Ирина Левит

«Дочь Ивана Грозного»

© Левит И. С., 2024

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2024

Глава 1

За стеной соседней квартиры сначала раздался звон, похожий на звук разбитого стекла, а затем крик. Вернее, довольно резкий короткий вскрик.

— Что это?! — встрепенулась Фаина Григорьевна.

— Не знаю… — озадачилась Марта Мстиславовна.

— Может, пойти, позвонить в дверь? Может, случилось что?

— Ты с ума сошла? Ночь уже. — Марта Мстиславовна посмотрела на часы. — Двадцать минут двенадцатого. Ну упала на пол какая-нибудь штуковина, да хоть та же ваза хрустальная здоровенная, взял Кирилл ее зачем-то, а она выскользнула из рук, вот он от неожиданности и отреагировал громко. У нас все-таки стены здесь не как в замке. И чего мы явимся?

— Ну да, ну да… — покивала Фаина Григорьевна. — Неловко получится. Хотя если ту вазу на ногу уронить, запросто ногу отдавит.

— Там и помимо вазы есть чему биться. Наталья Гавриловна любила всякие стекляшки. А Сергей Сергеевич не один юбилей отметил, и всегда у Натальи Гавриловны спрашивали, что подарить, а она все хрусталь да посуду-фужеры заказывала. Только кому теперь их добро нужно?

И женщины дружно вздохнули.

Сергей Сергеевич Брянский, Заслуженный артист РСФСР, жил здесь с самой постройки дома вместе с женой и незамужней дочерью. Когда совершенно неожиданно умерла дочь, а затем (правда, спустя лет пятнадцать) и жена, Брянский написал завещание: передать квартиру театру, в котором проработал всю жизнь и который когда-то назывался театром музыкальной комедии, а затем переименовался в музыкально-драматический. Театр его и похоронил одиннадцать лет назад, превратив квартиру в служебную — в некое подобие гостиницы. Периодически она пустовала, периодически в ней кто-то жил, а в последние недели три здесь обитал московский драматург Кирилл Лепешкин.

Судя по тишине в квартире, ничего страшного там не случилось.

— Ну ладно, пора домой. — Фаина Григорьевна аккуратно отодвинула блюдце с чашкой. — А то мне завтра рано вставать. Я на восемь утра в поликлинику записалась.

До дома ей было пару шагов, поскольку жила она на одной лестничной площадке с Мартой Мстиславовной, у которой сегодня вечером чаевничала. Это был давнишний ритуал, имевший свой график: чаепитие устраивали то у одной, то у другой женщины. Нынче была очередь Марты Мстиславовны, чья квартира имела общую стену со служебной.

На следующее утро в 7:30 Фаина Григорьевна вышла из дома. Как всегда при полном параде — не броско, но элегантно одетая, с тщательно уложенными кудрями, с аккуратным макияжем. По принципу: женщина всегда должна оставаться женщиной, и неважно, куда она направляется — на работу или в поликлинику.

Она редко пользовалась лифтом, даже когда поднималась на свой четвертый этаж, а уж спускалась непременно по лестнице, выход на которую находился напротив служебной квартиры. И только поэтому Фаина Григорьевна заметила, что дверь неплотно прикрыта. Совсем узкая щель, однако же это показалось странным в столь ранний час.

Фаина Григорьевна поступила деликатно — пару раз стукнула костяшками пальцев по металлическому полотну. Подождала несколько секунд и постучала громче. Затем позвала: «Кирилл Андреевич!» Наконец, не дождавшись ответа, толкнула дверь и заглянула внутрь.

Из прихожей сразу же открывался вид на гостиную, чей пол был усеян осколками разбитой хрустальной вазы. Московский драматург Кирилл Лепешкин сидел на стуле, плетьми свесив руки и упершись лицом в стол, а по его затылку расползлась запекшаяся кровь.

Глава 2

— Подъем! Погоны надеём!

Голос был суровым и одновременно веселым. Он обрушился Вере прямо на голову, и она мгновенно открыла глаза. Вернее, приоткрыла, потому как явь еще не успела задавить сон.

— Тебе чего надо, злыдень? — пробормотала досадливо.

— Мне лично не надо ничего, — заверил долговязый парень с ярко-каштановыми, как у самой Веры, кудрями, и серыми, как у самой Веры, глазами, что, впрочем, было вполне естественно для родного сына. — А вот начальничку твоему, Мирошниченко, нужна персонально ты.

— У меня сегодня отгул, — сердито напомнила Вера.

— Я в теме. А Мирошниченко пофиг. Он названивает в большом недовольстве, дескать, почему ты трубку не берешь. Я ему сказал, что ты в отгуле, спишь, а трубку на кухне оставила.

— Мог бы сказать, что я с утра куда-то уехала, а телефон дома забыла.

— Не мог. Во-вторых, ты меня с детства учишь не врать. А во-первых, я просто не сообразил, — признался сын.

— Кстати, — Вера отдернула одеяло, села на постели, спросила строго, — а почему ты не в школе?

— У нас математичка заболела и мне только к третьему уроку.

— А ты не врешь? — усомнилась мать.

— А зачем? — удивился сын. — У меня с математикой нет проблем. Как и со всем остальным.

Это было правдой. У пятнадцатилетнего Ярослава с учебой никогда никаких проблем не возникало. И вообще со всем, что касалось работы головой. Недаром его прозвали Ярославом Мудрым. Воспитательных заслуг матери здесь практически не было — мальчишка просто родился умником, хотя и стал результатом совершенно глупой влюбленности, которая накрыла Веру в восемнадцать лет. О том, что влюбиться в Глеба было совершеннейшей глупостью, Вера поняла через полгода, уже зная о своей двухмесячной беременности. Вполне могла сделать аборт, однако воспротивились мама Александра Николаевна, врач, и бабушка Зинаида Ильинична, учительница.

«Ну какой ребенок? Я же учусь только на втором курсе!» — призвала к благоразумию Вера.

«Я тебя тоже родила в девятнадцать лет, тоже училась в институте и стала врачом», — парировала мама.

«И я родила Сашеньку в девятнадцать лет, тоже училась в институте и стала педагогом», — вторила бабушка.

«Но я не замужем! — привела Вера, на ее взгляд, веский аргумент. — А у вас обеих все-таки были мужья, а у детей — официальные отцы».

Мама и бабушка весьма выразительно фыркнули.

«Твой отец всю жизнь искал приключения на свою голову и регулярно их находил, пока не свернул себе голову на той скале, куда ему знающие люди категорически не советовали залезать. Тебе как раз исполнилось девять лет», — сказала мама.

«А твой дедушка вдруг посчитал себя самым умным, перестал ходить к врачу и отправился к знахарке, в результате сгорел практически за несколько месяцев. Твоей маме было двенадцать лет», — добавила бабушка.

«Так что рожай, мы поможем тебе поднять ребенка», — пообещала мама.

«А у меня появится повод уйти на пенсию», — сообщила бабушка.

Особенно «поднимать» Ярослава не пришлось — он, в общем-то, и не падал. В том смысле, что не доставлял чрезмерных хлопот, какие почти неизбежно доставляют слишком умные, а потому весьма своеобразные дети. Вера считала, что с сыном ей повезло. Но при этом она всегда плевала через левое плечо — дабы не сглазить.

— От судьбы не уйдешь, — философски изрек сын и протянул телефон. — Звони начальничку. Может, тебе повезет, и он просто хочет уточнить, где у тебя лежат скрепки.

— Ага, скрепки… — покривилась Вера, ткнула пальцем в клавишу быстрого набора и прежде, чем начальник произнес слово, отчеканила, не здороваясь:

— У меня сегодня отгул. Ты сам разрешил. Слово мне дал.

— Да, и я хозяин своего слова, — тоже не стал здороваться Мирошниченко. — Хочу — даю слово, хочу — забираю обратно. В общем, считай, что забрал. У нас убийство.

— Ха! — фыркнула Вера. — Можно подумать, обычно мы занимаемся исключительно поиском сбежавших кошечек.

— Обычно в нашем славном городе все же не убивают модных московских драматургов. Причем специально приехавших в наш славный музыкально-драматический театр для участия в подготовке спектакля по собственной пьесе. Причем убивают в квартире, которая этому театру и принадлежит, в актерском доме. А находят убитого две старые актрисы этого же самого театра, которые живут по соседству. То есть в наших театрах, конечно, регулярно происходят какие-нибудь скандалы, но не до такой степени.

— А я здесь при чем? — попыталась отбрыкаться Вера. — У тебя других следователей нет?

— Есть. Но ты подходишь лучше всего. Театральный люд — еще те оригиналы. А ты у нас как раз оригиналка. К тому же я для тебя выхлопотал у полицейских твоего любимого Дорогина. В общем, вперед и с песней!

Если бы кто-то со стороны послушал этот разговор, сильно бы удивился: как начальник первого отдела (по расследованию преступлений против личности и общественной безопасности) регионального следственного управления Следственного комитета РФ полковник юстиции Евгений Владимирович Мирошниченко отдает приказы своей подчиненной — следователю по особо важным делам майору юстиции Вере Ивановне Грозновой. Но для полковника и майора подобное общение с глазу на глаз было весьма привычным.

* * *

Вообще-то Веру не хотели брать в следователи.

— Извините, мы вынуждены вам отказать, — сказала кадровичка из следственного управления, женщина с подчеркнуто серьезным лицом.

Она смотрела собеседнице не в глаза, а куда-то в район правого уха.

— Почему? — удивилась Вера, у которой был почти отличный диплом юридического вуза и все прочие документы в полном порядке.

— Не всякий человек может работать в нашей системе.

— А чем я не подхожу?

— Мы не обязаны комментировать принятые решения, — поджала губы кадровичка.

Возможно, если бы она не хмурилась и не продолжала избегать прямого взгляда, упорно сосредоточившись на ухе, Вера просто бы встала и ушла. Но кадровичка вела себя так, словно сидела на кнопке, и этой кнопкой была сидевшая напротив девушка.

— Разве это военная тайна? — уперлась Вера.

— Не военная. Но это внутренняя информация, — уперлась в свою очередь кадровичка.

— И все же… Ну, пожалуйста, объясните…

Возможно, в голосе Веры было нечто такое, отчего кадровичка малость помягчела, а, возможно, уже собиралась в отставку, и это делало ее откровеннее.

— Ну ладно, девушка, — вздохнула она. — Я вам скажу кратко, без пояснений, но чтобы вы не теряли времени, пытаясь поступить, положим, в прокуратуру или полицию. Вы не рекомендованы по результатам ПФЛ.

На ПФЛ — то есть исследование психофизиологии личности, обязательную процедуру для приема на службу в правоохранительные органы, — Вера потратила четыре часа. Психологи ее «крутили» и так, и эдак, задавая подчас совершенно идиотские (по Вериным представлениям) вопросы, типа: занималась ли она когда-нибудь распространением наркотиков и были ли у нее суицидальные желания. К ПФЛ Вера отнеслась с пониманием, но как к пустой неизбежности, считая себя совершенно устойчивым в психологическом плане человеком. И вдруг выяснилось, что именно психологи поставили ей черную метку.

— Я вам так скажу, — продолжила кадровичка, — идите лучше в адвокаты, вам это больше подходит. А в нашей системе… даже если вас возьмем, максимум в течение полутора лет либо наша система вас выдавит, либо вы сбежите сами.

И все-таки Веру взяли в следователи. Правда, исключительно по блату. Мама Александра Николаевна, которая была с самого начала против намерений дочери, посмотрела на ее страдания, посоветовалась с собственной матерью и обратилась за помощью к двоюродному брату, работавшему в Москве «большой шишкой» в Следственном комитете России. Тот «надавил» на областное начальство, и, наконец, Вера предстала перед руководителем первого отдела регионального следственного управления полковником Алексеем Алексеевичем Клименко.

— Ну и чего ты так к нам рвешься? Работа тяжелая, совсем не женская. Опять же ребенок у тебя маленький, — сказал Клименко.

— За моим ребенком есть кому приглядеть. У него прабабушка еще не старая. А я хочу преступников ловить. Мне интересно, — не стала придумывать красивые объяснения Вера. — Но только сразу скажу: фабриковать дела я не стану. Я не девочка наивная, я все понимаю, но честные следователи тоже ведь нужны.

— Ну-ну… — хмыкнул полковник. — Я в курсе, почему тебя психологи забраковали. Вернее, не бесповоротно забраковали, а как бы оставили на рассмотрение руководства. А никакому руководству всякие проблемные барышни не нужны.

— Да какие же со мной проблемы?! — изумилась Вера.

— Ладно, кое-что разъясню, но чтоб языком не трепала. У тебя слишком жесткие моральные рамки. Внутри этих рамок ты вполне договороспособная, гибкая, однако любой переход за рамки у тебя приравнивается к расстрелу. Упрешься, и не сдвинешь. А у нас всякое бывает… сама говоришь, что не наивная барышня. И что с тобой делать? Следователь ведь процессуально самостоятельное лицо. Это первое. Теперь второе. Ты способна эффективно работать в команде. Однако для тебя авторитет только тот, кого ты лично уважаешь. А если не уважаешь, то хоть каким он тебе будет большим начальником, ты его в лучшем случае станешь терпеть, причем с кислой физиономией и только в пределах, за которые вырваться нельзя. А мы люди в погонах, у нас командная система, мы себе начальников не выбираем. Наконец, третье. У тебя высокий IQ, умная ты. Это хорошо. Но в то же время ты склонна к неординарным решениям, к нетривиальным действиям. То есть ты большой оригинал. С одной стороны, это тоже может быть хорошо, особенно когда слишком нестандартные преступления. Но, с другой стороны, означает, что ты непредсказуемая и тебя сложно контролировать. А это для нашей работы серьезный минус. — Клименко выдержал паузу и спросил: — Теперь ты понимаешь, почему психологи напротив твоей фамилии жирный знак вопроса поставили?

— То есть я вашей системе не подхожу, — обреченно вздохнула Вера. — Система либо меня быстро выдавит, либо я сама выдавлюсь…

— Скорее всего, — подтвердил полковник. — Но… Шанс есть. И я его тебе дам. Не только потому, что меня «сверху», — он ткнул пальцем в потолок, — настоятельно попросили, но и потому, что нутром чую: из тебя, оригиналки, может выйти толк. Правда… — он развел руками, — ты всегда будешь зависеть оттого, какой тебе начальник попадется. И пока я здесь, учись к начальникам приспосабливаться.

Вере повезло. С Клименко она проработала почти одиннадцать лет, вплоть до его отставки. Начинала с Женей Мирошниченко, который считался суперспецом, взял над молодой сотрудницей своеобразное шефство и с которым она продолжала приятельствовать даже тогда, когда тот на пять лет уехал на Север. Вернулся Мирошниченко с полковничьими погонами прямо на место Клименко. При посторонних они четко выдерживали субординацию, но наедине всякие условности отбрасывали. Тем паче, что и Вера за эти годы дослужилась до майора, следователя по особо важным делам, человека с целой серией очень серьезных раскрытых дел.

Начальство хорошо знало, к каким делам ее надо привлекать, а где отодвинуть в сторону. И, называя оригиналкой, весьма успешно ее использовало.

* * *

— Значит так, Ярик, меня вызывают на работу, ты остаешься на хозяйстве, — распорядилась Вера.

— На каком хозяйстве? — усмехнулся сын. — Если ты про еду, то от бабы Зины в холодильнике еще борщ остался, курица и груда котлет в морозильнике. Надо только сварить картошку.

Зинаида Ильинична два дня назад уехала в Москву к дочери, которая четыре года назад довольно неожиданно для всех, но, судя по всему, весьма удачно вышла замуж за столичного профессора психиатрии. Перед отъездом бабушка-прабабушка, конечно же, позаботилась о продовольственном благополучии внучки и правнука.

— Кстати, а кого грохнули? — спросил сын.

— Не твое дело! — отрезала мать.

— Ну раз тебя выдернули из постели, значит, кого-то очень непростого. Но можешь не говорить, — разрешил Ярослав, — интернет скоро расскажет.

Вера вздохнула. Модный драматург… В актерском доме… Не просто расскажет — сплетнями завалит.

…Этот дом в центре города знали многие, а актерским его называли потому, что в восьмидесятые годы он был построен для работников театров. Первоначально планировалась девятиэтажка из четырех подъездов, но затем проект переделали, добавив перпендикулярно к основному зданию еще один подъезд — по три двухкомнатные квартиры на этаже. Вот на четвертом этаже все и случилось.

Вера появилась, когда в квартире, где произошло убийство, уже работали эксперт-криминалист Павел Ильич Гаврилин и судмедэксперт Юрий Дмитриевич Луньков, а также трое полицейских, в том числе капитан Роман Дорогин.

— О! Вера Ивановна! Здравствуйте! — поприветствовал Дорогин.

— Здравствуйте, Роман Леонидович, — отозвалась Вера и осторожно вошла внутрь.

На первый взгляд, картина складывалась довольно ясная: человек сидел на стуле, его ударили сзади по затылку, он упал лицом на стол. Кровь растеклась по русым коротко стриженным волосам, частично затекла на щеки.

Вера прикинула: мужчине лет за тридцать, среднего роста, худощавый, явно не натруженный физической работой. Впрочем, какая может быть особая физическая работа у драматурга?

— Московский драматург Лепешкин Кирилл Андреевич, тридцать пять лет, — проинформировал Дорогин.

— Лепешкин? Забавная фамилия, — хмыкнула Вера. — Или это псевдоним?

— Ничего подобного. Совершенно официальная фамилия.

Роман потряс паспортом.

Рядом с Лепешкиным валялось расколотое надвое окровавленное толстое дно, судя по всему, вазы — это было видно по осколкам. Правда, осколки располагались несколько странно: чуть в стороне от стола, по направлению к двери.

— Такое впечатление, что его ударили, а потом вазу уронили на пол, — предположила Вера.

— Вполне вероятно, — согласился Гаврилин. — Я все сфотографировал. Сейчас буду везде следы смотреть. Кстати, дверной замок не взломан. В отличие вон от того. — Эксперт кивнул на коричневый, по внешнему виду довольно новый кожаный портфель, который лежал на журнальном столике, задвинутом между креслом и сервантом. Портфель запирался на кодовый замок, и этот замок был выломан, причем довольно грубо. — Чем орудовали, пока не нашли, но поищем. А в портфеле папки пластиковые, в обеих тексты пьесы, в одной довольно чистые листы, а в другой — с пометками, видимо, черновики. А больше ничего. Но я возьму портфель с содержимым на экспертизу, посмотрю внимательно. И, кстати, телефон и ноутбук на месте, ключи от квартиры тоже, и портмоне с двумя банковскими карточками, скидочными карточками. Наличные деньги есть, но немного, тысячи три.

— То есть, с одной стороны, похоже на ограбление, а с другой, непонятно, что взяли, — заметил Дорогин. — Разве вон из портфеля, не зря же замок ломали. И, кстати, камер видеонаблюдения на доме нет. Видимо, богемная публика не хочет, чтобы за ней подглядывали.

— Или просто пожадничали, — покривилась Вера и спросила: — Ну а время смерти определили?

— Ориентировочно, вчера между десятью вечера и двенадцатью ночи, — откликнулся медэксперт Юрий Дмитриевич Луньков. — Но точнее, само собой, после вскрытия.

— Скорее всего, его убили двадцать минут двенадцатого, — уточнил Дорогин. — Именно тогда свидетельницы, старые актрисы, услышали шум разбитого стекла и как кто-то громко вскрикнул.

— И где они, эти свидетельницы? — спросила Вера.

— Рядом, в квартире Ружецкой, — кивнул Роман и уже на лестничной площадке добавил: — Бывшая певица Марта Мстиславовна Ружецкая и бывшая балерина Фаина Григорьевна Панюшкина. Обеим по 75 лет. Только, Вернучик, — в неофициальном общении он со следователем протоколы не разводил, — не вздумай этих теток старушками назвать. Это, скажу я тебе, такие дамочки!.. Первой труп обнаружила Панюшкина, кинулась к Ружецкой, та еще спала, вызвали полицию, наши приехали довольно быстро, а потом… еще минут тридцать дожидались, пока Марта Мстиславовна изволит из своей квартиры пожаловать. Она, видите ли, себя в порядок приводила — прическу накручивала, физиономию раскрашивала. Не может она, видите ли, предстать перед почтенной публикой, то есть перед полицейскими, в ненадлежащем виде. Панюшкина-то уже была при полном параде, будто на прием отправилась, хотя на самом деле — в поликлинику. Каково, а?

— Класс! — оценила Вера, полезла в сумку за зеркальцем и в целом осталась довольна собственным отражением: глаза подкрашены, губы подмазаны, волосы аккуратно уложены. В общем, вполне сгодится для встречи с дамами, привыкшими быть при полном параде.

Дамы произвели на Веру весьма своеобразное впечатление.

Бывшая актриса и певица Марта Мстиславовна Ружецкая оказалась высокой величественной женщиной с пышной грудью, вполне пригодной для функции пюпитра. Ее округлое белое лицо еще не утратило утонченность черт, а глаза — яркой голубизны. Светлые (конечно, крашеные, но явно в тон природному цвету) волосы венчали макушку замысловатым узлом. У нее был низкий, хорошо поставленный голос. Марта Мстиславовна была просто создана для того, чтобы играть цариц-императриц.

Бывшая балерина Фаина Григорьевна Панюшкина представляла собой полную противоположность. Маленькая, худенькая, с длинной (некогда явно лебединой, а теперь смахивающей на гусиную) шеей, с по-прежнему идеально прямой спиной, изящными ручками и сохранившими мускулистость ножками. Голову обрамляли короткие черные кудряшки, а круглые темные глаза занимали едва ли не половину аккуратного личика. Ее высокий голос исключительно походил на звонкий щебет. Фаина Григорьевна была просто создана для того, чтобы танцевать партии экзотических птиц.

По отдельности женщины выглядели весьма эффектно, но вместе — несколько комично. Как сенбернар и карликовый пудель.

— Прошу, — широким жестом указала Ружецкая в сторону комнаты, где на столе стояли чашки, вазочки с печеньем и конфетами. — Готовы предложить вам чай, кофе, сладости, если хотите, сделаем бутерброды. И вы, молодой человек… то есть капитан Дорогин… проходите тоже.

— Для начала я вам представлюсь, — вытащила удостоверение Вера. — Следователь по особо важным делам Вера Ивановна Грознова.

— Кто?! — ахнули женщины.

— Грознова, — повторила Вера и уточнила: — Не Грозная, а Грознова.

Эта путаница ее преследовала всю жизнь, а в последние годы «Грозная» вообще превратилась в прозвище.

Женщины изумленно переглянулись и пылко воскликнули:

— Вы — Верочка?! Дочка Александры Николаевны Грозновой?!

Глава 3

Они дружили более полувека. С того времени как выпускница консерватории Марта Ружецкая пришла в театр музыкальной комедии, где уже пять лет танцевала Фаина Панюшкина.

Фаина, которую все называли Фаней, после хореографического училища, конечно, мечтала попасть в театр оперы и балета. Однако не случилось.

«Ничего страшного, — сказала тогда мама Берта Моисеевна, — там тебя так и сгноят в кордебалете, а здесь солисткой станешь».

«Ты, дочка, вообще обучилась бы какой-нибудь стоящей профессии, а то танцульки твои — дело несерьезное, да и на пенсию рано отправят», — посоветовал отец Григорий Васильевич, высококвалифицированный столяр, освоивший свое ремесло еще мальчишкой в рязанской деревне.

Фаня, конечно, ничему «стоящему» обучаться не стала, а вот в солистки выбилась довольно скоро. Пусть не в большом балете, а в опереточном, однако никто из ее соучениц в примы так и не вышел — в основном в кордебалете застряли.

В отличие от Фани, Марта Ружецкая, всегда отличавшаяся объективным взглядом на действительность, после окончания консерватории сразу прикинула: ее лирико-драматическое сопрано (хорошее, но не выдающееся), яркая внешность и безусловный актерский дар (не слишком-то востребованный в опере) — это то, что может обеспечить ей главные роли в оперетте. И не ошиблась. Сцену театра, который со временем превратился в более универсальный, музыкально-драматический, она окончательно покинула в семьдесят лет, нисколько не комплексуя от смены ролей юных барышень на пожилых дам.

Фаина Панюшкина (сохранив девичью фамилию) на три года выходила замуж, затем имела много романов, однако ребенка родить ей не удалось. Впрочем, у нее были двоюродные племянницы и племянники, со всех сторон благополучные люди, обитающие в разных городах и даже странах, и все они относились к тетушке с вниманием и заботой.

Марта Ружецкая (также сохранив девичью фамилию) вышла замуж еще в консерватории и прожила с мужем более сорока лет, вплоть до его кончины. У нее имелся сын, который жил в Москве, но также не оставлял мать своими заботами.

Подружившись в ранней молодости, Фаина и Марта особо сблизились, когда в 1985 году поселились в актерском доме, причем на одной лестничной площадке.

Конечно, в этот хороший дом в центре города стремились многие работники театров. У Ружецкой особых проблем не возникло — все-таки ведущая актриса с мужем и сыном. А вот у Панюшкиной шансов, причем на двухкомнатную квартиру, не было практически никаких. Пусть и солистка, однако, прямо скажем, «вспомогательного состава», опять же к тому времени отец умер, и она осталась вдвоем с мамой.

Но это была еще та мама!

Да, Берта Моисеевна работала всего лишь портнихой. Но какой портнихой! К ней в очередь стояли самые влиятельные женщины города, включая жен председателя горисполкома и первого секретаря горкома партии. Шила она не только в ателье, но и дома, в одной из двух комнат деревянной трехэтажки, подготовленной под снос, где принимала исключительно избранный круг. Да, ей должны были выделить квартиру, но… «Засунут меня вместе с дочкой балериной в какую-нибудь маленькую панельную квартирешку на окраине, и как я там буду вас обшивать? Совершенно никак! И точка!» Примерно такие аргументы Берта Моисеевна выложила женам соответствующих мужей, а в результате Панюшкиным выделили «двушку» в актерском доме.

Берта Моисеевна умерла семь лет назад, в девяностолетнем возрасте, продолжая заниматься своим портновским делом почти до самого конца. И одной из последних, кому она сшила два платья (разумеется, отменно!), была ее любимица, участковый врач Александра Николаевна Грознова.

* * *

— Так вы — Верочка?! Дочка Александры Николаевны Грозновой?! — радостно повторили женщины, и Вера слегка растерялась.

Ну да, она самая, только что это за панибратство со следователем при исполнении и при чем здесь мама?

— Просим, просим! — прощебетала Фаина Григорьевна, а Марта Мстиславовна подхватила Веру под локоть и едва ли не силком усадила за стол со словами:

— Так вам чай или кофе? У нас все отменное, даже не сомневайтесь! А как насчет бутербродов?

— Спасибо, не надо бутербродов, — отказалась Вера.

— А молодой человек? То есть капитан Дорогин?

— Роман Леонидович, — подсказал Дорогин.

— Так вот Роман Леонидович наверняка хочет. Потому что он наверняка не завтракал, — без тени сомнения заявила Ружецкая и выплыла, словно океанский лайнер, из комнаты. За ней прошустрила, словно моторная лодочка, Фаина Григорьевна.

— Вообще-то я действительно не завтракал, — прошептал Дорогин.

— Вообще-то не полагается, — прошептала в ответ Вера.

— Но они же у тебя не подозреваемые?

— Пока нет.

— Тогда я поем.

Ружецкая и Панюшкина погремели чем-то на кухне и появились в комнате с блюдом бутербродов и кофейником. Разлили кофе, пододвинули блюдо поближе к Дорогину, тот засунул бутерброд в рот, пожевал и выдал:

— А вы красивые женщины. Сразу видно: актрисы.

— Да, — последовал уверенный ответ, — актрисы, хоть и бывшие. И красивые. Но!.. В своей возрастной группе.

И женщины дружно усмехнулись.

«А они с самоиронией. Значит, не дуры», — подумала Вера и спросила:

— Позвольте сначала задать вам вопрос не по делу. Откуда вы знаете мою маму?

Фамильярность в виде «Верочки» она решила пропустить мимо ушей. Да и, в конце концов, какая разница? По большому счету, она терпеть не могла «правила протокола».

— О-о-о!.. — на сей раз не просто усмехнулись, а прямо-таки просияли Ружецкая и Панюшкина. — Александра Николаевна многие годы была нашим участковым врачом, вплоть до своего отъезда в Москву, — уточнила Марта Мстиславовна. — Мы так радовались, что она нашла достойного мужчину, это совсем не просто. У нас с ней сложились замечательные отношения сразу, как она совсем молоденькой докторшей в нашу поликлинику пришла. Умница, душевнейший человек! Периодически мы с ней чай-кофе пили, когда она по вызовам в наш дом приходила. Ну надо же было ей где-то хоть маленько передохнуть.

— А моя мама, когда еще жива была, Александре Николаевне даже два платья сшила. Мама у меня была знатной портнихой! — вставила Панюшкина.

— И про вас Александра Николаевна очень тепло рассказывала, гордилась вами. И про бабушку вашу, и про вашего сынка… Ярослава… который не по годам мудрый, — добавила Ружецкая.

«Вот это да!» — поразилась Вера. Сама она ничего про этих женщин не слышала. Хотя, не исключено, что слышала, да только мимо уха пропустила. Впрочем, о своих пациентах мама не любила распространяться.

«А может, все это и к лучшему, — прикинула следователь Грознова. — Всегда и везде полезно иметь своих людей».

Она почему-то не усомнилась, что бывшие актрисы смогут оказаться полезными. Но усомнилась, что эти театральные дамы будут способны четко, ясно, без всяких театральных эффектов изложить все, чему они стали свидетелями. Однако же ошиблась. Не исключено, они заранее отрепетировали свои показания, к тому же уже в общих чертах все рассказали Дорогину, и теперь вполне обошлись без охов-ахов.

Каждый вечер они собираются на чай. Так повелось давно. Почему в столь позднее время? Ну так они же актрисы, хоть и бывшие, а у актеров жизнь начинается после спектакля. Привычка.

Они пили чай вот в этой самой квартире, Марты Мстиславовны, когда услышали звон стекла и короткий вскрик. Было ровно двадцать минут двенадцатого, на часы посмотрели. Если бы пили чай у Фаины Григорьевны, то ничего бы не услышали, потому что именно квартира Ружецкой через стенку от служебной квартиры.

Сегодня, в половине восьмого утра, Фаина Григорьевна отправилась в поликлинику, она почти никогда не пользуется лифтом, а служебная квартира как раз напротив лестницы. И увидела чуть приоткрытую дверь… Это было довольно странно. Фаина Григорьевна сначала позвонила, постучала, позвала… и только потом вошла в квартиру. Нет-нет, она ничего не трогала, за исключением двери. Сразу разбудила Марту Мстиславовну, в это время она обычно спит, и тут же сообщили в полицию. Ну и, конечно, Фаина Григорьевна стала дожидаться полицейских у дверей, хотя никто на их площадке появиться не может — здесь ведь только три квартиры, и никто другой не живет.

— Очень испугались? — спросила Вера.

— Ну-у-у… — пожала острыми плечиками Панюшкина, — я, конечно, с убийствами… а я сразу поняла, что Кирилла убили… никогда не сталкивалась, но мы, балетные, с малолетства ко всяким испытаниям привычные.

«Н-да… — подумала следователь Грознова, — такое тщедушное создание, а крик не подняла, в обморок не шлепнулась, быстро побежала к подружке вызывать полицию. Балетные действительно к испытаниям привычные».

Как сидел-лежал убитый и как валялись осколки вазы, Панюшкина с Ружецкой описали достаточно точно, а вот портфель не заметили. Впрочем, из прихожей его видно и не было, а дальше порога женщины не проходили.

— Вы хорошо знали этого Кирилла Андреевича Лепешкина?

— Не то чтобы хорошо… однако помогали ему здесь обустраиваться. Квартира-то служебная, нашему театру принадлежит, когда в ней никто не живет, мы присматриваем. По-соседски. И ключи от нее имеем, — пояснила Марта Мстиславовна.

— То есть у вас есть ключи? — уточнила Вера, припомнив слова эксперта, что дверь не взламывали.

— Они у нас хранятся тогда, когда в квартире никто не живет. А когда Лепешкин появился, около месяца назад, мы ему сразу ключи отдали, — сказала Фаина Григорьевна. — А еще один комплект хранится в театре.

— И вы с этим Лепешкиным только здесь, по-соседски, виделись?

Вера подумала, что вряд ли молодой мужик любил чаевничать с немолодыми дамами, так что в лучшем случае общался с ними на уровне случайных здрасьте-до свидания.

— Почему только здесь? — удивились дамы. — Мы его в театре регулярно видели. Мы ведь по-прежнему работаем в театре.

— А я думала, вы уже на пенсии.

Дамы весьма выразительно хмыкнули.

— Фаня ушла со сцены тридцать лет назад, но балетные рано уходят. А я перестала выступать только пять лет назад. Однако на стариковской лавочке около дома мы не сидим. Я — педагог по вокалу, а Фаня заведует театральным музеем, нашему театру все-таки восемьдесят пять лет, — с подчеркнутым достоинством проинформировала Ружецкая.

— Замечательно! — быстро отреагировала Вера, поймав короткий, но весьма выразительный взгляд Дорогина: дескать, тебя же предупреждали, не вздумай их назвать старушками.

— Не смущайтесь, Верочка, — ответила за двоих Ружецкая. — Нам семьдесят пять лет, и мы вполне могли бы сидеть на пенсии.

— Но не сидим, — пискнула Панюшкина.

— Замечательно! И прежде всего потому, что вы можете дать мне кое-какую информацию, — заявила Вера.

Женщины кивнули.

По их словам, Кирилл Лепешкин, ныне очень модный драматург, вернулся в город — да-да, он родом отсюда, перебрался в Москву лет десять назад, — потому что захотел присутствовать при постановке спектакля по его пьесе: от читки до премьеры. Руководство это всячески приветствовало, потому как именно музыкально-драматическому театру Лепешкин предоставил право первого показа. Марта Мстиславовна, будучи педагогом по вокалу, регулярно пересекалась с Кириллом на дневных репетициях. А Фаина Григорьевна, которая в основном работает вечером, когда зрители в антракте приходят в музей, периодически встречала его во время спектаклей, — их он тоже частенько посещал.

Вчера Лепешкина видела только Марта Мстиславовна. Первый раз днем, а второй раз — в районе восьми вечера, он шел домой.

По поводу коричневого портфеля женщины твердо заявили: Лепешкин всегда носил его с собой. Что в нем хранилось, они не знают.

— Наиболее полную информацию вам могут дать наш директор Михаил Семенович Дудник и главный режиссер Антон Борисович Волынцев, — сообщили Ружецкая и Панюшкина. — Оба они — исключительно достойные люди. Причем во всех смыслах.

А на прощание заверили: они готовы оказать следствию любую помощь. И не только потому, что это преступление — страшный удар по театру, с которым они связаны всю жизнь, но и потому, что Верочка — дочь Александры Николаевны Грозновой.

Глава 4

Михаил Семенович Дудник, которого в театре все называли Михал Семенычем, толстяк с обманчиво добродушным лицом и блестящей лысиной, начинавшейся прямо от широкого лба и упиравшейся сзади и по бокам в четкую подковку коротко стриженных жестких волос, в следующем году собирался отметить семидесятилетие. Однако ни он сам, ни кто-либо в ближнем и дальнем окружении даже не помышляли, чтобы юбиляр покинул пост руководителя театра.

Дудник был почти легендой. По-деловому жесткий, изворотливо хваткий, виртуозно хитрый и по-отечески заботливый, Михал Семеныч уже тридцать лет работал директором, превратив театр оперетты, переживавший в начале девяностых годов тяжелые времена, в разножанровый и очень успешный музыкально-драматический театр. Здесь сохранили старую добрую оперетту, дополнили ее современными мюзиклами, украсили драматическими постановками, где музыка исполняла функцию стилистического обрамления, — в общем, учли самые разные зрительские вкусы. Ну и актеров тоже стали приглашать соответствующих: с голосами, с пластикой, с драматическим талантом — то есть разносторонних.

В творческом плане одно лишь для директора оставалось незыблемым.

«У людей полно забот, проблем и даже трагедий, — говорил Дудник. — И вот они приходят в театр, а там их вновь заставляют погружаться в мрак, горько переживать и даже страдать. Словно им в жизни всего этого мало! Так вот пусть другие театры выворачивают зрителям души, долбят их по мозгам, а мы будем доставлять им радость и вселять надежду! Во времена великой американской депрессии именно Голливуд нашел универсальную таблетку от боли — придумал обязательный хэппи-энд. И завоевал не только своих зрителей, но и весь мир!»

Мир — не мир, а местного зрителя театр своей нацеленностью на позитив завоевал. С приходом же пятнадцать лет назад на должность главного режиссера сорокатрехлетнего Антона Борисовича Волынцева и вовсе стал суперпопулярным. Как бы пафосно ни звучало, но директор и главный режиссер оказались просто созданными друг для друга. Хотя со стороны казались полной противоположностью.

Если Дудник был большим и грузным, то Волынцев — миниатюрным, изящным, похожим на веточку экзотического деревца. У него было тонкое, с тщательно выписанными чертами лицо и красивые волосы, ниспадающие на плечи густым серебряным шелком.

Если Дудник даже в гневе старался соблюдать выдержку, то Волынцев в течение минуты мог сменить восторг на ярость и наоборот. Волынцев был немного деспотом, немного истериком (что, впрочем, объединяло его с целым рядом других режиссеров), однако актеры относились к нему с пониманием и в общем-то тепло — ценили его талант и в целом незлобивый характер.

Если Дудник умел видеть на насколько шагов вперед и оценивать ситуацию в комплексе, то глаз Волынцева «стрелял» с некой хаотичностью, но нередко подмечал детали, на которые никто внимания не обращал.

Если Дудник твердо опирался ногами в землю, то Дудник витал в облаках своих фантазий.

Иными словами, они настолько отличались друг от друга, что в результате создавали гармонию.

Известие об убийстве Кирилла Лепешкина вызвало у Дудника и Волынцева исключительно дружную реакцию — изумление. При этом они выказали полную готовность помочь следствию, правда, без ясного понимания — каким образом.

Вообще-то они несколько иначе представляли себе следователя по особо важным делам — он им виделся серьезным мужчиной средних лет. А тут явилась молодая барышня, вполне фигуристая, сероглазая, с ярко-каштановыми густо-волнистыми волосами. На человека в погонах (которых, впрочем, на ней и не было, поскольку и мундира не было тоже) она совсем не походила — а на актрису вполне.

Дудник вышел из-за стола, а Волынцев, почти полностью утопающий в большом «вольтеровском» кресле, слегка приподнялся и отвесил полупоклон.

— Вера Ивановна Грознова, — представилась барышня. — Наш разговор я буду записывать на диктофон, — не спросила, а проинформировала она.

— …Ивановна?! Грозная?! — никак не отреагировав на диктофон, вскричал Волынцев и буквально выпорхнул из кресла.

Дудник уставился на Веру озадаченно.

— Не ГрОзная, а ГрознОва, — привычно уточнила Вера.

— Михал Семеныч! Это какая-то мистика! — Волынцев тряхнул головой (серебристые волосы взметнулись, словно крылья) и взмахнул руками (узкие ладони с тонкими длинными пальцами заколыхались, как веера).

— Успокойся, Антон Борисович, — сказал Дудник, и Волынцев послушно исчез в своем «вольтеровском» убежище. — Присаживайтесь, Вера Ивановна, — предложил директор. — Мы сейчас вам кое-что объясним.

— Я вас внимательно случаю, — отозвалась Вера и улыбнулась.

Улыбка у нее была хорошая, искренне-доброжелательная — весьма удобная для доверительного разговора. Опытные директор и режиссер это оценили.

— Дело в том, — подарил ответную улыбку Дудник, — что мы сейчас репетируем пьесу Кирилла Лепешкина «Дочь Ивана Грозного». А вы — Вера Ивановна Грознова. Почти Грозная. Представляете, какое совпадение?

— Представляю, — согласилась Вера. — А разве у Грозного была дочь?

— Наверняка была! — не усомнился директор. — Он же все-таки царь! И многое что себе позволял! Поэтому какая-нибудь внебрачная дочь, а то и не одна, уж точно имелась.

— Да при чем здесь это?! — воскликнул Волынцев. — Пьеса ведь не конкретно о том Иване Грозном! Она не историческая! Она, если хотите, фантазия на тему! Понимаете?

— Не понимаю, — призналась Вера.

— Я сейчас вам объясню! — Волынцев вновь выпорхнул из кресла и принялся кружить по кабинету. — Конечно, объясню в общих чертах! Представьте, наши дни, и есть человек, который стоит во главе… некой корпорации. Что это за корпорация — не имеет значения. Но это нечто богатое и могущественное, и сам человек — богат и могущественен. А зовут его Иван Грозный! И он во многом по духу — тот самый Иван Грозный! И знает это! Но!.. — Волынцев неожиданно замер на месте, уставился Вере прямо в глаза и многозначительно ухмыльнулся. — У исторического Ивана Грозного официально не было дочери, да и сына не стало, а у этого Ивана Грозного дочь могла бы быть!

— Так она могла бы быть или действительно была?

— Вы, госпожа следователь, слишком прагматично мыслите, — досадливо вздохнул Волынцев. — А эта пьеса — фантазия! Автор не дает конкретного ответа, но предлагает вообразить: какой могла оказаться дочь у Ивана Грозного — единственное живое существо, которое дорого этому человеку. И как она могла повлиять, возможно изменить, своего отца. Так вот она могла быть светлой, нежной, возвышенной… и отец бы отдыхал с ней душой, его бы сердце смягчалось. А могла быть умной, серьезной, глубокой… и отец бы с ней интеллектуально обогащался, его разум становился бы более мудрым. Вот две возможные дочери, назовем их «лирическая» и «драматическая». Но обе — положительные персонажи, без примитивного «плохая» и «хорошая». Просто два варианта! Какой возобладает? Вот вопрос!

— Быть иль не быть — вот в чем вопрос… — пробормотала Вера.

— Если вы иронизируете, то совершенно напрасно, — обиженно фыркнул режиссер.

— Ни в коем случае! — заверила Вера.

— Ну ладно. — Антон Федорович милостиво махнул своей веероподобной рукой. — Тогда слушайте дальше. Но вот дочь влюбляется в обычного человека, Владимира. И какова будет реакция отца? Опять два варианта! Либо он, условно говоря, будет готов благословить эту любовь, либо будет готов ее разрушить! Лирическое и драматическое! Но каким станет финал?!. — Волынцев выдержал истинно театральную паузу и провозгласил: — А вот это до конца спектакля никто не узнает! Ни-кто! Даже я! Потому что все будет решать в самом конце колесо фортуны! Слепой жребий! Лотерея!

Режиссер смотрел торжествующе, следователь — недоуменно.

— Дело в том, — подал голос Дудник, — что в самом конце на сцену вынесут плотно закрытый со всех сторон барабан, типа того, в каких крутят всякие лотерейные штуковины…

— В нем будут два шара — белый и красный, — перебил Волынцев. — Мы приглашаем любого желающего из зрительного зала — любого зрителя, совершенно произвольно! — тот крутит барабан и наугад вытаскивает шар. Вытащит белый — Иван Грозный благословит любовь, и в финале мы увидим лирическую героиню. Вытащит красный — Иван Грозный разрушит любовь, и в финале мы увидим драматическую героиню. И сам Иван Грозный в финале тоже будет разным, хотя играет его один актер. А вот дочерей сыграют две актрисы.

— Это, конечно, несколько нарушает генеральную концепцию нашего театра, — заметил директор, — у нас всегда должен быть хэппи-энд, но… в конце концов, здесь все во власти зрителя. И сегодня может быть так, а завтра — эдак, а то, что в конечном счете все определит случайный зритель, без сомнения, привлечет публику.

— Оригинально, — оценила (правда, не слишком искренне) Вера. — И вот такую пьесу придумал Лепешкин?

— Такую концовку придумал я! — провозгласил Волынцев. — Но прелесть пьесы как раз в том, что она дает огромный простор для режиссерских фантазий! В ней нет жестких рамок, непоколебимых конструкций!.. Возьмем Шекспира! Как бы вы ни хотели осовременить «Отелло»…

— Стоп! — прервала Вера. — Оставим Шекспира. Меня сейчас интересует не он, а Лепешкин.

— Хорошо, — ничуть не обиделся за классика Волынцев, а Дудник согласно кивнул:

— Конечно-конечно, просто сами понимаете… Это ведь довольно символично: наша пьеса про дочь Ивана Грозного, а вы тоже Ивановна, только Грознова… И Антон Борисович хочет пояснить, что Кирилл Лепешкин написал очень интересную пьесу.

— И вообще, как я выяснила, он очень модный драматург, уж извините, была не в курсе… Мне бы поподробнее о нем узнать… пожалуйста.

И Вера подарила свой фирменный взгляд, где было чуть-чуть сожаления, чуть-чуть мольбы, чуть-чуть готовности принять помощь. Это часто срабатывало.

— Мы вам все расскажем, — проявил ответную готовность Дудник. — Кирилл Лепешкин выстрелил два года назад…

— В каком смысле — выстрелил? — не слишком, но все же насторожилась следователь.

— В том смысле, что два года назад появилась его первая пьеса, она была представлена на конкурсе современной драматургии — весьма престижном конкурсе! — и заняла первое место. Понимаете, первая пьеса совершенно неизвестного автора, и сразу первое место! Появились очень лестные рецензии, отмечались новизна, оригинальность… В общем, это сразу вызвало огромный интерес, о Кирилле сразу заговорили, и сразу несколько театров — в том числе очень известных, московских и питерских, — взяли пьесу к постановке. А где-то чуть больше года назад — новая пьеса. И снова большой успех!

— А пьеса, которую вы репетируете… она какая по счету? Первая или вторая?

— Она третья! — с явной гордостью сообщил Дудник. — Кирилл закончил ее где-то в начале мае. Мы узнали об этом первыми, по крайней мере, другие театры ничего не знали, и я тут же начал с Кириллом переговоры о первом показе…

— Минуточку, — остановила директора Вера. — Никто не знал, а откуда узнали вы?

— Счастливое стечение обстоятельств. Нам рассказал Дмитрий Лиханов, наш артист, он как раз и будет играть роль Владимира, возлюбленного дочери Ивана Грозного.

— А он откуда узнал?

— О-о-о… это тоже счастливое стечение обстоятельств! Ведь Кирилл Лепешкин наш, местный. Он только десять лет назад уехал в Москву, после смерти матери. Так вот с Дмитрием он вместе учился в нашей театральной академии. Только Дмитрий учился на актерском, а Кирилл — на театроведческом. Правда, на театроведческий был всего один набор, его делала Гертруда Яковлевна Стрекалова, очень известный, причем давно и не только у нас, театральный критик. С того времени Дмитрий и Кирилл знакомы. Но, насколько я понимаю, они в последние годы почти не общались, а в начале нынешнего года довольно случайно пересеклись в Москве, когда Дмитрий участвовал в съемках…

— О, да, в съемках! — неожиданно издал смешок, причем достаточно ехидный, Волынцев.

Вера посмотрела на него удивленно.

— Ну брось, Антон Борисович, — досадливо произнес директор. — Человек себя пробует… — И, обращаясь к Вере: — Дмитрий — хороший актер. Пусть не выдающийся, но хороший. Ты согласен, Антон Борисович?

— Не спорю, — все с той же ухмылкой подтвердил режиссер.

— Дмитрий мечтает о кино. Пытается участвовать в кастингах. Естественно, в Москве. Где еще? Вот знаю, свой нынешний отпуск он на кастинги потратил. И за последние годы поучаствовал в съемках нескольких сериалов.

Волынцев не просто ухмыльнулся — расхохотался:

— Да, принял участие аж в трех сериалах! Исключительно криминальных. Правда, его на первых же минутах убивали, но последний раз Дима продержался на экране в общей сложности аж шесть минут! Как режиссер свидетельствую: он прекрасно изображает мертвецов! Недаром его в театре прозвали «живой труп».

Дудник махнул рукой:

— Пусть он и «живой труп», однако полезный… В начале года в Москве Дмитрий три дня был на съемках и пересекся с Лепешкиным. Они пообщались, а в начале мая Кирилл позвонил Дмитрию и спросил: не знает ли он кого-то, кто хотел бы купить его квартиру. После смерти матери он ее так и не продал, а благодаря своим пьесам, смог решиться на собственное жилье в Москве и затеялся с продажей здесь. Дима обрадовался: он чуть больше года назад развелся с женой, они продали квартиру, причем, насколько знаю, весьма удачно, и Дмитрий подумывал о новой покупке. У Кирилла квартира пусть не большая, но двухкомнатная и в двадцати минутах ходьбы от театра. Дима решил, что это для него самое подходящее. И предложил все оформить в ближайшее время, однако Кирилл сказал, дескать, он заканчивает редактуру новой пьесы и сможет приехать только в июне. Ну вот Дмитрий сразу прибежал ко мне, а уж я… в общем, предпринял усилия…

— Чтобы Лепешкин дал вам почитать свою пьесу? — уточнила Вера.

Директор откинулся на спинку кресла, вытер ладонью абсолютно сухую лысину, произнес тоном человека, завершившего гигантскую работу:

— Получить пьесу для ознакомления — не проблема. Я уговорил Кирилла дать нашему театру право первого показа! Пер-во-го! Не москвичам, не питерцам, а именно нам!

— То есть ваш театр получил право первым эту пьесу поставить? — вновь уточнила Вера.

— Совершенно верно! И это очень важно для нашего театра! Вы же понимаете!

Дудник не ставил знак вопроса — он ставил восклицательный знак, нисколько, похоже, не сомневаясь, что следователь, конечно же, понимает всю значимость творческого первенства. Следователь кивнула.

— Да, пришлось уговаривать, — продолжил директор, — даже Стрекалову подключили, в конце концов, Лепешкин был ее любимым студентом, они по-прежнему общаются… В итоге все удалось! Наша премьера станет первой в стране. Никто до нас эту пьесу не получит, — с гордостью констатировал он.

— А теперь, после его смерти, ваше первенство не очевидно? — спросила Вера.

— Почему? — удивился Дудник. — Мы же договор подписали. Еще в июне. Деньги тогда же перечислили. Так что у нас все честь по чести. Все официально.

— То есть убивать драматурга ради того, чтобы отобрать ваше первенство, нет никакого смысла?

— Ну разумеется! — весьма выразительно фыркнул Волынцев. — Слава богу, Михал Семеныч свое дело знает. И спектакль выйдет в срок. Причем с еще большим успехом, потому что, — режиссер сочувственно искривил губы, — смерть драматурга, причем такого, — это грандиозная реклама!

— Антон Борисович… — укоризненно произнес директор, и Волынцев тут же всполошился:

— Но вы, госпожа следователь, надеюсь, не думаете, что кто-то из нас убил Кирилла ради рекламы?

Вопрос повис в воздухе, и госпожа следователь решила на него никак не отвечать, задав свой вопрос:

— Вы, Михаил Семенович, сказали, что подписали договор в июне. То есть тогда, когда Лепешкин прилетел в город продавать квартиру?

— Совершенно верно, — подтвердил Дудник. — Кирилл здесь был примерно неделю.

— Я пока не знаю, для чего это будет полезным, но для полноты картины было бы интересно узнать: что он здесь все это время делал? Вы не в курсе?

— В общем и целом, в курсе, — сказал директор. — Он прилетел в город в праздник, значит, двенадцатого июня. Два дня он и Дима занимались оформлением квартиры. Я это хорошо помню, потому что, признаюсь честно, нервничал. Мало ли о чем мы договорились устно? Пока документ не подписан, ни в чем нельзя быть уверенным. Но мы подписали договор пятнадцатого. Это совершенно точно, могу договор показать.

— А затем это отметили, пообедав в ресторане втроем, — добавил Волынцев.

— Именно так. Потом Кирилл занимался бытовыми вопросами — что-то собирал в квартире, отправлял в Москву… А двадцатого поздно вечером он улетел.

— Вы так хорошо помните, когда точно он улетел? — несколько удивилась такой памятливости Вера.

— Ну естественно! Двадцатого июня мы закрывали сезон, давали последний спектакль, ну а потом устроили небольшой банкет. Кирилл был приглашен, потом моя машина увезла его в аэропорт. Причем с утра я послал водителя, он забрал у Кирилла чемодан, Кирилл почти до конца оставался в своей квартире, а к спектаклю обещал прийти своим ходом вместе с Лихановым, он ему ключи передавал. Сказал, что машина ему не нужна, у него с собой только легкая дорожная сумка.

— Между прочим, Дмитрий играл в последнем спектакле и примчался — вот именно, примчался! — за двадцать минут до начала! — недовольно вставил Волынцев. — Хорошо, что играли современную пьесу, ни особого грима, ни особой одежды не надо было.

— А Кирилл уже почти перед началом спектакля позвонил и сказал, что у него возникли срочные дела и он появится только ко второму действию, — вспомнил Дудник. — Да-да, появился уже в антракте. Потом побыл на банкете и уехал на моей машине в аэропорт.

— Кстати, вы не обратили внимания, у Лепешкина тогда, в июне, был с собой портфель? — поинтересовалась Вера.

— Портфель?.. Это с которым он сейчас ходил?

Директор и режиссер переглянулись, совершенно очевидно задумались.

— Нет, — покачал головой Дудник, — в июне портфеля я у него не помню. Экземпляр договора Кирилла, когда его подписали, я положил в мультифору, еще предложил дать папку, но Кирилл отказался, сложил в четыре раза и засунул в барсетку. Да, вот это я помню… барсетка была, а портфель… нет, не видел.

— Ну конечно же! — всплеснул руками Волынцев. — Вспомнил! Был у Лепешкина портфель на банкете! В последний вечер! Да-да! Он у него на длинной ручке на плече висел.

— Возможно, возможно… Чемодан стоял в моем кабинете, туда же занесли дорожную сумку, а портфель… Я просто не заметил… — отреагировал директор и вдруг с любопытством уставился на Веру: — А почему вас вдруг заинтересовал этот портфель?

— Ну-у-у… так… — не стала ничего объяснять следователь.

— А вот в свой приезд в августе Лепешкин постоянно таскал с собой портфель! Хотя портмоне, телефон, ключи носил в карманах. У него была такая красивая жилетка с карманами, — сообщил Дудник. — Я ему говорил: Кирилл, оставьте портфель в моем кабинете, у меня все запирается. А он мне: дескать, как женщины не расстаются с сумочками, так и он привык к портфелю.

— Это точно, — подтвердил Волынцев. — Из рук не выпускал.

— А вы случайно не видели, что лежало в этом портфеле? — спросила Вера.

— Я не видел, — твердо ответил директор. — При мне он его не открывал. Но совершенно очевидно, он не был чем-то особо набит, да и вообще по виду был легкий.

— А при мне открывал. Несколько раз, — заявил режиссер. — Я, конечно, внутрь не заглядывал, но оттуда он доставал папку с пьесой. Периодически что-то с текстом сверял.

— Ладно, оставим портфель, — то ли своим собеседникам, то ли самой себе предложила Вера. — Объясните: зачем Лепешкин появился в городе три недели назад?

— Все просто. После летних гастролей и отпусков мы приступили к репетициям пьесы, и драматург захотел поприсутствовать. Разумеется, драматурги совсем не обязательно присутствуют, если сразу в нескольких театрах ставят, то не набегаешься, но если хочется… Почему бы и нет? Кирилл сидел на всех репетициях, однако вел себя вполне деликатно. По крайней мере мне, — подчеркнул Волынцев, — указаний не давал. Так, иногда высказывал собственное мнение… не более того. А придуманный мной финал и вовсе счел исключительно удачным!

— Все еще проще, — хмыкнул Дудник. — Кирилл купил в Москве квартиру, затеял там ремонт, ту, которую снимал, сдал и решил: почему бы не переждать в родном городе, тем более что его пьесу начинают репетировать? Он мне позвонил, поинтересовался, не помогу ли я ему на короткий срок снять жилье, а я ответил, что у театра есть служебная квартира, и пусть себе живет на здоровье. Честно говоря, мы все, — директор кивнул на режиссера, — были в этом очень заинтересованы.

— Естественно, — подтвердил Волынцев. — Нам было выгодно завязать с Кириллом тесные отношения. В расчете на будущее.

— А с кем у Лепешкина в принципе сложились за это время тесные отношения? — спросила Вера. — Ну, то есть с кем он больше всего общался?

Директор принялся поглаживать лысину, режиссер — накручивать прядь волос на палец. То есть задумались.

— Ну, днем он обычно всегда присутствовал на репетициях… — заговорил Волынцев, — потом обедал в нашем служебном кафе… Вечером, когда начали сезон, приходил на спектакли… Куда еще он мог ходить и с кем общаться, лично я понятия не имею… Но если брать только наш театр…

— Во-первых, Кирилл общался со мной и Антоном Борисовичем. Это естественно, — перебил Дудник. — Во-вторых, наверняка со своими соседками Мартой Мстиславовной Ружецкой, нашим педагогом по вокалу, и Фаиной Григорьевной Панюшкиной, заведующей нашим музеем. Вы, конечно же, с ними знакомы, они ведь нашли Кирилла…

— Знакома, — подтвердила следователь.

— В-третьих, с Валентиной Кузьминичной Харитоновой. Она заведует нашим служебным кафе. Для зрителей кафе у нас на аутсорсинге, а свое у себя оставили. Валентина нашим пропитанием занимается лет двадцать, замечательная женщина. Так вот она Кирилла специально диетическим подкармливала.

— Почему диетическим? — не поняла Вера.

— Так у него же гастрит. У меня вот тоже гастрит, — директор похлопал себя по объемному животу, — но я-то что… а Кирилл еще совсем молодой. Ну, Валентина его под заботу свою взяла.

— И, разумеется, Лепешкин общался с теми, кто занят в спектакле в главных ролях, — подал голос Волынцев. — Прежде всего с Дмитрием Лихановым, это понятно. В некоторой степени с Александром Константиновичем Свитенко — Иваном Грозным. С Мариной Дмитраковой, она у нас «драматическая» дочь, и с Аллочкой Калинкиной — «лирической» дочерью.

— А почему Калинкина именно Аллочка?

— Ее все так у нас называют, — пожал плечами Волынцев.

— Да, и еще побеседуйте с Гертрудой Яковлевной Стрекаловой, я вам о ней говорил, — добавил Дудник. — Удивительная женщина!.. Некогда была очень известным театральным критиком. В нашем городе просто номер один. Но ее в свое время охотно публиковали и в Москве, в том числе в очень авторитетных журналах «Театральная жизнь» и «Театр». Ее имя даже занесено в Советскую театральную энциклопедию. Она и сейчас иногда пишет, правда, редко, и, естественно, уже никуда не выезжает, но тут ничего не поделаешь…

— А что изменилось? — заинтересовалась Вера.

— Возраст изменился. Три года назад мы ее поздравляли с восьмидесятилетием.

— Она такая старая?

— Что вы, что вы! — едва ли не ужаснулся Дудник. — Не вздумайте к ней отнестись как к старухе! Это совершенно не про нее!

— Ну надо же! — хмыкнула Вера и спросила: — Вы можете дать ее координаты?

— Конечно, — кивнул головой директор.

— А сами сообщить о смерти Лепешкина и о том, что я хочу с ней встретиться, можете?

Дудник тяжко вздохнул:

— Придется выполнить эту скорбную миссию. Провожу вас и позвоню. Или вы хотите, чтобы я это сделал при вас?

— Я не буду вам мешать выполнять скорбную миссию, — сказала Вера. — У меня вообще последний на данный момент вопрос: у Лепешкина были враги и кто, по вашему мнению, мог его убить?

Директор и режиссер уставились на нее с недоумением.

— Вы думаете, если бы мы хоть что-то могли предположить, мы бы вам не сказали? — ответил за обоих Дудник. — И вообще Кирилл был совершенно неконфликтным, даже милым человеком…

Глава 5

Покинув директора и главного режиссера, Вера первым делом позвонила Дорогину:

— Рома, отправляйся в театр, пообщайся с ближайшим окружением Лепешкина, я тебе скину данные. А я постараюсь встретиться с одной старушенцией, которую старушенцией называть никак нельзя, потому что она известная театральная критикесса. Она знает Лепешкина с юности. Его, естественно, юности, не своей.

Затем позвонила маме:

— Привет! Ты говорить можешь или у тебя очередной пациент?

— Привет! Мой очередной пациент только что меня покинул. Но достаточно здоровым, — отозвалась Александра Николаевна.

— А медсестра твоя рядом?

— Она меня тоже только что покинула. Но обещала вернуться.

— Отлично. Потому как чужие уши не нужны. У меня кое-какие вопросы к тебе имеются. Ты помнишь, у тебя на участке были Панюшкина и Ружецкая?

— Фаина Григорьевна? Марта Мстиславовна? Конечно, помню. В актерском доме живут. Я еще помню мужа Марты Мстиславовны, очень был приличным человеком. И сына ее помню, он давно у нас здесь, в Москве, и, кажется, весьма процветает. И маму Фаины Григорьевны помню. Она умерла лет семь-восемь назад, уже девяностолетие отметила. О-о-о!.. Какая портниха! Одна из лучших в городе! К ней было не протолкнуться, но Фаина Григорьевна мне дважды делала протекцию. Мое зеленое шерстяное платье и летнее голубое…

— Стоп! — перебила Вера. — А о них самих что скажешь?

— Ничего, кроме хорошего. Сами болели не часто, но у одной муж, у другой мама… В общем, периодически общалась. И всегда с удовольствием. Если на дом вызывали, то непременно старались чем-то угостить и вообще вели себя без актерских выкрутасов. А в их доме хватало таких, которые с выкрутасами. В общем, весьма интеллигентные и разумные женщины, хотя Фаина Григорьевна, конечно, более эмоциональная. А почему ты ими интересуешься?

— Потому, что убили их соседа по лестничной площадке. А я этим делом занимаюсь.

— Кошмар какой! — воскликнула Александра Николаевна, имея в виду не работу дочери, а само убийство. К работе дочери она успела привыкнуть. — И кто теперь сосед? Там раньше жил э-э-э… Брянский. Заслуженный артист, долгие годы работал в одном театре с Ружецкой и Панюшкиной… но он умер довольно давно, близких родственников не было и, если я не путаю, он завещал квартиру театру.

— Мама, у тебя потрясающая память! — оценила дочь.

— Я еще в том возрасте, когда это не комплимент, а констатация факта, — хмыкнула мать. — И кто же в квартире жил?

— Временно обитал драматург из Москвы. Приехал в музыкально-драматический театр. Его и убили.

— Кошмар! — повторила мать. — А при чем здесь Ружецкая с Панюшкиной? Надеюсь, ты их не подозреваешь?

— Не подозреваю. Но они драматурга и обнаружили.

— Уверена, в обморок не упали. Решительно вызвали полицию и предстали перед полицейскими во всеоружии — то есть при макияже и прическах.

— Совершенно точно. При полном марафете. Причем Панюшкина при этом марафете отправилась рано утром в поликлинику, а Ружецкую полицейским пришлось дожидаться, пока она наводила красоту.

— Молодцы, — с явным удовольствием констатировала Александра Николаевна.

Где-то вдали послышался весьма требовательный стук, и Александра Николаевна крикнула куда-то в сторону звука: «Минуточку», после чего произнесла в трубку:

— У меня пациент долбится, да и сестра сейчас придет, поэтому говори конкретно: что ты хочешь выяснить?

— Мне в театре могут понадобиться свои люди. Сама понимаешь, там без поводыря входов-выходов не найдешь. Так вот хочу тебя спросить: можно понадеяться на Ружецкую с Панюшкиной?

— Безусловно! — даже на секунду не задумалась мать. — Они всю жизнь в этом театре, знают всех и всё, как я тебе говорила, вполне разумные, к тому же весьма активные и приличные. И что для тебя немаловажно: они умеют держать язык за зубами. Был повод проверить.

«Какой повод?» — хотела спросить дочь, но ответить ей могли только короткие гудки.

После звонка маме Вера сделала звонок сыну:

— Тебе сегодня много уроков задали?

— Маменька, говори конкретно: чего тебе надобно? — отреагировал вопросом на вопрос Ярослав.

— Мне надобно, чтобы после того, как будут сделаны уроки, ты в интернете нарыл все, что касается драматурга Кирилла Андреевича Лепешкина.

— Это того, которого сегодня грохнули? — заинтересовался сын.

— А ты уже знаешь?

— Маменька, я же тебе еще утром говорил: интернет такое не утаит. Тебя поэтому твой начальничек законного отгула лишил?

— Поэтому. Так ты пороешься?

— Ну куда ж я денусь… — лицемерно вздохнул Ярослав. — Тебе, конечно же, не хочется ваших сотрудников загружать сбором досье на убиенного, у тебя же на это есть сын безотказный.

— Ну вот что, безотказный, — строго (впрочем, тоже лицемерно) сказала мать, — у наших сотрудников полно других дел. А тебе только развлечение.

— А ты не нарушаешь тайну следствия? — ехидно осведомился сын.

— Никак нет, — язвительно ответила мать. — Во-первых, о смерти Лепешкина знает уже куча народа. А во-вторых, я тебя прошу изучить открытые источники. Задание понято?

— Принято.

И Ярослав отключился.

* * *

Вера посмотрела на часы. Прикинула, что Дудник, пожалуй, связался, как и обещал, со Стрекаловой и обо всем ей сообщил. Вера, конечно, не любила быть вестником печального, но порой приходилось, и ничего, справлялась, однако же, если есть возможность переложить тяжкое бремя на кого-то другого, то грех не воспользоваться. Тем паче (в этом Вера нисколько не сомневалась) Михал Семеныч гораздо лучше справится с тяжкой задачей. Все-таки старая женщина… хоть ее и нельзя называть старой.

Гертруда Яковлевна сказала:

— Приходите хоть сейчас. — И добавила: — Я все знаю от Миши Дудника. Это ужасно. Но я готова переговорить с вами.

Конечно, следовало бы заранее навести более подробные справки о Стрекаловой, дабы ясно понимать, с кем имеешь дело, однако не старая критикесса интересовала следователя Грознову, а драматург Лепешкин, и потому подробностями относительно собеседницы можно было пренебречь.

Стрекалова проживала в тихом центре в старом доме, который издавна называли генеральским. Его построили в начале пятидесятых годов именно для генералов, а также других больших начальников. То есть некогда это был элитный дом, со временем не утративший (несмотря на появление еще более элитных домов) своей привлекательности для любителей старины — пусть и не столь отдаленной. Квартира Стрекаловой (по крайней мере, прихожая и гостиная, которые успела рассмотреть Вера) тоже была из прежней жизни: просторная, со старой массивной мебелью, хрустальными люстрами, натуральным паркетом «в елочку» — в общем, солидная.

Охраны, однако, в подъезде не было, из чего Вера сделала вывод: содержать ее нынешним обитателям пятиэтажки (в большинстве своем уже не таким статусным и состоятельным), где на каждой площадке размещались всего три квартиры, явно дорого. Лифта тоже не было, и Вера отправилась на третий этаж пешком, прикинув, что старый советский стандарт (устанавливать лифты в домах не ниже шести этажей) — наверняка создает большие проблемы для старой женщины.

Стрекалову, однако, старухой (в привычном понимании) действительно назвать было сложно — как и предупреждал директор театра Дудник. Высокая, худая, с прямой спиной, с прозрачно-серыми глазами и тонкими, чуть заостренными чертами строгого (в данном случае — скорбного) лица, она, несмотря на естественную печать возраста, выглядела красивой. А особенно хороши были волосы — аккуратно стриженные, густые, серебристо-белые, какие бывают у некогда жгучих брюнеток. На ней были легкие синие брюки, элегантная голубая кофточка, кожаные домашние туфли на маленьком каблучке. В ушах и на руках с идеальным маникюром — жемчужный гарнитур. В общем, ухоженная женщина с отменным вкусом, привыкшая держать себя в надлежащем виде всегда и везде. Ну никак не старуха!

— Прошу вас, проходите в гостиную, — произнесла Стрекалова голосом, каким в советские времена дикторы центрального телевидения читали тексты в программе «Время». Правда, с интонацией некролога. — И не разувайтесь. На улице сухо, а ко мне дважды в неделю приходит женщина делать уборку. Все остальное я делаю сама.

— Извините, что тревожу вас по столь печальному поводу… Вы ведь знали Кирилла Лепешкина очень давно… — проявила вежливость Вера.

Гертруда Яковлевна вздохнула:

— Для меня «очень давно» — это по меньшей мере полвека. А Кирилла я знала восемнадцать лет. — И без паузы: — Что вы предпочитаете: чай или кофе?

— Пожалуй, чай, — слегка растерялась Вера, приготовившаяся начать с успокоительной беседы.

— Черный или зеленый?

— Мне лучше черный.

— А если я немного добавлю мелиссы, вы не возражаете? Вы знаете, что такое мелисса?

— Знаю, и с удовольствием.

— Прекрасно, — одобрила хозяйка и проследовала на кухню со словами: — Располагайтесь в гостиной, где вам удобно. Можете за столом, а можете за журнальным столиком в кресле.

Вера предпочла кресло. Оно тоже оказалось из старых, обтянутое темно-зеленой кожей, с широкими отполированными временем деревянными подлокотниками, не слишком мягкое и не особо твердое, а «само то». Окинула взором обстановку, прикинув, что, пожалуй, это единый гарнитур, выдержанный в зеленовато-коричневых тонах, вот только интересно: из какого дерева? Ну точно, что из натурального дерева и явно не из сосны.

Однако самым примечательным был висевший на стене большой портрет в тяжелой и тоже явно дорогой раме. С портрета на Веру взирал мужчина лет шестидесяти, не толстый, но массивный, с крупным лицом, аккуратно подстриженными волосами, в двубортном пиджаке. И его взгляд, и весь его облик олицетворяли спокойствие и уверенность. Вера подумала, что в советское время именно так писали портреты видных государственных деятелей.

— Рассматриваете портрет моего мужа?

Гертруда Яковлевна появилась с большим серебристым подносом, на котором стояли два чайника (с кипятком и заварочный), чашки с блюдцами, сахарница, вазочка с печеньем — и все из единого сервиза тонкого фарфора.

— Я вам помогу! — Вера решила, что поднос, пожалуй, тяжеловат для старой дамы, но та отмахнулась:

— Не стоит беспокоиться. Я не настолько слаба. — Поставила поднос на журнальный столик, разлила чай в чашки, величественно опустилась в соседнее кресло, кивнула на портрет: — Это действительно мой муж, Владлен Александрович Новиченко, был одарен собственным изображением на шестидесятилетний юбилей. На мой взгляд, получилось слишком официально, даже в некотором смысле пафосно, однако вполне соответствующе моему мужу.

— Ваш муж, вероятно, занимал высокий пост?.. — осторожно поинтересовалась Вера.

— Мой муж был крупным советским писателем, много лет возглавлял местное отделение Союза писателей, его хорошо знали в Москве, он состоял членом редколлегий ряда солидных литературных журналов… В общем, был номенклатурным человеком. Вы читали книги Владлена Новиченко?

— К сожалению, нет, — призналась Вера, которая даже не слышала такой фамилии. — Но… если вы рекомендуете… — добавила она из вежливости.

— Совершенно не рекомендую, — неожиданно заявила Стрекалова. — Владлен написал три романа, четыре повести, ряд рассказов, но сегодня это никто не будет читать.

— Да-а-а?.. — Подобная критичность вызвала недоумение.

Стрекалова усмехнулась — не разжимая губ, лишь вздернув и опустив их уголки.

— Владлен Александрович был из категории правильных советских писателей. Он имел прекрасное чутье, которое помогало ему писать именно о том, о чем нужно в данный момент писать. Начинал он с журналистов и был весьма талантливым очеркистом. Вот тут не отнимешь: он умел находить интересных людей и писать о них интересные очерки. Кстати, именно за серию очерков о целинниках… Вы, надеюсь, слышали об освоении целины?

Вера кивнула, и Гертруда Яковлевна кивнула тоже — словно учительница, которой ученик дал правильный ответ.

— Вы молоды, — сказала она, — а молодежь часто понятия не имеет о том, что в свое время знал каждый. Так вот именно за серию очерков о целинниках Владлена Александровича и приняли в Союз советских писателей. По тем временам это было примерно то же, что сейчас стать долларовым миллионером.

— Так хорошо платили?

— Если человек работал, а не как многие только болтал о своих творческих замыслах, и, соответственно, издавался, то — да, он имел хорошие деньги. Но дело не в деньгах — дело в возможностях. В советские времена главными были не деньги, а возможности. Вот эту квартиру, четырехкомнатную, которая сегодня, конечно, стоит больших денег, Владлену Александровичу выделили как председателю отделения Союза писателей.

Вера подумала, что жизненный путь мужа Стрекаловой, вероятно, достоин внимания, однако ее интересовал не писатель Новиченко, а драматург Лепешкин. Но она знала свою самую сильную для следователя сторону — умение общаться с людьми: разговаривать, выслушивать… Крупинки золота перемешаны с грудой пустой руды, тише едешь — дальше будешь…

— Очень интересно, — изобразила она на лице искреннее внимание.

— Именно о целинниках Владлен Александрович написал свой первый роман, — продолжила Стрекалова. — Попал в актуальную тему. Потом повесть об ученых… как раз тогда, когда интерес к науке был на самом пике. А еще роман о передовиках промышленного производства и повесть о техническом перевооружении села, а также повесть, самую последнюю, в конце восьмидесятых годов, при Горбачеве, о борьбе за перестройку и ускорение… В общем, вы понимаете: Владлен Александрович умел попасть в нужную точку, его охотно издавали, переиздавали, всячески привечали, награждали, продвигали. А если учесть, что, в отличие от многих, в том числе по-настоящему талантливых писателей, он был членом КПСС, человеком не пьющим, всегда и везде умеющим себя надлежащим образом вести… то, совершенно естественно, он имел почет, деньги и возможность приобретать соответствующие блага. Одна лишь проблема… — Гертруда Яковлевна вновь дернула губами, — и в прежние времена его литература была просто добротным ремесленничеством, а в нынешние его книги вообще никто не станет читать. К счастью, для него как писателя к счастью, Владлен Александрович до своего забвения — пять лет назад было его столетие, а никто и не вспомнил, — не дожил, умер в начале девяностого года. Во вполне еще не старом возрасте.

Стрекалова аккуратно отхлебнула чай, надкусила печенье, замолчала. Вера тоже отпила из своей чашки и тоже надкусила печенье (и то, и другое оказалось великолепным).

— Вы были намного младше своего мужа? — спросила исключительно для поддержания беседы.

— На двадцать два года. Меня сюда из Москвы после факультета журналистики распределили, вместе с тремя сокурсниками. Они-то положенный срок отработали и уехали. А я познакомилась с Владленом Александровичем… Ему уже сорок шесть лет исполнилось, он уже был признанным писателем… А я была красавицей, которая в него ну просто безумно влюбилась! Умница, видный мужчина, прекрасный человек, к тому же я тогда считала его очень талантливым!.. Он полюбил меня почти с первого взгляда… И даже, помнится, пошутил о созвучии наших имен…

— Это как? — На сей раз стало действительно интересно.

— Вы знаете, что означает имя Владлен? — И, не дожидаясь ответа, пояснила: — производное от Владимир Ленин. А я — Гертруда. Полагаете, это распространенное немецкое имя? Ничего подобного. Это производное от «героиня труда». В двадцатые — тридцатые годы подобные производные были очень популярны. У меня, например, был сокурсник, которого звали Ким. Коммунистический интернационал молодежи. Я родилась перед войной, конечно, если бы чуть позже, никто бы мне имя, похожее на немецкое, не дал, но… Можно было потом сменить, однако родители, да и сама, не стали. Имя дала бабушка, большевичка с дореволюционным стажем, она погибла в ленинградскую блокаду. — Стрекалова вновь замолчала, словно задумавшись, затем тряхнула головой и продолжила: — Я не уводила Владлена Александровича из семьи. Нет-нет! К моменту нашего знакомства он уже восемь лет был вдовцом, воспитывал четырнадцатилетнего сына Сережу. Мы с ним сразу подружились. Хороший был мальчик…

— Был? — уточнила Вера.

— Конечно, был. С того времени прошло почти шестьдесят лет. Теперь Сережа уже не мальчик, а дедушка, ему за семьдесят, у него сын Алексей и внучка Машенька. Своих детей у меня нет, но есть прекрасная семья. Благодаря Владлену Александровичу. Вообще благодаря ему я жила в любви, благополучии, занималась делом, которое меня очень увлекало… Смогла получить второе высшее образование — заочно окончила театроведческий факультет ГИТИСа…

— Я знаю, вы известный театральный критик. Ваше имя даже внесено в Советскую театральную энциклопедию, — продемонстрировала осведомленность следователь.

— Да, — спокойно подтвердила Стрекалова. — Я была достаточно известна. И не только в нашем городе. Мое мнение до сих пор кое-что значит, хотя теперь я редко публикуюсь и, увы, уже шесть лет никуда не езжу. После перелома бедра… А раньше… — она вздохнула, — я посещала все крупные театральные фестивали, я видела массу интереснейших спектаклей, я водила знакомства со многими талантливыми людьми…

Она резко поднялась, подошла к окну, повернувшись спиной к Вере. Солнце било лучами сквозь стекло, превратив пожилую даму в темный силуэт, чем-то напоминающий восклицательный знак. Стрекалова вдруг так же резко развернулась и произнесла с легкой снисходительностью:

— Вы проявили весьма похвальное умение поддерживать беседу. Хотя вам вряд ли было интересно.

— Мне было интересно, — сказала Вера.

— В связи с тем, что я давно знала Кирилла Лепешкина, — не спросила, а констатировала Гертруда Яковлевна, вернулась к креслу, медленно опустилась в него, долила чай в чашки. — Возможно, вы ожидали от меня особой эмоциональной реакции на его смерть. Но я всегда умела держать себя в руках, а слезы позволила себе в последний раз на похоронах своего мужа. Поэтому можете отринуть деликатность… весьма неожиданную для меня в восприятии людей вашей профессии… и задавать вопросы по делу.

Гертруда Яковлевна еще больше выпрямила и без того прямую не по возрасту спину, положила ладони на колени — ни дать ни взять образцовая гимназистка столетней давности, изготовившаяся к строгой беседе. С той лишь разницей, что давешние гимназистки не носили брюки.

— Вы знали Лепешкина почти с мальчиков. Что он из себя представлял? — понимая всю формальность вопроса, спросила Вера.

— Восемнадцать лет назад ректор нашей театральной академии предложил мне набрать небольшой курс театроведов. Пятнадцать человек. И даже выхлопотал пять бюджетных мест, — заговорила Стрекалова ровным спокойным голосом образцовой гимназистки. — Конкурс оказался достаточно большим, особенно, разумеется, на бюджетные места, и одно из них совершенно заслуженно получил Кирилл. Он был старательным мальчиком, что не часто встречается, когда у человека есть еще и талант. К сожалению, чаще всего — либо одно, либо другое. Все мои студенты весьма успешно окончили вуз, так или иначе связали свою жизнь с театром, в разных направлениях, в разных городах, а двое потом даже выучились на режиссеров. Но именно Кирилл был моим любимым учеником. Хороший театральный критик — это глубокие знания, тонкое восприятие, цепкий глаз, легкий стиль… В общем, целый набор определенных качеств. Кирилл всегда хотел быть свободным художником, считал, что только это позволяет критику иметь независимые суждения, а свобода дорого стоит. В данном случае — это необходимость довольствоваться скромными гонорарами, особенно для критика без достаточно наработанного имени. Конечно, в нашем городе несколько театров, но обрести имя можно только в Москве или в Петербурге. Поэтому именно я посоветовала Кириллу, когда у него умерла мама, перебраться в столицу.

— И он там наработал имя?

— В определенном смысле — да. По крайней мере, к его суждениям многие прислушиваются.

— И стал хорошо зарабатывать на наработанном имени?

Стрекалова неопределенно повела плечами:

— Вероятно, на жизнь хватало. Но уж точно, не барствовал. Впрочем, Кирилл к барствованию с детства был не привычен. Мама его одна растила, а мама, если мне не изменяет память, трудилась в библиотеке. Прилично зарабатывать Кирилл начал, когда вдруг стал писать пьесы, и эти пьесы стали охотно брать театры. Да, я в определенном смысле приложила руку к его популярности, — Гертруда Яковлевна тонко улыбнулась. — Его первая пьеса получила первое место на конкурсе современной драматургии, а я дополнительно привлекла внимание и к первой пьесе, и ко второй, написав рецензии на сайт «Современная драматургия». Вы вряд ли о нем слышали, но в профессиональных кругах он очень авторитетен. А у меня все-таки сохранился свой авторитет. В общем, к Кириллу пришло признание, причем на редкость быстро.

— То есть все десять лет, что Лепешкин жил в Москве, вы поддерживали отношения? — уточнила Вера.

— Ну-у-у… первые годы не слишком часто. Он ведь как уехал, так сюда ни разу не приезжал. Однако звонил несколько раз в год, на день рождения и на праздники обязательно. Правда, пару раз мы в Москве виделись, еще в те времена, когда я сама ездила. А вот когда Кирилл занялся драматургией, мы стали общаться чаще.

— Он с вами советовался по поводу своих пьес?

— В общих чертах… — Стрекалова вновь неопределенно повела плечами. — Но мнением моим интересовался.

— Михаил Семенович Дудник сказал, что Лепешкин дал право первого показа театру не без вашей помощи. Вы уговорили Лепешкина?

— Я порекомендовала, — уточнила Стрекалова. — Все-таки наш город Кириллу родной, музыкально-драматический театр весьма приличный, а Дудник предложил, насколько я понимаю, весьма хорошие условия. Финансовые, имею в виду.

«Интересно, — подумала Вера, — эта старая критикесса действительно так хорошо умеет держать себя в руках или ее, по большому счету, смерть Лепешкина не слишком задела? А почему, собственно, она должна впасть в трагедию? Ну, был любимым учеником, периодически позванивал, даже творческими планами делился… Однако же не близкий друг и тем паче родственник… Да и виделись они за десять лет считанные разы».

— А вы с Кириллом в последнее время случайно не виделись? — спросила Вера, натолкнувшись на удивленный взгляд Стрекаловой.

— Почему «случайно»? Случайно можно на улице столкнуться, а мы с ним виделись, потому что договорились. Кирилл навестил меня буквально через пару дней после своего приезда. Рассказал, что купил в Москве квартиру, там ремонт, а он решил переждать здесь, в некотором смысле отдохнуть от столичной суеты, поприсутствовать на постановке.

— Вы ничего необычного в его поведении не заметили? — задала банальный и редко имеющий внятный ответ вопрос следователь Грознова. — Может, Лепешкин чего-то опасался, о чем-то беспокоился?..

— Люди редко ничего не опасаются и ни о чем не беспокоятся, — заявила с ноткой назидания Стрекалова. — Но если вас интересует нечто серьезное… Так ничего такого я не заметила.

— И никого, кто мог бы угрожать Лепешкину, вы не знаете тоже, — ничуть не усомнилась Вера.

— Не знаю, — подтвердила критикесса.

— А может, конкуренты? Завистники?

— Боже мой! — Стрекалова издала смешок, больше похожий на фырканье. — Во-первых, потребность в хороших пьесах больше, чем самих хороших пьес. И для талантливого драматурга театр, и не один, всегда найдется. Правда, надо уметь о себе заявить. Это называется: раскрутиться. Но конкуренция здесь ни при чем. А во-вторых, мир искусства — это сплошная зависть. Но если бы из-за этого убивали… в искусстве вообще бы никого не осталось. А Кирилл был не из тех, кто плодит вокруг себя врагов.

…На прощание Вера оставила Гертруде Яковлевне свою визитку и покинула ее дом со странным ощущением: всевозможной информации — хоть лопатой загребай, а чего-то ценного — на чайную ложку не наберется. Впрочем, так случалось нередко. И нередко случалось, что какой-нибудь мусорный камешек оказывался настоящим бриллиантом.

Глава 6

Роману Дорогину нравилось работать с Верой Грозновой — в отличие от целого ряда коллег по уголовному розыску, которые говорили: хорошая вроде баба, но с выкрутасами. Что вкладывается в понятие «выкрутасы», никто, впрочем, объяснить толком не мог.

Они познакомились четыре года назад, и Романа поначалу удивило, что следачка сразу отвергла формальности, не стала держать дистанцию, не отдавала приказы и вообще очень быстро предложила перейти на «ты» и называть друг друга по именам. Хотя обычно представители следственного комитета относились к полицейским как к обслуживающему персоналу. Уже позже Дорогин заметил, что Грознова вела себя на равных практически со всеми, включая дворников и уборщиц, хотя умела соблюдать (по ее определению) «протокол», который терпеть не могла, но что поделаешь, если порой приходится. Впрочем, умела она и вмазать по полной — не физически, разумеется, а словесно, причем без грубостей, порой даже ласково, но так, что человек начинал выглядеть полным идиотом и посмешищем.

«И как ты отважилась со своим характером пойти под погоны?» — спросил однажды Роман, а Вера ответила: «Ну должна же быть в нашей „системе“ белая ворона».

Сотрудник уголовного розыска Роман Дорогин сам вызывался работать со следователем Верой Грозновой, что в определенный момент породило слухи, дескать, Роман закрутил роман. Вера на это отреагировала просто: «Плевать, пусть сплетничают». И хотя оба они были люди несемейные, никакие любовные отношения между ними не возникли. А вот дружеские сложились.

* * *

Вера вкратце пересказала ему свой разговор с директором и главрежем, продиктовала по телефону фамилии тех, с кем надо пообщаться в театре. Уточнила: режиссер Волынцев дневную репетицию отменил, но четырем главным артистам, занятым в спектакле, велел никуда не уходить и ждать Дорогина, а заведующая кафе и так никуда не собирается, трудится на гастрономическом фронте.

Роман зашел через служебный вход и тут же напоролся на охранника.

— Минуточку, — остановил тот и принялся звонить по внутреннему телефону. — Анна Петровна, прибыл человек из органов, — сообщил он и, обращаясь к Дорогину, проинформировал: — Сейчас за вами секретарь директора придет, Анна Петровна. Проводит, куда следует, а то вы здесь заплутаете и еще в какой-нибудь люк провалитесь. У нас только на вид все просто, а так черт ногу сломит. Ну и человек, который ничего не знает, запросто ноги поломает.

Анна Петровна оказалась женщиной неопределенно-зрелого возраста с любезно-строгим выражением лица.

— С кем вы желаете переговорить первым? — осведомилась она.

— Мне все равно, — отозвался Дорогин.

— Тогда начните с Александра Константиновича Свитенко. Заслуженного артиста России, — подчеркнула Анна Петровна, словно полицейский явился за автографом, а не за показаниями. — Гримуборные других актеров находятся рядом, вы не заблудитесь, Александр Константинович покажет. А когда закончите и решите пройти в служебное кафе, позвоните мне, я провожу. Вот моя визитка. — Пару секунд помолчала и добавила со вздохом: — Вообще-то это кошмар. Кирилл Андреевич Лепешкин был весьма приятным молодым человеком, у него ни с кем в нашем театре не было даже крошечного конфликта. А вы, пожалуйста, имейте в виду, артисты — люди чувствительные… А кто лично знал Кирилла Андреевича, особо переживают…

— Я буду иметь в виду, — пообещал Дорогин.

…Никаких особых переживаний Роман у Свитенко не приметил. Мужчина лет пятидесяти, высокий, сухощавый, с тщательно зачесанными назад явно крашеными волосами и слегка надменным лицом, тот выглядел скорее озабоченным.

— Старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан Роман Леонидович Дорогин, — представился Роман.

— Александр Константинович Свитенко. Заслуженный артист России.

У Заслуженного артиста была небольшая, но отдельная гримуборная. Помимо всех необходимых атрибутов здесь нашлось место для небольшого дивана, где хозяин и предложил разместиться гостю. Сам же сел напротив в крутящееся кресло, вальяжно откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу.

— Итак, вас интересует Кирилл Андреевич Лепешкин, — тут же взял на себя инициативу Свитенко. — Скажу следующее. Весьма любопытный драматург. Н-да… Я, правда, больше люблю музыкальные постановки, что понятно, мой голос… драматический баритон… — он неожиданно вскинул голову и пропел нечто, напоминающее гамму, однако же весьма выразительное, — …а также мое сохранившееся умение отнюдь не плохо танцевать… — его руки взметнулись в стороны, а ноги выписали замысловатую фигуру, — …а у нынешнего спектакля музыка — лишь фон, который будет даваться в записи, даже оркестр не задействован… но в любом случае сыграть Ивана Грозного — это заманчиво. Да, не того царя, а его сегодняшний отблеск, но все равно. Антон Борисович… наш главный режиссер… полон прелюбопытнейших задумок. Н-да… А пьеса Лепешкина давала простор для творческих фантазий, в том числе в плане трактовки моего героя… К примеру…

Роман понял, что сейчас Заслуженный артист понесет его в сторону драматургических и постановочных нюансов, утопит в разглагольствованиях об актерской специфики своей роли, и весьма резко оборвал вдохновенного оратора:

— Что вы можете сказать о самом Лепешкине?

Слова повисли у Свитенко на губах, он с недоумением уставился на Дорогина и произнес с нескрываемой досадой, какую испытывает человека, которому довольно невежливо попытались заткнуть рот:

— О самом Лепешкине я ничего особенного рассказать не могу.

— Но вы все-таки его три недели наблюдали почти каждый день, — напомнил Роман.

— Я был поглощен репетициями, а не драматургом! — с достоинством произнес Заслуженный артист.

— И все же… Вы ведь солидный человек… артист, который играет разных персонажей, а значит, умеете подмечать особенности человеческих характеров… — с подчеркнутой любезностью «поднажал» Роман.

— Я действительно ничего особенного не могу о нем поведать, — с легкой ноткой разочарования сказал клюнувший на любезность Свитенко. — Я с ним общался на уровне «здравствуйте — до свидания». Кирилл Андреевич ни во что не вмешивался, ну разве что он какие-то моменты обсуждал с Антоном Борисовичем, но ко мне у него не было никаких вопросов. Я абсолютно не заметил, чтобы он с кем-то конфликтовал или хотя бы разговаривал на повышенных тонах. Я совершенно уверен, что его ужасная смерть не имеет к театру никакого отношения!

— И ничего примечательного вы не заметили, особенно вчера?

— Ничего! — последовал уверенный ответ.

— А сами вы где вчера вечером были?

Свитенко резко поднялся из кресла, гордо выпрямился, со смесью изумления и возмущения уставился на Дорогина.

— Вы подозреваете меня?!

— Нет-нет! — замахал руками Роман. — Это всего лишь формальность. Я просто обязан задать такой вопрос.

— Вчера вечером я был занят в спектакле. Спектакль закончился двадцать минут десятого. Около десяти за мной заехала дочь и отвезла домой. Дома со мной были жена, дочка с мужем и внучка. Мы живем вместе. Я удовлетворил ваш интерес?

— Вполне, — подтвердил Дорогин, который в глубине души представить не мог, как этот Заслуженный артист бьет по голове вазой драматурга. С какой стати?

…Гримуборная, где обитал Дмитрий Олегович Лиханов, располагалась рядом, была рассчитана на троих, однако в данный момент артист, получивший в театре прозвище «живой труп» (Романа это сильно позабавило), пребывал в одиночестве.

Дорогин прикинул, что Лиханову наверняка охотно доверяют роли героев-любовников, для которых этот довольно красивый голубоглазый блондин подходит гораздо больше, нежели для быстро убиваемых персонажей криминальных сериалов.

Лиханов нервничал и даже не пытался это скрыть.

— Я ведь Кирюху знал много лет! Мы ж в один год поступили в театральную академию. Я — на актерский, он — на театроведческий. Ну да, мы не водили близкой дружбы. Но общались!.. Потом жизнь раскидала, Кирюха в Москву подался, а года два назад прямо всех своей пьесой ошарашил… Но не зазнался, и когда в начале года в Москве мы случайно встретились, — я в кино снимался! — обрадовался, вечером мы в баре посидели, выпили, повспоминали… Хорошо посидели… Ну а в мае он мне по поводу квартиры позвонил, у него здесь квартира осталась…

— Да-да, — вклинился Роман. — Я знаю, что он хотел продать квартиру, а вы захотели ее купить.

— Я купил, Кирюха цену задирать не стал. Но вот тогда я про пьесу новую узнал и директору рассказал.

— Да-да, — повторил Роман. — Про пьесу я уже в курсе, и про то, как Лепешкин три недели назад приехал… Но вы мне вот что скажите: вы ничего особенного не заметили в его настроении, поведении… особенно в последнее время?

— Пожалуй, заметил… — не очень уверенно произнес Лиханов. — Но я значения шибко-то не придал… Может, это вообще ерунда…

— Ну, давайте свою ерунду, — подтолкнул Дорогин. — Очень даже может статься, это совсем не ерунда.

— Кирилл, — Лиханов отринул панибратского «Кирюху», — раньше, ну когда мы учились, и сразу после, был довольно компанейским парнем. Нет, не совсем уж там тусовщиком, но вполне… И когда мы в Москве нынче встретились, он тоже в сторону не бросился. Хотя мог и щеки надуть, и нос задрать… Все-таки зазвучал!.. Ну и потом, когда он в июне приехал, понятно, всякие у него были хлопоты, но тоже нашли время, посидели, квартиру обмыли… А вот теперь… Ну, казалось бы, времени полно… а он — никуда. Предложил с ребятами, с которыми учились, пообщаться, — отказался. Позвал в гости к себе, ну в его же бывшую квартиру, сказал, дескать, не хочет возвращаться на старые места. Еле вытащил его пообедать в кафешке, которую студентами любили… она по-прежнему классная. В общем, букой каким-то стал. Дневные репетиции, потом, когда сезон открылся, вечерние спектакли — и домой. Я его прямо спросил: «Ты чего таким некомпанейским стал?», а он ответил, дескать, новую пьесу сочиняет… в процесс погрузился… и вообще… Правда, я не понял, что значит «вообще». Но, может, это как-то связано… с его убийством?

Дмитрий посмотрел тревожно, и Роман догадался: а этот «живой труп», кажется, боится из-за своих давних отношений с Лепешкиным превратиться в совсем не живой труп.

— Если вы думаете, будто что-то угрожает лично вам, то нет для этого никаких оснований, — успокоил Дорогин.

— Вы уверены? — взволнованно спросил Лиханов.

— Прикиньте сами: мало ли кто с кем когда был знаком. У Лепешкина в Москве таких знакомых наверняка великое множество. А вы даже не друзья, вас вообще свел случай.

— Ну да, ну да… — покивал Дмитрий. — Чистый случай…

— И вообще, Лепешкин же здесь не только с вами общался.

— Конечно! — Лиханов с явным облегчением выдохнул. — Кирилл с главным режиссером общался, с директором… Ну и с нами, кто в спектакле занят…

— Я сейчас со Свитенко разговаривал. Так он ничего внятного рассказать не смог.

— А!.. — отмахнулся Дмитрий. — Александр Константинович у нас заточен исключительно на себя. Его окружающее пространство интересует только как сцена, на которой он выступает в главной роли. Хотя он у нас не единственный со званием. Другие Заслуженные имеются.

— А женщины… Ну, которые дочек Ивана Грозного играют? Я с ними еще не встречался.

Упоминание о женщинах Лиханова вдруг развеселило, и Роман подумал: вот уж воистину гибкая артистическая натура — то нервничал, то перепугался, то успокоился, то вовсе повеселел. И все за какие-то минуты.

— О-о-о!.. Наши женщины… дочки Грозного… мои возлюбленные… — усмехнулся Дмитрий. — Хорошие, между прочим, актрисы. Да. Но совершенно разные. Поэтому дружно сидят в одной гримуборной и вообще ладят. Они друг другу не конкурентки. Амплуа разное. Так что роли не делят. А раз делить нечего, то и враждовать нечего. Аллочка Калинкина… Ее все в театре Аллочкой зовут… такая куколка… уси-пуси… и причем натуральная блондинка… увидите, сами поймете. Так вот Аллочка — типичная инженю, иногда субретка. Знаете, что это такое?

— Знаю, — соврал Роман.

— Ну вот Аллочка — классическая опереточная актриса с лирическим сопрано. Она в основном в опереттах и мюзиклах играет. А вот Марина Дмитракова, вторая дочка, — совсем другая. Она довольно универсальная, но больше драматическая. Она могла бы в любом другом театре играть, но у нее отличное драматическое сопрано, так что наш театр для нее само то. Марина в основном в драматических постановках занята.

— А какие у них отношения были с Лепешкиным?

Лиханов пожал плечами:

— Ну-у… у Марины особо никакие. А Аллочка, конечно, кокетничала. Но она всегда кокетничает, думаю, даже не замечает. Ну вот есть же люди, которые часто моргают и даже об этом не догадываются. Так и Аллочка со своим кокетством. Она и с мужем из-за этого развелась. Ревновал ее постоянно. Приехала с ним в город лет пять назад, а год назад развелась. Я тоже год назад развелся, но тихо, мирно, без скандалов. А у Аллочки все нервно было.

— То есть Калинкина с Лепешкиным кокетничала, а он как реагировал? — заинтересовался Дорогин.

— Да никак, по-моему. Хотя не знаю. Но повторяю, — досадливо произнес Дмитрий, — Аллочка всегда кокетничает и, может быть, никаких видов на Кирилла не имела. А может, имела, он ведь все-таки известный драматург, к тому же не женатый. Да вы у самой Аллочки и спросите. По крайней мере я за ней и Кириллом со свечкой не ходил.

— Я спрошу, — пообещал Роман. — А вы не предполагаете, кто бы хотел Лепешкина убить?

Дмитрий растерялся.

— А почему я должен предполагать?

— Ну мало ли… — неопределенно заметил Дорогин. — Об этом вообще-то всех спрашивают.

— Нет, не предполагаю! — отрезал Лиханов. — А если бы предполагал, с самого начала вам бы это сказал.

— Ну, нет, так нет, — примирительно кивнул Роман. — А сами-то вы вчера вечером что делали?

И подумал, что вот сейчас артист возмутится. Не исключено, даже сильно. Но артист неожиданно отнесся к вопросу совершенно спокойно и даже с интересом.

— Вот хорошо, что я играл в детективных сериалах. Причем довольно неплохих. Имею представление об алиби и о том, что его отсутствие — порой самое лучшее алиби. Так вот я не знаю, когда конкретно убили Кирилла, но вполне допускаю, что алиби никак не имею. Вчера у меня был спектакль, смешная комедия из современной жизни, я там играю пижона на понтах. Кстати, и Свитенко, и Дмитракова тоже играли. Закончилось все минут двадцать десятого, и я довольно быстро покинул наш храм искусства. Думал еще малость прогуляться, погода была хорошая, а у меня голова разболелась, но тут обнаружил, что дома телефон забыл, а мы ведь сегодня без телефонов, как без трусов. Вот то, что я телефон забыл, — это подозрительно? — спросил Лиханов и сам же ответил, причем с хохотком: — Оч-чень подозрительно! Но я вам больше скажу: я пришел домой, выключил у телефона звук, выпил таблетку и завалился спать. Но, к счастью, а может, и к печали, за весь вечер мне никто не позвонил, я утром проверил. То есть, если Кирилла убили вскоре после окончания спектакля, то нет у меня никакого алиби. Мотива, правда, тоже нет никакого. Впрочем… Меня мог кто-нибудь видеть… я не знаю… вы спросите хотя бы у соседей.

— Это пока лишнее, — успокоил Дорогин. — Вас, Дмитрий Олегович, никто ни в чем не подозревает. Просто всех опрашиваем…

— Я понимаю, — кивнул Лиханов, — такой порядок…

…Калинкина и Дмитракова сидели в одной гримуборной и ждали полицейского.

Калинкина выглядела именно так, как и описал Дмитрий: миниатюрная блондиночка, куколка, эдакая уси-пуси. А Дмитракова смотрелась совершенно иначе: высокая, стройная, с карими глазами и темными волосами. Представить их претендующими на одну роль было весьма трудно.

Они и вели себя очень по-разному. Дмитракова — спокойно, даже несколько отстраненно, четко отвечая на вопросы. Калинкина — крайне нервно, периодически смахивая слезы, захлебываясь в словах.

Ни с кем из них Лепешкин не общался вне театра.

Ни у кого из них на время после десяти вечера нет алиби. Дмитракова играла в спектакле, но затем уехала домой. Нет, не на машине, на автобусе. Калинкина в спектакле не участвовала, но вечером вышла прогуляться, а сразу после десяти вернулась домой.

Никто из них даже не предполагает, зачем понадобилось Лепешкина убивать.

…Последней, с кем встретился Дорогин, была заведующая служебным кафе Валентина Кузьминична Харитонова — пышная, белолицая, похожая на большую аппетитную булку.

— Какой хороший молодой человек. Культурный, обходительный… — сокрушалась она. — У меня сын ровесник, так его, слава богу, хоть в космос посылай, здоровый мужик, а Кирилл Андреевич уже гастрит себе заработал. Я уж его старалась домашним, диетическим подкармливать, меня и Михал Семеныч просил, да и сама понимала… Особенно в последние дня три неважно себя он чувствовал… да-да, хоть виду и не подавал, а я заметила. Говорила ему, вы бы к врачу обратились, Михал Семеныч хорошего врача найдет, а Кирилл Андреевич отвечал, что ерунда, пройдет, просто осеннее обострение. И в основном кашами да пюре с моими паровыми котлетами питался… И вот надо ж такое несчастье… И какому ж извергу понадобилось убивать такого хорошего молодого человека?

Ни про какие конфликты, а тем паче врагов Лепешкина Валентина Кузьминична ничего не слышала. А что касается ее самой, то она вчера весь вечер дома с внуками сидела — сын с невесткой в гости уходили.

На прощание Харитонова почти силком всучила Роману пакет с еще горячими пирожками. И, покидая театр, он подумал, что эти пирожки — пока единственная по-настоящему ценная его добыча.

Глава 7

Вечером майор Грознова пришла к полковнику Мирошниченко с итоговым на сегодняшний день докладом.

— Эксперты молодцы, ударно потрудились, — оценила Вера.

Начальник многозначительно хмыкнул:

— Я их убедительно попросил…

— Умеешь ты уговаривать, — хмыкнула в ответ Вера.

— А еще я умею слушать доклады. Причем желательно четко, ясно, по пунктам.

— Достаточно четко и ясно можно сказать следующее. Лепешкин умер в результате черепно-мозговой травмы, несовместимой с жизнью. Следов борьбы не обнаружено.

— То есть его ударили по голове, но он не сопротивлялся, — прокомментировал Мирошниченко.

— Совершенно точно и абсолютно ясно. Причем произошло это, по мнению судмедэксперта, в промежутке между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи. Подтверждает это достаточно точное и ясное свидетельство Панюшкиной и Ружецкой, которые за сорок минут до полуночи услышали короткий вскрик и звон чего-то разбившегося. Как и предполагали с самого начала, удар был один, Лепешкину обрушили на голову большую хрустальную вазу, которая выскользнула из рук убийцы, упала и разбилась. Панюшкина с Ружецкой уверяют, что это старая ваза, подаренная на какой-то юбилей прежнему владельцу квартиры, весьма тяжелая.

— Насколько я понял, Лепешкин сидел за столом, удар получил сзади, под прямым углом, и он даже не успел отреагировать. Вообще-то убийца должен был обладать значительной силой.

— Совсем не обязательно, — опровергла предположение начальника Вера. — Лепешкин, конечно, сидел, но… наполовину. То есть попой сидел, а грудью лежал на столе. Причем лицом вниз. И вазу ему обрушили на голову строго вертикально. В общем, тяжелая ваза, плюс законы физики… особая сила совершенно не обязательна.

— Это как: лежал лицом вниз? — не понял Мирошниченко. — Пьяный, что ли?

— Трезвый. Только спал. Причем глубоко. В его крови обнаружены остатки клофелина.

— Клофелина?!

— Ну да, старого доброго клофелина, любимца проституток. Сколько мужиков от него полегло!.. — фыркнула Вера. — Правда, не до смерти. Медэксперт считает, что Лепешкин принял его внутрь и, вероятнее всего, с жидкостью. В желудке совсем малые остатки пищи, причем рисовой каши.

— Но Лепешкин ведь умер не от клофелина? — уточнил Мирошниченко.

— Нет, конечно. Но ударили его вазой именно тогда, когда он спал. Спрашивается: зачем?

— Твои версии? — «подтолкнул» полковник.

— Ну, возьмем старую добрую версию… Хотя совсем не добрую. Что делали проститутки, подсыпая клиентам клофелин? Обворовывали. Судя по взломанному замку на портфеле, дама была уверена: если портфель даже дома на кодовом замке, значит, там что-то очень ценное. Открыть не смогла, стала ломать, в этот момент Лепешкин подал признаки жизни, дама перепугалась, схватила первое попавшееся под руку, то есть вазу с серванта, и шандарахнула по голове. После чего сбежала. Все. Точка.

— Но тебе что-то не нравится. По глазам вижу, — Мирошниченко поводил пальцем перед Вериными глазами, словно погрозил.

— Не нравится, — согласилась Вера. — Эксперты утверждают: на замке входной двери свежие царапины, будто его кто-то пытался взломать, но это скорее бутафорские повреждения, если бы реально взломали, повреждения были бы другие. То есть почти наверняка Лепешкин сам впустил человека в квартиру. И скорее всего, это была женщина. И не из-за клофелина, его мог и мужик подсыпать, а потому, что на столе стояла открытая коробка конфет. Конфеты все-таки для дам. Однако могла ли это быть проститутка? Ребята посмотрели телефон, Лепешкин свои звонки не стирал, там накопилось за несколько месяцев. Так вот что касается вчерашних звонков. Дважды разговаривал с Москвой, один раз с Питером, один раз — с Волынцевым. И все. Не разрывался его телефон и ни одного звонка с непомеченным номером! Ни вчера, ни в течение двух предыдущих дней. Спрашивается: где он взял проститутку?

— Лепешкин мог именно этот звонок стереть, хотя, в конце концов, получим от телефонистов распечатки и узнаем точно.

— А зачем ему стирать? От кого прятаться? От несуществующей жены?

— Разумно, — согласился полковник. — Но он мог снять проститутку на улице.

Вера скептически скривилась:

— Лепешкин? На улице? Какую-то непонятную девицу? При том, что он вообще мало с кем общался? С таким же успехом он мог покопаться в мусорном баке.

— Разумно, — вновь согласился полковник.

— Тогда получается: женщина была ему знакома. Она пришла, потому что заранее договорились. Но когда пришла, неизвестно. Видеокамер в доме нет. Ружецкая, правда, видела, как Лепешкин шел домой в районе восьми вечера и совершенно один. Вопрос: каким образом Лепешкин договорился о встрече? Наиболее вероятный ответ: это случилось в театре, во время дневной репетиции.

— Калинкина или Дмитракова?

— Вовсе не обязательно. Да, по словам Лиханова, Лепешкин особо в театре компании не водил. Однако по словам того же Лиханова, он за Лепешкиным со свечкой не ходил.

— Женщина могла прийти без приглашения.

— Могла. Но в любом случае он ее не выставил за дверь. Более того, они выпили красного вина и кофе. Джезва стоит с остатками кофе на плите. В сушилке на кухне нашли два фужера и две кофейные чашки, но… тщательно вымытые. А вымыл их сам Лепешкин, потому что на внешней стороне его отпечатки. И бутылку вина нашли в холодильнике, там не хватает всего четверти. То есть совсем немного выпили. А теперь особо интересное. На бутылке опять же свежие отпечатки Лепешкина и еще один свежий отпечаток, причем ладони, с довольно четкими тремя пальцами. Эксперты считают, что женские. Правда, в базе их нет.

— Женские отпечатки — это уже доказательство! — удовлетворенно заявил Мирошниченко. — А женский круг Лепешкина, насколько понимаю, не такой уж обширный.

— Это доказывает лишь то, что женщина была. Но вот то, что именно она подсыпала клофелин, а тем более убила — совсем не очевидно.

Мирошниченко задумался. Приподнял одну бровь, другую… Прищурил один глаз, другой… Поводил губами из стороны в сторону… Вера ждала. Эти «маневры» на лице обычно означали, что у Евгения Владимировича в голове забегали какие-то мысли и он старается их поймать.

У Веры тоже в голове были кой-какие мысли, но они не бегали, а, скорее, ерзали, при этом толкая друг друга.

— Значит, прежде, чем заснуть, Лепешкин унес в холодильник вино и вымыл посуду? — уточнил начальник.

— Именно так.

— А тебе это не кажется странным?

— Кажется.

— Вот представляю себя… — для наглядности Мирошниченко ткнул пальцем в грудь, — ко мне приходит дама… наверняка знакомая… оставим в стороне проститутку, — фыркнул он. — Я выставляю на стол коробку конфет… Кстати, а конфеты-то ели?

— Ни одну даже не попробовали, целехонькая коробка стояла.

— Ну ладно, обойдемся без конфет, я их, допустим, не люблю, а дама бережет фигуру. Зато вино мы выпили, правда, совсем чуть-чуть… И выпили также кофе. Клофелин попал либо через вино, либо через кофе. А дальше что происходит? Конечно, я не сразу падаю почти замертво. Но я чувствую, как меня клонит ко сну. Что я постараюсь сделать? Если это не близкая мне дама, а, судя по всему, не близкая, у меня в этом городе вроде бы близкой дамы нет, то я постараюсь даму выпроводить. Но в любом случае я не пойду первым делом мыть посуду. И вообще я не стану уносить совершенно не допитое вино и мыть посуду, пока у меня гостья сидит. Разумно?

— Разумно, — согласилась Вера. — И потому я думаю, не эта неведомая дама подсыпала клофелин и по голове ударила. Но эта дама пока никак не объявилась, и я подозреваю, не объявится. Спрашивается: почему? Побоится попасть под подозрение или по какой другой причине?

— В любом случае ее надо найти, — сказал начальник.

— Естественно. И начну с театра.

— Хочешь у всего женского коллектива взять отпечатки пальцев? — поморщился Мирошниченко.

— Нет. Не хочу пока волну поднимать. Постараюсь сделать это осторожно и незаметно, начну с узкого круга, а потом, если понадобится, расширюсь.

— Ну ладно, — не стал настаивать на подробностях полковник, — но кроме этого следа другие нашлись?

— Из достаточно свежих — ничего. За исключением, разумеется, отпечатков самого Лепешкина. Все стерто! Подчистую! В прихожей, в гостиной и в ванной, то есть везде, где мог наследить посторонний. А вот на кухню и в спальню этот посторонний совершенно очевидно не заходил, там ничего не потерто. И это еще раз доказывает, что и посуду мыл, и бутылку вина убирал сам Лепешкин. Но при этом на кухне стояла джезва с остатками кофе. Ее Лепешкин почему-то не вымыл.

— Или это была уже вторая порция кофе, совсем не для дамы, но куда тогда делись чашки?

— Возможно, их кто-то другой вымыл, тщательно вытер, причем не кухонным полотенцем, а чем-то принесенным с собой, и поставил на место. При этом нигде не наследил. В гостиной в серванте стоят чашки. Четыре штуки, тщательно протертые. Именно такие две стоят в сушилке. Но это предположение. Лепешкин мог просто забыть вымыть джезву, а клофелин ему подсыпали в нечто пока не понятное.

— А что со следами на портфеле?

— Замок выломали чем-то железным, похоже, толстой отверткой, правда, замок там ну совсем не сейфовый. А вот никаких отверток и вообще чего-то подходящего в квартире не нашли. Там даже нет достаточно крепких ножей. Поэтому не исключено, что то, чем выломали, опять же с собой принесли.

— Полагаешь, Лепешкина усыпили, а потом убили из-за портфеля? — произнес Мирошниченко.

— Это одна из версий. Тот, кто ломал замок, отпечатков не оставил, работал в перчатках, эксперты полагают, кожаных. На портфеле отпечатки только Лепешкина. Но совсем свежие только на ручке и на ремне. Лепешкин постоянно ходил с портфелем, говорил, дескать, привык. Странновато как-то, однако бывает. А открывал он портфель в лучшем случае несколько дней назад. То есть ничего такого, что постоянно надо, там не было. При этом главный режиссер говорил: из портфеля Лепешкин несколько раз доставал папку с пьесой, но когда точно — не помнит. И действительно, такую папку нашли. И еще одну папку, тоже с пьесой, но, судя по всему, черновиком. Там куча разных пометок, типа с редакторскими правками. Зачем он это в портфеле держал? Непонятно, хотя объяснение может быть совершенно банальным. А больше в портфеле ничего не было. Правда, эксперты сейчас проверяют поверхность внутренностей, может, какие следы обнаружат.

— Например, золота и бриллиантов? — хмыкнул Мирошниченко. Вера пожала плечами. — А тебе не кажется, что версия с портфелем настолько очевидная, что сомнительная?

— Кажется, — согласилась Вера. — Похоже на спектакль…

— Спектакль — это для театра… — сказал Мирошниченко. — Беседы с театральными что-нибудь дали?

— Информации много, но пока ничего особо ценного. В том числе от Гертруды Яковлевны Стрекаловой, театрального критика, у которой Лепешкин когда-то учился и с которой все годы не слишком часто, но поддерживал связь.

— Однако, как ты любишь говорить, не бывает ненужной информации, а бывает информация невостребованная.

— Совершенно верно.

Именно так и любила говорить Вера. И в этот момент зазвонил ее телефон.

— Да, Юрий Дмитриевич, — откликнулась она, выслушала судмедэксперта, спросила: «Это точно?», нажала «отбой» и произнесла озадаченно: — Женя, сейчас Луньков сообщил, что Лепешкин умер от черепно-мозговой травмы, но примерно две-три последние недели его травили ядом. В малых дозах. У него действительно был гастрит, ему диетическое питание недаром готовили, и лекарства желудочные в квартире нашли, но, если бы и дальше так пошло, наш драматург вполне мог умереть от отравления. Луньков сказал, проведет дополнительные экспертизы, чтобы понять, какой конкретно яд, каким образом в организм попадал, и прочие детали выяснить… Но факт остается фактом.

— Воистину театр… шекспировские страсти… — покачал головой Мирошниченко.

Глава 8

Марта Мстиславовна и Фаина Григорьевна считали себя весьма энергичными, а порой и вовсе неуемными. Однако вчерашний день был уже перебором.

Весть об убийстве Лепешкина разнеслась по театру, как конфетти из хлопушки. А коли узнали в театре, то и все вокруг, и далеко за пределами — интернет и сарафанное радио работали исправно.

Сразу после беседы со следователем по особо важным делам (ну надо же, какое чудесное совпадение: Вера Ивановна оказалась дочкой Александры Николаевны Грозновой, пусть заочно, но знакомой как Верочка) позвонил Дудник. И тоном, не терпящем возражений, заявил, чтобы Ружецкая и Панюшкина сидели дома, носа никуда не высовывали, на телефонные звонки реагировали крайне выборочно, а незнакомые номера просто игнорировали. «Сейчас набросятся журналисты с блогерами, покоя не дадут, потом все переврут, и отдувайся». Было понятно, что набросятся прежде всего на директора, за неимением на месте завлита, весьма толкового парня, который параллельно выполнял функцию пресс-секретаря театра, но уже неделю находился на больничном после аппендицита. Про Панюшкину и Ружецкую, обнаруживших тело модного столичного драматурга, информация уже просочилась, а потому им тоже следовало приготовиться отбивать атаки.

Атаки они отбивали до самого вечера. На незнакомые номера не реагировали, знакомые тщательно просеивали, но кое с кем все же разговаривали, приняв мудрое решение все объяснять по принципу Семена Семеновича Горбункова из «Бриллиантовой руки»: упал, потерял сознание, очнулся — гипс. При попытках выведать подробности обе женщины держались стойко, то есть: заметили незапертую дверь, заглянули в квартиру, обнаружили тело, позвонили в полицию. Кто первой нашел и кто позвонил в полицию, не уточняли. Краткие объяснения звучали вполне убедительно — все же актрисы. Но, опять-таки в отличие от большинства актрис, которые не преминули бы на этой истории словить свою минуту славы, Марта Мстиславовна и Фаина Григорьевна подобной известности вовсе не жаждали — возможно, именно потому, что, хоть и были актрисами, однако уже покинувшими сцену.

Но вот чего они жаждали, так это самим узнать подробности. В конце концов, они не слишком скрытничали, когда рассказывали про незапертую дверь, тело и звонок в полицию. По большому счету, особо принципиального добавить им было нечего.

В районе десяти вечера подруги устроили традиционное чаепитие, на сей раз в квартире Панюшкиной, с облегчением отметив, что уже час их никто не донимает. И тут раздался звонок на телефон Ружецкой.

— О-о-о! — глянув на экран, встрепенулась Марта Мстиславовна. — Это наша Верочка. — И, нажав на вызов, пропела своим низким сочным голосом: — До-обрый ве-ечер, Ве-ерочка!

— Добрый вечер, Марта Мстиславовна, надеюсь, не поздно?

— Ну что вы, мы как раз сели пить чай.

— Я так и подумала. Фаина Григорьевна у вас?

— Напротив, это как раз я сижу у Фани. Мы чередуем места наших чаепитий, — хохотнула Ружецкая.

— Вот и отлично. Включите громкую связь, я хочу поговорить с вами обеими.

— Всенепременно. — Марта Мстиславовна ткнула пальцем в «динамик». — Мы обе — само внимание.

— Да-да, — подтвердила Панюшкина.

— Значит, скажу прямо. Я сегодня общалась с мамой, она о вас самого лучшего мнения.

— А уж мы-то о ней какого!.. — всколыхнулись женщины.

— Мама сказала, что вы умеете держать язык за зубами и вам можно доверять.

— Всецело! — последовало дружное заверение.

— Тогда у меня к вам дело. Вчера вечером у Лепешкина дома была женщина. Вы, кстати, случайно не видели?

— Я видела самого Кирилла Андреевича в районе восьми часов, я вам, Верочка, уже говорила, — напомнила Ружецкая. — Но он был один.

— А я вообще не видела, — добавила Панюшкина.

— И эта женщина убила Кирилла Андреевича?! — изумились подруги.

— Такими данными мы пока не располагаем, — не стала вдаваться в подробности Вера. — Но женщина в гостях была, явно знакомая, они вино с кофе пили, и, судя по всему, это женщина из вашего театра. Попытайтесь выяснить… ну, вы же в театре свои люди… с кем, кроме Дмитраковой, Калинкиной и Харитоновой, общался Лепешкин. И постарайтесь добыть для меня незаметно отпечатки пальцев этих троих и тех, о ком еще узнаете. Каким образом, я вам подскажу… Разумеется, мы могли бы это сделать официально, взять отпечатки у всех ваших женщин, но не хочется раньше времени поднимать шум. Вы готовы?

— Естественно, — твердо сказала Марта Мстиславовна.

— Конечно, — добавила Фаина Григорьевна.

— Но только никому ни слова!

— Никому! Ваша мама ведь сказала, что нам можно доверять!

* * *

Буря, налетевшая накануне, на следующий день была решительно утихомирена твердой рукой Михаила Семеновича Дудника, заявившего: «Война войной, а игра — по расписанию», что означало: все возвращаются к нормальной работе. То есть возобновляются прерванные на один день репетиции и прочие дела, не видимые зрителям, но совершенно необходимые для функционирования такого весьма сложного организма, как театр. Конечно, коллектив продолжал обсуждать смерть Лепешкина, но делал это, как говорится, без отрыва от производства.

Проинструктированные Верой Грозновой, Ружецкая и Панюшкина первым делом прошли в музей, где Фаина Григорьевна извлекла фотографию размером А4, засунула ее в мультифору и еще штук десять новеньких мультифор спрятала в большой сумке Марты Мстиславовны. На фотографии были запечатлены сидящие полукругом все участники спектакля «Дочь Ивана Грозного» во главе с режиссером и драматургом. Такую практику — делать коллективные фото на память в начале работы над спектаклем — заведующая музеем завела давно, собрав весьма обширный архив. На сей раз фотография должна была помочь в сборе отпечатков пальцев. Вернее, не сама фотография, а разные мультифоры, предназначенные персонально для каждой женщины, которая непременно бы оставила следы, вынимая фотографию, дабы на ней расписаться.

С мультифорами, а также некоторыми другими деталями, подсказала Вера, с фотографией придумала Фаина Григорьевна, заявив: «Между прочим, хорошая идея, теперь буду постоянно собирать автографы, для музея пригодятся».

— Значит, у нас точно есть три человека — Марина, Аллочка и Валентина, — загнула пальцы Марта Мстиславовна.

— И еще Анна Петровна. Она секретарь директора и явно общалась с Кириллом, — добавила Фаина Григорьевна.

— Как ты себе представляешь нашу Анну Петровну, поздно вечером распивающую вино с Лепешкиным? — проявила скепсис Ружецкая.

— А Валентину Кузьминичну ты представляешь? — задала встречный вопрос Панюшкина, и Марта Мстиславовна согласилась: весьма сомнительно, однако велено проверить всех, значит, без исключений.

План действий они разработали утром за кофе, придя к общему мнению, что сами они не слишком-то информированы, с кем из театральных дам общался Лепешкин. А вот Волынцев и Дудник наверняка в курсе: режиссер постоянно контактировал с драматургом, а директор в принципе знал все обо всем.

Кабинет Волынцева они нашли запертым (до начала дневной репетиции оставалось около часа), а приемную директора — открытой и при этом пустой. Судя по тому, что на секретарском столе не лежали очки для чтения, Анна Петровна либо еще не пришла в театр, либо ушла из театра по каким-то делам. А вот директор находился на месте, дверь его кабинета была приоткрыта. Марта Мстиславовна занесла руку, чтобы, в соответствии с приличиями, постучать, но тут же замерла, настороженно уставившись на Фаину Григорьевну.

— …и что теперь делать с этими деньгами? — явно продолжая разговор, нервно спросил Дудник.

— Но его больше нет, — в тон директору ответил Волынцев.

— Этот вопрос все равно придется как-то решать.

— Как-нибудь решится, надо подождать.

В кабинете воцарилось молчание, достаточно продолжительное, чтобы быть просто паузой, и Марта Мстиславовна, прижав палец к губам, кивнула Фаине Григорьевне на дверь приемной. После чего обе на цыпочках выскользнули в коридор.

— Что это сейчас было? — отойдя на несколько метров, едва слышно спросила Панюшкина.

— Не знаю, — удивленно отреагировала Ружецкая. — Какие-то деньги… И о ком сказали, что его больше нет?

— Может, о Лепешкине? — Большие круглые глаза Фаины Григорьевны испуганно блеснули, а тонкая длинная шея опасливо втянулась в худенькие острые плечи. — Марта… но ведь Миша и Волынцев ни при чем?.. — прошептала она.

— Фаня, ты с ума сошла! — тихо, но весьма выразительно прицыкнула Ружецкая. — Тебе что в голову-то лезет? — Марта Мстиславовна постучала пальцем по густым кудряшкам подруги. — Миша говорил о деньгах, но он постоянно говорит о деньгах, работа у него такая. А Антон Борисович вообще непонятно, о чем сказал. Мало ли кого или чего больше нет. Может, вдохновения? Он все-таки режиссер.

— Ну да, ну да… — с готовностью согласилась Панюшкина.

— И вообще, это их проблемы. Не наши проблемы. У нас своя задача, — сказала Ружецкая, решительно прошла в приемную, нарочито громко хлопнув дверью, и зычно (как в былые времена, чтоб до галерки долетало) сказала: — Михал Семеныч, на месте?

— Заходи, Марта! — крикнул директор, и Ружецкая вплыла в кабинет со словами:

— Здравствуй, Миша, еще узнаешь по голосу?

— Ну как тебя не узнаешь… — буркнул директор. — Здравствуй. — Глянул Ружецкой за спину и добавил: — И тебе, Фаня, привет.

— Привет! — отозвалась Фаина Григорьевна.

— Здравствуйте, — высунул из-за спинки «вольтеровского» кресла голову режиссер.

— О, и вы здесь, Антон Борисович! — весьма убедительно изобразила удивление Ружецкая.

Панюшкина покивала.

— Вы по делу пришли или просто пожаловаться, что вам вчера весь день покоя не давали? — спросил Дудник.

Вид он имел озабоченный, это, в общем-то, не было удивительным (директору всегда хватало забот), однако же к озабоченности явно примешивалась некоторая растерянность, а вот терялся Дудник редко. Волынцев тоже выглядел странновато — нервно-растерянным. Нервным он был довольно часто, а вот растерянным тоже крайне редко.

— Мы по делу, — сообщила Марта Мстиславовна и расположилась на стуле напротив директорского стола.

Фаина Григорьевна тоже присела на стул рядышком, по-балериньи приставив ножку к ножке.

Дудник зыркнул на могучую грудь Ружецкой, Волынцев — на по-прежнему стройные ножки Панюшкиной. Впрочем, ничего такого-эдакого в их взглядах не читалось. Да и самих дам это мало волновало.

— Миша, Антон Борисович, — сказала Марта Мстиславовна (в камерной обстановке бывшие актрисы называли директора, которого знали долгие годы, на «ты» и по имени, а вот главного режиссера исключительно на «вы» и по имени-отчеству), — мы по поводу будущих похорон Кирилла Андреевича.

— Похорон?! — колыхнул серебряной гривой Волынцев. — О, боже мой!

— Ну а как же? — строго сказала Ружецкая. — Хоронить-то придется. А близких родственников нет.

— Марта! Еще не известно, когда тело отдадут! — с досадой махнул рукой Дудник.

— Но когда-нибудь отдадут. И к этому надо подготовиться заранее, ты же понимаешь, Миша, — в тон ему ответила Марта Мстиславовна. — Значит, родственников нужно искать. Насколько известно, близких нет, но какие-то ведь есть.

— Ну да… права ты… — вздохнул Дудник. — Но полиция наверняка этих родственников найдет.

— А полицейским-то зачем искать? Они убийцу ищут.

— Ну да… права ты… — повторил директор. — Но, может, сами найдутся… интернет же не дремлет… Хотя… — Дудник покривился, — интернет тоже преувеличивать не стоит… А в нашем городе этих родственников точно нет, у нас бы сразу нашлись…

— Так я ведь что думаю, — продолжила Марта Мстиславовна, — Кирилл Андреевич вполне мог кому-то рассказывать о своих родственниках.

— Мне не рассказывал, — уверенно заявил директор.

— Мне тоже, — добавил режиссер.

— Ну естественно, — хмыкнула Ружецкая. — С чего бы он стал с вами, мужчинами, делиться своими личными делами? Нет, наиболее вероятно, что он мог поделиться с кем-нибудь из наших женщин. Женщины, — она вновь хмыкнула, — к этому более располагают.

— Возможно… — согласился Дудник.

Волынцев пожал плечами.

— Так вот мы с Фаней хотим у вас спросить: с кем из наших женщин Кирилл Андреевич общался? Ну вы же это знаете лучше всех.

— Антон? — обратился Дудник к Волынцеву.

— Ну-у-у… — режиссер вновь пожал плечами, однако же и глазами поводил по потолку, словно именно там были написаны женские имена. — Естественно, Дмитракова, Калинкина…

— Валентина Харитонова… она его кормила, — подсказал директор.

— Твоя секретарша, — подсказал в свою очередь режиссер.

— А еще? — Эти фамилии Ружецкая с Панюшкиной и так знали.

— Ну, Марта! — в сердцах воскликнул директор. — Мы же за ним не следили!

— По крайней мере в театре Кирилл точно ни с кем из женщин дружбу не водил. Разве что тайную! Но чего ему таиться? Свободный мужчина, — заявил режиссер.

— А у нас тут одна идея возникла, думаем, возражать вы не будете, — подала голос Панюшкина. — Марта, доставай.

— Да-да, — кивнула Ружецкая и извлекла из своей сумки фотографию.

— Вот, все участники спектакля, а в серединке Кирилл Андреевич. Я бы хотела, чтобы каждый расписался… ну, на память о Кирилле Андреевиче. Это для музея, — пояснила Фаина Григорьевна.

— Правильная идея, — одобрил Дудник и размашисто расписался.

— Весьма… — отреагировал Волынцев и поставил закорючку.

— И по-прежнему прошу, Марта, Фаня, не болтайте лишнего, хотя к вам, конечно, будут приставать, — предупредил директор.

— Конечно, конечно, — заверили женщины.

Отпечатки пальцев секретарши, Дмитраковой и Калинкиной собрали довольно быстро и легко. Каждой подсовывали фотографию в новой мультифоре (Анне Петровне просто посмотреть), актрисам — расписаться, после чего прилепляли к мультифорам стикеры с фамилиями. Не обошли вниманием и буфетчицу Машу, о которой никто не вспомнил, однако же, как прикинули Марта Мстиславовна и Фаина Григорьевна, она должна была хоть и бегло, но регулярно общаться с Лепешкиным — все же тот почти каждый день столовался в служебном кафе. Пришлось потратить время и на мужчин: им, дабы соблюсти легенду о сборе автографов, тоже выдавали фото в новеньких мультифорах с пометками. Все признали, что идея Ружецкой и Панюшкиной довольно удачная.

Свое задание они почти полностью выполнили уже к обеду, но оставалась еще Валентина Кузьминична Харитонова. Заведующая кафе пришла на работу только к вечеру, долго крутила в руках фотографию и, помимо отпечатков пальцев, оставила на мультифоре пару слезинок.

— Желудком маялся, а от головы умер, — всхлипнула Валентина Кузьминична. — Вот ведь судьба какая…

Глава 9

Накануне Вера вернулась домой уже без сил. Сумасшедший день, который планировался стать выходным.

Дав поручение Ружецкой и Панюшкиной, она вообще-то авантюрничала. Доверить весьма ответственное задание почти незнакомым теткам… ни один нормальный следователь на это бы не решился. Но она ведь не совсем нормальная — ей это давно объяснили. Опять же для такого задания (чтоб тихо, почти подпольно, ни у кого не вызывая подозрений) требовалось быть совершенно своими людьми в театре и к тому же обладать определенным артистизмом. А тетки как раз артистки, хоть и бывшие. Но самое главное — за них поручилась мама, а мама никогда просто так ни за кого не ручается.

Дала Вера задание и Роману Дорогину: с утра провести повторный и гораздо более тщательный обыск, изъять и отдать экспертам продукты, напитки, лекарства и даже зубную пасту — в общем, все способное попасть в рот. На известие, что Лепешкина не только ударили по голове, но и не менее двух недель травили, Дорогин отреагировал двумя словами: «Театр абсурда».

«А может, кто-то просто устал ждать», — подумала Вера.

Сын встретил ее со словами:

— Маман, после сегодняшнего отгула ты прекрасно выглядишь. Такое впечатление, будто по тебе раза три проехал трактор.

— Спасибо за комплимент, — оценила Вера.

— Про твоего Лепешкина уже гудит интернет. Он, оказывается, действительно очень крутой. Я в нем покопался. В Лепешкине то есть. В интернете, разумеется, — сообщил Ярослав. — Кое-что интересное надыбал, но имени убийцы там нет и ничего сильно срочного тоже. Поэтому лучше я тебе завтра все расскажу. Сегодня ты не въедешь.

— Не въеду, — согласилась следователь по особо важным делам.

Ночью ей снилась жуткая белиберда: толстый лысый директор театра, худой патлатый главный режиссер и Иван Грозный — но не из истории, не из пьесы, а из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Они кружили вокруг Веры, приплясывали и спрашивали: «Это вы — дочь?», а она отбивалась: «Я не Грозная, я — Грознова!» Проснулась она, однако, в весьма бодром состоянии, словно ее ночные визитеры своим кружением напрочь разогнали всю усталость.

Вера едва зашла в свой кабинет, как из судебно-экспертного центра позвонил криминалист Паша Гаврилин — человек, удивительным образом сочетающий в себе веселую бесшабашность и удивительную занудливость. А также редкую универсальность, чем был особо ценен.

— Привет, Верунчик! — сказал он.

— Привет, Паша, — откликнулась Вера. — У тебя что-то новенькое появилось?

— Ну, я внимательно изучил все следы во внутренностях портфеля и не нашел ничего такого, ради чего стоило его потрошить. У меня вообще имеются сильные подозрения, что с самого начала в этом портфеле не было ничего, кроме двух папок…

— Да, я помню, в одной — текст пьесы, набранный на компьютере, а во второй — черновик этой пьесы, но со всякими правками, — перебила Вера.

— Так вот уточняю. На папке со свежим текстом чужих следов нет, а вот Лепешкина полно — и на внешних, и на внутренних сторонах. А на папке с черновиком чужих следов опять же нет, но Лепешкина — только старые. То есть эту папку он вниманием не баловал. Ну, в общем-то понятно, незачем ему черновик, когда есть беловик, хотя непонятно, зачем он это в портфеле таскал. Я тебе скажу больше: Лепешкин вообще, похоже, не слишком-то портфелем пользовался. В том смысле, что ручка и ремень поношенные, а внутренности практически новые. Хотя портфель, конечно, ему не от дедушки достался — куплен в июне.

— В июне? Откуда ты знаешь? — удивилась Вера.

Гаврилин захохотал:

— А я провидец! Я вижу, что портфель куплен не просто в июне, а двадцатого числа. Причем в девятнадцать часов десять минут. В нашем городе. В магазине «Мир сумок».

— Паша, не темни! — грозно заявила Грознова — С чего ты это взял?

— Ну ладно!.. — изобразил великодушие Гаврилин. — В портфеле внутри есть типа потайного кармана, на молнию застегивается. Туда ничего особенного не положишь, ну несколько листов бумаги разве что… И Лепешкин, похоже, им вообще не пользовался. Так вот в этом кармане я нашел чек из магазина. А там, сама понимаешь, все до минуты и до копейки.

— Интересно… — оценила Вера. — Двадцатого июня Лепешкин улетел в Москву… И опоздал на первое действие спектакля… Из-за того, что портфель покупал?..

— Ну, Верунчик, я посчитал, что этот чек может быть тебе интересен. А уж ты теперь сама голову ломай.

— Спасибо, Паша. Сделай мне, пожалуйста, его копию и передай, если тебе уже не нужно, папки.

— Пожалуйста, — отозвался Гаврилин. — Я папки полностью отработал. Теперь работай с ними ты. Пока!

— Пока!

Странно, подумала Вера, перед отлетом в Москву Лепешкин вечером вместо того, чтобы идти на спектакль, вдруг мчится в магазин покупать портфель. Хотя у него есть и чемодан, и дорожная сумка. Зачем?

Она набрала номер эксперта из компьютерно-технического отдела Тимура Морковина, который накануне разбирался с телефоном и ноутбуком Лепешкина. Вчера он сообщил, что в телефоне куча звонков за несколько месяцев, а ноутбук, причем не запароленный, довольно новый и еще ничем толком не замусоренный. Зато в почте самая настоящая свалка. И вообще, если следователя интересует, по каким сетевым дорогам бродил драматург, неплохо бы определиться с приоритетными направлениями, дабы не тратить зазря время и силы.

Тимур Морковин, как и многие профессионалы в сфере компьютеров и информационных технологий, отличался ощущением собственной значимости, однако же вполне уживающейся с великодушной готовностью осчастливить окружающих своими познаниями.

— Здравствуйте, Вера Ивановна. — Морковин всегда обращался к Грозновой по имени-отчеству и на «вы», хотя разница в возрасте у них была незначительная, и сама Вера неизменно говорила Тимуру «ты», а отчества толком и не помнила. Но определенное почтение неизменно подчеркивала.

— Здравствуй, Тимур, у меня к тебе просьба. — Вера вообще предпочитала людей просить, а не приказывать, а перед Морковиным даже делала легкий книксен, что было чисто психологической уловкой, на которую Тимур неизменно клевал. — Ты можешь мне оперативно переслать данные обо всех исходящих и входящих звонках Лепешкина за двадцатое июня?

— Без проблем, — отозвался эксперт и отключился.

Он действительно сделал все оперативно. Двадцатого июня Лепешкин разговаривал по телефону восемь раз. Ни одного иногороднего звонка — все местные: два раза с транспортной компанией (с 10 до 11 часов, один входящий, один исходящий), три раза с директором Дудником (звонили друг другу по разу, а последний раз, в 18:42, звонок поступил от Лепешкина, видимо, именно тогда, когда предупреждал, что опоздает на спектакль), два раза с Дмитрием Лихановым (днем, в 13:16 — исходящий, а в 16:23 — входящий). В общем, ничего особенного — все достаточно обыденно.

Кроме одного. В 17:50 Лепешкин звонил в «Скорую помощь». Но очевидно, что не по свою душу, потому как вечером он больным никак не выглядел. А тогда по чью?..

Конечно, можно было все сделать официально: запрос… ответ… С соблюдением формальностей и потерей времени. Следователь Грознова решила: если понадобится, все будет оформлено по правилам, но поскольку нужна всего лишь информация (которая запросто может оказаться совершенно пустой), то есть смысл попробовать по-другому.

* * *

Чтобы попасть в кабинет главного врача центральной станции «Скорой помощи», Грозновой пришлось стать грозной — ткнуть охраннику удостоверение и присовокупить суровый взгляд. Но в самом кабинете следователь преобразилась.

Главврач Нина Анатольевна Денисова, женщина предпенсионного возраста, занимала свою должность уже двенадцать лет, то есть была ко всему привычная. Она глянула в удостоверение Веры и вернула с легким недоумением:

— Так вы из следственного комитета? А я думала, опять из прокуратуры.

— И часто прокуроры к вам наведываются? — заинтересовалась Вера.

— Регулярно, — довольно равнодушно отозвалась Денисова. — А что вы хотите? У нас хозяйство беспокойное, всегда найдутся недовольные пациенты и, соответственно, кто в прокуратуру напишет. Вот они и ходят. А я всякие объяснения даю. Но из следственного комитета?.. У нас вообще-то все по правилам: если бригада выезжает, а там на криминал похоже, сразу в полицию сообщаем. А вы-то к нам за какой надобностью?

— За помощью, — наидушевнейшим образом сказала Вера.

— Вот прямо-таки за помощью? — недоверчиво, но и без опаски уточнила Денисова.

— Именно! — заверила Вера. — Очень нужна одна информация. Понимаю, я должна сделать официальный запрос и все такое… Но время поджимает, а информация не такая уж и тайная. По крайней мере, уверена, никому вреда не нанесет.

— Ну и что вы хотите? — Главврач слегка напряглась, однако не ощетинилась.

— Мне очень надо узнать, к кому и по какому адресу вызывали «скорую помощь» двадцатого июня примерно в семнадцать пятьдесят вот с этого телефона. — Вера положила на стол бумажку с номером Лепешкина. — У вас же все вызовы фиксируются и наверняка хоть какое-то время хранятся. Я, конечно, могу оформить запрос по всем правилам, — поспешно уточнила следователь, — но очень бы хотелось оперативно понять: эта информация имеет какое-то отношение к убийству или нет.

Про убийство Вера упомянула намеренно: в расчете на то, что главврач осознает серьезность момента или хотя бы проявит любопытство. Однако Денисова отреагировала совершенно иначе.

— Убийство?! — возмутилась она. — Вы хотите в чем-то обвинить моих сотрудников?!

— Нет-нет-нет! — прямо как курица крыльями, замахала руками следователь. — Ваши сотрудники здесь совершенно ни при чем! Просто телефон, с которого звонили… — Вера перешла на доверительный шепот, — …принадлежит человеку, которого вчера убили. И нам нужно понять: к кому и куда выезжала «скорая». Только я вас прошу ни с кем не делиться этой информацией, это тайна следствия.

— А кого убили? — так же шепотом спросила главврач.

— Московского драматурга Лепешкина.

— А-а-а!.. — весьма выразительно хмыкнула Денисова. — Так об этом уже в интернете есть. А я, знаете ли, интересуюсь. Не криминалом, правда, но новостями культуры. Я театр люблю, а особенно наш музыкально-драматический.

— Ну коли вам так нравится этот театр, а он попал в сложную ситуацию… уж помогите мне, Нина Анатольевна! — произнесла Вера просительным тоном.

— Ну ладно, — вздохнула главврач. — Пойду подниму архивы. Но только предупреждаю сразу: никакие официальные бумаги я вам подписывать не стану. Если хотите, чтобы подписала, присылайте официальный запрос.

И вышла из кабинета, указав Вере, чтобы подождала в приемной.

Вернулась Денисова минут через двадцать, вновь запустила Веру в кабинет, плотно притворила дверь.

— В общем, записывайте. В интересующее вас время реанимационная бригада выезжала к Бурову Анатолию Тимофеевичу, семьдесят два года, сердечный приступ. Адрес: улица Светлая, дом двадцать шесть, квартира сорок. В восемнадцать сорок пять его доставили в ближайшую больницу, вторую городскую. Но в момент, когда Бурова передали в приемный покой, он умер. Если хотите знать причину, то это в больницу. Вызов сделал мужчина, он не представился.

— А мужчина, который позвонил в «Скорую», мог поехать вместе с больным?

— Мог, конечно, но только своим ходом. В реанимобиль мы сопровождающих не берем.

— Огромное спасибо, — поблагодарила Вера. — Вы очень помогли.

— Я наш музыкально-драматический театр больше всех люблю, потому что оттуда всегда выходишь с хорошим настроением, — сказала главврач.

* * *

По дороге Вера позвонила Морковину:

— Тимур, пробей мне, пожалуйста, все, что можно, на Бурова Анатолия Тимофеевича, проживавшего на улице Светлой, дом двадцать шесть, квартира сорок. На момент смерти ему было семьдесят два года. А умер он двадцатого июня нынешнего года. Это к нему «скорую» вызывал Лепешкин. И еще пробей мне адрес, по которому живет Лиханов Дмитрий Олегович, он в июне купил квартиру Лепешкина. Я, конечно, могу просто спросить, но пока не хочу привлекать внимание, а для тебя это вряд ли большая проблема.

— Небольшая, — подтвердил Морковин.

Перезвонил он минут через двадцать:

— Я, Вера Ивановна, выяснил: Лиханов Дмитрий Олегович зарегистрирован по адресу: улица Светлая, дом двадцать шесть, квартира тридцать семь. Я эти дома знаю, на каждом этаже по четыре квартиры, так вот эта квартира как раз напротив той, где Буров жил. Но про самого Бурова я еще ничего не выяснял. Кстати, в телефоне Лепешкина, в поисковике, я обнаружил, что в прошлый понедельник Лепешкин очень интересовался деревней Боровушка и расписанием электричек. А во вторник в восемь часов три минуты он по банковской карте покупал билет на электричку, на телефон пришло уведомление из банка.

«Зачем драматургу Боровушка?» — подумала Вера и решила заскочить по дороге к экспертам за папками Лепешкина. А следом — к себе домой, пообедать. Ну а что не воспользоваться ситуацией?

Впрочем, ей нужен был не столько обед, сколько собственный сын, который явился из школы, когда мать допивала кофе.

— О, маман! Ты уже раскрыла все преступления? — весело поинтересовался Ярослав.

— Ярик, у меня к тебе еще одна просьба. Я принесла с работы две папки, там пьесы.

— Ты еще не ознакомилась с моим отчетом о жизни и творчестве драматурга Лепешкина, над которым я трудился вчера полдня, — укорил сын. — А у тебя уже новое задание?

— Я вечером ознакомлюсь со всем, — заверила Вера. — А ты поизучай содержимое папок. Наши эксперты посмотрели, но, может, ты чего интересное отыщешь. В свете твоего всестороннего анализа жизни и творчества драматурга Лепешкина.

— Пользуешься ты моей добротой, — ухмыльнулся сын.

— Но должна же быть от тебя какая-то польза, — отреагировала мать.

Глава 10

Роман Дорогин всегда любил «полевую» работу: куда-то пойти, с кем-то пообщаться, кого-то задержать, если надо… То есть работу активную, связанную с постоянным движением, переменой мест и впечатлений. Когда он смотрел на своего приятеля Тимура Морковина, сиднем сидевшего за компьютером, всегда думал, что сам бы от такого просто удавился. Тимур же, напротив, суету Дорогина воспринимал как нечто достойное сожаления: дескать, чего топтать ноги, когда многое можно выяснить, не вылезая из комфортного кресла.

Роман же суету любил, а сидеть в кабинете — нет. Но больше всего не любил, можно даже сказать ненавидел, принимать участие в обысках и всякого рода осмотрах. Он прекрасно понимал, что в делах, требующих неусыпного внимания, тщательности и даже дотошности, не силен. Однако именно из-за этого его глаза порой подмечали то, что у других проскальзывало мимо.

В квартиру Лепешкина с Романом снарядили двух оперативников, в том числе Валеру Осина, который обыски и осмотры проводить очень даже любил, поскольку это был его единственный талант. Но именно Роман заметил то, что тщательный Осин пропустил.

В спальне на стуле лежал толстый, похожий на бархатный, халат. Осин его взял, оглядел, встряхнул, похлопал по большим накладным карманам и положил назад. А Романа вдруг словно стукнуло: сунул руку в карман и выудил с самого низа маленький полиэтиленовый пакетик с розовым, закрывающим пакетик ободком и надписью «№ 8». В пакетике лежали четыре похожих на бусинки шарика. Роман сразу понял, что это гомеопатия.

— Валера! — Дорогин потряс находкой. — Ты чего ж халтуришь?!

— Я?! — изумился Осин, который сроду не халтурил.

— Ну ты, разумеется. Смотри, что я в кармане халата нашел.

— Вот ведь… — Осин выругался, — я ж вроде потряс и похлопал… — Засунул пакетик в другой пакет и скривил губы: — Странные люди, честное слово. Бабка вот моя свою гипертонию то нормальными лекарствами лечит, то вдруг гомеопатией… а потом все сначала. И этот москвич… вроде мы у него нормальное лекарство нашли, а тут вдруг гомеопатия… Причем, похоже, почти все употребил, совсем ничего осталось.

— Для экспертизы хватит, — предположил Роман.

Покинув квартиру, он позвонил Грозновой:

— Мы закончили. Ничего особенного в квартире не нашли, да оно и понятно — как-никак казенная. Изъяли все, что можно в рот засунуть, на радость экспертам этого добра немного. Все-таки человек как бы в гостинице жил. Кстати, нашли бутылку коньяка, но, представляешь, непочатую! Ну, то есть к спиртному Лепешкин страстью не пылал.

— Гастрит у него, — напомнила Вера.

— Па-а-а-думаешь! — хохотнул Роман. — Если человеку хочется выпить, ему и язва желудка не помеха. И, кстати, о желудке. Лекарства, которые нашли в спальне, в прикроватной тумбочке, как раз для желудка — «омепрозол» и «гевискон». А еще нашли пакетик с чем-то гомеопатическим, но там буквально четыре фиговинки. Мы все в лабораторию отправили.

— Рома, — сказала Вера, — загляни к своему дружку Морковину, он мне сообщил, что в прошлый понедельник Лепешкин интересовался деревней Боровушка. Ты, кстати, о такой слышал?

— Не-а…

— Но поскольку Лепешкин на следующее утро брал по карте билет на электричку, то это где-то по линии железной дороги. Скорее всего, он туда ездил. Непонятно пока — зачем, но постарайся выяснить, что за деревня.

— Постараюсь, — пообещал Дорогин.

Морковин сидел за своим компьютером с сосредоточенным выражением лица.

— Если тебя отправила Грознова по поводу того мужика, то иди к черту, — отрезал он, не отрываясь от монитора. — Я им еще не занимался. Все, понимаешь ли, думают, будто ткнул в клавишу компа, и вот вам на блюдечке с голубой каемочкой чего пожелаете. Я тут пока с информационной жизнью убиенного драматурга разбираюсь и перепрыгивать с одного мужика на другого не собираюсь. Терпеть не могу эти прыганья, обязательно что-нибудь упустишь.

— Ты о каком мужике? — не понял Роман.

— А-а-а… — махнул рукой Тимур. — Новое увлечение Грозновой по фамилии Буров.

— Я не в курсе, — пожал плечами Дорогин. — Я по поводу деревни Боровушка.

— А-а-а… — вновь махнул рукой Морковин. — Я сообщил Грозновой, что ею Лепешкин интересовался.

— А что за деревня?

Тимур оторвался от компьютера, уставился на Романа, произнес с возмущением:

— Ну совесть-то надо иметь?! Залезь в интернет и посмотри сам! Не спецу же моей квалификации такой ерундой заниматься!

— Я тебя вообще-то тоже не заставляю на обыски ходить, — усовестил Роман.

— Ну ладно, — действительно усовестился Морковин, — ты уж сам посмотри, если возникнут трудности, я помогу. Вот даже можешь сюда сесть. — Он показал на соседний стол. — А начни поиск отсюда. — Тимур защелкал клавишами, задвигал мышкой, на мониторе высветились адреса нескольких сайтов.

В принципе Боровушка ничем примечательным не отличалась. Да, находилась в двух километрах от железной дороги, то есть не где-нибудь в глуши, но место остановки электрички даже внятного названия не имело — «остановочная платформа 48-й км». Когда-то Боровушка входила в совхоз «Заря коммунизма», но «коммунизм» вместе с совхозом рухнули еще в конце девяностых. По кадастру, в деревне насчитывались пятьдесят семь домов, но по данным регистрации, обитаемыми были только девятнадцать.

— Кстати, — подал голос Тимур, — я по ключевому слову «Боровушка» пробил все запросы Лепешкина, так вот он первый и последний раз искал эту деревню в прошлый понедельник.

«Если Лепешкин интересовался деревней, а на следующий день купил билет на электричку, то наверняка туда и поехал. Вот только зачем московскому драматургу это понадобилось?» — подумал Дорогин, вслух же произнес:

— Тимур, а когда он обратный билет брал?

— Понятия не имею, — отозвался Морковин. — Нет уведомлений на телефон. Если вышел на какой-нибудь мелкой остановке, то там вполне может быть просто будка с бабкой кассиршей, которая только наличные берет.

Ну да, мелкая, даже без названия — просто остановочная платформа.

Глава 11

Во второй половине дня позвонили Ружецкая с Панюшкиной, отчитались: импровизацию по поиску подходящих в театре женщин проявили (впрочем, таковых оказалось мало), отпечатки взяли (строго по инструкции), но не хватает заведующей кафе Харитоновой, поскольку та появится на работе только вечером (а без нее «набор» не полный). Вера рассыпалась в благодарностях и сказала, что завтра утром «добычу» заберут. Дамы радостно поинтересовались, заглянет ли сама Вера, но та весьма виртуозно от визита отвертелась, сославшись на неотложные дела. Представила себе вдохновленных Ружецкую и Панюшкину, которые, конечно же, захотят подробно изложить свою воистину шпионскую операцию, обсудить расследование — в общем, отнимут массу времени.

В половине седьмого вечера Вера собралась домой. Но не отдыхать, а работать — выслушивать все, что накопал сын Ярослав. А то, что он накопал не просто пустой землицы, она не сомневалась. Однако ее тормознул Мирошниченко. Вызвал к себе с вопросом, что у нее там. Вера отчиталась и за «там» и за «тут».

— Занятно… — отреагировал начальник на известие о деревне Боровушка. — Лепешкин вдруг туда едет, а практически через неделю его убивают. Зачем ему эта Боровушка понадобилась? Если он вообще именно туда ездил…

— Почти наверняка туда. Во-первых, он ею накануне интересовался. Во-вторых, по цене билета пробили: это седьмая зона. Там как раз Боровушка находится. Причем Лепешкин едет во вторник, когда в театре выходной день, то есть никто его не хватится. И едет на электричке, машину не берет, хотя и такси можно было бы заказать.

— Вот только поисковый след в телефоне и уведомление о списании денег с карты за билет оставил.

— Ну, во-первых, Лепешкин поездку в Боровушку хоть и не афишировал, но, вполне возможно, не считал сверхсекретной спецоперацией. А во-вторых, он же все-таки драматург, а не разведчик, — пожала плечами Вера. — Подстраховался в некотором смысле, но не до того, чтобы все хвосты подчистить.

— Ну ладно, а что тебя вдруг заинтересовал этот сосед Буров? — переключился Мирошниченко.

— Он бы меня не заинтересовал нисколько, если бы Лепешкин не помчался портфель покупать. Который потом с собой таскал, как приклеенный.

— Так спроси про соседа у этого артиста… того, кому Лепешкин квартиру продал.

— А что у него спрашивать? Лиханов Бурова знать не знал. Ну пришел он за ключами, может, задержался в квартире, а Лепешкин, скорее всего, просто заглянул к соседу попрощаться — нет звонков на телефон Лепешкина, значит, просто зашел, — а у того сердечный приступ.

— Бурова отправили на «скорой», а кто его к машине нес? У «скорых» грузчиков нет, если нести некому, то хоть сдохни на месте. А в одиночку Лепешкин этого Бурова на носилках бы не донес. Значит, Лиханова привлек, это самое верное.

— Ничего не верное, — отмахнулась Вера. — У Лиханова вечером был спектакль. Лиханов, по словам режиссера, появился в театре впритык, без двадцати семь. От дома до театра по прямой пешим ходом двадцать минут. На транспорте или на машине надо сделать крюк, да еще и в час пик. То есть пешком самое быстрое. А в больницу, она рядом, максимум минут десять ехать, Бурова привезли без пятнадцати семь. Так что Лиханов вряд ли участвовал в эвакуации Бурова. Он, может, вообще попрощался с Лепешкиным и ушел, заскочил куда-то по своим делам.

— Ну так ты спроси у него.

— Спрошу, — пообещала Вера, — и еще у соседей поспрашиваю, но сначала с самим Буровым разберусь.

— А с отпечатками женских пальчиков на бутылке ты еще не разобралась? — спросил начальник.

— Завтра появится ясность, — уклонилась от четкого ответа Вера, подумав, что за Ружецкую и Панюшкину начальник наверняка устроит выволочку, но, может, удастся выкрутиться. — Я домой пойду, ладно? — спросила она и добавила: — Мне еще поработать нужно.

— Никак ужин приготовить? — хмыкнул Мирошниченко.

— Сына выслушать. Я ему поручение дала: накопать все, что можно, про Лепешкина.

— Что ты своему мальчику поручила? — уточнил начальник, причем нехорошим тоном.

— Да! — с вызовом заявила Вера. — И нечего, как в песне, «но сурово брови мы нахмурим»! Об убийстве Лепешкина весь интернет знает! А я попросила порыться в открытых источниках. Ну что я буду наших спецов заставлять в интернетовских помойках рыться? Им есть чем заняться. А Ярослав, ты прекрасно знаешь, все перелопатит за милую душу.

— Грознова, — процедил Мирошниченко, — у меня сын — айтишник, и уже взрослый человек, но мне даже в голову не приходит использовать его для своей работы. А ты еще совсем мальчишку…

— Но он ведь вундеркинд. И такой же, как я, оригинал, — поспешно заверила Вера.

* * *

С ужином «оригинал» поступил исключительно оригинально: заказал пиццу. Хотя в холодильнике были котлеты, и всего-то требовалось — отварить картошку и порезать помидоры с огурцами.

— Мне некогда было заниматься твоими овощами. Я занимался серьезной аналитической работой, — сообщил вундеркинд. — Поешь, и я изложу тебе результаты моих изысканий, на которые я потратил вчера и сегодня кучу времени.

— Не надорвался? — поинтересовалась мать.

— Устоял, — с достоинством ответил сын.

Пицца, надо отдать должное, была хороша. Вера в принципе любила пиццу, а также фаст-фуд, пристрастие к которому тщательно скрывала от сына, хотя и подозревала, что тот давно в курсе.

— Я могу есть и слушать, — сказала она, наливая большую чашку кофе и откусывая большой кусок пиццы.

— Главное, в процессе слушания не подавись, — дал совет сын. — Итак, начнем сначала. Кирилл Лепешкин родился в нашем городе, уехал в Москву десять лет назад после смерти матери, а отец его умер, когда пацану было четыре года. Судя по всему, в их семействе никто долгожительством не отличался. И вообще род прервался, потому что у Лепешкина никогда своей семьи не было.

— Краткую биографию я знаю без тебя, — перебила мать.

— И про то, что он учился в нашей театральной академии у Гертруды Стрекаловой, которая только один раз набирала курс театроведов?

— Да.

— А ты знаешь, что она, оказывается, крутейшая критикесса, которую до сих пор слушают, хотя она уже в возрасте маразма?

— Какой маразм? — скривилась Вера. — Если бы ты ее видел, у тебя бы язык от таких слов отсох.

— А ты ее видела?

— Я с ней встречалась. В полном уме и даже красоте… правда, сильно зрелой… Там маразма даже на дальних подступах нет.

— Допустим, — кивнул Ярослав. — Я просто тебе заясняю, что она до сих пор в авторитете. А Лепешкин считался ее любимчиком. Ну то есть он считался хорошим театральным критиком. Его в Москве в специальных изданиях, на сайтах печатали, а сначала в нашем городе он неплохо котировался. Я даже кое-что почитал, не все понял, но писал он прикольно. Кстати, я нашел его статью, которая одиннадцать лет назад заняла первое место на конкурсе «Молодые о молодых». Молодые критики писали о молодых актерах, режиссерах… Так вот Лепешкин написал о студенческом спектакле, который играли в нашей театральной академии на музыкально-драматическом отделении. Это был курс нынешнего главрежа Волынцева.

— Стоп! — остановила Вера. — И как писал? Хвалил? Ругал?

— Ну вообще-то с юмором писал. Правда. Я в некоторых местах даже хохотал. Но больше хвалил. Особенно одну девицу — Марину Дмитракову. Ее он вообще назвал восходящей звездой.

— Вот как… — пробормотала Вера, вспомнив запись беседы Дорогина с Дмитраковой. Марина ни о чем таком Роману не рассказывала, хотя, если еще студентку театральный критик называет восходящей звездой, более того, об этом узнают на конкурсе, то вряд ли такое забывается. Впрочем, Волынцев тоже ту статью в разговоре не вспомнил, правда, мог и забыть, в конце концов, наверняка в его биографии она была не первой и не последней. — А в принципе что говорили о Лепешкине как о критике? Наверняка были какие-то комментарии?

— Ничего особо плохого. Похоже, он не был злобным троллем, ну и его не шибко троллили.

— То есть никаких скандалов?

Ярослав развел руками.

— А когда он стал пьесы писать?

— Вот тут я нарыл кое-что занятненькое, — довольно ухмыльнулся сын и отправил в рот кусок пиццы.

— Сначала прожуй, а потом рассказывай. А то ты либо подавишься, либо оплюешь меня крошками, — строго сказала мать и на всякий случай малость отодвинулась.

— Угу, — кивнул Ярослав, тщательно прожевал, глотнул из материной чашки кофе и вновь ухмыльнулся. — Значит, так. Я запустил поиск по ключевым словам «Кирилл Лепешкин», и мне много чего вывалилось, особенно по поводу его последних пьес.

— Хвалят?

— В общем и целом — да. Некоторые от восторга вообще писают кипятком. Хотя, конечно, некоторые злобствуют, но это само собой, это завсегда…

— А есть, что указывало бы на угрозы? Или на какие-то серьезные конфликты?

— Ничего. Никаких серьезных тёрок. Тут другое интересно… — Ярослав выдержал весьма эффектную паузу, натолкнулся на спокойный, даже слегка снисходительный взгляд матери и продолжил: — Оказывается, пять лет назад проводился какой-то крутой конкурс под названием «Драматургия нашего времени». Любой мог послать свою пьесу, все выкладывалось на сайте в открытом доступе, любой мог прочитать пьесу и оставить отзыв. Правда, чтобы чего-то там прокомментировать, нужно было зарегистрироваться. Ну, чтобы без всяких там анонимных придурков. И там я нашел комментарий…

У Ярослава не было под рукой никаких записей, он все держал в голове, причем без особых усилий, и Вера подумала, что надо сходить и принести из сумки блокнот или включить диктофон, но, пожалуй, пока хватит блокнота, дабы пометить наиболее ценное и не выискивать это потом среди звуковой болтовни.

— Минуточку, — остановила Вера сына и пошла за блокнотом и ручкой. Вернулась, положила на стол и приготовилась слушать.

— Я тебе уже выписал название сайта и еще кое-что, — продемонстрировал заботу сын и вытащил из кармана домашних джинсов замусоленную бумажку. — Так вот. Некий Сергей Елисеев написал, дескать, правильно утверждают, что тот, кто умеет делать дело, тот его делает, а кто не умеет — становится критиком. Театральный критик Кирилл Лепешкин, спрятавшись за псевдонимом Кир Лепешинский, выставил на конкурс свою пьесу «Ночь-полночь». Откровенно слабая пьеса, с банальным сюжетом и блеклыми персонажами. Наверняка, прочитав такую пьесу, критик Лепешкин расчихвостил бы ее вдоль и поперек. Но превратившись в Кира Лепешинского, он явно утратил критическое мышление, хотя лучше бы ему не покушаться на лавры драматурга.

— Довольно зло, — признала Вера.

— Ну так вот там еще семнадцать комментариев, и ни одного хорошего.

— А это точно Лепешкин?

— Ну, мам… если бы это был поклеп, то Лепешкин наверняка бы открестился от Кира Лепешинского. На кой ему такая слава? А он вместо этого пьесу просто снес. Ну, то есть удалил с сайта. Такая функция есть у автора. Вот только комментарии удалить нельзя, это может только администратор сайта. Я на всякий случай пробил «Кир Лепешинский», но упоминание есть только в связи с этой пьесой. Правда, никакого шума-гама не было, в информационном плане — фигня, вякнули и забыли. А года два назад о нем прямо вовсю заговорили. О Лепешкине, а не о каком-то Лепешинском, о котором даже никто не вспомнил и с Лепешкиным не связал! Типа, очень талантливо, с большой фантазией, необычно… в общем, новое слово в отечественной драматургии.

— Ну да, примерно то же самое мне говорили директор театра и главный режиссер, — покивала Вера. — Они мне даже в общих чертах его последнюю пьесу «Дочь Ивана Грозного» пересказали. Сильно необычно… Интересно было бы глянуть на его первую пьесу… которую Лепешкин, судя по всему, уничтожил.

— Увы… Конечно, все, что попало в интернет, практически невозможно уничтожить окончательно. Я порылся… в большие глубины залез… почти на свалку… но ничего не отыскал.

— Жаль, — сказала Вера. — Было бы интересно сравнить первую пьесу с последней. Потому как странно… Если ты уверен, что Кир Лепешинский и Кирилл Лепешкин — это один и тот же человек, то разве можно за пару-тройку лет научиться писать совершенно иначе? Разве можно из бездаря превратиться в талант?..

— Не знаю… — пожал плечами Ярослав. — Но Лепешкину мог кто-то помочь. Ну, по крайней мере, какие-то советы дать… Я внимательно посмотрел вторую папку, где черновик пьесы, там всякие правки есть шариковой ручкой… Так вот в нескольких местах совершенно другой почерк. То есть что-то редактировал сам Лепешкин, а что-то — другой человек, это точно. Я даже несколько страниц отксерил тебе для сравнения.

— Это любопытно, — согласилась Вера.

— Но там еще есть один момент. Я решил сравнить черновик с уже готовым вариантом, а тут оказалось, что не хватает одной страницы. В черновике нет восемнадцатой страницы.

— Может, ее случайно в другое место засунули? — предположила Вера.

— Не-а… Я проверил. Ее просто нет. Хотя… — пожал плечами Ярослав, — Лепешкин мог ее просто потерять. Это же все-таки черновик…

Глава 12

Аллочка Калинкина пришла в театр за полчаса до репетиции. Марина Дмитракова уже сидела в гримерке и пила вишневый сок.

— Хочешь? — Марина кивнула на упаковку, раскрашенную яркими вишнями.

Аллочка хотела, но, в отличие от сухощавой Дмитраковой, не могла себе позволить: слишком много углеводов.

— Спасибо, не хочу, — проявила она силу воли и вздохнула: — Хорошо тебе…

— В каком смысле? — не поняла Марина.

— Во всех смыслах! — с досадой произнесла Аллочка. — И сладкий сок тебе фигуру не портит, и жуткие происшествия не портят нервы.

Дмитракова пожала плечами, и Калинкина произнесла жалобно:

— Ты эти дни держишься прямо молодцом, а я вся в раздрае. Ну ведь хороший мужик этот Кирилл… За что его так, а? Ну кому он чего плохого сделал, чтобы его так, а?

— Понятия не имею, — сказала Марина. — И мы о нем никакого четкого понятия не имеем. Мы его что, хорошо знали? Пусть полиция или кто там еще разбираются. Может, разберутся. Но ты-то чего вся на нервах? Конечно, человека убили, жалко… И возмутительно!.. И нас еще потреплют, нисколько не сомневаюсь… Этот парень из полиции с нами беседы беседовал, но наверняка еще захочет… И надо быть к этому готовыми. И к тому, чтобы спектакль делать, тоже надо быть готовыми. А ты, между прочим, вчера репетировала, словно бочки с цементом катала, уж не обижайся. И Лиханов тоже был так себе. Волынцев морщился, я видела, но удивительно, что не разорался.

— Ты, Мариночка, тоже не на высоте. Ты хоть и держишься, но тоже нервничаешь. (Дмитракова промолчала.) А я стараюсь взять себя в руки! — горячо заверила Аллочка. — А Диме Кирилл вообще был приятелем…

— Приятелем… — хмыкнула Дмитракова. — Просто знакомым из юности, с которым судьба случайно свела. А ты, Аллочка, похоже, на Лепешкина глаз положила. Изначально пустой вариант. Этого, как ты считаешь, хорошего мужика интересует, вернее, — интересовал только он сам. Сразу было понятно.

Аллочка хотела возразить — прежде всего, конечно, по поводу своего положенного глаза, — но тут зазвонил телефон с неизвестным номером.

— Да! — откликнулась она и услышала приятный, подчеркнуто любезный женский голос:

— Алла Александровна, вас беспокоит следователь Вера Ивановна Грознова. Очень бы хотелось с вами переговорить.

— Да-а… — повторила Аллочка и поспешно добавила: — А со мной уже разговаривал офицер… из полиции… Я все ему рассказала, а больше я ничего не знаю.

— Конечно-конечно, с вами разговаривал капитан Дорогин, но надо кое-что уточнить и бумажку подписать. Поэтому вы уж не откажите, зайдите ко мне прямо сейчас, я вам адресок продиктую.

Вера Ивановна говорила ласковым извиняющимся тоном и тем напрочь выпадала из Аллочкиных (впрочем, чисто теоретических) представлений о следователях, а потому вызвала смятение. Зачем?! Почему?!.

— Я сейчас не могу! У меня репетиция! — воскликнула актриса с ненаигранной пылкостью.

— Ничего страшного. Я договорилась с вашим режиссером, он готов вас отпустить, — последовал ответ, и Аллочка разволновалась напрочь.

Она была хорошей актрисой, в основном в амплуа лирических героинь, а значит, умела улавливать тонкие чувства и поэтому сразу уловила, что наилюбезнейшая следователь непонятно с чего актерствует, причем явно переигрывает. А это пугало.

Аллочка, конечно, умела по щелчку капать на сцену слезой, однако сама по себе особой слезливостью не отличалась. Но тут расплакалась.

— Ты чего? — поразилась Марина Дмитракова.

— Следователь меня специально вызывает. Никого из наших не вызывает, а меня вот…

— Ну и что с того?! — прозвучало это с некоторой долей негодования. Дескать, вот ведь манера устраивать трагедии на пустом месте. Глупость, да и только.

Марина Дмитракова слыла в театре женщиной рассудительной.

— А вдруг именно меня подозревают? — всхлипнула Аллочка.

— Подозревают всех! — отрезала Марина. — И трясти будут наверняка всех. Чистая формальность. Просто с тебя начали. Так что перестань кваситься.

Перестань кваситься?.. Легко давать советы. Трудно им следовать, если внутри прямо все замирает, потому как боязно. Однако она все же была актрисой и зашла в кабинет следователя вся собранная-подобранная, избрав для себя роль милой барышни, которая пусть немного волнуется, но совсем без повода — лишь потому, что слишком непривычно.

Следователь Вера Ивановна Грознова на первый взгляд оказалась именно такой, какой первый раз «услышалась» по телефону — сама доброжелательность. Опять же вопросы Грознова задавала примерно те же, что и полицейский Дорогин, — совершенно необременительные. И Аллочка не только внешне, но и внутренне успокоилась. И даже осторожно глянула на часы: вполне еще успеет поучаствовать в репетиции. Возникла пауза, из тех, когда сказать больше нечего, а тут же попрощаться неловко, и Аллочка решила взять инициативу на себя. Спросила:

— Если у вас всё, то я пойду?

— Конечно-конечно, — наидушевнейши улыбнулась следователь, — у меня только последний вопрос: что вы делали у Лепешкина дома вечером, когда его убили?

У Аллочки аж сумочка из руки выпала, соскользнула по колену и шлепнулась на пол. Точь-в-точь, как в дешевой мелодраме.

— О чем вы?! — воскликнула Аллочка, и это тоже было, как в дешевой мелодраме. Причем еще и сыгранной плоховато.

Грознова — молодая, симпатичная, вполне на вид цивильная — подперла ладонью щеку, произнесла с интонацией старушки-сказочницы из детского фильма:

— Ай-яй-яй, Алла Александровна, нехорошо обманывать…

Аллочка протестующе замотала головой, но сама поняла: сыграно не просто плоховато, а вообще бездарно. И следователь это видит.

— Значит, так. — Грознова хлопнула ладонями по столу, смахнула с лица улыбку и вообще всякую доброжелательность, произнесла сурово: — То, что вы в тот вечер были у Лепешкина, доказано. Вы оставили свои отпечатки на бутылке вина, которое пили. Если проверим по биллингу, наверняка обнаружим ваш мобильник в одной соте с квартирой. А капитану Дорогину сказали, что общались с Лепешкиным только в театре. Вы скрыли факт своего нахождения на месте преступления.

Последнее предложение — факт… нахождения… — прозвучало, словно приговор, и Аллочка перепугано вскрикнула:

— Я никого не убивала! Кирилл был жив! Я просто побоялась рассказать!..

— Вот теперь рассказывайте, — велела вмиг ставшая грозной Грознова. — Четко, конкретно, по существу.

* * *

Ее с детства называли Аллочкой. Ну а как иначе? Нежное создание с белокурыми кудряшками, голубыми глазками, губками в форме поцелуйчика. Ангелоподобная очаровашка! А голосок… хрустальный перелив! И ведь все это не поблекло с возрастом — напротив, обрело более сочные краски и более аппетитные черты. К тому же оказалось, что еще и талант прилагается — и музыкальный, и артистический. В общем, дивное сочетание!

С юности у нее было полно поклонников, ну а когда она вышла на сцену театра оперетты, то прямо-таки стаями начали кружить. Однако Аллочка Калинкина всякие вздохи-букеты-признания хоть и принимала с улыбкой, однако на них не разменивалась, четко определив, что муж ей нужен, разумеется, любящий, но при этом солидный и состоятельный. О принце на белом коне она не мечтала: несмотря на свой романтический образ (и соответствующие роли), понимала, что принцы женятся обычно на принцессах, а актрис держат для развлечения — поразвлечься же она и сама умела.

Любящий, солидный и состоятельный у нее появился через два года после начала работы в театре, причем в самом начале гастролей в другом городе. Виктор работал начальником отдела финансового анализа в банке, а в театр пришел в качестве сопровождающего двух приехавших в командировку коллег, одна из которых обожала оперетту. Он влюбился в Аллочку буквально с первого взгляда. И в тот же вечер, отринув правила гостеприимства и в спешном порядке отправив гостей на такси в гостиницу, стал поджидать молодую актрису у служебного входа. Цветов он купить не успел, однако успел заготовить такую убедительную речь, что Аллочка в течение пяти минут согласилась отправиться с ним на прогулку по вечернему городу.

Гастроли длились две недели, потом начался отпуск, к концу которого сыграли свадьбу. В свой родной город Аллочка уже не вернулась, но с удовольствием была принята в музыкально-драматический театр. Главный режиссер Волынцев видел ее в гастрольных постановках и остался весьма довольным.

Ах, как все поначалу замечательно складывалось!

Виктор был старше на десять лет, имел трехкомнатную квартиру, хорошо зарабатывал и жену обожал.

В театре к Аллочке сразу отнеслись благожелательно, что ее, успевшую познать и зависть, и интриги, и скандалы, весьма удивило. Однако очень скоро она поняла: главная причина — в директоре Дуднике. Михал Семеныч исповедовал принцип дружной семьи, считая, что конфликты только вредят театру, главная задача которого — дарить зрителям радость. Именно из-за склочного характера была уволена весьма талантливая актриса, чье место очень кстати заняла Аллочка. В своем амплуа лирической героини она, конечно, была не единственной, но главные роли стала играть почти сразу — в основном в опереттах и мюзиклах. Ну и сразу появились почитатели — с цветами, комплиментами… Ну а какой актрисе это не в радость?

С почитателей, впрочем, все и началось. А именно — ревность мужа. Сначала малозаметная и даже полушутливая, но затем все более нарастающая и серьезная. Нет-нет, никакого реального повода Аллочка не давала — она вовсе не была ветреной. Однако Виктор сомневался, причем чем дальше, тем больше. Он не устраивал сцен, а тем паче скандалов, но он все чаще раздражался. На третьем году их брака Виктор начал активно настаивать на рождении ребенка. В принципе, — логично. Почему бы и нет? Однако Аллочка не была дурой и сообразила: мужу нужен не ребенок сам по себе (никогда прежде она не замечала за ним чадолюбия), а способ оторвать жену от театра. Беременность, декрет, отпуск по уходу… года на два со сценой пришлось бы попрощаться. И с поклонниками актрисы Калинкиной тоже. Аллочка заявила решительное «нет» — Виктор устроил скандал. И еще почти год эти скандалы стали сопровождением их семейной жизни.

Развод тоже не прошел тихо, но главным образом из-за известного блогера, который этими скандалами как раз и питался. То ли по причине отсутствия чего-то более острого, то ли еще по какой надобности, но блогер решил из развода известной актрисы и банкира устроить самое настоящее шоу. Аллочка не возражала (в конце концов, дополнительную известность, даже с «душком», считала вполне выгодной), а вот Виктор возражал сильно — он был в банке на высокой позиции и лишний шум как раз считал для себя невыгодным. Виктор поступил как финансист — откупился от жены однокомнатной квартирой с условием, что та будет тише воды ниже травы. Аллочка опять-таки не возражала, а блогер, отрезанный от информации, переключился на другую тему.

Примерно в то же время развелся Дмитрий Лиханов, и в театре подшучивали, дескать, они могут составить отличную пару — просто на загляденье. Однако никакая пара, даже на уровне любовников, в их планы не входила. Во-первых, «не тянуло», а во-вторых, каждый имел свои планы. Дмитрий мечтал о кино, а значит, о Москве. Аллочка же… Ну да, она хотела сниматься в кино… и играть в московском театре оперетты… и стать знаменитой… и богатой… Но ей хватало здравомыслия понимать: сама по себе она вряд ли всего этого добьется — слишком трудно, не по ее силам. А вот найти мужчину, который не станет устраивать сцены ревности и пытаться запереть дома, напротив, поможет, поддержит, поведет вперед… вполне реально. Ну а что особенного? Многие красивые и талантливые (а она была и красивой, и талантливой) именно так и поступали. Была лишь одна проблема — нужный мужчина на горизонте не просматривался.

И вот появился Кирилл Лепешкин. Молодой, симпатичный, неженатый. Да, не олигарх, однако с хорошими финансовыми перспективами модный драматург, москвич со связями в театральном мире. Познакомил их Дима Лиханов — на банкете по случаю окончания сезона. Волынцев тогда торжественно объявил, что в августе театр приступает к постановке новой пьесы Лепешкина, а Дудник гордо добавил, что именно их театру отдано право первого показа.

Знакомство Аллочку не вдохновило — Лепешкин отреагировал на нее весьма рассеянно, впрочем, он вообще выглядел каким-то отрешенным. Однако она видела его в первый и последний раз, так что никаких перспектив. Но в августе он приехал снова и, оказалось, достаточно надолго. А значит, и перспектива начала прорисовываться.

Вообще-то Аллочка никогда не пыталась добиваться мужчин. Это они ее добивались. А те, кто не проявлял интереса, не интересовали ее саму. Она не считала нужным зря тратить силы, если в итоге это могло оказаться пустым занятием. Но Кирилл Лепешкин был слишком заманчивым, и Аллочка решила нарушить собственное правило: однако действовать осторожно, методом аккуратного плетения кружев, без всякой нарочитости и тем паче — нахрапистости. В нужный момент брошенный взгляд, сказанное слово, сделанное движение… В общем, полный набор умного, деликатного и неотвратимого обольщения.

Но… Кирилл реагировал, как будто спектакль смотрел, — не принимая происходящее на свой счет. В какой-то момент Аллочка подумала: может, в Москве у него осталась сильно любимая женщина? Но прикинула, что вряд ли. Зачем на два месяца уезжать от сильно любимой, ну всяко же не за тем, чтобы торчать на репетициях, чего драматурги обычно и не делают? Просочился слух, будто Лепешкин в Москве квартиру купил, там идет ремонт, и хозяин решил пересидеть в своем бывшем родном городе. По Аллочкиному разумению, пересидеть спокойно можно было и в Москве, он же где-то жил все годы, так что ремонт — не повод расставаться с любимой женщиной. Получалось, никакой такой женщины не существовало, по крайней мере на данный момент. И значит, у Аллочки появлялся реальный шанс. Да, не все делается за три дня, однако не всегда нужно действовать осторожными шажками — наступает момент для решительного шага.

Но надо же было ей шагнуть именно в тот вечер!.. Хоть бы на день раньше или уж позже (впрочем, позже не имело бы уже никакого смысла), а так — в самый неподходящий момент, словно черт копытом пнул.

В тот вечер Аллочка не играла и вообще никаких планов не имела. И тут план созрел. А почему бы и нет? Вечером давали спектакль, который Лепешкин уже видел и вряд ли пойдет второй раз. Значит, наверняка будет дома. Все знали: драматург обычно бывает или в театре, или дома, по слухам, работает, новую пьесу творит. Ну и чего не рискнуть? Если она пожалует, не выгонит же? А вот такой неожиданный визит вполне может иметь нужное продолжение. Какое конкретно, Аллочка не загадывала, полагалась на импровиз.

Шла она к Кириллу в возбуждении завзятого грибника, которому указали место, где можно набрать огромную корзину отборных боровиков. А возвращалась в разочаровании, обнаружив вместо боровиков семейство поганок. И на душе у нее тоже было поганенько…

* * *

Конечно, ни о каких своих душевных переживаниях и прочих «тонкостях» рассказывать следователю Аллочка не собиралась. Ей сказали: четко, конкретно, по существу — и она, как истинная актриса, старалась неукоснительно следовать указаниям режиссера.

— То есть предварительно вы с Лепешкиным о встрече не договаривались? — спросила следователь.

— Нет. Я заранее не планировала. Просто вдруг вечером оказалась поблизости и решила зайти. Без всякого повода… Ну ведь интересно пообщаться с драматургом в неформальной обстановке… Правда, правда!..

Правда, конечно, была половинчатой, но следователь это съела целиком.

— А почему вы Лепешкину предварительно не позвонили? Все-таки в наше время вот так, без предупреждения, сваливаться человеку на голову… — Грознова покривилась.

— Я не знала его номера. А спрашивать… Ну, у директора или главного режиссера мне бы в голову не пришло. Могла спросить у Димы Лиханова, но он вечером был в спектакле занят… А квартиру я знала. У нас многие знают, где служебная квартира. И я в ней месяц жила после развода…

Это тоже было полуправдой. В квартире Аллочка действительно жила, а номер телефона выяснять не хотела. Поскольку не хотела предварительно звонить. Звонок давал путь к отступлению. Кирилл мог сказать, что сильно занят, или его нет дома, или в принципе не ответить. А так… когда звонят в домофон, не заявишь, дескать, ты на другом конце города. И вряд ли откажешься открыть дверь даме…

Дальше Аллочка рассказала чистую правду. Пришла где-то в половине девятого. Кирилл принес из кухни бутылку красного вина и коробку конфет, наверное, дорогих, только Аллочка их не ела, она вообще старается сладкое не есть. Сварил кофе. Выпили немного вина и по чашке кофе, поговорили о будущем спектакле и еще о чем-то неопределенном, о чем — даже толком не вспомнить. Около десяти часов Аллочка ушла домой. И — да, Кирилл себя не очень хорошо чувствовал, но он и днем себя не очень хорошо чувствовал, на репетиции все обратили внимание. Кроме этого ничего особенного Аллочка не заметила. И никого из знакомых, а уж тем более подозрительных, не встретила.

По фактам все так и было. А по ощущениям… Откровенничать на сей счет Аллочке совсем не хотелось.

Кирилл, конечно, удивился неожиданному визиту. Это естественно. Но он и не обрадовался. А это уже обидело. Пока самую малость, Аллочка решила не делать поспешных выводов, тем паче, что Кирилл пригласил ее в комнату, предложил вино, кофе, конфеты. Вино было явно дорогим — когда Кирилл отправился варить кофе, Аллочка бутылку в руки взяла, внимательно рассмотрела, прочитала, что французское. Но выпила она его немного, потому как хозяин и того меньше. На конфеты вообще никто не позарился. Однако самое угнетающее — разговор никак не клеился. То есть Аллочка пыталась поговорить о пьесе и спектакле, еще о чем-то, куда менее существенном, а Кирилл в основном слушал, кивал и отвечал односложно. Будто произносить слова ему было либо тяжело, либо лень.

Но она ведь совершенно на другое рассчитывала! И уж по меньшей мере — на интерес. Ну как такая женщина могла не вызвать интерес?

Потом-то сообразила: Кирилл просто себя плохо чувствовал. Нездоровилось ему, еще днем на репетиции было заметно, да Аллочка этого обстоятельства не учла. Оттого и реагировал на нее странно — словно тяготился. Она даже спросила: «У вас что-то случилось?», а он ответил: «Плохо себя чувствую, извините, хочу прилечь». И она поняла: надо уходить. Он ей об этом практически прямым текстом сказал и с готовностью проводил до двери, даже не намекнув на возможность новой встречи.

В общем, Аллочка сильно расстроилась. А уж когда на следующий день узнала, что в тот вечер Кирилла убили, — и вовсе перепугалась.

— Когда я уходила, Кирилл был жив! — горячо заверила она. — Наверное, к нему после меня кто-то приходил.

— Возможно… — не стала отрицать следователь, и Аллочка внутренне выдохнула: значит, ей верят, ее не собираются обвинять в убийстве? И тут же в душе все оборвалось.

— А если бы я вовремя не ушла? Меня тоже могли… убить?! — в ужасе воскликнула она.

— Но вы ведь ушли вовремя, — заметила следователь и добавила: — В ваших интересах никому не сообщать о сути нашего разговора. И о том, что вы были у Лепешкина, — тоже. Полагаю, вы никому об этом не рассказывали. Вот и не надо никому знать. Вы меня понимаете?

— Да-да, — закивала Аллочка.

Она понимала: есть вещи, о которых лучше помалкивать. В своих же собственных интересах.

Глава 13

— И ты поверила Калинкиной? — спросил Мирошниченко.

— Ну, с верю-не верю — это в церковь. А у меня серьезных оснований подозревать ее нет, — ответила Грознова. — Конечно, она попыталась мне маленько запудрить мозг, представить свое явление к Лепешкину как случайный порыв, однако все яснее ясного: актрисочка решила обольстить модного драматурга. Ничего особенного, дело житейское. А потом, конечно, перепугалась до смерти, что тоже понятно.

— Вообще-то подвернувшейся под руку вазой по голове шандарахнуть — это вполне в духе отвергнутой женщины, — предположил начальник. — Но подсыпать предварительно клофелин — это как-то не укладывается в схему аффективной реакции. Либо одно, либо другое.

— Здесь главное — посуда. Ну не мог Лепешкин, причем засыпая, в присутствии Калинкиной мыть на кухне фужеры, кофейные чашки, да еще и вино убирать в холодильник. Калинкина сказала, что ушла около десяти часов, Лепешкин себя неважно чувствовал, но совершенно очевидно: он ее просто выпроводил. Она, конечно, напрямую в этом не призналась, да и не надо — без того понятно. Уж явно явилась не за тем, чтобы через час с небольшим отправиться восвояси. На доме камер нет, но, если просмотреть записи с камер в округе, наверняка обнаружим Калинкину. Только я бы не стала на нее тратить время и силы. По крайней мере, пока.

— Допустим, — не стал спорить Мирошниченко. — А чистая посуда — это особенно любопытно. Лепешкин постарался выпроводить Калинкину, потому что кого-то явно ждал. Он с кем-то заранее договорился и не хотел, чтобы Калинкина пересеклась с гостем. И чтобы гость в принципе знал о чьем-то визите.

— Причем договорился не по телефону, нет никаких соответствующих звонков. И выходов в мессенджер не обнаружено. Получается, договорился при личной встрече. Наиболее вероятно, в театре. Хотя не обязательно. Из театра он ушел часа в четыре, Ружецкая видела его около дома в районе восьми. А с кем он мог увидеться в течение почти четырех часов — полная загадка.

— Я думаю, Лепешкин ждал в гости женщину. Это я тебе как мужик говорю.

Вера посмотрела с интересом. Что это за мужские признаки?

— Вот ты голову свою включи, — посоветовал начальник. — Ты приходишь в гости, а на столе стоят початая бутылка водки, стопарики пользованные и банка с солеными огурцами. Что ты подумаешь? Что у хозяина в гостях был мужик. Правильно?

— Ну-у-у… в общем, да.

— А теперь представь: на столе бутылка хорошего красного вина, фужеры и коробка конфет. На какого гостя подумаешь?

— Скорее всего, на женщину. Хотя многие мужчины тоже предпочитают вино, а по части конфет некоторые даже очень…

В управлении все знали, что полковник Мирошниченко большой конфетолюб. Правда, своеобразный. Предпочитает «Ромашку» и «Буревестник», довольно дешевые, существовавшие еще с советских времен и даже тогда считавшиеся крайне средненькими. Уж всяко не «Мишка» или «Белочка».

— И все-таки конфеты — это прежде всего для женщин, — понял намек Мирошниченко. — И тем более с красным вином. А теперь прикинь. Калинкина неожиданно сваливается на голову Лепешкина. Тот, ну все-таки хозяин с приличиями, выставляет на стол бутылку вина и коробку конфет. Затем Калинкину выпроваживает и быстро подчищает следы ее присутствия. Только конфеты оставляет, ну так это ни о чем не говорит. Мало ли кто конфеты любит. — Евгений Владимирович весьма выразительно хмыкнул и кивнул на шкаф, сквозь стеклянную дверцу которого просматривалась вазочка с «Ромашкой» и «Буревестником». — То есть Лепешкин не хотел, чтобы гость, которого он ждал, догадался о недавнем визите дамы. А это значит…

— …вероятнее всего, Лепешкин ждал другую даму, — продолжила Вера.

— Правильно соображаешь, — похвалил начальник и тут же добавил: — Но это лишь предположение. Без всяких фактов. И, насколько понимаю, без единого оставленного следа. Предполагаемая дама могла и клофелин подсыпать, и вазой стукнуть, и замок портфеля сломать. Но вот ведь что странно… Клофелин гостья принесла с собой, значит, планировала усыпить. Но планировала ли убить? Конечно, это сделать проще, если человек спит. Но тогда почему не принесла с собой орудие убийства, а воспользовалась вазой? Знала, что она стоит на серванте? А если бы не стояла, разбилась за день до того? Глупо же рассчитывать на случайное орудие. При этом замок на портфеле взломан грубо, чем-то металлическим, но чем — непонятно. А следы потом затерты с тщательностью профессионала. Ведь даже не ясно: как клофелин подсыпали. Никаких намеков, чтобы чего-то ели-пили именно в данный момент. Согласись, есть здесь какие-то нестыковки.

— Может, был кто-то третий? — предположила Вера.

Мирошниченко развел руками:

— Разбирайся. Тем более, Лепешкина еще и травить начали заранее.

— Пытаюсь… С разных точек…

Вера прикинула, что «точки» действительно разные, так или иначе привязанные к Кириллу Лепешкину, но вопрос: сольются ли они в одно целое или так и останутся случайными помарками?

Лепешкин интересовался деревней Боровушка и даже туда ездил…

Лепешкин вызывал «скорую» соседу Бурову, а после помчался покупать портфель…

Лепешкин не расставался с портфелем, где, по утверждению эксперта, не было ни соринки, ни пушинки, ни хоть какого-то пятнышка, вообще никаких следов, кроме как от двух пластиковых папок с рукописями, но именно портфель понадобился убийце…

И, наконец, Лепешкина усыпили, затем убили ударом по голове, но до того начали аккуратно травить ядом…

Зачем все это? Почему?

— Кстати, твой сынок-вундеркинд нарыл что-нибудь интересное в интернет-помойке про Лепешкина? — спросил Мирошниченко и укоризненно покачал головой.

То, что Грознова зарядила на поиск информации своего пятнадцатилетнего сына, ему не нравилось ни как начальнику, ни как отцу, однако понимал: в данном случае его запретительный приказ не подействуют. А если приказ наверняка проигнорируют, его лучше вообще не отдавать.

Вера сдвинула в сторону «точки» и произнесла с явным торжеством:

— А как же! Очень даже нарыл. Два года назад Лепешкин стартанул и сразу звезданул со своей первой пьесой. Но, оказывается, она вовсе не первая. А первую, судя по ряду признаков, он написал под псевдонимом Кир Лепешинский пять лет назад, отправил на конкурс, но пьесу сильно раскритиковали, и автор ее удалил. Ярик пытался отыскать в глубинах интернета, но не отыскал.

— То есть первый блин получился комом, а потом драматург поднапрягся и научился писать?

— Возможно.

— Или кто-то к его последним творениям руку приложил?

— Тоже возможно. В любом случае кто-то пьесу про дочь Ивана Грозного в черновом варианте читал и даже редактировал. В этом черновом варианте есть всякие пометки от руки. В основном почерк Лепешкина, мы образец быстро нашли. Но несколько правок сделаны совершенно другим человеком — причем красивым, почти каллиграфическим почерком.

— Надо же! — удивился Мирошниченко. — В наш компьютерный век кто-то еще не разучился красиво писать?

— Вот-вот! В корень зришь! — обрадовалась Вера. — Уже сколько лет все на компьютерах шлепают, на почерк и внимания-то не обращают. А тут… В общем, я думаю, правки вносил человек, который либо редко компьютером пользуется, либо не пользуется совсем. А потому и хороший почерк сохранил.

— Думаешь, это человек… из «тамошнего» времени? Кто-то из стариков?

— Вот именно так и думаю, — кивнула Вера. — Причем из стариков, кому Лепешкин мог дать почитать черновик. А я такого только одного знаю. Это Гертруда Яковлевна Стрекалова, которой за восемьдесят. Я спрашивала, консультировался ли с ней Лепешкин, а она ответила, дескать, в общих чертах. Но, вполне возможно, не совсем в общих. Почему скрыла? Надо с ней еще раз перетолковать. Поконкретнее.

— Это правильно, — одобрил начальник. — Ничего упускать не стоит. Вот только вряд ли рукопись имеет отношение к убийству. В конце концов, текст пьесы и так всем известен.

— Ну да, известен, — подтвердила следователь факт, давно доказанный, а потому и не нуждающийся в дополнительном изучении. — Текст — совсем не тайна. Папку с пьесой, с окончательным вариантом, Лепешкин неоднократно вытаскивал из портфеля на репетициях, это видели и режиссер, и актеры. Вероятно, что-то сверял по тексту. Но возникает вопрос: зачем Лепешкин таскал с собой черновик, из которого все перенесено в окончательный вариант? Ярик сверил: все правки внесены в окончательный текст. Зачем не просто постоянно с собой таскать, а просто хранить черновик? Ему что, так дороги были рукописные поправки?

— У творческих людей могут быть свои причуды, — предположил далекий от причуд, тем более творческих, полковник.

— Причуды, может, и есть. А одна страница в черновике пропала. Эксперт не обратил внимания, — с укором сказала Вера, — а Ярик заметил.

— Какой страница? — заинтересовался Мирошниченко.

— Восемнадцатая. Семнадцатая и девятнадцатая на месте, а восемнадцатой нет. Мы с Яриком сверили с основным экземпляром, ничего там особенного не написано.

— Может, просто случайно выпала? Все же черновик, Лепешкин тоже внимания не обратил.

— Может. Только все листы в папке аккуратно сложены, не кипой лежат. Поэтому я на всякий случай отдала на экспертизу девятнадцатую страницу. Вдруг на восемнадцатой что-то ценное было написано и хоть какой-то отпечаток сохранился. Писали-то шариковой ручкой, вполне мог след остаться.

— Лишним не будет, — согласился начальник. — Пусть Гаврилин поработает. — И тут же переключился на другое: — А что с этой деревней, как там ее…

— Боровушка.

— Ну и с чего ею так заинтересовался Лепешкин?

— Обычная деревня, наполовину брошенная, недалеко от города. Завтра отправлю туда Дорогина. А сегодня наверняка придется разбираться с бывшим соседом Буровым. Я когда к тебе на доклад шла, мне Морковин позвонил, сказал, что есть по этому Бурову нечто любопытное.

— Хорошо, — кивнул Мирошниченко и посмотрел строго. — Ну а что на данный момент с отравлением Лепешкина?

— Проведен повторный обыск. Изъяли все продукты, напитки и лекарства. Эксперты разбираются, но пока результат не знаю.

Результат появился через полчаса. Позвонил Паша Гаврилин:

— Ну что, Верунчик, хочешь знать, как травился твой убиенный деятель культуры?

— Мечтаю, Пашенька! — откликнулась Вера.

— Через гомеопатию. Представь себе. Это якобы лекарство должно лечить малыми дозами, а оно малыми дозами травило. В деталях еще покопаюсь, отчет отправлю по всей форме, но если хочешь по-простому, — это из категории крысиного яда. Кто-то его в эти шарики ловко закатал. Причем действовал в перчатках, никаких следов не оставил. А вот на пакетике следы есть, но все смазанные.

Глава 14

Дорогин знал за своим приятелем Морковиным такую особенность — умение одновременно хвастаться и жаловаться. Хвастался он тем, что у всех нарасхват, жаловался на то же самое.

Тимур позвонил днем.

— Вчера начал заниматься этим Буровым, так ведь меня всего задергали, не дали нормально поработать. Вот только сейчас закончил, Грозновой звякнул.

«А передо мной ты чего отчитываешься?» — хотел спросить Роман, но не успел.

— Вера Ивановна к начальству неслась, вот теперь ответного звонка жду, — продолжил Морковин. — А тебя предупредить хочу: будь на низком старте, Грознова наверняка тебя затребует. С этим Буровым есть кое-что любопытное. Хотя и непонятно, какое это сегодня имеет значение. Скорее всего, никакое.

«Замечательно, — подумал Дорогин. — Кое-что любопытное… но к делу вряд ли имеет отношение… однако надлежит быть на низком старте».

Вообще-то он с утра намеревался поехать в Боровушку. Ехать туда все равно пришлось бы, а сегодня уж слишком погода располагала: тепло, сухо — чудесная золотая осень. Однако же вчера вечером Грознова притормозила: может, Морковин что-то важное про Бурова узнает или еще какая оперативная нужда возникнет, так что лучше с поездкой повременить. Почти весь день на нее запросто угробишь.

Первую половину дня Роман по большому счету балду гонял. Коллеги, как обычно, носились, а его, прикрепленного к Грозновой, никто не трогал. И он делал вид, будто тоже сильно занят, копаясь в компьютере и изучая со всех сторон Боровушку. К моменту, когда позвонил Морковин, он, казалось, знал эту деревню вдоль и поперек, причем с момента ее основания. Ничем деревня эта не была примечательна.

…Тимур оказался прав. Объявилась Грознова и велела отправляться к эксперту, который что-то интересное нарыл, и Роману лучше с самого начала быть в курсе.

— Ну, в общем я, Вера Ивановна, провел большую поисковую работу, потратил много времени и подготовил вам подробный отчет, — сообщил эксперт тоном человека, вручную перевернувшего гору.

— Потрясающе! Неужели вы, почтеннейший, сделали это?! Огромное-преогромное вам спасибо! — восторженно воскликнула следователь по особо важным делам.

Капитан Дорогин поудобнее умостился на стуле в предвкушении представления. Все это он видел не в первый раз, конечно, с нюансами и различными сюжетными поворотами, при этом Морковин, как правило, придерживался одного амплуа, а Грознова любила примерить самые замысловатые образы. Впрочем, не только актерствуя перед экспертами, но и перед самыми разными людьми. Оригиналка, одним словом.

Оригиналка, однако, вдруг решила «опустить занавес».

— Тимур, полный отчет ты пришлешь мне на компьютер, но хотя бы основное можешь сказать? Чтобы время сэкономить? — спросила она уже без всяких подколов, совершенно серьезно.

— Запросто, — тут же переориентировался Морковин. — Анатолий Тимофеевич Буров умер двадцатого июня сего года в возрасте семидесяти двух лет. От обширного инфаркта. По месту регистрации, в однокомнатной квартире, проживал с восемьдесят шестого года, когда дом был построен. Проживал всегда один, по крайней мере данных, что там еще кто-то был прописан, нет. Нет также никаких сведений о родственниках. Женат никогда не был, детей, по крайней мере официально, не имеет.

— А кому, интересно, достанется квартира? — подал голос Дорогин. — Она хоть приватизирована?

— Очень разумный вопрос, — оценила Грознова.

— Приватизирована. Но кому достанется — непонятно. Возможно, есть завещание, но я, Вера Ивановна, в базы нотариусов не залезал. — Морковин посмотрел многозначительно. — Хотя я могу. Все завещания теперь в одной базе хранятся, не то что раньше.

— Если понадобится, — тоже посмотрела многозначительно Грознова, — сделаем все официально. А пока не вижу оснований. Лучше скажи: кто похоронами занимался?

— Не похоронами, а кремацией. Кремировали Бурова. Ячейка в колумбарии. Занималась Кривенко Ольга Михайловна, проживающая в соседней с Буровым квартире. Между прочим, проживающая там с того же восемьдесят шестого года. То есть знала она этого Бурова несколько десятков лет. С молодости, потому как сейчас ей шестьдесят девять годков. И наверняка знала мать Лепешкина, а также самого Лепешкина.

— Так может, на Кривенко и составлено завещание? — вновь подал голос Роман.

— Может, — согласилась Вера. — Вот ты к ней наведайся, пообщайся, глядишь, что-нибудь интересное разузнаешь, а прежде всего какие-нибудь подробности про самого Лепешкина. Тимур, ты номер ее телефона пробил?

— А как же! — Морковин глянул в монитор, быстро настрочил на бумажке цифры, протянул Дорогину. — Ну а всякие там подробности про Бурова вот тут, — он постучал пальцем по монитору, — в отчете.

— Но ты же сказал, есть что-то любопытное, — напомнила Вера.

Морковин ухмыльнулся:

— В нашей базе есть протокол допроса и пальчики Бурова. Правда, давнишних времен.

— Он привлекался? — мгновенно сделала стойку следователь.

— Ни в коем разе! Но там такая история… прямо для кино! Хорошо, то дело оцифровали, проблемы с доступом нет.

Роман, вознамерившийся покинуть кабинет эксперта, дабы сделать звонок Кривенко и, если повезет, тут же к ней отправиться, сунул бумажку с номером в карман и никуда двигаться не стал. История для кино — это было любопытно.

— Значит так, — с удовольствием начал Тимур, который всегда испытывал удовольствие, одаривая других ценной информацией. — Наш Анатолий Тимофеевич Буров много лет провел в почтовом ящике номер шестнадцать.

— Как это провел в почтовом ящике? В виде газеты, что ли? — воспринял как шутку Роман.

— Ну-у-у… ты темный! — хмыкнул Морковин. — Почтовыми ящиками в советское время называли оборонные предприятия. Причем совершенно официально. Ну, типа скрывали настоящее название, хотя все, кому надо да и не надо, его прекрасно знали. Так вот этим самым ящиком номер шестнадцать на самом деле был завод микроэлектроники, где славно трудился инженером Анатолий Тимофеевич Буров. Понятное дело, завод в девяностые годы стал акционерным обществом, основного производства там почти не осталось, но возникли всякие дочерние фирмы… в общем, как у многих. Так вот летом девяносто восьмого года, незадолго до дефолта, случилось там ЧП. Вскрыли сейф в кабинете замдиректора по коммерции и украли крупную сумму денег.

— Обычное дело! — хмыкнула Грознова, которая в те времена была еще совсем девочкой, однако правдивых историй и откровенных сказок про преступность девяностых наслышалась в неимоверных количествах.

— Да вот не совсем обычное, — хмыкнул в ответ Морковин. — Кабинет замдиректора находился на втором этаже, в крыле, где сидели сотрудники коммерческой службы, бухгалтерии и парочки технических подразделений. Чтобы попасть в это крыло, надо было пройти через охранника, который на входе за столом сидел, а дежурили там круглосуточно. Кабинеты замдиректора и бухгалтерии были под сигнализацией. Правда, никаких видеокамер не держали. А сейф был с какими-то современнейшими запорами, в общем, наикрутейший. К тому же после рабочего дня закрывались двери и на первом этаже, и в само крыло. Так вот в одну из ночей кто-то пробрался на второй этаж, отключил у замдиректора сигнализацию, вскрыл сейф и свалил с деньгами.

— А охрана?! Которая круглосуточная? — удивился Дорогин.

— Охранник спал. Его рано утром сменщик нашел, ели добудился. Ну, понятно, поднялся шум-гам, у охранника быстро взяли анализы, обнаружили мощную дозу снотворного. По горячим следам выяснили, как снотворное попало. Оказалось, охранник себе регулярно какие-то травы заваривал в термосе, а на ночь пил. Вот в термос и подсыпали. Стали разбираться — каким образом, и в общем-то предположение сделали. Днем-то в этом крыле народ работает, мимо охранника туда-сюда спокойно шныряет, кто-то дождался, пока охранник в туалет отлучится, и сыпанул в термос. Однако через пару дней деньги нашли. Вернее, то, что от них осталось. Вор по какой-то причине не забрал их сразу с собой, а припрятал в подвале здания. Завод-то не машиностроительный какой, высокотехнологичный, в одном большом корпусе располагался, вот в подвале и припрятал. Насколько я понял, нашли довольно случайно, но интересно другое. Обнаружили металлический ящик с кодовым замком, сразу заподозрили, что не просто так он старыми досками завален. Ну и на месте решили вскрыть. А чего не вскрыть — не сейф же мудреный? А когда выломать дверцу попытались, там внутри все полыхнуло. Причем так, что, когда открыли, только пару сильно обожженных купюр обнаружили и груду пепла.

— Я что-то такое видел в кино… про Каменскую. Там тоже в сейфе какие-то секретные документы спалили, но там надо было кнопку специальную нажать. А здесь, получается, наоборот: если специальные кнопки, то есть правильный код, не набрать, то большой привет? — заинтересовался Роман.

— Вот именно, — подтвердил Тимур. — Это был не просто вор, а с особыми мозгами и умениями. Потому что снять сигнализацию, вскрыть навороченный сейф, да еще и такую ловушку сделать…

— И этого вора не нашли?

— Висяк, — отмахнулся Морковин, причем так, что было понятно: с таким умельцем Тимур бы с интересом познакомился.

— А при чем здесь Буров? — спросила Вера.

А при том, что он в этом самом крыле работал. В техническом отделе. И еще в этом крыле человек сорок обитало. Их всех допрашивали и отпечатки брали, потому что в принципе любой из них мог охраннику снотворное подсыпать. Правда, вряд ли бухгалтер сумел бы навороченный сейф вскрыть… но мог подельника иметь со стороны. В общем, «дело» оказалось тухлым, но в архиве сохранилось в разделе учебных пособий.

— И это всё? — уточнила Вера.

— С Буровым — всё, — подтвердил Марат. — Хотя именно его и тех, кто техническую специальность имел, проверяли особо.

— Очень интересно. А главное — исключительно полезно в связи с убийством драматурга спустя двадцать с лишним лет! — весьма выразительно хмыкнула Грознова.

— Полезно или не полезно, вы уж сами, Вера Ивановна, разбирайтесь, — явно остался недовольным реакцией на «киношную историю» Морковин, — а только самовозгорающийся ящик — это интересно. И вообще, вы меня просили максимально полную информацию про Бурова найти, а вот это — самое интересное. Все остальное — ерунда. Сами отчет почитаете.

Из кабинета эксперта (причем отдельного, многие другие так не барствовали, но Морковин смог себе позволить) они вышли вдвоем, и Дорогин спросил:

— Ну и что дальше?

— Как что? — удивилась Грознова. — Созвонись и встреться с соседкой Бурова. А я загляну к Паше Гаврилину. Он нашел яд в тех шариках гомеопатических, которые ты обнаружил.

— Ни фига себе! — присвистнул Роман. — Сколько же там яда поместиться может? Конечно, в пакетике совсем ничего осталось, Лепешкин почти все потребил, но все равно… Правда, смотря какой яд…

— Типа крысиного.

Роман пожал плечами. Если бы это был какой-нибудь цианид, то и малой дозы хватило, правда, умер бы сразу. А вот так… постепенно… О крысином яде… или как он там по-научному называется, Гаврилин наверняка ввернет в отчете… Дорогин имел весьма смутное представление. И уж совсем не понимал, по крайней мере на данный момент: зачем человека тихо подтравливать, а затем убивать вазой по голове? Или это совершенно разные убийцы? По почерку совершенно разные. Но почему-то они «расписались» на одном и том же человеке.

* * *

Ольга Михайловна Кривенко совершенно не удивилась звонку капитана полиции.

— Вы, наверное, занимаетесь убийством Кирюши Лепешкина? Я по телевизору в новостях видела, ужас какой! Ну конечно, я Кирюшу с рождения знала, приезжайте, конечно!

Ольга Михайловна была немолодой полной женщиной с кудельками на голове и несоразмерно маленькими ручками, которые находились в беспрестанном движении, словно аккомпанировали произносимым ею словам. А слова она произносила, словно из водопроводного крана лила, — ровным потоком.

Первые минут сорок, причем не дожидаясь вопросов Дорогина, Ольга Михайловна рассказывала о Кирюше и его маме, очень милых людях, о том, что Кирюша, конечно, последние десять лет здесь не жил, но пускал квартирантов, тоже очень милых людей, а она, Ольга Михайловна, присматривала по-соседски, ей не сложно, потому как хорошие соседи — это большое дело, ценить надо. Ничего интересного, кроме общих слов, Роман не услышал и, сообразив, что у крана явно нет задвижки, решил перевести монолог в диалог.

— Ну а когда в июне Лепешкин здесь несколько дней жил, вы ничего особенного не заметили?

— Это когда он Димочке, тоже очень милому молодому человеку из театра, квартиру продал?

— Именно тогда.

Ольга Михайловна подумала, пожала плечами:

— Нет, ничего особенного… Ну да, Кирюша повзрослел, более солидным стал… но так ведь говорят, известным драматургом стал… однако ко мне со всем почтением и без всяких важностей. Мы с ним даже накануне отъезда посидели у меня, поговорили душевно, я пироги напекла, и Толю Бурова позвали, соседа нашего, тоже ведь Кирюшу с рождения знал… И ведь надо ж такой беде случиться, чтобы на следующий день умер Толя… от сердца… Хотя совсем не старый был…

Она с искренней печалью вздохнула, и Роман понял: вот самое время перейти к Бурову.

— Так вроде бы Кирилл Андреевич Анатолию Тимофеевичу и «скорую» вызывал? — бросил «пробный шар» Дорогин и тут ж сам на себя подосадовал: вот сейчас спросит, откуда он это знает, и придется выкручиваться, потому как особое откровение сейчас не к месту.

Однако Кривенко на подобную осведомленность внимания не обратила, головой покивала:

— Все верно. Меня-то в тот день в городе не было, я на дачу с утра уехала. А на следующий день мне сосед новый Димочка рассказал, что пришел у Кирюши ключи забирать, Кирюша напоследок к Толе заглянул, а у того сердечный приступ. Вот и вызвал «скорую». Димочка видел, как «скорая» приехала, но что там дальше было, не знал — в театр убежал. И только вечером в театре от Кирюши узнал, что Толю в больницу увезли. А я узнала, что он умер, в тот же вечер, когда с дачи вернулась. Мне из больницы позвонили.

— А почему вам? — спросил Роман.

— А кому же? — удивилась Ольга Михайловна. — У Толи же никого не было. Он в паспорте всегда записочку носил: если с ним что-то случится, позвонить, и телефон мой. Я вообще была его, если так можно выразиться, душеприказчиком. Он мне заранее все распоряжения оставил… прямо подробные… в том числе, чтобы в случае смерти его обязательно кремировали и урну в колумбарии поставили. Ячейку-то он заранее купил. И деньги на все приготовил, даже с лихвой, с указанием, чтобы оставшиеся я себе забрала. И все свои распоряжения Толя не просто устно дал, а у нотариуса заверил. Чтоб никаких вопросов и сомнений.

— Предусмотрительный… — оценил Дорогин.

— Ну-у-у!.. — уважительно протянула Кривенко. — Толя всегда таким был. Все заранее, все по полочкам, все четко… А в доме у него… И не скажешь, что одинокий мужчина жил. Все чисто, аккуратно, на своих местах. Я же его с восемьдесят шестого года знала, вот как в этот дом переехали. И Кирюшину маму, Таню, и Таниных родителей тоже. Дом-то от завода микроэлектроники, там и Толя, и Танин отец, и сама Таня, и мой муж работали. Вот квартиры и получили. Мы с мужем и дочкой, Таня с родителями двухкомнатные получили, а Толя — однокомнатную. Мы очень дружно жили, так, увы, соседи сейчас почти и не живут… Мы-то поначалу с мужем моим Сашей и с Таниными родителями надеялись, что у Тани с Толей как-нибудь сложится. Но — нет, хотя общались очень хорошо. А потом Таня в отпуск поехала, а приехала беременная. Кто отец — ни разу словом не обмолвилась. Но ей уж тридцать лет было, чего уж там. Ну а когда Кирюше шесть лет исполнилось, бабушка с дедом друг за другом умерли. А десять лет назад и сама Таня… А спустя три года и мой муж… Вот мы с Толей и остались здесь вдвоем… Правда, у меня-то дочка с семейством неподалеку живет, но вот на нашей лестничной площадке… Плохо без Толи, хороший был мужик, и руки золотые… Его на заводе очень ценили, даже когда от завода одни курьи ножки остались, Толю держали до последнего. А потом он почти до конца работал в мастерской, называется «Умелец», там всякие приборы чинят, и его там тоже ценили. У моего мужа Саши светлая была голова, вот ей богу, — живые пальчики Ольги Михайловны изобразили некое подобие креста, — но руки… гвоздь ровно забить не мог. А Толя… всегда помогал. И нам, и Лепешкиным…

Соседка вспоминала Бурова с теплотой, но без всякого «женского подтекста» — просто как близкого родственника. По крайней мере Роман именно так понял.

— А чего ж Буров один жизнь прожил? — спросил он.

Ольга Михайловна вздохнула:

— Не сложилось… У Толи и друзей-то, кроме нас, не было.

— И умер так внезапно…

Ольга Михайловна вновь вздохнула:

— Оно, конечно, внезапно. Только последние пару лет он сердцем начал маяться. А с другой стороны, в семьдесят лет чего ж не маяться? Но вот когда его первый раз прихватило, тут он и все распоряжения на крайний случай оставил и завещание написал.

«Ага! — мгновенно отреагировал Дорогин. — Значит, завещание есть?» И тут же в голове стало складываться…

Однокомнатная квартира — это, конечно, не дворец, но и не магнитик на холодильник. Опять же за свою одинокую работящую жизнь Буров мог всякое другое добро накопить. И все это завещал Лепешкину. А умирая, Кириллу завещание передал. И тот помчался покупать портфель, куда сложил ценный документ.

«Стоп!» — остановил сам себя Роман. — Ничего особо ценного в самой этой бумаге нет. Копия хранится у нотариуса, поэтому совершенно незачем постоянно таскать завещание с собой, незачем ради него вскрывать портфель, незачем убивать Лепешкина. За одним лишь исключением. Если кому-то это завещание надо было непременно прочитать. Но с другой стороны, прочитал — и что дальше? Убивать-то зачем, если Лепешкин еще не вступил в права наследования?

— Ну, коли Буров сделал вас душеприказчицей, то, может, знаете, на кого завещание составлено?

Ольга Михайловна сцепила руки в замок, словно пресекая их неподконтрольную подвижность, но при этом задвигала плечами.

— Знаю, — произнесла она после некоторой паузы.

— На Лепешкина? — напрямую спросил Роман.

— Не-е-ет… — последовал ответ.

— На вас? — догадался Дорогин.

Ольга Михайловна усмехнулась:

— Нет. На Пронькину Надежду Сергеевну.

— А это кто? — удивился Роман.

— Это его дочь.

— Дочь?! Так ведь он же был одинокий?

— Ну да, — подтвердила Ольга Михайловна. — Официально она ему никто. А по крови… В общем, когда Толя в армии на Дальнем Востоке служил, случился у него роман с одной девушкой. В общем, она забеременела, но Толя жениться не захотел. А вскоре демобилизовался и уехал. О дочке родившейся узнал от парня, который демобилизовался через год, но… молодой был, отмахнулся, решил, что впереди вся жизнь, не стоит былое ворошить. Тем более, сама мать никак Толю не ворошила. Отрезала острым ножом. А лет через тридцать Толя не то чтобы усовестился, скорее, опомнился: уже не мальчик, с семьей не сложилось… в общем, принялся искать дочку. Искал года два и нашел. Она давно на Сахалине осела, работает на рыбзаводе, муж, двое детей, а мать к тому времени полгода как померла. Конечно, поначалу сильно трудно все складывалось, да оно и понятно, но потом как-то более-менее наладилось. Не часто, но общаться стали. Сейчас же со связью всякой не проблема. А лет десять с небольшим назад… еще Таня Лепешкина была жива и Кирюша здесь был… Толя даже на Сахалин летал, с дочкой повидаться. Хотя сроду он никуда ездить не любил. Нам он тогда слова не сказал, зачем в такую даль отправился, но вернулся вроде довольный… как будто дело большое сделал. Мы с расспросами не приставали, уж потом узнали про дочку и поняли, что, видать, приняла она отца, хотя вряд ли уж прямо полюбила. Ну так чего ж надеяться после стольких лет?

— Значит, Буров два года назад составил завещание и поручение вам выдал? — уточнил Дорогин.

— И показал, где у него завещание, деньги и бумага с координатами дочки, — уточнила в свою очередь Ольга Михайловна. — Я Надежде на следующий день после смерти Толи позвонила. Она, конечно, прилететь не смогла, да и вряд ли особо хотела, но сказала, что готова деньги на хлопоты переслать. Я ей ответила, что не надо, Толя позаботился, на все оставил. Думала, Надежда спросит: как там с отцовским добром? Но она не спросила, и тогда я сама ей рассказала про завещание.

— Обрадовалась? — не усомнился Роман.

Ольга Михайловна пожала плечами, выписала руками в воздухе невнятный узор.

— Да как-то спокойно отнеслась… И к смерти отца, и к его наследству. Я ей: дескать, заявить о наследстве надо в течение шести месяцев. А она: вроде как узнает, можно ли дистанционно. А недели две назад позвонила сама и сообщила: в октябре ей отпуск дают, прилетит сюда. А я за квартирой присматриваю, вовремя за нее плачу, Толя на все деньги оставил, — добавила ответственная соседка. — А документы, если хотите, я вам покажу. — И, не дожидаясь ответа, исчезла в соседней комнате, откуда вернулась с папкой, в которой лежали документы.

Роман их читать не стал — просто сфотографировал.

— А что же с похоронами Кирюши? — спросила под конец Ольга Михайловна. — Ведь у него тоже никого из близких нет. Правда, есть двоюродная сестра, в Саратове живет, не знаю, общался ли с ней Кирюша… Но координаты у меня вроде бы должны быть, от Тани остались, я поищу… Конечно, координаты могли измениться, но вдруг…

— Вы поищите, пожалуйста, и вышлите мне на телефон, — попросил Дорогин. — А с похоронами пока не ясно, но, не сомневайтесь, театр все на себя возьмет. Когда ясность появится, я вам сообщу.

— Ой, спасибо, — отозвалась Ольга Михайловна. — А то ведь жалость какая, Кирюша в этот раз в городе три недели был, а мы даже не пообщались.

…У Кривенко Роман провел два с половиной часа. Отказавшись от гостеприимно предложенного обеда, выпил две большие чашки чая с тремя видами отменного варенья, узнал немало сугубо личных подробностей прежде всего из жизни Анатолия Тимофеевича Бурова, однако не выяснил ничего, чтобы имело хоть какое-то отношение к смерти драматурга Лепешкина.

Глава 15

Отправив Дорогина к соседке Бурова, Вера заглянула к криминалистам. В кабинете Пашу Гаврилина она не нашла, зато обнаружила его в закутке, деликатно именуемом комнатой отдыха. Вопреки всем пространственным законам здесь удивительным образом помещались стол, тумбочка с чайником и кофеваркой, три старых стула и списанный диванчик. И это помимо людей, которые тоже могли сюда втиснуться, ибо имели право на отдых.

В данном случае в закутке сидели двое — сам Паша (довольно тощий сорокалетний мужик) и судмедэксперт Юрий Дмитриевич Луньков (пятидесятипятилетний, похожий на кубик). Перед ними стояли большие бульонные кружки с кофе и плетеная хлебная корзинка, доверху наполненная пирожками.

— О, Верунчик! Самая грозная из следователей изволили почтить присутствием! — воскликнул Паша и распахнул руки, словно изготовившись к объятиям.

— И я тебя обожаю! — заверила Вера.

— А меня? — тоном капризного ребенка спросил Луньков.

— И вас, Юрий Дмитрич, — завсегда!

Это было правдой. Вера любила работать с Гаврилиным и Луньковым — по ее мнению, они были отличные профессионалы и классные мужики. Хотя с последним утверждением соглашались отнюдь не все: и Гаврилин, и Луньков весьма пренебрежительно относились к субординации и были остры на язык. Но к Вере Грозновой испытывали большую симпатию. В нынешнем деле ей явно повезло с командой.

— Небось, кофе хочешь, — констатировал Паша. — У нас в кофейнике еще осталось, припасли себе для добавки, но по доброте душевной с тобой поделимся.

И вытащил из тумбочки кружку (обычную, не наперсточно-кофейную, но и не бульонных размеров), в которую залил «добавку» почти до краев.

— И пирожочки, непременно пирожочки откушайте, любезная наша Верочка Ивановна! — в тон Гаврилину вторил Луньков. — Я вот к Пашеньке в гости из своей обители мертвых заглянул, дабы порадовать его пирожочками моей дражайшей супруги Лялечки. Кругленькие — с мясом, а треугольные — с капустой. Лялечка моя известная мастерица, все знают.

О мастерстве Ларисы Семеновны Луньковой, на которой Юрий Дмитриевич женился еще в студенчестве и которую всегда нежно называл Лялечкой, хорошо знали все вокруг. И не только из-за ее легендарных пирожков. Лариса Семеновна работала травматологом в ведомственной больнице, где лечились сотрудники и полиции, и следственного комитета, и прокуратуры. И с травмами она управлялась так же отлично, как пекла пирожки. Хотя, конечно, пирожки были предпочтительней.

Вера отхлебнула кофе, откусила пирожок с мясом, закатила глаза: «М-м-м…» Луньков довольно ухмыльнулся, а Гаврилин сказал:

— Если ты, Верунчик, решила, что я уже разобрался с возможными отпечатками на девятнадцатой странице нетленной рукописи драматурга Лепешкина, то оставь свои иллюзии. Как говорил Остап Бендер, быстро только кошки родятся.

— Но у меня есть шанс, что ты, Пашенька, разберешься с этим раньше, чем я уйду в отставку? — высказала надежду Вера.

— Если ты не уйдешь в отставку сегодня, то шанс есть. Тем паче, что имеются два обнадеживающих обстоятельства.

— Твой профессионализм и?.. — «подтолкнула» Вера.

Гаврилин снисходительно усмехнулся:

— Мой профессионализм — это аксиома. Не зависящая от обстоятельств.

— Как и пирожки моей Лялечки, — вставил Луньков.

— Как и ваш профессионализм, Юрий Дмитриевич, — добавила Вера и откусила пирожок с капустой. — М-м-м…

— Значит, два обстоятельства, — решил положить конец церемониалу комплиментов Гаврилин. — Во-первых, бумага. Не какая-то сверхкачественная, не глянцевая — самая обычная. А во-вторых, все пометки в рукописи сделаны не гелевой ручкой, а опять-таки самой обычной шариковой. Я внимательно посмотрел через лупу, кажется, остались следы от надавливания. Но пока ничего определенно сказать не могу, поработаю специальными методами. Но этот лист попорчу, имей в виду.

— Не страшно, — заверила Вера. — Мой Ярик на всякий случай ксерокопию рукописи сделал.

— Предусмотрительный мальчик, — одобрил эксперт-криминалист. — Ну а вот с ядом в гомеопатии все достаточно очевидно. — Гаврилин кивнул в сторону Лунькова, и Вера поняла: эти двое уже обсудили и пришли к единому мнению, которое и намерены выдать следователю. — Яд, как и написано в отчете, из категории тех, каким крыс травят…

— Да-да, там какое-то хитрое название, я не запомнила.

— И не надо тебе, — отмахнулся Паша. — Главное — он крошечными дозами нанесен на совершенно безвредные крупинки, которые в принципе к гомеопатии не имеют никакого отношения. Это шарики из сахарной пудры. Так что драматург ничего не заметил.

— Я вообще считаю, — фыркнул Луньков, — что гомеопатию замечают только те, кто очень хочет ее замечать. И им подсунуть можно любую ерунду.

— Отчего же, многим помогает… — попыталась заступиться Вера, которая сроду никакой гомеопатией не пользовалась.

— Ну да, как говорит моя Лялечка, если обычные витамины принимать помаленьку, то ничего страшного не произойдет, а плацебо — вообще великая вещь. Вот ее пациентам периодически помогает. Но только после того, как Лялечка им что-то конкретно вправит, сложит, скрепит… и нормальные лекарства пропишет. А гомеопатия — исключительно для душевного успокоения.

Вера пожала плечами. Она действительно не имела никакого мнения на сей счет, но Лепешкин, судя по всему, мнение имел. А иначе зачем употреблял?

— Причем есть любопытная деталь, — продолжил Гаврилин. — На внутренней стороне пакетика я обнаружил очень слабые, но все же остатки какого-то другого вещества. Похоже, там изначально был другой препарат, но какой — определить не могу, нет нужной дозы для анализа. Если бы хоть какая-то крупинка раскрошилась, тогда — да. А так, могу лишь предположить: сначала в пакете действительно была гомеопатия, ее высыпали, а взамен насыпали сахарную пудру с ядом.

Лепешкин маялся гастритом, имел желудочные лекарства и пил гомеопатию… Сам купил или кто-то дал? Ну нет, купить — не получалось. Следователь не верила, что драматургу подсунули отраву в какой-нибудь гомеопатической аптеке. Но где он это все взял?

— Юрий Дмитриевич, вы предположили, что Лепешкин травился недели две-три. Правильно? — спросила она Лунькова.

— Правильно, но, скорее, не более двух недель, — подтвердил тот. — И по анализу крови, и по здравому смыслу выходит так.

— А по здравому смыслу — это как?

— Ну, я хоть и не спец в гомеопатии, да и моим пациентам это без надобности, — хмыкнул патологоанатом, — однако же кое-что соображаю. Судя по размеру упаковки, расчет там был на две недели. С приемом два раза в день. Потому как пакетик нашли, насколько я понял, в домашнем халате. Ну, значит, дома принимал только утром и вечером и, соответственно, дома и держал. А вообще я вам так скажу, Верочка Ивановна, что гомеопатия — это не Лялечкины пирожки. — Луньков цапнул очередной пирожок и откусил сразу половину. — Лялечкиных пирожков можно съесть много, но все равно предел есть. А гомеопатию потребляют хоть и малыми дозами, но почти до бесконечности. В общем, долго. А нашли-то у этого Лепешкина только один пакетик.

— Ну, использованный выбросил, — предположила Вера. — Что, он пустые пакетики хранить будет?

— Может, и не первую партию потребил, — согласился Луньков. — Только прежние крупинки были без яда. Это я гарантирую. Потому что, если бы не так, все бы с Лепешкиным вышло по-другому. Мужик он был почти абсолютно здоровый, если не считать гастрита. Вот гастритик имелся, однако не хронический, нет, скорее всего, в последнее время образовался. И — да, в острой форме. Я так понимаю, Верочка Ивановна, про гастрит многие знали?

— В театре заведующая кафе ему даже диетическую еду готовила. А в последние пару дней Лепешкин себя явно хуже чувствовал.

— Ну вот. Только, как я и говорил, от той дозы, которая изначально была в пакетике, он бы не умер. А вот от двух доз — не знаю, но вполне возможно. В любом случае в больницу бы загремел по полной.

— Н-да… Если Лепешкин начал принимать яд полмесяца назад, значит, он вряд ли привез свою гомеопатию из Москвы. К тому моменту он здесь уже неделю сидел, и даже если потреблял, то нечто вполне безобидное, — задумчиво произнесла Вера. — То есть концы надо искать у нас.

Ну да, концы… Или начала…

Лепешкин маялся желудком. Причем гастрит он заработал относительно недавно. Не исключено, на нервной почве. С чего бы возникла эта «почва»? Да с чего угодно. Может, даже с радости, что вдруг стал знаменитым и с деньгами: смог квартиру в Москве купить.

Лепешкин пользовался вполне стандартным набором лекарств. И вдруг начинает принимать гомеопатию. Опять-таки: с чего вдруг? Когда Гаврилин сообщил про яд, Грознова тут же позвонила Морковину, попросила посмотреть в компьютере и телефоне драматурга: не делал ли он в интернете соответствующие запросы. Морковин сказал, что нет. Значит, гомеопатию кто-то посоветовал. Мог ли Лепешкин купить сам? По идее — да. А практически — вряд ли. Никто не сумел бы поменять содержимое в пакетике, поскольку сам пакетик находился дома, а домой к Лепешкину до того трагического вечера никто не приходил.

И все-таки изначально в пакетике гомеопатическое средство было — Гаврилин нашел едва различимые следы. Значит, его кто-то купил. Но кто и где?

Задумавшись, Вера съела еще один пирожок и почти допила кофе.

— Вот что я тебе скажу, Верунчик, — подал голос Паша. — В таких упаковках и с надписями фломастером это как бы лекарство, скорее всего, делают в гомеопатических центрах. Так вот я решил тебе сделать доброе дело, исключительно по велению души: нашел адреса всех центров и пошарился по их сайтам. Подобных центров у нас в городе одиннадцать, семь обозначают препараты цифрами, из них четверо имеют упаковки с розовыми зажимами. Адреса и фото я тебе сейчас скину на телефон.

— Паша, ты — чудо! — в сердцах воскликнула Вера. — И чудо — пирожки вашей, Юрий Дмитриевич, жены, — поспешно добавила она.

— Я передам Лялечке, — удовлетворенно кивнул Луньков.

— А ты передай Морковину, что он мне должен. Я за него нашел всю информацию, — сказал Гаврилин.

Вера покинула экспертов сытая и озадаченная.

О гастрите Лепешкина знали в театре. По крайней мере те, с кем он общался, — весьма небольшой круг. Мог быть среди них отравитель? Теоретически — да. А практически?.. Искать сейчас среди них — все равно, что шарить в темноте. Значит, надо начать с другого конца: попытаться выяснить, в каком гомеопатическом центре покупали препарат с маркировкой «№ 8» хотя бы за последний месяц, а главное — кто покупал. Конечно, таких покупателей может оказаться много, да и никто их не обязан запоминать. Однако это все же не обычные аптеки, где люди идут потоком. Полицейские рейды тут не устроишь — гомеопаты перепугаются и уж точно ничего не вспомнят и не скажут. Тут надо попытаться хитростью. Как?.. Об этом следовало подумать.

Но сейчас предстояло позвонить Стрекаловой. Конечно, предположение, что именно она своим красивым почерком вносила правки в текст Лепешкина, могло оказаться ошибочным или из разряда несущественных деталей. Однако Гертруда Яковлевна почему-то сочла нужным это скрыть. А еще она скрыла историю с самой первой, крайне неудачной пьесой Лепешкина. Хотя, не исключено, действительно ничего об этом не знала.

Не бывает ненужной информации, а бывает информация невостребованная — в конце концов, Вера сама так постоянно говорила.

Стрекалова не сразу взяла трубку, а, когда откликнулась и услышала приветствие Веры и ее предложение встретиться, сразу сообщила:

— Я сейчас на маникюре, но через час буду дома.

В ее голосе не чувствовалось ни волнения, ни любопытства: с чего вдруг следователь снова проявила к ней интерес? И Вера подумала о двух, в общем-то никак не стыкующихся между собой, вещах. Забота о красоте ногтей в восемьдесят три года — это определенный показатель, что, впрочем, после первого знакомства не удивляло. А вот отсутствие даже малейшего беспокойства несколько озадачило. Общение со следователем мало кого оставляет равнодушным, а стремление пообщаться еще раз, когда, казалось бы, все уже выяснено, должно было вызвать хоть какие-то эмоции. Однако Гертруда Яковлевна восприняла это на редкость хладнокровно. Впрочем, она же объяснила, что давно научилась владеть собой. Старая критикесса привыкла все оценивать беспристрастным глазом и потому, наверное, столь авторитетна в своем деле.

Вера вернулась к себе на работу, захватила ксерокопии черновика и окончательного варианта пьесы и через час с небольшим вновь появилась на пороге дома Стрекаловой.

— Чай? Кофе? — предложила хозяйка, но Вера, еще не отошедшая от угощений экспертов, вежливо отказалась.

— Присаживайтесь, где вам удобно. — Гертруда Яковлевна махнула идеально наманикюренными пальцами в сторону гостиной.

На сей раз Вера выбрала стул за столом — исключительно из соображений куда более официального разговора. Стрекалова тоже опустилась на стул — вероятно, из соображений понимаемого ею приличия.

— Я вас спрашивала, Гертруда Яковлевна, консультировался ли Лепешкин с вами по поводу своих пьес, а вы сказали, типа, в общих чертах. Но вот… — И она положила на стол несколько листков с надписями, сделанными красивым почерком. — Это ведь ваши правки?

— С чего вы решили? — В светло-серых глазах наконец-то проклюнулось любопытство.

— Почерк красивый. У Лепешкина другой, почти каракули, как сейчас у многих, потому что привыкли к компьютеру. А красивый почерк сохранился в основном у тех, кто привык писать рукой, причем с давних времен, когда, я слышала, в школах еще были уроки чистописания. Я подумала, это мог быть только ваш почерк, и проверить это легко. Только с вами, его учителем, Лепешкин мог советоваться не вообще и в целом, а предварительно показывая всю пьесу. И вы внесли правки прямо на бумаге, а он их потом перенес в чистовой вариант. Но почему-то вы это от меня скрыли.

— Я не придала этому значение, — сказала Стрекалова. Вера покачала головой, и Гертруда Яковлевна продолжила: — Я действительно читала пьесы предварительно и давала свои советы. В том числе вносила некоторую редакторскую правку. Но я не хотела, чтобы кто-то знал о моем посильном участии. Во избежание кривотолков. И еще потому, что я уверена: пьеса не могла быть причиной убийства. Это ведь не какой-то тайный компромат.

— А зачем Кирилл хранил черновик?

— Понятия не имею. — Прозвучало это вполне искренне.

— В черновике пропала восемнадцатая страница. — Вера положила на стол ксерокопию из «беловика». — Вы не помните, что в черновике на ней могло быть написано?

Стрекалова взяла с журнального столика очки, водрузила на нос, внимательно принялась изучать восемнадцатую страницу.

— Ничего там не было, кроме текста, который здесь напечатан. Мне кажется, там вообще никаких правок не было…

«Чудеса чудесатые», — подумала Вера и спросила:

— А вы знали про самую первую пьесу Лепешкина, которая называлась «Ночь-полночь»? Он написал ее лет пять назад под псевдонимом Кир Лепешинский, отправил на конкурс, был сильно раскритикован и в результате отовсюду стер. По крайней мере ее следы обнаружить не удалось.

Гертруда Яковлевна помолчала, вздохнула:

— Знала. Но узнала, что называется, постфактум. Предварительно Кирилл мне ничего не показывал. Показал уже после, прислал по электронной почте. Я, конечно, предпочитаю писать от руки, но компьютером, — она усмехнулась, — владею. Правда, я ее потом тоже стерла.

«Если пришло по электронке, то вполне можно восстановить», — прикинула Вера и спросила:

— Это действительно была плохая пьеса?

Стрекалова опять вздохнула:

— Плохая. Кирилл вполне предусмотрительно написал ее под псевдонимом. Потому что потом он стал писать очень хорошие пьесы, и ту, неудачную, с его именем никто не связал. Удивительно, как вы-то это обнаружили?

— А часто случается, что человек вдруг буквально года за три из плохого драматурга превращается в отличного? — не стала хвастаться разведывательными достижениями собственного сына Вера.

— Редко. Но можно научиться. Если, конечно, человек изначально талантлив…

Вера покинула дом Стрекаловой с тем же ощущением, что и накануне: информация есть, а какое она имеет отношение к убийству — совершенно непонятно. Впрочем, все же одна любопытная деталь обнаружилась: по мнению Гертруды Яковлевны, на исчезнувшей восемнадцатой странице не было никаких правок. Однако же, по мнению эксперта Гаврилина, на ней было что-то написано…

Глава 16

Вообще-то Роман хотел поехать в Боровушку на машине. Хорошая трасса, потом, правда, почти десять километров проселочной дороги, но погода в последние дни стояла сухая, так что явно не возникло бы никаких проблем. На машине получалось и быстрее, и удобнее. Но… Кирилл Лепешкин отправился на электричке, а посему и капитану Дорогину следовало двигаться тем же путем.

Спрашивается: чего драматурга понесло в деревню, причем полузаброшенную? Конечно, он пробирался туда не как партизан — Тимур Морковин без труда обнаружил в телефоне запросы и по поводу самой Боровушки, и расписание электричек, и уведомление от банка о проплате по карте билета (правда, только в один конец). Однако свой вояж Лепешкин запланировал на вторник, когда в театре выходной день и никто не обратит внимания на его отсутствие. Опять же мог попросить у директора машину, и тот наверняка бы дал, но нет — чуть свет потащился на электричке и потом еще топал два километра. Может, конечно, не хотел никого беспокоить, а может, не хотел, чтобы кто-то оказался в курсе.

Пассажиров в вагоне собралось немного, по виду в основном дачники. Зато в электричке, которая промчалась навстречу, людей было полно. Оно и понятно: ехали в город на работу.

Почти всю скамью напротив Романа заняла женщина лет шестидесяти пяти, похожая фигурой на борца, с широким лицом, на котором, однако, угадывалась былая миловидность. Рядом с собой она разместила две здоровущие сумки, привязанные к подставкам на колесах. По представлениям Романа, поднять их по ступенькам в электричку было не просто даже для такой мощной тетки.

Перед остановочной платформой «48-й километр» тетка принялась выталкивать в проход свои сумки, протискиваться между ними, пропихивать одну вперед, а другую подтаскивать сзади. В дверях тамбура она застряла, чертыхнулась, и тут Роман проявил мужское благородство.

— Давайте я вам помогу.

Тетка посмотрела внимательно и словно отмашку дала:

— А вот помоги, мил человек, благодарна буду.

Поезд остановился, Роман подхватил одну сумку и сволок ее (тяжеленную) на землю, после чего принял от тетки другую сумку (не менее тяжеленную), а следом и саму тетку, которую, конечно, на руках не вынес, но свою руку, на которую она оперлась, подал.

— Вот спасибо. — Широкая ладонь отерла лоб, пригладила полуседые волосы, собранные сзади в куцый узел. — Сейчас молодые редко помогут, — вздохнула тетка и, заметив, что Роман топчется на месте, озираясь, спросила почти как в старых сказках: — Куда ж ты, мил человек, путь держишь?

— В деревню Боровушка, — ответил мил человек. — Это ж вон туда, правильно? — И кивнул в сторону узкой тропки, спускающейся вниз.

— Правильно, — подтвердила тетка. — Если хочешь, идем со мной, я тоже туда.

«Удачно, — подумал Роман, — знакомство может оказаться полезным». И взялся за сумки. Но был оттеснен локтем со словами:

— Поделимся. Теперь-то легко будет. Чай, на колесах.

Катить поклажу действительно оказалось достаточно легко, и Дорогин стал прикидывать: как лучше начать разговор. Некую схему он составил заранее, хотя и понимал, что наверняка придется импровизировать. Однако разговор первой начала тетка.

— Я — Шульгина… Антонина Егоровна… Живу в Боровушке и там, можно сказать, за главную. А ты к нам по какой надобности?

— Меня зовут Роман Дорогин, я к вам по просьбе своего приятеля Кирилла, он к вам дней десять назад приезжал, вроде дом присматривал. Купить хотел. И где-то у вас папку с какими-то отчетами посеял. Сам-то на следующий день в командировку укатил, а меня попросил съездить, поискать. Папка-то никому не нужна, а ему восстанавливать бумаги — лишняя работа.

— А чего ж только через десять дней пожаловал? — поинтересовалась Антонина Егоровна.

— Не мог, занят был, — вроде как повинился Роман.

— А фотография приятеля имеется? Чтоб понять кто, что и где у нас бродил.

— Ну, конечно, имеется. — Дорогин достал телефон, показал фотографию вполне живого Лепешкина.

— А-а-а… понятно… — протянула Шульгина. — Ну, сейчас до дома доберемся, там и разберемся.

Тропинка скатилась от железнодорожного полотна вниз, в небольшую рощицу, а затем выкатилась прямо на поле — огромное, сплошь покрытое ржавчиной пожухлой травы.

— Здесь у нас травные места. Травы для скотины выращивали, — широко махнула рукой Антонина Егоровна. — Наш совхоз в ранешние времена в основном на животноводстве специализировался. А Боровушка наша была одним из отделений совхоза. Еще одно — в деревне Волнухи, в трех километрах от нас. А посреди — большой животноводческий комплекс. Так вот там почти все наши бабы и работали. А я зоотехником была, техникум, между прочим, закончила. Хороший был совхоз, крепкий. На центральной усадьбе и клуб имелся, и школа, и пусть маленькая, но больничка. Сейчас все ни то не сё. В девяностые-то мы в акционерное общество переделались, вроде как все хозяевами стали, да только где много хозяев, там пригляда нет. Ну, пока еще старый директор работал, держались мы, а как помер, так за три года все и развалилось, от нашего животноводческого комплекса даже целых стен не осталось, все лесом да бурьяном заросло. И каждый стал выживать сам по себе.

— Ну, город рядом, туда, наверное, на работу ездят, — предположил Роман.

— Это конечно, — согласилась Антонина Егоровна. — Город совсем пропасть не даст. Да только он же и отнимает. Молодежь-то из села давным-давно стала уезжать и только в гости возвращаться, а в последние годы… В Боровушке нашей было пятьдесят с лишним дворов, а теперь больше половины — одно название. Остались в основном пенсионеры, молодых вовсе нет. Мои дочка и сын тоже прочно в городе укрепились: оба по инженерной части. Вчера вон к ним поехала, всяких гостинцев с огорода повезла, а сейчас с города себе всякого разного накупила. Когда-то магазинчик у нас в Боровушке работал, да закрылся давно. Говорят, невыгодно. Правда, один коммерсант раз в неделю автолавку привозит. Ну, с самым необходимым: мукой, сахаром, молоком, сметаной, творогом…

Дорогин посмотрел удивленно: торговать молоком, сметаной и творогом для деревенских? Антонина Егоровна взгляд его перехватила, хмыкнула:

— А где всякую молочку взять, если коров уже никто у нас не держит? Корова — это большие хлопоты, это тебе не только за вымя дергать. Кур, гусей, кое-кто свиней держат, это да. Василич, сосед мой, даже кроликов разводит. Но коров — нет. Вот нам из городских магазинов и привозят. А огороды свои, овощи-ягоды да яблоки с вишнями имеем. Я ими своих деток периодически снабжаю.

— А чего ж вы на себе-то возите? — Дорогин неодобрительно посмотрел на тяжелые сумки, которые на колесах катились вполне легко.

— Обычно либо зять, либо сын на машине увозят-привозят, причем за то, что из города привозят, категорически денег с меня не берут. Да только у зятя машина сломалась, еще неделю в ремонте будет, а сын в командировку на месяц уехал, жена его машину не водит. Я, конечно, могла бы подождать, ну хоть зятя, да только помидоры переспеют, да у меня стиральный порошок закончился, ну и еще всякое надо. Говядинки, к примеру, прикупила четыре килограмма да сыра, да три палки копченой колбаски, очень я копченую колбасу жалую. Вот, сгрудила на эти тележки — ведь какое хорошее дело придумали, тележки эти, — и поехала. Вчера вечером в город, а сегодня с утра назад.

Поле резко закончилось, словно ножом отрезанное, и дорожка нырнула в лес — не слишком густой, хвойно-лиственный, зелено-желто-бордовый.

— Здесь хорошие грибы водятся, — сказала Антонина Егоровна. — Только год на год не приходится. Нынче вот пришлось. Я вчера пирогов напекла, по пирогам-то я большая мастерица, с капустой, с яблоками и как раз с грибами, своим отвезла, они мои пироги сильно любят. Ну и себе оставила, в холодильник положила. Ты вот, мил человек, у меня сейчас чаю с пирогами попьешь, я пироги в духовке разогрею, даже не заметишь, что не сейчас напекла. Это потому, что у меня свой, особый рецепт теста.

«Да-а-а, с этой словоохотливой Шульгиной я удачно познакомился. Во всех смыслах», — подумал Роман.

Дорожка вынырнула из леса и сразу превратилась в улицу, по которой запросто прошли бы в ряд четыре машины, а по обе стороны потянулись разнобойные дома. Одни — вполне справные, за крашенным штакетником, сквозь который проглядывали ухоженные участки. Другие (куда в большем числе) были либо так себе, либо уныло-брошенные, с облезлыми или вовсе завалившимися заборчиками, за которыми просматривались участки в той или иной мере запустения.

— Вот так и обитаем… — вздохнула Шульгина. — И сразу видно: кто за свою здесь жизнь держится, кто просто доживает, а кто и вовсе про эту жизнь забыл. — А мой дом вон там. — Она показала рукой на очень даже справный дом, пятый от леса, за свежеокрашенным зеленым забором. — И сама слежу, хотя уже десять лет без мужа вдовствую, и дети помогают.

Внутри все тоже было справно: чисто, добротно, с веселыми занавесочками, со старой, но крепкой мебелью — и при этом с современным телевизором, большим холодильником, электрической плитой и даже микроволновкой. По всему деревянному полу лежали разноцветные домотканые дорожки, и Роман прямо у двери принялся стягивать кроссовки. Антонина Егоровна тоже сняла обувь, сунула ноги в большие мохнатые тапки, спросила:

— А тебе-то обувку домашнюю дать?

— Ничего, я в носках, у вас тут везде застелено, пол не холодный, — отказался Дорогин.

— Ну, как знаешь, — не стала уговаривать хозяйка. — Вон, в том закутке можешь руки с дороги помыть, у меня нагреватель есть, так что и вода теплая, и туалет там есть, дети сделали, чтоб не на улицу бегать. А потом проходи в комнату, я чай сделаю, у меня чай хороший, да смородинового листа добавлю, и пироги принесу.

В закуток Антонина Егоровна прошла первой, Роман деликатно подождал в прихожей, затем тоже наведался, обнаружив кусок весьма недешевого туалетного мыла и красивое полотенце. Все это, совершенно очевидно, положили-повесили без всякой связи с нежданным гостем.

— Ты в комнату-то проходи, не стесняйся, я тут пока продукты в холодильнике разложу, — крикнула из кухни хозяйка.

— Спасибо! — отозвался Дорогин и прошел в комнату, где стоял большой стол, покрытый не обычной клеенкой, а тонкой моющейся скатертью с узорами по краям.

Шульгина, похоже, спорой оказалась, потому как долго ждать ее не пришлось — появилась с чайником и большой тарелкой с нарезанными горячими пирогами, начала выставлять чашки из сервиза: не бог весть какого изысканного, однако же явно предназначенного для особых случаев.

Капитан Дорогин, судя по всему, воспринимался именно таким особым случаем.

Чай оказался душистым, пироги — исключительно вкусными, и Роман, искренне выказав свою благодарность, решил, что пора приступить к делу. Однако к делу приступила Шульгина. Подперла кулаком щеку, уставилась на Дорогина с прищуром и произнесла с укоризной, впрочем, достаточно добродушной:

— Что ж ты, мил человек, врешь-то мне?

— В каком смысле? — растерялся Роман.

— Да я не про чай-пироги, — произнесла Антонина Егоровна снисходительно. — Я про то, что ты за папочкой своего приятеля пожаловал. Не было никакой папочки. И ты никакой тому парню не приятель. А как есть засланный из полиции.

Тут Роман вообще опешил. Всякое мог ожидать, но что его разведывательную операцию провалит, причем с самого начала, деревенская тетка — никак.

— Ты чего ж нас, деревенских, совсем за дураков держишь? — спросила Антонина Егоровна беззлобно. — Нет, конечно, дураков у нас, как петрушки по лету. Но и среди вас, городских, дураков, как укропа в базарный день. Однако ж вот лично я себя за дуру не держу. И как только ты мне фотографию того парня показал, да наплел, дескать, дом он тут присматривал, сразу поняла: врешь, аки сивый мерин.

— А поподробнее можно? — осторожно поинтересовался Роман, который никакой обиды, а тем паче — злости, у Шульгиной не заметил и которому очень стало любопытно: где он прокололся.

— Да запросто. Ну, во первых строках письма с чего ты взял, мил человек, что мы тут сидим сычами и знать не знаем, что вокруг творится? Да, в деревне нашей в основном старики живут, они без компьютеров обходятся, однако ж мобильные телефоны многие имеют. И у меня есть, дети подарили. — Шульгина залезла в карман и вытащила вполне современный смартфон. — И я через этот телефон очень даже слежу, о чем в интернете рассказывают. А рассказывали там, да фотографию показывали, что в нашем городе убили известного московского драматурга. Кириллом зовут, а фамилия… простая такая… ну точно, Лепешкин. А ты появляешься, тычешь мне его фото и говоришь, дескать, приятель в командировку уехал и все такое прочее.

Дорогин мысленно чертыхнулся. Вот ведь идиот! Ну ладно, он ничего не знает про деревню, но с чего решил, будто там все дремучие? Причем в деревне не где-то в глухой тайге, а под боком от города!

— Опять же наплел ты, что дом он тут якобы присматривал. Да на кой черт кому дом у нас? Я понимаю, по другую сторону железной дороги — там дачных кооперативов уйма, потому как там и леса больше, и река течет. А у нас? Я сразу сообразила: знать ты не знаешь, зачем москвич у нас объявился, но хочешь узнать. Так исподволь, исподтишка… Ну, значит, из полиции.

— А вдруг я преступник, который хочет следы подчистить? — подкинул версию Дорогин.

Шульгина посмотрела внимательно, головой покачала.

— Не-а… не преступник. Преступник бы не стал какой-то бабе просто так, без всякой выгоды, помогать тяжелые сумки тягать. Потому что преступники злые. А ты вот вызвался… хотя знать не знал, что я из Боровушки и пригодиться могу.

— То есть полицейские добрые? — усмехнулся Роман.

— Всяко лучше преступников, — последовал лишенный всякой иронии ответ.

Ну что ж, прикинул Дорогин, оно, наверное, к лучшему. Тетка совсем неглупая и преступников не любит, так что с ней можно напрямую говорить, а это куда легче. Все ж не артист он.

— Я действительно из полиции, капитан Роман Дорогин.

Шульгина одобрительно кивнула:

— Значит, с именем не соврал. И москвич тот имя прятать не стал, Кириллом назвался.

Антонина Егоровна вдруг сорвалась с места и скрылась в кухне, откуда через несколько минут появилась с выложенными на тарелке кружочками копченой колбасы.

— Что ж я тебя, мужика, совсем без мяса-то оставила! Ничего другого приготовленного с мясом у меня нет. Так что ешь вот. Кирилла того я тоже пирогами угощала.

— То есть вы с ним общались? — Не стал покушаться на дефицитную в деревне копченую колбасу Роман.

— А как же! Вот я-то с ним в первую голову и общалась. Его ко мне Василич привел, сосед мой, напротив через дом живет. Василич, Семен Васильевич Пономарев, — мужик хороший, только трезвым живет через день. Так вот тогда как раз был день, когда Василич в трезвости находился. Он Кирилла на улице встретил, тот шел, оглядывался, Василич спросил, дескать, ищет кого, а тот сказал будто он писатель, книгу пишет о полузаброшенных деревнях, вот нашу отыскал, хочет с кем-нибудь из старожилов побеседовать. Ну, Василич, ясно дело, на меня показал, типа я в деревне за главную, и в дом привел. И сам остался, потому как тоже старожил и вообще любопытный.

— И о чем Лепешкин выспрашивал?

— Так вот о жизни нашей и выспрашивал. Что, да как, да кто… Убедительно интересовался, хотя и не все понимал. Ну так городской, чего уж… — Шульгина помолчала, похоже, вспоминая беседу с драматургом, представившимся писателем, и продолжила: — А потом он попросил деревню ему показать. А это — пожалуйста. Пошли мы отсюда в дальний конец, он все рассматривал с интересом… У дома Пилипенко прямо ахать начал. Ну так как не ахать? Дом-то их — картинка! Весь в узорах деревянных, с фигурками всякими деревянными во дворе, даже калитка и та с выдумкой. У Татьяны и Виктора Пилипенко три сына, двое, младших, давно в городе осели, а старший, Николай, при родителях. Его в армию на срочную забирали, как помню, в июне. Так накануне большие проводины устроили, ну, как полагается. А парни-то молодые были, ушлые, не хватило им спиртного, решили на другую сторону железной дороги отправиться к дачникам, прикупить у кого запасливых. Ну, в общем, Николай под поезд и попал.

— Кошмар какой! — искренне ужаснулся Дорогин.

— Кошмар — не кошмар, а судьба, видать, пьяных-то бережет. Легко Николай отделался — только ногу потерял, прям до колена. Ну, ясно дело, в армию не взяли, да и в деревне без ноги не шибко-то работник. Но! Руки у парня оказались золотыми, особенно по плотницкому и всякому другому деревянному делу. В общем, вполне себе зарабатывает, к нему по дереву со всего района и даже из города обращаются, ну и у себя там красоту устроил. А какого спиртного с того дня в рот не берет, уж лет двадцать пять. В общем, Кирилл большой интерес проявил, с Николаем побеседовал да с его женой, тоже женщиной хорошей. А родителей дома не было, в город уезжали к младшим детям.

— И больше ни с кем Лепешкин не встречался? — уточнил Роман.

— Хотел еще с бабкой Анфисой, Анфисой Сидоровной Хвостовой, да не получилось.

— А почему так? И чем она его заинтересовала?

— Да поначалу ничем особенным, — махнула рукой Шульгина. — Просто, когда уж обратно ко мне подходили, он спросил: а это что за дом прямо на краю деревни у леса и вроде бы на отшибе? А я ему — на отшибе, потому что рядом участок со всеми постройками брошен лет тридцать назад, все в хлам превратилось, мы, кто по соседству, расчистили и картошку садим. А у бабки Анфисы, сказала я, судьба заковыристая. Ну, тут он и предложил, дескать, давайте зайдем. Зашли, а та нас на порог не пустила. В общем-то, я и не удивилась. Последние три года Анфиса совсем в сычиху превратилась, почти ни с кем не общается, спасибо, хоть здоровается. Да оно и понятно: горе такое…

— Какое горе? — насторожился Дорогин, прикинув, что, коли этой Хвостовой заинтересовался Лепешкин, пусть даже и чисто случайно, то все равно не стоит вниманием обходить.

— Ну-у-у… — тяжко вздохнула Антонина Егоровна. — Анфиса-то в нашей деревне с рождения, а ей, считай, уже восемьдесят. Справная такая была, я хорошо помню. Правда, овдовела рано, с дочкой малой, Катюшей, осталась. Одна поднимала, на медсестру выучила, та у нас в больничке на центральной усадьбе работала. Катюша замуж удачно вышла, не за нашего парня, в городе с солдатиком Юрой познакомилась, а тот, как отслужил, к нам перебрался, в шоферы пошел. Сынок у них Дениска родился, шустрый такой пацанчик, к технике тянулся, да не абы какой, а все больше к заворотистой. Компьютер и всякие интернеты самый первый освоил. Но все это было потом. А в пять лет остался он без матери — Катюша от рака в считанные месяцы сгорела. В общем, сирота… Но не бесхозный какой. И бабка, и отец о Дениске сильно заботились. Все о будущем его пеклись. А в деревне-то какое будущее? А чтобы парня в город отправить учиться и на ноги поставить, чтобы и в детстве не бедствовал, деньги хорошие нужны. Вот Юрий и завербовался на Север. Здесь Анфиса и за мамку, и за бабку, там отец — добытчик. Десять лет он на этом Севере горбатился, и слово дурного про него никто не скажет, вот те крест! — Антонина Егоровна размашисто перекрестилась и еще кулаком себя в грудь ударила. — Нужды Анфиса с внуком не знали. Юрий всегда был на связи, а приезжал только раз в год, когда отпуск давали — с сыном повидаться да по хозяйству помочь. В последний раз успел дом основательно подшаманить, дом теперь еще сто лет простоит в крепости.

— А что значит — в последний раз? — озадачился Роман.

— А то, что шестнадцать лет назад погиб Юрий, авария какая-то случилась, Дениске тогда пятнадцать исполнилось. В общем, горе горькое — мальчишка-подросток с одной бабкой остался. Но Анфиса-то характер имела! И внуку вразнос пойти не дала. Правда, когда он школу заканчивал — а ездить-то приходилось в райцентр, на электричке совсем ранней, — попал Дениска в заваруху, в драку какую-то коллективную. Всех их тогда еще в милицию забрали, большую разборку устроили, двоих-то сильно покалечили. Суд был, кого-то посадили, а Дениска условным сроком отделался. Но школу закончил хорошо и в институт поступил, на инженера, потом работать устроился в городе, разумеется. Бабку, однако, не забывал — навещал часто. Мечтал квартиру купить и ее к себе в город перевезти. В общем, намыкалась Анфиса, но в последние годы подуспокоилась. А тут — бац, беда, какую не ждали! Три года назад Дениска обворовал бизнесмена серьезного. Украл-то для бизнесмена сущие копейки — чуть больше ста тысяч, — но Дениску чуть ли не на следующий день взяли. Какую-то он глупость сотворил, что его сразу вычислили, ну так он ведь и не вор матерый. Бес попутал. В общем, с учетом его прежней судимости дали три года, знающие люди говорят, могли бы дать и меньше, но судья больно вредный попался, а на хорошего адвоката денег-то уже не было. Что от Юрия оставалось — на Денискину учебу и устройство потратили. Вот Анфиса с того времени вся в себя ушла, без посторонних свое горе переживала, а с чужаками, как Кирилл тот, и вовсе разговаривать не желала. Правда, в самое последнее время вроде как малость разморозилась. У Дениски срок заканчивается, ждет внука. Но чужой интерес ей все равно не надобен.

— Да-а-а… печально, — посочувствовал бабке вора капитан полиции и вернулся к убитому Лепешкину. — Ну а кем еще интересовался Кирилл? С кем-то еще общался?

— Да я ему про все рассказала, я ж про все и про всех знаю. Довольный он уехал. Денег мне предлагал, но только я отказалась — чай, не какая-то звездулька в телевизоре, которая за деньги душу выворачивает. Мне с умным внимательным человеком, с писателем к тому же, самой пообщаться — радость. Кто ж мог подумать, что его, который вовсе не книжки, а пьесы пишет, вскорости убьют… Хотя и для того, кто для театра пишет, наша жизнь может интересной показаться. Ведь правда?

— Правда, — подтвердил Роман, подумав, что вряд ли московского драматурга Лепешкина могла увлечь деревня. Для чего-то он конкретного наведывался в неприметную Боровушку.

Шульгина помолчала, повздыхала и спросила:

— А ты-то что здесь ищешь?

Дорогин пожал плечами:

— Точно не знаю. Просто собираю информацию. Как говорит одна умная женщина, из наших, не бывает лишней информации — бывает невостребованная.

— Ну-ну… — покивала Антонина Егоровна. — Вам там виднее.

На прощание Роман оставил свою визитку со словами:

— Спасибо вам большое, Антонина Егоровна. Если что-то интересное вспомните или узнаете, уж позвоните, пожалуйста.

— Непременно позвоню, — пообещала Шульгина.

— И самое главное — никому ни слова. Ни о нашем разговоре, ни о том, что я из полиции.

— Уж не сомневайся, — вновь пообещала Шульгина. — Чай, не дура. Хоть и деревенская.

По дороге на станцию (где и впрямь стояла лишь будочка с кассиршей, принимавшей только наличные) Роман позвонил Вере Грозновой. Рассказал о своей, с одной стороны, очень удачной, а, с другой, непонятной для дальнейшего расследования поездке, но в любом случае — любопытной, где были детали, которые нуждались в проверке. В ответ услышал, что у следователя тоже есть нечто весьма любопытное. В том числе намерение, за которое полковник Мирошниченко ей запросто оторвет голову.

Глава 17

Вера внимательно выслушала Дорогина и спросила:

— Значит, Лепешкин явился в Боровушку под видом писателя?

— Именно, — подтвердил Роман.

— Случайно встретил на улице Василича…

— Семена Васильевича Пономарева.

— И этот Семен Васильевич Пономарев отвел его к Антонине Егоровне Шульгиной, которая главный летописец деревни и вообще самая главная на общественных началах. А затем они вдвоем поведали Лепешкину массу занимательного про жизнь свою и окружающих.

— Судя по всему, так.

— Но сам Лепешкин, по личной инициативе, интересовался только семейством Пилипенко и Хвостовой? Вернее, местным шедевром деревянного зодчества Пилипенко и домом на отшибе Хвостовой? При этом первые рассказали Лепешкину о себе сами, а про вторую поведала Шульгина, потому как Хвостова на порог не пустила?

— Все верно, — подтвердил Дорогин и добавил: — Но и у тех, и других есть проблема. У Пилипенко сын без ноги, а у Хвостовой внук срок мотает. Хотя, вполне возможно, это ничего не значит.

— Вполне возможно, — согласилась Вера. — Но ты скинь мне на телефон данные всех, а я кину Морковину. Пусть проверит. Ведь не зря же Лепешкин в деревню заявился и про тамошнюю жизнь выспрашивал.

— Не зря, — согласился в свою очередь Роман.

— У меня тут тоже кое-что любопытное вырисовывается. В том числе вариант, как можно без волокиты найти… ну, по крайней мере попытаться найти… покупателя гомеопатии. Но Мирошниченко мне за это голову оторвет.

* * *

Идея, которая грозила отрыванием головы, вызрела у Веры в той самой голове накануне вечером. Хотя никакой опасности она не представляла и вообще могла ничем не закончиться. И тогда пришлось бы уже действовать официально. А это совсем не быстро и опять же не факт, что результативно. В представлении следователя, гомеопатические центры, конечно же, не были подпольными фармацевтическими предприятиями, однако же и не были заведениями, готовыми с радостью поведать правоохранительным органам о своих пациентах-покупателях. Здесь следовало действовать хитро и, в определенном смысле, — артистично. Именно поэтому накануне вечером она созвонилась и явилась к Ружецкой и Панюшкиной с информацией (сугубо конфиденциальной) про свой интерес к гомеопатическим центрам (утаив, разумеется, про отравленный препарат) и предложением, от которого бывшие актрисы пришли в восторг. Мирошниченко она, разумеется, не сказала о своей задумке ни слова, ни полслова, решив, что, в зависимости от итога, попытается как-нибудь выкрутиться.

Дома Вера появилась уже в одиннадцать вечера, застав сына в полном бодрствовании, несмотря на жесткое предписание в это время ложиться спать.

— Что за безобразие? — начала она с порога. — Если нет меня, если нет бабы Зины, то значит можно сидеть до глубокой ночи, а утром тебе в школу!

— Уймись, маман, — ничуть не убоялся материнского гнева Ярослав. — Я работал.

— Да неужто? — Вера прошла в кухню, заглянула в раковину, где пятнадцатилетний оболтус и по совместительству гений нередко оставлял после себя грязную посуду. — Ты о своем ударном труде по помывке чашки-тарелки? — спросила она язвительно.

Появившийся на пороге сын весьма выразительно хмыкнул.

— Между прочим, я не только навел чистоту, но и вымыл за тобой джезву, которую ты утром благополучно оставила с кофейными ошметками.

Джезва с кофе… Ну да, Лепешкин вымыл чашки, фужеры, а джезву с кофе не вымыл. Он ликвидировал все следы пребывания Калинкиной, а джезву оставил в кухне на плите — она не могла привлечь ничье внимание, да и не стал бы в нее кто-то заглядывать, чтобы обнаружить остатки кофейной гущи. В кухне вообще из свежих обнаружили только отпечатки самого Лепешкина — женщина, которая раз в неделю приходила делать уборку, не появлялась в квартире уже пять дней. И, в отличие от гостиной, прихожей и ванной, на кухне нигде не обнаружили затертые следы. Значит, посторонних там не было. Никто из посторонних не мыл там после себя посуду. Да и не было там посуды кроме той, какой пользовались Калинкина и сам Лепешкин и которая находилась в сушильном шкафу. А остальные чашки, фужеры и рюмки стояли в серванте. Но каким образом Кирилл принял клофелин? Или неизвестный гость, он же убийца, под благовидным предлогом принес посуду с собой?..

— Ты, маман, ужинать-то будешь? А то могу подогреть жаркое, — проявил заботу сын.

— Нет, спасибо, я сейчас была в одном доме, меня накормили борщом и напоили чаем с печеньем, — сказала Вера.

— Борщ перед сном? А что, это нормально, — одобрил Ярослав и добавил: — Ну, если ты не собираешься ужинать, пойдем в мою комнату, я тебе покажу, какую я работу наработал. Между прочим, для тебя, — назидательно подчеркнул он.

— Н-да-а?.. — заинтересовалась Вера. — Но я тебя вроде ни о чем не просила.

— А настоящие друзья, тем более кровные родственники, не обязательно должны меня просить. Я и сам могу, по собственной инициативе, — заявил сын и направился из кухни.

Как ни странно, компьютер, лучший друг и почти кровный родственник Ярослава, был выключен. Но по обе стороны от него лежали стопки бумажных листов с напечатанным текстом. Ярослав плюхнулся в крутящееся кресло, Вера заняла стул рядом.

— Вот это, — сын похлопал ладонью по левой стопке, — нынешняя пьеса твоего драматурга про дочку Ивана Грозного. А вот это, — ткнул он пальцем в правую стопку, — разруганная пьеса «Ночь-полночь». Я таки раскопал ее, отовсюду вычищенную.

— Да ну?! — удивилась Вера, пока не очень понимая, зачем это нужно было Ярославу и зачем ей самой нужен этот клад. — И как ты сумел?

Сын сделал многозначительное лицо.

— Меня жаба задушила. Ну не может быть так… по крайней мере редко так бывает… чтобы в интернет попало и пропало с концами. Вот и стал копать. И выкопал! Причем не где-нибудь, а на самом сайте того конкурса. В общем… не буду тебя грузить деталями… нашел я в папке отдаленного архивного доступа. По-хорошему, эту папку давно надо было вычистить, ничего там полезного нет, всякий хлам, но, видимо, никому эта папка не мешала, о ней и забыли. Так вот там я и нашел Кира Лепешинского. И распечатал его пьесу.

— И?..

— Ну, я, конечно, не спец по пьесам, но по сравнению с «Дочкой Ивана Грозного» — полное фуфло. Перемешаны фантастика с мелодрамой, с триллером… В общем, смесь французского с нижегородским, — проявил эрудицию по части знания творчества Грибоедова Ярослав.

— Значит, правильно пьесу раскритиковали, — отдала должное вкусу своего продвинутого сына Вера.

— Так фишка-то в другом! — с азартом воскликнул сын. — Чтоб мне месяц компьютер не видать, но первую и последнюю пьесу сочинили два разных человека!

— Да ну?! — поразилась Вера.

— Точняк! Я прогнал эти пьесы через одну хитрую лингвистически-стилистическую программку, так вот она показала совпадение не более семи процентов! Представляешь?! Хотя, вообще-то, это и так видно.

— Мо-ло-дец… — задумчиво произнесла следователь Грознова.

— А то! Я же сказал, что поработал, причем исключительно на тебя, — назидательно изрек следовательский сын.

* * *

Все это было вчера, а сегодня Вера с утра позвонила Ружецкой и Панюшкиной с дополнительными инструкциями и напоминанием, чтобы о полученном задании они даже слова не обронили, и услышала сначала возгласы изумления, а потом — заверения в совершеннейшем молчании.

«Мирошниченко мне оторвет голову, — подумала следователь Грознова, — и правильно сделает». Но отступать уже не имело смысла…

Днем объявился Гаврилин.

— Ну, Верунчик, пляши! — заявил эксперт.

— Может, еще и спеть? — осведомилась Вера.

— Вот только не это! — (О том, что Грознова совершенно не умеет петь, знали все.) — Но я все же сумел восстановить след от надписи на утерянной восемнадцатой странице.

— И что там? — нетерпеливо спросила Вера.

— Ты лучше ко мне подходи, это надо показать.

Но сначала Паша Гаврилин показал девятнадцатую страницу — странное это было зрелище, не слишком пригодное для рассмотрения.

— Но я тебе все перенес на чистый лист.

Паша почти любовно разгладил ладонью страницу, на которой были написаны от руки семь цифр: 2, 7, 4, 8, 2, 5, 7.

— Похоже на какой-то код, — предположила Вера.

— Похоже, — согласился Гаврилин. — Но странный. Явно не банковский, слишком мало цифр. Для сейфового тоже странный. У большого сейфа цифры от единицы до ноля, может быть еще буква. У маленького обычно четыре цифры или шесть — и тоже может быть буква. А здесь всего семь цифр и без букв. К тому же обрати внимание: у первой «двойки» хвостик внизу в виде палочки, а у второй — хвостик как будто вверх загибается. Люди, конечно, пишут и так, и эдак, но обычно одинаково: либо в виде палочки, либо с хвостиком. А тут по-разному и, не исключено, намеренно.

— Шифр?

— Вполне вероятно, — вновь согласился Гаврилин и добавил: — И еще. Люди обычно опять-таки пишут ручкой с разным нажимом. Но это почти незаметно. А здесь заметно, хоть и вооруженным глазом. То есть либо человек сильно волновался, либо ему было несподручно писать. Но это не почерк Лепешкина.

— И ты полагаешь, ради этого предположительно шифра кто-то сначала усыпил Лепешкина, потом убил, а затем раздербанил его портфель и украл восемнадцатую страницу?

Паша развел руками.

— Но ведь это глупо! Я имею в виду красть страницу! — едва ли не возмутилась Вера. — Можно же было просто переписать, сфотографировать… Ведь если бы не украденная страница, мы бы сроду не обратили внимания на эту рукопись!..

— Ну, Верунчик, я тебе экспертизу сделал, а ты теперь думай сама, — почти сочувственно произнес Гаврилин.

Вера вышла от эксперта с ощущением, что в ее голове салат из каких-то неудобоваримых ингредиентов.

Лепешкин таскал в своем портфеле черновик пьесы, где на одной из страниц некто написал семь цифр. Портфель он купил сразу после того, как отправил в больницу соседа Бурова. Цифры написал Буров? Зачем? Или вовсе не Буров, а кто-то другой, и Лепешкин купил бы портфель раньше, вот только необходимость возиться с соседом малость притормозила? Но перед тем как зайти попрощаться с Буровым, Лепешкин виделся с Дмитрием Лихановым, однако с какой стати артисту что-то писать драматургу? Или он виделся с кем-то раньше? И с какой стати спустя два месяца драматурга за эти почеркушки убивать? Но самое главное — что эти цифры означают?..

Лепешкина убили стоящей в квартире вазой. То есть подручным способом. Но если заранее хотели убить, почему не принесли с собой орудие убийства? Глупо рассчитывать на авось. Или все получилось спонтанно? Лепешкина хотели только усыпить, а он в неподходящий момент проснулся? Но ведь если бы он проснулся в подходящий момент, все равно бы обнаружил растерзанный портфель и украденную из черновика страницу…

Кстати, о черновике. Похоже, драматург хранил его именно из-за оставленной там надписи. Хотя тоже мог цифры сфотографировать, переписать, в конце концов просто запомнить. А благодаря черновику стало известно, что его читала Стрекалова и даже внесла своей рукой какие-то правки. Но Ярослав утверждает, что вряд ли именно Лепешкин писал свою последнюю пьесу, а значит, и две предыдущие тоже. Тогда кто действительный автор? И имеет ли это какое-то отношение к убийству?..

Ну и ядовитая гомеопатия… Кто-то же ее подсунул и начал незаметно травить Лепешкина за пару недель до убийства? Причем, по уверениям судмедэксперта Лунькова, вполне крепкий драматург мог и не отравиться до смерти. Тогда зачем? Впрочем, если, благодаря артистизму Ружецкой и Панюшкиной, удастся быстро выяснить, кто из людей, контактировавших с Лепешкиным, приобретал гомеопатию, кое-какие концы все же сойдутся…

Глава 18

— Марта, Верочка с работы, наверняка голодная, мы должны накормить ее моим борщом, — заявила Панюшкина.

— Фаня, ты думаешь, Верочка будет на ночь есть твой борщ? — усомнилась Ружецкая.

— Мой борщ?! — поразилась Фаина Григорьевна. — Ты сошла с ума! Мой борщ можно есть днем, вечером, утром и даже ночью!

— Это правда, — согласилась Марта Мстиславовна. — Иди грей. И пампушки тоже. А сметану я принесу от себя. Я сегодня купила ее на рынке у Тамары. Прекрасная деревенская сметана, не то что магазинная.

Вера с интересом посмотрела на одну женщину, на другую и спросила:

— А мое мнение на сей счет никого не интересует?

Фаина Григорьевна вытаращила свои и без того большие круглые глаза, Марта Мстиславовна прижала руки к своей пышной груди.

— Вы же не ели мой изумительный борщ! — горячо воскликнула Панюшкина.

— Такого борща нет ни у кого! — величественно заверила Ружецкая.

— Ну ладно, спасибо, — смирилась Вера.

В конце концов, она действительно хотела есть. Так почему бы не борщ?

Он действительно был великолепным. С пышными чесночными пампушками. С густой деревенской сметаной. Порция, которая Вере показалась совершенно излишней, оказалась в самый раз.

Затем пили чай, и следователь Грознова выдавала инструкции. Старые актрисы завороженно слушали и согласно кивали. Потом проверили фотографии, которые Вера сбросила им на телефоны, повздыхали, рассматривая знакомые лица, и заверили, что будут сама осмотрительность. При этом спросили: с чего вдруг интерес к гомеопатии, услышали, что это тайна следствия, и вздохнули понимающе.

Утром следователь вновь позвонила с уточнениями, чем, с одной стороны, внесла некоторое успокоение, а с другой — вызвала определенное удивление.

Удивился и директор Дудник, когда Марта Мстиславовна сообщила, что сегодня никак не может прийти на работу и пусть за нее поработает другой педагог-репетитор. С чего вдруг Ружецкая, без всяких внятных объяснений, решила прогулять? Однако же строжиться Михал Семеныч не стал — в конце концов, могут быть у дамы свои дела.

За утренним кофе обсудили распределение ролей.

— Только ты, Фаня, учти: ты хоть и актриса, но балетная, драматическому искусству не обучена, поэтому на авансцену не рвись, переигрывать станешь, — строго предупредила Ружецкая.

Фаина Григорьевна послушно закивала.

— И можешь физиономию не красить и губы не помадить, чтобы пожалостливее выглядеть.

— Ну уж нет! — возроптала бывшая балерина. — Черт-те в каком виде я на улицу не выйду! Я жалостливость и так изображу.

Она сморщила личико, шмыгнула носом, растерянно похлопала ресницами. В принципе, получилось вполне убедительно.

— Ну ладно, — согласилась Марта Мстиславовна. — В конце концов, тебе ведь не придется изображать Кису Воробьянинова, выпрашивающего милостыню «же не манж па сис жюр».

— Меня, между прочим, в хореографическом училище учили французскому. И я еще кое-что помню, — на без гордости заявила Панюшкина.

— Ты, Фаня, самое главное помни, что ты ни черта не помнишь, — назидательно сказала Ружецкая. — И от этого вся проблема.

…Вход в аптеку располагался сразу за дверью в гомеопатический центр. Небольшой холл был весьма удачно безлюден, в окне между пластиковыми загородками сидела и явно скучала весьма миловидная девушка.

— Ну как же так! — начала спектакль Марта Мстиславовна. — Тебе, Фаня, дали хороший совет, а ты напрочь выбросила все из своей дурной головы! Ты даже не можешь вспомнить, кто тебе этот совет дал!

— Ну кто-то из наших… — захныкала Фаина Григорьевна. — Тогда мы все сидели за столом, и кто-то сказал… Ну ты мне предлагаешь теперь пойти всех отлавливать и расспрашивать? Чтобы меня назвали старой маразматичкой?

— И назовут! Непременно назовут! — гневно воскликнула Ружецкая.

Девушка в окошке мгновенно перестала скучать и с интересом уставилась на двух пожилых дам.

— Только на вас, барышня, надежда! — провозгласила Марта Мстиславовна тем глубоким и мощным голосом, каким произносила со сцены страстные монологи. Девушка встрепенулась. — Помогите, пожалуйста, моей подруге… — Ружецкая выразительно фыркнула в сторону Панюшкиной, — сохранить лицо!

Лицо Фаины Григорьевны тут же скукожилось, отчего сразу стало понятно, что сейчас начнутся рыдания.

— А чем я могу помочь? — растерялась девушка.

— Дело в том, что мне… — залепетала Фаина Григорьевна, но Марта Мстиславовна отпихнула хрупкую балерину могучей грудью и продолжила тем же «сценическим» голосом: — Моей подруге в одной общей компании… правда, меня тогда с ней не было… рассказали о прекрасном гомеопатическом лекарстве от желудка. И даже показали. С таким розовым ободком на пакетике.

— У нас в такой упаковке продают, — сообщила аптекарша.

— К сожалению, не только у вас, — констатировала Ружецкая. — Так вот ей… — вновь раздалось выразительное фырканье, — сообщили адрес гомеопатического центра и, соответственно, аптеки. Но она не записала, понадеялась на свою голову, а голова у нее дырявая.

— Ничего страшного! — поспешно заверила девушка. — Я вам дам желудочное средство. У нас ведь не по рецепту. А еще лучше, если вы запишитесь к нашему доктору, и он…

— Она у вас купит! Но ей нужно средство от маразма! И от мании величия! — отрезала Ружецкая. — Потому что ей сказали записать адрес аптеки. А она ответила, что у нее по-прежнему прекрасная память. Но она напрочь забыла и адрес, и даже того, кто его назвал! А ее непременно спросят, вот из принципа спросят! И обсмеют! И еще скажут, что ей пора убираться на пенсию!

— Так вы еще работаете? — заинтересовалась аптекарша.

— Так на одну пенсию жить трудно, — жалобно пропищала Фаина Григорьевна.

— А что же делать? — сердобольно спросила девушка.

— Я вам сейчас покажу фотографии людей из ее компании, может, кого узнаете? — перешла с негодующего на задушевный тон Марта Мстиславовна. — Этот человек явно покупал у вас где-то месяц назад. Или вы совсем не обращаете внимания на своих покупателей и никого не вспомните? — задала Ружецкая провокационный вопрос.

— Ну отчего же?! — мигом отреагировала аптекарша. — У меня прекрасная зрительная память. А у нас все-таки не муниципальная аптека, где вечно полно народа и где никому нет дела до покупателей. У нас особые клиенты! Покажите свои фотографии. Вполне возможно, я вспомню.

— Вот, пожалуйста, — подскочила к окошку Фаина Григорьевна и принялась листать фотографии на телефоне.

Девушка смотрела внимательно, сопровождая каждое фото бормотанием «нет». Вдруг она оживилась и даже глазами заискрила.

— Ой, а вот этот мне знаком! — Она ткнула пальцем в Дмитрия Лиханова. — Он очень похож на артиста, который в одном сериале снимался. Такой симпатичный! Только его быстро убили. Так было жалко… Конечно, не он, но очень похож!

— Он у вас покупал средство от желудка? — удивилась Марта Мстиславовна.

— Нет-нет! — Девушка досмотрела фотографии до конца и покачала головой. — Никто к нам не приходил. У меня очень хорошая зрительная память…

Покинув аптеку, так и не сдержав обещание купить желудочный препарат, Фаина Григорьевна произнесла:

— Все-таки, Марта, ты слишком резко себя вела со мной.

— Для убедительности в самый раз, — не приняла претензию Ружецкая. — Представь, что Одилия, вместо того, чтобы крутить тридцать два фуэтэ, вальсирует.

— Я никогда не танцевала Одилию, — вздохнула бывшая балерина. — Но каков наш «живой труп» Димочка! — тут же переключилась она. — Пробыл на экране пару минут, а барышне запомнился.

— Да, — согласилась Марта Мстиславовна. — Вероятно, недаром так рвется в кино.

Во втором гомеопатическом центре пришлось гораздо сложнее. Аптекарша, женщина лет пятидесяти пяти, к разыгранному спектаклю отнеслась довольно равнодушно. На просьбы посмотреть фотографии ответила твердым отказом: есть закон о персональных данных, и она не намерена его нарушать. На уверения, что никто никаких данных не просит, это всего лишь фотографии хороших знакомых, отреагировала, дескать, она не собирается распространяться о покупателях.

Сломалась она на чистой импровизации Ружецкой. Ненаигранно рассердившись, Марта Мстиславовна заявила, что сейчас отправится к директору центра, который (или которая) явно окажется более гуманным человеком и, в отличие от женщины при аптеке, окажет помощь, поскольку добрые (или не добрые) рекомендации потенциальных клиентов наверняка будут приняты в расчет. Ну и еще что-то в том же духе. Судя по всему, у аптекарши с начальством были не самые теплые отношения, усугублять их явно не хотелось (кто знает, чего наговорят эти две тетки?), поэтому хранительница чужих данных недовольно буркнула:

— Ну ладно, посмотрю. Только не слишком-то надейтесь. Я за покупателями не слежу, запоминать их не обязана…

— Но ведь в гомеопатическом центре, наверное, в основном покупатели постоянные? — примирительно заметила Фаина Григорьевна.

— Это да, — не стала возражать аптекарша. — Но кто-то мог приходить не в мою смену. — И, пробуровив цепким взглядом каждую фотографию, заявила твердо: — Нет, никого не видела. А может, не запомнила. Или покупали не в мою смену.

Оказавшись на улице, Фаина Григорьевна спросила:

— Как думаешь, Марта, она правду сказала?

— Думаю, да. А вот приходил кто-то или нет на самом деле — пятьдесят на пятьдесят. У нас с тобой тоже пятьдесят на пятьдесят. Два центра — мимо, остаются еще два.

— И как ты по сто раз выходила на сцену в одной и той же роли? — вздохнула бывшая балерина.

— А как ты по сто раз одинаково крутила ногами-руками? — парировала бывшая певица.

В третьей гомеопатической аптеке они даже не успели начать свое представление. Рыжеволосая женщина средних лет буквально выскочила из-за своего заграждения с возгласом:

— Ой! Вы — актриса Марта Ружецкая?!

— Да-а-а… — слегка опешила Марта Мстиславовна.

— Ну надо же! — обрадовалась рыжеволосая. — Сколько раз видела вас на сцене, но никогда не думала, что увижу вас живьем!

При слове «живьем» Фаина Григорьевна тихо хихикнула. Женщина посмотрела на нее с любопытством, явно пытаясь что-то выцарапать из памяти, но Панюшкина пресекла столь бесполезную попытку:

— Меня вы вряд ли видели на сцене. Я не танцую уже тридцать лет.

— Да-да… я поняла… вы — балерина… Это сразу заметно.

Фаина Григорьевна приосанилась, еще больше выпрямив и без того прямую спину.

— Я очень люблю наш музыкально-драматический театр. Хожу туда с юности, почти на все спектакли, — сообщила аптекарша. — Но вас, Марта… м-м-м…

— Мстиславовна.

— Да, вас, Марта Мстиславовна, я уже несколько лет не видела.

— Я перестала играть пять лет назад. Теперь я педагог-репетитор. Со сцены надо вовремя уходить, — сказала Ружецкая.

— Ну, не знаю… Все равно жалко… Вы мне очень нравились, — покачала головой завзятая театралка и поинтересовалась: — Я могу вам чем-то помочь?

Ее готовность была совершенно искренней, и Марта Мстиславовна, бросив взгляд на Панюшкину, решила пропустить сцену с упреками по части забывчивости, спросив прямо:

— Мы покажем вам фотографии наших коллег, пожалуйста, скажите, кто-нибудь из них покупал у вас гомеопатию? Кто-то из них посоветовал аптеку моей подруге Фаине Григорьевне, а она запамятовала — кто именно. И теперь ей неловко в этом признаться.

— Хорошо, я посмотрю, — легко согласилась женщина. — Действительно, неловко, если человек хотел дать добрый совет, а этот совет вроде как из головы выкинули.

— Он сам выкинулся, — пожаловалась Панюшкина и подсунула телефон.

На фотографии Дудника и Волынцева аптекарша отреагировала не очень уверенно:

— Это, кажется, директор театра и главный режиссер… Я вроде бы видела их фото в фойе, где у вас там целая галерея… Верно?

Ружецкая и Панюшкина кивнули.

— А это заслуженный артист Александр Свитенко! Я его видела двадцать лет назад в «Летучей мыши»! Он играл Генриха!

— О, да… А я когда-то играла жену Генриха Розалинду… — мечтательно вздохнула Марта Мстиславовна. — Но это было давно, меня вы уже не застали… А вот теперь ее играет Марина Дмитракова.

Фаина Григорьевна услужливо подсунула нужную фотографию, и аптекарша воскликнула:

— Да-да, я ее тоже видела в «Летучей мыши», она мне вообще очень нравится!.. И вот Алла Калинкина! Она играет Адель. Очень миленькая… И Дмитрий Лиханов! Он тоже играет в этой оперетте, друга Генриха. Очень симпатичный мужчина… А вот эта женщина тоже из театра? — внимательно уставилась она на фотографию Валентины Кузьминичны Харитоновой.

— Да, служебным кафе у нас заведует, — пояснила Марта Мстиславовна.

— А-а-а… — протянула аптекарша. — Но никто из них к нам не приходил. — И вдруг оживилась. — А эта женщина наверняка бывшая актриса! — Палец уперся в экранное лицо Гертруды Яковлевны Стрекаловой. — Я ее когда первый раз увидела, почему-то сразу так и подумала. Очень эффектная! Хотя и очень пожилая.

— То есть она была в вашей аптеке? — осторожно, словно боясь спугнуть удачу, уточнила Ружецкая.

— Она регулярно у нас покупает, причем не первый год. И, конечно же, именно она вам посоветовала! — аптекарша повернулась к Панюшкиной, ободряюще улыбнулась. — Я ее хорошо помню. Такая эффектная женщина!

На улице Марта Мстиславовна сказала:

— Фаня, все-таки Верочка большая умница. Она сегодня утром сразу сказала, чтобы мы обратили внимание на Гертруду Яковлевну.

— Конечно, умница, — согласилась Фаина Григорьевна. — Я только не могу понять: при чем здесь Стрекалова?

— Ну, мы пока не понимаем, при чем здесь вообще гомеопатия? Но Верочка попросила, и мы все сделали, — удовлетворенно заметила Марта Мстиславовна. — В любом случае, мне кажется, хорошо, что это не кто-то из нашего театра.

Глава 19

Все это напоминало обрывки из разных пьес — никак не совпадающих ни по содержанию, ни по персонажам, ни по стилистике, ни по авторам. Как будто кто-то надергал отовсюду сюжеты и свалил в одну кучу.

Странные семь цифр, написанные нетвердой рукой на пропавшей восемнадцатой странице и все же обнаруженные экспертом Гаврилиным. Похоже, именно ради них Лепешкин хранил черновики пьесы и именно ради них кто-то взломал портфель, убив Кирилла. Но что они означают? И зачем понадобилась сама страница? И кто написал цифры? Вообще-то это мог сделать кто угодно, но именно после посещения соседа Бурова и отправки того в больницу Лепешкин кинулся покупать портфель, где и стал хранить папку с черновиком. Но что известно про Бурова? Обычный человек, по словам соседки, хороший, мастеровитый, одинокий мужик, спустя долгие годы нашедший свою дочь. И все.

Странная Боровушка, которой почему-то очень заинтересовался, причем совсем недавно, Лепешкин. Она тут с какого бока? Кирилл там явно что-то выведывал под видом интереса к жизни обитателей полузаброшенной деревни. Словоохотливая Шульгина нарассказывала ему обо всем и обо всех. А к кому Кирилл проявил особый интерес? К обитателям местного шедевра деревянного зодчества с главным умельцем, потерявшим много лет назад ногу, и к бабке, которая вообще общаться отказалась и у которой внук сидит в колонии. И все.

Между первым «обрывком» и вторым никакой видимой связи.

Есть, однако, еще третий, навскидку опять же совершенно отдельный — отравленная гомеопатия. Но вот с ней-то стала прорисовываться некоторая ясность.

Вера не удивилась, когда Панюшкина и Ружецкая сообщили: в аптеке регулярно отоваривалась Гертруда Яковлевна Стрекалова. Эта информация встраивалась в некую логическую цепочку, хотя и не объясняла двух других, никак не стыкующихся между собой «обрывков»…

— Вы снова хотите со мной встретиться? — не скрыла удивления Гертруда Яковлевна. — Ну что ж, извольте.

От предложенного чая-кофе Вера отказалась. Села за стол и выложила из сумки пачку листов со словами:

— Я хочу, чтобы вы на это взглянули.

Стрекалова посмотрела на крупно набранный заголовок, и в ее глазах отразилось недоумение.

— «Ночь-полночь»? Вы нашли первую пьесу Кирилла?

— Нашли, — подтвердила Вера.

— Но ведь Кирилл ее удалил…

— Ну да, удалил. Только в интернете редко что исчезает совсем бесследно. При определенном умении почти все можно отыскать.

— Надо же… — Гертруда Яковлевна пожала плечами. — И что вы хотите от меня?

— Ответа на вопрос: эту пьесу написал Лепешкин?

— А кто же еще? — последовал встречный вопрос. — Вряд ли кто будет претендовать на авторство неудачной пьесы.

— А «Дочь Ивана Грозного» тоже написал Лепешкин?

— Естественно.

— Совсем не естественно, — подчеркнуто спокойно и при этом твердо заявила следователь Грознова. — Есть специальная компьютерная программа, лингвистически-стилистическая, так вот сравнение этих двух текстов показало: совпадение между ними не более семи процентов. То есть одно из двух: либо первую пьесу писал не Лепешкин, либо Лепешкин не писал последнюю и, судя по всему, предыдущие две пьесы. Но, как вы справедливо заметили, вряд ли кто будет претендовать на авторство неудачной пьесы.

— Вы хотите сказать, будто Кирилл у кого-то украл?.. — произнесла напряженным голосом Стрекалова.

— Нет, я не считаю его вором. Но я уверена: если мы возьмем ваши опубликованные статьи и проведем лингвистически-стилистическую экспертизу… — Вера замолчала, уставившись прямо в глаза женщины. Эти глаза напоминали два серых, абсолютно непроницаемых камня. — Я хочу, чтобы вы, Гертруда Яковлевна, прониклись всей серьезностью ситуации. Лепешкин не является автором столь популярных в последнее время пьес. Этим автором являетесь вы. Только с вами, женщиной солидных лет, литературно талантливой, своим учителем и в определенной степени доверенным человеком, он мог вступить в такой тайный союз. Ваши окончательные редакторские правки — это, конечно, лишь косвенные доказательства, но, не сомневайтесь, мы найдем и прямые. Вполне вероятно, изначально у вас с ним была какая-то договоренность. Но, вполне возможно, у вас произошел какой-то очень серьезный конфликт и…

— Вы думаете, я могла убить Кирилла? — не дала договорить Стрекалова. Ее глаза из каменных превратились в ледяные.

— А почему нет? — резко отреагировала следователь. — У вас, к примеру, мог быть с Лепешкиным подписан договор, по которому в случае его смерти вы получаете все авторские отчисления.

Стрекалова глубоко вздохнула, сцепила пальцы в замок, бросила взгляд на портрет мужа и заговорила ровным, лишенным даже малейшего волнения голосом:

— Хорошо. Я вам все расскажу. Мой Владлен Александрович был известным, но на самом деле не слишком талантливым писателем. А я была известным и, смею вас уверить, на самом деле талантливым театральным критиком. Мне всегда хотелось попробовать себя несколько в ином жанре, и прежде всего в драматургии, но Владлен Александрович считал, что в семье должен быть только один серьезно занимающийся литературным творчеством. Я могла попробовать после его смерти, но… вот ведь странно: у меня исчез запал. А возможно, я просто струсила… Хотя трусихой не была никогда. Но я знала, насколько трудно человеку объективно оценить самого себя, и у меня имелись опасения, что как драматург я проиграю критику, и те же критики начнут отзываться обо мне совсем не лестно. А ведь у меня уже было имя, и я не хотела им рисковать. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю, — кивнула Вера.

— А пять лет назад Кирилл мне прислал свою пьесу «Ночь-полночь», посетовал, что ее крайне негативно восприняли, и спросил мое мнение. Я не стала скрывать: задумка хорошая, исполнение плохое. И подробно объяснила, где, на мой взгляд, огрехи. Кирилл пьесу с сайта удалил, но, хотя разместил он ее под псевдонимом, кто-то успел обнаружить истинное имя автора. Впрочем, это быстро забылось. Как говорят у вас в правоохранительных органах, — Гертруда Яковлевна усмехнулась, — нет тела — нет дела.

— Это не всегда так, — заметила следователь.

— Возможно. Но в данном случае на исчезновение Кира Лепешинского никто не обратил внимания. А Кирилл пытался пьесу переделать, довольно усердно над этим работал, кое-что становилось лучше, однако… Понимаете, есть отличные прозаики, которые не в состоянии написать прилично даже простенькое стихотворение. Разные жанры… Отличный литературный критик — не значит приличный драматург. Кирилл это понял и бросил свои эксперименты. Но тут решила попробовать я… И написала пьесу. Отправила Кириллу со ссылкой, дескать, никому не известный автор, и попросила оценить как театрального критика. Ему очень понравилось. И тогда я — именно я! — предложила некий вариант сотрудничества. Я пишу пьесы, а Кирилл их предлагает театрам под своим именем.

— Но зачем? — не поняла Вера.

Гертруда Яковлевна вздохнула, вновь глянула на портрет писателя Владлена Александровича Новиченко, который взирал на жену со строгой внимательностью.

— Если бы я все это начала гораздо раньше… Но… Я слишком уважала своего мужа и его мнение…

«А он, похоже, действительно был умным мужиком, — подумала Вера. — Догадывался, что жена может оказаться талантливее его».

— Так вот если бы я начала гораздо раньше, даже после смерти Владлена Александровича, то у меня был бы шанс. А теперь, когда мне за восемьдесят… Вы полагаете, достаточно просто написать хорошую пьесу?

— Я никогда не пробовала, — сказала следователь Грознова, чье писательское творчество ограничивалось лишь служебными отчетами.

— Вы еще можете попробовать, а мне уже поздно. Потому что даже очень хорошая пьеса или книга нуждаются… как сейчас говорят, в раскрутке. То есть в продвижении на соответствующий рынок, в рекламе… И этим надо серьезно заниматься — либо самому, либо каким-то заинтересованным лицам. Мне с этим уже не справиться. А кто-то сторонний не захочет вкладывать силы, время и в том числе деньги в автора, которому за восемьдесят. Доказывать, что никому не ведомая старая рухлядь — это ценный антиквариат, почти никто не рискнет. А вот Кирилл — совсем другое дело. Он молод, полон сил, у него, как у театрального критика, достаточно обширные связи в соответствующих кругах, он способен весьма успешно раскрутиться, что и доказал… Уже первая пьеса имела большой резонанс. Да, я публиковала в соответствующих изданиях рецензии на каждую пьесу, и к моему мнению прислушивались, но все остальное — заслуга Кирилла. В общем, я писала, он успешно реализовывал.

— Да вы альтруистка… — подивилась Вера.

— Вовсе нет! — неожиданно рассмеялась Стрекалова. — Я как раз весьма корыстна. Правда, в рамках справедливости. Кирилл хотел славы и денег. Мне славы желать уже поздно, я хотела только денег. Я, знаете ли, при Владлене Александровиче привыкла к достатку. Он, конечно, старался позаботиться о моем будущем, приобретал определенные ценные вещи, и, прежде всего благодаря им, я долгие годы могла себе позволить жить не только на свою скромную пенсию. Но теперь мало что осталось, вот только моя действительно прекрасная большая квартира, однако я не хочу отсюда уезжать, все-таки почти шестьдесят лет здесь прожила, и опять-таки хочется оставить ее наследникам — моему, пусть не родному, но сыну Сереже и внуку Алеше.

— Вы на них составили завещание? — вспомнила Вера, что просто по закону им ничего не полагается, поскольку формально они Стрекаловой никакие не родственники.

— Ну естественно! — вроде как даже удивилась столь нелепому вопросу Гертруда Яковлевна. — Я же им официально никто. Поэтому я завещание составила сто лет назад, на Сережу. А уж он потом пусть сам решает. В конце концов, у него лишь один наследник — Алеша. У Сережи с сыном прекрасные отношения, и Сережа сына не обидит. Сережа вдовец, живет один в хорошей двухкомнатной квартире, в моей, совершенно очевидно, поселится Алеша с женой Юлей и дочкой. Ну и естественно, Сереже перейдет все, чем я владею, в том числе авторские отчисления от спектаклей. Мы с Кириллом договорились: авторские отчисления от спектаклей делим пополам.

— И Лепешкин выполнял эти договоренности?

— А как же! Совершенно четко, — уверенно заявила Гертруда Яковлевна. — Можно легко утаить реальный тираж книги, а тем более число продаж. Но утаить театральные постановки… тоже, конечно, можно, в каком-нибудь самом затрапезном театрике… но в целом — не так просто. Я не столь древняя, чтобы не владеть интернетом, я все отслеживала. И Кирилл ни за что бы не стал рисковать.

— И чем же он так рисковал? Официально-то автор он. И деньги получает именно он. Ну да, вы могли отказаться писать что-то для него дальше, но и уже три пьесы, которые постоянно ставят и наверняка будут и дальше ставить, весьма неплохо.

Стрекалова укоризненно покачала головой.

— Нет, вы совершенно очевидно считаете меня старой дурой.

— Ни в коем случае! — воспротивилась Вера.

Гертруда Яковлевна молча встала и вышла из комнаты. Вера недоуменно уставилась на ее горделивую спину. Ну и что она такого сказала? Всего лишь сделала вполне разумное, хотя и малоприятное, предположение.

Старая критикесса, а по совместительству успешный драматург (или теперь уже наоборот) вернулась и положила на стол потертую, явно сохранившуюся с очень давних времен кожаную папку.

— Вот здесь, — она раскрыла папку, похлопала ладонью по стопке бумаг, — мои полные гарантии. Считается, что я уже семь лет никуда не выезжала, но это не совсем так. Два с лишним года назад я втайне от всех летала в Москву, буквально на пару дней, чтобы встретиться с Кириллом и подальше от нашего города оформить соответствующие бумаги у нотариуса. Вот заверенный договор, что за все написанные мной пьесы я получаю пятьдесят процентов авторских отчислений. Вот еще один договор, опять-таки заверенный нотариусом, что в случае смерти Кирилла Андреевича Лепешкина все авторские права на написанные мной пьесы переходят ко мне.

— Минуточку, — прервала Вера. — Но где доказательства, что именно вы — автор пьес?

Гертруда Яковлевна снисходительно улыбнулась и извлекла из папки три листка, написанные от руки.

— Это собственноручно сделанные Кириллом расписки, где он признает мое авторство на каждую пьесу. Более того, перед тем как отправить текст Кириллу, я все распечатывала и по почте отправляла самой себе заказным письмом, при этом не вскрывая пакет. Это старая писательская хитрость. Такие невскрытые пакеты считаются доказательством истинного авторства.

Про такую хитрость Вера ничего не знала. Но признала: действительно, если бы Лепешкин вознамерился отказаться от Стрекаловой, та легко бы доказала, что Кирилл впервые вышел с пьесой уже после того, как эту пьесу получила в запакованном виде сама Гертруда Яковлевна.

— И как вам Лепешкин передавал деньги?

— Перечислял на счет. А в июне, когда приезжал сюда и заключал договор с театром, отдал наличными.

— Почему вы мне обо всем этом не рассказали с самого начала? — спросила следователь. — Ведь это все равно стало бы известно. Вы же все равно предъявили бы свои права на авторские выплаты.

— Заявить о том, что по договору авторские права Кирилла переходят ко мне, — это одно. А предать огласке, что Кирилл сам не писал пьесы, — это совсем другое. Знали об этом только мы вдвоем. Я без партнера вряд ли продолжу заниматься драматургией, так зачем, по крайней мере без особой нужды, буду порочить его имя?

— Но вы должны были сообщить это мне, — строго сказала следователь.

— А где уверенность, что вы умеете хранить тайны? — парировала Стрекалова.

— Умею, если это не имеет отношения к преступлению.

— Не имеет! — отрезала Гертруда Яковлевна.

— Мне лучше знать! — отрезала в ответ Вера.

В принципе от смерти псевдодраматурга Лепешкина могла выиграть только реальный драматург Стрекалова, которая стала бы получать не пятьдесят, а все сто процентов авторских отчислений и самостоятельно распоряжаться пьесами. Это с одной стороны. А с другой… слишком много возникнет хлопот, с которыми действительно трудно справиться, когда тебе за восемьдесят.

Но отравленную гомеопатию Лепешкину совершенно очевидно подсунула Стрекалова. Зачем?

По идее, к этому вопросу следовало подступить осторожно, однако следователь Грознова решила выстрелить в упор.

— Ведь это вы дали Лепешкину гомеопатию?

На лице Гертруды Яковлевны не отразилось даже малейшего волнения.

— Я, — спокойно сообщила она. — Кирилл пожаловался, что у него в последнее время появился гастрит. У меня тоже проблемы с желудком, но я уже года три пользуюсь гомеопатией, и вполне довольна. А в чем дело?

— Когда вы дали ему упаковку? — проигнорировала Вера вопрос.

— Когда он приходил ко мне, дня через три после своего нынешнего приезда.

— А когда вы эту упаковку купили?

— Дней за десять до визита Кирилла. Я купила две упаковки, у меня, конечно, еще было, но я всегда стараюсь покупать в запас. Ну вот одну и отдала Кириллу на пробу. А почему вас это интересует?

На только что спокойном лице Стрекаловой проявились черты настороженности.

— Вы, Гертруда Яковлевна, не беспокойтесь, просто следствие изучает массу всяких, в том числе второстепенных, деталей, а мы нашли у Лепешкина желудочные лекарства и почти пустую упаковку от гомеопатического средства. Ну вот подумали, кто бы ему мог дать, оказалось, вы. Это наверняка даже не второстепенная, а третьестепенная деталь, но надо было выяснить.

«Целую разведывательную операцию провели, — подумала Вера. — А оказалось, достаточно было всего лишь спросить и получить ясный ответ. Нет, похоже, Стрекалова понятия не имеет ни о каком яде. Но кто же Лепешкину подменил безобидные крупинки? И как, если никто к нему домой до последнего случая не заходил? Или мы просто не до конца выяснили?»

— Вы сказали, что купили две упаковки. Одну дали Кириллу, а другой сами пользовались? — уточнила Вера.

— Последние четыре дня. До того допивала то, что у меня раньше было.

— А вы можете мне дать на время эту упаковку?

— Зачем?! — изумилась старая поклонница гомеопатии. — У меня же тогда ничего не останется!

— Но вы же все равно будете пополнять свои запасы, а эту упаковку я вам через пару дней верну. Понимаете, хочу показать одному своему коллеге, эксперту, он тоже мается желудком, но считает, что в гомеопатических средствах ничего нет. Эксперту нужна целая упаковка, но позаимствует он буквально пару шариков, пусть проверит и убедится, что не прав, — как можно убедительнее соврала Вера. Впрочем, соврала лишь частично.

— Ну хорошо, — согласилась Стрекалова, вышла из комнаты и вернулась с пакетиком. — Для благого дела не жалко.

На прощание Вера сказала:

— Я обещаю: если ваши пьесы не имеют отношения к убийству, никакая информация, по крайней мере от нас, никуда не просочится. Но и вы, пожалуйста, о нашем разговоре никому не слова. Вообще лучше никому не говорите, что мы с вами сегодня виделись. Ни родным, ни друзьям. Я могу на вас рассчитывать?

— Разумеется, — с подчеркнутым достоинством ответила Стрекалова.

Глава 20

Вернувшись из Боровушки, Роман заглянул к Морковину.

— Сам отдохнул на природе, а меня со своей деревней загрузил работой, — проворчал Тимур.

— Так это не я, это Грознова, — попытался перевести стрелки Роман, — я ей просто по дороге на электричку отчитался.

— Ну вот и проваливай теперь, не мешай мне погружаться в жизнь селян и поселянок.

В кабинете, где Роман сидел еще с тремя коллегами, никого не было — все разбежались по делам. А у самого Дорогина дела вроде как закончились. Он позвонил Грозновой, но та не ответила — вероятно, тоже была занята делами. Роман, не привыкший к простоям, еще малость помаялся и в кои-то веки отправился домой вовремя.

Вера отзвонилась уже вечером. Сообщила про странные семь цифр, написанные на пропавшей восемнадцатой странице, но все же обнаруженные экспертом Гаврилиным, про весьма успешную, но, как оказалось, совершенно бессмысленную разведывательную операцию Ружецкой и Панюшкиной, а также о своем как раз очень результативном общении с Гертрудой Яковлевной Стрекаловой.

День, когда (по ехидному замечанию Морковина) капитан полиции Дорогин отдыхал на природе, оказался исключительно насыщенным для следователя Грозновой. Непонятные цифры Романа весьма заинтриговали, а вот перевоплощение Стрекаловой изрядно изумило.

— Так значит, наш молодой драматург — это старая бабка-критикесса?! — восхитился Дорогин.

— Она не бабка, — строго поправила Вера. — Дай бог нам с тобой сохраниться так к ее годам.

— Но твой интерес к ее гомеопатии она проглотила, как свои шарики?

— Удивилась, конечно, но, видать, на фоне драматургического разоблачения не придала этому особого значения. Очевидно, что не она крысиным ядом свой подарочек Лепешкину напичкала. Но вот кто и когда это сделал — пока большая загадка. Я на всякий случай у нее вторую упаковку забрала, она ею только дня четыре пользовалась, успела всучить Гаврилину, пусть поизучает.

— А если и там окажется яд? — предположил Дорогин.

— Тогда получится, что псевдодраматург Лепешкин начал травиться тем, чем изначально собирались отравить реального драматурга Стрекалову. Только вот об их сотрудничестве вроде бы никто не знает. И вряд ли кто знает, что Стрекалова поделилась отравой со своим учеником. Помнишь, что наши эксперты сказали? От одной упаковки Лепешкин бы не умер, а вот от двух… не факт. А если бы две упаковки выпила Стрекалова, ее бы, уверена, наверняка вскоре хоронили. Какая-то идиотская история, — вздохнула Вера, — словно разные пьесы смешали.

…То ли от непривычно обильного потребления свежего деревенского воздуха, то ли от переизбытка впечатлений, но Роман завалился спать аж в десять вечера. И проснулся в семь утра с ощущением, словно вернулся из отпуска. Бодрость, свежесть и переизбыток сил.

Однако же первая половина дня никаких особых сил не потребовала — балду, по большому счету, гонял. Но зато во второй половине позвонила Грознова со словами:

— Гаврилин проверил гомеопатию Стрекаловой. Тоже отравлена. Но с этим будем разбираться после. Не думаю, что сейчас есть какая-то конкретная угроза. Ядовитый умелец спокойно ждет, когда Стрекалова допьет свою чашу до дня. А ты дуй сейчас к Морковину, у него есть новости.

У Морковина был вид учителя, приготовившегося поведать своим ученикам тайны мироздания. Ученики, в полном соответствии с давно сложившимися правилами, преисполнились почтительного внимания.

— Значит, так, друзья мои. — Тимур откинулся на спинку кресла, скрестил на груди руки. — Я готов вам сообщить результаты моих глубоких изысканий.

Друзья с готовностью покивали. Морковин умел составлять четкие и емкие отчеты, но он любил рассказывать, причем делал это с удовольствием и весьма занимательно.

— В общем, всех деревенских я проверил. Антонина Егоровна Шульгина, эта первая баба на деревне, а также Семен Васильевич Пономарев…

— Это Василич, который Лепешкина на улице встретил и к Шульгиной отвел, — уточнил Роман.

— …ничего особенного из себя не представляют. Обычные люди, нам зацепиться не за что. Николай Викторович Пилипенко…

— Это умелец, который из дерева всякие красивости мастерит, — вновь уточнил Роман.

— …действительно в юности потерял ногу на железнодорожном пути. Правда, там не поезд был, а дрезина, но, может, потому парень в целом так легко отделался. Было расследование, признали несчастным случаем, в котором сам парень и был виноват. С того времени тоже зацепиться не за что ни за него, ни за его семейство. А вот Анфиса Сидоровна Хвостова…

— Она вообще отказалась общаться с Лепешкиным, — подчеркнул Роман.

— …вернее, ее внук Денис Юрьевич Хвостов, который, как нам сейчас не преминет напомнить доблестный капитан Дорогин, отбывает срок в колонии, очень любопытный персонаж. — Так вот начнем несколько сбоку…

В своих повествованиях рассказчик-любитель Морковин нередко предпочитал начинать и сбоку, и сзади, и вообще откуда-нибудь со стороны, но мало кто отваживался на сей счет роптать, потому как олитературенные истории Тимура неизменно оказывались полезными.

— Вы слышали о бизнесмене Викторе Иннокентьевиче Гонтареве? — спросил он.

Дорогин не слышал. Грознова кивнула:

— Что-то связанное со строительством…

— Точно, — кивнул в ответ Тимур. — Не самый крутой, но в первую десятку крутяков входит. Так вот три года назад просочилась информация, не секретная, отнюдь, что Гонтарев вместе с какими-то московскими инвесторами намерен построить большой торгово-развлекательный комплекс на углу Пушкинской и проспекта Энтузиастов.

— Так он и строится! Я мимо часто проезжаю. Хорошее место, — отреагировал Роман.

— Место очень хорошее, — согласился Морковин. — Только строит не Гонтарев. Пролетел он мимо этого места. — Тимур выдержал паузу, уставился на Грознову. — Три с небольшим года назад ваши, Вера Ивановна, соседи по следственному управлению, отдел по экономическим и коррупционным преступлениям, взял в разработку руководителя департамента земельных отношений мэрии Семенова. Были на него сведения. И в том числе появилась информация, что ему передадут серьезную взятку за выделение земельного участка, где торгово-развлекательный центр и должен появиться. Ну, с этим участком были разные тонкости, в общем, захотите, Вера Ивановна, потом посмотрите, в деле все есть, но только надежный информатор, его имени как раз в деле нет, сообщил: взятку должен передать Гонтарев, причем были указаны точный день и точное место.

— И большая взятка? — заинтересовался Дорогин, который не мог себе представить: сколько нужно отстегнуть за большой участок дорогущей земли.

— Размер неизвестен, но всяко не три рубля и даже не три миллиона. Понятно, была разработана спецоперация. Все, так сказать, сделали стойку. Однако накануне ночью в полицию поступил звонок: в коттеджном поселке «Березка» кто-то проник в дом Виктора Иннокентьевича Гонтарева и вскрыл сейф.

— А там что, не было охраны? — удивился Роман, считавший, что у крутых бизнесменов дома превращены в цитадели.

— В доме не держали. Охрана, причем профессиональная, сидит на въезде в коттеджный поселок, туда просто так посторонних не пропускают. Плюс под сигнализацией был периметр участка, он самый дальний, с двух сторон лес и забор там трехметровый. Под сигнализацией были ворота, а также калитка, которая выходит в лес. Под сигнализацией были окна, главный вход в дом, дверь черного входа и дверь в техническое помещение в цоколе. То есть все серьезно. И в случае чего, сигнал напрямую поступает охране поселка, а те быстро реагируют.

— А видеокамеры? — спросила Вера.

— А вот их хозяин не поставил. И, в общем-то, разумно. Потому как известная практика: если за кем-то можешь следить ты, то всегда найдется тот, кто сможет проследить за тобой. А господин Гонтарев явно не хотел светиться.

— Ну да, разумно, — согласилась Вера. — Но в дом как-то проникли?

— В «деле» есть заключения технарей, но я в них не стал копаться. Что-то связанное с «бэкдором», ну это такая хитрая штука, которая позволяет выключать и включать сигнализацию, а те, кто за сигнализацией следит, ну то есть охрана поселка, и не заметила.

— Слишком туманно… — покривилась Вера.

— Очень хитро. Потому что оказалось, сигнализация не была замкнута в единую цепь, а как бы в разных местах работала автономно. Ну, то есть сотами. Так вот незаметно нарушена она была только в двух местах: где калитка, которая выходит в лес, и где дверь, которая ведет в техническое помещение в цоколе. В этом помещении стоит газовый котел, туда выведены все входы коммуникаций… в общем, место, куда редко заглядывают. А в дом оттуда можно попасть, если дверь железную вскрыть, правда, сигнализации на ней уже не было. Так вот и эта дверь, и дверь в техническое помещение, и калитка были вскрыты. Причем, где надо, сигнализацию сняли. Но самое главное — сейф в кабинете Гонтарева. Мощный и хитрый сейф. И его тоже нашли вскрытым.

— То есть в сейфе должны были лежать деньги для чиновника из мэрии Семенова, а их там не оказалось?

— Не оказалось. Хотя ваши, Вера Ивановна, коллеги из соседнего отдела были уверены, что они там были. А судя по тому, что в итоге участок земли Гонтарев не получил, — они не ошибались. Вот только когда полиция прибыла на место, Гонтарев уверял, будто из сейфа пропали только сто двадцать тысяч рублей. Вы посмотрите видео его показаний, в «деле» оно есть, так вот, чтоб у меня крякнулся компьютер, если Гонтарев вообще хотел вокруг этого суету устраивать. Ну да, для него сто двадцать тысяч — как для нас с вами какие-нибудь сто двадцать рублей, а исчезновение очень крупной суммы он явно светить не собирался. Более того, заявил полиции, дескать, вообще не будет писать заявление, типа, хлопот много, а толку мало.

— А зачем он тогда к нам звонил? — не понял полицейский Дорогин.

— А он и не звонил. Жена подсуетилась. В тот вечер Гонтарев с женой и дочкой отмечали юбилей тещи в ресторане в городе. Почти в полночь их привез в поселок водитель Гонтарева. Виктор Иннокентьевич задержался с водителем, какие-то указания ему давал, а жена с дочкой прошли в дом, сразу поднялись на второй этаж и увидели чуть приоткрытую дверь в кабинет мужа и отца. А такого отродясь не бывало, свой кабинет Гонтарев, если вдруг уезжал, всегда вообще под замком держал. Ну, дамочки заскочили в святая святых и увидели распахнутый сейф. Позвонили Виктору Иннокентьевичу, у того телефон занят был, с кем-то он посреди ночи разговаривал, на улицу не побежали, а принялись сразу охране названивать, а те тут же в полицию. В общем, проявили инициативу.

— Тимур, дорогой, ты, конечно, предупредил, что начнешь издалека, прямо от сотворения мира, но нельзя ли уже приблизиться к Хвостову? — «подтолкнула» Вера.

— Ох, Вера Ивановна, какая же вы торопыга… — укоризненно произнес Морковин, который явно не собирался прерывать нить своего увлекательного повествования. — Так вот о полиции. Твои, Рома, коллеги явно бы не стали напрягаться. А чего? Заявления от потерпевшего нет, значит, и дела, считай, нет. Тем паче, что для полицейских такое снисходительное отношение к ста двадцати тысячам рубликов как-то обидно. Опять же дамочки успокоились, в сейфе в коробке какие-то особо ценные цацки их лежали, но никто их не тронул. Однако немедленно напряглись ваши, Вера Ивановна, коллеги, у которых, совершенно очевидно, обломилась запланированная операция, поэтому они никому отбрыкаться не дали. В общем, подтянулись криминалисты, прочие спецы, обшарили весь дом и всю территорию… и, представьте себе, довольно быстро преступника нашли.

— Он выронил свой паспорт? — хмыкнул Роман.

— Он выронил тысячную купюру, новенькую такую купюру, на участке, аккурат около калитки. Со своим отпечатком. Прогнали по базе — опаньки, Денис Юрьевич Хвостов!

— А откуда его отпечатки в базе? — заинтересовалась Грознова.

— А он, когда школу заканчивал, в какую-то коллективную драку ввязался, получил условный срок, тогда и сняли, — вспомнил рассказ Шульгиной Дорогин.

— Нашли Хвостова в течение суток, нагрянули на съемную квартиру, а там деньги пачечкой лежат, одной тысячи не хватает. Не ринулся тут же тратить. Параллельно выяснилось, что работает он в той же самой фирме, которая Гонтареву сигнализацию устанавливала, называется «Ваша защита». Правда, тут концы не срослись: Хвостов устроился на фирму через полгода, как сигнализация появилась.

— Это ничего не значит, — проявила скепсис следователь Грознова. — Он мог что-то разузнать и воспользоваться. Сколько он на фирме проработал?

— Почти три года.

— Вполне мог. Даже спустя несколько лет.

— Ну, мог или не мог, осталось невыясненным. Потому что Хвостов, когда ему деньги в нос ткнули, крутиться-вертеться не стал. А рассказал весьма занятную историю. Дескать, неделю назад он купил подержанный мотоцикл, поехал на нем к бабке в Боровушку, а назад, припозднившись в гостях, решил дорогу срезать, по проселочным да по лесу проехать, чай, не тайга у нас, для мотоцикла дорога найдется. И оказался на задворках коттеджного поселка «Березка». Проверили, действительно так путь до города гораздо короче, — уточнил Морковин. — Тут Хвостов увидел, что калитка на участок настежь открыта. Как сказал, сначала хотел хозяев предупредить, крикнул пару раз, но никто не откликнулся. И в окнах света не было. Тогда он решил дом со всех сторон обойти и увидел дверь в цоколь, опять же приоткрытую. По словам Хвостова, черт его дернул, он внутрь зашел, фонариком телефона себе посветил, а там еще одна дверь, и тоже не запертая. В общем, плюнуть бы ему на все и отвалить подобру-поздорову, так нет же, не остановился. Поднялся по лестнице на второй этаж, опять увидел дверь в комнату, и вновь — заходи, кто хочет. Он, дескать, сначала просто заглянул, ну а там… сейф открытый. И пачка денег просто так лежит. И тут черт второй раз дернул: хапнул он эти деньги и — назад. И еще порадовался, что ни к чему в доме не прикасался — нужды не было. Ну а уж как выскочил на улицу, стал на бегу деньги в карман запихивать, вот, видать, одну купюру и обронил. Понятно, обыск устроили и в съемной квартире, и в бабкином доме, и на участке, и даже на соседнем, который заброшенный. И знакомых прошерстили. Ничего не нашли.

— А телефон по биллингу пробивали? — спросила Вера.

— А как же! Он у Хвостова на работе фиксировался. Оказалось, тот его в конторе забыл.

— Теоретически Хвостов мог что-то сделать с сигнализацией. У него, между прочим, высшее инженерное образование. И вообще он по этой части работал, — выдал предположение Роман.

— Но черта с два он бы со своими познаниями сигнализации смог вскрыть тот сейф! — уверенно заявил Морковин. — В заключении экспертов написано, что… в общем, там целый набор технических подробностей, но, если по-простому: такое под силу только суперскому «медвежатнику». Хвостов здесь мелко плавает. «Медвежатник» же не то что следов, намека на них не оставил.

— Прямо чудеса чудесатые… — вздохнула Вера. — Получается, кто-то взятку, приготовленную Гонтаревым, аккурат перед передачей чиновнику выкрал, но ста двадцатью тысячами побрезговал. Представляю, какая там сумма была заманчивая…

Морковин и Дорогин тоже вздохнули.

— А Хвостову, можно сказать, объедки достались.

— Ему достались три года в колонии общего режима, и колония, между прочим, недалеко от нашего города, — проинформировал Тимур. — Могли бы, конечно, дать и поменьше, но с учетом уже имеющегося условного срока… Опять же, видать, судья был в курсе, что следственный комитет сильно интересуется, и вообще дело мутное.

— А сам Гонтарев судебными делами интересовался? У тебя такой информации нет?

— У меня такая информация есть. Но не из наших баз, а из интернета. — Морковин ласково погладил компьютер. — О том, что Гонтарева обнесли, пусть без подробностей, но по факту, узнали журналисты-блогеры. То, что украли, по масштабам Гонтарева, мелочевку, обсудили с иронией. Хвостову даже некоторые посочувствовали. У Гонтарева пытались брать комментарии, но он отмахивался, в лучшем случае говорил, что его это не интересует и вообще ему деньги вернули.

— И нигде те деньги, я имею в виду большие деньги, в дальнейшем не всплыли?

— Судя по всему, нет. Да их никто из ваших, Вера Ивановна, и не искал. Гонтарев деньги Семенову не передал за неимением оных, землю получили другие, возможно, тоже за взятку, да только тут не поймали, сам Семенов где-то через полгода уволился и куда-то на юга перебрался.

— Но Гонтарев должен был искать, — не усомнилась Вера. — У него и кошелек пострадал, и репутация. Он потерял деньги и не получил землю. А строить он должен был с компаньонами, и деньги наверняка не только его, но и компаньонов.

— Вер, ну ты же знаешь, как оно на деле-то выходит: обычно либо находят по горячим следам, либо уж максимум в течение года. А дальше… редко, разве что повезет… — не испытал сочувствия к бизнесмену Гонтареву Роман.

Ну а чего сочувствовать? Мужик приготовил взятку, а ее у него нагло стырили. Вот только Лепешкин зачем-то интересовался Анфисой Сидоровной Хвостовой. Или ее внуком?

— Если человек ничего не нашел, это не значит, что он перестанет искать, — сказала следователь Грознова. — Да, Хвостов мог влезть в сигнализацию, но не мог вскрыть сейф, а значит, забрать главные деньги. Но он мог на что-то обратить внимание, что-то заметить, о чем-то либо предпочел умолчать, либо просто не придал значения. Ну так с ним, когда его взяли, не слишком-то дотошно и разбирались. Это, по большому счету, никому особо не было нужно. Операция по передаче денег чиновнику провалилась, Гонтарев, естественно, не признался, что кроме украденных ста двадцати тысяч в сейфе еще много чего лежало. Ни у кого не было интереса тогда слишком копаться — вроде как веских оснований не имелось. Но Гонтарев вряд ли успокоился. Вора тогда слишком быстро взяли, и Гонтарев до него не успел дотянуться. Но ему обязательно нужно прощупать Хвостова, а значит, наш Виктор Иннокентьевич будет дожидаться, когда Денис Юрьевич выйдет на свободу, и вот тогда…

— Так вот хочу вам заметить, — перебил Морковин, — что Хвостов должен выйти на свободу с чистой или не чистой совестью в ближайшие дни.

— Тимур, пожалуйста, порыскай: есть ли хоть какие-то пересечения у Лепешкина с Хвостовым, а также у Хвостова, Бурова и Стрекаловой, — попросила Вера.

— Я, конечно, порыскаю, — пообещал Морковин. — Но только, Вера Ивановна, компьютер и телефон Лепешкина я изучил вдоль и поперек. Компьютер, правда, совсем новый, почти девственный, а где старый… возможно, в Москве в непонятном месте приныкан. А в его электронную почту я зашел, там в основном переписка с театрами, какими-то агентствами…

— Но ведь со Стрекаловой он переписывался, в том числе они друг другу пьесы отправляли по электронке, она мне сама говорила, — обратила внимание Вера.

— Значит, у него есть еще один почтовый ящик, но на этом компьютере адреса нет. В конце концов, спроси у Стрекаловой, она ведь теперь от тебя не таится. И еще мне бы хорошо посмотреть комп и телефон самой старухи.

— Она не старуха, — машинально поправила Вера, прикидывая, как без сложностей добыть технику Гертруды Яковлевны. С ходу на ум ничего не приходило.

— А компьютер и телефон Хвостова наверняка в вещдоках хранятся, — подсказал Тимур. — Его же по горячим следам взяли в квартире, так что вряд ли он успел куда-то припрятать.

Вера кивнула: с этим было проще.

— И нужно все внимательно осмотреть в квартире Бурова, в том числе забрать технику. Рома, ты ведь почти подружился с его соседкой? — Она послала улыбку Дорогину, у которого от перспективы лазать по углам скривилось лицо.

— То есть обыск? — спросил он кисло.

— Нет-нет, исключительно добровольный осмотр. Во-первых, писать постановление на обыск у меня нет оснований, а, во-вторых, обыск — это понятые, излишнее внимание и вообще шумиха. А хочется максимально тихо. Договорись с соседкой полюбовно, она вроде как смотрящая за буровским хозяйством. Придумай для нее какую-нибудь сказочку.

— А если потом придется официально приобщить?

— Ну, — усмехнулась Вера, — тогда мы еще что-нибудь придумаем. Сделаем, как полагается.

— Играем с законом? — не удержался от ехидства Роман.

— Действуем всецело в интересах дела, — ласково поправила Вера. — Так что я вечером иду на доклад к начальству, а ты уж, друг любезный, отправляйся к Бурову. В конце концов, не могу не напомнить, Ромочка, что исключительно благодаря тебе был обнаружен пакетик с гомеопатией в халате Лепешкина. Так что ты по части обысков-осмотров себя недооцениваешь.

— Какой гламур! — захохотал Морковин. — А теперь изобразите чмоки-чмоки!

Глава 21

Вернувшись в кабинет, Вера решила позвонить Паше Гаврилину, хотя и знала: криминалист сильно не любит, когда его дергают. «Если анализ занимает десять часов, то за восемь я его не сделаю, хоть задницей на оборудование сяду», — ворчал он в подобных случаях. Вера повертела в руке телефон, но тот неожиданно зазвонил сам, и на экране высветилось «Гаврилин».

— Ну что, небось, ерзаешь, рвешься подпнуть меня? — весьма ехидно осведомился Паша.

— Ну как ты мог подумать? — соврала Вера. — Я ведь знаю, ты это не любишь.

— Терпеть не могу, — подтвердил очевидное эксперт. — Но за твою деликатность готов тебя порадовать. Или разочаровать. Тут уж на твой вкус. В общем, — перешел он на серьезный тон, — гомеопатия, которую ты мне принесла от старушенции, отравлена точно так же, как и у Лепешкина. То есть вся эта лечебная крупа из одного замеса. Удивлена?

— Нет, — на сей раз честно ответила Вера.

Она действительно ожидала нечто подобное. Яд попал к Лепешкину через одни руки, а вазой по голове драматург получил через другие. Но не факт, что по разным причинам. Причина как раз могла быть одна. Вот только какая: не пьесы же?

Именно с пьес, которые писал вовсе не Лепешкин, а Стрекалова, Вера и начала свой доклад Евгению Владимировичу Мирошниченко. Впрочем, докладом в буквальном смысле слова назвать это было нельзя — скорее, просто беседой. Как сказал ей в свое время полковник Клименко, пребывание на службе следователя Грозновой, к сожалению, почти всегда будет зависеть от того, кто у нее окажется в начальниках. Пока, к счастью, ей в этом везло.

— Прямо Шекспир… — задумчиво протянул Мирошниченко.

— Почему Шекспир? — не поняла Вера.

— Так ведь до сих пор гадают, кто на самом деле писал пьесы под этой фамилией.

— Ну, тут гадать, по крайней мере нам, не придется. Стрекалова не промах, у нее на все документики имеются.

— И она дала Лепешкину отравленную гомеопатию…

— Она просто поделилась с ним своим снадобьем, о чем мне совершенно спокойно сообщила сама. — О том, что предварительно на разведку в гомеопатические центры были отправлены Ружецкая с Панюшкиной, Вера благоразумно умолчала. — И она, судя по всему, даже не догадывается о яде. Сама четыре дня принимала.

— По ее словам, — уточнил начальник.

— Ну да, — не стала спорить следователь. — Только смерть Лепешкина, как ты понимаешь, ей сильно некстати.

— По ее словам, — вновь уточнил начальник.

— По логике. Стрекалова и Лепешкин были мощным тандемом, один не мог обойтись без другого.

— Допустим, — согласился Евгений Владимирович. — Тогда получается, отравить хотели Стрекалову, а Лепешкин просто попал под раздачу. И встает резонный вопрос: у кого был мотив и возможность?

— Опять же по логике, только у родственников. По закону, правда, они никакими родственниками ей не приходятся, сын мужа Гертруды Яковлевны, Сергей Владленович, младше ее всего лишь лет на пятнадцать, то есть официально она его не усыновляла, но предусмотрительная Стрекалова составила завещание. Вот только есть загвоздка… — Вера замолчала, покривилась, скептически пожала плечами. — Крысиный яд — не какая-то экзотика, достать можно без излишних проблем. Родственники запросто могли зайти в дом к Стрекаловой и незаметно подменить ее гомеопатию, наверняка знают, где она снадобья хранит. Сергей Владленович — врач, явно кое-что смыслит в ядах и в здоровье своей мачехи, а потому запросто мог бы прикинуть: в ее возрасте да при естественных сопутствующих болячках, особенно по части желудка, Стрекалова бы естественным для всех образом тихо померла, и даже вскрытия не стали бы делать. Ну а если бы и сделали, никто бы особо не стал углубляться. Понимаешь, Женя, все слишком очевидно. Как будто нам под нос подсовывают. Дескать, кого в подобных случаях в первую очередь подозревают? Родственников. Причем непосредственных наследников.

— Ну, так часто и бывает… — напомнил Мирошниченко.

— Бывает. Но ведь не на ровном месте. От Стрекаловой действительно останется шикарная квартира с хорошей обстановкой и еще кое-каким ценным добром. Однако много лет они живут друг с другом душа в душу — пасынок, сын пасынка с женой и дочкой… и вдруг бабах! Почему вдруг это совпадает с приездом Лепешкина, о котором они, может, и слышали, но только как об ученике Гертруды Яковлевны по части театральной критики, и то не факт?

— Есть в твоих размышлизмах резон… — согласился Мирошниченко. — И что ты намерена делать?

— Пока ничего. Тот, кто подсунул отраву, ждет естественного развития событий. Поэтому Гертруде Яковлевне в данный момент ничего не угрожает. Тем более что появилось много разных фактов, и я хочу выяснить, как они связаны, в том числе со Стрекаловой.

— Излагай свои факты, — кивнул начальник, и Вера изложила: про странные цифры, написанные на украденной странице пьесы, об умершем Бурове, о поисках Лепешкина в деревне Боровушка, о незадачливом воришке Хвостове, о бизнесмене Гонтареве…

— Когда операция с чиновником Семеновым провалилась, ведь все умыли руки? Хотя точно знали: у Гонтарева были большие деньги, предназначались они для взятки. — Прозвучало это с укором, на что Мирошниченко отреагировал довольно резко:

— А вот не надо претензии предъявлять! Я помню это дело, на совещании у начальника управления докладывали. ОБЭП с нашим участием занимался коррупционной сделкой. Она не состоялась. За руку Семенова не схватили. Что, надо было искать исчезнувшие деньги Гонтарева? Так, во-первых, он бизнесмен, это его деньги, пусть и не только, не важно, но имеет право, а, во-вторых, Гонтарев намертво встал, что украли только те сто двадцать тысяч. Хвостовым потом вообще не мы и не ОБЭП, а территориальщики из полиции занимались.

— И его заверениям, дескать, он явился к открытым дверям и распахнутому сейфу, все поверили? — фыркнула Вера.

— А были другие доказательства? — ответил вопросом на вопрос Мирошниченко. — Повторяю тебе еще раз: Гонтарев о краже других денег не заявлял, возиться с этим в полиции не стали, у них других забот полно.

— Но, похоже, теперь этим придется заниматься нам, — сказала Вера. — Ведь зачем-то Лепешкин поехал в Боровушку, причем явно намеревался пообщаться с бабкой Хвостова, все остальные, уверена, для отвода глаз. А Хвостов, между прочим, в ближайшие дни выходит из колонии.

— Ну так попытайся ты с самим Хвостовым поработать.

— А что я ему предъявлю? Что он большие деньги умыкнул? Так это вряд ли. Если Хвостов их надежно спрятал, зачем сто двадцать тысяч в доме оставил? Для него это тоже не копейки. Опять же сигнализацию он снять мог, а вот сейф вскрыть… тут серьезный спец нужен.

— У него мог быть подельник, которого Хвостов не сдал.

— Мог. Вот я и хочу проверить все возможные связи между Лепешкиным, Хвостовым, Буровым и Стрекаловой. Последних двух я не собираюсь сбрасывать со счетов. После Бурова Лепешкин побежал покупать портфель и прятать там черновик пьесы со странными цифрами, а Стрекалову исключительно вовремя начали травить.

Глава 22

— Ой! А зачем? — В маленьких, но выразительных глазках Ольги Михайловны Кривенко отразилось любопытство, перемешанное с легким испугом.

Роман сделал серьезное лицо и произнес доверительно:

— У нас есть основания… всего лишь гипотетические основания… думать, что у Анатолия Тимофеевича хранится нечто такое, которое поможет нам в расследовании смерти Кирилла Андреевича Лепешкина.

— У Толи? Хранится? Да откуда же?! — замахала руками Ольга Михайловна. — Кирюша виделся с Толей у меня накануне да когда на следующий день «скорую» ему вызывал! Зачем ему у Толи что-то хранить?!

— Не знаю… — многозначительно изрек Роман. — Но поэтому я и хочу с вашей помощью осмотреть квартиру Бурова. Ключи ведь есть только у вас?

— У меня. Но я ничего там не трогала! — горячо заверила соседка. — Я только раз в неделю захожу, просто проверяю, все-таки квартира без присмотра… И еще я пыль вытираю. В квартире хоть никто и не живет, а пыль все равно появляется, нехорошо как-то… Толя любил чистоту и порядок.

— Вы большая молодец, я это сразу понял, потому к вам за помощью и обратился, — подпустил леща Дорогин, и Ольга Михайловна просияла:

— Ну так как же я не помогу такому милому полицейскому? Я тоже сразу поняла, что вы исключительно приличный молодой человек! — И тут же в очередной раз ойкнула: — А телефон-то Толи у меня! Я его сразу забрала, думала, вдруг ему кто-то звонить будет, я сообщу. Могла ведь и дочка позвонить, но только я ей первая позвонила, со своего телефона, и она потом тоже на мой телефон звонила. И еще я в Толином телефоне нашла номер мастерской, где он работал, сообщила и смерти, и о дате похорон, так вот из мастерской люди на похороны пришли и деньги дали, хотя я им объяснила, что Толя деньги оставил. А больше я никому не звонила, в трубке-то номера были поликлиники, магазина… в общем, не конкретно человеческие, то есть не с именами-фамилиями. И Толе никто не звонил.

— Странно как-то, — заметил Роман. — Неужто никто Бурова не потерял?

— А кому терять-то? — вздохнула Кривенко. — Ни с кем он дружбу не водил кроме нас, соседей, да еще был у него давнишний приятель Валерий Иванович, но только тот сам умер два года назад… Я телефон-то вам Толин сейчас принесу.

Ольга Михайловна исчезла в прихожей, залезла в трюмо, вытащила из ящика трубку и ключи.

— Вот, все вместе и на месте.

Телефон по виду был не новым, но смартфоном — не какой-нибудь кнопочной трубкой, к которой были привязаны, по мнению Романа, многие старики. Впрочем, и Антонина Егоровна Шульгина из Боровушки, тоже тетенька не молодая, пользовалась смартфоном, так что Дорогин явно недооценивал продвинутость старшего поколения. Телефон был включен и даже вполне заряжен.

— Вы его держите включенным? — спросил Роман.

— Да вот оставила как есть, — отчего-то виноватым тоном пояснила Ольга Михайловна. — И подзаряжаю. Так, на всякий случай. А вдруг кто-то Толе позвонит? Ну ведь всякое может быть… Вот дочка приедет, я ей все передам, а уж она пусть сама решает.

— Вы молодец, — вновь похвалил Роман, правда, на сей раз не очень понимая, насколько справедливо. — Но, похоже, никто так и не интересовался Анатолием Тимофеевичем…

— Было! Было один раз! Недели через две после Толиной смерти. Запамятовала! — Ольга Михайловна хлопнула ладошкой по лбу, дескать, вот ведь голова дырявая. — Звонила какая-то женщина, но высветился только номер, с городского телефона, не мобильного. Мой голос услышала, сильно удивилась. Я тоже удивилась: что за женщина? Ну я ей объяснила, дескать, я соседка, а Толя умер. Я ее спросила: кто она? А женщина ответила, типа, договаривалась с ним созвониться по поводу какой-то починки, а вот, оказывается, как… И еще спросила, где Толя похоронен, вроде как хочет могилку навестить, потому что человек хороший… Ну, я ей сказала, что могилки нет, а есть ячейка в колумбарии, и сказала, где искать. Я ведь правильно сделала? — встревожилась Кривенко.

— Конечно, правильно. А почему нет, если человек интересуется? — успокоил Роман, подумав, что телефонный номер надо будет на всякий случай проверить. В конце концов, никто Бурову после смерти не звонил, а тут вдруг нате вам. — Давайте пройдем в квартиру, — предложил он, и соседка с готовностью закивала.

Квартира Бурова произвела странное впечатление. Смесь жилища с мастерской, при этом все очень аккуратно и чисто. Хотя соседка вроде только пыль протирала. Почти четверть пространства одной-единственной комнаты, прямо у окна, занимал стол — покрытый толстой зеленой клеенкой, явно самодельный, с большой столешницей, опирающейся на две массивные тумбы с выдвижными ящиками. Слева вдоль всей стены тянулся опять-таки явно самодельный шкаф-купе. А к правой стене были приткнуты диван, телевизор на подставке, невысокий сервант с посудой и узкое кресло. Над всем этим висели в два ряда застекленные книжные полки. Роман пробежался по «корешкам»: книги в основном были технические, однако имелось некоторое количество классики и детективов. Странное сочетание.

— Между прочим, Толя до последнего в нашу областную библиотеку ходил. Уж после его смерти я три книги назад отнесла, — с явным уважением сказала Ольга Михайловна.

— У него здесь был филиал мастерской? — Роман кивнул на стол, на котором в образцовом порядке стояли и лежали плохо понятные полицейскому приборы и инструменты.

— Ну так он же был мастером на все руки! — уже не просто с уважением, а с явной гордостью сообщила соседка. — У него еще много чего есть в тумбах и в шкафу. — Она раздвинула дверцы шкафа, выдвинула ящики, от содержимого которых у Романа разбежались глаза и в ужасе замерло все внутри: а если придется делать обыск? Лично он просто умрет. — Толя ведь в свое время был и рационализатором, и изобретателем, у него всякие дипломы есть. — Ольга Михайловна почтительно провела пальцем по сложенной на полке стопке оформленных в рамочки и забранных под стекло свидетельств о достижениях Анатолия Тимофеевича Бурова. — Эх, не оценили его, как надо, дипломы давали да только плохо его талантом пользовались, — с горечью добавила она.

— А компьютер у него имелся? — Роман повертел головой в поисках самой нужной ему вещи.

— А как же! — Ольга Михайловна подошла к столу и откинула в сторону небольшое гобеленовое покрывало, закрывающее ноутбук. — Я уж его тщательно спиртовой тряпочкой протерла и сверху, и изнутри, как Толя делал, и свою накидку принесла, чтоб никакая пыль не попадала. Все-таки дорогая вещь. Толя очень берег, никому даже в руки не давал.

«…И теперь совершенно непригодная для криминалистов», — подумал Роман. Впрочем, чьи следы могли быть обнаружены, если Буров свой компьютер никому в руки не давал, а в квартиру кроме Кривенко никто не заходил? Нет, главное, конечно, «начинка», а ее Ольга Михайловна вряд ли могла своей тряпочкой стереть.

— Вы, Ольга Михайловна, случайно не заметили: после смерти Анатолия Тимофеевича в его квартире ничего не пропало? — спросил Дорогин и тут же получил уверенный ответ:

— Ничего. Я хорошо знаю где и что у Толи хранится, он мне сам все показал, так вот все на месте. Я проверяла. — Женщина вдруг смутилась. — Ну-у-у… понимаете… я после «скорой»… после того как мне из больницы позвонили, сказали, что Толя умер, тем же вечером все проверила… Мне ведь Толя показал и где документы у него, и где деньги… А тут ведь в квартире были посторонние… Нет, я не Кирюшу имею в виду… но на «скорой»-то тоже люди работают, а люди разные… Так вот все на месте было.

— И с того времени ничего не пропало?

— А с чего пропасть-то? Ключи только у меня, — удивилась соседка. — А дня четыре назад я здесь пыль вытирала, все было на месте.

«Ну, каждую полку да ящик она явно не инспектировала, — прикинул Роман, — поэтому, что там да как в подробностях, все равно не знает».

— Телефон и компьютер я заберу с собой, — сказал Дорогин.

— А бумажечку какую-нибудь оставите? Нет, лично вам, Роман Леонидович, я, конечно, доверяю, — принялась оправдываться Ольга Михайловна, — но вдруг кто-то у вас там… случайно… что-нибудь сломает… а мне ведь надо Толиной дочке все передать в целости и сохранности.

— Обязательно оставлю, — успокоил Дорогин. — Но уж вы обо всем этом… — он поводил глазами по комнате, — и вообще о моем визите никому ни слова! Иначе вы нам можете все дело испортить.

— Нет-нет, даже не сомневайтесь! — Ручки Ольги Михайловны изобразили нечто среднее между «Вот-те крест!» и «Чур меня!».

У самой двери Роман бросил взгляд на лист бумаги, пришпиленный к стене. На нем значились (вероятно, особо важные для Бурова) номера телефонов, включая регистратуры поликлиники и диспетчера ЖЭУ. Но самое главное — они были написаны от руки самим хозяином.

— Я заберу этот листок? — спросил Дорогин, и Ольга Михайловна согласно кивнула, добавив:

— Можете потом не возвращать.

С добром Бурова Роман отправился прямиком домой, решив, что делать круг до работы бессмысленно: чай, не слитки золота добыл.

По дороге позвонил Морковину.

— Я уже дома, сижу чай пью. Так что все дела — завтра, — с ходу заявил Тимур.

— Я только спросить хочу: можно я в компьютере и телефоне Бурова пороюсь? Там никаких паролей нет.

— А Гаврилин тебе башку не оторвет? — предостерег Морковин.

— Для криминалистов там голяк, — предположил Роман. — Телефон залапала соседка, а комп она спиртовой тряпочкой протерла, по заветам Бурова.

— Ну тогда поройся, — разрешил Тимур, — мне забот меньше. Только аккуратно, не попорти чего. Может, мне все-таки придется копаться.

— Я тебе только один номерок сейчас скину, какая-то тетка недели через две после смерти Бурова ему звонила, причем со стационарного телефона, а зачем — толком не понятно. Так ты уж завтра пробей на всякий случай.

— Пробью, со стационарным проще, — пообещал Морковин и отключился.

Весь вечер Роман копался в компьютере и смартфоне. В компьютере информации было мало, похоже, аккуратист Буров все переставшее быть нужным вычищал с концами. В телефоне звонки сохранились только восемь месяцев и никаких намеков на Хвостова, что, впрочем, было очевидным: тот сидел в колонии. Непонятных номеров (опять же, кто не знает, что позвонить из колонии вполне возможно) тоже не нашлось.

Для Дорогина, как и для криминалиста Гаврилина, здесь был полный голяк. Хотя, решил Роман, для настоящих спецов, возможно, не все потеряно.

Глава 23

С утра пришли сведения о состоянии двух имеющихся счетов Кирилла Лепешкина (к счастью, он пользовался услугами только одного банка, что облегчило задачу). Вера никогда не считала себя знатоком по части всяких финансовых проводок и тому подобного, однако даже она заметила: одним счетом пользовались в постоянном режиме, зато другой явно существовал для совершенно определенных операций, а именно — для получения отчислений от театров. Почти половина этих отчислений (вероятно, с учетом выплаты налогов) отправлялась на другой, совершенно конкретный, счет. Вера нисколько не усомнилась, что это счет Стрекаловой. Лепешкин не пытался обмануть Гертруду Яковлевну, может, действительно из-за честности, а может, из-за ясного понимания, чего ожидать в случае обмана. Впрочем, это не имело никакого значения, зато имел значения тот факт, что у Стрекаловой деньги водились, причем не копеечные. Но о них, по идее, никто не должен был знать. Однако кто-то мог и узнать.

Еще вчера Вера намеревалась слегка отодвинуть в сторону Гертруду Яковлевну, полагая, что отравитель просто ждет естественного хода событий и ничего предпринимать в ближайшее время не станет, но сегодня утром вдруг осознала всю глубину собственной глупости.

Стрекалова купила две упаковки гомеопатии больше месяца назад. В течение десяти дней (до того, как упаковку получил Лепешкин) снадобье было отравлено. Тот, кто это сделал, мог не знать, что Гертруда Яковлевна допивает старые запасы да к тому же поделилась с кем-то своим новым приобретением. То есть, по логике отравителя, пожилая дама не могла находиться в своем нынешнем здравии. А значит, как говорят в подобных случаях, что-то пошло не так. А поэтому Стрекаловой может грозить опасность куда более конкретная, нежели тихое и постепенное отравление.

— Вы хотите вернуть мне мое лекарство? — после короткого «здравствуйте» спросила Гертруда Яковлевна.

— Я хочу к вам зайти, — ответила Вера.

— Ну надо же, — в трубке раздался короткий смешок, — наши встречи превращаются в ритуал.

— Да, только на сей раз я приду к вам не одна, а с мужчиной.

— Оч-чень интересно, я бы даже сказала, интригующе… — отреагировала пожилая дама. — А позвольте поинтересоваться: с какой целью?

— Я объясню при встрече.

— Не просто интригующе, а почти таинственно, — вновь коротко усмехнулась Стрекалова. — Ну что ж, извольте пожаловать.

Она явно была настроена иронично, и Вера подумала: с чего бы вдруг?

— Познакомьтесь, Гертруда Яковлевна, это наш криминалист Павел Ильич Гаврилин, — представила эксперта по всей форме следователь Грознова.

Паша церемонно кивнул.

— Прошу в гостиную, выбирайте, где вам удобно расположиться, — предложила хозяйка дома.

— А вы в веселом настроении, Гертруда Яковлевна, — заметила Вера.

— Отнюдь, — опровергла пожилая дама. — Я как раз в довольно нервном настроении. Просто у меня принцип: мы можем нервничать по разным поводам, но эти поводы, как правило, мало волнуют посторонних людей. И создавать ситуации, когда люди вынуждены проявлять к вам внимание, а тем паче — сочувствие, весьма унизительно. Поэтому я выбрала для себя именно такой стиль поведения.

— А почему вы нервничаете, если не секрет? — добавила все-таки в свой голос нотку сочувствия Вера.

— А как мне не нервничать? — дернула плечами Стрекалова. — Вы приходите ко мне чуть не каждый день, а сегодня еще и в компании криминалиста. Вы явно меня в чем-то подозреваете, а я совершенно не могу понять — в чем, я вроде бы вам все рассказала, причем без утайки. Очень надеюсь, что вы все же не считаете, будто я убила Кирилла вазой, хотя сейчас у меня складывается впечатление, что именно меня вы и подозреваете.

— Нет, вы не убивали его вазой, — спокойно сказал следователь Грознова. — Но вы дали ему отравленное гомеопатическое средство.

— Что?!

Гертруда Яковлевна, конечно, умела держать себя в руках, но тут руки явно не выдержали — упали на колени плетьми. Ноги, возможно, тоже бы не выдержали и подкосились, однако старая дама сидела в кресле и лишь откинулась на спинку, побелев не только лицом, но, кажется, и глазами. Вера даже испугалась.

— Гертруда Яковлевна! — подхватилась она. — Мы вас ни в чем не обвиняем! Все совсем иначе!

— Иначе — это как? — обморочным голосом произнесла Стрекалова.

— Может, вам воды? — с готовностью броситься на помощь спросила Вера.

— Не надо. — Гертруда Яковлевна глубоко вздохнула, прикрыла глаза, посидела так полминуты, затем вновь их распахнула и уставилась на следователя суровым взглядом. — То есть вы хотите сказать, что в том лекарстве, которое я дала Кириллу, был яд?

— И в том, которое вы уже начали принимать, тоже. Обе упаковки были отравлены ядом… у него есть название, но по-простому, крысиным.

Странно, но известие о том, что яд оказался не только в гомеопатии Кирилла, но и в ее собственной, Стрекалову привело в равновесие. Она снова держала себя в руках.

— Это вы нашли яд? — обратилась она к Гаврилину, и тот согласно кивнул. — В гомеопатическом центре, куда я хожу уже несколько лет, ничего подсунуть мне не могли, — твердо заявила она.

— Совершенно верно, — подтвердила Вера. — Кто-то просто взял сахарные шарики, обмазал их ядом, высыпал содержимое из ваших упаковок и засыпал свою отраву.

— Но я никуда эти упаковки не носила. Я их купила и принесла домой.

— А кто был у вас дома в промежутке между тем, когда вы купили гомеопатию, и отдали упаковку Лепешкину?

— Никого постороннего! — отрезала Стрекалова, и Вера поняла: Гертруда Яковлевна даже мысли не допускает, что отравителем может быть кто-то из ее ближнего круга.

— Ну а не посторонние?

— Сережа, мой пасынок, дважды заходил. Он непременно раза два в неделю заходит. Сын Сережи, Алеша, тоже заходил. Юля, Алешина жена… нет, она не заходила. Еще дважды была Наталья Алексеевна, она уборку у меня делает. И — да, еще сантехник из ЖЭУ заходил, в нашем ЖЭУ всегда перед отопительным сезоном батареи проверяют. И больше никого не было. Сантехника подозревать глупо, он знать ничего не знает про мою гомеопатию. Наталью Алексеевну подозревать нелепо, она у меня убирается лет пятнадцать, но никогда шкафы и ящики даже не открывает, я это не люблю. А гомеопатия у меня как раз хранится в спальне, в прикроватной тумбочке. Ну а уж подозревать моих родных… Это вообще какое-то безумие!

— А у кого есть запасные ключи от вашей квартиры? — спросила Вера.

— У Сережи.

— Он их носит с собой?

— Вряд ли… Зачем? Сережа никогда не сваливается неожиданно на голову, всегда заранее звонит, а я открываю ему дверь. Ключи он хранит так… на всякий случай… чтобы не ломать дверь, если я вдруг неожиданно умру, ведь такое может случиться запросто, — с совершеннейшим спокойствием сообщила Гертруда Яковлевна.

— Ну, зачем же думать о плохом, — подал голос Гаврилин.

Стрекалова посмотрела на Пашу и усмехнулась:

— О смерти не надо думать, но о ней следует задумываться. Особенно в определенном возрасте.

Вера решила, что, в конце концов, не она начала, но зато имеет все основания поддержать тему.

— Вы мне говорили про завещание, которое составили на Сергея Владленовича.

— Совершенно верно, — опять-таки очень спокойно отреагировала Гертруда Яковлевна.

— А он об этом знает?

— Разумеется. Об этом знают все. Я имею в виду моих родных, за исключением правнучки, но ей всего шесть лет, и это ее вряд ли интересует. У меня все документы, и завещание в том числе, лежат в отдельной папке в верхнем ящике письменного стола в кабинете. Я предупредила родных.

— А кто-то, кроме вас, содержимое папки видел?

— А зачем? Я пока еще жива. Вот когда умру, ни у кого не возникнет хлопот. Все собрано в одном месте и всем про это место сказано.

«Какая предусмотрительность!» — восхитилась Вера и подумала, что далеко не у каждого человека хватит холодного разума заранее побеспокоиться о последствиях своей кончины. Причем чем старше человек, тем он все более болезненно относится к подобным вопросам, испытывая суеверный страх. Впрочем, далеко не все, конечно. Верина бабушка Зина на сей счет тоже была вполне рассудительна и мыслила так же, как Гертруда Яковлевна. Умные сильные женщины — вот и все объяснение.

— А папка, где хранятся ваш договор, расписки и прочее Лепешкина, вероятно, лежит в другом месте? — предположила Вера.

— Тоже в кабинете, в письменном столе, но в нижнем ящике. Разумеется, об этом никто не знал и до сих пор не знает, хотя информация о переходе мне авторских прав скоро станет известной. Но если бы меня не стало, эту папку быстро бы нашли. Другое дело, что никому пока не приходило в голову рыться в моих столах и шкафах.

— А кто знает, где вы храните лекарства?

— Ну, здесь тайны нет, я храню их в спальне в тумбочке. Только, уверяю вас, никто из близких мне людей не мог подложить отраву! Совершенно исключено!

Прозвучало это решительно, даже жестко, и Вера подумала, что самым правильным будет придумать какое-нибудь утешительное объяснение, которое к тому же действительно может оказаться самым верным.

— К вам в квартиру мог проникнуть посторонний человек, разумеется, в ваше отсутствие, — сказала она таким тоном, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном.

Однако Стрекалова восприняла это как нечто фантастическое.

— Отказываюсь понимать! — воскликнула она. — Незнакомый человек забирается в мой дом, ничего не берет, но подкладывает мне отраву!.. Зачем?!

— Мы будем разбираться, — заверила следователь Грознова. — Только очень вас прошу: о нашем визите, обо всем, что от нас узнали, никому ни слова. Вы понимаете: вообще никому! Иначе может случиться беда.

— Безумие… — прошептала Стрекалова.

— И еще я прошу у вас разрешение, чтобы Павел Ильич поработал и с вашими дверными замками, и с вашими папками, и с местом, где лежат лекарства. Я надеюсь, вы не будете возражать?

— И еще мне нужны ваши отпечатки пальцев, чтобы отделить от посторонних, — добавил Гаврилин и вынул из своего чемоданчика дактилоскопический сканер.

— Извольте! — Гертруда Яковлевна протянула Гаврилину руки, примерно так, как их протягивают для поцелуев. — Кабинет через стенку, ящики письменного стола я не запираю, а спальня — последняя дверь направо. Вы, молодой человек, можете работать сколько угодно, а я не собираюсь за вами следить. — Помолчала и добавила: — Я приготовлю чай или кофе. Что вы предпочитаете?

— Кофе, — выбрала Вера.

— А мне, спасибо, не надо, — отказался Паша, подхватил свой чемоданчик и исчез в глубинах квартиры.

Хозяйка, даже не глянув в его сторону, удалилась в кухню. Вера осталась одна, если не считать писателя Владлена Александровича Новиченко, который строго и величественно взирал на нее со своего портрета.

Кофе пили молча. Гертруда Яковлевна взяла себя в руки и стойко держалась в этих руках. И Вера в очередной раз восхитилась: мощная женщина! Если бы она сама попала в такую передрягу, если бы кто-то хоть краем заподозрил ее близких… Вера Ивановна Грознова, следователь по особо важным делам, успевшая повидать много скверного, не могла предугадать своей реакции…

Вера покинула квартиру Стрекаловой с ощущением, будто ходит сюда, как на работу, но все время что-то недоделывает. Регулярно остаются какие-то концы, которые вроде бы закрутила на узелки, а эти узелки постоянно развязываются.

У подъезда ждала служебная машина. Гаврилин аккуратно положил на заднее сидение свой чемоданчик, почти ласково погладил крышку.

— Я снял всё с внешних и внутренних сторон ящиков письменного стола и с папок, но папки, думаю, пустая затея, они основательно затерты. Зато содержимое — красота! Дамочка каждый документик в отдельные новенькие мультифорки вставила, а новенькие мультифорки — просто прелесть для следов. — Паша едва ли не облизнулся в предвкушении.

— А замки на входной двери? — поинтересовалась Вера.

— Пустое дело, — отмахнулся Гаврилин. — Этим замкам сто лет в обед, с ними, конечно, можно подробно поразбираться, но это если уж совсем будет пусто. Но и тогда наверняка ничего путного не получим. В любом случае намеков на отмычки я не заметил.

Вера согласно кивнула. Дверь и впрямь не имела особого значения. Даже если обнаружится, что кто-то ее открыл, а затем закрыл, то это все равно ничего не даст: преступник явно работал в перчатках, да и сама Стрекалова могла потом все затереть. Главным, конечно, был не вопрос двери, а вопрос: зачем понадобилось кому-то травить в общем-то старую женщину? А поняв «зачем», можно было выяснять «кому». На поверхности лежал материальный интерес, чей размер зависел от одного: знал ли кто-то про авторские отчисления от постановок тайно написанных Стрекаловой пьес.

— Но одно могу тебе, Верунчик, сообщить прямо сейчас, — раздался голос Гаврилина. — Я любопытную вещицу обнаружил в ящике тумбочки, где дамочка хранила свои лекарства. Дамочка молодец, у нее все было сложено в пластмассовой коробочке. Так вот там я обнаружил два светлых волоска, которые, похоже, туда с головушки упали. Коробочка прозрачная, волоски совсем незаметны, но у меня глаз — алмаз.

— У Стрекаловой светлые волосы, — без энтузиазма отреагировала Вера.

— У Стрекаловой они седые, — поправил Паша. — А тут — блондинистые. Правда, пока не скажу: натуральные или крашеные. Интересно: кто в ее окружении блондин? Может, позвонишь, спросишь?

— Ты сначала проверь все другие следы. Потому что волосы могли попасть в коробку путем переноса.

— Ну да, один факт может быть случайностью, — согласился Гаврилин и спросил: — Ну что, едем?

— Ты езжай, — кивнула Вера, — а я пройдусь, тут все-таки недалеко. Подышу воздухом, подумаю…

— Ну-ну, — хмыкнул Гаврилин. — Прогуляйся, подумай на свежем воздухе, а я уж буду думать в кабинете со своими приборами. Мне без них думать — только фантазировать.

Машина уехала, а Вера малость поозиралась и двинулась вглубь двора, где размещалась небольшая детская площадка. Села на раскрашенную разными цветами скамейку и подумала: вот ведь золотая осень, чудесная погода, еще тепло, завтра суббота, для многих выходной день, когда можно просто отправиться погулять в парк, а она будет работать, разбираясь со смертями, причем выбрала себе все это сама. Вера пошерудила ногой желтую опавшую листву, вдохнула густой, слегка терпкий воздух, набрала номер Морковина и спросила:

— Ну как дела?

— Вера Ивановна, не подгоняйте, как только, так сразу. Мне, между прочим, только недавно доставили из вещдоков компьютер и телефон Хвостова, хотя обещали утром.

— Я не подгоняю, — отринула подозрения Вера. — Я тебя хочу попросить: отложи пока эти дела в сторону и попытайся пробить несколько персонажей, я тебе скину их данные.

— А это кто? — заинтересовался Тимур.

— Пасынок Стрекаловой, его сын с женой, домработница и еще сантехник из местного ЖЭУ. Правда, фамилия сантехника неизвестна, но вряд ли сантехников в ЖЭУ целая рота, он где-то в самом начале августа приходил к Стрекаловой батареи проверять. Правда, батареи вроде бы проверяют, кода отопление включают, но вообще-то я в этом ни черта не смыслю.

— Я тоже, — сказал Тимур. — Но остальное попробую.

Вера еще минут пять посидела на лавочке, медленно двинулась через двор, и тут раздался телефонный звонок. Номер был неизвестный.

— Слушаю вас, — «служебным» голосом откликнулась следователь Грознова.

— Вера Ивановна! Это Дудник. Из театра.

— Слушаю вас, Михаил Семенович, — уже «нормальным» голосом отреагировала Вера.

— Нам очень нужно с вами встретиться. — В трубке раздался тяжкий вздох. — Есть важная информация. Мы готовы к вам подъехать.

— А вы в театре?

— Ну конечно! — произнес директор таким тоном, словно никаких иных мест в его жизни просто не существовало.

— Я недалеко от театра, зайду к вам сама.

И только отключившись, Вера подумала: что значит «мы»? Там вся труппа что ли собралась?

Глава 24

За вечерним чаем они приняли решение.

— Все-таки Верочке надо это знать… — неуверенно сказала Фаина Григорьевна.

— Но сначала мы должны поговорить с Мишей! — уверенно заявила Марта Мстиславовна.

— Ну да… это может оказаться совершеннейшей ерундой… — предположила Панюшкина.

— Запросто, — согласилась Ружецкая.

— Значит, завтра?

— Да, нечего откладывать.

Они планировали явиться к директору с утра, но все затянулось до второй половины дня, когда после всех своих деловых разъездов Дудник наконец появился в театре.

В приемной сидела Анна Петровна и что-то шлепала на компьютере. Взглянула на Ружецкую и Панюшкину поверх очков, произнесла с явными нотками осуждения:

— Разрешили захоронить Лепешкина. Конечно, театр все берет на себя, Михал Семеныч все-таки благородный человек. Вот оформляю всякие бумаги, подхороним к матери Кирилла Андреевича. Но я нашла его единственную родственницу, то ли двоюродную, то ли троюродную сестру, созвонилась с ней, сообщила… Она что-то там изобразила печальное, правда, довольно бездарно. Ей, совершенно очевидно, все равно. На похороны, разумеется, она не приедет, но ведь даже не спросила: нужно ли какое-то участие. А на наследство явно будет претендовать. Хотя… — секретарша издала вздох, — с другой стороны, чего ждать-то? Они, может, и не общались вовсе. Кирилл Андреевич дожил до тридцати пяти лет, а ни семьи, ни детей…

Ружецкая с Панюшкиной согласно покивали. Печально, когда кроме чужих людей в последний путь проводить некому. Хотя еще печальнее, когда в последний путь приходится отправляться по причине злодейства.

— Вы к Михал Семенычу? — переключилась секретарша.

— К нему, — подтвердила Марта Мстиславовна.

— Сейчас спрошу, не занят ли. — Анна Петровна взяла трубку внутреннего телефона и сообщила: — Здесь Ружецкая с Панюшкиной, к вам хотят. — После чего махнула рукой в сторону двери, дескать, заходите.

Дудник сидел за столом и читал какие-то бумаги. Вскинул голову, сдвинул на лоб очки, бросил по-свойски:

— Привет, дамочки. Чего пожаловали?

— Мы, Миша, к тебе с серьезным разговором, — сказала Марта Мстиславовна, обогнула стоящее чуть сбоку «вольтеровское» кресло, где обычно утопал главный режиссер, опустилась на стул у приставного столика. Фаина Григорьевна заняла место напротив.

— Если вы о похоронах и всяких родственниках, — вспомнил директор, с чем несколько дней назад дамочки к нему приходили, — то нашли…

— Мы не о родственниках, а лично о тебе, — не дала договорить Марта Мстиславовна.

— Обо мне?! — удивился Дудник.

— Именно, Миша, — произнесла Ружецкая таким тоном, что директор даже слегка отпрянул, аж очки на лбу подпрыгнули.

— Ну давай, говори обо мне серьезно. — Дудник стянул с этого самого лба очки и аккуратно положил их на стол.

— Миша, когда мы к тебе несколько дней назад заходили, Анны Петровны в приемной не было, зато твоя дверь, — Марта Мстиславовна кивнула на массивную, обычно заглушающую все звуки дверь, — была приоткрыта. И мы с Фаней… совершенно случайно…

— Да-да, совершенно случайно! — поспешно вторила Панюшкина.

— …услышали часть твоего разговора с Антоном Федоровичем. Вы говорили о деньгах, с которыми не знаете, что делать, потому что он умер. А умер у нас Кирилл Андреевич. Вернее, не умер, а его убили.

— И с каких пор вы стали влезать в финансовые вопросы? — Обычно добродушное (хотя порой внешне обманчиво добродушное) лицо директора стало строгим и даже в какой-то мере суровым.

— Миша! — Марта Мстиславовна тоже умела делать строгое и даже суровое лицо. Уж в скольких пьесах это было сыграно, и неизменно мастерски. (Впрочем, директор ничего не играл, совершенно искренне отреагировал.) — Мы с Фаней знаем тебя давным-давно. И знаем, что, в отличие от очень многих, ты порядочный руководитель и честный человек. Если деньги, о которых мы услышали, не имеют отношения к Лепешкину, мы с Фаней извинимся, что встреваем не в свое дело, и пойдем прочь. Но если они имеют отношение к Лепешкину, ты должен все рассказать следователю.

— Да-да! — вновь подала голос Фаина Григорьевна. — Потому что Вероч… Вера Ивановна, — поправилась она, — очень хороший следователь, и она обязательно докопается! И может случиться скандал!

— Вы считаете, что я воспользовался смертью Лепешкина и украл деньги?! — рявкнул обычно не повышающий голоса Дудник.

— Ни в коем случае! — резко воспротивилась Марта Мстиславовна. — Если ты не воровал прежде, а ты никогда не воровал, это все знают, то и почти в семьдесят лет не станешь! Но если выяснится, что какие-то деньги имеют отношение к Лепешкину, а следователь не знает… ты можешь попасть под подозрение. Потом, конечно, разберутся, Вера Ивановна, конечно, разберется, но ты ведь знаешь наш театральный мир… Обязательно что-нибудь просочится, возникнут домыслы, полетят сплетни… и не отмоешься! А у тебя прекрасная репутация!

Дудник насупился, повертел в руках очки и неожиданно воскликнул:

— А и правда! Ведь все равно надо что-то решать! — После чего принялся шарить по столу, бормоча себя под нос: — Ну я же вот здесь положил…

— Что ты ищешь, Мишенька? — осторожно спросила Фаина Григорьевна.

— Визитку этой дочери Ивана Грозного. Грозновой то есть…

— У нас есть ее номер! — хором заверили женщины и полезли за телефонами.

…Узнав, что следователь придет в театр сама, визитерши решили деликатно удалиться. Хотя, конечно, было любопытно, уж это — да, однако они помнили известное изречение, что деньги любят тишину, а деньги, так или иначе связанные с преступлением, категорически не любят чужих глаз. Они даже успели сделать пару шагов по направлению к двери, однако Дудник их резко остановил:

— Ну уж нет! Будете присутствовать. А то опять потом что-нибудь придумаете. И вообще… будете для моральной поддержки.

Ружецкая и Панюшкина переглянулись: если директор ждет моральной поддержки, причем именно от них, значит, с этим делом все слишком странно. Они послушно уселись на стулья, но уже не у приставного столика, а у стены — как бы обозначив свое место сторонних наблюдателей.

Дудник взял трубку и ткнул пальцем в экран — в цифру быстрого набора, что означало: с этим абонентом он на постоянной связи.

— Антон, ты где? — спросил директор. — А-а-а… уже вышел из театра? Ну тогда возвращайся ко мне. Да, прямо сейчас… Да, случилось… Потом объясню.

Волынцев появился довольно скоро. Тревожно взглянул на директора, с недоумением — на Ружецкую и Панюшкину, утонул в «вольтеровском» кресле, произнес настороженно:

— Так что случилось?

— Сейчас придет следователь, ей надо будет рассказать про те деньги, — мрачно сообщил Дудник.

— А-а-а?.. — Волынцев выглянул из-за высокой спинки и уставился на дам.

— Они частично в курсе, — не стал вдаваться в подробности директор, — и они правы: мы сами должны обо всем рассказать этой Грозновой, потому как если она узнает без нас…

— Да, могут возникнуть серьезные неприятности, — неожиданно очень спокойно согласился главный режиссер.

Время в ожидании следователя прошло в полном молчании. Дудник насупленно перебирал какие-то явно не интересующие его в данный момент бумаги, Волынцев сидел, сосредоточенно вперившись в собственные колени, Ружецкая и Панюшкина замерли, словно сценические манекены.

Если о появлении кого-то из сотрудников театра секретарь Анна Петровна сообщала обычно звонком внутреннего телефона, то Грознову она лично препроводила в кабинет. И даже малость потопталась на пороге, явно любопытствуя, с чего вдруг собралась такая не совсем обычная компания.

— Спасибо, Анна Петровна, — поблагодарил Дудник, и многолетняя секретарша поняла: задерживаться ей не стоит.

— Может, чай, кофе? — все же спросила она.

— Мне не надо, — ответила следователь, и Дудник махнул рукой: дескать, и всем остальным без надобности.

Грознова оглядела компанию, остановила взгляд на Ружецкой и Панюшкиной, однако, кажется, не особо удивилась.

Дудник (несмотря на свои габариты, обычно довольно подвижный) тяжело поднялся со своего кресла, направился навстречу следователю, отодвинул стул около приставного столика, приглашая присаживаться, сам опустился на стул напротив.

— Я вся внимание, уважаемые господа, — любезно улыбнулась Грознова.

Дудник с явным облегчением вздохнул, Волынцев тряхнул шевелюрой, словно сбрасывая тяжесть. Марта Мстиславовна и Фаина Григорьевна понимающе переглянулись: молодец Верочка, мгновенно разрядила обстановку.

— Мы с Антоном Федоровичем хотим вам, Вера Ивановна, сообщить, что у меня в сейфе лежат семьсот тысяч рублей, которые принадлежат Кириллу Андреевичу Лепешкину. Он их в некотором смысле оставил у меня на хранение.

— А в некотором смысле — это как? — уточнила Грознова.

— Если вы помните, в первый день мы с Антоном Федоровичем вам рассказывали, что в июне договорились с Кириллом Андреевичем о праве первого показа его пьесы. За наш театр еще походатайствовала Гертруда Яковлевна Стрекалова.

— Да-да, — с несколько странной усмешкой подтвердила следователь, — прекрасно помню.

— Так вот в августе, почти сразу после его нынешнего приезда, мы составили еще одно соглашение. Кирилл Андреевич предоставлял нам эксклюзивное право на год, а мы за это выплачиваем семьсот тысяч рублей.

— То есть в течение года ни один театр не имел бы права ставить «Дочь Ивана Грозного»? Только ваш?

Директор кивнул.

— А это выгодно?

— Боже мой, конечно! — буквально возопил из своего кресла главный режиссер. — Впереди два престижнейших театральных фестиваля! Плюс Михал Семеныч договаривается о гастролях в Москве в следующем году! С этой пьесой мы произведем фурор! Причем только мы, и никто другой! Пьеса Лепешкина!..

— Я не имею в виду выгоду для вашего театра, — перебила, впрочем, весьма мягко, следователь. — Я имею в виду: выгодно ли это было Лепешкину?

— А почему нет? Особенно, если нужна сразу приличная сумма, а Лепешкину наверняка была нужна, он квартиру в Москве обустраивал! — фыркнул Волынцев. — Отчисления от постановок в других театрах он бы получал потихоньку-полегоньку, а тут сразу семьсот тысяч!

— Причем наличными и явно без всякого официального оформления. Правильно? — Грознова почти ласково посмотрела на главного режиссера, который тут же спрятался в своем кресле, а затем на директора, который совершенно явственно помрачнел.

— Правильно, — подтвердил Дудник. — Но если вы считаете…

— Я не налоговая инспекция, — отмахнулась следователь. — Меня интересует другое. Если вы заплатили Лепешкину семьсот тысяч наличными, то как его деньги оказались в вашем сейфе?

— О-о-о… это просто, — облегченно вздохнул директор. — Кирилл Андреевич дал мне их на сохранение. Да-да. Сумма все-таки внушительная, он опасался оставлять в своей квартире. А у меня все надежно.

— И вы, вероятно, дали ему какую-то расписку?

— Все по другому… — Дудник встал и исчез за неприметной дверью, расположенной между двумя шкафами, которая вела в небольшую комнату отдыха и о которой в театре знали почти все, как знали и о том, что неугомонный директор там периодически днем спит. Вернулся через минуту, выложил на приставной столик упакованную в плотный полиэтилен пачку пятитысячных купюр и лист бумаги с набранным на компьютере текстом. — Вот это допсоглашение к договору, — сказал он, пододвинув лист к следователю.

Грознова внимательно прочитала, озадаченно посмотрела на Дудника:

— Но здесь обозначено, что театру предоставляются эксклюзивные права на год… И все.

— Да, все, — подтвердил директор. — Деньги Кириллу Андреевичу мы выплатили неофициально, поэтому в допсоглашении нет на них никакого намека. Однако если вы обратите внимание, этот документ Лепешкиным не подписан. Так вот это наша взаимная гарантия: я отдаю Кириллу Андреевичу деньги, он ставит на документе свою подпись. Так что нам никакие расписки не были нужны.

— Ну а сами деньги-то вы откуда взяли? Ну явно не из бюджета театра выкроили, вы же не частники, у вас финансовая отчетность, министерство культуры проверяет… — На лице следователя явно читалась уверенность, что опытный директор наверняка где-то чего-то «выкружил», и это «кружение» весьма мутное. — Только не рассказывайте мне про коммерческую тайну, — предупредила она.

— Госпожа следователь, видимо, считает, что это какие-нибудь совершенно грязные деньги! — весьма выразительно фыркнул Волынцев.

— Я, господин главный режиссер, пока ничего не считаю, я просто интересуюсь, — покойно ответила госпожа следователь.

— Перестань, Антон, какие уж теперь тайны! — досадливо отмахнулся Дудник. — Эти деньги, Вера Ивановна, дал нам спонсор. Поскольку, сами понимаете, по настоянию Кирилла Андреевича это была совершенно неофициальная оплата, то и человек нас спонсировал тоже совершенно неофициально.

— И кто этот благодетель?

— Гонтарев… Виктор Иннокентьевич… бизнесмен.

— Гонтарев? — переспросила Грознова.

— Ну да… у него строительный бизнес…

— А какая связь между строителем и театром?

— А вы полагаете, между этим не может быть никакой связи? — подал голос Волынцев. — Среди наших зрителей — самые разные люди. И совершенно простые и очень даже не простые! Хороший театр, он, знаете ли, популярен у всех!

Прозвучало это с явным вызовом и даже в некотором смысле с обидой, на что Дудник отреагировал укоризненно:

— Ну зачем ты так, Антон! Вера Ивановна ничего такого-эдакого не имеет в виду.

— Не имею, — подтвердила Грознова. — Мне просто интересно: почему обратились именно к Гонтареву? Вы с ним близко знакомы? Дело-то, прямо скажем, деликатное…

— Я не знаком вообще! — решительно тряхнул серебряной гривой главный режиссер.

— А я в общем-то тоже не был… — пожал плечами директор.

— Тогда как? — удивилась следователь.

— Ну-у… тут все очень удачно совпало. — Дудник даже улыбнулся, вспомнив столь удачное совпадение. — Когда в июне мы подписали договор с Кириллом Андреевичем, тут же выпустили пресс-релиз, что именно нашему театру Лепешкин предоставил право первого показа. Это разошлось по ряду СМИ, по интернету… В общем, получило известность. А когда Кирилл Андреевич выразил желание поприсутствовать на самой подготовке спектакля, мы опять выпустили пресс-релиз. И вот тогда позвонил Виктор Иннокентьевич. Лично мне. Сказал, что его жена и дочь очень любят наш театр, что он считает постановку пьесы известного драматурга весьма перспективной для нашего театра и вообще нашего города, что он понимает наши финансовые ограничения, что сам он периодически оказывает спонсорскую помощь различным проектам, а потому, в случае необходимости, мы можем рассчитывать на его поддержку. Я, естественно, поблагодарил, потому как мы всегда рады спонсорам, и это, кстати, всячески приветствует наше министерство культуры. То есть я не нарушаю никаких правил. А через пару-тройку дней прилетел Кирилл Андреевич, и очень скоро у нас состоялся с ним разговор об эксклюзивном праве на год…

— Это предложили вы или он? — уточнила следователь.

— Не могу вам точно сказать… — Директор задумался. — Как-то само собой получилось… в беседе.

— И вы обратились к Гонтареву?

— Да. Я ему позвонил, честно обрисовал ситуацию, то есть что мы не можем заплатить автору официально, но автор вправе распоряжаться своей пьесой по собственному усмотрению, поэтому такая преференция нашему театру не вызовет вопросов, и Виктор Иннокентьевич тут же согласился помочь. А на следующий день его сотрудник привез деньги, не взяв, разумеется, с нас никаких документов.

Следователь помолчала, затем спросила:

— Почему вы мне не рассказали все это с самого начала?

Директор вздохнул, но тут из своего кресла буквально выпорхнул взбудораженной птицей главный режиссер, замахал, словно крыльями, руками и воскликнул голосом, сильно смахивающим на орлиный клекот:

— Почему?! Да потому, что это не совсем законно, хотя довольно распространенно! Это во-первых! А во-вторых, Лепешкина убили, в сейфе лежат его семьсот тысяч рублей, и вы могли обвинить Михал Семеныча и весь наш театр черт-те в чем! Разве нет?!

— А почему решились рассказать сейчас? — проигнорировала вопрос Грознова.

Волынцев мгновенно сложил «крылья» и исчез в своем «гнезде». А Дудник кивнул в угол, где сидели, словно притаившись, Ружецкая и Панюшкина.

— Вот они уговорили. Случайно услышали отрывок нашего с Антоном Федоровичем разговора о деньгах, явились ко мне и заявили, что вы все равно все разузнаете, и тогда можете все истолковать не так, как есть.

— Совершенно верно! — тоном шекспировской королевы заявила Марта Мстиславовна. — Вы, Вера Ивановна, могли все истолковать превратно. А у Михал Семеныча кристальная репутация!

— Да-да! — немедленно присоединилась Фаина Григорьевна. — Михал Семеныч себе бы рубля в карман не положил!

— Я, пожалуй, позвоню Виктору Иннокентьевичу, объясню ситуацию… — сказал Дудник. — Но попрошу какую-то сумму нам пожертвовать… Все-таки Кирилла Андреевича надо достойно проводить… и памятник поставить… кроме театра ведь некому позаботиться. Надеюсь, он войдет в наше положение…

— Думаю, войдет, — заверила следователь и добавила: — Меня эти деньги не интересуют вообще. Но со своей стороны я вас попрошу не сообщать Виктору Иннокентьевичу о разговоре со мной. Вряд ли его обрадует интерес следственных органов, а это может привести к нежелательным для вас последствиям.

Глава 25

Тимур Морковин объявился только утром. Хотя Вера вчера ближе к вечеру порывалась пару раз позвонить ему с вопросами о промежуточных результатах. Правда, сама Вера после визита к Стрекаловой попросила Тимура в первую очередь заняться Гертрудой Яковлевной и ее ближайшим окружением. Но, в конце концов, Дорогин принес ему компьютер и телефон Бурова к началу рабочего дня, во второй половине дня доставили из хранилища вещдоков компьютер и телефон Хвостова, а компьютер и телефон Лепешкина уже несколько дней лежал у эксперта. Однако звонить Вера все-таки не стала, прекрасно понимая: Тимура подгонять бессмысленно, он это терпеть не может, зато любит основательно покопаться, все собрать воедино и уж потом выдать в наилучшем виде. Не исключено — в виде не только сухого отчета, а очередного занимательного рассказа.

Свои рассказы Морковин обычно выстраивал по принципу от мелкого к крупному, от наименее значимого к самому важному. «Тебе бы книжки писать», — не раз советовала Грознова. На сей раз Тимур начал со Стрекаловой, с которой, впрочем, следователь вчера и просила начать, отодвинув остальных несколько в сторону.

— Ничего особо интересного, — с видом человека, зря потратившего свое время, произнес Морковин. — Про саму драматургиню-подпольщицу вы и так все в общем и целом знаете. Пасынок действительно младше ее на пятнадцать лет, ему шестьдесят восемь, работает врачом-терапевтом в двадцать четвертой больнице, причем редкой устойчивости человек: как пришел туда сразу после института, так и не уходит. В свою нынешнюю довольно обычную двухкомнатную квартиру переехал вместе с женой семь лет назад. Я так понимаю, решали квартирную проблему сына, который именно тогда и женился. А через год Сергей Владленович овдовел. Его сыну, Алексею Сергеевичу, сорок два, он начальник отдела логистики в транспортной компании средней руки. Тоже, видимо, устойчивый товарищ, работает там уже десять лет. Его жена, Юлия Викторовна, тридцати шести лет, технолог на кондитерской фабрике. Теперь домработница, Наталья Алексеевна Павлова, сорока пяти лет, сотрудница социальной службы, ходит к Стрекаловой пятнадцать лет. Никого из этой компании в наших базах нет. Про них вообще ничего цепляющего нет. Обычные люди.

— Ну да, обычные, прямо совсем обычные, — фыркнула Вера. — Только именно кто-то из них решил отравить Стрекалову. В полном соответствии с банальным утверждением: ищи убийцу прежде всего в ближнем круге. Впрочем, тут у меня версия есть. И Гаврилин кое-что насобирал. Ладно, Тимур, давай дальше.

— Ну, дальше наш убиенный драматург. Вернее, псевдодраматург. Я еще раз посмотрел его компьютер и телефон. В почте полно всякого разного, но никаких следов переписки со Стрекаловой. Уверен, есть второй адрес, только в этом компьютере, который совсем новый, его нет, возможно, есть в старом компе, но это уже искать надо где-нибудь в Москве. Есть еще, конечно, другие варианты поиска, более сложные, но зачем копаться, когда можно у Стрекаловой посмотреть, с какого адреса ей письма слали.

— То есть ничего интересного, — констатировала Вера. Творческая переписка драматургов-подпольщиков ее сейчас мало интересовала.

— В телефоне Лепешкина и в данных, которые сотовая компания прислала, тоже ничего нового не обнаружил. Есть номер Бурова, с ним взаимные созвоны были три раза в июне, когда Лепешкин в городе находился. А до того — ни одного звонка. Со Стрекаловой периодически перезванивался. С Хвостовым — никаких контактов. Впрочем, есть один момент… — Тимур неопределенно пожал плечами, — но, не исключено, я просто занудствую… В общем, в телефоне есть большой звуковой файл, симфоническая музыка…

— И что? — не поняла следователь.

— А зачем целые концерты на телефон писать? Других носителей, что ли, нет?

На сей раз пожала плечами Вера. Вот уж точно, Морковин занудствует.

— Может, конечно, это ничего не значит. А может, таким образом напрочь затерли звуковой файл, который уже был. Но это так… фантазии… — признал Тимур.

— Сначала слушал рок-концерт, потом надоело, переключился на симфонический. Запросто, — предположила Вера. — Ладно, давай дальше.

— Дальше комп и телефон Хвостова. Номер, ясно дело, уже аннулирован, так им три года не пользовались. А компьютер… свалка, чего там только нет, но того, что нужно, как раз нет. То есть вообще ничего интересного для нас.

— И никаких пересечений с Буровым? Ни в телефоне, ни в компьютере?

Морковин ухмыльнулся:

— Никаких! Да и зачем им все эти технические радости, когда есть совершенно простой способ? Я взял и пробил адреса мастерской, где ударно трудился Буров, и фирмы «Ваша защита», где, уж не знаю, насколько ударно, но трудился Хвостов, и выяснил: обе эти конторы обитают в одном месте — в бизнес-центре «Солнечный». Мастерская — на первом этаже, а фирма — на третьем. То есть, Вера Ивановна, они могли почти каждый день видеться в натуральном виде. Без всякой виртуальной связи.

— Предусмотрительно, — оценила Вера. — Никаких следов в сети, а обычные следы в здании на… сколько там этажей?

— Двадцать четыре.

— …ну вот, тут же затрет множество чужих ног. И Хвостов, знаток сигнализаций, наверняка был в курсе как не попасть на видеокамеры. Но все это при условии, что эти двое в принципе были знакомы. В здании, которое муравейник, люди могут годами даже отдаленно не пересекаться.

— Запросто, — не стал обнадеживать Морковин. — Тем более, в телефоне и компьютере Бурова тоже никаких следов знакомства.

— И тоже в принципе ничего интересного? — с явным разочарованием предположила Вера.

Тимур снова ухмыльнулся, взял паузу, посмотрел многозначительно и тут же напоролся на укоризненный взгляд Веры.

— Хватит нагнетать интригу, — велела она тоном человека, который совсем не расположен к выслушиванию витиеватого сюжета.

— Ну, не хотите, как хотите, — легко отреагировал Морковин. — Тогда по пунктам. Первое. Свой комп Буров однажды полностью вычистил. Ну то есть полностью удалил всю начинку с информацией и вкачал новую. Восстановить, что было раньше, невозможно. А что есть сейчас — неинтересно. И, в отличие от компа Хвостова, не так уж много там чего в принципе. А случилась эта крупномасштабная замена компьютерной требухи за два дня до ограбления Гонтарева.

— Интересно… — задумчиво произнесла Вера. — То, что Буров и Хвостов работали в одном здании, может быть просто совпадением. Но то, что Буров уничтожил всю информацию за два дня до кражи…

— Настораживает, — согласился Тимур. — А потому переходим ко второму. Уже после смерти Бурова к нему на мобильник поступил звонок со стационарного телефона. Как сказал Дорогин, ссылаясь на соседку, звонила женщина, она хотела услышать Бурова, не знала о его смерти, объяснила, дескать, договаривалась с ним что-то отремонтировать. Так вот я пробил этот номер. Записан он на Снежину Тамару Петровну, пятидесяти восьми лет, проживающую по адресу улица Савеловская, дом четыре, квартира шестнадцать. Вы наверняка спросите: чем эта тетенька нам интересна?

Тимур посмотрел выжидательно, и Вера улыбнулась, причем не без иронии:

— Ну если ты соизволил выяснить возраст тетеньки, то наверняка основательно покопался и не без результата что-то накопал. И если тебе будет приятно, я готова спросить: в чем же интерес?

— В ее родственниках. Вернее, в одном родственнике, — вполне удовлетворился реакцией следователя эксперт. — Со Снежиной в квартире зарегистрированы ее дочь Мария Снежина, тридцати лет, ее, надо думать, внук Артем Клюкин, двух с половиной лет, и, судя по всему, зять Вячеслав Клюкин, тридцати шести лет, который пусть боком, но проходил по делу о краже в коттедже Гонтарева.

— Стоп! — вспомнила Вера. — Это водитель Гонтарева, который привез семейство домой в тот вечер. Его опрашивали как свидетеля. Ему Гонтарев давал какие-то указания, из-за чего в дом первыми зашли и обнаружили открытый сейф жена и дочка.

— Точно. Так вот я еще покопался и обнаружил, что он уже два с половиной года как уволился и работает в такси.

— Из личника в таксисты… Через полгода после кражи… Интересно…

— А теперь третье и особо вкусное… Дорогин принес мне бумажный лист, на котором Буров собственной рукой написал нужные ему номера телефонов. Я, конечно, прогнал через программу, сравнил с тем, что было написано на украденном листе из портфеля Лепешкина, но и на глаз видно: одна рука.

— Похоже на код, который Буров передал Лепешкину перед смертью, причем важно, чтобы он был именно написан рукой Бурова… — задумчиво произнесла Вера.

— А если вы вспомните историю с кражей денег из сейфа замдиректора завода в девяносто восьмом году, то, в общем, я еще раз копнул то дело… Так вот тем замдиректора был Виктор Иннокентьевич Гонтарев.

* * *

Мирошниченко слушал внимательно, не вклиниваясь с уточнениями и комментариями, что обычно любил делать. И только когда Вера в целом закончила доклад, спросил:

— Так ты считаешь, все упирается в Гонтарева?

— Ну согласись, Женя, слишком очевидные совпадения. В девяносто восьмом году вскрывают именно его сейф. И тогда же всплывает имя Анатолия Тимофеевича Бурова. Да, всплывает где-то по краю, когда берут отпечатки пальцев у всех, кто работал в том крыле здания и теоретически мог подсыпать снотворное охраннику. А там работали несколько десятков человек. Никаких следов не находят, зато на территории завода находят металлический ящик с кодовым замком, причем явную кустарщину. Понятно, кода никто не знает, решают тут же вскрыть в присутствии понятых, и ящик внутри самовозгорается. В результате — куча пепла и несколько почти полностью обгоревших купюр. Должен был Гонтарев это запомнить?

— Такой фокус трудно забыть, — согласился Мирошниченко. — И, думаю, ты права: если бы вор действовал в одиночку, ему вряд ли понадобилось придумывать этот фокус. Допустим, он не мог сразу вынести деньги с территории завода, но тогда просто бы припрятал без всяких ящиков с кодовыми замками. А он все это наворотил…

— Да, и у меня только одна версия. Воров было двое. Они заранее знали, что деньги сразу разделить и вынести не смогут. И тогда разработали схему: один делает ящик с кодовым замком, а другой его прячет. Первый не знает, где схрон, а второй не знает кода. И забрать деньги они могут только вместе. То есть подстраховались друг от друга.

— Это только версия, и очень оригинальная, но ты у нас, следователь Грознова, большая оригиналка и можешь оказаться права.

— По крайней мере, здесь есть своя логика, — заметила оригиналка. — И до нее мог додуматься Гонтарев, когда три года назад ему вновь вскрыли сейф, а потом задержали Хвостова, у которого нашли сто двадцать тысяч рублей, но не нашли даже намека на все остальные деньги. Правда, додуматься мог лишь при условии, если узнал, что вторым вором был Буров. А узнал, я думаю, элементарно. Виктор Иннокентьевич обзавелся отличной охранной сигнализацией, но категорически возражал против видеокамер в своем доме. И это ни для кого не было секретом. Однако он явно темнил. Уверена, в своем кабинете Гонтарев поставил скрытую видеокамеру и обнаружил, помимо Хвостова, Бурова. Конечно, с заводских времен прошло много лет. Наверняка он с Буровым знакомство не водил, в лучшем случае его мельком видел, все же в одном крыле обитали, тогда и внимания на него не обратил, однако теперь навел справки, кое-что вспомнил и сложил одно с другим. По крайней мере, заподозрил.

— А потом стал следить за Буровым, — продолжил Мирошниченко, — который после ареста Хвостова жил тише воды ниже травы, без всяких намеков на поиск денег.

— Вот именно, — подтвердила Вера. — Гонтарев мужик умный, он вполне мог догадаться, что Буров ждет возвращения Хвостова, потому как понятия не имеет, где тот спрятал ящик с деньгами.

— Но тут Буров скоропостижно умирает, и цепочка рвется…

— Вот именно, — вновь подтвердила Вера, — причем буквально незадолго до освобождения Хвостова. Однако Виктор Иннокентьевич явно достаточно высокого мнения об Анатолии Тимофеевиче, возможности для добычи информации имеет большие и выясняет: как умер Буров, кто ему вызывал «скорую помощь» и, соответственно, находился с ним в последние минуты. А это сосед Лепешкин, в тот же вечер улетевший в Москву и вскоре вернувшийся назад с портфелем, который закрывался на кодовый замок и с которым наш драматург никогда не расставался. Можно предположить, что там нечто ценное? Можно предположить, что это связано со спрятанными деньгам? Можно заподозрить, что это имеет отношение к коду, который мало запомнить — его надо в каком-то виде иметь в наличии? Запросто. И тут снова возникает Гонтарев, на сей раз в виде тайного спонсора драматурга Лепешкина, желающего получить семьсот тысяч рублей за право театра почти год эксклюзивно ставить пьесу «Дочь Ивана Грозного». В общем, Виктор Иннокентьевич с нашего Кирилла Андреевича глаз не спускает. А когда выясняет, что тот ездил в Боровушку, куда в ближайшее время, по крайней мере для начала, должен вернуться из колонии Денис Хвостов, вообще перестает в чем-то сомневаться.

— То есть ты уверена, что к убийству Лепешкина причастен Гонтарев?

— Да.

— Остаются, однако, два вопроса: почему надо было непременно убивать и кто конкретно это сделал? А самое главное: есть твои вполне разумные умозаключения, но нет никаких доказательств. Даже зацепок. Или, может, стоит покрутить этого Клюкина, бывшего водителя?

— Клюкин, я уверена, пустой вариант, — отмахнулась Вера. — Он наверняка был наводчиком. Личный водитель мог разнюхать про крупную сумму денег, мог тайком сфотографировать сейф, но его явно ни в какие тонкости не посвящали. Гонтарев, разумеется, тоже заподозрил наводчика, явно его искал, но не нашел. А спустя полгода Клюкин уволился, наверняка под благовидным предлогом. Например, родился ребенок, и он не может себе позволить в любой момент быть под рукой у хозяина. Да, Буров обещал Клюкину заплатить, но сразу не заплатил, попросил подождать, получается, три года, и, вероятно, нашел убедительный аргумент. Но вряд ли выдал Хвостова — зачем делиться лишней информацией? Может, Клюкин каким-то образом периодически поддерживал с Буровым связь, таксисту это не сложно, но он даже не знал, что тот умер. Просто в какой-то момент связь оборвалась, и Клюкин зарядил тещу позвонить и провентилировать обстановку. Нет… — покачала головой Вера, — на этого мужика не стоит тратить время. По крайней мере, в данный момент.

— А когда ты собираешься потратить время на Стрекалову? — спросил Мирошниченко.

— Сегодня вечером. Вместе с Гаврилиным и Дорогиным. Уверена, тут особых сюрпризов не возникнет.

Глава 26

Такие квартиры Роман Дорогин видел только в кино про старую советскую номенклатуру. Впрочем, Гертруда Яковлевна Стрекалова и была той самой номенклатурой по праву жены крупного и обласканного властями писателя Владлена Новиченко. Сейчас от этой крупности остался лишь портрет — внушительный товарищ в строгом костюме, взирающий строго и с полным осознанием своей значимости.

Портрет производил солидное впечатление. А вот расположившийся под ним мужчина напоминал копию, сделанную старательным, но не слишком талантливым художником. Сергей Владленович Новиченко весьма походил на своего родителя, но не было в его облике даже намека на отцовскую основательность.

Зато сидящий рядом с ним Алексей Сергеевич Новиченко вообще не имел ничего схожего ни с отцом, ни с дедом. Высокого роста, худой, с жесткими чертами лица… пожалуй, его вполне можно было счесть ближайшим родственником Гертруды Яковлевны. Вот так занятно распорядилась природа.

Свою жену, Юлию Викторовну, внук писателя, похоже, выбрал по принципу «от обратного», по крайней мере, внешне. Маленькая, аппетитная, но все же балансирующая на грани сдобной «булочки», она производила впечатление очень уютного создания.

А вот Наталья Алексеевна Павлова как раз выпадала из представлений Романа о домработницах, тем более из социальной службы. Он полагал, что обычно это немолодые простецкие тетки, которые выбрали себе такую работу либо из-за нехватки пенсии, либо по причине неспособности найти себе нечто более подходящее. Наталья Алексеевна была, напротив, достаточно молодая, с яркой внешностью и весьма умными глазами.

Все четверо во главе с хозяйкой дома расположились по одну сторону большого стола, предоставив явно не очень приятным, но вынужденным гостям места у противоположного края. Сергей Владленович взирал на гостей с вялым недоумением, Алексей Сергеевич — со строгой въедливостью, Юлия Викторовна — с плохо скрываемым недовольством, а Наталья Алексеевна — с явной настороженностью. Сама Гертруда Яковлевна напоминала памятник, причем сделанный изо льда. В общем, все это смахивало на переговоры недружественных делегаций. Но ничего другого ожидать и не следовало.

— В рамках расследования одного дела наш эксперт Павел Ильич Гаврилин должен снять у всех вас отпечатки пальцев, — без особых предисловий начала Вера.

— Какого дела? — строго спросил Алексей Сергеевич.

— Пока это тайна следствия, — туманно пояснила Вера.

— А при чем здесь мы?! — вторила мужу Юлия Викторовна.

— Вы, конечно, можете отказаться, — спокойно и даже любезно сказала Вера. — Но это будет выглядеть несколько странно… как будто вы чего-то опасаетесь… А чего вам опасаться? Вот Гертруда Яковлевна свои отпечатки предоставила…

— Да, — сухо подтвердила Стрекалова. — И вам советую.

— Пожалуйста… — вяло отреагировал Сергей Владленович и протянул Гаврилину ладони.

— Да на здоровье, — последовал примеру отца сын.

— Это как-то унизительно, — обиженно произнесла Юлия Викторовна, но упираться все же не стала.

— Я вообще ничего не понимаю, — довольно нервно отреагировала Наталья Алексеевна.

Гаврилин занес данные со сканера в ноутбук, через короткое время кивнул Грозновой и Дорогину, ткнув пальцем в монитор.

— Ну что ж… — Вера откинулась на спинку стула, удовлетворенно улыбнулась. — А теперь я готова всем вам кое-что поведать. Полагаю, Гертруда Яковлевна по моему большому настоянию не стала вводить вас в курс дела?

Стрекалова промолчала, лишь плотно сжала губы.

— Я так и думала, — вновь улыбнулась следователь. — Гертруда Яковлевна умная женщина и не стала еще раз рисковать своей жизнью.

— Что значит — рисковать жизнью? — очнулся от своей расслабленности Сергей Владленович. — Гертруда, это как?!

— Это так, Сережа, что меня хотели отправить на тот свет, — с ледяным спокойствием заявила Стрекалова. — И, по мнению следователя, это сделал кто-то из вас.

Дальше, в течение некоторого времени Роман наблюдал бурю с громом и молниями. Говорили все разом, с негодованием, срываясь на крик… Для Дорогина это не было чем-то необычным, он лишь поражался артистизму человека, который все знал, понимал и теперь явно пребывал в страхе.

— А теперь все успокоились! — вдруг громко стукнула по столу кулаком Вера, и все действительно разом успокоились. Словно шнур перфоратора из розетки выдернули. — Я вам сейчас кое-что расскажу, но вы обойдитесь без истерик. Потому что мы все, — она кивнула на Романа и Пашу, — их достаточно насмотрелись и уже не реагируем. Значит, так. Вы все не приходитесь прямыми родственниками Гертруде Яковлевны, и потому она составила завещание. На вас, Сергей Владленович.

— Я знаю, — буркнул тот.

— И все это знают. Гертруда Яковлевна всех вас проинформировала. И в том числе сказала, где хранит свои документы, включая завещание. Но никому из вас не показывала. Верно?

Никто не возразил.

— Однако один из вас заволновался: а вдруг с завещанием совсем не так, а Гертруда Яковлевна просто решила обмануть? К примеру, все оставила Наталье Алексеевне.

— Мне?! — вскрикнула домработница. — Я вообще ничего не знала!

— А почему бы и не вам? Вы же с ней пятнадцать лет! И общались явно чаще, чем остальные. А близким Гертруда Яковлевна сообщила о завещании, чтобы те не оставили ее без заботы и внимания хотя бы в знак надежды на будущее наследство.

Домработница с изумлением уставилась на следователя, но та даже не посмотрела в ее сторону.

— Мы всегда любили и заботились о Гертруде! — резко заявил Алексей Сергеевич. — Пусть у нас нет кровного родства, но она для нас все равно родной человек!

— Вот именно, родной! — многозначительно подтвердила Вера. — Для вас и вашего отца — да. И в определенном смысле для Натальи Алексеевны тоже. Все-таки пятнадцать лет вместе кое-чего значат. А для вашей жены?

— Вы обо мне?! — вцепилась руками в плечо мужа Юлия Викторовна.

— Что вы имеете в виду? — проскрежетал тот.

— Алеша, Юля, следователь ничего не имеет в виду плохого, — стараясь сохранять спокойствие, сказал Сергей Владленович. — Ведь правда, Гертруда? — обратился он не к Грозновой, а к Стрекаловой. Но та молчала, напряженно глядя на сцепленные на столе руки.

— Вовсе нет, — ответила за Гертруду Яковлевну Вера. — И я вам сейчас кое-что расскажу.

Роман мысленно хмыкнул: Вера явно заразилась от Тимура Морковина склонностью закручивать сюжетные интриги. Однако же признал: получается весьма впечатляюще.

— Несколько месяцев назад Гертруда Яковлевна написала завещание…

— Нет, — перебила Стрекалова. — Первое завещание я написала в девяносто четвертом году. А семь месяцев назад написала новое с некоторым изменением. Я с самого начала все завещала Сергею, это давно было всем известно, но здесь добавила отдельным пунктом мой бриллиантовый гарнитур внучке и двести тысяч рублей Наташе.

Домработница ойкнула, но на нее никто не обратил внимания.

— Хорошо, — кивнула Вера, — это было второе завещание, о котором Гертруда Яковлевна опять-таки известила своих близких, не вдаваясь в детали. Полагаю, мужчины отнеслись к этому спокойно. Однако вы, Юлия Викторовна, взволновались.

— Я?! — раздался возмущенный возглас, но Вера одернула:

— Не перебивайте! Я могу быть не совсем точной в отдельных деталях, потому что это лишь умозаключения, однако в главном все будет точно, поскольку есть доказательства. Так вот, полагаю, Юлия Викторовна взволновалась. Если наследник — Сергей Владленович, значит, почти всем добром будет пользоваться его сын. Ведь так, Сергей Владленович?

— Конечно. — Новиченко-старший удивленно пожал плечами. — Ничего странного. Мне вполне хватает того, что у меня есть, а у Алексея семья…

— Ничего странного, — подтвердила Вера, — вы скромный человек и любящий отец. И это вполне устраивало Юлию Викторовну. Но… А что конкретно в завещании написано и почему Гертруда Яковлевна вдруг решила его переписать? Говорить-то о завещании она говорила, но никому не показывала. Да, все, и Юлия Викторовна тоже, знали, где оно хранится. Однако у нее не было никакой возможности его увидеть собственными глазами, в доме она бывала, как и все прочие, только в присутствии хозяйки, запасных ключей, чтобы тайно в квартиру попасть, не имела…

— И не имеет! Ни она, ни я, — уверенно заявил Алексей Сергеевич.

— Совершенно верно, — согласилась Вера. — Запасные ключи есть только у вашего отца.

— Они в тумбочке лежат… — растеряно проговорил Новиченко-старший.

— Вот оттуда Юлия Викторовна их и взяла. Вы, Сергей Владленович, это, разумеется, не заметили. Вы же ими не пользуетесь, они лежат и лежат, на экстренный случай. Опять же Юлия Викторовна их вскоре вернула. Когда дождалась, что Гертруда Яковлевна куда-то ушла, и пошарилась в ящике ее письменного стола.

— Пошарилась?! — вновь раздался возмущенный возглас Юлии Викторовны. — Это воровки шарятся, а я такое себе даже не представляю!

— А я вас в воровстве и не обвиняю, — сказала Вера. — Вы просто достали из ящика письменного стола папку с документами и посмотрели завещание. В нем все было в общем и целом так, как вам и говорили. За исключением двухсот тысяч для Натальи Алексеевны. И, может, бриллиантового гарнитура, завещанного вашей дочери, но вот это как раз не в счет. А потом вы решили полюбопытствовать дальше и посмотрели в других ящиках. И обнаружили еще одну папку, о которой знала только Гертруда Яковлевна. В ней лежали все документы, связанные с ее взаимоотношениями с Кириллом Лепешкиным.

— Кто это, Гертруда? — удивился Новиченко-старший.

— Это человек, который считается весьма модным драматургом, — вместо Стрекаловой ответила Вера. — Возможно, ваша жена тоже не знала, но очень быстро выяснила и поняла: если этими документами, а они… — следователь бросила короткий взгляд на Стрекалову, та плотно сжала губы, — касаются авторских прав… так вот если ими грамотно распорядиться, можно получить очень приличные деньги. В качестве приятного и весьма солидного бонуса ко всему, что останется после Гертруды Яковлевны после смерти.

— Какой драматург? Какие авторские права?! — возмутился Новиченко-младший. — И почему ты позволяешь оскорблять мою жену, Гертруда?!

— Эта женщина меня обвиняет в чем-то жутком! А я ничего не знаю! — вскричала Юлия Викторовна.

Стрекалова все с таким же заледенелым лицом даже не шелохнулась.

«Вот это выдержка!» — восхитился Роман.

— Всё вы знаете, Юлия Викторовна! — резко оборвала Вера. — Вы оставили отпечатки пальцев на мультифорах с завещанием и с документами, касающимися Кирилла Лепешкина. Кроме ваших отпечатков есть только отпечатки Гертруды Яковлевны.

Новиченко-старший уставился на молодую женщину озадаченно. Новиченко-младший — обескураженно, Наталья Алексеевна — ошарашенно. И только Гертруда Яковлевна по-прежнему сохраняла молчаливое величие.

— Да! — уже не просто вскрикнула, а прям-таки взвизгнула Юлия Викторовна. — Я смотрела эти бумаги! Мне было интересно! И что?!

— То есть ты украла… ну, пусть взяла… у меня ключи от квартиры Гертруды и тайком?.. — Сергей Владленович смотрел на невестку растерянно, даже в каком-то смысле испуганно, и Роман подумал: да-а… внешне сын писателя похож на своего отца, но если тот был явно сделан из камня, то этот из пластилина.

— Хорошо!.. Вернее, плохо!.. Ну, допустим… И с этим мы еще разберемся!.. — Алексей Сергеевич сильно нервничал, но все же старался держать себя в руках. — Но вы… — он бросил гневный взгляд на Грознову, — кажется, хотите обвинить мою жену в совершенно недопустимом!..

— Хочу, — подтвердила следователь.

— Вы не смеете!..

— Смею! — отрезала она. — Отпечатки пальцев Юлии Викторовны не свежие. Они оставлены месяца три назад. Юлии Викторовне понадобилось время, чтобы все обдумать. Я не собираюсь копаться в ее голове, но вполне логично предположить, что Юлия Викторовна сильно беспокоилась. Если Гертруда Яковлевна оставляет двести тысяч Наталье Алексеевне, то значит, имеет денег существенно больше, чем предполагает семья. Но почему, спрашивается, это скрывает? И где гарантия, что Гертруда Яковлевна не составит новое завещание, по которому вообще почти все отпишет кому-нибудь непонятному? Опять же где гарантия, что в корне не изменятся условия соглашения с Лепешкиным? Об этом соглашении семья ведь тоже ничего не знала. То есть у Гертруды Яковлевны какие-то свои тайные дела, а тайны, особенно денежного свойства, чаще всего воспринимаются с большой опаской. Опять же Юлия Викторовна женщина молодая, хочется хорошо пожить… а у вашей семьи, Алексей Сергеевич, насколько я догадываюсь, заработки средние…

— Нам хватает, — буркнул Новиченко-младший, и по этому бурчанию было понятно, что, может, и хватает, да только далеко не на все, на что бы хотелось.

— В общем, Юлия Викторовна решила не рисковать, — продолжила следователь. — Вы ведь все, — она окинула взглядом семейство Новиченко, — знаете, что Гертруда Яковлевна увлекается гомеопатией.

— Я всегда был против, — подал голос Сергей Владленович.

— И в данном случае оказались исключительно правы, — не без сарказма заметила Вера. — Потому что именно это и должно было стать средством убийства.

Врач Новиченко изумленно вытаращил глаза.

— Я считаю это ерундой, но это не может убить! — уверенно заявил он.

— Может. Если вместо гомеопатического средства подсунуть сладкие шарики, смешанные с крысиным ядом. Вы, — Вера, словно дулом пистолета, ткнула пальцем в сторону Юлии Викторовны, — работаете технологом на кондитерской фабрике. Вам поступает сахарная присыпка, белая, которую у вас потом красят в разные цвета и украшают торты с пирожными. Они по размеру почти такие же, как гомеопатические крупинки. И на кондитерской фабрике вполне может храниться крысиный яд, слишком привлекательное у вас производство для грызунов. Так вот вы, Юлия Викторовна, смешали присыпку с ядом и подменили содержимое двух пакетиков с гомеопатией. Способ тайного проникновения в квартиру вы уже освоили, так что все сделали без проблем. Случилось это около полутора месяцев назад. Ваш расчет был очень простой. Гертруде Яковлевне немало лет, традиционную медицину она не сильно жалует, и никто бы особо не удивился, если бы она вдруг начала постепенно угасать. Вряд ли она легла бы в больницу, в конце концов, у нее есть свой родной доктор, так что умерла бы дома, никого бы это не насторожило. Как сказал наш медэксперт, употребление двух упаковок с ядом практически гарантировали Гертруде Яковлевне летальный исход.

— Но Гертруда, к счастью, жива! И нормально себя чувствует! — с вызовом заявил Новиченко-младший.

— Ей повезло, — позволила себе усмешку Вера. — Гертруда Яковлевна далеко не сразу начала принимать отраву, потребляла свои вполне безобидные старые запасы. Но вот Юлии Викторовне не повезло. Потому что одну ядовитую упаковку Гертруда Яковлевна дала на пробу Кириллу Андреевичу Лепешкину. Но его убили. И когда наш медэксперт проводил вскрытие, то обнаружил яд. А затем нашли упаковку, где остались буквально несколько крупинок.

— Это голословные обвинения! Я имею в виду мою жену! Да, она поступила нехорошо со своим любопытством! Но все остальное — это ваши придумки! — налился яростью Алексей Сергеевич.

Юлия Викторовна издала трагический всхлип.

— Ничего подобного, — спокойно отреагировала Вера. — У нас есть доказательства. Конечно, Юлия Викторовна меняла содержимое упаковок на сей раз в перчатках, так что никаких пальчиков она не оставила. Но… в коробку, где хранилась гомеопатия, упали два светлых волоса. И это волосы Юлии Викторовны. Среди вас всех она единственная блондинка.

— Я?! Единственная?! — Прозвучало это так оглушительно, что Роман аж отпрянул — словно литаврами над ухом шарахнули. — А Наталья что, не блондинка?!

— Нет, — «успокоила» следователь. — Она крашеная. А вот вы, Юлия Викторовна, натуральная. И потому именно ваши волосы мы нашли. А уж ДНК-экспертиза… — Вера развела руками, дескать, все вы люди образованные, все понимаете.

Роман мысленно хмыкнул: это в кино ДНК-экспертизу проводят по щелчку, причем в течение минут пяти, а в жизни все намного сложнее, но образованные Новиченко вряд ли сведущи до такой степени.

А дальше произошло то, чего никто не ожидал, по крайней мере Дорогин сразу сообразил, что присутствует здесь не для компании. Наталья Алексеевна, тихая и слегка перепуганная, вдруг взметнулась разъяренной тигрицей и с рыком «Ах ты, паскуда!» кинулась на Юлию Викторовну и вцепилась в ее натуральную блондинистость. Юлия Викторовна завизжала и принялась даже не отмахиваться, а отбрыкиваться. Однако натренированная физическим трудом домработница от этих отмахиваний ловко увернулась, изготовившись, судя по всему, оставить противницу лысой. Отец и сын Новиченко замерли, как парализованные, но от полного облысения их родственницу спас Дорогин, который кинулся на Наталью Алексеевну, по всем правилам рукопашного боя заломив ей руки за спину. Правда, она все ж таки успела двинуть ногой не только Юлию Викторовну, но и самого Романа.

В общем, шум, гам, бедлам… И среди всего этого раздался мощный и полный презрения голос Гертруды Яковлевны:

— Идиотка!

Глава 27

Вопли главного режиссера были слышны даже в фойе. Марта Мстиславовна остановилась около двери в зрительный зал, и тут же тяжелая дверь буквально отлетела в сторону, а следом тоже почти что вылетела Марина Дмитракова. «И не смейте являться на репетицию неподготовленной! Здесь вам не детский сад для кисейных барышень!» — неслось ей вслед.

Уж кто-кто, а Марина Дмитракова меньше всех походила на кисейную барышню. Так же, как на нее никогда не походила Марта Ружецкая. А вот на Марту Ружецкую Марина Дмитракова очень даже походила. Исполнительницы ролей, которые требовали достоинства и даже в некотором смысле величественности. Истинные героини, одним словом.

В отличие от многих актрис, которые естественным образом не терпели конкуренток и особо болезненно относились к тому, что время отодвигает их в сторону, освобождая наигранное место более молодым, Марта Мстиславовна знала и свое время, и свое место. Ей казалось не просто нелепым, но даже унизительным, когда молодых девушек играли немолодые женщины. И она дала себе зарок: с возрастом — только возрастные роли, а коли таковых не окажется или будет слишком мало, переключится на репетиторство и вокальные концерты. К счастью, у нее обнаружились изрядные педагогические таланты, а ее драматическое сопрано не поддавалось годам. И, опять-таки к счастью, переориентация театра с чистой оперетты на музыкально-драматический репертуар обеспечила значительным числом подходящих ролей, которые Ружецкая смогла позволить себе играть до семидесяти лет.

Конечно, у Марты Мстиславовны появлялись последовательницы, но именно Марину Дмитракову она с самого начала выделяла особо. Воспринимала ее как доброе воспоминание о собственной молодости. Многие, упоминая Марину Дмитракову, говорили и о Марте Ружецкой, а это было приятно.

— А ну стоять! — скомандовала Марта Мстиславовна, и Марина тут же замерла, уставившись на свою наставницу несчастными растерянными глазами. На месте Марины Аллочка Калинкина уливалась бы слезами, чего Ружецкая на работе терпеть не могла. — Пойдем со мной! — последовало даже не предложение, а приказ. — В музей пойдем.

— Но там ведь закрыто, — вяло отозвалась Марина, услышав в ответ весьма выразительное фырканье:

— Для всех закрыто, а для меня — нет! У меня есть запасные ключи.

В музее, не только плотно притворив, но и заперев дверь, Ружецкая буквально толкнула Марину в раритетное, обитое парчой кресло, которому было чуть ли не сто лет и которое Фаина Григорьевна Панюшкина даже трогать не позволяла, не то что в нем сидеть. Себе же придвинула обычный стул, где как раз и сиживала хранительница музея.

— Значит, так, дорогуша, — произнесла строго, но одновременно душевно. — В последние дни ты мне совершенно не нравишься. Ты не в голосе, ты не в образе, ты вообще похожа на рваную тряпку. Я не знаю, что там сегодня было на репетиции, но подозреваю, Волынцев тебя не убил только из страха перед тюрьмой.

Актриса Дмитракова тяжко вздохнула — причем совершенно не театрально.

— Я подозреваю, это как-то связано с убийством Кирилла Лепешкина. На всех нас его смерть подействовала, но все же…

— Он первым написал на меня положительную рецензию… я тогда еще была студенткой… — пробормотала Марина, но Марта Мстиславовна скептически хмыкнула:

— Ты, Мариночка, не Аллочка. Ты, конечно, умеешь прекрасно изображать на сцене любые чувства, но в жизни ты не столь чувствительна. Поэтому лучше скажи честно: чем тебя Лепешкин выбил из равновесия? Если ты в него влюбилась, это одно, и меня не касается. Но если это имеет какое-то отношение к его смерти…

* * *

Влюбилась… Когда Кирилл появился в театре, еще в июне, на прощальном банкете, Марина не знала, как реагировать. Поскольку сразу всплыли воспоминания о бурлящей радости, жгучей обиде, гнетущем непонимании… Обо всем том, что случилось десять лет назад.

В рецензии на студенческий спектакль Кирилл посвятил ей целый абзац, где весьма аргументированно похвалил и предрек хорошее будущее. Рецензию вывесили в театральной академии на видном месте, на специальном стенде в вестибюле, и Марину поздравляли, особенно подчеркивая, что Лепешкин — восходящая звезда театральной критики и любимый ученик Гертруды Яковлевны Стрекаловой, а имя Стрекаловой знали все студенты.

Приятно было — чего уж скрывать. Причем настолько, что Марина решила разыскать неведомого ей Лепешкина, дабы лично сказать спасибо. Номер телефона она раздобыла довольно быстро, позвонила, представилась, всячески поблагодарила, а в ответ услышала: критику действительно понравилась ее игра, он видит серьезный потенциал и готов обсудить этот вопрос в кофейне рядом с академией. Разумеется, Марина согласилась — без всякого тайного умысла, исключительно из приличия и желания узнать, каким видится со стороны ее потенциал. Кирилл тоже явно ничего такого-эдакого в голове не держал, по крайней мере назначил встречу не на вечернее, а на дневное время, явился без цветов и малейших намеков на ухаживание.

А потом все завертелось — удивительно быстро, бурно и радостно. Нет, пожалуй, Марина влюбилась не с первого раза — но со второго точно! А с какого раза влюбился Кирилл, она не поняла, главное, что влюбился. Через неделю они поцеловались. Через две случилось все остальное.

Первые месяца три, совпавшие с дачным сезоном, встречались дома у Марины. Вернее, в квартире ее бабушки, куда Марина переселилась от родителей как только стала студенткой, поскольку это жилье, в отличие от родительского, находилось поблизости от театральной академии. Осенью бабушка распрощалась со своими садово-огородными делами, и вопрос места встреч превратился в проблему — однако не столько обременительную, сколько полную приключений. Это напоминало поиск клада, который в конечном счете всегда венчался успехом.

К себе Кирилл никогда не приглашал, к чему Марина относилась с пониманием: мама Кирилла болела, работала дома (что-то редактировала), но в конце концов знакомство все равно должно было состояться, поскольку все шло к свадьбе, Марина в этом не сомневалась. О том, чтобы снять квартиру и начать жить вместе, речи не возникало. Свой роман оба вообще предпочитали никак не афишировать, причем во многом таково было решение самой Марины: она, студентка последнего курса, не хотела, чтобы ее успехи связывали с Лепешкиным, вернее, с критиком, за которым стояла сама Стрекалова.

Знакомство с будущей свекровью так и не состоялось — весной та умерла. Марина тут же кинулась к Кириллу — с сочувствием, поддержкой, предложением помощи. Ей казалось естественным быть рядом, но Кирилл остановил: «Извини, Мариша, я должен пережить это один. А на похороны… в общем, мама хотела, чтобы на похороны пришли только самые близкие… ну то есть те, кто был близок с ней». Марина, конечно, выпадала из этого круга, она даже приблизиться к нему не успела.

В течение следующего месяца они не виделись, хотя созванивались почти каждый день. Кирилл разговаривал ласково, но… как-то отстраненно, словно погруженный во что-то свое, очевидно грустное, не предназначенное для чужого участия. Марину такая отстраненность, конечно, задевала, однако же она понимала: каждый переживает горе по-своему, и с этим надо считаться, особенно если любимый тобой человек потерял другого любимого человека. Здесь не было никакой ревности, зато было осознание, в чем-то даже эгоистичное: если Кирилл способен на столь глубокое чувство к матери, то и к своей жене он отнесется так же. У Марины имелись все шансы целиком заполнить собой сердце Кирилла.

Однако первая встреча после похорон весьма обескуражила. Кирилл сказал, что собирается уехать в Москву, ибо только там есть настоящие перспективы для человека, профессионально занимающегося театральной критикой. Он знал это и раньше, но мама держала здесь, а теперь мамы нет. Получалось, Марина его не держит вовсе, впрочем, это тоже было понятно: для будущей актрисы отправиться в столицу — не в глухую деревню. Впрочем, о том, что Марине следует куда-то отправляться, речь не заходила. И это, в сущности, опять же было понятно: Марине предстояло еще пару месяцев доучиваться в академии, да и Кириллу следовало оглядеться и хоть как-то обосноваться на новом месте.

Сразу после церемонии торжественного вручения диплома (с отличием, между прочим) Марина позвонила Кириллу: все, теперь она дипломированная актриса и к тому же получившая приглашение поступить в музыкально-драматический театр.

— Замечательно! — искренне порадовался Кирилл, и вот тут Марина не совсем поняла: замечательно — что? Вполне ожидаемый диплом с отличием или вполне предполагаемое приглашение в театр, которое, конечно же, льстило, однако она-то планировала совсем иное?

— Так мне когда прилетать к тебе? — спросила напрямую и услышала нечто не совсем внятное: дескать, в ближайшие дни Кирилл отправляется на Дальний Восток на театральный фестиваль, затем будет занят поиском новой квартиры, нынешняя не очень удобная, и вообще в театрах начинаются гастроли, отпуска, в общем, мертвый сезон, а Марине ведь надо будет показываться, но смотреть некому.

Нет, в тот раз Марина еще ничего окончательно не поняла, однако скорее всего потому, что просто не захотела. Запретила думать себе о плохом, но запретить чувствовать обиду никак не получилось. И решила не звонить Кириллу, с которым прежде созванивалась почти ежедневно, причем в основном первой звонила именно она, не обращая внимания на такие мелочи.

Кирилл объявился через две недели, в течение которых Марина вся извелась, неоднократно хватаясь за трубку и все же удерживая себя, — сила воли у нее всегда имелась и теперь не подвела.

— Куда ты пропала? — спросил он так, словно трезвонил и трезвонил, а Марина делала вид, будто оглохла.

— Никуда, — ответила она, добавив в голос холодка. Кирилл, впрочем, никакого холодка не заметил (или сделал вид), принялся рассказывать о фестивале, о поиске квартиры, еще о чем-то обыденном, но ни звука — о совместном будущем. Словно они были не влюбленной парой с ясной перспективой супружества, а старыми приятелями. И тогда Марина решила внести ясность.

— Кирилл, ты не хочешь, чтобы я к тебе приезжала? — задала вопрос, заранее страшась и все же надеясь на беспочвенность своего страха.

— Видишь ли, Мариша… — заговорил Кирилл тоном человека, которому приходится ёрзать, потому как вынужден сидеть на неудобном стуле, а встать не получается. — Ты ведь не захочешь просто околачиваться без толку, пойдешь по театрам, а там ходят толпы молодых актрис, выпускниц, между прочим, столичных вузов, и какие у тебя шансы без знакомств, а у меня нужных знакомств пока нет. Другое дело, если ты поработаешь у Волынцева, накопишь какой-то актерский багаж…

Договорить ему Марина не дала — просто нажала на трубке «отбой». И на сей раз поняла четко и однозначно: это «отбой» их отношений. В первое время Марина все же надеялась, что Кирилл позвонит, как-то объяснится, но он не объявлялся, и это означало только одно: Марина приняла решение, которое вполне устраивало Кирилла.

Переживала она расставание долго и трудно. И особенно трудно оттого, что поделиться своей бедой было не с кем. Марина была из тех людей, кто с удовольствием общается, но не откровенничает. Опять же свой роман и Марина, и Кирилл скрывали из совершенно конкретных соображений, но это придавало ему особую романтичность.

А вот в театре все складывалось на редкость хорошо: и с ролями, и с отношениями. Ее сразу начала опекать Марта Мстиславовна Ружецкая, которая еще выступала на сцене, но больше занималась репетиторством и очень благосклонно относилась к заявлениям, дескать, Дмитракова ее достойное продолжение.

Через пять лет Марина вышла замуж за инженера-железнодорожника, равнодушного к театру, но искренне любящего свою жену — не как актрису, а просто как женщину. С ним она не переживала романтических приключений, но с ним были надежность и покой, что оказалось очень ценным — в конце концов, всякого рода романтики и прочих соответствующих эмоций Марине хватало на сцене.

Кирилла она не просто отрезала от своей жизни — отрубила острым топором, словно ядовитую ветку.

Известие о появлении нового драматурга Лепешкина (а в театре об этом сразу заговорили, ну как же, наш, местный, к тому же учился вместе с Димой Лихановым, о чем тот не преминул тут же всем рассказать) не вызвало у Марины особого удивления: она не перестала считать Кирилла талантливым. А вот его появление непосредственно в театре очень напрягло. Она не владела драматургическим мастерством и не знала, как правильно выписать сюжетные ходы, дабы вся дальнейшая пьеса не превратилась в нелепость и пошлость.

Однако все оказалось гораздо проще. На банкете по случаю окончания сезона, когда директор и главреж торжественно объявили о праве первого показа нового творения Лепешкина, сам автор выглядел несколько отстраненно, ни на кого особо не смотрел, любезно улыбался всем сразу и никому конкретно. На Марине чуть дольше остановил взгляд и кивнул:

— Привет. Ты здесь наверняка на первых ролях.

Она тоже кивнула — молча.

В августе Лепешкин объявился снова. С Мариной общался, как и со всеми прочими, — доброжелательно, но не более того. Словно ничего их прежде не связывало — в лучшем случае необременительное знакомство. Другая могла бы обидеться, но Марину это устраивало: вне сцены не приходилось актерствовать и непонятно что изображать.

Она с любопытством наблюдала за тонкими и весьма изощренными стараниями Аллочки Калинкиной по обольщению Лепешкина и в общем-то ей сочувствовала, нисколько не сомневаясь, что старания эти будут тщетны. Кирилл давно жил в своем мире, где не было места для провинциальных барышень.

Две недели назад муж уехал в командировку. А спустя несколько дней часов в десять вечера раздался звонок домофона. Вообще-то Марина никого не ждала. После дневной репетиции вернулась домой, радуясь, что у нее нет сегодня спектакля, потому как зарядил противный холодный дождь, а дождь она не любила.

— Кто там? — спросила удивленно и услышала:

— Марина, это я, Лепешкин, пусти меня.

Она молчала не меньше минуты — просто не знала, как реагировать.

— Марина, ну ты что? — буквально взмолился Кирилл. — Жуткий дождь, у меня сломался зонт, на мне места сухого нет.

— Ладно, заходи, — разрешила Марина.

В прихожей Лепешкин принялся тщательно вытирать ботинки о коврик. К груди он прижимал портфель и вид при этом имел жалкий: с ног до головы мокрый, встопорщенный. И еще он явно нервничал — может, потому, что был мокрым и встопорщенным, а обычно выглядел достаточно аккуратно и даже элегантно.

— Ты извини, что я вот так на голову тебе свалился… без звонка, — произнес он с явной неловкостью.

— Мог бы позвонить, — сказала Марина.

— Не мог. У меня нет твоего номера.

— У меня твоего тоже нет.

— Ну вот… — Кирилл вздохнул. — А я тут оказался недалеко от твоего дома, а у меня зонт сломался… в общем, я решил, если ты по-прежнему живешь у бабушки…

«Он помнит адрес бабушки, надо же…» — подивилась Марина, вслух же произнесла:

— Бабушка умерла семь лет назад. А теперь я здесь живу с мужем.

— Который в командировке…

Марина недоуменно приподняла бровь. А это он откуда знает?

— Да я случайно услышал… твой разговор с Калинкиной… я не специально… — вдруг принялся оправдываться Кирилл. — Я потому и рискнул к тебе…

«Потрясающе! — подумала Марина. — Услышал, что муж в командировке, и свалился на голову чуть не ночью».

— Тебе дать зонт? — спросила она.

— Мне бы… чаю горячего… — Кирилл, переминаясь на коврике, вдруг опасливо покосился на входную дверь, словно ожидая, что хозяйка сейчас ее распахнет и выставит незваного гостя за порог.

Возможно, если бы Марина все еще его любила или испытывала послевкусие печальной любви, которое неотделимо от обиды, она бы так и поступила — выставила вон. Но ей уже давно был этот человек безразличен, а потому она подала плечики, сняла с полки гостевые тапочки, кивнула:

— Проходи в комнату, я сделаю чай. И можешь оставить свой портфель здесь.

Марина появилась с чайным подносом, обнаружив уже совершенно другого Лепешкина — не нервно-смущенного, а спокойно-расслабленного. Портфель стоял, прислоненный к стулу.

— Вот спасибо. — Кирилл едва ли не залпом выпил чай, не обратив внимания на вазочку с печеньем, и со словами, дескать, извини, что потревожил, двинулся назад в прихожую.

— Так может, тебе все-таки дать зонт? — предложила Марина.

— Да ладно, — отмахнулся Кирилл. — Я сейчас вызову такси.

И исчез за дверью, оставив Марину в недоумении: зачем приходил?

Конечно, это было странным, но искать ответ на подобную странность Марина бы не стала, однако через сутки Лепешкина убили, и она вдруг разволновалась, связав смерть Кирилла с его неожиданным визитом.

Возможно, она просто себе придумала то, что не имело никакого реального смысла. Но Марина всегда считала себя разумной, а разум подсказывал… Нет, ничего конкретного он не подсказывал, однако же нагонял страх. Марина буквально пошагово вспоминала тот вечер, пытаясь найти какие-то подсказки, какие-то объяснения, неизменно признаваясь себе в том, что появился Лепешкин вовсе не из-за дождя, а с какой-то своей целью, только непонятно — с какой. И от всего этого она безумно нервничала — причем настолько, что скрыть не помогало даже актерское мастерство.

* * *

Конечно, Марина не стала посвящать Ружецкую в свою любовную историю, но последний вечер описала подробно, ожидая, что мудрая наставница успокоит: все ерунда, не стоит придавать значения, а тем паче — чего-либо опасаться.

Однако Марта Мстиславовна не спешила успокаивать, напротив, весьма насторожилась.

— Значит, когда Кирилл пришел к тебе, он сильно волновался? — уточнила она.

— По-моему, да. По крайней мере таким я его в театре ни разу не видела.

— Ты предложила зонт, а он попросил чаю?

— Я решила, что он промок и замерз.

— Провела его в комнату, а сама отправилась на кухню, и какое-то время Кирилл находился в комнате один?

— Ну да…

— А когда ты вернулась, он уже был совершенно спокоен?

— Я даже удивилась.

— После чего он быстро ушел, зонт не взял, но вызвал такси?

— Вообще-то я только сейчас задумалась: зачем он вообще шатался под дождем, когда мог вызвать такси и уехать к себе домой? — озадаченно произнесла Марина.

— Вот именно: зачем? — согласилась Ружецкая, помолчала и вдруг спросила: — А после ухода Кирилла ты ничего странного не заметила? Может, что-то пропало… или появилось… или оказалось не на том месте?..

— Вы это к чему? — не поняла Марина.

— Не исключено, это просто мои фантазии… не имеют никакого отношения к действительности… — задумчиво произнесла Марта Мстиславовна, — но может… Кирилл у тебя от кого-то прятался… Или… нет… если прятался, то почему так быстро ушел? Скорее, другое… он что-то у тебя спрятал… У него было что-то, что нужно было непременно быстро спрятать от кого-то… так сложилась ситуация… И потому он сильно волновался. А ты отправилась готовить чай, и у него появилась возможность… И он быстро успокоился и столь же быстро ушел… Почему бы нет?

— То есть вы считаете, у меня дома есть нечто?.. — Марина испугалась. Ну а в самом деле, почему бы и нет? И это «нечто», о котором нет ни малейшего понятия, вполне способно стать для нее угрозой. — Надо, наверное, сообщить тому полицейскому… Дорогину, он к нам в театр приходил…

— Сообщим обязательно, — заверила Ружецкая. — Но давай сначала поищем сами. Ведь это действительно могут быть просто мои фантазии, а людей от дела оторвем.

— Только не сейчас, — сказала Марина. — Я сейчас к родителям, я обещала им помочь… и у меня нет вечернего спектакля.

— А когда ты вернешься домой?

— К девяти обязательно.

— Ладно, в девять мы к тебе придем.

— Мы? Это с кем? — не поняла Марина.

— С Фаиной Григорьевной, разумеется, — вроде как удивилась наивности вопроса Марта Мстиславовна. — Она все-таки музеем заведует, вообще его собирала и хорошо разбирается куда что можно положить.

— Ну да, — улыбнулась Марина. Куда уж Ружецкая без Панюшкиной. И наоборот.

…В квартире Марины на первый план выдвинулась именно хранительница музея. Опытным глазом оглядела комнату, которая мало напоминала хранилище для тайного клада, — диван, кресло, шесть стульев вокруг овального стола, телевизор на стене, красивый (из бабушкиного добра) сервант. На столе стояла большая фарфоровая ваза для цветов, а на серванте две металлические индийские вазочки с выгравированным рисунком.

— Давайте поразмыслим, — призвала Фаина Григорьевна, ей никто не возразил, а Марта Мстиславовна уточнила:

— Что искать — неизвестно. Но явно нечто небольшое, может, даже маленькое, в конце концов, у Лепешкина был его портфель, однако же не чемодан. Правильно?

— Правильно, — подтвердила Марина. — И куртку он оставил в прихожей.

— Вот я размышляю, — продолжила Панюшкина, — в музее небольшие экспонаты я расставляю кучно, потому что, если их перемешать с большими, они затеряются. Но так, чтобы их было всем хорошо видно. Однако чтобы их никто без спроса не взял…

— Не украл то есть, — вновь уточнила Ружецкая.

— Ну да… Или случайно не смахнул… Я их прячу под стекло или за прозрачную загородочку. Получается и в безопасности, и на виду. А у Лепешкина времени искать тайное место, насколько понимаю, не было. То есть он должен был найти такое место, которое на виду, куда можно быстро спрятать, при надобности быстро забрать и которое безопасно, то есть такое, куда намеренно или постоянно не лазят.

— И где у меня такое место? — заинтересовалась хозяйка дома.

Фаина Григорьевна вытянула свою балеринью шею, повертела головой в разные стороны, забормотала:

— Здесь — нет… И здесь не подходит… А вот здесь… — Панюшкина уставилась на сервант. — Марта, тебе хватает роста, дай-ка те две вазочки.

Марта Мстиславовна протянула руки и достала индийские вазочки. Фаина Григорьевна потрясла одну, затем другую (раздалось слабое постукивание), перевернула над столом, торжествующе уставившись на выпавшую флэшку.

— Молодец! — Ружецкая похлопала подругу по тощему плечику.

Марина почтительно уставилась на Фаину Григорьевну и воскликнула:

— Я сейчас принесу ноутбук, посмотрим, что там!

— Ни в коем случае! — отрезала Марта Мстиславовна. — Лучше принеси полиэтиленовый пакет. Упакуем и передадим Верочке… то есть Вере Ивановне… следователю. Там могут быть отпечатки и там наверняка какая-то важная информация.

После чего глянула на часы, малость подумала, вытащила телефон и набрала номер Грозновой.

Глава 28

Общение с семейством Стрекаловой напомнило Вере спектакль, причем весьма бездарную смесь мелодрамы с триллером, где почти все себя проявили в разной степени неадекватности. Домработница Наталья вообще могла загрузить следователя Грознову новым уголовным делом, по меньшей мере о нанесении тяжких телесных повреждений, спасибо Дорогину, проявил себя как опытный оперативник, не дал совершиться преступлению. Или, по большому счету, справедливому возмездию. Правда, вряд ли Наталью ждало серьезное наказание — списали бы на состояние аффекта, что было истинной правдой.

А вот сама Стрекалова молодец! Роль величественной императрицы сыграла образцово.

Она наверняка обо всем догадалась без всяких экспертиз — методом простого вычисления: у кого был мотив, кто мог тайно проникнуть к ней в квартиру, кто был способен изготовить замену гомеопатии. И спокойствие Гертруды Яковлевны наверняка объяснялось тем, что невестка входила в круг близких людей исключительно в силу своего родства с внуком. Не более того. Вполне вероятно, Гертруда Яковлевна вообще не питала особо теплых чувств к Юлии, не случайно брошенное слово «идиотка» было полно не гнева, не страха, не обиды, а — презрения.

Следователь Грознова тоже все вычислила до того, как эксперт Гаврилин сравнил отпечатки пальцев, снятые с мультифор и взятые у Юлии. Два волоса натуральной блондинки указали. Домработница тоже была светловолосой, но крашеной. То, что следователь сказала про экспертизу ДНК, было чистой воды блефом, однако же сработало…

Вера пришла домой усталая и голодная.

— Приятно провела субботний день? — ехидно осведомился сын.

— По крайней мере, полезно, что не могу с уверенностью сказать про тебя, — огрызнулась мать.

— Ну, тогда ты заслужила мясо по-французски с запеченным картофелем. Свежие овощи прилагаются.

— Чего?! — опешила Вера, которая точно знала: в холодильнике стояли контейнер с двумя куриными бедрышками и кастрюля с супом на одну тарелку — все это предназначалось на прокорм Ярослава. Себе она собиралась сварить пельмени.

— Того! — ухмыльнулся сын. — Сам сделал! Только не надо восторгаться, это оказалось легче, чем я предполагал.

— Обалдеть! — поразилась Вера.

— Не надо обалдевать. Я решил освоить еще и кулинарию. Гений должен быть многогранен. В общем, прочитал тут про мясо по-французски, решил глянуть, что такое. Интернет в помощь. Ну… — Ярослав замялся, — стопроцентно интернету доверять нельзя, поэтому я позвонил бабе Саше и бабе Зине… Они внесли уточнения… И по картошке заодно. Я опробовал, думаю, эксперимент не плох.

Эксперимент оказался не просто неплохим, а почти замечательным. Вера подумала, что от сынка можно ждать всего на свете, в том числе перспективы стать шеф-поваром.

Она допивала чай, когда раздался звонок Ружецкой.

— Верочка, бога ради извините, уже поздно, но у нас крайне важная новость…

Новость оказалась по меньшей мере интригующей. А может, и действительно крайне важной.

— Верочка, мы с Фаней вызвали такси, если хотите, можем подъехать к вам и передать эту флэшку. Нам не трудно.

Из приличия, элементарного уважения к возрасту, Вере не следовало гонять до себя (пусть даже и на такси) немолодых дам, но она, уставшая и сытно наевшаяся, проявила малодушие, сказав, что будет благодарна.

Дамы не захотели проходить дальше порога, сославшись на ожидавшее их такси, вручили Вере полиэтиленовый мешочек с флэшкой и уточнением: руками ее никто не трогал, вытряхнули из вазочки на стол, а затем салфеткой стрясли в чистый мешок.

— Молодцы! — похвалила Вера, на что дамы отреагировали многозначительными улыбками: дескать, не темные, по поводу столь элементарных предосторожностей в курсе.

По-хорошему, с флэшкой для начала следовало бы поработать Гаврилину — на предмет определения отпечатков. Хотя одни там наверняка бы обнаружились: Лепешкина. Однако Вера в подобных предосторожностях разбиралась уж всяко не хуже актрис, а также в том, что к содержимому флэшки, вызывающему острый интерес, следует подойти предельно аккуратно. Лучше бы, конечно, дождаться завтрашнего дня и довериться Тимуру, но Вера рискнула довериться Ярославу.

Она надела резиновую перчатку, взяла флэшку за узкие бока и отправилась в комнату сына. Сама вставила флэшку в ноутбук и сказала:

— Я хочу знать, что здесь. Но я боюсь: вдруг там есть какая-то хитрость, попытаемся просто так открыть, и все сотрется. Сможешь выяснить?

— Ну, я, конечно, не твой Тимурчик, — хмыкнул Ярослав, — но тоже кое в чем петрю, так что попытаюсь предварительно провентилировать. — Защелкал клавишами, задвигал мышкой, вновь хмыкнул, причем с явным разочарованием: — Никаких хитростей, даже крошечных, тупо скачанный файл, причем один и звуковой. Запускаем?

— Естественно.

Вера пододвинула к столу крутящееся кресло, уселась поудобнее, словно приготовилась смотреть кино. Хотя смотреть было, разумеется, нечего, зато слушать…

Запись запустили явно не с самого начала. Но с самого начала стало ясно, что делал ее Лепешкин, поскольку сразу прозвучало: «Кирилл, важно ничего не перепутать…» Говорил мужчина хриплым, одышливым голосом, с явным трудом выдавливая из себя слова, и Вера сразу же подумала: Буров? Во время сердечного приступа, когда рядом с ним находился Кирилл?

«…Хвостов выходит в сентябре, вернется в Боровушку, к бабке… Денису больше некуда деваться… Проследи… там дом на самом краю деревни. Только бумагу, на которой я тебе код написал, береги. Без нее ты никто, Денис не скажет, где деньги запрятал, мы с ним уговорились… Я не знаю, куда он спрятал, а он не знает кода, а без кода все доллары в пепел превратятся… Хвостов мой почерк запомнил, к тому же я там особый знак сделал… он поймет… Деньги так поделите: четыреста пятьдесят тысяч Денису, я ему обещал. Пятьдесят тысяч — Славе Клюкину… он в такси работает… найдешь его… у меня в прихожей, в ящике, старая телефонная книжка, он там записан как Слава-таксист… Остаются пятьсот тысяч. Сто тысяч возьмешь себе. А четыреста передашь моей дочери Надежде, ее адрес возьмешь у Антонины Шульгиной… Только, Кирилл… — голос вдруг налился тяжестью, — не вздумай хитрить… я подстраховался… нехорошо будет…»

«Да вы что, Анатолий Тимофеевич!» — раздалось в ответ, и Вера сама себе кивнула: точно, Буров.

«Не обижайся… я так, на всякий случай… Если выкарабкаюсь, сам все сделаю, но тебя в обиде не оставлю… поделюсь из своей доли… А если нет…»

На этом запись оборвалась.

— Круто! — восхитился Ярослав. — Миллион долларов! Это из-за них твоего драматурга грохнули?

— Все, что слышал, — забудь! — приказала следователь Грознова.

— Само собой, — заверил сын.

Вера засунула флэшку обратно в пакет, ушла к себе в комнату, села в кресло и почувствовала, что вот как раз не чувствует усталости. Правильно говорят про второе дыхание — главное, чтобы стимул появился.

В общем и целом, она все вычислила правильно. Про деньги. Но с убийством Лепешкина ясности пока не было. Кроме одного: стрелки явно указывали на Гонтарева. Но стрелки к делу не пристегнешь.

Лепешкин подстраховался и с какого-то момента стал записывать на телефон разговор с Буровым — чтобы ничего не перепутать. Симфоническая музыка, загруженная у Кирилла в телефон, — способ полностью затереть инструкцию, которую он предварительно переписал на флэшку. Но почему за сутки до своей смерти он вдруг решил спрятать ее у Дмитраковой? Отчего именно у Дмитраковой — сейчас не столь важно, хотя, если всерьез покопаться, наверняка выяснится. Но кого или чего Лепешкин испугался? Если понадобится, придется восстанавливать весь тот день — каждый шаг Лепешкина. Муторное дело…

А вот запись на флэшке — это большая удача. Это не просто козырь — это козырный туз в разговоре с Денисом Хвостовым.

Да, поговорить с ним хотелось раньше. Только о чем — о своих умозаключениях? Так Хвостов бы пошел в несознанку — ведать ничего не ведает и к фантазиям следователя отношения не имеет. Никакого Бурова не знает, все было, как он с самого начала пел. Открытые двери, открытый сейф, сто двадцать тысяч рублей, за которые честно отмотал свой срок.

А вот любопытно: почему на УДО не подавал?

Вера накануне пообщалась с начальником колонии. Тот работал только два месяца, о Хвостове ничего особенного сообщить не мог, кроме того, что тот на следующей неделе освобождается. Свидания у него были только с бабушкой, она же передачи передавала, а больше никто Хвостовым не интересовался.

И вот теперь следователь знала, как и о чем говорить с Хвостовым.

* * *

С утра Вера отдала флэшку Гаврилину, который довольно быстро определил: отпечатки только Лепешкина и еще старые смазанные, наверняка продавца.

Выдала задание Дорогину выяснить с максимальными подробностями каждый шаг Лепешкина за сутки до его смерти и особенно в вечернее время.

Затем зашла к Мирошниченко, отчиталась о ситуации со Стрекаловой и о нежданном подарке из театра.

На сообщение о миллионе долларов начальник присвистнул:

— Экий куш чиновник упустил! И наши с таким кушем упустили.

На упоминание Клюкина кивнул:

— Бывший водитель Гонтарева, очевидно наводчиком был, за совсем не хилое вознаграждение, прямая стрелка на нашего бизнесмена. А самого Гонтарева не называл?

— Нет. Но запись ведь не с самого начала, — уточнила Вера. — И у меня копия есть, я на ней на всякий случай удалила упоминание Клюкина, оставила только про пятьдесят тысяч. — Она умолчала, что удалила не сама, Ярослава попросила.

— В любом случае у тебя появился аргумент для разговора с Хвостовым.

Вера видела его фотографию — вполне симпатичный парень, вовсе не похожий на дебила. Живьем он оказался не хуже. Снять робу да вывести в цивильное место — спокойно сойдет за технаря из приличной фирмы. И без зэковских (часто нарочитых) манер.

— У меня для тебя плохая новость, — сказала следователь.

Хвостов, спокойный и даже несколько расслабленный, испуганно встрепенулся:

— Что-то с бабушкой?!

— Нет, с ней все в порядке, ждет тебя, — успокоила Вера, и Хвостов совершенно явственно выдохнул.

— Зато умер Анатолий Тимофеевич Буров.

Денис очевидно был хорошим внуком, но артистом — плохим. Опять же эффект неожиданности, прыжок от успокоительной вести к обескураживающей. Лицо его дернулось, взгляд метнулся из стороны в сторону.

— А это кто? — спросил он, стараясь выглядеть удивленным.

— Я не собираюсь тратить время на игру «Я — не я, и хата не моя». Я предлагаю тебе кое-что послушать. — Вера выложила на стол диктофон и включила запись. Хвостов слушал сосредоточенно, вцепившись пальцами в колени. — Так вот, — Вера убрала диктофон в сумку, — Буров умер в июне. От инфаркта. Но перед этим успел дать соответствующие указания Кириллу Лепешкину, драматургу, своему на тот момент уже бывшему соседу, которого знал много лет. И написал код — на том, что оказалось под рукой, на странице пьесы. Написал для тебя, причем с каким-то секретиком, чтобы ты не сомневался. Лепешкин вообще-то жил в Москве. Но специально приехал в город, ждал твоего освобождения, даже в Боровушку съездил на разведку. И собирался явиться к тебе с кодом: ты ему — место, где деньги спрятал, а он тебе — код, который ящик откроет. Но!.. — Вера сделала выразительную паузу. — Несколько дней назад Лепешкина убили. Исключительно для того, чтобы выкрасть у него листок с кодом. И мы ищем не деньги, а убийцу. Но найти его сможем только через деньги. И через тебя.

Хвостов молчал, все также вцепившись в собственные колени. На следователя он не смотрел, вперившись куда-то в пол, словно на ущербном линолеуме пытался прочитать инструкцию для своих дальнейших действий.

— Гонтарев знает, что именно ты и Буров украли у него миллион долларов. Твои россказни об открытом сейфе его не интересовали. Он точно знал не только про тебя, но и про Бурова.

Хвостов вскинул глаза, в них отразилось искреннее изумление.

— Именно так, — подтвердила Вера. — У Гонтарева почти наверняка была скрытая видеокамера в кабинете. О ней просто никто не знал. Он увидел, как Буров вскрыл его сейф… ведь это сделал Буров, точно… и вычислил всю вашу схему с тайником и кодом. Потому что давно, в девяносто восьмом году, он уже пересекался с Буровым и с его схемой. Впрочем, эти детали тебя не касаются. А касается то, что ты глупо прокололся со ста двадцатью тысячами рублей, и тебя быстро закрыли. А без тебя Буров не мог найти схрон. Так что Виктор Иннокентьевич Гонтарев ждет не дождется, когда тебя выпустят на волю.

— То есть это он грохнул того… как его там… драматурга… и выкрал листок с кодом? — напрягся Хвостов.

— Вряд ли лично он. Но по его приказу. К тебе явятся с кодом, не скроют, что Буров умер, ты покажешь, где деньги спрятал, ну а потом…

— Уж больно на разводку похоже… вашу, начальница. — Хвостов вдруг ухмыльнулся. — Говорите, не деньги ищите, а сами… Если вы знаете, кто вашего драматурга на тот свет отправил, то чего тогда?

— Мы восстановили код по отпечатку. — Вера вытащила из сумки лист, помахала им в воздухе и засунула назад. — Мы подозреваем Гонтарева как заказчика убийства, но у нас нет доказательств, и мы не знаем, кто конкретно убил.

— А от меня вы чего хотите? — недоверчиво спросил Денис.

— Я хочу, чтобы ты рассказал, как было дело, и конкретно помог.

— А меня потом по новой статье упекут?

— Не упекут, — уверенно заявила следователь. — Во-первых, за кражу в доме Гонтарева ты уже отсидел. Во-вторых, о пропаже миллиона долларов Гонтарев не заявлял, так что этой кражи вроде как и не было. А в-третьих, я сейчас с тобой говорю без протокола. Но самое главное, Денис, у тебя другого варианта нет, если хочешь остаться живым. Одного претендента на деньги… Лепешкина то есть, убрали. Тебя тоже уберут. А тебе что дороже: кошелек или жизнь?

— Ладно, — процедил Хвостов, — и тут засада, и там капкан… Расскажу.

…Они познакомились случайно. В фирме Дениса сломалась кофемашина, и его отправили на первый этаж в мастерскую со словами, дескать, там работает мужик, Анатолий Тимофеевич, сильно не молодой, но сильно рукастый, вот к нему непосредственно и следует обратиться. Буров машину отремонтировал, а с тех пор, опять-таки случайно пересекаясь с Хвостовым, здоровался. Затем Денис явился к Бурову с вопросом: может ли тот реанимировать старый, еще советский проигрыватель, бабушка любит пластинки слушать. Мастер ответил, что надо посмотреть, а, посмотрев, привел бабушкино добро в полную годность. Нет, специально они не встречались, но периодически совпадали по месту и времени, и уже не просто здоровались, а даже малость общались. В основном обсуждали всякие технические моменты, в том числе новинки, — Буров оказался большим знатоком, чего Денис никак не ожидал: Анатолия Тимофеевича он воспринимал почти стариком.

Может, именно потому, что Буров мог оценить в полной мере достоинства и недостатки всякой техники, а может, оттого, что выращенный бабушкой Денис к старикам относился с доверием, рассказал однажды своему знакомцу о Викторе Иннокентьевиче Гонтареве. Вернее, о сигнализации в его доме, установленной фирмой Хвостова еще до прихода туда на работу самого Дениса, дорогущей, наикрутейшей и, как нередко в подобных случаях бывает, довольно капризной. В тот раз накосячили домочадцы Гонтарева, и Хвостова отправили ремонтировать. Бурову Денис рассказал об этом, что называется, к слову, с иронией, дескать, высокая цена еще не гарантия надежности, но у богатых свои причуды.

Денис, конечно же, мечтал о машине. Но у обычного инженера, снимающего к тому же жилье, денег таких не было. Хватило (с учетом одолженного) на мотоцикл — далеко не новый и, как быстро выяснилось, со своими проблемами. Можно было бы найти специализированное СТО, однако Хвостов решил обратиться к Бурову — на удачу, а вдруг?

Анатолий Тимофеевич возился все выходные и даже ночевать остался у Дениса. Тот предложил свой диван, а сам улегся на надувном матрасе. В те два дня они много говорили — обо всем, довольно откровенно, впрочем, рассказывал больше Денис, Буров в основном слушал, правда, поведал о своей дочке, которая много лет жила без него и перед которой виноват. Мотоцикл Буров сделал, а денег не взял. Сказал, есть у него одна идея, и Денис понадобится, причем с большой для себя пользой.

А где-то месяца через два Анатолий Тимофеевич вновь пришел к Хвостову домой, причем с разговором о Гонтареве, о котором высказался в том смысле, что это теперь он солидный бизнесмен, а когда-то обворовал завод, где Буров много лет работал. Впрочем, и сейчас не чист на руку, собирается в чью-то руку дать хорошую взятку аж в миллион долларов. И будет правильно, если никому он ничего не даст, а заберут эти деньги они вдвоем — Буров и Хвостов…

Вера приготовилась слушать про душевные терзания Дениса, почему-то была уверена, что он непременно посвятит ее в свои переживания, сомнения и причины, как дошел до жизни такой, однако Хвостов словно через забор перепрыгнул.

— На Гонтарева Бурову кто-то наводку кинул. Но Буров не сказал — кто. Только сказал, что тому полагаются пятьдесят кусков. Четыреста пятьдесят мне и пятьсот самому Тимофеичу. Мы несколько дней ждали, когда знак дадут. Тимофеич все заранее продумал, про дом и сейф Гонтарева выяснил, видимо, от того, кто наводку кинул. От меня нужен был мотоцикл. На нем по лесным дорогам хорошо добираться, на обычных-то камеры, засветиться могли. Я сначала к себе в Боровушку уехал, а оттуда к назначенному сроку по проселочным дорогам к коттеджу поехал, напрямки там километров пятнадцать. А километра за четыре, у заброшенной трансформаторной будки, Тимофеича подхватил, у него с собой сумка была, а в сумке ящик металлический, явно самопальный, но с кодовым замком. Ну и еще я должен был сигнализацию отключить, не всю полностью, если бы полностью, сигнал в охрану бы пошел, а только в отдельных местах. Я ж говорил, она у Гонтарева навороченная, а значит, всегда дыры можно найти. Ну я для страховки схему-то полностью изучил, она у нас в фирме хранится…

— А что, любой имеет доступ к схемам сигнализации? — усомнилась Вера.

— Ну-у… — неопределенно пожал плечами Хвостов, — если сильно постараться… опять же на схемах нет адресов, только цифры… А я ведь ездил на починку, со схемой работал…

— Ладно, дальше, — кивнула Вера.

— Ну, подъехали мы к участку Гонтарева, со стороны калитки, которая к лесу выходит. Я в кустах мотоцикл спрятал. Снял сигнализацию с калитки, Тимофеич в пару секунд замок вскрыл. Потом так же снял сигналку с двери, которая в подвал ведет, потом через подвал в дом прошли, на второй этаж, где кабинет Гонтарева. Тимофеич лихо замки вскрывал. Ну, ясно дело, все про этот дом знал. А вот с сейфом возился минут десять, правда, я не видел, что он делал, он от меня сейф спиной закрывал, но у него еще и сканер был. В общем, открыли сейф, а там доллары пачками в банковских упаковках и запаяны в полиэтиленовые пакеты. Десять пакетов по десять пачек в каждом. Тимофеич сказал, что в пачке десять тысяч, то есть ровно миллион. Я прямо обалдел — даже не представлял себе, как это выглядит. Тимофеич деньги в ящик сложил, дверцу защелкнул, ящик в сумку положил и мне нести дал. Сумка-то тяжелая была. Тимофеич первым стал выходить, а я… Ну, в общем, черт дернул: в сейфе еще рубли лежали, банковская пачка и россыпью. Я взял и быстро засунул себе за пазуху, а уже на улице, чувствую, выпадут, ну я и переложил в карман, у меня в куртке большой карман был, а в перчатках неудобно было быстро переложить, я перчатку снял, а вот одна купюра и выпала… Я в темноте не заметил. А на следующий день меня взяли… дурака.

— Действительно, дурак, — не стала спорить Вера. — У тебя в руках, считай, были четыреста пятьдесят тысяч долларов, целое состояние, а ты на сто двадцать тысяч рублей позарился.

— Состояние! — фыркнул Хвостов, причем с некоторой даже обидой. — Это знаете, как у голодной собаки перед носом куском мяса помахать и сказать, что она его получит через неделю. А есть-то сейчас хочется. Для меня сто двадцать тысяч рублей — это очень хорошие деньги. А свое состояние я должен был получить только через три года. Я три года отсидел здесь, — Денис кивнул на зарешеченное окно, — а мог горбатиться эти же три года на свободе. И ждать состояния.

— То есть? — не поняла следователь.

— А то и есть, что Тимофеич сказал: в течение трех лет к деньгам прикасаться нельзя. Эти деньги сильно искать будут, и, если мы хоть стольник потратим, можем запалиться. А через три года все рассосется. Но и тогда шиковать нельзя, осторожно пользоваться надо. Но ему-то хорошо было говорить, он деньги не для себя брал, для дочки. А мне для своей жизни… чтобы квартиру купить, бабушку в город перевезти, пожить по-людски…

— Значит, Буров придумал, как подстраховаться: ты деньги прячешь, а он ящик с кодом делает. И взять деньги вы сможете только вместе. Так?

— Так. А если я попробую ящик вскрыть, деньги сгорят, причем буквально. Тимофеич какую-то внутри хитрую штуку придумал, что открыть ящик можно, только код набрав.

— И ты ему поверил?

— А чего ж не поверить? Тимофеич мужик серьезный и осторожный. Он ведь даже по телефону со мной никогда не связывался. А если он дал мне деньги припрятать, то точно подстраховался.

— Разумно, — согласилась Вера. — И подстраховался на случай, если не сам к тебе с кодом явится?

— Ну да. Все-таки Тимофеич почти старый… заболеть мог… а вот вообще умер… Он сказал, чтобы доверял только тому, кто код его рукой написанный покажет. Заставил вызубрить, как он цифры пишет. Предупредил, что будут две «двойки», но у одной — хвостик с завитушкой, вроде как опознавательный знак. И предупредил, чтобы я чего дурного в голове своей не держал, потому что есть третий, который подстрахует. Наверное, это тот, которому пятьдесят тысяч баксов обещаны.

«Ну, с тем, который подстрахует, Буров и Хвостова, и Лепешкина явно развел, припугнул на всякий случай, но оба поверили», — подумала Вера, вслух же произнесла:

— Вот что, Денис, деньги ты все равно не получишь. Но пулю в лоб или нож в спину, или, как драматург Лепешкин, чем-нибудь тяжелым по голове — запросто. Поэтому должен нам помочь…

— Хотите меня живцом использовать? — скривился Хвостов.

— А у тебя другого варианта нет…

Уже прощаясь, Вера спросила:

— Ты почему на УДО не подавал?

Хвостов хмыкнул:

— А меня бывший начальник колонии предупредил, что никогда не подпишет. Прессовать он меня не прессовал, особо не зажимал, но… терпеть не мог.

— Почему?

Хвостов снова хмыкнул, причем весьма язвительно:

— Потому, что я не дурак. А дураки таких не любят.

Глава 29

Буров был мужиком осторожным, но и Хвостов оказался далеким от доверчивости. На уговоры Грозновой назвать место схрона, чтобы заранее тщательно подготовить операцию, в чем Денис заинтересован кровно, уперся: «Ага, конечно, вы деньги возьмете, а меня потом на растерзание Гонтарева оставите. Он меня в клочки порвет, тут вы и нарисуетесь. А может, и нарисовываться не будете, больно я вам нужен. Ну уж нет. Давайте сразу: я Гонтареву место показываю, а вы его берете». Правда, когда на следующий день Грознова встретилась с Хвостовым с готовым планом действий, тот без всяких оговорок согласился все сделать, как требуется. Причем (и это весьма удивило) не выказал никакого опасения, а даже, напротив, проявил в некотором смысле азарт.

На совещание полковник Мирошниченко вызвал Грознову, Дорогина и Морковина.

— То есть вы, Вера Ивановна, — обратился полковник к Грозновой официально и при этом покосился на мужчин. Мужчины сделали подчеркнуто официальные лица, — уверены, что к Хвостову придут в день его освобождения?

— Максимум на второй день. Но скорее всего, в первый.

— СОБР боится, что все затянется, а у них лишних людей нет в засаде сидеть.

— Пусть СОБР так не пугается. Придут быстро. Будут действовать по горячим следам. В своем время Гонтарев нашел бы Бурова с Хвостовым дня за три, но Хвостова взяли, и в результате пришлось ждать три года. Теперь так рисковать не станут. К нему придут, пока тот не опомнился и никаких косяков не натворил. Причем наверняка задействуют несколько человек. Непосредственно явится, может, и один, но кто-то станет страховать. Все-таки миллион долларов… Но мы тоже подстраховались. В том числе, если Хвостова попытаются по дороге перехватить.

— И «жучок» ему привесим, — уточнил Морковин. — Даже три «жучка» на всякий случай. Отслеживать будем по нескольким линиям.

— В плане все расписано. — Вера кивнула на листы бумаги, лежащие у начальника на столе.

— Да посмотрел я, — кивнул в ответ Мирошниченко. — Одно не нравится: поедет этот парень сразу к себе в Боровушку. Ну а дальше… дальше, получается, действуем по обстановке?

— Не совсем. Появились соображения, где Хвостов может свой клад прятать. — Вера посмотрела на Дорогина. — У Романа появились, — отдала она должное напарнику.

Из-за этих соображений Роман не спал почти всю ночь. Воспоминания о поездке в Боровушку крутились-вертелись в голове, цепляясь за мозговые извилины.

Хвостов говорил, что в коттеджный поселок приехал из Боровушки. По прямой там километров пятнадцать. Ну а куда он мог поехать с ящиком, набитым деньгами? Уж явно не на свою съемную квартиру, где нашли только сто двадцать тысяч рублей. В лесу тоже не стал бы закапывать. Особенно зная, что раньше, чем через три года, деньгами не воспользуешься. Значит, деньги надо было припрятать надежно и в пределах досягаемости. Чтобы в течение этих трех лет спокойно приглядывать за сохранностью. А такое возможно только в Боровушке. Однако вопрос: где?

В доме — глупо. Чай не старинный замок, там у бабки каждый угол обжит. На собственном участке ненамного умнее, потому как опять же не поместье, все вспахано-засеяно.

Заброшенный участок по соседству тоже не вариант. Деревенские на нем картошку садят.

И тут Роман вспомнил, о чем ему главная на деревне Антонина Егоровна Шульгина рассказывала — о некогда процветавшем, а ныне превратившемся в руины животноводческом комплексе в полутора километрах от Боровушки. А что, и рядом, и место безлюдное, и по сию пору никому не нужное.

— Любопытно… — отреагировал на рассказ Дорогина полковник.

— Я посмотрел аэрофотосъемку, — вклинился Морковин, — там по-прежнему дикое место.

— Н-да… — вздохнул Мирошниченко. — Вроде и не медвежий угол, а земля никому не нужна.

— Я посмотрел, — вновь сказал Морковин, — там почва ни на что путное не годная, дороги нормальной нет, воды тоже нет… Может, раньше какой-то смысл от этой фермы и был, а теперь непонятно, для чего приспособить. Только для того, чтобы клад зарыть.

— Ладно, Дорогин, я свяжусь с СОБРом, пусть они выделят тебе кого-то, вместе съездите на место, оглядитесь заранее.

Место действительно оказалось пустынным, заросшим жухлой травой и кустарником, который почти полностью скрывал то, что осталось от животноводческого комплекса, — практически один фундамент и мелкие кучки битого кирпича. Судя по всему, все, что могло сгодиться от разрушающегося строения, деревенские давно растащили по дворам.

На следующее утро Роман вместе с собровским лейтенантом Куликом буквально огородами пробрался в дом Хвостовой. Анфиса Сидоровна, предупрежденная накануне по телефону внуком, зыркнула на Дорогина:

— Так это ты с Антониной Шульгиной тут шастал… узнала я тебя. — После чего проводила в маленькую комнатку с окнами в лес и плотными занавесками, скомандовала: — Потом обед будете есть. Я Дениске его любимые щи сварила и пирогов напекла, на вас тоже хватит. А уборная у меня во дворе, вас там ненароком заметить могут, поэтому ведро вам принесу, и чтоб не кочевряжились.

К полудню к воротам колонии подъехал уазик, из которого вылезли два парня и тут же кинулись к появившемуся Денису Хвостову с бодрыми криками:

— Дениска, братан, а мы за тобой! Решили тебя с почетом до дома докатить! — После чего облапили Дениса и шепнули: — Похоже, тебя еще кто-то встретить захотел.

Возможно, это было просто совпадение, но в таком деле подстраховка никогда не лишняя. Несколькими минутами ранее парни передали в «штаб»: метрах в пятистах от колонии, за поворотом, на обочине стоит небольшой пикап. Что внутри, разумеется, не видно, а вот в кабине только водитель: мужик в темно-коричневой куртке с надвинутым капюшоном, из-под которого видны темно-рыжие волосы. Такого же цвета пышные усы и борода. Глаза прикрывают большие дымчатые очки. Парни тормознули около пикапа, подошли, один спросил: правильно ли они едут в сторону колонии? Мужик кивнул, и парни со словами «Вот спасибо, друга встречаем» отчалили. При этом, пока один спрашивал, другой быстро сунул под днище пикапа «жучок». Так, на всякий случай. Потому как странно: чего вдруг водитель завис в непонятном месте?

Предусмотрительность оказалась кстати. Отслеживающий маршрут Морковин сообщил: пикап, пусть и на почтительном расстоянии, едет за уазиком. Километрах в двух от Боровушки свернул на проселочную дорогу, сделал крюк и остановился на небольшой поляне, скрытой лесом, метрах в трехстах от дома Хвостова.

— Гонец прибыл, — сообщила Вера Дорогину. — Правда, непонятно, один ли. В кузове могут быть еще люди. Но машина «левая», зарегистрирована на некоего Сердюкова, сорок второго года рождения. То есть старикана, который наверняка уже забыл, как руль крутить. И внешность водителя, судя по описанию, какая-то театральная. В общем, будьте наготове. Хотя, думаю, до темноты он не нарисуется.

Встречающие Хвостова парни в доме задержались минут на двадцать, после чего вывалились на порог, еще раз облапили Дениса и с бурными восклицаниями «Извини, братан, в город пора, дела поджимают!» укатили, создав полную видимость, что остались только внук с бабушкой.

Рыжий мужик появился часов в десять вечера. Крадучись подошел к светящемуся окну и постучал в стекло.

«Внимание!» — прозвучала команда, и Дорогин машинально потер ухо с микроскопическим наушником. Напарник Кулик ничего тереть не стал, но мгновенно напрягся.

— Давай, — почти беззвучно произнес Роман, выскользнул из комнаты и спрятался за дверью.

Кулик исчез за шкафом.

Хвостов глубоко вздохнул и похлопал себя по груди, упакованной под толстой фланелевой рубашкой в бронежилет, кашлянул куда-то в плечо, где был прицеплен «жучок», приоткрыл окно и спросил:

— Чего надо?

Прозвучало грубовато, но, впрочем, довольно естественно:

— Привет, Денис. — Рыжий мужик говорил сиплым, словно основательно простуженным голосом. — Я к тебе от Бурова.

— От какого Бурова? — весьма бездарно изобразил непонимание Хвостов. Впрочем, проявлять артистизм он не слишком-то и старался.

Мужик хмыкнул и сунул Денису под нос лист из папки Лепешкина, ткнул пальцем в цифры, предусмотрительно прикрыв последние две:

— Разглядел? Почерк узнаешь? А теперь свет выключи. А то ненароком кто нас увидит.

Денис послушно подошел к двери, щелкнул выключателем, вернулся к окну.

— А где сам Буров?

— Помер. В июне. От сердца. А перед тем написал своей рукой для тебя.

— А что-нибудь на словах передал?

— Передал. Чтобы глупость какую не вздумал утворить.

— Это какую же? — буркнул Хвостов.

— Ну, код-то ты увидел… Пусть и не полностью. Но вдруг тебе чего в голову взбредет. Так вот Буров передал, что не стоит.

— Я не дурак, — вновь буркнул Хвостов.

— А бабка твоя где? — Мужик настороженно повертел головой.

— Спит. Она рано встает и рано ложится. А тебе какая забота?

— А тебе надо, чтобы бабка была в курсе наших дел? — последовал встречный вопрос. — Давай по-тихому смотаемся и разбежимся. У меня машина.

— Пешком смотаемся. Здесь недалеко. Я только куртку возьму, холодно.

Хвостов вышел из комнаты, предварительно плотно прикрыв окно. Вопросительно уставился на затаившегося Дорогина.

— Иди. Тебя записывают и тебя страхуют, — шепнул Роман. — Но на месте осторожность соблюдай. Ты ведь к заброшенной ферме пойдешь?

Изумление на лице Хвостова было видно даже в темноте.

— Значит, туда, — удовлетворенно кивнул Дорогин.

Денис не возразил, вернулся в комнату, вновь открыл окно, перелез через подоконник, спрыгнул на землю.

Дорогин и Кулик вылезли тем же путем, получив команду «можно» и в свою очередь сообщив: явился только один человек, направляется с Хвостовым к заброшенной ферме.

Роман не сразу обнаружил этих двоих, подумав, что у группы захвата есть приборы ночного видения, так что темнота им не помеха. А затем метрах в пятнадцати увидел узкую полоску света от фонарика рядом с куском отвалившейся стены бывшего здания. Что там происходило, разглядеть он не мог, и вдруг услышал сначала вскрик Хвостова, затем выстрел, дикий рев и крики.

Дорогин вместе с Куликом кинулся на шум, обнаружив за углом стены трех ребят из СОБРа, сидящего на земле Хвостова и лежащего рядом мужика со съехавшим на бок рыжим париком. Мужик стонал, вцепившись в руку, по которой текла кровь, а рядом с ним валялась лопата. Около вырытой ямы стоял металлический ящик с распахнутой дверцей, открывающей обзор на ровно сложенные пачки упакованных в полиэтилен денег.

Глава 30

Шишков Георгий Алексеевич, ближайший помощник Виктора Иннокентьевича Гонтарева, брюнет сорока двух лет, совсем не похожий на рыжего усато-бородатого мужика. Надо признать, образ он себе выбрал весьма удачный — в реальной жизни и не узнаешь.

Он оказался один. Вопреки предположениям, ни в пикапе, ни поблизости не обнаружилось даже намека на пребывание людей, что несколько удивило. Отправиться за такими деньгами в одиночку? Шишков не был даже средней руки боевиком, и хотя Хвостов никак не тянул на боевого слона, однако же парень, отсидевший три года, на пугливого зайчика тоже никак не походил. По мнению следователя Грозновой, Шишков рисковал.

Это с одной стороны. А с другой…

Слишком хитрое дело — вернуть деньги, которые вроде бы никто не похищал, потому как их якобы и не существовало, причем вернуть так, чтобы никто не догадался. Наверняка компаньоны Гонтарева, которые в свое время сбрасывались на взятку, эти деньги списали на форс-мажор, а Виктор Иннокентьевич радовать их находкой не собирался. А значит, поручить это дело следовало только самому надежному человеку — Георгию Шишкову, проработавшему с Гонтаревым почти пятнадцать лет и считавшемуся самым доверенным.

— Ну как допрос? — спросил полковник Мирошниченко.

— Прежде всего, ясно, что Георгий явно не дурак, да к тому же с быстрой реакцией в мозгах, — вздохнула Вера. — По поводу того, на чем его взяли с поличным. Дескать, в темноте ему показалось, будто Хвостов достает нож, и он решил опередить, треснув того лопатой. Причем хотел только оглушить. Но не треснул, поскольку ему выстрелили в руку. Да, показали видеосъемку: Шишков занес лопату над головой Хвостова ребром, причем, когда тот отвернулся. И знаешь, какая была реакция? Глаза вытаращил! Ох, ах! Он ведь и впрямь мог убить! Вероятно, в нервном состоянии как-то не так лопату повернул… и неправильно понял Хвостова, решил, что тот отвернулся, чтобы нож выхватить… ведь явно привиделось блеснувшее лезвие… Более того, заявил, дескать, не имеет претензий к тому, кто ему руку прострелил, от греха, по сути, спас.

— Артист! — оценил Мирошниченко.

— Вот именно! — покривилась Вера. — И если он на суде будет всю эту пургу гнать, да еще и с хорошим адвокатом… а Гонтарев на своего помощника не поскупится… и приплетут мотив самообороны в состоянии аффекта… то что ему дадут? Почти ничего! Ему даже кражу денег не пришьешь, потому как деньги эти в земле нашли, а показания Хвостова — это что? Вот Хвостов и украл. А Шишков тут при чем? Гонтарев деньги своими признавать не станет, он их все равно уже не вернет, нигде эти деньги как его собственные не значатся, а помощника спасать надо.

— Но ведь у самого Шишкова в куртке нашли нож?

— Да, нашли. Лежал в том же кармане, что и лист с кодом. Обычный нож, такой на каждой кухне найдешь. Объяснил: взял на всякий случай, все-таки с бывшим зэком придется дела делать, ну, то есть для собственного спокойствия и возможной самообороны. Но он ведь в аффекте за лопату схватился, а не за нож…

— А запись разговора с Хвостовым, где Шишков Бурова упоминает?

— А Шишков ни от чего не отпирается. Правда, такую сказку рассказывает!.. Якобы пять дней назад — то есть, Женя, это уже после убийства Лепешкина, — к нему подошел какой-то мужик. Сказал, типа, знает, что тот бизнесмен, а потому хочет ему один товар продать. Листок, на котором написан код от клада. Якобы того мужика свела судьба с неким Буровым, который в июне помер. Но перед смертью Буров мужику рассказал, что вместе со своим напарником Денисом Хвостовым обзавелся одним документиком, довольно ценным. Заметь, Женя, не о деньгах речь, а о документе! Но Хвостова за кражу, причем денег, взяли, а Буров на свободе ходил. Только эти напарники сразу договорились: Буров документ в специальный ящик кладет, на кодовый замок запирает, и только он будет этот код знать. А Хвостов ящик спрячет. И будут они ждать, когда документик им понадобится. Сам Хвостов, по словам Бурова, скоро должен выйти, вернется в свою деревню Боровушку, но место, где схрон, покажет либо Бурову, либо тому, кто принесет код, написанный рукой самого Бурова. В общем, перед смертью Буров тому мужику код написал. И теперь мужик хочет его продать Шишкову. Причем всего за пятьдесят тысяч рублей. Георгий Алексеевич в сомнение якобы впал: с чего сам не воспользуется? А тот объяснил: мужик он простой, не бизнесмен какой-то, что с ценными документами делать, знать не знает, а деньги нужны сейчас. В общем, Георгий Алексеевич решил: может, это и разводка, да только шибко затейливая для такого мужика. А ценный документ вполне может оказаться ценнейшим. Опять же мужик сумму не бог весть какую просит… В общем, согласился и даже поторговался — за тридцать пять тысяч купил. Ну а дальше мы, типа, сами все знаем. Вот только обнаружить вместо документа кучу долларов Шишков никак не ожидал, потому, видимо, и клинануло у него в голове.

— Н-да… Не только артист, но еще и сказочник, — Мирошниченко досадливо покачал головой.

Вера согласно кивнула. Ситуация складывалась далеко не радужная: все очевидно (и прежде всего причастность Гонтарева), но ничего не доказуемо.

— Есть одна странность, — сказала она. — Мы нашли у Шишкова тысячу долларов, перетянутых резинкой, и небольшую пачку резаной писчей бумаги.

— Разумеется, на это у Шишкова тоже есть объяснение? — ничуть не усомнился полковник.

— Разумеется. Сказал, что захватил с собой доллары заплатить Хвостову за документ. А если бы тот сразу приличную суму попросил, Шишков «куклу» бы сделал, для того и бумагу нарезал.

— Очередная сказочка убедительна, — согласился Мирошниченко. — Только непонятно: зачем ему понадобился этот набор мошенника?

Вера тоже не понимала. Все прочие сказочные сюжеты, словно сладкая глазурь, покрывали малосъедобный, но вполне реальный торт. А эта кремовая розочка валялась отдельно.

— Как думаешь, он все свои истории придумал заранее или по ходу? — спросил полковник.

— Думаю, по ходу. Дорогин говорил, что Шишков первые минут тридцать был просто в шоке. Ну так чего шок не схватить, если лопатой замахнулся, а тебе руку прострелили. Кстати, с рукой ничего страшного, кость не задета, — уточнила Вера. — А потом, видать, Георгий Алексеевич очухался, и пока его везли к нам, пока то да сё, сочинил свою фантастическую пьесу. Незамысловатую, но вполне себе связную.

— Умный мужик… — признал Мирошниченко. — Впрочем, Гонтарев при себе дурака держать не станет… Но ты ведь уверена, что именно Шишков убил Лепешкина?

— Да, по приказу Гонтарева. У меня другой кандидатуры нет.

— Значит, надо искать, с какой стороны к ним подобраться. Со стороны Бурова и Хвостова вся дорожка утоптана. Получается… надо снова начинать со стороны Лепешкина. Другого варианта я не вижу.

— Да вроде бы здесь все носом перерыли… — досадливо произнесла Вера.

— Носом, может, и перерыли. А глаз у тебя явно замылился, — назидательно изрек начальник. — Потому что ты уверена: убийца — Шишков. Но у тебя нет ответа на вопрос: как он попал в квартиру Лепешкина? Вот смотри, что получается: накануне своей смерти Лепешкин прибежал к Дмитраковой и спрятал у нее флэшку. Возможно, спрятал бы и листок с кодом, но это уж, вероятно, было чересчур. А почему он это сделал? Потому, что явно сильно испугался. Спрашивается: кого?

— Скорее всего, Гонтарева. Кирилл был в театре, и Гонтарев тоже, вместе с женой и Шишковым. Видеокамеры над входом зафиксировали.

— А разве Лепешкин знал в лицо Гонтарева?

— Женя! — укоризненно произнесла Вера. — Он знал, чьи деньги украл Буров, а уж узнать, как человек выглядит… Интернета достаточно.

— Разумно, — согласился Мирошниченко. — Лепешкин увидел Гонтарева и наверняка запомнил Шишкова. Отчего-то эта компания его сильно напугала. А через сутки Лепешкин вдруг спокойно впустил Шишкова к себе в квартиру, да еще и кофе с ним пил. Странно, не так ли?

— Очень даже странно, — на сей раз согласилась Вера. — Похоже, был кто-то третий, с кем Лепешкин договорился заранее, ради которого выпроводил Калинкину, которому доверял, который усыпил Кирилла и впустил Шишкова. А на эту роль больше всего подходит…

Такое у нее бывало. Когда что-то разрозненное плавает, летает, копится, а потом раз — и собирается в нечто единое, цельное, лишенное малейших дыр и даже зазоров. Вера это называла озарением, возникающим на основе множества фактов и результатов осмысления. Ее ехидный сынок Ярослав сравнивал это с фурункулом, который воспаляется, набухает, болит, а потом прорывается, и вот вам чувство радостного облегчения.

— Я думаю, Женя, на эту роль больше всего подходит Дмитрий Лиханов. Именно он!

— Как знакомец Лепешкина со студенческой поры?

— И — да, и не только. Гонтарев, конечно, не знал о моратории на использование денег в течение трех лет. Но он довольно быстро понял, что без Хвостова Буров не может в принципе дотянуться до припрятанных денег. А еще раньше, увидев через скрытую камеру, как Буров закладывает деньги в металлический ящик с кодовым замком, вспомнил историю девяносто восьмого года и сообразил: если ошибиться с кодом, в этом ящике все к черту сгорит. Значит — что? Надо узнать код! И дождаться освобождения Хвостова. Уверена, Гонтарев выяснил, что бывший начальник колонии поставил крест на освобождении Хвостова по УДО. Так что времени на подготовку своей операции по возврату денег у него было предостаточно.

— Но он почему-то не вышел на самого Бурова. По крайней мере, на это нет никаких данных.

— Он попытался выйти. Но не напрямую. Потому что напрямую — это как? Уговаривать — смешно. Угрожать — опасно. Буров возьмет и под нажимом назовет только одну неверную цифру, и — все. Я думаю, Гонтареву надо было найти человека, который сможет войти к Бурову в доверие. Возможно, уже как-то пытались, но без толку. Буров живет букой, осторожен… Даже в своей мастерской общается исключительно по работе. А вот с кем близкое знакомство водит, так это с соседкой. Значит, единственный шанс — тоже стать соседом.

— А тут, значит, квартира Лепешкина, в которой он не живет. И которую можно попытаться купить… Причем заселить туда своего человека… Но артист-то с какой стати?

— Я не знаю, как и зачем появился Лиханов. Может, именно потому, что он был когда-то хорошо знаком с Лепешкиным. Не в этом суть. Лиханов появляется в квартире именно тогда, когда умирает Буров. Стечение обстоятельств, да. Но только Лиханов знал, что перед смертью Буров общался с Лепешкиным. Больше никто, соседка узнала позже. А вечером на прощальном банкете он уже видит Лепешкина с портфелем. И с этим портфелем тот не расстается. Дальше. Кого Лепешкин мог спокойно запустить к себе в дом, да еще и кофе угощать? Того, кого прекрасно знал и не опасался. Старого приятеля Лиханова. Кто мог напрямую договориться с Лепешкиным о встрече? Очевиднее всего, тот, кто был на репетиции. Лиханов был. Лепешкин буквально выпроводил непрошеную гостью Калинкину около десяти вечера. А когда закончился спектакль, в котором играл Лиханов? Где-то в половине десятого. То есть, я думаю, именно Лиханов был человеком, который работал на Гонтарева, он усыпил Лепешкина и впустил в квартиру Шишкова.

— А почему ты не думаешь, что убил Лепешкина как раз Лиханов? — спросил полковник. — Ударить по голове подвернувшейся под руку вазой… это как-то очень по-дилетантски, очень эмоционально… Я бы даже сказал, похоже на реакцию с перепуга. Вполне увязывается с артистом.

— А потом этот перепуганный артист вдруг умудряется так тщательно подчистить все следы?

— Ну, он все-таки в детективных сериалах снимался…

— Ага, — фыркнула Вера, — в течение нескольких минут и в роли трупов.

— Согласен, в квартире был Шишков. Но могло быть так: Шишков стал рыться в портфеле, а Лепешкин вдруг зашевелился, вроде как просыпаясь, и перепугавшийся Лиханов треснул драматурга по голове. После чего уже Шишков начал затирать следы. Но… — Мирошниченко покачал головой. — Все это исключительно умозаключения. Могло быть так… могло быть эдак… Артист может быть убийцей, может быть сообщником и свидетелем, а может вообще оказаться ни при чем. У нас есть только одно четкое понимание: никто, кроме Лиханова, не знал, что в последние минуты жизни Буров общался с Лепешкиным. И есть только одно четкое доказательство: лист с кодом, который обнаружили у Шишкова. Поэтому ищи. В конце концов, ты у нас оригиналка, так что подумай над каким-то оригинальным вариантом.

— Я подумаю, — пообещала Вера. — Тем более, есть кое-какие соображения…

Глава 31

С утра у Димы Лиханова было отвратительное настроение. Впрочем, отвратительным оно стало еще вчера вечером, когда узнал: роль, которая была ему обещана практически наверняка, уплыла другому артисту.

А ведь какая роль! Да, не главная, но и не, как прежде, эпизод, а второго плана. И не детектив, где Диминого персонажа непременно убивали, причем довольно быстро, а серьезная мелодрама, где Димин герой благополучно проживает все четыре серии. Причем проживать предстояло не где-нибудь «на кабеле», а на одном из главных федеральных телеканалов.

Разве Дима не знает, что в театре его прозвали «живой труп»? Прекрасно знает. Только вот никого больше в театре не снимают в кино, а достоверно изображать труп — совсем не простое дело: изволь соблюдать абсолютную неподвижность, соответствующее выражение лица и дыши так, чтобы все поверили, будто ты совсем не дышишь. В последнем (или, из суеверия, в крайнем) фильме Диме пришлось лежать на столе патологоанатома аж девять дублей. И не потому, что сам мертвец был неубедителен, а потому, что патологоанатом не устраивал режиссера. Причем оплата Диминого труда была существенно ниже, чем у артиста, который запарывал дубль за дублем.

Да, он очень рассчитывал на эту новую роль. Три пробы прошли весьма успешно, а пару недель назад Дима разговаривал с Олесей, ассистентом режиссера, и она заверила: и режиссер, и продюсер однозначно склоняются в его пользу. В общем, все складывалось удачно — даже то, что фильм собирались запустить в производство в апреле следующего года. Лиханов успел бы по полной отыграть в спектакле «Дочь Ивана Грозного», Дудник с Волынцевым сняли бы к тому времени основные сливки, и Дима смог бы уже выстраивать свой театрально-киношный график нужным для себя образом. А если нет…

Черт побери! Может, именно тогда наступил бы тот момент, когда он все бросит и укатит в Москву. Потому что кинематограф есть только в столице, и пробиваться нужно только там — постоянно участвуя в пробах, прокладывая нужные дорожки, обрастая ценными связями.

Вот Кирилл Лепешкин рискнул десять лет назад, а он ведь был не артистом — театральным критиком, который смог стать модным драматургом. А Дима Лиханов, с его талантом, обаянием и внешностью, застрял пусть в хорошем, но все же провинциальном театре, довольствуясь редкими эпизодами в третьеразрядных сериалах. А все почему? Потому что… да, он вынужден был себе признаться: трусил. Боялся рискнуть по-крупному. Боялся, что между пан или пропал — ему выпадет последнее.

И ведь не зря боялся! Такой роли лишили…

Звонок домофона удивил. Ни с кем вроде о встрече не договаривался. А всякие неожиданные визиты Дима терпеть не мог. В конце концов, мало ли какие у него в данный момент могут быть дела и в каком он может быть виде — артист же обязан всегда выглядеть пристойно.

— Кто? — спросил недовольно и услышал:

— Здравствуйте, Дмитрий Олегович. Это капитан полиции Дорогин. Роман Леонидович. Мы с вами встречались несколько дней назад.

— И… что вы хотите? — растерялся Дима.

— Я хочу к вам зайти, — сообщил Дорогин таким тоном, каким обычно спрашивают: «Который час?» Хотя, впрочем, мобильные телефоны большинство людей от этого отучили.

— Хорошо, заходите, — неохотно разрешил Дима.

Ничего хорошего он в этом не видел. И без того настроение паршивое, а неожиданный визит еще и насторожил. Более того, напугал. Детективно-сериальный опыт подсказывал: просто так полицейские на голову не сваливаются. А что не так? От этой мысли он почти перестал дышать — как в кино, где играл мертвецов.

Дорогин не двинулся дальше прихожей, хотя Дима буркнул:

— Проходите.

— Да нет, — качнул головой капитан. — Я как раз вас хочу попросить проехать со мной до следователя.

— Зачем? — не стал скрывать недовольства Лиханов. — Я ведь вам все рассказал, вы все записали… Или… — вдруг вспомнил он детективные сериалы, — требуется официально протокол оформить?

— Ну да… — не стал возражать Дорогин и уставился на полочку для обуви.

На этой полочке все стояло в образцовом порядке. У Лиханова вообще в быту все было в образцовом порядке. «Зануда», — говорила его бывшая жена. «Я просто люблю аккуратность», — отвечал бывший муж.

— И вот эти кроссовки возьмем с собой. — Дорогин кивнул на белые кроссовки — фирменные, дорогие, которые Дима берег, не таскал где попало, а надевал «на выход», в том числе когда играл в двух спектаклях.

— Зачем?! — вновь спросил Лиханов, на сей раз довольно нервно, что вызвало ответное недоумение:

— А чего вы так разволновались? Мы вашу обувку себе не заберем. Или… — капитан уставился с неприкрытым подозрением и даже нахмурился, — у вас есть повод не давать ваши кроссовки полиции?

— С какой стати?! — возмутился Дима. Возмущение плотно прикрыло тревогу и было сыграно в стиле «Я не давал повода думать обо мне дурно!». — Просто я не люблю, когда посторонние берут мои вещи, — добавил он примирительно, в полном соответствии с ролью человека, у которого свои причуды.

— Ну и отлично! — разулыбался Дорогин, снял с полки кроссовки, положил в пакет. — То есть вы не возражаете? — Дима пожал плечами. — Тогда подпишите бумажку, что вы добровольно передаете нам кроссовки, и поехали, внизу машина ждет.

— Но мне скоро на репетицию… — Лиханов пробежал глазами по тексту и поставил закорючку.

— А вы не беспокойтесь, Вера Ивановна, следователь, уже позвонила вашему начальству, отпросила вас, — с той же улыбкой сообщил Дорогин.

— Надеюсь, у меня не будет неприятностей с режиссером, — буркнул Дима.

До следственного управления ехали молча. Если не считать внутреннего монолога, чем-то напоминавшего мантру, текст которой Лиханов сам сочинил и теперь старался тщательно запомнить. Текст, впрочем, был весьма скудный: «Ничего страшного. Я должен быть совершенно спокоен. Они должны видеть, что мне нечего скрывать. Меня ни в чем нельзя обвинить».

Дорогин провел его в комнату, где стоял стол и два стула. Небольшое окно под потолком было зарешечено. «Допросная», — сразу определил артист детективных сериалов.

— Извините, придется подождать, следователя срочно вызвали. И мобильные телефоны полагается изымать, — сказал Дорогин. — Может, вы воды хотите? — присовокупил он к вежливости заботу.

— Я хочу, чтобы с моим телефоном ничего не случилось, а еще я хочу кофе! Без сахара! — с вызовом заявил Дима, прикинув, что получилось несколько резковато, но ничего, за ним явно наблюдают, пусть видят, что он недоволен, но уверен в себе.

Дорогин скрылся за дверью и скоро появился с картонным стаканчиком кофе из кофемашины.

— Сколько я вам должен? — Дима двумя пальцами взялся за стаканчик, принюхался. Пахло вполне прилично, можно даже сказать, ароматно.

— Нисколько. Подарок от заведения, — ухмыльнулся капитан и вновь скрылся за дверью.

Дима просидел в одиночестве больше часа, все сильнее наливаясь раздражением и тревогой. «Какого черта меня здесь маринуют?» То, что маринуют, он не сомневался. А по сериалам знал: ничего хорошего от этого не жди. Он тщательно вспомнил каждый свой шаг… и не нашел, где бы мог запнуться.

Следователь появилась внезапно, хотя, казалось бы, ничего внезапного не могло быть — в конце концов, она обязана была появиться. Просто представлял ее Дима совершенно иначе — как в фильмах, в которых мелькал, но смотрел целиком: строгой дамой с жестким взглядом или нелепой теткой со странными повадками. Эта же, как внешне, так и по манерам, вполне могла оказаться и менеджером солидной фирмы, и преподавательницей вуза, и даже актрисой. Среднего роста, с хорошей фигурой, каштановыми волосами и светло-серыми глазами… весьма интеллигентного, симпатичного вида. Диме такие нравились… вот только не в качестве следователя. В этом качестве она сразу вызвала опаску.

— Здравствуйте, Дмитрий Олегович, я следователь по особо важным делам Вера Ивановна Грознова.

Лиханов чуть приподнял брови, хмыкнул.

— Да-да, ассоциацию с дочкой Ивана Грозного понимаю, — хмыкнула в ответ следователь.

— Надеюсь, вы пригласили меня не для того, чтобы обсудить наш будущий спектакль? — Дима попытался придать своему лицу эдакую ироническую благодушность.

— Ни в коем случае. Я вас вызвала, — это слово она подчеркнула, — чтобы предъявить обвинение в убийстве или соучастии в убийстве Кирилла Андреевича Лепешкина.

— Что?! — Диме показалось, что под ним рухнул стул. Хотя тот даже не покачнулся.

— Вы хороший актер, Дмитрий Олегович, нисколько не сомневаюсь, — заговорила Грознова спокойным, в некотором смысле даже вкрадчивым голосом. — Но прежде чем вы станете мне в полной мере демонстрировать свои таланты, прошу меня внимательно выслушать. Ну, примерно как своего режиссера. Оставим в стороне момент, как спустя много лет вы нашли Лепешкина. По вашим словам, пересеклись в Москве случайно, обменялись телефонами и так далее. Вряд ли случайно, но не важно. Важна другая деталь. Вы говорили, дескать, Лепешкин сам позвонил вам насчет продажи квартиры, а вы посчитали, что это хороший для вас вариант. Так вот это неправда. Мы выяснили: именно вы весной начали первым звонить Лепешкину. Причем несколько раз и порой с весьма продолжительными разговорами. То есть не Лепешкин вам предлагал продать квартиру, а вы, судя по всему, уговаривали его.

— Какая-то мелкая ерунда! — раздраженно тряхнул головой Дима. — Можно подумать, я заставлял Кирилла продать мне квартиру за три рубля, а он…

— Нет, не ерунда! — оборвала Грознова. — И совсем не мелкая. Вам нужна была именно эта квартира. Денег на нее у вас не хватало, но деньги у вас появились.

— Мне одолжили!

— Одолжили или подарили, сейчас не имеет особого значения, понадобится, выясним. Но дал вам деньги Виктор Иннокентьевич Гонтарев. Или вы скажите, что не знаете его?

— Знаю, — не стал отнекиваться Дима. — В прошлом году я дважды вел для него праздники. Я вообще не часто, но время от времени веду всякие корпоративы. Я хороший ведущий, меня приглашают солидные люди, и это ни для кого не секрет.

— Совершенно верно. Не секрет. В том числе и праздники Виктора Иннокентьевича. Ведь там вас видела куча народа. Так что нет смысла скрывать ваше знакомство. Но есть смысл утаить, что недостающие деньги на квартиру вы получили именно от Гонтарева. Потому что получили вы их под конкретную квартиру — Лепешкина. Именно для того, чтобы вы стали соседом Анатолия Тимофеевича Бурова, который три года назад украл у Гонтарева миллион долларов.

— Миллион долларов?! — Дима так опешил, что даже воздухом захлебнулся. Инстинктивно задвигал ртом, принялся отчаянно кашлять.

Вера Ивановна Грознова пододвинула бутылку с водой, Дима протестующе замахал руками.

— Ну да, вас, конечно, в такие тонкости не посвятили, — с некоторым даже сочувствием произнесла следователь. — Вам что-нибудь наплели про… например, ценный документ, который хранится под кодовым замком, и вам, подружившись с соседом, непременно нужно про этот код все выяснить… В общем, развели вас, как последнего лоха.

Дима, конечно, был ошарашен, в том числе и тем, что его действительно развели, как лоха, но он все-таки был артистом, умеющим быстро перестраиваться хотя бы во внешних эмоциях, и потому попытался «выправить» лицо и голос.

— Я действительно ошарашен. Представить не мог, что мой сосед… — произнес он удивленным, но достаточно спокойным голосом. — …Впрочем, я даже в глаза не видел этого Бурова. Он практически умер тогда, когда я пришел к Кириллу принимать квартиру. Мне обо всем потом рассказала соседка.

— Ну да, живым вы Бурова не видели. Но почти тут же доложили обо всем Гонтареву. В том числе о том, что в последние минуты с Буровым был Лепешкин, который спустя короткое время вернулся в театр с новым портфелем.

— Вам бы пьесы писать, Вера Ивановна, — буркнул Лиханов.

— Пьесы, так пьесы, — легко согласилась Грознова. — Считайте, что я закончила первое действие и приступила ко второму. Ваше содействие, чтобы Лепешкин отдал свою последнюю пьесу именно вашему театру, — это прежде всего желание понадежнее подцепить Лепешкина и не упустить его квартиру. Кстати, Виктор Иннокентьевич потом тоже подсуетился, передав Лепешкину тайно дополнительные деньги… — Вера не стала упоминать директора и главного режиссера.

— Я ничего про это не знаю, — поморщился Лиханов.

— Охотно верю, — вновь согласилась следователь.

— И я ничего не знаю про убийство Кирилла! — решительно заявил он. — Кроме того, что знают все!

Грознова неожиданно улыбнулась. Причем так, что у Димы внутри сначала все воспламенилось, а потом превратилось в лед. Такое чувство он испытал, когда прямо перед собой увидел открытую, словно улыбающуюся, пасть кобры. Правда, тогда их разделяло стекло террариума. А теперь кобра сидела напротив и тоже улыбалась.

— В день убийства, — заговорила «кобра» обволакивающим голосом, — вы договорились с Лепешкиным в театре, что придете к нему вечером, после спектакля, где вы играли. Какую причину назвали, не имеет значения. А имеет значение, что пришли, выпили с ним кофе, подсыпав туда клофелин и усыпив Кирилла Андреевича. А затем открыли дверь… есть все основания полагать, что Георгию Алексеевичу Шишкову, доверенному помощнику Гонтарева. Тот вскрыл портфель Лепешкина, нашел в черновом экземпляре пьесы нужный лист, на котором был записан код от самодельного сейфа с миллионом долларов, и убил Лепешкина. Либо… — «кобра» выдержала почти театральную паузу, — Шишков вскрыл портфель, но в этот момент Лепешкин вдруг зашевелился, и вы, перепугавшись, ударили его по голове подвернувшейся под руку вазой. Причем я больше склоняюсь ко второму варианту. Если бы Шишков задумал убийство, он принес бы с собой орудие, а не понадеялся на то, что окажется в квартире.

— Вы сошли с ума! Меня там не было! — Дима побагровел, хотя обычно никогда не краснел, и вообще считал определение «побагровел» литературной пошлостью. Но сейчас случилось именно это, причем в реальности — он явственно ощутил, как его лицо буквально воспламенилось.

— Вы там были, — «плеснула холодной водой» Грознова и положила перед ним планшет. — Это запись с видеокамеры, установленной над служебным входом театра. Время — двадцать один час сорок две минуты. Вы выходите на улицу. На вас белые кроссовки, в которых вы играли спектакль и которые вы нам совершенно добровольно дали сегодня. Кроссовки чистые, вероятно, с того вечера вы их не надевали, более того, у них вымыта подошва дезинфицирующим веществом. Вы постарались уничтожить все следы своего пребывания в квартире Лепешкина. Но… есть деталь. Когда ударили Лепешкина, ваза упала на пол и разбилась. Куча осколков разлетелась. Да, вы постарались на осколки не наступить. Более того, наверняка дома еще проверили. Однако осколки прозрачные, а подошва ваших кроссовок толстая, с замысловатым глубоким рисунком, и в одном из углублений застрял крошечный кусочек. Наш эксперт его нашел. И это стопроцентно доказывает, что вы находились в квартире в момент убийства. А вот теперь я хочу, чтобы вы все рассказали от начала до конца, без малейшего вранья. Только тогда я смогу сделать вывод: кто конкретно убийца — вы или Шишков.

* * *

С Гонтаревым Лиханов познакомился летом прошлого года, когда его пригласили вести день рождения дочери Виктора Иннокентьевича. Впрочем, всеми предварительными делами с Димой занимался Георгий Шишков — главный помощник Гонтарева, мужик, оказавшийся исключительно комфортным в общении. Он не торговался, не гнул пальцы и вообще был весьма приятным. Праздник прошел отлично, в конце к Диме подошел Виктор Иннокентьевич со словами благодарности и конвертом — дополнительной денежной премией поверх уже оплаченной работы.

— Всегда к вашим услугам, — сказал Дима, а Гонтарев ответил:

— Непременно воспользуюсь.

Воспользовался он в декабре с предложением провести предновогодний корпоратив. И опять все организовывал Шишков, с которым за прошедшие месяцы у Димы установились пусть не дружеские, но почти приятельские отношения. Они периодически созванивались (причем обычно первым звонил Георгий) и даже пару раз вместе ужинали (опять же по инициативе Георгия, который, не принимая никаких возражений, за все платил сам). Объяснял свое внимание просто: Дима нравится ему как артист и при этом интересный человек. О своей работе Шишков рассказывал мало, но очень интересовался делами Димы, что, разумеется, льстило.

Предновогодний праздник вновь прошел отлично и вновь завершился дополнительной премией, а в первых числах января Георгий предложил встретиться для серьезного разговора.

Начался разговор несколько туманно, правда, чего уж скрывать, — приятно. Георгий принялся рассуждать об актерской судьбе и конкретно о судьбе самого Лиханова, которая, с учетом Диминого таланта, должна складываться более ярко, причем не только в театре, но и в кино. Дима, разумеется, не возражал, сообщив, что в начале февраля едет на съемки, правда, опять крошечная роль, однако актеру из провинции пробиться сложно, хоть он и пытается. Георгий тогда заметил, что нужны серьезные покровители, и на Димину кислую гримасу (дескать, где взять?) отреагировал многообещающе: Виктор Иннокентьевич проявляет серьезную заинтересованность.

Но затем пояснил более конкретно. Известно, что Лиханов учился и даже в свое время приятельствовал с Кириллом Лепешкиным, который ныне известный драматург. Так вот надобно бы Диме возобновить знакомство. На слова «Я не против, только каким образом и зачем?», последовал ответ: «Соответствующие наводки будут даны, а вот — зачем, прояснится в дальнейшем».

Дима, разумеется, не отказался. Тем более, что наводки ему дали очень точные, а к ним в придачу деньги на, как выразился Георгий, сопутствующие расходы.

Появлению давнего (и подзабытого) приятеля Лепешкин удивился, но отказываться от встречи не стал, и они гораздо лучше, чем ожидал Лиханов, пообщались в приличном ресторане (за Димин, естественно, счет), договорившись в дальнейшем не теряться.

А спустя еще какое-то время Георгий спросил: не пора ли Диме обзаводиться своим жильем, а именно — купить вполне приличную квартиру Лепешкина, все равно тот в город не собирается возвращаться?

— Мне не хватит денег, — признался Дима, на что Георгий махнул рукой:

— Не проблема, Виктор Иннокентьевич готов одолжить на неопределенный срок, без процентов, а в дальнейшем может вообще долг списать.

Дима не был дураком, в благотворительность верил только в пределах определенных границ и потому спросил напрямую:

— Зачем все это надо Виктору Иннокентьевичу?

Георгий помолчал пару минут и сказал:

— У Лепешкина есть сосед, Анатолий Тимофеевич Буров, очень надо, чтобы ты, Дима, с ним тесно задружился, а для этого необходимо рядом поселиться.

— Зачем? — вновь спросил Дима, на что было сказано: если согласен, если договорится с Лепешкиным, заселится в его квартиру, тогда получит четкую информацию. Но в любом случае от Лиханова не потребуется ничего чрезмерно трудного, незаконного или опасного.

Он так и не понял, зачем ему надо было подружиться с Буровым, поскольку даже не успел с ним познакомиться. Забирая ключи у Кирилла, видел, как тот отправился прощаться к соседу, на утро узнал про смерть соседа, но накануне вечером, на прощальном банкете, с удивлением заметил, что Лепешкин обзавелся портфелем с кодовым замком, о чем и сообщил Шишкову.

А в августе Кирилл приехал в город — все с тем же портфелем, к которому, казалось, прирос, и Дима сообразил: там хранится нечто исключительно ценное, полученное Лепешкиным от Бурова. Попытался завести на эту тему разговор с Шишковым, но тот весьма строго осадил:

— Не надо влезать туда, куда влезать не следует.

А накануне того злосчастного вечера Георгий сказал:

— В портфеле нет ни денег, ни золота с бриллиантами, но есть одна важная бумага. И ее надо срочно получить. С твоей помощью. И если все будет успешно, считай, ты ничего не должен Виктору Иннокентьевичу. Напротив, он тебя еще сведет с нужными киношниками в Москве. — И повторил уже сказанное однажды: — Ничего опасного и противозаконного.

Это было более чем заманчивое предложение…

В принципе Дима мог заподозрить неладное — зря что ли в детективных сериалах снимался? А подозрительным было жесткое требование соблюдать полную конспирацию и строго следовать инструкции. Почти как в детективных сериалах. Однако перспектива списать внушительный долг да еще и обзавестись нужной протекцией перевесили осторожность.

Дима должен был договориться с Кириллом о встрече без всякого телефонного посредничества — напрямую в театре, после репетиции, причем ясно дать понять: разговор предстоит сугубо конфиденциальный, касающийся возможной экранизации за особые деньги. За очень особые… Лепешкин сразу клюнул. Условились, что Дима придет к нему после вечернего спектакля.

Свой телефон Дима оставил дома, вроде как забыл. Отыграв спектакль, отправился к актерскому дому пешком, строго по схеме, которую нарисовал Георгий, — чтобы не засветиться на видеокамерах. Около дома и у подъезда камер не было. Код домофона набрал через одноразовую салфетку.

Он что, ничего не понимал? Понимал, конечно, но не до конца… нет-нет! Ничего ужасного в голову не приходило.

Георгий просто хотел, чтобы Дима усыпил Кирилла. Как? Очень просто. Якобы перед домом Лепешкина Диму перехватила поклонница, она пару раз дарила после выступления цветы, а на сей раз презентовала пакет с кофе. Не просто какого-то, а самого дорогого, редкого и лучшего — «Лювак». От него Кирилл не откажется. Причем подарила с указанием: варить не надо, а надо заваривать прямо в чашке. Ну вот в чашку Дима и должен был подсыпать порошок снотворного из маленького пузырька, которым его снабдил Георгий. Простое снотворное, ничего страшного. Когда Лепешкин заснет, Дима подаст сигнал: если шторы на окне будут задернуты, отдернет, а если наоборот — задернет. Простой знак — Георгий станет наблюдать с улицы. Ну а потом Дима впустит Георгия в квартиру.

— А что я буду делать потом, Кирилл ведь проснется и увидит свой раскуроченный портфель? — задал Дима вполне резонный вопрос.

— Сделаешь вид, будто тоже заснул. Потом впадешь в гнев, полагаю, ты его хорошо сыграешь. Выдвинешь версию, дескать, в кофе что-то было добавлено, поклонница недаром сделала такой подарок, она явно за тобой следила и замышляла Кирилла обворовать. Залезла в портфель, думала, там какие-то ценности.

— Как-то это слишком фантастически, — усомнился Дима.

— Самое фантастическое — часто самое реалистичное. И уж точно Лепешкин не подумает, что всю эту историю придумал ты. Именно потому, что ты бы придумал нечто более правдоподобное, все-таки в детективных сериалах играешь, — успокоил Георгий.

Успокоило это Лиханова? Ну-у-у… он подумал: в конце концов, всякое бывает, и такое тоже. В том числе в детективных сериалах.

В общем, все прошло, как и предполагалось. Правда, Кирилл как-то слишком быстро уснул, упав лицом на стол. Дима даже забеспокоился: не расшиб ли себе лоб? Но нет, ничего страшного не случилось. Он подал сигнал шторой и через несколько минут услышал звонок домофона. Георгий появился на пороге, одетый в старые джинсы, мешковатую темно-синюю куртку с капюшоном, из-под которой выглядывала клетчатая рубашка. В общем, смотрелся довольно затрапезно, чего раньше за ним Дима не замечал.

Портфель Георгий, не снявши черных кожаных перчаток, вскрыл какой-то штуковиной, похожей на толстую отвертку, — просто выломал кодовый замок. Вынул две папки, глянул в одну — там лежал текст пьесы «Дочь Ивана Грозного», отложил ее в сторону, достал вторую — там тоже был текст пьесы, только с различными пометками. Вот это и стал перебирать по листку. Довольно быстро воскликнул: «Ага!», аккуратно сложил лист и сунул себе во внутренний карман куртки. Затем спросил:

— Ты был, как я тебе говорил, только в прихожей и сразу прошел сюда? Никуда не ходил и не хватался за все подряд?

— Я профессионально запоминаю слова, — не без ехидства заметил Дима. — Зашел в прихожую, повесил куртку и сразу сел за стол. Даже в туалет и в ванную не заходил, хотя вообще-то привык мыть руки после улицы.

Георгий на ехидство не отреагировал, взял чашки с кофе и отправился в ванную, откуда раздался шум воды. Вернулся, тщательно вытирая чашки большой, явно принесенной с собой, салфеткой. Глянул на сервант, где сквозь стекло просвечивали еще две аналогичные чашки, поставил рядом вымытые и вытертые, протерев заодно и остальные. После чего принялся методично, почти по сантиметру орудовать салфеткой по всему, к чему даже теоретически мог прикоснуться Дима.

Это не просто удивило — в некотором смысле напугало. Зачем так тщательно уничтожать следы, если Кирилл прекрасно знает, что у него в гостях был Лиханов?

— Теперь отойди вон туда, — Георгий кивнул на проем между комнатой и прихожей.

Дима пожал плечами, но возражать не стал.

А потом произошло то, чего он никак не ожидал. Георгий взял с серванта здоровенную хрустальную вазу и со всей силой опустил ее толстым дном на голову Лепешкина. Раздался хруст, брызнула кровь, и Дима, который видел убийства только в кино, в ужасе вскрикнул. Причем так громко, что Георгий вздрогнул, и ваза, выскользнув из его рук, с грохотом упала на пол, рассыпавшись на множество мелких осколков.

— Идиот! — с тихой яростью отреагировал Георгий. Замер, прислушиваясь, прижал палец в перчатке к шее Лепешкина, после чего внимательно оглядел себя, затем обмершего от страха Диму, и скомандовал: — Иди в прихожую и аккуратно, чтобы не наступить на осколки. Ни к чему не прикасайся. На тебе крови нет, а кроссовки тщательно вымой. Понял?

Дима кивнул, прошептав:

— Зачем ты Кирилла?..

— Идиот, — повторил Георгий.

Глава 32

— Значит, Лиханов дал показания? — уточнил полковник Мирошниченко.

— Да, и вполне подробные, — подтвердила следователь Грознова. — И он действительно не убивал. Мы проверили одежду, в которой он был в вечер убийства. Там нет следов крови, хотя одежду не стирали и в химчистку, прежде всего кашемировый джемпер, не отдавали. А на одежде того, кто убил, хоть малость, но должна была остаться.

— И как на это отреагировал Шишков?

— Очную ставку я не стала пока устраивать, просто дала почитать. И отреагировал на зависть. Не нашу, конечно. Выдержка у мужика отменная, ничего не скажешь. Факт знакомства и хороших отношений с Лихановым не отрицает. То, что Гонтарев одолжил Лиханову деньги, тоже не отрицает, расписка имеется. Вот только одолжил якобы не под конкретную квартиру, а в принципе. Ну а все, что касается Лепешкина, особенно того вечера, отрицает полностью, причем с праведным гневом. Артист не хуже самого Лиханова. Ну и адвокат соответствующий — Гонтарев не поскупился. Упирает на то, что у нас есть только слово Лиханова против слова Шишкова, а реальных доказательств нет. Зато у Шишкова имеется алиби.

— И насколько убедительное?

— Ну-у… В предусмотрительности не откажешь. В тот вечер Шишков в районе восьми приехал к матери с ночевкой. Не часто, но периодически он это делает. На доме камер нет, но есть на платной автостоянке рядом. Все подтверждается: машина Шишкова стояла всю ночь, уехала в восемь утра. В десять вечера Шишков заходил к соседке, просил завтра заглянуть к матери, что-то у нее опять давление подскочило. Соседка подтвердила, причем со словами: какой Георгий заботливый сын, регулярно просит ее присматривать за матерью, поскольку сам вечно занят.

— Мать, естественно, тоже подтверждает алиби?

— Естественно. Правда, есть деталь. С ней общался Дорогин, и мать сказала, что очень рано встает, не позже шести утра. Тогда Роман уточнил: когда же она спать ложится? Та сказала, что тоже рано, в десять вечера, у нее расписание. А если учесть, что от дома матери до актерского дома по прямой быстрым шагом минут пятнадцать, то Шишков вполне мог отметиться у соседки, пожелать матери спокойной ночи и отправиться пешком к Лиханову с Лепешкиным. Не исключено, для надежности заботливый сын подсыпал дорогой маме малость снотворного. Но именно малость. Потому как где-то в три часа ночи она вставала в туалет, а в комнате Георгия горел свет. Она заглянула, спросила, чего ж не ложится, а тот, сидя в банном халате, ответил, дескать, работает. И действительно что-то писал. Ну и телефон, разумеется, фиксировался в одном месте.

— А обыск в квартире самого Шишкова что-нибудь дал? — выразил надежду Мирошниченко.

— Ничего. И от одежды, и от обуви, и от перчаток он безвозвратно избавился. А в банном халате сидел, потому как тщательно вымылся.

— То есть никаких зацепок? — мрачно спросил полковник.

— Зацепка, правда чисто гипотетическая, есть. По идее, Шишков должен был вернуться и лечь спать. Ну хотя бы для того, чтобы, в случае чего, не привлекать внимания матери. А он над чем-то работал… Вопрос: какие такие срочные дела у него возникли?

— Ну и?..

— Мне надо встретиться с Гонтаревым. Если моя догадка верна, то у нас все аккуратненько ляжет в коробочку.

* * *

При появлении следователя Грозновой Виктор Иннокентьевич, отринув элементарную вежливость, даже не привстал из-за стола. Правда, глянул на Веру с мимолетным любопытством, решив, вероятно, что дама неожиданно молода и симпатична, однако же все равно не заслуживает любезности. Кивнул на стул около приставного столика и сказал:

— Вы сообщили, что наша беседа носит неофициальный характер, а потому я не стал приглашать адвоката.

— Совершенно верно, — подтвердила Грознова. — В противном случае я не стала бы приходить к вам в кабинет, а вызвала бы вас в свой кабинет для допроса.

— Ну в таком случае хочу сразу заявить, — решительно заговорил Гонтарев, — что адвокат полностью держит меня в курсе. Все, что утворил Георгий в отношении это парня… Хвостова, кажется… совершеннейшая глупость, со стороны Георгия, разумеется, но, к счастью, все обошлось, хотя самому Георгию поранили руку. Однако никаких жалоб он писать не будет, в конце концов, его уберегли от того, что он этому Хвостову случайно бы нанес увечье.

— Случайно? — уточнила Вера.

— Совершенно верно.

— А ничего, что Хвостов стоял спиной, да еще и наклонившись? Желаете познакомиться с видеозаписью?

— Я вам верю, — отклонил предложение Гонтарев. — Но Георгию вполне могло показаться, что этот Хвостов на него собирается напасть. Это вполне могло произойти, когда оба увидели, что в ящике не документ лежит, а куча зеленых денег. Нервы ни у кого не железные.

— То есть вы полностью поддерживаете версию Шишкова?

— А почему нет? — ответил вопросом на вопрос Гонтарев.

— И в отношении Кирилла Лепешкина?

— А уж в этом отношении ваши обвинения — вовсе ерунда! Да, я дал директору театра Дуднику семьсот тысяч рублей, чтобы Лепешкин сколько-то там времени никому не разрешал ставить свою последнюю пьесу. Но это исключительно жест доброй воли в отношении театра. Но убийство-то его с какого бока? Тут вам скорее надо потрясти Лиханова, который нагло врет на Георгия.

— Бедный Шишков… — ухмыльнулась Вера. — Хороший знакомый и почти приятель нагло обвинил его в убийстве, а какой-то неведомый мужик за сущие копейки втюхал ему историю про ценную бумажку, которая оказалась кучей вполне конкретных денег, что вызвало у Георгия Алексеевича настоящий шок вплоть до применения лопаты…

— Вы издеваетесь? — жестко спросил Гонтарев.

— Издеваюсь, — улыбнулась, причем исключительно миролюбиво, Вера. — Потому как вы не драматург, чтобы сочинять пьесы, а я не режиссер, чтобы их ставить. И сейчас я вам расскажу не придуманную историю, а вполне документальную. Могу, конечно, попутать детали, но основной сюжет будет очень реалистичным. И начну я с далекого девяносто восьмого года. Тогда некто обчистил ваш сейф на заводе, а когда деньги нашлись в металлическом ящике с самодельным кодовым замком и этот ящик попытались вскрыть, деньги тут же сгорели…

Гонтарев слушал следователя, не перебивая, с непроницаемым лицом, словно пуленепробиваемый шлем надел, что нельзя было не оценить. Впрочем, Вера с самого начала оценивала характер и выдержку Виктора Иннокентьевича весьма высоко.

— Никто не может обвинить вас в том, что вы держали у себя дома миллион долларов, хотели их сами вернуть, обнаружив воров и ничего не сообщив полиции. И деньги, к которым привел Хвостов, — действительно ваши. Если помните, полиция, разбираясь с вашим сейфом, взяла отпечатки у всех членов вашей семьи, в том числе у вас. А пачки долларов были хорошо упакованы, лежали в металлическом ящике, зарытом под землей, и мы обнаружили на них ваши следы.

Последнее было чистым враньем. Гаврилин, исследовав каждую упаковку, разочарованно признал: ничего нельзя точно идентифицировать. Но, в конце концов, Гонтарев не обязан был разбираться в криминалистических тонкостях, а сомневаться в информированности следователя у него не было оснований.

Он молчал несколько минут, напряженно уставившись в противоположную стену, наконец перевел взгляд на Веру.

— Вы умная женщина, — произнес он с некоторым удивлением, но и вполне искренним уважением. — В общем и целом вы все правильно вычислили. Все знали, что я в доме не держу видеокамеры, но никто не знал, что у меня в кабинете есть скрытая камера. Она зафиксировала все, в том числе, как деньги складывали в ящик с кодовым замком. Да, я не собирался привлекать полицию. И если бы первыми открытый кабинет и сейф не обнаружили жена и дочь, вообще бы сохранил все в тайне. А так признал только кражу ста двадцати тысяч рублей. У меня отличная зрительная память, и я вспомнил лицо главного вора. В девяносто восьмом году я его видел, но знать не знал, а теперь в течение недели нашел, для этого есть разные способы. И вспомнил также про ящик, который можно было вскрыть только с помощью кода, а в противном случае там все сгорало. Мои люди, не зная никаких деталей, следили за Буровым: тот сидел тише воды ниже травы. Тогда я все сопоставил и понял: он действует по однажды уже придуманной схеме. Видимо, сразу поделить деньги подельники не могли, а потому подстраховались: Буров знает код, а Хвостов — место схрона. Вполне надежно. Поверьте, я бы тихо вернул свои деньги, если бы не этот дурачок Хвостов, который, имея кучу долларов, позарился на сто двадцать тысяч рублей, да еще и умудрился в моем дворе обронить одну купюру.

— Доллары — это был хоть и реальный, но все же журавль в небе. А рубли — синица в руках, — вклинилась в монолог Вера. — Буров не стал ничего сразу делить и придумал свою схему потому, что принял решение не трогать деньги в течение трех лет. Он считал, этого времени достаточно, чтобы их уже никто не стал искать.

— Ну надо же! Весьма умно… — отдал должное Гонтарев. — А по иронии судьбы Хвостову и дали три года. Причем, как выяснилось, прежний начальник колонии отказался поддержать ему УДО. Н-да… Так вот про код, который должен быть написан от руки, я действительно догадался по действиям Лепешкина. Если бы Буров просто назвал код, Лепешкину незачем было срочно обзаводиться своим неразлучным портфелем. А уж когда тот отправился на разведку в Боровушку… тогда вообще стало окончательно ясно, что он ждет Хвостова. И — да, про тот вечер Лиханов почти все рассказал правильно. Кроме одного. Георгий не убивал драматурга. Зачем? Лепешкин его не видел. Ну обнаружил бы раскуроченный портфель и спящего… якобы спящего Лиханова… поврежденный дверной замок… Георгий его малость повредил… Лепешкин бы побежал в полицию? А на что жаловаться? На то, что у него ничего не украли, кроме бумажки с кодом от ящика с украденными деньгами? Или он мог дождаться Хвостова и предупредить? Так Хвостова мы бы перехватили первыми, к тому же тот знать не знает никакого Лепешкина, с какой стати он с ним стал бы вообще тему обсуждать? Да и самого Хвостова зачем Георгию намеренно убивать? Просто забрал бы деньги и все. Или бывший зэк тоже побежал бы в полицию жаловаться, что у него украли украденные деньги? И вообще… — Виктор Иннокентьевич снисходительно усмехнулся. — Георгий в армии в спецназе служил. Неужели, если бы он собрался кого-то убить, стал бы бить по голове хрустальной вазой или лопатой? Ну это же несерьезно…

— Иногда совершенно несерьезное и есть самое серьезное, — усмехнулась в ответ Вера. — В Боровушке у Шишкова в кармане нашли нож, который он взял якобы на всякий случай. Когда отправился к Лепешкину, тоже наверняка прихватил нож. Но ваза и лопата — это именно то, о чем никогда не подумают в отношении бывшего спецназовца. И прежде всего не поверите вы. А именно вас, подозреваю, надо было уверить в том, в чем хотел Шишков.

— Не понял… — нахмурился Гонтарев.

— У меня есть кое-какие вопросы, и если вы на них честно ответите, то все поймете. По крайней мере, мне так кажется.

— Задавайте, а насчет ответов я решу по ходу.

— Вы догадывались, что Бурову кто-то сообщил о долларах в вашем сейфе и о самом сейфе?

— Разумеется, я это предположил. Ну… тип сейфа можно было выяснить. Однако о долларах не знал никто в моем даже самом ближнем окружении — и Георгий в том числе, а он самый близкий. Георгий обо всем узнал потом. Да, я попытался найти наводчика, но не нашел. Правда, не слишком усердствовал. Был уверен, информация просочилась через одного из трех моих… скажем так… главных партнеров… Но, разумеется, непосредственно никто из них не был заинтересован в краже. Я их предупредил. Впрочем… это была их проблема, мне надо было деньги вернуть.

«Ну да, — подумала Вера. — А своего шофера ты никак не заподозрил. Что он мог знать, обычный водила? А он мог случайно услышать обрывок разговора по телефону, а потом мог просто занести шефу в дом тяжелый — все-таки десять килограммов — портфель и кое о чем догадаться… пусть не конкретно о долларах, но, совершенно очевидно, о чем-то ценном… И он точно знал, что в тот вечер никого не будет дома». Впрочем, этой информацией Вера делиться не собиралась. Спросила о другом:

— Кого, кроме Шишкова, вы посвятили во всю эту операцию с Лепешкиным и Хвостовым?

— Никого. Георгий считал, что справится сам, и я с ним согласился. Слишком тонкое дело. Особенно если учесть, что однажды уже случилась утечка информации.

«Ну да, — вновь подумала Вера. — Ты наверняка не собирался делиться найденными деньгами со своими партнерами». Но это ее опять-таки нисколько не волновало.

— Шишков вам, конечно же, показал лист с кодом, — ничуть не усомнилась Вера.

— Разумеется, — не обманул ожидания Гонтарев. — Он принес его на следующее утро. Я его запомнил и, более того, отксерокопировал.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста. Он в сейфе. — Виктор Иннокентьевич поднялся с кресла и исчез за дверью, которая, судя по всему, вела в комнату отдыха. Затем вернулся и положил перед следователем лист бумаги.

Это был абсолютно чистый лист, без всякого намека на какой-либо текст, на котором были выведены тщательно скопированным почерком Бурова семь цифр. Вот только пять из них с реальным кодом вообще не совпадали.

— Ну вот, что и следовало доказать! — прямо-таки просияла Вера. — Это совершенно не тот лист и вообще никакой не код!

— То есть?! — Гонтарев был совершенно ошарашен и даже не пытался это скрыть.

— Шишков убил Лепешкина для того, чтобы не осталось человека, который бы знал настоящий код от ящика. А Хвостова он попытался убить для того, чтобы он не смог опровергнуть, что деньги в ящике сгорели. После убийства Лепешкина Шишков полночи копировал почерк Бурова. Он ведь предусмотрительный, предполагал: вдруг вы где-нибудь найдете образец. Так вот, старался, чтобы почти не отличалось. В Боровушке Шишков придумал, полагаю, другой план. Он собирался убить Хвостова, забрать деньги, сунуть в ящик резаную бумагу и тысячу долларов… на всякий случай, он ведь предусмотрительный… и все это сжечь. Мы нашли у Шишкова и эту бумагу, и тысячу долларов. А вам он бы сказал, что Буров перед смертью всех надул, специально написал неправильный код, и в подтверждение высыпал бы вам на стол горстку долларового пепла. Опять же на всякий случай… вдруг вы бы решили проверить. И вы бы поверили. Как поверили, что спецназовец, пусть и бывший, не мог отправить кого-либо на тот свет с помощью хрустальной вазы и лопаты.

Гонтарев, еще несколько минут назад уверенный и даже непреклонный, сидел с помертвевшим лицом, и Вера вдруг поняла: он потрясен не тем, что у него второй раз пытались украсть деньги, а тем, что это попытался сделать человек, который находился рядом пятнадцать лет и которого он считал самым доверенным.

— Поначалу я думала, заказчик убийств именно вы, — призналась Вера. — Но потом поняла: вам не нужны эти убийства, они для вас действительно бессмысленны, к тому же от них много шума, а деньги любят тишину. И бумага с долларами в кармане у Шишкова абсолютно лишние. И то, что за такой крупной суммой денег Шишков отправился в одиночку, несколько странно, в конце концов, напарников можно было не посвящать в суть дела, а охрана бы не помешала. И три зажигалки, которые мы нашли в кармане у некурящего Шишкова, тоже вызывают вопросы. Вот тогда я и заподозрила, что Шишков затеял свою игру. По крупным ставкам. Но у нас нет прямых доказательств, только показания Лиханова и Хвостова. Шишков будет гнуть свою версию.

— Не будет. Я тоже дам показания. И Георгий даст. Признательные, — сказал Гонтарев таким голосом, что Вера внутренне вздрогнула. Это был голос глубоко оскорбленного и потому беспощадного человека.

Глава 33

От начальника управления майор Грознова и полковник Мирошниченко вышли весьма довольными. Генерал Карасев был не щедрым на расправы, но и на похвалы не расточительным. Однако в данном случае оценил: сложное дело раскрыто достаточно быстро, причем сразу два дела: одно резонансное — убийство драматурга Лепешкина, о чем будет подготовлен соответствующий пресс-релиз, а второе — совершенно тихое, однако тоже способное превратиться в резонансное, если бы дошло до отравления известного театрального критика Стрекаловой. Без сомнений, людская молва связала бы вместе оба преступления, и поднялся бы большой шум. А следственным органам он совершенно не нужен.

Не нужен был шум и самой Гертруде Яковлевне. Она звонила Вере с вопросом: можно ли все замять? Заявление она подавать не собирается, с невесткой разберутся в кругу семьи. И получила ответ: нет, нельзя, но пусть семья озаботится хорошим адвокатом, вполне возможно, удастся ограничиться условным сроком.

Уже в кабинете Мирошниченко Вера сказала:

— Все-таки Гонтарев оказался убедительнее всех нас. Передал Шишкову через адвоката такие слова, что тот сразу дал признательные показания. А я ведь Виктору Иннокентьевичу предложила очную ставку с дорогим помощничком, но он мне знаешь, что ответил? Не хочет сесть на нары по мокрому делу.

— В некотором смысле Гонтарева даже жалко, — посочувствовал Мирошниченко. — Столько лет держать мужика в самых близких и так обломаться… Сам много кого обламывал, своих подельников по неудавшейся взятке тоже явно хотел кинуть, прибрав украденные и найденные доллары исключительно себе, а кинули его. Причем под самым носом.

— Ну ничего, Виктор Иннокентьевич, может, и обломался, да не под корень, — усмехнулась Вера. — Прямо перед тем, как мы к генералу пошли, он мне звонил. И знаешь, чем интересовался? Как и когда может получить свои деньги. Ну а я тоже поинтересовалась: где доказательства, что деньги именно его? О краже-то он в свое время не заявлял, доказаны только сто двадцать тысяч рублей, никаких документальных подтверждений на миллион долларов нет. Гонтарев тут же припомнил мои слова о его отпечатках пальцев на упаковках. Я не стала признаваться, что отпечатков экспертиза не выявила, а предложила обращаться в суд. Виктор Иннокентьевич очень невежливо бросил трубку.

* * *

Домой Вера вернулась раньше обычного и в отличном настроении.

— О-о! Судя по всему, битва с преступностью, по крайней мере на ближайшие несколько часов, закончена, и бойцам разрешили короткий привал? — с иронией поинтересовался сын.

— Не накаркай про привал, который короткий! — осадила мать. — Хочу обойтись без сюрпризов.

— А вот напрасно, — отверг надежды Ярослав. — Звонили твои старушенции, певунья с балеруньей, Марта Мстиславовна и Фаина Григорьевна.

— Какие они тебе старушенции? — изобразила строгость Вера. — Ты ведь так не называешь бабу Зину, а она, между прочим, ровесница Ружецкой с Панюшкиной и приходится тебе вообще прабабушкой.

— Ну-у-у… Баба Зина — это другое дело. Хотя и эти две… в общем, тоже вполне… — отдал должное Ярослав. — И вообще они мне понравились. С первого взгляда. Такие прикольные тетки.

— Не тетки, а женщины. А еще лучше — дамы, — поправила мать.

— Ладно, дамы, — согласился сын. — Так вот они звонили и сказали, что у них к тебе есть очень важный разговор.

— А кому звонили? — озадачилась Вера.

— Мне. Когда они флэшку приносили, я им свой телефон дал. Вообще-то они тебе пытались дозвониться, но у тебя мобила отключена.

Вера кинулась в прихожую, где лежала сумка, вытащила телефон: точно, когда пошла к генералу, его отключила, а потом включить забыла.

— Ну и что у них за разговор? — спросила она.

— Понятия не имею. Но я им сказал, что, когда ты придешь домой, тебе все передам. Вот и передаю, а ты решай.

Вообще-то следователь Грознова намеревалась провести спокойный вечер и пораньше лечь спать. Но просто Вера Грознова пребывала в отличном настроении, а потому была склонна к великодушию, замешанному, впрочем, на любопытстве.

О чем с ней хотели поговорить плясунья с балеруньей — прикольные, по словам сына, тетки… вернее, очень даже симпатичные и разумные дамы?

Вера набрала номер Ружецкой, которую с самого начала назначила на роль главной, откликнулась, однако, Панюшкина.

— Ой, Верочка! — защебетала она. — Марта отошла буквально на пару минут, но у нас есть к вам два важных и… деликатных вопроса, а также одна очень любопытная информация. Только… — Фаина Григорьевна замялась… — не хотелось бы по телефону…

— Позови их к нам, — прошептал Ярослав, — а я пиццу закажу.

— Брысь! — прошептала в ответ Вера, выдержала секундную паузу и сказала: — Может, вы, Фаина Григорьевна, вместе с Мартой Мстиславовной подъедете ко мне домой? Я оплачу вам такси, а мой сын обещал заказать пиццу.

— Ну что вы, Верочка? — воскликнула Панюшкина. — Мы сами вполне можем оплатить такси А пицца совершенно лишняя. Дело в том, что я… на всякий случай… вдруг вы, Верочка, согласитесь с нами сегодня встретиться… испекла два пирога — с мясом и яблоками с корицей. Вы к корице как относитесь?

— Хорошо, — ответила Вера.

— Ну вот и отлично!

Похоже, дамы находились на низком старте, поскольку появились довольно быстро, держа на вытянутых руках два здоровенных и тщательно упакованных в фольгу пирога, чей аппетитнейший запах сразу разнесся по всей квартире.

— Обалдеть! — восторженно отреагировал Ярослав.

Фаина Григорьевна зарделась, как невинная девушка, а Марта Мстиславовна, похлопав подругу по тощему плечу, сообщила:

— Это испекла Фаня по рецепту своей мамы. А мама у Фани была не только знатная швея, но и потрясающая кулинарка. Фаня кое-чему научилась у мамы.

— Да, я вполне неплохо готовлю, — с явно напускной скромностью подтвердила Панюшкина.

Мясо и овощи, предложенные Верой в довесок к пирогам, были дружно отвергнуты, как и участие хозяйки дома в приготовлении чая.

— Нисколько не сомневаюсь, что вы, Верочка, делаете это отменно, — заметила Ружецкая, — но позвольте мне поделиться рецептом моего мужа. Он был большим знатоком.

Вера не стала возражать, признав минут через двадцать (а именно столько колдовала Марта Мстиславовна), что приготовление чая заслуживает мастер-класса.

После ужина, который прошел как исключительно приятная дружеская посиделка, Вера сказала:

— Ярослав, иди к себе в комнату, нам надо поговорить.

— А при мне нельзя? — весьма бесцеремонно отреагировал сын, уставившись вопросительно не на мать, а на гостей.

Гостьи переглянулись, после чего Марта Мстиславовна произнесла строго:

— Вы, молодой человек, несмотря ни на что, производите серьезное впечатление. Поэтому мы можем посвятить вас в наши дела, но при условии…

— Я не болтун! — со смесью гордости и обиды воскликнул Ярослав. — А от меня иногда бывает толк. Ведь правда, мама? — бросил он многозначительный взгляд на мать.

— Правда, — подтвердила Вера.

Гостьи опять переглянулись и кивнули друг другу.

— У нас есть два деликатных вопроса, — начала Ружецкая. — Первый касается Димы Лиханова. Вы же понимаете, Верочка, он очень плотно задействован в репертуаре, а самое главное — в новой пьесе. И Антон Федорович с Михал Семенычем буквально в панике. Они не знают, что делать.

— В настоящее время Лиханов находится под подпиской о невыезде, то есть он может принимать участие и в спектаклях, и в репетициях, — сказала следователь Грознова. — А дальнейшее будет решать суд.

— Но он ведь не виноват в убийстве Кирилла! — воскликнула Панюшкина.

— Да, он не убивал Лепешкина. И даже не подозревал, что убийство готовится, я не намерена доказывать обратное. Однако Лепешкина убили, когда тот спал, усыпил же его Лиханов, который впустил в квартиру не просто вора, но и убийцу, а потом скрыл факт тяжкого преступления. В общем, тут все очень непросто.

— То есть Диме надо готовить замену? — в явном расстройстве уточнила Ружецкая.

Вера развела руками.

— А если ему дадут условно, то это будет хорошая реклама вашему новому спектаклю, — вставил Ярослав. — И вообще, после убийства Лепешкина народ просто ломанется за билетами!

— Какой кошмар! — ужаснулись бывшие актрисы.

— Кошмар не кошмар, а чем круче скандал, тем громче реклама. Это все знают. И ваш директор с главрежем тоже. Так что пусть готовят мешок для денег, — хмыкнул Ярослав.

Ружецкая с Панюшкиной дружно вздохнули.

— Вот как раз о деньгах наш второй вопрос, — явно испытывая некоторую неловкость, произнесла Марта Мстиславовна.

— Это о тех деньгах, которые дал бизнесмен… Гонтарев… для Кирилла, а тот их оставил на хранение Михал Семенычу, — уточнила Панюшкина. — Михал Семеныч не знает, как теперь с ними быть…

— Ну, это не ко мне вопрос, — отмахнулась Вера. — Это пусть Дудник договаривается с Гонтаревым. Хотя, я думаю, Виктор Иннокентьевич вряд ли станет на них претендовать. Ему не нужны дополнительные детали к уже имеющемуся скандалу.

Ружецкая и Панюшкина вновь дружно вздохнули, причем с явным облегчением.

— Это хорошо, — сказала Марта Мстиславовна. — Мы ведь вчера хоронили Кирилла. Его единственную родственницу, дальнюю, нашли, но она на похороны не приехала и даже рубля не прислала — ограничилась телеграммой соболезнования. Так что на похороны, потом на памятник Михал Семеныч взял из тех денег. Но, конечно, еще осталось, и он беспокоится: как бы неприятности не возникли.

— Следственные органы это не интересует, — сообщила Вера. — Но меня лично интересует: почему Дудник сам со мной не переговорил, а вас прислал?

— Ну-у-у… Верочка, — смущенно улыбнулась Ружецкая, а Панюшкина согласно кивнула. — Вопросы и про Диму, и про деньги — довольно деликатные. А Михал Семеныч все-таки официальное лицо… он решил, что нам уместнее выяснить все неофициально…

— Разведчиков отправил! — хохотнул Ярослав.

— Разведчики действуют тайно, а мы ничего не скрываем, — назидательно заметила Марта Мстиславовна.

— Но у нас есть и очень хорошая новость! — «крутанула пируэт» в разговоре Фаина Григорьевна. — Сегодня к Дуднику и Волынцеву приходила Гертруда Яковлевна Стрекалова! И знаете, зачем?! Оказывается, Лепешкин все права на свои пьесы завещал ей! Представляете?

— Да ну? — изобразила удивление Вера.

— Именно! — радостно подтвердила Марта Мстиславовна. — И в дальнейшем наш театр будет иметь дело с ней! Более того… — Ружецкая выдержала воистину театральную паузу. — Гертруда Яковлевна дала понять, что у нее есть еще пьесы Лепешкина, о которых пока никто не знает. И наш театр первым может на них рассчитывать! Это же большая удача!

— Да, — согласилась Вера, — исключительно большая.

Когда гостьи ушли, Ярослав спросил:

— Это что ж, маман, подпольная драматургиня не стала признаваться, что пьесы на самом деле писала она?

— Судя по всему, не стала.

— А почему? — удивился сын.

— Вероятно, не захотела порочить имя любимого ученика.

— Круто! — оценил Ярослав.

Вера кивнула и посмотрела на часы:

— Ну вот, хотела пораньше лечь спать. Ну да ладно… в конце концов, Мирошниченко мне на завтра дал отгул. Высплюсь…

— Ага, — ухмыльнулся Ярослав. — Если завтра с утра пораньше твой любимый начальничек не выдернет тебя из койки по поводу какого-нибудь нового убийства.

— Типун тебе на язык! — сказала мать и поцеловала сына в щеку.

Content

Ирина Левит
«Дочь Ивана Грозного»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33