Быстрее империй (Тихоокеанская сага-2)

Пролог

Начало истории можно прочесть в романе «Сибирский фронтир»

https://author.today/work/39921

цикл: тихоокеанская сага

Книга Вторая

Быстрее империй

Пролог

Межзвёздный странник, ледяная глыба, блуждающая миллионы лет по вселенной, соприкасаясь с миром людей, превращается в пылающий шар. Пугающее, но красивое зрелище вдохновляет поэтов и вызывает откровения пророков.

Таким вот раскалённым болидом в российскую историю вломилась ледышка из немецкого герцогства. В накинутом наспех платье, бок о бок с подругой-авантюристкой, с какими-то случайными людьми, в окружении солдатни и будущих фаворитов, Екатерина сыграла с судьбой в рулетку, поставив на кон жизнь против трона и сорвала банк.

Запахи конского пота, перегара, ладана витали над дворцами и соборами. Рано поднятый на ноги Петербург долгий день знобило от неопределённости, но и, расползаясь по каменным норам поздней ночью, никто не имел ясности.

Впрочем, меня там не было. Быть может, всё придумали историки и мемуаристы. Быть может, в голове смешались картинки разных эпох, картинки, понятно, не аутентичные, прошедшие через фильтры концепций и творческие призмы режиссёров. Но такое уж вышло столетие. Смелые женщины сотрясали трон с регулярностью камчатских вулканов, и каким бы ни был на сей раз в реальности брошенный камень, круги по империи прошлись как волны цунами.

Надо отдать должно Петру Третьему, который все это начал. При другом раскладе он мог бы войти в историю не в роли неудачника, зарезанного фаворитом супруги, а великим реформатором под стать деду. Но случилось так, как случилось, и волны его реформ были быстро поглощены теми, что пошли следом.

Екатерина взялась за дела довольно круто. О том, что творилось в центральных губерниях до фронтира доходили поначалу только мрачные слухи. Затем подошла ударная волна изменений, опередив удушливое облако новых хозяев жизни.

Утвердив власть, императрица спустила с поводка промышленников и купцов. Им простили старые долги, разрешили торговать мехами в Кяхте; морские промыслы открыли для всех желающих, отчисления в казну сократили, а внутренние таможни ликвидировали вовсе. Реформы сделали промыслы и торговлю на островах делом рентабельным и привлекательным.

Началось брожение умов. Слухи о продвижении соотечественников за океан и о богатствах, с которыми они возвращались, дошли до ушей сильных времени сего и упали на благодатную почву. Все эти старые замшелые Демидовы, Строгановы заёрзали нервно, наблюдая утекающую выгоду. Но сами они слишком прикипел к нажитым капиталам, а больше к источникам их породившим. А вот люди посмелее и победнее рванули на Дальний Восток без оглядки.

Одной только свободой торговли императрица не ограничилась. Её волей прекратилась затяжная и малоперспективная война с чукчами, ударными темпами возводились тракты, а погрязшие во взятках чиновники заменялись молодыми либералами, жадными не только до денег, но и до славы.

Желая закрепить за империей новые приобретения, Екатерина в строжайшей тайне направила к американским берегам правительственную экспедицию.

Начиналась великая эпоха.

Часть I

Современник. Глава первая. На приколе

Часть I. Современник

Там — Восточный Лёд, там — больной Народ: он тает, как снег, сочтены его дни.Там кофе и сахар клянчить не стыд, там белые люди — дороже родни.Там — Западный Лёд, там — худо живут: дерутся да пьют — в том и весь их труд. И меха свои, и души свои белым людям за деньги там продают.Там — Южный Лёд. С китоловами там торговлю ведут; не народ, а дрянь:Он, что кукол, своих наряжает жён, а его жильё — не жильё, а рвань.Тут — Старинный Лёд. Тут Люди живут, чураясь пришельцев и их затей. Бивни нарвалов — копья у них. Они — последние из Людей.Редьярд Киплинг. Песня Северного Охотника

Глава первая. На приколе

Мы с Окуневым расположились на холмике, на котором раньше стояла корчемница, и устроили небольшой пикничок. Неведомая сила тянула народ туда, где он последние два десятка лет привык пропускать чарку-другую. Даже когда хозяйка померла, хижинка развалилась от ветхости и была растащена соседями на дрова, люди приходили на пустующий холм со своим самогоном. Отсюда открывался вид на город, на устье, а когда исчезал туман, по другую сторону холма виднелось и море. Вот и мы с моим лучшим капитаном, потягивая лёгкое винцо, добытое по случаю мною в Европе, закусывая сыром из тех же источников, обозревали гавань.

Наш потрёпанный штормами галиот-ветеран выглядел гадким утёнком рядом с казённой красавицей бригантиной. На прошлой неделе «Святую Екатерину» спустили на воду, поставили мачты и теперь пеленали новорождённую в паруса. Неподалёку оснащали кораблик поменьше. Ещё два казённых бота дожидались на рейде, а выше по течению стояли, рыская на привязи, точно конвойные псы, судёнышки промышленников. Столько парусов Охотск не видывал, наверное, с самого своего основания.

Любуясь новенькими кораблями, приглядывая за командами, по набережной, если таковой можно назвать прибрежную полоску земли, расхаживали столичные чиновники и флотские офицеры. Военно-морская форма мелькала здесь теперь не реже, наверное, чем в Кронштадте, а пудра, летящая с чиновничьих париков, грозила покрыть сугробами улочки приморского городка.

— Вот же петухи, — пробурчал Окунев, пока я разливал по чашкам вино. — Умных-то людей не слушают. Нос воротят от сиволапых, брезгуют. Думают, раз из Петербурга, раз по Остзею поплавали, то лучше старовояжных знают, как тут да что. А сами-то наших морей ещё и не видели, так, с бережка ветерок да туман ртом похватали. Ну, ещё погоди, отведают водицы горькой, ещё покормят своей плотью песцов. Поймут, почём оно, лихо океанское.

Мореход ворчал непрерывно на протяжении всего моего короткого визита в Охотск. И было отчего ворчать. Прикрываясь высочайшим повелением, многочисленными указами, рескриптами коллегий и сибирского губернатора, петербургские капитаны активно вербовали в свои экипажи охотских и камчатских зейманов, передовщиков, купцов. Это, однако, не мешало им относиться к дальневосточным старожилам, как к безграмотному мужичью, не ведающему секстантов и хронометров. Петербуржцы не желали прислушиваться к мнению местных коллег, да и коллегами их не считали.

Но на самом деле ворчал Окунев не из-за этого. Не столько из-за этого. Плевал мой шкипер на столичных снобов, а в успех их экспедиции, как и многие в Охотске, не верил. Он ворчал оттого, что вот уже две недели ему не давали разрешение на выход в море. Благоприятное для плавания время уходило, а путь галиоту в отличие от казённой флотилии, собирающейся для начала на Камчатку, предстоял не близкий.

— Темнит что-то немчура, — ругал Окунев нового охотского командира. — Может на лапу хочет, а может ещё что-нибудь откусить.

Фёдор Христианович Плениснер был честолюбив как сотня поэтов, и, видимо, также как сотня поэтов раним, однако дело он знал лучше большинства предшественников. Успев покомандовать Анадырской партией, он был направлен на Камчатку, где попытался навести в делах относительный порядок. Но совладать с Камчатской вольницей у командира не вышло и Плениснер осел в Охотске, сместив прежнее начальство.

Мне наверняка удалось бы найти к нему со временем нужный подход, вот только правительственная экспедиция превратила скромную должность охотского командира в величину имперского масштаба, и попасть в канцелярию хотя бы на приём, а тем паче переговорить тет-а-тет, стало делом почти невозможным.

— Подожди, когда мундиры уйдут, сразу договоримся, — попытался успокоить я Окунева.

— Да когда они уйдут? — шкипер ругнулся. — И как? По льду разве. Пешком.

Охотск напоминал Доусон времён Джека Лондона. Вслед за людьми, сгоняемыми сюда повелением императрицы, к морю устремились и всяких мастей авантюристы. Старожилы и аборигены просто терялись в массе приезжих, потоки которых крутились по городу гигантским сулоем, сталкивались, дробились, соединялись вновь, чутко реагируя на самые вздорные слухи, на мельчайшие телодвижения отдельных людей. Стоило кому-нибудь завести разговор, как вокруг мигом собиралась толпа, и обсуждение любого прозаического вопроса перерастало в настоящий митинг.

Самолюбию польстило, что моя персона занимала в фольклоре не последнее место. Причём оная присутствовала сразу в двух ипостасях. Об Иване-Американце говорили, как об опытном старовояжном, удачливом купце, который ворочает крупными делами на островах. А, рассуждая о войне с чукчами, непременно упоминали нового вожака у диких. Дескать, некий Ворон то ли тойон, то ли шаман объединил под своей рукой туземные жила и поднял их на борьбу с казаками, и чуть ли не из-за него только русским и пришлось отступить.

Но больше всего пришлый народ обсуждал виды на промысел. Про пушнину он готов был говорить и слушать круглыми сутками. Выгруженные с «Онисима» меха (на самом деле доставленные накануне эфирными путями) произвели на многочисленных искателей удачи должный эффект. Люди обступили груз, зашумели, обсуждая качество и цены, зашевелились, словно собрались отправиться в Америку прямо сейчас.

Нашлись знатоки, утверждающие, будто способны отличить аляскинскую чернобурку от товарки с ближних островов, нашлись простаки, что принимали любую байку на веру, и тем только провоцировали шутников. Зашёл разговор о неведомом звере, мех которого ценится в Китае больше, чем калан.

Я не преминул воспользоваться случаем и доверчивостью публики, чтобы возобновить старый слушок о проклятии морских коров. Такая толпа, доберись она до Берингова острова, могла сожрать реликтовое животное с потрохами.

— Лицо чернеет уже на утро. А дня через два или три — нет человека, — говорил с моей подачи одни из старожилов.

— Ерунду говоришь! — возражал ему другой. — Мясо как мясо, не хуже говядины. В другом беда кроется — загубишь зверя морского, удачи не будет.

Меня устраивали обе страшилки.

* * *

На холм поднялся Яшка. Мальчишка давно превратился в здорового парня, а с этого сезона ему предстояла самостоятельная работа — он принимал у Березина новенький галиот.

Окунев долго упирался, прежде чем согласился отпустить Яшку из ученичества. Мореход помнил об участи старшего Рытова, который погиб хотя и по собственной вине, слишком уж самоуверенным был. Но слабость воли шкипера внесла тогда свой вклад. Чувствуя вину, учитель, кажется, вознамерился довести парня до совершенства, а вместе с тем до белого каления. Тот же воспринимал затянувшееся ученичество, как кабалу. Молодой темперамент не признавал осторожности. И только моё вмешательство, вызванное кадровым голодом, позволило курсанту, наконец, получить назначение.

От кларета Яшка наотрез отказался, а сыр отведал, скорее из вежливости.

— Поговаривают, все корабли у промышленников отберут в казну, — сказал он, прожевав небольшой кусочек. — А владельцев и мореходов командируют для перевозки припаса. На Камчатку или ещё куда. Потому, мол, и не выпускают никого в море.

— Да я им что угодно и куда хочешь доставлю, только бы сейчас выпустили, — проворчал Окунев. — Ведь протянут ироды ещё с месяц, а потом как мы пойдём?

— Говорят, местная власть самовольничает с губернатором вместе, — добавил Яшка. — Якобы изначально экспедицию отправляли только понаблюдать, одним глазком на открытия глянуть. Рассадить этих столичных по одному, по два на промышленные кораблики, чтобы карты составили, опись островам сделали…

— Это было бы самым разумным, — кивнул я. — Дёшево и сердито.

— Ну, вот, — кивнул Яшка. — А пока от Петербурга добирались, разрослось дело…

— Ну, это уж как водится, — буркнул Окунев.

Дело действительно разрослось. Из Якутска чуть ли не еженедельно прибывали караваны с казёнными и купеческими грузами, государевыми людьми, ссыльными, приказчиками, а вместе с ними пробирались и беглые каторжники, бродяги, искатели наживы и удачи. Транспорта на всех не хватало. Самые отчаянные сорвиголовы добирались до побережья пешком — в одиночку или мелкими шайками. Казённые приказчики, по слухам, устраивали облавы на лошадиные силы в якутских селениях.

Всё это я узнал, повстречав Коврижку, того самого русского землепашца, ушедшего жить в ясачное племя. Он вздыхал, ругался, жаловался на потери. В ведомом им караване полегла половина животных. Власть обещала возместить ущерб из казны, но монета не способна таскать поклажу через Семь Хребтов, а официальные расценки сохранились, наверное, ещё со времён Петра.

— Ещё пара лет и у нас вовсе не останется лошадей, — вздохнул Коврижка. — И что тогда делать, не знаю. Расписки ихние жрать?

Если морским коровам предстояло стать первыми жертвами Русской Америки, то второй жертвой завоеваний судьба назначила якутских лошадок. Весь тракт от Лены до Ламы усыпали их кости, вперемешку с костями неудачливых авантюристов, ссыльных и поселенцев.

— Слушай, а давай к нам, вместе с лошадками, — озарило меня. — Возьми несколько штук на развод. Травы на островах знатные, а работы немного. Вон Яшка в этот раз коров повезёт, так вместе с ними и закинем.

— Эх, кабы лет пятнадцать назад позвал! Сорвался бы без раздумий. Лёгок я тогда на подъём был. Да и то сказать — так оголодал, что и не весил ничего. А теперь корни пустил, прирос к мерзлоте этой бесконечной. У меня ведь жёнушка, какая ни есть, под Якутском осталась, детишки.

— Так забирай семейство, — предложил я. — Здесь всё одно вашего брата загонят. Вместе с лошадками и поляжете на этой дороге. Нет, я серьёзно. Не сейчас, так в следующий раз приходи. Даниле объявишься, он пристроит на корабль, если меня вдруг не будет.

Коврижка повздыхал, рассматривая уцелевших лошадок, и обещал подумать.

* * *

Охотск бурлил, раздавался вширь. Строились новые дома, новые корабли. Купцы создавали компании, набрали команды и… зависали на берегу.

Запрет на выход в море огромной плотиной перекрыл людской поток. Город переполнялся. К людям идущим из России добавлялись казачьи отряды, отступающие с севера после неудачной кампании против чукчей, а вместе с казаками возвращались и купцы, не рискующие продолжать тамошний бизнес без поддержки армии. Старожилы, не желая упускать преимуществ, спешили вырубить лучшие леса и переманить загодя всех опытных людей. Закупались припасы, снаряжение, но того, что удалось перетянуть через Юдомский Крест, на всех не хватало. Цены на товары, на работу корабельных мастеров, на услуги мореходов и опытных промышленников взлетели до небес.

Данила потирал руки, без труда сбывая залежалые запасы, и требовал увеличения поставок. Наплыв людей сулил сказочные богатства.

— Пошло дело, — мурлыкал купец. — Дождались праздничка-то!

— Не больно-то радуйся, — возразил я. — Это лебединая песня Охотска, но она не продлится долго. Лично я сворачиваю здесь дела. Забираю всех людей и Березина с плотниками. Окунев с Яшкой уведут последние корабли.

— Зачем? — удивился Данила. — Только-только всё пошло в гору!

— Эта свора, когда доберётся до зверя, набьёт его столько, что цены упадут раза в три, если не более.

— Тем лучше, — возразил Данила. — Хлеба-то больше не станет. Ещё выгоднее торговать будем.

— Так ведь цены не только здесь упадут. В России на ярмарках тоже. Рухнет всё. Лучше бросай коммерцию, пойдём со мной. Там другие дела мутить будем. Серьезные, не чета мелкой торговле.

— Нет, не поеду, — улыбнулся Данила.

— Так, ради приличия предложил, — признался я. — Вообще-то мне удобней чтобы здесь надёжный человек остался. Людей принимать и дальше переправлять.

— Не густо их, людей-то к тебе прибывает, — хмыкнул Данила. — С весны к Березину переправил тринадцать человек. Тьфу ты пропасть! Хоть бы одним больше или меньше!

— Должно было быть два десятка, — я нахмурился.

— Эти, которые добрались, рассказывали, что трое померло в дороге, ещё сколько-то в Иркутске отлёживаются после лихоманки. Дай бог, оправятся. А одного казаки схватили, где-то возле Якутского, сказали что беглый. Любопытно, куда они его из Якутского ссылать-то будут? Ещё один сам сбежал где-то на Алдане. Вот дурень-то, погибнет зазря. Да на кой ляд тебе эти доходяги нужны?

— Нужны, Данила, любые нужны. Хоть калеки убогие. Всех возьму.

Глава вторая. Монетка

Глава вторая. Монетка

После бурлящего жизнью Охотска, крепость на Кадьяке производила удручающее впечатление. Люди ходили хмурые, даже злые какие-то. Лица заросшие, помятые, серые. То ли от мерзкого климата, то ли от всеобщей апатии.

Мои усилия по обеспечению промышленников достойным уровнем жизни, не решали главной проблемы. Большинство из них всё равно воспринимало открытые земли только как места новых промыслов.

От регулярной тревоги, тяжёлого труда и мерзкой погоды, от постоянных стычек с туземцами, от тесноты казарм и преимущественно мужского общества годами копилась усталость. Какими бы ни были захолустными дальневосточные острожки, там бурлила настоящая жизнь, обитали нормальные люди, даже с некоторой натяжкой — цивилизация, а после долгих лет на диких островах эти суровые форпосты казались вполне уютными и родными.

Прилично заработав, люди всё больше задумывались о том, как потратить прибыль. Не столько пропить (это я мог бы устроить и здесь), сколько пустить пыль в глаза приятелям, что остались на материке.

Артели выходили на промыслы всё реже и всё с меньшей охотой, от безделья участились свары, стычки, злые подначки. И только всеобщая апатия и усталость не позволяли вспыхнуть серьёзным разборкам.

Выкроив время я бродил по берегу ручья, пинал камни, переваривал новости, искал выход из положения, прикидывал так и эдак.

Я давно уже перестал испытывать радость от затянувшейся авантюры. Обладание ледяными просторами и курящимися скалами не вызывало прежнего энтузиазма. Кровь больше не бурлила в жилах, когда я топтал очередную девственную землю, а розовая краска мечтаний давно слезла с лубочных картинок первопроходчества.

Я оседлал время, но не историю. Эта дама продолжала преподносить сюрпризы. И ухмылялась, когда тщательно выверенные планы трещали по швам.

Людей не хватало. Отработав положенный срок, многие возвращались в метрополию. Остальные считали дни до истечения оговоренного контрактом срока. Пополнение шло тоненьким ручейком. Флот приходил в упадок. Новые корабли строились медленно, а старые служили недолго. Через пять лет затраты на ремонт уже превосходили начальную стоимость. Возведение крепостей оказалось ещё более сложной штукой, а туземцы были не столь миролюбивыми, как мне представлялось ранее.

Я серьёзно выбивался из графика. План предусматривал на первом этапе захват пяти плацдармов. Я жаждал вонзиться в побережье Америки пятью коготками, удержать добычу и только потом приступать к планомерному освоению. Но коготки вязли.

Каким же я был наивным, отводя по году на каждый из эпохальных пунктов. Реальность перекроила планы. Два года ушло на сборы флотилии и интриги с камчатскими промысловиками, Уналашка потребовала трёх лет суровой борьбы с людьми и природой, а на Кадьяке мы застряли надолго. Местные жители отнюдь не обрадовались чужакам. Стеклянные бусы не сделали из пришельцев богов. Торговля аборигенов не увлекла, и первые два года пребывания на острове нам пришлось отсиживаться за стенами крепости, отражая короткие, но регулярные набеги конягмиутов.

На преодоление океана ушло десятилетие, это если считать по календарю. Моего личного бесценного времени утекло почти что три года. Опередив историю, мы, по сути, забуксовали на тех же границах, каких промышленники достигли бы и без всяких хитростей с перемещением в пространстве. Ещё немного и испанцы отрежут нас от калифорнийской целины, ещё чуть-чуть и англичане приберут всё остальное. А в нашем тылу копилась сила обуянная жаждой наживы, сила которая, дорвись она до монополии, перечеркнёт последнюю надежду.

И если для многих воцарение Екатерины прогремело выстрелом стартового пистолета, то для меня оно прозвучало колоколом последнего круга. Нужно было спешить.

Казалось бы, дальше будет легче. Путь завоеваний теперь лежал к югу. Мы могли не транжирить время на долгие зимовки и выжидание хорошей погоды, не совершать длительные автономные переходы, не дохнуть от цинги или простуды. На юге организм меньше нуждался в калориях, а тело в тёплой одежде; лес и прочие природные ресурсы с каждой сотней миль становились богаче. Но на следующей остановке нас ожидали тлинкиты.

Тлинкиты, или колоши, как называли индейцев русские, в конце концов, стали той силой, о которую империя сломала зубы. Обитатели архипелага положили край русской экспансии в Америке, остановили победное шествие торговцев пушниной. Собственно они скорее всего сделали это ещё до начала колонизации, сорвав высадку капитана Чирикова. Хотя это больше из области мифологии.

Так или иначе, этот народ не желал покоряться. Его не удалось истребить, не удалось превратить в полусоюзников-полурабов, как это проделали с алеутами и эскимосами Кадьяка. Его не удалось затянуть в православную веру или имперское подданство. Малочисленные колонисты завязли в борьбе с воинственными племенами и упустили время на продвижение к более благодатным землям Колумбии, Орегона и Калифорнии. Ведь если подумать, легендарный Форт Росс стал уже паллиативом — хозяйственным проектом, колхозом, безуспешной попыткой вытащить колонии из прозябания.

Мне же предстояло в сжатые сроки покорить тлинкитов и основать город. В постройке города заключался ключ. Настоящий город на американском берегу казался мне решением большинства проблем. Но для начала нужно было предпринять последний рывок. А людей для такого рывка катастрофически не хватало.

Именно поэтому я игнорировал ворчание промышленников, именно поэтому стягивал на Кадьяк все наличные силы, именно поэтому ждал, пока не вернётся Окунев и новый галиот под командой Яшки Рытова. И только поэтому я готов был потерять ещё один год. Даже больше чем год — до штормов Окунев с Яшкой вряд ли успеют проскочить на Кадьяк, застрянут где-нибудь по пути, а значит, и в следующем сезоне мы потеряем лишний месяц, а то и два.

Но даже с изрядными силами я всё равно опасался неудачи.

Неожиданно под носком сапога что-то блеснуло.Чешуйка рыбная или самородок? Здесь в принципе могло попадаться и золото. Немного, раз уж Кадьяк не числился среди достопримечательностей золотой лихорадки, но могло.

Я нагнулся и, словно получив привет с того света, поднял пятикопеечную монетку родной эпохи. Пятаком её называть язык не поворачивался. В нынешнем пятаке веса гораздо больше — и буквально и в смысле покупательной способности. Всё равно, что сравнивать здешнего кадьякскогомедведя с мультяшным Винни-Пухом.

Находка не удивила. Из будущего я прихватил кучу мелочи. Кассиры разных стран отчего-то предпочитали сбывать её с рук. Монетки со всевозможными гербами, символами, профилями ещё не рождённых королев и президентов годились теперь разве что на пуговицы. Впрочем, российским копейкам нашлось иное применение. Я стачивал с них всё лишнее, оставляя только Георгия, разящего копьём змия. Затем пробивал отверстие и вешал на шнурок. Получались амулеты, которые зверобои называли ладанками, хотя никакого ладана в них не помещалось. Амулеты я дарил суеверным друзьям.

На этот ручей мы ходили за водой с самого основания крепости. Видимо одну из монет я обронил, когда ещё не додумался до изготовления подарков. Что ж, получится «ладанка» для Яшки.

Я вернулся в крепость и сел за точильный камень.

— Народу в Охотск понаехало, жуть, — рассказывал я за работой Комкову. — Глазёнки у всех горят, крови жаждут, денег. А как начальник запретил на промысел выходить, так многие без дела остались. Протянет полковник с разрешением до осени, наберём людей сколько в корабли влезет. Но за всё нужно платить, и боюсь еще один сезон мы упустим.

— Да пес с ним с сезоном, — сказал Комков. — Вот только малы кораблики наши для того дела, что ты задумал, сколько бы в них ни влезло.

— Здесь добирать придётся, — сказал я.

— Из кого добирать, из коняг?

— А из кого ещё? — я пожал плечами. — Ты что про Жилкина думаешь? Посмотрел я, как он торгует. По записям вроде всё чисто, но цены занижает на шкуры, а на муку, напротив, накидывает пятак.

— Продешевить опасается, — предположил Комков. — А мука в эдакой сырости портится.

— Весу она набирает от сырости, — буркнул я. — Людей бы мне не распугал. Я же всем обещал, что охотскую цену буду давать. Неудобно.

Таков он фронтир. Здесь каждый стремится урвать кусок, а собственность была священна только до тех пор, пока за ней присматривает хозяин.

Я нажимал на педаль точильного камня и, зажав монетку клещами, снимал с поверхности номинал в обрамлении дурацких цветочков. Эта сторона должна выглядеть гладкой. С реверсом возни выходило больше — оставляя нетронутым Георгия со змием, я аккуратно стачивал надпись банка и год чеканки.

Вот тут-то меня и передёрнуло. Вдоль позвоночного столба точно электричество пробежало. Но ошибки быть не могло. Я мог забыть всё что угодно, но только не время, когда меня выбросило из родной эпохи. Вот только год, значащийся на монете, был следующим после моего исчезновения. Тут уж не спутаешь… Что же получается? Не я обронил пятачок в кадьякском ручье? Нет, не я. А тогда кто?

Наверное, нечто похожее испытал Робинзон Крузо, когда увидел отпечаток дикарской ступни на острове, который он считал полностью своим. Только моё открытие оказалось как бы с обратным знаком. Точно среди множества дикарских следов я увидел чёткий отпечаток спецназовского ботинка.

Не знаю уж, чего в гамме чувств оказалось больше: удивления, любопытства или страха? Наверное, всё же страха.

Старые добрые гоблины? Я сбил их со следа лет десять тому назад и тысяч десять километров западнее. С тех пор они не появлялись. С чего это вдруг решили опять взяться за поиски? Вроде бы я ничем себя не выдал. Только что сетовал, что не смог обойти историю. Мелочи не в счет. А если в счет, то почему они ждали так долго?

Мне пришло в голову, что возможно они вовсе и не ждали, а просто перепрыгнули десятилетие, чтобы застать меня уже не столь осторожным. Что для них десять лет? Они оседлали вечность.

Но любой чужак на Кадьяке оказался бы как на ладони. Здесь все знают друг друга и кроме нашей крепости спрятаться было негде. Если только гоблины поселились среди аборигенов. Но и такой вариант не гарантировал тайны. Слух о чужаке рано или поздно дошёл бы до зверобоев.

— Что-то случилось? — Комков заметил моё оцепенение и последующие лихорадочные размышления.

— Слушай, сюда прибывал кто-нибудь за последний месяц? — спросил я.

— Нет. Только парни с промыслов возвращались.

— А ты не встречал здесь никаких чужаков?

— Откуда? — удивился тот. — Или ты кого из коняг имеешь в виду?

— В таком случае чужаки скорее мы сами. Нет, я говорю о россиянах.

— На «Захарии» много народу разного прибыло. Но все охотские или камчатские. Кого ты ищешь-то? Трапезников что ли подослал?

Сейчас меня волновали не конкуренты, но как объяснить это Комкову, не раскрывая тайны?

— Ты вот что, — выговорил, наконец, я. — Никому не рассказывай о моих подозрениях, но людей послушай. Особенно тех, которых лично не знаешь. Может, у кого из них говор покажется тебе странным. Ну, может слова какие-нибудь чудные употреблять станут. Вроде тех, что у меня иной раз выскакивают.

— Из своего племени кого-то ищешь? — ухмыльнулся Комков. — Или может чужестранцев давешних?

— Вроде того.

* * *

Накануне открытия Макарьевской ярмарки, обстановка в Нижний Новгороде показалась мне чересчур нервной. Пристраивая лодку и поднимаясь затем на холм, я ловил обрывки тревожных разговоров о том, что хлеб дорожает с каждым днём, а грузы с низовьев задерживаются, что нужно затягивать пояса и как бы всё не закончилось голодом.

Увидев хмурое лицо Брагина, я подумал, что и он переживает из-за повышения цен. Но от разговора про хлеб купец отмахнулся и я было решил, что учитель опять попал в переделку, что какие-нибудь жулики вытянули из него сбережения, вместе с моими капиталами. Оказалось, однако, что печалит Брагина проблема общественная.

— Ярманка-то наша пропала, — вздохнул купец. — Отдали её.

— То есть, как отдали, кому? — удивился я. — И как ярмарку вообще отдать можно?

— А так и можно! — махнул он рукой. — Дмитрию Барсову на откуп отдали. Причём не из наших он купцов, из ярославских. Но как-то нашёл подход к императрице или к дворцовым каким, ну и загрёб под себя всю торговлю. Теперь и сборы лавочные он устанавливает, и пошлины сам взимает. Понятно, что сильно больше просит, чем раньше брали. Люди-то что из далека приедут заплатят, деваться-то им некуда будет. А на следующий год сто раз подумают, чтобы сюда идти. Кто же захочет в убыток торговать? Нет, как ни крути, а пропала ярманка.

Обычное дело. Империя, одной рукой дав свободу частной инициативе, другой тут же забрала её. Предприниматели больше заботились не о создании конкурентоспособной продукции, а о получении привилегий, монополий, откупов и казённых заказов. Всё это только питало коррупцию. Правда вместе с тем питало и экспансию, выталкивая людей на фронтир.

— Плевать. Плати за лавку, сколько запросит. Не репой торгуем, а на мехах мы всяко своё отобьём.

Макарьевская ярмарка уже утратила для меня былую привлекательность. Я понемногу выходил на европейских покупателей и собирался со временем скидывать им большую часть товара, минуя жадных посредников и не менее жадные таможни. Брагину же предстояло зарабатывать только на хлебные поставки и цены меня волновали мало. Подорожание хлеба по дальневосточным меркам было ничтожным. Тысяча процентов прибыли или всего девятьсот — для моих оборотов особой роли не играло.

Зимние меха дожидались летних торгов в специально построенном хранилище на Уналашке. Над Алеутскими островами воздух располагался тонкими слоями, сбавляя по градусу с каждой сотней метров высоты. Высоко в горах царила вечная зима — для сохранности пушнины лучших условий трудно придумать. Так что качеством наши меха превосходили те, залапанные и побитые, что конкуренты тащили через всю империю и сонм её чиновников.

Я доставил партию лисьих шкур на продажу, из неё же расплатился с Копытом за новобранцев.

— Тринадцать? — пересчитал тот чернобурок.

— Остальные не добрались. Померли или слегли. Да, вот ещё что. Одного мужика сцапали казаки. Ты бы с документами-то посерьёзней что ли.

— Хорошие документы были, — возразил Копыто. — Небось, сам проболтался по пьяни. Народец-то не приведи господь. Ума мало, так нет бы совсем помолчать, а они языки распускают. Сущее дурачьё. А где ж других взять?

Я пожал плечами. Если бы знал, где взять, сам бы и взял.

— Пойдёт нынче торговлишка! — довольный Брагин совершал языческий обряд, «благословляя» первой выручкой весь товар. — Тут ещё в Нижнем Новгороде ко мне один человек заходил, про пышный товар расспрашивал, даст бог, подойдёт к лавке, прикупит чего-нибудь.

— Сведи меня с ним, коли подойдёт, — попросил я. — Если присматривает меха, я ему под заказ могу привозить каких надо. Прямо на дом.

— Так, думаю, он сам тебя найдёт. Сильно любопытствовал, где ты обитаешь, откуда меха возишь, да как тебя перехватить можно?

— Перехватить? — я насторожился. — А ты и рассказал?

— А чего скрывать-то, что ж он разбойник, по-твоему? — удивился купец. — Эдак последнего покупателя распугаешь.

— Это верно. Моё имя он первый тебе назвал?

— Сразу и не скажу, — смутился Брагин. — Вроде бы разговор зашёл о тебе, а от кого зашёл, от меня ли, от гостя ли, что-то не упомню. Да он и не спрашивал прямо, а так, кренделями.

— А может это казённый какой человек был? — предположил я. — Ну, там по таможням и сборам комиссар?

— Вряд ли, — покачал головой Брагин. — Нагляделся я на чиновников. Если им чего узнать надо, то волокут на дыбу и спрашивают, даже если который час хотят уточнить. А этот домой явился, и так вежливо разговаривал, уважительно, будто к родственнику на чай зашёл.

— Хм. А когда, говоришь, дело было?

— Да уж недели две тому. Как ты в прошлый раз появлялся, так на следующий день он и пришёл.

— Знаешь, Ефим Семёнович, когда он тут появится, ты не зови меня так вот сразу, сперва издали его покажи, я уж сам подойду, если покажется мне твой человечек.

— Не доверяешь? — обиделся купец.

— Мало что ли тебя обманывали?

— Бывало, — вздохнул Брагин.

— То-то!

Ярмарка закончилась, но незнакомец так и не объявился, и это укрепило меня в подозрениях, что интересовался он исключительно моей персоной, а про пушнину спрашивал для отвода глаз. Возможно, я бы не обратил внимания на подобный пустяк, но тут в масть пришлась найденная на Кадьяке монетка.

Всё же гоблины? Но к чему ненужные расспросы в Нижнем Новгороде, если они добрались уже до Кадьяка? Гоблины — не прокуратура какая-нибудь, им не требовалось обосновывать обвинение и убеждать присяжных. Они могли дать под зад пинка без лишних разбирательств, что однажды уже и проделали. Но если не они, тогда кто?

А что если не гоблины? Какая-то новая сила. Мало ли какие последствия вывали в покинутом времени мои провокационные тексты. Обычные люди на них, допустим, не успели обратить внимания, гоблины потёрли файлы, а вот спецслужбы могли и уцепиться. Они контролировали Интернет, значит, могли сохранить копии, а, судя по мрачному прошлому, холодные головы и горячие сердца не брезговали всяческой эзотерикой. Допустим, третья сила влезла в это дело, да так ловко, что и гоблины не пронюхали.

Но и такая версия требовала всё тех же объяснений — откуда появилась монетка? Разве только агентура затесалась в среду промышленников. Причём затесалась давно. А смысл? И ещё нюанс — не было в моих файлах даже намёка на путешествия через время. Тогда мне открылось только пространство.

Глава третья. Экспедиция

Глава третья. Экспедиция

Я поспешил на Кадьяк, надеясь, что хозяина монетки уже вычислили. Однако Комков доверие партии не оправдал и с поставленной задачей не справился. И времени-то прошло всего ничего, и не знал он толком, кого искать, но главное — не горела у него земля под ногами, как у меня. Стимула серьёзного нет, а забот и других полно.

Так что пришлось самому присматриваться к людям, пытаясь по особенностям поведения, а главным образом по использованию необычных слов, современных мне оборотов, выявить вражеского резидента.

Это увлекательное занятие съело остаток лета. Партии отправлялись на соседние острова, возвращались, а я точно классический особист из советского шпионского романа просеивал людей через мелкое сито подозрений.

Скоро моё внимание привлёк беглый поп или дьячок, неведомо как приставший к охотской артели. Его мирское и монашеское имена остались тайной. На фронтире беглеца прозвали Расстригой.

Среди основной массы зверобоев он выглядел белой вороной. Его мало волновали меха, промыслы, прибыль, хотя тяжёлой работы бывший поп не чурался. Во время отдыха или даже короткой передышке возле костра Расстрига заводил странные разговоры, которые мало походили на душеспасительные беседы миссионеров или твердолобую пропаганду староверов. Он никого не агитировал, не увещевал, не пугал геенной огненной, не расписывал преимущества райских кущ, а всё больше расспрашивал о жизни, промыслах, о всяческих хозяйственных и бытовых мелочах, точно пытался постичь местный образ жизни.

Это и послужило маячком. Если подумать, то беглый служитель — удобное прикрытие для агента. Можно списывать культурологические промахи на плохое знание мирских обычаев, и понемногу собирать информацию об окружающей среде. А Катехизис или символ веры у него никто не спрашивал. Да никому и в голову не придет проверять беглеца. Никому, кроме меня.

Что ж, я вступил в игру. Подсаживался к кострам, вступал в разговор. Однако несколько хитрых провокаций не привели к результату. Расстрига неподдельно удивлялся словечкам двадцатого века, игнорировал намёки, и избежал всех расставленных ловушек. Если он и являлся агентом, то из тех, что мне не по зубам.

Вот только какой смысл спецслужбам мариновать профессионала на краю света? Здесь нельзя толком повлиять на историю, невозможно добыть серьёзную информацию, и совершенно некуда внедряться. Так что, отбросив столь маловероятную версию, я, в конце концов, спросил Расстригу в лоб. Откуда, мол, ты человече, да камо грядеши? И после некоторых колебаний мне удалось вытянуть из собеседника довольно простую историю.

Прозвище его оказалось не совсем точным. Расстрига собственно не был расстригой. В том смысле, что его никто не лишал сана, поскольку и сана он не имел. Кроме того, он вовсе не разочаровался в вере или в церкви, а скорее система сама отторгла его. Половину жизни он прослужил дьячком в монастыре. Когда же у монастырей отобрали деревни, а служители встали перед необходимостью кормиться собственными трудами, многие обители закрылись. Закрылся и монастырь Расстриги. Его товарищи разбрелись кто куда. Пристроились в другие монастыри, ушли в мир, а Расстрига, поразмыслив немного, отправился в Сибирь.

— Раз уж сподобил господь в мир вернуться, то захотелось весь его посмотреть от края до края. Посмотреть, понять.

Что же, желание легитимное. А мне оставалось только продолжить поиски.

* * *

Закончилось лето, наступил сентябрь, а у казённой экспедиции конь не валялся. Полковник Плениснер по-прежнему не спешил выдавать разрешения на промыслы. О причинах задержки люди говорили разное. Одни, как Окунев, считали, что командир домогается взятки, другие утверждали, что новый начальник просто не вошёл ещё полностью в курс местных дел, да к тому же слегка обалдел от такого наплыва людей. Некоторые считали, что чиновник осторожничал, боясь сделать неверный шаг на глазах людей императрицы. А времена действительно были такими, что можно было возвыситься или слететь с высоты в один миг.

Слухи прекратились, когда командир открыто заявил, что не выпустит ни одного судна, пока не отбудет секретная экспедиция. Логики в таком решении было не слишком много. Сколько людей не томи, а казенным от этого выгоды не будет. Не перебежит к ним народ. А секретность в океане бессмысленна. Некому там рассказывать о государевых изысканиях, некого предупреждать.

Купцы и промышленные ругались, писали жалобы, вылавливали флотских офицеров и пытались надавить на портовое начальство через них. Но молодые капитаны всё ещё свысока поглядывали на старожилов. Впервые попав на Дальний Восток и собираясь в плавание на Алеутские острова и Аляску, они считали ниже своего достоинства брать сторону местных мореходов, прошедших по этому пути не единожды.

А тут ещё добавились обычные для дальневосточного порта заморочки с погодой. То ветер устанавливался попутный, но вода низкая, а значит возрастал риск разбить корабли о бар в устье реки или посадить их на отмель. То, наоборот, вода поднималась до нужного уровня, но ветер мешал отойти от берега (вода в реке и поднималась-то главным образом за счет противного ветра). Старовояжные обычно ловили момент, когда благоприятные условия совпадали и уж тогда пробкой вылетали из устья, иногда догружая корабли на ходу, уже в открытом море. Но казённая экспедиция такой резвостью не обладала. Пока господа офицеры собирали команды и отдавали распоряжения, погода менялась и приходилось играть отбой.

Затем прошёл новый слух. Дескать, полковник наш поссорился со столичными капитанами. И только из-за их споров выход задерживается. Тут уж промышленники всерьёз роптать начали. А те, кого прикомандировали к государеву вояжу, ходили теперь по городу как гарантированные утопленники.

— Чего же тянут? — говорили они. — Ещё недельки две прождём, а потом такие ветры встанут, что в море вовсе не сунешься…

— Ветры и нужны, — бодро отвечал местным «невеждам» кто-то из молодых питерцев. Хороший ветер сам донесёт куда надо.

— Он может и попутный будет да зато студёный и бесноватый. Волну поднимет, лёд нагонит, паруса порвёт. Гиблое дело.

— Бог не выдаст, — отмахивались господа офицеры. — Донесёт и бесноватый.

На такую браваду старовояжные только рукой махали, а за глаза поругивали глупых казар. Промысловые вояжи отменялись, переносились на следующий сезон, артели распускались, мужики искали занятия на стороне. Но при всем при том на виновников заминки старожилы смотрели скорее с жалостью, чем с раздражением. Хоть и чужие корабли, а всё равно тоскливо, ежели такая красота без смысла в пучине сгинет. Да и людей жалко. Много тут таких прытких было, да мало осталось.

Как я и рассчитывал, расстройство промыслов позволило нам быстро добрать людей. Они удивлялись, конечно, что кто-то решил сколачивать команды в уже пропавший сезон. Но, как говорят, хозяин-барин, лишь бы не надул с оплатой, а там и трава не расти. Не ведали они, что я согласился бы и простой оплатить, лишь бы людей побольше набрать. Но простой в планы не входил и я поторопил товарищей.

— Сваливайте отсюда, — настойчиво посоветовал я Окуневу с Яшкой. — И чёрт с ним с разрешением. Всё равно сюда не скоро вернёмся. А к тому времени или ишак сдохнет или… впрочем, вы этой сказки не знаете.

— Начальник теперь уж точно никого раньше бригантины своей не выпустит, — согласился Окунев.

— Ну вот, а мне недосуг к нему подходы искать. Да и время больше не терпит. Хорошо, что вовремя догадались наши кораблики на плотбища перегнать. Небось не заметит никто ухода с других-то речек?

— Если сразу южнее взять, не заметят, — согласился Окунев. — А с таким-то ветром южнее и потащит.

Яшка кивнул. Потом улыбнулся. Он и отсюда без разрешения рискнул бы выйти.

* * *

Правительственная экспедиция покинула порт только в октябре и ещё до встречи с океаном порастеряла все свои корабли. Самоуверенным балтийцам даже не нужно было выходить в океан, хватило и Охотского моря. Когда в октябре, разыскивая Окунева и Яшку, я заскочил в Большерецк, то увидел красавицу бригантину на отмели совершенно разбитой. Матросы, рискуя погибнуть в холодных волнах, снимали с неё оснастку, переправляли на берег. Флагман флотилии теперь не годился даже на дрова. Будь такая возможность, его бы спалили, чтобы вернуть хотя бы гвозди, скобы и прочий металл. Но вытащить корпус на сушу не удалось.

Второй корабль, по слухам, сгинул совсем, а ещё два требовали серьёзной починки. Дерзкий замысел Екатерины терпел крах из-за склок исполнителей и несовершенства оборудования. Впрочем и сама императрица была далека от идеала. Системе она противопоставляла интуицию, а принципам — сиюминутную блажь. В каких-то делах это работало, но экспансия требовала методичного подхода и значительных ресурсов. Наскоком здесь ничего нельзя было решить.

В прежней жизни даже от весьма образованных людей мне часто приходилось слышать странное утверждение, будто русские владения в Америке продала именно Екатерина. Откуда возник этот нелепый миф само по себе большая загадка и благодатная тема для социальной психологии. Миф этот настолько широко разошёлся и так прочно утвердился в обывательском сознании, что случайное заблуждение исключалось. В учебниках истории вопрос о бывших колониях опускался, как и большая часть эпохи, словно и не было ничего такого. Но ведь энциклопедии никуда не делись и нетрудно было сопоставить даты самостоятельно. Это, однако, мало кто делал. Большинство предпочитало повторять историческую сплетню.

Екатерину наши историки традиционно недолюбливали — то ли за её немецкое происхождение, то ли за переворот и узурпацию власти, то ли по гендерной причине. так или иначе, народное заблуждение развеивать не спешили. А ведь именно при Екатерине империя имела реальный шанс закрепить за собой кусок Америки. И шанс этот во многом зависел от успеха секретной экспедиции Креницина и Левашова. И вот она-то по ряду причин привела к весьма скромным результатам.

* * *

Окунева и Яшку я нашёл на Уналашке. Поздний выход из Охотска чуть не стоил жизни командам. «Онисим» сильно потрепало штормами, и я понял, что поход на Ситку для нашего ветерана, видимо, станет последним. Старичок и так продержался дольше других кораблей. Половина из них уже сгнило, один ведомый Ромкой Кривовым с полусотней людей пропал вовсе, а этот, построенный раньше всех, ещё по заказу старшего Рытова, держался каким-то чудом на плаву.

— Душа в нём особая, в кораблике этом, — заверил Окунев. — Вот и не сдаётся он ни волнам, ни времени.

Мы выпили на могиле Оладьина, помянули товарища, поболтали о том, о сём. Я поделился подозрениями на счёт чужаков. Капитан задумался, но не припомнил в своих людях ничего необычного, зато вопрос заставил его вспомнить о конкурентах. Ему пришлось заскочить на Камчатку, и хотя «Онисим» пробыл там недолго, лишь у берега, слухи успели достигнуть команды.

— Трапезников, слышь, опять в гору пошёл, — сообщил шкипер. — Медаль золотую, говорят, от сената получил, награду от казны. Ему теперь из приказной избы ссуду дают, на новые так сказать дерзания.

— Да и пёс с ним! — отмахнулся я.

В свете новых проблем старые конкуренты уже не казались серьёзной помехой. Мало того, им нашлось бы место в проекте. Мне ведь без разницы у кого покупать меха.

— Так ведь он же твою карту в Петербург отослал, — не отставал Окунев. — Ту самую, которую ты промышленникам камчатским срисовать дал, когда к островам уходили. И с Севкой Тарабыкиным они к этой карте репорт сочинили. О вояже, промыслах, и что де привели в подданство народы алеутские. А все твои острова за свои приискания выдали. Из-за того, говорят, и экспедиция казенная образовалась.

— Плевать, — вновь отмахнулся я.

Если уж честно, та карта получилась убогой. Простой набросок. Кроме Командоров и Уналашки, все прочие земли пришлось частью исказить, частью опустить, а где-то набросать пунктиром. Но, как оказалась, и такие скудные сведения по нынешним временам стали большим событием.

Тут же вспомнилась и фальшивка, что мы подсунули конкурентам позже. Спецоперация, которой я до сих пор гордился.

— А ведь разорился почти Никифор, когда землю искать пошёл, — угадал ход моих мыслей Окунев. — Лихо мы подложную карту ему всучили. Жаль выкрутился, оборванец.

— А мне, Сашка, ничуть не жаль, — сказал я. — Мне вон Оладьина жаль. Но его не вернуть. Трапезникову мы, не спорю, славно подгадили. Но мстить дальше, что-то охоты нет. Повеселились и будет.

— Как скажешь, — Окунев вздохнул. — Но я бы ему не спускал. И он тебе озорства не простит, вот увидишь.

Мы отправились в крепость.

— Оставим здесь человек пять наших, — решил я. — Просто чтобы селение в порядке держать, да за казной присматривать. Промыслами пусть коряки займутся из тех, что здесь осели, да парни бичевинские. Остальных всех забирайте. И если за зиму из диких кто к нам пристанет, не отказываете. До Кадьяка немного осталось как-нибудь дойдёте и с перегрузом. А там перераспределим, да и легче дальше-то будет.

Окунев кивнул. Для промысла на островах Прибылова мы держали здесь отдельное судно. Тот самый шитик Бичевина, уведённый из-под носа фискальных служб. Он был слишком мал для больших переходов, но на стомильном маршруте трудился как пчёлка. Котляна, как называли здесь временную артель, собиралась из разных компаний, но штурманом и передовщиком шли наши люди, и потому координаты островов до сих пор оставались тайной.

Держать же артели на Уналашке было без надобности. Какая в принципе разница, кто именно забивает зверьков? И конкуренты, и союзники, и алеуты, и коряки всё одно сдавали упромышленное Жилкину, оставленному здесь приказчиком вместо Комкова. Пока мы честно придерживались охотских цен, такая политика вполне оправдывала себя.

Прочие вопросы взял на себя Бичевин. Соблюдая договор, он, что называется, был святее Папы Римского. С помощью Слона и Тунгуса держал в узде алкашей и гопников, защищая островитян от произвола и регулируя промыслы. Иркутского купца уважали и побаивались, несмотря на его нелегальное положение.

Питерского ревизора из Сибири давно отозвали, но дело ещё тянулось, и формально Бичевин числился в бегах. Однако напоминать ему об этом, тем более тыкать шатким положением в глаза, смельчаков не находилось.

Купец сразу поставил себя так, что никто не смел возражать его слову, ставить под сомнения полномочия, а я, желая избавиться от лишней обузы, всячески поддерживал креатуру. Как словом, так и небольшими презентами. Номенклатурный спецпаёк включал в себя разнообразную экзотику — вино, фрукты, сладости. Вспоминая во время поездок о мелочах, я добавлял к посылке то хитрый инструмент, то что-нибудь из одежды или снаряжения.

На этот раз решил завезти на острова календулу. Отечественная медицина всё ещё пребывала в варварстве и ноготки, вездесущие в моём времени, отыскались с трудом только во Франции.

— Цвет заваривай или настаивай на водке, — проинструктировал я Бичевина. — Но в нутро не давай, примочки делай. Хорошо от гнойников помогает. А семена попробуй посеять, кто знает, может взойдут.

Бичевин распаковал посылку, наполнив комнату запахом яблок. Мы закусили, выпили вина и только тогда, пользуясь благодушием купца, я попросил отпустить с Окуневым бичевинских корабелов во главе с Кузей.

— Тебе здесь без леса они всё одно не нужны, а я дальше двигаю, там плотникам найдётся работа.

— Меня не зовёшь? — хмыкнул он. — Думаешь, корни уже здесь пустил?

— Позову, как обстроюсь. Но ты же промыслом занимаешься, а там другие заботы.

— Пожалуй, годика два или три ещё поживу здесь, — крякнул Бичевин, соглашаясь. — Хорошо тут. Вольготно. Ну а уж потом как наемся буранов, приеду к тебе в твой рай.

Глава четвертая. Новый след

Глава четвёртая. Новый след

Привычно пропустив зиму и большую часть весны, я, прежде чем пускаться в торговую круговерть, посетил Арзамас. Легализовавшись в Охотске, я мог забыть про «родной» город. Но одна голова хорошо, а две головы при двух документах лучше, и потому раз в пять лет — на больший срок паспортов людям власти не выдавали — я заскакивал на историческую родину.

Урегулировав дела, связанные с городскими службами, податями и прочими гражданскими и сословными обязательствами, я пришёл выправлять паспорт.

— Что у тебя там, в Сибири? Говорят нелады? — добродушно спросил чиновник, имя которого я, получив паспорт, каждый раз благополучно забывал.

Мои нелады с камчатскими или охотскими властями вряд ли его волновали. Главное чтобы я здесь все повинности исправно нёс, а если что там учинил — пусть у тамошних начальников и голова болит. Спросил он так, разговор поддержать или скорее продемонстрировать собственную осведомлённость. Получая всякий раз песца или лисичку в подарок, мелкая бюрократия заискивала до омерзения.

— Кто говорит? — слегка удивился я.

— В прошлом году приезжал один, про Сибирь рассказывал, — охотно пояснил собеседник. — Говорил, мол, вы купцы там друг друга режете почём зря. От мехов совсем головы потеряли. А про тебя, говорил, что петля, мол, плачет.

Упоминание неизвестным гостем моей скромной личности насторожило. Во-первых, я избегал рекламы, а, во-вторых, в Сибири меня принимали за местного купца и про «арзамасские корни» знали единицы. Кто-то определённо взялся за следствие. Но кто? На конкурентов мало похоже, не те у них возможности, да и чего они забыли в Арзамасе? Мафия в восемнадцатом веке имела не тот масштаб, что в двадцатом. С властью я покуда не ссорился, если не считать иркутской эпопеи, причастность к коей, как я надеялся, до сих пор оставалась тайной. А не тот ли это знакомец Брагина, что рыскал в прошлом году по Нижнему Новгороду и обещал появиться на ярмарке? И не он ли, побывав инкогнито на Кадьяке, обронил там монетку?

Значит, неуловимый засланец из будущего вновь появился на горизонте. Ожидать, что он ищет меня, чтобы передать весточку от знакомых, не приходилось. Скорее всего встреча не сулила мне ничего доброго, а значит стоило знать о человеке побольше. И вот в моих руках оказался вдруг кончик ниточки. Ну что ж, попробуем этот клубок размотать. Стараясь выглядеть невозмутимым, я поинтересовался, как тот человек выглядел и кем представился?

— Я с ним чай не пил. Сущая лиса, — чиновник кивнул на шкуру чернобурки, словно это могло подтвердить правоту его слов. — Всё больше возле Фёдорыча крутился.

Фёдорыч был начальством. Слишком крупным, чтобы простому купцу, вроде меня, так запросто расспрашивать его о прошлогоднем собутыльнике. Но если этот тип тот, о ком я подумал, одним только чиновничеством он не ограничился. Наверняка попытался выведать что-нибудь у здешних купцов.

К ним я и отправился. Следует заметить, что купцы центральных губерний были не столь свободны в словах и поступках, как их собратья с фронтира. В парадоксальном сочетании с наглостью, осторожность была ведущим жизненным принципом сословия. Но здесь, в центральных губерниях, осторожность относилась к иному роду — была она не звериная, как на фронтире, где ожидаешь честной схватки пусть и с лживыми людьми, а человеческая, заимствованная у царедворцев и вообще людей подневольных.

С трудом удалось распутать узелки интриги. По намекам, отговоркам, неохотным кивкам складывалась картина. Интересующий меня человек беседовал, как выяснилось, со многими, и с каждым говорил о разных вещах, а моё имя всплывало, как бы между прочим, в перечне ли купцов, которые промышляют на стороне, среди ли городских богатеев, жертвующих на храмы или торговцев, что закупают ружья у Павловских мастеров. А всплыв, тут же погружалось, затираемое в памяти пустым разговором, о том и о сем. Так что не всякий из собеседников сразу и вспоминал о такой мелочи, как моя персона, а все больше напирал на выходку, какую учинил чиновник перед уходом. Не иначе мой оппонент насмотрелся кино про Штирлица, а как завещал нам товарищ штандартенфюрер — запоминается последняя фраза.

— Егором Никитиным он назвался, — всплыло в разговоре имя.

С именем стало проще. Теперь можно было попытать удачи и в Нижнем Новгороде.

Перескочив на Волгу, я вдруг оказался среди громадной флотилии лодок, корабликов, галер. Суда, пристани, постройки на набережных и спусках украшали флажки и ленты, а люди, стоящие на берегу, вырядились в праздничные одежды. Без устали гремели колокола, шумели толпы, где-то в Кремле палили из пушек и ружей.

Как-то неудобно, даже, пожалуй, опасно, спрашивать о том, что знают все, но из обрывков разговоров, криков причина торжеств объяснилась — в Нижний Новгород прибыла императрица. Прибыла с верховий на эскадре из галер и лодок, с огромной свитой знати, послов и сонмом прислуги.

Как ни странно, но особых мер безопасности власти не приняли. Никаких гренадеров или казаков, проверяющих паспорта на улицах, никаких патрулей, блокпостов, никаких зачисток или высылки ненадёжного элемента. Люди самых различных званий и сословий шатались свободно по набережным и спускам. Они от души веселились, кричали патриотические лозунги, с любопытством обступали вельмож. Многие, как я заметил, пребывали уже под хмельком.

Не застав Брагина дома, я отправился на почтовую станцию, которая располагалась в двух шагах от Кремля. Её двор сейчас напоминал штрафную стоянку. Клиенты, побросав кибитки, отправились смотреть на самодержицу и её пышную свиту. Ямщики пост не покинули. Используя высочайший визит как удобный повод, они вместе с комиссаром устроились в избе и выпивали за «многие лета» государыни.

Меня гнать не стали, приняв за клиента. Усадили за стол, угостили. Выставленная фляга с литром водки подпольной сибирской выгонки окончательно открыла мне сердца тружеников вожжей и хлыста.

После третьего тоста во здравие Ея Императорского Величества, я осторожно начал расспросы. Сперва, как водится, про лошадей, овёс и провозные деньги, потом о дураках и дорогах. Наконец, подвёл дело к «странному человеку», с которым якобы встретился недавно в Арзамасе.

Клюнуло!

Этот самый Егор Никитин, или как утверждали извозчики Егор Никитич, прибыл в Нижний Новгород из Мурома прошлым летом, а в начале зимы уже по санному пути отправился в Козьмодемьянск, имея подорожную аж до Тобольска.

По поводу его чина ямщики заспорили. Один утверждал, что привёз в Нижний Новгород коллежского асессора, а второй настаивал, что увозил уже коллежского советника. Что любопытно — пьяный почтовый комиссар соглашался с обоими подчинёнными.

— Кто-то из вас ошибается, — предположил я, инсценируя сильное опьянение. — Немудрено эти чины перепутать. Асессоры, компрессоры, агрессоры.

— Врёшь! — взревел комиссар. — Вот этой вот ик!.. рукой! — Он показал ладонь, а затем сжал её в кулак и грохнул по столу. — Сам записывал!

Слегка покачиваясь, чиновник отправился в свою комнатушку, вернулся и, сдвинув рыбные шкурки, хлопнул об стол книгой. Старательно слюнявя палец после каждой перевёрнутой страницы, иногда отвлекаясь на короткую реплику, комиссар, наконец, добрался до нужной записи. Бумага подтвердила стремительную, прямо-таки гагаринскую карьеру заезжего чиновника и лишний раз намекнула, что я имею дело с резидентом неизвестной конторы.

— А в Арзамас кто его возил? — спросил я.

— В Арзамас? — удивился комиссар. — Из наших ик!.. никто не возил. Может из городских кого нанял, или на базаре тамошних повстречал.

Итак, дело сделано, можно и откланяться, но мы тоже кино про Штирлица смотрели и про последнюю фразу помнили. Раз играть, то до конца. Путая следы, я расспросил ямщиков о дороге на Лысково, выпил ещё разок за монаршие здоровье, и только тогда распрощался с хозяевами, обещая зайти через пару дней.

Проследить дальнейший путь Егора Никитина не удалось. В Казани его след обрывался. Расспросов он там не вёл и вообще будто в воду канул. То ли сменил имя, то ли ушёл через дыру в пространстве. Тамошний почтовый комиссар отличался редким слабоумием, а большинство ямщиков оказались в разъезде.

Дело пришлось закрыть.

* * *

Неудачу в Казани компенсировала находка на островах.

— Есть один паренёк, который говорит иной раз больно уж кудряво, — доложил Комков. — Не то чтобы у него совсем уж мозги заплетаются, но многим порой непонятны его слова.

Я сперва отмахнулся. Мало ли, мол, в Бразилии Педро. Подозревать всех и каждого последнее дело. Мы ещё в прошлом году проверили дюжину людей со схожими приметами, и всякий раз вытягивали пустой билет. Заподозрить в странностях можно было почти каждого: хоть Расстригу с его расспросами, хоть Анчо с его извращённой философией, а большинство кандидатов в шпионы просто-напросто употребляли словечки из говоров незнакомых приказчику. Местных диалектов и профессиональных жаргонов в России обнаружилось, хоть диссертацию пиши.

— Ты послушай, — не отставал Комков. — Раз уж сам просил присмотреть, то и слушай.

— Слушаю, — сдался я.

— Он много чудит и слова путает часто, будто точно не знает, что они означают. А то как загнёт, не сразу и поймёшь, что хочет сказать? Давеча вот про атмосферу говорил.

— В каком контексте? — заинтересовался я.

— Вот-вот, — хмыкнул приказчик. — Ком в тесте.

— По какому случаю? — внёс я поправку. — Ну атмосфера что — плотная, дружелюбная, богемная?

— Не знаю. Что-то о воздухе говорили, влажный, мол, гнилой. Ерунда какая-то, воздух как воздух. Он бы в Якутском подышал в жару.

— О воздухе, это нормально. Обычное греческое слово, — отмахнулся я. — А может латинское. Уж и не упомню. Наверняка прочитал в какой-нибудь книге. «О прохождении Венеры через диск Солнца», например. Хотя одно это уже должно вызывать подозрение.

— Да уж, — согласился Комков. — Из наших парней мало кто с буквами ладит. Слушай дальше. Я как парня на заметку взял, так прислушиваться стал. И одно за другим из него полезло. Однажды он по ошибке назвал Голландскую гавань Датской. Что за оказия?

— Вот это уже теплее, — встрепенулся я. — Гораздо теплее.

— И подбивал народ двигать дальше. Ставить крепость во имя Нового Архангела. Чудной какой-то. Что за Новый Архангел? Может из староверов он из каких редких?

— Кто такой? — я уже почти не сомневался, что Комков нашёл кого нужно.

— Лёшка Тропинин, — сообщил приказчик. — Правда, не баловал, не вынюхивал особенно, разговоров воровских не вёл. Точно не из трапезниковских. Парень как парень.

— Хм. Тропинин, что-то не припомню такого.

— Он не из наших, не из охотских. Да и на Камчатке вроде как случайно оказался. Не знает его никто из тамошних. Поговаривают, в гавани Петра и Павла к «Захарию» пристал, а потом сюда ушёл вместе с ними.

— Случайно оказался? Ну-ну. А знаешь, может ты и угадал. Пригласи-ка его на чаёк.

— Никак невозможно, — ответил Комков. — Неделю назад он на Афон с артелью ушёл.

— На Афогнак, — машинально поправил я.

Эти промышленники, как дети, всё переиначивали на свой лад.

* * *

Прибытие Окунева и Яшки отвлекли от следствия. Небольшая гавань заполнилась до отказа, поднялась суета, люди и грузы требовали внимания, а на горизонте замаячил долгожданный бросок на юг. Окунев тут же взялся латать «Онисима», утверждая, что тот выдержит хоть кругосветку. Я даже забыл на время о прочих проблемах, пока однажды Комков не прислал за мной человека.

Приказчик подвёл меня к единственному оконцу конторы, прозванному в народе бычьим глазом за мутное пятно посреди стекла. Свет такое окно пропускало, но с «изображением» были проблемы и чтобы разглядеть детали, приходилось смотреть ближе к краю.

— Вон тот молодой и есть Тропинин. Алёшка. А как по батюшке не знаю. Мал он еще для «по батюшки».

— Понял.

Парень лет двадцати ничем не отличался от прочей братии. Обычная для фронтира одежда, грязные спутанные волосы, медвежья качающаяся походка, свойственная большинству зверобоев. Может, я видел его в крепости и раньше да внимания не обратил.

— Позови его, а сам погуляй пока, — попросил я товарища.

Комков не обиделся. Я наблюдал, как он подошёл к пареньку и передал приглашение. Тот, пожав плечами, направился к избе, а приказчик тут же нашёл себе занятие. Люди перераспределялись, корабли чинились. Пополнялись запасы рыбы, добивался калан. Все ожидали рывка на Архипелаг. А мне теперь предстояло разобраться с прошлыми неприятностями и обезопасить перед походом тылы.

В дверь постучали. Я машинально оглядел комнату, отметил наличие на столе водки, закуски, и усмехнулся — ну, прямо девушку ожидаю на ужин. Проверив пистолет, предложил войти.

— Звали меня? — спросил парень. — Я Алексей Тропинин.

— Лёшка, значит?

— Можно и Лёшка, — согласился тот.

— Садись.

Он сел. Я не знал с чего начать разговор и размышлял, не налить ли водки? Но, подумав немного, решил не спешить.

— Мне сказали, ты до книг охотник, — взяв спокойный тон, я сделал паузу, чтобы подробнее изучить клиента. — Я чего спрашиваю, люблю учёных людей. Сам порой грешу чтением-то. Хоть и вредно оно для глаз. Особливо по ночам.

Он промолчал, но кивнул.

— А тут, видишь, и поговорить не с кем, — посетовал я. — Мужичьё одно безграмотное. Правда смелое, не отнять. Видно одно от другого зависимость имеет. Так что, значит читаешь?

— Ну, бывает, — промямлил паренёк.

— Чудесно. И Ломоносова читал, как говорят? Похвально. Российское могущество Сибирью прирастать будет. Так кажется?

—…и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке, — закончил цитату парень.

— И ведь верно сказал. Будет, достигнет, — продолжил я и перешел к главному. — А вот скажи мне, Тропинин Алексей, знаком ли ты с учением сэра Дарвина? Можешь ли разъяснить, например, от кого, согласно учению этому, произошёл человек?

— От обезьяны, — ответил парень и быстро добавил. — Но это сущая ересь.

— Попов здесь нет, если не считать Расстригу, — буркнул я и, сделав морду кирпичом, прошипел. — Так, стало быть, и имя первого космонавта планеты назвать сможешь?

Молчание длилось минуты три. Я наблюдал, как глаза Тропинина сперва округлились, а затем превратились в щёлки. Щёки покраснели, на лице появился испуг. Это меня здорово успокоило. По крайней мере, парень явно прибыл не по мою душу и вряд ли представляет какую-нибудь спецслужбу. Сейчас он скорее опасался, как бы не прищучили его самого.

— Дарвин! — выкрикнул Тропинин, поскрипев извилинами. — Я прокололся на Дарвине!

— Это была лишь проверка. Ты прокололся гораздо раньше, назвав голландскую гавань датской. Типична ошибка тех, кто плохо знает английский. Проблема, однако, в том, что здесь его вообще никто не знает, ни хорошо, ни плохо. И уж тем более никто не знает о том, что гавань будут называть на английском.

— Датч-харбор.

— Вот именно. Впрочем, на сленге тихоокеанских моряков словом «датч», на сколько я знаю, будут называть всякого северного европейца, в том числе и датчанина. Лет эдак через сто. Откуда ты вообще знаешь такой пустяк, как название гавани?

— По каналу «Дискавери» смотрел сериал про краболовов, — ответил Тропинин. — Они как раз на Уналашку базировались.

— Про каких ещё краболовов? — озадачился я. — Впрочем, ладно, как-нибудь потом расскажешь. Канал Дискавери", ишь ты! Есть многое на свете друг Горацио… но это всё лирика. Никто твоих странностей и не заметил бы, здесь все, знаешь ли, не без них, кабы ты не обронил монетку в ручье.

— А я и не ронял, — как-то виновато улыбнулся парень.

На миг мне стало плохо. Неужели путешественников во времени набилось на остров как в автобус в час пик? Выходит все с начала начинать? А что же тогда делается на материке?

— Я её бросил на счастье, — добавил он после паузы.

— Уф! — я мысленно вытер испарину. За такие паузы к стенке ставят. — Зачем? Собирался вернуться сюда? Нет, Кадьяк — остров знатный. Но медведи и местные племена здесь не самые дружелюбные.

— Не сюда, конечно, домой. Сам не знаю, зачем бросил. Вроде и примета к другому случаю относится, но вдруг показалось, что вот брошу, и всё закончится. Или проснусь после кошмара, или ещё как-нибудь домой вернусь. А может, просто весточку отправил. В будущее.

— Домой ты не вернёшься, это я тебе могу гарантировать, строго заметил я.

Тропинин кивнул с такой обречённостью, словно за его спиной уже выросли люди в форме, а на запястьях сомкнулись наручники. Я вернул ему паузу, затем усмехнулся.

— Я не из полиции времени. Впрочем, и не из службы спасения. Не думаю, что последняя вообще существует. Однако монетку ты бросил не зря. Помогла она тебе. Всё же нашёл я тебя и не одному теперь тебе куковать в этой дикости.

Я задумался и кстати вспомнил о попутных обстоятельствах дела.

— И в Арзамасе ты в прошлом году не появлялся?

— Я там вообще не появлялся, — пожал плечами Тропинин.

Ответ был ожидаем. Да и имя с возрастом не совпадают. Какой из парнишки коллежский советник? Стало быть, я охотился за двумя зайцами, или вернее один из этих зайцев всё ещё охотился за мной. А сколько их вообще? Открытие, что и сказать, неприятное.

Я прошёлся по комнате. Появление соплеменника… или как там можно назвать человека из одного со мною времени? Современником? Звучит как-то нелепо. Так вот, появление парня из родной эпохи смутило меня ничуть не меньше чем его. Когда опасения прошли, возникла даже надежда, что гоблины приврали, утверждая, будто сумели ликвидировать кризис, вызванный моей диверсией в Интернет. Возможно, Тропинин из тех, кто уловил суть метода и пробил пространство, а затем каким-то образом додумался и до путешествий во времени, или же гоблины выперли его тем же способом, что и меня. Но столь наивная магия, как брошенная в ручей монетка, означала, что Тропинин не обладал какими-то осознанными методами путешествия во времени. Следовательно и попал он в прошлое отнюдь не посредством моих шалостей в сети. Что ж, самолюбие малость пострадало. Однако как же он пробил время? Загадка. Но почему бы не спросить его самого?

Я вновь уселся за стол, разлил по кружкам водку, выдвинул на середину миску с копчёной рыбёшкой.

— Ну, рассказывай, как же ты сюда попал? За каким бесом полез в тёмное наше прошлое?

— Не лез я никуда, — буркнул Тропинин.

Я улыбнулся и кивнул, поощряя к откровенности.

— Чёрт его знает! — прорвало паренька. — Случайно попал. На корабле.

— На корабле? — я поднял кружку и кивком предложил ему поступить также. — За знакомство.

Мы чокнулись, выпили, закусили.

— Сам я из Иркутска, — начал рассказывать он. — Вернее родился в Ангарске, но родители переехали в Иркутск. Школу закончил, в армию собрался, а в Петропавловск отправился на лето с товарищами из клуба исторической реконструкции. Строили там реплику дальневосточного коча.

Тут я немного поморщился. Историка-любителя мне для полного счастья тут только и не хватало. Как начнёт лезть с советами…

— Построить построили, — продолжал между тем Тропинин. — Но разрешения на выход в море нам никто не давал, даже испытания не разрешили. У нас и капитанской лицензии ни у кого не оказалось. Как-то не подумали заранее об этом. Договорились, в конце концов, с одним местным, он на яхте когда-то помощником подвизался, а потом на сейнере мотористом… Но вот с корабликом совсем беда получилась. Чтобы зарегистрировать его как судно от нас потребовали кучу всякой ерунды на него установить. Ребята привезли откуда-то движок дизельный. Огни поставили, помпу, огнетушитель, спасательные жилеты достали. Какая-то яхта получалась со всеми наворотами. А регистрации всё нет и нет. Так наш корабль на берегу и простоял почти весь сезон. Одни караулили, другие по инстанциям бегали, по журналистам, пытались пробить дозволение на эксперимент, хотя бы на пробный выход в бухте только.

— Да, Хейердалу пришлось бы туго с нашими бюрократами, — заметил я. — Попробуй, поставь движок на бальсовый плот или тростниковую лодку.

— Так, ему и пришлось туго, — улыбнулся Тропинин. — Читал я его книги. Ну вот, как раз, когда моё дежурство выпало, поднялся шторм. Бухта хорошо защищена от ветра, но бывают порывы, которые пробиваются. Таким шквалом кораблик и сорвало со швартовых, и понесло. Сам я справиться с ним не смог. А его ведь даже не испытали. Хорошо ялик на палубе уцелел. Перепугался я и решил добраться на нём до берега. Пока спускал, а это та еще задачка, пока перебирался в него, огни вовсе исчезли. А когда вернулся к берегу, Петропавловска уже на месте не оказалось. Вернее оказался, но нынешний… не город и не деревня даже, так, несколько домиков, да и те в стороне.

Он вздохнул.

— Вообще-то я всегда мечтал попасть куда-нибудь, где можно себя проверить, посмотреть, на что годен.

— Вот и хлебнул романтики, — буркнул я.

— Ну, не сказать, что я представлял себе приключения именно так. Кругом грязь, болезни, голод, а главное никому нет до тебя дела. Ну, то есть, словно пустое место. Сунулся к одному, к другому, как на идиота смотрят. Только что по шее не дают.

— И тогда ты решил перекроить историю? — ухмыльнулся я. — Героически выйти с «Шилкой» навстречу орде?

— Да уж… с «Шилкой» — его глаза мечтательно закатились, но быстро погасли. — Ничего я не решил. Документа у меня никакого нет, соваться к властям опасно. Да и где они эти власти? А тут корабль из Охотска в гавань пришёл, на зимовку встал. Я и пристал к ребятам, чтобы от голода не околеть. Они даже спрашивать не стали, кто такой и откуда?

— Да уж, на Камчатке люди в цене.

— Ну вот. Пообтёрся немного среди них, тут-то меня и понесло. Как узнал, что за год на дворе, вспомнились фильмы, статьи, книги. Попытался с хозяином переговорить, дескать, надо бы в Америку двигать, пока не поздно. Ну, мол, пока европейцы не прибрали её к рукам. Он-то сперва собирался на Ближних островах промышлять, наорал на меня, за блаженного принял. А потом, как из Нижнекамчатска вернулся, планы вдруг поменялись.

— Ха! — воскликнул я. — Ещё бы им не поменяться. Сколько крови и денег мне это стоило.

— Ну, а я за зиму в долги влез. Он и сказал: «хотел, мол, в Америку, все уши прожужжал, вот и пойдёшь с нами харч отрабатывать». Так меня в артель и поставили.

— Славно. Сколько должен-то?

— Да уже ничего и не должен, — улыбнулся Тропинин. — Только и пая мне не положено. Словно холоп тружусь, за одну еду.

Радоваться такой оказии или огорчатся? Сколько их ещё тут обитает, современников? И не только современников, вот чёрт! Эти, кто позже выпал наверняка и знаний больше имеют. И каждый, небось, ведёт собственную игру с историей? То-то «тяни-толкай» у нас в сумме получится.

Но все же, большинство любителей авантюры, видимо, отправилось в Питер окучивать верховную власть, и гниют они теперь в тюрьмах да равелинах, если только сразу не получили по шее. Топором. Хотя кто-то из моих сверстников с соответствующим мировоззрением мог и к Пугачёву податься. Революцию мутить, то да сё. Полагаю, результат у них вышел тот же, разве что вместо топора там кол подобрали занозистый.

Чего же с ним делать? Бросать соплеменника на произвол местных упырей мне, конечно, не позволит ни совесть, ни здравый смысл. Куда бы вот только его приспособить? На знания двадцать первого века здесь невелик спрос. Правда раз реплику смог построить, пусть и с друзьями, значит, в кораблях разбирается. Уже хлеб. Если бы вовремя сориентировался, то и долгов бы не наделал — плотники судовые сейчас в цене.

— А ты сам-то как тут очутился? — воспользовался молчанием Тропинин.

— Хм. Меня сюда сослали, — я решил не врать в мелочах.

— Сослали? Кто сослал? Как? И почему сюда?

— Что б я знал! Какие-то изверги. Я им, видишь ли, перешёл дорогу в неположенном месте. Дали пинка под зад и вот я здесь. Как и почему именно сюда, лучше не спрашивай. Хорошо хоть не к динозаврам.

Лёшка задумался. Возможно, не поверил. Ответы наверняка показалась ему малоправдоподобными. Но тут уж мне было чем крыть — его собственная история выглядела не менее фантастической.

Я едва успел задать пару вопросов про его возраст и время, когда он попал сюда, как наш разговор прервали. За окном поднялась шумиха, раздался выстрел, в дверь вломился Комков.

— Коняги! — крикнул он. — На крепость идут! На городок! Будут корабли жечь!

Глава пятая. Ссора

Глава пятая. Ссора

Мы умудрились разругаться уже на следующий день после знакомства.

Давешняя тревога оказалась ложной. Конягмиуты лишь проверили нас на вшивость. Увидев быструю мобилизацию, суету, услышав выстрелы, они сразу же отступили в горы. Но, как часто бывает в таких случаях, раз уж сорвались с мест, и чтобы энергия зря не пропадала, многие взялись за отложенные дела. Кто корабль чинить, кто оснастку править. Мне пришлось разбираться с завезенным накануне товаром, нашлись какие-то проблемы и в артели «Захария», так что Тропинина почти сразу же отозвали.

Только на следующий день современник напомнил о себе, появившись после полудня у главной избы. Дело как раз шло к обеду и Комков не хотел поначалу впускать паренька, мол не хватало еще, чтобы всякая рвань к начальству зачастила водкой угощаться. Но я объявил, что это мой земляк и знакомый старых знакомых, так что для него нужно сделать исключение. И вообще подумать, как к делу человека пристроить.

— Как знаешь, Иван, — проворчал приказчик, но Лёшку впустил.

Мы покушали щей из квашеной капусты, выпили, как полагается. Сидели так втроем, а разговор не вязался. Приказчик косился на гостя, не собираясь в его присутствии говорить о делах. При Комкове и Тропинин, понятно, не мог говорить о сокровенном, но видно было, как извертелся он в нетерпении.

Лёшка годился мне в сыновья, если подходить к делу формально, то есть считать от года рождения. Но «выпал» он лет на десять позже, а потому оказался скорее ровесником. Во всяком случае разница в возрасте казалась несущественной, чтобы можно было обращаться друг к другу на «ты». С другой стороны, я выглядел постарше, да и на самом деле был поопытнее парня в местных делах, а значит мог подчеркнуть дистанцию не прибегая к статусу начальника.

— Пойду парней проведаю, — заявил Комков, не выдержав тягостного молчания, поднялся и направился к выходу. — С долгами разберусь, с продовольствием.

— И что ты собираешься делать? — спросил Лёшка, как только приказчик оказался снаружи.

— Я не собираюсь, я делаю, — как можно более небрежно ответил я. — Оглянись вокруг, почти все здесь моими трудами возникло.

Тропинин смутился, но назад не сдал.

— Я что спросил, просто хочу узнать, вместе мы или нет?

Хороший вопрос. Которого я, честно сказать, опасался. С тех пор опасался, как выяснилось, что Тропинин был реконструктором. С недоверием я к их брату относился, слишком уж увлеченными они выглядели, не от мира сего, так сказать. И не потому. что устраивали потешные бои или рядились в костюмы. Проблема в том, что такие люди не редко находились в плену концепций, фантазий и мечт, зачастую оторванных от реальности.

С другой стороны, выяснять исходные позиции нам с Тропининым пришлось бы, так или иначе. Не сегодня так завтра. И лучше уж побыстрее определиться. Но выкладывать карты первым я не хотел. Тем более, что не готовясь к серьёзной игре, я даже не разложил их по мастям. Получилось так, что я сел пасьянс раскладывать, в смысле бедовать тут в одиночку, а он вдруг в преферанс превратился. С немалыми ставками.

— Для начала скажи, что сам думаешь и каковы твои планы? — спросил я, разливая водку по глиняным стопкам.

— Всё просто, — сказал Тропини ловко опрокинув пойло в горло и закусив огурцом. — Мы оказались в выгодной ситуации. Так?

— Поясни, — я тоже выпил и закусил.

— Мы знаем, что должно произойти в будущем, и можем его малость подправить.

— Например… — поторопил я.

— Сделать американские земли частью Российской Империи. Не только Аляску, понятно, она уже, считай наша, но и Орегон, и Калифорнию!

— Аппетит приходит во время еды, — буркнул я и откусил огурчик.

Пока я хрустел Тропинин терпеливо ждал.

— Подправить можно, но вот вопрос, а зачем? — спросил я, наконец. — Нужна она империи, эта Америка?

— В каком смысле? — удивился Лёшка. — Конечно же нужна!

— Сомневаюсь.

Я опять разлил водку по стопкам, но Тропини на этот раз к ней не притронулся.

— Но как же? Это же только территории одной сколько!

— Ты мыслишь политическими категориями нашего времени. Это тогда будет казаться важной всякая скала с национальным флагом посреди океана. Менталитет нынешней власти более прагматичен. С заморских территорий им нужен доход. А доход дают налоги и рынки сбыта. То есть люди. Которых здесь кот наплакал. Поэтому если власти вдруг интересуются политикой, то европейской. Где проживает нагулявшая жирок буржуазия. Там наши цари порой готовы и за ненужный клочок земли повоевать.

— «O!Ja,ja!Kemskawolost!» — пошутил Тропинин.

— Вот именно. А теперь нацепи на голову вельможный парик и посмотри на Америку из Петербурга. Причём учти, что другой Америки, кроме горстки дикарей среди льдов и скал, власть не знает. Ни золотых россыпей, ни нефтяных полей, ни тучных пастбищ. Какую выгоду сулят такие приобретения, если доставка к океану одного пуда груза из центральных областей обходится минимум в двадцать рублей? Здешних двадцать рублей, не наших.

Он пожал плечами.

— А везти нужно почти всё. Уж ты мне поверь, я доставлял, знаю. И хлеб, и железо, и парусину с канатами. Про людей распятых на Юдомском кресте, убитых в стычках и умерших на этапах промолчу. Что для империи люди? Но выгода-то где?

— Меха, — неуверенно предположил Лёшка.

— Правильно! — Я подвинул стопку к нему поближе и он почти на автомате выпил. — Поэтому промышленным и позволили выходить в море. Ровно столько и позволили, чтобы на шубки соболиные для аристократов собрать. А колонизация, новые губернии, новые народы… — я махнул рукой. — Да что там говорить. Наполеон легко отказался от американских колоний, а он был не самым тупым императором. И, в конце концов, кто в нашей с тобой реальности продал Аляску? Не большевики же?

— Нет. Александр Второй и Великий князь Константин.

— А где гарантия, что они не продадут её ещё раз? Что изменится от нашего вмешательства?

Тропинин выглядел довольно удрученно. Не потому что я сразил его аргументами, скорее потому, что не нашел у меня поддержки своим фантазиям.

— Знаешь, по сути любая империя это частный случай капитализма. Такая большая корпорация с единственным владельцем на страну. Или, как вариант, с небольшим акционерным обществом из богатеев и аристократов. Выгодно купить актив — покупает, выгодно продать — продаёт. Аляску продали, зато прикупили часть Китая. Амурскую область, Уссурийский край. Их и осваивать легче, и удержать, случись какая война. И толку от них больше.

— Так чего же ты хочешь? — устало спросил Тропинин. — Зачем затеял всё это?

Я разлил водку по стопкам и мы выпили не чокаясь, словно хоронили мечты.

— Ну, мои планы попроще, — попытался отговориться я, уже понимая, что цели наши малость разнятся. — Вот собираюсь на Архипелаг двигать. В смысле на архипелаг Александра, если его когда-нибудь так назовут. Новоархангельск будем закладывать, курорт на тамошних источниках открывать. Из-за твоей дурацкой монетки только и задержался. Перенервничал. Думал, те изверги меня опять достали. Но уж теперь-то, когда всё разъяснилось, можно и сбор трубить.

— Новоархангельск — это понятно, — ничуть не сбился с темы Тропинин. — Но его и без твоих стараний поставили бы. Чуть раньше, чуть позже не велика разница. А лично у тебя есть какая-нибудь стратегия? Чего ты хочешь добиться в итоге?

Я промолчал. Парень затронул весьма уязвимое место моих начинаний. Как ни странно, но при всей глобальности затеянной игры, стратегия, как таковая, у меня отсутствовала. В том смысле, что не сформировалось ясной конкретной цели, достижение которой означало бы «конец игры». Желание прихватить побольше дикой землицы, конечно, оставалось некоей путеводной звездой, но как ей распорядиться, что сложится потом из этих приобретений, я до сих пор представлял смутно.

— А какая стратегия была у Робинзона?– пожал я плечами. — Он ведь не собирался перекраивать мир, приводить в подданство людоедов или взимать с них ясак соответствующими шкурками? Бедолага просто желал обустроить жизнь, наладить быт, раз уж нельзя вырваться с острова. Так и я. Мы, если угодно. У нас с тобой получается робинзонада во времени. Хробинзонада, так сказать. А значит надо как-то устраиваться.

— Робинзон не обладал знанием о ещё не открытых землях, о будущем, о технологиях, — упорствовал Тропинин. — А мы с тобой обладаем. Одному мне такое было бы не по силам, я вообще едва выжил. Но ты-то, я гляжу, поднялся. И думаю, раз так, то грех не воспользоваться шансом.

Ну, эти-то аргументы про знания и технологии уже перетирались мной не единожды. Изначально я собирался основать на американских землях что-то вроде личного государства. Маленькой уютненькой утопии, обустроенной по собственному вкусу. Без рабства, без чиновничества, без сословий. Со справедливыми законами и справедливым управлением (моим, разумеется). Мне хотелось создать страну, где люди чувствовали бы себя достойно. Технически это казалось не таким трудным делом. Ведь я обладал опытом многих поколений, историческим знанием, пусть и искорёженным книгами. А возможность оперировать с пространством-временем давала мне фору.

Но вкусы менялись. Менялись и обстоятельства. По мере знакомства с порубежьем идеяпостепенно трансформировалась. Дух фронтира пленил меня. Эта страна, населяющие её люди не терпели законов, пусть самых справедливых, не терпели управления, пусть самого гуманного. Они жили даже не традицией, которая нуждалась в длительном времени для укоренения, а создаваемыми по ходу дела правилами, и легко меняли эти правила, как только они становились помехой.

Мне захотелось поддержать этот дух, продлить состояние свободы. Но чёткой формы сохранения первозданного хаоса не существовало, да и не могло существовать. И тем сложнее было объяснить свой подход современнику, для которого сильное государство являлось политической аксиомой и привычной, даже незаменимой упаковкой для общества.

— Ну, мне бы не хотелось сдавать эти земли империи, — осторожно произнёс я. — По-моему она недостойна такого подарка, хотя бы потому, что собирается загнать его по дешёвке.

Тропинин сжал зубы.

— И тогда я подумал… так что же, оставлять этот жирный кусок Соединённым Штатам или британцам? Отнюдь! Чем они лучше России?

— Ну и? — насторожился Лёшка.

— Поразмыслив на досуге, я решил забрать Америку себе!

Я хотел свести всё к шутке, но, похоже, не рассчитал накала страстей.

— Как то есть, забрать себе? — опешил Тропинин.

— Просто, — я пошел на пролом. — По праву, так сказать, первооткрывателя. По праву первой заимки. Ну как у старателей, что золотишко моют в ручьях. Кто первым пришел, того и землица!

Лёшка молчал почти минуту, накапливая заряд негодования. Ну просто конденсатор гнева какой-то.

— Да ты маньяк! — вспыхнул он. — Кем ты себя возомнил? Чингисханом? Или этим, как его там… Аттилой. С тобой или без тебя, империя будет здесь. Ты опередил её всего-то на пару лет. И вот на этом основании решил, будто можешь делать всё что захочешь? Нет! Не пройдёт! Вон парни за окном, они и есть первооткрыватели. Землепроходцы! Это им решать, кому владеть открытыми землями!

— Неужели? — я выдавил улыбку. — Что они могут решить? И зачем им это? Когда ты вламываешься в чужой дом, то намерен вынести из него ценности, а не поселиться там насовсем.

— Ну, у тебя и сравнения!

— Нормальные сравнения! — рявкнул я. — Этим парням Америка не нужна, как и империи. Всем им нужны меха. И со мной они отправились только потому, что я обещал знатную добычу. А то чёрта лысого они бы попёрлись в такую даль. Шею свернуть за клочок земли дураков нет!

— За клочок? Ничего себе клочок!

— Клочок! — припечатал я. — У них за спиной целая Сибирь пустая осталась.

Парень чуть не зарычал.

— И заметь, я не собираюсь трогать твою любимую империю, — добавил я, не обращая внимание на его бурлящую злость. — Не собираюсь устраивать революцию, менять династию. Империя осталась там, за океаном, целая и невредимая, а я просто подыскал себе клочок относительно свободной земли, где и собираюсь попытать удачу. По-моему это естественное право каждого, попытать удачу.

Я выдохся и умолк. Тропинин тоже постарался успокоиться. Немного помолчав, он спросил:

— И что же ты собираешься делать с таким огромным клочком? Нацепишь красные штаны? И те, у кого воздуха нет, сюда насыпятся? А потом, что? Они будут на четвереньках ползать, а ты на них плевать? Удовольствие получать?

— Ха, вроде того, — сравнение показалось мне уместным. — Про нехватку воздуха прямо в десятку! И на счёт «плевать» верно подмечено. В том, смысле, что я не собираюсь кактусы из них делать. Вся фишка как раз в том и состоит, что я не собираюсь ничего делать. Я хочу просто сохранить свободу.

— А-а, — махнул рукой Лёшка. — Вон оно что! Свобода. Мне следовало догадаться об этом раньше. Нахлебались мы уже этой либеральной чуши.

— Кто «мы»? Лично я только вошёл во вкус.

— Ну да, тебя же раньше сюда выкинуло. Не застал ты лихие времена. Эта твоя демократия разрушила всё! У власти собрался сброд, предатели, жулики. Растащили, распродали…

— Не знаю, что у вас там без меня растащили, — пожал я плечами. — Но я говорю не о демократии, а о свободе. Это фронтир, парень! Здесь нет ни демократии, ни монархии, ни диктатуры. Здесь царит свобода, волюшка вольная. Пусть и без страхового полиса.

Тропинин поморщился и махнул рукой.

— Что ты имеешь против? Хочешь стать рабом, вон отправляйся в Россию, запишись в крепостные. Могу даже посоветовать неплохого хозяина. Мужиков порет в меру, девок крестьянских особо не портит, на жизнь детишкам оставляет. В конце концов, свобода такая хитрая штука, которая позволяет от неё отказаться.

— Рабство — это совсем другое.

— То же самое! Принадлежит ли человек частному лицу или империи не велика разница.

Тропинин опять начинал закипать. Он закусил губу и кажется едва сдерживал себя. Похожеже, пора было сворачивать дебаты.

— Возвращаясь к твоему вопросу, скажу, что нет у меня стратегии. На империю мне, как ты уже понял, глубоко наплевать. А здесь на фронтире царит та самая свобода. Без насаждения кем-то, сама по себе. Пусть дикая. Пусть она, говоря языком механики, находится в состоянии неустойчивого равновесия, плевать! Я намерен балансировать как можно дольше, а потому стану бить по носу всякого имперца, который притащится сюда со своими подпорками-колодками в надежде из зыбкого равновесия соорудить устойчивое неравенство.

— Я так понимаю, что бить ты собираешься по моему носу? — подытожил Тропинин ледяным тоном. — Во имя, надо полагать, свободы?

Я не ответил.

— Знаешь что? — сказал он. — Шёл бы ты со своими утопиями подальше. Я хотя бы знаю что хочу. А не вот это вот…

— Правда?

— Да. Я хочу принести пользу своему народу, своей стране. А как она распорядится приобретением — пусть заботит других, пусть лежит на их совести. А моя совесть останется чистой. И тут размышлять много не надо: делай что можешь, остальное приложится. А если дело не выгорит, то хоть попытаюсь.

Атмосфера достигла до той степени, когда кажется, что от печки несёт морозом. Но я отступать не собирался.

— Ну и чёрт с тобой! Пытайся. Хочешь расшибить дурной лоб, мешать не буду. А я пойду, как ты выразился, со своими утопиями подальше.

Выражение отнюдь не было фигуральным. Я встал, прошёлся к выходу и, открыв дверь, крикнул:

— Комков, командуй погрузку!

Тропинин не остался в долгу и, отправляясь восвояси, то есть к своей артели, наградил меня на прощанье эпитетом, происходящим от слова либерал, но имеющим явно негативную окраску. Такого словечка в мое время в ходу не было. Видно и правда начудили там без меня. В ответ я лишь пожал плечами. К политическим партиям я не принадлежал, и значит обижаться мне было не на что. А вскоре суета, что поднялась вокруг, захватила меня полностью.

Небольшое поселение всколыхнулось гораздо раньше, чем Комков отрепетовал приказ. Вместо чёткой мобилизации получилось спонтанное народное движение. Матросы выбирались из своих углов, иногда нетрезвые или больные, сами находили капитанов и вместе с ними отправлялись на корабли налаживать такелаж. Промышленники, не дожидаясь распоряжений передовщиков, разбирались по партиям, укладывали вещи, стаскивали их в кучи перед казармами. Коряки и прочие приставшие к нам туземцы складывали каркасы жилищ, сворачивали шкуры, призывали собак.

Ох как мило моему сердцу было поднятое одной фразой бурление.

Я на время даже забыл и о Тропинине, и о незнакомце, вынюхивающем мою подноготную где-то далеко за Уралом, и о тлинкитах, острящих копья в ожидании чужаков. Всеобщее воодушевление захватило меня. Движение — всё, конечная цель — ничто! Вот актуальный лозунг на данном этапе.

Раздражение от бесплодной беседы с соплеменником нашло выход в лихорадке приготовлений, злость разогнала сплин и поставила столь необходимую для телодвижений энергию. Тлинкиты готовы нас встретить во всеоружии? Что ж, тем хуже для них!

А Тропинин прозябал с захарьевскими, которые в поход не собирались, и лениво посматривали на приготовления со стороны. Одинокий он бродил среди равнодушных людей, не имея возможности излить душу. Кому же пожалуешься, что не поделил с земляком Америку?

* * *

На второй день лихорадочных сборов у моей совести прорезались зубки, а здравый смысл немножко провентилировал мозги. Тропинин отворачивался всякий раз, когда наши взгляды встречались, но я-то понимал, что творилось на душе у парня. Встретить собрата по несчастью, получить надежду, что теперь все наладится, увидеть возможность в реализации своих планов, возможно какой-то сокровенной мечты и… получить оплеуху из-за политических разногласий. Как ни крути, а это серьёзная встряска. Стресс, как сказали бы в наше время.

Я имел существенное преимущество, так как вполне мог обойтись без напарника. Моё дело давно стояло на прочном основании. Я обладал капиталом, флотом, соратниками и попутчиками в значительном числе. Это то, что было на виду. За кадром оставались мои способности, что давало немалый бонус — всё же я мог снимать стружку с пространства и прессовать время. Я ощущал себя энергетическим сердцем лавины, которая вот-вот сорвётся и сметёт всякого, кто окажется на пути.

А Тропинин без поддержки обойтись не мог. В его активе не значилось ни ресурсов, ни единомышленников, ни даже четкого понимания, что делать дальше. Ему не удалось зацепиться пока в этом мире. Да и никому бы не удалось, не обладай он какими-то важными преимуществами. Зато гордости у парня имелось, хоть отбавляй, а пылающим взглядом он мог бы растопить вечные льды.

Примирению способствовало то, что за пару дней у разношерстной орды викингов собраться не получилось. Как всегда обнаружилась куча мелочей, недочётов. Мы нуждались в порохе и оружии, бусах для подкупа простых людей и серебра для задабривания вождей. Пришлось смотаться пару раз в Европу. Затем я вдруг вспомнил о переводчике и обнаружил, что среди добровольцев из конягмиутов и выкупленных на Кадьяке пленников языком вероятного противника никто не владеет. Комков срочно кинул клич по жилам, предлагая большой выкуп за знатока или награду, если толмач окажется членом племени.

Пользуясь оперативной паузой, я решил примириться с Тропининым. Контора для этого подходила мало, туда часто забегали люди с вопросами или просто поболтать. А процесс примирения требовал спокойной обстановки.

— Что мы делим шкуру не убитого медведя? — сказал я, выловив современника на берегу, где он бросал камешки. — Наши разногласия пока не существенны. Думаю главное сейчас продвинуться как можно дальше, зацепиться за Америку. А что случится потом — так ли уж важно? Возможно, колонии со временем станут доминионом, или обретут независимость. Возможно, их поглотят более сильные соседи, войной или экономикой или просто задавят переселенцами. Возможно, при этом останется некая культурная автономия. Возможно, колонии таки продадут, как это случилось в нашей с тобой реальности. Потому повторяю, так ли уж важно, что станет потом?

— Для меня важно, — твёрдо заявил Тропинин.

— Но ведь ты всё равно начал бы с этого? Прежде чем поднять флаг империи на чужом берегу, нужно сперва сойти на него. А мы сейчас как раз над этим работаем.

Он некоторое время раздумывал, стоит ли возобновлять спор. Потом, видимо решил попытаться.

— Флаг империи это ведь не просто «символ веры», это ещё и защита. Против диких народов твоя тактика может и действенна, но что будет, когда ты наткнёшься на европейцев? Твою пиратскую республику сомнут походя и будут считать себя в полном праве. А империя сильна одним только именем. Оно заставит любого сто раз подумать, прежде чем подносить фитиль к пушке.

— Фронтир отличается здоровым цинизмом, или, говоря иначе, гибкостью мышления, — я усмехнулся. — Если нам будет выгодно поднять флаг империи, мы поднимем его. Навтыкаем сколько нужно чугунных орлов, в качестве пугала, если угодно.

— Нет, не угодно, — возразил Тропинин. — Ты говоришь «нам», а подразумеваешь только себя. Ты говоришь о свободе, а сам манипулируешь людьми, которые идут за тобой. Используешь их в тёмную. А им, если подумать, плевать на твою утопию.

— А на империю не плевать?

— Не думаю.

— А ты заглядывал под их черепушки? — предложил я. — Хотя бы умозрительно. Половина из моих людей — дальневосточные аборигены. Они скорее ненавидят империю, чем желают её утверждения на чужих берегах. А вторая половина — русские. Но это не те русские из фильмов про Невского и Суворова. И я тебе уже говорил, о чём они помышляют. Их манит добыча, богатство, азарт. Но это так сказать верхний слой помыслов. Люди не случайно забрались на край света, не случайно двинулись дальше. Просто подцепить барахла разбоем они могли бы и где-нибудь на Самарской Луке. А здесь, если послушать, полно разговоров о райских землях, о сказочных островах, о воле, свободе. Люди подсознательно ищут какого-то идеала, хотя не в состоянии чётко сформулировать его. Не добрались ещё до России лозунги и доктрины.

Тропинин опять начал запускать блинчики по воде.

— И заметь, по ту сторону шарика происходит похожий процесс, — добавил я. — Просто Европа извергла на порядок больше свободных людей и спустила их с привязи столетием раньше.

Ссылка на опыт Европы заставила Тропинина поморщиться. Сторонники империи вообще очень чувствительны к подобным сравнениям.

— Тут ты прав лишь отчасти, — сказал он. — Главная причина в том, что у них не свободные, а лишние люди.

— Так одно из другого вытекает, — отмахнулся я. — Крепостные ведь лишними не бывают, как и те пресловутые овцы, что съели арендаторов. Лишними бывают только свободные люди. В этом вся суть. И в России они в своё время появятся. И будут бродить нищими толпами. Да только тогда уже будет поздно о новых землях думать.

Мы разошлись, не придя к единому мнению, но, в этот раз обошлось, по крайней мере, без ругани. Через некоторое время Тропинин расстался с захарьевцами и перетащил пожитки на «Онисим». Тем временем Комков откопал, наконец, толмача. Древнего совсем старика, пленённого эскимосами, похоже, ещё до ледникового периода. О чём я и не преминул заметить.

— Его шапка наверняка сшита из шкурки той саблезубой белки, что бегала с жёлудем, — добавил Тропинин, но я в аналогию не въехал.

Вряд ли толмач помнил много тлинкитских слов, однако, выбирать не приходилось.

Ближе к отплытию, наблюдая за зверобоями, готовящими сабли и ножи к неизбежной схватке, я опять погрузился в сомнения. Запал иссяк и предстоящая кровавая бойня вновь вставала перед глазами. Слишком многих мы уже потеряли в подобных стычках. А тликиты это не какие-нибудь алеуты.

Прошёл день, другой. Лавина так и не сорвалась. Туземцы вновь возвели свои домики и вигвамы, благо что большого труда это не составило. Промышленные потихоньку стаскивал шмотки обратно на берег, поругивая меня за глаза. Окунев с Комковым не нажимали, зная, что просто так я не осторожничаю. Открыто выступал с критикой только Яшка. Но он пока что не имел политического веса среди зверобоев.

— Чего не выходим? — спросил Тропинин, заглянув в контору, куда теперь опять был вхож.

Я как раз сидел над картами, выбирая удобное место высадки, которого на самом деле не было. Передо мной, точно перед генералами, планирующими операцию «Оверлорд», раскинулась своя «Омаха» и своя «Юта». Но на какое бы место не пал выбор, я заранее видел плавающие в волнах трупы.

— Ну не лежит у меня душа их покорять, понимаешь? — сказал я, барабаня карандашом по карте. — Мы с алеутами-то едва управились, коняги сколько крови попортили, да и те не успокоились толком ещё. А эти парни посильнее островитян будут, да и много их.

Я вздохнул. Тропинин пожал плечами.

— Тлинкитов не покорить за год кавалерийским наскоком, — добавил я. — На них и десятилетия может не хватить. Империя их вообще так и не одолела, и мучилась с ними как с костью в горле до самой продажи Аляски. После чего с ними мучились уже американцы. А у меня всего четыре кораблика и пара сотен людей. Всё что удалось сконцентрировать для похода.

— А чего это тебе втемяшилось в голову двигаться исключительно по следам русских завоеваний? — усмехнулся Тропинин. — Наступать на те же грабли и, получая по лбу, удовлетворённо замечать, что они на месте. Ты бы ещё кренделя за Берингом по воде выписывал.

— Поясни, — нахмурился я.

— Что тут пояснять? Нормальные герои всегда идут в обход!

— В обход, — повторил я и, поражённый столь элементарным решением, схватил карту.

Не ту поделку, что предъявлялась обитателям восемнадцатого века, а настоящую подробную карту, сделанную для собственных нужд.

Северо-западное побережье Америки изобиловало ресурсами, островами и удобными для стоянки бухтами. Здешние леса экологи называли дождевыми, сравнивая по биологической продуктивности с тропическими. Месторождения золота протянулись от Калифорнии до Аляски, присутствуя практически на каждой крупной реке. Зато климат смягчался с каждой милей к югу.

— Так ты вот что имеешь в виду… — пробурчал я. — Вот значит какой расклад получается…

Действительно, на кой чёрт мне сдалась эта Ситка? Зачем ставить крепости, городки и тем более столицу ровно на тех местах, где они должны были бы встать, пойди всё своим историческим порядком? К чертям порядок! Не в духе фронтира его соблюдать! Зато какая перспектива открывается. Ведь стоит лишь пропустить архипелаг Александра и мучащая меня проблема отпадает сама собой.

Пёс с ними, с тлинкитами, пусть остаются в тылу. Пусть острят копья и пляшут вокруг костров. Я рвался к Золотым Воротам, а Архипелаг не имел на этом пути стратегического значения. Гораздо умнее поспешить с приобретением Ванкувера. Всё что пришлось бы вырывать с боем на Ситке, этот остров отдаст легче и в куда больших количествах. Прекрасный корабельный лес, удобные незамерзающие гавани, умеренный климат. Но вдобавок там найдётся и земля пригодная для сельского хозяйства. А самое главное — остров населяют не столь воинственные народы. Во всяком случае, в анналах не сообщалось о серьезных столкновениях тамошних индейцев с европейцами.

— Что ж, легендарному Новоархангельску придётся подождать! — постановил я. — По крайней мере ещё несколько лет. Мы идём на Ванкувер!

Глава шестая. Вдоль берега

Глава шестая. Вдоль берега

День за днём и ночь за ночью мы шли океаном, стараясь держаться вдали от земли, чтобы в темноте не налететь на скалы. Погода благоприятствовала успеху. Волны мерно раскачивали палубу, без тех провалов и толчков, что вызывали морскую болезнь. Корабли напоминали лежбища котиков — по случаю приличной погоды люди покинули трюмы и заполнили палубу от носа до кормы. Субординация, святость шканцев и прочие атрибуты морского закона промысловому флоту были чужды. Дисциплина волшебным образом проявлялась в критических ситуациях, перед лицом стихии, но когда прямая угроза отсутствовала, зверобои даже капитану кричать лишнего не позволяли.

Впрочем, ссор не возникло. Тихое море успокаивающе подействовало на людей. Сидение в крепости всем порядком осточертело, а поход, хоть и не сулил хорошей добычи, ибо мы удалялись от северных территорий, а значит и от качественной пушнины, обещал смену обстановки.

Большинство бедолаг даже не догадывалось, насколько серьёзную.

* * *

Забрось двух парней из нашего времени в прошлое и, встретив друг друга посреди полудиких предков, они обязательно заговорят о политике. Казалось бы, нам было что обсудить, было что вспомнить и о чём потосковать. Но какой бы темы мы ни касались, путаная ниточка нашей беседы рано или поздно выводила на клубок политики. Какая-то патология наблюдалась в извергнувшей нас эпохе.

Обычно мы беседовали на крыше казёнки, что на нормальных кораблях гордо называлось полуютом, но на «Онисиме» это была всего лишь крыша. Зато здесь было меньше людей и мы могли использовать тот лексикон, которому были обучены. Впрочем, не уверен, что нас совсем не подслушивали — переговорить на таком маленьком судне без лишних ушей было практически невозможно. Однако я полагал, что наши маленькие ухищрения, эвфемизмы, метафоры выдадут рассказы о будущем за научную беседу.

Я коротко рассказал, как смог устроиться в этом мире, но утаил подлинные причины коммерческого успеха, объяснив его продвинутой логистикой. Тропинин так же коротко пересказал события тех лет, которые прошли с момента моего исчезновения. Ничего такого, что могло бы вызвать интерес, тем более восхищение в родном времени не произошло. Что-то конечно строилось, что-то взрывалось, выпускались новые книги и фильмы, становились быстрее компьютеры и тяжелее программы для них, но никаких революций в технике или науке, тем более революций социальных, никаких глобальных войн, ничего способного потрясти воображение не случилось. Марс тоже оставался безлюдным и безъяблочным, хотя в этом направлении уже вырисовывались некоторые подвижки. Но, что интересно, Тропинин говорить о них не хотел. Что-то там было не так, с подвижками. Что-то не отвечало его представлениям о величии собственной страны.

Так что с прошлым, которое будущее, мы покончили быстро, а вот разговоры о планах всякий раз упирались в разницу мировоззрений. Наученные горьким опытом первого контакта, мы старались обходить скользкие темы. Но не так-то это оказалось и просто — в политике, куда ни ступи, всё слизью покрыто.

Что меня удивляло, так это приверженность Тропинина монархии. Покидая рвущуюся к свободе страну, пусть рвущуюся не без рвоты, пусть воспринимающую перемены как неизбежное зло, я и не подозревал, что дело кончится таким атавизмом. Но факт остаётся фактом. Молодой человек, познавший Интернет, мобильный телефон и систему глобального позиционирования, с горячностью неофита убеждал меня в потребности для соотечественников монархической системы. Причем не какой-нибудь формальной, ограниченной конституцией и парламентом, как в Великобритании или Швеции, но самодержавной, абсолютистской, какая только и произрастала в России; какая, собственно говоря, цвела пышным цветом как раз в той эпохе, в которую мы угодили.

— Но это же дичь! — восклицал я.

И тут же приглушал звук, потому что некоторые темы было опасно обсуждать даже с помощью метафор.

— Такая огромная страна как Россия может управляться только одним человеком, — твердил Лёшка. — Это аксиома.

— Дичь это, а не аксиома! — возражал я. — Кто-то бросил дурацкий тезис, желая обосновать собственные претензии, а остальные подхватили, не подумав как следует. Что значит, управлять одному человеку? Он, что, сам будет за всем присматривать, сам вникать в каждую мелочь? Каждый кабак проверять станет на предмет лицензии или недолива, каждый кусок земли промерять? Споры решать, цены устанавливать? И всё сам? Ничего подобного! Он переложит дела на чиновников или феодалов. В первом случае ты получишь коррупцию, во втором — рабство. И вот парадокс: всякий верит в доброго царя, в доброго же чиновника или феодала не верит никто.

Наши споры прервал поднявшийся на крышу Окунев. Шкипер бросил хмурый взгляд на Тропинина и присел на настил.

— Вода-то все теплее становится, — сообщил он после некоторого молчания.

В обще-то вода была холодная, хоть и не ледяная. И вряд ли будет сильно теплее даже в разгар лета. Но не расстраивать же людей таким пустяком?

— Мы же на юг идем! — улыбнулся я. — Вода и должна быть теплее. Хотя, конечно, здесь широта Охотска, но, берег-то американский! А вы не верили мне!

— Не в том дело, — по-прежнему хмуро заметил капитан. — Где вода теплая, червь злее. Проточит нам обшивку, что будем делать?

Здесь «на северах» корабли практически не смолили. С одной стороны, не хотелось возиться, да и смолы из местных деревьев получалось не ахти сколько. А с другой стороны, и надобности особой не возникало. Холодная вода защищала корпуса от моллюсков гораздо надежнее. Но с продвижением к югу климат менялся, а тёплые течения кишели различной живностью, в том числе и вредоносной. Возле Ванкувера, допустим, особой опасности нет, но дальше у Калифорнии, наши кораблики наверняка покажутся обитателям моря сладкими пирожками.

— Быстро не проточит, — сказал я. — А потом заменим. Лес здесь знатный, ты уж поверь. А то и смолой разживемся и дегтя нагоним.

— Как скажешь, — буркнул Окунев и, бросив ещё один хмурый взгляд на Лёшку, удалился.

* * *

Подкинув мысль с обходом тлинкитов, Тропинин отыграл у меня очко, и это благоприятно сказалось на наших отношениях. Парень стал раскован, общителен. Иногда к неудовольствию старых товарищей даже пытался вмешиваться в дела. И не всегда безуспешно. Своими патриотическими заморочками он привнёс в мои планы необходимую стратегию. Придал им, как он выразился, «геополитическое оформление». Если я раньше хотел просто опередить испанцев, англичан и их отбившиеся колонии, пробежаться как бэттер по базам, сделать своего рода трипл, то Лёшка выдвинул иную концепцию. Суть её заключалась в том, чтобы вовсе изолировать конкурентов от Тихоокеанского побережья.

— Выигрыш гонки сам по себе не даст нужного результата, — убеждал Тропинин. — Что с того, что ты придёшь первым и застолбишь участок? Толпа переселенцев рано ли поздно захлестнёт твои жалкие городки. Нам всё одно не удастся перебросить в Америку миллионы людей. А вот если перекрыть американцам и англичанам выходы к океану, то поток можно будет замедлить.

По случаю небольшого теплого дождика мы засели в казёнке. Тусклый свет из оконца освещал стол, на котором были разложены карты.

— Как бы не так, — возражал я. — Когда в Калифорнии запахло золотом, туда народ быстренько набежал. Ни пустыни их не задержали, ни индейцы, ни мормоны.

— Да, но для начала им приходилось огибать Горн или пробираться длинной дорогой через Орегон. Вокруг двух Америк много не наплаваешься, а Орегонскую дорогу нужно просто вовремя запечатать. В любом случае надо стремиться достигнуть естественных границ. Скалистые горы, пустыни Большого бассейна и есть такие границы.

— Естественные границы дело такое… — ворчал я и шуршал картами. — Они до поры естественные. А потом какой-нибудь сосед заявит о не менее естественном своём праве на выход к океану. А потом о праве иметь незамерзающую гавань, или праве на покровительство единородцам или единоверцам. Таких причин можно выдумать сколько угодно, но все они будут декорацией единственного естественного права — права сильного.

Я попытался определить наше местоположение, но не преуспел. Широту Окунев брал с большим допуском, а по линии берега невозможно оказалось отделить одну землю от другой. Мы были где-то в районе островов Королевы Шарлотты или возможно ещё не прошли остров Принца Уэльского. Была опасность наткнутся носом на скалы, потому что обе земли сильно выдавались в океан.

— Но я согласен с тобой, — добавил я, после раздумий. — Нам требуются удобные границы. Удобные для удержания и для постановки задачи. Наметить правильную цель — половина успеха.

Цель уже вырисовывалась передо мной. И её очертания совсем не напоминали труднодоступные скалы и безводные пустыни. Чем больше я думал о Ванкувере, тем больше нравился мне этот остров. Я уже всерьёз подумывал, чтобы и столицу «моей Америки» основать именно там. Остров велик. Его протяжённость четыре с лишним сотни вёрст. Простора вполне хватило бы для размещения средней руки государства. Не случайно англичане в моем времени обустроили его на свой лад, точно создавая копию Британии на противоположном конце света. Вот где можно по-настоящему развернуться!

Видимо я вообще свалял дурака, отправляясь по традиционному пути завоеваний. Следовало, наверное, отправиться на Ванкувер прямо из Охотска. Семь тысяч вёрст, от силы два месяца плавания — и мы в самом сердце Америки. Переход сложный, зато единственный. А северные просторы никуда бы не делись. Промышленники добрались бы до них и без моего участия.

— Почему бы в таком случае сразу не пойти в Калифорнию? — вопрошал Тропинин. — Мы бы застолбили южную границу, а затем понемногу двигались бы навстречу зверобоям.

Почему бы? Я мог назвать тысячу причин. И первая из них заключается в том, что планирование по карте до добра не доводит. Карты обманчивы, они скрывают реальные расстояния и масштабы.

— По Калифорнии бродят испанцы, а к стычке с ними нужно основательно подготовиться, — ответил я. — Не спугнуть конкурентов раньше времени. Но главное даже не в этом. Ты часто слышал в новостях о Ванкувере?

— Там не так давно проходила Олимпиада. Не на острове, правда, а в городе.

— Вот как? Летняя?

— Да нет, вроде бы зимняя.

— Ну хорошо. А кроме олимпиады?

— Не припомню.

— В том-то и дело! Новости, как правило, сообщают о катастрофах, а катастрофы обходят Ванкувер стороной. В Мексиканском заливе бушуют ураганы, на западе Тихого океана — тайфуны. По ту сторону Скалистых гор свирепствуют торнадо или ледяные дожди. На юге засухи, лихорадки, гремучие змеи, землетрясения, на севере индейцы, холода, цинга, вулканы и тоже землетрясения. Сейсмическая активность вообще окольцовывает весь океан. Трясёт на всех его берегах. Но есть одно исключение. Ванкувер. Что-то здесь не так с тектоническими плитами. Оазис своего рода. Здесь если трясёт, то слегка, если дожди, то тёплые, отличный на русский вкус климат, плодородная земля. Нет, лучше этого островка на всём побережье места не найти. Из него получится отличная опорная база. Он посерёдке, и от него сподручно будет пробраться внутрь материка и вообще достигнуть любой территории.

— И от цезаря далёко и от вьюги, — процитировал к моему величайшему изумлению Тропинин.

Как-то не очень увязывался Бродский с Лёшкиным патриотическим имиджем. До сих пор если он что и цитировал, то кинофильмы, а то и вовсе рекламу. Причем не клёвую, вроде «Звезду Суворову Алекстандру Васильевичу», а какую-то мутную про электрические приборы. Сейчас Лешка, похоже, настроился на лирический лад. Диссидентскую поэзию вспомнил. А может это я на него влиять стал?

— Я вот чего подумал, — сказал он. — Если нас двое сюда попали, в это время я имею в виду, то отчего бы таких людей не оказалось больше?

— Логично, — ответил я и напрягся.

Это была очень зыбкая тема для разговора. Вроде политики.

— Если бы мы сумели найти их, то насколько увеличились бы наши возможности? Представь себе, что среди них могут найтись специалисты, скажем, в химии. Или в механике. У каждого в голове наверняка застряла куча всевозможных полезных знаний.

— Возможно, — осторожно согласился я.

Понятно куда клонил Лёшка. Найти товарищей по несчастью хочет, это понятно. Любопытно, каким образом?

— Я думаю надо дать им знак, — пояснил Лёшка. — Такой, какой пропустили бы мимо ушей местные обитатели, но какой сразу привлёк бы внимание наших современников.

— Знак? Что ж…

— Например, опубликовать в газете цитату из Толкина, или кого-то ещё из великих, или нарисовать где-нибудь серп и молот. Ну, что-то такое, бросающееся в глаза знающему человеку, но непонятное для непосвящённых.

Идея была красивой. Кажется, в «Дне Триффидов» зрячие подавали своим знак — прожекторный столб в небо. А бедняги ослепшие его не видели. Но я подумал, что опубликуй мы серп с молотом, у нас куда больше будет шансов встретить специалистов не в химии, а в иной области знаний. В области слежки там, проведения допросов в усиленной технике, или чего похуже.

— Знаешь, мы и с тобой-то с трудом понимаем друг друга, — заметил я. — А если сюда навалятся желающие перекроить мир по собственной мерке, одни по Толкину, другие по серпу с молотом? Мы просто увязнем в грызне.

— Не хочешь делиться властью? — усмехнулся Тропинин.

— Не хочу превращать мечту в окрошку, — сформулировал я. — Те, кому интересна именно Америка, и так окажутся здесь. Если их тут нет, значит, таковых нет в принципе, или они занимаются другими делами. Вот и пусть себе занимаются. А то, узнав, что у нас всё на мази, навалятся любители халявы.

— Точно, — усмехнулся Тропинин. — Уселся на мешке свободы и не желаешь делиться.

У меня были аргументы и посерьезней.

— Хорошо, сказал я приглушенным голосом. — Тогда подумай вот о чём. Ведь это не мы найдём кого-то, это нас по твоей милости найдёт всякий, кто пожелает. Например, какая-нибудь полиция времени.

— Ты же не верил в её существование.

— Но меня же забросили сюда какие-то гоблины? — возразил я. — Так что ничего нельзя исключать.

* * *

Корабли изредка обменивались знаками. Свод наших сигналов был, наверное, самым кратким в истории флота. Красная тряпка означала проблему и необходимость сближения, но пока все давали отмашку белой, а значит нужды в переговорах не возникало. Все кто мог мне понадобиться в пути, штаб и туземная гвардия присутствовали на флагмане. Флагманом, понятно, стал «Онисим». Окунев иногда украдкой поглаживал затёртые до блеска перила фальшборта. Он любил старый галиот.

— Прощаешься? — как-то спросил я капитана.

— Почему? — дёрнулся тот. — Старик ещё побегает, не сомневайся. Заменим кое-где обшивку, мачты, такелаж. А набор крепкий, лет десять ещё выдержит.

— Не хотелось бы потерять его. Легенда можно сказать. Давай, когда город поставим, вытащим кораблик на берег и установим на набережной как памятник.

Подобной блажи товарищ понять не мог. Памятников в России пока что не ставили. Тем более кораблям. Разве что ботик Петра где-то гнил в сарае. Вот и всё наследие.

— На земле он быстрее рассыплется, — возразил подошедший Березин и не удержался от похвальбы. — А неплох, мудрёнть, получился кораблик-то!

— Неплох, — согласился я. — Вот и остальные бы так.

— Ну, так! — усмехнулся Березин. — Кабы, мудрёнть, без спешки строить, да дерево подходящее найти. Дело-то нехитрое.

— Будет тебе дерево, — пообещал я. — Получше охотского. А вот чтобы «без спешки» не обещаю.

* * *

Мы все же чуть не наткнулись на острова Королевы Шарлотты. Несмотря на дождь, ограничивающий видимость, вовремя заметили и постарались обойти их в достаточном удалении, чтобы не привлекать внимания обитателей. Это была уже территория индейцев хайда. Их нрава я не знал. Но они на своих быстрых каноэ вполне могли опередить флотилию, предупредить родичей или торговых партнеров на других островах, а те, в свою очередь, подготовиться к встрече, чего я всячески стремился избежать.

Потому когда установилась ясная погода, мы наблюдали с палубы только вершины гор, а желающие увидеть чуть больше залезали на ванты, на марсовую площадку и даже пытались взобраться на хлипкую стеньгу, пока Окунев, опасаясь за целостность такелажа и рангоута, не прекратил экскурсии грозным рыком.

Острова Королевы Шарлотты своеобразный монетный двор северо-западного побережья. Здешние раковины, прозванные цуклями, считались среди индейцев самой твёрдой валютой. Эти земли были последними «некогда» принадлежащими русским. Их утратили гораздо раньше Аляски, так и не успев заселить, освоить, поставить селение, а потом они отошли Канаде.

Дальше к югу лежали вовсе чужие территории. И это было ещё одной причиной, заставлявшей трепетать в предвкушении сердце. Ванкуверу предстояло стать первой землёй, которую мы приберём к рукам вопреки исторической предрешённости. Только осев там раньше англичан и испанцев, я поверю, что историю удалось повернуть, перекроить, что в партии, которую мы разыграли с гоблином в средневековом Пскове, появилось решение. Что я не какой-нибудь шар в этой игре, но рука, его бросающая.

В некотором смысле высадка на Ванкувер должна была стать моментом истины.

Глава седьмая. Ванкувер

Глава седьмая. Ванкувер

Плавание проходило на редкость спокойно. Ни серьезных штормов, ни холодных ветров, заставляющих прятаться в тесной казёнке или трюме. Корабли не теряли друг друга из вида, часто подходили на короткую дистанцию, чтобы обменяться приветствиями и новостями. Но и новостям было взяться неоткуда. Никаких происшествий. Ни умерших от цинги, ни утопших, ни зарезанных ночью.

Народ расслабился и брал от жизни то, что она дает в настоящий момент — солнышко, отсутствие тяжёлой работы, возможность поболтать с товарищами на палубе. Лишь иногда беспокоил теплый дождик, наползал туман, или шкипер решал устроить аврал, чтобы переставить паруса и перетянуть веревки.

К исходу третьей недели пути мы увидели вожделенную землю. Я подождал, пока Окунев несколько раз определит широту, и только когда цифры совпали торжественно произнес:

— Нутка.

По правде говоря, Нуткой в нашей с Тропининым реальности назывался местный народ, а также небольшая гавань и британское поселение на её берегу, ставшее позже костью в горле испанцев. Собственно из-за того кризиса, который едва не привела к войне, место и стало известным. Я же решил перенести имя на весь остров. Короткое, запоминающееся, удобное. Для сохранения «исторического» названия у меня попросту не хватило фантазии.

Ванкувер — не какой-нибудь атолл посреди океана. Островом он выглядит только на карте, а в масштабе одни к одному перед нами открылся огромный по протяжённости берег, с горами, поросшими вековыми лесами, с глубокими заливами, устьями речушек. Зверобои решили, что я ошибся и принял за остров матёрую землю. Окунев моим картам уже привык доверять, но бесконечно тянущийся за бортом берег провоцировал и его.

— Вон удобная бухта, зайдём? — то и дело предлагал капитан.

— Здесь полно удобных бухт, — отмахивался я. — Знай, правь на юг.

На самом деле бухт было не так уж и много. Повсюду торчали скалы. Лот не успевал обсохнуть, его бросали каждые четверть часа. Для всякого капитана проводка судна вдоль берега требовала огромного напряжения, а Окунев вдобавок помнил катастрофу начала своей карьеры и предпочитал дуть на воду. Такие же в точности камни погубили его первый корабль вместе с командой. И потому вечером флотилия удалялась от берега и до утра корабли шли осторожно на «малом ходу».

* * *

Последнее время я почти не спал. Сидел на палубе или лежал на крыше казёнки, днём всматриваясь в горизонт, а ночью разглядывая звёздное небо. Приближалась кульминация авантюры, и нервное напряжение вызвало к жизни прежние страхи. Недавний разговор с Тропининым, когда он предложил поискать единомышленников по перекройке истории, заставил вернуться к размышлениям, отложенным ранее в виду их крайней неприятности.

Возможно, это была своего рода мания преследования, но, как утверждают продвинутые параноики, — наличие паранойи вовсе не означает, что за тобой не следят. Кто был тот человек, что вынюхивал в Нижнем Новгороде и Арзамасе? Зачем он искал меня? Может ли он как-нибудь помешать делу? И ведь был ещё тот мертвец с очень странным списком имён. Я ощущал себя на периферии какой-то глобальной интриги, которую не мог постичь.

Мне почему-то казалось, что гоблины, захоти они меня достать, давно бы достали. Уловка с отказом от рациона и лишние перемещения могли сработать лишь первое время, а десяти лет вполне хватило бы для поиска. Скорее всего, эта странная шайка с непонятными целями уже потеряла ко мне интерес. Я не нарушал их режима и до сих пор не особенно вмешивался в исторический процесс. Америка пока что оставалась на периферии мировой истории, где лишняя тысяча квадратных километров не стоила ржавого гвоздя.

Другое дело — рыцари плаща и кинжала. Какой бы нации они не принадлежали. От этих я ожидал всего чего угодно.Родные спецслужбы, дорвись они до эфирных путей, вполне могли решиться сыграть собственную историческую партию. Но и у других стран наверняка имелись собственные исторические скелеты в шкафах. Правда и тех, и других ожидал сюрприз — агентура после отправки не выходит на связь, не возвращается, ибо обратного хода нет. Ну и что с того? Резиденты всегда готовы к автономной работе, их наверняка обучали в лучших институтах и вряд ли по школьным учебникам. Даже в отрыве от Лубянки или Лэнгли они способны замутить передел мира. А кроме «родных» и «чужих» спецслужб существовали и всевозможные их аналоги у коммерческих и некоммерческих контор.

Но какое всем им дело до меня?

Тут образовалось широкое поле для фантазии. Автора провокационных публикаций могли разыскивать как специалиста по эфирным путям. В таком случае мне грозила как минимум потеря независимости, работа под контролем и жизнь под колпаком. А как максимум? Ну, понятно. Ликвидация. А какие ещё варианты?

Агенты, осознав, что оказались в вечной ссылке, могли заняться и самостоятельным бизнесом. А могли появиться и независимые субъекты. И какие тараканы гуляют у каждого из них в голове просчитать невозможно. Опять же им мог понадобиться эксперт, которым считали меня. Но кому-то, возможно, могла приглянуться сама Америка. И тогда я превращаюсь в конкурента.

Перспектива безрадостна, какую версию не избирай. Вот бы стравить гоблинов с комитетчиками (или кто там мог встать на мой след), стравить и понаблюдать за их схваткой с вершины горы, как та китайская обезьяна из поговорки.

Немного поразмыслив, я пришёл к выводу, что вряд ли комитетчиков привлекла бы именно Америка. Несмотря на своё золото и пушнину, этот колониальный проект отдаёт романтикой. Гораздо практичнее для империи осесть на нефтеносных полях Ирана и Ирака, или даже самой Саудовской Аравии. Для чего нужно всего лишь слегка помочь экспедиционным корпусам в походах на Испогань. Персия всегда манила наших властителей и авантюристов. От князя Игоря до Сталина и от Разина до Блюмкина. И Пётр Первый не дошёл до Персидского залива каких-то семь сотен вёрст. По меркам Сибири и Тихого океана — это не расстояние.

Есть опять же Константинопольский проект Екатерины, выход в Средиземное море, Архипелаг и Крит. Там тоже было где половить жирных карасиков с минимальными затратами. Там были людские массы, многочисленные и сильные союзники, в отличие от пустынных северных мест.

А ещё оставалась в повестке на первых позициях неистребимая мечта всякого русского патриота помыть сапоги в Индийском океане. Ради Индии, собственно, и воевали некогда Персию, а позже Среднюю Азию.

Индия. Навязчивая идея империй. Источник кулинарных приправ, вызвавший бум экономики. А ведь смеялись, убогие, над кухарками! А они не государством правят, они парадигму мировой цивилизации создали! Не больше, не меньше. Ну и конечно опиум, куда же без него, и драгоценные камни, а также огромный рынок сбыта.

Россия, хоть и не поспела к главному пирогу и снятию сливок, за Среднюю Азию уцепилась при первой возможности. Мёдом ли там намазано, свет ли клином сошёлся? Вот и у Тропинина сразу блеск нездоровый в глазах появляется, когда в пикировках «за империю» речь заходит об Индии.

— Ну и чего ты здесь? — спросил я однажды, не выдержав. — Хочешь, пристрою тебя к знакомым купцам? Отправишься в Астрахань или на Кавказ. Даже деньгами ссужу. Поднимешь казаков, башкир или еще кого. Всё равно им в Пугачевщину пропадать. Перевешают, порубят почем зря. А так ты их на Индию поведешь.

— Там нет никаких шансов, — отмахнулся Лёшка. — Против Британии с казаками? Нет, это просто мечта.

— Тоже нашёл мечту, — пробурчал я. — Господь не зря направил ищущего Индию Колумба в Америку. Это был знак, многими просто непонятый. За Америкой будущее!

— Верно, — Лёшка усмехнулся. — За исключением того ещё не свершившегося факта, что если потеряв Америку, Британия стала владычицей морей, то потеряв Индию превратилась во второстепенную державу.

— Зато сама Америка выбилась в мировые лидеры.

— Вот и не будем ступать на английские грабли, — сказал он. — В том смысле, что терять Америку не будем. У нас граблей и своих целая поляна навалена. ещё набьём шишек!

— Нет, неправильно ты формулируешь, — возразил я. — Не терять! Мы и будем Америкой, Лёшка! Только так!

Я улыбнулся, вспомнив этот давний разговор с Тропининым, и выбросил из головы тяжёлые мысли о гоблинах и комитетчиках. А минуту спустя, лёгок на помине, на палубе появился Лёшка.

Он теперь поднимался поздно, так и не привыкнув к распорядку дня предков. Работая в артели недосыпал, а перебравшись на флагман, позволил себе прежний режим.

— Зубы чешутся, жуть, — пожаловался он. — Как у вампира.

— Мне удалось растянуть тюбик на два года, — сообщил я. — Теперь мне привозят зубной порошок из Питера. Мышиный помёт, если уж честно. Лучше пользоваться обычным толчёным мелом. По крайней мере, знаешь, что суёшь в рот.

Я протянул ему коробочку с порошком.

— Со мной тюбика не оказалось, — сказал Лёшка.

Он макнул в порошок указательный палец и принялся полировать им зубы.

— С тобой оказался целый дизельный двигатель, но ты его упустил.

— Што ш нео толку в ошемнацатом веке? — Тропинин сплюнул. — И где взять солярку?

— Он мог бы работать и на растительном масле.

Лёшка прополоскал рот и огляделся.

— Ты уверен, что это подходящее место? — спросил он, обозревая затянутое тучами небо и туман, сквозь который зелёные горы проступали тёмными пятнами. — Кажется погодка здесь не лучше чем на Ситке. Такая же хмарь стоит.

— Мне приходилось бывать здесь в прошлой, так сказать, жизни. Правда, за пару недель всего не узнаешь, но я пробовал местное вино. Если исходить из качества, полагаю, что здешний климат похож на крымский или кубанский. Виноградники, знаешь ли, не растут без солнца. Ну, может быть, в январе-феврале и снежок выпадает, но долго он вряд ли лежит.

— Я как-то пробовал московское вино, — возразил Лёшка. — Думаешь, виноградники возделывают на Воробьёвых горах?

— Скорее бодяжат в гаражах, — кивнул я. — Вернее будут бодяжить. Нет, я пил именно местное вино. Канадское. какой смысл им обманывать?

— Но ты в курсе, что у нас на дворе Малый ледниковый период? И ягода, чей перебродивший сок ты пил через двести лет, сегодня может даже не вызреть.

Я помотал головой.

— Над Канадой небо синее, что-то там, дожди косые… — пропел Лёшка и отправился гулять по кораблю.

Кое-кто из коряков проводил его недовольным взглядом. Я бы даже сказал ревнивым. Последнее время я уделял товарищу по несчастью больше внимания, чем старым друзьям. Уже одно то, что он поселился в казёнке среди начальства, давало пищу для ревности. Не понимая причин таких привилегий, мои люди волновались. Тем более, что Лёшка часто сам подавал повод для раздражения. Он вёл себя, что называется, не по чину. Влезал в разговоры, появлялся на собраниях, куда приглашали только ветеранов. Но больше всего раздражали людей наши долгие разговоры тет-а-тет, в которых старые соратники видели растущее влияние выскочки. А выскочек недолюбливают во все времена.

Мы же просто болтали о том, о сём, иногда спорили, успев за две недели плавания несколько раз поругаться и помириться вновь. Нас объединяла тайна происхождения и общее знание, и только вдвоём мы могли отбросить осторожность в аналогиях, исторических примерах, словах и терминах.

* * *

В воде плескалась крупная рыба, тюлени, за теми и другими охотились касатки. Моряки утверждали, что видели на берегу медведей, оленей, людей…

Индейцы встретили корабли настороженно. Они ещё не встречали столь крупных судов, тем более кораблей с высокими мачтами и парусами. Хотя их собственные лодки — длинные каноэ с задранным носом — запросто вмещали по две дюжины человек. Туземцы приближались на безопасное (как они полагали) расстояние, кричали то ли приветствие, то ли предостережение, а затем сопровождали флотилию до тех пор, пока она не входила в «территориальные воды» соседнего племени или общины. Там эскорт менялся и всё повторялось.

Зверобои недоверчиво посматривали на разукрашенные угловатыми рисунками и орнаментами лодки аборигенов. Следуя строгим приказам, они приветливо махали хозяевам акватории, но каждый держал наготове оружие.

— Думаешь, удастся избежать драки? — спросил Тропинин.

— Надеюсь, — кивнул я. — И у моей надежды есть основание. Индейцы нутка обогатили мировую культуру словом «потлач», хотя возможно это были тлинкиты или салиши, я не вполне уверен. Но в любом случае какое-то из местных племен. Слово, как и понятие, которое оно означает, должно быть известно за пределами какого-то одного племени. Во всяком случае эта практика была распространена на всем побережье. Пока её не запретили белые, посчитав излишне расточительной.

Я вдохнул чистый воздух полной грудью.

— И если честно, — добавил я. — Это единственное известное мне местное слово. Но уж его-то я собираюсь использовать на полную катушку.

— Потлач? — попытался вспомнить Лёшка. — Постой, это пьянка что ли?

— Грубо говоря, да, но не совсем. Скорее классическая «материализация духов и раздача слонов», сдобренная хорошей пирушкой. Через что я и надеюсь подобрать ключ к сердцам аборигенов.

— Через огненную воду или подарки? — ухмыльнулся Тропинин.

— Это не просто подарки. Это как бы верительные грамоты. Инвестиции в дружбу. По дарам здесь судят о достатке и о положении человека. Дары определяют его социальный статус или политический статус его племени.

Единственное, что меня тревожило, это источник знаний. О потлаче мне рассказывал укурившийся травы хиппи, и что в его словах было правдой, что вымыслом, а что было навеяно дурью предстояло узнать на практике.

— Не попробуем, не узнаем, — произнес я вслух.

Окунев покосился на нас, но смолчал. Иногда мы с Тропининым забывались и говорили слишком откровенно, используя словечки, так сказать, не от мира сего. За долгие годы дружбы капитан уже привык к моим вывихам, но теперь, когда я нашёл собеседника, проколы участились и он всё чаще пожимал плечами.

Тем временем одна из лодок пошла на сближение. Приметив в ней индейца, одетого богаче прочих, я приказал капитану притормозить. Паруса убрали, дав флотилии отмашку белой тряпкой, чтобы продолжала путь. Несколько коряков во главе с Чижом на всякий случай засели с мушкетами на крыше казёнки. Их дружный залп мог превратить в фарш абордажную команду, вздумай дикари напасть. Можно было и на марс посадить кого-нибудь с фальконетом, но шкипер опасался за целостность рангоута после отдачи.

К счастью обошлось без стрельбы. Лодка подошла к борту, гребцы уровняли скорость, а вождь, если это был вождь, что-то прокричал нам.

— Не очень он похож на Гойко Митича, — заметил я.

И правда. Внешностью индейцы мало походили на киношных собратьев, к каким я привык. Скорее напоминали коряков или якутов, а то и вовсе монголов. Отмой такого от краски, сними перья, поставь среди азиатских моих друзей, и я вряд ли разыщу американца.

Поскольку архипелаг Александра пришлось пропустить, мы не обзавелись очередным толмачом, которого я планировал найти уже среди обитателей Ситки. А из кадьякских эскимосов никто не знал этой страны, а значит и не понимал местного диалекта. В будущем я рассчитывал использовать для переговоров язык тлинкитов, они наверняка добирались сюда, а пока свесился за борт и громко произнёс единственное известное мне местное слово.

— Потлач!

Затем, указав на солнце, изобразил дугу до горизонта на западе. И растопырил обе ладони.

— Потлач! — повторил я, раздвинув руки, словно хвастал размерами пойманной рыбы.

— Потлач! — я указал рукой на юг и добавил: — Саанич. Сааниш.

Не знаю, поняли ли меня индейцы, я бы на их месте точно не понял. Но вождь, пробормотал что-то в ответ, рявкнул на гребцов и лодка отвалила от борта. Возможно он просто заметил кучу вооруженных людей и решил отступить.

— Ты, походу, вспомнил второе слово? — подковырнул Тропинин. — Если дело пойдёт так и дальше, к началу пирушки ты станешь сносно болтать по-ихнему.

— Я не уверен, что это слово из их лексикона и не знаю, как оно звучит правильно. На карте так обозначен полуостров, к которому мы идём. Самый кончик Ванкувера. Возможно, название местное, возможно его придумали британцы или испанцы. Англичане вообще предпочитали называть любой камень именем какого-нибудь лорда. Одна надежда, что лордов в Британии меньше чем камней в Америке.

— Вроде бы не очень похоже на имя, — сказал Тропинин. — С другой стороны, Сэндвич, Саанич, не велика разница.

* * *

Этот сравнительно низкий, изрезанный удобным гаванями полуостров я не зря выбрал для будущей столицы. Ванкувер точно зубилом врубается здесь в материк, раздвигая горные хребты, которые прикрывают его и от океанской стихии и от континентальных холодов. Остриём этого зубила как раз и являлся Саанич. Здесь можно будет не бояться штормов и приливов — изрезанный берег смягчает напор волны, и даже мощному цунами, по канонам науки, полагалось растратить энергию, прежде чем сокрушающий вал доберётся до внутренних гаваней.

В том мире, из которого меня вышибли гоблины, местный форт назвали Викторией. Со временем он стал городом и столицей Британской Колумбии. Англичане ещё не появились в этой части океана, а королева, в честь которой назвали факторию, ещё даже не родилась. Но я, следуя уже заведённой традиции, оставил городу «прежнее» имя, объяснив товарищам, что оно будет символизировать нашу победу.

Страсть к сохранению еще не произнесенных имён и названий могла выглядеть патологией. Возможно я тем самым подсознательно маскировал воздействие на историю. Это и правда походило на суеверие, вроде скрещенных пальцев, но со временем превратилось скорее в интеллектуальную игру. Ведь чтобы вписать чужеродное всем название, нужно было приложить немало творческих усилий.

* * *

После полудня мы увидели берег по правому борту, что обозначался на картах будущего, как полуостров Олимпик. Это означало, что мы вошли в пролив и теперь двигались дальше на юго-восток вдоль будущей границы между двумя американскими государствами. Наше продвижение делало эту границу, как и территориальную принадлежность берегов, всё более призрачными.

Понимание этого щекотало нервы нам с Тропининым. Остальные тоже взбодрились, почувствовав приближение высадки. В который раз проверялись сабли, пики, порох на полках мушкетов.

— Ещё почти сотня верст, — напомнил я.

Окунев хмуро кивнул.

В последней сотне вёрст заключалась очередная опасность. Теперь мы не могли отойти на ночь подальше от берега, потому что берега были с обеих сторон. А скорость в три-четыре узла требовала полного дня на преодоление оставшегося пути. И затем ещё предстояло заходить в неизвестную гавань с изломанными очертаниями, и там осуществить высадку на земли, полные дикарей.

И на якорь на ночь не встать. Мы бросали лот, но глубина оказалась слишком большой. Груз даже не касался дна. Правда наш линь насчитывал только тридцать саженей, возможно не хватало какой-то малости, но рисковать якорем шкипер не захотел. Ко всему прочему и вода в проливе оказалась не такой спокойной, как я рассчитывал, разглядывая карту. Возможно горные массивы и закрывали пролив, но западный ветер нагонял в него большие океанские волны, которые сталкивались с приливными и естественными течениями.

— Маякни красной тряпкой, — попросил я. — Возможно, ночью нам лучше держаться поблизости друг от друга.

Даже навал друг на друга казался не таким опасным, как потеря из виду. А ещё оставались индейцы, которые запросто могли устроить разведывательную вылазку. Корабли сблизились уже в сумерках, капитаны прибыли на «Онисим» держать совет.

— Нужно поставить дежурных с мушкетами, зажечь огни, — предложил я. — Мы должны видеть друг друга. Если индейцы нападут, то ночь самое удобное время.

— Нам бы ночь простоять, да день продержаться, — сказал Тропинин и получил очередную порцию неприязненных взглядов.

Окунева больше заботили течения и волны, способные за ночь оттащить нас к берегу и выбросить на камни. Он даже спустил за борт лодку на тот случай, если срочно придется буксировать кораблик.

— Всем слушать море! — распорядился Комков.

Ночь прошла беспокойно. Люди меняли друг друга, но и те, что уходили спать засыпали не сразу. Подозрительные звуки доносились со всех сторон, их забивало шумом волн, искажало ветром. Нельзя было разобрать, захрапел ли зверобой на соседнем корабле, или это трещит под топором оснастка, или готовый выстрелить лук.

* * *

К счастью всё обошлось. Едва рассвело мы двинулись дальше. Уже через час корабли обогнули очередной мыс и вошли в более спокойные воды. Теперь вдоль линии берега мы двигались на северо-восток. Смена направления послужила верной приметой. Мы могли бы следовать ей, даже если бы Окунев ошибся с широтой. Но он не ошибся. Почти сразу прямо по курсу возник нужный берег. Саанич. Три часа неспешного плавания и мы на месте. Оставив в стороне более примечательный залив Эскимолт, мы направились восточнее, к уходящему вглубь суши лиману, который, судя по карте и моим собственным воспоминаниям, представляла собой цепочку из нескольких превосходных гаваней.

Распугав стайку индейских лодок, словно хищник мальков, наш флагман вошёл в залив, а затем, подождав остальные суда, устремился в сужающийся эстуарий. Встречное течение если и имелось здесь, то мы его не почувствовали, а лёгкий западный ветерок позволял маневрировать на парусах.

— Поворачивай направо, — распорядился я.

Окунев улыбнулся — команда прозвучала так, будто я хорошо знал местность. На самом деле меня вела больше интуиция, чем знание. Урбанистический пейзаж, виденный мной когда-то, воплотится в камне ещё не скоро. И я надеялся, что проектировщик будет другим.

Три других корабля осторожно следовали за нами. Их шкиперы, не доверяя ветру, спустили на воду вёсла. Мореходы и зверобои озирались. Кто-то заметил пару каланов, что спустилась с камня и исчезла в воде. Это вызвало всеобщее воодушевление. Мы прошли небольшим каналом, миновали узкость между двумя мысками, один из которых был пологим, другой возвышался скалой. Здесь гавань раздваивалась.

— Налево, направо? — спросил Окунев.

— Направо, — уверенно заявил я.

Мы ещё раз повернули направо и вошли, наконец, в небольшую бухту, водная поверхность которой мало отличалась от зеркала. Волны Тихого океана сюда не доставали, а ветерок не давал даже мелкой ряби. Внутренняя гавань, как вроде бы назовут её, пока ещё не имела четких линий набережных, береговой защиты из ломаного камня. Часть берега заросла соснами, ольхой, кустарником, часть представляла собой галечные пляжи. Я надеялся, что не перепутал, что именно в этом райском уголке в наше с Тропининым время стояла пафосная гостиница «Императрица» с двухэтажными автобусами перед фасадом и памятником Джеймсу Куку через дрогу. А неподалеку парламент, с куполообразной крышей из окислившейся меди.

Впрочем, ничего этого здесь скорее всего уже не будет. Или будет, но не такое.

— Паруса долой! — крикнул Окунев. — Якоря бросай.

Как по заказу появилось из-за туч солнце и сразу стало заметно отличие обретаемой земли от мрачных северных территорий. Даже роскошная летом Камчатка уступала Ванкуверу по обилию жизни. Люди смотрели на зелёные берега с волнением. Картинка действительно походила на обещанный рай.

* * *

Если не считать мелких промысловых набегов, высадка на Ванкувер стала нашей третьей десантной операцией, и кое-какой опыт парни уже накопили. Заранее подготовленные и проинструктированные группы действовали как хорошо отлаженный механизм. А я, с чашечкой кофе в руке, следил за операцией с палубы флагмана. Я давно наелся пионерской романтики и больше не рвался непременно первым ступать на новую землю. Мне надоело самому вникать в каждую мелочь, ворочать с парнями брёвна, вести переговоры и сражаться с туземцами. Наблюдать за действом с капитанского мостика куда как приятней.

Десант возглавил Комков. Передовые отряды высаживались на берег в глубине бухты, словно морские пехотинцы из кинофильмов. Вооружённые парни прыгали с лодок, рассредоточивались и занимали позиции на небольшом лишенном леса пятачке, а лодки возвращались к кораблям за подкреплением.

Хорошо было бы поставить крепости на мысах, чтобы прикрыть вход в эстуарий, защитить внутренние гавани. В особенности подходило для этой цели возвышение на противоположенном берегу. Доминирующая над ландшафтом скала сама по себе была готовым укреплением. Но морские крепости — дело будущего. Сейчас нам не угрожали европейские эскадры, а от разведывательных кораблей лучшей защитой являлась скрытность. И поэтому мы сосредоточили усилия на единственном укреплении, прикрывающем плацдарм на пока ещё дикой территории от местных её обитателей.

Рай не мог быть бесхозным. На нашей тесной планете так не бывает. Разве что в Антарктиде и на небольших островах. Все остальные территории, будь то пески, болота или камни обязательно принадлежали если не государству, то какому-нибудь племени или семейству. А непрошеные гости всегда и везде встречают холодный приём. Правда, пока индейцы не противились высадке. Каноэ, которые мы спугнули при входе в систему внутренних бухт, куда-то исчезли, парламентёры навстречу десанту не вышли, однако, можно было дать на отсечение любую на выбор из наших рук, что какое-то количество глаз наверняка наблюдало за кораблями, за лодками, за людьми, ступающими на берег. Лично я никого не заметил, но кожей чувствовал настороженные взгляды.

— За нами следят, — подтвердил опасения Чиж. — Однако не думаю, что нападут прямо сейчас.

Тем не менее, парни готовились к любым неожиданностям. Под прикрытием корабельных пушек и вооружённых товарищей, зверобои расчищали землю, стаскивали на плацдарм поваленные брёвна, валуны. Большие камни обвязывали верёвкой и тащили упряжкой из нескольких человек. Из собранного наспех материала возводили нечто среднее между стеной и земляным валом. Камни клали насухо, ряды присыпали землёй, вперемешку с галькой, отчего сооружение принимало вид древних крепостей инков.

Для более удобной выгрузки соорудили причал. Во время прилива, который поднимал уровень метра на два, к нему мог подойти даже галиот. Пожалуй имело смысл со временем продлить пирс на большую глубину, но пока кораблям безопаснее было оставаться на якоре посреди гавани.

* * *

Грамотная колониальная политика вовсе не гарантия мира с туземцами. Подарки, хорошее отношение и честная торговля не имеют решающего значения. Любая случайность, вызванная плохим знанием местных обычаев или выходкой пьяного зверобоя, способна разрушить мир. Зимняя война на Уналашке, сражение на Кадьяке и множество стычек помельче избавили меня от предрассудков. Как бы добродушно и миролюбиво ни выглядели аборигены, они могут напасть, использовав любой повод, а то и без повода, просто, чтобы проверить пришельцев на вшивость.

Гарантия мира заключалась в наличии крепкой обороны и чтобы таковую создать парни нуждались во времени. А время, как всегда, выигрывалось дипломатией.

Я назначил Анчо министром иностранных дел, отрядив ему в помощники Тёму и старого толмача с Кадьяка.

— На тебе все переговоры с местными, — напутствовал я Мухоморщика. — Постарайся завязать разговор. Скажи, что мы готовы заплатить за землю. За любой ненужный клочок. Скажи, что будем торговать. Заговори им зубы. Но главное — повторяй каждый раз приглашение на потлач. Помни, нам нужно выиграть время.

Анчо достал холщовый мешочек, высыпал на ладонь несколько сушёных грибков, понюхал, словно проверяя качество, и хитро улыбнулся.

— Сделаем, — сказал он.

Глава восьмая. Потлач

Глава восьмая. Потлач

Индейцы появились только на следующий день.

— Встречай гостей, — разбудил меня около полудня Комков.

Пробуждение было тяжёлым. Но впервые за несколько недель удалось толком выспаться. Корабли опустели, и казёнка не сотрясалась всю ночь от храпа, а духота достигла приемлемой концентрации. С другой стороны, стало заметно прохладней. Печь на галиоте не предусматривалась даже для готовки пищи. Правда у меня была небольшой нагревательный прибор собственного изобретения (переделанный из фонаря на одну свечку), но он годился только для того, чтобы вскипятить кружку воды или поджарить омлет из пары яиц.

— И не подумаю, — пробурчал я, поднимаясь, но продолжая кутаться в одеяло. — Как там стена?

— Мне по грудь будет. Можно уже пушки ставить. Если полезут, ошпарим картечью.

— Небось не полезут.

Я сдался и мы вышли на палубу. Окунев и Чиж с десятком коряков наблюдали за окрестностями, готовые поддержать десант огнём, случись вдруг атака.

Но пока всё выглядело мирно. Строительство продолжалось. Используя отлив, парни забивали сваи и удлиняли пристань, другие пытались углубить ров, третьи насыпали вал и возводили из брёвен казарму, которая одновременно служила башней.

— Отлично, — кивнул я. — А где гости?

— Вон там, где дымок, — указал Комков, а Окунев протянул трубу магазина «Доллонд», что в в Южном Лондоне, которую я подарил ему год назад.

Анчо беседовал с индейским посольством возле костра в сотне шагов от крепости. Разговор шёл при помощи жестов, и в подзорную трубу можно было угадать, к чему клонится дело. Судя по всему, Мухоморщик вполне справился с обязанностями. Помогли ли ему волшебные грибы, или он нашёл нужные слова, жесты, но разодетые в перья делегаты выглядели мирными и довольными жизнью.

— Пожалуй, стоит взглянуть на них поближе, — сказал я. — Одолжишь лодку?

— Я за пушками приехал, — нахмурился Комков.

— Высадишь меня, а потом отвезёшь пушки. Только и всего.

Увидев начальство, Анчо вздохнул с облегчением и попытался свалить на меня дальнейшие переговоры. Пришлось его обломать.

— Теперь это твоя постоянная работа, а я забежал ненадолго. Если услышишь что-то любопытное, переводи, но вообще не обращай на меня внимания.

Я прихватил с собой несколько кружек и большой медный кофейник с длинной ручкой. Поставил его рядом с огнем, бросил молотые зерна, сахар. Послы внимательно смотрели за приготовлениями, очевидно приняв кофе за некий ритуальный напиток. В некотором смысле так оно и было.

Разговор затих. И пауза длилась все время, пока я готовил кофе. К счастью времени прошло не много. Я разлил угощение по кружкам и передал послам, не забыв и о себе с Анчо. После это, попивая горячий кофе, я разглядывал гостей да слушал короткие реплики Мухоморщика.

Как оказалось, с названием полуострова я слегка ошибся. Индейцы произносили его как Сан-итч, что с некоторой натяжкой можно было перевести с английского как солнечный зуд. И это вполне соответствовало реалиям — парни, что возводили форт, за два дня успели сильно обгореть на солнце и чесали слезающую кожу. Вот только англичане ещё не появились в этих местах, а на языке всанек, как стало понятно из объяснений, название означало возвышенность. Что было еще более удивительно, потому что сравнительно с остальным Ванкувером и окрестными материковыми землями, Саанич представлял собой хоть и холмистую, но довольно низкую местность. Он едва возвышался над морем. К востоку и северу его поверхность лишь слегка поднималась, а настоящие горы были видны дальше на западе, или на других берегах, если позволяла погода.

Главное же, что удалось уяснить из разговора — племя, владеющее окрестностями, покуда не собиралось вышибать нас обратно в море. Это вселяло некоторый оптимизм. Похоже, нам удастся дотянуть до потлача без резни, а там уж мы постараемся не ударить в грязь лицом. С другой стороны, и разговоры о продаже территории посланцы игнорировали. То ли не понимая концепции торговли землёй, то ли не желая спровоцировать конфликт резким отказом.

* * *

На вечернее совещание на флагман прибыли все, кроме Лёшки.

— У нас неделя на всё про всё, — сказал я. — К пирушке крепость должна быть готова хотя бы вчерне. Если не удастся договориться мирным путём, мы поставим их перед фактом. Поэтому все силы — на строительство! А то я уже заметил, как некоторые начали к бобру морскому присматриваться…

— Так ведь плещется зараза прямо под носом, — сказал Сидор Варзугин, один из молодых передовщиков.

— Может для них он святой зверь, вот и плещется, — предположил я. — А мы его сейчас кончим ради двух-трех шкурок, а дикие за ответом придут, а у нас и крепости-то нет.

— Ров за неделю не закончим, — доложил Комков. — В земле полно крупного камня, глина с галькой, коренья. А у нас и заступов нет. Палками много ли накопаешь?

С лопатами вышла промашка. То ли мы их забыли на Уналашке, то ли так спрятали среди вещей, что не смогли найти, то ли утопили по дороге. Я конечно мог раздобыть новые, но на это требовалось время, которого не было.

— На первое время сойдёт и так, потом подумаем, — сказал я. — Главное сейчас — стены поднять, вал хоть какой-то.

— Поднимем, — пообещал Комков и бросил строгий взгляд на Варзугина.

— Хорошо. Теперь, что касается праздника. Местные туземцы обещались быть сами и согласились передать приглашение соседям. Я думаю устроить хорошую попойку, но так чтобы наши меньше пили, а больше угощали. А дюжину-две человек и вовсе лучше трезвыми оставить. На всякий случай. Это понятно?

Я окинул взглядом собрание. Получил в ответ понимающие взгляды.

— Хорошо. Потом устроим состязания. Вот их подготовку я и хотел поручить Тропинину. Куда он делся?

Товарищи переглянулись. Что-то в их лицах заставило меня насторожиться.

— Устал он, — ответил за всех Комков. — Умаялся.

— Ладно. Теперь на счет кораблей. Поставим их посреди гавани. Борт к борту. Здесь волнения нет, не перетрут друг друга.

Я посмотрел на Окунева, на Яшку. Оба кивнули.

— Пару фальконетов оставим на кораблях. И еще людей трезвых с дюжину.

— Да где столько взять, если бражничать будем? — не столько спросил сколько посетовал Комков.

— Добровольцев покличь, — сказал я и услышав со всех сторон смешки добавил. — Не найдешь добровольцев, пусть соломинки тянут.

* * *

Тропинин явился на корабль поздно ночью. Фонарь под глазом не мог помочь ему пробираться по палубе в темноте. По крайней мере Лёшка дважды споткнулся прежде чем добрался до казёнки.

Судя по всему, кто-то из парней наехал на него, пока тот остался без протекции. Но пояснять что-либо Лёшка отказался. Один из парадоксов русской культуры. Даже самые верноподданнические граждане считают донос властям чем-то постыдным и в этом вопросе склоняются к уголовной морали.

— Не хочешь, не говори, — пожал я плечами. — Но мне будет нужна твоя помощь. Через неделю потлач и я хотел бы серьёзно к нему подготовиться. Конкретно на тебя хотел возложить подготовку спортивной программы.

Лёшка пробурчал что-то о тяжёлом деньке и, оставив меня без ответа, завалился спать.

На кону стояло слишком многое, и отступать я не собирался. Дал товарищу поспать часов шесть (сам я в это время занимался другими делами), а потом принялся хрустеть над его ухом голландской меленкой. Хруст зёрен и запах свежесмолотого кофе, как я давно убедился, являлся превосходной заменой будильнику.

— Вернёмся к нашим баранам, — произнёс я, протягивая Тропинину чашку.

— Да они меня и слушать не будут, — буркнул он, тронув синяк. — Нашёл, кому поручить.

Но с кровати поднялся и перебрался за маленький столик.

— Прикажу, заслушаются, — пообещал я. — Тем более все спортсмены будут освобождены от прочих работ. Всё лучше тренироваться, чем камни да брёвна ворочать. А поручить организацию больше некому. Кроме тебя никто не понимает основной сути спорта.

— И какова же она, основная суть спорта? — спросил Лёшка, отхлебнув кофе. — Выше, быстрее, дальше?

— Быстрее, выше, сильнее, — поправил я. — Нет я имею в виду другое. Для местных любое состязание не более чем развлечение. А в наше с тобой время спорт стал опиумом для народа и политическим инструментом. Да что тебе объяснять, сам знаешь: гораздо проще чувствовать себя патриотом с бутылкой пива перед телевизором во время футбольного матча, когда из всех мышц напрягаются только сфинктеры. А у нас тут политика высшего разбора! И по выступлению сборной, аборигены станут судить о наших возможностях, в том числе и о военном потенциале.

— Согласен, — кивнул Лёшка, потирая виски. — Но что если выиграют они?

— Вот! В этом и суть! Вводить их в искушение призраком лёгкой победы неблагоразумно, а потому среди состязаний, помимо всякой веселухи, вроде перетягивания каната, должны быть такие дисциплины, в которых наши парни имеют явное преимущество. Например, стрельба из мушкетов или что-то вроде того. В общем, давай, работай! Порасспрашивай народ, выясни, кто что умеет, и действуй!

* * *

Я и сам решил блеснуть перед обществом умением и ловкостью, вот только задумался, какую бы из дисциплин выбрать? Лёгкая атлетика предоставляла богатый выбор, но эллинов, когда они изобретали Олимпиаду, мало заботили вкусы американских индейцев. Диск и молот отпадали за отсутствием адекватных местных аналогов. Бег индейцы могли воспринять превратно. Мол, хорошо бегает тот, кто хорошо драпает. Лишь бросание копья считалось популярным на обоих берегах океана, но снаряд, каким пользовались дикари, оказался слишком тяжёл и неудобен, да и бросать его следовало в мишень, то есть на точность, а не на дальность. Тут был риск дать маху, а я хотел утереть соперникам нос чистой победой.

В конце концов, я остановился на прыжках в длину. Не самая любимая из моих дисциплин, однако, весьма эффектная. Пять метров я мог взять без особых тренировок, после лёгкой разминки. Тело ещё помнило технику, хотя отсутствие подходящей обуви и нормальной дорожки заставило перестраховаться и сократить дальность метров до четырёх с половиной. Как раз столько, чтобы прыгнуть наверняка, но исключить случайную победу кого-то ещё, кто не знаком с техникой.

В классическую дисциплину пришлось ввести кое-какие новшества. Прыгать по опилкам или по пашне было бы не слишком зрелищно. Вместе с Чижом и Тропининым мы нашли клочок свободной от камней земли, отрыли квадратную яму небольшой глубины и залили её водой. Теперь всё выглядело просто — тот, кто не допрыгнет до края, упадёт в грязь. Кто заступит, свалится туда же. Очень наглядно и никаких споров с судьями.

* * *

Похоже, старый воин, которого мы повстречали на пути к гавани, правильно понял мои примитивные знаки. Люди всанек добавили ажиотажа. Слухи распространялись быстро и за считанные дни успели перескочить на материк. К нам зачастили делегаты не только от островных племён, пожаловали и гости с той стороны пролива. Голова вспухла от имён и названий. Нучанулт, квакиутли, салаши. Одно из племён, а возможно родов называлось пентлач, и я предположил, что имя праздника, возможно, происходит именно от него. Или напротив племя прозвали так за особую любовь к действу.

Антропологам и этнографам ещё предстояло разложить названия по полочкам, а пока мы не могли определить наверняка, относится ли таковое к племени или к роду, к отдельному селению или к семье.

— Маскуим, язык свой, — бормотал Анчо, пытаясь классифицировать аборигенов. — Означает, как я понял, поедающие траву. Тот мужик, объясняя, сорвал пук травы, засунул в рот и глазёнки эдак закатил, будто нравится ему такая жратва. Скуомиш, язык свой. Что сие означает, не ведаю. И те и другие прибыли с того берега пролива. Говорят о большой реке, рядом с которой живут. Стольной та река прозывается или как-то так.

Приглашение на пирушку, которое Мухоморщик повторял как заклинание при каждом контакте, стало прекрасным средством умиротворения. Аборигены даже если и вынашивали какие-то планы по изгнанию чужаков, решили подождать обещанной пьянки. Тем самым они допустили серьёзную оплошность — ведь нам, европейцам, дай только ступить на землю, потом и клещами не оторвёшь. Разве что это будут другие европейцы.

Анчо одаривал гостей всякими мелочами, и неизменно повторял приглашение, лишь загибая по пальцу в день. Шесть, пять, четыре, три, два, один.

* * *

Пляски индейцев чем-то походили на комиксы и китайский театр одновременно, особенно если его подсвечивать стробоскопом. Мифологические сюжеты, сменялись промысловыми и бытовыми сценками. Маски имели хитрые потайные механизмы, и время от времени меняли сущность. Движение их черт выглядело не хуже, чем в японских мультиках, а выразительность казалась куда богаче.

С нашей стороны в плясках приняли участие коряки и чукчи. Они достали из мешков праздничные костюмы, сложные головные уборы и, хотя обходились без хитрых масок, не ударили в грязь лицом. Великий океан, разделяющий Азию и Америку, не помешал пониманию. Ворон оказался почитаем на обоих его берегах.

Одновременно с танцами началась пьянка. Мы поступились принципами и выставили бочки с лучшим пойлом. Индейцы вперемешку со зверобоями кучковались вокруг костров, а вождей пригласили к моему столу. Его роль выполнял французский гобелен восемнадцатого века, небрежно брошенный на траву. Да, в восемнадцатом веке мы могли позволить себе такую роскошь. Приглашённые расселись по его краю — галерея костюмов, головных уборов, украшений — ходячий этнографический музей. На меня обрушилось многоголосие местных диалектов, но я не смог запомнить даже отдельные имена, свалив это дело на Мухоморщика.

Поначалу мы обходились полусотней тлинкитских слов, известных нашему престарелому новобранцу с Кадьяка и несколькими фразами на различных языках, выученными Анчо за предшествующую неделю.

Я объявил вождям, что пришёл сюда торговать. И готов поставлять железные и медные вещи, бисер и ткани, а ближайшим союзникам и превосходное оружие, способное бить на сотню шагов зверя и человека. Меня же интересует пушнина и калги, то есть невольники. Калги даже в первую очередь.

Среди индейцев побережья рабовладение имело большее распространение, чем на Алеутских островах и служило одной из мер общественного положения хозяина, а потому к моим словам вожди отнеслись с пониманием.

— Могущественный вождь должен иметь много рабов, — примерно так выражалось общее мнение.

— Могущественный вождь должен иметь много друзей, — примерно так ответил я вождям.

Уму непостижимо, но к середине вечеринки, Анчо вполне сносно болтал на нескольких диалектах со стариками. По крайней мере, те похохатывали в ответ на его шутки, а когда он рассказывал какую-нибудь историю или легенду, слушали с напряжением на лицах. Тему разговора Мухоморщик подобрал не без умысла. После его рассказов о Вороне и нескольких приукрашенных историй о вызволении из плена коряков, о покорении островов, вожди поглядывали на меня с почтением, а любую промашку воспринимали теперь как должное. Ворон не обязан придерживаться этикета людей.

Я мысленно снял перед Мухоморщиком шляпу. Он вполне отрабатывал хлеб. Весь тот хлеб, который я поставил когда-то пленным корякам. Возможно, Анчо сделал для налаживания контакта с индейцами больше, чем все потуги с праздником и Олимпиадой.

Алкоголь на всех действовал по-разному. Одни становились агрессивнее, другие впадали в прострацию. Меня тянуло на философию, а Лешку на великую политику и произнесение речей.

Когда один из молодых вождей всанек произнес довольно резкую фразу в наш адрес, а несколько товарищей его поддержали одобрительными выкриками, Лёшка неожиданно взял слово и прогнал какую-то пургу в духе Фенимора Купера. «Может быть, воины всанек засиделись возле костров, и дым разъел им глаза? Разве они увидели на нас платья и приняли за женщин, раз решили, что мы испугаемся пустых угроз?». Он морозил ещё что-то о вигвамах, томагавках, огненной воде и трубках мира, а Анчо всё добросовестно переводил. Индейцы были обескуражены таким красноречием, но сути, похоже, не уловили. Может и хорошо, а то могли бы обидеться и всерьёз.

* * *

После двухдневных состязаний ансамблей песен и плясок, попоек и бесед, началась спортивная часть программы. За неделю подготовки Тропинин сколотил неплохую команду. Зверобои поначалу нехотя, больше повинуясь мне и Комкову приняли участие в состязаниях. Но очень быстро вошли в азарт. А вот наши туземцы сразу уловили суть и лицом в грязь не ударили.

На счет бега я ошибся. Он оказался достаточно популярен у индейцев и ничуть не ассоциировался с бегством от противника или опасности. Тропинин, стремясь вызвать командный дух и патриотические чувства болельщиков, предложил эстафету. Поскольку стадиона как такового не было, парням пришлось бегать до отмеченного вымпелом дерева и, обогнув его, возвращаться назад.

Командные состязания действительно вызывали ажиотаж., перетягивание каната имело даже больший успех, чем эстафета.

— Жаль, мяча нет, — посетовал Лёшка. — Мы бы на футбол их подсадили. Верное дело.

Тут я согласился с соплеменником и даже начал прикидывать, где бы раздобыть мяч или хотя бы хорошего кожевенника, которому можно растолковать идею. Затем мне пришла мысль о биатлоне и я переключился на размышления о том, как модифицировать его под дульнозарядные ружья. Но и без футбола с биатлоном вышло неплохо.

Наши парни, в основном коряки и чукчи, взяли почти половину «золота» и сверх того зверобои каждый вечер побеждали индейцев в попойках. Сибиряки легко перепивали неопытных диких бражников. К ночи возле костров валялись пьяные аборигены, через которых приходилось переступать, пробираясь к лодке. Правда, утром все они до одного поднимались, как ни в чём не бывало — знакомство с похмельем пока миновало детей природы.

На призы я средств не пожалел. Победители уходили с отрезами сукна, железными ножами, бусами. Своих я сверх того награждал деньгами. После заплыва байдарок, в котором победили алеуты, и каноэ, где верх взяли нутка, настал мой черед.

Собственный выход я обставил театрально. Пригласил вождей пройтись, а возле ямы, как бы случайно остановился и завёл вроде бы не имеющий отношения к делу разговор о лидерах, которые должны показывать пример своим людям. Высокопоставленная тусовка привлекла всеобщее внимание, тем более, что обозначенная вешками яма уже давно вызывала интерес. С разных концов поляны подтянулись индейцы и зверобои.

Аборигены с первого дня косились на наши мушкеты, а после показательных стрельб и состязаний на меткость многие захотели заполучить такую игрушку себе. Ружьё я и повесил на жердь в качестве приза.

— Воин, который перепрыгнет яму без чье-либо помощи, без шеста, или других приспособлений, сможет назвать это ружьё своим.

Чиж с несколькими помощниками подлил в яму воды, а Анчо тем временем перевёл вызов на несколько языков. Новость быстро разошлась по поляне и через четверть часа возле нас собрались почти все. Некоторые подходили к яме и прикидывали. Задавали уточняющие вопросы. Опытные воины качал головами и отступались. Молодёжь собиралась пытать удачу.

В целом вышло довольно весело. Индейцы разбегались или прыгали с места, но неизменно оказывались в яме и барахтались в жидкой грязи, разбрызгивая её во все стороны. Самые любопытные зрители принимали на себя грязевой удар и вскоре уже мало отличались от неудачников. Однако и те и другие выглядели весьма довольными.

— Было бы куда веселее, если бы яму наполняла не вода, а фекалии, — заметил на это Лёшка.

Сам он прыгнуть не решился. Из русских вообще никто не попытался взять приз. А туземцы расплатились полудюжиной подвёрнутых ног и массой ушибов. Перепрыгнуть благополучно яму так никому и не удалось.

Тут я вновь вышел на сцену. Скинув накидку, сделал несколько упражнений разминки, почистил ногой зону отталкивания — не хотелось бы чтобы случайная шишка испортила мне всю обедню. Я отступил на несколько шагов и дождался, пока вокруг установится тишина. Тогда коротко разбежался и перемахнул яму.

Надо сказать, что я оказался в нескольких миллиметрах от поражения. Пятки больно ударили в кромку ямы и только инерция вытащила меня вперед.

— Вот так, — сказал я.

Едва сдерживаясь, чтобы не выругаться от боли я снял призовое ружьё со столба.

— Ворон, — сказали вожди, покачивая головами.

Наконец настало время раздачи подарков. Своеобразная кульминация празднества. От щедрости даров во многом зависели наши отношения с островитянами. И потому я не собирался экономить. Каждый из пришедших, будь он юношей или стариком, был одарен пронизкой бисера и вдобавок какой-нибудь полезной мелочью, вроде лоскута китайки, медной иголки или гвоздя. Все радовались подаркам, как дети.

А вождям мы преподнесли гарпуны. Вообще-то готовясь к покорению тлинкитов, я привёз из России наконечники для копий. Но нутка охотились на китов, другие племена на лососевых, поэтому копья пришлось объявить гарпунами.

Перед праздником, мы навешали на древки разноцветных лент, натёрли до блеска и дерево и железо. Получилось роскошно.

Вожди пробовали лезвие пальцем и даже, как мне показалось, не прочь были испытать подарок на чём-нибудь живом. Ну чисто самураи. Но видимо на праздниках это было не принято.

— Этой осенью китам придётся туго, — выразил общее мнение нуткинский вождь Макина.

Глава девятая. Рождение Виктории

Глава девятая

Рождение Виктории

Осенью пришлось туго не только китам. Развозя по точкам припасы на зиму, я узнал последние новости метрополии.

Правительственная экспедиция вновь забуксовала. Она вышла из Большерецка только в августе и цели похода на этот сезон ограничились огибанием Лопатки и достижением устья Камчатки. Красавица бригантина восстановлению не подлежала, ещё один корабль, как выяснилось, разбился на Курилах. Кое-как подлатав два оставшихся корабля, часть людей отправилась морем, остальные пошли сухим путём — до верховьев Камчатки и дальше вниз по реке. Морская экспедиция на время превратилась в сухопутную.

Впрочем, такие темпы не стали чем-то особенным. Беринг топтался на берегу океана десятилетиями, израсходовал кучу средств, чтобы в итоге совершить два коротких заплыва без впечатляющих результатов. Предприятия, организованные государством вообще отличались крайней медлительностью и неэффективностью, что лишний раз иллюстрировало ущербность всякой казёнщины перед частной инициативой. Промышленники срывались быстрее, тратили гораздо меньше средств и добивались больших результатов. И было их больше.

* * *

Потлач дал нам необходимое время, чтобы закрепиться на берегу. Затем начался сезон ловли лососевых и рыбок, которые здесь использовали в качестве осветительных приборов. Мы активно запасались и тем и другим. В конце концов, местные индейцы, кажется стали воспринимать нас как часть ландшафта. Во всяком случае прямой угрозы в поселении чужаков не видели. Это не лучшим образом сказалось на моих зеверобоях. Мотивация таяла с каждым солнечным деньком, словно ледяная глыба. Люди стали лениться. Подобно анаконде, которой требуется значительное время, чтобы переварить добычу, промышленники, дойдя до Ванкувера, малость расслабились. Обретённая земля походила на суровые северные территории только горным ландшафтом. В ясную погоду можно было видеть вершины, покрытые снегом. Но климат здесь был много мягче большинства российских губерний. Парни, прошедшие Сибирь, Дальний Восток и Аляску наслаждались теплом.

Лишь шкурки калана могли сорвать эту компанию в путь. Всё еще опасаясь недовольства индейцев, мы выбрали для пробного промысла группу островков и камней, что лежала в нескольких километрах к востоку от занятой нами оконечности Ванкувера. Один из них Дискавери, похоже был назван в честь корабля Кука.

— Ну уж точно не в честь любимого твоего канала, — сказал я Лёшке.

Два корабля под командой Яшки Рытова и Федора Ясютина ушли к островам. Передовщиком отправился Сидор Варзугин. Несколько коряков из отряда Ватагина мы отправили на восточный берег, чтобы наблюдали за промыслами издалека. И если случится какая неприятность, они могли быстро позвать остальных на помощь.

Я же загорелся энтузиазмом другого рода. Нетронутый цивилизацией ландшафт вызывал творческий зуд, подобный тому, что вызывает у писателя или художника чистый лист бумаги или свежий грунтованный холст.

— Мы будем строить город, — заявил я ближайшим соратникам.

К ним кроме Лёшки, в настоящий момент относились трое русских — Комков, Окунев и Березин, а также троица туземцев — Чиж, Ватагин и Анчо.

— А корабль? — спросил Березин. — Мы с Кузьмой собирались баркас для начала из местного леса построить, посмотреть что да как.

— Вот и займись с Кузьмой баркасом.

— А людей сколько дашь? Помощники нужны, которые разумение в этом деле имеют, пильщики, да и просто сила нужна. Поди, потаскай такие-то бревна.

— Да всех, кто плотничать умеет, забирай, — отмахнулся я.– Чихотку, Борьку, корабельщиков.

— А избы кто тебе будет рубить? — нахмурился Комков, не одобряющий отвлечение людей от промыслов.

— Какие избы?

— Для города твоего.

Минимализм промысловых посёлков давно сидел в печёнках.

— Избы рубить не надо, — заявил я. — Строить будем из камня!

— Из камня? — Комков нахмурился ещё больше.

— Ну, не всё из камня, конечно, — поправился я. — Перекрытия пусть деревянными будут, пол, лестницы, обрешётка крыши. Но фундамент и стены только каменные, и крыши будем крыть черепицей.

Лёшка кивнул, соглашаясь. Остальные молчали. Я и раньше частенько рассказывал друзьям о всевозможных прожектах, расписывал в красках своё видение будущего, но никто, похоже, не ожидал, что я когда-нибудь всерьёз решусь приступить к воплощению мечты.

— Хочется иметь хоть один приличный город, — объяснил я. — Такой, где хотелось бы жить. Эти деревянные казармы изрядно достали меня. Постоянная теснота, духота, грязь, храп, пердёжь. От стен и лавок несёт тюленьим жиром и гнилой кожей. С крыши капает даже при легком дождике… Нет, здесь мы будем строить с размахом и на века. С канализацией и водопроводом, с мощеными дорогами и обвалованными набережными. И исключительно из камня, и с черепичными крышами! Так будет красиво, а заодно позволит избежать опустошительных пожаров.

— Камень от огня не спасает, — заметил Тропинин. — Питер выгорал только так.

— Это потому что аристократия халтурила или раскрадывала казну, — возразил я. — Им важен был внешний вид. Строили из дерева, а сверху штукатурили под камень. Кажется, сам Пётр и подал пример. На то он и Первый.

— Камня не хватит, — сказал Комков. — Мы уже собрали весь подходящий на добрую версту вокруг. Всё на крепость пошло. То есть камень-то есть, рядом совсем, но его нужно ломать. А нам что ломать, что издалека таскать — разницы никакой.

— С камнем вопрос решим, когда придёт время, — сказал я. — А пока займёмся составлением генерального плана.

Друзья выдохнули с заметным облегчением. Составлением планов я мог, по их мнению, заниматься сколько угодно. Все разошлись по делам, и в корабельной казёнке остался только Тропинин.

Вообще-то в вопросах градостроения мне претило любое планирование. Строгие перпендикуляры Нью-Йорка наводили тоску, а радиально-кольцевая схема Москвы будоражила вестибулярный аппарат. Питер копировать не хотелось, он выглядел слишком официальным, а от казёнщины меня здорово мутило. Амстердам с его каналами больше подходил местному размаху и моим эстетическим представлениям, но рыть каналы на каменистой почве занятие неподъёмное даже для более развитых стран и времён. Мы и единственный ров-то не могли толком закончить.

Всё это было не то. Фронтир не терпел планирования. Города, возведённые по плану, как образец не годились. Куда приятнее гулять по запутанным улочкам средневековых городов. Их кажущийся хаос на самом деле учитывает особенности ландшафта, истории, социальной структуры общества. Планом хорошо лишь слегка причесать то, что сложилось само собой.

Но в моём случае причёсывать нечего — ещё ничего не сложилось. На месте будущей столицы раскинулась, что называется, пересечённая местность. Не пускать же дело на самотёк, выжидая десятки лет, пока в борьбе человека с природой сформируются очертания. По крайней мере, основную концепцию города предстояло придумать.

— С гаванью, допустим, всё ясно. Её окружим набережными.

Я взял обернутый тряпкой кусок графита, который сходил в этом времени за карандаш, и набросал на бумаге эскиз. За образец был взят обобщённый образ городков Французской Ривьеры и многочисленных портов, где мне приходилось бывать в прошлой жизни. Ряд невысоких домов, мостовая, бульвар со скамеечками и пальмами, причалы.

— Пальмы здесь не растут, — заметил Тропинин и выглянул в окошко, как будто желая удостовериться, что не пропустил случайно чего-нибудь финикового или кокосового.

— Посадим что-нибудь вместо них, — отмахнулся я. — Сакуру.

— Сакура пойдёт, — согласился Лёшка.

— Ладно, будем считать, что с набережными разобрались. Променад, мостовая, первая линия. Дальше-то что?

Дальше фантазия иссякла. На бумаге получались проспекты с площадями, какие во все времена рисовали монархи и градостроители, и от чего я как раз старался уйти. Попытка искусственно искривить улицы только ухудшала дело. Беспорядок невозможно придумать. Запланированный хаос — это оксюморон.

— Нет, так не годится, — я скомкал лист весьма дорогой бумаги. — Нужно искать привязку на местности.

— Какую привязку? — удивился Лёшка.

— Да всё что угодно, пожал я плечами. — Нужен только толчок для мысли.

Существует разновидность творческих людей, которые формируют произведение в голове до мельчайших деталей, а потом лишь фиксируют замысел на холсте, на бумаге, в глине. Я относил себя к другому типу. Такие только взяв кисть, карандаш или ком сырой глины, только начав работу, обретают вдохновение. Ну, или не обретают. В общем, мне нужен был импульс, идея, нечто такое, от чего можно оттолкнуться. Так сказать, принцип реактивности в креативности. За стенами крепости, в тесноте каюты такого эффекта не достичь.

Прихватив в качестве собеседника Тропинина, а в качестве охраны туземцев Ватагина, я отправился изучать окрестности и искать вдохновение.

Источников вдохновения находилось сколько угодно. Дикая мешанина из высоких деревьев, камней, поднимающихся тут и там, ручьёв, зелёных лужаек выгодно отличалась от скудных и унылых ландшафтов севера. Здесь, наверное, хорошо было бы писать стихи или картины. Одно плохо — такие пейзажи не хотелось портить городской застройкой.

Эта нехитрая мысль и привела меня, в конце концов, к верному решению.

— Кажется то, что надо.

Я поднялся на лишенный растительности каменистый холм, откуда можно было обозревать окрестности. Изумительный кусочек дикой природы. Горка, несколько лужиц, чуть ниже ручей, высокие сосны. Если слегка облагородить место дорожками, скамейками, обложить ручей кладкой и вырубить лишние кусты, мог бы получиться прекрасный парк.

— Принеси верёвку, — попросил я Ватагина.

— Зачем? — спросил Лёшка, поскольку Ватагин отправил в крепость одного из бойцов, не задавая вопросов.

— Кажется, я нашёл то, что искал.

— Красивую скалу с пихтами? — уточнил Лёшка.

— Место под кладбище.

— Шутишь?

— Отчасти. Кладбище, пожалуй, тоже нужно будет заранее присмотреть.

— А здесь что будет?

— Европа извела свои леса и потом озаботилась парками, — объяснил я, перенося приглянувшийся кусочек ландшафта на план. — Вот я и подумал, зачем же рубить, чтобы потом восстанавливать? Не лучше ли сразу оставить как есть несколько чудесных островков дикой природы?

— Я думал, ты собираешься возводить город, а не устраивать заповедник.

— Мы наметим парки, скверы и зоны отдыха. Они и станут основой для планировки.

— Понятно. А верёвка-то зачем? Хочешь рядом с кладбищем виселицу поставить, чтобы клиентов далеко не возить?

— Обнесём участок по периметру ради сохранности.

За неполный день изысканий мы обнаружили в округе целую россыпь природных красот. Верёвки не хватило, и Ватагин ещё дважды посылал людей в крепость. Почуяв непонятный ажиотаж, а скорее заботясь о припасах, с последним грузом прибыл лично Комков. Я тут же запряг его вместе с Тропининым измерять расстояния между намеченными объектами, крепостью, гаванью.

Когда лист покрылся заштрихованными лоскутами будущих парков, настроение заметно поднялось. Теперь, по крайней мере, стало ясно от чего танцевать. Кусочки дикой природы вместе с крепостью, которая строилась и той, что была запланирована на мыске, набережными, олимпийской полянкой и речушкой, которую предстояло когда-нибудь запрудить, встали на плане как якоря.

— Теперь соединим их улицами, бульварами и генеральный план готов.

Я набросал пунктиром линии. Получились неровные кварталы, которые можно разбить на участки и постепенно застраивать. Улицы, переулки и площади на их пересечении теперь сами просились на лист.

Весь следующий день я ощущал себя императором. Шагая по земле, размечал колышками и верёвками красные линии будущих набережных и площадей, улиц и кварталов. Отводил места под застройку фортов, казарм, арсеналов, особняков, магазинов, гостиниц и кабаков.

Разумеется я ограничился для начала только ближайшими к гавани кварталами. Но Тропинин и на эти наброски смотрел с большой долей сомнения. Он постоянно, а когда запасы верёвки иссякли, отпустил шуточку по поводу непомерных амбиций:

— Сколько верёвочке не виться…

Это не смогло поколебать моего благодушия.

— Оглянись, Алёша, посмотри какая у нас с тобой жизнь может быть, — не удержался я от цитаты.

— Откуда? — сразу встрепенулся Тропинин, большой охотник до цитат.

— «Начальник Чукотки».

Ему пришлось некоторое время подумать, прежде чем вспомнить старый фильм. В его время он уже не был столь популярным.

— Верно. Там, как помнится, речь шла о каком-то городе будущего на Чукотке?

— Нет, — усмехнулся я. — Это когда они с царским таможенником попали в Сан-Франциско.

— Тем более. А ты, значит, решил застрять на Ванкувере?

— В смысле?

— По-моему, у тебя слишком велик размах. Ты ведь не Пётр Великий и не Потёмкин Таврический, у тебя нет под рукой государственной казны и многомиллионного народа. Ты угробишь на пустую затею кучу сил и средств, и упустишь время для освоения других земель. Того самого Сан-Франциско, кстати.

Резон в его словах имелся. Но сейчас мне меньше всего хотелось прислушиваться к разнообразным резонам.

— Я хочу поставить город, Лёшка. Настоящий. Надёжный. Вечный. И я поставлю его, даже рискуя опоздать с остальными делами. Как говорится, Париж стоит мессы. Без города все захваченные территории не более чем песок, утекающий сквозь пальцы, а все колонисты, скорее вахта, стремящаяся отработать положенный срок и вернуться домой. Города — это заявочные столбы новой страны.

— Хорошо сказано, кстати, — согласился Лёшка.

— Я знаю.

— Что, однако, не умаляет кучи проблем.

— Как-нибудь прорвёмся.

— И чего планируешь начать?

— С набережной. Мы начнем с набережной. Она будет лицом города!

Пока что лицо это выглядело помятым. Берег представлял собой полоску земли, которую регулярно накрывало приливом. На этой полоске скопился ил вперемешку с галькой, влажный мусор, в котором ползали рачки и насекомые. Все это выглядело мерзко и порой неприятно пахло.

— Берег нужно будет укрепить, — заявил я. — Вот первая задача. Все что мы вырубим на просеках под улицы пустим на сваи. Сразу же выставим их на такую глубину, чтобы и в отлив корабли могли приставать прямо к набережной. Без мостков. По крайней мере, наши галиоты.

— Придется сделать промеры, — заметил Лёшка.

— Вот и займись.

— Ладно.

— Вторым делом нужно будет поставить дома на набережной.

Столь ответственным делом пришлось заняться самому. Я поделил красную линию на четыре части и вбил колышки на углах будущих домов. Проекты ещё предстояло начертить, но я уже представлял ровные фасады в каком-нибудь викторианском стиле. Главная контора компании. Гостиница. Управление портом. Магистрат. На примыкающих улочках можно будет поставить частные дома, магазины и кабаки.

— Кабаки обязательно! — произнес я вслух.

Идущие в сторону будущей верфи Чихотка с Борькой оглянулись на меня, но комментарием не удостоили. Правда Чихотка по привычке чихнул.

Мне так не терпелось приблизить реализацию грандиозных замыслов, что я решил прибегнуть к испытанному средству — перескочить зиму и вернуться в Викторию весной, когда зверобои натащат достаточно материала для работы, когда можно будет приступить к землепашеству, а погода позволит отправлять корабли на дальнейшее исследование обширных берегов континента.

Но перед этим следовало заскочить в Амстердам. Нам нужен был строительный инструмент и семена для весенних полевых работ. Так что пока Тропинин занимался промерами, я сел в лодку, вышел из гавани и привычно пробил пространство.

* * *

По случаю прохладного времени Амстердам встретил меня сизым дымом и знакомым запахом горящих торфяников. Торфом здесь топили, потому что все деревья ушли на строительство флота и дамб. Закупать же уголь в Британии было не патриотично.

Амстердам стал единственным европейским городом, куда я смог попасть, так сказать, по старой памяти. Большинство городов, где приходилось бывать, я просто не видел с воды. Во всяком случае не видел своды старой застройки. А по водным путям Амстердама пришлось покататься. Несколько центральных каналов не меняли внешний вид на протяжении целых столетий. Менялись лишь отдельные детали, вроде формы и материала мостов. В восемнадцатом веке отсутствовали столбы и провода, ливневая канализация, а вместо богемных дебаркадеров у берегов стояли лодки и корабли. Но подобные мелочи я вполне научился игнорировать.

Пришлось предпринять несколько попыток, прежде чем мне удалось попасть на Сингел возле здания университетской библиотеки. Но уж потом, запомнив место в его нынешнем виде, я перемещался сюда легко. По счастливому стечению обстоятельств в это время Хандбоохдуле еще не стало библиотекой, а использовалось в качестве гостиницы, где я и останавливался теперь при всяком визите. Заодно решился вопрос и с парковкой. За лодкой возле гостиницы было кому присмотреть.

Мой голландский оставлял желать лучшего, по правде сказать я его не знал вовсе, кроме пары приветствий. Но знание немецкого и английского позволяли вести переговоры на должном уровне.

Комплект из фальшивых и настоящих документов, большей частью на русском языке, служил лишь страховкой, так как я не проходил никаких таможен и ворот, а в гостиницах паспортов не спрашивали. Звонкая монета определяла статус и для контрагентов купец из Сибири был отличным и непротиворечивым образом.

Я быстро свёл знакомство с купцами и мореходами из всех семи земель, образующих республику, а со временем совершил несколько коротких путешествий, чтобы расширить географию. По старой привычке я искал чёрный рынок, где можно было сбывать свой товар и покупать колониальный или континентальный по бросовым ценам. И вскоре вышел на столицу североморской контрабанды — порт Флиссинген. Английская гавань этого городка была полна быстроходных тендеров, шхун. Отсюда вели короткие пути в дельту Темзы и графство Кент, а при необходимости во Францию и в Антверпен, который угасал под властью испанцев. Здесь я покупал кофе и тот чай, которого не найдешь в Кяхте. Здесь пытался сбывать шкуры, хотя и не слишком успешно.

В этот раз мне, однако, были нужны обычные вещи, а потому визит ограничился посещением Нового рынка в Амстердаме.

Глава десятая. Торные тропы

Глава десятая. Торные тропы

Трюк с прыжком во времени не удался. Не в физическом смысле — я пробил континуум, как надо, и лодка мягко заскользила по гавани. Но вот с хитрой логистикой не преуспел. С лодки я увидел прежний дикий пейзаж, всё тот же недостроенный форт, к которому добавился лишь небольшой барак и несколько корякских шалашей. Всё тот же «Онисим» на рейде. Ветеран стал еще более потрепанным, но держался на воде, как положено. И только на северном берегу изменения оказались более весомыми — там поднимался остов строящегося баркаса, а рядом несколько верстаков и навесов.

— Во всяком случае корабль не сожгли, а крепость не взяли, — отметил я положительную сторону картины.

Остальные корабли, очевидно, ушли на промыслы. И вместе с ними большая часть народа. Это означало, что мир с индейцами не был нарушен, а если и произошла какая-нибудь заварушка, то победили в ней наши. И замирились, разумеется, иначе Комков не отпустил бы большую часть людей.

На «Онисиме» на бочонке с пресной водой, что стоял у входа в казенку, мирно дремал часовой — кто-то из коряков Ватагина. Туземцев я до сих пор путал. Кроме него на палубе не было никого.

— Все кто есть — там, — махнул коряк рукой в сторону берега. — А другие-то, те на охоте. Калагу промышляют.

Он помог мне перегрузить на корабль мешки с амстердамским товаром, вернулся к бочонку, поёрзал, устраиваясь поудобнее, и опять задремал.

А я отправился на берег, где лишь утвердился в мрачных предположениях. С таким старанием намеченные красные линии улиц исчезли, будто их стёрли ластиком. Дожди повалили колышки, ветра разметали верёвки и их обрывки висели кое-где на деревьях, точно новогодние гирлянды. Хотя большую часть зверобои, похоже, растащили на собственные нужды, а быть может, догадался собрать Комков. Ожидаемых груд камня и брёвен на строительных участках не оказалось вовсе.

— Глядь: опять перед ним землянка. На пороге сидит его старуха. А пред нею разбитое корыто, — бормотал я, направляясь к крепости.

С каждым шагом во мне поднимался гнев, и я готов был обрушить его на первого встречного. Но таковым оказался Лёшка, который сам набросился на меня.

— Ты где пропадал так долго? — возмущённо спросил он, с подозрением поглядывая на лодку у пристани и на одежду, хотя вряд ли помнил, в чём я был одет осенью.

Вот и ещё один прокол. Местные товарищи давно перестали удивляться отлучкам. Чудеса просто не укладывались в их головах, а раз так, то и не задерживались там надолго. Я уходил на одной лодке, а возвращался, подчас совсем на другой, доставляя нужные вещи, продукты, снаряжение. Если кто и задумывался над странной оказией, то по привычке фронтира молчал, самостоятельно придумывая удобное объяснение. Тем паче, что я был начальником, а у начальников свои пути. Но Тропинин имел иной склад ума и иной багаж знаний. Он не признавал чудес, скептически относился к начальникам и не умел держать язык за зубами.

Праведному гневу пришлось подождать.

— Тут дело такое, — шепнул я, отводя Лёшку в сторону, хотя рядом и так никого не было. — Я ходил в экспедицию.

— Один? — не поверил он.

— Один, — я вздохнул. — Дело в том, что я ищу золото.

— Золото? — глаза у Лёшки вспыхнули.

Как я и рассчитывал, одна причина для удивления вытеснила другую.

— Не хочу вызывать напрасный ажиотаж, — прошептал я. — С этими разбойниками хлопот не оберёшься. Потому ищу золото тайно и всячески путаю следы. О поисках знают только Окунев и Комков. Остальные пусть думают, что я за продуктами ухожу, за снаряжением или просто на разведку.

— Ну и как, нашёл что-нибудь? — спросил он недоверчиво.

— Пока нет, — я опять вздохнул.

— А разве тут вообще есть золото?

— Ещё как есть! Это же Америка!

— Америка, — согласился Тропинин. — Но уже не Юкон и ещё не Калифорния.

— Золото есть везде, — заверил я. — Пусть его здесь и меньше, чем на легендарных приисках, но нам, думаю, хватит на первое время. Чтобы найти место, нужно лишь изучить карту.

— Карту? С такими кружками, обозначающими золото? У тебя что, есть такая?

— Нет. Такой карты у меня нет. Но даже обычные названия о многом могут поведать. Скажем, посёлок Алмазный в Якутии, или станция Платина на Урале. Думаешь, их так для красоты нарекли?

— А здесь?

— На карте есть речушка — сказал я. — Она называется Голдстрим.

— Может это фамилия такая, — возразил Лёшка. — Мало ли тут пионеров высаживалось? Может, потонул какой из них в той речушке?

— Может, и пионер потонул, — пожал я плечами. — Хотя надо быть сильно пьяным, чтобы в таком ручье утонуть. Нет, там точно золото где-то.

Я и правда ещё осенью пару раз украдкой пытался намыть золото на этой речке, но то ли навыков недоставало, то ли удачи, то ли место я выбрал не то… Так или иначе все поиски окончились без результата. Зато теперь эта тема пригодилась как прикрытие долгих отлучек. А если что, можно и Лёшку отправить на поиски. Он вполне способен увлечься поисками богатства. Заодно и докучать мне вопросами перестанет. Стоило, пожалуй, об этом подумать.

Пока же меня волновало не золото и не вопросы Тропинина, а разруха, которую я застал на месте столицы.

* * *

— Никто не хочет камни таскать, — пожаловался Комков.

Мы втроём уселись вокруг очага в пустом бараке крепости. Кусок оленины был нанизан на старую сломанную саблю. С мяса в огонь изредка капал жир, вызывая треск и брызги. Здесь же рядом грелся медный чайник.

— Даже слушать меня не стали, — продолжал приказчик. — Разбрелись по лесам и проливам, меха добывать, еду. Оленя вот давеча принесли. Другие, что на кораблях ушли, морского бобра на островках и камнях промышляют. Порядочно собрали, грех жаловаться.

Комков повернул саблю, подставив огню другую сторону оленины.

— Но бобёр ушёл, — вздохнул приказчик. — Может на зиму, а может и насовсем, кто его знает? Теперь парни дальше двинули, шхеры здешние обыскивают. Чуть корабль не потопили. Я до твоего возвращения не велел далеко отходить. Если нужда возникнет, мигом соберём.

— Правильно не велел, — буркнул я. — А как же город?

— Не хотят промышленные город строить, — развел руками Комков. — Они вообще жить здесь не собираются. Пришли сюда за пушниной, так подай им зверя. Склад или казарму быстро соорудили, и уговаривать не пришлось, а камень собирать, да дома ставить, тут им корысти нет. Зверя промышлять охотно идут, а нет, так бездельничают. Вот и вся перемена.

— Могу копать, могу не копать, — подытожил я. — И что совсем никто не проявил интереса?

— Кроме корабельщиков, что баркас строят, остальные все лодырничают, — заверил Комков. — Караулы по ночам выставлять и то морока. Считай, чукчи и коряки за всех отдуваются. Стерегут, харчи варят. Они же и с местными пытаются торговать. Принесли несколько дюжин бобров речных, медведя, барсука какого-то, белку.

Я и без объяснений Комкова догадывался, чем всё обернулось, но всё же разозлился. Десять лет я бил зверя и мыкался по островам вместе с этими босяками, таскал припасы и торговал шкурами, чтобы обеспечить им прибыль. И всё это ради того, чтобы однажды попасть в тихое место и построить город. А они, варнаки, не могут пойти навстречу моей мечте или хотя бы потерпеть годик-другой.

— Цены что ли им вздуть на хлеб, оборванцам неблагодарным? — подумал я вслух.

Но сам же и отмахнулся — не поможет. Люди потеряли заинтересованность в труде. Каждый из них имел в нашей компании полупай и, когда дело касалось промыслов, старался, как мог. Но строительство города не прибавляло в закромах ценных шкурок. А с другой стороны, и те парни, что трудились сейчас на северных островах, вполне могли поднять ропот. Кому хотелось горбатиться на толпу бездельников? Убегут к конкурентам и будут по-своему правы. Те, по крайней мере, ставят ясные цели и не дробят добычу по захребетникам.

Назрела необходимость в кое-каких реформах. Спекуляции мехами давали сверхприбыль, не учитываемую при распределении паёв. Кое-какая копеечка капала с хлебной торговли и других поставок «северного завоза». Людей для поддержания пушного бизнеса много не требовалось. Тем более, что в стране индейцев выгоднее было выменивать меха, а не добывать самим. Так что я решил понемногу избавляться от чистых промысловиков. Они свою историческую роль сыграли, поддержали волну экспансии и послужили гарантией безопасности. Пусть отрабатывают оговорённый срок и убираются восвояси. Пусть даже и к конкурентам уходят. Лучше так, чем постоянная буза.

— Разошли людей и отзови артели с промыслов, — попросил я Комкова. — Скажи, разговор серьёзный будет со всеми. Коряков ватагинских пошли, к остальным у меня еще дело одно будет.

* * *

Утром я собрал всех, кто остался крепости, и задвинул пылкую речь о перспективах на урожай в благодатном климате Ванкувера. После чего спросил:

— Охотники есть?

Новое предложение вызвало, казалось, ещё меньше энтузиазма, чем строительство города. Кто-то посмотрел на меня с усмешкой, другие с недоумением, а большинство предпочло не встречаться взглядами.Огороды в Охотске или на Камчатке держали многие, но возделывание пашни большинство русских первопроходцев причисляло к разряду занятий холопских, недостойных свободного человека, а коряки, чукчи, алеуты земледелием и вовсе не увлекались. Вызвалось человек десять. Главным образом те мужики, которых завербовал в своё время Копыто.

— Дышло выходи тоже, — сказал я.

Тот вздохнул и под шутки дружков встал среди добровольцев. Изгнанный некогда зверобой вернулся недавно, перейдя к нам с «Захария» вместе с Тропининым. Он старался не попадаться мне на глаза, но я помнил старые грешки и ставил его на всякую непопулярную работу, угрожая в случае отказа расстаться без сожаления.

— Ещё охотники есть?

Люди молчали. Я посмотрел на Комкова, но тот только плечами пожал. За десять лет парни привыкли к тому, что продовольствие появляется в закромах само по себе. Они редко испытывали голод, разве только во время артельных промыслов. Забыли, как оно варить кожу? Наверное, стоило бы прекратить поставки на сезон-другой, чтобы вернуть их к реальности.

— Ладно, — буркнул я. — Которые охотники, за мной. Ватагин, возьми парней с мушкетами. Будете прикрывать.

— Зачем? — спросил Лёшка.

— На всякий случай. Вдруг местные не захотят, чтобы мы землю ковыряли.

По дороге нас догнал Расстрига, пожелавший, видимо, добавить к накопленному уже опыту и впечатление от крестьянской жизни.

— Дюжина землекопов и десять охранников, — буркнул я. — Лагерь, да и только.

— Вот видишь, — ухмыльнулся Лёшка. — Народ не собирается строить твою утопию.

— Равно как и расширять твою империю, — парировал я. — Поди, предложи им.

— Империя просто пригнала бы сюда пару сотен казаков и те волей-неволей вынуждены были бы пахать землю и строить.

— Однако не пригнала. Ничего, я придумаю, как заставить их шевелиться.

Поднимать целину — та ещё работёнка. Особенно если ощущается некоторая нехватка тягловой силы. До эпохи механизации ждать ещё долго, а пока у нас не было ни плугов, ни даже лошадей, которые могли бы их тянуть. Когда ещё Коврижка со своими лошадками доберётся до нас? К нынешней посевной он не поспевал точно. Оставалось разве что Дышло запрячь, кабы было во что.

Но выход я придумал. Найдётся на нашей планете и хлебу замена. Есть такой овощ! Вот только несмотря на все преимущества он ещё не проторил дорогу в Россию, да и в большей части Европы до сих пор считался экзотикой.

— Мы будем сажать картофель! — объявил я обозревая полянку присмотренную еще осенью.

Большинству название овоща ни о чем не говррило. Лишь коряк, что встретил меня на «Онисиме», догадался и спустил с плеча мешок.

— Картофель? — удивился Тропинин. — Да его никто есть не станет. Цари и те не смогли крестьян убедить.

— Это они не с того конца взялись за агитацию. Вот поджарю его с лучком, подам с соленым огурчиком, квашенной капусткой, да под водочку. Враз полюбят.

— У меня аж слюнки потекли, — признался Тропинин. — А тут, между прочим, и грибочки растут, только собирай. Мы лисичек на тюленьем жиру как-то жарили — милое дело. И белые есть. На зиму отошли правда, но сейчас тепло и влажно, могут и появиться. А с картофаном самый огонь будет!

В наше с Тропининым время ходило много анекдотичных историй про Петра или Екатерину, которые хотели заставить крестьян сажать картошку и придумывали разные замысловатые хитрости. В основном это были пересказы точно таких же басен, что ходили по всей Европе и про Прусского Фридриха, и про шведского Адольфа Фредерика, и про французского Людовика.

На самом деле европейские крестьяне отлично знали о качестве этого корнеплода, и с удовольствием сажали его. Но не на полях, а на огородах, которые облагали меньшими податями. По той же причине картофель не предлагали на продажу в товарных количествах.

Иногда мне казалось, что распространению тех или иных продуктов больше способствовали войны, чем усилия императоров и королей. Солдаты и маркитанты охотно перенимали чужие кулинарные привычки. первые с голодухи, вторые чтобы заработать.

Но в России все было как в исторических книжках — про кулинарное чудо действительно говорили лишь в высшем обществе, в которое я, разумеется, не был вхож. И поскольку на родине картофель не откуда было взять, я нашел его в Амстердаме. Я долго бродил по Новому Рынку, выбирая клубни посевные — проросшие, или с проклюнувшимся глазком, но еще полные силы, не сморщенные.

Теперь они пошли в землю.

— Можно сказать, что именно здесь картофель завершил свое кругосветное путешествие, — сказал я, прикапывая первый клубень.

— Аминь, — сказал Лёшка, берясь за лопату.

Впрочем, сельское хозяйство являлось не самой актуальной моей затеей. Скорее первый опыт, заявка на будущее. А главной мечтой оставалось строительство города.

* * *

Корабли вернулись. Вернулись группы, что охотились в лесах. Люди собрались на плацу, во дворе крепости. Конечно, они не построились подобно солдатам, а расселись, кто где. Старые знакомцы обменивались слухами, рассказывали о промысле, шутили. Пока я, вышагивая взад-вперед, не поставил их перед выбором. А тогда шутки мигом закончились.

— Отдохнули и хватит! — заявил я. — Здесь промысел сворачиваем, да и кончился зверь. Говорил же, не надо выбивать под корень. А теперь сами решайте, как дальше быть? Кто желает город строить, корабли и всё прочее, или, допустим, на земле осесть — милости просим. Мореходы тоже сгодятся. Нам много кораблей будет нужно.

Я сделал паузу и обвел собрание тяжелым взглядом. Народ безмолвствовал.

— Но про паи забудьте. Я слово держу, и за старое рассчитаемся сполна. Впредь, однако, платить буду за ту работу, что мне нужна. И платить буду куда больше, чем за плешивые шкуры. Но уйти сможете в любое время, если не понравится.

А в перспект… черт! Через несколько лет, если всё как надо пойдёт, каждый получит здесь собственный дом. Кто захочет завести своё дело — помогу деньгами, инструмент добуду.

Ну а кого не устраивает такой расклад, кто и дальше зверя желает бить, удерживать не стану. Грузитесь на корабль и валите обратно на севера. Там ещё годик промыслов и окончательный расчёт. Или в пополнение другим артелям. Так что думайте, совещайтесь, но решайте каждый за себя. Через неделю жду ответа.

Зверобои продолжали угрюмо молчать. Затем послышались едва слышные фразы, обращенные к товарищам. Кто-то ругнулся. Чихотка чихнул.

Трудно так вот сразу решиться на смену привычного образа жизни. Но и возвращаться на вольные хлеба тоже не простое решение. На то парням и дана была целая неделя, чтобы переварить предложение.

* * *

Пока народ раздумывал над новыми веяниями, мы с Тропининым и Чижом восстанавливали план города, хотя вышагивал я уже не с тем энтузиазмом, что прежде. Теперь меня вела не столько гордость, сколько упрямство и злость. Чёрта лысого я позволю этим уродам похоронить мечту!

Оказалось, что за время моего отсутствия в окрестностях протоптали довольно много тропинок. Одни углублялись в лес, где собирали грибы или охотились, другие вели к источникам пресной воды. Третьи к поселениям индейцев. И я задумался, а не сделать ли улицы на их месте. Ведь, если подумать, в городах главные улицы и возникали на месте дорог. И не надо мудрить с парками, которые никуда не денутся и обязательно найдут свое место на плане. Я сразу же поделился озарением с Тропининым.

— Как в Новосибирске, — заметил Лёшка, ничуть не удивившись.

— А что в Новосибирске?

— Известная же история. Там в Академгородке проектировщики не стали заранее планировать дорожки и тем более класть асфальт. Они подождали, пока люди сами протопчут такие и там, какие и где им нужны. И только тогда уже занесли в план по факту. Легализовали, так сказать.

— Верно, — кивнул я. — Дураков в академики не берут. Вот и мы так поступим.

Старые планы полетели в печь. От них остались лишь набережные и улица, что шла к каменной горке. Она совпала с одной из протоптанных троп.

* * *

Через неделю мы провожали Яшку. Он уходил на Кадьяк за новой партией колонистов и увозил тех, кто решил вновь заняться промыслами или вовсе вернуться в Охотск. Таких набралось с полсотни. Остальные пусть и не горели желанием строить город, всё же предпочли тёплый климат Ванкувера, а быть может, решили не спешить, переждать. Рассудили, что сбежать из рая успеют всегда или понадеялись, что мои планы останутся планами, перегорю, успокоюсь. На это я в основном и рассчитывал. Пусть тешат себя надеждой.

— Пора браться за дело, — сказал я, проводив взглядом парус.

— За какое? — спросил Тропинин. — Ты тут столько всего напланировал.

— А с чего начали персонажи «Таинственного острова»?

— Не припомню, давно смотрел. С нитроглицерина? Так я готов!

— Смотрел… — проворчал я. — Тоже мне, дети телевизора. Не считая мелочей, вроде дубинок, луков и добычи огня, герои Жуля Верна начали с производства кирпича!

Мне всегда нравилась застройка из красного кирпича. Неважно была ли то готика, или псевдоготика, викторианский или древнерусский стиль или даже их имитация. Мне нравились корпуса уральских заводов, массивные опоры мостов, крепости и тюрьмы, пожарные каланчи, торговые ряды и доходные дома. К выбору архитектурного стиля подталкивала и сама жизнь — ассортимент эпохи отличался скудностью, и другого кирпича кроме красного или на худой конец желтого, мне пока что не попадалось.

— Возможно, в детстве нам слишком долго внушали любовь к Красной Площади, — попытался я обосновать свои вкусы Тропинину. — Хотя как раз московский кремль и раздражал всегда своей нарочитой парадностью и пряничностью.

— Пряничность тебе точно не грозит, — возразил Лёшка. — Скорее наоборот выйдет. Это в отдельности такие здания выглядят оригинально. Ты просто привык к железобетонной застройке, вот и млеешь от всего необычного. А представь себе целый город из красного кирпича. Он будет смотреться несколько мрачновато.

— Пожалуй, — согласился я. — Во всяком случае, набережные хотелось бы видеть светлыми, чтобы отражались в воде белыми фасадами.

— Ну, с фасадами просто. Покроешь штукатуркой, побелишь и все дела.

Мне почему-то вспомнилась череда провинциальных вокзалов. Сколько повидал я их в прошлом, которое будущее. И почти всегда содрогался от ржавых подтёков, трещин и сколов.

— Облупленная штукатурка вызывает у меня депрессию, а облезать она начинает, похоже, ещё до окончания работ.

— Странные вопросы тебя волнуют, — засмеялся Тропинин. — Ты ещё не построил ни единого домика, а уже морщишься от облезлых фасадов.

— Тут две сотни мужиков! — воскликнул я. — Ну полторы. Неужели этого мало, чтобы поставить хотя бы набережную?

Оказалось что мало. Опытных каменщиков среди промышленников не нашлось. На фронтире кирпич не жаловали и даже печи сооружали из сырой глины, а обжигали уже в процессе эксплуатации. Самым крупным специалистом оказался Расстрига. В прежние времена он иногда наблюдал за работой монастырских строителей — «Сам не едал, но мой дядя видал, как его барин едал». Так что и этим делом пришлось заняться лично.

Рассказ Расстриги весьма кстати навел на идею, где искать концы. Правда это означало очередную отлучку.

Перед отъездом, дабы пресечь новое расползание тунеядства, мы с Комковым нагрузили людей, чем только могли. Составили список неотложных дел. Отрядили партии на рубку леса, промысел рыбы, на охоту. Отправили поисковые группы на розыск глины, строительного песка, известняка.

— Места, где взяли, запоминайте, образцы заворачивайте в тряпицу, напутствовал я. — Камень ищите белый. Там дальше к северо-востоку должны быть залежи хорошего известняка.

— Откуда ты знаешь? — спросил позже Тропинин.

— Я же говорил, что бывал уже здесь. Видел брошенный карьер. Вернее не совсем брошенный. Канадцы устроили из него что-то вроде гигантской клумбы. Не уверен, что нашим ребятам удастся наладить добычу в таких же масштабах, но пусть для начала хотя бы найдут. Заодно отдохну от их зубоскальства. И займусь изучением кирпичного производства.

— И как же ты им займёшься? — с подозрением спросил Лёшка.

Надо было и его отослать вместе с прочими, чтобы вопросов не задавал.

— Проведу кое-какие опыты, — уклонился я от ответа. — Ты сам-то за золотишком не хочешь сходить? А то мне-то теперь не до него будет.

Перед поисками сокровищ Лёшка устоять не смог.

Глава одиннадцатая. Вольные каменщики

Глава одиннадцатая. Вольные каменщики

После жёстких сквозняков фронтира погружаться в вязкое течение империи было особенно сложно. Казалось, что миллионы людей попросту топчутся на месте, саботируя и без того редкие начинания прогрессивного меньшинства. Это касалось экономики, социального устройства, технологий.

Вот и каменное дело находилось в жутком упадке. Некогда процветающие кирпичные заводы Балахонского уезда разорил Пётр. Ради строительства любимого детища он отбирал у жителей империи каждый камушек, угонял на Балтику каждого специалиста, а строить из камня где-либо кроме новой столицы запретил. Свой город император построил на века и на те же века оставил Россию в архитектурном убожестве.

Вот только Пётр давно ушёл в историю и в фольклор, а каменное строительство только-только начинало возрождаться. Кирпич понемногу продавали и на ярмарке, и в самом Нижнем Новгороде, но это не тот товар, с которым удобно разъезжать по торгам. Даже скупив весь, я смог бы построить разве что пару домов. Мне же требовались совсем иные масштабы.

— Хороших мастеров теперь отыскать трудно, — рассказывал Брагин, пока мы добирались с мехами до ярмарки. — Ежели какие и остались, то по усадьбам разбрелись. Господа ведь и в те времена тайком строили. Только где они, те строители? Нет, в Петербурх тебе надо, там сейчас все мастера.

От Петербурга я старался держаться подальше. Там обитали не только каменщики. К счастью у меня имелась палочка-выручалочка.

— Есть мужики в Вершилове, — заверил Копыто. — Артелями по всей России промышляют. Сами глину добывают, сами кирпич делают, сами ожигают, сами дома строят. Встречал их как-то раз даже на Москве.

— А здесь?

— Появляются и здесь, — Копыто задумчиво почесал бороду. — Сами-то не торгуют, конечно, но купцам, да когда и в монастырь привозят.

— Познакомишь?

Он опять запустил пятерню в жесткие спутанные волосы бороды.

— Можно.

— Когда?

— А прямо сейчас и пойдём, — ответил Копыто. — На берегу они, коли ещё не ушли.

Я забрал у Брагина первую выручку, пообещал навестить позже, и мы с Копытом отправились на Волгу.

Спина вдруг заныла, когда мы проходили то место, где во время первого визита на ярмарку меня пытались пощупать за вымя местные урки. Я тогда едва отбился от них, и долгое время грешил на Копыто. Он вполне мог навести дружков на случайного клиента, ещё не подозревая, что только на моих операциях заработает достаточно, чтобы уйти на покой или обзавестись каким-нибудь доходным делом. Но даже если тогда это был он, с тех пор много воды утекло. Наши отношения стали приятельскими, даже дружескими. За услуги, вроде знакомства с нужными людьми, Копыто давно перестал брать плату, сохраняя, впрочем, строгость в расчётах по основному бизнесу. Он столько раз выручал меня, что я всерьёз задумывался, как тяжело будет найти замену, случись с Копытом какая-нибудь неприятность. Он старел, а люди в эпоху не знающую пенициллина умирали рано. Да и сомнительный бизнес вполне мог привести его на плаху.

Пятеро мужиков выгружали из большой лодки остатки кирпича и складывали их на повозку, возле которой скучал монах. Во встречном направлении перегружались какие-то тюки и свёртки. Работы оставалось на полчаса не больше, так что мы застали вершиловцев перед самым отходом.

Старшина артели встретил моего спутника без малейшего намёка на любезность, поздоровался как-то через силу, но тот проигнорировал неприязнь.

— Вот тебе, Никита, человек дельный, — представил Копыто. — К вашему промыслу интерес имеет.

— Распродали уже всё, — буркнул старшина.

— Мне столько кирпича и не нужно, — улыбнулся я.

Никита смерил меня взглядом, будто только что заметил, затем повернулся к Копыту.

— Ещё чо-нить?

— Ничего, — ухмыльнулся тот.

— Ну, так иди подобру-поздорову.

— Разберёшься? — спросил меня Копыто.

— Разберусь.

— Ну, бывай.

Копыто ушёл. Никита долго смотрел ему в спину, будто прикидывая как ловчее сунуть нож между лопаток. Разбираться в причинах их давнего, похоже, конфликта я совсем не стремился.

— Значит, столько кирпича не нужно? — неожиданно переспросил каменщик. — А сколько нужно?

— Нужно намного больше, — улыбнулся я. — И не только кирпич. Нужны каменщики вообще люди знающие. Есть работа.

— Спешишь?

— Не особенно.

— С нами поедешь?

— Поеду.

— По дороге и обсудим.

Сопровождая Никиту, я не мог воспользоваться дырой в пространстве, а поскольку нам пришлось грести против течения, дорога до села получилась чуть ли не более долгой, чем от Кадьяка до Ванкувера. Зато неспешное путешествие позволило прояснить большинство спорных моментов ещё до знакомства со слободой.

Летом «вольные каменщики» сбивались в артели и частью выполняли повинности, а частью отходили на промыслы. В слободе оставались старики и подростки, да несколько мастеров, которые добывали глину, известь, готовили кирпич впрок для артелей или на продажу.

— В Сибирь никто из наших не пойдёт, — заявил Никита, выслушав мои предложения. — Ни за какие деньги. У нас и в округе заказов хватает. На долгие годы вперёд. а надо, так и в Москву недалеко отойти, там уже вдвое за труд заплатят.

Про Америку я даже не заикался. С другой стороны, даже найми я людей, им потребовалось бы не меньше года, чтобы добраться до места. Не говоря об обычных трудностях с паспортами и чиновниками.

— Тогда вот что, — я перешел к плану «Б». — Говорят, за погляд денег не берут, но это можно исправить. Покажите мне, как кирпич делать, как раствор готовить, как класть, а я заплачу за науку.

— Сам, что ли, учиться будешь? — с сомнением спросил Никита.

— Ну, прежде чем других обучить, неплохо и самому узнать, что к чему.

— Ясно.

В его задумчивом взгляде словно отразились социальные язвы кастового общества. Секреты мастерства, передающиеся от поколения к поколению, цеховая корпоративность, хоть и значили на Руси меньше, чем в средневековой Европе, всё же пустили корни.

— Вашей слободе убытка не будет, — заверил я.– Мои люди далеко, в Сибири и даже дальше, и они вам не соперники. Сам же сказал, что туда вас и калачом не заманишь. А заплатить я могу. И не мало. Не надо будет в Москву отходить, если прижмёт.

Думал Никита долго. Но и времени у нас имелось в достатке. Мы поднимались вверх до Нижнего и шли дальше, мимо Балахны и Городца. На исходе первого дня пути корпоративность не выдержала напора денег. Хотя быть может, победил и другой какой-то резон. Мы остановились на ночёвку среди зарослей тальника, на левом берегу Волги. И только когда отужинали (пойманная по дороге рыба, черствый хлеб, много лука и щавеля), Никита вернулся к разговору.

— В учениках тебе года три проходить придётся, — сказал он.

Такой вариант меня не устраивал. Постигать науку обычным путём, то есть начинать с подмастерья и продвигаться к вершинам искусства всю жизнь, слишком уж расточительно. Годов мне было жалко, тем более, что после собственного обучения ещё предстояло натаскивать других. Не одному же, в самом деле, город строить? Альтернативой традиционному обучению могла выступить только методическая система. Программ и учебников пока никто не написал, так почему бы мне не стать первым? Почему бы не обобщить и не записать чужой опыт?

— Нет. Мы поступим иначе. Я буду смотреть, пробовать, вы будете показывать. Я буду спрашивать, вы отвечать. Я часто буду отлучаться по делам и возвращаться.

— Спешишь, — неодобрительно заметил Никита. — Но воля твоя. И монета тоже.

* * *

Выписывая себе командировки в Россию, я постигал качество глины, песка, белого камня, изучал добычу сырья и его подготовку, осваивал формовку и обжиг кирпича, производство извести. Я зарисовывал схемы отвалов, творил, пролеток, сушильных амбаров, печей, вникал в особенности конструкции вертки, записывал пропорции скрепляющих растворов, методы проверки их качества, наблюдал за тесанием и пилением камня.

Магия камня постепенно захватила меня. Рабочие записки превращались в настоящий трактат по строительному делу. Целыми днями я просиживал в казёнке «Онисима», сводя воедино отрывки и впечатления. Практические занятия, хотя и предполагали физическую нагрузку, тоже доставляли редкое удовлетворение. Тяжёлая работа вообще идёт в охотку, если она интересна и осмыслена.

Тем временем на острове отыскалось сырьё. Поисковые партии возвращались, доставляя узелки с образцами глины, камня, песка. Моих шапочных знаний едва хватало для предварительной оценки породы. Я привозил образцы в Вершилово, выдавая их за только что доставленные из Сибири, а затем выслушивал, чем они хороши и чем плохи.

— Вот эта вполне подойдёт, — наконец прозвучал ответ.

Никита растирал комок глины пальцами, нюхал и даже пробовал на язык.

— Жирная только. Песку побольше в замес положи. А так — хороша.

Окрылённый успехом, я примчался в Викторию, чтобы изготовить пробную партию кирпича. Парни натаскали нужной глины, песка, подготовили дрова для обжига, и мы взялись за замес и формовку изделий. И только тут я осознал, что обжигать сырец не в чем. Чтобы сложить печь требовался кирпич, а чтобы производить кирпич требовалась печь. Такая вот притча про яйцо и курицу. Я уже собрался завести материал из России, рискуя вызвать новые подозрения у Тропинина, но Никита подсказал другое решение.

— Чего мучиться, — усмехнулся он. — Сложи печь из сырца, само на жару дойдёт. Мы когда далеко отходим, всегда так делаем. Не с собой же кирпич таскать, да и печь постоянную класть на один раз глупо. А так сам себя обожжёт и хорошо. Печь разберём, стены сложим. Совсем годного-то не очень много выходит, но для работы хватает. Ежели небольшое что. А ежели церкву, стену монастырскую или там большие амбары… то конечно времянки мало будет.

Сказано сделано.

Очень мне хотелось получить сразу товарное количество кирпича и быстрее приступить к строительству, но благоразумие и осторожность взяли над жадностью верх. Вовсе не факт, что всё пойдёт так, как надо. Так что я ограничился для начала небольшой пробной партией в полторы тысячи штук. И оказался прав.

На второй день обжига, когда я уже предвкушал начало новой эры, печь вдруг завалилась внутрь. Искры взметнулись до самых небес, дым устремился в провал, а кладка стала рушиться, как карточный домик. Когда огонь погас, а руины остыли, я увидел, как выглядят разбитые надежды. Кирпичи частью рассыпались в мелкое крошево, частью потрескались и разваливались на куски от небольшого нажима. Если среди груды обломков и удавалось отыскать твердый кирпич, он оказывался совершенно сырым. Я собрал несколько осколков мечты и отправился на экспертизу в Вершилово.

Только тут Никита заподозрил неладное.

— Больно быстро ты в Сибирь свою шастаешь, — недовольно пробурчал он.

— Опыты я под Нижним делал, — «признался» я. — Как раз чтобы всё проверить, прежде чем в Сибирь отправляться. Оттуда-то мне будет не больно сподручно к тебе за советом ездить.

Ответ, в котором на самом деле было немало слабых мест, вроде бы удовлетворил Никиту. Подобно многим другим, он быстро выбросил из головы всё, что не касается дела. А дело вышло не слишком сложным. Для изучения и анализа образцов мастеру не потребовался ни микроскоп, ни спектральный анализ. Он ковырнул пальцем раз, другой, потёр куском о кусок и произнёс:

— Я тебя предупреждал, что за месяц ты мало чему научишься. Науку годами постигать надо. А за месяц ровно на черепки и выучишься.

— Предупреждал, — вздохнул я. — Моя вина.

— То-то, — Никита еще повертел камешки в руках и снизошёл до объяснения. — Ты глину просто так взял, какой её из копальни к тебе поставили?

— А что не так?

— Поторопился. Вот зиму бы с нами потрудился, понял бы, что к чему.

— Так расскажи, — я демонстративно полез за монетой.

Никита вздохнул, отмахнулся от денег и прочёл короткую лекцию.

Оказалось, что по традиционной русской технологии сырьё полагалось перед использованием вымораживать. То есть, выкладывать глину толстыми слоями, поливать водой и ждать, когда она вспучится на морозе. Да потом оттает, да ещё раз вспучится, и так несколько десятков раз. Переход через точку замерзания — так, кажется, это явление называлось в наше время. Предки же, не зная научного названия, пользовались им вовсю.

— После морозов да оттепелей глина становится пышная, как квашня, — объяснил идею Никита. — А рыхлую её легко с песком смешивать. Ровненько получается, мягонько. А если брать сразу из земли, то она идёт с комками, слипается, песок не пускает в себя и кирпич получается слабым.

Я задумался. Такой производственный цикл отличался крайней медлительностью. Но главная загвоздка возникала с морозами, я ведь как раз от них и сбежал на Ванкувер. Конечно, на дворе, как утверждал Лёшка, Малый ледниковый период и всё такое. И вполне возможно, предстоящая зима подарит нам несколько холодных деньков. Пусть даже выпадет снежок и пролежит недельку-другую… Но чтобы проморозить гигантские насыпи далёкому дыханию Арктики явно не хватит мощности. И пресловутых переходов через ноль выйдет немного.

Да и что за наказание, каждый раз ожидать зиму? Всё та же история с медленным оборотом, какая тормозила все мои начинания. Альтернатива — таскать глину в горы и морозить на ледниках, или возить её на Аляску. Нет уж спасибо. Спина не казённая. Лучше уж сразу кирпич с Волги возить. Или прямо из Амстердама.

А, кстати, как же готовят кирпич в тёплых странах? В Германии, Англии пусть и не тропики, но сильных и частых морозов там нет. А кирпич всё-таки делают. И во Франции делают. А там уже и пальмы местами растут.

— Но как-то можно обойтись без морозов? — спросил я.

— Что в Сибири морозов мало? — усмехнулся Никита.

— Там где мои люди глину берут, их вообще нет.

— Да ну? — продолжал веселиться каменщик. — Бог, видать, не без милости.

— А ты приезжай в гости, увидишь, — осадил я его.

— Если только перетирать, — сразу вернулся к делу Никита. — Смачивать, сушить, перетирать. Но это работёнки ой-ой-ой сколько. А ещё можно отмучивать. Но тут пруды нужно делать. Ещё больше мороки.

— Значит, будем перетирать, — вздохнул я, протягивая мастеру гонорар. — Будем отмучивать.

Мы запустили процесс по новой, и через десять дней, спалив прорву дров, получили пятнадцать сотен штук дрянных кирпичей. Почти все они разваливались в руках и годились разве что дорожки посыпать. Но уже то, что печь выстояла, а продукция дождалась проверки, было явным прогрессом.

Пришлось вновь отправляться в Вершилово. Мы с Никитой долго перебирали цепочку технологического процесса, пока не обнаружили слабое звено.

— Суетишься ты, вот и терпишь неудачу, — сказал умелец. — Мы же здесь с тобой обжигали, а ты по делам уехал, не посмотрел всё с начала и до конца. Жар нужно поднимать понемногу. Несколько дней постепенно дрова подкладывать. Чтобы прогрелся сырец, чтобы дух от него сухой пошёл, такой как от печки старой исходит. А после обжига также постепенно остужать надо. Не торопясь.

Я вернулся в Викторию и мы попробовали ещё раз. Теперь в каждой сотне штук получилось по десятку пригодных к делу кирпичей. Большей производительности я выжать не смог, как ни наседал на Никиту.

— Надо пробовать так и эдак, — сказал он. — С песком, с водой, может малость извести добавить. Огонь посмотреть, как идёт, может свищет где, выстужает кладку. Понемногу найдешь нужный подход.

Пришлось до поры смириться с запредельным процентом брака. Весь лом я использовал для мощения набережной. Но и тут выходило не очень — кирпич быстро превращался в крошку и смешивался с землей.

— Такими темпами нам предстоит копить кирпичи, как старому Тыкве из сказки про Чипполино, — заявил Тропинин, только что вернувшийся из одиночного похода на Голдстрим.

Золота он не нашёл и оттого был особенно въедлив.

— Вот ты и займись доводкой, — разозлился я. — А то критиковать все мастера.

— А что? И займусь, — неожиданно согласился Лёшка. — Для начала прекрати выбрасывать брак. Мы его будем толочь и пускать в повторное использование. А дороги вообще лучше мостить булыжником.

— Где же его столько взять?

— А ты не спеши.

Вот ещё один неторопливый выискался. Сто лет что-ли жить собрался? Тут столько не живут.

Новую печь решили сложить возле карьера, чтобы в город таскать только целые кирпичи. Тем самым мы экономили на транспортировке, а я, ко всему прочему, обрёл новый повод убрать Лёшку подальше от глаз.

К возведению города переходить всё равно было рано — я ещё не прошёл соответствующий курс обучения. В Вершилове домов из камня не строили, жили в бревенчатых избах, даже церквушка и усадьба Пожарских были деревянными. Сапожники, как всегда, оказались без сапог. Мне следовало дождаться, пока Никита договорится с какой-нибудь из строительных артелей.

— Вот Блинов скоро появится, с ним и поговорю, — обещал мастер.

В ожидании нового учебного семестра, я вплотную занялся набережной. Макар Комков с небольшой бригадой бывших зверобоев уже наготовил свай. Бревна толщиной с ногу острили, обжигали, а затем вбивали с помощью самодельного копра. Его собрали при участии наших корабелов из бревенчатой рамы, толстой веревки и подходящего камня.

Неровный частокол медленно продвигался вглубь гавани, прирезая к восточному берегу полосу метров шести-семи, если считать по отливу. Согласно промерам и расчетам Тропинина именно здесь даже в сизигийный отлив должна была сохраняться глубина в три метра. Как раз такой и была осадка наших галиотов, если их не перегружать.

Сваи входили неровно, иногда камень на дне и вовсе не пускал дерево дальше. В частоколе оставались щели и бреши. Их закрывали изнутри фашинами и плетеными щитами.

Отвоеванное у воды пространство сразу же заваливали камнями и глиной. Копр перемещали вперед и забивали новую порцию свай. Мне пришло в голову создать вторую бригаду и двинуться навстречу первой. Людей я набрал в основном из коряков и прочих туземцев, а Березин соорудил нам вторую машину. Дело пошло веселее. Особенно, когда между бригадами возникло нечто вроде соперничества. Началось оно с вечерних споров у костра, но быстро переросло в практическую плоскость. Соревнование двух бригад живо напомнило мне фильмы про установление советской власти, индустриализацию и энтузиазм первой пятилетки. Как ни странно, но это сработало и здесь. Люди выкладывались по максимуму, изобретали всякие хитрости, думали, как усовершенствовать процесс, чтобы ускориться и натянуть нос сопернику. Сами собой возникли разделение труда, оптимизация процесса и сокращение издержек.

Наконец, настал день торжественной смычки. мы заранее набили побольше свай, оставляя между ними широкие щели, которые пропускали воду. В противном случае вся конструкция во время прилива быстро повалилась бы от напора.

Когда океан отступил, мы с трёх сторон начали забрасывать мелководье камнями и землей. Вода бурлила, потом превратилась в грязную жижу, затем в зыбкую землю по которой можно было даже пробежаться. Вскоре мы уплотнили поверхность настолько, что она стала неотличима от берега. Набережная родилась. Она была кривой, как синусоида, нарисованная пьяным подмастерьем, но она была первой.

А Лёшка тем временем развил не менее бурную деятельность на кирпичном заводе, как он пафосно окрестил вверенную ему печь.

Тропинин отлично чувствовал производство. Видимо существуют в природе люди, обладающие особым складом ума, или даже скорее не ума, а восприятия, которые видят за любым явлением систему и пытаются её упорядочить. В результате появляются на свет как чудеса полезные, вроде периодической таблицы элементов, так и чудеса сомнительные, вроде политических или экономических доктрин. Такие люди могут взяться за любое дело. Они быстро вникают в суть даже совершенно незнакомого процесса и приводят его в лучшее состояние, чем он был до их появления. Обозначение «менеджер» или «управленец» возникнут гораздо позже явления и, возникнув, выхолостят природную суть. Такие люди, как Эдисон стоят выше определений.

Лёшка недолго следовал инструкциям. Скоро он ввёл в технологию некоторые новшества и сразу же увеличил выход товарного кирпича в несколько раз. Всего-то и требовалось брать меньше воды, а глину слегка прессовать во время формовки.

Глава двенадцатая. Первые успехи

Глава двенадцатая. Первые успехи

Наконец, Никита договорился с Блиновым, чтобы тот взял меня с собой на постройку рыбного амбара на Нижнем посаде Нижнего Новгорода. Пришло время изучить собственно строительство. И здесь хитростей оказалось ничуть не меньше, чем в производстве стройматериалов. Это было тем удивительнее, что из всех приборов у каменщиков имелся только примитивный отвес, и даже простейшим уровнем вершиловцы по бедности или незнанию не пользовались.

Теперь я зарисовывал разновидности кладки, перевязок между рядами, их чередование, способы соединений и перекрытий, типовые элементы архитектуры. Правда складские помещения почти не требовали украшений, так что обошлось без изящных форм. но Блинов показал, как выложить простейший орнамент, оформить дверную арку или окно.

Я научился одним ударом получать из целого кирпича половинки и проверять качество раствора составляя стопку кирпичей и поднимая её за верхний. Сам товар мастера проверяли по звуку и тот, что звенел, точно церковный колокол, шёл у них первым сортом — на внешние стены, на цоколь.

Только теперь я понял, почему сооружения из красного кирпича казались такими мрачными. Раньше-то я думал, что их коптило время, загрязнённая атмосфера промышленных центров, пожары, в конце концов. Но оказалось, что кирпич с нагаром считался лучшим из всех, причём его старались выставить наружу именно закопченным боком, предохраняя тем самым стены от непогоды.

Через месяц интенсивного обучения я сел за дипломный проект. Мои познания об острове к этому времени претерпели изменения. Старый индеец из племени сонгес, что обитало по другую сторону эстуария, рассказал о катастрофе, которую он пережил в детстве. То ли Ворон осерчал на своих детей, то ли злые духи, запертые в горшках в нижнем мире, вырвались на свободу, так или иначе, но землю избивали с той стороны дубинками, и горы вокруг ходили ходуном. А собиратели ракушек и китоловы, что промышляли западнее, рассказывали, как море ушло от берега и вернулось огромной волной. И многие погибли от воды. Но здесь на востоке обошлось без смертей. Просто пришёл большой прилив, который залил низины и уволок с собой несколько лодок.

Учитывая новую опасность, я решил ограничиться малоэтажными зданиями, которые лучше выдерживают толчки, а при обрушении приносят меньше вреда. К тому же с высокими домами куда больше мороки — у нас не было ни подъемников, ни нормальных лесов.

Пришлось отказаться поначалу и от викторианских домиков (с высокой лестницей и двумя эркерами по бокам), какие мне хотелось обязательно видеть на улицах Виктории. Для первых казенных зданий годилась и ранняя георгианская архитектура — геометрически правильные аскетичные фасады; разделенные на квадратики симметричные и высокие английские окна (в которых нижнюю часть следовало поднимать вверх, чтобы открыть доступ воздуху); скромная кровля.

В конце концов, я разработал типовой проект — двухэтажную кирпичную коробку в форме куба с гранями примерно в шесть метров. Девизом дизайна была простота и дешевизна. Никаких дурацких колонн, портиков и прочих декоративных излишеств. Две стены глухие с фронтонами под двухскатную крышу, две другие — с окнами и дверями. Комнаты в один объем, без перегородок или арок. Воплощение простоты, настоящий памятник Никите Сергеевичу Хрущёву.

Но даже на такое простое здание по смете требовалось около двадцати тысяч штук кирпича и пятнадцать тонн известкового раствора, а ещё груды леса, стекла, кровельного материала и скобяного железа. Далеко не всё мы могли производить здесь . Я надеялся, что Тропинин придумает, как сделать черепицу. Образец я ему привез аж из Амстердама. А вот стеклу замены не находилось. Я уже намеревался отложить строительство и заняться изучением стекольного производства, но вовремя остановился. Так можно никогда не начать.

Квалифицированных строителей в нашем распоряжении не имелось, поэтому всё до мельчайших деталей я положил на бумагу. Даже кладку вычертил ряд за рядом на отдельных листах. Каждому из двадцати тысяч кирпичиков нашлось на бумаге место, и теперь воплотить замысел в камне смог бы любой недотепа. Но я не остановился на этом и соорудил шаблоны, по которым следовало проверять кладку.

— Если ты застроишь такими коробками город, он будет выглядеть убого, — заметил Тропинин, внимательно изучив проект.

— Как говорил последний генсек империи — главное начать. Пусть люди набьют руку и поймут принцип. Потом уж будем экспериментировать. Кубики можно комбинировать, добавлять украшения. Навешивать балконы, эркеры, приделывать портики, балюстрады. Ставить рядом два дома и соединять общими воротами. Да много чего можно придумать. Лишь бы дело пошло.

* * *

Но дело пошло не вдруг. Между теорией и практикой существовала маленькая бездонная пропасть. Выложив на фундамент из камня первый ряд кирпича без особых проблем, я начал поднимать углы. Тут-то и возникли сложности. Навыки, приобретённые в артели Блинова, давали общее представление, но для идеальной кладки требовалось набраться опыта. А его-то и не хватало. Раствор пересыхал, кирпич ложился плохо и неровно, но хуже всего, что я не мог навскидку определить, в чём собственно дело? Я попытался добавить в смесь больше воды, но та становилась слишком жидкой и просто стекала с кладки, оставляя омерзительные следы.

Пришлось остановить работы и смотаться на консультацию в Россию.

— Смочи хорошенько кирпич водой, — выслушав историю, посоветовал Блинов. — Тогда он не будет вытягивать влагу из извести. Но лишку тоже плохо, не будет цеплять.

Я так и поступил, дело сразу продвинулось. Проверив углы отвесом, и натянув вдоль будущих стен верёвки, я принялся натаскивать людей. Поначалу ряды выходили кривые, швы гуляли, и к стыкам набегало по половине кирпича разницы. Мы разбирали неудачную кладку, клали кирпич всухую и лишь потом повторяли попытку.

Работа заворожила многих, даже тех, кто раньше относился к строительству скептически. Особенно старался Расстрига, который к этому времени уже насытился земледелием и искал новые впечатления.

— Жаден я до познания, — признался Расстрига. — Столько времени за стенами зря потерял. Теперь всё хочу собственными руками попробовать.

Такого рода жадность я приветствовал. Мне бы десяток таких Расстриг, а к ним пяток Лёшек.

Первый домик вышел хоть куда. С неровными швами, местами кривоватый, с примитивной плоской черепицей. Лёшке и такую удалось изготовить с трудом. Он хотел механизировать процесс и прокатывать массу глины через вальцы, сделанные из двух бревен. Полученный лист можно было бы профилировать или оставлять гладким, нарезать на черепицу нужного размера. Но технология не пошла. И пока Лёшка просиживал вечерами с Березиным и Кузей, стараясь докрутить идею, черепицу формовали вручную.

Парни ещё возводили крышу, ставили перекрытия, ещё предстояло решить проблему со стёклами, а я, отобрав наиболее смышленых учеников, сформировал строительную бригаду. Возглавил её, конечно, Расстрига.

Из четырнадцати шестиметровых кубиков, поставленных в каре, возводили мы первое городское здание. На углах пришлось возвести нестандартные полукруглые секции. По центру фасада, обращенного к гавани располагалась арка. Она вела во внутренний дворик. Обходная галерея опоясывала строение изнутри, давая доступ в комнаты второго этажа. Временно её сделали из дерева, но я уже составлял проект кирпичных колонн и арок. Четвертая сторона каре пока отсутствовала. Здесь еще предстояло устроить погреб, кухню, каретный сарай и конюшню, а сам дворик замостить. Но и в таком виде он походил на атриумы постоялых дворов в средиземноморском духе или готические аркады монастырей. Когда-нибудь сооружению и правда предстояло стать гостиницей, но до поры ему суждено было служить нам общежитием.

А первый косой домик так и остался стоять одиноко неподалеку от крепости в качестве памятника.

— Устроим там музей первопроходчества, — сказал я Лёшке. — Вытащим из воды Онисима. Законсервируем. Поставим во дворе. Ещё каких-нибудь экспонатов натащим.

— Экспонаты я тебе организую, — пообещал Тропинин.

Его творческая мысль тоже не стояла на месте. Набив на дощечку пресса полдюжины толстых штырей, Тропинин начал выпускать перфорированный кирпич. Почти не теряя в прочности, тот оказался на четверть легче обычного, что, учитывая наши проблемы с сырьём и транспортировкой, становилось важным экономическим преимуществом.

— Кроме того, он теплее, — доказывал Лёшка, представляя мне образцы. — Физика из школьного курса. Воздух хуже камня проводит тепло.

Но с физикой из школьного курса товарищ дал маху. Раствор попросту заполнял перфорацию и сводил на нет все преимущества. К тому же сильно вырос расход извести. Но Лёшка ничуть не смутился и вместо сквозных отверстий стал делать углубления.

После серии опытов заводик выдавал уже по пять тысяч кирпичей каждые две недели. И сразу стало очевидно преимущество деревянного зодчества.

Нет, наши предки не были дураками. Из сожженного в печах и вёртках леса мы могли бы уже построить приличный городок, а кирпичей одной партии едва хватало на десять квадратных саженей капитальной стены. Кроме того, город из дерева смогла бы срубить небольшая бригада плотников, причём это ремесло на фронтире знал каждый, а каменное строительство вызвало к жизни целую отрасль с карьерами, заводами, складами, которая потребовала десятки людей, и всех их предстояло сперва обучить. И это оставляя за скобками, что стекло, железо и большинство инструментов всё равно приходилось таскать из России или даже Европы.

Но отступать я не собирался. Идея поставить каменный город, создать жемчужину американских колоний, превратилась в маниакальную.

— И когда ты собираешься остановиться? — спросил как-то Лёшка. — Когда, по-твоему, поселение превращается в город?

— Хм, — я, задумался.

В самом деле, какой же признак служит гранью между городом и деревней? Кабаки, гостиницы, музеи, театры, университет? Я прикрыл глаза, и ответ сам собой явился.

— Когда по улицам будут ездить извозчики! — провозгласил я.

Мне живо представился цокот копыт по мощённой набережной, крики чаек и ругань боцманов в гавани, и почему-то запах кондитерской. Я вздохнул и вернулся к работе. Прежде чем проехаться по набережной на извозчике, предстояло переложить не один миллион кирпичей.

* * *

За приятными строительными хлопотами я чуть не прозевал наступление осени. Наши землепашцы собрали первый скудный урожай картофеля, которого вряд ли хватит на прокорм тех, кто остался в Виктории. А моих поставок, словно голодные кукушата, дожидались артели на островах, контрагенты на Камчатке и Данила в Охотске. Пришлось оторваться от градостроительства и заняться северным завозом.

Доставив припас на Кадьяк, я неожиданно встретил Чекмазова со всем семейством. Он соорудил верстак рядом с крыльцом конторы и тесал доску. Дети, уже подростки, помогали однорукому отцу, а жена-камчадалка готовила что-то на открытом огне.

— Живой? — обрадовался я.

— Живой, — улыбнулся корабельщик. — Но, надо признать, чуть неживым не стал.

— Да. Мы тут тоже думали, что сгинул ты вместе с «Гавриилом».

— На островке малом зимовали. Пришлось там кораблик чинить. А чем чинить? Кроме ноевщины ничего нет. Кое-как залатали. Вот добрались, наконец. Тут хоть дерево есть.

— И Ромка цел?

— И Ромка. Все живы, окромя мальчонки одного потопшего. Народ-то на промыслах весь, а меня в домишко этот определили. И заняться особо здесь нечем. Вот доску готовлю, чтобы «Гавриила» зимой подновить, подправить.

— Значит пора вам дальше двигать. Работы у нас там невпроворот, а умельцев мало. Я тебе дом обещал?

— Обещал.

— Сделаю. Вперёд своего построю.

Я рад был за Чекмазова. Ему пришлось бросать дом и бежать по моей вине. Отвечать ещё и за смерть его семейства было бы тяжко. Может быть, и не стоило мне так сильно задирать нижнекамчатских? С уходом Чекмазова я лишился надёжной базы на том берегу. А база эта мне неожиданно потребовалась.

Я слишком далеко зашёл, как в смысле географическом, так и в деле собственной безопасности. Я ходил по лезвию бритвы в клетке с тиграми и жонглировал при этом горящими факелами. Круг знакомых и контрагентов расширялся, и далеко не все они умели держать язык за зубами. Следовало как-то объяснять людям моё одновременное пребывание в разных частях света.

Чтобы избежать нелепых слухов я вновь вызвал к жизни своих многочисленных родственников. Фальшивые братья, племянники, дядья распределились по России как сыновья лейтенанта Шмидта. Они заключали сделки и договоры от моего основного имени, такого же, впрочем, фальшивого. Если же паче чаяния какой-нибудь из клиентов встречал меня в разных ролях и местах, то не узнавал, подрастеряв за долгую дорогу прежнее впечатление. Я же для пущей верности старался разнообразить повадки и говор «родственников» и эта игра со временем стала затягивать. Лишь старые друзья не обращали внимания на многочисленные имена, что удерживало их сознание от шизофрении.

Демографический бум в виртуальной семейке неожиданно помог решить ещё одну важную проблему. Охотские и камчатские власти требовали наличия на промысловых кораблях комиссаров. «Оки государевы», должные присматривать за законом, сильно мешали жить вольному торговцу мехами. А долгое игнорирование властей могло подвести под петлю.

И мне вдруг пришло в голову, почему бы не пристроить к этому делу одного из многочисленных родичей? Коррупция — великая вещь, если у вас есть деньги. Она уничтожает государства, но помогает выжить одиночкам.

В Нижний острог пришлось пробираться с черного хода. После стычек с Тарпезниковым и его миньонами, взаимных подстав и стрельбы, соваться сюда одному было просто опасно. Единственным союзником оставался Никифоров. Но его запросто могло не оказаться дома. Поэтому я появился на реке ближе к вечеру, дождался пока совсем стемнеет и отправился на разведку.

На мое счастье московский купец оказался дома. Он не особенно обрадовался внезапному визиту, но добро помнил, а долг платежом красен, не так ли? За ночь Иван ввёл меня в курс местных дел, а ближе к утру помог незаметно попасть в острог.

Начальство вставало с рассветом даже если накануне предавалось блуду и пьянству. С рассветом начиналась жизнь, а значит и возможность содрать копейку. И хотя появление баламута вызвало изрядную головную боль, монеты, что возникли на столе, послужили неплохим болеутоляющим.

Как стало понятно из рассказов Никифорова, святое дело учёта и контроля здесь велось спустя рукава. Из-за нехватки кадров в городовые казаки верстали даже крещённых туземцев. Всё потому, что начальство обширной команды располагалось в Якутске и в такую даль ни разу лично не заглядывало. Но исполнения приказов требовало. А как и каким силами те приказы исполняются ему и знать не хотелось. Поэтому все кадровые вопросы отдавались на откуп местным приказчикам и командирам, а они находились в состоянии перманентной междоусобной войны, вызванной камчатским двоевластием. Лучшее время, чтобы половить рыбку в мутной воде.

— У меня есть племянник, — сказал я приказчику. — Старшей сестры моей младший оболтус. Запиши его в казаки и отправь со мной, как комиссара.

— Не много ли хочешь? — изумился наглой просьбе приказчик.

— Взамен я буду платить пошлину в нижнекамчатскую избу. Мне, знаешь ли, всё равно кому платить. А племянника к делу пристроить надо.

Охотские и камчатские начальники с самого начала промыслов конкурировали за пошлины со зверобоев. И хотя я до сих пор исправно платил в Охотск, тамошний командир другом мне не был. Уговаривались мы с Афанасием Зыбиным, а тот давно ушёл на пенсию.

— Воровать на пару с родичем станешь? — вопросительные интонации в голосе начальника пробивались едва-едва.

— Может и стану, — не стал я скрывать. — А только всё равно в казну сдаю больше всех остальных вместе взятых. И вопрос только в том, кто принимать будет? Ты, или, допустим, Фридрих Христианович в Охотске.

— Эта должность хлебная, абы кому её не дают, — возразил приказчик. — Тем паче всякой бестолочи со стороны.

— Так всю хлебность можешь себе оставить, — улыбнулся я. — Довольствие, жалование, что там ему причитается? А я ещё и сверху добавлю. Потому как племянник любимый и пора его в люди выводить.

— Посмотрим на него в деле. Пусть с Леонтием по жилам походит годок-другой, тогда и в море можно выпустить.

— Никак не получится на него посмотреть, — развел я руками, всячески показывая великое сожаление. — Со мной племянник уже, на том берегу. Ты бумажку-то справь, а с остальным я разберусь. Присмотрю за оболтусом, будь спокоен.

Спокойствие чиновника обошлось недёшево, но на любимой родне я не привык экономить. Выяснив, что и фамилия, и имя племянника совпадают с моим собственными, приказчик вновь полез в отказ. То ли заподозрил мою сестру во внебрачных связях, то ли меня в какой хитрости. Но я заверил, что Емонтаевыми у нас всю деревню пишут и сестра-то как раз за односельчанина вышла. И в холопстве никто из Емонтаевых сроду не состоял, потому как мордва — племя ясачное, а значит вольное. К тому же из роду мы княжеского, хоть и туземного.

Наконец, дело было сделано, приказчик привычно достал бутыль с самогоном. Мы выпили, поговорили о промыслах, о Трапезникове и других местных пауках. Выяснилось, что начальство местное на меня зла не держало, а то, что я самому Трапезникову нос утёр даже одобряло. Негласно. В разговоре прояснилась и судьба секретной правительственной экспедиции. Она вышла из Нижнекамчатска на двух кораблях, один из которых пришлось позаимствовать у коллег из северного отделения, так как дошедший из Охотска галиот обещал развалиться при первом же шторме.

Кое-чему балтийские морячки всё-таки научились. Если из Охотска они вышли в октябре, то из Большерецка уже в августе, а последний этап похода начали в конце июля. То есть, как все нормальные люди.

К тому времени большинство промысловых артелей, ушедших с материка позже питерцев, уже год, а то и два промышляли зверя на Алеутских островах. Кое-кто успел вернуться с добычей, а мы вон даже принялись строить город.

Выглядело это весьма комично. Образованные столичные капитаны барахтались в лягушатнике, тогда как безграмотное мужичьё проносилось мимо них в сляпанных на скорую руку лоханках.

— Дай-то бог им добраться к зиме до гавани, — поговаривали сердобольные люди.

Впрочем, зря я смеялся над столичными капитанами. Мои первые шаги на Дальнем Востоке тоже не отличались шустростью.

Часть II

Московиты в Калифорнии. Глава тринадцатая. Alarm!

Часть I I. Московиты в Калифорнии

Скорей же, скорей в путь! Поэзия дальних странствий исчезает не по дням, а по часам. Мы, может быть, последние путешественники, в смысле аргонавтов: на нас еще, по возвращении, взглянут с участием и завистью.

Иван Гончаров. Фрегат «Паллада»

Недолгий срок тебе судьбою данДля нового открытия америк.Когда вскипает штормом океан,Не время выбирать удобный берег.

А. Городницкий. Мне говорят, что надо уезжать…

Глава тринадцатая. Alarm!

— За ночь ровно на этаж, подрастает город наш, — напевал я, пропуская за «ночь» недели и месяцы.

Для всех остальных моя «ночь» превращалась в полярную. Я заскакивал в Викторию, подкидывая припасы, проверял ход строительства, а если требовала обстановка задерживался на несколько дней, чтобы отдать нужные распоряжения. Больше года продолжалась такая идиллия. Я словно нашёл на карте мира то место, где, наконец, смог обрести покой. Не кладбищенский, конечно, покой и не монастырский. Мой покой подразумевал активную массовую застройку.

Мы довели до ума гостиницу, которую меня всё время подмывало назвать «Императрицей». Внутренняя галерея из высоких кирпичных арок придала дворику нужный колорит, а летняя кухня со множеством разнообразных печей и открытым очагом стала центром притяжения не только постояльцев, но и всех обитателей города. Рядом с ней поставили столы, лавки и бочки вместо табуретов. Со второго уровня галереи свисали фонари. В них вставлялись свечи или те самые рыбёшки, что горели не хуже свечей. Всё это придавало атриуму вполне обжитой и даже «старинный» вид.

Точно древние люди вокруг племенного очага, мы часто собирались здесь большими компаниями. Беседовали ночи напролет, строили планы на будущее. Вернее планы, в основном, исходили от меня, а остальные лишь вежливо поддерживали разговор и удовлетворялись обещаниями прибыли. Тех кто действительно поверил в город, можно было пересчитать по пальцам двух рук.

Но город строился. Рядом с гостиницей, вдоль красной линии, мы возвели центральные части ещё трёх зданий, каждое из шести стандартных кубиков. Они были лишены ещё дворов, как и пристроек в виде каре, а внутри недоставало убранства, печей и даже местами окон. Но издалека домики смотрелись неплохо.

Здание конторы было построено, что называется, на вырост. Мне пока не требовался огромный управленческий аппарат, архив, бухгалтерия, курьерская служба и всё прочее, что обязательно понадобится в будущем. В здание пока что заселился я сам вместе с ближним кругом — Комковым Тропининым, Окуневым. Будущие дома городского и портового управлений (в которых пока тоже не было никакой надобности), пошли под общежития, как до того и гостиница. Но общежития они или нет, домики выглядели отменно, и Набережная, по крайней мере с фасада, приобрела почти законченный вид. Её даже замостили на скорую руку.

Первый частный дом мы поставили на пока ещё безымянной улице, что тянулась от Гавани к Каменной горке. Его отвели семейству Чекмазова. Мы начали строительство ещё до того, как Кривов привел «Гавриила» в Викторию, так что камчатский корабельщик справил новоселье почти сразу после прибытия. Тем самым я не только заглаживал вину перед ним, попавшим в переплет из-за моих интриг. Желая преумножить население, я решил строить дома прежде всего семейным. Предложил и Чижу с его сожителями, но тот отказался. Коряки пока что предпочитали обитать в туземном городке (между верфью и кирпичным заводиком) в привычных шалашах-переростках.

Важным проектом были крепости при входе во внутренние гавани. Одной предстояло встать на той стороне эстуария, на скалистом утёсе, что назывался, как помнится, в честь местного племени Сонгес. А вторая на нашей стороне на топком мысе, заливаемом приливами. Но строительство фортификаций требовало слишком много камня и людских сил, а также вооружения покрупнее фальконетов. Поэтому дело ограничилось снятием плана местности и предварительными эскизами.

Тропинин мечтал об избытке горячей воды и по собственному проекту возводил городскую баню рядом с домом Чекмазова. Я выписал ему пару чугунных котлов, способных наполнить небольшой бассейн. Но чтобы не вызывать лишних подозрений, перекинул их на Кадьяк, откуда они продолжат путешествие на ближайшем корабле. Тем же путем (подгрузив на «Гавриил») я отправил раньше стекла, гвозди, петли, задвижки для дымоходов и сотни других мелочей, без которых город выглядел бы, как киношные декорации постапокалипсиса. Народ только удивлялся моей предусмотрительности, но я заявил, что мечтал о городе ещё в те времена, когда они только шкуры учились со зверя сдирать.

Вместе с Лёшкой мы возводили водопровод и канализацию. Запрудив ручей возле Каменной Горки, мы направили его воды в трубу. С трубами, правда, пока выходило не очень. Мы сразу отказались от вредного свинца, который был популярен у изготовителей водопроводов в Лондоне и других европейских городах. Лёшка на своем заводике выделывал неплохие керамические трубы с раструбом (оборачивая раскатанную полосу глины вокруг деревянной болванки), а к ним колена и тройники. Такие изделия годились только для самотека, потому что стыки не смогли бы выдержать серьезный напор.

Нам требовалась водонапорная башня и бронза, из которой можно было бы отливать и настоящие краны и трубы, а трубы пускать через нагреватели. Но доставить такой материал в больших количествах я пока что не мог. Поэтому в деле водоснабжения нам пришлось отыграть на пару тысячелетий назад.

Наша система походила на античную. В проекте она представляла собой цепочку открытых бассейнов, вроде фонтанов, откуда можно было черпать воду. Излишки сливались бы в канализацию, заодно промывая её.

Но для пробы мы ограничились единственным фонтаном, который поставили посреди гостиничного двора. Зато уж его-то соорудили со всей тщательностью. Вода падала с высоты в метр в круглую чашу, отделанную собранными на пляже камешками, самодельной мозаикой и керамикой. Я даже присматривал в Амстердаме мраморную статую, чтобы поставить в центре, но покупать пока не спешил — голландцы не особенно любили скульптуру и я наводил мосты в Неаполь. С украшением можно и подождать годик-другой.

Из бассейна излишки воды выливались в гавань по отводной трубе. Тропинин предложил устроить теплые сортиры в номерах первого этажа, чтобы не бегать по ночам на задний двор в деревянные кабинки с дыркой в полу (он даже экспериментировал с керамическими унитазами). Но тут уж я не выдержал и наложил вето. Мы и без этого сливали в гавань слишком много дерьма. С кораблей, из города, с верфи. Пока что природа справлялась с нашим присутствием, однако, мне уже мнилось зловоние, присущее портовым городам восемнадцатого века.

Тем более, что выход был. Высота первой линии домов и ландшафт полуострова позволяли отвести канализацию прямо к океану, вернее к проливу. А там, когда будет необходимо (лет через сто) можно построить и очистные сооружения. Пока же всего-то и нужно было — прокопать километровую траншею.

В общем, дела шли в нужном темпе, и в течении лет десяти я собирался закончить вчерне первый этап. А именно: сделать город явлением необратимым, привычным, а то и родным для наших людей.

Однако случайная покупка маленькой серой книжицы сбила дыхание и перевернула мой уютненький мир.

* * *

Я нашёл Лёшку в доме Чекмазова. Горница, как называли по привычке комнату на втором этаже, была с любовью обставлена самодельной мебелью, вырезанной из топляка хозяином и другими плотниками. Несколько табуреток и стол были готовы, у стены стояли дощечки с резьбой и скелет чего-то вроде будущего буфета. А Лешка занимался облицовкой камина плиткой собственного изготовления (он делал глазурь из толчёного стекла и каких-то еще ингредиентов и научился получить несколько оттенков).

— Ну всё, хватит! — сказал я с порога. — Испанцы и без того получили от меня десять лет форы. Сан-Франциско не будет! Щемящая душу история любви русского командора и испанской красавицы отменяется моим особым декретом. Концепция пусть поищет другого парня, а к появлению на историческом горизонте Резанова над заливом должны развиваться иные флаги и стоять другие кресты!

— Браво! Речь в лучших имперских традициях, — Лёшка мерно похлопал в ладоши. — Какая муха тебя укусила?

— Какая муха? Видимо итальянская! — я бросил на стол брошюрку. — «I moscoviti nella California…». Бла-бла-бла, ля-ля-ля… чёрт ногу сломит в этом оперном языке. Но заголовок я понял прекрасно: «Московиты в Калифорнии!».

— Привет академику Фоменко! — хмыкнул Тропинин и оставил камин в покое. — Но мы то ещё не в Калифорнии. А других московитов тут нет. Разве что камчатские пауки тебя опередили, но это вряд ли.

— Какая разница, есть мы или нет? Они всё знают или догадываются. Это манифест, предостережение испанской короне, это откровение Хосэ Богослова и руководство к действию!

— Может латынь? — Тропинин листнул пальцем брошюрку.

— Без понятия. Купил по случаю.

— Где? — товарищ прищурился. — У индейцев или алеутов?

Я умолчал про купца из Неаполя, зашедшего в порт Флиссинген (бедняга пытался проторить нелегальные пути в Антверпен, но не преуспел).

— Неважно. Мой человек прислал из Петербурга. Я распорядился закупать литературу по географии у иностранных купцов. Там целый ворох дожидается, в основном чушь и сказки, но тут глаз приказчика зацепился за «московитов», за «Америку» он и прислал так быстро, как смог.

Объяснение грешило жуткими нестыковками. В Викторию в последнее время приходил лишь «Гавриил», но вышел-то он в путь с остальными, просто задержался из-за поломки. Так что никаких новостей он доставить не мог. Но искать более подходящее объяснение у меня не было вдохновения, а Лёшка не заметил шулерства.

— Что тут такого? — он вернулся к камину. — Мало ли всяких измышлений ходит по Европе? Про людей двумя головами и одной ногой, что от солнца ушами великими укрываются; про зверей чудных, огонь извергающих. Чем дальше от европейских столиц, тем свирепее мир.

— Пойми ты, она издана уже… какой сейчас год?

— Шестьдесят девятый, — произнес Тропинин и как-то странно посмотрел на меня.

— Значит как раз десять лет назад, — ничуть не смутился я. — И значит, пока она дошла до нашей глуши, её прочитали все образованные нации Европы. И прежде всего — испанцы. Скоро многочисленные капитаны Хуаны рванут на север метить территорию. И если мы не встретим их у Золотых ворот, они поднимутся до Колумбии, до Нутки и пойдут выше. А чем мы их остановим? Кучкой мужиков с дрягалками? Но испанцы это не индейцы, они просто так не отступят, они считают эти берега своими уже двести лет.

— Ну, так подождут ещё парочку. История расставит всё по своим местам.

— Вот! — я поднял палец. — В этом-то суть. Мне-то казалось, будто времени на передышку перед рывком к Калифорнии ещё довольно, что миссия Сан-Франциско будет основана в конце семидесятых, а то и начале восьмидесятых годов. А раз так, то перед броском на юг мы успеем накопить резервы, укрепиться на Ванкувере, обновить флот.

Я попробовал рукой табуретку и, найдя её вполне прочной, уселся за стол. Затем в упор посмотрел на товарища.

— Боюсь, наше с тобой вмешательство сдвинуло тот самый исторический камешек, который вызывает лавину, — тихо сказал я. — И теперь твои или мои знания не стоят ломаного гроша. Историческое развитие после высадки русских на Ванкувере пошло по параллельной ветке. А что на этой ветке ожидает нас? Быть может тупик?

— Или Бичевин, — произнёс задумчиво Лёшка. — Не поджидает в смысле Бичевин, а является тем самым камешком.

— А что Бичевин? — удивился я.

— Ты разве не в курсе? — удивился в ответ Тропинин. — В нашей исторической реальности его запытали до смерти. А тут он жив-живёхонек.

— Откуда ты знаешь? — насторожился я.

— Что жив?

— Нет, что замордовали его в нашей реальности?

— Так я же из Иркутска, — улыбнулся Лёшка. — Иван Степанович Бичевин наша можно сказать народная легенда. Мученик, принявший смерть от произвола власти.

— Вон оно как, — пришёл мой черёд задуматься. — Знаешь, это ведь я снял его с крюка. Собственноручно.

— Слыхал.

Я встал, подошел к недоделанному шкафчику. Заглянул во все уголки. Ничего.

— У Чекмазова есть что-нибудь выпить?

— Есть, но внизу в ларце.

Пришлось вернуться за стол ни с чем.

— Да нет, бред, — сказал я. — Мы преувеличиваем масштабы нашего влияния. Может, где-то по мелочам история и раздвоилась, но что значат Бичевин или высадка на Ванкувер в глобальном масштабе?

— Как можно раздвоиться по мелочам? — возразил Лёшка. — Тут уж или раздвоилась, или нет.

Я почесал давно немытую бороду. С баней надо бы поспешить. Эти медные тазики и кувшинчики, что заменяют ванную комнату в голландских гостиницах или английских меблирашках, не позволяют по настоящему ощутить чистоту.

— Да, ты прав, кивнул я. — Но когда писалась брошюра, про них и знать не знали. Ни про Бичевина, ни про Ванкувер. Наш флот тогда вообще в Охотске торчал и состоял из единственного корабля. Да и сейчас вряд ли испанцы или итальянцы знают о нашем продвижении.

— Но почему-то она написалась? Ты уверен, что не слышал о ней раньше, то есть в нашем времени?

— Рисковать не будем, — кивнул я. — Выходить нужно прямо сейчас.

— На чём? — Тропинин махнул на окно.

Улица примыкала к набережной между Косым Домом и «Императрицей». Из окна Чекмазовского дома гавань была видна почти полностью. И сейчас она выглядела пустой.

Так получилось, что все наши корабли оказались в разъездах. Я сам в начале лета отправил Ясютина в Охотск за новой партией переселенцев. И ему предстояло обойти все наши острова, чтобы менять людей и прикрывать мои операции с продовольствием и шкурами. Бочкарев ушёл тем же маршрутом ещё в прошлом году. Яшка Рытов ещё не вернулся с Кадьяка, а Ромка Кривов едва передохнув, повел «Гавриила» обратно на Уналашку. Этот кораблик принадлежал Бичевину и его следовало вернуть.

Первый галиот местного производства пока имел лишь киль и несколько ребер. Плотники с верфи все время отвлекались на постройку перекрытий и крыш. Из всей нашей флотилии в наличии оказался только старый «Онисим», поставленный на прикол напротив Косого дома. Я давно собирался вытащить его на сушу и превратить в памятник, да всё никак руки не доходили.

— Значит, судьба! — произнес я. — Ветерану предстоит пройти весь путь до конца.

— Рискованно, — возразил Лёшка. — Полторы тысячи вёрст как-никак. А вдруг что не так? Без страховки опасно. Не пересядешь, если старик начнёт чудить.

— А что делать? Вице-король Новой Испании, небось, начитался сочинений этого самого Хосе и уже подбирает офицеров, чтобы бросить их на завоевание северных территорий, а монахи уже нагуливают жирок, готовясь к богоугодным испытаниям. Нет, медлить дальше нельзя. Пойдём на одном «Онисиме». И пойдём немедленно.

* * *

Мы собрались на срочное совещание во дворе «Императрицы». В чугунных котлах тушилась рыба, в кирпичной печи поспевали похожие на лаваш лепёшки, на противнях жарилось мясо вперемешку с картофелем и корнем петрушки. Листья петрушки вместе с прочей зеленью лежали порубленные на большой разделочной доске. Каждый накладывал себе чего и сколько хотел. Мы пили квас (местного производства) и самогон (пока ещё привозной), но пили умеренно. Разговор предстоял серьёзный.

— На починку потребуется время, — заявил Окунев, выслушав вводную. — В труме полно воды, а течь не останавливается, видно доска отошла. Набор бы пересмотреть, кое-где брус прогнил. Веревки бы новые, паруса запасные.

— На возвращение других кораблей времени потребуется гораздо больше, — возразил я.

— А я что? — усмехнулся Окунев.

Подражая Тропинину он завернул в лепешку кусок мяса с зеленью и откусил.

— Разве против? — жуя продолжил капитан. — Я только рад буду ещё разок на «Онисиме» выйти.

— У нас есть баркас, — предложил Кузьма.

Новенький баркас мы держали для местных сообщений. Но отправлять в такую даль судно без палубы (лишь на носу и корме были устроены небольшие закрытые «чердаки») я бы не решился. Да и оставлять город совсем без плавсредств не хотелось бы.

— Тысяча с лишком верст, — словно прочитав мои мысли, возразил Тропинин.

— Сдюжит и тысячу, — Березин отмахнулся. — Крепенький он. На нём хоть куда.

— И сколько туда народу поместится? — не отставал Лёшка. — Человек двадцать?

— Можно и сорок вместить, мудрёнть, — сказал корабельщик. — Дело-то не хитрое.

Он пожал плечами и принялся освобождать кусок рыбы от кости.

— Так ведь нам не на тот бережок прокатиться, — сказал я. — Припас нужно взять, оружие. Неизвестно, кто нас там встретит? Может, испанцы раньше успели.

— И что, с гишпанцами будешь драться, мудрёнть? — не поверил Березин.

— Дело-то нехитрое, — чуть ли не хором произнесли мы с Тропининвм.

Все рассмеялись. Но на самом деле Березин сомневался не зря. Испанцы, конечно, были уже не те, что лет сто тому назад. То есть, белого человека, скажем, не резали сразу, если он не мог прочестьAve Maria, Pater noster или хотя бы Credo. Но и на дружескую пирушку нам рассчитывать не стоило.

— Завтра перегонишь «Онисима» к верфи, вытащим на берег, посмотрим, — сказал Березин Окуневу. — Тогда и скажу точно, сколько чего потребуется.

— Лады.

На том и порешили.

Немедленно выйти, конечно, не получилось. Дело вышло куда серьезнее, чем предполагал даже Окунев. Наши корабельщики только в затылках чесали, осматривая изъеденную обшивку, проржавевший крепёж и гнилые шпангоуты. Но, вздохнув, в который раз взялись латать легенду фронтира. На помощь им отправилась чуть ли не половина города. Побросали достройку домов, огородничество, рыбалку, торговлю с индейцами. Окунев суетился больше всех, бегая вокруг корабля, как наседка. Раньше капитан ничего не хотел слушать о списании ветерана, обижался, когда речь заходила о замене, и вот теперь его упрямство вознаградилось.

— Прав я был, послужит ещё кораблик! — довольно бормотал Окунев.

— Послужит, мудрёнть, — соглашался Березин. — Если по уму всё делать. Нужны блоки, медные шкивы, пакля, смола, скобы, гвозди. А так, чего ж, дело-то нехитрое.

Моя спина вновь расплачивалась за срочность. Таясь от Тропинина я завозил на верфь нужное снаряжение. Зато с народом проблем не возникло. Людей даже пришлось отбирать из многочисленных охотников. Засиделись парни на одном месте, застоялась кровушка молодецкая.

Тропинин, понятно, решил идти в Калифорнию одним из первых. Тем более и узнал он о походе раньше других. К кирпичному производству Лёшка охладел также быстро, как до этого им загорелся.

— Там всё на мази, — заверил он. — Кирпичи пекутся как горячие пирожки. Знай, укладывай. А для меня высадка в Калифорнии — это мечта.

— Я думал, твоя мечта — Индия., — не без сарказма заметил я.

— Дай только срок, доберёмся и до Индии.

Затем на корабль попросился Расстрига. Его бригада возвела больше половины наших построек, и терять такого прораба совсем не хотелось. Но, с другой стороны, и отказывать нужным людям в их маленьких просьбах я не привык.

— Ребята справятся сами, — успокоил меня Расстрига. — А мне уж больно любопытно поглядеть на далёкие дали. Для того ведь и пошёл сюда.

А когда в поход засобирался Комков, у меня опустились руки.

— Ну, хоть ты-то останься! — взмолился я. — Кому-то надо за всем присматривать.

— Нет уж, — ухмыльнулся Комков. — Вместе из Охотска выходили, вместе до конца дойдём. Там ведь он, твой край света? Вот посмотрю что да как, помогу обустроиться, тогда и вернусь.

В общем, люди набивались в старенький галиот, как в утренний автобус. Зато это были лучшие люди, можно сказать, гвардия нашего завоевания. Разумеется, Анчо, Чиж, Тёма и Ватагин даже не спрашивали разрешения, а просто собирали вещи и грузились на обновленный кораблик. Из старых туземных соратников в городе решил остаться только Ты Налей с дюжиной коряков. На их плечи и легла теперь оборона Виктории.

Наконец, ближе к концу лета всё было готово к отплытию. Мне вдруг захотелось произнести пламенную речь, объявить о великом походе, что даст начало новой эре в освоении земель. Но промышленникам было плевать на речи, а туземцы тем более не нуждались в дешёвом политическом пафосе.

Так что речь пришлось прочесть про себя, точно молитву перед сном. И представить бурные и продолжительные аплодисменты. Наступил очередной момент истины. Мы столбили южные рубежи колоний. Земли, за которые наверняка предстоит сражаться со многими претендентами.

Глава четырнадцатая. Such a lovely place…

Глава четырнадцатая. Such a lovely place…

Долгое плавание позволило нам всем отоспаться, после чего, мало-помалу, возобновились старые споры с Тропининым. Наверное, всё это от скуки. Пока мы занимались строительством города, разговоры о политике как-то сами собой угасли. Но на корабле занятий не находилось. А быть может, рецидиву мы обязаны походом на Калифорнию — этой извечной боли всякого русского любителя истории.

Лёшка не оставлял попыток убедить меня в своей правоте. С миссионерским пламенем в глазах взывал к национальным чувствам, к патриотизму. Но он явно нажимал не на те кнопки. Я по прежнему не видел в патриотизме ничего привлекательного, тем паче, что под этим соусом мне всю жизнь постоянно пытались всучить верноподданичество. Не брезгуя никакими приёмами.

Целые институты разных стран разрабатывали национальную идею, будто средство от перхоти. Но это ещё полбеды. Гораздо хуже, когда эта синтезированная идея возбуждает чувство национального унижения. Причём унижение это странным образом соседствует с идеей превосходства и национальной мощи. Как бы мы самые сильные, но вот нас все обижают.

Логики в этом я не видел. Это всё равно, что подойди к Дышлу и попробовать об него ноги вытереть. А он вместо того, чтобы размахнуться и вышибить из тебя дух, начнёт хныкать и жаловаться окружающим. Меня, мол, этот сопляк унизил. Нелепо? А людям зачастую пытаются выдать подобную картинку за истину. Но логика проста — униженную нацию проще объединить. И пара пустяков привести к фашизму.

— Ты пойми, — говорил я Лёшке. — Я допускаю, что человек от природы призван защищать собственных детей, семью или пусть даже род. Но вотчину должны защищать хозяева — это логично. У князей хватало ума оставить в покое крестьян и опираться на дружины. То бишь на наёмников. Им и в голову не приходило заставлять пейзанов драться.

— А ты как бы совсем отрицаешь гражданский долг?

— Тут ключевое слово «гражданский». А с этим термином в нашей империи туго. И потом долг дело такое. Нужно ещё подбить баланс кто и кому больше должен.

— В каком смысле?

— В самом прямом, — я завёл свою любимую песню. — Свободные люди принесли государству гораздо больше, чем оно им. Не знаю, как там другие империи, но нашу создали именно вольные люди. Запорожцы, донские казаки, новгородские купцы, поморы, сибирские промышленники. Они, желая того или нет, фактически сколотили империю, раздвинули её границы до той самой пресловутой одной шестой части суши. Все эти многотысячные армии, храбрые генералы, которыми нас заставляют гордиться, пришли уже на готовое. Так что при окончательном расчёте соотношение будет не в пользу государства.

— А знаешь, вот в этом ты прав, пожалуй, — сказал вдруг Лёшка. — Я больше не буду с тобой спорить. И мешать не буду. Делай что считаешь нужным. Империя придёт сюда, как только ты расчистишь поляну. Хочешь ты того, или нет.

Я ухмыльнулся.

Похоже, мы потихоньку приходили к консенсусу. Правда, со смелым заверением о прекращении споров Лёшка всё-таки поспешил. Наши пикировки регулярно возобновлялись на всём протяжении пути. А что остальные? А они уже привыкли и не обращали внимания. А быть может, и прислушивались. Кто знает?

* * *

Полторы тысячи вёрст «Онисим» прошёл без происшествий. Он скрипел, как перегруженная крестьянская телега, из досок и брусьев, которые не успели заменить, сыпалась труха, канаты исходили кудряшками, мачты грозили рухнуть на головы самоуверенных людишек при внезапном порыве ветра. Но корабль не подвёл, и Окунева переполняла гордость.

— Давай, старичок, не подведи, — подбадривал он своего друга.

Хотя началась уже осень, сильные штормы миновали нас. Галиот благополучно добрался до Золотых Ворот, которые мы едва не пропустили в темноте и утреннем тумане. Но широту я знал доподлинно, до секунды, и мы смотрели в сторону берега всеми пятьюдесятью парами глаз.

— Вот он! — выкрикнул с марса Чихотка. — Вот он проход!

Действительно, среди клочков тающего тумана мы увидели пролив, похожий на устье большой реки.

— Поворачивай! — распорядился я, уже узнавая знакомые, хотя и лишенные моста очертания.

Лёгкий попутный ветер благоприятствовал нам, корабль резво направился в горловину. Тут-то, попав в мощное течение и водовороты, мы чуть было не разбились о скалы. Лишь благодаря огромному опыту Окунев вовремя увидел среди тёмной воды едва заметные буруны. Он переложил руль, а матросы убавили паруса. Корабль потерял ход, его даже протащило немного назад в океан, но зато все остались целы.

— Не очень приветливый берег, — пробурчал капитан, выравнивая судно.

— Там дальше большая река, — пояснил я ему с долей вины в голосе. — Даже две. Здесь их течение встречается с приливами и получается сулой.

Окунев даже не поинтересовался, откуда мне всё это известно.

Наконец, мы повернули за мыс. Вода здесь оказалось лишь немногим более спокойной, чем в стремнине, но ветер был слабее. Берег оказался не слишком удобным. Ближе к мысу из воды торчали камни, а дальше начинался сильно заболоченный пляж. Лишь небольшой отрезок суши между ними позволял произвести безопасную высадку.

— Якорь бросай, — крикнул Окунев. — Лодку на воду!

* * *

Тропинин насвистывал какой-то саундтрек к вестерну, что-то из Эннио Морриконе, я напевал Welcome to the Hotel California… и под этот спорный аккомпанемент мы ступили на берег Калифорнии. Мы высадились в том месте, которое в наше время оказалось бы прямо под мостом. У подножья холма, усыпанного мелким камнем и поросшего пучками травы. Выше виднелись кусты и редкие кипарисами с приплюснутыми кронами. Пустынные холмы вовсе не напоминало Пресидио — тот парк, что устроили в моё время на месте военной базы. Когда-то здесь были (то есть будут) старые форты, современные береговые батареи, казармы и аэродром. Кое-что даже оставили потом на потеху туристам. Но вот что интересно — деревьев в черте мегаполиса я видел гораздо больше, чем сейчас на нетронутой цивилизацией земле.

Аборигенов, кстати, тоже не было видно. Мы поднялись на холм и не встретили никаких следов человека. А ведь место удобное для обзора. Отсюда виден и океан и залив. Любое племя, если оно только опасалось врагов, посадило бы здесь наблюдателя. Похоже, туземцы обитали дальше в глубине полуострова, на более благодатных и закрытых от ветра землях.

А испанцами не пахло вовсе. Что же? Значит, мы успели раньше? Возможно, монахи уже спешили с крестом в руках, чтобы водрузить его в знак основания миссии, вероятно, они даже водрузят его где-то поблизости. Почти наверняка нам предстоит воевать за удобные гавани и не факт, что мы победим. Но первая партия осталась за нами.

О чём я всегда и толкую Лёшке. Российская империя прямо сейчас тратила миллионы рублей и тысячи жизней на обретение Чёрного моря. Десятки тысяч людей перебрасывались с северных пределов на юг, чтобы строить флот и обживать гавани, следом за ними будут сгонять народ, словно скот, чтобы заселить обретённые земли. Люди будут вымирать от чумы и холеры, от плохой воды, от скудости припасов по вине вороватых интендантов, но на смену им власть погонит других, пригласит греков, сербов, армян.

Здесь же на другом конце мира, мы обходились пятью десятками даже не бойцов, а охотников за пушниной, из которых уроженцы России вряд ли составляли половину.

— Иезуиты взвоют, узнав, что у них под носом отхватили такую жемчужину, — злорадно предвкушал Лёшка.

— Францисканцы, — поправил я. — Лавочку иезуитов прикрыли несколько лет назад.

— Францисканцы? — переспросил Тропинин. — Это такие толстячки в балахонах с капюшонами?

— Такими их рисуют в книжках.

— Тем хуже для них. Жирок-то порастрясут.

Излишняя эйфория сейчас могла только повредить.

Вернулись разведчики Чижа и Ватагина. Они нашли ручей всего в сотне метров от гребня холма, на котором мы стояли.

— Отличное место для городка. — резюмировал Комков.

— Выгружай! — крикнул я и махнул рукой, потому что крика на корабле могли не расслышать.

Под присмотром Окунева в лодку начали спускать припасы первой необходимости, в том числе два мощных окованных железом сундука.

Эти сундуки (каждый пяти футов длины и по два фута ширины с глубиной) были моим секретным оружием. Настолько секретным, что я и сам не знал, что смогу оттуда достать. Суть в том, что никто не был в курсе, что там внутри, а значит я, в случае необходимости, мог сгонять в Нижний или в Амстердам, или в Лондон и привезти почти всё, что угодно. А затем, в самый драматический момент — вуаля — вытащить кролика из шляпы, вернее из сундука, будто нужная вещь всегда там хранилась. Просто Филеас Фогг из австралийского мультика со своей сверхпредусмотрительностью.

Окунев выбрался на берег вместе с первой партией груза. Поднялся к нам, осмотрелся и одобрил место кивком.

— Нужно поставить крепости по обеим сторонам пролива, — предложил я соратникам. — Одну здесь, другую на той стороне. А назовём сей пролив Золотыми Воротами! Есть возражения?

Возражений от туземной армии не последовало. А из русских кое-кто заворчал.

— Может в честь святого какого назвать? — скромно предложил Комков, озвучив общее мнение.

Я давно привык к этому поветрию промысловиков называть каждый камень, каждый корабль и каждую крепость именами святых. Святых, пожалуй, уже и не хватало на все открытия. А навстречу нам шагали не менее религиозные парни со своими списками канонизированных персон.

Но мне в который уж раз захотелось сохранить старое название. Это стало каким-то суеверием. Будто я мог обмануть саму историю, прикинувшись послушным мальчиком, повторяющим все её кренделя. Возможно, я искал тем самым защиты от гоблинов или других хранителей мироздания. Но какова бы ни была подлинная причина, со временем это стало частью игры. Ведь так весело придумывать обоснование тому, что родилось в другом времени, и ином контексте.

— Воротами святого Петра они станут для наших врагов, — отговорился я шуткой. — Ещё одну крепость можно поставить вон на том островке. Тут если на глазок, версты четыре до узкой части пролива выйдет. Можно будет обстреливать вражеский корабль с трёх сторон. А у него как раз будут проблемы с маневром. Капитану придется принимать во внимание ветер, течение, близость скал.

— Островок, кстати, можно назвать Алькатрас, — ухмыльнулся Тропинин. — Я как на него смотрю, так сразу это слово в голове всплывает.

Комков смерил Лёшку взглядом, но промолчал.

— Осталось только распределить по трём крепостям все наши два фальконета, — с сарказмом заметил Окунев. — Тогда и мышь не проскочит.

Мы засмеялись, а я подумал, что мои разговоры с Тропининым понемногу влияли не только на лексику, но даже образ мышления наших товарищей. Когда я был с эпохой один на один заметных изменений в языке не происходило, сам подстраивался под местные наречия. А теперь в нашем кругу общения сформировался особенный говор или диалект с массовым включением слов, интонаций, построений конца двадцатого — начала двадцать первого века. Люди со стороны порой не сразу понимали нас, упускали суть, что только придавало говору ценность в глазах посвящённых. Вот и юмор в нашей среде культивировался какой-то особенный. Не здешний и не сечашный.

Но смех смехом, а капитал был прав. Две пушечки на три крепости — такие уж у нас масштабы, такие темпы.

Пролив, однако, был слишком широк — полторы-две версты, а фальконеты слабы. Даже поставленные по обеим сторонам Золотых Ворот, они не способны были помешать вражескому кораблю войти в залив. Их фунтовые ядра иной раз отскакивали даже от туземных байдарок. А против европейских судов требовались хорошие крепостные орудия. Вот только где бы их взять? Такие штуки не раздают в Охотске дерзким купцам. Решение следовало отложить до лучших времен, а пока вместо пушек Тропинин предложил сделать макеты из запасной мачты.

— На первый раз сойдёт, — сказал Лёшка, распилив на куски бревно. — Высверлим канал, даже не канал, а углубление, и будем стрелять хотя бы пыжами, для вида. Дерево покроем сажей, издали от чугуна не отличишь.

Он поставил отрезок бревна вертикально, взял буравчик и приступил к изготовлению жерла.

— А то и настоящую пушку замутить можно, добавил Тропинин выковыривая из жерла стружку. — Я как-то видел такую по теле…

Он запнулся, посмотрел на наших друзей. И пожал плечами.

— Короче говоря, плохонько, но стреляет.

С первой партией деревянных пушек и одним настоящим фальконетом, Лёшка и несколько человек во главе с Ватагиным отправились на шлюпке через пролив, чтобы исследовать противоположный берег и установить там бутафорскую батарею.

Лёшка вообще отдавал должное декорациям. Мы не знали, когда именно нагрянут испанцы и нагрянут ли они вообще. Возвести к их приходу три настоящие крепости нам вряд ли было по силам даже за несколько лет. Но сумрачный гений Тропинина ещё в Виктории предложил запастись плетёными габионами. Пока чинился корабль корзин без дна наготовили целую гору. Места на корабле они много не занимали, так как вкладывались друг в друга, вес тем более был смешным. Теперь корзины набивали землёй, камнями и сооружали грозные с виду позиции. Лёшка же придумал взять с собой сбитые из досок щиты и поставить на скорую руку пару домов. Не столько для жилья, сколько для того, чтобы обозначить городок. Впрочем и щитовые домики давали неплохое укрытие во время дождя. Поскольку снега в Калифорнии мы не ожидали даже в Малый ледниковый период, крышу делали из плетенных же щитов, а для лучшей защиты застилали сверху камышом или соломой, отчего наши дома походили на шалаши местных аборигенов.

Их мы обнаружили на исходе дня возле мелководного болота, куда впадал наш ручей. Болото соединялось с заливом во время высокой воды, и после отлива в нём оставалось много рыбы, креветок и прочей живности. Туземцы как раз и вылавливали её. Рыбу забивали заостренными палками или просто хватали руками под жабры, прочую мелочь черпали корзинами. Здесь же собирали камыш.

— А у них неплохой источник свежих продуктов, — заметил Тропинин. — И главное — регулярный. не удивительно, что они ведут себя инфантильно. Ни тебе охраны, ни дозора, ни разведки.

— Анчо, пора за работу, — сказал я.

Мухоморщик привычно проверил рукой висящий на шее мешочек с волшебными снадобьями и отправился вниз.

Как оказалось, индейцы проживали у небольшого пруда в паре вёрст от места нашей высадки. Воевать они с чужаками не собирались (как я понял, особенно и не умели), впрочем и торговать тоже. А мы тем более не желали никого провоцировать. Оставили за ними их неистощимое болотце, пруд и лесок. А сами начали укрепляться на мысу.

Залив был огромен, и удобной земли на его берегах хватало. Но городок мы поставили на месте исторического Сан-Франциско. Некогда я катался здесь на скейтборде и горных трамвайчиках. Не думал, что когда-нибудь увижу эту землю абсолютно девственной. Я даже не смог отыскать те места, где должны будут пролечь знакомые улицы. Отсутствие домов, телевышки, моста и старых фортов сильно сбивало ориентировку.

Как бы назвать город? Мне упорно хотелось оставить «прежнее» имя. Но католический святой не годился в покровители русского порта. Быть может позволить испанским монахам поставить здесь миссию, а потом отбить место набегом? Пожалуй, это уж слишком. К тому же миссия называлась как-то иначе. Наверное, стоит начать с залива, а уж его имя потихоньку перейдёт на порт, а потом и на город. Но и с заливом проблема оставалась всё той же.

Франциск. Я и так и эдак обыгрывал имя, пытаясь найти фонетическую или смысловую замену в русском языке. Вот хорошее имя Томас, его можно перевести как Фому, Теодора как Фёдора, но для Франциска аналога не находилось. На любой другой язык пожалуйста, но не на русский. Франциск, Франц, Франсуа, как там он по-английски будет? Френсис? То бишь Фрэнк?

— Есть! — заорал я.

— Что? — дёрнулся Лёшка, который готовил фальшивые орудия для следующей батареи. — Я из-за тебя чуть не испортил вещь.

— Кто первым открыл этот берег?

— Мы, кто же ещё? — ухмыльнулся Окунев.

— Вот и нет. Первым сюда пришёл Френсис Дрейк. Великий английский пират. Он назвал эти земли Новым Альбионом.

— И что? — не понял Тропинин. — Предлагаешь сокровища поискать?

— Назовём гавань в его честь. Вернее в честь его небесного покровителя. Святым Франциском назовём.

— В честь англичанина? Пирата? Да ещё и именем латинского святого? — удивился Окунев. — Но зачем?

Как объяснить человеку исторически сложившееся название, если оно вовсе и не сложилось ещё.

— Мы будем торговать отсюда с англичанами, — подсказал Лёшка. — Им будет приятно, что мы помним их соотечественника.

— Лапша твоя слишком натянута на уши, — шепнул я Тропинину, когда Окунев отошёл, недоумевая по поводу очередной моей блажи.

— Как и твоя с этим пиратом. Не говоря уж о том обстоятельстве, что он даже не был католиком.

— А что англиканская церковь отменила святых?

— Понятия не имею, — Лёшка пожал плечами, и мне показалось, что он недоволен.

— Но, согласись, идея с Дрейком пришла в голову вовремя. А то я уже собирался остановиться на форте Росс, что подпортило бы задумку.

— Подпортило бы, — согласился Тропинин. — До настоящего Росса отсюда далековато.

— Но мы же не станем основывать там поселения только из-за ностальгических мотивов, если уместно такое определение в свете наших с тобой временных коллизий? Местечко дрянь, если уж честно. Да и отыскать его будет трудновато.

По глазам товарища я понял, что он не согласен. И готов обшарить всё побережье и выгрызть зубами в скалах место под легендарный форт.

— А не боишься, что англичане воспользуются открытием Дрейка как поводом для претензий? — спросил Лёшка.

Англичан он особенно недолюбливал. Хотя сейчас они были нашими союзниками и всеми силами помогали неумелой эскадре императрицы пролезть в Средиземное море.

— Британцы сюда ещё долго не сунутся, — подумал вслух я. — Главное сейчас выбить почву из-под ног испанцев. Новый Альбион не Калифорния. Пусть только попробуют посягнуть на чужой каравай.

— Думаешь, они решаться выступить против нас?

— Легко, — кивнул я. — Испания пока ещё в силе. Она ещё не получила удар милосердия. Во всяком случае смело выступает против Англии, когда считает необходимым. Я не вижу причин, по которым она спасует перед бородатыми мужиками. Нет, Хуаны не дремлют.

Глава пятнадцатая. El Descubridor

Глава пятнадцатая. El Descubridor

Хуаны действительно не дремали. Всего-навсего недели через три после нашей высадки на горизонте появился парус. Его заметил один из людей Чижа, отряжённый для наблюдений за океаном на вершину горы.

— Корабль! — прокричал он, давая отмашку тряпкой.

Мы с Тропининым как раз прогуливались на склоне холма. Возможно того самого, который в наше время прозывали Русским. Откуда-то отсюда, вероятно, сбегала известная своими виражами Ломбард-стрит, где стояли особняки калифорнийского бомонда и богемы.

Мы отправились назад к мысу и прошли, между прочим, мимо поселения индейцев у небольшого пруда. Те не обратили на нас никакого внимания.

— Странные они какие-то. — заметил Тропинин. — Абсолютно мирные. Разве у них нет конкуренции за ресурсы, за женщин, за территорию?

— Не знаю, в чем тут дело, но лучшего и желать нельзя. Нам и испанцев хватит с лихвой.

Я заметил Анчо, беседующего о чём-то с парой местных парней, махнул ему рукой.

— Дело есть.

Он вскочил и отправился следом за нами.

Мы вернулись на наш мыс и на обрывистом тихоокеанском берегу нашли Окунева и толпу любопытных. Капитан рассматривал чужака в подзорную трубу. Остальные смотрели так и слушали подробности от капитана.

— Две мачты, — сообщил Окунев, передавая трубу мне. — Паруса прямые. Тонн двести, если на глазок. В борту есть порты, значит есть и пушки.

Я рассмотрел корабль через радужное сияние допотопной оптики. Судно шло с юга и находилось довольно далеко от берега. Наше поселение с него видеть не могли. Горы закрывали и мыс и залив. Даже пролив Золотые ворота они вполне могли проглядеть.

— Судя по всему бриг или какой-то из его пращуров, — резюмировал я.

— Может не подавать им сигнал? — спросил Тропинин. — Пройдут мимо и ладно.

— А вдруг высадятся где-нибудь в твоём Россе? Поставят там форт. Уж лучше сразу расставить все точки над i.

— Так что зажигать? — переспросил коряк, стоящий с факелом перед кучей хвороста, травы и зеленых веток кипариса.

— Зажигай, — кивнул я. — А мы флаг поднимем.

Тут мы пошли на хитрость. Военно-морской флаг Российской империи то и дело менялся. Монархи словно не могли сделать окончательный выбор. Андреевский крест помещали то на белом поле, как бы инверсируя шотландский флаг, то на фоне отечественного триколора. Как раз недавно произошла очередная ротация и на боевых кораблях стали поднимать привычный нам с Тропининым стяг. Мы решили этим воспользоваться.

Хотя обманывать противника чужим флагом считалось в эти века порядке вещей, собственные военные излишне трепетно относились к символике, и поднимать её без права гражданскими считалось серьёзным преступлением. Пойти на него мы не решились, мало ли кто может настучать в столицу. А вот нашить Андреевский крест поверх торгового триколора, коли уж флот от него отказался, нам показалось вполне оправданной хитростью. Пусть думают, будто встретили официальную власть, а не банду торговцев. Благо, что до испанских колоний вести о смене декораций доходят медленно. Если они вообще знают, какие флаги носят российские корабли.

Столб дыма на корабле заметили, а уж тогда рассмотрели в подзорные трубы и всё остальное.

— Флаг подняли белый, — доложил караульный коряк. — Может на переговоры идут?

— Это испанский флаг, — сказал я. — Чёрт! Даже не верится! Мы опередили их на каких-то пару недель.

— Думаешь, нападут?

— Одним кораблём вряд ли. Это скорее разведка. И значит нужно пустить им пыль в глаза.

Тем временем на гору подтягивались новые стайки любопытных.

— Испанский язык кто-нибудь знает? — спросил я, оглядывая народ.

Народ безмолвствовал, только Анчо пожал плечами, мол, дай только время, выучу хоть испанский. Но времени как раз и не осталось.

— Чиж, пусть твои ребята оденут доспехи. И ещё. Отыщи плащи. Одного цвета, чтобы выглядели одинаково. Обряди в них человек десять. Пусть возьмут ружья на плечи и тому подобное.

— Зачем? — спросил Лёшка.

— Понимаешь, эти испанцы дюже уважают армию, а армия в понимании самих армейцев это однообразие и дисциплина, я повернулся к Чижу. — Не найдёшь плащей, сделай на скорую руку какие-нибудь накидки.

Чиж кивнул и ушёл.

— Сашка, опроси людей, может быть, кто-нибудь случайно знает испанский.

Окунев тоже кивнул и отправился в городок.

— Дышло! — наткнулся я взглядом на нашу вечную головную боль. — Сгоняй на «Онисим». Мне нужна сабля. С перевязью. Она висит в казёнке на стене. И моя треуголка, да плащ побогаче. спроси, кто там сейчас, скажи что от меня.

— Мне тоже, — сказал Тропинин.

— Ему тоже, — кивнул я.

Убежал и Дышло.

Тем временем корабль подошёл ближе. Старший офицер в белой рубахе рассматривал нас в подзорную трубу, но тревогу не поднимал. Мы видели его жесты и оживлённую беседу с одним из офицеров.

— Может, пальнуть из пушки? — предложил Тропинин.

— Сколькими выстрелами положено приветствовать корабль?

— Пятью, полагаю. А может семью. Чёрт её разберёшь эту иерархию. Но пока он в порт не входит приветствие ни к чему. Я имел в виду подать знак, намекнуть, что мы тут не с дубинками из бамбука.

— Пока не будем переводить порох. Всё равно не успеем затащить пушку на гору. Вот если они войдут в пролив, тогда и стрельнём. Надо бы предупредить Ватагина, пусть дует в бутафорскую крепость с фальконетом.

Ещё одни посыльный отправился вниз и скоро мы увидели, как байдарка, сражаясь с бурным течением, перескочила Золотые Ворота.

А вот испанцы пролив так и не заметили. Корабль подошёл ещё ближе, паруса убрали, а с борта спустили лодку. Туда попрыгали матросы, сошёл один из офицеров, и лодка направилась к берегу.

— Ты хотя бы пару слов вспомнишь на испанском? — спросил я.

— Аста ла виста, — сказал Лёшка. — Камрад. Вот тебе как раз пара слов.

Дышло притащил снаряжение. Мы переоделись, скрываясь за камешками, и поспешили вниз к океанскому берегу, навстречу лодке.

— Но пасаран! — продолжил по дороге вспоминать Тропинин. — Пуэбло унидо…

— Хамас сера венсидо! — закончил я фразу.

Похоже, мы питались с ним из одних источников. Гражданская война в Испании, Кубинская революция, военный переворот в Чили. Этого мало, чтобы вести переговоры.

— «Но пасаран!» пожалуй, будет актуально, — заметил Лёшка. — А чего ты спрашиваешь?

— Ты уже раз двадцать через пролив переплывал, небось, освоился. И Оладьин тебя к рулю ставил, так что понятие имеешь. Хочу отправить тебя к ним лоцманом, а заодно и на разведку.

— Как в том фильме? — воскликнул Тропинин.

— Как в фильме, — согласился я, с трудом припомнив, что может иметь в виду товарищ. А припомнив испугался. — Только сажать на камни испанцев не надо! Присмотрись, послушай, о чём говорят?

— Послушать? — засмеялся Тропинин. — Если услышу «Но пасаран!» обещаю, ты первым узнаешь.

Лодка шла медленно и долго выбирала место, где можно безопасно пристать, но и спуск по крутому склону отнял много времени. Так что мы оказались на берегу почти одновременно с шагнувшим из лодки испанским офицером. Офицер был в выгоревшем и потертом синем камзоле, рыжих чулках и чёрной треуголке; его матросы — в обычных рубахах и куртках из парусины.

— Салют, амиго! — приветствовал я гостя и помахал шляпой.

Офицер выплюнул длиннющую фразу, в которой не оказалось ни единого знакомого слова, но много артиклей. Они буквально лезли друг на друга.

— Но абла испаньол, — сказал я. — Абла устед инглес?

Ответ был отрицательным, хотя при слове «инглес» офицера слегка перекосило, а шестеро матросов, что остались в лодке, заметно напряглись. Вероятно, несмотря на перечёркнутый триколор, они заподозрили в нас британцев. Или просто не знали российского флага. Я порылся в памяти и наскрёб по сусекам ещё несколько слов.

— Сой команданте ди пуэрто, — я показал рукой на себя, потом за спину. — Пуэрто русо. Биенвенидо!

Испанец пожал плечами и заявил, как я догадался по презрительной интонации, что никакого такого «пуэрто» не наблюдает.

— Лоцман, — я хлопнул Тропинина по спине и, подумав, что словечко наверняка голландское, завезённое Петром, добавил на английском. — Пайлот.

— Пилото? — переспросил испанец.

— Си, — обрадовался я пониманию. — Пилото.

Офицер кивнул и жестом пригласил Лёшку на борт.

Лодка вернулась на корабль, и тот направился к Золотым воротам. Судоходство в эти времена происходило медленно. Ветер не позволил испанцам сходу повернуть в пролив. Их капитану пришлось сделать крюк, а я успел не только вернуться в городок, но и подготовиться к встрече.

Пользуясь отсутствием Лёшки, я первым делом отправился на лодке в Викторию. Понятно не океаном отправился, а через дырку в пространстве.

Гавань оказалась пуста. Народ занимался своими делами, и даже на стенах крепости не было часовых. Что ж, такая беспечность сейчас пришлась кстати. Заскочив в контору, я наспех собрал всё, что могло понадобиться для антуража. Несколько бутылок вина, сладости из личных запасов, серебряную посуду, пару ковров, различные ткани, стопку книг, включая и брошюрку из Флиссингена. Руки чесались забрать и все наличные фальконеты. Если бы не Тропинин, я так бы и поступил. Вопросов бы ни у кого из парней не возникло. Но Лёшка обязательно потребует ответа, а волшебным сундуком их появление не объяснить. И потому пушечки пришлось оставить.

На обратном пути, я заскочил на Кадьяк, чтобы поторопить Яшку. Торопить его, однако, не пришлось. Мне доложили, что корабль ушёл две недели назад. Ещё как минимум неделя ему понадобится на плавание до Виктории.

* * *

Наши фальшивые батареи по обоим берегам пролива сделали по холостому выстрелу из фальконетов, а макеты пустили дым. Расход дефицитного пороха был одобрен не столько из уважения к первым гостям, сколько желанием показать, что мы укрепились серьёзно. Испанский корвет имел по шесть орудий с каждого борта и мог при желании смести наши щитовые домики единственным залпом. Вот, чтобы не вводить в искушение соседей видом нашего потрёпанного галиота и потребовалась демонстрация.

Все силы были брошены на создание нужного эффекта. Мы блефовали почем зря. Запас парусины пустили на изготовлениедополнительных палаток. Их поставили тут и там, стараясь охватить побольше пространства. Повсюду накидали мусор, как бы подчеркивая давность пребывания. Зверобои создавали многолюдность и оживление, расхаживая взад-вперёд, перетаскивая с места на место припасы, а выряженные солдатами туземцы, изображали часовых.

Вернувшись из Виктории, я и сам едва не уверовал в то, что к нам подошло сильное подкрепление. Повелись на наш блеф и испанцы, которые внимательно наблюдали за городком с борта. По крайней мере, корабль мирно бросил якорь неподалеку от «Онисима» и спустил шлюпку, а Тропинина не оставили в заложниках, выпустив на берег одним из первых. Вместе с ним прибыло несколько солдат в кожаных куртках, которые встали на берегу. Большинство из них выглядели смуглыми, как мексиканцы, только что без сомбреро.

— На корабле полно солдатни, — успел шепнуть Лёшка. — В основном, правда, индейцы. Карт мне не показывали. В разговорах я слышал про Сан-Диего. Но шла ли речь о порте, о корабле или об одноимённом святом, сказать трудно.

— Можешь перетащить сюда пушки и мушкеты? — спросил я Ватагина, который, сделав выстрел, явился на лодке вместе со всем гарнизоном фальшивой батареи. — Их нужно поставить на склоне и прикрыть городок от возможного десанта.

Ватагин кивнул и умчался. Тем временем от корабля отошла вторая шлюпка, на сей раз с офицерами.

— Вот этот тип у них капитан, — украдкой шепнул Лёшка.

Он показал на усатого человека в треуголке, ботфортах и синем камзоле с золотым шитьём. Тот держал руку на эфесе шпаги, что висела на богатой перевязи. Он отличался военной выправкой и благородной осанкой. Пожалуй, капитан даже несколько переигрывал и в том и в другом, словно не стоял в качающейся лодке, а упражнялся в родовом замке перед зеркалом. Однако нужный эффект он произвёл и заставил меня принять более подобающий вид. Туземцы подыграли мне, выстраиваясь небольшой шеренгой во главе с Чижом.

Едва гость ступил на землю, я снял шляпу и пару раз махнул ею, словно сметая с земли всякий мусор. А туземцы под короткий выкрик Чижа взяли ружья к ноге. И откуда он только успел узнать, что именно требуется делать?

— Ми нобре ес Иван Эмонтай! — произнес я, как обычно представлялся в Европах.

— Хуан де Орвай, — представился гость и произнес длинную фразу из которой я понял лишь капитано, эль пакетбот, и эль Сан-Хосе.

Но сложить слова вместе было несложно.

— Теньенте Мартинес, — представил капитан знакомого офицера, что первым установил контакт.

Их имена мне ни о чём не говорили. Я вновь обозвал себя комендантом порта, но видно напутал с артиклями или окончаниями, так как гость едва заметно улыбнулся. В ответ я заявил, что не говорю по-испански.

— Абла устед итальяно о португес? — поинтересовался капитан.

— Инглес и алеман, — ответил я.

Капитан пожал плечами и задумчиво потёр свой чисто выбритый волевой подбородок. Общего языка не находилось. Возможно, таковым мог стать французский, но я воздержался от поспешного предложения, не желая вести серьёзный разговор на малознакомом языке. В дипломатии лучше вообще молчать, чем сморозить глупость.

Тут кстати появился Окунев.

— Расстрига латынь знает, — шепнул он.

— Латино? — спросил я капитана. — Абла устед латино?

— Си, — кивнул он с видимым облегчением. — Пор супуэсто!

— Биенвенидо! — я указал рукой на крыльцо, перед которым с ружьём на плече прохаживался сам Чиж. Его плечо, словно генеральский погон, украшала шкура чернобурки.

Мы вошли в большую палатку из парусины, оставив солдат снаружи. Парни изрядно подсуетились. В углу на небольшой конторке стоял глобус с «Онисима», лежали книги, разнообразные навигационные приборы. На стол выставили доставленные мной бутылки вина, сладости и кое-какие закуски. Но вместо кресел или стульев поставили два моих сундука, прикрыв их коврами, а рядом соорудили из бочек и досок лавки для людей попроще. Впрочем, испанец не проявил недовольства и весьма ловко пристроился за столом. Мартинес уселся рядом, а я с Тропининым напротив.

Анчо с видом вышколенного слуги разлил по кубкам вино.

Прибежал Расстрига.

— Знаешь латынь?

— Угу. Но, это… книги читал, конечно, а говорить, не говорил.

— Садись, будешь переводить, как сможешь. Но переводить будешь только то, что я скажу. Ни слова от себя, понял? Ни единого слова. О чём бы речь не зашла. И рожу кирпичом сделай.

Я улыбнулся капитану, поднял кубок.

— Салют!

Мы выпили, и гость заговорил.

— Для нас неожиданность велика есть, здесь русские челны повстречать, — перевёл Расстрига.

В обыденной речи он так не загибал. Вряд ли и капитан взял высокий штиль. Скорее всего, сказались прежние занятия Расстриги. Что он мог переводить с латыни в своём монастыре?

— Так уж и велика неожиданность? — я усмехнулся и точно опытный следователь выложил на стол брошюру. — Мне казалось, ваши монахи давно написали об этом.

Капитан, увидев брошюру, слегка удивился, что изобразил чуть вздёрнутой бровью, а, выслушав перевод, улыбнулся.

— В книге сей лишь о том писано, что природные жители сюда из пределов Московии пришли. Но учёный монах наш вовсе не мыслил о флоте императрицы вашей.

Вон оно как! А этот монах не дурак, раз сумел предвосхитить современные мне научные концепции о расселении народов.

— Тем не менее, мы здесь, как видите. И довольно давно. Давнее вас, во всяком случае.

— Но знать вам должно, что земли все от Горна-мыса до Аниан-пролива, Азию от Америки отделяющего, суть его католическому величеству принадлежат.

— Католическому величеству? — переспросил я Расстригу.

— Так он сказал.

— Пролив Аниан открыл греческий мореплаватель, Хуан-де Фука, — заметил я.

— Будучи на службе короны испанской, — уточнил капитан.

— Да, на службе их католических величеств, согласен. Но старинные карты весьма не точны. Кто знает, что на самом деле описал мореплаватель? Какие-то земли гораздо южнее подлинного пролива. Вы можете поискать их там.

— Пусть так. Однако Альто Калифорния провинция Новой Испании несомненно есть.

— Альто Калифорния? — я сделал удивлённый вид. — Мы называем эти земли Новым Альбионом. И открыты они британцем. Нога Кортеса сюда не ступала, зато ступала нога другого… хм… путешественника — Дрейка. Суть, однако, не в этом. Целых два века никто не заселял землю, почему мы полагаем, что старые претензии утратили силу.

— Отнюдь, — резко заявил испанец.

Он впрочем, не схватился при этом за шпагу, и не вскочил из палатки, намереваясь покинуть переговоры.

— Право на Монтеррей амбахадор Себастьян Вискаино утвердил.

— Амбахадор? Посол что-ли? — уточнил я.

— Посольство в Ниппон, так и есть, — подтвердил Расстрига после обмена репликами с капитаном и его офицером. — Теперь их корабль Эль Дескубридор отправился в Монтерей, чтобы закрепить порт за испанской короной.

— Дескубри… что? Я думал корабль называется Сан-Хосе.

— Сан-Хосе, это имя в крещении, — пояснил Расстрига. — А гражданское имя — Дескубридор, что означает первооткрыватель.

Тут до меня дошла еще одна истина. Я дождался, пока Анчо вновь наполнит кубки, и уже не салютую отпил из своего.

— Монтерей? — спросил я напрямую испанцев.

Они гордо кивнули. А к кубкам даже не притронулись.

— Но это не Монтерей, — улыбнулся я, показывая облегчение. — Искомый вами порт расположен на юге. Если желаете, я могу нарисовать карту.

Они смутились. Кажется, у меня появился аргумент выставить их вон. Возможно во время прежних обсерваций неверно взяли широту, а быть может не указывали её вовсе, и теперь корабль попросту промахнулся мимо цели своего путешествия.

Это было бы замечательно. На Монтерей я не претендовал. Пусть и всё, что южнее забирают. Лос-Анджелес, там, вместе с Санта-Барбарой.

— Давайте сделаем перерыв, — примирительно сказал я. — Думаю, вам и вашим людям хочется отдохнуть после долгого перехода. Шутка ли отмахать лишнюю сотню миль. И, капитан, мне бы очень хотелось предоставить распутывание этого политического клубка вашему католическому величеству с нашим императорским величеством.

Расстрига перевёл. Капитан выглядел мрачным. Его офицер ещё мрачнее.

— Продолжим завтра? — предложил я.

— Пожалуй, — перевел Расстрига.

— Отлично! Мы ждём вас на завтрак вместе с вашими офицерами и сержантами. Матросы и солдаты могут сойти на ночь на берег, но только, чур, без оружия. Тем кто решит остаться на корабле, мы отправим свежие продукты. Воду можете набрать сами, мои люди укажут вам, где есть хороший источник.

Гость поднялся, а я выудил из памяти ещё один оборот.

— Аста маньяна!

За ночь я изготовил карту, на которой был очерчена береговая линия от Сан-Диего до Монтерея, с указанием точных широт. Но всё что севернее я набросал пунктиром, скрыл за туманом войны, так сказать.

* * *

Испанцы задержались на несколько дней, что потребовало полного напряжения сил от каждого из нас. Пока начальство в моём лице проводило словесные бои во время ужинов и обедов, остальные продолжали имитировать массовость и показывать изобилие.

Испанцы быстро проедали наши запасы, а мы не смели показать, будто имеем недостаток в чём либо. Напротив, устраивали каждый вечер пирушки, выкладывая на стол последние калачи.

— Было кино такое, — вспомнил Тропинин. — Там французы и британцы в Северной Африке дурачили немцев. Те рвались к оазису, надеясь получить воду, но воды в оазисе не было. Однако союзники делали вид, что есть, даже умывались демонстративно последними каплями.

— Я видел точно такой же фильм, только про красноармейцев и басмачей в Туркестане. То ли это архетип такой, то ли ихние у наших содрали сюжет.

Наш собственный сюжет развивался не менее драматично. Переговоры вскоре зашли в тупик. Нам удалось избежать столкновения, но испанцы, прощаясь, выглядели не слишком довольными. «Первооткрыватель» вышел в океан и повернул на юг.

— Итак, они решили вернуться, — сказал я на военном совете, что проходил всё в той же палатке.

— Вопрос, куда? В Монтерей или в Сан-Диего? — спросил Лёшка. — Или в их исходный порт. Как его?

— Ла-Пас, — уточнил Расстрига. — Хотя они часто говорили о важном порте южнее. Сан-Блас его имя.

— На то, чтобы сходить и вернуться сюда из Сан-Диего с подкреплением им потребуется недели две-три, — заметил Лёшка, изучая карту. — Это если в Монтерее их не ждут.

— Допустим, недели две-три это только дорога. А ведь им еще нужно будет собраться. А если в Сан-Диего нет других кораблей? Значит, будут ждать прибытия. Или пойдут по суше. И даже если там есть какое-нибудь судно, не факт что оно оснащено и готово к выходу.

— У них есть ещё два корабля, — сообщил Расстрига. — «Святой Антоний», в миру его называют «Принцем», и «Святой Карл». И они уже под парусами.

— Вот это плохо, — расстроился я.

— А мы даже если выйдем прямо сейчас потратим на дорогу не меньше месяца, — сказал Тропинин. — И к тому же, отправив единственный корабль, существенно ослабим защиту. Это ещё, если кораблик переход выдержит.

Окунев поморщился, но смолчал. Лёшка был прав.

— Не надо никого никуда отправлять, — сказал я. — Перед походом я оставил Яшке записку, чтобы он сразу же двигал сюда с подмогой.

— Зачем?

— Так ведь мало ли что с нами могло произойти? На одном кораблике в такие походы не ходят. Вот Яшка нас бы и снял с камней.

— Ну, тогда будем надеяться, что в Монтерее их не ждут и у нас есть немного времени. Пойду осматривать Алькатрас.

На самом деле никакой записки я не оставлял, но как раз собирался оставить. И не только записку. Нам требовались пушки, а в Виктории их осталось немного. Причём всё те же фальконеты, бесполезные в борьбе с испанскими кораблями. Яшка по расчётам мог оказаться в Виктории через несколько дней. И мне пришло в голову разжиться за это время пушками на стороне.

На стороне — это значит за бугром. Как только Тропинин отправился изучать свой Алькатрас, я сел в лодку и рванул в Лондон.

Глава шестнадцатая. Fleet Street, London

Глава шестнадцатая. Fleet Street, London

Низкие арки Вестминстерского моста хорошая привязка для прыжка и отличное место, чтобы появиться на переполненной судами и лодками Темзе. Эта транспортная артерия не прекращала своего тока даже по ночам. Немного ниже по течению, на большой излучине начинался район Темпл, названный так по прежним хозяевам — тамплиерам. Теперь он был населен в основном баристерами и солиситорами, а по-нашему стряпчими и законниками, что отнюдь не делало его безопасным.

Берег между Вестминстером и Сити выглядел диким, заросшим, абсолютно необустроенным. Морские приливы регулярно гнали по Темзе большую волну и сносили по пути всё, что не имело прочного каменного фундамента или природных корней. В низинах, вроде берега Темпла, волна оказывала наиболее разрушительное действие. Здесь обитали только бродяги.

Благо, чуть выше по течению возле Кингс Бенч Уолк располагалось нечто вроде небольшой лодочной станции. Любезный хозяин мистер Аткинсон промышлял перевозками через Темзу и за шиллинг в неделю брался присмотреть за моей лодкой.

— Доброго дня, мистер Эмонтай! — приветствовал он меня, принимая швартовый конец. — Давненько вас не было видно, сэр.

— Дела в колониях, мистер Аткинсон. Ваша семья добром здравии, я надеюсь?

— Благодарю. С ней все в порядке.

— И сыновья на месте? Мне бы не помешала их небольшая помощь.

На самом деле свои вещи я мог бы дотащить и сам за пару ходок. До города здесь было недалеко, буквально сотня метров. Но, во-первых, я играл роль джентльмена, которому не пристало сгибаться под тяжестью сундучков и узлов. А, во-вторых, через комплекс зданий Кингс Бенч Уолк пройти к центру напрямик было попросту невозможно. Этот квартал, точно какой-нибудь Тауэр, был закрыт для посторонних. Юридическая корпорация, владеющая им, создала свой оазис в пустыне лондонского беззакония, и пускать туда кого ни попадя не стремилась. Возможно, имелось в природе волшебное слово, способное убедить привратников пропустить незнакомца через арку, но одного"пожалуйста" тут явно не хватало. Да и от монеты сторожа отказывались наотрез, не желая терять работу.

Чужакам, вроде меня, приходилось идти через пойму, запущенный сад, затем по узким переулкам, где его могли запросто ограбить, а то и прирезать. Поэтому пара дюжих парней, вооруженных дубинками приходилась кстати.

Парни (отец звал их Пег и Ног — то ли прозвища, то ли сокращения от имён) подхватили мои сундучки и узлы, точно те были наполнены пухом, и мы двинулись к городу. Топкая земля поначалу чавкала под ногами, норовя стянуть сапоги, затем грунт стал тверже, а корни растущих деревьев превратили тропинку в стиральную доску. Вскоре дикая аллея превратилась в проулок с чёрными кирпичными стенами по бокам. Стены постепенно приобретали более приятный вид, в них появлялись закрытые ставнями окна и двери. Наконец, переулок заканчивался и выплёвывал прохожих на оживленную Флит-стрит.

Для восемнадцатого века это была современная улица. Со множеством баров, кафешек, таверн, полными тусовок и сплетнями. Здесь я чувствовал себя почти как дома. Цивилизация с каждым годом отвоевывала у остатков средневековья позицию за позицией. Реку, давшую имя улице, убрали в канал, проезжую часть замостили, зловонные кожевенные промыслы куда-то перенесли, а банду, держащую район в страхе целыми десятилетиями, успешно ликвидировали.

На моих глазах улица понемногу освобождалась от грязи трущоб и приобретала респектабельный вид. Ничего общего с опасными для путешественника окраинами Сити. Но в то же время не ощущалось мрачного аристократизма и пустоты районов с большими особняками, где я выглядел бы белой вороной.

Здесь можно было запросто пообедать в стейкхаусе, выпить пива в пабе, снять комнату или даже целый этаж, приобрести в лавках навигационные или медицинские приборы, химикаты и препараты, карты и книги. Оптом и в розницу. Всё что пожелает душа. Но главное — во множестве заведений можно было найти контрагента для решения любого вопроса.

За пару шиллингов в неделю (и приплату за бронь) я снимал комнату у Марты Джеррард — вдовы рано умершего торговца. Дом — единственное что он оставил ей, но хотя бы не отяготил долгами.

Я постучал бронзовым кольцом в жёлтую дверь и вскоре на пороге появилась хозяйка.

— Рад видеть вас в добром здравии, миссис Джеррард, — поприветствовал я её. — Надеюсь, моя комната свободна?

— Да, мистер Эмонтай, — проскрипела женщина не особенно приветливо, но посторонилась. — Но мне пришлось отказать одному доброму человеку.

— Я компенсирую убыток.

Пег и Ног занесли вещи на второй этаж (его здесь называли первым) и, получив шиллинг на двоих, счастливые отправились в обратный путь.

Марта Джеррард была тёткой прижимистой — одно из окон моей комнаты было заложено кирпичом, а температура в холодное время мало чем отличалась от уличной. Зачастую на улице было даже теплее.

Тем не менее, здесь я чувствовал себя как дома. Наслаждался покоем и размышлял о судьбах своих начинаний. Благо времени на то и другое хватало с излишком. Я бы с удовольствием сократил визиты, но, во-первых, это была какая-никакая цивилизация, а мне иной раз хотелось отдохнуть от примитивной жизни фронтира. А, во вторых, даже здесь, в сосредоточии мирового капитализма, дела быстро не делались. Что ещё хуже, нельзя было определить точный срок, когда они двинутся с места. Нужный мне товар или человек могли появиться в любой момент, а на следующий день вновь надолго исчезнуть. Поэтому иногда приходилось зависать на неделю, иногда прыгать на лодке на две-три недели вперед и опять ждать.

* * *

Я бы многое мог покупать и в Нидерландах, но дела в республике шли всё хуже и хуже. Финансовый кризис, вызванный окончанием Семилетней войны, правители вроде бы ликвидировали, но торговля неудержимо сокращалась, вместе с ней сокращалось и мореплавание, а деньги утекали в другие страны. Так что я отправился вслед за деньгами.

Дорогу в Лондон мне пришлось торить изФлиссингена. Знакомые контрабандисты согласились подкинуть меня до места, не взяв даже плату. Я пару раз оказывал им услугу с поставками чая, так что парни просто вернули долг. На быстроходном тендере мы за сутки пересекли Северное море и посреди ночи высадились где-то в Саффолке. Пока друзья переправляли на берег груз, а местные крестьяне распихивали его по схронам и тайникам, я быстрым шагом отправился к ближайшему постоялому двору рядом с Ипсвичем, откуда уже утром отправился в Лондон.

Риск был велик. Мне некуда было бежать, случись облава или нападение разбойников. У меня не было пока даже лодки, на которой я мог бы уйти. С собой я нес лишь небольшой запас серебра и мехов, спрятанных под сюртуком. И от тяжести товара чувствовал себя Остапом Бендером, переходящим через Румынскую границу.

Всё обошлось. Документы мало значили в городах вроде Лондона. Если у тебя есть деньги, если ты выглядишь джентльменом (сюртук с шейным платком, бриджи, шелковые чулки, парик аллонж, треуголка), то ты и есть джентльмен, а если нет, то нет. Контрразведка, если таковая и существовала, мелкими типами, вроде меня, не интересовалась.

Правда выглядеть настоящим лондонцем мешала борода. Отказаться от неё на фронтире было практически невозможно, а сбривать всякий раз уже здесь означало бы привлекать внимание прохожих светлой полосой на щеках. По приезду я лишь подравнивал бороду и убирал опасной бритвой заросли с горла и скул. Так что скорее походил на шкипера или штурмана купеческого корабля, возможно, мелкого торговца, только что вернувшегося из дальнего путешествия. Этот имидж меня устраивал вполне.

Мой английский и в прежние (будущие) времена был далек от совершенства, в Лондоне же восемнадцатого века его вообще было трудно использовать. Однако акцентом здесь никого не удивишь. И улицы не зря назывались Польской, Ломбардской и прочими, указывающими на выходцев с континента. А если у вас были деньги, то у собеседника находилось терпение, чтобы выслушать вас столько раз, сколько нужно для понимания.

* * *

В моей комнате имелся небольшой камин. Топили его обычно углём (причём дешевым сортом и микроскопическими порциями, свойственными Марте Джеррард), что меня здорово раздражало. Но по крайней мере не торфом, как в Амстердаме. Не желая возиться с растопкой и вдыхать дым, напоминающий выбросы коксохимического завода, я всякий раз привозил с собой небольшую вязанку отличных березовых дров. Словно буржуй я растапливал ими камин, независимо от того, какая погода установилась в городе. Дрова разгорались быстро, давали отличный жар и тягу, которая быстро убирала из комнаты затхлый воздух и сырость. Кроме того, мне просто нравилось смотреть на горящее дерево.

Хозяйка вошла в комнату как раз в момент наибольшего разгула пламени, когда даже такая широкая труба начинала гудеть. Завидев огонь, она неодобрительно покачала головой.

— Может мне торговать дровами, а, миссис Джеррард? — спросил я её.

Но чувство юмора вдовы имело иное измерение.

— Ваши письма, мистер Эмонтай. — сказал она и положила на стол лакированный поднос с единственной запиской.

Миссис Джеррард предпочитала не лезть в дела постояльцев. Даже простая передача писем казалась ей обременительной работой. За утренний кофе с коричневым сахаром, поджаренный бекон с яйцом и бутерброды с сыром я доплачивал вдове ещё несколько шиллингов в неделю. Но обедать и ужинать предпочитал в таверне.

— Спасибо, миссис Джеррард.

Хозяйка развернулась и ушла.

Записка оказалась от знакомого шляпника. Прочесть написанное от руки письмо оказалось не просто. Вообще-то большинство лондонцев писали достаточно красивым каллиграфическим почерком. Но только не шляпник.

«Уехал в Бат», — разобрал я, наконец, главное.

Бат был курортом, само название которого означало купальню. А мистер Уильямс страдал частыми припадками. Не хотелось бы потерять такого ценного кадра. Так что пусть себе плещется в минеральных водах, хуже не будет.

Я познакомился с ним в первый же визит, желая продать шкуры и заработать на сделке немного местной валюты. Европа восемнадцатого века болела меркантилизмом, и это означало что она хотела продавать, а не покупать. Монополии и запреты на импорт чего бы то ни было — обычное явление времени. К счастью, меха оказались в конце длинного списка. Компания Гудзонова залива имела привилегию, но отобранные у Франции территории оказались свободны для промысла. Поэтому никакого контроля за оборотом мехов и быть не могло. А новичку, вроде меня, в этом мире чистогана лучше было лишний раз не светиться. По крайней мере до тех пор, пока он как следует не освоится.

Вообще привозить в Британию меха, это как ехать в Тулу со своим самоваром. Британия умудрялась экспортировать меха даже в Россию (потому что доставлять из Канады по морю легче чем из Сибири по суше). За исключением соболей, которые в Канаде не водились.

Дешевые цены могли бы стать проблемой, но как раз к моему появлению ресурсы Гудзонова залива истощились и цены уверенно поползли верх. Они поднимались от года к году, а временами возникал даже некоторый дефицит. Чем я и не преминул воспользоваться.

Очень быстро мне удалось свести знакомство с мистером Уильямсом одним из тех безумных шляпников, что позже вдохновили Кэрролла.

— Мне хотелось бы заказать у вас шляпу, — сказал я, принюхиваясь к знакомым запахам школьного кабинета химии.

— Выбирайте, — шляпник показал на образцы, которые походили на шляпы моряков из фильмов про Петра Первого. Что-то среднее между высоким цилиндром и конической шляпой чародеев. Усеченный конус, так будет, наверное, правильно.

В таких головных уборах ходило половина Лондонской буржуазии, но мне фасон показался не слишком практичным. При полной свободе выбора, я заказал бы что-то типа «стетсона». Однако ковбоям еще только предстояло появиться, как культурному феномену, а фасон, даже если бы я смог его описать, вряд ли выглядел бы уместно в Европе.

— Нет, меня интересует треуголка, — ответил я. — Но при условии, что вы сделаете её из моего материала.

— У вас собственные бобры?

— Представьте себе.

— Нужно пять-шесть шкур для хорошей шляпы. Тогда шерсть кролика не испортит войлок.

Мне тогда пришло в голову, а не шляпники ли изобрели гремучую ртуть? Добавьте алкоголь к их привычным ингредиентам — ртути и азотной кислоте — и вуаля! Ведь алкоголем эти ребята злоупотребляли не меньше чем наши сапожники. А если не изобрели до сих пор они, что это мешает сделать мне самому? Гениальная в своей простоте мысль была отложена на потом.

— Нет, я не хотел бы смешивать бобра с кроликом. Никакой ртути и прочего дерьма. У меня достаточно материала. Кстати, им же могу и расплатиться за работу.

Удочка была заброшена, мы сторговались. На первую треуголку ушло десять шкур, но, поскольку подшерсток брался только со спины, так как я заказал черную шляпу, всё с брюха и боков мастер взял за работу. Слово за слово мы подружились, а потом перешли к прямой торговле. Мистер Уильямс охотно брал контрабандных речных бобров по пятнадцать-двадцать шиллингов за штуку. И этим я окупал мои визиты в Лондон и покупку всевозможных полезных безделушек. Правда для серьезных закупок нужны были серьезные деньги. А бобровые меха не давали нужной прибыли. Мы добывали их не особенно много.

В компании крутились миллионы, но живые деньги редко ласкали слух малиновым звоном. Меха превращались в продовольствие или корабельные припасы, а те снова превращались в меха. Этим же скудным ассортиментом выплачивались зарплаты и паи зверобоев. Такой вот круговорот.

Может оно и к лучшему, потому что когда на руках вдруг появлялась свободная сумма, я не мог её толком потратить, и вынужден был попусту таскать за собой тяжеленные мешки с монетой. Это не было одной лишь моей проблемой. Империя вообще не особенно заботилась о потребительском рынке. Купцы и промышленники зарабатывали тысячи, но средства не на что было употребить. Возможно, отсюда происходит широта русского размаха в делах распутства и разгульства, хождению по кабакам, пляски с цыганскими хорами, а с другой стороны, склонность к меценатству, строительство церквушек да храмов. А на что ещё пустить прибыли, когда бизнес, упёршись в бюрократический предел, прекращает рост и перестаёт доставлять удовольствие?

Теперь у меня внезапно появилась серьёзная статья расходов. Пушки. На родине пушки и раньше выдавались промышленникам только под расписку, на время похода, и прикупить их в личное пользование удавалось редко. А теперь, когда империя ввязалась в войну с Турцией, влезла в Польские дела и всерьёз опасалась бунта, она выгребала всё что могла, и ни один частный или казённый завод не взялся бы за левый заказ.

В Англии же пушки продавались практически свободно. Редкий купец рисковал выходить на океанские просторы безоружным, а умные английские монархи и лорды знали, что торговый флот является необходимым условием для существования флота военного, если не сказать больше — смыслом существования флота военного. В любом случае, чем больше имелось в стране купеческих кораблей, тем большими были её мобилизационные возможности. Потому пушки там только что мальчишки по улицам не разносили.

Однако все это касалось лишь подданных короны. Экспорт был ограничен. Иностранец в принципе мог сделать заказ на заводе, но это обязательно сопровождалось бюрократическими проволочками, и что ещё хуже — документооборотом и оглаской. Чего я всячески пытался избегать. Привлекать внимание правительства, что своего, что чужого я не хотел, а значит мне, как чужаку, пришлось бы сильно переплачивать за анонимность.

Отсутствие в Лондоне шляпника резко сокращало возможность быстрого решения дела. Ведь шляпник вёл знакомства со многими богатыми людьми. Именно через него я прежде всего и рассчитывал выйти на торговцев тяжелым вооружением. И в этот раз у меня не оставалось времени дожидаться его возвращения. Испанцы вот-вот должны были ударить по нашей куцей колонии.

Поэтому я решил для начала зайти с другого конца. Пушки в Англии можно было купить не только у производителя. Существовал и вторичный рынок.

Им я и занялся.

Глава семнадцатая. Stockwell

Глава семнадцатая. Stockwell

Я обосновался в таверне на углу Флит-стрит и Феттер-лейн, примечательной тем, что над входом на доске был нарисован повешенный человек. Точное название заведения узнать так и не удалось. Некоторые называли это место «Королевской виселицей», другие просто говорили «у повешенного». Рассказывали, будто не так давно прямо на перекрестке повесили несколько человек. Возможно, ту самую банду, что наводила ужас на улицу, устраивая погромы и резню просто так, безо всякой цели. Я тех недобрых времён не застал и относил рассказы к категории городских легенд.

Приходил я сюда не для того, чтобы прикоснуться к истории. Здесь неплохо готовили мясо и рыбу, подавали хороший кофе, но главное — хозяин позволял полистать подшивки газет и журналов, которые выписывал в большом количестве. Для меня, пропускающего иногда по полгода, это было удобной заменой читальному залу библиотеки.

— «Лондон Газетт» за последние три-четыре недели, — попросил я хозяина.– Меня долго не было в городе. Хочу посмотреть, не пропустил ли чего важного?

— Кофе?

— Да. Большой кофейник. И к нему сахар и молоко.

— Закуски?

— Хорошо прожаренный стейк, если можно.

Я не особо любил сильно прожаренное мясо и заказывал его по той же причине по которой употреблял здесь только кипяченую воду или напитки — исключительно безопасности ради. Санитарно-гигиенические нормы в Лондоне восемнадцатого века находились на зачаточном уровне.

— Будет сделано.

Хозяин выложил передо мной стопку газет и умчался на кухню.

Я занялся просмотром объявлений. Таможня Его Величестварегулярно устраивала распродажи конфискованного товара. Они проходили в Длинной комнате главного здания на Шерстяной набережной возле Тауэра. Мои контрагенты частенько приобретали там для нужд колонии некоторые полезные вещицы. Но про оружие разговора до сих пор не было.

— Чай, кофе, бренди, ром… — листал я последние выпуски газеты.– Сахар, имбирь, табак, какао. Торги по вторникам, средам и четвергам.

Ни слова о пушках. Ни слова о порохе или ядрах. Хотя с порохом я вполне мог спутать пудру для париков — её тоже выставляли на торги.В частных объявлениях и торгах по банкротствам оружие тоже не фигурировало. Меня, правда, заинтересовало несколько предложений о продаже музыкальных инструментов и картин, я давно собирался завести в Виктории нечто вроде салона. Но сейчас мои мысли были заняты пушками.

Что же, имелось ещё одно место, где можно было получить консультацию. Легендарное место.

Кафе Ллойда на Ломбард-стрит было популярно в Лондоне Восемнадцатого века, но для меня оно было настоящей легендой. Когда выдавалось свободное время я просиживал здесь часами, потребляя кофе и окунаясь в атмосферу морской торговли.

В старом недавно закрытом кафе обитали в основном моряки, здесь же собирались уже бизнесмены, связанные с морскими перевозками. Хотя и моряки попадались тоже. Как и всегда в период мира, страховые взносы уменьшались, но прибыль от торговли росла. Общество пребывало в благодушном настроении.

Время от времени то один то другой человек выходил в центр и делал объявление. О поиске фрахта, инвестора, задавал вопрос о каком-нибудь грузе. По реакции публики он находил нужного человека и подсаживался за его столик.

Я набрался храбрости и поднялся.

— Не знаете ли вы, джентльмены, судовладельцев, которые продают пушки за ненадобностью? Мне предстоит одно опасное плавание и я бы хотел обезопасить груз и людей.

Кажется, мне удалось составить красивую фразу. Расплата пришла без промедления — на меня тут же обрушился град вопросов, ни один из которых не был связан с оружием.

— В какие воды вы собрались?

— Что за судно?

— Каков груз?

— Джентльмены, джентльмены, — поднял я руки. — Меня пока не уполномочивали распространяться об этом.

— Войны нет, можно подобрать что-нибудь со списанных кораблей королевского флота, — предложил кто-то.

— Сейчас туда не сунешься. — возразил другой. — Есть кому погреть на этом руки.

— А купцы? — спросил я.

В конце концов, мне назвали несколько судов, которые, возможно, собирались продать лишние пушки, и я направился к выходу, получив на коротком пути до дверей несколько выгодных предложений по страховке.

Это было только половиной дела, даже четвертью. Ещё одной проблемой являлась проверка качества. Брака попадалось много даже у лучших шотландских мастеров, а устраивать пробные стрельбы на Темзе показалось мне не самой лучшей идеей.

Я вернулся в «Королевскую виселицу» и обратился к хозяину с просьбой.

— Мне нужен парень, который разбирается в корабельных пушках.

Я выложил шиллинг и придавил его безымянным пальцем. Хозяин моим к моим неожиданным просьбам давно привык. Да они не особенно и выделились в бурлении местного бизнеса.

— Знаю одного. Его зовут Тревис, Кид Тревис. Он бывший матрос. Прослужил на кораблях Его Величества добрую половину жизни.

— Как мне его найти? — я отпустил монетку.

— Ну это просто, мистер Эмонтай, он живет в районе Сент-Джайлс у Семи циферблатов. Только местечко, скажу я вам, там не спокойной.

Он окинул взглядом мой костюм и решил добавить.

— Особенно для таких джентльменов как вы.

Мне казалось, что борода придает внешнему виду немного брутальности. Но на трактирщика она впечатления, как выяснилось, не оказала. По его глазам было понятно, что он уже видит меня с перерезанным горлом в канаве.

У меня разумеется был с собой верный Чезет, но войны с преступностью им не выиграть. Потому, пораскинув мозгами, я направился на лодочную станцию.

* * *

— Мистер Аткинсон. Мне бы понадобилась помощь ваших сыновей. Я хорошо заплачу.

— Могу я узнать для чего?

— Мне нужно нанести визит в район Сент-Джайлс. И мне говорили, что там беспокойно.

— Простите, сэр. Но я не отпущу туда своих сыновей. Пара шиллингов не стоит того. Да и вам они не помогут, случись чего.

— Что же мне делать? — спросил я его.

— Зависит от того, что у вас за дело к тем бездельникам?

— Мне нужен человек, который разбирается в морских орудиях. Хорошо разбирается. Не просто умеет стрелять, а способен отличить добрый ствол от бракованного. Мне посоветовали одного матроса. Но он обитает в этих самых притонах.

— Что ж. мистер Эмонтай. Вам вовсе не обязательно рисковать шкурой. Я могу вам предложить не матроса, но целого канонира. Он служил на королевском флоте. Кажется на «Детфорде». Команду распустили, когда закончилась последняя война. А на купеческое судно ему не устроиться. Слишком стар. Да и кому там нужны пушкари?

Мистер Аткинсон любезно вызвался довезти меня до места, посадив на весла сыновей (предстояло много грести простив течения). Мы поднялись вверх по Темзе, миновали Вестминстерский мост и пости сразу за Воксхоллом пристали к берегу. Там Пег и Ног остались сторожить лодку, а мы с мистером Аткинстоном отправились дальше пешком по Ламбетской дороге. Идти пришлось около получаса.

Как оказалось, мистер Слэйтер проживал в Стоквелле, не так далеко от Кеннингтона, где я однажды покупал морскую оптику.

Домик отставного петти-офицера напоминал крестьянскую хижину, как и многие другие вокруг. По сути это была деревенька, в которой отчасти занимались сельским хозяйством, а отчасти кормились с проезжих, прибывающих в Лондон с юга.

Старый канонир оказался общительным и даже приятным человеком. От него не разило перегаром, он не извергал ругательства, как можно было бы ожидать от моряка. Его жидкие, но длинные седые волосы были аккуратно расчесаны, а одежда чиста и починена. С другой стороны, домик выглядел небогато, а синий сюртук был изрядно потёрт.

— Мистер Аткинсон говорил, вы служили канониром на корабле?

— Так точно, сэр, на шестидесятипушечном Детфорде. Старушку списали в прошлом году. И вот я не у дел.

— Хорошо. Потому что у меня есть для вас небольшая работа. Я собираюсь приобрести несколько двенадцатифунтовых орудий у купцов, которые их продают. Мне удалось добыть названия судов и имена капитанов…

— Двенадцатифунтовые? — перебил меня канонир. — Вы смеетесь, сэр? Наши купцы не таскают ничего тяжелее шестифунтовых, да и от тех, как видите, рады избавиться, едва французские или голландские приватиры исчезают с горизонта.

— Правда? — удивился я. — Но есть же берберы. Они не соблюдают перемирий.

— Не все плавают в Турцию. А тот, кто вступает в Левантийскую компанию, своих пушек не продает.

Я задумался. Для настоящей морской крепости шестифунтовая пушка была слабовата, но все же куда лучше наших фальконетов. С другой стороны, купцы не зря чурались крупных калибров. Те требовали много прислуги, пороха и весили слишком много. Небольшие же пушки, при необходимости мы могли поставить даже на галиоты.

— Пусть будут шестифунтовые, — согласился я. — Проблема в том, что мне негде испытать их до покупки, а у купцов, как мне говорили каждый второй ствол годится только на кнехты или привязь для лошадей.

— Это еще мягко сказано, — охотно согласился канонир. — Владельцы покупают обычно что подешевле, не им же плавать.

— Хорошо, мистер Слэйтер. Я заплачу вам три фунта за консультацию. И готов платить сверх того по пять шиллингов за каждый ствол, который окажется годным после того как я его испытаю. И буду убавлять общую сумму на три шиллинга каждый раз, когда ствол испытаний не выдержит.

— Это справедливо, — согласился Слэйтер. — Но где вы собираетесь их потом испытывать и как я смогу это увидеть?

— Не сможете, — развел я руками. — В этом вопросе вам придется положиться на мою честность. И премиальные будут начислены не скоро, лишь в следующий мой визит. Но мистер Аткинсон, я надеюсь, сможет выступить гарантом.

— Я напомню вам сэр, если вы вдруг забудете, — кивнул лодочник.

— По рукам, — сказал Слэйтор.

— Есть еще один вопрос, — сказал я. — Как вы полагаете, могут ли владельцы пушек брать плату каким-нибудь товаром? Чаем, или, скажем, мехами? Дело в том, что мне нужно вывести из оборота деньги, а это займет много времени. В то же время разнообразных товаров у меня полна коробочка. И цены я бы запросил гораздо ниже лондонских.

— Вряд ли они захотят связываться с чем-то кроме полновесной монеты. Но вы можете скинуть ваш товар прямо здесь. Если сойдетесь в цене.

— Здесь?

— Именно. Тут у нас каждый второй промышляет контрабандой. Сюда её поставляют с берега, здесь перепаковывают, делят на мелкие партии, добавляют лошадиного дерьма и соломы для веса, и уже в таком виде распределяют по лондонским лавкам.

— Хм. И вы могли бы выступить посредником, мистер Слэйтер?

Практически любой контрабандный товар можно было купить по дешевке во Флиссингене. Втрое дешевле, чем на рынках Лондона. Но мне пришло в голову подключить к цепочке свои сибирские предприятия. Ведь и шкуры следовало куда-то сбывать.

Для начала следовало пройтись по контрабандистским малинам с образцами товаров, посмотреть, что здесь может пойти? За образцами пришлось отправиться в Иркутск, благо Ангара в верховьях замерзает поздно, несмотря на сибирские морозы и все эти малые ледниковые периоды. Так что с окном проблем не возникло. Мало того, я попал в самое удобное время, когда большая расторжка в Кяхте уже закончилась, и товар скопился в Иркутске, ожидая санного пути на Ирбитскую ярмарку и за Урал. Никто не отказался бы получить прибыль прямо сейчас и освободить место на санях.

Терёха, мой доверенный человек, сообщил, что несколько знакомых купцов создали компанию. По ним мы и прошлись, собирая образцы чая, шелка и бумажной ткани. Ничего иного кяхтинская торговля предложить не могла. Но и здесь возникли проблемы. У сибиряков и лондонцев вкусы значительно различались. На зеленый чай в России, как и в Англии накладывали крупную пошлину, а от привычного туземному населению кирпичного в Лондоне воротили нос даже низшие слои. Зато чёрный байховый можно было перепродать с большей выгодой.

Это был век контрабанды и контрабандистов, которые пришли на смену пиратам прошлого. А основным рынком сбыта в этой части Европы был быстро растущий Лондон. Так что я получил преимущество в том, что мог поставить товар сразу на место. В то время как знакомцам из Флиссингена следовало преодолевать пикеты законников в море, на берегу и в глубине страны.

Хороший чай в Стоквелле готовы были взять по четыре шиллингов за фунт, а хорошую шелковую ткань по четыре шиллинга за ярд. В самом Лондоне всё это стоило вдвое дороже, но даже при прямых поставках цепочка посредников оставалась ещё слишком длинной. Прибыль обещала быть небольшой, а то и вовсе никакой (четыре шиллинга примерно равнялись рублю), но зато я получал на руки местную монету.

— Ладно, открою магазин всё по рублю, — сказал я себе и занялся перевозкой.

Я забирал шкуры у Жилкина на Уналашке, менял их на чай и китайку в Иркутске, затем перемещался в Стоквелл и получал тут монету, которую собирался потратить в Лондоне на пушки. Орудия ещё следовало переместить в Викторию, а потом уже своим ходом в Калифорнию. Вот такой хитрый транзит вырисовывался.

Наибольшую трудность представлял сухопутный отрезок пути между Стоквелом и Темзой. Расхаживать туда-сюда с товаром и серебром было опасно. Я боялся суши, потому что не мог оперативно исчезнуть с неё, а пистолет хоть и придавал уверенности, панацеей не являлся. Точно на такой же дорожке рядом с Волгой я чуть не лишился жизни, а лондонские разбойники были не менее кровожадны чем лысковские или барминские.

С помощью Слэйтера мне, в конце концов, удалось договориться с местными, чтобы совершать сделки на берегу. И даже в таком случае оставался серьезный риск наткнуться на какую-нибудь банду. В пригородах Лондона обитали не только контрабандисты, но и те, что взимали ночную дань с товарищей по подполью. А уж гастролеру, вроде меня, голову ради прибыли могли проломить без малейшего сожаления.

Канонир на всякий случай присматривал за сделкой, а я, поменяв товар на монету, отваливал от берега и сплавлялся вниз. Если за мной и пускали кого-то по следу вдоль берега или на лодке, то их ждал облом. Я нырял под низкий пролет Вестминстерского моста, но с другой стороны не появлялся.

* * *

Время поджимало. Пять дней заняли мои челночные рейсы. Я спал урывками, пытаясь натянуть на глобус мифическую сову. Вращение Земли на этот раз было на моей стороне. Рабочий день на Уналашке сменялся коротким осенним днем в Иркутске и я использовал его весь до минуты, а когда и там наступал вечер, в Лондоне как раз начинало светать.

Ещё три дня Слэйтер проторчал в портовом районе, разыскивая владельцев и договариваясь о нашем визите. Некоторые пункты списка потеряли актуальность, в замен канониру удалось найти новые варианты. К исходу третьего дня в дом на Флит-стрит, где я отсыпался после трудов праведных, прибежал Пег и сообщил, что всё готово, и следующим утром мистер Слэйтер будет ждать меня на лодочной станции мистера Аткинсона.

Мы встретились ближе к полудню и отправились вниз по реке.

Ниже Лондонского моста вместо речных корабликов и лодок Темзу переполняли морские суда. Всё пространство между мостом и Тауэром, где располагался крупнейший в этом времени порт, было забито ими. Корабли с трудом пробирались к пристаням, рискуя столкнуться или расстроить маневр, а многочисленные причалы и пирсы вытянулись далеко за границы прибрежной зоны, сокращая свободное пространство до минимума. Обстановку усугублял сильный туман. Осенью над Темзой он был особенно густым и не рассеивался даже среди бела дня, если солнце оставалось за облаками, а холодный ветер с Северного моря не был достаточно сильным, чтобы рвать мглу на клочки.

Туман был нам на руку. Таможенники или банды налетчиков (о них особо предупредил Слэйтер) могли приметить лодку, снующую к кораблям и от них, а приметив попытаться заполучить по-легкому деньги или товар. Туман закрывал нас от посторонних глаз, а мне позволял пробивать пространство не слишком далеко от нужного корабля.

Но сперва его требовалось найти. Мы осторожно пробирались от одного расплывчатого силуэта к другому. Слэйтер указывал куда править, окрикивал вахтенных матросов и бездельников, называя имена нужных нам кораблей. Прошло больше получаса, прежде чем мы поднялись на борт первого судна из нашего списка.

— Шкипера на месте нет, есть помощник. Он уполномочен совершить сделку от имени владельца, — сообщил после переговоров канонир и представил меня. — Это мистер Эмонтай, покупатель!

Выбраковка пушек была сродни колдовству. Канонир прикладывал ухо к стволу, стучал железкой и прислушивался к вибрации. Если звук его удовлетворял, он засовывал руку в жерло орудия и принимался ощупывать стенки канала.

— Так так, — то и дело произносил он. — Так, так.

— За пушкой отвратительно ухаживали, сэр, — доложил канонир, приглядев одно из орудий. — Я бы голову за такое оторвал, но купцы себе на уме. Однако, это вроде подходит. Раковин и сколов я не нашёл, хотя они запросто могут быть скрыты нагаром.

— Всё так плохо? — расстроился я.

— Нет, отчего же? Сильных трещин в стволе точно нет. По всему видно, из орудия стреляли не так давно. Вопрос, стреляли по делу или салютовали?

— Стреляли ради тренировки, сэр. — вмешался помощник шкипера. — По бочонку с вымпелом.

— Вот как? — удивился Слэйтер. — И часто у вас такое устраивали?

— Только когда шкипер выпивал, сэр. В юности, как говорят, он служил на королевском флоте помощником штурмана. И набрался там всякого от военных. Когда выпивает лишку мнит себя не иначе как адмиралом Ансоном и начинает палить из пушек.

— Из которых он обычно стрелял? — поинтересовался канонир.

— Вот из этого орудия, сэр, что вы осматривали. Его называют Громом. Вот из того. Имя ему Джон Годфри, и еще иногда мы использовали вон то носовое орудие, сэр. Кузнечик.

За эти три экземпляра мы и взялись в первую очередь. Слэйтор проверял каждую деталь, осматривал цапфы, отскребал ногтем грязь, не скрывают ли за ней какой-нибудь скол, пытался расшатать пальцем втулку запального отверстия, точно это был больной зуб. Я в это время тоже не стоял без дела, а зарисовывал систему из веревок и блоков, взаимное расположение ствола, лафета и мелких деталей.

Разумеется мы брали не только пушку, но и все что к ней полагалось. Банники, кривые корабельные прибойники, брюки, веревки с блоками, ядра, пеньковые пыжи и даже порох, от запасов которого на корабле рады были избавиться.

Мистер Слэйтер и тут выступил экспертом. Осмотрел шкуру на баннике, покатал в огромных ладонях ядро, потом другое, третье. И всем остался доволен. Затем он проверил порох. Перебрал зерна раздавил несколько понюхал и даже лизнул.

— Неплохой порох, мистер Эмонтай. В аккурат для шестифунтовых орудий. Если он весь столь же сух, как этот, то рекомендую взятьвсё, что они смогут продать.

Мы сторговались на двадцати фунтах и одной кроне за каждую пушку со всеми припасами (по двадцать ядер и по сто двадцать фунтов пороху на ствол). Хотя в ходу уже были бумажные деньги, я рассчитывался монетой. И контрабандисты и моряки доверяли ей больше.

— Давайте тогда грузить, мистер Слэйтер. Я буду увозить пушки по одной, вместе со всеми припасами к ней, а вы пока будете готовить к отправке следующую.

Матросы вставляли в ствол деревянную пробку, обвязывали и осторожно опускали орудие в лодку. Борт торговца возвышался над водой всего лишь на пару метров, но и такой высоты хватило бы пробить дно моей лодочки. Поэтому сам я перебирался вниз только следом за пушкой и связкой ядер в пеньковой сетке. Там я принимал лафет, связанные в фашину прибамбасы, бочонок с порохом.

— Готово, сэр!

Матрос отталкивал лодку от борта. Я брался за весла и вскоре исчезал в тумане.

Глава восемнадцатая. La retirada

Глава восемнадцатая. La retirada

После сумасшедшего трафика Темзы, гавань Виктории производила впечатление фотографического снимка. Ни единого движения, даже мелкой ряби на воде. Пустая набережная. И тишина. Лишь через некоторое время я начал распознавать отдельные движения и звуки. На дальнем берегу раздавался стук топора (кто-то начал работу на верфи), а на сторожевой башенке форта расхаживал часовой (заметив лодку, он вяло помахал рукой). В целом же город казался совершенно пустым. Отчасти это объяснялось ранним утром, отчасти отъездом и без того скудного населения.

— Все ушли на фронт, — вздохнул я и тихо окликнул часового.

Тот не удивился моему появлению. Так же тихо позвал командира. Заспанный Тыналей окинул взглядом лодку и не удивился тоже. Ни мне, ни моему грузу. Через пятнадцать минут его парни уже перетаскивали из лодки в Косой Дом пушку, лафет и припасы. И вот неоспоримое преимущество туземцев — они не спрашивали, откуда что взялось?

— Яшка или Бочкарёв не возвращались? — спросил я на всякий случай.

То что Бочкарёв вышел из Охотска на исходе лета я уже знал доподлинно, а вот успеет ли он в Викторию? И пойдет ли сразу сюда или заскочит зимовать на Уналашку или Кадьяк? Мои возможности не позволяли отслеживать корабли в режиме реального времени.

— Никого, — ответил Тыналей. — Ждём. Но море дело такое…

На счёт моря я был с ним совершенно согласен.

— Надеюсь, скоро придут. Не один так другой. А мы им пока подготовим подарки. Работы будет много, поэтому собери всех своих. Но о том, что я здесь, больше не говори никому.

— Ладно, — пожал плечами туземный командир.

Я совершал рейс за рейсом, доставляя в Викторию отобранные канониром пушки. Мы взяли всё, что смогли с первого корабля и перебрались на другой, а затем и на третий. Отбраковка — дело долгое, мы провозились весь лондонский день и только наступление вечера в Европе заставило меня свернуть дела. Слэйтер отправился в припортовый кабак пропивать гонорар, а я вернулся в Викторию, где еще вовсю светило солнце, чтобы составитьтоварищам подробныеинструкции.

— Кто первым придёт, пусть берёт на борт восемь пушек и двигает без промедления в Калифорнию. Второй корабль пусть берёт остальные шесть. Это на тот случай, если с первым что-то случится.

— Ага, — кивнул Тыналей.

— Хорошо. Тогда вот записка для Яшки, а эта для Бочкарёва. В обеих нарисовано, как найти гавань, есть описание береговых примет, обозначены широты. Не заплутают.

Тыналей принял пакеты и убрал их за пазуху.

— Случилось что? — спросил он, наконец.

— Не знаю. Давно там не был. Но может случиться в любой момент. И вот что! Обо мне ни слова, — предупредил я. — Про пушки скажешь, что приходил, мол, корабль из Охотска, он и привёз. Мореход тебе незнаком. Разгружался не здесь, а в соседнем заливе. И сразу же ушёл к каким-то островам, а ты не разобрал к каким именно. Понял?

— Понял, — кивнул Тыналей. — А про письма что сказать?

— Письма я тебе раньше оставил, перед отплытием. И пусть поспешат. Пусть народу с собой возьмут сколько смогут. С оружием.

— Сам пойду, — повёл он плечами.

— Нет. Город нельзя оставлять без защиты. Он намного важнее Калифорнии.

— Как скажешь, — неохотно уступил Тыналей.

Столько обиняков, возни с этими пушками, записками, и всё для того только, чтобы не травмировать Лёшкину психику. Современник связывал меня по рукам и ногам. Не будь его, я бы сразу перебросил орудия на юг, придумав в оправдание какую-нибудь сказку, и мы встретили бы врага роскошной канонадой. А теперь оставалось ждать, кто придёт первым? Ждать и готовиться к худшему.

* * *

Первыми пришли испанцы. И пришли они сразу и с моря, и с суши, сделав наше положение уязвимым. Сперва показались паруса — это был всё тот же «Первооткрыватель», а вскоре к нему присоединился ещё один корабль. На вид такой же пакетбот в двести тонн водоизмещения с дюжиной орудий и десятком фальконетов. Похоже на западном побережье у католических величеств было туго с плавсредствами, по крайней мере, ни фрегата, ни тем более линейного корабля, они против нас не выставили. С другой стороны, даже небольшой «Первооткрыватель» с пока ещё безымянным товарищем многократно превосходили нас в огневой мощи.

Одновременно с этим пришли вести о большом пешем отряде, что двигался в нашу сторону с юга. Хорошо, что Анчо успел установить доверительные отношения с местными, и индейский телеграф предупредил нас о чужаках задолго до их появления на полуострове.

— Человек пятьдесят, — доложил Мухоморщик. — Все в железных одеждах и шапках. С ружьями, как я понял, и фальконетами. С ними много животных, а вот каких, я не разобрал.

Мы нацепили треуголки и шпаги (у кого были треуголки и шпаги) и устроили военный совет. Он вышел бурным. Одни выступали за драку, другие проявляли осторожность. Мне по душе была тактика выжидания.

— Надо переправить все ценное на северный берег, — предложил я. — Здесь мы уязвимы.

— А наш городок? — спросил Комков.

— Оставим его. И пристань бросим, и укрепления. На той стороне, в горах мы сможем сражаться с испанцами на равных. Ружья у нас, во всяком случае, не хуже. И место есть для маневра. А здесь полуостров. Нас прижмут к морю и перестреляют, как кур.

— Если мы снимем гарнизоны, то тем самым выкажем слабость, — возразил Лёшка.

Его гулом поддержали наши туземцы.

— Мы выкажем слабость, если начнём стрелять по кораблям из фальконетов, а испанцы, высадив десант, увидят на позициях твои деревянные пушки! Отступив в горы, мы не только скроемся сами, но скроем до поры и истинное положение дел. Испанцы задумаются, возможно, заподозрят хитрость, а мы выиграем время.

Я надеялся на мощную подмогу, но парни об английских пушках не знали, а потому отступление в горы казалось им окончательным поражением.

— Бегать по горам? — засомневался Комков. — А фальконеты что же?

В принципе можно было бегать и с ними. Вот только палить со слонов неудобно.

— Фальконеты мне пригодились бы на Алькатрасе, — вступил Тропинин.

— Зачем они там? — удивился я. — До берега тут пара верст, а хуаны не выстроятся специально на пляже для удобства прицеливания.

— Я хочу устроить им ловушку, — сказал Лёшка. — Испанцы не знают про наши позиции на Алькатрасе. Поэтому, как только корабль пойдёт между берегом и островом, тут мы и ударим.

— Чем ударим? — вздохнул Комков. — Двумя соколиками?

— Корабли не потопим, — согласился Тропинин. — Но картечью палубы подметём.

— Это получится, только если они ближе к острову пойдут, — сказал я, изучая наши черновые лоции.

— А куда они денутся? Так безопаснее. У берега ведь полно отмелей.

Лёшка был прав. Всё, что в наше время город отвоевал у моря, сейчас представляло собой хаотично разбросанные мели и островки, переходящие в прибрежные болота и лужи. Приливы и отливы увеличивали природный хаос, а потому всякий капитан предпочел бы держаться ближе к Алькатрасу, обрывистый берег которого обещал нормальную глубину.

Окунев кивнул, соглашаясь с Тропининым. Но мне не хотелось зря рисковать.

— А потом они ударят в ответ, — сказал я. — И ударят из настоящих пушек. И разнесут твою наспех построенную батарею в клочья.

— А мы после залпа укроемся на обратной стороне, прикроемся холмом. Ядрами нас оттуда не выкурить, только напалмом.

— А если они обойдут остров вокруг?

— А тогда и мы перескочим. Нам всяко быстрее будет. Ну, а если высадят десант, что ж, будем драться!

Туземное войско вновь с одобрением загудело. Я оказался в меньшинстве.

— Я бы предпочёл партизанскую войну. В горах воевать — милое дело. Знай себе делай набеги на коммуникации и обозы. А там Яшка подойдет с подмогой или Бочкарёв на «Варнаве».

— Но тогда испанцы спокойно провозгласят эту землю своей! — возразил Лёшка. — Партизаны или индейцы — не велика разница, в счёт идут только регулярные армии. А провозгласив однажды эту землю своей, они получат на века повод к войне. Нет, что ни говори, а за приобретения нужно сражаться.

— Они это сделали двести лет назад, — напомнил я. — Провозгласили. Так что повод у них есть.

Мы заспорили о нюансах международного права, что выглядело довольно нелепо, тем более, что ни один из нас всё равно не являлся представителем государства. Мы играли в свою игру. Ну, разве что моего липового племянника можно было отнести к представителям власти.

— Постойте! — воскликнул Окунев, прекратив наши пикировки. — А куда же мы денем корабль? В горы потащим или как?

— «Онисим» лучше отвести вглубь небольшого залива на севере, — я отодвинул подсвечник, что прижимал угол листа, на котором мы набросали местную топографию, и показал место. — Там есть, где укрыть корабль.

Со временем здесь мог возникнуть красивый буржуазный городок Сосалито, воспетый Джеком Лондоном в «Морском волке». Если конечно нам вздумается и дальше копировать американцев.

— А если найдут? — засомневался капитан.

— А если здесь корабль захватят? — возразил Тропинин. — Если сожгут?

— Не пойдут они туда, — отмахнулся я. — Вокруг полно мелей, они не рискнут без разведки, без промеров. А на северном берегу мы укрепимся. Отгоним, если попытаются высадить десант или захватить корабль.

— До поры до времени, — пожал плечами Окунев.

— Нам бы выгадать лишнюю пару недель, — я сделал жест, похожий на подсекание рыбы.

— И что тогда?

— Не знаю. Но по всем расчетам наши кораблики должны уже прибыть в Викторию, выйти оттуда и быть на полпути сюда. Ну или хотя бы один из них.

— Если у них в дороге чего не случилось, — заметил Окунев и перекрестился.

Комков перекрестился вместе с капитаном, Анчо коснулся мешочка с грибами и прошептал что-то, а Лёшка постучал по дереву.

— Если не случилось чего, — согласился я.

Мне молиться было некому.

Уговорив Окунева, мы вернулись к обсуждению предстоящей кампании. Ватагин с Чижом склонялись к Лёшкиной тактике, Анчо с Комковым поддержали меня. Вроде бы поровну, но мои сторонники не считались военными авторитетами, и нам пришлось уступить. Мы пришли к компромиссу. Южный берег решили всё же оставить, но на Алькатрасе, напротив, укрепиться по полной программе, включая и переброску всего нашего тяжелого вооружения. А если хуаны туда сунутся, то принять бой!

* * *

Всё же наши декорации не пропали втуне. Испанские корабли больше трёх суток не решались войти в пролив, опасаясь залпа в борт или абордажа. Они обменивались сигналами между собой и, возможно, с сухопутным отрядом. Несколько раз то один, то другой корабль приближался к проливу, но удалялся вновь. Возможно моряки изучали местные течения, пытались разглядеть во время отлива мели, а быть может хотели спровоцировать нас на какие-то действия.

Мы на провокации не поддались, нам попросту нечем было ответить. Три дня и три ночи мы полностью использовали для смены дислокации. Городок так же быстро разобрали, как до этого возвели. Дома превратились в стопку щитов, палатки из парусины в тугие свёртки. Мои волшебные сундуки вместе с прочими вещами погрузили на «Онисим» и Окунев увёл старичка в северную бухту, где попытался замаскировать камышовыми циновками на фоне прибрежных зарослей. Комков создавал опорные базы в горах, перетаскивая с корабля всё, что можно было унести. Случись высадка испанцев, мы могли бы переходить налегке от одной базы к другой и устраивать вылазки. Лёшка, получив свою долю припасов и оружия, сооружал укрепления на Алькатрасе.

На южном берегу остался только Анчо. Он поселился в индейской деревне, приоделся на местный манер и собирался снабжать нас разведывательными данными. Правда с грамотой у Мухоморщика до сих пор возникали проблемы, но он обещал присылать «звуковые письма».

Ну а я с Тёмой и отрядом коряков отправился дальше на север. Мы планировали создать сторожевой пост на подходах к заливу, чтобы перехватить подмогу и предупредить о начале войны. Нам пришлось тащить по горам байдарку, на которой Тёма должен был сообщаться с кораблями, а байдарка из шкур и дерева весила куда больше аналога из композитов и алюминия. Кроме того, мы несли припасы для небольшой группы, которой предстояло по очереди наблюдать за морем и прислушиваться к нему ночью.

Примерно через сутки пути с небольшим, нашлась, наконец, подходящая бухточка и удобный для подачи сигнала мысок. Парни принялись сооружать базу, собирать сухие сосновые ветки и чапарраль для сигнального костра, а я отправился в обратный путь — мне не терпелось увидеть битву своими глазами.

— Только пусть не суются сразу, — предупредил я Тёму перед уходом. — Пусть разведку вышлют и связного. Всё как положено!

Тёма лишь улыбнулся в ответ, своей наивной детской улыбкой.

* * *

Я вернулся прямо к началу спектакля и наблюдал за ходом вторжения из уютного гнёздышка на горе, устроенного Комковым специально для меня. С крохотной поросшей кустарником площадки хорошо просматривался весь театр военных действий, а небольшая пещерка могла укрыть от непогоды. Внизу, в маленькой бухточке меня на всякий случай ждала спрятанная в камышах лодка. В отличие от товарищей, я мог сбежать с этой войны в любой момент.

Битва началась с обстрела наших брошенных позиций. Лешка оставил там фальшивые пушки и даже выставил их вперёд из-за укрытия, желая посмотреть на реакцию испанцев. Реакция была громкой. Оставив консорта (а быть может и лидера) в открытом море, «Первооткрыватель» в одиночку вошёл в пролив. Медленно продвигаясь мимо нашего мыска, испанский корабль начал бить перекатом, с интервалом в секунду-полторы. Первые ядра ударили чуть ниже батареи, взметнув султанчики воды и песка. Но уже второй залп (или вернее очередь) ударил прямо по габионам. Брызнула земля, бутовый камень, ошмётки корзин и крепежа. Я разглядел в трубу капитана, стоящего при полном параде на мостике рядом с рулевым, узнал и его угрюмого лейтенанта, бегающего в одной рубахе вдоль борта и орущего на канониров.

Но канониры не даром ели свои маисовые лепёшки. Во время дружеского визита они наверняка точно запомнили ориентиры и теперь довольно быстро взяли верный прицел. Наши пушки молчали. Это не удивительно, ведь они были из дерева.

Видимо поняв, что ответа не будет, Хуан де Орвай приказал прекратить пальбу. «Первооткрыватель» миновал мыс, однако, не стал бросать якорь на старом месте. Он пошёл дальше, вглубь залива, хотя и старался держаться ближе к берегу. Мне было видно, как опытный матрос или унтер лежал на страховочной сетке под бушпритом, всматриваясь в темную воду и время от времени кричал капитану об изменении обстановки. Ещё несколько матросов стояли на русленях по обоим бортам и бросали лот.

Корабль шёл медленно, не столько на парусах, сколько влекомый местным приливным течением. Он немного рыскал, держась подходящей глубины, но от берега не удалялся. В результате наш старый знакомый прошёл довольно далеко от Алькатраса.

Я испугался, что Лешка не выдержит и ударит жалкой парой фальконетов. Тем самым не просто потратит впустую заряды, но выдаст себя, утратит элемент неожиданности. Но Лёшка выдержал. Из-за холма не показалось ни дымка, ни отблеска стали.

Вскоре корабль повернул на юг вслед за берегом и скрылся из поля моего зрения.

Между тем на мыс, где стояла наша прежняя крепость, вышел сухопутный отряд. Подозревая, что мы следим за ними с северного берега, испанцы демонстративно побросали наши фальшивые пушки в воду, а поскольку пик прилива уже прошел, те начали медленный дрейф в открытое море. Наверняка хуаны потешались над нашей примитивной хитростью. Ладно, пусть до поры считают нас дикарями.

Раскрытие обмана позволило им без опаски ввести в залив второй корабль. Пока он проходил Золотые Ворота я смог в деталях разглядеть его. Он почти не отличался от «Первооткрывателя» размерами, но выделялся большей тщательностью работы, дорогой отделкой и темным цветом досок на палубе и бортах. Тёмным дерево было не от грязи или старости, и не от смолы. Это был приятный природный цвет, какой бывает у вишни или других декоративных пород, хотя вряд ли из фруктовых деревьев строят корабли.

На мостике стоял капитан ещё более разодетый чем наш знакомец. Его камзол украшало золотое шитье, а шляпу венчали перья!

Солдаты приветствовали корабль криками и поднятыми в салюте руками. Сами они не долго оставались на мысу. Едва второй корабль вошёл в залив, как испанцы построились в колонну и покинули Пресидио. Возможно их командир оставил где-то поблизости наблюдателя, но селиться на пустынном и продуваемом ветрами каменистом клочке земли они не захотели.

Зато им приглянулся другой мысок, расположенный как раз напротив Алькатраса. Это было небольшое плоское возвышение посреди топкого берега. В наше с Тропининым время береговые сооружения и насыпи полностью поглотили его, но в природной обстановке мыс выгодно выделялся на фоне болот. Здесь можно было соорудить пристань, построить форт, чем испанцы и занялись в первую очередь (сперва водрузив крест, конечно же). В перспективе там хватило бы места для небольшого поля или сада. Я подумал, что если бы не потребность в защите с моря, нам и самим, пожалуй, стоило поставить городок на этом плоском мысу.

Вслед за солдатами появился обоз. С такой дистанции даже в хорошую трубу мне было сложно разглядеть из каких животных он состоял? Это могли быть и лошади, и ослы, и мулы. Испанцы снимали с вьючных животных поклажу, ставили палатки. Несколько солдат занялись рытьем рва по периметру лагеря и насыпкой вала. Всё-то они делали по науке, не то что мы.

Вскоре второй корабль бросил якорь возле растущего на глаза городка, спустил две шлюпки и начал перевозку припасов. Через несколько часов вернулся «Первооткрыватель» и встал рядом с флагманом (теперь я не сомневался в лидерстве неизвестного корабля).

Солнце уже склонялось к закату, когда я увидел, как испанцы принялись сгонять на берег индейцев. Я сперва подумал, что местных привлекли к хозяйственным работам, но их просто заставляли окунаться в одном из прибрежных озер и преклонять колено перед крестом. Францисканцы явно не отличались терпеливостью иезуитов.

Итак, Сан-Франциско пал.

«Да здравствует Сан-Франциско!» — могли бы добавить испанцы.

Глава девятнадцатая. La guerrilla

Глава девятнадцатая. La guerrilla

Первое звуковое письмо пришло от Анчо примерно через неделю. Подросток лет двенадцати-шестнадцати (точный возраст местных индейцев никто из нас пока не умел определять) переплыл пролив ночью верхом на на пучке тростника и, разумеется, попал в руки наших дозорных.

Мальчишку привели наверх в одно из тайных убежищ, где как раз собрался весь наш штаб, включая и Лёшку, который прибыл с Алькатраса на лодке. Ему надоело торчать в засаде и он собирался поставить ребром вопрос об активизации наших действий.

Мы вяло обсуждали этот вопрос за ужином, когда привели парнишку.

— Порох, мало, — вот два русских слова, которые посланец Анчо довольно разборчиво повторил несколько раз.

Вся остальная его речь, очевидно относилась к родному языку и была нами не понята совершенно.

— Мухоморщику нужно немного пороха? — удивился я.

— Или пороха мало у гишпанцев, — высказал версию Комков.

— Может он взорвать корабль задумал? — предположил Окунев. — Или арсенал в лагере.

— Или просто указывает на их уязвимое место, — пожал Тропинин плечами.

Мы разгадывали послание довольно долго.

— Проще научить мальчишку говорить по-нашему, — заметил Комков.

— Не уверен, что он сам знает, с какой вестью прибыл, — возразил я. — Но идея хорошая. Жаль времени нет.

— Вот розг нарву, быстро выучится, — буркнул Комков.

Иногда у приказчика прорывались «старорежимные» замашки.

Я решил провести эксперимент. Насыпал в кожаный мешочек полфунта мелкого ружейного пороха и протянул пареньку. Тот взял и повесил мешочек на шею, но в обратный путь не спешил. Скорее отнесся к нему как к амулету, выданному за хорошую службу. Ведь точно такой же висел на шее самого Анчо, а то, что в нём вместо пороха были галлюциногенные грибы, парнишка знать не мог.

Я ткнул пальцем в мешочек, а потом показал рукой в сторону южной оконечности Золотых ворот. Парень не двинулся с места.

Пришлось усадить индейца за стол, роль которого выполнял один из моих сундуков, и поставить перед ним миску с полбой (это зерно год назад впарили Брагину в Нижнем вместо пшеницы, и я пустил его запасы на фронтовые нужды, рассудив, что a la guerre comme a la guerre). На счёт каши парень сообразил быстро и принялся поедать её щепотью на манер узбеков. Комков сменил гнев на милость и подложил пареньку в миску кусок рыбы.

— Возможно, версия с желанием что-нибудь взорвать была поспешной, — подвел я итог эксперимента. — Мухоморщик у нас не взрывник, он по другим веществам спец. Тогда что? Допустим у испанцев проблемы с порохом. Может такое быть?

— Вполне, — согласился Окунев. — У нас его недостаток, так с чего гишпанцам в достатке быть?

— Им возить ближе, — сказал Лёшка. — Через всю Сибирь не надо тащить. У них в Панаме короткая дорога через перешеек имеется. А морем хоть тонны вози.

— Они не ожидали нас здесь встретить, — сказал капитан. — Вряд ли к большой войне готовились.

— Логично, — кивнул я.

Остальные согласились с тем, что военных запасов у испанцев не должно быть слишком много. Они собирались ставить миссии и приводить индейцев к католической вере. Наше появление стало для них неожиданностью, а с местными мирными племенами можно было справиться одними саблями.

— Не апачи, какие-нибудь, — заметил Тропинин.

На этом зыбком основании мы и стали выстраивать дальнейшую стратегию.

— Возьмём их измором, — сформулировал я общее мнение отцов-командиров. — Будем делать мелкие набеги, провокации, заставлять расходовать боеприпасы.

— Но если сунутся на Алькатрас, встретим картечью! — добавил Лёшка.

На том и порешили.

В целом я был доволен ходом кампании. До сих пор война проходила на редкость бескровно. Каждый вечер перед уходом ко сну, мы могли занести в актив ещё один прожитый день. А между тем время шло, и как мы надеялись, наша флотилия (на самом деле рассчитывать всерьёз мы могли лишь на Яшку) шла полным ходом на выручку. Если только её не задержала какая-нибудь неизбежная на море случайность.

Эта неопределённость с подмогой не позволяла мне вполне наслаждаться сытой партизанской жизнью. Не выдержав напряжения, я следующим же вечером покинул королевскую ложу. Спустился к бухточке, где пряталась моя личная лодка, и перебрался на ней в Викторию.

* * *

Тыналей опять выглядел заспанным. Служба в тылу расхолаживала личный состав, и я подумал, что надо бы нагнать на парней страху.

— Ушел корабль. Шесть дней назад, — он растопырил одну ладонь, а на второй поднял указательный палец, как бы не веря, что я пойму такую цифру на слух.

— А Бочкарёв?

— Тот не появлялся ещё.

— Ладно. Если появится, пусть поспешит. Местные не беспокоят? Вас тут немного осталось. А ну как навалятся?

— Саньки-то? — Тыналей махнул рукой. — Их Яшка с собой соблазнил на войну. Как узнал, что у вас там заварушка зреет, так и пошёл к их старшему. А тот, понятно, не захотел показать, будто струсил, собрал своих воинов и на корабль.

Саньками русские, а следом за ними и дальневосточники прозвали здешних индейцев. Регулярные потлачи тому причиной, или их природное миролюбие, но саньки до сих пор вели себя тихо. Ни разу у нас с ними не возникло серьезного конфликта. Я уже было решил, что это племя вообще чурается стычек, но, похоже, Яшка смог чем-то их увлечь. Женщинами, рабами, другими какими трофеями? Его принцип мышления являлся для меня чёрным ящиком.

— Зато с другого берега, да с материка как бы не навалились, пока местные-то ушли, — озадачил я Тыналея.

Тот от этой мысли разволновался не на шутку, даже сонливость пропала. Будто и правда считал Викторию домом. А быть может, и считал.

— Хочешь, оставь пару пушек себе, — предложил я. — Если, конечно, найдёшь на корабле, кто с ними управляться умеет.

— Небось, с фальконетом мы и сами управлялись, — обиделся Тыналей.

— Эта дура не фальконет. Зазеваешься — ногу отдавит или руку оторвет. Так что лучше не шути. А вот разведку отправь. И к восточному берегу, и к западному. Пусть ребята послушают, не готовится ли оттуда что? И людей своих наготове держи.

Довольный наведенным шорохом, я отправился назад на войну.

* * *

В ожидании пушек, я решил провести рекогносцировку и отправился в гости к Лёшке. Это оказалось не так-то просто. Сперва пришлось плыть на небольшой лодочке вдоль берега, повторяя все его изгибы, затем переправляться через протоку до острова Ангелов. Прикрываясь им, можно было зайти в тыл Алькатрасу и уже под покровом ночи преодолеть последнее препятствие — широкую стремнину с сильным течением. Удобный для швартовки брег располагался с противоположной от Сан-Франциско стороны, и это позволяло нам сообщаться с Лёшкиным форпостом тайно.

Но ночью всё равно ничего нельзя было разглядеть, поэтому рекогносцировку я отложил до утра.

Если днём остров выглядел необитаемой скалой, то ночью жизнь здесь пробуждалась. Пользуясь тем, что на фоне тёмного, затянутого облаками неба дым не был виден, парни Тропинина готовили по ночам горячую еду и отогревались у небольших костров, спрятанных в ложбинках на обратном скате холма.

— Хоть и Калифорния, а не май месяц, — заметил Тропинин, обращая ладони к огню.

С рассветом мы перебрались на НП. Его Лёшка устроил с любовью, словно собирался провести здесь остаток жизни. Навес прикрывал лежбище от дождя и солнца, толстая подстилка из тростника служила постелью, а небольшой бочонок из под пороха — столом. Батарея из двух фальконетов располагались правее. В качестве защитного вала Тропинин использовал естественный гребень холма, а бойницы закрыл плетенными щитами и травой.

Когда рассвело лагерь испанцев оказался как на ладони. Отсюда его можно было наблюдать под более удобным углом и с гораздо меньшей дистанции, чем с горы на той стороне пролива. В хорошую зрительную трубу (а у меня была самая лучшая) можно было даже разглядеть, взведены ли курки на ружьях индейских солдат?

До сих пор испанцы перевозили грузы с корабля на берег с помощью шлюпок. Но как раз в этот день они достроили мостки на прочных сваях из местного кипариса. Около полудня второй пакетбот причалил к ним и встал под разгрузку.

На берег перекатили большие бочки, возможно с солониной или ромом, перенесли несколько тюков, корзин. Затем перетащили увесистую наковальню и кучу кирпичей, из которых сразу же принялись складывать кузнечный горн.

— Обживаются, паразиты, — зло заметил Тропинин.

Мое внимание привлекли животные. Неожиданно оказалось, что козами и мулами, пасущимися на берегу с первого дня, хозяйство испанцев не ограничивается. Уложив помост, с корабля свели несколько лошадей и с полдюжины голов крупной рогатой скотины — то ли быков, то ли волов. За ними последовали коровы, чёрные и рыжие свиньи. Последних сразу же загнали в загон, а остальных привязали к колышкам или стреножили, пустив на выпас.

Увидев мерную качающуюся поступь откормленной до выдающихся качеств свиньи, я сразу представил шкворчащий на сковороде шницель, и рот мой наполнился слюной.

— Вот же гады, а нас обжирали, как так и надо, — возмутился Лёшка.

— А ты не заметил на корабле животных?

— Только кур и гусей в клетках. Но я и был-то там пару часов.

— Вряд ли они мариновали в трюме животных так долго. Наверняка привезли припасы из Сан-Диего.

И в Виктории, и здесь, и тем более в наших поселениях на островах мы до сих пор питались дичиной. Из домашней живности промысловики разводили только кур, но и те неслись плохо, а на мясо шли уже старыми. Охотники давно истощили все окрестности городков и с каждым годом уходили всё дальше. В конце концов, это могло вызвать недовольство аборигенов.

На Дальнем Востоке, если не считать собак, оленей и якутских лошадок, домашние животные вообще считались большим дефицитом. Исправить положение я не мог — живые организмы были узким местом моих чудесных способностей. Они не желали пробивать время и пространство.

Из всей домашней скотины, мне удавалось переносить с собой через порталы одних только пчёл (чего я конечно не делал, потому что на севере они бы всё равно не выжили, но хлопот принесли бы немало). Всякое существо, обладающее зачатками разума, пути не выдерживало. То есть попросту исчезало из лодки. Я пробовал перемещать птиц, поросят, брал на борт собак, экспериментировал даже с мышами. До конечного пункта не добирался никто. Как говорится, ни чучелом, ни тушкой. Живая рыба, помещённая в бочку или садок за кормой, или в прорези на буксире, пропадала тоже. Копчёная же рыба добиралась благополучно, вместе со свиными окороками и жареными цыплятами. Со змеями экспериментировать мне не хватило духу, а вот ящерка исчезла. Хотя на счёт ящерки я не до конца был уверен, она могла просто сбежать.

Куда девались подопытные пассажиры, мне выяснить тоже не удалось. Возможно, они оставались на станции отправления и, потеряв опору, барахтались в воде, медленно уносимые течением, а быть может, их размазывало тонким слоем по враждебному континууму.

Граница возможностей переноса проходила, очевидно, где-то в области сознания, когнитивных способностей. И пусть учёные спорят, где заканчиваются алгоритмы, заложенные в генетическом коде и начинается творческая работа мозга. У меня появился эмпирический ответ. Тех животных, каких я не мог взять на борт, можно было смело относить к разумным. Но не к настолько разумным, чтобы не отправлять их в котел!

Так что до сих пор скот и птицу приходилось доставлять обычным путём и это сильно замедляло развитие животноводства. В Охотске или на Камчатке корова считалась особой ценностью, и даже за хорошие деньги мало кто соглашался расставаться с кормилицей. Червонец, пусть он хоть трижды золотой, доиться не заставишь.

А гнать стада из центральной России или пусть даже из Иркутска было делом практически невозможным. Горы, широкие реки, огромные пространства. Летом кругом болота, зимой — сугробы. И ведь после перегона бедных животных ждал океан. То ещё испытание. Например, корову, которую пытался перевезти в Америку Яшка, попросту съели по дороге. А если бы не съели, то она сама сдохла бы через несколько дней, потому что страдала от качки, плохой воды и гнилого корма.

Единственная умная мысль, что мне пришло в голову, это покупать яйца жирных и хорошо несущихся английских (на самом деле испанских) кур и подкладывать их под наших несушек. Таким образом, со временем, можно было вывести более продуктивную породу. Пожалуй, таким макаром можно было завести и другие виды — индюков или гусей. Но на этом моя фантазия иссякла.

И вот выясняется, что у испанцев всякая живность имеется в достатке.

— Нет худа без добра, — сказал я. — Но планы придётся изменить. Просто согнать хуанов с места теперь недостаточно. Мы должны заполучить кое-какие трофеи.

— Ружья у них так себе, — заметил Лёшка. — Клинки хочешь захватить с кирасами? Для музея вполне подойдут, а если офицерские повезет получить, то и замок можно обставить. Небось, со времен Конкисты это добро здесь используют.

На самом деле большинство испанских солдат носили толстые кожаные куртки и шапки, способные защитить от примитивного оружия индейцев. Но блестящие панцири и старинные каски бросались в глаза.

— Нет. Я хочу заполучить животных.

— Животных?

— Знаешь, во что обходится тащить их через всю Сибирь и несколько морей? И это не чугунная чушка, в трюм не положишь и на мороз не выставишь. Животинку нужно кормить и поить, отгонять гнус, чистить. А тут сразу цела ферма. Испанцы всё сделали за нас, осталось только захватить. Мы получим птицу, свиней, коров, лошадей, мулов, волов и будем их разводить.

— Не хочу тебя расстраивать, — заметил Лёшка. — Но мулы сами не размножаются. Для этого нужны лошади и ослы. А всех ослов испанцы, похоже, ставили дома. Волы, кстати, тоже не размножаются, им просто нечем.

— Но хоть свиньи-то плодятся? — спросил я.

— Вроде бы там мелькнуло несколько поросят, — успокоил Лёшка.

* * *

Мы произвели пару высадок в тылу у испанцев лишь для того, чтобы пошуметь и отступить. Переплывали ночью на лодках залив со стороны будущего Окленда и устраивали короткую, но шумную вылазку, а потом быстро убирались обратно.

Испанцы поднимали тревогу, выстраивались в каре, но в наступление не шли, лишь обороняли лагерь. Однако порох и правда экономили — сделав единственный залп стрельбу прекращали. Не рисковали они и отправить ночью корабль на патрулирование залива. Только утром высылали на место нашей высадки конную группу, но к тому времени мы успевали вернуться на базу.

Хотя нам все время удавалось оставаться неуловимыми, люди сильно выматывались за ночь. Дважды переплыть залив на веслах — не шутка, а после этого нужно было пробежаться несколько километров по суше с тяжелыми мушкетами в руках. Да и на стороне Окленда у нас не имелось никаких баз, а значит половина дня уходила на возвращение.

Поэтому в следующую неделю я на полную катушку задействовал свои способности. Я в одиночку перемещался в разные места, где уже бывал раньше и там делал несколько выстрелов из пистолетов или мушкетов. После чего исчезал. Я появлялся то со стороны океана, то со стороны залива, иногда с разрывом всего лишь в пару минут.

Это сильно нервировало испанцев. Они отправляли поисковые группы на юг и на запад, устраивали засады вдоль берега залива. Но силы их были ограничены, а я исходил берега основательно и имел множество привязок.

Вместо нас досталось на орехи местным индейцам. Что происходило в селе мы не видели, но мужчин однажды отделили от всех остальных, пригнали на берег и поместили в загон, точь-в-точь, какой предназначался и для свиней. Среди заложников я заметил Анчо. Он выглядел воплощением смирения и, похоже, пытался говорить по-испански. Во всяком случае, монахи, что пытались обратить дикарей в свою веру, всё чаще обращались к нему за помощью. А наш разведчик удачно подыгрывал им, повторяя религиозные жесты и фразы.

— Глядишь, так Мухоморщик и карьеру сделает при оккупационных властях, — заметил я. — Чем не Штирлиц?

Мы надеялись получить от Анчо ещё одну весточку, но видимо, отправлять посланцев стало слишком рискованно.

* * *

После очередного визита на Алькатрас я вернулся в своё убежище и неожиданно обнаружил там старика Березина. Вот уж кого ожидал меньше всего.

— Ты тут откуда? — удивился я, но сразу же догадался. — Корабль пришёл?

— Дело-то нехитрое, — ухмыльнулся корабельщик. — И пушки тебе привезли, и людей подняли. Даже саньки с нами пошли. Оно и к лучшему, мудрёнть. Здесь хотя бы под присмотром будут.

— Вот это здорово! — обрадовался я, хотя про пушки и саньков знал заранее.

А вот прибытие корабля стоило отметить. Я вытащил из заначки бутылку голландского джина, приобретенную по случаю во Флиссингене вместе с дюжиной таких же. Не какой-нибудь контрабандный шмурдяк — товар элитный, для своих. Никакой посуды в моём схроне не оказалось (еду готовили в главном убежище, выше в горах), и мы выпили по очереди из непривычно широкого горлышка. Джин и вправду оказался неплох. Я ожидал более приторного и резкого вкуса, но этот скорее напоминал выдержанный вискарь.

— Ты-то зачем на войну отправился? — вопрос вертелся на языке, с него я и начал.

— А что? — прищурился Березин.

Я развернул кусок тряпки в которой держал полевой рацион — сухари с ветчиной (и то и другое лондонского происхождения). Предложил гостю. Мы закусили и выпили ещё по паре глотков.

— Нам тут бойцы нужны, а не плотники, — сказал я.

— Где же их взять, мудрёнть? — рассердился корабельщик. — Ты же всех выпроводил в том году, которые с оружием управлялись. Дело-то нехитрое. А теперь, вишь, понадобились.

— Верно, поторопился, — признался я. — Ну, ладно, пусть так. Но с пушками управляться силушка нужна, а у тебя спина больная.

— Я по корабельному делу помогу. Окуневу или Яшке.

— Где он, кстати, на корабле?

— Нет, сюда вместе пришли, мудрёнть, — ответил Березин. — Коряков ватагинских встретил на перевали, разговорился. Дело-то нехитрое.

Сам Яшка, сопровождаемый Тёмой, появился в моём логове уже через несколько часов. Молодой капитан выглядел довольным. Ему явно не терпелось в драку.

— Ну, скоро начнём? — сказал он, хватая без спросу кусок ветчины.

— Ты чего корабль бросил? — наехал я в ответ.

— Да ты и сам не с мушкетом бегаешь, — парировал Яшка.

— Уже набегался, — огрызнулся я.

— Ты же сам велел без разведки не соваться, — усмехнулся Яшка. — Вот я и отправился посмотреть.

— Велел, — согласился я, распечатывая вторую бутылку и предлагая выпить новым гостям.

Прикончив мои припасы, мы взялись за подзорные трубы и стали наблюдать за испанскими кораблями.

То один, то другой теперь часто пускались в патрулирование по южной части залива. Испанцы промеряли дно, брали азимуты, составляли карты. Я предположил, что они перевозили подошедшее сушей подкрепление, но доказательств своей гипотезы не нашёл.

— С моря они нас не ждут, — подытожил наблюдения Яшка.

— Не ждут, — согласился я.

Вечером на совещании в штабе, я неожиданно увидел Сидора Варзугина. Я думал молодой передовщик останется на островах, а то и вернётся в Охотск, потому что особого расположения к моим идеям он не питал.

Но оказалось парень сильно сдружился с Яшкой, и променял зверобойный промысел на морской. Я был этому рад. Бойцов у нас явно не хватало, а Варзугин как раз был бойцом.

— На островах хиреет промысел. — пожаловался он со вздохом. — Народу набежало — тьма. И всяк норовит ухватить вперёд других. А эти, что казары, вообще без понятия. Старовояжных не уважают. Зверя выбили подчистую. Точно воронье голодное тушу обгладывают. Даже Иван Степанович ничего не смог с ними сделать.

— А в Охотске что?

Я спросил Варзугина, хотя знал обстановку гораздо лучше. Но мне было важно, чтобы это прозвучало не от меня, а от стороннего человека. Моё отношение к промыслам всем было известно, и любые слова могли отнести на счет заинтересованности. Другое дело — передовщик.

— До Охотского не добрался, — развел тот руками. — Но цены, говорят, сильно упали. Шкуры целыми горами лежат и только зря преют в лабазах. Перекупщики лучшие отбирают, но платят копейки. Некоторые из промышленных, кто побогаче, сами подались в Иркутск. Надеются там продать. А по дороге, говорят, уже режут людей от алчности.

— А ведь умные люди предупреждали, что этим дело закончится, — сказал я, намекая на себя, разумеется. — Теперь года два-три люди без прибыли ходить будут. В долги влезут. А там и до голода недалеко.

Глава двадцатая. La batalla

Глава двадцатая. La batalla

Около недели у нас заняли приготовления.

Главной проблемой я видел неумение людей обращаться с пушками, так что пришлось преподать несколько уроков, передавая всё, что мне удалось почерпнуть из рассказов английского канонира. Но теория мало что значит без практики, а потому одну из пушек мы оставили возле якорной стоянки и превратили в учебное пособие.

Я даже разрешил каждому расчёту сделать по несколько настоящих выстрелов с полным зарядом и ядрами. Но всё равно это были не пушкари, а лишь зверобои и туземцы при орудиях. Они неплохо справлялись с первым выстрелом, но потом медлили с перезарядкой, боясь сделать фатальную ошибку и потерять ногу, а то и голову (уж я постарался напустить страху, пересказывая истории мистера Слэйтера). Я опасался, что во время боя у нас будет только один прицельный залп.

Яшка нервничал по другой причине. Ему не нравилась якорная стоянка. То что мы посчитали удобной бухточкой, представляло собой обычный изгиб берега. Он немного прикрывал корабль с севера и востока, но был открыт всем прочим ветрам. Любой шторм или короткий шквал мог выбросить корабль на камни или угнать в открытое море. Но нормальной бухты в этом районе всё рано не имелось, поэтому Яшка подгонял людей и те упражнялись от рассвета и до заката.

Остальные пушки мы переправили с помощью баркаса (Березин уговорил Яшку прихватить его с собой) в два приёма к Золотым воротам. Четыре штуки установили на старой батарее возле северного мыса, а еще три перегнали на Алькатрас Тропинину.

Тот радовался орудиям, словно ребёнок.

— Вот, это дело! — восклицал он, поглаживая чугунные бока. — Вот теперь они попляшут у нас.

Мне тоже нашлась работа. Целый день ушёл на подготовку «звукового письма» для Анчо. Сперва нужно было составить ёмкую и понятную фразу, но это оказалось лишь половиной дела. Битых три часа ушло на собственно «запись». Местный парнишка, которого наши уже прозвали Скороходом, сидел напротив меня и, внимательно слушая, пытался повторить фразу:

— Будет бой, выпускай скотину.

— Будет бой, выпускай скотину.

Наконец, стало выходить вполне сносно, и я отстал от него.

За сутки до начала сражения, Скороход переправился на южный берег и успешно добрался до деревни. Из Лёшкиного логова я наблюдал, как он явился утром в испанский лагерь и сразу же был помещён к остальным то ли аманатам, то ли послушникам. Я видел и реакцию Анчо. Он выслушал парня и точно почувствовал, что за ним следят. Повернул голову к острову и медленно кивнул.

* * *

Битва началась по плану, но проходила спонтанно, без какого-либо централизованного руководства. Мы конечно заранее составили примерный график, но скоординировать выступления на столь протяженном театре без средств связи было невозможно. Поэтому наши командиры и капитаны сами решали, когда и куда им выступать. Они лишь придерживались общей стратегии и задачи, а она заключалась в том, чтобы напугать испанцев, заставить их отступить на кораблях, но налегке. мы хотели прибрать к рукам все их сельское хозяйство, а заодно и прочие припасы.

Первым выступил отряд Варзугина. Ночью он высадился в тылу испанцев, в том месте, откуда мы раньше делали беспокоящие набеги. На этот раз, устроив ночной налет, наши не отступили, а дождались утра и встретили патрульную группу испанцев залпом из мушкетов почти в упор. По первым докладам противник потерял убитыми офицера и солдата, одну сбежавшую и одну убитую лошадь. После чего люди Варзугина встали в жесткую оборону с задачей отрезать испанцев от сухопутной дороги, не давая им организованно отойти с полуострова.

Первые жертвы и возня в тылу разозлили испанцев. Догадываясь, что мы используем для переброски и снабжения десанта лодки, они отправили «Первооткрыватель» на юг залива, чтобы в свой черёд отрезать наш отряд от внешней поддержки. В то же время их городок готовился к круговой обороне. На вал ставили фальконеты, порох убирали в погреба и прикрывали насыпями. Монахи спрятались в распадке между холмами, туда же оттащили часть вещей.

Нападения, однако не последовало. Варзугин сам готовился к обороне и наступать не пытался. Он с парнями устраивал завалы, где мог, создавал дополнительные рубежи обороны на случай вынужденного отхода.

В этот момент испанскому начальству, видимо, донесли, что какой-то торговый корабль и явно не принадлежащий подданным его католического величества, плавает напротив входа в пролив, словно у себя дома. В стане противника возникло замешательство. Несколько офицеров, под прикрытием небольшого отряда, отправились на морской берег и вернулись через час сильно встревоженными.

Наш галиот выглядел мирно. Обычный промысловый корабль, лишённый тяжёлого вооружения. Лёгкая добыча для любого европейца, прошедшего жестокую школу карибских и средиземноморских стычек. Опасность, которую он представлял, заключалась в другом. Во-первых корабль мог отправиться за помощью к соотечественникам. Испанские командиры не знали, как далеко отсюда находится наша база, и могли опасаться быстрого подкрепления. Во-вторых, галиот мог высадить ещё один десант в тылу, тем самым осложнив положение городка. А в третьих, он мог доставить нам боеприпасы. В том числе и тот самый порох, которого так не хватало испанцам. Ничего удивительного, что они решили корабль захватить. Эту миссию возложили на флагман.

Корабль быстро приготовили к походу и он отчалил от пристани. Противный вестовый ветер дул с моря, а течение которое могло вынести корабль из залива, у самого берега отсутствовало. Оно набирало силу лишь ближе к Альтатрасу или даже за ним. Поэтому пакетбот сначала пошел по ветру на восток, выбираясь на глубину и только тогда, заложив большую дугу, лег на обратный курс. Но теперь его путь пролегал в каких-то двух сотнях метров от Алькатраса.

Наконец Тропинин дождался своего звездного часа. Ради этого единственного залпа он всё затеял. Строил тайные укрытия, позиции и прятался от глаз испанцев, лишь бы подпустить их поближе, на выстрел картечи. И хотя теперь кроме фальконетов у Тропинина были настоящие пушки, он и их зарядил картечью для первого выстрела.

Меня на острове к тому времени уже не было, я наблюдал за баталией из своего убежища на северном мысе, но вполне представлял, как вскипает Лёшкина кровь. По сути это была его первая битва с европейцами, с конкурентами за священную американскую землицу. Кроме того, это была его первая морская битва, а у вскормленного на пиратской романтике парусной эпохи Тропинина давно чесались руки поднести к запальному отверстию фитиль.

Три орудия, два фальконета и с дюжина мушкетов изрыгнули дым и огонь. Это выглядело, конечно, жалкой карикатурой на настоящий пушечный залп. На европейском театре такая стрельба вызвала бы только смех. Но на диких берегах Америки она превратилась в эпическое морское сражение.

Всё же картечь — великое дело. Картечь — царица полей. Даже после изобретения пулемётов она оставалась надёжным средством массового убийства. На флагман обрушился целый дождь из свинцовых пуль и железной нарезки, которую Тропинин наготовил из обломков корабельных изделий. Поток с шелестом пронесся над палубой, впиваясь в доски, разрывая паруса, веревки, плоть. Открытие огня стало полной неожиданностью для противника, и около дюжины человек повалились на палубу убитыми или раненными.

Флагман получил небольшие повреждения. Несколько веревок оборвались, грота-рей встал почти вертикально, парус схлопнулся, словно попавший в завихрение парашют.

Артиллерия правого борта оказалась не готова и молниеносного ответа не последовало. Наши неопытные пушкари даже успели повторно зарядить орудия. Поэтому следующие залпы прозвучали почти одновременно.

У сооружения, возведённого Тропининым, с легендарной крепостью и тюрьмой было общим только название. Ядра скакали по острову, как бильярдные шары от удара неумелой или нетрезвой рукой, и только траншеи да складки ландшафта позволили защитникам уцелеть. Одну из наших пушек задело ядром. Её развернуло, а лафет развалился на куски, но прислуга не пострадала.

Началась хаотичная перестрелка. И в ней выстрелы из мушкетов наносили врагу куда больший урон, чем редкая теперь картечь или ядра. Туземная гвардия упражнялась в стрельбе не один год и вражеским матросам с солдатами приходилось искать укрытия, несмотря на окрики офицеров.

Незнакомых с огнестрельным оружием индейцев такая канонада привела бы в трепет, пусть и ненадолго. Наших зверобоев она заставила бы бросить все дела и навалиться на врага всем миром. Но испанцев стрельбой не удивишь, а дисциплину они чтили. Капитан флагмана быстро оценил обстановку, посчитал соотношение стволов и калибров, а затем принял решение продолжить движение к морю, предоставив разбираться с неожиданной засадой сухопутным сородичам.

Уже через несколько минут корабль вышел из-под удара, сильное течение подхватило его и повлекло к океану. Более не подвергаясь риску матросы бросились латать изодранные снасти.

Если они подумали, что вышли из боя, то поспешили. Потому что при проходе через Золотые ворота неожиданно для них ожила северная батарея. Вместо деревянных макетов на ней уже стояли полноценные хотя и относительно слабенькие шестифунтовые орудия.

Ни один выстрел не пропал даром. Два ядра врезались в борт почти у самой палубы, одно отрикошетило от воды и ударило чуть выше ватерлинии. Ущерб от трех попаданий вышел небольшим, а пакетбот был всё же военным кораблем и с отдельными пробоинами мог легко справиться. Зато четвертый выстрел попал в корму и на время вывел из строя руль.

Испанцы не ожидали удара от давно уничтоженной крепости, тем более удара столь мощного. Флагман ответил бортовым залпом, но поскольку как раз начал рыскать, то его ядра вреда нашим парням не причинили. Зато они сделали это за испанцев. При заряжании кто-то допустил ошибку — скорее всего не пробанил как следует ствол. Одно из орудий выстрелило в своих, а стоящий рядом бочонок с порохом взорвался. Кажется были погибшие и раненые.

Взрыв вызвал сумятицу, пальба прекратилась, что дало возможность кораблю проследовать дальше. Боцман отправлял команды на заделку пробоин, несколько матросов обвязались веревками и свесились за кормой, пытаясь что-то исправить. Но не успели. Киль пакетбота коснулся отмели или камня, корабль развернуло и он намертво встал в ста футах от берега, чуть подрагивая от набегающей воды.

Теперь положение изменилось кардинально. Корабль стрелять не мог, его борт был обращен к батарее под неудобным углом. А вот батарея могла стрелять точно в тире. Поэтому, как только наши парни оправились от взрыва пушки, они принялись добивать корабль.

До прилива, который мог бы снять пакетбот с мели, оставалось еще пару часов и времени на то, чтобы превратить его в руины у пушкарей хватало с избытком.

* * *

Тем временем на Алькатрасе положение тоже изменилось. После ухода корабля Лёшка перенес огонь на лагерь. Морские лафеты не предназначались для стрельбы с большим углом возвышения, а пологим огнём до городка было не добить. Поэтому Лешка заранее соорудил что-то вроде пандуса из земли и камней.

Навесной огонь не был точен, но этого и не требовалось. Ядра просто падали то тут, то там, заставляя обителей лагеря нервничать.

Обстрел и начавшаяся суматоха послужили сигналом для Анчо. К этому времени он уже заслужил доверие испанцев и мог свободно передвигаться по городку. Так что, едва начали падать ядра, он обрезал привязи у коров и коз, а потом незаметно снял часть плетня с загона для свиней. Бросив им под нос горсть желудей или каких-то орехов, он насыпал добавку уже за выходом. Хрюшки быстро покинули узилище и разбрелись сперва по прилегающим к лагерю посадкам, а затем и по всему полуострову.

К сожалению, лошади все оказались при деле, а волы чем-то напугали Мухоморщика и он решил оставить их в покое. Зато успешно проломил заднюю стену барака, где держали местных индейцев.

Испанцы не заметили диверсии, им было не до зверей. Сперва они решили открыть ответный огонь. Выставили свои фунтовые пушечки и попытались добить до Алькатраса. В принципе ядрышки долетали до острова, но уже на излете. Они даже не закапывались в грунт а скатывались по склону и падали в воду или застревали среди камней.

Бесполезную стрельбу прекратили, как только на арене появился их главный начальник — могучий мужчина с седоватой бородкой, в чёрном камзоле с золотым шитьем, в шляпе с перьями. На боку его висела длинная шпага, вместо коротких, но тяжелых клинков, которыми пользовались простые солдаты.

Он быстро навел порядок в нарастающем хаосе. Сформировал несколько отрядов, распределил их по лодкам. Лодок у испанцев было много — три шлюпки и два больших баркаса. Начальник задействовал их все. Кроме того, он приказал поставить на баркасы бесполезные на дальней дистанции фальконеты.

Все приказы исполнялись быстро и чётко, как будто седовласый мужчина только и занимался тем. что штурмовал острова. Не успели наши пушкари перезарядить орудия, как первая лодка уже отошла от берега.

— Не иначе как генерал, — пробормотал я.

Ситуация становилась опасной. При таком раскладе шансов отбить атаку у защитников было немного. Рассредоточившись испанцы могли высадиться в нескольких местах сразу. Попасть же в мелкие и подвижные цели на подходе наши неопытные канониры вряд ли могли, да и пушки были ограничены позициями.

А испанцы тоже ждать не будут, ударят по нашим с баркасов картечью и, пока те будут прятаться по щелям, высадят десант. На суше же победителя определят численность и умение. А и то и другое было на стороне испанских солдат.

Назревала резня, что совсем не вдохновляло меня.

* * *

Положение спас Окунев, который вовремя понял опасность и вывел из бухты «Онисима». Старому галиоту отводилась в генеральных планах роль резерва, подразумевая, что возможно придётся спасать тонущих моряков или перебрасывать войска с берега на берег. Поэтому на корабле был лишь один-единственный фальконет, снятый Яшкой со своего «Кирилла».

Против канонерок даже он помог бы мало, но вид надвигающегося корабля, стреляющего из носового орудия заставил испанцев отступить. Они не могли знать, что пушечка была единственной.

Триумф ветерана длился, однако, не долго. В дело вступил наш старый знакомый Хуан де Орвай. Кто-то из испанцев успел передать на «El Descubridor» приказ, или капитан сам отслеживал ситуацию и был уполномочен принимать решения. Так или иначе, пакетбот добавил парусов и направился на выручку десанту.

Поддержать высадку на Алькатрас «Первооткрыватель» не успел, десант уже отступил, но зато он смог атаковать «Онисима». Силы примерно равных по размеру судов были не сопоставимы. Единственный фальконет против бортового залпа из одиннадцати стволов, шесть из которых имели средний калибр.

Оба корабля понемногу сносило течением в сторону пролива, так что я смог всё разглядеть подробно. Окунев попытался уйти, но галиот не обладал скоростью и маневренностью пакетбота. «Онисим» рванул обратно на север, но испанец довольно быстро смог обойти его со стороны ветра и навязать бой. Хотя, правильнее это было бы назвать избиением. Окунев использовал картечь и мушкетную стрельбу, чтобы повредить паруса и такелаж противника, отогнать прислугу от пушек. Но тщетно. «Онисим» получал в борт ядро за ядром, пока густые облака порохового дыма не скрыли его от противника. К этому времени его корма оказалась полностью разворочена, руль не слушался, корабль потерял грот-мачту, а вместе с ней ход.

От немедленного уничтожения его спасло только то, что капитан «Первооткрывателя» увидел свой флагман сидящим на мели и методично обстреливаемым нашей батареей. не стал добивать «Онисима», предоставив его собственной судьбе. Он лишь дал напоследок залп и помчался на выручку товарищу.

«El Descubridor» разнёс в клочья нашу батарею, причем сделал это походя, двумя слаженными залпами. Хуан де Орвай показал, что значит профессиональный военный против едва обученных зверобоев и индейцев. Несмотря на ускоренный курс подготовки, наши парни так и не научились хранить порох подальше от пушек, допускали и другие серьезные ошибки, так что большая часть потерь стала следствием неумения. Позиции батареи на короткое время превратились в настоящий ад, и вскоре всё было кончено. Ответным огнем они даже не поцарапали краску на борту консорта.

Флагман, с другой стороны, для сражения был явно потерян. «Первооткрывателю» удалось довольно быстро стащить его с камней, но жуткое переплетение такелажа и рангоута походило на разбитый рояль, корма представляла собой кучку палочек для игры в микадо, а в многочисленные пробоины заливалась вода. Команда поставила весло вместо руля и с большим трудом управляла судном. Вернуться в залив ему было сложно, а идти в открытом море опасно.

* * *

Получивший несколько ядер под ватерлинию, «Онисим» тонул. На корабле не было помп или каких-то иных приспособлений. Команда по старинке вычерпывала воду кожаными ведрами, которые передавали вверх по цепочке. Это было медленно, тяжело, а море ничуть не уставало и постепенно одерживало верх. В конце концов, команда сдалась, перестала черпать воду и озаботилась собственным спасением. На «Онисиме» имелась четырехвесельная шлюпка и несколько пустых бочек, связанных на манер плота. Их аккуратно переместили за борт. В шлюпку переправили троих раненных опустили фальконет и убитого моряка.

Корабль погружался без крена всем корпусом. Не имеющая препятствий в виде переборок или груза вода заполняла его равномерно.

Как только «Онисим» начал тонуть, я бросился к лодке и принялся бешено грести к кораблю. Мне пришлось идти против течение, которое хотя и ослабло, всё же отбирало лишние минуты. Но оно же несло тонущий галиот мне навстречу.

Я быстро устал, но многолетние тренировки и работа по снабжению колоний припасами сделали своё дело. Мне удалось добраться до «Онисима» раньше, чем он пошел ко дну.

Поскольку грести пришлось спиной вперед, я постоянно оглядывался и наблюдал за гибелью корабля не в процессе, а словно на серии фотографических отпечатков. Вот тяжело дышит Березин, держась одно рукой за ванты, другой за поясницу. Вот мрачное лицо Окунева. Вот озираются матросы, которые готовят шлюпку и прикидывают, в какую сторону ловчее будет грести.

Я испугался, как бы Окунев, подобно легендарным капитанам, не решил отправиться на дно вместе с кораблем. Похоже, подобная мысль пришла в голову не только мне. Два матроса постоянно вертелись возле капитана, а когда я приглашающе махнул рукой, взяли его под локти и пересадили в лодку. Сами они спустились туда же, а пятым к нашей компании прибился Березин. Матросов я сразу посадил на весла. И указал на Алькатрас, хотя до моего убежища было бы ближе. Но, кажется, пришло время и самому понюхать пороху.

— Во всяком случае у нас есть преимущество, — сказал я, отталкиваясь от почти затонувшего корабля.

Окунев не отреагировал, он смотрел только на умирающий галиот.

— Какое? — спросил Березин.

— У испанцев уже начался декабрь, а у нас только ноябрь в разгаре.

Все кроме капитана посмотрели на меня, как на идиота, борясь с желанием постучать по лбу. Капитан же не реагировал ни на что.

— В ноябре вода не такая холодная, — добавил я, но увидев что до них не доходит, пояснил. — Это была шутка. Просто у нас с испанцами разный календарь.

— Мудрёнть, — только и сказал Березин.

Прочие спасенные даже не улыбнулись.

Все мы смотрели на тонущий корабль. В какой-том момент его палуба сравнялась с уровнем моря и застыла в таком положении. Казалось, дальнейшего погружения не будет, плавучесть древесины уравновесила её тяжесть. Но вот шальная волна перехлестнула через борт и судно устремилось в пучину. Впрочем, настоящей пучины тут не оказалось. Мель мягко приняла корпус, который опустился ровно на киль. Над поверхностью осталась торчать уцелевшая форстеньга с небольшой марсовой площадкой, словно вешка, поставленная для остережения мореходов.

После этого мы гребли ещё около часа и, в конце концов, выбрались на Алькатрас, где присоединились к его защитникам.

Глава двадцать первая. The taste of victory

Глава двадцать первая. T he taste of victory

Многое у нас пошло не по плану. Испанские корабли, как мы и рассчитывали, вышли в море, один из них даже попал в расставленную ловушку и находился в плачевном состоянии. Но сухопутные силы остались на прежнем месте и уходить, кажется, не собирались. Правда животные разбрелись по полуострову, индейские заложники разбежались, а гарнизон пребывал в унынии. Мы наблюдали за вяло передвигающимися по лагерю солдатами, за офицерами, снующими туда-сюда и даже не пытающимися одёрнуть деморализованных подчиненных.

Мы вдруг увидели как два человека с большими охапками камыша бросились в воду метрах в ста от испанской миссии. Испанцы не обратили на беглецов внимания. Не раздалось ни выстрела, ни даже окрика.

В одном из беглецов мы узнали нашего Анчо. Вторым был какой-то индеец в кожаной солдатской куртке. Пользуясь вязанками камыша, как поплавками, они благополучно добрались до острова, и Тропинин организовал людей, чтобы помогли выбраться на крутой юго-западный берег.

На обратном пути Лёшка успел наскоро переговорить с гостями.

— Чёрт! — воскликнул он, возвращаясь. — Оказывается мы дрались не с испанцами!

Меня словно под дых ударили, аж нехорошо стало. Кто же здесь мог кроме испанцев появиться? Я взглянул на Мухоморщика, тот кивнул, подтверждая дикое заявление Тропинина.

— А с кем же мы дрались? — осторожно спросил я.

— С каталонцами, — сказал Лёшка. — Ну, то есть половина солдат и матросов это индейцы или креолы, даже филиппинцев несколько человек в команде имеется. А вот среди тех, кого мы назвали испанцами, большая часть — каталонцы. Включая, кстати, и господ офицеров.

Мне сразу стало легче. стало быть, мы не столкнулись по ошибке с какой-то ещё империей или тем более с замаскированным под испанцев патрулями времени, гоблинами, спецслужбами. В общем-то, конечно, испанцами наши противники были лишь в политическом смысле, но…

— Какая разница, Лёшка. ей богу, они служат одному королю.

Перебежчиком оказался индеец из племени кочими. Ещё в детстве его обратили в католическую веру, причём лаской, а не принуждением. Иезуиты дали ему христианское имя Хавьер и начальное образование (он знал арифметику, понимал латынь, умел читать и писать по-испански). Парень сильно привязался к одному из отцов, хотя и не стал клириком или монахом.

А несколько лет назад всех иезуитов арестовали и куда-то отправили. В том числе и его наставника. Среди индейцев ходили слухи, что всех отцов утопили в открытом море или сбросили с высоких гор.

Так или иначе, наш воин затаил злобу на Гаспара Портолу, который руководил преследованием. Когда иезуитов разогнали, Хавьер поступил на службу, чтобы отомстить. Но это оказалось невозможно. Даже если бы Портолу не охраняли солдаты, тот и сам был не промах, во всяком случае от фанатичного студиоза как-нибудь бы отбился. Поэтому Хавьер решил бежать и воспользоваться для этого первым же случаем.

Разумеется, бежать к ослабленным диким племенам Калифорнии не имело ни малейшего смысла. Им самим вскоре суждено было разделить судьбу племен, что обитают южнее, то есть стать частью Новой Испании. Другое дело люди, у которых были пушки и корабли не хуже испанских. Люди вроде нас. И парень не ошибся в расчетах. А я был рад, что заполучил в команду знающего местные условия человека. Даже подумал вслух, не дать ли убежище всем иезуитам из испанских колоний? Пусть себе возводят миссии, строят храмы, больницы и школы.

Но Лёшка поднял меня на смех.

— Они сожрут нашу цивилизацию с потрохами, — заявил он. — Они проникнут своим мицелием в нашу плоть и будут исподволь управлять всем и вся. Оглянуться не успеешь, как мы все заговорим на латыни.

— Они сейчас в подполье и будут вести себя тихо, — отмахнулся я. — Да и всё равно, где их теперь искать?

В воображаемую папку с Лёшкиным делом добавилась ещё одна фобия, а тем временем Анчо методично выуживал из нашего гостя новые сведения.

Из дальнейшей беседы, больше напоминающей допрос, мы узнали, что обидчик Хавьера и есть тот самый седовласый мужчина, который здесь всем заправляет; что флагман называется «Сан-Карлос»; что половина его команды слегла с цингой, а третий корабль «Сан-Антонио» ушёл в Сан-Блас («святой Власий, по-вашему», — добавил Анчо) за припасами, ещё до того, как стало известно о стычке с нами. Поэтому подхода резервов мы могли не бояться до следующего лета, как минимум.

* * *

Мы ожидали, что испанцы предпримут ещё одну атаку на Алькатрас. Теперь нас некому было поддержать огнём, а значит штурм мог принести успех. Но похоже их наступательный запал на сегодня иссяк. Долгое время ничего не происходило. Испанцы ждали возвращения кораблей, но о тех не было ни слуху, ни духу. Несколько небольших групп покинули лагерь и отправились то ли на разведку, то ли на поиски разбежавшихся животных.

Всё изменилось, когда вернулась одна из групп. Из большой палатки появился Портола-и-Ровира в окружении офицеров при всех регалиях, доспехах, перьях на шляпах. Он выкрикнул несколько слов, которые до нас, конечно, не долетели, но которые привели весь лагерь в движение. Солдаты строились, группировались по взводам, или что там у них вместо взводов. Сержанты проверяли личный состав, оружие, амуницию. Затем все вместе начали разбирать постройки, сворачивать палатки, паковать вещи.

Всё это переносилось на берег и грузилось в лодки. Между прочим, мы увидели, как уводят наших свинок, козочек, уносят клетки с птицей. Правда крупных животных испанцы не рискнули затаскивать даже на вместительный баркас. Однако и оставлять нам трофеи не пожелали. Мы увидели, как один из сержантов вытащил клинок и, отведя вола к овражку, рассёк тому горло. Кровь вызвала интерес у привыкшей к корриде публики. Второго вола сержант убил уже в окружении солдатни. Затем волов порубили на куски, завернули в парусину и отнесли на лодки.

После коротких сборов сухопутный отряд человек сорок и флотилия из пяти лодок выдвинулись в поход. Но не на юг, как мы ожидали, а в сторону океана. Всё было организовано очень умело. Отряд шёл налегке, прикрывая водный обоз с суши, а фальконеты на баркасах готовы были к нападению с моря. Ударить по ним нашими силами не представлялось возможным.

— Надо бы дать весточку Варгузину, — сказал Лёшка.

— Не успеем. Да и не сделает он тут ничего. Они профи. Их нахрапом не возьмешь.

Когда через час испанский отряд миновал наши разорённые укрепления в Пресидио, мы с Тропининым решили выбросить на полуостров небольшую разведгруппу, в которую, разумеется, записали себя первыми. С нами увязался Окунев, который так и не проронил ни слова после гибели корабля, Анчо, заявивший, что попробует установить контакт с местными, и ещё человек пять-семь туземной гвардии. Переправа заняла около получаса, а к тому времени испанский отряд уже скрылся из вида. Впрочем, мы и не собирались идти следом за ним вдоль берега. До вершины одного из самых высоких холмов было гораздо ближе, а с него открывался отличный вид на весь театр боевых действий. А чтобы всё рассмотреть как следует, мы забрались на кривую сосну, имеющую наверху удобную развилку.

* * *

Портола расположился временным лагерем на берегу океана, вытащив на берег лодки и отправив баркасы к кораблям. Оба пакетбота находились в полумиле от берега. «Сан-Карлос» стоял на якоре, а «Первооткрыватель» медленно прохаживался рядом. Возле кормы флагмана стояла шлюпка с матросами, которые занимались починкой руля.

Яшкин галиот «Кирилл» продолжал рассекать море на достаточном удалении от испанцев. Хуан де Орвай мог бы броситься в погоню, но боялся оставить флагман без поддержки. На время сложилась патовая ситуация. Однако ближе к вечеру испанцы вполне могли закончить ремонт или дождаться прилива и вернуть раненный пакетбот в залив. В этом случае Яшке пришлось бы уходить, потому что при стычке с боевым кораблём его не ожидало ничего хорошего.

День подходил к концу, когда в море вдруг показались новые паруса.

— Кто? Что? — заверещали мы на сосне, точно стая воробышков.

Паруса появились на западе, едва не касаясь заходящего солнца, и потому корабль мог быть откуда угодно. И чьим угодно.

Мы дышали на стекла подзорных труб и протирали их чистыми уголками рубах, подстраивали резкость, пытались унять дрожь в руках, найти удобное положение. Но ничего конкретного увидеть так и не смогли.

Бочкарёв, я уже знал это наверняка, задержался на Кадьяке и не мог поспеть к нам так быстро. У Испанцев имелся ещё один пакетбот — «Святой Антоний» или иначе «Принц». Хавьер, однако,утверждал, что он ушёл далеко на юг и вернуться не успевал. Но быть может наш беглец был засланным казачком и нарочно ввёл нас в заблуждение? В таком случае корабль мог подойти с подкреплением, добавить испанской артиллерии дюжину орудий, а сухопутным силам пару взводов солдат, что однозначно склонило бы чашу весов в пользу противника.

Неизвестный корабль приближался довольно быстро. Его мачты были не высоки, а из-за солнца мы заметили его слишком поздно. Так что уже через час можно было разглядеть корпус и сосчитать мачты.

Испанцы тоже переполошились, не зная, откуда дует ветер. На берег подали сигнал и Портола начал погрузку людей в лодки.

Тем временем неизвестный корабль слега довернул, четыре вспышки и белых облачка сорвались с его борта, а четыре ядра полетели в сторону испанских кораблей. Было слишком далеко, чтобы залп достал пакетботы даже на излете. Скорее это был символический знак. Предупреждение. Вызов.

Нас охватило ликование, к которому примешивалась тревога. Кто выступил на нашей стороне и что он потребует в качестве оплаты по векселям?

— Да ведь это «Гавриил»! — произнес Окунев до этого не произнесший ни слова.

— «Гавриил»? — удивился я. — Что могло случиться? Мы же вернули его Бичевину.

Я на мгновение испугался, не случилось ли что с хозяином, раз Кривов решил привести корабль сюда. Но тревожная мысль быстро уступила радости. Нам сейчас «Гавриил» был нужнее. И почти сразу я разглядел на палубе самого Бичевина вместе с неразлучной парочкой — Слоном и Тунгусом.

Но даже теперь сила была на стороне испанцев. При необходимости «Первооткрываетль» в одиночку мог принять бой с одним вооруженным кораблем и одним купеческим. А потом «Гавриил» подойдёт ближе и выяснится, что он ничем не отличается от «Кирилла», за исключением четырех пушек, да и те наверняка установлены на один борт. И тогда Хуан де Орвай может и не стерпеть. Захочет наказать мужичье за блеф.

Видимо такая мысль мелькнула не только в моей голове. Чтобы не вводить испанского капитана в искушение Яшка решил поднять ставки. Его галиот вдруг перестал изображать добычу. Подняв все паруса, «Кирилл» резко пошел на сближение с таким расчетом, чтобы оказаться в зоне сражение вместе с «Гавриилом». Подтверждая безумное намерение капитана, из трюма повалил народ. Много народу. Там были и индейцы, и азиаты, и русские. Люди облепили мачты и заполнили палубу. Они потрясали копьями, саблями, ружьями и что-то орали. Для полноты картины не хватало лишь развевающегося чёрного знамени с перекрещенными костями.

Испанцы решили не рисковать. Пакетботы приняли на борт сухопутный отряд и плечом к плечу, словно два забулдыги, потихоньку направились к югу.

* * *

Мы встречали гаврииловцев как героев.

— Нас перехватил Тыналей. — рассказывал Ромка. — Ещё на подходе. Мы встали на ночь в проливе, чтобы не заходить в гавани в темноте. А его разведка следила за водой, боялись диких. Увидели корабль, доложили. Он сам подошёл на лодке и крикнул заранее, а то бы пристрелили с перепугу. Сделал страшные глаза, сказал, что у вас тут война. А у него пушки, которые нужно срочно доставить. Ну, корабль-то не мой, а Иван Степанович точно молодые годы вспомнил, сразу приказал к вам на помощь идти.Пушки прямо ночью же на лодках перевезли. А как рассвело, мы уже из проливов вышли и к вам, значит.

— А ведь едва успели, — заметил я и повернулся к Бичевину.

— Кого на Уналашке-то оставил вместо себя?

— Оставил кое-кого. Но смысла особого нет. Конец промыслам пришел. Выбили всё варнаки. Налетели, как воронье на падаль и растащили.

— Ну это дело поправимое, — пожал я плечами. — Как народу поубавится, то через два-три года восстановится зверь.

— Да хватит уже. Надышался пургами, — махнул рукой купец.

* * *

Первое русское кладбище на калифорнийской земле получилось большим. У нас были потери на Алькатрасе, на «Онисиме», но особенно на северной батарее. Одиннадцать убитых и умерших от ран. Ещё двое утонули, их тел мы так и не нашли. Столь крупных разовых потерь мы давно не несли. Во всяком случае под моим руководством. Даже зимняя война на Алеутских островах получилась менее кровопролитной.

Несмотря на то, что никого из погибших я не знал близко, при виде свежих могил мне стало не по себе. Неприятно. Досадно. Я вдруг понял, что вовсе не мечтал захватывать Калифорнию. Она была мне не нужна. Здесь не было ничего, что могло бы стать частью мечты. Пустынные засушливые земли, змеи и землетрясения, болезни и испанцы.

Мы вполне могли бы разойтись с противником мирно. Прочертить так сказать границу по Золотым воротам. Удобный естественный рубеж. Испанцы бы конечно не успокоились, но вряд ли полезли бы сразу дальше на север. Ждали бы удобного момента, копили бы силы, а мы копили бы свои. За нами бы остались и река Сакраменто, и золотоносные поля, и даже пресловутый Форт-Росс.

Фактически мы пролили кровь только ради небольшого полуострова, где в наше с Тропининым время стоял легендарный город, но сейчас это был всего лишь квадрат не очень удобной земли. Квадрат со стороной километров в пять. И это на фоне тысяч километров побережья, которое все еще не освоено.

И было бы ради чего. Но ведь даже владея полуостровом, мы не сможем держать под контролем весь залив. У нас нет и не будет столько людей. Мы и без того распылили силы, а ведь я хотел сосредоточить их на Виктории.

Но зачем огорчать людей? Я промолчал и не стал делиться мыслями даже с Лёшкой. Он был так возбужден первой военной победой, что мы наверняка поругались бы.

* * *

В качестве трофеев нам досталось небольшое поле засеянное кукурузой, огород с посаженными овощами. С помощью местных индейцев (мы обещали компенсацию, если они не убьют животных, а передадут нам целыми и невредимыми) нам удалось отловить с дюжину хрюшек, несколько мулов и коз, пару коров и бычка. Это обещало некоторые перспективы.

Я уговорил Варгузина остаться в Калифорнии приказчиком и фактическим начальником владений. Задачей его было следить за испанцами, укреплять форпост, торговать с индейцами, изучать окрестности на предмет подходящих земель под пашню и застройку, а потом и размещать там людей, которых я буду присылать. Взамен я предложил его небольшой ватажке временную монополию на местные промыслы (конкурентов всё одно не было). Калан водился на островках перед входом в залив, в самом заливе, и Варгузин успел оценить возможные объемы добычи. Если не считать речного бобра (весь промен я поставлял в Лондон), калан был единственным зверем, ценность которого всё еще не упала в Кяхте. Так что мы ударили по рукам.

Варгузину мы оставили баркас и одну шлюпку, а также четыре пушки и один фальконет, для салютов. С ним осталось две дюжины добровольцев, в основном старых корешей.

* * *

Устроив таким образом дела в Калифорнии, я с большим удовольствием отправился в обратный путь.

Перед самым отплытием мы узнали от индийской эстафеты, что Портола всё же основал свой Монтерей. Мало того укреплял его, как пограничную крепость. туда свозились припасы, собирались войска.

Уже в пути я вдруг подумал, что мы вполне можем получить по шее от родного правительства за самоуправство. Оно сейчас воевало с Турцией, и осложнения с испанской короной были императрице совсем ни к чему. Испания находилась на пути движения Архипелагской экспедиции, её снабжения. Состояние войны могло нанести урон всему делу. И кого схватят за ухо, когда начнут искать виновных?

Тем более что испанцы, само собой подадут стычку со своей точки зрения. Нападение промыслового мужичья на благородных донов. Наши оправдания никого не будут интересовать, нас даже и спрашивать не станут, кроме как на дыбе. От Испании до Петербурга ближе.

Я попытался завести разговор с Тропининым, но он всё ещё пребывал в эйфории, мешающей трезвому взгляду.

— Вот же дураки, счастья своего не понимают, — усмехнулся он.

— О чём ты?

— Возможно, опередив Испанию с Сан-Франциско, мы сохраняем за ней в будущем все прочие колонии в Тихом Океане. Ведь именно отсюда испанские острова один за другим будут прибирать к рукам американцы.

— Это всё что тебя сейчас волнует? — разозлился я.

— А что?

— Ты подумай о нас. Мы бросили карты на стол, притом, что до сих пор фактически блефовали. Раньше испанцы только подозревали о нашем продвижении, а теперь столкнулись нос к носу. Допустим, получив по зубам, они дрогнули от неожиданности, но вскоре станут искать возможность отыграться. И, мало того, от испанцев весть разнесётся дальше. Очнутся англичане, а их флот не чета испанскому, засуетятся голландцы.

— Не преувеличивай. Сюда не ближний свет добираться. А здесь тысячи километров береговой линии.

— Допустим, Викторию они не обнаружат, — согласился я. — Там у нас такой лабиринт из островов и проливов, что и флота не хватит всё обыскать. Но что если они высадятся в устье Колумбии или ещё где-нибудь? А значит, нужно стахановскими темпами столбить участки. Ставить посёлки в каждой удобной бухте, в устье каждой мало-мальски приличной реки, подниматься по ним до истоков, ставить посёлки на каждом островке, на всём побережье протяжённостью несколько тысяч миль. А где взять на всё людей, денег? Да и собственная империя начнёт присматриваться к обретённым дуром землям.

— Эй, эй, полегче. — Тропинин поднял обе руки. — Ты так говоришь, будто это была моя идея, срочно идти завоевывать Калифорнию. Вспомни, это ведь ты потрясал той брошюрой и требовал немедленного похода.

— Виноват, — согласился я и стукнул от досады кулаком по бимсу. — И промолчать нельзя. По нашим липовым отчётам, поставляемым в Охотскую канцелярию, мы всё ещё топчемся на Кадьяке. Пока испанцы не начали дипломатическую войну, нужно срочно объявить в Питере об обыскании новых земель. Причём постараться упредить испанцев. Но тут ещё одна проблема возникает. Охотские власти пока ещё надумают наверх доложить, если вообще надумают. А до Петербурга почта идёт долго, а может и вовсе затеряться, пока её какой-нибудь Миллер не обнаружит в архивах. Значит нужно отписать сразу в столицу. И писать нам самим.

— Кому? Екатерине?

— Екатерине тоже можно. Но вернее будет написать в Академию Наук. В Коммерц-коллегию. В Адмиралтейство. Орловым, Потёмкину, кто там ещё у нас, Зубов?

— Для Зубова вроде бы рановато. — подумав, сказал Тропинин.

— Короче говоря, чем больше адресов, тем лучше. Глядишь, кто-то из них и обратит внимание. Пойдёт шум в верхах, разговоры в обществе. Пиар и лоббизм — великое дело. Тутошние институты не выдержат тактики двадцатого века.

— Я всегда говорил, что без империи нам не справиться, — заметил Лёшка. — А ты спорил. И что же? Едва испанцы нажали, как ты уже готов бежать и жаловаться мамочке.

Язва он, этот Лёшка.

— Ещё посмотрим, может нас всех повесят за то, что во время турецкой войны мы ввязались в стычку с испанцами.

— Ерунда! Архипелагская эскадра в испанские порты не заходила. Это я точно помню. А больше от них никакой пользы и быть не могло.

Мы объявили собрание штаба и перебрались на «Гавриил» — его казёнка была побольше. Общими усилиями сочинили пару «скасок» в которых красочно расписали трудности плавания (штормы, противные ветра), изложили кое-какие сведения о природе и туземных жителях, доложили, что, пользуясь высочайше дарованными привилегиями промышленникам, основали купеческие поселения в новых местах.

Словно роскошное блюдо острыми специями, мы усыпали доклады любимыми словечками эпохи: «зело», «преизрядно», «знатно», «наипаче». Между прочим упомянули и воды, «нареченные гишпанцами именем святого Франциска». К сообщению приложили грубые карты всего северо-западного побережья от Кадьяка до Сан-Франциско, исключив только Викторию и внутренние проливы рядом с Ванкувером. В общем, вышло красиво.

Составили отдельный «репорт» и о стычке с гишпанцами, которая окончилась нашей победой.

На всякий случай я подписался не «собственным» именем, возможно фигурирующим в следствии, и в чёрном списке Охотского порта, а именем одного из своих «племянников», определённых недавно за взятку в казачество. Комков, Тропинин и три наших шкипера со славой первооткрывателей расставаться не пожелали. А Бичевин от всякого упоминания отказался вовсе.

— Хорошая же возможность оправдаться, — заметил я. — Победителей не судят!

— Нет уж, — хмыкнул он. — Пусть лучше совсем обо мне не вспоминают.

Мы сделали несколько копий. Те, что предназначались петербургским властям и вельможам, я намеревался отправить особым порядком. Испанцы имели фору, их депеши пересекали Мексику на лошадях, а затем Атлантику под парусом. Наш океан и наша Сибирь были побольше. Но у меня имелись козыри в рукаве. Письма я собирался подбросить в Нижнем Новгороде на почтовой станции, пользуясь приятельскими отношениями с тамошним комиссаром.

Вот только Волга вскроется ото льда.

* * *

Конец декабря в Виктории больше походил на раннюю осень где-нибудь под Рязанью. Хотя некоторые породы деревьев уже сбросили листья, другие ещё были полны красок, а многие так и оставались зелеными. По вечерам бывало прохладно, но днём погода стояла солнечная и тёплая. Вот в такой погожий денёк мы и вернулись.

Бичевин обозревал нашу Набережную с палубы «Гавриила» и, хотя не показывал на людях вида, явно был впечатлён.

— Смотрю, ты и правда неплохо устроился, — заметил он, наконец.

Мне стала приятна его оценка. Я уже привык к скептицизму товарищей и равнодушию большинства зверобоев. И вот появился человек независимый, но способный заглянуть чуть дальше сиюминутного дохода.

— Поставим вам домик, — пообещал я.

— Сами поставим, — возразил беглый купец. — Средства есть. И за работу, и за камень, и за дерево заплачу. Всё как полагается.

— Хорошо.

Корабль причалил. Всей компании Бичевин привез человек пятнадцать. В основном зверобои и старые иркутские друзья. Из трюма доставали пожитки — сундуки, бочки, стопки шкур, ларцы, несколько свернутых ковров. Последним выгрузили огромный медный дистиллятор.

— Пропал городок, — вздохнул Тропинин.

— Не боись, — усмехнулся я. Какой же город без кабака? А теперь будет целых два.

— Два?

— Ну не оставлять же Бичевину монополию на столь прибыльное дело? — хмурый взгляд встречающего экспедицию Тыналея навел меня на идею. — Я уже придумал хороший бренд для нашего бара.

Мы разместили гостей в «Императрице», а вечером устроили по случаю успешного возвращения грандиозный банкет в атриуме. Он произвел на купца не меньшее впечатление, чем город посреди диких мест. Разнообразные блюда, столики, фонари, бассейн, сама атмосфера, невиданная не только на фронтире, но и всюду где он мог бывать — всё это выглядело настоящей сказкой.

— Собираешься кабак завести? — спросил я купца после первых победных тостов.

— Хотелось бы. Разрешение нужно?

— Нет. Но мы строим только из камня.

— Лады. Место укажешь? Под дома, под корчму.

— Место выбирай любое, — отмахнулся я. — Красные линии укажу, а там хоть дворец себе ставь, хоть пассаж. Лавку, корчму, всё что угодно. У нас свобода пока. Ни податей, ни знати.

Я выложил перед ним наше фирменное блюдо — печёный картофель с укропом и оливковым маслом.

— Вот как? — усмехнулся он, пробуя печёный картофель. — Совсем не платишь ничего?

— С промыслов пушных плачу иногда, — признался я. — В Нижнекамчатскую избу. А с торговли — ни копейки.

— Ну а мне и с промыслов незачем платить. Верные люди передавали, что пока лучше не возвращаться.

— Да и не зачем. Мы здесь город построим не хуже Иркутска, а то и Петербурга.

Он усмехнулся.

— Ну, скажи ты мне такое раньше, я бы на смех поднял, а теперь…

— Построим! — твёрдо повторил я.

Часть III

Сотворение мира. Глава двадцать вторая. Насельники

Часть III. Сотворение мира

Твой жребий — Бремя Белых!Но это не трон, а труд:Промасленная одежда,И ломота, и зуд.Дороги и причалыПотомкам понастрой,Жизнь положи на это — И ляг в земле чужой.

Редьярд Киплинг. Бремя белых

Глава двадцать вторая. Насельники

Мы застолбили обширную территорию, перекрыли Золотые ворота, но дальнейшее освоение благодатных земель застопорилось. Калифорнийская целина, дебри Орегона, северные пустоши требовали людей, а их по-прежнему не хватало.

Нам требовалось двигаться дальше, «открывать» Ситку и Гавайские острова, высаживаться в устьях рек, подниматься по ним вверх, переваливать через хребты.

Я будто физически ощущал, как ту сторону Скалистых гор подпирают миллионы англичан, французов, немцев, бывших англичан, бывших французов и немцев, будто хребет готов вот-вот податься и людская лавина хлынет, сомнёт, не заметив те единицы, что зацепились на своём длинном прибрежном порожке. Мы стояли на нем, как на горном карнизе, опираясь о твердь одними носками, и я часто ощущал себя скалолазом, который вдруг понял, что стена, на которую он полез, может оказаться ему не по силам.

Люди требовались и на юге — на границе с испанской Калифорнией. Ведь породистые доны и толстые монахи могли в любой момент сообразить, что вышибить кучку зверобоев не составит труда, а ещё лучше попросту заселять свободные земли вокруг, отмахиваясь от нас, как от мух. разведчики доносили, что одна миссия францисканцами уже поставлена на берегу залива.

Люди требовались и на севере — на Алеутских островах, на Аляске, иначе промыслы могли прибрать к рукам конкуренты. Настала пора вторгаться и вглубь континента, переваливать через Чилкут, попробовать на зуб золото Клондайка и Бонанцы. И спешить, пока туда не пришли другие.

В тоже время, мне хотелось побыстрее отстроить Викторию. Я верил, что только настоящий европейский город сможет стать центром кристаллизации нашего мира.

* * *

Проблема людей не решалась с помощью кучи денег. Только на фронтире по-настоящему понимаешь иллюзорность их силы. Чтобы расчищать место под солнцем, будь оно жарким калифорнийским или скупым аляскинским, нужны руки, а чтобы мыть сапоги в океане, в них желательно присутствие ног. Как конвертировать прибыли в людей? Куда направить усилия в первую очередь? Пищи для размышления хватало.

К сожалению, мои способности не позволяли перемещать в пространстве живые существа. Не то я нанимал бы людей в средней полосе России целыми армиями и перебрасывал бы в новые земли. Я собирал бы беглых крестьян, городскую голытьбу, варнаков, всех недовольных. Я, наверное, избавил бы империю от бунтов и оппозиции на целые десятилетия и сохранил бы тысячи жизней, которые иначе унесли гражданские войны.

Увы. Приходилось действовать окольным путём. А он оказался тернист и недёшев. Копыто вербовал добровольцев, снабжал документами и отправлял по сибирскому тракту в Иркутск. По Волге, Каме, Чусовой, далее по Сибирским рекам и почти всё получалось против течения. Промежуточных пунктов на этом пути у меня не было, и я не мог помочь людям ничем. Поэтому добирались далеко не все. Болезни, морозы, лихие люди, прочие превратности судьбы прореживали и без того куцее пополнение. Лишь в Иркутске людей принимал Терёха. Он подкармливал тех, кто нуждался в еде, давал отлежаться больным. Затем собирал людей в небольшие группы, переправлял на Ленский волок и пристраивал к лодкам, что сплавлялись до Якутска. Оттуда они трудами Коврижки по одному-два уходили с торговыми караванами в Охотск, где попадали в цепкие руки Данилы и дожидались наших кораблей.

Копыто давно следовало обогатиться на одних только моих заказах, но всякий раз как мы встречались, он выглядел по-прежнему скромно, считал каждую копеечку и не брезговал заниматься всевозможной мелочёвкой, какая подвёртывалась на ярмарке.

Быть может, он вкладывал все сбережения в какое-нибудь национально-освободительное движение офеней, а быть может, отдавал заработки мафии. Он вообще был мутным человеком, этот Копыто. При всей ровности наших отношений, я не мог вполне доверять ему. Да и не разумно было бы складывать все яйца в одну корзину.

Понемногу я обзаводился целой сетью вербовщиков, которым платил за каждого человека, что доберётся до Тихого океана, регулярно напоминал о деле приказчикам. В директиве предписывалось вербовать ремесленников, особливо искать отставных морских служителей, солдат, не обходить вниманием беглых и увечных, но могущих ещё послужить делу или, по крайней мере, способных учить других.

Добиралось в итоге не больше половины, что давало на выходе, то есть в Охотске, около полусотни «рекрутов» в год. Ещё столько же удавалось подгребать на ближних подступах: в самом Охотске, в Якутске и на Камчатке, сманивать людей у конкурентов. На Камчатке среди ссыльных нашлось даже несколько крестьян, которые и стали первыми ласточками.

Уже освоенные колонии давали ещё около полусотни «новообращённых» алеутов эскимосов и индейцев. Аманатство и принудительная вербовка оставались под запретом, а сами аборигены на сторону колонизаторов переходили неохотно, но мы перекупали или выменивали пленников и рабов, сманивали молодых воинов в туземную гвардию и помогали нашим парням выкупать невест, в расчете что их дети будут расти в городской среде и уже с малых лет впитают в себя наш образ жизни.

Полторы сотни человек в год. Не слишком много, однако, курочка по зёрнышку клюёт.Тоненький, но стабильный ручеёк насельников пополнял мастерские, экипажи кораблей и промысловые артели. Но пашня оставалась узким местом колонизации. Мы ещё кое-как содержали огороды, но настоящее поле поднять не смогли.

Большинство новобранцев не имело отношения к земле, и не стремилось на ней работать.Сложившийся в среде промышленников стереотип о сельском труде, как о холопском занятии, ржавчиной разъедал менталитет фронтира, и даже покладистые во всём остальном парни всячески уклонялись от пашни. Приохотить к земле индейцев выглядело ещё большей утопией. Дети природы не чуждались роскоши (в своём понимании) и не отказывались при случае урвать у мироздания жирный кусок. Но надрывать пупок ради пары лишних шкур они не желали. Передо мной остро встал «крестьянский вопрос».

Относительно просто навербовать в центральных губерниях разного рода бродяг. Но землепашцы сплошь кому-нибудь принадлежали, не помещику, так государству. С государством связываться было опасно и муторно, а помещики… я бы мог целую поэму написать, очень уж по-гоголевски вели себя мелкие хозяева. Что до помещиков крупных, то к ним сперва требовалось найти подход, в противном случае они могли и свору спустить на просителя.

Рыночные цены на живой товар разнились. При продаже целых имений, людей могли оценивать и в десятку, но на ярмарке за иного крепостного просили до полусотни рублей. Вся эта работорговля, однако, меня не касалась, поскольку ещё при Елизавете купеческому сословию запретили покупать души и тем самым закрыли самый простой путь. Я упустил момент, и теперь приходилось пускаться на ухищрения.

Казалось бы, чего проще — не покупать человека, а предложить за него выкуп и получить у хозяина вольную. Но спесивое племя дворян не желало давать людям свободу. Они готовы были продавать народ друг другу, дарить, проигрывать в карты, готовы были даже сдавать людей в аренду купцам и заводчикам, отправлять на отхожий промысел, но отпускать живую собственность вовсе казалось им подрывом устоев. Когда же я предложил одному такому рабовладельцу по сто рублей за человека, что вдвое превышало высокую ярмарочную цену, он настучал на меня властям.

Иногда приходилось идти на хитрость, убеждать помещиков отправить люде на промысел в далекую Америку, обещая неслыханные прибыли. Но тут начинали сопротивляться сами крестьяне. Они упорно не желали отправляться в Сибирь. Как ни странно, и те немногие, которых удалось выкупить через подставных лиц, вовсе не бросались благодарить освободителя. Далёкий путь в Сибирь они воспринимали не иначе, как наказание. Бесполезно было расписывать прелести вольной жизни, говорить о солнечном климате, жирной земле и небывалых урожаях…

Аргументы бились, как об стену горох. В конце концов, приходилось поступаться принципами и просто придерживать вольные. Но даже тогда многие разбегались по дороге. Прыгнуть в лодку и спуститься по Волге к казакам им казалось более простым решением.

— Не знаю, отчего ты решил, будто все они мечтают о свободе, — заметил на этот счёт Тропинин. — Типичная ошибка русского интеллигента. Дойдя до какой-то идеи, он думает, что и всем вокруг очевидна её простота и логичность. Между тем большая часть людей большую часть жизни, вовсе не желает быть свободной. Конечно, возникают моменты, когда воля овладевает умами. Но не зря такие моменты в литературе называются смутой.

Производство в русские интеллигенты отдавало сарказмом. Тем более, что прямо сейчас я занимался тем, что помогал Тропинину крыть крышу его маленького уютного домика на Иркутской улице. Улица начиналась от угла гавани, между Набережной и верфью. Раньше здесь проходила дорога к картофельному полю. Потом место приглянулось Бичевину и он поставил первые несколько домов для себя и подручных, а также кабак с винокурней. Здесь же поселился и Брегалов — второй иркутский купец, некогда спасенный нами из подвала мясниковского дома. А позже и Тропинин решил подселиться к землякам. «Я же иркутский», — напомнил он. Так улица и получила название.

— Чтобы желать свободы надо как минимум знать о её существовании, — возразил я. — А когда ты света белого не видишь, мысли в голове особенно не застревают.

Мы испытали несколько видов черепицы и этот, представляющий собой половинку керамической водопроводной трубы, оказался наиболее технологичным. Его было проще формовать, обжигать и крепить к обрешетке. Более крупные элементы выделывались на болванке канализационной трубы и разрезались вдоль на три части. Они использовалась в качестве коньковой черепицы.

— Маленькая победоносная война могла бы решить проблему рабочей силы, — Тропинин потянулся, разминая мышцы. — Давай, нападём на колошей или на какое-нибудь другое племя.

— Индейцы и вовсе не мечтают пахать землю. А на фундаменте рабства ничего путного не возведёшь. Лучше уж наведаться в Китай. Вот где работники! Только перевозить уж больно далеко.

— Вот ещё! — возмутился Тропинин и вернулся к работе. — Перевозить, скажешь тоже! Да ты им только клич кинь, они сами на своих джонках припрутся. Больно их много, китайцев-то, как заселятся в свои чайна-тауны, так и станут наши колонии китайскими.

— А что, разве хоть один китайский квартал в наше время заявил о независимости и стал китайской колонией? — вновь возразил я. — Вы там, в Сибири малость ошалели от близости границы. Ну, так нас здесь океан разделяет целый. Пусть даже и появятся чайна-тауны. Это будет всего лишь печенье с предсказаниями, бумажные дракончики и китайская уличная еда. Вопрос для нас стоит так: будут ли обитатели районов говорить на английском или на русском?

— Они будут говорить на китайском! — возразил Тропинин. — Вот в чём штука! Они не склонны к ассимиляции.

— К ассимиляции не склонны те, на кого давят, а также те, кто прозябает в нищете. Именно это заставляет их сплачиваться на основе старых ценностей национальных или религиозных.

Я отмахнулся. Про китайцев я вспомнил просто, чтобы позлить Лёшку. Надо же было на ком-то сорвать злость. Миллионы крепостных ковыряли землю и не видели света белого, а я вынужден был терять время силы на поиски каждого мужика. Потому что экономика, способная хотя бы частично избавить меня от ежегодных перевозок продовольствия, требовала именно землепашца. Причём требовала в огромных количествах, ведь примитивное земледелие с трудом обеспечивало городское меньшинство кормом, а промышленность сырьём.

* * *

Охота за людьми вообще-то оказалась увлекательным делом. И весьма распространённым в империи. Не одна только Америка нуждалась в людях. Заводчики с азартом охотились за рабочей силой, правительство обустраивало тракты и заселяло пустынные земли, сгоняя туда народ. Армия требовала рекрутов, а староверы, стараясь «спасти» побольше народу, вербовали сторонников, где только могли.

Один из таких ловцов душ устроил под Москвой на Преображенской заставе целую вербовочную станцию. Когда люди в панике побежали из города от чумы, он с согласия властей вылавливал их и помещал в карантин, а в нагрузку к санитарному уходу показывал путь к спасению. Плохо соображающие от пережитого беженцы готовы были на всё. Принимали старый обряд, отписывали общине имущество, сами вербовали родственников и друзей.

— Вот как надо работать! — восхищённо воскликнул я.

Но это я скромничал. Среди моих замыслов числились не менее хитрые трюки.

Ещё во время бесполезного сидения на Кадьяке у меня родилась довольно изящная идея по решению крестьянского вопроса. Идея имела лишь один недостаток — на её реализацию требовалось много времени. Следовало загодя приложить усилия, чтобы через годы получить первые всходы. Кстати, всходы, не метафорические, а самые буквальные и легли в основу интриги.

Устройство хлебопашества на Камчатке, как и в прочих тихоокеанских владениях, испокон веков было идеей фикс сибирских и петербургских властей. Вероятно кто-то создал этот миф нарочно, или сильно приукрасил реальность, или когда-то давно, случайное стечение обстоятельств действительно позволило собрать на прогретых вулканами землях неплохой урожай. Подобные благоприятные условия выпадают редко и имеют локальный характер, но начальники уцепились за прецедент, уверовали в миф и загорелись желанием поднять дальневосточную целину. Их рвение понятно, ведь камчатские цены на хлеб в десятки раз превышали илимские или поволжские и без сомнения тормозили развитие всего региона.

С тех пор год из года, на протяжении веков власть упорно пыталась насадить на кромке империи земледелие. Неудачи списывались на что угодно: на лень мужика, на продажность чиновника, на козни аборигена. То, что хлеб на Камчатке родится только благодаря чуду, не приходило им в голову.

Зато это пришло в голову мне. По части чудес у меня имелся уже кое-какой опыт.

Чтобы самому не светиться в афере, я переговорил с Бичевиным, который тогда бедовал на Уналашке, а тот, выслушав замысел, одобрительно ухмыльнулся и посоветовал взять в сообщники одного из своих иркутских приятелей.

— Матвей Дерюгин. Вот человек, который тебе потребен. Большой озорник, но при этом честный на редкость. Он ведь, когда тот проклятый Ирод в Иркутск нагрянул, первым догадался, что дело нечистое. Предупреждал меня, что не надо, мол, льстивым улыбкам верить, да я отмахивался, дурак.

Что ж, такая рекомендация дорогого стоит. Я появился в Иркутске и Терёха показал мне Дерюгина, а чуть позже устроил встречу. Передав весточку от Бичевина, я изложил замысел, который Матвею пришелся по душе. Он согласился сыграть роль зиц-председателя Фунта. Но без отсидки, понятно.

— Уйдешь вместе с ними, если что, — пообещал я. — А там помогу подняться. Торговля зерном, мехами, все что захочешь.

Мы ударили по рукам и сели за написание писем. Вернее писал Дерюгин, так как я всё ещё не справлялся с допотопной орфографией и каллиграфией.

В те годы считалось обычным заводить хлебное производство, как заводят лошадей или рудники. Крестьяне, оставаясь на земле и, не меняя привычного уклада, превращались тем самым в рабочих. Этим занималась и казна, и частные предприниматели. Так что проект Дерюгина не вызвал ни отторжения, ни удивления.

На протяжении нескольких лет Матвей бомбардировал письмами Иркутское и Сибирское начальство, расписывая скромный проект развития камчатского хлебопашества. Он обещал, что поднимет дело собственными силами и на собственные средства, но лишь нуждается в добрых селянах, которых в Сибири взять негде. Те, что осели на легендарной Илимской пашне в счёт не шли, их было мало и на них держалось снабжение всей Восточной Сибири.

Ответа он не получил ни от кого. Смена власти в Петербурге, изменение самой парадигмы государства заставило многих чиновников осторожничать. Так продолжалось до тех пор, пока не образовалась Иркутская губерния, а губернатором не назначили Адама Ивановича Бриля — человека активного и по-своему бесстрашного.

Матвей при первой возможности обратился к нему и наши усилия, наконец, легли на подходящую почву. Губернатор Бриль даром что немец, оказался большим энтузиастом развития края. Он сразу же поддержал благое начинание и в свою очередь обратился с предложением в Петербург. Там сочли проект нужным, своевременным, и выдали молодому предпринимателю карт-бланш.

Пока мы завоёвывали Калифорнию, в Иркутск «на казённый кошт» прибыли два десятка крестьянских семей. Для почину. На первое, так сказать, время. Добирались они в сопровождении казаков, так как особым желанием поднимать целину не горели и могли запросто сбежать по пути. А в Иркутске мужики и бабы были поголовно пересчитаны и переданы под расписку Дерюгину.

— Пошло дело, — потирал он руки. — Завтра выходим в Охотск. А если всё пойдёт, как задумано, пришлют ещё мужиков. И скотиной Адам Иванович обещает помочь, и всяким хозяйским товаром.

Мы выпили за успех нашего безнадежного дела (имея в виду выращивание на Камчатке хлебов), и только тогда Матвей сообщил:

— А тебя, кстати, ищут.

— Кто? Где? — удивился я.

— То-то и оно, — сказал он. — Здесь, в Иркутске, ищут. Я и сам удивился.

Настроение сразу испортилось. Неужели всплыло то давнее дело с побегом Бичевина? Неужели я где-то наследил? Даже если ревизора признают злодеем, вооруженное сопротивление властям с рук не сойдёт. Тут пахнет петлёй или каторгой.

— И кто же ищет?

— Какой-то Егор Никитин. Не местный, чуть ли не из Петербурга приехал. Людей про тебя расспрашивает. В канцелярию ходит, в бумагах что-то вынюхивает.

Вот те раз! Я уж и забыл про человека, шедшего по моему следу в Арзамасе. Несколько лет прошло, а он только появился. И сразу в Иркутске выплыл. Одно хорошо — это точно не по Бичевинскому делу. Не стал бы он издалека заходить. Одно хорошо, а всё остальное — плохо. И раз дело не в нападении на прокурорский дом, тогда в чём? Я ведь так и не узнал толком, кто он такой и на кого работает?

Пришлось мне отложить прочие дела и осторожно навести справки. Терёха подтвердил расспросы обо мне приезжего чина, а заодно и разъяснил, почему тот так долго добирался сюда.

— Больной весь. Говорят, в Тобольске долго провалялся в горячке. Едва оправился.

Может, и в горячке пролежал, может и в Тобольске, а только мне почему-то подумалось, что через дырку он пролез во времени и пространстве.

В общем, запахло если не провалом, то серьёзными неприятностями. Сам-то я мог сбежать отсюда в любое мгновение, но многие проекты были завязаны на Иркутск. Здесь располагался перевалочный пункт новобранцев, здесь заварилась совместная афера с Дерюгиным, здесь сосредоточилась почти вся торговля с Китаем. Это ещё если следователь копать не начнет и старые грешки, вроде вооружённого нападения на острог, не всплывут.

Но опасался я зря. Возможно, Никитин что-то и смог узнать в канцелярии, но там знали мало, а от простых людей он ничего не добился. Здесь хорошо помнили террор, устроенный Крыловым и теперь не спешили сотрудничать со следствием. Никитин расспрашивал дотошно многих, но одни говорили, что вовсе меня не знают, другие, что давно не встречали, а на вопросы о старых делах с удовольствием навешивали гостю на уши лапшу. Зато мне самому трое или четверо сразу же доложили о розысках, а ещё с десяток на следующий день шепнули, мол, будь осторожен, расспросы на твой счёт ведутся. Я со многими из них не то что дел не вёл, но и не знал до сих пор об их существовании, а вот ведь — предупредили. Хороший у нас всё же народ, участливый.

— Опередить его надобно, — посоветовал знакомый купец. — Если он под тебя копает, ты тоже подсуетись. На всякую старуху найдёшь проруху. Генерал Бриль их брата не особенно жалует. Так как с Крыловым вышло, уже не повторится.

Как бы не так! Плохо он нашу власть знает. Я предпочёл не дёргаться и сидеть тихо. Но пустил слушок, будто китайской торговлей лично занялся, а не через приказчиков или доверенных лиц. Слух показался тем более убедительным, что не так давно я и правда у многих скупал чай и шелка для английских контрабандистов. А купцы и рады собрату помочь — разнесли новость.

— В Кяхту подался, Никитин этот, — доложили однажды мне. — Там, видать, искать будет.

Глава двадцать третья. Восстание

Глава двадцать третья. Восстание

Чтобы не испортить задумку какой-либо случайностью, я прибыл в Охотск тайно, не предупредив о визите даже Данилу. Занял излюбленное место на пригорке, где раньше стояла корчма, и наблюдал издали за погрузкой первой партии землепашцев на казённый корабль. Мужики, бабы и несколько детей ни на шаг не отходили от Матвея, сгрудились как цыплята вокруг курицы, озирались тревожно. Всё-то им казалось здесь необычным — и корабль, и мореходы, и суровый ландшафт. Особенно их пугало море, которое никогда, кажется, не бывает приветливым на охотском берегу.

Вместе с переселенцами на «Святой Пётр» под конвоем казаков грузились ссыльные. Эти страха не показывали. Ни перед природой, ни перед людьми. Задирали охрану, спорили с моряками, кучковались в сторонке от мужиков. И вдруг от одной из арестантских кучек до меня донеслось смачное польское ругательство.

Я сперва вздрогнул, потом порылся немного в памяти и, наконец, улыбнулся. Похоже, на дальневосточном горизонте восходила ещё одна историческая фигура. И на эту фигуру я имел определённые виды.

Что ни говори, а российской историей движут авантюристы. Сколько раз они сотрясали трон. Сколько земель прихватили нахрапом. Вот и в истории русского флота проходимцы оставили яркий след. Великий Пётр, как поговаривают, собирался отправить экспедицию в Мадагаскар, но его фрегаты не смогли покинуть даже Балтийское море. Спустя много лет Великая Екатерина попыталась проделать то же самое, но потерпела неудачу. Что не вышло у великих монархов, если не играючи, то с практическим результатом добился ссыльный авантюрист генерал Беньовский.

Строго говоря, в генералы он произвёл себя самовольно, но мне было без разницы, я и сам любил пустить пыль в глаза, так что пусть хоть генералиссимусом называется. Вот только как бы приспособить к делу такого колоритного персонажа? Его бы энергию да в нужное русло. Мадагаскар меня не особенно вдохновлял, хотя Тропинин наверное не согласился бы. И даже Ликейские острова слишком далеко отстояли от американских вод, а значит и от сферы наших интересов. Другое дело острова Гавайские — один из форпостов Тихого океана. Когда ещё у нас с Тропининым дойдут до них руки? Кук наверняка раньше нас на них высадится, закрепит приоритет за британцами. А тут у нас готовый авантюрист, которому по большому счёту всё равно куда отправляться. Возможно, он пока ещё собирается вернуться в Европу, продолжить борьбу, не зная, что дни Барской конфедерации сочтены. И только потом замыслит покорять дикие острова. Под черепушку к нему не заглянешь.

Как бы подсказать нужный курс самозваному генералу?

Этот вопрос я вертел в голове так и эдак, наблюдая за исчезающими в море парусами «Святого Петра».

* * *

Мне не требовалось переплывать Охотское море вместе с крестьянами и ссыльными, чему я был очень рад. Особенно, когда увидел в Чекавинской гавани побитый штормом корабль. Одной мачты не хватало, бушприт казался короче обычного, а паруса, где уцелели, висели клочьями. Но вроде бы обошлось без погибших.

Мои крестьяне позеленели от качки и страха и чуть землю не целовали от радости. Они усердно крестились во спасение от ужасной пучины, и невдомёк им было, что из одной бури они прямиком попали в другую.

Кромку империи вновь лихорадило, а столица Камчатки напоминала Дикий Запад из вестернов. Стычки между конкурирующими артелями, между казаками и аборигенами здесь частенько выливались в бунты против власти. Прежние враги на время объединяли усилия, чтобы расквитаться с потерявшим берега начальством. И это, кажется, вошло у большерецких в привычку. Во всяком случае они убивали командиров регулярно, начиная с легендарного первопроходца Атласова.

За год до прибытия первой партии землепашцев, восставшие жители как раз прикончили очередного казенного начальника и поставили своего, выборного. Но и выборный продержался недолго. С материка прибыл следователь полковник Зубрицкий, и назначил новое руководство. Ничем не лучше прежнего. Бунт начал вызревать с новой силой.

Вдобавок к социальным и политическим потрясениям на полуострове разразилась эпидемия оспы, а как раз накануне прихода казённого судна, возникла угроза голода. Неведомый природный катаклизм привёл к тому, что кижуч, которым запасались осенью на всю зиму, не пришёл в реки на нерест, а летних запасов других видов рыбы на зиму хватало в обрез. Продовольственные запасы местного населения таяли, а нового привоза не ожидалось. «Святой Пётр» с поселенцами и ссыльными был последним. Запахло ещё одним бунтом, и большая группа политических ссыльных стала тем маслом, что подливают в огонь.

— Уводи людей, — посоветовал я Дерюгину. — Подальше от греха.

Я показал на карте удобное местечко на восточном берегу, недалеко от бухты, куда мог доставить продовольствие.

— Надо бы у властей прежде отметиться, — возразил Матвей. — Помощь попросить. У меня и бумага от губернатора.

— Потом этот вопрос решим, — настаивал я. — Сейчас с начальством такая чехарда, что всё равно без толку разговаривать. Оно тебе наобещает, а его завтра на вилы насадят или в Иркутск отзовут.

Получив от меня запас продовольствия, Дерюгин увёл свой колхоз вглубь полуострова, в благодатные долины Камчатки. А я задержался. Мне требовалось посеять всходы иного рода.

Мы опередили арестантов и ссыльных на целый день. До Большерецка вверх по реке их заставили тащить лодки с корабельным снаряжением, которое сняли на зиму. А в городе всех расконвоировали и отпустили на подножный корм. Так здесь поступали всегда и вовсе не из гуманизма, но желая избавить казну от обременительных трат. Ссыльные сами искали жильё, сами добывали хлеб, устраиваясь на какую-нибудь работу, а начальство только присматривало за ними.

Вот только теперь еды на всех не хватало и работу даже за одну только кормёжку найти удавалось редко. Всё это грозило вылиться в походы на ительменские сёла, в грабежи казённых магазинов и частных лавок. Так бы и случилось, не будь среди ссыльных целая когорта осужденных за бунты и замыслы переворотов. Вместо банальной драки за жизненные ресурсы искушённые в интригах инсургенты сумели довольно быстро столковаться между собой, с прежними ссыльными, кое-с-кем из начальства. Так что заговор созрел быстро. Не хватало только достойного повода, чтобы поднять массы. И пока огонь к запалу не поднесли, мне требовалось найти решение.

До сих пор я старался держаться подальше от всякой власти, и поэтому появлялся в столице Камчатки редко. Даже хлеб сюда поставлял через Данилу. Но кое-какие знакомцы нашлись и в Большерецке. В основном, соратники по старым промысловым делам тех времен, когда я ещё пытался подбить на завоевание Америки весь дальневосточный люд.Исподволь я выведывал у них про заезжего поляка, про его дружков. Собирал информацию, искал подходы.

А пока сведения копились, исчезал на день два, чтобы заняться традиционным северным завозом. Сюда я мог вернуться в любой момент — река, давшая имя городу, из-за теплых ключей и быстрого течения замерзала не раньше декабря. Но в некоторых наших поселениях ближайшие водоемы вставали рано и мне нужно было закончить дело до крепких морозов.

Вскоре один слушок дал зацепку, которая подсказало мне, как правильно разыграть партию. В Большерецке обитал Федос Холодилов — один из китов промыслового бизнеса и первый на всем полуострове соперник Трапезникова. Вёл он дела под стать конкуренту. Работников держал на коротком поводке долгов, паи при первой же возможности отбирал, кормил чем придется. В общем драл шкуры с людей и зверей с одинаковым упорством. Ничего удивительного, что зверобои сдавали хозяина с потрохами.

— Угробит он нас, Федос-то, — рассказывал за самогоном один из таких бедолаг по имени Васютка. — Погонит в море на Штеллера землю эту проклятущую.

— Да как же он её сыщет-то? — спрашивал я, щедро подливая собеседнику пойла.

— По чертежу, что выкупил у Трапезникова, — признался зверобой.– Тьфу, ты, нашёл же кому довериться! Там, поговаривают, и зверья-то нет никакого. Золотишко его манит или ещё что, не знаю.

Вообще-то Холодилов был прав. К весне с едой станет совсем туго, и до первого завоза (а казенному кораблю для этого следовало сперва дойти до Охотска, а потом вернуться) наверняка вспыхнет голод и очередной бунт. И раз уж на Камчатке туго со жратвой, то лучше, пока море чистое, увести зверобоев подальше. Во время плавания бунтовать некогда, а пропитание на островах, да и в море, добыть легче. Вот только целью похода он выбрал не знакомые уже всем острова, а неведомую землю Стеллера. Видимо рассудил, что раз она на юге обозначена, то и зима там не столь сурова.

Однако не учёл паучина, что идти в неизвестность даже на юг без должных припасов и накануне жестоких штормов зверобои не пожелают, а, принуждая их, подручные слегка перегнут палку.

Две недели спустя всё тот же Васютка, но с фингалом под глазом и перешибленной рукой, с радостью поведал как «обчество» дало отпор живодёру.

— Не было такого уговора в море на зиму выходить, — сказал он. — А не было, так и нечего!

— И что же Федос?

— А! — махнул зверобой здоровой рукой. — Сбежал в Верхний острог. А карту бывший евоный приспешник Вандыш ссыльным отдал. И что-то там они замышляют вместе.

— Ссыльные?

— Ага. этот Хрущов и друган его — немец.

— Поляк, — поправил я.

— Может и поляк, -не стал спорить зверобой.

Вот ведь как неожиданно вернулось. Получается, что ключом к интриге может послужить наш давний розыгрыш с картой. Конечно,мы целились фальшивкой в Трапезникова, и принесли ему достаточно неприятностей. Холодиловский подручный и ссыльные про это не знали. На чём и можно было сыграть. Кое-какие исторические сведения, смутно всплывшие в памяти, натолкнули меня на идею. С ней я и явился к авантюристу.

Стычки и ссоры возникали то тут, то там, но настоящие беспорядки ещё не охватили город. И всё же до избушки, куда поселили Беньовского, мне пришлось пробираться окольным путём. Не хватало ещё схватить случайный нож под рёбра, на пороге великих свершений.

Ссыльный сидел за большим столом вместе с местным казаком (лицо его я помнил, но имя забыл). Оба пили самогон и закусывали чем-то отдаленно напоминающим квашенную капусту. На краю стола лежала стопка бумаг, несколько корабельных приборов.

Выглядел исторический персонаж очень молодо. Во всяком случае моложе, чем я ожидал увидеть. Это было заметно по волосам на лице, которые не приобрели еще жесткости, по чистой коже, так редко встречающейся на фронтире, да и вообще в эту эпоху.

Со времён своего контрабандистского прошлого я немного знал польский, и сумел выдать приветствие.

— Джень добры, пан Беньовский, як ще маш?

— Дженькуе, добжэ, — ответил он. — Чи естеш поляк?

— Не, але помышлялем… — тут я запнулся, так как язык успел подзабыть и слова подбирал с трудом.

— Пустое, — махнул рукой молодой человек. — Говорите на русском. И садитесь, чёрт вас возьми, что вы стоите, как Кайзер на параде?

— Так вы не поляк? — пришёл я к неожиданному выводу.

— С чего бы это?

Я сел. Кивнул казаку. Тот не вставая, снял с полочки над головой глиняную кружку и, налив до половины самогона, придвинул ко мне. По глазам казака я догадывался, что он меня узнал и особой радости не испытывал. Но где я его видел и при каких обстоятельствах, хоть убей, не мог вспомнить.

— У меня разговор, — сказал я, сделав несколько глотков вонючего пойла. — Но разговор приватный, тет-а-тет.

В качестве аргумента я достал из рукава бутылку французского вина и поставил на стол.

— Выйдешь? — попросил Беньовский товарища.

Тот спорить не стал, хотя открыл было рот, чтобы о чём-то предостеречь, но махнул рукой, схватил шапку и вышел за дверь.

— Сударь, я уверен, вы долго не усидите в ссылке, — Предположил я. — Здесь стоят не те погоды, к каким вы привычны, да и общество обитает не подходящее для европейца.

— Кто вы такой? — резко спросил он.

Засомневался? Наверняка. Возможно, заподозрил провокацию властей и теперь раздумывал, пристрелить ли меня из пистолета, или прирезать ножом по тихому? Но бутылка вина, как я и рассчитывал, сыграла роль магического артефакта. Местные власти тут кушали всё то же противное пойло, а французские вина ближе, чем в Иркутске сыскать было нельзя. Да и туда они попадали крайне редко. Не девятнадцатый век на дворе.

Так что я просто откупорил бутылку и вопросительно посмотрел на хозяина. Тот пожал плечами и, выплеснув на пол остатки самогона, поставил кружку передо мной.

— Сожалею, верительных грамот у меня при себе нет, — сказал я, разливая вино. — Скажем так, здесь меня знают как Ивана-Американца. Или Ваньку-Американца, если почему-то недолюбливают.

— Не слышал, — осторожно сказал Беньовский, но я не был уверен в его честности.

— Другие меня зовут Вороном.

— Ворон? — удивился авантюрист. — Предводитель инсургентов на севере?

— Вижу слухи дошли и до вас, — улыбнулся я, поднимая кружку.

Он взял свою, и мы выпили, без чоканья, тостов и пожеланий.

— Вы собираетесь выступить? — деловито спросил мятежник. — Предлагаете объединить усилия?

— Нет. Мои люди сейчас слишком далеко от Камчатки. Я пришёл, чтобы дать вам совет. Как бунтовщик бунтовщику, так сказать.

— Вот как? — он опять начал подозревать подвох.

Такой уж они народ, эти бунтовщики, не доверяют никому.

— Да, совет, — сказал я как бы задумавшись. — Но прежде хочу предупредить, что вон та карта, уголок которой выглядывает из-под кипы бумаг, она фальшивая.

— Фальшивая? — удивился Беньовский, сразу поняв, о какой карте идёт речь.

— Именно, — подумав, я налил по второй. — Я почему утверждаю так категорично, так потому, что сам её рисовал. В своё время мы с друзьями создали эту фальшивку, чтобы проучить одного жадного купца. Он пару раз перешёл нам дорогу, козни строил, убийц подсылал, и мы решили избавиться от него таким вот изящным способом.

— С помощью карты?

— Здесь на Камчатке все бредят этой мифической землёй, — пояснил я. — Так что наша затея увенчалась успехом. Мерзавец потратил немало средств и времени, прежде чем убедился в обмане. Но наш купец не тот человек, который утирается и отступает. Он продал карту товарищу и конкуренту.

— Холодилову? — догадался мой собеседник.

— Точно. А его парни, как я понял, не желая гибнуть в зимнем море, передали карту вам. Правда, ума не приложу, как вы собираетесь убедить их пойти на верную гибель, если как раз этого они и собирались избежать.

— Вы хотите сказать…

— Никакой земли Штеллера не существует, — кивнул я. — Испанцы в своё время сильно напутали с картами. Где-то нарочно, где-то случайно. Просто нарисовали земель, чтобы удержать за собой океан. Так что мой вам совет — верните фальшивку Холодилову, а я дам взамен кое-что получше.

— Вот как?

— Именно.

Я вытащил из другого рукава сверток и передал ему.

— Земля на этой карте пусть не такая сказочная, но имеет одно преимущество — она существует на самом деле. Великолепная россыпь островков на северном тропике. Страна вечного лета. Я бы рекомендовал средний из них. Он не так велик, как некоторые другие, зато имеет удобную гавань.

— К чему вы клоните?

— До Европы вам быстро не добраться. Барская конфедерация обречена. А тут есть земля, где можно устроить любую утопию.

Я запнулся не будучи уверенным, что слово «утопия» было уже известно, а если и было, то имело такое же значение. Но поскольку собеседник не возразил и не уточнил, я продолжил.

— Эти острова населены добрым народом, который уважает мудрость белого человека, хотя и не прочь им иной раз полакомиться. Европейцы появляются там крайне редко, если вообще появляются. А зря. Там тучные пастбища и плодородная земля, рощи сандалового дерева и коксовых пальм, а в бухтах плодятся жемчужные россыпи.

Я сделал паузу, чтобы допить вино, а потом изложил замысел:

— Тамошние вожди враждуют друг с другом уже долгое время. Небольшой отряд вооруженных европейцев во главе с отчаянным командиром мог бы помочь одной из сторон, а в замен получить власть. Пусть сперва и не явную.

Беньовский кивнул, давая понять, что понял ход моей мысли.

— Так вот, — закончил я. — Если бы некто пожелал осесть там и привести в цивилизованный порядок местные дела, я бы со временем помог ему припасами, которые невозможно вырастить на пальмах. Поставлял бы порох, свинец, оружие.

Я замолчал. Налил еще вина, выпил. Молчание длилось долго.

— Зачем это вам? — спросил, наконец, он.

Сколько уж раз я слышал подобный вопрос. И всегда приходилось сочинять в ответ небылицы. Но бунтовщику я мог сказать правду.

— Я не люблю империю в той же степени, что и вы, сударь. Только бороться с ней не собираюсь. Да нынче это и бесполезно, разве что лет через сто или двести. Но мы-то с вами живём сейчас и сейчас жаждем свободы. А за долгие годы раздумий я пришёл к выводу, что лучшая родина эта та, которую создаёшь сам. Своими руками.

— Сам?

— Именно.

— И… — поощрил он продолжение.

— Скажем так, я присмотрел себе землю, неподалёку от той, что предлагаю вам, и мне было бы приятней иметь в соседях доброго союзника, нежели дикарей или англичан (я нарочно упомянул англичан, имея в виду его любовь к французам). В конце концов, свободной земли пока что хватает на всех. Но это продлится не слишком долго.

* * *

Дерюгин с крестьянским обозом поднялся вверх по реке, перевалил через хребет и ушёл в район к востоку от Жупановской сопки. Дорога заняла у отряда больше полутора месяцев, а я перескочил практически мгновенно. Ещё со времён войны против Трапезникова мне приглянулась бухточка в северном углу Авачинского залива. Туда я и перебросил теперь припасы на зиму. Правда больше часа пришлось добирался до места пешком, а потом еще вдове дольше искать колонию среди болот и заросших мелким лесом распадков на берегу озера.

Мы нарочно выбрали под поселение самый глухой угол, подальше от главной артерии Камчатки — двух крупных рек. Начальство, если и озаботиться когда-нибудь хлебопашеством, сможет заскакивать сюда с проверкой нечасто и только зимой. Именно на этом моменте строился наш план.

— Значит так, мужики, — обратился Дерюгин к народу, едва тот обустроился с семьями в шалашах и времянках. — Вижу, недовольны вы, что на край света попали?

— Чего уж тут радоваться, — пробурчал один из переселенцев. — Край он и есть.

— Вот что я вам скажу, православные, — оптимистично заверил Дерюгин. — Будете по-моему делать и рот на замке держать, вытащу вас отсюда.

— Куда же?

— Туда, где и пашни хорошей вдоволь и принуждать вас никто не станет. Ни барщины, ни оброка, ни повинностей. Одна только воля вольная.

— Это что же, в казаки определишь? — предположил кто-то.

— Нет, не в казаки.

— Где же она такая земля благодатная прячется?

— А куда с края света уходят? — вопросил Матвей и сам же ответил: — За край, понятно.

Мужики таким обещанием вовсе не вдохновились. Только затылки чесали. Но выхода-то у них иного не было, кроме как согласиться.

— А что теперь делать-то прикажешь, пока за край не шагнули?

— Как что? Хлеб сеять, — ухмыльнулся Матвей. — Озимые. Для того и прислали вас сюда, бедолаг.

— Да где же его тут сеять? — чуть не застонали переселенцы. — Место гиблое. Болота кругом одни. Болота да камень. Болота, камень, да мерзлота.

— Вот среди болот и сеять, — невозмутимо ответил Дерюгин. — И не напрягайтесь особо. Пустое занятие. Здесь хлеб не растёт. Только зерно зря погубите.

— Вот те раз, — озадачились мужики. — Чудное у тебя, барин, хозяйство. Почто нас-то в таком разе сюда пригнали?

— А вы не думайте. Пусть генералы думают, у них голова большая. Поковыряйте землю для виду, зерна пару горстей бросьте, да и ладно.

— А что кушать будем?

— За это не беспокойтесь, православные. Кушаний я вам раздобуду. Зиму, бог даст, переживёте.

* * *

Мятежникам хватило разума дождаться весны. К этому времени власти сами подготовили корабль к навигации, свезли на него ясачные меха. И только тогда, когда всё было готово ссыльные устроили переворот. Как и всякий профессиональный бунтовщик, самозваный генерал позаботился о легитимности выступления. Жителей построили на площади перед главной конторой, и, объявив Екатерину узурпатором, заставили принести присягу императору Павлу.

Беньовский оказался отличным оратором. Он не только вдохновил людей, но и снял с них моральную ответственность. Несколько произнесённых фраз и всё для толпы поменялось. Теперь они были в своем праве, а мятежником считался тот, кто оказал восстанию сопротивление.

Бунт вышел коротким и почти бескровным. Начальника пристрелили, так как он заперся в доме и оказал сопротивление. Других, кто сдался, просто взяли в плен. А кто-то и сам решил, что лучше держаться сильного.

Коренное старожильное население не вмешивалось, к власти мало кто питал сочувствие. А повстанцы, использовав политику как дымовую завесу, погрузились на лодки, плоты, добрались до корабля и под пафосные речи профессионального инсургента отбыли в неизвестном направлении.

В неизвестном для многих, но, как я надеялся, не для меня.

Глава двадцать четвертая. Староверы

Глава двадцать четвёртая. Староверы

— Зачем ты отдал Гавайские острова этому авантюристу? — набросился на меня Тропинин, когда я не удержался и за чарочкой водки похвастался удачно проведённой операцией, опустив, конечно, подробности личного в ней участия.

— Но Лёшка, это была твоя идея — наложить лапу на всю северную часть Тихого океана. А Гавайские острова — отличный форпост.

— Так ведь я имел в виду нашу лапу, а ты отдал острова поляку, да ещё с амбициями туземного монарха. Будет тебе Полонезия вместо Полинезии.

— Брось. Во-первых он оказался не поляком, а австрияком, или даже венгром, а то и словаком. Во-вторых, иностранцев в его компании раз два и обчелся. Он сам, швед какой-то и немец ещё или латыш. А сотня людей, что с ними пошли, обычные промышленники и ссыльные. Если им удастся осесть на островах, эта сотня возобладает. К тому же, если подумать, он такой же поляк или австрияк, как я русский. В том смысле, что национальная идея для него лишь средство достижения личных целей.

— Вот-вот, личных, — буркнул Тропинин. — И куда заведут его эти цели?

— Не знаю, — я усмехнулся. — Быть может заделается туземным королем. Нам это даже на руку будет. Ну а уж если устроит какое-нибудь непотребство, поедем туда и устроим ему Пёрл-Харбор.

Меня больше беспокоит, как бы он не отдался вместе с островами каким-нибудь французам. Ушлый товарищ. Но нам бы день простоять, да ночь продержаться. Французам очень скоро станет не до колоний.

Разговор проходил в кабаке Тыналея, который мы поставили на Чукотской улице в двух шагах от питейного заведения Бичевина. Люди хоть и с трудом обходились без выпивки на промыслах или во время походов, но в городе требовали своё. Было бы глупо завозить спиртное из империи, где на него наложили лапу всевозможные откупщики и целовальники. Ещё менее разумно было покупать пойло сомнительного качества у контрабандистов, или платить втридорога голландцам (хотя и от импорта я полностью не отказывался). А после того, как торговлю спиртным открыл Бичевин, мне не оставалось ничего другого, как составить ему конкуренцию.

Нижний этаж дома отвели целиком под кабак. Наличной монеты у населения почти не водилось, а потому всё выпитое заносилось в большую амбарную книгу и вычиталось из заработка при расчёте. Кабаком заведовал Тыналей. Я назначил его на это дело исключительно из-за имени. И со временем собирался раскрутить бренд, создав сеть похожих заведений в каждом нашем городке. Пока же только над этим входом висела доска с именем и изображение пузатой бутылки.

А вот заведовать производством я поставил едва ли не единственного трезвенника по эту сторону Тихого океана — татарина со странным именем Незевай. Он сам настаивал, что это именно имя, а не прозвище, и что к призыву не считать ворон, оно отношения не имеет. Кроме отвращения к спиртному, татарин обладал ещё двумя положительными качествами. Он немного знал грамоту и был абсолютно честен. Где его откопал Копыто и что скрывалось в прошлом, мне так выяснить и не удалось. Но прибыв всего год назад с партией поселенцев, Незевай показал себя человеком рассудительным и вполне надёжным.

Несмотря на скромный статус заведения, вокруг возникла целая индустрия с относительно высокотехнологичным оборудованием. Со стороны двора к кабаку примыкали длинные корпуса, в которых хранили зерно и готовили солод. Там же его сушили в специальных печах, мололи и ставили бродить. В кирпичном одноэтажном флигеле мы установили дистиллятор, где выгоняли спирт. А в огромном по нашим меркам погребе поставили большие дубовые бочки из-под испанских вин. Сейчас в них дозревала первая партия виски. Пока же мы пили обычную водку или оригинальный голландский джин.

Водку мы готовили путем двойной перегонки с отсечением головы и хвоста. Некондицию Тропинин использовал для экспериментов — пытался произвести краски, тушь, чернила, горючие смеси и прочие полезные жидкости. Полуфабрикат мы пытались очистить различными способами, но без костяного угля и ректификационной колонны выходило не слишком здорово. За неимением ареометра доводить продукцию до классических пропорций приходилось эмпирическим методом, то есть на вкус. Технологической вершины, что назовут позже «хлебным вином», наша водка так и не достигла, но всё же превосходила качеством стандартное отечественное пойло и, пожалуй, могла конкурировать с Бичевинским продуктом.

Если подумать, то кабак стал едва ли не единственным технологичным производством, которое быстро стало рентабельным. Кирпичный заводик, карьеры, строительная компания и верфи прибылей не приносили, если не считать удачного заработка на заказах Бичевина. Но иркутский купец не мог накачивать экономику деньгами в одиночку, а мои заказы пока что проходили по линии взаимозачетов, ведь я снабжал колонии продовольствием и большинством потребительских товаров. На их приобретение и уходила большая часть начисляемой людям зарплаты.

Тропинин некоторое время дулся на меня из-за истории с Беньовским. Потом заказал себе ещё водки, но пить не стал. Отодвинул кружку и о чем-то задумался.

— Почему ты не зовешь сюда старообрядцев? — спросил вдруг он.

— Староверов? — переспросил я.

Староверы, если говорить о них как о движении, меня не особенно привлекали. Эти сообщества были себе на уме, обособлялись не только от мирян, но и друг от друга. И все жутковатые истории про самосожжения не прибавляли очков. Даже если их переманить сюда, то в развитии колоний их участие сможет проявляться лишь постольку поскольку.

— От них не будет никакого толка в смысле экономики. Они замкнуты на спасении, на религии. Не горят они желанием строить города.

— Ну это сильно преувеличено, — возразил Тропинин. — И потом, какое тебе дело до их замкнутости? Они будут выращивать хлеб, скот и всё остальное, а излишки им всё равно придется продавать или выменивать на городские товары. Вот тебе и экономика.

Резон в его словах имелся. Территории, которые мы самовольно на себя записали, были столь обширны, что для их заселения пригодились бы любые общины, пусть не в качестве структурной основы, но хотя бы в качестве своеобразного наполнителя. Конечно, справедливее было бы оставить в покое индейцев, позволить им и дальше вести свое примитивное хозяйство. Но аборигенов не воспринимают хозяевами земли европейские нации. В лучшем случае территории покупают, в худшем отбирают или конфискуют в пользу государства. А вот старообрядцы ничем не отличались по сути от отцов-пилигримов, что высадились с «Мейфлауэр». Во всяком случае, они считались европейцами.

— И где нам их разместить? — подумал я вслух.

Тропинин только фыркнул:

— Земли не хватает? В конце концов, ты же нашёл для Беньовского уголок, найдёшь и для них.

— Не всё так просто. Видеть их скиты рядом с Викторией не хотелось бы. Они наверняка внесут смуту. Постараются перетащить на свою сторону наше мизерное население, и встретят сопротивление таких, как Расстрига (хотя, кто его знает). А любые религиозные распри, даже трения помешают нашим далеко идущим планам. Нет, нам требуется светское общество, чтобы создать здесь настоящую цивилизацию.

Да их и самих вряд ли бы привлекли «соблазны мирозрительных позорищь», какие в большом числе мы собираемся завести в Виктории. А нас с тобой даже кривоверами нельзя назвать или язычниками.

— Пожалуй, — согласился Лёшка.

— Ну вот, а селить их на землях тлинкитов или хайда означало бы обречь на резню. Чудеса, вроде любви дочери индейского вождя, случаются в истории не часто.

— Мы могли бы отвести им несколько спокойных участков в Калифорнии, — сказал Тропинин. — Тамошние индейцы пока выглядят мирно.

Калифорнию я хотел придержать для крестьян Дерюгина. С другой стороны, места там хватало и можно было расселить народ так, что он и знать не будет друг о друге. Пока железных дорог не настроят.

— Пусть будет Калифорния, — сказал я.

На том и порешили. А выполнять решение предстояло мне. Не Тропинина же посылать в Россию?

* * *

Старообрядчество было массовым движением и, что важно, движением критически настроенным к власти, а значит стремящимся к свободе. Не воспользоваться его потенциалом было бы, наверное, и правда глупо.

Обратной стороной фронды было то, что к ним не придешь просто так с улицы, размахивая проектом заселения райских земель. Чужаку они не поверят. Нужно было внедриться, найти своего человека, запустить процесс «исхода» изнутри. Сделать идею переселения их собственной.

На Дальнем Востоке староверы встречались часто. Но связи с общинами в России они не поддерживали. Они пришли сюда не скиты строить, не праведничать, а зарабатывать, сохраняя старый обряд для себя. Некоторые даже промыслами занимались или торговали.

Я на всякий случай запустил по знакомым слух, что есть для людей старой веры вариант. Мне обещали, что если попадётся кто, дадут знать, но… искать серьезный выход всё же стоило в европейской части.

И тут я кстати вспомнил, как однажды Брагин упоминал о каких-то то ли родственниках, то ли друзьях, примкнувших к одному из согласий и ушедших «в Керженец».

К Брагину я и отправился.

* * *

Дверь в доме на Студёной улице мне неожиданно открыл Копыто. Однажды он уже гостил здесь пару дней, дожидаясь меня, когда возникло срочное дело. Но оказалось, что в этот раз причина была иной.

— Помер Брагин, месяца три как схоронили, — сказал Копыто. — А Федоре не пропадать же одной, вот я сюда и переселился.

Я пожал плечами. Не мое дело кого-то осуждать. Вдова была моложе купца, а Копыто и прежде засматривался на неё. Поладили и хорошо.

Копыто достал с полки бутылку, две серебряных чарки. Налил, как полагается, до краев. Мы помянули незадачливого купца.

— Уходят люди, — произнёс я, вспоминая всех, начиная с Оладьина. — Кого болезни забирают, кого враги, а кого старость.

— Ты сильно-то не горюй, — успокоил Копыто. — Бог дал, бог взял. Нескладный он человек был, зато праведный, и уж точно ему там лучше.

Копыто показал глазами вверх. Затем налил ещё по одной.

— А тебе найдём, кто заместо него на ярманке торговать шкурами станет, — обнадежил он.

— Ярмарка — половина дела, — сказал я. — Мне его родичи нужны были, которые в Керженец ушли.

— Не слышал. Может у Федоры спросить?

— Не надо, — я поморщился. — Нечего её впутывать. Тут личные связи нужны были.

— Что думаешь у одного Брагина знакомцы-то водятся? — спросил Копыто.

— У тебя и среди староверов есть люди? — оживился я.

— Есть, как не быть. Что хочешь-то от них?

— Известно чего, к себе позвать. Нужно письмо написать. Для них всех. Но так, чтобы оно от своих писалось, от старой веры людей. Что, мол в Америке есть место, где они свободно жить могут. Без паспортов и податей, без начальников мирских. Дома строить, хлеб сеять, а ежели хотят, то и попов назначать, и церкви со скитами строить, и молиться в них по своему обряду.

— И что, есть такое место? — заинтересовался Копыто.

— Да там полно места, — пожал я плечами. — Людей нет только. Тех, что ты присылаешь, и на малый городок не хватит. Приезжай, и тебе дело найду.

— Я в пустоте не любитель жить, — усмехнулся Копыто. — Я среди людей верчусь, тем и живу. А зверю мои умения без надобности.

— Тоже верно, кивнул я. Для таких как Копыто весь мир по сути фронтир. — Ну а раз так, то помоги и с этим делом.

Хотя при Екатерине гонения на староверов поутихли, своих людей я решил не подставлять. Всё же организованная эмиграция религиозных диссидентов попахивала бунтом, а значит могла попасть в поле зрения политического сыска. Поэтому во всех подметных письмах конечным пунктом сбора назначался Охотск. Но и Данилу из-под удара я постарался вывести. Обращаться требовалось не к нему, а к любому шкиперу, который знаком с Иваном-Американцем. На тот случай, если моих кораблей в порту не окажется, я объявил обществу, что буду платить три полновесных рубля за каждого доставленного в Америку на поселение человека, не упоминая, разумеется, его религиозную принадлежность. Привезут кого левого, я только рад буду. Зато преследовать неопределенный круг лиц властям будет куда сложнее.

* * *

После мятежа Большерецк опустел. Все буйные ушли на корабле или их перебили во время восстания. Остальные попрятались по заимкам или сбежали в Верхний острог, Я своего не упустил и всех, кто хоть отдаленно был знаком с земледелием, соблазнил новым проектом и перебросил в коммуну к Матвею Дерюгину. Лишь спустя некоторое время люди малость успокоились повылазили из нор, щелей, избрали нового начальника, на которого свалили все заботы по восстановлению. Но про схроны не забывали и готовились рвануть туда в любой момент, справедливо полагая, что когда начнётся следствие по делу о государственной измене, мало никому не покажется, а накажут скорее тех, до кого смогут добраться.

Зато Охотск бурлил как никогда. Слухи о бунте и угоне флагманского корабля взбудоражили местное общество. А тут ещё пришла новость об эвакуации Анадырского острога. Жители вновь, как в старые добрые времена, ожидали нападения дикарей, перебоев с поставками и запрета промыслов. Все готовились к голоду и войне, скупали всё, что только можно, а Данила вновь потирал руки.

— А ты говорил захиреет дело, — смеялся он. — А тут, смотри, опять торговля в гору пошла!

Радовался он недолго. Как раз в это время из Якутска прибыл большой казённый караван с запасом продовольствия и цены сразу же поползли вниз. Народ малость успокоился при виде отряда казаков и пушек. Во главе отряда прибыл сам Тимофей Шмалёв, назначенный командиром Камчатки ещё два года назад после предыдущего бунта. Между прочими с караваном объявился на побережье и пресловутый Егор Никитин и сражу начал вынюхивать. Настоящая заноза в заднице — неудобств доставлял много, а толком понять, кто он такой и откуда свалился на мою голову, так и не удалось.

— Все амбарные книги пересмотрел за последние годы, — пожаловался Данила. — Циферки выписывал, складывал, а потом свои бумаги достал. Вот, говорит, выписка из таможенной книги в Кяхте. Чаю по поручению купца Емонтаева куплено и вывезено байхового сорок пудов. А вот куплено тобой в Охотске от уполномоченного того же лица уже сто пудов байхового чая. Откуда, мол, разница такая?

— А ты что?

— Я, говорю, быть может, осталось у него, у тебя, то есть, что-то с прошлого года? А он — так бы, да не так. И опять в бумаги, и под нос их мне. В прошлом-то году ещё меньше куплено и больше продано. А в позапрошлом торгов в Кяхте вовсе не было. А сам кашляет, кровью сплевывает, но никакой поблажки себе!

— Вот клещ! — восхитился я.

Совершенно больной человек, стоящий одной ногой в могиле, он вызывал уважение своим упорством. Как будто прижучить купчишку, по большому счёту ничтожного для империи, стало делом всей его жизни.

Если только следствие не служило прикрытием какой-то иной операции. И вот такой вариант меня беспокоил куда больше. И так и эдак, пытался я нащупать след. Даже в Питере осторожно наводил справки. Но без результата.

* * *

Разгадка пришла с неожиданной стороны.

После удачной операции против Холодилова, люди которого частью ушли с Беньовским, а частью рассеялись по полуострову, опасаясь репрессий, парни Трпаезникова осмелели. А осмелев развязали языки.

— Скоро и Ваньке конец! — как-то по пьяни похвастался Севка Тарабыкин. — Каторга ему светит. Каторга — это самое малое.

Мне передали его слова сразу три человека. Шайка Трапезникова давно перестала внушать прежний страх местному населению. Открыто с ним никто не ругался, но и поддерживали всё меньше. Так что дальнейшие расспросы позволили уточнить информацию и установить истину.

Оказалось, что я взялся за ниточку не с того конца. Клубок интриги легко разматывался, но не из Питера, а отсюда, с Камчатки. Фальшивая карта заставила Трапезникова потерять много времени и едва не довела до полного разорения. Но получив от нас по носу, он вовсе не успокоился, лишь затих выжидая удобный момент для ответного удара. В конце концов, он нашёл выход, а заодно и способ поквитаться. Фальшивую карту подбросил Холодилову, что и вызвало бунт зверобоев, а настоящую, ту, что я некогда выдавал мореходам, Никифор ещё тогда отправил в Петербург, сопроводив собственным отчётом.

О чём-то таком мне докладывали и раньше, но я отмахивался, считая, что купец лишь хотел присвоить себе открытия. А поскольку открытия мне всё же не принадлежали (я использовал карты двадцатого века), то и претензии предъявлять было нелепо.

Однако, как теперь выяснилось, воровством авторских прав дело не ограничилось. Вместе с картой и липовым отчётом, в Петербург ушла кляуза. Её готовили втайне, желая нанести внезапный удар. Но Севка проболтался, а один из тех, кто помог Трапезникову составлять жалобу, решил сменить лагерь и за скромную сумму воспроизвёл перечень обвинений.

Грешков за мной числилось порядочно, ничего особенно и сочинять не пришлось. Уклонение от выплаты промысловой «десятины», отсутствие на борту комиссаров, вывоз на промыслы беспаспортных и беглых людей, и вообще набор команд без разрешения канцелярии — всё это относилось к серьёзным проступкам. Охотские власти смотрели на многие вещи сквозь пальцы, ибо знали как тяжело на фронтире с людьми, но из Петербурга всё виделось иначе, особенно если подать кляузу под нужным соусом. Говоря о вывозе пленных коряков, к примеру, можно намекнуть на подбивание оных к новому бунту. А выход в море без позволения связать с нанесением ущерба казенной экспедиции. Так что поводов для появления следователя хватало.

С другой стороны, новость принесла облегчение. Я-то уж было заподозрил контору или грешил на гоблинов. Сбили меня с толку всякие мелочи, вроде разнобоя в чинах и вежливого обхождения с простолюдинами. Как теперь выяснилось, следователь Никитин прикрывался различными бумажками и менял имена по наитию, а не по методу. Самородок, чтоб его…

Тем не менее ситуация требовала решения. И тут я видел два основных пути. Во-первых, я мог начать новый виток войны с камчатскими пауками. и пустить в ход те же самые кляузы. Ведь Трапезников и сам здорово рисковал. То, что карта составлена не им, могли подтвердить десятки людей. А это подлог, как-никак. Те же люди могли дать показания о бесчинствах Тарабыкина на островах, что нынешняя власть, продвигающая политику ласки и хитрости, отнюдь не приветствовала. Причём свидетелей обвинения даже не нужно было прикармливать. Правду в восемнадцатом веке умели выбивать из каждого. И в таком случае Трапезникова сам мог загреметь на каторгу.

Но начинать войну мне что-то не хотелось. Моё имя могло всплыть рядом с Беньовским или в связи с чукотским восстанием. А тут ещё и отношение с охотским начальством из-за самовольного выхода в море оставалось натянутым. И подозрение в незаконных сделках, уклонение от выплаты пошлин имели основания. И кто знает, что ещё удалось накопать следователю по пути через всю империю и что хранилось под сукном охотской канцелярии? Если сложить всё вместе вырисовывалась петля.

Поэтому я решил избрать второй путь. Смерть Брагина навела меня на нужную мысль. Пеньковый узел, что затягивался на моей шее, я решил разрубить одним махом, а заодно и разобраться с проблемой старения. Долгожительство пока не настораживало друзей и врагов, а необычная молодость скрывалась за бородой и шрамами. Но затягивать эту игру не стоило, и я давно подумывал о смене змеиной шкуры.

Вот, наконец, и пришло время линять. Мой фальшивый племянник вполне подходил на роль преемника. Правда он пока ещё числился на государевой службе, и ему сперва предстояло выйти в отставку. Что ж, приказная изба в Нижнекамчатске уже надёжно прикормлена. Я вывалил перед приказчиком шкуры, а взамен получил абшит. В связи, так сказать, с семейными обстоятельствами.

Пожираемый болезнью Никитин уже собирался в последний бросок через море, когда канцелярия порта получила с Камчатки бумагу. Мне даже жаль стало следователя, едва я представил, как он читает сквозь чад и кашель, что «купец Иван, Прохоров сын Емонтаев прозванный Американцем, волею божиею помре…»

Глава двадцать пятая. Шхуны

Глава двадцать пятая. Шхуны

Забег наперегонки с историей продолжался. Время от времени в задумчивости я порывался поднести к носу запястье, словно секундная стрелка на ручных часах отсчитывала годы. Пройдя однажды своим ходом от Охотска до Калифорнии, мне больше не требовалось пускаться в опасное и долгое плавание, чтобы вести дела на противоположенных берегах Тихого океана. Теперь пространство было упорядочено, заявочные столбы вбиты и оставалось только приглядывать за приисками и бросать во чрево колонизации новые тонны ресурсов.

Я словно проводил сеанс одновременной игры, оперируя разом на множестве досок. Записная книжка пестрела памятками, адресами, именами клиентов, сотрудников, экспертов, сведениями о товарах и ценах. Прикрываясь различными именами, я посещал десятки городов Европы и Российской империи. Разумеется, где это возможно я перекладывал текучку на приказчиков и доверенных лиц, но слишком многое приходилось делать самому.

Голова пухла, но вместе с ней пухла и казна. Мне не приходилось тащить меха через всю Сибирь, отстёгивая пошлины, раздавая взятки и тратясь на дорогу, не приходилось пересекать границы и обивать пороги таможен, а, избегая встреч с разбойниками и жадными землевладельцами, я сильно сокращал издержки по охране.

Скорость, с какой я тасовал географию, вносила свою лепту в казну. Шкуры не успевали портиться от времени, непогоды, а потому уходили за хорошую цену. О таком быстром и прибыльном обороте прочие промысловики могли только мечтать. Их средства возвращались в лучшем случае через год, а обычно через два или три. Но самое главное — я открыл европейские рынки и теперь получал львиную долю прибавочной стоимости с оборота мехов и, что немаловажно, безо всяких там пошлин и НДС. И хотя хлебная торговля по-прежнему лидировала по норме прибыли, если пересчитывать на возимые пуды выходная пушнина получалась доходнее.

А масса товара всё чаще становился критической величиной.

Громадьё планов упиралось в логистику и прежде чем взваливать на свои плечи новый груз, следовало решить вопрос с грузами как таковыми. Пока что всё держалось на моём горбу, причём отнюдь не только в переносном смысле. Я всё больше превращался в какого-то эпического ямщика, вернее в его лошадь, а ещё вернее — в лошадь ломовую. Хорошенькая же награда за благие намерения. Вместо того чтобы сибаритствовать в роскошном особняке где-нибудь на набережной Виктории, планировать лёжа на диване экспедиции вглубь материка, гениальные операции по развитию колоний, по строительству заводов, городов и факторий, мне приходилось большую часть времени протыкать континуум, пытаясь насытить нужными товарами жалкие наши форпосты. Я трудился как савраска. Снабжал товарами весь Дальний Восток. Перетаскивал горы продуктов, снаряжения, переправлял лес на Алеутские острова и добытую пушнину на российские и европейские рынки, мне приходилось таскать на себе порох, оружие, пушечные ядра, картечь, гвозди, якоря. Словно мелкий коммерсант эпохи первичного накопления капитала, я развозил по точкам китайские товары. И чем большие масштабы приобретала колонизация, тем больше мне приходилось крутиться.

— Что ли сделать набег на Японию и умыкнуть парочку массажисток? — бурчал я, разминая плечи и спину.

До сих пор я справлялся, но с ростом населения, пунктов назначения и перечня товаров снабжение занимало всё больше не только сил, но и времени, и я чувствовал, что вскоре настанет день, когда даже мои чудесные способности не смогут удовлетворить растущих потребностей. Допустим, найдутся люди, а поля и пастбища Калифорнии, Орегона смогут производить достаточно продовольствия. Но мне-то не легче от этого. Мне-то без разницы возить ли хлеб с илимской пашни или с калифорнийской. Ключевым словом тут является «возить». А наш малочисленный флот больших объёмов не потянет, слишком уж тяжело даётся каждый кораблик. А то немногое, что флот потянет, непременно обрастёт издержками, сделает хлеб на вес золота. Шесть тысяч вёрст островов и береговой черты — не шутка. А корабли нужны и для доставки людей из метрополии, и для прикрытия портов от европейских конкурентов, и для промыслов, и для продолжения экспансии.

Флот! Вот в чём штука. Вот ключевое звено, оно же звено слабое, и даже можно сказать — недостающее звено. Главной проблемой колонизации ещё долго останутся люди. А вот второй по значимости являются пути сообщения. Большие расстояния наряду с недостачей свободных людей, вообще камень преткновения всех русских колоний. Как-никак среди всех колониальных маршрутов мировой истории рейс Петербург-Новоархангельск был самым протяжённым.

И если Сибирь в своё время дождалась железной дороги, и мыслящего масштабно правительства, которое двинуло на восток миллионные массы, что в конечном итоге и вытянуло, удержало Сибирь в империи, то для северо-западного побережья Америки годился только один вид транспорта — морской.

Его предстояло создать, причём создать самому, так как казенное кораблестроение на дальнем Востоке пребывало в ужасном состоянии. Но задача таких масштабов требовала огромных ресурсов. Линейный корабль, как мне удалось подсчитать, тянул на миллион рублей. И хотя торговое судно стоило на порядок дешевле, купить его было также сложно, как и военный. Ближайшие дилеры располагались на другом конце шарика, а значит деньги опять значились не первыми в списке. Мало того, для обслуживания и вождения кораблей требовались те самые люди, каких и без того не хватало. Огромное число людей. Получался замкнутый круг.

До сих пор матросами на кораблях служили по совместительству сами зверобои. Профессиональных, если так можно выразиться, моряков было лишь по нескольку человек на судно.

Но теперь мы понемногу сокращали промыслы, а перевозки только увеличивались. Охотск, Большерецк, Петропавловск, Нижнекамчатск, Уналашка, многочисленные острова, где велись промыслы, а дальше — Кадьяк, Виктория, Золотые Ворота. А сколько поселений ещё требовалось основать, чтобы закрепиться на пороге Америки? Каждый из портов требовал ходя бы одного захода в сезон, а из Охотска требовалось обеспечить и более серьезные перевозки людей, товаров, скота.

Поэтому на смену промысловым приходили транспортные корабли, но их экипажи должны были состоять уже из чистых моряков. По два десятка человек на корабль. Два десятка — это минимум, потому что на столь дальних переходах могут появиться и больные, и травмированные, и утонувшие, и сорвавшиеся с катушек. К тому же мы нуждались в более крупных кораблях, где требовалось ещё больше людей.

Я не верю в панацею, но решение, которое пришло в голову Тропинину, ближе всего приблизилось к этой абстракции.

— Мы можем строить шхуны, — сказал он, выслушав мои жалобы. — Много шхун.

— Что? — я даже отставил в сторону стопку кирпичей, из которых собрался выкладывать следующий ряд стенки колодца.

Мы проводили канализацию. Целое лето Лёшка делал замеры, затем, сняв со всех других строек рабочих, выкопал за неделю двухкилометровую траншею. Она начиналась на Иркутской улице, продолжалась по главной набережной и далее уходила на юг, к морскому берегу, где замыслами Тропинина предполагалось построить очистные сооружения и трубу для вытяжки из системы опасных газов. К магистральной примыкали боковые ветви с уже заселенных улочек, а через каждые пятьдесят метров планировались колодцы, в расчете на будущие подсоединения.

Трубу большого диаметра Тропинин изготовить пока не мог, а поэтому мы строили нечто напоминающее подземную галерею. Дно траншеи и стены выложили кирпичом и затем возводили свод. Делалось это по прогрессивной методике Тропинина. По дну траншеи двигалась на катках повозка, крыша которой представляла из себя набитый из досок шаблон свода. Мы просто укладывали кирпичи и вываливали сверху скрепляющий раствор. Повозка двигалась дальше, а свод оставался на месте и держался за счет трения и перераспределения сил. Так что готовый участок тут же закапывали. Возни было много только с коллекторами. Их приходилось выкладывать и перекрывать обычным способом.

— Перерыв! — крикнут Лёшка.

Народ разошелся в поисках тени. Несмотря на начало осени солнце палило, как на экваторе. Такое выдалось бабье лето.

— Шхуны, это такие корабли, — с улыбкой пояснил Лёшка. — Две или больше мачт и все с косыми парусами.

Он уселся на край траншеи, подобрал флягу из тыквы, сделал несколько глотков и протянул мне.

— Я знаю, что такое шхуны, — буркнул я, принимая флягу. Вода была теплой и пахла травой. — Ты обоснуй, почему именно?

— Ну, это просто. Шхуны, да будет тебе известно, единственные из парусных судов, которые в своё время составят конкуренцию пароходам. Мало того, они будут доставлять для пароходов уголь на морские станции, а потом и переживут их. А всё почему? Да потому что шхуны меньше прочих парусников зависят от капризных ветров. Им не нужны пассаты, они не привязаны к торным океанским дорогам. Это раз.

— Допустим, — кивнул я.

— Они имеют хорошую маневренность, позволяющую заходить в устья рек и фьорды, что, согласись, немаловажно в наших условиях. Это два. Шхуны относительно дёшевы в производстве и весьма дёшевы в эксплуатации — три. Но главное, для управления ими требуется минимальный экипаж. А в условиях дефицита людей этот критерий выходит едва ли не на первое место.

Я задумался. В детстве этот класс парусников не вызывал моего восхищения. С точки зрения эстетики шхуны казались мне уродцами. От их пропорций, примитивных парусов несло рыбьим жиром. Парусники для рыбаков и китобоев. То ли дело многопалубный линкор или быстроходный клипер с разрезными парусами. «Катти Сарк», «Фермопилы» — от этих названий веяло легендой! Они были образцом красоты, вершиной эволюции. Но рыночная экономика, оказывается, имела свою извращённую эстетку и согласно ей шхуны в большей степени считались совершенством, иначе не продержались бы на плаву так долго.

— Маленькие уж они больно, — поморщился я. — Нам бы чайный клипер, какой-нибудь.

— Это, смотря, что построишь, — тут же возразил Лёшка. — У твоих чайных клиперов, кстати, грузоподъёмность не особенно большая. Там всё принесено в жертву скорости, а экипаж для управления парусами требуется огромный. А экипажу нужна еда и вода, которые мигом съедят всю грузоподъёмность. А построй десяток шхун, или, допустим, одну пятимачтовую, и они решат все задачи, потребовав втрое меньше людей. Поэтому-то чайные клиперы переделывали позже в баркентины. А баркентина — это что? Это та же шхуна, но с компромиссной фок-мачтой.

— Пожалуй, — я поднял обе руки, готовый сдаться.

— И потом, флот это ведь не только транспорт, — не унимался Тропинин. — Он послужит основой экономики и двигателем торговли, и даже в некотором смысле культурным ядром всех колоний.

Меня уже не требовалось убеждать, но Тропнин разошёлся не на шутку. Он уже не спорил, а проповедовал с жаром религиозного фанатика.

— Без флота не обеспечишь доставку людей и припасов. Без флота не обеспечишь охрану границ и промысловых угодий. Пройдёт совсем немного времени и за морские биоресурсы начнётся война. А шхуны идеально подходят для промысла. Китобойного, рыболовного, зверобойного и какого угодно. Не случайно, когда паруса вымерли, это название осталось за промысловыми кораблями. А ещё флот — это порты, верфи, маяки. Это рынки, магазины, торговые представительства. Что там говорить, те же Соединённые Штаты, поднялась во многом за счёт шхун. И эту часть океана опустошали от зверья и китов американские шхуны. Вспомни «Морского Волка»! Короче говоря, шхуны — основа экономики, а при некоторых оговорках, их можно использовать и как боевые корабли.

— Битва Давида с Голиафом.

— Множество Давидов, вот в чём штука! История знала, вернее еще узнает успешные баталии с применением шхун. Конечно, они малы, по сравнению с фрегатами. Но представь, как стая касаток обкладывает гиганта кита и заставляет его капитулировать. Это может проделать флотилия шхун с боевым кораблём.

Последний аргумент показался мне большим преувеличением. Но, с другой стороны, ни одна нация не держала пока на нашем театре ничего крупнее пакетбота.

* * *

Итак, мы поставили на шхуны. В назначенный день, во дворе «Императрицы» собралась внушительная коллегия судостроителей, капитанов и управленцев. Наши мастера почти не строили новых судов, ограничиваясь ремонтом старых, а всё больше плотничали, возводя перекрытия и кровлю домов. Такая рутина корабелам приелась, и идея вернуться к кораблестроению пришлась весьма кстати.

Я выступил с программным заявлением о необъятных просторах, на которые мы наложили лапу и необходимости создания крупного флота. Лёшка толкнул речь о преимуществах шхун, после чего изложил своё видение проекта.

— Мы собираемся строить много шхун, — он поднял указательный палец вверх. — Целый флот. А потому нам нужна самая наипростейшая конструкция.

— Нипростейшая, мудрёнть? — переспросил Березин.

— Да! — воскликнул Лёшка. — Киль из одного бревна, мачты в одно дерево каждая. Причём мачты лучше сделать одинаковыми, как близнецы. Шпангоуты так же желательно изготавливать из одинаковых элементов. Как из кирпичиков. Унификация — ещё одно условие успеха. Наш бог — технология! А технология зиждется на повторяемости. Это и должно диктовать параметры производства.

Увлекшись, Тропинин перестал следить за лексикой, но так как он и прежде сыпал голландскими терминами, которые на Дальнем Востоке приживались с трудом, то мастера списали всё на его учёность. Половину слов пропустили мимо ушей, но главную мысль уяснили.

Плотникам по большому счёту было всё равно, что именно строить («Дело-то не хитрое»), а вот мореходы согласились не сразу. Отказываться от прямых парусов показалось им затеей опасной и непрактичной. Они упёрлись, возражали, апеллировали к привычному, традиционному. На сторону Лёшки встал сразу только Ясютин.

Тогда кто-то из капитанов предложил компромисс — бригантину. Мол, и овцы будут целы и большие косые паруса понемногу можно будет освоить без риска попасть в переплёт. Но Лёшка считал такую конструкцию паллиативом.

— Прошлый век, ваши бригантины, — пафосно заявил он. — Пираты Карибского моря. Дешёвая романтика. Бригантина поднимает паруса, ла-ла-ла-ла. Нет, господа, будущее за шхунами!

Он рисовал на доске схемы, вычислял центр парусности, доказывая, что шхуны устойчивее любого корабля при прочих равных; показывал, как делить парусами угол между ветром и курсом и ходить галсами, как разворачивать паруса бабочкой, если ветер попутный.

— На бригантине такого не проделаешь, — говорил он. — Один косой парус при попутном ветре будет только обузой. А при встречном обузой станут прямые паруса. Вот и получается, что мачты зачастую работают по очереди. И стаксели с кливерами тут положение не исправят, не та у них площадь. А народу всё равно нужно много. И народу обученного. Косой парус и убрать поставить пара пустяков. Взять рифы? Быстро и легко! Не нужно даже карабкаться на мачту. Со временем можно устроить лебёдки, а тогда и ребёнок справится с управлением.

И хотя большую часть теории наши мореходы прекрасно знали, они слушали доводы очень внимательно. Ближе к полуночи все мы сдались. Я подозревал, что скорее от усталости, а не сраженные аргументацией Тропинина.

После капитуляции мы перешли к конкретике. Эрудированность Тропинина имела, однако, предел. Он ориентировался в судостроении скорее, как любитель исторической техники, мог припомнить лишь общие характеристики, но точных чертежей, разумеется, не имел. Да и раздобудь мы таковые, толку вряд ли бы вышло больше. Плотники на фронтире испокон веку строили суда навыком и к изображению на бумаге относились как к учёному излишеству.

Поэтому коллегия решила ограничиться эскизами, основными размерами, а дорабатывать уже по ходу дела.

— Чем проще, тем лучше, — настаивал Тропинин. — Нам не нужны сборные мачты, лишний рангоут, такелаж, не нужны лишние паруса. По одному большому парусу на мачту и хватит. Плюс стаксель и пара кливеров на бушприте. В крайнем случае можно добавить топсель.

Двухмачтовые шхуны казались Лёшке оптимальным вариантом для массового производства.

— Давай начнём с простейшего, — согласился я. — А потом, как возможность появится, будем навешивать прибамбасы.

Мы до утра спорили о параметрах и размерах. Сто пятьдесят-двести тонн водоизмещения казались оптимальным форматом для наших нужд. Но в деталях мы расходились, и чем дальше, тем больше.

— Давайте устроим конкурс, — предложил я. — Заложим сразу несколько проектов, всё одно нам нужно обновлять флот. Испытаем, посмотрим, кто чего стоит на ходу. А потом решим, который из них взять за образец для серийного производства.

Именно так — для серийного. Чтобы покрыть все нужды колоний небольшие корабли требовались в значительных количествах.

Ещё во время обсуждения Березин и Кузьма объединились на каких-то пустяковых вопросах, вроде толщины обшивки, а Чекмазов всё больше брал сторону Тропинина. Лёшка вообще органично вписался в компанию мастеров. Он знал о кораблях почти всё, по крайней мере, в теории. Он лучше опытных корабельщиков помнил название каждого куска дерева в наборе корпуса, каждой верёвочки такелажа и каждой части рангоута. А знание терминов само по себе давало систему.

Итак, две команды разошлись по домам, готовые родить шедевр. А что же я? Мои знания в этом деле стремились к нулю. Я снабжал плотбища материалами, ходил на галиотах пассажиром, пробовал пару раз даже управлять парусами, но в детали строительства не вдавался. Однако оставаться в стороне от занимательного состязания не захотелось и я изобрёл собственный метод проектирования.

В основе его были образы. Я рассудил так: художники маринисты изображают на холсте лучшее из построенного человечеством. Самые успешные корабли, побеждавшие в битвах, обходящие вокруг земного шара, берущие призы в гонках. А раз так, то в моей памяти, переполненной попсовой живописью и графикой, фотографиями и фильмами, должен сформироваться некий усреднённый идеал корабля. Его обводы, пропорции, вооружение. Оставалось воспроизвести образ, набросать эскиз на бумаге, а уж потом с помощью знатоков снять с рисунка основные параметры. Это был чистой воды волюнтаризм, но я оплачивал сей банкет и мог себе позволить маленькое развлечение. Закончив рисунок, я предоставил Окуневу с Ясютиным перекладывать проект в сажени, футы и дюймы, а потом и контролировать его воплощение в дереве, а сам занялся материальным снабжением затеи.

Конкурс несколько оживил общественную жизнь Виктории, тем более, что объявлено о нём было во время традиционного потлача, когда дух азарта наиболее силён. Если бы у людей водились живые деньги, и работал тотализатор, то на конкурирующие проекты ставились бы нешуточные суммы. Отупевшие от рутины зверобои и колонисты увлеклись состязанием и превратились в армию болельщиков. Советы, ободрения, предложения помощи сыпались командам со всех сторон. Расстрига так увлёкся борьбой, что присоединился к охотским строителям, утверждая, что некогда ему пришлось подвизаться и на плотбищах. И даже индейцы интересовались ходом гонки. Раз в несколько дней на верфи прибывали гонцы от союзных вождей и осматривали обрастающие мясом остовы судов.

Я же, доставив все необходимое, привычно перескочил через зиму сразу к финалу.

* * *

Со стапелей шхуны сошли в один день. Все три вполне сносно держались на воде, хотя, по правде сказать, нашей бухточке было далеко до испытательного полигона. Но чисто внешне кораблики смотрелись хоть куда. А на примете этих «куда» у меня хватало.

— Отправим их на новые заимки, — решил я. — Заодно испытаем в деле. Пока у нас тут все капитаны в сборе. Кому оценивать работу, как не им?

Капитанов теперь оказалось больше чем кораблей. Хотя в гавани теперь стояло восемь парусников и несколько баркасов — невиданное для наших мест оживление — старый охотский флот уже отслужил своё. «Филимон» и «Варнава» пришли в ветхость и готовились к списанию (один из них я собирался затащить во двор Косого Дома и сделать музейным экспонатом вместо «Онисима»). Обоим старичкам давно перевалило за дюжину лет, что являлось пределом, учитывая охотскую древесину и жесткие условия эксплуатации. Обшивку мы бы ещё смогли заменить, но весь остальной набор порос грибком, гнилью и крошился от хорошего удара кулаком. «Гавриил» Бичевина был столь же стар, но иркутский купец завязал с северными промыслами и не собирался отправлять людей дальше, чем в проливы между островом и материком. «Кирилл» — последнее судно охотской постройки, пока ещё резво бегал по волнам, но возраст его неумолимо приближался к пенсионному. И только построенный в прошлом году уже здесь «Мефодий» выглядел достаточно крепким, чтобы пересекать океан. Березин утверждал, что американское дерево добрее, держит гниль гораздо лучше охотского, а потому корабли местной постройки протянут дольше.

Ради регаты мы задержали выход «Кирилла» и «Мефодия» к островам и в Охотск, подразумевая, что потом новенькие шхуны пополнят флотилию и мы наверстаем упущенное.

Глава двадцать шестая. Регата

Глава двадцать шестая. Регата

Поскольку за удовольствие платил я, мне и предстояло заказывать музыку. В данном случае давать кораблям имена и ставить задачи. Империя потихоньку приобщалась к мировой культуре, устроила свой маленький екатерининский ренессанс, и корабли стали называть не только именам святых.

— Виктория, Олимпия, Колумбия, — торжественно окрестил я кораблики, разбив о нос каждого по бутылке с джином, поскольку шампанского мне раздобыть не удалось.

— Вот, мудрёнть! — отозвался Березин.

Остальные просто опешили. Но как всегда спорить не стали. Наименование корабля в честь нашего города ещё укладывалось в их головах, но два других названия даже удобоваримой версии ни у кого не породили. Разве что Тропинин начал догадываться, куда клонится дело.

Тупорылая «Олимпия» — детище консервативной школы Березина и Кузьмы — представляла собой слега переделанный галиот. Выглядела она несколько неуклюже, зато и на борт брала чуть ли не вдвое больше изящной «Виктории», построенной по моим поэтическим эскизам. Проект Тропинина и Чекмазова стал своеобразным компромиссом грузоподъёмности и красивых обводов. Их шхуне выпало называться «Колумбией» и быть флагманом всей флотилии.

Испытателями назначили Кривова, Бочкарёва и Яшку. Им предстояло опробовать парусники в деле, меняясь время от времени для достижения большей объективности. Окунев с Ясютиным и все корабельные мастера отправились как наблюдатели. По окончании нам всем предстояло решить, который из корабликов лучше.

Политическую часть экспедиции возглавлял Анчо. Ему в помощь мы придали одного местного индейца, имеющего родственника в племени суквомиш и несколько выкупленных пленников, которые принадлежали племенам побережья и знали их языки. Добровольцы из зверобоев, кому Комков предложил должность управляющих факторий, стали первыми пассажирами, а товары на обмен и оснащение торговых постов — первыми грузами. Мы намеревались срубить наскоро по блокгаузу на каждом новом месте, а в будущем превратить торговые посты в настоящие поселения, если возникнет необходимость.

— Для начала лучше опробовать наши шхуны в спокойных водах. Поэтому, первым делом вы зайдёте вот в эту систему фьордов, — я указал на карте то, что считалось заливом Пьюджет. — Мы заходили туда несколько раз на баркасе, но вам предстоит пройти на всю его глубину. Поставите по пути две фактории верстах в пятидесяти одну от другой. Если покажется опасным, людей можно не оставлять. Главное застолбить место. Ну, хоть избушку какую-нибудь на берегу поставить, разведать окрестности, нанести на карту. Последнюю и главную факторию поставите в самом уголке залива. Вот здесь. Её назовёте Олимпией. В честь шхуны. Оттуда уже недалеко и до океанского берега. Так его, пожалуй и назовем — Океанский Берег. Туда можно сравнительно легко добраться сушей и по реке, но это потом как-нибудь.

Тропинин ухмыльнулся. И Олимпия и Океанский Берег значились под этими названиями на моей секретной карте конца двадцатого века.

— Затем вернётесь в Викторию, — невозмутимо продолжил я. — И, если всё будет в порядке, пойдёте океаном на юг. Не далеко. Три сотни верст от мыса Лести. По пути нужно будет поставить ещё три фактории. Одну в Океанском Берегу, вторую в эстуарии Большой реки. Её устье мы проходили, когда шли к Золотым Воротам и возвращались обратно. Реку назовёте в честь шхуны Колумбией. Ещё один торговый пост нужно поставить в бухточке, где проживает племя тилламук. Вот здесь.

Карта, якобы составленная мной во время похода в Калифорнию, подробно описывала береговую черту, и за ориентацию можно было не беспокоиться.

— Вопросы?

— Не слишком ли часто мы собираемся ставить фактории? — спросил Комков. — Народы тут хоть и береговые, но всё же бродячие. Им пройтись пять десятков вёрст, что нам хворосту собрать на костёр. Хватило бы и одного острожка в устье реки.

— При других обстоятельствах хватило бы, — согласился я. — Но на берегах Колумбии живут индейцы чинук, насколько я помню, а дальше уже тилламук. Они воюют друг с другом и лучше торговать с каждым племенным союзом отдельно. Тилламук родственные нашим санькам, кто-то от них даже участвовал в потлаче три года назад.

Комков кивнул.

— Ещё вопросы?

Больше вопросов не было. Идею похода обговаривали много раз, и моё выступление было чистой формальностью.

— Только не перепутайте, — повторил всё же я. — Реку назовёте в честь флагманской шхуны, а факторию в честь «Олимпии».

Тропинин всё посмеивался, а когда народ начал распределяться по бортам и прощаться, сказал:

— Это уже походит на навязчивую идею.

— Что именно? — не сразу понял я.

— Твоё стремление называть города и реки так, как назвали бы их европейцы.

— Есть такое дело, — признался я. — Считай мою блажь игрой, суеверием. Хотя во всем этом есть и практический смысл. Я привык уже к нашим названиям, они значатся на моих картах. Лениво будет переучиваться. Я уже голову сломал. Надо перебираться на материк, но не называть же шхуны именами Ванкувера и Фрейзера. А городок на реке ставить надо. Это ключевая водная артерия в нашем секторе.

— Кук прибудет сюда через несколько лет, — Лёшка засмеялся. — Можно заманить его помощника на берег и подстроить нападение индейцев. А город назвать в память невинно убиенного путешественника.

— А заодно и остров, — поддержал я шутку. — Вот только в этом случае Ванкувер не придёт сюда ещё раз и как нам тогда заполучить офицера Пьюджета, чтобы назвать и залив?

— Ну, во всём нужно меру знать, — смеялся Тропинин. — Ты же не будешь ждать американского президента, чтобы запечатлеть его имя на куске Орегона? А вообще любопытно, как бы ты назвал здешние земли, случись тебе стать первооткрывателем?

— Я и есть первооткрыватель! — воскликнул я.

— Нет, серьёзно.

Я задумался. Называть что-либо своим настоящим или любым из вымышленных имён? Как-то глупо. Перед кем гордиться таким патронимом, да и зачем, если я и без того создавал целую страну? А оставлять имя для истории мне, человеку из будущего, тем более казалось нелепым. В честь монархов или их святых? Чушь! Мне не нравились ни те, ни другие.

— В наше с тобой время на западе Канады будет проживать много украинцев. А чем они хуже тех же шотландцев или зеландцев? Так что назвал бы я остров, например, Новой Украиной.

— Н-да, — Тропинин как-то скис. — Уж лучше продолжай называть, как начал.

Он махнул рукой и ступил на сходни.

— Тут ещё одна тема нарисовалась, — сказал я ему в спину.

— Какая? — обернулся Лёшка.

— Чукотка объявила независимость.

— Шутишь?

— Шучу. Отчасти. Но казаков конкретно попёрли. Анадырский острог сожгли, чтобы врагу не достался.

— Ну, допустим, — нехотя признал Лёшка. — А нам-то что с этого?

— Вот я над этим и думаю. Жалко, что такое добро пропадает.

— Нашёл добро. Ну, устрой чукчам республику, — пожал плечами товарищ. — Мало тебе Беньовского?

— Мало.

В общем, Тропинин темой не заинтересовался. Взошёл на мостик «Колумбии» и с большим удовольствием стал наблюдать за суетой отправления. Матросы отдавали швартовы, крепили на палубе грузы. Кто-то перекрикивался с товарищами на других кораблях, или с теми, кто оставался на берегу. Комков озвучивал последние наставления заместителям. Гвалт. Крики. Ругань.

Проводив корабли, я продолжил размышлять в одиночестве. Что бы там ни рассказывали в дурных анекдотах, а чукчи — великое племя. В смутные времена, когда империя трещала по швам, многим народам удавалось от неё отложиться. На время или навсегда. Чукчи единственные кому это удалось тогда, когда империя пребывала в силе. Великая Екатерина разгромила Польшу, захватила причерноморские степи и Крым, а перед горсткой дикарей отступила. Может империи были неинтересны заполярные тундры? Вот это вряд ли. Никогда она не отказывалась по доброй воле ни от засоленных степей, ни от снежных гор, ни от пустынь. А Чукотский полуостров не только лучшие меха поставлял. Он стоял на водном пути к Камчатке и всему Дальнему востоку. Был частью будущего северного морского пути. До самого обретения Амура, единственной альтернативой являлся Якутско-Охотский тракт, где каждый пуд груза становился золотым.

Самое любопытное, что этот успешный пример национально-освободительной борьбы, строго говоря к национально-освободительному не относится. Чукчи опровергали грядущие выкладки учёных и политиков о механизмах революции. Они не имели чёткой организации, не имели политической иерархи, только временных боевых командиров. Им были чужды национальная идея, сама концепция государства. Они вообще не осознавали себя, как единый народ. И всё это не только не повредило сопротивлению, но и напротив сделало его возможным и успешным.

Русские давно заподозрили неладное. Когда попытались действовать проверенными на других племенах способами — кнутом и лаской, но всякий раз терпели неудачу. Местных вождей подкупали. Те признавали царскую власть и соглашались выплачивать ясак. Вот только сразу же переставали вождями быть. Народ отправлял их в отставку и ставил других. Казаки брали аманатов, но чукчи отказывались поддаваться шантажу. Они, как будут говорить в другие времена, не вели переговоров с террористами.

Разумеется, с высоты положения я знал, что и чукчей со временем одолеют. Ни один туземный народ не смог выдержать натиска европейцев. Но одолеют их не силой оружия, а силой торговли. С помощью табака и чая, железа и мыла. А затем без особых хлопот уничтожат с помощью водки. Всё что успели сделать русские купцы до поражения — это подсадить аборигенов на зелье. Именно торговля, в конце концов, и привела к падению независимости.

— Стоп! — сказал я вслух.

А почему, собственно, русские? Ведь американцы торговали с Чукоткой до самого товарища Сталина. Только тогда границу закрыли на замок окончательно. А мы кто сейчас есть? Мы и есть американцы.

Вот вернутся шхуны и отправлю, пожалуй, одну из них на Чукотку.

* * *

Пока Тропинин участвовал в испытаниях, я воспользовался удобным случаем и завёз некоторый запас снастей и железа. И то и другое понадобится, чтобы взяться за дело, как только мы определим победителя. И не нужно будет объясняться с товарищем, откуда что взялось? Скажу, всегда здесь лежало, вот и пригодилось.

Парням Ватагина и Чижа опять пришлось заниматься несвойственной им работой — перетаскивать по ночам в Косой Дом и Контору скатки парусины, бухты канатов, якоря, гвозди.

В середине мая шхуны вернулись из похода. Целыми и невредимыми, полностью выполнив программу испытаний. Торговые посты были основаны, шхуны проверены в открытом море и в устьях рек, при крепком ветре и сильных течениях. Не случилось ни стычек с индейцами, ни кораблекрушений, ни серьезных поломок.

Для забытых богом уголков приход корабля всегда большое событие, а тут целая эскадра вернулась из похода. Весть облетела городок, и быстро достигла даже отдалённых посёлков вроде кирпичного заводика или карьеров. Народ стекался отовсюду, обступал мореходов, поздравлял, расспрашивал о плавании. Но больше всего люди интересовались победителем.

— Вечером решать будем, — отвечали капитаны и корабельщики.

К вечеру в город подтянулись соседние индейцы «саньки» и их родичи с другого берега нашего фьорда. Некоторых интересовала гонка, другим корабли были до лампочки, но всякое шевеление масс привлекало приближением какого-нибудь потлача. Предчувствие не обмануло детей природы. Встреча кораблей обернулась настоящим народным праздником. И хотя время для потлача было неурочным, я не стал возражать против лишних расходов, считая подобные мероприятия необходимым элементом культуры, который сплачивает народ воедино. И даже подумал, не устраивать ли такие регаты каждый год?

Праздник быстро перерос в попойку. Из кабаков Бичевина и Тыналея на набережную доставили бочонки с самогоном. Мужики вытащили из атриума столы, лавки и поставили их прямо на мостовой. Местные достали из погребков всевозможную закуску, индейцы принесли рыбу и дичь, которую быстро поджарили на гостиничной кухне.

Набережная превратилась в фестивальную площадь, где обжорный ряд соседствовал с выставкой достижений. Наши шхуны стояли как на параде. И каждый, поднимая кружку, мог видеть причину празднества. Звучали тосты, поздравления, приветствия. Звучали и вопросы. И главный из них — кто всё же одержал победу?

Слово взяли капитаны и корабельщики. На счёт победителя споров не возникло — и те и другие единодушно высказались в пользу проекта Тропинина и Чекмазова. Что до второго и третьего места, то их распределять не стали.

— У тебя вышла яхта, а не шхуна, — сказал мне Лёшка. — Она плохо держала волну, и нам пришлось добавить балласта. Шхуна и без того поднимала немного, а с таким балластом ей только почту остаётся развозить. Но быстра, чертовка, этого не отнять.

Из дальнейших разговоров выяснилось, что шхуна Березина, напротив, показала себя тихоходной. «Олимпии» с трудом удалось войти в устье реки, а на морских просторах остальным приходилось её ждать. Зато и груза она брала больше.

Решением совета главных конструкторов шхуну Тропинина и Чекмазова решили брать за образец для серийного производства. Но кое-какие изменения внести в конструкцию всё же потребовали.

— Мачты бы чуть повыше, — предложил Ясютин.

— Казёнку побольше, — сказал Яшка. — И окон пару добавить.

— Перо рулевое туговато идет.

— Борт бы на носу поставить, чтобы волну отбивал.

Лёшка с чем-то соглашался, что-то оспаривал. Он не просто выиграл конкурс, но и утвердил свой авторитет среди бывалых кораблестроителей, а вместе с тем и среди обычных зверобоев, которые ещё вчера недолюбливали его за лишённую оснований близость к власти. С Чекмазовым он так и вовсе ходил теперь в обнимку. Как-никак соавторы победы. Хотя от славы Тропинин скромно отбивался.

— Завтра утром на трезвую голову решим, — говорил он. — Устроили, понимаешь, демократию. Нужно с разных сторон посмотреть, обсудить.

— Чего там обсуждать, — отмахнулся Кузьма. — Сделал ты нас.

— Есть у парня живинка, мудрёнть! — говорил Березин.

Пьянка, как это и бывает, скоро развалилась на множество фрагментов, и два соавтора бродил от стола к столу, принимая поздравления и угощаясь. Причём Лёшка из поднесённой кружки делал маленький глоток ради вежливости, предоставляя партнёру допивать остальное.

Так что после второго такого обхода Чекмазов «сопрел», завалился набок прямо на лавке и отключился. Сердобольные Кузьма с Березиным («дело-то нехитрое») повели коллегу домой. Мореходы разошлись ещё раньше и из всей командирской тусовки мы остались втроём с Лёшкой и Анчо, который спиртному предпочитал грибочки.

Темнело в мае поздно и когда зажгли фонари с факелами, большинство бражников уже не вязало лыка. Тут-то к нам и подбежал туземный мальчишка.

— Там наши вашего ведут, — крикнул он Анчо.

Несмотря на такое разграничение на наших и ваших, крикнул он по-русски — пацан обучался у Мухоморщика языку. Пока уточняющие вопросы пробивались в наших головах сквозь туман алкогольного или наркотического опьянения, мальчишка убежал.

Мы огляделись. Кто-то продолжал пьянствовать, многие разошлись по домам, и вычислить кого это «вашего» куда-то там ведут, мы, конечно, не смогли. А вот «наши» имели вполне конкретный адресат.

Одна из отраслей племени всанек не так давно прибилась к пригороду, где раньше жили коряки (зверобои окрестили его Туземной Слободой). Индейцы смекнули, что могут неплохо заработать на посредничестве между городом и племенами в глубине континента. Они приобретали кое-какие товары и переправляли их дальше, выменивая на бобровые шкуры. Кроме того, присутствие хорошо вооруженных русских давало надежную защиту от посягательств врагов. Как следствие, саньки перенимали язык, экономические понятия, методы ведения дел. Но всё же трения культурного свойства время от времени возникали.

Мы похватали факелы и отправились в Туземную Слободу. Причём отправились втроём, даже не подумав подорвать на разборки остальной гуляющий люд. Если бы мальчишка крикнул «вашего бьют», тогда конечно, тогда мы протрубили бы общий сбор, но слово «ведут» прозвучало вполне себе мирно.

Идти пришлось недалеко. Начало Иркутской улицы, поворот на Чукотскую (всего-то шесть домов. На окраине города навстречу нам из наполовину вырубленного леска вывалила делегация индейцев. Сразу же прояснился вопрос на счёт «вашего». С накинутой на горло удавкой, спутанный по рукам и ногам Дышло семенил среди низкорослых в сравнении с ним дикарей, как туповатый бычок, который не чувствует запаха бойни.

— Камак его так! — выругался Анчо.

И без расспросов стало ясно — зверобой крепко вляпался. А вляпывался он всякий раз на один манер — напивался до чёртиков и отправлялся по туземным девицам. И как бы индейцы своих женщин не охраняли, наш волк всегда находил отбившуюся от стада овечку.

До сих пор ему везло. Или он попадал на невольницу, и обиду удавалось замазать мелкими подарками, или его успевали вовремя оттащить, и тогда наш дурак отделывался лишь тумаками, или же, что случалось чаще всего, он оказывался слишком пьян и отключался раньше, чем добирался до сокровища жертвы.

Похоже, однако, теперь его везение закончилось. Судя по злым лицам индейцев, в этот раз их не удовлетворит что-нибудь меньшее, чем костёр или острый кол и они, скорее всего, шли за санкцией, благоразумно не желая обострять отношений с соседями. Хотя тут я мог и ошибаться. При виде разъярённой толпы даже пробежал по спине холодок — не собираются ли они отомстить сразу всем пришлым. Разрушить, так сказать, Карфаген.

Но, вроде бы обошлось. Завидев нас, толпа остановилась.

— Здорово, отцы! — поприветствовал Тропинин вождей.

«Отцы» промолчали, а воины помоложе подсекли пленнику ноги. Тот рухнул на колени, даже не почувствовав боли от удара о каменистую землю, только выдохнул резко. Словно взрывной волной нас обдало перегаром.

— Змий в соблазн вовлёк, — забубнил Дышло, упёршись взглядом в валун, который прекрасно подходил на роль плахи. — Не поверишь, совсем Враг стреножил. Терзает, когтями рвёт. Исповедоваться бы мне, облегчить душу-то…

— Клиника, — произнёс Тропинин.

— Пожалуй, — согласился я. — Анчо спроси, чего им от нас-то надо? Пусть сами решают, по своим обычаям. Скажи, мы мстить не станем. За дерьмо-то такое.

— Не губи! — взревел Дышло.

— Я? — улыбка вышла зловещей. — Нет. Тут и без меня много желающих.

— Они требуют платы, — перевёл Мухоморщик.

— Вот те раз, — озадачился я.

— Развратил ты индейцем деньгами, — заметил Тропинин.

— Отработаю! — Дышло перекрестился. — Вот те крест отработаю.

— Сколько? — спросил я скорее из любопытства.

— Зря, — возразил Тропинин.

— Полста рублей просят.

— Отработаю!

— Скажи, дорого.

— Вот те крест! Бес попутал! Что ж это я… эх, пропадаю-у-у…

— Спрашивают, сколько дашь?

— Десять. За него и десятки много. Не хотят, пусть забирают товар свой. Может клин… тлик… — язык у меня заплетался, — тлинкитам загонят по дешёвке, чинукам или ещё кому.

— Не губи! В церковь бы мне… — продолжал завывать Дышло.

Индейские вожди обменялись короткими фразами.

— Согласны на десять, — сообщил Анчо.

Пока шли переговоры, новость облетела город. Правда, облетая, она похоже, обросла домыслами, так что десяток гвардейцев во главе с Чижом и Ватагиным, примчались на подмогу вооружённые до зубов.

— Вы бы еще пушку прикатили? — осадил их Тропинин.

На него не обратили внимания. Жерла ружей были направлены на индейцев, а те потянулись руками к дубинкам и топорам (нами же и поставленным).

Я жестом попросил опустить ружья и спросил:

— У нас есть в крепости чего-нибудь подходящее?

— Подходящее? — не понял Ватагин.

Чиж, бросив взгляд на Дышло, на индейцев, сообразил, о чём речь. Не впервой.

— В пороховой я бы его не стал сажать, — сказал он.

— А ещё?

— Есть погреб пустой. Раньше там картофель хранили. Гнилой совсем и влажный, но крышка выдержит. Камнем придавим, не выберется.

— Будьте так добры, бросьте его туда. Воды поставьте бочонок, а еды не давайте.

— Сделаем, — кивнул Ватагин.

— Надолго? — спросил Чиж.

— Насовсем, — сказал я и полез во внутренний потайной карман за монетой.

Получив на руки восемь рублей и четыре полтины, индейцы удалились, а Дышло отправился под конвоем в крепость.

* * *

На следующий день я разыскал Ватагина. Он сидел в плетеном кресле на дозорной площадке форта и умиротворенно смотрел на гавань. Ни дать, ни взять — пенсионер на заслуженном отдыхе. Только пледика клетчатого не хватает.

— Слушай, а не хотел бы ты съездить домой на побывку? — спросил я.

— Куда домой? — удивился Ватагин. — Вон он мой дом. Крышу видно. Чего к нему ехать?

— То Чукотская улица, а я говорю о Чукотке.

— А-а, — протянул Ватагин. — Чего воду мутишь, начальник? Дело, однако, какое есть?

Туземцев на все эти «однако» и «начальник» подсадил Лёшка. Он объяснил гвардейцам, что в наших с ним кругах так любили изображать дальневосточных аборигенов и старожилов. Карикатурные лингвистические конструкции отчего-то пришлись парням по душе и обычно использовались, чтобы поддеть меня, если я вдруг напускал тумана или пафоса.

— Твои сородичи моих взашей прогнали, — сообщил я.

— Ну, — кивнул чукча.

В его кивке не было ни злорадства, ни удовлетворения. Ватагин давно знал, что дело идёт к развязке, и нисколько не сомневался в исходе.

— Прогнать прогнали, а кто им теперь железо продавать станет, чай, табак? — спросил я. — Как говорится, суверенитет на хлеб не намажешь.

— Ну.

— Вот я и говорю, может, съездишь туда на побывку, заодно договоришься с сородичами о торговле. Мы, сам знаешь, обманывать не станем. И стрелять не станем и ясак собирать. Даже Анадырский острог возобновлять не будем, поставим на берегу блокгауз и магазин, да пару моих людей туда поселим. Раз в год будем шхуну с припасами присылать, шкуры забирать. Ну, как? А то может там парни после войны без дела мыкаются, так позовёшь их сюда.

Ватагин молчал с минуту.

— Кого из русских отправишь?

— Дышло.

— Его там убьют.

— Его здесь скорее убьют. А там, в одиночестве да без водки, глядишь, и возьмётся за ум.

Глава двадцать седьмая. На пленэре

Глава двадцать седьмая. На пленэре

В конце лета, в заранее оговорённый день, я привёл гружёную хлебом лодку в северную часть Авачинского залива. На берегу меня уже ждали. Дерюгин и несколько бородатых мужиков сидели возле костра, а две их лошадки (взятые приказом губернатора у якутов) щипали бурую, истерзанную ветрами траву.

— Принимай урожай! — крикнул я.

Мужики помогли вытащить лодку на берег, и пока я отогревал над огнём закоченевшие от брызг и холодного ветра руки, молча принялись перегружать мешки с хлебом на волокуши.

Подобную операцию мы собирались проворачивать дважды в год. Ранней весной мне следовало снабжать поселение продовольствием, а ближе к осени доставлять ещё и зерно, которое Матвей должен был отвозить начальнику и выдавать за собственный урожай.

Начальнику пока было не до земледелия, он разгребал последствия мятежа и только прошлой зимой его помощник, объезжая туземные жила, заскочил в посёлок. Наскоро осмотрел заснеженные «поля», хижины, больше похожие на шалаши, и уехал дальше ясак собирать. Так что обман пока сходил с рук. А вот мужики, судя по их постным лицам, мошенничество не одобряли. Молча загрузили волокуши и повели лошадок прочь.

— Лён или коноплю кто-нибудь из вас сеял?– спросил я вдогонку. — Сможете вырастить?

— Если так-то как хлеб растим, то чего бы не смочь, — хмуро ответил один из них.

— Нет, мне пенька настоящая нужна. Пенька и парусина.

— Полотно ткать да канаты крутить мы, барин, не обучены. Переняли бы да не у кого здесь перенять. А посеять можно. Чего уж.

Я, в общем, и не ожидал немедленной отдачи от капиталовложений. Наша с Дерюгиным афера ещё далека была до созревания. Но всё оказалось куда хуже. Пока мужики отвозили первую партию, мы обменялись мнениями и Матвей посетовал:

— Одно здесь плохо — людей занять нечем. Работы-то немного. Ну, домики, конечно поставили. Навели видимость пашни. Для скотины сена собрали. А всё остальное время бражничаем да в шашки играем. Хорошо, шашки взял с собой, научил их.

— Ты смотри, не развращай мужиков-то! — остерёг я. — Они мне пахарями нужны, а не пропойцами.

— Так ведь целый год, считай, нечем занять, — развел руками Дерюгин. — Ну там, грибы, ягоды собираем, рыбу промышляем, понятное дело. Рыба хороша тут. Но то, когда тепло. А зимой-то что делать? Иные просто лежат, в потолок смотрят, иные… две бабы вот рожать собрались и то польза. А впереди таких ещё год или два. Как хочешь, а не выдержат они безделья. Сопьются или в Нижний острог сбегут, или к дикарям в жила подадутся.

— Тут ты, пожалуй, прав.

Глядя на языки пламени, гложущие чахлые веточки, я задумался. Получается, что здесь крестьяне от скуки воют, того и гляди сорвутся, в то время, как там они нужны до зарезу. Но мы вынуждены мариновать людей здесь. А для чего? А для того, чтобы видимость создать, будто дело хлебное развивается, народ на местных землях добреет.

Но ведь вместо пашни мы начальству пустыри показываем. Отчего нельзя и с людьми такое провернуть? Сам светлейший князь Потёмкин подобными трюками не брезговал.

— Вот что, — сказал я наконец. — Давай так поступим. Оставим тут все эти домики, пару лошадок, да несколько мужиков тебе в помощь, кто в шашки хорошо играет. Чтобы зерно отвозили в Верхний острог, а когда чины понаедут, чтобы им по ушам тереть, мол, народ отошёл на промыслы. Рыбу промышлять, зверя, или еще что. Лыко, там, резать…

— Лыко по весне готовят, — удивился собеседник моей необразованности. — А тут так и позже, наверное.

— Ну не знаю, придумай что-нибудь.

— Ладно, — кивнул Матвей.

— Ну вот. А остальных давай готовь к переезду и гони сюда, к заливу. У меня скоро кораблик попутный из Охотска проходить мимо будет. Груженым пойдёт, конечно, но думаю возьмёт твоих подопечных хотя бы до Уналашки, а там ещё кораблики будут, найдём, куда их пристроить. Потерпят.

— Когда? — спросил Матвей.

— Точно не скажу. Но через месяц пусть кто-то здесь уже сторожит. И остальные пусть много не болтают. Не нужно нам, чтобы прежде времени власти прознали. Да и потом не нужно.

Пришлось заскочить в Охотск вне расписания. «Кирилл» уже готовился к обратному рейсу, но напрямую с Яшкой я не рискнул встречаться. Парень и так не особо приязненно ко мне относился, а потому и фокусы с перемещением ему ни к чему было видеть. Да и остальным на глаза после моей мнимой смерти не стоило появляться.

На одного Данилу тут можно было рассчитывать, он-то к тайнам, внезапным появлениям и сменам личностей давно привык. В его дом я и пробрался в сумерках, чтобы на улице лишний раз не мельтешить.

— Скажи Якову Семёнычу, чтобы «Кирилл» лишнего груза не брал. Пусть львов и всё остальное для следующего корабля оставит. Перезимуют здесь, ничего с ними не случится.

Дюжину больших каменных львов я переправил сюда по одному ещё прошлой весной. К ним вдобавок прикупил несколько ангелочков, амурчиков, женских фигур из мрамора (одна мастерская в Амстердаме распродавала не выкупленные кладбищенские памятники), а также разнообразные каменные барельефы. Весило это хозяйство — будь здоров, но дело того стоило. Львов я собирался поставить перед парадными наших важнейших зданий и на набережной, а остальными фигурами украсить атриум «Императрицы» и другие подобные места. Пока же каменный зверинец дожидался погрузки в сарае Данилы.

— А что случилось? — спросил он.

— Нужно будет вот сюда заскочить, — я передал карту, где крестиком отметил место. — Оттуда срочно нужно снять бедолаг, пока не одичали совсем. С женами, детьми и скотиной. До Уналашки хотя бы подбросить, а там разберёмся.

— Скажу, -кивнул Данила, но что-то его тревожило и он, не выдержав, спросил: — Тут слушок ходил, будто помер ты. Одни говорили, мол, утонул, другие, что медведь задрал. Я-то не верил, конечно, но все же беспокоился малость, а ну как не врут?

— Не врут. Помер. Да только не я. Но ты слушок-то подогрей. Мол, да, помер Ваня, а вместо него теперь в Америке племяш заправляет. Наследничек, чтоб его. А на этом берегу брат поставки осуществляет. О том, что я жив-здоров никому знать не надо. Ни нашим, ни начальству, ни этому Никитину из Петербурга. Он-то сам что, отмучился или как?

— Когда уезжал отсюда в Якутский, то живым показался, хоть и немощным. Кашель его скрутил.

— Ладно, — сказал я. — Теперь вот что. Со следующего года я хлеб через Сибирь возить больше не буду.

— Как так?

Данила заёрзал на лавке и только тут я заметил, насколько он постарел. Не было в нём прежней живости, желания поучить гостя уму-разуму, способности рискнуть. Тень, а не человек.

— А вот так, — вздохнул я. — Теперь буду из Америки каждый год шхуну присылать с зерном и мукой. Но не меньше чем по пять тысяч пудов. А там хоть людям продавай, хоть скотину откармливай. Курей заведи, что ли, поросят…

— Упадут цены, — сразу же просчитал Данила последствия такого демпинга.

— Упадут.

— И что же?

— На хлеб упадут, на другое поднимутся, — пожал я плечами. — Зато лошадки освободятся, вот их можешь покупать. По одной-две к каждому кораблю пристраивать. Или пусть людей мне побольше возят. Есть мыслишка, как сюда народ заманить. А кроме хлеба я тебе доску отличную буду из Америки присылать, бочки, лари. Картофель, чеснок, ещё что-нибудь придумаем. Не останешься без торговли.

Разумеется я не надеялся, что к следующему сезону Калифорния и Орегон смогут давать столько зерна, чтобы экспортировать на Дальний Восток. Но теперь я собирался перебрасывать его только в одно место и уже оттуда развозить по точкам обычным способом, то есть шхунами. Пусть люди понемногу привыкают к маршрутам, к логистике. И моряков будет чем занять, и мне головной боли меньше. В Калифорнии никто не спросит, откуда что взялось? Там Варзугин, а он никогда к чудесам любопытства не проявлял. А лошадки как возили из Якутска людей, так и продолжат возить. Раньше-то я для отвода глаз пудов по сто хлеба на них перебрасывал, чтобы глаза отвести. Не велика экономия, но эта дюжина лошадок мне в Америке пригодилась бы.

— Коврижку спроси, не надумал ли он ко мне с семейством перебраться? Скажи дом каменный поставлю ему, конюшни, всё что захочет. Хозяином станет. Пусть любому из моих капитанов назовётся, мигом доставят.

Данила кивнул.

Я вернулся в Викторию и попросил Окунева слетать до Уналашки, принять там на борт людей с «Кирилла». Нашлось, наконец, дело и для моей скоростной шхуны.

— Яшка с перегрузом пойдёт. А ты как раз успеешь его перехватить. Возьмешь крестьянские семьи со скарбом и мигом обратно. До средины ноября, надеюсь, управишься.

— На такой-то шхуне можно и быстрее управиться, — сказал капитан. — Но загадывать не стану.

— И сена с собой прихвати. И бочки под воду. Там скотина будет. Хорошо бы её живьём сюда доставить.

* * *

Численность населения понемногу росла. Каждую осень прибывало по борту или два с поселенцами. Люди, однако, попадали в Викторию и другими путями. Бежали из ссылки, прибиваясь к промысловым ватагам и только потом перебираясь в наши края. Осенью же, как правило во время ежегодного потлача, я получал невольников от индейцев. Вожди знали, что наряду с земельными участками под сельское хозяйство и шкурами бобров, это единственный подарок, которым можно было закрыть обязательства. А встречные подарки считались у них делом чести.

Здание конторы превратилось в настоящий миграционный центр. Я взял за правило разговаривать с каждым, кто прибыл с Большой Земли, перешёл от конкурентов, сбежал из ссылки или был выкуплен у индейцев. В присутствии Комкова и Тропинина подробно выспрашивал каждого об опыте, навыках, знаниях, предпочтениях. И всё записывал на отдельный листок для архива. По итогам собеседования предлагал работу, иногда несколько на выбор.

Семьи, которые впрочем приезжали редко, сразу же получали отдельный дом. Мы застроили типовыми коробками несколько улочек, и раз уж у нас появилась канализация, то и новая застройка тяготела к магистральной линии. То есть вытягивалась к югу от гавани. Дома со временем становились разнообразнее, в архитектуре стали появляться более сложные элементы, а иногда хозяева сами украшали жилище какой-нибудь простенькой росписью, резными наличниками или ставнями.

Но значительная часть населения всё ещё скапливалась в трёх зданиях на набережной. Некоторые жили здесь уже довольно давно, другие обитали временно, чтобы весной отправиться на промыслы, на лесозаготовки, на хутора или в Калифорнию.

Столь сильная концентрация людей привела к неожиданной проблеме — дворик гостиницы из клубного ресторана, каким я его видел, превратился в тесную и шумную столовую, где готовили и ели в несколько смен. Проводить там собрания прежней тёплой компанией, становилось с каждым годом труднее. Только ближе к вечеру толпу удавалось разогнать по комнатам и сесть вокруг очага, как в старые добрые времена.

— Нет, с этим определенно надо что-то делать, — ворчал я, наблюдая, как несколько работников гостиницы убирают со столов посуду, а потом сами столы. Горы глиняных мисок, деревянных подносов, оловянных кружек, ложек погружались в чугунную ванну с мыльной водой. Мыло между прочим начал готовить Тропинин из тюленьего или китового жира, но получалось она пока мягким на ощупь и вонючим.

— Дашь разрешение, они быстро себе изб нарубят, — заметил Комков. — Пусть временные хотя бы поставят.

— Нет. Стоит разрешить это временно, и город быстро превратиться в деревню. Кто хочет в деревню, пусть берёт надел за городом. Я только рад буду.

Стать хуторянином я предлагал каждому переселенцу, независимо от навыков. Как ни странно, но тяга к собственной земли сохранялась у многих горожан, моряков или вольных промышленников. Никто из них не хотел пахать с утра до ночи, но иметь огород, корову или лошадку даже считали в определенной степени мечтой. Возводить настоящие деревни на острове всё равно не имело смысла — здесь не было обширных прерий или степей, только небольшие участки, пригодные для выпаса или огорода. Поэтому я делал ставку на мелких фермеров. Мне хотелось поскорее обеспечить город продовольствием, сделать его автономным от моих поставок.

На каждый новый хутор мы с Анчо оформляли разрешение у местных племён — составляли бумагу на трёх языках, ставили подписи и печати (Чекмазов вырезал красивые печати вождям, изображая их тотемные знаки — воронов, медведей, волков). Это делалось на тот случай, если мы проиграем историческую битву и окажемся под пятой какого-нибудь европейского государства. При всей нахрапистости завоевателей, права на собственность они обычно блюли.

Другое дело индейцы. Они отрицали собственность на землю на философском уровне. Нам пришлось искать хитрые формулировки, чтобы решить вопрос. До поры. Пока наделы требовались небольшие, вожди соглашались на взаимный подарок, как до этого согласились они с существованием города, нескольких карьеров и фабрик.

Я предполагал, что рано или поздно настанет день, когда дети природы упрутся и больше не уступят ни пяди родной земли. Это создаст для потомков интересную юридическую картину. Наши хутора и городки станут своеобразным архипелагом в индейском море, пока кому-нибудь из цивилизаторов не придет в голову осушить это море совсем. Я надеялся, что к тому времени придумаю какой-нибудь выход помимо войны на уничтожение.

* * *

Чтобы вырваться из многолюдья временных общежитий, вдохнуть свежего воздуха, мы с Лешкой решили устроить пленэр. Я давно хотел зарисовать вид города с какой-нибудь отдаленной точки. А Лёшка дополнил программу шашлыками, до которых он был особенно охочим.

Мы взяли лодку и перебрались на каменный мыс Сонги на северной стороне эстуария. Здесь предполагалось поставить морскую крепость, стерегущую вход во внутренние гавани, но пока мы даже не выровняли площадку под оружейную батарею. Зато с горки открывался отличный вид на весь город.

Лёшка развёл костер и принялся нанизывать на прутики замаринованное накануне мясо, а я прикрепил лист бумаги к мольберту и набросал панораму. После некоторых экспериментов мне удалось смастерить нечто похожее на карандаш из куска графита и половинок ивовой ветки с выскобленной сердцевиной. Во всяком случае держать такой инструмент было удобно, хотя грифель часто крошился, а линии не всегда получались одинаковой толщины.

План города представлял собой три набережных, расположенных в виде слегка растопыренной буквы П и двух больших улиц, что расходились от углов. Охотская шла в сторону Каменной горки, Иркутская в сторону Картофельного поля. Кроме того, одна улица вытянулась вдоль канализационной магистрали на юг и ещё несколько улочек, вроде Чукотской, примыкало к большим.

Только одна из набережных — Главная — была полностью обустроена. На Корабельной стояло несколько длинных кирпичных коробок, где хранились инструменты и корабельное снаряжение, но в основном территорию верфи захламляли штабеля леса и досок, пильные рамы, верстаки и прочее оборудование.

В правом углу гавани стояла крепость. Её невысокая (в два человеческих роста) стена, как и облицовка вала, складывалась из дикого камня, отчего сооружение приобрело черты средневекового замка.

Все остальные здания в городе строились из темно-красного кирпича. Из гавани они смотрелись неплохо, но с мыса на другой стороне фьорда показались мне слишком маленькими. Особенно гостиница и контора. Им бы прибавить по этажу, а крышу сделать выше и устроить двухуровневую мансарду. Не лишним будет добавить фасадам и какие-нибудь украшения — колонны, портики, башенки по углам.

Отложив готовый рисунок с реальной панорамой города, я прикрепил к мольберту другой и дал волю фантазии.

Набережная, что шла от крепости к мысу, не имела названия и была пока совершенно пуста.Городской минимализм явно требовалось разбавить чем-нибудь вычурным. В стиле барокко или готики. Я попытался нарисовать по памяти здание парламента Британской Колумбии, но у меня получился скорее Парижский Дом Инвалидов.

— И всё же чего-то не хватает, — произнёс я, грызя держатель графита.

Лёшка поворошил уголья, поправил прутики с мясом и подошёл ко мне. Заглянул через плечо, быстро сравнивая рисунок с пейзажем.

— Может быть, храм добавить? — предложил он, и возвращаясь к шашлыкам, пропел что-то вроде «Кольщик наколи мне купола».

— А ведь верно, — согласился я. — На заднем плане золочёные купола смотрелись бы, пожалуй, неплохо.

Парой штрихов я перенёс задумку на лист. Купола выглянули из-за однообразных фасадов. Город сразу преобразился, появилась перспектива, объём.

— Эх, красота-то какая! Лепота!

Тропинин фыркнул.

— Тебе что, церковь всего лишь украшение? — спросил он от костра. — Вроде стеклянных бус на шее индейской женщины?

— Видишь ли, тут та же история, что и с империей. Мне нравятся декорации, но я не в восторге от содержания.

Добавив к панораме ещё один форт на мысе, я украсил набережную фонарями и пальмами. Потом, вспомнив давний разговор, соскоблил ножом пальмы и нарисовал сакуры.

— Вот теперь совсем хорошо.

Я снял лист с мольберта и повернул к Тропинину.

Лёшка спорить не стал. Вздохнув, откупорил бутылку с вином, разлил по кружкам, а когда я присел рядом, протянул мне прутик с жареным мясом.

— Вообще-то шампур должен быть металлическим, чтобы проводить тепло, — сказал он. — В этом весь смысл.

— Надо будет в следующий раз взять пару трофейных шпаг, — предложил я. — Только кровь с ржавчиной отскоблить.

Лёшка даже не улыбнулся. Последние дни он ходил хмурым, пребывал в какой-то растерянности. Сперва размышлял молча о чём-то, делал какие-то заметки, что-то прикидывал, а спустив на воду первую из серийных шхун, приостановил работы на верфи.

Я подумал, что теперь с глазу на глаз он, наконец, выложит, что его беспокоит, тем более что здесь вдали от лишних ушей можно не сдерживать себя в терминологии и в отсылках к событиям ещё не происшедшим. Я не ошибся.

— Плохо движется дело, — пожаловался Лёшка. — Народ тёмный. Опытных корабелов дюжина, не больше, остальные только топором махать научились, но о строительстве понятие имеют слабое. Ждут подсказки, совета. Мастера разрываются, а поделать мало что могут. Туда метнёшься, здесь работа встанет, сюда вернёшься, там неладно окажется. Постоянно приходится поправлять, переделывать. Фактически одни мастера и работают. А у них старым способом по кораблю в год будет выходить, не больше.

— Но ведь мы смогли построить три шхуны за каких-то неполных пять месяцев!

— Тогда азарт был, да и весь город считай помогал. Многие вопросы по наитию решали. А теперь по образцу работать надо — рутина. Плюс Кузьма со своими людьми ушёл с верфей.

Кузьма ушел правильно и с моего одобрения. Он взял на себя всю плотницкую и столярную работу в городском строительстве. А то с Лёшкиными грандиозными планами, мы бы остались без окон и дверей.

— Что же тут сделаешь? — пожал я плечами. — Наши парни привыкли бить зверя.

— Я тут подумал, — не очень уверенно начал Лёшка. — Унификация дала свой выигрыш, и опыт кое-какой я приобрёл. Но, как считаешь, а не замутить ли нам поточное производство?

Я чуть вином не поперхнулся. Поточное производство, оно же потогонное. Я воспринимал его не иначе, как средство высасывать кровь из пролетариата. Сразу вспомнился фильм Чарли Чаплина, где его маленького персонажа затягивает в шестерёнки конвейера. Машина задаёт ритм и правит людьми. Выхолащивает человеческие отношения. Но даже не солидарность с пролетариатом вызывала внутренний протест. Нет его, пролетариата. И машин тоже нет. Вот в чём дело. Лёшкино предложение выглядело настолько утопическим, что я не сразу нашёл, что возразить. Похоже, первые успехи вскружили товарищу голову, и он утратил разумную меру.

— Сейчас не то время, — пожал я плечами. — Даже в двадцатом веке конвейерным способом строили разве что моторные лодки. Ну, или транспорты типа «Либерти», так то во время войны.

— Самоё то время! — горячо возразил Лёшка. — Не думай, что конвейер изобрёл Форд. На Арсенале средневековой Венеции поточным методом как раз и строили корабли. «Квантум сатис», то бишь, в любых нужных количествах.

— Откуда ты знаешь? Погоди Не отвечай! Дай-ка я догадаюсь! Увидел на канале «Дискавери»?

— Ну и незачем ёрничать, — пожал плечами Лёшка.

Пока челюсти пережёвывали сочное мясо, мозги по привычке принялись просчитывать идею, какой бы глупой она ни выглядела.

— Ну, допустим, твоя Венеция обладала избытком финансов, рабочей силы и кадрами. Она ведь в период расцвета корабли строила, а не во время чумы, так сказать? А что мы?

— Расцвет себя не заставит ждать, — провозгласил Тропинин.

— Ты собираешься организовать конвейер без механизмов? У нас ведь пока даже доски вручную трут и нет оснований считать, что дело продвинется в ближайшую сотню лет.

— Я так понимаю, что производительность повышается не столько механизацией, сколько правильной организацией труда. Не машины порождают конвейер, а конвейер машины. Ведь разложение на элементарные операции — первый шаг к механизации. Очень трудно придумать механизм, который бы за тебя строил от и до, но стоит разложить процесс на элементы и дело пойдёт.

— Ну, до механизации нам всё же далеко, а где ты собираешься брать людей?

— Так ведь в том-то и штука! — воскликнул Тропинин. — Конвейер позволяет использовать неквалифицированный труд. В этом одно из его основных преимуществ. Сколько времени нужно, чтобы выучить корабельного мастера? И десяти лет не хватит. Вон как мы мыкаемся с этими мужиками, хоть они и плотники через одного. А чтобы присобачить конкретный тимберс к конкретному шпангоуту много умения не требуется. Раза два показал человеку, он и перенял.

Значит, мы сможем привлечь кучу неквалифицированных работников. Мастеров тут взять неоткуда, а дикарей в нашем распоряжении сколько угодно. Ты выкупаешь пленников и не знаешь, куда их пристроить. Отправляешь на промысел, хотя сам желаешь его сократить, пристраиваешь к пашне, хотя обрабатывать землю у туземцев душа не лежит. Индейцам нужно потратить годы, чтобы освоить сельское хозяйство, многие поколения, чтобы воспринять городскую культуру. А поставь дикаря к конвейеру, и дело пойдёт само. Даже не заметишь, как в горожанина превратится.

Да, Лёшка явно подготовился к разговору. А у меня аргументы всплывали бессистемно, зарождаясь не логикой, но эмоциями.

— Насколько я понимаю, эта штука имеет смысл при массовом производстве, — осторожно заметил я. — Когда с конвейера изделия сходят именно что потоком. Мы же не станем выпускать по десятку шхун в день? И даже по десятку в месяц не станем.

— Почему нет? — ухмыльнулся Лёшка и отсалютовал кружкой с вином. — Знай себе доставляй шампанское, чтобы бить о носы.

— Потому что шхуны это не велосипеды, а наш кусок Америки не Амстердам, — я начал терять терпение. — Сотню кораблей мы бы со временем освоили, ещё сотню пристроили бы на стороне. Но лет эдак за десять. Учитывая, что кораблик обычно как раз лет десять и служит, получается, что выпускать по шхуне в месяц будет самое то. А при таких объёмах, дробление операций потеряет всякий смысл. Разделение труда приведёт лишь к тому, что люди будут простаивать. Приладит он этот твой тимберс к этому твоему шпангоуту, и будет курить себе целый месяц, пока к нему следующий корабль по конвейеру не приползёт.

— Ты утрируешь, — возразил Тропинин. — Во-первых, можно дробить операции не так мелко, всё равно какой-то выигрыш будет. Во-вторых, даже производя по шхуне в месяц, мы получим большое количество однообразных деталей, а значит и операций.

Но главное — ты не прав, ограничивая производство. Мы же решили, что шхуны — это основа безопасности, это основа транспорта и это локомотив экономики. Так не нужно ограничиваться полумерами. Мы поставили на шхуны, а значит нужно ломиться вперёд, напролом.

— В нашей ситуации строить корабли, означает сжигать корабли, — заметил я. — Если угрохать на это все средства, то назад пути не будет.

— Нужно решиться. А со временем вот увидишь — потребность вырастет. Ты что-нибудь придумаешь, я уверен. Организуешь лизинг или чего-то в таком роде. Я тут прикинул, мы можем довести себестоимость до тысячи рублей за штуку, а выпуск по шхуне каждые пять дней. Для начала. Это сделает кораблик доступным широким слоям населения. Как «Фольксваген Жук», как «Форд» модели «Т», как горячие пирожки. Потом понемногу нарастим объёмы, заменим ручной труд механическим и океан наш.

Подобрав карандашный набросок, я пририсовал к городскому пейзажу несколько труб и кудряшки дыма. Я попытался представить себе замыслы товарища и не сумел. При всём богатстве воображения, при всей романтике и амбициях собственных планов, мне не удалось вписать в средневековый в общем-то ландшафт корпуса судостроительного завода. Грязные от сажи кварталы, толпы рабочих встающих по гудку до рассвета и бредущих в сумерках к станкам с узелками и судками в руках.

Какие трубы? Какой гудок? Какие станки? Восемнадцатый век на дворе!

Глава двадцать восьмая. Образование

Глава двадцать восьмая. Образование

Лёшка часто увлекался технической стороной дела и забывал про экономику и людей. Ему даже в голову не пришёл вопрос, кто же станет управлять всеми шхунами? Неважно, будем ли мы их строить по старинке или запустим чёртов конвейер. Неважно даже, чем их придумаем загружать.

Много маленьких кораблей — отличная идея. Но она требует соответствующее число самых настоящих капитанов, способных читать карту, проводить обсервацию, делать расчёты. А ближайшая навигацкая школа, где преподавали хотя бы некоторые из морских дисциплин, находилось в Охотске, и училось в ней три или четыре человека, которые заранее были расписаны по казённым судам. Промышленные же мореходы обычно делу обучались на практике. Кто-нибудь из старых капитанов брал в помощники смышленого матроса и понемногу доводил его до ума, передавая опыт, знания. Древний проверенный способ. Вот только долгий, выдающий штучный товар. Для грандиозного флота требовалось куда больше грамотных шкиперов, и требовались они в короткий срок. А массовое обучение людей, как и всякий иной конвейер, требовало новых методов.

— Нужно организовать мореходное училище, — решил я.

— Хорошая идея, — одобрил Тропинин.

Его легкомысленный тон вывел меня из себя.

— Между прочим, это тебе следовало об этом подумать, прежде чем предлагать свою программу шхуностроения, — наехал я на товарища. — Если бы у нас было некоторое количество больших кораблей, то капитанов хватило бы. А команду они натаскали бы постепенно.

— Ладно, ладно. — поднял руки Лёшка. — И кого ты думаешь поставить на училище?

— Думаю предложить должность Ясютину.

— Ясютину? — удивился Тропинин. — Почему не Окуневу или кому-то ещё из стариков?

Его удивление было отчасти понятно. Фёдор Ясютин, что называется, звёзд с неба не хватал, хотя и серьезных промахов за ним не числилось. Уступал он в умении водить корабли и Окуневу, и Бочкарёву, и даже более молодой Яшка, пожалуй, уже обогнал его в навыках. Но…

— Понимаешь, все они весьма эффективно используют интуицию, — пояснил я. — Верят во всякие сомнительные приметы, хотя и творят порой чудеса. Но в том-то и дело, что интуицию и умение творить чудеса передать ученику не так просто. Это скорее искусство, а не ремесло. И Ясютин в этом смысле совсем бесталанный. Он не умел свистом заманивать в паруса ветер и определять по нюансам птичьего крика близость берега, а по оттенкам неба скорую бурю. И он не отличит на вкус воду Охотского моря от воды залива Сан-Франциско. Всё так. Зато он умеет объяснять то, что написано в книгах. Небесную механику, например, или геометрию. Он даже знает, что такое логарифмы и умеет их использовать.

* * *

Строить мы решили на пока ещё не обвалованной и не укрепленной безымянной набережной, что шла от крепости к мысу у входа во внутренние гавани. И раз уж я всё время вспоминал парламент Британской Колумбии, который стоял примерно на этом месте, то и мореходное училище предложил выполнить в похожем стиле. С учетом, разумеется, наших возможностей.

Мы с Расстригой набросали проект просторного здания. Чтобы и классные комнаты имелись в достатке, и лекционный зал в виде амфитеатра, и библиотека, и кабинеты для экспериментов. А во флигеле — общежитие для курсантов, а в другом — обсерватория, а во дворе — гимнастическая площадка. Зарезервировали место и для будущей научно-исследовательской части, в том числе опытового бассейна. Его я порывался построить ещё когда мы выбирали образец для шхуны, но видимо время для него пока не пришло.

Фасад же представлял собой эклектику, где присутствовали элементы готики, ренессанса и барокко. Главный вход представлял собой портик с колоннами. По сторонам от него мы предусмотрели пару ниш для установки статуй Нептуна и Колумба, которые я собирался заказать в Нидерландах или Англии; добавили к ним множество пилястр, арок, балюстрад под окнами, барельефов и прочих красивостей.

Отдельные архитектурные элементы я набрасывал по памяти, и мы с Расстригой обсуждали, что больше подходит смутному замыслу, точно капризные дамы, перебирающие у модистки шляпки.

Итоговые эскизы мне настолько понравились, что я даже подумал возвести неподалеку собственный особняк в том же стиле. Почему бы и нет? Царь я или не царь? И пусть викторианским стилем назовут то, что возникнет у нас, а не в далекой Британии.

Проект, однако, получился слишком сложным для авральной постройки. Он требовал изготовления фигурного кирпича, заказа декоративных элементов, исполнения более сложных окон, витражей, лепнины и прочих конструкций. А время не терпело. Поэтому, пока здание возводили, я предложил Ясютину проводить занятия в конторе, убивая при этом ещё одного зайца — новое дело предоставило мне повод, освободить от надоевших постояльцев несколько лишних комнат.

* * *

Первыми курсантами стали нынешние помощники наших капитанов — Чихотка и Борька, а вместе с ними ещё несколько старовояжных моряков. Бичевин, которому тоже требовался шкипер, отдал в обучение своего подручного Кириллку. Я помнил его ещё мальчишкой по горячему делу в Иркутске. С тех пор парень вырос и превратился в свирепого промышленника под стать Слону или Тунгусу.

Старовояжные моряки многое уже знали, ещё больше умели. Ясютину оставалось только навести лоск. Мы сформировали из них старший (третий) курс. Ещё несколько человек, напротив, не имели хорошей морской практики, но были грамотными, разбирались в геометрии и арифметике, понимали карты, лоции. Этих требовалось поднатаскать в работе с парусами и веревками. Их зачислили на второй курс.

Таким образом, мы надеялись получить в первый же год два выпуска и дюжину новых капитанов. Однако дальнейшие перспективы не радовали. Ясютин очень быстро выбрал весь потенциал нашего небольшого флота и на первый курс набирал уже кого попало. А мореходов из среднестатистического зверобоя или тем более индейца, выпекать как горячие пирожки не выходило.

— Проклятье! Какой там Магницкий, какое «Краткое земного круга описание»?Мне приходится начинать с самых азов, — пожаловался Ясютин, когда мы втроём засели в кабаке Тыналея. — Прежде чем браться за арифметику, их нужно обучить чтению, письму, а туземцев так и вовсе русскому языку. А когда мы займёмся навигацией, геометрией, чтением карт? А практика? Я трачу попусту уйму времени.

— Время ещё есть, — заметил Лёшка. — Мы ещё несколько месяцев налаживать производство будем.

— За несколько месяцев из зверобоя морехода не сделаешь, — отмахнулся Фёдор.

— Тебе нужен помощник и подготовительный курс, — сказал я.

Мы выпили хереса и погрузились в раздумья. Потребность в образовании стала следствием не только амбициозной кампании по массовому производству шхун, хотя кампания и послужила толчком. Такова уж специфика малых судов, что на трёх матросов в команде приходилось два человека с «дипломом» — шкипер и его помощник или штурман.

Но шхуны это только начало. Кроме экипажей кораблей грамотные люди скоро потребуются и на берегу — в портах, конторах, адмиралтействах. А я собирался открывать и международную торговлю. Астрономические таблицы, книг по навигации и морскому праву, заполнение корабельных журналов и написание рапортов, всё это требовало обучения. Удельный вес «офицеров» должен составить, таким образом, половину морского племени, если не больше.

Но кроме того требовалась общая грамотность. Хотя бы элементарная, в объёме начальной школы. А её-то, начальной школы, у нас и не было. Народное просвещение ещё не овладело разумом монархов, а поскольку церковь сильно отставала от колонизации, то люди не могли научиться грамоте даже у дьячков.

— Всеобщее образование! — поднял я указательный палец. Затем указал им на пустую кружку и дождался, пока Тыналей не подольёт вина.

Я доставил сюда большую партию хереса, чтобы употребив содержимое по назначению, использовать бочки для дозревания виски.

— Всеобщее образование, — согласился Лёшка, показав и на свою посуду.

Ясютин пожал плечами и кивком согласился с немым вопросом Тыналея.

Мы сделали по глотку и вновь замолчали.

Для удержания Аляски и северных территорий требовалось не так уж и много людей. Даже во времена золотой лихорадки там проживали тысячи. Не те это земли, чтобы пугаться захвата толпой поселенцев, тут скорее нужно опасаться собственных коррумпированных правителей. А вот Британская Колумбия, Орегон и Калифорния этой самой толпой будут смяты. При вестях о золоте, о китовых и котиковых стаях, тучных пастбищах. Здесь требовались сотни тысяч людей или хотя бы десятки тысяч для начала. А даже с учётом союзных индейцев, мы не могли выставить столько.

— Если нельзя взять количеством нужно брать качеством, — сформулировал я задачу. — А что есть качество применительно к человеческой особи? Грамотность, прежде всего. Образованные люди должны стать основой стратегии наших малонаселённых колоний. На той стороне материка высаживаются толпы малограмотных бедняков, религиозные диссиденты, имеющие явный перекос в обучении. Гарвард уже основан, но пока только как колледж, и когда ещё Массачусетс станет научным центром? Мы можем ответить этой массе только грамотными людьми. Случись чего, грамотеи всегда смогут противостоять наплыву чужаков. Образованные люди будут активно влиять на общество, они легко займут ключевые позиции в экономике и политике, а, значит, смогут ассимилировать большее число пришлых.

— Верно, — согласился Ясютин, не поняв и половины слов, но уловив суть.

— И гигиена, — добавил Тропинин.

— Что гигиена? — не понял я.

— Качество населения определяет не только образование, но медицина и профилактика заболеваний. Внедрение длишь нескольких простейших правил приведёт к резкому падению смертности. Мы здесь вполне сможем избежать эпидемий. Не тем способом, так другим. Чума сюда не переберётся, надеюсь, слишком широк океан, который выполнит роль карантинного барьера. А если не хватит океана мы сможем добавить карантин в портах.

— Верно, — кивнул я.

— Ну вот, — воодушевился Тропинин. — Холеры и большинства инфекций легко избежать просто тем, что заставить людей пить чистую воду, мыть посуду и руки, кипятить, варить, жарить пищу.

— Главное вбить это людям в головы. — кивнул я.

— С цингой-то мы справились, — поддакнул Ясютин.

— Оспу уже научились прививать, — продолжил Лёшка. — Нужно только добыть прививочный материал.

— Сделаю, — пообещал я.

— Избежать кое-чего поможет безопасный секс, — не унимался Тропинин.

— Как ты собираешься обеспечить безопасный секс? — удивился я.

— Будем закупать у испанцев латекс.

— Он не у испанцев, допустим, а у португальцев или даже у французов, хотя могу и ошибаться. Кажется это в том районе, где у них космический…

Я замолчал, вспомнив, что рядом Ясютин.

— Что такое секс и латекс? — спросил тот.

— Латекс — это млечный сок каучукового дерева. Если его сгустить и обработать серой при определенной температуре, то получится резина — отличный гибкий и растягивающийся материал, который не пропускает ни воду, ни воздух. Вроде хорошей кожи.

— Чёрт! а ведь это целая индустрия! — воскликнул Тропинин. — Непромокаемая одежда, надувные конструкции, презервативы, медицинские груши, аэростаты. Есть где развернуться.

— Вот именно, — я вернул разговор в прежнее русло. — И этот вопрос тоже упирается в знания. А знания — в образование. А образование — это код народа. Каким будет образование, таким станет и население.

На краю земли особенно понимаешь скудоумие расизма и этнического национализма. Наши предки не случайно называли нацию языком. Цвет кожи, черты лица не имеют значения для носителя культуры. Имеет значения язык, на каком разговаривает, читает и думает человек. Горстка первопроходцев отчётливо понимала это, иногда приправляя язык православием. От этих свирепых викингов редко услышишь пренебрежение к инородцу. И хотя они довольно жестоко обращаются с туземцами, так и друг с другом поступают порой не лучше. Таким образом, не имея возможности перемещать массы крепостного народа, увеличить число «русских» можно было только на местном материале.

— Нужно вводить поголовное бесплатное образование, — резюмировал я. — Нужно учить индейцев, эскимосов, алеутов, детей от смешанных браков. Лет через десять мы получим несколько тысяч новых русских. Хорошее подспорье в наших делах, не так ли?

Тропинин не спорил. Размножение русского народа вполне соответствовало его патриотической стратегии, лишь самую малость поправленной реалиями фронтира. Он давно смирился с узкоглазыми, плосколицыми и смуглыми русскими.

— Диких тем более не заставишь учиться, — усомнился Ясютин.

— Начнём с детей, — сказал я. — Будет платить туземцам за каждого ребёнка, отданного на обучение, а вождям в двойном размере. Пусть с малолетства впитывают в себя язык, культуру, экономическую доктрину. Пусть живут при школах на наших харчах. Убыток невелик, зато, когда придёт время, они будут на нашей стороне.

— Или возглавят освободительное движение, — предположил Тропинин. — Научишь дикарей уму-разуму на свою голову.

— Пусть возглавляют. Для нас куда важнее, чтобы они не пропили землю на сторону.

— Дело за малым, — сказал Лёшка. — Где взять такую прорву учителей?

— Это верно, — вздохнул я. — Кадры решают всё.

Грамотных людей, способных обучать других, на фронтире обитало всего ничего. Купцов и приказчиков у школьной доски не поставишь. Чиновников тем более. Ссыльные выглядели более перспективным контингентом, но почти всех их увёл в мятежный поход Беньовский. На соляной каторге в Охотске трудились уже совершенно сломленные люди, даже если кто-то из них и был когда-то образованным.

Из контингента грамотных людей в нашем распоряжении оставались лишь мореходы, но их нам и без того не хватало. Из-за чего собственно и заварилась вся каша. Ну а священники, даже если закрыть глаза на специфику образования, на наш берег ещё не перебрались.

— Вот разве что Расстрига, — пришло мне в голову.

— Но на нем держится всё строительство! — возразил Лёшка.

— Когда мы отправлялись в Калифорнию, парни вполне обошлись без Расстриги, — напомнил я. — Решено. Пришла пора ему в очередной раз сменить род занятий.

* * *

Расстригу уговаривать не пришлось, строительные работы на школьные занятия он согласился сменить с большим удовольствием. А вот с учениками получилось сложнее. Что туземцы, что промышленники, которые обзавелись семьями, отпускали сыновей неохотно. С малых лет мальчишек пристраивали к промыслу, ремеслу, готовили воинов и охотников. Перспективы же образования оставались для них туманны, а действовать силой я не решался.

Мы довольно легко уговорили жителей Туземной Слободки, которые первыми постигли необходимость ассимиляции. Но деток там пока проживало немного.

— Доберём девочками, — решил я и вместе с Анчо отправился к индейцам.

Девочек не то чтобы отпускали с охотой, от них, как мне показалось, вовсе старались избавиться, так что мы без труда доукомплектовали класс. Однако к самой идее образования женщин народ отнёсся скептически.

— Учёная баба, что говорящая кобыла, — выразил общее мнение Расстрига.

Впрочем, увидев стайку девчушек, он тут же начал сюсюкать, угощать их какими-то лакомствами, так что я даже испугался поначалу, не маньяк ли часом наш учитель? Но тот просто соскучился, что называется, по живой работе. И как только начались занятия, его благодушие испарилось. Вернулась строгость, а в углу классной комнаты появился милый букетик розг.

К слову, и школьные занятия пришлось проводить в конторе (что освободило мне от постояльцев еще пару комнат). Построить отдельное здание мы запланировали рядом с несуществующим ещё особняком, а его очередь должна была наступить нескоро. И раз уж пошла такая тема, то Лёшка настоял и на больнице.

— Пора, не спорь, — сказал он.

Я согласился. Зато сам он в деле женского образования меня не поддержал.

— Ты забываешь, что мы в другой эпохе, — завил Лёшка. — Здесь свои традиции и согласно им женщина должна хранить очаг.

— Традиции нужно менять, — возразил я. — У нас мало людей. Бери пример с Израиля, у них женщины служат в армии. Ну, в смысле будут служить, когда будет Израиль.

Тропинин поморщился. Брать пример с Израиля он явно не желал.

— Смотри на вещи здраво, — сказал я. — Обучив женщин, мы высвободим кучу мужчин с тех должностей, где нет особой физической нагрузки. У нас будет много учительских и лекарских вакансий. Да вскорости, как я надеюсь, и гувернантки зажиточным семьям не помешают.

— Да? И что будут делать твои институтки? Выйдут замуж за рыбака? Так рыбаку не нужна образованная жена, ему нужна хозяйка. Он отправляется в море и желает, чтобы дома всё было в порядке. Разделение труда в своём роде. Так что останутся твои гувернантки без мужей, а рыбаки без жён.

Как всегда в Лёшкиных словах имелся определённый резон. Но в этот раз я настоял на своём. Зверобоем уже не раз приходилось привыкать к новшествам. Со временем привыкнут и к учёным девицам.

Глава двадцать девятая. Эскимальт

Глава двадцать девятая. Эскимальт

Когда Дерюгин с двумя помощниками в первый раз доставил урожай в Верхний острог, вечно пьяный приказчик даже протрезвел, увидев мешки с долгожданным камчатским хлебом. Несмотря на приказы сверху, на самой Камчатке мало кто верил в успех землепашества. Не верил и приказчик, пока не потрогал зерно рукой. А тогда передал по начальству, примчался командир из Большерецка и, наградив предпринимателя рукопожатием, а мужиков полтиной, принялся строчить рапорты в Иркутск и Петербург, требуя расширения дела. Дерюгину даже подсказывать не пришлось, настолько тот уверовал в чудо.

Тем временем первая партия крестьян уже обустраивалась в Калифорнии. Для поселения мы с Варзугиным подобрали воспетую Джеком Лондоном Лунную долину, которая так походила на холмистые ландшафты Центральной России. По обеим сторонам от неё находились ещё две долины, а где-то к северу располагался так и не найденный Тропининым Форт-Росс, а также река Славянка или Русская как её назовут американцы. Но не там, а именно здесь отпрыски русских дворян заложили в нашей с Тропининым реальности основы местного виноделия.

Виноделие пока казалось лишь миражом, далекой перспективой, а пока мужики и бабы находились в состоянии недоверия и эйфории от обладания землёй. Без помещиков, без начальников, без свирепых дикарей и морозов. «Без СМС и регистрации» — как говорил в таких случаях Тропинин.

Я не удержался и решил присутствовать при историческом событии. Быстроходная «Виктория» под управлением Окунева добралась до Золотых Ворот за две недели, а я появился неделей позже, не потратив, впрочем, на путешествие и пяти минут. Шхуна к тому времени уже ушла, а Варзугин готовился к переходу и наставлял будущих землевладельцев. Ещё в прошлом году я переправил сюда дюжину шотландских железных плугов, столько же борон, полсотни кос-литовок, цепов, заступов, топоров и прочего инвентаря. На девять семей, что добрались до Калифорнии этого хватало с избытком.

На трофейном испанском поле инструменты были опробованы (климат позволял заниматься хозяйством круглый год, поэтому можно было одновременно и вспахать борозду, и накосить сена, и собрать урожай). После испытаний инвентарь торжественно вручили новым хозяевам вместе с саженцами фруктовых деревьев и семенным материалом — злаками, кукурузой, бобами и разнообразным овощем.

Получили наши крестьяне и животных. К тем, что смогли перенести дорогу через океан, Варзугин добавил коз и свиней из нашего калифорнийского стада. Общество получило вдобавок несколько коров, бычка для развода и пару волов для тяжёлых работ.

— Это на всех, — предупредил Варзугин. — А живут пусть у выборных.

Но и на этом аттракцион неслыханной щедрости не закончился. Мы готовились к историческому моменту загодя и предусмотрели всё, чтобы сельское хозяйство встало на ноги с первых же дней, а люди ощутили оптимизм и смотрели в будущее с уверенностью. Поэтому вместе с крестьянами «Виктория» доставила в Калифорнию щиты для сборки домов, простенькую готовую мебель вроде столов и лавок и даже такие предметы обихода как вёдра, кормушки и корыта.

Всё добро погрузили на баркасы, и ранним утром отправились в путь. Погода благоприятствовала походу. На баркасах подняли небольшие паруса и ещё до полудня флотилия миновала залив святого Павла (названного так, разумеется, в честь небесного покровителя наследника престола).

Для первых поселений мы облюбовали три долины к северу от залива святого Павла. Со временем мы собирались поставить здесь пристань, чтобы не перегружать грузы со шхун в Сан-Франциско, но пока берег представлял собой болотистые лиманы, отгороженные от моря отмелями. Мы вошли в один из лиманов и вскоре оказались в изрядно обмелевшей речке Сонома.

Гораздо больше времени нам потребовалось чтобы подняться вверх по течению. Само по себе оно не было сильным, но многочисленные отмели заставляли часто переходить с вёсел на шесты, а топкий берег не позволял просто протащить лодки с помощью лошадей или людей.

Наконец мы добрались до точки, где болота уже отступили, а луга не стали слишком засушливыми. Варзугин место разведал заранее и установил на берегу вешку с тряпицей. Целину покрывали пологие холмы с зарослями кустарника и рощицами низких деревьев на склонах и в низинах. Трава была ещё зеленой, не выгоревшей под калифорнийским солнцем, но земля явно выглядела сухой и люди даже забеспокоились, вырастет ли здесь что-то? Варзугин показал на ручей, что сбегал с одного из дальних горных отрогов и убедил, что воды хватит.

Ватага сразу же взялась помогать мужикам ставить дома — небольшие коробки метра три на три. Без фундамента, с земляным полом и крышей из тростниковой плетенки. На первое время. А там селяне пусть строят, что сочтут нужным.

— Вот здесь вода есть, саженях в двух под землей, — собрав мужиков, указал на яму Варзугин. — Мы копали для пробы, но особенно не крепили, и колодец обвалился. Можно из ручья брать. Вода там чистая. А в речке когда какая. Бывает и мутная, бывает и из берегов выходит. Но рыбы полно. Даже чавыча заходит.

— Земли берите, кто сколько сможет обработать, — провозгласил я. — И под пашню, и под выпас, и под застройку. Только постарайтесь обнести свои участки изгородью. Мы потом выправим документы на собственность. Индейцы здесь живут мирные, но могут прийти гишпанцы, поэтому держите связь с Варзугиным. От него будет наведываться человек. Он же будет присылать вам необходимое в обмен на зерно, бобы, лен, пеньку.

Один из мужиков не выдержал. Ещё до того, как его дом обрёл крышу из тростниковой плетенки, запряг в плуг якутскую лошадку и проложил в калифорнийской целине первую борозду. Тут и другие подорвались, а мы с парнями сложили костер, достали бочонок с самогоном и приготовились к пирушке.

— Жаль лошадок мало, — посетовал я поздно вечером, наблюдая за тлеющими углями. — Им бы по две-три на семью, мигом бы на ноги встали.

Сами крестьяне к этому времени уже разошлись по домам, а мы с ватагой ждали утра, чтобы отправиться в обратный путь.

— Видели наши лошадок, — сказал вдруг Варзугин. — Большой табун.

— Чей? Испанский?

— Да нет, не гишпанский, — покачал головой Варзугин. — Дикий табун. Ни гишпанцев ни дикарей при них не было. Тихон с ребятами, когда восточнее этой долины местность разведывал, встретил их. Говорил, голов двадцать, не меньше.

— Мустанги?

— Не слыхал про таких, — Варзугин подбросил в костер несколько веток.

— Одичалые, — пояснил я. — Сбежали от испанцев или англичан и расселились там, где простор есть. Вот хорошо бы их ловить наловчиться.

— Да как их таких поймаешь, чтобы живьём? — удивился Варзугин. — Разве приманить чем.

— Ловят их веревкой с петлей, которую на шею бросают, или другой веревкой с грузилами на концах, ту в ноги бросают.

— Хитро.

Да, мустанги могли бы решить несколько насущных проблем. Я ведь даже не думал, что одичавшие лошади доберутся до этих мест. Всё же их стихией были прерии и пампасы, а не маленькие долины по эту сторону Скалистых гор. Но раз их увидели люди Варзугина, то почему бы не приспособить к делу?

Светало. Раздался крик петуха. Первый крик петуха в новом селе.

* * *

Тропинину приглянулся обширный залив Эскимальт, расположенный в нескольких километрах от Виктории. Небольшая речушка, впадающая в него, вполне подходила для снабжения энергией и пилорам, и прочих механизмов судостроительного завода. Длинный пологий склон Лёшка отвёл под главную сборочную линию, а по сторонам запланировал поставить вспомогательные цеха, отдельные мастерские и склады.

Мне, однако, его выбор не понравился. Не хотелось делить и без того маленький город на два удалённых района. Но товарищ упёрся.

— В старой гавани становится тесновато, — пояснил он. — К тому же некоторые вещи лучше будет держать в секрете.

Гаваней у нас было полно, целый фьорд из них состоял. Скорее дело было в стремлении Тропинина к независимости. Он возводил свою вотчину и желал быть подальше от начальственных глаз, пусть даже глаза эти смотрели сквозь пальцы на его промышленный бонапартизм.

В сущности я был не против. Если он возьмет на себе полностью заботы о кораблях, то пусть себе правит. Но вот город мне хотелось сохранить единым поселением. Хотя бы ещё десяток лет. Пока не окрепнет.

— Я не стану селить здесь людей, поставлю только цеха, — пообещал Лёшка. — А слободу для работников расположим напротив Виктории, на другой стороне фьорда. Оттуда по суше всего-то несколько километров. Будет просто ещё один район города. Со временем мост перекинем. Чем плохо-то?

Чем? Я бы мог предъявить в ответ целый список. Но какой смысл? Тут как в известном наполеоновском анекдоте, когда сдавший крепость офицер начал перечислять причины поражения, но был остановлен после первой же фразы — «В крепости кончился порох». Остальное уже не имеет значения. А у меня таким первым пунктом было строительство города.

Но, подумав ещё немного, я сдался. Мне и самому хотелось побыстрее расселить гостиницу и контору, чтобы они наконец приобрели задуманный вид. Чтобы в гостинице селились проезжие, а в конторе работали приказчики и помощники. Чтобы не беспокоиться за архив и кассу, чтобы можно было зайти в атриум и перекусить в изысканной обстановке, без толкотни, без спешки, без многоголосого чавканья и рыгания.

— Составь проект, смету прикинь, — предложил я. — Соберём корабелов в «Императрице» и всё обсудим.

* * *

Прежде чем начать разговор Тропинин достал трубку и раскурил ту вонючую гадость, которую я закупал на Черкащине для продажи туземцам. Знал бы, что он начал курить, привёз бы ему хорошего табака из Голландии. Хорошо, что открытый двор «Императрицы» позволял дымить кому сколько влезет. А курить наши корабельщики страсть как полюбили, особенно во время разговоров, решая какую-нибудь особо заумную проблему.

Наконец, Лёшка выбил трубку и начал доклад. Он коротко обрисовал ситуацию с судостроением и предложил радикальное решение. По меркам наших плотников оно выглядело слишком революционным. Так что на протяжении всего разговора со стороны Березина знаменитое «мудрёнть» звучало куда чаще присказки про нехитрое дело. Дело выходило именно что хитрым.

Прежде всего выяснилось, что наш первый серийный образец не подходит для поточного производства. Слишком много приходилось бы делать штучно, слишком многое требовало подгонки на месте. А вдобавок каждую шхуну нужно было конопатить, смолить, давать просохнуть. Работа тягостная нудная и не поддающаяся дроблению. С такой технологией корабли будут долго ползти по конвейеру.

— Чем проще в производстве, тем лучше, — выразил Лёшка главную мысль. — Проект должен соответствовать технологии, а технология проекту.

Он предложил отказаться от плавных изгибов и делать шпангоуты гранёными, точно гайки. Три грани с каждого борта с углами по тридцать шесть градусов.

— Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал, — прокомментировал я рацпредложение.

И это стало единственной моей репликой за весь вечер. Я был здесь гостем, наблюдал, но не вмешивался в процесс обсуждения. Я наслаждался старой доброй атмосферой первопроходчества и едой. Раз уж мы собрались в атриуме «Императрицы», то не обошлось без традиционной жареной оленины, печёного картофеля, рыбы и зелени. Прикатили сюда и бочонок хереса — нужно было освобождать тару под новую партию виски.

— Главное, что это позволит готовить отдельно целые фрагменты обшивки, — продолжил Лёшка. — Доски снабдим шпунтами и пазами, будем соединять встык. На сборочной линии останется только крепить целые панели к шпангоутам.

Сами шпангоуты он предложил выполнять по единому шаблону для большей части набора. Отчего корпус становился ровным, похожим на половинку гранёного стакана. А поскольку каждый шпангоут собирался из двух десятков типовых элементов, то Тропинин получал на выходе больше двух сотен одинаковых деталей, которые можно легко поставить на поток.

— Лекала и шаблоны — вот наш бог! — провозгласил Лёшка. — Засадим индейцев за верстаки, и пусть выпиливают по образцу.

Но у славных наших мастеров нашлось что возразить. Из одних плоскостей хороший корабль не сделаешь. К носу и корме корпус должен сужаться. Но тогда все хитрости со шпунтованной доской и готовыми панелями превращались в сплошную головную боль. Поди сделай заготовку сложной кривизны.

Лёшка предложил обойтись транцевой кормой. Но ему возразили, что тогда руль закроется от набегающего потока, в результате чего судно потеряет управляемость и маневренность.

— Угловатая форма борта придаст устойчивости, — сказал Тропинин. — А кроме того, можно увеличить фальшкиль и опустить руль ниже. Мы же собираемся сделать дешёвый продукт.

Мало-помалу концепция обретала очертания. Споры шли жаркие, и накал нарастал вместе с потребляемым алкоголем. В какой-то момент корабельщики даже поменялись с Тропининым местами. Они загорелись идеей максимального упрощения конструкции, а Лёшка вдруг принялся отстаивать какие-то свои эстетические представления о настоящем корабле.

* * *

С моей точки зрения затея походил на фантастический роман из тех утопических произведений, которыми славился социализм. Но одно красивой концепции было мало — многое упиралось в отсталые технологии фронтира. Это не какой-то там кирпичный заводик. Производство кораблей требовало целой индустрии. Например, выделка канатов и парусов требовала возведения особых мануфактур, с прядильными и ткацкими станками. Производство же сырья для них тянуло за собой целую отрасль сельского хозяйства. Мы ещё и о хлебе-то своём только мечтали, куда там до льна и конопли. Но Тропинин как раз масштабы замыслов выдавал за преимущество.

— Кораблестроение станет локомотивом экономики, — убеждал он. — Пусть не сразу, но мы поставим на ноги смежные производства. Всё это дело наживное.

— Раньше я наживу себе горб, — буркнул я.

В первую очередь нам требовались огромные объемы пиломатериалов. Но тёрщики, как называли в России тех, кто фабрикует доску, работали крайне медленно. Само название профессии отдавало чем-то ленивым, неспешным и малопроизводительным. Воображение рисовало картину сплошного перекура, где перетиралось всё что угодно, но только не дерево. Для обеспечения поточного производства следовало возвести лесопилки, которые использовали энергию воды, а значит нуждались в устройстве водяных колёс, плотин и прудов.

Самодействующие пильные мельницы — великое изобретение человечества. Из тех эпохальных изобретений, что изменили мир. Одним из его следствий, между прочим, стало исчезновение в Нидерландах деревьев и превращение страны в один громадный газон. Другим следствием стало возникновение голландской морской империи, акционерных обществ, биржевых спекуляций и финансовых пирамид. Позже той же дорожкой направились англичане, и зашли куда дальше голландцев. Уничтожив леса, они стали добывать уголь, что, в конце концов, привело к рождению паровой машины.

Говорят, что многие цивилизации Америки и Азии исчезли с политической карты, вырубив все окрестные леса. Не из чего стало строить, нечем стало топить, нечего пускать на катки для транспортировки гигантских статуй. Европа в этом смысле совершила качественный технологический скачок и сорвала банк.

Теперь настал наш черёд. И потому, надев парик и сменив одежду, я погрузил в лодку сундучок с монетой и отправился в Лондон.

Вообще-то пилорамы можно было раздобыть и в России, но мир чистогана мне нравился больше. Отдал монеты, получил товар. И никакой головной боли. В то время как на родине пришлось бы вести долгие уговоры и согласования, а деньги не всегда являлись универсальным платёжным средством.

Правда всё равно пришлось повозиться. Сами рамы я легко мог купить и доставить в залив Эскимальт (объяснив товарищам, что прикупил их на охотских плотбищах). А как быть с плотиной и водобойным колесом? Их не погрузишь на лодку, не перебросишь через дырку в континууме. Их предстояло соорудить на месте. Но прежде следовало изучить конструкцию и основы проведения гидротехнических работ. Всё это требовало массы времени.

Мне пришлось даже выбраться в провинцию и посетить несколько пильных мельниц, перетирающих за отсутствием местного сырья архангельский кругляк.

* * *

Пока я изображал промышленника в Англии, на берегу залива уже возвели времянки, а Лёшка вышагивал с мерной веревкой и размечал будущие цеха. Он выглядел таким же возбужденным, что и я, когда планировал ставить Викторию.

О чём я не преминул напомнить, протягивая листки с набросками.

— Я бы мог усовершенствовать это дело, — заявил Лёшка, изучая рисунки.

— Усовершенствовать?

— Да. В традиционной схеме имеется лишнее преобразование движения, а это всегда потеря энергии.

— Но люди, которые это придумали, были не глупее тебя, — возразил я, уже устав от его изобретательства. — Они исходили из тех возможностей, которые существуют здесь и сейчас.

— И всё же смотри, — не отставал Тропинин. — Вода осуществляет поступательное движение. Колесо вращается. Но рама с пилами опять действует возвратно-поступательным образом. И накат бревна на лезвия тоже.

— Ну и что? — удивился я. — Лёшка, так пилили веками. И коэффициент полезного действия никого не волновал. Работает — не трогай, не тобой ли сказано?

— Нет, так говорят айтишники.

— Не знаю, кто это, но правильно говорят.

— Это всякие программисты, компьютерщики, отмахнулся Лёшка. — Мне кажется можно исключить преобразование движения и связать падение воды и движение пилы напрямую.

— Как?

— Представь бадью с противовесом, — Тропинин набросал рисунок на обратной стороне моей схемы. — Наверху плотины она набирает воду и опускается под её тяжестью. Внизу опорожняется, например, натыкаясь на специальный крюк, а затем, под действием противовеса, возвращается в исходное положение. Пилорама будет подниматься и опускаться с той же амплитудой. В отличие от колеса, мы сможем получить любую мощность просто повышая объем бадьи.

Иногда его сумрачный гений хватал через край.

— Хочешь пойти методом проб и ошибок? — разозлился я. — Действуй, мешать не буду! Может, у тебя и есть пара сотен лет в запасе для того чтобы создать собственную цивилизацию. Но сперва поставь чёртово колесо!

Глава тридцатая. Железо

Глава тридцатая. Железо

Если проблемы с деревом, парусиной и канатами решались хотя бы в отдалённой перспективе, то с железом возникли непреодолимые сложности — его нельзя было вырастить в поле или срубить в лесу.

— Гвозди бы делать из этих людей, — тоскливо произнёс я, наблюдая за суетой на Новой Набережной, где всё ещё возводилось морское училище и мой особняк.

Мы сидели в плетеных креслах на пристроенном к конторе балконе. Красную линию набережной пришлось немного вынести вперёд, так как мы начали поднимать гостиницу на лишний этаж, а крышу переделывали в более крутую, с размещением двухуровневой мансарды. Для поддержки потяжелевшей конструкции по фасаду поставили массивную колоннаду. А раз пошла такая пьянка, то и к конторе быстренько пристроили портик с балконом. Теперь в хорошую погоду здесь можно было потреблять алкоголь и наблюдать за строительством новых зданий или кораблями в гавани. Я любил такие посиделки.

Сейчас мы с Тропининым, однако, разбирались с бумагами. А точнее со списком необходимых материалов для обеспечения поточного производства.

— Каждая твоя игрушка требует около тридцати пудов одних только гвоздей, — заявил я, рассмотрев итоговую смету.

— Это минимум, — подтвердил Лёшка.

— Да ещё прибавь якоря, цепи, блоки и разную мелочь, — я прошёлся пальцем по другим строчкам списка и отложил лист. — Получается пудов шестьдесят. То есть около тонны. Ты знаешь, сколько стоит протащить тонну металла с Урала на Дальний Восток?

— Нет, — Тропинин разлил по бокалам херес.

— Если грубо, то полторы сотни рублей, — подсчитал я. — Но дело не только в деньгах. Пропускная способность якутско-охотского тракта ограничена. Лошадок становится всё меньше, а до автомобильного транспорта нам не дожить. Я готов обеспечить поставки и оплачивать их, пока одна шхуна строится месяц, но если ты собираешься спускать их по одной в неделю или даже чаще, то нужно искать железо где-то ещё.

Я пригубил вино и добавил:

— Может, в будущем мы сможем организовать поставки по океану, вот тогда и поговорим.

На самом деле меня беспокоили не деньги и не якутские лошадки, которые железо таскали эфемерно, а желание освободить себя от тяжелой работы.

— Поставим цех и наладим изготовление гвоздей на месте, — сказал Тропинин и полез за трубкой.

— Эх ты шустрый какой. Да ведь тогда придётся возить гораздо больше железа. Сколько его в угар уйдёт?

— Пустяки, — отмахнулся Лёшка, прикуривая от свечи. — Что по-твоему ты держишь сейчас в руке?

В руке я держал прямоугольную бутылку светлого стекла с оттиском «Незѣвай». Она стала побочным продуктом городского развития. Тропинин мало помалу расшивал узкие места экономики и, в конце концов, обратил внимание на стекольное производство. Несмотря на мои регулярные поставки, стекло всё еще оставалось дефицитом. Половину городских окон прикрывали ставни, маскируя нашу несостоятельность.

Тогда Тропинин построил небольшую рекуперативную печь, где исходящий жар нагревал поступающий воздух и таким образом температура в печи поднималась до значений, способных превращать кварцевый песок в стекло без свинцового флюса или поташа.

Правда главную задач печь пока не выполнила. Лёшка и его помощники быстро научились выделывать всякие вазочки и грубые безделушки. Но эксперименты с получением оконного стекла заняли гораздо больше времени. В теории Лёшка знал, что нужно сперва выдувать шар, превращать его в цилиндр, используя гравитацию и центробежную силу, а затем разрезать и раскатывать на столе. На практике же никто из наших людей ничем подобным не занимался. В результате стекло или трескалось, или прилипало к доске, камню, получалось мутным или кривым.

Другое дело бутылки. Их Тропинин научился формовать быстро. А я давно планировал раскрутить алкогольный бренд «Незевай», для чего требовалась оригинальная тара. На бочках можно было просто выжечь клеймо, но для розничной торговли больше подходили бутылки. Поэтому, как только дело наладилось, я заказал пробную партию. А пока виски дозревал, мы разливали в бутылки херес.

Его-то и пили.

— И как это поможет нам с железом? — Удивился я, посмотрев сквозь бутылку на небо.

— Очень просто. Дело в том, что печь, которая годится для выплавки стекла, сойдет и для получения стали. Я знаю, как это сделать. По крайней мере, в теории.

— Похоже, ты смотрел свой «Дискавери» круглыми сутками, — пробурчал я. — Но постой… ведь и для выплавки стали нужны всё те же чугун и железо. Или я ошибаюсь?

— Верно, — согласился Тропинин. — Но стальные гвозди можно делать гораздо тоньше железных. Во-первых они прочнее, а во вторых, медленнее ржавеют. Если мы наладим производство гвоздей из стальной проволоки, это даст экономию в сравнении с нынешней примитивной ковкой. Примерно вдвое.

— Ну, хоть что-то, — я глотнул вино. — Тем не менее, таких объёмов мне не потянуть.

— Наладим со временем добычу руды, — предложил товарищ.

— Знаешь, в этом-то и проблема. Я представляю, где здесь на островах искать уголь. И уголь легко отличить от прочей породы. Но как найти железную руду? Ума не приложу. Где она лежит, как выглядит, по каким признакам её искать?

Промышленных запасов железной руды на нашем берегу точно не было. Возможно специалист и нашёл бы небольшое месторождение, пусть и бедное. Пока же ни одного специалиста мне завербовать не удалось, хотя я давно выдал инструкцию приказчикам окучивать любых специалистов. Не разгуливали специалисты по России вот в чём беда.

Испанцам железо наверняка присылали из метрополии, но с ними сперва следовало замириться, а потом найти встречный товар.

— Руда должна быть красной, бурой, примерно как Марс, — сказал Лёшка. — Это же окись по сути, то есть ржавчина. А если с примесью серы, то желтоватой.

— Допустим.

— Встречаться она должна в болотах. В низовых. А болот кругом полно. Другое дело, что концентрация может быть небольшой. Но на первое время хватит. Имея технологию приготовления стали мы отыграем потери. А когда наши корабли будут господствовать в океане, то сможем привозить металлы из других мест. Ведь где-то они имеются?

— Не уверен. Кажется всю сталь выплавляли по ту сторону Скалистых гор. И нынешние испанцы вряд ли занимаются такой мелочью как железо. Так что нам проще отыскать золото и делать гвозди из него.

— Не крепить же весь набор деревянными нагелями? — обиделся Лёшка. — И не лыком сшивать, как камчатские мужики?

— Вы же с друзьями строили реплику? — усмехнулся я. — Неужели использовали гвозди?

— Ни единого! — гордо сказал Тропинин. — Мы даже обошлись без пилы и тесали доску из цельных стволов топором, а вместо верёвок и канатов использовали сосновые корни и кручёную берёзу. Но знаешь, сколько времени у нас ушло на строительство? Три месяца! Двенадцать человек строили нашу скорлупку всё лето, по шестнадцать часов в день без выходных! С такими темпами мы не скоро построим флот. Нет, нам нужны гвозди.

— Кое-где на побережье есть самородная медь. Для якорей и всяких блоков вполне подойдёт. Но вообще это дорогое удовольствие, да и не вдруг до этой меди доберёшься. А пока ты не откроешь залежи, придётся завозить железо из России. И шхуны придется строить исходя из наличия материалов.

* * *

Ближайший к нам тощий рудник находился в Якутске, да и тот закрыли много лет назад, когда утихла поднятая Берингом волна местных преобразований. Тем не менее даже из него можно было извлечь пользу. Данила пребывал в расстроенных чувствах после внезапного изменения планов. Перекупать у якутов лошадей ему казалось занятием пустым, не сулящим никакого барыша.

— Раз уж лошадки освободились, пусть возят железо, — сказал я Даниле. — Но сам я поставками заниматься не буду. Я лучше тебя деньгами ссужу, а ты закупай, всё что принесут. Железо, чугун, если получится, то и медь, олово, свинец. Любые металлы. Ломом, или в деле. Но лучше ломом.

— Где же тут взять железо? — удивился он.

— А вот пусть из Якутска теперь возят, вместо хлеба. Ты главное цену объяви. Слух нужный пусти.

— Объявить не долго, — скептически ухмыльнулся Данила. — И какую цену дашь?

— Железо по три рубля за пуд. Чугун по два рубля.

— Ого! Не дорого?

— В самый раз. На Урале его и по полтине купить можно, но ведь Урал далеко. А по такой цене и в Якутске будет выгодно рудник возобновить, возможно даже из Иркутска таскать.

— Как скажешь, — пожал плечами Данила.

— Так и скажу. Всё, что выкупишь, будешь на корабли грузить и ко мне. А пятак с рубля себе оставляй, так и не пропадёшь. Хоть тут вообще всё вымрет.

Теперь я не думал, что вымрет. Постоит ещё Охотск, послужит общему делу. А если вдруг не повезут сюда железо, я ещё цену подниму. Устрою акцию. Четыре рубля за пуд, пять. Пока не проймёт. И пусть растащат всё железо Империи, как бомжи, что у нас заборы с фермами срезали в эпоху первоначального накопления капитала.

Но пока каналы поставок не наполнились металлоломом, нужно было создать запас, а значит вновь перейти к работе ломовой лошадью.

* * *

Дешевле всего было бы купить железо на уральских заводах. Однако мне ещё предстояло проторить туда эфирную тропу. Все тамошние реки — Чусовая, Исеть, Тура, Тагил были мне незнакомы, до них сперва требовалось добраться обычным путем. И я уже планировал отправиться с кем-нибудь из купцов или приказчиков, торгующих железом на ярмарке, однако, реальность внесла коррективы.

— Нечего тебе на Урале делать, — заявил Копыто. — Там сейчас народ подымается, полыхнёт скоро весь Урал. Да и Волге перепадёт.

— А что такое?

— Петр, царь наш предыдущий, говорят объявился. Жив-живёхонек. Народ подымает, жену неверную скинуть задумал.

— А, — вспомнил я. — Пугачёв что ли?

— Имени не слышал, — покачал головой Копыто. — Наши-то и впрямь говорят, будто казак он простой. Но люди верят. А вера тут главнее догадок будет.

— Наши, это кто? — заинтересовался я.

— О том тебе не нужно знать, — мягко настоял Копыто и лишь самую малость смутился.

Вообще-то мы обычно говорили обо всем без утайки. Столько лет незаконными делами занимались, что никакого смысла темнить не было. Но про своих офеней, или с кем он там водился, Копыто мне никогда не рассказывал. Как, впрочем, и я ему про путешествия во времени и пространстве.

— Не одолеет он императрицу, этот твой казак, — сказал я.

— Почём ты знаешь?

— Я знаю, поверь. И то что он ненастоящий — всё правда. А где настоящий могу подсказать.

— Настоящий помер, — отрезал Копыто.

— Может и помер, — равнодушно согласился я.

— А если не помер, то где? — он прищурился.

— А там же куда я людей старой веры зову. Не зря они в такую даль пробираются. Сидит законный император, собирает верных и праведных. И каждому находит дело. И горному рабочему, и крестьянину, и казаку. И ни помещиков, ни чиновников при нём нет. Ни податей, ни барщины, ни оброка.

За такие заявления в России обычно ноздри рвали и плетьми били. И хотя в разговорах с Копытом я часто затрагивал острые темы, поскольку этого требовали дела, но и про Ваньку Каина помнил. А потому, выдержав серьёзное лицо около минуты, рассмеялся.

— Это всё байки, — махнул я рукой. — Людям охота верить в чудо, вот и болтают.

— Байки, — повторил Копыто и я понял, что зерно сомнений упало на хорошую почву.

— Так что с железом? — спросил я. — Если не на Урал, то куда ещё? В Олонецкую губернию что ли податься?

— Зачем в Олонецкую? — удивился Копыто. — У нас тут под Муромом братья Баташёвы промышляют. Недавно появились. На Выксе завод поставили железнорудный. Невольников понагнали страх сколько. Сами руду добывают, сами чугун спускают. Реки все перепрудили. Рядом второй завод ставят, передельный. У них, конечно, железо подороже будет уральского, зато под рукой и без разбойников. Хотя сами Баташёвы, если подумать, не сильно от разбойников отличаются.

— Под рукой, — повторил я главное, но потом понял, что в словах Копыто меня зацепило вовсе не близость производства. — Как то есть невольников понагнали? Купцам с промышленниками запретили прикупать к заводам крепостных! Или братья эти в дворянство вышли?

— Нет, не вышли. Запретили покупать холопей, правду ты говоришь. Оно так. Но те, что были куплены раньше, остались при заводах.

— Вон как, — вздохнул я. — Эх, знал бы загодя… Но время вспять не повернёшь.

— А хотел бы повернуть? — усмехнулся Копыто. — Так послушай, что я скажу.

— Считай, что перед тобой одно огромное ухо.

— Появились Баташёвы здесь без гроша за душой, но очень быстро заводы свои построили. Как ты думаешь, откуда они взяли деньги, машины, рабочих?

— Откуда же?

— Да очень просто. Нашли на Урале заводишко убыточный. Кого-то из Демидовского семени, кстати говоря. И купили его в долг с рассрочкой. То есть даже не заплатили вперёд ничегошеньки. Ну, может копейку какую. Вот ведь как хитро всё устроили.

Для восемнадцатого века, пожалуй, и хитро. А в наше время подобные схемы стали обычным делом. Меня же интересовали люди, а не отъём чужой собственности.

— И в чём смысл сей сделки? — поторопил я.

— А вот слушай. Сам заводишко братцы заложили в казну и получили за него тридцать тысяч кредиту, которые пустили в оборот.

— Это мне не поможет, — отмахнулся я. — Тридцать тысяч я и так смогу найти. Загвоздка в людях.

— Ты дальше слушай, — рассердился Копыто. — Что такое этот заводишко, который они заложили? Бесплодная уже земля, с пустыми дудками, бедной породой, со сведённым под корень лесом, да сотня домишек ветхих. Понимаешь о чём я?

— Не вполне, — признался я.

Копыто вздохнул. Собеседник — тугодум объявился.

— Люди-то, что к заводу приписаны, в заклад не идут. А если и идут, то к той земле они не привязаны. А потому всех работников братья спокойно переселили сюда и занялись на новом месте добычей и плавкой железа. Прикупать к заводам крепостных ты действительно не можешь. А вот покупать завод вместе с крепостными — пожалуйста.

— Чёрт! — дошло, наконец, до меня. — И много народу они с Урала перегнали?

— Да тыщи три будет. Но это только работников. Некоторые с семьями перебрались, так что может тыщь пять.

— Чёрт!

Умеют же люди дела устраивать. Мне о таком числе не то что рабочих, но и переселенцев вообще оставалось только мечтать. Да три тысячи людей, посели я их в Виктории, мигом преобразуют край. Да с тремя тысячами я дойду до Панамы, до Перу!

И рассказывайте мне истории про мёртвые души… а про живые не хотите услышать?

* * *

Таким образом, в поисках оптового поставщика железа, я случайно наткнулся на золотую жилу, которая, впрочем, ещё требовала разработки. Надеясь разузнать подробности сделки, я немедленно отправился в Выксу.

Прикрытие мне не потребовалось — ведь я действительно собрался закупить большую партию железа. Просто огромную по местным меркам партию. А расплатиться в отличие от большинства покупателей мог сразу, причём расплатиться серебром или пушниной на выбор. Так что встретили меня радушно, как дорогого гостя. И ни в чём не отказывали. Вместе с младшим из братьев мы облазили неказистые домны, грозящие обрушиться в любой миг, заглянули в узкие ямы, называемые дудками, откуда крепостные выгребали руду (наконец-то я увидел, как она выглядит); осмотрели плотины с мельничными колёсами, питающими энергией через массивные тяги молоты и меха. Я наматывал на ус, зная, что Тропинину всё это может пригодиться.

Из объяснений Ивана стало понятно, почему завод возводился наспех, без особого плана и техники безопасности, ради чего работники рисковали жизнью за каждый пуд руды, чугуна, железа. Братья спешили поставить казну перед фактом. Потому что только предъявив металл, они могли избежать наказания и за сомнительную сделку, и за незаконное переселение крепостных. А нуждающаяся в железе власть охотно закрывала глаза на проделки удачливых авантюристов. Победителей, как известно, у нас не судят.

Всё это я узнал за обедом в красивом хоть и деревянном особняке. Промышленники вроде камчатских вообще не привыкли скрывать обман от коллег, даже хвастались им. Такова она дикая сила российского предпринимательства. И Строгановы, и Демидовы, и Баташёвы строили свои империи на крови и вероломстве. Свирепые мужики шли напролом через людей и законы. И это возводилось в доблесть, ставилось в пример. Так что нечего удивляться их способным ученикам из будущего.

— А не знаешь ли ты ещё убыточных заводиков где-нибудь на Урале? — осторожно поинтересовался я.

— Да они считай все убыточные, — засмеялся Иван. — Разве же светлости да сиятельства могут дела вести? У кого приказчик путный, те ещё на плаву держатся, но в большинстве своём приказчики плуты и шельмы. Свою малую выгоду смотрят, а за хозяйской не следят. Но у нас с этим строго, — добавил он, подпустив в голос стужи. — Долго ли в домну оступиться или в дудке шею сломать?

Я выдавил из себя нервный смешок, точно сам пришёл записываться в приказчики. Хотя кто их знает, этих братьев, может, они и покупателей несговорчивых в дудки бросают? Надо бы сворачивать визит.

Прислуга подала чай и мы, быстро обговорив цену, ударили по рукам. Я почти не торговался. Но закинул удочку с другого конца.

— А не уступишь мне пару человек, которые в болотах добрую руду найти смогут? Я бы хорошо заплатил. Вам-то с братом все одно не соперник.

— Может и уступил бы, да нет лишних. И взять больше негде. Бунтуют на Урале, мерзавцы. С одной стороны хорошо. Нам заказы казенные выросли на пушки и ядра. На Урал-то всякая сволочь стекается. А с другой стороны, боязно. Того и гляди мои подлецы пушки захватят и к самозванцу утекут. А там, кто знает, могут и на меня показать. А если он сюда дойдет? А если не самозванец?

Последнее предположение Иван произнес почти шёпотом.

— Самозванец, — бросил небрежно я. — Тут сказывали, будто Пётр-то в Америке скрылся, тем и спасся. Не сгубила его матушка Екатерина по доброте своей, сослала на Камчатку под чужим именем. А он неблагодарный сбежал оттуда вместе с польским мятежником Беньовским. Теперь скрывается на Американском берегу и собирает вокруг себя верных людей.

— Брешешь!

— А если и брешу? Этот слух, если правильно его подать, всем только на пользу будет. Одни не поверят, другие усомнятся, а вдруг правда? И пусть себе в Сибирь бегут, ссылать не надо будет. А тот самозванец, что на Урале воду мутит, без людей останется.

Баташёв усмехнулся, но промолчал.

Я надеялся, что ещё несколько брошенных вот так между делом упоминаний создаст нужный слух. А нет, так можно добавить писем подмётных, подкупить через Копыто рассказчиков. Будь наши правители поумнее, они бы мне помогли с распространением дезы. Если часть недовольных уверовала бы, что Петр скрывается в Америке и отправилась бы прямиком туда, то бессмысленный и беспощадный остался бы без подпитки.

Я заказал у Баташёвых всё, что оставалось на складах. В прутах, в полосах, в листах. Забрал все чугунные чушки, даже те, что ещё не остыли толком, и из глубин которых продолжал истекать жар печей. Пушки и фигуры с трещинами из-за неудачного литья скупил тоже. Пятнадцать тысяч пудов призваны были закрыть вопрос с нуждами кораблестроения на ближайшее время.

Оставалось придумать, как переправить такую тяжесть на другой конец мира. На лодке пришлось бы сделать около сотни ходок, а у меня и без того трафик получался немалый. И потом не доверял я Баташёву. Больно уж он не по доброму смотрел на меня. Как на добычу. Навидался я таких взглядов на Камчатке и опасался теперь, что если успеет здешний хозяин своих людей собрать, то запросто может тюкнуть по темечку и прикопать в болотцах своих бездонных. Хорошо, что я много денег с собой не взял, так как всегда мог смотаться в Викторию. Возможно это меня только и хранило.

Как бы всё это забрать одним махом? На Урале заводчики строили особые баржи для сплава. Не подыскать ли и здесь что-нибудь похожее? Мне ведь много не надо. Один короткий заплыв через ткань мироздания.

Похожие одноразовые суда на Оке строили для перевозки леса. Небольшая лодка, взятая за основу, обеспечивала плавучесть, а широкий настил, выпирающий далеко за борта предназначался для навалки груза. Но под железом такое судно неминуемо развалилось бы, а нет, так перевернулось бы и утонуло вместе с товаром. Так что пришлось поискать обычный речной кораблик.

Рядом, в Касимове, нашел подходящий. Из нескольких выбрал самый ветхий, перенёсший, наверное, не один рейс до Астрахани и обратно. Кораблик дышал на ладан и ещё одну навигацию вряд ли бы пережил, а потому артель, владевшая им на паях, была рада сбыть заваль с рук. Но до Выксы я их попросил довести покупку. И только тогда смотался в Викторию, за монетой и ассигнациями. Заодно узнал, где Тропинин, чтобы не попасться ему на глаза с необычным грузом.

— На материк подался. К устью Стольной. С дикарями про вырубку леса говорить.

Стольной рекой зверобои называли Фрейзер. На одном из местных наречий название звучало Столан или как-то так, а парни привычно подыскали близкое слово в родном языке.

Лёшка же собирался рубить древесину так далеко от верфей по одной лишь причине — оттуда её легче было сплавлять. Ближайшие рощицы, где позволили индейцы мы вырубили, а масштабы поточного производства требовали значительных объемов сырья. Тащить же тяжелые стволы из глубины острова по суше было гораздо сложнее, тем более что и лошадей у нас пока на всё не хватало. С другой стороны, по воде, даже несмотря на большие расстояния, мы могли привозить дерева сколько угодно, а Фрейзер был окружен лесами.

Отсутствие Лёшки позволяло переправить груз непосредственно в залив Эскимальт, не придумывая трюков с перевалкой и дроблением на партии где-нибудь в тихом месте.

Пока работники Баташёвых загружали судно железом и чугуном, я облазил каждый его угол, прикидывая, как смогу управляться с такой махиной в одиночку. Получалось, что без помощников не обойтись. По крайней мере, на первых порах.

Пришлось вернуться на берег и разыскать давешних артельщиков. Они уже собрались уходить на лодке к чернореченскому плотбищу, чтобы построить там новый кораблик, но я остановил их и предложил заработать.

— Поможете мне отогнать судно вниз по реке? Тут недалеко, до Мурома только. Работы на полчаса-час. А вам всё одно по пути.

Артельщики с сомнением посмотрели на всё увеличивающуюся осадку, на груду железа, которую крепостные под надзором приказчика продолжали перетаскивать на борт.

— Потонет, — предположил старшина. — Даже до Мурома не дойдёт, если, скажем, ветер поднимется. И от мели на нем не увернешься. Тяжёлый. На стремнине не удержится и встанет. А там быстро разобьёт волнами.

— Потонет или на мель встанет, то не ваша забота. У вас лодка есть, спасётесь. Даю пятьдесят рублей на круг.

Лодку артельщиков, как и мою собственную, мы привязали за кормой, так что в любую из них можно было легко перебраться, а хитрая привязь не позволила бы тонущему кораблю утянуть их за собой.

Никогда мне ещё не приходилось проталкивать через пространство такие огромные массы. Я вообще не был уверен, что номер пройдёт, и я не окажусь среди обломков в воде. Тут и лодка не поможет, а потому в качестве спасательного средства я приготовил пустой бочонок, оплетённый верёвками. Случись крушение, до берега как-нибудь дотяну.

Прежде чем отойти от пристани, мы убрали парус с единственной мачты, а якорь, представляющий собой груду камней и корягу, скреплённых воедино канатами, не стали вытаскивать на палубу, а, прихватив верёвкой, оставили висеть над водой. Канат же смотали с ворота и аккуратно сложили в бухту. Теперь я мог в любой момент перебить крепёж и освободить якорь.

— Давай! — крикнул я.

— С богом! — перекрестились артельщики и шестами начали отпихивать тяжёлое судно от пристани.

Шло оно тяжело. Только минут через десять мы выбрались на стремнину, и кораблик потащило потоком.

— Лишь бы ветер не поднялся, — сказал старшина. — Волну нагонит, не приведи господь!

Ветра я дожидаться не собирался.

— Садитесь в лодку и отваливайте. Дальше сам управлюсь.

Команда посмотрела на меня как на сумасшедшего, но, получив вперёд плату, перечить не стала. Я встал к рулевому веслу, а бывшие хозяева осторожно перебрались в лодку и отвели её в сторону.

До ближайшего поворота реки кораблю ничего не угрожало. Я потянул время, собираясь с духом, несколько раз проиграл в уме, как буду действовать и, наконец, решился на прыжок.

Залив Эскимальт встретил речного выскочку хорошей погодой, но без проверки на вшивость всё же не обошлось. Я тысячу раз перескакивал из одной среды в другую на лодке и почти не ощущал разницы, разве что уши иной раз закладывало от перепада давления. Но тяжелогруженый корабль содрогнулся, как подстреленный мамонт. Солёная вода выталкивала его вверх, инерция тянула вперёд, а набегающая волна ударила в борт. Для морского судна пустяк, но речное, забитое под завязку железом, угрожающе закачалось, едва не черпая бортами воду. Я уперся ногами в настил и нажал на кормило, разворачивая корабль носом к набегающим волнам. Инерции полученной на реке едва хватило для маневра. Однако и с поворотом угроза совсем не исчезла. Закрепив весло, я бросился на нос и рубанул топором по креплению. Якорь плюхнулся в воду. Бухта таяла, как бинты человека-невидимки, канат исчезал в воде, а я вдруг засомневался, хватит ли запаса, рассчитанного на речные глубины. Мне повезло, что в этом месте оказалось не так глубоко, и вскоре якорь улёгся на дно. Я уцепился за ворот, выбирая слабину. Затем закрепил ворот и только тогда огляделся.

Теперь я мог с уверенностью сказать, что способен перетаскивать через пространство объекты, не превышающие в радиусе десяти метров. То, что заменяло кораблю бушприт, срезало напрочь вместе с кончиком носа. Корма уцелела, так как находилась ближе к окончанию ручки кормового весла. Зато шедшая на буксире лодка исчезла, оставив нетронутым хитрый узел и обрывок верёвки. Оставалась, впрочем, версия, что предел возможностей заключался не в радиусе, а в массе. И будь корабль, скажем, нагружен сеном, я легко перетащил бы его целиком. Но дополнительные эксперименты следовало отложить до лучших времён. Пока же мне предстояло хоть как-то закончить этот.

На берегу появление судна заметили и выслали несколько байдарок. Судя по вооружённым мушкетами туземцам, те вряд ли спешили на помощь, а скорее намеревались взять пришельца на абордаж. К счастью ещё до залпа меня узнал Чиж.

— Ворон! — крикнул он громко.

Из соседних байдарок раздался торжественный рёв, сопровождаемый потрясанием мушкетов и копий. Так, наверное, в древней Элладе встречали героев.

— Окунев здесь? — спросил я Чижа.

— Ушел ещё утром.

— Тропинин не вернулся?

— Нет.

— А кто-нибудь из шкиперов есть?

— Никого, все в Виктории или в море…

— Проклятье! Надо как-то отогнать корабль к берегу, пока он не пошёл ко дну.

Словно подтверждая тревогу, потянул небольшой ветерок. Волнение стало нарастать, корабль раскачивался всё сильнее, угрожая набрать воды.

К счастью получасом позже на большой лодке подошли корабельщики.

— Мудрёнть! — оценил трофей Березин, взбираясь на палубу.

— Дело-то нехитрое, — подмигнул я ему.

Нервное напряжение сменилось дрожью в руках и слабостью ног. Хотелось соскочить в лодку и побыстрее оказаться на суше.

— Речная посудина, — заметил Чекмазов. — Где ты такой подобрал? Его же любая волна перевернёт.

— Это меня и беспокоит, — ответил я, опустив неудобную часть вопроса. — Нужно подвести ближе к берегу. Лучше даже на мель посадить, чтобы разгружать легче было. Здесь железа пятнадцать тысяч пудов. Жалко если такое добро пропадёт.

Скажи я, что корабль набит золотыми дукатами, корабельщики и тогда шевелились бы не столь резво. Что там золото — железо было для них подлинной ценностью. Сокровище следовало только не упустить из рук и потому они быстро разобрались в снастях, поставили парус и, пользуясь попутным ветерком, повели корабль вглубь залива к подходящей отмели.

Глава тридцать первая. Звезды на флаге

Глава тридцать первая. Звёзды на флаге

Первая шхуна ползла по конвейеру почти два месяца. Тропинин бегал по участкам и цехам, которые пока представляли собой обычные навесы. Он то и дело останавливал производство, иногда «откатывал назад», разбирался в проблеме сам или обсуждал её с опытными мастерами, а затем объяснял работникам, почему, например, этот шпангоут не вошёл в предназначенные ему пазы, а этот фрагмент обшивки оказался меньше чем нужно. Отсутствие у людей культуры производства приводило к неравномерной просушке древесины, недостаточной точности её обработки, и всё это усугублялось разнобоем комплектующих, когда даже скобы и гвозди, сделанные на глазок разным кузнецами становились серьёзной проблемой.

Так что прежде всего конвейерное производство вызвало к жизни точную метрологию. Если изготавливать отдельные детали можно было и по шаблону (с тем, однако, условием, что он и сам не подвергался деформации от влажности или перепадов температуры), то для надёжной стыковки блоков и модулей понадобился точный расчёт. Появились чертежи, измерительные приборы, калибры. Сантиметров и миллиметров ещё не существовало в природе, и Тропинину пришлось довольствоваться дюймами и линиями. Появились многочисленные инструкции, насаждалась технологическая дисциплина, а корабельщики по вечерам изучали геометрию у Ясютина.

Тем временем особняк, наконец, обрёл крышу, и я с удовольствием перебрался в него, хотя до завершения следовало выполнить ещё массу работы. Голые стены внутри предстояло заставить мебелью, картинами и гобеленами, а стены снаружи украсить колоннами и барельефами, пристроить портик с балконом и парадную лестницу. Но мне хотелось побыстрее вселиться в собственный дом, получить уединение, обрести свой угол, берлогу. Без вечной толкотни приказчиков, порученцев, просителей, без временно проживающих колонистов, без гвалта и сопения учеников, без похожих на проповеди уроков Расстриги.

Первый этаж представлял собой прихожую с лестницами, ведущими в спальни, кабинет и приемную. В задней части располагался небольшой каминный зал, кухни и кладовки. Прислуге (которую я собирался завести самый минимум) предстояло жить во флигеле.

Перед особняком на лужайке, ещё не стриженной и не огороженной чугунным забором, я поставил флагшток и водрузил на нём флаг.

Флаг получился на загляденье — на синем фоне желтыми пятиконечными звездами изображалась Большая Медведица, а в верхнем углу — Полярная звезда. Я решил сделать этот символ неофициальным флагом колоний и при первой возможности провести в документах, как эмблему компании. А со временем, кто знает, может он и приживётся, станет настоящей регалией нашей страны?

Тропинин зашёл с неизменной бутылкой хереса, чтобы отпраздновать новоселье, и расхохотался, когда я, ползая по полу среди вороха карт, похвастался новинкой.

— Придумал флаг? — спросил он сквозь приступы смеха. — Сам придумал?

— Чего здесь смешного? — обиделся я. — Ну, да, не спорю, идею взял от австралийского и новозеландского. Только Южный Крест заменил на Большую Медведицу во главе с Полярной звездой. По-моему вышло неплохо.

Лёшка хохотал ещё долго.

— Ну, уморил, старик, — он вытер слёзы. — А ты хоть знаешь, какой флаг будет у штата Аляска?

Не найдя ни кресла, ни лавки, он уселся по-турецки на пол, достал из холщовой сумки сыр, завернутый в тряпицу, и две оловянных кружки.

— Не будет никакого такого штата Аляска, — буркнул я, состыковав нужные карты. — А какой у него флаг?

— Точно такой же! — Лёшка разлил по кружкам вино. — Ты даже с цветами угадал!

— Ничего не угадывал, цвета взял европейские, — смутился я.

— Да, историю не объедешь! — многозначительно провозгласил Лёшка.

Мы чокнулись и выпили за обретение крыши над головой.

— В соседней комнате есть кресло, — сказал я. — Здесь ты будешь мне мешать.

— Мешать в чём?

— Увидишь.

Лёшка принёс единственное в доме кресло уселся в сторонке и стал наблюдать за мной. Я же, собрав, наконец, из кусков большую карту Северной Америки, принялся старательно очерчивать тушью притоки Колумбии. Река длиннющая, её бассейн покрывал Вашингтон, Орегон, Айдахо, значительную часть Британской Колумбии и фрагмент штата Монтана.

— Если подняться по Змеиной реке, то есть по Снейк, конечно, до самого истока, то откусим немного от Вайоминга, — прикинул я. — А то больно уж он квадратный.

Проведённые по меридианам и параллелям границы штатов и канадских провинций вызывали эстетический дискомфорт. Если бы не береговые линии, эти деятели, сидящие в столицах перед глобусами, всё до самого Тихого океана покрыли бы одними квадратами.

— Покрась половину штатов чёрным, а другую оставь белым и играй в шахматы, — заметил я. — Ладья бьёт с Нью-Мексико на Саскачеван.

Исключения вроде Оклахомы с прирезанным к квадрату узким прямоугольником, вызывали ещё большее отторжение и неприязнь. Точно детальки тетриса, которые не находили нужную нишу.

— Я бы, наверное, не смог жить в квадратном штате, поделился я ощущениями. — Только взглянешь на карту такой Родины, как ощутишь себя в тюрьме или в ящике.

— В гробу, — Тропинин не понимал, к чему идёт дело, и от этого хмурился.

— Типа того.

— И всё же, зачем ты портишь карту?

— С тех пор как изобрели географию, любимым развлечением мужчин стало её перекраивать.

— А я думал исследовать белые пятна, наносить новые земли.

— А когда земли и пятна кончатся, то перекраивать.

— К чему ты клонишь?

— Мы будем хватать звёзды.

— С неба?

— С американского флага.

Метафора мне понравилась, но Лёшка её понял не сразу.

— То есть? — озадачился он.

— Мой флаг ты видел. Теперь хочу разделить колонии на провинции.

— Угу, — Лёшка замолчал, пытаясь обмозговать новые веяния.

Места в глубине континента я обрисовывал с особой любовью.

— Вот здесь, в верховьях Змеиной реки расположено огромное плато. Размером примерно с Республику Беларусь. Угадай с трёх раз, чем там промышляли в наше с тобой время, помимо добычи золота, конечно?

— Картошку выращивали? — бросил наугад Тропинин.

— Точняк! Картофель и кукурузу. И мне это плато кажется отличным плацдармом, чтобы закрепиться внутри континента. Больше тысячи километров от океана по прямой, а по реке, пожалуй, и больше двух выйдет. А со Змеиной прямая дорога к Большому Соленому озеру.

— Юта? — заинтересовался Тропинин. — Там мормоны должны вроде бы поселиться. Может и староверов туда отправить?

Первые староверы уже прибыли в Викторию и мы (буквально от греха подальше) разместили их на самой дальней ферме почти в пятидесяти верстах от города. Но и этот медвежий угол вскоре окажется слишком близко к городу, ведь мы собирались потихоньку расширять деятельность. Прежде чем перевозить их в Калифорнию, следовало сколотить сообщество покрупнее. Всё же там могли возникнуть стычки с испанцами, да и индейцев были мирными, пока чувствовали за нами силу.

— Там же пустыни сплошные.

— Не везде. Зато место тихое. Как раз для скитов.

— Предложим им самим выбрать, — решил я и вернулся к делу.

Покончив с бассейном Колумбии, я взялся за Фрейзер, то есть за Стольную, по версии наших первопроходцев. Мой принцип начертания границ по водоразделам выглядел рядом с клетчатой картой Северной Америки просто шедевром мирового искусства. Границы получались красивые, витиеватые. Провинции, занимающие бассейн какой-нибудь крупной реки, приобретали вид территорий с долгой историей, где каждый клочок земли выстрадан, полит кровью и потом. Правда было и множество небольших речек стекающих с береговых хребтов. Но эти территории можно было прирезать к другим.

Картографическая эстетика, конечно, являлась лишь попутным продуктом. Водораздел мог послужить в будущем естественной границей с Соединенными Штатами, если в нашем историческом ответвлении дело дойдет до Луизианской покупки. Ну, а если не дойдёт, то с какой-нибудь Французской Америкой. Кроме того, такое размежевание земли идеально подходило для её освоения и управления. Ведь транспортировку ещё долго предстояло осуществлять по океану и рекам. Если не учитывать мои рейды сквозь пространство, конечно, но именно от них я и желал избавиться прежде всего.

— Поставь форпост в устье, где удобно разгружать шхуны, и пусть люди понемногу карабкаются вверх по течению, — пояснил я Лёшке. — В случае чего, конфликта с индейцами, голода, болезни, всегда можно быстро сплавиться в базовый форт.

Далеко не все территории оказались под нашим контролем. Конкурентам удалось зацепиться за множество островков алеутской гряды и создать промысловые базы на Аляске. На севере образовался слоёный пирог из наших и конкурирующих поселений. Причём нам это приносило даже некоторую пользу. Жестокость камчатских промышленников в отношении к туземцам толкала многих из них на союз с нами. Целые общины алеутов и эскимосов перекочёвывали под стены наших городков. А поскольку местные племена не спешили делиться угодьями, пришлым ничего другого не оставалось, как пополнять наши ряды. Мой приказчик прекрасно чувствовал ситуацию, разыгрывая партию доброго следователя.

С другой стороны, и сами конкуренты, частенько сдавали шкуры в обмен на хлеб и всякие мелочи нашим факторам. Хотя охотскую цену я давал только своим (участникам давнишней конвенции), но и чужим набрасывал не больше чем вдвое.

Другой фланг экспансии предстояло занять Беньовскому и камчатским беглецам. Если конечно, мой план удался, и авантюрист не отправился в Китай или Европу. Надо было бы отправить туда одну из новых шхун на разведку. Сразу как только Лёшка доведёт до ума пресловутый конвейер, и тот начнет выдавать массовую продукцию.

В любом случае, Беньовский не будет плясать под чужую дудку. Нам придётся смириться с его независимостью. По крайней мере до поры до времени. Пока сама экономика не вынудит его играть по нашим правилам. Пока люди, ушедшие с ним, не получат свой интерес.

— Быть может, я выбрал неверную тактику, выдавливая конкурентов? — подумал я вслух. — Фактически отстранил их от освоения Америки. А ведь сам же и говорил постоянно, что монополия до добра не доведёт. Мы всё равно не сможем подгрести всё под себя.

— Не понял, — нахмурился Лёшка.

Он-то хотел именно подгрести.

— «Пусть цветут сто цветов». Я вновь попытаюсь договориться с ними. Предложу разделить зоны промыслов и торговые посты. Создать что-то вроде картеля. И пусть они используют нас, как прикрытие. Мы получим иное преимущество.

— Убей, не пойму какое, — сказал Тропинин.

— Система тогда стабильна, когда имеет вариации, критику, оппозицию, если угодно.

— Назначь в оппозицию меня, и закончим на этом, — предложил Лёшка. — Разыграем американский вариант с двухпартийной системой. И волки сыты, и овцы целы.

— Хм. Мне представлялся несколько иной вариант и тоже американский. У англичан нет единой администрации. Британские владения разделены на множество колоний, тех, что вскоре станут штатами или позже канадскими провинциями. У каждой из них свои особенности… и у французов та же ситуация, и у испанцев.

— Так в чём смысл-то? — всё еще не понимал Лёшка. — Ну, давай устроим маленькую войну Севера и Юга. С той лишь разницей, что у нас рабовладельцы будут с северной стороны. Освободим алеутов и эскимосов от гнёта русского купечества!

— Я хочу подстраховаться на будущее. Пять-шесть колоний будет сложнее поглотить, чем одну большую. Лучше даже семь, по числу звёзд на флаге.

— На флаге их восемь, — напомнил Тропинин. — Ты забыл про Полярную звезду.

— Восьмая — это Виктория.

— Твои идеи сомнительны, — сказал после паузы Тропинин. — Только вместе мы представляем из себя какую-то силу.

Он всё ещё верил в империю. И даже став патриотом её осколка, продолжал верить в единство, подразумевая прежде всего единое управление.

— Продать, кстати, в розницу тоже сложнее будет, чем оптом, — я решил сыграть на его больном месте. — Децентрализованная система меньше подвержена подобной опасности. В крайнем случае, получится множество стран, как после испанской империи. Будет Славянская Америка наряду с Латинской, чем плохо?

— Чем плохо? Да эти твои игрушечные государства раздавят по одному! — взорвался он. — Нашёл с кем сравнивать. Латиноамериканцев миллионы, да и от них отщипывали по кусочку. А у нас до сих пор народу не больше трёх тысяч, вместе с конкурентами, союзными туземцами и ватагой Беньовского, и демографического взрыва не предвидится. А ты хочешь и такую малость разделить на несколько стран.

— Это я про крайний случай сказал. Оборонительный союз они вполне могут заключить. Конфедерацию, какую-нибудь. Да и наша компания пока что останется у руля. На неё многое завязано.

Меня вдруг обуяло веселье.

— А что, создадим Соединённые Штаты Америки раньше бостонских повстанцев? Время-то ещё есть. Утопим пару кораблей с чаем в каком-нибудь заливе. Да вот хоть прямо здесь, в гавани. Провозгласим свою доктрину Монро, перехватим у янки инициативу. Или лучше Российские Автономные Штаты Америки? В обиходе — РАША!

— Делай что хочешь, — рассердился Лёшка. — Вечно у тебя какие-то идеи всплывают, словно дохлая рыба.

— Ну, брат, на тебя не угодишь, — я вернулся к карте, пытаясь очертить бассейн Юкона.

Тропинин набил трубку, прикурил от свечи. Я насторожился. Приятель знал, что я не люблю, когда курят в помещении. Тем более сейчас он находился в моём собственном доме. Что-то было у него на уме. Почувствовав значимость момента, я не стал возражать и быстро собрал карты с пола. Если Лёшка выдаст ещё одну идею, равноценную массовому строительству шхун, мы можем сорвать банк. Или окончательно спустить всё в трубу. Тут уж как повезёт.

— Школа и мореходное училище, это всё здорово, — сказал Лёшка, пыхнув облачком дыма. — Но грамотность сама по себе лишь половина дела. Допустим, люди поголовно научатся читать и писать, а что дальше?

— Что? Разве этого мало?

— Конечно. Зачем иметь знания, если их некуда применить? Ну моряки, приказчики понятно, а остальные? Письма будут друг другу писать, романы про Робинзона читать?

Я действительно достал несколько экземпляров книги «Жизнь и приключения Робинзона Круза, природного англичанина». Она стала пока единственным художественным произведением в наших краях. Читали его все, кто умел читать, а остальные собирались вокруг и слушали.

— Достану еще несколько книг. Но ты же знаешь, на русский романы с пьесами не особенно переводят. Даже Вильяма, нашего, Шекспира ещё не сподобились перевести. Да и на Западе книг пока немного понаписали.

— Я о другом, — сказал Лёшка. — Нам надо развивать технологии. Я давно приметил, что ты отчего-то чураешься их.

Я разогнал вонючий дым рукой и потребовал подробностей.

— Технические знания эта наше единственное преимущество, — пояснил Лёшка. — Единственный шанс переиграть историю. Ты вот постоянно бубнишь, что без изменения социального устройства империи мы не получим людей. Но изменить форму правления в России мы не в силах. Зато можем развить технологию, которая потребует меньше людей. Ну хотя бы сократит ручной труд. На карьере, на кирпичном заводе, в строительстве. Кое-чего на верфи мы уже добились. И пора бы двигаться дальше.

— Дальше это куда? — я насторожился.

Как случалось и раньше, его интерес к уже созданному производству быстро угас, а взор устремился к новым горизонтам. Эти самые горизонты он в общих чертах и раскрыл теперь передо мной.

— Только подумай о перспективах. Мы разовьём технологии. Построим пароход, телеграф. Поставим на ноги химию, металлургию. Станем делать лучшее в мире оружие! Опередим американцев и англичан в прогрессе. Страна, которая будет владеть передовыми технологиями, будет владеть миром.

Старая песня про мировое господство не могла меня вдохновить.

— Лично мне гораздо проще делать деньги, — заявил я. — Пусть изобретают другие, а мы смогли бы потом скупить у них все перспективные патенты или ещё проще — скопировать нужное. Еще столетие, и миром начнут править бренды. Вот куда стоит вложиться!

— А мозги?

— Мозги утекают туда, где больше денег, это аксиома.

— Тьфу ты. Твой экономический детерминизм выходит за разумные рамки! Нельзя же всё мерить деньгами. Ты же сам утверждал, что мы выстоим, только подняв уровень знаний.

— Я и сейчас утверждаю. Образование необходимо. Врачи, учителя, агрономы, строители. Я уже подумываю над высшим образованием, надо бы основать университет. Мы нуждаемся в массе всяких специалистов. Неплохо создать какую-нибудь сельскохозяйственную кафедру. У наших крестьян не хватает сообразительности даже сортировать зёрна и использовать косы. Города и промыслы нуждаются в медицине. Слишком много людей умирает от пустяковых ранений или простуд. И для всего этого потребуется ещё больше учителей. Замкнутый круг, который нужно рвать. Всё так.

Но, послушай, зачем прыгать выше головы? Я просто не верю в технический прогресс, который не подкреплён социальными условиями и экономической необходимостью. С кем его продвигать, со зверобоями, индейцами? Шхуны -понятно. Они нужны для доставки товаров, торговли, промыслов, передвижения, в конце концов. И наши береговые по сути территории этому способствуют. Но зверобоям и крестьянам не нужна паровая машина, не нужны заводы.

— Полагаю, они не откажутся от скорострельных винтовок с унитарным патроном? — возразил Лёшка. — А машины понадобятся в том числе и для их производства.

— Допустим. Но тебе же всё равно не поднять такой ноши. Твои знания ограничены. В наше время специализация, разделение труда стали слишком глубоки. Ты не сможешь построить двигатель внутреннего сгорания, не сможешь построить самолёт, ты ничего не сможешь… «Янки при дворе короля Артура» — это фантастика, и «Таинственный остров» с его всезнайками — тоже. Отдельный человек не способен воспроизвести с нуля все достижения цивилизации. В лучшем случае он кое-как обустроит быт, вроде Робинзона, но создать телеграф или паровую машину не выйдет.

— Ничего подобного! — вновь возразил Тропинин. — Ты смотришь на всё со своей колокольни. А во времена Марка Твена и Жуль Верна об изобретениях подробно писали газеты. Люди жили прогрессом и каждый, кто умел читать, разбирался в тонкостях электромагнетизма, механики, химии. Фантастика в «Таинственном острове» заключается не в том, что горстка людей смогла создать цивилизацию, а в том, что под рукой у них оказалось всё нужное, словно в супермаркете.

Да и книги — не аргумент. Возьми историю. Первые автомобили и самолёты строили в сараях и строили вовсе не авиастроители. А в тридцатых годах двадцатого века любой советский пионер знал устройство паровоза. Это в наше с тобой время мы разучились понимать суть вещей, которыми пользуемся. Ничего не попишешь — общество потребления. Зажрались, как говорится.

— Но ты не в тридцатых родился.

— Так ведь и мы теперь не при дворе короля Артура. Все основные элементы прогресса уже изобретены. Может быть, ты не в курсе, но паровая машина давно работает, её лишь нужно слегка доделать и поставить на колёса или на палубу корабля. Ведь изобретатели, вошедшие в историю, вовсе не являлись первопроходцами, просто им повезло с финансами и с конъюнктурой. Паровая машина работала до Уатта, пароходы ходили до Фултона, а паровозы до Стефенсона. Что нам мешает опередить всех их разом? Мы лишь оседлаем гребень волны технической революции, лишь опередим время на пару десятилетий.

К тому же мой план хитрее. Нам вовсе не обязательно строить паровоз или там электрогенератор самим. Достаточно заразить идеей некоторое количество способных людей. Есть такая штука как концентрация. Она — основа всякой стратегии. Бизнесмен концентрирует средства, генерал концентрирует войска, ну и так далее. Так вот, если сконцентрировать достаточное число людей, информации и ресурсов, мы горы сдвинем! Мы знаем и помним гораздо больше, чем ты думаешь, а детали вполне разработают наши механики, подай им только идею и верное направление. Нужно просто собрать критическую массу пытливых умов и дело пойдёт само. Нам останется лишь направлять усилия изобретателей туда, где это наверняка даст отдачу. А мы знаем перспективы, знаем общие принципы, знаем тупиковые пути развития.

Да и насчёт практических знаний, ты меня недооцениваешь. Кое-что из школьной программы я всё-таки помню. Забодяжить пироксилин? Никаких проблем. Кислоту добыть вполне реально, а всё остальное дело проб и ошибок. И несмотря на твой скептицизм, канал «Дискавери» добавил мне знаний. Пожалуй, я смогу построить и простенький генератор постоянного тока. Чего там сочинять — пару магнитов и моток медной проволоки.

Похоже, гоблины и здесь надули меня. Им легко удалось убедить, будто изобрести и уж тем более внедрить раньше отмеренного историей времени ничего не возможно. Я повёлся, а Лёшка оказался свободен от навязанных стереотипов и придумал какое-то решение. Вот только какое?

— Что ты предлагаешь?

— Создадим политехнический институт. Вроде Массачусетского. Или скорее нечто среднее между ним и лабораторией Эдисона. Соберём в кучу способных людей, всяких там механиков, прожектёров и поставим перед ними ясные цели.

— Соберём механиков, — передразнил я. — Они что грибы? Да в России механиков сейчас меньше, чем князей, ведущих свой род от Рюрика. А уж на фронтире их и вовсе не водится.

И тут я осёкся, вспомнив список, найденный в шкатулке мёртвого нищего на нижегородской набережной. Не собирался ли он пойти похожим путём?

Лёшка мою реакцию принял за признание его правоты и посчитав первый раунд выигранным. Он пожал плечами и отошёл к балконной двери, за которой ещё не было балкона, а лишь небольшой карниз.

— Осторожнее! — крикнул я. — Не свались вниз, а то закончится твой прогресс не начавшись.

Пока Лёшка, сидя на карнизе, перезаряжал трубку и прикуривал по-новой, я взял лист бумаги и попытался «изобрести» паровоз. Из затеи ничего не вышло. Схема получилась весьма примитивной и неполной. Мне не хватало специальных знаний. А ведь нынешние изобретатели знали куда меньше о свойствах пара, о термодинамике и теплотехнике, но умудрились всё-таки делать машины. Правда, счастья им это не принесло.

Машина Ползунова оказалась никому не нужной, а изобретатель умер бесславно. Кулибин дождался императрицы, чтобы провести полжизни в столице и баловать двор малополезными штучками, а остаток жизни потратить на изобретение вечного двигателя. Его гениальный земляк Шамшуренков сидел в тюрьме и чтобы оттуда выбраться поражал петербургскую знать смелыми проектами. Всякий раз после порции восхищений его возвращали за решётку.

Отчасти Тропинин был прав. Стоило направить пытливость таких людей в нужное русло, обеспечить средствами, материалами и кто знает, каких чудес они бы выдали на гора? Всем им попросту выпало родиться не в той стране и не в то время. С другой стороны, научно-техническая революция требовала огромных затрат, которые в отсутствие массового спроса попросту не имели смысла. Историю объехать можно, а вот экономику не обманешь. Нет смысла прокладывать рельсы, если по ним нечего возить. Мне казалось более верным вкладывать средства в строительство городов. Города, успешные они или нет, большие или маленькие, остаются на картах. А карта для поселения, это нечто вроде паспорта для человека.

— Знаешь, мне кажется, что мы только попусту угрохаем средства. Сам подумай, чтобы добиться первых успехов уйдут многие годы, а за это время мы потеряем темп. А какую прибыль могут дать твои технологии прямо сейчас?

Тропинин вновь задымил, как паровоз, изобрести который ещё предстояло.

— Не рассуждай как торговец. Ты ведь собирался поднять эту страну.

— А ты не рассуждай как император. Счета компании не безразмерны. Кроме того, насколько я в курсе, и Массачусетский институт и лаборатория Эдисона изначально создавались как коммерческие проекты. Они сами зарабатывали на себя деньги. Сами!

— Со временем и мы будем зарабатывать, но нужен толчок.

— Этот толчок у проклятых капиталистов называется инвестициями. А я все свободные средства вкладываю в строительство города и кораблей. Между прочим, кораблестроение — твоя идея. Ты же сам настаивал на том, чтобы сосредоточить усилия именно на шхунах. А теперь что? Игрушка надоела? Предлагаешь всё бросить и заняться свободным поиском? Распылить средства на изобретения, которые нам если и понадобятся, то ещё очень не скоро? Кончится тем, что мы останемся с посредственной паровой машиной посреди заброшенных колоний. Так сказать Верхняя Вольта с паровозами.

— Хорошо, — сказал Тропинин. — Бизнес так бизнес. Давай сделаем так. Выделим Новые верфи в отдельную компанию. Ты будешь закупать у нас шхуны, скажем по три тысячи рублей за штуку и продавать по разумной цене все комплектующие до той поры пока они не появятся здесь.

Компания будет работать на хозрасчете. С твоим финансовым участием, но под моим контролем. И будет дополнительно зарабатывать на сторонних заказах. Для начала запущу ту же регенеративную печь. Мы будем зарабатывать на чугунном и стальном литье, на шанцевом и скобяном товаре, плугах, сковородах, котлах, а со временем, когда научимся выделывать хорошую сталь — на мореходных приборах и хирургических инструментах.

— Если сможешь на всё это добыть железа… — напомнил я.

— Найду со временем! — заверил Лёшка. — А всю прибыль компания будет вкладывать в изобретения, в опытные машины. Усовершенствуем оружие для начала, надеюсь против этого ты возражать не станешь?

— Не стану.

— Но какие-то начальные средства всё равно необходимы. А также литература, оборудование, приборы, реактивы, материалы для экспериментов, образцы для копирования.

— Всё это нужно искать в Англии, Франции, Швеции, — буркнул я, вполне представляя, кому именно придётся взять на себя доставку. — И потом, куда ты намерен сбывать свой хай-тек?

— В Англию, Францию, Швецию, — Лёшка улыбнулся. — Не вечно же мы будем в изоляции? А чтобы убедить единственного на побережье инвестора, я готов построить что-нибудь эдакое. У меня просто руки чешутся, так хочется подкоптить здешнюю атмосферу.

— Я не единственный инвестор. Вон, можешь попросить денег у Бичевина. Ему всё равно некуда их здесь тратить.

Бичевин со своим кабаком вымывал у населения большую часть наличной монеты. Часть этой монеты я возвращал, поставляя ему разные статусные вещи — мебель, часы, ковры. Часть он тратил заказывая стройматериалы или продовольствие. Но значительную долю ему приходилось укладывать в сундучки.

— И у него попрошу, — заверил Тропинин. — Чем больше средств, тем лучше. Хочешь пари?

— Пари? Нет, не хочу.

— И всё же, — дожимал Лёшка. — Давай так. Я берусь изготовить паровую машину из подручных материалов. Даже винтика ни тебе, ни кому-то ещё не закажу. Но если она заработает, ты откроешь мне неограниченный кредит.

— Заработает? — продолжал ворчать я. — Лучше бы она сразу заработала кучу денег.

— Ну, так как?

— Хорошо, уговорил, — я решил, что почти ничего не теряю. Неограниченный кредит ограничивался поставками, которые всё равно контролировал я. — Только сперва доведи до ума свой конвейер. А потом уж берись за что хочешь.

Глава тридцать вторая. Флот

Глава тридцать вторая. Флот

Понемногу Тропинин наладил конвейер. В двухэтажном кирпичном здании работала особая мастерская, где делали измерительные приборы, готовили точные инструменты, проводили опыты с материалами и разрабатывали производственные схемы. Она постепенно превращалась в конструкторское бюро и рассадник технологических новшеств, а Лёшка мечтал пойти дальше и создать на этом месте технологический институт.

Пока же здесь собирались старые мастера во главе с Березиным и Чекмазовым, а также наиболее продвинутые из рабочих. Постепенно из них сложилось ядро энтузиастов, увлечённое поиском решений, изобретательством и наукой. Они часами торчали у конвейера, наблюдая за работой и пытаясь найти более эффективные технологические решения. А Тропинин, не довольствуясь этим, объявил премию за каждое рацпредложение и еженедельно собирал народ на мозговые штурмы.В организацию производства, в конструкцию вносились поправки.Придумывались различные приспособления, позволяющие ускорить и облегчить процесс.

Усилиями КБ шхуна теперь собиралась за три недели, если не учитывать время на подготовку материалов, и Лёшка, похоже, решил, что достиг предела.

— Тихий океан наш! — пафосно объявил он, когда очередная шхуна сошла в воду и была притянула лебедкой к причалу, на котором устанавливали оснастку.

* * *

Окунев получил повышение и возглавил всю морскую часть. Он отбивался как мог, хотел по-прежнему стоять у штурвала, бросать вызов стихии. Но мне нужны были опытные люди в руководстве. Всё контролировать самостоятельно я просто не успевал. Да и не хотелось терять старого друга. Он старел и слишком долго искушал судьбу, а каким бы современными не являлись наши корабли, во власти океана они превращались в щепки.

Теперь старый капитан инспектировал корабли, команды, давая разрешение на отплытие или швартовку. Он подписывал корабельные крепости (фиктивные с точки зрения империи бумажки), утверждал судовые роли и выдавал журналы; надзирал за архивом, куда сдавались документы после плавания. В круг его обязанности входил карантинный досмотр, санитарная инспекция, присмотр за навигационными знаками и маяками (которых мы пока не имели), разрешение споров, заверение контрактов на фрахт и много чего ещё. Обычно такая должность называлась капитаном над портом, но я в шутку называл товарища адмиралом.

Окунев и несколько его помощников заняли здание портовой конторы, которое наконец-то начало выполнять своё назначение. В главном зале на большой вывешенной на стене карте с помощью булавок и нитей отмечались маршруты кораблей и примерные даты их прибытий и отправлений. Здесь же функционировало нечто вроде клуба капитанов и биржи матросов. Мне не хотелось прикреплять людей к кораблям точно крестьян к земле, поэтому капитаны сами набирали команды из добровольцев, а в случае конфликта, те могли сменить корабль после завершения рейса.

Шхуны вообще оказались весьма демократическим институтом, отвечающим духу фронтира, а значит и моим устремлениям. Морская дисциплина, доходящая на военных и торговых судах до деспотизма, обуславливалась не в последнюю очередь сложностью управления парусами. От слаженности действий десятков людей зависел успех эволюции, а часто и жизнь корабля. Потому на всех парусных флотах матросов старались превратить в приводные механизмы капитанской воли. На шхуне же критичная обстановка, требующая слепого повиновения, случалась редко. Любой парус могли поставить, убрать, зарифить или переложить несколько человек. Причём каждый матрос действовал осознанно, понимая смысл маневра, а зачастую предугадывая команду капитана.

Кроме того, два офицера и три-четыре матроса не могли долго держать дистанцию. В таком маленьком коллективе слишком строгая субординация просто не оправдывала себя. Шканцы не имели священного значения. Артельные традиции не давали капитану абсолютную власть над командой и базировались больше на авторитете и общем осознании опасности.

* * *

Дел для нашего флота хватало, хотя поначалу далеко не все маршруты могли быть загружены полностью. Едва спущенная на воду шхуна проходила испытания и получала капитана с командой, мы отправляли её в рейс.

Пока вся экономика держалась на моих поставках, это была не страна, а песочный замок.Мне не терпелось открыть торговые маршруты в Европу, Адаманское и Аравийское моря или хотя бы в Китай.Но нашими ветеранами я рисковать не хотел, а молодые мореходы ещё не обладали нужными навыками и опытом. Вот пусть походят несколько лет вдоль берега и Алеутской дуги, пусть освоят маршруты от Чукотки до Калифорнии, попрактикуются в навигации. Тогда можно будет предпринять и дальнее плавание.

«Калифорнийское» зерно (завезенное, разумеется, мною), немного местных овощей, в основном картофель, отгружались во все северные острова и дальневосточные города. Чтобы обезопасить корабли, идущие в порты Империи, мы сохранили за ними названия и прежние документы наших старых галиотов. Подозрений со стороны властей опасаться не стоило. Приблизительные размеры судов и количество мачт совпадали, а все изменения можно было обосновать ремонтом и постоянными доработками. Такое на фронтире случалось нередко, начиная с команды Беренга, которая построила из обломков «Святого Петра» меньший корабль с тем же названием. Так в нашем флоте появились новый «Онисим», новый «Варнава», новый «Филимон». Точно так же поступил с разобранным на дрова «Гавриилом» Бичевин, хотя и не собирался отправлять его на российский берег.

Из построенных в Охотске только «Кирилл» сохранил за собой корабельную крепость. Вместе с «Мефодием» он стоял в гавани, разоруженный и оставленный командой. Старым кораблям требовался слишком большой экипаж. Мы могли укомплектовать каждым из них две или три шхуны.

Продовольствие требовались повсюду. Кроме него на лишённые деревьев северные острова мы решили экспортировать лес. У нас его было в избытке, причем самого лучшего. А на севере он требовался и нашим зверобоям, и конкурентам. Не отказывались от хорошей доски и алеуты с эскимосами. Пиломатериалы позволяли строить привычные дома, амбары, возводить крепости, ремонтировать корабли. Дрова же могли обеспечить нормальное отопление без того чтобы собирать выброшенный на берег топляк, а за его отсутствием ютиться в тесной комнатке отапливаемой примитивным жирником или даже дыханием. Поскольку вместе с дровами мог возникнуть спрос и на шамотный кирпич для печей, его грузили на шхуны в качестве балласта.

В надежде, что освоив маршруты, моряки позже рискнут заняться собственным делом, я пытался заинтересовать команды финансово. Прежде всего обещал платить по три рубля за каждого сверхпланового колониста, доставленного в Викторию, неважно — беглого с каторги, сманенного у конкурентов или даже дальневосточного туземца.

— А если он потом вернётся? — спрашивали меня.

— Не важно. Если вернётся, то расскажет другим, как мы здесь обосновались. Всё равно выйдет польза.

Кроме того, нам требовалось обеспечить сбыт самих шхун. Для этого в Охотск и на Камчатку, а также на острова, где обитали конкуренты, отправлялись по две шхуны разом с тем расчетом, что хотя бы одну из них удастся сбыть с рук.

— Если сумеете продать корабль, то обе команды разделят всё, что окажется сверх отпускной цены, — напутствовал капитанов Комков. — А она сейчас составляет три тысячи рублей. Можете взять товаром, если будет место на второй шхуне. Если не будет места, товар можно оставить у приказчиков. А как только доберетесь сюда, сразу же получите новую шхуну.

— А если продадим обе?

— Значит получите вдвое больше. А вернетесь на любом попутном корабле. Благо у нас теперь их будет становиться всё больше и больше. Так что не бойтесь, без работы не останетесь.

Одной только торговлей дело не ограничивалось. Мы продолжали отправлять корабли в устья рек для сооружения новых факторий и снабжения старых. Вместе с приказчиками отправлялись «геологические» партии для розыска самородной меди и железной руды. Тропинина интересовала сера и ртуть. Нам также требовалось знать, где имеются запасы глины, извести и прочих нерудных материалов, годящихся на строительство.

Изыскания предпринимались скорее на удачу, так как никакими специальными знаниями наши люди не обладали. Они ещё имели представление о том, как выглядит самородная медь, некоторые даже видели куски породы, добытые Басовым и другими промышленниками на острове Медном. А вот железную руду пришлось описывать на словах с тех образцов, что мне удалось посмотреть в Выксе, и с того, что смог вспомнить Тропинин из своих телевизионных сеансов.

— Ищите по берегам болот, старых озёр, — наставлял он. — В поймах рек, особенно с бурой водой. Ищите твердую руду под слоем наносов. Если сомневаетесь, то берите немного на пробу и везите сюда. Но записывайте, откуда что взяли.

Одну из партий мы отправили в Калифорнию на розыски соли. Дело осложнялось тем, что южная часть этой территории осталась за испанцами, а именно там находились солёные озера и пустыни, что способствовали природному выпариванию продукта. Поэтому нашим поисковикам предстояло отправиться вглубь континента, к горам Сьерра-Невада, поближе к Большому Бассейну.

Большой Бассейн не укладывался в мой принцип разделения территорий по водоразделам. На него в будущем могли претендовать как мы, так и пионеры, пришедшие с востока. Соль показалась мне отличным поводом, чтобы проникнуть туда заранее и застолбить место.

— А если удастся найти хорошую залежь, то можно и по охотской каторге удар нанести. — пояснил я Тропинину. — Теоретически в Калифорнии полно соли, которую легче и дешевле добывать, нежели выпаривать морскую. А чтобы не подставлять Данилу, мы наладим поставки прямо властям. По каким-нибудь смешным ценам. Рубля в три за пуд, например. Возможно даже договоримся, чтобы они одолжили нам каторжан якобы для добычи.

Таков был план. И особенно мне нравилось в нём то, что соль будет настоящим калифорнийским товаром, а не фикцией, прикрывающей мои поставки. Ну а если не найдём соль в Калифорнии, останется путь по Змеиной реке к Большому солёному озеру. Уж на его-то берегах соль должна быть? В конце концов, и торговлю с испанцами наладить можно.

Лишь золото я пока решил придержать на черный день, точно заветную кубышку. Его-то мы как раз знали где искать. И знали, как добывать. Про золотые лихорадки, половина которых приходилась как раз на наши территории, писали и снимали фильмы гораздо чаще, чем про добычу меди или чего-то ещё.

Но обнаружение золота неизбежно привлечет внимание Империи (а то и нескольких империй сразу), а также приведет к притоку большого числа авантюристов, которых мы пока не можем переварить.

До поры я собирался заниматься этим делом тайно, вовлекая минимум самых доверенных людей. Получится разжиться золотым запасом — хорошо. Нет? Пусть лежит и ждёт своего времени. Когда мы будем готовы к притоку тысяч авантюристов, когда будем в силах дать укорот собственной империи, тогда и запустим процесс. И получим отличный толчок для развития.

Пришло время нанести визит и мятежному генералу. Эта миссия требовала особой деликатности. Сам я посещать Гавайские острова пока не спешил. Был велик риск потеряться в море или погибнуть на суше. Я-то знал, чем закончит капитан Кук. Но и отправлять к столь амбициозному человеку малограмотного морехода было бы неправильно. Тут требовался человек, который мог бы и светский разговор вести и от дикарей отбиться при случае.

Наиболее образованным из наших капитанов был Ясютин, но его кандидатуру я отмёл сразу. Лишаться единственного преподавателя и директора училища на целый сезон мы позволить себе не могли. Пришлось собирать одного человека из нескольких.

Я кинул клич и объявил повышенный гонорар за рейс в неизвестность. Большую часть пути кораблям предстояло идти по открытому морю, где нельзя сверить местоположение с берегом и нельзя рассчитывать на спасение случись какая беда.

Добровольцем вызвался Яшка. Как ни странно он вполне подходил на роль посланца. Хотя Яшка и провёл всю жизнь на фронтире, традиции потомственной мореходной семьи, соперничество с ветеранами и наше с Тропининым влияние заставили его заняться образованием ещё в подростковом возрасте. Он много читал, ещё больше слушал. И что важно, умел намотать услышанное на ус даже тогда, когда усов у мальчишки ещё не было.

В пару к нему я отобрал из добровольцев молодого выпускника мореходки Ныркова. Софрон Нырков был креолом, рождённым камчадалкой от русского промышленника. Он с малых лет занялся отцовым промыслом, однако, море его привлекало куда больше охоты на зверя. Софрон понемногу перенимал науку у Кривова, а когда открылось училище сразу же упросил взять его на третий курс.

В качестве политического представителя и возможного руководителя нашей миссии, на Гавайские острова отправился Свешников — одного из лучших помощников Комкова, а переводчиком и исследователем туземных нравов, как водится, назначили Анчо.

— Разыщите Беньовского, поднесите от меня табак, чай, вино, книги, европейские газеты, — сказал я. — Но с достоинством поднесите. Это первое. Второе. Поспрашивайте среди его людей, а там и камчатских немало, всяких специалистов, ну то есть мастеров, людей ведающих. Всех зовите сюда. Хорошо если есть доктора, штурманы, горные рабочие, механики. Всем работу найдем. И деньгами не обидим. Расскажете им, как у нас тут всё устроено. Про город, про фабрики, про корабли. Если сможете, обменяйте одну шхуну на какой-нибудь местный товар. Можно у русских или туземцев, как уж получится. Там должно расти сандаловое дерево, всевозможные ягоды и фрукты. Можете прихватить и саженцы, попробуем посадить здесь. Вообще присмотритесь, что там можно покупать, на что менять? С кем торговать, кого опасаться?

Я рассудил, что если мятежнику надоело сидение на островах, а старый корабль пришёл в негодность, то шхуна станет хорошим средством вернуться в Европу. При этом я надеялся, что большинство людей решит остаться или перебраться к нам в Викторию. Если же Беньовского на островах не окажется, то посланцам следовало осторожно наладить контакты с канаками.

— Но будьте осторожны, — предостерег я. — Спину прикрывайте друг другу и мушкеты наготове держите. Тамошние ребята с удовольствием попробуют вашу печень.

Яшка фыркнул, остальные кивнули и корабли отправились в путь.

* * *

Чтобы расширить рынок и наши возможности, Тропинин время от времени выпускал на пробу разнообразные модификации. Для начала он доработал первые опытные шхуны. Тихоходную «Олимпию» мы передали для экзерциций курсантов мореходного училища, устроив в ней что-то вроде учебных классов, а «Виктория» превратилась в почтово-курьерский корабль. Высокая скорость позволяла ему оборачиваться до Охотска и обратно дважды в год. С коротким заходом во все основные порты.

Правда собственно почты поначалу едва набиралась на одну небольшую сумку. Помимо распоряжений приказчикам и отчётов в первых рейсах отправилось несколько деловых записок Бичевина и частных писем зверобоев к родственникам, оставленным на Камчатке. У нас и писать-то толком умели немногие. Но это дело наживное. Была бы предложена услуга. А пока грамотные помогали неграмотным, и я это дело всецело пропагандировала, так как в большинстве писем парни звали родственником сюда. Кроме писем и посылок «Виктория» возила всевозможных порученцев. Для перевозки людей Березин с Чекмазовым отгородили в кормовой части трюма место под дюжину приличных кают. Правда вместо иллюминаторов их обитателям приходилось довольствоваться световыми лючками в палубе, которые наглухо задраивались во время шторма.

Одну шхуну мастера снабдили небольшим люком в корме на уровне ватерлинии, что значительно уменьшило надежность конструкции, но зато позволяло принимать с поверхности воды тяжёлые брёвна. Переоборудованному лесовозу предстояло доставлять материал с континента. В устье Стольной рядом с факторией уже возник небольшой городок лесорубов и сплавщиков.

До сих пор мы использовали для доставки леса баркасы, которые тащили плоты на буксире. Но такой способ требовал огромных усилий и большого числа людей, а лес часто терялся во время перехода. На шхунах же можно было перевозить не только стволы, но и пиломатериалы, дрова, древесный уголь, смолу и другие продукты, которые Тропинин собирался получать на месте в пиролизных котлах. Он планировал поставить там и пильную мельницу, поскольку речушке, что впадала в Эскимальт, уже не хватало мощности, чтобы покрыть все нужды.

Несколько шхун мы задумали превратить в военные корабли. Они могли понадобиться на случай столкновения с тлинкитами или испанцами, а со временем, когда на север Тихого океана рванут европейские и бостонские китобои с котиколовами, корветы пригодятся для патрулирования владений и защиты биоресурсов.

Шхуны несли по пять шестифунтовых пушек с каждого борта и нескольких вертлюжных фальконетов, поставленных на крыше казёнки и на носу.

— Десять орудий не ахти какая мощь, — говорил Тропинин. — Да и пушки невелики, но если спустить стаю из сотни таких корабликов, то не поздоровится и фрегату!

Сотня кораблей мне пока казалась нереальной задачей. И даже десяток слишком отягощал бы бюджет. Я выдал опцион на пять корветов и ломал голову, где набрать столько людей в их команды.

В конце концов, мы договорились держать в готовности только один боевой корабль. Причем морская команда имелась на нём всегда, а пушкарями и морской пехотой служили туземцы Ватагина, которые поднимались на палубу лишь для учений, в остальное же время продолжали исполнять роль наземного войска и гарнизона крепости.

— Компромисс на компромиссе и компромиссом погоняет, — ворчал я, провожая взглядом очередную шхуну, что отправлялась в дальний поход.

Капитаном на ней шёл едва сдавший зачёт по математике Чихотка.

— Что делать? Таковы наши темпы, — не унывал Тропинин.

Народ разъезжался, Виктория заметно опустела. Наверно впервые со дня нашего похода в Калифорнию.

* * *

Родная империя, несмотря на амбиции монархов, так и не стала серьёзной морской державой. Большинство её военных флотов базировалось в аппендиксах мирового океана, охраняя самих себя. Это было следствием неразвитости коммерческого флота, который только и мог являться базисом для военного. Именно торговля и промыслы создавали морские державы. Но Россия поспела к шапочному разбору. А на берегах Тихого океана, откуда империя ещё успевала совершить рывок и выбраться на мировой простор, она остановилась просто из-за нехватки людей.

В этом смысле мы опередили государство, и зашли несколько дальше. Мы колонизировали американские берега и развивали коммерческое мореплавание, но, в конце концов, столкнулись с той же самой проблемой — нехваткой населения, которое только и могло обеспечить товарооборот и развитие.

— А не попробовать ли продавать шхуны индейцам? — родилась у меня идея.

— Индейцы они, может, как дети, но бесполезную игрушку покупать не станут, — усомнился Тропинин.

— Значит нужно сделать её полезной. Только и всего. Ты можешь, скажем, оснастить кораблик гарпуном и лебёдкой, а ещё лучше гарпунной пушкой?

Я угадал, на что можно подцепить товарища. Против технического вызова он не устоял. А уж к оружию всегда питал особую приязнь.

В тот же день Лёшка вместе с корабелами взялся за тюнинг. Они подобрали подходящую для дела трехфунтовую медную пушечку и установили её на поворотный лафет, который надёжно укрепили на полубаке — его соорудили специально для этих целей.

Гораздо больше времени ушло на разработку системы из гарпуна и каната (или линя, если говорить по-морскому). Хитрость заключалась в том, чтобы привязь не мешала баллистике и не сгорала при выстреле. Канат свернули в бухту, которую поместили в специальную нишу перед пушкой. Такое устройство позволяло канату беспрепятственно разматываться на высокой скорости и оберегало ноги матросов от травм. Конец прикрепили к сетке с пустыми бочкам. Они должны были играть роль буйков и препятствовать длительному погружению загарпуненного кита. К бочкам крепился ещё один канат. Его можно было наращивать по ходу дела, держа кита на длинном поводке, если нужно. Кроме того, судно оборудовали лебёдкой для подтягивания туши к борту.

Не всё у Тропинина получилось сразу. Гарпун при испытаниях начинал кувыркаться, едва выходил из ствола, иногда его заклинивало, что грозило разрывом пушки, а уж в нужном направлении он не летел вовсе. Лёшка несколько раз менял конструкцию. Он добавил к тонкому кованному гарпуну сложное оперение, позволяющее тому ровно выходить из ствола, установил поддон, препятствующий прорыву пороховых газов, применил ещё какие-то хитрости из телевизора. В конце концов, он смог запустить снаряд в цель на дальности в десять саженей. Я было посчитал такой результат провалом, но Тропинин заверил, что большего можно достигнуть лишь стреляя из стального орудия особой конструкции, с увеличенной каморой, и с применением бездымного пороха.

Оставалась самая малость — создать новому товару спрос. Я и не надеялся вот так запросто впарить китобойную шхуну индейцам, но рассчитывал создать ажиотаж с помощью дорогого подарка. Нутка — первые китобои на побережье, и единственные, кто рискует промышлять кита в открытом море. На них я и построил расчёт.

Глава тридцать третья. Колесо прогресса

Глава тридцать третья. Колесо прогресса

К концу осени вернулись почти все. Яшка первым из наших посетил Гавайские острова, привезя оттуда много диковинок и привет от Беньовского; вернулись калифорнийские экспедиции без соли, но зато с лошадьми, пойманными и прирученными парнями Варзугина; вернулись шхуны с островов, из имперских портов с новыми поселенцами и пушниной, обмененной на на наши товары. Зерно, лес, даже кирпич нашли своего покупателя. Вот только продать сами шхуны пока не удалось никому.

Конвейер пришлось остановить — у нас не нашлось столько людей, чтобы заполнить все морские вакансии. В начале ноября внутренняя гавань была полностью забита старыми и новыми кораблями, даже традиционные соревнования по гребле теперь устраивали во внешней гавани. Её мы решили оборудовать для приёма приезжих торговцев, буде таковые появятся в наших водах. Поляну, на которой обычно устраивали осенние игрища, легко можно превратить в ярмарочную площадь, а места вокруг хватало для целого городского района. Есть у нас Сити, есть Эскимальт, будет и Ярмарка. А осенние торги можно совмещать с потлачом.

Наш регулярный Потлач давно превратился в нечто среднее между Олимпиадой и огромным съездом коренных народов. Гостей с каждым разом становилось всё больше. Звучали новые языки, мелькали необычные одежды и раскраски, меня представляли вождям, пришедшим из дальних стран по ту сторону берегового хребта, со среднего течения Колумбии и Фрейзера, с островов хайда и прочих, прилепившихся к материку и часто не отличимых от него.

Спортивная часть программы стала привычной для индейцев. Оттачивались правила, создавались постоянные команды, тренировавшиеся все лето, чтобы выступить на потлаче, появлялись фанаты. В свое время меня раздражала пропаганда, провозглашающая спорт проводником мира. Я-то на собственной шкуре познал, что спорт — это унижение, боль, интриги. За минуты наслаждения славой (да и то только тем, к кому она приходила) приходилось расплачиваться годами тупой работы. Но, как ни странно, именно здесь на краю земли, спорт действительно стал инструментом умиротворения. Состязания некоторым образом канализировали природную страсть к соперничеству и насилию. Они заменяли собой поединки, стычки стенка на стенку, так похожие на русские кулачные бои во время Масленицы. И я особо надеялся, что наши соревнования свели на нет войны. Во всяком случае пока на наш город так ни разу и не напали.

Конечно дело было не только в спорте. Серьёзных оснований устроить набег на окрепшую колонию не возникало ни у кого. Дальние племена отчасти побаивались нашей численности и современного оружия, отчасти не желали терять прибыль от посредничества, а местные вообще довольно успешно интегрировались в новую экономику. Они подрабатывали на фабриках, верфях, на строительстве, некоторые нанимались матросами, вступали в промысловые ватаги. Индейские семьи держали огородики, предпочитая, как и зверобои, те овощи, за которыми не нужно приглядывать. Они заводили птицу, свиней, которые паслись почти без присмотра, словно какие-нибудь дворовые собаки моего времени. Как результат, несмотря на то, что дичь в окрестностях почти полностью выбили, племя всанек больше не испытывало проблем с продовольствием. Они не зависели больше ни от хода лосося, ни от удачной охоты. Даже их мужчины, женщины и дети стали толще на вид.

* * *

На этот раз Тропинин подарил зрителям новинку — футбол. Ему удалось смастерить мяч из шкур, обработанных внутренностей, сушеных водорослей и шерсти в качестве набивки. Мяч не вышел таким же упругим, как те, что имели резиновые камеры, наполненные воздухом, он почти не отскакивал от земли, но всё же это был настоящий мяч. На Олимпийской поляне расчистили место и установили ворота, известью нанесли разметку (на глаз, так как стандартных размеров ворот и поля не мог вспомнить ни я, ни Лёшка).

Ещё летом Тропинин создал две команды и обучил их игре. Первую составили туземцы Ватагина, вторую — работники верфи. Названия они получили соответствующие — «Гвардия» и «Арсенал». И вот теперь первенцы устроили показательные выступления. Дебют привлек всеобщее внимание, хотя особого фурора не вызвал.

— Ничего, это дело наживное, — говорил Лёшка. — Вот увидишь, на следующий год настоящий турнир организуем. Создадим команду из саньков, из строителей, пусть мореходка студенческую команду организует. Будет у нас целая лига!

* * *

И всё же спорт был лишь прелюдией к кульминации, которая приходилась на последний день и заключалась в раздаче даров. К этому дню вожди всех окрестных племён готовились загодя. Копили шкуры, перекупали рабов, выкраивали лужайки под хутора. Я же ломал голову над вечной проблемой — что и кому подарить?

Ставки росли. С каждым годом удивлять индейцев подарками становилось труднее. С одной стороны, они видели городскую жизнь, а потому чугунная посуда, стальные ножи, стеклянные бутылки, ковры, одеяла, ткани перестали казаться недостижимой роскошью. С другой стороны, брать одним только количеством не имело смысла. Так можно было обрушить цены и полностью расстроить меновую торговлю, от которой мы в основном получали меха сухопутных животных. С третьей стороны, далеко не все изделия европейской цивилизации могли понравиться детям природы, и ценность вещей они воспринимали иначе, чем мы. К золоту, например, относились немногим лучше, чем к хорошей стали или меди, а драгоценные камни принимали поначалу за разновидность стекла.

Поэтому в ход пошли более неожиданные, оригинальные подарки, вроде небольших музыкальных инструментов. Мне даже пришлось разучить пару мелодий на блокфлейте, чтобы создать определенный ажиотаж. Хорошо принимались вождями напольные часы и заводные игрушки. Знать точное время жителям лесов и гор не было необходимости, но работа часового механизма их завораживала. Пользовались уважением и предметы искусства — картины, скульптуры, литьё. Особенно наших диких друзей поражала мраморная Афродита, выходящая из воды, которую я установил в фонтане атриума «Императрицы» (некоторые из наших за императрицу её и принимали). Столь тонкую детализацию, натуралистичность изображения индейцы раньше не встречали, их собственные вырезанные из дерева скульптуры выглядели более схематичными и грубыми.

Поэтому на этот раз я привез в подарок вождям несколько мраморных фигур, купленных на очередной распродаже разорившейся мастерской в Голландии. В основном они изображали животных, копировали античные или христианские образцы.

В ответ я традиционно получал бобровые шкуры, невольников и разрешение на использование земельного участка под пашню. Всякий индеец на побережье знал, что больше меня нечем обрадовать.

Бичевин, регулярно посещающий потлачи, лишь ухмылялся, глядя как мои приказчики распихивают по мешкам бобровые шкуры и утаскивают их в закрома компании. Сам он никому ничего не дарил, его тоже в основном игнорировали. Иркутскому купцу нравилась сама атмосфера праздника. Они со Слоном, Тунгусом, Кириллкой и Кузьмой сидели у собственного костра и пили собственное пойло из собственной тары.

Надо сказать купец быстро проникся философской сутью бренда и заказал Тропинину пробную партию в две сотни бутылок с лейблом «Бичевин». Я только радовался такому прогрессу. Вот что значит конкуренция! И пусть он теперь заботится о репутации — улучшает качество перегонки, технологию производства, ищет новые способы очистки. Но зато и его марку будут узнавать и брать даже в отдаленных кабаках или лавках, куда сам он даже не доберётся. В выигрыше останутся все.

— За тобой не угонишься, — усмехнулся купец, когда я после приглашающего жеста присел к костру. — Дикие сами тебе шкуры приносят.

Один из парней Комкова как раз промчался мимо нас к городу, сжимая в руках палку с привязанным к ней ворохом шкур, точно бунчук.

— Ничто не мешает тебе заняться тем же, Иван Степанович. Промысел хорош в море. А на суше гораздо выгоднее вести торговлю с местными.

— Не скажи, — покачал головой Бичевин. В Якутске или на Камчатке не больно-то наменяешь. Пробовал.

— Там это… в ясак лучшие меха уходят, — добавил Слон, разлива по глиняным стопкам водку. — А что не в ясак, то казаки для себя первыми собирают. Купцам пришлым только перекупать у них остаётся.

— Всё так, — согласился я. — Но здесь у нас ни ясака, ни казаков.

Я выпил. Водка оказалась не столь вонючей, как раньше. Она лишь слегка отдавала какими-то травами и дымком.

— А здесь ты на торговлю глаз положил, — пожал плечами Бичевин и тоже опрокинул стопку. — А мне тебе перечить не с руки.

— Закусите, — предложил Слон,

Он показал на миску с кислой капустой — овощем в наших краях редким. Но иркутская диаспора как-то сумела достать и квашенную капусту.

— Так ведь я могу и поделиться, Иван Степанович. Мне одному всё равно не осилить. Берег-то большой, а материк ещё больше.

— Никак в компанию зовешь? — ухмыльнулся купец.

— Можно и в компанию. И не из снисхождения, а по необходимости.

— Поясни, — нахмурился купец.

— По ту сторону гор работает одна такая. Они не собирают ватаги, а лишь ставят фактории, то есть торговые станции. Меняют шкуры у индейцев или охотников. А держат одного-единственного приказчика на сотню верст. Таким образом им быстро удалось охватить огромные территории. Вот-вот они перевалят через горы и окажутся на нашем берегу. И что мы им противопоставим?

— И кто же они будут?

— Англичане. Гудзонобейская компания. Они до того в силу вошли, что и в Петербург меха поставляют. Им с той стороны недолго океан переплыть, не как нам через Сибирь пёхать.

— И ты, стало быть, хочешь такую же компанию на нашей стороне сколотить?

— Создавать компанию не обязательно. Сложностей много, споров, дележа. Не люблю этого.

— Кто же любит-то… — заметил Слон, и потер кулак, как бы отрицая собственные слова.

— Ну вот, — кивнул я на кулак. — А мы можем заключить картельное соглашение.

— Картельное соглашение? — наморщил лоб Бичевин. — Это вроде как на войне, когда пленными меняются? Пушниной что ли предлагаешь меняться?

— Нет. Это другое. Если мы создаем картель, то остаемся как бы каждый сам по себе. Но договариваемся не перебивать цену и ставить фактории на определенном расстоянии друг от друга. Скажем, в пару дневных переходов. Или меньше, если это будут земли разных племён или разные речные системы.

— Поделить жила туземные, землю, как казаки на Камчатке, — рубанул ладонью Тунгус.

— Нет, пусть каждый ставит свободно, где захочет, — возразил я. — Так быстрее дело пойдет. А к Картелю сможет присоединиться любой, у кого средства будут для оборота. Таким образом мы торговлю развивать будем не мешая друг другу, и англичан сможем опередить. А если кто из наших ли, из иностранцев ли поперек влезет, то вместе легче урезонить будет.

Бичевин, подумав, кивнул.

— Чем больше торговцев, тем лучше, — продолжил я. — И хотелось бы тех, что сейчас на северах промышляют сюда позвать. Там-то у них толкотня такая, что режут друг друга. Но я со многими переругался, в особенности с камчатскими. А тебя, Иван Степанович, они уважают. Тебя выслушают.

— И это… катам сдадут при первой оказии, — добавил Слон.

— Обожди, Николай, — сказал Бичевин. — В Россию я и носа не суну. А на островах можно переговорить кое с кем.

— Тут множество плюсов, в смысле достоинств, — воодушевился я. — Индейцы, получается, сами будут зверя для нас добывать на своей земле, поэтому никаких претензий… э… прекословий пришлым не будет. Никакой войны, как с чукчами или коряками. Торговую станцию они не тронут, даже защищать станут. А нам, с другой стороны, не нужно будет платить ватаге, кормить её круглый год, снаряжать. Индеец же при обмене довольствуется малостью. Хорошим ножом или одеялом, или монеткой медной.

— Это я вижу, какую малость ты им подносишь, — усмехнулся Бичевин. — Но есть ведь и другая сторона, о которой ты не упомянул. Меха-то куда везти? В Охотск. А цены в Охотске и без того низкие. Добавим мехов отсюда, они вообще бросовыми станут.

— Во-первых, цены на лису и на калана с котом низкие из-за перелова, я предупреждал, что меру надо знать, но меня не слушали. А здесь другой зверь — бобёр речной, медведь. На него цена осталась прежней. А во-вторых, мы сбывать не только в Россию станем.

— А куда ещё?

— В Китай.

— Это… в Кяхте-то толкотни не меньше, — бросил Слон. — А на таможне обдирают, как иноверцев каких.

— Не в Кяхту. В Кантон. Это на юге Китая порт, откуда европейцы чай и шелка возят. Нам отсюда не так далеко получится. Немногим дальше чем до Охотска, но ни льдов по пути, ни затем перехода через Сибирь. Тот же твой Кириллка запросто на шхуне дойдёт.

Кириллка с нарочитым равнодушием пожал плечами.

— А там сразу по хорошей цене сбыть можно. И калана, и кота морского. И ни тебе нашей таможни, ни казаков. А назад чай можно везти, китайку, фарфор. А в порту и у англичан чего-нибудь перекупить можно.

* * *

Пока я гостил на поляне иркутской диаспоры, остальной народ собрался на берегу. Все, кому следовало, давно получили подарки, но Макину, одного из вождей нутка, мы попросили чуток подождать, обещая доставить подарок морем.

В сплетённой из грубых нитей цветной накидке и бесформенной шляпе он гордо стоял, опираясь на украшенный лентами гарпун. Ни малейшего нетерпения, ни пустых разговоров с приближенными, что могло бы скрасить ожидание. Застыл, точно изваяние.

— Макину на мякине не проведешь! — любили говорить наши парни.

Они ждали подарка не меньше, чем вождь, но в отличие от него бурно делились догадками.

— Статую ему подвезут, как пить дать, — говорили одни. — Такую тяжелую, что по земле и не сдвинешь.

— Нет, парни, везут ему большие часы. Такие, что на охлупень вешать надо, да и то маятник подметать крыльцо станет.

— Да откуда же у дикаря дом-то такой?

— А ты что думаешь, они в землянке живут? Это, брат, ты домов ихних не видел, в них и по ста людей вмещается, да ещё и бабы с ребятишками.

Наконец, со стороны моря во внешнюю гавань вошла шхуна, ведомая Окуневым. Очень уж скучал старый капитан по прежней работе. Вот и упросил нас отдать в его руки корабль хотя бы и на коротком переходе от Эскимальта. Не доходя до берега метров пятьдесят, щхуна бросила якорь. Зеваки ждали, что вот-вот из трюма выгрузят ценный подарок, а некоторые глазастые углядели необычную постройку на носу и нечто, закрытое парусиной.

— Точно статуя, — сказал кто-то из них.

Тем временем с борта спустили шлюпку и сбросили несколько связанных вместе бочек, которые отбуксировали подальше от корабля. Затем лодка подошла к берегу.

В сопровождении свиты из гвардейцев, переводчика в лице Анчо и толпы любопытных я подошел к Макине.

— Да пребудет с тобой Великий Квагутце, — приветствовал я вождя на свой лад.

— Да пребудет с тобой Ворон, — в тон мне ответил Макина.

— Давай взойдём на корабль, вождь!

Он кивнул.

Мы, впрочем, взошли сперва на шлюпку. Причем вождь остался величественно стоять на ногах, а я не решился подмочить репутацию и тоже отказался садиться. Моё положение осложнялось тем, что я не мог опереться на древко, подобно Макине. мне пришлось балансировать. Хорошо, что волн почти не было, а матросы догадались и гребли со всей осторожностью.

Мы плыли молча, а когда поднялись на борт, завели светскую беседу, обсуждая виды на промысел и обмениваясь мнениями о погоде. Терпению вождя позавидовала бы сама Вселенная. Я не выдержал и перешёл к делу первым.

— Хочу сделать тебе подарок, какого ещё не получал ни один из вождей на этом берегу, — сказал я и махнул рукой.

Тропинин сдернул парусину и бронзовая пушки блеснула начищенным загодя боком.

— Обрати внимание на торчащий из дула гарпун, — сказал я. — Это не простая пушка, она создана специально, чтобы охотиться на китов. Другой такой нет во всём мире. Ты уж поверь мне.

Макина поверил.

А уж после опытных стрельб по плавающим бочкам мой престиж подскочил до небес.

— Ты не учел лишь одного, Ворон, — перевел Анчо.

— Чего же, вождь?

— Такая тяжелая пушка потопит любую из моих лодок.

Я широко улыбнулся.

— Верно! Что ж. Это значит только одно. Теперь эта шхуна твоя.

До сих пор большие корабли индейцы воспринимали, как нечто недостижимое, даже божественное, как естественную привилегию белого человека. А для китобоя масса судна означала гораздо больше — промышляя кита с палубы корабля, не рискуешь попасть под ответный удар.

Но с другой стороны, вождь не представлял, как подступиться к такому приобретению. Его переполняла гордость, но он не мог распоряжаться подарком, не имея обученных матросов и грамотного капитана. На его лице отразились противоречия.

Между тем Анчо тихонько и обиняками намекнул вождю, что дарителю не понравится, если шхуна будет гнить возле берега.

— Где же мне взять русских, чтобы управиться с кораблём? — посетовал Макина.

Вопрос был задан, разумеется, не мне, а самому Анчо, как человеку сведущему и вхожему в высшие эшелоны власти.

— Сын твоей сестры может поступить на учебу к Ясютину, — ответил Мухоморщик, готовый к такому вопросу. — К лету он сможет обучиться управлять большим кораблём и будет способен научить других. До этого времени корабль может стоять у пристани в Эскимальте.

— Твои подарки всегда трудно отдарить, — усмехнулся Макина.

— Ты всегда находишь способ, — отмахнулся я.

— И всё же, чем тебе отплатить в этот раз? — спросил вождь.

— Ты же знаешь, мне нужны люди.

Макина усмехнулся.

— Я продаю тебе людей, дарю тебе людей, а ты отпускаешь их. Всякий раз мне кажется, будто ты недоволен.

Я рассмеялся.

— Макина, во имя Квагутце, а зачем вообще нужны калги?

— Они возвещают о достатке хозяина.

— О моём достатке свидетельствуют корабли, дома, товары.

— Калги работают.

— Но те пленники, которым я дал свободу тоже работают.

— Так заведено, — выложил последний аргумент Макина.

Вот тут возразить было нечего. Оставалось понемногу заводить иные порядки, надеясь, что они вытеснят прежние.

* * *

Участники опытных стрельб вернулись на Олимпийскую поляну, а меня Лёшка потянул за рукав.

— Пойдём пройдёмся, — предложил он. — Я покажу тебе кое-что интересное. Не одному тебе дикарей удивлять.

— Пройдёмся куда?

— В Эскимальт.

Лёшка редко приглашал меня в свои владения, блюдя независимость. А я только радовался, что хоть какое-то из дел обходилось без моего вмешательства. Так что каждое приглашение в Эскимальт обычно скрывало сюрприз.

Мы переправились на лодке через фьорд и отправились по единственной улице, пересекающей полуостров между двумя заливами. Наш город благодаря судостроительному заводу сильно вытянулся к востоку. Выполняя уговор, Тропинин застроил типовыми строениями целую улицу. Он сильно упростил проект, экономя, на чём только можно. Дома имели общие стены, крыши, на вторые этажи вели деревянные лестницы, а окна смотрели на улицу крохотными бойницами. Рабочие жили тесно, как и полагалось в ближайшие века жить рабочим, но всё же имели отдельные квартиры.

— Мастера, конечно, устроились побогаче. Кто в городе, кто здесь же, но ближе к центру. Дай время, кто умеет работать и не оставляет всё до последнего гроша в кабаке, заживёт не хуже. Ты нам только сбыт обеспечь, а то на полную мощность развернуться не можем.

— Сбыт, — фыркнул я. — Так ведь это самое главное! Имея гарантированный сбыт, любой миллионером станет.

Про сбыт уж лучше бы он помолчал. Моё настроение резко ухудшилось. Мне никак не удавалось выстроить местную экономику.

Тем временем мы пересекли сборочную линию, на которой строилась шхуна, и вышли на пустырь, отведённый заводу под всяческие испытания.

Посреди полигона возвышалось странное сооружение. Больше всего оно походило на русскую печь. Только вместо трубы её венчала огромная сорокаведёрная бочка, обмотанная верёвками.

— Что это? — спросил я.

— Угадай.

— Похоже на баню японского эксгибициониста.

— Это котёл для паровой машины.

— Из дерева и кирпича?

— Почему нет? Хорошего-то стального листа всё равно не достать.

— Достать можно, но доставка влетит в копеечку. Знаешь поговорку про телушку и море? Так у нас ещё и Сибирь на пути.

— По условиям пари я должен использовать только подручный материал, — напомнил товарищ.

Я уже забыл о пари, а Лёшка, как оказалось, время зря не терял.

— Эй, православные! — воскликнул он. — Довольно спать! Нас ждут великие дела!

Из сарайчика, что стоял шагах в ста от печи, выбрались люди. Я узнал старика Чекмазова, а двое парней, что тащили вёдра, были, похоже, из молодых кадров Тропинина.

— Совсем без железа не обошлось, — пояснил мне Лёшка.– Через бочку проходят дымогарные трубы, мы сделали их из старых ружейных стволов. Дымоход перегорожен перфорированным кирпичом, в него трубы и вмурованы. Все щели замазаны огнеупорной глиной.

— Ох, сгорит бочка, — проворчал подошедший Чекмазов. — Ей-богу сгорит.

— Раньше лопнет, — успокоил его Тропинин.

Видимо из опаски преждевременного разрыва, клёпки помимо обручей были стянуты верёвками, что придавало котлу вид гигантской катушке ниток.

Не задавая вопросов, парни стали носить воду из ручья и заполнять бочку через небольшое отверстие наверху.

— Хорош! — распорядился Тропинин, когда бочка приняла с десяток вёдер. — Давай машину!

С большим почтением, словно священные дары на праздник, из сарая вынесли механизм. Я угадал в нём обычную старую прялку, невесть как попавшую в наши края. К ней присоединили кучу всевозможного хлама, а с обеих сторон на ось нацепили по диску. От двух цилиндров, скреплённых в блок, к каждому из дисков шёл привод, вроде тех, которые можно видеть на паровозах.

— Рабочий цилиндр пришлось клепать самим из медного листа, а золотник я сделал из обрезка ствола старого мушкетона, — похвастался Тропинин смекалкой. — Вот с его приводом мы намучились. В конце концов, от ленивца и эксцентрика отказались, а попросту вывели на второй диск со смещением в девяносто градусов.

Половины того, что он говорил, я не понял. Тем временем, механизм поставили на печь, а трубу подсоединили к отверстию в крышке, через которое заливали воду. Затем поверх бочки установили кожух, который с высотой превращался в большую трубу.

— Тягу можно увеличить впуском в дымоход пара, но пока это лишняя сложность. Я вообще убрал всё что можно. Никаких аварийных клапанов, водомерных трубок, манометров. А потому отойдём подальше.

Упоминание аварийных клапанов, вернее их отсутствия, меня особенно насторожило. Я поискал глазами какое-нибудь укрытие, но ничего подходящего не нашёл. Парни заложили в топку дрова, развели огонь и отошли на почтительное расстояние. Мы отошли вместе с ними.

Около получаса агрегат разогревался. Лёшка, рисуясь, успел заварить кофе, пользуясь самодельной спиртовкой. Попивая его, мы неспешно наблюдали за экспериментом. Из трубы время от времени вылетали искры, и Чекмазов всякий раз ворчал, что бочка не выдержит жара.

Однако деревянный котёл на удивление держался. Тем более удивительно, что Лёшка определял нужное давление на глаз.

— Давай! — крикнул он, наконец.

Одни из молодых механиков потянул за верёвку, отворяющую клапан. Вернее верёвка соединялась с чекой, удерживающей мощный противовес. А уж тот своей тяжестью отворял путь пару. Раздалось шипение. Колесо прялки провернулось рывком и пошло набирать обороты.

Конструкция казалась нелепой, несовершенной. Из зазоров в цилиндрах вырывался пар, детали привода били друг по другу, по колёсам, и казалось, что машина вот-вот развалится. Парни вытаращили глаза, а Чекмазов напротив прищурился. Оказывается Тропинин и не подумал провести предварительные испытания. Мы присутствовали при рождении паровой машины.

Машина проработала минут пять. После чего дно бочки, наконец, прогорело, а может быть сперва треснул кирпич. Пар окутал постройку, а кипящая вода устремилась в топку. Отовсюду повалил дым, пар вперемешку с сажей и пеплом. Лопнул кирпич, второй, сооружение накренилось и осело.

— Шайтан-арба! — воскликнул Лёшка. — Ну как⁈ Славно вышло⁈

Его подручные всё ещё пребывали в шоке. Тропинин сам бросился к дымящимся развалинам и вытащил из клубов прялку.

— Потом в твоем музее поставим, — сказал он. — Артефакт, как-никак.

Прялку с ещё большим почтением отнесли обратно в сарай.

— Ты выиграл, — сказал я. — Не думаю, что эта твоя игрушка произведет технологический переворот. Не думаю даже, что она сможет произвести хоть какую-нибудь полезную работу. Но уговор есть уговор.

— Сможет, — заверил Лёшка. — Мы сейчас только опробовали схему. Моим парням надо было поверить в принципиальную возможность такого двигателя. Теперь-то они возьмутся за работу по-настоящему. Достанешь стальных листов, сделаем настоящий котёл. Поднимем давление, поставим насос, инжектор, приборы, предохранители, все дела. Вот тогда колесо прогресса завертится!

Глава тридцать четвертая. Подарок на свадьбу

Глава тридцать четвёртая. Подарок на свадьбу

Лёшкино колесо набрало обороты слишком медленно. История неслась гораздо быстрее, играючи обходя нас на крутых поворотах.

Соединённые Штаты мы не опередили. Борьба за независимость британских колоний началась точно по расписанию. Метафизическим резонансом в России ту и там возникали призраки давно убитого императора. Франция исполняла собственную партию и поднимала давление в котле революции, предлагая беднякам за неимением хлеба откушать бриоши.

История пробивала то русло, которое ей полагалось, и наша локальная флуктуация никакого влияния на процесс не оказывала. Разве что с десяток испанских офицеров мучились головной болью от нашего присутствия на границе.

В свою очередь мы старались не наследить и вовремя выдернули фальшивый колхоз с Камчатки. К этому времени власти всецело уверовали в землепашество и помогали проекту, чем только могли. Но и контроль был усилен. Чиновники стали появляться чаще, и с недоверием оглядывали болота, которые даже зимой мало походили на поля.

— Пашни немного, — соглашался Дерюгин. — Зато земля родит не хуже, чем в Курской губернии.

Его слова могли подтвердить мешки с зерном, аккуратно сложенные в амбаре, а подозрения чиновников подтвердить было нечем. Мы могли бы, наверное, рискнуть и продолжить игру, поводить империю за нос ещё какое-то время, и получить десяток-другой лишних насельников. Но во всякой афере главное вовремя соскочить. Золотое правило, которым многие пренебрегают. Выйди мошенничество наружу, мы не получили бы вообще ничего, кроме разве что кандалов.

Так что однажды посреди лета колхоз исчез, оставив после себя немало слухов, догадок, превратившихся со временем в легенду. Матвей тайком вывел людей и скот к Авачинскому заливу и погрузил на присланные нами шхуны. Оба корабля не заходили ни в один имперский порт. Возникли из ниоткуда и исчезли вроде как в никуда. А последняя партия из двух десятков семей даже Камчатки не увидела. Люди погрузились на борт в Охотске (избавив от работы казенный корабль) и отправились прямиком по назначению. Только подплывая к Золотым воротам землепашцы начинали понимать, что оказались не совсем там, куда были отправлены властью.

Власти спохватились не сразу. Мало ли по какой причине вести не доходили вовремя. Бывало, что письмонош загрызали дикие звери, или убивали мятежные туземцы, или они тонули, или замерзали насмерть. Позже, конечно же, бросили на розыск казаков, которые обшарили чуть ли не весь полуостров, но переселенцев и след простыл. Казаки не нашли ни людей, ни лошадей, ни коров, ни полей. Перед уходом наши парни разобрали и прихватили с собой даже дома. А дикие луга и болота на месте нив только прибавили мифу об исчезновении землепашцев мистических ноток.

Начальство отправило рапорт в Иркутск, а казаков послало на материк. Там они обшарили дорогу от Охотска до Якутска, расспрашивая редких жителей, не проходил ли мимо них отряд беглых крестьян? Искали и ниже по Лене, и выше. В сторону Америки никто не взглянул. Кто же будет искать пропавших людей в такой глуши как Калифорния?

Афера дала нам полторы сотни семей. Здоровые мужики плакали, обозревая громадные просторы плодородной земли. Пространства, стоит отметить, без единого помещика на несколько тысяч вёрст окрест, если не считать таковыми францисканских монахов.

Мы основали по поселению в трех северных долинах и вплотную занялись бассейном Сакраменто. Первые урожаи, конечно, не привели к изобилию, это только в романе про Робинзона Крузо из одного зернышка вырастало по десять колосков, но всё же дело понемногу налаживалось. На горизонте, пусть и в первом приближении забрезжило воплощение утопии, под которой я понимал теперь такое состояние дел, когда мне не нужно будет вручную вращать пресловутое колесо прогресса; когда оно хоть и со скрипом будет проворачиваться само собой.

* * *

Я спешил и одновременно тянул время. Так хотелось заглянуть в конец задачника и увидеть результат, но приходилось листать книгу в строгой последовательности от первой страницы к последней, лишь позволяя себе порой пролистывать некоторые главы. Я натягивал свою биологическую жизнь на историю, как старую шкуру на барабан.

Старый советский лозунг «Пятилетка в четыре года» казался мне недостаточно радикальным. «Пятилетку в год» — вот что стояло на повестке дня. Казалось бы, что там спешить, когда впереди сотня лет колонизации. Ан нет. Каждый потерянный даром год оборачивался проигрышем обширных территорий. И даже не в самих территориях дело.

Шла дикая, пусть и невидимая, гонка с историей на опережение. Я намеревался сократить насколько возможно сроки колонизации. Русские промышленники рыскали вслепую и слишком увлекались освоением уже найденных земель, их опьяняла кровь тысяч убиваемых ими животных, слепили меха тысяч песцов, чёрных лис, морских котов и каланов. Я же придерживался плана, в котором меха были только средством.

Мне пока удавалось придерживаться заданного расхода времени. Но за всё нужно платить. Пропуская «пустые» месяцы, я выпадал из реальной жизни, как раз и состоящей во многом из невзрачных на первый взгляд дней. А вместе с пустой породой в отвалы истории уходили и самородки. Я пытался ухватить главное, как режиссёр, который монтирует фильм и выбирает самые интересные куски, но в отличие от кинематографа в реальной жизни монтаж производил кто-то другой, и самое интересное часто просачивалось сквозь пальцы. Вместо творчества на мою долю выпадала сплошная рутина. Перевозки грузов, заключение сделок, торговля, расчёты.

Конечно, мои прогулы компенсировались скоростью передвижения. Ведь кому-то другому на моём месте всё равно пришлось бы возить месяцами эти проклятые шкуры, снаряжение, продовольствие. Все прочие хозяева фронтира тратили большую часть времени на морские переходы, на долгие поездки через Сибирь, на зимовки, расторжки и затяжные пьянки. Однако они всё это время оставались среди людей, держали руку на пульсе, а чаще на горле собратьев. Я же зачастую поспевал к шапочному разбору и узнавал о событиях из пересказов, уже обросших вымыслом и вошедшим в фольклор.

Доходило до смешного, когда, обдумав во время пространственно-временных блужданий какую-то мысль, я возвращался к разговору и находил оставленного собеседника увлечённым чем-то иным, а прежние заботы напрочь забытыми. И только туземцы отвечали, не моргнув глазом, воспринимая растянутую на год беседу, как должное. Для детей природы время имело иную структуру, иную цену.

А ещё люди старились и умирали. Чаще всего случалось, что они умирали или погибали в моё отсутствие. Я прибывал и узнавал, что какого-то человека больше нет. Печаль даже не с кем было разделить. Люди давно свыкались с потерей, а я, видевший товарища только вчера, не мог поверить, что заросший холмик и посеревший крест — его могила. В том случае, конечно, когда оставались крест и холм. Мы жили на берегу океана, а он забирал большую часть жизней.

Полбеды, если следствием этого были бы только сентиментальные переживания и некоторый запуск дел. Хуже, что я всё больше терял связь с людьми. Многих даже не знал в лицо, хотя запомнить несколько тысяч имён не являлось запредельной задачей.

И каким контрастом выглядел в сравнении со мной Лёшка. Я воспринимал себя как прохожего в этой эпохе, в то время как Тропинин давно свыкся с положением вечного ссыльного и строил жизнь исходя из того факта, что возврата не будет. Он всё больше становился своим в этом времени и в этой стране, а я, хоть страна и создавалась моими замыслами и усилиями, оставался в ней гостем.

— Наконец-то! — Тропинин встретил меня улыбкой, намекающей на какую-то тайну. — Уже и заждались.

— Чего заждались? — спросил я, выбираясь из лодки на набережную и придумывая на ходу приемлемое враньё, о том, где я пропадал?

В голову ничего не пришло. Мне хотелось есть и спать. Спать даже больше, чем есть. Мой последний день длился часов тридцать. А для остальных прошло полтора месяца. Но они хотя бы спали в эти полтора месяца, мне же пришлось провести длинный день на ногах. Я мечтал добраться до спальни, до своего уютного особнячка, забраться в постель, выпить грамм сто вискаря «Незевай» и отрубиться. Дела подождут ещё десять часов, раз уж прождали так долго. Утром я, как водится, наведаюсь к Комкову, войду в курс последних дел и подпишу нужные директивы. Но ведь Лёшка не стал бы перехватывать меня на набережной, если бы не караулил всё это время. Что же случилось?

— Мы тут свадьбу решили играть, — чуть смущённо объявил Лёшка. — Но без тебя не хотелось. Вот и ждали, пока ты объявишься.

— Поздравляю! — такая новость даже сон немного разогнала. — И кто невеста?

— Леночка Чекмазова.

Леночку я помнил ребёнком. Совсем маленьким и постарше, уже подростком. Давно ли она сидела на руках у матери, когда мы готовились драпать с Камчатки, давно ли помогала отцу тесать доску на Кадьяке? Выходит, что давно. Время летит, а я летаю ещё быстрее.

— Сколько у меня времени? — спросил я.

— Для чего? — удивился Тропинин.

— Хотел бы сделать тебе подарок, но кое-что важное должно прибыть с «Викторией».

На самом деле с почтой ничего особого я не ждал, но не рассказывать же приятелю, что мне нужно смотаться во Флиссинген?

— Теперь уж лучше подождать пока ход лосося закончится, да корабли вернутся, — сказал Лёшка. — Иначе не соберешь никого. А я и вождей хочу пригласить, и капитанов.

— Отлично, — сказал я, прикидывая в уме хватит ли у меня времени, поставить недостающие подписи на одном важном документе. Выходило так, что хватит.

* * *

Свадьбу Тропинин задумал с размахом. Так на фронтире обычно не праздновали. Лёшка арендовал гостиницу, как самое вместительное здание в городе. Но и целого атриума хватило только для ближнего круга. Дополнительные столы выставили прямо на набережной, и вряд ли во всей округе хоть кто-то остался без приглашения. Прибыли люди из Калифорнии, конкуренты с Алеутских островов. Пришли зверобои, крестьяне, рабочие, мореходы, купцы, вожди окрестных племён и простые индейцы. Всанек, мака, сонги, скуомиш и суквомиш, нутка и хайда. Лёшка многих знал по имени. Принимал поздравления, подарки, справлялся о родственниках.

Дарили ему вещи ценные и не очень, но что важно дарили искренне, не так как подносят взятку под видом подарка начальству. Я не ударил в грязь лицом. Мне было чем поразить друга. Пару лет назад подвернулась покупка, как раз для Лёшки, хотя оформление бумаг и заняло гораздо больше времени. Я рассчитывал вручить презент на какое-нибудь торжество, но не думал, что это будет свадьба.

Шкатулка была большая, но скромная, из красного дерева, но почти без резьбы и инкрустации. Скорее ларец, чем шкатулка. Она не произвела особого впечатления на гостей, ожидающих от меня чего-то необычного.

— Собственно сам подарок внутри, — поспешил я заметить.

Лёшка откинул крышку и увидел несколько свитков и листов плотной бумаги с восковыми печатями.

— Какие-нибудь древние рукописи? — попытался угадать он.

— Большинству бумаг меньше двух лет, — покачал я головой. — Даже в отдалённом будущем, скажем лет через двести с лишним, они станут всего лишь старыми, но не древними, хотя вполне возможно займут почётное место в музее.

Бросив попытки угадать, Лёшка развернул первый свиток.

— Он на немецком?

— На французском и немецком, — заверил я. — Но один из листов внизу будет на русском.

— Права на владение австрийской остендской компании? — разобрал Лёшка вычурную вязь брюссельского нотариуса. — Банкибазар? А что это за место?

— Фактория в Западной Бенгалии, — нарочито равнодушно пояснил я.

— Где⁈ — не поверил Тропинин.

— Это Индия, дружище, извечная мечта всякой империи и тот камень, о который все они по очереди поломали зубы.

— Не знал, что австрийцы числятся в этом списке.

— Это правда. Австрийцы — колонизаторы никакие. Оторвать что-нибудь у соседей, Польшу там разделить. Дальние страны им не по плечу. Однако при разделе испанского наследства, они получили южные Нидерланды. Про Брюссель, надеюсь, слышал?

— Там штаб-квартира НАТО. Но это же Бельгия?

— Пока нет. Так вот. Нидерланды имели в Индии свою долю и часть этой доли перешла к Австрии вместе с так называемым испанским наследством. Пока компанией заправляли фламандцы, дела худо-бедно шли, ну а потом империя наложила казённую лапу. На первый план вышли амбиции государства, желающего видеть свой флаг в разных «уголках» глобуса, интересы чиновников. Торговля стала второстепенной. А там и британцы подсуетились, чтобы убрать конкурентов. Нажали на кого надо. Итог печален. Не первый раз так происходит, правда? И не в последний.

— Ну, наши-то ребята почти дойдут до Индии. Не морем, так через Среднюю Азию, — заступился за родную империю Лёшка.

— Да, наши ребята выберут самый удобный путь — через пустыни и горы, — не стал я спорить. — А их ребята выдохлись. Торговля пришла в упадок. Устье Шельда заперто республиканскими Нидерландами, на морях доминируют англичане. Австрийские корабли едва пробивались к факториям через их блокаду. Австрийцам приходилось обращаться к конкурентам, в основном к французам. А как только британцы устроили туземный переворот и подмяли Бенгалию под себя, дела пошли совсем худо. Принц Карл не знал, как избавиться от обузы и уже забросил это дело совсем. Так что когда я, ну то есть мои доверенные лица, предложили перекупить владения за скромную сумму, штатгальтер не возражал. И остался доволен сделкой. Там дальше есть и его подпись, и фирман от местного хана, или кто там у них в Бенгалии всем заправляет, а также карта, сведения о поставках и ценах на товары. Короче, полный комплект документов.

— Царский подарок, — согласился Лёшка. — Только вот что мне с ним делать?

— У царей с этим завсегда головная боль, — засмеялся я. — Но они как-то справляются. Ты же всегда мечтал добраться до Индии, вот и владей с супругой на пару. Не всей Индией, понятно, только маленьким кусочком её. Но тебе для потехи, думаю, хватит.

Хочешь, поднеси лакомство родной империи, хочешь сам окучивай. Можешь сдавать внаём или устроить поместье, или продать. Но если себе оставишь, поработать придётся.

Там в округе много всяких европейских поселений: и французы, и англичане, и датчане, и голландцы. Банкибазар расположен где-то среди них, немного выше Калькутты по течению. Как я понял из переданных мне рассказов одного старого английского купца, городок этот давно обходится без австрийской власти, а потому бежит туда из всех прочих колоний всякий сброд: дезертиры-наёмники, авантюристы, пираты, проворовавшиеся служащие. Евроказаки, своего рода. Некоторое время назад какой-то француз попытался установить порядок, провозгласил с согласия австрийцев себя губернатором, но потом его вышибли. Так что учти, подарок требует определенного присмотра.

— А что же, австрийцы совсем отступились?

— Куда там. Они прикупили Никобарские острова в тысяче миль от побережья и собираются демонстрировать флаг оттуда. Но думаю им придётся продать и острова. Кстати, неплохое вложение бы получилось. Лет через двести там можно будет устроить курорт для миллиардеров.

Тропинин задумался.

— А ты сам не хотел бы заняться Индией? — тихо спросил он. — Дело-то перспективное.

— Э, нет, я в эти игры не играю. Ты же знаешь, мне интересно создавать собственную страну, а не грабить чужую. С малочисленными американскими племенами, мы хоть с трудом, но договоримся, а с сотнями миллионов индусов вряд ли. Там другой подход нужен. Тонны пороха и реки крови. Нет, геноцид — это не моё.

— Я бы мог попытаться без крови, — не слишком уверенно произнёс Тропинин.

— Вот и попытайся, — я хлопнул его по плечу.

За время короткого разговора Лешкины глаза несколько раз вспыхивали и гасли, точно маяки на морском берегу. Какие-то планы рождались в его голове и тут же рушились под взглядами друзей и невесты. Он слишком сроднился с Америкой, чтобы променять её теперь на мечту юности.

Каким бы царским не вышел подарок, гости напирали, а Лёшка радовался тлинкитской накидке чилкат не меньше чем Индии. Скоро меня оттёрли, Тропинина утянул людской водоворот, а я вновь почувствовал себя неуютно.

Что-то определённо делалось не так. Зачем всё это? Зачем возводить замок, в котором не можешь жить? Одно лишь голое концептуальное творчество? Чёрный квадрат, имеющий композиционный смысл, но лишённый чувств. Но у меня даже композиция не выстраивалась. Чёрная дыра, получалась, а не квадрат.

Вымышленный мир годился для таких же вымышленных обитателей, а реальные люди просто жили здесь и грубо мяли реальность под себя, не сообразуясь с замыслами творца.

— За Америку! — провозгласил тост капитан Чихотка.

— За нашу Америку! — поправил Тропинин.

«За вашу Америку», — подумалось мне.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Третья книга https://author.today/work/55007

Nota bene

С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Быстрее империй (Тихоокеанская сага-2)

Content

Быстрее империй (Тихоокеанская сага-2)

Пролог

Часть I Современник. Глава первая. На приколе

Глава вторая. Монетка

Глава третья. Экспедиция

Глава четвертая. Новый след

Глава пятая. Ссора

Глава шестая. Вдоль берега

Глава седьмая. Ванкувер

Глава восьмая. Потлач

Глава девятая. Рождение Виктории

Глава десятая. Торные тропы

Глава одиннадцатая. Вольные каменщики

Глава двенадцатая. Первые успехи

Часть II Московиты в Калифорнии. Глава тринадцатая. Alarm!

Глава четырнадцатая. Such a lovely place…

Глава пятнадцатая. El Descubridor

Глава шестнадцатая. Fleet Street, London

Глава семнадцатая. Stockwell

Глава восемнадцатая. La retirada

Глава девятнадцатая. La guerrilla

Глава двадцатая. La batalla

Глава двадцать первая. The taste of victory

Часть III Сотворение мира. Глава двадцать вторая. Насельники

Глава двадцать третья. Восстание

Глава двадцать четвертая. Староверы

Глава двадцать пятая. Шхуны

Глава двадцать шестая. Регата

Глава двадцать седьмая. На пленэре

Глава двадцать восьмая. Образование

Глава двадцать девятая. Эскимальт

Глава тридцатая. Железо

Глава тридцать первая. Звезды на флаге

Глава тридцать вторая. Флот

Глава тридцать третья. Колесо прогресса

Глава тридцать четвертая. Подарок на свадьбу

Nota bene