. Нет росы.

Охоту для бояр устроили?

Он вернулся на веранду, налил из термоса заваренный с вечера чай.

Скоро рассвет.

Стрельба смолкла. Звуки тяжелых моторов – грузовики, «Уралы». Оттуда же, со стороны заповедника. Минут через десять затихли и они. Теперь только Раптевка подавала голос, собаки да петухи.

Он включил приемник. В новостях ни слово об авариях или ядерных испытаниях. Вчерашняя догадка легла верно – просто старая пыль поднялась.

Рано, есть время поспать, но не хочется.

Он сидел за столом, положив голову на руки, то засыпая на несколько мгновений, то опять просыпаясь. Нет, это не дело. Либо в постель лечь, либо развеяться. Как? Маршрут известный, устоявшийся.

Когда он подошел к лесу, почти рассвело. Любовь к природе с детства, с семейных пикничков. Тогда лес был другим. Все было другим.

Он решил просто пройтись вдоль по шоссе. Слева – железная дорога, дальше, за полем, – Раптевка, справа заповедник бобровый. Где-то здесь и стреляли. Разогнали кабанов или поубивали.

А, чего уж там. Петров свернул в лес. Просторно и тихо. Порохом попахивает, правда.

Островки орешника темнели среди берез. В траве блеснуло. Он нагнулся. Гильза, длинная, необычная. Свежестреляная.

– Гражданин!

Двое, крепкие, высокие, в камуфляже, на поясах тесаки, в руках карабины, полузабытые, десятизарядные, системы Драгунова, кажется. Стволы длиннющие, особенно по сравнению с АК.

– Да?

– В заповеднике находиться посторонним нельзя. – Говорил тот, что пониже. Метр восемьдесят – восемьдесят пять. Глаза его, быстро обежав Петрова, стали искать что-то за ним, за его спиной.

– Вы что, лесники?

– Саперы, оцепление. Бомбы нашли, с войны неразорвавшиеся. Пока не обезвредят, патрулируем.

– Ухожу, раз бомбы. Интересное у вас, саперов, оружие. Не то что живого, мертвого уложите.

Он вернулся на дорогу. Сколько таких… саперов в лесу?

Дорога пустынная, молчаливая. Умирающая. Петров свернул на грунтовку, миновал переезд. Трава все ближе подступала к рельсам. Пересилит вскоре всякие креозоты, и зарастет путь. А пока тронутые ржавчиной, обреченные на праздность рельсы еще надеются…

Он остановился у дикой яблоньки. И она решила порадовать, плоды желтые, крупные. Съешь моего наливного яблочка…

Уазик, переваливаясь через ухабы проселка, поравнялся с Петровым и притормозил.

– Мы в Раптевку попадем?

– Да, прямо и направо.

– Далеко?

– Километра полтора.

– Садитесь, подвезем.

Какие любезные люди. Он заглянул в кабинку.

– Спереди, спереди садитесь.

На заднем, рядом с офицером, сидел большой доберман.

– Нет, я лучше пешком.

– Да садитесь, пожалуйста. Дорогу покажете, а то заплутаем. Песика не бойтесь, он не сторожевой, людей любит.

Настойчивый майор.

Он сел. Прапорщик тронул машину.

– Вы здешний? – Майор положил руку на загривок пса. Тот спокойно, не шевелясь, смотрел на дорогу.

– Нет, я врач, прикомандировали. По решению облисполкома, слышали, наверное.

– Припоминаю. А мы саперы. Местность чистить будем, от старого…

– Вам виднее.

Машина выехала на асфальт.

– Остановите.

– Пожалуйста. Всех благ. А мы в сельсовет, предупредить, что лес закрыт.

– Надолго?

– Выясняем объем работы.

Машина покатила дальше, а Петров все стоял перед воротами лагеря.

Тоска. Усталость от одиночества? Пора бы и привыкнуть.

Крашеное железо неохотно подалось, скрип приветствовал его. Или предупреждал?

Вроде и работой сейчас не перегружен, пять, шесть человек за день приходят, и то больше поговорить. А усталость навалилась и не отпускает. Миллирентгены суммируются?

Делать ничего не хотелось. Да и не было дела настоящего.

Чайник на плите зашумел. Устроить маленький праздник? Он достал неприкосновенный запас – жестянку настоящего индийского чая. Даже немножечко, чайная ложечка… А меду нет.

Запах чая показался особенно приятным.

Растягивая удовольствие, он, выпив треть стакана, встал и раскрыл дверь в столовую. Мрачновато.

Он включил свет. Ряды пустых столов, окруженные стульями, серый свет дня мешался с желтым, электрическим. Полное отсутствие мух. Для санэпидемстанции радость-то несказанная!

– To hell with you! Coming here was not my idea, – начал было он и – замолчал.

Не смешно. Не весело – притворяться частным сыщиком Марлоу.

Вкус чая исчез, он через силу допил стакан. День едва начался, а нет силы, нет радости. Тоска, одна тоска.

Дорожка привела вглубь парка. Он подошел к качелям, толкнул доску ногой, еще и еще, наращивая размах. Визжат противно, зато разгоняют тишину.

Тишина, наверное, она и гнетет.

Он шел вдоль ряда островерхих домиков, похожих на те, что рисуют на рекламных календарях. А внутри? Он шагнул было к двери, но новый приступ тоски разлился в груди.

Шалят нервы. Недостаток положительных впечатлений.

Петров побежал в душ. Гнать хандру прочь, гнать. Прохладная вода, мятный вкус пасты во рту, дезодорант, свежее белье. Атака на депрессию по всем направлениям.

Сходить и половить рыбу, но в проточной воде, на речке? Для кошки хотя бы. Третий день не видно ее, не приходит. Кис-кис-кис! Он вернулся в столовую, открыл баночку скумбрии, положил кусочек на блюдце у входа, а саму баночку – в холодильник. Маленькая такая баночка на пустых полках. Пустяки. Он отыскал удочку, накопал червей, что-то делать, идти, шевелиться, лишь бы не оставаться одному в этой могильной тишине.

14

Пешка закатилась под стол. Он поднял ее, сверяясь с книжечкой, расставил позицию. Семь фигур белых против черного короля. Мат в четыре хода.

Он оторвался от доски, щелкнул выключателем. Опять вечер. День прошел прелестно. Замечательно, кабы не копошилось что-то в душе, скользкое и холодное. Извне пришедшее или свое, пробудившееся?

Первые три хода белые делают королем. Галантность, вроде бы один на один.

Он расставил следующую задачу.

Стекла двери задребезжали. Петров поднял голову. На пороге – майор, тот самый, что утром подвез.

– Не помешал?

– Заходите, коли пришли. Как вы… тихо. Я испугался.

Майор сел на стул, прислонил к стене карабин.

– Интересно, давно у саперов подобное стрелковое оружие? И даже офицерам положено с ним таскаться?

– Да полно, Виктор Платонович. Все мы человеки. Допустим, я поохотиться решил, не с пистолетом же.

Петров перевел взгляд на доску. Решающий ход слоном. Офицером.

– Прощения прошу, забыл представиться. Паринов Владимир Сергеевич.

– Очень, очень рад. Мне же называться, как понимаю, нужды нет.

– Я в сельсовете навел справки, Виктор Платонович.

Какие славные у нас саперы. Вежливые, любопытные. И вооруженные.

– У вас медицинские проблемы?

– Нет-нет. Просто зашел посмотреть. Вдруг наша работа затянется, я имею в виду очистку леса, тогда мы здесь расквартируемся. Вы ведь не против?

– Я? Места много, живите. И какое имеет значение, против я или нет?

– Мы если и будем перебираться, то не раньше осени, а вас ведь на август сюда направили?

– Пока да.

Майор вздохнул – громко, глубоко.

– Не скучно одному – в шахматы?

– Желаете партию?

– Нет, куда мне против кандидата в мастера.

– И об этом в сельсовете знают?

Майор рассмеялся.

– Не стоит сердиться. Вас, конечно, понять можно – приходит вечером малознакомый человек…

– Совсем незнакомый. И вооруженный.

– Согласен. Задает вопросы, надоедает. Но вам ведь скучно, верно? Вот я и решил развлечь коллегу.

– Вы все-таки шахматист?

– Нет, я некоторым образом врач. Попадались мне ваши работы – по активации митохондриальных ДНК в условиях повышения гамма-фона. Кстати, второй год вы не публикуете ничего нового.

– Сейчас я не занимаюсь исследовательской работой. Голая практика.

– Понимаю. Душевное потрясение. События…

– Это для вас события. Для меня – погромы.

– Виктор Платонович, я понимаю, что вы имеете право на ожесточение. Вернее, вам кажется, что имеете. Но вы должны найти силы…

– Я ничего и никому не должен.

– Как знать. – Майор взял ферзя, бездумно покатал его по столу. – Как знать… Может быть, себе…

Из глубины парка донеслось рычание собаки. Рука майора легла на карабин.

– Охотитесь, значит. – Петров говорил сонно, вяло. – Прямо здесь, в парке?

– Где придется. – Майор проглотил слюну.

– Карабин у вас интересный. Километра полтора скорость пули?

– Тысяча пятьсот восемьдесят метров. Начальная.

– Пули, чай, серебряные?

– Бюджет не позволяет суеверия.

На сей раз шаги он услышал. Еще один охотничек, без знаков отличия, в бронежилете.

– Нашли, товарищ майор.

– Хорошо. – Майор вернул ферзя на место. – Вы задачками балуетесь?

– Задачами.

– Идемте, я вам тоже задачку покажу. И наше решение. – Лицо майора за эту минуту постарело лет на десять, вместо улыбчивого бодрячка сидел встревоженный, изможденный человек.

– Куда – идемте?

– Недалеко. – И голос стал суше, злей.

– Разве недалеко.

Яркое пятно фонарика сгущало тьму.

– Я свет включу. – Петров шагнул в сторону.

– А работает? Включайте, включайте.

Петров подошел к распределительному щиту. Ну как в спину пальнут? Нет, чушь. Другой страх, непонятный, безразумный, рос в нем. Как детская забава, загадочная картинка, сотни непонятных фрагментов надо раскрасить определенным образом, и тогда появятся веселые поросята или кот-рыболов. Но сегодняшняя картинка из другой серии. Хотелось бросить, а нельзя. Складывается въяве то, что обычно таится в закоулках сознания.

Он повернул рукоять. Фонари рассыпались по лагерю.

– Куда идем?

– Совсем рядышком, совсем…

Рядом – значило к летним домикам, тем самым, с рекламного календаря.

Отдых в Швейцарии!

Да уж…

Человек десять стояли около такого домика. Двое – с собаками, псы низко рычали, но с поводков не рвались, напротив, жались к проводникам.

– Все готово? – Майор смотрел на проем окна. Стекла не было. Или не видно? Проверять не тянуло.

– Вам повезло.

– В чем же?

– Живы, и вообще…

– А Бакину?

– Увы…

Лучи ртутных ламп упирались в дом – дверь, стены, окна.

Человек сделал несколько торопливых шагов к дому, махнул рукой, зашвырнул что-то в окно, в свете ламп движение было разорвано на десятки кадров.

Петров ждал огня, взрыва. Ничего. Все смотрели на дом.

Он подошел к ближайшей скамейке и сел.

Внутри, в доме, что-то зашевелилось.

Петров сцепил руки, хрустнул суставами. Майор, стоявший в пяти шагах, дернулся, направил на него луч фонаря – и тут же убрал.

Дуновение у шеи, низкий, едва слышный звук. Ночная бабочки или жук пролетел. Да, жук. Один за другим они летели к домику, пропадая в провале окна. Чем им там намазано?

В галогеновом свете следы их – как трассирующие пули навыворот, черные черточки протыкали безжизненный свет.

Дверь распахнулась. Вышедший на крохотное крылечко шатался, горбился, силясь заслониться от слепящих огней. Расстояние, неверный свет – но все равно обитатель домика казался знакомым. Ну разумеется. Племянник.

Тот сделал несколько шагов – маленьких, нетвердых. Лицо застывшее, серое, покрытое бурыми пятнами. И такое же тело, неприкрытое, без одежды.

Заскулили собаки – тонко, жалобно, как побитые дворняги.

Выстрели оглушили. Пламегасители не справлялись с огнем, он вырывался на метр из стволов, дикий фейерверк дикого времени.

Тело под пулями оплывало, теряло форму. Переход сверхзвукового барьера в жидкой среде.

Тишина после выстрелов – звенела. Майор дважды обратился к нему, прежде чем Петров расслышал.

– Как вам, Виктор Платонович?

– А вам?

– Мы люди привычные.

Грузовичок пробирался по аллее.

– Что вы делаете с… с останками? – Петров смотрел на кучу плоти. Можно было различить царапающие землю пальцы – или показалось?

– Заливаем в бетон. Сжигать – все в атмосферу уйдет, а она и без того…

Грузовик подъехал; задний борт откинулся, по полозьям спустили контейнер. Люди лопатами начали очищать землю.

– Ручной труд, но эффективно. – Майор закурил.

Контейнер втащили в кузов. Двое, в респираторах, с заплечными опрыскивателями, поливали участок чем-то вонючим, едким.

– Вот и все. Давайте я провожу вас.

Лампочка на веранде показалась особенно желтой.

– У вас… у вас спирта не будет?

Петров молча достал две мензурки, разлил коньяк из плоской бутылочки.

– Ваше здоровье. – Майор выпил залпом.

Петров подержал стакан в руке, едва пригубил.

– Видите, какой сосед у вас был? День-другой, и он бы вышел на охоту.

– Охоту?

– Именно. Активация митохондриальной ДНК, включение ее в геном, и получается то, что вы видели.

– И никак… Никак нельзя лечить?

– Это ведь не болезнь.

– Метаморфоза, да?

– Можно и так назвать. Раньше один случай на область за годы, а сейчас…

– Много?

– И рост продолжается. Так что вы нам нужны, приходите.

– Почему я?

– Потому что и вам это нужно. Приходите-приходите, скучать не придется. Хотите – научная работа, хотите – полевая. Лаборатория некробиологических структур – заведение почтенное, с традициями. Ночная стража. Не пожалеете. – Майор взял у Петрова стакан. – С вашего позволения… Мне пора в отпуск. Дочистим заповедник…

– Откуда здесь?

– С тридцатых годов. Тела тогда в болото побросали, они окуклились, а вот теперь… – Он допил за Петровым, усмехнулся. – Спиваюсь, да? Пора переходить в архивный отдел. Бумажки, дела, старые протоколы… Я буду ждать вашего ответа. – Майор ушел, не прощаясь.

Будет ждать. Однако. Хорошо бы и самому найти ответ этот.

К утру он его нашел.

Часть четвертая. Стражник

12 августа

14:06

Канцелярская скрепка отогнутым концом царапнула бумагу.

– «Оптимальные издержки – пять единиц», – прочитал торжественно Советник. Как декламировал. – Посчитали, умники. Твое слово?

– Малахова учли? – Куратор наполнил минералкой стакан.

– Ну-ка… – Советник пробежал глазами две страницы распечатки. – Да, включая Малахова.

– Не уложатся. – Куратор набрал воду в рот, помедлил, перекатывая нарзан от щеки к щеке, и наконец проглотил.

– Планировал Сынок, а он обычно считает верно, – возразил Советник.

– Э! Планировать мы горазды. – Куратор отставил стакан. На запотевших гранях отпечатались подушечки пальцев. А пальцы хорошие – тонкие, нервные. – Хочешь пари? Как минимум одного лишнего прихватят, – обстоятельства-де.

– Идет, – советник достал чистый лист. – С проигравшего бутылка шотландского. Насчет камушков – найдут?

– Что камушки – пустяк, безделица. Понадобится – своих подсыплем.

Куратор нарисовал пять кружочков и в первый бисерным почерком вписал:

«Малахов А. Б. Ликвидирован 26.07».

16 августа

11:20

– Ваше мнение, Вадим Сергеевич?

– Любопытно. Весьма, весьма. – Мужчина, холеный, вальяжный, разглядывал овальное зеркало, заключенное в витую чугунную раму.

– Совсем было уходить собрался, да решил на чердаке пошарить. В уголке лежало, в ящике, тряпкой обернутое. – Молодой парень стоял, удерживая зеркало на ребре. – Как новенькое!

– Лучше. Гораздо лучше, сейчас таких не делают. Серебряная амальгама, венецианское стекло.

– На обороте знак вытравлен, смотрите. И дата, тысяча восемьсот восемьдесят первый.

– Человек с головой орла. Вещь мастер делал. Вам, Володя, повезло.

– Дорогая вещь для крестьянской избы?

– Конечно, не покупали ее. Усадьбу грабили, вот Ситнику и досталась, наверное.

– А почему зеркало оставили, а не взяли с собой?

– Так по-разному люди уезжали. Кто волей, а кто и… Давайте перенесем трофей в кладовую, только осторожнее, осторожнее!

11:35

Трава колола подошвы. Не нагулял нечувствительности. Нам чувствовать положено, вот.

Петров спустился к реке. Мягкий ил подался, струясь меж пальцев. Шаг, другой – и вода подступила к лицу. Прозрачная – видно, как пескари снуют в глубине, тычутся в щиколотки.

Славно-то как! Он оттолкнулся, выбрался на середину реки и лег на спину, представляя течению нести себя. Солнце выглянуло из-за облачка и ударило в глаза – ярко, безжалостно. Надо мордой вниз лечь, а лень. Проще зажмуриться. Усманка, потом Дон, Азовское, Черное море, проливы, мечта империи… Далеко. До обеда не обернуться.

11:45

– Ой, гадость, гадость. – Вера негодующе смотрела на сына. – Всякую мерзость в дом тащишь!

– И вовсе не гадость, а опарыши, замечательная наживка. – Антон хладнокровно отобрал у матери майонезную склянку. – Смотри, какие толстые, жирные!

– Замолчи, а то меня стошнит. Никита, ты отец ему, скажи что-нибудь!

– Электрификация. – Никита оторвался от книги.

– Что?

– Ты просила что-нибудь сказать, вот я и сказал.

– Умники. Тогда мойте посуду, вот.

– Уношу, уношу. – Антон вышел на крылечко; из соседнего домика прибежал черный котенок.

– Багир, за рыбкой зашел? Не наловил свежей. Вчерашнюю будешь?

Котенок резво подскочил, потерся о ноги.

– Держи! – Серебряная уклейка упала на ступеньку. Багир прижал рыбешку лапой и стал раздирать мелкими острыми зубами.

12:12

Домишко, вросший в землю почти по окна, грелся на солнце.

Девушка толкнула дверь.

– Степан Кузьмич! Степан Кузьмич, вы здесь?

– Время рабочее, где же быть, – раздался голос изнутри.

– Я бадминтон попросить хотела – есть? – Она шагнула в пыльный полумрак. За столиком, сразу у входа, сидел кладовщик в синем рабочем халате.

– Хорошему человеку всегда пожалуйста. Держи. – Он протянул пару ракеток и волан. – Расписаться только не забудь.

12:25

Девочка стояла в задумчивости у песчаного холмика, потом вскарабкалась на него, выпрямилась и постаралась подпрыгнуть.

– Даша, перестань, папе больно, – не отрываясь от книги, прикрикнула женщина.

– Пусть прыгает. – Торчавшая из песка голова улыбнулась, но девочка шустро затопала к реке. – Пожалуй, и я искупаюсь. – Холмик зашевелился, рассыпался, и освободившийся папа начал отряхиваться от песка.

13:20

Вера вилкой подцепила кусочек сардельки, густо измазанной кетчупом.

– Очень вкусная сарделька. Зря, Антоша, отказываешься.

Сын замотал головой:

– Рыбы наловлю, изжарим, тогда поем.

– Ершей, как вчера?

– Сами виноваты. Я предупреждал, ершей не жарить нужно, а варить. Ерши во всякой ухе хороши, так дядя Степан говорит.

– В помойном ведре они хороши, ерши твои. Ешь, а то не пущу на рыбалку.

– Ладно, с собой возьмем, потом съест. – Никита положил на тарелку хлеб. – Занеси в домик.

– Я на озере буду, сегодня карасиный клев ждут.

Семейство чинно покинуло столовую университетской базы отдыха «Веневитинов кордон».

14:55

Застежка-молния сходилась с трудом, пасть сумки закрывалась неохотно. Пережор.

Вадим Сергеевич примерился:

– Пуда полтора.

– Знаешь, если ты перешел на старые меры, пуды да аршины, так и зарплату свою считай николаевскими червонцами. Сколько там в них было, пять граммов золота? – Жена отложила журнал, старую «Ниву».

– Семь, девяносто девятой пробы.

– Получается…

– Получается столько, что лучше бы и не знать. Жизнь теперь другая, новая.

– И люди новые. Вот погляди. – Она показала фотографию в журнале. – Лица-то какие, даже крестьянские – умные, красивые. Куда делось?

– Съелось. Ты едешь или как?

– Еду, еду. Вернусь к пятнице, если маме лучше станет и бензин раздобуду.

Одинг потащил сумку к выходу, помог жене устроиться.

Хлопнула дверца, бахвалисто и несолидно затарахтел мотор «Запорожца». Вадим Сергеевич помахал рукой, прощаясь. Теща хворает, как одна остается. Всю жизнь хворает, внимания требует. Ничего, это даже кстати. Можно похолостяковать.

15:15

– Беру. – Мишка прыгнул, звучно шлепнул по мячу и, не устояв, упал, подняв вокруг рой сверкающих брызг. Мяч отлетел в сторону и поплыл, уносимый течением.

– Догоняй, собственник. – Парни стояли по колено в воде, смотрели, как он вплавь добирается до мяча и, толкая головой, ведет его назад, в кружок прибрежных волейболистов.

16:50

Тугая струя упиралась в ведро, ломая хрупкие грибные шляпки. Девушка прикрутила ручку крана, низведя поток до тонкой струйки.

– Сколько их у тебя, Зина! Не страшно? Поганки ведь. – Вера с чайником встала рядом.

– Не поганки. Попы, так в народе кличут, местное название. – Девушка отодвинула ведро, освобождая колонку. – Нужно только первую воду слить да кожицу очистить. Вроде курятины по вкусу.

– Ой ли. – Вера ополоснула чайник. – Шампиньоны знаю, подберезовики, маслята. А попы?

– Пьем же грузинский чай. – Подхватив ведро, Зина пошла на студенческий край базы.

18:30

Сковорода шипела и отстреливалась.

– Не пригорят, Антоша?

– В самый раз. – Сын деревянной лопаткой переложил рыбу на тарелку. – Последняя жарка осталась.

Белые, вывалянные в муке караси легли на сковородку.

На столбе закашлял репродуктор.

– Тихо, Антон, дай послушать.

– «Товарищи отдыхающие, сегодня в восемь часов вечера в библиотеке состоится беседа на тему „Крестьянский быт довоенной России“. Повторяем: товарищи отдыхающие…»

– Зови папу, пора карасей есть, – скомандовал сын.

19:00

– Виктор Платонович, сегодня мы с вами играем?

– Верно, Леонид, вы белыми.

– Может, перенесем? Дочка простыла, перекупалась. Нужно посидеть с ней, капризничает.

– Как скажете. Выберем времечко позже. – Петров отошел от расчерченной таблицы «Шахматный чемпионат базы отдыха».

20:15

Стекляшка библиотечного павильона заманчиво мерцала в подступивших сумерках. Хрустальный храм культуры.

Петров приоткрыл дверь.

Вадим Сергеевич сидел в низком креслице рядом с заставленным экспонатами столом. Два десятка жаждущих знаний слушателей расположились полукругом. Знакомые все лица. Да и откуда взяться незнакомым – на базе едва семьдесят человек, половина возможного. Вздорожал нынче отдых, даже такой. Не по средствам-c, да-c!

Петров примостился рядом с кладовщиком.

– Давно начали? – справился шепотом.

– Минут пять. Слушайте, слушайте.

– С прошлого года… – Одинг выглядел довольным, даже вальяжным. Просто приват-доцент девятьсот тринадцатого года. – С прошлого года нашим курсом организована экспедиция. Слово, конечно, громкое, но это – общепринятый термин. Мы изучаем деревню Малый Маклок, от нашей базы отдыха четыре километра к югу. Объект выбран не случайно – судьба Малого Маклока намного опередила судьбу «неперспективных деревень». Образованный в тридцать первом году колхоз «Красный пахарь» ликвидировали в сорок восьмом в связи с предполагаемым затоплением земли Донским водохранилищем. Жители частью были переселены в соседние колхозы, а частью направлены на всенародные стройки. Большую часть нажитого добра они, естественно, взяли с собой, но и оставленного, брошенного оказалось немало… Непосредственно поиск, я чуть было не сказал – раскопки, проводит наш аспирант Володя Рогов. Он и еще пятеро студентов университета составили подробнейший план деревни, вы можете ознакомиться с ним, а также опись находок. Кое-что из найденного я сейчас покажу. – Вадим Сергеевич поднял знакомой формы предмет. – Прекрасно сохранившаяся вещь. Ее аналог имеется на кухне у большинства присутствующих. Узнаёте?

– Мясорубка? – предположила Вера.

– Совершенно верно. Деревянная, целиком из дерева.

– Почему?

– Железная была не по карману, вот деревенский умелец и смастерил от нужды. Измельчали не мясо, конечно, а вареные овощи, для скотины. И себя. Следующий предмет гораздо изящнее. – Он указал на зеркало. – Роскошно для избы, не правда ли? Но после революции подобные вкрапления встречались почти повсеместно в крестьянском быту.

– Откуда ж им там быть? – приподнялся с места кладовщик.

– Экспроприация экспроприаторов. Стихийный раздел имущества помещиков. Ближайшие к деревне усадьбы – Веневитиновых и дворец принцессы Ольденбургской. А потом – перепродавалось, менялось… Третья находка – самая ценная. – Одинг поднял толстый том. – Своего рода бухгалтерская книга и одновременно дневник. Крестьянин Ситник Иван Филимонович начал вести его с первого февраля тысяча девятьсот восьмого года, с пятнадцатого по семнадцатый продолжила жена его, Пелагея, а потом, до марта тридцать первого, записи опять сделаны рукой хозяина. Мелочи быта, расходы, происшествия типа «у Сердюка занял коробку серников», что и составляет, собственно, жизнеописание. Ведь мы знаем о тех временах очень и очень мало. Даже газеты, а к реальной жизни отношение они имеют весьма относительное, даже газеты той поры практически недоступны. Смоленский архив, он в Америке…

Лампочка мигнула раз, другой.

– Видите, пора закругляться. – Вадим Сергеевич оглядел аудиторию. – Прошу задавать вопросы…

22:10

Угли вишнево тлели во тьме.

Антон подобрал шишку, кинул в костерок, та запылала. Он пересчитал запас – шесть осталось. Взяли моду – свет отключать. Что здесь, на базе, что в городе, из-за этого и погулять не отпускают. Сами-то гуляют.

В небе загудел самолет, два огонька, красный и зеленый, пересекали тьму наверху. Винтовой, наверное, Ан-24. Интересно, видно его отсюда?

Он подкинул новую шишку.

– Заждался? – Вера подошла к смотрящему вверх сыну. – Сигналы подаешь?

– Вас караулю, а то заблудитесь. – И он прутиком выкатил из золы картофелины. – Немного, и сгорела бы картошка.

– Кормилец, – похвалил Никита. – Что бы мы без тебя делали?

23:15

Туман перебрался через реку и, налетев на крутой берег, остановился. Низина вплоть до холмов утопала в нем.

Молочные реки, кисельные берега. Петров опустил бинокль.

Месяц спрятался за тучку. Манкирует, нехорошо.

Сквозь туман пробился хохот, гитарный перебор. Студенты на шашлычках. Бедный Шарик.

Он поежился.

Завидки берут, что песни по ночам не поются. Годы. Старичкам баиньки пора.

17 августа

02:05

Тихий смех:

– Какая узкая кровать!

– Я широкая!

07:02

Не рассчитал, кончились черви, подчистую.

Антон перевернул жестянку, поковырялся в земляных комочках. Бесполезно. И попросить не у кого: сюда, на Тихий омут, редко ходят.

Он оставил удочку на берегу, вошел в лес. Муравейник сыскать надо, яичек набрать. Муравьиные яйца рыба любит.

Ого! Из пня, из самой середки, нож торчит. Отличный, такого в магазине и по билету охотничьему не купишь. Тень от рукояти падает на какие-то закорючки. Солнечные часы устроил кто-то, да и забыл.

Антон вытащил нож, померил лезвие. Большое. Спрятать придется, а то отберут.

Путь назад открылся не сразу, и, когда Антон наконец вышел на берег, рыбацкий азарт спал. Словно в насмешку рядом с банкой разлегся наглый длинный червяк. Как вьется! Ничего, крючка не разогнуть.

Полчаса Антон ждал, пока не понял – ушла рыба. Закинуть последний раз, наудачу?

Он начал осторожно выбирать леску. Крепкий крючок, бронзированный, и леса прочная. Пошло, пошло!

Он тянул, вглядываясь в глубину омута. Тяжелое, не селявка. Сандалет! Крючок за ремешок зацепился. Но…

Сандалет был надет на ногу…

08:47

Завтрак – перловая каша, пара оладушков и кофе «по-привокзальному» – не развеял сонливости. Петров в сомнении посмотрел на мутную бурду и решил воздержаться. Не стоит портить день с утра.

Муха села на ложечку, запустила было хоботок в кофе, но, соглашаясь с Петровым, поспешила на потолок. Соображает.

В дальнем углу – плачущий голос Степана Кузьмича:

– Два полотенца пропало. А отвечать кому? Мне отвечать! – Кладовщик сокрушенно махал руками.

За соседним столиком – негромкая беседа.

– Как, Семен, едешь? Надумал?

– Надумал. И боязно – захочешь обратно, а обратно уже не будет. Но еду.

– В Мертвом море плавать будешь…

– Привет. – Розовый толстяк сел, как врос, – крепко, основательно. – Я по заре ведро маслят нащелкал, час не разгибаясь.

– Где?

– В старом ельнике, у холмов. Кабаньих следов уйма. Хорошо, волков нет, санитаров лесных.

– Дяди моего нет, а не волков. Он бы тебе… рассказал. Аж трясется, когда об этих санитарах слышит. В сорок девятом ему пятерку дали, сейчас говорит – за политику, а я думаю, спер что-то, он мужик хозяйственный. Волки зеков донимали свирепо, рассказывал. Жизнь тяжелая, люди мрут, ровно цыплята в колхозе, хоронят их наспех, неглубоко, волки и приноровились – разроют могилку да съедят, не за столом будь сказано. И к живым потянулись, к свежатине. Охрана лагерная рада, кто ж бежать будет, когда кругом стая волков-людоедов. Нет побегов – значит, отличная политико-воспитательная работа. Начнет зек на лесоповале на слабость жаловаться – отведут в сторонку, отдыхай, пока санитаров пришлем. А потом косточки для отчета соберут, и все…

Никита стремительно пересек зал, остановился у столика начальника базы Фомичева. Через минуту Фомичев подошел к Петрову:

– Вы медик?

– Что-то случилось?

– Мальчик с рыбалки прибежал, говорит, утопленника выловил.

Петров потер подбородок. Начинается. А ты чего ждал, собственно?

– Где именно?

– У Тихого омута.

– Милицию известили?

– Проверить бы сперва. – Фомичев раскраснелся, дышит тяжело. Гипертоник. – Вдруг напутал малец, сочиняет?

– Проверить можно. Машину давай, командир…

– С бензином плохо… – Начальник нехотя побрел к гаражу.

Антон стоял поодаль, ковыряя носком кроссовки землю. Серьезный пацан, такой зря не скажет.

Подкатил рафик.

– Куда ехать? – Шофер злобно зыркнул на Петрова. Жалко бензина. Его, бензин, если продать с умом, и сыт, и пьян, и нос при тебе.

– Сначала прямо.

В рафике пахло кухней и складом. Специфический аромат. Скрюченный начальник норовил просунуть голову поближе к рулю, покомандовать, но Петров пресек:

– Мешаешь, командир.

Ветки хлестали по кузову, машина вздрагивала на пересекающих серую песчаную дорогу корнях деревьев.

– Стоп, шеф, приехали. Остальное ножками, ножками. Недалеко.

Они прошли берегом.

– Здесь? – спросил Антона Петров; мальчик кивнул, стараясь не смотреть в сторону реки. – Не ходи дальше, тут постой.

Берег нависал над водой невысоко – сантиметров восемьдесят. Плавала удочка, бамбук мокро поблескивал на утреннем солнышке, а рядом, у берега, темнело притопленное тело.

Край берега потревоженный, свежеосыпанный. Ступил и не удержался, сорвался?

– В машине я трос видел, командир. Будь ласка, принеси, обвяжем и вытащим.

Начальник было хотел возразить или просто сказать что-то, но Петров отвернулся, стаскивая джинсы. Кожа в гусиных пупырышках. Нервы, нервы…

– Никита, ты Антона к машине отправь, а сам сюда иди.

Дно круто уходило вниз, пришлось плыть, омут же. Обвязав тросом тело, Петров скомандовал:

– Поднимайте! Аккуратнее, аккуратнее!

Ниже по течению он выбрался на берег, запрыгал, вытряхивая воду из ушей.

Доцент университета Вадим Сергеевич Одинг, руководитель краеведческой экспедиции истфака, лежал на спине; лицо бесстрастное, глаза незряче раскрыты к небу. Рубашка «проконсул», джинсы-пирамиды, мечта модника, греческие сандалеты. Странный купальщик.

– Он совсем не умел плавать, я знаю… – пробормотал Никита.

– Давайте оживляйте, – нервно прикрикнул начальник базы.

– Спокойно, командир. Забирай Никиту с сыном и дуй на базу, оттуда в район звони, в милицию. И пришли кого-нибудь тело сторожить. Часок я побуду, а потом уйду.

– Это почему еще…

– Потому. Ты, командир, лицо должностное, ответственное. А я отдыхающий, деньги платил не за то, ясно?

Дверца хлопнула стреляюще. Осерчал начальник. Под рычание отъезжающей машины Петров неспешно разминался, хлопал себя по бокам.

Сорок минут спустя он подвел итоги.

Смерть наступила между часом и тремя часами пополуночи вследствие утопления. Никаких следов насилия. Никаких внешних следов болезни. Обычный идеальный утопленник.

Солидный, еще подающий надежды ученый прошел среди ночи три километра лесом и утопился в омуте. Или свалился случайно? Гулял? Один или с кем-то?

Петров давно обсох, но ветерок, тянувший с реки, свежий августовский ветерок, навевал дрожь.

Холодно. Господи, как холодно…

19:55

Робкий шелест расправляющихся чаинок как дыхание мышки. Антон накрыл фаянсовый чайничек салфеткой, уложил в футляр кипятильник.

Пузатенький полотняный мешочек забился в угол тумбочки. Тонкая рука скользнула внутрь. Шесть сушек, по две на брата. Кончаются припасы-то.

Вечер пришел на базу, облака красные, налитые. Никита спешил дочитать книжечку, детектив в мягкой обложке.

– Господа хорошие, пора чай пить! – выглянул из домика сын.

– Поскучнел Антоша. – Вера отложила вязание. – Вернемся в город, а?

Никита покачал головой:

– В городе тоже не сахар. Пошли, ребенок старался.

Чай, разлитый по стаканам, в свете двадцатипятиваттной лампочки казался черным, смоляным.

Никита пригубил.

– Травку добавил, да?

– Три щепоти чая, щепоть зверобоя и пять листков мяты. Дядя Степан присоветовал.

– Вкусно. Очень полезно, наверное.

– Полезно, – солидно кивнул Антон. – Дядя Степан в травах разбирается.

– Конкурирующая фирма, – улыбнулась Вера.

– Я Степану Кузьмичу не соперник. Я кто? Сухой кабинетный ботаник, а он народный знаток.

Лампочка, свисавшая с потолка, зажужжала тонко и назойливо.

– Перегорит, – с опаской посмотрел Антон.

– Ничего, запасную даст наш Степан Кузьмич. Антон, ты в город не хочешь вернуться?

– Нет.

– Остаемся?

– Конечно. Что город, в город мы всегда успеем. Тут нормально. – Антон подошел к окошку, задернул занавеску. – Тут хорошо.

23:10

Петров откинул простынь, свесил с кровати ноги, нашарил на стуле одежду. А сейчас – акт самонаграждения за своевременный подъем. Отломил кусок шоколада, пожевал. С чувством глубокого удовлетворения встретили мы радостную весть… А шоколад горький.

Горько!

Падавший из окошка свет фонаря померк. Режим экономии, вырубили освещение.

Ключ туго повернулся в навесном замке. Пусть знают – нет нас дома.

Туман, снятый и разбавленный, стелился по пойме реки, вдали мерцал костер. Маленький ночной моцион одинокого джентльмена.

Ступени вели к мостку. Он оглянулся. Крутой берег высился безмолвной, безразличной ко всему стеной. Эпоха Цинь.

В тумане костер исчез. Петров шел, сверяясь с белой светящейся стрелкой компаса.

Размытое пятно огня появилось вдруг. Придется прилечь на земельку.

Петров пристроился у кочки.

Шагах в двадцати у костра сидели трое – два парня и девушка. Олег Муратов, Коля Патура и Аллочка Минакова. Студенты истфака, практиканты. Обычно с ними была и четвертая, Зина Лубина, но не видать. Сегодня она вообще на глаза не попадалась.

Невысокое пламя тянулось к висевшему на перекладине котелку.

– Пора пробовать, – нетерпеливо проговорил Патура.

– Не торопись. – Муратов, похоже, за старшего; троица застыла в молчании.

Чингачгуки.

Земля потихоньку отбирала накопленное за день тепло. Тяжелая работа. А со стороны – лучше и не бывает: подкрался, пошпионил – и спи, отдыхай. Проснулся, опять пошпионил, а там зарплату дадут или орден.

– Ну, пора! – не выдержал Патура.

На этот раз Муратов согласился. Сняв котелок с огня, он поставил его на землю и деревянной поварешкой разлил варево в большие фаянсовые кружки.

Мужчины пили отдуваясь, спеша, Алла выждала, пока остынет.

– Алеграмос, астарот, бегемот, весарта, – забормотал Муратов, запрокинув голову к небу. – Асафат, сабатан, угана!

Все трое, не усидев, пустились в пляс. Подпрыгивали, вертелись вокруг костра, кричали:

– Гулла, гуала, лафа! Сагана! Эха, шиха, рова!

Без музыки, а как работают! И слова знакомые, пикапу-трикапу, я Гудвин, великий и ужасный!

Петров согнал со лба жадного комара.

Первой сдалась Алла – рвало ее долго, потом уже и просто слюной. Обессиленная, она отошла в сторонку, села. Патура просто повалился наземь и захрапел. Один Муратов прыгал и прыгал, выкрикивая совсем уже нечто нечленораздельное. Наконец и он сел на старый ствол.

– Ты, кто видит меня, – сказал он вдруг внятно и связно, – знай, что плата – кровь! – И отключился.

Интересные у вас, ребятки, игры.

Петров встал, отряхнулся. Что же вы, други, пьете?

Он посветил фонариком в котелок. Пантерные мухоморы, мышатник, ягоды картофеля. А курим что? Тирлич. Интересно…

Он оттянул веко Муратову. Живы, сатанисты самодеятельные. Через часок раздышатся.

Петров отправился назад.

О поле, поле, кто тебя усеял…

Мелковата режиссура.

18 августа

01:25

Никита проснулся от стона – сдавленного, жалобного, отыскал в изголовье спички.

Мальчик бился в постели, взбрыкивал ногами, одеяло упало на пол.

– Антон, Антон, ты что? – Но сын, не просыпаясь, обмяк, расслабился и улыбнулся чему-то во сне. Никита постоял рядом. Дыхание ровное, мерное. Успокоился.

Он поднял одеяло.

01:40

…Ветви, листья проносились у самых глаз, но он и не думал замедлять бег, сила, упругая, налитая сила тела несла стремительно, превращая движение в полет, чарующий до восторга, до замирания внутри; он мог все, лес был в его безраздельной власти и расступался, стараясь освободить путь; он бежал, наслаждаясь волей, выстраданной и наконец пришедшей, он был почти счастлив, почти – потому что где-то оставалась заноза, красная мигающая точка, все настойчивее напоминавшая о возвращении…

05:48

– Звезда Чигирь, воссиявшая над лесом, есть знак неблагорасположения судьбы. – Патура показал на яркую точку в небе.

Володя, зевая, вышел из домика.

– Доброе утро, коллеги. Я в город на весь день, похороны, потом в университете справлюсь, как дальше быть. За старшего остается Муратов. Вопросы есть?

– Никак нет, – за всех ответил Патура.

– Тогда до вечера. Постарайтесь не выбиться из графика.

– Постараемся, – заверил Муратов.

– Я на вас полагаюсь. – Аспирант оседлал «Верховину». – Толкните, пожалуйста.

Михаил уперся ему в спину и начал толкать, разгоняя мопед.

– Бодрым маршем до самой станции, – пожелал Патура.

Прогноз не сбылся, моторчик ожил, и «Верховина» потарахтела себе по дороге.

– Электричка в шесть пятнадцать, может и не успеть.

– Паровозы нынче пустили. Дешевле.

– Пусть паровоз, какая разница.

По верхушкам сосен лешим прошелестел малый ветер.

– Идемте, господа, – скомандовал Муратов.

Сквозь знакомую брешь в ограде они выбрались на тропинку. Голове полегчало, утренний лес просветлил. Муратов приободрился, зашагал быстрее. Тихий омут, а там и Маклок. Он вспомнил, как все началось, как впервые он расстегнул застежки старой книги, тусклые, оловянные, – и ничегошеньки не предчувствовал, совершенно ничего.

Практиканты подошли к Маклоку – Муратов, Патура и Мишка Седов.

Деревня стояла потерянной, пустой. Неправленые избы клонились в разные стороны, почерневшие, обветшавшие, с худыми крышами, окна заколочены; щелястые полурассыпанные сараи. И бурьян, бурьян – злой, многолетний.

– Наша хата, конечно, с краю, – завернул во двор Патура.

Они подошли к знакомому до бревнышка «дому Ситника» – с него начинали поиски.

– Сегодня обследуем «Голую избу», – сверился с блокнотом Муратов. – Если время останется, перейдем к квадрату Гэ-два.

Михаил вышел из сеней, неся в охапке оставленные на ночь инструменты:

– Разбирайте, да пошли.

Избушка оправдывала имя – крохотные, без наличников, окна, расконопаченные стены.

Не провалиться бы – пол, хоть и настланный, а лучше бы земляной, не угодит нога в ловушку половиц.

В избе – ничего. Совсем ничего. Совершенно.

– Чудесно! – Михаил шаркнул ногой. – На статью тянет, «Причины отсутствия брошенного имущества в крестьянской избе первой половины двадцатого века». Погоди-ка… – Он наклонился и ковырнул вросшее в половицу кольцо. – Подпол. Нужно глянуть. Капитальное убежище четвертого класса.

Поднатужился и с трудом откинул крышку люка.

– Подпольщики искру раздувают. Ау, свои! – заглянул в черный квадрат Патура. – Ни зги.

Муратов протянул фонарь. Голова кружится до блевоты, а – терпи. К обеду полегчает, а вечером опять на мухоморовку потянет. Кончать нужно, завязывать. Вон Патуре – хоть бы хны, живчику. Алла на базе осталась, отлеживается, благо старшой, Володька Рогов в город укатил.

– Лестница выдержит? – засомневался Михаил.

– Проверим практикой. – Патура осторожно поставил ногу.

– Лопату возьми. – Муратов едва шевелил языком. – Начни с правого дальнего угла, авось чего и сыщем.

– Как в прошлый раз – чугунок с остмарками? Заставь друга Коля обменять на новенькие… – Михаил спустился вслед за Патурой.

Муратов встал на колени, прикрыл глаза. Качает, как на волнах – океанских, больших, то вознесет высоко-высоко, то вниз бросит. Первые дни, пока мышатник, травку серую, не клали, выворачивало до последнего закоулка в кишках, а с ним терпимо. Нет, это не волны, а прыгает гигантская жаба, а он у нее в брюхе. Ии-гоп! Ии-гоп! Через поле, через лес на Лысую гору скок-поскок! Выше неба синего, ниже моря темного, и вот на высоте прыжка жаба срыгивает, и он летит вниз, на одиноко лежащую посреди пахоты борону.

Муратов вздрогнул, приходя в себя. Кажется, сомлел. Во рту струилась кислая, обильная слюна, в голове колокола.

– Мужики! – Он свесил голову в люк. – Я на двор выйду!

Пол изогнулся, превращаясь в воронку, его неудержимо потянуло вниз, в горловину молчащего подпола, ползком он пытался выбраться наружу, руки скользили по доскам, стараясь зацепиться, удержаться, а из щелей выпрыгивали и бежали мимо сотни мышей, толстых, брюхатых, сливаясь в сплошной серый поток, водоворотом исчезающий в подполе и с хлюпаньем утягивающий за собой тяжелое непослушное тело; он поднялся на локтях, чтобы не захлебнуться в этом потоке, но тут из-за печи выкатился клубок червей, ударил в лицо и распался, залепив глаза, рот, нос, но нельзя заслониться, очиститься, а нужно изо всех сил ползти, ползти…

14:10

Алла поминутно оглядывалась на Петрова, в который раз повторяя, как нашла Олега без сознания во дворе «Голой избы». Вдвоем с Никитой они старались не отстать от стремительной девушки, полчаса назад влетевшей в столовую и закричавшей в голос: «Помогите!»

Пройдя мимо разбросанных домов, она уверенно вывела их на поросший дрянью двор.

– Сюда! Вот он!

Олег Муратов лежал посреди двора, подложив руки под голову, словно решил поспать.

– Разберемся. – Петров коснулся его шеи. Тепленький, живой. Ватку с нашатырем – к носу. Веки дрогнули, поднялись.

– Лежи, лежи. – Петров вытащил из сумки шприц, содрал пластиковую упаковку, набрал два кубика кофеина. А лобелина с собой нет, не входит в джентльменский набор доктора на отдыхе. – Ты один здесь? А остальные?

– В подполе… – Муратов сел, поддерживаемый Аллой. – Они вниз, а мне плохо стало…

Значит, в подполе. Ладно. Вернее, неладно.

Петров заглянул и в избушку. Из проема посреди пола – ни звука. Подобрав ломик, он поспешил назад, во двор. Доски легко падали наземь, ставни – настежь, и по стеклам, по стеклам!

Теперь в избе стало светло, солнечные квадраты застелили пол поверх мелкой тяжелой пыли.

– Видите? Следы Муратова, а те – Патуры и Седова.

– Получается, они до сих пор внизу? – дошло до Никиты.

– Получается. Лучше отойдем к окну, к воздуху. – Петров выглянул наружу. – Алла, у вас веревки крепкой не найдется?

– Где-то была. В избе Ситника, да, Олег? – (Но Муратов закрыл глаза.) – Я сейчас, мигом!

Петров принюхался. Древесная гниль, пыль, рвота. Букет.

– Держите, – вбежала Алла и остановилась, глядя на следы.

Петров попробовал веревку на разрыв. Прочная. Он сделал петлю, надел на себя, конец веревки отдал Никите.

– Следи по часам, не вылезу через две минуты – тащи.

Несколько глубоких вдохов и – вниз, не мешкая.

– Три, четыре, пять, – отсчитывал бесстрастный голос в голове. Лестница затрещала, но он уже спустился. – Восемь… – Свет из люка скудный, у ног валялся фонарик, он попробовал, бесполезно: батарейка села или разбилась лампочка, – одиннадцать… – он шарил по полу, – пятнадцать, шестнадцать… – Вот! Он подтащил тело к лестнице, перекинул петлю на Михаила Седова, продев ее под мышками, – тридцать три, тридцать четыре – и вверх, вверх!

Никита посмотрел на жадно дышавшего Петрова, потом на конец в своих руках. Стоя над люком, они начали выбирать веревку. Алла вскрикнула, когда над полом показалась голова Михаила – темное лицо, язык меж зубов.

– Нет, выносить не стоит, положим у окна.

– А искусственное дыхание?

– Он мертв, давно мертв. Трупные пятна… – Петров задрал рубаху Седова.

Второй раз он спускался без страховки, с трудом отыскал скорчившегося в углу Патуру, у лестницы задержался. Наверху скрипнул ставень, отраженное светлое пятно пронеслось по погребу, в ушах зазвенело.

Та же синева, исцарапанная в кровь шея, гримаса…

– Отчего они умерли? – Воротник мешал Никите.

– Задохнулись. В подполе газ скопился. Бывает. Муратов тоже надышался, но успел выбраться наружу. И газ тяжелый…

Петров сел наземь. Устал. Газа глотнул? Мелькнуло что-то и ушло неосознанное, оставив чувство упущения, ошибки. Подумать нужно.

– Кажется, машина с базы едет.

Придется подниматься. Муратова в район везти, пусть полечат.

Машина действительно шла, скорость черепашья, неезженая дорога измывалась над упрятанными в мотор лошадьми.

– Встретьте, – попросил Петров Никиту. – Сюда ей точно не добраться.

Муратов не так уж плох. Лазурь под ногтями пожиже стала. Принимая во внимание предшествующую ночь, могло быть хуже.

– Ах, нехорошо получилось, – запричитал издали Степан Кузьмич.

Мягко сказано.

– Начальник с вами?

– Фомичев? Нет, меня прислал. Что с пареньком?

– Живой. Нужно в район везти, в больницу.

– А остальные?

– Погибли.

– Что же будет?

– Вам решать, раз начальник прислал вас. Я бы их до прибытия милиции не трогал. Двери, ставни опять заколотить, а то зверюшки в лесу всякие…

19:30

– Володя! – Алла скользнула в дверь. – Ты знаешь?

– Конечно. Кошмар. Как Олег? Ты из больницы?

– Ему лучше, поправится. Потом еще в милицию заехали, те завтра приедут, если бензин найдут.

Рогов вздохнул.

– Еще и Зинка куда-то подевалась, наверное, в город удрала, из-за Одинга переживает. Что ей тут без него делать… – Связь доцента со студенткой не афишировалась, да как скроешь? – Практике нашей конец, завтра пакуемся. – Он поднялся. – Ты ужинала?

– Не успела.

– И я опоздал, только из города вернулся. Есть банка тушенки, на двоих хватит…

23:59

Нет, это не сон, это на самом деле. Ходит, подкрадывается, стережет. Слышно: шишка хрустнула, листья шуршат. Что ему нужно? Разбудить родителей? Не поверят, решат – нервы. Или, хуже того, пойдут смотреть, кто там.

Антон лежал на спине, лунный луч падал ему на лицо, но он не смел даже шевельнуться, а только ждал и ждал, когда же кончится ночь.

19 августа

06:20

Сухая, безросая трава зашевелилась. Багир заерзал, припал к земле. Ну, наконец!

Толстый уж прополз мимо, и котенок, разочарованный, побежал дальше.

Здесь рыбку часто дают, вкусную. Он обнюхал деревянную ступеньку, подал голос. Не отвечают. Дальше, в кустах, виднелась старая, давно вылизанная банка. Мимо, мимо…

Багир слонялся по базе, но, кроме неосторожного кузнечика, ничего не нашел. Последний домик. Правда, тут ему никогда ничегошеньки не перепадало, но пропускать не стоит, а вдруг.

Он подошел к домику вплотную, мяукнул пожалостливее и застыл. По боковой стене вниз к земле протянулась темная дорожка с резким, манящим и возбуждающим запахом.

– Багир, поди сюда, кисонька, – заметила его женщина. – Поди, что дам!

Он заторопился, залакал из натекшей лужицы, искоса поглядывая на приближающуюся женщину.

Крик ее, громкий и пронзительный, заставил Багира съежиться, прижать уши, и только потом котенок сообразил, что кричат не на него, что нет в крике ни гнева, ни злости, а единственно непонятный, необъяснимый страх.

06:45

Петров ставил в бритвенный станок свежую кассету. Парные лезвия, интимно и деликатно. Придает благообразный вид.

Он сидел у открытого окошка, вид на зеленые кусты.

Крик всполошил утро.

Петров бежал по базе, из домиков выглядывали перепуганные обыватели. Он и сам обыватель. И перепуган больше всех.

Повариха, завидя его, смолкла.

– Что стряслось?

– А-а… – повариха показала на хижину.

Да, такое не спутаешь…

Петров подошел ближе.

– Опять у вас что-то стряслось! – Начальник базы, отдуваясь, торопился к ним.

– Не у меня. У вас. Мое дело сторона, могу и уйти.

– Погодите, погодите, Виктор Платонович! У меня, наверное… У нас… – Он заметил кровь. – Откуда?

– Полагаю, изнутри. – Петров обернул руку носовым платком.

Хижина стандартная, два на три с половиной, обстановка спартанская. Из предметов роскоши – чайник. Чисто, если не считать залитую кровью стену. И кровать – узкая, сиротская, на которой в царственном пурпуре лежал аспирант Владимир Рогов. С разорванным горлом. Рана на шее рваная, измочаленная. Изгрызенная.

Петров тронул голову. Перелом второго шейного позвонка.

Он выбрался наружу, стараясь не соприкасаться с кровью.

07:40

– Видал я вас всех! – Начальник базы бросил трубку видавшего виды телефона. – Не едут, бастуют. Милиция и прокуратура на месте, но водители блокировали гаражи и улицы.

– Скверно. – Петров пододвинул аппарат к себе, старый, в трещинах, склеенный изолентой. Держится на честном слове, как и страна, но что может быть прочнее? – Алло, больница? Дежурного врача…

Он подождал, слушая свист на линии. За стеной кладовщик выговаривал кому-то за разбитый графин.

– Здравствуйте! По поводу вчерашнего больного беспокою, Муратова. Ну, с отравлением который… Убежал? Когда? Спасибо…

Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел…

Начальник ожесточенно крутил диск.

– Девушка, девушка, мне область… Как, и вы бастуете? Но мне позарез… Алло, алло! – Он подул в трубку. – Молчат…

09:15

– Жалею, что раньше не уехали. – Вера укладывала чемодан, вещи топорщились, не слушались, вылезали из-под крышки. – Кошмар, а не отдых, людей каждый день убивают! А что с аспирантом сотворили? И никому дела нет, милиция даже не приехала. Антон, брось удочки, их папа захватит. У Фроловых на всех в машине места нет, тебе и так придется на коленях сидеть. Дай сумку, обувь уложу. – Она раскрыла ее, заглянула внутрь. – Нож? Откуда у тебя?

– Нашел.

– Не игрушка. Бандитский какой-то. Никита, выбросишь, ладно?

В дверь постучали.

– Я попрощаться. Слышал, уезжаете. – Петров увидел нож. – Вооружаетесь, однако?

– Антон подобрал. – Вера вышла на веранду. – Фроловых посторожу.

– Где же валяются такие изделия? Позволь подержать, а?

– Кто-то в пень его воткнул и позабыл. Я случайно… Муравейник искал и увидел. В тот день, помните?

– Когда мы на машине ехали?

– Да. Там, у омута, если направо, полянка есть…

– Никита, выноси чемодан, – скомандовала, воротясь, Вера.

Антон, подняв сумку, пошел за отцом. Петров подождал.

Вернулся Никита.

– Отправил?

– Повезло.

– Пожалуй. Никита, ты мне ножик этот не дашь на время?

– Совсем берите, мне он ни к чему.

– Это хорошо. Интересно, а вот кому он – к чему? Не признается…

09:40

– На кровати и лежит. Кровищи натекло из него – море! – Старушка развела руками, показывая размеры моря. – Я вся трясусь. Мы рядышком живем, заберись он к нам? Ноги отнимаются, как представлю.

– Неужели ничего не слышали, Мария Семеновна? – Женщина поудобнее перехватила кипу постельного белья. Завтрак давно кончился, солнце грело хорошо, но пляж пустовал. Люди успели побывать у домика Рогова и сейчас переживали увиденное.

У кастелянской выросла очередь, несмотря на неурочное время – белье меняли по субботам.

– Чтобы крика или шума какого – не слышала. Того и боюсь, пропадать будешь, а никто не заметит, не поможет.

– Не поможет… – Женщина покачала головой. – Начальник базы в район звонил, не едет милиция, транспорта требует. Он свою машину послал, рафик, а она в районе и поломалась. Фроловы уже уехали, умные люди. Мы тоже собираемся, что за отдых, пропади он пропадом. Такое творится…

Кладовщик отпер дверь:

– Сдавать?

– Не оставаться же. – Старушка вывалила на стол ворох белья. – Считай: три наволочки, три простыни…

10:20

– Где ты пропадаешь? – Голос натянутый, на грани.

– Купались с Дашей. Чуть-чуть, только ноги замочили. – Леонид снял с гвоздя полотенце.

– Ты что, не понимаешь? Кругом все разъезжаются, ты хочешь, чтобы мы одни остались?

– Разве уезжают?

– Все, у кого мозги есть. Где Даша?

– У порога играет.

– Даша! Сюда немедленно! Мы уезжаем! – Жена засуетилась, хватаясь за вещи – сковороду, тапочки, кофту.

– Ну на чем мы уедем? Автобус придет в конце срока, через неделю.

– Ты мужчина, ты и решай, но чтобы вечером мы были в городе. Даша, иди немедленно, паршивка!

10:55

Баллончик выплюнул длинную белую струю на лобовое стекло.

– Халтура! – Мужчина смотрел на ползущую вниз пену, завозил тряпкой.

– Вы не подвезли бы нас до города или до станции хотя бы? – Леонид просил вяло, скучно.

– Нет. – Автовладелец подышал на пятнышко.

– Я бы заплатил.

– Само собой, да взял уже попутчика. Вы кого другого попросите, может, согласятся.

– Везде забито.

– Ничем помочь не могу. – Мужчина встряхнул баллончик. – Такая дрянь, а еще немецкий!

11:05

– Мы требуем, чтобы нас немедленно вывезли отсюда! – Женщина стояла вплотную, брызги слюны летели в лицо. – Слышите, требуем!

Остальные разноголосо поддержали.

– Я обязан предоставить автобус в день отъезда. Раньше нет никакой возможности. – Начальник базы не выдержал и демонстративно вытерся платком.

– До того времени нас всех поубивают! – взвизгнула женщина. – Мало вам четверых?

– Поймите, сегодня автобус заказать просто невозможно. Я постараюсь на завтра, но обещать ничего не могу. С городом связи нет, телефонисты бастуют, шофера тоже… Где я вам возьму автобус?

Петров стоял в сторонке. Кушать яблоки – дело серьезное. Срезанная спиралью кожура сползала к ногам. Без единого обрыва. Рука привыкала к новообретенному ножу – острому, ладному.

– Я объявляю голодовку. – Женщина уселась на скамью, а остальные ее сподвижники начали разбредаться.

11:10

Шесть легковушек вырулили на дорогу и куцым караваном потянулись вон.

– Улетают, журавушки. – Петров смотрел вслед.

– Бегут, – сплюнул Леонид. – Забоялись оставаться… А у кого колес нет? Моя тоже с ума сходит.

– Вы бы напросились к кому.

– Опоздал.

Петров разрезал яблоко пополам.

– Угощайтесь.

– Спасибо. Не знаю, что делать, жена в истерике.

– Тут хутор есть неподалеку, у хозяина грузовик. Поговорите. От денег умные люди не отказываются, а что ему вас до станции везти, двадцать верст всего.

– Хутор?

– Километрах в трех, не знали? Могу велосипед дать, у меня складной…

11:40

– Кузьмич, – начальник базы вошел в кладовую, – многие места сдали?

– Идут и идут. Дело-то быстрое, сдать, а мне – считай, не ошибись. Спешат, ругаются.

– Ты бы того… притормозил…

– Разве притормозишь сейчас? Просто побросают вещи да уйдут, а мне отвечать…

12:05

Грузовик вкатился в распахнутые ворота и остановился.

Леонид вылез из кабины.

– Место за мной, – предупредил он водителя.

А грузовик окружен, взят в клещи.

– Вас из города прислали? За нами? – Очень полный мужчина спрашивал с надеждой, искательно.

– Он нанял. – Водитель указал на Леонида, который вел к машине своих.

– Посторонитесь. – Он растолкал стоявших, помог жене подняться в кабину, подал дочь, пристроил вещи.

– Вы что, один хотите весь грузовик занять?

– Почему один? Все поедем, сколько нас поместится. – Леонид открыл борт, снял велосипед. – Спасибо, Виктор Платонович. Кто едет – устраивайтесь, дорого не возьму.

– Сейчас, сейчас! Сколько с двоих? Возьмите, я мигом, за вещами только сбегаю. – Толстяк проворно кинулся к домику.

И остальные – снялись, подхватились, чтобы тут же вернуться – с чемоданами, сумками, рюкзаками.

– Организованно, организованно размещайтесь, а то не поместимся. – Голодающая женщина возникла у борта. – С детьми – в первую очередь! На корточки сядьте, ничего, потерпите. Деньги товарищу сразу отдавайте!

– «Титаник», – вздохнул Никита.

– Едешь? – Петров дзинькнул велосипедным звонком. Как в театре, первый. Спешно дожевывайте бутерброды.

– Боюсь, места не хватит. Дети… А вы?

– Погожу. Закроют базу – вывезут.

Старушка встала на приставленный табурет и, подтаскиваемая, карабкалась выше.

– Тащите меня! Тащите! – хрипло кричала она.

– Остаюсь, – вздохнул Никита.

– Осторожнее, вы мне все раздавите!

– Надо бы ссадить человек пять. – Водитель с трудом закрыл борт.

– Леня, а как же ты?

– После приеду, после, не волнуйся. Привет передавай всем. – Леонид состроил дочке козу. – Не сегодня, так после.

Он поднял опрокинутый табурет, сел на него и не слезал, пока машина не скрылась за поворотом.

13:20

– Связь дали, командир? – Не дожидаясь ответа, Петров поднял трубку. И не пискнет. Не шелохнет, не прогремит. Выбрали времечко бастовать, угадали.

– Надеюсь, по случаю исхода обед не отменяется?

– Будет обед. – Фролов подошел к серому ящику радиоустановки, повернул переключатель. – Будет. – И в микрофон: – Дорогие отдыхающие, вы приглашаетесь на обед. Просьба прийти всем, не опаздывать, будет произведен учет отдыхающих!

Он дважды повторил приглашение, а громкоговоритель за окном разносил слова по пустой базе.

– Пообедаем. – Он переключил установку на приемник. – С музыкой, танцами и добавкой вволю.

14:00

– Чем добру пропадать, хай пузо треснет! – Леонид принялся за вторую миску поджарки.

Трех столов хватило на всех. Петров оглядел сотрапезников. Начальник базы Фомичев да кладовщик Степан Кузьмич. Команда администрации. Никита, Леонид да он – отдыхающие. И Алла.

– Вы-то почему не уехали? – полюбопытствовал Никита.

– Практика. Завтра комиссия из университета прибудет, с ней и отправлюсь.

– Вы местная?

– Из Казани, два месяца, как перевелась.

– Освободите местечко! – Повариха взгромоздила на стол большую кастрюлю.

– Кукуруза! Вареная кукуруза! – обрадовался Никита.

– Иваныч! – решительно обратилась к завхозу повариха. – Мы с девками уходим, за Надькой мужик пришел, вместе и идем. А расчет когда?

– По почте расчет, – буркнул Фомичев. – Скатертью дорога.

– Ты не серчай, Иваныч, сам видишь – делать все одно нечего. Разъехался народ.

– Откуда они? – спросил кладовщика Петров.

– Кухонные бабы? Совхозные. Прирабатывают. Я-то первый сезон здесь, на базе. Раньше в санатории работал. – Кладовщик поднялся. – Пойду кухню принимать…

– Ничего, – шлепнул ладонью о стол Фомичев. – Я и сам готовить умею. Так сготовлю, ух! Ешьте, ешьте, – начал он уговаривать Аллу.

– Вы лучше радио выключите, – попросила она. – Никого нет, а музыка… Дико.

– Один момент. – Фомичев поднялся из-за стола. – Как скажете.

– Умеет пить командир. – Петров вытер салфеткой губы.

Громкоговоритель смолк.

– Хорошая песня была. – Леонид пододвинул к себе новую миску поджарки. – Уехать! Хорош бы я был в городе, всемером в двух комнатках!

15:40

Петров бросил камешек в омут. Пора итоги подводить – предварительные. На университетской базе отдыха «Веневитинов кордон» гибнут исключительно мужчины, причастные к университетской практике. Тонет доцент кафедры краеведения Одинг, задохнулись в погребе студенты Патура и Серов, убит аспирант, руководитель практики Рогов – и как убит! Да еще Зина Лубина исчезла. В город уехала? Муратов из больницы убежал – зачем? Осталась Алла, из чувства долга или по недомыслию? Опять же, мухоморные попойки. Мак, соломка у нас дорогоньки, а мухоморы под каждым кустом даром. Народные рецепты, для краеведов – цеховой напиток.

Игра в вопросы без ответов.

Где-то рядом полянка. Поищем, поищем. Нелегко пробраться, но вот она, милая. Муравейник есть, и пень в наличии. След от ножа в самом центре.

Он пригляделся к знакам на пне. Руны. И не краской выведены, не чернилами.

Что здесь делал Одинг? И был ли он один? Молоденькая студенточка, бес в ребро.

Он разглядывал кусты.

Оплошность, большая оплошность. Все от самонадеянности.

Петров пробирался вглубь, по следу – сломанным веткам, ниткам на сучках, мятой траве.

Ох, кретин, кретин…

В маленькой ямке, небрежно забросанной валежником, лежала Зина Лубина.

То, что от нее осталось.

19:50

– Близится осень, увы. – Никита отложил газету. – Вот уже и темнеть раньше стало. Что зимой делать будем?

– Проживем. – Петров подошел к канделябру. – Мой знакомый буржуйки клепает и керосинки. Богатеет, заказов на месяц вперед.

Одна за другой свечи загорелись, засияли.

– Ночь. – Алла отошла от стола. – Ночь…

Стеклянные стены павильона-библиотеки почернели, тьма прижалась к ним, жадно высасывая свет полудюжины свечей.

– Привет, отдыхающие! – Хлопнула дверь, начальник базы промаршировал на середину зала. – Перекусим? Кузьмич, заноси!

Кладовщик осторожно водрузил на столик две корзины.

– Не пропадем без кухонных баб. – Фомичев икнул. – Извиняюсь, значит.

– О! Шпроты, печень трески, лосось! Скатерть-cамобранка. Вы волшебник! – Леонид потирал ладони, изображая предвкушение.

– Умеем трошки. К столу, прошу к столу, дорогие отдыхающие!

– Маленькая ночная серенада! – Леонид бойко открывал жестяные коробочки.

– На лесных травах, местных. – Фомичев раскупорил поллитровку.

– Скоромное! – развернул сверточек Леонид. – Наш предводитель – полиглот, владеет тремя говяжьими языками. Нож тупой. – Он пытался соорудить бутерброд.

– Дай-ка я. – Петров пустил в ход свой Аспид-Змей. Нож, он не меч, но имя пусть поносит. Просто так.

Язык распался на тонкие до прозрачности ломтики.

– Добрая вещь, – восхитился Фомичев. – Продайте, а?

– Непродажный, мне его подарили. Память о лете, о базе нашей. В лесу найден, здесь. Может, знаете чей?

– Нет. А везет вам на находки, ой везет! Ваше здоровье!

Петров принялся резать хлеб.

– Спокойно раньше жили, ни радио, ни телевизора. Пили, ели при свечах. – Алла к столу не спешила.

– Играли в карты, – подхватил Леонид, – ходили на охоту, стрелялись на дуэлях. Читали, кто грамотный.

– А неграмотные грызли семечки, играли в горелки и гадали. На судьбу, на счастье, на суженого.

– Мне бы нагадал кто хорошего, – вздохнула Алла.

– Сегодня ночь звездопада, самая подходящая.

– Правда?

Петров прошелся по залу.

– Прибрать бы, не ровен час… – Он показал на зеркало, то, что демонстрировал на лекции Одинг.

– Тогда свет погасили, Вадим Сергеевич побоялся нести, вдруг споткнется. А потом…

– Да. – Петров развернул его к себе. Фу, примерещится же! Настойка фомичевская, не иначе. Показалось, что смотрит он не в зеркало, а – сквозь него и видит… Нет, бред. Срочно чашечку кофе.

Фомичев приканчивал бутылку.

– Травы нутро людское чистят, а спирт душу, – втолковывал он невесть кому.

Петров поставил зеркало на место. Любопытство погубило кошку.

В углу начал похрапывать начальник базы, одолевший поллитровку народного творчества. Остальные сидели вокруг уставленного консервами столика.

Никита старался поддержать беседу:

– Помню, в Киев попал на майские праздники, в восемьдесят шестом. Профсоюз путевку льготную в турпоезд выделил. Люди оттуда, кто поумнее, а мы – туда. Походили по Киеву, на улицах – одни приезжие. Киевляне по домам отсиживаются, йод пьют. До отъезда времени много. Я подумал-подумал, да и сам спрятался. В Лавру пошел.

– Правда там мертвецы прямо на виду лежат? – Алла, скинув кроссовки, забралась на кресло с ногами.

– Лежат, – правда, лица прикрыты. А руки видны.

Блеснуло!

Петров закрыл глаза, отключаясь.

Подпол, тело Патуры, которое он обвязывает веревкой, холод стен, подступающее удушье и…

Пятно света, отброшенное поворачивающимся на ветру ставнем, скользнуло по камню кладки, земляному полу, по бочке, рассохшейся, со сползшими обручами, опять по полу – стоп! Из мрака выхвачена рука, коричневая, сморщенная кисть с полусогнутыми пальцами, кисть правая, выше – темная материя рукава, все, дальше – ничего.

Мозг зафиксировал картинку, спрятал и прибрал, приберег, а сейчас выложил. Пользуйся.

– Спите? – легонько тронул его Степан Кузьмич.

– Почти. Пойду, пора…

– Стоит ли? Вдруг рядом бродит… – Никита оборвал себя, помолчал и продолжил: – Может, стоит ночь тут провести, всем вместе?

– Ну нет, – соскочила с кресла Алла. – Я не останусь. А вдруг их несколько, и все они здесь сидят? А в домике у меня топор, острый такой.

– Но, Алла…

– Нет, я ухожу. А вы друг за другом следите, если так вам хочется.

– Я вас провожу. – Петров протер глаза. – Если вы, конечно, меня не подозреваете.

– Я никого не подозреваю, я просто боюсь и хочу спать.

– Начальничек-то спит, – попытался разрядить атмосферу Никита.

– Переволновался, – сокрушался кладовщик. – Неприятности ведь. Я за ним пригляжу.

– Все же не мешает нам держаться поближе. Я переберусь в домик рядом с вашим, Алла.

– Я тоже… поближе, – решил и Леонид. – Виктор Платонович, присоединяйтесь.

– Я, наверное, вообще спать не буду. А идея хорошая… – Петров соорудил «Большой Веневитиновский» – хлеб, лососина, говяжий язык, шпротина, масло. – Я и так рядом живу. Кликните, если что.

23:00

Лунного света хватало. Приемник «Океан», большой, тяжелый. Очень практично.

Петров снял заднюю крышку.

Если заменить килограммы отечественных потрохов на пару микросхем, остается местечко для маленькой, но очень полезной вещицы. Изделие тульских умельцев, по сравнению с которым «Узи» – мастодонт. Кобуру на грудь, к сердцу поближе, а поверх – легкомысленную светлую курточку.

База молчала. Он миновал ворота, свернул с дороги.

Серебряный лес черен изнутри. Но и чернота бывает разной, нужно правильно смотреть. Через минуту проступили, показались деревья, кусты. Трава. Трюх-трюх по тропинке. Пепельная хвойная стлань пружинила под ногами. На сучок ступить, споткнуться даже, в общем, пошуметь. Сохраняя чувство меры, что самое трудное. Он придет. И не захочет, а придет. Натуру знаю, и потому обычай мой такой…

Знакомая полянка. Точно ли он повторяет маршрут Одинга и Зины?

Падающая звезда оставила огненный след.

Маньяк. Простое, удобное объяснение. Исчерпывающее.

Меняю ослиные мозги на ослиные уши. Пора идти дальше.

Деревня в ночи естественнее. И неприкаянные на свету дома выстроились в улицу, что стала вдоль старой ухабистой дороги. Собачьего лая разве не хватает. Обло, стозевно…

Он шел спиной к луне и ждал, не покажется ли рядом другая, чужая тень. Нет. Придется посетить «Голую избу».

Небойко сыпались звездочки – августовская метеорная капель лишь зачиналась.

Проем зиял. Симптомчик. Никита заколотил избу, заколотил. Побывал кто-то в избушке.

Или наоборот, выбрался. Следы на шее – чьи руки их оставили?

Петров проскочил сени, впрыгнул, покатился по полу.

Ничего нового. У стены – тела несчастных студентов. Фонарик можно не включать – из подпола струился свет. Тихий, но очень знакомый звук рассыпающейся земли и шевелящегося тела.

23:50

Глухая, без окон, стена за спиной – преимущество. Тыл. Он ждал, вслушиваясь в сопение, возню – там, в подполе.

Поторопить? Сам выползет.

На потолке загорелся яркий круг, заскрипела лестница. Поднимается.

Грязная, в земле, рука показалась первой, за ней другая, с фонарем. Петров прикрыл глаза. Безволосая сизая голова с огромными провалами вместо глаз, хоботное рыло. Противогаз.

Поднявшийся из погреба содрал маску, снял сумку, что висела на боку. Неутомимый исследователь деревенских глубин Олег Муратов.

Неуверенные короткие шажки, в прямоугольнике двери – сутулая фигура. Пусть уходит.

Петров подождал, пока Муратов отойдет подальше. В погоню! Направился к двери – и замер.

Что-то стукнуло, царапнуло в ставень.

Вот и наша очередь подошла.

20 августа

00:01

Он стоял, слушал ночь. Пусть потомится, подождет. Но и самому – не застояться бы.

Хочешь не хочешь, а нужно действовать. Тронул – ходи.

Петров прошелся по комнате, толкнул ставень – и сразу к выходу, оглядываясь на бегу. Из-за угла наперерез бросилась тень, быстрая, стелющаяся. Семь метров, секунда. Куча времени, когда есть о чем думать. Сбить с ног, заломить руки, заковать, и конец. Остальное – не его печаль. Следствие, экспертиза, повторная экспертиза, заключение о невменяемости, больница, побег – и все пойдет сначала. Одинг, тонувший в омуте, Зина, бегущая по лесу, аспирант в момент пробуждения – сейчас он был ими, слабыми, напуганными, без опыта и оружия. Он был и другими, будущими жертвами, способными только зажмуриться, чтобы не видеть этот оскал, зажмуриться и молить о быстрой смерти.

Некоторые дела нельзя передоверять другим.

Рука скользнула под куртку, и навстречу прыгнувшему – выстрелы. Пули тяжелые, серебро плюс никель, двадцать четыре пули калибра 4,7 остановили, отшвырнули.

Петров склонился над павшим. Медленно обмякали, расслаблялись мышцы, смерть возвращала оборотню лицо хлопотуна-кладовщика, добрейшего Степана Кузьмича.

00:15

Здесь структурщикам делать нечего. Оборотень – не оживший мертвец. А то прилетели бы на Ми-39, уложили во хрустальный саркофаг и с места начали бы изучение некрохимических процессов.

Придется обождать, коллеги. Недолго, до следующего раза.

За кем шел оборотень? Лестно думать, что за ним. Но если он пас Муратова? Замкнуто все на практикантах-краеведах, их двое осталось, Муратов и Алла. Ну конечно же!

Сколько времени упущено!

И, ни экономя, ни приберегая сил, Петров побежал.

Сколько у Муратова форы? Минут двадцать, двадцать две. Не успеть. Столько ошибок, и еще одна. Следовало брать Муратова сразу. Но тогда бы ушел оборотень.

Он прибавил, исчерпывая себя до конца. Ни хлеставшие по телу ветки, ни шум собственного дыхания не могли заглушить то, что он услышал, подбегая к базе, – короткий женский крик.

Опоздал.

Перемахнув через ограду, он несся вдоль песчаной дорожки, на бегу вставляя в автомат новый магазин, загодя рассчитывая, как лучше оттолкнуться, чтобы не врезаться в две неуклюжие фигурки перед собой – это Никита с Леонидом спешили, как могли, то есть плохо, непоправимо медленно, но, пролетая мимо них, он твердо знал, что и сам опоздал безнадежно.

00:35

– Я не знала, что это он, – оторвалась от платка Алла, – спала, и вдруг кто-то вломился, набросился. И я ударила, он лез и лез, а я била и била… – Она снова зарыдала.

Муратов лежал у кровати навзничь, клиновидные раны на лбу были страшны лишь на вид, а главная, смертельная, у виска, сухая и почти бескровная, казалась безобидным ночным мотыльком.

Туристский топорик. Тупой, даже краска не облезла. Петров прикрыл половиной газеты его, другой – лицо Муратова.

– Идем отсюда. – Он протянул Алле ее халатик.

– Хорошо. – Она спрятала платок и, не глядя под ноги, обошла распростертое тело.

На столике у выхода – опрокинутая чайная коробочка. Веселый розовый пейзаж, летящие иероглифы. Чаинки высыпались на бумажную скатерть.

Алла взяла коробочку в руки.

– Зина где-то достала… – И, прижав к груди, выбежала наружу. Остальные молча последовали за ней.

– Куда пойдем? – Никита спрашивал едва не враждебно.

– Кто куда. – Петров сел на скамеечку. Ну вас всех.

– В библиотеку, – решил Никита. – Алла, вы с нами?

– Посижу… – Она примостилась рядышком.

– Как знаешь. – Никита с Леонидом двинули к стекляшке. Там, наверное, еще бутылочка есть у начальничка в заначке…

– Хотите чаю? С пряниками, мягкими, не сидеть же так до утра.

– Хочу.

Ноги протестовали, просили покоя. Ничего, не купленные.

– Пришли. – Петров распахнул дверь. – Милости прошу, располагайтесь.

Свеча, вставленная в горлышко бутылки, смотрелась этаким светочем. Так и живем. Петров вытащил таблетки сухого спирта, положил на подставку. Желтенький язычок лизал дно стеклянного джезвея, видно было, как потянулись цепочкою вверх пузырьки.

– А я… Я чай взяла. – Алла положила коробочку на стол. – Он какой-то особенный, редкий. Давайте заварим.

– Пожалуйста.

– Я холодный люблю. С детства привыкла.

– Ничего, остынет. Вам сахару сколько? – Он достал железнодорожный «Цукор».

– Я, наверное, дура. Ничего не понимаю. Кто вы? И вообще… Муратов сошел с ума?

– Вам действительно интересно? Времени, впрочем, довольно. – Он положил в стакан кусочек сахара.

01:00

– Жила-была принцесса, – (от сахарного кубика потянулись прозрачные струи), – и однажды она вышла замуж. Отец, могучий и богатый, подарил ей среди прочего два рубина, прозванные «Слезами Амона», не очень большие, по царским меркам, конечно, но красивые и исключительно редкие, других таких не было в мире. Порой они светились в полной тьме, и легенды говорили, что они могут указать путь из царства мертвых. Это начало сказки. А ближе к концу – жила-была бабка Чека, долго жила, да видит – помирать пора скоро. А детей, внуков и племянников расплодилось у нее – видимо-невидимо. Наследство каждый к себе тянет, разорвут. Решила бабка их сдружить и создала большую-пребольшую компьютерную базу данных, пусть поближе друг дружку узнают. Внуки понапихали в нее всякий хлам, старые рассекреченные дела, которым в обед сорок лет, и стали ждать, когда назад золото полезет. – Петров отдернул руку от стакана. – Никак не остынет. Жаль, подстаканников нет. Так вот, я служу в лаборатории некробиологических структур, которая по мере сил приглядывает за всякими неприятными и странными делишками. Этой весной наконец новая информационная система заработала. База данных получилась – о-го-го. В ней нашлось место и факту смерти некоего фон Везера, египтолога-оккультиста, владельца одного из рубинов. Меня камушки эти давно интересуют, начал дальше копаться. Камни из египетского похода привез Наполеон, разграбив что-то в долине Фараонов, а потом, после победы, французы подарили их Александру Победителю. Потом они отошли к принцессе Ольденбургской и пропали при разграблении усадьбы в семнадцатом году. В тридцать втором году один из камней был изъят у крестьянина Ситника Ивана Филимоновича при попытке сбыта через торгсин, а второй, по признанию оного крестьянина, достался при дележе награбленного его земляку Плиеву Петру Владимировичу.

Плиев был осужден тремя годами раньше за убийство зубного врача. Трижды пытался бежать, неудачно, и был освобожден лишь летом пятьдесят третьего, после чего из документов исчез – паспорта не получал, среди прописанных на территории СССР не значился. Проживали и Ситник и Плиев в деревне Маклок, жители которой были расселены после войны в связи с предполагавшимся затоплением местности при создании водохранилища на реке Дон. Правда, водохранилище до деревни не добралось, проект изменили, но возвращать людей обратно не стали. В деревне Маклок второй год работает экспедиция кафедры краеведения под руководством доцента Одинга Вадима Сергеевича.

Помогал мне работать с базой данных системный оператор – система в процессе отладки, то и дело виснет. На следующий день после поиска оператор этот погиб. Выпал с девятого этажа, с балкона собственной квартиры. Я решил сам присмотреться, взял путевку на университетскую базу отдыха «Веневитинов кордон» и приехал.

Что, помимо меня, интересуются краеведами, стало ясно сразу. Один за другим умирают люди, после смерти аспиранта я понял, что интерес этот особенный. Рогова убил ликантроп…

– Кто?

– Оборотень. Человек, воображающий себя волком или иным зверем и в таком состоянии способный мобилизовать все скрытые силы организма. Обычно для этого применяются наркотики или ритуалы самогипноза. Или то и другое вместе. Мальчик, что обнаружил тело доцента, нашел и нож посреди пня. Я осмотрел место. Там действительно оказался каббалистический знак «мутабор». Оборотень должен вонзить в пень нож, прыгнуть с кувырком – тогда он «превращен». Для непосвященного нелепица, но ликантроп верит и в вере обретает силы. Мальчик вытащил нож и спрятал. Теперь оборотень не мог выйти из транса – или думал, что не мог, что одно и то же. Следовательно, среди нас был человек, считавший себя волком, притворявшимся человеком. Такая сложная конструкция получилась. Бывает, знаете ли. Известен прецедент с шефом жандармов графом Орловым. Оборотничеством у нас давно интересуются, давно…

Оборотнями занимаются наши родственнички по бабкиной линии. Знаете, один такой ликантроп может держать в страхе целый город или область. Иногда это очень удобно для определенного рода целей. Возможно, подумал я, родственнички и послали сюда своего агента-оборотня на поиски рубина, и тот делает свое дело максимально эффективным образом. Эффективным – в понимании ликантропа – с трупами и кровью. Осматривая место превращения, я нашел тело Зины Лубиной, она тоже, без сомнения, стала жертвой оборотня.

– Я чувствовала, что с ней что-то случилось… – Алла посмотрела на чайную коробочку.

– И на оборотней бывают охотники. Уничтожить маньяка, терроризирующего округу, да еще найти бесценный камень – любому из внучков бабки польза была бы. Политический капитал.

Оборотень это предвидел и приготовил двойника, Муратова. Приучил его к галлюциногенам, вытяжкам из мухоморов и трав. Привыкание возникает быстро, быстрее, чем к героину. Муратову грезилось, что он свирепый, могучий хищник. Оставалось только ждать, отыщут ли краеведы рубин.

«Голая изба» оказалась жильем Плиева. Кстати, он там, в подполе, и лежит. После освобождения из лагерей он вернулся в заброшенную деревню, опускается в подпол и попадает в газовую ловушку. Подъем грунтовых вод…

Итак, Муратов, которого оборотень снабдил противогазом, спускается, находит рубин…

– А если бы там не было рубина?

– А может, и не было. Не знаю. Плиев мог ведь и просто деньги зарыть, золото… По наущению оборотня он идет к вам, Алла. Чтобы попытаться вас убить. При любом исходе считали бы, что остальных убил тоже он, Муратов… Оборотень оказался прав – на него здесь действительно охотились.

– Вы?

– Нет. Правда, я убил его.

– Кого?

– Кладовщика, Степана Кузьмича. Но я до самого последнего момента был незрячим котенком. Настоящий охотник все знал, все предвидел и ждал в засаде, предоставляя дурачкам вроде меня бегать и суетиться.

Петров откашлялся. Лекторам стакан минералки дают или чая. Он потянулся к стакану. Наконец-то остыл.

– Я думаю, что охотник был из той же конторы, что и оборотень. Охотник подыгрывает кладовщику, Муратову, пугается убийств, ахает и охает, а сам сверяется с графиком операции, контролирует ее ход. Муратов думал, что идет убивать, а шел – быть убитым. Вы забрали у него рубин и устраняете отыгравшего положенное второстепенного актеришку.

– Ну, Виктор Платонович, вы того… Засочинялись.

– Служба такая. Заподозрил я вас случайно. Подглядел, как вы варево пили вместе с Муратовым. Вырвало, пардон, только вас. А мышатник для того и добавляют, чтобы рвоты не было. Значит, вы заранее приняли рвотное, чтобы не травиться адской смесью.

– Просто у меня желудок слабый. Других улик нет?

– А вот, на столе. Аромат апрельского «Лунцзиня» непривычен для нас, посторонний запах распознать трудно. Но можно. Что-то к чаю вы подмешали. Верно?

– Я? Подмешала?

– А вы разубедите меня. К своему стакану тоже ведь не притронулись. Отпейте и посрамите меня.

– Нарочно не стану.

– И не надо. Есть ведь и вещественное доказательство – рубин, что нашел Муратов.

– Где же он?

– Здесь, надеюсь. Вы позволите? – Петров запустил пальцы в коробочку с чаем. А как ошибся? Нет. – Вот и находка!

Опрокинутая свеча не успела упасть на пол, а Петров уже скрутил Аллу. Девочка она сильная, обученная, но весовые категории уж больно разные.

– Нехорошо. Чай разлили, свечу загасили. И вообще, компрометируете высокое звание чекиста… Раз уж так вышло, давайте-ка посмотрим, только больше не шалите так. – Петров накинул одеяло на окно, закрываясь от лунного света. – Видите?

На столе мерцал красный огонек.

02:10

– Что вы собираетесь делать? – Голос усталый и старый.

– Огонь зажгу. – Петров чиркнул спичку, поискал на полу свечу. – Уютнее и пристойней.

– Ладно. Вы убили оборотня, я нашла камень. Договоримся?

– Алла, вам не кажется, что всего этого можно было избежать? Одинг, Зина, Муратов, аспирант, наш системный оператор, Малахов…

– Кладовщика не забудьте. Слушайте, не стройте из себя праведника. Некробиологические структуры, как же. Охотники на мертвецов, ночная стража, вот ваше прозвище. Зря не назовут.

– Всяко бывает. – Петров держал рубин на ладони. – Что же вы посоветуете?

– Разойдемся по-хорошему. Вы пьете чаек и спите до утра, в чае действительно снотворное.

– Что ж тут для меня хорошего?

– Убитый вами оборотень не последний в конторе. Себя не жаль – о семье подумайте.

– Это вы зря. – Петров протянул стакан женщине. – Пейте.

– А если не буду?

– Просто оглушу. Мне уходить нужно, а вы мешаете. Сотрясение мозга, оно в кино быстро проходит, а в жизни…

– Уйдете, и дальше?

– Как получится. Начальству виднее.

– Начальство-то у нас в конечном счете одно.

– Может быть. Да мы разные. Так пьете?

– Черт с вами. – Она жадно осушила стакан. – Видите? Безвредное снотворное. Пользуйтесь беспомощностью дамы… – Алла медленно осела на пол.

Не обращая на нее внимания, Петров начал собираться. На велосипед, и тишком, кривыми дорожками.

03:00

Пора, пора уходить. И насчет начальства нужно подумать, Алла права.

Перед рассветом в лесу особенно темно.

Часть пятая. Оборотень

1

– Говорите только о приятном или самом обыденном, о пустяках. Болезни, смерти, пожары пусть остаются за порогом санатория. – Врач повел рукой, и накрахмаленный халат, слегка тесноватый, сделал движение натянутым, нарочитым.

– Хорошо, хорошо, – закивала, соглашаясь, мать. – У нас ничего дурного и не случилось, жук колорадский, правда, расплодился. Все лето собирали, давили…

– Про жука можно, но не более. Лечебно-охранительный режим. И вот еще: вы какую-нибудь литературу привезли? Газеты, журналы, книги?

– Нет. А надо было?

– Именно что не надо. Любой здоровяк от наших новостей в тоску впадет. Мы специальные стенды организовали с вырезками из свежей прессы – про хорошее. И книги у нас есть, и кино показываем доброе. В основном старое, да…

– Везде бы так, – вздохнула мать. – Включать телевизор страшно, особенно к ночи.

– Мы и не включаем. Что в сумке у вас? Продукты?

– Я помидоров привезла ему, яичек…

– Много?

– Десяток. Да они свежие, третьедневные, куры у нас свои.

– Колбасы, консервов нет?

– Нет-нет, я знаю, нельзя.

– Хорошо. Хотя напрасно, питание у нас отличное, я бы сказал – гвардейское. Лейб-гвардейское! – Толстый палец указал в потолок. – По старым цековским нормам. Это же цековский был санаторий.

– Спасибо, спасибо, – по привычке поблагодарила мать и искательно, робко глянула в лицо доктору. – Мне бы Бореньку… Поезд… – Она сбилась, затеребила ручки сумки, коричневой, в мелких трещинах.

– Сейчас у него прогулка. Вас проводят. И помните – позитивные новости, отличное настроение, оптимизм – главное лекарство.

Полный, массивный санитар – или фельдшер? – разбери поди, наверное, больничное ест, от Бореньки, – вывел ее в парк. Сосны под солнцем пахли светло, ясно, и ветерок с моря чудный. Замечательный санаторий. И дорогой. Она видела объявление в кабинете врача, о продаже путевок. Для богачей, кому еще осилить столько? Но Бореньке бесплатно, от администрации. Это сколько же выходит – за три срока? – она зашевелила губами, подсчитывая, но санитар удивительно легко для его сложения тронул за плечо, указал на широкую спину:

– Ваш сын.

Он шел впереди, немного сутулясь, и голова его, стриженная почти наголо, повернулась на ее зов вместе с туловищем. Шею застудил, похоже, купается в море, а оно холодное.

– Мама! Ты здесь?

– Приехала, приехала, Боренька. – Она хотела его обнять, но удержалась, вон какой взрослый, большой, застесняется, взяла за руку. А все-таки похудел, чуть-чуть, но похудел, здоровой, жилистой худобой. И кожа загорелая, ни прыщика.

Туча прикрыла солнце, и сразу ветер озлился, стало прохладно.

– Идем в беседку. – Сын провел ее, поддерживая под локоть, и матери сразу стало спокойно, надежно. Стоило ехать, чтобы увидеть – взрослого, здорового, ничуть не больного. Что и осталось – долечат. Ох уж эти соревнования…

Они говорили беспорядочно, сумбурно, перескакивая с одного на другое, мать старалась следовать наказу доктора, но хорошие новости быстро кончились, и тогда она раскрыла сумку:

– От старых кур. Новые, я полсотни взяла, один цыпленок подох, – правда, не раньше твоего возвращения нестись начнут. Ты ведь побудешь дома до нового семестра?

– Посмотрим. Побуду, наверное. – Сын развернул обернутое газетным клочком яйцо, осторожно надбил, снял скорлупку и проглотил, смакуя.

– Свежее.

К концу разговора Боря выпил весь десяток. Мать совсем успокоилась, ладно со здоровьем. Он всегда так, неделю может не есть яиц, две, а потом разом – дюжину. Обязательно свежих.

Она взглянула на часы.

– Ох, Боренька, мне назад собираться. Расписание такое, поезд раз в три дня ходит, а на самого разве оставишь хозяйство надолго? – Она заметила, как поморщился сын на «самого». Не сошлись они с отчимом.

– Давай порядок наведем. – Сын поднял с пола бумажки, те, в которые заворачивались яйца. – Когда поезд-то?

– Через час. Пока до станции дойду, запасец нужен, мало ли… Я бы задержалась, да разве сам справится… – Она умолкла. Два медведя, сын да отчим. Не уживаются. Она почти силой вырвала последний клочок, скомкала, сунула в карман кофты. – До свидания, Боренька. – Не сдержалась, обняла, расплакалась.

– Да ладно, ладно. – Сын вывел ее из беседки. – Ты напиши, если что… И я напишу. Или приеду.

– Раиса Алексеевна, – позвал санитар. Ишь, запомнил. – У нас машина до станции идет, подбросим.

– Иди, иди, – подтолкнул сын мать.

– За воротами машина, серая «волга», – подсказал санитар.

Она спешно передала сыну кулек помидоров, зеленоватых, твердых, дозреют, глянула в глаза и пошла быстро к выходу.

Не простил, так и не простил, что второй раз вышла замуж. С Егором, новым мужем, словом не перемолвился, словно и нет его, Егора.

Не сошлись. Завернув за кусты, она украдкой, таясь сама себя, вытащила из кармана мятую бумагу, кинула в гущу зелени и заспешила дальше, а ну как не станет ждать машина, уедет, а она устала, так устала…

2

– Белое пятно, поле чудес. – Ветер трепал планкарту, и инспектор поспешил убрать ее в портфель. – Как говорят летчики, видимость миллион на миллион, в смысле простора. Коммуникации витаминного забора в стороне, за теми столбами. Копайте смело и помните: клады есть собственность государства!

Ли на шутку не отозвался. Авраам с умеренно помятой купюры печально улыбнулся, перекочевывая в руку инспектора по надзору за проведением земляных работ. Пятерка – помимо легальной, через банк, оплаты, обложенной налогом и разными словами.

– Совсем как огуречик, зелененький он был. – Веселое настроение овладело инспектором всерьез и надолго. – Давайте оставлю автограф. – Он размашисто подписал невзрачную бумажку, разрешение вырыть канаву. – Другое время – другие деньги! Понадоблюсь еще – звоните.

Инспектор прощально махнул рукой и сбежал с пригорка вниз, к алой «короне». Дверца захлопнулась дорого, негромко. Не со свалки тачка.

Ли обернулся к своим владениям. Неправильным овалом окольцевали часть пустыря фургоны – яркие, разрисованные диковинами всех континентов. Бизоны, ягуары, вараны острова Комодо, и все огромные, красивые.

Служебные вагончики были особенно приметны: художник почему-то украсил их динозаврами, уместившимися в юрских ландшафтах лишь благодаря итальянцам. Ах, перспектива…

Он поднялся по откидной лесенке к техникам:

– Можно копать!

– А Леонида Сергеевича нет! В гараж поехали.

– Тракторист готов?

– Готов-то готов, даже слишком. – Витек улыбнулся интригующе. – Глядите!

Спозаранку успевший принять тракторист-экскаваторщик завалился в угол и мирно, тихонечко посвистывал.

– Поднять нет никакой возможности, – разъяснил Витек.

Сам он, по собственному определению, «питием живущий», всегда сохранял «рабочую классовую сноровку» и теперь гордился своим превосходством.

– Ты проводку третьего прожектора отладил?

– Нет, с этим цацкался.

– С ним жена его пусть цацкается, а ты на работе.

– Понял, Александр Александрович. – Электрик суетливо подхватил чемоданчик. – Уно моменто!

Сделает. Иначе давно бы вылетел. А вот этот… Ли с сомнением посмотрел на спящего. Кого держат… Одно слово – чумазый. Ладно, директорами не рождаются, выкопает сам, канава – мелочь, нервы успокоит. Переодеться лишь нужно да посмотреть, какое сено нынче подвезли. Свой глазок – смотрок.

* * *

Палец, измазанный бурой кашей, завис над листом бумаги.

Капля бухла, разрасталась и наконец оторвалась. Едва успев вытянуться в коротком полете, она, попав на промокашку, расплылась блеклым пятном-кокардой.

Зоотехник подождал. Нет, вторая капля так и не собралась.

– Три буханки черствого, недельного хлеба, литр простокваши, полстакана подсолнечного масла… – затараторила Лена.

– Вполне удовлетворительно, – прервал ее зоотехник, обтирая палец тряпочкой. – Скажи Борису, пусть быстренько отнесет в изолятор медвежонку, и чтобы больше не путал, кабанчика чужой едой не прикармливал.

– Он и не прикармливал. Случайно вышло.

– Повезло, Леночка, твоим любимцем мог и слон стать, тогда худо. А кабанчик что, кабанчик зверюшка некрупная, покуда месячный.

* * *

Затертое, замызганное сиденье манило не больше парикмахерского стула. Ли подавил желание плюнуть и ждать протрезвления «специалиста». Всех ждать – век прозябать. На витаминном заводе четвертый месяц ждут, кто их после хлопка восстанавливать будет.

Он тронул рычаги. Года три, как не доводилось копать, все больше командовал. Полезно переключиться с рукосуйской работы на спиногнутную, не дает воспоминаниям розоветь.

Трактор дернулся и, смирясь, поехал. Рукосуй, ха!

* * *

– Директорша у себя? – Главный механик остановился у лестницы: плотник перегородил путь, прилаживая отломанную ступеньку.

– Директорша?

– Ну!

– Какая директорша? – Плотник серьезно смотрел на механика.

– Валентина Семеновна. – Главмех старался не раздражаться. Ушибленный мужичок, что взять с убогого?

– Она главный бухгалтер, Леонид Сергеевич, а директор у нас товарищ Ли Александр Александрович.

– Так у себя она?

– Кто? Валентина Семеновна? Да, она и велела поправить лестницу. А директора нет, директор…

– Ленчик! – Женщина раскрыла дверь. – Наконец! Как с машиной?

– Завтра в лучшем виде обещали. – Главмех смотрел в сторону, чтобы не задирать голову. Владычица! Если объективно, она директорша и есть. Не потому, что жена директора, даже не потому, что деньги через нее идут, а – есть в ней желание всех вокруг за навоз держать. Откуда и взялось…

– Завтра поздно. – Директорша спускалась, не замечая плотника, а трудно было не заметить, идти пришлось бочком, у самых перил. И плотник, обойденный вниманием, не утерпел, встрял:

– Готово, Валентина Семеновна!

– Готово? – чуть не споткнулась директорша.

– Починил. – Он притопнул, показывая работу.

– Хорошо, ты работай, работай…

– А директор сказал, как кончу – к нему идти.

– Так иди, передай, нужен он, бумаги подписать. – И, не понижая голоса, пожаловалась главмеху: – Удружил собес, повесил на шею. Социальная реабилитация! Дурдом по нем плачет. Как начнет про деревню рассказывать, где атомную войну пересидел, уши сохнут.

Механик пожал плечами:

– Не буйный, работящий, переделывать за ним не приходится. Но точно, тронутый.

* * *

– Вычистил? – Лавлинский придирчиво осмотрел клетку.

Нюрка равнодушно отвернулась, зевая во всю пасть.

– Три с минусом, нет, с двумя минусами, и то по случаю грядущего рождества честного, славного пророка, предтечи и крестителя господня Иоанна. Вдругорядь – шалишь, Борис.

Борис прикрыл ведро крышкой. Резкий, едкий запах все равно остался, он был повсюду, и больше всего – в собственных волосах, одежде. А Лавлинскому, похоже, безразлично.

– Папа, папа, почему львица такая маленькая? Ребенок? – Девочка едва выше загородки, привстала на цыпочки, показывая пальцем на Нюрку.

– Неприлично тыкать пальцем. – Папа присмотрелся к табличке. – Это вполне взрослое животное, пума.

– Голодная, бедненькая, оттого и не выросла. – Девочка достала из кармана платья конфету. – Дядя, передайте, пожалуйста, пуме, пусть кушает.

– Пумы конфет не едят, – попытался отвести руку девочки папа.

– Тогда я ее обезьянам дам. Обезьяны ведь все любят сладкое!

– Нет, девочка. – Лавлинский подошел к барьеру. – Нельзя им конфет. Мы зверей кормим хорошо, смотри, какие они красивые, мохнатые. От конфет у них животы заболят, разладятся. Ты ее сама съешь, конфету.

– Я не жадная! – гордо ответила девочка.

– Тогда дай Борису, он растет, ему полезно.

– Он вправду растет? Да он больше вас!

– Кормят добрые посетители зооцирка, вот и вырос. А будет еще выше.

– Как жирафа? – Девочка восхищенно смотрела на Бориса. – Ты по-настоящему растешь?

– Немножко. – Борис взял конфету. Полезно поощрять души прекрасные порывы. И конфета, «Мишка клешеногий», косолапый то есть, судьбой предназначена ученику служителя по работе с животными.

– Пойдем, пора, надо всех зверей посмотреть. – Папа нахмурился, взял девочку за руку. Конфетки жалко. Обезьяне, небось, не пожалел бы.

– Дипломатия. – Лавлинский мигнул ученику. – И животное цело, и ты сыт. А вообще, учти, не давать кормить зверей – твоя обязанность номер один. Над каждой клеткой выписана: «Кормить зверей воспрещается!»

– Что ж плохого? Пусть ели бы, на кормах экономия.

– В прошлом году мы бурого медведя потеряли. Какой-то подонок битого стекла в булку напихал и угостил мишку. Рацион строгий, не всяк кусок впрок.

Они шли вдоль клеток, а зеваки по ту сторону барьера смотрели на них по-разному: дети – с восхищением и завистью, взрослые – снисходительно. Униформа, распоряжение директора, армейская, полевая, шла и двухметровому Борису, и Лавлинскому, тот пониже, но тоже за сто восемьдесят; казалось, суровый офицер-десантник выгуливает зеленого первогодка. Некоторым образом, так и было, старший смотритель по работе с животными наставлял, распекал и школил своего ученика всякий раз, когда выпадала свободная минута. Часа по четыре в день. Или по пять. Как повезет.

* * *

Дребезжащий жалобно и безнадежно, словно причитающий в магазине пенсионер, трамвай разве что не скакал на стыке рельсов.

– Мы едем, едем, едем, – затянул отец, но, не перекричав шум, конфузливо смолк.

Сын отвернулся, уставился в окно. Будто не трамвай, а поезд, маленький такой поезд на двоих. И будто они в тайге по забытому пути едут, как в телевизоре, – он прильнул к стеклу, мутному, в пятнах грязных капель, пытаясь углядеть просеку, ведущую к мертвому озеру, в котором смелый телевизорный генерал купал своих детей.

– Мы красные кавалеристы, и про нас!

Отец не отступится. Раз про кавалеристов начал, еще не скоро грустным станет.

– Пускай пожар кругом!

Громко, все оглядываются. Наверное, думают, от веселья поет отец. От веселья… Под ногами громко застучало, аж в зубах отозвалось, – трамвай начал тормозить.

– И вся-то наша жизнь… – Голос пресекся, как всегда на этом месте.

– Нам пора. – Растопыренной пятерней отец провел по волосам сына и, угадав момент, встал, когда качнуло вперед, к выходу.

– Остановка по требованию батьки Махно. – Он отвел сына в сторону, пережидая, пока остальные – три семейные пары с общей кущей сопливых, неразличимых малявок – прошли вперед.

– Кто такой Махно? – Трамвай покатил дальше, оставляя их одних.

– Волосатик. Злобный волосатый мужик.

– А его батька?

– Он сам себе батька, батька Махно. – Отец застегнул молнию брюк. – Не хочешь? Там негде будет.

– Не-а.

– Тогда в путь.

Натоптанная дорожка вела к пустырю.

– А почему тут нет домов?

– Разве? А наш? Не видишь?

– Не-а. Шутишь.

– Как же. Именно здесь наш дом, не построенный только. Как построят – получим квартиру, отдельную, на троих.

– На самом верхнем этаже, на лифте кататься.

– Можно и на верхнем.

– В садик далеко ездить.

– Ничего, к тому времени в школу пойдешь. Или прямо в институт политехнический, что за витаминным заводом.

– Он совсем-cовсем в поле?

– Кто?

– Институт технический.

– В поле, но город до него дорастет, дома сплошь, как доминошки, будут. Видишь, трамвай проложили, очередь за нашим домом, факт.

Они шли рука об руку и болтали обо всем – о новой квартире, им дадут, а соседям ни в жизнь, о вечно мокром садиковском Женьке, о велосипеде. Мимо по полевой дороге проехал автобус, уточкой кренясь на ухабах.

– Быстрее, быстрее, – заспешил отец, и они таки успели, подошли ко входу раньше приехавших экскурсантов. Деревенские, сразу видно – сходят с автобуса боком, а толстая тетка и совсем задом наперед. Что им ехать, лошади у них, поди, есть, коровы, свиньи, хоть каждый день до упаду смотри, нет же, приперлись.

Вертушка, скрипнув, провернулась, впуская внутрь.

* * *

Не пухом, не пухом, земля падала тяжело, мертво. Глина, не песочек. Мотор рокотал бодро, весело, энергично, превозмогая глиняный слой. Ли опустил ковш ниже, стараясь учерпнуть побольше, с походом, и тут почувствовал – зацепило. Рыбацкое счастье: закинуть уловистую блесну на чистое, жорное место и непременно отыскать корягу.

Не успел он послать ковш назад, как подземная коряга не выдержала, лопнула, молниевый свет на миг озарил затопленный солнцем пустырь, превратив его в негатив, желтые фургоны стали темно-фиолетовыми, а нарисованные динозавры недоуменно повернули головы, пытаясь понять, что за треск и хлюп кругом, неужто неосторожный собрат провалился в асфальтовую ловушку?

* * *

Купюры падали листьями клена – то августовского, вяло, поодиночке, то октябрьского, дружно, обвально, сорванные порывом ветра.

Билетерша меняла усталые ноги, нажимая на педаль турникета, запуская новых и новых посетителей, все больше семьями, дети шли за полчеловека наравне с солдатами срочной службы. И билеты отменили, бросай деньги и проходи, а должность прежняя – билетерша. Правда, работа временная, но пенсия давно выслужена, тут – приварок.

В глазах рябило разноцветье купюр, и она пообещала себе обязательно записаться к хорошему глазнику, лучше доценту или профессору. Одно – денег жалко. Лекарства дорогие, жуть. И врачи моду взяли – за посмотр плату брать.

Пиявки!

* * *

Ящик с инструментами хлопал по бедру. Верный пес Трезорка, соучастник шкод и проказ. Верный – до грозного окрика папани. Тогда Трезорка давал тягу, благо общий, ничейный, а отвечать приходилось спиной, боками, задом – куда достанет хворостина. Пустяки. Вот вожжи – да! И за что? На переменке налетел Колька Петух, чернильница с парты подскочила – и об стену. А там стенгазета, как назло – с портретом. Да, вожжи – крепко.

Плотник шел вдоль служебных вагонов – склад, кухня, коммунальная «берлога» на шесть душ, к воротам, сейчас прикрытым от безбилетников и просто чужих.

Он вышел на пустырь в ту минуту, когда мотор, прежде назойливо, мушино гудевший, вдруг смолк. Издох. Не решаясь оставить ящик, сопрет жулье, плотник поспешил к трактору, обходя рассыпанные кучи белесой глины.

– Александр Александрович! – позвал он, выговаривая каждый слог, ни на букву не сокращая имени-отчества директора, не говоря уж о панибратском главмеховском «Сансаныче». – Александр Александрович! – Плотник подошел совсем близко. Пахло больницей, «горным солнцем».

Положив руку на руль, директор дремал. Розовый, румяный, дышит ровно, даже жалко будить.

Плотник глянул в канаву. Поддетый зубьями, на ковше висел кусок резиновой кишки, толстой, в руку. Порвалось что? Он попробовал ее снять. Тяжела. Тяжелехонька. Под слоем резины – серая свинцовая оплетка, а на разрыве зернились торцы огненных медных проводов. Точно икра в Елисеевском, он там был в сорок шестом, мать к сестре на два дня выбралась, решила ему перед школой Москву показать.

Он не удержался, лизнул. Чуток щиплет, как газировка. А другой конец?

Просевшая глина прикрыла дыру кротового хода. Как петух червя, так и трактор кишку ковшом схватил, разрыв под землю ушел.

– Александр Александрович, – прокричал в ухо директору плотник.

– А… – Тот поднял голову, оглянулся. – Ты, Иваныч, откуда взялся?

– Я? Пришел вот.

– А я что здесь делаю?

– Вздремнули, верно. Выкопали канаву и вздремнули.

– Канаву, говоришь? Да-да, дренажную…

– Еще кишку порвали.

– Кишку?

– Видите, валяется.

– Кабель. Незадача. Инспектор, дурак, клялся – чисто. Миллион на миллион. Ну, это его проблемы, бумаги у меня в порядке.

Мотор не заводился. Глупо. Зря он взялся. Ли тряхнул головой. Вязко работает машинка, мыслишки снулые, ужи в утренник. Видел раз на зорьке. Жалко и противно.

– Тебе чего?

– Кончил работу. Валентина Семеновна к вам послала, зовет.

– Некрасов вернулся, главмех наш?

– Вернулся.

– Идем. – Он осторожно слез с сиденья, ноги держали крепко, и плотник едва поспевал за директором. Прыткий он, Александр Александрович.

* * *

В ужимках мартышек каждый видел родное, близкое – деверя в день получки, соседа Яшку, президента, и неудивительно, что больше всего народу скопилось здесь, у обезьянника. Старый шимпанзе Чампа не завидовал чужому успеху. Всё тлен. Можно, конечно, гоняться за популярностью, но прыгать, корчить рожи, кувыркаться, стрекотать – нет, увольте. Это годится только для мартышек.

Он раздраженно почесал живот, прислушиваясь. Сосет нутро. Поесть? Прибереженное яблоко не манило. Он суетливо вскочил, начал слоняться вдоль клетки, движением пытаясь избыть подступившую тоску. Гроза? Шимпанзе поднял голову. Близорукие слезящиеся глаза не увидели ни облачка. Да и мартышки раньше его учуяли бы, а вон как резвятся.

Он зашагал быстрее, разворачиваясь у стен на опущенных руках, хватало бы места – побежал.

В толпе захныкал ребенок, сначала вяло, капризно, а потом разлился безудержно, будто месячный, а не годовалый.

– Смотри, смотри, Рома, какая потешная обезьянка. – Мать подняла на руках, пытаясь успокоить, но тот сучил ногами, выгибался дугой. Плач подхватил другой, третий. Дети постарше продолжали хихикать, но троица малышей, заводя один другого, покрыли криком всю площадку. Родители, смирясь, понесли их к выходу. Хотелось как лучше – показать зверюшек, позабавить, но малы слишком.

Крик последнего младенца смолк вдалеке. Старый Чампа сел, вцепился руками в прутья клетки и, устав крепиться, завыл – по-стариковски глухо, скорбно, отчаянно.

* * *

Он шел к вагончику, рядом, гремя инструментами, семенил плотник; мир постепенно обретал привычные краски. Очевидно, задел какую-то линию, тряхнуло током, но сработал предохранитель, и кабель отключился. А мог бы и не отключиться.

Он рывком открыл дверь вагончика, бросил плотнику:

– Жди снаружи.

Тракторист мирно спал, сивушная вонь висела над ним маленьким облачком.

– Почиваешь? – ласково спросил директор и резко, без замаха – по мордасам, по мордасам. – Молоко пей, первач не по тебе, скотина. – И еще, внахлест, сильнее и сильнее.

– Ты чего? Ты чего? – Вскинутые руки прикрыли лицо. – Я кого трогал?

– Тронь!

Тракторист стоял, пошатываясь.

– Иди к своей железяке и катись на ней прочь. Усек или повторить?

Тракторист решал – лезть в драку, завалиться спать или выполнить приказание.

– Ну! – шагнул ближе директор.

– Иду.

Удаляясь от вагончика, тракторист смелел, расправлял плечи. Мы б вам дали, кабы нас догнали…

Ли постоял, брезгливо кривя рот, затем подошел к окну, опустил раму. Запах зверинца осторожно заползал в тесную каморку – сначала соломенная прель, затем свежий навоз и наконец едкий дух хищников. Запах раскрывался, раскидывался невидимым фейерверком, беззвучным дивертисментом наступившего полудня.

– Кликни электрика и Бориса, – высунув голову в окно, распорядился Ли.

* * *

Зажимы-крокодильчики сновали по распущенному концу кабеля, привередливо пробуя на кус жилку за жилкой.

– Пес его знает. – Витек пощелкал переключателем авометра. – Аппаратура нужна, осциллограф.

– Наверное, высоковольтный кабель. – Борис ковырял лопатой, выкапывая новый отрезок.

– Не думаю. Сомнительно – насчет высоковольтного. Тут дюжины проводов, у каждого сечение миллиметров двадцать по площади, а изоляция между проводками – пшик. Скорее, связь.

– Почему же никто не трясет нас, не заявляется?

– Заявятся. Потому Сансаныч и спешит разведать. Удумал он здорово, если кабель ничей или хозяева припозднятся, неплохую деньгу наварить можно. Медь и свинец в цене, товар валютный.

Борис счистил каучук. На свинцовой рубашке выдавлено отчетливо – треугольник с латинской буквой «F» внутри, а рядом – «1927 г.».

– Я ж говорю, сейчас таких не делают. – Витек вернулся к авометру. Стрелка едва дрожала у самого нуля. – Блуждающие токи, меньше микроампера, пустяк.

– Думаешь, много его, кабеля?

– От Москвы до самых до окраин. Старая линия, довоенная, может, давно забытая. Копай, а мне пора, другую службу делать. Лиха, директорша, на телефон жалуется. Жужжит, говорит. Я не слышу, главмех не слышит, а у нее жужжит. Пчелка в голову залетела. Но хлебушек отрабатывать надо, пройдусь вдоль линии, вдруг что-где-когда и найду. – Витек сложил прибор.

Борис упрямо вкапывался в землю. Валюта позарез нужна. Вот она, рядом, в земле, рыть надо глубже – на штык. На два. На три.

Час спустя он выбрался из шурфа. Кабель, изогнувшись петлей, уходил вниз почти отвесно. Лопатой не взять, техника потребна. Директор позаботится, если захочет.

Есть время в город смотаться, в библиотеку. Обещал. И все-таки кого и с кем он связывал, кабель из центра Земли?

* * *

Зооцирковское мороженое, мягкое и подтаявшее, норовило сбежать из стаканчика и, как не спеши, белый ручей пробежал по ладони на предплечье обрываясь водопадом. Мороженопадом.

– Сладкое. – Языком пройдя по следу, Ванек сократил убыток.

Попугай за сеткой закричал, зачастил неразборчиво. Завидует. Фигушки ему.

– Облизнись. – Отец загрустил. Домой пора, пожалуй.

– Моментальная фотография! Ваш ребенок – на корабле пустыни Синдбаде-мореходе! Зачем ждать, если есть моментальная фотография! – выкрикивал фотограф у площадки с верблюдом.

– Почему моментальная? – На руке не осталось ни капли мороженого.

– Щелк, и сразу готово, – отвернулся отец от стенда с красивыми цветными карточками.

– Давай щелкнемся. Маме покажем.

– В другой раз.

– В другой? А когда?

– Когда-нибудь. Завод снова откроют, зарплату дадут, и щелкнемся. – Отец запустил руки в карманы, сгорбился. Все, теперь до ночи вздыхать будет.

Они двинулись к выходу, прощаясь у каждой клетки.

– Видишь, Ванек, какой грустный мишка? Прямо плачет.

Медведь и в самом деле моляще смотрел на них, стоя у решетки на задних лапах.

– Есть хочет?

– Еда – не все даже для зверя, Ванек. Я его понимаю. – Он стер слезу и потом, когда они ехали назад, все всхлипывал, мял сыну руку и молчал. Ничего, мамка супу принесет, бла-го-тво-ри-тель-но-го, поедим, повеселеет.

– Приехали, папа, нам пересаживаться.

Отец раскис, не хотел вставать с изрезанного клеенчатого сиденья, трамвай завернул на кольцо, в отстой, а Ванек тянул и тянул отца за руку, упираясь ногами в пол, зная, что никто не придет, не поможет, отец не подавался и только повторял и повторял:

– А я, Ванек, ведь там остался. В клетке.

* * *

Телекамера смотрела глазом вокзального слепого: видит, не видит – поди проверь.

Главмех Некрасов нажал кнопку звонка. «Легалон», малое предприятие с большими толстыми дверьми. Особнячок неплохой, но обшарпанный. На косметику не тратятся, зато решетки на окнах приличные.

Он позвонил еще раз.

– Кого надо? – Жестяной дребезжащий голос неласков, не люб.

– По делу. Из зооцирка, – ответил Некрасов в переговорник и провел по бедрам влажными ладонями. Дождичку бы прохладного, дождичку!

Дверь действительно оказалась толстой, массивной, за ней и вторая решетчатая.

Кучеряво.

– К кому? – Хмурый парень на пороге, чавкая жвачкой, осмотрел Некрасова. Тугие джинсы, майка. Налегке.

– Начальник ваш нужен.

– А ты ему?

– Я договаривался, звонил.

– Жди. – Дверь прикрылась.

Главмех прошелся по двору. Соток шесть. Гараж на три бокса, пара вдребезги разбитых клумб. Забор неплохой, каменный, высокий.

Он подошел было к чугунной скамейке, но опять показался парень:

– Заходи.

Изнутри особняк был под стать фасаду, недурной, но запущенный. Много закрытых дверей без табличек, за одной – невнятные голоса, за остальными – тишина; много окурков на подоконниках, и не было ни цветов в горшках, ни бормотания радио, ни треска пишмашинок. Мужская фирма «Легалон. Юридические услуги и консультации».

– Наверх, – буркнул провожатый.

Второй этаж просторнее, вольготней. Парень постучал в желтую двустворчатую дверь, пропустил вперед Некрасова. Комната небольшая, вполовину – стол с деловой электроникой. Пыль в глаза. Из другой двери, маленькой, неприметной, показался хозяин.

– Каким ветром в наши края? – Вошедший кивком отпустил некрасовского конвоира, сел в кресло – на стальной ножке. В офисе все должно быть.

Главмех оглянулся. И захоти сесть – не на что. Разве что на собственное сиденье. Все мое ношу с собою.

– Ваша организация, э-э… курирует зооцирк.

– Курирует? – Хозяин поднял бровь – широкую, брежневскую. Какого мужика забывать стали.

– Дело не в слове. Я просто хочу сообщить, что доходы зооцирка скоро возрастут. Крупно.

– Входную плату повысите? – Углы рта опустились презрительно. – И это – ваше дело?

– Я сказал – крупно. – В висках застучало, ладони стали сырее прежнего.

– Кру-упно, – попробовал слово на вкус хозяин. – Каким чудом?

– Сегодня пришла бумага. Соглашение с немецкой фирмой. Та берется практически даром лечить в своей ветеринарной клинике зооцирковских зверей.

– Ну и что?

– Лет пятнадцать назад лондонский зоопарк предлагал за пару уссурийских тигров сорок тысяч фунтов стерлингов. Сделка не состоялась, звери на учете поштучно, плюс у советских была собственная гордость. Сейчас их цена просто запредельная.

– Так. – Хозяин оживился.

– Другие животные тоже не грошовые. Туркменский гепард, ирбис, да мало ли кто сто́ят дорого, уникальные виды. Наш зооцирк посылает зверя «на лечение», а там его подменят. Уссурийца на бенгальца, таможня не разберет. В крайнем случае скажут, мол, умерла зверюшка, медицина оказалась бессильной. А посылать туда зверей, вы понимаете, будут не даром.

– Так, – повторил хозяин. Затакал, глухарь. – И все это организовала ваша лавочка?

– В Москве провернуть сложнее, каждый зверь на контроле, глаз много. Нужен перевалочный пункт. А мы зооцирк передвижной, ревизорам лишь бы по головам сошлось, специалисты халявы. В перспективе мы собираемся здесь осесть, если дела пойдут нормально.

– Интересно, а зачем вы мне это рассказываете?

– Начистоту – потому, что я сбоку. Ли с Лихой хотят сами все хапнуть, Ну, может, крохи зоотехнику перепадут. Остальным – от винта. Я приглядывался, прислушивался, оттого и в курсе.

– Сам не гам и другому не дам?

– Почему – не дам? Я к вам пришел.

– На долю рассчитываешь?

– Дадите – хорошо, я отработаю, буду держать в курсе – куда, кому и за сколько. Нет – не надо. Раньше в райком жаловались, ну а теперь…

Хозяин расхохотался:

– Здо́рово! Получается, мы теперь вместо райкома! – И успокоясь: – А ты вредный!

– Вредный, – согласился Некрасов.

– За вредность молоко полагается и пенсия досрочная. Ладно, мы помозгуем.

Парень из-за спины позвал:

– Пошли.

И когда появиться успел?

У выхода добавил:

– В другой раз говори – к президенту пришел.

Дверь захлопнулась. Главмех покинул двор, сел в машину. Опасливо живут, строго. Такая нынче малина уродилась.

* * *

Школярская, в три книги, стопка, перевязанная шпагатом, – добыча вечернего набега на город. И то шпагат свой, зооцирковский.

Миновав «берлогу», Борис остановился у чешского вагончика. Свет в окне, едва заметный сейчас, выдавал: хозяева дома – дома.

– Уймись, непоседа. – Голосок за дверью выговаривал строго, но справедливо, шуршание и возня прекратились.

Он постучал.

– Ты, Бориска? А у нас Мурка бузит. – Лена стояла у большой картонной коробки. – Родить сумела, а кормить не хочет. Удрать все норовит.

– Воспитываешь?

– Хоть на цепь сажай.

– Я учебники принес, что просила.

– Спасибо, Бориска. Настоящий друг. На стул положи. Видишь, Мурка, мне в институт поступать, а ты отвлекаешь.

Из коробки показалась круглая голова.

– Опять. – Лена вздохнула, махнула рукой. – Ну тебя. В силу вступает естественный отбор, а я умываю руки, пью чай и сажусь за книжки. Хочешь чаю, Бориска?

– Посмотри, то ли взял.

Кошка выбралась из коробки и теперь вынюхивала что-то из щели в полу.

– Узел не развязывается.

Борис развязал.

– Чижонок, Тропинин, Вилли. А Матюшкин, биология?

– Не было в библиотеке. Может быть, завтра.

Стук, дробный, деревянный, рассыпался по вагону. Кошка прыгала высоко, изворачивалась в воздухе и громко падала на пол. Гладкая, невзрачная, сейчас она вспушилась, стала другой. Сильной и большой. На миг она замерла, выгнув дугой спину, и – прыгнула опять.

– Валерианку не проливали? – Борис отшатнулся от лапы с выпущенными когтями.

– Не вздумай трогать, расцарапает. – Лена показала руку с желтыми йодными полосами. – Послеродовой психоз, вот что это.

– Сдурела просто твоя Мурка. Эй, Мурка, тише. – Но кошка продолжала скакать перед коробом.

– Я думал, кошки всегда падают на четыре лапы.

Мурка рухнула на бок, подобрав задние лапы к брюху, перекатилась на другой, вскочила и зашипела коротко, резко. Из приоткрытой пасти выглядывал язычок, липкая слюна тонкой ниткой спускалась на пол.

– Послушай, а она не бешеная?

– Во-первых, Мурка привита. Во-вторых…

Вагончик качнулся. Лавлинский стоял на пороге.

– Какой гость! Что же ты, доня, чайник не ставишь?

– Я на минуту, Анатолий Валерьевич. Книги занес из библиотеки.

– Зачем, Лена, человека утруждаешь? Я завтра буду в городе, да и сама могла бы…

Кошка впрыгнула обратно в ящик.

– Я пойду. До свидания.

– Жаль, жаль. Раз спешишь – иди. А ты, Лена, учи, экзамены на хвосте.

Сумерки созрели, и окна вагончиков теперь – светили. Перекошенные квадраты лежали вокруг, прорехи тьмы на земле, но вот Витек врубил прожектора, и опять стало зорко, просто, казенный свет окрасил все одинаковой казенной краской.

Скучно.

* * *

Пока старый ламповый «Рекорд» разогревался, зоотехник Долгих сооружал бутерброд. Одним пивом сыт не будешь. Крохотный холодильничек не успел проморозить кусок, и колбаса резалась легко, мягко. Толстый, в палец, кружок розовой, свежей, сегодняшней. И хлебца.

Долгих сел перед телевизором, открыл бутылку пива, ни теплого, ни холодного, как он любил. По экрану поскакали лошадки, ну что, новости сегодня или так, новостишки?

Отхлебнув пива, он потянулся за бутербродом. Эй, эй, что за шутки? На тарелке лежала надкушенная горбушка и – ничего. Да и горбушку – когда успел откусить?

Он пошарил языком за щеками. Вроде съел, а вроде и не съел. Вот какая колбаса пошла.

Телесимпатяшка с третьей попытки одолела «престидижитационную экономику». То ли раньше – год решающий, год определяющий.

Он встал с расшатанного стула, давно пора заменить, да привык, и денег нет; вернулся к холодильнику. Еще кружочек, колесико русской истории. А хлеба не надо.

Дикторша умоляла не собирать грибы, стращала цифрами отравившихся насмерть. Да уж…

Косые полосы заполнили экран, старомодный, углы округлены. Зоотехник отыскал ручку «частота строк», покрутил. Полосы стали у́же, но злее, за ними совсем ничего не разглядеть. Телевизор старый, а помехи каждый раз новые. Вертай взад, перечница.

Наконец картинка прояснилась. Ты еще бодрый старик, «Рекорд-64».

– И о погоде: на европейской территории России…

Долгих озадаченно смотрел на левую руку. Ну, это, брат, совсем… того…

Он понюхал пальцы, тщательно проинспектировал рот, поковырял ногтем указательного пальца в зубах. Съел, съел, убеждал застрявший в кариозном дупле кусочек мяса. Бравые футболисты плели паутину хитроумной атаки по всему полю, а он все недоверчиво смотрел то на пустую руку, то на тарелку с надкушенным хлебом.

* * *

Копия была скверной. Нечеткие фигуры роботов сражались на экране – Злодей и Перековавшийся.

– Бред. – Ли отодвинул стул.

– Скоро конец. – Валентина Семеновна попыталась удержать мужа.

– Нет, я пойду. – Директор вышел из кают-компании, не деленного на отсеки вагончика, где раньше проводились политзанятия и ленинские часы, а теперь вечерами гоняли видак, коллективную собственность.

Дверь за Ли захлопнулась, дребезжа растянутой пружиной, и мухи, дотоле мирно сидевшие на низком потолке, заметались по салону, забивая и без того неразборчивый голос переводчика.

– Жаль, Сансаныч ушел, – вздохнул Витек.

– Что так? – Борису тоже надоело кино. В пятый раз смотрят. А Лихе нравится.

– При нем мухи не летают. С утра замечаю, как войдет куда, ни одна насекомая не шелохнет. Уважают.

– Тихо, галерка, – шикнул главмех.

Фильм подходил к концу, уже кипели котлы чугунные, готовясь принять зарвавшегося Злодея, и Витек замолчал.

Хотите мух слушать – слушайте.

* * *

Вагончик-«берлога» оживал ночью – всегда. На ветер, дождь, вёдро он отзывался одинаково, сиротливым скулежом брошенного недельного щенка. Днем он примолкал, бодрясь и надеясь, но ночью опять накатывали потерянность и одиночество.

Борису мешал не скрип – что скрип после общаги, колыбельная, – а вонь. Вонища. Ничего, стерпится, не фон-барон, кровей народных, здоровых.

Он сидел на узкой койке крохотного купе, за тонкой перегородкой ворочался Витек, хорошо, не храпит, а снаружи нет-нет да и взрыкнет какая-нибудь зверюга.

Голова – аспириновая: ясная, но скучная. Навеселился вволю. В синем углу ринга кандидат в мастера спорта Борис Маликов, спортобщество «Буревестник», провел восемнадцать боев, победил в восемнадцати. Зато в девятнадцатом проиграл за все разы – нокаутом, с хрустом, сутки на аппаратном дыхании, месяц на больничной койке, весьма академический отпуск, гуляй, студент, веселись дальше. А общага на ремонте, устраивайтесь, где можете, тут теперь офисы будут, институту деньги нужны.

После больницы с головой стали твориться чудные дела. Словно занимал ее кто-то на время без спросу, а возвращал – и находил он себя в самых неожиданных местах: в кино, библиотеке, а то за городом, в лесу, с авоськой, полной ломких больших сыроежек. Последствия черепно-мозговой травмы, пти-маль по-врачебному, прописали доктора таблетки, успевай выворачивать карманы. Работа подвернулась небогатая, но с жильем, фанерным купе в вагоне передвижного зооцирка.

Жалеть себя – утомительно и непродуктивно. Сна все равно нет. Пойти поискать?

Он открыл дверь. Ночь сизая, светлая, черна лишь земля в тени вагончиков.

Ноги лизнул холодок. Словно удав прополз в вагончик. Борис поежился, настолько ясно представилось. К счастью, у нас удавы не ползают. Сердце стучит, колотится. Чаю меньше нужно на ночь пить.

У забора – шум. Он подошел. Кошка пыталась влезть, когтя гладкие доски.

– Мурка, куда это ты?

Кошка пошла вдоль забора, примеряя новое место.

– Кис-кис!

Глаза сверкнули слюдяно, а котенок, которого она несла в пасти, пискнул негодующе. Подбежав к воротам, Мурка нырнула в брешь.

– Мурка. – Борис звал ее, выйдя наружу, но в бурьяне пустыря мог бы спрятаться и лев, рык которого долетал до стен многоэтажек в полуверсте. Но зачем льву прятаться?

Он поискал еще. Нет, убежала. Куда, от кого? Нога наступила на ком земли. Лихой ров. Накопал директор утром. Думает, станет суше в зверинце. Хорошо бы.

Он прошел вдоль дренажной канавы. Все равно не спится.

Была б гармонь – заиграл бы одиноко. Кабы умел в придачу. А это что?

На оборванном конце кабеля надулся фиолетовый огонек, слетел вниз и растворился в земле.

Краник не до конца завернули. Утечка электричества. Еще тряхнет.

Не отводя от кабеля глаз, он попятился. Минута, другая, и новый огонек затлел на расплетенных жилах.

Цветет электрический папоротник. Его время. Назад, назад, в берлогу. Сны, поди, заждались. Где там Бориска, чего еще ждет?

Едва он встал на ступеньку, как с крыш вагончиков, ферм прожекторов, крон деревьев всполошенно поднялись вороны – сотнями, стаей, дружно вспарывая крыльями воздух южной ночи. Смятенные абрисы то и дело затмевали полную, тяжелую луну. Невидимо покружив в небе, стая потянулась к городу, грай замолкал вдали над чемоданами многоэтажек. Новую кормушку ищут? Дуры. Днем поискать надо, когда светло. И где найдут, помойка – тайга нищих, скорее сами супчик облагородят. Наваристые-c, ваше превосходительство, даром пернатые-c.

Узкий, на ширину плеч, коридорчик; тамбур для бережения тепла зимой, летом же – для отработки навыков ориентации в темноте. Свет, падавший из окошка, выдает тень за порожек, а порожек за тень. Больно даже обутому, а босому? Пошел черт по бочкам, как маменька говаривает.

Включив лампочку, он взял книгу. Неделю как читает, а дальше семнадцатой страницы не ушел. Почитаем, состоятельные кроты.

Шаги за стеной. Кот бродит вокруг хозяйской сметаны, разлитой по мелким блюдечкам общепитовского фаянса.

Борис перелистнул страницу. Ничего не понять. Имена, кликухи по восемь на абзац. Телефонная книга, а не детектив. Вечер с телефонной книгой – что может быть прекраснее? Поздний вечер. Ночь. Июльская ночь.

Лампочка в вывороченном из гнезда патроне, груша-дичок детской загадки, засветила до рези в глазах. Крохотная Новая созвездия Берлоги.

Шаги приблизились и стихли. Дышит кто-то жадно, шумно, словно придурок под окнами женского общежития. Или все ветер да скрип вагона?

Борис привстал, откинул занавеску. Разве что увидишь? Он приблизил лицо к стеклу, скорее коричневому, чем черному из-за отражающейся в нем каморки. Право, сквозь взбулгаченную лужу антиподов разглядеть легче. Во мраке, сливаясь с ним до неразличимости, не виднелась, скорее – угадывалась образина, заросшая коротким сивым волосом по самые глаза.

Пустое. Чушь поросячья. Спать надо вовремя ложиться тем, кто на голову слаб.

Он погасил свет, постоял. Никого там нет, конечно. За окном то есть. Борис полез в изголовье койки, отыскивая наушники плеера, натянул их на голову, нажал клавишу. Слабенькие батарейки едва тянули, отчего голос Высоцкого сползал на вязкое, тягучее завывание. Еще чуть-чуть, и плеер смолк. Концерт окончен, сели батарейки. Издохли.

Футляр кассеты упал на пол. Борис зажег спичку, наклонился, а когда распрямился, в окне светились рядышком два вишневых уголька.

Спичка, догорев, обожгла пальцы, и только тогда Борис метнулся к окну, опустил раму и наполовину высунулся наружу.

Никогошеньки нет. Шалят нервишки у Шифмана Мишки.

Жесткая, неподатливая койка у́же игольного ушка, и пройти по ней в сон можно лишь ползком, вжимаясь животом и цепляясь руками за края, иначе сорвешься и упадешь в пропасть бессонницы.

Рука сама отыскала лист таблеток, выдавила одну, вторую, третью. Ладно, с завтрашнего дня по полтаблеточки долой. На снижение пора. На посадку.

* * *

Сердце трепыхалось крысюком, сдуру угодившим в силок, нерасчетливо, бестолково, впустую тратя скудные силенки. Плотник поднял голову с лежака, прислушался. Ни суеты, ни привычной ругани побудки. Помстилось. И не заснуть ведь! Храпы, всхлипывания, сонные причитания – бульбушки жидкой похлебки. Вскипела, вскипела. Черпаком в миску – плюх! Только брызги успевай корочкой подчищать, пока стынет.

Шершавая неструганая доска перегородки тихонько скрипнула, когда он привалился к ней спиной. Теплая, сухая, не промозглый камень погреба. Зато на камне копилась влага густых смрадных паров, крохотные капли, которые он с бабкой в очередь искали по стенам погреба. За несчетные дни он вызубрил каждую трещинку, каждый уголок клади, у него было заветное местечко, куда бабка не могла добраться, он вылизывал камень досуха, досуха, потому что рот, язык тлели, будь деревянные, занялись бы от нестерпимого зноя жажды. Бабка в конце концов не выдержала, выползла наверх, под небо, приоткрыв на миг крышку, и сразу воздух стал дымным, пепельным, поначалу даже приятным и вкусным. Бабки он больше не видел и злился на нее, потому что камни сразу стали суше, с одного какой пар, горе…

Плотник застонал. Все в прошлом, далеко. Сейчас он свободный, вольный человек, подлечили, поучили, пособие назначили – живи! Что люди не верят, дурачком считают, так не со зла. По неразумности. По его неразумности, советовали же молчать. Нет, город не по нем. И остальные деревенские так же думают, письма пишут. Надо опять собраться колхозом, власти не откажут. Если по-хорошему, такую жизнь можно устроить…

Плотник лежал, улыбался, мечтая о колхозной жизни, – до самого утра.

* * *

– Учти, для хищника ты не враг, а источник еды. Кто будет ссориться с источником еды? И если зверь накормлен, а кормишь его ты, он тебя терпит. Кормить вовремя и по рациону – твоя индивидуальная техника безопасности, – Лавлинский стоял с Борисом у ряда кошачьих. – Но у нас есть звери цирковые, побывавшие в работе. Это – другое дело. Зверь глуп, но хитер. Он бывает злым, но не бывает добрым. Он может ненавидеть человека, но не может любить. Он должен бояться тебя, бояться настолько, чтобы притворяться добрым, смирным и ласковым. Поэтому всегда будь начеку. Никогда не замахивайся попусту. Решил бить – бей, больно и сильно. Зверь должен знать, что человек – главный.

– Уж и бить…

– Зря не бей. Но спуску давать не моги. Учти, после тебя с ним тоже будут люди работать, зверь должен знать, что ему дозволено, а что – никогда… Но хищника опасаешься инстинктивно, это помогает. А вот рогатые да копытные – от них больше всего нашего брата страдает. Особенно тут, в зверинце. Запахи для козла или антилопы стоят страшные, врагов у них в природе тьма, вот и ты для них враг. А лягнуть та же зебра может – ого! – Он поморщился, рука невольно прикрыла живот. – В общем, на одного служителя, задранного хищниками, приходится десять, убитых травоядными.

Если Лавлинский и шутил, Борис все равно поверил. Хруст гравия заставил вздрогнуть. Никак кто-то в пьяном кураже хочет дернуть тигра за хвост. Соблазнительно. Лежит плюшевый зверюга, дремлет у самого края клетки.

Но нет, это директор.

– Александр Александрович, он кормлен, кормлен, – зачастил Борис, но Ли, не слушая, сунул сквозь прутья кус мяса – парного, кровь капает.

Ирбис задрожал, как котенок после купания, целиком, от усов до хвоста. Вода в алюминиевом тазике на полу клетки покрылась рябью. Прыжок – и барс с размаху ударился о решетку.

Борис дернулся:

– Пойми вас…

Еще пара прыжков – и словно воздух выпустили из резиновой игрушки: ирбис лег, уронил голову на лапы, нетронутое мясо валялось в стороне, а по дну клетки растекалась лужа из перевернутого таза.

Ли, так ничего и не сказав, развернулся и, придерживаясь ограды, побрел в сторону служебного двора.

Борис оглянулся на Лавлинского. Тот двумя пальцами мял выбритый до атласной глади подбородок, впервые не выказывая желания поучать и наставлять ученика.

* * *

Больной не крепился, отнюдь, стоило боли вернуться, и он орал – громко, натужно, лицо багровело, наливаясь венозной кровью, и звук мотора с трудом пробивался сквозь дикий ор. Минута – и боль отступала, краснота лица сменялась бледностью, и мелкие капельки пота собирались на висках и лбу.

Фельдшер следил за часами. Приступы повторялись через пятнадцать минут. Успеют сесть до следующего, нет? Он загадал, поспорил сам с собою.

Старый Ан-2 летел налегке, с одним больным. Обычно санавиация была оказией, с которой в город отправляли и просто нуждавшихся в переводе больных, и командировочных, не набирали в одном районе – подсаживались в другом, порой, как огурцы в банке, ступить некуда. Но не сегодня.

Фельдшер заглянул к летчикам:

– Скоро?

– Маленько погодить придется. Три борта перед нами в очередь на посадку. «Скорая» в порту наготове, ждет, как сядем, сразу хвать больного и с сиреной – до операционного стола.

Фельдшер вернулся в салон. Солнце светило слева, толстые лучи-балясины из иллюминаторов поползли, заскользили по проходу – самолет разворачивался.

– Сейчас сядем, – ободрил фельдшер больного и выглянул в иллюминатор. Метров девятьсот до земли, видны машины, трамвай, зверинец, крохотный верблюд, а рядом со зверинцем расплылось пятно. Трава ли цвет поменяла, мешок цемента ветер раздул, а – видно: зелень сталью отливает, почти идеальный круг. Снять бы и в журнал послать фотодокумент – вдруг НЛО садился. Везде пришельцы побывали, из Воронежа и не улетают, а здесь их нет. Несправедливо.

Стон больного, предвестник колики, отвлек фельдшера.

Проспорил пачку «Мальборо» – утешает: себе. Фельдшер поспешил к кричащему, и последующие минуты полностью вытеснили из головы трамвай, зооцирк и непонятный круг на земле. Мало ли сверху странного видел за десять лет в санавиации, всего и не упомнишь. Кишечная непроходимость штука запутанная, чем кончится – неизвестно.

* * *

Кабинет, вернее, кабинетишко, каморка, никогда и не бывший просторным, сейчас стал особенно, нестерпимо тесным.

Ли распустил галстук, а потом снял совсем, расстегнул пару пуговиц рубахи. Вовремя – за окном мелькнуло знакомое лицо. Пальцы скрючились, судорожно смяли бумажный лист.

– Свободен? – Дверь распахнулась широко, со стуком, и вошедший атлет, шароварный мальчик, уверенно сел напротив Ли. – Как делишки, браток?

– Вашими молитвами, – процедил директор. Ящик стола заело, надо пазы мылом протереть. – Держите. – Он вытащил коричневый, плотной бумаги конверт.

Курьер лениво потянулся за ним, подержал, прикидывая на вес, не раскрывая.

– Мало.

– Как договаривались. – Ли сцепил руки, хрустнул суставами.

– То – за охрану. А сейчас мы страхуем вас от падежа.

– От чего? – Руки не слушались, и он опустил их под стол.

– Боимся, заболеть могут ваши зверюшки. Лечение, чай, дорого обойдется, вдруг даже за бугор отправлять придется, расходы. Вот мы и страхуем. Лечение – оно дорогое.

– Дорогое, – подтвердил Ли. Ему стали безразличны деньги – и эти, и другие, и все деньги мира. – Мало – значит мало. – Спокойно, скульптурной рукой он забрал конверт. – Будем считать, что ваши услуги нам не по средствам.

– Не понял. – Курьер навис над столом, упираясь кулаками в когда-то полированную поверхность.

– Поймешь. – Ли ухватил его за ворот куртки – кожаной, прочной, потянул.

– Я… Я ничего… я ведь только передать… – забормотал атлет, не решаясь отпрянуть, высвободиться. Глаза сами ушли вниз, избегая взгляда Ли. Только так и спастись.

Сколько это длилось? Минуту? Секунду? Ли оттолкнул его. Наконец.

– Исчезни.

Атлет, пятясь, искал выход, чувствуя, как расползается по бедрам сырое тепло.

Живой.

* * *

Хотелось встать, потянуться, заварить чайку, душистого, цветочного, но Валентина Семеновна Ли сдержалась. Делать премию – не дрова колоть, перерыв не в облегчение, можно выпасть из ритма четких чисел. Мелочевка, разумеется, детишкам на молочишко, на пирожки, но коллектив это ценит, а суммы, черные на сером, едва вмещаются в окошке калькулятора. Раньше-то совсем уж ерундой приходилось заниматься, билеты каруселью пускать, по второму, третьему разу для навара, наварчика для самоварчика, счет хватало, трех-четырех прутиков, костяшку вправо, костяшку влево, щелк да щелк, сумочка получалась, туфельки, платье, месяц в Сочи – это уже потом, когда замуж вышла и главной стала среди трех девочек-бухгалтерш, сидели все рядышком, в этом же вагончике – в Кишиневе, Туле, Воронеже, куда заносила разгульная жизнь кочующего зверинца. Пора и осесть, не девочка больше. Одна осталась из трех, а забот вдесятеро прибавилось. Ну, дом строит, «восьмерка» у матери в гараже ждет, скучает, а радости меньше, чем от туфелек прежде.

Когда (она суеверно постучала по столу), если большие деньги придут, чтобы на одни проценты жить можно, станет ли теплее? Нужно помощницу брать, кусочком поделиться, самым малым. Ртов на куски много, никуда от этого не деться, не бывает – в одиночку все слопать, иногда разве, а все время – как же. Ли, дурачок, топорщится, не понимает дела. Фокус не в том, чтобы в одиночку, главное, чтобы при дележе на твоем куске торта розочка оказалась, лучше – две. И чтобы куски шли один за другим, часто и много. И локотками под дых, под дых не забывать, на всех корыто не рассчитано, само собой.

* * *

Хрястать – есть. Хрять – бежать.

Президент отложил «Словарь воровского языка», коротко рассмеялся, представляя, как где-нибудь на нарах пахан зубрит «лизинг», «бартер», «фьючерс». Ни к чему это все.

По коридору протопал Комод. Скучно бедолаге, остальные в разгоне, на инкассации. Сегодня нужно решать, что со зверинцем, брать или прикупить еще один магазин. Думать быстрее, пока не расползлась информация, отбирать всегда труднее. Шпана шпаной и остается, всю жизнь урывать, на той же инкассации. А это – Эпизод. Накопление капитала. Не вычитать след, а множить, жизнь не спринт от скока до нар, а марафон.

Зазвенел далекий звонок. Президент глянул на экран монитора. У двери топтался Мирон, инкассатор. Ну, что принес кукушонок в клювике отцу-президенту, чем откормит?

Комод заводил инкассатора в кабинет, а на дисплее уже мерцали данные по зооцирку, дебет-кредит, нетто-брутто.

– Итак? – Президент достал сигару – толстую, короткую, золоченой гильотинкой отсек кончик, ритуал, имидж, и только затем посмотрел на Мирона. – Итак?

– Отказались. – Глазенки инкассатора бегали, что у мальца, проигравшего в пристенок хлебные деньги.

– Отказались? – Обрезанная сигара вернулась в ящик.

– Нет, говорят, и все тут.

– Нет? – Президент прищурился. Другой имидж (про себя он произносил «имиж». Общественная работа с первого курса, столько времени отняла – от учебы, книг, смешно вспомнить, наукой хотел заниматься. «Американская поэзия девятнадцатого века», гуманитарий драный. А общественная работа многое дала, теперь как пригодилось!). – Нет?

– Это он сказал, он, – зачастил Мирон, – директор, с китайской фамилией который.

– Моим парням «нет» не говорят, Мироша. Так уж получилось, что не говорят. Поработали парни, заслужили уважение. А тебе вдруг отказали. Нехорошо. Или ты уже не мой парень?

– Я, как вы велели, объявил, вырос налог, а он ни в какую.

– Плохо объявил, значит. Неубедительно. Подрываешь репутацию фирмы. Не ты ее создавал, не тебе ее и рушить, Мироша.

– Я… Я его…

– Уж постарайся, милый.

– Он не в себе был, директор. На колесах или ширнул чего. Бешеный.

– Плохо, Мироша. Выходит, забоялся мужика. Ладно, найдем работу по силам. У них девчонка работает, верно?

– Верно.

– Скучно ей. Поедешь… Ну, с Серым, усадишь в машину, покатаешь, развлечешь. Незабываемое впечатление создашь, понял? А потом отпустишь.

– Когда? Когда выполнять?

– Сейчас. – И Комоду: – Скажи Серому, чтобы поставил свежий номер на машину. Обязан работать один Мирон. Серый – по желанию. Не калечить. Всем, кто вернется, – не расходиться. Деньги примешь сам, потом отчитаешься.

Президент прошелся по кабинету. Уборщицу нужно нанимать или наряды давать. Иначе запаршивеем, в тараканник превратимся, в сортир.

Он носком туфли откинул окурок под шкаф.

Итак: Ли отказался платить налог. Собственно, этого и добивались, но не так же быстро, ждали, два-три скачка потерпит, пока не поймет – беспредел. Следовательно, либо он, Ли, считает себя крутым, что пустяк, обломаем, либо, хуже, левобережная контора пытается прибрать зооцирк себе. Драчка, кровь – дело не прибыльное, опять же на отмазку средства, а капитал тратить жалко. С другой стороны, если перебить конкурента серьезно, в перспективе все быстро окупится. Посчитаем, скалькулируем, спланируем. Капитализм, как и социализм, – это учет. Учет и контроль.

* * *

Зоотехник на цыпочках шел вдоль барьера, а рога следили за ним, словно зенитная установка. Враг не пройдет, и все тут.

– Опомнись, не декабрь нынче, июнь, – принялся увещевать бородатого козла зоотехник. Дважды пробовал войти в вольер, а этот старый дурак оба раза пытался проткнуть его своими дурацкими рогами. – Дождешься, вспорю брюхо, узнаем, чего стоят твои хваленые безоары, на сколько потянут. Восточная медицина сейчас в моде, берегись. – Но козел лишь презрительно потряхивал бородой. Нет, не гон у него преждевременный, просто извелась скотина, психует. Бромом его, бромчиком. Попьет брому и расчумеет, день канту – год жизни, истинно говорю вам.

Тяжелое утро. То барс в истерике, то гепард, рысь вон выкобенивается, жрать не хочет, красный волк ошалел, а теперь и козел закозлился. В отпуск пора, в отпуск. И зверью, оно ведь тоже – работает, не зря хряпу переводит.

Вон, в пятьдесят третьем лев подох, три представления в день давал, на кого свалили? На него, Семена Семеновича Долгих. Преступная халатность, не уберег народное имущество, до амнистии два месяца СИЗО, плюс язва желудка, мерси боку. Язва-то зажила. А ни в цирк больше не брали, ни в зоопарк приличный, пришлось со зверинцами мотаться. Будет. Своей волей объявляется с обеда санитарный день. Полудень.

– Семен Семенович! – Билетерша окликнула негромко, а он вздрогнул. Нервы. Впрямь в отпуск нужно. – С вас на подарок Валентине Семеновне, у нее именины сегодня.

– А юбилей зооцирка?

– Не сомневайтесь, совместим два праздника, сумеем.

– Сколько ей, директорше? – Пальцы неохотно доставали деньги из кожаного кошелька. Не рассчитан кошелек на нынешние деньги.

– Тридцать.

– Тридцать?

– С хвостиком.

– Сорочьим?

– Павлиньим, Семен Семенович. Разве у женщины возраст главное? – И билетерша поспешила за новой жертвой. Правильно делает, зооцирк пускает корни, врастает, а она местная, возьмут на постоянную службу за примерное поведение.

Он вернул кошелек в глубокий брючный карман. Не спасло, что глубокий, неделя без пива впереди. Зато можно за счет профсоюза нахрюкаться, сегодня двадцать лет зооцирку. Ежели в одном месте убыток, в другом непременно прибыль образуется. Мудра природа.

* * *

Абзацы распадались на строчки, те – на слова, каждое вроде понятно, а вместе, одно за одним – нет. За ночь оглупела. Но слабость, робость, сомнения – исчезли со сном, напротив, бодрость переполняла тело, волосы утром искрили под зубьями гребня как никогда, каждая мышца просила движения, воли.

– На консультацию, Ленок, не опоздаешь? – Отец заглянул в дверь. – И кстати, кошку не видела?

Консультацию? Зачем? А, пройтись, развеяться.

– Поешь, я чай вскипятил, бутерброды приготовил.

Бутерброды? Чай? Лена подошла к столу крохотной кухоньки. Густо намазанный джем свисал с ломтей белого хлеба.

– Не хочется, – тошнота подступила и ушла.

– Волнуешься. Для экзаменов силы нужны, а в чем сила? В еде! – Лавлинский еще что-то говорил, но Лена, закинув сумку на плечо, вышла.

– Кошку, кошку не видела? – переспросил вдогонку Лавлинский, но, не дождавшись ответа, склонился над коробом. Куда подевалась? Одного котенка утащила, четверых оставила.

Земля – несла. Пружиня под ногами, она толкала вперед, вверх, – к чему автобус, трамвай, обманная, фальшивая скорость железа.

Она перескочила через канаву, сокращая путь, перескочила легко, комья глины, растрескавшиеся под солнцем, и не коснулись подошв битых кроссовок.

– Девушка, вам в город? Подвезу!

«Москвич», пыльный, невзрачный, а стекла зеркальные, как у лимузина. Дешевка, ублюдочный шик. Она шла дальше, раздумывая, не снять ли обувь.

– Садись, садись, ты молодая, времени не ценишь. – Водитель притормозил рядом. Тесная вонючая конура на колесах. Задняя дверца распахнулась, сильные пальцы сжали ее руку.

– Дураки. – Она резко оттолкнулась, прыгнула в салон машины, которая тут же тронулась, набирая ход.

* * *

Стекла, непрозрачные снаружи, и изнутри были не ахти. Мирон вертел головой, ерзая по сиденью, припадая то к левому, то к правому окошку.

– Не дергайся, мимо не проскочит. – Серый, водила, обернулся, ухмыляясь. – Станет трудно – кликни, завсегда готов корешу пособить.

Веселый, приблатненным прикидывается. Не нюхал параши, не кукарекал. До поры.

– Готовься, идет. – Серый вернулся к баранке.

Давай, Мирон, не подведи. Невезучих не любят, хватит утреннего облома, а в чем его вина?

Мирон взмок. Зря про утро вспомнил, руки-ноги и то обвисли. Он закусил губу, ярясь. Посчитаемся за утрешнее, сполна отплатим, и, распахнув дверцу, ухватил девчонку за руку и затащил внутрь. Легко, слишком легко.

Мирон опрокинулся на спину, девчонка навалилась на него, тяжелая, нога неудобно уперлась в сиденье, машину трясло на выбоинах, непруха, так ее, он попытался перевернуться, но дикая боль в шее заставила вскрикнуть, кусается, зараза, он ударил кулаком в бок, другой, третий раз, но зубы разомкнулись лишь затем, чтобы ухватить новый кусок, ухватить и рвать, он бил ее жестоко, спасая жизнь, но лопнуло что-то, и прямо на спинку сиденья ударила струя, алая, тугая, брызги, отлетая от дерматина, падали на лицо, на секунду он увидел глаза, желтые, с вертикальными щелями зрачков, как утром у директора, из последних сил он поджал ноги, уперся в живот девушке и вытолкнул ее наружу, хорошо, дверцу захлопнуть не успел как следует, ладонью он пытался зажать рану, зажать крепко-крепко, пусть трудно дышать, ничего, перетерпит, зато ни капли крови больше не утечет, но почему все меркнет, неужели кровь поднялась до окон?

* * *

Она лизнула ссадину, успокаивая боль. Волосы, тонкие пушковые волосы на руке полегли, сникли. Ушли. Лена огляделась. Платье порвано, в крови. Правда, цвет такой, что издали не разобрать. Но придется возвращаться. Возвращаться… Она нахмурилась. Слово не нравилось, отдавало нуждой, несвободой. С каждым шагом сила иссякала, покидала ее, проступала боль, ныли ушибы.

Незамеченная, она вернулась в вагончик, сняла платье, запихала поглубже в бельевой короб.

Ничего, это преходяще, последнее отступление. Она станет сильной, быстрой, взрывной – навсегда. Чуть-чуть подождать надо.

Совсем чуть-чуть.

* * *

– Ты мужчина! Мужчина! – Валентина Семеновна размахивала конвертом плотной коричневой бумаги. Чего больше в голосе – утверждения, обвинения? – и сама не знала.

Александр Александрович рассматривал жену внимательно, бесстрастно. Так цыпленок глядит на ползущую козявочку, увиденную впервые за короткую цыплячью жизнь, глядит, поворачивая голову то одним, то другим глазом, недоуменно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом тюк! – и нет козявочки.

– Почему ты не сказал, что должен подумать, собрать деньги, по крайней мере? – Она сбавила тон. Слегка. Потом наверстает.

– Бесполезно.

– Что бесполезно?

– Они не хотят части. Они хотят все. Нас – в сторону. – После каждой фразы директор замолкал на несколько секунд, жалея слова, скупясь.

– С чего ты взял?

– Знаю.

– Мудрец! – Валентина Семеновна швырнула конверт на стол, клапан раскрылся, и купюры разлетелись, новенькая крапленая колода шулерских карт. – Что с твоего знания!

Она постаралась успокоиться. Сделка висит на цепи, каждое звено которой – «да». «Да» управления, «да» ревизоров, «да» комитета охраны животных, и перед каждым «да» стояло «дай». Одно «нет», и цепь лопнет, оставив в итоге жирный ноль. Поэтому нужно срочно найти другое звено, дублирующее, крепящее.

Она пододвинула к себе телефон. Работает, и на том спасибо. Могли бы и порвать, «воздушка».

– Вас Валентина Семеновна беспокоит, из зооцирка… Я по поводу сегодняшнего… Муженек мой не с той ноги, видно, встал, ха-ха, с ним это иногда бывает… Надо обсудить, разве можно рубить сплеча… Уж я его проберу… Завтра? Вы позвоните? Обязательно, буду ждать… – Она положила трубку, порылась в сумочке, отыскивая записную книжку.

Опять крутить телефонный диск, опять говорить просяще, приторно:

– Да, да… Лучше поздно, чем никогда… Схлестнулись, с характером муж мой… Разумеется, обо всем можно договориться… На хорошее дело не жаль…

На этот раз она положила трубку бережно, будто – мина. Как и минер, деловой человек ошибается один раз. Иногда два. И дело лопнуло, начинай сызнова.

– Я зондировала левобережцев, конкурентов «Легалона». Будем покупать защиту у тех, если условия этих неприемлемы.

– Они неприемлемы, – отозвался муж.

– Прошу тебя, ничего сам не делай. Ни-че-го!

Ли помолчал, только нижнее веко справа задергалось, забилось в такт сердцу. Чувствительный! Валентина Семеновна громко щелкнула замочком сумочки, еще громче хлопнула дверью, но досада не проходила. Она не верила в возможность договориться с «Легалоном».

Дурачье, думают, управы на них нет, на беспредел пошли. Хлопот прибавится, но свет не без жадных людей, отбиться можно. Другое хуже – хотя Ли и смолчал, она не верила, что последнее слово осталось за ней. Не так он смолчал.

Не так.

* * *

Три параллельных аппарата на одной линии – у Ли, у Лихи и у него доводили порой до зубовного скрежета. Но не сегодня. Главмех смотрел на телефон в раздумье. Повторять ошибку директорши, вести разговор отсюда, где сними трубку – подслушаешь, покорнейше благодарю. Придется отлучиться в город. Кстати, и дело есть. Или завтра позвонить? Нет, завтра появятся завтрашние дела, а это – сегодняшнее.

* * *

– А куда мне было его деть? Выбросить? – Серый оправдывался, но – с дерзинкой, мол, не дави, не спужаешь, сам докажи, каков в деле.

– Прямиком сюда, значит? – Президент сдержался. Карнеги прав, гнев должен быть конструктивным. Всему свое время.

– Ну да! Затащил он ее, мое дело – рулить, уносить колеса, а он как захрипит, из машины девку вытолкнул и лежит, булькает. Пока я остановился, вся кровь из него и вытекла. Я думаю, сплавить «Москвича» нужно, помыть, почистить и сплавить. Там крови этой…

Президент представил виденную в гараже машину и Мирона, скрюченного, с перегрызенным горлом, перегрызенным точно и аккуратно, с разорванными, зияющими пустыми просветами артериями. Никакой Склифософский не требовался. Гробовщик нужен. Но Мирон и гробовщика не заслужил.

А девчонка – огонь, ацетиленовый, жгучий. Жалко гасить. Но придется. Не из-за Мирона, что Мирон, дрянь, вечная шестерка, хуже – убыток. Организация не должна, не может позволить оставлять безнаказанной даже и эту никчемную смерть, иначе раздавят моментально. Уже, наверное, слушок пополз – зооцирк отказался от страховки, вон и Мирона чикнули, как мышонка. Завтра стоящие ребята сами уйдут, а нестоящих уличные лоточники по проспекту гонять станут в пинки.

Зазвонил телефон, он поднял трубку, оборвав Серого на полуслове. Зооцирк. Мириться хотят. Опоздали, голубки. Сейчас не о деньгах забота. Об организации.

– Лады, – пообещал он. Пусть понадеются, полезно. Позвал Комода: – Машину почистить на совесть и отогнать Арсену, пусть сегодня же сплавит. Мирону похорон с музыкой не будет, закопать в дальних садах. – Он специально вдавался даже в третьестепенные детали, куда тело уложить – в пластиковый черный мешок, на чем везти, где вырыть яму, какое дерево посадить сверху, – оттягивая момент принятия настоящего решения.

Комод с водилой ушли. В кресле не сиделось, рассохший паркет под ногами трещал давлеными кедровыми орешками. Надо переходить в другую лигу, новый класс, прима, в особняке – ремонт по высшему разряду, шведскую мебель, набрать новых людей, умных, с упором на чистые дела, без убыточной уголовщины. Но для этого, вот парадокс, нужно пройти через большую акцию, раз и навсегда отбить охоту становиться поперек, отбить вместе с почками – любому. Так что и неплохо с зооцирком, пусть артачатся. Это не причина акции. Повод.

Опять зазвенел телефон, на этот раз стукач зооцирковский. Торопится стать незаменимым. Молодец, молодец. К левобережцам, значит, хотят, под их руку. Чему быть, тому и придется быть.

Он позвал Комода, и, когда тот расслабленно, с ленцой вошел в кабинет, стегнул двумя словами:

– Акция. Сегодня.

* * *

Вымытость – состояние души и тела, состояние быстропреходящее, но счастливое. Волосы пушистые, шелковистые, пахнут засахаренными лимонами из банки в углу буфета, за пустыми, пыльными даже на ощупь, трехлитровками, выставленными в первый ряд ради маскировки. Съедены давно те лимончики, пусто на полке, шарь, не шарь…

Борис лениво слонялся по безлюдному зооцирку. Белый медведь мотал башкой, переминаясь с лапы на лапу, попугай, сиречь красная ворона, что при народе как кино семнадцатого года, орал дурака на неделю вперед, питон недвижно лежал под бронированным стеклом террариума, а что не лежать, чучело и есть чучело, самое удивительное, что зеваки нет-нет да и заметят: «Шевельнулся!»

Санитарный вечер. По случаю праздника, юбилея. Чистим, прихорашиваемся, отдыхаем, насколько возможно. Жвачным дадено жвачное, хищным – хищное.

Зоотехник колдовал у клетки ирбиса. Совал сквозь прутья решетки то один, то другой кусок мяса на длинной палке, но зверь забился в угол и наживку не брал.

Борис повернулся назад. Суета неисчерпаема: подай, принеси, убери, а он – вымытый.

Имеет право.

* * *

Самовар на стенках коробки смотрелся шикарно: блестящий, серебристый, порождение внеземной цивилизации. Тула, конец второго тысячелетия, завод «Штамп», клепанный в порядке конверсии из обрезков каких-то ракет очень средней дальности. Воткнешь вилку в розетку, а он как засвистит: «Протяжка один! Протяжка два! Поехали!»

Главмех, обеими руками держа перед собой коробку, бедром прихлопнул дверцу машины. Подарок деньрожденный нашей дорогой и любимой Лихе. Не буди Лиху, пока она тиха. Небось, хрусталя ждет: баба, она и в директоршах баба. Приучена с детства – ценнее хрусталя ничего нет, хрусталь, да ковры, да книги еще, корешок к корешку, спрессованные до распирания шкафа полированной румынской стенки «Беатриче».

Некрасов взошел на порожек отсека зоотехника, тому подносить подарок от верноподданного коллектива. Старейшина, рядом с ним и Лиха – дева юная.

– Тук-тук! – сказал он громко. Спит, спит старейшина, силу копит, любит вздремнуть часок, с трех до четырех, зоотехнический час, вату в уши и на боковую. Зато потом до позднего вечера опять живчик. Сегодня особо старается, мечтает объесть неразумных корейцев. Они такие же корейцы, как зоотехник – папа римский. И такие же неразумные.

Главмех пробирался по узкому проходу, самовар хоть и невелик, но мешал. Дряхленький вагончик, доведись опять переезжать, мы все развалимся с таким подвижным фондом безо всякой Беловежской пущи, ресурс трижды выработан, держится его, главмеха, кровью, потом и слезами. Нервами. А нынче – побоку.

Он не удержался, поскользнулся, сел звучно, смачно. Коробка ударилась о стену и упала, жалобно звякнула крышка самовара. Жаль, не хрусталь, эх, жаль!

Главмех осмотрелся. Да, порезвился зоотехник, обездолил бедных больных обезьянок, старец. В тихом омуте водятся такие.

Он поднял коробку, поставил на неубранный стол. Нехай! Глядя под ноги (повторение – мать дураков), он покинул купе. Это станция какая? А с платформы говорят: это город Ленинград. Тю-тю, Ленинград, едешь – не доедешь.

На выходе на него налетел зоотехник.

– Семен Семеныч, я там подарочек оставил – для нашей глубокоуважаемой Валентины Семеновны. Я купил, вам всучать, то есть вручать.

– Вручу, – согласился покорно Долгих.

– Как зверята?

– Утром чудили, но сейчас успокаиваются. К перемене погоды, завтра грозу ждите могучую.

– Радио слушали?

– Зачем радио, у меня живых барометров полон зооцирк.

Забавляется старик. Объел макак и забавляется.

Пока главмех загонял машину под навес, Долгих оставался на пороге, не торопясь внутрь. Сегодня койка не манила, запах старой пластмассы надоел до тошноты. Гадюшник.

Он открыл купе и замер:

– Это кто же… Зачем… Ах, шкоды, шкоды…

Пол, стол, койка были усеяны золотой банановой кожурой. Брезгливо, двумя пальцами он поднял ошметок с пола и, вздыхая, побрел за помойным ведром.

* * *

Ручка открывалки напоминала другую, тоже черную и гладкую. Аппарат обычно хранился за бельем в шкафу, обернутый серой холстиной. Тяжелый, налитой, и нести его приходилось осторожно, словно по ледяной дорожке, – мелкими шажками и ступая на всю подошву.

Крышка поднималась с негромким щелчком, и фарфоровый болванчик, потесненный с привычного места, кивал одобрительно, узкие губы расползались догадливой усмешкой. Мимо, к объекту прошел человек, и нужно было срочно сообщить «туда». Что за объект и где это туда, она не знала, да и не хотела знать. Спокойнее. Служба не тяжкая, живи себе и живи, привечай путников, расспрашивай, водицы дай испить, чего проще. А природа, а воздух! Как награда, не Джезказган…

Золоченые штырьки входили в гнезда «земля», «антенна», стрелки замирали в зеленом секторе шкалы, оставалось закрыть глаза, слушая музыку крысиного писка, рука сама порхала над ключом передатчика, куда летят радиоволны, кто их принимает – не важно, для нее это было общение с Ним, слияние в крещендо морзянки, и, когда в ответ долетали скупые сигналы подтверждения, она откидывалась на стуле в изнеможении, опустошенная, бессильная, но – счастливая.

Ушло. Все ушло. Все ушло напрасно.

Банка скользнула из-под руки и, вращаясь на выпуклых стеклянных боках, перекатилась к краю стола, откуда и упала, продолжая кувыркаться.

Билетерша ахнула, но Лена, до последнего мига завороженно смотревшая игру солнца на стекле, мягко шагнула, наклонилась и перехватила банку у самого пола.

– Востра! – Билетерша приняла банку и теперь уже без мечтательства, без пустых воспоминаний открыла ее, узкой десертной ложкой вычерпала майонез, обильно заливая им крошево. Салат, да… Салат.

Она оглядела стол. Попируем. Вдвоем с Леночкой управились, третья женщина, готовщица кормов, неделю болеет. Правда, есть еще Валентина Семеновна, директорша, да ей не с руки.

* * *

Чемодан, мягкий, гладкий, худел на глазах. Ненадеванная рубаха, костюм, туфли, обернутые тончайшей бумагой, носки, все дареное, береглось до случая. Им всем тогда подобрали одежку, на каждый день и, вот как эту, – на праздник.

Плотник сидел у раскрытого и поставленного на койку чемодана, разложенная одежда в крохотном купе казалась ошибкой, случайной находкой.

Он пощупал подкладку костюма, чмокнул губами. Хороша она или дурна – трудно понять. Раз только видел, как мать оценивала отрез, себе брала – мяла, подносила к лицу, нюхала, так же двигала губами в раздумье, пока, перебрав несколько штук, решилась, отвернулась, доставая из-за пазухи узелок с деньгами. Запах магазина помнился, навсегда остался запахом довольства, красоты. У него тоже была денежка, с шахтером, тетка дала на мороженое, но он так и не потратил ее, сберег, как сберегла отрез и мать, не пошив ни платья, ни юбки, не забыв в спешке выселения уложить его в дозволенный сундучок, и потом, в новом колхозе, иногда доставала, но уже не мяла, а легонько гладила, едва касаясь грубыми пальцами доярки, оживая от этого прикосновения, веря, что образуется когда-нибудь жизнь, она и вправду легчала, жизнь, выходной обещали ввести, детей вообще от работы освободить, кабы не тот взрыв, что пожег и деревни, и поля, и тех, кто был в полях…

Плотник развернул сложенную рубаху, пуговицы с трудом входили в тугие нетронутые петли, верхняя пуговица так и не прошла, оставляя ворот открытым. Пусть.

Он осторожно влез в брюки. Раздобрел, раздобрел: выдавали по мерке, с запасом даже, а сейчас… Он подтянул живот, опасливо вдохнул. Ничего.

Без стука вошел Витек, электрик.

– Готов? Стиляга стилягой, штатник. А я побрился. – Он провел рукой у подбородка. – Видишь, и по сей день диктую моду. Обрати внимание, сколько завтра безбородых придет в зверинец, потому как прослышат: Витек побрился. Значит, пора! Новая мода. Витек всегда впереди. За что, думаешь, меня поперли со второго курса, за стишки, за пьянки? Нет, завидовал ректор моей популярности, у самого ноги – тумбы, пахипод, ввек в хорошие дудочки не упаковаться, мылься, не мылься, вот и выместил досаду на бедном студенте. А я и рад. Был бы сейчас учителишкой, педсоветы да генеральные торжественные линейки, дружина, равнение на знамя, знамя внести, трум-туру-рум! – Он отдал салют и, качнувшись, успел сесть на табурет. – Выпил я лишку, выпил, переборщил маленько, но праздник ведь! Ты давай собирайся быстрее, торжественный банкет через четверть часа, опоздание приравнивается к чтению Пастернака и оскорблению царственных особ. – Он тараторил неумолчно, а руки мертво лежали на коленях, лишь изредка подрагивали, и сам Витек, неверное, не чувствовал, как они отзываются на лузгу слов.

* * *

Тельник – он не любил сюсюкающей до уничижительности «тельняшки», – тельник, выстиранный нежным, щадящим порошком, прохладно и свежестью охватил тело. Тот еще самый тельник, готовый впитать дым и пот, много пота. Давно на новый пора менять, но жалко, память, и вроде счастливой приметы, вот и стирает сам, руками, чтобы не расползся от ветхости.

Поверх чистого белья – костюмчик стройотрядовца. Практично и удобно, и даже красный прямоугольничек над правым кармашком. Снайперов нет, не страшно. Значка не хватает гвардейского. Нельзя, запоминается. И без того видик что надо, берета недостает. Ничего, придет время и беретам.

Он мельком глянулся в зеркало. Комод, Комод. Сам напросился на прозвище, нанимаясь: «Командир отряда, кратко – комот». Звонкая согласная, глухая – какая разница, лишь бы согласная. А ему лишь бы отряд. Пусть три человека всего, с ним три, но – отряд. Закаленный огнем и кровью. Почему бы то, что делали за присягу, не делать за деньги? Хорошие, большие деньги?

Он одернул костюмчик, скорее по привычке, не форма все ж, вышел к ребятам. Андрюха и Владлен. Из одного котелка хлебали, когда было что хлебать.

– Войско, вольно, – скомандовал он. – Орлы, парни хоть куда. Хоть туда и хоть сюда.

Все негромко посмеялись традиционной, привезенной оттуда шутке.

Уазик стоял наготове. Прочная машина, верная. Наша.

– Андрюша – за водилу, – скомандовал он. Президент предлагал своего, Серого, пусть стажируется, но Комоду Серый не нужен. Может, и полезна где плесень, херес без нее не выходит или сыр вонючий, но в акции плесени не место.

Андрюша вел машину аккуратно, выстаивая у светофоров до зеленого, мимо торопились «вольво» да «форды», глупые «жигулята» старались не отставать. Дурачье. Главное – не ехать быстро, главное – ехать в правильную сторону.

Пара лопат погромыхивала на заднем сиденье. Это – для любопытных. Едут люди, картошку попробовали раннюю, после работы собрались, мотнулись на шесть соток, копнули пару кустиков, погутарили у костерка насухую и возвращаются назад.

* * *

Сидели не тесно, напротив, но Борис отодвинул немного свой стул, отодвинул намеренно с шумом. Никто не обеспокоился. Что он компашке, что ему компашка?

Особенная неловкость сегодня. Коллективное торжество. Сроду не любил Борис этого, от школьных «огоньков» до студенческих «гудений». Там отговориться можно было – режим, объяснение принималось, знали, с боксом у него на уровне, хотя главное было вовсе не бокс, а – не принимал он этого: пить, галдеть, пускать пьяные сопли. Тем более здесь. Чужой среди чужих. Чужой, чужой, не сомневайся.

Он отыскал взглядом Лену, хохотавшую над шуточками Витька.

Борис потянулся за стаканом. Полный, до краев. Витек удружил в надежде, что Борис пить не станет, стратегический резерв подготовил.

Ошибся Витек. Глоток за глотком проталкивал он в себя водку. А что? Слабо, думали? Были и мы рысаками залетными. Сразу стали вкусными и килька в томате, и темная, старая картошка, и колбаса, давеча отдававшая невесть кем. Ух! Водка не забирала, только кино, которое крутилось по видео, распалось на бессмысленные, несвязные эпизоды.

Долгих в который раз рассказывал историю своих часов. Часы приметные, «Мозер», одного золота на полную челюсть, – но сколько можно?

– Июнь, а в Прибалтике июнь прохладный. Люди к нам тоже не шибко тепло относились. Средне – поначалу. Так вот, пошли мы купаться на речку. Простирнулись чуток, поплавали, а вернулся в часть – нет часов! Мне их перед строем вручали, я потом расскажу за что. Рассказывал? Ну, все равно расскажу, но после. Туда, сюда, карманы вывернул – нету. Обидно. Вернулся без надежды, для очистки совести. На речке отыскал кустик, где раздевались, ищу – нет. Все, думаю, гавкнулись мои часики. А тут рядом латыш ходит, старый. То есть он тогда мне старым казался, в войну для меня все после тридцати стариками были, в этом я Чехова превзошел, который писал «входит старик сорока лет». Латыш и спрашивает, что, мол, ищете, молодой человек. Часы. Он: какие? «Мозер», наградные. Он из кармана их достал и протягивает, берите и берегите, награды редко выпадают. Я, само собой, отблагодарить его хотел, буржуазия, как раз и деньги были, но он этак гордо ответил: «Честность, молодой человек, в вознаграждении не нуждается». И не взял ничего, покачал головой и ушел.

Борис поднялся, пробираясь к выходу. Совсем незамеченный, никем.

Лена по-прежнему пересмеивалась с Витьком.

У нас не будет ничего, даже царских долгов.

Дурацкая фраза звучала в голове торжественно и гулко, пока он брел по двору, забирался в берлогу, устраивался на койке.

Никем. Досадно. Борис машинально нацепил наушники плеера, нажал клавишу.

Странно, играет, будто и не садились батарейки. И музыка – не было у него такой кассеты, Вивальди, «Времена года», «Зима».

Он сорвал наушники, но музыка становилась громче, ясней, он зажимал уши, скрипки визжали форте, фортиссимо! Внезапно его вырвало, стало легче, но он никак не решался отнять от ушей ладони.

* * *

Уазик съехал с шоссе на грунтовку. Андрюша врубил оба моста. Грамотно водит, из отряда – лучший. Комод слегка расслабился. Все эти «ауди» да «девятки» для пижонов. «Нива» – куда ни шло, ему не девочек катать, для хозяйства. Дом строит. Мог бы и купить, средства есть, но строит – как хочет душа. Себе дом, не дяде. К осени кончит. К ноябрю. Край – седьмого. Осталась отделка. Без проблем.

Комод посмотрел на часы. Плюс семь минут. Запас пригодился – объехать траншею, оборвать телефонный провод. У служебного входа в зооцирк они встали по графику.

– Маскарад, – скомандовал Комод. Владлен сзади передал альпинистские шапочки-шлемы (мелькнуло – неплохо бы на недельку в Домбай отрядом за счет фирмы. После акции стоит предложить), на руки – резиновые перчатки, кольчужные, антиспидовские. Береженый сам себя бережет.

Не дожидаясь приказа, Владлен достал из-под сиденья сверток. Три «калаша», старые, семь шестьдесят два, но со складными прикладами, история, почти как четыре двенадцать.

– Штыки примкнуть!

Они постояли у машины, вслушиваясь, вбирая в себя звуки летней ночи. В далеких панельных многоэтажках светящиеся окна складывались в странную аббревиатуру «КЗВ», буквы, правда, не чертежные, со щербинами и лишними завитушками.

– Тронули.

Здесь, в темноте, они не таились. Кого? Калитка заперта, хозяева оборонились.

Выбрав место, куда не падал прожекторный луч, они приготовились.

– Три, четыре! – И они во дворе. Заверещала поодаль птица, рыкнул зверь. Зооцирк.

Из вагончика побольше – шум, прямо из раскрытых окон. Короткими перебежками подтянулись к вагончику, сначала Андрюха, потом Владлен, он – замыкающий. Из окна – кабинетный баритон: «Хасбулат удалой, бедна сакля твоя…», и, подхваченная пьяными, со слезинкой, голосами, песня поплыла дальше.

Комод проверил, правильно ли расположились ребята: им пахать, нацепил дымчатые очки, с ночи в самый раз, и, с автоматом у живота, толкнул дверь.

– Разборка! Всех не тронем, только жадных! – гаркнул он, перекричав и песню, и верещавшую в углу видеодвойку. «Французский связной», определилось зачем-то.

Рожи красные, размякшие. На столе салаты, застывшее жаркое, колбаса и водка, местная сивка-бурка.

– Всех не тронем, – повторил он. – По справедливости. Заработал – получи.

Не зря им читали курс психологии. Человеку нужен самый крохотный повод остаться пассивным, с краю, в стороне. Кого угодно, лишь бы не меня.

– Ты, который в очках, – Комод показал на зоотехника, – развлеки публику, включи погромче звук. – А ты… – Он наставил автомат на директора. – На выход. Поговорить надо.

Нехорошая тишина, недобрая. Комод быстро огляделся. Спокойно, все путем, просто перебрали люди, не доходит.

Осоловелость, пьяная багровость сползали с лиц, сдутые холодным воздухом, ворвавшимся в дверь, но под ними проступали не растерянность, не страх.

– Поберегись! – Комод хотел обойтись без стрельбы. Выводить по одному, а там уж ребята штыками в конвейер. Дело привычное.

Упал опрокинутый стул, но зоотехник бежал не к телевизору, а на него, Комода. Или к двери? Пропустить? Но тут же резко прыгнул директор, вылетев высоко над столом, выбросив руки вперед, и палец дернулся сам, останавливая прыжок.

Стрелять так стрелять. Зоотехник следом покатился по полу, а ребята ударили сзади, сообразили, гибко мыслят. Три ствола, тридцать пуль в секунду, что против сделаешь. Потом перешли на короткие очереди, пули ложились кучно, экономно, ни одна не задела видеодвойку на возвышении, где по экрану мелькали кадры сумасшедшей погони, и правильно, что уцелела, видеодвойка таперича наша. Все теперь наше. Аккуратно, аккуратно. Двадцать секунд.

Прощаясь, он прошел над разметанными телами, жалуя контрольным выстрелом в голову. А, механик, стукачок. Тебе парочку, хорошему человеку не жалко.

Едкий дым, смешанный с морской свежестью крови. Запах победы. Славно.

Минута ровно.

– Все назад.

Остался кто-то вне застолья – его счастье.

* * *

Он очнулся за миг до нового приступа рвоты. Несвежая водочка, как шутил отец. Борис не стал включать лампочку. Рано поутру придется прибраться. Или сейчас? Что лежать в блевотине. Стрельба, автоматическая, очередями, особенно громкая во тьме, подкосила, словно стреляли по нему. Не выпил таблетки – вот и галлюцинации.

Борис попробовал испытанный способ – заткнул уши. Звук стал глуше, слабее.

Непонятно. Неужели наяву?

Подождав немного, он поднялся. Опять тихо. Надо бы посмотреть. Явиться на посмешище – пьяненький заблеванный дурачок, которому мерещатся потусторонние голоса.

Он ощупал рубаху, брюки. Удачно вырвало, чисто, на пол, не на себя.

Пороховой дух растекался из кают-компании по двору. Густой, почти видимый. Поначалу пришло облегчение: не почудилось, стреляли в самом деле.

Стреляли? Он перебежал двор, прыгнул в вагон, наперед зная, чувствуя, что нет там живых, но склонялся к каждому телу, к каждому лицу, против воли заглядывая в стекленеющие глаза.

* * *

………….ничего, даже царских долгов…………………….

* * *

У машины остановились, споро отомкнули оказавшиеся не у дела штыки, сложили приклады, обернули тряпками – и под сиденье, в тайник. Шапочки с перчатками – в другой.

Комод уселся рядом с Андрюшей:

– Трогай!

У забора шевельнулось что-то, темное на темном. Кто-то из незваных на пир. Пусть живет, не гоняться же за одним. Достаточно поработали на сегодня.

Пыль пробилась в кабину. Не пыль предгорий, та иная. Суше, злей. Эта – жирная, мазкая.

Андрюша включил ближний свет. Луна-то за облаками, темно. Ночь. Время летнее, московское. Время расчетное.

Андрюша насвистывал любимую «Темную ночь», а Владлен жадно курил «Беломор». Где он достает папиросины эти?

– К прапору, капитан?

– Точно.

Немного беспокоило, что прапорщик жил близко от зооцирка, километрах в полутора, с той стороны многоэтажек, где уцелевшие кварталы частных домов держали круговую оборону против промышленного строительства.

И, выехав на асфальт, ехали не спеша. За полста шагов от штабеля кирпича уазик остановился. Строится прапор, доходы позволяют.

– Ждите, – сказал ребятам и со свертком, переданным Владленом, пошел. Челнок челноком, шмотки несет или посуду. Переулок пустой и безлюдный в этот час. В центре города еще гульба, а тут пара фонарей мигали, не решаясь разгореться в полную силу, – и все.

У ворот Комод присмотрелся, выискивая звонок. Три коротких, длинный, короткий. Встречай, любезная, солдата.

От дома до ворот путь не близкий. Метров пять. Нет, дом в городе – для клоуна. Простор нужен, участок в соток сорок, чтобы пчелы мед носили…

– Кто?

– Свои, свои…

Тот узнал, приоткрыл ход к воротам.

– Нормально?

– Пришел – значит нормально.

Со свертком Комод переступил порог.

– Идем в дом, я один. – Прапорщик начал рассказывать, как отправил к теще жену с сыном, а теща внука балует, а у того аллергия, диатез на шоколад…

Комод осмотрелся. Теснотища. Чихнешь – соседу утираться придется. И наоборот.

– Сюда, – провел на кухню прапорщик. На окнах занавески, но прапор задернул и шторы, легкие, но непрозрачные. Город.

– Проверяй. – Комод опустил сверток на пол.

* * *

Он бежал по черной, залитой битумом дороге, идущей сквозь серое ничто в никуда, ноги липли к мягкому, податливому покрытию, и бег слышался как беспрестанное ненасытное чавканье. Не оглядываясь, он знал, что по обеим сторонам вырастает решетка, превращая дорогу в тоннель на арену, и вот-вот по тоннелю пустят хищников, уже слышен их раздраженный нетерпеливый рык. Чем дальше, тем мягче становился асфальт, и вот он не в силах оторвать ноги от клейкой тягучей массы. Ребра решетки ушли вперед, частые, один к одному прутья, почти сплошная стена, и просвет впереди исчезал, как закатное солнце. Рык приближался, чьи-то лапы шлепали по дороге, и тут он увидел в щелях решетки лицо, незнакомое, неразличимое из-за узости щелей, но с умными, любопытными глазами.

– Остановите, остановите их! И выпустите меня! – закричал он.

– Кого? – ответил голос.

– Меня, меня! – Он выдирал ногу из прилипшей намертво кроссовки.

– Здесь никого нет, – удивился голос, лицо отпрянуло, удалилось, а за спиной накатывало тяжелое смрадное дыхание, но оно уже не было чужим, и страх оставил его.

* * *

Пока прапорщик осматривал автоматы, сверяя номера, лязгая затворами, Комод сидел на табуретке, рассматривая рисунок кафеля. Неплохо, фасонисто. Кухонька удалась. Стильная мебелишка, мойка большая, один холодильник старый – ЗИЛ с ручкой-закорючкой. Зато на нем стоял керамический кувшин с двумя распустившимися тюльпанами. Японский букет.

Холодильник дрогнул, включаясь, и лепесток беззвучно упал на стеленную клеенку.

– Потом почищу. – Прапорщик вынес железо. Ход из дома прямо в гараж, удобно, хотя от нужды, от тесноты это у прапора.

Хозяин вернулся, долго мыл руки розовым округлым куском самого импортного мыла, струйка из крана тоненькая, с вязальную спицу.

– Огороды поливают, разбор большой, – поймав взгляд Комода, объяснил прапорщик.

Если это огороды, то цветы в горшках – сад. Нет, у него одних яблонь будет две дюжины, ранет, мельба, белый налив, антоновка, впрочем, он посоветуется с садоводами. Дюжину груш, вишня, черешня – белая и красная, малина, крыжовник. Это – сад. И огород – ни грамма химии, в землю – навоз, скворечники развешает. И оранжерейку. Лимоны, персики. Для себя.

– Стопарек за удачу. – Прапор достал из холодильника бутыль «Кубанской», и еще пара лепестков опала. К утру все облетит.

Пить не хотелось, но зачем обижать полезного человека?

– За удачу, – согласился Комод, посидел для приличия у вспотевшей бутыли. – Извини, пора.

– Да-да. – Прапор закивал. – Не забывай.

– Не забуду.

– Нет, я хочу сказать, ты так заходи, без дела. Посидим, повспоминаем.

Не первая у него рюмка, раз зазывает. Прапор гремел засовами уже по ту сторону ворот. Молодец, устроился. Водка умягчила Комода, и прапор показался хорошим, близким. Нужный мужик. У него в части резервисты сборы проходят, студенты, интеллигенты, одним словом, партизаны. Для них достают со складов старое оружие из больших деревянных ящиков, месяц студентики железо на себе потаскают, сдадут зачет по стрельбе, двенадцать патронов на три мишени, ближняя в рост, пулеметное гнездо, дальняя в рост, вычистят, обмажут густым консервантом, обернут промасленным пергаментом, уложат в ящики, завернут шурупы и еще на двадцать лет в дальний угол поставят, до следующий переконсервации, поди сыщи сегодняшние стволы.

Он дошел до уазика. На серой пыли под передком выглядывала темная лужица. Масло подтекает? Непорядок!

– Андрюха! – Он распахнул дверцу со стороны водителя, и тот тихо вывалился наружу.

– Ты чего? – Остаток хмеля заставил задать ненужный вопрос, затем хмель исчез, и Комод посветил фонариком. На заднем сиденье Владлен завалился спиной вверх, и видно было – мертв.

Кто? Кто смог их – так? Не пулей, даже не ножом? Комод отвернул крышку бензобака, марлевый бинт индивидуального пакета пропитан бензином и размотан во всю длину, один конец – в бак, чиркнул спичкой и бросился бежать, бежать изо всех сил, не оборачиваясь на взрыв. Простите, ребята, иначе нельзя, ни одна ниточка не должна вести к нему, к фирме, к дому за городом, к саду с крыжовником.

Черная тень перед ним расплылась и, когда он свернул за угол, исчезла.

К остановке удачно подъезжал автобус, бег и одышка внимания не привлекли. Да и не было никого на остановке. Последний автобус.

Он прошел в хвост. Длинный, гармошкой, автобус взвизгивал в движении голодным подсвинком, бегающим где-то под днищем, тычущим пятачком туда-cюда, а – нету ничего. Все съели другие.

Он осмотрелся в тусклом свете горевших через раз плафонов. Несколько темных пятнышек на штанине. Андрюшина кровь. Машина – призрак, номера перебиты, знаки чужие, по ним на фирму не выйдешь.

Ведь и Мирона так же кончили. Он едва сдержался, чтобы не застонать с досады. Серый, водила, плесень. Девчонка убила Мирона, как же. Подстава это. Подстава.

Комод вспомнил, как на курсах им читали лекцию о спецслужбах, что-то говорили о «гипертеррористах». Именно такое определение дал лысый подполковник – гипертеррористы.

«Для них убийство – средство запугать, посеять панику, ужас, и поэтому они убивают не так, как все». Это полковник шутил, имея в виду контингент слушателей. Смекайте, братцы.

Вот и смекнул. Значит, так: левобережцы или третья сила, не важно, хотят вытеснить с рынка фирму. Игра начинается с зооцирка, надо же с чего-нибудь начать. Пообещали тем защиту. Серый сдает Мирона, предупреждает об акции – и нет Владлена с Андрюшей. Единственный шанс – срочно побеседовать с Серым. Задушевно побеседовать. Он, Комод, хоть и не гипертеррорист, но разговорить умеет. Жизнь научила.

– Рынок, – вздумалось объявить остановку водителю.

Когда двери автобуса начали смыкаться, он выскочил. Ничего, добраться до крыши, там посмотрим.

Машин поблизости не было. Он не удержался на шаге, побежал, держась фонарей, подальше от подъездов и ворот, сознавая, что это глупее глупого, через силу нырнул в нужную арку, прислушался. Чисто.

Проходным двором он вышел на соседнюю улицу. Вот и особняк, крыша.

И когда в переговорнике раздался голос президента, Комод поверил, что, может быть, все еще обойдется.

* * *

Ночью казалось, что в особняк возвращаются старые хозяева. Не те, что отсиживали часы и ягодицы на казенных стульях филиала НИИ защиты растений, а настоящие. Купец первой гильдии Сомов со всеми чадами и домочадцами. Самочинно берет купчина свечу в серьезном подсвечнике, не хуже кистеня, и обходит дом, покой за покоем, проверяя, закрыты ли ставни? задвинут ли засов? спят ли дети? Держа свечу чуть выше плеча, у кровати сына накинет одеяло на выпростанную ногу и перекрестит; задев оброненную книжку, поднимет и положит на место со вздохом, грамота хороша, да в толк ли идет, грамота, всяким наукам в гимназии учат, еще и сверх того на дом лопотать по-французски отдельно лягушатник приходит, а к пользе ли? – не зная, что сын стариком кормиться будет наукой – «мосье, жене манж па сис жур… Гебен зи мир битте этвас копек ауф дем штюк брод…»; к дочери купец не заходил, только прислушивался долго-долго, мала пока, пигалица, а загремит на фортепьянах – ну! и шел мимо фортепьяно, которое на его шаги отзывалось едва слышной вибрацией басовой струны, а может, мышка хвостиком задела, и оно падает, золотое яичко, долго падает, в восторге полета, безбедное детство, образование, выгодная партия, переход во дворянство, эх, деньги передать по наследству можно, сколько есть, а хватку? клыки? не дано их человекам наследовать, не помогут ни строгость, ни учение, а что? что? – и, обойдя каждый закуток, останавливается в сомнении купчина у шкапика, наливает из графина рюмку желудочной, рисует неприметную черточку, пьют, шельмы, опрокидывает рюмку, крякает и идет совсем уж к себе, на широкую и пустую после кончины благоверной, царствие ей небесное, кровать, где и спит вполслуха, различая сквозь сон кашель сторожа, курит, стервец, лай собаки, по скуке, дура, брешет, не на вора, но в кошмаре вдруг увидит – нет, не потерю дома, то не кошмар, всяко бывает, можно прожиться, можно и нажиться, а – то, что и могилы не будет, на костях его цирк построят, балаган, увидит, вскинется, заорет дико и закрестится часто-часто, каждым крестом забывая кошмар, пока не забудет совсем, и слава Богу, слава Богу…

Сегодня шорохи были другие – близкие, тревожные, они призывали не размышлять, а действовать.

Президент сидел перед экраном «Аргуса», сторожевой системы, охранника отослал, лишний свидетель всегда лишний, – и старался удержаться, не смотреть на часы. Рано, рано еще. Комод – человек надежный, сделает точно и в срок. Нигде кроме, как в «Легалоне».

Он поддался искушению (а как не глянуть, в углу каждого экрана бегут циферки времени), двадцать три пятьдесят. Кроме времени, ничего на экране не движется. Телефоны молчат. Он дошел до туалета, когда прозвенел входной звонок. Пришлось вернуться на пост. Комод у ворот. Комодина – гордость Родины, – он сосредоточился, пытаясь не рассмеяться, говоря по интеркому. Смех вышел бы истерическим, реакция на ожидание. Все нормально, все нормально, – кнопкой он открыл электрический замок и пошел вниз – дверь особняка запиралась и на засов – простой, ручной, невзламываемый. По пути завернул в туалет. Спокойнее, спокойнее. Согнал улыбку, помыл руки, тщательно вытер, затем спустился по лестнице. У двери для порядка спросил – кто, и уже собирался отодвинуть засов, как остановился, замер. По интеркому не было слышно ничего. А обязан отозваться, хоть ты Комод, хоть кто.

– Комод! – требовательно позвал он.

Тишина. Зря молчат. Президент включил яркий фонарь над входом, поглядел в глазок – призматический, пулеупорный. Никого.

– Комод?

Теперь он расслышал: далекий скрип открытой калитки на ветру, сам ветер, пробивающийся через легкий треск интеркома и журчащий, булькающий звук.

Торопливо выключив интерком, словно кто-то мог пробраться через динамик, президент побежал наверх, нога скользнула на ступеньке, и он, больно ударившись коленкой, вскрикнул, но тут же поднялся и, держась за перила, продолжил путь. Дверь надежная, решетки крепкие, надо было и второй этаж обрешетить. Прихрамывая, он вбежал в комнату охранника, из ящика стола вытащил пистолет – свой, положенный раньше. Убрал скобу предохранителя, загнал патрон в ствол, а дальше? Пытаться удержать ситуацию, вернуть контроль, созвать своих? Кого?

Он раздумывал, сзади зашелестело, зашумело, президент обернулся и увидел качнувшуюся к нему штору, тугую, упругую. Всю обойму, пуля за пулей, снизу вверх, пока не оголился ствол, тогда он вставил запасную, дослал патрон и лишь затем отдернул штору.

Никого. Просто полуночный ветер залетел в его окно.

Жарко, душно, ведь сам окна и раскрыл, умник. И на шевеление шторы второго окна он не отозвался, промедлил с выстрелом, а когда она отлетела, сметенная движением, стало поздно.

Ветер… больше… ничего….

3

– Первая за день, веришь? – Лейтенант достал из жесткой глянцевой коробочки сигарету, пижонски, вершковым пламенем, прикурил от зажигалки.

– Бросаешь, Владиславич? – Собеседник курил сигареты попроще, пролетарские.

– Нет, больше не пытаюсь. Просто времени нет, ни секунды, честное слово. А в помещении – ни-ни, москвич не переносит, партнер.

– Астматик, что ли?

Они сидели в закоулке, между зданием райотдела милиции и гаражом, у коротко обрезанной железной бочки с песком, над скамейкой табличка – «Место для курения».

– Не курит.

– Поди, москвичи ходят да посвистывают, а вам разгребать? Кому вершки, а нам завсегда корешки?

– Да, свистят и свистят по пятнадцать часов в сутки. – Лейтенант затянулся и закашлялся, как начинающий третьеклассник.

– Пятнадцать часов – много.

– Много…

– Чего вообще москвичи налетели? У них своих дел выше Останкинской башни, каждый день по телевизору такое показывают… Похлеще наших.

– Не объясняют. Вернее, объясняют, но врут, дело на контроле, пора дать бой преступности и все такое. Я думаю, все с экспертизы началось.

– Какой экспертизы?

– Фирму «Легалон» помнишь?

– Ну.

– С нее все и пошло. Там Шуникова убили, который себя еще президентом любил величать. Убили круто, но и Шуников успел ранить кого-то, следы крови нашли. Другой, не шуниковской, ту искать не пришлось. Стали проверять – группа, резус, а лаборатория наша руками разводит. Не могут определить, и точка. Реактивы, говорят, старые, пятое, десятое. Послали в Москву, случай серьезный, а на другой день бригада свалилась на нас. Объединили шуниковское дело с бойней в зооцирке, там и по московским меркам крови немало. Нас всех – на побегушки. Прыгаем.

– А москвичи что?

– Москва есть Москва. Делают умное лицо. Даже спецов из своего зоопарка вызвали, часть животных прямо в Москву увезли. Вагоны организовывать, сопровождение – всё на нас. А вагоны-то! Не каждого человека так возят. Пустырь у зооцирка велели оцепить, колючку поставили, роторный экскаватор пригнали, машинист – как в Чернобыле, в спецодежде. При чем тут дело? Темнят.

– Глубоко копают, – хохотнул собеседник.

– Куда глубже. На мне и так гора дел, последнее – два трупа на Солнечной.

– Это где машина сгорела?

– Оно самое. Побоку все, паши на столицу.

– Ошейник одним, а медали другим, – протянул собеседник.

– Владиславич! – позвали из окна райотдела.

– Все, пошел. Умные люди в ГАИ работают, а я мир переделать хотел. – Лейтенант бросил сигарету в бочку, промахнулся, наклонился, подобрал и тщательно ткнул в песок.

– Быстрее, Владиславич! Виктор Платонович звонит, – торопили из окна.

– Перезвонит, – пробормотал лейтенант, но так тихо, что даже собеседник, дворник Северного райотдела милиции, ничего не расслышал, – и побежал, стараясь не цеплять носками лучших туфель серый асфальт.

4

Резиновые бинты, которыми человека фиксировали к каталке, подавались неожиданно легко, – казалось, немного, и они не выдержат, лопнут, извивающееся тело окажется на свободе.

– Силен. – Двое в белых халатах сидели перед монитором, изредка переглядываясь и вновь возвращаясь к изображению.

– Убавь звук, – попросил первый; вой, высокий, режущий, упал до терпимого. – В барокамеру, – скомандовал в микрофон первый, и пара санитаров подвезли спеленатого к стальному цилиндрическому саркофагу со стеклянным верхом, съемная часть каталки скользнула вовнутрь.

– Ноль-три атмосферы? – спросил второй.

– Для начала.

Они прошли в зал. Человек в барокамере стал спокойнее спящей красавицы. Он и в самом деле спал, убаюканный разрежением воздуха. Кислородное голодание.

– Посмотрим. – Второй потянул рычаг и манипулятором внутри барокамеры надел на голову спящего шлем, надел сразу. Практика.

– Альфа-ритм, но форма зубцов мне не нравится.

– Зубцы, зубцы, – заворчал первый. – Кто клялся, что срыва не будет? Нечего на зубец валить, еще скажи, что гроза собирается.

– Мы контролировали встречу. Обычный разговор. Ничего не предвещало подобной реакции.

– Плохо слушали. Или по-прежнему работаем вслепую, наугад, методом тыка. – Первый отвернулся от барокамеры.

– Перевести на смесь номер два – сорок процентов кислорода, шестьдесят – закиси азота. Держать восемь часов.

Они вернулись в кабинет.

– Пора пить чай. Ночь впереди.

– Всегда можно вернуться к старому доброму электрошоку. – Второй открыл яркую коробочку.

– Давай инсулин предложи. Действительно, старую собаку новым трюкам не выучить.

– Ты это к чему?

– К тому. Злобных кретинов понаделали достаточно, сейчас заказ иной. И либо мы его выполним, либо идем в подсобные рабочие – если позволят. Или под твой любимый электрошок.

Засвистел чайник, и, пока второй заваривал «Липтон», первый включил магнитофон и опять стал прослушивать запись:

«…от старых кур. Новые, я полсотни взяла, один подох, правда, нестись не раньше твоего возвращения начнут. Ты ведь побудешь дома…»

* * *

Она проснулась внезапно, вдруг – от тишины. Поезд стоял, из-за плотной занавеси не пробивалось и намека света. Остальные в купе спят. А в ушах отдавалось запоздало – гудок? сирена? Что там у нынешних поездов. Она нащупала деньги, поудобнее укрылась тонким одеялом. Капли дождя молотили по крыше, крупные, частые. Не ко времени, чтоб ему в мае лить, в июне. Хотя дома, наверное, сухо. Далеко. Привезет погоду с собой, если ветер попутный. Пора картошку копать, сорт поздний, богатый. Сам копать не начнет, куда одному. Ничего, коли трезвый, успеют в три дня выкопать, в четыре – по урожаю. Только бы дождь не увязался.

Вагон дернулся, подаваясь назад, а затем, втягиваясь, покатил, набирая ход, обещая стуком колес: «везу домой… везу домой…»

* * *

Теряя форму, бумажный шарик плыл по грязной воде недолгого дождевого ручья. Вымытый из-под куста, он попал в ровный, вдоль дорожки, ток воды и теперь, цепляясь за бордюр, вяло кружил в собачьем вальсе. Под струями дождя шарик постепенно разворачивался, распадался на отдельные обрывки, один из которых игрой воды и ветра вынесло на край потока, и он лежал, распластанный, белея в утренних сумерках; дождь выполоскал бумагу от земли, и явственно проступили буквы, строчки газеты объявлений, одно сохранилось почти целиком:

МОСКОВСКИЙ ПЕРЕДВИЖНОЙ ЗООЦИРК ПРИГЛАШАЕТ НА ПОСТОЯННУЮ РАБОТУ

– главного администратора

– главного бухгалтера

– главного механика по авторемонту

– заведующего животными

– зоотехника

– агента по снабжению

– ветеринарного врача

– техника-электрика

– плотника-cтоляра

– газоэлектросварщика

– служителей по работе с животными (можно учеников)

– водителей автомобилей с категорией «Е»

Обращаться в дирекцию Московского зооцирка, который расположен…

По краям были и другие объявления, оборванные на полуслове, заляпанные яичным желтком. Дождь наддал, пытаясь смыть и желток, но водный поток, ширясь, вновь подхватил бумажку, донес до решетки канализационного стока и пропихнул вниз, в щель самого главного почтового ящика.

Часть шестая. Стражник-2

Пирожки грели сквозь сумку маленьким котенком, уснувшим на коленях, зато пакет молока – что айсберг. Славный холодильник в станционном буфете.

Вагон двигался мягко, бархатно, одышливому пыхтению паровоза вторил перестук колес.

Ножом Петров отрезал хвостик. Рыхлый лед выстилал пакет изнутри, но молоко от этого только выигрывало: незастывшая часть стала гуще, жирнее. Выморозок.

Пирожок теплый, духовитый, темные вишенки внутри. Бабушкин гостинец. Творожная начинка сладкая, рассыпчатая.

Кресла с высокими спинками, расположенные попарно, большей частью пустовали. На весь вагон едва десяток пассажиров. Очень местная линия, шутка большой политики.

Петров отхлебнул из пакета, полез за следующим пирожком. Из тамбура показалась уборщица с коробом и веником, двинулась по проходу, заметая мусор.

– Бросай. – Она подставила короб поближе – жестяной, на длинной ручке. Короб-cовок. Он бросил. Сервис, однако. Поднятая веником пыль заставила расчихаться попутчика у противоположного окна. Уборщица успела уйти, а тот все не мог уняться, слезы безудержно катились по щекам.

– Аллергия, – поймав взгляд Петрова, сконфузился он. – Не переношу пыль.

За мутным окном в просвете сосен показалось море и, не успев наскучить, исчезло.

Аллергик угомонился и, достав журнал, начал читать, теряя остатки синевы с лица.

Очередной полустанок не добавил попутчиков. Тень пробежала по вагону: поезд миновал мост. Скорость дилижанса. Часа полтора еще трюхать. Даже приятно. Петров откинул спинку сиденья, закрыл глаза. Морской воздух, озон. Легкая дрема не мешала следить за платформами: двадцать девятый километр, Гвардейская, Яркая, тридцать седьмой километр, Советская, Бегущая. Старая Мемельская ветка, вечная колея.

По крайней мере, можно будет отдохнуть. Действительно, отыскать «фабрику зомби» (ничего себе названьице придумали!) лишь на основании того, что террорист здесь поправлял здоровье, – бред и чушь. Впрочем, сюда ездил не террорист, а капитан-лейтенант Чижов, удостоенный правительственной награды за действия во время аварии на подводной лодке Д-1 три года назад. С тех пор неоднократно лечился в госпиталях флота и третьего управления Минздрава по поводу сочетанной радиационной травмы. В санаторий «Янтарь» прибыл третьего января сего года, убыл второго февраля, но домой, в Североморск, не вернулся. Был ли террорист действительно Чижовым – сказать наверное трудно. Эксперты уверяли, что да, но изменения папиллярных линий пальцев не позволяли идентифицировать объект наверняка. Даже видовая принадлежность к Homo Sapiens вызывала сомнение. Ладно, будем считать, эксперты знают, что говорят. Генетический анализ плюс агентурные сведения.

– Проверка документов! – Пограничник коснулся плеча Петрова.

Документов, как же. Петров подал паспорт, пропуск, путевку. Пограничник сразу поскучнел: границу гражданин не пересекает. Что с него возьмешь.

Слабо повлекло вперед: поезд начал тормозить. Конечный пункт земли русской, Сосновка. Дальше – безостановочный пятнадцатикилометровый перегон до литовской границы. Но нам туда не надо. А надо – достать баул с полки.

Вместе с Петровым сошли двое – аллергик, оправившийся от приступа совершенно и превратившийся в плакатного отпускника, в каждой руке по чемодану, и из другого вагона – просто герой-покоритель БАМа – открытое, готовое к улыбке лицо, сам крепкий, ладный, неизработанный.

Поезд ушел, растаял запах мокрого угля. Станционное строение смотрелось необитаемым, покинутым. Вокзал закрыт, все ушли в райком. Маленький такой вокзальчик, весь в цветах.

Но ни цветов, ни вокзальчика не было. В лучшем случае – разваливающаяся станция. Кремовая краска в черных грибных пятнах, штукатурка отбита, растрескана.

– О, без двадцати четыре. – Попутчик-бамовец указал на часы над входом – большие, круглые.

– Стоят, – махнул рукой отпускник. – Вы не в санаторий?

– В санаторий, – подтвердил Петров.

– И я, – ответил крепыш. – Давайте знакомиться. Николай Кораблинов.

– Михась Гришин, – раскрылся отпускник.

Придется назваться. Чин невелик, личность неприметная.

– Вместе, значит, будем отдыхать, – обрадовался Михась.

Они огляделись. Большой кусок фанеры с корявыми буквами: «Расписание. На Калининград – 04:17 и 18:32, на Клайпеду – 08:15 и 15:50. Билеты в поезде».

От станции дорожка – ни узка, ни широка.

– Поглядим, куда попали, – подхватил баул Петров.

Они вышли на простор. Асфальтовая дорога, дом, крытый черепицей, а подальше – еще два десятка домиков с высокими островерхими крышами. Север, не Сочи. Станционный поселок Сосновка.

– Ничего поселочек, тихий. – Михась поставил чемоданы, переводя дух. – Зайдем?

– Придется.

По обе стороны двери – вертикальные вывески. На одной красной краской выведено «Магазин», с аккуратно поставленным ударением на втором слоге, на второй – «Shop».

– Шуткуют люди. – Михась толкнул дверь.

Дзинькнул колокольчик. Культура, как в кино. Молодой проворный парень поспешил навстречу.

– Вы приезжие, да? На лето? Лето отличным будет, не пожалеете. Я, как старожил, гарантирую. – Он перепархивал от лотка к лотку, поправляя нехитрый товар – полотенца, шапочки, купальники. Вещи подороже висели за барьером прилавка. В отдельном углу продовольствие. – Море теплым будет, факт. Квартира нужна, комната? Я тут и торговля, и справочное, и квартирное бюро, един в трех лицах.

– Мы в санаторий, – прервал его Николай. – «Янтарь», есть такой поблизости?

– Санаторий… – Парень перестал суетиться, медленно, бочком вернулся за прилавок. – Значит, вы в санаторий…

– Нам бы добраться туда. – Михась подошел к карусели галстуков. – Как, подойдет? – Он глянулся в зеркало. – Пожалуй, пестроват.

– Автобусом санаторным доедете, он как раз подъехал. – Продавец показал пальцем – розовым, толстым.

Давно захлопнулась дверь за несостоявшимися клиентами, а он все поглядывал в окошко, дожидаясь, пока автобус тронется.

* * *

Автобус неторопливо удалялся от поселка.

– Дачников теперь мало, – рассказывал шофер. – Раньше так и кишели, под колеса прыгали, а сейчас без опаски можно ездить.

Сильно тряхнуло: миновали переезд.

– Вообще-то, движение у нас редкое, погранзона, да еще сбор автомобильный.

– Воздух чище будет. – Михася шоферские проблемы не интересовали. – Отдохнем. Движения на работе хватает. Я инженер-наладчик, но путевку военкомат дал. Должок за ними. Вы тоже за счет Министерства обороны?

– Да. – Николай рассмеялся. – Я журналист одной газетки. Давно получил крохотную царапину, а путевка нашла меня только сейчас. И следа той царапины нет.

Петров просто вздохнул – понимайте как знаете.

– Добрались. – Водитель затормозил перед воротами в каменной стене – высокой, сплошной.

Раздвинулись массивные ворота, и автобус въехал внутрь. Цветники, порядком запущенные, беседки и сосны. Кущи…

– Доставил до точки, – сказал шофер. – Вам теперь прямо в эту дверь.

Они сошли на чистую, мощенную булыжником площадь.

Кузница здоровья. Три этажа лоджий, балконов, окон.

– Покойно. – Михась держал чемоданы на весу, слегка расставив руки. Маленький бомбовоз на боевом дежурстве.

Стеклянная дверь норовила стукнуть по баулу. Света, падавшего сквозь нее, не хватало на весь вестибюль, в его спланированном полумраке можно было в хоккей играть, а пилоны заменят недостающих настоящих мужчин. Место портье за невысоким деревянным барьером – судейская ложа.

По мраморным плитам-шестигранникам шагалось красиво и торжественно, как в московском метро ранних шестидесятых. И девушка за барьером – красотка: так и просится в голубую униформу.

Она быстро рассортировала документы.

– Ужин через полтора часа. Второй этаж вас устроит? – Она подала три ключа. – Медицинский осмотр утром, до завтрака, вас пригласят. При острой необходимости врача можно вызвать по внутреннему телефону ноль-три. – Она улыбнулась, отметая саму вероятность такого вызова. – Приятного отдыха.

Лифт поднял на следующий этаж.

– Последние метры самые трудные. – Михась взялся за ручки чемоданов. – Тяжелеют раз от раза, сил нет.

Коридор безлюдный, ковровая дорожка средней утоптанности.

– Вот и дома. – Николай первым добрался до заветной двери, номер двести двенадцатый. Двести шестой – Михася, а свой, двести третий, оказался на отшибе.

Петров попробовал ключ. Сезам, а сезам….

Не санаторная палата, скорее – номер гостиницы. Низкая кровать, между прочим двуспальная, письменный стол с красным телефоном, вращающееся кресло, шкаф-cтенка, под ногами – синий ковровый настил. Настоящих больных, похоже, не ждут. Санэпидрежим не позволит.

Привезенное с собой затерялось на полках шкафа. Он распахнул дверь на балкон. Моря не видно, лишь сосны и дюны. А с третьего этажа? Рай. Раек.

На часах – пять. Время смыть дорожную пыль.

В ванной ждала большая махровая простыня, согретая трубой отопления, блестящей и горячей. Пахнет дезодорантом «Антоновские яблоки» и чуть-чуть – дезинфекцией. И ванна – полномерная, два ноль пять, как в лучших домах. Вода из рассекателя упругая, колючая. Короткая водная процедура, пустяк, а из зеркала смотрит Человек Отдыхающий.

Любо.

Деликатно затренькал телефон. Милый голос из трубки звал ужинать. Магнитная запись. Лучше бы горном: «Бери ложку, бери бак…»

Ужинать всегда хорошо. Мужчина должен питаться мясом. Лошади едят овес и сено. Шаг влево, шаг вправо – побег.

Дежурная красавица внизу подсказала:

– Столовая в соседнем корпусе. Можно по галерее пройти, особенно в дождь, а можно – по желтой дорожке.

Просторная столовая. Высокая, потолки в розетках, люстры. Другая девушка у входа в зал, свободный до гулкости:

– Вы прибыли сегодня? Пожалуйста, ваш столик у окна.

Не столик, но стол – круглый, большой, есть разгуляться где на воле.

– Вечер добрый! Как разместились? – Михась определенно играл в «дидька на отдыхе» – расшитая на украинский манер рубаха: через плечо – фотоаппарат, старенький «ФЭД».

– Терпимо. А вы?

– Замечательно устроился! – Он отодвинул стул. – Эй, Николай, сюда!

– Международные комментаторы за круглым столом. – Николай подсел рядышком.

Для начала официантка принесла салат.

– Не густо тут нашего брата. – Михась подцепил вилкой луковый кружок. – Харьковская цибуля, верно знаю.

Петров посчитал:

– Пятнадцать едоков, вместе с нами.

Николай сидел к залу спиной и пересчитывать не стал.

– Путевки дороги, за свои не разъездишься. Дешевле в Болгарию или Турцию.

– Любое дело в убыток обратить можно, – согласился Михась.

Петров нанизал на зубец горошину. Банальная беседа курортников, гимнастика языка для улучшения пищеварения. За соседним столиком разговор тоже бодрый, а далее – по затухающей. Люди кушают, питаются.

– Когда солнце сядет? – Михась посмотрел вверх. Солнечные лучи дробились о хрусталь тяжелых люстр. С благословенных времен висят.

– Поздно. Север, июнь.

Следующим заходом поданы были половина курицы, не цыпленка, картофель фри, кетчуп и бутылка мартовского пива со вчерашней датой на этикетке. Каждому.

– Мне нравится. – Михась отщипнул кус белого мяса. – Это моя диета.

Пена стойко держалась в высоких стаканах.

– Я поначалу сомневался, ехать ли. Дел много, оставить не на кого. А потом решился. – Михась размахивал костью, как дирижерской палочкой. – Может, до могилы отдохнуть больше не придется.

– Вдруг и в ней отдыха нет. – Петров достал из салфетницы белые бумажные четвертушки.

– Зачем же так мрачно. – Николай тоже покончил с едой.

Измятые листки в жирных пятнах легли на тарелки, Дактилоскопическая экспертиза. Ха-ха.

– Отдохнем выше головы! – Журналист, отдуваясь, выбрался из-за стола.

Михась поднялся легче:

– До ночи все утрясется. – Он завернул в салфетку несколько ломтиков хлеба. – Среди ночи голод, бывает, нападет – жрун! Хлебца с салом не поесть, не сон, а маета будет.

Трапеза кончилась. Они покидали зал последними, с непривычки, видно.

Стрелка «Маршрут № 1» указывала в сторону дюн, над которыми висело гулящее летнее солнце.

– На променад? – предложил Николай. – Полезно после еды, да и на море пора глянуть.

– Можно. Пару снимков щелкну. – Михась поправил ремешок фотоаппарата.

Дорожка, размеченная белой краской, скамейки под легкими навесами. Терренкур.

Петров отстал от сотрапезников. Те брели рядышком, хваля в пивном благодушии погоду.

Сосны росли криво, причесанные ветром в одну сторону, от моря. Открывшееся в проходе меж дюн, оно даже под ясным небом было серым и холодным.

– Ай да пляж! – Михась стоял у воды, отступая на шаг в такт прибою. – Северная Капакабана. В футбол бы сгонять. Интересно, кто наши соседи? – Он показал на ограду, уходившую в воду, железную решетку.

– Наверное, никто. – Николай присел на корточки, зарылся пальцами в песок. – Санаторий раньше цековским был: им и в пустыне ограда положена. А место и без того тихое, погранзона. – Он выпрямился, раскрыл ладонь. – Янтарь.

Охряный кусочек, мутный, невзрачный. Михась попробовал его на свет, вернул.

– Я думал, он красивый.

– С ним работать нужно, резать, шлифовать…

Михась раскрыл футляр аппарата, выдвинул объектив:

– Исторический момент! Сейчас вылетит! Улыбочку! А теперь меня. – Он передал камеру Петрову.

– Интересная машинка, – опередил Николай. – Дай-ка мне. Вещь вечная: за страх сделана, не за совесть.

Птичка не вылетела. Состарилась, видно.

– Посидим? – Николай, оставляя осыпающиеся следы, подошел к скамейке. Два столбика и доска, голубенькой светлой краски. – Тепло, не застудимся.

Можно было не щуриться: солнце спускалось в сизую дымку.

– К дождю, – определил Михась.

Волны безразлично накатывали на пляж.

– С этого дня мы матрасники. – Михась убрал камеру, щелкнул кнопкой футляра.

– Матрасники? – Петров следил за одинокой чайкой.

– Мы так отдыхающих звали в домах отдыха, в санаториях. Матрас надуют и на нем весь день у воды жарятся.

Клонило в сон. Будь здесь матрас…

– Кто-то в море! – Михась резко вскочил. – Видите, белеется тело?

Николай приложил ладонь козырьком:

– Никого не вижу. Где?

Хмарь неба ползла, как вино по скатерти из опрокинутого бокала.

– Показалось, должно быть, – успокаивал Николай.

– Погоди. – Михась смотрел, не мигая.

– Да нет там никого!

– Гляди. – Рука чуть подрагивала, указывая направление. – Видишь?

Сдуло, сдуло ветром и румянец, и безмятежность. Отпускник исчез, проступил усталый, встревоженный человек.

– Пустяки. – Петров тоже оставил скамеечку. – Газета. С парома сдуло или с берега.

Они стояли, поджидая, пока волны подгонят ближе распластанный лист.

– Мусор, – заключил Николай. – Куда «Гринпис» смотрит. Эй, Михась, хлебушек забыл, жрун одолеет. – Он подхватил забытый на скамейке сверточек.

* * *

– Однако детективов у вас изрядно. – Петров замер перед книжным шкафом.

– Специально для отдыха. Другой шкаф с фантастикой, третий – исторические и вообще… У окна – новинки. Мы еще и журналы толстые выписываем, если хотите…

– Конечно хочу. Я уж и забыл, когда читал толстые журналы. Вы сами что посоветуете?

Девушка, та, что поселяла их, поливала цветы в библиотечном холле. Бригадный подряд, – кажется, так это раньше называли? И портье, и библиотекарь, и уборщица. Лошадь и бык.

– У меня вкусы женские, с вашими не совпадут. А хвалят сейчас это. – Она отложила кувшин с водой, чтобы подать пухленький томик.

– Вот и славно, раз хвалят. – Вода начала капать из цветочной плошки на пол, и девушка поспешно схватилась за тряпку.

– Ничего, азалии любят воду, – успокоил ее Петров.

– Паркет не любит. – По полу уже побежал ручеек, норовя добраться до шкафа.

– Тогда я пойду читать, – попрощался Петров, но девушка не ответила, занятая лужей на полу. Нехорошо, он ведь ей паспорт давал – неженатый, москвич, правда, староват, так оно и надежнее. Ладно, и это переживем, если день не задался, то не задался. Да и не вечер еще.

Капли падали реже и реже, пока источник не иссяк совсем. Азалии нынче обопьются.

* * *

За спинками кресел и не разглядеть, кто сидит.

Михась дошел до телевизора, огляделся. Своих ребят нет. Ну, с этими познакомимся.

– Земляки, а другую программу здесь крутят?

Мужик во фраке играл на огромном рояле, показывали то руки с паучьими пальцами, то потное лицо. Ишь взопрел!

– Попробуй, – отозвался сидевший в углу старичок, – а с меня довольно. Спать пойду.

За ним побрели и остальные. Чудаки. Спать и дома можно, забесплатно.

Он переключил телевизор на соседний канал. С трибуны, горячась, лопотал что-то очкарик.

– Авс, авс, Шарикас, – передразнил Михась и вернулся к прежней программе.

Пианиста сменила певица – в длинном черном платье с блестками, толстая и немолодая, она закатывала глаза: а пела – и не разобрать что, отупение и тоска.

– Михась, что смотрим. – Николай подошел, но садиться не стал.

– Все программы на латвийском языке. Мура.

– На литовском, – поправил Николай.

– Какая разница. А нормальных программ нет.

– Ретранслятор наш далековато, отсюда не взять, а тарелки нет. Придется идти спать.

– Чего это все спать и спать, давай лучше посидим, поговорим. Есть с чем.

– Да устал, я ведь прошлую ночь в аэропорту прокуковал: рейса ждал. Счастливо веселиться!

Михась терпел еще два номера, оперного певца и скрипача, но декламатора вынести не смог и выключил телевизор.

Понятно, почему санаторий почти пустой.

* * *

– Ноги на ширину плеч, упражнение начали!

Пианист Родионов ударил по клавишам: «Раз, два, страна героев, страна мечтателей, страна… Они перепутали ворота! Синие стали играть там, где полосатые, полосатые там, где синие, я так хохотала, невозможно! – Запарились, значит… Мари не может стряпать и стирать, зато умеет петь и танцевать… Смотри, Тарапунька, не будешь читать газет, тебя зрители могут очень скоро перерасти! – Меня перерасти? Два метра три сантиметра, попробуй перерасти! Вот ты, Штепсель, читай не читай… По морозу босиком к милому ходила! Валенки, валенки… – Что это за музыку вы наигрываете, Шуров? – Это музыка из моего сна. – Ну! По-моему, неподходящая музыка для сна! – Видите, Рыкунин: и сон был неподходящим…»

Пятки, возложенные на балконные перила, заныли, прося пощады. Прогулка по памяти, маленькие мнемонические упражнения в сочетании с воздушной ванной, хатха-йога, издание переработанное и дополненное.

Петров поболтал ногами в воздухе, поставил на холодный бетон. Капли дождя залетали и сюда: пол, пластиковый стул и сам Петров были одинаково мокрыми и скользкими. Кто с природой дружен, тому врач не нужен. Уже.

Санпросветовская сентенция намекала: хватит. Горло слабо саднило, нос подраспух. К утру дозреет.

На ветру качали головами низкие фонари: лампы накаливания, давно позабытые городскими улицами, светили мягко и уютно.

Петров вернулся в комнату, включил торшер.

Вообразите, судырь ты мой, этакий оазис: бедуины, верблюды, – Африка-c!

Дрожь унялась, кожа разгладилась, гусиные пупырышки исчезли. Можно одеваться.

И время: по коридору – тихий треск паркетин. Жрун крадется.

Он подошел к двери, распахнул.

– А я не решаюсь стучать, гадаю, спите или нет. – Михась сменил рубаху на космополитический адидасовский костюм. – Вы как к водке относитесь?

Вечный русский вопрос. Прекрасный вопрос. Изумительно своевременный.

– С глубоким уважением.

– Тогда приглашаю отметить вселение.

Палата-номер Михася – брат-близнец Петровской. Кто более матери-истории ценен? Сплошные дефисы.

Копченая колбаса, нарезанная толстыми, в палец, кружками; пляжный хлебушек; Михась достал из тумбочки пару луковиц и большую, литровую бутылку «Сибирской», горлышко залито сургучом.

– Правильная бутылка, экспортная. – Михась оббил красно-коричневую печать, пробка оказалась натуральная, хорошо, штопор есть.

Петров взял стакан. По две бульки в одни руки.

– С поселеньицем! – Михась пил водку крохотными глотками, напрягая шею. Трудно идет, шершаво.

Петров пригубил. Водка как водка, из питьевого спирта «люкс», казенная, не самопал, вода, правда, жестковата – и, завершив оценку, поспешил за Михасем. А тот наворачивал колбасу, чесночный дух которой забивал и запах моря, и смолистый аромат сосен.

– На отдыхе главное – отдыхать, я так понимаю. Расслабиться, уйти от суеты, Работа, дом – везде боевое дежурство, двадцать четыре часа в сутки, даже сны зажатые. Отмякнуть надо, оттаять в отпуске. Вот змеи – каждый год линяют, мудрые. Ты где работаешь? – Он налил по второй.

– Перебиваюсь где придется. – Петров отломил кусочек мякиша. – Немного там, немного сям, одно место не кормит. Для пенсии – инженер на заводе.

– А я в кооперативе пятый год, – похвастался Михась. – Все давно позабыли про них, а мы живы. Экспедитором работаю, кладовщиком, шоферю. Я себе сразу сказал: милостей не дождаться. Я в Западной группе войск служил, потом мыкался, по специальности работу искал, да случай уберег. Не жалуюсь, деньги появились. Хотя путевку за так дали, должок за ними, в армии дряни хлебнул. Будь организм послабее, давно бы инвалидский паек грыз или того хуже… – Михась раскраснелся, речь горячая, но движения оставались скупыми, выверенными: стер пот со лба, положил колбасную шкурку в пепельницу, поднял стакан: – Поехали!

Вторая пошла соколом. Сумел расслабиться отпускник.

– Главное – не унывать. Бултыхаться, биться, покуда силы есть, а нет – все равно биться. – Михасю, видно, хотелось учить жизни. Философ. – Я вот что скажу, – он наклонился вперед, заглядывая Петрову в глаза, – с виду я простой, но лучше меня не задевать! Но! Будем отдыхать!

На половине бутылки, не добравшись до классического «Ты меня уважаешь?», Михась завалился на кровать.

Петров нащупал пульс. Стучит, стучит сердечко кооператора. И крапинки охряные в глазах. Иридодиагностика, понимаешь ли…

Он прислушался. Тихо в санатории. Второй час ночи. Народ безмолвствует.

Свой номер встретил прохладой и свежестью. Петров прикрыл балконную дверь, улегся. Пальцы по-прежнему ощущали перепляс чужого пульса, а мозг услужливо пояснял: напряжение, наполнение, синхронность и т. д. и т. п.

Действительно, пора отдыхать.

Опять треск паркетины в коридоре. Кто-то замер у двери, постоял с полминуты и пошел дальше. Имеет право, мы живем в свободной стране. Неизвестно, чего больше, страны или свободы.

Сквозь тишину проступило море, покойный шум волн. Крепче любого радедорма.

И слаще.

* * *

Поздно ложиться и поздно вставать – глупым, голодным и нищим стать.

Впрочем, сейчас не поздно, а очень даже рано – для отпускника. Восемь утра. Радио молчало на всех трех кнопках. Придется мысленно:

Иван Топорышкин

Пошел на охоту!

С ним пудель пошел,

Перепрыгнув забор!

Петров опустил ноги, отыскал голый, без ковра, кусочек пола.

Небо серое, беспросветное.

Пора в ванную.

Стоп. Ручка двери, ведущей в коридор, отклонилась от строгой горизонтали. Любопытно.

Он приоткрыл дверь. С наружной стороны на черном ботиночном шнурке к ручке была подвешена крыса. Узел самый банальный, обывательский.

Петров отвязал шнурок, поднес привязанную за хвост крысу к лицу. Дохлая, закоченелая. Пасюк. Тельце тощее, а ребрышки-то переломленные. Задавили.

Он пронес крысу через комнату на балкон и швырнул вниз. Привет от Катюши!

Пять минут в холодной ванне отозвались царапаньем горла. Растеревшись досуха, он вернулся в кресло. Тюлевую штору вздувало ветром, чайки, покрасовавшись перед окном, улетали назад, к морю.

Теперь в горячую воду – как раз наполнилась. Очень горячую воду. Терпи, терпи, почти Долина гейзеров, не надо глотать порошки да микстуры.

Он выскочил из ванны, мельком глянулся в зеркало – «крутой мужик Петров» – и долго бродил по комнате, остывая и обсыхая от воды и пота.

Пора одеваться, побегать трусцой по пляжу, полезно для начинающих матрасников.

Зазвонил телефон:

– С добрым утром! – Голос натуральный, живой. – Через пятнадцать минут вас ждут в смотровом кабинете медицинского корпуса, второй этаж.

До назначенного срока он успел побриться под музыку ожившего радио, послушать сводку погоды и астрологический прогноз. Удачный день для биржевой игры.

– Медицинский корпус, медицинский корпус, это наука и игра, – напевал он, спускаясь по лестнице. Дежурная подняла голову, прикрыла ладонью зевок. Лак на ногтях свежий, и макияж утренний, значит – не замужем.

– Медицинский корпус – это куда? – После, после комплименты будем делать, вдруг он болен и потому непривлекателен?

– Вон, двухэтажный, видите? – Она попыталась показать что-то сквозь заросли традесканций.

Дорожка – розовый асфальт с белыми вкраплениями. Ветчина рубленая. В детстве думалось: рубленая – потому, что рубль сто́ит.

Двери нараспашку, ждут. Небольшой холл и таблички: массажный кабинет, тренажерный зал, лечебная физкультура…

На второй этаж вела лестница широкая, мраморная, на ступенях местами уцелели медные шишечки, одиноко блестел прут. Где тот коврик шемаханский?

Смотровой кабинет. Он постучал.

– Заходите, заходите!

Хороший врачебный кабинет: стеклянные шкафчики, кушеточка. И зеркало на стене, метр на полтора, салон красоты.

– Виктор Платонович, я ваш врач, Сергей Леонидович, все вопросы по медицинской части, да и по остальным – ко мне. Сейчас я вас осмотрю, анализы проведем и решим, чего вашей душе не хватает, договорились? – Из халата в голодный год кисель можно варить: столько крахмала. – Как спалось?

– Отменно спалось.

– Прекрасно. – Доктор раскрыл санаторную карту. – На что будем жаловаться?

Строгая «профессорская» седина внушала доверие. Расспрашивал он неторопливо, изредка записывая что-то китайской ручкой, потом долго выстукивал, выслушивал, мял.

– Следите за собой, это похвально. Сейчас возьмем кровь. – Он провел Петрова в соседнее помещение – кафель, металлический столик, ультрафиолетовая лампа в углу.

Игла легко нашла вену, шприц наполнился кровушкой. Ох, комар, комарина, ты скажи свое имя…

– Рекомендации получите после обеда, а пока общий стол и моцион. – Врач протянул ватный шарик. – Прижмите.

– А почему у вас мало людей лечится? И женщин среди них нет?

– Женщин? Бывают и женщины, почему же. А мало – потому, что санаторий комфортного класса, на сорок человек максимум. Простор и малолюдье тоже лечат. – Врач посмотрел на часы. – Скоро завтрак, а мне еще одного пациента нужно принять, извините.

По лестнице поднимался Михась – бодро, через ступеньку.

– У лекаря был? И я сейчас. Сон не успел досмотреть, всем снам сон! – Он устремился к врачебному кабинету резкими, быстрыми шагами. Поступь делового человека. Где отпускное расслабление?

Лестница вела и ниже, в подвал. Нулевой этаж. Зал просторный и не пустой – бильярдный стол, еще для настольного тенниса. Парочка ранних пташек, плотных сорокалетних мужичков, сосредоточенно, серьезно катали шары, те носились самыми неожиданными путями, но в лузы не шли.

Другая пара спускалась сверху, погодки первой. Настольные теннисисты. Шарик замелькал над столом, получалось недурно, особенно у того, кто слева, но азарта, настоящего игрового азарта не было.

Петров сел на стул у стены. Не самое увлекательное зрелище – санаторный спорт. Изредка поглядывая на Петрова, те продолжали трудиться. Конечно, выполняют предписание врача. Стук костяных шаров, треск целлулоидного шарика, одышливое дыхание, шарканье подошв о пол – всё без слов.

Наконец из динамика в углу раздалась кормушечная трель, и давешний механический голос позвал на завтрак. Отбросив кии и ракетки, игроки устремились к выходу – бегом, толкаясь, как первоклассники на перемене у буфета.

Белый шарик, отскочив от стола, запрыгал по полу, но никто не озаботился поднять его. Скачки перешли в дробь и стихли одновременно с топотом убегающих.

Голодные.

Петров подошел к бильярду, выбрал из стойки кий. Удачная позиция. В угол на шлоп-штосе.

Раскатав шары по лузам, он нагнулся над шариком пинг-понга, покатал его меж пальцев и аккуратно пристроил на теннисный стол.

Еда стынет.

* * *

– Настоящий завтрак аристократа. – Николай ломал спички, пытаясь получить острый конец. – Пить вино с утра – прекрасней быть не может. Особенно если это рекомендует медицина.

– Уж и пить. – Михасю зубочистка не требовалась, обходился ногтем. – Сто граммов, одна дразнилка.

– Погоди, посмотришь, каков обед. Я на кухне справлялся. Сюрприз.

– Как-то здесь пустынно. – Михась сел на скамью. – Людей мало. И зверья нет. При санатории обязательно должно быть зверье – не лошади, так собаки всякие, кошки. В санаториях и больницах всегда так. Закон природы, сам открыл. Порода особая, санаторная – коты ленивые и толстые, мышей не ловят, от крыс драпают. А собаки не лают абсолютно.

– Положим, крысоловы в санатории имеются. – Петров посмотрел вверх. Разметало тучи, развеяло. Надолго ли? Балтика…

– Моя очередь к врачу идти. – Николай бросил спичку в траву. – Как он, дотошный?

– С чего ему, ты же не бюллетень просишь, не группу. – Михась вытянул ноги. – А ты куда?

– На пляж, купаться. Идешь?

– Холодно, да после еды и вредно. Это ты без аппетита ел, а я… – Он похлопал по своему животу. – Я тут посижу. Разморило.

* * *

Тучки решительно унесло ветром. Солнце утреннее, загарное, светило над дюнами, и Петров, оставив одежду на скамеечке, подошел к воде.

Эх, проплыву! Не Янцзы, конечно, но и не Берингов пролив. Экономный брасс, ритм моря.

Он оглянулся назад. Отсюда, издали, казалось, что сосны поднимаются прямо из воды. Ах, как романтично.

Где-то здесь течение, если не врут гидрографы, слабенькое, но попутное. Курс – норд-норд-ост! Есть курс норд-норд-ост, вашбродь!

Он возвращался к берегу час – по длинной гипотенузе, миновав ограду санатория, широкую нейтральную полосу, и опять ограду. На топографической карте это место обозначено как «специальное хозяйство», обычный эвфемизм военного объекта. Имеет право честный налогоплательщик плавать в пределах территориальных вод оплачиваемого им государства?

Он вышел на песок, лег навзничь. Долго плавал и устал. Триста граммов «Фетяски», столовая ложка меда, горсть изюма, корица, гвоздика, перемешать и довести до кипения, но ни в коем случае не кипятить. Пить горячим, насколько терпимо. Размечтался.

Мокрый нос ткнулся в отставленную руку. Петров открыл глаза. Черная, здоровенная овчарка насмешливо смотрела на него. Хороший песик, тебя-то Михасю и не хватало. А попался пловцу Петрову.

– Карай, к ноге! Гражданин, вы что здесь делаете?

– Я? – Петров осторожно сел. – Отдыхаю.

Рядом с собакой – бравый воин незнамо какой армии, полевая форма без знаков отличия, по выговору – туляк, веневский, лет двадцати пяти, рост сто восемьдесят, вес – около девяноста, шатен, глаза серые, вооружение – за спиной калашников 5,45, ствол на пядь длиннее стандартного, на поясе – тесак.

– Как вы сюда попали? – Голос не злой, скорее, участливый.

– По путевке. Военкомат выделил.

– На берег этот как попали?

– Приплыл. – Петров встал. Ноги дрожали, со страху или устал, давай разбирайся.

– От вашего пляжа километра два будет. Не многовато ли?

– Я люблю плавать. А что, нельзя?

– Да на здоровье, только сюда не заплывайте. У нас военный объект, режим, а вы нарушаете.

– Не знал.

– И зыбучие пески встречаются. Пойдемте, я вас выведу.

Собака трусила рядом, безразличная к разговору.

Высокая металлическая ограда. Сколько железа пошло на заборы, просто Куршская магнитная аномалия.

Охранник отпер калитку:

– Сюда. И будьте осторожны, у нас собаки разные.

Снаружи на заборе щит: «Стой! Запретная зона! Охраняется собаками!» Людей ни во что не ставят. А о военном объекте ни гугу. Секретность.

Пройдя метров сто вдоль пляжа, Петров обернулся. Охранник смотрел ему вслед, а дальше, в дюнах, сверкнул солнечный блик. Не бинокль. Подзорная труба. Или оптический прицел.

* * *

Снимки веером раскинулись по столу. В глазах мельтешило от часового напряжения. Перевести взгляд на море, отсюда оно видно прекрасно.

Врач встал из-за стола, потянулся перед окном. Самому, что ли, позагорать, пока озоновых дыр нет? Заезд выдался спокойным, больные самые обыкновенные – анемия, астения, неврозы, хроническая лучевая болезнь, ХЛБ, хлебушек. Горчит он последнее время, да что делать, дал присягу – всей птичке пропасть.

Солнце пошло за полдень. Если поторопится, на купание полчасика выкроит. Или уж завтра?

Он вернулся к серии фотоснимков. Из подопечных есть смысл разрабатывать двоих, вчера приехали. В отношении первого, правда, пока неясно, следует понаблюдать в динамике, но второй – определенный кандидат к «переезду».

* * *

Похлебка случилась горячей, и охранник осадил Карая. Парок над миской дразнил и пса, и человека.

На костном бульоне, да бараньи мозги добавлены. Живешь, псина. Правильно, собака без еды не работник.

Ныл желудок, не от голода, от напряжения. Автомат в оружейную, Карая в питомник. Останется что-то съежившееся, дрожащее под ложечкой. Уколами успокоят, на том и спасибо. Иначе не уснуть.

Он позволил, и собака залакала из миски – торопливо, жадно, выплескивая сероватые комочки на некрашеный дощатый пол.

* * *

Объедаловка, гранд-обжор, дома столько не наложат. Показательный откормсовхоз, а не санаторий. Все равно брюхо добра не помнит, потом опять запросит есть. А пока можно и соснуть.

Михась положил поудобнее подушку и попытался задремать. И вкусно, и пива дали бутылку опять. Он ворочался, пытаясь устроиться поудобнее. К концу срока живот отрастет. С брюхом домой вернется, сходил на богомолье. Нет, сна не будет, нечего и пытаться, пиво не даст.

Он нашарил тапочки, шагнул. Влажный, лопающийся звук заставил включить торшер. Так и есть, раздавил таракана. Мерзость какая!

Отовсюду – из-под кровати, шкафа, со стен сбегались проворные коричневые жучки и резво устремлялись к балконной двери. Пошли, пошли вон.

Он вышел на балкон. Последняя таракашка выбежала в сточный желобок и, проскочив под бетонной оградой, вывалилась наружу.

Михась перегнулся через перила, пытаясь разглядеть их внизу.

Темно.

* * *

Заведующий выбрал из сушилки тарелку, провел салфеткой по краю.

– Вам надоело работать? Соскучились по улице?

Судомойка потупила глаза:

– Горчицы не хватило, не успела получить, а порошком вы не велите.

– Вера, я тебя предупреждала! – Повариха-бригадирша приняла тарелку у заведующего.

– Принесите другой индикатор, нераспечатанный. – Заведующий бросил салфетку на стол.

Запыхавшаяся повариха подала коробок. Он, надорвав фольгу, достал пластиковый тюбик-пипетку.

– Посмотрим, посмотрим.

Бесцветная капля тончайшим слоем расползлась по тарелке, превращаясь в изумрудно-зеленое пятно.

– Посуду перемыть, через полчаса жду рапорт. – Заведующий покинул моечную.

– Ну, девочка, занимай очередь на биржу. – Повариха швырнула тарелку в мойку. – Худо нынче без работы, ой, худо.

* * *

Крохотные крупинки выкатились на серебряное зеркальце – три, четыре, пять. Петров наклонил крышечку, пересыпал крупинки в ладонь. Ап! Он слизнул их, стараясь уловить горчинку в сладости молочного сахара. Какое, доза – один на триллион триллионов, гомеопатия.

Он закрыл табакерку, вернул в наружный карман летнего пиджака. Не стоит оставлять в номере, вводить во искушение. Вещь дорогая, антикварная, бросается в глаза.

Тем и хороша.

* * *

Песок летел в стороны, Михась полз, пятясь и оставляя за собой неглубокую канавку.

– Системный подход требуется, Михась. – Николай прохаживался рядом, стараясь не попадать под песчаные шквалы. – Считай: первое – появление янтаря на любом участке данного пляжа равновероятно; второе – за пятьдесят шесть минут ты добыл один кусочек, имеющий весьма скромную поделочную ценность. Вопрос: сколько времени потребуется, чтобы собрать на ожерелье?

– Вот! – Михась выковырял белый камешек.

– Хорошо, два. Но за час. Помножь количество часов на стоимость одного долгожданного отпускного, курортного часа и реши – не дешевле ли купить. Виктор, ну хоть ты повлияй на него!

– Время все равно некупленное. – Михась остановился, поплевал на поцарапанный палец, – а без янтаря я домой не поеду. Обе дочки с этим условием и отпустили – привести янтарь на бусы, серьги и браслеты. Меньшая, Ольга, простит, а Наташка – шалишь! – Он перешел на другое место, примерился.

– Погоди, погоди. – Петров захлопнул книгу, поднялся с лежака, на котором до сих пор лежал, обвеваемый ветром. – Подсчеты верны для этого пляжа, а для другого?.. Янтарь выносится волнами и уносится людьми. Следовательно, если перейти на другой участок, более подверженный влиянию моря и менее – людей, время сбора янтаря сократится пропорционально вышеперечисленным факторам.

– Если море подвержено янта… Ты проще, Виктор, по-русски.

– Проще – не перейти ли на другое место? Я загорел на весь остаток дня.

– Здесь местечко, где вряд ли старатели старались. – Петров довел их до «зоны». – Место совершенно целинное. Разрабатывай. – Он остановился у щита «Охраняется собаками».

– А что охраняется? – Михась проворно перебирал руками, разгребая песок.

– Не знаю. Плавал, вышел случайно с той стороны, так выгнали.

– Кто? – Николай разглядывал щит. Буквы линялые, выгоревшие.

– Собака с мужиком, а мужик с автоматом.

– Пограничник?

– Кто теперь разберет? Армия, ополчение, казаки, частная охрана… Но вежливый.

– Нашел. – Михась отложил кусок янтаря. – И еще! Повалил фарт, подставляй карманы!

– Увы, жила уходит на чужой участок. – Николай встретил Михася у ограды. – Недурственно, совсем недурственно. Попробуй в другую сторону.

– Еще чего. – И Михась, кряхтя, перелез через ограду. – Человек проходит, как хозяин! Вот ведь русская натура: в своей стране, на своей земле невесть кто ставит забор, и все мы, как овцы….

– Прыгаем через него, – закончил Николай. – Погранзона, забыл, хозяин?

Петров прикинул: бетонное основание невысокое, сантиметров сорок, и на нем – метровые железные колья, скрепленные кованым не без претензий орнаментом. Противонародное укрепление.

– Я с тобой, Робин Гуд! – Он перебрался на ту сторону. – Веди нас на за́мок!

– Зря вы, ребята. Не маленькие ведь. – Николай похаживал вдоль забора.

Ржавые ладони слегка саднили. Петров потер их о мокрый песок, подул.

– Ты ищи, Михась, а я на шухере побуду, пройдусь. – Он поднялся в дюны. Как там на аэрофотоснимках? Дорога, группа домиков, отдельно – барак, огороженный котлован, вышка, дюны, ограда, море.

Взобравшись на гребень, он осмотрелся. Сосны редкие, лысые. Вот и серые приземистые дома, барак с крохотными окошками. А на вышке – человек. Наблюдатель. Расстояние – метров шестьсот.

Эге! Из барака выскочил человек с собакой. Собака помчалась вперед, к берегу, а человек ждал кого-то. Вот еще трое, автоматчики. Просто отделение Союза писателей.

Собака бежала резво, стремительно, словно борзая, а не немецкая овчарка.

– Эй, Михась, уходим! Живо! – крикнул он, поспешно возвращаясь.

Тот встал с колен и быстро полез через забор.

Мимо Петрова пронесся черный лохматый снаряд, злобно залаял, запрыгал перед оградой. Интересно.

Петров подошел к железному забору. Пес бесновался совсем рядом, изредка, как на хозяина, посматривая на Петрова.

– Фу! – И овчарка умолкла, но шерсть – дыбом.

– Пока, псина. – Он перелез к своим, встал рядом с Михасем.

Собака зарычала – низко, зло.

– Идем отсюда. За ней крепкие ребята поспешают.

– Давно пора, – подхватил и Николай.

Михась искал выпавший из кармана камешек, пальцы промахивались, хватали песок.

– Да идем же. – Николай дернул его за руку. – Быстрее в дюны!

– А собака с тобой, как с родным. – Михась слегка запинался, облизывал губы.

Отсюда, из кустарника, они хорошо видели берег, охранников и собаку, бегающую вдоль ограды.

– Виделись, она и признала. – Петров провел руками по траве, стирая ржавчину. – Уходить пора.

– Да пошустрее. – Николай с опаской следил за псом.

– Разлюбили меня собаки. Раньше льнули, я всегда собак держал, последние годы коккера, суку, пришлось продать: нервная стала, все укусить норовила. Жена в слезы: дочки тоже, а что делать? Но камушков я все-таки набрал.

Янтарь мелко подрагивал на его раскрытой ладони, большой и вогнутой, как чайное блюдце.

* * *

Отрывистый, громкий стук:

– Виктор, ты здесь? – И, не дожидаясь ответа, Михась прошел в комнату.

– Нету меня, нету!

– Все валяешься, читаешь?

– Что еще делать в такую погоду? Собак подразнили, клады отрыли, имею право и поваляться.

Дверь балкона распахнулась, рикошетные капли дождя беззвучно падали на ковер.

– Прикрой входную дверь, сквозняк! – Петров выглянул на балкон. Короткую горелую спичку упорно несло к водостоку, как ни цеплялась она за неровности пола.

– Интересная? – Михась перевернул книгу обложкой вверх.

– На плохую погоду годится.

– Да… – Михась полистал в надежде на картинки, захлопнул томик. – Ты в шахматы играешь?

– Умел когда-то.

– Тогда идем, сейчас турнир по блицу. Первое первенство потока.

– Я лучше почитаю.

– Идем-идем! А то подушку на телефон положил и Робинзона изображаешь. Нехорошо.

– Ленив, есть грех. – Петров забрал у Михася книгу и положил на стол. – Ладно, идем. Где играют-то?

– В вестибюле. Я тебя уже записал.

Восемь столиков – специальных, шахматных – стояли в ряд во всю длину вестибюля. И фигуры – большие, турнирные. Участники перемещались вдоль стены, любуясь рыбками в аквариумах и отрывая у традесканций листья.

– Внимание! – откашлялся доктор. – Сегодня мы проводим первый чемпионат санатория по шахматам. Сколько их будет – зависит от погоды и вашего желания. Правила простые – олимпийская система, блиц, микроматч из двух партий…

Через приоткрытую дверь вползал сырой табачный дым. Курят, переживают.

– Итак, первый круг! – Доктор взял листок желтой скверной бумаги. – Играют следующие пары: Сафонов – Яцукевич, Азаров – Бердников…

Петрову достался человек печальный, тучный, стул жалобно скрипел под ним.

– Денисов, – коротко представился тот, наклонил часы, вглядываясь в циферблат, переставил их на другой край стола: – Черным под правую руку.

– Начали, – объявил доктор и хлопнул в ладоши.

Петров быстренько сдал обе партии – подставил в одной ферзя, а в другой зевнул мат. Участие участием, а работа работой.

Столь же быстро в зрителях оказался и Николай.

– Привет проигравшим!

К третьему туру осталось четверо – Михась, доктор, противник Петрова и старичок-матрасник.

Михася жребий свел с доктором.

– Жаль, – вздохнул Николай. – У Михася первый разряд, он нас и позвал покрасоваться, да доктор-то кандидат, им бы в финале сыграть.

Они подошли поближе к столу.

Щелк-щелк – застучали кнопки шахматных часов. Гамбит Полерио – Муцио, веселенькая штучка. Михась жертвовал и жертвовал, а доктор невозмутимо собирал фигуры.

– Закомбинировался, – прокомментировал игру Михася один из бильярдистов. Оказывается, говорящий.

Ладьи доктора, отмахиваясь от назойливых наскоков Михасевой кавалерии, заработали в паре.

– Флажок упал, – флегматично указал доктор.

Михась рассмеялся:

– На самом интересном месте! – провел ладонью по лицу и начал расставлять фигуры.

– Ваш ход. – Он пустил часы.

Опять мельтешение рук и фигур, обшлагом пиджачного рукава Михась зацепил своего короля, и тот упал, покатился к краю стола.

– Плохая примета, – буркнул бильярдист.

– Для кого? – Николай всерьез болел за Михася.

Доктор нахмурился и остановил часы:

– Ничья по сумме двух партий. Дополнительная партия, пять на четыре, белые обязаны выигрывать.

На вторую партию, мирно игравшую в углу, внимания не досталось.

– Начали!

Игравший белыми Михась поерзал на стуле, встал, снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула, поддернув брючины, сел и только после этого сделал ход. Секунд двадцать потратил зазря.

– Пижон. – Николай навис над плечом Петрова.

Доктор размашисто двигал фигуры, ходы Михася, напротив, были короткими, экономными, за исключением последнего, когда белый ферзь пересек доску.

– Шах и мат. – Михась потянулся за пиджаком. – Что-то холодает, товарищ доктор.

Лихо, лихо играет. Но – ящеричные движения, а посадка головы? Сокол!

Погано.

Петров вышел под дождь.

Бетонный козырек защищал сверху, но с боков порывы ветра бросали дождь огромными пригоршнями. Окурки, подмокнув, потухли. И вдруг, разом, дождь перестал, тучи раздвинулись, растворились, на светлом вечернем небе выступили звезды – скромные, северные. Покой. Балтийский покой. Куцый антракт, передышка.

В зале – чествование победителя. Не Михася. Соперника Петрова.

– Первому чемпиону потока Денисову Петру Ивановичу вручается приз – книга Нимцовича «Моя система на практике». – Под аплодисменты доктор потряс пухлую руку победителя.

– Не кручинься, чай, не корову продул, – утешал Михася Николай.

Тот в опустевшем углу перебирал свои разметанные игрой фигуры – трогал, поднимал на вершок, словно взвешивая, а потом ставил на прежнее место. Заматованный король, застрявший в центре доски, беспомощно высился над гуртом пешек. Руки взялись за фигуру и брезгливо дернулись, свалив ладью на пол.

– Спать пора, – повел Михася к лифту Николай. – Отыграешься в другой раз.

Ладья покатилась, описала полукруг и, налетев на ножку стола, остановилась.

* * *

Замок, засов, цепочка – все надежное, крепкое, стальное. Проверить – замок заблокирован, засов задвинут до предела, а цепочка – на всякий случай.

Она взялась за ручку двери обеими руками, дернула раз, другой. Заперто.

Жакет – на вешалку, туфли прочь. Хвоинки, рассыпанные по новой, пахнущей нездешней травой циновке, кололи подошвы. Завтра надо бы вытряхнуть, прибраться.

Она потопталась у двери, едва сдерживая желание вновь проверить замок. Спокойно, смена кончилась, впереди сутки отдыха. Можно съездить в город, повидать Валерика.

Царапанье по бумаге увело ее вглубь крохотного коридорчика. Из туалета вышла кошка, потерлась о ноги, мурлыча, выгибая спину. Она взяла зверька на руки, прижалась щекой к теплой чистой шерстке.

– Мурка, красавица, соскучилась? – Держа кошку одной рукой, она прошла в комнату, нашарила выключатель.

Из трех плафонов люстры загорелся один. Пыльный, желто-зеленый, он притемнял и без того тусклый свет, падавший на обшарпанный стол, пару стульев, перекошенный платяной шкаф и разложенный диван.

– Погоди минутку. – Она усадила кошку на стул, из тумбы стола вытащила коробочку консервов. Кошка засуетилась, замурлыкала громче, передними лапами забралась на стол.

– Тихо, Мурка, тихо. – Девушка крутила консервный ключ. – Потерпи, сейчас получишь. – Но та упрямо лезла на стол, головой бодая хозяйскую руку.

Откинув жестяную крышку, девушка выложила половину рыбы на тарелку и положила банку в угол комнаты, на коричневый пластмассовый поднос.

Кошка спрыгнула на пол, коротко мяукнула и припала к банке.

– Ешь, Мурка, ешь!

За стеной глухо бубнил неживой голос телевизора; кошка завозила банкой по полу, добираясь до застрявшего под крышкой кусочка.

Девушка подошла к окну. За его ромбовидной решеткой – прутья тонкие, в мизинец, – смутно виднелись силуэты деревьев.

Поздно.

Она задернула штору, вернулась к столу, из той же тумбы достала пузатую бутылку болгарского бренди, наполнила стопку.

Голос за стеной сменился музыкой. В Москве полночь, но Москву ящик не ловит. Здесь свое время. Местное.

Кошка подняла голову, фыркнула.

Девушка вышла в коридор, еще раз дернула дверь.

Заперто.

Заперто, ясно!

В комнате неуютно, пахнет рыбой. Она схватила стопку, выпила залпом.

Плевать.

Кошка, вылизав жестянку, принялась умываться.

– Иди сюда. – Пристроив ее на колени, она подцепила вилкой сардинку: – Хочешь? Не дам, моя доля!

Кошка вернулась на пол, поскребла в дверь.

– Гулять тянет? Нельзя, потеряешься, пропадешь, как твой братик Пушок. Сиди дома. – Стало тепло, приятно, захотелось есть, и она пожалела, что не прихватила из столовой бутерброд.

В окно постучали – негромко, часто. Рука дрогнула, сардинка сорвалась с вилки.

– Не бойся, Мурка, это дождь. Обыкновенный дождь.

Подскочившая кошка подобрала рыбку и унесла в свой угол, а потом, вернувшись, долго принюхивалась к пятну на полу.

* * *

Николай барахтался в бассейне, и пена не успевала опадать, с такой силой колотил он по воде ладонями. Брызги долетали и сюда, на пешеходную дорожку.

– Афродит Кенигсбергский. – Доктор развернул бумажку, положил карамельку в рот. – Вам, кстати, тоже показан бассейн.

– Уже наплавался. – Петров перевел взгляд на спортплощадку, где под музыку переносного магнитофона, громкую и пронзительную, полдюжины матрасников изображали аэробику, усердно пытаясь повторить движения милой физкультурницы-инструктора.

– Простор любите. – Фантик выпал из мелкого кармашка халата и, подгоняемый ветерком, пополз к бассейну. «Гусиные лапки». – Зато в бассейне подогрев до плюс двадцати трех, совсем как в Сочи.

Магнитофон внезапно смолк, запоздало, пару раз махнув руками, остановились и матрасники. Лишь стоявший с краю худой старик продолжал двигаться, издавая явственный треск. Медведь бредет по сухостою, отложение солей.

Доктор дожевал карамельку.

– Совсем боли прошли, Сергей Леонидович, дорогой! – продолжая прыгать, прокричал старик. – Пошло мое лечение, угадали вы с лекарством!

– Мое наследство, пятнадцатый сезон проводит в санатории, – пояснил доктор. – Хватит, хватит, отдохните минут пятнадцать, а потом бассейн! – прокричал он старику.

Тот послушно остановился.

– Можно и в море купаться, но недолго, минут по пять, иначе здоровья больше убудет, чем прибудет, Про ваш марафонский заплыв мне рассказали. А утонули бы?

Петров не ответил.

– Завтра с утра зайдите на повторный анализ, этот ваш заплыв даром не пройдет.

Николай выбрался из бассейна, и тотчас же к лестнице подбежал дед-попрыгунчик, спустился на ступеньку и постоял, привыкая к воде.

– Шикарно, Виктор, шикарно. Масса удовольствия. Или ты принципиально пренебрегаешь бассейнами, большому кораблю – большое море? – Следы Николая, цепочка четких отпечатков, выдавали легкое плоскостопие. Негоден в мирное время, ограниченно годен в военное – по приказам времен Русско-японской войны.

– Не тянет. Наверное, я тогда переборщил. Дорвался до воды, рванул по старой привычке, я раньше километров по десять мог проплыть без напряжения, а нет, скис, еле на берег выбрался.

– Устал?

– Скорее, опротивело. Слишком много моря. Значит, плохо у меня с анализами. – Петров повернулся к врачу.

– Особенно паниковать повода нет, но кое-что нужно уточнить, – успокоил тот. – Побольше гуляйте, двигайтесь. Лучший доктор для вас – аппетит. Кушайте, кушайте, я назначу добавочное блюдо.

– Добавочное! – рассмеялся Николай. – Словно на выставку откармливают. Еще и поят.

– Пиво и вино вымывают радиоактивные атомы.

– И-йя! – завизжал попрыгунчик и рухнул в воду.

– Понимает толк в веселье. – Николай сел на скамейку, раскинул руки. – Прогреюсь, пока солнце светит.

Забухали удары – вслед за стариком в бассейн ринулись и остальные.

– В мои годы веселиться опасно, трудно остановиться бывает. Стану годить. – Петров прошел мимо врача.

– Предписываю первый маршрут, в медленном темпе, и думайте о приятном, – тот достал новую «лапку».

О приятном – хорошо. По маршруту номер один. К посту номер один. Членский билет номер один был вручен в торжественной обстановке. Внутри шкафа, что ли?

Ветер дул навстречу накрененным соснам. Нет, как выросли, так и жить будут, скрюченные в одну, указанную с детства сторону, меняйся потом ветер, не меняйся…

Маршрут один – триста метров, маршрут один – пятьсот метров. Тысяча.

На пляже появляться не стоит. Аквафобия в подсознательной форме.

Он свернул в дюны. Травка, кустарник. Корешки крепкие, не сдует. Специально, наверное, сажали.

– Аа-а, аа-а, – уныло тянул кто-то неподалеку, баюкая постылое дитя. Эолова арфа. Ветер материковый, пыльный.

Петров поднялся повыше.

– Аа-а, аа-а.

Какая арфа, ветру другие заботы – волны воевать.

– Виктор, ты? – Михась приподнялся. – А я вот задремал. Когда лежишь, тепло, даже жарко. Понизу ветра нет, а солнце печет прилично. Попробуй, убедишься.

– Нет желания. И загар вреден, пишут.

– Южный вреден, а балтийский в самый раз, мне доктор прописал. Правда, я пожадничал. – Михась осмотрелся. – Облезать буду, сгорел. На Балтике – и сгорел!

– Будешь, – подтвердил Петров. – Тебе в погребе загорать нужно. Самый полезный загар – подземельный.

Михась отряхивался от песка, натягивал футболку на малиновый торс, шипя от боли.

– У тебя крема от солнечных ожогов нет, случайно?

– У доктора проси. Или в столовой сливочного масла возьми.

– Дураком неудобно выставляться. Предупреждали – четверть часика, а я уснул, разморило. Ты куда?

– Гуляю.

– Тогда за обедом увидимся. – Михась передернул лопатками. – Печет, зараза. – И начал спускаться с дюны, цепляя носками кроссовок сплетения тонких корешков.

Ноги загребущие, глаза… Ну кто судит о человеке по глазам? Доктора анализам доверяют, а глаза к делу не пришьешь. Крапинки на семи часах радужки есть признак вероятный, а не достоверный. Да и не в Михасе дело, Михась – ягненок, приманивающий тигра. Но иногда лучшая приманка – сам охотник.

* * *

Приманка готова, и какая приманка! Никому не устоять!

Старичок осмотрел заднюю, непарадную стену столовой, усмехнулся. Подкормочка, в ней вся суть. Голод есть царь. За эти годы он тут не то что тропочки изучил, а каждую кочку, каждую норку. Сродни рыбалке, но увлекательнее, увлекательнее! И людям польза, с намеком.

Старик хихикнул. Дурачье скучает вечерами, водку пьет, а у него – нет, не развлечение. Служба. Правильно, служба!

* * *

– Взяла Верка, не побрезговала. – Повариха положила на стол пустую сумку. – Старшая разрешила мясца дать, сахар, консервы по малой цене, все легче первые дни будет. Поначалу отнекивалась, не надо, мол, вашего, а взяла.

– Обиделась? – Толстая женщина в белом, без пятен, халате, перетирала посуду вафельным полотенцем. – Видно, надеялась пожить подольше, подкормиться, а теперь снова-здорово, ищи работу. И ведь по-хорошему с ней пробовали, простили на первый раз, а она опять. Привыкла кое-как, не переучишь.

– А я думаю, нарочно она. Не по ней строгая жизнь. Лучше, говорит, на поляков да литовцев батрачить буду, чем тут останусь.

– И дура. Поляки за так ее кормить будут, что ли? Хлеб нынче тяжкий, а тут и еда, и крыша, рай просто. Ты сумку-то убери.

– Уберу-уберу, – поспешно ответила повариха. – Видишь, чисто.

* * *

Белесая пленка сузилась клинышком, истончаясь, и наконец оборвалась.

Михась бросил лоскут в унитаз, примерился, колупнул плоский пузырь на плече и потянул отслаивающуюся кожицу дальше вниз по руке.

– Словно картошку в мундирах чищу, – сказал он отражению в зеркале. Под сгоревшей кожей проглядывала новая, не розовая, как бывало раньше, а бледная, даже и желтушная. Верно, от местного солнца. Совершенно не больно, ничуть. И как быстро облез, за полдня всего.

Он встал к зеркалу спиной, вывернул шею, пытаясь разглядеть лопатки. Не достать, скорее руку вывихнешь. Ничего, само сползет.

* * *

Продавец выключил калькулятор. Мало отдыхающих, не едут. Чем за ссуду платить? Пограничная зона, пограничная зона… чтоб ей! Изворачиваться нужно. Выездную торговлишку организовать, в тот же санаторий? Не пускают. И почему не пускают, он же долю предлагал, не много, конечно, но все деньги. Не берут. Странные какие-то. Больные, если деньги не нужны, – неизлечимо.

Он захлопнул бухгалтерскую книгу. Последний сезон, не выгорит – хоть закрывайся.

* * *

Не раскрывая глаз, Михась провел рукой по лицу. Паутина, легкая невесомая паутина опустилась откуда-то сверху и теперь докучала, щекоча. Не снимается, дрянь!

– Баю-баюшки-баю, не ложимся на краю… – выводил женский голос за стеной.

Кому баюшки, а тут разбудили, так усни попробуй. Откуда принесло певунью, да еще и с ребенком?

– Придет серенький волчок… – пел печальный голос.

Михась моргнул несколько раз, проглотил комок. А за стеной опять:

– Баю-баюшки-баю…

Стукнуть в стенку? И никакого ребенка не слышно.

Он потянул шнурок. Торшер засветил ярко, до боли в глазах, и тотчас же голос смолк, только эхом в голове отозвалось:

– Придет серенький волчок….

Выступившие слезы окружили лампу чудным ореолом. С перекалом горит, скоро шпок! – и нет лампочки.

На потолке чисто, ни тенет, ни пауков. Примерещилось со сна. Простыня – в серой сухой чешуе, вот облез так облез! Белье тут через день меняют… Спать, спать.

Выключенная лампа тлела с полминуты розовым, вишневым, а потом и вообще запредельно-тусклым светом.

Похолодало. Одеяло не греет, отопление не работает. Лето.

Михась накрылся с головой, попытался свернуться калачиком, колени к подбородку.

Студено, студено, студено…

* * *

Петров проснулся за миг до намеченного времени, торопливо, на первом писке, отключил будильничек.

Пора вставать. Имеет человек право на ранний подъем? Одних волнений сколько – анализы сдавать, а что в них, в анализах, будет?

Восход солнца через полчаса. При выявлении следов, подозрительных на подозрительность, рекомендуется пользоваться естественным освещением. «Судебная медицина», учебник под редакцией профессора Минакова. Ох, спать-то как хочется!

Неслышным шагом он прошел в коридор. Крыса на сей раз досталась Николаю. С подарочком, Николай Иванович! Изловить бы шалунишку да разобраться с источником шуточек. Три источника и три составные части… Не наш это юмор. Не наш.

Угловой двести седьмой номер. Полулюкс – так описал его капитан-лейтенант Чижов, пропавший отдыхающий, в единственном полученном семьей письме. «Почта ходит плохо, место обособленное, но надумаете писать, адресуйте так: санаторий „Янтарь“, главный корпус, номер двести семь, мне, Чижову А. Б.». Графологи крутили, вертели письмо, но заключение, как обычно, дали надвое: «Не исключено, что… Однако, учитывая скудость предоставленного материала…»

Петров остановился у двери. Пять месяцев миновало – что осталось?

Замок самый банальный, тип простейших. Точу ножи, ножницы, мясорубки, подгоняю замки ко всяким ключам, возвращаю тягу к алкоголю! Перевод посылать на почтамт предъявителю благотворительного лотерейного билета АА 2083772.

Он прикрыл за собой дверь. Запах – недели три никто не жил, но пыли немного. Окна на восток, небо розовое. Номер двухкомнатный. Гостиная, на стене – сомнительный Фрагонар.

Он сел в кресло спиной к окну.

Человек провел здесь четыре недели. Не просто пил, ел, спал, писал со скуки письмо, но – жил.

Стена горела, переплет оконной рамы четко вырисовывался на желтых тисненых обоях.

Петров закрыл глаза.

Пустынно было Чижову в двух комнатах, особенно после отсеков подлодки. С кем он сдружился? Коротал вечера? В январе они долгие: коротенькое утро, недомерок-день, и длинный-длинный вечер. Перечень мероприятий за январь: шахматные турниры, показательные выступления мастеров бильярда, лыжные экскурсии, поездка в Калининград с посещением могилы Канта, выступление инструментального трио «Ацтеки», оздоровительный сеанс ведьмака (sic!), читательская конференция по книге «Кавалер Золотой Звезды» – фу, что это он, задремал?

Петров поднялся, прошел в спальню. Кровать голая, незастланная, стоит вплотную к стене.

Голая-то голая, а тяжелая. Не потревожить бы соседа снизу.

За кровать не закатилось ничего. Даже пыли мало. Убирают.

Петров наклонился, присматриваясь. На обоях, по границе с невыцветшей частью, – пять параллельных царапин, четыре поглубже, и одна послабее – след мизинца. Ногтя мизинца.

Ногтя?

* * *

– Проспали? Ах, как неудачно получилось! – Доктор покачал головой, вздохнул. – А я вам звонил, звонил…

Петров проводил взглядом хрустящего старичка-попрыгунчика. Кушать хочет, торопится…

– Воздух морской аппетит будит, – улыбнулся доктор. – Замечаете? У населения сложилось мнение, что диета – это мало и невкусно. А диеты разные бывают. Нашему контингенту, наоборот, сейчас полезно побольше и повкуснее. Ведь из чего мы состоим? Из пищи. Дрянь едим, и органы дрянные, то почки барахлят, то печень. Нитриты, пестициды. Как раньше, к примеру, малокровие лечили? Бифштекс с кровью и бокал красного вина дополнительно в течение месяца! И преотлично поправлялись, безо всяких уколов!

– С вашего позволения, я тоже пойду полечусь. – Петров переступил с ноги на ногу. Словно школьник, застигнутый завучем за курением.

– Упорно не хотите сдавать кровь на анализ? Пять минут всего, право!

– Если честно – не хочу. И не буду. Что я, кролик подопытный? – И, не дожидаясь ответа, Петров повернул к столовой.

Вполне адекватная реакция: капризность, упрямство, раздражительность. Советские медики! Развивайте клиническое мышление! Ура!

Наблюдайте, сопоставляйте, делайте выводы. С анализами в руках куда как просто выносить приговор, вы так попробуйте, возьмите ответственность. Не берете? То-то же. Будете выжидать, глядишь, денек-другой, и пройдет.

Он оглянулся. Доктор стоял на прежнем месте, руки в карманах халата, голова чуть набок. Задумался.

Успел едва-едва. Николай потирал руки:

– А, Виктор, дивись: палтус! Реликтовая рыба из Красной книги к нам на стол приплыла.

Куски большие, просто кусищи, и вино белое, как положено.

Петров пригубил.

Крымский совиньон, марочный. Пижон бы добавил – урожая девяносто первого года, но – воздержимся.

– Протух твой палтус. – Михась пренебрег вилкой, пальцы его, вымазанные соусом, блуждали по скатерти, оставляя следы. – Протух, вот и сплавили нам.

– Не греши, Михась! – Николай отрывал нежные листки зелени, наваленной на блюдо. – Рыбка высший сорт.

– А я говорю – протухла! – Михась отодвинул тарелку и салфеткой начал вытирать пальцы, каждый в отдельности, вытирал крепко, ожесточенно. – И соус воняет. Воняет!

– Еще порцию? – подлетела официантка. Передник белоснежный.

– Да разве ж это можно есть?

– Михась, Михась, – увещевал Николай; тот стряхнул его руку.

– Отстань! Не видишь, они нас за свиней считают! Это что, еда? Еда? – Михась держал тарелку у лица официантки. – Сами жрите!

– Я заменю… – Девушка отступила на шаг, оглянулась. Старшая спешила на помощь из дальнего угла.

– Заменю! – Михась уже кричал. – Всех вас убивать мало!

Тарелка выскользнула из руки. Сочно упала на пол рыба и, миг спустя, звонко – тарелка.

– Да я… Да я… – Михась резко оттолкнул стул, выбежал в проход и, мимо старшей, – к двери.

– Что случилось? – Старшая раскраснелась, губы сжаты, грудь вперед. Бой-баба.

– Не знаю. – Официантка теребила передник. – На ровном месте взъелся на меня, рыба, мол, несвежая, будто я в чем виновата… – А лицо бледнело, морозясь.

– Хорошая рыба, – примирительно сказал Николай. – Не с той ноги, похоже, встал.

Петров попробовал, кивнул:

– Нормальная.

– Наверное, что-то постороннее попало. – Старшая жестом подозвала уборщицу. – Быстренько, Рая, наведи порядок. – И официантке: – Успокойся, успокойся, идем. Вы уж извините, товарищи.

Волнуется, раз товарищей вспомнила.

А за соседними столами интереса к ним нет. Когда я ем…

Петров не торопясь допил вино. Думай, думай. Кажется, некто недавно заметил, с анализами в руках принимать решение легко. Как трактовать случившееся? Изменение вкуса или отвращение к еде вообще? В первом случае время еще есть, во втором – обвал, лавина, счет идет на часы.

– Что-то странное в этой рыбе все же есть. Привкус, не пойму.

Николай поперхнулся:

– И ты туда же.

– И я. – Петров пожевал лист эстрагона. Наивная попытка, рассчитана на простаков. Вся эта затея с поездкой в санаторий рассчитана на простаков. Таких, как он, Петров. Ну, будем простаками.

Милая физкультурница показалась у входа в зал:

– Сразу после завтрака состоится автобусная экскурсия в Калининград. Сбор через пятнадцать минут у главного корпуса.

Задвигались стулья. Осоловели немного матрасники, хоть и легонькое винцо.

– Красота, – встал и Николай. – Прокатимся на развалины Кенигсберга?

– Настроения нет. Я лучше на солнце погреюсь. Да и был я там.

Николай уговаривал весь путь от столовой до корпуса.

– Нет, не поеду. Неохота. Поваляться хочу. – Петров отпер дверь номера. – До вечера.

До вечера… Пора паковаться, милостивый государь Виктор Платонович. Вреден воздух вам морской.

Он вышел на балкон. Похоже, все отдыхающие собрались – кроме него и Михася. Автобус подъехал, раскрыл двери, и они степенно, по одному, поднялись внутрь. Усядутся, еще и останется местечко.

Внизу Николай помахал рукой. Удобно, конечно, в Калининград, а оттуда, не возвращаясь, в Первопрестольную. И все довольны. Родная контора получает «впечатления». Не факты, а именно «впечатления». А значит, можно и дальше разрабатывать тему, собирать дополнительную информацию, выжидая, кто победит. Инстинкт самосохранения учреждения. И чужая контора не внакладе: видите, отпустили мы вашего человечка с миром. Раскусить-то они его, нужно думать, раскусили. Вся эта мишура с переодеванием – дань традиции, для начальства. Так вот, отпустили вашего человечка, значит не такие уж мы плохие, и делами плохими не занимаемся, потому давайте жить дружно и палок в колеса не совать.

Полотенце на шею, черные очки – на нос. Пляжный человек, посл. четв. ХХ в. от Р. Х. Экспонат музея дураков. По средам детям вход бесплатный.

Он постучал в дверь Михася. Кто-кто в невысоком живет? Никого. Давешняя отмычка не подвела и на сей раз.

– Михась, ты здесь?

Обыкновенный утренний беспорядок. У кровати на ковре – россыпь серых хлопьев-чешуек. Симптомчик…

Он подошел было ближе, но замок щелкнул, впуская нового визитера.

– Виктор Платонович? А Гришин где?

– Михась? Сам ищу. Шел мимо, вижу, не заперто, дай, думаю, гляну. – Он смотрел на доктора сквозь зеркальные стекла очков, пытаясь найти хоть крохотные признаки тревоги.

Спокоен. Без груза в душе, не за Михасем шел, явно.

– Эк как облез, – кивнул на шелуху Петров.

– Загар не ко всякому сразу пристает, – пожал плечами доктор. – Уберут.

И верно, горничная втянула за хобот пылесос, словно упрямого слоника.

Сто тысяч почему.

– Тогда и я позагораю. Слышал, циклоны из Атлантики идут, последний шанс, может быть. – Петров снял очки, посмотрелся в них, как в зеркало. – Полнею.

– Все полезно в меру. Циклоны приходят и уходят, а здоровье дается однажды. Встретите Гришина, передайте, что я его жду.

– Непременно передам, доктор.

Пылесос загудел, зашнырял по комнате.

Дежурная за стойкой читала роман. Из всех он один остался в санатории. Жаль, но Михась, похоже, уже не в счет.

* * *

Привычные, разношенные туфли жали, мешали идти. Михась распустил шнурки. Стало полегче.

Он толкнул дверь магазинчика. Приземистый, с низкими потолками, но чистый, ухоженный, словно удлинился с прошлого раза, со дня приезда. Или показалось?

Молодой продавец погрузился в витрину-холодильник, расставляя сласти, торты, бисквиты.

– Заходите, пожалуйста. Сейчас освобожусь.

Михась подошел к прилавку:

– Торты свежие?

– Утренние. У меня договор с Быстринской пекарней, утренним поездом получаем, а к вечеру все расходится. Иначе нельзя, санитарные врачи не велят. – Он достал круглую коробку, убрал крышку. – Хорош? Или поменьше желаете? – Продавец поднял голову, ловя реакцию покупателя.

– Сколько за этот? Сколько стоит, спрашиваю?

Запинаясь, продавец назвал цену. Как смутился-то! Самому, наверное, стыдно заламывать столько. Да пусть, на то и отпуск – тратиться. А торт и правда хорош, розы – как живые.

– Пожалуйста. – Отводя глаза, протянул коробку продавец. Лента крест-накрест, бант пышный, все как полагается, первый сорт. За такие-то деньжищи!

– Ничего, парень, пробьемся! Лучший способ меньше тратить – больше зарабатывать, факт! – Михась хотел хлопнуть парня по плечу, но тот отшатнулся, отпрянул. Забавно. За грабителя принял или за голубого?

Торт хороший, большой и свежий. С ним извиняться сподручнее. Зарок ведь давал – не психовать, сдерживаться, до десяти считать. Наорал на официантку, а она при чем? Несет что кухня дала. Хамил, посуду бил. Вспоминать стыдно. Как сопляк буянил. Убежал, а то и рукам бы волю дал. Дорога успокоила, уняла. Гулять надо больше. Часа по три в день.

Возвращаться не хотелось. Хоть и с тортом, а все одно стыдно. Отойти в соснячок, посидеть, а то ноги болят – спасу нет. Гвозди в туфлях разом повылазили?

Он свернул с дороги.

Раскис совсем. И зрение шалит, особенно вдаль плохо видно. Сказывается лучевая нагрузка.

Путевкой откупились, гады!

Заломило в затылке, запульсировало в левом глазу. Проще надо к жизни относиться, веселее.

Он сел в траву, пристроил рядышком торт. Как болят ноги! Поскорее скинуть туфли.

Низкий, клокочущий рык за спиной холодком отозвался в животе. Он развернулся – неуклюже, туловищем, опираясь на руку. Черная овчарка щерилась, вздыбив шерсть, не сводя глаз – тяжелых, напряженных.

Не слухом, а телом, больными ногами он уловил бег другой, земля мелко-мелко затряслась, вот и видна стала – овчарка не меньше первой, с тем же хриплым рыком. Дикие? Нет, в ошейниках, стальных, шипастых.

Он вскочил, подхватил коробку и, не разбирая пути, бросился бежать, хотя от таких зверюг разве убежишь, он согнул руки в локтях, уберегая от тряски торт, собаки не приближались, держали дистанцию, надо бы вернуться на дорогу, он поднял голову, высматривая, где она, но споткнулся, не вовремя развязал шнурки, ах, розы, мои розочки…

Упал небольно. Коричневые прелые иглы, песок, крохотные листочки травы кололи лицо.

Он перевернулся на спину, сел. Собаки стояли в десяти шагах, взъерошенные, настороженные, но ближе не шли.

Коробка лежала на боку. Наполовину распущенный бант сбился, зацепившись за сучок. Прихрамывая, Михась подошел к коробке, не решаясь поднять крышку, освободил ленту и завязал простым узлом.

Тортик…

– Стой, где стоишь! Не двигайся!

Михась вытер глаза, присмотрелся. Человек пять, все в форме. Пограничники?

– Ваши собаки… – начал он и закашлялся. В горле сухо, слюна после бега вязкая, липкая.

– Не двигайся! Оставайся на месте! – Слова выговаривались четко, громко.

– Вы что, мужики? – Язык одеревенел, голос незнакомый, чужой. Нельзя бояться этой сволочи, нельзя!

Он отшвырнул коробку.

– Спокойно! – Один из пятерки вышел вперед, направил на Михася пистолет с коротким толстым стволом. Выстрел игрушечный, пружинный, несильно ударило в грудь у ключицы. Он наклонил голову. Желтый, с темными полосками шершень впился в кожу в открытом вороте рубахи. Снять его, и все. Но он не успел – зазвенело в голове, маленький колокольчик, веселый, серебряный, дуга в цветах, не бумажные, настоящие, сменившие оранжерейный уют на короткую морозную волю, в гривы вплетены ленты, красные и черные, снег под полозьями накатанный, быстрый, ветер ледяной, но возница успокаивает, мол, мигом доедем, лесок вот минуем и – дома.

* * *

Накаркал. Циклон возьми и объявись на самом деле. Дождь, сырость, неуют. Балтика.

Петров просидел в кресле до самого телефонного звонка «вас-приглашают-на-обед-приятного-аппетита».

Он прошел галереей, опасаясь за костюм. Зал пустой, воздух разряженный, официантка хмурится, ставя закуску. До этого дважды так везло – в семьдесят четвертом году сидел в зале хроники кинотеатра «Пролетарий», один в зале на шестьсот мест, смотрел документальный фильм «Заря над Камбоджей», красные кхмеры поливали из леек грядки с луком, а свободный народ пел радостные песни. Еще в семьдесят восьмом добирался с работы на автобусе, двадцатый маршрут, восемь остановок один в салоне. Теперь третий случай. Счастливчик.

Сегодня и ежедневно – пиво. Две бутылки «мартовского». Суп харчо перчен до слез, но вкусный. Жаркое – из свежей убоины.

За окнами сеял дождь. Петров посматривал на дорогу, пустую, в пупырчатых лужах. Сеял, сеял, да и насеял – шинами по воде прошлепал автобус. Экскурсанты вернулись, Афанасии Никитины.

Ежась, они бежали в столовую. Кухня на высоте, на всех готовили.

– Ух! – Николай снял мокрый пиджак, повесил на спинку пустого стула. – Не шокирую?

– Быстро вернулись. – Петров грыз соленые чипсы, ожидая, когда осядет пенная шапка.

– Кабы быстро… Николай, обжигаясь, хлебал суп. – Ты прав, ничего интересного там нет. Раньше в Клайпеду ездили, пока заграницей не стала. А Михась где?

– Не знаю. С того раза не видел.

– Михась? Гришин? – Доктор услышал разговор через ползала, покинул свое административно-медицинское место и подошел к ним. – Могу просветить. Он позвонил со станции, извинился и попросил срочно привезти его вещи.

– Вещи? – Николай открыл второю бутылку. – Будете, доктор?

– Я на работе. Впрочем, глоток не повредит. Да, он еще до завтрака собрался, решил срочно вернуться домой, в Кантемировку.

– Почему? – Николай спрашивал сыто, лениво. Решил и решил, не велика беда.

– Он телеграмму получил, рано утром. Фирма, где он работал, лопнула, на счет наложен арест. Отсюда и утренний скандал. Тепловато пивко, не находите?

– С дождя в самый раз. – Николай промокнул салфеткой губы. – Вот, значит, что.

– Именно.

– И как вещички? Отослали?

– Неприятности у человека. Пошли навстречу. Спасибо за пиво.

Николай отщипнул хлебную корку, посыпал солью и бросил в стакан, плеснув сверху пива.

– Вкус другой, меня этому один бич научил. – Он отхлебнул. – Нет, не то. Не получилось. Хлеб другой или пиво?

– Состояние души. – Петров взял со стола пакетик с недоеденными чипсами. – Вздремну под дождичек. – Не дожидаясь Николая, он вернулся в главный корпус. Теперь в самом деле – паковаться и до хаты. Три короба впечатлений. Дегустация вприглядку. Судя по косвенным данным – потрескиванию телевизора при переключении на вторую программу, а также исчезновению из продажи лент для пишущих машинок на тринадцать миллиметров, – осень в будущем году ожидается ранняя, особенно на севере Японии.

Завтра и уехать. Сесть в поезд и ту-ту! – вдогонку за Михасем.

Время – самое дремотное. В пионерских лагерях объявляется тихий час. Или мертвый – как начальник велит. Фрейду на заметку.

Он снял костюм, улегся поверх покрывала.

Много-много тихих часов. Магазин тихих часов. Тики-так, шихи-шах, очень тихо шуршали часы, а в положенное время били деревянными молоточками по пробковым колокольцам. Мастер с лупой, ввинченной в глаз, рассматривал механизм.

– На что жалуетесь? – Шепот мастера полон соболезнования.

– Вдруг, без видимой причины, начинают громко идти! Я так волнуюсь, неужели нельзя ничего сделать, поправить?

– Можно, можно, – шепчет мастер. – Полграна тончайшего песочного порошочка, и часы лучше новых, теперь они молчат совершенно. Гарантия на три месяца. – Он протягивает узкий квиток. – Приходите, всегда рады помочь…

Потолок высокий и чистый. Без излишеств – лепнины или аллегорических изображений разума, укрощающего стихии. Все функционально, даже этот телефон «на ужин… на ужин… на ужин…»

Он лежал без сна, изредка прикрывая глаза минут на десять-пятнадцать, а потом снова разглядывал потолок. Киноэкран. Люстра – помеха малая, вроде длинного зрителя впереди.

Медленно мерк вечер. Настоящей ночи все равно не будет: север, лето. Тучи, правда, сплошные, тяжелые, и нудный дождь. Плохо и человеку бродить по дюнам, и собаке.

Петров, не поднимаясь, включил торшер.

«Кина не будет. Кинщик заболел!» – немудреная шутка тети Дуси, уборщицы и сторожихи деревенского клуба. Повременив, она добавляла, улыбаясь:

– А может, и будет. Опохмелится, поправится и покажет.

Он дошел до ванной. Свет мой, зеркальце, скажи.

Лицо заспанное, одутловатое. Отдохнувшее.

Сухо треснула поворачиваемая ручка.

Петров выбрался в коридорчик. С той стороны двери – сопение, возня. Ну, дорогой, гостем будешь!

Он рывком открыл дверь, по ноге ударила серая тушка. Очередная крыса. И, даже не разогнувшись, ночной даритель бросился бежать, хрустя суставами. Медведь по сухостою, верно. Петров быстро догнал его, схватил за ворот синей курточки. Тот не сопротивлялся.

– Кто же это у нас такой баловник? – Петров разглядывал попрыгунчика, ветерана санаторного движения. Старик хихикал, чмокал губами, подобрав руки к груди, не делая ни малейшей попытки освободиться. Зрачки пульсировали, то сжимаясь до крохотной точки, то расширяясь во всю радужку.

– Правда, смешно? – Наконец он прекратил смеяться и тылом кисти вытер выступившие слезы.

– Обхохочешься. – Петров отпустил куртку попрыгунчика.

– Можно кому другому подвесить. – Старик вернулся к двери Петрова, развязал узелок.

– Где ты их берешь?

– Э! – Старик хитро прищурился. – Сам ищи, тут и на одного мало. Два часа караулил, прежде чем добыл. – Он пошел, волоча крысу по полу. – До чужого охотников пропасть, подальше положишь, поближе возьмешь. – И он зашел за угол коридора.

С душком старик, не зря здесь наблюдается. Абортивная стадия, микротрансформант. Сколько таких среди классических маразматиков распихано по домам престарелых или просто коротающих жизнь в тоскливо ждущих семьях. Днем еще держится личина, а к ночи отступает человеческое, никнет.

Петров воротился к себе. Номер пустой, словно он уже уехал.

Уезжать, не простясь? Да что не простясь, не познакомясь толком. Суетное время. Собраться бы да посумерничать, покалякать по душам, глядишь, и договорились бы мост через пруд построить с купеческими лавками по сторонам или подземный ход до монастыря святой Бригитты.

Он заглянул в шкаф, пошарил по ящикам стола, проверяя, не оставил ли чего. Положено.

Полночь миновала. Пора прощаться. Знакомиться.

Ночной коридор, тихий, застывший вне времени и пространства. В районной гостинице или московском «Космосе» рано или поздно наступает час, когда коридоры становятся на одно лицо – и ведущие в казино, и в единственный на этаж сортир с забитым унитазом.

Дежурной не было. Спит, видно, рядом, в «комнате дежурного персонала».

Он вышел под дождь.

Мгла.

Сфера мокрого света вокруг фонаря чуть больше тележного колеса, фонарь едва тлеет, устав и обессилев.

Петров шел к медицинскому корпусу, ноги мокрые, туфли чавкали, как вставные челюсти старца.

Человек почувствовал одиночество и решил выпить. Чего? Спирта. А где его взять? Ясно, в докторском кабинете.

Замок тут посложнее. Не умнее, а сложнее – чувствуете разницу?

Петров вытер ноги о щетинистое приспособление, шагнул внутрь. Одинокая лампочка светила казенно, по обязанности. Ах, скольких процедур, целебных, пользительных, можно получить здесь!

Он поднялся к врачебному кабинету. Чик-хряк-щелк, и мы внутри. Напротив окна – фонарь. Штору задвинуть поплотнее, не совсем же он лопух.

Петров включил настольную лампу, выдвинул ящики стола. Бумага, дешевая, плохо нарезанная, кулечек карамели, номер «Вестника иммунологии» за девяностый год, рецептурные бланки, флакон валерианы. Неинтересно.

Он прошел в соседнюю комнату.

Запах хлорамина, эфира и спирта. А вот и он, медицинский, семидесятиградусный, в литровой колбе на полке стеклянного шкафа, рядом с коробкой разовых шприцев, штативов с пробирками, заткнутыми ватными пробочками. Для чего же тогда сейф в углу комнаты, ужасно тяжелый даже на вид?

Он тронул рукоять сейфа. Да, это для профессионала, с его набором пионерских отмычек смешно и пробовать.

Ужасно некрасиво, но придется отрабатывать жалованье.

Он вернулся к шкафу, достал колбу, хлебнул. Ого! Даже семьдесят один!

Петров поспешил к раковине, хлебнуть водички. Водичка тут ничего.

Осторожные шаги по кабинету, пух-пух-пух – это хвост по стулу колотит.

– Выходите, Виктор Платонович. Руки повыше, и выходите.

– Сейчас, только воды еще попью.

– Выходите, выходите. – Это доктор. – Иначе придется «Черемухой» выкуривать, потом проветривай…

– Резонно. Уже иду. Слабонервных просят отвернуться. – Он прошел в кабинет. На законном месте, за столом – доктор. В двери – охранник с собакой. И длинноствольным автоматом. – Чему обязан столь поздним визитом? – Петров подошел к зеркалу в стене, оттянул нижнее веко. – Холестерин откладывается. Много жирного съел.

– Это я должен спросить, зачем вы пришли сюда.

Собака добродушно смотрела на Петрова. Что-нибудь одно – на людей натаскивать или на трансформантов.

– Вы Николая спросите. – Петров поманил пальцем свое отражение. – Коленька, иди сюда.

– Ну, ты, лицом к стене! – Охранник обшарил Петрова. – Ничего нет, чистый, – доложил он врачу.

Что ты понимаешь в чистоте.

– Можно сесть? – Петров пьяно улыбнулся охраннику. – Столько шума из-за глотка спирта…

– Рисковые у вас люди. – На пороге показался Николай. – Отпусти ты его, пусть в коридоре постоит вояка твой.

– Отпустить? – Доктор посмотрел на охранника. – Ладно, иди.

Они остались втроем – Петров на стуле у стены, доктор за столом, а Николай прохаживался между ними.

– Почему вы пришли сюда? – Врач вытащил из ящика лист бумаги и теперь что-то царапал на нем плохо очиненным карандашом.

– Выпить захотелось.

– Да ладно вам, Виктор Платонович. Тут все свои. Выпить…

– Свои? – Врач сломал грифель.

– Почти свои. Виктор Платонович – сотрудник Лаборатории некробиологических структур, прошу любить и жаловать.

– Надо известить специальный отдел. – Врач потянулся за телефоном.

– Уже. Я и есть специальный отдел. А что представился контролером поначалу, то – служба. А вас, Виктор Платонович, спешу познакомить с Расторцевым Сергеем Леонидовичем, заведующим отдела фильтрации, сиречь санатория «Янтарь». Выявляет лиц доклинической стадии синдрома «Зет». О себе я уже сказал. Теперь, когда мы все знакомы, вам слово, Виктор Платонович.

– Слово?

– Зачем-то вы нас собрали, верно?

– Познакомиться захотел и выпить. Выпьем, а?

– Он ваньку валяет. – Доктор нахмурился. – Пожалуй, кликну ребят, пусть поработают.

– Успокойтесь, – оборвал его Николай. – Виктор Платонович наш гость и, очень может быть, будущий союзник. А, Виктор Платонович?

– Договорятся верхи, и – пожалуйста.

– Верхи, они и нас слушают иногда. А мы грыземся, ссоримся. Дружить надо.

– Идея хорошая. – Петров кивнул на зеркало. – А сейчас там кто-нибудь есть?

– Обижаете. Конечно есть.

– Что с Михасем?

– Болеет. Мы-то здесь ни при чем, просто, раз уж так случилось, пусть хоть какая-нибудь польза от этого будет.

– Ну, на президента вы зря покушались. Тоже мне, польза.

– Помилуйте, при чем здесь мы? Просят приготовить э-э… не человека, а исполнителя, у нас так их окрестили, мы и готовим. А президент, не президент – конечную цель задает сам заказчик.

– Кому же вы передадите Михася?

– А вам и передам. Лично вам, и прямо сейчас. Делайте с ним что хотите. Только учтите, ему необходим гомологичный белок, еда, максимально пригодная для завершения метаморфоза. И он ее станет активно искать. Прямо в поселке и станет. Вы уж поскорее решайте, как с ним поступать.

– Я?

– Вы хороший, а мы плохие. Пусть разок и мы побудем хорошими. Так что догоняйте Михася, сейчас он как раз идет к поселку. Счастливого пути, коллега. Да, и в подарок примите пистолет, пригодится.

* * *

Маленький фонарик маячком горел на скамейке. Он подошел. Завернутый в полиэтилен, пистолет лежал рядом, стандартный макаров.

Петров проверил обойму. Древний, как мир, трюк – повязать кровью. Он побежал в сторону поселка – экономно, легко. После трансформации, тем более лавинной, объекты остро нуждаются в пище. Гомологичный белок, как научно. По-простому – человечина.

Сзади шумел мотор, фургончик следовал за ним метрах в трехстах. Свидетели, документалисты. Ближе не подъедут – пока не кончатся патроны. Добренькие, полную обойму дали. Охрана президента изрешетила Чижова – если это действительно был Чижов. На вскрытии обнаружили одиннадцать пуль, только до вскрытия объект существовал почти полный день и сумел уничтожить троих из персонала больницы. Те думали, что перед ними смертельно раненный, и не обереглись.

Поредели тучи, скоро рассвет. Получается, они провоцируют объект на агрессию и представят дело так, что сотрудник лаборатории НС не справился со своим, именно своим подопечным, тот вырвался на свободу, убил опекуна и многих неповинных жителей поселка Сосновка. Будет расследование, и санаторий повесят на Лабораторию. Значит, санаторий они решили прикрыть. Место неудобным стало, или деньги выходят. Страна большая, деньги новые найдутся, а место все одно засвечено, жив Петров или нет.

Впереди в рассветных сумерках замаячила сгорбленная фигура. Осторожно, присмотреться нужно.

Петров перешел на шаг, восстанавливая дыхание.

* * *

Нос обнюхивал асфальт, выискивая последние крохи, просыпавшиеся из табакерки.

– У-уххо, у-уххо. – Низкое, басистое ворчание, полное довольства, почти блаженства.

– Вкусно, Михась, вкусно. Давай вставай. – Петров поднял табакерку, липкую от слюны.

– Ага, – согласно мотнулась голова, тело напряглось, выпрямляясь.

Сейчас препарат разнесется с кровью, проникнет в мозг и на минуту восстановит старые связи.

– Ты меня ясно слышишь?

– Да.

– Как себя чувствуешь? – Петров оглянулся. Те вышли из машины, шестеро плюс шофер. У Николая – видеокамера. Фиксируйте, фиксируйте.

– В голове шумит. – Речь гнусавая, неразборчивая. – Где я?

– Не помнишь?

– Какие-то собаки, люди… Потом… Держали в камере… или клетке… А в соседней были… было… Или это сон? – Он уставился на свои руки. – Что это? Что это со мной?

– Сейчас все пройдет. Что ты видел, вспомни!

– Это сон, кошмар… – Он посмотрел на Петрова. – Знаешь, ты отойди подальше. Я себя… Отойди.

Зазвенел, зажужжал зуммер, шлагбаум опустился. Красный свет мигнул и загорелся ровно, долго. Идет поезд четыре семнадцать.

– Вспомни, что ты видел?

– Погоди, погоди… Это – мои руки? Это я? – Он затряс головой. – Я?

Всё. Не достучаться. Последняя попытка мозга бороться с новыми структурами провалилась.

– Михась! Михась! – Но Михася уже не было. Сначала нерешительно, словно во сне, на него двинулся – кто? Кем он стал, Михась Гришин, сорока двух лет, специалист по наладке силовых установок, дважды подвергавшийся заражению изотопами, что, в конце концов, привело к активации альтернативных механизмов выживания.

Первый прыжок неточный, пробный. Трансформация не завершена, для полного завершения требуется несколько дней и пластический материал – например, он, Петров.

Быстрым рывком он обогнул Михася. Тот зарычал недовольно, развернулся и потрусил вслед Петрову. На старых ресурсах двигается.

Петров выбежал на железнодорожное полотно.

Снимайте, снимайте.

Даже на рассвете паровозный прожектор светил ослепительно, яростно, но ни гудка, ни скрежета тормозов. Зазевался машинист или спит. Сейчас, подвести под колеса – и в сторону.

Он оглянулся.

Тот, сзади, остановился и сел, сгорбясь, на подрагивающий рельс.

Петров спрыгнул с пути.

Паровоз наконец заревел – оглушающе, мощно, но фигурка еще более съежилась, припала к рельсу, не уходя.

Может быть, еще действует снадобье из табакерки, и Михась наконец вспомнил, кого видел в камере рядом.

* * *

Состав – короткий, в шесть вагонов, прогрохотал мимо. Тормозить будет километр, не меньше. Как раз к остановке. Может, попытаться вскочить на тормозную площадку? Не успеть. И не дадут.

Петров выглянул из-за насыпи. Охранники, с автоматами наизготовку, приближались – веером, обходя с флангов. Это они называют охватом.

Четыре человека. Николай и доктор у фургона. Шофер. Всего семеро. А патронов девять.

Он снял пистолет с предохранителя.

Порядочный человек обязательно пару раз выстрелил бы в воздух. Ну уж нет. В другой раз, может быть. Которого не будет.

Часть седьмая. Одиночка

Я сидел у телевизора, в полудреме, а по ту сторону экрана кипели страсти. Показывали шпионский фильм, шестую серию, и все предыдущие смотрелись так же, сквозь сон, вперемешку, поэтому выходило довольно любопытно – в герои постоянно попадали знакомые, сам я тоже нет-нет да и мелькал на заднем плане. Зазвонил телефон. Посетовав, что не перевел его на автоответчик, я очнулся, убедился, что на экране события развиваются иначе, чем мне грезилось, и поднял трубку. Оказалось – дядя Иван. Из вежливости осведомившись, не сплю ли я (так и подмывало ответить – сплю), он попросил об одолжении. Шефской помощи села городу.

Звонил дядя Иван редко, а просил о чем-либо еще реже. Пришлось согласиться. Собственно, это и не просьба была, а просьбишка, пустяк. У его сына, а моего, стало быть, двоюродного брата Петьки срывалась летняя практика. Петька был студентом хорошим, почти отличником, вел даже какую-то научную работу, что для наших дней диковинка, и обязанностями своими манкировать не любил. А срывалась практика из-за ерунды – университет остался без транспорта. То есть не то чтобы совсем без оного, но вот именно Петькину группу вывезти было не на чем – три месяца высшая школа не получала средств, а какая копейка перепадет, то тут же и пропадет. Петька вспомнил обо мне и пообещал руководителю практики, что транспорт будет.

Убедившись, что отказа не последует, трубку взял сам Петька. Он проинструктировал меня – что, где, когда и куда, и пожелал спокойной ночи.

Я положил трубку, переключил наконец телефон на авто и раскрыл свой блокнот. Поручением меня озадачили на послезавтра, понедельник, и нужно было организоваться так, чтобы и клиенты остались довольны, и дядя Иван с университетом. Последнее время дела шли сносно, и я мог себе позволить доброе и бескорыстное дело – но не в ущерб делам корыстным. Пришлось раскрыть карту – практика у Петьки была в районе, который я знал плохо. Неподалеку от Глушиц, сказал Петька. Получалось плечо в сто километров, плюс это неподалеку. Обернемся.

Шпионские страсти тем временем кончились победой «синих» (я перестал делить мир на своих и чужих: первых очень уж мало, а вторые – часто вчерашние первые), на смену рыцарям плаща и кинжала пришли музыканты. Я поспешил выключить телевизор. Воскресенье обещало быть тяжелым, и мне следовало поберечься.

Свое обещание воскресенье выполнило – спидометр моего Чуни показал триста сорок километров. Триста сорок оплаченных километров, очень и очень неплохо. Чуня – это грузовик, ЗИЛ-130, кормилец последних лет. Два года назад я подзанял денег и купил его у одного председателя одного колхоза. С тех пор у меня очень мало свободного времени, но без хлеба не сижу. Всегда кому-нибудь требуется отвезти в ремонт холодильник, на продажу картошку или мясо, переправить из города купленную мебель, а стройматериалы, а лес… Общедоступное грузовое такси нужно селу не меньше газет, электричества и оспопрививания. С гордостью замечу, что заказчиков своих я не подводил и потому заработал определенную репутацию. К вечеру воскресенья эта репутация отозвалась ломотой в теле и гудением в голове – тем, что называют приятной усталостью. Но все же я прежде вычистил и вымыл Чуню, а уж потом себя. Скотина, она ласку любит, на нее отзывчива.

Я верю в предзнаменования, особенно дурные, но в ту ночь сны мне снились самые банальные, и понедельник я встретил в полной безмятежности. Оно и к лучшему.

Ровно в восемь утра я высадил на городском рынке десант, старушек, торгующих по мелочи – сотней-другой яиц, парой уточек, редиской и прочими плодами праведных трудов. В восемь двадцать я въехал во двор красного корпуса университета.

Студенты грузились споро, Петька представил меня руководителю группы и тоже начал ставить в кузов ящики с надписью «Осторожно! Стекло!».

– Вас, значит, пять человек всего? – спросил я более, чтобы разговор завязать. До пяти я считать умею, даже дальше могу, если понадобиться.

– Двое заболели, получается действительно пять. Со мной.

– А куда едем?

– Да старая деревенька около Глушиц, Шаршки.

– Не слыхал.

– Там еще речушка есть, Шаршок.

– Маленькая, наверное.

– Да, почти пересохла. Эй, ребятишки, вы там поаккуратнее. – Извинившись, руководитель сам запрыгнул в кузов наводить порядок. На слух, ничего не разбилось. Помощи моей явно не требовалось – голов много, рук еще больше, не баба Маня к сыну в город переезжает.

Минут через пять руководитель вернулся и догадался представиться:

– Камилл Ахметов, докторант кафедры почвоведения.

– Очень, очень приятно. Виктор Симонов, извозчик грузовика. – Так я переиначивал утесовского водителя кобылы. – Интересная работа предстоит?

– Обычная. Сбор и анализ образцов почв.

– На предмет?

– Химический состав и все такое. – Докторант был не расположен обсуждать со мной детали научного творческого труда. – Да, кстати, – он залез в карман джинсовой куртки, – мы с вами можем расплатиться бензином. – И вытащил талоны городской администрации.

Признаться, я был немножко разочарован. Бескорыстное дело переставало быть бескорыстным. Ничего, в другой раз наверстаем.

– Можем ехать? – вежливо осведомился докторант.

– Секундочку. – Я развернул карту. – Шаршки, Шаршки…

– Любопытная у вас карта, – заинтересовался Ахметов.

– Без нее никак. – Карта была действительно замечательная, трофейная, из тех, что дед с войны принес. Немецкая, подробная, честная. Наклеенная на ткань, кажется коленкор, она много лет пролежала в сундучке, пока я случайно на нее не наткнулся. Наши, сусанинские, способны с ума человека свести. Деревенские хорошо знают округу на пять верст, сносно на десять, а дальше – чушь и дичь. Накружишься, бензину нажжешь…

– Вот они, Шаршки.

Я заглянул в кузов. Ребята сидели на откидных скамейках, груз лежал основательно.

– Жарко?

– Есть немножко, – ответил Петька; остальные согласно закивали.

– На ходу прохладнее станет. – Тент действительно раскалился. Зато случись дождь – сухими будут.

Я закрыл дверцу заднего борта, соскочил с лестничной ступеньки.

– Едем.

От докторанта пахло франко-польским одеколоном, но это пустяки, я опустил стекло, и сразу стало лучше.

До Глушиц мы добрались даже быстрее, чем я ожидал.

– Проедем село, и направо, – подсказал Ахметов. – Я там несколько раз бывал, дорогу знаю.

Вернее сказать, он знал направление. Дороги как таковой не было. Чуне все равно, у него оба моста ведущие, но скорость упала.

– На чем добирались? – поинтересовался я.

– Вездеход, УАЗ.

– Хорошая машинка, – похвалил я и замолчал. Пошли ухабы, и скорость стала еще меньше – я же не дрова вез, а стекло.

– Хорошая, – согласился Ахметов и тоже замолчал. Переживал за груз, по лицу видно.

Пошли пустые, нераспаханные поля – при нынешних ценах и налогах число их растет год от года. Дешевле из Америки привезти хлебушек. Я поглядывал на карту, пытаясь сориентироваться. Все-таки времени прошло многонько. Нетрудно и сбиться с пути.

– Правильно, – успокоил меня Ахметов. – Еще километров шесть.

Не скажу, что эти километры были самыми трудными в моей жизни, но почему не поехали университетские водители, я понял. Ничего, Чуне полезно иногда размяться.

– Теперь налево, – скомандовал Ахметов, – к колодцу.

Колодец на моей карте был, но на ней много еще чего было – деревня, например. А на деле оказалось – дюжина домишек, большей частью заколоченных, полуразвалившихся. Да не полу-, больше.

– Можно немного дальше проехать, вон к тем деревьям? – попросил докторант.

– Как прикажете. – Я загнал Чуню в тень берез, уже стареньких, почтенных, доживающих век.

Пока студенты разгружались, я немножко побродил по новому месту. И ноги размять, и спину. Чуня грузовик хороший, но силу любит. А спина у меня своя, не казенная.

Местечко – на загляденье. Чистые травы, дикие цветочки, ни мусора, ни битого стекла, просто разбивай бивуак (в таких местах непременно разбивают бивуак, а не лагерь, иначе быстро появится это самое битое стекло) и живи, наслаждайся девственной натурой. Даже захотелось остаться на недельку, отдохнуть. Мне часто хочется отдохнуть последние годы. Но – не время. Вот встану на ноги окончательно, годам к шестидесяти-семидесяти, и сразу же отдохну. Может быть, и здесь. А что, место чудесное: заповедник в десяти верстах, реченька Шаршок, и общество – образованнейшие, милейшие люди.

Милейшие люди тем временем начали ставить палатку, большую, шатровую.

– Военная кафедра одолжила, – пояснил Петька. – В обмен на спирт.

– И хороший спирт?

– Обыкновенный, медицинский. – Кузен старательно вбивал в землю колья. Молодец, в жизни пригодится.

Я заглянул в кузов, не забыли ли чего практиканты. Оказалось – не забыли.

– Значит, за вами через месяц приезжать, – для порядка сказал я докторанту. Тот пересчитывал ящики, сверяясь с бумажкой. Раньше надо было считать, раньше. Что теперь-то?

– Да, да. Через месяц. Десятого июля. Надеюсь… – он замолчал, покачал головой и повторил: – Десятого июля.

– В какое время?

– К полудню, если не возражаете.

– Договорились. – Я сделал пометочку в своем блокноте. – Счастливо оставаться.

Докторант что-то пробормотал, Петька махнул рукой, прощаясь, остальные тоже поглядели мне вслед. Странно как-то поглядели, словно хотели вернуться со мной назад. Так мне показалось. Наверное, просто усталость сказывается, переутомление.

В город я поспел к сроку, да еще по пути захватил дюжину жителей Глушиц: рейсовый автобус опять не пришел.

Вечером, засыпая, я вспомнил деревеньку Шаршки. Вот где бы оказаться, расслабиться. Оттянуться, как говорят некоторые. Странно, но теперь эта мысль энтузиазма не вызвала, напротив, пришло какое-то облегчение, что я здесь, дома, пусть умотанный, но – дома. А не там, в благодати и покое. Чем-то покой тот был душе не люб.

В последующие две недели деревенька нет-нет да и приходила на ум. Засыпая, я видел ее ласковые травы, но мнилось, что под ними топь, трясина, прорва. Надо же, как запала. Наваждение просто. Дурное, вредное наваждение, с которым надо кончать.

Очередной безлошадный горожанин подрядил меня отвезти его скарб на новые земли – двадцать соток. Контейнер, купленный по случаю, всякие там лопаты, раскладушки, доски, все то, с чего начинается дачный участок. Я специально смотрел по словарю: дача – дом для отдыха за городом. Монплезир Центрального Черноземья. Ладно, каждый отдыхает как может. Землю ему выделили (вернее, продали, но недорого) неподалеку от Глушиц. Далековато, зато настоящая природа, бодрился новоявленный помещик.

– Раньше у нас вина делали, как раз в этих местах, – разливался он, – отличные вина, по всем меркам.

– Плодово-ягодные? – с содроганием предположил я.

– Что вы, что вы! – Он даже руками замахал. – Натуральные, игристые вина. Северное цимлянское, донское. Слышали про такие?

– Слышал и пил. Но их вроде южнее… В Ростовской области…

– Это сейчас. А прежде виноградарством занимались вплоть до Воронежа.

– Прежде – это когда? При царе, до революции?

– Начали до, закончили после нэпа. Виноград капризная культура, любви требует к себе, а не колхоза.

– Что ж, и климат тогда теплее бы, при нэпе?

– Климат как климат. Работали справнее. А знаете, еще в оны годы, при крепостном праве, в парках тутошних помещиков пальмы росли, лимоны и абрикосы. Всяк перед соседом похвастаться хотел. Выйдут, значит, в парк при усадьбе чай пить – и под банан какой-нибудь усядутся.

– Неужели? – Попался мне краснобай нынче.

– Совершенная правда. А секрет был в трудолюбии, ну, и дешевизне крестьянского труда. Для пальмы на холодное время сооружали теплицу, а летом разбирали, и получалось, будто растет сама собой. Груши свои ели, персики, мандарины. Розы круглый год на столе стояли. Многое умели в старину, многое. Что здесь, на Соловках, на севере сады цвели.

– И вы надеетесь возродить, так сказать, славу наших садов?

– Славу не славу, а сделать кое-что можно. Районировать сорта, вспомнить старые приемы. Я ведь сам из деревни и сельскохозяйственный кончал. Потом, правда, всё в городе работал, но помню, помню землю… Тут начать только надо, втянуться, а природа свое скажет, отблагодарит…

Далее он весь остаток пути посвящал меня в планов своих громадье, но совета не спрашивал. И хорошо делал. Участок действительно оказался в славном месте, будь он хотя бы гектаров десять, можно бы затеваться, а… Не мое это дело.

Разгрузив Чуню, мы с дачником распрощались. У того как раз начинался отпуск, и обещал он быть незабываемым. Пожелав ему успехов в основании родового гнезда, я посмотрел по карте. Шаршки были в двадцати верстах, не совсем по пути, но и крюк невелик. Время не позднее, почему не навестить родственника. Заодно и дяде Ивану весточку будет приятно получить.

Нашлась деревенька не сразу, но я не спешил – ехать вот так, без дела, безвыгодно – это и есть мой отдых. Я искупался в речке, неглубокой, но чистой, обсох и лишь затем направил колеса к лагерю практикантов. Да, к сожалению, к лагерю. Появился, появился мусор, пусть и не битое стекло.

Мне повезло, дневалил Петька.

– Где остальной народ?

– На участке. Я пораньше ушел, ужин сготовить.

– Допоздна работаете. – Было шесть вечера. Впрочем, дни теперь длинные.

– Пока погода стоит. – Петька высыпал в котел над костром пачку риса «Анкл Бенс». Судя по мусору, питались они именно полуфабрикатами.

– Ну, и как тебе здесь?

– Да ничего, – неопределенно ответил Петька.

– Что, тяжела наука на практике?

– Нет, сносно. – Но энтузиазма я не расслышал.

– Какие-нибудь проблемы?

Он длинной поварешкой размешивал рис, а сам, похоже, решал, говорить или нет.

– Ерунда, – наконец ответил он. – Совершенная ерунда, просто устал немножко.

Вот, еще один утомленный. Это у нас семейственное.

– Может быть, ну ее, практику? – вдруг предложил я. Предложил всерьез. Захотелось и самому уехать, и Петьку увезти. И остальных тоже.

Петька мгновение колебался, потом рассмеялся:

– Скажете тоже. И я хорош. Все идет нормально, работа интересная, тема неизбитая. Несколько печатных работ гарантировано, задел для диссертации.

– Твоей?

– Каждому своей. Мне – кандидатскую, Камиллу Леонидовичу – докторскую.

– Уже пишете?

– Напишем. Сейчас с этим проще. К окончанию университета и защищусь… – Петька начал разглагольствовать и строить планы. На него это непохоже, обычно он предпочитает делать, а не болтать.

– Ты, может быть, черкнешь пару строк домой? – предложил я ему.

Петька осекся, как-то испуганно посмотрел на меня:

– Вы что-то сказали?

– Письмо, говорю, напишешь? Мать, небось, волнуется.

– Что волноваться, не на войне. Сейчас напишу. – Он снял котел с огня, прикрыл крышкой. – Бумагу только возьму. – Он сбегал в палатку, вернулся с толстой тетрадью. – Это мой дневник.

– Научных наблюдений?

– Нет, вообще… – Он начал быстро писать. Я поглядывал по сторонам.

– Э, да вы работаете рядом, да? – Мне показалось, что я расслышал голос докторанта.

– Совсем рядом. Шагов двести, просто за деревьями не видно, – не отрываясь от бумаги, ответил Петька.

Не видно – значит, так тому и быть. Обходить деревья ради праздного любопытства не хотелось. К тому же и Петька докончил письмо, свернул солдатским треугольником, где и выучился, и протянул мне:

– Вам пора, наверное.

Стало ясно, что меня выпроваживают. Почему, зачем, допытываться я не стал. По дороге назад думал, но ничего толкового на ум не приходило. Разве что особенно интересное нашли и держат в тайне. Черноземные алмазы или золотую жилу. Золото партии. За деревьями.

Вечером, у дяди Ивана, меня спросили, как мне показался Петька, его практика, житье-бытье. Я отвечал честно – вид здоровый, щеки румяные, место красивое, практика идет хорошо, научные статьи готовит. Притомился чуть. Места моим смутным чувствам в разговоре не было. Что сказать? Не нравится мне что-то? А что именно? Я попытался определить что, и оказалось – пустое. Мое личное отношение к данному ландшафту. Вкусовщина.

Спал я и эту, и последующие ночи крепким сном честного трудящегося. Если что и снилось, то поутру забывалось сразу и начисто. Тонны, километры и барыши вытеснили туманные предчувствия.

Тем не менее на десятое июля я никаких иных дел, кроме эвакуации Петькиной практики, не планировал. Маленько передохну.

Сушь стояла большая, не даст Бог в ближайшее время дождичка, великой будет. Крестьяне тревожно смотрели на небо, на поля, да и мне радоваться нечему. Воздух возить, как не уродится ничего? Правда вечером обещали – идет! Циклон из Атлантики! А сегодня должен быть крестный ход.

Дождя!

Такими вот мыслями я отвлекал себя всю дорогу. Это я позже понял, что отвлекал, тогда казалось – реальные заботы реального работяги.

Речушка обмелела, вода спала на треть, но оставалась чистой и прохладной. Никакого желания купаться не было. Хотелось поскорее вернуться и заняться обычными, повседневными хлопотами.

Мусору в лагере поприбавилось, но никто меня не ждал. Я-то надеялся, что все готово, собрано, сложено, упаковано, а – зря. И никого нет. Я посигналил, гудок у Чуни громкий, но никто не спешил ко мне с извинениями или объяснениями. Заработались, да? Раздраженный, я пошел туда, откуда в прошлый раз доносились голоса практикантов. Если они думают, что у меня других дел нет, кроме как мотаться на край глухого района, то ошибаются. Пусть ищут другого извозчика.

За деревьями, в низине, лежало кладбище. Старое, давно заброшенное, непомерно большое для крохотной деревеньки. Я спустился, подошел ближе. Вот она, практика. Словно кроты изрыли – тут и там виднелись кучки земли, дыры, идущие вглубь, вниз – прямо над могилами. А некоторые и вообще выглядят разрытыми. Образцы почв. Однако…

Я побродил между рядов могил. Большинство – самые скромные, но встречались и мраморные плиты, настоящего мрамора, не крошки. Правда, старые, еще дореволюционные. Как не украли? Народ нынче ушлый, все украдет, все продаст. Видно, не пронюхали, деревенька скромная и уж больно далекая. Очередь не дошла.

Запах от потревоженных могил претил, и я поспешил покинуть кладбище. Куда все же они подевались?

Я решил съездить в саму деревеньку. Вблизи она производила еще более удручающее впечатление: некрашеные, нечиненые дома, косо врастающие в землю, отсутствие обычной живности – кур там, уток, коз, да просто отсутствие людей.

Окна и двери заколочены кое-как, больше для порядку. Большинство досок и с самого начала были трачеными, трухлявыми, а сейчас и вовсе ни на что не годились. Отдирать их от дверей я, конечно, не стал, но тоски они поприбавили.

Наконец попалась изба жилая. Две курицы разгребали что-то во дворе, и вся скотина. Нет, еще кошка – она сидела на порожке, словно следила – за мной, курами, просто за жизнью. Серенькая, с темными полосами и невзрачной шерсткой, таких по округе на дюжину тринадцать. Порода среднерусская обыкновенная. Подкупает у таких кошечек морда. Просто не морда, а лицо.

Я долго разглядывал и двор и кошку лишь потому, что не хотелось стучать в дверь, беспокоить. Беспокоить не хозяина – себя. До сих пор ничего особенного не произошло – ну, нет ребят, бывает. Отошли на новое место, образцы взять, а с отъездом решили повременить. Что меня не предупредили, так впервой разве сталкиваться с людской необязательностью?

Занавеска крохотного окошка качнулась. Смотрят на меня, стало быть. Теперь медлить просто невежливо.

Я легонько постучал в дверь. В таких старых домишках они все разные, особенные. По себе делались, и ширина, и высота, сразу можно было узнать и стать хозяина, и достаток. Эта дверь говорила только о старости.

Брякнула щеколда, дверь открылась полностью, как знакомому, а не на четверть, как чужому.

Старушка действительно была в годах, лет семидесяти, но живая, бодрая.

– Тебе кого, милок?

– Узнать хочу. Тут студенты на практике, я их забрать должен, в город отвезти. А их нет. Не скажете, где могут быть?

– Эти, что кладбище рыли?

– Ну, не знаю. Наверное. Рыли что-то. Я водитель, мое дело – привез, отвез. – Стало неловко, и я начал оправдываться. Но старуха, похоже, не сердилась. Она – боялась.

– Я им говорила. Упреждала. Кто слушает. Силы моей на них нет, власти нет. Делали как хотели, бумага ум заменила.

– Я что-то не понимаю…

– То не страшно. Не понимаешь – отойди, подумай. Людей спроси.

– Я и спрашиваю. Где они, студенты?

– Так разве я знаю? Разбудили они его, подняли. Я говорила, да что им. Словно глухие, незрячие.

– Кто – они?

– Студенты, кто же. И начальник. Бойкие, торопились.

– А разбудили кого?

– Его. Что лежал…

За два года я начал привыкать торопиться медленно. Чаще всего старики непонятны потому, что их не хотят понять. Но сегодня терпение мое не казалось особенно стойким. Может быть, потому, что я начал волноваться.

– Значит, он лежал, а они его подняли?

– Растревожили.

– И что, они вместе куда-то пошли?

– Нет. Он пришел за ними.

– Ну хорошо, пришел, а дальше?

– А дальше для них ничего больше нет.

– Почему?

– Он их всех оборол.

– Оборол?

– И оборотил. Нет их больше. И не ищи. – Она беззвучно пошевелила губами, будто хотела добавить что-то, но не решалась вслух.

– Искать я должен. Мне ж в город их доставить нужно.

– Не ищи. Не ровен час – найдешь. Они ведь здесь где-то. Рядом.

– Вот-вот. Где, скажите, да я пойду.

– А найдешь – не узнаешь. – Старуха меня не слышала. – Девять дней минует, тогда можно. Если среди них не будет другого…

Вся эта невнятица говорила об одном: старуха выжила из ума. Такое случается.

– А еще кто в деревне живет?

– Никого, милок. Нету больше деревни, кончились Шаршки.

– Ну, хоть в какой стороне искать-то? – спросил я для очистки совести.

– Негодный ты искать. Сейчас негодный, – добавила она, не желая огорчать вконец.

– Негодный, – согласился я и пошел прочь.

– Эй, милок! – кликнула она вслед.

– Да? – без особой надежды повернулся я.

– Ты меня до дочки не отвезешь, милок?

– До дочки?

– В Глушицы. По пути тебе.

– Найду ребят, тогда посмотрим.

– До дочки, – повторила она.

Я все-таки прошелся по деревне. Старуха не обманула – никого найти не удалось. Запустение. Можно дом купить и жить робинзоном. Два-три года назад просили за такой тридцать тысяч долларов, пятьдесят, у кого фантазии больше. Съест-то он съест, да кто ж ему даст…

Я вернулся к Чуне. Подожду у лагеря. Разбудили, однако, растревожили. Динозавра. Тираннозаурус Рекс. Он проснулся и всех сожрал. Господи, конечно, они же на кладбище рыли. Суеверия, темные страхи, они же здесь, рядышком, вот к старухе и вернулись.

И все же – где они?

Я заглянул в палатку, теперь внимательнее. Обычный студенческий бардак, помноженный на приволье. Раскиданная одежда, кроссовки, носки. Пара книг, лежавших на земле. В углу ящик с консервами, другой – с презентами от дяди Бена. Дядя Том и дядя Бен. Два мира, две судьбы. Шаршки – деревня контрастов.

Я вышел наружу, свежий воздух сразу стал милее и слаще. В другой палатке, такой же, стояли рядами ящики, на которых мелом были написаны номера – первый, второй, всего восемь. Все заколочены, кроме последнего. Я приоткрыл крышку. Склянки темного стекла, внутри – земля. Я вспомнил, что это за земля, и поспешно положил склянку (пронумерованную, 2426) на место. Под ногами хрустнуло. Я наклонился. Несколько склянок валялись, раздавленные, осколки сверкали острыми краями. Вот это уже непорядок.

Три часа пополудни. Достав из кабины сверток с бутербродами, я присел в тени. Подожду до четырех и поеду. День проходит зря. Жаль.

Черное пятно костра выглядело старым и холодным. Получается, сегодня они еду не готовили. И вчера тоже. Дожевывал свой бутерброд я безо всякого желания.

Трижды я заводил Чуню и ехал – наугад, туда, куда мог проехать, – к Оленьему логу, к старому песчаному карьеру, к кабаньему болоту, но никого не нашел. Ни следа. Сквозь землю будто провалились.

К девяти часам стало ясно – нужно уезжать. Солнце вот-вот сядет, а в темноте мерить дороги – слишком даже для Чуни. Невольно, почти неосознанно я завернул в деревню, притормозил у избы.

– А я уже заждалась, забоялась, не пропал ли ты, милок. – Старуха, сгорбившись под огромными узлами, поспешила навстречу. – Оно, конечно, день, а боязно.

– Ты, бабуся, кошку можешь в кабину взять, а кур своих – в кузов.

– Непоседы они у меня. Выскочат.

– Ничего, мы привяжем, привяжем. – Укладывая старухины пожитки, я недоумевал, зачем это делаю. Старая пионерская закваска сказывается?

Кошка покойно сидела на старухиных коленях; та гладила ее по лысенькой голове, отчего кошка урчала едва ли не громче стосильного мотора Чуни.

По пути я все смотрел, не покажутся ли пропащие. Дела им другого нет, чтобы от меня прятаться.

– И не гляди, не время еще. Девять ден не прошло.

– А сколько прошло? – догадался спросить я.

– Четвертого дня, как случилось. Я не видела, слыхала только.

– Что слыхала?

– А ничего. Пошумели немного, покричали, и все. Я ж говорила…

Мне не хотелось вновь заводить бессмысленный разговор, и я сосредоточился на дороге. Она в том нуждалась. Низкое солнце наводнило ее тенями, скрадывающими ямы и выбоины. Нужно заботиться о пассажирах – старушке, кошке и двух курицах, не растрясти.

Глушицы показались уже в сумерках.

– Успели, – с видимым облегчением выдохнула старушка.

– Конечно успели, – успокоил ее я. – Где дочка живет?

– А по Советской улице, рядом с колонкой. – Старушка неопределенно показала рукой.

По счастью, улицу не переименовали, да и встречные охотно показали дорогу.

– Приехали, бабуся.

Та споро выскочила из кабины и засеменила к воротам. Охи и ахи, голоса хозяев были не больно довольными, однако у меня отлегло от сердца. Я боялся, что нет никакой дочки, и что тогда мне делать со старухой?

Освободившись от пары кур и нехитрых пожитков, я ехал уже почти по настоящей дороге. Домой, домой. На время сегодняшние события отступили, я был просто усталым, раздраженным человеком, спешащим поскорее добраться до родимого очага. Отупело и машинально я крутил баранку и опомнился, лишь заметив, что стрелка спидометра миновала сотню. Недолго и на столб наткнуться или на инспектора ГАИ. Сбросив скорость до положенных семидесяти, я попытался привести чувства в порядок. Не получалось. Голова отказывалась воспринимать увиденное. Или неувиденное, ведь ничего особенного я не узнал. Только одно – практикантов на месте нет.

Решив не пороть горячку, я сначала поухаживал за Чуней, потом плотно поел, хотя на ночь и не советуют, и только затем позвонил дяде Ивану. Если я надеялся, что Петька со товарищи благополучно добрался и без меня, то ошибся. Дядя Иван выслушал мое сообщение, посопел в трубку и наконец ответил:

– Спасибо, что позвонил. Завтра с утра я справлюсь в университете и все такое.

Что он подразумевал под «всем таким», я не знал и не стал спрашивать. Это позволило мне считать свой долг исполненным и лечь спать.

Глубокой ночью я проснулся, но не от кошмаров, а по причине самой прозаической. Прохлада, россыпь звезд на темном деревенском небе, туман от реки – все настраивало на мирный, патриархальный лад. Дядя Иван сам разберется.

Я разоспался и встал только в восемь утра. Поутру работы не было, потому можно было не спешить. К десяти пришел хозяин местного магазина, и мы поехали в город на базу, за товаром – три холодильника, котел АГВ, всякая мелочь. Потом в другом месте еще книг взяли, магазин в нашем поселке торгует всем, что покупают. Плюс два телевизора «Самсунг». После обеда пришлось грузить и отвозить мебель в соседнее село – молодожены разъезжались. Хлопотливый выдался день, в общем. Обычный. Я искал эти хлопоты, за ними можно было не думать об остальном. Когда дела кончились, я занялся Чуней. Техническое обслуживание. Машину маслом не испортишь, если это хорошее масло. И вымыл от души – автошампуни не только для легковушек.

Все равно покоя не было. Ближе к полуночи я не утерпел и позвонил дяде Ивану.

– А ничего, – ответил он. – В университете ничего не знают. Руководство в отпуске, кто в Испании, кто в Штатах опытом делится. Неруководство говорит – ждите. Скоро вступительные экзамены начнутся, подъедет руководство, оно и решает.

– Что решает? – не понял я.

– Все.

– Да уж… – Иных слов я не нашел. Дядя Иван нашел, и я слышал, как тетя Лиза его укоряла.

– Я еще в милицию заявление отнес.

– И что?

– Посоветовали подать в том районе, где проходит практика. По месту события.

– А вы?

– Съездил в Глушицы и подал. Сказали, будут иметь в виду. Расспросили, были ли у них какие-нибудь ценности, обнадежили, что за так никто с пятью мужиками связываться не будет.

– Ага…

– А вообще-то, раз они из университета, надо обращаться в университет и в городскую милицию.

Для ответа я не нашел даже междометий.

– Слушай, давай завтра с утра подъедем в этот лагерь?

Я согласился. Что оставалось делать?

Но ехать дяде Ивану пришлось в больницу. Обширный инфаркт. Еще в университете прихватило, он валидол сосал, нитроглицерин, думал, отпустит. Теперь лежал под капельницей, одурманенный морфием, и чем все кончится – неизвестно. Врачи не обнадеживали.

С тетей Лизой мы вышли из больницы. К дяде в реанимацию не пускали, только издали дали посмотреть, потом приходите, дня через два. Домой, в поселок, она не поехала, осталась у знакомой, когда-то школьной подруги. Попросила, если услышу что о Петьке, сообщить ей. Обещал.

Как услышать, от кого? Я и сам наведался в университет. Декан в отпуске, заведующий кафедрой, где работал докторант Ахметов, тоже; в отделе практики сказали, что группа эта полевая и может менять свое месторасположение по собственному усмотрению. Год назад геологи позднее на полторы недели вернулись, и ничего, никто не жаловался. Успокойтесь, гражданин. Позвоните дня через три, а лучше – через неделю.

Несколько дней я выжидал, сам не зная чего. Работал, прислушивался, не вылезет ли где какой слушок. Дурные вести обычно вприпрыжку бегут. Если так, то действительно, может, обойдется. Пять мужиков, да. Правда, времена сейчас темные, я двустволку с собою вожу. Честь по чести, активный член общества охотников и рыболовов, выполняю задание областной администрации, отстреливаю волков и одичавших собак. Бумага с печатью. Ружье, конечно, в чехле, и спрятано, но занадобится – быстро достану. Проверено.

Я оттягивал и оттягивал поездку, все думая, что образуется как-то. Авось кончится мирком да ладком. Шестнадцатого числа июля месяца авось мой иссяк. Наезженной уже дорогой я поехал в Шаршки.

Время шло к вечеру (все-таки работу нужно было делать), но зной стоял густой. Чуня раскалился, ветерок, залетавший в кабину, не холодил, а иссушал. Плюс тридцать пять в тени. А ты не стой в тени, как шутили по телевизору.

Издали видно было – палаток нет. Чуня от радости поехал быстрее. Снялись, перебрались на новое место или в город вернулись. Молодые, увлекающиеся. Беспечные.

Палаток действительно не было, как и раскладушек, утвари, продуктов. Но ящики с образцами остались, часть склянок россыпью валялась на земле. Осталась и всякая ерунда, которой добрые люди погнушались, – книжки-монографии, документация, кое-какая одежка. Прибрали палатки, чтобы плохо не лежали. Милиция, еще кто – не знаю. Свет не без добрых людей.

Я растерянно осмотрелся среди этого разгрома. Информация как она есть. Совсем нехорошо.

Тетрадка, большая, в клеенчатой обложке, показалась мне знакомой. Я поднял ее, отряхнул от земли. Она самая, Петькин дневник. Нужно сохранить.

Идти особенно было некуда. Ноги привели к единственному знакомому двору, совсем недавно я забирал отсюда старушку. Подумалось – эвакуировал. Калитка была распахнута настежь, а точно помню – прикрывала ее бабушка. Вернулась? Не у каждой дочки погостить удается, по-разному бывает. Тем более – жить.

Я, на правах знакомого, зашел. Дом, однако, стоял нетревоженный. И дверь аккуратная, и окна, все заперто. А по двору беспорядок, не шибко сильный, но беспорядок. Не нарочно, просто никто не трудился обойти старое ведро, помидоры на грядке, сложенную поленницу. Впечатление, будто зашли за бабкой, но, не доходя до дома, поняли – нет ее. И ушли. Одно смущало – следы на грядке. Не подошвы, скорее, босиком кто-то шастал. Хотя отпечатки нечеткие, а я не следопыт.

Нет бабушки. Не с кем перемолвиться.

Бесцельно прошелся я по совершенно пустой теперь деревне, тишина давила тяжелым гнетом, не продохнуть, не выпрямиться.

На кладбище я шел, принуждая себя. Никогда не любил могил, сразу начинало зудеть где-то внутри. В детстве сказок страшных наслушался или что, но всегда охватывает меня тревога и неуют – здесь, в Киевской лавре, в Казанском соборе. Всегда удивлялся, когда читал про безмятежность и покой в подобных местах. Нет, скорее, словно под высоковольтной линией стоишь. Самовнушение, конечно. Но и сейчас подобное чувство посетило меня. Пора бром пить, валерьянку. Капли датского короля. По чайной ложке в правое ухо.

И тут мерещились мне перемены – землица в той кучке посвежее будто, крест в прошлый раз прямо стоял, а теперь съехал на сторону. Конечно, все это обман чувств, утешал я себя. Но утешений хватило ненадолго: мраморная плита, которой я не так давно интересовался, пропала. Добрались-таки могильные воры, пришел черед Шаршков.

Я постоял над разворошенной могилой. Земля была раскидана в стороны, словно… Чушь поросячья и переутомление. Срочно требуется отпуск.

На плиту я наткнулся почти сразу – она лежала в шагах десяти, в бурьяне. Я думал – плохо, украли. А выходит еще хуже.

Шесть часов вечера, но вечера в июле длинные, солнце еще довольно высоко. Я прошелся дальше, уже не оглядываясь по сторонам. Хватит того, что увидел.

Ничего особенного я не увидел. Подумаешь, могилу раскопали. Чем удивили. Первый раз, что ли. Даже на охраняемом, престижном кладбище посреди Москвы из могил крадут, чем провинция хуже? Тем, что Ахромеева нет? Домой пора, вот что.

Пнув ногой пук соломы, лежавший поперек, я попытался вернуть уверенность в себя, собственные силы, собственный ум, наконец. Совершить что-нибудь такое… энергичное, действенное, положить конец неопределенности и вернуться к простой жизни простого человека.

Но ничего на ум не приходило. В тени деревьев грузовик мой остыл, и я забрался в кабину. Пора понять, что события в жизни происходят независимо от меня и помимо меня. Я ведь не частный сыщик. Да и Петька – родственник весьма и весьма условный. Двигай-ка потихонечку домой и займись своими делами. Набивай кубышку, опять женись, что еще нужно мужчине зрелых лет.

Выслушав собственные советы, я погордился собственной сметливостью. Умненьким стал, годы научили обходить горы. Справа и слева обходить, как удобнее. Только почему-то обходные пути все время в болото заводят. Сперва борзо идешь, быстренько, веселишься, а потом как зачавкает под ногами. Сыро, неуютно. И вокруг – чавк, чавк. Отовсюду. Зато всегда как люди. Как все. Среди других не последний. Не первый, да и не хочу быть первым, честно, не хочу. Но не последний. Противно? Значит, полезно. Как рыбий жир и прививка от дифтерии под лопатку. Для долголетия полезно.

Решив на время повременить с философией, я открыл тетрадь. Почерк у Петьки был редкий – ясный, четкий, каллиграфический. Он его на спор выработал в пятом, кажется, классе. Со мной спорил, пришлось приемник покупать, «Спидолу». Я опрометчиво утверждал, что никто в нашем роду писать разборчиво не сможет. Уж больно дальнее родство, а то бы выспорил я.

Поначалу я бегло перелистал тетрадь. Когда и успел исписать столько. Потом начал вчитываться. Потом закрыл дверцу, поднял до половины стекло и лишь затем продолжил чтение.

Дневник

11 июня

Сегодня – первый день практики. Самый первый. Попытку вести дневник – не строгий ежедневник выполненной работы, а вольное описание мыслей и чувств я предпринимаю по совету профессора Неровского. Профессор утверждает, что подобным способом можно развить качества, необходимые для университетского работника, избавиться от дубовости языка и таких ужасных выражений – университетский работник. Ученый должен уметь писать и говорить живо, увлекательно, чтобы его лекции слушали, а книги – читали. Наверное, опять дубовость языка. Если придираться, то выражение «дубовость языка» тоже не ахти. Корявое, шероховатое. Незачем придумывать новые слова, когда и старых довольно – тоже совет профессора.

Итак, практика. Месяц полевых работ. Раньше ездили далеко – Алтай, Карелия, Каракумы. Сейчас едва сюда выбрались, и то благодаря поддержке администрации Северного района. О ней подробнее ниже. Впрочем, для научной работы совсем необязательно ехать в сопредельные страны, под боком работы тоже невпроворот, непаханая целина. Сейчас на практике мы не номер отбываем, а выполняем реальную работу, заказанную и, пусть скудно, но оплаченную.

Руководит практикой докторант кафедры, Камилл Ахметов. И работа – по теме его диссертации. Тема же достаточно оригинальная – «Динамика содержания птомаинов в почвах Центрально-Черноземного региона». Говоря простым и общедоступным языком, Камилл (мы его попросту зовем, по имени, двадцать шесть лет всего докторанту) изучает, что происходит с трупными ядами на нашей земельке, как они разлагаются, окисляются и когда станут безвредными.

Первый день – устройство. Приехали мы к полудню, Виктор довез, мой дядя. Он из тех, кто предпочитает синицу в руках, бросил свой НИИ связи и зашибает деньгу извозом. Да не о нем разговор. Установили палатки, разместились, подготовили все для работы. Начнем завтра с раннего утра, а сегодня – осмотр местности и выяснение деталей.

Деревня Шаршки оказалась почти пустой, живет в ней старуха, и больше ни души. Камилл надеялся, что вообще никого не будет, но и одна старуха – совсем неплохо. Разрешение на проведение работ, разумеется, выправлено по всем правилам, однако привлекать внимание нельзя. Заявятся родственники погребенных, шум поднимут, ни к чему это нам. В Дагестане, говорит Камилл, за такие дела вообще убили бы, там предков чтут. Но мы в России.

Кладбище заброшено, лишь десяток могил несут на себе следы минимального пригляда. Наверное, коряво пишу, лиха беда начало. Так вот, десяток могил едва-едва ухожены, остальные заброшены напрочь. Кладбище большое, но нас интересует лишь часть его, та, где хоронили с 1936 по 1958 год. У Камилла есть план, на котором этот участок подробно указан, с обозначением могилы и даты захоронения. Мы рассматривали этот план и сверялись с местностью. Должен отметить, что я в некотором роде правая рука Камилла. Он руководит моей курсовой и считает, что, расширив и дополнив ее, я могу вместо дипломной работы подготовить и защитить диссертацию. Полагаю, что мне это по силам. Но – к делу. Уже замечаю недостатки стиля – разбрасываюсь, вязну в несущественных деталях. Изживать недостатки. Изживать, изживать и изживать, как учит нас родная партия, как завещал великий и самый великий.

К делу, к делу!

На бумаге, на плане то есть, было все гладко и просто, реальность же, как всегда, превосходила ожидания. Фанерные пирамидки со звездочками истлели и сгнили, часть могил просели, ищи-свищи.

Мы не свистели, а искали. Наконец удалось привязаться к местности и определить фронт работ на ближайший день, после чего мы вернулись на стоянку. Место для нее мы выбрали у колодца, в тени старых берез. Быстро приготовили обед: Камилл достал массу импортных продуктов, раз – и обед на столе. Достал просто – их выделила администрация района. Сначала санитарная инспекция изъяла продукты у торговцев, почти все они (продукты, а не торговцы) с истекшим сроком хранения или без сертификатов, а потом передали нам. Главврач СЭС тоже готовит диссертацию. Писать-то ее будет Камилл, а вернее, я под наблюдением Камилла. Прежде ему, главврачу, а потом себе. Такова метода ведения научной работы.

После еды готовили материалы для завтрашней работы, а потом побродил по округе. Познакомился со старухой. Звать ее баба Настя. Спросил ее, почему кладбище есть, а церкви не видно. Кладбище-то старое, должна быть. Оказывается – была. Совсем неподалеку от нас стояла. Ее сначала, в тридцатые годы, немножко взорвали, а потом, в начале сороковых, разобрали окончательно – понадобился камень для прокладки автострады Москва – Ростов. Автостраду так и не построили, война помешала, но церковь порушили, тогда приказы выполняли – о-го-го! Остался только фундамент.

Она не стала спрашивать, зачем мы приехали, а я не стал говорить. Чувствую, работа наша ее не порадует. Попрощавшись, я пошел осматривать фундамент церкви. Смотреть особенно было не на что. Ясно – стены были толстыми, прочными, а вот не устояли против власти. Распоряжение сверху, исполнительность снизу.

Автостраду, наверное, хотели строить в пику гитлеровским. Если хоть километр проложили, должна была остаться. Что-то я не слышал про такую. Задонское шоссе проходит в соседнем районе, километров пятьдесят отсюда. Я вспомнил, как нас бросало в кузове грузовика. Ухабы знатные, нашенские. Потрясающие ухабы.

Вернувшись на стоянку, я включился в обсуждение быта. Решили есть два раза в день, но помногу. Посуду мыть не придется, достаточно разовых тарелочек, тоже забракованных санитарной инспекцией. Сухой закон, естественно, и не нарушишь, до Глушиц далеко, а ближе водки не купишь. Чаю вволю, «Пиквик». Вода в колодце мутновата, верхняя, но ничего не поделаешь. До заката собирали дрова для костра, дров достаточно, валежника, павших стволов. Но нам здесь месяц жить, так что придется экономить.

В палатке мы разместились просторно, палатка восьмиместная, на пятерых в самый раз. Да, наверное, следовало с этого начать, но я по неопытности припоздал: перечислить всех нас. Во-первых, я, Петр Валуев, студент университета, перешел на четвертый курс. С себя начинать нескромно, но легко. Далее – Камилл Ахметов, его я уже упоминал. Пишет докторскую диссертацию, выдает для кафедры научный продукт, то есть публикуется. Не только в наших журналах, но и в забугорных. Это ценится.

Далее, чохом – Валька, Сергей и Андрюша. Тоже, как и я, студенты, правда, их амбиции иные. Научная работа не интересует никого. Сергей – поэт, сочиняет стихи и порой пытается их петь. Первое еще терпимо, второе же убивает. В сентябрьском номере местного журнала из «толстых» должна быть опубликована подборка его творений. Валька – знаток компьютеров, оформляет курсовые и дипломные работы, имеет с этого неплохие доходы. Зачем поехал на практику, не знаю, мог бы остаться в городе и распечатывать на своем лазерном принтере кафедральный отчет. Наверное, решил отдохнуть от дисплеев и прочих модемов. Андрей же просто бабник, без зачета по практике запросто может вылететь из университета из-за хвостов. Кажется, все, никого не упустил. Раз, два, три, четыре и я. Все. Двое от практики отвертелись, узнав, каким делом придется заниматься, но раз их нет, то и писать не стоит.

Вечер прошел как-то скучно. Посидели у костра, пожевали – сосиски из Голландии в собственном соку и новозеландское картофельное пюре – сыпанул ложку порошка в кипяток, и жри. Девушек Камилл не брать решил категорически, лишние проблемы. Поэтому и скучно поэту Вальке и всем остальным. Включая меня. Трудом ударным изгоним скуку, лопатой верной мозолим руку. Разроем напрочь мы мир насилья, гробы восстанут, падет Бастилья. Дурные примеры заразительны, вот и я начал плести вирши. И потом, разве могут восстать гробы? Неправильно, неточно.

Поели, позевали, послушали радио, послушали телевизор (у Вальки транзистор ловит звуковые каналы), походили по округе и начали укладываться. Я сел у догорающего костра и пишу, пишу… Первый раз всегда пишется хорошо.

А сейчас – пишу утром следующего дня. Проснулся рано, в шесть, а общий подъем, договорились, в семь. Налил в чайник колодезной воды из ведра, ночь она отстаивалась, но мути полностью не потеряла. Кофе, чай, какао – по выбору. И вафли, печенье, консервы. Наверное, это я от свежего воздуха голоден, вот и начал сбиваться на перечисление еды, как герои жюль-верновских романов. Ночью спал безмятежно, вопреки тому, что Валька оказался изрядным храпуном, в иное время я бы извелся – написал и удивился, откуда слова выскочили, «безмятежно» и другие, сроду такими не пользовался. Верно, читал в школе, у Тургенева или Чехова, а сейчас, под влиянием природы и всего прочего, поперло из меня. С этим следует поосторожней. Хоть умри, даже отдаленно Тургенева из меня не выйдет, а получится скверный фигляр, овца в волчьей шкуре. Разнесут. А впрочем, некому разносить. Это всего-навсего дневник, частные заметки частного человека. И сейчас утро спокойное. Где-то чирикают птицы, знать не знаю какие, утрешний туман потихоньку рассеивается, и в палатке Валька перестал храпеть. Пожалуй, урок первого дня я выполнил, хоть и в два приема, вечер-утро, извел положенное количество бумаги. Довольно, надо и на потом оставить. А то знаю за собой, начну гладью, а кончу просто сказать совестно чем. Всякий труд должен быть систематическим. Тем более что чайник вскипает. Шумит и хочет спрыгнуть. Было бы непростительно начать день с неудачи, потому я сейчас отложу тетрадь и возьмусь за предмет утвари из шести букв, вторая «а».

12 июня

Работа оказалась не такой простой, как представлялось из города. Теоретически все довольно просто: специальным буром, похожим на штопор, мы ввинчиваемся в землю до глубины два с половиной метра. Бур, вернее, коронка устроена таким образом, что позволяет извлечь землю в виде столбика той же высоты – керн. Из керна мы отбираем образцы, с поверхности и вглубь через каждые полметра, помещаем их в склянки, закупориваем, чтобы кислород воздуха не вступил с ними в реакцию. Затем помечаем каждую склянку, вносим соответствующие записи в журнал, промываем бур колодезной водой и начинаем сызнова. Элементарно, так, по крайней мере, казалось вчера, но сегодня… Бур никак не хочет идти отвесно вниз, все норовит уклониться, просто Пизанская башня; к тому же требуется пролить немало пота после того, как пройдена отметка в один метр. Час пятнадцать, вот сколько времени занимает один цикл. Возможно, приобретя навык, мы сможем работать быстрее. Пока приобрели водяные пузыри. Или это и есть навык?

Утро началось бойко. Встали, перекусили, рассчитались на первого-второго могильщика и пошли на участок. На кладбище, если называть вещи своими именами. Тут-то бур и показал характер. Первый объект, захоронение 1953 г., пришлось бурить дважды. Но справились. Не знаю, что покажут анализы, но землица здесь еще та: темная, почти черная там, где когда-то лежало тело. И пахнет довольно специфически. А почти сорок пять лет прошло.

Образцы мы берем не голыми руками, а экзаменационными перчатками. Не потому экзаменационные, что экзамены в них сдают, а просто – для обследования, pro examinatio. Дрянь перчатки, хоть и малайские, или потому, что малайские, – тонкие, и рвутся. Разовые, у нас их две коробочки, сто пар. Срок годности истек три месяца назад. Размер семь, на руку не налезают толком, малы. Самые маленькие руки оказались у Андрюши, и возиться со склянками сегодня выпало ему. Все равно, нет-нет да и сам заденешь эту землю, потому постоянно моем руки. Мыло зато наше, отечественное, хозяйственное, 72 %. От чего эти проценты и что они значат, не знаю.

За день сделали шесть номеров. Почин. Требуется не меньше двухсот, лучше триста. А вдруг дожди зарядят, всякое бывает. Поэтому придется удвоить производительность.

Начали бурить с прибауточками, но успокоились быстро. К вечеру ручки заболели, спинки, ладошки. Все болит с непривычки. Еще бабка смущала. Не кричала, не ругалась, просто встала на пригорке, там, где остался фундамент церковный, и издали поглядывала на нас. Часа четыре стояла, факт. Дел ей больше нет, или смотрит, как бы ее могилки не затронули? Камилл говорит, если запротестует, ту могилу оставим, их тут без того достаточно, две-три можно пропустить. Но все равно неприятно, когда стоят над душой. Стоят и молчат. Сглазить хочет, говорит Сергей. Проклясть. Сергей натура поэтическая, оттого и устал больше всех. Сейчас, правда, отошел, тоже пишет, опять, наверное, стихи. Для отдыха мы в речке купались, чистая речушка, но мелковата. Зато вода теплая. Валька догадался леску захватить, крючки, смастерил удочку и что-то ловит. Большое и маленькое. Лучше бы раков, если тут таковые наличествуют. Бюрократический оборот с листа вон, но черкать я не буду, всякое слово в строку, раз вырвалось. Но вдругорядь – шалишь!

Камилл недоволен, что мало наработали, но помалкивает. Вечером опять вышли на объект, подготовить завтрашний объем работы (бюрократизм и канцеляризм. Прорабизм?). Ветхие могилки, с трудом отыскали три с табличками, а остальные – немые. Причем любопытно, дореволюционные сохранились куда лучше, по ним и ориентируемся. Невольно начинаешь верить, что прежде и солнце светило ярче, и зимы были суровей. Надгробья были прочнее – точно. Шаршки, очевидно, были большим селом, иначе откуда взялся на кладбище Переверзев А. И., купец третьей гильдии, или доктор Петрушенко С. В. 1860–1916, или коннозаводчик Лысенко А. А.? Но я на биолого-почвенном факультете, оставлю загадки историкам.

Сергея муза покинула быстро, он деликатно не стал читать новые стихи, а просто пошел спать. Пойду и я, устал. Послушал про погоду, остальное неинтересно. Висит над нами антициклон, и потому будет вёдро. Комары, к счастью, здесь не водятся, ничто не помешает сну человека труда. И костер догорает, сегодня не стало сил собрать дровишек побольше. Баиньки, баиньки.

13 июня

Сегодня – день открытий. Не в смысле неких научных откровений, до них далече. Просто стали известны факты, вносящие коррективы в планы, факты, требующие, чтобы с ними считались.

Первое открытие ждало нас на объекте. Кладбищенские канальи всё наврали! Там, где по плану должны были быть могилы, не было ничего. И наоборот, мы натыкались на захоронения, не обозначенные на бумаге.

– Ничего странного. – Камилл не был обескуражен. – Люди хотели хоронить своих среди своих, поближе к родным. Место отводилось другое, по нормативам. Давали мзду и делали свое дело. А в планах – как положено, не подкопаешься.

– Как теперь будем работать? – поинтересовался я.

– Просто. Пока перейдем к старым могилам, материал нужен всякий. К тем, что с надгробиями.

– Дореволюционным?

– И к ним тоже. Динамика будет отслежена на более значительном временном отрезке.

И мы, покончив с выбранными вчера захоронениями, взялись за другие. Любопытно, как это отзовется на диссертации. Нужны ведь были захоронения не старые и в большем количестве, иначе снижается статистическая достоверность. Или Камилл надеется, что никуда могилы не денутся и мы их распознаем, не сейчас, так позже, или прибегнет к так называемой выборке фактов, другими словами, подгонке. Фальсификации. Обозначит старые захоронения как новые. Подозрение, конечно, оскорбительное, но не для сегодняшней академической ситуации. Нужен быстрый и определенный результат. Работу Камилла проведут без сучка без задоринки, утвердят разовый совет для докторской прямо в нашем университете – но лишь в случае, если она, эта работа, обоснует требуемое. А требуется показать, что никаких трупных ядов в земле нет и через сорок лет после захоронений. Необходимо это для того, чтобы застроить Чижовское кладбище. Город вырос, и кладбище оказалось почти в его центре. Восемь гектаров земли. По существующим санитарным нормативам, строительство запрещено в течение пятидесяти лет после последнего захоронения. Почистили документы, стерли упоминания о новых могилах, но все равно дальше пятьдесят седьмого года не добрались. Неужели десять лет ждать? Восемь гектаров. Миллионы долларов. Диссертация Камилла должна отменить эти глупые препоны насчет пятидесяти лет. По крайней мере, в нашем черноземном регионе. А если вдруг экспертиза? Тут ей и представят материалы, пробы 1914 года, обозначенные полустолетием позже. Потому мы и взялись ворошить ранние захоронения.

Сегодня взяли пробу с двух точек. Девятьсот восьмой и девятьсот четырнадцатый год. Разница заметна даже на глаз, органолептически. И цвет керна иной, и консистенция, и запах.

Обсудили мою тему. «Пространственно-временное распределение птомаинов в почвах ЦЧО». Необходимо будет брать пробы не только в местах захоронений, но и в непосредственной близости от них, вплоть до участков нормальной земли. Готовить диссертацию надо спешно, чтобы защиты шли практически параллельно. На деле это означает, что всю черновую работу – расчеты, графики, статистику, оформление – сделаю я, а Камилл осуществит общее руководство, выберет необходимое для своей докторской диссертации, а что останется – будет моей кандидатской. Потому надо работать, считать и писать продуктивно, за двоих.

После обеда – он у нас в пять часов – произошло событие номер два. Мы сидели в тени березы, полусонные от еды (тушенка «Великая стена» и пюре «Кнорр»), лежали, если точнее, и тут Сергей сказал как бы нехотя:

– Есть смысл не только протыкать могилы…

– Пунктировать, – вставил Андрюша.

– Не только брать пробы, но и раскопать поосновательнее.

– Зачем? – наивно удивился я.

– А посмотреть, что внутри.

– Чего же интересного может быть внутри?

– Мало ли чего… Посмотреть.

– Золото, – опять вставил нетерпеливый Андрюша.

Я даже поперхнулся чаем, который неспешно пил, третий стакан, пусть вымывает заразу из организма.

– Не скифские же курганы!

– Жаль, но и здесь найти кое-что можно.

Я посмотрел на Камилла, но тот молчал.

– Откуда у тутошних покойников золото? – наконец прокашлялся я.

– До революции, да и потом лет десять зубы протезировали преимущественно золотом. Фарфор и другие материалы были значительно дороже и доступны не всем, а золото…

– Что, дешевое?

– Дешевле работы. Золота, девяносто девятой пробы, на мост уходило рублей на пять, на десять – царских рублей. Столько стоила простая врачебная консультация. Модный врач меньше сотни не брал, но то действительно для богатых.

– Но тут же крестьяне…

– Не только крестьяне, а хоть и крестьяне. Бедняку, конечно, было накладно, но бедняки составляли меньшинство.

– Но… Разрывать могилы… Мародерство.

– А мы чем сейчас занимаемся?

– Ну, это другое дело…

– У тебя, Петруха, свой интерес, я понимаю. А денежки не помешают. Грамм золота сейчас баксов десять стоит. Сто граммов – тысяча баксов. Я ведь плачу за учебу, как раз хватит окончить университет. Вальке вон новый принтер купить нужно…

– И плату поменять, процессор… – мечтательно прижмурился Валька.

– Да каждому деньги не помешают, – невозмутимо продолжил Сергей. Вот тебе и поэт.

– Но откуда такая цифра – сто граммов?

– Сколько будет, столько будет. Лучше бы побольше, конечно. Как работать будем, как повезет.

– Мы тут справлялись, – не терпелось Андрюше. – Кое-какие документики почитали. Не хочешь ознакомиться?

Он протянул мне несколько листков. Ксерокопия. «Положение о порядке проведения перезахоронений и рекультивации кладбищенских участков». Я, не зная, что сказать, принялся изучать документик. Та еще бумага. Целевое перезахоронение производится по заявлению и за счет родственников усопших. Всех же остальных следует хоронить в общей могиле. Любые ценности, в первую очередь драгоценные металлы, обнаруженные среди останков, подлежат сбору и передаче в собственность соответствующим государственным учреждениям (смотри приложение № 2, стр. 14).

– Интересно? А должностные инструкции по захоронению в местах содержания осужденных от тридцать первого года почитать хочешь? Там написано еще: «В дополнение к инструкции двадцать два дробь семнадцать от двадцать первого года…», только ту инструкцию мы не нашли. А приказы фронтовым похоронным командам во время войны? – Сергей явно был задет. – Так что насчет мародерства – это к нашему родному государству.

– При чем здесь государство…

– Именно. – Валька согласно закивал. – Деньги в земле лежат, неужто достать лень?

– Не лень, но…

– Не так это просто, ребята, – сказал наконец свое слово Камилл. – Если наугад соваться, сколько кубов перебросаешь зря.

– Ничего, руки есть. – Валька показал их. Две, левая и правая. Сильные руки.

– Руки руками, но и голова иногда может пригодиться. Вам известен реактив Фельдмана? – Камилл словно семинар вел, уверенно и неторопливо.

Ребята посмотрели на меня.

– Нет, – признался я.

– Золото, как вам, я уверен, известно, металл благородный и в химические связи обычно не вступает. Тем не менее с определенными структурами оно образует коллоидные соединения. Именно эти соединения и позволяет распознать реактив Фельдмана, причем в концентрации один на миллион и ниже.

– Индикатор, – сообразил я.

– Да, безусловно. Замечательный, очень чувствительный и практически безошибочный индикатор.

– Мы берем пробу и по ней определяем, есть в данном месте золото или нет?

– Совершенно верно. Методика довольна проста… – И он начал растолковывать, что брать и куда капать. Честно говоря, меня это не слишком интересовало. Я был просто поражен – Камилл заранее готовился вскрывать могилы, искать золото. Вот тебе и наука.

– Но где взять реактив? – Я решил оставаться наивным до конца.

– Есть реактив, есть. В достаточном количестве.

Наверное, я выглядел дурак дураком, потому что он поспешил добавить:

– Золотишко доставать – это своего рода традиция при таких работах, привилегия. Могилы ведь бесхозные, ничьи…

Можно было возражать, но я не стал. Хватит, всему есть мера. Моему простодушию тоже.

– Ты, Петро, этим реактивом и займись. – Сергей говорил как о решенном. Все обо всем договорились заранее. Кроме меня, разумеется.

– Да, здесь особенно важны точность, аккуратность и ответственность. – Камилл ненавязчиво дал понять, кто здесь главный. Сергей только кивнул, соглашаясь. – Работу построим так: мы забираем пробы, а Петр проводит экспресс-анализ. Конечно, размещение, упаковка и регистрация образцов – тоже за ним. И при положительной реакции мы вплотную займемся этим… участком.

– С лопатами и вилами, – добавил Сергей.

– Почему вилами? – Андрюша все это время помалкивал, только слушал, но вилы его смутили.

– Цитата. Владимир Высоцкий.

– А-а… – протянул Андрей. – Мы славно поработаем…

– В точку. Так что – давай, начали!

И мы начали. До захода солнца сделано было проб вдвое против вчерашнего, я только успевал расфасовывать почву по скляночкам. Отработку методики постановки реакции Фельдмана оставили на завтра, чтобы сразу выйти на производственный уровень, на поток, конвейер. В сумерках, кое-как сполоснувшись в речке, мы наскоро пожевали. Двукратное питание превратилось в непрерывное, постоянно мы перекусывали и перехватывали – сухарь, крекер, головку лука с салом (Андрюша, умница, взял), так что начало закрадываться опасение, не проедимся ли мы до срока. Затем, едва живые, поползли в палатку. Мне стоило многого задержаться у костра и открыть дневник. Писать не хотелось, тянуло отложить на потом, на завтра или через неделю. Уговорил себя тем, что ограничусь парой строчек, и хватит. А теперь втянулся и спать совершенно не хочу. Еще раз проверил журнал проб, как раз в это время Камилл удачно вышел по нужде, и рвение мое произвело на него впечатление. Но он ничего не сказал, и очень хорошо. Энтузиазм мой дал слабину. Надеюсь, временную, все вернется.

Я тоже прошелся окрест. Света от месяца мало, и гулять одному удовольствия никакого, поэтому я быстренько вернулся. Костер прогорал, дровишек мы не запасли, и ничего иного не осталось, как пойти спать.

14 июня

Методика проведения реакции Фельдмана такова: сначала в сосуд помещается образчик исследования, грамм-полтора земли. Затем добавляется вода, сто миллилитров, обычная, не дистиллированная, даже не кипяченая. Годится хоть из лужи. Сосуд необходимо несколько раз встряхнуть, чтобы образовалась мелкая взвесь, после чего несколько капель взвеси помещается на кружок фильтровальной бумаги. Бумага высушивается, и на оборотную сторону пипеткой наносят ровно одну каплю реактива Фельдмана. Получается клякса размером с небольшую монету. В зависимости от окраски краев этой кляксы можно судить о наличии или отсутствии золота в почве: красная окраска – золото есть, розовая – есть, но мало, голубая – золота нет. Вот и все. Ничего сложного. По крайней мере, в «Наставлении по использованию жидкостного анализатора» издания 1947 года строго для служебного пользования нет раздела «Troubleshooting», не предусматривается и горячая линия.

Я опять проснулся раньше всех и воспользовался временем, чтобы изучить наставление. Не люблю работать кое-как, тяп-ляп. Потом проснулся Андрей, ему сегодня разжигать костер и кипятить воду для чая (чай пьем мы с Камиллом, остальные кофе, «Pele Royal» девяносто первого года выпуска). Обнаружив, что дровишек нет, он, ворча под нос – на большее не проснулся – пошел собирать валежник. Я, скучая по чаю (рифмами пишу!), пошел с ним, размяться и помочь с дровами. Дрова договорились собирать всеми, да подзабыли что-то.

– Ты как спал, нормально? – спросил между делом Андрей.

– С чего бы. Не дома.

– И я плохо. Стук еще этот…

– Какой стук? – Спал я хорошо, просто действительно – не дома.

– Ну, такой… Глухой. Знаешь, будто где-то копер сваю забивает.

– Не слышал. Далеко забивают?

– Да не поймешь… Ерунда, кто ж по ночам работает, сейчас и днем с огнем работу поискать.

Мы с охапками сучьев воротились назад.

– Хватит, как думаешь?

– Ты разжигай, воду ставь, а потом сходим еще.

Еще мы ходили трижды.

– Это дорогу мостят, Москва – Ростов.

– Где? И кто? – Андрей рад был передохнуть, не по себе корягу выбрал.

– А полвека тянут, даже больше. – Я рассказал про церковь и вызов Гитлеру.

– Шутки шутишь? А я действительно что-то слышал, – обиделся Андрей. Есть такие люди, вроде слепых или глухих от рождения, без чувства юмора. Не дано, и хоть умри.

Умирать никто не хотел, все уже пили чай и кофе – шумно, с хлюпаньем, по три кружки зараз. Потом двинулись на объект.

Я устроился поблизости, на берегу речушки, и начал проверять, насколько усвоил «Наставление…». Кляксы получались красивые – голубые, розоватые, и только на пятой пробе появилось алое колечко. Участок 1223 (это не значит, что мы отобрали столько образцов, просто план расчерчен на квадраты. Морской бой. Скорее кладбищенский). Я не стал кричать «ура» и плясать. Могильным старателям положено быть суровыми и сдержанными людьми, людьми, знающими истинную цену жизни и смерти.

В очередной поход за керном я сообщил о результатах. Честная компания решила до обеда продолжать отбор проб, ну а позже, к вечеру, перейти от теоретизирующих изысканий к прикладным, на пользу конкретному народу.

– Работы не боюсь, работу свою люблю, – опять процитировал Сергей. Что значит – поэт! Он и среди могил не как другие, особенный!

По правде, я разозлился. Все шло совсем не так, как представлялось. Слишком не так. Вместо академической работы, пусть дурно пахнущей с виду, мы занялись делом, воняющим изнутри. Мерзко воняющим. И больше всего бесила собственная беспомощность. Что делать, плюнуть на всех? Тогда нужно бросить практику и отправляться домой. А это значит распрощаться с научной работой и кандидатской диссертацией. Да и трудно так вот разругаться и рассориться, человек – скотина очень стадная. И потом, ребятам действительно нужны деньги, платить за учебу, одежду, да просто не умереть с голоду. Что дозволено государству, дозволено и нам.

И все равно тошно. Поэтому меня и определили на работенку, напрямую вроде бы не связанную с мародерством. Научную работенку. Я не тырил, я не крал, я на шухере стоял, как говорит в таких случаях дядя.

Поэтому, когда все пошли «на дело», я в стороне не остался.

На участке 1223 покоился Савва Щеглеватых, мещанин, 1860–1911. Гранитная плита невелика, мы ее мигом в сторону. Грунт плотный и давался нелегко, однако, меняясь попарно, мы довольно быстро уходили вглубь. По колено, по пояс, по грудь. Немного нервировала старуха, но близко к нам она не подходила, и потому врать ей насчет особых научных нужд не пришлось. Земля пахла тяжело, не так, когда копаешь лунку для саженца на субботнике. Сколько деревьев я посадил? И сколько прижилось?

Гроба как такового не было. Более восьмидесяти лет прошло. Сгнил, обратился в труху. Дешевый был гроб, из материала попроще. А вот дубовые могут замориться что саркофаг – прочные и тяжелые. Премудростями поделился Камилл на роздыхе.

Кости оказались не белыми, как пишут и рисуют, а темными, почти черными. Земля въелась, почва. Думать не хотелось, что это за земля.

Добычи всей – мост, граммов на десять. Вот золото действительно не потускнело. Промыли водицей, обтерли тряпицей и спрятали в сумочку. Хранителем как-то само собой стал Камилл, а не Сергей. Я почему-то думал, что должность эта поэтическая.

– Начало положено, продолжим завтра. Как, есть задел? – Камилл спрашивал о результатах проверки реактивом Фельдмана.

– Еще один.

– Не густо, но мы постараемся взять проб побольше. Глядишь, чего и звякнет. – Страсть к цитированию заразна.

До глубоких сумерек мы брали пробы. У меня возникло подозрение, что золото Камиллу не очень-то и нужно, просто это способ заставить нас работать по максимуму, без дураков. Как нам организовать соревнование. Вот и я встал на пагубный путь начетчика.

Вечером у костра все шутили и смеялись, и я тоже, но шутки удавались не больно здоровые. Какие-то мы взвинченные, неестественные. Изменившиеся.

И опять только с большим трудом я засел за дневник. Ничего того, о чем хотелось бы потом вспоминать, не происходит. Я тут пробежал первые страницы, сравнил. Кажется, польза все же есть. Во всяком случае, тужиться не приходится, слова вылетают сами, успевай записывать. Прочистился канал, теперь пустыня зазеленеет, и трудолюбивые дехкане самоотверженным трудом ответят на заботу страны, пославшей им воду далекого моря.

Высохло море. Напрочь. Извлечь из этого урок и не пускать воду в песок, то бишь не писать лишнего. Заранее знать, что лишнее, – привилегия гения, а я студент-могильщик. Золотоискатель. Тетрадь у меня толстая, большая, хватит до конца практики. И ручка с толстым стержнем, немецкое качество, пишет и пишет. Пусть отдохнет.

15 июня

Работаем. В глазах рябит от клякс. Разные-разные, голубые, красные. Красных мало, и потому ребята бурят без роздыха. Азарт охватил, алчба. И я с фильтровальными бумажками, как гадалка. Приходится камушками придавливать, а то дунул ветерок, и я минут десять разыскивал листок. Можно как рационализаторское предложение оформить и внести дополнение в наставление – насчет камушков.

Старуха смотрит издали, но не подходит. Не кричит, не бранится. Словно ждет чего-то. Наверное, тревожится, не разорят ли эти городские могилки близких.

16 июня

Теперь и я слышал стук, о котором Андрюша говорил. Звук через стойку лежака передается, если головой к лежаку прижаться, то четко слышно – тук… тук… Будто камнем о камень стучат, а земля разносит. Загадка, понимаешь ли, природы.

Поутру все загадки забылись, поели наскоро, и за работу. Жара стоит, как и обещали. Печет, загар просто африканский. Предусмотрительный Андрюша пользуется особым маслом, якобы загар пристает, а ожогов не будет. А мы так, по-простому. Утром в речке вода парная, ласковая.

Листки бумаги на жаре сохнут быстро, я навострился и анализирую пробы почти спинным мозгом, на автопилоте. Но все равно хлопотно, больно резво трудятся молодцы.

Я тоже вхожу в раж, радуюсь красненьким кляксам и ненавижу синие.

17 июня

Копаем…

18 июня

Чувствую, катастрофически начал глупеть. И худеть тоже. Есть никто не хочет, на ходу урвет кто чего может, и бегом-бегом. Копаемся до сумерек, лишь темнота загоняет нас на стоянку: можно не найти кусочка золота. Всё зубы, мосты.

Радио слушаем вполуха, говорить ни о чем ином, кроме как о новых точках, не можем. Получается, что за день мы успеваем аккурат и проб набрать, и раскопать те точки, на которые показал анализ Фельдмана. Золотое сечение. Камилл доволен.

19 июня

Сегодня захотелось написать без самопонукания. Наверное, потому, что есть о чем. Весь день копали, словно комсомольцы из старого кино, беззаветно и преданно. На выходе из кладбища Сергей натолкнулся еще на одно захоронение. То есть это мы так думаем, что захоронение. Тяжеленная гранитная плита, но надпись, кто там внизу, сбита. Надо было потрудиться, однако Камилла это место не заинтересовало: без даты цена ему грош – для науки. Но уж больно массивна плита. Над голью перекатной такую не ставят.

– А почему за оградой закопали? – спросил Валька. Он еще сохранил живость и любопытство.

– Мало ли… Артистов, говорят, хоронить нельзя было на кладбище, самоубийц… – Камиллу не хотелось, чтобы мы отвлекались, но академическая натура брала свое.

– Еще когда неправославные. Евреи, татары… – Сергею место понравилось. – Мы ковырнем, а?

– Ладно. – Камилл не стал спорить. Действительно, долго ли нам с обретенным мастерством.

Как выяснилось – долго. Только мы принялись за плиту – она оказалась почти неподъемной, – как прибежала старуха.

– Чего это вы? – спросила она Камилла, сразу признав в нем старшего.

– Мы, бабушка, государственную работу исполняем, – напирая на «государственную», ответил Камилл. Деревенские люди государству перечить опасаются.

– Какую же такую государственную? – не отступалась бабка.

– Специальное поручение, – применил еще одно волшебное словосочетание Камилл.

– Крушить кладбище? – не поверила старуха.

– Кладбище признано недействующим. А мы отбираем специальные пробы на анализы. По заданию облисполкома, – специально для старухи вспомнил слово Камилл.

– Ну и ройтесь на кладбище. Сюда-то зачем вас понесло? – Старуха серчала.

– Да тут ваши родные лежат, бабушка?

– Родные? – Старуха заколебалась, даже скривилась как-то. – Родные?

– Хорошо, бабушка, – не стал дожидаться определенного ответа Камилл. – Если вы настаиваете, то это захоронение мы не тронем. Но больше вы нам не мешайте. Мы ведь люди подневольные, нам что начальство приказало, то и делаем.

– Вы делайте, только душу поимейте. – Старуха, похоже, удовлетворилась ответом, и ворчала больше для острастки. – Не для вас хоронили, не вам и открывать…

– Все, бабушка, все. Не трогаем вашу могилку, не обижаем друг друга. Ну, ребята, пошли.

И мы ушли. Понимали, что не след из-за одной могилы шум затевать. Еще нажалуется старуха. Да и полно могил вокруг.

Это я по дурной привычке за всех расписываюсь – понимали, понимали.

– Наверное, богатенькая могила… – начал Сергей.

– Плита знатная. – Валька любил вставлять «деревенские» слова: зеленя, купыри, мы тут промеж себя погуторили…

– Не стоит нарываться. – Я действительно не хотел неприятностей.

– Так мы культурно, незаметно. Ночью снимем плиту, возьмем пробу и аккуратненько на место положим. Может, пусто внизу, одни кости.

– Спать хочется. – Время было еще не позднее, но спать действительно хотелось. Мне.

– Плита тяжелая, а то бы мы тебя не звали. – Сергею действительно хотелось посмотреть, «что внутри». Каприз гения. Но остальные его поддержали – за исключением Камилла. Тот сидел в сторонке и делал вид, что это его не касается. Наверное, тоже разбирало любопытство. Или корысть.

– Посидим да пойдем. Долго ли умеючи… – Андрей положил мне руку на плечо. – Пустяки все это, мелочь. Глядишь, еще на десяток-другой баксов богаче станем. – Говорил он насмешливо, но намерения его сомнений не вызывали. – Сходим, чего уж…

Мы посидели, подождали, пока луна не встала повыше. С таким же успехом могли бы копать и днем – света хватало, и, будь старуха начеку, непременно бы нас засекла. Но она нам поверила. Деревенская…

Даже вчетвером мы едва отвалили плиту – поддели ломами и, орудуя ими, как рычагами, сдвинули в сторону.

Мы установили бур и начали ввинчиваться в землю. Неглубоко ушли, на полметра. Скрежет, слышный и сквозь землю, отозвался в зубах.

– Гравий, – догадался я.

– И нельзя дальше? – Валька торопился побыстрее разделаться с этой работенкой. Все торопились, и я. Но…

– Коронку только сломаем. Камень.

– Однако непонятно, зачем здесь гравий. Может, это и не могила вовсе? – Сомнение, нерешительность были чужды Сергею. Он не боялся встречать отпор. Гордился умением превозмогать препоны и трудности. Вычленить основное звено проблемы и рассечь его. Сейчас Сергей был на себя не похож.

– А что еще?

– Да мало ли… Ладно, пойдем.

Мы вернули плиту на место, правда, не так аккуратно, как планировали. Разочарование сердило.

По пути прихватили валежника – немного, в темноте не поищешь, но хватило оживить костер.

Мы сели и несколько минут молчали.

– Что же там все-таки есть? Неужели обыкновенная могила? Или что иное? – начал разговор Сергей.

– Сокровищница? – Андрюша произнес это слово с усмешкой, но опять же не отрицая предположения напрочь.

– Какая сокровищница? – Мне отчаянно захотелось спать. Сокровищницы, пираты, пиастры. Заигрались детишки.

– Я однажды в хитрую сеть влез, – нехотя начал Андрей, – там защита была плевая, восьмидесятых годов. Оказалось – архив гэбухи. Ничего секретного, конечно, это они просто на пробу базу сделали.

– Ну и?…

– Дело одно прочитал… В тридцатые годы подчищали церковь, после нэпа она немножко оправилась, начала приходить в жизнь. Монастырь был. По агентурным данным – так в файле написано, – хранилось в монастыре до трех пудов золота и ювелирных изделий.

– Так, – забрезжило что-то в моей голове.

– Чека опоздала – не нашли в монастыре ничего особенного. Якобы переправили куда-то сюда. Либо в Усманский район, либо в Глушицы. Искали, хорошо искали, но не нашли.

– Бывает…

– Более того, на отряд чекистов напала банда и уничтожила его. Тот, что искал вокруг Глушиц.

– А это к чему?

– Просто вспомнил. Вдруг сокровищницу монастырскую здесь и схоронили? Сходится. Не на кладбище, то грех, а за оградой. И плита, и присыпали сверху.

– Ну, знаешь…

– Но ведь не нашли сокровища…

– Во-первых, были ли они вообще? Чека напишет… Во-вторых, сокровища могли присвоить те же чекисты, а отчитались – нету, пропали. В-третьих, не все, что не найдено, обязательно лежит здесь. Казну Пугачева тоже не нашли, так что? И сгинувшее золото партии тоже. – Рассуждения мои были, на мой взгляд, безукоризненны.

– Но проверить-то мы можем. Поковыряемся часок-другой, разберемся.

– Действительно, – поддержал Сергея Валька.

– А старуха?

– Да пошла она…

– Кроме того, – добавил Сергей, – именно это место мы можем вскрывать безо всякой опаски.

– Почему?

– Ведь оно – не могила. Вне кладбища, и место на плане не отмечено. Имеем полное право.

– А если там действительно сокровища, клад?

– И очень хорошо.

– А если старуха накапает?

– Да забудь ты про старуху, – раздраженно ответил мне Сергей. По закону, новому закону, клад – собственность того, кто его нашел. Никаких двадцати пяти процентов.

– И того, в чьих владениях найден этот самый клад, – добавил Андрей. Всё знает. Интернет, однако.

– Принялись делить шкуру неубитого медведя, которого, скорее всего, в этом лесу нет вообще… – Камилл, оказывается, не спал. Растрепанный, он вышел из палатки. – Ложитесь скорее. Завтра вечером, если так уж невтерпеж, посмотрим, что там. Погнались за синицей подземелий…

– А который час, ребята? – Валька смотрел на свои часы с сожалением. – Села батарейка, зараза. Только перед практикой новую купил. Халтура чертова.

– И мои накрылись, – удивился Сергей.

– Не берите барахло, – назидательно сказал Андрей. – Все эти азиатские долларовые часы – просто детские игрушки. Четверть третьего, господа, фабрика «Полет», двадцать один камень, с автоподзаводом.

Сонливость, до того нещадно томившая меня, исчезла напрочь. Я открыл тетрадь и пишу, пишу. Крепкого чаю перепил, почти чифиря. Утром мухой зимней буду ходить, вяло и квело. Если проснусь. Будильнички наши были в часах Вальки и Сергея. Петуха завести нужно. И кукушку. Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить…

20 июня

Никаких петухов!

Нас разбудила старуха. Она кричала, бранилась и плевалась. Изверги, сквернавцы, охальники и прочая.

– Ну чего, чего тебе, старая? – Сергей высунулся из палатки. – Иди-ка подобру отсюда.

– Обещали ведь, – старуха не унималась.

– Иди-иди. Мы дело делаем.

– Вам же хуже будет. – Угрозы ее были жалкими и бессильными, как и она сама.

– Ничего, перетерпим.

Камилл предоставил отбрехиваться Сергею. Лежал спокойно, позевывал. Не царское то дело – старух воевать.

– Оно же вас и оборет, если откроете. – Старуха смотрела на Сергея жалеючи, гнев ее иссяк.

– Кто оно?

– Да зло ваше. Жадность и глупость.

– Не привыкать.

Старуха ушла, и мы по одному начали вылезать из палатки.

– С приветом она. Сказки бабки Куприянихи. – Сергея победа над старухой не радовала. И была ли она, победа?

– Настасьи, – поправил я.

– Что?

– Настасьей, Настей ее зовут, старуху.

– Откуда знаешь?

– В сеть влез. Со слабым паролем.

Горячий чай постепенно прогонял дремотную вялость. Но мы все равно оставались какими-то пассивными, улитки на траве.

– Куда? – спросил я Камилла.

– На объект, куда же еще.

Рекордов сегодня не было. Глупо искать граммы, когда, быть может, нас ждут пуды золота. Все мы двигались, как подневольные, со вздохами, роздыхами и перекурами. Пара красных клякс никого не воодушевила.

За обедом мы едва-едва съели по паре сосисок да похлебали суп из шампиньонов. Потом лежали в тени деревьев, не имея ни сил, ни желания делать хоть что-то. Подремали.

– Вот что, мо́лодцы, – терпению Камилла пришел конец. – Натаскайте-ка дровишек, а потом посмотрим на вашу находку.

И мы пошли, но без прыти и вялости. Или просто я приписываю другим то, что чувствовал сам? Валежник собрали, потом двинули к могиле за оградой.

Опять ломами поддели плиту, откинули.

– А давайте перевернем ее, – предложил Сергей.

Перевернули, раз просит. С нижней, обращенной к земле, стороны, на ней были высечены странные значки.

– Руническое письмо. – Сергей обтер значки тряпкой.

– Что же нам пишут? – Камилл подсел на корточках, пригляделся.

– Откуда мне знать. Просто видел похожие.

– Где?

– Да в книгах.

Быстро раскидав землю, мы дошли до слоя камней. Тут наше продвижение замедлилось. Приходилось ломом разбивать слежавшийся гравий и затем выкидывать наверх.

– Будет здорово, если там ничего не окажется, – сказал Валька, когда глубина достигла полутора метров.

– Очень здорово, – буркнул Андрей, вылезая из ямы. – Давай смени.

Солнце уже садилось, когда мы наконец миновали «базальтный слой», так Камилл поименовал этот гравий. Еще немножко земли, и вот лопата ударилась о дерево.

– Гроб, – обыденным, повседневным голосом известил нас Сергей.

Да. А мы-то ждали мешков с золотом.

– Они, наверное, внутри. – Валька спрыгнул вниз и рьяно начал расширять и углублять яму. Уже два метра глубины.

– Как он не сгнил и не проломился под тяжестью камней? – Я ждал своей очереди спускаться. Из-за тесноты приходилось работать по одному, двое только бы мешали друг другу.

– Не гроб, а танк, – снизу комментировал Валька.

Лопата лязгала железом о железо.

– Не простой, не простой покойничек, – не мог скрыть волнения Сергей.

Я слез в яму осторожно. Не хотелось пробить крышку и ступить во что? Прах и кости? Но мне вдруг подумалось, что мы совершенно не знаем не только кто покойник, но и когда он был похоронен. Вдруг недавно? Трупные черви… Ерунда. Судя по грунту, закопан он не год и не три назад, много дальше.

Я продолжал расчищать и обкапывать гроб. Действительно, танк. Железные полосы оковывали его, но полосы простые, безо всяких узоров и финтифлюшек. Поднять наверх? Об этом не хотелось и думать. Такую махину… И как под него подвести веревки? Не веревки нужны, канаты, а у нас таких нет.

– Сбивать придется, – обсуждали проблему наверху.

Сколько мог, я расширил пространство. Наверх выбирался с трудом – запыхался и устал. И высоко. Мне протянули черенок лопаты. Лестницу бы.

С ломом наперевес вниз спрыгнул Сергей. Удары размашистые, сильные, да и железо поржавело. Справится.

Но наступили сумерки, прежде чем он справился.

– Тут тело. Труп, – прокричал Сергей снизу.

Мы надвинулись, стараясь рассмотреть. Темно.

– От света, от света отойдите. А лучше бы фонарь принесли, – попросил Сергей.

Сходить за фонарем вызвался я. Раздышаться после тяжелого воздуха ямы.

Звезд еще не было, одна Венера ярко горела у горизонта, но Венера не в счет, планета. И наверху облачко, невесть как и очутившееся там, розовело. Видно, солнечные лучи еще доставали до него.

С фонарем в руке я пошел назад.

– За смертью тебя посылать, – подгоняя, крикнул мне Валька.

– А куда торопимся?

– Да провалился Сергей, застрял. Ногу подвернул.

Я посветил вниз.

– Ты как там?

– Жив пока. – Голос напряженный, натянутый. – Давай фонарь.

Я протянул его ручкой вперед:

– Держи.

Теперь стало светлее, но видеть особенно было нечего. Гроб, сбитые полосы железа, бурого от земли, проломленная крышка, сквозь которую проглядывало нечто серое, неясное.

– Ну как? – Валька все еще рассчитывал на златые горы.

– Мумия, мощи.

– А еще что есть?

– Сейчас, только ногу освобожу. Накололся вроде.

Пятно света заметалось по сторонам.

– Может, поднимешься? А спущусь я? – предложил Валька.

– Не нужно. – Голос доносился глухо, сдавленно. – Тут доски на шурупах.

Еще несколько ударов ломом.

– Ничего… Ничего особенного…

– Ты хоть зубы ему посмотри. – Разочарованный Валька надеялся на соломинку.

– Сам смотри, блин. – Стало ясно, что Сергей раздражен до крайности. Срывался он редко. На моей памяти – никогда. – Помогите выбраться.

Мы поспешно протянули ему черенок лопаты, было ясно, что вылезти ему непросто. Перегнувшись, я сначала принял фонарь, а потом, ухватив за одежду, пособил вкарабкаться вверх.

– Пустой номер, – прокомментировал Андрей. – Закон больших чисел, не все нам масленица.

Никто не ответил.

Захватив ломы и лопаты, мы поплелись обратно. Сергей хромал сильнее и сильнее.

– Давай погляжу, – сказал Камилл. Он не стал упрекать нас, говорить, мол, я так и знал, пустая трата времени, но Сергей все равно отказался:

– Пустяки. Промою водой, и все.

Фонарик быстро садился, его луч, сначала ослепительно-белый, пожелтел, и теперь освещал землю прямо под ногами, не дальше. Хорошо, Камилл предусмотрел насчет валежника, иначе были бы мы во тьме.

Похоже, все мы действительно возмечтали о сокровищах, пудах золота и горстях бриллиантов. Сейчас возбуждение ушло, сменилось унынием и подавленностью Всяк примерил на себя шкуру медведя, даже я – погрезил о «харлее» или даже своем домике. Свечной заводик под Самарой. Не всерьез, конечно, а так. Как бы.

Сергей отошел в сторонку, из ведра обмыл ногу.

– Сам, – не дал помочь Вальке. – Ты лучше бинт принеси.

– Кровь идет?

– Какая кровь, просто потуже затянуть, чтобы не распухала. Могу и обойтись.

– Да нет, ничего. Принесу.

Возня неторопливая, лишенная нервозности. Валька залез в аптечку, выбрал бинт, принес.

– А… А что там все-таки было? – Валька с мечтой расставался тяжело.

– Ничего золотого. Мумифицированный труп.

– Какой?

– Высохший, не сгнивший. Вроде мощей.

– Отчего же?

– Ты меня спрашиваешь?

– Нет, так… – И Валька отошел, дав Сергею возможность заняться ногой.

Закипел чайник, мы быстренько пожевали, не ощущая ни вкуса, ни количества. Затем я принудил себя раскрыть тетрадь. Не запишу сегодня – не запишу никогда.

21 июня

Лучшее снотворное – это разочарование. Я спал и спал, не слыша никаких стуков, кашлей и храпов. Продрал глаза позже всех. Потом собирал валежник вместе с Андреем. Сергей с Валькой пошли зарывать могилу, вчера мы про то позабыли.

И потом весь день работали механически, без интереса.

22 июня

Азарт иссяк. Красные кляксы больше не воодушевляют. Нет, мы по-прежнему вскрываем могилки, золотишко прибавляется, но слишком уж несоразмерны граммы и пуды.

Сергей помалкивает. Нога его не тревожит, ходит, почти не хромая. И Валька перестал трещать, молчит. Трещит зато приемник: когда я вечером пробовал поймать новости, слышны были одни шумы, вой и треск. Словно глушилки вернулись. Едва-едва «Маяк» поймал. В мире все по-прежнему.

23 июня

Камилл тоже подустал. Не торопит, не подгоняет нас, сколько сделали, столько и ладно. Сегодня кляксу решили не трогать. Оставим на потом, на сладкое. Возимся едва-едва. После обеда решили пошабашить. Постираться немножко, отдохнуть. Все сонные и скучные. А ощущение, что злые внутри, только тронь. Ерунда, наверное, мерещится. Мне многое мерещится. То вот стук подземный, то еще что. Например, когда мы ту могилу вскрывали и я гроб расчищал, то чудилось, внутри – шевелится. По лопате передавалось. Вибрации. Усталость и нервы шалят.

Пошел погулять, а то все вместе и вместе, скученность. Забрел и в деревеньку дуриком, а навстречу – старуха. Я хотел было разминуться, но не вышло. Впрочем, она не ругалась. Хуже. Посмотрела на меня, рукой схватила за рукав, цепкие у нее пальцы, и говорит:

– Беги ты, паренек, отсюда. Беги. Оно и до тебя доберется.

– Кто? – Я даже не решился освободиться. Упадет бабка, расшибется, не хватало мне забот.

– Беги, – не слыша, повторила она. – Другим уже поздно, а ты можешь, поспеши… – И она толкнула меня, да так, что едва на ногах устоял.

Сбрендила.

Не люблю я этого. Как-то цыганка пристала, давай, мол, порчу сниму, а не то в месяц тяжело заболеешь. Я цыганку послал, но тридцать дней своего чоха боялся. Человек зело суеверен есть. И внушаем. Природа пустоты не терпит. Нет веры, приходят предрассудки.

Чушь. Натуральная российская чушь, пятиалтынный за штуку.

Цены – снижены!

24 июня

Я тоже дела подзапустил. Регистрировал пробы наспех, начерно.

– Так приведи в порядок, – равнодушно сказал Камилл. – Сядь и приведи.

И они пошли на объект.

Видно, не одному мне тошно ночью. И Камилл куда-то уходил, надолго, я успел заснуть и возвращения не слышал.

Приехал дядя нежданно. Я боялся, что кто из ребят придет, золотишко принесет, но напрасно. Сегодня тоже только пробы брали.

Поговорили малость, и появилось у меня чувство – зря я здесь. Наперекосяк все. Захотелось бросить дело и уехать. Но пересилил.

Дядя побыл недолго, после отъезда стало еще горше. Да еще ребята воротились, Камилл спросил, кто был.

– Виктор, – ответил я, – дядя.

– Что ж ты с ним не уехал? – И неясно было, шутит Камилл или серьезно говорит.

Вечером мы таки вскрыли могилу, всю работу я да Андрей делали, пополнили банчок. Удачная могилка, а не радует.

У костра и не сидим больше. Вернее, вместе не сидим. Каждый на прежнем месте, но получается – поодиночке. Вопрос какой задашь, просто поговорить захочешь – отвечают коротко и нехотя. Навязываться не стал.

Жара просто невыносимая. И ночью отдохновения нет, в палатке душно, и запах. Букет пота, грязи, мыла, земли кладбищенской. Последние дни тянет откуда-то совсем уж паскудно, падалью. Крыса, что ли, подохла? Я искал-искал, не нашел.

Сны сплошь тяжелые. Душат и душат. Меня, я. Зной. Силы терпеть порой нет, встану, выйду на пригорочек и сижу с полночи. Или бумагу мараю. Журнал полевой до ума довел, дневник пишу на удивление постоянно, не думал, что хватит меня настолько. Он вместо одеяла мне. В детстве под одеяло прятался от страхов, сейчас пишу. Страхи? Ну какие могут быть страхи в этом лесу? Никаких страхов нет! Просто я не человек физического труда. Мне кабинетную работу дайте, циферки, таблички, рефераты, статьи, тогда я на коне. А здесь сник.

Похудел – две новые дырки в ремне провертел. Шоколадка «сникерс» – съел, и порядок. Посадить бы того гада на «сникерсы» на пятнадцать суток административного ареста за заведомо ложные измышления, чтобы другим неповадно.

В речонке купаюсь один. Другие не хотят. Не тянет. Дольше всех Андрей компанию составлял, но и он сегодня отказался.

Работа же шла, как в первые дни. Почти на месте. Истаем мы на солнцепеке. Но, сужу по полевому журналу, минимум мы выбрали. Сколь ни соберем дальше, можно будет писать диссертацию. Попробовал с Камиллом потолковать, в плане четкого ограничения, кто о чем пишет, а чего – не замай, Камилл отмахнулся:

– После. В городе. Да хоть всё себе бери.

Ясно, перегрелся товарищ.

Никто почти ничего не ест. Только морсы расходятся. Их у нас три вида – персик, груша и ананас. Пью литра по три за день. Пью и потею, но не от работы.

Ночью опять не выдержал духоты, вышел. Гулял в лунном свете, искал покоя. На кладбище набрел. Чуть со страху не обделался. Голубые огоньки вспыхивают над могилками и гаснут. Спасло от конфуза то, что за пять минут до того облегчился.

Стою, шевельнуться сил нет. Потом понял – самовозгорание циклических углеводородов. Мы потревожили могилы, плюс жара, выделяются газы, вроде болотных. И возгораются. Огоньки маленькие, с цветок.

Интересно, когда по календарю день Ивана Купалы?

Я постоял, приходя в себя, чувствуя, как покидает подлая слабость. Потом решил ребят позвать, пусть и они попугаются. Хотя что страшно одному, вместе воспринимается иначе. Вернулся на стоянку, шел, должен признаться, с оглядкой, откинул полог палатки, начал шарить (фонарик-то сдох совсем), а никого нет. Разбежались.

Я ожидаться не стал, уснул.

25 июня

Причина самая прозаическая оказалась – понос. Дружный и категорический. Одного меня пока миновала сия участь. Оттого, что пью воду только кипяченую.

На участок никто не пошел. Подняли до середины полотнище палатки и лежим как бы в тени.

Услуг лекарских от меня не требуют. Лежат молча, время от времени встают, куда-то уходят, подальше, возвращаются и ложатся так же, как лежали до того. Выпили таблеток.

– Да ерунда, один обман, – отмахнулся Андрей. – Тужишься, тужишься, а выйти ничего почти и не выходит. Слизь одна.

По фельдшерскому справочнику вычитал – дизентерия. Болезнь грязных рук, понимаешь ли. Покой, левомицетин, питье и карантин. Карантина боятся все и потому лечатся сами. К вечеру всем полегчало.

Я вскипятил четыре чайника. Пил просто подсоленную воду. Другого душа не принимала. И тоже ничего не ел.

26 июня

Я совершенно случайно нашел причину запаха. Лучше бы не находил.

У Сергея штанина за сучок зацепилась. Брюки легкие, полотняные, и треснули. А под ними бинт, тот еще, наложенный после растяжения. Грязный. Я ему новый достал, замени, если нужно. Или выброси.

Он выбросил, невдалеке от палатки. Пропитанный гноем, запах – наповал. Я лопатой бинт поддел и отнес подальше.

– Эй, у тебя не гангрена, случаем…

– Ерунда, видишь – хожу. – Он прошелся вперед, назад. Походка несколько шаткая, так от жары или ослаб просто. Топнул ногой, показывая – как новенькая.

Никому до ноги Сергея дела не было, ну и я отстал.

Может быть, это и есть пресловутая простота, общность с природой? Хиппи русской сборки?

– Еще денек отдохнем. – Камилл сказал это специально для меня. Его самого, судя по всему, работа больше не интересовала. Я журнал ему подсовывал, спрашивал о планах – пустое.

Дошел до кладбища, сверяясь с планом, наметил шесть точек, пятьдесят второго года. Про запас. Подряд бурить больше не придется. Экстенсивные методы пора забывать.

Заглянул, а не хотел, на ту злосчастную могилу. Потому и заглянул, что не хотел. Прикопали ее самым позорным образом, даже и не прикопали. С полсотни лопат землицы накидали, и все.

Надо будет позвать, устроить дело правильно. Но сама та мысль вызвала неприязнь. Лучше самому или просто не трогать. Тем более в жару.

Я опять по горло влез в речушку. Для этого пришлось почти лежать. Вода прохладная, ключи питают, не иначе. Кондиционированная вода, рекомендации лучших собаководов.

Зубы начали стучать, зовя на бережок. Я вылез. Вот тебе и практика…

Вернулся, как на казнь. Все лежат, не стонут, не жалуются, просто молчат.

Может, обкурились?

Я тоже прилег и, незаметно для себя, проспал до заката.

Проснулся и оглянулся. Приснится же ерунда.

Ребята сидели у палатки, и вид их был куда здоровее, чем давеча.

– Как, богатыри? – сказал я. Голос звучал фальшиво, заискивающе. Со сна хрипота.

Андрей махнул рукой:

– Порядок. Садись, поговорим.

– Поговорим, – эхом повторил Валька, а Сергей и Камилл только кивнули приглашающе.

– О чем?

– Да просто поговорим. За жизнь.

– Я решил, сворачиваем практику. – Камилл потянулся умиротворенно, хрустнул косточками. – Материала достаточно, им следует правильно распорядиться, тогда хватит.

– Значит, заканчиваем? – Сейчас я слышал в собственном голосе неподдельное облегчение.

– Да, вот только как выбраться отсюда? Дядя твой раньше за нами приехать сможет?

– Не знаю… Сможет, думаю, – вот только как дать ему знать?

– Телефон у него есть?

– Да, конечно.

– Ну, мы тебя пошлем в Глушицы, ты оттуда и позвонишь. Далековато, правда, но за день дойдешь. Спозаранку выйдешь и дойдешь…

– Завтра?

– Завтра. Завтра, так что ты соберись… – Камилл неопределенно повел рукой, мол, бери что хочешь. Всю эту деревню бери с собой.

– Или послезавтра. – Сергей поворошил пепел костра длинной веткой. – А завтра ударим по могилкам. Сколько у нас помечено? Золотишко оставлять грех.

– Хорошо, послезавтра, – согласился Камилл.

Мы разожгли костер, поставили чайник.

– Есть хочу, будто век голодал. – Валька непритворно облизнулся.

– Я пока немного погуляю. – С лопатой в руке я вернулся к могиле. Кстати, очень кстати – домой. Дальнейшее пребывание здесь теряло смысл, и все это поняли. Отлично.

Никакой надобности засыпать могилу не было. Менее всего стоило спускаться, зачем?

Но я спрыгнул. Хотелось убедиться, что я полный, круглый дурак.

Землю я не выкидывал, просто отбрасывал в сторону. Рыхлая, она осыпалась с тихим шорохом, я спешил, досадуя на себя, вот-вот сумерки сгустятся, ну что стоило не спать, а днем заняться, раз уж без того не могу.

Гроб показался скоро. Совсем немного времени понадобилось для того, чтобы понять – в нем ничего нет.

Ничего и никого.

Разве это важно, вопрошал я себя. Нет, и нет. В другое место перетащили, перезахоронили. Кто? Да бабка, например. Или ребята. Почему? Стало быть, есть резоны. Мне почему не сказали? А мне вообще мало что говорят, я тут сбоку припека.

Например, сокровища все же были. Есть. Зачем делиться со мной?

Чем больше я думал, тем больше мне нравилась моя догадка. Она объясняла все. Или почти все. Поведение ребят, потеря интереса к работе, желание отослать меня подальше.

Да не нужны мне ваши пуды.

Или нужны?

Очень не люблю, когда другие держат меня за дурака. Деньги нужны мне не меньше других.

Я выбрался, отряхнулся, очистил заступ и в надвигающихся сумерках пошел назад, в лагерь.

В Глушицы пешочком, ждите!

Ужин был в разгаре. Желая вознаградить себя за дни поста, открыли шпроты, голубцы, маслины; наварили супу, Лукулл ужинает у Макдональда. Мне сунули новую тарелку, ложку, вилку, подвинулись, освобождая место у костра.

Очень приятно. Как в прежние, первые дни. Мы шутили и смеялись, разве что песен не пели. А хотелось. Легко и славно на душе. Стыдно своих подозрений.

Потом я, изводя положенные страницы, все улыбался и улыбался, радуясь невесть чему. А просто хорошо. И скоро домой, и вечер теплый, и люди хорошие. Последнему я радовался более всего, безотчетно полагая, что тем самым делаю людей еще лучше, располагаю к себе, такому милому, замечательному Петеньке.

27 июня

Не одеяло, а спасательный круг. Нет, соломинка, которую лишь в отчаянном положении принимаешь за спасательный круг. Это я о дневнике.

Пишу, чтобы успокоиться. Убить время. И потому еще, что не верю действительности, надеюсь, что это шутка дурного толка, грубый розыгрыш, фарс.

Хорош фарс.

Ублаготворенный, довольный донельзя, лег я вчера спать. Еще бы не спать, когда так дружелюбно, ласково вокруг. Перед тем как привык уже, записал все свои мыслишки в дневник. Пимен – летописец на практике.

Заснул легко и скоро, что в последнее время редкость для меня. И во сне между видениями понял: радовался всему я один, смеялся и шутил тоже я, даже ел. Остальные дружно улыбались моим шуткам, кивали, поддакивали, тянулись к еде, брали куски и жевали их, но нехотя, неискренне, без охоты. Делая вид.

Потом пришел черед кошмаров. Бывают у меня такие сны – многосерийные. Во сне или сразу по пробуждении помнишь отчетливо всю предысторию, логическую связь, почти (даже без «почти», наверное) вторую жизнь, переживаемую во снах, но днем память исчезает, подсовывая какую-то чушь, ересь, нескладуху. Те сны, в которых не поймешь, что истинно, сон или явь, и где та явь?

Затем я проснулся, не зная еще, проснулся или то тоже сон. Отчетливо помню, обратил внимание на тишину, густую и черную, в которой, казалось, увязли обыкновенные звуки. Лежал, прислушиваясь, не повторится ли подземный стук, интриговал он меня, потом – просто не мог опять уснуть, пока не понял, что не слышу дыхания ребят, храпа, движения. Встрепенулся, попытался сесть, а не смог. Руки, множество рук придавили меня к лежаку, не давая пошевелиться. Опять сплю, подумалось, и то придало сил. Во сне я и пугаюсь больше, но и действую храбрее. Я зашарил вокруг, надеясь, что подвернется под руку пистолет или нож, как то бывает во сне, но наткнулся лишь на тетрадь, эту самую тетрадь с дневником. Свернув ее трубкой, я начал колотить ею вокруг, но никто не ответил ни словом, ни движением. Извернувшись, я вырвался из удерживающих меня рук, вырвался на удивление легко и выскочил из палатки, безошибочно угадав невидимый в темноте выход.

Отбежав самую малость, я остановился у догоравшего костра, не понимая происходящего. Света, скудного света костра и поднимавшейся луны, хватило. Чтобы рассмотреть. Как из палатки выходят неспешно Камилл, Андрюша, Валька, последним Сергей.

– Чего это вы? – спросил я по глупости.

Никто не ответил.

Они неторопливо стали полукругом и пошли на меня, без улыбок, без шуток, которых я ждал, чтобы обругать их и рассмеяться самому.

– Эй, вы чего, – опять повторил я, не понимая, не желая понять – чего.

В руке по-прежнему оставалась тетрадь. Я хотел бросить ее в приближающегося Камилла, но уж больно это было бы нелепо. Поэтому я просто стоял и ждал. Лишь в последний момент я понял, что происходит что-то неладное, нехорошее, – когда увидел бесстрастное лицо-маску, лицо моих кошмаров.

Я отступил на несколько шагов, боясь споткнуться. Еще больше я боялся показаться смешным. Но последний страх исчез, когда я увидел глаза Камилла, глаза, горящие красным огнем. И точно так же горели глаза остальных.

Тут я побежал. Не разбирая дороги, не зная толком, куда бегу, не зная – от кого. Знал одно – это не были те ребята, с которыми я приехал сюда.

Они не торопились, не спешили, напротив, они словно и не хотели меня ловить. Действительно, ведь я был у них в руках, сонный и беспомощный, однако вырвался. Или, скорее, они дали мне вырваться. Хотят напугать до полного беспамятства? Что ж, им это явно удается.

Они стали переговариваться, перекликаться между собой, и от этих звуков я побежал еще быстрее, так быстро, как только мог. Ночью вообще бегается особенно, легко и неутомимо. Думаю, я быстро бы пробежал те километры, что отделяли меня от Глушиц. Преследователи поотстали, впереди залитая луной равнина, но я остановился. Не знаю почему, но именно сейчас меня охватил страх, по сравнению с которым все предыдущие страхи казались несущественным, ничем.

Равнина была пустой, тихой и спокойной. Но я не мог заставить себя идти по угадываемой дороге, той дороге, по которой две с лишком недели назад приехал сюда.

Голоса, нет, звуки позади становились громче, слышнее. Я заметался по сторонам, не зная, что делать. Пересек речушку, вода не отрезвила меня, но погасила надежды на то, что я сплю, потом побежал к деревне.

Я знал, что она безлюдна, что там никого нет, не у старухи же искать убежища, но иного места для меня просто не было.

Избу я выбрал наугад. Забрался на чердак лихо, босые ноги сами вознесли. Пахло мышами и птичьим пометом, но слабо, неясно. Да откуда мышам и взяться, что им жрать здесь?

Кое-как я устроился.

До самого рассвета слушал, нет ли кого рядом, не подкрадываются ли, хотя было ясно – раз сразу не заметили, то не найдут. Во всяком случае, запросто.

Утреннее солнце меня поуспокоило, и я задремал. Спал вполглаза, но ничего страшного не происходило. Потом сел за дневник и вот пишу, пишу…

Отсюда никого и ничего не видно. Прошедшая ночь с каждым часом все более и более становится наваждением, марой, сном. Место для пробуждения только больно уж неподходящее.

Сейчас я должен признать, что растерялся и не знаю, что делать. Идти в Глушицы? Ночью это казалось единственно верным решением. Но сейчас… Без денег, полуодет… И куда, в университет идти жаловаться или в милицию? Я даже не знаю, милиция в стране или полиция. Возможно, стоит пойти и разобраться с ребятами. А что? Может, они вчера обкурились, а сейчас очухались? И скажут потом, в случае чего, что дурдом по мне рыдает, слезы в три реки льет.

А неохота, как вспомню ночь.

То ночь, а нынче день. И есть хочется, а более того – пить. Раньше голод и жажду я по книгам знал. Никогда без воды не томился, разве полчаса, час. Да и теперь, сколько прошло времени, мизер, а пить хочется.

Как обычно, я выбираю середину. Пойду, осторожненько подкрадусь и посмотрю, что там за дела. А дальше – по обстановке. Разберусь. Бывает, шутят и более по-дурацки. Всякое бывает.

* * *

Тетрадь лежала передо мной. Исписанная почти до конца, три листочка остались белыми, не больше. Строго говоря, белыми они не были. Следы грязи на алом – солнце у самого горизонта.

Что могло быть на них написано, на этих пустых листках?

Сейчас стоило бы еще пройтись, посмотреть, что да как. Новыми глазами.

Очень не хотелось, но я пересилил себя.

Ничего нового не нашел, кроме ямы за оградой кладбища. Она была в стороне и от лагеря, и от деревни, потому раньше не попадалась на глаза. Плита действительно оказалась тяжелой. И действительно, на ней было что-то высечено, но неразборчиво, не понять, буквы это или просто стесали предыдущую надпись. Такое случается.

По крайней мере, я убедился, что ее так и не засыпали. Что еще?

Я прошелся по кладбищу. Сейчас следы деятельности старателей просто бросались в глаза – свежая земля, просевшие могилы, сдвинутые надгробья. И все-таки – почему одну плиту не положили на место? Вернее, две, одну на кладбище, другую вне его?

А не успели. Или не захотели, не сочли важным… Причин много можно придумать, вот только что общего у них с реальностью?

Я почувствовал, что устал. Что взялся за нечто, абсолютно мне непосильное, к чему и не знаю, как подступиться.

Спешно, почти бегом, вернулся я к Чуне, завел мотор и поехал.

Факты складывались в весьма неприглядную картину. Неприглядную и безрадостную. Более того, мрачную.

Лучше всего было бы дневник спрятать или уничтожить и обо всем позабыть. Пусть идет как идет. То есть практически никак не идет, стоит на месте.

А старуха, баба Настя? Интересовались ли ею в милиции, допрашивали, что она им сказала? Мне ведь о раскопках умолчала.

Двадцатый дом по улице Советской не спал, да и время не самое позднее. Но все-таки одиннадцатый час. Почти полночь. Не лучшее время для визита.

– А в больнице она, в области, – раздраженно проговорила дочка. На меня смотрело лицо человека, ничего не получившего по праву рождения. Все приходилось брать боем, и каждый бой оставил свой след. На ее лице можно было отыскать все – настороженность, хитрость, готовность в любой миг дать отпор или, наоборот, кинуться на то, что плохо пристроено; самодовольство от достигнутого и сомнение, постоянное сомнение – не продешевила ли?

Короче, я смотрелся в зеркало.

– В какой больнице? – Печалиться и философствовать можно и попозже, на диванчике. С бутылочкой бренди. Не с бутылочкой – с бутылкой. Бутылищей, чтоб надолго хватило.

– В областной, в какой же еще. Три дня, как отправили.

– А что случилось? Заболела?

– Сама себе беду нашла…

– Да?

– Собаки дикие порвали ее. Гулять пошла, тесно ей здесь. Зачем приезжала, если тесно?

– А фамилия, какая у нее фамилия? – Хорошо наконец спохватился.

– Киреева, Настасья Киреева.

Я поблагодарил дочку и снова запустил мотор. Еще раз мимо. Не складываются последнее время у меня дела. Берусь не за свои, вот и не складываются.

Дома я решил отложить решение на утро. Какое решение, о чем, и сам не знал.

Утром же решил еще повременить. Что толку передавать дневник милиции? Ославят ребят, и больше ничего. Меня ведь даже не вызвали, не спросили ни о чем.

Повременить. А пока съездить, проведать старушку.

Откладывать визит я не стал; развез наших представительниц сельского малого бизнеса по базарам и – в больницу.

В вестибюле меня направили к окошечку «Справочная», там долго искали, сверялись в записях и наконец сообщили:

– Травматологическое отделение, второй корпус, третий этаж.

Я нашел и корпус, и этаж. Попал удачно, как раз в часы посещений. Накинув на плечи белый халат для посетителей, я расспросил санитарку о палате. Больница оказалась не такой переполненной, как я себе представлял. По крайней мере, в коридорах и на топчанах больные не лежали. Лето, некогда болеть, и скучно.

В палате из шести коек одна оставалась свободной. Я вглядывался в лежавших. Старушка узнала меня:

– А, милок, нашел, стало быть.

– Стало быть, да. – Я оглянулся в поисках табурета.

– Ты, верно, в Шаршках опять побывал?

– Побывал, побывал. Как же это вас так?

– Меня? То ништо, от бессилия… Ты вот скажи, зачем пришел?

– Спросить.

– А зачем?

– Ну… Узнать хочу.

– Вот и скажи, зачем тебе знать.

– Не чужой человек пропал, родственник. А даже и чужой…

– Пропал, и пропал. Что ж теперь поделать. Не вернешь.

– Так и другие могут… пропасть.

– Могут. Ты что, думаешь, помешаешь тому?

– Как знать. – Разговор клонился куда-то не туда. Я и не думал мешать. Не герой я. Обыкновенный, обыкновеннейший человек. Просто хочу спросить, и больше ничего.

– Как знать… – повторила за мной старуха. – Действительно, почему я решила, что знать – исключительно мое право? Много ли пользы дало мне знание? И знание ли это вообще, если оно пропадает втуне?

– Да, – невесть чему поддакнул я, сбитый лексикой старухи.

– Я расскажу. В конце концов, хуже не будет. Некуда.

Она пошевелилась под одеялом – тонким, больничным, одно название. Хотя сейчас лето…

– Я до десяти лет в городе жила. В Москве. Умненькая девочка из профессорской семьи. Даже тогда, в тридцатые годы, жили мы хорошо. Шесть комнат квартира, больших комнат, с высоченными потолками, с прислугой и нянькой, блютнеровским роялем, на котором мама учила меня играть, ванной комнатой – именно комнатой, тоже большой, горячей водой двадцать четыре часа в сутки, служебной машиной… И школа – таких оставалось мало, единицы: воспитатели, французский и немецкий язык, обращение на «вы». Лето обязательно на даче, в Переделкине, с противным козьим молоком, «для здоровья»… И знакомые у папы – профессура, артисты из известных, музыканты, художники. Брат папин был военный, комдив. И часто заходил к нам со своими друзьями.

– А… А кем, простите, по специальности был ваш батюшка? – Мне казалось, что бабка просто заговаривается, так странен был ее рассказ, но вдруг – правда?

– Химик. Химик-органик. Вместе с профессором Лебедевым они разработали способ промышленного производства синтетического каучука. Но не перебивайте. Я жила спокойно и, наверное, счастливо. Точнее, я не знала, что жизнь может быть иной, все принимала как должное. И вот начались аресты. Вернее, они стали ближе, рядом. Гостей поубавилось, а оставшиеся как-то поскучнели, сидели смирно и ели, ели и пили, помногу, отчаянно, впрок.

Однажды папин брат, дядя Владлен, приехал поздно вечером. У него были «списки». Не знаю уж, как он достал их, но в списках были те, кого должны были взять через несколько дней. И папа, и сам дядя Владлен, и дядины товарищи, и много других знакомых фамилий. Дядя Владлен и предложил – уехать в деревню. Организовать образцовый колхоз. Якобы на этих условиях их простят, не тронут.

Самое удивительное, что они решились – папа, дядя Владлен и еще человек пятьдесят. С семьями набралось около двухсот. Некоторые отказались, я помню, как потом, уже в колхозе, говорили о них жалеючи. Не знаю. Иногда мне кажется, что ничего бы не изменилось, если бы мы остались в Москве. Впрочем, нет – все же мы были вместе.

Приехали не на пустое место. Напротив, деревня словно ждала нас. Избы, сараи, амбары. Нам, детям, все было внове, интересно, мы думали, что так и следует – пустая деревня для нас, как пустой дом для новоселов. Местных не было никого. Совсем никого. Быт налаживался, для нас, несмышленых, это было что-то вроде дачи, и я поначалу не понимала, почему мама плачет ночами, да и у многих глаза по утрам были красными. Работы мы, дети, первое время не видели. Только удивлялись, что это родители весь день где-то пропадают. Немножко голодали, но потом подоспели огороды, и в соседних деревнях прикупили живности – уток, кур. Деньги в первое время водились, еще городские деньги. На них и покупали – технику, лошадей, семенное зерно. Отсеялись поздно, но погода стояла хорошая, и год обещал быть с хлебом. Это я по разговорам взрослых знала.

Работали и профессора, и красные командиры. Папе было сорок восемь лет, и он, подбадривая и себя, и нас, говорил, что здесь, на свежем воздухе, он помолодел и сбросил лет десять. Он действительно стал стройнее, но не моложе, а старше, быстро превратился в старика. Но работал хорошо. Хорошо работали все. Никакого пьянства, никаких прогулов. Работа – это жизнь на воле, так говорили вечерами взрослые. Порой они понижали голос – когда обсуждали судьбу тех, кто жил в Шаршках до нас.

А мы бегали по округе, ждали осени, когда можно будет собирать колоски, толпились у конюшни, мечтая одним глазком посмотреть на знаменитого битюга Трапа, а другим – на то, как будет жеребиться новая кобыла.

И тут начали пропадать люди.

Первой исчезла Татьяна, семилетняя дочь доцента университета Маричева, родственника известного троцкиста. Безлюдье, ближайшее село было в двенадцати верстах, сделало всех беспечными, нам разрешали гулять где угодно, лишь бы не теряли из виду село. Поначалу не обеспокоились, подумали, заигралась девочка. Послали нас посмотреть в коровнике, на конюшне, в Оленьем логу. Таню мы не нашли, лишь Бориска, сын дяди Владлена, отыскал в бурьяне красную сандалету.

Тогда начали поиски всерьез, но безуспешно, Таню не отыскали. Всем нам строго-настрого запретили уходить за пределы села, по такому случаю дозволили помогать и в коровнике, и на конюшне, а родители пустили на огородики, что разбили у каждой избы, – полоть, поливать, рыхлить землю. Пользы от нас было мало, но зато мы оказались заняты. Да и приучаться пора, колхоз – это надолго.

Через две недели пропал дядя Чикирев, журналист, друг Алексея Кольцова, а в колхозе – пастух; у него были слабые легкие, и он целыми днями гонял по выпасам коров, такую работу он сам себе выпросил, считая полезной для здоровья. Его тоже искали, еще и потому, что боялись: побег из колхоза ляжет на всех нас. Об этом кричал начальник из района, приехавший по заявлению о пропавшем. Через неделю дядю Чикирева нашли. Нашли то, что от него осталось. Похоронили спешно, наскоро, из дорогих, почти драгоценных досок сколотили гроб, чтобы мы не видели тела. Районный начальник умилостивился и пообещал помочь, но ничего не сделал, потому что на следующий день после похорон исчезла тетя Роза, пианистка и доярка.

Тогда впервые я услышала о людоеде. Говорили о нем неохотно, не желая нас пугать, но предупредили – бояться всех чужих и, если увидим кого, ни в коем случае не подходить, а кричать и звать на помощь.

Но чужих мы не видели. И никто не видел. А люди продолжали пропадать. За лето исчезло более десяти человек; некоторых потом нашли, некоторых – нет. Мужчины решили выставить дозор. Оружия, конечно, никакого не было, но из кос соорудили что-то наподобие пик, дядя Владлен говорил, что лучше штыка будет, а он был мастером, у него даже приз был, серебряные часы с гравировкой «Мастеру штыкового боя».

Я помню, как он прибежал, с длинной рваной раной в полбока, бледный, но не от потери крови, а от волнения, от страха. Таким он не был даже в тот день, когда принес списки.

Я помогала по медпункту, тетя Лиза устроила его в одной пустующей избе и каждый день принимала больных после того, как сама приходила с полевых работ. А я в ее отсутствие вроде как дежурила. И порядок наводила, убирала, подметала, мыла пол. Дядя Владлен велел мне позвать папу и еще несколько взрослых. Я привела их, а сама, выйдя по приказу тети Лизы, осталась под окном, оно было раскрыто из-за жары.

Дядя Владлен схватился с этим человеком. Тот оказался необыкновенно сильным, но дядя Владлен несколько раз пронзил его пикой. Но не это напугало дядю Владлена: вместе с тем человеком на него напал и дядя Чикирев. Тот самый, которого мы в начале лета похоронили.

Дальше я не слышала – меня заметили и прогнали. Обиженная, я по пути встретила Бориску; он узнал, что его отец ранен, и спешил в медпункт. Я рассказала ему, что рана неопасная (так объявила тетя Лиза) и, если не будет заражения крови, все обойдется. Но про то, что рассказывал дядя Владлен, почему-то умолчала. Не хотелось говорить, хотя ранее сдержанностью я не отличалась, обычная девочка-болтушка.

Несколько дней все говорили вполголоса. На работу и обратно ходили только вместе, человек по десять, а вечерами спорили, спорили… Я тогда почти ничего не понимала, да нас и не допускали до разговоров взрослых. Знаю только, что споры прекратились после того, как погибли все в доме тети Лизы, той самой, что работала в медпункте.

Командовал всем дядя Владлен. Он и еще старенький профессор Сахаревич, антрополог. Три дня стояла работа; по счастью, никого из районного начальства не было, они боялись приезжать в наше село, и немудрено. Все мужчины пропадали ночами, а возвращались усталыми, хмурыми и напуганными. Я помню, как отмалчивался папа на все расспросы – и мои, беспрестанные и нудные, и осторожные мамины.

Наконец однажды он пришел еще до рассвета, возбужденный, всклокоченный, и объявил нам:

– Кончено! – И добавил тише: – Надеюсь…

Он пил чай, темно-коричневый, крепкий, из заветной, привезенной из Москвы жестяной коробочки, а потом повел маму и меня к кладбищу. За его оградой появилась новая могила. Тяжелая гранитная плита лежала сверху. Плиту эту мы видели в Каменной степи, в пяти километрах отсюда, где были еще странные столбы с шапочками и каменные бабы.

– Он… внизу? – спросила мама.

– Оно, – почему-то ответил отец. – Да. Пусть говорят, что хотят, но так, я думаю, надежнее.

Кроме нас, подходили и другие, смотрели на плиту и переговаривались вполголоса. Все мужчины села привели своих женщин и детей.

И потом больше никто из взрослых не говорил об этом. А мы не спрашивали. Только всегда старались обойти стороной ту могилу, догадываясь, что так – нужно.

Старуха замолчала, долгий рассказ, казалось, истощил ее: лицо осунулось, руки, лежавшие поверх одеяла, мелко тряслись.

– А что дальше? – не выдержал я.

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего того, чего ты не можешь узнать сам, милок.

– Но… Но кто же это был?

– Теперь ты, милок, знаешь столько же, сколько и я. Да что я, я глупая, выжившая из ума старуха. – На лицо вернулось прежнее простодушное выражение, и я понял, что больше ничего не добьюсь.

Больницу я покидал со смешанным чувством. Конечно, кое-что я узнал, но стал ли от того ближе к разгадке?

Надо подумать, подумать и определиться.

Во-первых, разгадке чего? Исчезновения Петьки? Является ли оно оторванным, случайным, единичным фактом, или это звено в цепи событий?

Во-вторых, как далеко я готов пойти? Часок-другой порассуждать, лежа на диване? Ждать случая, озарения, другой старушки, которая мне все объяснит? Весь мой опыт говорит, что результата можно достичь, лишь занимаясь делом всерьез, упорно и настойчиво.

Забыть все это? Так пытался, пытался и пытаюсь. Не получается.

И все-таки почти получилось. Следующие два дня работа шла косяком, обвально, я был нарасхват. Пора переходить в другую весовую категорию – купить новый грузовик и нанять шоферов. Стать капиталистом, эксплуататором. Иначе спекусь. И люди на примете есть стоящие. И, само собой, деньги. Пугали, конечно, налоги. Но на то и голова дадена – устроиться.

На третий день я пошел торговать грузовик. Приметил его я давно – стоял он без дела у одного мужичка; тот его ударил маленько о дерево по пьяному делу, потом по тому же делу бросил землю и теперь клянет всех и вся. Грузовик он сначала предложил по цене выше заводской. Теперь рад будет четверти. Капитализм, он сантиментов не терпит. Хватай за горло и дави.

Оформили куплю-продажу у нотариуса (ах, почему я пошел в политехнический, а не на юрфак?), мужичок предложил обмыть сделку, но я с новым работником, мною эксплуатируемым, отбуксировал приобретеньице к себе. Окрестили мы его, разумеется, Росинантом.

Егор Степанович, мой служащий, сразу полез в нутро машины. Он, танкист с двадцатилетним стажем, понимал толк в железе. Часа три мы откручивали гайки и составляли список – что нужно купить. Решили завтра с утра поездить по мастерским.

Расставшись с моим работником (как это гордо звучит: «моим работником»), я взялся за газеты. Стараюсь быть в курсе местных новостей. Для дела полезно.

Как это обыкновенно бывает в наших газетах, большая часть бумаги отдавалась ни подо что: какие-то перепечатки из московских желтых листков, невнятицу из областной Думы, телевизионные программы, бездарную рекламу и прочая и прочая. Приходилось чуть не на свет смотреть, не окажется ли что-нибудь действительно важное в газете.

Криминальные вести меня не очень-то интересуют, но сегодня глаз зацепился за знакомое слово. Глушицы. В окрестностях было найдено тело женщины лет тридцати, наполовину обглоданное диким зверем. Местные охотники считают, что женщина стала жертвой росомахи, пришедшей с севера.

Росомаха. Однако. Издалека, должно быть, шла. Я потянулся к энциклопедии. Рокоссовский… роса… ага, вот, росомаха.

Серьезный зверь. В поисках добычи способна проходить до ста километров в сутки. Отличается свирепостью, беспощадностью, неутомима в преследовании добычи.

И тем не менее – почему Глушицы? Или просто я особенно чувствителен к этому району? В других дела тоже те еще. Двенадцать тяжких преступлений за два дня.

Назавтра, возвращаясь из города с запчастями на тысячу долларов, я решил навестить старушку. Купил бананчиков, грейпфрут, клетушку йогурта.

– Заверни к областной больнице, – скомандовал я Егору Степановичу. Он за рулем смотрелся хорошо. Не лихачил, да ему и по годам не к лицу, ехал аккуратно, но без скованности, без боязни.

– Есть, командир. – И он вырулил на дорогу к большим корпусам, стоявшим кучкой посреди рощицы.

– А ее нет у нас, – сказала мне сестричка на посту.

– Уже выписали? – удивился я.

– Нет, перевели. В инфекционную больницу.

– Это что ж такое с ней случилось?

– Не знаю, это не в мою смену было. А вы ее врача лечащего спросите, Виктора Сергеевича. Он как раз дежурит сегодня. В ординаторской посмотрите, Виктор Сергеевич там должен быть.

Она оказалась права. Доктор, тезка мой, действительно был в ординаторской, объясняясь с другим посетителем:

– Мысль ваша насчет намордника интересная, только вот что я вам скажу: на одного укушенного к нам привозят десять порезанных. Может, стоит всем двуногим наручники надеть?

– Я этого так не оставлю, – пообещал посетитель, проходя мимо меня. Он бы и дверью хлопнул, да я не дал – придержал.

– Благодарю. – Доктор любезно указал мне на стул. – Чем могу быть полезен?

– Этот… этот человек передо мной говорил что-то об укусах?

– Да. Лето жаркое, собаки нервничают. Он активист-общественник, сторонник полного запрета домашних животных. В крайнем случае согласен на намордники. Его ко мне направили зачем-то. Хотел узнать точку зрения медиков.

– Тогда я почти по схожему вопросу. Насчет старушки, что с покусами у вас лечилась, Настасье Киреевой.

– Вот как… Простите, кем вы ей будете?

– Никем. Знакомый.

– Она ведь умерла, бабушка.

– Умерла? У вас?

– Нет, не в нашей больнице. С диагнозом «бешенство» ее перевели в инфекционный стационар. Там она и скончалась.

– Бешенство?

– Клиническая картина необычная, но…

– Ведь ее тоже покусали собаки?

– Я бы не сказал, что это были собаки. Знаете, за двадцать лет работы всяких укусов нагляделся.

– Кто же, если не собаки?

– Лет восемь, нет, десять тому назад обратился к нам работник цирка. Его павиан искусал, очень похоже.

– Павиан? У нас?

– Я же говорю – похоже. А кто кусал, вне моей компетенции. Разумеется, при поступлении мы начали антирабический курс, то есть прививки против бешенства, но они не всегда эффективны. Укусы множественные, глубокие…

– И когда вы определили бешенство…

– Когда мы заподозрили бешенство, то перевели ее в инфекционную больницу. К сожалению, бешенство – болезнь практически неизлечимая.

– А прививки?

– Прививки позволяют предотвратить заболевание, но если уж оно началось, то…

– Спасибо, доктор, – невпопад произнес я.

– До свидания. – И доктор раскрыл пухлую папку с историями болезней.

Бешенство, значит.

На обратном пути я молчал, молчал и Егор. Он вообще не болтлив.

Весь вечер и следующий день мы лечили и холили Росинанта, подняли на колеса, установили тент, совершили пробный пробег до города и назад. Вела себя скотинка прилично, лишь изредка показывая норов. Ничего, стерпится – слюбится.

Я, пусть и бессознательно, загружал себя делами. Легче ни о чем не думать, когда нет на то времени.

Отправив Егора в первый самостоятельный рейс, я вернулся в дом, раскрыл блокнот. Составим диспозицию, господа офицеры. Первая колонна марширует на восток, вторая следует за ней до Аустерлица, после чего поворачивает в сторону Синих Липягов, где варит гуляш и наступает на Сокаль.

Работы хватало не на двоих – на троих.

Что пресса пишет? Четвертая, понимаешь, власть?

Виды на урожай проблематичные. Засуха. Влагозапас весны иссяк к концу июня. Но там, где пошли на затраты и наладили полевое орошение, всего полно.

В Глушицах пропал учащийся СПТУ Пронин В. С., шестнадцати лет, среднего роста, был одет… Кто знает что-либо о его местонахождении, просьба сообщить по телефону… Обращает на себя внимание, что это четвертый случай по району за последние две недели; до Пронина В. С. ушли из дому и не вернулись гражданин Чуйков О. Н., 39 лет, житель Украины Лопатин А. А., приехавший навестить брата, и пенсионерка Б. Г., жившая сбором и продажей лекарственных трав. По факту исчезновения последней возбуждено уголовное дело. В первенстве области по футболу сыгран четырнадцатый тур…

Конечно, я могу не читать газет. Не слушать радио, не смотреть телевизор, наконец. Поменьше разговаривать с людьми. Даже переехать в другую область. Но и там, думаю, не убегу от того, что происходит здесь.

Надо разобраться. Иначе я просто свихнусь. Надоело умирать от каждого стука, каждого шороха.

И я полез в стол, где у меня лежал чистый блокнот. Напишем диспозицию. Да. Или завещание?

Перевалив дела на Егора, с утра я двинулся в город. Пунктом первым значилась инфекционная больница. Доктор здесь был совсем непохожий на того, из областной больницы. Долго со мной разговаривать не стал. Узнав, что я не родственник покойной, он, сославшись на врачебную тайну, отказался отвечать на мои вопросы. Ладно, зайдем с другой стороны. Используем личные связи.

Друзей у меня было много. Когда-то. Так мне казалось. Одних уж нет, другие далече, третьи раздружились. Остались четвертые.

Мой сокурсник работал в областном комитете по здравоохранению, облздраве по-старому. Системным администратором. Там поставили несколько компьютеров, и он наставлял пользователей. В основном говорил начальству, когда нажимать на «Reset», и бродил по интернету за казенный счет. Мне он не то чтобы обрадовался, но – узнал. Поговорили немного о делах, кто женился, кто уехал, кто умер. Потом я спросил, может ли он справиться о Настасье Киреевой, скончавшейся на днях в инфекционной больнице.

– В инфекционной? – Сокурсник потер плохо выбритый подбородок. – Они в Сеть пока не вошли. Средств нет. Можно, конечно, попросить одного… Ты говоришь, умерла? Тогда проще. Умерших оттуда возят на вскрытие в патологоанатомическое отделение областной клинической больницы, и, следовательно, протокол аутопсии должен быть в базе данных.

Он сел за компьютер и начал колдовать над клавиатурой. Я отвел глаза, опасаясь приступа комплекса неполноценности. Не освоил я компьютерной грамоты. Да и в моем нынешнем положении ни к чему она мне. Две машины. По пальцам перечту, еще и останутся пальцы.

– Пожалуйста, – показал рукой на экран. – Тут она, твоя старушка. Распечатать?

– Распечатай, – покорно согласился я.

Зашипела хитрая машинка, выдавая лист, я подхватил его, вчитался.

– Мне бы перевести, что тут написано.

– Я больше по компьютерам. По сетям. В медицине – ни-ни. Свяжусь с человеком, он как раз закладывает эти сведения в базу. Мы с ним порой в шахматишки балуемся, по Сети. Сейчас и попробую. – Он снова заколдовал, но не все коту Первомай. – Нет связи, отвалился модем. Попозже повторю.

– Обязательно, это важно. – И, записав телефон, я покинул компьютерный зал. Иначе начнет убеждать завести компьютер и подключиться к Сети. Эти люди немножко зациклились на виртуальности. Идеал, к которому они стремятся, – создать компьютерное окружение, ничем не отличимое от реальности, и жить в нем. А я и так живу в этой реальности, безо всяких штучек.

По городу я всегда езжу с осторожностью – народу полно, и подрезать норовят, и под колеса прыгнуть, и просто показать, что жизнь не мед. Но эта улочка, спокойная и пустынная, подвоха не обещала.

Я притормозил у старого здания, красивого, но давно не ремонтировавшегося, вышел, запер кабину, город все-таки, и пошел к большой двустворчатой двери. Областной краеведческий музей.

Здесь тоже работала знакомая. Даже не сокурсница. Больше. Моя бывшая жена.

Сначала лестницей с чугунными ступенями, а потом длинным мрачноватым коридором я прошел по когда-то хорошо знакомому пути. Постучал. Услышал прежнее «Войдите». И вошел.

Ирина посмотрела на меня своим обычным взглядом – настороженным и смущенным одновременно. За эти годы мы не смогли стать ни врагами, ни добрыми знакомыми. Вроде все нити оборвали, а вот, поди же, осталось что-то.

Следовало бы произнести какую-нибудь банальность типа «Ты прекрасно выглядишь», но язык не поворачивался.

– Что-нибудь случилось? – Ирина отметала самую возможность зайти просто так.

– Нет, ничего особенного. Просто понадобилась твоя помощь.

– Моя помощь? – недоверчиво протянула она.

– Да, как специалиста. Знакомый моего знакомого – журналист, решивший стать драматургом. Пьесу пишет или сценарий, как получится. Его заинтересовала история одной нашей деревни, Шаршки. Он просит собрать сведения о том, что происходило в деревне в тридцатые годы.

– Шаршки? – Смущенность исчезла, уступив место разочарованию. Или мне просто показалось, в моей самонадеянности. Процента полтора еще осталось от прежнего, я имею в виду самонадеянность. – Деревня поблизости от Глушиц?

– Так точно.

– У нас материала может не хватить, надо будет обратиться в архив… – Она задумалась, прикидывая. – Галя, кажется, пока работает. Я попрошу ее.

– Да, москвичи – люди деловые и выделили определенную сумму – для ускорения и взаимной приязни. – Я выложил заранее приготовленные деньги.

Ирина подозрительно посмотрела на меня.

– Убери сейчас же.

– А при чем здесь я? Это Москва.

Она пристально посмотрела на меня, подозревая, не мои ли это деньги. Потом решила, что Шаршки – слишком заумно для такого прагматика, как я.

– По крайней мере, сначала я должна выполнить работу.

– Прекрасно. Выполни. Да, он не ждет пухлого отчета. Несколько страниц, вот и все, что ему нужно. Дух времени, характерные факты.

Сомнение в ее взгляде переживало стремительное возрождение.

– Позвони мне, когда будет готово, ладно? Ну, я побежал. – И я действительно почти побежал, сознавая нелепость своего поведения.

И так каждый раз.

Мои личные дела – это всего-навсего мои личные дела. Потому их – в темный угол, где под фикусом стоит старая радиола «Фестиваль» и куча поцарапанных пластинок, эстрада семидесятых. Эти глаза напротив.

На сегодня я наметил еще кое-какие дела, но внезапно почувствовал слабость и малодушие. Голоден, просто голоден.

Рисковать и обедать в забегаловке я не стал, обошелся парой бананов, оставшихся с неудавшегося вчерашнего визита в больницу. От обезьяны хоть человек произошел. Не бог весть какое достижение, но все же… А кто произойдет от человека?

Или… Или уже произошел? Произошло?

На пустой желудок в голову что только не лезет.

Журналиста я назвал не с бухты-барахты. Есть один знакомый. Очень хороший знакомый. По школе. Встречаемся редко, но до сих пор сохранилось чувство, что случись беда – можем друг на друга положиться. Во всяком случае, я это чувствую. Надеюсь, и он тоже.

Работал Роман, так его зовут, в довольно паршивой газетенке. «Нострадамус» называется. Газетенка, несмотря на мое к ней отношение, довольно популярна не только в нашем городе, но и в столицах и других весях нашей сильно усохшей Родины. Гороскопы, тайны столоверчения, основы магии и заочные курсы гипноза. От схожих с ней газетку отличает то, что она живет и процветает. Не знаю, как ей это удается. Тайна Нострадамуса.

Редакция обосновалась почему-то в гостинице. Третьесортной гостинице без претензий. Никаких портье, никаких мытых полов. С трудом нашел я комнату, в которой и располагалась редакция – четыре человека. Комната, впрочем, большая.

– Роман Ярцев? Нет, он у нас больше не работает. Взял бессрочный творческий отпуск, – с усмешкой сказал мне один из нострадамусоведов. Со скверной такой усмешкой.

Другой, сжалившись, добавил:

– Он сторожем устроился.

– Сторожем? – наверное, я выглядел довольно нелепо.

– В Рамони. Во дворец.

Дворец я знал. Областная достопримечательность. Красивый, но запущенный донельзя. Последние двадцать или тридцать лет закрыт на бессрочную реставрацию.

Сегодня в Рамонь ехать, пожалуй, не стоит. Подожду результатов утренних хлопот. Информации. А вот кому информации, свежая информация, кто забыл купить, подходи, дешево отдам!

Отдадут, жди.

Налоговое управление отняло у меня остаток дня. К вечеру, вернувшись домой, я мог сказать себе: день прошел не напрасно. Мог, но не сказал. Потому что день пока не прошел.

Вернулся Егор. Почин удачный, но нам пришлось повозиться с Росинантом, довести до ума конягу.

Отмывшись от масла, я наконец раскрыл газету. Нет, сегодня ничего нового из Глушиц.

Зазвонил телефон. Однокашник из облздрава.

– Между прочим, по Сети мне с Америкой разговаривать дешевле, чем с тобой, – начал он.

– Повесь трубку, я перезвоню.

– Как же. Дозвонишься. Простыну я к твоему звонку. Лучше ты поскорее повесь свои уши на гвоздь внимания. Слушай, значит. В переводе на обыкновенный язык причина смерти Настасьи Киреевой – необратимые структурные изменения ткани лобных и височных долей головного мозга.

– Ну, если это перевод…

– Еще проще, для идиотов, наступило нечто вроде окаменения мозга.

– Такое бывает при бешенстве?

– Нет, не совсем. При бешенстве, скорее, разжижение – опять же, языком идиотов. Возможно, причина – атеросклероз. Мозг известью пропитался. Это ты понимаешь?

– Понимаю, – смиренно отозвался я.

– В общем, материал послали для анализа в Москву.

– Зачем?

– Приказ такой есть, за номером… Забыл записать, ну, не важно. Любое подозрение на бешенство требует подтверждения из Москвы. Особо опасная инфекция, своего рода.

– И куда в Москву? – спросил я для очистки совести.

– В Лабораторию некробиологических структур.

– Куда?

– Туда, где изучают мертвую ткань, о необразованный, но пытливый отрок. Я попробовал пробраться в эту лабораторию по Сети, но вход закрыт. Пароль требуют. Более того, поймали меня, как нашкодившего мальчишку, и срисовали адрес. Зачем, не знаю. Коммерческая информация? Но я ничего не скачал… – И он начал ботать по компьютерной фене.

Я поблагодарил его и, пообещав серьезно изучить проблему приобретения компьютера, дал отбой.

Некробиологических структур. Бывают же названия, однако.

Думать не хотелось. Боязно. Можно додуматься до самых невероятных мыслей. А я не люблю невероятного. Копнешь это самое невероятное, и окажется – дрянь и обман. Искать надо объяснения простые, здоровые, ясные, не впадая в агностицизм и поповство. Так меня учили на курсах самой правильной философии. А никакой иной я не знаю.

Напрасно я пытался напялить на себя шкуру здорового солдафонства. Не получалось. Я действительно чувствовал себя маленьким мальчиком, оставленным в темном доме, от которого спрятали спички и свечу, чтобы пожара не случилось. А электричество то ли отключили, то ли вовсе не было.

Бесцельно послонявшись по дому (лампочки везде мощные, наверное, действительно я чураюсь тьмы), я с трудом дождался полуночи, когда получил полное право лечь спать. Даже не право, а почетную обязанность, которую исполнять следует с достоинством и честью.

Я подумал, не почитать ли на сон грядущий. Из книг на любимой полочке были водка пшеничная, молдавский бренди, виньяк из Будапешта и в холодильнике – болгарская мастика. Подумал – и отказался. Для глаз вредно. Я слишком большой любитель чтения. Надо и честь знать.

Перед тем как лечь, я везде выключил свет. Возможно, я и не люблю темноты, но свет ночью пугает меня больше. При свете не скроешься от одиночества.

Сны… Сны – это гораздо более личное, нежели явь. Но последнее время стал чужой себе во сне. Видятся нелепость и мерзость, и, проснувшись среди ночи, первое, что ощущаешь, – радость. То был просто сон.

Но в эту ночь, проснувшись, я решил, что продолжаю спать. За окном, казалось, кто-то стоял, стоял и всматривался вглубь комнаты.

Я затряс головой, стараясь проснуться окончательно, потом посмотрел опять. Нет никого, но осталось ощущение отпрянувшей, отошедшей тени.

Поставив ноги на пол, я нашарил ружье. Оно у меня пристроено под диваном. На всякий случай. Детей в доме нет, и потому оно всегда заряжено. Два патрона крупной дроби.

С ружьем в руках я на цыпочках прошел по комнате, стараясь не слишком приближаться к окнам. Совсем необязательно подставляться, пусть даже собственным кошмарам.

Сквозь фрамуги ночной воздух заползал внутрь и падал, овевая ноги прохладой. Я потихоньку трезвел, приходил в себя.

А переутомление оказалось много сильнее, нежели я предполагал. Вместо пижамы на ночь смирительную рубашку впору надевать. И смирительные штаны. Шутка. Грязная, непристойная шутка – для понимающих.

Я уже было собрался отложить ружье, включить свет и выпить-таки рюмочку мастики, когда второе окно потемнело, и скудный свет сельской ночи исчез.

Гость. Незваный гость.

Зазвенело выдавливаемое стекло. Я не стал колебаться и ждать развития событий.

Ружье двенадцатого калибра и в поле стреляет громко, а здесь – просто оглушительно. Заряд дроби выбил во двор и залезавшего, и остатки стекла, и часть рамы. Я постоял, оглушенный и ослепленный вспышкой выстрела, едкий дым резал глаза, заставлял кашлять. Или это просто нервное?

Я осторожно, как бы не ступить на стекло, подошел к другому окну. Вдруг еще кто снаружи? Нет, не видно. Тогда, выйдя в коридор, я включил наружный свет – три маленьких прожектора, переделанных из автомобильных фар. Включил и распахнул дверь.

Никого. Совсем никого.

– Эй, Витька! – Стукнула дверь соседа. – Ты чего это?

Сосед у меня не просто любопытствующий. Поможет, если что. Несмотря на свои шестьдесят лет, отставной капитан милиции Прохоров К. А. сто очков другому даст. На дух не выносит шпаны и уголовщины, потому с девяносто третьего года и пенсионер.

– Да так, дядя Костя. Лезло в окно что-то, я и стрельнул, – крикнул я в ответ.

– Сейчас, сейчас погляжу.

И через пару минут он стоял рядом. Нисколько не стесняясь своих белых кальсон со штрипками, он деловито прошел по двору, зашел в дом. Я – следом.

– Да, Витька, ружье у тебя – просто пищаль, – посмотрев на окно, заметил он. – И в кого же ты промахнулся?

– Не знаю, – честно ответил я. – Проснулся, вижу – ходит кто-то под окном. Ну, пока ходил – ладно. А вот когда в окно ломиться начал, я и не выдержал.

– Это ты правильно сделал. Пусть знают, что в Маковке, – (село наше Маковкой зовется), – люди живут, а не овцы. – Он наклонился, вглядываясь в осколки стекла. – Так и есть, снаружи лез.

– Я же говорил…

– А я слушал. А теперь вижу. И могу засвидетельствовать, если понадобится. Раньше за этот выстрел тебя бы затаскали… А теперь, теперь никто, небось, и не спросит. – Он вышел во двор. Я, как привязанный, за ним.

Под окном он разве что на четвереньках не ползал. Потом нашарил щепочку, поковырял ею землю, поднес к носу и понюхал.

– Фу, гадость какая. А крови нет. Должно быть, убежал. Разбил окно и убежал.

– Кто убежал?

– А я почем знаю? Это ты видел, не я. Следов не видать, двор у тебя утоптанный. Ты бы землю вскопал, цветы посадил, что ли. Или помидоры, вот как у меня…

– Дядя Костя, а если это и не человек был вовсе?

Старик посмотрел на меня внимательно.

– Не человек? Ты зверя имеешь в виду? Я слышал от наших, росомаха объявилась. Уже дважды в дома вламывалась, людей задирала. Но то не здесь, около Глушиц.

– Она могла и сюда…

– Ну, не знаю. – Он покрутил головой. – Я по четвероногим зверям не того… Не знаю, честно.

После его ухода я закрыл ворота, поднялся на крыльцо. Скоро светать начнет.

В поисках добычи способна проходить до ста километров в сутки. Отличается свирепостью, беспощадностью, неутомима в преследовании добычи.

Не знаю, был ли заглянувший ко мне росомахой, но ружье я перезарядил. Потом поднялся в мезонин, пустой и неуютный, я когда-то думал, гости на лето приезжать будут, друзья, а вот не едет никто, разложил раскладушку и лег. Почему-то казалось, что я обязательно должен доспать, что от этого зависит что-то важное.

Я уснул. Но никаких откровений мне не явилось.

Утром я застеклил окно и прибрался – начерно. Под окном ничего особенного не нашел, только стекло и щепки. И то и другое я смел в совок. Вскопать землю. Хорошая идея. Пустить корни и полить. Потом и слезами.

Стук в калитку отвлек меня. Я подошел, открыл.

– У вас, говорят, ночью звери шалили? – Передо мной стоял дачник, милый человек, а рядом, у его ног, подняв ко мне печальную морду, вздыхал бассет-хаунд.

– Да. Звери. Вернее, зверь. Одна штука.

– Вы не возражаете, если я пущу своего песика по следу? Знаете, Гельмут, его Гельмутом зовут, прекрасно берет след. Просто чудесно.

– Вы думаете, стоит?

– Ну конечно. Понять, откуда пришла ваша росомаха; может, найти отпечаток.

– Ведь не кролик. Если схоронилась где-нибудь неподалеку…

– Это вряд ли. Да мы и осторожно. Так вы позволите?

Я посторонился, впуская дачника.

– Ап! – скомандовал он собачке, и она перепрыгнула через порожек. Для бассета довольно ловко.

– Она, росомаха, в то окно лезла?

– Именно в то.

– Идем, Гельмут. Работать, работать. – Но пес заупрямился, сел, упираясь в землю всеми четырьмя лапами, и начал жалобно поскуливать.

– Гельмут, Гельмут, – укоризненно посмотрел на него хозяин. – Не ленись!

Он потянул за поводок, но бассет завертел головой, освободился от ошейника и бросился наутек.

– Ко мне! Ко мне, Гельмут! – И хозяин побежал вслед за собакой.

Вот и нашли след.

Я пожарил и съел яичницу с салом, напился впрок чаю, но они не вернулись.

Я пожалел, что нет у меня собачьего чутья. Иначе давно бы убежал, подобно мудрому Гельмуту.

Но… Но ведь я и так никуда не лезу. Стою в сторонке. И все-таки ко мне пришли. Не отстояться, выходит.

С Егором мы прикинули сегодняшний и завтрашний маршруты. Бизнес-план, так сказать. И, уверясь, что дело не страдает, я отправился в Рамонь. Пообщаться, как принято было когда-то говорить.

В дороге ночное происшествие начало бледнеть, терять осязаемость. Будто действительно сон или того хуже – бред. Я сосредоточился на дороге.

После того как выехал на Задонское шоссе, опять задумался. Что происходит. С кем происходит. Кто виноват и что делать.

За́мок стоял, окруженный невысоким каменным забором и высоким деревянным, внутренним, сляпанным наскоро из горбыля. Для служебного пользования заборчик. Я остановился, запер кабину и пошел искать вход. Найдя, долго стучал, пока наконец воротца не отворил Роман.

– Проходи, – сказал он, словно мы виделись только вчера.

Во дворе был обыкновенный беспорядок стройки, но стройки, скоропостижно скончавшейся. Леса вокруг замка пустовали, везде валялись доски, ошметки засохшего бетона, сваленный в кучу кирпич, в общем, типичный кавардак долгостроя.

– Не кипит работа, – заметил я.

– У фирмы трудности. Банк лопнул.

– Надежный и устойчивый?

– Замок у района в аренду фирма взяла. На девяносто девять лет. Хотели отель открыть, для иностранцев или наших очень русских людей. Индивидуальные туры. Получили кредит, начали работы, но почти сразу дело и стало.

– А как же ты? Деньги с кого получаешь?

– Да платят. Район. Наличными, еженедельно. Мне и Портосу.

– Портосу? Он с тобой?

– А с кем же ему быть. Сейчас увидитесь. Портос, ко мне!

Сегодня – собачий день. Портос – большой мощный ротвейлер – подбежал ко мне из-за штабеля кирпича, в виде исключения аккуратно сложенного, каждая кирпичина в полиэтиленовой упаковке, подбежал и посмотрел на хозяина – рвать или признавать.

– Поздоровайся, песик. Это Виктор, хороший человек, не забыл? Дай лапу.

Лапа оказалась широкой и тяжелой.

– Молодец. Теперь ступай, работай. Охраняй двор.

Портос затрусил вдоль забора.

– Пойдем под крышу, там прохладнее. – Роман провел меня боковым, непарадным ходом.

Внутри следов ремонта я не заметил.

Мы поднялись по лестнице и оказались в комнате, совсем небольшой для замка.

– Вот тут я и обитаю, – сказал Роман. – Келья отшельника.

Роскошью обстановка действительно не блистала. Два крашеных табурета, топчан со свернутым матрацем, электроплитка, пара кастрюль да чайник и всякая мелочь. Разумеется, и стол, старый конторский однотумбовый стол с пишущей машинкой и стопкой бумаги на столешнице.

– Творишь?

– Помаленьку. Замок приехал посмотреть или как?

– Да вот… Развеяться захотел. – Мне вдруг стало неловко. Приехал, оторвал творческого человека от дела, а с чем приехал?

– Ну, развейся.

Я понял, что если не расскажу Роману, то не расскажу никому. Может быть, просто не успею. Но пересилить неловкость не мог. Вернее, не неловкость, а – растерянность, стыд, страх. Нет, опять не то. Помимо всего, внутри возникло убеждение, что мое дело – это именно мое дело. На чужие плечи, пусть и дружеские, не переложишь.

– Ты во все это веришь?

– Во что – во все?

– Ну, о чем газетка твоя пишет, «Нострадамус». В чертовщину.

Он долго молчал. Поставил чайник на плиту. Выглянул из окна, кликнул Портоса, тот вбежал длинным путем в комнату, получил несколько сухариков, сгрыз их и пошел вновь в дозор. Роман походил, померил пол от стены к стене, то и дело подходя к чайнику и щупая его бок, как щупают лоб больного в горячке, потом сел на топчан.

– А сам ты что обо всем этом думаешь? – наконец спросил он.

– Ничего.

– Ты не увиливай. Говори, раз приехал.

– Я просто не знаю. Понимаешь, порой встречаешь просто не знаешь что. Непонятное.

– Значит, встретил…

Роман опять подошел к чайнику. На этот раз он ладонь отдернул и даже подул на нее, потом разлил кипяток по кружкам – белым, эмалированным, засыпал кофе из большой двухсотграммовой банки, не спрашивая, бросил по три куска сахара.

– Давай попьем сначала. Пей, пей, голова нужна ясная, а ты, как я понял, спал ночью неважно.

Кофе я не хотел, но спорить не стал. Отпил и действительно почувствовал себя бодрее.

– Ты газетенку нашу знаешь, – полуутвердительно произнес он.

– Да, – не выражая своего отношения, ответил я.

– Средняя газетенка. Последнее время так и совсем дрянь. Это я не потому говорю, что ушел из нее, не думай. Пришел я туда случайно, ты знаешь, после очередной смены курса нашего «Коммунара». Надоели угодливость и псевдополитика хамелеонов. Поначалу интересно было. Загадочные явления, тайны, НЛО. Но потом понял, что гораздо загадочнее само существование этой газеты. Сколько раз она была на грани краха – то тираж не разойдется, то бумага подорожает, то еще что-нибудь в этом же роде, – а и в огне не горели, и в воде не тонули. Дешевая бумага объявится, тираж купят оптом, дадут льготный кредит. Подписчиков у газеты мало, реклама – слезы, а вот перебивались. Не роскошествовали особо, но – жили.

А печатали полную ахинею. И требовали от меня того же, чем дальше, тем больше. Пару раз я проводил так называемые журналистские расследования. На Куршскую косу ездил, а второй раз так прямо в нашем городе. На свой страх и риск. И за свой счет, между прочим. Поездочка в Прибалтику стоила – о-го-го… Ладно, не о том я. Просто дело велось у нас непрофессионально. Читательские письма, что мы отбирали, были самые глупые и неправдоподобные, типа «я вчера говорил с инопланетянином из центра галактики, и у них там пиво дешевле, но больно разбавленное». А если писем не было, мы их сами сочиняли, не заботясь о качестве. И тем не менее жили. Знаешь, конкуренты пробовали выпускать газеты всерьез, приглашали специалистов, давали неплохой анализ событий, но прогорали быстро, слишком быстро. Так вот, я понял, что если наша газета живет, значит это кому-нибудь нужно. Только – кому? Читателям? Нет, доходы от продажи расходов не покрывали. Тогда кому?

Что, собственно, делает наша газета? Создает шум. Шум, в котором правдивая информация тонет, забитая водопадом чуши. Любому здравомыслящему человеку после знакомства с «Нострадамусом» становится ясно: никаких аномальных явлений не существует, все – сущая мура, выдуманная щелкоперами, прямое одурачивание публики. И отношение это он перенесет и на другие сообщения о подобном. Мы сеем неверие в необычное. Фабрикуем дезинформацию. Парадоксально, но факт: именно в этом состоит истинная задача нашей газеты – выдавать дезу на-гора. Не уверен, что это осознал даже главный редактор. Для него «Нострадамус» – газета, которую он может делать так, как может. Минимум хлопот и постоянный доход. Народ глуп и любит лажу, потому писать нужно проще, доходчивее. И сам он, редактор и совладелец, верит только в деньги. Раз газета кормит, значит правильной дорогой шагаем, товарищи!

Нами управляют незримо и умно. Предоставили режим наибольшего благоприятствования именно нашей газете, редактор, скорее всего, инстинктом это осознал и, опять же интуитивно, проводит ту политику, при которой к газете относятся благосклонно. Да, дешевая, да, желтая, да, бульварная, так цэ ж то, шо трэба, хлопцы!

– И поэтому ты ушел?

– Ну нет. Куском хлеба не бросаются. Я вынужден был уйти. После того как опубликовал материалы о событиях на Куршской косе у конкурентов – для нашего «Нострадамуса» статья получилась слишком серьезной, слишком академичной, – меня обвинили в том, что я нарушил должностные обязанности, передав написанное в чужие руки.

– И ты переквалифицировался в сторожа?

– Почему нет? На еду мне и Портосу хватает. Поработаю здесь, закончу книгу. Своего рода оплачиваемый творческий отпуск. Материал под боком. Если удастся рукопись продать, начну другую. Возможно, оно и к лучшему – что ушел. Не жалею. Текучка заедать стала. Здесь времени подумать хватает, поразмыслить. И знаешь, я отчетливо понял: происходит много непонятного. Куда больше, чем можно представить.

– Но наука…

– Дорогой, я ведь не против науки. Наоборот, за – всеми четырьмя руками. Но наука вправе говорить лишь о том, что она исследует, причем исследует серьезно. А кто у нас занимается аномальными явлениями? Какие ассигнования под это выделены? Где отчеты, труды, публикации? Ничего нет. Не спорю, может быть, кое-кто кое-где делает кое-что, лаборатория некробиологических структур, с ней я сталкивался в своих, с позволения сказать, расследованиях, та еще лавочка, но Большая Наука, академики, доценты с кандидатами, знают об аномальных явлениях не больше рядового обывателя, читателя «Нострадамуса». Знаешь, в свое время французская академия высмеяла сообщения о падении камней с неба. Не может быть, потому что и быть не может, суеверия невежественных людей. То же происходит и сейчас.

– Но почему?

– Не знаю. Надеюсь, из-за косности, консерватизма, отсутствия средств.

– Надеешься?

– Именно. Альтернатива – что исследования все-таки проводятся, но скрытно от общественности. А результаты настолько мрачны, что их обнародование могло бы вызвать хаос и панику.

– Эк ты загнул. Писатель, драматизируешь. Хаос и панику. У нас и без того хаоса – на весь мир хватит, можно трубопровод строить и гнать на Запад. А мы живем, привыкли.

– Надеюсь, надеюсь… Только это ведь ты пришел сюда, это с тобой происходят странные и непонятные явления.

– Да не со мной…

– Не хочешь говорить, не говори.

– Может, все только кажется, мерещится.

– Типичный образчик мышления. Не верю, следовательно не может быть. Современный интеллигентный, ты уж прости за бранное слово, человек скорее усомнится в собственном рассудке, чем допустит существование явлений, не одобренных наукой.

– Но неужели ты хочешь сказать, что существуют…

– Кто? Видишь, тебе даже сказать неловко, настолько въелись в тебя скепсис и неверие.

– Нет, я просто не знаю, как это обозвать.

– Никак. Или Нечто, неведомая сила. Проще для восприятия и звучит почти по-научному.

– Ты не уходи от ответа – существует?

– Что бы я ни сказал, ты не поверишь. Поверь себе.

– Хорошо, поверил. И что же мне делать дальше?

– Лучше всего – уехать. Отдохнуть месячишко где-нибудь в Ялте, а если денег не жалко, то в Италии.

– Наоборот.

– Что наоборот?

– В Италии, а если денег не жалко – то в Ялте.

– Судя по твоему тону, отдыхать ты не собираешься?

– Потом. Месячишко… Ты думаешь, что за это время, за месяц, «нечто» исчезнет, рассосется?

– Возможно. Или переключится на иной объект. Или, как знать, кто-нибудь найдет на это управу.

– Кто?

– Ну, кто-нибудь. Могу я помечтать?

– Я не могу. Да и не верю в авось.

– А во что веришь? В святую воду, осиновый кол, серебряную пулю?

– Я поэтому и пришел к тебе. Спросить.

Роман снова приготовил кофе, снова посмотрел во двор, но звать собаку не стал.

– Я ведь действительно многого не знаю. И своего опыта у меня с гулькин нос, больше теории, слухи, легенды.

– С миру по нитке – нищему духом дачка на Канарах.

– Лучший способ – это бегство. Бегство за море. Действительно, часто помогает.

– Часто?

– Почти всегда. Главное – не подхватить ностальгию и не возвращаться. Конечно, доступно не всякому – уехать. Как в старых медицинских книгах: «При переутомлении хорошо помогает длительное морское путешествие, желательно кругосветное».

– А другой способ, не лучший?

– А ко мне перебирайся, сюда. Поживи несколько дней. Здесь тихо, никакой стройки. На рыбалку сходишь, отдохнешь. С интересными людьми познакомлю, тут археологи недалече. Меловые пещеры, каменный век. Каждый вечер встречаемся. Изысканное общество. Картошечку печем, ушица, раки. Старушка одна местная гонит домашнюю – слеза прошибает, а голова не болит…

Дальнейший разговор шел ни шатко ни валко. Моя вина. С одной стороны, я знал, что происходит нечто непонятное и опасное, с другой – не верил в это. Человек второй сигнальной системы.

Мы еще поговорили о том о сем, я расспрашивал, он отвечал, стараясь подавить усмешку, потом спрашивал он, и я отвечал, улыбаясь, как последний дурак. Наконец я ушел, с чувством сожаления, неловкости и досады, что все так получилось.

Роман проводил меня до Чуни, Портос тяжелым взглядом следил за тем, как я поднимаюсь на ступеньку.

– Учти одно: все, что происходит, происходит на самом деле. Попробуй довериться инстинкту, даже страху, не бойся показаться смешным самому себе. Ночью ты будешь и чувствовать, и думать совсем иначе, чем днем. Поэтому – готовься к ночи. – Он пожал мою руку, но как-то нерешительно, словно не хотел прощаться. – А лучше оставайся. Или станет невмоготу – приезжай. Понимаешь, дезинформация нужна для того, чтобы скрыть информацию, правду.

– Приеду, – пообещал я.

– Места хватит. А народ здесь смирный, спокойный. Меня всякими покражами не тревожат. Словно и не Россия… Портос скучает.

Всю дорогу назад я сомневался, правильно ли поступил. Наверное, больше мне ничего и не оставалось. По крайней мере, четко понял, что всерьез меня слушать не будут.

Но недовольство оставалось. Никакой ясности визит к Роману не внес, напротив, сейчас я был более смятенный, чем ночью. Подсознательно я все-таки ждал, что он скажет мне – ерунда все это, бред от переутомления. Кругосветное путешествие. Раки. Омары… И местный самогон. Соблазнительно, весьма. До припухания рожи.

Попробую-ка воспользоваться собственной головушкой.

Итак, цепь событий.

Пропажа Петьки и остальных. Странное, если не сказать сильнее, поведение ребят, описанное в Петькином дневнике. Баба Настя и нападение на нее. Затем – смерть бабы Насти. Исчезновение людей вблизи Глушиц. Визит этой ночью ко мне – кого?

Каждое из событий может и обязано быть объяснено самым простым и банальным образом. Например, наркотики. Или же – отравление ребят в лагере. Продукты испортились от старости, опять же – трупные яды… Помутилось сознание. Или бандиты напали, золото, оно опаснее урана.

Но на всякий случай пора отливать серебряные пули. Почему, кстати, серебряные? Наверное, Альфред Нобель не поверил бы, что уран может дать взрыв в миллион раз сильнее динамита. Или водород. Не может быть потому, что и быть не может.

Моральная неподготовленность воспринять события такими, каковы они есть. Зашоренность, слепота мысли. Диагноз. Но где лекарство?

Домой я вернулся за полдень. Пообедал. Поправил оконную раму – законопатил, зашпаклевал следы дроби, подкрасил. Почистил ружье. И тут ко мне заглянул дядя Костя.

– Ты все мотаешься, а к тебе дело есть. Вернее, ко всем дело. Ко всем охотникам.

– Дело?

– Облаву решили устроить на зверя. Ты не слышал, он этой ночью еще двоих задрал. Не здесь, а ближе к Глушицам. Может, твой, или их выводок целый, не знаю. Там особнячок такой, в три этажа. Зверь пробрался и задрал. Поначалу думали, разборка между конкурентами, но нет, вряд ли. Потому в области решили навалиться, отловить и уничтожить зверя. Выборы скоро, а люди жалуются. Причем люди непростые.

– Значит, мобилизуют на охоту?

– Мобилизуют – это ты верно заметил. Как в былые славные времена, добровольно и обязательно.

– Я и раньше не возражал, и сейчас не буду. Когда готовить ружье?

– А ты позвони, спроси. Тебе особое задание как охотнику со стажем.

Я позвонил. Особенность моего задания заключалась в том, чтобы забрать восемь человек по списку из нашего поселка и доставить их на место сбора – кордон «Веневитинов» к двадцати часам. Сегодня.

– Да, быстро запрягать стали.

– Ты поедешь?

– Поеду.

Но прежде я обзвонил восьмерых, что были в списке. Трое успели передумать. Остальные будут готовы к шести.

Я расстелил верную карту. Кордон вплотную примыкал к северной окраине заповедника. До Шаршков по прямой от него километров двадцать. До Глушиц – тридцать. Но то по прямой.

Мне же отсюда – восемьдесят километров, из них семьдесят пять – весьма приличной дороги. Полтора часа на езду, полчаса запаса. К восьми вечера, или к двадцати, если угодно, должны успеть.

Я же успел отдохнуть, даже вздремнул немножко, днем минут пятнадцать – милое дело, но обязательно пятнадцать, не больше, иначе становлюсь вареным, размазней, успел и почистить ружье. Не успел одного – подумать. А чего думать. Вон нас сколько соберется, каждый по разику стрельнет, и никаких проблем. Вероятно, подобным образом наверху и думают. Ну может у них хоть раз что-нибудь путное получиться? Хотя бы в виде исключения из правила?

Попробовать стоило.

Всех пятерых я знал шапочно. Встречались редко, у каждого свое дело, разве что на открытие сезона собирались, но это прежде. Сейчас каждый жил хлопотно, времени мало.

Мы немножко поговорили, потом они уселись в кузов, и я отправился всего на десять минут позже расчетного. Добрались как раз к восьми. Как обычно, беспорядок, как обычно, некомпетентность. Собралось нас человек сто, но шуму делали на двести.

Я присмотрелся, послушал и усовестился. Как можно на что-то надеяться? Готовили не облаву – мероприятие. Толком никто ничего не знал. И заправляли всем не охотники, хотя откуда у нас настоящие охотники, не тайга, но все же есть немного понимающие люди. Нет, заправляли делом другие. Шароварные мальчики. С милицейскими короткоствольными автоматами, с импортными револьверами, стрижены коротко, почти наголо.

– Власти прислали, – пояснил мне доброхот. – Подмога. То ли ОМОН, то ли боевики, кто поймет.

Впрочем, вели себя ребята словно помощники шерифа или отцы-атаманы. Доброжелательно успокаивали, мол, не боись, они нас в обиду не дадут. Наше дело зверя поднять, а остальное предоставьте профессионалам.

Один из ребят, постарше, с матюгальником в руках, велел всем собраться возле него. Мы собрались.

– Объяснять долго не буду. Нам поставлена задача – отыскать и уничтожить хищника. Росомаха там, волк, рысь – не знаю. Всех, кто с клыками. Есть данные, что зверь находится в кварталах… – Он начал перечислять цифры, но меня больше интересовало, откуда взялись подобные данные. Кто выследил. И – кого? Но этого нам не сказали. – Вас разделят на три группы. Вы выполняете роль загонщиков. Стрелять только в самом крайнем случае. И только на поражение. По мнению специалистов, – (он опять не уточнил – каких специалистов), – облаву проводить следует в условиях ночного времени. Каждый из вас получит специальный охотничий фонарь. Батареи мощные, длительной службы, поэтому света не жалейте. Главное – не светите друг другу в глаза и не стреляйте в своих. Да, получите сухие пайки – шоколад. Прием горячей пищи будет организован по окончании облавы, ориентировочно в шесть часов утра.

Потом началась неизбежная суета и неразбериха. Один выкрикивал фамилии, другой выдавал фонари, третий – шоколад.

Шоколад был хорош – авиационный, горький, с кофеином, я не удержался, откусил разок от большой двухсотграммовой плитки. Фонарь – просто замечательный. Корпус в амортизирующей резине, большой рефлектор и галогеновая лампочка. Луч бил метров на сто, если не дальше. Наверное, много дальше.

В кузов ко мне набилось человек двадцать. В кабину рядом сел один из бравых молодчиков.

– Ну что, покажем, кто чего стоит, – сказал он мне весело, даже азартно. – Ты трогай помаленьку вот по той дорожке. Я скажу, когда приедем.

По летнему времени смеркалось поздно, но в десять вечера да в лесу…

– Стоп, приехали. – И я остановился.

– Растянуться цепью на пять шагов друг от друга. Идти медленно, шуметь. Вперед не рваться, сзади не отставать. Ну, вы загонщики опытные, знаете…

Меня эти наставления не касались. По утвержденному плану мне следовало находиться при машине и никуда не отлучаться вплоть до особого распоряжения. А чтоб не скучно, компанию мне составил другой парень из стриженых. С автоматом и рацией, небольшой, с книгу.

– Не сомневайся, услышим. – Парень неправильно истолковал мой взгляд. – Я антенну на дерево заброшу для верности.

Шуму наш отряд делал – заслушаешься. Трещотки, гудки, просто матч «Спартак» – «Ротор».

– Утрем нос ночной страже. – Парень пристроил рацию в кузове и сейчас говорил со мной оттуда, сверху.

– Кому?

– Да я так, просто.

Я выключил даже подфарники, жалея аккумулятор. Нужно будет – включу. До рассвета далеко.

– До рассвета далеко, – повторил вслух мою мысль парень и забулькал фляжкой. – Ты как, земляк, за рулем потребляешь?

– Нет, – признался я.

– Хвалю. Мне тоже глотка хватит. Фронтовые, святое.

Загонщики постепенно удалялись, стало тише, покойнее, рация шипела слабо, на частоте никого не было. Потом исчезло и шипение – парень надел наушники и отключил внешний динамик. Я немного побаловался фонариком, посветил вокруг, потом сел в кабину и захлопнул дверь.

Сон не шел, а жаль. Самое время. Дела все равно никакого нет, выпить да уснуть. С собой у меня, разумеется, было, на всякий случай держу. Но за рулем не пью никогда. Себе дороже. Вот чайку бы… И это можно. Термос у меня стальной, немецкий, а чай, как в «Хопре», на любой вкус, правда в пакетиках. Краснодарского, да? Шутить изволите, господин капитан. Мы люди простые, обойдемся цейлонским. На острове, знаменитом чаем, есть чай, знаменитый вкусом. Соблаговолите откушать. И карамелька рамонской кондитерской фабрики. «Гусиная лапка».

Термос у меня большой, двухлитровый, пей всю зимнюю ночь, не выпьешь. Летнюю и подавно. Чай в летнюю ночь.

Но я ограничился стаканом. Потом долго сидел, горел зеленый огонек приборной панели, снаружи проходила ночь, но я огородился от нее. Вернее, от комаров. Здесь, на кордоне, они не переводились: болота, река. Природа. Один, впрочем, успел залететь и теперь пытал меня своим противным звоном.

Я его обманул – вышел наружу. Немного прошелся, заглянул в кузов. Парень с рацией подремывал, устроясь в углу. Неудобно, но неудобство это он компенсировал из фляжки. При моем появлении радист-автоматчик молча протянул фляжку мне, на отказ пожал плечами и отхлебнул еще. Глоток, правда, сделал крохотный, на одну бульку. Фляжка, она куда меньше термоса, приходится экономить. Фонарь он подвесил к перекладине тента и сидел в круге света, привлекая насекомых со всей округи. Горела лампочка вполсилы, в режиме экономии, но все равно – хоть читай.

Загонщики галдели вдалеке. Никто не стрелял, но и без того не дадут уснуть дневным зверюшкам. Ночным же спать не положено.

Я далеко отходить не рискнул, вернулся. Потянуло в сон, и я решил не противиться. Просто по привычке заперся изнутри, улитка улиткой, устроился поудобнее и уснул.

Проснулся, когда вокруг начало сереть. Ночь ушла, день задерживался, время сумерек. На часах – четыре.

Росы не было. Дождик порадует, и славно. Если примета сбудется.

Я опять прошелся, осматриваясь. Вчера не многое увидел, сейчас с каждой минутой становилось яснее, ярче. Хорошее место, мирное, когда облав не проводят. Но какое-то странное. Что-то не так. Загонщики перебаламутили округу, лишили покоя.

Парня в кузове не было. Нет, значит нет. Отошел, нужно стало. Слух мой за ночь обострился, и я услышал, как в наушниках настойчиво чирикает чей-то голос.

Я обошел машину, посидел в кабине. Чириканье не прекращалось. Настойчивые какие, нельзя уже человеку на минутку отлучиться.

Наконец я решил, что должен успокоить щебетунью. Поднялся в кузов, у меня складная лесенка есть, для удобства клиентов, осмотрелся. А на полу и автомат оставлен. Совсем никуда не годится. Правда, когда я гулял, то ружье тоже в кабине оставлял.

Я надел наушники.

– «Грач», отвечайте, отвечайте, почему молчите?

– Это вы мне? – сказал я в микрофон, но голос продолжал вопрошать «Грача». Я догадался переключить тумблер на «Передачу» и повторил: – Это вы мне?

– Почему молчали, мы уже десять минут вас вызываем.

– Вам не грач отвечает.

– Кто на связи, кто на связи? – занервничали, на крик перешли.

– Виктор Симонов. Ваш парнишка отлучился куда-то.

– Давно отлучился?

– Не знаю. Я в кабине спал, он в кузове был. Минут пятнадцать назад я выглянул, его нет.

– Ждите на месте и никуда не уходите. Мы направляемся к вам. Связь не прекращайте, докладывайте обо всем необычном. Просто обо всем.

– Да ничего интересного нет. Скоро солнце взойдет, птицы вон… – И я замолчал. Птиц не слышно, вот в чем дело. Обычно под утро от них спасу нет, а сейчас – тихо.

– У вас оружие есть? – поинтересовалась рация.

– Двустволка. В кабине, зачехленная.

– Можете быстро достать?

– Могу, а зачем?

– Достаньте и зарядите.

Я снял наушники, но в кузов не полез. Чего ради? Автомат под рукой. Про него я не упомянул, не захотел подводить радиста больше, чем необходимо. Взял автомат, отсоединил магазин, извлек один патрон. Самый обыкновенный патрон. Я вернул магазин на место, клацнул затвором.

Стрелять было не в кого.

Возникло детское искушение – прибарахлиться, умыкнуть железку. Знать, мол, ничего не знаю, за чужими вещами не смотрю. Но чужое брать нехорошо, особенно когда некогда и спрятать негде. Положим, чужое – это как посмотреть. Вооруженные силы (а что присутствовали именно они, сомневаться не приходилось) у нас общенародные, следовательно, и имущество их тоже общенародное, значит и мое. Но вот некуда и некогда – не поспоришь. Два джипа волжских кровей выехали из лесу и, не доезжая метров десяти, встали.

Я быстренько положил автомат вниз, мало ли. Пусть лежит.

Из джипов вышли, нет, выскочили шестеро.

– Эй! – закричал один, верно, старший. – Как там у вас?

– Да ничего вроде. – Я выглянул из будки, стараясь показать, что руки мои пусты.

– А Ерохин, Ерохин здесь?

– Его Ерохиным зовут?

– Ну!

– Не знаю, где он. Знал бы – сказал. Жалко, что ли. – Стараясь не показывать страха, я медленно, неспешно спустился на землю. Ничего, не убили. Даже в землю носом не уложили. Подошли, заглянули в кузов, подобрали автомат, поговорили с кем-то по рации. Потом группой, кучно, стали бродить вокруг, так детский сад грибы ищет в городском парке.

Подъехал еще один джип, на сей раз с начальством побольше. Опять спрашивали меня про Ерохина, я честно отвечал. Рацию от антенны отцепили, унесли в свою машину и начали оттуда вопрошать округу насчет ромашек и огурцов. Блюдут традиции. По правде, ромашек как таковых не было, требовались «мезонаторы» и прочие малопонятные постороннему термины. А посторонним был я, о чем недвусмысленно дали понять. Просто перестали видеть, пустое место на двух ногах, невесть как очутившееся здесь. Обидно, да? Если честно, не очень. Просто очень хочется ноги унести. Ноги и колеса. Желательно неповрежденными.

– Третий, третий! Нашли… Где? А следы?

Плотно прижав трубку к уху, очередной командир сосредоточенно слушал ответ. Затем осмотрелся, выделил меня и отрывисто сказал:

– Вы можете ехать. На сборный пункт.

Я подчинился с радостью. Ехал медленно, узнавая давешнюю дорогу и печалясь, что аккумулятор здорово-таки подсел, едва запустился мотор. А новый аккумулятор, я его весной купил, на рекламу поддался. Непревзойденное немецкое качество. Ток саморазряда равен нулю. До сих пор это соответствовало действительности, но нынче немецкое качество уступило русской действительности. Сырость, роса? Нужно будет глянуть, как домой приеду, в чем там дело. Впрочем, гарантия еще действует, что не так, заменят.

Приехал я к шапочному разбору, захмелевший народ разбредался по машинам и покидал угодье. Моя пятерка, тепленькая, разморенная, дожидалась меня в сторонке, подальше от бравых ребятишек.

Обещанную горячую пищу я съел. Миску картошки с тушенкой. Тушенки не пожалели. В лесу да под водочку… Но водочки мне не положено.

– Кого подняли?

– Лес подняли. На уши, – позевывая, ответил мне односельчанин. – Пустая колгота и больше ничего. Хорошо, у нас с собой было…

Я порадовался за предусмотрительных земляков, допил остатки чая и отправился восвояси. Одного бензина нажег сколько, и все зря. Обещано, что зачтется при уплате членских взносов. Малая польза.

По возвращении я ходил неприкаянным. Ложиться спать, когда день едва начался? И не усну, и даже не хочется. Я поковырялся во внутренностях Чуни, ничего явно дурного не нашел. Поговорил с Прохоровым К. А., дядя Костя больше слушал мой сумбурный рассказ, изредка вставляя «Эге» и «Ну-ну», но под конец расщедрился и назвал облаву «бредом услужливой чинуши». Чинуша у дяди Кости почему-то женского рода. Но род войск он вычислил моментально:

– Специальная антитеррористическая рота, САР. Парни в ней разные, есть и дельные, но в лесу да ночью…

– Зачем же они это сделали?

– Приказ. Погоны, они обязывают. Вызовут, бывало, начальников отделений и дают установку: у супруги первого лица срезали сумочку, потому срочно отыскать, задержать и проучить вора.

– И вы…

– Искали, находили и учили.

– Находили?

– А как же. Расспрашивали, что за сумочка, какова с виду, что внутри было ценного. Потом сбрасывались по десятке или по сколько там получалось и находили. Иначе нельзя. А у жены сумочки крали регулярно, и все с золотишком да французскими духами. Скажи, вот зачем дамский гарнитур пятьдесят второго размера второго роста бежевого цвета, немецкий, носить в дамской сумочке? И как ее, сумочку эту, могли срезать, если мадам пешком только от «волги» до охраняемого подъезда ходила, и то в сопровождении шофера? Народ у нас даровитый, талантливый, просто слов нету. – И, решив, что достаточно наделил меня мудростью и опытом, он вернулся к себе во двор поливать помидоры.

Я посмотрел на небо. Облачка появлялись, но вели себя стыдливо, не решаясь заявить о своем присутствии делом. Собрались бы, организовались в партию заединщиков и – сверху вниз, сверху вниз, на народ!

Я тоже размотал шланг. Помидоров нет, значит грузовик полью. Чище станет. Заодно и подумаю. Будь у меня не ЗИЛ, а сорокатонный БелАЗ, дум пришло бы в голову куда больше. Сейчас же вертелась одна: обращали на меня внимание спецназовцы, ой как обращали. И всю возню с рацией разыгрывали специально для единственного зрителя. Никакого радиста они не нашли. Иначе зачем бы им прогонять меня, а самим оставаться и продолжать рыскать по лесу?

С чего я вдруг решил, что они остались? Просто предположение, основанное на мимолетном впечатлении. Как они ходили, как переговаривались между собой и как смотрели на чужого водилу, досадную помеху.

После мытья я померил давление в камерах. Доброе давление, атмосфера в атмосферу. Аккумулятор за обратный путь подзарядился, посмотрим, что дальше показывать будет. Пока гарантия не истекла, не страшно, поменяю.

От безделья меня спасла железная дорога. Контейнер из Павлодара прибыл после двух месяцев пути. Отказать человеку я не мог. Встреча со старыми вещами, помимо чисто утилитарного значения, возвращала надежду, что жизнь не прерывается. Да, трудно, даже плохо, но переможемся, не привыкать. Хозяин волновался, пытался огладить одежду, проводил рукой по волосам. Ромео, ждущий возлюбленную. Просто смешно. Ха-ха. Тент я быстренько убрал, и мы поехали в город. На удивление быстро погрузились, пломбы, по крайней мере, оказались целыми, а что внутри – дома посмотрим. Скорость, шестьдесят пять километров в час, казалась хозяину то слишком маленькой, то непомерно большой, в зависимости от посещавших его предчувствий.

Я смотреть момент вскрытия не стал. Дело сугубо домашнее, даже интимное. Развернулся и отправился на свой двор, завернув по пути на заправку. Сытое брюхо работать гораздо, а день оказался не без пользы. Затем приехал Егор Степанович, отчитался и передал большой конверт плотной коричневой бумаги:

– Передать просили.

Ирина встретила на базарчике мою односельчанку и передала с ней. Почта ходит долго, дорого и ненадежно. Оказия – вот наш ответ интернету.

Обговорив детали завтрашнего дня, я оставил своего служащего у Росинанта, пусть холит и лелеет кормильца, а сам пошел в дом. Большой босс. Сигары пора учиться курить.

Заклеен конверт был на совесть, надежным конторским клеем. Я освободил место на столе (журналы прошлого десятилетия, выброшенные одним дачником. Я их листаю иногда – «Химия и жизнь», «Наука и жизнь», все в таком роде. Интересно. И грустно тоже), большими остроконечными ножницами осторожно надрезал конверт. Никакой личной записки, только светокопии, сделанные, похоже, на «Эре», я сам с ней работал, узнаю милый почерк. И отдельно – обычный почтовый конверт без марки. Пухленький. Его я вскрыл еще осторожнее. Ничего. Только деньги, что я оставил Ирине. Иначе и быть не могло.

Я посидел, восстанавливая уверенность в себе. Потом принялся разбирать документы. Невозмутимый и деловой. Настоящий мужчина.

Документов оказалось много. И каких документов. Просто новый Смоленский архив, изучай, публикуй, защищай диссертации и плачь. Не знаю, в каком архиве работала Галя. Наверное, в том самом, который за семью печатями. Личные связи, ну и общий бардак, конечно.

Вычитал я многое. И многое же захотелось поскорее забыть. Малограмотные донесения о числе умерших во время голода. Неуклюжие, написанные спьяну, отчеты о ликвидации на месте банд людоедов («…а были среди них дети, трое, восьми, одиннадцати и четырнадцати лет. Согласно приказу, различий не делали. Может, еще сообщники есть в деревнях, но тайные. Просим оказать содействие по розыску…»), сводки по погашению задолженности по зерно- и мясопоставкам, выявлению подкулачников и подъялдычников. Последнее слово заставило открыть книжный шкаф, достать Даля. Не то чтобы я действительно заинтересовался значением слова. Просто нужно отдышаться. В Дале подъялдычника не оказалось. Я полистал серый том, потянулся было за другим, но потом заставил себя вернуться к столу.

НЛО их интересует, тарелки с пришельцами.

Пошли бумаги совсем иные. Регистрация нового колхоза, разумеется, «Заветы Ильича». Устав колхоза, протоколы собраний, сводки проведения весенне-полевых работ, рапорты о выполнении плана и сверхплановых заданий. Написанные грамотно, каллиграфическим почерком, или отпечатанные на машинке. Длилось это недолго. Сразу после уборочной колхоз присоединили к другому, к маяку, он и назывался так – «Маяк революции». По итогам года председатель «Маяка» награжден орденом. Вскоре все должности бывших «Заветов», от председателя правления до учетчика, заняты были людьми из маяка, знающими, «хто на ентой земле хозяевья». На следующий год урожай упал втрое, что объяснялось происками «враждебно-чуждого элемента из гнилой интеллигенции», и обманутые маяковцы опять звали товарищей из гэпэу разобраться и навести порядок. Навели, раз просили.

Последний лист я прочитал при свете настольной лампы. Потом сложил бумаги в конверт, а конверт спрятал на самую дальнюю полку книжного шкафа. Если бы у меня был свинцовый контейнер…

Знать я стал больше. Но понимать – нет. События шестидесятилетней давности сами по себе, я – сам по себе. Или нет?

В голове шумело, совсем глупая стала. Снаружи тихо и темно. Соседи спят, время совсем позднее. И мне пора.

Я, вопреки и привычке, и советам врачей, наелся на ночь. Сытому спокойнее. Наелся и напился.

Спал я опять наверху, с заряженной двустволкой под раскладушкой.

Утро выдалось серым, хмурым. Тучи за ночь осмелели, сплотились. Предчувствие радости для крестьян. За окном соседская кошка каталась по земле, и птицы щебетали вполголоса. Быть грозе.

Я посмотрел на часы и решил, что имею право на сон. Каждому по потребностям. Перешел вниз, улегся на кровать, раздумывая, засну или не засну. Заснул. И неизвестно, сколько бы проспал, не зазвони телефон.

– Говорите, слушаю, – сиплым, противным голосом пробормотал я.

– Виктор Симонов?

– Не ошиблись, он самый.

– Вы ведете себя чересчур легкомысленно, господин Симонов. Неосторожно.

– Что? – Я смотрел на окошечко определителя номеров. Цифры скакали, как депутаты перед выборами, не желая останавливаться. – Что вам нужно?

– Дать совет, не больше. Умерьте свое любопытство. Вы ведь занятой человек, заваленный работой, ну и работайте на здоровье. А лучше отправьтесь куда-нибудь отдохнуть, вам ведь средства позволяют. Недельки на две, а лучше на месяц.

– Ваш совет я выслушал. Всё?

– Почти. Вы наблюдательный человек и, наверное, заметили, что вокруг вас происходит что-то нехорошее. Подумайте о близких вам людях. Зачем рисковать ими?

– Рисковать?

– Я бы даже сказал – обрекать.

– Вы мне угрожаете?

– Боюсь, вы меня не поняли. Не угрожаю, наоборот, предостерегаю. Исключительно в ваших интересах.

– Тогда спасибо. Я-то было подумал…

– Отнеситесь к моему совету серьезно. – И трубка просигналила отбой. Разъединение.

Я сидел и тупо смотрел на телефон. Иногда звонили с угрозами типа «Выкладывай штуку баксов, а не то…», но данный звонок не из таких. Лексика, интонации, да и текст не укладывались в мое представление о рэкете. Или пришла новая волна?

Волна, да не та. Уехать мне настойчиво советовал и Роман, а у меня нет сомнений в его искренности. Беспокоится обо мне.

И сегодняшний анонимный звонок тоже продиктован беспокойством. Либо за меня, либо за близких мне людей. Или я могу наступить на что-то, важное для других, наступить, раздавить и сломать. Или подорваться, что вероятнее. Потому Виктора Симонова просят держаться подальше.

Подальше от чего?

Я пошел в ванную, долго и основательно мылся и скоблился. Первая увольнительная в иностранном порту. Караси идут на берег. Затем кофе, такой, каким поил меня Роман. Мысли мои если и не поумнели, то бегать стали куда шустрее прежнего, белки в колесах, в глазах рябит.

Я открыл старую записную книжечку, память на числа у меня никогда не блистала, полистал. Номер был сначала вымаран, затем рядом записан наново, перечеркнут, но уже так, что можно разобрать. Телефон Ирины. Нет, она же на службе, наверное. Половина четвертого. Да, поспал, поспал. Чудо-богатырь Еруслан Лазаревич.

Служебный номер отыскался в телефонной книжке. Я поднял трубку. Молчание.

Телефонная сеть в нашем поселке – городская. Прямой выход на АТС-7, к зависти соседнего, всего в трех километрах от нас, села. Потому друг мой облздравовский, говоря о дороговизне связи, привирал. Впрочем, он приписан к другой АТС, с повременной оплатой за каждое внутригородское соединение. Телефон у меня спаренный, второй аппарат у соседа, дяди Кости. Время от времени то он, то я неаккуратно клали трубку, срабатывал блокиратор, и линия молчала, как президент после выборов.

Сейчас телефон молчал. Я зачем-то постучал по рычажку, потом опять попил кофе. Подолгу дядя Костя не разговаривал, не было у него привычки по телефону болтать. Считал, что подслушивают.

Я прибрался, вымыл чашку, откладывать нельзя – мигом обрасту культурным слоем, и поднял трубку вновь. Нет, придется навестить соседушку.

Небо спустилось пониже, Давило, хотелось пригнуться, ссутулиться. Будто старый дом поменял на хрущевскую квартирку. Санузел совмещенный, телефон совмещенный. Что невыносимей всего – жизнь совмещенная. Квартирку я сменил, но все остальное осталось со мной и во мне.

Философствование – к дождю долгому, обложному.

Не увидев дяди Кости в саду, я подошел к веранде. По летнему времени она была открыта, я постучал, больше для порядка, и прошел дальше.

Другая, главная дверь тоже приоткрыта. Я постучал погромче. Никто не ответил.

– Дядя Костя! – позвал я. – Эй, кто дома, отзовись!

А вот уходить, оставляя дверь незапертой, у нас не заведено. Раньше – может быть, лет сто назад. В сказках.

Я прошелся по коридорчику, заглядывая в проемы раскрытых дверей. Полный, просто образцовый порядок. И на кухне тоже. И в спальне. И в зале, гостиной по-городскому. Разве что стул опрокинут, да окно, обращенное в тыл двора на густую сельву подсолнуха, раскрыто.

Телефонная трубка лежала правильно. Я поднял ее. Молчание, молчание. На линии обрыв? Тоже бывает. Но где дядя Костя?

Я закрыл окно, притворил за собой все двери. Почта от нас невдалеке, метров двести. Я зашел, открыл кабинку телефона-автомата. Сначала позвонил Ирине домой. Трубку не снимали. Так и должно быть, время пока рабочее.

На работе телефон дал восемь гудков, я считал, потом ответили.

– Могу я слышать Ирину Брусилову? – Она вернула себе девичью фамилию. А что мог вернуть себе я?

– Она не вышла на работу.

– Заболела?

– Не знаю. Мы звонили ей домой, не дозвонились.

Вот так.

Не прощаясь, я дал отбой. Потом набрал номер приятеля из облздрава. Повторилось то же самое, плюс настойчивое требование сообщить, кто его спрашивает.

С кем еще связаться? С Романом? Телефона в Рамони у него нет, а есть – то мне неизвестен. Может быть, позвонить…

Стоп. Не исключено, что этого от меня и ждут. Моих звонков близким мне людям. Иначе как определить, что они близкие?

Нет, это паранойя. Кому нужен я, кому нужны они? Да и куда проще прослушивать звонки из моего дома, зачем отключать телефон?

Что делать? Отправиться в город? А дальше? Товарищи милиционеры, или господа полицейские, моя бывшая жена не вышла на работу и не отвечает на мои звонки. Да сосед пропал, и приятель-компьютерщик, да радист САРа, да племянник, а с ним еще четверо, а баба Настя умерла от бешенства, а мозг послали в какую-то хитрую лабораторию некробиологических структур, а мне звонят, советуют уехать, после чего отключают телефон. Сделайте что-нибудь, пожалуйста.

И они тут же кинутся что-нибудь делать, да? Ну разумеется, разумеется, иначе и быть не может.

Я вернулся домой. Возможно, даже очень, что беспокоюсь я зря. Не вышла на работу? Эка невидаль. А что телефоны молчат, то мы привычные. Кабель перережут, провод украдут. Но Ирина дозвонилась бы до работы в любом случае. Нет, нужно ехать.

Только вот куда? В город? Похоже, этого от меня и ждут. Не знаю кто, не знаю зачем. Последнее время чувствую себя шариком в китайском бильярде. Или недобитым волчишкой. Обложили и гонят. Гонят – или уводят, как уводит куропатка от своего гнезда?

Куропатка, как же. Пусть волчица. Крыса. Нечто.

Тогда – сидеть у моря, ждать погоды?

Я раскрыл железный шкафчик. В нем, считается, мой арсенал недоступен для грабителей. Порох, капсюли, гильзы, дробь, всякие заморочки.

Пора пополнять боезапас. Потратил на гостюшку, значит тут же восполнить следует.

Среди банок с дробью одна – особенная. Мой вклад в приватизацию. Восемьсот граммов серебряного припоя. Взял на память об институте. Оказалось – поскромничал. Директор получил институтскую базу отдыха, три каменных дома, три деревянных бревенчатых и дюжину щитовых. Плюс полтора гектара земли в прекрасном месте.

Что смог, то и приватизировал.

Зерна припоя не круглые, а яйцевидные. По размеру – как раз нулевой. Только серебро настолько тяжелее свинца, насколько свинец – алюминия. Значит, пороху тоже побольше. Ствол быстрее изнашиваться будет? На мой век хватит. Век мотылька. Кукушка, кукушка, помолчи, пожалуйста, а?

Теперь я не торопился. Порох спешки не любит. Кончил в седьмом часу. А темновато. Тучи набирают вес, небо заполонили, скоро за землю примутся.

Я перенес в кабину ружья, оба, патроны, паспорт, охотничий билет, мандат на отстрел волков и собак – вдруг остановят на дороге. Опять же еду не забыл. Это пока есть не хочется, а после… Я, когда нервничаю, ем много. Такова моя натура. Пить – только чай, на заварки не пожалел.

Ехал, поглядывая и в зеркало заднего вида, и по сторонам.

Никому я не нужен. Обыкновенная паранойя, заскок. Перемещение крова в пространстве.

Вот так ехать и ехать, далеко-далеко. За астраханскими арбузами. Подрядиться и возить, разве плохо? Или за туркменскими дынями. За итальянскими мандаринами лучше. Шалишь, дядя. Есть такое понятие – место прописки.

На грунтовой дороге подумалось, что, если дождь действительно пройдет, нахлебаюсь я вволю. Чуня выносливый, пройдет, но измажется крепко. Наверное, такими пустячными мыслями я пытался внушить самому себе уверенность в завтрашнем дне. Высоко сижу, далеко гляжу. В завтрашний день, пятницу.

Речушка-то едва жива, Шаршок. Но тучи приникли к земле, скоро лизать начнут.

Я подъехал к лагерю в сумерках. Нет, не лучшее для меня место, обзор неважный, и сам я плохо виден. Приехал ведь себя показывать да на других смотреть. Поднялся на пригорочек, перевалил его. Вид на кладбище. Успевшее закатиться солнце из-под горизонта осветило малиново набрякшие облака, и вокруг на минуту стало как в печном поддувале.

Чуть, самую малость съехал вниз и встал на тормоз. Тормоза у меня хорошие. На машине тормоза. А в голове – не поменяешь, с какими жил, с такими и жить дальше, сколько придется.

Вокруг опять все стало серо и скучно. А в голове – ясно. Глуп я. Попросту дурак. Приперся, а зачем? Что я надеюсь здесь увидеть, чего добиваюсь? Бесцельный, бессмысленный поступок.

С другой стороны, могу я позволить себе глупость? Почему нет, могу. Позволял и позволяю. Раньше люди, чтобы подумать, уходили в пустынь, подальше от остальных. Надолго уходили, иные навсегда. Мои мыслишки воробьиные, обойдусь одной.

Я отключил даже сигнальную лампочку на приборной панели. Пусть глаза привыкают к темноте. В полумраке достал из заветного местечка ружья, зарядил, переложил поудобнее. Есть не хотелось совершенно. Не волнуюсь. А дрожу и потею попеременно просто ради развлечения.

Стало душно, но я и не подумал опустить стекло. Дверцы тоже запер после кратковременной вылазки – обошел грузовик, осмотрелся, пока было видно, забрался внутрь и забаррикадировался. Мысленно.

Я сидел и смотрел по сторонам, не зная, что такое ожидаю увидеть. Ничего. Спустя час тьма сгустилась, и я видел не дальше собственного затылка. Я вообще ничего не видел. Совершенно. Хотелось врубить дальний свет, завести мотор и уехать. Дельная мысль. Но раз приехал, то приехал. Сиди и смотри. Слушай.

От дробных звуков я подскочил и едва не спустил курок ружья. Дождь, всего-навсего дождь, причем не ливень, не проливной. Едва накрапывает, примеривается, стоит ли сюда падать или лучше дальше пролиться, на соседнее село. Затем и гроза, долго томившая, подала весточку. Умеренные, не пушечные раскаты грома докатывались издалека, а молнии скупо освещали кусочек неба, не более.

Дворниками я принялся расчищать обзор, но потом прекратил. Все равно ничего не видно, зряшный труд.

Капли застучали немножко чаще, немножко громче. Потяжелели. Лучшая погода для сна. Я провел пальцем по стеклу, почувствовал, что оно запотело. Через вентиляционную решетку слышен был запах прели, грибов. Наверное, просто казалось, летний дождь всегда для меня пахнет грибами.

За шумом грозы я ничего не услышал. Только почувствовал, как покачнулся Чуня. Кто-то забрался в кузов. Я оглянулся. Заднее окошко небольшое и забрано металлической сеткой. Не знаю почему, но так принято среди водителей нашего района. Я ее оставил, хотя не раз порывался снять. Теперь же мне захотелось, чтобы она превратилась в стальную полудюймовую решетку.

Пару раз сверкнула молния, но я ничего разобрать не смог. Чувствовал, как слегка покачивается на рессорах машина, пару раз скрипнул борт. Хотел включить фонарь, тот самый, розданный на облаве, в суматохе я позабыл его вернуть, но передумал. Погожу. Все равно обзор никакой.

Чуня качнулся сильнее. Похоже, пассажиров поприбавилось. Затем что-то коснулось и кабины, я чувствовал царапанье сзади и над собой. Опять удержался, света не зажег.

Ручка левой, ближайшей ко мне дверцы начала поворачиваться. Я снял запор, пусть открывают, если хочется, а сам отодвинулся к противоположной стороне.

Дверь раскрыли не постепенно, а рывком, со стуком. Я включил знаменитый фонарь. Никогда раньше не видел, чтобы миниатюрная лампочка перегорала так же, как и обыкновенная, – мгновенно, испустив на долю секунды неживой фиолетовый свет. Я толком ничего не разглядел, а что увидел – не осознал. Просто схватил ружье и выстрелил в раскрытую дверцу.

За этим я сюда и ехал, верно?

Пальбу внутри автомобильной кабины я ранее не практиковал. Ружье дернулось, горелый порох пах нестерпимо. Весь заряд дроби вылетел наружу, но это получилось скорее случайно, нежели благодаря моей сноровке. Я подался к двери и, выставив ружье наружу, ударил из другого ствола, совершенно вслепую, потом поспешно захлопнул дверь и заперся.

Я попал. Охотник ощущает это интуитивно или, может быть, просто слышит удар дроби о тело. Не знаю. Но что попал – был уверен. Но так же был уверен, что не убил.

Я спешно перезарядил ружье. Что дальше?

Возня в кузове усилилась, что-то простучало по крыше кабины, перебираясь вперед, на капот. Нет, стрелять через стекло я не стану. Если разобьют, тогда.

Автомобильное стекло – не оконное. Оно выдерживает встречный ветер на скорости в сто километров. Удары в него, вялые, нерешительные, выдержало тоже. Били не камнем, голой рукой, так мне показалось.

Тонкие всхлипывания донеслись откуда-то сбоку, и капот очистился, попытки пробить стекло прекратились. И с кузова соскочили, слышен был глухой удар оземь, не тяжелый, не легкий. Так падает куль сахара – непружиняще, бездушно.

Всхлипывания усилились, стали многоголосыми.

Я слушал их в полной тьме, пытаясь обрести здравый смысл, скепсис, прежний взгляд на мир. Одна, мгновенная вспышка перегоравшей лампочки, не многого же нужно, чтобы смутить ум.

Скулят и скулят.

Я повернул фару на шарнире, есть у Чуни такая, в сторону, откуда доносился этот плач, включил. Свет был неожиданно тускл, но я разглядел – несколько темных силуэтов окружили распростертое на земле тело. Я поправил фару, чтобы навести луч поточнее. Тело зашевелилось и поползло в мою сторону, постепенно приподнимаясь, ускоряя движение.

Я начал вертеть ручку стеклоподъемника, обдирая костяшки пальцев о дверцу. Наконец щель стала достаточно большой. Просунув в нее ствол, я выстрелил вновь, дуплетом.

Дробовой заряд на таком расстоянии действует подобно разрывной пуле. Ползущий ко мне был опрокинут, отброшен, вбит в землю.

Скулеж перешел в вой, скорбный и злобный одновременно, луч фары на глазах стал слабеть. Я поспешно отключил свет, боясь окончательно посадить аккумулятор.

Вдруг все стихло – разом, как по команде. Один лишь дождь лил и лил, сквозь полуоткрытое боковое окно залетали брызги. Замочит сиденье, подумалось мне. И следом – пора уезжать.

Второе ружье, «Ижевка», заряжено было жаканом. Можно медведя завалить, лося. Но против тех, кто во тьме, – поможет ли?

Атака началась со всех сторон одновременно. Удары, куда сильнее, яростнее прежнего, обрушились на стекло, и оно затрещало. Я представил, как трещины побежали во все стороны. И сзади в окошечко – не слабее. Ручки дверей скрипели, не поддаваясь попыткам их открыть, – или, судя по силе, оторвать.

Я надавил на стартер. Нет, ничего не произошло. Силы аккумулятора иссякли.

На несколько мгновений – пока я пытался запустить мотор – натиск ослаб, но затем возобновился пуще прежнего.

Долго моя коробочка не выдержит.

Я вернулся на водительское место, нашел ручной тормоз. Не зря же выбрал место для стоянки, были сомнения.

Рука, цепкая, сильная, ухватила меня за плечо и потянула из кабины. Я и не пытался отцепиться, а начал шарить ружье.

Стекло было опущено не полностью, и вытащить наружу меня не удавалось. Тут же затрещало выламываемое боковое стекло. Ружье наконец отыскалось, я уперся стволом в забиравшегося в кабину и выстрелил.

Скоро совсем оглохну.

Плечо мое освободилось, и я снял машину с ручного тормоза. На первой передаче Чуня медленно покатил вниз. Давай, миленький, давай, выноси.

Мотор запустился в самом конце пригорка. Больше всего я боялся, что он захлебнется, заглохнет, но нет, недаром я обихаживал его и холил.

Постепенно я прибавлял обороты. Не заехать бы куда, не остановиться. Пришлось включить ближний свет. Луч мерцал, бился, но не гас.

Я переключился на вторую передачу.

Земля подраскисла, и вести машину приходилось медленно, плавно, как на сдаче экзамена. Еду, но куда?

Путь вел на кладбище. Вывернув руль, я свернул в сторону, огибая пригорок. Дорога, некатаная, едва угадывалась и днем, а сейчас я двигался почти вслепую, боясь, что соскользну колесом в канаву или упрусь в дерево.

Впереди показались избы, глухие, темные, без единого огонька. Въезд в деревню, единственную улочку, по обеим сторонам которой и выстроились Шаршки. Знакомое место. Скоро изба бабы Насти, от которой я помню каждый ухаб.

Дождь припустил. Дворники справлялись с каплями, но разогнать ручьи не могли. Не успевали. Быстро, все происходит слишком быстро, я не поспеваю.

Черная деревня, черная дорога, черное небо. И я в пути.

Струи теперь падали почти отвесно, лучи фар упирались в дождь, но я двигался вперед. Немного, осталось совсем немного.

Показалась знакомая изба. Из открытых ворот выбежал кто-то, выбежал и остановился посреди дороги, не объедешь. А по сторонам, высвеченные светом фар, остальные. Успели добраться. Напрямик. Четверо, пятеро, не сосчитать.

Стоявший посреди дороги не отворачивался, не заслонялся от света. Просто стоял.

Загородить собой дорогу – не лучший способ останавливать машину. Тем более ночью. Тем более такой ночью.

Я посигналил. Сигнал у меня громкий, ревун. Стоявший не посторонился, только поднял голову. До этой секунды я сомневался, теперь – нет. Не сбавляя скорости, непрерывно сигналя, я продолжал ехать прямо. Мне некуда сворачивать.

Другие, те, что у забора, подобрались, готовясь. Ждут, когда я остановлюсь…

Удар оказался совсем легким, почти неощутимым. Тело отлетело вперед, затем хрустнуло под колесом, или мне просто показалось, что хрустнуло. Машина чуть качнулась, выезжая на дорогу, ведущую в Глушицы.

То, что я видел, было уже не Петькой. По крайней мере, не тем Петькой, которого я знал. Я уговаривал себя всю дорогу домой. Длинную дорогу, слишком длинную для одного человека. Если в сбитом мной и оставалась частица человека, частица прежнего Петьки, то для нее я совершил благо.

Заехав к себе во двор, я вылез из кабины, мокрый, уставший, испуганный. Включил свою прожекторную батарею. В ярком, слепящем свете осмотрел бампер. Дождем смыло многое, но и оставшегося хватило, чтобы утвердиться в собственной правоте.

Я все сделал правильно. Все, что мог. Мне предстоит убеждать себя в этом всю жизнь. Возможно, совсем недолго.

У дяди Кости загорелся свет. Я видел, как распахивается окно, кто-то выглядывает наружу. Чужой и незнакомый человек, но мне безразлично. Заметив меня, он машет рукой, но молчит, потом отходит в глубину дома.

Громко звонит телефон. Мой телефон. Вместо того чтобы пойти и поднять трубку, я сажусь на крыльцо и жду, когда он умолкнет. Жду тишины, покоя.

А он все звонит и звонит.

Часть восьмая. Оборотень-2

1

– Очки сними, – посоветовал Иван.

Я послушно снял и стал вертеть их в руках.

– Ты прямо дитятко. Спрячь, а лучше дома оставь. Без них хоть что-нибудь видишь?

– Большое что-нибудь – вижу. Вблизи. При хорошем освещении. А маленькое что-нибудь могу не разглядеть. Особенно вдалеке.

– Ничего маленького не ждем, – заверил Иван.

Очки прятать было некуда, футляр для очков у меня хлипкий, мирного времени, для библиотеки хорош, а для боя не годится. Поэтому я просто положил очки за наличник. Здесь хоть не сдует.

– Так-то лучше. Идем, интеллигенция, опоздаем.

– Авось, – ответил я.

Опоздать мы не могли, некуда нам было опаздывать. Я, Иван, Макар Степанович, Ирина Викторовна, Леонид Борисович и другие дубравчане, словом, все сто четырнадцать жителей поселка стояли перед домом Симоненко, крайним с западного конца Дубравки. Холодно, минус пятнадцать. Ветер небольшой, и на том спасибо. Снежок редкий, но чувствую, к ночи запуржит.

Здесь мы. Там они. Они – это демонтажники, бригада по ликвидации незаконно возведенных построек. Так в документах именуют нашу Дубравку, шестьдесят восемь жилых строений плюс неучтенное число надворных построек. Демонтажников-строителей один автобус, бригада. Бригаду поддерживает ОМОН, три автобуса. Числом нас примерно поровну, но что могут сделать плохо организованные безоружные люди от мала до стара против бульдозеров и ОМОНа, пусть даже эти люди защищают собственные дома? Разве что костьми лечь. Но не всем хочется. Да и не дадут – самим лечь.

– Предупреждаем, те, кто станет препятствовать, будут наказаны в административном порядке, – прокричал в матюгальник майор-омоновец.

– В цепь становитесь, в цепь, – скомандовал Макар Степанович, в начале шальных девяностых трибун среднего калибра, а сейчас – никто. Как я. Как Иван. Как все жители Дубравки. Но ему-то семьдесят лет, не стыдно.

Мы растянулись цепью. Женщины с детьми тоже, в надежде, что не тронут.

Бульдозер – японский, красивый, оранжевый, словно большая игрушка. Он зарычал и пошел на цепь. Но метров за десять от нас остановился. Давить народ бульдозерист не станет. Во всяком случае, в первый день.

Взвод омоновцев налетел на цепь, налетел и разорвал, словно не цепь это, а гнилая веревка. Что делать, мало у нас железных людей, а крепость цепи определяется слабейшим звеном. Слабейших звеньев у нас хватает. Да вот хотя бы я. Выдернула меня пара омоновцев, ухватила хитро, не рыпнешься, и повела к автобусу. Я и не рыпался, ноги переставлял послушно, и потому меня почти не били – так, дали разок по шее и пару раз по спине, без злости, больше, чтоб согреться.

Автобус – пазик – заполнился быстро. Взяли человек пятнадцать, молодых и буйных. Или просто молодых, меня, например.

– Ну, орлы-галки-вороны, побузили и будет. Сейчас я отвезу вас в район, составим протокол и все, что положено. – Капитан говорил весело, как с хорошими знакомыми.

– Работа у него такая, – вполголоса сказал Тихон Сергеевич, некогда биолог, а сейчас все то же никто.

Иван бы ему насчет работы сказал, но Ивана с нами не было: я успел заметить, как он стукнул одного омоновца, другого и стремительно отступил на заранее подготовленные позиции. Надеялся, что ОМОН бросит нас хватать и кинется за ним. Нас не бросили, а вот догнали Ивана, нет, я не знал. Ивану хоть и хорошо за сорок, но его запросто не возьмешь – афганская выучка в крови навсегда.

Но я – размазня, ботаник, для меня и в автобус попасть подвиг великий.

До райцентра, Огаревска, нас не довезли. На полдороге пазик остановился.

– Поломка, – весело объявил капитан. – По такому случаю объявляю амнистию. Но смотрите – в другой раз получите вдвойне.

Мы вышли наружу, каждый для ускорения получил пинка. А палкой по спине – выборочно. И больно, и обидно. Боль-то пройдет быстро…

Солнце потихоньку клонилось к вечеру. А отсюда до Дубравки часа три шагать. Хорошо хоть, что хворых и немощных среди нас нет. Дойдем.

И мы пошли назад. Автобус же покатил в Огаревск. Быстро же починили. Умеют, когда захотят.

Пока шли, думали, с чего такая милость. В соседнем районе, в Листвянке, тех, кого забрали по первому разу, мало того что побили крепко, так еще до полуночи продержали в райотделе, оштрафовали и выбросили на грязный пустырь, что за зданием райотдела. Это случилось осенью, морозов, конечно, не было, но дождь при плюс пяти и полном отсутствии фонарей – тоже впечатляет.

Видно, кто-то из Дубравки, тот же Макар Степанович, позвонил на телевидение, те выслали бригаду к райотделу внутренних дел снимать задержанных, то есть нас, а нас-то и не будет. Нет людей – нет проблемы! В другой раз телевидение и не приедет, в каком бы состоянии ни были задержанные. То есть мы. Волк, волк, звал озорной пастушок. Стратегия, однако. Тут-то они и оттянутся, и за сегодняшнее тож.

До Дубравки мы дошли к закату. Все. Без потерь. Чего не скажешь о Дубравке.

Два двора, Симоненко и Хуторецкого, размели по бревнышку. На снегу валялись не вынесенные – выброшенные из домов пожитки. То, что от них осталось.

– Теперь поняли? – укорял дубравцев омоновский майор. – Никто вам не поможет. Закон нужно исполнять. Вашей Дубравки не будет, точка. Уезжайте, уходите, делайте что хотите, но чтобы духу вашего здесь больше не было.

– Да куда же мне на старости лет… – начала было Евгения Павловна, прежде учитель, а сейчас никто.

– А хоть куда. Вас еще с лета предупреждали. Есть постановление, принятое властью: ликвидировать незаконно возведенные строения.

Он сел в уазик и уехал. Следом уехали и автобусы с омоновцами и с демонтажниками.

Людей из порушенных домов приютили соседи. Вещи, те, которые был смысл беречь, отнесли в сараи, куда ж их еще деть.

Тягач, бульдозер и стенобитный агрегат отвели за околицу, недалеко, метров на двести. За околицей и был лагерь дестроеров – так на заграничный манер прозвали демонтажников, а если точнее, работников передвижной мехколонны строительно-монтажного управления номер четыре.

В лагере, помимо техники, поставили два балка, один омоновский, другой – для строителей. Омоновцы с транспортом – уазиком, но не на щегольском, новом, на котором уехал командир, а на самом обыкновенном, «скотовозе».

Строителям транспорта не досталось. Да и смысла нет. Отправлять на ночь тяжелую технику в район – так вся ночь и уйдет. И горючее нынче недешево. И зачем отправлять, если завтра с утра нужно приниматься за дело? А оставлять без присмотра – ни-ни. Не те нынче времена.

– Ивана-то забрали, – сказал Макар Степанович.

– Не скрылся, значит?

– А он и не собирался скрываться. Забежал на свой двор, там его и взяли.

– Били сильно?

– Крови не было. Снаружи, понятно. Внутри могли что и отбить. Сунули в автобус, под сиденье. Я с ним хотел, не взяли. Стой, говорят, куда поставили, и не рыпайся. Иван-то думает, его побьют, так он к афганцам пойдет за подмогой. – Видно было, что Макар Степанович насчет подмоги сомневался. Я тоже. То есть сомнений никаких не было, была уверенность – никто из норки не высунется.

Темнело быстро. Январь же. В балках топили печурки: из труб шел веселенький дымок.

– Пять омоновцев оставили, и строителей тоже пятеро, – зачем-то сообщил мне Макар Степанович. Может, для истории. Я ж по профессии историк, историк-никто.

Никем я и вернулся в свой дом. Моим он будет еще дня три-четыре, если дела будут развиваться по обыкновенным сценариям. Они, сценарии, просты: поселок сносят под предлогом того, что права на землю не оформлены. Или оформлены неправильно. Или он, поселок, расположен в природоохранной зоне. Или здесь будет возведен важный объект оборонного значения. И так далее и тому подобное. Итог один: поселок разрушен до основания, а затем строится что-то другое, главное – для других людей и, разумеется, уже на совершенно законных основаниях. Например, в соседнем районе, в Листвянке, что граничила с заповедником, теперь элитная экодеревня, минимальная цена коттеджа – миллион европейских рублей. Для москвичей, может, недорого, а для нас… Впрочем, Москва рядом, можно сказать, одним боком мы к ней прислонились, и она через этот бок нам все нутро и выгрызла.

Куда девались люди Листвянки? Хорошо, если есть близкие родственники, готовые приютить. Хорошо, если есть деньги, позволяющие купить жилье. Не обязательно квартиру в городе, хотя бы домик в деревне. Но чем там жить, в деревне? Тут многие работают в области, кое-кто – в Москве. Хорошо, если останется работа, позволяющая снять жилье в самой Москве. Хорошо, если останется подходящая веревка и кусок мыла.

Электричество в Дубравке отключили аккурат тридцать первого декабря, и тьма вокруг лишь изредка разбавлялась огоньками керосиновых ламп или свечей.

Печь давно погасла, пришлось налаживать заново. Вообще-то, в доме был газовый котел, но газ тоже отключили, одновременно с электричеством.

Дубраву объявили природоохранной зоной в восемьдесят седьмом году, хотели строить что-то правительственное. Часть жителей успели расселить. Потом советская власть кончилась, кончились и расселения. Дома еще не рушили, и бывшие хозяева, получившие новое жилье, быстренько продали их беженцам, прибывавшим отовсюду. Те, обжившись, стали перебираться в город и перепродавать жилье уже по второму разу. Некоторые даже строились – а почему не строиться? Ближайшая станция в четырех километрах, до Москвы электричкой три с половиной часа, если экспрессом, есть газ, электричество.

Кто-то в Дубравке жил, а городское жилье сдавал, а кому-то сдавать было нечего. Вот мне, например. Ну, я-то молодой, для меня и дом в деревне – дворец.

И вот теперь пришел черед Дубравки.

Итак: близкие, готовые меня принять, отсутствуют. Работы нет, но готовы взять обратно, сотрудником архива с окладом в семь тысяч восемьсот российских рублей. За эти деньги снять можно разве что кошку с дерева (не шучу: у знакомых москвичей котенок залез сдуру на березу, операция по спасению обошлась в семь тысяч).

Веревка и мыло? Их у меня есть, но – перебьются.

Я вышел во двор. Ветер и снег примерялись друг к другу, но до завирухи пока не дошло.

В сараюшке, в углу, стоял ящик с полудюжиной «Синего ангела», средства для мытья стекол. Наши пробовали его на опохмелку – не пошло. Один умер, двое на всю оставшуюся жизнь ослепли, а главное, хмеля никакого, зря только пили.

Я переложил бутылки из ящика в белую сумку, сшитую из синтетической мешковины. Вернулся домой. Нет, пить я не собирался, да в бутылках и не стекломой был, а нечто иное. Коктейль Молотова. Всё по инструкции: бутылки наполнены на две трети, стенки обмазаны патокой, осталось заменить пластиковые пробки на бумажные. Вот они, из туалетной бумаги «Солнышко» (с юмором у людей хорошо), с охотничьей спичкой в середке.

Но я не торопился. Прежде чем менять пробки, неплохо бы переменить белье. Да и самому измениться, а уж к лучшему, нет – как судить.

Печь грела на совесть, ветер в трубе изображал полет валькирий, а я выскочил нагишом из дома и принял снежную ванну. Бодрит и освежает лучше всяческого кофе. Вернулся под крышу и оделся в чистое белье – действительно, белоснежное. Кальсоны (немодно, но эффективно), фуфайку, толстые носки, удобные перчатки и шапочку. Шапочка моя легко растягивается на все лицо. Такой вот фасон. Полоса для глаз, и довольно.

На часах всего-то десять. Традиции предписывали ждать полуночи, здравый смысл – трех часов пополуночи, когда сон большинства наиболее крепок, а меньшинства… Ну, я сам меньшинство.

Поэтому можно было и отдохнуть перед делом, но я человек слабый и спешил отделаться, мол, сделал дело и спи смело. Или гуляй, кому что нравится. Я поменял пробки в бутылках. Вернул бутылки в сумку. Прилег на пол. По традиции. Есть обычай присесть на дорожку, а у меня – прилечь. Пол у меня чистейший, боцман царского флота пылинки не найдет. И дорожка тоже чистейшая – в этой комнате. В нее, комнату, чужие не ходят.

Было темно, в соседском доме, что справа, спали, слева – укладывались. Строения не то чтобы совсем уж рядом, и забор хороший, просто слух у меня к ночи обостряется. И зрение. И нюх. И…

У дома Зениных неладно. Ломятся в дом Зениных. Не иначе за Ирой пришли.

Зенины от меня шагах в полутораста. Это хорошо. Шапчонку я натянул до самого подбородка, да и кто узнает меня – такого? Никто даже и не подумает. Толстый одышливый очкарик, к тому же ботаник, в смысле – историк. Никакого спецназа в биографии, никаких ушу-карате, обыкновенный трусоватый парень, да еще с кучей болячек – астма, сахарный диабет, астигматизм…

Я вскочил мягко, проворно. Половица не скрипнула.

Прошел в горницу, в сени. Вышел в пургу. И побежал.

Снег еще неглубок. К утру прибавит. Бежать бы так и бежать, но какое… Вот он, двор Зениных. Перед домом заезженный УАЗ. Значит, омоновцы. Из тех, что остались на дежурстве. Все пятеро? Нет, четверо. Выбили дверь и сейчас тащили в машину Иру, которая и кричать-то не могла – во рту кляп-затычка. А чтобы не сопротивлялась, руки заломили.

Это хорошо, что они приехали на машине. Меньше будет беготни.

В пурге они не видели меня до последней секунды. А когда увидели, было уже все равно – она, секунда, была последней буквально. Дня них. Впрочем, как считать. Возможно, мозг каждого еще и жил две-три минуты, если это можно назвать жизнью: шок от перелома шейных позвонков сознание отключает практически моментально. Но отключенное сознание не значит сознание мертвое.

Я быстренько погрузил тела в УАЗ, вытащил кляп изо рта Ирины и махнул рукой – иди, мол. Наверное, в доме не всё в порядке. Наверное, в доме всё даже очень не в порядке – Ира жила с братом и матерью, их стоны я слышал отчетливо и ясно. Но этим пусть займутся другие. У меня – жесткий график.

Мотор работал на холостом ходу, я сел на водительское место, и – поехали! Хороший автомобиль УАЗ, по нашему бездорожью просто отличный.

Следы от протекторов, ведущие сюда, уже наполовину замело. Заметет и следы отсюда.

Я ехал след в след, не зажигая фар. И так видно – мне.

Доехал до лагеря дестроеров.

Никто меня не встретил, – видно, инстинкт подсказал людям, а то просто пурга разгулялась и заглушила звук мотора. Я его не терзал, ехали спокойно, путь ровный, и потому слышно нас было недалеко.

Я сразу подъехал к бульдозеру и прочей технике разрушения. Остановился, мотор, понятно, сразу заглушил.

Кабины были не заперты, посчитали – незачем, раз ОМОН рядом. Или ключи боялись потерять. Упадет ключ в снег, ищи потом…

Омоновцев я рассадил на глазок – кого в стенобитный агрегат, кого в тягач, кого в бульдозер. Одного оставил в скотовозе. Автоматы, АКМС, пристроил под правую руку каждому омоновцу, мол, полная боевая готовность. Кабинки прикрыл, отошел, посмотрел оценивающе.

Пройдешь – не сразу и заметишь.

Я еще раз прислушался. В омоновском балке играл портативный телевизор. «Болеро» Равеля. Можно было и пятого пристроить, в скотовозе места много, но это был бы перебор.

У строителей пили водку.

– Нам обломится, Петро?

– А ты будешь? После ментяр-то?

– Не барин…

Такой вот диалог.

Я оглядел уазик. Отпечатков я оставить не мог, а вот эпителий, волосы… Ведь искать станут следы. Непременно станут, пусть не сразу. Но белье убережет. Плюс то, что в скотовозе, перебывало народу изрядно, следов хватило бы на год работы и на миллион валютой. В УАЗе пахло кровью, блевотиной, мочой, спермой и страхом – не считая запахов пива, табака и прочих невинных субстанций.

Поначалу я планировал устроить Ночь Огня, но обстоятельства изменились. Я просто опустил стекла, открыл двери автомобиля настежь и ушел, предоставляя остальное метели.

А она, метель, и рада стараться! Разыгралась всерьез. Хорошо толстым, похожим на меня. Килограмм жира в процессе утилизации дает тепла достаточно, чтобы вскипятить десять ведер ледяной воды. Моя внутренняя печка и топливом обеспечена, и печник у нее умелый – я сам, потому замерзнуть я не боялся и холода не чувствовал, несмотря на легкомысленный наряд.

Шел я споро, со стороны так бежал, только никто моего бега не видел, в этом я был уверен. И путь выбрал кружной – на всякий случай. Метель метелью, но расслабляться нельзя. Какое уж расслабление. Казнил четверых – и расслабляться. Нелюдь я после этого.

У самого порога я постоял. Все в порядке. Скользнул внутрь, разделся. Быстренько постирал белье хозяйственным мылом и вывесил на мороз сушиться. Потом посмотрелся в зеркало. Да, пару кило скинул: с жиром уходят и поддерживающие ткани, и вода, и третье-четвертое.

Ничего, наверстаю. Хлеб есть, сало есть, и прехорошее сало.

Я аккуратно накрыл стол. Напластанное сало с толстыми прожилками мяса и кусочки черного хлеба. Лук, чеснок – это не годится. Не по каким-то мистическим мотивам, а – запах. Чем меньше запаха, тем лучше. Мало ли, вдруг срочно придется работать, а потом пустят по следу ищейку…

Я ел не спеша, даже с ленцой. Пожую, посижу, подумаю.

Все идет не по плану. Это нормально, это жизнь, а не учения.

Планировалось иное. Первая линия обороны – устрашение. Сжег бы я машины и балки, сам собой вышел бы перерыв, покуда б новую технику пригнали. Может, и пресса подсуетилась бы, хотя на прессу я не надеюсь – вон сколько «бы» нанизалось. Когда-то, подхваченная мутным водоворотом девяностых «хватай мешки, вокзал отходит», пресса называла себя четвертой властью. Смешно. В России власть бывает только одна, первая, она же последняя, это и хотел сказать Булгаков, это и требуется нам знать.

Но Булгаков – ремарка. Дань человеческой сути. Важно же то, что я приступил сразу ко второй стадии – уничтожению. Выбора у меня не было. Во время работы ОМОНа в Листвянке были изнасилованы и убиты четыре девушки и мальчик шести лет. Тела не нашли – официально. Неофициально же нашли и утилизировали.

Заявления от родственников поначалу просто не принимали: раз они, родственники, живут в незаконном поселке, то и сами они незаконны и как бы не существуют. Потому и заявления от них принимать неизвестно, можно или нет. Когда же приняли, то тем дело и кончилось. Зачислили исчезнувших в нетях. Сами убежали. Полагаю, власть была только рада слухам, которыми обрастало похищение людей: меньше сопротивляться будут, быстрее место очистят.

И Листвянка пала.

Как знать, вдруг с Дубравкой будет иначе?

Я закончил ночной обед, вымыл и расставил по полкам посуду. Все в темноте, лишь отсветы печного огня из поддувала придавали комнате вещий багряный оттенок – для тех, у кого есть ночное зрение, разумеется. У кошек, например. Правда, кошки ночью цвета не различают.

А я различаю. В сале достаточно растворенного витамина А. Еще больше его в печени медведя, но медведи в нашей округе вывелись в позапрошлом веке.

Я подошел к зеркалу. Глаза светятся отраженным ночным блеском, морда лоснится. Как есть нелюдь. Нелюдь и есть, если точнее. Что делать, так получилось. Кому-то приходится быть и нелюдью. Оборотнем. Вурдалаком. Раньше говорили, что не стоит село без праведника. Добавлю от себя, что и без оборотня ему долго не продержаться. Покойный профессор Мальвайзер считал, что таким, как я, место на алтаре науки. Или на стенде. На операционном столе, наконец. А потом и спиртом залить не грех. Спиртом – по привычке говорят, на самом деле экспонаты помещают в сохраняющую среду «И». Кстати, «И» – значит Ильич.

Но к Ильичу я не спешил. Переменил пробки в «коктейлях» опять на долговременные и отнес сумку в сарай. Теперь риск обысков возрастал многократно, но денек потерпит. А и найдут, там же не написано «коктейль Молотова». Обычный огнеопасный стеклоочиститель. Оружием предмет делает намерение. Кстати, после войны стали думать, как бы вычеркнуть зажигательные бутылки из памяти. Потому что сделать коктейль Молотова не просто, а очень просто, но народу иметь оружие нельзя. Оружие дурно влияет на покорность. А покорность есть первейшая и важнейшая добродетель нашего народа. Пусть пьет, пусть подворовывает, пусть руки растут из известного места – лишь бы был покорным.

2

Как всегда, хотелось спать. Как всегда, Сергей пересилил желание: отбросил одеяло и сел, не открывая глаза. Посидел минуту, посидел другую – и встал. Теперь можно и открыть глаза-то.

Он открыл. В комнате темно, так что разницы особой нет.

Пошарил, нашел сотовый телефон, угадал нужную кнопку. Сотовый у него хороший, и связь держать умеет, и будить, и кино снимать, да много чего умеет. Едва только началась вторая побудка, Сергей ее остановил. Всё, проснулся, а других будить не след. Другие – это Лариса, что спала рядом. Ей просыпаться только через два часа пятнадцать минут. Это почти вечность.

А для него день начинается в пять ровно. Обычный трудовой день. Для негра все дни трудовые, а он был именно негром. Не африканцем, не афророссиянином, не по генотипу. По генотипу Сергей обыкновенный житель Центральной России. Негр – это специальность. Можно сказать, призвание. Особенно если этот негр – литературный.

Он вышел из комнаты, плотно прикрыл дверь. Что ж с того, что комната одна. Одна, зато своя. Другим снимать приходится, тратя заработанное подчистую. Даже в Огаревске. Огаревск хоть и районный центр, но центр знатный. Как Юпитер почти звезда, так и Огаревск почти губернский город. То есть город он бесспорный, девяносто тысяч жителей по переписи. Вот и дорого жилье. Снимающий уподобляется белке в колесе, если заработок обыкновенный и даже чуть больше, отложить ничего невозможно, все уходит хозяину жилья.

Утренний туалет окончательно пробудил, а чашка чая, зеленого, свежезаваренного (чайная ложка без верха на стограммовую чашку), перевела его в рабочий режим. Кофе? Кофе для спринтеров, а он марафонец. Ему бежать не круг, даже не десять…

Сергей подошел к окну, раскрыл ноутбук, включил. Подоконник кухни как рабочее место он выбрал неспроста. Где-то вычитал, что писать лучше стоя: и для осанки хорошо, а главное, когда стоишь, голова активнее работает. Он попробовал. Понравилось. Возможно, это иллюзия, самовнушение, но писалось бойчее, слова падали стремительнее, мысли появлялись проворнее. И еще: когда он писал сидя, то неуклонно полнел. Дошел до девяноста шести килограммов – это при ста шестидесяти двух сантиметрах роста. Стоя же килограммы не только не прибавлялись, а уходили. Верно, хотя и медленно.

Он запустил текстовый редактор, открыл нужный файл, прочитал последнюю страницу, написанную вчера перед сном, и прыгнул в текст, как в омут. Либо плыви, либо тони. Тонуть он не собирался категорически, и потому оставалось одно – плыть. Он и поплыл. Из всех доступных стилей сегодня он выбрал брасс – не самый быстрый, но самый надежный. Писал без изысков, просто, но крепко, подгоняя предложение к предложению так, что абзацы выходили устойчивыми, ладными, образуя конструкцию, которую ветром не сдуешь. Многие негры считают, что проще и быстрее всего строить дом – то есть роман – из соломы. Он же предпочитал строения каменные. Потому что из соломы только-только доведешь дело до середины, как вдруг подует ветер – и начинай сызнова. В итоге же может не выгодой обернуться, а убытками. А для него убытки непозволительны.

Первые пятьсот слов он написал в сорок пять минут. Учитывая три пятиминутных перерыва, в которые он ходил по кухне и глядел в окно, чистого времени – полчаса. Для Сергея скорость была приличная. Тут, конечно, не в пальцах дело, печатать он мог и втрое быстрее. Мозги за пальцами не поспевали.

После пятисот слов полагался перерыв двадцатиминутный. Он его использовал с толком – вынес мусорное ведро. Заодно и воздухом подышал. Дом еще спал, и это давало ощущение собственной исключительности: вот какой он работящий! Морозец, ветер, снег ободрили не хуже спринтерского кофе, и следующие пятьсот слов пошли почти так же споро, как и первые. Труд, труд и труд, тогда, глядишь, придет и вдохновение.

Когда на кухню вышла Лариса, он уже завершил утренний урок – тысячу слов. Лариса сонно улыбнулась ему, глазами показала на телевизор, что стоял на холодильнике.

– Включай, включай. – Сергей скопировал файл на флешку. Большой перерыв. Даже слишком большой. Он бы предпочел еще часок-другой поработать, но жизнь вдвоем накладывает обязательства.

Они завтракали под утренние новости. Ничего особенного, в Вест-Индии трясет, на Ближнем Востоке взрывают, в Австралии небывало расплодились крокодилы…

Все это Сергея интересовало мало, писал он криминальный боевичок, действие которого проходило в Москве и окрестностях, и потому ни землетрясения, ни крокодилов пристроить было некуда. Хотя и заманчиво обрушить лавину ошалевших от январских морозов крокодилов на поместье олигарха Апфельштейна, но все-таки нужно и меру знать. А если у Апфельштейна побочный бизнес – крокодиловая ферма? Этакий аквацентр, дюжина прудов, прикрытых стеклянными колпаками, хозяйство обогревается краденым газом (воровство списывают на Украину). И управляющий фермы – любовник жены олигарха? Жена хочет избавиться от мужа и встать во главе многомиллиардного бизнеса. Подговаривает управляющего, и тот вводит крокодилам озверин, тайную разработку ФСБ для проведения спецопераций в Австралии и Флориде. Крокодилы, понятно, бесятся, вырываются на волю, забираются в особняк олигарха, в бассейн, где резвятся пресыщенные гости. Возникает паника, стрельба, Апфельштейн исчезает, жена считает, что цель достигнута… Правда, этого нет в синопсисе, но если бы он писал по синопсису, то был бы плохим негром. Никудышным негром. Голодным негром. Потому что синопсиса на роман никак не хватало, максимум – на коротенькую повестушку в три листа. А он должен выдать на-гора шестнадцать полноценных листов, шестьсот сорок тысяч знаков. Вот и приходится хватать любого пролетающего мимо крокодила за хвост.

Лариса о чем-то говорила, он что-то отвечал, а крокодилы все ползли по коврам роскошного тюдоровского особняка, который Апфельштейн купил в Англии, по камешку перевез в Россию и поставил в своем поместье, чтобы утереть нос остальным олигархам, живущим пусть в шикарном, но новострое. А в тюдоровском особняке жили многие поколения герцогов Фиц-Морсбери, что, по мнению Апфельштейна, придавало и ему самому патину благородства и знатности. В то же время последний герцог Фиц-Морсбери нанимается к Апфельштейну в качестве английского мажордома, разумеется, под чужой фамилией Вудхауз. Герцог ищет план сокровищ пирата Моргана, который его прадед, женатый на правнучке (внучке? дочке? нужно будет прикинуть) ямайского губернатора, запечатлел на одной из стен особняка в виде мозаики-криптограммы – на черный день. Сам герцог, доктор медицины и активный участник международной организации «Врачи без границ», десять долгих лет провел в плену у афганских моджахедов или сомалийских пиратов, покуда его старушка-мать не уплатила выкуп, продав для этого фамильное гнездо Апфельштейну. Теперь старушка-мать живет в меблированных комнатах Лондона среди индийских иммигрантов, а ее соседка, вдова раджи Кублу-хана, по сердечной доброте присматривает за ней. У вдовы есть дочь, прекрасная Зита, ласковая и добрая девушка. Но никто не знает, что Зита – предводительница банды наркоторговцев «Бриллиантовая звезда», которая контролирует сорок пять процентов британского рынка наркотиков и стремится увеличить долю до пятидесяти пяти…

Новости кончились, кончился и завтрак. Лариса засобиралась. Она преподавала английский язык в частной школе, торжественно именуемой Первой гимназией. Преимуществ перед другими школами у гимназии было несколько: отсеивали откровенную гопоту, уроки начинались часом позже, и учеников в классе было поменьше. А еще она, гимназия, была в двух кварталах от дома. Десять минут ходьбы, много пятнадцать, если идти неспешно. Это важно: работай Лариса в обычной школе, ей было бы труднее переносить то, что Сергей – человек свободной профессии, спит, работает и отдыхает по велению души. Гораздо труднее. А так и поспать можно подольше, и уставала она поменьше, и сама гимназия была почище, нежели общеобразовательная школа номер четырнадцать, в которой она работала раньше. Поэтому то, что Сергей оставался дома и мог – теоретически – хоть смотреть телевизор, хоть петь песни, воспринималось спокойно.

На самом деле Сергей работал вдвое, если не втрое больше Ларисы, но видна лишь надводная часть айсберга, сиречь время, проведенное в буквопечатании за ноутбуком, а то, что он и сейчас трудится, ей не видно. Какой же это труд – пить чай и есть бутерброды? А то, что он при этом думает, так ведь все думают о чем-нибудь.

Сергей проводил Ларису до двери, помог надеть шубку, пожелал удачи и тут же записал крокодильские мысли в особый файл. Негру и веревочка в дороге пригодится, а тут целая сюжетная линия. Будь он белым писателем, понятно, сто раз подумал бы, прежде чем решиться на подобные изыски, а может, и не сто, а с первого же раза отверг бы крокодилятину в шампанском. Ну а писателю-негру привередничать никак нельзя, сначала деньги, нравственность потом. Он, Сергей, должен выдать хозяину-плантатору за год четыре романа минимум. Иначе будет голодно и зябко. Роман пишется два месяца, затем месяц мозги отдыхают, восстанавливают израсходованное. Мозг что земля, может истощиться. Его удобрять нужно, но навоз не годится. Искусственные удобрения чреваты психушкой. Следовательно, естественный цикл – три месяца. В году таких месяцев двенадцать. Вот и получаются пресловутые четыре романа – по гигиене писательского труда. То есть опять же в теории. Проза жизни диктует свое. В прошлом году она надиктовала семь романов. Вот они, на полке. Всего же негритянских романов у него пятнадцать, да два в производстве. Вернее, не у него, а у писателя… Впрочем, не важно. Негр не должен всуе произносить имя господина.

Зазвонил мобильник.

Сергей, прежде чем ответить, посмотрел, кто беспокоит. Оказалось, Антон, двоюродный брат. Антон служил в полиции и порой подкидывал фактуру – реальные случаи, которые, соответствующим образом приготовленные, служили подпорками для очередного романа.

– Сергей?

– Конечно.

– Тут такое дело… Я в Дубравке. Четверых областных мертвыми нашли.

– Каких областных?

– Областной ОМОН, он строителей крышует. Ну, которые Дубравку должны зачистить.

– И что?

– И то. Их было пятеро. Те четверо, значит, пошли погулять и не вернулись. А пятый ждал-ждал, крепко поддал, да и уснул. Утром, значит, вышел и нашел пропавших. Замерзли они или что, только мертвые. Нас вызвали, Дубравка-то наша. Мы и приехали. Такого я никогда не видел: мертвецы сидят в кабинах бульдозеров и прочей техники. Следов насильственных действий никаких – ну, на первый взгляд. Я кое-что снял. Сейчас долго говорить не могу, но снимки тебе скину. Ты посмотри, может, пригодятся.

Всего фотографий было восемь. Сергей скинул их с мобильника на ноутбук. Качество для телефона приемлемое. Действительно, впечатляет: мертвецы за рычагами строительной техники, общий план, фото деревеньки.

Терять времени нельзя. Вдруг кто и помимо Антона решится на маленький бизнес? Конечно, подобные вещи законом запрещались, потому-то Антон и снимал скрытно, мобильником. Но законом много что запрещается. Если делать все по закону, можно с голоду умереть, не раз говорил Антон.

Сергей быстренько написал заголовок: «Таинственная смерть косит ряды губернского ОМОНа», потом вычеркнул лишнее, оставив «Смерть косит ОМОН». Двести слов плюс фотография. Вышел в интернет и послал материал в «Московский наблюдатель». Спустя десять минут измененный текст с другой фотографией был отослан в «Российский СмертьИнформ», – и так четырежды, во все издания, с которыми Сергей сотрудничал и знал, что почем. И наконец, последнее сообщение, выдержанное, серьезное и взвешенное, с полным комплектом фотографий, Сергей послал в русскую службу Би-би-си.

Еще через час пришла депеша из «Московского наблюдателя» – редактор предложил освещать развитие событий и писать побольше. Интернет в Огаревске был медленный, не столица, даже не губерния, и потому «Скайп» оставался зеленым виноградом. Зато не отвлекал, а обмен депешами, то есть мылом, позволял подумать, измерить и взвесить каждое слово.

В журналистике Сергей был не негром, но Фантомасом: работал под маской, в каждом издании под отдельным псевдонимом. Так удобнее. Специфика жанра.

Других откликов, кроме «наблюдательского», пока не было.

Тогда он переместил новость в свой блог.

У негров много опасностей в жизни. Одна из них – отрыв от народа, заточение себя в четырех стенах хижины дяди Тома. Интернет да телевизор, вот приятели мои. Нехорошо.

Сергей пошел общаться с народом. На рынок. Картошки купить, другого, третьего. И для быта полезно, и размяться нужно. Умеренная мускульная активность стимулирует кору головного мозга.

Рынок был в шести кварталах, и он решил идти пешком, то есть ногами. А как еще, собственно, можно идти, если не пешком?

Он шел, смотрел на людей, слушал – получал естественные и свежие впечатления. Людей было немало. Ладно, он – негр, а остальные чем промышляют, ради чего живут?

Он заглянул в книжный магазин, походил вдоль стеллажей, глядя не столько на книги, сколько на покупателей.

Покупателей было мало, трое, и то неизвестно, покупатели они или только зрители. Он встал рядом с парнем лет двадцати. Тот перебирал детективы. Возьмет томик, прочитает аннотацию, положит на место. Другой томик раскрыл, прочитал строк десять, опять положил на место. Третью только взял и вернул на место, не раскрывая. Зачем и брал. Зато книжку в твердой обложке, с иллюстрациями, что сейчас редкость, листал довольно долго, но со вздохом отложил. Наверное, дорого.

В итоге парень ушел без книги. Хоть погрелся, и то толк. А вот девушка у кассы потратилась на любовный романчик и брошюрку «Похудеть навсегда». Брошюрку эту и Лариса купила, хотя ей худеть было вовсе не обязательно. Он даже было подумал, что купила она ее для него, но, глядя, как Лариса внимательно штудирует труды психолога-диетолога Пафантьева (тоже, наверное, негр писал), от подозрения отказался. Даже сам пролистал, вдруг что полезное найдет. Советы в книжке были правильные, но невыполнимые: меньше есть, меньше есть и еще раз меньше есть. Зато название, «Похудеть навсегда», интересное, так и просится на обложку детектива.

Сергей не стал дожидаться, пока девушка расплатится, и вышел на улицу, где ветер и снег проверяли людей на выносливость. Книги Сергей покупал редко. Классика, более тысячи томов, досталась в наследство от деда, и для других книг в его однокомнатной квартирке просто не было места. Современников он читал с монитора – не детективы, детективами он был сыт по горло, разве что нашумевшие, задающие тон. Нет, он предпочитал толстые журналы, те, которые были представлены в интернете. Серьезная проза, та, что пишется годами, – тут есть чему поучиться, тем более – даром. Не то чтобы каждая страница была непременно шедевром, но все-таки, все-таки…

Он шел, приглядываясь, что носят, кто носит и как носит. Лица большей частью угрюмые, неприветливые, лица людей, которые ничего не получили по праву рождения, людей, которых обманывали всю жизнь и которые в каждом видят врага, норовящего отнять нажитое непосильным трудом – сумку с хлебом, пельменями и пивом, например. Конечно, есть люди удачливые, успешные, довольные жизнью, но они пешком не ходят. Да и не приведи случай царапнуть их «БМВ» или, того круче, «мерс» – убьют. Не из расчета, какой расчет, а чисто по злобе.

И на базаре все были серьезны и сосредоточенны, продавцы, покупатели и лица неопределенных профессий. Пять кило картошки, три – яблок, три – бананов и понемногу разных корейских салатов оттягивали руки, и назад Сергей ехал на маршрутном такси, то есть стареньком пазике, нещадно чадящем стареньким же мотором. Чад шел в салон, превращая транспорт в натуральную душегубку, но щели и трещины кузова умереть не дали. Только голова начала болеть. Поболит и перестанет.

Отсюда, из плохонького автобуса, жизнь выглядела серой и унылой. Да и сам он… Негритянство, долго ли оно продлится? Нет, спрос на его работу был, были и заказы, но количество никак не желало перейти в качество. Даже и буквально – платили ему столько же, сколько и два года назад. С учетом инфляции, так и меньше на четверть. Не то чтобы не было перспектив у него лично, чтобы обижали его лично. Обыкновенная плата для обыкновенного негра.

Писать свое? Он написал. Труда ушло втрое больше, а заплатили куда меньше против негритянского. И, что хуже, книга не разошлась. Закон рынка: не рекламируется – не продается. Кто знает Сергея Скальцова? Кто хочет его знать?

По счастью, ехать было близко, иначе неизвестно, куда бы в своих думах зашел. Капля камень точит, пробьется.

Дома он сначала разложил покупки по местам и лишь затем подошел к ноутбуку. Посмотрел статистику блога. Сто сорок посетителей за час. Для него – рекорд.

Он проверил почту. Пришло шесть писем. Спам, спам, опять спам. А это?

«Сергей, если у Вас есть дополнительные сведения, фотографии из Дубравки, буду признателен, если Вы поделитесь ими – не для публикации, исключительно для ознакомления. Аванс – в Вашем кошельке. В. П.»

Ага. Кто-то хочет перехватить новость. Никакого В. П. он не знал, в друзьях не держал, а туда же – поделитесь! Норовят на грош пятаков набрать.

Он проверил электронный кошелек – так, смеха ради. Ну, доллар, ну, два. Скорее всего, вообще ноль, «да я перевел, это они в Сети пропали»…

Сумма его озадачила. Вот как белые люди, оказывается, живут. Этот В. П., похоже, человек серьезный. Из Би-би-си или чего-то подобного.

Он ответил: «Здравствуйте! Вот что у меня есть. Вечером, вероятно, будет новый материал», прикрепил к письму оставшиеся фотографии и отослал.

Через десять минут пришел ответ от В. П. «Благодарю. Жду продолжения».

О деньгах ни слова. Ну и ладно.

Он все-таки заглянул в кошелек. И без того немалая сумма удвоилась.

Однако!

Сергей постарался успокоиться. Что он, денег не видел, что ли? Работать нужно!

И он вернулся к работе. Новые пятьсот слов, за ними опять. Дневной урок – две тысячи.

3

Старая история: несла обезьяна горсть гороха, устала, споткнулась, уронила горошину. Стала поднимать, уронила две. Поднимая две, уронила четыре, поднимая четыре, уронила восемь. В ярости бросила остаток гороха на землю, побесновалась и пошла себе дальше.

Она пошла, а нам поднимать. Потому что горошины эти не простые. Не золотые, если бы… Одни снаружи золоченые, а внутри пустые изначально. Другие сгнили или догнивают, третьи ядовиты, а четвертые, только попади на нужную грядку, дадут такие всходы – успевай смерть косой помахивать.

Они ехали не спеша, девяносто километров в час, хотя и магистральная автострада, и проносящиеся мимо автомобили призывали поднажать. В другой раз, может быть. Когда будет повод.

Покамест причины нестись во весь дух не было. Даже повода не было. Какой уж тут повод.

С федеральной автострады они съехали на дорогу поплоше, губернского значения. А потом на совсем простенькую, уездную. Жаловаться, впрочем, грех, после Москвы почти любая провинциальная дорога казалась пустой и просторной.

За шофера был Иванов, из них самый возрастной, пятьдесят девять лет, что в глазах, что в документах. Старшина перед пенсией. Петров, майор пятидесяти пяти лет. Чин для столицы невелик, в столице он «эй, майор», но для уездного городка – в точку. Полковник – многовато будет, капитан – маловато. И эксперт широкого профиля капитан Сидоров, пятидесяти лет. Словно нарочно подобрали, Иванов, Петров и Сидоров. Ан нет, фамилии подлинные, насколько могут быть подлинные фамилии у команды С. Команды старичья, как шутят они между своими. Что делать, не идет смена. Она, может, и пришла бы, да вход закрыт на семь дверей, а каждая дверь заперта на семь замков. И ключи давно утеряны.

Они въехали в Огаревск. Иванов притормозил у тротуара, спросил дорогу: навигатору он доверял только в крайнем случае.

Здание районного МВД оказалось старым, времен железного наркома. С претензией на классицизм: колонны, портик, все куцее, нефункциональное. Иванов поставил автомобиль на лучшее, как ему показалось, место. Они вышли. Почти четыре часа в пути, не считая пятнадцати минут, проведенных в придорожной забегаловке.

К ним уже спешил сержант:

– Эй, куда встал! Осади, здесь для людей место!

Петров оглядел стоянку. Действительно, «нива-шевроле» смотрелась золушкой среди бумеров, лексусов, была даже парочка меринов.

– А мы кто? – Петров посмотрел на Иванова. – Кто мы-то?

– Люди и есть, товарищ майор.

Сержант тон чуть сбавил:

– Это служебная стоянка.

– А мы сюда зачем приехали? – Петров опять посмотрел на Иванова.

– По службе, товарищ майор. С проверкой.

– Получается, нам тут как раз и место, – уверил Петров сержанта.

– Но… Вы не в форме, и машина обычная. – Без боя сдавать позиции сержант не привык.

– Слышишь, он назвал нашу «Антилопу» обычной машиной!

– Они не нарочно, товарищ майор. Они просто не в курсе, какая у нас машина.

Сидоров стоял в сторонке, хранил серьез.

– Ваши документы! – нашелся сержант.

Он дотошно изучал удостоверения. Вернул, козырнул:

– Сами понимаете, обстановка…

– Если бы не обстановка, кто б нас сюда послал.

– А кто послал?

Вот она, польза от майорской звездочки. Если в пятьдесят пять всё в майорах, значит человек обыкновенный. Невезучий даже. Никого за спиной нет. С таким даже сержант может говорить запросто, не таясь.

– Кто, кто… Оно! – Петров изобразил строгость. Неубедительно изобразил, мол, хорохорится майоришко, а сам пустышка, московская шестерка. С другой стороны, хоть и шестерка, а все-таки московская. Как бы не взгрели.

В предбаннике начальника районного отдела порученец, молоденький, едва ли двадцатипятилетний, капитан, тоже хотел знать, кто они, откуда и по какой надобности желают видеть генерала. В том, что хотел, плохого ничего, напротив, но смотрел он на троицу нехорошо. Ходят всякие, отвлекают от дела.

– Желания наши здесь совершенно ни при чем, э-э… капитан? Да, капитан, теперь вижу. У нас, капитан, приказ. А приказ для нас – все и даже больше. Прикажут почистить вашему генералу туфли – почистим. Прикажут применить к генералу форму четыре – применим. Как у вас, капитан, подвал все еще оборудован для четвертой формы? Впрочем, можно и в необорудованном. – Петров резвился вовсю. – Ладно, забудь. Послышалось тебе. Генерал получил шифрограмму насчет нашего приезда. Доложи и забудь.

Порученец только головой покачал. Ну да, привык, верно, что от москвичей всего ждать можно. То укуренные приедут, то уколотые, а если просто пьяные, так это счастье, нормальные мужики.

Порученец поднял трубку (с виду тоже со времен железного наркома, если не новодел) и передал:

– Товарищ генерал, тут к вам московские… Майор Петров из отдела С. Эс то есть… Так точно… так точно… слушаюсь! – И он, выскочив из-за стола, сам открыл дверь в кабинет генерала.

– Как доехали? – Генерал встал, приветствуя прибывших.

– Благодарю, нормально.

– Отдохнуть с дороги? Перекусить? – Никакой нарочитости, притворства. Человек знает, как нужно встречать проверяющих, а уж какой у проверяющих чин, дело десятое. Ворона – птица не самая серьезная, а обделать может. Потому что она наверху, а ты внизу.

– Спасибо, но мы должны работать. Отчет ждет Сам. Вот сделаем дело…

– Какая помощь требуется от меня?

– Собственно, мы должны знать, во-первых, отчего погибли полицейские и, во-вторых, что они, собственно, делали в этой… в Дубравке.

– Полицейские – из губернского ОМОНа. Подчиняются напрямую генералу Сабликову.

– То есть здесь они оказались без вашего ведома?

– Не совсем так.

– А как? Мне необходимо написать в отчете, почему в деревню Дубравку был направлен губернский ОМОН. У вас в районе восстание? Орудуют крупные банды? В министерстве об этом почему-то ничего не известно.

– Восстаний у нас нет, но порядок нужно обеспечивать. Жители Дубравки мешали сносу незаконно возведенных строений.

– А кто сносит? ООО «Элегия»? Какое до этого дело губернскому ОМОНу?

– Если вы, майор, знаете, что сносом занимается «Элегия», то, полагаю, знаете..

– Что ее владелец – депутат Госдумы?

– Что ее владелец находит понимание у губернатора.

– Тут не в губернаторе дело, а в четырех погибших полицейских. Не с губернатора же за них будут спрашивать. И не с депутата Государственной думы.

– Это понятно. У погибших есть непосредственное начальство, командир ОМОНа, с него и спрос, – ответил генерал. Правильно ответил, не дурак. Петрову вообще дураки среди генералов не попадались. Даже среди полковников дураки не попадались. То есть бывали люди ограниченные, можно сказать, туповатые в вопросах современного искусства или космогонических теорий, но как нужно служить, чтобы звезды не с погон сыпались, а на погоны, и полковники, и генералы знали отменно.

– Тогда нам нужен командир ОМОНа, – заключил Петров.

– Командир ОМОНа сейчас в Дубравке. Разбирается. Хотя дело, думается, простое. Не по вашей части. Выпили, еще выпили, опять выпили, да и замерзли. Водка паленая, или просто много ее было, водки, это детали. Наружных повреждений у парней нет, а главное, оружие-то при них осталось. Так что не тянет на серьезное дело. Максимум районного масштаба чепэ.

– Нам же лучше. А в Дубравку съездить придется.

– Езжайте, езжайте. Если что будет нужно – звоните. – Но своего телефона генерал не дал. Серьезные люди сами знают, а несерьезным ни к чему.

– Да, – уже в дверях остановился Петров. – А тела полицейских, где они?

– Этим распоряжается командир ОМОНа. Думаю, тела еще на месте.

– То есть в Дубравке?

– Если не увезли. Следствие ведет областная прокуратура, как решит, так и будет.

– Умен, умен, – подтвердил и Иванов, покуда они шли к машине. Как там дело ни обернется, генерал – сторона. Повезло генералу.

Короткий зимний день был на исходе, когда они подъехали на окраину Дубравки.

– Село закрыто, – объявил неприветливый полицейский без нашивок.

– Отлично, – одобрил Петров. – А по периметру?

– Что – по периметру?

– Оцепили село? Или перекрыли дорогу, и думаете – все, не уйдет злодей? Где начальство?

– В балке, – показал рукой полицейский, решив, что Петров право имеет.

До балка доехали в минуту. Тут и солнце зашло.

Мороз в деревне расположился всерьез: о том говорили и дымы, поднимающиеся прямо в небо, и особая сухость воздуха, а пуще – ореол вокруг яркой звездочки. Планеты Венера, если для протокола. И луна, поднимающаяся из-за пустого, снежного поля, обещала: ночь будет суровой, горе тому, у кого нет теплого приюта.

В балке было накурено и надышено. Ничего удивительного, столько народу.

– Вам кого?

– Нам всех. Начиная со старшего. Кто здесь главный?

– С процессуальной точки зрения – я. Старший следователь областной прокуратуры Михаил Звеницкий.

– Майор Петров, отдел Эс Особого корпуса.

– Да? Я даже и не слышал о таком.

Очко в пользу прокуратуры. Признаваться в том, что чего-то не знаешь, не каждому дано.

– Что о нас слышать, нас и видеть-то лишний раз не рекомендуется.

– Так что вам нужно и каковы ваши полномочия?

– Мы должны составить объективку для Самого. Короткую, только главное. Из которой будет ясно, следует ли присылать Большую Комиссию, или дело рутинное, на месте разберутся. Четверо полицейских погибло, это, понимаете…

– Понимаю, – перебил Петрова следователь. – Но покамест ничего сказать не могу. Может быть, вы подскажете?

– Что – подскажем?

– Хоть что-нибудь. Я даже причину смерти не знаю.

– А эксперт? С вами был эксперт?

– Почему – был? Есть. Вон, водку пьет. С собой привез, не боится.

– И он не знает причины смерти?

– Не знает. Откуда ж ему знать? Известно, что четверо полицейских пошли вечерком в Дубравку. Самогон поискать, еще что…

– «Матка, кура, матка, шнапсу!»

– Именно. Пятый остался здесь, в балке. Говорит, что не дождался, заснул. Утром нашли четверых. Снаружи. Ночью был мороз, утром был мороз, днем был мороз, и сейчас мороз. Так что горячих следов у нас нет.

– То есть тела все еще здесь?

– Я и сам прибыл на место четыре часа назад. Так что да, тела здесь. Будем перевозить их в область.

– Не в Огаревск?

– Какая в Огаревске экспертиза?

– Нам бы осмотреть…

– Да пожалуйста. Идемте вместе, вдруг новый взгляд подскажет.

Весь этот диалог проходил при полном молчании остальных присутствующих. Трех омоновцев – майора, капитана и лейтенанта, и двух из прокуратуры: эксперта и кого-то еще, сразу и не понять.

Ну, правильно. Так и должно быть. Если нечего сказать – не говори. Если не хочешь сказать – не говори. Если нельзя сказать – не говори.

Но когда команда Петрова вместе со следователем пошли к выходу, майор ОМОНа не выдержал:

– Вы там поосторожнее с ребятами.

– В смысле? – спросил следователь.

– В смысле, что они люди. За каждого глотку порву.

– Что-то непонятное говоришь, майор. – Петров тоже остановился. – Кому порвешь? За что?

– Найдем кому. А ты бумажки пишешь, так поскорее пиши, пока цел.

– Так-так-так. Уже интересно. Значит, ты, майор, считаешь, что твои ребята – это ведь твои ребята? – погибли не своей смертью?

– Конечно. Их убили. А вы, шкуры, пытаетесь списать все на водку.

– Может, пойдешь с нами, майор? Покажешь, расскажешь, сам уважение к мертвым проявишь и нам пример подашь.

– Перебьетесь.

– Я настаиваю. Нет, если страшно, тогда конечно… Автомат прихвати, что ли.

– Да я… Что мне автомат… Нужно будет, и автомат… – Майор ОМОНа встал с третьего раза. Может, и правда набрался, может, прикидывается.

Капитан и лейтенант поднялись было с ним, поднялись споро, без заминки, но майор махнул рукой:

– Оставайтесь здесь.

В сумерках они подошли к бульдозеру. Сидоров достал фонарь, мощный, что прожектор.

Тело омоновца в кабине бульдозера Петров осмотрел внимательно. Но поверхностно. А как иначе? Потом всей группой обошли остальных. В тишине. С полным уважением к смерти.

И вернулись в балок.

– Ваше мнение? – спросил следователь.

– Какое уж тут мнение… Вам думать. Но на бунт никак не похоже.

– Бунт?

– Сиречь массовое вооруженное выступление, направленное на свержение существующего строя.

– С этим порядок. Никаких признаков массовости, никаких признаков вооруженности, – согласился следователь.

– Тогда мы спокойны, – сказал Петров.

– Спокойны? А на то, что погибло четверо отличных парней, тебе плевать? – В тепле к майору ОМОНа вернулась злость.

– Майор, ищешь виновных? Может, я виноват, а? Ты скажи, не стесняйся. А если стесняешься, вспомни: это твои парни погибли, майор, твои и ничьи более. Почему погибли, разберутся. Если мешать не будешь.

– Сами не мешайте, а уж мы разберемся. – Но позволил капитану и лейтенанту себя усадить.

– Ладно. Мы, пожалуй, отправимся отсюда, пока целы. Если будет что новое по нашей части – сообщайте сразу.

– По вашей? – спросил следователь.

– По части отдела Эс. Можете через министерство связаться, а можете и напрямую.

– Напрямую – это куда?

Петров достал три визитки С. Одну дал следователю, две положил на стол.

Потом попрощался за руку со следователем, остальным кивнул.

Они вновь вышли под небо. Глубокое небо, звездное, а над горизонтом огромная луна.

И рядом техника с замерзшими омоновцами.

Подъехала санитарная машина.

– Где тут трупы?

– Это не к нам, мы тут просто погулять… Вон, в балке начальство, – направил санитаров Иванов.

Они забрались в машину. Мороз нешуточный, но выстудиться автомобиль не успел.

Иванов запустил двигатель, включил печь.

Они отъехали на полкилометра, остановились. Было видно, как из балка вышли люди и пошли к строительной технике.

– Итак, какие соображения? – почти повторил вопрос следователя Петров.

Начал Сидоров:

– Следователь ничего не скрывает. Озадачен, немного напуган, но ничего личного, в смысле – относимого непосредственно к нему. Просто страшно. Хочет поскорее очутиться подальше. Те, кто с ним, – тени, собственные эмоции вторичны. Омоновский майор зол, напуган и опасен. Готов к действию. Ждет чего-то или кого-то. Капитан и лейтенант боятся ответственности, но майора боятся больше. Все трое под воздействием психостимуляторов. Грязный первитин или что-нибудь вроде этого. От мертвых никаких сигналов не уловил.

Помолчали, раздумывая.

Иванов кашлянул.

– Да?

– На глазок – постановочная сцена. Убили и рассадили, как кукол. Для устрашения. Меня напугало, – сказал Иванов.

– Убили?

– Или убил. Но это трудно. Я бы точно не смог одновременно четверых, и чтобы как новенькие, без следов.

– А если по очереди?

– Ну, по очереди…

– Следовательно, нам ясно, что ничего пока не ясно, – подвел итог Петров. – Едем в Огаревск. Спать и ждать.

По пути он проверил почту. Пространство окрест Дубравки не было интернетизировано («Коммунизм плюс интернетизация всей страны»), но автомобиль умел многое.

4

Я спал до полудня. Просыпался на минуту-другую, хватал кусок сала, колбасы или сыра, проглатывал и засыпал снова. Метаморфоз штука затратная, и золотое правило «выигрываешь в одном – проигрываешь в другом» обойти невозможно ни в механике, ни в биологии. Легенды о вампирах и вурдалаках, проводящих недвижно дни в гробах, не на ровном месте возникли.

Мертвый сон я позволить себе не мог: вдруг кто придет по мою душу? Замка, в смысле – крепости, у меня нет, преданного слуги тоже нет, собрата-вурдалака, стоящего на часах, покамест стая переваривает ночную трапезу, опять нет. Вот и сплю вполглаза, вполуха, вполноса. С другой стороны, я же не всю ночь бегал по лесам, даже не половину, и к полудню проснулся восстановившимся если не полностью, то на большую часть. Умылся, побрился, переоделся и причесался. Погляделся в зеркало. Ботан, и больше ничего.

Вышел во двор. На улицу. Никого.

Не то чтобы я ждал облавы. Не сразу, нет. Здесь все-таки центр России, почти Подмосковье, хоть и весьма дальнее. Начальства много, начальство близко. Никто ответственность на себя брать не станет – из большого начальства. А с налета, с поворота… ОМОН – это вам не спецназ. Далеко не спецназ. Тут своей шкурой рисковать не желают. Выгоды нет своей шкурой рисковать. Не затем в ОМОН идут – своей шкурой рисковать.

Но виноватых искать будут. Как только определят причину смерти, так и начнут искать. И даже раньше: смерть полицейского есть смерть полицейского, а уж четыре смерти для центра России пока штука непривычная.

Я шел по Дубравке. Притихла Дубравка. То ли вчерашнее переживает, то ли завтрашнего боится.

Шел я не просто так, а к Макару Степановичу, неформальному старосте нашего поселка. Узнать, что делать. И как. Вполне естественное желание для ботана. На улице повстречал троих односельчан, обменялись ничего не значащими приветствиями, и только. Победного духа не было, откуда же ему взяться. Но не было и разрушителей, что порождало надежду. Надежду призрачную, ни на чем не основанную, и потому говорить о ней не хотелось из опасения сглазить. Тем более не хотелось говорить со мной. Какая от меня польза?

У дома Макара Степановича никого не было. Я поднялся на крыльцо, постучался. Дверь приоткрылась.

– А, Володя. Заходи быстрее, не студи.

Я зашел.

– Зенины уехали, – сказал Макар Степанович. – Подхватились и уехали.

– Не слышал.

– Они тихонько, а ты все ж не рядом живешь. Поутру собрались, едва солнце взошло. «Копейка» на ходу, сели и укатили. Вернутся, нет, никто не знает. И будет ли куда возвращаться.

– Поутру я спал. После вчерашнего замерз, принял для согрева стопку на ночь, потом еще…

– Ты, оказывается, пьешь? Ну, вчера я и сам с мороза, под пургу… И не только я.

– Понятно, – поддакнул я.

– Я не о наших. Полицаи до смерти упились. То есть буквально до смерти. Выпили, пошли на бульдозерах кататься. Там и замерзли. Их утром нашли. Потому и не ломают ничего сегодня: тела-то в кабинах. Пока то, другое…

– Понятно, – протянул я.

– И эти, строители-ломатели… Им не хочется в кабины садиться, где мертвецы, премии требуют. Так им пообещали освятить технику. Тоже время нужно. Я почему знаю – приходили ко мне.

– Омоновцы?

– Нет, наши, районные. С ними поговорить хоть можно, – правда, о чем говорить? Никто ничего не видел и не слышал. Где они с бульдозерами, а где мы. Разве что услышишь?

– Я тоже ничего не видел и не слышал.

– О тебе и вопроса нет. Хорошо, Иван в кутузке.

– Хорошо?

– Ну да. На него подумали б на первого.

– А что думать, если замерзли?

– Мало ли. Всегда хорошо иметь под рукой виноватого. Отчитаться: подозреваемый схвачен. Или еще зачем. А так Иван у них, и взятки с Ивана гладки. Ну, ладно, иди, дел сегодня никаких. Кстати, с обеда закрыли Дубравку.

– Как закрыли?

– Следом за Зениными и Коваль собрался. Решил в город к сыну податься. Сначала в гости, а там как получится. Его и завернули: никуда из Дубравки уезжать до распоряжения не велено.

– Получается, мы под домашним арестом?

– Получается. Ладно, ты иди, Володя, иди. И помни…

– Ничего не видел, ничего не слышал.

– Точно. Легко и сладостно говорить правду в лицо полицаям. – Он посмотрел на меня, ожидая отклика. Не дождавшись, вздохнул, махнул рукой.

Наверное, он что-то процитировал. То, что, по его мнению, должен знать каждый порядочный человек. Пароль. Но я не понял. Не в ту школу в детстве ходил.

Да еще синдром Д. Этот синдром как раз из школы. Д – значит деменция. Слабоумие. Еще одна плата за метаморфоз. Интеллект снижается на двадцать-тридцать пунктов ай-кью. Правда, восстанавливается за двое-трое суток. Доказано опытным путем. Потому перед метаморфозом следует тщательно продумать свои действия, а затем неуклонно следовать им. Звучит как статья полевого устава.

Собственно, так оно и есть. Только не полевого, а учебного. Можно сказать, школьного. Правда, свою школу я не окончил, не успел. Едва до середины обучения дошел. Но выпускной экзамен выдержал, раз уцелел. В отличие от остальных. Хотя тогда, при ликвидации школы, я об уставе забыл.

Потому, может, и живу до сих пор. Оно, конечно, жизнь незавидная, но эта жизнь – мой университет. В другой не поступал. И диплом историка приобретен мной за деньги. Небольшие, поскольку историки сейчас не в цене. Никто не проверяет дипломы историков на подлинность. Не окупается эта проверка, никакой прибыли не сулит.

Вот оно, ослабление интеллекта в действии. Не могу сосредоточиться, растекаюсь мысью даже не по древу, а так…

Я вышел к околице, пошел в стан разрушителей. Имею право. Праздный, глупый человек. Не настолько глупый, чтобы приближаться на расстояние опознания. Издали посмотрю.

Преступника тянет на место убийства? Я не ощущал себя ни преступником, ни убийцей. Давно не ощущал. Собственно, никогда. В школе учили: мы живем, чтобы защищать своих. Если для этого нужно уничтожить врага – уничтожай.

Подмена слов, вместо «убить» думай «уничтожить». Правда, в школе учили еще: кто свои, а кто враги, определяют командиры и начальники. Они знают многое, чего неведомо нам.

Теперь же приходится решать самому.

Решаю, как умею. Свои – те, кто рядом, кого знаю, кому хочу добра. Враги – те, кто хочет зла своим. Ну, и мне тоже. Примитивно? Что делать. К тому же после трансформации умно думать мне сложно. Почти невозможно. И «почти» здесь для вежливости.

На границе Дубравки ни часовых, ни столба с гербом. Условная она, граница. Вроде горизонта.

И я один. На богатырскую заставу никак не тяну. Правда, были и другие, следы на снегу показывали, что человек двадцать меня опередили.

Лагерь разрушителей передо мной – как на макете местности в тактическом кабинете. Балок ОМОНа, балок строителей, техника строителей, четыре автомобиля, люди – числом до двенадцати. Я присмотрелся: тела не убирали. Это лишь сказка скоро сказывается, да и то не всякая.

Похоже, суета средней степени. Никаких вертолетов, никаких генералов. Но и не одинокий газик, как это бывает при гибели обыкновенного селянина.

Из балка выходили люди, некоторые замечали меня. Кто может долго стоять на двадцатиградусном морозе? А главное, зачем? Потому задерживаться я не стал. Повернулся и побрел назад, подозрительно оглядываясь. Клюнули. Один идет за мной.

Умен я или глуп, но дело просто не кончится.

Вряд ли.

5

«У Марселя» – ресторанчик с претензиями. Во-первых, здесь средиземноморская кухня, во-вторых, каждый может, поднявшись на крохотную эстраду, читать стихи. Любые – Ахматовой, Бродского, Пушкина. Но обыкновенно читают самодельные, свои. В-третьих, что особенно приятно, для творческих людей и их гостей, числом не более двух, давалась скидка на все, кроме спиртного. Изрядная скидка, не пять процентов, а все пятьдесят. Впрочем, чтение стихов и скидки полагаются лишь по понедельникам.

Но сегодня как раз понедельник, и потому Сергей с Ларисой и Антоном сидели за столиком в писательском углу, подальше от угла поэтического. Писателей, кроме Сергея, сегодня не было – в смысле, писателей настоящих, с изданными рассказами, повестями и романами. Парочка любителей из тех, кто публикуется в сетевом самиздате, не в счет, скидки им не полагались. Любители сидели поодаль и с уважением смотрели на Сергея: что ни говори, а Огаревск – городок провинциальный, люди творческие были наперечет, и, хотя Сергей был негром, кому надо знали: этот негр – наш негр.

За ужином – а угощал с нежданного гонорара Сергей – они говорили о разном. О том и о сем. Времени хватало, пили они немного, бутылку шабли на троих. Антон алкоголем не увлекался, боялся спиться, Сергей же с Ларисой не увлекались и подавно: кормила голова ясная, а не туманная, да и трудно после пьяного вечера возвращаться к изнурительному ритму сборщика строчек или учителя Первой гимназии.

Наконец, уже за десертом, Сергей перевел разговор на случившееся в Дубравке.

– Странное случилось. Непонятное. ОМОН областной – там народ безбашенный, но чтобы четверо одновременно приняли смертельную дрянь? Шприцов нет. Нюхнуть что-нибудь, колесико проглотить, да, могут. Но не смертельное, а чтобы завестись. И тут промахнуться можно, всяко бывает, но не вчетвером же. Да что я, не видел торчков, скопытившихся от передоза? Другое тут. Совсем другое.

– Какое?

– Был такой козел у немцев – обергруппенфюрер Гейдрих. Козел – его кличка среди сослуживцев-гестаповцев. Белокурая бестия, словно с плаката сошел. Спортсмен, на скрипке играл, четыре языка знал и при этом оставался сволочь сволочью. Правая рука Гиммлера, рейхпротектор Богемии и Моравии. Англичане подготовили диверсантов, чеха и словака. Диверсанты Гейдриха грохнули, а немцы в ответ уничтожили деревню Лидице и много чего еще.

– И? В чем сходство-то? Кто Гейдрих, кто диверсанты?

– Сходство в Лидице. Только сходство обратное. Дубравка обречена изначально, а теперь…

– Что теперь?

– Теперь как их разгонишь? Разогнать – отпустить на все четыре стороны. А если открыто уголовное дело, как же отпустишь?

– А оно открыто, уголовное дело?

Антон подумал.

– Пока нет. Их ведь в область увезли, там вскрывать будут. Не у нас. Потому какое нужно заключение сделать, такое и сделают.

– Будто у нас не сделают.

– У нас тут же слухи пойдут. Мы в этом деле, в ликвидации Дубравки, на побегушках. За ту же зарплату. Какой резон молчать, прикрывать областных? Областные и суетятся. Не откроешь дело, значит четыре омоновца просто так погибли, по глупости? На это пойти трудно. Откроешь дело – внимание к Дубравке привлечешь. Снесут ее все равно, деньги большие заряжены, но каждый день отсрочки в круглую сумму обойдется. Кто будет платить? И еще поди найди убийцу. На первого встречного, на бродяжку четверых омоновцев не повесишь. В общем, кто бы это ни сделал, кашу он заварил знатную. Но не нам ее расхлебывать. Наших и близко к корыту не подпустят. Умнее всего на тормозах спустить, мол, пищевое отравление или угарный газ.

– А раньше такое было? – спросила вдруг Лариса.

– Какое такое?

– Непонятное. Чтобы раз – и четверых.

– Четверых – не было. И троих не было. Ну, одного убьют, ну, двух. И не омоновцев, конечно. И не в Дубравке, Дубравка – место тихое.

– А пропадают люди?

– Это обязательно. Как не пропадать? Пропадают. Но опять же по одному. Ушел и не вернулся. Правда, трое братьев Скратниных разом пропали в прошлом году, но об этом говорено-переговорено…

О Скратниных распространяться нужды не было. Они, Скратнины, местные цапки. На них было несколько заявлений об изнасилованиях, но все отозвали. Один брат депутат, двое – бизнесмены, братья держали полрайона в кулаке, и только южные люди рисковали говорить им «нет». Прошлым летом все трое пропали. Поехали оттянуться в летний дом и пропали. Дом, машины, все целехонько. А братьев нет. Народ решил, что Скратнины просто уехали. Сбежали от южных людей. Никто о них не скучает, никто и не беспокоится. Мать, правда, писала заявления, но потом, когда бизнес стал рассыпаться, ей стало не до заявлений.

– А летний дом у братьев капитальный, в три этажа, стоит в пяти километрах от Дубравки, – сказал Сергей.

– Ну да, – ответил Антон. – Об этом у нас и говорят – есть связь. Или ее нет. Тогда – пропали. Сейчас – на виду. Тогда – местная элита, сейчас – ОМОН. А главное, неясно, кому выгодно убивать омоновцев.

– Без выгоды не убивают?

– Убивают, сплошь и рядом. По пьяни, по злобе, из зависти. Но не четверых омоновцев.

Вернувшись домой, Сергей послал таинственному доброхоту мнение «авторитетного источника» о возможной связи нынешнего происшествия с исчезновением братьев Скратниных в июле прошлого года.

Лариса расспрашивала, почему Антон бросил свою аспирантуру и пошел в полицию, как дошел до жизни такой. Сергей отвечал цитатой: повезло.

Пока Лариса была в душе, он посидел за ноутбуком, прикидывая планы на завтра. Вчера негр, сегодня негр, завтра негр… Так и умрешь в кандалах.

6

Провинциальные гостиницы за последние двадцать лет изменились к лучшему. И вода в кране есть, и тепло в батареях, и электричество в проводах. Даже вайфай в воздухе. Но Петров гостиничной сетью пренебрег, зачем гостиничная сеть, если есть сеть персональная, особой защиты.

Местный корреспондент сообщил интересное. То, чего Петров не знал, да и не мог знать: прошлым летом в этих местах пропали статусные бандиты. Складывается доминошная цепочка, складывается. Правда, не в плоскости, а в четырех измерениях.

Они решили вздремнуть. Ненадолго, часа на полтора. Во всех отношениях полезно. Пусть местная полиция видит, что они спят. Не зря же такие деньги плачены.

За минуту до срока Петров проснулся. Иванов и Сидоров уже сидели, ждали.

Собрались быстро – поскольку особенно и не разбирались. Автомобиль успел выстыть – уж больно холодно вокруг. Минус двадцать шесть. Но двигатель завелся сразу, хороший двигатель, они постояли минуту и медленно тронулись в путь.

Остановились в двух километрах от Дубравки.

Сама Дубравка была на экране ноутбука – и на встроенной панели автомобиля. Дрон летел на высоте пять километров, и в лунном свете деревня казалась вымершей. В инфракрасном же – вполне живой. Печи топились, а это главное.

Иванов взял управление дроном на себя. Надежнее.

Через час из балка ОМОНа вышли трое. Значит, пока догадки верны.

7

Я лежал на кровати. В комнате было темно, тепло и тихо. Тихо настолько, что слышно, как ползают мысли в голове спящего таракана, хотя тараканов в доме и не водится. Вот какая тишина.

Самые обыкновенные мысли самого обыкновенного человека глубокой зимней ночью, когда нет сна. И не должно быть. Уснуть – значит умереть. Буквально.

Не хотелось. Не потому, что я вообще против смерти, смерть – дело неизбежное. Просто умереть сейчас – расписаться в собственной несостоятельности. Проиграть партию, имея качество. Хотя бывает. Сидит гроссмейстер за доской, думает, считает варианты, строит планы, предвкушая победу, а его по затылку стукнут, вот и вся комбинация.

Послышался звук мотора. Я приподнялся, повертел головой. Со стороны Огаревска машина. Но не близко. Потом мотор замолчал. Гадай теперь, по чью душу приехали. Если не знаешь точно – считай, по твою, так учили в школе. Но за метаморфами на одной машине, к тому же легковой, не ездят.

Я вновь улегся, накрылся одеялом. Час пополуночи. Два. Половина третьего. Ага, вот и гости.

Шли они не очень-то и тихо. По-хозяйски шли. Уверенные в силе. Но старались раньше времени не шуметь.

В дверь не постучали – выбили в две ноги. Дверь-то плохонькая, слабая. А удары могучи.

Ввалились в комнатку, фонарями по стенам светят, ищут. Нашли меня быстро.

– А… Вы чего? – щурясь от направленных в лицо лучей, спросил я.

В ответ получил плюху – крепкую, увесистую.

– Говори, сволочь!

Я помолчал, подождал второй плюхи.

Ждать пришлось недолго.

– Ну!

– Что… Что говорить?

– Ты, сука, всё скажешь. Наших ребят убили, думаете, обойдется?

К шее приставили нож. Серьезный нож для серьезных людей. Но пока не резали.

– Ты убил?

– Не… Никого… – проблеял я.

– Врешь! Ну, сам решил. – И лезвие вдавилось в кожу. Чуть-чуть, и…

– Может и в самом деле не он, – заступился второй. – Ты не спеши резать-то, не спеши. Дай человеку слово сказать. Вдруг его обманули, подставили. Зачем нам обижать парня? Ему еще жить да жить. Ты говори, говори поскорее, кто тут верховодит, да мы уйдем.

А третий стоял у двери, светил фонарем мне в лицо и молчал. Я зажмурился, сжался.

– Не бейте… не бейте только… А я скажу, что хотите скажу.

Нажим ножа ослаб.

– Давай, да мы пойдем. А то и до греха недалеко, он нервный, друзей потерял. Так кто, говоришь, наших положил?

– По… Положил?

Нож опять надавил на шею.

– Что с ним миндальничаешь? Дел полно, а мы тут муму…

– Положил – то есть убил, – сказал хороший полицай.

Не те вопросы задаете, служивые. Лучше бы спросили, отчего это у меня такие большие глаза. Большие и светятся. Хотя они же не видят, я ведь зажмурился.

– Я точно не знаю…

– Говори, что знаешь.

– А вы меня бить не будете?

– Не будем. – И у доброго полицая в голосе презрения изрядно. Скажу я или нет, горло мне перережут, тут сомнений никаких.

– Вы только осторожно, он ведь вас слышит, – захныкал я.

В соседней комнате громыхнуло. Ничего удивительного: я дернул за веревочку, и поставленное на край стола ведро упало. Мне не удивительно, а их отвлекло, да и не могло не отвлечь. Луч фонаря с лица перевели на дверной проем.

Собственно, фонарь мне не мешал. Просто я не люблю, когда меня видят таким.

Через десять минут я вышел из дома. Ничего не забыто? Нет. Деньги, документы, одежда, все, нужное для новой жизни, – в тревожном рюкзаке, а рюкзак за спиной.

Встал на лыжи – не беговые, не спортивные, а промысловые, охотничьи. И побежал не к дороге, а в поле. Не к близкой станции, а к далекой. До Каменки двадцать верст бездорожья. То, что нужно, чтобы оторваться от преследования, – если оно, конечно, будет.

Я шел, не оглядываясь. Рассуждая здраво, следовало поджечь дом, он в стороне, ветра нет, огонь не разгорится, не перекинется на остальных. Но – не сумел. Не могу я сейчас рассуждать здраво.

8

– Пистолет не берешь? – спросил Иванов.

– Зачем? Если до стрельбы дойдет, плохо дело. Да и пахнет пистолет. Не беру.

– Может, все пойдем? Втроем взять его легче.

– Да не буду я его брать. Сам должен прийти. Сам.

Петров смотрел, как подъезжала электричка.

– Значит, Иванов – домой. Сидоров едет в соседнем вагоне. Ни во что не вмешивается, случится столкновение – пусть уходит.

Петров пошел по перрончику, за ним, в десяти шагах, – Сидоров. Людей в электричку село немного, с дюжину.

И электричка была наполовину пуста. Даже больше, чем наполовину. Отсюда, из Каменки в Москву, ездили не часто. Работать – так далеко, три с половиной часа в один конец, не наездишься. Разве какие другие дела.

Петров сел напротив объекта и задремал. Не сделал вид, что дремлет, а именно задремал. Долгая ночь позади, снаружи холодно, в вагоне почти тепло, ехать долго, отчего ж и не задремать, тем более что объект наверняка распознаёт, кто спит, а кто притворяется.

Но у Серпухова Петров проснулся. Время. Народу поприбавилось, кто-то и стоял.

Объект смотрел вокруг с видом сонным и рассеянным.

– В Москву? – спросил Петров.

Объект только кивнул.

– Раньше про эту электричку загадку загадывали – длинная, зеленая, пахнет колбасой. А сейчас колбасой не пахнет.

Объект не улыбнулся.

– Хотя, конечно, пахло колбасой на обратном пути. Из Москвы ее везли, колбасу. Было время, да…

Объект невежливо зевнул.

– Спать хочется? Мне тоже. – Петров перешел на школьный язык. – Так и будешь в одиночку партизанить? Народный мститель – конечно, хорошо, но одна пчела улей не защитит.

Объект насторожился.

– Ты только того… без перевоплощений и прочих чудес. Хотел бы тебя убить, уже убил бы. Я не враг.

– Из школы?

– Я? Нет, – ответил Петров. – Из простых я. Собираем отряд. Вон что вокруг творится, тут без отряда никак.

– А не пойду?

– Силком в отряд не тянем. У нас свой путь, у тебя своя тропа. Ты не спеши. Отдохни, восстановись. Подумай. Решишь – позвони. Номер наш простой – число, месяц и год основания школы. Назовешься… скажем, Дубравским.

– А что, многие звонят? Боитесь перепутать?

– Узнаешь в свое время. Ну, я пошел.

И Петров встал. Ну, если не кинется…

Не кинулся.

9

Вечером, когда Лариса вернулась, он только-только кончил дневной урок. Работа шла медленно, слова капали скверно, и Сергею казалось, что выходит совершенная чушь. Бывает. Ничего, пройдет.

Они сели обедать. Телевизор, как всегда, бубнил о своем. Общероссийские новости сменились местными.

– Сегодня около полудня пожар охватил деревню Дубравку. Сотрудники ОМОНа, рискуя собственными жизнями, выводили людей из охваченных огнем строений. Во время спасательной операции погибло несколько человек, – сказала молодая дикторша и без запинки перешла к следующей новости о посещении губернатором областной библиотеки имени Ворошилова.

– Это… Это та деревня? – спросила Лариса.

– Та. – Сергей названивал Антону.

«Абонент временно недоступен»…

10

Я сидел в пыльной и пустой квартире. Купил осенью. Для Володи Ковалева, безработного историка, такая покупка невообразима, а для Властимила Канишевского, предпринимателя, покупка – диверсификация резервного капитала, и только. В доме, сданном год назад, живут едва ли в трети квартир, остальные либо куплены впрок, либо вовсе не проданы. Потому отсутствие жильца, равно как и его присутствие, в глаза не бросается.

На перевоплощение в Канишевского я отвел себе неделю. Тут не только во внешности дело, внешность пустяк. Иная лексика, иные привычки, иные цели, даже походка иная. Опять же приодеться нужно… Впрочем, ерунда это – приодеться, чемодан с одеждой в квартире был, равно как и утюг, и гладильная доска, и пяток вешалок. Главное было восстановиться. И решить, что делать дальше. Можно выслеживать наркобаронов, дело полезное и денежное. Или ловить маньяков. Или… Но это все равно что ложкой реку черпать, пусть и большой ложкой. Напиться можно, а высушить русло – никогда.

Давешняя встреча не отпускала. Отряд – это может быть интересно. А может и быть ловушкой. Не в том смысле, что поймают и ликвидируют. Хотели бы – вчера б и ликвидировали. Нет, могут сделать если не винтиком в механизме, то орудием в чужих руках. Этакой Косой Смерти. Одно дело сражаться самому. По приказу же убивать куда хуже. Хотя в школе учили, что все наоборот.

Нет, сегодня я еще слишком глуп – соображать. Завершу трансформацию, восстановлюсь, тогда подумаю.

Номер телефона и захочу – не забуду.

Content

Василий Щепетнёв
Марс, 1939

Марс, 1936

Позолоченная рыбка

Из глубины

Седьмая часть тьмы

1911 год

1933 год

1911 год

Марс, 1939

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Тот, кто не спит

В ожидании Красной армии

Хорошо компьютеризированный колун

Сливы Толстого Льва

Освобождение

Фанта с Магории

Первый кусок

Фанта

Второй кусок

Третий кусок. Магория

Четвертый кусок

Пятый кусок

Шестой кусок

Черная земля

Часть первая. Практикант

Часть вторая. Красноармеец

Часть третья. Доктор

Часть четвертая. Стражник

Часть пятая. Оборотень

Часть шестая. Стражник-2

Часть седьмая. Одиночка

Часть восьмая. Оборотень-2