Эрик Фуасье

Призрак Викария

Посвящается маме

Дождь идет, небо плачет без устали, плачет ужасами, плачет пороками, плачет преступлениями, плачет тьмой ночной; и надо же исследовать эту тьму, потому мы в нее ступаем, и мысль устремляется мокрой птицей в мучительный пробный полет средь темной бури.

Виктор Гюго. Цветы [1]

Le Bureau des affaires occultes

Eric Fouassier

Le fantome du Vicaire

© Editions Albin Michel – Paris 2022

© Павловская О. А., перевод на русский язык, 2024

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2025

Пролог

С приближением сумерек поднялся ветер. Теперь кроны деревьев заунывно стонали под его натиском, листья заполошно перешептывались, наполняя ночь тревожным гомоном, а всклокоченные облака толпились в небе, бросая на землю зыбкие тени.

– И все-таки дрянное местечко для стрелки, не могу от этой мысли отделаться, так и свербит. Ты уверен, что мы ничего не перепутали?

– Хватит нудеть. Я заставил его два раза повторить, как нам добраться. Этот тип осторожничает, вот и все. Хочет получить товар в укромном уголке.

– Все равно место дрянное, говорю же. По ночам этот сад становится каким-то зловещим. Поскорей бы дельце обделать, только тогда вздохну спокойно.

Два силуэта, повыше и пониже, медленно скользили в темноте. Два человека крадучись ступали по аллее, и земля у них под ногами в изменчивом лунном сиянии казалась присыпанной пеплом. Оба жались к кустам, где застоялись тени, – шли тихонько, опасаясь попасться сторожам на глаза.

Тот из двоих, кого эта ночная эскапада нервировала больше, был высоким – настоящий верзила, в картузе, какие носит рабочий люд, и бесформенном пальто, из слишком коротких рукавов которого торчали здоровенные кулаки. Кисти у него были белые, с неестественно длинными, узловатыми пальцами, и как будто бы жили собственной жизнью, отдельно от него. Время от времени они произвольно вскидывались на уровень глаз, и верзила недоверчиво их рассматривал, словно сам удивлялся, что такие ухватистые руки душителя могут принадлежать именно ему. Сейчас его кустистые брови сошлись на переносице, отчего узкий лоб пропахала тревожная вертикальная морщина, а все лицо постоянно кривилось и подрагивало в нервном тике. На парижском дне этого человека знали под кличкой Образина, и дурная слава вышибалы в публичном доме на улице Дюфо бежала впереди него. Он был из тех незамысловатых дуболомов, у которых вызывает восторг перспектива хорошей поножовщины, но вскипают мозги от сложных преступных комбинаций.

Спутник Образины был слеплен совсем из другого теста, хоть и с примесью той же грязи. Этот одевался с вульгарной претензией на элегантность, носил редингот [2]с широкими лацканами, алый шейный платок и низкий цилиндр с золоченой пряжкой на ленте. Он был худосочен и узок в плечах, но физическая слабость в нем восполнялась весьма изворотливым и зловредным умом, делавшим его человеком скрытным, лживым и глубоко порочным, готовым продать отца и мать ради наживы. Хитрый и проворный, как лис, он был из тех, кто станет улыбаться вам в лицо и толкнет в капкан при первой же возможности, стоит вам зазеваться. Знакомые обращались к нему «Бордосец» – только потому, что, по его же словам, он родился в городе Бордо. Просто Бордосец, и всё. Ни имени, ни другой клички у него не было. Незнакомцы же, которым доводилось встретить этого гражданина на пути, едва заметив алчный взгляд, задержавшийся чуть дольше, чем нужно, на их булавке для галстука или на цепочке от часов, предпочитали и вовсе не выяснять его имени и спешили поскорее убраться восвояси.

– Слышь, Бордосец, а ты не думаешь, что этот тип заподозрит неладное, когда увидит, что с нами нет пацаненка?

Тощий лис в рединготе, шагавший впереди, резко остановился, испустил вздох и обернулся к спутнику, вперив в него сердитый взгляд:

– Хорош делать себе мóзги, Образина, я тебе уже сто раз все объяснил. Так уж и быть, повторю в сто первый и в последний, поэтому расставь уши пошире. Мы по-любому не можем на него наброситься в саду – слишком рискованно. Если нарисуются сторожа, пиши пропало. Фокус в том, чтобы искомого типа успокоить и убедить его последовать за нами к карете. Там я открою дверцу, чтобы вроде как показать ему товар, то бишь пацаненка, а когда он наклонится и заглянет внутрь, ты огреешь его дубиной по кумполу. – Бордосец указал подбородком на трость со свинцовым набалдашником, которую его подручный держал под полой пальто.

– Так ведь я ж говорю: а если он что заподозрит и откажется с нами пойти? – не унимался верзила. Он сплел пальцы и громко похрустел суставами. – Тогда ж придется разбираться с ним на месте…

– Ни в коем разе! Заказчик настаивал, чтобы мы доставили этого типа живым. Всю сумму нам заплатят только при таком условии. Так что надо с человечком быть поубедительнее, вот и вся недолга. Но ты не дрейфь, просто дай мне самому с ним потолковать.

Дальше парочка продолжила путь в молчании. Однако не успели они пройти и десятка шагов, как справа от них раздался какой-то шорох, а затем последовал целый шквал пронзительных криков, от которых у обоих волосы зашевелились на голове. Первым в себя пришел Бордосец и указал напарнику пальцем на длинную конструкцию из металлических прутьев, поблескивавших в лунном свете. За решетчатыми стенками можно было различить какое-то мельтешение, занимавшее все пространство внутри.

– Да чтоб этих пернатых тварей всех пополам разорвало! – проворчал человек в рединготе. – Мы подошли слишком близко к клетке с охотничьими птицами. Давай-ка поживее свалим подальше, а то эти паршивые стервятники сейчас всех сторожей перебудят.

Два ночных посетителя, отринув излишнюю осторожность, бросились бежать по аллее, пересекли ближайшую лужайку и, нырнув в рощу, присели с бьющимся сердцем за купой деревьев, чтобы переждать птичий переполох. Когда наконец снова воцарилось спокойствие, Образина шепнул на ухо подельнику:

– Вроде обошлось пока. А ну как тот тип струхнет и вообще не придет на встречу?

– За это можешь не переживать, – хмыкнул Бордосец. – Такие затейники, как он, не могут сопротивляться зову плоти. Я ему посулил первосортный товар, расписал всеми красками: мол, блондинчик, десяти не исполнилось, и нетронутый еще. Видел бы ты этого старого развратника! Аж слюни пустил, гад. Он придет, можешь не сомневаться.

– Ну, раз так… А далеко до того места, где он должен нас ждать?

Тощий приподнял шляпу, чтобы вытереть вспотевший лоб, затем отвел рукой ветки деревьев и указал на большое строение в форме звезды, темной массой высившееся в сотне шагов от них. Луна то и дело заглядывала в прорехи без устали летевших по небу облаков, и окна отблескивали в ее свете.

– Видишь ротонду вон там? Надо ее обогнуть, и вроде как за ней должна быть бревенчатая хижина с соломенной крышей. Туда этот тип и велел явиться.

Они подождали еще несколько минут в полной тишине, чтобы удостовериться, что путь свободен. Наконец, решив, что опасность миновала, Бордосец хлопнул спутника по плечу и выпрямился:

– Пошли. Нельзя его упустить. Потому что еще немного, и мы с тобой отхватим один большой куш на двоих!

Парочка покинула свое укрытие под деревьями и торопливо направилась к ротонде, выделявшейся на фоне ночного полумрака плотной тенью. Тем временем к причитаниям ветра, метавшегося в роще, добавились какое-то глухое звериное ворчание и приглушенный топоток. Вдруг показалось, что ночная темень населена множеством незримых созданий. Сейчас уже трудно было представить, что этот сад находится в центре большого города. Наоборот, возникало впечатление, что они ступили на дикую территорию, заблудились в архаической глуши ночных страхов, куда обычно можно попасть лишь во сне, когда обитатели кошмаров гурьбой вырываются из глубин подсознания, норовя изгнать спящего из-под теплого одеяла.

– А это еще что такое? – пробормотал Образина, тараща и без того большие, навыкате, глаза и стараясь хоть что-то рассмотреть в ночном мраке. – Там вроде кто-то бродит, совсем рядом.

– Да звери там, в ротонде, живут, – пожал плечами его спутник. – Должно быть, гвалт, который птицы устроили, кого-то из них разбудил. Сейчас обратно заснут. Давай уже, соберись, тряпка, и завали хлебало, а то из-за тебя нас услышат.

Образина смущенно потупился, как мальчишка, которого уличили в трусости. В этом великане был туаз [3]роста, и он никогда не упускал случая поработать кулаками, если затевалась драка, однако с самого детства панически боялся темноты. Образина не дрогнув вышел бы с голыми руками против трех-четырех таких же громил, но одна лишь мысль о том, что придется спать без света ночника, могла превратить его в перепуганного несмышленыша. Он не признался бы в этом ни за что на свете из боязни сойти за слабака, тем не менее темнота начисто лишала его сил и присутствия духа.

Верзила опасливо покосился на спутника, но тот, похоже, не заметил всей глубины его замешательства и зашагал вперед, сделав ему рукой знак не мешкать. Он повсюду таскался за Бордосцем чуть больше года, хотя тот подобной преданности, казалось, ничуть не ценил. Пожалуй, даже в грош не ставил напарника. Если так подумать, Бордосец даже выказывал к нему презрение, и в его отношении было столько злобы, что порой верзиле от этого делалось не по себе. Зато в изобретательности тощему лису трудно было отказать – умел он придумывать выгодные махинации. Как сегодняшняя, к примеру. Дельце было не слишком сложное и сулило нехилый навар. Во все подробности Бордосец не удосужился его посвятить, но главное верзила знал: некий заказчик пообещал им кругленькую сумму за поимку и доставку к нему старого «тётки» [4], который увлекается малолетками. Задачу выследить и приманить «тётку» и взял на себя Бордосец. Как ему удалось? Загадка. Но этой беспримерной способностью недомерок и был ценен – он чуял выгодные предприятия и умел организовать дельце к их с Образиной взаимной выгоде. Тем не менее доверять ему было нельзя. Образина хоть и слыл полудурком, годившимся лишь на то, чтобы размахивать дубиной, но при этом был не лишен чутья. А чутье подсказывало, что рано или поздно ему придется-таки сомкнуть пальцы душителя на костлявой шее своего зловредного напарника… за секунду до того, как тот решит воткнуть нож ему в спину. Однако момент еще не настал.

Ворча себе под нос проклятия, Образина поспешил вслед за тщедушным силуэтом, который уже огибал ротонду.

Как и говорил «тётка», назначивший им встречу, за ротондой обнаружилась хижина с соломенной крышей, стоявшая в той части сада, что примыкала к посадкам Ботанической школы. Скорее даже не хижина, а блиндаж – бревенчатые стены без окон были врыты в землю и обмазаны глиной с соломой. Впереди, чуть поодаль, за деревьями, в стеклянных панелях оранжереи отражалось растревоженное небо, на котором всклокоченные тучи играли в прятки с ночным светилом.

– Мы на месте, – шепнул Бордосец, встав на цыпочки, чтобы дотянуться до уха спутника, иначе бы тот не расслышал его за воем ветра, который усилился. – С этого момента ни слова. Разговаривать с ним буду я, ты не вмешивайся. Но если увидишь, что дело принимает скверный оборот, – твой выход, крути нашего человечка в бараний рог, не стесняйся.

Образина кивнул с одобрительной улыбочкой. Когда речь заходила о том, чтобы кого-нибудь скрутить, он чувствовал себя в своей тарелке.

Не медля более ни мгновения, два плохих парня один за другим переступили порог хижины, и в нос им ударил тяжелый, мускусный, звериный запах. Дикая вонь заполняла все пространство маленького строения, она была такой ядреной, что казалась почти осязаемой. Это было до того неожиданно, что напарникам понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и осмотреться.

Они находились в тесном помещении без мебели, если не считать притулившегося в углу маленького кривоногого столика. У стены в полном беспорядке были свалены ведра, метлы и грабли. Среди всего этого вполне обыденного инструментария выделялся один предмет: длинная жердь с петлей из железной проволоки на одном конце – похоже на силок для ловли птиц, только гигантского размера. Рядом с этой кучей в деревянном настиле пола обнаружился люк с поднятой крышкой, и под ним виднелись верхние ступеньки лестницы. На крюке, вбитом в стену, висел кенкет [5]; пламя в нем плясало и чадило от порывов ветра, залетавшего в незатворенную дверь.

Бордосец снял лампу с крюка, присел на корточки рядом с люком и опустил ее в проем, освещая подземелье. Лестница внизу заканчивалась у массивной деревянной двери, обитой железными планками. Видимо, обычно ее запирали на солидный навесной замок, который сейчас, открытый, висел на кольце, вделанном рядом в стену.

Мужчина выпрямился; уголки его рта кривились в недоброй усмешке. Приложив палец к губам, он снова сделал спутнику знак следовать за ним. Оба по очереди осторожно шагнули в люк и спустились по каменным ступенькам. Мускусная вонь под землей не исчезла, наоборот, еще больше сгустилась и сделалась удушающей. Странное звериное зловоние наводило на мысль о дыхании собаки, наевшейся падали. Не сумев сдержать дрожь отвращения, доходяга толкнул тяжелую створку, ступил за порог – и, к своему удивлению, оказался на свежем воздухе.

Первое впечатление было даже приятным – вонь рассеялась, по-весеннему пахло мокрой травой и нарождавшейся листвой. Бордосец сделал несколько шагов по утоптанной земле и огляделся. Они стояли на окруженной высокими стенами прямоугольной площадке – десяток метров в длину и примерно четыре в ширину. В центре лежали несколько крупных камней и бревно. Больше там не было ничего и никого, за исключением их самих.

– Странно, – процедил сквозь зубы Бордосец. – Он уже должен ждать здесь.

– А куда это мы вообще попали? – тихо спросил Образина (им овладела дурнота при виде высоченных стен со всех сторон). – Как будто… ну да, точно, котловина или яма какая.

Бордосец не ответил. Его внимательные шустрые глазки только что приметили низкий лаз в стене напротив двери, через которую они вошли. Похоже было на вход в пещеру. Этот черный провал казался необычным и внушал смутную тревогу. Он уже собирался подойти поближе и рассмотреть его получше, когда вдруг позади раздался стук, заставивший их синхронно обернуться. Тяжелая, обитая железом дверная створка резко захлопнулась. Бордосец отреагировал мгновенно – ругнувшись, подскочил к ней и задергал ручку. Но створка не поддалась. Обратный путь в хижину оказался отрезан – было ясно, что кто-то повесил на дверь с другой стороны замок.

Образине понадобилось чуть больше времени, чтобы сообразить, что случилось. Но едва до него дошло, что теперь они оба застряли на дне какой-то явно негостеприимной ямы под открытым небом, он бросился на подмогу напарнику – шумно отдуваясь, как заправский лесоруб, рванул дверь на себя со всей дури, а затем принялся толкать ее и снова дергать, пробуя расшатать в петлях. Но и его усилия оказались тщетными. Створка осталась, цела и невредима, на своем месте – судя по всему, она была нарочно сделана так, чтобы выдержать натиск и помощнее.

Пока верзила попусту растрачивал силы, Бордосец отошел от двери. Выражение лица у него было озабоченное, лоб прорезала морщина, мозг работал на всех оборотах с удвоенной скоростью, а пристальный взгляд снова был устремлен на черную дыру в противоположной стене ямы. Дыра тянула его к себе неумолимо, и одновременно где-то внутри нарастала глухая тревога. Это уже нельзя было назвать смутным безотчетным страхом – черный проем теперь казался ему разверстой пастью тьмы, чудовищной, алчущей, готовой его проглотить.

И вдруг он понял.

По позвоночнику сразу будто прокатилась ледяная волна. Возникло ужасное ощущение, что все его кости размякли, обратились в жидкость. В мгновение ока разрозненные детали обрели смысл, сложившись в единую картину: столь необычное место для встречи, отсутствие того, кто их сюда привел, и эта звериная вонь, терзавшая его обоняние…

– Мать твою поймать! – взвыл Бордосец голосом, который паника превратила в фальцет. – Оставь эту чертову дверь, Образина! Становись к стене, живо!

Образина бросился выполнять приказ без лишних вопросов, и в этот момент за спиной у них раздался мощный рев. В яме было слишком темно – на расстоянии нескольких шагов удавалось различить лишь неясные тени. Однако Бордосец, ставя ногу на сцепленные в замóк руки напарника, не удержался и бросил взгляд назад поверх плеча. Он мог бы поклясться, что из черной дыры только что вырвалась тень. Бесформенный сгусток тьмы, плотнее ночного мрака, рыча, быстро надвигался прямо на них.

Кровь заледенела в жилах Бордосца. Он даже перестал дышать – грудь свело от неведомого ужаса.

Однако страх одновременно придал ему сил; с энергией отчаяния он влез на плечи напарника, выпрямился и вслепую вскинул вверх руки – пальцы ухватились за край в тот самый момент, когда внизу, прямо у него под ногами, раздался удар. Точка опоры внезапно исчезла, и он повис в пустоте, думая лишь о том, чтобы не разжать руки. Из ямы неслась кошмарная какофония: рычание, стоны, удары, треск ткани. Затем весь этот шум перекрыл один жуткий предсмертный вопль.

Через несколько секунд Бордосцу удалось ухватиться крепче, перестать дергаться и раскачиваться. Теперь он мог наклонить голову и посмотреть вниз, себе за спину. Масляная лампа опрокинулась, но фитиль еще горел, и в тусклом свете взору Бордосца открылась чудовищная картина.

Изувеченное тело Образины лежало в алой луже, рядом валялась его сломанная трость со свинцовым набалдашником. На лице мертвеца застыла уродливая гримаса смертельного ужаса; изо рта торчал раздутый синий язык; налитые кровью глаза, казалось, норовили выкатиться из орбит. В низу живота разверзлась огромная рваная рана, через которую вывалились кишки и змеились рядом на утоптанной земле.

Бурый медведь монструозных размеров неспешно обходил труп по кругу. Время от времени зверь тыкал в мертвеца когтистой лапой, будто проверял, окончательно ли его покинула жизнь. Из оскаленной, вымазанной кровью пасти с желтоватыми клыками все еще вырывались свирепые взрыкивания.

Несмотря на свою деликатную позу, Бордосец испустил вздох облегчения. Ему удалось уцелеть. Замешкайся он секунды на две, лежал бы сейчас там, рядом с этим тупорылым верзилой. А ведь олух еще считал себя неуязвимым, гордо поигрывал мускулами, дебил! И что теперь? Превратился в жалкую сломанную куклу.

Должно быть, он и понять-то даже не успел, что с ним случилось…

Тощий мошенник нервно хихикнул. Слава богу, сам он родился под счастливой звездой – уберегла. Теперь оставалось только подтянуться на руках – ничего сверхчеловеческого, если учесть его малый вес. Через мгновение он будет спасен.

– Какое щекотливое положеньице! Весьма невыгодное. Того и гляди мышцы одеревенеют, долго ждать не придется. Да-да, воистину, положеньице прескверное.

Сначала раздался этот тихий, преисполненный фальшивого сочувствия голос, а потом над краем ямы показался человек. Снизу Бордосец мог рассмотреть лишь неясный силуэт верхней части тела, склонившегося над парапетом, – плечи и голова с трудом различались на фоне ночного неба в лохмотьях туч. Тем не менее у мошенника не возникло ни малейших сомнений, кто стоит там, наверху, спокойно и непринужденно, наверняка с легкой иронией поглядывая на него. И злость мгновенно уступила место страху.

– Матерь божью в душу, – выдавил он сквозь сведенные судорогой челюсти. – Ты самая подлая мразь из всех, кого я знаю!

Тень наверху поцокала языком, и снова раздался приторно-слащавый низкий голос:

– Неужто, сын мой, вас не научили в детстве, что сквернословие – дело дурное? Едва ли Господь простит вас за то, что вы всуе поминаете Его Матушку в скудоумных речах своих. Пожалуй, я даже совершенно убежден в обратном. А так уж вышло, что перед вами не кто иной, как смиренный и преданный служитель Его… покорный исполнитель высочайшей воли. – Говоря это, темный силуэт вскинул руки над головой, снял с шеи большой золоченый крест, а потом, забормотав какой-то псалом на латыни, перегнулся через перила и, воспользовавшись крестом как молоточком, принялся методично колотить по пальцам бедолаги, цеплявшегося за край ямы.

Глава 1

Своеобычный дуэт

– Овощи свежи́! Ешь, не тужи!

Миловидная зеленщица шагала по набережной Орфевр, толкая перед собой тачку, с горкой наполненную листьями салата, луком-пореем, кочанами капусты, репой и редиской, – все это девица везла на продажу, к своему обычному месту на площади Дофины.

– Овощи свежи́! Ешь, не тужи! Налетай, не зевай! Овощи све…

Она оборвала себя на полуслове и принялась ворочать тяжелую тачку, чтобы откатить ближе к фасадам. На обветренном лице девицы, привыкшей работать на свежем воздухе, фарфоровыми блюдцами поблескивали огромные бледно-голубые глаза; сейчас ее взор был устремлен на пригожего молодого человека, который шагал по тротуару навстречу. Зеленщица специально освободила ему дорогу, что было отнюдь не в ее правилах. Обычно, особенно в дождливую погоду, она даже находила злорадное удовольствие в том, чтобы подрезать какого-нибудь пузатого буржуа, забрызгав ему грязью штанины или испортив начищенные лакированные штиблеты. Но этим утром сияло ослепительное солнце, а гражданин, приближавшийся к ней, не имел ничего общего с богатенькими пузанами.

Это был стройный денди в отлично скроенном рединготе, подчеркивавшем широкие плечи и узкие бедра. Панталоны сидят как влитые. Расшитый шелковый жилет, цилиндр от Бандони, перчатки из жемчужно-серой замши и трость с серебряным набалдашником из бутика Томассена дополняли рафинированный наряд. Но не столько элегантная одежда и аксессуары неумолимо притягивали внимание к незнакомцу, сколько лицо редкой, сбивающей с толку красоты – благородной, почти совершенной, но отмеченной печатью пронзительной меланхолии. При этом пылающий взор странных, меняющих оттенок от серого до зеленого, в зависимости от падавшего света, глаз вступал в противоречие с нежными ангельскими чертами, приоткрывая душу, словно закаленную в огненном горниле, как сталь, из которой отливают самые страшные, разящие клинки.

Зеленщицу так впечатлило это зрелище, что она и не подумала подобающим образом потупиться, пока мужчина быстро приближался, – так и стояла, будто завороженная небесным явлением, смотрела на него, вытаращив глаза и разинув рот. Когда же она спохватилась вдруг, что со стороны, должно быть, выглядит смешно в этом своем экстатическом оцепенении, тотчас стушевалась, покраснела и принялась перекладывать овощи, чтобы скрыть смущение. А потом почувствовала себя совсем уж глупо, обнаружив, что незнакомец даже и не заметил ее присутствия. Он с озабоченным видом попросту прошел мимо, слегка задев девицу, но не замедлив шаг и не удостоив ее взглядом.

Взволнованная зеленщица некоторое время ошеломленно смотрела ему в спину и впала в еще большее замешательство, увидев, как он решительным шагом поворачивает на улицу Иерусалима и исчезает в подъезде бывшей резиденции председателей Парижского парламента [6]. Теперь в этом здании располагались службы префектуры полиции, и девица пригорюнилась от одной мысли, что у ее равнодушного Аполлона могут быть неурядицы с силами правопорядка. Глупо, опять же, но, взявшись за ручки тачки с овощами, она невольно взмолилась о том, чтобы пригожий молодой человек не стал жертвой несправедливых нападок со стороны полицейских.

Ей и на секунду не пришло в голову, что столь изысканный господин может сам работать в префектуре, как обычный чиновник. А между тем сумрачного красавца, вошедшего в присутственное место, уже приветствовали, отдав честь по уставу, двое дежурных в полицейской форме, стоявшие на страже в приемной.

Занятый своими размышлениями, он и этих чуть было не проигнорировал, – опомнился, лишь когда поравнялся с обоими, и небрежно ответил, ограничившись тем, что поднес набалдашник трости к полям цилиндра, после чего продолжил путь. Дежурные обменялись многозначительными взглядами, вполне выражавшими то, что оба о нем подумали. Более мстительный по натуре из этих двоих все же не удержался от комментария, проворчав себе в усы:

– Разоделся, что твой принц, и мнит себя выше других! Нечего ему делать среди таких, как мы.

Но у молодого человека не было шансов это услышать, потому что он уже стремительно, одолевая сразу по три ступеньки, поднимался по лестнице на последний этаж.

Там, на антресолях [7], было несколько комнат, когда-то служивших жильем прислуге, а теперь переоборудованных в хранилища документов. Не в пример нижним этажам, где всегда кипела бурная деятельность, архив оставался царством пыли и паутины. Исключение составляли лишь первые два помещения, недавно отведенные под рабочие кабинеты. На обеих дверях с облупившейся краской, настоятельно требовавших малярной кисти, висели одинаковые таблички с туманной надписью: «Бюро темных дел».

Молодой человек без стука вошел во второй кабинет. Через окно-фрамугу с замшелым стеклом просеивался зеленоватый аквариумный свет. В воздухе витал запах дорогого табака с отдушкой из пряностей и меда, и эта дурманящая роскошь вступала в противоречие с тесным пространством и скудной меблировкой.

Молодой человек оставил редингот и цилиндр на неустойчивой напольной вешалке и расположился за письменным столом, пребывавшим в таком плачевном состоянии, что даже самый ушлый старьевщик не выручил бы за него и десяти лиардов [8]. На означенном столе молодого человека ждала копия свежего рапорта из тех, что составлялись каждый день доверенными сотрудниками префекта полиции. В рапортах можно было прочесть о положении дел в столице и о результатах ежедневной работы разных полицейских служб: там фиксировались общественные настроения, количество произведенных арестов и выданных паспортов, особенности снабжения площадных и крытых рынков, поднятие цен на товары первой необходимости и т. п.

Молодой человек пробежал рассеянным взглядом этот образчик административной прозы и сосредоточил внимание на свежих газетах, также предоставленных в его распоряжение. Начал он с благосклонной к республиканским идеям «Насьональ», чьи авторы неустанно сокрушались в своих заметках о бездеятельности властей. После Июльской революции [9], которая возвела на трон Луи-Филиппа, прошло восемь месяцев, и журналисты хором упрекали банкира Лаффита, назначенного главой кабинета министров и, на минуточку, сторонника демократической эволюции режима, в неспособности добиться проведения необходимых стране реформ. «Увиливание» и «малодушие» – эти два слова чаще всего срывались с их пера для осуждения политики правительства.

«Газетт де Франс» выражала свою враждебность к новому королю французов [10]более откровенно. Этот печатный орган легитимистов [11]оставался верен старшей ветви Бурбонов. В новом выпуске редакция возвращалась к антиклерикальным волнениям, охватившим столицу месяц назад. В середине февраля поминальная служба в день очередной годовщины гибели герцога Беррийского [12]вызвала гнев у некоторых парижан. Страсти так разбушевались, что противники легитимистов бросились громить церковь Сен-Жермен-л’Осеруа [13], Архиепископский дворец и городскую церковную казну. Журналисты «Газетт» клеймили позором действия, очевидным образом оскорблявшие чувства верующих, и видели в этом народном буйстве неспособность новой династии вести королевство к миру и процветанию. Луи-Филиппа они упрекали прежде всего в том, что он вследствие означенных пагубных событий слишком легко уступил требованиям разбушевавшейся черни и в тщетной попытке утихомирить волнения согласился убрать лилии Бурбонов с королевского герба и государственной печати.

Третьим ежедневником, которым хозяин кабинета закончил свое утреннее знакомство с прессой, был «Журналь де деба» [14]братьев Бертен. На сей раз он ограничился тем, что пробежал взглядом заголовки. В выпуске говорилось о политической напряженности в других странах, возникшей в результате французских «Трех славных дней». Объявление Бельгией независимости и варшавское восстание против русского царя продолжали возбуждать страсти и раскалывать общественное мнение. Те, кто ностальгировал по 1792 году и освободительной поступи революционных воинств, требовали протянуть руку помощи дружественным народам, тогда как их оппоненты пугали всех риском новой большой войны в Европе, если нарушится равновесие, установленное после падения Наполеона. Но большинство статей было посвящено внутренней обстановке во Франции и мятежным настроениям, возобладавшим в Париже. Авторы означенных статей подсчитывали шансы на то, что Луи-Филипп распустит в ближайшее время палату депутатов или отправит своего премьер-министра Лаффита в отставку. Один из авторов вспоминал недавнее выступление с трибуны депутата Гизо [15]и приводил резюме его речи как констатацию поражения политики нового режима: «Франция нуждается в управлении и ощущает отсутствие такового». В целом на основе обзора прессы складывалось впечатление сумбура и нервозности в обществе, не суливших в будущем ничего хорошего.

Устало вздохнув, человек с лицом молодого греческого бога отодвинулся на стуле подальше от стола, вытянул ноги и долго массировал веки.

В свои двадцать четыре года Валантен Верн, чья должность формально именовалась «инспектор полиции», занимал весьма своеобразное положение в префектуре. По факту он был главой Бюро темных дел – официально не существующего подразделения, основанного в ноябре 1830 года для раскрытия невероятных преступлений, зачастую таких, в которых на первый взгляд есть что-то сверхъестественное, и для выслеживания преступников нового типа, пользующихся ради совершения злодеяний доверчивостью людей и достижениями научного прогресса, еще неведомыми широким массам. В этом качестве молодой сыщик напрямую подчинялся префекту полиции и только ему обязан был отчитываться. Такое положение можно было бы назвать привилегированным, даже весьма завидным, не будь оно столь ненадежным. Полномочия и служебные ресурсы Валантена были ограничены, а само функционирование бюро держалось на честном слове – в зависимости от политических пертурбаций его гипотетически могли упразднить одним росчерком пера.

Впрочем, с подобной угрозой Валантену уже неоднократно приходилось сталкиваться не только в теории, но и на практике всякий раз, когда на улице Иерусалима менялось руководство, а в эту пору политической нестабильности такое происходило нередко. С тех пор как он приступил к выполнению обязанностей в самостоятельном бюро, то есть за последние четыре месяца, инспектор уже имел дело с тремя префектами полиции. Каждый новенький начальник поначалу приходил в изумление, обнаружив у себя в ведомстве некую службу, которая по сути таковой не являлась, ибо состояла из одного-единственного инспектора Верна. Однако успехи последнего всякий раз побеждали изначальные колебания и настороженность вышестоящих. Более того, обезвреживание им автомата-душителя и разгадка тайны поющего паука побудили очередного префекта, Александра Франсуа Вивьена, удвоить штат бюро. Таким образом, в начале марта Валантен обзавелся подчиненным, отныне помогавшим ему в расследованиях.

Означенный помощник, Исидор Лебрак двадцати лет от роду, покинул родную Пикардию сразу после июльских революционных дней, не имея за душой ничего, кроме юношеского энтузиазма. Так или иначе, прозябать долее на обочине Истории, шагающей вперед полным ходом, он был не намерен и потому решил податься в столицу, чтобы вступить в Национальную гвардию Парижа. Личность ее предводителя, харизматичного Лафайета, совершенно завораживала Исидора. Но увы! Юноша столкнулся с непреодолимой бюрократической волокитой системы, которая находилась в разгаре реструктуризации. Принужденный к нескончаемому ожиданию Исидор изнывал, скрипел зубами, глядя, как мало-помалу тают его скудные средства, и спускался все ниже по социальной лестнице, ведущей от более или менее пригодных для жизни недорогих гостиниц к самым замызганным меблирашкам квартала Сент-Авуа.

Когда в конце концов Исидору сообщили, что его ходатайство о зачислении в Национальную гвардию отклонено по причине отсутствия у него постоянного места проживания, Лафайета к тому времени уже отправили в отставку, а надежды, разгоревшиеся в обществе после бурных летних волнений, растворились в первых осенних туманах. Вместо чудесного новенького мундира, о котором он мечтал, наивный провинциал обзавелся люстриновыми нарукавниками и местом письмоводителя в Префектуре полиции на улице Иерусалима.

«На безрыбье и рак щука», – утешал он себя, пока на него не обрушились новые разочарования. Рыжий, неказистый, тщедушный писарь быстро стал любимой мишенью для зубоскальства у хищной стаи шпиков и полицейских, населявших местные коридоры. Но именно на редкость уродливый облик и положение мальчика для битья привлекли к Исидору внимание Валантена Верна. Когда префект Вивьен предоставил главе Бюро темных дел возможность самостоятельно найти себе будущего сотрудника, инспектор, не колеблясь ни секунды, остановил свой выбор на ничтожном писаре. У этого далеко не очевидного и даже удивительного решения были две основные причины. Во-первых, Валантен сумел распознать живой ум за внешней кротостью страстотерпца. А во-вторых, ему нужен был послушный и неопытный подчиненный, которого он сам воспитает и научит всему по собственному разумению.

В других бригадах уже и так наперебой судачили про особое подразделение, предназначенное для расследования запутанных дел с налетом мистики, но появление своеобычного дуэта превратило сложившееся поначалу настороженное отношение к бюро в затаенную враждебность. Верн был нелюдим и недоверчив с первого дня службы в префектуре, а красота грозного архангела и унаследованное от отца состояние ставили его вне круга простых полицейских. Что же до Лебрака, его продвижение по карьерной лестнице пришлось не по душе тем, кто до этого травил юношу, – а таких было немало! – озадачив их вопросом, на ком же теперь срывать раздражение. В результате двое столь непохожих друг на друга молодых людей навлекли на себя всю злость и зависть, на которые только были способны их коллеги.

Обо всем этом угрюмо размышлял Валантен, когда в дверь его кабинета постучали.

Глава 2

Дама в беде и перстень-печатка

Инспектор выпрямился на стуле и одернул жилет, чувствуя, как сердце вдруг ускорило биение. В столь ранний утренний час его крайне редко беспокоили на рабочем месте. Лебрак быстро усвоил, что шефу после прихода в бюро нужен недолгий период спокойствия, чтобы собраться с мыслями и заново освоиться в образе полицейского, который был ему, казалось бы, совершенно чужд. Рыжий юноша как верный сторожевой пес охранял кабинет начальника от любого несвоевременного вторжения и всегда выжидал не менее часа, прежде чем заглянуть туда самому.

Почему же сегодня все пошло иначе? Валантен подумал, что это может быть связано с делом, которое заботило его сейчас более всего и над которым он работал втайне. Быть может, ему наконец принесли ту самую весть, что он нетерпеливо ждет со вчерашнего дня? Хорошо, если так. Ибо охота на Зверя затягивалась. Пора было уже с этим покончить.

В ответ на его приглашение войти порог переступил взъерошенный Исидор Лебрак. Было видно, что ему ужасно неловко. Поприветствовав шефа, он неуклюже протянул визитную карточку, изготовленную типографским способом:

Мадам Фердинанд д’Орваль

Имение «Буковая роща»

Сен-Клу

Слово «мадам» было приписано от руки чернилами.

– Я предложил ее выслушать, – попытался оправдаться Лебрак, – но она настаивает на том, чтобы поговорить с вами лично. Мадам д’Орваль уверяет, что много времени у вас не займет и что ей больше не к кому обратиться. Она считает, что вы ее последняя надежда.

– Как же выглядит эта мадам д’Орваль?

– Весьма благопристойная особа, и есть в ее облике что-то беззащитное. А еще она совершенно очаровательна.

Валантен жестом разрешил Исидору привести посетительницу в кабинет. Это и правда была прелестная женщина, бледная и тоненькая, с изящными, точеными чертами лица и золотисто-каштановыми локонами.

Вокруг глаз у нее залегли тени, а двигалась она с медлительностью выздоравливающего человека, который отважился на первый выход из дома после долгой и мучительной болезни.

Валантен вышел из-за стола, чтобы пододвинуть для нее стул. Мадам д’Орваль грациозно села и склонила голову, внимательно рассматривая хозяина кабинета. На ее губах играла ласковая и немного печальная улыбка.

– Я благодарна, что вы согласились уделить мне время. – Голос у нее был хорошо поставленный и на удивление уверенный, хоть и довольно тихий. – Мы с вами незнакомы, но мне известно, кто вы. Я следила за вашими недавними расследованиями по газетным статьям.

– Стало быть, вы читаете прессу?

– Вас это удивляет? Понимаю. Женщине из приличного общества не подобает интересоваться подобными вещами. Говорят, она должна присматривать за хозяйством, заботиться о благополучии близких и прежде всего о своем муже. Но именно забота о нем и привела меня сегодня к вам.

Валантен постарался выкинуть из головы все посторонние мысли, чтобы лучше сосредоточиться на разговоре. Однако это было не так-то легко – со вчерашнего дня его не отпускала тревога, – поэтому пока он машинально пробормотал только:

– Я вас слушаю, – и умолк.

– Меня зовут Мелани д’Орваль. Думаю, это имя ни о чем вам не говорит. Три года назад мой будущий муж удалился от дел и переехал из своего парижского особняка в принадлежащее ему небольшое фамильное имение на холмах Сен-Клу. Несчастный тогда безутешно скорбел по первой супруге, безвременно покинувшей этот мир. В ту пору мы с ним и познакомились. Мне казалось, он совершенно утратил вкус к жизни, и могу сказать, что лишь присутствие его единственной дочери Бланш, еще отроковицы в то время, помешало ему совершить непоправимое. Именно глубочайшее отчаяние этого человека и привлекло к нему мой интерес. Я желала только одного – вернуть немного радости его потухшему взору, вырвать добрейшего и достойнейшего любви мужчину из объятий небытия. И думаю, можно с уверенностью утверждать, что мне это удавалось – по крайней мере до тех пор, пока в прошлом году не случилась ужасная трагедия.

«Его единственная дочь… еще отроковица…» Валантен с бóльшим вниманием всмотрелся в лицо женщины, сидевшей напротив него. Платье и шляпка, изысканные и строгие, были в темных тонах, что явно ее старило, ибо, присмотревшись получше, инспектор пришел к выводу, что ей никак не больше тридцати. Это означало, что муж должен быть лет на десять-пятнадцать старше. Мысль о том, что она, вероятно, явилась сюда просить помощи из-за какой-нибудь вульгарной любовной интрижки, раздосадовала Валантена. Если так, придется эту мадам поскорее выпроводить. Однако хрупкая красота Мелани д’Орваль и страдание во взоре вызывали неодолимое желание взять ее под защиту. Любой нормальный мужчина при виде такой женщины немедленно проникся бы стремлением позаботиться о ней.

– Трагедия, стало быть? – произнес инспектор только для того, чтобы нарушить образовавшееся молчание, которое уже становилось неловким. – И что же именно произошло?

– Трагедия, я не преувеличиваю. Это, к сожалению, единственное подходящее слово. Полгода назад у бедняжки Бланш случился судорожный припадок. Наш семейный врач не сумел определить его причину. Неделю спустя это повторилось, и рецидив оказался для Бланш смертельным. Мы нашли ее уже мертвой, ранним утром на полу у кровати. Несчастный мой Фердинанд! Этот новый удар судьбы окончательно его сломил. Ни один отец не должен подвергаться столь жестокому испытанию!

Валантен нахмурился:

– Вы сказали, внезапная смерть постигла девушку полгода назад. Почему же вы ждали так долго, прежде чем обратиться в полицию?

Взгляд посетительницы дрогнул, зрачки расширились, она поднесла руку к груди, затем с некоторой даже горячностью покачала головой. Однако когда она снова заговорила, ее голос звучал с прежним спокойствием и уверенностью, что не могло не привлечь внимание Валантена.

– Полагаю, вы неправильно поняли, господин инспектор. Меня привела к вам вовсе не смерть падчерицы. Вернее, она имеет к этому лишь косвенное отношение. При всей трагичности, кончина была вызвана вполне естественными обстоятельствами. Но, как я уже сказала вам, мой муж тяжело пережил это новое испытание. Он отказывался смириться с гибелью единственного дитя и обратился за помощью к своего рода… медиуму. В результате некий господин, именующий себя Павлом Облановым, весьма сомнительная личность, всего за несколько недель сделался завсегдатаем в нашем доме. Он убедил моего бедного Фердинанда, что может вступать в общение с духом умершей.

Я боюсь, что этот человек попросту пользуется отчаянием моего мужа, чтобы втереться к нему в доверие с дурными целями.

– Что заставило вас так думать?

– Честно говоря, до прошлой недели я не слишком беспокоилась. Говорила себе, что блажь Фердинанда пройдет сама собой – рано или поздно он поймет, что этот мнимый славянин не обладает никакой сверхъестественной силой. Однако затем произошли один за другим два инцидента, разбудившие во мне подозрения и страхи. С тех пор я потеряла сон и аппетит.

– Расскажите об этих инцидентах.

– Первый имел место семь дней назад. Должна сказать, мы часто принимаем у себя месье Обланова – несколько раз в неделю он ужинает с нами, а каждую субботу и воскресенье остается ночевать в усадьбе. Нет смысла уточнять, что мой муж не дает себе труда посоветоваться со мной, прежде чем приглашать в дом нежеланного гостя. Так вот, в прошлую субботу я застала этого гнусного субъекта в кабинете Фердинанда. Он тотчас заявил, что заглянул туда в поисках хозяина дома, однако не сумел скрыть некоторого замешательства. Я абсолютно уверена, что он солгал и на самом деле явился в кабинет ради несгораемого шкафа, в котором хранятся мои драгоценности, а также изрядная сумма в золотых монетах. После этого я расспросила слуг, и многие из них сказали мне, что мошенник уже не раз пытался выведать у них сведения о нашем образе жизни и финансовом положении. Теперь что касается второго инцидента. Именно после него я и решила обратиться к вам за помощью. Это было три дня назад, вечером среды. Обланов уговорил Фердинанда организовать сеанс спиритуализма [16], чтобы вызвать дух Бланш. После ужина мы все разместились за столом в полумраке. Замечу, что это был солидный круглый стол на четырех основательных ножках, а не простой геридон [17]. Нас было пятеро: Обланов, Фердинанд, я и двое наших давних друзей, барон де Лонэ и его супруга. Мы сели в круг и взялись за руки, положив их на столешницу. Обланов забормотал себе под нос какие-то заклинания, затем повысил голос, призывая Бланш. Несколько минут он не мог добиться ответа, а потом вдруг ощутимый удар сотряс стол. Это был не просто толчок, отнюдь! Именно удар – стол подскочил. А дальше завязался диалог – Обланов задавал вопросы, а «дух Бланш» ему отвечал. Один удар означал «да», два удара – «нет». Все продолжалось минут десять.

– А не мог ли Обланов сотрясать стол, просто ударяя по нему снизу коленом?

– Нет, это было бы невозможно! Обланов сидел между мной и мужем, я глаз с него не спускала. Если бы он пошевелил ногами, я непременно бы это заметила. К тому же сомневаюсь, что ему удалось бы таким образом столь сильно раскачивать стол. Однако я уверена, что речь идет о каком-то мошенничестве, и, если никто не вмешается, эта история закончится весьма плачевно. – Мадам д’Орваль вовсе не пыталась произвести на слушателей драматический эффект, наоборот – она произнесла все это с трогательной улыбкой, как будто для того, чтобы смягчить прозвучавшее в ее словах недоброе предчувствие.

– Вы поделились своими страхами с супругом? – спросил Валантен.

– Об этом и речи быть не может! С тех пор как Фердинанд поддался вредоносным чарам этого мнимого колдуна, у него словно пелена упала перед глазами, он и слышать ничего не желает. Прогнать медиума мой муж согласится лишь в том случае, если кто-нибудь предоставит ему доказательства, что все это не более чем фарс и что он стал игрушкой в руках негодяя, чья единственная цель – воспользоваться отцовским горем, чтобы его ограбить. Потому я взываю к вам о помощи. Вы моя единственная надежда!

– Чего именно вы от меня ждете?

– Я уже говорила, что читала в газетах статьи о ваших расследованиях, и не сомневаюсь, что вам достаточно будет поприсутствовать на одном из пресловутых сеансов спиритуализма, чтобы разоблачить обман. Вы могли бы прийти к нам на ужин, к примеру в ближайшую среду. Я представлю вас как своего дальнего родственника. Прошлый сеанс так впечатлил супругов Лонэ, что они хотят повторить эксперимент во время своего следующего визита.

У Валантена, как и всякий раз, когда он чувствовал досаду, возникло неприятное покалывание за левым ухом; он с трудом сдержался, чтобы не почесать зудящую кожу, и сокрушенно качнул головой:

– К сожалению, я никак не смогу быть у вас в среду. В данный момент я очень занят другим расследованием, скорое завершение которого требует от меня постоянного внимания, всех моих сил и времени.

При этих словах бескровное лицо Мелани д’Орваль исказило выражение мучительного отчаяния. Ответ инспектора настолько разочаровал бедную женщину, что на нее стало больно смотреть, и это огорчило Валантена больше, чем можно было ожидать, – инспектор тотчас полностью капитулировал перед ней и указал на юного Лебрака, который в продолжение всего разговора стоял в сторонке, у самой двери, и внимательно слушал.

– Однако мой заместитель справится с этим делом не хуже, чем я сам, смею вас заверить. Его наблюдательность ни в чем не уступает моей. Ни единая деталь не ускользнет от его внимания, и по возвращении он предоставит мне подробнейший отчет. На основании этого отчета я смогу разработать план наших дальнейших действий.

Последние слова Валантена были встречены лучезарной улыбкой – казалось, посетительница сейчас захлопает в ладоши от радости. Она даже чудесным образом помолодела и выглядела бодрее, чем в начале визита.

– Это замечательно! – воскликнула Мелани. – Я так боялась, что вы примете меня за сумасшедшую! Но вы меня успокоили. Как только вы изобличите шарлатана, Фердинанд тотчас выгонит его из усадьбы без всяких сожалений, я в этом не сомневаюсь.

Валантен всплеснул руками, будто таким образом хотел выразить, что разделяет это спонтанное проявления радости со стороны мадам д’Орваль, а затем начал было вставать из-за стола в знак того, что беседа окончена, однако снова откинулся на спинку стула, вспомнив, судя по всему, о чем-то важном.

– Последний вопрос перед вашим уходом, – проговорил он, будто между прочим. – Не могли бы вы описать мне перстень таинственного медиума?

Мелани д’Орваль широко раскрыла глаза и как будто бы растерялась. Инспектор уже думал, что она выразит свое удивление в устной форме, но она тотчас совладала с собой, и ее красивое лицо снова сделалось непроницаемым.

– Сейчас, когда вы об этом заговорили, – начала она, слегка нахмурившись, – я вспомнила, что перстень у него и правда весьма примечательный. Это массивное кольцо с печаткой, которое он носит на среднем пальце левой руки. На печатке выгравированы странные знаки: семь пересекающихся окружностей, шесть из которых расположены парами вокруг центральной розетки.

– Несомненно, речь идет об алхимических символах, – авторитетно покивал Валантен. – Если я правильно понимаю, окружности и розетка – это семь металлов, соответствующих семи небесным светилам. В центре находится Солнце, которое управляет золотом. Вокруг него – меркурианская ртуть и трансмутирующее в нее юпитерианское олово, чуть выше должен быть свинец Сатурна, противостоящий лунному серебру, но отлично с ним ладящий, как ладят и марсианское железо с венерианской медью.

– Вы меня поражаете, – тихо промолвила Мелани д’Орваль, на чьем лице теперь отразилось некоторое смятение. – Однако все это выше моего понимания. Неужели перстень так уж важен?

Валантен ответил не сразу. Он встал, неспешно обошел свой рабочий стол, чтобы проводить посетительницу к выходу, и, уже взявшись за дверную ручку, сказал напоследок, чеканя каждый слог:

– Я почти уверен, что этот перстень-печатка – ключ ко всему. Можете спокойно отправляться домой. Если мои соображения верны, дело очень скоро разрешится к вашему полнейшему удовлетворению. Даю слово.

Глава 3

«Корзинка принцев»

– Как вам это удалось, месье?!

– Что именно, Исидор?

– Я конечно же о перстне-печатке! Как вы про него догадались? Это ведь просто поразительно!

Эхо шагов Мелани д’Орваль еще не стихло на лестничной клетке, а юный Лебрак уже дал волю восторгам и засы́пал шефа вопросами.

Валантен, напустив на себя скромный вид, пожал плечами:

– Не вижу тут ничего экстраординарного.

– Не видите? Правда? – иронично воскликнул помощник. – Да полно вам! Вы шутите, инспектор? Это же уму непостижимо! Женщина делится своими подозрениями по поводу совершенно незнакомого вам человека, о котором она и сама ничего толком не знает, кроме имени, а вы вдруг ни с того ни с сего спрашиваете о перстне-печатке! Она дает вам описание сего предмета, весьма лаконичное и туманное, заметьте. И что же? Вы мгновенно расшифровываете нанесенную на него символику, а в довершение всего преспокойным образом заявляете, что это ювелирное украшение позволит нам решить ее проблему! На месте мадам д’Орваль, не зная вас, я бы подумал, что вы надо мной смеетесь.

Валантен дружески похлопал юношу по плечу:

– И ты был бы категорически не прав, дорогой мой Исидор. Просто, пока я слушал рассказ очаровательной мадам д’Орваль, мне на ум пришла одна гипотеза, которая неожиданно оказалась перспективной.

– Стойте! – пылко перебил его Лебрак. – Ничего не говорите, дайте я сам догадаюсь! Вы знали, что это за перстень, или видели похожий раньше. Погодите-ка, погодите… Эта вещица может служить условным знаком для распознавания своих, неким символом принадлежности Павла Обланова к разбойной банде, с которой вы уже сталкивались… Ну же, шеф, не томите, скажите, насколько я близок к разгадке!

Инспектор ответил не сразу. Он взял со стола шкатулочку, инкрустированную перламутром, открыл ее и протянул собеседнику. Внутри лежали тонкие дорогие сигары, чей изысканный пряный аромат тотчас приятно защекотал ноздри.

– Угощайся, Исидор. Это должно пойти тебе на пользу. Некоторые полагают, что курение десятикратно увеличивает активность мозговых клеток и стимулирует воображение. На мой взгляд, физиологические обоснования подобного тезиса довольно сомнительны. Но кто знает? В сомнениях рождается истина…

– Иными словами, я попал пальцем в небо…

Валантен раскурил обе сигары, отдал одну Исидору, затем вернулся за стол и принялся с интересом наблюдать за поднимающимся к потолку облачком.

– Я бы не выразился так тривиально, однако должен признать, что ты весьма далек от истины.

– Стало быть, мы вернулись к моему первому вопросу. – Лебрак по неопытности затянулся сигарным дымом и попытался сдержать кашель. – Как вам все-таки удалось?

– Я же только что сказал тебе: простое предположение попало в цель. Следи за ходом моей мысли. Не нужно быть экспертом в медицине, чтобы знать, что мертвые не встают из могил и не заводят беседы с живыми. Спиритуализм, вошедший нынче в моду у англосаксов, – пустое баловство, не более. Значит, наш Обланов не кто иной как шарлатан, равно как и прочие его собратья по ремеслу. Сеанс, который произвел такое впечатление на нашу посетительницу, был надувательством.

– Но она ведь нас заверила, что все время наблюдала за медиумом, – наивно заметил Лебрак. – Сказала, что глаз с него не спускала.

– Верно, но ее внимание было сосредоточено не в том месте. Она смотрела под стол, а все интересное происходило на столешнице. Этот трюк используют некоторые мошенники в Америке, они придумали, как «разговорить» духов и заставить трястись стол. Их метод, более изобретательный и впечатляющий, чем банальный удар коленом снизу, действует безотказно. А нужно всего-то закрепить на поверхности столешницы маленький, согнутый под прямым углом винтик. При условии, что отверстие для него вы проделаете заранее, вставить винтик можно будет всего за несколько секунд, а в полумраке, которого от хозяев обычно требуют мнимые чародеи, ссылаясь на то, что им так, дескать, легче будет сосредоточиться, его никто не заметит. Когда участники сеанса кладут ладони на стол, лжемедиуму достаточно подцепить горизонтальную часть согнутого винтика кольцом на своем пальце. Держаться он будет крепко и, опять же, незаметно. Все остальное – не более чем актерская игра. Вы делаете вид, что пытаетесь удержать трясущийся от потусторонних ударов стол на месте, а на самом деле сами заставляете его подпрыгивать.

Лицо Исидора Лебрака расплылось в блаженной улыбке:

– Поразительно! Стало быть, когда вы спросили о перстне…

– Я всего лишь забросил рыболовный крючок наугад. Однако ответ Мелани д’Орваль позволяет сделать вывод, что я, скорее всего, не ошибся.

– А как же узоры на печатке? Каким образом вы поняли их смысл так быстро?

– Элементарная логика, Исидор. Шарлатан, претендующий на обладание сверхъестественной силой, наверняка интересуется оккультными науками, прежде всего астрологией и алхимией, которые тесно связаны между собой. Я и сам обладаю в этих областях начальными знаниями. Композиция из семи кругов, символизирующих металлы и планеты, встречается не так уж редко. К примеру, ты можешь ею полюбоваться в нескольких шагах отсюда, на портале Непорочной Девы в соборе Парижской Богоматери. Круги вытесаны на саркофаге, который изображен на среднем ярусе тимпана [18].

Исидор покачал головой – его явно впечатлили дедуктивные способности и эрудиция начальника, но при этом возник и новый вопрос.

– Кое-что ускользает от моего понимания, – сказал он. – Из нас двоих, как вы только что блистательно продемонстрировали, разоблачить мошенника Обланова лучше всего удастся именно вам. Так почему же тогда в имение д’Орвалей вы посылаете меня? Зачем вам выдумывать несуществующее дело, от которого вы якобы не можете отвлечься, вместо того чтобы спокойно пожинать лавры, чего вы несомненно заслуживаете?

На мгновение глаза Валантена потемнели, а челюсти крепко сжались. Он подумал о тайном расследовании, которое занимало в последние дни все его мысли. Естественно, помощнику он ничего об этом не рассказывал. Дело было сугубо личное, и Валантен собирался решить его по-своему, не стесняя себя официальными правилами и ограничениями. Ради достижения цели он готов был свернуть с хоженых троп и даже действовать за гранью закона. Лебрак, юноша честный и простодушный, не смог бы этого принять.

– Тебе нужно набираться опыта, Исидор, – ответил наконец инспектор. – В имении ты сможешь отточить свою наблюдательность. Вечер в обществе представителей высшего света сулит таинственные и – чем черт не шутит? – опасные события. Для тебя это будет возможность раз и навсегда заткнуть рты тем олухам, которые кричат, что ты не годишься в полицейские, мол, ни умом, ни статью не вышел. – Он сделал паузу и иронично усмехнулся. – Кроме того, сдается мне, ты не остался равнодушным к утонченному шарму мадам д’Орваль. По-моему, в роли странствующего рыцаря, спешащего на помощь к попавшей в беду прекрасной даме, ты будешь великолепен!

Лебрак покраснел до корней рыжих волос и поспешил покинуть кабинет шефа, смущенно пробормотав себе под нос слова прощания. Валантен, который только того и ждал, нарочно спровоцировав юношу, не сумел сдержать улыбку. Однако озабоченное выражение тотчас вернулось на его лицо, и он посмотрел на карманные часы. Стрелки еще не доползли до десяти утра. Он поднес «луковицу» к уху, словно хотел убедиться, что механизм работает. Мелькнула мысль, что, если в кратчайший срок ему не принесут долгожданные известия, ближайшие часы грозят обернуться мучительным испытанием.

Это опасение, увы, оправдалось.

Когда, наскоро перекусив, инспектор решился покинуть префектуру, чаша его терпения была исчерпана до дна. Чего уж тут говорить о благоразумии – он больше не мог пребывать в изматывающей неопределенности, ломая голову над тем, что могло случиться с Бордосцем и Образиной. Две ночи и один полный день Валантен постоянно гадал, почему два бандита не дают о себе знать. Определенно произошло что-то непредвиденное. И ему необходимо было выяснить, что именно. Немедленно! К черту осторожность!

Погруженный в свои мысли Валантен, не замечая других прохожих, перешел Сену по Пон-Нёф – на левый берег ему нужно было лишь для того, чтобы заскочить домой за оружием. Он занимал роскошные апартаменты в четвертом этаже буржуазного здания на улице Шерш-Миди – простому полицейскому такое жилье, разумеется, было бы не по карману, но Валантен после трагической гибели своего приемного отца, Гиацинта Верна, случившейся пять лет назад, унаследовал изрядное состояние, а разумные инвестиции на бирже обеспечили ему приличную ежегодную ренту, которая вполне могла бы избавить от необходимости зарабатывать на жизнь. Могла бы, будь на то воля Валантена. Но в полицию он пошел вовсе не ради жалованья.

В свое время молодой человек бросил научные штудии и отказался от учебы в Политехнической школе [19], чтобы заняться изучением права и добиться должности инспектора в Префектуре полиции – только потому, что хотел продолжить дело своего благодетеля. Валантен до сих пор с глубочайшим волнением вспоминал, какое он испытал потрясение, когда, разбирая бумаги покойного отца, нашел упоминание о преступнике, выслеживанию которого Гиацинт Верн посвятил свои последние годы. В тот миг целый пласт его, Валантена, собственной жизни, похороненный в глубинах памяти, внезапно и сокрушительно вырвался из небытия.

Забытый период его прошлого был связан с конкретным местом на земле. С уединенным домиком неподалеку от нищих предместий Парижа. Там был сырой погреб с толстыми стенами из песчаника, с оконцем, наглухо заколоченным досками, и массивной, обитой железом дверью. В погребе койкой служила деревянная доска, привинченная к стене, и там была клетка, врытая в земляной пол. Сваренная из толстых стальных прутьев, она была чуть больше собачьей конуры. Тесное подземелье тонуло в полумраке, пропитанном вонью перегноя и плесени. В подземелье царил затхлый могильный дух. Как в склепе. В этом месте можно было пропасть навсегда, сгинуть, раствориться в томительном ожидании и собственных страхах. Вдали от рода людского. Вдали от всего человеческого.

У того периода его прошлого было лицо. Лицо Викария – омерзительного преступника, которого отец Валантена выслеживал семь долгих лет в самых скверных кварталах Парижа. Лицо монстра, который, как людоед из страшных сказок, на своем пути оставлял мертвых детей. Лицо жестокого извращенца, того, кто оставил на сердцах Гиацинта Верна и его сына кровавый отпечаток, будто заклеймил их каленым железом, и с тех пор они оба были одержимы стремлением заглянуть в глаза Злу с большой буквы, чтобы его уничтожить.

Викарий… Его длинные белые кисти в набухших венах, будто обвитые под кожей змеями, костлявое, узкое, как лезвие ножа, лицо, блестящий лысый череп, глубоко посаженные порочные глаза до сих пор преследовали молодого инспектора в кошмарных снах. Именно для того, чтобы положить конец злодеяниям демона в сутане, Валантен и поступил на службу в полицию. И его решимость достигнуть своей цели усилилась прошлой осенью, когда он узнал, что этот негодяй еще и заказал убийство его отца, чью внезапную гибель до тех пор все считали несчастным случаем [20].

Той осенью, благодаря сведениям, раздобытым Видоком, прежним начальником Сюрте [21], Валантен оказался в двух шагах от поимки своего врага. Он проник в последнее известное убежище Викария, находившееся в загаженном переулке квартала Сен-Мерри. Но увы! Птичка в очередной раз успела упорхнуть, а в клетке остался лишь изуродованный труп очередной невинной жертвы.

После того прискорбного эпизода Викарий растворился во мраке – исчез в бедняцких кварталах Парижа, как крыса в сточной канаве. Но Валантен знал, что рано или поздно злодей высунет нос на поверхность – инстинкты и неутолимый голод хищника в конце концов заставят его потерять осторожность. Потому инспектор связался со всеми своими осведомителями и пообещал щедрое вознаграждение из личных средств тому, кто приведет к нему Викария или как-то поспособствует его задержанию. Четыре дня назад он почти поверил в успех, когда к нему явился некий субъект, называющий себя Бордосцем, и заявил, что они с напарником по прозвищу Образина знают, как поймать зверя, и сделают это своими силами. Но с тех пор от них не было ни слуху ни духу. Похоже было, что два бандита, на которых он возложил столько надежд, попросту его кинули и теперь можно не ждать от них вестей.

Очнувшись от своих размышлений, Валантен обнаружил, что он уже добрался до перекрестка Круа-Руж. Сейчас, в разгар субботнего дня, здесь было довольно оживленно – кареты знатных особ, после революции обосновавшихся в особняках богатого пригорода Сен-Жермен, едва разъехавшись на перекрестке, спешили дальше – к Марсову полю, садам Тюильри или к Елисейским Полям. Воздух полнился перестуком лошадиных подков и лязгом железных ободов на колесах экипажей. Чуть поодаль в эту какофонию вносил свою лепту точильщик, скрежетавший точильным камнем и пронзительно зазывавший клиентов. Инспектор на ходу засмотрелся, как ловко этот мастер заостряет лезвие топора, когда его вдруг окликнул знакомый голос:

– Эй, Иерусалим! Немного солнца на ваши ботинки?

Валантен обернулся в ту сторону, откуда прозвучал вопрос. Чистильщик обуви, мальчишка в криво нахлобученном на голову картузе, великоватом для него, махал инспектору рукой, и тот, сразу заулыбавшись, зашагал к нему, роясь по карманам в поисках мелких монет:

– Как твои успехи, Клоп? Еще не стал миллионером?

Валантен, человек по натуре замкнутый и осторожный, тяжело сходившийся со взрослыми людьми, не питал подобных предубеждений к детям, наоборот – ему нравилось с ними общаться, и он всегда легко находил слова, позволявшие завоевать их доверие. Этого мальчишку в обносках, бродившего со своими щетками и банками ваксы в окрестностях его жилища, он давно взял под крыло. Беспризорник лет десяти поначалу дичился, и Валантену понадобилось употребить все свое терпение, чтобы потихоньку приручить его. В итоге он нашел способ помогать пацаненку, не ущемляя его самолюбие, – нанял шустрого чистильщика в качестве осведомителя, чем тот, похоже, даже гордился.

– Ну, знаете, на те жалкие гроши, что вы мне подбрасываете, зáмок в Испании не построишь! Известное дело – все вы, буржуи, жадины!

– Так ведь зевать не надо, и глаза разуй, вот и будешь больше зарабатывать, – с притворной суровостью проворчал Валантен, – а то от иных рыб толку больше, чем от тебя, – болтают так, что не остановишь.

Мальчишка пожал плечами:

– Да что я сделаю-то? Этот ваш паршивый Викарий будто сквозь землю провалился. Зато я могу пока начистить вам ботинки так, что солнечных зайчиков гонять будете.

– В следующий раз, Клоп. – Валантен положил на ладонь мальчика монету. – У меня дела.

– Тогда удачи в фараонской работе, Иерусалим! Но не сильно там лютуйте с нашим братом мазуриком [22]. Когда господа набивают себе карманы, рядом завсегда должен быть добрый бедняк с ловкими руками, чтобы немножко облегчить ношу. Так уж повелось испокон веку!

Мальчишка заговорщически подмигнул инспектору и зашагал прочь, насвистывая. Валантен был рад, что его встретил, – бодрая трескотня отвлекла его от забот. Он быстро забежал в свои апартаменты – сменил парадную трость на ту, что являла собой грозное оружие, поскольку служила ножнами для отточенного стального клинка, и прихватил бундельревольвер Мариетта – «пистолет-перечницу» с пятью вращающимися стволами, весьма эффективный на короткой дистанции при столкновении сразу с несколькими противниками в замкнутом пространстве. Экипировавшись таким образом на все случаи жизни, он покинул квартиру, подозвал извозчика на улице Гренель и велел отвезти его к королевской церкви Марии Магдалины, еще не достроенной. Там Валантен вышел на бульвар и свернул на улицу Дюфо, которая вместе с улицей Нёв-де-Люксамбур ограничивала особый район, служивший местом встреч мужчин с определенными предпочтениями.

Сейчас, в самом начале вечера, народу здесь было мало, но с наступлением сумерек, когда тени поползут по фасадам, захватывая территорию, на означенных улицах возникнет оживление, начнется замысловатый балет, поставленный по строгим правилам. Чувственные силуэты заскользят, заколышутся, завладеют мостовыми. Стреляя глазами по сторонам, запорхают от фонаря к фонарю, словно ночные бабочки, корветы [23]в поисках клиентов. Здесь, в месте средоточия мужской проституции Парижа, и надлежало искать обоих бандитов, с которыми связался Валантен.

Инспектор остановился у скромной вывески на одном из домов. На простой, сколоченной из досок панели были неумело намалеваны корзинка с цветами и корона над ней. Заведение под названием «Корзинка принцев» во всем проявляло эту внешнюю скромность и по виду ничем не отличалось от обычных доходных домов на той же улице. В отличие от традиционных домов терпимости, контролируемых государством и обязанных держать все окна освещенными от заката до рассвета, бордели, где мужчины проводили время с мужчинами, не подчинялись никакой регламентации. Будь это притоны засекреченные, в самых грязных кварталах, или же респектабельные, вроде «Корзинки принцев», пользовавшиеся преступным попустительством, ибо туда наведывались сливки общества, считалось, что официально они не существуют. Гражданские власти предпочитали закрывать на все глаза и отрицать их реальность, а полицейские службы, даже зная местонахождение подобных заведений и ведя тайное наблюдение за ними, воздерживались от формальных рапортов на их счет.

По звону колокольчика безмолвный слуга распахнул двойные, обитые железом дверные створки и проводил Валантена в вестибюль, декорированный малиновым бархатом. Та же бархатная тишина царила во всем здании – этому способствовали мягкие ковры, тяжелые драпировки и портьеры, за которыми скрывалось множество внутренних дверей. Представившись и назвав свою должность в полиции, Валантен последовал за слугой через анфиладу небольших салонов, пустых еще в этот час. Статуи эфебов в каждом из них, импозантные хрустальные люстры, пьянящие ароматы цветов, которые были там повсюду, обилие зеркал, отражавших все это в бесконечном головокружительном мизанабиме [24], вызвали у инспектора приступ тошноты. Как и лицемерно-слащавая улыбочка хозяина – усача с глазками-угольками, облаченного в шелковый домашний сюртук.

Еще будучи инспектором службы надзора за нравами, Валантен пару раз сталкивался с этим гражданином, в официальных бумагах проходившим как Жоашен Ферран, но завсегдатаям «Корзинки принцев» он был известен под прозвищем Крутобедрая Тата. И Валантену этот гражданин не нравился. Во время разговоров со скользким как угорь, лукавым и уклончивым Ферраном у него всегда возникало впечатление, что он держит в руках переполненный ночной горшок.

В этот раз Тата вел себя не менее гнусно и на вопросы отвечал через губу. Знает ли он, где найти Бордосца и Образину? Нет, он не имеет об этом ни малейшего понятия. Не является ли Образина одним из его сотрудников? Действительно, означенный субъект служит здесь подсобным рабочим и заодно присматривает за порядком, чтобы какие-нибудь скандалисты не испортили репутацию заведения, однако вот уже два дня, как он не появлялся на рабочем месте и даже не потрудился предоставить объяснения. Часто ли означенный субъект себе такое позволяет? Еще чего не хватало! Персонал «Корзинки принцев» проходит тщательный отбор, к сотрудникам предъявляются строжайшие требования, и, если этот увалень не явится на службу в ближайшее время, Крутобедрая Тата сочтет себя вправе вышвырнуть его манатки за дверь. Стало быть, Образина живет здесь же, при заведении? Можно ли в таком случае осмотреть его комнату?

Последние два вопроса Феррана разозлили, его лицо сделалось непроницаемым, а напускная елейная вежливость дала сбой.

– Даже не мечтайте, – отрезал он. – Если только у вас нет официального разрешения на обыск в этом доме. А я сомневаюсь, что оно у вас есть, – всем известно, что вы более не числитесь в службе надзора за нравами. Забота о безупречной репутации нашего заведения не позволяет мне предоставлять первому встречному возможность бродить тут, где ему вздумается.

При обычных обстоятельствах Валантен не спустил бы Феррану столь презрительного тона – он терпеть не мог подонков, которые слишком много о себе мнят. Однако сейчас молодой человек позволил отвести себя к выходу без возражений. Короткого визита хватило, чтобы подтвердились его наихудшие опасения. Дело определенно приняло скверный оборот, Бордосец с Образиной совершили ошибку и поплатились за нее. Судьба обоих бандитов его ничуть не волновала, но исчезновение этих двоих могло означать только одно – что поганый Зверь ускользнул от него в очередной раз.

И от этой мысли у Валантена на душе кошки скребли.

Глава 4,

в которой речь идет о женщинах и женских чаяниях

На следующий день, будь у него возможность, Валантен с самого утра начал бы расследовать таинственное исчезновение Бордосца и Образины. Однако он уже пообещал посвятить всю первую половину воскресенья Аглаэ Марсо.

После того как вместе они прошли через опасные испытания и Валантен приоткрыл хорошенькой актрисе тайну своего прошлого – прошлого ребенка, пережившего насилие [25], – их отношения приняли двусмысленную форму любви-дружбы, когда каждый, из страха оттолкнуть другого, боялся совершить шаг, который можно было бы истолковать как слишком явную попытку сближения. Девушка продолжала играть в театре мадам Саки на бульваре Преступлений [26]– благодаря своим талантам она блистала в кровавых мелодрамах, пользовавшихся большой популярностью. Валантен регулярно бывал на ее спектаклях, аплодировал от души, а после вел Аглаэ ужинать в лучшие рестораны столицы. Этим их общение и ограничивалось, несмотря на очевидное взаимное влечение. Оба старались избегать интимных моментов, и оба надеялись, что время потихоньку само рассеет чувство неловкости, которое – как опять же казалось каждому из них – другой должен испытывать в его или ее присутствии.

Аглаэ особенно боялась торопить события, чтобы случайно не обидеть Валантена и не разрушить тот образ, который он позволил ей увидеть одним глазком, – образ обольстительного мужчины, кому она могла бы отдать свое сердце, если бы он был способен полюбить; образ человека с украденным детством, пребывающего во власти внутренних демонов, терзаемого гневом и виной, умеющего быть жестоким, но также ранимого, готового отдать свою жизнь ради победы над злом и защиты слабых. Девушка не знала, найдет ли он когда-нибудь успокоение, но хотела бы оставаться рядом с ним, когда и если это случится. Возможно, тогда ей удастся убедить его, что она – единственная, кто сможет ему помочь окончательно исцелиться от ран.

Она очень настаивала, чтобы в это воскресенье Валантен сходил с ней на улицу Тэбу, где состоится выступление ораторов, объявивших себя наследниками сенсимонизма [27]. Инспектор особого энтузиазма не выказывал с самого начала. Планы Аглаэ казались ему слишком скучными для погожего весеннего утра, и он считал, что лучше уж совершить речную прогулку до Отея, чтобы погулять там на природе и полюбоваться сельскими пейзажами. Но Аглаэ стояла на своем. Она хотела познакомить его с новыми подругами: «Это удивительные женщины! Вот увидите! Я уверена, вас тоже увлекут их идеи – они хотят возродить дух эпохи Просвещения и ведут борьбу за освобождение женщин от цепей, в которые их заковало общество!»

Когда Валантен утром заехал за девушкой, он как будто бы и не заметил, что она принарядилась специально для него. А между тем Аглаэ была в новеньком платье, заказанном у модной портнихи, которая согласилась взять гонорар контрамарками в театр для себя и своего кавалера. По снятым с актрисы меркам платье было идеально сшито из легкой набивной ткани, с окантовкой выреза линоном – тонким батистом, – и выгодно подчеркивало восхитительные округлости ее фигуры. Свои роскошные темные волосы она собрала в пучок, оставив завитые на английский манер локоны на висках.

Однако Валантен, к величайшей досаде юной актрисы, не догадался сделать ей ни единого комплимента, хуже того – посоветовал прикрыть обнаженные плечи крепдешиновой шалью, поскольку утро выдалось прохладным.

Когда он подавал ей руку, чтобы помочь сесть в фиакр, Аглаэ уже не могла сдерживать обиду и выразила ее в иносказательной форме:

– Знаете что, мой добрый друг? Пора бы вам уже обзавестись женщиной, которая будет о вас заботиться, иначе скоро вы превратитесь в закоренелого холостяка из тех, с кем никто не хочет общаться, потому что одиночество делает их ужасными растяпами, которые дальше собственного носа ничего не видят.

– Забавно, что вы об этом заговорили, – отозвался Валантен, словно и не заметив недовольного тона спутницы. – Я как раз недавно решил нанять служанку, чтобы занималась всякими домашними делами.

– Служанку? Вы серьезно? – с некоторой холодностью взглянула на него Аглаэ.

– Ну конечно! Надо было озаботиться этим раньше. Мне нужно, чтобы кто-нибудь стирал белье, делал уборку и заставлял меня худо-бедно соблюдать режим питания. В общем, я обратился в бюро по найму прислуги, и уже завтра утром мне должны прислать кандидаток. Очень рассчитываю, что вы согласитесь помочь мне с выбором. Честно признаться, я не имею ни малейшего понятия, какие вопросы следует задавать и каких критериев придерживаться, чтобы определить идеальную домработницу.

Аглаэ издала глубокий вздох – полуразочарованно, полусмиренно:

– Что ж, если только этим я могу вас порадовать…

– Дорогая моя! Не просто порадовать – вы тем самым снимете с моих плеч тяжелое бремя! В настоящее время у меня голова занята совсем другим, и нет возможности отвлекаться на домашние хлопоты. – Словно для того, чтобы подтвердить это заявление, Валантен погрузился в свои мысли и до конца поездки не произнес больше ни слова.

Аглаэ поглядывала на него краешком глаза. Она не могла не заметить озабоченную морщинку, появившуюся у молодого человека на лбу, и то, что его зеленые глаза приняли стальной оттенок, обычно свидетельствовавший у него о сильных переживаниях.

Когда кучер высадил их на улице Тэбу, зал, где должно было состояться выступление сенсимонистов, уже заполнился слушателями. Публика являла собой смешение разных социальных слоев – рабочие в блузах соседствовали с буржуа в рединготах, – но главной особенностью было изрядное количество женщин, пришедших поодиночке или небольшими компаниями послушать правильные речи. Аглаэ, взяв Валантена за руку, потащила его за собой в эту пеструю, бодро гомонящую толпу с целью пробиться поближе к помосту, на котором сидели ораторы. Она указала ему на мужчину лет тридцати пяти – тот как раз заканчивал экзальтированную речь, стоя за трибуной.

– Это Проспер Анфантен, верховный отец сенсимонистского движения! [28]– с сияющими от возбуждения глазами шепнула юная актриса. – Какая жалость, что мы прибыли только к концу его выступления! Он человек выдающегося ума!

Валантен, неприятно задетый ее восторженным тоном, присмотрелся к докладчику более внимательно. Проспер Анфантен и правда был не лишен обаяния – высокий, статный, интеллигентного вида, с красивыми волнистыми волосами. Но инспектору совсем не понравился его горячечный взор [29].

Опасаясь обидеть спутницу, он, однако, позволил себе замечание лишь по поводу курьезных облачений ораторов:

– Какие у них занятные балахоны! Такое впечатление, что там собрались безумные банкиры, которых упаковали в смирительные рубашки, чтобы они не спалили деньги своих клиентов.

Все мужчины на подиуме действительно были в одинаковых серых блузах без пуговиц, надетых поверх приличных выходных костюмов. Аглаэ, опьяненная атмосферой зала, пояснила дрожащим от избытка чувств голосом:

– С тех пор как движение, благодаря Анфантену, обрело религиозную наполненность, все его последователи носят такие блузы, которые застегиваются на спине. Это символ братства и способ напомнить, что каждый из них зависит от ближнего своего.

– Оригинальная находка, должен заметить. Однако, согласитесь, это несколько непрактично.

Аглаэ, захваченная происходящим на подиуме, не обратила внимания на иронию в голосе Валантена и указала на миниатюрную женщину, которая только что подошла к трибуне:

– А вот и Клэр Демар! Я привела вас сюда главным образом для того, чтобы вы послушали именно ее! Она… она просто необыкновенная! По силе убеждения с ней никто не сравнится. Впрочем, вы сейчас сами увидите, как она умеет воодушевлять толпу.

Валантен не смог скрыть сомнения. В отличие от Анфантена новая докладчица особого впечатления не производила – хрупкая брюнетка лет тридцати с правильными, но суровыми чертами лица. Она тоже в первую очередь привлекала взгляд эксцентричностью своего наряда, каковой состоял из красного берета, юбки того же цвета, широкого кожаного пояса-портупеи, перекрещенного впереди, и такой же серой блузы, как у ее соратников-мужчин, с той разницей, что у Клэр Демар была крупными буквами вышита на ней фамилия. Пока все выглядело так, как будто несколько актеров в костюмах комедийных персонажей сбежали из бродячего театра в разгар спектакля. Впрочем, инспектор не стал делать выводы на основе первого впечатления. Его опытный взгляд быстро распознал в докладчице женщину беспримерно решительную. Весь ее облик, начиная с пламенного взора, выдавал характер чрезвычайно страстный.

И как только с трибуны зазвучали ее первые слова, Валантен получил тому подтверждение. Речь Демар была резкой, корявой, отрывистой, но в голосе было столько искренней убежденности, что она немедленно завладела вниманием аудитории. Глухой гомон, до того волнами прокатывавшийся по залу, почти сразу стих, а все взгляды устремились к миниатюрной брюнетке, словно притянутые магнитом.

– Я хочу говорить с народом. Слышите меня? С народом! Это означает, что я обращаюсь как к мужчинам, так и к женщинам, ибо в порядке вещей забывать всякое упоминание о женщинах, когда речь идет о народе, забывать о женщинах, при том что они составляют бóльшую часть народа, служат народу, опекают его в детстве и в старости, ублажают и питают в пору зрелости, бурнокипящей или стылой [30].

Из всех присутствовавших в то утро в зале на улице Тэбу Валантен был самым рассеянным слушателем Клэр Демар. Его внимание неумолимо отвлекалось на Аглаэ, которая стояла рядом и, в отличие от него, не упускала ни слова из зажигательной речи своей вдохновительницы. Актриса трепетала всем телом в унисон ораторше, а на самых громокипящих пассажах невольно крепче сжимала локоть спутника со всем пылом. Валантен был немало озадачен зачарованным восхищением, которое читалось в ее глазах цвета золотистого каштана. Он уже видел у нее этот завороженный взгляд несколько месяцев назад, когда Аглаэ спасала его от полиции, устроившей на него облаву по ложному обвинению в преступлении, и отлично знал, что если на лице этой девушки появляется такое выражение, значит, она готова на самые отчаянные, безумные поступки.

Тем временем Клэр Демар продолжала выступление, постепенно повышая голос:

– Социальный индивид – это не мужчина как таковой и не женщина как таковая. Социальный индивид – это мужчина и женщина. Но мы остаемся в рабстве у мужчин, являясь их матерями, сестрами, супругами, и более не желаем быть для них смиренными служанками.

Валантен ненадолго отвлекся от наблюдения за Аглаэ, чтобы взглянуть на подиум. Он заметил, что некоторые мужчины из окружения Анфантена морщатся на самых смелых словах ораторши. В рядах слушателей тоже кое-где слышался шепот неодобрения, заглушаемый, однако, аплодисментами и возгласами поддержки со стороны женского большинства.

Клэр Демар, равнодушная к реакции аудитории, чеканила речь с той же убежденностью и жаром, приближаясь к кульминации:

– Противникам тиранической эксплуатации женщин в угоду мужчинам следует помнить, что истинные республиканцы – те, кто не желает ущемления в правах ни единого члена общества. Необходимым, неотъемлемым, священным условием должно стать участие женщин в учреждении любых законов. Необходимым и священным должно быть требование рассматривать их принадлежность к слабому полу не как препятствие к законодательной деятельности, а как напоминание о том, что любой закон, касающийся женщин и принятый одними мужчинами, окажется тяжким и губительным бременем для их плеч.

Аглаэ даже подпрыгнула от избытка чувств, неистово захлопав в ладоши. Она в буквальном смысле не могла устоять на месте.

– Говорила же я вам, что Клэр просто необыкновенная! – выпалила юная актриса, повернувшись к Валантену; лицо ее разрумянилось от ликования. – Идемте! Я вас с ней познакомлю. Ну же, скорее!

Не дав спутнику времени возразить, она схватила его за руку и увлекла за собой к лестнице, ведущей на помост. Возле ступенек Клэр Демар уже принимала жаркие похвалы от двух своих поклонниц. Одна из них была блондинка, вторая – брюнетка; объединяли девушек одежда простых работниц и крайне юный возраст. Валантен дал бы обеим не больше двадцати на вид. Светловолосая, заметив пробиравшуюся к ним сквозь толпу пару, широко заулыбалась.

– Кого я вижу! – воскликнула она, бесцеремонно их разглядывая. – Ты тоже была на выступлениях, Аглаэ! А красавчик у тебя на буксире – наверное, тот самый сказочный Валантен, о котором ты уже несколько недель болтаешь без умолку, все уши нам прожужжала. Как чудесно! Ведь мы про него до сих пор только слышали и ни разу не видали, уже даже начали подозревать, что ты его выдумала!

Аглаэ представила всех друг другу. Бойкую блондинку звали Мари-Рен Гендорф, и она работала белошвейкой неподалеку от площади Руаяль. Ее приятельница Дезире Вере, более сдержанная и чуть постарше на вид, трудилась портнихой в ателье на равнине Иври. Обе недавно приняли решение присоединиться к борьбе, которую Клэр Демар, покорившая их своей харизмой, вела за эмансипацию женщин. Бывали они периодически и в доме Анфантена на улице Монтиньи – в штаб-квартире сенсимонистов, где лидеры движения создали небольшую коммуну, чей уклад жизни поистине бросал вызов буржуазной морали той эпохи. Это место было похоже на открытый всем ветрам улей, где разнообразные идеи циркулировали не менее вольготно, чем его обитатели. Инспектор вспомнил, что еще в те времена, когда он работал в службе надзора за нравами, ему попадались рапорты, в которых упоминались многочисленные жалобы соседей, и враждебность их вызывали не столько вольные мысли учеников Анфантена, сколько их вольные нравы.

Мятежный дух привлекал Валантена в Аглаэ не в меньшей степени, чем ее очаровательная внешность, тем не менее ему не понравилась новость о том, что актриса тоже успела несколько раз побывать на улице Монтиньи. Впрочем, именно там она и познакомилась с тремя женщинами, две из которых – юные Мари-Рен и Дезире – стали, по ее же словам, для нее самыми близкими подругами.

– Мы рассчитываем на повсеместное распространение сенсимонизма, чтобы вызволить женщин из домашнего рабства, – пояснила актриса своему спутнику, поглядывая при этом на Клэр Демар, будто искала ее одобрения.

– Когда удастся привлечь к нашему делу достаточное количество умов, – подхватила Мари-Рен с еще большим воодушевлением, – мы добьемся преобразования семейного уклада, возвращения разводов, равенства для обоих супругов и обоих родителей, а также прáва для женщин получать образование, соответствующее их умственным способностям.

– Но и этого всего будет недостаточно, – холодно вмешалась в разговор Клэр Демар. – Наша высшая цель – добиться гражданского и политического равенства с мужчинами. Мы станем требовать для женщин допуска к свободным профессиям, а также возможности для представительниц нашего пола, называемого слабым, участвовать в судах присяжных и политических собраниях наравне с теми, кто причисляет себя к сильному полу.

Валантен не мог не признать, что огненная энергия, исходившая от этой хрупкой особы в красном берете, произвела впечатление и на него самого. Тем не менее огонек ревности, не дававший инспектору покоя с начала этого собрания, и свойственное ему неприятие любой пропаганды, заставили его бросить Клэр Демар вызов.

– Стало быть, путь к цели вам предстоит неблизкий, – усмехнулся он. – По крайней мере, если судить по августейшему ареопагу, захватившему власть на этих подмостках. Я там вижу сплошь бороды да бакенбарды, брюки да штиблеты, а юбок что-то не наблюдается…

Клэр Демар устремила пронзительный взгляд полыхающих огнем глаз на красивое лицо Валантена – у него тотчас возникло неприятное ощущение, что она читает его, как открытую книгу, и уже догадалась об истинной причине прозвучавшего сарказма.

– А что вы хотите? – пожала плечами Клэр. – Мужчины склонны побаиваться умных женщин. Мы им категорически не нравимся. Впрочем, большинство женщин нас тоже недолюбливают.

– Да что вы? Отчего же?

– И те и другие в глубине души опасаются, что общественный уклад, который их вполне устраивает, может пошатнуться. Столетия патриархата превратили каждого мужчину в потенциального тирана, а многих женщин – в покорных рабынь. – Произнося последние слова, она смерила взглядом Аглаэ, затем резко положила конец беседе: – А теперь прошу меня извинить, сегодня вечером я должна участвовать еще в одном собрании, и мне нужно набросать план выступления.

Мари-Рен и Дезире, словно по тайному сигналу, тоже удалились, оставив Аглаэ и ее спутника одних.

Актриса подступила к Валантену, пунцовая от стыда.

– Что за муха вас укусила?! – выпалила она, испепелив молодого человека взглядом. – Я представила вам самую потрясающую женщину во всем Париже, а вы не нашли ничего лучше, как попросту обидеть ее самым непозволительным образом!

– Я всего лишь констатировал факт…

– Не разыгрывайте из себя святую невинность! Вы хотели дискредитировать этих чудесных женщин в моих глазах и не придумали ничего лучше! Не знаю, что такое с вами творится последние несколько дней, но вы, похоже, прямо-таки находите удовольствие в том, чтобы быть неприятным!

В глубине души Валантен знал, что Аглаэ права. Ей так хотелось познакомить его со своими новыми подругами, а он все испортил глупейшим образом. И, рассердившись на себя за эту оплошность, молодой человек прибег к единственному средству, находившемуся в его распоряжении, чтобы избежать дальнейших упреков. Валантен решил поделиться с девушкой секретом, который до сих пор ревностно хранил при себе:

– Он вернулся.

По тому, как внезапно изменилось ее лицо, и по взметнувшейся ладони, прикрывшей рот, инспектор понял, что уточнений не требуется. Аглаэ и так всё поняла. Гнев мгновенно уступил место страху в ее глазах.

– Он? Вы хотите сказать… Викарий?

Глава 5

Опасности на улице

После полудня Валантен проводил Аглаэ до ее дома, предварительно постаравшись хоть немного успокоить – без особого успеха, надо сказать. Затем он отправился на остров Сите, к набережной Марше-Нёф. Там, в трущобах, среди замызганных домишек с меблированными комнатами, находилось самое отвратительное место столицы – парижский морг. Сюда привозили все неопознанные трупы, найденные на улицах и выловленные в Сене.

Даже если шанс найти там Образину и Бордосца был ничтожно мал, им стоило воспользоваться. Так что инспектор провел больше часа в помещении, провонявшем карболкой и гниющей плотью, изучая собранную за два предыдущих дня жатву. Служители морга лениво, без особого рвения, подвозили к нему одну разболтанную громыхающую каталку за другой. И всё безрезультатно, увы. Останки, которые ему предъявляли, не соответствовали приметам искомых бандитов.

На обратном пути Валантен пытался привести мысли в порядок. Пять дней назад пресловутый Бордосец явился на улицу Иерусалима. До него, мол, дошли слухи о щедром вознаграждении, обещанном инспектором за поимку Викария, и так уж вышло, что Зверь вылез из берлоги, а он, Бордосец, дескать, знает, как устроить ему ловушку. Валантен был наслышан о репутации этой сомнительной личности. Бордосец слыл редкостным мерзавцем, но наживу чуял безотказно, и в том, что он сделает свою работу, чтобы получить деньги, можно было не сомневаться. В итоге Валантен решил ему довериться. Когда же инспектор попытался выяснить подробности и выразил сомнение, что Бордосец способен в одиночку потягаться с Викарием, ушлый тип замкнулся в себе, словно устрица захлопнула раковину. Выудить хоть что-то о том, как именно он намерен заманить добычу в сеть, из него не удалось. Чтобы успокоить полицейского, он лишь соизволил сказать, что будет действовать не один, а возьмет в подручные Образину.

Через два дня Валантен получил условный сигнал. В целях конспирации передача пойманного Зверя должна была состояться глубокой ночью, и не в Префектуре полиции, а в доме Валантена на улице Шерш-Миди. Да только вот инспектор всю ночь прождал напрасно – к нему никто не пришел. И тот факт, что с тех пор Образина не появлялся в «Корзинке принцев», наводил, к сожалению, на мысль, что случилось худшее. Два бандита, должно быть, недооценили противника и поплатились за это жизнью. С тех пор Валантена более всего занимал вопрос: каким образом выследить Викария теперь, когда он будет вести себя еще осторожнее, чем раньше? Впервые с того дня, как началась эта охота, молодого человека стал преследовать страх поражения. Победа была ему совершенно необходима, ибо покарать он собирался не только собственного мучителя, но и убийцу своего обожаемого приемного отца.

Когда Валантен проходил мимо церкви Сен-Жермен, его отвлекло от мрачных мыслей необычное оживление, царившее на улицах. Люди собирались группами возле подворотен, что-то обсуждали, спорили с удрученным или растерянным видом. Женщины высовывались из окон, криками зазывая домой своих отпрысков. На площади Сен-Сюльпис мимо инспектора по направлению к Палате пэров рысцой пробежал вооруженный отряд Национальной гвардии. Атмосфера была так наэлектризована, что, казалось, малейшей искры будет достаточно, чтобы народ устроил манифестацию, а то и сразу мятеж.

Валантена обогнала бегом компания молодых людей, и он успел ухватить одного за рукав. Незнакомец со щербатым от оспы лицом – студент, судя по внешнему виду, – выругался и смерил его враждебным взглядом.

– Спокойно, приятель, – велел Валантен, сунув ему под нос бляху инспектора полиции. – Пара вопросов, и я тебя отпущу. Что за суета тут творится?

– Народу опять хотят заткнуть рот! Вот что творится! А если уж даже вы, полиция, не в курсе, это доказывает, что новым властям наплевать на общественные институты!

Парня переполняли эмоции – он говорил заикаясь, брызгал слюной и никак не мог отдышаться. Валантен нетерпеливо встряхнул его за плечо:

– Ты о чем? Что, черт возьми, происходит? Объясняй нормально, олух.

– Король только что заставил уйти в отставку премьер-министра Лаффита и поручил Казимиру Перье сформировать новое правительство. У нас во второй раз пытаются отобрать достижения Июльской революции. Нельзя им это позволить!

Валантен, не ожидавший такой новости, отпустил студента, и тот помчался догонять товарищей. Банкир Жак Лаффит олицетворял собой все движение преобразований, он был сторонником социальных и экономических реформ, а также поддержки народов Европы в их борьбе за независимость. Коллега Лаффита, Казимир Перье, в отличие от него, был консерватором, лидером партии противодействия, провозглашавшей возвращение к порядку, к политике умиротворения в Европе и сохранению равновесия, установленного после падения наполеоновской империи. Из слов студента, которого Валантен расспросил, было ясно, что такая замена главы правительства свидетельствует о решительном отречении Луи-Филиппа от республиканских идеалов. Это усилит тех оппозиционеров, которые давно кричат, что новый король французов допустил Лаффита к власти лишь для того, чтобы поскорее его дискредитировать. В лучшем случае отставка премьер-министра приведет к беспорядкам на улицах Парижа, в худшем – обернется восстанием, если либералам удастся поднять народ на борьбу. Но лично для Валантена это прежде всего означало, что грядет новый период нестабильности, который затруднит проведение расследований. А если во главе полиции опять сменится префект, само существование Бюро темных дел в очередной раз может оказаться под угрозой.

Молодой инспектор озабоченно ускорил шаг, с трудом прокладывая себе дорогу в толпе недовольных, которые всё прибывали. Гомон на улицах нарастал. До ушей Валантена то здесь, то там долетали слова, не предвещавшие ничего хорошего: «измена», «тиран», «манифестация», «баррикады»…

Вернувшись в свои апартаменты, он помедлил в прихожей, раздумывая, не велит ли ему долг полицейского немедленно отправиться в префектуру. Но кое-что его сдерживало – внутренняя убежденность в том, что это не его борьба и что он ничего не выиграет, если очертя голову ринется навстречу наступающей эпохе смуты. Подождать и посмотреть, какой оборот примут события в ближайшие часы, представлялось более разумным решением.

А пока надо было чем-то занять время. Валантен подошел к книжному шкафу в своей библиотеке, наклонил стоявший среди других изданий томик «Опытов» Монтеня – и вся секция полок со скрипом повернулась, открыв проход в потайную комнату. Там, в этом убежище, Валантен часто искал покоя и отдохновения, когда его одолевали приступы меланхолии. На стенах висели два портрета – Гиацинта Верна и его жены Клариссы, которая умерла совсем молодой от первых родов. Валантен ее не знал. В этой комнате без окон инспектор хранил свое прошлое – вещи из того периода его жизни, когда он мечтал поступить в Политехническую школу и начать карьеру ученого под руководством профессора Пеллетье [31], большого друга его приемного отца.

Взгляд Валантена скользил по этим свидетелям времени, утраченного навсегда: на полках хранились гербарии, коллекции насекомых и минералов, прозрачные банки с формалином, в котором плавали причудливые желеобразные сгустки, вызывающие неприятный холодок. Там же был представлен и весь богатый инструментарий химика – кюветы, медные реторты, стеклянные змеевики, перегонные кубы и пробирки.

Валантен отказался от своего желания заниматься наукой, но порой ему случалось проводить здесь разные эксперименты, если того требовали расследования. Токсикология и химия стали ценными союзницами в борьбе с преступностью. Кроме того, манипуляции с тиглями и колбами были отличным способом расслабиться и очистить разум от навязчивых мыслей. Работая в этой домашней лаборатории, Валантен забывал обо всем остальном, на время внешний мир переставал для него существовать.

Сейчас молодой человек сел за длинный деревянный стол, изъеденный кислотами и реактивами, и установил металлический сосуд в водяную баню. Его друг Видок изобрел бумагу, которую якобы невозможно подделать, и недавно попросил подвергнуть ее серии научных тестов, чтобы проверить свойства. Валантен рассчитывал, что химические опыты, если выполнить их по всем правилам, займут у него добрых два часа, а именно такая передышка и нужна была, чтобы обрести подобие душевного покоя.

Кропотливая работа, напоминавшая о беспечных годах жизни, отлично выполнила свою роль – когда инспектор отложил наконец инструменты и реактивы, он чувствовал себя гораздо лучше. Теперь надо было набросать Видоку короткий ответ и подтвердить свое изначальное положительное мнение о его изобретении. Смекалки этому прохвосту решительно было не занимать. Бывший преступник Видок много раз совершал побеги из каторжных тюрем Бреста и Тулона, был замечен властями еще при Империи [32]и работал на них сначала как шпик, потом как глава особой полицейской бригады Сюрте. Эта новая служба безопасности и сыска творила чудеса – туда набирали исключительно бывших уголовников, которые с легкостью проникали в преступную среду и совершали беспримерное количество арестов. Видок, получивший помилование от Людовика XVIII, вскоре стал жертвой «оздоровления» полиции, а попросту чисток в рядах служителей порядка. Ему вынесли скупую благодарность в 1822 году и выставили вон, но он сумел удержаться на плаву, открыв небольшую бумажную фабрику и наняв нескольких «литературных негров» для сочинения мемуаров от его имени, которые были успешно изданы. Мемуары – скорее их можно было назвать биографическим романом – имели громкий успех. Валантену не нравились грязные методы и вульгарные манеры Видока, но безмерно восхищала его способность всегда падать на четыре лапы. Как будто у этого канальи было, как у кошки, девять жизней. Кроме того, бывший каторжник сохранил обширные связи и в преступном мире, и в различных подразделениях полиции, так что представлял собой бесценный источник информации.

Когда Валантен покинул наконец свою потайную комнату, библиотека была залита золотистым закатным светом. Каминные часы из бронзы и драгоценного дерева прозвонили шесть. Инспектор выглянул в окно разведать обстановку – к его великому облегчению, дневная ажитация на улицах вроде бы стихла. Люди разрозненными небольшими группами еще бродили по тротуарам, но никто уже не демонстрировал открыто ни злости, ни враждебности. Похоже, горожане попросту вышли из домов узнать новости. Ни выстрелов, ни шума разъяренной толпы не было слышно даже издалека. Должно быть, недовольные уже разошлись по домам. Париж словно затаил дыхание в ожидании первых решений нового правительства.

Если бы Валантен оглядел улицу повнимательнее, он, вероятно, все-таки заметил бы опасность. Она приняла форму высокой темной человеческой фигуры, затаившейся в подворотне на другой стороне мостовой. У этого человека было костлявое и узкое, как лезвие ножа, лицо, лысый череп и недобрый взгляд, устремленный в точности на окна квартиры молодого инспектора. Да-да, если бы Валантен получше вгляделся в сгущавшиеся сумерки, его наверняка поразило бы жестокое выражение этих маленьких, поблескивающих во мраке глаз, и кровь заледенела бы у него в жилах.

Ибо эти глаза до сих пор каждую ночь преследовали Валантена в кошмарных снах. Эти глаза принадлежали абсолютному Злу. А Зло носило прозвище…

Викарий.

Глава 6

Эжени

– Вы сможете получить ответ через несколько дней в бюро по найму. Нам еще нужно побеседовать с другими соискательницами, – с такими словами Аглаэ проводила к выходу молодую бретонку с обветренным лицом и обширной грудью. Едва дверь кабинета закрылась, актриса повернулась к Валантену: – Ну? Что вы думаете об этой?

– Право же, не знаю, что сказать, – развел он руками. – По-моему, она справится. По крайней мере у нее, в отличие от первой кандидатки, уже есть опыт работы в домах…

– Ну вот что! Хорошо, что вы попросили меня помочь. Вы внимательно прочитали ее рекомендательные письма? Раньше эту женщину нанимали только как кормилицу и няньку. Так что ответ очевиден, если, конечно, вы не желаете есть жидкую кашку на завтрак, обед и ужин…

Сегодня утром, когда молодой человек проснулся, первым делом его посетили две страшные мысли. Сначала возникло опасение, что за ночь волнения в городе могли усилиться и на улицах уже начались вооруженные стычки, но оно быстро рассеялось: достаточно было выйти из дому и убедиться, что в городе царит обычная для начала недели суета, не больше и не меньше. Описав круг по кварталу, Валантен, однако, отметил для себя усиленные наряды городовых и гвардейцев на крупных перекрестках. Второй страх касался Аглаэ и ее отношения к нему. Валантен до сих пор злился на себя за то, как повел себя в зале для собраний на улице Тэбу. Просто ему очень не понравилось тогда, что Аглаэ близко общается с Анфантеном и его учениками, которые исповедуют свободную любовь. Это нелепое чувство ревности заставило его вести себя вызывающе и произносить слова, о которых он быстро пожалел. Но что еще хуже, чувство вины оттого, что он обидел девушку, было настолько острым, что он тотчас бросил ей в лицо имя Викария, не придумав ничего лучшего в качестве отвлекающего маневра. Бросил, не подумав о том, какой ужас это у нее вызовет. В итоге лекарство оказалось страшнее недуга.

Тем не менее, когда актриса в назначенный час позвонила в дверь его квартиры, во всем ее облике не было и намека на переживания по поводу вчерашнего. Аглаэ выглядела как обычно, а в выражении ее лица было что-то бунтарское – вернулось то самое дерзкое выражение, которое столь очаровало Валантена при их первой встрече. На самом деле девушка еще не оправилась от новости о Викарии, которой ее вчера огорошил инспектор, но решила не подавать виду, чтобы не обременять еще и собственными тревогами того, кого она любила, не осмеливаясь ему в этом признаться. Если Валантен готовится к новой битве с давним врагом и со своими демонами из прошлого, ему не нужны лишние переживания по поводу подруги – она должна запрятать свои страхи подальше и делать все для того, чтобы поддержать любимого мужчину в его борьбе.

Что касается самого Валантена, тот и не подозревал, что творится в хорошенькой голове. Он лишь испытал облегчение оттого, что их вчерашняя размолвка, похоже, забыта, а значит, можно положиться на помощь Аглаэ в собеседованиях с полудюжиной кандидаток на должность домработницы, терпеливо ждавших в гостиной.

– Позвать следующую? – спросила Аглаэ, весело наблюдая за Валантеном, которого ее слова о молодой бретонке явно повергли в смущение.

Встрепенувшись, он взмахнул рукой в знак согласия:

– Если вы считаете, что это необходимо, я всецело положусь на ваше мнение. Однако боюсь, что такими темпами мы и до полудня не управимся.

Аглаэ пожала плечами, мысленно вздохнув: «Типично мужское отношение! Как будто выбрать себе домашнюю прислугу – дело не важнее, чем купить пару перчаток или новую шляпу!»

Она пересекла прихожую и остановилась на пороге гостиной, где Валантен заблаговременно расставил дополнительные стулья для соискательниц. Однако ее ждал сюрприз: вместо шести потенциальных служанок, чинно сидевших рядком еще десять минут назад, в комнате осталась всего одна: дородная женщина лет шестидесяти, в чесучовом платье, которое, казалось, настолько ей мало, что вот-вот затрещит по швам. Тонкие губы женщины нисколько не соответствовали прочим чертам ее лица и внешности в целом, ибо у нее были щеки хомяка, накопившего достаточно запасов, чтобы пережить целую зиму, широкий, приплюснутый нос, круглые плечи и полные руки. Седые, похожие на паклю волосы были закручены в какое-то невероятное нагромождение пучков и «улиток» из кос, так что прическа напоминала гигантский торт, порожденный фантазией нетрезвого кондитера. Зато маленькие глазки толстухи, хоть и были красными, и как будто даже на мокром месте, смотрели настороженно и внимательно, выдавая живой ум, который с первого взгляда в ней трудно было угадать.

– Вот это да! – удивилась Аглаэ. – А куда подевались остальные?

Единственная кандидатка на пост домработницы прервала свое деликатное занятие – вышивание, помогавшее ей скрасить время, – окинула гостиную шустрым взглядом и с напускным простодушием улыбнулась Аглаэ:

– Право слово, по-моему, и так все понятно. Они ушли.

Голос у нее был не менее странный, чем внешность: гнусавый и при этом писклявый, слишком тоненький для особы таких габаритов.

– Ушли? – еще больше удивилась Аглаэ. – Как это – ушли? Почему?

– Коли уж вы настаиваете на объяснении, они решили, что им не нужна эта должность.

– Все? Как такое возможно?

Пожилая женщина с грацией мастодонта встала со стула, в результате чего Аглаэ обнаружила, что у нее не только вес немалый, но и рост соответствующий. Дама неспешно и с превеликим спокойствием сложила канву, моточки ниток и иголку в стоявшую у ее ног плетеную корзинку, затем выпрямилась с тяжким вздохом и закусила нижнюю губу, как маленькая девочка, которую поймали на шалости.

– Я бы покривила душой, если бы сказала, что мне об этом ничего не известно, – игриво сообщила она. – И хотя моя покойная, увы и ах, матушка взрастила меня в священном страхе перед всякой ложью, я считаю, что при нынешних суровых временах, когда так трудно найти приличное место работы, не грех приврать чуток ради дела. И уж поверьте, я это осуждаю всей душой, однако даже мудрость народная гласит, что порой цель оправдывает средства. В общем и целом, одним словом, без экивоков, это я убедила их смотать удочки.

На мгновение Аглаэ показалось, что она неправильно расслышала. Ее собеседница поникла головой, потупила взор и всем своим видом являла воплощение раскаяния, которое совсем не вязалось с ее обликом бонвиванши. Все это было настолько гротескно и удивительно, что Аглаэ некоторое время не знала, что делать – рассердиться или расхохотаться. Она молчала несколько секунд, показавшихся ей вечностью, а потом все же решила выяснить побольше:

– Но как же, черт возьми, вам удалось их всех выпроводить?

В глубоко посаженных глазках мастодонта затеплился лукавый огонек. Толстуха всплеснула руками, отчего ее телеса, туго обтянутые чесучой, заколыхались.

– В бюро по найму мне сообщили, что домашняя прислуга требуется молодому господину из высшего общества, да еще и холостяку. Так что, увидав тут целую толпу непуганых мамзелек лет этак двадцати, не более, набежавших раньше меня, я заявила себе, что мои шансы получить эту работу могут сравниться разве что с шансами когда-либо увидеть женщин-врачей или женщин-адвокатов. Если, конечно, я не обращу свои недостатки в преимущество.

– Как же это?

– Я скроила удрученную мину и сказала этим свистулькам, что, должно быть, времена и правда настали ужасные для простого народа и все они впали в крайнюю нужду, раз уж пришли искать заработка здесь, учитывая, что наниматель – известный потаскун и лезет под юбку каждой девчонке, которая переступает его порог. Уж мне-то, сказала я им, к счастью, уже можно не опасаться, что он меня обрюхатит, в отличие от двух последних его служанок, которым он заделал детишек и выставил за дверь без зазрения совести. Едва услышав это, мамзельки недолго думая повскакивали все как одна и были таковы. Смею вас заверить, я этим не горжусь. Наоборот, мне кажется весьма прискорбным, что честнейшим женщинам, вроде меня, приходится идти на подобные хитрости только для того, чтобы получить возможность работать и не сдохнуть с голоду на улице!

Аглаэ слушала и ушам своим не верила – не каждый день доводится встречать столь самонадеянных особ. И в то же время девушка невольно прониклась симпатией к этой незнакомке с характером не менее своеобычным, чем ее внешность. А уж намек на то, что общество отказывает женщинам в доступе к некоторым мужским профессиям, просто не мог ей не понравиться.

– Как вас зовут? – спросила Аглаэ.

Толстуха изобразила некое подобие реверанса.

– Меня зовут Эжени Пупар. Мадемуазель Пупар, – сочла она необходимым уточнить, вскинув подбородок, будто носила титул старой девы даже с некоторой гордостью и ухарством. Затем добавила скромно: – Но все мои прежние наниматели имели обыкновение обращаться ко мне просто Эжени.

– Что ж, Эжени, – сделав ей знак следовать за собой, сказала Аглаэ, – думаю, я не слишком потороплю события, если уже сейчас заверю вас, что эта должность – ваша. Только одна маленькая рекомендация: впредь постарайтесь воздержаться от каких бы то ни было хитростей и обманов. Ваш новый наниматель, месье Верн, служит в Префектуре полиции. Правда для него священна, он предан ей душой и телом. Вместо того чтобы задирать юбки кому бы то ни было, месье Верн посвятил себя поискам истины с тем же самоотречением, с каким иные посвящают себя своим возлюбленным.

Гладкое лицо толстухи расплылось в лукавой улыбке.

– Спасибо за совет. Постараюсь об этом не забывать. Впрочем, от своей покойной, увы и ах, матушки я усвоила, что хорошая кухарка способна привязать к себе мужчину покрепче, чем иная любовница, а уж управляться с кастрюльками я умею как никто, скажу без ложной скромности. Ваш месье Верн будет в восторге от моей стряпни, в этом я уверена так же твердо, как и в том, что меня зовут Эжени!

Глава 7

Грозный Гронден

Впоследствии, когда инспектор Верн будет мысленно восстанавливать ход событий, чтобы определить точный момент, положивший начало всему кошмару, цепочка умозаключений неумолимо приведет его к понедельнику 14 марта. А между тем начало того дня сулило только хорошее: Аглаэ не держала на него зла за вчерашнее поведение на улице Тэбу, даже помогла нанять идеальную домработницу, лучшую из лучших, в лице фантасмагорической, феерической, раблезианской Эжени Пупар, каковая, едва ей было предложено приступить к работе, соорудила для них обоих роскошный завтрак. Чудо расчудесное это было, одним словом! В результате Валантен, усадив Аглаэ в фиакр, отправился пешком в префектуру сытый, довольный и повеселевший.

В небе с самого утра копились облака, и всю дорогу инспектора сопровождал мелкий весенний дождик, не лишенный даже приятности – легкая, как вуаль, водяная взвесь висела в воздухе, наполняя его ароматами загородных просторов. На набережных Сены, правда, запах цветущих лип был слегка подпорчен размокшим конским навозом, но так или иначе атмосфера в самом центре столицы была по-провинциальному благостной, а приступ мятежной лихорадки, охватившей парижан накануне вечером, казался теперь далеким воспоминанием.

На улице Иерусалима, во владениях Префектуры полиции, напротив, царила необычная для этих мест ажитация. В кабинетах шли бурные дискуссии, в коридорах сотрудники собирались тесными компаниями. Нетрудно было догадаться, что все строят предположения по поводу того, какие последствия для работы полицейских служб возымеют новые преобразования в правительстве. Некоторые даже заключали пари, через сколько дней снимут префекта Вивьена. Ведь он, в конце концов, был уже пятым из правоведов и государственных советников, занимавших этот пост со дня восшествия на престол Луи-Филиппа восемью месяцами раньше, и все указывало на то, что чехарда чиновников не остановится.

В кабинете под самой крышей щуплый Исидор Лебрак дожидался начальника с плохо скрываемым нетерпением. Но его душевное волнение было связано вовсе не с последними политическими пертурбациями. Молодому человеку чрезвычайно польстило, что ему доверено расследование дела д’Орвалей, потому все воскресенье он провел, собирая сведения о главных действующих лицах этой истории, и сейчас умирал от желания поделиться с Валантеном плодами своих изысканий. Инспектор, по правде сказать, уже и думать забыл об их субботней посетительнице, но сделал вид, что слушает очень внимательно, чтобы не охладить расследовательский пыл подчиненного.

– Проще всего было разузнать о самих д’Орвалях, – начал Исидор, поглядывая в свои записи. – Этот род мелкопоместных аристократов ведет происхождение из Берри. Дворянство мантии [33]было получено ими при Людовике Пятнадцатом. Фердинанду д’Орвалю сорок шесть лет. Репутация безупречна. Унаследовал отцовское состояние, обретенное благодаря торговле мукой. У означенного Фердинанда было две мукомольни под Буржем и особняк в Париже, в пригороде Сен-Жермен, но он все продал осенью тысяча восемьсот двадцать седьмого года после смерти первой жены по имени Гортензия. Насколько я понял, она была его дальней родственницей.

– Причина смерти?

– Последствия перенесенной предыдущей зимой пневмонии, от которой она так и не оправилась. Став вдовцом, глубоко скорбевший Фердинанд д’Орваль удалился от дел и уединился в унаследованном от матери имении «Буковая роща» в Сен-Клу. Вчера я туда наведался. Местные жители, согласившиеся со мной побеседовать, сказали, что в ту пору на несчастного было страшно смотреть: бедный месье д’Орваль, раздавленный горем, жил только ради единственной дочери, Бланш, которая была лучиком солнца, согревавшим его истерзанное сердце… до тех пор пока не появилась новая мадам д’Орваль.

– Та самая прелестная дама, которая удостоила нас позавчера визитом? Думаю, не ошибусь, если скажу, что и тебя она не оставила равнодушным. – Валантен нарочно подразнил помощника, да еще и заговорщически подмигнул, мысленно усмехнувшись при виде румянца на его щеках.

– Да, речь именно о ней, – кивнул Исидор, перекладывая свои бумажки, чтобы скрыть смущение. – Мелани д’Орваль, урожденная Пассегрен, появилась на свет двадцать восемь лет назад в Анжере. Ее дед разбогател на работорговле с Америками и имел долю в одной африканской фактории, но семья все потеряла во времена революции. Перебравшись в Париж, Мелани поступила в услужение к будущему мужу вскоре после того, как он переехал в «Буковую рощу». Фердинанд д’Орваль нанял ее в качестве гувернантки и компаньонки для дочери. Девочке тогда было четырнадцать, и отец, должно быть, понимал, что не вправе обречь ее на жизнь затворницы, в которой есть только воспоминания о ее покойной матери.

– Однако присутствие женщины в доме пошло на пользу не только Бланш. Обаяние Мелани, судя по всему, не замедлило возыметь благотворное воздействие и на безутешного вдовца. Право слово, я вполне могу его понять.

– Все так и было. Через год после переезда в Сен-Клу Мелани стала новой мадам д’Орваль. Соседи говорят, что это была идеальная пара, несмотря на разницу в возрасте. А Бланш, судя по всему, была рада, что отец снова обрел счастье. С мачехой она быстро сдружилась, и новый статус Мелани ничего не изменил в их отношениях. Казалось бы, в семье все наладилось, они уже собирались вернуться обратно в Париж. Но внезапная смерть девушки в сентябре прошлого года снова повергла Фердинанда д’Орваля в пучину скорби.

Валантен задумчиво покивал и, взяв со стола перо, принялся вертеть его в руках.

– Мелани д’Орваль сказала, что у Бланш случились два судорожных припадка, – напомнил он. – Ты смог выяснить что-нибудь о ее недуге?

– Их семейный доктор живет в Севре. Сначала он хотел назначить мне встречу на неделе у себя в медицинском кабинете между консультациями, однако в ответ на мои заверения, что много времени я у него не отниму, согласился принять меня у себя дома. Он хорошо знает д’Орвалей. Его батюшка пользовал еще отца и деда Фердинанда. Насколько я понял, этот врач переживает как личное и профессиональное поражение внезапную смерть Бланш. На основании симптомов, которые наблюдались у девушки во время первого приступа, притом что не было никаких оснований подозревать у нее какой-либо тяжелый недуг, он сделал вывод, что у Бланш случился приступ падучей [34]. По его словам, случаи неожиданного проявления этой болезни в отроческом возрасте не так уж редки. Еще он сказал, что безвременная смерть дочери пагубным образом сказалась на состоянии духа Фердинанда д’Орваля.

Инспектор невольно вспомнил, в какое беспросветное уныние повергли его самого две потери, случившиеся одна за другой – сначала погиб приемный отец, а вслед за ним умерла Эрнестина, служанка Гиацинта Верна, опекавшая Валантена с двенадцати лет.

– Что ж, это совершенно не удивительно, – проговорил он, выпустив из рук перо. – В течение двух лет лишиться двух самых дорогих людей – такое может сразить и самого сильного человека.

Исидор покивал:

– Врач считает, что без поддержки и самоотверженной любви молодой супруги Фердинанд д’Орваль, вероятно, не пережил бы новую утрату и уже покинул бы этот мир.

Валантен встрепенулся, прогоняя из головы гнетущие образы своего прошлого, встал со стула и прошелся до приоткрытого окна-фрамуги, скудно освещавшего помещение. По замшелому стеклу струился дождь, и на стенах качались зеленоватые тени. Сегодня больше, чем когда-либо, кабинет Бюро темных дел был похож на запущенный аквариум.

– Итак, резюмируем, – сказал инспектор, устремив взгляд в потолок. – Те сведения, которые ты добыл, полностью подтверждают рассказ, услышанный нами от Мелани д’Орваль. Собственно, я бы удивился, будь оно иначе. А что насчет Павла Обланова? Тебе удалось узнать что-нибудь интересное об этом так называемом медиуме?

Юный Лебрак смущенно наморщил нос и нервно взъерошил рыжую шевелюру, и без того пребывавшую в беспорядке.

– Тут мне понадобится побольше времени, шеф. Но кое-что я все-таки выяснил: во всей Префектуре полиции нет ни одного досье на эту фамилию. Чтобы найти его место проживания, придется обойти все постоялые дворы и меблированные комнаты в городе. Иными словами, мы будем искать иголку в стоге сена.

– Весьма вероятно, что это не настоящее его имя. Мелани д’Орваль дала понять, что сомневается в славянском происхождении медиума. Наверное, лучше будет осторожно проследить за ним, когда он покинет «Буковую рощу» после очередного визита туда, если мы хотим выяснить его адрес.

Это замечание Валантена, похоже, воодушевило Исидора – его глаза азартно заблестели.

– Стало быть, вы тоже обратили внимание, что она назвала Обланова мнимым славянином? Я вспомнил об этом, когда гулял по Сен-Клу, – там мне на ум пришло одно соображение. Дело в том, что большинство людей, решающих обзавестись фальшивым именем, как правило, предпочитают сохранять старые инициалы – это уменьшает риск запутаться.

– Очень дельное соображение, – похвалил Валантен, которому забавно было наблюдать, как бывший письмоводитель превращается в заправского сыщика.

– И еще я сказал себе, – воодушевленно продолжил Исидор, – что, если наш шельмец и правда мошенник, он должен был какое-то время наблюдать за будущей жертвой, прежде чем вступить с ней в контакт. Поэтому я отправился на почтовую станцию в Сен-Клу и просмотрел списки пассажиров дорожных рыдванов из Парижа.

– И ты нашел там что-то любопытное?

– Представьте себе, некий Пьер Оврар, обозначивший себя как «бродячий артист», в течение месяца после смерти дочери Фердинанда д’Орваля посетил Сен-Клу четыре раза, а в последний раз даже оплатил проживание на постоялом дворе станции за трое суток.

Приятно удивленный такой инициативностью юного сотрудника, Валантен уже собирался горячо поздравить его с успехами, но не успел. В коридоре загрохотали тяжелые шаги, и дверь кабинета резко распахнулась – створка не замедлила выразить протест грохотом от жестокого удара о стену.

Столь грубое и несвоевременное вторжение учинил некий дородный красномордый субъект. Густые бакенбарды, похожие на две здоровенные котлеты, обрамляли лицо в красных прожилках, и в отсутствие шеи казалось, что они стоят прямо у него на могучих плечах. На субъекте был измятый редингот, из-под которого торчал туго натянутый жилет в пятнах сомнительного вида, а пуговицы на означенном жилете грозили разлететься при первой же возможности под давлением выдающегося чрева.

– Что за новости, Верн?! – негодующе возопил носитель бакенбардовых котлет. – С какой стати вы суете нос на мою делянку? Вы кем себя возомнили?! Что за самоуправство?! В этом учреждении свои правила, и я намерен вам их напомнить, если у вас память дырявая!

Под напором этого урагана слов и шквала воздушных потоков, поднятого новоприбывшим, Исидор Лебрак попятился и как будто даже съежился – было ясно, что, если бы он сейчас мог провалиться сквозь пол, охотно так и поступил бы. Валантен, сжалившись над молодым помощником, сделал знак, что он может удалиться. Что касается самого инспектора, его это агрессивное вторжение и проявление враждебности со стороны визитера ничуть не смутили.

– Комиссар Гронден! – воскликнул Валантен с широкой улыбкой, раскинув руки так, будто предлагал дружеские объятия. – Желаю доброго здравия! Что за великая нужда заставила вашу августейшую особу взобраться в наш скромный чертог, а вернее сказать, на чердак?

Гронден возглавлял Второе бюро Первого отделения префектуры – проще говоря, службу надзора за нравами. Валантен с первого своего дня в полиции работал под его началом чуть больше года. Этого времени ему хватило, чтобы составить о своем шефе весьма неблагоприятное мнение. Гронден был заурядным чиновником, помыкал нижестоящими и бессовестно обогащался за счет большинства из тех, за кем ему надлежало надзирать. Взятки от многочисленных сутенеров и хозяек домов терпимости обеспечивали комиссару изрядный годовой доход. На улице Иерусалима все про это знали, но удивительное дело – пока префектов увольняли одного за другим, непотопляемый Гронден оставался на посту во главе своего подразделения.

– Бюро темных дел, пф-ф! Курам на смех! – презрительно бросил комиссар, не менее презрительно оглядевшись. – Бюро ничегонеделания, вот что это такое. Берегитесь, Верн! Даже если вы какое-то время пребывали в фаворе у высшего руководства, это не убережет вас от расплаты.

Валантен, у которого фальшивая улыбка не сходила с лица, уселся на свое место за столом, непринужденно откинувшись на спинку стула, прислоненную к стене. Когда он снова заговорил, его голос звучал беспечно и ровно, будто коллега заглянул к нему с визитом вежливости.

– Не яритесь попусту, комиссар. Лучше скажите, какие именно у вас ко мне претензии.

Сбитый с толку этим явным спокойствием хозяина кабинета, Гронден тоже понизил тон беседы, но гневный румянец по-прежнему пылал на его грубоватом лице.

– Не разыгрывайте святую невинность, вы и сами всё знаете. Вы ворвались в «Корзинку принцев» и угрожали ее владельцу, месье Жоашену Феррану. Совершенно недопустимо так себя вести в одном из достойнейших заведений города! Кроме того, оно находится в моей юрисдикции, и у вас нет полномочий проводить там разыскные мероприятия.

– В вашей юрисдикции? – переспросил Валантен. – Вы, вероятно, хотели сказать, под вашим покровительством? А что такое? Крутобедрая Тата приходил сморкаться в вашу жилетку?

Обвинение в мздоимстве не прозвучало напрямую, но активно подразумевалось, и Гронден чуть не задохнулся от негодования.

– Я… я вам не позволю, Верн! Прекратите гнусные инсинуации! Вы об этом еще пожалеете! Я найду способ с вами поквитаться, зарубите себе на носу!

– Ой, боюсь. Аж мурашки по коже. – Валантен сделал вид, что собирается задрать рукав, чтобы это проиллюстрировать.

Гронден скривил рот в неприятной усмешке.

– Зря вы так со мной, Верн. До меня дошли слухи, что вы завели знакомство с некой молодой актриской, у которой, в свою очередь, скажем так… несколько сомнительные связи. Говорят, она часто бывает в одном доме на улице Монтиньи, где шайка вольнодумцев живет коммуной, и нравы там весьма далеки от того, что одобряет общественная мораль. Если вы продолжите совать свой нос куда не следует, мне придется попросить своих инспекторов заняться означенной особой поплотнее. Ведь для того, чтобы окончательно испортить ей репутацию, много усилий не понадобится…

По мышцам на левой щеке Валантена пробежала едва заметная судорога, его лицо посуровело, глаза сузились, и цвет их сменился с зеленого на серый. Эта ледяная ярость охватывала его всякий раз, когда он сталкивался с абсолютным Злом в любых его проявлениях, и распространялась по телу волной все разъедающей кислоты до нервных окончаний. Кулаки сжались сами собой так, что побелели костяшки пальцев. И когда он наконец заговорил, в голосе слышались металлические отзвуки, отчего ответ казался страшнее, чем грубое рычание его собеседника.

– Я категорически не советую вам, Гронден, к ней приближаться. И если вы сию же минуту не покинете мой кабинет, я спущу вас с лестницы таким пинком под зад, что вы будете лететь до первого этажа.

Комиссар вздрогнул, будто получил оплеуху, и невольно отшатнулся, поднеся ладонь к лицу.

– Вы… вы не посмеете!

– Уверены? – процедил Валантен сквозь зубы, опершись обеими руками на столешницу и привстав на стуле. – Если вы настаиваете, я немедленно докажу вам свои намерения.

Гронден, убедившись в решимости противника, сдался. Прорычав под нос что-то неразборчивое, он пятился до самой двери, не спуская глаз с Валантена, словно боялся, что тот воспользуется малейшей возможностью, чтобы наброситься на него. Выругавшись напоследок у порога, толстяк без дальнейших разговоров вывалился всей тушей за порог и был таков.

Через пару секунд в кабинет заглянул Исидор Лебрак – вид у него был довольный и одновременно удивленный.

– Вот это да! Как вы с ним справились, месье? Я только что чуть не столкнулся с комиссаром Гронденом у лестницы – он улепетывал, как перепуганный кролик. Можно подумать, ему явился дьявол во плоти!

– Возможно, впервые в жизни у Грондена случился проблеск разума, – сказал Валантен, чувствуя, как вскипевшая от ярости кровь потихоньку остывает. – Тебе что-то нужно?

Рыжий юноша качнул головой:

– Комиссар полицейского участка двенадцатого округа прислал к нам своего сержанта, и, поскольку вы были заняты с месье Гронденом, я принял у него сообщение. Они нашли два изувеченных трупа в Саду растений [35].

– Два трупа, говоришь? И какое это имеет к нам отношение?

Исидор замялся, выдержал паузу и поскреб в затылке, прежде чем ответить:

– Возможно, вы были знакомы с жертвами. Известно только, что в кармане у одного трупа лежало запечатанное письмо на ваше имя.

Глава 8

Послание Валантену

День уже клонился к вечеру, когда Валантен в сопровождении верного Лебрака приехал в Сад растений. Это место инспектору было хорошо знакомо с тех времен, когда он постигал премудрости химии экстрактивных веществ под руководством профессора Пеллетье. Тогда он прилежно наведывался в ботанический сад, изучая многочисленные образцы тропической флоры в теплицах, устроенных там еще Вайяном и Бюффоном [36]. И он до сих пор помнил свое восторженное изумление, когда ему впервые открыли доступ к знаменитому Восточному гербарию, хранящемуся в библиотеке Музея естествознания. В ту пору Валантен, страстно увлеченный научным прогрессом, был буквально заворожен этой работой Турнефора [37], медика и ботаника Людовика XIV, описавшего более 1400 видов лекарственных растений.

Но сейчас Валантен был от всего этого уже очень далек. И когда он с помощником подходил к решетчатой ограде на площади Валюбера, мысли его были заняты только двумя трупами и адресованным ему таинственным письмом. Обоих полицейских встретили на входе в сад двое мужчин, разительно отличавшихся друг от друга. Первый был не кем иным, как Жоржем Кювье, анатомом, занимавшим пост директора Музея естествознания. Невысокий, субтильный ученый, которому в ту пору было за шестьдесят, носил узкий сюртук с высоким воротником и двойным рядом пуговиц. Вид у него был потрясенный и растерянный. Он то и дело нервно проводил рукой по пышным седым волосам, завитым на старомодный манер, а его глаза навыкате пребывали в постоянном движении за толстыми стеклами лорнета, отчего казалось, что в глазницах перекатываются бильярдные шары. Чуть поодаль от него держался молчаливый великан в фартуке, какие носят садовники. Кювье представил его как работника зверинца, отвечающего за хищников, не назвав имени.

– Чудовищное происшествие, совершенно чудовищное, – то и дело повторял субтильный директор, когда вел за собой полицейских к ближайшим строениям. – Право слово, чудовищное. Ничего подобного в истории зверинца раньше не было, хвала Господу.

Четверо мужчин прошли мимо здания, где содержались дикие животные, обогнули ротонду и приблизились к медвежьим ямам. Там у хижины-землянки с соломенной крышей их ждали комиссар полицейского участка двенадцатого округа и несколько его сержантов. Комиссар был в высоком цилиндре, из тех, что называют «печными трубами», в уставном сером рединготе и с напомаженными усами. Спасаясь от холода и сырости, главный страж порядка пританцовывал на месте и похлопывал себя по предплечьям. Звали его то ли Кола, то ли Колен. Он заявил, что не собирался беспокоить молодого коллегу по пустякам, но ему показали письмо, найденное на одном из трупов, и он счел за лучшее отправить к инспектору Верну своего человека. Затем, не оставив Валантену времени задать ни единого вопроса, комиссар во всех подробностях изложил свое мнение о случившемся, высокомерничая, пыжась и всячески выказывая превосходство профессионала, который оказался здесь первым и уже узнал все, что можно было узнать.

По предварительным данным, жертвы проникли на территорию ботанического сада тайно. По всей видимости, это произошло в ночь с четверга на пятницу, поскольку на следующее утро сторож обнаружил, что висячий замок на воротах Константина взломан. Мотивы вторжения, как и личности преступников, остаются неизвестными. Не ясно также, что заставило их совершить столь безумную глупость – залезть в яму к медведям. Но так или иначе, все закончилось бойней.

– Зрелище совершенно чудовищное, – счел необходимым в очередной раз подчеркнуть Кювье неприятно плаксивым голосом.

Валантен воспользовался вмешательством директора музея, чтобы положить конец разглагольствованиям Кола или Колена, и успел вставить вопрос, где находятся найденные останки.

Комиссар презрительно указал подбородком на хижину с соломенной крышей:

– Вон в той землянке служители хранят инвентарь, там мы и положили носилки. Я жду, когда сад закроют для публики на ночь, чтобы их вынести. Мало ли что. Лучше не рисковать, а то кто-нибудь непременно грохнется в обморок или ударится в панику.

– А письмо? Могу я на него взглянуть? – сухо осведомился инспектор, нетерпеливо протянув руку.

Комиссар полез за пазуху, порылся пару секунд во внутреннем кармане редингота, извлек означенное письмо и не без некоторых колебаний протянул инспектору. Это оказался обычный лист бумаги, сложенный и запечатанный черным воском. На печати был выдавлен крест. Внутри лежал какой-то твердый предмет – Валантен прощупал его сквозь бумагу и подумал, что это маленький ключ. После этого он перевернул послание. Несмотря на сгущавшиеся в саду тени, инспектор различил на другой стороне свое имя, аккуратно выведенное пером. Почерк был не лишен изящества, но ему не знаком.

С тех пор как комиссар участка упомянул в своем рассказе ночь с четверга на пятницу, Валантена не покидало дурное предчувствие, которое лишь усиливалось от общей нервозности, овладевшей им. Он сунул письмо в карман и решительным шагом двинулся к хижине. Исидор Лебрак и высокий тип в фартуке последовали за ним, тогда как Кола-Колен остался на месте, рядом с Кювье, явно обиженный тем, что его профессиональные качества не оценили по достоинству.

Внутри хижина-землянка была скудно освещена двумя фонарями с побуревшими от пламени внутри стеклами. Густой, почти удушающий смрад заполнял все помещение. На грубо обтесанных досках пола лежали две пары носилок, прикрытые простынями.

Валантен, взяв фонарь, присел на корточки рядом с носилками, окинул взглядом проступающие под простынями очертания тел и приподнял край полотна на ближайшем. Лебрак, наклонившийся было у него над плечом, чтобы лучше видеть, зажал рот рукой, бросился к дверному проему, и его вырвало. То, что лежало там, под простыней в страшных бурых пятнах, нельзя было назвать трупом. То, что там лежало, ничем не напоминало человека. Это была груда окровавленных кусков мяса и наполовину обглоданных костей, среди которых кое-где виднелись лоскуты кожи и клочья волос, да обрывки кишок перламутрово поблескивали сквозь прорехи в одежде.

Сдержав рвотный позыв, Валантен откинул простыню на других носилках, открыв точно такую же отвратительную картину, с той лишь разницей, что второе тело принадлежало настоящему великану – оно было в два раза длиннее того, что находилось рядом. И голова у второго пострадала меньше. Валантен поднес поближе фонарь – и сразу понял, с кем имеет дело. Лицо казалось темным и как будто смазанным, как краска на холсте, из-за глубоких царапин от медвежьих когтей и запекшейся крови. Видны были только очертания челюсти, форма лба и основание свернутого набок носа. Однако сомнений у инспектора не возникло. Перед ним лежал бандит по прозвищу Образина.

– Где именно их нашли? – спросил Валантен человека в фартуке, выпрямляясь.

Служитель зверинца указал на открытый люк в полу:

– Это ход в самую большую из наших медвежьих ям. Медведи гуляют по ней, а живут в специально обустроенной пещере. Мы чистим тут все раз в неделю. Сегодня была моя смена, и я нашел трупы.

Валантен видел, что Лебрак уже пришел в себя, но все же посоветовал ему выйти на воздух, подышать, после чего последовал за служителем, который спускался в люк. Лестница с неровными ступенями уходила глубоко в землю, и свет фонарей заставлял тревожно колыхаться тени на земляных стенках. Здесь к трупному зловонию примешивался звериный дух. И теперь Валантену сделалось совсем нехорошо. Каждый раз, когда он оказывался в замкнутом пространстве под землей, у него начиналось сильное головокружение, воспоминания о мучениях, которым он подвергался много лет назад в погребе Викария, лавиной вырывались из памяти. Вот и теперь в приступе невыносимого ужаса у него сдавило горло, и внезапно оказалось, что он не может нормально дышать. Пришлось остановиться, прислониться спиной к стене и развязать галстук.

Высокий служитель в фартуке неправильно понял причину его слабости.

– Да не бойтесь, – решил он успокоить инспектора, – медведей уже перевели в другую яму. Директор говорит, завтра придется забить их насмерть. Жалость-то какая! Звери у нас славные, месье, и совсем они не агрессивные, если знать, как с ними общаться.

– Как же вы тогда объясните, что они разорвали в клочья тех двух бедолаг? – поинтересовался Валантен, оттягивая пальцем воротник рубашки.

Служитель пожал плечами с некоторой обреченностью:

– Так не надо было в яму-то лезть ни с того ни с сего. Это же все равно что голову в пасть ко льву совать.

– Разве хижина не запирается на ключ? Так было бы проще избежать несчастных случаев.

– Люк запирается, так что посетители сада вниз попасть не могут. Но при всем моем уважении, месье, эта бойня не была несчастным случаем.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Валантен.

– Честное слово, я уже пытался это объяснить вашему сослуживцу наверху. Тому, у которого усы за метр воняют помадой с ладаном. Но он, похоже, решил, что я просто хочу отвертеться от ответственности. В общем, он не захотел меня слушать, хотя, конечно, может, это я сам виноват, что не сумел ему правильно все растолковать, вы уж отметьте у себя, пожалуйста.

– Давайте, дружище, рассказывайте уже. Почему вы считаете, что это не мог быть несчастный случай?

– Потому что те бедолаги, которых вы видели там, наверху, они той ночью в парк притащились не вдвоем. С ними был еще по меньшей мере один шутник.

– Что навело вас на эту мысль?

– Видите дверь в низу лестницы? Она закрывается на висячий замок. И я нашел ее запертой, когда спустился сюда, чтобы вычистить яму. А поскольку те двое, которыми поужинали мои мишки, не могли сами навесить замок с этой стороны, значит, с ними был кто-то третий. Хотите знать мое мнение? По мне, так это был дурацкий розыгрыш, который вышел им боком.

Валантен задумчиво покивал. От комментариев он, однако, воздержался и начал подниматься по ступенькам обратно в хижину.

– Вы что, не хотите взглянуть на яму и пещеру медведей?

– В этом уже нет необходимости. Вы сказали мне все, что я хотел знать.

В хижине Валантен поставил фонарь на стол, оказавшийся там единственным предметом мебели, перевернул пустое ведро и уселся на него, как на табуретку. Затем он достал из кармана таинственное письмо, найденное на трупе, и развернул его. Как он и подозревал, внутри лежал латунный ключик. Послание было не слишком длинное – всего два-три десятка строк. И от первых же слов кровь заледенела у Валантена в жилах.

Дорогое мое дитя, я давно уж отчаялся тебя найти. А между тем сил на поиски я не жалел! После твоего побега я мир вверх дном перевернул ради воссоединения с тобой. Увы, тщетно… Ты исчез, будто ангелом вернулся на Небеса. Однако же смириться и забыть тебя я не мог. Как же мне тебя не хватало все эти годы! Годы, прошедшие в бегах и для меня самого, заставившие научиться скрываться. Ибо неведомо откуда появился человек, начавший на меня неутомимую охоту. Он преследовал меня без передышки, и мне понадобилось употребить все силы своего разума и воображения не только на то, чтобы от него ускользать, но и чтобы выяснить, кто он такой. Впрочем, кому, как не тебе, знать, что кладезь терпения и решимости, потребных для достижения цели, у меня неисчерпаем. В конце концов я узнал его имя – Гиацинт Верн. Нашел, где он живет, изучил его привычки. За врагом всегда нужно какое-то время следовать в его тени, перед тем как нанести удар.

Я так и сделал!

Но на место Гиацинта Верна пришел другой. Его сын. Сначала я не понимал причину столь неистового упорства, им проявляемого. Не понимал до тех пор, пока не взглянул тебе в глаза. Ибо, несмотря на столько минувших и потерянных лет, я узнал тебя мгновенно. Стало быть, и ты меня тоже не забыл. Я оставил в тебе столь глубокий след, что мы навсегда связаны вне времени и пространства, и у тебя не было иного выбора, как в свой черед начать меня искать. Не волнуйся, дитя мое, скоро мы будем вместе. Но разумеется, ты не можешь не понимать, что я не вправе закрыть глаза на твои проступки – на непростительное бегство и на то, что ты натравил на меня этих двух паршивых псов. Придется мне тебя за это наказать.

Ибо кого любишь, того и наказывать дóлжно. А уж Господу ведомо, сколь велика и горяча моя любовь к тебе!

До скорой встречи, дитя мое.

Викарий

Глава 9

Силовое вторжение

Удар опрокинул человека на паркет. Пока он приходил в себя, Валантен просунул руку в смотровое окошко, открыл дверной засов изнутри, ворвался в «Корзинку принцев» и встряхнул его за шиворот.

– Не люблю просить дважды, – процедил инспектор сквозь зубы, – но тебе повезло. Нынче вечером я сделаю для тебя исключение. Немедленно отведи меня в комнату, где жил Образина, будь так любезен!

Портье борделя на улице Дюфо застонал, вытирая тыльной стороной ладони разбитый рот – набалдашник трости выбил ему два резца, из нижней губы текла кровь.

Письмо от Викария повергло Валантена в омут смятения, он словно оказался в черном туннеле, где плясали языки всепоглощающего пламени, качались страшные тени и скалились призраки из его прошлого. На выходе из Сада растений инспектор расстался с помощником, уклонившись от ответов на его вопросы о содержимом послания: «Ничего существенного, Исидор! Всего лишь записка от моего осведомителя, который просит защиты от заподозривших что-то бандитов. Это позволит нам установить личность одной из жертв, но не более того. Сейчас мне нужно будет составить рапорт, а ты пока сосредоточься на деле д’Орвалей и продолжай собирать информацию – найди все, что можно, на Обланова-Оврара».

Юный Лебрак не обратил внимания на отсутствующий взгляд шефа, на его окаменевшее лицо и просто откланялся, пожелав ему спокойной ночи. А Валантен все с тем же застывшим лицом поблагодарил его кивком, прекрасно зная, что этой ночью не сможет сомкнуть глаза ни на мгновение.

Его нервы натянулись до предела, разум мутился от осознания страшной угрозы, таившейся в письме Викария. Ему казалось, что этот жалкий листок бумаги с черной восковой печатью, лежащий во внутреннем кармане редингота, жжет грудь огнем. Встряхнувшись, инспектор зашагал во тьму в поисках фиакра. Подобру-поздорову или иначе, но Крутобедрой Тате придется допустить его к вещам покойного Образины…

– Вставай и показывай дорогу!

Минуту назад портье не хотел пускать его в «Корзинку принцев», а точнее, пребывал в замешательстве, не зная, прогнать или уступить. Валантен не стал тратить время на долгие объяснения. Слепая ярость, охватывавшая его всякий раз, когда кто-то чинил препятствия на его пути к отправлению правосудия, лишала инспектора всяких угрызений совести, которые неизбежно возникли бы у него при обычных обстоятельствах. Поэтому он нанес удар изо всех сил, не заботясь о причиненном ущербе. И теперь его жертва валялась на полу с покалеченной нижней частью лица.

– Не мо… не могу, – жалобно простонал портье. – Хозяин… хозяин мне не простит. Это… это он приказал вас не пускать.

Валантен наклонился и без лишних слов выкрутил ему руку, заставляя встать.

– Ну и к чему тебя привело послушание? Теперь, если не хочешь, чтобы я переломал тебе все кости, в твоих интересах будет выполнять мои приказы, а не его.

Задыхаясь и охая, портье побрел в глубь здания впереди Валантена, который держал его за кисть вывернутой за спину руки. Таким образом они пересекли затянутый малиновым бархатом вестибюль и углубились в анфиладу салонов первого этажа, осиянных приглушенным светом. В эти первые ночные часы лупанарий уже заполнился посетителями. На обитых шелками диванах, обнявшись, распивали шампанское парочки, многочисленные «заклёпки» [38]флиртовали с респектабельными господами в ожидании, когда освободится комната и можно будет увести клиента на второй этаж.

Внезапное бесцеремонное вторжение Валантена и его проводника стало громом среди ясного неба в этом тихом заведении, гордившемся своей репутацией, построенной на соблюдении конфиденциальности и хорошем вкусе. При виде залитого кровью лица портье многие клиенты растревоженно закудахтали, а некоторые завизжали и в панике устремились к выходу. Двое-трое менее пугливых завсегдатаев Крутобедрой Таты сделали вид, что готовы прийти на помощь плененному портье и освободить его. Но к действию никто перейти не решился – бешеного взгляда Валантена и трости с тяжелым набалдашником у него в руке хватило, чтобы они передумали.

Молодой полицейский был полон решимости не покидать борделя, пока не получит то, что ему нужно. Так что хватку на вывернутой кисти портье он не ослабил и толкнул его по направлению к лестнице, внимательно наблюдая при этом за окружающими, чтобы вовремя отреагировать на любую угрозу.

На втором этаже декор был еще более помпезным и недвусмысленным. В многочисленных зеркалах, размещенных со знанием дела, отражались расписной потолок с развратными сценами и развешанные на стенах литографии с такими сюжетами, из-за которых владельца заведения уже сразу можно было паковать и отправлять в тюрьму за оскорбление общественной морали. По обеим сторонам коридора дюжина дверей, расположенных одна напротив другой, вели в номера. В конце его виднелось начало второй винтовой лестницы, по которой, вероятно, можно было попасть на мансардный этаж, где находились комнаты обслуги. Валантен и его проводник зашагали в том направлении. На этом этаже, казалось, никто и не услышал суматохи, поднявшейся внизу. В тишине с обеих сторон лишь поскрипывали кровати и доносились стоны, пока Валантен и его пленник шли по коридору.

Они уже приблизились к ступенькам, ведущим на чердак, когда прямо напротив них открылась дверь. На пороге вырос субъект с широченными плечами и голым торсом, заросшим черными волосами. Из одежды на нем были только кальсоны, а в руке он держал нечто похожее на мартинет – многохвостую плетку. Позади него в дверном проеме была видна огромная кровать под расшитым золотыми нитями балдахином. На кровати растянулся ничком седовласый господин, его раскинутые руки и ноги были привязаны шелковыми шнурами к четырем столбикам, а на голых ягодицах проступили красные полосы.

– Что за безобразие тут творится? – выпалил Пэр-Фуэтар [39], уставившись во все глаза на разбитое лицо коллеги.

– На помощь, Гийом! – взвыл портье. – Этот легавый сломал мне челюсть!

Глядя на могучего Гийома, который напружинил крепкие ноги и заиграл мускулами на груди, Валантен понял, что драка неизбежна. Однако сражаться с таким бравым парнем и одновременно удерживать пленника, чтобы не сбежал, было бы не слишком удобно. Поэтому инспектор без зазрения совести перехватил руку портье покрепче, докрутил ее до нужного положения и остановился, когда громкий хруст возвестил о том, что сустав локтя провернулся. Портье с душераздирающим воплем рухнул коленями на ковер.

В то же мгновение силач бросился на Валантена, замахнувшись плеткой так, чтобы хлестнуть его по глазам.

Инспектор парировал нападение, выставив перед лицом трость. Кожаные ремни со свистом обмотались вокруг деревянной палки. Одно резкое движение кисти – и противник Валантена внезапно остался безоружным. Однако поражение Гийом признавать не собирался. Отскочив назад, он обеспечил себе нужное расстояние для разбега и со звериным рычанием снова бросился на Валантена, разведя руки в стороны – похоже, собирался провести борцовский прием: обхватить его за талию, навалиться всем телом и обездвижить. Но полицейский и во второй раз оказался быстрее. Совершив пируэт, он уклонился от мчавшейся на него туши и одновременно с изяществом тореро нанес страшный удар локтем по затылку быка в кальсонах. Оглушенный, тот растянулся во весь рост на полу рядом со своим невезучим приятелем.

Несмотря на скоротечность, схватка не прошла незамеченной. Повсюду начали открываться двери – из комнат опасливо выглядывали озадаченные лица. Не дожидаясь, когда все проститутки со своими клиентами выскочат в коридор, вереща о смертоубийстве, Валантен наклонился к портье, который, подвывая и баюкая вывихнутую руку, сидел на полу, взялся за лацканы его сюртука и безжалостно встряхнул.

– Я думаю, конура Образины где-то наверху. Которая по счету дверь в коридоре?

Еще раз прибегать к насилию не пришлось – портье понял, с каким хладнокровным животным он имеет дело, и перестал изворачиваться.

– Тре…тья дверь слева.

– Спасибо, друг. Если бы ты с самого начала проявил готовность сотрудничать, избавил бы себя от страданий. Помни об этом, когда в следующий раз Крутобедрая Тата будет давать тебе неправильные приказы.

Не теряя больше времени, инспектор бросился к винтовой лестнице и взбежал по ней, перепрыгивая через несколько ступенек. Как и ожидалось, дверь каморки Образины была заперта, но засов из гнилой деревяшки поддался от первого удара плечом. Комната оказалась тесная и скудно обставленная. Ни платяного шкафа, ни комода здесь не было, только простой сундук, какими пользуются мореходы. На сундуке висел замок. Валантен достал завернутый в письмо Викария ключ, и тот идеально подошел к замочной скважине, легко повернувшись внутри.

Рыться в содержимом сундука не пришлось. Второе письмо, с такой же черной восковой печатью, ждало его на самом виду, уложенное поверх одежды покойника.

Дорогое мое дитя, если ты читаешь мое новое послание, стало быть, я не ошибся: именно ты поручил этим двум жалким тварям меня поймать. Можно было не сомневаться: обнаружив то, что осталось от их трупов, ты поспешишь прямиком сюда. Надо ли говорить, что я глубоко разочарован? Как ты мог вообразить хоть на секунду, что этим ничтожествам удастся одурачить такого человека, как я? Их ловушка была расставлена слишком топорно, я сразу догадался, что на самом деле они охотятся за мной.

Право слово, меня раздосадовало, что ты до такой степени недооценил мои способности. Мы так давно играем в кошки-мышки с твоим отцом и с тобой, что я рассчитывал на большее уважение с твоей стороны. Но чтобы ты знал, зла я на тебя не держу. Просто я решил, что дальше мы станем играть по моим собственным правилам. О, это будет увлекательно, смею

тебя заверить. Заодно посмотрим, не привирают ли репортеры в реляциях о твоих недавних успехах. Ибо не факт, что полицейские, даже самые блистательные, умеют видеть скрытые загадки. Ты же помнишь про сапожника без сапог?

Теперь твой ход! Придется тебе доказать свою прозорливость, но в итоге твои усилия будут вознаграждены сторицей. Если ты пройдешь все испытания, обещаю: мы снова воссоединимся. Я знаю, в глубине души ты всегда только об этом и мечтал.

До скорой встречи, дитя мое. Позволь пожелать тебе удачи. Ибо, поверь мне, она тебе ох как понадобится…

Викарий

Валантен сложил лист бумаги, устремив взгляд в пустоту. Лицо его было мертвенно-бледным. Что означает вся эта чертовщина? Какую цель преследует Викарий, обращаясь к нему таким образом? Неужели монстр думает, что сможет манипулировать им, как тряпичной куклой, которую дергают за веревочки? Если так, он совершает большую ошибку. Валантен уже давно перестал быть беззащитным мальчишкой, которого Викарий когда-то полностью подчинил своей власти. Те времена прошли безвозвратно. Но если и правда этот злодей решил возобновить свои садистские игры, что ж, тем лучше – гордыня его и погубит. Рано или поздно он сделает промах, и тогда настанет час правосудия.

В то же время, несмотря на твердую решимость довести дело до конца, инспектор не мог совладать с собственными воспоминаниями, которые начали накатывать на него удушливыми волнами. Тьма, погреб, сырая земля, холод, собачья миска, клетка, снедающий его страх, руки Викария, бесконечная ночь… Все эти образы и чувства закружились бурным водоворотом, заставив его пошатнуться. Валантен ощутил приступ дурноты.

– Не двигаться! – рявкнул кто-то у него за спиной. – Один подозрительный жест, и я стреляю!

Круговерть образов резко оборвалась. Валантен медленно повернулся на каблуках. У порога каморки стоял Жоашен Ферран, по прозвищу Крутобедрая Тата, и держал его на мушке карманного пистолета. Домашний сюртук из набивного шелка, расшитый кружевами, категорически не вязался с его воинственным поведением. За ним в дверном проеме была видна толпа полуодетых мужчин в коридоре – они вытягивали шеи, стараясь не упустить ничего из разыгрывавшегося здесь спектакля. Слышны были перешептывания и всполошенное кудахтанье.

– Инспектор Верн! – изобразил удивление владелец борделя. – Вы ли это? Вот уж не ожидал! Мне доложили, что какой-то разъяренный псих решил тут все разнести к чертовой бабушке! На каком же основании вы ворвались в это заведение и избили моих сотрудников? Вы понимаете, что я имею полное право пристрелить вас, как простого грабителя?

Валантен не обратил на угрозу внимания. Его стальной взгляд был прикован к лицу Крутобедрой Таты, и, когда он заговорил, в голосе было то особое спокойствие, которое предвещает самые страшные бури.

– Кто мог побывать в этой комнате за последние три дня?

Вопрос совершенно сбил с толку хозяина «Корзинки принцев». На его лице отразилось смятение.

– Что?.. О чем вы говорите?

– Я спрашиваю, знаете ли вы людей, которые могли получить доступ к сундуку Образины в течение последних трех дней.

Пришедший в себя Ферран качнул дулом пистолета.

– Откуда я могу это знать? – суровым тоном осведомился он. – Мне плевать, что тут происходит у прислуги на чердаке. И вообще это дело десятое! Вы с применением насилия вторглись на частную территорию. Не важно, полицейский вы или нет, это вам дорого обойдется. Посмотрим, как вы запоете, когда сюда прибудут ваши коллеги. Имейте в виду, я их уже вызвал!

Валантен, небрежно пожав плечами и по-прежнему не обращая внимания на направленный ему в грудь пистолет, двинулся к двери.

– Ни шагу больше! – скомандовал Крутобедрая Тата, взводя курок. – Предупреждаю: я выстрелю без колебаний!

Но инспектор, опять проявив полнейшее безразличие к угрозе, стремительно приближался к владельцу борделя. Пренебрежительным жестом оттолкнув пистолет одной рукой, второй он с размаху влепил Феррану две пощечины и продолжил путь в коридор, пока содомит верещал, как боров под ножом.

Любопытствующие обитатели борделя, столпившиеся за дверью, резко перестали кудахтать и прянули в стороны, освобождая полицейскому дорогу.

Глава 10

Похмелье без пира

На следующее утро Валантен проснулся поздно, и к горлу сразу подкатила тошнота. Ощущение было такое, что голову сжимают раскаленные тиски, как будто накануне он напился до посинения. Сев на кровати, молодой человек потер лицо обеими ладонями и на некоторое время застыл, вспоминая события предыдущего дня. От этих мыслей его отвлек, вернув к реальности, неожиданный и очень приятный аромат кофе с поджаренным хлебом.

Эжени Пупар завладела кухней, как завоеванной с боем территорией, и теперь царствовала там единовластно со знанием дела и чрезвычайным благодушием. Валантен смог в этом убедиться, к собственному удовлетворению, когда наконец добрел до ее владений. При виде хозяина – помятого, с потухшим взглядом – толстуха всплеснула руками и бросилась готовить гоголь-моголь по собственному рецепту, чтобы привести его в чувство.

– Секрет в том, чтобы хорошенько нагреть молоко с корицей, не доводя при этом до кипения. И конечно же не забыть добавить добрую порцию рома. Этот ром мне каждый год присылает один родственник из Сан-Доминго. Один-единственный глоток такого нектара вернет вам силы – будете как новенький, слово Эжени!

Валантен не мешал ей хлопотать вокруг себя, как тяжелобольной, которого всячески окружают заботой. Какая все-таки молодец Аглаэ, что уговорила его нанять эту славную шестидесятилетнюю особу! Характер – кремень, а за чрезмерной фамильярностью скрываются золотое сердце и беззаветная преданность…

Инспектор долго сидел на теплой кухне, потягивая целительный напиток из чашки, которую он держал в ладонях, ощущая исходивший от нее приятный жар, и смотрел, как мастодонт в юбке ловко управляется у печи. Этот домашний уют, от которого он давно отвык, приятно контрастировал с состоянием его духа и ума. Ибо дух его пребывал в смятении, а в голове царила полная неразбериха. Сознание Валантена в тот момент было подобно саду диких трав, заросшему ядовитым плющом и колючей ежевикой.

Вернувшись домой накануне поздно ночью, он не мог заснуть и перечитывал раз за разом оба письма Викария. Некоторые фразы оттуда до сих пор вертелись у него в мозгу, кружили, как хищные птицы над падалью. Его приемный отец, Гиацинт Верн, почти семь лет неустанно преследовал клыкастое чудовище, от которого Валантен сумел сбежать в свои двенадцать. Сам он пошел на службу в полицию лишь для того, чтобы продолжить дело отца, найти монстра, свершить правосудие и возмездие. А теперь вдруг соотношение сил переменилось – из охотника он превратился в дичь. Викарий увидел его, узнал и перестал скрываться. Так дикий зверь, которого обложили со всех сторон, вдруг разворачивается мордой к преследователям и скалит клыки. Валантен часто представлял эту встречу лицом к лицу, мечтал о ней. Но раньше, когда он об этом думал, в его воображении все было по-другому: он сам устанавливал правила, а монстр являл собой затравленного беглеца. Теперь же он понял, насколько заблуждался. Викарий был уверен, что по-прежнему держит его железной хваткой, что, как и раньше, способен подчинять его своей воле, и потому бросил ему вызов. Битва, к которой они оба готовятся, будет смертельным поединком. И впервые с тех пор, как принял эстафету из рук приемного отца, Валантен усомнился в том, что сумеет выйти из этого поединка победителем.

Когда, уже ближе к полудню, инспектор решился покинуть свои апартаменты, первым делом он отправился на поиски Клопа. Застать маленького чистильщика обуви удалось в тупике Вьей-Тюильри у фонтана Нептуна. Местечко было не простое, а стратегическое – из-за того, что здесь нескончаемыми вереницами шастали водоносы и уборщицы с полными ведрами, эта мощеная площадка и прилегающий участок улицы Шерш-Миди в первые же утренние часы превращались в трясину, и многочисленные буржуа охотно расставались с несколькими су, чтобы вернуть перепачканной в грязи обуви приличный вид.

Когда Валантен заглянул в этот тупик с лавками ремесленников, мальчишка только что закончил чистить ботинки коммивояжеру и, оседлав каменную тумбу, увлеченно наблюдал за разгоравшейся у фонтана ссорой между водовозом, притащившим свою бочку [40], и двумя банщиками. Речь шла о том, кто будет набирать воду первым. Крепкие ругательства, как стрелы, выпущенные армиями лучников, летели шквалом в обоих направлениях. Клоп пребывал в полном восторге от представления и звонким голосом подбадривал участников словесной перепалки в надежде увидеть, как она переходит в уличное побоище.

– Здравия желаю, Иерусалим! Позырьте на этих дуралеев, цирк на выезде забесплатно!

– Извини, Клоп, у меня совсем нет времени. Я забежал попросить тебя об услуге… за дополнительное вознаграждение, разумеется.

– Ну так это всегда пожалуйста! – обрадовался мальчишка и, соскочив с тумбы, широко заулыбался. – Опять, что ли, своего попа ищете?

– Скажем так, он нашел меня первым. Но по-прежнему находится в бегах.

– Как так? Он вас нашел, а вы не удосужились напальчники [41]на него напялить? Я-то думал, вы больше всего на свете хотите этого гада в тюрягу засадить!

– Говорю же тебе: он меня нашел, то есть вычислил, и у меня не было возможности его арестовать. Потому мне и нужна твоя помощь. Весьма вероятно, что этот негодяй объявится в здешних краях. Я хочу, чтобы в ближайшие дни ты внимательно понаблюдал за улицей возле моего дома.

– А как же мне распознать вашего клиента? Я его в глаза не видел.

По лицу Валантена пробежала судорога.

– Это мужчина лет пятидесяти. Высокий, худой, лысый. Лицо костлявое, узкое, будто заостренное, как лезвие ножа. Глаза маленькие, глубоко посаженные. Если один раз наткнешься на его жестокий взгляд, уже никогда не забудешь, уж поверь мне.

– А если я увижу на улице такого кренделя, что мне делать дальше?

– Тебе надо будет осторожно проследить за ним, чтобы выяснить, где он устроил себе логово. Постарайся ни в коем случае не рисковать. Это опасное задание, имей в виду. Если заподозришь, что он тебя заметил, немедленно разворачивайся и беги без оглядки, как будто за тобой гонится дьявол. Потому что… так оно и будет. Тебе придется иметь дело с дьяволом во плоти.

* * *

По прибытии в Префектуру полиции часом позже Валантен собирался поговорить с Исидором о деле д’Орвалей – необходимо было подготовить помощника к назначенному на следующий день визиту в поместье «Буковая роща» в окрестностях Сен-Клу. Но вскоре после того, как инспектор переступил порог бывшей резиденции председателей парламента, стало ясно, что планы его будут нарушены.

Когда молодой человек пересекал лестничную клетку второго этажа, направляясь к очередному пролету, его окликнули властным голосом:

– Инспектор Верн! Извольте зайти ко мне на минутку. Хочу сказать вам пару слов.

Новый полицейский префект Александр Франсуа Вивьен, назначенный совсем недавно, 26 февраля, стоял на пороге своего кабинета. Чтобы вот так перехватить Валантена на лестнице, он, должно быть, поджидал его прихода, глядя из окна, и такое нетерпение со стороны начальства не сулило ничего хорошего. Поникнув головой, Валантен неохотно направился к Вивьену.

– Полагаю, у вас уже есть догадки по поводу того, о чем пойдет речь, – начал префект, когда они уселись по обе стороны внушительного стола из красного дерева с избыточной позолотой на ножках. – На вас поступают жалобы, инспектор. Во-первых, ваш коллега Гронден обвиняет вас в превышении полномочий и вмешательстве в дела, которыми занимается подконтрольная ему служба.

Валантен хоть и знал, что рискует дорого заплатить за право воспользоваться свободой слова, все равно не сдержался:

– При всем уважении, господин префект, Гронден – редкостный болван, да еще и завистник.

– Прекратите, инспектор! – отрезал Вивьен, приподнявшись с кресла и хлопнув ладонями по столу. – Выбирайте выражения! Комиссар Гронден возглавляет службу надзора за нравами, и пока он остается на этом посту, вы должны признавать его полномочия. Кроме того, претензии к вам предъявляет не только он.

– А кто еще?

– Депутат Жак Лемаршан передал мне ходатайство сегодня утром. Он обвиняет вас в необоснованном применении насилия и незаконном вторжении минувшей ночью в одно приличное парижское заведение.

– Приличное? Да неужели? – с горькой иронией усмехнулся Валантен. – Позвольте осведомиться, господин префект, не уточнил ли ваш ходатай название заведения, где имели место противоправные деяния, поставленные мне в вину?

Начальник тяжело вздохнул с некоторым раздражением.

– Нет, и я не вижу, каким образом это относится к сути дела.

– Самым что ни на есть очевидным. Я не сомневался, что месье депутат предпочел об этом умолчать. Ведь его избиратели были бы несколько удивлены и разочарованы, узнав, что их представитель – завсегдатай борделя на улице Дюфо для мужчин с особыми предпочтениями. Хуже того, проституток в это заведение набирают порой из юношей весьма нежного возраста, а приличную репутацию ему обеспечивает своим далеко не безвозмездным покровительством наш драгоценный комиссар Гронден.

Префект полиции во второй раз с начала беседы выразил Валантену свое крайнее неодобрение. Его лицо окаменело, крылья носа побелели от гнева.

– Ни слова больше, Верн! – сухо произнес он. – Вы и так перешли все границы!

Однако уже в следующий миг его лицо смягчилось. Взяв со стола нож для разрезания бумаги с перламутровой рукояткой, Вивьен принялся вертеть его в руках, наблюдая за отблесками света на лезвии, словно искал в их игре решение деликатной дилеммы. Когда префект снова заговорил, его тон был более благожелательным.

– Послушайте, Верн, что бы вы там себе ни думали, я не собираюсь занимать сторону ваших хулителей. У меня было время ознакомиться с рапортами моих предшественников о вас. Все они считают, что вы хоть и не являетесь образцовым полицейским в общепринятом представлении, тем не менее обладаете неоспоримыми способностями к выслеживанию самых изобретательных преступников. Учитывая ваши результаты, уже достигнутые на службе, я могу лишь присоединиться к их мнению. Именно поэтому я и хотел сегодня с вами потолковать. Не для того чтобы сделать вам выговор, а для того чтобы предостеречь.

– Предостеречь? – удивился Валантен. – Но чего я должен остерегаться? Или кого?

– Прежде всего самого себя и вашего вспыльчивого характера, который может обеспечить вам неприятности. Депутат Лемаршан водит знакомство с нашим министром, а недавние перестановки в правительстве полностью меняют правила игры. Казимир Перье не чета Лаффиту. Этот человек славится не только честностью и неподкупностью, но и властолюбием, а потому требует уважения и беспрекословного подчинения всех чиновников под его началом. Знаете ли вы, что, едва получив назначение на пост главы Совета, он добился от остальных министров безоговорочного признания его полномочий и возможности проводить совещания кабинета без присутствия короля для решения текущих вопросов? Более того, он потребовал отстранения наследного принца [42]от участия в Совете за слишком либеральные, на его вкус, настроения, и Луи-Филипп согласился.

– Какое отношение это может иметь ко мне?

– Самое непосредственное. Если ваши недоброжелатели донесут до ушей министра внутренних дел[43], что вы слишком вольно трактуете устав, дальнейшее существование Бюро темных дел окажется под вопросом, и вам будет грозить отстранение, или, проще говоря, отставка. А мне этого не хотелось бы, поскольку я ценю ваши способности.

Последние слова Вивьен сопроводил едва заметной улыбкой. У Валантена сразу сделалось легче на душе, хотя опасения не рассеялись окончательно.

– Благодарю за доверие, господин префект. Однако, если у меня в Префектуре полиции есть враги, желающие моего увольнения, как я могу от них защититься?

– Прежде всего научи́тесь вести себя сдержанно и оставаться в тени. Внимание таких людей, как Гронден, не принесет вам ничего хорошего. В дополнение к этому нужно показать новому правительству, что Бюро темных дел основано не из пустой прихоти. Громкий успех в расследовании будет наилучшим способом заткнуть рты вашим критикам, по крайней мере на время. У вас сейчас есть в работе какое-нибудь дело, которое может представлять общественный интерес?

Молодой человек вкратце изложил префекту историю д’Орвалей и меры, которые он уже принял для разоблачения вероятного мошенничества, затеянного мнимым медиумом.

– Звучит весьма многообещающе, – одобрительно кивнул Вивьен, встав из-за стола, чтобы проводить подчиненного к выходу из кабинета. – О Фердинанде д’Орвале я слышал. Человек с безупречной репутацией, и еще недавно он был близок к высшим кругам финансовой элиты. А стало быть, Казимир Перье должен его знать [44]. Если вам удастся избавить д’Орваля от мошенника, это может положить конец нападкам на вас со стороны кого бы то ни было.

– Я сделаю все, что в моих силах, господин префект.

Вивьен протянул Валантену руку, но после пожатия не сразу отпустил его ладонь и пристально взглянул в глаза.

– Вы меня плохо поняли, инспектор, – жестко произнес он. – Я не прошу вас делать только то, что в ваших силах. Вы должны добиться успеха любой ценой. Поверьте, от этого будет зависеть существование Бюро темных дел.

Глава 11

Бунт в Опере

Встревоженный разговором с главным начальником и его предостережениями, Валантен больше не мог оставаться на улице Иерусалима. Напомнив Исидору Лебраку о важности его предстоящего визита к д’Орвалям и о необходимости записывать все, что покажется ему подозрительным или просто странным, он поспешно покинул Префектуру полиции.

Всю вторую половину дня инспектор быстрым шагом, не разбирая дороги, кружил по городу, охваченный необычайным волнением. Он задался целью довести себя до физического изнеможения, чтобы таким образом освободить разум от мрачных мыслей, преследовавших его без остановки. Валантен ненавидел чувство беспомощности, возникающее от потери контроля над ситуацией, а со вчерашнего вечера ему чудилось, что контроль от него ускользает. Еще несколько дней назад он был полон уверенности, что вот-вот схватит Викария, но злодей спутал все его планы и перехватил инициативу в смертельной партии, которую они начали разыгрывать давным-давно. Отныне именно Викарий раздавал карты в этой игре. Как некогда в прошлом, Викарий пытался заманить его в свою паучью сеть.

И надо же было такому случиться, что именно в этот период само существование Бюро темных дел вдруг оказалось под угрозой, а дело д’Орвалей, которому Валантен изначально не придавал особого значения, обрело статус первостепенной задачи, требующей немедленного ответа! В результате молодой инспектор впал в смятение, парализующее способность мыслить объективно. Впервые с тех пор, как он принял решение поступить на службу в полицию, Валантен, посвятивший себя единственной цели, одной идее фикс, не знал, как действовать дальше. Продолжить свою одинокую охоту и, следовательно, согласиться, по крайней мере на ближайшее будущее, участвовать в извращенной игре по правилам злодея, который украл его детство и заказал убийство приемного отца? Или же забыть об этом на время, необходимое для того, чтобы прийти на помощь супругам д’Орваль и выполнить обещание, данное префекту полиции?

Решение этой дилеммы требовало очистить разум от всего лишнего. Валантену необходимо было обрести возможность рассуждать здраво, а для этого он должен был перестать рефлексировать, прекратить заниматься самоанализом, выкинуть из головы весь шлак, отрешиться от воспоминаний, страхов и угрызений совести. Такое очищение разума достигалось физической усталостью. Поэтому он бесцельно бродил по улицам – глядя себе под ноги, как затравленный беглец, не замечая прохожих, не слыша разговоров вокруг.

Таким образом он вскоре очутился у стен Пале-Руаяль, в людном и шумном месте, и посреди гомонящей толпы фланёров и уличных торговцев ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы вынырнуть из омута, где кружили тени прошлого, мелькали страшное лицо Викария и хрупкий силуэт мальчика, которым он, Валантен, был когда-то. Вернувшись к реальности, он остановился напротив витрины парфюмерного бутика. В стекле, на фоне драгоценных флаконов и покупателей в роскошных нарядах, отразилось его лицо – словно бы чужое, мертвенно-бледное, измученное, – и от этого по спине пробежал неприятный холодок. Молодой инспектор шагнул ближе, чтобы лучше рассмотреть свое отражение – тогда-то он и заметил человека в сером, который неподвижно стоял в развеселой праздной толпе и как будто бы наблюдал за ним, держась на расстоянии.

Заинтригованный, Валантен сделал вид, что как ни в чем не бывало продолжает путь, на этот раз двинулся вперед неспешно, прогулочным шагом. Теперь он регулярно останавливался у каждой витрины, притворяясь, будто рассматривает выставленный товар, но вместо этого следил, что происходит позади него. Такие маневры продолжались добрых полчаса, и в итоге он пришел к выводу, что чутье его не обмануло: незнакомец целенаправленно следовал за ним по пятам.

Это был невысокий, кряжистый тип лет тридцати, одетый как честный буржуа. Даже в гриме Викарий не мог бы так выглядеть. Последнее соображение Валантена слегка успокоило, однако расслабиться не помогло – наоборот, оно лишь доказывало, что злокозненный Зверь снова так глубоко запустил в него свои когти, что сумел отравить его душу ядом сомнений и подозрительности.

Решив выяснить, кто тот человек в сером и что ему нужно, инспектор покинул аркады Пале-Руаяль и направился к лабиринту улочек, примыкавших ко дворцу с западной стороны. В этом узком зловонном лабиринте, в двух шагах от королевской резиденции и от роскошных бутиков, промышляли самые нищие проститутки столицы. Здесь оказывались несчастные девушки, бросившие работу портнихами в ателье или горничными в гостиницах в стремлении найти более легкий способ обеспечивать себе пропитание и в иллюзорной надежде на свободу. С размалеванными ртами и подведенными углем глазами они приставали к прохожим, зазывая их с притворной лаской и задирая юбки на пороге замызганных меблирашек.

Валантен, чья изысканная одежда и красота сразу привлекали внимание, вступил в разговоры с несколькими девицами, чтобы сбить с толку своего преследователя. Истинной его целью было заманить человека в сером в тихий уголок, где их не потревожат, и «поболтать».

Убедившись, что незнакомец по-прежнему следует за ним, инспектор ускорил шаг и нырнул в подворотню, за которой открывался узкий проход между двумя домами. В этом темном местечке он затаился и почти сразу услышал эхо торопливых шагов. Видимо, незнакомец испугался, что потерял объект слежки, и, решив поскорее свернуть за угол улицы, чтобы отыскать его глазами, отбросил всякую осторожность.

В тот самый момент, когда он миновал подворотню, не глядя по сторонам, Валантен сзади шагнул к нему, схватил за шиворот и, резко рванув на себя, припечатал к стене. Человек в сером, пойманный врасплох, не оказал сопротивления – когда он понял, что происходит, Валантен уже слегка придушил его воротником редингота. Теперь незнакомцу, который таращил глаза и не мог вдохнуть, едва хватило оставшегося воздуха, чтобы прохрипеть:

– Полегче! Не… де… лай… те глупостей! Я из… полиции… как и вы!

– Да ну? Ты из полиции? – процедил Валантен, не ослабляя хватку. – Из какой службы?

– Надзор за нравами… Я… здесь по при… казу… Грондена.

Услышав эту ненавистную фамилию, Валантен почувствовал, как в нем закипает ярость.

– Кретин Гронден приставил тебя за мной следить? Зачем?

Но соглядатай из Второго бюро уже не мог произнести ни слова – он лишь страшно хрипел, пытаясь вдохнуть широко разинутым ртом, как рыба, выброшенная на берег, и медленно сползал по стене.

– Ды… шать… не… могу…

Валантен, сжалившись, слегка отпустил его воротник, давая бедолаге отдышаться, чтобы получить ответы на вопросы.

– Говори! Какой предлог придумал Гронден, чтобы убедить тебя шпионить за коллегой?

– Он только сказал, что вами заинтересовались на самом верху и я должен докладывать ему обо всех ваших действиях. Больше ничего не знаю, клянусь!

У Валантена все это время в глазах мутилось от ярости, теперь же в голове прояснилось. Он помог шпику подняться и расправил его воротник, сделав вид, что стряхивает с него пылинки.

– Тебе повезло, – произнес он с ледяной улыбкой, – я готов поверить, что ты больше ничего не знаешь. Поэтому слушай меня внимательно. С этой минуты ты перестанешь за мной таскаться, тем не менее каждый вечер по-прежнему будешь исправно подавать рапорт комиссару Грондену, как будто ничего не случилось. Придется тебе подключить воображение. Имей в виду – у меня отличная память на лица. Если Гронден проведает о нашем с тобой соглашении или другие его псы сядут мне на хвост, я тебя найду. И тогда ты пожалеешь, что уцелел во время нашей первой встречи.

Инспектор из службы надзора за нравами энергично закивал в знак согласия – взгляд у него был ошалевший, на лбу блестел пот. Как только Валантен его отпустил, он взял ноги в руки и был таков без лишних слов.

* * *

– Он забыл, что сегодня мы идем в Оперу! Что я вам говорила, Эжени? Чего еще от него можно было ожидать? С этим человеком совершенно невозможно общаться! И заметьте, я потратила битый час, чтобы упросить мадам Саки одолжить мне ненадолго самое красивое вечернее платье в театре!

Вернувшись из своих блужданий по городу, Валантен с удивлением обнаружил у себя в прихожей служанку в компании с Аглаэ Марсо, дрожащей от нетерпения и разодетой, как на бал в королевском дворце. Актриса собрала волосы в замысловатый пучок, и эта прическа выгодно подчеркивала изящество ее длинной шеи. На ней было платье из тафты с оборками; глубокое декольте, обрамленное воздушными кружевами, похожими на шелковые, не скрывало восхитительную высокую грудь, без ухищрений для поддержки. Короткая накидка из ткани, имитирующей индийский кашемир, служила элегантным дополнением к этому позаимствованному театральному костюму, который создавал лишь иллюзию роскоши, но девушка выглядела в нем ослепительно. А притворно недовольное выражение, с которым она взглянула на слоноподобную домработницу, словно жаловалась ей на то, как разочаровал ее своим небрежением владелец апартаментов, придало ей еще больше обаяния.

– Аглаэ, вы сегодня великолепны! – воскликнул Валантен. – Я даже не сразу вас узнал, когда вошел!

– Как вы можете заметить, милая моя Эжени, ваш хозяин еще и комплименты делать не умеет, – пожаловалась она служанке и с притворно обиженным выражением взглянула на Валантена: – Вы, видимо, хотите сказать, что обычно я выгляжу как замарашка!

Инспектор, не сведущий в женском кокетстве, и без того чувствовал себя ужасно неловко – он ведь забыл, что сам пригласил Аглаэ на оперную постановку в качестве извинения за свою оплошность на собрании сенсимонистов, – поэтому, пробормотав невнятные оправдания, тотчас устремился в свои комнаты переодеваться. При условии, что они поторопятся, еще можно было успеть в Оперу Ле-Пелетье как раз к поднятию занавеса.

В тот вечер там должен был собраться весь высший свет – в театре на улице Ле-Пелетье после большого перерыва снова давали парижскую постановку небезызвестной пятиактной оперы Обера, Скриба и Делавиня «Немая из Портичи» [45]. Это произведение, прославляющее свободу и любовь к родине, со дня премьеры в феврале 1828 года стало символическим для всех патриотов, и в особенности для республиканцев. Последние не забыли, что беспорядки, которые привели к революции в Бельгии и объявлению этой страной независимости годом раньше, вспыхнули после представления «Немой» в Брюсселе. Дуэт из второй сцены второго акта этой оперы они превратили в гимн:

Нет, лучше смерть, чем позор униженья!

Утратив свободу, раб ведь не живет.

Но час придет, час освобожденья,

И чужестранца за все расплата ждет!

К отчизне в нас любовь святая,

Отвагой гордой дышит грудь,

Мне жизнь дала страна родная,

Свободу ей должен я вернуть! [46]

Когда Валантен и Аглаэ приближались к оперному театру, их поразила толпа, собравшаяся у фасада, под навесами из темно-малиновой ткани. Массивные берлины [47]с гербами, роскошные кабриолеты и съемные экипажи с трудом могли подобраться ко входу, и полицейским пришлось выстроиться в оцепление, сдерживая зевак, чтобы припозднившиеся зрители могли попасть в здание.

В огромном зале с пышным декором, золотой лепниной и хрустальными люстрами, оснащенными газовыми рожкáми, царило еще более бурное оживление. Между рядами кресел создавались заторы, зрители что-то активно обсуждали, и большинство взглядов было устремлено к одной ложе, в самом центре, над бельэтажем. Там только что занял место человек с суровыми чертами лица и высоким, рано облысевшим лбом философа. Поверх сюртука у него красовалась лента Почетного легиона. Усаживаясь, он торжественно поприветствовал других знатных особ, уже разместившихся в ложах и в партере.

– Кто это может быть? – вполголоса полюбопытствовал Валантен, тоже устраиваясь на своем кресле.

Аглаэ впервые оказалась в таком роскошном месте, в средоточии парижской светской жизни, но, в отличие от спутника, она живо интересовалась политикой, с тех пор как завела знакомство с Клэр Демар и ее последовательницами, поэтому прыснула от смеха:

– Решительно, вы невероятный человек, Валантен! Вы правда не в курсе, кто это? Тогда вы, должно быть, единственный полицейский в столице, который не знает в лицо собственное начальство. С этого воскресенья его портрет не сходит с первых полос всех без исключения газет. Перед вами министр по делам внутренней безопасности и новый глава правительства Казимир Перье.

Только Валантен собрался повнимательнее рассмотреть вельможу, от которого, возможно, зависело будущее Бюро темных дел, как у авансцены возникло какое-то движение. Множество зрителей мужского пола поднялись с кресел после появления Перье – нового представителя режима, облеченного высшей властью, – и начали покидать зал, недвусмысленно демонстрируя гнев. Пробираясь между рядами к выходу, они все как один смотрели на председателя Совета министров, и на каждом лице читались враждебность и вызов. Поначалу этот демонстративный исход сопровождался одиночным гиканьем и свистом, потом зал разразился аплодисментами. Что до Казимира Перье, он выказал полнейшее равнодушие к акции, погрузившись в чтение программки.

– Интересно, и что же этот парад-алле означает? – пробормотал Валантен, вертясь на кресле, чтобы разглядеть незнакомцев, продвигавшихся к дверям.

Аглаэ пожала очаровательными плечиками:

– На сей раз, должна признаться, я пребываю в неведении, как и вы. Но что нам до того, в конце концов! – Она уже переключила внимание на музыкантов, начавших занимать места в оркестровой яме. – Надеюсь, скоро поднимут занавес.

Их сосед справа, упитанный старикашка в черном фраке, все это время, с тех пор как они сели рядом, беззастенчиво таращившийся в лорнет на вырез Аглаэ, все-таки решил удовлетворить любопытство Валантена:

– Если позволите, месье, мадемуазель совершенно права, что не придает значения дурной выходке этих бесноватых. Зал покинула польская знать, нашедшая убежище на нашей земле по приглашению бывших карбонариев, вроде Гинара и Трела [48]. Шайка республиканцев, видите ли, внушила польским бунтарям надежду, что наша страна поддержит их в борьбе против русского царя [49].

– А вы этого, судя по всему, не одобряете, – заметил Валантен с напускным простодушием.

Упитанный буржуа даже забыл на время о прелестях соседки и обратил к инспектору лицо, на котором ясно читалось пристрастие к жирной пище и спиртному.

– О, ни в коей мере! – запальчиво воскликнул он. – По счастью, теперь, когда правительство возглавил Казимир Перье, о помощи бунтовщикам и речи быть не может! Вот полоумный Лаффит, в отличие от него, был бы вполне способен втянуть нас всех в войну. И в какую! В общеконтинентальный конфликт, в котором наша новая монархия выступила бы на стороне всякого революционного сброда и заставила бы ополчиться на себя все старые державы Европы. Чистое безумие, как это еще можно назвать? Мы уже видели, к чему нас подобное привело в пятнадцатом году! Воистину, история повторяется, вечно ходит по кругу.

Валантен вздрогнул. Его лицо побледнело.

– Что вы сказали? – резко переспросил он, подавшись вперед. – Еще раз!

Обескураженный такой внезапной реакцией собеседника – молодого человека, чей элегантный и весьма дорогой наряд, казалось бы, служил гарантией общности их политических взглядов, – буржуа испугался, что сболтнул лишнего. Его тройной подбородок нервно колыхался, пока толстяк лихорадочно придумывал пути отступления.

– Ну я… – начал он уже менее уверенным тоном, – я сказал, что война – это безумие. Любой здравомыслящий человек не может с этим не согласиться.

– Нет, месье! Что вы сказали после этого? Вы можете точно произнести еще раз ваши последние слова?

По растерянному выражению лица буржуа было ясно, что он усомнился в здравомыслии Валантена.

– Но… я уже не помню… Мы ведь просто болтали, чтобы занять время. Эти чертовы оперы никогда не начинаются вовремя!

Валантен, охваченный нервным возбуждением, уже готов был вскочить, но вместо этого откинулся на спинку кресла. Не обращая более внимания на старикашку, он пробормотал так, будто разговаривал сам с собой:

– Вы сказали, что история вечно ходит по кругу.

Аглаэ, накрыв ладонью руку спутника, наклонилась к нему поближе и шепнула на ухо:

– Что с вами, друг мой? Вы очень побледнели…

Валантен не ответил – он был ошеломлен внезапным открытием, которое теперь занимало все его мысли, не давая отвлекаться на то, что происходило вокруг. Просто-напросто он вдруг понял тайный смысл последнего письма Викария.

Враг назначил ему встречу, и теперь Валантен точно знал, куда он должен отправиться, чтобы сойтись с ним лицом к лицу.

Глава 12

Духоявление

На следующий день настала среда. Как и было условлено с Мелани д’Орваль, юный Исидор Лебрак, облаченный в самую приличную, то есть наименее потасканную одежду из той, что у него имелась, явился к вратам имения «Буковая роща» в окрестностях Сен-Клу к середине второй половины дня.

Обширные земельные угодья д’Орвалей простирались к западу от города до подножия холма Монтрету. Там был густой парк со столетними деревьями, были мраморные нимфы, поросшие мхами, и затянутый ряской пруд, оранжерея, стеклянная крыша которой едва выдерживала густо опутавший ее плющ, и красивая усадьба – трехэтажная, с многочисленными коньками крыш, с четырьмя башнями, частично встроенными в корпус особняка. От всего ансамбля веяло сумрачной меланхолией, какая порой сопровождает досужие размышления путников, утомленных долгой дорогой в мальпосте [50]и сквозь дрему заметивших мельком из окна в туманной дали полуразрушенные башни какого-нибудь старинного замка.

Хозяйка усадьбы сама вышла встречать гостя в просторный вестибюль, уже ярко освещенный, несмотря на разгар дня. Как оказалось, подобная вакханалия света – характерная особенность этого места. В каждом помещении Исидора здесь встречало такое же буйство огней, повсюду были расставлены канделябры с горящими свечами, как будто обитателям было важно разогнать тени и рассеять сонмы смутных тревог, что в этом жилище, слишком большом и пустом, могла бы вызвать тьма.

Но в первую очередь Исидора поразила бледность прелестной Мелани. Ее лицо было таким же изможденно-бесстрастным, как в тот день, когда она приезжала на улицу Иерусалима, однако теперь юноша заметил, что за ее трогательными попытками казаться любезной и бодрой скрывается смутное беспокойство. Локоны с медным отливом выглядели еще ярче на фоне полупрозрачной кожи лица, притягивая взгляд, и весь облик этой женщины вызывал неодолимое желание утешить ее и защитить. Она была из тех эфемерных созданий, в которых сразу угадывается беззащитность перед превратностями земного существования и неизбежными ударами судьбы. У всякого нормального мужчины при виде этой хрупкой фигурки и фарфорового личика сразу возникало горячее желание заключить ее в объятия, чтобы оградить от опасностей.

Все эти соображения пришли в голову Исидору, пока он слушал ее приветствие, и потому молодой человек покраснел до корней волос. Испугавшись, что хозяйка имения не могла не заметить, как он смущается в ее присутствии, Исидор покраснел еще больше. Мелькнула мысль, что шеф, возможно, переоценил его способности к самообладанию, и если в дальнейшем он не возьмет себя в руки и не проявит больше хладнокровия, то рискует не справиться со своей деликатной задачей.

К счастью, Мелани, судя по всему, не обратила внимания на его душевное смятение. По пути к оранжерее она сказала Исидору, что он должен играть роль ее дальнего родственника – дескать, едет через Париж на воды в Пломбьер [51]и заглянул ее проведать. Словно для того, чтобы его успокоить, прелестница добавила, что у него будет возможность освоиться в этом новом качестве, потому что ее муж сейчас отсутствует – поехал на почтовую станцию, чтобы лично встретить Павла Обланова, – и пока в зимнем саду их ждут только супруги Лонэ, а барон, заверила она, человек славный и ужасно болтливый, из тех, кто в любой беседе перетягивают все внимание на себя.

Молодой полицейский очень быстро понял, что имела в виду Мелани. Лонэ был низеньким толстячком, который пытался компенсировать непрезентабельную внешность феноменальной говорливостью. Едва хозяйка представила гостей друг другу, толстячок разразился словообильным панегириком самому себе, состоявшим из анекдотов не первой свежести о якобы блистательных временах, когда он делил участь изгнанника с Людовиком XVIII в Генте. Удивительное дело, но его до смешного нелепое позерство вызывало скорее снисходительную улыбку, нежели раздражение. Слушая его бахвальство, Исидор думал о той лягушке из сказки, которая раздувалась от гордости, раздувалась да и лопнула.

Супруга же оказалась полной противоположностью месье де Лонэ: высокая костлявая особа с невыразительным лицом и седыми волосами, уложенными на старомодный манер, была тиха и почти незаметна. С ее тонких губ лишь изредка срывались скупые комментарии, а отсутствующий взгляд был устремлен в пустоту, как будто она блуждала в туманных закоулках собственного внутреннего мира. Словом, баронесса больше походила на призрак, чем на женщину из плоти и крови.

В такой несносной компании Исидору пришлось выпить две полные чашки чая – напитка, который он терпеть не мог. Бедняге оставалось лишь мысленно возносить молитвы о том, чтобы его служебная миссия не превратилась в путь на Голгофу. Если бы не внимание со стороны Мелани, время, проведенное с Лонэ, показалось бы ему вечностью. Но очаровательные улыбки хозяйки помогли юноше продержаться и стоически вынести безумолчные разглагольствования барона, сохраняя любезное выражение лица.

Наконец, когда где-то в глубине дома большие часы прозвонили шесть раз, на центральной аллее парка замаячил открытый двухколесный экипаж и прервал мучения новоявленного сыщика. Элегантный кабриолет остановился у главного крыльца, и из него вышли два человека.

Один, тот, который правил упряжкой, был в ладно скроенном плаще с двойным воротником и в дорогой шляпе. Зрелый мужчина, он сохранил юношескую фигуру и благородную осанку. Однако лицо его выдавало ту физическую и моральную усталость, какую приносят долгие годы тяжких страданий. Казалось, этот господин длит свое существование по привычке или из чувства долга, но по-настоящему более не живет. Он явно принадлежал к тем сломленным злой судьбой людям, которые уже не находят в себе сил, чтобы самостоятельно выбраться из омута, затягивающего их неумолимо. И было совершенно очевидно, что это не кто иной, как Фердинанд д’Орваль, несчастный хозяин здешних мест.

Его пассажир являл собой человека совсем иного толка. Лет тридцати пяти, стройный, сухопарый, с довольно длинными волосами, черными как вороново крыло, и с худым лицом. Во всей его повадке сквозила ледяная решимость. Когда Фердинанд д’Орваль уже направился к крыльцу, черноволосый, выйдя из экипажа, медлил последовать за ним, стягивая перчатки и неспешно озирая окрестности – взглядом хозяина, который вернулся после долгого путешествия, или покупателя, оценивающего собственность и уже видящего ее своею.

Затем Исидор, который наблюдал за прибывшими в синеватых сумерках подступавшего вечера, увидел, как гость вдруг замер, повернув голову к оранжерее. Буйный плющ и сгущавшиеся тени, должно быть, мешали ему рассмотреть собравшихся там, но что-то явно привлекло его внимание – черноволосый как будто бы съежился, насторожился. Так ночной хищник среди тысячи невинных ночных шорохов улавливает один-единственный необычный звук, несущий потенциальную угрозу. Исидор невольно вздрогнул. А что, если этот странный тип, который конечно же не может быть никем иным, как таинственным Павлом Облановым, обладает шестым чувством? Неужели его настороженное поведение объясняется присутствием среди гостей человека из полиции? И главное – неужто Обланов сумел почувствовать его, Исидора, раньше, чем увидел?

К счастью, этот напряженный момент очень быстро промелькнул, как и положено моменту. Фердинанд д’Орваль окликнул своего спутника, пригласив следовать за ним, и тот повиновался, бросив напоследок еще один взгляд в сторону оранжереи.

Исидор встряхнулся, будто вынырнул из неприятного сна. Ему необходимо было взять себя в руки, прежде чем встретиться с медиумом лицом к лицу. Однако, несмотря на все попытки совладать с волнением, круговерть мыслей не утихала, от этого невозможно было рассуждать здраво и никак не удавалось подавить беспричинную тревожность, овладевшую им при первом же взгляде на противника. Он испытывал нечто сродни корабельной качке, ощущение которой остается некоторое время и после того, как сходишь с корабля на берег, отчего ноги путаются и земля уплывает из-под них.

Молодой человек попытался найти утешение в созерцании прелестной Мелани. Однако ничего не вышло. Как только кабриолет ее мужа захрустел гравием на подъездной аллее, хозяйку имения будто подменили. Она часто заморгала – будто бабочки забились о стекло горящей лампы, – губы у нее задрожали, лоб нахмурился. Мелани достала платок из-под манжета и принялась нервно теребить его в руках так, будто сама этого не замечала. Было очевидно, что смутное беспокойство превратилось в откровенную тревогу.

Обнаружив, что хозяйка не собирается вставать с кресла, барон де Лонэ прервал свой монолог, чтобы предложить всем присоединиться к новоприбывшим. Мелани кивнула с явным сожалением и все-таки поднялась на ноги. Когда она взяла под локоть Исидора, он и сквозь ткань сюртука почувствовал, что рука у нее горячая, как будто бедную женщину одолел внезапно приступ лихорадки.

Следующие минуты оказались самым тяжелым испытанием за всю недолгую жизнь Лебрака. Если Фердинанд д’Орваль, которому его представили, повел себя сдержанно, но вполне дружелюбно, и было видно, что он хочет оказать радушный прием неизвестному кузену жены, свалившемуся как снег на голову, то поведение Павла Обланова было совершенно иным. Появление чужака в доме очевидным образом не понравилось славянину – или лжеславянину, как знать. Буравя Исидора инквизиторским взглядом, Обланов тотчас обрушил на него шквал вопросов о степени родства с хозяйкой, о предстоящем курсе лечения на курорте с горячими источниками в Вогезах и вообще о жизни. При этом он делал вид, что вопросы вызваны досужим любопытством, задавал их шутливым тоном, но у бедного Исидора сложилось неприятное впечатление, что его подвергли допросу с пристрастием.

Когда Мелани пригласила всю невеликую компанию в обеденный зал, юный полицейский уже был на грани нервного срыва и панически боялся выдать себя. Трапеза стала для него спасительной передышкой. Блюда, одно изысканнее другого, были восхитительно вкусными, а вина, дополнявшие каждое из них, и вовсе божественными. Что до застольной беседы, которую поддерживали в основном Лонэ и Обланов, она ограничивалась комментариями о недавних перестановках в правительстве. Обсудили также оправдательный приговор, вынесенный накануне молодым республиканцам, офицерам Национальной гвардии, которые были арестованы в декабре прошлого года во время беспорядков, сопровождавших судебный процесс над бывшими министрами Карла X. При обсуждении этой второй темы барон растерял свое добродушие и высказался со всей непримиримостью – мол, либеральная шушера не заслуживает никакого снисхождения, ибо любой ценой нужно пресечь возникновение новых беспорядков.

Исидор слушал вполуха, особо не вникая в эти разговоры. Его внимание было сосредоточено на измученных лицах хозяев имения и на левой руке медиума – у него на среднем пальце красовался тот самый массивный перстень-печатка, о наличии которого догадался Валантен Верн.

Прислуга уже начала убирать со стола тарелки с остатками десертов, когда наконец речь зашла о том, чего все ждали. Инициативу тут неожиданно перехватила баронесса де Лонэ. Она резко вышла из своего странного оцепенения, как нежить, воспрянувшая ото сна с первым проблеском луны. Глаза у нее заблестели, голос задрожал от сдерживаемых эмоций, когда она, порывисто повернувшись к Обланову, спросила, можно ли надеяться, что он, как и на прошлой неделе, вызовет сегодня дух несчастной Бланш.

Славянин ответил не сразу. Он, в свою очередь, повернулся к Фердинанду д’Орвалю, словно просил его разрешения. Хозяин имения ограничился кивком. Тогда Обланов взял слово с серьезным и торжественным видом:

– Мы долго это обсуждали, наш хозяин и я. Опыт, проведенный всеми нами вместе в прошлую среду, оказался весьма многообещающим, чтобы на этом остановиться. Мы продолжим наши старания. Более того, мы попытаемся раздвинуть границы возможного еще дальше. Сегодня вечером мы не просто вступим в общение с духом Бланш, но рискнем вызвать из лимба физическую проекцию усопшей.

– Вы имеете в виду призрак? – спросил Исидор, позволив себе нотку скептицизма.

Обланов метнул в молодого человека взгляд угольно-черных глаз; челюсти его сжались на мгновение, на губах заиграла насквозь фальшивая улыбка.

– Вы, похоже, сомневаетесь, что это возможно. Я не ошибся?

– Должен признать, истории о призраках всегда казались мне сказками, годными лишь на то, чтобы пугать детишек или развлекать публику бульварных театриков. Предположение, что мертвые могут возвращаться к жизни в каком-либо виде, противоречит всему, что медицина и естественные науки открыли нам о природе человеческой. – Говоря это, Исидор покосился на Фердинанда д’Орваля – тот встречал каждое его слово нервным тиком, от которого подергивались левый глаз и бровь. Было видно, что этот человек испытывает душевные терзания и, мучимый болью утраты, готов цепляться за самую ничтожную, самую безумную надежду.

– Я ожидал услышать от вас нечто подобное, дражайший месье, – снова заговорил Обланов. – Но позвольте уточнить. Речь не идет ни о призраках, ни о возвращении к жизни, но о скрытой коммуникации, о взаимосвязи между двумя душами и взаимовлиянии одной на другую.

Неужели вы сами никогда не ощущали тайного единения с кем-то из ваших близких? Подобное явление принято называть сродством душ. Каждый из вас наверняка видел вещие сны о дорогих вам людях, а наяву испытывал предчувствия, каковые впоследствии подтверждались в реальности. Этот мир пронизан силовыми линиями, в нем действуют незримые механизмы, о которых нам почти ничего не известно.

– Как это верно! – вмешалась баронесса, метнув на загадочного славянина взор, полный обожания. – В прошлом у меня самой был сходный опыт. Однажды ночью я увидела во сне свою дорогую матушку. Несчастная лежала в полумраке на ложе, усыпанном белыми розами, а над ней неведомо откуда и вместе с тем отовсюду звучали ангельские песнопения. Когда же я проснулась на следующее утро, подоспела внезапная весть о ее кончине. Притом всего за два дня до беды я ее навещала, и она была в добром здравии.

– Наши сны – это врата в неведомые потусторонние дали, куда нельзя попасть никаким иным способом, – высокопарно прокомментировал Обланов. – Есть иные пороги, шагнуть за которые дано лишь немногим избранным. Для этого потребны особые способности, присущие далеко не всем.

Благоразумие подсказывало Исидору не продолжать спор. Но ему показалось, что он прочел в глазах Мелани немую мольбу. Молодая женщина рассчитывала на него, она верила, что Исидор поможет ей вывести Обланова на чистую воду. Поэтому юноше ничего не оставалось, как снова подать голос:

– Однако есть большая разница между признанием возможного совпадения в мыслях двух близких людей, или, если хотите, сродства душ, и допущением взаимодействия с духами умерших.

Обланов издал короткий вздох раздражения, словно учитель, которого раздосадовал очередной неправильный ответ глуповатого ученика.

– Разница не так велика, как вы думаете, – возразил он. – Если вы признаёте незримую связь между двумя душами через расстояние, почему отрицаете возможность подобной связи сквозь время? Отличие лишь в том, что последняя будет более тонкой и недоступной обычным людям. Нащупать ее можно лишь с помощью человека посвященного, обладающего особыми способностями.

– Месье Обланов скромничает, – вмешалась опять баронесса де Лонэ. – Он воистину благодетель рода человеческого. На прошлой неделе мы имели честь присутствовать на демонстрации его сверхъестественной силы. И когда вы, месье Лебрак, все увидите своими глазами, как и мы, тотчас забудете о сомнениях.

В этот момент Фердинанд д’Орваль соизволил наконец прервать молчание. Когда он заговорил, Исидору послышался в его голосе внутренний надлом.

– Довольно пустой болтовни, – сказал хозяин поместья, положив салфетку на стол рядом со своей тарелкой и отодвигая стул, чтобы встать. – Ночь уже наступила. Пора проверить, согласится ли Бланш снова подать нам знак из потустороннего мира.

– Вы совершенно правы, месье, – кивнул Обланов. – Мой багаж уже перенесли в ту комнату, где я обычно останавливаюсь?

– Да.

– Отлично! В таком случае сделайте милость, пригласите гостей в салон, где мы проводили сеанс на прошлой неделе. Там чрезвычайно благоприятное сочетание магнетических потоков и теллурических сил. Я ненадолго отлучусь за необходимыми материалами и присоединюсь к вам.

Все покинули зал гуськом во главе с хозяином. Мелани замыкала процессию следом за Исидором. Пока они пересекали вестибюль по диагонали, она шепнула ему в спину:

– Умоляю, разоблачите этого обманщика, я очень рассчитываю на вас. Иначе он всех нас сведет с ума!

Салон, куда они пришли, оказался помещением средних размеров, уютно обставленным. Тяжелые бархатные портьеры скрывали застекленные двери, ведущие на задворки усадьбы. Настенные светильники и едва теплившийся в камине огонь распространяли тусклое сияние, в котором отблескивала позолота на рамах картин и медово мерцали деревянные панели.

Компания собралась вокруг стола в центре помещения, на который поставили подсвечник с четырьмя горящими свечами. Пока все усаживались, Исидор воспользовался хорошим освещением, чтобы тайком обследовать столешницу. Он надеялся найти там отверстие, которое подтвердило бы версию инспектора Верна о согнутом винте и перстне-печатке, посредством коих мнимый дух мог качать стол. Но сколько юноша ни вглядывался в отполированную поверхность, он не сумел разглядеть ни малейшей дырочки. Неудача его раздосадовала. Пока что, вопреки неприязни, которую у него вызывал медиум, и горячему желанию помочь Мелани, ни единого доказательства обмана для разоблачения хитроумных фокусов Обланова не было.

Сам медиум присоединился к ним в салоне минут через десять. Он уселся на последний оставшийся свободным стул между Мелани и ее супругом, как раз напротив молодого полицейского, и разложил на столе принесенные предметы. Это были масляная лампа несколько необычного вида, сделанная весьма топорно, грушевидный стеклянный колпак, похожий на огромную медицинскую банку, с отверстием наверху величиной с однофранковую монету, и круглая плоская вещица, которую Исидор поначалу принял за карманное зеркальце.

Эту вещицу Обланов взял в руки и поочередно продемонстрировал всем присутствовавшим.

– Как вы можете убедиться, у меня в руках идеально отполированный металлический диск. Он выплавлен из меди и покрыт слоем серебра. Поразительные свойства двух этих благородных металлов открыли еще древние алхимики. Серебро, в особенности чистое, как то, что вы видите здесь, способно улавливать флюиды, исходящие из потустороннего мира. – С этими словами славянин положил сверкающий диск в центр стола. Затем он принялся зажигать лампу, с особой тщательностью отрегулировав длину фитиля. Когда дело было сделано, он поставил лампу рядом с металлическим диском и накрыл все стеклянным колпаком. – Мы готовы, – оповестил Обланов торжественным тоном. – Барьер из стекла не даст зловредным флюидам повлиять на наш эксперимент. – Говоря это, он пристально посмотрел в глаза Исидору, и последнему почудился вызов в глубине блестящих черных глаз. – А теперь я попрошу вас, дорогой наш хозяин, позвать кого-нибудь из слуг, чтобы потушили все свечи. Этой масляной лампы и поленьев в камине будет достаточно. Слишком яркий свет может вспугнуть дух вашей покойной дочери.

Когда комната погрузилась в полумрак, все взгляды обратились к полированной металлической поверхности диска, от которой исходило какое-то сверхъестественное сияние. Обланов медленно протянул над столом руки ладонями вниз. По его знаку все сделали то же самое, касаясь друг друга так, что получился колдовской круг со стеклянным колпаком в центре. Атмосфера была предельно напряженная, и казалось, что каждый слышит, как бьется сердце у соседей по правую и левую руку.

Затем, в полной тишине, снова зазвучал голос Павла Обланова – очень низкий и тихий, будто потусторонний:

– Бланш, вы здесь?.. Мы собрались этой ночью ради вас… Ваш батюшка безутешно скорбит, с тех пор как вы его покинули… Бланш, если вы меня слышите, явитесь нам…

Несколько минут ничего не происходило. С олимпийским спокойствием Обланов повторил приглашение:

– Бланш, сжальтесь над страждущей душой вашего бедного отца… Позвольте ему увидеть вас в вечном расцвете юности…

На сей раз призыв не остался без ответа. Поверхность посеребренного диска замутилась.

– Смотрите! – прошептала баронесса де Лонэ. – Это же… это невероятно! Там как будто бы проявляется образ…

Все напрягли зрение и должны были признать очевидное. Металлический диск будто бы запотел, а потом на нем стали проступать из небытия смутные контуры – начал формироваться овал, и вскоре ошеломленным взорам участников сеанса предстало улыбающееся лицо совсем юной девушки со светлыми локонами. Это был не рисунок и даже не портрет, написанный художником. Изображение на диске выглядело совершенно реалистичным, отчетливым и точным, как отражение в зеркале. Не хватало только красок жизни, ибо лицо это было словно бы слеплено из серого пепла.

Фердинанд д’Орваль, разорвав круг, схватился за сердце. Из его горла вырвался хрип, затем несколько слов, похожих на стоны:

– Бланш! Это она! Воистину она!

Исидору стало трудно дышать. Все это время, отчаянно стараясь совладать с эмоциями и сохранять ясность рассудка, он то и дело отводил взгляд от посеребренного диска, чтобы следить за выражением лица и действиями Павла Обланова. Поэтому не могло быть ни малейших сомнений, что последний не только ничего лишнего не подложил под стеклянный колпак, но даже ни разу к нему не прикоснулся с тех пор, как начал взывать к духу. И как это ни удивительно, нужно было признать, что лицо девушки само появилось на полированной поверхности, словно бы вынырнув из небытия. Могла ли это быть мистификация, какой-то ловкий фокус? Если так, юный полицейский не находил совершенно никаких объяснений тому, как Обланову, этому бесу, удалось всех обмануть.

Однако поводы для изумления еще не закончились. Потрясенный явлением дочери, Фердинанд д’Орваль вскочил, поднял стеклянный колпак и, взяв металлический диск в ладони, шатаясь, подошел к камину, рухнул там на колени и поднес диск ближе к пламени, чтобы лучше рассмотреть проявившийся таинственным образом призрак.

Шепот, прерываемый рыданиями, сорвался с его губ:

– Да, это ты… Это ты, моя девочка, моя Бланш…

Тем временем Мелани подступила к Павлу Обланову. На ее лице читались смятение и с трудом сдерживаемый гнев.

– Что вы сделали? – процедила она сквозь зубы. – Как вам это удалось?

Исидор сказал себе, что нужно вмешаться, пока не случилась беда, но супруги де Лонэ не оставили ему шансов. Они не поняли сути происходящего между медиумом и хозяйкой – подумали, что Мелани таким образом выражает прославленному медиуму свое живейшее восхищение, и тоже принялись его наперебой восхвалять. При этом Обланов сиял как медный таз и триумфально на всех поглядывал, так что Исидор даже усомнился на мгновение, уж не померещилось ли ему, что тишайшая Мелани несколько мгновений назад была готова расцарапать медиуму лицо, вдруг обратившись в разъяренную тигрицу. В этот момент преисполненный душераздирающего отчаяния возглас заставил всех пятерых обернуться к камину.

– Что же это?! Что происходит? Павел… Павел, прошу вас, сделайте что-нибудь! Она уходит… Бланш! Она исчезает!

Фердинанд д’Орваль, стоявший на коленях у огня, обратил к ним безнадежный взор, а в руках у него был металлический диск, снова ставший тускло-серебристым, лишенным всякого изображения.

Глава 13,

в которой подтверждается, что убийца всегда возвращается на место преступления

История вечно ходит по кругу…

Фраза, произнесенная соседом Аглаэ в оперном театре, послужила спусковым крючком для мыслей Валантена. Она наложилась на последние строки письма Викария, найденного в сундуке Образины, на те мудреные слова монстра, в которых он ставил под сомнение способность полицейских видеть скрытые загадки и напоминал, с некоторым искусственным нажимом, пословицу про сапожника без сапог. Тогда, в театре, Валантену на ум внезапно пришел последний известный ему адрес преступника – заброшенная сапожная мастерская в квартале Сен-Мерри. Отправляясь в логово Викария прошлой осенью [52], инспектор надеялся схватить наконец своего бывшего мучителя. Что, если история и правда готова совершить круг и Викарий снова выбрал то же место, чтобы заманить его в ловушку? Быть может, для монстра это дело чести – одержать победу там, где Валантен сам некогда рассчитывал его поймать?

Чем больше инспектор об этом думал, тем больше убеждался, что такое весьма вероятно. Подобный ход мысли был вполне характерен для извращенного разума его старого противника. Более того, говорил он себе, Викарий мог какое-то время назад снова обосноваться в заброшенной мастерской сапожника. Возможно, он полагал, что никто не станет искать его в прежнем убежище, которое, как ему было известно, уже раскрыто. Это тоже было очень похоже на Викария. Ибо хищник сей был не просто безжалостным, но также чрезвычайно хитрым и умным. Дьявольски умным.

Вот почему в эту среду, отправив послание своему другу Видоку с просьбой навести справки о некоем Пьере Овраре, странствующем артисте, Валантен вышел из дому примерно в тот час, когда Исидор явился в имение «Буковая роща», и, быстро доехав на фиакре до квартала Сен-Мерри, ступил на самое дно Парижа.

Днем здешние места выглядели не менее зловеще, чем по ночам. Они являли собой переплетение грязных зловонных закоулков, где громоздились отвратительные трущобы. Самый нищий, отверженный люд Парижа находил пристанище в этом старинном средневековом квартале. Некоторые ремесленники еще держали здесь мастерские, но заработок позволял им лишь перебиваться с хлеба на воду в условиях, близких к полной нищете. Другие обитатели Сен-Мерри жили подаянием, воровством или были вынуждены продавать за несколько су то единственное, что им принадлежало, – собственные тщедушные тела.

В отличие от прошлой своей вылазки в эту забытую Богом и власть имущими клоаку Валантен не удосужился переодеться в работягу. Сейчас у него не было нужды оставаться незамеченным. В любом случае Викарий ждет его визита, поскольку сам же и направил на этот след. А стало быть, устраивать маскарад не имело смысла. Нужно было быстро и сокрушительно нанести удар.

С первых шагов по зловонному лабиринту Валантен понял, что его присутствие нарушает установленный порядок и воспринимается как нежелательное большинством встречных. На его пути сразу смолкали разговоры, взгляды устремлялись в сторону или, наоборот, провожали его с неприкрытой враждебностью. Одежда от лучших столичных портных, ухоженный вид и благородная осанка заставляли местных видеть в нем буржуа, который случайно не туда забрел. Даже уличные девки, поджидавшие клиентов у подъездов меблирашек, одергивали юбки и прикрывали корсажи при его приближении. Охотничий инстинкт тихонько подсказывал им, что эта добыча вне их досягаемости, что их жалкие сифилитические прелести не соблазнят денди нездешней красоты.

Лишь некоторые ребятишки при виде его прерывали свои игры и увязывались следом, держась на расстоянии пары десятков метров. Терли сопливые носы и слезящиеся глаза, пытаясь его разжалобить, чтобы выманить несколько су. Самые наглые осмеливались предлагать ему услуги – кто сестер, кто своих подружек, уверяя, что те еще невинны. Валантену, которого невзгоды трудного детства никогда не оставляли равнодушным, приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы не полезть в карман за кошельком. Но он знал, что, если даст кому-нибудь милостыню, через минуту его возьмет в осаду целая орда попрошаек. Ребятишки, видя эту показную душевную черствость, в конце концов отставали от него и давали уйти, посылая в спину шквал проклятий, заставивших бы покраснеть и старых вояк.

Через четверть часа пешком он добрался до самых убогих и гнилостных закоулков. Здесь было еще хуже. Тощие изголодавшиеся куры со слипшимися от грязи перьями клевали голую комковатую землю и дрались с бродячими собаками за очистки. Все вокруг было покрыто нечистотами. Каждый второй дом был заброшен и гнил, пожираемый временем, которое обгладывало ставни, ломало стекла и крошило глиняные стены. Обитателей человеческого рода-племени сейчас не было видно, как будто черные зевы дверных проемов поглотили их тоже и теперь терпеливо переваривали.

Валантен свернул в узкий проход между двумя домами, где было еще темнее из-за натянутых у него над головой бельевых веревок, на которых сушились чьи-то лохмотья. Незамощенная земля под ногами была влажной и ноздреватой, поскольку сюда не доставали солнечные лучи. Набросанные сверху доски кое-как защищали обувь путников от коричневой жижи, вонявшей нечистотами.

«Идеальная душегубка!» – подумал молодой полицейский, совершая эквилибр на этих самодельных мостках.

И словно в подтверждение этому выводу в конце узкого прохода прозвучал залихватский свист. За спиной Валантена кто-то ответил на сигнал трелью из двух нот. В следующее мгновение дорогу инспектору заступил подозрительный силуэт. Здоровенный тип в рубахе навыпуск, под тонкой тканью которой четко проступал рельеф мускулов на груди и руках, был обладателем изрытой оспинами морды кирпичом и свернутого набок носа. Валантен бросил быстрый взгляд через плечо. Такой же персонаж, тяжело шагая, приближался к нему сзади, перекрыв путь отступления. У этого в кулаке поблескивало что-то металлическое – вероятно, нож.

Не теряя спокойствия, Валантен намеренно небрежным жестом откинул полы редингота, чтобы стали видны два жандармских пистолета у него за поясом. В ответ с обеих сторон раздалось разочарованное ворчание, после чего с изумительной синхронностью два разбойника исчезли так же быстро, как появились, будто два бездарных актера скрылись за кулисами.

«Быстро же вы, парни, поняли, с кем имеете дело! Значит, готовы напасть на беззащитного, но не настолько безмозглы, чтобы лезть с двумя перышками [53]на человека при двух добрых кремневых пистолетах!» – подумал Валантен. Однако эта неприятная встреча привела его в чувство, и, не дожидаясь, когда два бандита приведут подкрепление, полицейский ускорил шаг.

Заброшенную мастерскую сапожника он нашел быстро. Место ничуть не изменилось по сравнению с тем, что он видел здесь прошлой осенью: облупившийся фасад, окна и витрина заколочены крест-накрест досками, и никаких признаков того, что здесь в недавнем прошлом кто-то был.

В полном согласии со своим изначальным планом Валантен не стал наблюдать за мастерской, чтобы распознать возможную западню, а сразу зашагал к входной двери. Оторвал доски, используя трость, как рычаг, затем, взяв в руки по пистолету, выбил прогнившую дверную створку одним мощным ударом ноги.

В коридоре, соединявшем четыре комнаты первого этажа, он чуть не задохнулся от запаха плесени и крысиного дерьма. Почувствовав легкую слабость в коленях, остановился, поднял пистолеты, готовый открыть огонь в любой момент, и немного подождал, давая глазам освоиться в полумраке, прежде чем двигаться дальше. Все было тихо – ни шороха, ни скрипа, ни очевидной опасности. Наконец молодой человек, не раздумывая, но с твердой решимостью противостоять любой угрозе, направился к двери слева, которая, как он помнил, вела в мастерскую. Там, за рабочим помещением, в полу был люк, и через него можно было попасть в старинный стрельчатый подвал, где четырьмя месяцами раньше он нашел одну из жертв Викария.

Превозмогая привычную дурноту, которая всегда накатывала на него под землей, Валантен на сей раз сумел быстрее взять себя в руки. Было очевидно, что если подлый зверь и правда устроил ему здесь ловушку, тогда главная опасность ждет его именно в подвале.

Поэтому по лестнице, ведущей в темное чрево ветхого домишки, Валантен спускался с большими предосторожностями.

На нижних ступеньках его сердце ускорило биение – впереди, в полной темноте, виднелись тонкие полоски света; они складывались в прямоугольник, обозначая периметр дверной створки.

Подвал был освещен изнутри!

Несмотря на крайнее нервное напряжение, Валантен почувствовал гордость за себя, оттого что он не ошибся. Значит, Викарий действительно вернулся на место преступления и ждет его здесь на последнюю битву, исход которой неизбежно станет смертельным для одного из них.

Затаив дыхание, молодой человек постарался очистить сознание ото всех мыслей и подавить эмоции, которые могли нахлынуть на него в момент столкновения с бывшим мучителем. Затем он отодвинул щеколду и несильно толкнул створку ногой.

Ржавые петли издали немилосердный скрип, но больше ничего не произошло.

В погребе никого не было. Вернее, там все же кто-то был, но определенно не Викарий.

На подстилке у дальней стены, освещенной штормовой лампой, стоящей рядом на земляном полу, вырисовывался силуэт – там лежал ребенок. Лица не было видно – он отвернулся к каменной кладке. Лишь светлела копна волос над изодранным в лохмотья пальто.

Удостоверившись, что никто не прячется в углах подвала, Валантен приблизился к подстилке и, положив руку на плечо мальчика, осторожно его встряхнул. К удивлению инспектора, тело легко перевернулось на спину, и, отделившись от него, голова, которая оказалась всего-навсего большой тыквой в лохматом парике, покатилась по полу.

К груди набитой соломой куклы было приколото письмо. Валантен лихорадочно схватил его и наклонился к лампе, чтобы прочитать строки, набросанные почерком, который он узнал с первого взгляда.

Дорогое мое дитя, представляю, сколь велико было твое изумление, когда ты понял, куда я пригласил тебя в своем втором послании. Но можно ли найти убежище лучше, чем то, что уже было раскрыто и обыскано вдоль и поперек? Я обустроился в доме сапожника через три дня после твоего прихода в прошлом ноябре и жил тут в полнейшей безопасности до последних дней. Выходил лишь по ночам, дабы не привлечь внимания соседей, как в предыдущий раз.

Должно быть, ты задаешься вопросом, что за игру-бродилку я затеял и зачем здесь это сработанное на скорую руку соломенное чучело. А знаешь ли ты, какую невыносимую боль причинило мне твое бегство двенадцать лет назад? Догадываешься ли, сколь жалкое существование вынужден был я влачить с тех пор? Меня без устали преследовал враг, поначалу неведомый. Я не мог рассчитывать на чью-либо помощь, даже среди разбойного сброда, и в итоге сделался тенью того человека, каким был когда-то. Я стал парией, загнанным зверем. Но эти времена навсегда канули в прошлое.

Ныне настал момент нам с тобой поквитаться. И я не буду спешить, ибо хочу насладиться каждой секундой страданий, каковые намерен тебе причинить. Специально для тебя я выдумал особую игру. И партия начнется сразу после того, как ты дочитаешь это письмо до конца. Ты жаждал сбежать от меня, но теперь тебе предстоит совершить большое путешествие, дабы обрести право снова встретиться со мной лицом к лицу. И можешь мне поверить, отныне я уже не буду оставлять за собой лишь куклы, набитые соломой. Как Мальчик-с-пальчик из сказки, я стану разбрасывать драгоценные камешки и позабочусь о том, чтобы ты находил их в надлежащее время.

Не обижайся, но на этом этапе игры я затрудняюсь поведать о ней больше. Боюсь испортить сюрприз, приготовленный для тебя. Знай только, что впереди у тебя долгая дорога, исполненная боли и слез. Ибо необходимо, чтобы ты заплатил за свое бегство (искупил свою вину, надлежало бы мне написать) и за то, что огорчил меня безмерно. Да, ты огорчил меня, ты стал причиной моего горя, тогда как я всегда старался показать лишь всю глубину моей Любви к тебе…

Целую тебя там, где, как я помню, тебе больше

всего нравится, мой милый.

Викарий

P. S. Загляни в зерцало разума, раз-два – и обретешь ключ НЭВУЗЦИЛРМЕС: ЛДЛЭАЦАДГДС БМОШСЭ УЦОМУПСМУЫС.

Едва дочитав последние строки, Валантен согнулся пополам от жесточайшего спазма. Приступ тошноты заставил его выронить письмо. Он рухнул на колени, и его несколько раз вырвало.

Глава 14

Спирит истинный или ложный?

Мальчик не знал, сколько времени он бродил по подземелью. Поначалу им владела одна лишь навязчивая идея – бежать. Ускользнуть. Спастись. Оставить монстра как можно дальше позади. Но по мере того как он углублялся в ветвящиеся подземные ходы, тьма становилась все плотнее. Ему пришлось замедлить бег, затем перейти на шаг, чтобы не споткнуться, не врезаться в стену во мраке.

А теперь он уже не понимал, в каком направлении нужно идти. Мало-помалу мальчик потерял все ориентиры и думал с тревогой, уж не ходит ли он по кругу. Подземные ходы сплетались в гигантский лабиринт, и мальчик сомневался, что сумеет когда-нибудь найти отсюда выход. Мысли заполошно метались в голове, как перепуганные птицы в клетке. Сердце отчаянно колотилось о ребра. Он остановился, согнулся пополам, уперся руками в колени и тяжело дышал. Ледяной пот капал со лба и холодил подмышки. Мальчик закашлялся. Постарался отдышаться. Попробовал заставить замолчать тоненький голосок где-то внутри, назойливо шептавший, что у него ничего не получится. Что нет смысла бороться. Что палач намного сильнее его. Что рано или поздно палач его найдет.

Вдруг позади раздался шум!

Это было похоже на топоток насекомого со множеством лапок. Не лапок – лап. Не топоток – топот, оглушительный, преумноженный эхом подземных галерей. Охваченный страхом, мальчик снова бросился бежать, выставив вперед руки в безумной надежде миновать ловушки, расставленные во тьме.

Тщетно!

Через несколько метров он влетел в какую-то липкую сеть. И высвободиться было невозможно. Чем больше он дергался, тем туже сжимались петли на его кистях и лодыжках, обездвиживая руки и ноги. Он быстро устал от этой безуспешной борьбы. И вскоре лишился последних сил.

В тот самый момент, когда мальчик уже сдался, он увидел странный фосфоресцирующий свет. Рассеянное зеленоватое сияние, казалось, исходило от влажных стен подземелья. Беглец с нехорошим предчувствием наблюдал за этим феноменом, набиравшим силу. Теперь уже, благодаря свечению, видно было достаточно, чтобы понять: сеть, в которую он попался, затянула все пространство подземного хода. Слева белела какая-то фигура, как и он, застрявшая в сети на весу. Едва заметив, мальчик уже не отводил от нее взгляда, словно именно в ней можно было найти спасение. И в конце концов он понял, что это. Кокон. Просто кокон больших размеров. И что же это могло означать? В какую западню он попал?

Когда эти вопросы завертелись у него в голове, ему внезапно открылась невыносимая истина. В каком-то озарении мальчик понял наконец весь ужас своего положения.

Обезумев от страха, он заорал и забился с новой неистовой силой. Вся сеть затряслась, вибрации распространились на стены подземного лабиринта, и вдруг из глубин одного ответвления показался исполинский паук-птицеед, каждая мохнатая лапа которого была величиной с маленького беглеца.

Приметив его, паук начал неумолимо приближаться к добыче. Он был всего в нескольких сантиметрах от пленника, когда огромные челюсти разверзлись во всю ширь. И этого несчастный, оцепеневший от ужаса мальчик уже не смог вынести. Он зажмурился, чтобы не видеть, как монстр набрасывается на него. Но вместо смертельного укуса он почувствовал зловонное дыхание. Низкий голос прошептал ему в ухо: «Дай мне поцеловать тебя там, где, как я помню, тебе больше всего нравится, мой милый…»

Валантен внезапно проснулся, продрал глаза и ошеломленно обнаружил, что находится в собственной спальне на улице Шерш-Миди. Ему приснился ночной кошмар! Панический бег по лабиринту и чудовищный паук – слава богу! – всего лишь порождение дурного сна. А стало быть, и замогильный голос, повторивший мерзкие слова Викария, – тоже не более чем иллюзия…

В дверь постучали, и вслед за стуком раздался совсем другой голос – гнусавый и тоненький:

– У вас все хорошо, месье? Я слышала, как вы кричали!

– Минутку, Эжени! Сейчас открою!

Валантен вскочил, опустил лицо в таз с чистой холодной водой, стоявший у кровати, и сильно потер глаза. Окончательно придя в себя, он накинул домашнюю одежду из китайского шелка и пошел открывать дверь спальни.

На пороге стояла добрейшая Эжени, и на ее обширном лице с двойным подбородком явственно читалось беспокойство, которое не могла скрыть не слишком уверенная улыбка.

– Ох, как я за вас распереживалась, месье! Вы так кричали, будто увидели диавола во плоти.

– Ничего страшного не случилось, – заверил ее молодой человек. – Просто плохой сон приснился. Скажите-ка, Эжени, а вот тот ваш гоголь-моголь по тайному рецепту…

– Месье желает, чтобы я приготовила еще чашечку?

– Буду весьма благодарен, только не надо туда добавлять молоко, желток и корицу – рома от вашего кузена будет достаточно. Мне сейчас очень нужно взбодриться…

Два часа спустя, на улице Иерусалима, слушая отчет Исидора о его приключениях в имении д’Орвалей, инспектор еще чувствовал отголоски беспокойной ночи и пребывал во власти бурных эмоций, вызванных последним письмом Викария. Однако рассказ помощника все больше его увлекал и окончательно захватил, когда тот подробно описал таинственное явление духа Бланш.

Как только отчет был закончен, инспектор задумчиво потер подбородок.

– Стало быть, ты считаешь, что Обланов не мог прибегнуть к обману и что это не был, к примеру, какой-нибудь хитроумный фокус? Неужто он ни разу не пробовал отвлечь всеобщее внимание на пару секунд, чтобы подменить металлический диск?

– Это совершенно исключено! Я глаз с него не спускал ни на мгновение, к тому же стеклянный колпак помешал бы любым его манипуляциям. И потом, вы, наверное, забыли, что я своими глазами видел, как изображение постепенно проявлялось на металле.

– Кроме того, фокус с подменой не дает объяснение тому, каким образом лицо Бланш исчезло столь же самопроизвольно, на первый взгляд, как и появилось, – задумчиво покивав, добавил Валантен. – Тем более что исчезло оно, когда посеребренный диск был в руках у Фердинанда д’Орваля.

Исидор беспомощно развел руками:

– Вот видите! Я думал, может, от меня что-то ускользнуло и вы сумеете найти зацепку в моем рассказе.

– Пока что я не вижу ни единой зацепки.

– Я со вчерашнего вечера постоянно прокручиваю в голове всю эту сцену. И каждый раз прихожу к одному и тому же выводу: никакого логического или естественного объяснения тому, что произошло в салоне д’Орвалей, попросту нет. Согласитесь, это изрядно озадачивает.

– Только не говори мне, что ты уверовал в сверхъестественные способности так называемого медиума!

– Я… э-э… нет, конечно же нет, – без особой уверенности пробормотал рыжий юноша. – Просто мне кажется, что все это довольно тревожно. И если бы речь шла только о вчерашнем событии! Ведь нельзя же игнорировать и тот факт, что дух вступал в общение с живыми посредством стола на прошлой неделе…

– Мне казалось, я дал поведению стола вполне убедительное объяснение. Ты же сам подтвердил, что Обланов носит на левой руке перстень-печатку.

– Совершенно верно. Я признаю́, что перстень у него именно такой, как вы описали. Однако это ничего не доказывает. Во время своего визита в поместье я озаботился внимательнейшим образом изучить стол и могу вас заверить, что на его поверхности нет ни единой дырочки, закрепить на ней винт никак невозможно. Так что, независимо от того, носит медиум перстень или нет, ваша версия опровергнута.

Валантен нахмурился, но ничего не сказал. Казалось, он глубоко погрузился в свои мысли, и у Исидора впервые со дня знакомства с шефом возникло впечатление, что тот столкнулся с задачей, превосходящей его возможности. Юноше стало как-то даже неловко, и он растерянно стоял, не решаясь ни нарушить это сосредоточенное молчание вопросом, ни тихо уйти.

Инспектор тем временем раскурил тонкую сигару, пару раз пыхнул дымом и лишь после этого вывел Исидора из замешательства, устремив на него озабоченный взгляд сквозь сизоватое ароматное облако.

– А как отреагировала на новый поворот этой истории Мелани д’Орваль?

– Очень плохо. На миг мне даже почудилось, что она вцепится Обланову в глотку. По счастью, скорбные крики мужа в тот момент, когда лицо Бланш исчезло, остудили ее негодование.

– Что ж, тем лучше. Видишь ли, что-то мне подсказывает, что в доме д’Орвалей назревает еще одна драма. И если мы не успеем в кратчайшие сроки разоблачить Обланова как обыкновенного самозванца, боюсь, может случиться худшее.

С этим мрачным предсказанием Валантен отпустил Исидора, и тот удалился в свой кабинет. Оставшись в одиночестве, инспектор попытался вообразить и мысленно проиграть в голове всю сцену явления призрака по словесному описанию помощника. Он рассчитывал, что, возможно, какая-то упущенная деталь привлечет таким образом к себе внимание. Однако через несколько минут пришлось сдаться. Угрозы Викария мешали ему сосредоточиться. Как упрямый шмель бьется в стекло, так его мозг постоянно возвращался к брошенному врагом смертельному вызову.

Не в силах больше сдерживаться, Валантен достал из кармана письмо, найденное в мастерской сапожника, и перечитал его в сотый раз со вчерашнего вечера. Что имел в виду Викарий, говоря о драгоценных камешках, которые он будет разбрасывать за собой для него? Что означает этот и вовсе уж невразумительный постскриптум? «P. S. Загляни в зерцало разума, раз-два – и обретешь ключ НЭВУЗЦИЛРМЕС: ЛДЛЭАЦАДГДС БМОШСЭ УЦОМУПСМУЫС». Это явно был зашифрованный текст. Но как его расшифровать? Валантен схватил перо и взялся разгадывать код наобум. Специалистом в криптографии он не был, поэтому ограничился самыми элементарными решениями: шифр сдвига по алфавиту, шифр перестановки букв… Ничего не выходило.

Он уже битый час ломал голову, отодвинув дело д’Орвалей на дальний план, когда от криптографических опытов его отвлекли могучие удары в дверь.

В ответ на приглашение войти створка широко распахнулась, и в кабинет ступил импозантный персонаж лет пятидесяти пяти. Это был кряжистый господин с буйной гривой светлых вьющихся волос, великолепными бакенбардами и волевым лицом с массивным носом и лукавыми глазами. Верхнюю губу его рассекал мужественный шрам, а в ухе поблескивало золотое колечко.

– Эжен Франсуа! – воскликнул Валантен, с широкой улыбкой поднимаясь из-за стола, чтобы поприветствовать нежданного гостя. – Вы ли это? Удивительное дело! Вот уж не ожидал вас здесь увидеть!

Человек с золотой серьгой, не дожидаясь приглашения, повесил шляпу и каррик [54]на напольную вешалку и прошелся по кабинету, озираясь с веселым любопытством. Он держался с небрежной уверенностью человека, который повсюду чувствует себя как дома и не склонен к пустым церемониям. «Дикий, как медведь, хитрый, как лис, и лютый, как волк», – невольно подумал Валантен, наблюдая за ним.

– Даю слово Видока, я поклялся себе, что ноги моей не будет в этом заведении, после того как меня любезно попросили его покинуть в тысяча восемьсот двадцать седьмом году [55], – сообщил посетитель, сел в кресло на-от дел. – Примеч. авт.

против стола и вытянул ноги, устраиваясь поудобнее. – Но тут ведь появилось Бюро темных дел, не как-нибудь что… Меня замучило любопытство! Я горел желанием увидеть своими глазами, что скрывается за столь оригинальной вывеской. – Он снова окинул кабинет взглядом, задержав его на окне-фрамуге, сквозь замшелое стекло которого сеялся зеленоватый аквариумный свет. – Мои поздравления с повышением. Однако должен заметить, что при такой громкой должности резиденцией вас не побаловали. Бывал я в кабинетах и поприличнее.

– Дабы жить счастливо, надо жить скромно [56], – развел руками Валантен. – Я ничуть не в обиде на то, что меня сослали на чердак. Это спасает меня от появления толпы завистников, а также от делегаций любопытствующих и просителей. В связи с этим, зная вас, я нахожу удивительным, что вы сочли необходимым подняться на нашу верхотуру ради простого визита вежливости или удовлетворения любопытства. Что же все-таки вас сюда привело?

– Шутить изволите?! – воскликнул бывший шеф бригады Сюрте, хлопнув себя ладонями по ляжкам. – Неужто вы забыли, что сами вчера прислали мне записку? Вы пожелали, чтобы я навел справки об одном балаганном кривляке по имени Пьер Оврар. Так оно или не так?

Валантен оторопело уставился на него:

– Только не говорите мне, что вы уже всё о нем разузнали! Я знаю, что вы гений сыска и что у вас есть свои люди повсюду в мире разбойников и аферистов, однако сбор сведений требует времени. Я не ждал от вас вестей раньше чем через два-три дня по меньшей мере…

– Э, дружище! Несмотря на вашу лесть, отмечу, что вы меня недооцениваете! – расхохотался Видок. – Ладно уж, должен признать, что в данном случае нам с вами просто повезло – не пришлось далеко ходить. Как вы знаете, покидая Сюрте, я счел за лучшее прихватить с собой кое-какие свои профессиональные заметочки…

Инспектор кивнул. По слухам, ходившим в Префектуре полиции, «кое-какие заметочки» являли собой три доверху набитых архивных короба, которые Видок вывез, сложив с себя полномочия. Этот кладезь информации он кропотливо собирал со времен Империи, открыв тем самым для себя добрую половину самых тщательно охраняемых секретов столицы, как альковных, так и кабинетных.

– На всякий случай, – продолжил Видок, – я просмотрел свои досье, и оказалось, что среди них есть папочка с именем Пьера Оврара.

– А можно ли ознакомиться с содержимым этой папочки?

– Черт побери! Вы же прекрасно знаете, что я ни в чем не могу вам отказать! Однако сначала позволю себе соблазниться одной из сигар, которые вижу у вас вон в той шкатулке. Мне известно, что у вас в этом деле отменный вкус.

Не удержался Видок – это было выше его сил! Даже когда сей дьявол во плоти преподносил даме цветы, ему нужно было создать впечатление, что это не что иное, как взаимовыгодная сделка!

Валантен вспомнил другой анекдот, популярный у сотрудников бригады Сюрте. Тамошние старожилы рассказывали, что на одном светском рауте Видока показали некоему френологу [57], незнакомому с ним, и попросили изучить его череп. Прославленный специалист заявил, что в объекте исследования уживаются три разные сущности – лев, дипломат и сестра милосердия. В считаные дни история разлетелась по всему Парижу, и эта характеристика надолго прилипла к тогдашнему главе Сюрте [58].

Набрав целую горсть сигар, Валантен преподнес их Видоку и сложил ладони в молитвенном жесте:

– Говорите же, прошу вас! У меня нет времени посвящать вас в подробности дела, но от него может зависеть будущее моего Бюро!

Бывший каторжник и бывший полицейский вкратце поведал, что Пьер Оврар был более или менее известен в театральной среде как бродячий артист с довольно хитромудрым номером прорицателя, умеющего передавать мысли на расстоянии. Несколько лет он выступал на ярмарках в Турени и Анжу, где прославился настолько, что его даже наняли некоторые провинциальные театрики. Но не достижения на подмостках заслужили ему место в архиве Видока. Семь лет назад Пьер Оврар был арестован бригадой Сюрте за свой талант рамастикёра.

– Рамастикёра? – удивился Валантен. – Что это означает?

– Рамастикёры – жулики с особой специализацией, они работают в паре на улицах, – принялся объяснять Видок. – Схема наипростейшая, но испытанная… Под каким-нибудь предлогом один из напарников затевает разговор с прохожим, по внешнему виду которого можно предположить, что у него в карманах водятся деньжата. Слово за слово, жулик увлекает нового «приятеля» в ближайший кабак. А его напарник подбрасывает у них на пути небольшой футляр, да так, чтобы жертва непременно вещицу заметила. «Вот ведь удача! Чур, делим пополам!» – восклицает рамастикёр. Они открывают футляр и обнаруживают там кольцо или булавку для галстука, каковые выглядят весьма недешево. Мошенник говорит, что продавать находку вот так, сразу, чтобы поделить деньги, будет рискованно – хозяин-то хватится и побежит в полицию. И предлагает оставить футляр жертве под залог, то бишь в обмен на несколько сотен франков и адрес. Дурень, обрадовавшись такой удаче, прикидывает в уме прибыль от будущей продажи и легко расстается с запрошенной суммой, сопроводив ее фальшивым адресом, чтобы не делиться. Он понимает, что его надули, только когда относит «удачную находку» к ювелиру, где выясняется, что безделушка стóит от силы десяток франков…[59]Ваш Оврар достиг большого мастерства в такого рода проделках! Однако, похоже, арест несколько охладил его пыл. После того как он отсидел свои два года, о нем больше ничего не было слышно.

Валантен нахмурился:

– Не думаю, что этот тип навсегда отошел от дел. Что-то мне подсказывает, что недавно он вернулся в профессию с усовершенствованным номером.

Глава 15

Облава

На следующий день погода выдалась отменная. По-весеннему яркое солнце подбивало отправиться на прогулку или побездельничать. На Тронной площади время как будто зависло, и ее обитатели казались персонажами сценок из безмятежной провинциальной жизни. Детишки играли в пигош [60]и в кегли прямо под ногами у фланеров, которые то и дело останавливались послушать, как расхваливают свой товар бродячие торговцы. У входов в кафе или у прилавков, где разливали вино, собирались мужчины – громко болтали, хохотали и провожали взглядами каждую юбку, а самым хорошеньким девушкам, проходившим мимо, восторженно свистели вслед. В воздухе витали ароматы камелий и гиацинтов, перебивая привычный запах конского навоза с брусчатки расходившихся от площади улиц.

Аглаэ Марсо, меряя шагами улицу Фобур-Сент-Антуан туда-обратно на участке в сотню туазов между площадью и перекрестком с улицей Пикпюс, наслаждалась каждым мгновением этого солнечного утра и говорила себе, что порой хватает такой малости, чтобы скрасить унылые будни. Вместе с Мари-Рен Гендорф, своей подругой белошвейкой, которая тоже была одной из самых горячих поклонниц Клэр Демар, она останавливала прохожих и вручала им листовки в поддержку борьбы за права женщин. В тексте листовок перечислялись основные требования, выдвигаемые Клэр, одной из лидеров сенсимонистов: доступ для девочек к тому же уровню образования, которое получают мальчики, внесение в Гражданский кодекс изменений, устанавливающих равенство между супругами, улучшение условий труда для работающих женщин. Целью подруг было привлечь как можно больше людей на публичную лекцию, посвященную эмансипации женщин, которую Клэр должна была читать на следующий день, в субботу, в швейном ателье. Помещение безвозмездно предоставлял для собрания человек, близкий к их движению. Необходимо было мобилизовать потенциальных сторонников любых сословий, чтобы в дальнейшем движение за эмансипацию женщин охватило все без исключения слои общества.

Однако, несмотря на энтузиазм и силу убеждения обеих активисток, успехи их пока что были невелики. В толпе буржуа, поглядывавших на них кто безразлично, кто неодобрительно, и домашних служанок, не решавшихся даже прикоснуться к протянутой листовке, девушки получали десять отказов на одно согласие. Так что задача грозила обернуться утомительной и малоприятной. Но этим утром было так тепло и Мари-Рен излучала такую заразительную жизнерадостность, что Аглаэ наслаждалась моментом, отодвинув все тревоги на второй план. А тревог в последнее время у нее хватало, и еще добавилось, когда Валантен сообщил ей о возвращении Викария. Беспокойство девушки усугублялось тем, что мужчина, к которому она питала нежнейшие чувства, с каждым днем, казалось, все больше мрачнел. Во вторник вечером, в оперном театре, Аглаэ почувствовала его отстраненность, как будто мыслями он был где-то далеко, а угрюмое выражение его лица выдавало глубокие внутренние переживания. И хотя до самого конца спектакля девушка умирала от желания выяснить причину его печалей, она так и не решилась задать вопрос и вернулась домой с ощущением испорченного вечера, одновременно раздосадованная и огорченная.

Впрочем, сейчас веселое настроение юной белошвейки заставило Аглаэ забыть обо всем. В лице Мари-Рен актриса нашла младшую сестренку, еще более дерзкую и независимую, чем она сама. Отрадно было смотреть, как легко та порхает по бульвару, устремляясь с листовками то к одной женщине, то к другой, и отшучивается от досужих краснобаев, которые пытаются за ней приударить. Непокорные белокурые кудряшки плясали на ветру, ясное личико сияло, и сама она была подобна весеннему солнцу, которое будто подбадривало их обеих, похлопывая по плечам теплыми лучами. Рядом с таким солнышком, искрящимся и беззаботным, озорным и дружелюбным, легко было поддаться самым светлым надеждам и поверить, что когда-нибудь гнет и предрассудки действительно будут побеждены. Не только настоящие воительницы, такие как Клэр Демар, но и щедрые души, такие как Мари-Рен, в конце концов сумеют открыть глаза своим современникам и добьются лучшей жизни для всех женщин, в которой патриархальное общество, закосневшее в несправедливости, веками им отказывало.

– О чем ты задумалась? – спросила Мари-Рен, обернувшись к подруге, которую она обогнала на десяток шагов. – Если будешь ворон считать, мы с листовками и до полудня не управимся!

Упрека в ее тоне не было вовсе – только задорное подначивание. Аглаэ встряхнулась и, догнав подругу, приобняла ее за талию.

– А тебе, должно быть, не терпится пораньше упорхнуть к своему кавалеру? Я права?

Мари-Рен взбила свою роскошную гриву с мастерством опытной соблазнительницы, совсем не вязавшимся с ее юным возрастом.

– Как ты догадалась? – лукаво поинтересовалась она. – Я и правда встретила одного человека. Три дня назад. Пригожий брюнет с глазами лани, густыми-прегустыми ресницами и такой улыбкой, что просто ах! Мы познакомились в одном кабачке под названием «Мельница янсенистов», у Мэнской заставы. И сразу друг другу понравились. А потом пошло-поехало – кадрили, галопы, опять кадрили. Мы не расставались до конца вечера!

– Чем же занимается в жизни твой неутомимый танцор?

– Он работает приказчиком у Эрбо, а Эрбо – самый знаменитый скорняк в Париже.

Аглаэ подтолкнула подругу локтем, прыснув от смеха:

– Ничего себе! Да ты, похоже, завела знакомство в самых высших кругах!

– Смейся сколько хочешь! Не всем везет разгуливать под ручку с богатенькими красавчиками, словно сошедшими с гравюры светской моды!

– Если ты о Валантене, – нахмурилась Аглаэ, задетая за живое, – то мы всего лишь добрые друзья. Даже не поцеловались ни разочка. И насколько я его успела узнать, ему наверняка эта идея и в голову не приходила.

– Зато могу поспорить, сама ты умираешь от желания! – докончила Мари-Рен с понимающей улыбкой.

Аглаэ закатила глаза.

– Как ты можешь такое говорить? – возмутилась она. – Раз уж мы встали на путь борьбы с устаревшими взглядами и предрассудками, нам надо первым делом признать, что мужчина и женщина могут уважать друг друга и проводить время вместе, при этом им вовсе не обязательно испытывать желание оказаться в одной постели.

Мари-Рен звонко расхохоталась:

– Да ладно тебе, Аглаэ! У тебя же большими буквами на лбу написано, что ты в него втрескалась по уши! Намедни в зале собраний на улице Тэбу ты его прямо-таки пожирала глазами. А когда он начал занудствовать, ты и не подумала осадить его как следует. В общем, твои чувства были так очевидны, что даже Клэр выразила свою озабоченность в разговоре со мной и с Дезире.

При этих словах молодая актриса с ужасом уставилась на подругу:

– Клэр Демар думает, что я влюблена в Валантена?!

– Еще как! И что тут такого? – Мари-Рен, взмахнув пачкой листовок, ускорила шаг, возвращаясь к их сегодняшней миссии. – Бороться за свободу женщин не значит забыть о мужчинах и уйти в монашки! Если этот Валантен тебе нравится, право слово, упустив его, ты сделаешь большую глупость!

Аглаэ поспешила вслед за прелестной белошвейкой. Этот разговор несколько нарушил безмятежное состояние духа, в котором она совсем недавно пребывала. Неужели ее чувства к Валантену так заметны со стороны? Тогда почему он – единственный, кто как будто бы не обращает на них внимания? Может ли быть, что он настолько к ней равнодушен? Или же этот человек и вовсе не способен на романтические отношения с кем бы то ни было?..

К десяти утра девушки решили сменить тактику. Во всех окрестных ателье как раз начался перерыв. Помощницы швей и портнихи высыпали на бульвары развеяться и отдохнуть, пользуясь погожим деньком. Чтобы охватить как можно большее число потенциальных слушательниц, Аглаэ и Мари-Рен встали по обеим сторонам дороги, под каштанами, которые выстроились в два ряда на подходе к Тронной площади. Место было стратегическое. Здесь собирались торговцы коко [61]и всякой снедью, которые как магнитом притягивали женскую половину работного люда. Через несколько минут на площади яблоку негде было упасть.

В ожидании удачного момента приступить к действиям Аглаэ прислонилась спиной к стволу дерева и, купаясь в золотистом солнечном свете, который просеивался сквозь листву, думала о Валантене. В кроне каштана выводил трели певчий дрозд, ему вторил откуда-то с крыши кровельщик залихватской песней. В нескольких шагах остановился омнибус компании «Белые дамы» и выгрузил толпу пассажиров – среди них были провинциалы, совершающие увеселительную прогулку, буржуа, спешащие по делам, и военные в увольнительной. Три лошади арденской породы, запряженные в импозантную дорожную карету с империалом, перебирали копытами на месте, тяжело дыша раздувавшимися ноздрями, и подталкивали друг друга мордами. Аглаэ наблюдала за ними некоторое время, завороженная этой нервозной игривостью трех могучих животных, у которых под шкурами перекатывались тугие мышцы. На ум ей почему-то пришла мысль о любовном треугольнике, между «вершинами» которого копится напряжение. А следом возникли два вопроса. Что за призрак или воспоминание встало между ней и Валантеном? Удастся ли ей когда-нибудь уничтожить эту преграду?

В данный момент ответить на эти вопросы не представлялось возможным, и, чтобы не мучиться без толку, девушка выкинула их из головы, решив, что пора приниматься за дело. Высмотрев среди прохожих бонну с мальчиком, который катил обруч прямиком к торговцу ячменными леденцами [62], Аглаэ заступила им дорогу, твердо решив не отставать, пока бонна не возьмет у нее листовку.

Она уже открыла рот, чтобы заговорить с толстой румяной женщиной, когда вдруг сзади ей на плечо опустилась крепкая ладонь и одновременно прозвучал суровый голос:

– Совсем совесть потеряла, девка? Ловить клиентов среди почтенных горожан – это ж надо так обнаглеть!

Аглаэ изумленно обернулась. На нее с высокомерной враждебностью смотрели двое мужчин. Вылитые близнецы: одинаковые мягкие шляпы, одинаковые серые рединготы, одинаково закрученные кверху усы. На сгибе локтя левой руки каждый из них держал трость-дубинку, так что видны были только два массивных, утяжеленных свинцом набалдашника. Со всей очевидностью можно было заключить, что это полицейские.

– Вы ошиблись, – сказала Аглаэ. – Я раздаю приглашения на публичную лекцию для женщин, которая состоится завтра в двух шагах отсюда.

– Заливай кому-нибудь другому! – отрезал один из служителей закона. – С нами этот фокус не пройдет. Сейчас отвезем тебя в участок для установления личности.

Девушка ушам своим не поверила.

– Но это же нелепица какая-то! – запротестовала она, протянув им стопку отпечатанных в типографии листовок. – Вот, сами прочитайте – и поймете, что я не вру!

Тот из двоих, который до сих пор хранил молчание, резким жестом оттолкнул ее руку. Аглаэ от неожиданности выронила листовки, и ветер тотчас разметал их по мостовой среди мусора.

– И что же мы должны прочитать? – осклабился полицейский, подмигнув напарнику. – Может, ты думаешь, что мы за твоими бумажками в грязь полезем?

Аглаэ почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, но постаралась сдержать гнев. Эти двое, должно быть, заскучали на дежурстве и решили развлечься за ее счет. Нельзя было поддаваться на провокацию.

– Уверяю вас, вы ошиблись, господа, приняв меня за лоретку [63]. Я актриса с бульвара Преступлений, служу в театральной труппе мадам Саки. Впрочем, моя подруга может это вам подтвердить. Она должна быть где-то поблизости. Мы вместе раздавали листовки… – Говоря это, Аглаэ шарила взглядом по толпе на площади, отчаянно пытаясь отыскать белокурую гриву Мари-Рен. «Куда, черт возьми, она запропастилась? Не могла ведь уйти далеко!» Однако, к несчастью, ее спутница как будто растворилась среди гуляющих. Ее нигде не было видно.

Полицейский, рассы́павший листовки с манифестом о правах женщин, прочистил горло, смачно плюнул под ноги актрисе и скверно прищурился:

– Мой коллега утверждает, что видел, как ты клеила пассажира, выходившего из омнибуса. Может, скажешь, он врет, а?

– Послушайте, – начала Аглаэ, уже не в силах скрывать раздражение, – не знаю, зачем вы всё это затеяли, но я больше не позволю себя оскорблять. Я честная девушка, и вам должно быть стыдно за подобные инсинуации. Если вы не оставите меня в покое, я пожалуюсь вашему начальству!

Ее визави повернулся к напарнику, будто брал его в свидетели:

– Нет, ты слышал, Леон? Она нам угрожает! Ну честное слово, эта шлюха совсем оборзела!

– Сейчас ты тихо и спокойно поедешь с нами в участок, – процедил его «брат-близнец», доставая из кармана «кабриолет» [64]. – Никаких скандалов, а то я подарю тебе эти чудесные браслетики.

Второй полицейский тем временем скользнул актрисе за спину и снова крепко взял ее за плечо. Он грубо подтолкнул ее к фиакру без опознавательных знаков, стоявшему в конце улицы, у самой площади. Аглаэ не собиралась просто так сдаваться. Она дернулась, попытавшись вырваться:

– А ну, отпустите меня! Вы не имеете права! Это злоупотребление властью!

Но полицейский посмеялся над ее протестом. Он лишь крепче схватил ее за плечи, а его коллега по имени Леон приблизился к девушке с намерением закрутить ее руку в цепь «кабриолета». Теперь уже Аглаэ окончательно рассвирепела. Она не могла позволить арестовать себя двум грубиянам. Да и вообще, неизвестно было, из полиции они или нет – никаких доказательств своего служебного положения эти люди не предъявили.

Поэтому, когда тот, с наручниками, приблизился к ней, чтобы сковать запястья, она врезала ему коленом в низ живота. Он согнулся пополам с поросячьим визгом. Но, к несчастью для Аглаэ, его коллегу эта неожиданная попытка сопротивления ничуть не обескуражила – он обхватил девушку сзади, прижав обе ее руки к телу. Она задергалась, пытаясь вырваться, но противник был сильнее – он полностью ее обездвижил. Видя, как Леон, которого она ударила, выпрямляется, превозмогая боль, и подается к ней со злобной усмешкой, она заорала:

– На помощь! Помогите! Караул!

Мари-Рен в это время как раз проповедовала права женщин у выхода из шляпной мастерской. Она вздрогнула, узнав перепуганный голос подруги, и, оборвав проповедь, устремилась в толпу, заработав локтями, чтобы пробраться туда, откуда доносились отчаянные призывы. В начале улицы Фобур-Сент-Антуан белошвейка с изумлением увидела, как двое мужчин куда-то тащат Аглаэ, которая неистово отбивается. Кровь у Мари-Рен сразу вскипела. Растолкав зевак, привлеченных этой потасовкой, но не рискнувших вмешаться при виде серых рединготов [65], она бросилась на подмогу несчастной.

Однако сделать что-либо Мари-Рен не успела. Из стоявшего неподалеку фиакра, к которому полицейские тащили Аглаэ, выскочили еще двое в серых рединготах и накинулись на белошвейку. Несмотря на отважное сопротивление, девушки вынуждены были сдаться перед лицом превосходящих сил противника, проявивших крайнюю решительность и жестокость.

Ошеломленным и побитым подругам пришлось все-таки сесть в фиакр, и тот сразу покатил к местному полицейскому участку.

Глава 16

Мелани боится

Ровно через неделю, день в день, после первого визита в Бюро темных дел Мелани д’Орваль снова явилась к Валантену. Бóльшую часть утра он провел, пытаясь проникнуть в смысл таинственного постскриптума Викария. Ради этого инспектор проштудировал несколько сочинений из библиотеки покойного отца – «О тайных значениях букв» Джованни Баттисты делла Порты, «Трактат о цифрах и тайнописи» Виженера, а также «Новый своеобычный способ шифрования» Джованни Баттисты Беллазо и «Полиграфия» Иоанна Тритемия.

Чтение этих научных трудов позволило ему освежить свои познания в области криптографии. Существовало два основных способа зашифровать содержимое текста: перестановка и подстановка. В первом случае буквы послания перемешивали, как при написании анаграммы. Второй, более изощренный, способ предполагал замену каждой буквы исходного текста каким-либо символом – другой буквой, цифрой или любым графическим значком.

«ЛДЛЭАЦАДГДС БМОШСЭ УЦОМУПСМУЫС…» Частые повторы одних и тех же букв и отсутствие многих других, судя по всему, исключали тут возможность перестановки. Даже выстроенный в другой последовательности, подобный набор букв едва ли мог открыть Валантену какой-то смысл. Значит, надо было применить известные методы подстановки, основанные на замене символов.

Валантен начал с классики – со знаменитого шифра Юлия Цезаря, изложенного Светонием в «Жизнеописаниях двенадцати цезарей». Суть его заключалась в том, чтобы сместить каждую букву текста на определенное количество позиций в алфавите. Когда многочисленные попытки применить разные шаги сдвига ни к чему не привели, Валантен перешел к более продвинутым методам: моноалфавитная замена со словом-ключом, омофоническая подстановка, полиалфавитное шифрование… Ничего не выходило. Тайнопись, использованная Викарием, оказалась сложнее, чем можно было предположить.

Раздосадованный всеми этими неудачами, Валантен в итоге принял Мелани д’Орваль, увидев в ее визите возможность отвлечься. Положив бювар на исписанные в тщетных попытках проникнуть в тайну постскриптума листы, он встал из-за стола, чтобы встретить посетительницу.

Молодая женщина была в строгом платье сиреневых оттенков, а накинутая на плечи черная шелковая шаль подчеркивала алебастровую белизну ее кожи. Как и в первый раз, инспектору показалось, что за внешней уверенностью в ней скрывается внутренняя хрустальная хрупкость. Однако в ее душевном состоянии было и нечто новое – это проявлялось в странном блеске глаз и в том, как судорожно ее пальцы то и дело сжимались на зонтике, который она все время нервно вертела в руках, проверяя складной механизм.

Мелани начала с вопроса о том, что Валантен думает об очередной мистификации, устроенной Павлом Облановым. Ведь помощник, без сомнения, не забыл доложить ему во всех подробностях о вечере, проведенном в «Буковой роще», верно? Есть ли у господина инспектора предположения, каким образом этому негодяю снова удалось всех обмануть?

Господин инспектор, к своему великому сожалению, должен был признать, что на данный момент он не способен дать какое-либо рациональное объяснение феномену, который ему описал Исидор. По всей очевидности, у Обланова не было ни малейшей возможности произвести тайные манипуляции с металлическим диском, поскольку тот находился у всех на глазах под стеклянным колпаком. Получается, что лицо Бланш появилось на диске и правда самопроизвольно. Но что еще невероятнее, оно загадочным образом исчезло, когда диск был в руках Фердинанда д’Орваля, а Обланов в это время находился в противоположном конце салона.

Услышав признание инспектора полиции в собственном бессилии, хрупкая Мелани не сумела скрыть свои чувства – ее плечи поникли, взор потух.

– Это ужасно, – вымолвила она едва слышно, будто говорила сама с собой. – Я так надеялась, что вы сумеете мне помочь, что вам удастся разоблачить козни этого жулика… Бедный мой Фердинанд! У меня сердце кровью обливается при виде того, как негодяй без стыда и совести пользуется его горем ради своей выгоды.

– Возможно, мы все-таки сумели напасть на след, – осторожно начал Валантен, которому невыносимо было смотреть, как эта прелестная и беззащитная женщина впадает в уныние. – У нас есть некоторые основания полагать, что настоящее имя вашего медиума – Пьер Оврар. Так зовут одного бывшего ярмарочного артиста, чьей специализацией была передача мыслей на расстоянии. Семь лет назад этого человека приговорили к двум годам тюрьмы за мелкое мошенничество.

Мелани воспрянула, охваченная внезапным возбуждением:

– Тогда это он! Определенно он, не может быть сомнений!

– Давайте не будем торопиться с выводами, – охладил ее пыл Валантен, пододвигая кресло, чтобы усадить гостью. – Пока что у нас нет никаких подтверждений того, что Обланов – это Оврар. Речь идет о простом предположении. Но если нам удастся доказательно установить его личность, этого будет достаточно, чтобы открыть глаза вашему супругу.

– Сколько времени вам на это понадобится?

– Увы, не могу вам с точностью сказать. Нам нужно собрать как можно больше сведений об упомянутом Овраре, постараться найти его нынешний адрес проживания, заняться проверкой фактов… Все это может затянуться довольно надолго.

Молодая женщина сжала руки, а на ее лице отразилась затаенная мука. И Валантен понял вдруг, в чем состояла перемена в этой женщине, замеченная им, когда она только вошла в кабинет. Мелани не просто переживала за мужа и возмущалась действиями жулика, который обманом обрел над ним власть. Теперь ее снедал страх. Панический страх, с которым она уже не могла совладать.

И словно для того, чтобы подтвердить его догадку, прелестное создание устремило на него взор бархатных очей, в которых мерцали слезы.

– Прошу вас, поторопитесь! – взмолилась она сдавленным голосом. – Возможно, уже через неделю будет поздно!

– Что вы хотите этим сказать? – нахмурился Валантен.

– После сеанса в прошлую среду мой муж уже ни в чем не может отказать Обланову, и тот убедил его решиться на эксперимент еще безрассуднее прежних. Речь идет о том, чтобы вернуть Бланш к жизни, ни больше ни меньше.

– Чистое безумие! И вы говорите, это дело уже решенное?

– Увы, да! Фердинанд дал свое согласие, не потрудившись посоветоваться со мной. Опыт будет проведен через восемь дней, вечером воскресенья, у нас, в Сен-Клу.

– Что ж, в таком случае я сам приеду в «Буковую рощу», – заявил Валантен, надеясь, что тон его звучит успокаивающе. – Посмотрим, каким образом злосчастный медиум сумеет выполнить задуманное.

Мелани с величайшим трудом удалось изобразить подобие улыбки.

– Я не осмеливалась вас об этом просить, инспектор, но теперь мне остается лишь выразить вам благодарность от всего сердца. Ибо, видите ли, у меня возникло ужасное предчувствие, что этот противоестественный вызов мирозданию слишком дерзок и возымеет роковые последствия. Если Обланов и правда попытается выполнить свое обещание – не важно, к каким уловкам прибегнет этот мошенник, чтобы добиться своего, – я уверена, что он в любом случае навлечет на нас величайшее несчастье, – с этими словами молодая женщина перекрестилась дрожащей рукой.

Глава 17

В узилище

Отрывисто лязгнул здоровенный железный засов, и дверные петли жалобно застонали, когда створка качнулась наружу. В прямоугольнике света нарисовались двое полицейских – оба красномордые, что выдавало их пристрастие к горячительным напиткам, и в такой неряшливой, замызганной одежде, что при виде их стало бы неловко и отряду трубочистов. Они держали под руки бедную Мари-Рен, которая едва стояла на ногах. Платье на юной белошвейке было порвано, буйная грива волос растрепана и перепачкана в грязи, на левом виске запеклась кровь, глаз заплыл.

Один из служителей закона, тот, что был помощнее (свернутый нос и шрамы на щеке свидетельствовали о его воинственном темпераменте), наклонился к девушке и дохнул ей в лицо перегаром, смешанным с вонью гнилых зубов:

– Что, паршивая шлюшка, так перетрудилась, что ноги уже не волочешь?

С этой злобной издевкой двое мужчин бросили свой груз на пол, как мешок с грязным бельем, и вывалились обратно в коридор с сальным хохотом, после чего хлопнула дверь и раздался решительный скрежет ключа, повернувшегося на два оборота.

Аглаэ, которая после бессонной ночи дремала, свернувшись калачиком прямо на полу в битком набитой камере, вскочила, напуганная внезапным шумом, с трудом продрала глаза, и из ее груди вырвался стон раненого зверя при виде подруги в полуобморочном состоянии. Собрав остатки сил, Аглаэ поднялась на ноги и заколотила кулаками в закрытую дверь:

– Сволочи! Я требую встречи с комиссаром! Слышите?! Вы не имеете права так с нами обращаться!

Два часа назад, проснувшись, такой же бунт подняла Мари-Рен, а когда в зарешеченное окошко в дверной створке заглянул стражник и велел ей заткнуться, она ответила ему такой отборной бранью, что покраснели бы и полковые маркитантки. Стражнику это не понравилось – через несколько минут четыре полицейских выволокли строптивую пленницу из камеры. Однако выходка Аглаэ их, похоже, не возмутила сверх меры – в узилище никто не ворвался, лишь донесся грозный окрик из-за двери:

– Заткнись! А то рот тебе вымоем за сквернословие, и поверь, не мылом!

Аглаэ очень хотелось ответить, но она сдержалась – ведь если ее тоже изобьют, как она сможет позаботиться о Мари-Рен? Проглотив обиду, девушка отошла от двери и склонилась над подругой. В прорехах ее платья видны были синяки и ссадины, в уголках губ белела пена. Аглаэ вытерла ей лицо рукавом и подхватила под мышки, помогая подняться с пола. Затем актриса огляделась в поисках свободного места на скамьях, чтобы усадить Мари-Рен.

Камера предварительного заключения в полицейском участке восьмого округа являла собой каморку пяти туазов в длину и двух с половиной в ширину. Толстая, обитая железом дверь запиралась на мощный засов. Обстановка и удобства были сведены к аскетическому минимуму: две приклепанные к полу, почерневшие от грязи и времени деревянные скамьи, в одном углу отхожее место, в другом – грубо вытесанная из камня раковина. Свет сюда проникал из единственного окошка, забранного стальными прутьями и полузакрытого с внешней стороны навесом с металлической сеткой. Неровный пол был заляпан засохшей рвотой. Стены запятнала плесень; по струпьям облупившейся краски все время сочилась вода, напитывая воздух нездоровой влажностью.

В эту жалкую конуру полицейские загнали два десятка проституток. Уклонистки [66]в адской тесноте дожидались перевода в кутузку при Префектуре полиции, а самых бедовых ждала тюрьма Сен-Лазар. Здесь был представлен весь ассортимент, который улицы Парижа могли предложить тем, кому не жалко нескольких монет за иллюзию любви. Товар на любой вкус при условии, что покупатель не особенно брезглив в плане гигиены: брюнетки, блондинки, рыжие, молодые и старые, худышки и толстухи, пригодившиеся бы Рубенсу в качестве моделей для его сильфид. Но сейчас все эти женщины будто впали в оцепенение, и у всех было одинаковое выражение лица, сочетавшее причудливым образом томность, растерянность и мольбу о спасении. Одни были в обносках, другие – в более соблазнительных нарядах, но по произволу полицейских, не церемонившихся при аресте, все имели растерзанный вид. Это их, впрочем, нимало не смущало, ибо ни одна не пыталась привести одежду в порядок. В целом они казались безразличными к своей участи. И тяжелее всего, наверное, было наблюдать именно это тупое смирение загнанных в западню животных, чьи увядшие или цветущие прелести равнодушно были выставлены напоказ.

Аглаэ наконец заметила узкое свободное пространство на широкой деревянной скамье справа, между очень молодой смуглой девушкой, почти подростком, и горбуньей лет шестидесяти, которая неподвижно сидела, вперившись взглядом в пол. Когда актриса остановилась перед двумя проститутками с явным намерением усадить между ними Мари-Рен, старуха подняла голову, сморщила нос и гулко рыгнула.

– Чё встала? Вали отсюда, – прохрипела она. – Зенки разуй, мы и так тут что селедки в бочке. На пол свою подружку сгрузи. Судя по тому, как легавые ее отделали, ей уже без разницы, можешь мне поверить.

Лицо у старухи было уродливое до ужаса. Жирные губы походили на две жеваные сосиски, зубы – на клавиатуру древнего разломанного пианино. На носу красовалась здоровенная бородавка, густо поросшая черным волосом, а щеки были в красных прожилках сосудов, словно под кожей у нее копошились черви. Из разорванного корсажа жалко свисала одна белая, дряблая, но объемистая грудь.

– Вы же сами видите, что ее избили, – попыталась разжалобить старуху Аглаэ. – Ей нужно прийти в себя. Взываю к вашему христианскому милосердию…

– В задницу твое милосердие! Ты хоть раз видела, соплячка, чтобы Боженьку заботили такие, как мы? Тут каждый сам за себя, так что пусть эта твоя сучка драная у всех под ногами валяется, мне плевать!

Кровь у Аглаэ тотчас вскипела. Если бы речь шла о ней самой, она бы, вероятно, не нашла в себе сил сражаться, но девушка не могла допустить, чтобы Мари-Рен осталась на грязном холодном полу.

– Если ты не подвинешь свою жирную задницу на скамье, – прорычала она, – клянусь, я сковырну эту мерзкую бородавку на твоем рубильнике и загоню ее тебе в глотку!

Старую горбунью угроза явно не впечатлила – она захихикала, будто масло на сковороде зашкварчало, и, хрустнув суставами пальцев, смерила противницу взглядом снизу вверх.

– А ну, рискни! – парировала она с нехорошей усмешкой. – Ты будешь не первой шмакодявкой, которую мне придется учить жизни. Один хороший удар ногой в живот – и ты навсегда запомнишь, что старших надо уважать.

Дело стремительно близилось к драке. Некоторые женщины уже вышли из тупого оцепенения, чтобы насладиться зрелищем. И в этот момент смуглая девушка без единого слова подвинулась, освободив на скамье еще немного места.

Она казалась маленькой дикаркой, худенькой и нервной. Черные, кудрявые, спутанные волосы падали ей на лицо, и за этой густой завесой поблескивали настороженные глаза. Аглаэ она напомнила маленького шустрого зверька, который гораздо лучше чувствовал бы себя в лесных зарослях, чем на улицах большого города.

– Спасибо тебе, – выдохнула актриса, у которой уже плечо болело под грузом безвольно обмякшей Мари-Рен.

Горбунья, обнаружив, что больше никто не посягает на ее территорию, тотчас потеряла к ссоре интерес, и Аглаэ, устроив подругу на скамье, как смогла, одарила благодарной улыбкой ту, кто только что спас ее от жестокой битвы.

– Как тебя зовут?

Смуглая девушка пожала плечами, как будто говоря: «Какая разница?» – и, отвернувшись к стене, как будто бы задремала. Аглаэ не стала ее больше тревожить. Она наклонилась к Мари-Рен, погладила ее по голове и шепнула на ухо успокаивающие слова, пообещав, что Валантен придет и спасет их обеих, – в этом нет никаких сомнений, нужно только немного потерпеть и не терять доверия к нему. Юная белошвейка на это никак не отреагировала, но мало-помалу успокоилась и перестала стонать.

Поддавшись наконец усталости, Аглаэ села на пол рядом со скамьей и, обхватив колени руками, уткнулась в них лбом. Хотелось бы ей самой ощущать ту же уверенность, которую она пыталась внушить подруге. Но никакой уверенности в будущем у нее не было, ее мучили мысли о том, что ждет их с Мари-Рен, и со временем тревога лишь нарастала.

Разумеется, у Валантена должны быть средства и возможности вырвать их из этого каменного мешка. Но для того чтобы вмешаться, ему сначала нужно как-то узнать об их аресте. А кто ему расскажет? Предположительно никто! Значит, остается уповать, что их перевезут во временную тюрьму при Префектуре полиции. Если же этого не случится, они с Мари-Рен сильно рискуют провести за решеткой долгие месяцы. Такое происходило сплошь и рядом, и власти ничего не делали, чтобы восстановить справедливость. Даже притом, что проституция не была запрещена Уголовным кодексом [67], тех, кто ею занимался, благонамеренные граждане рассматривали как маргиналов, которые сами себя поставили вне общества. Так что заявлять о своих правах проституткам было бесполезно, и поток неправосудных приговоров к тюремным срокам, а также произвольно назначавшихся штрафов не иссякал.

Хуже всего было то, что и добропорядочные женщины не могли чувствовать себя в безопасности. Сыщики в серых рединготах, задержавшие двух подруг на Тронной площади, служили вовсе не в участке восьмого округа. Накануне, по пути к камере, Аглаэ слышала их разговор с коллегами – оба были из Второго бюро, осуществлявшего надзор за нравами. А слава у этого бюро была самая что ни на есть дурная – его сотрудников обвиняли в злоупотреблениях и гнуснейших поступках. В их обязанности входил поиск уклонисток и проституток, не прошедших медицинское освидетельствование, и к жалованью они ежемесячно получали надбавку, пропорциональную «выработке». Эта пагубная практика превратила многих из них в настоящих охотников за премиями. Любую женщину, в одиночестве проходившую по улице, могли задержать во время облавы, и, если оказывалось, что у нее нет мужа или работодателя, которые могли бы потребовать ее освобождения, она подвергалась той же участи, что и уличные девки. В газетах при этом регулярно писали о подобных незаконных арестах, о сопровождавшем их неоправданном насилии, и общественность была в курсе того, что количество полицейских облав удваивалось в те периоды, когда в тюрьме-больнице Сен-Лазар не хватало рабочих рук.

Об этом Аглаэ размышляла и уже готова была поддаться отчаянию, когда вдруг за дверью раздался какой-то неясный шум – возгласы, приглушенные ругательства, треск ломающейся мебели… В одно мгновение ее черное уныние рассеял проблеск самой безумной надежды, и девушка бросилась к двери. Чтобы пробраться к зарешеченному окошку, ей пришлось хорошенько поработать локтями, потому что любопытство одолело не только ее, но и многих других пленниц.

Картина, открывшаяся их взорам в главном помещении участка, была поистине ошеломительной. Там все было перевернуто вверх дном: столы и стулья разбросаны, шкафы повалены, документы рассыпаны по полу. Трое мужчин с пистолетом в каждой руке, в одежде простых рабочих и в черных платках, скрывавших нижнюю часть лиц, перепачканных углем, держали на мушке полдюжины полицейских, которые выстроились перед ними у стены, заложив руки за голову и не решаясь произнести ни слова.

В тот самый момент, когда Аглаэ увидела эту фантастическую сцену, четвертый «угольщик» в кожаном картузе выволок из кабинета комиссара участка, угрожая ему оружием. У комиссара – упитанного буржуа с седыми бакенбардами и напомаженными волосами – тряслись поджилки, он обильно потел и обалдело таращился на внушительный офицерский пистолет, которым карбонарий помахивал у него перед носом.

Проститутки, окружавшие Аглаэ, тотчас принялись потешаться над стражами порядка и осыпать их бранными словами. Затем насмешки перешли в улюлюканье и превратились в восторженный визг, когда женщины увидели, как до смерти напуганный комиссар под прицелом увесистого восьмиугольного дула снимает связку ключей с крючка на стене.

Что касается Аглаэ, она всеобщего ликования не разделяла. И надежда на спасение в ней теплилась недолго. Быть арестованной и избитой полицейскими-коррупционерами – участь, конечно, незавидная, но чего можно ждать от вооруженных до зубов людей, скрывающих свои лица? Вырваться из лап Харибды, чтобы угодить в пасть к другому чудовищу, Сцилле? Поразмыслив еще немного, она пришла к выводу, что эти незнакомцы могли явиться целенаправленно за ней и Мари-Рен. Все остальные в камере были простыми уличными девками, которых в Париже полиция заметает десятками каждую неделю. Кто станет рисковать, нападая на полицейский участок средь бела дня, чтобы их освободить?

Внезапно испугавшись, что для них все может закончиться очень плохо, Аглаэ выскользнула из группы столпившихся у двери проституток и схватила за плечи обмякшую на скамье белошвейку.

– Мари-Рен! Мари-Рен, ты меня слышишь? – настойчиво зашептала она. – Сможешь идти?

Но девушка ее не слышала – сломленная усталостью и болью, она пребывала в полуобморочном состоянии. Аглаэ, надеявшейся, что им вдвоем удастся проскользнуть незамеченными к выходу из участка, спрятавшись за спинами других женщин, пришлось отказаться от этой идеи. Дурное предчувствие ее не отпускало, и она принялась озираться в поисках какого-нибудь предмета, который мог бы послужить им для защиты, если возникнет прямая угроза. Но в этой тесной камере не было ничего, что сгодилось бы в качестве оружия.

Возле двери между тем суматоха усилилась – события начали стремительно развиваться. Комиссар, которого под дулом пистолета заставили выпустить узниц, открыл дверь камеры перед ватагой вопящих проституток. Те, недолго думая, рванули на волю – только пятки засверкали. Не успела последняя из них переступить порог, как незнакомец в картузе, вскинув пистолет, встал в дверном проеме.

При виде двух девушек, прижавшихся друг к дружке на скамейке, он опустил оружие, бросился к ним с восклицанием: «Слава богу, вы здесь, Аглаэ!» – и немедленно заключил актрису в объятия.

– Я так боялся, что мы опоздаем!

Знакомый голос заставил Аглаэ забыть и о черном платке, и о грозном оружии в руках спасителя – она перевела дух и приникла к надежной груди Валантена.

Глава 18

Аглаэ переходит в наступление

Три часа спустя в апартаментах на улице Шерш-Миди Аглаэ приходила в себя после всего пережитого, наслаждаясь горячей ванной. Означенная ванна, застеленная голландским полотном тончайшей выделки, была установлена в гостевой комнате за ширмой с цветочными узорами. Валантен томился в смежном помещении, где, несмотря на теплую весеннюю погоду за окном, он развел камин, щедро подкинув туда поленьев.

Молодые люди были одни в квартире – инспектор доверил Мари-Рен заботам Эжени со строгим указанием доставить белошвейку домой и не отходить от нее, пока она полностью не поправится.

Конечно же Аглаэ, до крайности взволнованной арестом и ужасной ночью, проведенной в камере участка, не хотелось оставаться одной. Она даже попросила своего спасителя не закрывать дверь между двумя комнатами. Поэтому Валантен слышал тишайший плеск воды и вздохи наслаждения, которые время от времени срывались с губ его подруги. По этой причине невозможно было отключить воображение, рисовавшее ему каждое движение молодой женщины, невозможно было не думать о том, как вода струится по ее голой коже… Это неведомое ранее чувство интимной близости потрясло Валантена и пошатнуло психологические барьеры, которые он выстроил, чтобы скрыть свои чувства к прелестной актрисе. Он не знал, возможно ли что-то между ними, способно ли его тело вынести ласки другого человека после омерзительного насилия, учиненного над ним когда-то Викарием, и в итоге до этих самых пор он предпочитал таить свою любовь и подавлять влечение. Но сегодняшняя безумная авантюра как будто бы поколебала его решимость.

Узнав об аресте Аглаэ, он на мгновение представил, что никогда больше ее не увидит, и перепугался до смерти. А теперь, когда он снова ее обрел, когда она была здесь, в смежной комнате, в костюме Евы, прекрасная и хрупкая, такая беззащитная, чувства нахлынули на него волной, и он уже не знал, как себя вести. Разум его пребывал в смятении. Приоткрытая дверь неумолимо притягивала его взгляд как магнитом. В конце концов ему пришлось сделать невероятное усилие над собой, чтобы отвести глаза и постараться очистить сознание от теснившихся там соблазнительных образов.

Чтобы избавиться от мучительно-сладкого томления, которое вызывала двусмысленность и деликатность всей ситуации, молодой человек попытался занять себя какими-то бессмысленными действиями в надежде, что это поможет отвлечь его мысли от волнующей сцены, разыгрывавшейся совсем рядом, за стеной. Он принялся нервно мерить шагами комнату – переставлял каминные часы, поправлял картину, ворошил кочергой угли в камине, подкидывал туда еще поленьев, задергивал занавески, защищаясь от настырных солнечных лучей, и через секунду снова их раздергивал, без устали повторяя одни и те же движения раз, другой, третий, десятый…

Однако это не помогало – воображение снова и снова одерживало верх. Оно постоянно рисовало ему обнаженное тело Аглаэ, совершающей омовение, наполняло все пространство фантазии хореографией ее грациозных движений – невинных и небрежных почти до бесстыдства. Его словно опутала сеть колдовских чар, из которой невозможно было вырваться. Он чувствовал себя одновременно счастливым, достойным презрения, нерешительным и чудовищно уязвимым.

Уже не выдерживая этой муки, Валантен сказал себе, что лучший способ рассеять чары и справиться с душевным смятением – это, наверное, завести с девушкой беседу. Необходимость говорить не даст его разуму витать в облаках.

– А знаете, мы ведь с вами теперь по гроб жизни обязаны нашему другу Эжену Франсуа Видоку! – предварительно покашляв, чтобы привлечь ее внимание, громко произнес Валантен. – Без него я бы и не узнал о вашем аресте.

Плеск воды внезапно стих, затем донесся приглушенный голос Аглаэ:

– Вы со мной говорите?

– Я сказал, что своим освобождением вы обязаны прежде всего Видоку! По счастливой случайности один из его бывших сотрудников, верный человек, оказался в кулуарах префектуры в тот самый момент, когда комиссару Грондену докладывали, что вас схватили, и слышал, как Гронден возликовал оттого, что ему, дескать, удалось сыграть со мной злую шутку. Зная о дружбе между мной и Видоком, верный человек незамедлительно поставил об этом в известность своего прежнего начальника.

– Но зачем какому-то комиссару Грондену, о котором я впервые слышу, понадобилось меня арестовывать?

– Это долгая история, и, по правде говоря, ничего интересного в ней нет. Скажем, у нас с комиссаром возникли некоторые разногласия, и, устроив неприятности вам, он хотел тем самым уязвить меня. Как только мне сообщили о том, что с вами случилось, я осторожно навел справки и выяснил, что Гронден подписал постановление о вашем заключении под стражу в Сен-Лазар [68]. Меня это ошеломило – вас могли отправить в эту тюрьму в любую минуту, а действовать официальными методами было уже поздно. И тогда Видок убедил меня без промедления освободить вас силой, ворвавшись в участок восьмого округа.

– Можете поверить, вы напугали меня до смерти, когда ворвались с пистолетами на изготовку и с чумазыми лицами!

– У нас не оставалось выбора! Нужно было сразу пресечь все попытки к сопротивлению. Для этого Эжен Франсуа послал со мной троих бывших сотрудников его бригады. Все трое – крутые парни, которых перспектива потрепать нескольких обычных городских полицейских ничуть не смущала. Мне кажется, им это было даже в охотку.

Тут раздался шумный всплеск, затем шелест шелковой ткани по деревянной ширме, а через пару секунд перед глазами Валантена мелькнула за открытой дверью копна волос, с которых струилась вода, поблескивая каплями на голой коже, отчетливо заметной над краем белоснежного полотенца. Он с трудом сглотнул и без особого успеха постарался сосредоточить внимание на солнечных лучах, сеявших свет сквозь занавески на окне.

По счастью, его отвлек от новых фантазий озабоченный голос Аглаэ из соседней комнаты:

– Но если комиссар Гронден так на вас ополчился, значит, он уже не отступится, верно? Он может снова взяться за меня или сразу за вас.

– Теперь уже нет! Мы изготовили для него, так сказать, надежный намордник, который отучит его кусаться. Оказалось, что у Видока есть досье на эту гнусную личность – целая кипа документов, в которых зафиксированы все факты злоупотребления служебным положением, вымогательства и хищения денежных средств со дня назначения Грондена начальником службы по надзору за нравами. В этот самый момент комиссар, должно быть, как раз изучает избранные страницы, присланные ему вместе с пояснительной запиской – ее автор не указан, но вполне узнаваем. Из содержимого послания следует, что комиссару достаточно совершить один неправильный поступок, и остальные документы окажутся на столе у префекта полиции.

– Решительно, ваш Видок не просто самый осведомленный человек в столице, он настоящий ангел-хранитель!

– В ваших словах есть доля правды. С тех пор как вы познакомились с ним в подземельях площади Согласия [69], сдается мне, наш добрый старый плут питает к вам слабость. Возможно, вы единственная в Париже, ради кого он готов расстаться с одним из своих драгоценных досье.

– Надеюсь, не только он поддался моему обаянию. Иначе это было бы весьма обидно. Согласны?

Молодой человек вздрогнул. Потому что голос Аглаэ неожиданно прозвучал ближе, чем раньше. И что-то в ее голосе изменилось – вроде бы появились нежные и чуть хрипловатые, грудные нотки. Валантен, оторвав взгляд от окна, обернулся к двери между комнатами.

Актриса стояла в открытом проеме, небрежно опираясь обеими руками на дверные наличники. Длинные волосы, скрученные спиралью, она перекинула на одну сторону груди. На ней был его собственный купальный халат, специально оставленный для гостьи на кровати. Полы и лацканы халата, нетуго подвязанного поясом на талии, приоткрывали сокровища в жемчужной россыпи капель: мокрый шелк скорее подчеркивал, чем скрывал изгибы полной груди и щедрые округлости бедер.

Это неожиданное явление Аглаэ произвело на Валантена ошеломительный эффект: пол словно дрогнул у него под ногами, и волны от этого подземного толчка разбежались по телу теплом, вызвав головокружение. Во рту у него пересохло, в чреслах запылало, перед глазами поплыло, в коленях возникла дрожь. Он хотел найти верные слова, чтобы превозмочь это странное недомогание, или набраться смелости, чтобы приблизиться к девушке, но оказался не способен произнести ни звука, не в силах сделать ни шага. Застарелый ужас вынырнул из глубин прошлого, из его истерзанного детства, и сдавил горло, обратив Валантена в соляной столп.

Аглаэ тоже не двигалась, дав себе время рассмотреть его так, будто видела в первый раз. Она с наслаждением скользила взглядом по стройному силуэту, слегка размытому на фоне освещенного солнцем окна, по широким плечам и по прекрасному, почти совершенному лицу, которое с самого первого дня вызывало в ней смесь нежности и жестокости, желание плотоядно впиться зубами в эту девственно чистую восковую бледность, словно для того, чтобы оставить на нем свое клеймо.

Она долго сопротивлялась хищническому инстинкту, сдерживала свои чувства, стараясь не торопить события. Время было ее союзником, думала Аглаэ. Рано или поздно она должна приручить Валантена. Но ее недавние злоключения с полицией показали, что заранее ничего не предрешено, что она может потерять его, если будет тянуть время слишком долго. Поэтому Аглаэ решилась. Внезапно. В один миг. В тот самый момент, когда она лежала в ванне и услышала, как он с ней заговорил о Видоке. Она ответила ему непринужденным, естественным тоном, кусая при этом губы, чтобы не взвыть от разочарования, от пустых ожиданий.

Не желая потом всю жизнь терзаться сожалениями, она в конце концов сделала выбор, осмелившись переступить через свой страх отпугнуть Валантена. Она обязана была дать шанс их любви. Так что пояс на ее халате был слабо завязан не случайно – Аглаэ тщательно подготовилась к нарочито бесстыдному выходу и теперь, сделав первые шаги навстречу молодому человеку, замерла, всем своим видом выражая призыв и вместе с тем сдержанность, в надежде, что оставшееся между ними расстояние преодолеет он сам. Затаила дыхание. Почти задохнулась.

Решится он, наконец, или нет? Почему он не двигается с места?

Эти безмолвные вопросы остались без ответа. Валантен лишил ее выбора. Поэтому, набравшись храбрости, Аглаэ медленно развязала пояс купального халата, и шелк едва слышно зашелестел, скользя по паркету, когда она делала последние шаги. Теперь она была так близко, что Валантен почувствовал аромат фиалок от соли для купания на ее коже.

– Я так нуждаюсь в утешении, – прошептала Аглаэ, не сводя с него взгляда огромных золотисто-карих глаз. – Чего же вы ждете? Почему не обнимете меня?

– Я не уверен, что это будет правильно…

– А я уверена в обратном, – выдохнула она бархатным, обволакивающим голосом.

– Поймите меня, Аглаэ… Не хочу, чтобы вы думали, будто я равнодушен к вашим чарам, но вы еще не оправились от пережитого потрясения, и с моей стороны было бы подло и не по-рыцарски воспользоваться ситуацией…

Она поднялась на цыпочки, с вызовом вскинув подбородок.

– Нет, Валантен. Ты не можешь все время убегать. Решишься ли ты, наконец, сказать мне, что умираешь от желания, так же, как и я?

Валантен застыл, будто громом пораженный: она впервые обратилась к нему на «ты», и это обезоружило его в большей степени, чем можно было ожидать. Он просто стоял напротив девушки как вкопанный, вытянувшись, словно кол проглотил, и его руки, отяжелевшие вдруг, висели безвольно, мертвым грузом.

– Мы любим друг друга, – продолжила она, – и поэтому между нами не может быть ничего постыдного или неловкого. Я тебя научу. Вот увидишь, тебе просто нужно следовать подсказкам своего тела…

С тех пор как она стала актрисой, Аглаэ не знала отбоя от поклонников, но всегда отвергала авансы ухажеров – и молодых хлыщей без гроша в кармане, и богатых стариков, годившихся ей в отцы. Ее познания в делах любовных ограничивались тем, что она почерпнула из откровений других актрис труппы мадам Саки, отличавшихся большей свободой нравов, и из дешевых романов, которые продавались у них на бульваре. Отсутствие опыта у нее восполняла уверенность в собственных инстинктах. Не спуская глаз с Валантена, девушка позволила халату слегка соскользнуть с плеч.

– Не делайте этого! – все еще пытался сопротивляться Валантен. – Я… я не знаю, способен ли…

Она не дала ему договорить – ловко качнув плечами, сбросила халат еще ниже, так что тонкая ткань открыла восхитительный бюст. Аглаэ поймала руку Валантена и поднесла ее к своей левой груди:

– Чувствуешь, как сильно бьется мое сердце – из-за тебя?

Говорить он уже не мог. Под его ладонью трепетал тяжелый теплый шар нежной плоти, усилив стократно смятение мыслей и чувств. В низу живота вдруг полыхнул пожар, в паху напряглось и отвердело.

А в следующий миг с губ Валантена сорвался всхлип. Из самых глубин его существа, из далекого прошлого поднялась волна давнего страха и накрыла его с головой, а потом из тех же глубин вернулся его детский голос, прозвучав мучительным стоном:

– Простите меня, но я не могу. Не могу!

Отшатнувшись от той, кого он любил всем сердцем, Валантен резко развернулся, бросился вон из комнаты и захлопнул за собой дверь.

Глава 19

Ключ Нэвузцилрмес

Закрытые ставни и задернутые бархатные занавески погрузили спальню Валантена в густой сумрак. Даже уличный шум – пусть и не такой громкий этим воскресным утром, как в рабочие дни недели, – с трудом сюда проникал. Лишь доносились время от времени приглушенный крик лудильщика или прерывистое эхо от грохотавшего по мостовой фиакра. В этом замурованном, законопаченном, отрезанном от окружающего мира пространстве было уныло, как в склепе. Со вчерашнего дня, после ухода Аглаэ, чьи авансы он отверг, инспектор заперся у себя на два оборота ключа и почти не вставал с постели.

Когда вчера же ранним вечером к нему в дверь постучалась Эжени, известив его, что миссия выполнена – Мари-Рен чувствует себя лучше – и что сама она вернулась приготовить ему ужин, Валантен крикнул, что не голоден. Эжени пыталась настаивать, но хозяин был непреклонен. Он даже не соизволил выглянуть к ней – лишь сообщил из-за двери, что ее услуги сегодня не понадобятся и она может удалиться к себе в мансарду. Та же сцена повторилась около десяти утра, и на этот раз Валантену пришлось проявить предельную суровость и несгибаемость, чтобы отделаться от верной дуэньи, не желавшей уходить, не позаботившись о нем.

Давно он не чувствовал себя так скверно. В таком же подавленном состоянии, в болезненной прострации он пребывал пять лет назад, после гибели отца и последовавшей за ней смерти его служанки Эрнестины. Но сейчас вся ответственность лежала исключительно на нем самом. Заснуть не удавалось, он не смыкал глаз всю ночь, раз за разом прокручивая в голове сцену с Аглаэ, презирал себя за то, что подверг ее такому унижению, и упрекал себя же в неспособности заранее подготовиться к такому повороту событий и сделать все, чтобы его предотвратить. С его стороны это было непростительной ошибкой. И Валантен не сомневался, что теперь Аглаэ его ненавидит.

Чтобы перестать думать о стыде и страданиях, которые девушка теперь вынуждена терпеть по его вине, Валантен снова взялся за расшифровку тайного послания Викария и потратил на это много часов. По крайней мере, ему удалось занять мозг сложной задачей, избавившей его от необходимости осмыслить и принять невыносимый факт, ставший очевидным после того, как он ужасно повел себя с Аглаэ: Викарий превратил его самого в монстра, в хладнокровное чудовище, способное, как и он, лишь на одинокий поиск и преследование добычи, но не умеющее любить по-настоящему. Он почувствовал себя калекой, которого мучают фантомные боли в отрезанной конечности.

Из ступора его вывел аромат мяса с грибами, напомнив, что он уже почти сутки ничего не ел. В животе сразу заурчало, и внутренности свело болезненным спазмом. Одновременно с этим раздался решительный стук в дверь, перекрытый пронзительным голосом Эжени:

– Это я опять, месье Валантен! Да что же с вами стряслось-то? Вы там не заболели, часом?

Молодой человек сел на краю постели:

– Уверяю вас, Эжени, со мной все в порядке. Я просто заработался ночью допоздна, и мне нужно отдохнуть.

– Но вы же со вчерашнего дня ничего не ели! Так не годится! Такое большое тело, как у вас, надо поддерживать в форме, вам нужны силы. Я приготовила вам зайчатину с грибной подливой по особому рецепту, который в нашем семействе передается по секрету от матери к дочери. Вот увидите, вы сразу почувствуете себя бодрее. Да и, если что, после обеда вы можете себе устроить сиесту, если еще будете нуждаться в отдыхе.

Валантен готов был продолжить сопротивление, но его желудок оказался сильнее. Кроме того, что-то ему подсказывало, что храбрая Эжени не позволит легко отделаться от нее в третий раз.

Интуиция его не подвела, потому что, едва получив доступ в спальню, домработница развила бурную деятельность. С удивительным для своих габаритов проворством она первым делом устремилась к окну, причитая, что хозяин, должно быть, совсем умом тронулся, если сидит в потемках в такой чудесный ясный день. Презрев вялые протесты Валантена, женщина раздернула занавески и распахнула обеими руками ставни, впустив в комнату поток полуденных солнечных лучей. Затем она подобрала ботинки и сюртук, валявшиеся на паркете, обновила воду в тазу и выволокла из-под кровати ночной горшок.

Валантен, пришедший в ужас от всего этого света и суеты, снова рухнул в одежде на кровать, закрыв лицо руками. Смерив его неодобрительным взглядом, Эжени кивнула на книги по криптографии и ворох бумажек на тумбочке у изголовья:

– Ох, не тем вы тут занимаетесь, месье Валантен! Позвольте дать вам совет, как родному сыночку, который мог бы у меня быть, кабы Господь Всемилостивый послал мне счастье понравиться хоть одному мужчине: в вашем возрасте надобно заниматься физическими упражнениями, а ежели будете вот так, сутками напролет, только извилинами шевелить, у вас заворот мозгов случится.

– Благодарю за заботу, Эжени, однако я сомневаюсь, что светила медицинского факультета разделяют ваше мнение о пагубных последствиях интеллектуального труда.

Ничуть не расстроившись оттого, что ее мнение может кто бы то ни было не разделять, фантастическая слониха в юбках отставила ночной горшок подальше, бесцеремонно сгребла с тумбочки у кровати все, что там было, и поволокла к этажерке в другом конце спальни.

– Пусть себе ваши светила думают что им заблагорассудится, да только это ничего не меняет, – заявила служанка с апломбом, который был ее второй натурой. – Я решительно запрещаю вам совать нос в эти бумаженции, пока вы не отдадите должное моему рагу из зайчатины. – Когда она говорила это, ее рассеянный взгляд упал на верхний лист в стопке. – Тем более что у вас тут какая-то галиматья накалякана! Ах, погодите-ка, вот здесь вроде бы можно кое-что разобрать: «Загляни в зерцало разума, раз-два – и обретешь ключ НЭВУЗЦИЛРМЕС…» Да уж, насчет заворота мозгов – это я, пожалуй, поторопилась, от такого ключа он, конечно, вряд ли приключится. Говорите, вы допоздна вот этой вот ерундой занимались, бессмыслицу всякую писали? Господи Иисусе, моя покойная, увы и ах, матушка – да хранит Вседержитель ее несчастную душеньку – была бесконечно права, когда говаривала, что единственное зерцало, в которое стóит изредка заглядывать, у нормальных людей висит над умывальником, и нечего голову ломать по пустякам.

С этим безапелляционным заявлением Эжени развернулась на пятках, подхватила опять ночной горшок и устремилась к выходу.

– Имею честь довести до сведения месье, что завтрак будет подан ему в обеденном зале менее чем через четверть часа, – бросила она напоследок, уже переступая порог.

Валантену понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя после этого бурного вторжения. Надо было окончательно привести мысли в порядок – он развязал воротник сорочки и опустил голову в таз со свежей прохладной водой. Именно тогда его и осенило. Пораженный догадкой, Валантен разинул рот и чуть не подавился хлынувшей туда водой.

Кашляя, отплевываясь и разбрызгивая вокруг себя капли, он бросился к этажерке, где Эжени только что положила листы, исписанные им во время бессонной ночи. Неужели это ответ? Нет, немыслимо, он опять ошибается, принимает желаемое за действительное… Не может же быть, чтобы во второй раз подряд случайно услышанная фраза направила его на верный путь… Такого просто не бывает! Однако внутренний голос упрямо твердил ему, что ответ найден.

Дрожа от нервного возбуждения, Валантен схватил тот лист, который попался на глаза Эжени. Там был переписан его рукой постскриптум из последнего послания от Викария и набросаны результаты нескольких жалких попыток расшифровки. «Загляни в зерцало разума, раз-два – и обретешь ключ НЭВУЗЦИЛРМЕС: ЛДЛЭАЦАДГДС БМОШСЭ УЦОМУПСМУЫС». Загляни в зерцало… Ну конечно! Нужно было принять этот совет в буквальном смысле – так, как сказала блистательная, расчудесная Эжени, цитируя покойную матушку!

Валантену сразу вспомнились недавно прочитанные им трактаты. Великий Леонардо да Винчи тоже интересовался криптографией. Многие авторы упоминали о том, что он имел привычку зашифровывать описания своих изобретений, используя зеркальный код – просто-напросто переставлял буквы в словах задом наперед, как они отражались в зеркале!

С трудом сдерживая охватившую его дрожь, Валантен нашел чистый лист и обмакнул перо в чернильницу, забытую Эжени на тумбочке. Переставленный в обратном порядке набор букв НЭВУЗЦИЛРМЕС превратился в СЕМРЛИЦЗУВЭН, что отнюдь не дало повода для ликования. Однако Викарий подкинул ему еще одну подсказку: «…раз-два – и обретешь ключ». Возможно, в этом «раз-два» тоже была игра прямого и переносного смыслов – предлагалось разбить буквы на пары?

И что же получится, если таким образом разделить СЕМРЛИЦЗУВЭН?

Валантен быстро набросал табличку:

С → Е

М → Р

Л → И

Ц → З

У → В

Э → Н

Быть может, таков таинственный «ключ», обещанный Викарием? Что, если в остальном зашифрованном тексте заменить все буквы из первого ряда таблицы буквами из второго, а остальные не трогать? То есть вместо С поставить Е, вместо М – Р и так далее?..

Из-под пера Валантена не замедлили появиться еще три строчки:

ЛДЛЭАЦАДГДС БМОШСЭ УЦОМУПСМУЫС

ИДИНАЗАДГДЕ БРОШЕН ВЗОРВПЕРВЫЕ

ИДИ НАЗАД, ГДЕ БРОШЕН ВЗОР ВПЕРВЫЕ

Безрадостная улыбка озарила ожесточенное красивое лицо. Теперь он снова мог продолжить путь по следам зверя!

Глава 20

Там, где все началось

Валантен пустил жеребца шагом. Поводья он держал небрежно, расслабив плечи и опустив голову. Судя по тому, что ему сказали в деревнях, которые он проехал, до места назначения было уже недалеко. Это его слегка приободрило после долгого путешествия – два с половиной дня в седле бойким аллюром с короткими остановками на отдых и ночлег понадобились, чтобы забраться в самую глушь Морвана.

Его спешный отъезд немало заинтриговал Исидора Лебрака. Юноша удивился, что шеф поручил ему расследовать дело Павла Обланова в одиночку, притом что следующий сеанс медиума был назначен на ближайшее воскресенье. И тогда Валантен рассудил, что настала пора сообщить ему о существовании Викария. Умолчав о том, что сам был жертвой этого мерзкого извращенца, инспектор поведал молодому помощнику о преследовании хищника, которое его отец и он сам вели усердно и неустанно. Затем вкратце изложил историю Дамьена, восьмилетнего мальчика, которого монстр забрал у приемной матери в 1815 году из домика лесничего в Морване. Исидор, слушая рассказ, не стал скрывать своего беспокойства, когда речь зашла о недавних посланиях Викария. Эта извращенная игра в кошки-мышки, по его мнению, не предвещала ничего хорошего – стоит ли так рисковать, ввязываясь в нее и отправляясь в Морван? И потом, где гарантии, что инспектор правильно понял, что хотел сказать ему преступник? Ведь если он ошибся, долгая поездка туда может оказаться пустой тратой времени.

Валантен этим соображениям помощника не придал значения. Он был уверен, что не мог ошибиться. Место, «где брошен взор впервые», могло быть только тем самым домишком в лесу, где Викарий в первый раз увидел свою малолетнюю жертву. Кроме того, у него была и другая причина уехать на время из Парижа, но об этом инспектор, разумеется, не сказал Исидору. Валантену нужно было очутиться подальше от Аглаэ, дать себе передышку, чтобы обдумать, что будет дальше происходить с их отношениями. Девушка была искренне влюблена в него, и сам он питал к ней глубокое чувство, которое в последние месяцы лишь крепло. Но может ли возникнуть между ними настоящий роман, если он не способен на физический контакт? И будет ли достаточно, как он всегда верил, ареста Викария, для того чтобы оправиться от страшной душевной травмы, полученной в прошлом? А Аглаэ? Готова ли она столько ждать? После обиды, которую он невольно нанес ей своим поведением, она имеет все основания на него злиться, хотя она и знает его историю. Однако возможно, что после случившегося ее чувства к нему кардинально изменились. И хотя он отказывался об этом думать, между ними уже могло быть все кончено.

Жеребец, такой же усталый, как и его хозяин, брел по лесной тропе, раздраженно отфыркиваясь от назойливых мух и спотыкаясь о корни, невидимые под слоем мхов. Всадник наконец вышел из мрачной задумчивости, чтобы сосредоточиться на опасностях подлеска. Солнце, просеиваясь сквозь листву, расчертило все пространство вокруг полосами света и тени. В кронах деревьев не смолкали веселые трели птиц. Пахло дикими травами и бузиной. Был чудесный весенний день, и молодой человек, отрешившись вдруг от своих забот, ощутил целительную силу природы. Зелень и пряные ароматы леса обещали возрождение жизни, и он всей душой отдался этому чувству обновления.

Еще некоторое время Валантен ехал по тропе, наслаждаясь благотворным теплом солнца, ласкавшего затылок, а медленная поступь жеребца приятно убаюкивала его в седле. Но по мере приближения к цели путешествия из глубин разума, словно порывы ветра, начали вырываться воспоминания. Поначалу это были всего лишь ощущения, хотя он считал их навсегда забытыми, – детская память именно об этом мерцании света в кронах, о шелесте листвы, о шорохе и топотке, с которым мелкие зверьки разбегались при его приближении и прятались в зарослях. Все это было так отчетливо и волнующе, что он даже огляделся, ожидая увидеть, как из подлеска сейчас выйдет маленький мальчик, худенький и взъерошенный, с повадками дикаренка, что мальчик этот, словно по волшебству, вдруг материализуется из далекого прошлого. Но разумеется, ничего подобного не случилось, и Валантен сам не знал, что испытал в тот момент – облегчение или разочарование.

Впервые с тех пор, как отправился в путь, Валантен позволил себе задаться вопросами, жива ли еще она, не покинула ли затерянный в чаще домик лесника. А если жива, что он ей скажет? Узнают ли они друг друга? Ответов не было. Слишком много воды утекло, и даже если у него вдруг возникнет желание возродить ту давнюю привязанность, в глубине души он знал, что вернуть былое невозможно.

Ему не давал покоя еще один вопрос, от которого, в отличие от остальных, было не так просто отделаться. Он старался выкинуть его из головы, но вопрос возвращался, дразнил и мучил, как назойливый припев какой-нибудь песни. Зачем, черт возьми, Викарию понадобилось это путешествие в прошлое? Ответ ускользал, но Валантен не сомневался в одном: дело было вовсе не в том, что заклятого врага одолел приступ ностальгии. Викарий отправил его в Морван для того, чтобы лишить сил и воли к сопротивлению, а затем поразить точно в сердце. Ибо их противостояние было борьбой не на жизнь, а на смерть, битвой, в которой разрешены любые приемы.

Молодой человек пересек небольшое ущелье, где застоялись тени, и поднялся на склон, у края которого каменный Христос с изможденным ликом корчился на кресте, иссеченном дождями. Валантен не поручился бы, но ему показалось, что он узнаёт это распятие, что оно уже высилось здесь шестнадцать лет назад. Если он не ошибся, значит, совсем рядом на поляне должна стоять деревенька на полдюжины дворов, отрезанная от внешнего мира. Люди там жили простые и грубоватые, мужчины зарабатывали за счет леса – были дровосеками или угольщиками, – но всегда оказывали редко забредавшим к ним путникам радушный прием.

Домишки нашлись в том самом месте, которое и запечатлелось в памяти. По крайней мере то, что от них осталось. Деревня казалась заброшенной. За несколько лет природа вступила в свои права: стены покосились и поросли кустами, крыши просели, навесы обрушились, из всех щелей торчали дикие травы. Зрелище было прискорбное.

Валантен спешился и неторопливо повел жеребца под уздцы по единственной дороге, бугристой от корней деревьев. Он продвигался вперед очень осторожно, высматривая признаки опасности. Но все было тихо. Ни движения, ни шороха. Птицы примолкли, и ветер как будто решил не соваться так глубоко в лес. Даже листва не шелестела, ни единый живой звук не тревожил эти застывшие в своем одиночестве места.

Настороженно озираясь, Валантен миновал заросший мхом колодец с уныло поникшим журавлем, которым давно никто не пользовался. Он помнил, что домик лесника и его жены, усыновивших когда-то Дамьена, должен находиться поодаль, за околицей деревни, в неглубоком овраге, у ручья, где все стирали одежду; вода там белела от мыла, похожая на молоко, вспененное в ведре струей из козьего вымени. Домик лесника, в отличие от остальных, выдержал испытание временем: на первый взгляд соломенная крыша и стены уцелели. Дверь и ставни нуждались в свежей краске, но крепко сидели на петлях.

Когда Валантен приблизился к лачуге, у него сжалось сердце: под навесом крыльца стояли цветы в глиняных горшках, рядом сушились на солнце деревянные башмаки. Значит, здесь кто-то жил. Перед тем как постучать в дверь, он хотел было привязать жеребца к плетню у старого сарая из рассохшихся досок, но животное вдруг зафыркало и забило копытом, выражая протест. Скакун явно занервничал – дико вращал глазами, раздувал ноздри и отказывался стоять на месте. Что-то его встревожило…

Валантен еще раз окинул взглядом окрестности, но ничего подозрительного не заметил. Тогда он принялся ласковым голосом увещевать жеребца, поглаживая по напряженной шее. Тот вроде бы успокоился и позволил себя привязать, но по тугим мускулам на его боках то и дело пробегала дрожь.

Когда Валантен постучал кулаком в дверь, ему не ответили. Он подождал некоторое время и, снова постучав, крикнул: «Эй! Есть кто-нибудь?» Однако опять никто не откликнулся. Можно было бы выбить засов, но что-то его удерживало. Возник смутный страх совершить кощунство – он почувствовал себя так, будто собирается вломиться в святилище. Глупо, наверное, но ему действительно пришлось сделать над собой усилие, чтобы этот страх превозмочь.

В конце концов, взяв один из седельных пистолетов, он все-таки проник в домик лесника. Ставни были закрыты, и ему пришлось постоять у порога, привыкая к полумраку. В единственном жилом помещении было несколько закутков, тонувших в полном мраке, и множество темных углов. Но когда зрение приспособилось к темноте, первым делом внимание Валантена привлек к себе стол, накрытый на одну персону. На тарелке лежали остатки пищи, стакан был наполовину полон вином. Можно было подумать, что тому или той, кто сидел здесь, пришлось внезапно прервать трапезу. В старинной дровяной печи стоял чугунок. Валантен наклонился, чтобы заглянуть в него, и поморщился от отвращения – внутри были подгоревшие остатки мясного рагу с репой, покрытые толстым слоем плесени.

Молодой человек собирался тщательно осмотреть помещение, когда за окном вдруг громко заржал его конь и одновременно раздался треск ломающегося дерева. Он бросился наружу. Жеребец, фыркая, неистово рвался с привязи, даже одна из жердей плетня треснула. Животное уже не просто нервничало – им овладела паника. На сей раз Валантену не удалось успокоить беднягу простой лаской – пришлось отвязать и водить коня перед домом некоторое время, пока тот не перестал взбрыкивать и ржать.

Что могло его перепугать до такой степени?

Охваченный дурным предчувствием, Валантен медленно обратил взгляд к старому сараю. К тому самому, где Дамьен провел последние мгновения своего невинного детства в злосчастный летний вечер, когда Викарий вторгся в его существование. Дамьен писал об этом в своем дневнике. Сарай был его убежищем в детские годы – там он прятался всякий раз, когда судьба жестоко с ним обходилась; туда он прибегал утирать слезы, дыша ароматом сена и переспелых яблок.

Поначалу, подъехав к дому, Валантен не заметил воронов, но сейчас увидел, что несколько черных птиц разгуливают, то и дело хлопая крыльями, у сарая. Когда он ступил за плетень, птицы тяжело взлетели, раскаркавшись. Дверь – несколько грубо обтесанных досок, скрепленных двумя расплющенными железными обручами, – подалась от первого же толчка. И в нос мгновенно ударил запах. Удушающий запах. Но пахло там не сухой травой и не яблоками. Это была страшная вонь гниющего мяса.

Валантен сделал два шага назад, набрал полную грудь свежего лесного воздуха, а затем, закрыв нос рукавом, чтобы хоть как-то защититься от гнилостного смрада, снова вошел в сарай, как бросаются в воду с головой.

Вошел, заранее зная, чтó там найдет.

В первые же мгновения он услышал жужжание – сотни невидимых крошечных крылышек безумолчно стрекотали в темноте, – и только затем глаза его различили очертания распростертого на полу тела. Сначала Валантену почудилось, что оно еще шевелится. Но шевелилось не тело, а облепивший его рой насекомых. Он подошел ближе, превозмогая отвращение, и опустился на колени рядом с раздутым, почерневшим трупом. Искаженное смертью и разложением лицо уже нельзя было опознать, но инспектор вздрогнул, узнав маленький серебряный крестик в складках шеи. Тогда он оглядел тело в поисках письма, которого не могло там не быть. Это заняло всего пару секунд. Викарий вложил согнутый и запечатанный черным воском лист бумаги в правую руку мертвой женщины.

Дорогое мое дитя, если бы я хотел облегчить для тебя боль утраты, то охотно поведал бы, что смерть несомненно стала для нее избавлением. Она влачила жалкое существование одна в этой лачуге на отшибе, которую не желала покидать. Надо думать, бедняжка все еще надеялась, несмотря на столько прошедших лет, снова повидаться со своим приемным сыночком. Ну или же попросту выжила из ума.

Да-да, смерть стала для нее своего рода избавлением, но не могу сказать тебе, что кончина была легкой. Без страданий не обошлось. Я рассказал ей, перед тем как задушить, что ее крошка Дамьен жив-здоров, и подробно описал, как я заботился о нем все эти годы. Видел бы ты ее лицо, когда она поняла, кому доверила свое чадо! Видел бы ты эту гримасу невыносимой боли! Этот невыразимый ужас!

Знание о том, что она покинула наш мир в мучениях, – часть твоего наказания. Ибо сказано в Послании к евреям: «Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец?» [70]

Так что ныне я взялся учить тебя уму-разуму, как любящий отец. Тебя, неблагодарного сына, который сбежал от меня, дабы броситься в объятия другого. Но, зная тебя, я понимаю и то, что нужно куда больше усилий, чтобы преподать тебе урок смирения. И потому, хоть ты и горишь отныне желанием встретиться со мной, придется тебе набраться терпения. Час нашей очной ставки еще не настал. Прежде тебе предстоит подчиниться моим собственным желаниям. Как раньше…

Напротив церкви Сен-Сюльпис под вывеской с терновым венцом скоро получишь весточку от меня. А покуда мое тебе благословение.

Викарий

Валантен закончил чтение, чувствуя горький привкус во рту. Он помассировал виски. Убийство женщины, которая приняла маленького Дамьена в семью и заботилась о нем до восьми лет, потрясло его. Викарий попал в точку – он хорошо знал, что делает, подвергая Валантена такому испытанию. Как и в прошлом, это гнусное отродье, этот зверь в человеческом обличье хотел подчинить его себе, растоптать волю, только вот сейчас для этого он собирался бросить жертву не в металлическую клетку, а в лабиринт ее собственного галлюцинирующего сознания.

Полицейский сунул письмо Викария в карман сюртука и снова обвел взглядом полуразложившийся труп. Надо ли считать мертвую женщину первым «драгоценным камешком» из тех, что этот буйнопомешанный в предыдущем послании пообещал ему разбрасывать за собой? Таков его план – заставить Валантена идти по дороге, усеянной трупами? Им овладел внезапный приступ тошноты, ему срочно нужно было оказаться под открытым небом, глотнуть свежего воздуха. Сунув пистолет за пояс, он шатаясь добрел до двери и наклонился под притолокой, чтобы переступить порог.

Удар в висок застал его врасплох. В глазах словно полыхнула белая молния, ослепив его, а боль была такая, что Валантену показалось, будто у него взорвалась голова.

Глава 21

Дурачок

Валантен упал и перекатился по земле, машинально приняв позицию защиты – закрыл руками и коленями жизненно важные органы. И правильно сделал, ибо на него тотчас обрушился град ударов ногами. По счастью, несмотря на силу, удары были беспорядочными и редко попадали в цель, что дало ему время прийти в себя. Между пальцами руки, которой он прикрывал лицо, можно было разглядеть кряжистый силуэт и лохматую голову дикаря, видимо пришедшего из леса. Лицо незнакомца было искажено смертоносным бешенством, изо рта вырывалось звериное рычание.

«Если и дальше буду медлить, этот бесноватый сделает из меня отбивную!» – мелькнула мысль.

Но для контратаки сначала нужно было выиграть время – Валантен еще не до конца оправился от удара в висок. Так что он продолжил терпеть избиение, извиваясь на земле, как червь, – старательно уклонялся от самых опасных ударов и пытался смягчить остальные, подставляя руки и ноги в качестве щита.

Мало-помалу пылающий огнем очаг боли в голове начал остывать. Вместе с тем нападающий стал терять силы – его дыхание сделалось прерывистым, появились хрипы, он явно запыхался и устал. Наконец ему понадобилось остановиться, чтобы отдышаться. Именно этого и ждал Валантен. Он в очередной раз перекатился по земле, чтобы оказаться ближе к противнику, и с размаху, на развороте, врезал ему правой ногой в живот. Дикаря это застигло врасплох – даже не успев понять, что с ним случилось, он опрокинулся на спину. Валантен воспользовался этой паузой для того, чтобы подняться и принять боевую стойку, вскинув перед собой кулаки. Дикарь выругался и тоже проворно вскочил. Он был не таким высоким и массивным, как инспектору показалось в начале схватки. Несколько секунд противники настороженно буравили друг друга взглядами, медленно перемещаясь по кругу.

Валантену эта новая передышка пригодилась, чтобы получше оценить напавшего на него незнакомца. Тот был одет как крестьянин, но все его вещи были грязными, измятыми, как будто он много ночей провел под открытым небом; из нечесаной буйной шевелюры торчали соломинки, а грубоватые черты лица были обезображены тупым, бессмысленным выражением, какое бывает у деревенских дурачков. Тугая узловатая мускулатура и мозоли на здоровенных, как колотушки, руках свидетельствовали о том, что человек этот привычен к физическому труду. Если Валантен не хотел выйти из боя калекой, ему оставалось полагаться на свою ловкость и проворство. Ибо как только противник сумеет его схватить в рукопашной, у него уже не будет шансов вырваться.

Со звериным рычанием дикарь вдруг бросился вперед. Застать себя врасплох повторно Валантен уже не дал. Совершив искусный пируэт, он уклонился, пропуская мимо коренастое тело, и попутно нанес противнику мощный удар локтем по ребрам. Тот, взревев от боли, рухнул на колени – и захрипел, не в силах сделать новый вдох. Валантен тем временем, перепрыгнув через него, добежал до плетня, который чуть не сломал недавно его жеребец. Рядом с плетнем лежал холстяной мешок, из которого торчали задние лапы дохлого зайца и тушки каких-то птиц. Валантен вырвал из плетня кусок сломанной жерди и развернулся как раз вовремя, чтобы отразить очередную атаку незнакомца.

Вооруженный обломком жерди, заменившим ему боевую трость, он чувствовал себя более уверенно. Перевес в этой битве очень быстро оказался на его стороне. Теперь Валантен потешался над неуклюжими движениями увальня, кружил около него, как искусный и неутомимый танцор, пока тот тщетно пытался до него дотянуться. Каждая неловкая попытка дикаря схватить его сопровождалась хлестким ударом – палка легко гуляла по ногам увальня и по пояснице, а ее концом, как пикой, Валантен наносил уколы ему в живот.

В таком темпе дикарь быстро выбился из сил. Задыхаясь и подвывая от боли, он тем не менее отказывался сдаваться, хотя его атаки уже потеряли силу и уверенность. Он был подобен неуклюжему медведю, на которого напал целый рой ос и который пытается отбиться от жалящих насекомых, без толку размахивая могучими лапами. Однако Валантен уже не мог остановиться. Ярость, овладевавшая молодым инспектором всякий раз, когда он сталкивался с мерзостью и злом этого мира, сейчас была подогрета страшной находкой в сарае. Его глаза потемнели и больше не видели жалкого бедняка, который скрючился на земле у его ног и теперь извивался под ударами, а видели они Викария – это его Валантен сейчас избивал, убийцу Гиацинта Верна. Избивал своего мучителя из прошлого.

– А ну, прекратите немедленно, или я вам мозги вышибу! – раздался окрик.

Валантен замер, рука с зажатым в ней обломком жерди опустилась, и он медленно обернулся. Пожилой мужчина в бикорне-двууголке из черного фетра, в рубахе, поверх которой была перевязь с металлической пластиной, в форменных штанах и сапогах, держал его на мушке длинноствольного ружья. Увалень, подвывая и пуская слюни, дополз до своего спасителя и, корчась на земле, выглядывал из-за его ног.

– Вы кто такой? – спросил человек с ружьем, который, судя по виду, был деревенским полицейским. – Зачем вы напали на Шуара?

Валантен почувствовал, как ярость мгновенно отхлынула и кровь, кипевшая в жилах, остыла. Он неспешно стряхнул землю с сюртука и указал подбородком на дикаря, не сводившего с него бешеных глаз, в которых, однако, теперь читался страх.

– Это вы лучше у него спросите, почему он напал на меня без повода.

– Шуар на вас напал? – недоверчиво уставился на Валантена пожилой блюститель местного порядка. – У него, конечно, беда с головой, но он и мухи не обидит, это всем тут известно. А вот вас я впервые вижу. Не изволите представиться?

– Я инспектор Валантен Верн из Префектуры полиции Парижа. Если позволите мне достать жетон из кармана сюртука, сможете сами в этом удостовериться.

Седовласый полицейский (возможно, бывший солдат) слегка расслабился: выражение лица у него сделалось менее строгим, а дуло ружья опустилось на пару пальцев. Он кивком показал Валантену, что согласен – мол, доставайте свой жетон, – а увидев продемонстрированный инспектором металлический знак отличия, уже окончательно успокоился, приставил ружье к ноге и сдвинул бикорн на затылок.

– Тогда я ничего не понимаю, – сказал он, обратив взгляд на дурачка, который всхлипывал, как малый ребенок. – Я знаю Шуара с его раннего детства. Он хоть и силен как бык, никогда в жизни никого и пальцем не тронул. Говорите, он напал на вас просто так, без причины?

Валантен в нескольких словах объяснил деревенскому полицейскому обстоятельства их драки. Тот явно был потрясен, услышав о трупе в сарае, – вскинул брови и даже несколько раз быстро моргнул.

– Что?! Жанна убита? Тогда неудивительно, что Шуар на вас набросился, – должно быть, он принял вас за душегуба. Жанна одна из немногих пускала бедолагу в дом. Она давно привязалась к этому беспризорному мальчишке, можно сказать, подобрала, как птенчика, выпавшего из гнезда. А он таскал ей время от времени плоды своего браконьерского промысла… Черт побери, вот ведь беда! Жанну убили! Кто бы мог подумать! И кому же это понадобилось-то?

Валантен покачал головой. Ему странно было слышать, как мертвую женщину называют по имени. А упоминание о том, что она пригрела этого здоровяка с цыплячьим мозгом, отбросило его в собственное прошлое. Теперь приступы нежности к приемной матери чередовались в душе Валантена со вспышками гнева при мысли, что Викарий все еще на свободе и готовится совершить новые злодеяния. Нужно было сделать все возможное, чтобы его остановить. Валантен понимал, что теперь не будет знать ни отдыха, ни покоя, пока не обезвредит мерзкого зверя.

– Думаете, он больше не станет буянить? – поинтересовался инспектор, кивнув на дурачка Шуара. – Я бы хотел еще раз взглянуть на труп.

– Вы ему такую взбучку задали, что теперь он будет тише воды ниже травы. У вас в парижской полиции все такие свирепые?

В вопросе прозвучал упрек, но Валантен лишь пожал плечами и, не добавив ни единого слова, развернулся и зашагал ко входу в сарай. Деревенский полицейский неохотно поплелся за ним, сокрушенно вздыхая.

В зловонном полумраке черви с мухами продолжали пиршество, недавно прерванное инспектором. Он разогнал тучу жужжащих насекомых ладонями и присел рядом с трупом. Стараясь отрешиться от эмоций, внимательно осмотрел глазные яблоки, тщательно обследовал следы удушения и попытался оценить степень разложения плоти.

– Исходя из поверхностного осмотра, я бы сказал, что она мертва как минимум дней десять. – Он обернулся к полицейскому, который, остановившись на пороге сарая, с ужасом таращился на останки и крестился неверной рукой. – Как думаете, это возможно? – спросил Валантен.

Полицейский гулко сглотнул и покивал:

– В деревне она не появлялась уже две недели. Я поэтому и пришел сюда нынче утром. Жанна предпочитала жить в уединении, но она редко так надолго пропадала из виду. Приходила к нам за продуктами…

– Мне нужно немедленно вернуться в Париж, – сказал Валантен вставая. Он достал из кошелька несколько золотых монет и протянул их опешившему полицейскому: – Я на вас рассчитываю. Организуйте ей достойные похороны и могилу на лучшем участке местного кладбища. Она была чистой душой. Верила в людскую доброту и в Божье милосердие.

Старик в бикорне снова покивал и осмелился кинуть еще один взгляд на труп поверх плеча инспектора.

– Вы в таких делах лучше разбираетесь… Как думаете, кто мог такое с ней сделать? Какой-нибудь бродяга?

– Скорее взбесившийся зверь, – проговорил Валантен ровным голосом, лишенным эмоций. – Из тех, которых пристреливают без зазрения совести.

Деревенский полицейский посмотрел на него с озадаченным видом, подумав себе: «Ох уж эти парижане! Гонору много, а толку мало. Взбесившийся зверь! Ни черта они в таких делах не смыслят, видно».

Глава 22

Клоп-философ и логово Пьера Оврара

В Париж Валантен вернулся к полудню субботы, морально подавленный и физически измотанный за пять дней в седле. Жеребец, не менее уставший от долгой дороги, чем он, брел по мостовой, высекая подковами искры. Сжалившись над ним, полицейский спешился и довел его под уздцы до почтовой станции напротив церкви Сен-Жермен-де-Пре.

Пребыванием там он воспользовался, чтобы обменяться парой слов с начальником станции. Они давно успели завоевать взаимное доверие – познакомились несколько лет назад, когда Валантен арендовал у этого человека стойло и начал исправно платить за то, чтобы его коню обеспечивали пропитание и уход. С тех пор начальник станции служил ему источником ценной информации: за день перед ним проходило столько путешественников, что легко можно было держать руку на пульсе общественных настроений. Сейчас инспектора более всего интересовало, ослабло ли политическое напряжение в столице за время его отсутствия, или же, напротив, первые постановления правительства Казимира Перье лишь подогрели страсти.

Ответ был не тем, на который он рассчитывал. Начальник почтовой станции сообщил, что с 14 марта оппозиционные газеты объявили сбор подписей в поддержку некой национальной ассоциации, противостоящей возвращению Бурбонов и рискам иностранного вторжения. Правительство немедленно дало понять, что осуждает эту инициативу и весьма озабочено тем, что какое-то частное сборище лиц решило объявить себя соперником государственной власти. Четыре дня спустя, делая политическое заявление в качестве нового председателя Совета, Перье резюмировал свою жесткую позицию в одном предложении с жирной точкой: «Внутри государства мы желаем порядка не в ущерб свободе; за его границами нам нужен мир не в ущерб чести».

Со слов начальника почтовой станции, изменение тона на вершине власти, идущее вразрез с примиренческой позицией Лаффита, человека широких взглядов, многих заставило скрипнуть зубами. Оппозиция активизировалась еще и потому, что, по слухам, распространившимся в последние дни, Перье собирался в ближайшее время выставить на голосование указ о разгоне собраний [71].

Наэлектризованная атмосфера в столице лишь добавила нервозности Валантену. Она придала дополнительный вес предупреждениям, которые он услышал от префекта Вивьена на прошлой неделе. Было ясно, что Казимир Перье, пользующийся авторитетом в полиции, может начать закручивать гайки. И такой своевольный, не склонный к компромиссам сотрудник, как начальник Бюро темных дел, сильно рисковал привлечь его внимание. А стало быть, во избежание всяческих поползновений упразднить означенное бюро требовалась срочная и по возможности блистательная демонстрация его эффективности. Другого выхода не наблюдалось – Валантен понял, что битву с Викарием придется отодвинуть на второй план.

Озабоченный инспектор распрощался с начальником почтовой станции и хотел было отправиться прямиком на улицу Иерусалима, чтобы известить Исидора о своем возвращении. Ему не терпелось узнать, не появились ли к этому моменту важные новости в деле д’Орвалей, такие, которые нельзя игнорировать накануне запланированного визита в «Буковую рощу». Однако, заметив свое отражение в витрине книжной лавки, он не решился показаться в префектуре в таком виде. Покрытая пылью одежда и заляпанные дорожной грязью кожаные сапоги – еще полбеды, от этого его репутация денди, прочно укорененная в умах окружающих, ничуть не пострадала бы. Но вот изможденное лицо с заострившимися чертами поистине внушало ужас. Из лучезарного архангела Валантен превратился в бледный призрак. Усталость, накопившаяся за долгое путешествие, разумеется, внесла свой вклад в эту метаморфозу, однако самые горькие и глубокие морщины на лице молодого человека прочертила снедавшая его изнутри ярость.

Ибо на обратном пути из Морвана у него было много времени на размышления. Душегубство, совершенное в лесу, предшествовало двойному убийству в Саду растений. Это означало, что Викарий действовал вовсе не как обороняющийся зверь, которого вот-вот затравят, нет – он хладнокровно и тщательно готовил свою месть очень давно, вероятно, с тех самых пор, как узнал, что преследующий его полицейский – не кто иной, как Валантен. И уверенность в том, что все без исключения действия его врага не случайны, заставила молодого инспектора прийти в бешенство. Ему не нравилось, что Викарий остается единственным распорядителем этой игры, а сам он пока что вынужден тратить свои силы на другое расследование.

Возможно, виной тому было мрачное настроение, овладевшее им, но по пути домой Валантену на каждом шагу бросалась в глаза нищета, которой изобиловали парижские улочки, но которую при обычных обстоятельствах так легко было игнорировать. Нищета принимала обличье то калеки в лохмотьях, продающего лотерейные билеты на холодном ветру, то старухи, собирающей железным крюком обрывки полусгнивших тряпок, то безработных, толпившихся на площадях, то девиц, предлагавших свои сомнительные прелести прохожим. Проститутки, попрошайки, торговцы без официального разрешения на сбыт – все они были отверженными, отбросами общества, в котором горстка привилегированных особ жила припеваючи за счет труда всего народа. Нищие были пеной морской, которую волны оставляют на берегу, отступая, чтобы снова возобновить свое бесконечно повторяющееся движение.

– Доброго здоровьица, Иерусалим! До чего же приятно вас видеть! А то я уж начал было о вас беспокоиться!

Радостный звонкий голос отвлек Валантена от мрачных мыслей. Он повернул голову в том направлении, откуда донеслось приветствие, и заулыбался при виде Клопа:

– Ты? Начал беспокоиться о легавом? Не иначе где-то случилось землетрясение и мир перевернулся вверх дном!

Маленький чистильщик обуви, занявший позицию в подворотне на улице Шерш-Миди, насупил брови, проигнорировав ироничный тон инспектора.

– Где это вы пропадали, а? Вас тут дней пять не было видно, не меньше!

– А тебя разве не учили, что любопытство – опасный недостаток?

– Да уж чья бы корова мычала! Кто меня просил кое-что разнюхать в тутошнем квартале? На соревнованиях по любопытству вы меня уделываете одной левой! Но у меня вроде как есть для вас кое-какие новости, я потому сюда подгреб и вас караулю. Вы же мне вознаграждение обещали в прошлый раз.

Валантен чувствовал себя настолько скверно, что продолжать беседу на улице у него попросту не было сил. Больше всего на свете ему сейчас требовались горячая ванна, чистая одежда и плотный ужин.

– Собирай манатки, мелочь пузатая, – велел он, потрепав мальчика по затылку. – Все расскажешь по дороге, а что не успеешь – у меня дома. Я проголодался как волк, и дорожную грязь мне смыть не помешает.

Клоп не заставил себя упрашивать – мигом накинул на плечо ремень тяжелого короба со щетками и баночками ваксы, а затем, насвистывая, устремился за инспектором с гордым видом человека, получившего заслуженную привилегию.

Эжени, выросшая на пороге апартаментов, поприветствовала инспектора широкой улыбкой, но затем ее лицо омрачилось при виде Клопа. Она смерила мальчугана взглядом и брезгливо поморщилась.

– А это еще что за оборванец? – проворчала толстуха. – Он же мне все полы перепачкает. Придется заново надраивать воском паркет!

Валантена позабавила причина ее недовольства, ведь в данный момент он и сам был не чище уличного мальчишки. Подтолкнув Клопа в спину, инспектор предложил ему войти и не обращать внимания на оказанный великаншей суровый прием.

– Этот оборванец, как вы изволили выразиться, милейшая Эжени, – мой дорогой гость, – ласково улыбнулся он домработнице. – И гость этот ужасно проголодался, так же как и я. Приготовьте нам что-нибудь основательное и нагрейте воды на две ванны, будьте так любезны.

Эжени из принципа еще немного поворчала, но отправилась выполнять указания. Несомненно, ее негодование лишь усилилось бы, если б она видела, как озорной мальчишка показал ей нос – приставил к кончику большой палец и растопырил остальные, – едва она повернулась к нему необъятной спиной.

– Обалдеть! – воскликнул маленький чистильщик, входя в гостиную. – Легавые-то, оказывается, умеют жить на широкую ногу! Тут прям как у нашего нового короля во дворце! – Он принялся зачарованно разглядывать дорогую мебель, толстые ковры, картины в рамах, статуи, серебряные украшения и расшитые шторы. Но все же основное его внимание привлек растопленный камин, от которого исходило приятное тепло.

– Неужто ты, Клоп, знаешь, как выглядят королевские покои? – удивился Валантен.

– Черт побери! Да мы ж все прошлое лето, ну, после той заварухи с баррикадами, в Пале-Руаяль бегали, как к себе домой! Я даже знаю пару бедовых парней, которые нарочно туда ходили, чтобы прихватить что плохо лежит – кто табакерку, кто подставку для зубочисток. Типа, сувенирами обзавелись, с самого, понимаете, верха. А у меня все сувениры здесь, – он постучал себя пальцем по лбу, – и всегда со мной. Я во дворец ходил, чтобы ими запастись. С такими сувенирами лучше мечтается, а мечты – штука важная, они помогают вставать с лежанки каждое утро.

– Да ты еще и философ! – ласково усмехнулся Валантен. – Решительно, у тебя множество скрытых талантов!

Он отодвинул для гостя стул и не смог сдержать улыбку, глядя, как мальчик сначала колеблется, а потом осторожно пристраивает зад на сиденье с обивкой из шелка, расшитого золотыми нитями. Как бы Клоп ни хорохорился, было видно, что роскошные апартаменты произвели на него ошеломительное впечатление.

– Ты говорил, у тебя есть для меня новости, – напомнил Валантен, опасаясь, что из-за этой богатой обстановки между ним и маленьким чистильщиком обуви возникнет неодолимый барьер.

И Клоп как будто тотчас забыл о дорогом декоре – лукавый глаз прищурился.

– Новости про того вашего злодея, которого вы зовете Викарием. Помните, вы просили свистнуть, если я увижу, что он ошивается поблизости, в квартале?

Валантен встрепенулся:

– Ты его видел?

– Прям как вас сейчас! Четыре дня назад это было, вечером. Я его сразу засек, хотя он в плащ кутался. Долговязый, тощий, с лицом костлявым и узким, как лезвие ножа.

– Что он здесь делал?

– Я сразу подумал, злодей что-то затевает, потому что он жался к стенам, будто не хотел, чтобы его заприметили. И я видел, как он вошел в ваш дом.

– В этот самый дом, номер двадцать один? Ты уверен?

– Будьте покойны, я смотрел в оба!

– И ты говоришь, это было четыре дня назад, значит, во вторник? В котором часу?

– Ну, вскоре после восьми. Помню, я слышал колокольный звон как раз перед тем, как этот дядька появился.

Валантен задумчиво потер подбородок. В такой поздний час Эжени уже должна была подняться к себе в мансарду, то есть в квартире никого не было.

– А ты можешь сказать, сколько примерно времени он здесь провел? И главное – удалось ли тебе проследить, куда он отсюда пошел?

Клоп огорченно вздохнул:

– Да черта с два удалось! Ваш Викарий отсюда никуда не пошел. По крайней мере, той ночью.

– Как это? – с недоверием и удивлением воззрился на мальчика Валантен.

– А вот так! Я до рассвета проторчал на улице, но этот тип из дома и носа не высунул. А ранним утром стало так холодно, да еще и дождь зарядил, так что я смотал удочки, чтобы не замерзнуть до смерти. Понимаете теперь, почему я забеспокоился, когда от вас несколько дней ни слуху ни духу не было? Викарий куда-то пропал, вы куда-то пропали… Я уж начал воображать себе всякое… Всякое такое нерадостное!

Полицейский постарался подавить тревогу. Однако рассказ мальчика сильно его взволновал и вызвал множество вопросов. Неужели Викарий каким-то образом проник в его квартиру? И не для того ли добился его отъезда из Парижа в Морван? И главное – что он мог делать всю ночь в этом доме? Теперь надо было расспросить Эжени – не заметила ли она чего-нибудь странного? Кроме того, требовалось срочно осмотреть все комнаты на предмет пропаж или появившихся угроз.

– Что ж! – воскликнул Валантен с наигранной беспечностью. – Как видишь, ты зря обо мне беспокоился! Ничего плохого со мной не случилось. И кстати, у меня для тебя новое поручение. Нужно понаблюдать за одним торговым заведением на площади Сен-Сюльпис. На вывеске там должен быть терновый венец. Полагаю, это что-то вроде церковной лавки, где продаются предметы культа.

– Это я запросто, – кивнул Клоп, – но вы что-то такое говорили о справедливом вознаграждении…

Валантен, не сдержав улыбку, достал из кармана жилета две блестящие серебряные монеты.

– А ты не теряешь деловой хватки! Держи десять франков. И согласись, это щедрая плата за те крохи сведений, которые я от тебя получил.

Клоп поймал монеты на лету и, перед тем как спрятать их в карман, по привычке, приобретенной за время работы чистильщиком обуви, которая приносила ему по нескольку жалких су, попробовал обе на зуб, проверяя, не фальшивые ли.

– Я смотрю, мне тут не доверяют! – возмутился Валантен.

– Не обижайтесь, Иерусалим. Вы даже не представляете, на какие уловки идут добрые буржуа, чтобы лишить меня законного заработка, подсунув фальшак. Самые жадные жадюги – это некоторые богатеи. Так что, если я хочу, чтобы мои мечты когда-нибудь осуществились, нужно не зевать и думать о своей выгоде.

В этот момент вошла Эжени с подносом – на нем стояли супница и круглый пирог с мясом. По всей комнате распространился восхитительный аромат лукового супа с тертым сыром. Валантен пригласил гостя, у которого уже громко урчало в животе, придвинуться поближе к столу.

– Забудем о деньгах, вспомним о пирогах! – весело воскликнул инспектор, счастливый оттого, что может предложить в утешение своему юному протеже этот пир. – На полный желудок лучше мечтается!

* * *

Спустя пару часов, когда Клоп вернулся на улицу чистый, сытый, бодрый и повеселевший, Валантен поговорил с Эжени и выяснил, что она не заметила ничего подозрительного за время его отсутствия в Париже. Он также обошел все комнаты, тщательно проверив, помимо прочего, задвижки на окнах и замки́, но не нашел никаких следов взлома. Это его немного успокоило, хотя на вопрос, что в его доме делал Викарий, ответа по-прежнему не было. Наконец, ближе к вечеру, Валантен, выглядевший теперь куда лучше, чем в полдень, решил все-таки наведаться в рабочий кабинет на улице Иерусалима.

Исидор Лебрак ждал его с отличной новостью. За последние дни молодой помощник инспектора обошел все гостиницы и доходные дома в столице и в итоге нашел нынешний адрес проживания пресловутого Пьера Оврара. Бывший ярмарочный артист снимал меблированную комнату на улице Л’Эпе-де-Буа, в одном из самых бедных и опасных кварталов Парижа. Лебрак побывал там и осторожно расспросил владелицу доходного дома, которая оказалась вдовой жандармского капрала, поэтому охотно посотрудничала со следствием. Она рассказала полицейскому, что искомый жилец снимает у нее комнату с октября 1830 года, и охарактеризовала его как человека одинокого и неболтливого. За все это время в гости к нему никто не приходил, зато сам он порой подолгу отсутствовал без каких-либо объяснений. Лебрак сверился со своими записями и обнаружил, что эти отлучки по датам совпадали с пребыванием Павла Обланова в имении д’Орвалей. И похоже, это полностью подтверждало, что настоящее имя таинственного спирита – Пьер Оврар.

Валантен от души поздравил помощника с таким решительным продвижением в расследовании и предложил немедленно наведаться еще раз по тому же адресу.

Как всегда по субботам, Обланов должен был сейчас находиться в Сен-Клу, так что им выпала удобная возможность провести тщательный обыск в его логове.

Сказано – сделано, двое полицейских наняли фиакр, чтобы добраться до улицы Л’Эпе-де-Буа, пока не стемнело. В этом квартале двенадцатого округа Парижа закоулки были настолько тесными и извилистыми, что сюда совсем не проникало солнце, а под ногами вечно хлюпала невысыхающая грязь. Сточные канавы здесь никто не чистил, и в любое время суток, независимо от погоды, от них исходил тошнотворный смрад. Стены повсюду поросли мхом. Фасады трехэтажных домишек, выкрашенных в тускло-коричневый или грязно-желтый цвет, навевали уныние и мысли о нищете. Место было из тех, где по доброй воле никто не стал бы селиться – сюда человека могла забросить лишь злая судьба после многих невзгод и горестей.

Ничего удивительного не было в том, что доходный дом, где нашел себе приют Пьер Оврар, ничуть не отличался от остальных в этом квартале. Разве что вывеска пафосно извещала всех любопытствующих, что здесь имеет место быть «Городской пансион». Хозяйка конечно же сразу узнала Лебрака, а внешность Валантена, похоже, совершенно покорила ее с первого взгляда. Разговаривая с молодыми людьми, она невольно ласкала взглядом красивое лицо инспектора, отвлекаясь лишь для того, чтобы полюбоваться его жилетом из дорогой ткани цвета скарабея с муаровым отливом и золотой цепочкой от карманных часов. Она охотно согласилась отдать им дубликат ключа от комнаты Оврара и даже испустила разочарованный вздох, когда они отклонили ее предложение проводить их по узкой лестнице наверх.

Каморка, которую снимал Оврар, находилась на последнем этаже. Это была мансарда с трухлявым дощатым полом и единственным окном – несколько квадратов стекла в решетчатой раме были разбиты, отверстия заткнуты тряпками вперемешку с обломками досок. Сквозь оставшиеся щели гуляли сквозняки, но даже им не под силу было развеять сырой затхлый запах, пропитавший здесь всё насквозь. Меблировка ограничивалась самым необходимым: кровать, квадратный стол, платяной шкаф из гнилых досок, выкрашенных ореховой морилкой, плетеный стул, эмалированный таз, такой же кувшин и чугунная печка под трубой дымохода.

Исидор Лебрак обвел все это удрученным взглядом.

– Ох ты боже мой! – вздохнул он. – По крайней мере, сразу видно, что наш великий медиум довольствуется самым элементарным уровнем комфорта. Преимущество в том, что обыск не займет у нас много времени. Мы ищем что-то конкретное?

– Честно говоря, не знаю, – отозвался Валантен, неопределенно взмахнув рукой, – однако что-то мне подсказывает: мы сразу поймем, что нам нужно, как только это найдем. Не будем забывать, что наш фокусник назначил на завтра грандиозное представление с возвращением Бланш д’Орваль к жизни. Если сейчас нам удастся понять, каким образом он намерен это обставить, завтра будет легче вскрыть его обман. Таким образом мы увеличим шансы разоблачить его прилюдно.

Как и предсказывал рыжий помощник сыщика, полный обыск мансарды при зыбком свете кенкета почти не отнял у них времени. Поначалу добыча была скудная: довольно много постельного белья, но всё низкого качества; краска для волос; вересковая трубка; большая оплетенная бутыль с ромом за печкой; несколько документов, не представляющих интереса. Самая примечательная находка ждала их в шкафу, под стопкой простыней. Это был странного вида деревянный ящик с откидной крышкой. Внутри лежали тканевый мешочек с сероватыми гранулами и флакончик, наполненный ртутью.

– А вот это любопытно, – пробормотал Валантен, повертев флакончик в свете лампы. – Весьма неожиданно увидеть такое вне химической лаборатории…

Исидор подошел ближе:

– Что это?

– Ртуть. И думаю, не ошибусь, если скажу, что в мешочке лежат кристаллы йода. Однако я понятия не имею, какое применение этим веществам мог найти Оврар.

На этом их необычные открытия не закончились. Решив заглянуть в задвинутые под кровать две коробки, Лебрак извлек оттуда афиши, скатанные в трубку, чтобы не помялась бумага. Афиши были напечатаны больше года назад и приглашали почтенную публику в ярмарочный балаган на представление. Портреты «гвоздей программы» красовались в четырех углах плаката. Исидор указал пальцем на лицо брюнета с пронзительным взглядом, подпись под которым гласила: «Великий Оврар – передача мыслей на расстоянии, прорицания».

– Это он! – воскликнул юноша. – Больше нет сомнений! Это тот самый человек, которого я видел у д’Орвалей и который называет себя Павлом Облановым!

Глава 23,

в которой говорят о некромантии и спиритуализме

Следующим вечером, когда солнце неспешно клонилось к горизонту, усадьба д’Орвалей казалась сияющей драгоценной шкатулкой, настолько прекрасной, что небо не решалось прибрать ее в свои сумеречные закрома. Все масляные фонари на фасаде были зажжены, высокие окна первого этажа переливались сиянием хрустальных люстр и настенных светильников из позолоченной бронзы.

Все это буйство света огненными сполохами выплескивалось на усыпанную гравием площадку и разбрасывало в разные стороны колышущиеся тени от карет, которым тесно было на подъездной аллее, и от многочисленных гостей, спешивших к лестнице парадного входа. Словно взбалмошные призраки устроили здесь фантастический балет, поставленный дýхами огня.

– Что это тут творится? Откуда столько народа? – удивился Валантен, входя через ворота на территорию «Буковой рощи» с «кузеном Исидором» – предполагалось, что они недавно свели знакомство в городе.

– Ох, и правда! – хлопнул себя по лбу Лебрак. – Я забыл вас предупредить! Три дня назад Мелани д’Орваль сообщила нам, что ее муж разослал целую пачку приглашений. Он совершенно уверен, что Обланов выполнит свое безумное обещание и действительно воскресит его обожаемую дочь. Поэтому месье д’Орваль пригласил нескольких близких родственников и друзей, а заодно всех почитателей оккультных наук, какие только нашлись в Париже. Но, судя по той толпе, что уже набилась в усадьбу, сюда явились и те, в ком любопытство одержало верх над скептицизмом.

– Это осложняет для нас дело, – покачал головой Валантен. – В такой праздничной суете будет труднее следить за действиями Обланова. А уж огласки теперь и вовсе не избежать – независимо от исхода сеанса, о нем с завтрашнего дня будут судачить в светских гостиных и писать во всех газетах.

Мелани д’Орваль устремилась навстречу двум полицейским, едва они ступили в вестибюль. Темно-фиолетовое атласное платье подчеркивало бледность ее лица, на котором читались досада и огорчение.

– Я пыталась отговорить Фердинанда, – вздохнула она и беспомощно повела рукой в сторону толпы гостей, – но он ничего не желал слышать. Как будто Обланов каким-то образом проник в его мозг и лишил способности мыслить самостоятельно. Можно подумать, этот жулик вознамерился не только нас ограбить, но и выставить моего супруга на посмешище перед всей столицей.

Валантен постарался ее успокоить, но у него было неприятное предчувствие, что вечер начинается не лучшим образом и неизвестно, чего ждать дальше. Тем не менее он принял подобающий решительный вид и заверил хозяйку, что они с помощником будут следовать за фальшивым медиумом по пятам и не выпустят его из поля зрения, а стало быть, маловероятно, что ему удастся преуспеть в очередной попытке мистификации.

К этому времени почти все гости уже прибыли. Было их не менее четырех десятков. Все рассредоточились по анфиладе из трех приемных залов-салонов на первом этаже; застекленные двери в каждом из них выходили на изысканную террасу с балюстрадой из кованого железа. За ней в сгустившихся вечерних сумерках угадывался пруд – водная гладь серебрилась в лунном сиянии, обрамленная зеленью кустов. Над берегами нависали кроны деревьев простершегося за прудом парка.

Исидор увлек Валантена в центральный салон анфилады, где двое мужчин открывали банкет, и, незаметно для окружающих указав шефу на того, что повыше, шепнул:

– Вот Обланов. А второй – хозяин имения. Согласитесь, это не так уж очевидно.

Инспектор сразу понял, что имел в виду юноша. Высокий человек в черном, с гордой осанкой и худым костистым лицом идеально воплощал собой образ сумрачного, загадочного и непостижимого славянина. Вид он имел надменный и так пристально разглядывал гостей, что от этого прожигающего насквозь взгляда всем делалось не по себе. В глазах его отражались огоньки свечей, но чудилось, будто они горят внутренним пламенем непростой и не знающей покоя души. Рядом с ним истинный владелец имения, Фердинанд д’Орваль, выглядел скромным, почти неприметным. Природное обаяние, которым он явно был наделен в полной мере, не могло, однако, победить последствия недавно пережитого горя, пагубно сказавшегося не только на состоянии духа этого господина, но и на его внешности: черты лица заострились, глаза запали, веки были красными, воспаленными, а чрезмерная худоба казалась нездоровой. Он словно был отмечен печатью злого рока и пребывал среди теней, в полной растерянности, как ребенок, заблудившийся в неведомом лесу. Тем не менее людям, умеющим видеть не только внешнюю сторону, но и суть вещей, открылось бы непременно, что за этой ледяной маской печали теплится слабый огонек надежды.

Все остальное общество вращалось вокруг этих двух разительно отличавшихся друг от друга господ, но гости разбились на группы, которые не смешивались между собой, будто брезговали преодолевать невидимый барьер. По одну сторону барьера были родственники и близкие друзья д’Орваля – серьезные седеющие мужчины, одетые элегантно и дорого. С одинаковой сытой гордостью, какую дает человеку богатство, они выставляли напоказ государственные награды на лацканах сюртуков и затянутых в корсеты жен, державших под локоть своих благоверных. Дамы эти в изысканных туалетах, причесанные по последней моде, соперничали друг с другом в изяществе и благовоспитанности. Они принимали выгодные позы, прилежно выученные заранее наедине с зеркалом, скромно скрывали лица за веерами, которыми покачивали с такой же выученной грацией, и увлеченно беседовали между собой о сущих пустяках, придавая им интонацией преувеличенную важность. Поодаль от них, в других залах, более разношерстная толпа уже набросилась на стойки с закусками, изобилующие холодной мясной нарезкой, бутербродами с разнообразными паштетами, прочей снедью, сладостями и изысканными винами. Среди этих гостей были несколько газетных репортеров, привлеченных перспективой накропать занятную статейку, целая компания граждан, увлеченных оккультными практиками, а также писатели и художники, известные своим антиконформизмом. Последних можно было узнать по богемному виду, но в большей степени – по их склонности группироваться вокруг стоек с закусками и по невероятному количеству еды, которое они способны были заглотить между двумя вздохами.

Валантен хотел было увлечь Исидора в ту сторону, но рыжего сыщика по дороге перехватил барон де Лонэ. Толстячок прервал выступление, посвященное последним достижениям Обланова, перед троицей своих друзей – солидных господ лет пятидесяти с посеребренными сединой висками и строгими лицами, – и ему требовался «кузен нашей драгоценной Мелани» в качестве очевидца, чтобы подтвердить его увлекательный рассказ.

– Вы-то мне и нужны, милейший! – заявил барон, ухватив пухлой рукой Исидора под локоть, словно боялся, что тот сбежит. – Мои друзья отказываются верить, что несчастная Бланш явилась нам столь отчетливым образом. Они говорят, мы стали жертвами внушения и коллективной галлюцинации. Скажите же им немедленно, что ее лицо возникло, как по волшебству, прямо у вас на глазах!

Исидор покосился на шефа, не зная, как ему быть, но Валантен стоял в сторонке и делал вид, что его не занимает этот разговор.

– Нас было шестеро за столом, и все мы видели одно и то же, – решился наконец юноша. – И хотя я понимаю, что в явление призрака действительно трудно поверить, мне представляется маловероятным, что мы могли одновременно испытать одинаковое наваждение.

– Стало быть, вы полагаете, что пресловутый месье Обланов поистине обладает даром общаться с духами? – скептически вопросил один из трех друзей барона, субтильный лысый господин с лорнетом. – Если так, это сущее колдовство, ни больше, ни меньше.

– Я не сказал, что Обланову удалось вступить в контакт с душой девушки, пребывающей по ту сторону смерти, – осторожно уточнил Исидор. – Все, что мне известно, – это что ее лицо и правда возникло вдруг из небытия… а потом столь же быстро вернулось обратно. Но я не нахожу никаких объяснений этому феномену.

– Зато д’Орваль, похоже, совершенно убежден в сверхъестественных способностях своего протеже, – заметил господин с лорнетом. – Вы только посмотрите – он ни на шаг не отходит от медиума и принимает его как почетного гостя. По-моему, он не сомневается, что нынче вечером мы все станем свидетелями нового чуда, сотворенного духовидцем.

Дальше в разговор вмешался второй из трех господ – дородный буржуа с красными прожилками на щеках, свидетельствующими о его склонности к гастрономическим излишествам. Жилет, туго натянутый выдающимся чревом, украшала внушительная золотая цепочка от карманных часов, узел галстука был заколот булавкой с отборными жемчужинами.

– Однако я удивлен, что здравомыслящие люди готовы уделять внимание проходимцам, утверждающим, будто они умеют разговаривать с душами умерших, – изрек он, обратив взгляд на хозяина «Буковой рощи», стоявшего в отдалении. – Такое поведение со стороны д’Орваля, которого я знал как человека, весьма рассудительного в деловых вопросах, уму непостижимо.

– Горе и удары судьбы, к сожалению, порой меняют людей до неузнаваемости, – лаконично отозвался третий друг барона.

Тем временем к Валантену незаметно приблизилась Мелани д’Орваль. Она услышала последние комментарии о своем муже, и ее прелестное личико скорбно вытянулось.

– Ну вот, что я вам говорила? – шепнула она на ухо инспектору. – Бедный мой Фердинанд! Половина из тех, кто называет его своим другом, явились сюда лишь для того, чтобы позлорадствовать над сегодняшним фиаско. С завтрашнего дня над его наивной доверчивостью будет потешаться весь Париж.

– Неужели вы предпочли бы, чтобы наш медиум преуспел в своих обещаниях? – шепнул Валантен. – Ведь если ему все же удастся поднять вашу падчерицу из могилы, нам останется лишь низко склониться перед ним и снять шляпу.

Глаза молодой женщины гневно вспыхнули.

– Стать свидетельницей триумфа этого злосчастного Обланова? Да ни за что на свете! Лучше потерять лицо в глазах всего общества!

Гость с лорнетом, случайно расслышав прозвучавшую фамилию медиума, обернулся к хозяйке усадьбы и язвительно поинтересовался:

– А что же, дражайшая Мелани, известно ли хоть что-то о том, откуда взялся сей ученик чародея?

Барон де Лонэ, вознегодовавший оттого, что у него отбирают аудиторию, поспешил ответить на этот вопрос первым:

– Моя супруга намедни долго расспрашивала месье Обланова о его корнях. Как выяснилось, он смешанных кровей и ничуть этого не скрывает. Смесь, однако, весьма примечательная. Его отец был русским военным, ведущим свое происхождение от монгольских предков; он сражался с императорской армией под Аустерлицем и под Фридландом, затем впал в немилость и был отправлен в изгнание. Матушка же нашего духовидца была египтянкой и, если верить ему, принадлежала к древнейшему роду, в числе представителей коего были великие жрецы, жившие во времена фараонов, то есть мудрецы, владевшие знаниями, погребенными ныне под песками пустынь.

– Ах! Тайны Юга и Востока! Что сравнится с ними в этом мире? Что способно более воодушевить? Разве что, быть может, бархат кожи возлюбленной, пары опия и пикантный вкус давамеска [72].

Это пламенное заявление исходило от личности, которая, судя по всему, поставила себе первейшей целью не остаться незамеченной. Высокий молодой человек лет двадцати с длинными, до середины плеч, черными локонами и закрученными кверху усами был одет настолько эксцентрично, что казалось, каждая деталь его наряда нарочно была подобрана для того, чтобы шокировать скудоумных сограждан: фиалковый редингот, шелковый жилет, расшитый ослепительно-яркими цветами, рубашка с пышными кружевными манжетами и кроваво-алый галстук. Вся эта неистовая симфония красок завершалась вульгарным аккордом в виде пряди светлых волос вместо кулона на цепочке – этакого амурного трофея.

– Господи боже мой! – вздохнула Мелани. – Только этого кривляки здесь не хватало!

– А кто это? – поинтересовался Валантен.

– Теофиль Готье, начинающий поэт в поисках литературной славы. Моему мужу очень понравился опубликованный недавно сборник его стихов [73]. Готье и его приятель Виктор Гюго страстно увлечены оккультизмом.

Инспектор сразу вспомнил, что уже слышал имя Теофиля Готье в начале прошлого года – тот был в числе молодых писателей-романтиков, превративших «Французский театр» [74]в поле битвы и устраивавших там настоящие баталии в защиту Гюго на первых спектаклях по его нашумевшей пьесе «Эрнани». Во время тех бурных событий юный поэт успел обратить на себя внимание дерзким поведением и экстравагантным стилем в одежде, заслужившим ему прозвище «человек в красном жилете».

В появлении этого фантазийного персонажа Валантен увидел отличную возможность выйти из тени и вступить наконец в беседу:

– Мне кажется весьма неслучайным тот факт, что вы вспомнили о неких вызывающих галлюцинации веществах в контексте разговора о возможности общения с духами умерших. Уж не хотите ли вы намекнуть, что участников предыдущих сеансов Обланова попросту одурманили незаметно для них самих?

Вопрос, казалось, застал поэта врасплох. Он вскинул брови и с ироничным любопытством оглядел любопытного полицейского:

– Что за нелепость! Месье, должно быть, начитался приключенческих романов, из тех, что печатают в газетах с продолжением, или насмотрелся криминальных мелодрам на бульваре Преступлений. Коллективное отравление? Да бог с вами! Я бы скорее заподозрил тут нечто похожее на практики африканских и американских колдунов, которые используют сакральные растения, чтобы войти в транс и вступить в сообщение с миром мертвых. Подобные практики, возможно, были в ходу и у древних египтян, веривших в существование ка – бестелесного двойника человека. Они считали, что ка можно удержать на земле с помощью погребальных даров, которые клали в усыпальницу умершего. Присутствие ка считалось необходимым, если в дальнейшем предполагалось вызывать маны [75]покойного, насылающие вещие видения, для прорицания будущего. Подобные верования были распространены не только в Египте – мы находим их у других древних цивилизаций. Дожили они и до наших дней, как свидетельствуют обычаи современных колдунов, о которых я уже упоминал.

– Всё это несколько отдаляет нас от месье Обланова, – вмешался де Лонэ, испепеляя взглядом Валантена.

Барон клокотал от негодования: чертов незнакомец, чей элегантный наряд, впрочем, говорил о принадлежности к высшему свету, дерзнул переключить внимание аудитории на этого вульгарного хлыща Готье!

– Я убежден, – продолжил барон, – что его эмпирические знания восходят скорее к животному магнетизму Месмера, нежели к древним дикарским культам!

– А вот я в этом не уверен! – возразил Готье. – Восточные и африканские корни Обланова, несомненно, могли бы послужить объяснением его таинственных способностей, на блистательную демонстрацию которых мы все сегодня рассчитываем. Ведь он мог тем или иным образом унаследовать опыт предков.

Отправляясь в «Буковую рощу», Валантен и не думал, что знакомство с людьми, увлеченными спиритуализмом, принесет ему такое удовольствие. Это была идеальная возможность пополнить свои познания в данной области, и отпускать Теофиля Готье он не собирался.

– Из ваших слов следует, что и другие древние народы вступали в контакт с духами для прорицаний, верно? – спросил Валантен.

Поэт кивнул:

– Наряду с египтянами в возможность общения живых с мертвыми верили ассирийцы и вавилоняне. Эти древние народы считали, что умершие остаются в нашем мире в образе духа-дыхания, легкого дуновения, и владеют тайнами наших судеб, а потому могут давать ценнейшие советы тем, кто знает, как задавать им вопросы.

Женщина в траурных одеждах – вдова нотариуса, – внимательно слушавшая эту беседу, живо перекрестилась.

– Как-то это все не по-христиански, – заметила она и поджала губы. – По-моему, покойники имеют полное право покоиться в мире, и будить их от вечного сна – дьявольское занятие.

– Вы заблуждаетесь, драгоценная мадам! – воскликнул длинноволосый поэт. – Возможно, первые Отцы Церкви и призывали к разрушению храмов сивилл, а равно к изничтожению некромантии, однако впоследствии многие теологи бережно изучали знания, уцелевшие с древних времен… Позвольте-ка! А вот и мой друг Мюссе! Он сумеет куда больше поведать вам об этом.

Привлеченные зычным голосом Теофиля Готье, к ним уже подтянулись другие гости из двух смежных салонов. Среди них выделялась молодостью и красотой одна пара. Мужчина, судя по всему, был ровесником Готье, но выглядел как денди в ладно скроенном костюме и с ухоженной русой бородкой. А его спутница была и вовсе божественно прекрасна. Платье из голубого муслина идеально сидело на восхитительной фигуре. Отделанный тюлем и атласом корсаж не скрывал, а подчеркивал наготу плеч и выставлял на обозрение грудь настолько щедро, насколько это было возможно. Другие дамы отводили взоры, когда мимо них шествовала эта бесстыдная Венера, и начинали яростнее обмахиваться веерами. Что же до их супругов, те мгновенно теряли свою надменную благовоспитанность и пожирали красавицу глазами, а иные завистливо косились на пижона, которому посчастливилось явиться сюда под руку с этой богиней.

К означенному пижону и устремился Готье, чтобы немедленно познакомить его с Мелани д’Орваль.

– Позвольте, любезная хозяйка, представить вам Альфреда де Мюссе [76], поэта без страха и упрека, а также его музу, мадемуазель Депрео [77], – ее благословил сам великий Тальма [78], и недавно она поступила в труппу «Гимназического театра». Как я уже сказал, мой друг Мюссе чрезвычайно увлечен взаимосвязями между спиритуализмом и некромантией.

Альфред де Мюссе изящно поклонился хозяйке дома:

– Если вас эта тема тоже интересует, мадам, я могу прислать вам одно из сочинений, освещающих ее наилучшим образом. Оно написано в конце шестнадцатого столетия неким Тайпье, обозначившим себя как «лектор богословия». А название можно было бы написать на афише этого торжественного приема, на который вы имели любезность нас всех пригласить: «Трактат о духоявлениях, а именно о душах, отделенных от тела, о призраках, чудесах и сверхъестественных событиях».

Этого трепетная Мелани уже не вынесла – ее щеки вспыхнули, кулаки сжались, и в голосе явственно прозвучал сдерживаемый с превеликим трудом гнев:

– Я сюда никого не приглашала, и, если бы от меня что-то зависело, знайте: двери этого дома были бы навечно закрыты для хищников всех мастей, которые всегда готовы наживаться на несчастьях ближних.

От такого неожиданного заявления всем, кто стоял достаточно близко, чтобы его услышать, сделалось не по себе. Гостей, к счастью, тотчас отвлек звон колокольчика, донесшийся из центрального салона. За окнами уже сгустилась ночная тьма – настало время, назначенное Фердинандом д’Орвалем и Павлом Облановым для их необычайного опыта по возвращению к жизни Бланш. Толпа приглашенных с возбужденным гомоном отхлынула от стоек с едой и устремилась к двум господам, стоявшим в центре главного зала приемов. Хозяин имения, чрезвычайно взволнованный, поблагодарил гостей за то, что согласились поддержать его своим присутствием, и попросил их неукоснительно следовать указаниям, которые даст им тот, кого он наградил громким эпитетом «благодетель рода людского».

– Внимание! – шепнул Валантен на ухо Исидору. – Вот сейчас пора открыть глаза пошире и сосредоточиться на деле. Что бы ни задумал Оврар, мы должны понять его modus operandi [79].

Павел Обланов приставил кончики пальцев к вискам и закрыл глаза, словно ему нужно было мысленно собраться, перед тем как перейти к действию. Толпа вокруг него невольно притихла. Как только смолкли последние шепотки, бывший бродячий артист, владеющий, конечно же, искусством выстраивания мизансцены, резко опустил руки, расправил плечи и широко распахнул глаза. Его магнетический взгляд медленно прошелся по аудитории.

– Опыт, который я собираюсь провести здесь, – начал он глухим, замогильным голосом, – сам по себе не представляет опасности. Однако для его успешного завершения нужна предельная концентрация медиумических флюидов. Мне придется послужить не просто посредником в общении с душой, пребывающей по ту сторону смерти, но заставить ее явить себя в осязаемом обличье. Нынче ночью мы, все вместе, попробуем материализовать бестелесный дух Бланш. (При этих словах медиума печальное лицо Фердинанда д’Орваля дрогнуло, и потухшие глаза затеплились внутренним огнем.) Для этого мне понадобятся шесть добровольцев – мужчин или женщин, не имеет значения. Единственное, что важно, – это чтобы каждый из них твердо верил в могущество потусторонних сил.

В толпе вскинулись несколько рук, в том числе рука Валантена, который хотел оказаться как можно ближе к месту событий, чтобы ничего не упустить. После этого Обланов попросил остальных гостей расступиться и рассредоточиться вдоль стен, чтобы освободить пространство в середине салона, а также велел добровольным помощникам образовать круг и взяться за руки. Сам он встал в центре этого круга. Помимо Валантена, среди добровольцев оказались супруги де Лонэ, Теофиль Готье, Альфред де Мюссе и обольстительная Луиза Розали Депрео.

Когда каждый из участников спектакля занял отведенное ему место, Обланов обхватил голову руками, сделав вид, что снова ушел в себя. Немедленно образовалась тишина. Но на сей раз она была иного свойства – давящая, почти гнетущая. Тишину эту создавало не только отсутствие шума, но и напряженное ожидание десятков людей. Обланов не спешил, давая каждому возможность проникнуться торжественностью момента. Затем, не открывая глаз, он начал взывать к духу:

– Бланш, вы здесь?.. Просим вас, дайте о себе знать.

Тишина. Левая рука мадемуазель Депрео под воздействием эмоций слегка задрожала в ладони Валантена. Он постарался запретить себе на это отвлекаться и всмотрелся в тесные ряды гостей, но не увидел среди них Мелани д’Орваль и Исидора.

– Бланш, вы безвременно покинули наш мир, ушли внезапно… Вашим близким нужно снова вас увидеть. Ответьте же на их мольбы.

И снова тишину ничто не нарушило.

– Бланш, ваш отец безмерно удручен горем. Он хочет встретиться с вами в последний раз… Услышьте мой голос и мольбы отца, который тоже к вам взывает… Пусть они приведут вас к нам.

Поскольку опять ничего не произошло, некоторые зрители в буржуазно-аристократической части аудитории начали перешептываться, выражая свое нетерпение. Представители другой части, состоявшей из любителей оккультизма, зашикали на них, призывая к порядку. Отношения между двумя несообщающимися группами грозили накалиться, но вдруг весь этот закипающий гомон перекрыл замогильный голос Обланова:

– Вот она! Бланш услышала нас!.. Она явилась! Там! – Медиум вытянул руку, указывая пальцем на застекленные двери, за которыми тонул в ночной темени парк.

Глава 24

Некромантия и спиритуализм на практике

На мгновение в гостиной возникло полнейшее замешательство. Пока все взгляды были устремлены в направлении, указанном Облановым, последний вырвался из круга добровольцев, расцепив руки актрисы и Валантена, после чего широким шагом направился к застекленным дверям. Первым за ним бросился Фердинанд д’Орваль, следом на террасу ринулись и другие гости. Во всеобщей суматохе инспектор наконец сумел заметить своего рыжего помощника, который стоял рядом с Мелани на пороге зала, и кинулся к нему:

– Скорее, Исидор! Найдите мне масляные лампы! Они нам точно понадобятся!

Не дожидаясь реакции Лебрака, он метнулся к окнам первого салона, чтобы не застрять в заторе, образовавшемся у выхода из центрального зала. Пока что лишь нескольким гостям удалось выскользнуть наружу следом за Облановым и д’Орвалем, остальные толкались в дверях. Медиум подскочил к балюстраде из кованого железа и вглядывался в темноту парка. Напряженная поза его свидетельствовала о глубочайшей сосредоточенности. Пруд напротив террасы был поглощен ночным мраком, а кусты за ним вырисовывались вдали бесформенной массой, чуть чернее всего чернильного фона.

– Где она, Павел? – спросил д’Орваль сдавленным голосом, остановившись рядом с Облановым. – Я ничего не вижу!

– Она в пути. Доверьтесь ей, дочь вас не подведет.

Один за другим приглашенные заполняли террасу. Вместе с ними вышли лакеи с подсвечниками. В этой суете и толкотне огни свечей в их руках казались оплотом порядка и покоя, противостоящим тайнам ночи. Но эта успокоительная иллюзия быстро рассеялась – вскоре поднялся ветер, и огненосцам пришлось оберегать заплясавшее пламя ладонями, чтобы свечи не погасли, отчего этот ободряющий свет уже почти не было видно, и несколько дам боязливо заахали во мраке.

Не обращая внимания на нервозность, и без того усиливавшуюся среди публики, Валантен заработал локтями, бесцеремонно растолкав гостей, чтобы оказаться за спиной у Обланова. Поверх его плеча он видел все, что происходило у пруда, и при этом мог следить за каждым движением медиума.

Внезапно, перекрыв приглушенные разговоры других зрителей, раздался трубный глас Теофиля Готье:

– Глядите! Вон там, слева! Как будто волна поднимается!

Сорок голов с идеальной синхронностью повернулись посмотреть, что же такое могло привлечь внимание поэта. Сначала там было лишь дрожание теней, трепетание столь слабое, что ни Валантен, ни остальные зрители, застывшие на террасе, как в партере театра, не поняли, в чем дело – то ли ночной ветерок потревожил листву своим едва ощутимым дыханием, то ли просто тени казались где-то чернее, где-то светлее.

Это дрожание с его нерешительностью перейти в нечто большее длилось всего несколько мгновений, затем где-то среди деревьев парка зародилось нежное сияние, и его отражение заскользило по легкой зыби пруда. Повсюду на террасе одновременно зазвучали изумленные возгласы. А таинственный свет между тем набирал силу. Он делался все ярче и постепенно вырывал из темного небытия клочок лужайки, куст, сплетенные ветки подлеска. Из теней всё решительнее проглядывали тончайшие оттенки зеленого и коричневого, словно наступало утро Сотворения мира.

– Что это за чудо? – вымолвила мадемуазель Депрео, прикрыв рот рукой. – Как будто заря занимается только для нас.

Лучшего описания для удивительного явления, происходившего сейчас в парке усадьбы д’Орвалей, придумать было невозможно. И правда казалось, что незримое солнце устремило все лучи только на этот маленький клочок земли, и в их ослепительном блеске часть противоположного берега уже была видна, как при свете дня.

«Как ему удался этот фокус? Без газового освещения… Никакой фонарь не даст столь яркого света…» – терялся в догадках Валантен, то и дело переводя взгляд с сияющего пруда на затылок медиума и обратно.

Что до самого Обланова, он хранил неподвижность. И невозмутимость. Отказывался отвечать на вопросы об источнике сверхъестественного сияния, которыми засыпали его стоявшие рядом гости. Когда же смятение в умах ошеломленной публики достигло апогея, он повторил тот же жест, который все уже видели в гостиной. Его указательный палец снова устремился вперед, а замогильный голос призвал зрителей к тишине:

– Замолчите все! Вы ее вспугнете. Ибо она уже почти здесь, наша милая Бланш!

Как демиург, повелевающий своим творением, или как кукловод, ловко дергающий за невидимые веревочки, чтобы привести в движение тряпичную куклу, Обланов простер вперед обе руки, выставив ладони вертикально. На дальней стороне пруда в этот момент будто бы ожил куст боярышника – раскинул ветви в стороны, чтобы выпустить к воде белую фигуру, подобие призрака в белоснежном покрове, один конец которого был наброшен на голову, скрывая ее, на манер древнеримской тоги. Фигура медленно перемещалась к центру освещенного участка – не шла, а скорее скользила. Затем, на ярком свету, она замерла, повернулась к террасе и сверкающему фасаду усадьбы д’Орвалей, отбросила с головы покров – и взметнулись в волшебном сиянии светлые волосы.

– Это она! – вскричал Фердинанд д’Орваль в чрезвычайном волнении. – Мое дитя! Бланш!

Голос его перешел в хрип, ноги подогнулись. Если бы Альфред де Мюссе не схватил осиротевшего отца вовремя за плечи, тот опрокинулся бы с террасы через балюстраду.

Ошеломленному необычайной сценой у пруда Валантену захотелось ущипнуть себя, чтобы удостовериться, что он бодрствует. Немедленно нужно было что-нибудь предпринять. По обеим сторонам террасы вниз, на лужайку, вели лестницы. Лужайка под небольшим уклоном тянулась до берега пруда. Без зазрения совести растолкав всех, кто стоял у него на пути, инспектор вырвался из толпы гостей и отыскал взглядом помощника – тот уже пару минут подпрыгивал, высматривая шефа и отчаявшись его найти. В каждой руке рыжего юноши было по штормовому фонарю.

– Исидор, за мной! Надо во что бы то ни стало поймать эту девицу, пока она не сбежала!

Оба полицейских бросились вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек и рискуя сломать шею. Они были уже на полпути к берегу, когда белая фигура коротко взмахнула рукой в прощальном жесте. В следующий миг нереальный свет, заливавший то место, где она стояла, разом погас, и всё вокруг снова окутала ночная тьма – словно невидимый рот одним выдохом задул все свечи в замкнутом пространстве.

– Как такое возможно?! – выпалил запыхавшийся Исидор. – Чертовщина какая-то!

– Черти тут ни при чем, уж можешь мне поверить. И сверхъестественные способности Оврара – тоже!

Через несколько секунд они добрались до кромки воды. В этом месте ширина пруда составляла не более трех десятков метров. Валантен опустил фонарь и вгляделся в полумрак, надеясь увидеть поблизости пришвартованную лодку – с ее помощью можно было бы попасть на противоположный берег быстрее всего. Но лодки там не было.

– Придется обежать пруд на своих двоих, иначе не получится! – бросил он Исидору. – Я справа, ты слева, встречаемся на той стороне. Нельзя ее упустить!

Каждому из них таким образом надо было преодолеть расстояние около трехсот метров, чтобы обогнуть «рóжки» полумесяца, наполненного черной водой, и вернуться по другой стороне пруда к тому месту напротив террасы, где появился и исчез загадочный белый силуэт. К сожалению, берег был расчищен лишь на очень небольшом участке, чтобы открылась перспектива по линии, соединяющей усадьбу, террасу и пруд. Дальше им начали чинить препятствия заросли кустов, корни вязов и плакучие ивы, сильно затрудняя бег.

Валантен тем не менее стараясь изо всех сил, мчался очертя голову, не обращая внимания на ссадины от хлеставших по рукам и ногам веток, которых здесь было не счесть. Время от времени он бросал взгляд налево, проверяя, далеко ли продвинулся Исидор. С такого расстояния он видел лишь подпрыгивающий огонек фонаря, но по нему можно было судить, что помощник движется к цели с не меньшей скоростью, чем он сам.

В груди инспектора клокотала ярость. Он должен был догадаться, что Оврар выдумает для этого сеанса что-нибудь новенькое, и, если бы его, Валантена, мысли последние несколько дней не были так заняты Викарием, он сумел бы лучше просчитать развитие событий и вызвал бы роту жандармов, чтобы они взяли под контроль приусадебный парк и окрестности. Вместо этого он решил, что и сам справится, достаточно не отходить ни на шаг от медиума. Непростительная оплошность!

Полицейским понадобилось десять минут, чтобы обогнуть пруд с двух сторон. По пути никто из них не заметил ни малейших следов призрачной Бланш. За неимением лучшего, оставалось только попытаться установить точное место, где она недавно стояла. Обследовав в свете фонарей землю под ногами, они в конце концов обнаружили небольшой участок примятой травы и сломанных веток.

– Похоже, это было здесь, – констатировал Исидор, выпрямившись и озираясь в ночном сумраке.

– Вероятно, – мрачно кивнул Валантен. – Но кто бы здесь ни стоял – или что бы ни стояло, – он, она или оно уже скрылось в глубине парка. Сегодня ночью мы этот призрак точно не поймаем.

Исидор поморщился:

– Чего я не понимаю, так это каким образом Оврару удалось создать такую иллюзию – целую феерию света на ограниченном пространстве… И правда было впечатление, что над прудом солнце восходит!

– У меня тоже пока нет этому объяснений, – признался Валантен. – Я не вижу здесь ничего, что могло бы ему послужить источником освещения. Никаких следов костра. А об использовании масляных светильников и говорить нечего – даже при помощи большого их количества невозможно было бы получить свет такой интенсивности. Посмотри на наши фонари – они светят от силы на пару метров.

– Поверить не могу, что этому чертову Оврару снова удалось обвести нас вокруг пальца!

– Боюсь, нам придется с этим смириться, – досадливо качнул головой Валантен. – По крайней мере, пока… В общем, нам ничего не остается, как вернуться в дом – возможно, этот жулик соизволит дать какие-то объяснения тому, что сейчас произошло.

– Хотите сказать, мы наконец-то устроим ему серьезный допрос?

– Скорее постараемся аккуратно расспросить. Говорить, что мы полицейские, ни в коем случае нельзя. Ты для всех останешься «дорогим кузеном Исидором», а я – твоим недавним знакомцем. В любом случае, даже если мы сейчас арестуем Оврара, вряд ли многого от него добьемся. В его интересах продолжать ломать комедию. Бедная Мелани! Наша сегодняшняя неудача будет для нее тяжелым ударом. По-моему, она уверена, что с ней и ее мужем вот-вот случится страшная беда… Пожалуй, лучше тебе переночевать сегодня у д’Орвалей, чтобы хоть немного ее успокоить. Кроме того, так у тебя будет возможность завтра осмотреть берег пруда при свете дня – может, удастся найти какие-то улики.

Полицейские скрепя сердце побрели назад к усадьбе. Теперь от стоячей воды поднимались нездоровые испарения, напитывая влагой их одежду и холодя разгоряченные бегом мышцы. По мере приближения к усадьбе д’Орвалей громче становились голоса гостей, зазвучали восклицания тех, кто увидел их с террасы, и Валантена охватила странная тревога. Он не сумел преодолеть искушение обернуться.

На мгновение ему почудилось, что на дальнем берегу пруда стоит белая фигура с длинными, струящимися по спине волосами. Но это были всего лишь хлопья тумана, лениво скользившие над водой.

Глава 25

Бродячие артисты

Валантен добрался из Сен-Клу до дома глубокой ночью и застал в квартире Эжени, которая нарочно задержалась там, дожидаясь его возвращения. При виде расстроенного лица хозяина верная служанка сочла своим долгом позаботиться о нем и заявила, что не позволит ему отправиться спать на пустой желудок. Она предложила разогреть бульон, но Валантен бессовестно солгал, что уже наелся у д’Орвалей, и со всей деликатностью выпроводил добрую женщину в мансарду. У него не осталось сил даже дойти до спальни, поэтому он, не раздеваясь, завалился спать прямо на диване в гостиной.

Несмотря на крайнюю усталость, проспал молодой человек всего часа три – слишком мало для того, чтобы восстановить силы и оправиться от неудачи. В голове теснились мысли о событиях в усадьбе, мелькали разные образы и чаще всего – картины триумфа Обланова, вернее Пьера Оврара. Когда Валантен с Исидором вернулись на террасу, им и близко подойти к герою вечера не удалось – не было никакой возможности пробиться сквозь восторженную толпу поклонников с Готье и Мюссе в первых рядах, восхвалявших медиума на все лады, и даже прекрасная Луиза Розали Депрео, казалось, ничуть не обиделась на Обланова-Оврара за то, что он имел дерзость затмить ее в глазах почтенной публики. Похоже, медиумический дар этого лжеславянина покорил абсолютно всех.

Однако нынешнее нервное возбуждение Валантена нельзя было объяснить всего лишь досадой оттого, что ему пришлось стиснув зубы наблюдать торжество мошенника. В карете, увозившей его из «Буковой рощи», инспектор постарался восстановить дело д’Орвалей во всех подробностях с самого начала – и в итоге увидел некоторые факты в новом свете. Пока что у него не было ни полной уверенности, ни доказательств своей правоты, но чутье подсказывало, что он наконец напал на след и начинает прозревать истину. Чтобы проверить свою версию и понять, как его обвели вокруг пальца, нужно было покопаться в прошлом Пьера Оврара. И начать требовалось немедленно, поскольку, если он, Валантен, не ошибся, мрачные предчувствия Мелани д’Орваль могли сбыться очень скоро.

Вот почему молодой человек вскочил ни свет ни заря и отправился в путь, не теряя времени на то, чтобы привести себя в порядок. Первым делом он бросился в архив Префектуры полиции и перелистал целую стопку отчетов о положении дел в столице. Его интересовали только сообщения о ярмарках и выступлениях бродячих артистов. Не прошло и часа, как он нашел то, что искал. Труппа, в которой некоторое время находил применение своим талантам Пьер Оврар, та самая, чьи афиши Исидор нашел в меблированной комнате на улице Л’Эпе-де-Буа, не покидала окрестностей Парижа. Если верить отчету от 15 марта сего года, бродячие акробаты и фокусники установили свои подмостки на равнине Иври.

Валантен, обрадовавшись этому открытию, черкнул записку Лебраку, попросив его оставаться у д’Орвалей и быть начеку, затем поймал свободный фиакр и велел гнать к Итальянской заставе. Кучер высадил его на аллее, идущей вдоль южной стены Юго-Восточного кладбища. Места здесь были унылые, и пасмурная погода их не красила. В этом скучном предместье складские помещения с глухими стенами перемежались с лачугами и дощатыми хижинами; кое-где виднелись чахлые огороды. Грузчики уже начали рабочий день и перетаскивали тюки в телеги, сгибаясь под тяжестью. В прохладном рассветном воздухе поднимался пар от навоза рядом с запряженными в телеги лошадьми. Где-то перекрикивались рабочие на фоне ритмичных ударов молота в кузне неподалеку.

Инспектор повернулся спиной к этой деловитой суете и уверенно зашагал к дюжине собравшихся в кучку жилых домишек, обитатели которых, судя по всему, еще спали. Справа на пустыре дрались между собой, без умолку треща, жирные сороки. Дальше за заборами рвались с цепи, заливаясь лаем, невидимые собаки, учуявшие приближение чужака. Миновав первые домишки, Валантен свернул в узкий проулок, где застоялась вонь ночных горшков, которые сюда выливали; там же в куче отбросов рылся тощий грязный боров.

Обогнув его, инспектор вскоре вышел на открытую площадку, где стояло несколько цыганских повозок. Четверо мужчин, завернувшись в пледы, курили трубки у костра, переговаривались и время от времени трепали по всклокоченным загривкам круживших рядом собак с бешеными глазами. Все четверо, услышав шаги, повернули головы в сторону приближавшегося Валантена, но ни один не сдвинулся с места. Запахи дыма от горящих поленьев и кофе примешивались здесь к сильной вони лошадиной мочи.

Гораздо ближе к Валантену оказалась совсем юная цыганская девушка, набиравшая воду из колодца у него на пути. Ее длинные, черные как ночь волосы падали волнами до поясницы; свободная шнуровка корсажа слегка разошлась, приоткрыв округлое плечо; из-под яркой, пестрой юбки торчали босые грязные ноги. При виде инспектора с ангельским, хоть и небритым, ликом, в измятой, но элегантной одежде, она, должно быть, подумала, что это какой-нибудь городской повеса после бурной ночи в пригороде забрел к ним в поисках приключений. Пристроив ведро с водой на краю колодца, цыганка подступила к чужаку, изобразив обольстительную улыбку.

– Заблудился, красавчик? Или ищешь, кто тебя приголубит? – полюбопытствовала она, кокетливо склонив голову к голому плечу. – Могу помочь в любом случае.

– Скажем, я ищу ответы на кое-какие вопросы.

– В этом Дзинга тоже знает толк! Что тебя интересует? Любовь или деньги? Настоящее или будущее? Дзинга может узнать обо всем, что уготовила тебе судьба, по линиям твоей ладони.

Валантен едва заметно улыбнулся:

– Я не верю в такие вещи. Человек сам создает свою судьбу, и о том, что у него в итоге получится, не написано ни на ладонях, ни на звездном небе.

Молодая цыганка, однако, так просто сдаваться не собиралась. Не каждый день у нее на пути попадались пригожие парни, одетые как аристократы. Она ухватила его за кисть, заодно ощупав опытной рукой качество ткани манжета рубашки и редингота.

– Тебя это ни к чему не обязывает, – все с тем же кокетством сказала девушка. – Награду назначишь сам, после того как я посмотрю.

Скорее для того, чтобы от нее отделаться, чем по какой-либо другой причине, Валантен все же позволил ей развернуть свою левую руку ладонью вверх и внимательно изучить линии. У цыганки были горячие и удивительно нежные пальцы. От буйных кудрей, падавших на отмеченное суровой, дикой красотой лицо, пахло дымом костра и какими-то пряностями. Валантен, испустив глубокий вздох, не стал ей мешать.

С чрезвычайно серьезным для ее возраста видом девушка некоторое время водила кончиками пальцев по линиям, четко просматривавшимся на белой коже. Она принялась напевать какую-то неспешную, меланхоличную мелодию – кончик языка затрепетал между острыми зубками, – а через пару минут резко замолчала, вскинула голову и заглянула пламенеющим взором в глаза Валантену. Ему показалось, что лицо ее омрачилось и за высоким лбом теснятся мысли, как тени на земле перед грозой. Цыганка как будто хотела что-то сказать, но закусила губу и снова склонилась над его ладонью. Потом вдруг ее лицо мучительно исказилось, и она оттолкнула руку Валантена со странным выражением – то ли страха, то ли отвращения.

– В чем дело? – спросил Валантен. – Что ты увидела?

Но девушка не ответила. Она опрометью бросилась прочь, к мужчинам у костра, и быстро заговорила с ними на чужом языке.

Вскоре один из четверых цыган – сухопарый тип в косынке вместо головного убора и с «винным пятном» [80]на пол-лица – поднялся и зашагал в сторону Валантена. В повадке цыгана не было угрозы – по крайней мере пока, – однако глаза смотрели настороженно. Девушка осталась с тремя другими соплеменниками и, обняв лохматую собаку, не сводила тревожного взгляда с того, кого еще недавно хотела соблазнить.

– Что вы здесь делаете? – спросил мужчина в косынке. – Не очень-то мы любим, когда чужаки ошиваются вокруг наших фургонов, не соизволив представиться.

Краем глаза Валантен заметил цирковой канат, натянутый между двух столбов, и небольшой помост, на котором стоял сундук, набитый приспособлениями для жонглирования. Инспектор указал подбородком на девушку:

– Я не хотел ее напугать.

Циркач с долей фатализма качнул головой:

– Ваши намерения тут ни при чем. Когда обладаешь даром ясновидения, приходится порой сталкиваться с подобными неудобствами. Так что вам здесь нужно?

От слов цыгана у Валантена по спине пробежал неприятный холодок. Ему стало любопытно, что вызвало такую реакцию гадалки – его прошлое или же грядущие события, – но он отбросил эти мысли, решив, что дело д’Орвалей важнее.

– Мне нужны сведения об одном человеке, – сказал он. – О некоем Пьере Овраре. Я знаю, что он работал в вашей труппе.

– Возможно. В нашем ремесле нет ничего постоянного, люди уходят и приходят. Обо всех и не упомнишь.

Цыган солгал – Валантен отчетливо видел, как он вздрогнул при упоминании имени Пьера Оврара. Инспектор достал полицейский жетон и помахал им перед носом собеседника, затем заговорил – голос его сделался отрывистым, зеленые глаза изменили оттенок на серо-стальной:

– Я служу в Префектуре полиции и в данный момент веду расследование дела о мошенничестве, от которого могут пострадать люди из высшего света. Можете и дальше юлить или отказываться отвечать на вопросы, но тогда я сегодня же вечером вернусь сюда с отрядом полицейских, и мы в вашем балагане перевернем всё вверх тормашками. Или же вы сейчас согласитесь мне помочь, и мы расстанемся тихо и мирно.

Цыган нахмурился. Угроза ему не понравилась, и было видно, что он охотно послал бы к черту этого молокососа, который пытается ему диктовать свои законы. Но древние инстинкты, унаследованные от предков, подсказывали ему, что связываться с полицией – себе дороже. Поэтому он пожал плечами и не стал ерепениться:

– Ладно, в конце концов, у меня нет причин его защищать. Этот гаджо [81]не принес нам ничего хорошего.

– Стало быть, вы его знаете?

– Не то чтобы близко. Он пробыл у нас всего несколько месяцев в начале прошлого года. Номер у него был недурен – передача мыслей на расстоянии. Но я вскоре заметил, что он крутится вокруг нашей малышки. – Циркач кивнул в сторону Дзинги. – Пришлось дать ему понять, что в его интересах свалить подальше подобру-поздорову. Он так и сделал. Ушел, считайте, ровно год назад, громко заявив напоследок, что плевать он хотел на наш жалкий балаган, потому что уже нашел себе работу поприличнее.

– Вы, случайно, не знаете где?

– Он так бахвалился этим, что я запомнил. Его нанял один иллюзионист развлекать публику в антрактах между своими представлениями. У него свой зал на площади Водокачки [82]. В последнее время народ туда валом ломится поглазеть на какую-то штуку под названием «диорама». Понятия не имею, что они там удумали.

Валантен поднес два пальца к полям цилиндра:

– Благодарю за сведения. Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, дайте знать. Просто спросите в Префектуре полиции инспектора Верна.

Цыган откашлялся, повернул голову в сторону и длинно сплюнул на землю.

– Еще чего не хватало, – презрительно сказал он, зашагав к костру. – Порча – как заразная болезнь. Подхватишь – и не заметишь.

Глава 26

Диорама на Водокачке

Валантен некоторое время внимательно рассматривал фасад импозантного здания, возвышавшегося за фонтаном на площади Водокачки. Слово «ДИОРАМА» было выписано большими буквами прямо на фронтоне коричневой краской. Над ним вяло обвис на древке триколор. Как в большинстве театров и бульварных аттракционов, зрителей здесь, должно быть, ждали только к вечеру. Оставалось выяснить, нет ли в зале администратора или хотя бы сторожа, у которого можно раздобыть адрес владельца.

Инспектор подошел ближе. Рядом с входной дверью был приклеен плакат, изготовленный распространившимся недавно способом литографической печати. На плакате красовалась Великая пирамида Гизы, а сочинитель текста, сопровождавшего рисунок, не ограничивал себя в эпитетах:

Откройте для себя феноменальный, единственный в мире аттракцион, созданный с помощью новейших и самых изобретательных методов для величайшей услады глаз всех и каждого! Приходите к нам подивиться на живые разноцветные картины, превосходящие во сто крат саму реальность! Благодаря научному прогрессу вы получите беспримерную возможность полюбоваться храмами Древней Греции, египетскими пирамидами и дворцом Великого Султана [83]– и все это в самом центре Парижа. Весь мир будет вашим за скромную сумму 50 франков!

Сейчас, однако, это вместилище научного прогресса ничем не отличалось от обычной столярной мастерской, судя по доносившимся из-за двери звукам – грохоту молотков и визжанию пилы. Возникало впечатление, что за этим фасадом находится строительная площадка.

Валантену пришлось постучать три раза, прежде чем мужчина неопределенного возраста в рабочем картузе отодвинул засов с той стороны и приоткрыл дверь. Лицо у него было угрюмое и такого желтого цвета, что на ум приходила ассоциация со старым заскорузлым пергаментом. Гражданин этот смерил Валантена взглядом с ног до головы и поморщился.

– Вы не от Лефора! – неприязненно констатировал он.

– Тонко замечено, хотя я понятия не имею, о каком Лефоре вы толкуете.

– О торговце, о каком же еще? Черт бы его побрал! Как прикажете мне уложиться в сроки, если он до сих пор не поставил древесину, заказанную у него к условленному часу? А что до вас, кто бы вы ни были, проваливайте отсюда! Нет у меня времени на коммивояжеров!

Грубиян собирался захлопнуть дверь перед носом Валантена, но тот оказался проворнее и подставил ногу между створкой и косяком.

– Э, да вы что творите?! – возмутился человек в картузе. – Вот ведь наглец! Если вы немедленно не уберетесь, предупреждаю: я пошлю за полицией!

– Не утруждайтесь, милейший, – усмехнулся инспектор, во второй раз за день предъявляя свой жетон. – Полиция уже здесь. Я всего лишь хочу задать пару вопросов владельцу заведения.

Человек открыл дверь пошире и наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть жетон. Когда он выпрямился, всем своим видом напоминал уже не тюремного надзирателя, а немолодого сварливого консьержа.

– Полиция, стало быть? Владельца нет на месте. Зайдите в другой раз!

Валантен, рассудив, что проявил достаточно терпения, без дальнейших разговоров сильно толкнул створку плечом. От неожиданности его собеседник ахнул и чуть было не потерял равновесие, но все же успел вовремя шарахнуться назад, чтобы не получить дверной ручкой в живот – судя по цвету лица, печень его и так пребывала в плачевном состоянии, и это точно не пошло бы ей на пользу.

– Вы позволите? – любезно осведомился инспектор как ни в чем не бывало. – Погода нынче нежаркая, и нам гораздо удобнее будет обсудить дела в помещении. А дела у нас, у полицейских, как вы, несомненно, догадываетесь, бывают такие, что никак нельзя откладывать до «другого раза». Но не беспокойтесь, я буду краток.

Человек в картузе подавил злость и заметно присмирел.

– Так что вы хотите? – спросил он, повысив тем не менее голос, поскольку шум рабочих инструментов в вестибюле был намного громче.

– Для начала хотелось бы знать, кто вы такой. У меня фобия – не люблю разговаривать с теми, кто мне не представился. Вежливость делает отношения с людьми более легкими и приятными, вы не находите?

– Меня зовут Дезире Фраппар, я тут завпост, то бишь заведую постановочной частью. Предупреждаю: если вы насчет просроченных счетов или жалоб от соседей, вам надо говорить с моим хозяином. Я отвечаю только за спектакль.

– Что ж, дорогой месье Фраппар, будьте покойны, именно о спектакле я и хочу с вами потолковать. Но у вас тут ведь наверняка есть более подходящее местечко для приятной беседы, где нам не помешает этот адский шум. Быть может, рабочий кабинет, в котором вы храните список сотрудников?

Завпост искоса поглядывал на него. По выражению желтушного лица – озабоченному и явно заинтригованному – нетрудно было догадаться, что он сбит с толку необычным поведением молодого человека из полиции. Да и внешний вид Валантена его должен был озадачить: изнуренное лицо с небритой щетиной, криво повязанный галстук, измятый редингот плохо вязались с дорогой цепочкой от карманных часов, тростью с серебряным набалдашником и властной повадкой. Видимо, Фраппар не мог понять, что за редкая птица его посетила и как лучше себя вести. Однако лишних вопросов он задавать не стал и покорно отвел Валантена в кабинет с этажеркой, заваленной папками и бумагами.

– Мне доподлинно известно, что примерно год назад некий Пьер Оврар был нанят в это заведение для развлечения публики в антрактах, – с места в карьер перешел инспектор. – Я хочу знать все, что вы можете рассказать об этом человеке. Вероятно, для этого вам понадобится заглянуть в свои реестры.

Фраппар, казалось, выдохнул с облегчением.

– Если вас интересует этот пройдоха, нет нужды рыться в бумажках, – проворчал он. – Я с ним достаточно наобщался, чтобы все вот тут осталось. – Он постучал себя пальцем по виску. – Как только Оврар здесь появился, я сразу смекнул, что он всем покажет, где раки зимуют. Могу вас заверить, никто не заплакал, когда он смотал удочки в прошлом сентябре.

– Чем же он вам так не угодил?

– А прежде всего своим дурным характером. Оврар из тех, кто все время ноет, жалуется на что ни попадя и постоянно выкатывает новые требования. Такие зануды – вечная головная боль для любого завпоста. И еще мне не нравилось, как он обхаживал хозяина и старался к нему подольститься. Я сразу почуял, что это неспроста.

– Что вы имеете в виду?

– На самом деле Оврара интересовала только диорама. Думаю, он хотел выведать принцип действия, чтобы усовершенствовать собственные номера и заполучить ангажемент в каком-нибудь престижном театре.

Это была его идея фикс. Он направо и налево бахвалился, что еще будет блистать на величайших подмостках Европы.

Слушая заведующего постановочной частью, Валантен напряженно размышлял. Оврар покинул это место работы в сентябре, то есть за несколько дней до того, как впервые переночевал на постоялом дворе при почтовой станции в Сен-Клу, а затем пробился в окружение Фердинанда д’Орваля под фальшивым именем Павел Обланов. Возможно, это было не случайно.

– Значит, он, как вы говорите, «смотал удочки» примерно полгода назад… Для этого был какой-то конкретный повод?

Фраппар выпятил грудь, приняв бравый вид умника, который все предвидел заранее, пока остальные зевали:

– Ну еще бы! Я самолично обнаружил, что он втихаря нарисовал кучу планов нашей диорамы! Хозяин, как только об этом услышал, недолго думая выставил его за дверь! А этот шут балаганный еще орал-надрывался, что, мол, однажды ночью вернется и спалит тут все к чертовой матери. Разумеется, ничего подобного он не сделал. Что и неудивительно. Оврар – тот еще горлопан и прохвост, но на лишний риск ни за что не пойдет.

Валантен не стал спрашивать, каким образом Фраппару удалось добыть компрометирующие документы, – и так было ясно, что завпост терпеть не мог Оврара и порыться в личных вещах бродячего артиста не представляло для него моральной дилеммы. Инспектор решил, что лучше будет направить разговор в другое русло.

– А эта ваша пресловутая диорама что собой представляет?

– Лучше я вам покажу. Одними словами описать ее будет затруднительно. Да и в любом случае мне надо сказать парням, что пока можно сделать перерыв, потому что как только нам привезут-таки доски, расслабляться некогда будет, если мы хотим все отремонтировать до начала представления.

Один за другим двое мужчин прошли по узкому коридору, обитому алой тканью. На стенах висели афиши в стиле того плаката у входа снаружи. На них были изображены заграничные достопримечательности в окружении эпитетов и превосходных степеней, сулящих почтенной публике «уникальнейшее зрелище».

Остановившись у ступенек, ведущих вниз, Фраппар заорал в лестничный пролет, перекрывая стук молотков, что пора сделать перерыв, и, когда наконец установилась тишина, провел Валантена в прекрасный круглый зал. Стены и сводчатый потолок были отделаны гипсом под мрамор и расписаны золотистой краской; трибуны расположены полусферой, причем каждая их ступень представляла собой галерею с перилами и стоячими зрительскими местами. А напротив трибун было обустроено нечто похожее на театральную сцену.

– Пока не вижу ничего особенно оригинального, – разочарованно заметил Валантен. – Довольно обычный зрительный зал.

– Это потому, что главное здесь скрыто от непосвященных, – заявил Фраппар с такой гордостью, будто сам придумал аттракцион, не имеющий аналогов. – На самом деле этот зал представляет собой подвижную платформу, которая вращается на огромной оси. Целая система зубчатых колес и шкивов, расположенная под полом, разворачивает зрителей ко второй сцене. Таким образом они могут видеть непрерывно меняющиеся картины, не сходя с места и без необходимости ждать, когда поднимется занавес.

– Весьма изобретательно. До такого еще додуматься надо.

– Изобретательно, конечно, да, но слишком уж ненадежно. Как раз вчера этот сложный механизм нас подвел, и сегодня нужно непременно закончить ремонт до нового представления.

– А почему «диорама»? Странное слово. В чем суть самого зрелища?

– Зрителям предлагается совершить путешествие по всему миру, фактически не двигаясь с места. Мы показываем им виды и пейзажи, которые выполнены в живописной традиции тромплёй – так, что они кажутся реалистичными и объемными. Они написаны на огромных панно из прозрачных тканей. Расставляя источники света снизу, сверху или позади этих панно, можно модифицировать изображения – воспроизводить на них разное время суток, от рассветов до сумерек. А накладывая разные панно одно на другое, удается даже получить эффект движения. К примеру, зрителям будет казаться, что листва трепещет, ручьи текут, облака летят по небу. Впечатление все это производит совершенно ошеломительное!

У Валантена сердце ускорило биение. Можно было не сомневаться: прошлой ночью Оврар каким-то образом воспользовался принципом диорамы, чтобы устроить мистификацию в «Буковой роще». Но чтобы понять, как именно действовал фальшивый медиум, надо было выяснить о диораме побольше.

– Можете объяснить поподробнее, как функционирует эта фабрика миражей? – спросил Валантен.

– Вот уж не знал, что полицейские интересуются современным театром и техническими новшествами!

Вам, конечно, надо бы побывать на ближайшем представлении, а пока постараюсь по мере своих скромных сил просветить вас на тему искусства света! – Фраппар подмигнул Валантену, довольный своим каламбуром, затем указал на сцену: – То, что вы там видите, имеет мало общего с обычными театральными подмостками. За занавесом, который сейчас опущен, подвешено одно из тех панно, о которых я только что рассказывал. Прямо над ним на колосниках закреплено большое зеркало – мы можем менять угол его наклона, что позволяет направлять естественный солнечный свет прямо на картину. А свет этот попадает внутрь через застекленные участки крыши, которые находятся выше и позади панно. Специальная затемняющая шторка расположена параллельно настилу сцены, как своего рода подвесной потолок. Ее можно бесшумно закрыть с помощью рычага и таким образом «погасить» первый источник света. После этого можно открыть другие окна, которые находятся ниже, в глубине сцены, и позволяют озарить панно прямым светом. Играя этими двумя источниками освещения, интенсивностью и направлением лучей, а также тасуя разные панно в различных сочетаниях, мы создаем симулякр реальности, который поражает публику до глубины души.

Валантен диву давался: за одно-единственное утро он продвинулся в деле д’Орвалей на несколько великанских шагов и сумел восстановить хаотический путь бродячего артиста! Отныне у него было более четкое представление о Пьере Овраре. И портрет вырисовывался далеко не лестный: зануда, вор, лжец, развратник… в общем, жулик, не обремененный моральными принципами. На заре своей карьеры он был всего лишь балаганным фигляром, подвизавшимся в провинциальных театришках. Но он отчаянно стремился к наживе, и, как для человека бесчестного, для него хороши были любые способы достижения цели – в итоге, по словам Видока, Оврар попался на мелком мошенничестве и в 1824-м получил два года тюрьмы. После отбывания наказания у него, должно быть, возникли проблемы с новыми ангажементами, и в конце концов он оказался в цыганском таборе. Для артиста, мечтавшего блистать на самых престижных подмостках, это было страшное разочарование! Должно быть, тогда Оврар озлобился на весь мир и решил во что бы то ни стало взять реванш. Наконец удача ему улыбнулась – он сумел получить работу у создателя диорамы и быстро понял, какую пользу можно извлечь из этой удивительной машинерии для воспроизведения иллюзий. Уволенный в сентябре, он словно бы случайно появляется в следующем месяце в Сен-Клу, а затем становится частым гостем у д’Орвалей, выдавая себя за Павла Обланова. Без сомнения, он твердо вознамерился использовать все навыки и знания, приобретенные за его долгую жизнь странствующего артиста, чтобы ввести в заблуждение своего нового покровителя. Оставалось лишь понять, откуда негодяй Оврар узнал о трагических событиях в семье несчастного Фердинанда и как он определил, что нашел идеальную жертву обмана.

Перед тем как покинуть аттракцион, инспектору нужно было узнать кое-что еще.

– Если я правильно понял, диораме для работы нужен солнечный свет, а стало быть, ночью добиться подобных эффектов от нее невозможно. Верно?

– Абсолютно верно! Ни масляные лампы, ни газовые светильники не дают достаточно света для создания иллюзий. Это единственный недостаток гениального изобретения. Из-за него количество ежедневных представлений у нас ограничено.

В этот момент из коридора донесся нетерпеливый окрик:

– Фраппар! Фраппар, да где же вы?!

Завпост вздрогнул и сделал инспектору знак, что пора покинуть зал.

– Это хозяин, – шепнул он, явно занервничав. – Прошу прощения, но я должен идти. Когда он узнает, что мы не успеваем с ремонтом, будет в бешенстве.

Они с Валантеном уже приблизились к выходу, когда в дверном проеме показался человек, одетый как респектабельный буржуа. Возникало впечатление, что он придает своему внешнему виду особую важность, как те, кто рассчитывает завоевать доверие потенциальных покровителей для финансирования каких-то своих проектов. Это было заметно по разным мелочам – к примеру, волосы его были завиты и напомажены, короткие усы подстрижены так, чтобы придать рыхлому лицу волевой вид, а ногти аккуратно подпилены и отполированы.

– Вот вы где, Фраппар! Что я только что услышал? Что брусья для замены опор оси еще не доставили! Это же катастрофа! Вместо того чтобы отпускать работников на перерыв, вам надо было немедленно послать кого-нибудь к Лефору, чтобы его поторопить. А еще лучше отправились бы туда сами. Я, в конце концов, плачу вам как раз за такие инициативы! Какого черта вы тут прохлаждаетесь?

Завпост побледнел. Вернее сказать, его лицо из шафранно-желтого сделалось соломенно-желтым.

Комкая в руках картуз, он сконфуженно переминался с ноги на ногу.

– Дело в том, что… Я как раз собирался бежать к Лефору, месье. Но… вот пришел инспектор из префектуры и очень настаивал, чтобы я ответил на его вопросы.

– Из префектуры? – удивился новоприбывший. – Что здесь понадобилось полиции? Мы соблюдаем все законы.

Валантен выступил вперед и снял цилиндр, учтиво приветствуя хозяина заведения.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, – сказал он примирительно, – и по правде говоря, уже собирался уходить, когда вы пришли. Однако позвольте представиться: инспектор Валантен Верн, глава Бюро темных дел. С кем имею честь беседовать, месье?

Создатель диорамы слегка поколебался, однако затем поклонился в свою очередь:

– Я Луи Дагер [84]. Если смогу быть чем-то полезен…

– О, вероятно, сможете, дорогой месье Дагер. Весьма вероятно…

Глава 27

Щекотливая ситуация

– Это я… Можно… войти?

Она помедлила пару мгновений, перед тем как ответить, и он уже понял, что напрасно пришел, но по пути сюда не мог противиться искушению ее увидеть.

После долгой беседы с Луи Дагером – они проговорили почти два часа, гораздо дольше, чем Валантен предполагал, когда явился на площадь Водокачки, – он пребывал под впечатлением того, что узнал от изобретателя диорамы. Теперь у инспектора было довольно четкое представление о том, каким образом Оврар сумел всех обмануть на спиритуалистических сеансах в «Буковой роще». Оставалось проверить свою гипотезу на практике путем нескольких экспериментов в домашней лаборатории. Но он и так уже не сомневался, что дело д’Орвалей скоро будет благополучно раскрыто, к вящей славе Бюро темных дел.

Когда молодой человек обнаружил, что находится в двух шагах от улицы, где снимала скромную комнатку Аглаэ, он, охваченный эйфорией от своих недавних открытий, подумал, что это добрый знак, посланный ему судьбой, и решил, что точно сумеет найти нужные слова, когда окажется с девушкой лицом к лицу. Но он ошибся.

– Конечно, ты можешь войти, – сказала наконец Аглаэ, отступив и пропуская его в комнату. – Моя дверь всегда открыта для тебя.

Переступившего порог Валантена сразу охватила ностальгия. Он вспомнил о том, как оказался здесь впервые. Тогда, несправедливо обвиненный в убийстве, преследуемый полицией и раненный в плечо, он находился в безвыходной ситуации. Однако юная актриса не колебалась ни секунды. Не думая о том, какому риску она сама подвергается, девушка приютила его и обработала рану. Это было в прошлом ноябре, всего четыре месяца назад, но Валантену казалось, что с тех пор минула вечность.

– Я… я подумал, что нам нужно поговорить. В прошлый раз все было так… то есть я хочу сказать… мы так расстались… В общем, мне необходимо было вас увидеть и все это обсудить.

Он сразу разозлился на себя за это косноязычие, за то, что мямлит и запинается, как прыщавый подросток на первом свидании. И потом, зачем было вот так упорно продолжать обращаться к ней на «вы», когда она уже решительно перешла с ним на «ты»? Что она теперь о нем подумает? Это было до неловкости смешно и глупо. Не надо было вовсе сюда приходить…

Но Аглаэ не собиралась над ним смеяться. В ее глазах не было ни иронии, ни жалости, ни раздражения. Она смотрела на него спокойно и, возможно, с долей настороженности, но уж точно безо всякой враждебности.

– Я как раз варю кофе с цикорием. Хочешь?

Валантен кивнул. Она отвернулась от него, чтобы снять кастрюльку с маленькой дровяной печи. И у Валантена, не отводившего от нее взгляда, защемило сердце. Из тяжелого пучка у девушки на затылке выбились несколько каштановых вьющихся прядок, подчеркивавших грациозную хрупкость шеи. Ему нравилась легкость ее движений и то, как она подносит руку ко лбу, чтобы откинуть непослушные локоны. Каждый из ее жестов сейчас, пока она стояла к нему спиной, казался трогательной попыткой потянуть время, привыкая к его присутствию, отложить момент разговора, которого она боялась не меньше, чем он сам. Валантен чувствовал, что в душе она так же уязвима, как он, и ненавидел себя за то, что опять стал причиной неловкости, почти осязаемо возникшей между ними.

– Ты, наверное, предпочитаешь без сахара?

– Без сахара, да.

Она обернулась с чашками, исходящими паром, в каждой руке. Он старался не смотреть ей в глаза и отчаянно искал, что сказать или сделать, просто для того, чтобы преодолеть смущение. Аглаэ поставила обе фарфоровые чашечки на стол и указала ему на стул подбородком:

– Может, присядешь? Так будет удобнее пить кофе.

– Да-да, конечно.

Как же все это было тягостно и мучительно, неприятно и тщетно! Теперь Валантен уже глубоко сожалел о том, что в безотчетном порыве явился к Аглаэ, не успев подумать, что он ей скажет, даже не разобравшись в собственных чувствах. Чего он на самом деле ждал от их дальнейших отношений? Что в них можно было изменить и что нельзя? Нужно было задаться этими вопросами, прежде чем думать о новой встрече. Теперь же было слишком поздно, и разум беспомощно бился на месте, как птица, угодившая в клей.

Аглаэ, со своей стороны, похоже, не собиралась облегчать ему задачу. А может, она и сама не знала, с чего начать, или боялась, что он снова ее оттолкнет. Девушка сидела и молчала, повернувшись к нему в три четверти и устремив невидящий взгляд в окно, пила горький напиток маленькими глоточками и время от времени вытягивала губы, чтобы осторожно подуть в горячую чашку. Зрелище было восхитительно изящное и трогательное, но преисполненное неизбывной печали.

В конце концов, поскольку он ничего не мог сделать, но необходимо было прорвать этот болезненный нарыв, Валантен бросился в омут с головой:

– Я хочу попросить у вас прощения за то, что тогда произошло. Я не должен был убегать. Это был невежливый и, главное… трусливый поступок. С тех пор я не перестаю себя казнить.

Нежная, полная сострадания улыбка мелькнула на лице Аглаэ – мимолетная, как украденный поцелуй. А следом на нем отразилась мука. Две едва заметные морщинки, которых раньше он никогда не замечал, появились над переносицей.

– Не надо себя упрекать, и не беспокойся из-за меня. Я знаю, что ты пережил. Я понимаю, – говоря это, она положила ладонь на стол, рядом с чашкой, и Валантен повторил этот жест, коснувшись ее пальцев своими.

Но сделать что-то большее ни один из них не решился. В воздухе возникло странное напряжение, будто они, как два канатоходца, замерли посреди опасного номера, стараясь изо всех сил не потерять равновесие.

– В глубине души я питаю к вам сильное чувство, Аглаэ. Вы для меня – самый дорогой человек на свете, и ваша любовь – это самое прекрасное и драгоценное из того, что я когда-либо получал в дар. Но мое тело не подвластно ни чувствам, ни разуму. Оно отказывается мне подчиняться после того, что ему когда-то пришлось вытерпеть. Я надеялся, что время залечит мои раны, но, видимо, его усилий недостаточно. Полного исцеления не будет до тех пор, пока Викарий продолжает сеять зло вокруг себя…

Он замолчал, задохнувшись, как после долгого бега, и сам поразился тому, как много слов ему удалось произнести без пауз. Девушка вздохнула и с величайшей деликатностью коснулась ладонью его небритой щеки. Валантен вздрогнул, но не попытался отстраниться.

– А если ты никогда его не поймаешь? – спросила она тихо, едва слышно, голосом скорее похожим на вздох. – Что тогда? Ты сам себя обречешь на вечное одиночество? Но ведь это будет худший исход. Ты нашел в себе силы ускользнуть от него, когда был ребенком, но он по-прежнему держит тебя в своей власти теперь, когда ты стал взрослым?

– Я не один. Он причинил зло не только мне. Были другие жертвы этого монстра, и в их числе – мой приемный отец. Я слышу их каждую секунду – они взывают о мести.

Аглаэ покачала головой. Ее черты исказились, в глазах заблестели слезы.

– Бедная моя любовь! Ты же сам мне сказал: твой отец хотел лишь одного – чтобы ты в конце концов нашел успокоение и счастье. И я тоже желаю этого всей душой! Почему нельзя оставить весь этот кошмар в прошлом? Давай уедем отсюда вместе. Уедем, куда ты захочешь. Клянусь, я сумею сделать тебя счастливым.

Валантен наклонился к ней, прижался лбом к ее лбу, накрыл ее ладонь, лежавшую на его щеке, своей ладонью. Он словно хотел впитать через кожу ее нежность и силу, ощутить хоть на мгновение то счастье, которое она ему обещала, но которое – он знал – было ему недоступно. Они замерли так, в неподвижности, на несколько долгих минут. Их сердца бились в унисон, дыхание перемешалось.

Потом, очень медленно и будто бы с сожалением, он начал отстраняться.

– Останься со мной! – мучительно выдохнула Аглаэ, глядя на него прекрасными золотисто-карими глазами, в которых было столько тоски и отчаяния.

– А как же Дамьен? – спросил он голосом, в котором прорвался всхлип ребенка. – Как я могу его предать?

Аглаэ хотела сказать, что Дамьен исчез много лет назад, что Валантен и так сделал все, чтобы его спасти, и теперь имеет право на покой. Но для него услышать такое было бы невыносимо. Она прекрасно это понимала. Замерев на стуле, девушка молча смотрела, как он встает и медленно идет к выходу. В тот момент, когда он взялся за дверную ручку, Аглаэ печально улыбнулась ему в спину и прошептала с бесконечной нежностью:

– Я буду ждать тебя, Валантен. Всегда.

Он обернулся и как будто хотел что-то сказать. Его губы дрогнули. Рука замерла на щеколде. Но в итоге он лишь опустил глаза и качнул головой.

Затем переступил порог и закрыл за собой дверь.

Глава 28

Мечты и кошмары

Церковная лавка на вид была неказистая – узкая темная витрина, зажатая между фасадами высоких жилых зданий на углу за поворотом на площадь Сен-Сюльпис. Валантен наверняка проходил мимо нее сотню раз, даже не замечая. Запыленная витрина была кое-как освещена. Тусклый свет какого-то зловещего, мрачного оттенка исходил от кенкета, висевшего за стеклом, в глубине помещения. В этом свете виднелись этажерки вдоль стен. От пола до потолка этажерки были забиты статуэтками святых, дароносицами, распятиями, иконками и благочестивыми картинками. В зеленоватом сиянии лампы все это нагромождение дешевых предметов культа, сваленных в беспорядке, отбрасывало на стены фантастические тени, придававшие лавке потусторонний вид и внушавшие смутное беспокойство.

Накануне вечером, вернувшись от Аглаэ к себе домой, Валантен уже не мог бороться с накопившейся за несколько дней усталостью и переизбытком эмоций, вызванных визитом к актрисе. Он как подкошенный рухнул на кровать и проспал пятнадцать часов кряду, чего с ним никогда еще раньше не случалось, а проснувшись, почувствовал себя на удивление бодрым и готовым двигаться дальше. Закончив банные процедуры, чисто выбритый Валантен окончательно восстановил силы благодаря плотному завтраку, приготовленному Эжени, оделся сдержанно и элегантно, после чего немедленно отправился в аптеку Пеллетье за всем необходимым для химических опытов, которые он задумал провести после встречи с Луи Дагером. На обратном пути у него и возникла неожиданная идея сделать крюк, чтобы наведаться к лавке с терновым венцом на вывеске. Надо было проверить, дало ли уже какие-то результаты наблюдение, установленное за ней Клопом.

Но самого Клопа на подступах к скромной лавчонке нигде не было видно. Укрывшись в подворотне, Валантен добрую четверть часа осматривал окрестности, прежде чем решился приблизиться к витрине, и теперь, прижавшись носом к замызганному стеклу, он рассматривал помещение, все еще не осмеливаясь, однако, переступить порог. «Напротив церкви Сен-Сюльпис, под вывеской с терновым венцом, скоро получишь весточку от меня». Ориентиры, приведенные Викарием в письме, которое Валантен нашел в Морване, были вполне четкими. В какой форме на сей раз даст о себе знать заклятый враг? Ждут ли его, Валантена, за порогом новый труп и очередное послание? Должен ли он сейчас войти в лавку, чтобы это выяснить?

Пока в голове теснились вопросы, он обернулся и обвел взглядом всю площадь по кругу. Куда, черт возьми, подевался Клоп? Поручив мальчишке тайком понаблюдать за лавкой, инспектор надеялся узнать, что замышляет Викарий, и помешать его планам. Вероятно, юный чистильщик обуви отбежал по нужде или сейчас покупает что-нибудь перекусить у бродячих торговцев, которых тут полно – подстерегают клиентов на перекрестках с улицами Круа-Руж и Вожирар. Валантен решил все-таки дождаться его возвращения. В конце концов, торопиться сегодня было некуда.

Он уже собирался отойти от лавки чуть подальше, чтобы не привлекать внимания, но вдруг заметил краем глаза за витриной какое-то движение. Валантен резко остановился и прищурился, вглядываясь в зеленоватый полумрак сквозь толстый слой пыли на стекле.

В царившем внутри хаосе определенно появилось нечто новое. Вернее, некто. Жирный черный кот прошествовал по книжной полке с ветхими, серыми от пыли переплетами томиков Библии, которые оттуда редко доставали. Перескочил на другую этажерку с небрежной ловкостью и медленно двинулся дальше, с полки на полку, как полновластный хозяин, обозревающий свои владения. По дороге кот словно намеренно обвивал длинным хвостом то распятие, то статуэтку молящейся Девы Марии с некоторым даже сладострастием, и узкие глаза его поблескивали в слабом свете кенкета. Эти два фосфоресцирующих миндалевидных ока странным образом подействовали на Валантена – они словно притягивали его, как два магнита. Не будь там этого ленивого кота, он, наверное, так и не решился бы переступить порог.

Когда дверь открылась, у него над головой закачались и мелодично зазвенели длинные медные трубочки. Кот тотчас замер и уставился на вошедшего. Шерсть у зверя на загривке встала дыбом, показались маленькие острые клыки, из пасти вырвалось сердитое рычание.

– Кто же так гостей принимает, котище? Можно подумать, ты не рад новым клиентам!

При звуках голоса Валантена кот прянул в сторону и скрылся под комодом, а из глубины лавки вдруг донесся другой голос, тихий и дрожащий:

– Клиенты к нам в последнее время редко захаживают. Мефисто успел отвыкнуть от людей, а заодно и позабыть о хороших манерах.

Валантен почему-то был совершенно уверен, что в лавке никого нет, кроме кота, и потому испуганно вздрогнул, несмотря на вежливый тон и старческие интонации невидимого пока хозяина. Голос исходил из дальнего угла, где тени отказывались сдавать позиции призрачному свету лампы. Инспектор сделал несколько шагов вперед и различил тень, которая была чуть темнее других, – возможно, силуэт человека, сидящего в кресле.

– Чем могу помочь вам, почтенный месье? – прошелестела тень, оставшись неподвижной.

Глаза полицейского уже начали привыкать к полумраку, и он разглядел наконец жалкого тщедушного старика. Волосы у него были редкие, то ли седые, то ли соломенные, а немощное, по всей видимости, тело закутано в плед.

– Простите за неожиданное вторжение, – сказал Валантен. – И за то, что, возможно, мой вопрос покажется вам неуместным, но я ищу одного человека…

Дряхлый торговец откинул плед, кое-как поднялся на ноги и зашаркал к старинному прилавку эбенового дерева – там на великолепной подставке из кованого железа лежала толстая раскрытая книга. Старик взял второй кенкет с этажерки позади прилавка и, тщательно подкрутив фитиль, зажег его. Теперь, при свете двух ламп, его лицо казалось сморщенным, как помятый лист пергамента. Тонкие, почти незаметные губы изогнулись в улыбке – словно кто-то рассек его лицо невидимым лезвием кинжала.

– Не извиняйтесь, инспектор Верн. Мы с Мефисто ждали вашего визита.

Валантен вздрогнул. С тех пор как некоторое время назад он впервые заглянул через витрину в это сумрачное и вместе с тем живописное средоточие хаоса, все здесь ему казалось странным. Зловещая аура, исходившая от нагромождения разных вещей, нездоровое освещение, горящие зеленым огнем зрачки Мефисто, необычный торговец, который, казалось, обитает в этом хаосе испокон веков и притом как бы пребывает вне времени. А теперь эфемерное, не от мира сего создание вдруг обратилось к нему по фамилии!

– Мы знакомы? – нахмурился полицейский.

Старик издал трескучий смешок:

– Боюсь, не имел чести видеть почтенного господина инспектора среди моей скромной клиентуры. Однако мне вас весьма подробно описали, и нынче я сразу понял, что усталые глаза меня не подвели. Бывают, знаете ли, настолько своеобычные и примечательные лица, что их невозможно спутать с другими.

– Кто с вами говорил обо мне?

– Э-э… тот самый господин, который сделал заказ на ваше имя. Он заплатил вперед сполна и заверил меня, что на днях вы зайдете лично.

– Заказ? На мое имя?

Лавочник нацепил очки с толстыми, как бутылочные донышки, стеклами, склонился над открытой книгой и повел указательным пальцем по строчкам, отыскивая нужную.

– Так-так, посмотрим, это где-то здесь… Конечно, здесь, иначе и быть не может, я все записываю, а в конце каждого месяца мы с Мефисто проводим инвентаризацию…

Валантен начинал испытывать раздражение. Что за комедию ломает этот старый чудак? Достаточно было взглянуть на царивший вокруг беспорядок и на толстый слой пыли, покрывающей все товары, чтобы понять, что в это зловещее заведение давным-давно не заглядывал ни один клиент. Тем не менее лавочник знал его имя и выполнил для него какой-то заказ. Сейчас это было главное, и результат стоил терпеливого ожидания.

Наконец старик нашел то, что искал. Крючковатый палец с раздутыми подагрой суставами долго кружил хищной птицей над страницами, но все-таки спикировал на нужную строчку. Лавочник по-детски вскрикнул от радости и, развернувшись, достал из шкафа со множеством ящичков маленький сверток.

– Вещица, конечно, небольшая, но работа высочайшего качества. Вырезана вручную из иудейского кедра. Не сгниет, не испортится – даем гарантию. В наши дни такого уже не делают.

Валантен схватил картонную коробочку, перевязанную лентой, нетерпеливо сорвал бантик и снял крышку. На атласной подложке покоился крестик из светлой древесины, в точности такой, какие Викарий заставлял носить своих маленьких жертв.

Инспектор мучительно сглотнул.

– Как выглядел человек, который велел вам передать это мне, и когда он заходил в лавку?

– Погодите-ка… сегодня у нас вторник. Стало быть, позавчера он заходил. Это был священник с лицом пророка-духовидца. Глаза у него необычные – глубоко посаженные и будто бы горят внутренним огнем.

Викарий! Валантен готов был отдать руку на отсечение, что это он.

– Значит, вы работаете по воскресеньям? – недоверчиво спросил молодой человек.

– Ваше благородие! – слащаво заулыбался старик и обвел руками свой ассортимент, будто призывая посетителя узреть очевидное. – Воскресенье – день Божий. Как же это мы не будем работать?

– А того человека, который сделал заказ, вы уже видели раньше?

– Память у меня теперь не так крепка, как в прежние времена, однако могу с уверенностью утверждать, что не видел. Как я уже говорил, бывают такие лица, которые не забываются.

Озадаченный Валантен кивнул. И что это все означало? Зачем Викарию понадобилось привести его в столь необычное место?

Решив, что здесь он уже больше ничего не выяснит, инспектор собирался распрощаться с владельцем церковной лавки, но тот вдруг хлопнул себя по лбу с воплем обезумевшей мыши:

– О горе мне! Еще немного, и забыл бы напрочь. Верно я вам пожаловался, память у меня нынче никуда не годится! К этому крестику-то послание ведь прилагалось. Ну-ка, ну-ка, куда же я его задевал?.. Ах, да здесь же оно, нарочно сюда положил, чтоб не забыть… – Старик захлопнул толстую книгу на подставке и снова открыл ее, но только верхнюю крышку переплета – под ним на безупречно чистом форзаце лежал лист бумаги, сложенный вчетверо и запечатанный черным воском.

Валантен взял письмо не без некоторого опасения, сразу вскрыл печать и развернул. Почерк был тот же – мелкий, извилистый, как след змеи на песке.

Дорогое мое дитя,

до чего же отрадно знать, что, сбежав от меня когда-то, теперь ты горишь желанием снова со мной повидаться! Ты, при твоем-то уме и восприимчивости, должен по достоинству оценить всю пикантность ситуации и задуматься о неизменной иронии судьбы. Но будь спокоен: день, когда мы снова обретем друг друга, не за горами. Мы и сейчас ближе, чем ты можешь себе вообразить. Тем не менее остается участок пути, каковой тебе надлежит одолеть…

Как и обещал, я бросил еще один драгоценный камешек, чтобы наметить тебе путь во тьме ночной, в которой все мы обречены скитаться по этому грешному миру. Главное, не пройди мимо. В доброте своей безмерной дам тебе ценный совет – в твоих интересах следовать ему строжайшим образом. Сразу, как только прочтешь это послание, отправляйся на Бельвильскую заставу и найди там гусара, скорбного косоглазием. Спроси, где лаз невидимок. Вот все, что я могу сказать, но поверь мне, это уже немало.

До встречи…

Викарий

На выходе из церковной лавки Валантен остановился в нерешительности. Он мог бы постараться забыть на время о туманном послании и сосредоточиться на деле д’Орвалей. Если результаты лабораторных опытов окажутся убедительными, ему удастся сегодня же вечером открыть Фердинанду д’Орвалю глаза на то, что происходит. Расследование еще не закончено, но уже сделан гигантский шаг к разоблачению чудовищной махинации, жертвой которой стал этот несчастный человек. Однако Викарий написал, что нужно отправиться на Бельвильскую заставу сразу после прочтения письма. Не упустит ли он что-то важное, если пренебрежет этим указанием? Сейчас больше, чем когда-либо, Валантену казалось необходимым продолжить свое противостояние с монстром. Так или иначе, полдня отсрочки для Пьера Оврара – не такой уж большой риск. Исидор сейчас находится в «Буковой роще» и держит ухо востро – весьма вероятно, что никаких судьбоносных событий там не произойдет, пока юный сыщик остается в усадьбе.

Даже не подозревая о том, как чудовищно он ошибся в своих рассуждениях, Валантен твердо решил незамедлительно отправиться на север столицы. Он поспешил к остановке извозчиков между Палатой пэров и театром «Одеон». Там он запрыгнул в первый же свободный фиакр и пообещал кучеру удвоить плату, если тот домчит его до Бельвильской заставы меньше чем за полчаса.

Бельвильская застава… Именно там по обе стороны стены Фермье-Женеро находилось одно из самых знаменитых мест увеселения парижан – Ла-Куртий. Оно делилось на Бас-Куртий, в черте Парижа, и От-Куртий, за городской стеной, у деревушки Бельвиль. Именно здесь, в предместье, где не надо было платить таможенные пошлины, и принимали посетителей многочисленные кабаки. Воскресными вечерами в Ла-Куртий собиралось разношерстное общество – рабочий люд, буржуа, военные, честные женщины и проститутки приходили сюда поесть, выпить и поплясать в веселой кутерьме. В самых скандальных заведениях, таких как «Медведь», «Длинная морковка» или «Дикарка», нередки были бурные ссоры и драки. В Ла-Куртий справляли свадьбы, а раз в году отсюда начиналось карнавальное шествие, сворачивавшее затем на улицу Фобур-дю-Тампль, чтобы внести немного праздничного безумия в чинное сердце Парижа. В общем, это было место неистовых пьянок и гулянок, но как только гасли карнавальные фонарики и смолкала развеселая музыка, оно в будние дни снова превращалось в обычное предместье, серое и унылое, лишенное всякой привлекательности.

Валантен велел кучеру высадить его на Бельвильском перекрестке и принялся расспрашивать редких прохожих, не знают ли они среди местных жителей гусара, у которого проблемы со зрением. На верный путь его в конце концов направила торговка арлекинами [85]. Не сразу, но выяснилось, что речь идет не о бравом вояке, а о кабаке с дурной славой, стоящем на склоне Бельвильского холма. Получив довольно туманные ориентиры, Валантен бросился искать заведение под названием «Кривой гусар».

Вскоре он оказался в унылой местности, где трущобы перемежались с пустырями. Местные жители теперь попадались еще реже, а потом и вовсе превратились в едва различимые силуэты. Время от времени мимо скользили, неслышно ступая, пугливые тени. Другие тени маячили в подворотнях и растворялись в темноте, когда инспектор приближался к ним. Из недр домов сквозь подвальные оконца, подобные алчущим ртам, разинутым над уровнем земли, поднимались влажные испарения, которые несли с собой затхлый землистый запах. В этом дыхании трущоб чудилась какая-то мрачная угроза, неуемная жажда запретного и постыдного. Валантен ощутил, как из глубин его мученического детства накатывает тошнота. Было очевидно, что Викарий выбрал для него эти места не просто так. Он намеренно отправил своего бывшего пленника сначала в ту странную церковную лавку, затем в кабак «Кривой гусар», расположенный в разбойном квартале. Его целью было выбить Валантена из колеи, погрузить его в этот мутный опасный омут, где сам он чувствовал себя как рыба в воде и откуда много лет назад Валантену удалось вырваться. «Знай только, что впереди у тебя долгая дорога, исполненная боли и слез. Ибо необходимо, чтобы ты заплатил за свое бегство (искупил вину, надлежало бы мне написать) и за то, что огорчил меня безмерно». Таково было обещание Викария. А Викарий был не из тех, кто отказывается от своих слов.

Кабак «Кривой гусар» стоял в глубине проулка, пропахшего капустой. На вывеске, намалеванной масляными красками, гарцевал кавалерист в парадном мундире времен Империи. Небрежность художника не позволяла установить, действительно ли бравый солдат страдает косоглазием, но в принципе, кривым было все заведение целиком. Внутри эта грязная конура воняла прокисшим вином и рвотой; горящие свечи бросали отблески на несколько столиков, заляпанных жирными пятнами, и на посыпанный соломой пол.

Кабатчик был под стать своей тошниловке: такой же замызганный и вульгарный. От него тоже воняло – гвоздичным маслом и гнилыми зубами.

– Лаз невидимок? – проворчал он, покосившись на инспекторский жетон, небрежно выложенный Валантеном на прилавок. – Ну ясное дело, знаю такой! Да у меня и ключ от него есть. Это старинный туннель контрабандистов, который проходит прямо под таможенной заставой. Южный конец там обрушился еще в двадцать третьем, и с тех пор всякие граждане мне по воскресеньям приплачивают за этот ключ, когда хотят устроить сабантуй в подземельях. Но если вы того, по поводу жалоб каких на их поведение, то я не при делах. Я их только пускаю туда, а чего там внизу происходит, что за пьянки-гулянки да какие еще непотребства, это меня не касается никаким боком!

Было общеизвестно, что под стеной Фермье-Женеро вырыто множество тайных ходов. Власти, желая перекрыть туда доступ, в последние годы их тщательно замуровывали – строили в этих подземных галереях перекрытия на уровне городской стены наверху.

– Мне плевать на ваш левый заработок, – ледяным тоном произнес инспектор. – Я всего лишь хочу взглянуть на пресловутый лаз изнутри. Можно получить ключ?

– Если дадите слово, что у меня из-за этого не будет неприятностей, я вам даже провожатого подгоню вдобавок.

– Даю слово, – отрезал Валантен, который не был расположен терять время на пустую болтовню. – Побыстрее, я тороплюсь.

– Ла-Корунья! – крикнул кабатчик, обернувшись к служебному помещению. – Живо тащи сюда свою кривую задницу! Тут легавый к невидимкам хочет заглянуть!

Искалеченное существо, которое откликнулось на зов, напоминало одновременно паука и краба. У него были неестественно выгнутый торс и почти атрофированные нижние конечности с утолщениями в районе суставов. Лицо с тонкими юношескими чертами было изуродовано пятнами лишая и старыми шрамами. Калека перемещался по полу, опираясь на обе руки и одно колено, при этом выгибаясь назад под каким-то немыслимым углом. Несмотря на тяжелые увечья, двигался он с потрясающей ловкостью и проворством.

Валантен воздержался от комментариев, но у него защемило сердце, как всякий раз, когда он сталкивался с ребенком, пережившим насилие. Судя по прозвищу, юный калека был жертвой живодеров, которые промышляли в Галисии [86]. В этой провинции на севере Испании было множество «фабрик уродов». Работавшие там изуверы в совершенстве владели своим мастерством – они умели ломать, перемещать и снова сращивать кости младенцев, купленных у нищих родителей за пять-шесть десятков франков. Потом подросших калек отправляли в разные европейские столицы, где те становились профессиональными нищими под руководством эксплуататоров без стыда и совести [87].

Следом за несчастным созданием инспектор без сожалений покинул кабак и углубился в узкий подземный проход, разветвлявшийся в форме буквы V. Посередине одного из «рукавов» застоялась мутная вода, в которой плавали нечистоты, – Ла-Корунья легко огибал их, перекидывая свое искореженное тело с одного «берега» на другой. В конце прохода он нырнул под замшелый свод, пересек нечто вроде внутреннего дворика, спустился на несколько разбитых каменных ступеней и остановился перед дверью, ничем особенно не выделявшейся. Железная цепь, продетая через вделанные по бокам от двери два кольца, и засов призваны были надежно защищать то, что находилось за ней. Но оба замка были открыты и висели на выдернутых скобах.

– Так не должно быть! – воскликнул калека. – За исключением воскресений, дверь всегда заперта.

Что до Валантена, он ничуть не удивился: взломанные замки были наглядным доказательством того, что здесь уже побывал Викарий. По приглашению провожатого инспектор размотал цепь, открыл дверь и зажег висевший за ней на стене фонарь. Они оказались в помещении со сводчатым потолком; пол был завален строительным мусором и пустыми винными бочками. В дальнем его конце был вырублен проем – оттуда в глубь земли уходил туннель шириной не меньше туаза.

Возможно, калека почуял что-то дурное – следовать за Валантеном он отказался и жестом дал понять, что будет ждать снаружи. Инспектор не настаивал. Подняв фонарь на уровень глаз, он шагнул в узкий проем и двинулся дальше по туннелю контрабандистов. «Стисни зубы! Не думай о прошлом! Не вспоминай тот проклятый погреб!» Как всегда, оказываясь в замкнутом пространстве под землей, Валантен вынужден был делать над собой усилие, чтобы не удариться в панику и не почувствовать себя снова ребенком во власти Викария.

Он постарался сосредоточиться на тенях, которые пламя фонаря заставляло плясать на стенах; в итоге ему удалось совладать с эмоциями и перестать думать об окружающей его толще земли, в которой он заключен, как в могиле. Таким образом Валантен преодолел десяток метров – и встал как вкопанный, когда свет выхватил из темноты перед ним кошмарную сцену.

Маленькая жертва сидела на земле, привалившись спиной к стенке туннеля. Кровь, вытекшая из перерезанного горла, пропитала одежду и разлилась лужей под ногами. Валантен, задыхаясь от горя и гнева, приблизился и рухнул рядом на колени. Не боясь запачкаться, обхватил мертвое, остывшее уже тело и прижал его к груди, будто хотел убаюкать, утешить…

Юный чистильщик обуви больше не будет драить чужие штиблеты, а его недостижимые мечты по вине Валантена обратились в подлинный кошмар.

Глава 29

Таинственные эксперименты

– Ты правда думаешь, что это необходимо?

– Я более не сомневаюсь, что Викарий решил взяться за тех, кто мне дорог. Рано или поздно он доберется до вас. Если вы согласитесь пожить у меня, мне будет спокойнее.

Валантен был потрясен убийством Клопа и чувствовал себя отчасти виновным в его смерти. Если бы он не поручил мальчику следить за Викарием, тот был бы жив. Он, конечно, предупредил Клопа, чтобы тот не рисковал ни в коем случае и убегал при малейших признаках угрозы, но этого оказалось недостаточно, чтобы защитить маленького чистильщика обуви. Именно привязанность Валантена к уличному мальчишке того и погубила – Валантен не сумел предвидеть такого поворота и знал, что теперь еще долго будет корить себя за это. «Как Мальчик-с-пальчик из сказки, я стану разбрасывать драгоценные камешки и позабочусь о том, чтобы ты находил их в надлежащее время». Эта фраза из письма Викария внезапно обрела смысл под землей в Ла-Куртий. Таков был замысел воспаленного мозга безумца – разбрасывать трупы, как ориентиры, на дороге, которая должна привести к нему Валантена. Трупы тех, кто ему, Валантену, дорог… За этим открытием последовало другое, еще страшнее первого: жизнь Аглаэ под угрозой! Терзаемый страхом и угрызениями совести, инспектор покинул Ла-Куртий и бросился туда, где жила актриса. Нужно было во что бы то ни стало убедить ее довериться его защите.

– Хорошо, я готова поверить, что Викарий может использовать меня, чтобы уязвить тебя, – сказала Аглаэ. – Но почему ты думаешь, что сможешь меня защитить, заперев у себя в квартире? И сколько времени мне придется там прятаться? Ты и твой приемный отец годами безрезультатно преследовали этого преступника. Не могу же я остаться взаперти навечно!

Валантен сидел как на угольях. Когда он мчался к Аглаэ, у него в голове была одна-единственная мысль: спрятать девушку в безопасном месте как можно скорее. Самым простым решением было отвезти ее на улицу Шерш-Миди и доверить заботам добрейшей Эжени, а к квартире приставить полицейского, чтобы вел наблюдение. Но убедить молодую энергичную актрису оказалось труднее, чем он ожидал.

Мучимый тревогой, охваченный желанием немедленно спрятать Аглаэ подальше от любых угроз, молодой человек и сам не заметил, что впервые перешел с ней на «ты»:

– Тебе и не придется становиться затворницей! Сейчас я заканчиваю расследование одного деликатного дела, которое требует моего постоянного внимания. Мне нужна всего пара дней – речь там идет о жизни и смерти. Я пока не знаю всех обстоятельств, но точно могу сказать, что, кроме меня, сейчас никто не сумеет помешать преступнику достичь своих целей. Как только это дело благополучно разрешится, я сам смогу позаботиться о твоей безопасности и заняться Викарием.

Аглаэ закусила губу, поглядывая на него. Когда Валантен появился у нее на пороге в окровавленной одежде, она сначала подумала, что он ранен, и ей сделалось дурно. Валантен успокоил ее, и, оправившись от шока, девушка постаралась совладать с нервами и не показывать своих страхов. Однако рассказ Валантена о нависшей над ней угрозе и об извращенной игре, затеянной Викарием, снова ее растревожил. Беспокойный блеск в глазах сейчас придавал еще больше выразительности ее взгляду, подчеркивая странную, трагическую красоту лица.

– Но как ты собираешься его найти?

– Мне и не придется его искать – монстр сам попытается заманить меня в свое логово. С этой целью он и подбрасывает мне письма.

– Вот именно! Но ты сказал, что рядом с последней его жертвой не было никакого послания…

– Это не важно! – отмахнулся Валантен. – Он еще найдет способ со мной связаться. С самого начала Викарий оставлял для меня указания с той периодичностью и в той последовательности, которую сам заранее определил. Специально выдумал загадки и шифр, совершил убийство в Морване раньше других, передал мне «подарок» через церковную лавку на площади Сен-Сюльпис – всё это этапы игры в подсказки, которая должна привести меня туда, куда он хочет, и ровно в тот момент, когда он задумал.

– Но это же чистое безумие! Какой нормальный человек способен замыслить такую чудовищную комбинацию?

– Викарий – не нормальный человек, он не такой, как ты и я. Это воплощение жестокости, монстр, которому нравится мучить свои будущие жертвы.

– Что ты знаешь о нем на самом деле?

– Право слово, немного. А по сути, совсем ничего. И во всей истории это самое странное. Мой отец долгое время пытался выяснить о Викарии хоть что-то, но каждый раз словно наталкивался на непреодолимый барьер. В криминальном мире никому не известна его истинная личность. Это волк-одиночка, никогда не вступавший в сговор с другими преступниками. То же самое в среде содомитов – там его боятся, но никто из живых не имел с ним дела. Попытки навести справки в епархиях тоже ничего не дали. Установить его подлинное имя невозможно на основе того немногого, что известно о его перемещениях. Незадолго до гибели отец даже выразил сомнение в том, что Викарий вообще принадлежит к духовенству. Возможно, он одевается священником, чтобы внушить людям доверие и таким образом ближе подобраться к добыче.

– И все же уму непостижимо, что такому страшному преступнику удается так долго сохранять инкогнито!

Валантен помрачнел:

– Я разделяю твое недоумение. Эта гнусная тварь словно вынырнула из небытия шестнадцать лет назад, чтобы похитить Дамьена, и с тех пор идет по земле, оставляя позади труп за трупом. Как будто он и не человек вовсе, а какой-нибудь оборотень, порождение ночных кошмаров.

– Но как же можно тогда питать надежду одолеть такое чудовище в одиночку? Это иллюзия! – На этот раз Аглаэ не удалось скрыть свои чувства, и ее дрожащий голос выдал, что она боится не столько за себя, сколько за Валантена.

– У меня нет выбора. Именно я обязан положить конец его преступлениям. Но для того, чтобы у меня появились хоть какие-то шансы на победу в схватке с ним, моя душа должна быть спокойна, а для этого мне необходимо знать, что ты в безопасности, вне его досягаемости.

Девушка не собиралась сдаваться просто так. Аргумент Валантена ее убедил, однако согласиться на жизнь затворницы вот так, в одночасье, она не могла.

– Хорошо, – проговорила Аглаэ. – Я перееду к тебе. Но только завтра утром. Мне нужно время, чтобы собрать вещи. Кроме того, я должна продолжить играть каждый вечер в театре, иначе сама лишу себя будущего на подмостках. Если я хоть раз подведу мадам Саки, она быстро найдет мне замену, а потом я не смогу устроиться ни в какую другую труппу.

Валантен предпочел бы отвести Аглаэ к себе немедленно, но он чувствовал, что она не уступит, поэтому согласился.

– Конечно, я тебя понимаю. Приставлю к тебе полицейского, чтобы сопровождал тебя на спектакли и обратно. После того как я уйду, закрой дверь на ключ и никому, кроме меня, не открывай. Сегодня ночью мой человек будет дежурить у входа в твой дом, а завтра отвезет тебя ко мне на улицу Шерш-Миди. Он же будет провожать тебя в театр каждый раз, когда потребуется.

С огромным облегчением оттого, что ему все-таки удалось убедить Аглаэ переехать, Валантен забежал в Префектуру полиции на улице Иерусалима и поручил надежному сержанту присматривать за девушкой. Затем, уже в начале вечера, он вернулся к себе в квартиру.

Несмотря на пережитые днем испытания, инспектору необходимо было сосредоточиться на экспериментах, которые он задумал провести в своей лаборатории. Мелани д’Орваль предупредила его, что в случае успеха Обланова ее семью ждет огромное несчастье. Теперь Валантен уверился в том, что она не преувеличивала. И только он мог предотвратить трагедию.

В тот вечер роскошные апартаменты на улице Шерш-Миди превратились в подмостки, на которых разыгрывалось необычайное представление. Будь там зрители, они бы увидели, что сначала Валантен заперся в потайной комнате и предался непостижимым манипуляциям с химическими веществами. Затем он позвонил в колокольчик Эжени. Служанке пришлось оторваться от приготовления ужина, чтобы ответить на зов. Каково же было ее удивление, когда, едва она явилась в библиотеку, хозяин усадил ее в кресло и заставил читать ему вслух книгу! Напрасно она протестовала, причитая, что у нее подгорит фрикасе из кролика в белом соусе и что она не сильна в чтении, – Валантен настоял на своем, заявив, что ему это поможет отвлечься, чтобы затем хорошенько сосредоточиться на решении своих задач. Скрепя сердце добрейшая Эжени согласилась и, стараясь угодить хозяину, принялась декламировать «Поэтические раздумья» Ламартина, немилосердно коверкая его стансы.

Через полчаса инспектор сжалился над несчастной и положил конец ее страданиям. При этом вид у него был не раздосадованный, а очень даже довольный этой не слишком художественной интермедией. Вернувшись в лабораторию, он взялся за опыты с удесятеренным пылом и трудился еще целый час за столом с пробирками и перегонными кубами, после чего снял широкий кожаный фартук, служивший рабочей одеждой химика, и спустился из своих апартаментов в каморку консьержа-привратника, чтобы раздобыть у него мешок негашеной извести, которая использовалась для дезинфекции подвала и мелких ремонтных работ.

Со своим ценным грузом Валантен взбежал на четвертый этаж, перепрыгивая разом через несколько ступенек, и уже собирался опять запереться в своей «башне из слоновой кости», но в вестибюле дорогу ему заступила Эжени:

– Я заметила, что месье завел дурную привычку есть когда придется, а то и вовсе пропускать приемы пищи. Но фрикасе из кролика в белом вине ждать не будет. Я накрываю на стол, да или нет?

– Милейшая Эжени, вы мой ангел-хранитель! Однако же уверяю вас, что сейчас я не в силах проглотить ни кусочка и не покину лабораторию до тех пор, пока не закончу то, что начал. Я, как полицейский, работаю над делом чрезвычайной важности!

Но величественная во всех отношениях Эжени была не из тех, кто так легко сдается. Она вскинула голову и, укоризненно поцокав языком, начала нравоучительным тоном:

– С тех пор как мы с вами познакомились, месье Валантен, я очень к вам привязалась, и, представьте себе, меня заботит ваше здоровье. Кроме того, вы сказали, что с завтрашнего дня здесь будет жить мадемуазель Аглаэ, и потому самое время установить в этом доме хотя бы видимость нормального распорядка. Бедная девочка погибнет от голода, если ей придется подчиняться вашему сумасбродному расписанию!

– Прошу вас, Эжени, оставьте, я действительно слишком занят, чтобы рассуждать с вами о распорядке в моем доме. Давайте вы принесете мне тарелку с фрикасе в библиотеку? Я поем за работой.

Служанка сочла за лучшее выразить свое неодобрение пожатием плечами и, не протестуя более, удалилась к печам и кастрюлькам.

Когда она спустя десять минут вошла в библиотеку с переполненным подносом в руках, за окнами уже стемнело, помещение тонуло в сумраке, и только слабый, дрожащий свет разлился тонким ручейком по периметру той секции книжного шкафа, за которой был вход в потайную комнату – Валантен оставил его приоткрытым.

Эжени не успела сделать и трех шагов в том направлении, как вдруг раздался странный приглушенный шум, похожий на отдаленный пушечный залп, и сверкнула вспышка – из лаборатории словно пытался вырваться белый сполох света. Ошеломленная служанка замерла как вкопанная, не понимая, что происходит. Но прежде чем она сумела придумать хоть какое-то объяснение, секция книжного шкафа полностью отъехала в сторону, свет хлынул в библиотеку, озарив все помещение, и вместе с этой ослепительной волной явилось небесное создание, окруженное огненной аурой.

Прижав ладонь к губам, Эжени успешно подавила испуганный вопль, но не смогла удержать поднос одной рукой, и тот с грохотом ударился о паркет, распространив вокруг восхитительный запах винного соуса.

Глава 30

Проклятие д’Орвалей

На следующий день Исидор Лебрак проснулся в Сен-Клу в ужасном настроении. По натуре он был оптимистом и имел склонность видеть мир с лучшей стороны, но теперь ему казалось, что время в «Буковой роще» тянется чертовски медленно. Он уже целых два дня пользовался гостеприимством д’Орвалей и отдал бы все на свете за возможность вернуться в свой скромный кабинет под самой крышей Префектуры полиции. Фердинанд д’Орваль был совершенно раздавлен чередой обрушившихся на него несчастий и пребывал во власти черной меланхолии. При этом создавалось впечатление, что уныние хозяина передалось и его слугам. Все здесь, от горничных до дворецкого, от садовника до кучера, как будто бы несли на своих плечах тяжелое бремя, не дававшее им радоваться жизни. Свои обязанности они исполняли тщательно, но с какой-то обреченной покорностью судьбе, без того усердия и преданности хозяевам, которые обычно можно встретить у прислуги в подобных богатых имениях. Исидор пробовал расспросить некоторых из них, чтобы побольше выяснить об обстоятельствах появления Обланова в ближнем кругу д’Орвалей. Напрасный труд! Ему отвечали вежливо и даже почтительно, но весьма уклончиво, стараясь избегать всякой конкретики.

После того фантастического вечера, когда Оврар-Обланов всех ошеломил, вернув Бланш к жизни, рыжий полицейский весь следующий день с самого утра рыскал по парку и вокруг пруда, стараясь отыскать хоть какие-то улики. Однако у него и тут ничего не вышло. Он не нашел ни малейшей зацепки, которая могла бы намекнуть на рациональное объяснение феномена, совершенно поразившего всех, кто присутствовал на сеансе. В разгар дня в имение прибыл посыльный от инспектора Верна с запиской для Исидора. Не вдаваясь в подробности, шеф сообщал ему, что взглянул на дело под новым углом, и приказывал оставаться на месте до дальнейших распоряжений, при этом быть готовым к любым неожиданностям. Инспектор также делился опасением, что в «Буковой роще» может вот-вот произойти нечто ужасное, но был полон надежд, что еще успеет тому воспрепятствовать. Ему нужно было только выиграть немного времени, чтобы проверить одну свою гипотезу. Поэтому он рассчитывал на неусыпную бдительность Исидора, которая, по его мнению, и даст ему необходимую отсрочку.

Это послание привело юного сыщика в некоторое замешательство – он долго ломал голову, что за новые факты обнаружил инспектор Верн, и весь вчерашний вечер, перед тем как заснуть, снова и снова мысленно перебирал недавние события и обстоятельства дела, пытаясь определить ключевую деталь, которая от него ускользнула. Но ничего толкового так и не нашел. Поэтому во вторник Лебрак в угрюмом раздражении бросился допрашивать прислугу д’Орвалей с удвоенным рвением, которое не принесло никаких плодов. У него появилось неприятное чувство, что заунывные настроения, царящие в усадьбе, начинают потихоньку завладевать им самим. Даже скромное очарование прелестной Мелани не скрашивало более его жизнь в имении под Сен-Клу, и пребывание там окончательно превратилось в смертельно скучную каторгу.

А между тем Исидор, вставший в среду утром не с той ноги, и не подозревал, что в этот день события не замедлят ускориться и он вот-вот станет свидетелем трагедии, о которой и помыслить было невозможно в этой вялой атмосфере всеобщего уныния. Началось все с прибытия в «Буковую рощу» еще одного посыльного, на этот раз из некой судовой компании, занимающейся речными грузопассажирскими перевозками. Он явился в имение около полудня и сказал, что ему велено доставить письмо, а передала, мол, его сегодня ранним утром на парижской пристани белокурая юная особа, каковая вежливо извинилась за беспокойство и попросила вручить послание лично месье д’Орвалю.

Когда посыльный приехал, Исидор находился в музыкальном салоне усадьбы – Мелани, великодушно решившая хоть немного развлечь гостя, уселась там за фортепиано, чтобы сыграть ему что-нибудь из Шуберта. Так вот, едва она перешла к скерцо в Сонате ре мажор, дверь распахнулась и ворвался Фердинанд д’Орваль с переменившимся лицом, потрясая упомянутым письмом, с которым он уже успел ознакомиться.

– Вы здесь, любовь моя! – выдохнул он слабым голосом. – Если бы вы знали… если бы только знали… Это полнейшая катастрофа!

Мелани, ударив в последний раз по клавишам в диссонансном аккорде, порывисто вскочила и бросилась к мужу:

– Что случилось, друг мой? Вы бледны как смерть!

Фердинанд д’Орваль протянул ей дрожащей рукой листок:

– Есть отчего… Вот, это от Обланова. Он сообщает, что непредвиденные обстоятельства заставили его покинуть Францию. Он… он сожалеет, но вынужден отказаться от дальнейших сеансов в «Буковой роще». Прочтите! Да прочтите же сами!

Мелани схватила послание и заскользила взглядом по строчкам. Было видно, что молодую женщину охватило предельное нервное напряжение и она разрывается между восторгом и неверием.

– Так значит, это правда… – вымолвила она, будто разговаривала сама с собой. – Поверить не могу…

– И я тоже! – возопил Фердинанд. – Все бросить, когда мы уже почти достигли цели! Уму непостижимо!

Исидор, до сих пор державшийся в стороне, подошел к супругам – ему не терпелось узнать больше.

– Это письмо от Обланова? – спросил он. – Вы позволите?

Мелани, погруженная в свои мысли, рассеянно протянула ему лист бумаги, даже не взглянув на молодого человека. Послание действительно было подписано именем Павел Обланов. Лжеславянин извещал владельца «Буковой рощи», что у него возникла непредвиденная необходимость срочно вернуться в родную страну по семейным обстоятельствам. Никаких подробностей не было.

Новость ошеломила Исидора не меньше, чем хозяев имения. Он не знал, можно ли считать этот неожиданный поворот предвестником тех самых событий, которых опасался инспектор Верн, или же, наоборот, он означает, что Оврар, почуяв слежку, испугался и не стал доводить свою преступную махинацию до конца. Так или иначе, Исидору нужно было изыскать способ как можно быстрее сообщить об этом своему шефу и получить от него новые указания.

– Бланш… несчастная моя Бланш, – причитал тем временем д’Орваль, рухнув на канапе. – Как я могу разорвать связь с ее душой? Без Павла с его чудесным даром общение с ней отныне невозможно!

При упоминании имени того, кто сумел втереться в доверие к ее мужу и кого сама она считала жуликом, Мелани не могла больше сдерживаться. Обхватив Фердинанда за плечи, она наконец высказала то, что было у нее на душе последние несколько недель:

– Меня безмерно удивляет, бедный мой дружочек, что этот лжец и проходимец отрекся от намерения пустить вас по миру в самый последний момент. Ума не приложу, что заставило его сбежать столь внезапно, когда он уже сумел подчинить вас своей воле и лишить здравого смысла.

Фердинанд д’Орваль вскинул на жену взгляд, одновременно изумленный и преисполненный неизбывной печали. Казалось, он еще не оправился от шока. Когда же он заговорил, в дрожащем голосе звучал упрек:

– Павел ведь никогда вам не нравился, верно? Быть может, в конце концов он заметил вашу затаенную враждебность и, не вынеся такого отношения, решил уехать? Вы хоть понимаете, что натворили, Мелани?!

Молодая женщина упала на колени рядом с мужем и взяла его руки в свои:

– Вы не понимаете, Фердинанд! Решительно не понимаете! Этот человек обманывал вас с самого начала! Инспектор Верн из Префектуры полиции сказал мне, что этого авантюриста зовут вовсе не Павел Обланов, а Пьер Оврар. Он проник в наш ближний круг с единственной целью – нажиться на вашем горе. Скажите же ему, Исидор! – Мелани, с трудом сдерживая рыдания, обернулась к юному сыщику и умоляюще взглянула на него.

Исидор, хоть и был выбит происходящим из колеи, не мог молчать при виде ее отчаяния.

– Всё, что сказала ваша супруга, – чистая правда, месье, – заговорил он после недолгих колебаний. – Вы должны знать, что я не ее кузен, а сотрудник полиции, как и упомянутый инспектор Верн. Я служу под его началом в Бюро темных дел. Ваша супруга обратилась к нам за помощью, поскольку очень беспокоилась за вас. В результате расследования мы установили, что настоящая фамилия того, кто представился вам Облановым, – Оврар. Это бывший бродячий артист, мастер иллюзий и прорицаний.

Фердинанд д’Орваль, вырвавшись из объятий Мелани, обхватил голову руками:

– Что все это означает? Как вы осмелились так поступить, Мелани? Как могли столь жестоко предать мое доверие?

– Да откройте же, наконец, глаза, Фердинанд! – воскликнула Мелани, вставая с колен. – Придите в себя, заклинаю! Ваше доверие предал Оврар! Это он вас обманывал! Мне пришлось просить помощи у полиции, чтобы разрушить его коварные планы!

– Павел всегда сдерживал обещания, которые я от него получал! – все еще сопротивлялся д’Орваль, зажимая уши руками и тряся головой, будто давал понять, что не желает больше ничего слышать. – Вы обвиняете его в обмане, мадам, но, насколько мне известно, вы единственная, кто мне лгал! Вы привели в мой дом полицейского, выдав его за своего родственника!

Исидор снова осмелился вмешаться, чтобы поддержать беспомощную Мелани в ее попытках воззвать к разуму супруга:

– Повторю еще раз, месье: ваша жена действовала из благих побуждений, она беспокоилась за вас и хотела защитить. А что касается того, что мы с инспектором скрывали, кто мы на самом деле, когда пришли в ваш дом, то будем считать, что мы всего лишь воспользовались уловкой Оврара, который именно таким образом проник в ваше окружение.

Похоже, доводы Исидора подействовали. Гнев, горевший в глазах Фердинанда д’Орваля, потух, тело, скованное напряжением, расслабилось. Как будто в нем вдруг сломалась какая-то пружина.

– Но зачем?.. – вымолвил он. – Зачем ему все это понадобилось?

– У него был мотив, старый как мир, – ответил Исидор. – Жажда наживы. Весьма вероятно, что рано или поздно Оврар заставил бы вас дорого заплатить за свои услуги. Ибо человеку, который позволяет вам общаться с покойной дочерью, можно отдать все что угодно, не правда ли?

– И поэтому нам не помешало бы сейчас же проверить содержимое сейфа в вашем кабинете, – подала голос Мелани. – Ибо, как я уже говорила, мне кажется странным, что Оврар покинул «Буковую рощу», не достигнув цели, обозначенной месье Лебраком. В воскресенье здесь все пребывали в таком замешательстве и суете после явления Бланш у пруда, что у Оврара была прекрасная возможность вас обокрасть. Это объяснило бы его столь внезапный и стремительный отъезд.

Недвусмысленное обвинение в адрес Оврара-Обланова как будто вывело Фердинанда д’Орваля из ступора. Он достал из жилетного кармана маленький ключ и встал с решительным видом:

– Отлично! Раз вы настаиваете, мы проверим сейф, мадам. И когда вы убедитесь, что ничего не пропало, вам станет стыдно за ваши неправедные суждения!

Все трое покинули музыкальный салон и отправились в кабинет, расположенный в другом крыле усадьбы. Это было небольшое восьмиугольное помещение, убранство которого свидетельствовало об отменном вкусе владельца. Стены здесь были задрапированы шелком табачного цвета и украшены изящными пейзажами Ватле [88]. Рабочему столу тонкой работы из красного дерева сопутствовали такие же кресла – одни были обиты красочными индийскими ситцами, другие сафьяном, расшитым золотыми нитями. В стене напротив камина красовалась откидная панель с инкрустацией из разных пород дерева – настоящий шедевр мозаичного искусства. Панель прикрывала нишу, в которой и находился несгораемый шкаф.

– Содержимое этого хранилища действительно имеет большую ценность? – спросил Исидор.

– Здесь около восьми тысяч франков золотом, несколько переводных векселей и украшения Мелани, которые она надевает, когда мы выезжаем в город и на званые вечера к друзьям. Общую стоимость можно оценить в полмиллиона. – Говоря это, Фердинанд д’Орваль подергал ручку на укрепленной стальными пластинами дверце, и та не сдвинулась с места ни на волосок. – Как видите, – сказал он, вставляя ключ в замочную скважину и поворачивая его, – дверца запирается на два оборота, а ключ всегда находится у меня в жилетном кармане. Так что ваши обвинения… – Он резко замолчал, услышав, как вскрикнула Мелани, когда сейф открылся. Похолодев, Фердинанд д’Орваль отвел створку подальше, чтобы тоже заглянуть в хранилище, и в свою очередь издал задушенное восклицание.

Сейф был абсолютно пуст! Драгоценности и золотые монеты исчезли.

– Но этого не может быть! – выдавил д’Орваль. – Каким образом Павел сумел бы проникнуть в кабинет так, чтобы его никто не заметил? В тот вечер он постоянно был у всех на виду!

Хозяин «Буковой рощи» остался в кабинете с Исидором, Мелани устремилась на кухню отдать распоряжение, чтобы для ее мужа приготовили успокоительное. Полицейский быстро набросал записку Валантену Верну с извещением о краже и об исчезновении Оврара. Фердинанд д’Орваль тем временем мерил шагами комнату, заложив руки за спину и бросая растерянные взгляды в сторону опустевшего хранилища.

Исидор отложил перо и переключил все внимание на владельца усадьбы.

– Надо полагать, у Оврара был здесь по меньшей мере один сообщник. Вернее, сообщница, – сказал молодой человек. – Когда в прошлое воскресенье все мы пребывали под воздействием иллюзии, какая-то молодая женщина должна была сыграть роль Бланш, появившейся у пруда. И без сомнения, та же белокурая особа сегодня утром передала посыльному судоходной компании письмо Оврара для вас.

– Мерзавка!

– Поучаствовав в мистификации и обманув всех нас, эта таинственная незнакомка вполне могла вернуться чуть позже в усадьбу и проникнуть в ваш кабинет. Анфилада приемных залов расположена в другом крыле, прислуга была занята там, а взоры всех гостей обращены на Оврара.

– А ключ?! Вы сами могли убедиться, что замок сейфа не взломан. Значит, воровка должна была воспользоваться ключом. Но я всегда держу его при себе, а дубликата не существует, уверяю вас!

– Не вижу тут никакой загадки. Вы забываете, что Оврар давно появился в вашем окружении и сделался завсегдатаем «Буковой рощи». Он гостил у вас каждые выходные. Ему не составило бы труда выбрать удобный момент, чтобы позаимствовать у вас ненадолго ключ и сделать слепок. А изготовить дубликат по слепку можно в любой слесарной мастерской.

Фердинанд д’Орваль с досадой хлопнул себя по лбу:

– Как я мог быть таким слепцом?! И ведь бедняжка Мелани неустанно предупреждала меня, но я ее не слушал!.. Однако каков же ловкач этот несчастный, которого теперь я должен называть Овраром, ибо таково его подлинное имя!

– Инспектор Верн полагает, что вскоре он сумеет объяснить, каким образом мошеннику удавалось каждый раз мистифицировать всех, кто присутствовал на его сеансах. О, надо думать, в своем ремесле Оврар и правда великий мастер!

Фердинанд д’Орваль издал душераздирающий вздох и рухнул в кресло. Мышцы лица у него свело судорогой, отчего аскетическая худоба черт сделалась еще заметнее. Обмякший, обессиленный, хозяин имения сейчас являл собой воплощение скорби.

В этом жалком состоянии и застала его Мелани, когда вернулась с половины для прислуги, держа в руках две исходившие паром чашки. Одну она поставила на стол для Исидора, другую вложила в ладони мужу:

– Этот напиток придаст вам сил, друг мой. Здесь лимонный сок, корица, мед и коньяк. Пейте, пока не остыл.

– Горячо, но совершенно восхитительно! – одобрил Исидор, уже закончивший отчет для шефа и проглотивший свою порцию бодрящей смеси. – Ваша супруга права, месье, вам необходимо это выпить. Сразу воспрянете к жизни!

Но Фердинанд д’Орваль словно замкнулся от всего мира в своих внутренних переживаниях. Его взор блуждал в пустоте, с губ срывалось невразумительное бормотание. Исидору показалось, что он слышит имя «Бланш» и слова «будь проклят», многократно повторенные и, видимо, адресованные д’Орвалем самому себе, ибо каждый раз, произнося их, он ударял себя в грудь кулаком.

Мелани, обеспокоенная состоянием крайней нервной ажитации, в котором пребывал ее муж, все же пыталась заставить его выпить содержимое чашки. Поскольку он по-прежнему никак не реагировал, она показала ему пример, сделав большой глоток. От такой дозы горячего алкоголя бедняжка поперхнулась, и ее неожиданный приступ кашля как будто вывел Фердинанда д’Орваля из прострации – взяв у нее кружку одной рукой, другой он нежно коснулся щеки супруги:

– Любовь моя, вы всегда так заботились обо мне! Надо было мне к вам прислушаться, когда вы пытались предупредить меня против этого обманщика. Простите ли вы меня за то, что я был так глух и слеп?

– Пóлно вам, Фердинанд! Что вы такое говорите? Как я могу упрекать вас в том, что вам хотелось верить в несбыточное? Я и сама всей душой желала, чтобы Бланш вернулась к нам. Вы ведь знаете, что ваше счастье для меня – единственное, что имеет значение.

Д’Орваль, изобразив слабую улыбку, принялся пить маленькими глотками янтарную жидкость, и Мелани, окинув его еще раз внимательным, ласковым взором, подошла к Исидору.

– Вы сумеете арестовать Оврара, пока он не сбежал? – тихо спросила она.

– Вероятность есть, – отозвался полицейский. – Теперь нам известен его адрес, но едва ли он рискнет туда вернуться. Возможно, в этот час Оврар уже покинул Париж…

– Если он решит продать мои драгоценности, это его погубит. Их легко опознать, я могу предоставить вам подробный список.

Исидор покачал головой:

– Судя по тому, как Оврар действовал до сих пор, я сильно удивлюсь, если он совершит такую глупую ошибку. Не станет он сбывать ворованное так быстро и на территории Франции. Возможно, извлечет камни из оправ и попытается продать их отдельно, чтобы уменьшить риски. А драгоценные металлы легко будет переплавить и, опять же, продать на вес. Разумеется, это снизит его общую выручку, тем не менее сумма и так выйдет немалая, а опасность привлечь к себе внимание почти исчезнет.

– Я переживаю вовсе не из-за денег, – сказала молодая женщина, еще больше понизив голос. – Меня удручает тот факт, что негодяй может выйти сухим из воды. Мой бедный Фердинанд после смерти первой жены и дочери совсем потерял вкус к жизни, он сам теперь похож на призрак. Боюсь, что от этого последнего удара он, увы, уже не оправится.

По горькой иронии судьбы, именно в этот момент Фердинанд д’Орваль издал страшный хрип. Мелани и Исидор, потерявшие его из поля зрения на несколько минут, одновременно обернулись. Хозяин имения соскользнул с кресла и корчился на полу, сотрясаемый конвульсиями. Лоб его заливал пот, изо рта выступила пена.

Когда Исидор пришел в себя от неожиданности и бросился к нему, было уже поздно – изогнувшись в последнем, самом жестоком спазме, Фердинанд д’Орваль испустил последний вздох.

Глава 31

Объяснения Валантена

Шесть часов спустя в одном из двух кабинетов Бюро темных дел Исидор и Валантен заканчивали обсуждение последнего трагического поворота в деле д’Орвалей. Новость о внезапной кончине хозяина «Буковой рощи» застала инспектора Верна врасплох и совершенно ошеломила. Это был для него второй жестокий удар после убийства Клопа. И его подавленное состояние усугублялось чувством вины. Уже несколько дней его мучило острое болезненное ощущение, что он не в силах противостоять фатальной поступи судьбы. А ведь в том, что касалось дела д’Орвалей, ему уже была ясна вся подноготная, в голове выстроилась четкая картина преступления, и он рассчитывал со дня на день завершить расследование. Его ошибка состояла в том, что он думал, будто одного присутствия Исидора в Сен-Клу будет достаточно, чтобы помешать назревающей трагедии. Но он столкнулся с более решительным противником, чем ему представлялось до сих пор. И теперь Валантен не мог себе простить, что вовремя не понял, насколько он недооценил преступника.

– Разумеется, первое объяснение, которое приходит на ум, – это отравление, – сказал инспектор, когда Исидор во второй раз детально описал ему обстоятельства смерти владельца имения. – Д’Орваль выпил то, что было в чашке, и почти сразу началась агония. Можно ли не увидеть тут связи?

– Это совершенно исключено, – возразил помощник. – Мелани сама присматривала за приготовлением укрепляющего напитка на кухне и после этого никто, кроме нее, к нему не прикасался. Как Оврар мог осуществить свой преступный замысел?

– А кто сказал об Овраре?

Исидору почудилось, что он ослышался. Его глаза расширились от изумления.

– Вы думаете, сообщницу надо искать среди прислуги д’Орвалей?

Валантен отмел это предположение взмахом руки.

– Для полной уверенности в том, что речь идет о преступлении, – вздохнул он, – нам надо было бы исследовать жидкость в чашке. К сожалению, по твоим словам, Фердинанд выпил содержимое целиком, а нескольких капель на дне не хватило бы, чтобы провести химический анализ на наличие яда.

– На самом деле в этом и нет необходимости, – пылко заверил Исидор. – Я руку дам на отсечение, что никакого яда в напитке, который Мелани принесла мужу, быть не могло.

– Откуда такая уверенность?

– Да я и сам выпил полную чашку этого напитка!

– Но яд могли подсыпать только в чашку жертвы…

– Вы кое о чем забываете, шеф. Мелани отпила из чашки мужа, перед тем как отдать ему. Я находился достаточно близко и могу подтвердить, что она не притворялась и действительно сделала большой глоток. Но у нее не возникло недомогания, не было никаких симптомов.

Валантен задумчиво почесал левое ухо.

– Что ж, должен с тобой согласиться – это почти полностью исключает версию отравления.

– Кроме того, – продолжил Исидор, – конвульсии, случившиеся у несчастного Фердинанда д’Орваля перед смертью, очень напоминают припадки, унесшие жизнь его дочери. Может, это следствие нервного истощения или какой-то фамильный недуг? Здоровье д’Орваля было сильно подорвано двумя тяжелыми утратами, последовавшими одна за другой. Он был совершенно раздавлен горем. Новое потрясение, вызванное предательством Обланова-Оврара и обнаружением кражи, могло вызвать смертельный припадок, которого не выдержал ослабленный организм. Да и зачем вообще было устранять д’Орваля? У Оврара все получилось, и он успел сбежать. У него не было никаких причин убивать человека, которого он так успешно водил за нос до последнего.

Бегство Оврара было дополнительной причиной недовольства Валантена. Сразу после возвращения Исидора в префектуру инспектор отправил двух городовых на улицу Л’Эпе-де-Буа для задержания лжемедиума. Стражи порядка вернулись с пустыми руками. Собственница меблированных комнат сообщила, что Оврар приехал из Сен-Клу в понедельник, ближе к полудню, собрал вещи и исчез в неизвестном направлении, не оставив нового адреса. Поскольку за комнату он всегда исправно платил заранее, а почты ни разу не получал за все время пребывания здесь, хозяйка не сочла нужным расспрашивать, как с ним связаться в случае необходимости.

– Подумать только, ведь все это произошло всего за несколько часов! – досадливо вздохнул Валантен. – Мне наконец удалось понять, как этот дьявол Оврар разыграл свой спектакль. Я собирался отправиться в Сен-Клу и устроить наглядную демонстрацию Фердинанду д’Орвалю, чтобы таким образом убедить его начать судебное преследование мистификатора. А Оврар, оказавшись за решеткой, поведал бы нам еще много интересного…

Исидор не сумел скрыть живейшего любопытства – не без доли скептицизма, однако:

– Вы хотите сказать, что нашли объяснение всем фокусам этого иллюзиониста? Трясущемуся столику, самопроявившемуся лику Бланш и призраку в лучах зари на берегу пруда?

– Совершенно верно. Более того, я прихватил с собой сегодня утром весь инструментарий, который понадобился бы мне для убеждения Фердинанда д’Орваля. Но теперь все это уже бесполезно…

– Ну, раз вы не можете открыть глаза покойнику, я буду счастлив, если вы просветите меня, вашего покорного слугу. Умираю от желания узнать, как эта бестия ухитрилась всех нас одурачить, и не один раз!

Валантен позволил себе слабую улыбку. Сейчас он переживал чудовищное поражение, тем не менее любовь к наукам и изобретениям побуждала его выполнить просьбу помощника и утолить его жажду знаний.

– Начнем с самого простого, но и самого зрелищного представления, – сказал Валантен, наклонившись, чтобы взять стоявший у его ног небольшой саквояж и водрузить его на стол. – Я имею в виду явление Бланш на берегу пруда. Все гости, среди которых было немало истинных поклонников оккультизма, были поражены до глубины души этим чудом. Однако что же мы видели на самом деле? Силуэт белокурой девушки, чем-то похожей на покойную дочь хозяина «Буковой рощи». То есть, по сути, ничего экстраординарного. Что же тогда так потрясло почтенную публику?

– Ну конечно же восход солнца в ночной тьме! Заря неземная!

– Вот именно! Появление человеческой фигуры не впечатлило бы так и самых наивных зрителей, не будь этого волшебного сияния ровно в том месте, где возникла девушка. Так вот, в данном случае Оврар всего лишь воспроизвел эффект одного новейшего бульварного аттракциона. – Инспектор достал из саквояжа афишу, зазывающую публику на диораму Дагера, и показал ее Исидору.

– «Диорама»? – прочел тот вслух. – И что же это такое?

– Потрясающее изобретение! Настоящий театр иллюзий!

И Валантен рассказал помощнику все, что узнал во время своей недавней экспедиции по следам Оврара и визита в заведение на площади Водокачки.

– Не подлежит сомнению, что наш затейник для создания иллюзии солнечного света, озарившего покойную и возродившего ее к жизни, воспользовался тем же приемом. На живописных панно из прозрачной ткани был реалистично и объемно, в технике тромплёй, воспроизведен тот самый участок берега пруда, где разыгрывалось действие. Благодаря особой подсветке Оврару удалось воссоздать сияние утренней зари в отдельно взятом месте, придав своей иллюзии правдоподобие за счет эффекта трепещущей на ветру листвы.

– Но какие источники освещения он использовал? – нахмурился Исидор. – Со слов Дагера, которые вы мне только что повторили, его изобретение не может работать без дневного света.

– А вот тут Оврару пришлось внести свой вклад и усовершенствовать украденное. Вчера я побывал в аптеке профессора Пеллетье и поинтересовался у него, есть ли способ получить мощный источник света, не прибегая к городской системе газового освещения. Он поведал мне о недавнем открытии химиков: негашеная известь при определенных условиях взаимодействия с кислородом излучает интенсивное свечение. Сейчас этот метод используют армии некоторых стран для передачи сообщений на большие расстояния с помощью световых сигналов. Сам по себе процесс требует большой осторожности при обращении с материалами – я чуть было не устроил пожар в квартире и вызвал приступ паники у своей домработницы, когда вчера вечером проводил эксперимент в домашней лаборатории. Однако Пеллетье уверен, что такой вид освещения скоро войдет в обиход во всех европейских театрах [89]. И я не сомневаюсь, что Оврар, странствующий артист, постоянно ищущий возможности усовершенствовать свои номера, был в курсе этого открытия.

– Хорошо, modus operandi понятен. Но почему мы ничего не нашли на берегу пруда, когда туда примчались?

– Представление было зрелищное, но материалов для него потребовалось совсем не много. Живописные панно из прозрачной ткани, скатанные в рулоны, занимали мало места, а источником освещения служили несколько реактивов объемом не больше обычного ведра каждый. Оврар рассчитал количество извести, необходимое для непродолжительного свечения. Между тем моментом, когда «заря» погасла, и тем, когда мы добрались до дальнего берега пруда, прошло всего минут десять. Помощнице Оврара, той, что сыграла роль Бланш, этого хватило, чтобы перерезать веревки, на которых висели полотна, и все убрать.

– Но как? Она все равно не смогла бы унести за один раз и вёдра, и рулоны ткани. Либо мы должны допустить, что у Оврара было несколько сообщников. Однако в этом случае им трудно было улизнуть так, чтобы мы ничего не услышали, и следы наверняка остались бы.

– Ты прав, – согласился Валантен. – Поэтому я думаю, что женщина была одна. И уносить реквизит ей не потребовалось – она спрятала все на месте.

– Где? Мы тщательно обыскали берег и заросли. Если бы там что-то было, обязательно заметили бы.

– Не факт. Одно надежное местечко мы совершенно точно пропустили. Хотя, конечно, надо признать, что нам не могло тогда прийти в голову там поискать.

– И что же это за местечко?

– Пруд, разумеется. Сообщница Оврара скатала полотна, прикрепила к ним ведра в качестве груза и бросила в пруд. Концы в воду – в буквальном смысле. У нее это должно было занять не более пяти минут, и осталось достаточно времени скрыться в глубине парка.

Исидор на пару секунд задумался, мысленно рисуя себе эту сцену, затем его лицо просияло в наивном ликовании.

– Да! Все именно так и должно было быть! Надо же, какое простое объяснение, а мы тогда все поверили в чудо!

Валантен не стал спорить. Со своей стороны, даже притом, что в тот вечер в усадьбе он еще не понимал, каким образом Оврар устроил мистификацию, ему и в голову не приходило, что тут могли быть задействованы сверхъестественные силы. Хорошее образование и давний интерес к научному прогрессу приучили его искать всему рациональные объяснения – единственно возможные для просвещенного и склонного к логическим построениям ума.

Он выложил из саквояжа на стол еще несколько вещей и снова взглянул на помощника:

– Узнаёшь эти предметы? Точно такие же мы нашли в съемной комнате Оврара на улице Л’Эпе-де-Буа. Деревянный ящик, мешочек с кристаллами йода и флакончик с ртутью. Весьма необычный ассортимент для съемной каморки. Для чего же это могло ему пригодиться?

– Полагаю, вопрос риторический, – хмыкнул Исидор, – потому что вы и без меня уже знаете ответ.

– От тебя ничего не скроешь. Ящик снабжен откидной крышкой, с помощью которой закрывается и открывается маленькое отверстие. Такая конструкция навела меня на мысль, что мы имеем дело с камерой-обскурой.

– Никогда не слышал ни о чем подобном. И что же это такое?

– Оптическое устройство, принцип действия которого известен очень давно. Его описание встречается еще у Аристотеля, а древнейшие упоминания относятся ко временам Византийской империи. Camera obscura, то есть «темная комната» на латыни, позволяет получить на установленном внутри ее экране уменьшенное перевернутое изображение пространства, находящегося перед открытым отверстием.

– Как это возможно?

– Чистая физика. Свет в природе отражается всеми объектами в разных направлениях. Сфокусировав его, можно получить на экране проекцию лучей, отражающихся от объектов, которые находятся перед камерой-обскурой, и проходящих через отверстие в ней. Лучи распространяются прямолинейно от каждой точки каждого объекта и создают на экране двумерную картинку, очень близкую к той, что воспринимает человеческое зрение при взгляде на те же объекты. Начиная с эпохи Ренессанса, многие художники пользовались этим приспособлением для более точного воспроизведения пейзажей и видов на холсте.

– Стало быть, и Оврар взял на вооружение этот метод, чтобы нас обмануть. Но я все же не понимаю, каким именно образом он использовал камеру-обскуру.

– Не беспокойся, я тоже пребывал в недоумении, когда мы покидали его съемную каморку. Но сам факт, что мы нашли у него камеру-обскуру, не давал мне покоя. И лишь когда я увидел диораму Дагера, меня осенило! Узнав, что Оврар интересовался гениальными находками этого изобретателя, я задумался, уж не основана ли какая-нибудь из них на неких оптических иллюзиях, требующих применения принципа камеры-обскуры. И когда я задал Дагеру вопрос на эту тему, у него чуть сердечный приступ не случился.

– Вы настолько попали в точку?

– Именно! Представь себе, диорама – ничто по сравнению с тем изобретением, которому Дагер посвятил несколько последних лет работы. Это нечто уникальное, совершенно выдающееся! Однако отвечал он мне неохотно, поскольку работает не один – у него есть напарник по имени Нисефор Ньепс, инженер из города Шалона. Вдвоем они сделали открытие, которое и позволило Оврару вызвать из небытия Бланш в тот памятный вечер, когда ты впервые побывал в «Буковой роще» и видел, как портрет мертвой девушки проступил на металлическом диске.

Исидор широко открыл полные недоверия глаза, а Валантен тем временем достал последние вещи из саквояжа.

– Лучше сделаем так, – продолжил инспектор. – Я постараюсь воспроизвести для тебя то, что произошло в тот вечер. Это представление я готовил для д’Орваля. Пусть оно все же сослужит службу!

В течение следующих нескольких минут ошеломленному Исидору казалось, что он заново переживает удивительное событие, на котором присутствовал две недели назад в малой гостиной усадьбы д’Орвалей. Валантен поместил лампу, блюдце со ртутью и полированный металлический диск под колпак из марли и железной сетки.

– Представим себе, что этот колпак – стеклянный, такой же, какой использовал Оврар. Ртуть он, скорее всего, спрятал в специальной полости, предусмотренной в основании лампы, – насколько я помню, ты говорил, что его лампа выглядела довольно необычно. Давай-ка зажжем ее и посмотрим, что будет происходить.

Свои слова Валантен немедленно претворил в жизнь: он поднес огниво к фитилю и высек искру, затем поставил блюдце под лампу и снова накрыл все колпаком. Сквозь марлю, подсвеченную изнутри, была прекрасно видна поверхность металлического диска. Мало-помалу она замутилась, на ней начали проступать какие-то очертания, и вскоре они превратились в четкий, как отражение в зеркале, образ: толстая женщина читает книгу.

– Фантастика! – выдохнул Исидор. – А кто это?

– Позволь представить тебе мадемуазель Эжени Пупар, жемчужину среди домработниц. Ее способности к чтению весьма спорны, но кухарка она непревзойденная! Добрейшая женщина даже не подозревала, что позирует мне для портрета. – Говоря это, Валантен поднял марлевый колпак и взял в руки металлический диск. – Как видишь, для создания точного изображения нет нужды вступать в контакт с дýхами. Ну? Я же говорил, что Дагер и Ньепс придумали нечто уникальное и совершенно выдающееся! [90]

– Как это работает?

– Тут уже дело не в физике, а в химии. Изобретатели нашли способ запечатлеть на металлической поверхности лицо любого человека. Для этого медную пластину покрывают слоем серебра, полируют и обрабатывают парáми йода. Далее пластину с полученным йодидом серебра помещают в камеру-обскуру, открывают отверстие, и под воздействием света на ее поверхности «отпечатывается» пока еще невидимая картинка – Дагер называет это «латентным изображением». Сейчас они с Ньепсом свели время воздействия света до двадцати минут, а в процессе их первых опытов на выдержку уходило несколько часов. Пока таким образом удается запечатлевать только статичные предметы и пейзажи.

– А как же заставить это «латентное изображение» проявиться?

– Нужно поместить его в замкнутое пространство вместе со слегка разогретой ртутью. Пары́ ртути сконденсируются на металлической поверхности и создадут амальгаму с йодидом серебра в тех местах, где на него оказал воздействие свет. В результате будет постепенно проступать картинка.

– Это грандиозно! Господа Дагер и Ньепс достойны высочайших похвал! Почему их изобретение еще не прославилось на весь мир, а они не получили достойную награду?

– Только потому, что они пока еще держат свою разработку в секрете, поскольку стремятся довести ее до совершенства. Изображение, проступающее на металле, слишком недолговечно, и они ищут способ более надежной и длительной фиксации. Посмотри, к примеру, что произойдет, если пластину нагреть…

Валантен поднес покрытый серебром диск к пламени лампы, держа его за край кончиками пальцев. Портрет Эжени начал стремительно таять и вскоре пропал совсем.

– Как видишь, – продолжил инспектор, – изображение исчезает так же быстро, как и проявляется. Под влиянием тепла ртуть выпаривается из амальгамы, и поверхность пластины становится такой же чистой, как вначале. Очевидно, именно это и произошло, когда Фердинанд д’Орваль поднес портрет дочери к огню в камине, чтобы получше рассмотреть.

Исидор вдруг хлопнул себя по лбу, как будто забыл что-то важное:

– Но откуда Оврар взял портрет Бланш? В отличие от вашей домработницы она не могла ему позировать.

– Надо полагать, наш жулик очень удачно подобрал себе сообщницу. Не будем также забывать, что он служил в провинциальных театрах и должен уметь пользоваться гримом, а стало быть, мог добиться необходимого сходства. Ну и конечно же нельзя недооценивать силу внушения. Оврар сумел хорошо подготовить почву для своей мистификации. Фердинанд д’Орваль верил и ждал, что дочь явится ему тем или иным образом, и, когда он увидел лицо белокурой девушки, словно вынырнувшее из небытия, у него и сомнений не возникло, что это его родное дитя.

Исидор смотрел на шефа с неподдельным восхищением. Более чем когда-либо, он гордился тем, что работает в Бюро темных дел под началом столь просвещенного полицейского, не похожего на других.

– А столик? – спросил юноша. – Почему он подскакивал? Этому у вас тоже есть объяснение?

– Странный вопрос! Объяснение этому «феномену» я дал тебе в первый же день, когда Мелани д’Орваль пришла к нам за помощью.

– Но вы забываете, что я с предельным вниманием обследовал столешницу в гостиной у д’Орвалей и не нашел ни…

В этот момент раздался стук в дверь. Заглянул дежурный с письмом для Валантена и заодно сообщил, что префект полиции желает видеть начальника Бюро темных дел как можно скорее.

– Вероятно, префекта уже известили о смерти Фердинанда д’Орваля, – пояснил инспектор Исидору. – А значит, едва ли он желает меня видеть, чтобы вынести благодарность. Я обещал ему громкий успех в расследовании, а вместо этого он получил оглушительное поражение.

Валантен машинально вскрыл конверт, на котором значилось его имя. Внутри на листе корявым почерком была набросана дюжина строк, подписанных Дезире Фраппаром. Весьма лапидарно и с самыми причудливыми орфографическими ошибками заведующий постановочной частью диорамы извещал инспектора Верна, что решил обратиться к нему по совету Луи Дагера. Последний, мол, сказал ему, что инспектор Верн просил сообщать любую новую информацию, имеющую отношение к Пьеру Оврару. Так вот, он, Фраппар, вспомнил одну деталь, которая может оказаться важной. Незадолго до увольнения бывший ярмарочный фигляр завел знакомство с одной балериной из Оперы Ле-Пелетье. Эту белокурую юную особу зовут Мария.

– Черт побери, Исидор! – воскликнул Валантен, дочитав вслух коротенькое послание. – Возможно, удача все-таки нам улыбнется. Надо немедленно найти эту Марию. Едем в Оперу!

Озадаченный дежурный молча наблюдал, как оба обитателя кабинета похватали головные уборы, плащи и устремились в коридор, не удостоив его и взглядом.

– Но… – пробормотал он. – А как же… Что мне сказать господину префекту, а?

Голос Валантена Верна долетел до него из дальнего конца коридора:

– Скажите, что дело д’Орвалей еще не закрыто! Теперь мы предъявим ему не мошенника, а убийцу!

Глава 32

Падение

Фиакр лениво катил по улице Барбетт под моросящим дождем, лязгая железом по мостовой; кучер клевал носом на облучке, кутаясь в длинный плащ с капюшоном. На перекрестке с улицей Труа-Павийон масляный фонарь дырявил ночной мрак, как маленький настырный грызун. В молочном пятне света остановились две размалеванные женщины, поправили промокшие косынки и, что-то весело обсуждая, под ручку зашагали прочь.

Как только они растворились в черной водяной взвеси, тонкая фигура в расклешенном плаще и круглой шляпе проворно скользнула вдоль фасадов и нырнула в подворотню, где ее поджидал другой человек.

– Ну? Нашел второй выход? – поинтересовался последний.

Исидор Лебрак помотал головой:

– За входной дверью сводчатый проход во внутренний дворик, окруженный высокими стенами. Просто так через них не перелезть, только по приставной лестнице.

Валантен Верн сдвинул цилиндр на затылок и, выглянув из подворотни, принялся рассматривать окна пятого этажа в доме на противоположной стороне улицы. Фонарь заливал лицо молодого инспектора бледным светом. В этом призрачном сиянии оно казалось предельно сосредоточенным и немного напряженным.

– Отлично, – прокомментировал он наконец шепотом. – Значит, не надо будет караулить пути отхода, и мы можем подняться в квартиру вдвоем. В администрации оперного театра на Ле-Пелетье мне сказали, что Мария Попельская живет одна и, в отличие от большинства балерин, не имеет покровителя. Однако сейчас у нее в квартире определенно находится мужчина. Я несколько раз видел его силуэт в окне.

– Думаете, это Оврар?

– А кто еще? Нужно застать его врасплох, так, чтобы у него не было времени понять, что происходит, до того как мы наденем на него наручники. Подождем, пока он и его сообщница погасят свет и лягут спать.

Полицейские настороженно ждали в подворотне еще добрую четверть часа. Наконец свет в окнах за занавесками погас. Выскользнув из укрытия, оба скользнули к крыльцу доходного дома. Исидор, ходивший на разведку, уже удостоверился, что там нет консьержа и можно беспрепятственно попасть на нужный этаж. Они начали подниматься по лестнице на цыпочках, очень осторожно, стараясь, чтобы не скрипнули ветхие деревянные ступени.

Валантен, молча шагая, думал о том, что ему удалось выяснить о Марии Попельской. Она оказалась польской танцовщицей девятнадцати лет от роду. Три года назад оперный театр нанял ее в кордебалет. Семья Марии осталась в родной стране; есть ли у нее друзья в Париже, никто не знал. В общем, это была одинокая бедная девушка, которую Оврар, должно быть, охмурил, наобещав с три короба, и втянул в свою преступную махинацию. Прирожденному мошеннику, краснобаю и лженекроманту, это наверняка не составило особого труда. Впрочем, таков был удел многих балерин с улицы Ле-Пелетье: девочки-подростки из обездоленных классов, зачастую неграмотные и без гроша за душой, становились легкой добычей для молодых парижских повес и зажиточных буржуа, составлявших большинство завсегдатаев театров. Эти мужчины, жадные до удовольствий, видели в юных, чувственных и не обремененных моралью девушках отличную альтернативу проституткам, с которыми приличным людям негоже было общаться. А балерины, в свою очередь, надеялись соблазнить богатого покровителя, чтобы сделать с его помощью карьеру, обеспечить себе достойное существование и вырвать из нищеты свои семьи.

Валантен в ту пору, когда он еще работал в службе надзора за нравами, множество раз с отвращением наблюдал, как заключались подобного рода сделки в танцевальном фойе – репетиционном зале оперного театра. Здесь заинтересованные лица могли вволю подсматривать за юными балеринами в приватной обстановке и делать выбор. Здесь же совершались и первые знакомства с благословения мамочек или тетушек. Поведение этих родственниц, разыгрывавших заботу о подопечных, а на самом деле выступавших в качестве настоящих сводниц, особенно возмущало Валантена.

Каждый раз ему казалось, что он попал на какой-то чудовищный рынок, где продают скот. Должно быть, Оврар увидел отличную возможность, покрутившись в танцевальном фойе, выбрать девушку, которая подходит на роль Бланш и нуждается в деньгах ровно настолько, чтобы не испытывать угрызений совести.

На лестничной площадке пятого этажа двое полицейских остановились – надо было сориентироваться и определить, какая из трех дверей соответствует маленькой квартирке балерины. Уверившись в том, что они сделали правильный выбор, Исидор достал один из своих короткоствольных стальных пистолетов, которые называют карманными, а Валантен встал напротив дверной створки и с размаху ударил в нее ногой на уровне замка. Створка распахнулась с ужасающим треском.

Друг за другом полицейские нырнули в квартиру, погруженную в темноту.

Однако все пошло не так, как рассчитывал Валантен. Мария, перед тем как лечь в постель, забеспокоилась, что забыла присыпать золой угли в печке, и пошла проверить, не став зажигать лампу. Так что, не успел инспектор сделать и трех шагов, на него набросилось смутно белеющее в темноте привидение и попыталось расцарапать лицо острыми ногтями. Одновременно его оглушил пронзительный голос с иностранным акцентом:

– Шухер! Легавые! Беги, Пьер!

Валантен заметил какое-то движение в дальнем конце комнаты, после чего там во мраке хлопнула дверь, ведущая в смежное помещение.

– В спальню, Исидор! Быстрей! Он уйдет у нас из-под носа!

Пока его помощник догонял Оврара, Валантен сражался изо всех сил с разъяренной тигрицей, которая клыками и когтями прикрывала бегство любовника, пытаясь изуродовать полицейскому лицо.

Ему уже почти удалось справиться со светловолосой девушкой, которая теперь неистово дергалась в его хватке и ругалась на чем свет стоит, когда на помощь пришел Исидор.

– Где Оврар? – пропыхтел Валантен, разозлившись при мысли, что птичка могла упорхнуть.

– Не… не знаю, – выдохнул Исидор. – Он, наверное, подпер дверь стулом или чем-то таким. Я… я не смог открыть.

– Если он сейчас улизнет, мы его уже никогда не найдем, – процедил инспектор. – Займись этой фурией, а я попробую добраться до спальни через окно.

Оставив Исидора надевать наручники на Марию, Валантен на ощупь обошел каморку, отыскал на столе лампу, зажег фитиль и, подступив к окну, отдернул занавеску. Несмотря на ночную тьму и дождь, дрожащего огонька ему хватило, чтобы сориентироваться. Карниз шириной не более пье [91]шел вдоль фасада, над ним чуть дальше был кровельный скат с люкарной – слуховым окном, и в том месте можно было подняться на крышу, чтобы перебраться на соседние здания. Однако никаких признаков присутствия Оврара не наблюдалось.

Валантен поставил лампу, открыл ставень и перекинул ногу через подоконник.

– Осторожно, шеф! – предупредил занервничавший Исидор. – Из-за чертова дождя и поскользнуться недолго – костей не соберете!

– У меня нет выбора, – отрезал Валантен. – Допросить Оврара совершенно необходимо.

Он выбрался на карниз и двинулся по нему боком, прижимаясь к фасаду торсом и раскинув руки в попытке нащупать пальцами хоть какой-то выступ на стене в качестве опоры. Мелкий дождь сыпался на цинковую кровлю, и капли издавали странный звук – усиленный листами металла, он был похож на шум водопада. Время от времени снизу, словно из дальней дали, долетало эхо шагов припозднившихся прохожих, и Валантену казалось, что таким образом пустота у него за спиной обозначает себя, посылая ему позывные. Он старался не думать об этом враждебном пространстве и продвигался все дальше – бочком, медленно, едва дыша из страха набрать в грудь слишком много воздуха и в результате потерять равновесие.

Смаргивая дождевые капли, слушая, как сердце выбивает барабанную дробь, он добрался в конце концов до окна спальни в квартирке балерины. Как и ожидалось, рама была открыта, а комната за ней пуста. Валантен разглядел кровать, придвинутую к двери, чтобы с другой стороны нельзя было открыть створку. На полу валялась кожаная сумка, из которой выкатилось несколько монет. Видимо, Оврар не мог сбежать, не прихватив с собой хотя бы часть выручки. Но действовал он в спешке.

Путь Валантена по карнизу занял всего несколько минут, и он рассудил, что, если не будет терять времени, сумеет догнать беглеца на крыше. Однако для этого нужно было еще добраться до люкарны, которую огибала водосточная труба – идеальный поручень для подъема по скату цинковой кровли. До слухового окна было еще почти два туаза. Два туаза наедине с пустотой, а также с весьма очевидным риском сорваться и сломать себе шею на тротуаре в десяти метрах ниже.

Такая перспектива Валантена совсем не вдохновляла, тем не менее, заставив себя не думать больше ни о каких рисках, он продолжил выполнять свой опасный акробатический номер.

Инспектор преодолел примерно половину оставшегося пути, когда его левая нога внезапно соскользнула с мокрого карниза. Он так резко потерял равновесие, что не успел испугаться. От падения его спас только инстинкт самосохранения. Вместо того чтобы пытаться удержаться на карнизе, Валантен оттолкнулся и прыгнул, вытянув руки, в сторону водосточной трубы. Удар был силен, но инспектор сумел ухватиться за водосток обеими руками. Вибрация металла, затрясшегося под его тяжестью, неприятно отдалась в ладонях, однако скобы, которыми труба крепилась к фасаду, выдержали.

Несколько томительных секунд инспектор раскачивался над пустотой, слушая жутковатый металлический скрежет. Пальцы уже сводило судорогой, плечи горели огнем – ему казалось, что суставы вот-вот вывернутся. Наконец, когда, по его представлениям, минула целая вечность, тело перестало раскачиваться. Теперь он мог, упершись ногами в стену фасада и собрав последние силы, подтянуться на руках и подняться до люкарны. Там Валантен позволил себе короткую передышку – ровно столько, сколько нужно было, чтобы отдышаться и опамятоваться. Почувствовав себя лучше, он полез дальше по скату, который оказался не слишком крутым – можно было двигаться вверх на четвереньках.

Лучшим вариантом для Оврара сейчас было каким-то образом перебраться на крышу соседнего жилого дома и попытаться проникнуть внутрь, чтобы спуститься по лестнице. Если ему это удастся – можно считать, что он получит все шансы окончательно уйти от погони. Валантен, мысленно восстановив план улицы, решил, что больше всего возможностей у Оврара будет со стороны двора. Поэтому он поднялся до конька крыши и осторожно соскользнул вниз по второму скату. Еще не успев добраться до противоположного края крыши, он уже увидел беглеца справа от себя. Оврар стоял, держась обеими руками за трубу дымохода. В метре под ним доска, возможно забытая кровельщиком, была переброшена между двумя домами, как мост над пропастью. По доске можно было перейти на черепичную крышу соседнего особняка. Беглец, похоже, был парализован страхом сорваться – не решался ступить на узкий мостик. Зато, если он все же соберется с духом, ему будет достаточно перебежать на ту сторону и сбросить доску вниз, чтобы оказаться вне досягаемости.

Валантен взялся одной рукой за отогнутый край оцинкованного листа железа, а другой достал из кармана небольшой двуствольный пистолет и взвел оба курка.

– Все кончено, Оврар! – крикнул он, взяв цель на мушку. – Ты сделал ставку и все проиграл. Будь любезен, иди за мной – мы оба целыми и невредимыми спустимся с этой крыши через ближайшую люкарну.

Оврар обратил бледное лицо к полицейскому. Мокрые черные пряди волос прилипли ко лбу, глаза щурились от дождевых капель – вид у него был растерянный и одновременно дикий. В облике этого человека уже не было ничего общего с таинственным всемогущим медиумом, который произвел такое впечатление на гостей в усадьбе «Буковая роща». Теперь это был загнанный в угол бедолага, тщетно пытающийся побороть страх высоты.

На мгновение Валантену показалось, что он сумел убедить Оврара сдаться. Он почти поверил в это, когда увидел, как фокусник медленно отделяется от каминной трубы. Но вместо того чтобы шагнуть к инспектору, тот проворно спустился к доске.

– Не делай глупостей! – попытался остановить его Валантен. – Не заставляй меня стрелять!

Оврар уже сделал три шага над пустотой. Услышав последние слова полицейского и, видимо, испугавшись, что он выполнит угрозу, беглец хотел обернуться, чтобы бросить взгляд через плечо. И этого хватило, чтобы он потерял равновесие. Пару секунд бродячий артист балансировал на доске, размахивая руками, и был похож на огромного кладбищенского ворона, пытающегося взлететь. А потом он сорвался.

Издав отчаянный вопль, Оврар исчез из виду.

Тьма поглотила его.

Глава 33

Допрос Марии

Тряпичная кукла, забытая на сиденье капризным ребенком. Тряпичная кукла, которая больше не радует владельца… Именно такое впечатление производила Мария Попельская на Валантена, пока фиакр уносил их троих, считая Исидора Лебрака, к тюрьме временного содержания при Префектуре полиции.

Когда инспектор, ставший беспомощным свидетелем смертельного падения Оврара, вернулся в квартиру балерины, та еще сражалась, как дьяволица, хоть и была закована в наручники. Исидор, явно вымотанный до предела, с трудом ее сдерживал. Она ожесточенно лягалась, пиналась и пыталась укусить юношу, а он безуспешно старался ее успокоить. Но после того как Валантен рассказал ей о печальной участи сообщника, Мария сразу обмякла, как будто в ней что-то сломалось. Горе ее казалось столь беспросветным, что инспектор понял: бедная девушка и правда была влюблена в мерзавца Оврара, а потому проникся искренним сочувствием к незнакомке, которую, возможно, против ее воли втянули в скверную историю.

Пока Лебрак бегал по его поручению в участок седьмого округа за каретой, чтобы отвезти танцовщицу в тюрьму, Валантен дал ей выплакаться, не докучая вопросами, на которые она в таком состоянии все равно не смогла бы ответить. Быстрый обыск маленькой квартиры показал, что драгоценностей, украденных у Мелани д’Орваль, там нет. У Оврара при себе их тоже не было – инспектор убедился в этом, когда спустился с крыши во двор и осмотрел труп. В кармане мертвого бродячего артиста была только сотня франков золотыми монетами, определенно взятыми из сейфа д’Орваля, но составлявшими лишь малую часть исчезнувшей суммы. Валантена это, однако, не удивило – у него уже возникли кое-какие соображения о том, где нужно искать остальное. Поэтому он и не пытался расспрашивать об этом Марию – сидел и молча наблюдал за бедной девушкой, сломленной горем.

Сейчас, в карете, он продолжал смотреть на нее – белокурую, хрупкую, притулившуюся на банкетке в тяжелой берлине и вздрагивавшую от малейшей тряски. Она больше не рыдала – выплакала слезы до последней капли, – но осунувшееся лицо выражало неутолимую печаль. Длинные пряди светлых волос прилипли к мокрым щекам, а остановившийся взгляд, казалось, был направлен в глубины памяти.

Тряпичная кукла… Это сравнение сразу возникло в голове Валантена, но юная полька вызывала у него противоречивые чувства. Если б он мог, он проявил бы уважение к ее горю и отложил допрос на завтрашнее утро, однако такой деликатный поступок инспектор не имел права себе позволить. Ему нужно было получить ответы на некоторые вопросы, и время было дорого. Чем раньше будет закрыто дело д’Орваля, тем скорее он сможет заняться Викарием и устранить угрозу, нависшую над Аглаэ.

Это последнее соображение заставило его наконец нарушить молчание.

– Я этого не хотел, мадемуазель, – сказал Валантен. – Даю слово. Оврар отлично понимал, чем рискует. Он сделал свой выбор сознательно.

Реакция Марии Попельской ограничилась тем, что она обратила к нему осовелый взгляд. Можно было подумать, что девушка услышала его слова, но они не достигли ее сознания – она попросту была не способна понять их смысл. И губ не разомкнула.

– Вполне естественно, что вы удручены, – продолжил Валантен. – Полагаю, Пьер Оврар наобещал вам много прекрасного. Но как вы могли поверить, что он сдержит обещания? Вы пожертвовали своей свободой, чтобы дать ему уйти, и он без колебаний сбежал, оставив вас в наших руках. Как думаете, сделал бы он то же самое ради вас?

В глубине души Валантен глубоко сожалел о том, что ему приходится говорить эти жестокие слова, но другого способа заставить ее отреагировать не было. И его расчет оказался верен. Глаза Марии ожили, блеснули вызовом.

– Да что вы о нем знаете?! – бросила она с презрением и гневом. – Возможно, Пьера нельзя назвать образцом добродетели, но с моего первого дня в Париже он был единственным мужчиной, который относился ко мне не как к какой-то вещи, которую можно купить. Единственным, слышите?

– Конечно. Он относился к вам настолько по-человечески, что даже втянул в историю с убийством, – отрезал Валантен, прекрасно зная, что выкладывает свой главный козырь.

Последнее слово ее как громом поразило – балерина поднесла руку ко рту и широко раскрыла глаза, в которых ясно читалось недоверие, смешанное с крайним изумлением.

– Пьер – убийца? Что вы такое выдумали? Пусть он был балаболом и жутким обманщиком, но никогда бы и мухи не обидел! Он ненавидел насилие!

– А ведь и правда, яд – оружие слабого пола, – повысил ставку Валантен.

Мария нахмурилась и затрясла головой, словно хотела изгнать оттуда услышанное или рассеять дурной сон. Затем ее глаза расширились еще больше, она быстро переводила ошеломленный взгляд с одного полицейского на другого и наконец остановила его на Исидоре. Немая мольба застыла на губах танцовщицы, будто она ждала, что этот рыжий юноша урезонит своего коллегу и скажет сейчас, что они просто хотели ее напугать.

А рыжий юноша ерзал на банкетке, чувствуя себя крайне неловко. У него еще ныли царапины и синяки, нанесенные недавно балериной, тем не менее он тоже не мог не испытывать сострадания к этой бедной пропащей девушке. К тому же он совершенно не понимал, куда клонит шеф. Ведь совсем недавно тот, казалось, согласился с его доводами и отбросил версию об умышленном отравлении д’Орваля. Так почему же он опять вспомнил о ней в разговоре с Марией? Чего инспектор хочет от нее добиться?

Не в силах ответить на безмолвный призыв о помощи от арестантки и при этом опасаясь подвести шефа, он ограничился пояснением, которое опиралось на факты:

– Фердинанд д’Орваль, человек, чье доверие обманул Оврар, выдав себя за медиума и некроманта, скоропостижно умер сегодня утром. Сразу после того, как выпил некий укрепляющий напиток.

– Вы сказали, сегодня утром? – с явным облегчением переспросила Мария. – Но это доказывает, что мой бедный Пьер тут ни при чем! Он с понедельника не выходил из дома. Сказал, что так было уговорено – мы должны сидеть тихо до завтрашнего полудня, а деньги сами на нас свалятся. Мол, тогда мы сможем уехать далеко-далеко, в Италию, и жить себе спокойно, как рантье.

Лицо Валантена окаменело.

– Уговорено с кем? – сухо спросил он.

– Откуда же я знаю? Пьер мне не все рассказывал, но он точно не был убийцей, я в этом совершенно уверена. Клянусь и готова повторить свою клятву на плахе!

– Ну, надеюсь, так далеко дело не зайдет, – смягчился Валантен и перешел с девушкой на «ты»: – Только послушай меня внимательно, детка, твой Пьер затеял весьма рискованное предприятие. Убит богатый аристократ, у которого были большие связи. И его высокопоставленные друзья потребуют найти виновного во что бы то ни стало. Если ты не хочешь стать козочкой отпущения и отправиться в дальний путь к обители под названием Утоли-Моя-Печали [92], тебе придется посотрудничать со следствием и любезно ответить на все наши вопросы. Это в твоих же интересах. Ты меня поняла?

В тесном пространстве кареты воцарилось молчание – теперь отчетливее стал слышен стук дождя по крыше и лязг обитых железом колес на булыжниках мостовой. Время от времени в берлину проливался зыбкий свет фонарей, мимо которых она проезжала, и тогда лицо балерины казалось мертвенно-бледным в его отблесках и жалобным, как у больного ребенка. В конце концов она кивнула, с губ сорвался смиренный шепот:

– Задавайте ваши вопросы. Я скажу все, что знаю.

– Когда и где ты познакомилась с Овраром?

– В прошлом сентябре, в танцевальном фойе Оперы Ле-Пелетье. Он несколько раз приходил на репетиции. В конце недели решился ко мне подойти и сказал, что я похожа на девушку, которую он когда-то любил, но она умерла от воспаления легких вскоре после их помолвки. Показал мне ее портрет – миниатюрку в перламутровой оправе. Она и правда была на меня похожа.

– Настолько, что он решил и за тобой приударить?

– Нет! То есть… я хочу сказать, что у нас все было не так, как вы себе думаете. Поначалу Пьер только приглашал меня пообедать, иногда мы ходили в театр или на танцы. Он каждый раз просил меня делать прическу, как у девушки на портрете, чтобы придать больше сходства с его драгоценной покойницей. Он был ужасно мил и так радовался, когда смотрел на меня, так зачем же было ему отказывать? Я говорила себе, что для него это такой способ вспомнить счастливое прошлое. А потом, мало-помалу, я начала к нему испытывать чувства…

Каждое произнесенное слово давалось ей с болью, и Валантен подумал, что эта исповедь должна принести девушке облегчение.

– А Оврар? – спросил инспектор. – Он отвечал тебе взаимностью?

– Конечно! Мы, женщины, понимаем такие вещи еще до того, как мужчины решаются их выразить.

– Полагаю, он дождался, когда ты станешь его любовницей, чтобы сказать о том, что ему на самом деле от тебя было нужно. Как он рассказал тебе о своем преступном замысле?

– Мы к тому времени встречались месяца два. Он в конце концов признался мне, что девушка на миниатюре – не его невеста, а дочь одного очень богатого человека. Она скоропостижно скончалась, и с тех пор ее отец безутешен. Пьер сказал, что этот человек озолотит того, кто поможет ему снова увидеть свое дитя, и что нельзя упустить такой шанс. У Пьера в запасе было несколько хитрых фокусов, которые он придумал, еще когда выступал на подмостках, а не так давно он работал у одного специалиста по иллюзиям и научился у него новым сногсшибательным приемам. Благодаря этому он рассчитывал обмануть даже самую недоверчивую публику и завоевать славу великого медиума.

– Только вот он не мог действовать в одиночку, – подхватил Валантен. – Ему нужна была сообщница, которая сыграет роль девушки, восставшей из мертвых. Вот тут ты ему и пригодилась. И как, тебя не смутило, что придется злоупотребить доверием скорбящего отца?

Мария потупилась, ее щеки покраснели от стыда.

– Сначала смутило. Я даже пыталась отказаться. Но Пьер заводил этот разговор почти каждый день. Он говорил, что нам нечего стыдиться, что мы не сделаем ничего дурного – наоборот, облегчим страдания раздавленного горем человека. Мол, мы же вернем ему вкус к жизни, и это вполне оправдывает наш маленький обман. И потом, в первый раз он вообще не просил у меня ничего такого, сказал только, что сделать нужно то же самое, что я и раньше делала.

– Это что же?

– Я вам говорила: одеться и причесаться, как та девушка на миниатюре. Потом он усадил меня перед какой-то деревянной коробкой и велел не шевелиться. Вот и все, я не заметила в этом ничего дурного.

– Но на том ведь дело не кончилось? Это же ты разыграла перед нами тот памятный спектакль воскресным вечером в Сен-Клу на берегу пруда?

На этот раз Мария ограничилась скупым кивком.

– Мои комплименты, – продолжил Валантен. – Ты выполнила свою роль великолепно. Тем более что тебе понадобилось проявить немалое хладнокровие, чтобы за несколько минут спрятать все материалы – вёдра с известью и разрисованные полотна. Полагаю, ты бросила их пруд. Верно?

Последовал еще один кивок.

– По правде говоря, мы и так уже догадывались обо всем, что ты рассказала, – снова заговорил Валантен. – Гораздо больше меня интересует, что происходило в последовавшие дни. Начнем с понедельника. Мы знаем, что ближе к полудню Оврар вернулся на улицу Л’Эпе-де-Буа. Там он, должно быть, понял, что комнату обыскали в его отсутствие, и поспешил к тебе, чтобы найти убежище. Но что было потом?

– Я уже сказала вам: мы не выходили из дома. Кстати, с самого начала так и было уговорено. Пьер должен был прибраться в своей съемной комнате, чтобы не оставить никаких следов, а потом приехать ко мне с вещами. Но вы были правы – он примчался как ошпаренный, сказал, что кто-то рылся в его вещах. Был весь на нервах. До того дня у нас все шло отлично, и он испугался, что его разоблачат до того, как мы получим деньги.

– Те самые деньги, которые должны были свалиться на вас как манна небесная завтра в полдень? Ты можешь поклясться, что Оврар ничего больше тебе об этом не говорил?

– Даю слово, – вымолвила Мария, положив правую ладонь на позолоченный крестик, который висел на ленточке у нее на шее. – Он сказал: чем меньше я об этом знаю, тем лучше для меня самой. В общем, мы всё это время просидели безвылазно у меня, как перепуганные крольчата. Он только один раз, сегодня утром, очень рано, отправил меня на набережную передать послание через посыльного судовой компании и просил быть очень осторожной. А мне плевать на любые опасности. Мне главное было, чтобы мы оставались вместе… Я бы с ним на край света пошла, если б он позвал.

Девушка произнесла последнюю фразу с таким наивным пылом, что это растрогало Валантена, хоть он и постарался не подавать виду. Исидор между тем еще не получил всех объяснений. Когда он понял, что шеф исчерпал свой список вопросов, не мог не вмешаться:

– По-моему, вы нам еще не всё рассказали, Мария. Что насчет сейфа в усадьбе д’Орвалей? Оврар в тот вечер постоянно был в центре внимания. Значит, это вы проникли туда и украли содержимое.

Юная полька вытаращила на него глаза. Либо она идеально сыграла изумление, либо действительно не поняла, о чем толкует второй полицейский.

– Что еще за сейф? – возмутилась она, оправившись от шока. – Я никогда не переступала порог усадьбы д’Орвалей! Пьер взял меня с собой в Сен-Клу один-единственный раз, в прошлое воскресенье, чтобы я сыграла роль умершей девушки. Но все это время я оставалась в парке. Вы что, собираетесь повесить на меня какую-то кражу?

Валантен примирительно взмахнул рукой:

– Успокойся, детка, я тебе верю. – Он сидел вполоборота к девушке, показывая тем самым, что выражает свое мнение не только для нее, но и для Исидора. – Если бы вы с Овраром украли золото и драгоценности д’Орвалей, мы бы все это нашли сегодня у тебя в квартире.

В этот момент карета остановилась. Исидор машинально выглянул в окно. Рядом стоял фонарь, рассеивавший ночную тьму своим бледным светом, и можно было сориентироваться на местности. Каково же было удивление юного полицейского, когда он понял, что они находятся вовсе не у Префектуры полиции на улице Иерусалима, а у постоялого двора Королевской почты на улице Нотр-Дам-де-Виктуар!

– Черт побери, – проворчал Исидор. – То-то я думал, что мы слишком долго едем. Остолоп кучер, похоже, сбился с дороги. Сейчас я ему устрою… – Он уже взялся за ручку дверцы, чтобы выскочить на мостовую, но инспектор его удержал:

– Спокойно, Исидор! Кучера ругать не надо, я сам продиктовал ему этот адрес. Лучше дай-ка мне ключ от наручников.

Исидор, снова плюхнувшись на сиденье, принялся рыться в карманах в поисках маленького ключа. Решительно, Валантен Верн был необычным полицейским с выдающимися способностями, но верному помощнику не всегда удавалось следовать за его мыслью. Зачем он все-таки заговорил с Марией о яде? Ведь тема преступного умысла в смерти Фердинанда д’Орваля вроде бы закрыта. И почему он сказал, что верит этой девушке, когда она отрицала участие в краже, хотя никто, кроме нее, не мог добраться до сейфа? И потом, с какой целью инспектору Верну понадобилось делать такой крюк посреди ночи, вместо того чтобы сразу отвезти арестантку в Префектуру полиции? Все эти вопросы кружились у Исидора в голове, не получая ответов, пока он лихорадочно шарил по карманам.

Однако поводы для удивления на этом не закончились. Отдав наконец инспектору ключ от наручников, Исидор увидел, как тот склонился над руками балерины и снял с нее оковы. Затем Валантен Верн выпрямился и бросил взгляд на карманные часы.

– Скоро полночь, – сказал он, обращаясь к Марии, – так что искать ночлег уже поздно. Однако бьюсь об заклад, что, если ты достаточно громко постучишь в дверь этого постоялого двора, тебе не откажут в ужине и пристанище. А в восемь утра отсюда отправится дилижанс в Лион. На твоем месте я бы его не проспал.

Ошеломленное выражение появилось на лицах обоих пассажиров берлины. Девушка пришла в себя первой:

– Чтобы снять комнату и купить билет на дилижанс, нужны деньги. А где я их возьму?

– Справедливо, – кивнул Валантен, доставая из кармана своего элегантного плаща золотые франки, которые нашел у мертвого Оврара. Монеты он протянул хрупкой танцовщице, добавив к ним еще и собственный кошелек. – Это тебе на дорожные расходы плюс подъемные, чтобы ты могла начать новую жизнь. Лион не так уж далеко от Италии. Может, однажды ты туда переберешься.

Мария отреагировала не сразу – открыв рот, смотрела некоторое время на эти нежданные дары и не решалась их взять. Как будто не могла поверить своим глазам или боялась, что ее мечта растворится в воздухе, как только она протянет к ней руку. Затем, мало-помалу, в ее глазах затеплилась надежда.

– Это правда? – с некоторой робостью спросила девушка. – Вы не повезете меня в тюрьму?

– Я ведь уже сказал, – кивнул Валантен с тем редким ласковым выражением лица, которое в такие секунды придавало ему вид доброго ангела. – У тебя есть время до отправки дилижанса. Если после восьми утра я увижу, что ты еще ошиваешься где-то поблизости, больше ни за что не отвечаю. А теперь убирайся, пока я не передумал.

Больше балерина не медлила и не заставила его повторять дважды. Она поблагодарила Валантена искренней улыбкой, затем с грацией, присущей всем ей подобным, открыла дверцу кареты и выпорхнула на мостовую, а мгновение спустя уже исчезла за пологом темноты и дождя.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Исидор. – Совершенно не понимаю… Она же призналась, что помогла своему любовнику обмануть д’Орваля! Почему вы ее отпустили?

В поблескивающих глазах Валантена мелькнула печаль.

– А ты предпочел бы, чтобы я бросил ее за решетку? Могу тебя заверить, что именно так поступил бы негодяй Гронден, да и любой другой из наших коллег, озабоченных законом и моралью. Только, видишь ли, Исидор, я стал полицейским не для того, чтобы гноить в тюрьме слишком доверчивых девчонок. Юная балерина виновата лишь в том, что влюбилась в жулика. Но это же не преступление!

– А как же золото и драгоценности? Где украденное?

– Этим вопросом я как раз сейчас и собираюсь заняться. Что-то мне подсказывает, что мы их найдем, как только прольем свет на последние темные страницы этой зловещей истории.

– И как же это сделать теперь, когда Оврар мертв, а его сообщницу вы отпустили? – осторожно поинтересовался Исидор.

– У меня недавно появились кое-какие идеи по поводу истинной подоплеки всей этой гнусной преступной махинации. Мария, сама того не подозревая, подтвердила мои догадки. Если след не окажется ложным, что представляется мне весьма маловероятным, я рассчитываю раскрыть это дело завтра в полдень. Но прежде мне нужно раздобыть одно неопровержимое доказательство.

– Судя по вашему тону, сдается мне, вы уже знаете, где его взять.

Валантен сунул в карман редингота наручники, достал оттуда запечатанный конверт и протянул его Исидору:

– Отлично сказано. И здесь уже все написано. Поймай фиакр и отвези это письмо на улицу Иерусалима для префекта Вивьена. Затем отправляйся к моему дому на Шерш-Миди и охраняй Аглаэ. Завтра с делом д’Орвалей будет покончено, и нам предстоит посвятить все свои силы охоте на Викария.

Исидор был слишком сбит с толку и озадачен, чтобы оспаривать указания инспектора Верна. По-прежнему ничего не понимая, он покорно вылез из кареты и едва успел захлопнуть за собой дверцу, как Валантен уже постучал набалдашником трости в стенку, давая сигнал кучеру отправляться. Щелкнул хлыст, и тяжелая берлина тронулась с места, наполнив мокрый ночной воздух лязгом и грохотом. Исидор видел, как его шеф, высунувшись из окна, объясняет кучеру, куда ехать, но карета была слишком далеко, чтобы можно было разобрать слова.

Рыжий юноша не без некоторого раздражения вскинул голову к темному небу, с которого теперь уже лились настоящие потоки дождя, издал недовольный вздох и поплотнее запахнул полы плаща.

– Это вы здорово придумали, шеф! – проворчал он себе под нос. – Поди поймай фиакр в такой час ночи! Сами бы попробовали!

Глава 34

Кладбище под дождем

Если бы пару часов спустя какой-нибудь обитатель коммуны Сен-Клу, страдающий бессонницей, счел за благо успокоить нервы ночным променадом, и, воспользовавшись кратковременным затишьем, которое позволил себе дождь, сыпавший неустанно с начала вечера, означенный полуночник добрел бы до ограды кладбища – места, в дневные часы столь подходящего для размышлений и отдохновения души, – он, несомненно, тотчас развернулся бы и помчался оттуда со всех ног, а равно во все лопатки и очертя голову, в полной уверенности, что стал невольным свидетелем некой творившейся там чертовщины.

Ибо той ночью привычный покой приходской территории Сен-Клу был нарушен вторжением, весьма необычным и крайне подозрительным, особенно в такой темный час, когда порядочные люди обычно находят во сне целительное забвение о превратностях собственной жизни. Началось вторжение с того, что среди могильных камней вдруг закачались зыбкие пятна света. Проливной дождь молотил по аллеям, и его монотонный шепот мог бы сойти за беседу между тремя безмолвными, однако же, тенями, медленно скользившими меж кладбищенских стел, освещая себе путь тусклыми фонарями. Можно было подумать, там движется процессия заплутавших призраков, тщетно пытающихся отыскать себе место упокоения.

Но если бы наш гипотетический полуночник преодолел страх перед потусторонним видéнием и задержался, тогда он, возможно, приметил бы нечто смутно знакомое в силуэте, возглавлявшем призрачную процессию, а приглядевшись получше, мог бы и опознать в этой внушительной широкоплечей фигуре местного могильщика. Впрочем, наверняка тут ничего сказать нельзя, ибо актерам странного спектакля пришлось довольствоваться одним-единственным зрителем, каковым оказалась старая сова, притулившаяся на вершине вяза и охранявшая в одиноком ночном бдении покой мертвых.

За тридцать лет трудов праведных добросовестный могильщик, а по совместительству кладбищенский сторож, навидался здесь всякого, и доводилось ему присутствовать при самых что ни на есть деликатных ситуациях – то какому-нибудь безутешному вдовцу понадобится провести ночь в склепе покойной супруги, то заявятся похитители трупов для анатомов и рискнут втянуть его в свое небогоугодное дело. Но ничто не могло сравниться с той необычайной просьбой, которую он собирался выполнить сейчас.

Впрочем, впечатление на могильщика произвела даже не столько сама просьба, сколько тон, каковым она была произнесена, и сама личность просителя. Незнакомец этот явился посреди ночи и забарабанил кулаком в ставень лачуги, подпирающей кладбищенскую ограду. Могильщик, откликавшийся на нежное имя Эмэ Шанфлери, был весьма недоволен тем, что приходится вылезать из постели в такой час, но стук не прекращался, и он, натянув в дополнение к ночной рубашке штаны из эльбёфского драпа, поплелся открывать с твердым намерением высказать незваному гостю все, что он думает о его варварских манерах, после чего послать невежу к черту и вернуться под теплое одеяло. Однако то, что он увидел за порогом, разом лишило его всякой воинственности.

Гостей было двое. Первый кутался в длинный провощенный плащ – из тех, что стали своего рода униформой для большинства кучеров парижских фиакров. В поднятой правой руке он держал штормовой фонарь, освещавший грубоватые черты лица с подтёками от жевательного табака на подбородке, а из грязных вязаных митенок торчали пальцы с пучками черной густой шерсти. Но долго рассматривать этого типа, самого что ни на есть заурядного, Шанфлери не стал. Его внимание привлек второй мужчина, чья неоднозначная внешность настолько его впечатлила, что он тотчас забыл о своем желании выразить протест и проникся к гостю боязливым почтением.

Этот второй полуночник был одет как аристократ и завсегдатай лучших ателье столицы. Всё в его наряде и аксессуарах, таких как трость с серебряным набалдашником, цепочка карманных часов, булавка для галстука, свидетельствовало о том уровне финансового благосостояния и образе жизни, которым обычно сопутствует привычка к беспрекословному подчинению окружающих. Молодость и нездешняя красота полуночника еще больше усиливали впечатление Шанфлери, что он имеет дело с человеком из числа тех редких привилегированных особ, коим никогда не приходилось трудиться ради достижения успеха в обществе, а достаточно было попросту родиться, чтобы самовластно царствовать над ближними. Однако при более подробном рассмотрении облик незнакомца немедленно опровергал это первое впечатление. Дело было отчасти в помятой одежде, в проступившей на щеках светлой щетине, но прежде всего – в горьких складках по уголкам рта, выдававшим крайнюю усталость от жизни. И тут уж можно было догадаться, что этот денди с лицом падшего ангела претерпел немало тяжких испытаний и принадлежит к тому своеобычному типу людей, которые способны использовать в достижении собственных целей темную энергию и подвержены приступам бурных и нервических эмоций.

Как только примечательный ночной гость открыл рот, Эмэ Шанфлери окончательно убедился, что у него не остается выбора, кроме как выполнить волю этого незнакомца. Суровый и властный тон его воистину не терпел возражений. И от абсолютной уверенности в том, что он, Эмэ Шанфлери, не сумеет найти в себе сил, необходимых для отказа повиноваться его слову, кровь заледенела в жилах могильщика. Он уже вообразил себе, что отныне будет обречен на вечное проклятие за потворство в некрофильских прихотях богатенькому извращенцу, но тут выставленный у него перед носом металлический жетон инспектора королевской полиции, к счастью, слегка умерил его страхи.

Теперь же, шагая среди могил и затылком чувствуя пронзительный взгляд таинственного полицейского, полуангела-полудемона, Шанфлери ощущал, как подкатывает новая волна той же смутной тревоги, которая одолела его, когда он открыл незнакомцам дверь своей лачуги. Возникло иное неприятное впечатление, что этот огороженный участок, хоженый-перехоженый им при свете дня за столько лет, потерял вдруг все знакомые ориентиры. В черной пелене дождя, в почти осязаемом чужом присутствии за спиной теперь это место казалось ему зловещим, топким, пронизанным атмосферой одиночества и уныния. Кресты и стелы высились черными стражниками, которым поручено присматривать за тем, чтобы он ни на шаг не сошел с дороги, ведущей его к погибели.

Наконец троица добралась до величественного мавзолея из белого камня. Это сооружение, густо увитое плющом, стояло на кладбищенской возвышенности, там, где обступившие его ясени днем создавали уютную колыбель из зелени. Но сейчас, темной негостеприимной ночью, в зыбком сиянии фонарей, весенняя листва приняла болотный оттенок, а гибкие ветви напоминали юрких и опасных водяных змей. Где-то неподалеку заунывно взвыла собака, и для бедолаги Шанфлери это стало последней каплей – отныне он уже не сомневался, что ему не пережить целым и невредимым эту странную ночь. Лоб заливал холодный пот, мешаясь с дождевыми каплями, сердце бешено колотилось в груди, тем не менее могильщик поставил свой фонарь на землю и быстро шагнул ко входу в склеп – раз уж ему не оставили выбора и грязную работу придется сделать в любом случае, лучше уж поскорее с ней покончить. А там будь что будет!

Мысленно вознося молитву, он двумя руками взялся за железный лом, прихваченный с собой из дома, просунул плоский кончик в щель напротив замка и, используя инструмент как рычаг, резко нажал. Могильщик был силен. Створка поддалась с первого раза. Подняв фонарь, Шанфлери вошел и повесил его на железный крюк в стене у входа в склеп. Затем он сделал знак кучеру и полицейскому следовать за ним.

Пляшущее на сквозняке пламя бросало отсветы на полдюжины гробов, которые покоились в нишах дальней стены. Две молитвенные скамеечки стояли на полу напротив витража с потускневшими стеклами и большого распятия из светлого дерева. В воздухе витал едва заметный запах ладана.

Шанфлери указал на нишу слева от себя и вымолвил дрогнувшим голосом:

– Вот он.

– Отлично, – кивнул Валантен, чья невозмутимость лишь усиливала волнение его проводника. – Действуйте, как мы условились. Скамейки можно использовать в качестве кóзел.

Кучер отдал инспектору свой фонарь и присоединился к могильщику. Вдвоем они вытащили из указанной ниши гроб, вынесли его в центр склепа и установили, добившись устойчивого равновесия, на две низенькие, обитые бархатом молитвенные скамеечки, которые Валантен поставил на нужном расстоянии. Затем каждый из двоих его подручных вооружился ломом, чтобы вскрыть гроб. Когда крышка была снята, замкнутое пространство склепа наполнилось сладковатым трупным запахом. Валантен откинул белый атласный саван – из-под него показалось восковое, пока еще не изуродованное разложением лицо.

Шанфлери отвел взгляд и украдкой перекрестился.

– Так-с, теперь, когда вы получили что хотели, я, пожалуй, пойду, – осмелился он на попытку к бегству. – Потом просто всё положите на место, когда закончите. А я завтра утром починю замок на входе.

Валантен смерил его взглядом – без особой враждебности, но с таким властным и авторитетным видом, какой он принимал каждый раз, когда ему необходимо было выполнить свои законные полицейские обязанности.

– Даже не думайте уходить, – отрезал молодой человек. – Для моих манипуляций потребуется хорошее освещение. Вы оба будете держать фонари над гробом, пока я оперирую.

С этими словами он достал из кармана плаща небольшой кожаный сверток-скатку, который прихватил, заехав домой по дороге в Сен-Клу. Скатку он пристроил в изголовье гроба, развязал тесемки, развернул черную кожу с маленькими кармашками, и взорам предстал набор стальных хирургических инструментов.

При виде того, как он взялся за скальпель с острейшим блестящим лезвием, Эмэ Шанфлери закрыл глаза, прекрасно понимая всю тщетность этой меры, ибо она не помешала его живому воображению мгновенно нарисовать и раз за разом прокручивать в голове несчастного сцену, которая в последующие дни будет неотвязно преследовать его в ночных кошмарах.

Глава 35

Лики Зла

Домой Валантен вернулся незадолго до рассвета и застал там Исидора Лебрака, которому пришлось расположиться на диване в гостиной, поскольку вторая спальня была уже занята Аглаэ. Зная своего шефа, юноша не стал расспрашивать его о важном деле, которое задержало его неведомо где так надолго, – ясно было, что инспектор и сам поделится с ним всеми подробностями этой ночи, когда сочтет возможным.

Валантен был благодарен ему за эту деликатность. После малоприятной поездки в Сен-Клу он чувствовал себя вымотанным до предела и был совершенно не способен рассказывать о своих свершениях за последние несколько часов. Глаза щипало от усталости, в голове пульсировала боль. Ему нужно было хоть немного восстановить силы, перед тем как запереться в своей тайной лаборатории, а потом, к полудню, отправиться в опустевшую квартирку Марии Попельской, чтобы поставить финальную точку в деле д’Орвалей. По пути в свою спальню он лишь попросил Исидора разбудить его через три часа.

Однако, когда Валантен наконец растянулся в одежде на своей кровати, заснуть сразу ему не удалось, несмотря на крайнюю усталость. Его будоражили мысли об Аглаэ, поселившейся у него со вчерашнего дня. Сам он за это время побывал тут всего один раз – заскочил на минутку за инструментами для вскрытия. В тот час актриса уже легла – должно быть, отдыхала после спектакля в театре мадам Саки. Валантен не решился ее потревожить стуком в дверь. Но это их шассе-круазе – как в танце, когда дама идет направо, кавалер налево, – оставило у него привкус горечи. Что, если отныне такова будет их судьба? Неужто с тех пор, как его предало собственное тело, они с Аглаэ обречены неумолимо отдаляться друг от друга?

Представляя девушку, спящую в другом конце апартаментов, так близко и вместе с тем так далеко, он не мог не думать, что ее присутствием здесь обязан ужасной угрозе, исходящей от Викария. И мысль о том, что его заклятый враг был также последней и единственной ниточкой, еще связывавшей их с Аглаэ, потрясла Валантена. Он впал в глубочайшее смятение, избавить от которого его смог только сон.

* * *

Часы на каминной полке отзвонили половину десятого, и одновременно на лицо Валантена упал теплый солнечный луч. Исидор, только что раздернувший шторы, подошел к кровати и потряс шефа за плечо.

– Я бы дал вам поспать еще немного, но дамы собрались на рынок, – сказал рыжий юноша. – И поскольку вы мне велели ни на шаг не отходить от мадемуазель Аглаэ, я должен буду их сопровождать.

– Что?! – взвился Валантен. – Аглаэ хочет рискнуть жизнью ради прогулки за покупками? А Эжени что, одна не справится?

– Я знал, что вы не согласитесь с их планами, – вздохнул Исидор. – Поэтому так и сказал вашей подруге, но она заявила, что вы ей не муж и не отец, а она тут не в тюрьме. Видели бы вы ее! Истинная фурия! Я думал, она меня испепелит одним взглядом.

Еще целую долю секунды Валантен был намерен продолжить протест против того, что счел излишне опасным женским капризом. Однако он слишком хорошо знал горячий и независимый нрав молодой актрисы. Попытки удержать ее взаперти приведут лишь к тому, что она попробует совершить побег, и к еще более безрассудным поступкам с ее стороны. Пока Викарий лютует на свободе, нужно во что бы то ни стало обеспечить Аглаэ безопасность, а значит, необходимо быть в курсе всех ее действий и намерений.

– Ладно, – смиренно вздохнул Валантен. – Проводи их на рынок. Но только смотри мне, глаз с Аглаэ не спускай ни на секунду. Сегодня днем я покончу с делом д’Орвалей, и мы сможем вместе ее охранять. Ибо я убежден, что рано или поздно Викарий непременно попытается до нее добраться.

Исидор отправился к женщинам, ждавшим его в прихожей, а Валантен, наскоро умывшись и побрившись, бросился в свою домашнюю лабораторию. Ночью он оставил там в небольшом медном контейнере то, за чем ездил в склеп д’Орвалей на кладбище в Сен-Клу. Сейчас у него ушло около часа на сложные манипуляции и химические процессы, но, когда он наконец вышел из потайной комнаты, в его распоряжении было то самое неоспоримое доказательство, которого до сих пор не хватало для официального завершения дела. Какой бы невероятной ни казалась версия, возникшая у Валантена той воскресной ночью после возвращения из «Буковой рощи», где он присутствовал на фантасмагорическом представлении, которое разыграл Оврар, вдохновившийся диорамой Дагера, она подтвердилась. Допрос Марии Попельской рассеял его последние сомнения, но тогда ему еще не хватало убедительной улики, необходимой для того, чтобы публично раскрыть правду и произвести законный арест. Теперь же он получил эту улику. И как раз вовремя!

Закрывая за собой дверь потайной комнаты в библиотеке, Валантен услышал смех и голоса, доносившиеся из другого конца апартаментов. Широким шагом преодолев коридор, он заглянул на кухню и застал там презабавную домашнюю сценку: раблезианская Эжени хлопотала у печи, ужасно смешной Исидор, облаченный в пестренький фартук, чистил овощи, а Аглаэ ополаскивала почищенные ингредиенты в тазике с водой.

Когда инспектор возник на пороге, его помощник замер, вспыхнув от смущения, а актриса встретила его ироничным восклицанием:

– Ну вот наконец-то и наш незримый хозяин! Пригласил меня в гости, а сам все время где-то бегает. К счастью, милейший Исидор оказался куда лучшим собеседником, чем первый полицейский, которого ты ко мне приставил. Тот был каким-то простачком!

У Валантена было слишком много дел, чтобы ввязываться в словесную схватку не на жизнь, а на смерть со своей подругой, так что он проигнорировал упрек и обратился к Исидору:

– А где, кстати, наш второй ангел-хранитель? Надеюсь, хотя бы он на посту и сосредоточен на деле, а не отвлекается на всякие пустяки!

Смущенный тем, что его застали в таком далеко не воинственном виде, Исидор отложил нож и, вскочив со стула, поспешил оправдаться:

– Я… я велел ему стоять у входа в дом, наблюдать за всеми, кто входит и выходит, и докладывать о подозрительных личностях.

Эжени, погрозив деревянной ложкой Валантену, подступила к Исидору, возложила тяжелую длань юноше на плечо, заставив его опуститься обратно на стул, и возопила своим писклявым пронзительным голосом:

– А ну-ка, сядьте, мой мальчик, и быстренько дочистите овощи! Может, месье Валантен и считает приготовление самых что ни на есть изысканных яств пустяками, но я не позволю ему отвлекать моих помощников от работы!

– Отлично сказано, Эжени! – восхитилась Аглаэ, стукнув кулаком по столу от избытка чувств. – Я сразу поняла, что вы женщина с характером! Пора показать этим господам, что мы более не намерены быть их покорными служанками!

Две дамы обменялись заговорщическими улыбками.

– Ладно, ладно, – капитулировал Валантен, в глубине души довольный тем, что в его окружении царит полное согласие. – Раз уж вы все трое сплотились против меня, я вас покину. У меня есть важные дела в городе. Но имейте в виду: бунт не останется безнаказанным! Я намерен снова взять власть в этом доме в свои руки, когда вернусь. – Посерьезнев, он посмотрел на помощника: – Я рассчитываю на твою бдительность, Исидор. Держи оружие заряженным и не колеблясь открывай огонь при первых признаках опасности!

Аглаэ тоже отбросила игривый тон. В ее глазах читался если не страх, то явная настороженность.

– Ты правда думаешь, что этот монстр рискнет прийти за мной прямо сюда?

– Надеюсь, что не рискнет, – вздохнул Валантен. – Но особенность абсолютного Зла заключается в том, что оно не знает границ. Поэтому я настаиваю: воздержитесь от неблагоразумных поступков и постоянно будьте начеку!

Сделав это последнее предостережение, Валантен покинул свои апартаменты и быстро зашагал на север, помахивая тростью. Он рассчитывал поймать фиакр на улице Сены, чтобы доехать до улицы Барбетт к половине двенадцатого. Дождь, прошедший ночью, очистил небо от облаков, и мостовые зеркально отблескивали в лучах робкого солнца последнего мартовского дня. По тротуарам, вереща, бегали детишки. Повозки, доверху груженные бочками с вином и всякой снедью, спешили пополнить запасы многочисленных кабатчиков и виноторговцев в Латинском квартале. Возчики по пути обменивались друг с другом громогласными приветствиями и сальными шуточками. Навстречу Валантену шагал стекольщик, бодро нахваливавший свой товар. Верхние края квадратных стекол, привязанных за спиной парня, были выше его головы и разбрасывали солнечных зайчиков в разных направлениях.

Вся эта веселая суета вокруг, весенний воздух и звенящая в нем радость жизни вступали в противоречие с мрачными мыслями инспектора и предстоявшей ему задачей. Он думал о том, что выбранное ремесло и стремление к справедливости, определяющее каждый шаг, делают его маргиналом, ставят вне общества. Когда он был ребенком, Викарий отнял у него свободу, обрек на изоляцию, ставшую не только физической, но и моральной. Тогда Валантен оказался отрезан от мира живых людей не по своей воле. Но потом, повзрослев и решив посвятить свою жизнь вечной битве со Злом, не выбрал ли он тем самым сознательно одиночество и существование в стороне от себе подобных? Ибо тот, кто хочет бороться с преступностью, более того – уничтожать Зло на корню, должен посвятить этому всего себя без остатка. Он будет брести по колено в грязи, погружаться в самые темные глубины, куда обычный человек и носа не сунет. Ему придется подозревать всех и каждого, ибо много ликов у Зла, порок умеет рядиться в разные одежды и принимать образ добродетели, может укрываться под сутаной священника и под девственно-белой фатой невесты. Вот почему разум того, кто поставил себе целью борьбу со Злом, не дремлет, и в каждом встречном он готов заподозрить потенциального противника, возможного убийцу. Как же при таких вводных рассчитывать на нормальную жизнь, начинать любовные связи, надеяться на создание семьи? Быть может, лучше сразу похоронить эти несбыточные мечты, отпустить химер на волю и смириться с образом жизни монаха-воина?

В конце концов Валантен, продолжавший свой путь, сумел отрешиться от окружающего мира и сосредоточиться только на размышлениях о личном. Нетрудно догадаться, что связаны они были с противоречивыми отношениями между ним и Аглаэ. Только что на кухне в своей квартире у Валантена возникло четкое ощущение, что невидимый барьер отделяет его от всех троих присутствовавших там. Как будто никто, кроме него одного, не понимал реальных масштабов угрозы, не чуял кровожадного зверя, кружившего во тьме. На мгновение инспектор даже позавидовал беззаботности своего помощника и тому, как быстро он поладил с обеими женщинами. Для него, Валантена, все было бы куда проще, если бы на его плечи каждую секунду не давил страшный груз, если бы он мог похоронить навсегда свое кошмарное прошлое. Тогда можно было бы все бросить и уехать очень далеко, как предлагала ему Аглаэ, когда он заходил к ней в прошлый понедельник…

Валантен невольно взмахнул рукой, будто отгоняя эту последнюю никчемную мысль, как назойливое насекомое. Не время было предаваться бесплодным мечтаниям. Сейчас ему требовалось сохранить ясность ума и хладнокровие для встречи с противником, который, сам того не зная, уже спешил на встречу с ним. Ибо в этот раз инспектору не понадобилось выслеживать и загонять зловредную тварь – она, в отличие от Викария, сама вылезла из леса; теперь достаточно было просто дождаться ее в нужном месте. Уверенность в скорой развязке дела д’Орвалей придала Валантену бодрости и помогла избавиться от лишних переживаний. Глубоко вдохнув весенний воздух, он постарался окончательно очистить сознание, чтобы подготовиться к решающей схватке. Час истины и правосудия вот-вот должен был пробить.

Глава 36

Шаги на лестнице

В квартире Марии Попельской ничего не изменилось с тех пор, как он покинул ее прошлой ночью. Переступив порог, Валантен бросил взгляд на карманные часы. Было без двадцати двенадцать. Если балерина верно передала ему слова Оврара, ждать оставалось недолго.

Чтобы занять время, он перенес стол и стул в тот угол первой комнаты, который не просматривался от входной двери, и выложил на полированную столешницу фляжку со старым арманьяком, пару наручников и свою трость-шпагу, на которой заранее повернул кольцо под набалдашником так, чтобы можно было быстро выхватить клинок. Особого сопротивления от убийцы инспектор не ожидал, тем не менее, рассудив, что береженого Бог бережет, он достал пистолет и осмотрел спусковой механизм. Это было так называемое дорожное оружие с двумя кремнёвыми замкáми и двумя стволами. Проверяя заряд, инспектор вспомнил, что химические опыты двух исследователей – аптекаря Воклена и врача Бертолле – позволили заменить селитру в составе пороха на более эффективные взрывчатые вещества, такие как фульминат серебра и фульминат ртути, которые называют «гремучими». Их работы также позволили изрядно усовершенствовать ударно-кремнёвый замóк огнестрельного оружия.

Эти мысли вернули его в годы страстного увлечения естественными науками и фармацевтикой. Он подумал о своем давнем наставнике, знаменитом профессоре Пеллетье, первооткрывателе хинина. Этот чудесный человек наверняка пришел бы в ужас, увидев, чем теперь занимается его бывший ученик. Пеллетье всегда надеялся, что Валантен пойдет по его стопам и окажется в одном ряду с великими учеными и благодетелями человечества. Да, ему бы не понравилось узнать, что сейчас блистательный юноша, к которому он питал почти отцовские чувства, занят столь грязной работой – расставляет ловушку, чтобы схватить глубоко порочного человека. Однако закончить это расследование Валантену удалось именно благодаря знаниям, полученным от его прославленного учителя. Он не сомневался, что в скором времени наука станет не менее мощным оружием, чем его стальной клинок и самые совершенные пистолеты, в борьбе с преступностью ради утверждения порядка и справедливости.

Размышляя так, молодой человек поглаживал серебряный бок фляги и в конце концов плеснул себе в отвинченный колпачок, служивший заодно и рюмкой, янтарной жидкости на два пальца. Проглотив залпом выдержанный арманьяк, он прислушался к своим ощущениям от огненной жидкости. Особой склонности к спиртным напиткам Валантен не питал, но порой ему случалось сделать глоток перед столкновением с опасностью. Малая доза алкоголя горячила кровь и обостряла чувства, помогая действовать точно и быстро.

От доносившейся с улицы пронзительной музыки у него слегка кружилась голова. Солнце уже достигло зенита и находилось точно над окном, заливая теплым светом всю комнату. Валантен поднялся и осторожно выглянул из-за занавески. Внизу на тротуаре, прямо напротив окна, стоял шарманщик, тщившийся привлечь побольше публики популярной песней. Инспектор узнал слова «Бедняков» Беранже:

Что за роскошь в барском доме!

А жильцов томит тоска.

Можно спать и на соломе,

Можно есть и из горшка.

Весело живется

Нищим голякам:

Любится, поется.

Слава беднякам! [93]

Он задумался на мгновение об этой апологии скромного существования, и следующая мысль была о том, что истинной причиной всех бед Фердинанда д’Орваля стало его богатство. Некоторое время Валантен неподвижно стоял у окна, наблюдая за кульбитами обезьянки, составлявшей компанию уличному музыканту. Обезьянка в смешных отрепьях была привязана длинной веревкой к шарманке; с кувырками и ужимками она бросалась за каждым проходившим мимо незнакомцем. Одних это забавляло, другие бранились на нее и пытались отогнать пинками – животное уворачивалось с пронзительным визгом и в поисках защиты цеплялось за штаны хозяина.

Когда это зрелище наскучило Валантену, он обнаружил, что уже десять минут первого, и его одолело сомнение: а что, если никто не придет? И хотя логика подсказывала, что он не мог настолько ошибиться, с каждой минутой беспокойство росло. Спустя четверть часа он уже задумался, не было ли с его стороны глупостью так довериться юной польской танцовщице. Откуда у него вообще взялась уверенность, что Мария открыла ему всю правду? А если и так, она ведь могла потом передумать. Возможно, девушка тоже догадалась, от кого Оврар сегодня ждал свою часть добычи, и решила заставить это заинтересованное лицо заплатить ей за важные сведения. В результате означенное заинтересованное лицо, предупрежденное о том, что бродячий артист погиб, а по указанному адресу его наверняка будет ждать полиция, конечно же носа сюда не сунет. Однако в таком случае весьма велика вероятность, что несчастная Мария уже присоединилась к числу жертв убийцы. Учитывая совершённые преступления, этот человек устранил бы ненужного свидетеля без зазрения совести.

Валантен начал упрекать себя в том, что позволил разыграться воображению, и в этот момент из смежной комнаты донесся подозрительный шум. Как будто лязгнуло что-то металлическое. Инспектор тотчас подобрался, схватил со стола трость-шпагу и пистолет, затем на цыпочках приблизился к двери, разделявшей две комнаты. Задержав дыхание, он прижался ухом к створке. Ему почудился за дверью какой-то шорох, словно зашелестела ткань, и он выругал себя за то, что не позаботился тщательно обыскать всю квартиру, как только сюда явился. Возможно, кто-то до его прихода затаился в спальне? В таком случае тот, кто там прячется, не мог не знать о появлении полицейского и, если до сих пор не выдавал своего присутствия, значит, не хотел быть обнаруженным.

Так рассуждал Валантен, и в этот момент в спальне раздался несуразный вопль – странный, нечеловеческий, что-то среднее между плачем голодного младенца и рычанием дикого зверя. Более не колеблясь, полицейский широко распахнул дверь, встав у стены возле проема так, чтобы не подставляться под возможную атаку со стороны обитателя спальни, вскинул пистолет и быстро заглянул в комнату.

Он успел заметить двух бродячих котов, которые до этого дрались за добычу в виде дохлой мыши, но, испуганные внезапным вторжением, бросились наутек – метнулись под кроватью к открытому окну – и были таковы. Валантен со вдохом облегчения вошел и закрыл оконную раму. Ночью он не позаботился это сделать, чем и воспользовались в свое удовольствие местные любители гулять по крышам, судя по многочисленным следам когтей на тюфяке и сильному запаху кошачьей мочи, исходившему от валяющегося на паркете скомканного драного покрывала.

«Бродяги полосатые! Похоже, они тут славно повеселились!» – подумал Валантен, вернувшись за стол и слегка покачиваясь на задних ножках стула. Где-то неподалеку церковные колокола отзвонили половину первого. Он решил, что подождет еще четверть часа – после этого здесь уже нечего будет делать, – а потом зайдет в участок седьмого округа и попросит выставить на всякий случай тайное наблюдение за квартирой балерины.

С досады он уже собрался было налить себе еще одну порцию арманьяка, но на сей раз ему помешал совсем другой шум – отчетливые шаги на лестнице.

Валантен неслышно опустил стул на все четыре ножки и слегка наклонился вперед, прислушиваясь к доносившимся из-за входной двери тихим звукам. Сомнений быть не могло: кто-то поднимался по лестнице, ступая легко и осторожно, останавливаясь на каждой площадке между пролетами. Через пару минут, пронизанных предельным напряжением, раздался шорох возле самой двери.

Инспектор снова взвел оба курка пистолета и нацелил ствол на вход в квартиру. Сейчас на лестнице царила полная тишина, как будто тот, кто стоял за дверью, затаил дыхание, прислушиваясь и опасаясь незримой угрозы. Затем последовали два отрывистых стука. Как ни странно, отсутствие ответа не побудило новоприбывшего еще раз постучать или окликнуть жильцов. Снова установилась гнетущая тишина. Время будто застыло на несколько бесконечных минут. Наконец, когда Валантен уже собирался проявить инициативу, дверная ручка начала поворачиваться с легким скрипом.

Медленно и неотвратимо тонкий брусок потемневшего металла клонился вниз. В какой-то миг он поймал солнечный луч, и отблески отраженного света заиграли на полированной столешнице. Это длилось целую вечность. А потом дверная створка начала открываться, и с порога на светлый паркет упала тень смутных очертаний. Валантен, укрывшийся в углу, почувствовал щекой дуновение воздуха. Уверенность в том, что он оказался прав и развязка печального и удивительного дела д’Орвалей близка, вызвала у него горькую усмешку.

Дверь закончила поворот в петлях, частично скрыв собой стол и полицейского. Показалась темная фигура. Зашелестели юбки. Она сделала три шага в глубь комнаты, и тогда Валантен, неслышно скользнув ей за спину, с треском захлопнул дверь и привалился к створке плечом, чтобы перекрыть пути к бегству.

– Милости прошу, мадам д’Орваль, – произнес инспектор с притворной любезностью, – располагайтесь. У нас с вами есть о чем поговорить.

Глава 37

Завеса тайны поднимается

Мелани д’Орваль в траурном облачении вздрогнула, затем резко обернулась и откинула черную вуаль. Внешне она ничуть не изменилась – выглядела такой же тоненькой, изящной и хрупкой, как при первой их встрече три недели назад в Бюро темных дел на улице Иерусалима. Но выражение ее лица теперь было совсем другим: в глазах появился нехороший блеск, брови сошлись на переносице, рот превратился в тонкую щель, а само лицо с искаженными судорогой чертами сделалось почти уродливым. Сейчас Мелани казалась воплощением ледяной свирепости, каким-то диким, нечеловеческим существом – то ли ядовитой змеей, то ли самкой богомола.

– Инспектор? Вы? Господи, как вы меня напугали! Вот уж не ожидала вас здесь увидеть!

Она уже взяла себя в руки. Первый шок прошел, и перед Валантеном снова была та маленькая беззащитная девочка, которая так поразила и растрогала его, когда Мелани д’Орваль явилась в Префектуру полиции, чтобы сыграть роль преданной жены, желающей спасти своего мужа. Но теперь полицейский знал, с кем имеет дело. Его больше не могли обмануть эти ужимки и фальшиво-искренний испуг. Женщина, стоявшая перед ним сейчас, была готова на самые гнусные поступки ради достижения целей, которые она себе поставила.

– Могу лишь повторить ваши последние слова, – с намеренной строгостью проговорил Валантен. – Откуда вы узнали этот адрес? И что, собственно, вы здесь делаете?

Мелани почти удалось не выдать замешательства – лишь едва заметно дрогнули ресницы, и пальцы крепче сжались на рукоятке саквояжа, который она принесла с собой. При этом она упорно делала вид, будто не замечает направленного на нее дула пистолета в руке инспектора.

Несмотря на отвращение, которое вызывала у Валантена эта женщина, с тех пор как ему удалось понять всю правду о ней, он не мог не восхититься ее хладнокровием и удивительной способностью приспосабливаться к ситуации.

– С моей стороны это сущая глупость, – вздохнула она, приняв сконфуженный вид, как девчушка, которую поймали на проступке, – не надо было так рисковать, приходя сюда в одиночку. Но поймите меня! Когда я узнала от одного из слуг, что Оврар похвалялся интрижкой с балериной из оперного театра, говорил, что, мол, часто бывает у нее на улице Барбетт, я решила сначала проверить, так ли это. Разумеется, я бы ничего не стала предпринимать по своей инициативе и собиралась бежать к вам сразу после того, как удостоверюсь, что мошенник прячется здесь.

Валантен шагнул к женщине и указал ей на стул. Когда она усаживалась, он разыграл галантного кавалера и, словно желая избавить ее от неудобной ноши, подхватил саквояж. При этом он почувствовал, как Мелани на секунду напряглась, однако ей ничего не оставалось, как отпустить ручку.

Валантен обогнул стол, поставил на него свою добычу и уселся напротив вдовы.

– Очень смело с вашей стороны, – заметил он, положив пистолет рядом с саквояжем. – Не сказать – безрассудно. Вы ведь сами уверяли меня, что Оврар – негодяй, каких свет не видывал, и способен на любые преступления.

– Именно так. Я с первого дня понимала, на что способен Оврар, и потому сама хотела убедиться, что он еще не скрылся с награбленным. Этот человек не должен избежать справедливого наказания, которого он заслуживает!

– Будьте покойны на сей счет, мадам. Пьер Оврар погиб сегодня ночью при попытке к бегству.

Грудь Мелани всколыхнулась, и она издала долгий вздох, прежде чем воскликнуть:

– Да что вы говорите?! Оврар мертв? О, как добрая христианка я должна проникнуться состраданием, однако не могу не возблагодарить Господа за то, что Он покарал этого негодяя!

Валантен был потрясен ее лицемерием и апломбом. В то же время от него не укрылось, что прелестная вдова глаз не сводит со своего саквояжа на столе. Нараставшая нервозность придавала ее глазам почти лихорадочный блеск.

– Все-таки удивительно, что вы дали себе труд проделать такой путь, – заметил инспектор, придвинув саквояж поближе к себе и будто бы невзначай поигрывая застежкой. – Говорите, вы покинули Сен-Клу только для того, чтобы удостовериться, что Оврар еще в Париже и квартирует у своей любовницы? Тогда зачем же вам такая большая сумка? А давайте-ка посмотрим, чтó вы прихватили с собой…

Бледное лицо Мелани сделалось белым как мел. В глазах мелькнула паника.

– Как вы смеете?! – выпалила она, привстав на стуле. – Я вам не позволю!

Валантен, даже не потрудившись ответить на ее возмущение, устремил на женщину взгляд серых, горевших ледяным пламенем глаз. Его красивое лицо в этот момент казалось таким властным и непреклонным, что молодая женщина невольно снова опустилась на стул. Она словно вдруг отказалась от борьбы, осознав, что противник намного превосходит ее по силе.

– Вот это неожиданность! – иронично воскликнул Валантен, доставая из саквояжа бутылку шампанского вина и сверток – что-то было в платке со связанными четырьмя уголками. Он развязал узлы, и на платке засияла пригоршня драгоценностей – в разноцветных камнях отразился, заиграл солнечный свет. – Уж не те ли это украшения, которые якобы были украдены из сейфа вашего покойного супруга?

– Я… я могу всё объяснить… – Она произнесла это разочарованным тоном, как будто сама понимала всю бесполезность оправданий, но еще не желала признавать себя побежденной.

Валантен решил, что пора положить конец этой игре в кошки-мышки:

– Не утруждайтесь. Я знаю, что это вы наняли Оврара, чтобы одурачить вашего мужа. И не кто иной, как вы, очистили сейф в кабинете, стянув у него ключ, возможно, когда он спал. Полагаю, сюда вы принесли лишь малую часть добычи, то, что было обещано Оврару, а все остальное оставили себе.

Мелани вскинула голову, прижав ладонь к тонкой шее и досадливо хмурясь.

– Когда вы догадались?

– В тот вечер, когда так называемая Бланш явилась на берегу пруда. По дороге в Париж после представления Оврара я злился оттого, что не мог понять, каким образом ему удалось все это провернуть. Поэтому я выстроил в голове последовательность событий с самого начала – тогда-то мне и открылась единственная крошечная ошибка, которую вы совершили.

– Любопытно было бы узнать, что это за ошибка, – вскинула бровь Мелани.

Она не лгала – ей действительно было любопытно. Сейчас Валантен видел в ней нетерпение и какую-то странную фривольность, совершенно неуместную – будто речь шла о разгадке какой-нибудь шарады или о другом упражнении для ума просто ради забавы.

– Я изначально понимал, что сверхъестественные способности Обланова – это фикция. С вашего первого визита в Префектуру полиции я был убежден, что спиритуалистический антураж – не более чем дымовая завеса. Наука дает нам твердую уверенность, что никто не способен общаться с мертвыми и уж тем более возвращать их к жизни. Следовательно, тот сеанс столоверчения, который вы описали, был сущим обманом, и я не замедлил дать своему помощнику рациональное объяснение: Обланов, вернее Оврар, использовал согнутый винтик и свой перстень-печатку, чтобы трясти стол. Я ведь тогда сказал вам, что этот перстень – ключ ко всему. А вы, безусловно, женщина с выдающимися умственными способностями…

Мелани склонила голову, взглянув на него так, будто хотела убедиться, что он не иронизирует, и на ее губах появилась легкая улыбка.

– От вас этот комплимент особенно ценен, – перебила она.

– …с выдающимися умственными способностями и на редкость черной душой, – договорил Валантен безо всяких эмоций, как будто констатировал факт, а не делился своими впечатлениями о ней. – Вы сразу поняли, что я разгадал трюк, который применил ваш сообщник. Но вы не хотели, чтобы я вывел его на чистую воду слишком быстро. Напротив, вы собирались постепенно нагнетать атмосферу таинственности, необходимую для воплощения вашего замысла. В попытке сохранить эту спиритуалистическую ауру вы и совершили ошибку. Вы попросту подменили тот круглый столик. Вот почему Исидор, изучая его поверхность спустя несколько дней, не нашел ни одного отверстия для винтика. Но желая сделать как лучше, вы и разбудили мои подозрения. Я не сомневался, что был прав насчет трюка, использованного Овраром, – его перстень-печатка был тому доказательством. А если на столешнице не было отверстий, значит, ее подменили. И кто же мог это сделать? Только один человек в усадьбе знал, что я раскрыл обман, и одновременно обладал возможностью переставить мебель в гостиной. Вы!

– Репутация, которую начали создавать вам репортеры, вполне обоснованна, инспектор. Вы и правда полицейский, не имеющий себе равных.

Валантен бросил на вдову странный взгляд. Когда он заговорил, в его голосе звучали грусть и горечь:

– Увы, мадам, я не могу согласиться с вашим мнением. В этом деле у меня постоянно возникало ощущение, что я отстаю от событий. Когда я понял, что вы в сговоре с Овраром, мне еще оставалось выяснить ваши мотивы. Ведь вы сами явились в полицию и навели меня на след мнимого медиума. Зачем вы это сделали?

– Не сомневаюсь, что и об этом вы сами мне расскажете.

– Если подумать, здесь может быть только одно объяснение. Вам нужны были, во-первых, дымовая завеса, во-вторых, козел отпущения. Очевидное мошенничество Оврара вам понадобилось в качестве прикрытия истинного преступления, которое собирались совершить вы сами, а именно убийства вашего супруга!

Мелани вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Ее губы изогнулись в усмешке – скорее ироничной, чем злобной.

– На этот раз, боюсь, вы заблуждаетесь, инспектор. До сих пор вы проявляли чудеса рационального мышления, а теперь вдруг скатились в бульварную мелодраму.

– Позвольте мне воссоздать всю историю целиком, и тогда мы посмотрим, кто из нас двоих отличается пристрастием к кровавым спектаклям. Вы родились в семье, которая некогда процветала, но все потеряла во времена революции. Вероятно, вы воспитывались в атмосфере ресентимента и ностальгии по навсегда утраченной роскоши. Это вас нисколько не оправдывает, но объясняет вашу жажду денег. Ведь чтобы замыслить такой поистине макиавеллический план, деньги нужно любить безмерно и стремиться к ним всей душой. Три года назад вы переехали в Париж из родного Анжу. Тогда вы были всего лишь ничтожной провинциалкой двадцати пяти лет без гроша в кармане, но с непомерными амбициями и очевидным обаянием. Вам удалось поступить на службу к богатому вдовцу, который искал компаньонку для своей нежно любимой дочери. Оказавшись в усадьбе, вы, несомненно, употребили все свои способности к соблазнению на то, чтобы покорить нанимателя. И достигли своей цели, ибо через год он сделал вас новой мадам д’Орваль. Вы могли бы удовольствоваться этим выгодным положением. Но нет! Вы хотели большего. Ваш план состоял в том, чтобы единолично завладеть всем состоянием рода д’Орвалей. Убийство мужчины, который подарил вам свою любовь и свое имя, вас ничуть не смущало, однако при этом вы не хотели рисковать и придумали способ, как отвести от себя подозрения. Я не знаю, когда вы познакомились с Овраром, но думаю, именно тогда у вас в голове и созрела в общих чертах дьявольская махинация.

Мелани д’Орваль кивнула с некоторым даже восхищением. Самообладание уже полностью к ней вернулось, и теперь ее, похоже, забавлял этот увлекательный рассказ о ее коварстве.

– Я увидела Оврара впервые в прошлом сентябре, – сказала она. – Мы с Фердинандом были на представлении в театре иллюзий, где показывали некую диораму, а этот фигляр выступал в антракте со своим номером прорицания и передачи мыслей на расстоянии. Мой муж давно увлекся спиритуализмом и некромантией – я подумала, что этим стоит воспользоваться, и вернулась в зал на другой день одна, чтобы поговорить с Овраром. Очень быстро стало ясно, что это будет идеальный сообщник – бывший арестант, жаждущий реванша и обладающий истинным даром фокусника.

– Полагаю, вам не составило труда получить его согласие, – подхватил Валантен. – Таким образом вы обзавелись помощником и могли приступить к выполнению своего плана. Оврар выдал себя за медиума и быстро завоевал доверие вашего мужа, который скорбел об умершей дочери. Вы же, со своей стороны, всячески проявляли к новому знакомцу месье д’Орваля враждебность, называли его шарлатаном и жуликом. Кто бы заподозрил вас в сговоре с ним? Вместе с Овраром вы продумали целую череду явлений призрака Бланш, все более и более захватывающих – сначала она якобы мерещилась Фердинанду д’Орвалю во время выездов в город, а потом вы пустили в ход иллюзии. Вероятно, вы сказали Оврару, что последнее грандиозное представление на берегу пруда послужит отвлекающим маневром, чтобы обчистить сейф Фердинанда. А вот о чем вы ему не сказали, так это о том, что вы намерены убить мужа и повесить вину на него, заблаговременно очернив в глазах полиции. Поэтому вы так настойчиво делились со мной предчувствиями большой беды, нависшей над «Буковой рощей», и пытались заранее поставить Оврара под подозрение.

– Опять вы о своем! Ну и упрямец! Ваши домыслы – сущая нелепица. Если бы Оврара арестовали из-за моих слов, он бы во всем сознался и выдал меня. Кроме того, вы забываете одно обстоятельство: ваш помощник присутствовал при кончине Фердинанда. Его свидетельства будет достаточно, чтобы меня оправдать, ведь этот милый юноша честно заявит, что у меня не было ни малейшей возможности отравить мужа у него на глазах.

Инспектор, проигнорировав тираду Мелани, продолжил собственные рассуждения – он был уверен в своей правоте, и возражения вдовы казались ему такими же тщетными, как трепыхание мухи, попавшейся в паучью сеть.

– Вот потому-то вы и явились сюда, в эту квартиру. Из-за того, что Оврар, будучи арестованным, мог бы вас выдать. В «Буковой роще» вы дали ему сотню золотых монет и пообещали, что сегодня разделите с ним остальную часть награбленного. Но драгоценности вы принесли с собой только для того, чтобы усыпить его подозрения. А что до шампанского, которым вы собирались отметить с сообщником успех, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что оно содержит тот же яд, которым вы отравили своего несчастного супруга. Оврар мертв, теперь он идеальный кандидат на роль убийцы, и еще недавно вы не сомневались, что никого другого я искать не стану.

– Вы забыли одну важную деталь, инспектор… Я пила из той же чашки, что и Фердинанд. Как вы объясните, что пострадал только он?

Валантен вздохнул. Эта молодая женщина защищалась изо всех сил – ее воля гнулась, но не ломалась под его атаками. Но такой энергии отчаяния было недостаточно, чтобы его разжалобить. В глазах инспектора Мелани оставалась эгоистичным чудовищем, алчным и тщеславным, одним из бесчисленных ликов Зла с большой буквы, с которым он поклялся сражаться до последнего вздоха. Кроме того, после суматошной ночи он испытывал невероятную усталость и теперь спешил поскорее покончить с делом д’Орвалей.

– Должен признать, поначалу этот вопрос меня немало озадачивал – было очевидно, что яд подействовал бы и на вас. Но потом я вспомнил, что ваш дедушка работал в одной французской фактории в Африке. Мой бывший учитель, профессор Пеллетье, некогда рассказывал мне о растительных ядах, которые используют в своих практиках колдуны на берегах Гвинейского залива. Один из таких ядов получают из некой священной лианы и используют на местных ордалиях – своего рода «Божьем суде». В тех дальних краях до сих пор прибегают к смертельным испытаниям, которые были в ходу у нас в Средние века, для разрешения споров между двумя соперниками. У них считается, что таким образом вердикт выносят духи природы.

– При чем тут вообще африканские колдуны? – прервала Валантена вдова резким тоном, выдававшим ее раздражение, которое постепенно усиливалось. – Право слово, вы бредите!

– Терпение, мадам! – отрезал Валантен. – Я почти закончил. Итак, я говорил о подобии наших ордалий. Цель таких судилищ – установить, кто из двух участников процесса лжет. Для этого колдун каждому из них дает выпить одно и то же зелье. Тот, кто сказал правду, не испытывает на себе никаких последствий, а лжец начинает биться в конвульсиях, которые могут превратиться и в смертельную агонию, в зависимости от того, насколько серьезное преступление разбирается на суде. А все дело в том, что у этого яда, извлеченного из плодов лианы, есть особое свойство: он теряет токсичность в кислотной среде [94]. Тот, кто знает о своей невиновности, проглотит зелье залпом, будучи уверенным, что духи, проникнув в его тело, немедленно убедятся в чистоте помыслов. Желудочный сок в этом случае мгновенно нейтрализует яд. И наоборот – тот, кто знает о своей вине, побоится глотать отраву. Соответственно, у яда будет время впитаться через слизистую оболочку рта, попасть напрямую в кровь и произвести фатальное воздействие на весь организм. Для вашего мужа роль страха перед духами природы, заставлявшего туземных преступников пить зелье маленькими глоточками, сыграла температура вскипяченного вами напитка. Сами вы проглотили обжигающую жидкость залпом, как и требовалось. Должно быть, это было больно, но вы знали, что игра стоит свеч. Ваш муж, не имевший такой сильной мотивации, пил потихоньку и глотал не сразу. Именно это его и убило на глазах моего помощника!

Валантен знал, что долго еще будет себя упрекать за свою недавнюю уверенность в том, что присутствия Исидора окажется достаточно, чтобы помешать Мелани перейти к действию, и это позволит ему тем временем задержать Оврара и получить от него показания. Потому-то ему и стало не по себе, когда эта женщина назвала его «полицейским, не имеющим себе равных».

Голос Мелани отвлек его от этих мыслей.

– И вы действительно думаете, что сможете убедить парижских судей подобными байками, инспектор?

– Мне и не придется их убеждать. За меня все сделает неопровержимая научная истина. Видите ли, я намерен предоставить им доказательство, что в этом шампанском содержится то же смертельное вещество, которое было в желудке вашего покойного мужа.

Мелани бросила омрачившийся взгляд на бутылку – поняла, что сама себя погубила, когда принесла ее сюда. Инспектору показалось, что сейчас она схватит бутылку и попытается ее разбить, поэтому он подобрался, готовый ей помешать. Но вместо этого вдова вдруг обмякла на стуле, закрыла лицо руками и разрыдалась.

Валантен встал, взял со стола наручники и, обогнув стол, приблизился к ней.

– Прекратите! – велел он безо всяких церемоний. – Имейте мужество ответить за свои поступки, избавьте меня от слез и запоздалого раскаяния.

Она вскинула мокрое от слез лицо и взглянула на него с непередаваемым, глубочайшим отчаянием. Грудь ее вздымалась так, будто она сейчас задохнется, и ей пришлось сделать усилие над собой, чтобы заговорить:

– Что ж, я признаю́ свою вину! Это я убила Фердинанда. Но не из тех низменных побуждений, которые вы мне несправедливо приписываете. О нет! Однако вы мужчина, и потому не сумеете понять… – Говоря это, она с трудом поднялась со стула и стояла теперь напротив него, обессиленно опираясь рукой на стол. Перед Валантеном снова была маленькая беззащитная девочка в беде, трагически прекрасная и беспомощная.

Он проговорил едва слышно:

– И все же расскажите мне…

– Да, я хотела выйти замуж за Фердинанда, но не ради денег! Я приняла его предложение в надежде покончить с моральными мучениями, которые он мне причинял. Вы не можете себе представить, что это значит – быть бедной молодой женщиной в услужении у богатого и влиятельного мужчины, которому ничто не мешает творить над ней произвол. Фердинанд д’Орваль вовсе не был тихоней не от мира сего, каким хотел казаться. Он был извращенцем и не стеснялся давать волю своим самым гнусным порокам.

– Я общался с вашим супругом в «Буковой роще» и позволю себе усомниться в ваших словах. Он производил впечатление сломленного горем человека.

– Я знала, что мне никто не поверит. Тем не менее со дня моего приезда в усадьбу этот монстр неустанно преследовал меня и заставлял подчиняться его прихотям. Поначалу я сопротивлялась, потом мне пришлось уступить. Я осталась там исключительно ради Бланш, к которой успела искренне привязаться. И я согласилась выйти за своего мучителя в надежде, что он станет выказывать больше уважения к женщине, которая будет носить его фамилию. Но супружество лишь обострило его жажду доминирования. После смерти дочери он впал в буйное умопомешательство, и я даже не решусь вам описать те ужасные непотребства, к которым он меня понуждал. Моя жизнь поистине превратилась в ад!

Мелани так близко подступила к Валантену, что он ощущал ее горячее дыхание и чувствовал запах фиалок, исходивший от ее трепещущей кожи. Другой на его месте поддался бы чарам и позволил себя одурачить, но инспектор прекрасно понимал, что эта женщина продолжает ломать комедию. Слушая, как она бессовестно клевещет на человека, которого сама же и убила, он сохранял хладнокровие и внимательно следил за каждым ее жестом, поэтому заметил, как напряглось ее тело, когда она протянула руку назад, чтобы вслепую нащупать на столе пистолет.

– Ай! Грубиян! Вы делаете мне больно!

В последнюю секунду Валантен перехватил ее руку и, резко выкрутив кисть, заставил развернуться и прижаться грудью к столешнице. Не обращая внимания ни на протесты, ни на вскрики, он застегнул на запястьях Мелани наручники, а когда снова развернул ее к себе, она предприняла последнюю попытку:

– Умоляю вас, сжальтесь надо мной! Я всего лишь защищалась, как могла! Отпустите меня. Клянусь, я исчезну, и вы больше никогда обо мне не услышите.

Полицейский взглянул ей в глаза с бесконечным презрением, а когда он соизволил ответить, его голос прозвучал уверенно и резко, как свист ножа гильотины:

– А бедную Бланш, девочку, к которой, по вашим словам, вы так сильно привязались, вам тоже пришлось отравить в целях самозащиты? Видите ли, мадам, я не успел вам сказать кое-что еще. Ночью я побывал на кладбище Сен-Клу в фамильном склепе д’Орвалей и исследовал внутренние органы не только вашего покойного мужа, но и его дочери. Анализ показал наличие в останках Бланш следов того самого яда, о котором я только что вам поведал. Вы тут упоминали о байках, мадам, так вот я боюсь, что сказочная история о муже-извращенце не поможет вам удержать свою очаровательную головку на плечах.

Вместо ответа Мелани плюнула ему в лицо.

Валантен отреагировал не сразу. Не моргнув глазом, он достал из кармана платок и тщательно, безо всякой спешки вытер плевок со щеки. Затем, не сводя пристального взгляда с убийцы, он все с тем же непроницаемым выражением отвесил ей две оглушительные пощечины.

Глава 38

Исчезновение

Валантену не терпелось вернуться домой, к Аглаэ, после того как он доставил Мелани д’Орваль в тюрьму временного содержания на улице Иерусалима. Инспектор был вымотан до предела пикировкой с преступницей и теперь мечтал лишь о том, чтобы поскорее забыть о скверном деле д’Орвалей. Даже при том, что ему в конце концов удалось раскрыть эту грязную тайну и правосудие с его помощью восторжествовало, в его собственных глазах это расследование навсегда останется личным провалом. Он не сумел обезвредить убийцу достаточно быстро, и это стоило жизни двоим – Пьеру Оврару и Фердинанду д’Орвалю. Но тяжелым бременем на его совесть легла прежде всего смерть последнего.

Инспектор испытывал душевные терзания, смутную тревогу и физическую усталость, у него слегка кружилась голова и кровь тяжело пульсировала в висках. Тем не менее пришлось напустить на себя молодцеватый вид перед лицом префекта Вивьена. Начальник полиции, узнав об аресте мадам д’Орваль и о присутствии на рабочем месте главы Бюро темных дел, настоял на безотлагательном разговоре. Валантен ожидал выволочки, но ничего подобного не случилось. Наоборот! Префект заявил, что он весьма впечатлен рапортом Валантена, который был передан ночью с Исидором. Научное объяснение чертовщины, творившейся в Сен-Клу, и убийства Фердинанда д’Орваля, чью смерть в ином случае можно было бы признать естественной, лишний раз исчерпывающе доказало эффективность особой службы и подчеркнуло исключительные способности ее главы.

Префект также потребовал доложить ему во всех подробностях об аресте гражданки Пассегрен, вдовы д’Орваль, и заверил Валантена, что в министерстве будут счастливы, когда в результате этого расследования волна слухов о чудесном воскрешении, накрывшая Париж, сойдет на нет. Что касается самого факта убийства такого состоятельного и благородного человека, каким был Фердинанд д’Орваль, то он свидетельствует о назревшей необходимости навести порядок в обществе. Само обстоятельство, что убийца оказалась простой мещанкой из разорившейся мелкобуржуазной семьи и сумела повысить свой социальный статус посредством брака по расчету, в равной степени говорит о том, что стране нужна сильная власть. Казимир Перье выразит благодарность полицейской службе, а он, Вивьен, в свою очередь, может заверить инспектора, что в продлении его полномочий как шефа Бюро темных дел можно более не сомневаться.

Валантен принял похвалы, которые он считал незаслуженными, с полнейшим равнодушием, что немало озадачило его начальника. «Нет, решительно, наш молодой инспектор – весьма странная личность, – подумал Вивьен. – Невозможно с уверенностью сказать, что движет этим человеком и каковы его цели». И поскольку ему вдруг сделалось не по себе в присутствии столь необычного полицейского, он поспешил отпустить его, посоветовав напоследок хорошенько отдохнуть и заметив при этом, что на него «страшно смотреть».

Два раза повторять не пришлось – Валантен незамедлительно покинул Префектуру полиции, поймал фиакр и велел отвезти его на улицу Шерш-Миди, в одиннадцатый округ. День потихоньку клонился к вечеру, и чудесный предзакатный свет золотил листья каштанов. Было так тепло, что Валантен открыл кожаные шторки на дверцах и откинулся на спинку сиденья, с наслаждением вдыхая ароматы набережной Сены. Он настолько вымотался за день, что, несмотря на короткую поездку, успел задремать и проснулся уже возле своего дома. Расплатившись с кучером и отпустив его, молодой человек огляделся, но полицейского, которому поручено было следить за подъездом, нигде не было. Это Валантена удивило. Недовольный тем, что его приказ по обеспечению безопасности Аглаэ не выполнен, он торопливо, через две ступеньки, поднялся на свой этаж, твердо вознамерившись устроить разнос Исидору, даже если тот ни при чем.

Первое, что его поразило, едва он переступил порог своих апартаментов, – тишина.

Полная тишина. Мертвая. Гнетущая.

Охваченный дурным предчувствием, Валантен громко возвестил о своем возвращении. Никто не откликнулся. Тогда он быстро обошел все комнаты – там никого не было. Аглаэ, Исидор и Эжени исчезли. Записку оставить не потрудились. Признаки борьбы в квартире отсутствовали. Там царил идеальный порядок. Все было как обычно, за исключением того, что три обитателя попросту испарились.

И как же следовало понимать эту новую загадку? Случилась беда? Но что именно произошло? Люди не испаряются, как утренняя роса! У Валантена сердце гулко забухало в груди, подмышки неприятно взмокли. Он сказал себе, что осмотрел апартаменты слишком поверхностно – возможно, кто-то из троих все же оставил ему послание, – и принялся лихорадочно обыскивать комнату за комнатой, ведь записку могли положить не на виду, а где-нибудь в укромном уголке, если там был призыв о помощи…

Но и на этот раз ничего не нашлось.

Оставалось обследовать только библиотеку, и тут раздался стук деревянного молоточка у входной двери. Задохнувшись от безумной надежды, Валантен бегом бросился по коридору в прихожую, распахнул створку и уже собирался выплеснуть накопившуюся тревогу в виде бурного потока упреков…

На лестничной площадке стоял незнакомец – смуглый брюнет в сером рединготе и тромблоне [95].

Валантен закрыл рот и во все глаза уставился на гостя, который, похоже, при виде его испытал облегчение.

– Что вам нужно?

– Инспектор Верн! Как я рад, что вы дома! Я уж думал, это чей-то отвлекающий маневр…

– Вы кто такой? – спросил Валантен, совсем сбитый с толку. – Что за отвлекающий маневр?

Незнакомец вытянулся по стойке «смирно», прижав локти к бокам; тон его сделался по-солдатски бравым:

– Младший капрал Бельер из участка одиннадцатого округа! Жду ваших дальнейших указаний, господин инспектор! Я тот самый дежурный, который должен был вести наблюдение у входа в ваше жилище.

– Должны были?! – рявкнул Валантен. – А тогда где вас черти носили? Почему я не видел вас на посту, когда входил в дом?

Шпик мгновенно растерял всю свою удаль, на его лице отразилось замешательство – агрессивный прием инспектора явно сбил его с толку. Когда он снова заговорил, уверенности в его голосе заметно поубавилось:

– Ну, просто… если честно… я поначалу думал, что меня разыграли, а потом, как понял, что это может быть такой коварный ход… ну, обманный… этот… маневр… или вроде того, ну! Я имею в виду, что возникло у меня такое подозрение… Но раз вы здесь, значит, все обошлось, да?

– Младший капрал Бельер, позвольте попросить вас тщательнее подбирать слова и доложить о ситуации четко и ясно. Я не в том настроении, чтобы самому разбираться в вашем бессвязном бормотании.

Полицейский вспыхнул и постарался исправить положение:

– Прошу прощения, господин инспектор, но я ничего не понимаю… Ваша подруга, та хорошенькая актриса, которую я сопровождал последние два дня по вечерам в театр… В общем, три часа назад она передала мне записку от вас с приказом срочно прибыть к вам в участок пятого округа на другом конце Парижа. Штука в том, что, когда я туда прибыл, там о вас никто не слышал, только комиссару показалось знакомым ваше имя. Представляете, как я обалдел? И сказал себе: так, дружище Бельер, тебя явно кто-то хотел отослать подальше, чтобы тем временем обделать свои делишки на Шерш-Миди! Ну и после этого я ноги в руки и обратно сюда…

– Та записка при вас?

Брюнет выхватил из кармана сложенный пополам листок. Там было всего несколько слов, подписанных фамилией «Верн» с витиеватым росчерком.

– Это не моя подпись. И не мой почерк.

– Еще раз прошу прощения, господин инспектор, но мне-то откуда было знать? Надеюсь, это все-таки был дурацкий розыгрыш.

Валантен закусил губу. Что это могло означать на самом деле? Пустая квартира, фальшивая записка, переданная Аглаэ… Пока что смысла в этом не наблюдалось.

– Ладно, дружище Бельер, – проговорил он, желая побыстрее избавиться от младшего капрала. – Возвращайтесь на свой пост. На этот раз не зевайте и не сходите с места без моего личного распоряжения!

Счастливый оттого, что так легко отделался, означенный Бельер по-солдатски отдал честь и с показным усердием устремился вниз по лестнице.

Валантена, оставшегося в одиночестве, тотчас обуяла страшная тревога, сердце бешено заколотилось о ребра. Ему показалось, что все происходящее – кошмарный сон. Он понимал при этом, что должны быть рациональные объяснения, но не мог их найти. Ничего не приходило в голову.

Инспектор заблудился в тумане и не видел выхода.

Глава 39

Метаморфозы

Заперев дверь, Валантен за неимением лучшего побрел в библиотеку – последнюю из комнат, которую он еще не обследовал со всей тщательностью. Почти сравнялось шесть часов, дневной свет начинал меркнуть – часть помещения уже тонула в сумерках. Тем не менее, бросив взгляд в сторону книжных полок, которые скрывали вход в лабораторию, он сразу заметил то, что ускользнуло от него несколько минут назад, когда он в панике носился по квартире: темное пятно под ними на паркете. По позвоночнику пробежала ледяная дрожь. Валантен приблизился на цыпочках, мысленно вознося мольбу, чтобы пятно оказалось не тем, о чем он подумал.

Но в глубине душе он уже знал, что это…

Кровь! Лужа растеклась на полу, и брызги виднелись внизу на мебели. Валантену показалось, что он больше не может дышать. Он оцепенел на секунду, запретив себе заранее представлять то, что может ждать его за потайной дверью. Затем привел в движение поворотный механизм.

Труп Исидора лежал у ножки рабочего стола, заставленного химическими реактивами и приспособлениями. Юношу закололи ударом в грудь – рукоятка кухонного разделочного ножа торчала из раны. Судя по всему, удар был нанесен со страшной силой, смерть наступила мгновенно.

Ошеломленный Валантен упал на колени рядом с телом молодого помощника и отвел с его лба рыжие пряди волос. Лицо мертвого Исидора было бледным и гладким, как у ребенка. Можно было бы подумать, что он спит, если бы не приоткрытые веки, между которыми видны были белки закатившихся глазных яблок. Валантен вспомнил вдруг слова старой Эрнестины, служанки его приемного отца. Она как-то сказала, что, если закатить глаза и надолго так замереть, можно увидеть истинный лик Зла. Размышления Валантена при этом воспоминании внезапно прервал сильнейший приступ тошноты. Он зажал рукой рот, но этого оказалось недостаточно, чтобы сдержаться, и рвота брызнула между пальцами.

Его еще сотрясали жестокие судороги, когда он заметил письмо, скрепленное черной восковой печатью. Оно было подсунуто под голову трупа так, что виднелась лишь часть сложенного листа.

Дорогое мое дитя, я знаю, как высоко ты ценил этого рыжего бельчонка. Потому-то я и отнял у него жизнь. Раз уж ты некогда отказал мне в своей любви, я готов удовольствоваться и твоей ненавистью. Чувствуешь, как она разгорается в тебе? Как сжигает тебя изнутри? Так вот, представь себе, что это всего лишь дымящийся пучок соломы по сравнению с тем пожаром, что разбушевался в моем сердце, когда ты меня покинул.

Однако не будем об этом более. Ибо грядет час нашего воссоединения. На сей раз ты получишь от меня в дар не только смерть близкого тебе существа. Я оставил еще один маленький драгоценный камешек в ящике твоего прикроватного столика – так, безделицу, годную лишь для того, чтобы ты думал обо мне, когда будешь засыпать. Если, конечно, в ближайшие ночи ты еще сможешь заснуть, в чем лично у меня есть причины сомневаться, голубчик…

Валантен вытер рот тыльной стороной ладони, поднялся на ноги, тяжело дыша, и неверным шагом побрел в спальню. В глазах у него мутилось от слез. Разум отказывался мыслить. Он превратился в пламенеющий очаг боли, гнева и смятения. Потерять Исидора и знать, что Аглаэ наверняка в руках у Викария, – от этого у него внутри все переворачивалось. Он был сокрушен, раздавлен.

В спальне Валантен трясущимися руками открыл ящик прикроватного столика. Там было еще одно письмо и скатанный в шарик шейный платок. Валантен развернул платок – и разразился воем раненого зверя. На белой с алыми пятнами ткани лежал человеческий палец; в месте отреза из окровавленной плоти торчал белый обломок кости.

Это был тонкий безымянный палец с очень светлой и нежной кожей.

Валантена накрыла волна невыразимого ужаса. Перед глазами качнулась кровавая пелена. Его согнул пополам новый рвотный позыв, но желудок уже был пуст, и лишь желчь обожгла гортань. Молодому человеку понадобилось две или три минуты, чтобы совладать с собой и разобрать вторую часть послания Викария.

Ну как ты там, дитя мое?

Надеюсь, мой скромный сюрприз тебя не разочаровал. Разумеется, твоей преданной подружке Аглаэ пришлось вложить в сей подарок частицу себя, и можешь не сомневаться – это только начало. Но скоро, уже скоро мы доберемся и до конца игры, каковую я придумал специально для тебя. Сейчас, когда я пишу эти строки, часы в твоей спальне только что отзвонили пять вечера. Если ты и правда дорожишь своей прелестной актрисулькой, тогда тебе придется бежать наперегонки со временем. Пока ты не присоединишься к нам, каждые двенадцать часов я буду отрезать новый кусочек плоти от тела этой грешницы, чтобы преподнести его тебе в дар.

Ты ведь оценил всю иронию ситуации? Когда-то ты от меня сбежал, а теперь тебе придется весь мир вверх дном перевернуть только ради того, чтобы вернуться ко мне как можно быстрее.

Так оцени же и мою безграничную доброту: как и в предыдущих своих загадках, я слегка упрощу тебе задачу. На книжных полках в библиотеке найди «Метаморфозы» Овидия, издание Гэ и Гестара 1806 года. Советую тебе поскорее заглянуть на с. 500, 1, 10 второго тома.

Поторопись, милый. И не забудь, что этой ночью, в пять часов, я буду вынужден опять сделать больно славной овечке, которую ты доверил не лучшему пастырю. Признаться, я еще не решил, какой фрагмент ее анатомии стоит принести тебе в жертву. Носик? Ушко? Глаз? Сосок? А может быть, всю грудь? Я поразмыслю над этим, когда закончу письмо.

Последний маленький совет: когда ты наконец поймешь, где меня искать, даже не думай приходить с подкреплением. Иначе ты сам вынесешь мгновенный смертный приговор своей протеже.

До скорой (по крайней мере, мы с Аглаэ горячо на это уповаем) встречи!

Викарий

Мысли кружились в голове Валантена на бешеной скорости. Но если он хотел прийти на помощь Аглаэ, нельзя было позволить эмоциям возобладать над разумом и лишить его возможности соображать. Необходимо было во что бы то ни стало успокоиться и действовать рационально. Прежде всего – найти «Метаморфозы»…

Это произведение древнеримского поэта действительно было в библиотеке Валантена, и в отличном издании, в том самом, что было указано в письме, – четыре тома in octavo [96]в красных цельнокожаных лайковых переплетах. Валантен нервно схватил второй. Издание было двуязычное – оригинальный текст Овидия с параллельным переводом. Он четыре раза перечитал фрагменты поэмы на страницах 500, 1 и 10, но не увидел там ничего, что могло бы хоть как-то указывать на место, где Викарий держит Аглаэ.

«…Как и в предыдущих своих загадках, я слегка упрощу тебе задачу…»

Инспектор вспомнил, что его старый враг любит играть словами. Возможно, это была прямая отсылка к прошлым посланиям? Прихватив с собой драгоценный томик, он вернулся в спальню – письма Викария хранились там в деревянном шкафчике для корреспонденции. Валантен разложил все послания на покрывале кровати и принялся внимательно их перечитывать. Время от времени он бросал беспокойный взгляд на каминные часы… Никогда еще движение стрелок по циферблату не казалось ему столь стремительным!

Совладав с паникой, которая грозила лишить его разума, Валантен чудовищным усилием воли запретил себе думать о страданиях Аглаэ и сосредоточился на содержимом писем. Прошло больше часа, а ему так и не удалось выжать из текстов ничего полезного. В конце концов слова, их составлявшие, потеряли всякий смысл. Они какое-то время плясали у Валантена перед покрасневшими, усталыми глазами и дразнили его, как озорные чернильные гномы. А потом туман в голове начал потихоньку рассеиваться, и за ним стало что-то вырисовываться. Некоторые фразы, словно выделенные на бумаге его собственным взглядом, вошли в резонанс с определенными образами, пережитыми моментами и услышанными недавно совсем другими словами.

Открытие, которое – пока еще смутно – замаячило на краю сознания Валантена, отнюдь не было адресом логова, где его ждет Викарий. Но оно оказалось настолько ошеломительным и страшным, что сначала он никак не мог поверить самому себе и раз за разом прокручивал в голове заново всю цепочку из рассуждений и воспоминаний, пока не убедился, что это не бред, не плод его воображения, а зловещая истина и что он страшно виноват, поскольку так долго не мог разглядеть того, что было у него перед глазами.

«Ибо не факт, что полицейские, даже самые блистательные, умеют видеть скрытые загадки…»

Да, Викарий только и делал, что потешался над ним, с тех пор как понял, кем на самом деле является полицейский, который его преследует. Распорядителем игры был именно монстр, и общался он с Валантеном только загадками, позволяя ему решать их или подталкивая к правильному ответу по своей прихоти. Взгляд молодого человека упал на зеркало, стоявшее рядом с фаянсовым тазиком для умывания и туалетными принадлежностями.

«…Единственное зерцало, в которое стóит изредка заглядывать, у нормальных людей висит над умывальником, и нечего голову ломать по пустякам».

Когда эти брошенные вскользь слова Эжени помогли ему разобраться с ключом к шифру НЭВУЗЦИЛРМЕС, он подумал, что уже во второй раз ему на помощь приходит случай и что таких совпадений не бывает. Как же он разозлился теперь на себя за то, что не додумал тогда верную мысль до конца!

«За врагом всегда нужно какое-то время следовать в его тени, перед тем как нанести удар».

Это же было так очевидно! Викарий должен был постоянно держать его в поле зрения, чтобы оставаться в курсе расследования и подстраивать собственный план под действия Валантена. Инспектор с горечью вспомнил о том, что ему сказал Клоп, но на что он не обратил должного внимания: однажды вечером Викарий вошел в его дом на улице Шерш-Миди – и не выходил в течение всей ночи. Тогда он пренебрег важностью этих сведений, но теперь и она тоже казалась ему очевидной. Как он мог быть настолько слепым?!

«…День, когда мы снова обретем друг друга, не за горами. Мы и сейчас ближе, чем ты можешь себе вообразить».

Валантен вспомнил, как удивился, когда Аглаэ представила ему Эжени – слоноподобную старуху с туго обтянутыми платьем складками жира, с толстыми щеками, приплюснутым носом и таким странным, писклявым голосом… С тех пор как ребенком он ускользнул из когтей Викария, Валантен всегда был уверен, что узнает этого монстра при любых обстоятельствах – его высокий рост, костлявое, остроугольное лицо, узкое, как лезвие ножа, горбатый нос, длинные белые кисти, не изуродованные физическим трудом, и низкий, жаркий голос долгое время преследовали инспектора в ночных кошмарах. Теперь он знал, что ошибся и что его самонадеянность стала причиной – по крайней мере косвенной – гибели тех, кто был ему дорог, а девушка, которую он любил, из-за него оказалась в руках чудовища.

Раздавленный этим открытием, он захлопнул книгу, нарочно выбранную для него Викарием, и медленно провел кончиками пальцев по названию, в котором оглушительно звучала издевка: «Метаморфозы».

Глава 40

Во власти Викария

Этот человек был абсолютным Злом.

Аглаэ поняла это окончательно и бесповоротно, когда увидела, как он, еще неразличимый за добродушной маской Эжени, вонзил кухонный нож прямо в сердце несчастного Исидора.

Все полетело кувырком вскоре после того, как часы пробили четыре. Та, кого она еще принимала за ворчливую, но заботливую домработницу, пришла в библиотеку, где Аглаэ перед уходом на вечерний спектакль, в котором должна была играть в театре мадам Саки, читала недавно опубликованную речь Клэр Демар. Эжени повинилась, что совсем запамятовала о записке, оставленной месье Валантеном для дежурного полицейского, который стоял на посту у подъезда. Поскольку сама она, дескать, была занята приготовлением обеда [97]и ей надо было присматривать за яствами на огне, толстуха поинтересовалась, не сочтет ли Аглаэ за труд передать записку вместо нее. Девушка, обрадовавшись возможности вырваться на улицу, пусть и на минутку, чтобы глотнуть свежего воздуха, охотно согласилась и, воспользовавшись тем, что Исидор уже снова трудился в поте лица на кухне, незаметно для него выполнила эту приятную миссию. Позже Аглаэ горько пожалела о своем легкомысленном поступке, когда выяснилось, что тем самым она невольно помогла монстру отправить одного из ангелов-хранителей подальше от места событий. Но как она тогда могла догадаться, чтó за этим последует?

По возвращении в квартиру ей пришлось выдержать шквал упреков – Исидор заметил ее отсутствие и перепугался. Она уже собиралась пустить в ход все свое обаяние, чтобы его успокоить, когда и случилось страшное – вечер превратился в кошмар. В тот момент они с Исидором были в прихожей – юноша, напустив на себя суровый вид, заступил ей дорогу с твердым намерением напомнить все наставления о благоразумии от Валантена. Эжени вышла из кухни с ножом для мяса и улыбкой на устах. Ничто в ее повадке не выдавало истинных намерений. Неспешным шагом Эжени приблизилась к ним и без единого слова хладнокровно воткнула нож в грудь Исидора. Бедный юноша упал как подкошенный.

Аглаэ услышала душераздирающий крик.

Свой собственный.

Она хотела метнуться к входной двери, но с удивительным для такой корпулентной пожилой женщины проворством Эжени заслонила ей путь к бегству. А когда Аглаэ попыталась ее обогнуть, старуха нанесла ей страшный удар кулаком в висок, отчего девушка лишилась чувств.

Очнулась Аглаэ уже в лаборатории Валантена. Ее руки были крепко связаны шнуром для портьеры. На ногах тоже были путы, во рту – кляп из тряпки. Труп Исидора лежал рядом с ней на полу. Кровь еще сочилась из раны. Алое пятно растеклось по рубашке.

Аглаэ согнула ноги в коленях и попыталась встать, но ей не хватило сил. При малейшем движении в голове вспыхивала боль, запястья были замотаны шнуром так туго, что кровь не могла циркулировать – пальцы посинели и ныли, так что она даже думать боялась, что почувствует, если на них обопрется. Извиваясь, как земляной червь, она все же ухитрилась принять сидячее положение, прислонившись спиной к ножке стола.

В этой позе она и встретила вошедшую в лабораторию Эжени. Только Эжени эта была совсем другой – она сняла свой невероятный многоуровневый парик, напоминавший гигантский торт, и лысый череп отблескивал нездоровым пóтом.

– Итак, красавица, – произнесла она мужским голосом – низким и звучным, – ты уже вернулась из путешествия в страну грез? Вот и славно! Я хочу, чтобы ты была в сознании и не упустила ничего из того, что будет происходить дальше.

Аглаэ попыталась сглотнуть, но у нее во рту так пересохло, что язык казался сморщенной сливой, забытой на ветке. Толстое существо опустилось рядом с ней на колени и вытащило кляп.

– Только не вздумай орать, не то мне придется опять тебя вырубить!

Молодая актриса не хотела показывать страха, но ее била крупная дрожь, которую невозможно было унять, и голос срывался, когда она с трудом выговорила:

– Кто… кто вы?

– Ох ты ж господи! Только не говори мне, что ты еще не догадалась. Твой Валантен тебе все уши прожужжал обо мне, неустанно предостерегая. Уж он-то хорошо знает, на что я способен. А скоро и ты узнаешь на собственном опыте. – Говоря это, человек потихоньку расплетал завязки на своем фартуке и на платье. Когда он окончательно освободился от всех тряпок и юбок, «похудел» вдвое – монструозные жировые складки оказались подушками, пришитыми к подкладке одежды. Затем, со зловещей ухмылкой, он вытащил из ноздрей и из-за щек пригоршню ватных шариков, и лицо его совершенно преобразилось.

Аглаэ вспомнила словесный портрет, который дал ей Валантен: костлявое, узкое, как лезвие ножа, лицо, глубоко посаженные глаза, тонкие, жестокие губы…

– Ты и представить не можешь, с каким наслаждением я избавлюсь от этого тряпья и прочих прибамбасов навсегда! Уж о ком я не буду жалеть, так это о слонихе Эжени! Каждый миг в ее шкуре был мукой мученической. Но ради тех, кого любишь, порой приходится страдать. А, что скажешь?

Каким странным огнем зажглись его глаза, когда он произносил последние слова! Аглаэ никогда их не забудет, как останутся навечно в ее памяти и окрашенные в кроваво-красный цвет последовавшие минуты. Тем не менее позднее, когда она будет об этом думать, ей не удастся точно воссоздать, как Викарий отрезал ей палец. В ее памяти будет густой багровый туман, накрывший ее с головой. Она запомнит лишь, как Викарий приказывает ей не шевелиться, если она не хочет потерять сразу несколько пальцев, запомнит разделочную доску для мяса, которой он издевательски поводит из стороны в сторону у нее перед глазами, прежде чем положить на стол, запомнит глухой стук, с которым лезвие ножа врежется в дерево, после того как рассечет ее кожу, плоть и кость, запомнит боль – страшную, пульсирующую боль, которая придет не сразу, а спустя какое-то время вдруг пронзит все ее тело…

Аглаэ вынырнула из бездны невыразимого ужаса в полном смятении мыслей и с ощущением ожога в районе левой кисти. Кисть была обмотана кровавой тряпкой. Викарий сидел за столом и дописывал послание на листе бумаги. Другое письмо, уже законченное, сложенное и запечатанное черным воском, лежало рядом со скомканным платком, тоже запятнанным кровью. Аглаэ вздрогнула, представив, чтó завернуто в этот платок. В глазах у нее помутилось, с губ сорвался стон.

Викарий повернул голову к ней и спокойно, тоном, которым можно было бы вести светскую беседу, сообщил, что сейчас они вместе покинут это здание и дойдут до фиакра, ждущего на соседней улице. Он показал ей нож, который держал в рукаве, и предупредил, что, стóит ей выкинуть какой-нибудь фортель по дороге, она разделит участь Исидора. А потом спросил, хорошо ли Аглаэ его поняла. Поскольку девушка не ответила, он ударил ее по лицу, но без особой жестокости, скорее как врач, у которого нет другого способа привести в чувство пациента в истерике. Аглаэ кивнула: да, она все хорошо поняла и сделает, как он скажет. После этого он освободил ее от пут.

Когда чуть позже они вышли из квартиры, Аглаэ надеялась, что по пути у нее появится возможность сбежать. Однако Викарий крепко ее держал, и она чувствовала, как острие ножа упирается ей в бедро. В окошке будки консьержа-привратника открылась шторка, когда они проходили мимо, и папаша Матюрен помахал Аглаэ рукой, но не вышел.

На улочке Бак, как похититель и обещал, стоял фиакр, возможно угнанный ночью у настоящего владельца. Викарий втолкнул девушку в салон, снова ее связал и заткнул рот кляпом. На этот раз он завел ей руки за спину и примотал к лодыжкам так, что она едва могла пошевелиться. Хлопнула дверца, Аглаэ почувствовала, как фиакр просел на рессорах, когда Викарий забрался на сиденье кучера. Потом она услышала, как щелкнул хлыст, и фиакр, тронувшись с места, начал мало-помалу набирать скорость.

Лежа на банкетке, Аглаэ пыталась унять нервную дрожь; мозг, парализованный страхом, тщетно искал способ ускользнуть из когтей монстра. Ее мысли обратились к Валантену. Она представила, в какой ужас он придет, когда обнаружит ее исчезновение, труп Исидора и жуткий подарок, который оставил ему Викарий. При мысли об отрезанном безымянном пальце ее затошнило, и страх захлебнуться, если ее вырвет, на мгновение затмил все остальное.

Когда ей удалось подавить приступ дурноты, девушка попробовала избавиться от кляпа, повозив щекой по стенке фиакра. Но у нее ничего не вышло. Викарий заставил ее открыть рот, просунул тряпку между зубами и крепко завязал концы на затылке. Снять это без помощи рук было невозможно. Тогда Аглаэ исхитрилась подобраться ближе к дверце и отодвинуть кожаную шторку лбом.

За неимением шансов на побег, сказала себе она, надо хотя бы сориентироваться на местности и запомнить маршрут. Оставалось молиться, чтобы это не оказалась дорога в один конец.

Они покинули Париж через заставу на западе и доехали по долине Сены до холмов Пюто. Миновав виноградники, двинулись вверх по склону одного из холмов, поросшего до середины деревьями с подлеском; на голой вершине высилась заброшенная старая мельница. Стены ее еще казались крепкими, но соломенная крыша прохудилась, и не хватало одного крыла. Должно быть, муку там не мололи уже лет двадцать.

Викарий опять освободил Аглаэ от кляпа, развязал ей руки и ноги и, вытащив девушку из фиакра, повел ее к единственному входу в мельничную башню. Когда он втолкнул ее внутрь, Аглаэ услышала писк и топоток разбегавшихся грызунов. С потолка свисала паутина, в солнечных лучах кружила пыль. Но не это привлекло внимание девушки – ее взгляд сначала замер на громоздившихся в углу бочонках с порохом, связанных между собой фитилем, а затем метнулся к стальной клетке величиной с большую собачью будку, которая стояла в центре помещения рядом со старинным мельничным жерновом.

– Не беспокойся, – сказал Викарий, проследив за ее взглядом, – я устрою тут огненную потеху, только если Валантен совершит глупость и явится не один. Что до клетки, она не для тебя, а для моего подопечного – уже много лет его дожидается, и я очень рассчитываю, что скоро он по своей воле покорно займет там свое место. Место рядом со мной.

– Вы чокнутый! – нашла в себе смелость выпалить Аглаэ. – Валантен уже не тот беспомощный мальчишка. Он сюда не придет, не сунется в ловушку, но рано или поздно заставит вас заплатить за ваши преступления.

Викарий улыбнулся, не размыкая губ. В его глазах была такая лютая жестокость, такое наслаждение от сотворенного зла, что девушка недоумевала, как она могла не заметить этого раньше в обличье невероятной Эжени Пупар.

– Поверь мне, он скоро придет. Гораздо раньше, чем ты думаешь.

И Викарий рассказал, что придумал его извращенный разум, чтобы заставить Валантена добровольно прийти и сунуть голову в пасть льву. Аглаэ оцепенела от ужаса. Ей отчаянно хотелось зажмуриться, чтобы таким образом покончить с кошмаром, в котором она жила с тех пор, как у нее на глазах погиб Исидор, хотелось убедиться, что это всего лишь страшный сон. Но обрубок пальца, горевший огнем, каждую секунду напоминал ей, что никакой это не сон.

Деревянная лестница вела к люку в потолке, на чердак, который когда-то, должно быть, служил хранилищем для мешков с мукой. Викарий помог девушке подняться по ступенькам, поддерживая ее под мышки, и оставил наверху, пообещав вернуться к пяти часам утра.

– Посиди тут пока, подумай, какой еще новый подарочек мы с тобой отправим ранним утром нашему дорогому Валантену, – с садистским удовольствием промурлыкал он напоследок. – Пожалуй, оставлю право выбора за тобой. В конце концов, тебе лучше знать, какой кусочек тебя лучше всего возбудит его умственные способности и заставит поскорее присоединиться к нам.

С этими словами монстр ее покинул и закрыл за собой крышку люка. Аглаэ услышала скрежет засова. Опустошенная переживаниями, девушка надеялась забыться, найти спасительное убежище во сне, который мог бы, пусть и ненадолго, избавить ее от боли и страхов. Но надежда была тщетной. Нервы, взбудораженные страшными испытаниями, которым она подверглась за последние несколько часов, не давали ей заснуть. Сознание полнилось кровавыми образами, они без устали кружили под сомкнутыми веками, а уготованная ей Викарием участь повергала в оцепенение и не давала думать ни о чем другом.

Сквозь прорехи в соломенной крыше она сначала могла следить за небом, примерно отсчитывая часы, но наступила ночь, и Аглаэ оказалась в полной темноте. Потеряв возможность ориентироваться во времени и пространстве, лишенная свободы движений, она подумала, что теперь точно сойдет с ума. Малейший шорох заставлял ее вздрагивать. Она постоянно твердила себе, что отмеренный срок истекает, что уже, наверное, сравнялось пять утра, что сейчас придет Викарий и причинит ей новые страдания. От этого внутри у нее все леденело и переворачивалось, потому что теперь, погрузившись в бездну отчаяния, она более не сомневалась, что…

…этот человек был абсолютным Злом.

Глава 41

Расплата

В пепельном свете луны силуэт мельницы четко вырисовывался на вершине холма. Место было выбрано отлично: подлесок доползал снизу до середины склона, оставляя большое открытое пространство вокруг строения. Сверху, должно быть, хорошо просматривались окрестности – вооруженный отряд не подобрался бы незамеченным. А поскольку Викарий все-таки не мог исключить попытку штурма, он уже должен был принять меры предосторожности на такой случай – наверняка приготовил какой-нибудь гнусный трюк для встречи незваных гостей. И вполне вероятно, что он скорее даст себя убить на месте, чем отпустит пленницу.

Валантен, укрывшись за стволом дерева на опушке леса, обдумывал некоторое время немногочисленные варианты действий, имевшиеся в его распоряжении. Он приехал сюда один около четырех утра. Последняя загадка Викария не поддавалась ему несколько часов, хотя он употребил на ее решение все свои интеллектуальные способности. Лишь глубокой ночью его внезапно озарило, и он разозлился на себя за то, что не понял такую простую вещь раньше. Хитрость не бог весть какая, но беспокойство, снедавшее Валантена, который не мог выбросить из головы мысли об Аглаэ, мешало ему здраво рассуждать. Неприятнее всего было, что именно этого и добивался Викарий. Чудовище сделало все для того, чтобы вывести его из равновесия и обречь на постоянные душевные терзания; оно получало извращенное удовольствие, мучая свою давнюю жертву на расстоянии, наслаждалось вновь обретенной властью над тем, кто долгое время был его игрушкой.

«На книжных полках в библиотеке найди Метаморфозы“ Овидия, издание Гэ и Гестара 1806 года. Советую тебе поскорее заглянуть на с. 500, 1, 10 второго тома».

Почему именно в такой последовательности поставлены страницы, на которых не отмечено ни единого слова? Задавшись этим вопросом, Валантен сделал шаг к разгадке. Овидий – древнеримский автор, а стало быть, он воспользовался бы той системой счисления, в которой роль цифр выполняли буквы латинского алфавита. 500 обозначалось у римлян буквой D, 1 – I, 10 – X. Такая последовательность – DIX – соответствовала числу 509! Валантен открыл второй том «Метаморфоз» на этой новой странице – и прочел текст на языке оригинала, снова не обнаружив в нем никаких указаний на место, где Викарий спрятал Аглаэ. Однако на сей раз инспектор был настолько уверен в своей правоте, что изучил страницу вдоль и поперек, при этом он поднес ее так близко к глазам, что в конце концов учуял едва заметный запах лимона, исходивший от бумаги. С бьющимся сердцем, боясь сделать неловкое движение и спалить лист, Валантен подержал его над огнем свечи.

В разных строках текста отдельные буквы оказались подчеркнутыми пером, которое Викарий обмакнул в лимонный сок. При нагревании под ними проступили желтовато-коричневые линии. Прочитанные подряд, эти подчеркнутые буквы сложились в точное указание: «Болотная мельница в Пюто». Вот где Викарий его поджидал. Именно там монстр назначил ему встречу для последней битвы, в которой уцелеет лишь один из них – уж в этом-то Валантен, по крайней мере, не сомневался.

Сейчас, стоя за деревом, инспектор постарался унять дрожь. Раньше он воображал себе, что испытает смутное возбуждение, смертоносный азарт, как охотник, который долго преследовал дичь и наконец загнал ее ловушку. Но все оказалось не так. Теперь ставкой в этом противостоянии была не только его жизнь. Если монстр успеет опять покалечить Аглаэ, Валантен себе этого не простит. Быстрый взгляд на часы подсказал ему, что больше медлить нельзя. Меньше часа осталось до того, как Викарий выполнит свою безумную угрозу. И помешать ему, по мнению Валантена, можно было лишь одним способом. Способ казался невероятно опасным, но выбора у него не было.

* * *

Аглаэ проснулась рывком.

Она и не заметила, как ее сморила усталость, – нервы, подвергшиеся таким испытаниям, вдруг расслабились, и сон навалился мгновенно. Сейчас же ей понадобилось несколько секунд на то, чтобы восстановить связь с окружающим миром и вспомнить, где она находится. После этого ее накрыло тошнотворной волной пережитого, и физическая боль тоже вернулась. Обрубок безымянного пальца горел огнем, запястья, стянутые за спиной веревкой, саднили, и руки совсем онемели.

Подавив стон, она перекатилась по полу, стараясь найти более или менее удобную позу. И только после этого осознала, что где-то поблизости уже некоторое время слышен какой-то странный шум. Было похоже на легкое потрескивание, будто от горящих поленьев в камине.

Внезапно испугавшись пожара, она закрутила головой в разных направлениях, вытягивая шею и обшаривая взглядом темноту, но не увидела ни единой искры. Жа́ра от огня она тоже не чувствовала. Отчасти успокоившись, Аглаэ, однако, оставалась настороже, потому что потрескивание не стихало. Она задалась вопросом, не этот ли звук ее разбудил, и напрягла слух. Отсутствие каких бы то ни было зрительных ориентиров, несмотря на тусклый лунный свет, проникающий в прореху в кровле, не облегчало задачу. Тем не менее девушка пришла к выводу, что потрескивание доносится сверху. Может, какие-то грызуны разгуливают по соломенной крыше? Она вскинула взгляд в надежде рассмотреть мышку в переплетении балок. Но даже незримое присутствие крошечного существа уже ее приободрило. Хоть какая-то компания. Теперь у пленницы не было ощущения, что она полностью отрезана от мира.

Однако чувство облегчения тотчас сменилось изумлением, потому что вместо зверька Аглаэ вдруг увидела возникшее в дыре соломенной крыши человеческое лицо. И сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди, когда она узнала Валантена. Пришлось до крови прикусить губу, чтобы не вскрикнуть от неожиданности и радости одновременно и не привлечь тем самым внимание их общего врага.

А инспектор тем временем уже свесил в дыру ноги, повис на руках, держась за балку, и некоторое время покачивался, выискивая на настиле далеко под собой охапку соломы пообъемнее, чтобы заглушила звук удара при прыжке. Едва оказавшись на полу, он бросился к молодой актрисе и сгреб ее в пылкие объятия:

– О, милая моя Аглаэ! Слава богу, ты жива! Я так боялся тебя потерять!

Девушке хотелось смеяться и плакать одновременно, но она лишь прошептала ему на ухо:

– Я тоже думала, что мы никогда больше не увидимся. Как же ты здесь оказался?

– Викарий нарочно оставил все необходимые подсказки, чтобы я нашел вас обоих. Он, без сомнения, с самого начала рассчитывал использовать тебя в качестве приманки. До мельницы я добрался по склону ползком. Труднее было залезть на крышу так, чтобы он не заметил.

– Но как тебе это удалось? Когда он вел меня к мельнице, я видела, что стены у нее совершенно гладкие, там не за что зацепиться.

– Я издалека разглядел, что одно крыло стоит почти вертикально и начинается не так уж далеко от земли – можно встать на фундамент мельницы, прыгнуть и в воздухе ухватиться за нижнюю перекладину. Но сделать это необходимо было с первой попытки. Если бы мне это не удалось, я наверняка всполошил бы Викария. Слава богу, у меня все получилось! Остов крыла оказался достаточно прочным, чтобы послужить мне импровизированной лестницей на крышу. Правда, в темноте я все-таки пару раз чуть было не сломал себе шею.

Прекрасное лицо актрисы омрачилось:

– К сожалению, из-за покалеченной руки я не смогу сбежать отсюда таким способом. Что же мы будем делать? Люк закрыт снизу на засов, а у Викария в помещении под нами столько пороха, что всю мельницу можно разнести.

При упоминании об увечье, которое получила его возлюбленная, Валантен едва не задохнулся от ярости и гнева. Нельзя было подвергать девушку новой опасности, но она была права: уйти через крышу они не смогут.

– Придется подождать, когда Викарий сюда поднимется, – решился Валантен. – Скоро пять утра, так что он вот-вот появится. Я затаюсь рядом с люком так, чтобы меня заслонила крышка, когда он ее откинет. Викарий не должен догадаться о моем присутствии. Сумеешь его отвлечь?

В глазах Аглаэ появился грозный блеск. Теперь, когда рядом был Валантен, она снова обрела боевой дух.

– Ты что, забыл, что меня считают не такой уж бездарной актрисой?

– Отлично! Я развяжу веревки у тебя на руках, но ты все равно держи их за спиной, чтобы он не насторожился. Пусть сделает хотя бы пару шагов в твою сторону, перед тем как на сцену выйду я. Мне нужно будет встать между ним и люком, чтобы отрезать ему путь к бегству. Но ты не бойся: я больше не позволю ему тебя тронуть.

– Я и не боюсь, – заверила девушка, гордо вскинув подбородок. – Просто хочу, чтобы все поскорее закончилось и чтобы этот монстр больше никому не причинил вреда.

Валантен, присев у нее за спиной, начал развязывать веревки на руках, но успел распутать лишь первый узел – ступени деревянной лестницы внизу заскрипели, и в следующий миг лязгнул засов. Полицейский нырнул за уже поднимавшуюся крышку. Пляшущее пятно света упало из открытого проема на Аглаэ, которая принялась отползать, стараясь оказаться как можно дальше от люка.

Валантен, затаив дыхание, разглядел над верхним краем поднятой крышки сначала только руку, державшую фонарь. Рука была тонкая, белая, и от одного ее вида кровь заледенела у него в жилах. Как мог он не обратить внимания на эти части тела мнимой Эжени?! Чувство вины готово было опять расцвести буйным цветом, но Валантен его подавил, сказав себе, что сейчас точно не время поддаваться эмоциям. Чтобы действовать эффективно, необходимо было сохранить хладнокровие.

– Ну-с, красавица, – осклабился Викарий, ступив на настил. – Похоже, наш драгоценный Валантен не так сметлив, как мне казалось. Придется тебе заплатить кусочком себя за то, чтобы ему лучше думалось над моей загадкой.

Аглаэ содрогнулась и вжалась спиной в стену, как будто хотела просочиться через нее. Ее большие глаза расширились, и в них явственно читался страх, который был притворным лишь отчасти. Викарий повесил фонарь на гвоздь, торчавший из вертикальной опоры крыши, и достал из-за пояса внушительных размеров нож. Медленно приближаясь к жертве, он проверил подушечкой большого пальца, остро ли наточено лезвие.

– Ты уже решила, какую именно часть тебя мы принесем Валантену в дар на этот раз? – осведомился монстр со зловещим сарказмом. – В твоих интересах… – Он осекся. Потому что ему в затылок уперлось холодное дуло пистолета.

– В ваших интересах немедленно бросить нож, – произнес Валантен голосом, в котором прорывалось едва сдерживаемое нервное напряжение. – Одно подозрительное движение – и я разнесу вам череп вдребезги.

Несколько секунд казалось, что время остановило бег. Викарий замер – вероятно, взвешивал за и против.

Валантен вдавил дуло в бледную кожу.

– Лучше не давайте мне повода выстрелить, – процедил он. – Вы даже не представляете, каким нечеловеческим усилием воли я удержался от того, чтобы сразу всадить пулю прямо в ваш гнилой мозг.

Должно быть, тон его был достаточно убедителен, поскольку Викарий, пожав плечами с видом фаталиста, растопырил пальцы руки, в которой держал нож, и тот завибрировал, воткнувшись в деревянный пол у его ног. Затем лысый высокий человек начал очень медленно оборачиваться.

Инспектор не помешал ему, но благоразумно увеличил дистанцию, отступив на три шага назад ради большей свободы маневра. Однако он не был готов к потрясению, которое вызовет у него лицо старого врага без грима. Около двенадцати лет прошло с тех пор, как Валантену удалось сбежать от этого преступника, а значит, Викарию уже за пятьдесят. Теперь лицо его стало морщинистым и обветренным, но в маленьких, глубоко посаженных глазках горело все то же хищное, зловещее веселье. Тонкие губы изогнулись в нехорошей улыбке.

– Значит, ты все-таки пришел, дитя мое! Если бы ты знал, как потеплело у меня на сердце от твоего присутствия. Вот мы и снова вместе, как в прежние времена, без масок, без грима. Признай, я сделал все для того, чтобы наше воссоединение состоялось.

Казалось, Викария не особенно заботит пистолет, теперь нацеленный ему в грудь. Он как будто даже не замечал оружие – его взгляд был неотрывно устремлен в глаза Валантену. На костлявом лице, будто выструганном острым лезвием, играла злобная дьявольская усмешка.

– Вы всего лишь душевнобольной извращенец, – холодно проговорил Валантен. – Но вам придется заплатить за свои преступления. Если вы знаете хоть одну христианскую молитву, самое время ее вспомнить и вверить душу Господу.

– О каких таких преступлениях ты толкуешь, дитя мое? – нахмурился Викарий. – О тех драгоценных камешках, которые я разбрасывал за собой, чтобы указать дорогу, ту самую, что привела тебя ко мне? Так это была твоя расплата за давнюю измену. И только себя ты можешь винить. Или ты говоришь о тех нежных агнцах, которых мне доводилось согревать на своей груди после твоего бегства? Они служили мне довольно жалким утешением, но могу тебя заверить, что я щедро делился с ними той любовью, что еще оставалась в моем разбитом сердце.

– Вы омерзительны! Ваши злодеяния не будут знать прощения!

– А кто это тут говорит о прощении? – слащаво промурлыкал Викарий. – Чтобы получить право прощать, нужно сперва претерпеть обиду. Разве это твой случай, дитя мое? Взгляни хоть разок правде в глаза. Ты стал тем, кем стал, только благодаря мне. Это я создал тебя по своему образу и подобию. Одиночество, в котором ты находишь счастье и усладу, неприятие окружающих, суровая решимость во взгляде, твердая рука, сжимающая оружие, – всем этим ты обязан мне. И даже если ты выстрелишь сейчас, тебе не удастся избавиться от частицы меня, навсегда оставшейся в твоей душе. Ты думал об этом когда-нибудь?

Валантен почувствовал страшную боль в груди, как будто слова Викария пронзили его насквозь. Монстр знал, куда метил. Несмотря на неутихающую ненависть к нему, Валантен сохранил достаточную ясность сознания, чтобы понять – это чистая правда. Викарий поставил на нем свое клеймо каленым железом.

– Моя судьба не имеет значения! – тем не менее сказал он с невыразимым отвращением и грустью. – Я пришел этой ночью совершить правосудие не ради себя, а ради моего отца, Гиацинта Верна, и ради этой женщины, которую вы изувечили.

Викарий взмахнул рукой, будто отмахивался от его слов, как от какой-то нелепицы. Затем он снова зловеще усмехнулся:

– Ради твоего отца? Как забавно это слышать! С тех пор как тебя подарили мне, ты не знал другого отца, кроме меня. Твой отец, твой любовник, твой хозяин – это я. Я был таковым для тебя и останусь вовеки.

В глубине души Валантен все это время понимал, что должен положить конец разговору. Зачем ему слушать бредни монстра? Нужно всего лишь слегка согнуть палец на спусковом крючке – и всё будет кончено…

«Всё? Вот уж нет!» Монстр только что приоткрыл дверь, которой Валантен не мог позволить захлопнуться навсегда. Только не сейчас. Теперь было поздно спускать курок.

– Что значит «подарили»? – вымолвил он упавшим голосом.

Ухмылка Викария сделалась шире.

– Пóлно тебе, дитя мое! Не будешь же ты уверять меня в том, что тебе никогда не приходил в голову вопрос, почему шестнадцать лет назад я проделал столь долгий путь, чтобы забрать тебя с собой. Именно тебя! На улицах нашей столицы столько беспризорных мальчишек! Но мне указали на тебя.

Валантен думал, у него сейчас остановится сердце. Он сделался смертельно бледным, будто вся кровь разом отхлынула от лица, и задышал прерывисто – ему не хватало воздуха.

Голос Аглаэ пробился к нему, как сквозь густой туман:

– Не слушай его! Он наболтает тебе что угодно, лишь бы выиграть время!

Но смысл этих слов едва ли достиг разума Валантена. В нем что-то сломалось. Теперь он чувствовал себя таким же беспомощным и уязвимым, как тот восьмилетний мальчик, которого монстр забрал из домика лесничего в Морване. Мало-помалу рука, державшая оружие, начала опускаться. Миллиметр за миллиметром дуло пистолета стало клониться вниз.

– Кто указал? – спросил Валантен, и ему понадобилось сделать над собой титаническое усилие, чтобы вытолкнуть эти два слова из сдавленного горла.

Пламенеющие глаза Викария вспыхнули нездоровым весельем.

– Тебе очень хочется получить ответ, да? Но для этого придется отказаться от намерения меня застрелить. Жизнь за тайну – такая сделка заслуживает обсуждения, как считаешь?

Еще не договорив, Викарий внезапно бросился на него и опрокинул ударом ноги. В тот самый момент, когда Валантен, потеряв равновесие, начал падать, он еще мог выстрелить в противника в упор, но единственная секунда колебаний лишила его этого шанса. Викарий, двигаясь с кошачьим проворством и скоростью, уже обрушился на него сверху, перевернул рывком на живот и рванул воротник его редингота с очевидной целью задушить жертву.

Уложенный ничком Валантен попытался извернуться и перекатиться по полу, чтобы скинуть с себя врага, но, хотя он был моложе и гораздо сильнее Викария, у него ничего не вышло. Враг зажал его ноги коленями, обездвижив, и слишком крепко держал за горло. Инспектор задергался, снова несколько раз попытался его скинуть, но не сумел. Ему казалось, что тело зажато в тиски. Ткань редингота, натянутая железной рукой, перекрывала доступ крови с кислородом к мозгу. Полузадушенный, он будто издалека услышал жестокий смех Викария. Эти звуки, как стая падальщиков, кружили возле его головы. И лишь когда область зрения резко сузилась, а в глазах помутилось, Валантен осознал, что умирает.

Раздался чудовищный предсмертный хрип. Но не его.

В следующую секунду Валантен почувствовал, что хватка Викария ослабла. Дернув плечами, он избавился от давившего на него веса чужого тела, затем, еще задыхаясь, поднялся на колени и обернулся, чтобы понять, что происходит.

Враг лежал на боку с выпученными глазами. Изо рта текла струйка крови. Из спины между лопатками торчала рукоятка его собственного ножа. Над поверженным Зверем стояла Аглаэ. На ее запястьях еще висели веревки, которые она впопыхах разрезала, чтобы прийти на помощь Валантену, а рот был разинут в беззвучном крике.

Из груди Викария вырвался слабый вздох, и Валантен в надежде, что еще не поздно узнать истину, склонился над умирающим. Гримаса боли искажала лицо того, кому он столько раз желал мучительной гибели. Но сейчас Валантен отдал бы все на свете, чтобы его заклятый враг прожил еще хоть немного.

– Имя! – взмолился Валантен. – Скорее! Назови мне имя! Кто указал тебе на меня?

Бескровные губы Викария дрогнули. Кадык дернулся под кожей, будто он сглотнул, чтобы заговорить. Голова слегка поднялась над полом. Валантен просунул под нее ладонь и приблизил ухо ко рту монстра.

– Этот… – с трудом вымолвил Викарий. – Этот… скромный… багаж… я возьму… в путешествие… с собой.

Он дернулся, голова снова скатилась набок, и вместе с последним вздохом изо рта выплеснулась кровь.

Эпилог

Когда рассвело, прóклятую мельницу, поддерживая друг друга, покинули двое. Двое? Разве лишь двое? Валантену чудилось, что за ними по пятам следует тень. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы удостовериться в том, что их сопровождает хрупкий силуэт мальчика лет двенадцати. Мысленно инспектор пожелал ему доброго пути. Ибо он знал, что им предстоит расстаться и что каждый из них отныне пойдет своей дорогой. Впереди у призрака Дамьена был долгий путь до Морвана. Если некий деревенский полицейский, бывший солдат, сдержал слово, там, на маленьком кладбище у опушки леса, недавно появился прямоугольник свежевскопанной земли, и Дамьен наконец найдет вечный покой рядом с той, которая так долго его ждала.

У Валантена защемило сердце, когда он прощался с этой частью себя. Если мертвых нельзя вернуть к жизни, их, наверное, можно навсегда поселить в своей душе. И это близкое соседство порой становится благословением, а порой – наказанием, которого никак не избежать.

Солнце просеивало первые робкие лучи сквозь подлесок, через который шли Валантен и Аглаэ, но ночной холод, застоявшийся здесь, на склоне холма, еще обдавал их ледяным дыханием. Инспектор, почувствовав, что девушка дрожит, снял свой плащ, набросил ей на плечи и обнял еще крепче, чтобы передать немного своего тепла.

Между стволами деревьев зыбко покачивались последние перья ночного тумана, и от их смутных, колышущихся, причудливых форм возникало странное впечатление, что все вокруг – нереально. Валантен смотрел на них и невольно видел очертания знакомых фигур, неосязаемые призраки, которые отныне будут сопровождать его повсюду. Призраки людей, которых Викарий недавно убил только потому, что они были дороги его, Валантена, сердцу, – Жанна, Клоп, Исидор. К ним присоединился и Фердинанд д’Орваль. Сможет ли Валантен жить как прежде с чувством вины оттого, что не сумел всех их защитить? Или он проклят и обречен до конца своих дней терзаться угрызениями совести?

Потом его мысли обратились к Аглаэ. Девушка пережила ужасные часы. Она не только лишилась пальца. Она сама отняла чужую жизнь ради спасения Валантена. В убитом ею человеке не было ничего человеческого, он был монстром, преступником, и тем не менее сумеет ли она вынести груз содеянного? Не случится ли рано или поздно так, что она возненавидит Валантена за то, что из-за него ей пришлось пройти это испытание?

Уже погибая в когтях терзавших его внутренних демонов, молодой человек вдруг почувствовал, как изувеченная рука Аглаэ коснулась его ладони. Рука нежная, но твердая. Рука, под шелковой полупрозрачной кожей которой бежала горячая и благородная кровь. Валантен ответил на ее пожатие очень осторожно, стараясь не задеть рану. Затем повернулся к девушке – и был потрясен горевшей в ее глазах непреклонной решимостью. Инспектор не знал, сколько времени Аглаэ на него так смотрела, пока он был погружен в свои внутренние переживания, но тотчас догадался, что она прочла его мысли с удивительной ясностью. А когда ее изможденное от боли и усталости лицо вдруг озарилось ободряющей улыбкой, он понял, что отныне и вовеки веков у него есть ответы на только что мучившие его вопросы. Пока еще Валантен не мог сказать, расцветет ли когда-нибудь их любовь бесстрашно и вольготно, но в одном он уже не сомневался – в том, что нашел союзницу, готовую быть рядом с ним в борьбе со Злом. Отныне они вдвоем будут бросать вызов тьме.

Рука об руку пара исчезла в лесном тумане.

От автора

Успех первого романа из цикла «Бюро темных дел» стал тем благословенным событием, о котором мечтает каждый писатель, и я был тем более этому рад, что энтузиазм читателей очень поддержал меня в крайне тяжелый и горестный период жизни. О первых приключениях Валантена Верна писал я сам, но многие люди поспособствовали тому, чтобы о нем узнала такая большая аудитория. Посему я благодарю Паскаль – мою жену и первую читательницу; моего литагента Изабель, чьи весьма уместные подсказки позволили мне сделать из Валантена неотразимого обольстителя; благодарю моего редактора Маэль, которую с самого начала воодушевила рукопись, и всю фантастическую команду издательства «Альбен Мишель», немедленно поверившую в этот проект и обеспечившую роману великолепное оформление, а также продвижение, превзошедшее мои ожидания. Я говорю спасибо всем книготорговцам, журналистам и литературным блогерам, которые с беспримерным упорством поддерживали «Бюро темных дел». Что касается вас, читатели, это второе расследование Валантена показалось мне лучшим способом выразить вам свою признательность, и надеюсь, вы не будете разочарованы.

Как и во всех своих книгах, здесь я старался с уважением относиться к историческому контексту, однако развитие сюжета требовало от меня порой допускать некоторые вольности в обращении с хронологией. Интрига второго романа цикла связана с зарождением спиритизма в Европе. В действительности мода на то, что поначалу называлось «спиритуализмом», распространилась позже, чем это можно заключить из романа. Лишь начиная с 1848 года в Соединенных Штатах такие практики, как столоверчение, завоевали популярность благодаря сестрам Фокс. Во Франции лионский педагог Аллан Кардек придумал термин «спиритизм», и публикация его фундаментальной работы «Книга дýхов» в 1857 году положила начало широкому распространению этой доктрины. Тем не менее некромантия – практика прорицаний посредством общения с душами умерших – восходит к Античности, и древние традиции, о которых в романе упоминает Теофиль Готье, доподлинно известны.

Идея связать спиритизм и фотографию возникла у меня сама собой: многие пионеры в области фотографических методов начиная с 50-х годов XIX века использовали комбинированную съемку (двойной отпечаток на одной светочувствительной пластине) и ретуширование негативов гуашью, убеждая доверчивую публику, что можно запечатлеть души умерших.

В наши дни истинным изобретателем фотографии признан Нисефор Ньепс, занимавшийся исследованиями в этой области с 1816 года. В 1825-м ему удалось получить первые стойкие изображения с помощью оловянной пластины и природного битума. Его знакомство с Луи Дагером относится к 1826 году, а в 1829-м они начали работать вместе. Вкладом Ньепса в это совместное предприятие стал талант изобретателя, а Дагер вложил в него лишь свои связи и коммерческую жилку. Смерть Ньепса в 1833 году позволила его партнеру – на время – присвоить себе результаты трудов покойного, и таким образом первый фотографический метод получил название «дагеротипия». Дагер, однако, впоследствии привнес многочисленные усовершенствования в изобретение бывшего компаньона. Именно Луи Дагер между 1833 и 1839 годами использовал йод в качестве светочувствительного элемента и пары ртути в качестве проявителя латентного изображения. То есть в 1831 году, когда происходит действие романа, описанной в нем технологии еще не существовало, но припозднилась она всего на пару лет.

Стало быть, не Дагер стоял у истоков фотографического процесса, получившего его имя, зато он сам придумал диораму, которую еще называли «паноптическая полиорама», – это было шоу иллюзий, создававшееся искусной игрой света на живописных полотнах. Зрительный зал, оборудованный Дагером в 1822 году, действительно находился на площади Водокачки, а его декорации и механика соответствовали описанию, приведенному в романе. Представления Дагера сразу стали пользоваться большой популярностью у парижской публики. Однако в данном случае, исходя из требований развития сюжета, мне, наоборот, пришлось отложить успех диорамы на несколько лет, чтобы Валантена озадачило подобное зрелище – для этого в 1831 году оно должно было еще оставаться малоизвестным.

Существенное место в романе занимает также токсикология. Яд, использованный для отравления д’Орвалей, действительно применялся некоторыми африканскими племенами в ордалиях – обрядах божественного суда. Его получали из калабарских бобов – лианы семейства бобовых, латинское название которой Physostigma venenosum (физостигма ядовитая). Современные исследователи выделили из ее семян множество токсичных алкалоидов, в том числе эзерин, содержащий неустойчивые карбаматы. Этим особым химическим свойством объясняется существенное снижение и даже исчезновение его ядовитых свойств в кислой среде. Здесь нужно заметить, что в 1831 году токсикологический анализ тканей человеческого тела еще не использовался в полицейских расследованиях, он войдет в обиход лишь на рубеже веков. Тем не менее мне не показалась анахронизмом идея сделать Валантена первооткрывателем в этой области, учитывая его блистательное образование в химии и фармацевтике. Большинство научных знаний, необходимых для подобных исследований, по сути, были доступны уже в его эпоху.

И наконец, любознательный читатель, как всегда, найдет ниже библиографический список для более глубокого изучения Июльской монархии.

Список литературы

Léon Abensour, «Le féminisme sous la monarchie de Juillet. Les essais de réalisation et les résultats», Revue d’histoire moderne et contemporaine, 1911, no 15-2, p. 153‒176; no 15-3, p. 324‒347.

Laure Adler, La Vie quotidienne dans les maisons closes, 1830–1930, Hachette Littératures, 1990, rééd. Fayard, 2013.

Jacques Aubert, Michel Eude, Claude Goyard et al., L’État et sa police en France, 1789–1914, Librairie Droz, 1979.

Jean-Marc Berlière et René Lévy, Histoire des polices en France. De l’Ancien Régime à nos jours, Nouveau Monde Éditions, 2011.

Jean-Marc Berlière, La Police des mœurs, Perrin, «Tempus», 2016.

Philippe Berthier, La Vie quotidienne dans la Comédie humaine de Balzac, Hachette Littératures, 1998.

Gabriel de Broglie, La Monarchie de Juillet, Fayard, 2011.

Sébastien Charléty, Histoire de la monarchie de Juillet (1830–1848), Perrin, 2018.

Frédéric Chauvaud, Les Experts du crime. La médecine légale en France au XIXe siècle, Aubier, 2000.

Louis Chevalier, Classes laborieuses et classes dangereuses, Hachette, «Pluriel», 1984.

François-Laurent-Marie Dorvault, L’Offi cine ou répertoire général de pharmacie pratique (éd. 1844), Hachette Livre/BnF, 2012.

Adolphe Gronfier, Dictionnaire de la racaille. Le manuscrit secret d’un commissaire de police parisien au XIXe siècle, Horay, 2010.

André Jardin et André-Jean Tudesq, La France des notables (1815–1848), 2 vol., Le Seuil, «Nouvelle histoire de la France contemporaine», t. 6 et 7, 1973.

Sophie-Anne Leterrier, Béranger. Des chansons pour un peuple citoyen, Presses universitaires de Rennes, 2013.

Frédérick Myatt, Encyclopédie visuelle des armes à feu du XIXe siècle, Bordas, 1980.

Marie Petitot, «Danseuses de l’Opéra au XIXe siècle. L’envers du décor», blog plume-dhistoire, https://plume-dhistoire.fr/ danseuses-de-lopera-au-xixeme-siecle-lenvers-du-decor/

Hervé Robert, La Monarchie de Juillet, PUF, «Que sais-je?», 1994, rééd. CNRS Éditions, «Biblis», 2017.

Bruno Roy-Henry, Vidocq. Du bagne à la préfecture, L’Archipel, 2001.

André-Daniel Tolédano, La Vie de famille sous la Restauration et la monarchie de Juillet, Albin Michel, 1943.

Jean Tulard, «La préfecture de police sous la monarchie de Juillet», Annuaire de l’École pratique des hautes études, 1964, p. 427‒431.

Eugène-François Vidocq, Les Voleurs, Éditions de Paris, 1957.

Примечания

1

Текст под названием «Цветы» предназначался Виктором Гюго (1802–1885) для 3-й части романа-эпопеи «Отверженные», но в итоге был изъят им из рукописи. Во Франции издавался отдельно. – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Редингот – длинный двубортный приталенный сюртук с фалдами.

3

Туаз – старинная французская мера длины, около 1,9 метра.

4

Во Франции XIX века так называли взрослых состоятельных мужчин, предпочитавших сексуальные отношения с юношами.

5

Кенкет – лампа, в которой горелка находится под резервуаром с маслом, стекающим по трубке.

6

Парижский парламент – высший судебный орган в дореволюционной Франции, упраздненный в 1790 году.

7

Антресоли – верхний этаж с низкими потолками в зданиях XVIII–XIX веков.

8

Мелкая медная монета, четверть су. – Примеч. авт.

9

Знаменитые «Три славных дня» в июле 1830 года, когда Карл X [последний из правивших во Франции представителей старшей ветви Бурбонов] вынужден был отречься от престола и впоследствии отправиться в изгнание. – Примеч. авт.

10

Король французов – официальный титул, принятый Луи-Филиппом (1773–1850), герцогом Орлеанским из младшей ветви Бурбонов, вместо старорежимного «король Франции и Наварры».

11

Легитимисты, или карлисты – сторонники свергнутого Карла X, считавшие, что Луи-Филипп занимает престол незаконно.

12

Речь идет о Шарле Фердинанде д’Артуа, сыне Карла X, – младшем, тем не менее самом перспективном члене королевской семьи [старшей ветви Бурбонов]. Был зарезан рабочим-бонапартистом 13 февраля 1820 года. – Примеч. авт.

13

Сен-Жермен-л’Осеруа – средневековая церковь на Луврской площади, ставшая с XIV века приходским храмом французских королей.

14

Полное название – «Газета дебатов политических и литературных».

15

Франсуа Пьер Гийом Гизо (1787–1874) – французский историк, депутат Национального собрания, сначала министр внутренних дел, затем министр образования в правительстве Луи-Филиппа, теоретик либерального консерватизма.

16

В середине XIX века по отношению к спиритическим практикам использовали термины «современный спиритуализм» или «магнетические явления». Слово «спиритизм» было введено в обиход только в 1857 году Алланом Кардеком. – Примеч. авт.

17

Геридон – маленький круглый столик на одной ножке.

18

Тимпан – в архитектуре внутреннее поле треугольного фронтона здания.

19

Политехническая школа – высшее учебное заведение в Париже, специализирующееся на естественных науках; основано в период Французской революции математиками и геометрами Гаспаром Монжем и Лазаром Карно.

20

См. роман «Бюро темных дел» того же автора.

21

Сюрте (фр. «безопасность») – изначально полицейская бригада уголовного розыска, сформированная в 1811 году бывшим каторжником Эжен-Франсуа Видоком (1775–1857) из таких же, как он, бывших преступников.

22

Мазурики – мелкие жулики, карманники (жарг.).

23

Так называли юношей-проституток. – Примеч. авт.

24

Мизанабим (фр. mise en abyme – «помещение в бездну») – повторение образов, «эффект матрешки» в искусстве.

25

См. роман «Бюро темных дел».

26

Так в те времена репортеры называли парижский бульвар Тампль, где находилось много театров, ставивших криминальные мелодрамы.

27

Это философское учение, достигшее в ту пору расцвета, провозглашало «нравственный индустриализм» и строительство общества, основанного на идее всеобщего братства. Его основатель Клод-Анри де Рувруа де Сен-Симон скончался в 1825 году. – Примеч. авт.

28

Французского философа-утописта Бартелеми Проспера Анфантена (1796–1864), чье учение представляло собой смесь религиозных, моральных, научных и фантастических воззрений, последователи удостоят официального титула «верховный отец» только в январе 1832 года, но и до этого сенсимонисты именовали своих лидеров «отцами», а лидеры обращались к своим адептам «сыновья».

29

В 1831 году Проспер Анфантен, возомнивший себя потомком апостола Павла, стал идеологом мистического поворота в сенсимонизме. После Июльской революции 1830 года у него прибавилось сторонников, и он предпринял попытку придать движению структуру религиозного ордена, навязывая всем правила и ритуалы, количество которых быстро росло. – Примеч. авт.

30

Фрагменты речи Клэр Демар взяты из брошюры, опубликованной в 1833 году под названием «Обращение женщины к народу с призывом об освобождении женщин», в которой она, в частности, требовала распространения на женскую половину общества «Декларации прав человека и гражданина». – Примеч. авт.

31

Пьер Жозеф Пеллетье (1788–1842) – французский фармацевт и химик, преподаватель, а впоследствии директор Фармацевтической школы. Реальная историческая личность и один из персонажей первого романа цикла «Бюро темных дел».

32

Имеется в виду Первая империя – период французской истории с 1804 по 1815 год, времена Наполеона Бонапарта.

33

Дворянство мантии приобреталось в дореволюционной Франции гражданской службой, в отличие от родового дворянства шпаги, как называли старую рыцарскую знать.

34

Более распространенный в ту эпоху термин для обозначения эпилепсии. – Примеч. авт.

35

Сад растений – ботанический сад в Париже, основанный при Людовике XIII для лекарственных растений. В конце XVIII века там был обустроен зверинец. С 1793 года Сад растений входит в структуру Национального музея естествознания, учрежденного декретом революционного Конвента.

36

Себастьен Вайян (1669–1772) – французский ботаник. Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707–1788) – французский биолог, естествоиспытатель, математик и писатель, интендант Королевского ботанического сада, как в его времена назывался Сад растений.

37

Жозеф Питтон де Турнефор (1656–1708) – французский ботаник, объездивший многие страны Европы, Леванта, Малой Азии и собравший обширные коллекции растений.

38

«Молодые гомосексуалисты» на арго той эпохи. – Примеч. авт.

39

Пэр-Фуэтар – персонаж французского фольклора, старик с розгами или плеткой; в отличие от Пэр-Ноэля, аналога Деда Мороза, Пэр-Фуэтар в Рождество наказывает детей, которые плохо себя вели весь год.

40

Водовозы с бочками состояли на государственном учете. Бочки, оснащенные двумя колесами, они, как правило, катили вручную, реже запрягали лошадь. – Примеч. авт.

41

Напальчники были предшественниками наручников; это металлическое приспособление надевалось на большие пальцы рук арестанта, удерживая их вместе. – Примеч. авт.

42

Речь о старшем сыне короля, герцоге Орлеанском, который не скрывал своих прогрессистских взглядов. – Примеч. авт.

43

Казимир Перье сохранял за собой этот пост до апреля 1832 года, после чего уступил его Монталиве и посвятил себя исключительно исполнению обязанностей председателя Совета министров. – Примеч. авт.

44

Казимир Перье, как и его предшественник Жак Лаффит, был банкиром. – Примеч. авт.

45

Даниэль Франсуа Эспри Обер (1782–1871) – композитор, основоположник жанра французской «большой оперы». Эжен Скриб (1791–1861) и Жермен Делавинь (1790–1868) – французские драматурги и либреттисты. В Российской империи их оперу «Немая из Портичи» ставили в XIX веке под названиями «Фенелла» и «Палермские бандиты».

46

Перевод цит. по: Спутник меломана. Собрание оперных либретто /Сост. Д. Марголин. Издание С. М. Богуславского. Киев, 1908. (Либретто «Немой из Портичи» в этом сборнике приведено под названием «Фенелла», имя композитора – Ф. Обер, либреттиста – Е. Скриб, переводчик не указан.)

47

Берлина – большая дорожная карета.

48

Лидеры республиканской оппозиции. – Примеч. авт.

49

Восстание в Варшаве против российской оккупации вспыхнуло в ноябре 1830 года, помешав царю [императору Николаю I] вторгнуться в Бельгию и, таким образом, косвенно поспособствовав провозглашению независимости последней. В результате многие французские республиканцы выступили за вмешательство Франции в конфликт и поддержку Польши во имя старой дружбы между двумя народами и жирондистских идеалов 1792 года. – Примеч. авт.

50

Мальпост – почтовая карета.

51

Пломбьер-ле-Бен – бальнеологический курорт с холодными и горячими минеральными источниками во французском департаменте Вогезы, в отрогах одноименных гор.

52

См. роман того же автора «Бюро темных дел».

53

«Ножи» на арго. – Примеч. авт.

54

Каррик – мужское пальто с несколькими пелеринами.

55

В том году Видок официально подал прошение об отставке, но она была далеко не добровольной – руководство попросту отстранило его

56

Слова из басни Жан-Пьера Флориана (1755–1794).

57

Френология – распространенная в первой половине XIX века псевдонаука о взаимосвязи между психическими свойствами человека и особенностями строения его черепа.

58

Этот исторический анекдот пересказывают как подлинный факт многие авторы. – Примеч. авт.

59

Рамастикёры занимают свое место в галерее мошенников, представленных самим Видоком в его сочинении под названием «Воры». – Примеч. авт.

60

Детская игра в монетки на ловкость. – Примеч. авт.

61

Напиток из лакричного и лимонного сока, смешанных с водой. – Примеч. авт.

62

Леденцы из патоки, изготовленной с добавлением ячменного отвара.

63

«Проститутка» на арго той эпохи. – Примеч. авт.

64

Предшественник современных наручников; представлял собой цепь с пружинными звеньями, которую наматывали на запястье арестанта. – Примеч. авт.

65

В те времена такая одежда стала полуофициальной униформой полицейских в гражданском. – Примеч. авт.

66

Так называли женщин, торговавших своим телом не в борделях, где проституток ставили на учет и держали под контролем, а на улицах в нарушение постановления от 15 апреля 1830 года, которое запрещало «заниматься проституцией где-либо, кроме домов терпимости». – Примеч. авт.

67

Статья 334 упомянутого Уголовного кодекса предусматривала наказание только за публичные развратные действия и оскорбление нравов. – Примеч. авт.

68

Во Франции тех времен полицейские комиссары имели большие полномочия в области судебной власти.

69

См. роман «Бюро темных дел» того же автора.

70

Евр. 12: 6–7.

71

Указ действительно был принят 10 апреля 1831 года; он позволял силам охраны правопорядка открывать огонь после трех предупреждений для разгона манифестаций и подавления протестов. – Примеч. авт.

72

Зеленоватое «повидло» из гашиша, меда, фисташек и т. д., популярное в те времена у многих людей искусства; был даже «Клуб гашишистов» [литературно-художественный салон в Париже в сороковых годах XIX века], в котором состояли среди прочих [французские поэты и писатели] Теофиль Готье, Бодлер, Жерар де Нерваль, [художники] Домье и Делакруа. – Примеч. авт.

73

Имеется в виду первый сборник стихотворений Теофиля Готье (1811–1872), французского поэта, писателя, литературного критика и путешественника, напечатанный им в 19 лет и называвшийся просто «Стихи».

74

«Французский театр» («Театр Франсэ») – одно из названий «Комеди Франсэ», основанного в 1680 году Людовиком XIV.

75

Маны – добрые души предков, считавшиеся божествами у древних римлян и этрусков.

76

Альфред де Мюссе (1810–1857) – поэт, прозаик и драматург, один из главных представителей французского романтизма.

77

Луиза Розали Аллан, в девичестве Депрео (1810–1856) – французская актриса, которая прославилась в Париже в пьесах Альфреда де Мюссе, а с 1837 по 1847 год блистала на сцене Михайловского театра в Санкт-Петербурге.

78

Франсуа-Жозеф Тальма (1763–1826) – знаменитый в свое время французский актер и реформатор театра.

79

Образ действия (лат.).

80

«Винное пятно», или пламенеющий невус – вид сосудистой патологии, придающей коже красный или фиолетовый оттенок.

81

Человек, не принадлежащий к цыганскому сообществу. – Примеч. авт.

82

Площадь Водокачки (Шато-д’О) – так до 1879 года в Париже называлась площадь Республики.

83

Имеется в виду дворец Топкапы в Стамбуле, резиденция султанов Османской империи до середины XIX века.

84

Луи Жак Манде Дагер (1787–1851) – французский изобретатель и художник, в честь которого названа ранняя технология фотографии, дагеротипия.

85

Такие торговцы скупали объедки в богатых домах и дорогих ресторанах, смешивали их на скорую руку и продавали неимущим за небольшую плату. – Примеч. авт.

86

Прозвище Ла-Корунья – название галисийского города.

87

Подлинный исторический факт. – Примеч. авт.

88

Клод-Анри Ватле (1718–1786) – французский коллекционер, а также акварелист и гравер-любитель, член Французской академии.

89

Этот вид освещения, основанный на химической реакции, действительно в скором времени заменил свечи в театрах Парижа – так появился друммондов свет, «огни рампы», предшественники современных прожекторов. – Примеч. авт.

90

Более подробно об изобретении дагеротипии – первого фотографического метода – можно узнать из послесловия в конце романа. – Примеч. авт.

91

Пье – французский фут, около 32 см.

92

Выражение, означавшее на арго гильотину. – Примеч. авт.

93

Песня Les Gueux французского поэта Пьер-Жана Беранже (1780–1857) цит. в пер. М. Л. Михайлова (1826–1865).

94

Такой яд действительно существует, его добывают из калабарских бобов (см. пояснения в конце книги). – Примеч. авт.

95

Тромблон – конусообразный, расширяющийся кверху цилиндр с загнутыми полями.

96

In octavo (лат.) – формат размером в одну восьмую часть листа.

97

В Париже в ту эпоху обедали около пяти или шести часов вечера. Ужином называли прием пищи после или во время званых вечеров, иногда в час или в два ночи, и его подавали холодным. – Примеч. авт.

Content

Эрик Фуасье
Призрак Викария

Пролог

Глава 1 Своеобычный дуэт

Глава 2 Дама в беде и перстень-печатка

Глава 3 «Корзинка принцев»

Глава 4, в которой речь идет о женщинах и женских чаяниях

Глава 5 Опасности на улице

Глава 6 Эжени

Глава 7 Грозный Гронден

Глава 8 Послание Валантену

Глава 9 Силовое вторжение

Глава 10 Похмелье без пира

Глава 11 Бунт в Опере

Глава 12 Духоявление

Глава 13, в которой подтверждается, что убийца всегда возвращается на место преступления

Глава 14 Спирит истинный или ложный?

Глава 15 Облава

Глава 16 Мелани боится

Глава 17 В узилище

Глава 18 Аглаэ переходит в наступление

Глава 19 Ключ Нэвузцилрмес

Глава 20 Там, где все началось

Глава 21 Дурачок

Глава 22 Клоп-философ и логово Пьера Оврара

Глава 23, в которой говорят о некромантии и спиритуализме

Глава 24 Некромантия и спиритуализм на практике

Глава 25 Бродячие артисты

Глава 26 Диорама на Водокачке

Глава 27 Щекотливая ситуация

Глава 28 Мечты и кошмары

Глава 29 Таинственные эксперименты

Глава 30 Проклятие д’Орвалей

Глава 31 Объяснения Валантена

Глава 32 Падение

Глава 33 Допрос Марии

Глава 34 Кладбище под дождем

Глава 35 Лики Зла

Глава 36 Шаги на лестнице

Глава 37 Завеса тайны поднимается

Глава 38 Исчезновение

Глава 39 Метаморфозы

Глава 40 Во власти Викария

Глава 41 Расплата

Эпилог

От автора

Список литературы

Примечания