Валерий Шарапов

Роскошная изнанка

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

Вторая половина буднего дня, но на трамвайном кругу у Белорусского вокзала толпится куча народу. Транспорт задерживается. Но вот наконец подлетел трамвай номер «пять», хлопая разболтанными дверями. Из него вывалились почти все пассажиры, и лишь один из них, – паренек в ковбойке и замасленной тужурке – остался. Он спал, сидя на сиденье. Вагоновожатая, увидев его в зеркале, самолично паренька растолкала:

– Молодой человек, просыпайтесь. Конечная.

Тот встрепенулся, открыл сине-красные глазки, дыхнул перегаром, но тут же деликатно прикрылся ладошкой:

– А? Эта… схожу, да. Спасибочки.

Он вышел из вагона, ошалело огляделся, повернулся и возмутился:

– Это чего, опять?!

Вагоновожатая хихикнула:

– И опять, и снова.

– Белорусский вокзал?!

Вожатая посоветовала:

– Пить надо меньше. А то так и будешь кругами кататься, – после чего с лязгом захлопнула двери и умчалась.

Паренек попереживал, но быстро утешился, заметив воспаленными глазами единственно нужную ему в настоящий момент желтую цистерну с раком на борту. Уже знакомая ему продавщица встретила паренька как родного:

– Что, снова проехал?

– А они кругами ходят, – пояснил клиент и, купив кружку, припал к ней. Осушив кружку пива, он икнул, поблагодарил, протянув пустую посуду, попросил в нее же налить водички.

– Водичка водопроводная, – заботливо предупредила продавщица, – не пронесет с непривычки?

– Не-а.

– Тогда сколько угодно, для доброго человека воды не жалко. Только вот что: во-он тот кирпичик мне под прицеп подложи.

Паренек пошел за стройматериалом. Народ, толпящийся у цистерны и только подтягивающийся к ней, заволновался. Какой-то склочник заявил, что как-то шибко быстро заканчивается пиво. Продавщица отбрила:

– Так неразбавленное! И активно потребляете.

Народ почему-то начал ругаться на паренька, точно активно потреблял он один. Желчного вида интеллигент, в очках, с «Роман-газетой» под мышкой, кротко, но весьма отчетливо вякал о понаехавших в резиновую столицу.

Паренек не обращал внимания на несправедливую критику, он трудился на общее благо. Кирпичик подложен, бочка накренилась в сторону крана, пивной источник забил вновь. А помощнику по его просьбе налили воды до краев.

Отойдя в сторонку, парень по чуть-чуть, бережно наливал воду в ладонь, как в ковшик, ополаскивал осунувшуюся физиономию, пальцами промокал сперва один глаз, потом второй, а остаток с удовольствием вылил на голову, сперва взлохматил вихры, потом пригладил. Опустевшую кружку с поклоном вернул хозяйке.

Та по-матерински укорила:

– Миленький, получка – святое дело, но и до дома довезти надо что-то.

– Довезу, – торжественно пообещал юнец-забулдыга, – в этот раз точно.

И влез в «пятый» трамвай вместе со всеми, отвоевал кусок поручня, вцепился в него.

Трамвай, дребезжа, помчался по маршруту, на каждой остановке все больше и больше заполняясь пассажирами. Много было желающих проехаться именно на «пятерке», поскольку маршрут длинный, удобный, а контролеров на нем почти никогда не бывает.

По причине большого количества пассажиров в вагоне было душно. И эта поездка не задалась с самого начала: какой-то желчной гражданке отдавили ногу, она устроила скандал на Лесной, сошла почти тотчас на Палихе, а пассажиры продолжали переругиваться. Уши вяли, хотелось поскорей доехать до нужного места. Однако процесс доставки трудящихся к дому отличался регулярностью и цикличностью – как только сходили одни, тотчас в трамвай набивались другие, и склока вновь начиналась, передаваясь, как зараза, по цепочке.

Паренек (опытный путешественник) уже не пытался занять сидячее место, хотя очень этого хотелось. Он порядком утомился, к тому же было душно, а от того, что трамвай подпрыгивал на рельсах, сильно укачивало. Так что как только миновали ВДНХ и стало немного посвободнее, парень все-таки сел на сиденье, горячее от ерзанья предыдущих многочисленных тылов.

Счастье было кратким. Как только он на мгновение смежил веки, сварливый, порядком прокуренный голосок потребовал:

– Мальчик, а мальчик! Уступи место будущей матери!

Трамвай битком набит, и многие сидели, но почему-то весь вагон понял, к кому обращаются. На трамвайной «камчатке», где находилась развеселая компания, возвращаясь с ночной смены, заржали.

Паренек поднялся, на его место плюхнулась разбитная девица, нарядная, губы подкрашены. Никаких признаков интересного положения у нее не наблюдалось. Угрюмый работяга, который устроился на соседнем сиденье, у окна, откровенно наплевав на женщин, детей и стариков, приоткрыл глаз и проворчал:

– И че прыгать? От тебя, штоль, чижелая? Да и врет ведь небось.

– Нет, не от меня, – признался парень и добавил как бы в раздумьях: – Так кто ее знает? Может, месяц беременная, а может, час.

«Камчатка» снова грохнула и вернулась к прерванному занятию, переливая жидкость из фанфуриков в глотки. «Беременная» высокомерно осведомилась:

– Умный какой. Лимита́[1] небось?

Паренек, обалдев от такой наглости, не нашелся, что сказать в ответ. Нахалка, приняв это за свою победу, фыркнула:

– И без подзорной трубы видать, – и хотела еще что-то добавить, вряд ли приятное. Однако работяга – любитель правды приструнил:

– Задницу дали умостить – вот и захлопнись, – и, подумав, добавил несколько нецензурных слов.

Девица возмущенно замолчала, хмыкнула и отвернулась. Непрошеный заступник позвал:

– Слышь, остряк, садись.

– Да куда мне, – начал было паренек, но работяга настаивал:

– А я говорю – сядь. Все равно выхожу.

И, чтобы никто из желающих не поспел втиснуться на вакантное место, дернул парня за рукав тужурки, выдернул из толчеи, как репку, усадил на свое место. Трамвай дернулся, паренек неловко проехался кормой по желчному пассажиру – тому самому, с «Роман-газетой». Тот крякнул, глянул поверх дымчатых стеклышек, но на этот раз ничего не вякнул. Или побоялся, или просто смирился. Его многие пихали, поскольку он сидел в аккурат около выхода, где толчея неимоверная.

Динамик гундосо пробубнил:

– Платформа «Северянин». Не держите двери.

Снова набилось народу, как в бочку селедок.

Паренек пытался задремать. Однако наглая «беременная» вышла, чтобы после своей «смены» упылить к себе в Мытищи, а на ее место плюхнулась такая толстенная гражданка, что соседа вжало в стенку, глаза полезли на лоб и сами по себе распахнулись.

Вытаращенные, они рыскали вокруг, и сами собой уставились на пригожую черноглазую девицу в ситцевом платьице, в платочке и с косой. Сплющенная в неудобной позе, она застряла между полом и потолком, обеими руками цепляясь за свой баул. Девицу надо было немедленно спасать, но паренек понимал, что если он сейчас встанет, то толстуха немедленно наплывет на его место, у окна, а кто-то из стоящих немедленно плюхнется на освободившийся край сиденья. Поэтому, рассчитав высоту подъема зада, чтобы не считалось за потерю места, ухватил и дернул девицу за ситчик:

– Гражданочка, можно вас?

Та нервно вякнула:

– Не замай!

Паренек намерения усадить ее не оставил, ухватил, за что получилось, и подтащил к себе. Девушка была пухленькая, но прорезала толпу пассажиров не хуже носа ледокола. Ловкий юный пассажир сделал то, что никакому Цезарю в московском трамвае не удалось бы: одновременно поднялся, подтянул и усадил на свое освободившееся место девицу.

Она лопотала что-то в благодарность и все пыталась пристроить на коленки баул. Еще одна ее сумочка, поменьше, застряла где-то на полпути, среди народа, но была выужена и пристроена на коленки. Граждане, потревоженные спасательной операцией, ругались. Гражданин с «Роман-газетой», которому снова досталось багажом по морде, скрежетал зубными протезами.

Скромный паренек скрылся в толпе, точно луна в туче.

Приближалась конечная. До нее были остановки «Поликлиника» (с уточнением «Женская консультация») и «Кирпичный завод», так что сошло порядочно народу обоего полу. Вагон внезапно опустел. Осталось с пяток персон, интеллигент с «Роман-газетой» и черненькая в ситчике.

Динамик прокашлял:

– «Полярная, тридцать один». Конечная.

Трамвай шикарным виражом развернулся на кругу, встал и распахнул двери.

Паренек, который на этот раз не спал, поспешил к выходу. Вроде бы спешил он и все-таки, оказавшись на тротуаре, не побежал по своим делам, а стоял, как бы ожидая чего-то. Черненькая девица, приняв это на свой счет, вздернула нос и демонстративно поплыла к другим дверям.

– Товарищи, побыстрее покидаем салон! – устало поторопила вагоновожатая.

Гражданин же с «Роман-газетой», собираясь выходить, ехидно спросил:

– Меня ждете, молодой человек?

Юный пропойца, который по-прежнему стоял на месте, переминаясь с ноги на ногу, пробормотал что-то невнятно, и тогда гражданин в шутку, но с важным видом протянул ему руку.

А паренек принял ее со всей почтительностью. Однако потом перехватил за запястье, стащил пассажира с лестницы и заломил ему руку за спину. От неожиданности гражданин вдруг закричал басом. Нахал, еще круче подкрутив конечность, свистнул попутчикам, которые стояли и ничего не понимали:

– Граждане, будьте свидетелями.

– А чего? – спросил один.

– Это карманник.

– О как, – сказал другой и похлопал себя по груди, третий тоже проверил, все ли на месте.

Паренек позвал и черненькую, которая тоже стояла, хлопая глазами:

– Гражданочка, не стесняйтесь, идите к нам поближе.

Она спросила с глупой опаской:

– К вам – это куда? Зачем еще?

– Затем. Насчет баула не знаю, а сумчонку свою проверьте, да уж и часики заодно.

Девушка глянула на пустое запястье, взвизгнула. Осмотрев маленькую сумочку, опять взвизгнула. Гражданин уже молча, но отчаянно вырывался. Вагоновожатая, выглянув из кабины, спросила:

– Граждане, что за кавардак?

– Все в порядочке, – успокоил ее паренек, – а между прочим, в какой стороне у вас сто пятое отделение?

Вагоновожатая, смерив его взглядом, почему-то осталась довольна результатами осмотра и махнула рукой:

– Туда ступайте. Между башнями тропинка, и в середине квартала будет отделение.

Трамвай, дребезжа металлическими внутренностями, уехал.

Паренек, удерживая гражданина в неудобной для того позе, умудрился галантно отобрать у девицы ее баул и закинуть себе на плечо.

Двинулись. Гражданка налегке то и дело забегала вперед, чуть не прыгая козой, радуясь:

– Надо же, сто пятое!

Парень вежливо поинтересовался:

– С чего восторги? Старое знакомое?

– Мне ж туда, туда ж надо же! – куковала она. – Пойдемте, пойдемте, а то вдруг закроются.

Глава 2

Всем кагалом они завалились в отделение. Дежурный, подняв голову, глянул из-за своей конторки, спросил, что гражданам требуется. Паренек скинул баул с плеча, как пропуск «предъявил» присмиревшего гражданина, чуть подтолкнув вперед.

– Ваш пассажир?

Дежурный пригляделся, подтвердил:

– Наш. А ты кто такой?

Паренек представился:

– Сержант Денискин, Талдомский район.

– Принято, – кивнул дежурный и спросил уже у задержанного:

– Неужели с поличным вас взяли, Аркадий Иванович?

Денискин ответил за него:

– У него полны карманы чужого добра. Кошелек и часы этой вот гражданки, – он указал на девицу, – точно есть.

Упомянутая гражданка, зачем-то распялив пальцами порез на сумке, сказала:

– Во.

Сержант пояснил:

– Он с самого Белорусского вокзала щипал по-стахановски. Два рейса с перерывами.

– Ты, сучонок, на спине висел. Ловко, – похвалил гражданин, оказавшийся негодяем. И выругался.

Дежурный, что-то записывая, отметил:

– Так, ну за ругань мелкую хулиганку уже имеете, а там и разберемся. Граждане! Всех попрошу в приемную.

Прошли, куда было указано. Вскоре появились еще двое деловитых товарища, взяв по стулу, уселись к стеночке. Еще чуть погодя подоспел довольно тучный человек в обычном костюме, невысокий, лет сорока, с профессорскими залысинами, с усталыми добрыми глазами. Похож то ли на какого-то популярного актера, то ли на доброго доктора. Сходство усилилось, когда он заботливо спросил у задержанного:

– Как поживали вы все это время, Аркадий Иванович?

Тот с достоинством отозвался:

– Благодарю, вполне, вполне. Мое почтение Юрию Васильевичу.

Юрий Васильевич представился тем, кто его не знал:

– Капитан Яковлев. Вы, молодой человек, можете его уже отпустить.

– Слушаюсь. – Денискин, освободив запястье Аркадия Ивановича (тот немедленно начал потирать его и морщиться), вынул из внутреннего кармана удостоверение.

– А, так вы и есть Денискин от Подшивалова.

– Так точно. Командирован к вам на две недели.

– Как же, помню. Что, решили сразу приступить, не отмечаясь о прибытии?

– Неловко было в гости с пустыми руками.

– Похвально. Что ж, граждане, приступим.

После всех превентивных формальностей принялись разгружать карманы уважаемого Аркадия Ивановича. Помимо «Роман-газеты» и нескольких мелочей, в них имели место: часы карманные «Тиссо», наручные «Полет», женские «Чайка» с красивыми керамическими вставками, ручка импортная «Паркер», простой потертый бумажник, непростое кожаное портмоне с тисненой надписью «Sigulda», единый проездной билет на текущий месяц…

– Пока все понятно, но к чему проездной? – спросил Яковлев.

– Надо, – высокомерно пояснил Аркадий Иванович, но все-таки снизошел и признался: – По ошибке взял. Твердая обложка, кожаная, не понял на ощупь, что такое.

Разгрузка продолжалась. Черненькая, которая до того радовалась своим часам, увидев кошелек, зашлась от восторга и чуть не захлопала в ладошки:

– Кошелечек мой, мой!

Капитан, пододвинув к себе этот вязаный мешочек, расшитый блестящими бусинами, строго спросил:

– Точно ли ваш?

– Мой!

– Проверим. Сколько денег у вас там было?

Девчонка с готовностью, как на уроке, отрапортовала:

– Тридцать пять рублей пятьдесят две копейки!

– Уверены?

– Да! Две красненькие, четвертак, две монетки по двадцать копеек…

Денискин, кашлянув, подтвердил:

– Гражданкин кошелек, товарищ капитан. Я сам видел.

Аркадий Иванович брезгливо бросил:

– Видел он, свидетель собачий. Ничего, выдаст вам прокурор по шапке.

– Вы за нас-то не беспокойтесь, – утешил Яковлев, – управимся.

Еще где-то с полчаса оформляли, осматривали, изымали, записывали, потом свидетели и понятые разошлись. Далее гражданин карманник отправился в камеру до прибытия конвойных.

Капитан Яковлев вернулся к дежурному, распорядился проверить сводки по отделениям, чьи земли идут вдоль маршрута «пятерки».

Денискин с потерпевшей остались в приемной. Сидели чинно, он – у одной стенки, гражданка – у другой. Сержант, получив возможность рассмотреть ее как следует, окончательно убедился, что первое впечатление не обмануло. Девчонка в самый раз: невысокая, крепко сбитая, немосковская, темная коса вокруг головы, кожа тоже не городская, белая с румянцем, глаза черные, круглые, чуть навыкате, смышленые, хоть и беспокойные. Учитывая обстановку – ничего удивительного.

Денискин обдумывал, как бы начать разговор, чтобы не показаться хамом и дураком, но вернулся капитан Яковлев. Он пожал руку, похлопал по плечу и официально поблагодарил за отличную службу.

– Рад стараться!

Капитан вежливо восхитился:

– То есть это вы еще и не старались? Хотя конечно. Мы вас на две недели выписали, а вы в первый же день управились.

– Повезло, – изображая смущение, заявил Денискин, примечая, что девчонка прислушивается так, что чуть ушами не прядает.

Яковлев, как по заказу, продолжал расхваливать:

– Не скажите, просто так никогда не везет. Значит, проработали легенду, вжились. Аркадий Иванович не заметил слежки, а ведь опытный ворюга.

Пришла пора закруглять обмен любезностями, капитан протянул руку за бумагами, чтобы отметить командировку да выпроводить с миром. Однако позабытая потерпевшая вклинилась в разговор:

– Товарищи, я очень извиняюсь, товарищи.

Капитан спросил:

– Да, гражданка Джумайло? Деньги – вещи получили, заявление написали. Еще что-то?

Названная гражданка Джумайло, Наталья Кузьминична, восемнадцать лет, место прописки: Ставропольский край, город Георгиевск, улица Красных Партизан и прочая-прочая, выпалила:

– А вот еще.

– Излагайте.

– Еще заявление надо подать.

– О чем?

– Моя сестра у вас пропала.

– Где это – у нас? Поточнее, пожалуйста.

– Она к вам переехала и пропала.

– Рассказывайте все по порядку, а то пока непонятно.

Денискин снова сел на стул, справедливо полагая, что раз не приказали выметаться, то можно и посидеть. Тем более что интересно послушать, что стряслось, вот только спать ужас как хотелось. Он зевнул с закрытым ртом, товарищ Джумайло немедленно проворчала:

– И чего рожи корчить? Ничего ж смешного.

– Я не нарочно. Устал, – покаялся Денискин.

Яковлев распорядился:

– Не отвлекайтесь, гражданка. Слушаю.

Наталья Кузьминична принялась излагать свою беду. Оказывается, что она специально прибыла в Москву, взяв за свой счет две недели отпуска, искать старшую сестру. Та вот уже три года как жила в столице, трудилась сначала на стройке, потом «вроде бы» трудилась в Светловской библиотеке, что на Большой Садовой.

– То есть как это «вроде бы», что это означает? – спросил капитан.

Наталья объяснила:

– Потому что я была сегодня там, у заведующей. Говорят: будем увольнять за прогул.

– Неужели прогуливает?

– Не появляется на службе уже две недели.

Товарищ Джумайло смолкла, то ли не зная, что дальше говорить, то ли собираясь со скудными мыслями. Капитан позвал:

– Наталья Кузьминична.

Та очнулась.

– Да я просто пытаюсь ничего не пропустить, – заявила она, потом полезла в маленькую сумку, пошарив, достала какую-то открытку.

– Вот открытка пришла, я ей ко дню рождения отправляла.

– А когда у нее день рождения? – спросил капитан, рассматривая кусочек картона, на котором были изображены веселые заяц с белкой и проставлен штамп о возвращении открытки за истечением срока хранения.

– Двенадцатого марта. А вот потом еще и телеграмму отбила, – Наталья достала и показала квитанцию, – и тоже не вручили.

– Большая Грузинская, тринадцать, дробь два.

– Да, это ее адрес был.

– И вы там побывали?

– Побывала, знамо дело. Иначе как бы я сюда попала? Соседка и сказала, что нету Маргариты, давно переехала куда-то в Медведково. Я наведалась к участковому, тот сначала ни в какую, но когда расплакалась, дал адрес: проезд Шокальского, дом двадцать три, квартира восемь.

– Хорошо. И там вы были?

– Я как раз и ехала, а вот к вам попала.

– Тогда надо сходить, – Яковлев глянул на часы. – Только мне необходимо поприсутствовать тут. Ну ничего, сейчас отыщем вам участкового. То есть попробуем.

Дежурный на вопрос о том, где Заверин, сообщил:

– На поквартирном обходе.

– На поквартирном? – уточнил Яковлев, щелкнув себя по горлу.

– Обходе, – подтвердил дежурный.

– И уже с утра?

Дежурный развел руками: мол, что делать, раз служба такая.

Денискин, откашлявшись, сказал:

– Я, товарищ капитан, сходить могу.

– А между прочим, неплохая идея, – одобрил Яковлев, – я вас сейчас сориентирую, дам указания. Наталья Кузьминична, пока подождите на свежем воздухе, соберитесь с мыслями.

Он подождал, видя, что товарищ Джумайло никуда не идет, а переминается с ноги на ногу со своим баулом. Дежурный смекнул, пришел на помощь:

– Гражданочка, багаж можете сюда ко мне занести.

Та обрадовалась:

– Посторожите? Вот спасибочки.

Пристроила баул за конторку дежурного и наконец ушла. Яковлев, стерев с лица добрые улыбочки, быстро, привычно, по-военному чертил на клочке бумаги схему, говорил сухо, без тени заботливости и сопливостей:

– Нюни не распускать, слезы утирать, но никаких обещаний. Ваша задача: явиться на место, опросить соседей…

– А они будут дома? Рабочее ж время.

– Изыщите. Опросите. Выясните, как давно видели. Если видели больше недели назад, то звоните сюда, пришлем слесаря, при понятых и участковом вскроете дверь. При любом повороте… любом, вы меня поняли?

– Так точно.

– …Звонить только сюда.

– Есть.

– Выполнять.

Яковлев обратился к дежурному:

– На всякий случай сразу найдите слесаря, пусть будет готов явиться по адресу: Шокальского, двадцать три.

– Сейчас поищем, конечно, только они после майских, – засомневался дежурный, снимая трубку.

Денискин снова вызвался:

– Если инструмент имеется, то я и сам справлюсь.

Дежурный, все еще держа у уха трубку, уточнил:

– Инструмент изыщем, а что, умеешь?

– Я слесарь шестого разряда.

– На все руки дока, удачно. Выдайте, – распорядился Яковлев. – Но все равно нужен участковый.

– Заверин должен быть в тех краях, – доложил дежурный.

– Как бы им не разминуться.

Дежурный глянул на часы:

– Девять сорок, – он, выйдя из-за своей конторки, выставил под ноги Денискину ящик с инструментом, а в нагрудный карман тужурки сунул плоскую бутылочку из-под коньяка с налитой в нее коричневой жидкостью. Чуть отойдя, дежурный окинул опытным взглядом, одобрительно кивнул:

– С таким скарбом он их сам остановит.

– Изобретательно, – похвалил Яковлев, – отправляйтесь, сержант.

Денискин взял ящик, схему и вышел на улицу. Гражданка Джумайло неумело делала вид, что просто так прохаживается, хотя видно было, что пятки у нее пригорают.

Глава 3

До дома двадцать три по проезду Шокальского оказалось недалеко, если знать, куда идти. Чужому было бы тут непросто сориентироваться, поскольку все дома одинаковые – пятиэтажки и одноподъездные девятиэтажки, и не на всех номера.

Миновали полтора квартала, перешли сквер, и гражданка Джумайло успела порядком утомить Денискина. То вновь и вновь спрашивала, точно ли он слесарь, и приходилось заверять, что пусть оставит всякие сомнения, мол, так и есть. То снова заводила шарманку:

– На вас глядя, не подумаешь, что вы милиционер. Вылитый пьянчуга.

– На то и расчет.

– Милиционеры, получается, не всегда в форме ходят. А у нас всегда.

«Это у нее нервное», – сказал себе сержант и терпеливо объяснял:

– Если на задании, то надо без формы. И не только в Москве, у нас тоже не всегда ходят, как надо.

– А вы что, не из Москвы?

– Я с неподалеку.

– Вот это жалко.

– Чего так жалко? Фамилию поменять, или московская прописка нужна?

Наталья Кузьминична огрызнулась:

– Больно надо! – но оказалась из отходчивых и тотчас принялась спрашивать: – Слушайте, а ведь часто так бывает, что люди из Москвы в другое место съезжают? Да?

– Да.

– У нас не так, у нас всю жизнь на одном месте сидят.

– Ну а тут так. Что-то не устраивает – нашел другое место, и очень просто.

– Но ведь сестра не увольнялась.

– Она могла в отпуск податься.

– Тогда бы заведующая сказала.

– А она за свой счет, – импровизировал на ходу Денискин, – библиотекари, им часто за свой счет дают путевки разного рода от профкомов, они и ездят по морям, продышаться от пыли. Вот подвернулась возможность – она и поехала… Вдруг…

Он понятия не имел, так это или нет, просто болтал, что на ум приходило, надеясь, что при постоянной беседе не заснет на ходу. Все-таки сегодня он поднялся около трех утра, и все время на ногах, в сидячем положении провел от силы минут тридцать и весьма утомился.

– Но на работе-то все равно должны знать, что она в отпуске! – приставала Наталья Кузьминична.

– Заведующая могла сама забыть, что подписывала, или в кадрах что напутали, – да, воображение уже пробуксовывало, но Денискин еще крепился, – чего переживать? Могут быть и личные дела.

– Вот тут нет, – оборвала девица уверенно и твердо, – она не такая! Она ответственная! Она мне всю жизнь за мать была.

– А мать-то куда делась?

– Не ваше дело… Умерла.

– А-а.

– Вот как умерла, Малка от детдома пряталась и меня прятала, а ей всего-то тринадцать было, вот она какая.

– Кто прятала от детдома?

– Малка, – нетерпеливо повторила она, – Маргарита. Сестра.

– Почему Малка-то?

Наталья рассердилась:

– Марка! То есть Малка, я малюкашкой «р» не выговаривала.

– Понял теперь. И отца у вас нет?

– Нет.

– И у меня нет.

Ей была неинтересна эта информация, и она пропустила ее мимо ушей, продолжая говорить:

– Она всегда со мной возилась, и, даже когда сюда переехала, присылала деньги, и вот, – вздернув руку, она указала на украденные было, но возвращенные часы, – это вам не абы что, это «Чайка» с финифтью и позолотой! Семнадцать камней! Это она мне в честь окончания школы купила.

– То есть вы недавно виделись?

– Она мне посылку прислала!

– Ну ладно. Кто ж такие ценные вещи почтой отправляет?

– А вот так! – торжествующе провозгласила девчонка. – Милиционер, а не знаешь! Упаковала в тряпки, запихала в резиновые опорки – так и прислала, никто и не прочухал.

– Ловко, – одобрил Андрюха, – но, если она так с вами носилась, чего ж уехала, вас оставила?

– А куда меня, в коммуналку, на девять метров?! Она писала, что как обживется…

Наталья Кузьминична продолжала лопотать и возмущаться, Денискин начал смекать, что не совсем идеальная девчина ему попалась, и очень жаль. Тут как раз кстати в промежутке между двумя пятиэтажками, на торце одной из которых было выведено жирно-черным «И. МАР ДУРА» показался милиционер с папкой.

Что-то подсказывало, что это и есть искомый участковый. Он взял курс прямо на них, преградил путь, небрежно козырнув, представился:

– Участковый уполномоченный лейтенант Заверин. Проверка документов.

Денискин представился, предъявил удостоверение. Лейтенант то ли разочаровался, то ли успокоился:

– А, коллега. И куда с таким багажом?

Вместо сержанта ответила Наталья Кузьминична, вываливая свои беды, жалобы, опасения. Участковый слушал внимательно, потом, вынув из Денискинского кармана бутылочку, отвинтил крышку, понюхал, завинтил и без интереса вернул на место. Потом спросил, рассматривая девчонку с любопытством и недоверием:

– И что же вы, в самом деле родные сестры?

Наталье Кузьминичне вопрос не понравился, она вынула паспорт. Участковый, явно дойдя до фамилии, невоспитанно хрюкнул, но вслух лишь спросил:

– Еще какие-то документы при себе имеются?

Та, уперев ручку в бок – точь-в-точь баба на чайник, – с вызовом осведомилась:

– Какие еще?

– Метрика, свидетельство о рождении.

– Паспорта хватит!

– С меня-то хватит, – покладисто подтвердил участковый, – я насчет других не знаю. У сестры другая фамилия, Демидова.

Наталья переполошилась:

– Как – Демидова?! Почему – Демидова?!

– По мужу Демидова. Бывает такое у взрослых людей.

Наталья Кузьминична начала было свое кудахтанье с объяснениями, по каким причинам никак невозможно, чтобы старшие ответственные сестрицы выходили замуж, не сообщив младшим. И уже чуть не со слезами.

Денискин, вспомнив предписание руководства вытирать девушке слезы, потянулся за платком (он был крайне нечист, можно стоймя ставить), но тут участковый от всей души зевнул, обратился к сержанту:

– Денис, дай-ка еще раз глянуть.

Тот протянул удостоверение:

– Только я Андрей, не Денис.

Участковый вчитался:

– А, точно. Поселок Торфоразработка, Талдом… о, это помню, болота, клюква и рыба. Ну пошли, глянем, что да как. Инструмент я вижу, а слесарь где?

– Я и слесарь.

– О, это правильно, – одобрил Заверин, – грамотно сориентировался. Кусок хлеба всегда будешь иметь…

И далее уже без слов махнул рукой: пошли, мол, и сам пошагал впереди. Денискин шел следом, за ним семенила Наталья.

Сержант про себя ржал гиеной. Он-то считал себя человеком бывалым и опытным, а вот с чего-то взял, что в Москве участковые – сплошь капитаны, самбисты и снайперы. Такие, что раз глянут на бумажку или человека – и готово дело, можно подшивать обоих.

Впереди чешет участковый – долговязый рыжеватый хмырь, ботинки пыльные, рубашка пусть и стиранная, но не глаженная, брюки тоже утюга не нюхали – так, переспали в них раз и на этом успокоились. Весь порядком расхристанный, идет, как дурная лодка, с креном. Глаза под припухшими веками сонные, треугольниками, смотрят в сторону, нос длинный, сломанный, глядит в другую. В целом физиономия приятная, но тоже какая-то скошенная, и по ряду признаков можно безошибочно диагностировать: накануне товарищ участковый плотно и весело поужинал, употребляя напитки. Пожалуй, что и позавчера, и третьего дня тоже. Потому-то теперь с нетерпением ждет одиннадцати часов, когда спиртное начнут продавать.

Подошли к одноподъездной девятиэтажке.

Заверин, уцепившись за ребро двери (ручки не было), отворил дверь. В подъезде густо пахло кошками, кислой капустой, сыростью и черт-те чем. Одна-единственная лампочка светила тускло, то ли вот-вот перегорит, то ли из-за пыльной паутины, опутавшей ее.

Лестницу последний раз мыли… да, пожалуй, никогда. Лифт имел место быть, это верно, и даже работал, но так по-волчьи завывал в своей клетке, что входить в него не хотелось.

Наталья, еще менее привычная к городским обстоятельствам, глядела на этот механизм с понятной опаской. Заверин утешил:

– Вы чего? Не переживайте, нам на второй этаж. Ножками, граждане, ножками.

Поднялись. Участковый, как добрую знакомую, представил им самую красивую дверь на площадке:

– Вот и квартира вашей сестрицы.

Наталья оценила богатый темно-вишневый, без единого пореза, дерматин, золотые гвоздики да проволочки:

– Ничего себе, – и собралась было стукнуть, но Заверин остановил ее лапку:

– Тут звонок есть, – и надавил мосластым пальцем на искусно скрытую и не сразу видную кнопку.

Из-за двери отозвался чудо-звонок, младший брат курантов на Спасской башне.

Не открыли, шагов слышно не было. Участковый, сняв фуражку, приложил ухо к замочной скважине. Потом, построив щитки из ладоней, заглянул в окошечко на металлическом щите, закрывающем счетчики, констатировал:

– Крутится. Странно.

Почесав встрепанный затылок, он позвонил в квартиру рядом.

Тут тоже дверь была неплоха, пусть дерматин более обшарпанный, зато глазок как оптический прицел имелся и отделан какими-то якобы коваными завитушками.

Заверин, хулигански закрыв глазок ладонью, все давил на кнопку – раз, второй, третий. Было слышно, как внутри кто-то шаркает, но не открывали, лишь скрипнула шторка, прикрывающая глазок. За дверью сопели, но все равно таились и хранили молчание. Тогда участковый пнул дверь – лишь тогда из-за нее возмущенно завопили:

– Прекратите безобразие! Милиция!

Заверин снова пнул и, не повышая голоса, приказал:

– Будет дурака валять. Открывайте. Участковый.

За дверью оказалась ядовитая тетка, явно предпенсионного возраста. Волосы густо подкрашены штемпельной краской, ядовито-красные поджатые губы, очки – и те не как у нормальных людей, а очень узкие. У Андрюхи по хребту мороз прошел, а бывалый Заверин поприветствовал эту женщину самым светским образом:

– Первый шаг сделан. Поздравляю. Катим дальше. Евгения Ивановна, покличьте вашего сожителя.

– Супруга, – сварливо поправила тетка.

– О как, – вежливо удивился он, – неужто уже и штамп в паспорте появился?

– Не ваше дело! Все вы с вашими условностями…

– Зовите, зовите, поживее. А ведь сейчас сам войду, наслежу вам на коврах.

Вдруг в глубине квартиры запели что-то грузинское, цветистыми переливистыми руладами, потом показался и сам певец:

– Вот совершенно незачем, я уже сам практически пришел.

Великолепный красавец, высокий, грудь колесом, сияющий, склонил причесанную голову, охваченную сеточкой:

– Олегу Владимировичу…

Заверин поприветствовал, склонив свою голову, похожую на встрепанную щетку:

– Альберту Михайловичу.

– Могу быть полезен?

– Еще как. Для начала сообщите, почему не на работе. Хвораем?

Тот с сокрушенным видом покивал:

– Еще как! Человек я южный и по этой причине ужасно метеочувствительный. Вот тут, – он указал на спину, – мигрени, здесь, – указал на голову, – люмбаго[2]. В общем, выдали больничный, вот, извольте видеть, – он зашарил по карманам своего шикарного бархатного халата, но ничего не нашел. – Ах, в другом халате.

– Об этом после потолкуем, – пообещал участковый, – а теперь о другом. Соседку давно видели?

– Вот эту? – Альберт махнул рукой куда-то вдаль, но ехидный Заверин похлопал по красному дерматину:

– Эту, эту.

Евгения немедленно полыхнула:

– Что за вопросы?! Почему вы спрашиваете? Откуда приличным людям знать такие подробности об этой… этой!

– Жанночка, стоит ли при посторонних, да культурным людям, – начал было Альберт, но она шикнула на него.

Намечалась перепалка, но Заверин предписал закончить базар и отвечать на вопрос. Альберт признал, что да, видел довольно давно:

– Только я не отслеживал. По-моему… да, в апреле. Это когда ты, Жанночка, ездила в командировку, а потом внезапно вернулась.

Та возмутилась:

– Альберт, при посторонних!

– Да, вы лучше уж после, – попросил Заверин. – Так что с датами, назовете?

Евгения, она же Жанна, нервно заявила:

– Да не помню я! И к чему это все, там и сейчас определенно кто-то есть, – она подняла артритный палец, весь в кольцах для камуфляжа, – вот-вот, сами слушайте. Бубнение постоянное за стенкой, песни и гогот. И ночи напролет, так и запишите!

– Разберемся. Попрошу выступить понятыми.

– Что, больше некого дернуть? – начала было тетка, но Заверин оборвал ее:

– Из лиц свободной профессии, которые не на работе, под руками только вы. Выполняйте гражданский долг. Сейчас мы в вашем присутствии вскроем дверь.

Евгения-Жанна ужаснулась, но уже по иному поводу:

– Ломать! Ужас! Такая замечательная дверь… то есть что случилось?

– Ничего, – успокоил Заверин, – просто приехала сестра гражданки Демидовой, а ключи позабыла. Приступайте.

Андрюха скинул тужурку, засек время и принялся за дело. Устройство оказалось непростое, но Денискин со времен пребывания в детском доме мастерски уделывал все замки, от простых крючков до сувальдных, повышенной секретности. «Пять пятнадцать, неплохо», – погордился он, но доложил официально:

– Готово.

Правда глянул на гражданку Джумайло, и стало не по себе. Девчонка стояла белым-бела, куда белей стены, и не замечала, как громко хрустит пальцами. Заверин, достав свой платок, тоже условно чистый, обернул им ручку двери, приоткрыл, прислушался. Никто не орал «Милиция!», не выбегал навстречу с руганью и вопросами – кто-то продолжал спокойно, негромко беседовать в глубине квартиры на два голоса.

Пока все толклись на лестничной клетке, участковый, безжалостно попирая ботинками бежевую толстую дорожку, прошел в коридор, заглянул в комнату. Вернувшись, прошел на кухню, по дороге сунул длинный нос в еще одну дверь – должно быть, санузел. Сообщил:

– Никого нет.

– Мне можно зайти? – тоненько спросила Наталья.

– Отчего нет?.. Руками только ничего не трогайте.

Глава 4

Заверин разрешил только девчонке, но зашли все. Лишь Денискин замешкался в коридоре, но не потому, что самый дисциплинированный, просто снимал грязные ботинки. Неловко было в них топтаться, к тому же спешить пока незачем: запахов, которые обязательно сопровождают вскрытие помещения с трупом, не ощущалось. Напротив, пахло приятно, какими-то духами и лишь едва – табаком.

И вообще, пока все было чисто и уютно. Приходило на ум старомодное, но очень подходящее слово «гнездо». Даже стены были нарядные, вроде бы красный кирпич, а надавишь пальцем (Денискин проверил) – сплошная мягкость. И полумрак, несмотря на то что день. Заверин кликнул:

– Денис… тьфу, Андрей, ты там?

Сержант вошел в комнату:

– Здесь я.

Оказалось, что бормотал и хохотал в квартире телевизор, большой «Грюндиг». Участковый обратной стороной ладони потрогал корпус, кожух, прикрывающий тыл чудо-техники. Альберт восхищался:

– Во техника, а? Сколько ж он работал?

– Сутки напролет, – вставила Евгения-Жанна.

– Не час и не два точно, – подтвердил Заверин, – и хоть бы хны.

– Надо же, пульт, – восхитился Альберт и потянулся к черной продолговатой штуке, лежащей тут же, у экрана, однако Заверин запретил:

– Я сказал: не трогать ничего.

– Так он в пакете.

– Не трогать!

Соседка все оглядывалась, видно, что завистливо, что так и тянет пощупать, поразнюхать, острый нос по всем углам посовать, но при власти было неловко, она и крепилась. Наталья Кузьминична просто озиралась, чуть слышно причитая:

– Батюшки, что же это? Это ж откуда такое все? Неужто и библиотекари тут столько получают?!

Престарелая Жанна открыла было красную пасть, но Заверин кашлянул, да так выразительно, что ею ни звука не было издано. Андрюха, остановившись на пороге комнаты, тоже любопытствовал.

Большая комната, метров двадцать. И тут шикарный ковер, ноги утопают, как в зыбучих песках, так и тянуло стащить носки, босыми настрадавшимися ногами пройти и рухнуть – ну вот на этот царь-диван.

Невиданная мебель.

Если его разложить да лечь, то вставать будет неохота до самой смерти. Кожаный, приземистый, он, как мягкая неприступная крепость, отгораживал высоченными спинками райский угол. А посреди него, как сказочное озеро, сиял овальный стол под толстым стеклом.

Стенка тоже была, зеркальный шкаф темного дерева, битком набитый добром. Помимо «Грюндига», тут имел место еще японский магнитофон с радио, на две кассеты, куча разнообразных книг и полным-полно чудес фарфорового производства – чашек, тарелок и прочего добра, расписанного грудастыми тетками и дядьками в панталонах на толстых ляжках. Над всем этим как бы парила люстра, огромная, но легкая, воздушная, вся в удивительных висюльках.

Много всякого добра и на золотистых стенах: какие-то портреты в старомодных рамах, нарисованные, и среди них Андрюха не сразу разглядел одно фото. Черно-белое, красиво снятое, точно лицо выступало из тьмы: распущенные темные волосы волнами, на белом лице – черные глаза раковинами, длинная голая шея, в руках роза. Прямо дама пик, как на картах. Только нос толстоват, выражение на лице грустное, между бровей, изогнутых луком, легла глубокая морщина, как прочерченная иглой.

«Это, должно быть, и есть Маргарита», – Андрюха покосился на Наталью Кузьминичну. И подумал о том, что родные сестры часто бывают не похожи.

Девчонка все держала руки на весу, чтобы ни за что не схватиться, и хлопала глазами. Участковый умудрялся одновременно осматривать помещение и втолковывать ей что-то самым успокаивающим образом. Соседи переминались с ноги на ногу. Наконец Альберт спросил, нельзя ли им уже идти, или еще какая-то надобность в них имеется.

– Сейчас все пойдем, – пообещал Заверин, – полсекунды.

И снова пошел рыскать, влез в санузел, покрутился на кухне. Денискин, решив не мешаться, снова вышел в коридор, рассматривая, как тут по уму все сделано. Вот, скажем, по всей небольшой стене от пола до потолка был устроен шкаф, скрывающий все, что обычно валяется под ногами в прихожих. Все аккуратно скрыто за дверьми, лишь одна ниша задернута бамбуковыми занавесками, нарезанными висюльками точно из удочек. Андрюха, бережно раздвинув шуршащую преграду, увидел в этом тайничке не меха-соболя или что там еще может позволить себе библиотекарь за зарплату, а обычные несколько мешков. Потыкав пальцем, Денискин установил, что тут гречка, соль и, пожалуй, горох. И еще один мешок, точнее, пакет, пакетище, литров на семьдесят, полиэтиленовый, до краев набитый отборной воблой. Еще был небольшой посылочный ящик, обернутый бечевкой, со сломанными сургучными нашлепками. Сдвинув фанерку, прикрывающую его сверху, Андрюха увидел какие-то крупные орехи в коричневой и морщинистой скорлупе.

Возникало уважение к хозяйке – женщина и красивая, и запасливая, и предусмотрительная. Богатство богатством, а припасы нужны.

Заверин, подойдя, спросил:

– Что интересного?

– Да так, – Андрюха посторонился, участковый, выловив из пакета одну воблу, задумчиво погнул ей голову туда-сюда, постучал о ладонь и не без сожаления положил обратно. Наталья Кузьминична, увидев ящик из-под посылки, обрадовалась ему, как родному:

– Смотрите, вот! Это моя посылка, я ей отправляла, как раз на старую квартиру. Вот и адрес: Большая Грузинская, видите?

– Видим, видим, – упокоил Денискин, – вот и зря беспокоитесь, сестра ваш подарок с собой перевезла, значит…

Что это значит, он затруднился сообразить, на помощь пришел Заверин:

– …Значит, обид на вас не имела.

– Какие обиды?! Мы в жизни не ссорились!

Тут из комнаты подала голос Евгения-Жанна. На глазах у Заверина она дисциплинированно ничего не трогала, а когда он скрылся, наверняка ощупала все, что вызывало восторг. И диван тоже, поскольку восхитилась им просто до визга, все ходила вокруг него, как коза на привязи, потом и вовсе бухнулась перед ним на коленки и зачем-то заглядывала под диван.

Альберт, присев рядом, спросил:

– Что там?

– А вон.

И Альберт полез было шарить, но Заверин тотчас очутился рядом, первым делом упрекнул:

– Просил же ничего не трогать.

И сам полез шарить под диваном, и выудил находку Жанны – крошечную, как на куклу, невиданную туфельку, бордовую, на маленьком остром каблучке, да еще с пушистым помпоном.

Участковый показал ее Наталье:

– Не знакома обувь?

– Откуда ж?

– Надо думать, что и с другими вещами помочь не сможете, – констатировал Заверин, заворачивая туфлю в газету. Потом зачем-то осмотрел ковер и приказал:

– Покидаем помещение, граждане. Товарищи соседи, позвоню от вас.

– Чего от нас? И тут телефон есть, – начала Евгения-Жанна, но участковый уточнил:

– Я не разрешения спрашиваю, а ставлю в известность, – и, смягчая тон, задушевно попросил: – Не обижайтесь, но еще ваша помощь нужна. Девушка в расстроенных чувствах, ей бы посидеть в тишине, успокоиться. Утешить ее надо, а тут мужики одни, чужие. Какие из нас утешители – грех один. Помогите, Жанночка свет-Ивановна.

И самым элегантным образом припал к ручке. Прошли в квартиру соседей, Евгения-Жанна немедленно уволокла Наталью на кухню и принялась отпаивать чаем. Альберт выставил на тумбочку телефон, Заверин принялся накручивать диск. Денискин, откашлявшись, сказал:

– Капитан Яковлев наказал в любом случае звонить в отделение.

– Да-да. Денис… тьфу, пропасть, Андрюха. Свободен. – И посетовал: – Фамилия у тебя, никак не запомнить.

– Уж какую в детдоме записали – с тем и живу.

– Да, тут уже поздно что-то менять. – Тут на том конце провода ответили, Заверин принялся докладывать обстановку. Закончив, вопросительно глянул на Андрюху: – Ты что, еще здесь?

– Да.

– Не спешишь, что ли?

– Нет.

– Тогда пошли покурим.

У подъезда участковый уселся на скамейку, похлопал по доске:

– Располагайся.

Денискин сел. Заверин глядел вопросительно, Андрюха развел руками:

– Не курю.

– Я тоже вот, почти… Бросаю.

Посидели просто так, без курева. Потом Заверин поинтересовался:

– Кто тебе эта, с косой? Наталья, что ли?

– Никто.

– А чего тебя с ней отправили? Некому было?

Андрей вкратце рассказал обо всех происшествиях с утра. Заверин слушал с интересом, на этот раз, очевидно, искренним. И, как только был упомянут карманник Аркадий Иванович, не просто с лету понял, о ком речь, но и от души восхитился:

– Выходит, грамотно выпас, если он тебя не приметил. А черноглазая тебе как бы в премию.

– Выходит, так, – улыбнулся Денискин.

Прозвучал небрежный вопрос:

– Она откуда взялась, не знаешь?

– С Большой Грузинской, – тут сержант начал подозревать, что во время их первой встречи, когда прозвучала вся эта история, участковый еще спал. И потому просто терпеливо повторил рассказ Натальи.

– Вот, точно, она ж рассказывала, – припомнил Заверин. Помолчав, по-прежнему равнодушно спросил: – Что с замком, на твой взгляд? Что можешь сказать?

– Целый, не взломанный, если и открывался-закрывался, то подходящим ключом, который шел именно к нему. Это не подбор, не отмычка.

– Уверен?

– Чтобы быть уверенным, надо экспертизу проводить, – заметил Денискин, – под микроскопом смотреть. На мой невооруженный взгляд – лишних следов нет.

После некоторого перерыва теперь Андрюха решил кое-что выяснить:

– Вы, надо понимать, хозяйку квартиры хорошо знаете.

Заверин поморщился, как от стрельбы в зубе:

– Не выкай, не в школе. – Потом вроде бы ответил, вроде бы нет: – Как же, мой участок. Должен всех знать.

Тут он смолк, поскольку из подъезда высунул выдающийся нос Альберт, имея при себе небольшой красивый термос.

– Не помешаю?

Заверин в своей двусмысленной манере отозвался:

– Чего ж нет?

– Чайку, – решил Альберт, мельком глянул на свои окна, открыл термос и плеснул в крышечку, и был это явно не чай.

Заверин, вздохнув, выпил. Альберт, наливая еще, спросил:

– Молодой человек?

– Молодому человеку нельзя, – объяснил участковый. Глаза у него раскрылись, подобрели, он стал куда больше похож на доброго дядю Степу, а то до того напоминал больше киношного фашиста, вставшего на путь исправления (но не до конца).

Старшие раздавили еще по чашечке. Потом Альберт достал портсигар, предложил Заверину. Глазастый Андрюха заметил: что там лежали вроде бы сигары, но две из них были не коричневые, а серо-голубые, в радужных разводах, точь-в-точь бумажные «пятерки». Участковый, который по своим собственным словам бросал курить, сурово посетовал:

– Эх, не судьба умереть здоровым, – и взял эти две.

Одну он сунул во внутренний карман, другую – в рот, причем она по дороге, как по волшебству, изменила цвет с серо-голубого на традиционный коричневый. Потом Альберт протянул портсигар и Андрюхе, тот отказался.

Старшие закурили. Выпуская дым, как завесу, Альберт вполголоса и как бы в сторону проговорил:

– Олег, грешен во многом. Но с ней ничего, никогда. То есть абсолютно.

Заверин, ничего не уточняя, не спрашивая, и, главное, не удивляясь, так же тихо ответил:

– Алик, я не тупой, понял, все понял. Ты-то почему так испереживался?

– Так ведь вопросы будут разного рода.

– У кого?

– Ну приедут сейчас, кто там? Следователи, опергруппа.

– С чего ты это взял, дорогой?

– Если с ней что случилось.

– Что с ней могло случиться?

– Мало ли. Теоретически.

Заверин, потянувшись, выставил длиннющие ноги, руки закинул за голову:

– Теоретически можно и с дерьма самогонку гнать, а у нас только факты. Спросят – ответишь. Ты ж случайный человек, здесь даже не прописан, какой с тебя прок?

Альберт покосился в сторону Денискина, тот немедленно принялся считать птичек.

– Вот именно, не прописан, – подтвердил со значением сосед, – ну а спросят: что тут делаю, и давно ли, и не слышал чего?

– Как всегда и скажешь: заскочил тетку навестить.

– А ты подтвердишь?

– Поддакну, само собой, – пообещал участковый, – если ничего лишнего не ляпнешь. Вот если ляпнешь, тут уж извини.

Что услышал холеный Альберт в последних словах – неведомо, но он сник, залебезил и в конце концов попросил:

– Сердца на меня не держи.

– Иди уже, а?

Альберт с термосом скрылся за дверью. «Чай, он всегда к беседе располагает», – решил Андрюха и спросил самым простодушным образом:

– Чего это он?

Заверин пояснил, позевывая:

– А ничего нового, простая московская история. Приехал столицу покорять молодой и красивый, в чемодане, кроме шелковых рубашек и носков, нет ни пса. Только нос и кудри. Но бабки московские стали грамотные – вот Женя который год чувства проверяет, расписываться с ним не спешит. Вот Альбертик и нервничает.

Будь на месте Денискина нормальный сержант-подмосквич, менее опытный и более глупый, то обязательно бы спросил: ну эти личные тайны – это понятно, а вот как участковый допускает, чтобы на его «земле» проживал посторонний непрописанный товарищ? Однако Андрюха, не страдавший слабоумием, помолчал, завязал на память узелок, покивал. Все нужное само в свое время скажется.

Далее случилось довольно забавное происшествие. По проезду между домами пробирался желто-синий «козел», без сирены, но с включенной «люстрой». Переваливаясь, отдуваясь и отфыркиваясь, проследовал мимо двадцать третьего дома.

Заверин, приподняв седалище, махнул рукой, потом, поднявшись, махнул обеими – ему в ответ бибикнули, но «уазик» проехал мимо.

– Это как же понимать? – возмутился участковый. – С ума посходили?!

– Догнать? – деловито спросил Денискин.

– Еще чего, бегать. – Заверин решительно поднялся. – Пошли, звякну еще раз. Устрою там.

– Не надо ничего устраивать, – из-за угла двадцать третьего дома появился капитан Яковлев, в руках пузатый портфель. В точности завуч, поймавший за курением оболтусов-восьмиклассников.

Заверин поделился своим возмущением:

– Здравия желаю, товарищ капитан. Так куда они поперлись, я же ясно сказал…

– Они пусть по своим делам едут, нам пора по своим. Куда тут, на второй этаж?

– Так точно.

– Пойдемте. Что обнаружили?

– Ничего, – угрюмо доложил Заверин.

– Совершенно ничего? – этот вопрос был задан уже Денискину, тот высказался в том смысле, что да, все верно.

Кто его знает, что имеет в виду руководство? Если под «чем-то» считать труп, кровь и прочее, то да, ничего не обнаружили.

И снова поднялись на этаж, и уже Яковлев позвонил в дверь Евгении-Жанны, вежливо извинился и попросил еще раз обоих граждан «постоять», как он выразился. Денискину же предписал «побыть» с Натальей Кузьминичной. Жанна, на поверку оказавшаяся теткой хоть куда, велела перед уходом:

– Чайку попейте. Конфеты, сушки, в буфете малиновое варенье.

Капитан, участковый и соседи ушли, Андрюха, взяв чайник, предложил гражданке Джумайло, но та призналась:

– Не лезет больше.

– Хорошо, тогда я выпью, – решил Денискин, хотя тоже это бабское занятие не жаловал. Конфеты были вкусные, сушки – с маком.

Он уже доедал второй батончик, и лишь тогда Наталья заговорила, неловко, неуверенно улыбаясь:

– А это что, вся группа? Маловато.

– Тут дело не в количестве, а в качестве. Сейчас товарищ капитан опытным взглядом все осмотрит, и все будет ясно.

– Будет ясно, – повторила Наталья, вздохнув, – да я поняла уже. Зря приехала. Так?

По сути, ответить было нечего, Андрюха и не стал.

– Москва – хороший город. Да и сестра будет вам рада, как появится. А между прочим, это ее фото там, над диваном?

– Ее.

– Она очень красивая.

– Да.

Так, не хочет разговаривать девчонка, нечего дальше звуки из себя выдавливать. Андрюха замолчал.

По-хорошему, что с ней вообще тут сидеть? Оставить бы ее, пусть сама посидит, не маленькая. Пойти бы туда, глянуть – может, у пузатого капитана в пузатом портфеле рентген с лабораторией, дунет – плюнет, и тотчас с музыкой распахнется дверь, вплывет красавица Маргарита. И тогда Наталья перестанет рыдать про себя, без слез, с сухими глазами. Денискин одернул себя: «Ну е-мое, и снова распустил нюни. Тебе-то что за дело? Ты, главное, командировочное подпиши, а то шиш что выплатят. И, вообще, чего сидеть тут, уговор был подцепить их Аркадия Иваныча, а дальше сами…»

Глава 5

Тут самое время сделать пояснение.

Сержант Денискин за двадцать один год не приобрел ни тяги к Большому Труду, ни комсомольского задора (хотя билет, конечно, имел). Пришла малява в отделение – отрядить оперуполномоченного, смышленого, с неприметной физиономией. Была описана и необходимость в таком кадре: наблюдение за карманником-рецидивистом, который фото окрестных оперов знал лучше своего собственного интеллигентного рыла.

Другие сотрудники отделения поселка Торфоразработок, люди серьезные и семейные, никакой охоты кататься в Москву не выказали. Тогда начальник Денискина попросил не в службу, а в дружбу поехать, и, само собой, Андрюха не мог ему отказать.

Потому что из всего окружения только товарищ капитан Подшивалов знал, что в сложном пионерском детстве этот вот примерный Андрюша с большим успехом, огоньком и выдумкой шарил по карманам трудящихся.

Ну, конечно, не только на этом основании. Подшивалов по-отечески попросил и немедленно пообещал отпустить Денискина на рыбалку в Астрахань, причем в самый сезон, в сентябре. Андрюха и отправился.

Сказать по правде, Денискину никакого дела не было ни до кого на этом свете. Однако по ходу дела выяснялось, что кому-то все-таки придется работать над тем, чтобы и музыка заиграла, и Малка приперлась домой. Как несправедливо устроено все в этом мире – ничего само собой не получается.

Наталья снова заговорила:

– Я вам признаюсь… Андрей, так?

– Все верно. Подождите, сейчас придут…

– Они и слушать не будут, это я уже поняла. Не стану и говорить. Скажут – выдумки и фантазии. А вы, мне кажется, хороший…

Она засмущалась и решила не раскрывать, что именно ей еще кажется – и совершенно напрасно. Денискин время от времени был не прочь услышать от приятной девушки про себя что-то хорошее.

Наталья достала из порезанной сумчонки сложенную бумажку. Андрюха прочел: «НАТКА ПЕРЕЕЗЖАЮ НОВЫЙ АДРЕС СООБЩУ ЦЕЛУЮ РИТА».

– Срочная телеграмма, отправлена двадцатого апреля. Но адрес, я так понимаю, вам не сообщили.

– Нет. И более вестей не было. И не только… – начала Наталья Кузьминична, но тут вернулись хозяева, за ними зашли милиционеры, спокойный низенький Яковлев и встрепанный длинный Заверин.

– Вот мы во всем и разобрались, – сообщил капитан, обращаясь к Наталье, – и беспокоиться вам не о чем, Наталья Кузьминична. Квартира чисто убрана, пыль совсем свежая, то есть убирались недавно, все видимые вещи, извините, документы, деньги, вещицы драгоценные, все на своих местах…

– Туфля, – глядя в пол, напомнила Наталья.

– Нет, вторую туфельку не нашли. Но первую бережно сохраним до ее возвращения, – пообещал Яковлев, показывая названный предмет, уже завернутый в целлофан.

Денискин неожиданно для себя встрял:

– Мешковина.

– Что? – переспросил Яковлев.

– Мешок, – повторил Андрюха, – на всех припасах мешки на месте, а на вобле дерюги нет.

Замолчал. Непросто, когда на тебя смотрят четыре пары глаз, да еще с такой заботой и сожалением, как на слабенького головкой. Капитан подождал продолжения заявления Денискина, не дождался и завершил сообщение:

– Телевизор вам выключили и даже вот ключи нашли, – он показал связку в кожаном футляре, – Наталья Кузьминична, вам нужно лишь предъявить документ, подтверждающий родство с гражданкой Демидовой…

Та покачала головой, с неприязнью глянув на участкового. Заверин лишь губы скривил: вот, я предупреждал.

– Да, но тогда я, к сожалению, не смогу… – сокрушенно начал капитан, но девушка замотала головой:

– Нет-нет, я тут не останусь.

Капитан, решив закруглить разговор, обратился к понятым:

– Спасибо за помощь, граждане. И извините за беспокойство.

Альберт с чувством завел:

– Всегда, всегда рад помочь. То есть мы с тетушкой…

– Хорошо, вы свободны, остальных попрошу пройти со мной, – пригласил Яковлев, – уладим формальности.

Вернулись в отделение, участковый без слова, без позволения, развернулся и ушел. Яковлев попросил Денискина подождать у своей двери, а гражданку Джумайло – зайти. Разговор с ней длился недолго. Наталья вышла в коридор, глаза на мокром месте, а капитан, в очередной раз повторяя уже сказанное и как бы утешая, толковал:

– …Как только прибудет подтверждение вашего родства с гражданкой Демидовой, и, если она к тому времени не появится, вы напишете заявление, и будет объявлен розыск… понимаете меня?

Та наврала, что понимает, и добавила, прямо приличная девочка-отличница:

– Если считаете, что ничего, то можно и подождать. Я и отпуск за свой счет взяла специально.

– И это очень хорошо, – подхватил капитан, – поскольку как раз понадобится еще раз вас вызвать по поводу кражи.

– Какой? Ах да.

– Вы где остановились? Сообщите, пожалуйста, адрес.

Наталья глупо переспросила:

– Адрес?

– Да, где вы остановились, где вас можно будет найти.

Наталья снова вынырнула из омута своих мыслей:

– Что сделать?

Капитан напомнил:

– Вас опросили, но не исключено, что потребуется что-то уточнить. Назовите, пожалуйста, адрес места, где вы остановились.

– Нигде.

Яковлев был терпелив:

– Хорошо, где вы собирались остановиться?

– У сестры, – тут она всплеснула руками, – нет-нет, что это я! Поеду, поищу. Тут есть гостиница, дом крестьянина…

Тут даже капитан поднял бровь, а дежурный, который стоял неподалеку с какими-то бумагами на подпись, невоспитанно хрюкнул. Наталья взволновалась:

– Что, нет ничего? Тут же ВДНХ, а там гостиницы, я слышала…

– Гостиницы-то на месте, стоят, – утешил Яковлев, – только там нельзя разместиться с улицы, только забронировать, но это надо подавать заявку от предприятия, и заранее.

– А где же в Москве принято ночевать, если негде?

– На Центральном телеграфе, – подсказал дежурный.

Наталья неуверенно спросила:

– Шутите?

– Шутит он, шутит, – утешил Яковлев.

Дежурный же изобразил смущение. Денискин, не выдержав, вмешался:

– Товарищ капитан, разрешите? – и, дождавшись кивка, уцепил Наталью под руку и отвел подальше.

– Послушайте, раз такое дело, так поезжайте ко мне.

О, вот тут она сразу поняла, о чем речь, и немедленно задрала нос:

– Это куда это, к вам?

– Недалеко, – утешил он, – полтора часа на электричке, да на автобусе немного. Отдельная комната, почти все нужное есть… ну под крышей. Роскошная кровать, матрац ватный.

Растерянное выражение на круглом личике сменилось на подозрительное, с ехидцей:

– И небось двое поместятся.

Андрюха отбрил:

– Хоть пятеро, мне лично это неинтересно. Я тут остаюсь, потому что в командировке.

И, так как Наталья Кузьминична продолжала жеманиться и мяться, как тесто, Денискин предложил другой вариант:

– …Ну или на Центральный телеграф или на вокзал. Только имейте в виду, там таких желающих много. И вам без прописки кисло будет, до первого патруля.

Тут Заверин вынырнул из какого-то кабинета, видимо, своего, потому что от него несло свежим одеколоном, а глаза снова были узкие, сонно-спокойные. Услышав разговор, он тотчас вмешался с таким видом, словно имел на это полное право:

– Поезжайте, Наталья Кузьминична.

– То есть?!

– Я за него ручаюсь.

– Вы ж его до сегодня в глаза не видели!

Заверин невозмутимо заявил:

– Бывают такие люди, что сразу ясно: хороший человек.

«Талант у него – говорить правильные вещи, как издеваться», – подумал Андрюха, но вслух спросил, изображая равнодушие:

– Так что?

Наталья решилась:

– Еду.

Андрюха покосился в сторону Яковлева – тот чего-то пытался добиться от дежурного относительно бумаг и на них не смотрел. Тогда Денискин с чистым сердцем обратился к ближайшему старшему по званию:

– Товарищ лейтенант, разрешите отлучиться?

– Надолго? – строго спросил Заверин.

– Гражданку на поезд посажу – и назад.

– Хотите назад? Разрешаю, – и участковый отпустил их вялым начальственным жестом.

Подцепив сумку Натальи, Денискин потащил ее к выходу.

До Лианозово добирались довольно долго, поэтому у Андрюхи было время несколько раз повторить, как найти его дом, подчеркнуть, что садиться именно в первый вагон, потому что от середины состава платформы нет, и придется прыгать на пути. Что надо осторожно идти через переезд, поскольку поезд тут одновременно выскакивает из-за поворота и прет под горку, а вот бояться идти вдоль ручья под мостом узкоколейки не надо, потому что чужие там не ходят. Что его дом, точнее, половина дома, только кажется нежилой, поскольку никак руки не дойдут отмыть стекла, а стучать надо в дверь на другой половине, и три раза – так соседка тетя Настя поймет, что от него, и прочее.

Наталья кивала и кивала, как китайский болванчик, и было ясно, что она ничегошеньки не запоминает. Андрюха потребовал:

– Дай чем записать.

Дуреха принялась снова возиться в порезанной сумке, долго шарила, потом пролепетала:

– Выронила.

– Что, и кошелек?!

– Нет, кошелек я спрятала теперь под тит… – она спохватилась, порозовела: – Цел кошелек. Книжку записную выронила, а вот фломастер есть.

– Давай.

Наталья протянула фломастер, треснутый, повидавший всякие виды, закупоренный погрызенной пробочкой.

– Пишет?

– Не знаю.

Андрюха, вцепившись зубами, открыл пробку, плюнул внутрь, закрыл.

– Теперь будет писать. Руку давай.

Он как-то настроился на то, что ладонь будет иная – рабоче-крестьянская, шершавая, с подсохшими мозолями, с не до конца прорезанными пальцами, как в перепонках. А ручка у гражданки Джумайло оказалась хорошенькая, мягкая, в ямочках, с заостренными пальчиками. И ноготки на удивление аккуратные, отливающие розовым цветом.

«Так, ближе к делу». – И Денискин прямо по этой мягкой ладошке начертил путеводитель, давая пояснения по ходу.

Когда он почти закончил, на то место, где был написан номер его дома, плюхнулась огромная слеза. Почему-то эта каплища, упавшая на чужую, хотя и милую руку, прожгла Андрюхино сердце, точно едкая кислота. И он, пользуясь тем, что толчея и все равно друг об друга все трутся, обнял девчонку:

– Чего расквасилась? Не реви.

Она, конечно же, с облегчением разревелась, хорошо еще, тихо и пристойно. Андрюха, плюнув на приличия, шептал и шептал ей в розовое ухо все утешающее, что приходило в голову. Наверное, получалось нудно и неубедительно, поскольку Наталья, потеряв терпение, стукнула его кулачком в грудь:

– Никогда она меня так не называла, понял?

– Ты о чем?

– О телеграмме! Никогда она меня Наткой не называла! И подписалась бы Малкой, так всегда было…

Какая-то гражданка за Натальиной спиной возмутилась:

– Молодые люди, имейте совесть! Ссорьтесь в более просторном месте.

– Прощения просим, – поспешил извиниться Денискин.

Наталья стихла, шмыгая носом, уткнулась ему в ковбойку, и то ли успокоилась, то ли заснула стоя, только в таком положении и сопела до самой нужной остановки.

Андрюха купил ей билет и, пока стояли на платформе, ожидая электрички, наставлял:

– Не раскисай. Скоро будут новости, я тебя сам найду.

Уже влезши в электричку, приняв от него большую сумку, гражданка Джумайло спросила:

– Точно найдешь?

– Найду. И тебя, и Малку твою, – пообещал Андрюха прежде, чем сообразил, что снова нарушил директиву капитана Яковлева.

– А когда скоро? У меня отпуск за свой счет.

Но, по счастью, электричка уже отваливала. Денискин помахал рукой.

Красные фонари уже скрылись из вида, а он все ругал себя: «Растяпа, фантазер. Скоро! Где и кого искать? Восемь миллионов, не считая приезжих…»

Андрюха укладывал в голове все увиденное и услышанное. И чем дольше думал, тем с еще большим отчаянием понимал, что плохи дела: история, которая лично его не касалась, затягивала все больше.

Оперативный опыт у Денискина имелся, и довольно-таки богатый. Штат отделения был невелик, так что не раз приходилось и осматривать места происшествий, и трупы изучать, и далеко не всегда целые. И все-таки ни разу не приходилось сталкиваться с тем, чтобы никто ничего не видел, не слышал, следов не было – а злодеяние случилось.

«Ну тапок, ну мешка нет – что с того? – соображал Андрюха, ощущая, что снова накатывает дремота. – Раз преступление, то должны быть кровища, беспорядок, что-то подтибрено. Вот и капитан сказал: все на месте, и в доме порядок, и замок не взломан».

И все-таки некстати свезло ему с гадом-карманником в первый же день. Но если сам капитан ходит на осмотр, то, стало быть, народу не хватает в отделении, так что можно вызваться поработать до конца командировки. Может, все дело с Малкой этой выеденного яйца не стоит. Может, Наталья и не все сказала. Умолчала же сперва про телеграмму? Допустим, поссорились из-за пустяка, сестрица надулась, потому и адреса не оставила, а Наталья стесняется признаться. Жители маленьких городов не особо-то про личные дела болтают, да и кому какое дело, кроме врача, участкового или прокурора.

Тогда все встает на свои места, и легко понять, почему старшая сестра не отвечала младшей и не сообщила о свадьбе. В конце концов, они были дружны в детстве, а с тех пор могло многое измениться.

Это, конечно, не объясняет путаницы с именами. Как бы они ни рассорились, не станет же старшая нарочно употреблять прозвища, которые никогда не использовала?

Но все эти детальки такая малость по сравнению с тем, что в квартире чисто, следов беспорядка, пятен крови, оторванных рук-ног и трупов не наблюдается.

«Да, но уйти из дома, не выключив телевизор? – напомнил себе Андрюха. – Хотя тут тоже надо кого-то умного спросить. Говорят, есть телевизоры, которые сами включаются и выключаются. Может, эта штука в пакете работает как часовой механизм, кнопок-то больше, чем на калькуляторе…»

Размышляя о том и сем, а в общем – ни о чем, и не придя ни к какому выводу, Денискин вернулся в отделение. И снова ему первым попался Заверин, который с кривой миной на костистой физии курил у подъезда Альбертову сигару, спросил с фирменной двусмысленностью:

– Посадил?

– Посадил, – весело подтвердил Андрюха.

– Ну и правильно. Пошли, покормлю.

– Да спасибо, не надо.

– Не ломайся, небось весь день не жрамши.

В кабинете Заверин выставил на стол консервы, извлеченные из сейфа, нарезал на доске полбатона. Денискин, решив, что церемониться незачем, соорудил себе два бутерброда. Участковый пододвинул стакан с чаем и щербатую сахарницу.

– А ты что? – жуя, спросил Андрюха.

Радушного хозяина передернуло:

– Да ну на… – И он развернул «Советский спорт».

Андрюха, заморив червячка, почувствовал себя намного лучше, и все уже представлялось в более выгодном, приятном свете. Даже Заверин. А что, симпатичный мужик, спокойный, разумный. Сидит себе, никого не трогает.

Заверин вдруг спросил, да еще самым серьезным тоном:

– Сержант, ты знаешь, ведь в сборной регби ЮАР «Спрингбокс» сплошные белые.

Андрюха вхолостую пожевал воздух, опомнился, спросил:

– А какие должны быть?

– Темень ты торфяная. ЮАР – это где?

– Вроде Африка.

– В Африке кто живет?

– Негры?

– Во-о-от, а в сборной по регби – одни ненегры, – и Заверин завершил политинформацию цитатой из статьи: – И прогрессивная общественность Новой Зеландии возмущается, требуя не пущать фальшивых негров в страну.

До Денискина дошла суть трагедии:

– Это ты типа про уродливые гримасы апартеида.

– Точно, – участковый сложил газету, – ведь у них не то, что у нас, мы всем рады, примем, как родных. И кстати, о родных. Проводил Джу… прости-оссподи, майлу?

– Ага.

– Что же, к себе на квартиру пристроил?

– Ну да, пока.

– Смотри, они такие, потом не выставишь.

– Да у меня там не засидишься.

– А ты, стало быть, у нас останешься?

– Я еще не…

– Ну и очень хорошо, – туманно похвалил участковый. – А девица-то ничего. Ну исключая фамилию. Даже чудно́.

До чесотки было интересно, что его удивляет, поскольку Андрюха уже понял: конкретно этого товарища нельзя недооценивать, этот поднял работу с населением на высоту, проще говоря, знает все про всех и даже больше. Главное – не спугнуть.

Денискин снова не стал спешить с расспросами, скорее всего, само выудится, что покрупнее.

В кабинет заглянул Яковлев:

– Денискин, вы не уехали?

– Так командировка не отмечена.

Капитан протянул руку:

– Давайте, отмечу.

Денискин нашелся:

– А что, если завтра?

– Что ж, можно и завтра, – Яковлев глянул на часы, – только ночевать-то вы где собираетесь? Куда вас девать?

Денискин пояснил очевидное:

– Так я не девица, куда-нибудь да денусь.

Капитан обратился к участковому:

– Олег Владимирович, позвоните в общежитие, пусть найдут койко-место на ночь.

Заверин тотчас отказался:

– И звонить не стану, пошлют сразу. Там в три смены спят, по очереди.

Потом почти без паузы добавил:

– …А если сержант не против, то можно ко мне. У меня площадь свободна.

– Я не против, – тотчас заявил Денискин.

Яковлев порадовался, хотя с прохладцей:

– Хорошо, решился вопрос сам собой. Тогда так: завтра с утра я в отлучке, часам к одиннадцати надеюсь вернуться, тогда и командировку вам подпишу. Все доступно?

– Так точно.

– Добро. Товарищ Заверин, зайдите.

…Яковлев запер дверь, скинул с телефона трубку, молча указал на стул. Заверин выставил ногу вперед, не шелохнулся.

– Пешком постою.

– Что, предпочитаешь помирать стоя, как старый дуб? – съязвил капитан.

– Лучше стоя, чем на коленях, – огрызнулся участковый.

– Ну и стой, как дурак, а я находился, – Яковлев сел, растирая колено, – стреляет. Вот врачи говорят: ходить надо, вес растет, нагрузка на суставы, а как я ходить должен, если постоянно ноет… У тебя как?

– У меня не ноет. Терпимо.

– И тебе бы надо в госпиталь. Можно хоть завтра.

– Не надо.

– Пора ведь. Обследоваться надо регулярно.

– По плану через месяц.

– Заранее даже лучше.

– Васильич, в чем дело? Куда ты меня пытаешься сплавить? Зачем?

Яковлев проигнорировал вопрос, задал свой:

– Где жена?

– Чья?

– Не моя же, твоя. Юлия.

– Ушла.

– То есть как это?

– Ну как-как, собрала вещи и ушла. Уехала к мамаше.

– Но ведь должны быть какие-то причины.

– Причины те же, ничего нового. Пью, болею, копейки в дом ношу.

– …И вечно на поквартирных обходах, – дополнил Яковлев.

– Служба такая. Положено.

– Положено, как же. Ну так, если положено: как давно видел Демидову?

– Это к чему вопрос?

– Отвечай.

– Отвечаю: не помню.

– Не помнишь.

– Да, не помню. Сигналов по этому адресу не поступало.

Заверин сбился со спокойного тона, зло спросил:

– В чем смысл этих расспросов? Ты что, думаешь, что я ее куда-то дел и сам опергруппу попытался вызвать?

– Олег.

– Все же в порядочке! Сам капитан Васильич не поленился, притащился, лично все осмотрел, распорядился опергруппу не дергать по пустякам, детальный осмотр ни к чему, сестра – малолетняя дуреха, на ровном месте сепетит[3]…

– Олег!

– Надо ж о коллективе подумать: конец квартала, показатели – швах, без премий останемся!

– Оле-е-ег.

– Трупов нет, в квартире порядок, все на месте – вещи, ценности, чемоданы…

– Послушай…

– И не все на месте! Покрывало с дивана исчезло, дефицитное, в него втроем завернуться можно было, цена ему – больше ста рублей!

– Заверин.

– Да пес с ними, с покрывалами. Вся палитра – косметика на месте, ни синь-пороха не тронуто. Это у нее-то! Она мусор, не накрасившись, не выносит.

Яковлев вздохнул:

– Это все тебе виднее. Ну, так когда в последний раз виделись?

– А, вот уже и «виделись».

– Не цепляйся к словам. Стыдно, не баба.

– Хорошо. Давно. И видел давно, и виделись давно.

– Интересно у тебя. Жена ушла недавно, а виделись давно…

Заверин, скрежеща зубами, проговорил:

– Я же описал причины, ярко и красочно: алкоголик, больной, получка мизер, не сошлись характерами… еще что тебе? Или мало?

– Хватит.

Заверин, специалист по двойным смыслам, все правильно расслышал и замолчал. Яковлев снова начал, голос его звучал по-дружески, в любом случае спокойно:

– Олег, а ведь когда тебя с Петровки гнали, ты не так говорил. Ты же скулил, Олег, ты чуть не на коленях упрашивал до пенсии тебя дотянуть.

Участковый, обмякнув, опустился на стул, потирая грудь под левой подмышкой:

– Я и сейчас прошу. Выпрут меня из органов – куда я денусь? Как говорится, копать не могу, просить стыжусь…

– …И потому добываешь друзей богатством неправедным.

– Юра, ну это-то к чему?

– К тому, Олег, что снова сигналы на тебя поступают. Проживание непрописанных, появление в нетрезвом виде, намеки на какие-то «подарки».

– Давай бумагу, ручку, напишу.

– Что напишешь-то?

– Ты ж на рапорт изнамекался, нет?

– Да на кой ляд мне твой рапорт, Олег? – спросил Яковлев. – И не намекаю, а говорю прямо: желаешь до пенсии дотянуть – так дотянешь. Это при условии, что я на должности останусь и если ты сам мне препятствовать не будешь. Понятно излагаю?

– Вот сейчас кристально ясно. А то ходишь вокруг да около.

Капитан объяснил:

– Так ведь работа у меня такая, что словечка в простоте нельзя сказать. Лавировать приходится, ибо с одной стороны руководство, с другой – контуженный алкоголик, но друг.

– Это ты про меня.

– Про тебя. И друг мне сцены закатывает, и население на него кляузы строчит, а сверху требуют социалистической законности, и чтобы ни морды непрописанной не было на участке. А ведь у меня, в отличие от тебя, семья, сыновья, дочь.

– Анкета чистая.

– Еще какая. В отличие от тебя, ни понижений, ни выговоров. Игорю в Львовское военно-политическое поступать, Валька в Ленинградский спортивный краснознаменный, на физкультуру.

– Чего вдруг?

– Восемнадцать лет, травмы, завязывать с хоккеем пора. И везде нужна чистота и непорочность – не столько своя, сколько родителей. И у родителей поневоле гибкость хребта нарабатывается. Как мне в таком месиве проявлять принципиальность и суровую прямоту – совершенно не понимаю.

– Юра, ты на меня не злись, а пойми: человек пропал, всем это очевидно, а ты девчонке мозги пудришь, да еще при парне с периферии.

– Между прочим, все в рамках законности. Будет заявление от родственников – вот тогда будет решаться вопрос о розыске на нашем уровне и выше, на всесоюзном…

Заверин прервал капитана:

– А если бы твоя Галка не вернулась с работы, или Лидочка из школы, ты бы ждал? Да через час уже весь главк бы на ушах стоял. Ты же коммунист, Юра.

– Довольно демагогии, – капитан резко поднялся, охнул, схватился за ногу. Заверин подался вперед, чтобы помочь, но Яковлев остановил, выставив ладонь. Глядя в сторону, подвел итоги:

– Сосредоточьтесь на работе с населением и уделите особое внимание нарушению паспортного режима.

– Есть. Разрешите идти?

– Нет. Приказываю: с настоящего момента и далее обо всем, что касается гражданки Демидовой, информировать исключительно в официальном порядке уполномоченных лиц. Доступно?

– Так точно.

– Выполнять.

Заверин вышел, подчеркнуто осторожно закрыв дверь.

Остывая, какое-то время постоял в коридоре, рассматривая объявления о путевках, какие-то поздравления, стенгазету-«молнию», посвященную отдельно взятым вечно сонным участковым. По этому вопросу кто-то талантливо изобразил целый комикс из художественно исполненных кадров. В каждом из них имела место быть фигура, спящая, лежа на столе, по ту сторону стола то заливалась слезами трогательная старушка с суровым котом под мышкой, то интеллигент в очках вздевал к высшей справедливости тонкие руки, то мамаша требовала воздействия на трудного ребенка.

«Каждая свинья себя Бидструпом[4] мнит, прям как взрослая. Нет, так-то ничего, похоже получилось» – эта глупая мысль успокоила, Заверин вернулся к себе в кабинет и выяснил, что свято место пусто не бывает. На его личном столе почивал сержант Денискин.

Олег, устроившись на стуле для посетителей, сделал несколько звонков, переговорил вполголоса с тем, с другим и решил, что рабочий день на сегодня можно считать оконченным. Он потормошил нового знакомого:

– Э-эй, Денис… Андрюха, Андрюха, помню. Бери шинель, пошли домой.

Сержант с торфяных разработок вскочил, забыв открыть глаза. Заверин похвалил:

– Резкий какой. А ты что это, налегке? Где твой багаж?

Тот шлепнул по лбу:

– Елки, совсем забыл. Оставил в камере хранения, на Савеловском. Сейчас сгонять… – сказал он и душераздирающе зевнул.

– Брось, на сегодня-завтра найду тебе пижаму. А завтра с утра начальство все равно в отъезде, вот и заберешь. Айда домой.

И, бросив дежурному: «До завтра», ушел сам и увел младшего по званию.

Участковый квартировал неподалеку, на первом этаже в одной из пятиэтажек в шеренге домов вдоль сквера. Только эта была с изысками: на фронтоне у нее была выложена нехитрая мозаика: фигура в санях, погоняющая оленей, на фоне северного сияния.

– Заходи, – пригласил хозяин.

В таких пятиэтажках Андрюхе бывать приходилось, они ему нравились – все под рукой, сделал шаг в дверь, и вот уже гостиная, она же спальня. Если вдруг ногу сломаешь, никаких проблем с передвижением не будет.

Заверинская квартира не Маргаритина, конечно, скромнее, но тоже ничего, славная. В ней ощущалось присутствие второй половины противоположного пола, хотя не убирались тут уже давно, и в воздухе витали ароматы, присущие сугубо мужскому запою. Хозяин, разуваясь, распоряжался:

– Я покумекаю насчет спальных мест, а ты метнись-ка за харчами. Холодильник пустой, я гостей не ждал.

– Не вопрос. Куда тут?

Олег стал ориентировать на местности:

– Если хочешь горячего хлеба, то сходи на завод, это вверх по скверу, на запах сдобы – не промахнешься.

– Хорошо.

– А продмаг – вниз по скверу, выйдешь на проезд, и шуруй по правой стороне, недалеко, и остановки не будет. – Хозяин поднял палец: – Да, и самое главное!

– Да-да?

– Отпускают на втором этаже.

– Так поздно уже.

– А ты исхитрись. Вот тебе сумка, авоська, газеты и вот, – Заверин протянул красненькую.

– Да не надо, – начал было Денискин, но участковый поторопил:

– Меньше слов – больше харчей. Шуруй.

Андрюха отсутствовал довольно долго. К этому времени в квартире воцарилась пусть не стерильность, но вполне терпимая санитарная обстановка. Заверин поворчал лишь для порядка:

– Тебя только за смертью посылать… Что, что-то есть кроме кабачковой икры, соли и спичек? – Олег поднял палец. – Так, а главное?

– Изыскал! – успокоил Андрюха, показывая две бутылки по ноль-семь, заботливо завернутые в газеты. – У вас отзывчивые продавщицы… И еще вот.

Он принялся выгружать добычу. Улов был неплох: свежий батон, незеленая картошка, невялая морковь, непроросший лук, вполне себе свекла и помидоры, отменная синяя курица, сыр со свежими циферками, стакан со сметаной и прочее.

Оценив добычу, Олег изобразил бурные аплодисменты с вставанием:

– Откуда столько всего достал, да еще в конце дня?

– Я ж говорю – отзывчивые. Попросил как следует.

Заверин, выдавая ему треники и прочее, назидательно предупредил:

– Смотри, осторожнее. Они тут только кажутся овечками, а на деле – волки хищные – хоба, и ты уже муж.

Андрюха, кивая, с сомнением рассматривал выданное «обмундирование». Олег успокоил:

– Не дрейфь, все свежее, просто неглаженное.

– Я опасаюсь, длинновато…

– Длинно – не коротко, – успокоил хозяин, – подвернешь. Слазай под душ, на твое счастье, воду пока не отключили.

– Какую не отключили? – попытался уточнить Андрюха.

– Горячую, какую ж еще.

– Это мне все равно, я привык вообще водой из колодца мыться.

– Хорошая привычка, здоровая… На, вытирайся, – Заверин протянул полотенце. Затем, сочтя долг гостеприимства исполненным, откупорил бутылку «Жигулевского».

Андрюха отмылся до скрипа в крошечной, но настоящей ванной, под постоянно текущей горячей водой, и взбодрился до такой степени, что немедленно приготовил щи, нарезал салат, наварил макарон и натер сыру. Глядя, как стол постепенно начинает ломиться от яств, Олег только хмыкал и откупоривал новое пиво.

Потом хлебали, обжигаясь, щи со сметаной, поедали макароны с сыром и, для равновесия – полезный салат. Перемежали горячее терапевтическими дозами ледяной водки.

Улучив момент, по его мнению, подходящий, Андрюха поинтересовался:

– Так что там в итоге, с ЮАР и апартеидом?

Олег, промокая на лбу выступившую от сытости испарину, успокоил:

– Все стабильно. Они загнивают, дети – недоедают. Так, а что вспомнил-то, в связи с чем?

Не успел Андрюха ответить, сам и продолжил:

– А, понял, понял. Будущей свояченицей интересуешься.

– Свояченица – это кто?

– Тундра ты торфяная. Это сестра жены.

– Ну так сразу… ни к чему. Просто интересно.

– Что именно тебе интересно?

– В порядке обмена опытом.

– Само собой.

– Почему группу не стали вызывать?

– Что за группу?

– Следственную. Экспертов. Все-таки серьезное дело.

Якобы некурящий Заверин выбил из пачки «Яву», чиркнул спичкой.

– Ты в чем дело-то видишь?

– Как это? – удивился Денискин. – От человека на работе ни слуху ни духу десять дней, с единственной родственницей не общается, соседи не видели. Обычно в таких ситуациях…

Олег прервал:

– Труп есть?

– Нет, но…

– Есть труп или нет? Мясо, кровь, следы борьбы? Остроухие соседи, один из которых музыкант, они слышали предсмертные крики, хрипы, прочее?

Андрюха понял, что сошлись все нужные звезды и разговор будет. То ли концентрация спиртного достигла нужного показателя, то ли Олег Заверин для себя решил, что с ним можно разговаривать свободно. В любом случае участковый, покачиваясь на табурете, изложил суть дела кратко и откровенно:

– На носу конец квартала. Со статистикой у нас, как всегда, то есть беда. Стало быть, снова без премий. Яковлев умница, но стул под ним уже шатается, так что каждая палка в плане может оказаться колом в могиле. Ясно – нет?

– Но все-таки Демидова…

Олег, глотнувший пива, вдруг прыснул так, что пена из ноздрей пошла. Откашливаясь, отфыркиваясь, попросил:

– Погоди, дай оторжаться. Нет, не могу.

Он сбегал в ванну, вернулся умытый:

– То-то она мудрила постоянно насчет девичьей фамилии.

– А, так ты эту Демидову и до замужества знал, – добродушно констатировал Андрюха, чуть не позевывая.

Заверин тотчас отрекся:

– Это еще с чего взял? Нет, не знал. Видел, что паспорт новый, ну и вообще… да просто, разобрало, – признался он, – ну честно. Джумайло, надо ж.

Тут он взял себя в руки, стал серьезен (по мере возможности):

– Демидова в силу своего занятия такая особа, что в любой момент может исчезнуть из дома. А потом и появиться в любой же момент.

– Это что, у вас библиотекари так работают? – уточнил Андрюха. – Что ж тогда на работе гонят, что не видят ее который день?

– Так это на какой работе – на официальной, для справки.

– Что, еще одна есть?

– Ну в кого он такой непонятливый? – посетовал участковый. – Есть, – подтвердил Заверин, – есть и вторая. Там и заработано все, что в квартире видел.

– И что за работа? – улыбаясь, спросил Андрюха. – Я бы не отказался.

– Ты не подойдешь.

– Это почему ж?

– По антропометрическим данным, – с самой серьезной миной сообщил участковый, – ты тощий, где не надо, и вообще…

– Ладно тебе. Что за работа?

– Лет тебе сколько?

– Двадцать два. Будет.

Олег с укором заметил:

– Ты большой уж мальчонка, мог бы и сам сообразить.

Андрюха сообразил, но переспросил с долей недоверия:

– Да брось ты. Неужто эта?

– Еще какая, – весьма компетентно подтвердил Олег.

– А так и не скажешь. Разве они такие бывают?

– Какие – «такие»?

– Ну… – Андрюха изобразил руками нечто распрекрасное.

Заверин, отсмеявшись, решил подчеркнуть важный момент:

– Усваивай пока информацию и имей в виду, что лично я тебе ничего не говорил. И для всех… то есть абсолютно для всех, понял?

Андрюха кивнул.

– …Будь то Юрий Васильевич Яковлев или даже сам товарищ Щёлоков, гражданка Демидова – библиотекарь четвертого разряда библиотеки имени М. А. Светлова. Усек?

– Так-то усек, только с чего меня-то спрашивать станут? Я сегодня есть, а завтра нет.

– Мечтай больше, – почему-то сказал Заверин и разлил еще по одной.

Олег порядком набрался, но держался молодцом, а вот Денискин начал понимать, что против этого титана граненого стакана слабоват. Андрюха порядком осовел, да и день был такой длинный, тяжелый. Чуя, что вот-вот сам заснет, Денискин героически кинул камушек в сонный омут:

– А вот все равно не верится.

Не такой уж сонный оказался омут, забурлил, забулькал, возмущение начало подниматься из тины и ряски. Иными словами, участковый, обиженный недоверием, дернул карандаш, прикованный шнурком к телефону, оторвал и его, и кусок листа из какого-то блокнота:

– Ну ты, недоверчивый! Сюда смотри: лимита, библиотекарша, какой у нее оклад, пусть и в Светловке?

– Да мне почем знать?

– А что хорохоришься, не верит он. – Заверин принялся черкать по бумаге. – Так, ну оклад, надбавка за высшее образование, знание иностранного языка…

Андрюха мудро молчал, благоговейно внимая. Ничего себе, глубоко знает свое население товарищ участковый. Вот уж точно – пей, да дело разумей. А тот все творил, изрыгая ругательства тогда, когда бумага рвалась, и наконец сунул Денискину под нос исписанный убористым почерком клочок бумаги.

– И что из этого следует? – осторожно спросил Андрюха.

Тогда Олег жирно все перечеркнул и выдал результат устно:

– Не-воз-мож-но! Совершенно невозможно выстроить такой быт на зарплату библиотекаря.

– Не спорю, – сообщил Денискин, но это замечание, полное смирения, вновь почему-то вызвало недовольство.

– А ремонт?! Ремонт, я тебя спрашиваю, ЖЭК ей организовал? Вся сантехника новая, потолки, полы…

Андрюха напомнил:

– Она замужем. Красивая женщина. Я и рассудил: видать, богатство со стороны мужа. Научный работник или выездной в загранку.

Заверин расхохотался. Откашлявшись, вытерев слезы, приказал:

– Быстро назвал мне три мужские вещи, увиденные в квартире Демидовой.

Андрей смутился:

– Да я не присматривался.

– Не присматривался, ага! Мешок из-под воблы вслепую разглядел, а? Да и что присматриваться, это ж сразу видно: одна живет или с мужем. Тапки, расчески, пальцы на зеркале, стульчак поднятый…

– А я там не был, – улыбнувшись, заметил Денискин.

– О, кстати. – Олег ушел в уборную.

Андрюха решил, что пора вымыть посуду, а то сейчас отрубятся, а наутро свинство будет. И приступил к выполнению намеченного, размышляя мимоходом о том, как там, вообще, гражданка Джумайло-младшая, все ли путем, как устроилась, а, главное, вспоминает ли с благодарностью?

– А вот и я, – сообщил посвежевший хозяин, вернувшись и устраиваясь за столом. – Я что хочу сказать: фантазия у тебя есть, теперь побольше ума и наблюдательности. Без обид.

– Обида для дураков. Еще по одной?

Денискин вытер тарелки, разлил, принялся болтать, переведя разговор на то, что наблюдательность – это да, дело такое, и в жизни не то, что на рыбалке:

– Ну там, ветер, течение – это я зараз примечаю. А тут даже не подумал: тетя замужем, а следов мужа нет. А между прочим, Олег, чего просто мужа не спросить, он-то должен знать, где жена? Или нет…

– Или нет.

– Хотя да. Так, но если он не живет с женой, по месту прописки, то где он живет?

Заверин, утомленный его многословием, широко зевнул:

– Там и живет. По месту прописки.

– Как он умудряется жить без вещей?

– Как именно он с ней живет – я не ведаю. А то, что прописан – это точно знаю. К слову, квартира его, еще родительская, и он там раньше жил с семейством.

– Стоп, стоп, сейчас вообще ничего не понял, – признался Андрюха, – у него еще какое-то семейство?

– Ну а как же, взрослый мужик. Все как у всех, жена, детей двое…

– Куда же они делись-то все? Или хочешь сказать, что он женился на проститутке, выгнал жену, детей, сделал новой зазнобе ремонт, купил диван – и подался вон из собственной квартиры? Все ей оставил?

– Ничего он ей не оставлял, – успокоил Олег. – Нечего ему оставлять. Демидов, он мастер смены, что ли, на кирпичном заводе. А это…

Он снова потянулся к бумажке с карандашом, Андрюха быстро убрал канцелярию с глаз долой. Поискав ее и не найдя, Заверин посчитал в мутном уме и выдал результат:

– Ну где-то сто семьдесят, может. Со всеми ночными-вечерними, за руководство… сотни две. С половиной.

– Ну а что, жить можно, если с экономией. Зато прописку она получила.

– Прописку да, – согласился Заверин и попытался заснуть сидя.

Андрюха тоже ничего не имел против того, чтобы прикорнуть. Но не давал покоя чисто прикладной момент, который хотелось бы выяснить из опыта старшего товарища. И это надо сделать именно сейчас, ведь завтра лейтенант, – к гадалке не ходи, – по-трезвому ни слова не скажет. Он потряс Олега за плечо, тот проснулся:

– А?

– Слушай, а как ты установил, что она не только библиотекарша? Неужто при поквартирном обходе?

– При нем, само собой, – ужас как уверенно заявил Заверин. Обращался, правда, к полу, то ли соблюдая режим секретности, то ли потому, что голова уже прямо не держалась. – В аккурат меня только-только на землю спустили…

«Эва как», – удивился Андрей.

– …Заявляется в кабинет хмырь в штатском, вежливая сволочь, и начинает задушевно. Крайне интересует, дескать, личность Демидовой Маргариты Кузьминичны. Какие, дескать, наблюдения, соображения, как характеризуется по месту жительства.

– В какой связи такие вопросы?

– Мне-то почем знать? Может, в гостиницах ВДНХ чего увели, то ли иной международный скандал. Мне что, я зол был на их брата, гоню с чугунной мордой: женщина благонадежная, замужем, библиотекарь, характеризуется положительно, жалоб не поступало, что-то путаете, товарищ. Тот слушал-слушал, уши у него увяли, он и попросил все письменно изложить.

– И ты изложил письменно.

– В подробностях.

– Чем закончилось?

– Отстал. Но не закончилось. Чуть погодя дежурный принялся зубоскалить: смотри-ка, у бывшего главковского Заверина какие поклонницы козырные. Один раз пришла, его искала, потом еще раз – я ей, мол, чего изволите, а она ни в какую, нужен Заверин, на другого не согласна.

«Интересно знать, что жена сказала», – подумал Андрюха, и Олег удовлетворил любопытство:

– А что в итоге. Оставила для передачи жене духи, мне – бутылку такого отменного пойла, что хоть пробкой душись. На поквартирном обходе заглянул спасибо сказать – так и познакомились.

Выпили еще. Теперь Андрей зевнул, хрустнув челюстью, извинился.

– Ничего, – разрешил Олег. – Короче. В целом Васильич, то есть товарищ капитан Яковлев, правильно завернул эту, как ее, Наталью.

– Правильно, – повторил Андрюха, – чего ей, в самом деле, о сестре беспокоиться.

– С чего?

– Чего тетке не податься невесть куда, – продолжал Денискин, – и вот так, чтобы налегке, даже телевизор не выключив. Да пес с ним, пусть горит.

– Заграничная машинка, может, и сама включается, по времени.

– И деньги-ценности на фига в пути, только мешают.

– А ты откуда знаешь… а, да, ты же слышал.

– И телеграмма сама себя отбивает, с неправильными именами.

Может, и пьян был Заверин, но все-таки не на все мозги, проснулся:

– Что городишь, какая телеграмма, от кого, откуда?

– Наталья мне показала телеграмму, – нехотя признался Андрюха, – присланную якобы сестрой Маргаритой.

– Продолжай.

– Мол, переезжаю, адрес сообщу.

– И что не так? Что из тебя надо все клещами тянуть?!

– Не надо ничего из меня тянуть! Просто в тексте и обращение, и подпись неправильные, то есть не те, которыми они друг друга всю жизнь называют.

Заверин поскреб подбородок, на котором уже колосилась рыжеватая щетина:

– Чудно́. И когда отправлена?

– С Центрального телеграфа девятнадцатого апреля.

Оказалось, что всплеск сознания участкового был кратковременным. Заверин снова сник, зевнул и пробормотал:

– Ну что, работа такая, должна быть легка на подъем и готова к свершениям…

Андрей, покосившись на ходики, тоже зевнул, но уже с закрытым ртом, и без особого энтузиазма подвел черту:

– То есть ты готов поручиться, что Маргарита жива-здорова, и сестра зря беспокоится.

Олег опрокинул то, что было еще в рюмке, и признался:

– Нет, не готов. И тебе не советую ручаться ни за кого, ни за что, никогда. Нездоровое занятие.

– Чего сам перед Натальей за меня поручился?

– Дурак потому что. Да и что мне до нее.

– А, ну да.

Вроде просто так сказано, но Заверин взъелся:

– Чего тебя разбирает-то? Сам сказал: она тебе никто. Или своих дел нет?

Денискин объяснил:

– Ну с моими делами я сам разберусь. А вот хотелось бы вашего опыта набраться. Столичного.

– Это интересно, – подумав, признал Олег, – и какого же именно набрался?

Андрюха, соорудив на физиономии самое простодушное выражение, доложил:

– Того, что, значит, работать надо только со своими. С теми, кто тебе «кто-то».

– Что ты сказал? – помедлив, переспросил Заверин.

Нет, никаких фиг в карманах. Сидит сонный пьяненький деревенский дурачок, бормочет себе:

– Я-то как подумал: если бы, скажем, моя жена пропала или сестра – это одно дело, а тут чего бегать-то?

Заверин резко поднялся, наверное, ему показалось, что разогнулся, как пружина, на деле же покачнулся, как обычный пьяница, и, чтобы не упасть, оперся о стол. И принялся прямо руками сгребать оставшуюся посуду, объедки, окурки:

– Все, все в помойку…

Андрюха остановил:

– Иди спать, я приберусь.

– Охота тебе, – пробормотал хозяин, но ушел, хватаясь за стены.

Андрюха принялся заканчивать уборку. Голову по-прежнему распирало от мыслей, но думать было лень. Неужто больше всех ему надо? Ему до этого вообще никакого дела не было. Главное – не забыть, что как завтра появится Яковлев, командировку отметить, а то суточных не видать. И немедленно сматывать удочки. А с Натальей уж как-нибудь разберется, что ему, переночевать негде?

Андрюха спохватился, глянул на ходики. Так, вот уж четверть часа, как ушел Олег, и куда запропал? Он прислушался: вода текла равномерно, как если бы под ней никто не мылся. Денискин, несколько переполошившись, подошел и дернул дверь ванной на себя. Но она была не заперта и чуть не стукнула его по лбу.

Заверин сидел в крошечной ванне, прямо в трико и майке, и вода лилась ему на выставленный затылок. Андрюха похолодел и покрылся испариной, точь-в-точь как ледяной кран. Он его завернул, осторожно потряс Заверина за плечо. Тот дернул руками, очнулся, и Денискин облился потом: у того в правой руке была опасная бритва.

– Тихо, тихо, дорогой, не надо так уж… – Андрюха, бормоча разного рода утешительную чушь, изъял колюще-режущую штуку, потом принялся вытаскивать из ванны хозяина.

Это было непросто: вроде бы тощий, но оказался отменно тяжелым, к тому же висел на руках, как мешок. Казалось, он уже был в бессознательном состоянии, но, когда Денискин потащил его руку себе на плечи, зашипел и выругался. Слева по груди под мышку у него шел глубоченный, как овраг, шрам.

В комнате уже были приготовлены спальные места, одно на диване, другое на кушетке. Все свежее, выстиранное, пусть и не глаженное, а застлано так, что ни морщинки. Денискин вытряхнул хозяина из трико и майки, потащил было на диван, но Олег, ни слова ни говоря, завалился на кушетку и тотчас отключился.

Андрюха заставил себя вернуться в ванную, принялся начищать зубы пальцем и остатками порошка, который нашел в зеркальном шкафчике. Вот, видно, что в доме мужик, все заляпано пальцами – то ли хозяину по пьянке не удавалось ухватиться за ручку, то ли просто лень протирать. И на полке за зеркалом все-все было только мужское – помазок, бритва, немытый стакан с засохшим обмылком, одеколон во флаконе, сделанном в виде олимпийского мишки, щербатый гребень.

Сиротливо жалась в углу красивая, синего цвета с мраморными прожилками коробка, запаянная в нетронутый целлофан. По английскому языку у Денискина была твердая единица, но буквы он разобрал: «Климат»[5].

Не взяла жена шлюхин подарок.

Он пробрался в комнату, рухнул на диван и немедленно заснул.

…Вот ведь, казалось, что только глаза прикрыл – и уже будят. Несмотря на то, что проспали всего-то несколько часов, Заверин был свеж, до синевы выбрит, смотрел ясно и распространял исключительно цивилизованные ароматы. На стуле рядом с диваном имелись чистая рубашка, пиджак и прочее, кроме брюк. Олег пояснил:

– Мои тебе длинны, так что походишь в своих шароварах, а пиджак как раз. Хороший пиджак, подо что угодно подойдет. Упаковывайся и айда завтракать.

Ввечеру в сумерках Андрюха не разглядывал обстановку, теперь смотрел с интересом.

Была у Олега жена, и совсем недавно. Вот зеркальная горка, на которой еще не успела скопиться «холостяцкая» пыль, была практически пуста. Не было ценной посуды, остались лишь грошовые стеклянные рюмки с фальшивой золотой каймой, несколько щербатых тарелок, графин, внутри которого покоилась некая дохлятина, скорее всего, муха.

Книги были самые бросовые – Большая советская энциклопедия, несколько книжек из серии «Советский детектив» и «Библиотеки «Дружбы народов», и «Женщина в белом», в нагрузку за сданную макулатуру.

На удивление, лежал тут и толстый бархатный фотоальбом, вещь сугубо семейная. Но когда Денискин, любопытствуя, засунул в него нос, выяснилось, что и там теперь все наполовину – только фото Олега.

Картинки были примечательные: Заверин в форме ВДВ, то есть в тельнике, голубом берете на тогда еще густых кудрях, при наградах, в обнимку с не менее боевым, хоть и не таким высоким и спортивненьким парнем, чья круглая физиономия тоже казалась знакомой. Надо же, оказывается, Заверин умеет не только скалиться, но и улыбаться в состоянии, и зря этого не делает. А вот Олег уже в цивильной одежде, на кафедре, что-то вещающий в микрофон – это, надо полагать, защита диплома. Еще одно фото, вынутое из уголков, просто вложено в альбом. Это был портрет, снятый явно в ателье, причем роскошно. Хорошее фото, хорошее было у Олега лицо. И китель отменный, да еще и с капитанскими погонами. А уж выражение – ну хоть в кино про следователей снимай. Андрюха, перевернув карточку, прочел на белой стороне строчки, выведенные убористым, но при этом четким почерком:

Я другом ей не был, я мужем ей не был,

Я только ходил по следам.

И лишь с оборотной стороны стали видны два чуть заметных прокола в глазах на фотографии. Их совершенно точно пытались выровнять, загладить, поэтому с лицевой стороны их мудрено было разглядеть.

Тут с кухни позвал хозяин:

– Ты где там?

Андрей убрал альбом, уложил, как было, отправился сперва в ванную, умылся, потом отправился питаться. Накладывая ему в тарелку яичницу с помидорами, Олег поведал:

– Жахнули знатно, а ощущаю себя свежим огурцом. Вот что значит хорошая компания и закуска. Ты молодец, готовить умеешь.

– Привычный я.

– Не, я не силен по щам-борщам, мой потолок – куриный суп.

Некоторое время заправлялись, болтая о том о сем, потом Заверин, промокая остатки хлебом, спросил:

– Ты сразу на вокзал, домой?

Денискин, жуя, напомнил:

– Не-а, еще командировку отметить. На вокзал съезжу за вещами, а там видно будет.

– А что кататься попусту? Оставайся, сразу к одиннадцати в отделение сходишь, отметишь бумажки – и свободен.

– В общем, да. Просто еще кое-что…

Заверин, подмигнув, разрешил:

– Вольно, не скрипи мозгами. Я тебе не начальник, мне никакой разницы. Передумал оставаться у нас?

– Ну а зачем?

– Как же, опыта набираться.

Андрюха весело спросил:

– На кой ляд мне такой опыт? Такого опыта у меня самого – во! – Он провел по горлу. – Выше крыши.

Заверин, скривившись, закурил, ничего не ответил. И все-таки некоторое время спустя проворчал:

– Вчера сказано было много лишнего.

Денискин, жуя, спросил как ни в чем не бывало:

– Чего сказано-то?

Олег, оценив его честные глаза и прямой взгляд, похвалил:

– Вот-вот, так держать. И дальше по жизни строй из себя дурачка, только не перебарщивай.

– С этим не переборщу, – пообещал Денискин, – само собой. Я тебе одежу позже верну, лады?

– Можешь себе оставить.

– Зачем, метнусь на Савеловский…

– Мечись сколько и куда хочешь. Ключи на крючке в прихожей. Как совсем будешь отваливать, так брось в почтовый ящик.

– Ну а если…

– Тогда не бросай.

Надевая пиджак (все-таки длинноват, но сойдет за моду такую), Андрюха спросил:

– Если дежурный спросит, что сказать?

– Я на поквартирном обходе, – сообщил Заверин и принялся убирать со стола.

Глава 6

Конечно, правильнее было бы дождаться Яковлева, сразу отметить командировку и махнуть обратно в Торфоразработку. И все-таки Денискин обошел стороной отделение и влез на конечной остановке в «пятый» трамвай, с чистой совестью уселся на свободное место и уставился в окно.

Смотреть там было не на что – за длинным облупленным забором дымил кирпичный завод, какие-то типы шли гуськом, в одинаковых робах, в сопровождении человека в форме – видать, где-то поблизости то ли колония, то ли СИЗО.

Внутри ощущалось неудобство почти физическое, точно выпрямился после долгого сидения согнувшись.

Опыта строить из себя дурачка и плевать на всех у Денискина было предостаточно. Совестливостью и чуткостью вообще не отличался, но наиграть все это – и деликатность, и внимание, и интерес к человеку, и искреннюю симпатию – он мог легко, не хуже, чем актер в театре. Он вообще все мог изобразить, с детства лицемерил и не попадался. Пока другие собратья по детдому выпендривались, показывали характеры, бузили – Андрюха гладко причесывался, мыл уши, чистил зубы, отлично учился и примерно себя вел – разумеется, будучи на виду у педагогов и воспитателей.

Его ставили в пример. Собратьев по «цыплятнику» это бесило, но желание «поучить» примерного мальчика поугасло после первой же попытки. Подловленный в укромном месте образцово-показательный хиляк на поверку оказался свирепым, чокнутым, как бешеный хомяк.

И всегда так получалось, что он в потаенной драке одерживал верх – а вот когда появлялись свидетели, кто из своих разнимал или появлялся кто-то из взрослых, Денискин умело пропускал пару-тройку ударов, чтобы предстать перед «спасителем» невинной окровавленной жертвой.

Очень скоро он завоевал авторитет, а поскольку ему разрешали больше других, в том числе и гулять свободнее, Андрюха быстро сколотил компанию из таких же шалопаев.

Сначала подламывали ларьки, потом пару раз брали квартиры на первых этажах – чуть не попались. Решили, что щипать безопаснее, но моментально осознали свою ошибку. Точнее, Андрюха осознал, поскольку он первым же попался. Остальные бросились врассыпную, а Денискин остался, ухваченный «клиентом» ничем не примечательным, гладко выбритым – казалось бы, лох лохом, а как ловко поймал за руку.

Однако хитроумный Андрюха быстро сообразил, как действовать в новой ситуации. Не вырывался, не ныл, не оправдывался, но безропотно выдержал приватную трепку – и, как оказалось, угадал со стратегией.

Дядя оказался порядочный и даже душевный. Закончив драть уши за гаражами, он по-доброму втолковывал:

– Лично я тебя засек, как только ты в мою сторону глянул. Но! – Он поднял палец, длинный, как у пианиста или врача. – Будь на моем месте среднестатистический гражданин, то проканало бы.

– Шутите, дяденька?

– Нет, – отрезал он, – родители есть?

– Не-а.

– Лет сколько?

– Двенадцать.

– Подходит, – одобрил дяденька, – теперь слушай сюда.

И изложил свое видение дальнейшей Андрюхиной карьеры. Он, дядька, видит его таланты, потому предлагает вместе «работать». Мальчишка изобразил непонимание:

– Кем?

Дяденька объяснил кем. И, как честный человек, предложил и другой вариант:

– Ну или пошли в ментуру. Посадить не посадят, молод, а раз поставят тебя на учет – и все, не отмоешься. А то и в коррекционный переведут, оттуда идиотиком выйдешь.

– Согласен.

Новый друг разрешил звать себя дядей Леней и объяснил, что от него требуется. Андрюха, выслушав и оценив, решил, что все ему подходит и он справится.

Далее было так. Где-нибудь в людном месте – желательно в универмаге, но можно и на рынке, в переполненном троллейбусе, трамвае, автобусе, – появлялся тщедушный, причесанный на пробор, чисто одетый голубоглазый парнишка, при красном отглаженном галстуке, с книжкой или даже папкой для нот.

Вел себя чинно, вежливо, уступал старшим места. Но вдруг внезапно закатывал глаза, с громким воплем обрушивался на землю, прямо на твердый асфальт, пусть и в лужи-грязь, или посреди салона общественного транспорта. Он задыхался, все лицо перекореживалось, зубы скрежетали, начинали выбивать дробь. Сердобольные граждане кидались на помощь, кто-то пытался поднять болезного, кто-то – разжать челюсти, кто-то требовал врача. Потом все резко заканчивалось. Несчастный эпилептик поднимал голову, оглушенный, озирался, принимался машинально отряхивать одежду, тонким голосом извинялся и вообще выглядел так, точно понятия не имеет, что только что с ним было. Как так случилось, что он только что был такой чистенький и здоровый, и вдруг очутился грязным, разбитым, и вокруг хлопочут люди? Очевидно, стесняясь происшедшего, он слабо, просительно, но твердо отказывался съездить к врачу, и удалялся, едва передвигая ноги и даже пошатываясь.

По мере удаления от места происшествия силы к нему возвращались, и вот уже он шагал вполне резво, можно сказать, поспешно. В месте, уговоренном заранее, его встречал дядя Леня, который уже держал наготове процент от заработанного.

Ведь пока несчастный ребенок бился в припадке несуществующей падучей, взрослый прощелыга терся среди неравнодушных, подчищая их карманы, сумки и более потаенные места от лишних материальных благ, которые в контексте развитого социализма вообще-то ни к чему. Андрюша брал денежки и всегда вежливо благодарил. Но как-то раз дядя Леня в шутку спросил:

– Или тебе сберкнижку открыть?

А Андрюша неожиданно заявил:

– Я только за, – и подмигнул честным голубым глазом.

Опешивший ворюга честно отправился в сберкассу и открыл сберкнижку на предъявителя. С тех пор в смысле дележки повелось по-другому: дядя Леня выдавал на руки лишь некоторую сумму, не особо крупную, чтобы можно было аккуратно припрятать и при шмоне не возникло подозрений, что это не честные сбережения примерного отличника. Большая часть шла на книжку, в обеспечение светлого будущего отдельно взятого Андрюши.

Вскоре мальчонка поднял вопрос о том, что хорошо бы пересмотреть процент.

– Это что ты имеешь в виду, нахал молодой? – поинтересовался старший товарищ, и мальчонка охотно пояснил:

– Не выскребайте до конца карманы публики, оставьте и мне.

– Осилишь?

– Хотеть – значит мочь, – ухмыльнулся мальчонка и неторопливо, с ленцой потащил из кармана пухлое портмоне.

Дядя Леня лишь щекой дернул. Он сам нацелился было на этот кошель, но не решился. Бумажник был в кармане очень полного пассажира, который, когда началась кутерьма с эпилепсией, сердито прикрикивал, чтобы разошлись, требуя дать воздуху «больному» и дорогу – ему, утверждая, что доктор. Кошелек так плотно зажало между тканью костюма и шарообразным животом, что вор не решился за ним лезть. А этот нахал решился, и теперь, мило улыбаясь, протягивал добычу:

– Это вам, дядь Лень.

– Орел, – хмыкнул вор, и после этого делили уже по-другому.

Проработали еще, причем довольно долго, без происшествий. Дядя Леня, вор опытный и осторожный, перестраховывался и менял географию, чтобы их тандем не примелькался. От перестраховочки вора их благосостояние не страдало: добычу в четыре руки собирали еще богаче, можно было не частить.

Жизнь протекала тихо, мирно, внешне исправно. Счет на предъявителя рос. Дядя Леня расплатился за кооператив и прощупывал барыг в Южном порту на предмет малоподержанной «Волги».

Все завершилось не вовремя и грубо, когда два жулика решили устроить «сеанс» в предновогодней колбасной электричке. Народ с деньгами в карманах ехал затовариваться к празднику. Андрюха закатил глаза под лоб, брякнулся на пол, отзывчивые граждане кинулись на выручку. Все шло как по нотам, но в разгар чеса какой-то мужик – узкоглазый, нос картошкой, настоящий валенок, – уцепился за дядю Леню, как собака боксер, а тетка, которую как раз обшаривал мальчишка, ловко ухватила и его.

Обоих свезли в задрипанное отделение, где-то в болотной глухомани на берегу канала имени Москвы. Дядя Леня, морщась, все спрашивал, чем это у них тут несет, и неужели они сами не чувствуют. Андрюху женщина, оказавшаяся ментовкой, отвела в отдельную комнату и оставила одного.

До мальчишки постепенно доходило, что сейчас будет, и он начинал коченеть. Обязательно сообщат в детдом, поставят на учет, обличат прилюдно, то есть все-все узнают, чем он занимался последние полтора года. Обязательно вскроется и история со сберкнижкой. А ведь он для всех пионер, активист, который проводил такие проникновенные политинформации, обличая стяжательство, страсть к наживе и иные язвы капитализма. По сути же он, примерный ребенок, оказывался двуличной шкурой, которая думает одно, а делает другое. Ну, это он и так про себя знал, но думать о том, что узнают и другие, будет больно. Прилюдно обгадился и подтереться нечем.

Хорошо еще, что померла старая нянька Денискина, «крестная», передавшая ему свою честную фамилию.

В зарешеченное окно было видно, как увезли дядю Леню – куда, понятно: по адресу, известному всем ворам. С Андрюхой медлили. Пришел тот мент-пассажир, поблескивая узкими калмыцкими глазками, выяснил, из какого он детского дома. При нем же позвонил, связался с заведующей.

После этого отвел Денискина в кабинет с табличкой «Начальник отделения» и начал с главного. Этим главным было то, что он, капитан Подшивалов, согласен взять его на поруки, не давать ход делу – при условии, что этот отдельно взятый дурачок согласится на перевод из Москвы в местный детдом с трудовым воспитанием.

Денискин настороженно уточнил:

– Это колония, что ли?

– Желаешь колонию – будет и колония, – пообещал Подшивалов и слово сдержал.

После того, как утрясли все переводы, капитан свозил его в подростковую Икшанскую колонию. Андрюха, который всю дорогу туда был настроен саркастически – как-никак он сызмальства в детдоме, – оттуда вернулся притихшим и просветленным.

Подшивалов, довольный педагогическим успехом, резюмировал следующим образом:

– Вот таким вот образом. Если не дурак и не хочешь ближайшие лет пять проходить в робе с номерком, набивать груши да за свиньями убирать, – делай выводы. А то у нас мигом…

Сберкнижку Андрюха, скрежеща зубами, все-таки отдал сам. Подшивалов хвалить не стал, просто хлопнул по плечу.

В новом детском доме свободного времени почти не было, порядки были строже, среди воспитателей и учителей было больше мужиков. Так что к выпускным восемнадцати годам Денискин подошел, как после бани с дезинфекцией: чистым, свежим, обновленным, с вполне годной профессией. Его приглашали работать за хорошие деньги на завод фрезерных станков, но по дороге он завернул в отделение к новому крестному, и тот, выслушав, только и сказал:

– Биография у тебя чистая, чего ж не послужить? – и отправился с ним в кадры.

Так незаметно, без воскресений, преображений и перерождений выправилась Денискинская жизнь. Исключительно потому, что в нем принял участие посторонний человек Подшивалов. Не пожалел бы он малолетнего дурака, то сидеть бы Денискину не в трамвае, а где-нибудь на Колыме.

Андрюха вдруг осознал, что ему стыдно. Ощущение было непривычное, в этом требовалось разобраться. Перед кем стыдно-то? Как ни странно, и перед покойницей нянькой Денискиной, и почему-то перед Подшиваловым, который, выслушав эту историю, наверняка пожал бы плечами – что все верно сделал. Перед Натальей… хотя эта-та тут при чем? Девчонка ничего, но никаких планов на нее Андрей не строил. Он вполне опытный человек и видит, что с ней просто так нельзя, надо жениться, а пока неохота.

Стыдно перед собой – понял Денискин и удивился еще больше. Казалось бы, со своей прожженной совестью он давным-давно обо всем мог договориться – а вот нате!

«Следующая остановка – Палиха», – объявил голос в динамике.

«Не дури. Не твое это дело. Глупо соваться. Сейчас выйдешь, сядешь на троллейбус, а лучше ножками пробежишься до Савеловского, ведь спешить-то некуда? За это время Маргарита может нагуляться и вернуться, довольная, с полным ягдташем. Да… забрать вещи, вернуться назад, сесть в «пятерку», по прямой до сто пятого, ведь Яковлев наверняка уже прибыл. Отметить бумажки, отдать шмотки Заверину…»

Какие грамотные, умные, взрослые мысли. Думать их было одно удовольствие, но Денискин делал совершенно другое. То есть просто ничего не сделал.

– Следующая остановка – «Белорусский вокзал».

«Не судьба, – решил Андрюха, – раз так, то чего бы не зайти в Светловку? За шмотьем успеется».

Он вышел из трамвая, пересек улицу Горького, порасспросил местных и напрямую через жилые кварталы добрался до Светловки.

Глава 7

Заведующая библиотекой – Мария Федоровна, была на рабочем месте. Невнимательно глянув на удостоверение, первым делом встревоженно спросила:

– Что случилось?

– Ничего, ровным счетом ничего, – на голубом глазу соврал Андрюха, – если разрешите, полчаса вашего времени и пара справочек.

– Прошу вас в кабинет.

– …Что ж, раз так, могу выдать характеристику. – Мария Федоровна позвонила, вызвала приветливую особу, которой дала распоряжение подготовить документ.

Хотя Андрюхе он был без надобности, он рассудил, что дают – бери, и вежливо поблагодарил.

Мария Федоровна рассеянно спросила, не желает ли гость чаю? «Придется жертвовать собой», – понял Андрюха, выкладывая припасенную по дороге плитку шоколада «Сказки Пушкина». А что? По смыслу подходит и вкусно.

– Я ожидала чего-то подобного, – призналась Мария Федоровна.

– Вы имеете в виду прогул гражданки Демидовой?

– Да, можно сказать и так.

– Вы не могли бы сказать, по каким причинам? Она и раньше была склонна… ну к подобным пропаданиям, что ли…

– Прогулам? Нет, никогда. Маргарита не позволяла себе ничего подобного. Понимаете, штатных единиц у нас мало, оклады небольшие, и потому огромная удача найти такую, как Джумайло, то есть Демидова.

– Ценный работник?

– Исключительно интеллигентная женщина, с высшим образованием! – подчеркнула заведующая. – А главное – тонко чувствующая и воспитанная. Впрочем, вы же с ней знакомы.

– К сожалению, только по рассказам, – поправил Андрюха.

– И главное, что теперь в столице большая редкость – она, я бы сказала, знаете ли… неиспорченная. И редкостно деликатная. С таким колоссальным уважением относится и к руководству… я не брюзга, уж простите старческую слабость, – повинилась Мария Федоровна, которой было чуть за пятьдесят, – с возрастом это становится все более и более важным. В общем, Маргарита Кузьминична отличается редкой мягкостью и вежливостью совершенно ко всем. Вплоть до того, что как-то раз техничка не вышла на работу… по личным обстоятельствам, понимаете ли.

Заведующая весьма культурно, но вполне понятно щелкнула по шее.

– И вот, я прихожу, а Маргарита полы намывает.

– Это да, характеризует ее с самой лучшей стороны, – согласился Денискин, причем совершенно искренне.

– Я ей поставила на вид и провела воспитательную беседу. Пояснила, так сказать, что это все не входит в ее обязанности, а она говорит: да что вы, мне нетрудно. Смена деятельности полезна, а юные читатели не должны дышать пылью.

– Человек не заносчивый, отзывчивый и добрый.

– Да! Конечно, она брала отгулы, отпуска за свой счет, но я не считаю это преступлением. Надо чем-то компенсировать низкие оклады. Многие приходят в нашу систему именно потому, что имеется такая возможность – располагать своим временем.

Еще попили чайку. Денискин видел, что заведующая что-то недоговаривает, поэтому не спешил, выжидал. Ему-то торопиться некуда… Все получилось: женщина, повздыхав, призналась:

– Не хочу пересказывать сплетни.

– А что с ними еще делать?

– Вы правы. Очень странно приключилось с ее замужеством.

– Расскажите, пожалуйста, этот вопрос крайне важен.

К чести заведующей, она не стала мяться и лепетать про женские фантазии, интуиции и впечатления, а изложила прямо:

– У нас небольшой, исключительно женский коллектив, каждая – как на ладони. К тому же и Маргарита такой искренний, открытый, светлый человечек, и ведь никто и понятия не имел, что у нее кто-то есть. Это же видно!

– Простите, по одежде?

– Что?

– Появилось что-то новое, яркое, дорогое?

– Ну зачем же так прямолинейно мыслить? – упрекнула заведующая. – Маргарита всегда была одета опрятно, уместно, скромно. Разве что какой-нибудь… ну да, щегольской платок… как у Гоголя, помните?

– Забыл, – сокрушенно признался Денискин.

– Неважно. Все всегда было в меру. И потом, когда она принесла в кадры свидетельство из загса, а нам всем – торт, это было так неожиданно. Конечно, мы были искренне рады за нее, все мы знаем, что такое эти коммуналки, как они утомляют… а тут будут и прочный тыл, и отдельная жилплощадь.

– Да, но от работы…

Мария Федоровна подхватила:

– А это еще момент, который ее показательно аттестует! За чаепитием с тортом я завела разговор о том, что она, должно быть, уволится, чтобы трудиться поближе к дому. Однако Маргарита чуть не со слезой утверждала, что не желает уходить.

– Вот как.

– Именно! Она так поэтично выразилась: у меня, говорит, здесь сердце на месте. И добавила из Светлова: мол, сердечную теплоту не заменишь теплотой парового отопления.

– Красиво, – оценил Андрюха. – То есть увольняться она не собиралась.

– Нет. И я не желаю отпускать такого замечательного работника, но тут прогул.

– Вы пытались связаться с ней? Съездить домой или позвонить?

– Сама лично ездила.

– Когда?

– Да вот… буквально на следующий день, как она не вышла на работу. Телефон домашний не отвечал, я и съездила.

– И что же?

– Не открыли. Хотя за дверью явно кто-то разговаривал. И, знаете, даже не пытались понизить голос, услышав, что звонят.

Чай допили, тут как раз подоспела характеристика, да еще кадровичка даже без просьбы принесла личное дело.

Андрюху весьма интересовала автобиография, написанная, как и положено, собственноручно. И пусть с наблюдательностью у него дело швах, как утверждают наивные старшие товарищи, но зрительная память в полном порядке. И она совершенно определенно свидетельствует о том, что строчки Светлова на фото Заверина из бархатного альбома написаны именно рукой Маргариты. Именно таким, убористым, но очень разборчивым почерком, которым что угодно можно вписать в каталожную карточку.

В листке по учету кадров мужем Маргариты значился Иван Александрович Демидов, человек на пятнадцать лет старше ее.

Прихватив характеристику, Денискин распростился с милой теткой и уже почти ушел, но в вестибюле его окружили другие сотрудницы, узнавшие, что пришли «по поводу Риты, из милиции». Посыпались вопросы о том, что случилось, и кто-то спрашивал про Наташу, «милую девочку», не надо ли ей чем помочь.

Дежурно, проникновенно, но твердо Андрюха уверял в том, в чем сам уверенности не испытывал вовсе: мол, все исключительно хорошо, и что как только они, органы, с чем-то не справятся, то обязательно обратятся к помощи населения.

Покинул, наконец, Светловку. Некоторое время колебался, не зайти ли в 88-е отделение, к участковому, который дал Наталье новый адрес сестры, но рассудил, что смысла нет. Он-то удостоверение будет изучать, как положено, обязательно поинтересуется, чего сержанту из поселка Торфоразработки делать в Москве. Да и, строго говоря, если здешний участковый похож на Заверина, то может совершенно спокойно послать его к черту с его вопросами. Будет тело – будет дело, а теперь иди-ка ты, сержант, по компасу.

А как насчет того, чтобы поговорить с кем-нибудь из соседок по коммуналке? Отменная мысль. Как это там? Большая Грузинская, тринадцать, дробь два…

Вот еще одно московское жилище, и совершенно другого рода. Дореволюционный еще дом, с высоченными потолками и большими окнами. Коммуналка оказалась небольшой, сумрачной и заставленной разными вещами.

Денискин справедливо рассудил, что надо взять левее, на кухню, на стук посуды и голосов, миновал несколько баррикад из ящиков, сундуков, пару раз пребольно треснулся о какие-то то ли тазы, то ли окованные углы и все-таки вышел на кухню.

Там хозяйничали лишь две тетки, остальные столы были пусты. Женщины как раз заканчивали выяснять, кто у кого позаимствовал безмен и не отдал, и тут из-за развешанного постиранного белья, как премьер из-за кулис, предстал Денискин. Дамы немедленно замолчали и единым фронтом поинтересовались, кто такой и что надо. Обаятельно улыбаясь, он предъявил удостоверение, подождал, пока уляжется понятный первичный переполох, и объяснил:

– Я по поводу вашей бывшей соседки, Маргариты Кузьминичны.

Тут одна, тощая, темноволосая, с сильной сединой, заявила с сарказмом и претензией:

– Долго же вы раскачивались!

Вторая, покрупнее, побелее и посимпатичнее, тотчас же заворковала:

– Что ж ты сразу. Может, случилось что, – и спросила уже у сержанта: – Что-то случилось?

Денискин поспешил успокоить:

– Что вы, что вы! Ровным счетом ничего. Просто возникла необходимость выяснить мнение об этой гражданке у уважаемых людей. Вы же общались с ней, по-соседски.

Обе сказали одновременно. Тощая:

– Еще чего!

Полная:

– Ну а как же.

– Хорошо. Поведайте, пожалуйста, свои соседские наблюдения.

Полная решила уточнить:

– А вам какие надо – хорошие или плохие?

– И те и другие. Простите, ваши имена-отчества?

Тощую величали Вероникой Ивановной, полненькую – Ниной Николаевной, и презабавная вещь, они оказались сестрами. В точности, как Наталья с Маргаритой, совершенно не похожими друг на друга.

Денискин решил уточнить регламент:

– Начнем с критики? Или с описания положительных качеств?

– Это как будет угодно, – разрешила тощая черная Вероника, – в любом случае когда прозвучит правда, Нинуся вмешается и выступит адвокатом.

– Тогда давайте дуэтом?

Пухлая Нинуся начинала петь дифирамбы, желчная Вероника добавляла свои соображения, в результате получался противоречивый портрет.

Нинуся Николаевна утверждала, что Маргарита жила тихо, вела себя прилично («при свидетелях», присовокупила Вероника). График дежурств по уборке соблюдала честно, даже порой прибиралась вне очереди (чернющая сестрица дополнила: «А для того, чтобы, случись что, припомнить публике этот свой альтруизм»), была исключительно вежливой (Вероника Ивановна и тут нашлась: «До приторности, ибо меры и вкуса не имела ни в чем»).

Андрюха понял, что пришла пора отделить мух от котлет, и вечно недовольную – от довольной всем. Поэтому, когда первичный поток информации иссяк, он улучил момент и спросил:

– Назрел вопрос очень сложный, деликатный, без тонкости и наблюдательности неразрешимый.

Желчная Вероника тотчас приказала:

– Ближе к делу.

– На ваш искушенный взгляд, все ли было в ней… ну исправно, что ли.

Нинуся сказала:

– Все.

Вероника:

– Ничего.

Денискин решил обратиться к Вероникиной критике:

– Вот вы говорите – не исправно.

– Абсолютно.

– В чем же это проявлялось?

Вероника, пошарив на кухонной полке, вынула и закурила крепкую папиросищу, куда толще, чем она сама. Собравшись с мыслями, выдала заключение ожидаемое и краткое:

– Насквозь фальшивая, лицемерная и двоедушная.

Нинуся ужаснулась:

– Как не стыдно, Верочка!

Та немедленно заткнула ее:

– Мне-то чего стыдиться?

Шокированная Нинуся поджала пухлые трясущиеся губки. Андрюха попросил пояснений:

– Вы не могли бы поподробнее, Вероника Ивановна?

– Охотно, – заявила она, – ничего нового я не скажу. Все как всегда: приезжает Москву покорять некая матрешка из провинции. Прямо на вокзале навертит на себя, как верблюд, жженный перманент под каракуль на голове построит, на всю зарплату сапоги оторвет и прет по Горького, в витрины смотрит и похрюкивает, свинья на каблуках.

Слушая словесный фельетон, Денискин кивал и восхищался: «А тетка-то ходячий «Крокодил». Тетка становилась все разговорчивее:

– Но это просто смешно и не страшно. Есть иная язва в сознании, куда более опасное явление. Приезжает с одним узлом, с косой да в платочке…

Андрюха насторожился.

– …Получает комнатку, устраивается на скромную, чистенькую работу. Ходит такая тихая как мышка, пять рабочих дней, с такого-то часу по такой-то – примерная советская труженица. Между тем душок начинает распространяться.

– Что за душок?

– А вот так же. То какой-нибудь глупый торшер припрет, а то и бутылочки из-под заграничного пойла. Или, вот – сверху костюмчик «Большевичка», а на шейке платок. Пустячная разноцветная дрянь, зато мейд-ин-ненаше.

«Дались им эти платки», – подумал Андрюха.

Добрая Нинуся вставила умиротворяюще:

– Что ж плохого-то, если платочек красивый.

Но сестра была непреклонна:

– Дело не в платках, а в том, что двусмысленность и фига в кармане! Сплошное двойное дно. Понимаете?

После общения с Завериным Андрюхе все было ясно относительно внешне исправной Маргариты, но разбирала не то злость, не то злорадство – хотелось, чтобы эта московская интеллигентка произнесла-таки это слово. Прямо, без обиняков, осквернив свой непорочный язык. И потому Андрюха грустно признался:

– Ничего-то я не понимаю.

Вероника несколько секунд посверлила его взглядом, но ему не привыкать изображать на лице совершенное простодушное выражение. И тетка приказала:

– Нинуся!

– Да, Верочка.

– Долго варежкой торговать собираешься? Надо представителя власти хотя бы чаем попотчевать. Сходи к нам, принеси, у меня остался индийский со слоном. Ты помнишь где?

– Да, помню. – Нинуся подалась прочь.

Когда ее шаги стали совсем неслышны, лишь тогда Вероника объяснилась напрямую:

– Не хочу, чтобы она вмешивалась. Она на Маргариту надышаться не могла, а ведь она дрянь, каких мало. Утром и днем – примерный библиотекарь, а с вечера до утра – шалава шалавой.

– Вы имеете в виду…

– Послушайте, перестаньте ходить вокруг да около! – возмутилась Вероника. – Не стройте из себя институтку, прекрасно понимаете, что я имею в виду! Более того, свято недоумеваю, как вы… ну то есть ваши коллеги, конечно, как ее допускали работать с порядочными людьми, более того, с детьми! Ее пожизненно надо было на учет в кожвен ставить!

– Вы имеете в виду…

– Опять вокруг да около?! Ничего я не имею в виду, я говорю прямо: ша-ла-ва! Или у вас на торфяных болотах таких женщин нет?

– Почему ж, есть, – признал Андрюха. – Не такие, но есть.

– Везде они такие, одинаковые, – заявила правдорубка, – в опорках или с дипломами – суть одна, гнилая.

Порядком надоела эта дева-обличительница, и Денискин жестко спросил:

– На каком основании вы делаете такие серьезные заявления?

Он наивно полагал, что сейчас она смутится и заблеет, но не на таковскую напал. Желчная Вероника прямо заявила:

– Самолично видела эту мимозу стыдливую в компании таких же «коллег». Носились туда-сюда по подземному переходу от вашего брата. Патруль едет по той стороне Горького – девки всем табуном вниз по подземному переходу на другую сторону, ваши развернутся – эти снова в подземку.

Андрюха, представив картину, не сдержался, хрюкнул.

– Вот-вот, – подтвердила она, – смешно представить. Или, скажете, физкультуркой занимались на ночь глядя, на каблуках, юбки в облипку?

– Не скажу, – утешил Денискин, – а сюда кто-нибудь… ну, из клиентуры, приходил?

– Ни-за-что, – отчеканила Вероника, – поскольку как раз после этого случая я, как ответственный квартиросъемщик, вызвала ее на серьезный разговор и очертила позицию жирно и красно: одно-единственное постороннее рыло – и вылетишь за сто первый километр. Она поняла.

Все, регламент был исчерпан, поскольку на кухню вернулась Нинуся и принялась заваривать чай.

Вероника немедленно преобразовалась в радушную хозяйку, быстро накрыла на стол, украсив его пирогами, печеньем и прочим, выставила чашки-блюдца. Попили чайку, весьма прилично посудачили о том о сем, Андрюха от Нинуси узнал еще много лестного о Маргарите, а также о том, какая замечательная у нее сестра Наталья.

– А, так вы и с сестрой ее знакомы?

– Да, она заглядывала вот буквально вчера.

Вероника немедленно откомментировала, вроде бы припав к чашке чая, но вполне отчетливо:

– Вот-вот. С родной сестрой не общается фря твоя, образцово-показательная.

Разговор пошел далее, а Андрюха не без удовлетворения отметил, что вот, надо же, никаких нелестных эпитетов у Вероники для Натальи не нашлось.

Глава 8

Распростившись с хозяйками, Денискин отправился на конечную уже родной «пятерки». Он как раз раздумывал о том, не сгонять ли прямо сейчас на Шокальского, двадцать три. Надо же опросить соседей – не только Евгению-Жанну и ее «родственника», но и вообще всех, в особенности тех, чьи окна выходят на крошечный двор дома. Подъезд один, не сквозной, наверняка кто-то из жильцов страдает бессонницей или любит перекурить по ночам, или покликать загулявшую кошку. Наверняка кто-то из бабуль посиживал на скамейке у подъезда, где они курили с Завериным.

Почему-то в этот момент в глаза бросился прохожий, как раз вышедший на Большую Грузинскую с одной из примыкающих улиц. Одет как на картинке, отлично сидит серый костюм с острейшими стрелками, ни портфеля, ни чего иного в руках нет, идет, чуть ли не посвистывая, точно весь город у него в кармане. Андрюха подумал: «Ну развелось пижонов», – но тут как раз то ли что-то попало прохожему под туфлю, то ли по другой какой причине его так узнаваемо повело влево, что Денискин втянул голову в плечи. И, пока раздумывал, не юркнуть ли за угол, Заверин, точно почуяв лопатками его взгляд, обернулся и поманил пальцем:

– Что встал? Иди сюда, иди.

– Да вот, – начал Андрюха и погнал чушь про то, что проспал нужную остановку, несчастный провинциал, и теперь вот нашелся, чешет обратно на конечную, чтобы, значит, попасть наконец на вокзал. Войдя в раж, присочинил пару новых красочных подробностей.

Олег шагал себе молча, заложив длинные руки за спину, и лишь когда пересекли площадь, вышли к кругу на Лесную, прервал:

– Не устал врать?

Денискин замолк.

– Что, шлялся в библиотеку, по месту работы?

– Ну, было дело.

– И на Большую Грузинскую, тринадцать два?

– Побывал.

– Удостоверением светил?

– А как иначе-то?

– Как-как? Тебя кто просил?

Денискин не то что возмутился, хотя да, возмутился:

– А сам-то?.. А тебя кто?.. Сам лапшу на уши вешал, что не о чем толковать, погуляет – вернется. Ты сам что…

Заверин, протянув руку, щелкнул пальцами. Андрюха смолк, без ропота отдал характеристику, выданную Марией Федоровной. Они вышли на остановку, встали на якорь, дожидаясь подачи колесницы. Все это время Олег изучал бумагу.

Андрюхе было неловко, все-таки в самом деле проштрафился. Может, там какие-то тонкости, не все так ясно, как представляется, и первоочередные, очевидные вещи вообще делать не стоило. Он вкрадчиво предложил:

– По пивку?

Но Заверин был суров и непреклонен:

– Перебьешься. Еще что добыл?

– Ничего.

– Ой ли?

– Да зачем мне? Мне-то какое…

– Слышал уже. Вот именно, что никакого, – закончил Заверин, убирая бумагу во внутренний карман пиджака. – За документы спасибо.

Подошел трамвай. Народу на этот раз было немного, и удалось усесться. Андрюхе, как младшему, Заверин великодушно уступил место у окошка. Несколько остановок проехали, дуясь и глядя в разные стороны, но участковый быстро остыл:

– Излагай, что там, на работе.

– Характеризуется положительно, увольняться не собиралась. По душе ей была эта работа.

– Очень хорошая работа, – поддакнул Олег, – и для порядка, да и так – вполне себе ширма.

– Возможно. Однако сослуживицы о ней отзывались искренне, с большим уважением, говорили: интеллигентный, чуткий и добросовестный человек.

– Ценные качества на любой работе.

– Соседка лишь косвенно подтвердила твои слова…

Олег напомнил:

– Какие слова, ничего не было, – но тотчас спросил: – А ты о чем толкуешь?

– О том, что Маргарита промышляла… и на Горького тоже.

– А, и на Горького тоже, – повторил Заверин и замолчал.

Приближалась улица Новослободская, то есть снова пора была выходить, и вновь Андрюхе стало чертовски жаль времени. Он спросил:

– Я тебе вещи попозже верну, ничего?

Заверин рассеянно разрешил:

– По мне хоть себе забери, у меня этого добра полон шкаф.

Вот уже площадь Борьбы, и снова, не выдержав, заговорил Денискин:

– А к участковому не решился соваться.

Олег, не оценив смирения младшего, снова взбеленился:

– Да и на работу, и в коммуналку нечего было соваться.

– Я ж не думал…

– А полезно было бы. Тут не так, как у тебя на болотах, где каждая лягуха на виду. Теперь кто-то знает, что ее ищут, а кто-то узнал, что ее дома нет. А это может быть – да кто угодно! – Тут участковый смягчился: – Да ладно, не куксись. Ты меня опередил, я и сам собирался и на работу, и на Грузины, просто надо было остыть, вот и пошел за сигаретами к ларьку. Вывел меня из себя, клоп старый.

– Кто посмел?

– Участковый.

– Эва как. Из восемьдесят восьмого?

Заверин скривился, цыкнул зубом:

– Встретились, поговорили, а про промысел Маргариты на Горького он ведь ни слова не сказал! Толковал, морда кирпичом: сигналов не поступало, знать не знаю. Потом все равно бдительность потерял и признался, как родному: мол, так ведь я, говорит, на путь истинный ее и наставил.

– А она не послушалась.

– Да вот, послушалась. Ты спроси, что он ей посоветовал?

– Что?

Заверин хотел было сплюнуть, да в трамвае нельзя.

– Завязывать с уличным промыслом, чтобы, значит, не вылететь из Москвы. Выдал ей инструкцию с высоты свинского своего опыта: не вздумай вязаться с иностранцами и с органами не ссорься, но и работать не моги. Дело имей только со служащими, и лучше женатыми, и бери рублями. Или вещами. А еще решай вопрос с жильем, без этого туго.

Андрюха оторопел. Он честно пытался уложить все в голове, но это «все» не укладывалось, острые углы, несуразицы, неувязки, казалось, так и топорщились в разные стороны. Он понял, что в Москве надо выть по-московски, и слабоват он пока в коленках принимать тут оперативные решения. Поэтому сдался и смиренно спросил:

– Что же делать теперь?

– С чего ты решил, что надо что-то делать? – огрызнулся Заверин.

«Снова завел кривую шарманку, ну и бес с тобой», – Денискин разозлился и замолчал.

Набрав воды в рот, доехали до конечной, в таком же недружелюбном молчании поплелись к отделению. Несмотря на только что случившийся приступ смирения, Андрюха снова начал прикидывать, как бы половчее свалить. Тут ведь рукой подать до Шокальского, двадцать три. Уже по времени пенсионеры должны быть дома, одинокие пришли из магазинов-поликлиник, дедули-бабули внучат привели из школ, откармливают. Вот сейчас самое время пробежаться по этажам и переговорить.

Не может же быть такого, чтобы молодая, интересная, к тому же чужачка, к тому же замужем за тем, кто жил в доме с самого рождения, незаметно привечала в квартире посторонних мужиков.

Только чтобы свалить, нужен повод, а его нет. Ведь если с Завериным расплеваться, то деваться будет некуда, придется закрывать командировку и чесать на вокзал. А дома занято, там живет Наталья.

«Так, пока рано, – решил Андрюха, – обождем. Не за горами вечер, в холодильнике пузырь еще остался».

Он сделал первый шаг и спросил:

– Ты сейчас в отделение?

– Да, – буркнул Олег.

Но тут бес снова задергал за рукав, и Андрюха небрежно проговорил:

– Ну и я скоро подтянусь. Вот только на квартиру заскочу.

– Зачем?

– Да вот, растяпа, забыл кое-что.

– Что забыл?

– Да кошелек.

– Какой?

– Коричневый, кожаный, блямба такая в углу…

Зыркнув по сторонам, Заверин ухватил его за шиворот, оттащил в сторону, к трансформаторной, к которой примыкала голубятня, образовывая в зарослях вишни укромный угол. И там, ухватив за грудки, стал безжалостно мять свой собственный пиджак и шипеть:

– Брешешь! Брешешь, отрок! Ни пса ты не забыл! Лучше соври что-нибудь поубедительнее: зачем по вещам шарил? Ты кто вообще такой, чтобы нос сопливый в чужие дела совать? Я к нему, как к человеку…

– Я и есть человек!

– Гнида ты, а не человек. – Участковый, ткнув в грудь, отпихнул Андрея и отвернулся, точно смотреть на него было противно.

До Андрюхи дошло, как со стороны должны были выглядеть его манипуляции в чужой квартире, куда по доброте душевной пустили переночевать. Не просто погано, а подло и кисло до такой степени, что Денискин попытался оправдаться:

– Олег, я честно, я вообще не к тому. Я подумал…

Заверин бросил через плечо:

– Мыслитель безмозглый, – и, повернувшись, сунул ему портмоне, кожаное, коричневое, с металлической бляшкой в углу, – на́ вот. Кошель забыл, как же.

Андрюха в изумлении хлопнул себя по карману.

– Ну? – спросил Олег.

– Наврал я.

Откровенность не сработала, Заверин вновь разорался, пусть и шепотом:

– Наврал он! Юный следопыт! Куда тебя несет? Не у себя в деревне. Меня слушай, понял?

– Я слушаю.

– У Маргариты в квартире все было чисто! Все ручки, все горизонтальные поверхности протерты были, про-тер-ты, понял?! И стульчак поднят. Там мог быть…

– Кто?

Заверин аж всхрапнул:

– Да кто угодно может быть! А ты лезешь, куда не просят! Марш в отделение!

Пошли. Андрюха некоторое время молчал в благоговении, все-таки давно на него так не орали, но когда дошли до тропинки, ведущей к дому Маргариты, снова не выдержал:

– Олег, давай вместе хотя бы соседей опросим. А?

– Нет.

Андрюха не оставлял попыток уговорить:

– Вторая половина дня, школьники вернулись, и их бабули-дедули уже дома. Пробежимся по этажам, а? Клянусь, без тебя слова не скажу.

Заверин припечатал:

– Тупой ты. При мне никто тебе слова не скажет. И что Яковлев приказал?

– Яковлев… – начал было Денискин, Олег подхватил, но куда тише:

– Яковлев. Стоять.

Он смотрел Андрюхе за спину, под глазом у него дергалось, как от тика. Андрюха, не придумав ничего умнее, нагнулся зашнуровать ботинок, глянул: ну так и есть, от дома номер двадцать три по Шокальского шел капитан Яковлев.

– Стоим, – лязгнул Заверин, доставая сигареты.

Начальство шло не спеша, прихрамывая, не глядя по сторонам, поэтому вроде бы не сразу заметило подчиненных.

– Здравия желаю, – подчеркнуто вежливо поприветствовал участковый Яковлева.

– Здравствуйте, здравствуйте. – Тот, остановившись, достал платок, промокнул затылок под фуражкой, потом шею. – Откуда и куда?

Денискин извлек из кармана командировочное, махнул им:

– Я к вам, подписать.

– Вы, лейтенант? Кстати, почему не в форме?

Заверин немедленно доложил:

– Китель постирал.

– Кители в химчистки носят.

– А я постирал.

Капитан не стал спорить:

– Ну, хорошо. Пошли.

Глава 9

Прибыв в отделение, Заверин, подчиняясь начальственному жесту, отправился к себе в кабинет, Денискин, следуя аналогичному жесту, пошел с Яковлевым.

Устроились в кабинете – и тотчас зазвонил внутренний телефон. Капитан снял трубку, послушал, потом пробормотал что-то, довольно невнятно, записывая. Этот процесс затягивался, Яковлев, прижав трубку к уху плечом, принялся опрыскивать цветы. К слову, тут повсюду была уйма цветов, и не дохлых, как обычно, и не дежурных кактусов-фикусов, а каких-то диковинок, в основном цветущих. Денискин отвлекся, рассматривая удивительный аквариум, в котором зависали разнообразные рыбки – золотые, толстые, с чепцами на головах, задумчивые сомы, гуппи – кости наружу. Кристально чистый стол, полки с книгами, по стенам – какие-то грамотки, точь-в-точь как у заведующей детдомом. Андрюха как раз думал, сколько же лет на самом деле может быть этому толстому тюфяку Яковлеву, когда тот полез в шкаф, открыл стеклянную дверку – и Денискин увидел такую же карточку, как у Заверина, с двумя боевыми парнями. Куда проще узнавать изображенного на фото, если он маячил перед глазами, правда, теперь уже толстый и лысоватый. Были еще какие-то фотографии – красивая женщина, один пацан, что-то скандирующий со сцены, еще кто-то в хоккейных доспехах на воротах и с клюшкой, девчонка с косичками.

Яковлев закончил переговоры, положил трубку, уселся за стол, не глядя протянул руку:

– Давай.

Андрюха сунул руку в карман (заодно проверил, на месте ли портмоне) и, не вытаскивая ее, спросил:

– Товарищ капитан, а может, я у вас доработаю? Все равно командировка еще тринадцать дней.

Яковлев, не поднимая глаз от бумаг, спросил:

– Дел своих нет?

Андрюха подтвердил:

– Да, можно сказать, что своих и нет. Места у нас куда тише, провинция.

– Ага.

– Тихая губерния, и чужие не ходят. Обычно, если что и случается, разрабатываем по горячим следам.

– По горячим следам они прорабатывают, лихо, – одобрил Яковлев. – То-то я смотрю, не любишь ты работать спокойно, все с рывка, тычка и наскока.

– Но если…

– Ну да если получается, то чего и нет, – тут капитан перевел разговор: – Вы с Олегом Владимировичем, смотрю, поладили.

– Поладили.

– Даже подружились.

– Подружились.

– Потому что наблюдаю его драгоценный гэдээровский пиджачок. Абы кому он бы его не одолжил. А что, сержант, вчера посидели небось, в качестве прописки?

Андрюха изобразил смущенную улыбку:

– Было дело.

– Поболтали…

Денискин признал, что да, и этот грех имел место быть, и добавил:

– Так-то в основном футбол смотрели. Чемпионат мира же.

– Футбо-о-о-ол. Это дело. И кто играл?

– В четверть восьмого бразильцы с итальянцами, а в одиннадцать – Испания с Англией.

– Ага. И как же бразильцы, не подкачали?

Андрюха сокрушенно доложил:

– Вылетели! Продули три-два, Росси три мяча закатил, как в лузу.

Яковлев слушал, одобрительно кивая, но в конце доклада все-таки заметил:

– Что память у тебя отменная – то это по молодости, а вот наблюдательности нет никакой.

Денискин, в очередной раз услыхав такой упрек, поинтересовался:

– Почему так?

– У Заверина нет телевизора. «Рекорд» триста одиннадцатый его жена взяла в кредит, а раз так, то и забрала с собой. Логично?

– Верно, – вздохнул Денискин, – виноват.

– В чем виноват-то? Не заложил хозяина начальству – ай-ай-ай, плохой стукачок, – капитан снял трубку, набрал три цифры, приказал:

– Зайди.

В кабинет заявился мрачный Заверин, щелкнул каблуками, подчиняясь приглашению, сел напротив, не глядя на Денискина.

– Так все-таки повздорили, – констатировал Яковлев. – Совершенно напрасно.

– Почему вдруг? – спросил участковый.

– Потому что вместе придется поработать, пока, по крайней мере, – пояснил капитан, – и, опять-таки, разместить товарища сержанта негде, а вы, товарищ лейтенант, вызвались сами. Придется мириться. Ближе к делу… Что встал, садись.

Участковый подчинился. Яковлев пододвинул к нему бумагу, протянул ручку.

– Итак, проводим негласную оперативную проверку некоторых обстоятельств. Задачи следующие.

Теперь Яковлев и Денискину протянул бумагу и ручку.

– Записывайте.

– Есть, – Андрюха взял ручку на изготовку.

– Вы, Денискин, отправляетесь в библиотеку имени Светлова. Опросите непосредственное руководство гражданки Демидовой, ранее Джумайло. Выясните отношения на работе, были ли конфликты, подруги, если таковые имелись. Попросите характеристику. Все понятно?

– Так точно, – подтвердил Андрюха. И, доставая бумагу, полученную в библиотеке, протянул капитану:

– Готово.

Заверин похлопал себя по опустевшему карману, усмехнулся. Капитан поднял бровь, спросил:

– Что-то случилось, товарищ лейтенант?

– Пока нет, – отозвался участковый.

– Отлично, на этом участке порядок, освоили. – Яковлев, бегло просмотрев, уложил бумагу Денискина в папку. – Пишите далее, товарищ сержант.

– Есть, – ручка качнулась в знак боевой готовности.

– Пишите: сегодня посетить квартиру по старому адресу Демидовой, Большая Грузинская, тринадцать, дробь два, выяснить обстановку там. Конфликты, контакты, облик и прочее. Доступно?

Денискин, глядя в угол, признался:

– Уже, товарищ капитан.

Яковлев покачал головой, то ли одобрительно, то ли, напротив, в порицание, по сути, ничего не сказал, лишь предписал:

– По окончании совещания изложите, что удалось узнать. Теперь вам, товарищ лейтенант. Поезжайте в восемьдесят восьмое отделение, которое курирует район Большой Грузинской. Необходимо повидаться с участковым…

Заверин в свою очередь признался, глядя в угол:

– Уже.

Капитан вздохнул, задал вопрос, адресуясь в пространство:

– И что с такими делать, кроме как не восхищаться? Раз вы и без меня уже управились, то нечего и секретничать. Излагайте прямо сейчас. Начинай, Олег Владимирович.

– Участковый по прежнему месту жительства сообщил, что женщина тихая, спокойная, ничего «компрометирующего» сообщить не может. По месту прописки сигналов относительно драк, попоек, иного рода безобразий не поступало. Выписалась в связи со вступлением в брак для воссоединения с мужем.

– Ваше мнение.

– Полуправда.

– Почему?

– Сигналы были.

– Откуда знаете?

Заверин сделал приглашающий жест в сторону Денискина:

– Это выяснил товарищ сержант.

Капитан, подняв угол рта, пригласил:

– Товарищ сержант, ваша очередь.

Денискин кратко, но точно, ничего не опуская, описал свою встречу с Вероникой и Нинусей, изложил максимально близко к тексту монолог желчной соседки, сатирическое описание забегов в обтягивающих юбках, на каблуках.

– В меру тошнотворно, – искренне заметил Юрий Васильевич, – но при чем тут участковый? Возможно, ограничилось дамскими перепалками, заявлений никто не подавал. Он мог быть не в курсе.

– Он был в курсе, – заявил Заверин, – в противном случае не стал бы давать дельные советы.

– Какого рода?

– Он сам признался, что «советовал» не работать на улице, а переводиться в «домашние». Легализоваться, выйти замуж…

– Еще более тошнотворно, – грустно констатировал капитан. – Так, а фамилия участкового?

– Забыл, – соврал Заверин.

– Хорошо, оставим пока. Сосредоточимся на изучении личности супруга Демидовой. Я попросил справку из паспортного стола. Ранее в однокомнатной квартире по Шокальского, двадцать три, проживали…

Он замешкался, доставая документ, тут непрошено вступил Заверин:

– В квартире номер восемь, – отозвался Заверин, – Демидов Иван Александрович, сорокового года рождения, его жена, Демидова Маргарита Кузьминична, пятьдесят пятого года рождения, его бывшая жена, ранее проживавшая на Шокальского, двадцать три – Демидова Раиса Романовна, сорок третьего года, сын Николай Иванович, семьдесят первого года, и дочь Анна, семьдесят шестого.

Юрий Васильевич все-таки сверился со справкой из паспортного стола, но так, для порядка:

– Это все прекрасно, вопрос другого рода: товарищ участковый, проживает ли фактически Демидов по месту прописки?

– Не могу знать, товарищ капитан.

– Не можете знать. А вот поквартирный обход… да-да. Пришлось начальству пройтись. Так вот, соседи показали, что Демидов со своей молодой красивой женой не проживает. Это несмотря на то, что в домоуправлении продемонстрировали квитанции, по которым плательщиком за квартиру выступает он, не жена, из протоколов собраний жильцов следует, что он в них исправно участвует. Эдакая мертвая душа.

Заверин, глядя в сторону, проворчал:

– Все-таки, товарищ капитан, многие москвичи годами не проживают по месту прописки.

– Однако в ваши обязанности входит и этот сектор работы с населением. Необходимо изживать подобные «обычаи».

– Есть.

– Ну об этом мы позже переговорим. Сейчас интересует конкретно Демидов. Прежде всего – не у него ли молодая жена. Если нет, то где и с кем живет он сам? Что о нем говорят по месту фактического обитания? Как характеризуется по работе? Не было ли отмечено изменений в привычках, настроении… – Тут капитан сделал паузу и заметил: – Хотя, судя по вашему поведению и докладам, вы и так знаете, что спрашивать и у кого. Но главное: действовать негласно, в контакт с Демидовым не вступать.

– И не собираюсь…

– Это не рекомендация, Олег Владимирович, и не совет. Это приказ. К тому же вы с Демидовым знакомы лично.

– Нет.

– Вы знакомы.

– Так точно.

– А вы, товарищ сержант, поступаете в распоряжение товарища лейтенанта. Вопросы есть?

Вопросов не было.

– Отлично. Денискин, вы свободны, Заверин, задержитесь на минуту.

…Наедине участковый спросил:

– Чего это вы, Юрий Васильевич, сами потащились по квартирам?

– Да так, Олег Владимирович. В качестве ревизора.

– И какие же результаты вашего инкогнито? Или тайна?

– Почему ж, не тайна, – возразил капитан. – А результаты такие, что руки тебе оторвать – и то мало, и скажи спасибо, что я провел ревизию, а не человек с честью и совестью.

– Жестковатенько, – пробормотал Заверин. – Зачем же так про себя?

– А что, в очередной раз про тебя говорить? Бесполезно, раз ты уже не просто непрописанных, ты целый притон покрываешь.

– И все-таки, судя по твоим распоряжениям, с меня подозрения сняты, – едко констатировал Заверин.

– Именно, – вежливо подтвердил капитан, – потому что, если брать под подозрение вообще всех, кто с ней побывал, получится пол-Москвы. А я большой любитель искать под фонарем, так что начнем с мужа. Иди работай.

– Есть. – Заверин направился к двери, капитан уже у порога окликнул:

– Дома телевизор есть?

– На кой ляд он мне?

– Ясно. Свободен.

Глава 10

И снова эти двое шли в полном и грозовом молчании. Правда, теперь это более напоминало ссору супругов: идут, ни слова не говоря друг другу, но это не особо нужно, поскольку каждый знает, что делать.

На этот раз, уже без испрашивания разрешений у Заверина, Андрюха заскочил в лавку при хлебозаводе, потом сгонял в продмаг, где, несмотря на позднее время, его встретили, как родного. Надежда, разбитная разведенка, гладкая, белокожая, с глазами, как черные шары, принялась аккуратно вентилировать вопросы о том, надолго ли он сюда и, главное, кого он так старательно кормит. Она тонко разбиралась в ситуациях и прекрасно видела разницу между тем, когда мужик-никчема берет батон, мелкий частик, десяток яиц и пару «Дружб» и когда интересный молодой человек набивает авоськи всем необходимым для постройки нормального ужина.

Андрюха с отменной деликатностью поведал о том, что он тут еще аж на тринадцать дней. И что сегодня его очередь готовить, а проживает он у друга. Тотчас возникла приятельница Нади, чуть похуже, зато из мясного отдела:

– Молодой друг? Интересный?

– И весьма, – по-заверински двусмысленно, но многообещающе сообщил Денискин.

В итоге он получил из-под прилавка суповой набор – хоть на борщ, хоть на рагу. На втором этаже, несмотря на то что было уже без четверти семь вечера, его встретили радушно и обогатили на бутылку «пшеничной» из-под прилавка, с чисто символической наценкой. Продавщица Варя применила наивную, но толковую военную хитрость, сообщив, что имеется еще и «Букет Молдавии». Андрюха, тонко улыбаясь, пообещал, что обязательно купит, как только будет с кем распивать. Варя, поправив прическу, кокетливо взглянула и взяла его на карандаш.

Олег, как выяснилось, уже решил вопрос с провиантом быстро, дешево и сердито: подогрел щи, наварил картошки, вывалил в нее красной жирной тушенки, а сверху плюхнул поджарку.

Богатый получился стол, так что молчание продлилось лишь до второй рюмки. Андрюха, подшивая Заверинские брюки (чтобы было что на смену рабочим штанам), начал примирительно:

– Да не злись ты на меня. Я ж детдомовский, своего ничего полжизни не было, так что не всегда понимаю, куда можно нос совать, куда нет. Вижу – интересное дело, ну и влез. Извини.

– И ты не сердись. Я сам раскудахтался, как баба, ни с чего, – признался и Заверин. – Смешно, чего только себе не надумал. Следить за мной, ха, кому ж я нужен?

– А я еще так все прибрал. Неужто было заметно?

– Нет, не было.

Андрюха, плюнув на экивоки, откусил нитку и спросил прямо:

– Ты опер?

Заверин ответил в своем духе:

– Так то когда было.

«Ну ничего, клюнет и вынырнет, – успокоился Денискин, – надо чуть обождать».

…Так оно и получилось, пока Андрюха отглаживал свою условную обновку тут же, на диковинной откидывающейся гладильной доске, потом отобрал и пожеванные форменные шкеры Олега, отутюжил и их, и свою ковбойку, и все стиранные, но не глаженные хозяйские рубахи, делая перерывы на полрюмашки.

Заверин восхищался, как ловко получается, а его, мол, тошнит от глажки. Потом постепенно как-то разговорились по-дружески. Не сказать, что хозяин выболтал всю свою подноготную, но рассказал много. Хотя история была не особо захватывающая, просто обидная: отслужил – отучился – вернулся на службу – повздорил с командованием – и спущен, как в нужник, на землю. Фамилию командира, правда, не назвал, а за Яковлева встал стеной:

– О Васильиче плохо не думай. У него не голова, а дом советов, поэтому и трудится на земле, а не в главке, хотя куда достойнее всяких там… ну неважно. В любом случае я у него в долгу: когда меня с Петровки поперли, он меня из петли вынул.

– Вы с ним в Афгане служили?

– Пришлось. Сто третья гвардейская дивизия.

Андрюха, не подумав, переспросил:

– Это что, десант?

– Вот это было обидно, – признался Заверин, улыбаясь все-таки по-доброму, – я ж не всегда такой был, да и он тоже. Хотя погоди, ты ж фото видел.

Непонятно зачем, но Андрюха наврал, что нет. Чуйка подсказала, что так надо. Заверин принес наполовину выпотрошенный альбом. Показывая фотокарточки, Денискину уже знакомые, давал пояснения:

– Вот это я диплом защищаю, в ВЮЗИ. Значение косвенных улик в оперативно-разыскной деятельности.

В голове Андрюхи начинало туманиться, поэтому он еще раз переспросил, что за тема, переварил и уже показал большой палец.

– Ну а вот это мы с Васильичем. – Олег вынул фото, где он был запечатлен, как выяснилось, с Яковлевым.

Да уж, много всего должно было произойти, чтобы этот вот здоровяк, бычок-трехлетка, превратился в пухлого то ли доктора, то ли учителя.

Заверин пояснил, что это запечатлелись, когда приехали в отпуск, «тогда же с Юлькой наконец окрутились», а когда вернулись, обоих «покрошило» в Панджшерском ущелье. Начал припоминать какие-то детали, но замолчал, сказав, что дальше неинтересно. Андрюха, понятно, не настаивал. Заверин отложил альбом, да так удачно, что из него вывалилась как раз та самая карточка, в капитанской форме. Олег взял ее, присматриваясь, точно впервые видел:

– А, ну да. И это ты тоже видел.

– Это видел, – подтвердил Андрюха.

Участковый усмехнулся:

– Из-за этой отдельно взятой… ну ладно. Друг Васильич на амбразуру за меня полез. Выгораживать стал. Потому и группу запретил вызывать, и сам похромал по квартирам опрашивать. Чтобы убедиться, что я, значит, касательства к этому делу не имею. Смешно.

– Ты про Демидову?

– Про нее, – перевернув фотокарточку, он повторил вслух то, что было на ней написано: – «Я только ходил по следам»… а ведь я даже не ходил. Не было у меня с ней ничего, уж можно было бы сообразить, что такой-то я ни к чему. И ведь ни одна падла не верит – ни лучший друг, ни жена. Но оправдываться не стану.

– Оправдываться невиновному ни к чему. Но… это ведь она писала? Ее почерк, я в личном деле видел, – осмелился Андрюха.

Заверин заявил:

– Ты мне нравишься. Честно. Все верно, ее рука.

– А глаза-то зачем?

– И это он разглядел, ну орел. Что ж, и это была забавная история. Это они меня привораживали.

Андрюха обалдел:

– Че-го?! Это как?

– Этого я не скажу, материалом не владею.

– Зачем же, если у тебя с ней ничего… – начал было Денискин, но вовремя заткнулся, поскольку так можно и по морде получить.

– И это не у меня надо спрашивать, – резонно заметил участковый. – Была пара сопливых моментов, заступался за нее… ну так, по мелочи.

– А, – Андрюха изобразил хук слева.

– Ну неважно, – отмахнулся Олег. – Просто ее пожалел, как кошку трехногую, а что она вообразила. Она свистнула карточку с доски в отделении, поперлась к одной дурилке, есть тут, неподалеку, Лисович. Известная дура. Ну эта баба-яга до своих чертей не достучалась, тогда Маргаритка просто написала это все и ухитрилась в карман сунуть.

– И жена нашла, – завершил, не сдержавшись, Андрюха.

– В точности, – лаконично подтвердил участковый.

«Бытовое колдунство – сила, – Андрюха вспомнил невскрытые французские духи в ванной, – вот змеюка. Теперь понятно, почему Яковлев его заподозрил».

Интересно, что бы он, Денискин, сделал бы с бабой, которая способна на такую подляну? Ну не убить – это понятно, но рыло бы начистить… так, нет. Бить женщин – последнее дело, но это же форменная шалава.

Заверин, то ли наблюдая за ним, то ли читая мысли, подвел черту:

– И все-таки – я ее не трогал.

– Я и не думал.

– Тем лучше. Так, – участковый, зевнув, глянул на часы, – завтра так поступим. Ты отправишься на кирпичный завод. Удостоверением не светить вообще. Выяснить про Демидова – на каком счету, не было ли изменений в поведении, материальном состоянии и прочее. Интересующий период – последние полгода, и в особенности – в районе конца апреля…

– А ты сам про него ничего не знаешь? – невинно спросил Андрюха.

– Я про него много чего знаю, – отрезал Заверин, – но это к делу не относится. Я в его карманы не лез, зарплаты за него не получал. Понял?

– Да понял, понял. Все выяснить, но в контакт не вступать. А это как?

Заверин повторил, отстукивая точки пальцами:

– В контакт. Не. Вступать. Сообразишь, ты самостоятельный. Мне там делать нечего, меня он знает в лицо.

– По месту прописки надо наведаться?

– Туда не соваться! Я тебе приказывать не могу, но очень прошу – с этого дня ничего подковерно не делать. Чем меньше неосторожных шагов – тем быстрее разберемся. Тут надо все делать вовремя и аккуратно.

– Хорошо, Олег, понял.

– Очень надеюсь. Все, теперь на боковую, завтра подъем ранний. – Заверин решительно поднялся, начал убирать посуду.

– Помою, – пообещал Андрюха, отбирая тарелку. – Только погоди. Как я узнаю Демидова? Я его не видел.

Заверин зевнул:

– А вот это как раз просто. Как увидишь эдакого добра молодца, косая сажень и буйные кудри, и физия как с плаката «Рабочая совесть – лучший контролер» – это Демидов и будет. Отдай тарелку, и сам спать. Завтра тебе побегать придется.

Сержант пошел баиньки.

Пока Заверин управился с посудой, пока все прибрал – бесконечное дело, теперь понятно, на что тетки всю жизнь тратят, – глядь на часы: а там уже завтра.

В комнате гость уже уши распустил по подушке, наверняка заснул тотчас, как голову уронил. Олег, стараясь не шуметь, улегся. Почему-то сон не шел. Ползали в голове какие-то «перинообразные» мысли, обволакивали, но получалось только тяжелое забытье. И в этом глупом состоянии наваливались воспоминания такие, что лучше бы их не было вовсе.

Само собой, мальцу он наврал, с чего ему правду говорить? Олег сызмальства был охотник до женщин, а уж после Афгана вообще ни от чего никогда не отказывался. Но наврал лишь в том, что ничего не было, поскольку все-таки за живое она задела. Не то что заставила подумать о разводе, но зацепила до такой степени, что даже жена Юля, любившая его с детства, понимавшая и прощавшая абсолютно все, ушла.

У Олега были и лучше, и красивее, но таких, каких хотелось бы утешить, защитить, уберечь – и да, пожалеть, хотя бы как убогую, – не попадалось.

И пусть среди душной ночи мучили эти непрошеные запахи, которым неоткуда было взяться в мужицкой квартире, до постыдного осязаемые воспоминания – но куда больше мучило совершенно чуждое чувство. Ощущение собственного предательства. Как если бы тебе доверились, а ты доверия не оправдал.

Олег смотрел в потолок и пытался уяснить: как это так вышло, как эта дурь умудрилась прорасти в нем, внутри, где все прополото, заасфальтировано? Все, что его лично не устраивает, неудобно, заставляет думать – все давно выкинуто на помойку. И почему раскаленным саморезом вращается в мозгу мысль о том, что он подлец.

«Да с чего это? Что, должен был?»

Должен. Причем не потому, что она тебе, как этот вот сопляк сострил – «кто-то». Должен был уберечь просто потому, что за это зарплату получаешь – какую ни есть, сидя у трудяг на шее.

«И потому, что это твоя работа – просто ходить по следам».

Заверин всю эту круговерть прекратил, негромко, но отчетливо выматерившись. С дивана тотчас донеслось:

– А?! Да, встаю, щаз.

– Время – час! – строго сказал Олег. – А ну спать.

Угомонился малой, и самому тоже удалось прикорнуть.

Глава 11

Заверин ушел до того, как Андрюха проснулся, оставив на столе нарисованную схему, по которой легко было найти проходную кирпичного завода. Также было на всякий случай написано и подчеркнуто: «Демидов Иван Александрович».

Гоняя утренний чай и жуя бутерброд с маслом, Денискин ломал голову над тем, как выполнить поручение. Старшие умеют острить: все выяснить, а ксивой не светить. А перед этим, во-первых, отыскать нужного человека, во-вторых, так, чтобы он сам об этом понятия не имел, в-третьих, выяснить, если говорить прямо, его подноготную. Именно подноготную, как иначе назвать одним словом и отношения в коллективе, и положение с деньгами? И все это – не светя ксивой.

Минуту. Они же не сказали – вообще не светить? И Подшивалов говорил, что понимать приказы буквально – нарываться на оплеухи. Потому что нужен результат, и если ты его обеспечил, то начальство не будет интересовать, нарушил ты запрет вообще или частично. Подшивалов, повозив мордой по столу за «необеспеченный» результат, объяснял, что когда говорят «запрещаю», но без этого совсем никак, то следует толковать так: «можно, но строго дозированно и по ситуации».

Андрюха проглотил бутерброд, допил чай, все прибрал, натянул свои штаны, ковбойку, тужурку, глянул в зеркало – остался доволен, морда как раз для выбранной роли. Зря вот только так старательно рубаху отгладил. Денискин снова стянул ее, побрызгал водой ткань и как следует помял – она прибрела подходящую степень небрежности. Видно было, что ее хозяину некогда утюжиться, пришел со смены, выстирал под мышками и с утра с батареи надел. Пригляделся к физиономии – и тут порядок, щетина колосится, изо рта спиртным попахивает. В прихожей отыскалась кепка – великовата, но это и к лучшему, придает в меру идиотский вид.

Из квартиры Андрюха вышел готовым к любой судьбе.

Она, как выяснилось, сегодня испытывала к нему слабость – как раз, когда он подгребал к проходной, к ней же, галдя и выкидывая бычки, подошла развеселая ватага ребят, по возрасту вполне подходящих. Андрюха немедленно вклинился в эту компанию и удачно – вахтер, поприветствовав рабочую молодую смену, пропустил всех, оптом. И уже внутри, когда толпились во дворе, засаженном тополями, какая-то женщина – должно быть, мастер производственного обучения, – окинула наметанным взглядом свою «отару» и немедленно выявила приблудившегося. Спросила дружелюбно и не без юмора:

– Кто это у нас такой голубоглазенький?

Андрюха, улыбаясь самым милым образом, сообщил:

– А я не у вас, – и, не боясь пересолить, добавил: – Хотя очень жаль.

– Чего жалеть зазря, поступай в ПТУ – будешь у нас, – и она принялась отмечать всех в реестрах-табелях, потеряв к пришельцу интерес.

Андрюха пошел по территории походкой завзятого трудяги и про себя ужасался. Завод был огромный, конца-края не видно, и, докуда хватало глаз, шли цеха, склады, прочие помещения. Вывесок никаких не было – им, здешним, они ни к чему, а чужих тут нет.

Заверин, надо полагать, то ли тут давно не был, то ли пошутил с описанием Демидова: мужики через одного просились на плакаты, и пусть не все, но довольно-таки многие тянули на русских народных богатырей.

Андрюха соображал: «Да тут понастроено – за день не обойти! Где ж искать?» Он решил пойти ва-банк, достав свои порядком потрепанные командировочные бумаги, держа их на виду, остановил первого попавшегося работягу:

– Товарищ, где тут может быть мастер Демидов, Иван Александрович?

Но тот спросил:

– Цех какой?

Андрюха сдвинул кепку на нос, замялся, собеседник протянул руку к бумагам:

– Дай гляну.

Денискин запаниковал было, но нашелся, глянул товарищу за спину, свистнул и махнул рукой:

– Колян, здоро́во! Извините.

– А, ну ладно, – и работяга ушел по своим делам.

Поскольку мифический Колян помочь с поисками не мог, Андрюха пошел и дальше наугад. Он решил заскочить в первую попавшуюся контору – и нечто похожее вскоре обнаружилось по ту сторону площадки, на которой грузили кирпич. Засмотревшись на процесс погрузки кирпича, Андрюха случайно столкнулся с человеком в робе, который втолковывал что-то еще группе в таких же костюмчиках, как у него.

Сержант обогнул площадку, подошел ко входу в здание, взялся за дверную ручку, по привычке сунулся во внутренний карман, где всегда было удостоверение, а там оказалось пусто. Андрюха облился холодным потом.

«Ксива! Так, спокойно… может, оставил в пиджаке? Нет, точно помню, оттуда все выскребал, когда чистил». Постирать ни с чем не мог, стиралки у Заверина не было, орудовал руками. Забыть дома – тоже не мог, он лучше на улицу босым выйдет, чем без удостоверения, вышел бы и голым, но карманов не будет – ксиву уложить.

«Так, где я его последний раз видел?» – он принялся вспоминать, и по всему получалось, что это было вчера, в коммуналке на Большой Грузинской. Но раз так – тогда кранты, в командировке потерять удостоверение!

«Да, но как же – вот же командировочные, а они лежали как раз с удостоверением! Как же получилось – они на месте, а ксива-то…»

– Пропало что, молодой человек? – спросили за плечом, да еще удивительно знакомым голосом.

Андрюха оглянулся и обомлел.

Дядя Леня не сильно изменился, разве что смотрел уже не сверху вниз, а снизу вверх – оказывается, он был выдающимся человеком во всех смыслах, кроме роста. Конечно, осунулся, может, и зубов поубавилось, но этого было не видать. Он, как и ранее, предпочитал улыбаться, не разжимая губы. И небрежно, но с оглядкой, чтобы не было видно окружающим, помахивал красной книжечкой.

– Это ищешь, Андрюша?

Глава 12

Контора, куда так стремился Денискин, по иронии судьбы оказалась штаб-квартирой рабочих зека. Дядя Леня держал себя тут по-хозяйски, поставил на плитку чайник, расставил стаканы в подстаканниках, сахарницу, вынул сдобу. Отковырянный край он аккуратно отрезал, а прочее пододвинул гостю:

– На́ вот, с хлебозавода.

– Спасибо. – Денискин из вежливости отломил немного, ощущая себя галимым Шараповым, узревшим штрафника Левченко. Хотя, само собой, ситуация другая. Дядя Леня по-свойски выдал легкий подзатыльник:

– Что как не родной? Ешь, говорят.

Андрюха откусил побольше.

– Ешь, ешь, – дядя Леня подошел к окну, глянул наружу, – смотри ты, какой ты стал молодец. А я тоже, видишь, в гору пошел, за бригадира здесь. Работа аховая, нервная, мастер разный попадается – кто вполне свой человек, есть и сволоча́. Ты уж прости, что я позволил себе. Просто на радостях, что тебя увидел, потянуло пошалить. Не пришьешь плюс пять?

На это Андрюха обиделся:

– Дядь Лень, вы меня окончательно за ссученного почитаете. Я вас, между прочим, не сдавал.

– Знаю, что не сдавал.

– Откуда? – насторожился Денискин.

– Ты совсем глупенький, Андрюша? – ласково спросил вор. – Мы с тобой свиделись всего-то восемь лет спустя, и я не на строгом режиме, а на очень приличной химии.

– Не понимаю.

Дядя Леня, улыбаясь, охотно пояснил:

– Все от недостатка опыта. Изучай Уголовный кодекс, Андрюша, лучшее душеспасительное чтение. Ну что глазками хлопаешь? Если бы ты все дяденьке капитану рассказал, мне бы по совокупности светило и за вовлечение птенчика – до восьми и плюс до десяти, как особо опасному рецидивисту.

Андрюха покраснел. Знать бы, какие далеко идущие последствия может иметь твое молчание.

– Так что зла я на тебя не держу, даже напротив. Чего ты тут разнюхиваешь, может, помогу чем?

Денискин колебался, пытаясь представить, как эту всю петрушку будет описывать в рапорте. Дядя Леня поторопил:

– Ближе к делу, а то скоро под погрузку подадут.

Андрюха плюнул на все:

– Дядь Лень, интересует один мужик, из мастеров. Вы ж с ними общаетесь, знаете…

– Не всех, но да, кое-кого…

– Демидов, Иван Александрович.

– Ах этот, – протянул уголовник, как показалось, не без удовлетворения, – ну что, ожидаемо. Что натворил?

Снова Андрюхе пришел на память Шарапов, его беседа с красавицей Ирой с Божедомки, взяло веселое зло: «Хорошо ему там, в кино, бабе голову задурить – злостный алиментщик, то да се. А между прочим, чего ж нет?» Идея-то неплоха и как раз к месту. Потом, может, ворам еще не крутили это кино?

И Андрюха принялся врать:

– Сигнал на него пришел, по поводу алиментов. Шабашит помимо основной работы, а платит только с зарплаты тут, на заводе, вот меня и отрядили.

Но дядя Леня не утратил ясности ума:

– Отрядили тебя с болот лапшу на уши вешать? Не стыдно? Толком говори.

– Ну короче. Надо негласно выяснить, что за человек, как с деньгами, отношения в коллективе и вообще.

– Зачем? Ради алиментщика мансы незачем разводить.

Андрюха мялся, вор поторопил:

– Еще живее, Андрюша.

И сержант Денискин, руководствуясь невесть чем, совершил неслыханное: вывалил старому знакомому уголовнику если не все, то основное, и даже озвучил задание. А дядя Леня ничего, даже одобрил:

– А, ну что, мысль здравая. Только вот что: от жены с двумя детьми он не уходил.

– Вы откуда знаете? Дружны с ним?

– Я с сомнительным элементом дел не имею, – подмигнул вор, – так и передай. Да шучу я, шучу. Между нами, мы с этим Демидовым не в ладах. Строит из себя много, эдакого строителя коммунизма. А сам тип сомнительный.

– Расскажите, дядь Леня.

– Ладно, только по старой дружбе. Я с девчатами в бухгалтерии в полной гармонии… ну понимаешь, по бумажным делам часто контактируем. Вот и слышал своими ушами, как они удивлялись: как это, развелся, а листов на алименты нет, и заявления на добровольные выплаты. А главбух – головастая женщина – лишь посмеивается: что, мол, городите, никуда он не ушел, за кооператив вносит…

– Дядь Лень, погоди, – попросил Денискин, – что за кооператив?

– А где брошенная якобы жена проживает, с детьми, – пояснил дядя Леня.

– То есть они взяли кооператив, развелись, и он за него платит, – тут Андрюха вспомнил Заверинские выкладки: – Погоди, какая ж у него зарплата?

Дядя Леня подмигнул:

– Нормальная, для советского человека.

О том, сколько в Москве платят за кооператив, Андрюха имел такое представление, как о Лондоне, – туманное. Бывший наставник, уловив этот момент, уточнил:

– После всех выплат должно оставаться в аккурат на хлеб да молочко детишкам. Вот тут бы обэхаэсэс покопать, наверняка есть чем поживиться. Да, между прочим, куда делась твоя сберкнижка на предъявителя.

– Сдал.

– Заставили?

– Сам сдал.

Отпив чайку – обычной крепости, с сахарком, дядя Леня рассмеялся:

– Прям тянет на философские выводы! Малолетние воры, осознав свои заблуждения, отдают кровно нащипанные, гоняются за внешне честными советскими гражданами.

Андрюха скривился в ухмылке:

– Ну это уж слишком.

– А чего? Ущерба социализму от нас куда меньше – все, что наворовали, все и в описи на конфискацию, выходишь, как на тот свет – без ничего. – Дядя Леня кивнул в сторону окна: – Во, целый завод честных тружеников, вот где копать надо. Тряхани одного, второго – глядишь, и понятно будет, откуда дефициты и основная угроза хозяйству. Сызмальства приучены к воровству, а ничего плохого в этом не видят.

– Да ладно вам.

– Вот и ладно. Я тут зашел как-то в булочную, знаешь, такие сейчас, без прилавков, самообслуживание.

– Нет, не видал.

– Ну зайди посмотри, тут, неподалеку. Вот, и вижу шныряет примерный мальчонка, твоих лет, тогдашних, но, конечно, хорошо одетый, галстук красный. Хоп, одну булку проглотил, хоп, вторую. Я с шуткой: а платить-то кто будет? А он честными глазками хлоп-хлоп: ты че, дядь, я ж через кассу ничего не выношу. Но… – тут вор легонько хлопнул по столу, поднялся, – не судите, как говорят, и не судимы будете, не мне толковать.

Тут с улицы начали клаксонить, кто-то крикнул:

– Леонид Ильич, дорогой! Ты где?

Дядя Леня глянул в окно, стал собираться.

– Ильич? – уточнил Андрюха, пожимая протянутую руку.

– Ну а что, так зовут, – признался старый друг. – Д-да вот, если подождешь, я тебя бухгалтерии представлю, вот их и порасспросишь.

– Было бы замечательно. А они болтать не станут?

Дядя Леня наконец рассмеялся от души, показав-таки зубы, в самом деле поредевшие.

– Слишком много хочешь. Так что, проводить?

Запустив процесс погрузки, дядя Леня сказал своим, что отлучится на минутку, и отвел Денискина в бухгалтерию. Там «девчата» – на самом деле тетки от сорока и до бесконечности – гоняли чаи и обсуждали некую одну им известную особу. Все поприветствовали Леонида Ильича самым сердечным образом.

– Доброго дня, красавицы, а вам особое почтение, Неля Равильевна, – дядя Леня, изящно склонив порядком похудевший стан, припал к ручке означенной особы.

– Нахал, как всегда, – с нежностью заметила совершенно другая особа.

Неля Равильевна, глянув на Андрюху, узнала и поприветствовала:

– А вот и голубоглазенький. На работу к нам?

– А вы уже знакомы? – уточнил дядя Леня и предупредил: – Нелечка, я ревнив.

– А я помню, – успокоила она.

– Сообщаю с почти отцовской гордостью: это, Нелечка, мой крестник и воспитанник. Путевку в жизнь ему дал.

– Вот как, – с сомнением произнесла женщина. – И кем же трудится наш воспитанник, хотелось бы знать?

«Так, – решил Андрюха, – пришла пора применять дозированно».

– Что ж, многое в жизни бывает, – признала бухгалтерша, изучив предъявленное им удостоверение, – и Леонид Ильич не перестает удивлять нас многочисленными талантами.

– Чтобы не снижать впечатления, удаляюсь, – сообщил дядя Леня. Пожимая руку Денискину, хлопнул по плечу: – Бывай, Андрюша. Заглядывай, я тут еще полтора года.

Ушел дядя Леня. Андрюха на всякий случай проверил, на месте ли удостоверение. Неля Равильевна пригласила:

– Пойдемте ко мне в кабинет, там и поговорим.

– …Товарищ сержант, вы понимаете, что я не смогу дать вам никаких справок.

– Конечно.

– И я с вами разговариваю исключительно потому, что об этом попросил хорошо знакомый мне, и да, надежный человек. Ирония!

Андрюха вежливо согласился:

– Вы совершенно правы, по всем статьям. Ну а если я вам признаюсь, что дядя Леня уже рассказал мне кое-что из того, что, по всей видимости, узнал от вас?

– Тогда другое дело, – прервала женщина. – Вы не подумайте… понимаете, просто пришлось к слову, и вот.

– Неля Равильевна, я на оперативном задании, – внушительно сообщил Денискин, – моя задача: выявить основания для более тщательной проверки. Понимаете? Поэтому я прошу вас поделиться вашими наблюдениями. Вы с вашим острым женским глазом просто не могли…

– Довольно, – прервала она. – Теперь совершенно очевидно, что вы воспитанник Леонида Ильича. Что я могу сказать? Демидов работает тут с семнадцати лет, с перерывом на армию.

– Можете ли вы что-то лично сказать о нем?

– Конечно, могу. За все время – ни одного дисциплинарного взыскания, в этом я могу ручаться, поскольку в профкоме.

– Да, а как же развод?

Она твердым тоном заверила:

– Возмутительно. Развод, да еще в начале квартала. Но можете мне поверить, тут нет и речи о разрушении семьи. Иван не бросал своих.

– Почему?

– Из его зарплаты удерживается на кооператив, который они оформили в браке – это раз. В бухгалтерию так и не поступил исполнительный лист на алименты – это два.

– А если его жена не подавала на алименты?

– Значит, он по-прежнему содержит семью.

– А если нет? Если просто решила не ссориться или просто побоялась идти в суд? У нас, знаете ли, многие…

Бухгалтерша прервала:

– Сомнительное предположение. Бывшая жена Демидова – секретарь судебного заседания в нарсуде. Заподозрить ее в том, что она что-то не знает, боится – это слишком смелое допущение.

– Согласен, – признал Андрюха. – Полагаете, что они продолжают проживать вместе?

– Я практически уверена.

– Но тогда получается, что он бросил свою новую жену, так? Как председатель профкома…

– Как председатель профкома, я не вижу штампа о новом разводе, – заметила хитроумная Неля, – лезть в семейные дела без повода нужным не считаю.

– Хорошо. Вы извините, я не москвич…

– Я вижу.

– Да, и многого не знаю. А вам не кажется странным, что Иван Александрович… простите, сколько он получает в месяц чистыми?

– Вы понимаете, что это…

– Примерно.

– Со всеми надбавками – двести двадцать.

– Вам не кажется странным, что на семейство из четырех человек плюс взносы за кооператив, партийные взносы… он же член партии?

– Конечно.

– В общем, можно ли прожить на эти деньги?

Бухгалтерша перевела разговор, кивнув на окно:

– Вот, если интересуетесь, как раз Демидов.

Денискин намек понял, замолчал и глянул в окно.

Нет, Заверин его описал вполне точно. Прямо гой-еси добрый молодец, высокий, блондин, плечи в спецовке не помещаются, лицо такое открытое, и видно, что душа – алмаз. Разве что подбородок подкачал, точно срезанный, невнятный, такие обычно у мямлей бывают. Может, и мямля, но зэкам вон, выговаривал что-то вполне по-начальственному. Даже дядя Леня стоял пред ним безгласен, опустив голову.

Полюбовавшись еще немного на добра молодца, Денискин распрощался. Ясно, что больше тут ничего толком не скажут, а у женщины масса неотложных дел. Чай вот.

Глава 13

Вообще-то Заверин с утра рассчитывал на неторопливое пробуждение и визит в пару гостиниц у северного входа ВДНХ. Осторожная Маргарита избегала центральных, где и на взятки тратилось куда больше, и был велик риск нарваться на неприятности с органами. Тут все было куда камернее и благодаря подкормленным администраторшам можно было куда быстрее выцепить неброского, но денежного клиента.

Однако визит пришлось отложить: за всеми ночными борениями с собственной совестью он преступно забыл, что у него с утра суд, прямо в девять тридцать. Он уже однажды не пришел на процесс – и тотчас в отделение прилетела бумага от председателя, и Заверина лишили еще одной премии (это было уже на полгода вперед).

В общем, вместо томного пробуждения, обстоятельных сборов и облачения в штатское получились нездоровые утренние метания. Успел лишь наскоро вычистить зубы, наспех побриться, ополоснуться, влезть в отглаженную (спасибо сержанту) форму. Ни позавтракать, ни чаю хлебнуть не успел.

До суда было далеко, и автобус пришел лишь тот, который давал изрядные кругаля, так что по приезде от остановки до суда пришлось скакать и нестись вверх по лестнице через ступеньки.

Правда, на месте выяснилось, что опоздал не он один. Ключевого участника мероприятия, то есть подсудимого, не было тоже.

Секретарь была незнакомая, средних лет. Строгая: без тени радушия спросила фамилию и снова уткнулась в бумаги. «Видать, не до радушия ей», – решил Олег, перездоровался со знакомыми, занял место в помещении и сделал вид, что сидит тут давно.

Несколько раз выглядывала из совещательной комнаты судья – тоже какая-то незнакомая, молоденькая. Секретарь куда-то сбегала – и тотчас подсудимый нашелся, вошел в сопровождении «почетного караула», смущенно поздоровался с присутствующими и попытался усесться в зале. Сержант с вежливой заботой проводил его на персональное место.

Подсудимый был так себе мужичонка, бухгалтер, непонятно чего и где хлебнувший, и в этой связи устроивший форменный тарарам с оскорблениями и битьем окон. Всех, всех обидчиков припомнил этот обычный рохля поименно, и теперь досталось всем девяти этажам первого подъезда дома номер девятнадцать по Шокальского.

Теперь бухгалтер маялся и переживал.

Он по неопытности полагал, что такого рода мероприятия заканчиваются вытрезвителем, протоколом, ну максимум письмом на работу. Но не учел, что одна соседка, более всех оскорбленная нелестной аттестацией – даже больше, чем разбитым окном, – жаждала крови и потому подала заявление. Чтобы не мелочиться – сразу на покушение на половую неприкосновенность.

Сама она – огромная бабища, из которой можно было бы скроить штук пять таких покушающихся, сидела тут же, бросая в сторону подсудимого огненные взгляды, острые, как меч Немезиды. И в разговоре с другой соседушкой, привлеченной в качестве свидетеля, именовала себя потерпевшей стороной и неоднократно подчеркивала, что, если бы не грубые слова, она бы и ничего, и стекла ей не жалко, не так уж обидно, но честь!

Поскольку соседка смирно слушала, не перебивая, к ней быстро утратили интерес, ведь потерпевшая сторона жаждала взаимодействия. Углядев участкового, она попыталась вовлечь в беседу его, но Заверин удачно притворился очень занятым и дисциплинированным. Наконец и секретарь, очень кстати, поднявшись, приказала:

– Встать! Суд идет.

После всех приготовительных формальностей свидетелей выставили в коридор. Ожидая своей очереди войти и обличить язву на теле общества, Заверин встретил знакомую секретаря Надежду. Чтобы не терять времени, поплакался на тяжелую жизнь, недостаток времени на вкусную и здоровую пищу, отзывчивая девушка вручила ему ротфронтовский батончик и пригласила на чай:

– Заходи, как закончишь.

– Знал бы я, что не ты в заседании, то вообще не пришел бы.

Соленый юмор одобрили, выдав еще одну конфету. Надежда пояснила:

– У Строевой секретарь в декрет ушла, я за нее, а Райка у новенькой Малыхиной на мелочовке обкатывается.

– Что за Райка?

– А вот которая сейчас в процессе.

– То-то я смотрю – незнакомая персона.

– Знакомая, – возразила Надежда, – она к нам с Дзержинского суда пришла, чуть поработала – и сразу в декрет. Поэтому до пенсии рукой подать, а все в секретаршах. Да видел ты ее.

– Я, кроме тебя, никого не вижу и, как следствие, не помню.

– Ах, ну да, ты ж такое, – Надя изобразила руками пару огромных щек, – не ценишь, тебе что попостнее.

– Фамилия ее как?

– Демидова.

– Раиса Демидова? – повторил Заверин, делая вид, что припоминает, – погоди-погоди. Это которую муж бросил с двумя малы́ми?

Расчет оправдался, Надежда, поднаторевшая в совании носа в чужие дела, немедленно клюнула, чуть не всхлипнув на радостях:

– Да ты что?! Серьезно, что ли?

Но на этом самом интересном месте им пришлось прерваться, поскольку в коридор высунулась обсуждаемая особа:

– Гражданин Заверин! Товарищ лейтенант, вас по всему суду искать?

Надежда изобразила пальцами идущие ноги, Олег кивнул и пошел в зал.

Давая показания и отвечая на вопросы, он то и дело по-новому и с куда большим интересом поглядывал на секретаря.

«Так это и есть Раиса, вроде бы бывшая Демидова. Ничего себе».

В самом деле, пересидела в секретарях по возрасту. На первый взгляд похожа на молодую старуху Шапокляк – пышные волосы в строгий пучок, резкие черты лица, выдающийся нос. На второй – исключительно обаятельная особа, с чертовщинкой. Одета со вкусом, с иголочки, костюм не ширпотреб, даже, может, и пошитый то ли своими руками, то ли на заказ, очки в прибалтийской оправе. Не красавица, и давно уж, но налицо и характер, и уверенность в себе, причем не глупая, раздражающая, а спокойная, располагающая к себе. Из тех, о которых говорят: как за каменной стеной.

Судья по молодости суетится, путает порядок, неуверенно ведет процесс, а секретарь пишет себе, и можно гарантировать, что замечаний к протоколу не последует, и переделывать его точно не придется.

В завершение допроса Заверин уточнил, может ли он быть свободным, и получил разрешение идти на все четыре стороны. Все четыре ему были ни к чему, ему нужна была Надежда. И она, как оказалось, так глубоко заглотила наживку, что стучала коготками от нетерпения. На столе уже было накрыто – баранки-пряники-конфеты, чашки-ложки. Надежда объяснила, разливая по чашкам чай:

– Я нынче сама себе хозяйка. Моя бюллетенит с ребенком. Желаешь чуть для настроения?

– Не откажусь.

Секретарь извлекла из сейфа заветную бутылку, отрекомендовала ее содержимое, как доброго и старого знакомого:

– Армянский, двадцать пять лет, взяточный. Лимон нарежь.

Повесив бумажку: «Судья на больничном», Надежда заперла дверь изнутри. Пару раз кто-то непонятливый побарабанил, но, не получив ответа, отстал до лучших времен. Заверин травил какие-то байки, делал комплименты разной степени рискованности, но Надежда была не из тех, кого можно легко сбить с толку. Она жаждала подробностей.

– Зубы не заговаривай. Что с Раисой?

– Говорят, развелась.

– Как же так получилось, что никто ничего не знает! – возмущалась Надежда. – Какова лиса, а?

– Удивительно нахальная зараза, – поддакнул он.

– И ведь только переехали в новую квартиру, живи да радуйся, кажется, и года не прошло – и на́ тебе!

– Да с жиру бесятся, – предположил участковый, вспомнив, что сама Надежда проживает в двух комнатах и с тремя поколениями.

– Не то слово! Тут всю жизнь, как в лагерном бараке, глотки друг другу не рвем – и того хватит, а эта – разводиться… Так, погоди. Она муженька выставила, или он сам сбежал?

– А что, у нее такой дурной характер?

– Как тебе сказать. Я, конечно, сплетничать не стану…

– Мы не сплетничаем, мы обмениваемся информацией.

– В точности, – одобрила Надежда. – Не то что дурной, но воображает о себе много. Надутая такая, больше всех знает, типа кругом соплячки, а ей бы образования побольше – была б правой рукой Смирнова[6].

– Что, образованная? – уточнил Заверин, надо сказать, с недоверием.

Надежда хмыкнула:

– Как же. Полтора курса и два коридора. Поступила в ВЮЗИ, отчислили, уж не знаю, за что – но на этом тухлом основании чрезмерно умничает, поучает, что льзя, что нельзя. А сама порой такое залудит в протоколе – на уши не налезает.

Надежда отставила рюмочку, Олег как бы не нарочно подлил еще граммов двадцать пять, секретарь как бы невзначай пригубила и спросила:

– Так что же? Нашел муж, что получше?

– Поговаривают, что да.

– Что значит – «поговаривают»? Ты участковый или как? Ты все про всех знать должен.

– Да у меня на участке народу чертова уйма, да еще кооперативных домов понастроили – где уж мне.

Олег снова ткнул в болезненный жилищный вопрос, снова Надежда расстроилась:

– Кооперативов развелось! И откуда у людей такие деньги? Вот у Демидовой, откуда?.. Да, так ты ее вспомнил, или как?

– Надюша, в упор не узнаю.

– Ну она еще толстенной была…

– А она была толстенная?

– Еще какая, на одних макаронах сидела! И одевалась, как квашня, чуть ли не в мешки из-под картошки. Ведь еле-еле концы с концами сводили.

– Давно ли? – осторожно спросил Заверин.

Надежда призадумалась, как бы невзначай допила коньячок, зажевала подсоленным лимоном:

– А ведь странно, Олежек. Как раз взяли они кооператив – и она прямо вся выправилась, приоделась.

– Так, может, на диете из воды и хлебушка? – хохотнул он.

– Может, – согласилась Надежда и сменила тему: – А между прочим, не врешь ли, Заверин?

– Мне – врать тебе? Надюша, за что?

– Не плачь, – утешила Надежда, – просто как-то странно. Не выглядит Раиска ни брошенной, ни покинутой. Такая, напротив, спокойная, свежая, всем довольная. Выглядит – ну что твоя картинка. Костюмы – платья шьет на заказ, а туфли ее видел?

– Стану я присматриваться, зачем мне?

– Туфли на ней ценой в две ее зарплаты.

– В кредит взяла, может?

Надежда твердо сказала:

– Вот нет и нет! Кстати!.. А между прочим, о кредитах. Раньше она в кассе взаимопомощи дневала и ночевала – чуть первое сентября или Новый год, так на всю зарплату деньги брала. Теперь нет, и все долги погасила.

– А зарплата какая у нее?

– Как у всех, восемьдесят.

Участковый заметил, допивая коньяк:

– На такие деньжата не шиканешь. Небось взятки берет.

Надежда рассмеялась:

– Нахал ты, Олежка! Да и кто ж ей даст-то? Судья у нее сопливая, ничего серьезного ей не распишут.

«Ну, тут более ловить нечего», – Заверин, поблагодарив за угощение, попрощался.

Спускаясь по лестнице, он размышлял над тем, как это факт чьего-то развода прошел мимо Надьки, известной сороки? И над тем, как у Демидовых получилось так быстро развестись, с двумя детьми и имуществом?

Заверин неоднократно бывал и на бракоразводных процессах, была пара знакомых, которые прорвались через это горнило. Он прекрасно помнил: быстро развестись обычным супругам, имеющим детей, практически невозможно.

Чаще всего судья отправляет мириться до второго пришествия. И коль скоро определения об отложении разбирательства дела для примирения супругов и «оздоровления семейной обстановки» обжаловать было нельзя, судьи – в основном женщины, – по собственному почину могли свободно и неоднократно откладывать разбирательство.

А тут по каким-то причинам утрясли все вопросы ударными темпами – значит, по блату. Раз так, то надо обратиться к тем, кто знает вообще все. Заверин отправился в канцелярию.

Для всех доступ в эту кладовую мудрости был открыт через небольшое оконце, для него – почти что в любое время. Его тут любили. Постучав особым образом, Олег получил доступ в помещение, более того, поспел удачно, как раз к обеду. Девчонки усадили за стол, навалили картошки, сваренной в нарушение всех противопожарных норм тут же на плитке, нарезали хлеба с маслом. За дружеским общением Заверин и подкатил с аккуратным вопросом к заведующей гражданской канцелярией. Она чуть заметно покачала головой и сделала знак – дескать, после.

Обед закончили, девчата разошлись работать, заведующая пригласила Заверина к себе в закуток, за полки:

– И что тебе надобно, товарищ лейтенант?

Времени было мало, и женщина была такого рода, что с ней можно было говорить прямо, без реверансов. Поэтому Олег все и выложил:

– Иринушка, крайне интересует вопрос: как товарищ Демидова, мать двоих детей, умудрилась развестись так скоро и незаметно, что даже Надежда об этом не знает.

– Не ее собачье дело, потому и не знает, – ответила Ирина, – а как умудрилась… между прочим, тебе зачем?

Заверин впервые порадовался факту ухода жены:

– Самому скоро понадобится. Юлька меня бросила, так что…

Ирина прервала:

– У вас детей нет. Пойдешь в загс и разведешься.

Участковый снова нашелся:

– Детей нет, зато куча барахла, телевизор в кредит, ссуды и прочее.

– Вот буржуи, – пошутила Ирина, но было видно, что объяснения ее удовлетворили. – Не знаю, как ты все это будешь расхлебывать, а с Демидовой все просто. По-бабски поплакалась Малыхиной…

– Это кто, ее судья? Молоденькая, черненькая?

– Она. Та сходила к заместителю председателя – она ее сюда сосватала. Дело расписали ей, быстренько изготовили решение – и все. Никто не возражал, оно и вступило в силу.

– Ловко, – признал Олег, – соображает Раиса.

– Да что там соображать-то, процесс давно обкатан, – объяснила Ирина, – сама уж два раза развелась.

– Ты подожди меня, – попросил Заверин, – вот разведусь – глядишь, и тряхнем стариной?

– У меня таких двое было, так что ты не подойдешь, – объяснила Ирина.

– Ну тогда пойду повешусь, – пригрозил участковый, – а когда она развелась, не вспомнишь?

– Нет. Где-то с полгода, что ли, назад.

Уже прощаясь, Заверин попробовал извлечь максимум пользы из общения:

– Слушай, душа моя, ну а если я приду к вам с тем же делом, поможете?

– Тебя мы всем миром будем мирить, – пообещала Ирина, – пока не помиришься, прослежу лично. Учитывая то, что защита семьи постоянно находится в центре внимания Коммунистической партии Советского Союза и Советского государства, и суд играет ключевую роль в укреплении семейных отношений и в воспитании у граждан чувства ответственности перед семьей и обществом…

– Пощади.

Завканцелярией сжалилась:

– Ладно. Я к тому, что и не думай с этим подкатывать – понимания не найдешь.

Заверин смирился:

– Ну нет так нет, я сам особо не стремлюсь. Спасибо, душа моя, за содействие. – И, поцеловав ручку, откланялся.

Уже на выходе из суда у него появилась еще одна возможность рассмотреть Раису. Она как раз выходила из конвойного помещения, раздраженно предписывая кому-то:

– …И поднимешь к четырем часам. Глеб, ты меня слышишь?

– Да понял я, понял.

Видимо, расслышав возражения или еще что-то раздражающее, Раиса снова всунула свой нос в дверь:

– Понял он. Ты с утра тоже как бы понял, а сам вместо третьего зала доставил к черту на кулички, бегай за вами по всему суду.

– Да не ворчи ты, – попросил невидимый Глеб, – завелась – и не остановишь.

Заверин, шагая к метро, думал: «Очень, очень интересно тут у них. Ишь, какая Раиса. Ваня копейку трудовую зашибает, а она тут каким-то Глебом командует, точно жена».

Какая-то гражданка раздраженно спросила, не заснул ли он, Заверин рассеянно извинился – оказалось, что он торчит столбом перед киоском «Союзпечати», разглядывая грудастую немку на обложке «Бурды». В бабских модах он не разбирался, но тут и слепому было видно, что костюмчик чрезвычайно похож на тот, который носила Раиса.

«А может, сама такая рукастая, шьет, – размышлял участковый, – но все равно вопрос: откуда у разведенки на восьми червонцах зарплаты деньги на вот это все? Тот же костюм – сколько ткань стоит, подклад и прочее? Немало, надо думать. Да и достать все это – тоже надо тому-сему сунуть. А ведь помимо шмоток – очки, туфли. Сколько Надька сказала – две зарплаты? Допустим, это тайна всех московских секретарей – одеваться не по средствам, но тут не секретарь. Тут женщина взрослая, мать двоих детей, неоткуда ей наработать на туфельки».

Из всего уже узнанного напрашивалось странное совпадение: вступили в кооператив, Раиса слезла с макарон и приобрела людской вид, Ваня почему-то развелся с похорошевшей женой и женился на заезжей проститутке, прописал в родительскую квартиру. Так. Пусть не в таком порядке, может, последовательность была иной. Но суть в том, что все это произошло примерно полгода назад и явно взаимосвязано.

Тут механическая тетка объявила, что следующая станция – «Ботанический сад».

«Все-таки надо заскочить в гостиницы, – решил Заверин, – а то вдруг она там? Решила тряхнуть стариной, ненадолго перейти из домашних в гостиничные. Или, скажем, старый знакомый прибыл».

Но на полпути, когда уже вышел из метро и подходил к мосту над Яузой, его обуяли сомнения.

«А если гостиничная кодла как-то связана с ее исчезновением? Понятно, у нас не Дикий Запад, проституток не убивают, чтобы молчали, у нас просто платят больше – и они слова не скажут, хоть режь… и все-таки нет. Рано идти».

Заверин уже почти совсем развернулся обратно, но тотчас увидел краем глаза знакомую и порядком надоевшую персону. И молча поманил пальцем.

Сержант Денискин, который не успел нырнуть под мост к Яузе, не без опаски приблизился, точь-в-точь как проштрафившийся Шарик. Они вместе прошли полпути, и там, где росла рощица и народу не было, Олег отвесил ему пару подзатыльников:

– Русским по белому сказал: без партизанщины. Что за человек такой, а? Все, теперь ни на шаг от меня. Пошел.

Сконфуженный Денискин, порадовавшись, что так просто отделался, немедленно завел разговор о том, что видел, слышал, разузнал и с кем встретился на кирпичном заводе. Заверин слушал не перебивая и даже пару раз одобряюще гукнул. Когда рассказ Андрюхи иссяк, спросил:

– Об этом мы попозже поговорим, зачем поперся в гостиницы?

– Ну я подумал…

– Короче.

– Ничего там не знают, – доложил Денискин. – Она там давно не появлялась, с полгода как.

«Снова полгода, – отметил Олег, – все связано с этим периодом. Полгода назад жена Раиска развелась с Демидовым, полгода как Маргарите стало ни к чему шариться по гостиницам, поскольку появилась своя жилплощадь и получилось выполнить наставления старого гада с Большой Грузинской, перейти в «домашние» мастерицы. И все шло очень хорошо, всех все устраивало, а потом что-то пошло не так. И Маргарита куда-то пропала».

Тут выяснилось, что Денискин рассказывает что-то интересное:

– …И тут администратор говорит: у Светки-вертолета поспрашивайте…

– Вертолета? – перепросил заинтересованный Заверин.

– Да. Это что значит?

– Тебе еще рано знать. Так кто такая?

– Они вроде бы приятельствуют.

– Не «вроде бы», а, скорее всего, подруга, и близкая, – поправил Заверин, – иначе с чего та должна быть в курсе передвижений. Фамилию, адрес не узнал?

– Этого не знают.

– Не знают они, как же. Сказали, что не знают, – поправил Заверин. – Ладно, живи, шляпа в перьях.

Глава 14

Яковлев выслушал обоих, делая пометки по ходу, не задавая вопросов, по окончании доклада уточнил:

– Денискин, у вас на квартире телефон имеется?

– Никак нет, товарищ капитан.

– Тогда отправляйтесь лично и привезите гражданку Джумайло.

– Разрешите выполнять?

– Разрешаю.

Денискин ушел.

Заверин тоже вроде бы поднялся, для вида сделал пару шагов к двери, Яковлев остановил:

– Ты куда собрался? Я не тебя отпускал.

– Да понимаю уж. Я, Васильич, думаю, что эта Раиса… вот печенкой чую, что она тут центральный персонаж.

– Ну нашел леди Макбет из нарсуда. Тем более не забывай, они расстались мирно.

– Они вообще не расстались.

– Возможно. Так многие живут, не мне тебе объяснять. Да и на убийство из ревности не похоже.

– Не похоже, – согласился Заверин, – зато версия классическая и вопросов глупых меньше будет о том, чего возимся с ней.

– Ты хитрая зараза, – заметил Яковлев, – это потому, что в сторонке собираешься отстояться? Я типа вам идею подал, а дальше сами? Будешь работать над этим делом.

– Ты ж говорил…

– Все мы что-то да говорим, на то и язык, – пояснил капитан. – Работать будешь. Так что завязывай со своими поквартирными, силенки на другое понадобятся.

– Ну надо – так надо, – ухмыльнулся участковый. – Я-то в этом деле не заинтересован, но если ты приказываешь…

– Не я, – возразил Юрий Васильевич, – приказывать будет следователь.

– Кто у нас будет следователь?

– Кому будет поручено.

Заверин с ложной кротостью поддакнул:

– Хорошо. Тогда по-иному спрошу: Димке Базарову звонить собрался?

Капитан спросил:

– Ты не обнаглел?

– Есть маленько. И все-таки?

– Буду звонить.

– Да, правильно все решил, – миролюбиво заметил участковый, – иначе как объяснить эту нашу подковерную возню.

– Поговори еще. Лучше подумай, как вы будете рапорты писать.

– Ну так я пойду подумаю.

– Вот-вот, иди на рабочее место. – Яковлев демонстративно снял трубку.

Оставшись один, капитан в самом деле набрал номер телефона:

– Дмитрий Анатольевич. Здравия желаю, дорогой. Скажи, пожалуйста, нельзя ли сегодня к тебе в гости напроситься? И по делу тоже, а как же. Спасибо, минут через сорок буду.

Глава 15

Прибыв на Петровку, капитан прошел в кабинет с табличкой «Заместитель начальника второго отдела». Именно за ней вершил дела ранее упомянутый Базаров Дмитрий Анатольевич, замначальника второго убойного отдела, бывший однокашник и сослуживец. Яковлев изложил ему свои беды, Базаров выслушал молча, лишь выкурив в процессе рассказа три сигареты, потом сделал ненужный звонок и только после этого констатировал:

– Заверина жаждешь мне спихнуть.

Яковлев ожидал подобного, тотчас возразил:

– Нет и нет. Пусть, сидя на земле, только выполняет твои поручения. Это и ему полезно, и для дела.

– Ему сейчас уже ничего не навредит. Для дела каким боком полезно?

– Он участковый, Дима, и, смею отметить, хороший. И знает куда больше других. Сэкономим массу времени.

– То-то я смотрю, наэкономили, – съязвил Базаров. – Почему сразу не вызвали группу?

Яковлев изложил спокойно, обстоятельно:

– Не было достаточных на то оснований. Не было заявлений от трудового коллектива, от родственников. Вещи, ценности, деньги на месте, никаких следов взлома, борьбы. Пострадавшая отличалась неравномерным образом жизни.

– Это библиотекарь-то? – прищурился Базаров. – И потом, не про тебя инструкция писана: при поступлении заявлений о пропаже уделять особое внимание лицам, ведущим асоциальный образ жизни…

– Она библиотекарь, – парировал Яковлев.

– И с неравномерным образом жизни.

– Именно.

– А вот то, что приехала за тридевять земель родственница потерпевшей, пожаловалась на то, что сестрица пропала с радаров, но заявления не подала…

– Родственные связи неочевидны, – еще более спокойно поведал капитан, – фамилии разные, а документов, подтверждающих родство, не было представлено.

Базаров восхитился:

– Да ты ужом вьешься, дипломат хренов. Со всех сторон хвост прикрыт.

Яковлев проинформировал:

– Змеи больше всего головы берегут, а я, скорее, задницу.

– Какой же ты, а…

– Помоги, Дима.

– Тебе-то помочь – дело нехитрое, меня Заверин смущает, – признал Базаров. – Что за тетка-то? Не та ли, про которую ты мне ябедничал, его зазноба?

– Он утверждает, что неправда.

– Утверждает. А правда ли, что от него жена ушла?

– Понятия не имею, – с каменным лицом ответил капитан.

– Не имеешь, как бы не так. Ну а этот, муж пропавшей…

– Дмитрий Анатольевич, я тебе все рассказал как на духу, – прервал Яковлев. – Надо уже что-то решать.

– Что ж раньше не решал? Дружка своего выгораживал? Поэтому группу сразу не вызвал, а сам поперся по квартирам, потому и запилил эту свою «проверочку» и постороннего мальца привлек, поскольку своим не доверял. Ну за это все ты еще получишь.

– Анатольич, он и твой друг.

– Ладно, не плачь так обильно. Помню, что Игорю в Львовское, что Вальку́ в Ленинградский спортивный. Но имей в виду, отправляюсь к прокурору исключительно ради тебя. Пока я на Петровке, чтобы духу Заверинского тут не было. Только вот что… ты квартиру этой бабы осматривал – никаких следов?

– Никаких.

– Отпечатки пальцев?

– Нет, все протерто.

– Туалет у нее как спускается?

– Ручка вверх тянется. Хромовая. Протерта.

Базаров перешел от «утрясательных» моментов, проповедей и сомнений к насущным проблемам:

– Что по плану первым делом? Мне ж надо знать, каких поручений ты от меня ждешь, да по каким поводам сразу прокурору докучать.

И Яковлев изложил свои соображения: дело по предполагаемой сто третьей, рабочая версия – убийство из ревности, как минимум трехдневный арест Демидова как лица, потенциально причастного, наружное наблюдение за Демидовой…

– Тогда уж и прослушку телефона, – добавил Базаров, делая пометки.

– Кто ж позволит телефоны суда прослушивать?

– Вот это как раз не твое дело. Хотя я, скорее, домашний имел в виду. Давай еще раз сверим.

Базаров еще раз перечитал все записанное по пунктам, пододвинул бумагу Яковлеву. Тот сказал:

– Согласен с тобой, Дима. Во всем, как всегда.

– Он со мной согласен, – повторил замначальника, – ну каков жук. Ну в самом деле пора, будем считать, что это мы освоили, ожидай поручений. Все у тебя?.. Бывай, – и протянул руку для прощания.

Яковлев вложил в нее сверток в газетной бумаге.

– Это что?

– На́ вот, для супруги. Кофе. Бразильский, настоящий, Валька привез из Америки.

Базаров, развернув газету, полюбовался парой блестящих банок с головами, утыканными перьями.

– Ты взятку специально приберег под конец аудиенции?

– Само собой. Не выполнил бы мою просьбу – я бы ее домой отнес и сам бы употребил. Полной ложкой.

– Все, иди. Свободен.

Глава 16

Олег Заверин, будучи прогнанным из начальственного кабинета, некоторое время посидел в своем, смирно поджидая, не нагрянет ли кто из граждан. (Как раз было еще два часа до окончания приема.)

Однако сегодня никто не жаждал беспокоить власть своими бытовыми недовольствами, против чего власть в лице участкового уполномоченного не возражала.

Надо было бы, пользуясь затишьем, разгрузить сейф с лежалыми материалами, но как-то все руки не доходили. Вот, хорошо бы пыль стереть со стола, чайник отмыть.

Он сходил по воду, вскипятил, с отвращением испил якобы бодрящего напитка. Послонялся из угла в угол. Снова влез в сейф, старательно отворачиваясь от бутылки пива, спрятанной там. В который раз дал себе обещание расчистить все от лежалого. Закрыл дверцу.

В задумчивости похрустел древней засохшей баранкой, глянул на часы. Снова поставил чайник, но на еще одну чашку силы воли не хватило. В былое время он давным-давно откупорил бы пиво, но сейчас почему-то было стойкое ощущение, что не стоит – обязательно кого-то принесет.

Так и получилось. Олег практически решился, плюнув на все, испить «Жигулевского» – и тут же в кабинет заявилась Антонина Михайловна, председатель месткома.

– Олег Владимирович, я к вам, – сообщила она, глядя честными серыми глазами.

– Вижу уж. Чаю?

– Спасибо, я уже, и неоднократно. Олег Владимирович, я насчет вашего развода.

«Прознали! Интересно, откуда? Точно помню, что никому ничего не говорил, кроме Васильича, но он не мог разболтать. Ничего себе скорость распространения у слуха», – подивился Олег и заметил вежливо и вполне нейтрально:

– Слухи о моем разводе сильно преувеличены.

– А от вас разве жена не ушла? – спросила общественница.

– До этого никому не должно быть никакого дела, – учтиво ответил он, – и, если уж на то пошло, моя супруга в настоящее время находится в отъезде.

– Да не было бы мне никакого дела, – признала Антонина, – так ведь лимит мы уже выбрали.

– Какой лимит?!

– По разводам. У нас в этом квартале уже развелся Илья Рощин.

– Скотина Рощин и разрушитель домашних очагов.

– Напрасно ругаете хорошего человека, – попеняла Антонина, – там просто ну очень остро встал вопрос с жильем, срочно метры нужны, а на учет не ставят, поскольку у них ну вот такусенький излишек площади. Понимаете?

– Теперь понимаю.

– А раз понимаете, так повремените, а? Мне же голову снимут.

Заверин, как истинный рыцарь, признался, что никак не может этого допустить. И успокоил:

– Тонечка, не колыхайтесь так уж сильно. Даже если и соберемся разрушать семью, то не скоро, уж точно не в этом квартале.

– Спасибо, конечно, а почему?

– А вы что, женщин не знаете? Вот, смотрите, – Олег достал детские счеты, лет сто пылящиеся в столе, кем-то забытый сувенир, – сначала сохранять гордое, но мудрое молчание – на это кладем минимум месяц, согласны?

Антонина Михайловна ничего не сказала, лишь чуть подняла брови.

– По глазам вижу, что согласны, – он перекинул одну костяшку, – далее надо спровоцировать на скандал так, чтобы никто не сказал, что ты начала первой, – на это, с учетом моего взрывного темперамента и ее ангельского характера, пожалуй что месяца два.

Он перекинул еще пару костяшек.

– Потом надо будет еще месячишко обождать, не опомнится ли, не застыдится ли, не прибежит ли ноги целовать. – Заверин снова произвел счетное действие. – И что получается? Как раз квартал. И по показателям все у нас с вами будет в порядке.

– Ерничаете?

– Ни боже ж мой. Напротив, видите, пытаюсь вас успокоить.

– Вы знаете, я начинаю понимать вашу жену.

– Вы умница. Я ее с детства знаю – и до сих пор понятия не имею, что у нее под прической – мозги или все-таки мякина.

– На месте вашей жены я бы уложилась за месяц, – заметила Антонина Михайловна, отправляясь к двери.

– Не сомневаюсь, поскольку вы умница. Ну раз нет – вот, еще целый квартал у нас с вами.

Дверь закрылась, пожалуй что и захлопнулась, с той стороны. Заверин с чистой совестью откупорил бутылку пива.

«Илюха-то молодец, – думал он, делая глоток, – нельзя, чтобы паскудные излишки мешали семейному счастью. Чем страдать из-за каких-то голимых полутора метров, на которых и толчок-то с комфортом не разместишь – так уж лучше развестись. Никто ж с инспекцией не нагрянет проверять – спишь ты с женой в одной постели или по разным. А как новоселье отпразднуют, то можно и снова в загс сгонять. Ну вот».

Вокруг этой мысли ходили, как коты вокруг сметаны, а мысль была такой простой, очевидной, что оставалось лишь обозвать себя телятиной и хлопнуть по лбу.

«Элементарно же! Вот он, мотив, на ладони: Маргарита получает постоянную прописку, статус замужней, отдельное жилье и возможность спокойно заниматься промыслом. А Демидовы? Что могут получать Демидовы с нее – только деньги, больше у Ритули ничего и быть не могло. Догадка здравая. Хотя это не догадка, это полноценная версия».

Не торопиться. Трудно, почти невозможно представить себе, что чудо-богатырь, душа-парень Ваня Демидов способен убить женщину, к тому же по такому шкурному мотиву? Не менее смелым допущением выглядит предположение о том, что на это способна мать двоих детей, к тому же из судейских. Она-то знает, что убийца обязательно получит по заслугам.

В любом случае пока в поле зрения нет никого, кроме Демидовых, кому было бы выгодно исчезновение Маргариты – а раз так, то именно эту версию необходимо проверить.

Если бы Олег по-прежнему был оперуполномоченным второго «убойного» отдела МУРа, то непременно напомнил бы себе о том, что не принято принципиальное решение о возбуждении уголовного дела, равно как и не имеется законных оснований для оперативно-разыскных мероприятий – то есть нет сведений о нарушении закона, потенциально влекущем уголовную ответственность.

Участкового Заверина эти тонкости не интересовали. Наплевав на то, что еще целых два часа следует сидеть на приеме, он отправился наводить справки о развалинах ячейки общества, семье Демидовых.

Сначала в паспортном столе его встретили неласково. С порога же паспортистка попыталась его завернуть:

– А, Заверин. Время позднее, завтра приходи.

Разумеется, он и не подумал, а уселся на стул, снял фуражку, вытер выступивший трудовой, он же пивной, пот:

– А все во имя человека, для блага человека? Ну, допустим, я – участковый, представитель власти, ты меня в любом случае за порог не выставишь. А пришла бы несчастная бабуля или работяга, который по двенадцать часов вкалывает и едва у мастера отпросился, чтобы справочку какую-нибудь получить…

– Ты мне-то зубы не заговаривай, – огрызнулась она. – Если к тебе кто во внеурочное время придет – так хоть соплями изойди, ничего не добьется.

– Я – другое дело, – охотно разъяснил Заверин, – я ж черствый, бездушный, нечуткий тип, что общеизвестно и повсеместно порицается.

Паспортистка спросила с подозрением:

– Где это – «повсеместно»?

– Да вот хотя бы в стенгазете. Видела, как протащили?

– Я такое не читаю.

– Ничего, главное – начать, а там и до «Крокодила» дорасту, – пообещал Заверин, – и ты будешь гордиться, что первой оценила мою комическую фигуру.

– Что тебе надо? – уже посмеиваясь, спросила она.

– Я к тебе за помощью и наставлением. Мне тебя всегда как ориентир указывают, так что приступай к моему перевоспитанию.

– Каким же образом?

– А по заветам Макаренко: живым примером. А то все слова, слова, пусть самые хорошие, но не подкрепленные же делом!

Паспортистка, смеясь, взмолилась:

– Все тебе расскажу, только иссякни. Кого тебе?

– Демидова, Раиса Романовна, сорок третьего года рождения, Демидов, Николай Иванович, семьдесят первого и Анна Ивановна, семьдесят шестого.

Паспортистка влезла в картотеку, привычно пробежала проворными пальцами по карточкам:

– Демидова Раиса Романовна… вот, старый адрес – Шокальского, двадцать три?

– Она, да.

– Переехали недалеко: Шокальского, восемнадцать «б», квартира пятнадцать.

– Это же кооператив?

– Он.

– Сколько человек прописано на площади?

– Трое. Демидова и двое ее детей.

– А муж?

– Никаких совершеннолетних мужчин на жилплощади не значится.

– Благодарю тебя, мудрейшая и благороднейшая из женщин. – Заверин со старомодным почтением облобызал ручку. – И знаешь, что?

– Что?

– Благодаря твоему великодушному поступку я прямо-таки ощущаю в себе растущие силы измениться к лучшему.

Паспортистка отняла ладошку, правда, не сразу и со смехом:

– Очисти помещение и в следующий раз приходи в рабочее время.

Олег поклялся, что так и будет поступать впредь. Он глянул на часы: как раз по времени можно поспеть выяснить до конца историю с тем, кто проживает в новой квартире Демидовых. Если будет на то сыскное счастье.

Глава 17

Дом восемнадцать «б» по проезду Шокальского был совсем новым, но уже с любовью обихоженным. Под окнами заботливые руки разбили цветники, насадили кусты сирени и шиповника, торчали даже тощенькие яблони и вишни. В отдалении, особо защищенный двумя толстыми палками и для надежности обрезком сетки-рабицы, серебрился молодой тополь. Не обычный. Обычные наглые, с разлапистыми ветками, сначала забрасывают людей липкими почками, желтые пятна от которых не выводятся ничем, приводя в отчаяние чистюль и автовладельцев. А этот – серебристый, колонновидный, из тех, которые первыми возвещают, что вы въезжаете на благословенные южные земли. Такие тополя, как богатыри в серебряных доспехах, охраняют поля от ветров.

Откуда бы ему тут взяться, такому сокровищу? Небось привез кто-то из новоиспеченных москвичей. Смотри-ка, еще веточка, едва укоренившаяся, а уже с высокомерием смотрит на соседей, свысока – кто они, невзрачные яблони-вишни?

Интересно будет лет через двадцать глянуть: будет ли жив этот задавака? До какого этажа дорастет? Или его уже завтра кто-то сломает, и в самом начале прервется его столичная жизнь – в точности, как Маргариты.

Олег встряхнулся: «Что это меня на поэтизмы потянуло, с недопива, что ли?.. Так, где тут квартира пятнадцать?» Он прикинул: нужен первый подъезд. Ага, вот как раз и он. Плохо, что на скамейке у подъезда никого не было, но Олег – бывалый участковый и еще более опытный опер, – знал, что это еще и к лучшему. Мимо сидячего патруля любой бузотер проходит паинькой, даже если только что готовы были убить друг друга – бабок у подъезда минуют в обнимку. Наверняка тут есть активные пенсионеры-общественники, которые достаточно здоровы, чтобы не только просиживаться, но и прохаживаться туда-сюда вдоль всех четырех подъездов, и хорошо бы еще в состоянии хлопотать в этих вот цветниках под окнами.

Нужна условная Анна– или Марь-Иванна, лет шестидесяти пяти – семидесяти, оптимально – уже с внучатами не детсадовского, не начального школьного возраста, чтобы было время заняться своими делами. И лучше – не переселенка из снесенной деревни, те часто дезориентированы, не желают вообще выходить из дома, гуляют, тоскуя, на балконах. Нужна коренная москвичка, хорошо бы из центра, выросшая в каком-нибудь дворе, который на ночь закрывался воротами. Чтобы взгляд был острым, а память цепкой, чтобы от внимания не ускользало ни одно движение, ни одно перемещение – кто вышел из дома, кто вошел, кто прошел мимо. Чтобы знала всех сотрудников ЖЭКа по имени. Чтобы, ковыряясь под окнами на клумбах, не просто гоняла собачников и подкармливала кошек, но и примечала все, вплоть до помады на выброшенных окурках. (Если повезет – то и переписывала бы окна, из которых выбрасывали мусор, чтобы потом аккуратно донести участковому.) Чтобы при виде ее молодые люди отскакивали друг от друга минимум на полметра, мелочовка – задавала стрекача, а кто поумнее – немедленно окапывались в песочницах, строя куличики (даже если уже носили пионерские галстуки).

В общем, дворовый цербер, для которого нет ни мелочей, ни разницы между частным и общественным.

Пока такой идеальной помощницы участкового Олег не наблюдал. А ведь, судя по чистоте под окнами и цветникам, где у каждого растеньица было предназначенное для него место, в этом доме имелась такая, а то и не одна.

«Обождем», – решил Олег и пошел вокруг дома, делая вид, что просто прогуливается. «Жигулевское» из головы давным-давно выветрилось, оставив после себя недосказанность. К тому же сгущались московские сумерки, что навевало легкую грусть. Мягким светом, от нижних этажей к верхним, загораются легендарные московские окна, за каждым – своя жизнь, история. Свои звуки. С первых этажей доносятся приглушенные разговоры, с других – звуки работающих телевизоров, кто-то крутил древнюю пластинку с Утесовым, из другой форточки кто-то с акцентом просил спасти разбитое сердце его.

От уцелевших полей и с реки уже тянет прохладной сыростью, но из открытых форточек веет теплом, жареной картошкой и пирогами. Дом кооперативный, зажиточный, поэтому нет ни одного окна без уютного одеяния – у кого-то просто красивый тюль, у кого-то – шторы.

И цветы на окнах.

Юлия не допускала присутствия этих сущностей на подоконниках. Даже кактусов не терпела. Жена врач, всю жизнь работала участковым терапевтом, но после защиты диссертации ее пригласили на кафедру аллергологии. Олег всерьез подозревал, что у жены особое зрение: там, где другие видят цветы, белые тополиные серьги, нежные березовые листья, Юлька видит лишь разнообразные, но одинаково коварные аллергены, которые только и ждут нужного момента, чтобы навалиться на несчастный организм душащей жабой. И в людях она видит то же. Как-то, в один из скандальных дней, она так и заявила ему: «Мне от тебя нечем дышать».

Олег понял, что пора возвращаться к людям, и завернул за угол, чтобы выйти обратно во двор. Как раз из первого подъезда, звонко лая, выскочила чья-то дворняжка – пушистая, уши торчком, морда наглая. То, что она чья-то, было понятно по тому, что за ней волочился поводок, видимо, упущенный хозяином. А вот и он – за собакой выбежал мальчишка лет семи-восьми, принялся гоняться за питомцем, а тот, хулиганя, ловко увертывался, сопровождая маневры лаем. Бобик не давал не то что поймать себя, не позволял даже наступить на поводок. Со всего двора на помощь кинулись друзья-приятели мелкого растяпы, но собаке, видать, это было не в новинку, она без труда уходила от хватающих ручонок. Наконец, все упарились и запыхались, пошли хлебать воду из технического крана, а пес решил развлечься по-иному.

Самым хулиганским образом он принялся подкрадываться к аккуратной полоске ярко-зеленой травы под окном первого этажа – и почти тотчас створка распахнулась, оттуда, как сказочница, выглянула какая-то гражданка. Она не кричала, не ругалась, просто смотрела на собаку, а та старательно делала вид, что не замечает наблюдения. Задрав куцый хвост, собака прошлась туда-сюда вдоль кромки травы, и совершенно очевидно, что нарочно поставила свою кощунственную лапу на газон. Сначала как бы мимоходом, якобы просто задев, потом всей собачьей пятерней наступила – и тут раздался первый крик. Гражданка с первого этажа завела трубным басом, точно пароход:

– Вон с газона, зараза!

Собака мгновенно убрала лапу, повернулась хвостом к дому – и вдруг снова поставила на траву теперь уже заднюю лапу. И тотчас, как только первый коготь коснулся зелени, гражданка вострубила:

– А ну фу! Я кому сказала!

Раз – и снова лапа на асфальте, и собака моргает глазами самым невинным образом. Мальчишка-хозяин, отдышавшись и напившись, снова попытался поймать свою нахальную собственность, сначала один, потом подтянулись добровольные помощники. Однако пес, юркий, как вьюн, не утратил гибкости и бодрости и потому ни малейшего шанса поймать себя не дал: убегал, накручивая круги, ребята, галдя и вереща, бегали за ним.

И тут бабуля начала возмущаться уже по другому поводу:

– А ну тихо вы! Что за шум устроили, сейчас милицию вызову!

«А вот и наш клиент, Ватсон», – смекнул Заверин, по замашкам и внешнему виду признавая, что это именно та особа, которая ему нужна, да еще живет на первом этаже, да еще в первом подъезде.

Что ж, вот и удача, которая была необходима. И он, козыряя, отрекомендовался самым обаятельным образом:

– Милиция, гражданочка, уже здесь, всегда на страже.

Хулиганская собачка немедленно «поймалась», хозяин схватил ее на руки, и всю ватажку как ветром сдуло.

Гражданка же, смерив участкового с головы до ног, величественно кивнула:

– Доброго вечера, товарищ лейтенант.

Первым делом гражданка потребовала удостоверение, изучила его до буковки. Несмотря на то что вроде бы была удовлетворена осмотром, все-таки задала законный вопрос:

– Вы новый участковый? По нашему району был младший сержант Рощин, Илья Петрович.

– Я в порядке шефства, – объяснил Заверин, – помогаю, поскольку у него семейная драма личного характера.

– Боже мой, что случилось?

– Развод.

Бабка выдала:

– Ах, какой пассаж, – и тотчас пригласила: – Да что вам под окнами стоять, заходите.

Глава 18

«Удача» оказалась не совсем такого рода, который Заверин сам себе намечтал. Гражданка, во-первых, звалась Чарной Моисеевной, во-вторых, оказалась не коренной москвичкой, а ленинградкой. Зато – и это покрывало абсолютно все провалившиеся ожидания – была старшей по подъезду. Цветы-газоны, как легко было догадаться, были тоже ее епархией. Да и тетка оказалась приветливой: пригласила на кухню и поставила чайник на плиту.

– Дети-то мои остались на улице Образцова, – рассказывала она, – им до работы ближе: сын в кабэ, дочь преподает в МИИТе. Внуки подросли, стало тесно, вот и подвернулась возможность с этим кооперативом. Сватья корову продала, я тоже сберкнижку закрыла…

Заверин слушал да поддакивал:

– Корову, понятно, жалко, но все-таки удачно получилось. И вам до семейства вроде не так далеко, если на трамвае. Как вам тут, не одиноко?

Моисеевна усмехнулась:

– Да что вы! На руках теперь весь дом – сами видите, какие огольцы. Это еще ничего, – поведала она, – тут подрастают такие – о-хо-хо. Патлы по плечи, штаны клешеные, не поймешь – девица или парень. Сын рассказывал: формировали стройотряды, и жуткий недобор, а тут вон сколько ходят – руки в брюки, по вечерам на ушах ходят, стало быть, не особо устают за рабочий день, так?

– Согласен полностью. Но я так вижу, что у вас полный порядок, – это он сказал, не кривя душой. В подъезде было так чисто, что хоть с пола ешь, стены не исписаны, на площадках цветы, кнопка вызова лифта цела.

Однако Моисеевна была критична и пессимистична:

– Пока порядок, товарищ лейтенант. Пока маленькие, вы видели – слушаются старших, а эти, подрощенные поросята, только делают вид, что слушаются. Вот уйдем мы, старики, родители одряхлеют – вот тогда эти себя и покажут.

– Я полагаю, что общество единомышленников проще сохранить монолитным, – вставил Олег, уловив нужную ноту. И правильно, поскольку Моисеевна принялась немедленно обличать:

– Да что вы?! Монолит, как же! Четыре подъезда – прелэстно, а вы поинтересуйтесь, сколько тут по-настоящему интеллигентных людей, для которых все это и строилось! Три подъезда еще туда-сюда, в четвертом – просто какие-то тонтон-макуты[7]. Откуда их таких нарыли?

– Хорошо еще, что все сконцентрированы в одном подъезде.

Моисеевна горько съязвила:

– Да что вы. И тут, в нашем подъезде, уже очаги заразы.

– Неужели.

– Точечные, но имеются. Подъезд у нас дружный, все одного уровня, но и к нам затесались чуждые элементы.

Тут Моисеевна как бы спохватилась – невинная хитрость, ведь очевидно, что в том числе и ради этого момента она к себе его и зазвала:

– А между прочим… это, конечно, не к вам претензия, скорее, к вашим коллегам. Задались бы они вопросом о том, откуда у людей такие деньги! Я вот, например, могу дать отчет о происхождении каждой копейки, внесенной в качестве пая, а вот, скажем, Демидовы из пятнадцатой квартиры?

Заверин, ощущая в животе восторг и ликование, спросил участливо:

– Что, не по средствам живут?

Филиал ОБХСС в Медведково немедленно открестилась:

– Не в том дело, по средствам ли они живут, это меня не касается. Речь прежде всего о происхождении денег, внесенных в качестве пая. Мы все впервые увидели ее на собрании – и поразились. На эту жилплощадь претендовал завлабораторией, а тут появляется какая-то дама, по замашкам – не ниже председателя нарсуда, вносит разом львиную долю за три комнаты улучшенной планировки!

Моисеевна завелась, как человек, имеющий старую, неисцеленную обиду, взяв карандаш, принялась чертить схему этой самой жилплощади и стала объяснять:

– Жилая без малого сорок четыре квадрата, распашонка на разные стороны, причем две комнаты – на солнечную, две лоджии, санузел. Каково?

Она, то ли поостыв, то ли устыдившись горячности, пояснила по-доброму:

– По правде говоря, дети на нее тоже претендовали, квартира такая одна на весь подъезд.

– Денег не хватило? – сочувственно спросил Олег.

– Почти тринадцать тысяч рубликов, – грустно поведала Моисеевна, – а сватьиной коровушки и моих кровных хватило вот только на то, что видите. Пусть и грех жаловаться, на кухне вот плясать можно, в ванной – жить. Но ведь и речь не обо мне?

– Нет-нет, конечно, не о вас. Но, может, супруг Демидовой…

– Она разведена. И вот, кстати, еще момент: ее бывший супруг, который тут вообще не прописан, преспокойно проживает, нарушая режим.

– Может, помирились?

Бескомпромиссная Моисеевна выдала директиву:

– А помирились – так женись! Выходи замуж, не строй из себя мать-одиночку. Так ведь куда удобнее – везде жалеют, помогают. Крайне несерьезное отношение к браку, семье. Это начало конца, поверьте. – И грустно развила свою мысль, подливая ему еще чаю: – Ваше поколение совершенно разучилось идти прямым путем. Кругом вранье, приспособленчество, в жертву материальным благам приносится самое святое… А между прочим, ведь ваш коллега Рощин, он не на самом деле развелся, не так ли? Лишь для того, чтобы по очереди на жилье продвинуться?

– Простите, не интересовался.

– Так никто не интересовался. Общественность обособляется, эти необработанные язвы оставляет без внимания, не то еще хуже, необработанные прикрывает – мол, сами рассосутся. А они никуда не денутся, разрастутся так, что поздно оперировать будет, как гангрену. Да, к слову сказать, уже начинается.

Моисеевна влезла в шкаф своего весьма порядочного кухонного комплекта, достала какие-то подшитые бумаги, реестры, некие «слушали – постановили».

– Вот, извольте видеть, та же Демидова. На собраниях выступает громче всех, слова поперек не скажи, и квартиру за своим святым семейством застолбила – дай Бог каждому. А вот последние два взноса просрочила, и неустойку платить отказывается. Вот и результатики жизни не по средствам.

– А взносы уплачиваете ежемесячно?

– Само собой. И, чтобы вы понимали, за просрочку по ссудам банк начисляет три процента. Каждый вселившийся в квартиру рвач начнет задерживать, а долг ляжет на нас на всех. Понимаете, как мило будет? И ведь на улицу не выставишь, не капитализм же.

– Все это крайне печально, – совершенно искренне признал Заверин, поднимаясь, – со своей стороны я постараюсь обеспечить…

Что именно он собирался обеспечивать со своей стороны на чужом участке и каким образом, Олег не знал, поэтому решил сказать чистую правду:

– …Хотя совершенно не понимаю как.

– Вот именно, – подтвердила Моисеевна, демонстрируя редкое смирение перед неумолимой судьбой, – упущенное вы поколение, уж простите.

– Все полученные от вас сведения я обязательно донесу до руководства, – заверил Олег, – и можете быть уверены, что говорю чистую правду.

Старуха, глянув на него, не без удивления заметила:

– А вот сейчас я вам почему-то верю. Простите, товарищ лейтенант, а, собственно говоря, по какому вопросу вы к нам?

И Заверин, уже в дверях, надевая фуражку, весело и легко снова сказал правду:

– А вот как раз, чтобы выяснить все это. За что вам огромное спасибо.

Моисеевна, не увидев ни тени усмешки, ни лжи, от всего сердца пожелала доброго пути.

Глава 19

Заверин глянул на часы: о, на сегодня можно смело заканчивать работу и отправляться домой. Пусть ему интересно было, о чем там договорились старые товарищи, чем завершился визит Васильича к Базарову – но это была новость, которая могла и обождать.

Пока же можно было тихо погордиться своими оперативными успехами. Хотя почему погордиться? Все получилось отлично, куда лучше, чем ожидалось. Пусть пока не до конца понятны мотивы происшедшего, да и неясно, что именно случилось, уже очевидно, что товарищ Демидова со своим якобы бывшим мужем живут не по средствам.

Заверин, покупая необходимое на вечер, рассуждал так: «Бывшая Демидовская непроста – и без вскрытия видно. Если принять за версию, что эта неясная, но многоходовочка – ее идея, то надо бы проработать ее, причем не нахрапом. Она ничего не боится, это очевидно, свободно живет не по средствам, то есть уверена, что опасаться им нечего».

При таких обстоятельствах самое гиблое дело – ударять по мозговому центру, то есть разрабатывать эту Раису. Надо действовать с флангов, через незащищенное, слабое звено, то есть Ивана.

«То, что Ванька – телок, понятно и без характеристик. С него и начинать надо», – на этом месте Олег напомнил себе, что он не более чем участковый, и что стратегию выстраивать – вообще не его дело. От него требуется явиться на доклад и доложить. А там уж Яковлев пусть думает, как поступать или кто там станет за главного. В конце концов, получать, случись чего, начальству.

Тут на ум пришла куда более насущная проблема, требующая разрешения: ведь сейчас заявится его личный болван Андрюша и притащит свою же личную головную боль – Джумайлу… не, ну это просто смешно, с такой фамилией покорять Москву. Но это ладно, куда важнее вопрос о том, куда это все укладывать.

Оставлять этих двоих в одной комнате, а самому отправляться на кухню, на стулья? Или заскочить к соседу за раскладушкой? Укладывать даму на кухне, а самим спать в комнате – как-то по-свински…

«Разберемся по ходу, – решил Олег, некоторое время поколебался, не прихватить ли даме вина, но когда он попытался провентилировать у продавщицы Варвары вопрос о наличии чего-нибудь поприличнее, нарвался на хамство в сфере торговли. То есть отпустила водку и из-под прилавка, да и с наценкой, но все равно нагрубила:

– Не про тебя. Лакай водку и не выпендривайся.

«Тем лучше, – решил Заверин, – обойдется Андрюхина краля без вина, в молодежной компании всухую куда спокойнее».

Он дошел до дома, вставил ключ в замок, но дверь вдруг сама по себе отворилась.

«Это еще что за новости?»

Конечно, участковый не выхватил верный ТТ (за неимением такового, он давно лежал на сохранении в Яковлевском сейфе), просто приоткрыл дверь, прислушался, ничего страшного не услышал и вошел внутрь.

Там тоже ничего крайне опасного не ожидало. На кухне сидел дурацкий мальчишка Денискин, уронив на стол глупую голову. Рядом стояла початая бутылка портвейна «Сахра», лежал на боку пустой стакан. На всякий случай Олег заглянул в комнату, в ванну, в туалет – нет, бабьего духа не ощущалось.

Участковый полез в аптечку за нашатырем.

Денискин сопротивлялся долго, но от Заверина, если уж он принялся за дело, отвязаться было невозможно. Так что сначала пришлось проглотить стакан воды с аммиаком, потом унизительно-покорно волочиться в ванну. Полоща его под ледяным душем, хозяин назидательно приговаривал:

– Твое счастье, что горячую отключили, а то была бы тебе баня.

Оживший Денискин принялся отбиваться, путаясь в собственном языке, возмущенно бормотал:

– Отстань ты от меня! Да все я уже, все, я сам.

Заверин приказал:

– Дополаскивайся – и на кухню. И не вздумай тут травить – убью. Все руками собирать будешь.

Молодой организм не подкачал. Всего-то с четверть час спустя Денискин принял вертикальное положение, приличное для хомо сапиенса, вновь овладел членораздельной речью. После столь показательной демонстрации пагубного влияния спиртного на организм Заверин решил, что водки ему пока не охота. И надо сперва выяснить, что стряслось.

– Ты, болван стеклянный. Куда Джумайлу подевал?

Глава 20

С самого начала пути, как только Андрюха прибыл в Лианозово, он пребывал в меланхолии. Задачка ему предстояла не из приятных, прямо сказать: дрянь задача. Ведь и слепому ясно, что ситуация уже не разрешится легким испугом. Не загуляла Маргарита, не уехала с каким-нибудь поклонником ни на юга, ни на номенклатурные дачи.

Он, дурак деревянный, вопреки запрету Яковлева лихо пообещал Наталье, что найдет сестрицу, а ведь обделался по полной. Потому что если и найдется Маргарита, то вряд ли живой, и хорошо, если в целом виде, а не фрагментами. Огорчает ли это его – да как бы нет, ему-то самому эта Маргарита до лампочки, но его до крайности беспокоит, как он сейчас будет объясняться с Натальей.

Перегоны, которые обычно тянулись еле-еле, теперь пролетали незаметно, совершенно не оставалось времени обмозговать свой текст.

Вот он спустится с платформы, перейдет с оглядкой переезд, дальше вдоль ручья под мостом узкоколейки. Почему-то представилось, что стекла на его половине вымыты до невидимости, рамы побелены и подсинены, на окне обязательно какая-нибудь геранька…

– В горшке? – вдруг спросил Заверин.

– В нем, – горестно подтвердил Денискин. – Давай, смейся.

– Не стану, – пообещал Олег.

И чтобы обязательно под окнами купами цветы, несмотря на то что еще рано. А в самом окне чтобы показалась Наталья в белом платочке… нет, пусть лучше выбежит на радостях: Андрюша, мол, приехал!

И что же он ей собирался сказать? Сделав морду кирпичом, выдать: «Поедемте, Наталья Кузьминична, на допрос, или там для составления формального заявления о пропаже», – черт его знает, что эти столичные там решают в таких ситуациях.

А то и, глядишь, труп опознавать, все-таки путь туда-сюда небыстрый, и ко времени возвращения времени уже будет кого опознать.

– И в голове, знаешь ли, метель черно-красная, – говорил Андрюха. – О чем говорить? Как объяснить, зачем явился, если не нашел, а ведь обещал. И была, понимаешь, мыслишка: не подзабить ли на все?

– Как это?

– Взять и не доехать. Вернуться и наврать, что она куда-то делась? А потом – отметить эту чертову командировку и свалить домой, тут все куда проще.

– Так вернулся же, хотя мог не возвращаться. Стало быть, молодец.

– Трус я.

Олег возразил:

– Нет, ты дурак. Но не трус. Товарищ Достоевский еще когда-то правильно сказал: трус, который боится и идет, тот вроде как уже и не трус.

Андрюха раздраженно спросил:

– Ты мне тут за Достоевского втирать станешь или слушать?

– Одно другому не мешает, – дружелюбно заметил Заверин, – слушаю, конечно.

…В общем, доехал до станции, дождался автобуса, погрузил в него все свои скорбные, ноющие кости, сошел на остановке, переезд миновал, вдоль ручья прошел под мостом узкоколейки, повернул налево. Увидел родной барак. Ну натурально, ни гераньки, ни вымытых стекол, ни цветочных джунглей под окнами – да и не это насторожило, а то, что в принципе его сторона выглядела совершенно необитаемой.

Со своего крыла появилась тетя Настя, под мышкой – таз с выжатым бельем, принялась развешивать его на растянутый шпагат. Увидев соседа, поприветствовала:

– Что, Андрюша, вернулся?

– Да, только я ненадолго.

– Раз так, то нечего и времени терять. Поди вон, щец похлебай, на плите.

Денискин, все еще ничего не соображая, действуя, как автомат, зашел на их общую кухню, потрогал кастрюлю – она как будто ждала его, была горячая как раз. Налил тети-Настиных щец «с горкой», вынул из подпола сметаны, забелил, взяв миску и поедая, по обыкновению, на ходу, вновь вышел на крыльцо.

– Последков не оставляй, – предписала соседка, продолжая неторопливую работу, развешивая белое, как кипень на волне, белье. Андрюха увидел свои наволочки, простыни, внутри все сжалось.

– А что, теть Насть, Наталья когда вернется?

Соседка, бережно расправляя складки, спросила:

– Кто вернется, Андрюша? Ты о ком?

Вроде бы все. Больше расспрашивать было не о чем. Денискин зашел к себе, осмотрелся – конечно, нет ни следа чужого присутствия, все как было, так и осталось, лишь пару раз заботливая чистюля тетя Настя прибиралась, смахивала пыль, протирала полы.

Тетя Настя, закончив развешивать белье, зашла в дом, хлопоча на кухне, уже что-то рассказывала, но Андрюха не слушал – до тех пор, пока вдруг не прозвучало страшное известие:

– …А тут у нас ведь несчастье случилось. Гражданка попала под поезд.

В горле моментом пересохло, он то ли прокаркал, то ли проскрипел:

– Где? Когда?

– Ну где – на переезде нашем проклятом. А когда… да, чтобы не соврать, как раз ты в командировку отбыл, четвертого, что ли? Вроде бы в тот же день.

По голове точно треснули монтировкой, обернутой в одеяло. Конечно, он ничего уточнять не стал, поблагодарил за щи, которые точно комом в горле стояли, попрощался и пошел прочь. Когда немного пришел в себя, не сразу сообразил, где оказался – выяснилось, что унесло его аж на другую сторону шоссе, на берег канала. Почему-то, когда что-то надо было решить или что-то происходило, он шел сюда, а дальше уж в зависимости от состояния – или плюхался в воду, или жег костер, или рыбу ловил. Теперь, оглушенный, таращился на темную гладь, в которой отражались навигационные фонари.

В мозгах снова царил полный кавардак, но холодный ветер с никогда не прогревающегося канала уже охладил голову, и возникла мысль, единственно верная в данной ситуации: пойти к Подшивалову. Не было еще такого, чтобы он не знал, что делать.

Денискин снова сник, сидел, обхватив голову, и теребил растительность на ней. Наверное, это было то, что в былое время называлось «рвать на себе волосы». Олег, плюнув на благие намерения, налил себе до краев, во второй стакан – треть, подчеркнув:

– Не настаиваю.

Андрюха молча ухватился за посуду. Выпил.

…Подшивалов, теперь уже майор, был, как всегда, на месте. Он давно овдовел, в пустом доме ему нечего было делать, к тому же в отделении отопление было централизованное, не надо было возиться ни с печью, ни с дровами. Андрюха, не углубляясь в детали и стараясь, чтобы голос звучал как положено, а не как у плаксивого петуха, спросил о происшествии. Майор подтвердил:

– Да, было дело. Женщина, сказать что-то еще трудно. И насчет точной даты есть сомнения, заключения эксперта еще нет. Однако осмотр состава свидетельствует о том, что столкновение имело место вечером… четвертого, что ли. Ты как отбыл в командировку.

– Что, нашли не сразу?

– Где там. И обнаружили в двадцати пяти километрах от переезда. Рабочие с торфа возвращались – глядь, у подножия насыпи белеет. Решили сначала, что иного рода преступление, поскольку голая, вся в ссадинах-кровоподтеках, кожа висит. Одежда сорвана, а что осталось, то все в лоскуты.

– Тело в морге?

– Да, в городе.

– Опознали?

Подшивалов удивился:

– Что там опознавать, Андрюша? Нечего. Если только экспертиза останков что-то установит – и то не факт.

– Понимаю. Может, что-то из вещей?

– Андрей, что случилось? Пропал кто-то знакомый?

– Да нет, нет, – соврал Денискин. – Просто… ну, а можно глянуть на вещи, то есть остатки.

Подшивалов плечами пожал:

– Ну не хочешь – не говори, дело твое. Вещи в сейфе, ключ торчит. Смотри, не потеряй ничего, а то с полдня сегодня собирали с железнодорожниками и курсантами. Чтобы не соврать, с километр по насыпи щебень руками перебирали.

Он рассказывал еще какие-то детали о том, что уже в райкоме пишут письмо о том, чтобы оборудовали, наконец, нормальный переход, еще о чем-то. У Андрюхи снова как будто вата набилась в уши: среди различного тряпья, залитого кровью, грязного, нашелся особо упакованный крошечный прямоугольник, кусочек расписного фарфора, оправленный в тонкую вязь. Крышечка от часиков «Чайка», семнадцать камней, позолота – такие были подарены доброй Маргаритой младшей сестре на окончание школы.

…Олег, снова налив, опрокинул водку, не чокаясь. Андрюха попытался сделать то же, но, надув щеки, скрылся в уборной. Когда он вернулся, побледневший и немного посвежевший, Заверин попытался как-то снизить градус напряжения:

– Майор сказал, что требуется экспертиза.

Денискин квакнул:

– Ага.

– Что опознание с уверенностью невозможно.

– Да.

– Ну так, может, не надо раньше времени паниковать.

– А где она тогда? – требовательно спросил Андрюха.

Заверин не ответил, поскольку ресурс воображения на сегодня был уже исчерпан. Как ни хотелось еще полстакана, а то и больше, он решительно завинтил крышку на бутылке и убрал ее в холодильник. Оценив опытным взглядом состояние Денискина, слазил в аптечку, вынул упаковку активированного угля, выдавил щедро себе на ладонь:

– На́ вот, глотай, – но поскольку никакой реакции не последовало, пальцами разжал челюсти, запихал, как собаке, в угол рта и заставил запить стаканом воды из-под крана. Безгрешную жидкость измученный Андрюха принял на ура, после чего был препровожден на свое спальное место.

На всякий случай приготовив рядом с ним таз, Заверин после краткой подготовки ко сну тоже отправился на боковую. Все мысли и прочее будут с утра, сейчас надо просто поспать.

Глава 21

Находясь в расстроенных чувствах, хозяин квартиры забыл завести будильник, а гостю было не до того. Поэтому наутро начали было собираться впопыхах и в десятом часу, но Заверин решил, что все равно опоздали, нечего и спешить. Лучше привести себя в порядок.

Несмотря на то что Андрюха выглядел вполне сносно – как молодой, подающий надежды специалист, полночи штудировавший последние инструкции по оперативно-разыскной деятельности, – Заверин загнал его под ледяной душ и держал под ним до равномерного нежно-голубого оттенка. После этого заставил растереться докрасна. Это уже Денискин без принуждения исполнил со старанием первобытного добытчика огня. Далее были прописаны стакан рассола и тарелка настоявшихся горячих щей, потом свежая рубаха и порядочные брюки.

Осмотрев сержанта придирчиво и со всех сторон, Заверин вынес резолюцию:

– Принц. То есть и вчера был принц, но пьяный и небритый. А теперь к тому же трезвый и отглаженный.

– Ну присутствует, – согласился Денискин, разглядывая себя в трюмо, – только что ж я командованию скажу – совершенно не понимаю.

– Васильичу врать грешно, – назидательно поведал Заверин, свирепо орудуя электробритвой, – поэтому скажешь чистую правду: съездил, но по месту предполагаемого обитания не обнаружил.

– Что, и об этом, о поезде умолчать?

Участковый, критически оглядев результаты трудов, выплеснул на ладонь немного одеколона из олимпийского мишки, с сомнением принюхался, но все-таки применил по назначению. И лишь потом заговорил снова:

– Признаться, ты меня еще со вчера заколебал. Но вчера я не стал на тебя ругаться, жалеючи, а сейчас получишь.

– За что же?

– Давай еще раз: на чем основаны твои убеждения в том, что это Наталья? Ни на чем. Лишь на том, что условно совпадают дата и время, кусок непонятной керамики. Сколько таких часов по стране – уйма же.

Андрюха отмалчивался, пользуясь тем, что начищает ботинки.

– И майор твой, Подшивалов, совершенно верно отметил: что это может быть кто угодно.

– Он этого не говорил.

– Говорил, – настаивал Заверин, – ты просто осовел и половины не слышал. Так что доложишь Яковлеву только то, за что можешь ответить, с ручательством.

Завершив, наконец, утренний туалет, они с самым компетентным видом проследовали в отделение – а там, как выяснилось, были дела поважнее, нежели контролировать время прихода на службу двух отдельно взятых недотыкомок.

Райотдел напоминал таксопарк, все подъезды заставлены такси. В коридоре у приемной сидело с десяток таксистов, нахмуренные, ворчащие – хотя, казалось бы, с чего, ждать им приходилось недолго. Регулярно открывалась дверь, высовывался мужик в штатском, выпускал одного, выкрикивал следующего. Вышедшие были вроде бы как из холодной бани – красные, но недовольные. Потоптавшись, припрятывали какие-то квитки и уходили, не попрощавшись.

Поприветствовав дежурного, Заверин спросил сперва, чего это народу, как на вокзале, а потом, уловив кое-что тренированным глазом за «конторкой», поинтересовался куда живее:

– Ух-ты, ух-ты. А это чего у тебя за склад готовой продукции?

Прямо на полу вдоль стенки были расставлены разнокалиберные бутылки с одинаково прозрачным, с виду невинным содержимым.

– ОБХСС рейс по таксопарку устроил, а оперативная машина ку-ку. Вот они к нам всех и тащут, сочинения писать: «Как я спасал сограждан от недопива». А это все конфискованное.

Денискин, воспитанный на подножном корме и самогонке, поинтересовался вполголоса, в чем суть. Дежурный сказал спросить у Заверина, участковый с укоризной покачал головой:

– Ну как не стыдно. Пойдем, товарищ сержант, если любопытствуешь.

В приемной за столами мужики, точно двоечники, вымучивали объяснительные. Те, которые отстрелялись, стояли у стола, шурша червонцами, и товарищ принимал штрафы, выписывая квитанции.

Один таксист, парень красивый, наглый, в кожанке, несмотря на жару, с жаром начинающего автора пытался втюхать свой труд какому-то худощавому гражданину, который, позевывая, наигрывал на гитаре что-то вроде «В краю магнолий плещет море». Когда самодеятельный писатель стал совсем настойчив, так и быть, музыкант отложил инструмент и сказал:

– Гражданин Магура, ваше сочинение делает вам честь. Вам в «Вокруг смеха» прямая дорога, только вот как объяснительная не пойдет.

– Почему это?! – возмущался названный Магура.

– Потому что написано пусть и красочно, но совершенно не по делу, – тут товарищ увидел вошедших Заверина и Денискина, – а вот можем привлечь незаинтересованного человека в качестве критика.

Таксист хмыкнул:

– Это Заверин-то незаинтересованный?

– Нет, вот гражданин. Можно вас?

Андрюха подтвердил, что да.

– Вот оцените стиль, как вы считаете, подходит для официального документа?

Денискин взял листок, прочел вслух:

– «Выехал я на линию и немедленно отметил, что нет спасения от желающих выпить. Постоянно тычут козу[8] и спрашивают, нема ли спиртного. Не выдержав этого, я заехал к себе лично домой и прихватил из человеколюбия свои личные десять бутылок водки. Первую у меня лично купил работник ОБХСС, наряженный пьяницей с гитарой, ну а остальные они сами забрали, без денег».

– Ну, что скажете? – спросил «пьяница с гитарой», оказавшийся обэхаэсэсником. – Пойдет как объяснительная?

Андрюха, сдерживая ухмылку, вынес вердикт:

– Нет, не пойдет. Получается, гражданина среда заела, а сам он не виноват. На основании такой бумаги только понять и простить.

– Во-о-о-от, – удовлетворенно протянул обэхаэсэсник, – идите, Борис Михайлович, и изыскивайте слова, чтобы в аккурат на тридцатку штрафа и как минимум месяц в слесарях. Иначе ну никак с вами не разойдемся.

Магура, ворча, уселся снова за творчество, Заверин дернул Денискина:

– Обогатился новым опытом? Пошли к начальству.

Выйдя, Олег спросил у дежурного, у себя ли Яковлев. Тот, занятый поштучным подсчетом изъятого, ответил рассеянно:

– Он на осмотре места происшествия с муровской бригадой.

– Давно? – спросил Заверин, в унисон с ним Денискин осведомился:

– На Шокальского, двадцать три?

– С восьми утра. Да. Слушайте, валите своей дорогой, дезорганизуете… Заверин, там к тебе посетители, иди и разбирайся.

– И то верно, – мирно согласился участковый, – поскольку моя работа есть профилактика преступности и поддержание общественного порядка.

– Вон, – уже без обиняков задушевно посоветовал дежурный.

Глава 22

– Нам все равно там делать нечего, – объяснял Заверин по дороге в кабинет, – пусть уж руководство разбирается. Я пока с населением покалякаю, а ты начинай, раз время есть, отписываться по тому, что уже сделано. Все равно придется.

Андрюха, позабыв про отвлеченные метания, впал в расстройство по куда более осязаемому поводу. Писанину он не любил. Олег, правильно истолковав его кислую мину, подначил:

– Ну и ну, а ты думал – в рай попал? Просто побегать, покивать с умным видом, вывалить все нам – а дальше сами пишите. Нет уж.

– Да я ничего, – неискусно соврал Денискин, с робкой надеждой спросил: – А может, я еще разок в гостиницы сгоняю? Глядишь, найду эту, как ее, Светку, приятельницу…

– Отставить. Вижу я, что в наши стройные ряды затесалась халява? Давай, заваливай за стол, приступай к писанине. Дату только не ставь!

У кабинета ожидали трое посетителей, две женщины уже препирались между собой о том, кто стояла раньше. Заверин успокоил:

– Всех приму.

– Рабочий день начался три часа назад… – принялся выступать мужичок, но был тотчас осажен:

– Рабочий день у участкового ненормированный, я на посту двадцать четыре часа в сутки. Проявляете эгоизм, Мурашкин, вы же не один в районе. И надо понимать, что, если меня нет в кабинете, значит, у меня профилактический обход территории.

Правда, сразу в кабинет участковый пустил только Денискина.

– Вот тебе стол, бумага и ручки. Приступай.

– Что писать-то? – кисло спросил тот.

– А то и пиши, да поподробнее: я, такой-то, в порядке поручения посетил место работы, опросил фамилию-имя-отчество, выяснил то-то и то-то. Посетил прежнее место жительства, поговорил с (фамилия) и прочее, по итогам установил, что так и так. Да! Обязательно распиши про кирпичный завод, поскольку это в самом деле Васильевича поручение. Над этим работай максимально самоотверженно.

– Блин, да не умею я.

– Ничего, Чехов тоже, говорят, чистых листов боялся. Это он еще рапорты не писал. Ты ведь писал?

– Писал, но как-то не так.

– Угу, понимаю, читывал, – тут Заверин с чувством процитировал по памяти: – «На берегу канала имени Москвы найден труп, пол установить не удалось, так как разницу съели рыбы. Но в левом кармане пуговка с изображением звездочки, стало быть, труп военный». У нас попроще. Выводов никаких не надо, что вижу – то пою, как акын, понял?

Андрюха продолжал оттягивать момент, когда придется-таки испоганить чистый лист бумаги:

– Про кирпичный завод прямо обо всем писать.

– Думаю, про Леонида Ильича твоего лучше не надо. Мужик, по всему судя, неплохой, а то его дергать будут по свидетельским, или свои презирать станут, или начальство карать. Да и в твое темное прошлое экскурсы ни к чему. Ты к тому же официально несудимый?

– Не-а.

– Везет тебе на людей, завидую. В общем, пиши: выяснилось в результате оперативных мероприятий, а в детали углубишься, если прямо никак без этого не получится обойтись. Эх, Андрюха, – Заверин аж потянулся от удовольствия, – выше нос. Сейчас начнется для нас самое замечательное время – и решать, и получать за нас будут другие, красота!

Денискин попробовал еще раз:

– А может, все-таки в гостиницу?

Олег скомандовал:

– Сидеть. Совсем дурак? Дело возбуждено – все, баста, без приказа не дышать. Уже есть основная версия… – он поспешно уточнил: – Я так полагаю, что она есть, и вот по ней будет работа. Вообще в гостиницы лезть не вздумай, там такая сеть рыболовная, потянешь – и сам запутаешься. Сообрази: это хорошо, если Маргаритины… кхе… поклонники ни при чем. А если причем? Объем проверки сечешь?

– Ну почем мне знать, какая у девок норма выработки!

Олег похвалил:

– Ишь ты! Слышу юмор и образное мышление! Не писатель, но полуфабрикат… Теперь серьезно: ты про тамошнюю некую Светку-вертолет сам слышал, так?

– Ага.

– Теперь представь, что Светка как-то связана с происшедшим, а ты влезешь со своей самодеятельностью прямо с ногами. Ну ты уже влез.

– Так я хотел как лучше! Казалось…

Олег бесцеремонно ухватил его за нос, сжал:

– А мне вот кажется, что тебе со сливой будет лучше – и что? – Отпустил, демонстративно вытер пальцы платком, продолжил: – Найдешь ты этот Вертолет, или кто-то узнает, что ты, мент, ее ищешь – и в том и в другом случае ничего хорошего не получится. В лучшем случае сама удерет, а если свидетельница, то может просто как Маргарита – фу, и испарилась, не взяв косметику и в одной тапке. Ну?

– Понял я, понял. – Андрюха смирился, уселся за стол, взял ручку на изготовку.

– Хороший мальчик, – похвалил Заверин, и тотчас все испортил: – Имей в виду: пока не допишешь – из кабинета не выйдешь.

И отправился отворять двери. Под которыми, к слову, сидело уже куда больше народу.

Андрюха страдал чистописанием. Ведь окончишь, перечитаешь – и тотчас становится ясно: упустил важное, так что начинай заново. Многовато писанины, дома столько трудиться никогда не приходилось. А тут еще посетители Заверинские – некоторые рассказывали истории совершенно обычные, иные заворачивали такое, от чего уши сами собой начинали шевелиться, а то и откровенно сворачиваться трубочками.

Впрочем, было видно, что Заверин – опытный участковый, поэтому регламент распределял правильно: те, которые гнали полную чушь, засиживались на стуле для посетителей не более пяти минут, даже если излагали весьма гладко, можно сказать, захватывающе. Других, нередко гугнивых, косноязычных, Олег выслушивал куда более внимательно, задавая вопросы, выясняя какие-то детали, порой совершенно неясно, к чему относящиеся. Нередко Андрюха невольно отвлекался, когда улавливал нечто совершенно невероятное. Была одна пожилая гражданка, одетая вычурно, с шелковым воздушным платочком на шее, в перчатках. Конфузясь, долго рассказывала про свои семейные дела, о том, что сын сначала женился на… «как бы сказать поприличнее, лимите́», потом начались скандалы, жена выгнала с общей жилплощади, не разрешает видеть ребенка, что с огорчения он начал выпивать, пропадать на долгое время из дому.

– И что же, вообще не дает видеться? – сочувственно спросил участковый.

– Можно сказать, что нет. Вот, вчера в первый раз за месяц позволила в парк отвести. Покормить уточек.

– Это вчера дело было? – повторил он.

– Верно. Свободный вечер ей, видите ли, понадобился.

– А в какой парк, где уточки?

– На Ворошиловские дачи. Ребенку там нравится. Да, но вы поймите, товарищ лейтенант. Она ведь снова начнет сына со света сживать. А у сына ребенок – это спасательный круг, ради него живет, как его не видит – тотчас запой. На работе уже недовольство, выговоры, по-человечески все понимают, но терпение-то небезгранично…

Заверин слушал не перебивая, потом извинился, уточнил фамилию, имя и отчество, далее, извинившись и пообещав, что «на минутку», вышел и вскоре вернулся, чем-то очень довольный.

– Что ж, не примете заявление? – спросила гражданка.

– Лучше! – сказал участковый. – Мы примем меры!

И, учтиво проводив до двери, пригласил следующего.

Далее пошли случаи не особо интересные. Один гражданин в соломенной шляпе, регулярно икая, но немедленно извиняясь, интеллигентно плакался на угон личного автотранспорта марки «сороковой» «Москвич», причем принес детальное описание и самой машины, и документы, и заявление, но при всем этом был вежливо, но твердо отправлен восвояси. Андрюха (со скрытым восхищением) заикнулся:

– А если он сейчас с жалобой к прокурору?

Но Заверин лишь отмахнулся:

– Не, нормально все. Этот хмырь собрался поехать на рыбалку, а жена попросила соседа перегнать «москвичонок» к нему в гараж, а сосед в смене. Следующий.

Потом были заявители по поводу пропавшей снеди, вывешенной за окно «в связи с неимением холодильника», просверленные двери с запусканием хлорпикрина, подбрасыванием змеи типа эфа в комнату коммуналки с целью убийства и завладения жилплощадью в преимущественном порядке.

Разумеется, много было насчет скандалящих с женами мужей. Очень много было таких сигналов, но заявление Заверин принял лишь у одной тетки, не самой располагающей к себе и вроде бы не сообщившей ничего особо примечательного – так, как и все. Андрюха, который как раз закончил второй рапорт, получивший высокое одобрение старшего по званию, осмелился спросить, почему так. Заверин с видом завзятого сказочника поведал:

– Наш местный материал, можно сказать, легенда. Это ж не просто муж с женой, она – нарсудья, а он – помощник прокурора, оба не наши, не районные. Соседи, само собой, не в курсе, а мы-то знаем, кто это. Ругаются они – дым столбом, а делать-то что? Ни к одной, ни ко второму никаких мер принять не можем, неприкосновенность. А вот заявления собираю. Это уже третье, так что будет что к письмам приложить – и в Мосгорсуд, и прокурору.

– Не жаль их? – улыбаясь, спросил Андрюха. – Тоже люди.

Бессердечный Заверин поржал:

– Будь они наши – и пожалели бы, на определенных условиях. А так что их жалеть.

К тому времени, как под дверями не осталось никого и последний рапорт был дописан – уже с кровью и несгибающимися пальцами, – пришел Яковлев.

Глава 23

– Сидите, сидите, – разрешил капитан, – смотрю, ударный труд в самом разгаре. Дайте-ка полюбопытствовать.

Денискин не без гордости протянул плоды своих трудов, Яковлев похвалил разборчивость почерка, читал с едва заметной улыбкой. Закончив, отозвался так:

– Чувствуется опыт, а равно и рука мастера. Но в целом информативно и вполне достойно. Спасибо. И весьма хорошо, что дату не проставили, проставим после, а то получается, что не успели дело возбудить, а у нас все на мази.

– А мы можем, – сострил Заверин, но невесело.

– Куда как лучше было, если бы могли предотвращать, а не раскрывать, – заметил капитан, – но будем работать вплоть до полного искоренения преступности. Теперь к делу.

– Прошу, – участковый уступил ему место.

– Спасибо, – капитан сел, – в общем, ситуация такова: осмотрели, обыскали уже с привлечением экспертов и нормальных понятых. К сожалению, ничего нового не обнаружено: поверхности, на которых могли были быть «пальцы», тщательно вытерты.

– Само по себе свидетельство… – начал было Андрюха.

Капитан поправил:

– Свидетельство лишь того, что поверхности протерты.

– Значит, кто-то хотел уничтожить следы, – упрямился Денискин.

– Нет. Это говорит лишь о том, что кто-то протер ручки.

– Да, но везде, – заметил Заверин, – в том числе на бачке унитаза, на лаковых поверхностях.

– И даже целлофан на пульте, представьте, новый, ни следов пальцев, – сообщил капитан. – Товарищ лейтенант, не стройте из начальства дурачка.

– Не стану, – пообещал участковый.

– То-то. Не глупее вас, все понимают, что в квартире был кто-то посторонний, человек грамотный, не желающий оставлять следов. И теория, и опыт свидетельствуют о том, что это преступное поведение, имеющее непосредственное отношение к факту исчезновения гражданки… а между прочим, товарищ сержант, а где же сестра пропавшей?

Андрюха, который до того простодушно слушал, открыв рот, смешался, но Заверин поспешил ответить на него:

– Не нашел он девушку, товарищ капитан.

– Как? И она пропала? Однако. – Яковлев скривился, потер лоб. – Ну а в райотделе какие-то сведения есть?

Заверин снова опередил:

– В райотделе милиции сигналов о происшествиях, в которых бы фигурировали жертвы со сходными показателями, не зафиксировано.

От такой нахальной лжи Андрюха открыл рот, но тотчас закрыл. До него дошло, что лжи-то никакой нет: «А ведь и в самом деле – в райотдел сигнала и не поступало, труп на железнодорожной насыпи, стало быть, линейное отделение отвечает. Вот бес, а?»

Яковлев все-таки нашел, чем попрекнуть:

– Бог знает что ты городишь. Ну какими еще показателями?

– Антропологическими, – не моргнув уточнил Олег, – пол, возраст, комплекция.

– Это еще про меня говорят: «ужом вьется», где уж мне, – сказал капитан, как бы в сторону, но потом отметил: – Что ж, это, конечно, не особо удачно, ее заявление было бы оптимальным поводом.

«И только-то», – Андрюха понял, что никого в этом помещении всерьез не волновала судьба внезапно пропавшей Натальи. Даже вот Яковлев озаботился не тем, что потерялась и сестра Маргариты, а тем, чем заменить заявление родственницы.

Денискин же, переночевав с этой бедой, теперь еще и заразился всеобщим спокойствием и уже чуть ли не с юморком думал о том, что все трын-трава, девицы просто так не пропадают.

Капитан между тем сообщил:

– Вот что, товарищи. На Шокальского, двадцать три, прозвучало кое-что интересное… кстати, товарищ Заверин, от ваших подопечных.

Участковый чуть настороженно спросил, от кого.

– От соседки Демидовых, Доброгорской.

– Жанны Иоанновны?

– Евгении Ивановны. И ее… кто он ей, племянник?

– Да.

– Ох, Заверин… хорошо, пусть пока так, родственные чувства – святое. В общем, и Доброгорская, и Галкин утверждают, что между Демидовой и Демидовым были конфликты.

– Вы имеете в виду какую Демидову – бывшую? – спросил Андрюха.

– Настоящую. Самую актуальную, – уточнил Яковлев, – в этой связи отправляйтесь туда, отберите у них показания уже под протокол. Под про-то-кол, это понятно, товарищ лейтенант?

– Кристально.

– И пусть вы сами все на свете знаете, но прошу особо: не припирать к стенке, а именно разговорить. Надо, чтобы прозвучало максимально информации – в том числе и об образе жизни Демидовой, понимаете?

– Так точно. Разрешите спросить: они ли были понятыми в этот раз?

– Нет, конечно.

– Очень хорошо, – порадовался участковый.

– Ну что тут хорошего – не ведаю. Но в любом случае имеется стойкое подозрение, что знают они куда больше, чем сказали мне. Причины уж сами додумайте, Олег Владимирович.

– Обязательно.

– Вот и хорошо. Выполняйте, жду докладов. А за рапорты – отдельное и большое спасибо. – Яковлев, чуть отставив от глаз бумаги, еще раз полюбовался на написанное.

– Эх, если бы товарищ лейтенант сам бы так писал, как вас заставил, – цены бы ему не было.

– А то нет, – ухмыльнулся Заверин, надевая фуражку. – Разрешите выполнять?

– Разрешаю.

Глава 24

Перед тем, как отправиться к дому двадцать три, Заверин предложил заскочить в магазин при хлебозаводе и купил единственный оставшийся там свежий торт, весь в таких розочках, что Андрюха чуть не захлебнулся слюной.

Когда они уже подошли к дому двадцать три, Олег притормозил и устроил еще одну летучку, куда более оперативную.

– Значит, так. Я иду сейчас к этим Галкиным-Доброгорским, выясню, что они недоговорили.

– А они могут?

– Могут, еще как. А ты, как и с самого начала рвался, шуруй по этажам, и вот что, – Заверин поднял глаза, осмотрел фасад, что-то прикинул, – пройди по всем этажам, исключая Маргары – там я сам. И особое внимание удели квартирам семнадцать, двадцать три и тридцать.

– Хорошо. А почему?

– Окна выходят на въезд во двор, и в числе проживающих – старушенции, не носящие очков, – пояснил Заверин, – зайдешь, поздороваешься и поинтересуешься – не въезжали ли числа девятнадцатого сюда во двор какие-либо машины. В особенности милицейские или такси.

– Сделаю. А зачем?

На этот вопрос Заверин решил не отвечать:

– Вот если выяснишь, то объясню, сейчас нет смысла. Все, выполнять.

…В обители гражданки Доброгорской участкового встретили неоднозначно. Открыла сама ответственная квартиросъемщица, вышла на лестничную клетку и тотчас закрыла за собой дверь.

– Что вам теперь-то нужно? Если снова насчет проживания или прописки…

Он, выставив тортик, возразил:

– Нет и нет. Мне нужны прежде всего вы, Жанночка Ивановна.

Впалые щеки, мятые, как бумага, залил слабенький румянчик:

– Я не собираюсь с вами разговаривать… наедине.

– Я ничего не имею против того, чтобы посидеть по-соседски, втроем. Альберт Михайлович, я надеюсь, дома?

– Да. И имейте в виду, мы уже подали заявление в загс.

– Просто сказочно. Позвольте мне первым вас поздравить, – он сердечно пожал суховатую, но все еще красивую ручку, – как лицу, способствовавшему вашему семейному счастью…

– Это каким же образом?

– Ну а как же? Все эти визиты тайком, с пугливой оглядкой, с ожиданием, что вот-вот заявится участковый, начнет тревожить по пошлым поводам… ах?

– Фигляр.

– Возможно. Но такой красавец, как Альберт, вполне мог найти себе для ночевки более доступный вариант, но нет! Он не отступил. Стало быть, я помог вам убедиться в крепости его чувств. Так – не так?

Женщина, которая все это время слушала, кривя губы – ненакрашенные, вопреки обыкновению, наконец отошла, отворила дверь:

– Заходите, кузнец моего счастья.

Альберт Михайлович встретил гостя, как и положено, – как родного, даже обнялись.

– Правильно говорят, что настоящий участковый – это друг семьи, добрый и чуткий.

– Поздравляю. Оно, конечно, подрывают нашу с тобой легенду о ваших родственных отношениях…

– Оставьте уже! – рассердилась было невеста, но Заверин окончил мысль вполне радужно:

– …Но раз в загсе приняли заявление – стало быть, все законно. Я, как участковый, не имею никакого права лезть в семейные отношения, если они не выходят за рамки закона. А то приходит одна… да вы ее знаете, Жанночка, Самойлова из девятнадцатого дома.

– Еще бы не знать.

– Да, и представьте, является с жалобой, говорит: месяц у нас с мужем… ну ничего. Я ей: гражданочка, чем я-то могу помочь, я уже женат. А она: поговорите с ним, припугните, вы же милиция.

Жанна Ивановна рассмеялась с самым недостойным злорадством. «Так, ну пошли дела», – отметил Заверин. Названная Самойлова, ее ровесница, при этом куда более отчаянно молодящаяся, с удовольствием распускала по микрорайону сплетни, в глаза клялась в дружбе и отпускала самые обидные комплименты – не придерешься, не поругаешься.

– В семье всякое бывает, холодное, горячее, – заметил Альберт с терпеливой, все понимающей рассудительностью.

– Кстати, о горячем, – Олег снова выставил коробку с тортом, – я даже вот с поленом, к вашему домашнему очагу.

…За чаем Заверин приступил к делу:

– Вы, наверное, слышали: к Демидовым уже приезжали с Петровки.

– Да, – подтвердил Альберт, – но мы как раз были в отсутствии, и…

– И очень хорошо, что были, там заварилась нешуточная каша. Строго между нами.

Невеста тотчас заволновалась, хотя сохраняла вид невозмутимый и компетентный:

– Совершенно не понимаю, как образ жизни нашей соседки может как-то касаться нас? Ведь даже вы, как участковый – помните? – не имеете права лезть в семейную жизнь, если она в рамках закона.

– Вы правы абсолютно. Только ведь речь идет как раз о том, что семейная жизнь вышла за рамки закона. Иначе говоря, под подозрение в связи с исчезновением супруги подпадает муж. Понимаете?

Пусть Доброгорская была самовлюбленная, воображающая о себе – и местами, – дура, подлой она точно не была. И потому немедленно заявила:

– Нет, не понимаю. Вы что же хотите сказать, что Ваня убийца? Приличный мальчик, я знаю его с детства, я его родителей знала лично, жили бок о бок, и вдруг такое. Нет! Он на это не способен.

Альберт деликатно попытался вмешаться:

– Все-таки, Жанночка, не следует давать своих личных, стопроцентных гарантий…

– А я согласен, – от чистого сердца поддержал Заверин, – сами посудите, Жанна Ивановна, для чего честному человеку разводиться с женой, бросать двух детей, жить с такой женщиной…

– Он не жил с ней, – глядя в сторону, сказала Доброгорская.

– В квитанциях на квартплату, в домовой книге, в протоколах собраний…

– Я не знаю, что там приписано и кем. Он с ней не жил. Он уехал с Раисой и детьми, оставив квартиру.

– Погодите, – попросил участковый, – а может такое быть, что Иван не сразу разобрался в моральном облике своей жены?

Тут неожиданно заговорил Альберт:

– А вот может. Был у них конфликт, довольно громкий. Жанночка, ты как раз на симпозиуме была, а я слышал.

– Что же ты слышал? – чуть высокомерно спросила невеста.

Жених принялся рассказывать, обращаясь именно к Заверину:

– Где-то с месяц назад, ближе к вечеру… да, пожалуй, около девяти. За стеной играла музыка – негромко, в пределах разумного. Потом раздался звонок – он у них очень своеобразный. Дальше разговаривали сначала на лестничной клетке – слов я не разобрал, но голос был Ивана. Потом он, видимо, против воли Маргариты, вошел в квартиру – и почти тотчас поднялся скандал. Она кричала вроде: «не нажретесь никак», «хватит с вас», и всякие нецензурные… эпитеты. Потом ушел сначала Иван, затем, видимо, почти сразу, и гость.

Олег резюмировал:

– В общем, как я правильно понял, имел место конфликт на почве недостойного поведения жены.

– Я не знаю, – признался Альберт, – вот что слышал, то и рассказал.

Тут внезапно подала голос Жанна Ивановна:

– Ну раз так… Сюда приходила и Раиса, и у них тоже был скандал с Маргаритой. Я не говорила об этом, потому что не придала значения, ну это же естественно…

– Само собой, – поддакнул участковый, – реакция самая обычная, женская. А когда это было?

– Как раз после моего возвращения с симпозиума.

– То есть, получается, почти тотчас после скандала с Иваном? – спросил Заверин.

Альберт подтвердил, что да, день-другой.

– Что ж, совместными усилиями все выяснили, – участковый вынул из папки бланки, – теперь…

Жанна Ивановна снова разволновалась:

– Послушайте, я не…

Но тут уже вступил будущий супруг:

– Жанночка, речь идет не о том, чтобы доносить на кого-то, а исключительно о помощи правоохранительным органам. Ведь Олег Владимирович сам пришел с просьбой, а ведь мог бы просто оформить повестку, и нам пришлось бы идти в отделение, время терять, проходить сотни процедур унизительнейшего свойства. Общаться с чужими людьми…

Заверин мысленно восхищался и аплодировал стоя: «Жги, Альбертик. Ай да златоуст».

Очень убедителен был будущий муж, и было видно, что невеста совершенно успокоилась, и что ее более не терзают сомнения в том, как выглядит ее поступок со стороны. Дождавшись, пока иссякнет красноречие, участковый внушительно подвел под разговором черту:

– Прислушайтесь к словам своего мужа, Жанна Ивановна. Сейчас мы с вами совместными усилиями запишем то, что вы рассказали, не торопясь, без лишних ушей, формальностей, в противном же случае придется разговаривать с людьми… как минимум не особо деликатными. И, между прочим, давать пояснения по деталям вашей личной семейной жизни. Понимаете?

Доброгорская сказала:

– Ой, да перестаньте, лучший друг семьи. Все я поняла. Пишите. Но имейте в виду, я лично все прочитаю!

– Само собой, – успокоил Заверин. – Альберт Михайлович, сам напишешь?

– Разуме-е-ется, – чуть не пропел тот, – в четыре руки-то куда быстрее.

Глава 25

У Денискина по причине малоопытности дела шли менее ударно.

То есть он прошелся по всем квартирам, в некоторых вообще никого не было, в других были, но ничего дельного не знали. Одна бабка, несмотря на то что была вроде бы в своем уме и без очков, никак не соглашалась с тем, что жилицу восьмой квартиры зовут Маргаритой. Денискин уже спасся вниз по лестнице, а она все дребезжала: с чего это Раиска Маргаритой заделалась, неужто и имена допускается менять, куда смотрит Совмин и прочее.

Из квартир, упомянутых Завериным, дома были обитатели лишь двадцать третьей. Открыл мальчишка, лет тринадцати, с отросшими волосами, падающими на глаза, в зауженных джинсах и растянутой майке.

– Вам кого?

Денискин отрекомендовался, предъявил удостоверение. Пацан тотчас скривился:

– Ну начинается. Что, училка настучала? Или мамаша проснулась?

– Нет.

– Я обратно не поеду! Я у бабули постоянно, она меня с вот такусенького возраста воспитывает, – он показал чуть повыше плинтуса, – а эта все устраивает личную жизнь! Только как речь заходит о лишении прав, тотчас вспоминает – Лешенька, сынок! Это как, нормально?

Денискин ткнул пальцем:

– Алексей?

– Ну да.

– Зря ноешь. Мамка есть – и то нормально. И я не насчет твоего трудного детства. Бабуля дома?

– Бабуля?

– Я так понимаю, она тут хозяйка.

– Лелик, кто там пришел?

Показалась ничего себе «бабуля», поджарая, спортивная, с красивой короткой стрижкой, глаза синие-пресиние, облачена в блузку, на ногах укороченные брюки – это дома-то. Поправила очки – совершенно не старушечьи, в почти что невидимой оправе:

– С кем имею честь?

Денискин снова назвался.

– Алевтина, – представилась «бабуля», – позвольте взглянуть на ваше удостоверение? Торфоразработка… а что это? И зачем же вы к нам?

– Командирован в сто пятое.

– Сто пятое так сто пятое, – согласилась Алевтина, – главное, чтобы не пятое.

– Простите, а где это?

– Арбат, – кратко просветила она, и, улыбаясь, пригласила: – Да заходите, я как раз пирог достаю из духовки. Лелик, проводи гостя.

Кухонное окно, как тотчас приметил Андрюха, выходило в аккурат на пятачок перед подъездом. Причем если в других квартирах, смотрящих туда же, мешали деревья и кусты, то тут прямо наблюдательный пункт. Но почему-то при взгляде на эту не пожилую гражданку совершенно не представлялось, как она торчит в окне. Присев на корточки перед духовкой – да еще как гибко, ни косточки не скрипнуло, – Алевтина критически наблюдала за чем-то сквозь стекло. И, выждав только ей одну ведомую паузу, решительно извлекла сущее произведение искусства – пирог высоченный, пышнющий, весь в каких-то узорах.

– Мойте руки и за стол, – скомандовала «бабуля».

– …Если бы вы пришли по поводу Алексея, я бы указала вам на дверь, – говорила хозяйка, разливая чай, – поскольку я знаю, что наше сто пятое отделение спит и видит, как бы спихнуть ребенка на пятое.

– Простите, я не…

– А это очень просто. Лелика с рождения воспитываю я, а моя преподобная дочурка – носик тюпочкой, ноги, как у кузнечика, – с детства воображает себя актрисой. Вы ешьте, ешьте, это яблоки с корицей…

Что-то не было особого желания пока занимать рот беседой, поскольку пирог был такой, что язык проглотишь. Очень кстати, что Алевтина говорит сама.

– Она снималась в «Ералашах» и прочем, а я воспитываю – так ведь я не против. Только вдруг выясняется, что спрос на подобные сокровища уже не тот – постарела, сиречь повзрослела, надо учиться, да и талант нужен. Она срочно выскакивает замуж за новатора от искусства – это у которых актеры дергаются, как нога дохлой лягушки под электричеством. Знаете, должно быть?

– Что вы, откуда.

– Считайте, что вам повезло. Но дело-то в том, что в квартире на Арбате ребенку нет места – с отчимом Леля не ладит, или, скорее, отчим его ненавидит. Мальчик гуляет допоздна, а арбатские переулки – такая клоака, что там порядочный ребенок может подцепить что угодно…

– Ну ба, – прогудел «порядочный ребенок».

– Лелик, – только и сказала Алевтина, юный бунтарь увял, – его ставят на учет в детскую комнату милиции, мамаша на вопросы инспектора устраивает истерики: она вся в искусстве, а пятому отделению надоело им заниматься, и они решили спихнуть ей сына.

– Это вы шутите? – неуверенно спросил Денискин.

– Не-а! – радостно возразил пацан. – Чистая правда!

– Короче говоря, забрала я его сюда и к началу нового учебного года решу вопрос с переводом в здешнюю школу, – она взлохматила и без того длинные волосы, – а после восьмого класса отправишься, как и положено, в путягу, ясно тебе? Никаких устройств в институт!

– Я че, против?

– В общем, вы, товарищи, можете не беспокоиться.

Андрюха с сожалением проглотил остатки сказочного пирога, сердечно поблагодарил и приступил к делу:

– Я, собственно говоря, совершенно по другому вопросу.

– Слушаю вас.

– Вот у вас окна во двор выходят. А вот примерно две недели назад, плюс-минус день, не подъезжала ли к подъезду какая-нибудь машина? Милицейская или такси. Скорее всего, уже когда стемнело.

Алевтина спросила с укором:

– Неужели же я похожа на ту, которой делать нечего, кроме как таращиться в окошко? Даже как-то странно.

– Совершенно не похожи.

– Ну так к чему…

Тут Лелик признался:

– Я видел. Подъезжала «Волга», как раз в двадцатых числах, поздно, около двенадцати ночи.

– Такси?

– Желтая, но на крыше я ничего не видел, – объяснил паренек, внезапно оказавшийся любителем точности, – я еще подумал, не маман ли за мной, ну и влез по пожарной лестнице, с другой стороны дома.

– Нужен ты ей, – съязвила «бабуля». – Но на самом деле, товарищ сержант, я сама сейчас вспомнила. Я как раз этого оболтуса ждала, нет-нет да глянешь в окно – и да, была машина, и уже ночью.

– Такси? Или милицейская?

Алевтина покачала головой:

– Вот это не скажу. Смотрела сверху. На крыше, как мне показалось, что-то торчало, но темное, а сама машина была светлая, и какого цвета – увы. На фонаре лампы поменяли, теперь светит, как зверь.

– Алексей, ты номер, конечно, не разглядел?

– Не смотрел я, сразу сбежал, – объяснил пацан, – вроде бы первая цифра ноль, а где буквы – «м» в начале. Но не уверен.

– А вы на его память особо-то не уповайте, – предупредила Алевтина, – а еще лучше забудьте. Лелик у нас до сих пор азбуку не освоил и номер моего телефона не помнит.

Посидели еще чуть-чуть, потом Денискин принялся раскланиваться. Прощаясь, Алевтина напомнила:

– Так вы там, в сто пятом, скажите: внук тут будет проживать. А то я и до Моссовета дойду.

Андрюха пообещал, что обязательно передаст, как вопрос встанет.

У подъезда уже поджидал, покуривая, Заверин. С первого взгляда все понял, но ни слова не сказал, лишь подмигнул и кивнул – пошли, дескать.

Глава 26

В отделении, как оказалось, начальства не было, дежурный сообщил, что уехал к прокурору. А еще сказал:

– Заверин, тебе соседи алаверды прислали, в «аквариуме» сидит.

– Что за алаверды?

– Лисович.

Заверин возликовал:

– Да ладно! Неужто подцепили?

– Так и есть.

– Ох, братцы, здорово! Дай-ка ключи. – И Заверин, схватив связку, рванул туда, где располагалась комната для задержанных.

Дежурный, видя недоуменную мину Андрюхи, объяснил:

– Это у нас граждане такие, сержант. Дура мамаша с вечера крепко попраздновала, то ли с кем-то, то ли одна, а наутро напрочь забыла, что сына отец забрал в парк сводить. Прискакала на кочерге в отделение, воет, плачет, патлы рвет: ребенка похитили, мол, просыпаюсь – его нет и прочее. И все отделение микрорайон прочесывает с фонарями, по всем промзонам, пустырям, гаражам… а знаешь, сколько их там?

– Видел, когда проезжал на автобусе, – подтвердил Денискин, – до горизонта.

– А тут этот вот, Заверин, летит ко мне, звонит и ржет в трубку, аж заикается: слышите, говорит, чешите на Ворошиловские дачи, в парке ваш похититель, уток с ребенком кормит. Только не бейте, это батя его. Ну вот мужики ему на радостях головную боль Заверинскую послали, с поклоном и благодарностью.

– Что это за Лисович?

– А это известная фигура. Для вида работает нянькой в детсаду, а на самом деле всем промышляет, от ворожбы до самогона. Все Медведково у нее отоваривается, а гонит, мерзавка, подальше от дома, в Бибирево. Подскакивает к трамвайному кругу два раза в день, в оговоренный час – тут как раз все и стягиваются. По-цыгански промышляет, чтобы подальше от дома.

Тут из конца коридора, куда только что умчался Заверин, снова послышался топот. Прибежал он же, красный, дымящийся, рявкнул:

– «Скорую», быстро! Где аптечка?

Дежурный, сбитый с толку, пихнул ему в руки коробку:

– Да на, бери. Что случилось-то?

Олег, схватив аптечку, ускакал снова. Дежурный снял трубку, Денискин пошел глянуть, что случилось.

Дверь комнаты для задержанных распахнута настежь, на лавке лежала какая-то тетка, простоволосая, растрепанная, ноги голые. Заверин водил у нее перед носом вонючей ватой, пропитанной аммиаком.

– Помочь? – спросил Денискин.

Но все получилось само собой, поскольку тетка закашлялась, заохала и попыталась подняться.

– Лежать, – грубо приказал Олег, укладывая ее обратно. Денискин со священным ужасом увидел, что под головой Заверинский китель, драгоценный, безжалостно свернутый.

Сам участковый не без труда поднялся с колен, сел на лавку рядом. Растирая чашечки, морщась, то ли покаялся, то ли пожаловался:

– Первый раз в жизни встал на колени – и перед кем? – и продолжал тихо, задушевно, очень зло: – Что ж ты удумала, стерва ты эдакая? У тебя детей трое.

Лисович, вопреки запрету, села. Натягивая юбку на голые колени и потирая шею, проговорила хрипло:

– Трое, да. Тебе-то что? Теперь с работы уволят, в садике никто держать не будет, и малого сразу вытурят. Теперь посадишь меня, а дети в детдом.

– Что за дура, даже удивительно. Кто тебя сажать-то собирается?

Но самогонщица, не слушая, продолжала, точно в воздух:

– Со своими договорилась, с этим не договоришься. У него и детей-то нет.

Дежурный привел бригаду «Скорой», врач, оглядевшись, оценив ситуацию, приказала очистить помещение.

Подчинившись и удалившись на порядочное расстояние, Заверин взвыл, как неупокоенная душа:

– Какая падла оформляла? Кто вещи изымал?

Дежурный отбивался, отрывая руки от лацканов кителя:

– Олег, да кто ж знал-то! Пояс изъял, шнурки с ботинок, сумку, кто ж про чулки подумал! Да отпусти ты!

Но пыл у Заверина уже иссяк, и он, отмахнувшись, побрел к себе в кабинет. Чуть позже пришел Денискин, зачем-то постучавшись, прежде чем войти, но ничего страшного не увидел: Олег сидел, перед ним на столе стояла кружка с чаем, невесть когда заваренным, подернутым нефтяной пленкой. Тут же лежал лист бумаги, а в зубах торчала порядком погрызенная ручка. Смотрел Заверин в стену. Андрюха тихо позвал:

– Олег. Пойдем.

– Куда еще?

– Да вот, снова надоедливый начальник требует к себе, – объяснил Яковлев, также заглядывая в кабинет, – да поскорее. Нет времени в потолок плевать. Пошли.

Подойдя к столу, капитан зачем-то сгреб, скомкал и выкинул в корзину чистый, вполне годный для писанины лист, потом бросил: «Жду», – и ушел.

Глава 27

Когда пришли в кабинет, Яковлев орудовал сачком в аквариуме. Велел, не поворачиваясь:

– Садитесь.

Они подчинились. Капитан продолжал манипуляции и заговорил лишь после того, как положил сачок рядом с аквариумом.

– Руки тряслись, точно кур воровал, так что корму высыпалось на неделю. Чуть не сдохла рыбка… А теперь к нашим баранам. Докладывайте, что удалось узнать.

Заверин кратко излагал свои открытия, потом выложил на стол два протокола – один одобренный гражданкой Доброгорской («С моих слов записано верно, мною прочитано»). Несмотря на то что Жанна-Евгения покочевряжилась по некоторым моментам, в итоге получился достойный документ, в котором содержалось все необходимое. Второй был написан собственноручно старательным, готовым к содействию Альбертиком.

Все время, пока Заверин говорил, Денискин пытался вспомнить свои успехи. И понял, что на нервах забыл половину того, что выяснил, в том числе и фрагмент номера машины, которую видели бунтарь Лелик и его бабуля. Андрюха ужасался: «Так, оба сказали, что «Волга», оба сказали, что светлая, возможно, желтая. А насчет номера – ну не беда, мальчишка сам признался, что номер не помнит. Вроде бы назвал букву «м» – ну это как раз очень даже похоже на правду».

Тут Яковлев вернул к реальной жизни:

– Товарищ сержант, я вас слушаю.

Андрюха рассказал о результатах своего рейда, о разговорах на уютной кухне Алевтины и о приезде машины. Яковлев позвонил дежурному, приказал уточнить, были ли вызовы через дежурную часть на указанный адрес в пределах пятнадцати-шестнадцати дней. Лишь после того, как капитан положил трубку, Заверин доложил:

– Вызовов не было, ни через нашу дежурку, ни через ноль-два.

– Хорошо, – признал Яковлев и снова вызвал дежурного: – Уточните в таксопарке, не было ли вызовов на дом такси в обозначенный период времени.

И, положив трубку, пожал Денискину руку:

– Спасибо за службу, сержант. Сообразили и сконцентрироваться на квартирах окнами на проезд, и насчет наводящих вопросов. Конечно, если предположить вынос тела, то должна была быть машина. Кстати, откуда мысль относительно милицейской машины?

– Это не моя мысль, – признался Андрюха.

– Олега Владимировича?

– Я просто так. Предположил.

– Почему так предположили?

– Я не помню, – бездумно ответил участковый.

Яковлев хотел было что-то сказать, но не стал, а ограничился сообщением:

– Сегодня должен решиться вопрос о выдаче санкций на трехдневный арест Демидова и на прослушивание телефонных разговоров Демидовой, как по рабочему, так и домашнему телефону. Вы, товарищ сержант, готовы поработать на наружном наблюдении?

– Так точно.

– Хорошо.

– Что со мной? – безразлично осведомился Заверин.

– Вплоть до особого распоряжения сосредоточьтесь на текущих делах. В том числе на рапортах, – капитан особо подчеркнул последнее слово.

– Есть.

– Товарищ сержант, вам сколько нужно времени, чтобы составить отчет о сегодняшних мероприятиях?

Денискин мысленно взвыл и, обливаясь невидимыми миру слезами, попросил два часа.

– Час, не больше, – предписал капитан, – они нужны срочно.

– Есть. Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

Денискин вышел.

– Я тоже пойду? – спросил Заверин, не двигаясь с места.

Юрий Васильевич, подойдя к нему, присел на край стола, всмотрелся в него и даже для верности потянул носом:

– Пьян?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Ни в чем.

– Лисович в стационаре, исключительно для безопасности.

– Я знаю. Я успел.

– Серьезных травм нет.

– Дотянет то есть до суда?

– Куда же она денется, конечно, дотянет.

– И что будет?

– Как это – что? Если бы не был доказан сбыт, то триста рублей штрафа. У тебя, насколько я помню, доказательств сбыта с лихвой, так что по указу от года до трех с конфискацией.

– Конфискация. Да что у нее конфисковывать? Бабам головы дурит за копейки, детей трое, мать-одиночка, нянькой в детсаду…

– Ну ты глянь, опять рыбка квелая. – Яковлев снова отошел к своему аквариуму, вооружился сачком.

Некоторое время стояла тишина, прервал ее Заверин:

– Юра, я подаю рапорт.

Юрий Васильевич бросил через плечо:

– Причины?

– По состоянию здоровья.

– По медзаключению ты годен.

– По неспособности по политическим и деловым качествам… – Заверин сбился, позорно забормотал: – Не могу, Юра. Умом понимаю, что все правильно сделал, а все равно виноват. Посадят ее, а малые как же, сиротами при живой матери. И, получается, я виноват.

– Замолчи. Довольно. – Яковлев, отложив сачок, сел за стол, во главу буквы «Т». – Значит, тебя совесть мучает за то, что ты свою работу делал, доказал сбыт, то есть, по сути, раскрыл преступление. Так?

Лейтенант молчал, глядя в пол.

– Что ж, гуманность – это модно, – Яковлев, открыв сейф, отобрал папки, разложил ровнехонько по столу, – но тогда жалей до конца. Вот, ознакомься.

– Что это?

– А ты посмотри, посмотри. Вот оперативка по Филатову, который жене череп бутылкой проломил. Вот групповое изнасилование – детишки отдыхали. Вот угон автомобиля, сбит ребенок. Вот пьяный грабеж за гаражами, с травмами. О, вот интересное, как раз по ситуации: пьянчужка двадцати девяти лет в белой горячке сиганула с шестнадцатого этажа… Ну что ж ты, смотри.

– Не хочу.

– Не хочешь пожалеть этих вот? – Яковлев собрал все разложенные папки в стопку, получилась довольно высокая конструкция. – Смотри. Тут вон сколько: и женщины, погибшие ни за что, и сироты, и убийцы, которые, протрезвев, воют белугами, – а уж поздно. Их-то как, будем жалеть или недостойны?

Заверин молчал.

– Понимаю, только своих жалеешь. Как Гитлер, он, как свидетельствуют, был добряк и умница, любил детей и собак – правда, только немецких, поэтому-то как-то получилась война, минус двадцать миллионов.

– Зачем ты так, Юра?

– Затем, чтобы ты дурью не маялся. Чтобы в себя пришел. Не время впадать во всепрощения и старческие сопли. Что заслужит Лисович – пусть суд решает, учтут и наличие детей, и прочее, у нас суд посопливей тебя будет, милосердный. Да, и кстати, самогонный аппарат немалых денег стоит, плюс посуда. Так что не переживай, есть у нее, что конфисковывать. Что молчишь-то?

– Сказать нечего.

– Правильно. Аналогичным образом и с Маргаритой получилось.

Заверин вскинул голову:

– Что?

– А что слышал. Твоя жалость – или что там у тебя, как это называется, – ее и погубила. С твоего молчаливого попустительства беда стряслась.

– Да ты что, белены объелся?

Яковлев, запирая дела в сейф, возразил:

– Я-то как раз в своем уме. А вот тебе пора поумнеть, пока сам не сгинул. Потому что ты гниешь и чуешь, и ощущаешь, что не ты один, и вы друг к другу тянетесь, как больные клетки, образуете опухоль.

– Да в чем ты меня обвиняешь-то?!

– Тебе что, по пунктам разложить? Да вот, навскидочку. Фамилию участкового, который падающую бабу подтолкнул, – не назвал? Водку из-под прилавка покупаешь после семи, за взятки глаза закрываешь на нарушения…

– Это неправда.

– Это правда. И ведь мысль о том, что к пропаже Маргариты могли быть причастны люди, имеющие доступ к служебному транспорту… не хочу и думать, что милиционеры, а ведь придется. Так эта мысль, Олег, не Денискину пришла в голову, это твоя мысль. А почему ты так решил?

– Я не могу тебе сказать, Юра. Клянусь, не могу. Не потому, что покрываю кого, я просто не уверен.

– Не уверен. Что ж, может, и правильно. – Яковлев отошел к своему столу, перелистнул несколько листов настольного календаря. – Так. У тебя послезавтра суд?

– Вроде бы.

– Не вроде бы, а так и есть. Рассматривать будет Малыхина, при секретаре Демидовой. Твоя задача – выйти в процесс и сделать вот что, – капитан сказал, что именно. Лейтенант не сразу понял, а поняв, ужаснулся.

– Васильич, окстись. Да я ж права не имею.

– Имеешь. Статья двадцать третья у-пэ-ка.

– Оснований нет!

– Это как раз не твоя печаль, суд решает. Я что, зря ареста Ивана Демидова добивался? Смысл-то в том, чтобы вывести ее из равновесия, заставить метаться. Ясно, что Иван не убивал, что она не убивала, надо же выявить того, кто убивал.

– Да как я могу?..

– Ухитришься. Олег, ты меня из ущелья вытащил. Теперь я пытаюсь вытащить тебя из ущелья, куда более гибельного, хоть там и не стреляют. Правда, у меня выбора не было, а у тебя есть – остаешься в нем на погибель или все-таки выйдешь. Успокаивайся, ну. А чтобы отвлечься, отправляйся писать рапорты – точно так же, как мальчишку учил, со старанием.

Глава 28

На следующий день мастер производственного участка Демидов Иван Александрович, известный своей покладистостью, да и, без преувеличения, добротой, пребывал в состоянии озверения. ОТК завернул целую партию кирпича по пустотам вследствие плохой утрамбовки. И после краткого, но весьма глубокого расследования выяснилось, что сырье было поставлено и сырое в меру, и пластичное, как положено. Просто кое у кого кривые руки, или, что вернее, эти кое-кто работают спустя рукава.

Кое-кто – это зэки. Не раз и не два Иван Александрович просил направить его на другой участок, где не задействованы сидельцы. Пытался объяснить:

– Я ж собственного сына не могу заставить сесть за уроки сразу после школы, а тут!..

На что ему отвечали вполне резонно, что командовать сознательными гражданами, понимающими радость большого труда, способен каждый дурак. Именно поэтому он, как коммунист, должен быть горд оказанным ему доверием, и нести с честью, и тэ-дэ, и тэ-пэ. Иван и нес, к тому же кое-какая надбавка никогда лишней не будет.

Но доплаты – это одно, а когда целая партия кирпича зарезана, и это в конце квартала, то это уже не отвлеченные рассуждения, а невыполнение плана. То есть премий, прогрессивок не будет, а будут бесконечные заседания, товарищеские обличения, сочувствующие похлопывания по плечам, с рукопожатиями, гулянием суровых желваков. Ну это все знакомо и легко преодолимо. Но что делать с деньгами? За кооператив не плачено два месяца, перед людьми стыдно до чертиков.

Зэкам-то, вставшим на путь исправления и сотрудничества с администрацией, нечего беспокоиться – одеты, сыты, обуты, ставку получают, в хорах поют. А откинутся – тут им и бесплатный проезд в их деревни, на хутора, и одежда с обувью, и харчи в дорогу, и трудоустройство, и да, жилье! Честный человек всю жизнь горбатится, изворачивается, чтобы получить эти чертовы московские метры, а этим вот – жилье.

Демидов глянул в окно конторы – а, помяни чертей, они и появятся. Смотри, как нарочно притащились на десять минут раньше, чтобы не к чему было придраться. Главный их, дорогой Леонид Ильич, в режиме разбирается досконально. Тоже черт еще тот – начнешь ему указывать, а он своим клоповьим тихим голосом шуршит да шуршит, аж в сон клонит.

«Не выкрутится на этот раз. Документы вот они – протоколы, акты, дефектные карты. Сейчас по-иному поговорим, если по-доброму не понимает».

И Демидов позвал через громкоговоритель:

– Леонид Ильич, зайдите.

И вот он, змей воплощенный, уже стоит со своей дурацкой папочкой, из которой, как у фокусника из рукава, вылетают разнообразные бумажки, и нудит:

– Конечно, конечно, неужели я не понимаю. Будем оформлять взыскание на материальную ответственность. Вот, пожалуйста, документы для бухгалтерии – я представлю или вы зайдете?

«Представишь ты, как же. Баб тамошних всех под себя забрал, глядят на тебя и тают, как снежные бабы в оттепель, и слушают, губехи раззявив. Нет уж».

– Чего вам трудиться, сам представлю. – Демидов принялся просматривать бумаги, Леонид Ильич, вежливо раскланявшись, пошел к выходу.

– Стойте, – позвал мастер, – что это тут у вас?

Леонид Ильич с готовностью поспешил обратно к столу:

– Что у нас не в порядке, Иван Александрович?

– В смене, которая изготовила брак, разве эти люди были? – мастер указал на фамилии. – Голованов, Никищихин, Мингачев, Дорохов.

– Ну как же, конечно, они и были. – Леонид Ильич с готовностью зашуршал своими «реестриками», выложил их веером. – Вот, прошу вас, табеля.

– Табеля, говорите? Они и были? Вы что, за дурака меня держите? У них у всех подтвержденные инвалидности, они не могли в принципе работать на прессовке.

– Но ведь работали.

– Не работали.

В голосе Ильича послышались нотки, подобные стали:

– Товарищ Демидов, в смене, которая допустила недопустимое, были именно эти люди. Это подтверждено документацией, которая завизирована в том числе вами.

– Я не мог этого подписать.

– Но ведь подписали, – палец мерзавца, на удивление длинный, красивый, точно у пианиста, обличительно тыкал в подпись, на самом деле Демидовскую. То есть Иван был готов поклясться, что в глаза не видел этих бумаг, но вот она, его подпись.

Мастер, стараясь сохранять хладнокровие, произнес:

– Это подлог, и вы за это ответите. Вы специально подделали документы с тем, чтобы включить в смену инвалидов, потому что знаете, что с них взимается по минимуму, даже в счет возмещения материального ущерба.

Зэк поганый, склонив голову, снял свои паскудные очки-половинки, неторопливо протирая, с сожалением проговорил:

– Я отдаю себе отчет, что, как осужденный, виноват априори. Я промолчу. Но как человек непростой судьбы и горького опыта должен вас предупредить: это все вам непременно аукнется. Помяните мое слово.

Мастер ушам своим не поверил:

– Угрожаете вы мне, что ли?

Леонид Ильич с готовностью возразил:

– Где уж мне. Я лишь высказал наблюдение из жизни.

Демидов все еще обдумывал ответ, такой, чтобы померкла эта змеиная, снисходительная, всезнающая и всепрощающая улыбка, но на лестнице послышались шаги. Появился милиционер и, козырнув, спросил:

– Гражданин Демидов?

– Это я, – чуть севшим голосом подтвердил мастер.

– Иван Александрович, верно?

– Да.

– Пройдемте, пожалуйста, в отделение. Уточнить некоторые моменты.

Когда-то давно Ваня сходил на «Ревизора» и более всего не понял, для чего эта глупая последняя сцена, когда все стоят, раззявив рты. Теперь понял. Более того, сам, в единственном числе представлял собой всю эту сцену. Потому что зэк Ильич продолжал улыбаться, не показывая зубов, с таким видом, точно все шло по его плану, а старшина – ну что, он просто ждал.

Глава 29

Слежку за Раисой Демидовой организовали, не дожидаясь санкции прокурора, для простого наблюдения.

С утра, когда все только расходились – дети в школу, взрослые на работу, – заступил один сотрудник, Денискину досталось топтаться уже по прибытии Раисы на работу. Если даже сначала он переживал насчет того, как остаться незаметным, то эти опасения прекратились тотчас по прибытии. В одном и том же доме находились одновременно суд, военкомат и детская поликлиника, так что вести наблюдение в такой уйме народу было проще простого.

К тому же Раиса имела профессиональную особенность зрения – не видеть никого вокруг, ни на кого не смотреть. Ведь перехваченный взгляд – это немой заданный вопрос, а кому это надо?

Андрюха весьма удачно смешался с толпами, клубившимися в коридорах. Многие дожидались, когда их вызовут, довольно долго, скамеек-стульев на всех не хватало, так что многие сидели на корточках или просто слонялись туда-сюда. Лампочки горели через одну – в общем, легко можно было оставаться незаметным, а появление секретаря в коридоре непременно вызывало оживление, то есть не проходило незамеченным ни в коем разе.

Рабочий день шел своим чередом. На первую половину дня у них было назначено два процесса, на вторую, после обеда, один, и уже в четыре часа. Раиса выходила из кабинета только в уборную. Причем это было место исключительно «для служебного пользования», без таблички, запираемое на специальный ключ, который имелся только у своих – секретарей, судей, заседателей. Всем остальным дорога была или в военкомат (это если пустят), или в уличный нужник во дворе.

Миновало время обеда. Контингент в коридоре сменился, точнее, только лица, но не одежда. Андрюха, хотя и оставался ничем не примечательным, на всякий случай снял яркий галстук, напяленный на ковбойку, и надел прихваченный пиджак Олега, который до того носил в руках.

В два часа тридцать минут Раиса вышла из кабинета, быстро прошла по коридору, зашла в один кабинет, во второй – в них, как уже знал Денискин, располагались другие секретари. Видимо, о чем-то пыталась договориться, но безуспешно. Тогда она поспешила вниз, в канцелярию. Проникнуть туда незамеченным было нельзя, но и другого выхода оттуда не было, а окна забраны решетками. В любом случае Демидова пробыла там недолго и вышла в сопровождении какой-то девчонки. Доносилось обрывками: «ненадолго», «посиди в приемной», «если не успею», «позвони в доставку на четыре». Раиса завела девицу в свой кабинет и буквально через пять минут выскочила уже с сумкой, в уличных туфлях, потом, даже не дожидаясь автобуса, бросилась куда-то во дворы. Тут тоже никакой трудности не было в преследовании, она по сторонам не смотрела, неслась вперед, в считаные минуты покрыв два квартала, нырнула в метро. Андрюха успел лишь порадоваться, что наменял пятаков и не пришлось светить удостоверением.

В метро было еще пустовато, поэтому Андрюха не решился садиться в тот же вагон, что и Раиса. К тому же через чисто вымытые окна и так было все отлично видно. Денискин, как бы изучая схему метрополитена, то и дело поглядывал в соседний вагон. Однако предосторожности были ни к чему – Раиса, по-прежнему не глядя по сторонам, прислонилась головой к стеклу и сидела, закрыв глаза, как очень уставший человек. Впрочем, когда уже подъезжали к «Ботаническому саду» и она встала, готовясь выйти, спина у нее была как струна, подбородок чуть выставлен – воплощенная уверенность и решимость.

В вестибюле этой станции народу вообще не было, зато, по счастью, царил прохладный полумрак. Держась в тени, Андрюха проследовал за женщиной в сторону выхода на большой лысоватый парк, посреди которого водили хоровод какие-то дубы-колдуны или липы – шут их знает.

Раиса шла уже намного медленнее, поглядывая на часы. Наверное, с кем-то договорилась о встрече в определенное время.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: кто-то позвонил и сообщил, что мужа забрали. Поэтому она сажает вместо себя девчонку из канцелярии и бежит с работы. Только куда это она – вот вопрос. Там дальше мост через какую-то речку, слева стадион, справа блатной ресторан, дальше уже знакомые Андрюхе гостиницы «Турист», «Байкал».

Денискин для конспирации отстал, поскольку народу сильно поубавилось: пара мамаш с колясками, собачники, слоняющиеся туда-сюда со своими питомцами. Андрюха остановился, делая вид, что читает газеты на щитах, не выпуская Раису из поля зрения. Тут он услышал чуть слышный свист и зашел с другой стороны газетного щита. С той же, где только что был он, изучал прессу уже муровский паренек, с которым познакомились накануне, на инструктаже.

– Денискин, прием. С кем контактировала на работе?

– Переговорила с секретарем из канцелярии.

– Принято. По дороге?

– Нет.

– Сталкивалась, объясняла дорогу, спрашивала время?

– Нет.

– Принято. Свободен. Поезжай в отделение, дальше ведем мы.

– Есть, – отозвался Андрюха.

Было интересно и в меру обидно.

И, хотя он уже усек, что гостиницы столицы – это нечто иное, нежели усовершенствованный дом крестьянина, что соваться туда ему категорически не следует, любопытство все-таки терзало. Муровский пошел, прибавляя шаг, явно собираясь обогнать Демидову, а она точно нарочно остановилась на берегу, вынула из сумочки булку, начала крошить – тотчас приплыли утки, налетела куча голубей.

Так она стояла, как показалось, довольно долго, потом на том берегу речки, с той стороны моста, вспыхнуло яркое пятно, точно солнечный зайчик. Какая-то девица или женщина – отсюда не видать. Одетая в какую-то золотистую штуку, вроде бы закутана от шеи до щиколоток, но то и дело слепили глаз то плечо, то коленка, а то и выше. На голове вроде бы обычный платок, но повязан таким невиданным образом, чтобы вместе с пышными пшеничными волосами сложиться в высокую корону.

Андрюха совсем уже было хотел подобраться поближе, но за спиной кто-то негромко приказал:

– Ну-ка кыш отсюда. Кому сказано: свободен, поезжай в отделение?

Денискин, содрогнувшись, послушно пошел в сторону метро, и лишь несколько десятков метров спустя решился оглянуться.

Как было пусто, так и осталось. Только профессорского вида престарелый гражданин в легком летнем костюме и берете выгуливал болонку – белую-пребелую, и, если та стоит на месте, то не сразу поймешь, где перед, а где зад.

Глава 30

Сколько копий сломано, сколько диссертаций и тем более беллетристики написано об уникальности каждого индивидуума, и все-таки в неожиданной ситуации, при внезапной смене обстановки, выясняется, что все мы одинаковы.

Первый удар обухом по голове – гарантированные страх и растерянность. Разве что в мелочах возможны варианты – или паника, или полный ступор, выдаваемый за хладнокровие. Большинство действует необдуманно, куда-то несясь сломя голову. Все упрощается, как у лошади, за которой гонится волчья стая – инстинкт велит мчаться сломя голову, даже если впереди обрыв или болото, погибель – все равно мчаться.

А если попадется на пути какой-то человек, хоть немного похожий на спасителя, – и самый нелюдимый кидается на шею, чтобы поплакаться, переложить на другого хотя бы малую толику своего страха. И уж тем более, если этот кто-то хоть в чем-то смахивает на вождя, в состоянии успокоить, предложить нечто похожее на план.

Ни Дмитрий Базаров – выпускник Московской высшей школы милиции, ни Юрий Яковлев (учитель физики) вообще не интересовались закономерностями и следствиями паники. Они ее намеренно вызывали, надеясь на нужные последствия, и по опыту знали, что в большинстве случаев все действуют одинаково, идет ли речь о проститутке или о секретаре нарсуда. Возможно, что и заводской мастер Демидов бегал бы по кругу в поисках того, кому вывалить беду и поручить себя, но он сидел в камере – и, разумеется, его никто не допрашивал.

Пока не замечалось в нем ни мук совести, ни стремления к покаянию. Так ведь и прошло всего-то тридцать шесть часов. Есть время подумать над своим поведением, вспомнить предостережения старого зэка Ильича, которое прозвучало так пугающе вовремя и оглушающе, точь-в-точь как набат.

Но это потом. Пока Иван Демидов просто сидел в камере – спокойный, ни на что не жалующийся. А его якобы бывшая супруга, не ограниченная никакими стенами, развила просто невероятную активность – почему-то даже не подозревая, что каждый ее шаг, каждый звонок фиксируются и подвергаются тщательному анализу.

– Сообщение об аресте мужа поступило от кого-то с завода, – рассказывал Дмитрий Базаров.

– Должно быть, из кадров, у кого имеются телефоны всех родственников, – предположил Яковлев.

– Или близкие друзья. Или просто кто-то, кто очень хорошо относится к Демидовым. Поскольку арестовали в двенадцать с копейками, а начали звонить уже в двенадцать пятнадцать, далее звонили в половине, потом без двадцати час.

– Трижды.

– Да. Не ответили, поскольку судья была в совещательной, а телефон у них один. Узнав об аресте, Демидова тотчас позвонила администратору гостиницы «Турист», просила найти Светлану и передать, что она ее ждет в указанном месте без десяти три.

– Да, мой сержант докладывал, что Демидова сначала отыскала замену, отпросилась и отправилась на встречу.

– Твой сержант. Тот самый, который, не спросившись, влез в гостиницу?

– Да, он.

– Самостоятельный не по разуму, – заметил Дмитрий Анатольевич, – он к тебе таким уже приехал или пообщался с Завериным?

– Должно быть, все вместе сошлось, – предположил Яковлев. – Личность этой Светланы известна?

– Ну а как же, конечно, Тоцкая Светлана Владимировна, по официальному месту работы – швея-надомница на фабрике в Ростокино. Судима полтора года назад, двести девятая, прим[9].

– Значит, встретились, и о чем говорили?

– О чем-то говорили. Приближаться не решились, но, судя по общему впечатлению, жестикуляции, выражению физиономий, разговор шел на повышенных тонах. И результаты Демидову не удовлетворили.

– Из чего сие следует, Дмитрий Анатольевич?

– Из того, что уже вечером из дома она звонила некоему Глебу и требовала объяснить, что случилось. Он же, в свою очередь осторожничая, говорил, что если «не поплывет», то «ничего».

– А где этот телефон установлен?

– В общежитии сотрудников полка конвойной службы милиции, – сообщил Базаров.

– Конвойная служба? – переспросил Яковлев. – Анатольич, а вот тебе и Глеб из конвойного. Помнишь, Заверин докладывал. Имя редкое.

Базаров поднял ладонь:

– Погоди, Васильич, спешишь. Любая секретарь заседания знает доставку поименно…

Яковлев, улыбнувшись, уточнил:

– А что, у секретарей нарсудов так принято: арестовали мужа – перво-наперво сообщать в доставку?

– Не заедайся ты, плющ ядовитый. Конечно нет. Просто пытаюсь критически подходить к делу.

– Получается неплохо, – одобрил Юрий Васильевич, – в любом случае надо установить, что за Глеб.

– Да и хорошо бы уточнить, как связаны проститутка Светлана и Демидова, встречались ли они ранее, при каких обстоятельствах.

– Это-то как раз просто, если Тоцкая судима тут, в Москве.

– Да, мысль здравая, – одобрил Базаров, – и вот что, Юрка. Очевидно: гостиницы на земле Дзержинского райсуда, Демидова вроде бы раньше там работала, как твои докладывали.

– Верно.

– Стало быть, вполне они могли познакомиться, пока эта дура ожидала приговора. Вот и связь.

– Да, но это все для прокурора, для обвинительного заключения, а нам бы побыстрее, пока не истек срок ареста.

– Я согласен, Васильич. И мыслю так: устроим ей еще одну провокацию, только полноценную. И если она от такого мизера лезет на стену – то сто процентов расквасится.

Яковлев признался:

– Насчет провокации я уже принял меры, каюсь. Как раз в аккурат завтра, в одиннадцать часов и предлагаю…

– У вас партизанщина и самодеятельность – общие места, – заметил Базаров, – и нечего грешить на подчиненных. Сам не лучше.

– Я как раз собирался доложить, – успокоил Юрий Васильевич.

– Ты хотел сказать: поставить перед фактом. Ладно, выкладывай, что задумал.

Глава 31

Вернувшись с Петровки, Яковлев позвал Денискина и устроил ему головомойку, но по окончании воспитательного процесса прочел небольшую нотацию:

– Товарищ сержант, инициатива, самостоятельность – это крайне ценные и редкие качества, не надо ими разбрасываться направо и налево. В сыскном деле все должно быть вовремя и под контролем того, кто будет в итоге за все отвечать. Осознал?

Денискин, воплощенное смирение, склонил голову:

– Так точно.

– Ну-ну, – вздохнул капитан, – вижу глубину вашего раскаяния. И, чтобы полностью убедиться в нем, предписываю вам в кратчайшие сроки установить следующий момент: как связаны друг с другом Раиса Романовна Демидова и Тоцкая Светлана Владимировна. Вы ее уже видели в парке у метро «Ботанический сад». Вот ее фото.

Задание, вот это задание!

У Андрюхи перед глазами тотчас запрыгали солнечные зайчики, заколыхались золотистые одежды, из которых, как из жаркого тумана, блистали то коленка, то плечо, то черт знает что. Он снова входил в высокие двери «Туриста», поднимался по лестнице, покрытой бордовой дорожкой, ступал по толстым коврам и даже уже почти открыл дверь двухкоечного номера, где царил полумрак.

Яковлев развеял душисто-золотой туман:

– Отправляйтесь на Безбожный, девятнадцать, это метро «Проспект Мира», в архив Дзержинского нарсуда. Проверьте все дела, которые по статье двести девятой, прим, рассматривались при секретаре Демидовой Р. Р., и установите дело, подсудимой по которому выступала Тоцкая С. В. Вот запрос, вот сопроводительная к вам.

Андрюха промямлил:

– Если фото из картотеки, то, может, точная дата есть, номер дела… или нет?

Капитан сегодня был безжалостен:

– Дело было год-полтора назад. Этого хватит, чтобы его отыскать. Как только будет результат, но в любом случае не позднее часа дня, доложить вот по этому телефону, – он написал номер телефона кабинета Базарова, – это на Петровке, тридцать восемь. Я тоже буду там.

Глава 32

Для Раисы Демидовой самым трудным оказался вечер.

Не в бытовом плане, нет. У них с Иваном матерей уже не было, рассчитывать на бабушек не приходилось, а в этом доме такие были соседки, что попросить присмотреть за ребенком – значило положить начало кровной мести. Так что Николаша уже забрал Аньку с продленки, накормил ужином, они вместе повыводили крючки в тетрадках, позанимались математикой со счетными палочками, теперь делали аппликацию, домашнее задание.

Раиса прошла на кухню, осмотрелась. Как она гордилась тем, что у них теперь огромная кухня, не надо есть по очереди, все поместятся за столом, и как пусто теперь на этих чертовых квадратных метрах. Тысячи самых черных мыслей, точно змеи, клубились в голове.

Было просто страшно – за себя, за детей. Что будет, когда узнают друзья, когда это всплывет в школе? Ну а ей будет каково, когда вскроется правда? Ведь она в силу должности всегда на правой стороне. Ощущение собственной вины и неправоты не просто в новинку, оно противно, неестественно для нее, как третья рука или отсутствие ноги.

Все, решила Раиса, на сегодня хватит. Кусок в горло не лез – ну и не надо. Она накапала себе в чай валерианки, принялась пить. Николаша заглянул на кухню, взял яблочко из холодильника:

– Мама, а что, папа на работе?

Само собой навралось, причем весьма удачно:

– Да, там внедряют новый метод, вот пришлось выйти.

– А, то есть завтра придет. – И сын, прихватив яблоко и для сестры, ушел обратно в комнату.

На старой квартире было категорически запрещено есть где-то, кроме кухни. Но теперь, в этом просторе, ощущалась такая свобода, что казалось совершенно нормальным убираться реже, чем раз в три дня, валяться на животе на полу, читая книжку, поставив рядом телефон, а не на тумбочку.

Раиса глянула на часы – всего-то восемь. Как время еле-еле движется. Наверное, вот что надо сделать – принять горячий душ… нет! Ванну! Собственную, причем не сидячую, а огромную и полную до краев. После этого разложить диван и завалиться спать…

Она вымыла ванну, как любила, сначала с хлоркой, чтобы аж глаза резало от запаха чистоты, потом с содой, заткнула пробку, пустила воду. Налила в струю немного крапивного шампуня, чтобы поднялась пена. Вышла на кухню, и как раз, когда допивала вторую чашку чая с валерьянкой, зазвонил телефон. Дочка позвала:

– Ма-ам! Тебя к телефону.

– Кто там говорит?

– Не знаю! Какой-то неизвестный дяденька.

Раиса, выйдя из ванной, сняла трубку:

– Да?

– Привет. Ну как, все тихо?

– Да.

– Никто не приходил, не звонил?

– Нет.

– Вот и хорошо, значит, все по плану. Слушай внимательно: все будет хорошо. Главное – не звони мне больше. Сегодня подал рапорт о переводе, с глаз долой – из сердца вон, так, что ли?

«Говорит завуалированно, – поняла она, – звонит с поста или от коменданта. Что ж, это правильно».

– Хорошо, если ты так считаешь.

– Да, я считаю, что так надо. Держись, все будет, как надо. Конец связи.

«Конец связи. Конец. Конец всему, если быть точным до конца. Точным до конца. Какой ужасный конец…»

Тут Николаша завопил:

– Ма-а-ам! Ванна убегает!

И пришлось вместо переживаний хватать тряпки и спасать мир. Точнее, спасали они с Николашей, потому что Анька елозила пузом по залитому водой линолеуму, визжа от восторга:

– Бассейн! Бассейн!

Глава 33

Зато с утра все было замечательно! Как по заказу установилась прекрасная погода, и не жаркая, и не смурная, а роскошная. Все быстро собрались, да еще с вечера. Раиса выдала Аньке и Николаше по пятнадцать копеек, повязывая косынку, сделала последние распоряжения по хозяйству: сдать, наконец, бутылки, купить батон белого и полбуханки черного, картошки и лука. В общем, все дружно вышли из дома, чинно поприветствовали старую поганку Чарну Моисеевну, причем Анька самым безукоризненным образом спросила ее о здоровье, и та сдержанно ответила, что все хорошо.

Раиса перевела дух. Потому что как-то раз Моисеевна, расчувствовавшись, восхитилась тем, какая внимательная девочка, здоровьем бабушки интересуется, а кристально честная Анька ответила предельно искренне:

– Да мне все равно, какое у вас здоровье, просто так принято.

Как-то все равно придется приучать детей к мысли, что далеко не всегда и не всем надо говорить правду.

…День ожидался спокойный. С самого утра позанимались текучкой, потом было назначено дело о хулиганстве с применением холодного оружия, отложенное ранее из-за неявки участкового, который и протокол составлял, и получил в общей драке по сусалам. Судья, глянув на часы, спросила:

– Выходим, Раиса Романовна?

– Хорошо. – Демидова встала, оправив костюм, надела очки и пошла в зал.

– Встать! Суд идет.

Раиса писала привычно, быстро, без помарок, то, что все равно повторялось из протокола в протокол:

…Председательствующий открывает судебное заседание и объявляет, какое дело подлежит разбирательству…

…Секретарь докладывает о явке…

(А вот и пропащий участковый, как его? Раиса глянула – лейтенант Заверин. Вроде бы знакомая физиономия, наверное, встречались где-то в районе.)

…Свидетелей удаляют из зала судебного заседания…

…Председательствующий устанавливает личность подсудимого.

Судья уже почти привычно, монотонно назвала себя, фамилии заседателей, секретаря, перешла к разъяснению прочих прав – Раиса слушала вполуха, поскольку из раза в раз одно и то же, ничего не меняется, да и не должно меняться. Но тут прозвучало что-то новое. На вопрос, имеются ли у кого-то отводы, отозвался этот самый Заверин. Поднялся и нахально, самым уверенным голосом заявил:

– Заявляю отвод секретарю судебного заседания Демидовой.

Судья по неопытности смешалась, покосилась в сторону стола Раисы, но быстро нашлась:

– Основания.

– На основании того, что в отношении ее решается вопрос о возбуждении уголовного дела по статье сто третьей Уголовного кодекса.

Дальше как будто голову обернули ватным матрасом, оставив на посмешище лишь глаза. Судья побелела, потом покраснела, лихорадочно стала листать кодекс, в котором не было сказано, как действовать в подобной ситуации. Лейтенант, скотина рыжая, постоял, подождал чего-то и, не дождавшись, преспокойно уселся на свое место.

До судьи наконец дошло, что без ее участия само ничего не рассосется, и она, поднявшись со стула, ломким голосом сказала:

– Суд удаляется для рассмотрения ходатайства, – и уплыла в совещательную.

Раиса поняла, что слух вернулся, по тому, что, во-первых, в зале поднялся гул, как в улье, во-вторых, стало слышно характерное позвякивание: судья в панике названивала председателю или кому-то готовому принять решение за тебя. Несмотря на идиотизм ситуации, Раиса чуть не рассмеялась: надо же, как все узнаваемо. Ведь она сама совсем недавно носилась, как курица с отрубленной головой. Теперь она пришла в себя, и никто этого от нее не дождется…

Прошло ужасно много времени, – Раиса глянула на часы и удивилась, что всего-то минуло чуть меньше десяти минут, – и судья вновь предстала строгая, со втянутыми щеками и прямой спиной. И как настоящая иуда в мантии провозгласила перерыв для замены секретаря.

Удар был силен. Раиса, поднявшись, отправилась к выходу, пошла вниз по лестнице, в канцелярию. Снизу по той же лестнице поднимались двое – один старшина и один в обычной одежде, он и спросил:

– Демидова, Раиса Романовна?

– Да. Слушаю вас.

– Пройдемте. Вот повестка.

Повестку она взяла, машинально отметив непривычную форму. «Непривычная, потому что к следователю, – соображала она, – ничего. Сейчас надо прислать кого-то из канцелярии на замену. Ничего. Анюту Николаша приведет и покормит. Он знает…»

В голове завывали черные смерчи, но Раиса с полным спокойствием объяснила:

– Конечно, я готова. Но мне необходимо вызвать из канцелярии кого-то на замену. Видите ли, процесс откладывается второй раз.

– Конечно, мы подождем, – успокоил старшина.

«Подождем» – это означало «будем ходить за вами по пятам». Настя из канцелярии, которая обычно заменяла ее в процессе, лишь мельком глянула на этот эскорт – какая разница, кто там ходит за секретарями. Все вместе вернулись к залу, старшина и товарищ в штатском остались в коридоре, Настя прошла в сам зал, за стол, Раиса – в кабинет за сумкой. Судья с заседателями заняли свои места, в комнате никого не было. Прихватив сумку, Демидова оглянулась – дверь была закрыта. Она быстро схватилась за телефонную трубку, принялась накручивать диск. Но прозвучал лишь один гудок, и товарищ в штатском, помахав шнуром, на котором болталась телефонная вилка, поторопил:

– Гражданка Демидова, нас ждут.

– Я детям позвонить, – нашлась она.

– Они еще в школе.

Раиса переобулась в уличные туфли, взяла сумку, соврала, что готова.

Глава 34

Прибыв в Дзержинский суд, Денискин отправился в канцелярию, предъявил удостоверение, запрос и бумагу, которую капитан цинично назвал сопроводительной к нему. Заведующая уголовной канцелярией (видно, что женщина отзывчивая), выслушала и искренне посочувствовала:

– Ох, вам будет непросто.

– Почему? – с трепетом спросил Андрюха.

– Архивариуса у нас нет, и я вам помочь сейчас не смогу, а судебные дела наши хранятся по годам, в порядке архивных номеров.

– А что, их так много? – пролепетал он. – Мне только за полтора года…

Заведующая глянула на него с состраданием, пригласила с собой, прихватив лампу в картонном цилиндрике. Архив суда был в каких-то подземельях, от ада направо, за глухой дверью без опознавательных табличек. Отворив ее, женщина попросила:

– Тут подождите. – И, сделав несколько шагов в темень, заскрипела, вкручивая лампочку в патрон.

Вспыхнул тусклый свет. Заведующая, закинув длинный шнур на крюк в потолке, сказала:

– Вот.

Денискин ужаснулся. Его знакомство с архивами ограничивалось заведениями, расположенными в поселках, в сельсоветах, ну или библиотеками домовых книг в райцентре. А тут от входа куда-то в темноту уходили бесконечные сварные полки, у которых даже боковые швеллеры выгибались – так много на них было напихано!

Мерно, со скрипом покачивалась лампочка, в ее свете блеснули наведенные белой краской цифры на одной из полок: «1880».

– Что это? – благоговейно спросил сержант.

Заведующая сначала не поняла, а осознав, смущенно успокоила:

– Не переживайте. Это так получилось, у нас одна сотрудница писала диплом по материалам практики, и ей пришлось тут поработать. Ну вот она и накалякала, то ли пошутила, то ли с усталости. Обязательно заставлю отскребать.

И, поскольку Денискин продолжал стоять столбом и хлопать глазами, заведующая попыталась окончательно привести его в чувство:

– Имеется в виду тысяча девятьсот восьмидесятый год.

Андрюха разморозился и выдохнул.

– Вот и хорошо, – порадовалась она и указала на темные ущелья между полок, – итак, вот эти ряды и могут вам понадобиться.

Она ушла. Андрюха, скинув пиджак, принялся за работу. Времени было мало, а перелопатить надо было много.

Работа была не такой уж и трудной, но дел было очень много, и каждую папку надо было снять с полки, проверить статью, указанную на титуле, отложить на стол или поставить обратно. Когда на столе образовалась довольно внушительная стопка, Андрюха запоздало ужаснулся: вот дурак! Куда быстрее было бы смотреть сразу, и, если не то, то и ставить на полку!

Когда ж он будет обратно все приводить в порядок? И ведь не бросишь же так, а там Яковлев ждет.

Не глядя на часы, чтобы не паниковать, он стал поступать по-иному, сразу проверять и статью, и фамилию секретаря и подсудимых – скорость проверки немедленно упала.

Андрюха уже решил, что повесится прямо на этом шнуре, только надо будет лампочку вывинтить. Но тут неожиданно поспела подмога в виде гражданки лет двадцати. Она спустилась в архивный подвал, выставила на стол термос и провозгласила:

– Заведующая откомандировала вам помочь.

Андрюха в рог не вострубил, но возликовал:

– Спасибо!

– …По возможности, – строго уточнила она, – я могу, например, дела расставить на место. Смотрю, вы тут уже порядком насвинячили.

И то хлеб.

Андрюха вернулся к архивным изысканиям, гражданка начала очищать стол. Со своей работой она справилась почти моментально. Выпила чайку, отдохнула, потом куда-то сходила и, вернувшись, начала шкрябать по металлу. Андрюха выглянул: гражданка ножиком сосребала кусок цифры «8», трансформируя ее в девятку.

У Денискина возникла наивно-коварная мысль.

– Это не вы тут так пошутили?

– Я, – продолжая процесс ускорения времени, призналась она, – озверела среди этих полок прямо до невозможности.

– Как я вас понимаю. Сам только пришел, а вот, уже глаза на лбу.

– Ха! Я тут месяц лазала, вместо обедов! – похвасталась она.

– Как же так, не обедавши?

– Кто меня отпустит в архив вместо работы? К тому же я только на работу устроилась, а по вечерам в помещении нельзя оставаться, режим. Вот и жертвовала собой.

– Да уж, – вздохнул Андрей.

Получилось у него изобразить в должных долях и страдание, и смирение, поскольку жестокосердная особа его пожалела.

– Вы-то что ищите, давайте помогу, раз уж все равно тут.

Андрюха отказываться не стал, а быстро, чтобы она не успела ни возразить, ни отказаться, изложил свою задачу. Девица, сдвинув белесые брови, покивала и скомандовала:

– Тогда так: я – оттуда – сюда, а вы мне навстречу. Встречаемся – и переходим на следующий ряд. Так быстрее.

Она оказалась права, дело пошло куда веселее, два года они осилили минут за тридцать, правда, необходимого сочетания не нашли. Девчонка предложила ему чаю, и, пока Андрюха утешался, соображая, что делать теперь, поинтересовалась:

– Так, а может, расскажете, в связи с чем это все? Что с этой, с Демидовой?

– А вы что, с ней не знакомы?

– Я же сказала, я тут недавно, – напомнила девица. – С такой внимательностью вы тут долго будете копаться. Выкладывайте.

И Денискин, с отчаяния плюнув на все, изложил свою беду. Конечно, не рассказывая всех деталей, но цель обозначил. Девица, подумав, предположила:

– Тут одно из двух, товарищ… кстати, как вас зовут?

– Андрей.

– Оксана, будем знакомы. В общем, одно из двух: или вы чем-то разозлили начальство, и вас отправили поливать сухой пень, пока не зацветет, или ваше начальство глупое, как этот самый пень.

Против второго Андрюха категорически воспротивился, а момент с первым вежливо попросил уточнить. Оксана отмахнулась:

– Неважно. Раз так, то тогда может быть что угодно, почему обязательно двести девятая, прим. Это вам в голову не пришло?

– Нет.

– Зато честно. Но если знать, что за швабра ваша Тоцкая, то почему не предположить что-то профессиональное?

– Что, хипес?[10]

– Что за жаргон – ужас! Конечно нет. Сами пошевелите мозгами: если бы она этим промышляла, то не гуляла бы на свободе, так?

Андрюха согласился, что что-то он не подумал.

– Ну да, – подтвердила Оксана, – а вот если сто пятнадцатая?

– Это я, извините, не подумал.

– Стойте здесь, пейте чай, – распорядилась она и, потянув манжеты, снова исчезла меж полок. И десяти минут не прошло, как она появилась снова, причем с довольно упитанным делом.

– Терпение, труд и внимание! – провозгласила Оксана, потрясая находкой. – Пляшите. И как я и сказала: сто пятнадцатая, правда, прим. Но это и понятно, найди их, зараженных. До сих пор где-то шалят.

Андрюха понятия не имел, о чем речь, поэтому с умным видом взял дело, принялся изучать, почуял, как уши начинают раскаляться. Но в любом случае в протоколах фигурировала секретарь Р. Р. Демидова, подсудимой значилась Тоцкая С. В., сутью преступления – уклонение от лечения венерической болезни. Дочитав приговор, Денискин, мягко говоря, удивился:

– Штраф сто рублей?!

Оксана обиделась за судейский корпус, попыталась отобрать дело:

– Ну, знаете ли… – Андрюха деликатно отвел ее ручки, так что девушка просто проворчала:

– На что доказали, на то и насудили. С вашим вопросом не к нам.

– К вам вообще никаких вопросов быть не может, – заверил Андрюха. – Вы меня спасли, может, и я вам когда-то пригожусь.

– Упаси боже, – серьезно попросила она, – этого не надо.

Дело ему не отдали, но заведующая выписала подробную справку с указанием номера дела. Андрюха со слезой умолял:

– Только обратно в архив не отправляйте!

Заведующая успокоила:

– Это нам ни к чему – ведь теперь у вас есть номер дела, искать нам придется. Не волнуйтесь. При необходимости найдем быстро.

Глава 35

Допрос Раисы Демидовой шел не совсем так, как предполагалось, неравномерно, вязко и пока без желаемого результата. Она демонстрировала понимание и даже сочувствие, подавшись вперед, с огромным вниманием выслушивала вопросы, от ответов на неудобные, но ключевые, уходила и искренне сокрушалась, понимая, что этим не удовлетворены.

В общем, заняла позицию «своей», подчеркивая, что все понимает, служба такая, вы бы и рады не маяться со мной дурью, но начальство сказало отработать – приходится.

Тот факт, что перед ней замначальника «убойного» отдела, на Раису, казалось, не производил впечатления. Создавалось стойкое впечатление, что она мало того, что крайне высокого мнения о себе, но и полагает себя неуязвимой и со всех сторон защищенной.

На вопрос о знакомстве с Маргаритой сначала брезгливо-презрительно соврала: «эту дрянь» в глаза не видела, слыхала, что красотка, легкого поведения и прочее в том же духе. Пришлось привести факты, в том числе свидетельства соседей по Шокальского, двадцать три. Раиса нехотя, но призналась, что да, был грех. Попросила сигарету, интимно призналась:

– Сто лет не курила. Понимаете, мне как женщине трудно признаваться в том, что и я повела себя, как базарная баба, – и выдала горькую улыбку, сделала паузу для подходящей ободряющей реплики.

Реплики не было, поэтому она продолжила:

– Да, я, поддавшись панике, однажды заявилась на нашу старую квартиру, и там имел место безобразный скандал. Правда, соседки тогда дома не было, – отметила Раиса, после чего с тонкой улыбкой попыталась выяснить: – Простите, а кто же вам сказал, что слышал наш разговор на повышенных тонах?

– Родственник соседки, приехавший ее навестить, – так и быть, сообщил Базаров.

Она со значением кивнула:

– Ах, родственник. Это тот самый артист больших и малых театров, который временно без ангажемента и потому дерет горло в ресторанах. Тот самый, который за спиной своей так называемой родственницы так часто забегал к соседке, что был послан в грубой форме.

Дмитрий Анатольевич заметил, что это к делу не относится.

– Почему же? Как минимум показывает его заинтересованность и отношение к соседке. Впрочем, как угодно, мне это неважно. Итак, да, я имела разговор с этой дрянью, пыталась ее вразумить.

– Когда это было?

– Сразу после их женитьбы.

– И больше не общались?

– Нет.

– У нас есть свидетельства того, что последний раз у вас был скандал накануне предполагаемого исчезновения, до девятнадцатого числа.

– Предполагаемого, – внушительно подчеркнула Раиса. – Предполагаемого! Знаете ли вы, что это оказалась за дамочка?

– Я вас слушаю.

Она с отвращением, брезгливо подняв губу, заявила:

– Проститутка же. Самая настоящая проститутка, без переносных смыслов. Можете поверить, во времена работы в Дзержинском суде я много таких повидала.

Базаров молча выжидал. Демидова, приняв это то ли за одобрение, то ли за приглашение продолжать, углубила свою мысль:

– Иван был слеп, как все влюбленные. Но я, пользуясь тем, что он не отрекался от детей, навещал их, пыталась открыть ему глаза на моральный облик его жены. Он прислушивался к моим словам, но, как порядочный человек, просил не говорить плохо о ней. И лишь когда он воочию убедился, вернувшись пораньше с работы… А! – она отмахнулась рукой.

– И тогда ваш муж, одумавшись, решил вернуться к вам, – подал голос другой человек, пухлый, круглый, смирно сидевший в стороне, молчавший и слушавший.

– Да, именно так.

– Очень хорошо с его стороны, что вернулся, – одобрил пухлый, – неясно, по каким причинам вы не восстановили семью, предпочли на глазах у детей жить во лжи.

– Это было решение Ивана, – высокомерно пояснила Демидова, – я не из тех, кто женит на себе. Возможно, его попросили на работе не портить показатели. Возможно, он надеялся, что у этой проснется совесть, и она, как безусловно виновная сторона, сама подаст на развод. Возможно…

– Хорошо, я понял, – прервал пухлый, – не можете отвечать за мужа – не надо. Однако с ним развелись вы.

– Неужели вы считаете возможным, чтобы это терпеть…

– Извините, сейчас не об этом. Расскажите, каким образом вам удалось так быстро развестись с мужем, имея двух детей и неулаженные имущественные вопросы, как минимум кооператив.

– Я не понимаю, какое отношение это имеет…

Базаров вмешался:

– Отвечайте на вопрос.

– Я отказываюсь.

– Раиса Романовна, вы были предупреждены об ответственности за отказ от дачи показаний, – напомнил пухлый.

– Представьте, помню, – съязвила она, – но вы так допрашиваете, точно я не свидетель, а подозреваемая.

– А вы знаете, к тому идет, – сообщил пухлый так просто, точно заметил, что на улице собирается дождик, а ведь не обещали, – поскольку ваш супруг рассказывает совершенно иную историю.

Раиса была по-прежнему спокойна, хотя губы чуть побледнели:

– Любопытно было бы узнать какую. Повеселите, пожалуйста, у меня так мало поводов для улыбки.

– Охотно. – Пухлый открыл какую-то папку, стал брать по листочку, сверяясь с ним. – Ну вот, например, в ней фигурируют Глеб Магура, милиционер конвойного полка, доставки…

– Черт знает, что вы несете, – прервала она, – конечно, мы знакомы, ведь именно секретарь делает распоряжение о доставке подсудимых из конвойного помещения в зал…

– Да, конечно, – подхватил Базаров, – в том числе по домашнему телефону. Чтобы, видимо, наутро не забыть?

Раиса замолчала с оскорбленным видом. А пухлый продолжал:

– Еще фигурирует Светлана, она же Тоцкая Светлана Владимировна, она же Светка-вертолет, швея-надомница и по совместительству – проститутка, одна из тех гражданок легкого поведения, которых вы так презираете. И приятельница Маргариты Джумайло, она же Демидова.

– Прекратите! – потребовала Раиса. – До того был какой-то смысл в нашем разговоре, теперь его нет.

– Подождите, пожалуйста, – прервал Базаров, – извините меня, я скоро вернусь.

Пухлый сидел нескладный, как Винни-Пух, потирая коленку и морщась, с отсутствующим видом просматривая какие-то бумаги. Стрелки на часах точно приклеились. «Что ж такое, целый час ни о чем… ничего, ничего. Не дождетесь. Вам надо – валяйте, доказывайте».

Базаров, пройдя по коридору, вошел в первый попавшийся кабинет, набрал номер телефона:

– Я не понял, где Тоцкая? Я назначал… что значит – нет? Ну так найдите. Наряд на домашний адрес, доставьте. Как это – нет дома?..

И, уже не слушая бессмысленное бормотание, бросил трубку. Шагая обратно в кабинет, соображал: «Горим, горим. Немедленно связаться с прокурором, кровь из носу нужно арестовать и ее… черт, двое несовершеннолетних детей, основания не ясны…»

Когда он уже был у кабинета, навстречу ему вышел Яковлев, сияя, как блин на сковородке:

– Ну ты где шляешься? Иди, твоя очередь слушать про жалобы. Я сейчас вернусь.

Базаров зашел, Яковлев отправился вниз, спустился по лестнице, вышел из помещения, пересек двор. У бюро пропусков он увидел Заверина. Тот, точно рефери на ринге, вздернул руку какой-то гражданки, бледной, с вытаращенными глазами, на голове криво повязана косынка. Некогда она была хорошо одета, теперь оборвана, и чулки на коленях в крови.

– Вот, – Заверин протянул выписку из дела.

Капитан бросил, скрывая облегчение:

– Вовремя. Где Денискин?

– В Склифе.

…Раиса как раз закончила весьма достойную, но приличную истерику, пообещав жалобы во все инстанции, и прежде всего Михаилу Григорьевичу[11]. Продемонстрировала, так сказать, серьезность намерений и как минимум осведомленность об имени-отчестве прокурора города.

Она как раз собиралась указать на недопустимость допроса в качестве свидетеля потенциального подозреваемого, а также рассказать подробнее о презумпции невиновности, о которой узнала от одного говорливого молодого адвоката. Но тут в кабинет прошли один за другим: пухлый, с таким видом, как будто только что в одиночку умял отменную кулебяку; рыжий мерзавец-участковый, заявивший отвод на ровном месте; Светка-вертолет, потаскуха, видок – точно кошка с помойки притащила, платок повязан не как обычно, а как на доярке, кровь на коленках, разбитые губы трясутся.

Пухлый, усаживаясь за стол, напомнил:

– Вы давеча насчет смысла начали, Раиса Романовна. Так я вот его представлю. – Учтиво пригласил: – Тоцкая, садитесь, садитесь. Привыкайте.

Глава 36

Когда довольный Денискин покинул канцелярию Дзержинского суда и был практически на пороге, то краем глаза заметил, что на лестнице маячит что-то яркое и знакомое.

Он немедленно отвернулся, остановился, делая вид, что поглощен изучением бумажек, вывешенных на щитах объявлений, и не желает упустить ни буковки. Щит этот был весьма удачно вывешен в простенке, примыкавшем к лестнице, так что было видно, как по ступеням спускается, колыхаясь, та самая красавица Тоцкая.

Правда, не такая нарядная, которой предстала у моста через Яузу, когда о чем-то шепталась с Демидовой. Представляла собой воплощенную девичью честь и скромность – простенькая блузка в горошек, юбка ниже коленок, туфельки без каблуков.

А все равно не узнать ее мудрено – и по манере ходьбы, враскачку, как в море лодочка, и по прическе. Конечно, не такой вавилон, как у Ботанического сада, но все-таки нечто высокое и снова с наверченным ярким платком.

Она плыла вниз по лестнице, фея феей, хотя по надутым губам и сдвинутым выщипанным бровкам было видно, что она ужасно всем недовольна. Она прошла мимо Денискина, не удостоив ничтожного сутягу взглядом, укладывая в сумку какую-то официальную бумажку. Видать, только что отгрузили ей очередной символический штраф. «Что он ей, – желчно подумал Андрюха, – небось за одну смену зашибает больше, чем я за месяц. Во, такси вызвала, чтоб туфельки не бить по мостовой…»

В самом деле, Тоцкая, барски озираясь, усаживалась в такси рядом с шофером, в «Волгу», госномер… Андрюха облился холодным потом: 0613 ММЛ.

Сначала он бросился бегом, но сообразил, что этого делать не надо – что, если они заметят, устроят гонки по дворам, а тут народу, как на заводской проходной, и проезды узкие. Он и быстрым шагом догнал такси, пока оно пробиралось между строениями, держа курс на Безбожный переулок.

Автомобиль свернул налево, в сторону Трех вокзалов. Денискин побоялся засветиться, перебегая дорогу, поэтому пошел по противоположному тротуару в том же направлении. Двигались небыстро, поскольку переулок вымощен чем-то вроде брусчатки, по нему проложены трамвайные пути. Не разгонишься, колеса отвалятся. Пока шли таким образом, Андрюха разглядел: в такси, вопреки инструкции, на заднем сиденье уже сидит пассажир. И теперь он, подавшись вперед, положив руки на спинку сиденья, будто что-то втолковывает женщине.

Андрюха судорожно соображал, что делать: «Сейчас переулок выйдет к дороге, она прямая, асфальтированная – такси оторвется, и тогда хана. Куда они ее завезут…»

Тут время на раздумья резко кончилось: автомобиль круто, весьма рискованно свернул в его сторону, налево, в малолюдный переулок, зажатый между домами, и прибавил скорость.

Андрюха ринулся на проезжую часть и сиганул на капот «Волги».

От неожиданности шофер ударил по тормозам, те тошнотворно завизжали, автомобиль вильнул в одну сторону, в другую, Денискин слетел на мостовую, покатился на другую полосу, под колеса встречной машины.

Такси крутанулось, пытаясь избежать столкновения, и из открывшейся передней двери выбросилась пассажирка. Встречный автомобиль – «сороковой» «москвичонок», – бестолково тыкался туда-сюда, мешая проезду, в конце концов его занесло, он окончательно перегородил дорогу.

Такси, взревев мотором, попыталось объехать, взобравшись на тротуар, но тут из форточки «Москвича» плюнуло огнем, и тяжелая «Волга» осела на пробитом баллоне.

…Бросив других вытаскивать из «Волги» водителя, пассажира и отскребать с асфальта дуру бабу, Олег хлопотал около Денискина.

– Андрюха, что, как?

– Да нормально, – тот попытался вздохнуть, дернулся от резкой боли в груди, просипел, как чайник: – Время, время сколько?! Ждут!

– Да успокойся ты, партизан хренов, – Заверин, осторожно ощупав грудь парня, уложил его обратно на мостовую, – не опоздаешь.

– Отключусь сейчас. Справку Васильичу, – прохрипел Денискин и выполнил обещание, потеряв сознание.

Со стороны Склифа уже слышалась сирена «Скорой», благо недалеко.

Заверин обернулся к Тоцкой – ту уже усадили, тормошили и обтирали, а она, как заведенная, приговаривала:

– Спасибо, спасибо, я сама, – и все ощупывала глубокую красную борозду на шее, точно пытаясь вдавить ее внутрь.

Раздвинув ухаживающих гражданок, Олег ухватил Тоцкую за локоть и потащил с собой в машину.

– В-вы кто? – начала было она, волочась за ним, прихрамывая на сломанный каблук.

– Конь в пальто. По пути переговорим. Лезь в машину.

Глава 37

Перелом ребра оказался сложным, на волосок мимо легкого, сотрясение мозга – тоже непростым. В общем, пока врач на вопросы о выписке лишь улыбался и качал головой.

Заверин, принеся очередную авоську яблок, апельсинов и вареных яиц (кто-то ему сказал, что при сотрясении крайне важно налегать на яйца), поведал, что по шапке за стрельбу в городе надавали.

– Так выбор был, что ли? – сипел-возмущался Андрюха. – Если бы «Волга» в «Москвич» врезалась, он бы улетел с дороги, а такси ищи-свищи!

– А их что, волнует? – спросил Заверин, очищая ему яйцо.

– И опять я виноват, влез с сапогами не в свое дело.

– Нормально влез, – возразил участковый, – мы-то их вываживали, но кто знал, что дурочка к ним в машину сядет. Понадеялась на старую дружбу.

– Они были знакомы?

– Конечно. Таксист, который Магура Борис…

– Погоди, – остановил Андрюха, – не торопись. Магура – это который таксист с водкой, в отделении.

– Он вообще энергичный и деловой, – объяснил участковый, – уж мне ли не знать. Он водочкой только в нашем районе промышлял, а в соседнем был знатный шмаровоз.

– Это кто такой?

– А это который потаскух по адресам развозит, и приезжим, подбирая их с вокзалов, рекомендации дает, – пояснил Заверин, – свой шмаровоз – большая ценность. Почти как знакомый мясник, только круче. На-ко апельсин.

– Спасибо. Только я все равно не понял: как скорешились Тоцкая с Раисой, и, главное, для чего все это было?

– Это по неопытности, – успокоил Олег, – мало по судам ходил. Когда ждут приговора в зале, секретарь никуда не отлучается, и обычно начинаются разные задушевные разговоры. Может, так и столковались по-бабски, поплакались на жизнь: Светка – о своем, Раиска – о своем.

– Этой-то носатой на что жаловаться, – проворчал Андрюха, откладывая апельсин, – кислющий.

– Дай-ка, – Заверин запихал дольку в рот, пожевал, – не, нормально. А что жаловаться – понятно. Щемятся все в одной комнате, супружеские обязанности – в ванной, и то, пока дети спят, а то срочно разлепляйся, если кому среди ночи на горшок приспичит. А тут кооператив через дорогу строят, да вот беда – нет денег на взнос.

– Понял теперь, – кивнул Андрюха, – и Светка-вертолет вспомнила про Маргариту.

– Ну да, у той только и есть, что деньги, а нет ни постоянной прописки, ни статуса, ни жилплощади. С улицы надо уходить, в коммуналку клиентуру не приведешь, в гостиницы – боязно.

– Стало быть, Светка свела Демидовых с Маргаритой.

– Ну да. Раиса развелась по-быстрому, Иван женился на Маргарите, она дала денег на первоначальный взнос, а потом где-то с полгода, надо думать, обязалась платить ежемесячно.

– Потому и рост благосостояния, – вставил Денискин, так смачно откусил от яблока, что больная голова заболела. Поморщился и отложил.

– Вот-вот. Маргариту прописали, как законную супругу, на Шокальского, двадцать три, а брошенная с детьми – оказалась в трешке в кооперативе. Ну а потом то ли дела стали плохи, то ли обнаглела, то ли какие-то личные моменты – Маргарита заявила: забирайте три с половиной тысячи – и квиты, дальше сами.

– Это тогда, когда Демидов приходил скандалить, – предположил Андрюха.

– Возможно, и раньше, – поправил Олег. – То, что слышали баба Женя с Альбертиком – это уже последние разборки были. В любом случае Раиска сказала, что пыталась взять Ритку на понт: выплачивай десять кусков, иначе выписываем тебя с квартиры и Ваня заявит в ментуру, что ты мошенница.

– Хороша, – одобрил Денискин.

– Не то слово. Только Ритка плюнула ей под ноги и послала. Раиска снова дернула Светку, а той уже это все порядком надоело.

– Да и Раиска перевелась уже из Дзержинского суда, дружить с ней стало незачем, – добавил Андрюха.

– Вот-вот. А может, по злобе, какой-нибудь жирный карась перекинулся к Маргарите, все-таки Светка эта против нее – бледная немочь…

– Ну это дело вкуса, – поддел Денискин, – кто-то арбуз любит, кто-то – свиной хрящик.

– Засчитано, – отметил Олег, – в общем, Светка пожаловалась шмаровозу Боре, а тот – своему братцу Глебу.

– Он же мент, – зачем-то напомнил Денискин.

– Ну мент. Тот тоже жениться собирался, деньги нужны, из общаги выбраться. Вот и сговорились со Светкой за три с половиной куска – стандартная кооперативная однушка.

– Маргариту убить? – недоверчиво уточнил Андрюха. – Не по любви, не по ревности, а за три с половиной?

– За три. С половиной, – внушительно подчеркнул Заверин, – и это первый взнос в какой-нибудь ментовский уже кооператив. Кикимора ты болотная, сразу видно, что ты не москвич и тебе есть где жить.

– Все так, – подтвердил Андрей, – ну а главное-то?

– Да ничего особенного. Светка позвонила Маргарите, типа помириться, попутно рекомендовала ей Глебушку – вот ваш, ставропольский, и даже из какой-то там близлежащей станицы. При обыске у него в общаге нашли путеводитель по Минводам – приготовился, такой умница. Ну дальше ясно: Магура-младший завалился к Маргарите, ну там, винишко-коньячок, беседа под сладкий лепет телевизора, а потом, улучив момент, зашел сзади и придушил.

– Видать, привычный, – мрачно заметил Андрюха.

– А он вообще мальчик старательный и весьма хладнокровный, – в тон поддакнул Заверин, – что я, что Яковлев приметили потом лишь на ковре следок, может, нога в агонии поехала, и каблук чуть повредил ворс. Но так-то очень тщательно все следы уничтожены – все перемыл, перетер.

– Но с толчком-то?

– А пес его знает? Может, решил – и так ясно, какого рода тут проживает особа, никто не заметит.

– Телевизор зачем оставил включенным?

– Вот это не понял, а он мямлил что-то, – признался Олег. – Может, ум за разум у него зашел, все-таки человека придушить – не самое обычное дело. Или рассчитывал, что пожар получится, для дополнительного сокрытия. В общем, упаковал тело в покрывало, потом в твою мешковину…

– Значит, все-таки при чем мешок, а? – поддел Денискин.

Заверин изобразил, что хочет дать подзатыльник:

– Не смейся над старшими, голова заболит. Ты молодец, молодец, все-таки наблюдательный. Беру все свои слова обратно. Как стемнело, подвалил Магура-старший, замотав перед этим шашечки на крыше чем-то темным, чтобы не так бросалось в глаза…

– Поэтому ни мальчишка, ни бабуля не увидели! – подхватил Андрюха.

– Жаль, что номер не запомнил, – заметил Заверин, и Андрюха засмущался. – В следующий раз записывай все услышанное от свидетелей. Память памятью, а сам видишь.

– Так он сказал только первую цифру и букву, и то не был уверен…

– Хватило бы. «Волга» с номером, начинающимся на ноль, плюс первая «м» – практически со стопроцентной гарантией машина из гаража двадцатого таксопарка.

– Ну извините, исправлюсь.

– Уже исправился. Дальше погрузили, выехали по Осташке в укромное место и закопали.

Помолчали. Денискин спросил:

– Нашли ну это… тело-то?

– Нашли, – подтвердил Олег. – Когда бабы их сдали, до мужиков дошло, что им светит, тут Магуры и место показали, и сами раскопали. Да и туфелька нашлась вторая.

– Это пара той, которая валялась под диваном?..

– Ну да. На ней и была.

– И ты опознавал, да? Сочувствую.

– Опознавал… – повторил Заверин и спохватился: – Мать честная, это сколько я тут с тобой! Сейчас.

И смылся из палаты. Андрюха машинально жевал еще одно яйцо, ставшее резиновым и безвкусным, обдумывал услышанное и не ощущал ровным счетом ничего – кроме, пожалуй, горького удивления.

Вот оно как получается. Три с половиной тысячи – столько вроде бы стоит «Запорожец»? И столько же – жизнь красивого, не совсем пропащего, образованного человека, более того, женщины. Она еще могла опомниться, выйти замуж, могла стать матерью какого-нибудь ученого, врача, конструктора, ее сын мог в космос полететь.

А так раз – и ничего этого нет и никогда не будет. Целая вселенная уничтожена без малейшего ядерного взрыва, просто потому что так решила кучка уродов. И еще один урод, внешне такой примерный, хоть плакат с него рисуй, оказался на деле дрянью и переметной сумой – промолчал, пошел на поводу, не грохнул по столу кулаком.

«Расстрелять, – решил Андрюха, – пусть все передохнут, дышать легче станет».

От злости почему-то ужасно захотелось чихнуть, но как только решился на это, тотчас увидел все звезды без телескопа. Когда багрово-черные шары перестали прыгать перед глазами, ослепляя, соткалась из ничего Наталья – живая. В халате, своем белом платочке, с авоськой, из которой топорщились какие-то свертки. Стояла столбом, выкатив коричневые глаза-шары. И увидев, что он готов спрыгнуть с койки, подошла, присела рядом.

– Ты где была? – то ли проныл, то ли прорычал он. – Где тебя черти носили, я тебя спрашиваю?

Наталья пролепетала:

– Нигде, как ты и сказал, я у бабы Насти жила, Шевченко, дом восемь…

Все, Андрюха не выдержал, расхохотался – это было ужасно больно, но от радости как бы и незаметно:

– Восемнадцать! Восемнадцать! Восемнадцать, дуреха ты эдакая!

Потом надо обязательно выяснить, что за неведомая баба Настя за здорово живешь поселила у себя неведомую, невесть откуда взявшуюся девчонку, но тут она так сладко его расцеловала, что недосуг стало спрашивать.

– Я уж решила, что ты меня обманул и больше не увидимся, но меня Олег Владимирович нашел. Только не для того, а…

– Только реветь не надо. Слезами не воротишь.

Она поспешно утерла глаза.

– Да я ничего, ничего. Андрюша, я уезжаю завтра.

– Ничего, это ненадолго. Я скоро приеду, у меня отпуск в сентябре. – И он решил уточнить, поняла ли его девчонка: – Моя фамилия тебе подойдет?

– Подойдет.

– А прописка подмосковная?

– Мне понравилось, да.

– Ну жди тогда.

– Буду ждать.

Дверь палаты без стука отворилась, предстал Заверин. Откидывая со лба несуществующие локоны, продекламировал, заведя глаза, с завыванием:

– Я другом ей не был, я мужем ей не был,

Я только ходил по следам, —

Сегодня я отдал ей целое небо,

А завтра всю землю отдам!

Андрюха кинул в него тапкой. Наталья засмеялась.

Вместо эпилога

Участковый старший лейтенант Заверин, отглаженный, выбритый, благоухающий новым одеколоном, шел в отделение прямо к началу рабочего дня. Навстречу ему со скамейки поднялась неузнаваемая, но кого-то смутно напоминающая особа. Одета чисто, скромно, черная коса под косынкой. За руку держала пузыря лет четырех.

– Я к вам, – зачем-то уточнила она.

– А вы кто?

– Лисович.

– О как, – хмыкнул участковый. – Чего тебе?

– Пришли спасибо сказать.

– За что?

Женщина обиделась:

– «За что», «за что»? Не то не знаешь, за что. Сбыт-то самогонки так и не доказали. Штраф по чуть-чуть плачу.

– Ну а я тут при чем? – ухмыльнулся участковый, она улыбнулась в ответ:

– Никто не говорит, что причем. Я ж и говорю: пришли спасибо сказать.

– На здоровье, – Заверин, пошарив в кармане, вытащил гильзу, вручил мальчишке, – это тебе.

Тот спросил:

– Настоящая?

– А как же!

– А зачем?

– Ну я не знаю. Можно вот так, – Олег, поднеся гильзу ко рту, свистнул в нее.

Восхищенный пацан тотчас начал пускать в гильзу пузыри. Тут из дверей выглянул дежурный:

– Заверин! Тебя Базаров из главка ищет! Второй раз звонит. Где ты шляешься?

Участковый хохотнул:

– Как где? Я на поквартирном. И буду неизвестно когда.

Примечания

1

Лимита́ – лимитчики; человек, получивший лимитную прописку в связи с потребностью предприятий в работниках определенных профессий; вообще кто-либо приезжий, не имеющий прописки и ограниченный в средствах.

2

Люмбаго – острая боль в поясничном отделе позвоночника, связанная с какой-либо патологией позвоночного столба. Термин «люмбаго» произошел от латинского слова «lumbus», что переводится как «поясница». В народе же люмбаго именуют прострелом.

3

Сепетить – здесь: напрасно суетиться.

4

Кристиан Ханс Херлуф Бидструп (10 сентября 1912 года, Берлин – 26 декабря 1988 года, Аллерёд, Дания) – датский художник-карикатурист и общественный деятель, коммунист. Автор свыше пяти тысяч рисунков.

5

Искаженное разговорное название духов «Climat Lancome».

6

Смирнов Лев Николаевич – советский юрист, Председатель Верховного суда СССР (1972–1984).

7

Тонтон-макуты, также Добровольческая милиция национальной безопасности – гаитянское военизированное формирование и ультраправая политическая группировка. Объединяли функции эскадронов смерти, полиции, госбезопасности и дювальеристской политической организации. Выступали главной силовой и политической опорой династии Дювалье. Являлись, особенно при правлении Дювалье-старшего, элитой правящего режима. Истребляли политическую оппозицию, осуществляли рэкет в отношении предпринимателей, терроризировали население. Практиковали мистические ритуалы вуду. Распущены после падения режима Дювалье-младшего, однако кадры и традиции сохранились в крайне правых организациях.

8

Чтобы остановить таксиста с целью купить спиртного, необходимо было показать «козу» – выставить руку, оттопырив мизинец и большой палец.

9

Статья 209.1 УК РСФСР «Злостное уклонение от выполнения решения о трудоустройстве и прекращении паразитического существования».

10

Ограбление клиента во время его визита к проститутке.

11

Мальков Михаил Григорьевич – прокурор города Москвы в 1961–1983 годах.

Content

Валерий Шарапов
Роскошная изнанка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Вместо эпилога

Примечания