Константин Азадовский

Жизнь и труды Марка Азадовского. Документальная биография. Книга I

Введение

Чем больше я думаю о Марке Константиновиче, тем больше хочется сказать о нем. Так многогранна, так разносторонне богата была его личность. Трудно даже охватить все сразу…[1]

Мысль о необходимости собрать воедино разнообразные свидетельства о жизни Марка Азадовского и составить своего рода летопись его трудов и дней возникла еще в прошлом столетии. Недостаточность или неточность биографических сведений, связанных с именем ученого, давно ощущалась в гуманитарном сообществе и не раз обсуждалась в беседах и переписке историков литературы, фольклористов, библиографов.

В. А. Бахтина[2] писала нам в самом начале нулевых годов:

Вообще, о М. К. должна быть написана монография, обобщающая весь незаурядный его талант как литературоведа, фольклориста, педагога. Многое из его эпистолярного наследия (кое-что и из рукописного) не опубликовано. Вам это, конечно, известно, больше меня. Думаю, что это обязательно будет сделано. Если не в самое ближайшее, то скорое время[3].

Документальная биография Марка Азадовского создавалась десятилетиями. Начало было положено трудами Лидии Владимировны Азадовской (урожд. Брун; 1904–1984), вдовы ученого[4], пытавшейся спасти от забвения имя своего покойного мужа и его научное наследие. Лидия Владимировна проделала титаническую работу: разбирала архив, готовила к печати письма и рукописи, неутомимо вела переписку, собирала биографические сведения, публиковала… Основными результатами ее многолетних усилий стали два тома «Истории русской фольклористики» (т. 1 – 1958; т. 2 – 1963); три обширных эпистолярных подборки (1969, 1978, 1981); и, наконец, исследование, повествующее о творческих планах ученого и его невоплощенных замыслах, – статья «Из научного наследия М. К. Азадовского (Замыслы и начинания)»[5]. Достоверно воссоздающая – при всех неизбежных умолчаниях, вызванных цензурными ограничениями 1970‑х гг., – глубокий драматизм научной судьбы Марка Азадовского, эта работа до сих пор остается единственным в своем роде, незаменимым источником.

Лидия Владимировна была первым биографом Марка Азадовского. Выполненная нами «документальная биография» представляет собой, по сути, продолжение ее многолетней работы, постоянно служившей нам точкой отсчета, надежной опорой и вдохновляющим образцом.

Изучение биографии Марка Константиновича было изначально связано с трудностями, казалось, неразрешимыми. Главная из них – недостаточность или недоступность источников. Сохранился, правда, огромный архив М. К. и Л. В. Азадовских, находящийся ныне в Российской государственной библиотеке[6] и насчитывающий тысячи документов; однако целые периоды жизни и деятельности ученого не находят в нем отражения. Причина заключается в том, что значительная часть бумаг была в свое время уничтожена… самим владельцем.

Нет необходимости объяснять, почему люди в Советской России занимались ревизией и чисткой своих архивов. Времена менялись, и сохранять свидетельства прошлого означало во многих случаях подвергать себя и свою семью смертельной опасности. Из этой книги читатель узна́ет о деятельности Марка Азадовского в период Первой русской революции, его знакомствах и связях в революционной среде. Будущий профессор приучил себя к конспирации задолго до 1917 г.

Это тем более относится к советской эпохе, когда многие друзья, знакомые и коллеги Марка Константиновича, а также его родственники, оказались за границей или стали жертвами репрессий. Эсеры и социал-демократы, бывшие народовольцы, советские партработники, этнографы, краеведы, писатели, сотрудники сибирских или московских редакций, члены редколлегии «Сибирской советской энциклопедии», соратники по Академии наук, угодившие под маховик советской карательной машины, – со многими из них М. Азадовский был дружен или тесно связан, однако в архиве ученого отсутствуют даже следы его знакомства с большинством из них. Так, в 1937 г. ему пришлось собственноручно уничтожить письма и рукописи Исаака Гольдберга, Пантелеймона Казаринова, Юлиана Оксмана, Исаака Троцкого и других близких ему людей, а кроме того, письма других лиц – по той лишь причине, что в них упоминались крамольные имена. Не сохранились, например, письма Анатолия Турунова[7] довоенного времени, что неудивительно: Азадовский и Турунов активно сотрудничали в «Сибирской советской энциклопедии», редакция которой была полностью разгромлена в 1930‑е гг.

Утраченными, таким образом, оказались ценнейшие историко-культурные свидетельства и одновременно источники, столь необходимые для «документальной биографии»[8].

Почти полностью отсутствует и ранняя переписка (1907–1917). Подолгу живя вдали от родного дома, Марк регулярно писал отцу и матери, родственникам и сестрам, получал от них ответные письма. Все эти документы безвозвратно погибли. То же относится и к периоду Гражданской войны.

Книгу, которую держит в руках читатель, пришлось не столько писать, сколько воссоздавать (подчас по крупицам).

Другая проблема, затрудняющая изучение биографии и личности Марка Азадовского, – масштабность его фигуры, широта и разнообразие интересов. Ученый-историк, оставивший яркий след в различных областях гуманитарной науки – этнографии, фольклористике, сибиреведении, декабристоведении, литературоведении, библиографии и даже истории русского искусства, – он принадлежал к плеяде филологов «универсального» типа.

С этой стороной его личности столкнулась, например, С. В. Житомирская[9], автор работы об Азадовском-декабристоведе. Признавая, что каждый, кому приходится писать об Азадовском, испытывает «немалые трудности», она объясняла их именно «универсализмом» ученого:

М. К. Азадовский был одним из выразительнейших примеров того типа ученого-гуманитария, для которого полем исследования является вся общественная и духовная жизнь изучаемой эпохи. Тип этот, и прежде редкий, к нашему времени, кажется, вовсе исчез, уступив место узкому специалисту. Для ученого же, подобного Азадовскому, прошлое неделимо: он вглядывается в весь поток общественного движения и сознания интересующего его времени в его многообразных сцеплениях и взаимосвязях[10].

Действительно: та или иная научная тема существует в трудах Азадовского, как правило, не изолированно, а в непосредственной связи с родственными или смежными областями знания, образуя своего рода «синтез». В пределах одной статьи или даже рецензии этнограф превращается в литературоведа, фольклорист или декабристовед – в библиографа (и наоборот). «Универсализм» предполагает способность воспринимать культуру в разных ее проявлениях и ракурсах.

Конкретное знание сочеталось у Азадовского с историческим чутьем, блестящая эрудиция – с умением понимать поэзию, живопись, театр, не говоря уже о литературном мастерстве, с каким выполнен ряд его «чисто научных» работ.

Напрашивается мысль о «всеядности» ученого, пытающегося охватить разные области гуманитарной науки – фольклор и этнографию, библиографию, историю литературы, искусствоведение. Однако более уместным представляется в данном случае термин «разносторонность». Марк Константинович воспринимал культуру синтетически: фольклор и литература, искусство и литература были для него внутренне связаны; он рассматривал их целостно. Именно это восприятие определяет научную методологию Азадовского, ярко проявившуюся в его крупных и получивших признание трудах.

Наблюдение, сделанное С. В. Житомирской, уместно распространить на все области науки, в которых проявил себя Марк Константинович, но в первую очередь – на фольклор и фольклористику. Изучение народного творчества не ограничивалось для него специальными, «профессиональными» задачами – оно питалось его представлениями о роли и месте народа в развитии национальной культуры. Азадовского интересовали «глобальные» вопросы: вклад русской культуры в мировую, значение фольклора и фольклористических изучений для понимания национальной специфики и, в конечном счете, исторических судеб России.

Не случайно в своем итоговом труде «История русской фольклористики», подвергая ревизии общепринятую последовательность сменяющих друг друга фольклористических школ (мифологическая – теория заимствования – историческая и т. д.), Марк Азадовский предложил собственную концепцию, соединившую русскую фольклористику с развитием общественной мысли и общественных тенденций, с одной стороны, и русской литературой – с другой. Этот двухтомный многоплановый труд (в том виде, как его замыслил и пытался осуществить Марк Константинович) – масштабное начинание, соперничающее по своему месту в русской науке с четырехтомным трудом А. Н. Пыпина «История русской этнографии» (1890–1892).

Дорабатывая в 1947 г. «Историю русской фольклористики», ученый подчеркивал:

…основные вопросы изучения фольклора не могут быть разрешены вне широкой постановки вопросов генезиса того или иного жанра, как и всей народной поэзии в целом, причем проблемы генезиса русского былевого эпоса, сказки и песни не могут решаться изолированно в недрах только самой фольклористики или литературоведения. Они должны быть поставлены и могут решаться только в общей системе исторических наук[11].

Убежденный в том, что заключенное в народе творческое начало – основа духовного развития, Азадовский уделял особое внимание проблеме «народности», основополагающей, с его точки зрения, для всей русской культуры. «Русская литература развивается под знаком борьбы за народность…»[12] – этот тезис был для него исходным. Изучение произведений и жанров фольклора неразрывно сочетается в научном наследии Азадовского с обращением к фольклоризму русских писателей (Короленко, Пушкина, Языкова, Ершова, Гоголя, Лермонтова, Радищева, Тургенева). Тема «литература и фольклор» становится, начиная с 1930‑х гг., ведущей в его трудах. При этом понятие «народности» трактуется им в связи с «освободительными» тенденциями той или иной эпохи и рассматривается не в узконациональном, а в мировом (западноевропейском) контексте.

Такое же «синтетическое» восприятие культуры отличает и краеведческие труды ученого. Владевшее им с детства чувство коренной связи с Сибирью, его родным краем, неотделимо от ощущения своей принадлежности к «большой родине». Сибирь была для него неотъемлемой частью России. Сохраняя на протяжении своей жизни верность сибирским темам и сюжетам, отыскивая в сибирском фольклоре или творчестве современных писателей и художников местный колорит, Азадовский не уставал подчеркивать органическую связь сибирской и общерусской культуры. Он видел в этом научную проблему, которую сформулировал еще в середине 1920‑х гг.:

Какую роль играла Сибирь и какое место занимает она в творческом сознании русских писателей, под каким аспектом воспринималась «сибирская тема» в различные эпохи, как разрабатывалась она на больших и проселочных путях русской литературы, как трактовались эти темы самими местными и областными писателями и поэтами и как определяется их вклад в общерусскую литературу – вот примерный круг тем и вопросов, который стоит перед нами в качестве основной темы для разработки и изучения[13].

Этот «универсализм» Марка Азадовского позволяет видеть в нем наследника традиций русской науки второй половины XIX в., прежде всего Александра Николаевича Пыпина и Александра Николаевича Веселовского. Среди современных ему крупных ученых равновеликой фигурой представляется Виктор Максимович Жирмунский.

Обозревая историю жизни Марка Константиновича – от ранней юности до последних дней, – невозможно избавиться от горького чувства: перед нами разворачивается драматическая история ученого, которому не удалось реализовать себя в полной мере. Об этом свидетельствуют его не опубликованные при жизни работы, включая «Историю русской фольклористики», его главный жизненный труд, а также разнообразные идеи и начинания, о которых мы узнаем из писем, заметок, публикаций и др.

Незадолго до смерти, предчувствуя ее близость и как бы подводя итог прожитой жизни, Марк Константинович сказал жене: «Я был крупный русский ученый, которому не дали раскрыться до конца».

Свидетельница и участница событий последних двадцати пяти лет его жизни, Лидия Владимировна не раз повторяла, что, публикуя тексты и письма своего покойного мужа, она желает прежде всего восстановить справедливость. Продолжая работу Лидии Владимировны, мы преследовали ту же цель и двигались тем же путем: выявляли сведения о неизвестных текстах, написанных Марком Константиновичем; комментировали его замыслы, упоминание о которых находили в его письмах или печатных работах; отмечали его участие в научных заседаниях и конференциях; уделяли внимание устным выступлениям. Мы стремились расширить, насколько возможно, представление об Азадовском-ученом, осветить диапазон его научных и творческих возможностей – показать, чего он мог бы достичь при иных обстоятельствах. С этой точки зрения наша книга не только продолжает, но и существенно дополняет пионерскую работу Л. В. Азадовской.

Причины драматизма научной судьбы Марка Азадовского следует искать в русской истории. Талантливый молодой фольклорист, рано обративший на себя внимание ведущих петербургских ученых (С. Ф. Ольденбург, В. В. Радлов, А. А. Шахматов, И. А. Шляпкин, Л. Я. Штернберг), он сумел к 1917 г. добиться признания в столичном академическом кругу. Его первая крупная работа (книга о П. А. Федотове), вызвавшая волну одобрительных откликов в русских газетах и журналах, сделала имя Азадовского широко известным. Переломным стал 1917 г. Воспитанный в либерально-революционной среде русской интеллигенции начала XX в., Марк Азадовский оказался, как и многие представители интеллектуальной элиты, на распутье. Ему предстояло сделать судьбоносный выбор: остаться в России, охваченной пожаром междоусобной войны, или покинуть страну. И он сделал свой выбор: принял новый режим как историческую неизбежность и пытался продолжать работу в изменившихся условиях. Но полностью адаптироваться не удалось. Нарастание идеологического гнета, советизация науки, волны репрессий, настигавшие то «старую интеллигенцию», то «краеведов», то «этнографов», последовательно вытесняли его из Петрограда, Томска, Читы, Иркутска, заставляли искать прибежища в другом городе или другой области гуманитарной науки. История подступала вплотную, и, пытаясь избежать прямого с ней столкновения, он многократно менял места своего обитания: из столицы в Сибирь, оттуда на Дальний Восток, затем в Иркутск и, наконец, обратно в Ленинград.

Перед нами история ученого советской эпохи, который действительно не состоялся в полной мере, но не потому, что не смог или не хотел воспользоваться возможностями, предоставленными ему историей, а потому, что сама история постоянно лишала его этих возможностей.

Современник национальной катастрофы ХХ столетия, свидетель войн, революций и Большого террора, Марк Константинович не мог отстраниться от общественных перемен, не мог (да и не считал нужным) превратиться в «независимого исследователя». Он вынужден был соотносить свою работу с господствующей идеологией, ее «установками», колебаниями, терминологией. Это зависимое состояние требовало нравственных, и подчас значительных, уступок, губительно сказывалось на структуре личности. Право заниматься любимой наукой давалось непросто; многое приходилось приносить в жертву: подстраиваться под новую идеологию, пользоваться ее словарем.

Пытаясь идти в ногу со временем, Азадовский «переболел» социологизмом и марксизмом, сотрудничал с Марром и марристами и возглавлял, совместно с Ю. М. Соколовым, «сталинскую фольклористику» во второй половине 1930‑х гг. У него, собственно, не было другого выхода. Ученые, упорно не принимавшие господствующей идеологии, оказывались подчас в рискованном и отчаянном положении (яркий пример – Георгий Виноградов, многолетний «бескомпромиссный» друг Марка Константиновича).

Тем не менее он не превратился в «красного профессора», оставаясь, даже в мрачные 1930‑е гг., ученым-гуманитарием, воспитанным в дореволюционную эпоху, из которой он вынес не только ответственное отношение к своей профессии, но и credo русского интеллигента. Сохраняя веру в гуманистическое назначение филологии, он по-своему пытался соединить марксизм с традиционной наукой. Это относится в первую очередь к его трудам в области фольклористики.

Уступки и компромиссы не помогли ему удержаться на позициях, достигнутых в 1930‑е гг. Ученый, посвятивший свою жизнь народной словесности, был объявлен в 1949 г. «антипатриотом», якобы презирающим русский народ, обвинен в «низкопоклонстве» и «космополитизме», уволен из Ленинградского университета и Пушкинского Дома и, что оказалось для него наиболее болезненным, отстранен от занятий русским фольклором.

Впрочем, возможен и другой взгляд: Марку Азадовскому «повезло». Советская карательная машина, перемоловшая множество его друзей и соратников, не затронула ученого напрямую – лишь задела в конце сороковых «по касательной». И ему удалось – вопреки обстоятельствам! – утвердить себя в русской науке, обогатив ее фундаментальными трудами и воспитав несколько поколений учеников.

***

Выстраивая биографию Марка Азадовского, мы пытались показать его в различных аспектах: ученый, организатор науки, педагог и воспитатель молодежи, гражданин России, защитник блокадного Ленинграда, супруг и семьянин, библиофил и коллекционер…

Казалось, кроме того, необходимым осветить его интересы и занятия за пределами основной профессии (помимо любви к искусству, чуть было не ставшему для него основной профессией, Марк Константинович увлекался театром, кинематографом и даже… балетом; в юности играл на бильярде, в последние годы предпочитал шахматы, любил фотографировать…). В книге приводятся собранные нами сведения о его семье, окружении, отношениях с друзьями и коллегами. Мы рассказываем и о конфликтных ситуациях, акцентируя при этом такие личностные качества, как умение сопротивляться, бороться за себя и «своих», противостоять завистникам, клеветникам и недругам. Мы стремились воссоздать нравственный облик ученого, выразительно запечатленный в словах Ольги Петровской: «Этот благороднейший человек весь принадлежал науке, любя искусство, книги и людей»[14].

В течение своей жизни Марк Константинович встречался, сотрудничал, был знаком и дружен с множеством своих современников. Круг его общения менялся в зависимости от места и времени. Нам казалось важным обозначить этот круг и, называя те или другие фамилии, снабдить их краткими характеристиками. Связи, знакомства и друзья красноречиво свидетельствуют о самом человеке.

Наша «документальная биография» не равноценна научной и не претендует на жанр «монографии». Деятельность Марка Азадовского как этнографа и фольклориста, историка русской литературы, сибиреведа, декабристоведа и библиографа давно (и достаточно полно) изучена, о чем свидетельствуют многочисленные на сегодняшний день статьи, публикации и даже диссертации. По этой причине в книге сокращена часть аналитическая. Взгляды Марка Константиновича на фольклор, его трактовка тех или иных фактов русской культуры, движение его творческой мысли, достоинства и недостатки отдельных работ, включая «Историю русской фольклористики», их соответствие или несоответствие современным подходам – обо всем этом в книге сказано ровно столько, сколько требовала логика повествования.

Составленное нами жизнеописание ученого основано на документах, в первую очередь эпистолярных. Письма Марка Азадовского – особая часть его обширного наследия. Это не только биографический источник. Разнообразные по своей стилистике, окрашенные мягким, интеллигентным юмором, его письма передают неповторимое обаяние его личности. Многие из них примечательны с точки зрения литературной. «…Вы мне доставляете колоссальное удовольствие блеском остроумия Ваших замечательных писем!» – восклицала К. П. Богаевская[15].

Составляя эту книгу, мы стремились к тому, чтобы с ее страниц звучал подлинный голос Марка Константиновича.

Письма ученого и его современников – основной, но далеко не единственный источник, на который мы опирались. Использованы и другие архивные документы; многие вводятся в оборот впервые. При этом богатство фактического материала нередко побуждало нас к самоограничению. Отдавая предпочтение неизвестным или малоизвестным сведениям, мы пытались сократить или вовсе исключить то, что уже известно или опубликовано. Так, в книге подробно освещены дореволюционный, томский, читинский и иркутские периоды, труды и дни ученого в блокадном Ленинграде и в эвакуации; более схематично, местами эскизно, – последние годы. Мы оставили за пределами книги часть собранного нами материала, касающегося исследований Азадовского по фольклору, его ведущей роли как организатора фольклористической работы в Ленинграде 1930–1940‑х гг., его декабристоведческих работ в последние годы жизни – тем более что об этих сторонах его деятельности существует обширная литература. То же относится и к его трудам в области библиографии; этой теме посвятила в 1970‑е гг. кандидатскую диссертацию и ряд публикаций В. П. Томина[16].

Книга выстроена по хронологическому принципу, выдержанному, впрочем, не всегда последовательно: рассказывая о событиях ранних лет, нам неизбежно приходилось обращаться к фактам или публикациям более позднего времени. При этом казалось целесообразным не распылять один и тот же сюжет, а изложить его целиком в рамках одной главы (показательна в этом отношении глава VII: знакомство и личное общение Азадовского c В. К. Арсеньевым относится к 1910‑м гг., тогда как писать о нем он начал лишь в конце 1940‑х). Хронологический принцип сочетается, таким образом, с тематическим.

Столь же условными являются и названия отдельных глав, обозначающие либо временной период, либо основную тему. Обрастая по ходу изложения частностями, отступлениями и примечаниями, содержание главы отдаляется подчас от ее заголовка.

Ссылки на документы, хранящиеся ныне (в оригиналах или копиях) в семейном собрании, приводятся без отсылок[17]. Это же относится к иллюстрациям, восходящим к архиву Азадовских, но поступившим впоследствии на государственное хранение. Что касается материалов архива М. К. и Л. В. Азадовских в ОР РГБ (ф. 542), то отсылки к нему даются в большинстве случаев непосредственно в тексте: в скобках указываются картон и номер (через тире), после точки с запятой – соответственные листы.

Письма М. К. Азадовского к Н. В. Здобнову, хранящиеся в АКБ БАН, цитируются без ссылок. То же касается писем Марка Константиновича к И. С. Зильберштейну в личном фонде Ильи Самойловича (РГАЛИ. Ф. 3290; не разобран).

Явные описки или иные погрешности в цитируемых источниках исправлены без оговорок.

Имена известных деятелей русской и западноевропейской культуры (писателей, художников, ученых), а также русских революционеров, прежде всего декабристов, и советских политических деятелей оставлены, как правило, без пояснений. Прочие фамилии комментируются выборочно (либо в самом тексте, либо в подстрочном примечании) – в зависимости от содержания.

Полное библиографическое описание печатного источника дается при первом назывании и в дальнейших главах не повторяется.

Названия учреждений или структур, неоднократно менявших название (например, ИРЛИ, ИГУ, Сектор фольклора и др.), указываются в соответствии с тем периодом, к которому относится событие.

Все даты до 14 февраля 1918 г. приводятся по старому стилю (за исключением ссылок на газету «Речь»); все последующие даты – по новому стилю (в случае необходимости указываются обе даты).

В связи с тем, что фамилия «Азадовский» многократно упоминается почти на каждой странице, мы сочли возможным ограничиться инициалами М. К. Сокращенно (инициалами Л. В.) обозначается и Лидия Владимировна Азадовская.

Собирая материал для документальной биографии Марка Азадовского, мы пользовались содействием многих лиц – перечислить всех невозможно. Назовем лишь имена тех, кто изначально одобрил наш замысел и в течение ряда лет поддерживал нас не только советом, но и конкретной информацией о том или ином источнике (зачастую архивном), ускользнувшем от нашего внимания, делился сведениями, иллюстративным материалом и пр.:

Е. Б. Белодубровский, Н. А. Богомолов (1950–2020), И. Ф. Данилова, П. А. Дружинин, Б. Ф. Егоров (1926–2020), А. М. Ельяшевич, С. А. Захаркин, Л. Н. Иванова (1948–2006), Т. Г. Иванова, О. В. Ищенко, Т. В. Кирпиченко, К. А. Кумпан, А. Я. Лапидус, В. С. Логинова, Г. Е. Лустенберг, К. В. Львов, Д. Я. Майдачевский, Д. М. Меерович, М. Г. Меерович (1956–2018), Т. П. Огородникова, В. С. Отяковский, С. И. Панов, Е. И. Погорельская, Н. С. Полищук, И. Д. Прохорова, А. Л. Рашковский (1946–2017), А. А. Рогинский, А. Ю. Русаков, Т. П. Савченкова, Г. Г. Суперфин, Ю. Л. Троицкий, А. А. Хисамутдинов, Е. В. Чернохвостова-Левенсон, Ю. К. Чистов, И. З. Ярневский (1933–1991).

Благодарю также сотрудников Отдела рукописей РГБ, Рукописного отдела Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН, Государственного архива Забайкальского края и других сибирских архивов, дирекцию Российского музея истории русской литературы им. В. И. Даля и др.

Особая благодарность – Светлане Азадовской, самоотверженно делившей с нами все трудности и тревоги многолетней работы.

Глава I. Иркутск. Семья. Детство

Иркутск – родной город Марка Азадовского. «Реки Ангара и Кая, Байкал, Иркутск – места, где он родился и вырос»[1]. Он искренне любил этот край, всегда возвращался к нему в своих мыслях, изучал его историческое и культурное прошлое. И в течение всей своей жизни с гордостью называл себя «иркутянином» и «сибиряком».

Иркутск издавна выделялся среди других городов Российской империи, в том числе и сибирских, своим «европеизмом». Писательница Екатерина Авдеева, сестра братьев Полевых, автор книги «Записки и замечания о Сибири» (1837), отмечала, что «жизнь образованного класса в Иркутске была совершенно европейскою»[2]. И хотя иркутские воспоминания Авдеевой относятся к первым годам XIX в., ее впечатление подтверждается и более поздними свидетельствами. Авдеева отмечала:

Даже общая первоначальная образованность распространена в Иркутске больше, нежели во многих русских городах. Лучшим доказательством этого служит, что нигде не видала я такой общей страсти читать. В Иркутске издавна были библиотеки почти у всех достаточных людей, и литературные новости получались там постоянно. Чтение – лучший просветитель ума, и соединение его с бытом чисто русским издавна образовало в Иркутске общество, чрезвычайно оригинальное и вместе просвещенное. Там любят литературу, искренне рассуждают о разных ее явлениях и, могу прибавить, не чужды никаких новостей европейских[3].

Много лет спустя, приводя в статье «Сибирская беллетристика тридцатых годов» различные сведения об Иркутске XIX в., М. К. сочувственно упомянет и мемуары Авдеевой[4].

К концу XIX в. Иркутск переживал свой расцвет. «Иркутск – столица самостоятельной части Восточной Сибири, которая в высшей степени своеобразна, своеобразность страны должна была, конечно, означиться и на ее столице», – писал князь П. А. Кропоткин[5], оказавшийся в Иркутске в начале 1860‑х гг. Железная дорога, соединившая Иркутск в 1898 г. с остальной частью России, упрочила положение этого города как крупного экономического и торгового центра. Иркутск быстро застраивался (особенно после пожара 1879 г., уничтожившего значительную часть города[6]); деревянные строения сменялись каменными домами. «Иркутск превосходный город, – восторгался А. П. Чехов, задержавшийся на неделю в столице Восточной Сибири в июне 1890 г. – Театр, музей, городской сад с музыкой, хорошие гостиницы… <…> Он лучше Екатеринбурга и Томска. Совсем Европа»[7].

Говоря о культурном облике Иркутска на рубеже XIX и XX вв., следует в первую очередь упомянуть о Восточно-Сибирском отделе Русского географического общества (ВСОРГО) с его музеем и замечательной библиотекой. Открытый в 1851 г., он сыграл, как известно, огромную роль в культурной истории Сибири; его делами занимались – в разные периоды – выдающиеся русские путешественники и исследователи: Р. К. Маак, П. А. Ровинский, А. П. Щапов, Г. Н. Потанин, Д. А. Клеменц (правитель дел ВСОРГО в 1890‑е гг.) и др.

Помимо ряда научных экспедиций и трудов, связанных с изучением Восточно-Сибирского края[8], Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества осуществил ряд изданий, не утративших своего значения до настоящего времени; первым среди них были «Записки Сибирского Отдела Русского Географического общества» (1856), превратившиеся затем в «Труды» (1896). Наряду с «Трудами» Отдел издавал «Известия» (первый том вышел в 1870 г.).

Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества имел в своем распоряжении богатый музей, один из старейших в России, и библиотеку, формировавшуюся еще при участии декабристов: Н. А. Бестужева, С. Г. Волконского, Д. И. Завалишина, С. П. Трубецкого. Эта часть собрания Отдела погибла при пожаре 1879 г.

Особо надо сказать о газете «Восточное обозрение». Этот еженедельник, основанный в 1882 г. Н. М. Ядринцевым (1842–1894), исследователем Сибири, писателем и общественным деятелем, издавался поначалу в Петербурге, а с 1888 г. (год рождения М. К.!) – в Иркутске. На страницах «Восточного обозрения» появлялись статьи, посвященные истории, экономике, этнографии и культуре Сибири, сообщалось о научных экспедициях и путешествиях. Газета, которую с 1894 г. редактировал бывший народоволец И. И. Попов (1862–1942), была выразителем общественного мнения; в ней сотрудничали и многие политические ссыльные, среди них – Е. К. Брешко-Брешковская, В. Г. Богораз, Л. Б. Красин, П. Ф. Якубович, а в первые годы ХХ в. публиковал свои статьи Л. Д. Троцкий, сосланный в Восточную Сибирь и проживавший короткое время в Иркутске[9].

«Восточное обозрение» прекратило свое существование в начале 1906 г.

Родители Марка Азадовского принадлежали к среде иркутского еврейства, весьма отдалившейся к концу XIX столетия от традиционного быта и талмудических предписаний. В 1880‑е гг. Иркутск стремительно заселялся евреями; если в 1877 г. в городе проживало всего 55 еврейских семейств, то к концу века их число приближалось уже к нескольким тысячам. Всероссийская перепись 1897 г. зафиксировала в Иркутской губернии 7480 человек иудейского вероисповедания, причем первую по численности группу составляли среди них ссыльные или потомки ссыльных[10]. Современный исследователь сообщает, что в конце XIX – начале ХХ в. еврейская колония в Иркутске стала «второй конфессиональной и третьей этнической группой в городе, достигая более 10% постоянного городского населения»[11]. Ядро этой группы составляли успешные предприниматели, купцы, коммерсанты; многие из них выделялись своей общественной активностью, занимались благотворительностью, избирались гласными городской думы и т. д. Среди иркутского еврейства было немало образованных людей (врачей, юристов, антрепренеров).

Заполняя в зрелые годы разного рода анкеты, М. К. сообщал о себе и своих родителях довольно скупо. «Родился в 1888 г. в г. Иркутске в семье мелкого чиновника горного ведомства, – указывал он, например, в «Кратком жизнеописании» (1945). – Детство прошло в крайне стесненной материальной обстановке, почти бедности (дед по отцу был переплетчиком; дед по матери, умерший задолго до моего рождения, – ссыльный). Отец первоначально занимал должность без чина и одновременно служил в театре – мать брала на дом шитье»[12].

Далее мы попытаемся дополнить и отчасти дешифровать эту лаконичную анкетную запись.

Марк Азадовский родился 5 декабря 1888 г.: дата подтверждается документально и не вызывает сомнений. Учитывая, что разница между юлианским и григорианским календарем составляла в XIX столетии 12 дней, в современных справочниках следовало бы указывать: 5 (17) декабря. Однако всюду приводится иная дата: 18 декабря. Эта неточность восходит, по-видимому, к дате, которую многократно сообщал сам М. К.: в заполненных им анкетах, автобиографиях и жизнеописаниях (после 1917 г.) значится именно 18 декабря (в этот день он обычно принимал поздравления и ожидал гостей).

Марк был первенцем в семье Абрама и Веры Азадовских, сочетавшихся браком в октябре 1887 г. Мать, Вера Николаевна (до крещения – Вера Марковна), урожденная Тейман, родилась в 1870 г. Ее отец Марк (Мордухай) Тейман, в честь которого Марк и получил свое имя, характеризуется в «Жизнеописании» 1938 г. как «ссыльный поселенец, повстанец 1863 г.»[13], а в другой, также поздней, записи – как «начетчик»[14] (грамотный, начитанный человек). Марк Тейман прибыл в Сибирь из Литвы[15], что вполне соответствует сведениям, исходящим от М. К. Ведь именно там, в западной части Российской империи, получили в XIX в. широкое распространение идеи Гаскалы (еврейского Просвещения), немало способствовавшей интеллектуальному раскрепощению евреев, их модернизации, обретению гражданских прав и т. д. Отдаляясь от своих «корней», часть еврейской молодежи все более тяготела к России, ее языку и культуре и постепенно ассимилировалась.

Марк Тейман умер, по-видимому, в начале 1880‑х гг. («…задолго до моего рождения», сообщает М. К.). О его жене и семье сведений не имеется, но можно с уверенностью предположить, что их жизнь не отличалась довольством.

У Веры Тейман было два брата и младшая сестра (Сара). Старший брат Соломон (?–1942), «домовладелец в Иркутске»[16], имел пятерых сыновей[17] и двух дочерей. Что касается второго брата Веры Николаевны, то о нем известно, что его звали Наум и он занимался коммерцией (торговал продуктами, гвоздями, мылом и пр.). В 1900‑е гг. он проживал в Иркутске – в доме Давида Осиповича (Иосифовича) Азадовского (1870–1935)[18]; в 1910‑е гг. обосновался в Благовещенске[19]. Сведений о его судьбе не обнаружено. Жена его Лидия Константиновна (в 1940‑е гг. жила в Норильске) поддерживала отношения с М. К. вплоть до 1950‑х гг.

В «Жизнеописании» 1938 г. М. К. сообщал:

Два брата матери работали в ремесленных мастерских, позже мелкими служащими в частных фирмах, но затем постепенно выходили на более самостоятельный путь, однако, стесненные в правах как евреи, занимались по преимуществу коммерцией[20].

Сара Тейман (1874–1947) сочеталась браком с хабаровчанином Ринальдом Лукичом (Лукьяновичем) Стрижевским[21], начальником (с 1899 г.) почтовой станции и телеграфа при вокзале и пристани на Уссурийской железной дороге (окраина Хабаровска), впоследствии – служащим на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД)[22]. В середине 1930‑х гг. вернулась вместе с мужем из Харбина в СССР. Умерла в Иркутске.

В. Н. Азадовская прожила долгую жизнь и умерла в Иркутске в 1950 г. Незаурядная женщина, волевая и властная, она была главой и опорой семьи Азадовских (мы не раз встретимся с ней на страницах книги). В цитированном выше «Кратком жизнеописании» сообщается, что после переезда на Дальний Восток (начало 1900‑х гг.) Вера Николаевна «стала работать в качестве представителя фирмы по продаже швейных и пишущих машин, пианино и проч.[23], а также в качестве страхового агента»[24].

В одном из поздних писем к сыну (от 21 октября 1945 г.), как бы подводя итог прожитой жизни, Вера Николаевна писала:

Ищу свои проступки. Работала для мужа и детей добросовестно, любила мужа и детей больше всего на свете, чести своего мужа и детей, даже мысленно, никогда не оскорбила. – Так в чем же моя вина? Мой характер? Но ведь ты же, мой дорогой, знаешь сколько мною пережито за все мои годы. С 15-тилетнего возраста борьба за существование. Откуда же быть достойному характеру. Ну, ворчу, ну – кричу! Но ведь подлости-то никому не сделала. Может быть, в том-то и вся моя вина, что на компромисс со своею совестью никогда не шла и не пойду! (88–36; 39 об.)

Отец Марка, Абрам Иосифович (после 1891 г. – Константин Иннокентьевич) Азадовский, был сыном иркутского мещанина Иосифа (Осипа) Абрамовича Азадовского (1841–1897)[25], занимавшегося переплетным ремеслом[26]. Иосиф Абрамович был женат дважды; одну из его жен звали Хана (Геква-Хана), но она ли была бабушкой Марка, неизвестно.

Абрам Азадовский родился в 1867 г. в Чите, но вскоре его родители покинули город, обосновавшись в Иркутске[27]. Он учился (предположительно в 1879–1882 гг.) в иркутском шестиклассном Техническом училище (в 1889–1921 гг. – Промышленное механико-техническое училище), куда могли поступить лица всех сословий (независимо от вероисповедания) в возрасте от 10 до 13 лет, однако курса не кончил: «Вышел из 3‑го класса»[28] (в одном из поздних писем В. Н. Азадовской упоминается о его пребывании «в четвертом классе»[29]). Большинство выпускников Технического училища трудились, окончив учебу, в горной отрасли. Этой участи не избежал и отец Марка. Впрочем, о роде его занятий в 1882–1891 гг., то есть после выхода из третьего или четвертого класса Технического училища, точных сведений не обнаружено. Можно предположить, что цитированные выше слова Марка Константиновича («первоначально занимал должность без чина и одновременно служил в театре») относятся именно к этому периоду.

В 1891 г. цеховой Абрам Азадовский принял православие и стал именоваться Константином Иннокентьевичем; одновременно была крещена и Вера Тейман, его жена[30]. Что побудило Азадовских к этому шагу: самоощущение людей, захваченных «современными» идеями, желание вырваться из консервативной еврейской среды или же необходимость устроиться на государственную службу, чтобы содержать семью? Или уже тогда, в начале 1890‑х гг., родители Марка ощущали себя настолько «ассимилированными», что переход в православие воспринимался ими как формальность? Затрудняемся ответить. Можно только сказать, что еврейское происхождение никак не сказалось на судьбе Марка Азадовского, изначально связанного с русской культурной традицией. Записанный в младенчестве православным (а в советские годы – «русским»), он никогда не придавал этой анкетной графе особого значения и вряд ли задумывался о своем «еврействе» – разумеется, до тех пор, пока не оказался жертвой антисемитской кампании 1949 г.

Приняв православие, Константин Иннокентьевич смог получить «должность»: с 1891 по 1901 г. он служит в золотосплавочной лаборатории Иркутского горного управления, где исправляет различные обязанности («делопроизводителя», «архивариуса» и др.[31]). Подвергнутый в 1897 г. испытанию в науках в Педагогическом совете Иркутской гимназии, он «показал познания вполне удовлетворительные» и получил соответственное свидетельство, позволившее ему дослужиться (в 1901 г.) до чина коллежского регистратора. В 1896 г. был награжден серебряной медалью в память императора Александра III. В конце 1900 – начале 1901 г. сопровождал в Петербург караван с золотом (в качестве помощника начальника каравана); представляется, что это было ответственное задание. Осенью 1901 г. назначен, «согласно желанию», письмоводителем при окружном инженере Приморского горного округа и, возможно, уже тогда становится жителем Приморского края. В январе 1905 г. произведен в губернские секретари, а в феврале того же года переведен на службу во Временную ревизионную комиссию в должности «счетного чиновника». В апреле 1905 г. награжден орденом Св. Станислава 3‑й степени. В «аттестате», кроме того, отмечено, что К. И. Азадовский «случаям, лишающим его права на получение знака отличия беспорочной службы и ордена св. Владимира, за 35 лет[32] не подвергался».

Тогда же, то есть в 1905 г., расставшись с государственной службой, Константин Иннокентьевич Азадовский, «чиновник в отставке», переходит в Северное страховое агентство (туда же поступила на службу и Вера Николаевна). Семья окончательно покидает Иркутск и переезжает в Хабаровск. В качестве страхового агента ему часто приходилось разъезжать по Амурской области, и, судя по воспоминаниям современников, эта работа была ему более по душе, нежели необходимость «присутствия». Константин Иннокентьевич тяготел к искусству, особенно к театру, и старался развивать эту склонность в своих детях. В Иркутске и Хабаровске он охотно участвовал в любительских спектаклях, исполняя не только второстепенные, но и главные роли. Правда, относительно его «службы» в театре, о чем упоминает М. К., документальных свидетельств не обнаружено; сохранилась лишь групповая фотография участников спектакля «Ревизор», сыгранного в зале иркутского Общественного собрания 9 февраля 1892 г.[33] (см. илл. 2).

11 мая 1952 г. педагог А. П. Косованов[34], близко знавший семью Азадовских по Хабаровску второй половины 1900‑х гг., писал М. К.:

Константина Иннокентьевича я часто вспоминаю. Это был добрейшей души человек, поклонник прекрасного в жизни и искусстве. Мы с ним близко соприкоснулись в Южно-Уссурийской тайге на р. Личихезе. Он дал мне прозвище «повар с Личихезы». Они с моим папашей[35] искали золото, их жулики обманывали. Я варил на костре обеды, чаи и завтраки.

К. И. Азадовский умер в Благовещенске в ночь на 1 декабря 1913 г. от разрыва сердца. В некрологе, ему посвященном, отмечалось, что он был известен Хабаровску «как отзывчивый общественный деятель»[36].

У Константина Иннокентьевича был брат Давид и четыре сестры (Лия, Бейля, Фрида (Фрейда), Феодосия). Что известно о них?

Старшую сестру звали Лия (Лиза, Елизавета) Иосифовна (Осиповна) Азадовская (1860–1930). Она вышла замуж за Абрама Левенсона (1854–1928), сына купца Соломона (Залмана) Левенсона (1810–1896), разбогатевшего на торговле зерном, и родила ему пятерых сыновей (Гдалий, Михаил, Гавриил, Соломон, Иосиф) и трех дочерей (Шима, Елена, Любовь). Деятельность А. С. Левенсона протекала вначале главным образом на его родине (в селе Качуг Верхоленского уезда Иркутской губернии), однако в конце 1890‑х гг. он переселился с семьей в Иркутск, где обзавелся собственностью – домом с усадьбой[37]. Среди сыновей А. С. и Е. И. Левенсонов наибольшую известность получил Михаил (Меер) Левенсон (1888–1938). Активный революционер, член иркутской боевой организации левых эсеров, он провел семь лет во Франции (1910–1917); посещал лекции в Сорбонне; в 1917 г., по возвращении из эмиграции в Россию, стал членом президиума Петросовета и ВЦИК. В 1918–1920 гг. работал в Иркутске, входил в иркутский Военно-революционный комитет (подпись М. А. Левенсона стояла под решением о расстреле Колчака[38]). В 1920 г. Михаил с семьей переезжает в Москву, где вплоть до ареста занимает видные посты в Народном комиссариате внешней торговли (в 1928–1934 гг. руководит торгпредством СССР в Италии). Арестованный в октябре 1937 г. как участник «антисоветской троцкистской диверсионно-террористической организации», Михаил Левенсон был расстрелян 22 августа 1938 г. по решению Особого совещания при НКВД СССР. Его жена Розалия Савельевна (урожд. Садовская; 1889–1950), врач по профессии, провела пять лет в сталинских лагерях и еще пять лет на «свободном поселении». Ее освободили в 1947 г., лишив до конца жизни права проживания в крупных городах[39].

О Гдалии и Иосифе Левенсонах, младших братьях Михаила, речь пойдет в следующей главе. Упомянем также Шиму Левенсон (в замуж. Брегель; 1882–1965), известную своим активным участием в сибирском сионистском движении и близостью с эсером-боевиком и видным сионистом М. А. Новомейским (1873–1961), и Любовь Левенсон (1895–1942), сочетавшуюся браком с иркутянином, юристом Рафаилом Михайловичем Бенциановым (1887–1947), – отношения с ними Марк Константинович поддерживал еще в 1930‑е и 1940‑е гг., навещая обоих в Москве[40].

Фрида (Фрейда) Азадовская (1878 – начало 1930‑х) сочеталась браком (около 1900 г.) с жителем Кударинской волости Селенгинского округа Забайкальской области по имени Зувул Лейбов Гейман, приписанным к крестьянскому сословию. В 1898 г. у них родился сын Иосиф (умерший спустя девять месяцев); в 1902 г.– дочь Таубе[41]. Других сведений об этой линии Азадовских обнаружить не удалось.

Не избежал репрессий и Соломон Абрамович Левенсон (1897–1938), занимавший в конце своей недолгой жизни должность ответственного инструктора политуправления Наркомата водного транспорта СССР. Расстрелян в 1938 г. Его сын, Дмитрий Соломонович Левенсон (1929–2006), стал юристом, членом Московской коллегии адвокатов, хорошо известным в кругах столичной интеллигенции[42].

Бейля (Бейла) Иосифовна Азадовская сочеталась браком с Израилем Евсеевичем Волыновым (?–1916)[43], политическим ссыльным; у них было пять дочерей – Лея (Лина), Ревекка, Эсфирь, Надежда, Евгения[44] и двое сыновей – Абрам и Евсей. С семьей иркутских Волыновых, в особенности с Абрамом Израилевичем (1895–1975)[45], Азадовских связывали многолетние отношения.

Младшая сестра Константина Иннокентьевича – Феодосия Иосифовна Азадовская (1880 – после 1940) родилась в Иркутске и училась в женской городской школе. В начале 1900‑х гг. она вышла замуж за Алексея Ивановича Сарманова (1875–1937), приказчика и управляющего торговыми домами в Москве и одновременно – учредителя и члена ряда обществ и комитетов в русском Харбине (в том числе Общества изучения Маньчжурского края), где он и его семья обосновались задолго до революции[46]. В 1930‑е гг. работала в харбинской общественной больнице, основанной в память доктора В. А. Казем-Бека (1893–1931), членом правления и казначеем которой был А. И. Сарманов. После смерти мужа жила в Шанхае у своей дочери Таисии (в замужестве Филипповой)[47].

М. К. поддерживал отношения с Феодосией Сармановой и до, и после 1917 г. и, насколько можно судить, не скрывал своего родства с ней. Так, в одной из анкет, заполненной им в 1938 г., в графе «Имеете ли родных за границей» он ответил: «Сестра отца в Харбине (Ф. Сарманова). – Жила там до революции»[48]. С ее мужем, если верить «Жизнеописанию» 1938 г., он «ни разу не встречался даже и до революции»[49]. В автобиографии, представленной в марте 1939 г. в Ленинградское отделение Союза советских писателей, М. К., касаясь вопроса о своих поездках за границу, уточняет:

…бывал и в Харбине (во время студенчества), впрочем, последний тогда не был еще «заграницей» – и где и теперь живет моя тетка, выехавшая туда еще задолго до революции[50].

А уже после войны (в мае 1952 г.), заполняя личную карточку члена Союза советских писателей, М. К. отрицательно ответил на вопрос: «Живет ли кто-либо из родственников за границей»[51]. Вероятно, все связи были оборваны в 1930‑е гг. В письме к сыну Вера Николаевна сообщала 17 марта 1951 г.:

О Вале Шленникове[52] я знала, что во время войны он с семьей своей жены работал в Краснодаре. Но т<ак> к<ак> в Краснодаре тоже побывали немцы, то мы были уверены, что они погибли! <…> М<ожет> б<ыть>, через него можно было бы что-нибудь узнать о тете Оле (О. Г. Азадовская. – К. А.) и тете Феше (Ф. И. Сарманова. – К. А.)? Ну теперь уже ничего не поделаешь! Не судьба, значит (89–6; 37–37 об.).

Наиболее яркой фигурой среди близких родственников М. К. был, безусловно, Давид Осипович Азадовский, младший брат Константина Иннокентьевича, – он отличался разнообразными способностями, в частности предприимчивостью. Долгое время жил в Качуге, где общался с политическими ссыльными[53]. Занимался торговлей (хлебом и другими товарами). Упоминание о нем содержится в мемуарных записках Р. З. Марголина[54], отбывавшего в тех местах ссылку: «В деревне Качуг лавочник Азадовский имел очень приличные обороты и также не брезговал скупкой хлеба»[55]. На протяжении жизни Давид Осипович неоднократно менял род занятий: был комиссионером, антрепренером и т. п. В 1919–1920 гг. перебрался вместе с семьей из Иркутска в Харбин и, поселившись по адресу Полицейская ул., 36, стал владельцем конфетно-шоколадной фабрики. В литературе, посвященной Харбину 1930‑х гг., упоминаются кафе-кондитерские, на которых красовалась фамилия «Азадовский», например в Новом Городе, напротив известного универмага Чурина, или в Модягоу (аристократический район старого Харбина) на Гоголевской ул., 59[56]. Давид был близок с семьей брата, в особенности дружил с Марком (сохранились фотографии, на которых они изображены вместе). М. К. поддерживал с ним отношения (письменные) еще в конце 1920‑х гг. По причине, до сих пор не вполне понятной, Давид Азадовский покончил с собой (выстрелом из револьвера) в Харбине 13 февраля 1935 г.[57], оставив кондитерское производство своей вдове Ольге Григорьевне Азадовской (урожд. Тренор; 1883 – после 1943)[58], которая и продолжала вести дела. Еще в начале 1940‑х гг. она находилась в Харбине, однако сведения о ее дальнейшей судьбе отсутствуют.

В октябре 1912 г., когда Вера Николаевна и Константин Иннокентьевич, родители Марка, отмечали 25-летие совместной жизни, их ближайшими родственниками, судя по сохранившимся приветственным телеграммам, были Давид и Ольга Азадовские (из Качуга), Абрам и Елизавета Левенсоны (из Иркутска) и семья Стрижевских (из Хабаровска) (98–9).

Помимо Марка у Азадовских было семеро детей[59]. Одна из записей в книге Иркутской синагоги свидетельствует, что в марте 1891 г. у иркутского цехового Абрама Иосифовича Азадовского родилась дочь Роза; девочку успели окрестить[60], но о ее судьбе ничего не известно – очевидно, умерла в младенчестве.

В 1894 г. появилась на свет Лидия (1894–1920) – сестра Марка. Талантливая и красивая девушка, она долго искала (после окончания Благовещенской, а затем Хабаровской женской гимназии) свое подлинное призвание, пробовала свои силы на артистическом поприще[61], пыталась писать стихи; училась в Петербурге и Москве. В 1913 или 1914 г. Лидия вышла замуж за своего сверстника, с которым дружила, еще будучи гимназисткой, – Зелика (Залмана? Соломона?) Райцына, уроженца Никольска-на-Амуре[62]. С семьей Райцыных был дружен и Марк[63].

В конце 1917 – начале 1918 г. Лидия оказалась в Томске. Сохранилось прошение Л. К. Азадовской, бывшей слушательницы Московских педагогических курсов им. Д. И. Тихомирова, о зачислении ее вольнослушательницей на филологический факультет; место и дата: Хабаровск, 26 сентября 1917 г.[64] Однако в другом заявлении, написанном в Томске 31 октября 1917 г., Лидия просит принять ее в число вольнослушательниц на юридический факультет[65]; прошение было удовлетворено. А через несколько месяцев, 13 марта 1918 г., все еще находясь в Томске, вольнослушательница первого курса юридического факультета Л. К. Азадовская сообщает ректору о том, что вынуждена «по семейным обстоятельствам» прекратить свое образование[66]. Чем было вызвано это внезапное решение, неизвестно[67]. Есть неподтвержденные сведения о том, что в 1919 г. Лидия какое-то время находилась в Омске[68]. В 1920‑е гг. она жила в Харбине, работала учительницей в начальных классах мужской гимназии В. Л. Андерса. Погибла 31 июля 1920 г. во Владивостоке при трагических обстоятельствах[69]. Сохранившиеся документы воссоздают ее облик – мятущейся, порывистой молодой женщины, искавшей свое место в жизни и не раз прибегавшей к советам старшего брата. В одном из писем к нему (1914 или 1915 г.) она признавалась:

Моя цель – быть артисткой, путь к ним <так!> – драматические курсы. Но артисткой – в широком смысле – служить на пользу общества, т. е. быть его учительницей – прививать хорошее, полезное – и отталкивать от всего дурного, быть ярким примером тех образов, которые мне понятны, словом, растолковывать идеи и развивать, учить… Я знаю, для этого надо быть слишком развитой, умной, с большими знаниями и с… талантом, надо быть чуткой, чтобы понять переживания Освальда – Ибсена[70], надо почувствовать их… надо быть близкой к природе, чтобы понять красоту… силу красок, напр<имер>, «Виктории» Гамсуна[71]. <…> И только сцена! В ней много есть нехорошего, закулисная жизнь, я знаю, но разве я к этому стремлюсь, я <стремлюсь> к искусству, к театру, а не за кулисы… Я хочу театр очищенный, созданный снова, красотой… <…>

Маркуша, я жду ответа, ответа серьезного, но хорошего… Поддержи меня, не разочаровывай, а впрочем, лучше будь искренен (90–30; 11 об., 13).

Младшая сестра Марка по имени Магдалина (Магда; в замуж. Крельштейн; 1899–1978) вышла замуж в январе 1920 г. Впоследствии жила с мужем и Верой Николаевной в Иркутске. Муж Моисей Борисович (Беркович) Крельштейн (1898–1967) служил юристом. М. К. переписывался с Магдалиной, особенно в последние годы жизни (после смерти Веры Николаевны); позднее переписку с ней и ее дочерью Элеонорой Моисеевной Заславской (1925–1981), племянницей Марка Константиновича, продолжала Л. В.

Виктор, младший брат Марка, учился в Хабаровской гимназии и умер в ноябре 1912 г. в возрасте пятнадцати лет.

Кроме того, в семье Азадовских (в Хабаровске) воспитывалась Лина Волынова (1897–1917), одна из дочерей Израиля и Бейлы Волыновых, ставшая для Марка как бы «третьей сестрой»[72]. После смерти Константина Иннокентьевича уехала из Хабаровска в Иркутск. (Причины ее ранней смерти неизвестны.)

Об остальных детях В. Н. Азадовской сведений не обнаружено (вероятно, умерли до крещения).

Марк Азадовский рос и взрослел в окружении своих еврейских родственников. Впрочем, он поддерживал отношения далеко не со всеми. «Что же касается моих довольно многочисленных двоюродных братьев и сестер, – сообщает он в «Жизнеописании» (1938), – то не обо всех имею определенные сведения…»[73] Сохранившаяся часть архива, письма и воспоминания свидетельствуют о его многолетней дружбе с Любовью Левенсон, переписке и эпизодических встречах с Марком и Наумом Тейманами, а также с Лидией Тейман, женой Наума. О связи с другими родственниками (Левенсонами, Волыновыми, Стрижевскими) можно судить лишь по косвенным материалам (фотографиям, случайным упоминаниям в переписке и т. д.). Распутывать эти родственные сплетения подчас затруднительно[74].

Родители Марка принадлежали к интеллигентной среде – об этом позволяет судить их иркутское окружение. Так, в 1880‑е и 1890‑е годы Азадовские поддерживали дружеские отношения с семьей иркутского врача Авраама-Бера (Бориса Акимовича) Ельяшевича (1848–1934), земляка Марка Теймана. А. А. Русакова вспоминала о своем деде:

Он был евреем и некрещеным, происходил из семьи ученых раввинов <…>. Все это делало деда как бы еврейским аристократом. На самом же деле дед (а особенно его сыновья) в значительной мере обрусел и уже в прошлом веке являл собой пример интегрированного в русский быт и русскую интеллигенцию еврея. <…> Дед окончил Московский университет по медицинскому отделению и служил сначала в Брест-Литовске, затем в Варшаве и, наконец, с 1883 года в Иркутске, где он и вышел в отставку с чином надворного советника в 1901 г. Он имел большую частную практику и пользовался широкой популярностью.

Прожил дед в Иркутске около сорока лет, а память о нем жила в этом городе и во время войны 1941–1945 гг., о чем нам рассказывал папин ближайший друг Марк Константинович Азадовский…[75]

Действительно, один из его сыновей, Александр, станет близким другом Марка Азадовского. Много лет спустя Вера Николаевна писала:

Ал<ександра> Борис<овича>[76] я плохо помню (т<ак> к<ак> он еще был мальчиком, когда мы уезжали на Восток[77]). А вот старшего его брата я хорошо помню, Васю Ельяшевича, я вышивала ему рубашки, когда его отправляли учиться во Францию[78]. А покойный Борис Акимович был большим другом моего покойного отца (они были земляки из одного города[79])[80].

К кругу иркутских знакомых Азадовских принадлежал также адвокат Герман Моисеевич (Хаим Менделевич) Берков (1858–1908), выпускник Новороссийского университета[81]. В одном из писем к сыну Вера Николаевна спрашивает (в связи с профессором П. Н. Берковым, ленинградским другом Азадовских):

Не родственник ли Ваш знакомый Берков того Беркова, который в 90‑х годах жил в Иркутске и пользовался большой популярностью как один из лучших юристов Иркутска? У него была очень красивая жена. Мы встречались с ними у Михеевых[82] и играли частенько в винт[83].

Будучи людьми грамотными и «светскими», родители заботились об образовании сына. Убедившись в незаурядных способностях своего отпрыска, родители считали нужным воспитывать в нем эти задатки: старались привить ему любовь к литературе, театру, музыке. «Еще до гимназии мальчик занимался дома, – сообщает В. С. Бахтин (1923–2001), один из учеников М. К. – Учителем его был ссыльный поэт – киевлянин В. В. Теплов»[84].

Жажда чтения пробудилась в нем рано. В возрасте 10–11 лет ему случайно попалась на глаза иллюстрированная «Книга былин» В. П. Авенариуса[85]. «Это было первое знакомство с народным творчеством, – сообщает Л. В. – Отсюда у него пробуждается интерес к народной поэзии. Дальше он читает жадно, запоем, днем и ночью, читает в ущерб здоровью, занятиям в гимназии и играм»[86].

Воспитанной в нем с детства страсти к чтению книг М. К. не изменит до конца жизни. И в этом, думается, он немало обязан Иркутску, который издавна был «читающим» городом и мог гордиться – уже во второй половине XIX в. – своими книжными богатствами. Одной из старейших была библиотека мужской гимназии; в ней можно было найти журналы и издания начала XIX в., книги на иностранных языках, современную периодику. Правда, во время пожара 1879 г. она сильно пострадала, как и большинство других иркутских библиотек. Зато уцелела библиотека Иркутской духовной семинарии, переданная в 1920 г. в университетскую библиотеку.

Говоря впоследствии о культурном облике Иркутска, М. К. особо подчеркивал роль декабристов, чья судьба оказалась тесно связанной с этим городом. «Иркутск более, чем какой-либо другой из сибирских городов, подпал под культурное влияние декабристов, – писал он в год столетнего юбилея, – и более, чем какой-нибудь другой город, сумел это культурное развитие воспринять и сохранить следы его»[87].

Должно быть, именно здесь, в этой особенной иркутской атмосфере, и следует искать истоки того увлечения декабристами, которое было свойственно М. К. до последних дней и служило для него импульсом к декабристоведческим занятиям.

Об этом характерном аспекте иркутской жизни сообщает также Н. С. Романов (1871–1942), историк и летописец города, автор трудов, посвященных иркутским книжным собраниям, книжной торговле и частным библиотекам. Книги поступали в город по разным каналам. Особую роль, подчеркивает Н. С. Романов, играли «культурные изгнанники» (декабристы, поляки, петрашевцы и другие ссыльные) – все они «несли и везли с собою книги как нечто дорогое, с чем трудно расстаться»[88]. Иркутск того времени был «книжным» городом. Наряду с городской публичной библиотекой и бесплатной народной библиотекой-читальней, в Иркутске формировались богатейшие частные собрания, в основном купеческие (например, библиотека В. Н. Баснина). Существовал и общедоступный книжный рынок, отличавшийся разнообразием и суливший неожиданные находки. Романов вспоминал:

Мне думается, что едва ли найдется в России другой город, на барахолку которого выбрасывалась бы такая масса книг, как в Иркутске, особенно после соединения города (1898 г.) рельсовым путем с евр<опейской> Россией. Невозможно представить то разнообразие и состав книг, которые я видел на барахолке за 30 лет моей жизни[89].

Нет сомнений, что Марк еще мальчиком посещал развалы на этой барахолке. Он слышал, разумеется, и о книжных собирателях Иркутска, а некоторых, вероятно, знал лично. Именно там, в среде образованных, читающих иркутян, он и заразился на всю жизнь «недугом» библиофильства.

Сегодня уже невозможно определить, в какой степени семья Азадовских была книжной и какие книги и журналы и находились в семейной библиотеке. Зато с уверенностью можно сказать, что семья была театральной; посещение театра и музыкальных концертов составляло для Азадовских одну из сторон их повседневного быта, тем более что Константин Иннокентьевич выступал, как упоминалось, на сцене и одно время служил в театре. С самых ранних лет Марк вместе с родителями посещал спектакли, и многообразные театральные впечатления, полученные в детские и гимназические годы, стали – наряду с литературой – той духовной основой, на которой формировалась его личность.

В декабре 1946 г., комментируя наблюдения М. К. за его пятилетним сыном, Вера Николаевна писала:

Ведь папка Котика в свои пять лет тоже был не дурак и читал даже «Катерину»[90] Шевченко, что было для меня полной неожиданностью. Кроме того, между четырьмя и пятью годами папка Котика уже дебютировал в драме «Блестящая партия[91]», играл мальчика 3–6 лет и имел большой успех… Помнишь ли ты, Марочка, этот случай? А случилось это вот как: к нам пришел в гости Н. И. Вольский[92], антрепренер тогдашнего театра, помещавшегося в Общ<ественном> собрании[93] (после сгоревшего старого театра[94]). Ты спел ему свою любимую песенку «О Марфуточка», и ты получ<ил> ангажем<ент> (я отлично помню эту песенку). Если хочешь, я тебе ее напишу?[95]

Одновременно Вера Николаевна вспоминает и другой случай, относящийся приблизительно к тому же периоду и свидетельствующий о незаурядных способностях ее сына:

Были мы с тобой на дневном спектакле, шел какой-то водевиль, и папка в нем участвовал. И какую-то фразу из роли перепутал, вдруг из второго ряда (где мы с тобой сидели) раздается реплика: «Папка! Ты все перепутал». Зал буквально загрохотал, и сына моего кто-то у меня выхватил, и его стали передавать из рук в руки, угощать сладостями и целовать, едва-едва я выручила своего сына. С тех пор прошло больше 50 лет, а часто в бессонные ночи все это вспоминаю. И часто, часто – плачу. Ведь ты для меня с самых малых лет был моей гордостью, радостью и упованием[96].

Л. В. подтверждает:

Все свои гимназические годы Марк был бессменным посетителем театров: и драматического, и оперного. В Иркутске тех лет был прекрасный театр, в последние годы своей жизни Марк Константинович много вспоминал о нем и хотел даже писать. Он ходил на все гастроли, которые имели тогда место в Иркутске[97].

Благодаря отцу Марк был очевидцем и современником многих театральных событий в старом Иркутске. Возможно, он даже помнил открытие нового (каменного) здания городского театра 30 августа 1897 г., в котором позднее не раз бывал с родителями или друзьями. Во всяком случае, в августе 1927 г., когда Иркутск отмечал 30-летний юбилей городского театра, Азадовский вошел в состав Юбилейной комиссии, представляя в ней (вместе с И. Г. Гольдбергом) литературную общественность города[98].

Написать о знакомом ему с детства иркутском театре М. К., к сожалению, не успел. Однако весной 1950 г. он набросал все же несколько страниц, из которых могла бы сложиться целая статья. К нему обратился известный впоследствии скрипач, композитор, музыкальный критик и мемуарист М. Э. Гольдштейн (1917–1989; Гамбург). Он сообщал Азадовскому 25 марта 1950 г.:

В настоящее время я собираю материал о музыкальной жизни Иркутска. Меня очень интересует творческая деятельность известного в свое время русского скрипача (первой половины 19 ст<олетия>) А. М. Редрова[99]. Собираю также материалы о виолончелисте А. Ф. Вербове[100] и др<угих> музыкантах» (60–12; 1).

По поводу Редрова и Вербова М. К. отвечал:

О первом ничего не знаю, второго помню, но знаком не был. Неоднократно слышал его выступления в концертах и благотворительных вечерах. Как мне кажется, с ним был дружен Илья Сац во время своего пребывания в Иркутске[101] <…> О Вербове коротко упоминает в своих «Воспоминаниях» И. И. Попов, бывший редактор иркутской газеты «Восточное обозрение». Полагаю, что есть еще немало лиц, которые могут помнить Вербова и, быть может, знать его биографию.

Называя себя «зрителем и частым посетителем спектаклей» в старом Иркутске, М. К. щедро делится со своим корреспондентом воспоминаниями о театрально-оперной жизни родного города в дореволюционный период; поражает при этом количество имен и названий, которые смогла сохранить его память:

Мальчиком и юношей я слышал таких певцов, как Камионский, Шевелев, Друзякина, Картавина, Куза, Мейчик и мн<огих> др<угих>. В течение двух сезонов служил в Иркутске Брагин, пел Томарс – позже известный педагог, Саянов – прекрасный лирический тенор, иркутский «Собинов», рано угасший в чахотке; Мейчик выступала в Иркутске с исполнением роли Демона, но это не имело успеха. Помню еще баса Дракули, тенора Кастаньяна, сопрано Брун[102] – всех не упомнить.

Был очень разнообразен и богат репертуар. Это был период, когда еще не сошел со сцены целиком старый репертуар и уже пробивался новый. Мы слышали все основные оперы Верди, Гуно, Бизе, Сен-Санса, Мейербера (вплоть до «Африканки»[103]), русских композиторов, в том числе такие оперы, как «Нерон», «Купец Калашников», «Маккавеи» Рубинштейна, «Черевички» Чайковского, «Садко» и «Снегурочка» и пр. Еще были в репертуаре «Марта»[104], «Фра-Дьяволо»[105]. Однажды была поставлена одна опера Вагнера («Тангейзер»). Ставшая ныне снова модной «Галька»[106] была у нас одной из любимейших, и мы по пяти-шести раз заставляли повторять Саянова арию Ионтека «Меж горами…»[107] (88–32; 4–5)

В течение своей жизни М. К. не раз обращался к сценическому искусству (драме, опере и даже балету). В юности он старался не пропускать спектакли МХАТа. Как фольклорист, интересовался народным театром, стимулировал работы на эту тему. В 1920‑е гг., работая в Иркутске, регулярно посещал спектакли городского театра – точно так же, как позднее в Ленинграде. Обсуждая со студентами чеховских «Трех сестер», поставленных Иркутским областным театром в конце 1943 г., он сказал студентам: «Сегодня мне вспоминается Московский Художественный театр. В молодости посещал я его часто, чуть ли не все пьесы пересмотрел»[108].

До конца своих дней он оставался заядлым театралом, любителем оперы и балета; охотно посещал цирк и кинематограф. «Театру он придавал колоссальное значение, считая его второй школой…» – писала Лидия Владимировна[109]. (Под «первой» подразумевается не обычная «средняя школа», а художественная литература.)

Помимо литературы и театра Марк Азадовский с юности увлекался искусством; со временем этот интерес обернется профессиональными занятиями. Правда, собственного художественного музея у Иркутска в ту пору не было. Единственная картинная галерея в городе была частной; ее владельцем был городской голова В. П. Сукачев (1849–1920), коренной иркутянин, выпускник Иркутской мужской гимназии, общественный деятель и страстный патриот родного города; начиная с 1885 г. он трижды переизбирался на эту должность и оставил ее лишь в 1898 г. За годы его правления Иркутск преобразился: открылось новое здание музея Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, были построены здания Промышленного училища и Общественного собрания (с большим театральным залом), был разбит городской парк (горожане называли его Сукачевский сквер), протянут понтонный мост через Ангару… Нам неизвестно, посещал ли Марк иркутский дом Сукачевых, где размещалось его собрание живописи, труднодоступное для посторонних[110], однако впоследствии, уже будучи студентом, он встречался с ним в Петербурге–Петрограде. А. Н. Турунов спрашивал М. К. 1 ноября 1953 г.:

…кто такой был Владимир Платонович Сукачев (основатель Ирк<утской> карт<инной> галереи)? Купец, промышленник, чиновник? Я знаю, что он был городской голова, покровительствовал культурным предприятиям <…> Вообще, не знаете ли чего-нибудь об Иркут<ской> галерее? Меня запросили об этом из Иркутска, но я не имею точных данных, т<ак> к<ак> галерея до революции была законсервирована и в городе ее практически никто не знал. Я, кажется, в 1911 или 1912 г. прорвался однажды на ее осмотр и был весьма этим посещением взволнован[111].

М. К. с опозданием отвечает на этот вопрос 20 июля 1954 г.:

Вы как будто спрашивали, кто такой Сукачев.

Это Владимир Платонович Сукачев, один из первоклассных иркутских богачей, если не ошибаюсь, его отец разбогател на золотых приисках. В. П. Сукачев был одним из первых сибирских богачей-меценатов, – если опять-таки не ошибаюсь, он кончил университет. Он был первым выборным городским головой в Иркутске. Помимо своей прекрасной картинной галереи в Иркутске, которая ныне лежит в основе художественного музея[112], у него было прекрасное собрание картин в Петрограде, судьба которого после 1918 г. мне не известна. Он был попечителем Иркутской гимназии, и я видывал его, когда он иногда посещал нас[113]. <…> Сукачев же издал ряд книг по истории города Иркутска[114].

Познакомиться с работами художников (как местных, так и всероссийски известных), можно было и на выставках. Так, в 1890 г. состоялась масштабная выставка живописи и графики из местных частных собраний; экспонировались полотна И. К. Айвазовского, К. П. Брюллова, П. К. Клодта, Л. Ф. Лагорио, В. М. Максимова, Г. Г. Мясоедова, И. Е. Репина, Г. И. Семирадского и других мастеров[115].

О другой иркутской выставке, открывшейся 14 апреля 1900 г. в Общественном собрании, сообщает Н. С. Романов: «Картины даны для выставки иркутянами. <…> Были картины известных живописцев Айвазовского, Маковского, Клодта, Орловского, Вельца и др.»[116].

Между 1899 и 1907 гг. такие выставки устраивались почти ежегодно[117].

В частных иркутских собраниях скопилось к концу XIX в. немало первоклассных работ известных русских мастеров. Сообщая об иркутских собирателях картин и гравюр, М. К. особенно выделял В. Н. Баснина, собрание которого (впоследствии переданное Румянцевскому музею) насчитывало 7 тысяч гравюр[118].

Живопись, наряду с литературой и театром, создавала ту насыщенную духовную атмосферу, в которой протекали детские годы Марка Азадовского.

Глава II. Гимназия. «Братство»

С осени 1898 г. Марк начинает учиться в Иркутской мужской гимназии, старейшей в Сибири (открыта в 1805 г.) и широко известной за ее пределами. Отдавая сына в лучшее учебное заведение Иркутска (почетным попечителем гимназии был В. П. Сукачев), родители, безусловно, думали о будущем своего одаренного отпрыска, тем более что выпускники гимназий имели преимущество при поступлении в российские университеты.

О первых гимназических годах Марка, его успеваемости, поведении, как и складе характера в ту раннюю пору, почти не сохранилось свидетельств. Правда, в конце 1940‑х – начале 1950‑х гг., наблюдая за сыном, М. К. неоднократно вспоминал о собственном детстве. Так, летом 1948 г., в одном из писем к матери и сестре Магдалине, отмечая неумение сына рисовать и аккуратно писать, М. К. добавляет: «…И в этом – повторяется вновь папа: у меня по чистописанию всегда была двойка, а по рисованию – 1. Поэтому я никогда и не был первым учеником». А другую черту своего сына, не склонного, к отцовскому неудовольствию, участвовать в мальчишеских драках («…предпочитает ретироваться в таких случаях на более спокойные позиции…»), М. К. комментирует следующим образом (письмо от 17 июля 1948 г.):

Впрочем, его папа был точно таким же: также не любил драться, также был очень застенчив. Но раньше, пожалуй, в школах были не такие нравы, да и учиться-то мы начинали не с семи, а с 9-ти лет. Это – существенная разница.

Портрет Азадовского-гимназиста помогают воссоздать также отдельные фрагменты его письма к родным от 3 марта 1950 г., где он снова жалуется на нерадивого сына:

…любит заниматься только тем, что интересно, а т<ак> к<ак> в классе пока ему еще скучно (ведь там много ребят, которые совсем не умеют читать даже достаточно хорошо), то он и зевает, болтает, вертится, получает замечания, двойки за поведение и проч. Непоседа он ужасный! Иногда начнет болтать – так просто пулемет. Вообще, я часто с огорчением вижу повторение самого себя, главным образом дурных сторон: полное неумение рисовать, грязное писание, отсутствие музыкального слуха, речь скороговоркой (я мальчишкой также говорил), непоседливость, отсутствие усидчивости – все эти мои черты, из которых только впоследствии кое-что сумел я преодолеть. Только, как я в детстве, необычайно быстро читает («глотает книги») и иногда пропускает целые страницы. Так же, как и у папы, средние способности к математике.

Чистописание и рисование давались, видимо, особенно тяжело. Сообщая в 1949 г. иркутскому писателю Г. Ф. Кунгурову о школьных успехах своего сына, М. К. писал:

Котька учится. По устному русскому и по устной арифметике имеет всегда пятерки, но зато письмо и рисование… Прямо страшновато. Впрочем, папа его такой же был – и никогда больше двоек по рисованию и чистописанию не имел. По рисованию я получал даже единицу с двумя минусами. Вот какой у нас был балл[1].

Ясно, что иркутский гимназист не был круглым отличником и не отличался примерным поведением.

К концу XIX в. Иркутская гимназия имела уже богатую историю. Ее директором в 1815–1821 гг. был сибирский краевед, публицист, поэт и просветитель П. А. Словцов (1767–1843), а преподавателями служили в разное время известные деятели сибирской культуры: исследователь Сибири и Дальнего Востока, учитель естественных наук, позднее – главный инспектор училищ Восточной Сибири Р. К. Маак (1825–1886); писатель, этнограф и краевед Н. С. Щукин (1792–1883); зоолог С. С. Щукин (1754–1828), директор Иркутской гимназии в 1832–1842 гг.; этнограф и поэт Д. П. Давыдов (1811–1888), автор песни «Славное море – священный Байкал…»); В. Ч. Дорогостайский (1879–1938, расстрелян), учитель природоведения в 1905–1910 гг., и др. Из стен гимназии вышло немало крупных ученых и деятелей культуры (Д. Н. Прянишников, А. Н. Турунов, В. Б. Шостакович); один из них – Марк Азадовский.

Спустя много лет, занимаясь культурной историей родного края, М. К. пытался отыскать сведения, относящиеся к Иркутской гимназии. Откликаясь на его запрос, иркутский историк Ф. А. Кудрявцев[2] сообщал 7 мая 1936 г.:

К сожалению, приходится отметить, что архив Иркутской гимназии погиб. Одна из старых работниц нашего архива Е. И. Полякова, теперь умершая, рассказывала, что в 1920 г. в Иркутском Губоно[3] архивом гимназии топили печи. (Она служила тогда в Губоно.) (65–10; 6).

Истины ради заметим, что значительная часть архивных материалов (в том числе и по истории гимназии) погибла еще в иркутском пожаре 1879 г.

Иркутская мужская гимназия была передовым образовательным учреждением; высокий и вполне европейский уровень преподавания сочетался в ней с вольнолюбивыми настроениями – ими были заражены как отдельные преподаватели, так и гимназисты. Д. Н. Прянишников, поступивший в Иркутскую гимназию на 20 лет раньше Азадовского, вспоминает:

…преподавание древних языков в Иркутской гимназии стояло на гораздо большей высоте, чем, например, в 1‑й Московской гимназии, в которой потом учился мой брат. Нас совсем не донимали зазубриванием грамматических правил и исключений из них, но мы много читали в оригинале древних авторов, несравненно больше, чем это делалось в Москве, как я это мог потом наблюдать на моем брате. Также по алгебре и тригонометрии мы гораздо больше решали задачи, чем это делали московские гимназисты, подавленные зубрежкой всяких грамматик, от церковнославянской до греческой (так было, по крайней мере, в 1‑й Московской гимназии).

Весь режим нашей гимназии был совершенно другой. Так, в пансионе, которым я не пользовался, появился в 1879–1880 гг. только что окончивший университет очень молодой воспитатель, кажется, 21–22 лет, якутский уроженец Константин Гаврилович Неустроев[4]. Он собирал на своей квартире избранных учеников (я тогда был в пятом классе, мне минуло 14 лет). Неустроев читал с нами письма Миртова[5] и по поводу прочитанного вел беседы за чаем. Со старшими учениками у него были и другие занятия, в которые мы, младшие, тогда не посвящались[6]. <…>

Помню историка Ивана Васильевича Щеглова[7], отличного рассказчика, большого патриота – «сибирефила», как тогда выражались, который в годовщину 300-летия Сибири[8] убеждал нас дать себе слово по окончании университета вернуться обратно в Сибирь и работать на ее пользу[9].

Бунтарские настроения среди учеников Иркутской гимназии еще более усилились в начале ХХ в., когда в Восточной Сибири, как и во всей России, стала ощутимой грозовая общественная ситуация.

На рубеже столетий Иркутск был наводнен политическими ссыльными, в первую очередь народовольцами. «У нас были „старики“. Политические ссыльные, – вспоминал писатель Исаак Гольдберг (1884–1938; расстрелян), многолетний друг Марка. – Вокруг них мы, юные, начинающие жить, находили своеобразную атмосферу, отличную от той, к которой привыкли в повседневности»[10].

В последние годы XIX в. в Иркутске жили (или временно останавливались) такие известные революционеры (бывшие народовольцы), как Д. А. Клеменц, Ф. Я. Кон, И. И. Майнов, М. А. Натансон, В. Г. Тан-Богораз, Н. С. Тютчев и др. В январе 1903 г. в Иркутск приезжал историк и публицист Н. И. Кулябко-Корецкий (1855–1924), участник «хождения в народ», прочитавший несколько лекций в музее Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества и зале Общественного собрания. И. И. Попов вспоминает:

Лекции нравились публике и производили на нее большое впечатление <…>. По окончании последней лекции произошла демонстрация: группа молодежи приблизилась к кафедре. Один из этой группы прочел адрес революционного содержания и при громких аплодисментах передал его Н<иколаю> И<вановичу>[11].

В марте 1902 г. в доме иркутской общественной деятельницы Марии Абрамовны Цукасовой останавливался Л. Д. Бронштейн (Троцкий), выступавший перед местными ссыльными. Среди них был и марксист К. К. Бауэр[12], чье имя М. К. упоминает в конце 1930‑х гг. при составлении «Жизнеописания» и других анкет:

Первоначальное и самое сильное воздействие оказал на меня известный К. К. Бауэр, под влиянием которого я впервые ознакомился с марксистской и вообще революционной литературой; но Бауэр скоро покинул Иркутск и в дальнейшем я развивался, главным образом, под влиянием ссыльных народовольцев. Однако влияние К. К. Бауэра очень долго оставалось действенным…[13]

В августе 1904 г. в Иркутске оказался проездом священник Г. С. Петров (впоследствии лишенный сана за свою публицистическую деятельность) – он также выступал перед иркутской публикой.

Иркутская молодежь жадно тянулась к этим ораторам, впитывала в себя их идеи и настроения. Александр Ельяшевич, старший товарищ Марка Азадовского по Иркутской гимназии, рассказывал в 1949 г. (на допросе в МВД) о революционных увлечениях своей юности:

В то время на молодежь, в том числе на меня, оказали сильное влияние, с одной стороны, находившиеся в Иркутске после отбытия наказания, оставленные затем на поселение бывшие народовольцы, которые потом стали эсерами, и, с другой стороны, находившиеся в ссылке социал-демократы, стоявшие на меньшевистских позициях[14].

Общественное брожение, нараставшее в городах России в первые годы ХХ в., все более захватывало и сибирскую молодежь. Осведомленный исследователь сообщает, что в 1898–1904 гг. в Сибири действовало не менее 15 кружков учащейся молодежи (преимущественно старших классов); в качестве своей основной цели кружковцы выдвигали «саморазвитие», однако их настроения имели зачастую политическую окраску. Иркутская мужская гимназия не была исключением. В конце 1902 г. в ее стенах сформировался кружок, «в который входили Г. Левенсон, М. Файнберг, Э. Левенберг, еще несколько гимназистов и „посторонних лиц“»[15]. Воспоминания А. Б. Ельяшевича, а также архивные материалы, выявленные и опубликованные историком О. В. Ищенко, сообщают ряд дополнительных фактов, позволяющих восстановить картину событий, непосредственным участником или свидетелем которых был Марк Азадовский.

Кружок, о котором идет речь, состоял преимущественно из «гимназистов-евреев» (10–12 человек), собиравшихся «в синагоге и на частных квартирах» и живо обсуждавших «разные факты общественной жизни»[16]. Перечислим его участников, опираясь в первую очередь на сохранившуюся фотографию членов кружка (см. илл. 6): Моисей Прейсман («Моня»), Павел Файнберг («Пана»), Александр Ельяшевич («Шура»), Яков Винер («Яша»), Самуил Файнберг («Моня»), Марк Азадовский («Маркушка»), Гдалий Левенсон («Гдаля»), Моисей Файнберг («Мося»), Елена Левенсон («Леля»), «Лоля» (?), Эдуард Левенберг («Аркадий»).

На фотографии изображены не все участники «Братства». Отсутствует, например, Исаак Гольдберг, окончивший в 1903 г. пятиклассное городское училище (в будущем – известный писатель), который, по воспоминаниям А. Б. Ельяшевича, формально не входил в эту группу[17]. Отсутствует и Владимир (Вольф) Прусс, часовых дел мастер. В современных исследованиях, посвященных Исааку Гольдбергу, можно встретить фамилии других лиц, близких к «Братству»: Лейба Виник, ученик Иркутского промышленного училища, Леонтий Лонцих, купеческий сын, и Давид Воскобойников, сын виноторговца, окончивший Иркутское пятиклассное училище[18].

Кружок окончательно сложился в 1903 г., когда Левенсон, Ельяшевич и другие учились в шестом классе (а Марк Азадовский, примкнувший к кружку в конце четвертого класса, – в пятом). Ведущую роль в кружке играли старшие по возрасту: братья Файнберги и Гдалий Левенсон.

О дружбе Марка с братьями Файнбергами свидетельствует сохранившийся экземпляр книги немецкого ученого И. Шерра «Комедия всемирной истории. Исторический очерк событий 1848 года» в русском переводе, подаренный Марку в день его пятнадцатилетия. На втором томе книги (СПб., 1899) – три надписи: «На долгую, долгую память славному пареньку Маркушке. Пана»; «(Не забывай, Маркушка, тех, кто искренно доброжелательствует тебе!) Моня»; «На добрую память славному товарищу (теперь уже не мальчику) Маркушке. Мося Файн<берг>».

Ближайшее отношение к кружку в конце 1902 – начале 1903 г. имел поначалу Эдуард Понтович[19], ученик 7‑го класса, один из наиболее «непослушных» (иначе: политически зрелых) гимназистов. Исключенный из гимназии в апреле 1903 г., Понтович прославился тем, что публично дал пощечину инспектору Александровичу, которого считал виновником своего исключения[20].

После чего весь 7‑й класс был распущен. Тогда 6‑й класс и 5‑й класс объявили, что они тоже уйдут. «Мы требуем нас уравнять в правах с 7‑м классом», и началась забастовка дней на 5. Начальство растерялось (попечит<ель> округа), но вмешались влиятельные родители[21], воздействуя и на детей, и на начальство. Было 2 собрания бастовавших на частных квартирах. Когда гимназисты вернулись, то они поблагодарили директора[22]. Всем поставили в 4‑й четверти за поведение – 2 и занесли в кондуит[23].

«Братство» существовало, видимо, около года. После исключения из гимназии Понтовича кружок возглавил Гдалий Левенсон, который, по наблюдению жандармов, «будучи весьма энергичным и подготовленным пропагандистом, повел дело кружка еще шире, начав издавать гектографированный журнал под заглавием „Братство“, в коем стали появляться статьи преступного характера»[24]. Цели, которые ставили перед собой гимназисты при его создании, можно было бы обозначить словами «саморазвитие» и «самообразование»; в действительности же кружковцы проявляли интерес не к любым, а к весьма актуальным для того времени темам – таким, например, как сионизм, женское равноправие, история и теория революции. Его участники встречались друг с другом (в гимназии и частных квартирах), обменивались новостями и разного рода литературой, слушали и обсуждали рефераты. Известно об одной такой встрече – 17 апреля 1903 г., состоявшейся в квартире Б. А. Ельяшевича; присутствовали Л. Виник, Я. Винер, И. Гольдберг, Г. Левенсон, М. Азадовский, В. Прусс, а также редактор «Восточного обозрения» И. И. Попов, чей сын Александр обучался тогда в 7‑м классе гимназии. Собравшиеся говорили о М. Горьком, «обсудили надвигающуюся революционную бурю и приняли решение о необходимости действовать литературным словом и делом»[25].

В этой бурлящей предреволюционной атмосфере и возник журнал «Братство», лишенный, насколько можно судить, отчетливой политической программы, но с «общественным» уклоном. Представление об этом ученическом издании дает единственный сохранившийся выпуск, отпечатанный на пишущей машинке, – четвертый номер от 20 января 1903 г. Он открывается гимном «Свободному слову» и содержит ряд обзорных политических статей, художественный и публицистический разделы, стихотворный «Призыв», посвященный «настоящим сионистам», и статью о «падших женщинах» за подписью: Е. Ангарская[26].

Журнал издавался на протяжении 1903 г.; его редактировали три гимназиста: Г. Левенсон, А. Ельяшевич и М. Азадовский (воспоминания А. Б. Ельяшевича). Учитывая, что издание было объявлено еженедельным, а его единственный сохранившийся номер вышел 20 января 1903 г., нетрудно предположить дату выхода первого номера: 30 декабря 1902 г.[27] Редакция «Братства» была вынуждена прекратить свою деятельность в ноябре-декабре 1903 г., когда начались обыски и аресты.

Сколько всего номеров «Братства» было выпущено гимназистами? Предположительно восемь[28]. Впрочем, А. Б. Ельяшевич в 1961 г. вспоминал лишь о пяти номерах: первые три были, по его словам, напечатаны на гектографе (братья Файнберги имели связь с типографией), четвертый и пятый – на пишущей машинке. А. Б. Ельяшевич припомнил даже тираж двух последних выпусков: 5 экземпляров.

Нуждаясь в поддержке старших товарищей, издатели «Братства» естественно тянулись к политическим ссыльным, находившимся в Иркутске. Одним из тех, кто оказывал им содействие, был Глеб Бокий[29], якобы написавший заметку для одного из номеров журнала[30]. История Марка Азадовского свидетельствует, что были и другие связи. Неудивительно, что деятельность «Братства» (и кружка, и журнала) с самого начала оказалась под пристальным наблюдением охранки. 24 января 1903 г. иркутский полицейский департамент, отчитываясь о своей деятельности по учебным заведениям Иркутска, докладывал начальнику губернского жандармского управления:

В Департамент полиции поступили сведения о том, что среди воспитанников Иркутской гимназии существует несколько кружков, в том числе один, основанный почти 2 года тому назад и состоящий, видимо, из гимназистов-евреев, в него входят Прейсман и еще не менее 10 человек. Кружок решил издавать свободный гектографированный журнал «Братство», первый номер которого должен выйти 1 января 1903 г. Сотрудничать в этом журнале будут пока сами члены кружка. У них было несколько собраний, на которых выработана «целая программа действий. Они деятельно рассылают воззвания к гимназистам-сибирякам и предполагают посылать таковые же благонадежным товарищам в Петербург, Москву, Одессу и другие города. Дело решено вести крайне осторожно»[31].

Похоже, что иркутская полиция имела свою агентуру даже среди гимназистов.

В течение последующих месяцев «Братство» остается под неусыпным контролем охранки, которой удается перехватить письма Гдалия Левенсона, отправленные за границу и содержащие ряд упоминаний о деятельности иркутских учащихся. Так, 2 августа 1903 г. Гдалий писал своей знакомой Фрусе Райхбаум (из Иркутска в Берлин): «Об открытии кружка уже было собрание, на котором утверждали программу, но еще не окончили»[32]. В письме к тому же адресату от 22 августа 1903 г. сообщалось, что «учащиеся выделились в самостоятельную группу для успешной работы. Взрослые тоже обособились отдельно, кружки будут им тесная связь» (речь шла о национальных еврейских кружках)[33]. В письме к другой знакомой, Е. Левзон, от 11 сентября 1903 г. (из Иркутска в Берлин) Гдалий сообщал, что кружок чуть было не распался, поскольку «читать вслух публицистику и делать рефераты» никто не хотел; а издаваемый журнал, говорилось в письме, не достигает своей цели, так как служит для обмена мыслями 10–15 человек[34].

Собрав необходимые сведения о деятельности кружка, директор полицейского департамента Иркутска обратился 17 ноября 1903 г. в местную охранку с просьбой «принять меры педагогического воздействия в отношении воспитанников, занимающихся предосудительной деятельностью»[35]. Охранное отделение не замедлило откликнуться на призыв полицейских. В ходе обысков, проведенных в ночь с 3 на 4 декабря у Воскобойникова, Гольдберга, Лонциха и Прусса, были обнаружены революционные прокламации, отдельные номера газеты «Искра», экземпляры журнала «Братство» и социал-демократические издания[36]. Все четверо были задержаны и допрошены. У Гольдберга нашли при обыске № 5 «Братства» и открытку, написанную А. Ельяшевичем совместно с Г. Левенсоном; она начиналась словами: «Дорогой Саня, брат родился довольно толстым…». На допросе Гольдберг показал:

Кружок, к которому я принадлежу, преследовал цели самообразования и состоял из близких мне людей, товарищей… кроме того, он не имел никакой организации, а носил чисто случайный характер, т. е., собравшись у кого-нибудь из товарищей, мы менялись мыслями по поводу прочитанных книг… читали еврейскую историю и следили за сионистским движением. Товарищи мои Левенсон, Ельяшевич, Воскобойников, Прейсман и другие по своим убеждениям, как мне кажется, сионисты. Несколько месяцев тому назад старшеклассники гимназисты издавали вполне ученический журнал «Братство», содержание которого почти все заполнялось беллетристикой[37].

О дальнейших событиях можно узнать из донесения исполняющего должность прокурора Иркутской судебной палаты Малинина министру юстиции от 13 декабря 1903 г. Оказывается, в ночь на 11 декабря 1903 г. в Иркутске были проведены обыски в квартирах других гимназистов: Гдалия Левенсона, Моисея, Павла и Мони Файнбергов, Эдуарда Левенберга, Александра Ельяшевича, Моисея Прейсмана, Якова Винера и Марка Азадовского, а также ученика Иркутского промышленного училища Лейбы Виника[38].

У гимназистов, если верить донесению, ничего предосудительного обнаружено не было, зато у Виника изъяли 8‑й номер журнала «Братство» и дневник, свидетельствовавший о его «преступных связях с учеником Иркутского промышленного училища Абрамом Шнейдерманом, снабжавшим его «разными нелегальными изданиями», и с другими «политически неблагонадежными лицами»[39].

Павел и Моня Файнберги, Азадовский и Виник были подвергнуты обыску после допросов Гольдберга и Воскобойникова, указавших на них как на членов созданного в гимназии кружка. Кроме того, Гольдберг сообщил, что Виник является автором помещенной в «Братстве» статьи о сионизме.

По результатам обыска Самуил Файнберг и Гдалий Левенсон были привлечены к дознанию; оба обвинялись в совершении преступлений, предусмотренных ст. 318 и ст. 251 Уложения о наказаниях[40]. К дознанию был привлечен также А. Ельяшевич.

В своих письмах в Будапешт от 17 декабря 1903 г. и 9 января 1904 г., также перехваченных охранкой, Гдалий сообщал, что он сам и еще три человека исключены из гимназии (обвиняются в участии «в каком-то „Братстве“, т. е. государственном преступлении») и что им всем грозит от трех недель до полутора лет ареста. Сознавая, что его письма могут попасть в руки жандармов, Гдалий заявлял, что ни в чем не виноват, а о «Братстве» якобы вообще ничего не знает[41].

Что касается четырех исключенных, то можно с уверенностью назвать троих: самого Левенсона, Ельяшевича (у него при обыске, как вспоминал Александр Борисович в 1961 г., обнаружили «три револьвера») и Самуила Файнберга. Четвертым же был один из гимназистов, не принадлежавших к «Братству». В «Отчете о состоянии мужских гимназий и прогимназий Иркутского генерал-губернаторства на 1903 год» среди «уволенных за неодобрительное поведение» указаны семь человек (помимо Э. Понтовича и троих выше названных – Валерий Кондаков, Кирилл Кузнецов и Михаил Лесневский). Указано также, что «Кузнецов, Ельяшевич, Лесневский и Файнберг уволены вследствие дознания по обвинению в преступлении»[42].

Какая же роль принадлежала в этих событиях четырнадцатилетнему Марку Азадовскому?

«Он был самый молодой в этом кружке, – вспоминал Александр Ельяшевич. – Но самый литерат<урно> образован<ный> и начитан<ный>». Среди отличительных качеств юного Марка он отмечал «огромный литер<атурный> вкус, талантливость, скромность, необычайную живость». И еще – «отношение к людям».

Литературная ориентация «Братства» не оставляет сомнений в том, что Марк Азадовский участвовал в этом журнале не только как редактор, но и как автор. «Первые три номера чисто литерат<урного> характера», – вспоминал А. Б. Ельяшевич, в то же время подчеркивая, что от номера к номеру журнал все более насыщался общественно-публицистическим содержанием. За отсутствием отдельных выпусков (кроме одного) невозможно определить конкретное участие Азадовского в «Братстве», тем более что и стихи, и статьи печатались в журнале под псевдонимом. Известно лишь (со слов Ельяшевича), что в гимназическом кружке уделялось внимание западноевропейской литературе (обсуждались «Ткачи» Гауптмана, «Углекопы» Золя)[43] и что Марк сделал однажды доклад «Тип „Скупого“ в литературе (Мольер и Пушкин)»[44]. Возможно, одна из тем была представлена и на страницах «Братства». «У него <Марка> было несколько литер<атурно>-критич<еских> статей», – вспоминал Ельяшевич.

В «Жизнеописании» (1938) М. К. указал, что его «первый научный доклад», прочитанный «в нелегальном самообразовательном кружке учащихся», был посвящен книге Энгельса «О происхождении семьи, частной собственности и государства»[45].

Независимо от количества и содержания его статей и докладов для «Братства» важен тот факт, что научно-литературная деятельность Марка Азадовского началась в 1902–1903 гг. именно в рамках этого гимназического кружка. Уже в те годы, будучи еще подростком, он, должно быть, впервые почувствовал свое подлинное призвание. Очевидно, что уже тогда он проявлял интерес к марксизму, социальным учениям, истории и общественной мысли. Что же касается прочих гимназических предметов, то здесь юный Марк явно не блистал талантами (выше упоминалось о чистописании и рисовании). Однако приближалась революция, и такие предметы, как чистописание, вряд ли интересовали Марка и его товарищей по Иркутской гимназии. Их духовное формирование протекало на фоне бурных общественных событий и под непосредственным влиянием людей, причастных к революционному движению. Сострадание угнетенному народу, борьба за его освобождение, готовность «идти на подвиг» и приносить «жертву» – этими и подобными настроениями Марк Азадовский проникся уже в ранней юности[46].

Сохранилось воспоминание М. К. о чтении одной из книг, созвучной его юношеским переживаниям. В письме к фольклористке В. Ю. Крупянской (1897–1985) он рассказывал 12 мая 1949 г.:

Я помню, как юношей я зачитывался романом Сенкевича «Потоп»[47]. Я очень любил эту романтическую эпопею и по сию пору живо представляю себе образы Кмицица, Володыевского, – «маленького рыцаря», особенно потому и пленившего мое воображение, ибо я ведь был очень малюсенький гимназистик; великолепного пана Заглобу, красавицу-патриотку Александру, пана Биллевича и т. д. Не знаю, как теперь показался бы мне этот роман, но тогда (сорок лет тому назад) я буквально бредил им. Да нет, больше сорока лет, – я был тогда еще, кажется, не то в 6‑м, не то в седьмом классе, стало быть, и все 45 лет будут. Я помню его (т. е. романа) великолепное оптимистическое заключение. «Нет такого тяжелого положения, из которого viribus unitis[48] нельзя было бы найти выход». Примерно так[49].

В те годы в Иркутске находились (или бывали проездом) известные народовольцы, землевольцы и другие политические ссыльные. С кем из революционеров старшего поколения был знаком и встречался Марк Азадовский?

Одним из его старших товарищей был И. И. Майнов (1861–1936), этнограф, антрополог, бывший народоволец, сосланный в Сибирь еще в начале 1880‑х гг., член редакции «Восточного обозрения» и активный сотрудник Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. В одной из своих статей 1930‑х гг. М. К. назовет его «крупнейшим представителем народнической этнографии»[50]. Вместе с А. А. Крилем и другими Майнов был создателем «Сибирского союза социалистов-революционеров», а в 1904 г. вошел в ЦК партии эсеров.

Майнов был знаком с семьей Азадовских. Весной 1905 г. Давид Азадовский, совершая поездку в европейскую часть России, привлек к себе внимание охранки. 23 апреля 1905 г. ротмистр Модль докладывал в Департамент полиции о «выезде из Москвы в С.-Петербург иркутского цехового Давида Иосифова Азадовского, взятого наблюдением в Москве от видного деятеля партии социалистов-революционеров верхоленского мещанина Ивана Иванова Майнова». Сообщение о подозрительном лице пересылается – под грифом «совершенно секретно» – в варшавский Департамент полиции с просьбой обратить серьезное внимание на «иркутского цехового» и установить за ним наблюдение[51].

О встречах Марка Азадовского с Майновым в те годы сведений не имеется. Однако, учитывая, что в 1902–1904 гг. Майнов служил инспектором Северного страхового общества в Иркутске, можно предположить, что именно он содействовал устройству родителей Марка в Хабаровске, где Вера Николаевна получила в начале 1900‑х гг. место страхового агента.

Майнов продолжал заниматься революционной работой вплоть до 1918 г. С 1911 г. он служил в Петербурге (статистик при Министерстве путей сообщения). Есть все основания полагать, что М. К., поступив в Петербургский университет, поддерживал с ним отношения. В 1917 г. Майнов был одним из кандидатов в Учредительное собрание (от Петрограда). Его адрес можно найти в записной книжке Азадовского за 1917–1922 гг. С именем Майнова связано, по-видимому, и участие М. К. в еженедельной газете «Вольная Сибирь» весной 1918 г. (Майнов был одним из редакторов).

Более тесные отношения связывали Марка с другим политическим ссыльным – Александром Александровичем Крилем (1843–1908), работавшим в начале 1900‑х гг. в управлении Забайкальской железной дороги. Криль был профессиональным революционером, прошедшим аресты, тюрьмы и ссылку. Попав в 1900 г. в Иркутск и будучи одной из наиболее ярких фигур в кругу ссыльных революционеров, он возглавил в 1905 г. (наряду с Г. М. Фриденсоном и В. А. Вознесенским) иркутскую группу социалистов-революционеров. Кроме того, был прекрасно образован, начитан, знал западноевропейские языки (им была переведена пьеса Шиллера «Вильгельм Телль», поставленная в его переводе на сцене иркутского театра[52]). В 1860‑е гг. он переписывался с Н. П. Огаревым[53]; был знаком также с В. Г. Короленко, с которым долгие годы дружила дочь Криля, писательница и переводчица Т. А. Богданович. Вероятно, именно широта кругозора, которой отличался Криль, его причастность к народничеству и демократическому крылу русской литературы второй половины XIX в. и привлекла к нему Марка Азадовского.

«М. К. был особенно связан с Крилем, и через него кружок („Братство“. – К. А.) познакомился с народовольцем», – свидетельствует А. Б. Ельяшевич.

Конечно, круг революционно настроенных деятелей, с которыми мог общаться юный гимназист, не ограничивается этими двумя фамилиями. В сентябре 1949 г., отвечая на вопрос следователя, А. Б. Ельяшевич сообщил:

В Иркутске в тот период я принимал активное участие в эсеровских кружках, которым много оказывали внимания бывшие народовольцы: Доллеро Софья Наумовна, Вознесенский Владимир Александрович, Майнов Иван Иванович, Тютчев Николай Сергеевич, Фриденсон Григорий Михайлович; из меньшевиков помню доктора Мандельберга[54], который был затем членом Государственной думы от меньшевиков, а позже эмигрировал в Палестину; Цукасову Марию Абрамовну, Шнейдермана Абрама[55].

«Преступная связь» А. Шнейдермана с членом «Братства» Я. Винником была, как мы помним, выявлена усилиями иркутской полиции. Нетрудно предположить, что и другие кружковцы, в частности Азадовский, были связаны с теми лицами, о которых спустя много лет вспоминал А. Б. Ельяшевич.

Каким же было конкретное участие Марка Азадовского в иркутских событиях того времени? Принадлежал ли он к какой-либо политической группировке? Выступал ли на сходках, маевках, митингах и других общественных мероприятиях? Достоверно известно лишь, что после обысков в конце 1903 г. и дальнейших иркутских событий встревоженные родители забирают сына из гимназии, а затем – пытаются удалить его из Иркутска. Пользуясь тем, что Константин Иннокентьевич был в 1900‑е гг. связан по службе с Хабаровском и другими восточносибирскими городами, они пытаются устроить его в Читинскую гимназию (полагаясь, возможно, и на читинских родственников). Сохранилось прошение В. Н. Азадовской, проживающей в Хабаровске «женой чиновника», на имя директора Читинской гимназии, следующего содержания:

Муж мой, Константин Иннокентьевич Азадовский, бывший по делам службы в Иркутске, взял обучавшегося в 6-ом классе Иркутской классической гимназии сына нашего Марка с целью перевести его в одну из ближайших гимназий по месту нашего местожительства, но по дороге сын наш заболел и прохворал до начала апреля, поэтому-то мужем моим не было подано прошение своевременно Вашему превосходительству о принятии его в 6-ой класс. Теперь же, по случаю отсутствия мужа моего из Хабаровска, представляя при сем 1) формулярный список моего мужа, 2) свидетельство о крещении сына, 3) свидетельство о привитии ему же оспы, 4) свидетельство из Иркутской гимназии о переходе сына в 6-ой класс и 5) срочную ведомость нашего сына, имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о принятии сына моего без экзамена в 6-ой класс вверенной Вам гимназии[56].

31 июля 1904 г. директор Читинской гимназии сообщил Вере Николаевне, что вопрос о приеме будет решен 20 августа 1904 г. При этом, указывал директор, «ученики, переходящие из одной гимназии в другую, должны подвергнуться испытанию по всем предметам гимназического курса, если прошло более трех месяцев со времени выхода их из прежней гимназии»[57]. В тот же день (31 июля) директор попросил своего иркутского коллегу прислать ему копию «кондуитного списка» бывшего воспитанника. Из присланного ответа можно узнать, что Марк Азадовский выбыл из Иркутской гимназии с 1 мая 1904 г. «по прошению отца по семейным обстоятельствам». Поведение Марка оценивалось отметкой 4, а в кондуите сообщалось о нескольких его дисциплинарных нарушениях. Первое относилось к весне 1903 г.: «Демонстративно ушел с урока французского языка 15 апреля и не являлся 16–18 апреля». Второе – к 16 октября 1903 г.: «Слишком плохо ведет себя на уроках Закона Божия». И третье – к 11 ноября 1903 г.: «Постоянно разговаривает и смеется на уроках немецкого языка». За каждое из этих нарушений гимназист понес наказание: «Был оставлен на один час»[58]. О прочих проступках и тем более «настроениях» Марка в кондуитном списке не упоминалось.

Под этим документом стояла подпись тогдашнего директора Иркутской гимназии Н. Н. Бакая[59], не сочувствовавшего «левым» настроениям. Сознательно ли он умолчал о причастности Азадовского к группе революционно настроенной молодежи или же не был достаточно информирован, выяснить затруднительно.

В некрологе Н. Н. Бакая можно прочесть следующее:

Не без иронической улыбки, но зато с некоторой благодарностью вспоминают учившиеся в этих гимназиях своего строгого преподавателя и не менее строгого, но справедливого директора, всегда любившего ставить юношеству в пример свою скромную уединенную жизнь, а также свою любовь и рвение к науке[60].

Архивное дело о переводе Азадовского из Иркутской в Читинскую гимназию завершается копией (или черновиком) письма директора к В. Н. Азадовской, и это позволяет нам сделать вывод, что родители, по размышлении, предпочли отказаться от своего намерения. Что было дальше, не вполне ясно. Известно лишь, что в течение года он вообще не посещал гимназию, занимался дома. Возможно, это был 1904/05 учебный год. Непонятно также, где он находился в то время, – в Иркутске или Хабаровске.

Не подлежит сомнению лишь одно: активное участие Марка Азадовского, наряду с его родственниками и близкими товарищами, в бурных событиях того времени. «По заданию эсеровской организации я лично также выступал в качестве агитатора на ряде митингов и собраний», – свидетельствовал А. Б. Ельяшевич в 1949 г.[61] Думается, что и Марк не слишком отставал от своего друга: посещал митинги и собрания, распространял агитационные материалы… Вероятно, был автором нескольких прокламаций. Он вполне разделял народническую платформу социалистов-революционеров, хотя, возможно, и не в радикальном его течении, как, например, Гольдберг, Ельяшевич, Гдалий и Михаил Левенсоны, Моисей Прейсман и братья Файнберги, ставшие в 1905 г. эсерами крайней (максималистской) ориентации; некоторые из них участвовали в террористических акциях. Можно также предположить, что, поддерживая революционные устремления своих сверстников, Марк с меньшим энтузиазмом разделял их увлечение «сионизмом» (если толковать это понятие как духовное возрождение еврейства).

Осенью 1905 г. в Иркутске произошли события, которые потрясли весь город. 17 октября, во время очередного столкновения революционно настроенной толпы с местными черносотенцами, погибли братья Исай и Яков Винеры; их похороны вылились в гражданскую манифестацию. С речами у могилы Винеров выступали Самуил Файнберг и Аарон Гольдберг (старший брат Исаака)[62]. На этом беспорядки не кончились. 22 октября 1905 г. одним из иркутских ультрапатриотов был убит (за отказ встать при исполнении гимна «Боже, царя храни») краевед и исследователь Восточной Сибири, талантливый лектор, преподаватель естествознания в Иркутской мужской гимназии Антон Михайлович Станиловский, исполнявший также с 1900 г. обязанности консерватора музея Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества[63].

Конечно, Марк Азадовский, если только он находился тогда в Иркутске, не мог не присутствовать на похоронах своего товарища по «Братству», как и своего гимназического педагога, популярного среди иркутской молодежи.

К тому времени в Иркутске уже сложилась боевая эсеровская дружина, которую возглавлял М. Прейсман; ее численность составляла в ноябре 1905 г. приблизительно 90 человек. Активными ее членами являлись И. Гольдберг, П. Казаринов, И. Соловьев[64], братья Файнберги[65] и другие товарищи Марка.

Мы достоверно не знаем, посещал ли он в том учебном году гимназию (и если посещал, то как часто): есть сведения, что ему пришлось пропустить целый учебный год, а затем «наверстывать». Учитывая заграничную поездку Марка в начале 1906 г. и пребывание родителей в Хабаровске, можно предположить, что это был именно 1905–1906 год. Весной 1907 г. он должен был закончить Иркутскую гимназию, однако, согласно свидетельству о полученном образовании от 28 мая 1907 г., представленному при его поступлении в Петербургский университет, числился ее учеником лишь до февраля 1907 г., что было связано с его арестом и привлечением к дознанию (см. далее).

Как сложились судьбы других участников «Братства» и близких к нему иркутских гимназистов?[66]

Александр Ельяшевич (1888–1967) покинул Иркутск в сентябре 1905 г. и поступил на экономический факультет Политехнического института в Петербурге. Продолжал заниматься активной деятельностью как член партии эсеров (вышел из партии в 1919 г.). В 1908–1913 гг. учился в Мюнхене. В 1917 г. был избран депутатом Учредительного собрания (от партии эсеров). Впоследствии – крупный ученый-экономист, профессор. Неоднократно подвергался арестам и в советское время, последний раз – в 1950 г. (пятилетняя высылка в Канск).

Эдуард Левенберг (1886 – не ранее 1956) поступил в 1906 г. на юридический факультет Петербургского университета[67], но в декабре 1910 г. был арестован «по принадлежности к революционным студенческим фракциям», исключен из университета и подвернут административной высылке[68]. В 1917 г. – председатель исполкома Юго-Западного фронта; член следственной комиссии по делу генерала Корнилова. Участник заседания Учредительного собрания 5 января 1918 г. Подвергался аресту в 1921 г. Жил и работал в Московской области. Репрессирован в 1938 г., освобожден в 1956 г.

Гдалий Левенсон (1886–1906), высланный летом 1906 г. за пределы Иркутской губернии, вскоре принял участие в вооруженном нападении на учетно-ссудный банк в Белой Церкви (под Киевом). Акция, в ходе которой были убиты городовой и один из посетителей банка, проводилась, следует думать, во имя высоких революционных целей. Преследуемый полицейскими, Гдалий не нашел иного выхода, как застрелиться[69].

Елена Левенсон (1884–1934), родная сестра Гдалия и двоюродная – Марка Азадовского, окончив Иркутскую женскую гимназию, уехала учиться в Германию, где получила медицинское образование. Своего сына от первого брака с М. С. Мильманом она назвала Гдалием – в память о погибшем брате. Вернувшись перед Первой мировой войной в Россию, работала врачом-педиатром, возглавляла отделение в московском Институте материнства и младенчества. Погибла случайно (попала под поезд, находясь на летнем отдыхе в Ессентуках).

Ее сын Гдалий Мильман (1907–1938), сторонник и почитатель Троцкого, подвергался начиная с 1929 г. репрессиям и погиб в ГУЛАГе[70].

Эдуард Понтович (1886–1941, репрессирован) получил аттестат зрелости в Красноярской губернской гимназии и в 1907 г. поступил на юридический факультет Петербургского университета, который окончил в 1911 г. (Его фамилия, петербургский адрес и телефонный номер значатся в записной книжке Марка Азадовского за 1917–1922 гг.) Получил степень доктора в Дерптском университете. Работал с 1919 г. в Иваново-Вознесенском политехническом институте и Институте народного образования, с 1922 г. – в Москве (Плехановский институт, аппарат ВЦИК СССР). С 1935 г. – в Книжной палате. Арестован в 1936 г.; выслан в Магадан, где умер от туберкулеза. Написанная им в 1930‑е гг. книга «Диалектический метод Гегеля» опубликована в 1991 г.[71]

Моисей Прейсман (1886 или 1887 – 1912?) получил юридическое образование и стал присяжным поверенным. Умер в Иркутске и похоронен на лютеранском участке Иерусалимского кладбища.

Моисей Файнберг (даты жизни неизвестны) в 1904 г. уехал из Иркутска в Париж; вернулся в Россию не ранее 1914 г.

Павел Файнберг (1886–1906) поступил в 1905 г. в Томский университет. Осенью 1906 г. принимал участие в подготовке покушения на генерала П. К. Ренненкампфа; был арестован и заключен в иркутскую тюрьму. Вместе с другими заключенными организовал побег, во время которого был тяжело ранен и вскоре скончался[72].

Самуил Файнберг (1885–1921) также поступил в 1905 г. в Томский университет, где проучился не более одного семестра. В 1906 г. уехал в Киев, где был избран в местный комитет партии эсеров. Участвовал в подготовке покушения на военного министра А. Ф. Редигера (1907), но был арестован и осужден на 15 лет. Освободился после Февральской революции. В октябре 1918 г. был кандидатом в члены Всесибирского комитета партии социалистов-революционеров; жил в Томске, где редактировал (вместе с иркутянином М. С. Фельдманом) эсеровскую газету «Голос народа» (см. главу XII). После прихода 5‑й армии РККА уехал в Дальневосточную республику. При попытке вернуться задержан большевиками в бурятском городе Мысовске (ныне Бабушкин) и расстрелян.

Сохранилась фотография Самуила Файнберга, подаренная им М. К. с выразительной надписью: «На память о днях прекрасной юности моему дорогому Марку, младшему брату. С. Файнберг. Томск, 5 октября <1918>».

В письме к своей возлюбленной Анне Кроль Исаак Гольдберг упоминает 26 июня 1925 г. о встрече с 17-летней Ольгой, дочерью «Мони» Файнберга, приехавшей из Москвы в Иркутск («…у ней уже слагается своя жизнь, она идет своей дорогой, вот-вот вступит в комсомол…»)[73]. Дальнейшая ее судьба неизвестна.

«М. К. очень любил вспоминать этот период своей жизни, – писала Л. В., – и постоянно пытался засесть за свои воспоминания, да так руки и не дошли»[74]. Не «дошли руки» и у Александра Борисовича Ельяшевича. Историю «Братства» и судьбы его участников пришлось восстанавливать по архивным и другим источникам нынешнему поколению российских историков.

Глава III. Хабаровск. Арест

В «Кратком жизнеописании» М. К. сообщает о переменах в жизни своей семьи, наступивших приблизительно в 1905 г.:

Положение семьи значительно изменилось с переездом родителей на Дальний Восток, где отец получил повышение по службе, а мать стала работать в качестве представителя фирмы по продаже пишущих и швейных машин, пианино и проч., а также в качестве страхового агента. Последние годы отец также оставил государственную службу и перешел на частную службу в Северное страховое общество. Все это позволило родителям значительно упрочить свое материальное положение, и в 1907 или 1908 г. им уже удалось приобрести в рассрочку дом[1], проданный в 1923 году Дальздраву[2].

По-видимому, Азадовские решили воспользоваться ситуацией, сложившейся в связи с реорганизацией горного ведомства, в котором служил тогда Константин Иннокентьевич, получивший в начале 1905 г. «за выслугу лет» чин губернского секретаря и награжденный (в апреле 1905 г.) орденом Станислава 3‑й степени. В феврале 1905 г. он был переведен на должность счетного чиновника Временной ревизионной комиссии «по поверке вызванных войною с Японией расходов»[3]. Но уже 30 мая 1905 г. приказом по Временной ревизионной комиссии он был «уволен от должности и службы в Комиссии, согласно прошению, по домашним обстоятельствам»[4]. Какими могли быть эти «обстоятельства»?

Окончательный переезд в Хабаровск (ранее Константин Иннокентьевич и Вера Николаевна бывали в этом городе неоднократно[5]) осуществлялся, видимо, в течение 1904‑го и в начале 1905 г.[6] Марк, насколько можно судить, не принимал участия в этом «обустройстве», тем более что родители, напуганные, видимо, революционными настроениями своего отпрыска, почли за благо отправить юношу за границу. Молодой человек уезжает в Германию (через Екатеринбург[7] и, возможно, Петербург). В Западной Европе он пробыл с марта по май 1906 г., посетив среди других городов Берлин и Вену[8]. Упоминая впоследствии в разного рода анкетах о своем первом пребывании за границей, М. К. неизменно указывал цель поездки: «лечебная». Насколько это соответствует действительности, можно только предполагать. Неизвестно также, с кем он встречался за границей и какой характер носили эти встречи.

Хабаровск, центр Приамурского генерал-губернаторства, был по сравнению с Иркутском молодым городом. Нынешнее его название появилось на географической карте лишь в 1893 г. (ранее он именовался Хабаровка). В последние десятилетия XIX в. город стремительно развивался: в него устремлялись торговцы, предприниматели, переселенцы; постепенно формировалась местная интеллигенция. В 1894 г. при поддержке приамурского генерал-губернатора Н. И. Гродекова в Хабаровске открылся Приамурский отдел Русского географического общества; тогда же были созданы музей (ныне Хабаровский краевой музей им. Н. И. Гродекова) и Николаевская публичная библиотека (ныне Дальневосточная государственная научная библиотека), одна из первых публичных библиотек на Дальнем Востоке. Начала выходить газета «Приамурские ведомости». В том же году начал работать драматический театр. А в 1901 г. по инициативе Н. И. Гродекова был открыт Художественный музей.

Особо следует отметить созданный в начале ХХ в. силами местной интеллигенции Народный дом имени А. С. Пушкина (его называли также Домом народных чтений), при котором возникло Общество содействия народному просвещению[9]. С этим Домом связана хабаровская жизнь Азадовских, и прежде всего Константина Иннокентьевича, принимавшего участие в деятельности любительского драматического кружка при Народном доме. Об этом свидетельствует, например, А. П. Косованов в своих письмах начала 1950‑х гг. к М. К. и его сестре Магдалине[10].

«Вашу маму я мало знал, но Константин Иннокентьевич был нашим другом, часто посещал нас[11], – делился А. П. Косованов своими воспоминаниями с М. К. Крельштейн 10 июня 1952 г., – он выступал нередко в Народном Доме на литературных утренниках, приглашал нас на свои спектакли благотворительные в Собрании[12]…» (92–45; 3). О том же Косованов писал и М. К. 11 мая 1952 г.: «…Часто вместе семьями бывали в благотворительных спектаклях, которые он (Константин Иннокентьевич. – К. А.) организовывал и с удовольствием играл. Помню „Дядю Ваню“ Чехова». В другом, более позднем, письме (к М. К. Крельштейн) Косованов сообщает, что на воскресных утренниках в Народном доме К. И. Азадовский читал юмористические рассказы Тэффи (92–45; 8 об.). Это сообщение заслуживает доверия – оно подтверждается другими свидетельствами. Так, 9 декабря 1911 г. на одном из вечеров в Народном доме Азадовский-отец прочел рассказ Аверченко «Визитер». «Во время чтения, – сказано в газетном отчете, зал оглашался взрывом хохота. Публика долго аплодировала, вызывая на бис»[13].

Бывший хабаровчанин (впоследствии собиратель музыкального фольклора) М. П. Сизых (1885–1948) вспоминал в недатированном письме к М. К. (видимо, вторая половина 1930‑х гг.): «Были знакомы мы в Иркутске, еще будучи юношами. Потом встречались в Хабаровске, куда Вы приезжали к своим родителям в 1910‑м или <19>11 году. С Вашим папашей мы подвизались на сцене Народного Дома имени Пушкина» (70–20; 1)[14].

В последние годы жизни Константин Иннокентьевич принимал участие в работе хабаровского Литературно-музыкального драматического общества; в 1912 и 1913 гг. он значился членом комитета этого общества и даже товарищем председателя[15].

Именно эта сторона «общественной деятельности» К. И. Азадовского была отмечена в посвященном ему некрологе:

Имея любовь к драматическому искусству, которому он отдал лучшие молодые годы, он здесь (в Хабаровске. – К. А.) неоднократно выступал и как исполнитель ответственных ролей, и как режиссер, и как инициатор благотворительных спектаклей. <…> Много им в этом отношении сделано было для Общества содействия народному просвещению, для Литературно-музыкально-драматического общества, где он не так давно состоял товарищем председателя[16].

В своих письмах к Марку и Магдалине Азадовским начала 1950‑х гг. А. П. Косованов называет ряд лиц, с которыми он был связан в начале 1910‑х гг. общей работой в Народном доме и с которыми, судя по цитируемому письму, была знакома или дружна семья Азадовских. Первый в этом ряду – «Александр Борисович». Косованов не указывает его фамилию, убежденный в том, что М. К. памятно это имя. Речь идет о враче хабаровской переселенческой больницы А. Б. Моисееве (1882–1938; расстрелян), председателе Общества содействия народному просвещению при Народном доме. Моисеев придерживался народнических взглядов и, очевидно, был связан с местными социалистами-революционерами. После 1917 г. жил и работал во Владивостоке[17], где и был арестован. В сфабрикованном против него деле упоминалось об участии в «антисоветской подпольной эсеровской террористической организации». Вместе с ним была расстреляна и его жена Зинаида (1891–1938).

В своем письме от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов вспоминает и о семье Тимофеевых («я у них прожил на квартире один год»), с которой у Азадовских сложились в Хабаровске дружественные отношения. Глава семьи, Михаил Акимович (Иоакимович) Тимофеев, в прошлом народоволец, отбывший в свое время ссылку в Минусинском крае, провел несколько лет в Томске, где издавал (вместе с С. П. Швецовым[18] и др.) нелегальную газету «Отголоски борьбы»[19]. В начале 1900‑х гг., переехав в Хабаровск, получил место инспектора Северного страхового общества, в котором стала работать и Вера Азадовская.

М. А. Тимофеев был образованным человеком, знал и любил литературу и отдал немало сил просветительской деятельности. В доме на углу Муравьево-Амурской и Яковицкой улиц была открыта частная читальня и кабинет для чтения Тимофеевых[20]. Михаил Акимович был действительным членом Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, возглавлял правление Хабаровского общества содействия народному просвещению и входил в правление Народного дома, в работе которого принимал деятельное участие. Так, упоминавшийся выше вечер, на котором Константин Иннокентьевич читал рассказ Аверченко, открывался лекцией М. А. Тимофеева «Очерк истории новейшей русской литературы»[21].

У Тимофеевых было два сына и две дочери. Старший сын Евгений (1885–1941; расстрелян) с юности посвятил себя революционному делу[22]; младший, Юрий (1900–1976), стал дирижером (преподавал в Московской консерватории)[23]. Одна из дочерей, Зинаида, стала женой А. Б. Моисеева (см. выше). Другая дочь, Муза (в замуж. Кюбар), дружила с Лидией и Магдалиной Азадовскими[24].

Осенью 1915 г. в хабаровском доме Тимофеевых останавливался известный народоволец писатель Н. А. Морозов, совершавший лекционную поездку по городам Сибири и Дальнего Востока. В дневниковых записях его жены К. А. Морозовой сохранились строки о «милейшей семье Тимофеевых, где не знаешь, кто больше нравится из членов семьи. За неделю совместной жизни я очень дружусь <так!> с Неониллой Григорьевной[25]. Сын у них тоже политический, да и отец был в ссылке. Чувствуешь себя как в родной семье. Они живут в отдельном уютном домике с садом»[26].

М. А. Тимофеев принял активное участие в событиях 1917 г. Летом этого года он возглавил список кандидатов в члены Учредительного собрания от Приморской областной организации партии социалистов-революционеров. После 1917 г. продолжал жить в Хабаровске; его следы теряются на рубеже 1920‑х и 1930‑х гг.

В цитированном выше письме от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов спрашивает М. К.: «Не встретили ли Вы в Иркутске Куртеева? Что с ним? Он, наверно, теперь профессор? Я видел его доцентом в Минусинске, он приезжал в Музей».

Константин Константинович Куртеев (1882–1937; расстрелян), литератор, журналист, экономист, действительный член Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, принимавший живое участие в его работе. Он редактировал газеты «Приамурье» (1911–1913) и «Приамурские ведомости» (1914–1916) и, явно симпатизируя левым настроениям (в юности примыкал к эсерам), определял либерально независимый облик «Приамурья». Азадовские знали, возможно, и его отца, также Константина Константиновича (1853–1918). Бывший народоволец Куртеев-старший работал кассиром в городской управе Благовещенска и редактировал несколько местных газет. В советское время Куртеев-младший пытался устроиться в разных городах (в том числе и в Иркутске); волна Большого террора накрыла его, судя по официальным данным, в Горьком[27].

К числу знакомых принадлежал, видимо, и Исаак Леонтьевич Миллер (1884 – после 1940), редактор-издатель «Приамурской жизни», главной хабаровской газеты, составитель справочников. В общественной жизни Хабаровска 1910‑х гг. он играл заметную роль (член Хабаровского общественного собрания, Литературно-драматического общества, в котором участвовал Константин Иннокентьевич, и др.). После 1919 г. Миллер эмигрировал в Китай.

Что побудило К. И. и В. Н. Азадовских переехать на Дальний Восток? Среди причин, подтолкнувших их к этому шагу, не последней по важности была, видимо, ситуация вокруг их сына-гимназиста, оказавшегося в 1903–1904 гг. едва ли не в самой гуще иркутской общественной и политической жизни. Участие в сходках и митингах, причастность к агитационно-пропагандистской работе, наконец, просто общение с лицами, находившимися под постоянным наблюдением властей, – все это создавало для Марка реальную угрозу. Немаловажным было и другое обстоятельство – желание Константина Иннокентьевича упрочить материальное положение семьи. У родителей не было сомнений: их старший сын должен учиться дальше – получить университетское образование (это требовало определенных затрат).

К моменту окончательного переезда в Хабаровск Марк Азадовский уже вполне сформировался как убежденный революционер-народник; всеобщий освободительный порыв, захвативший его в начале столетия, как и пример его иркутских друзей и двоюродных братьев, полностью ушедших в революцию, вдохновлял юношу и стимулировал его убежденность в необходимости «реального дела», по крайней мере – агитационно-пропагандистской работы. Не удивительно, что, оказавшись в другом городе, он начинает искать знакомств и связей с единомышленниками.

В своем письме к Азадовскому от 11 мая 1952 г. А. П. Косованов вспоминал: «Первое наше знакомство в Хабаровске в городском училище. Вы, юный гимназист, пришли ко мне с листовками и предложили организовать подпольную работу с молодежью».

Приведем и другое свидетельство, не вызывающее сомнений в своей подлинности.

30 января 1914 г., желая поступить на Одногодичные педагогические курсы в Петербурге (см. главу VII), М. К. обратился к приамурскому генерал-губернатору с просьбой выдать ему свидетельство о политической благонадежности. В ответ канцелярия генерал-губернатора сообщила, что

по агентурным сведениям жандармского надзора Азадовский в 1907 и 1908 гг. считался в Хабаровске организатором военной организации по с.-р. программе, причем под его редакцией будто бы были выпущены три прокламации к войскам; ему же приписывалось участие в устройстве побегов политических заключенных[28].

Подтверждением вышесказанному могут служить и материалы хабаровского розыскного пункта, оказавшиеся доступными после Февральской революции и опубликованные летом 1917 г. самим М. К. Речь в одной из этих публикаций идет о членах местной эсеровской организации (Окунев[29], Пирогов, Родионов, Рычков и др.), выданных предателем и приговоренных в начале 1908 г. к каторжным работам на срок от 15 лет («дело одиннадцати»). Эта группа занималась в Хабаровске устройством беглых «политических» и отправкой их «в Россию» (то есть в европейскую часть России), и нет сомнений, что М. К., причастный, если верить официальному документу, к организации побегов, был связан с ее участниками. Документы хабаровской охранки, попавшие в его руки в мае – июне 1917 г., позволили выяснить фамилию предателя (Федор Белоусов), – до этого в революционных кругах возникали на этот счет другие предположения.

Как же удалось Азадовскому, активному участнику хабаровского подполья, избежать ареста, суда и каторги? Ответ на этот вопрос дает примечание, сделанное им в конце публикации 1917 г.:

Чтобы уяснить значение и размеры Белоусовской провокации, достаточно указать, что из всего состава хабаровской организации (считая активных деятелей) уцелело человек 5–6. Одни потому, что случайно в свое время не познакомились с Белоусовым или, познакомившись, он не знал их настоящей фамилии, – других спасло отсутствие во время ликвидации в Хабаровске[30].

Одним из этих «пяти-шести» и был, по-видимому, Марк Азадовский. Другим, по нашему предположению, – местный художник-карикатурист В. В. Граженский (1883–1920), о судьбе которого известно главным образом из заметки о нем, помещенной в первом томе «Сибирской советской энциклопедии»; ее автором был М. К. Из этой заметки можно узнать, что Граженский служил в почтовой конторе, был уволен за участие во всеобщей забастовке (1905), примкнул к партии эсеров; устроившись на службу в Амурском обществе пароходства и торговли, «оказывал содействие побегам полит. каторжан с Амурской колёсной дороги»[31].

Позволительно думать, М. К. и Граженский были участниками одних и тех же событий.

К числу хабаровских знакомых Марка Азадовского принадлежал также Николай Николаевич Блудоров (1842–1907[32]) – поэт[33], общественный деятель Забайкалья и Дальнего Востока, сотрудник читинских и владивостокских газет, подергавшийся в 1860‑е гг. арестам и тюремному заключению. Прослужив долгое время в провинции и на Сахалине, он провел последние годы своей жизни в Хабаровске, где и умер.

Блудоров был связан с революционно настроенной хабаровской молодежью. И. Н. Рычков, один из участников «дела одиннадцати», упоминает о нем в своей автобиографии, написанной в 1922 г.:

В конце 1905 года я ближе сошелся со своим одноклассником товарищем Никифоровым, уже зараженным революционными идеями и знакомым с некоторыми революционерами Дальнего Востока. Живя с ним в одной комнате, мы часто вели беседы на политические темы, читали нелегальные книги и брошюры, стали ходить к одному, уже старому, хорошо знающему революционное движение Запада и России, который охотно отвечал на наши вопросы и удивительно остроумно критиковал существовавший тогда царский строй (он был мировым судьей на острове Сахалин и с передачей его японцам выехал оттуда. Фамилия его Н. Н. Блудоров)[34].

Мы не располагаем достоверными сведениями о встречах М. К. с Блудоровым в 1907 г.[35] Заслуживает, однако, внимания следующий факт: на его смерть М. К. откликнулся стихами, которые, по всей видимости, были прочитаны на похоронах Блудорова летом 1907 г. в Хабаровске:

НА СМЕРТЬ Н. Н. БЛУДОРОВА

Слез не лейте, друзья,

Над могилой святой —

Здесь покоится старый боец!

Здесь нашел себе светлый и вечный покой

Слез народных и горя певец.

Над могилой твоей

Мы не будем рыдать,

Не возложим холодных венков,

Но клянемся тебе жизнь народу отдать,

Сбросить иго позорных оков.

Эти строки Вера Николаевна напомнила сыну в письме от 9 апреля 1946 г. (88–37; 40 об.). И благодаря ее письму мы располагаем одним из ярких свидетельств подлинных взглядов и настроений Марка Азадовского: едва вступивший в жизнь, он предстает убежденным последователем русских народников XIX в., готовым «служить народу» и «отдать жизнь» за его просвещение и свободу.

В отношении хабаровского периода остается один вопрос, не вполне проясненный до настоящего времени: о знакомстве М. К. в 1906–1907 гг. (или, возможно, позднее) с Александром Николаевичем Русановым (1881–1936), выпускником Петербургского университета, преподававшим физику в Хабаровском реальном училище. В 1909–1910 гг. Русанов возглавлял Гродековский музей, позднее был избран председателем Народного дома, где систематически читал лекции и одно время заведовал библиотекой[36]. В своем письме к М. К. Крельштейн от 10 июня 1952 г., спрашивая о хабаровчанах, чья судьба ему неизвестна, А. П. Косованов называет и семейство Русановых (92–45; 3).

В 1906/07 учебном году М. К., сколько можно судить, находился частично в Хабаровске, а частично – в Иркутске, где продолжал посещать мужскую гимназию; шел его последний учебный год. Однако в самом начале 1907 г. произошли события, которые – при неблагоприятном развитии – могли изменить его будущую жизнь роковым образом. Уличенный в хранении антиправительственной литературы и обвиненный в принадлежности к партии социалистов-революционеров, Марк Азадовский оказывается под арестом и следствием.

В одной из своих университетских анкет 1930‑х гг. М. К., отвечая на вопрос: «Участвовал ли в революционном движении?», дал следующий ответ:

В 1907 г. за участие в Союзе учащихся средних школ[37] и хранение «нелегальной» литературы был арестован (около 2‑х месяцев)[38].

Обстоятельства этой истории раскрывает архивный документ – секретное «представление» прокурора Иркутского окружного суда министру юстиции от 17 февраля 1907 г.:

Имею честь донести Вашему Превосходительству, что помощник начальника иркутского и губернского жандармского управления ротмистр Карпов, вследствие отдельного требования жандармского ротмистра Буленкова, отправился 2 сего февраля на квартиру проживающего в г. Иркутске б<ывшего> воспитанника Иркутской гимназии Иннокентия Соловьева[39] для производства у него обыска. Иннокентия Соловьева не оказалось дома, так как он, как выяснилось, в начале января уехал из Иркутска в г. Верхоленск. Бывшую его квартиру занимали ученики гимназии: брат Иннокентия – Петр Соловьев и ученик 8 класса Марк Азадовский. При обыске, произведенном в занимаемой ими комнате, было обнаружено 19 различного содержания воззваний и других изданий партии социалистов-революционеров, из коих некоторые в количестве нескольких экземпляров. В ватерклозете при квартире, в мешке для клозетной бумаги, было равным образом найдено несколько воззваний партии социалистов-революционеров. По агентурным сведениям, Марк Азадовский и Иннокентий Соловьев принадлежат к местной организации партии социалистов-революционеров. Вследствие изложенных результатов обыска ротмистр Карпов приступил 9 февраля сего года к производству дознания в порядке 1035 ст<атьи> Уст<ава> угол<овного> суд<опроизводства> по признакам преступлений, предусмотренных 102 и 132 статьями Угол<овного> улож<ения>. Привлеченный в качестве обвиняемого по названным статьям Уголовного уложения и допрошенный Марк Азадовский не признал себя виновным в приписываемых ему преступлениях и объяснил, что не знает, каким образом к нему попали упомянутые издания партии социалистов-революционеров. Азадовский содержится в Иркутской тюрьме[40].

В «Жизнеописании» 1938 г. М. К. упоминает о том, что при обыске в 1907 г. у него были обнаружены «кипы революционной литературы», в том числе – «Письмо крестьян к Николаю II», издание ЦК РСДРП[41].

Дознание продолжалось более двух месяцев, причем одна из статей (102) в ходе следственных действий отпала. 12 апреля 1907 г. тот же прокурор Иркутского окружного суда «секретно» извещает министра юстиции, что «дело о бывшем ученике Иркутской гимназии Марке Азадовском предложено <…> иркутскому Окружному суду с обвинительным актом по 2<-й> ч<асти> 132<-й> ст<атьи> Угол<овного> улож<ения> 11 сего апреля за № 9»[42].

Обе статьи, по которым Азадовский был помещен под арест, считались «политическими». Статья 102 предусматривала наказание (ссылку на поселение или каторгу) за «участие в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления», каковым в данном случае считалось насильственное посягательство на установленный в России образ правления[43]. Статья 132 была более мягкой: ее вторая часть устанавливала ответственность за «размножение, хранение или провоз из‑за границы» антиправительственных сочинений при условии, что «распространение или публичное выставление» оных не последовало. Виновному в совершении такого рода преступления грозило тюремное заключение на срок не более чем три года[44].

Судя по вышеприведенным свидетельствам, М. К. находился в заключении около двух месяцев, то есть до начала апреля 1907 г. Причиной столь скорого освобождения послужило, вероятно, то обстоятельство, что решено было не предъявлять ему «тяжелую» 102‑ю статью (то ли следствие не получило требуемых доказательств, то ли в дело вмешался кто-либо из «влиятельных» иркутских знакомых). Освободившись, Марк начинает держать выпускные экзамены – необходимо было закончить гимназию, из которой он был исключен «по распоряжению иркутского генерал-губернатора» еще в феврале (в связи с арестом). Директор (Н. Н. Бакай) не стал, видимо, чинить препятствий, так что в течение апреля и мая 1907 г. М. К. сдает – один за другим – одиннадцать экзаменов и, окончив гимназию экстерном, получает 28 мая свидетельство, необходимое для продолжения образования. В стенах Иркутской гимназии он пробыл, как и сам позднее указывал[45], неполных восемь лет.

А через неделю завершилось продолжавшееся четыре месяца уголовное дело «по обвинению бывшего воспитанника местной гимназии Марка Азадовского в хранении, с целью распространения, нелегальной литературы». Судебное заседание состоялось 6 июня 1907 г., и после непродолжительного совещания Иркутский окружной суд вынес Азадовскому оправдательный приговор. Защитником выступал присяжный поверенный Г. Б. Патушинский[46].

Остается ответить на последний вопрос: в какой мере заблуждались (и заблуждались ли) восточносибирские жандармы, полагавшие, что Марк Азадовский принадлежит к партии социалистов-революционеров?

В своих анкетах и опросных листах (и до, и после 1917 г.) М. К. не упоминает, естественно, о своей близости к эсерам и неизменно называет себя «б/п» (беспартийным). А в действительности?

Не подлежит сомнению, что по своим настроениям Азадовский в годы юности тяготел к эсерам и принадлежал к ним организационно – об этом красноречиво свидетельствует круг его иркутских и хабаровских знакомств и связей в начале девятисотых годов. Он вполне разделял народническую программу эсеров, их революционный пафос и ненависть к царизму; его нелегальная деятельность протекала в их среде и под их лозунгами. Не исключено, что в 1905–1907 гг. он считался членом Иркутской организации. Думается, впрочем, что он принадлежал скорее к умеренному крылу, не разделял максималистские устремления левых эсеров и, во всяком случае, не сочувствовал «боевым дружинам» и «актам», в которых принимали участие его знакомые, друзья и родственники. Своим основным оружием в борьбе с царизмом Марк Азадовский считал слово: составлял воззвания, обращения к солдатам, писал (и наверняка распространял) листовки… Призывал ли он к вооруженному сопротивлению и насилию? Сомнительно. Не случайно при обыске в феврале 1907 г. у него были обнаружены не бомбы и пистолеты, а лишь воззвания и прокламации (возможно, им самим и составленные), а также ряд нелегальных печатных изданий.

Во всяком случае, несомненно, что в юности, да и в более поздние годы, М. К. оставался убежденным народником и «социалистом», приверженным духу русского освободительного движения XIX в., то есть был эсером скорее «по настроениям», нежели по партийной принадлежности. Его, как и многих, вдохновляли не «программы», а «идеалы»: Свобода, Революция, Народ… Узкопартийное доктринерство было ему чуждо. В обширном кругу его связей 1900‑х гг. мы видим не только эсеров, но и социал-демократов. Один из них известен – это Виктор Ильич Бик (1888–1952), выпускник Иркутской мужской гимназии, член Иркутской организации РСДРП, осужденный в сентябре 1909 г. и высланный в 1910 г. в Якутскую губернию «с лишением всех прав состояния» (определен на поселение в с. Амга)[47]. Подвергался высылке и аресту в колчаковский период; в 1920–1930‑е гг. занимался журналистско-партийной и библиотечной работой[48]. Позднее писал о В. Г. Короленко и обращался в этой связи к М. К.[49]

Подобно многим людям его поколения, увлеченным в начале ХХ в. потоком событий, М. К. был и оставался идеалистом, сохранившим в себе на долгие годы благородные помыслы и порывы революционной эпохи, прежде всего – веру в «народ», его духовные силы, необходимость его «раскрепощения» и т. д. «Мы в то время были переполнены идеалами, стремлениями к светлому, чистому, – вспоминал в 1968 г. Михаил Бенцианов (брат Р. М. Бенцианова), знакомый Марка по Иркутской гимназии, в письме к Л. В. – Марк, по-моему, до конца дней сохранил душевную чистоту, бескомпромиссность» (91–5; 2).

Идеалы революционного народничества, вдохновлявшие М. К. в годы юности, вера в творческие возможности «народа», живой интерес к народной жизни – все это определит его мировоззрение, выбор профессии, направление научной деятельности и, в конечном счете, формирование взглядов на развитие русской национальной культуры.

Глава IV. Петербургский университет

Получив в конце мая 1907 г. свидетельство об успешно выдержанном в Иркутской мужской гимназии «испытании зрелости», М. К. получает право поступления в один из российских университетов. И уже через месяц, 1 июля 1907 г., он направляет из Хабаровска прошение ректору Санкт-Петербургского университета – о зачислении его на словесное (славяно-русское) отделение при историко-филологическом факультете. Ясно, что уже в середине 1907 г. он не сомневался в выборе будущей профессии.

Петербургский университет, вновь открывшийся осенью 1907 г. (после закрытия его в 1905–1906 гг. в связи с революционной ситуацией), состоял в то время из четырех факультетов – юридического, физико-математического, историко-филологического и факультета восточных языков. Строгих рамок между факультетами не существовало, и студенты одного факультета могли посещать – по собственному выбору – лекции и занятия на других факультетах, тем более что с 1906 г. в российских университетах была введена предметная система: каждый студент имел право выбирать – разумеется, в рамках университетской программы – как предметы, которые его интересовали, так и профессоров, чьи курсы ему хотелось слушать. Неудивительно, что многие студенты-юристы, а также студенты других факультетов охотно посещали лекции на историко-филологическом факультете или занимались там в кружках и объединениях. Обычной процедурой, не вызывавшей особой сложности, был и переход с одного факультета на другой.

Поступить на юридический факультет (самый большой по численности студентов) было в то время легче. Учитывая эти обстоятельства, М. К. завершил свое прошение оговоркой: «В случае же невозможности принять на последний (т. е. филологический. – К. А.), то на юридический факультет»[1]. Так и случилось. И осенью 1907 г., зачисленный на юридический факультет, он становится петербургским студентом.

К прошению, поданному на имя ректора, было приложено, среди прочих бумаг, свидетельство о политической благонадежности, необходимое при поступлении в высшее учебное заведение; оно было выдано Управлением хабаровского военного губернатора 11 июля 1907 г.:

Дано настоящее удостоверение сыну отставного губернского секретаря <…> Марку Азадовскому на предмет представления в Университет в том, что за время проживания его в г. Хабаровске под судом и следствием не состоял и не состоит и в политическом отношении благонадежен[2].

В свете событий, о которых шла речь в предыдущих главах, этот документ не может не вызвать удивления. Как появилась на свет эта справка, содержание которой опровергается совокупностью прочих фактов? Сегодня, спустя более чем сто лет, об этом можно только догадываться. Вероятно, Константину Иннокентьевичу или другим родственникам Марка, чтобы получить документ такого содержания, пришлось пустить в ход свои знакомства и связи в Хабаровске и Владивостоке. А возможно, и проще: ведь формально Азадовский, находясь в Хабаровске, действительно не привлекался ни к суду, ни к следствию…

О почти шестилетнем периоде пребывания М. К. в Петербургском университете (1907–1913) сохранилось ограниченное число свидетельств. Л. В. сообщает:

Первый год он проводит на юридическом факультете, потом уже переходит на филологический. Но и тут он колеблется. Его влечет к себе искусство. Каждое воскресенье он часами бродит в полном одиночестве по пустынным тогда залам Эрмитажа[3].

Слова Л. В. подтверждаются сохранившимся экземпляром эрмитажного каталога[4], страницы которого густо испещрены пометами, ремарками и маргиналиями М. К. – дополнительными сведениями о тех или иных мастерах либо его собственными оценками и суждениями. Любовь к живописи, тонкое ее понимание, желание сочетать историко-литературную работу с искусствоведением – все это восходит не в последнюю очередь к одиноким воскресным часам в пустынных залах Эрмитажа. Разумеется, он посещает и выставки – «Товарищества передвижных выставок»[5], «Союза русских художников» и, конечно же, «Мира искусства» и художников-модернистов.

Об интересе к искусству, пробудившемся у М. К. еще в гимназические годы, свидетельствует его письмо к А. Н. Бенуа от 24 сентября 1916 г. Посылая свою книгу о П. А. Федотове, М. К. вспоминает о том времени, когда он, «еще мальчиком, учеником последнего класса одной из гимназий в Сибири», впервые взял в руки «Русскую живопись» Бенуа и, «весь во власти определенных настроений», читал ее «не отрываясь, запоем, но и не переставая негодовать и волноваться». С тех пор, продолжает М. К., прошло десять лет, и Бенуа из «противника» стал для него «учителем». «Именно благодаря Вам, – пишет М. К., – стало крепнуть мое художественное понимание: с Вами я научился понимать то, что прежде любил только инстинктом». Письмо завершается словами о «безграничной благодарности», которую молодой автор испытывает по отношению к А. Бенуа[6].

В те же ранние годы (еще в Иркутске) М. К. изучал и другой катехизис современного искусства – книгу немецкого историка искусства Рихарда Мутера «История живописи в XIX веке» (русский перевод: СПб., 1902). 18 января 1954 г. он признается в письме к И. С. Зильберштейну: «Когда-то Мутер был моей любимой книгой. Впрочем, это было примерно 50 лет тому назад».

Увлечение трудами Р. Мутера и А. Бенуа говорит о художественных вкусах М. К. того времени и его приверженности «новому» искусству.

Студентом третьего курса М. К. предпринимает в 1910 г. второе (и последнее в своей жизни) заграничное путешествие, оказавшееся более долгим, чем «лечебная поездка» в 1906 г.: начавшись в мае, оно завершилось лишь в октябре. Все летние месяцы Марк проводит в Мюнхене, снимая комнату в частной квартире на Изабеллаштрассе. Оттуда он совершает поездки в соседний Нюрнберг и другие германские города, а также в Швейцарию (Берн, Люцерн) и Австрию; в сентябре добирается (через Страсбург) до Парижа. В каждом городе петербургский студент осматривает достопримечательности, бродит по книжным магазинам[7] и, разумеется, посещает музеи. Особенно много времени он провел в мюнхенской Пинакотеке. Л. В. пишет:

Его влечение к искусству достигает в этот период своего апогея. Он всерьез задумывается над тем, кем он должен стать в будущем, и даже мучается сомнениями: не расстаться ли с историко-филологическим факультетом, чтобы всецело отдаться искусству? Однако любовь к литературе, к художественному слову, оказалась, в конце концов, сильнее, чем увлеченность живописью[8].

Немало времени пришлось уделить в те годы изучению иностранных языков. Впоследствии М. К. рассказывал, что на протяжении многих лет первый час после пробуждения (а вставал он всегда рано) «он посвящал изучению иностранных языков – день немецкому, день английскому, день французскому; овладел он и некоторыми славянскими языками»[9]. К тому же в 1907/08 учебном году ему пришлось усиленно заняться древнегреческим – обязательным для выпускника российской гимназии, желавшего получить университетское образование (в свидетельстве об окончании Иркутской гимназии этот предмет отсутствовал). Где и как учил или совершенствовал Марк Азадовский язык древних эллинов, неизвестно, однако в мае 1908 г. он обратился (видимо, из Хабаровска, куда прибыл на пасхальные каникулы) к директору Владивостокской мужской гимназии с просьбой подвергнуть его испытанию в греческом языке «из курса мужских гимназий». Экзамен состоялся во Владивостоке 30 мая 1908 г., причем испытуемый обнаружил «познания отличные»[10]. Отправленное в Петербург свидетельство было приобщено к документам личного дела, и тем самым устранилось последнее препятствие к переводу студента юридического факультета на историко-филологический. Прошение о переводе М. К. подал 25 августа 1908 г.[11] и в сентябре приступил к занятиям уже в качестве студента словесного отделения.

Перейдя на историко-филологический факультет, М. К. начинает глубоко и всерьез готовить себя к будущей профессии. Факультет состоял в то время из четырех отделений – словесного, классического, романо-германского и исторического. Марк Азадовский оказался, естественно, на словесном (полное название: отделение русской словесности). Он посещает лекции и семинарские занятия известных ученых: слушает лекции Н. О. Лосского по логике, курс «Введение в языкознание» И. А. Бодуэна де Куртенэ, курсы по истории немецкой литературы Ф. А. Брауна и по истории романских литератур, который читал К. Д. Петров, и записывается на «просеминарий» И. И. Толстого по греческому языку. На последних курсах он прослушает лекции Ф. Ф. Зелинского по истории античной литературы[12], А. А. Шахматова – по истории русского языка, С. Ф. Платонова – по русской истории, И. И. Лапшина – по психологии, А. И. Введенского – по истории философии и т. д. Именно эти приват-доценты, профессора и академики определяли в то время высочайший уровень гуманитарной науки в Петербургском университете.

Уже в первый год своего пребывания на словесном отделении М. К. знакомится с Ильей Александровичем Шляпкиным (1858–1918), историком литературы, архивистом, палеографом, медиевистом. В течение обоих семестров 1908/09 г. ученый вел на историко-филологическом факультете просеминарий по русской литературе. Занятия у Шляпкина (семинарий по русской словесности) продолжались и на следующий учебный год. Затем, в течение 7‑го и 8‑го семестров, профессор читал курс «Русская народная словесность»[13]. Благодаря Шляпкину М. К. увлекся русским народным творчеством. И возможно, именно Шляпкин станет для него образцом ученого, успешно сочетающего в своей научной работе различные темы и направления: архивные изыскания, древнерусскую литературу, русский фольклор, историю литературы XIX в. и др.

В апреле 1912 г., когда в Петербургском университете отмечалось 35-летие преподавательской деятельности И. А. Шляпкина[14], М. К. написал ему письмо, в котором выразил свои чувства:

Благодарность ученика учителю. Благодарность за все то, что получил я от Вас в часы лекций и общих занятий, и особенно в личной беседе.

Много неясных вопросов осветили Вы совершенно для меня новым светом, и подчас неожиданным; направили внимание мое на многие факты, бывшие до той поры мне чуждыми. Занимаясь у Вас, впервые я познал сущность научной работы. И особенно благодарю я Вас за то теплое внимание, с которым Вы выслушивали иные мои сомнения и разрешали их тем или иным указанием. Такое сердечное отношение остается памятным на всю жизнь[15].

Действительно, даже в послевоенные годы М. К., занимаясь с аспирантами Ленинградского университета, нередко вспоминал о Шляпкине «с благодарностью и тепло»[16].

Занятия Марка не ограничивались историей литературы. Стремясь посвятить себя родной Сибири, он не мог не увлечься этнографией[17]. Эта дисциплина, не лишенная в то время гражданского, подчас революционного, содержания[18], была представлена в Петербургском университете весьма скупо: созданной в 1887 г. на естественном факультете кафедрой географии и этнографии первоначально руководил Э. Ю. Петри (1854–1899), первый в России профессор этой кафедры; он же возглавлял (с 1894 г.) учрежденное в 1888 г. при факультете Русское антропологическое общество. Однако курс общей этнографии не читался, и М. К. пришлось расширять свое образование вне университетских стен. Его первым учителем и наставником в этой области стал выдающийся русский этнограф Лев Яковлевич Штернберг (1861–1927), в прошлом – политический ссыльный. Оказавшись на Сахалине, Штернберг посвятил несколько лет жизни изучению малых сибирских народностей – нивхов, айнов, гольдов, гиляков. Вернувшись из ссылки, он работал (с 1901 г.) в Музее этнографии и антропологии, занимая должность старшего этнографа; одновременно, начиная примерно с 1906–1907 гг., читал лекции по этнографии для университетского географического кружка, а с 1909 г. – группе студентов-сибиряков, желающих заниматься сибирской этнографией. Эта группа собиралась по воскресеньям в помещении Этнографического музея[19] и слушала лекции Льва Яковлевича, который одновременно знакомил своих питомцев с коллекциями музея. В одном из отчетов о работе Сибирского научного кружка при Петербургском университете сообщалось, что «группа членов кружка, изучающая сибирскую этнографию, для продуктивности своей работы вошла в сношение с представителями Этнографического музея и, урывая свободные воскресные дни, слушает лекции по сибирской этнографии, которые ведет в помещении Этнографического музея Л. Я. Штернберг»[20]. Среди энтузиастов, готовых «урвать» свободное воскресное время для лекций в Этнографическом музее, был и Марк Азадовский. Регулярные занятия, начавшись в 1909 г., продолжились на следующий год. В отчете о деятельности Сибирского научного кружка за 1910/11 учебный год отмечалось, что его этнографическая секция, состоящая из 12 человек, посещала воскресные лекции Штернберга, который, кроме того, «руководил обозрением коллекций Музея»[21].

Летом, уезжая на каникулы, студенты-сибиряки занимались, по указаниям Штернберга, сбором этнографических материалов, которые, вернувшись осенью в Петербург, они передавали в Этнографический музей, обогащая его коллекции.

Личные отношения, завязавшиеся между Азадовским и Штернбергом в стенах музея, продолжатся до смерти Льва Яковлевича. В одном из писем к нему М. К. вспомнит об этих занятиях и назовет их «дорогие и памятные часы»[22]. А в письме к С. А. Штернберг, вдове ученого, М. К. подчеркивал: «Для меня, как и для Виноградова[23], лекции Л<ьва> Я<ковлевича> значили чрезвычайно много и в значительной степени определили ход и направление дальнейшей работы»[24]. О том же М. К. счел нужным упомянуть и в своем некрологе «Памяти Штернберга»:

С редкой отзывчивостью и охотой откликнулся Л<ев> Я<ковлевич> на просьбу молодежи о чтении для них ряда лекций по этнографии и практике собирания. Этим лекциям, прочитанным небольшой группе молодежи, значительно обязано современное сибирское краеведение и сибирская этнография[25].

Сообщая о студентах-сибиряках, первых и самых верных учениках Штернберга «во всю предреволюционную эпоху», его современный биограф упоминает также М. К.:

Под влиянием Штернберга он <Азадовский> в дни летних каникул участвовал в этнографических экспедициях в Иркутской губернии (1910–1912). Изначально Азадовский собирался пойти по стопам своего учителя и заняться этнографией коренных народов Сибири. Однако поняв, что ему не очень даются местные языки, и вспомнив наставление Штернберга, что без знания языков хорошим этнографом не станешь, он переключился на русский фольклор[26]. <…> В конце 1920‑х он вспоминал, что Штернберг сильно помог ему на раннем этапе карьеры[27].

Желание учиться не охладило общественный темперамент М. К., и, будучи уже студентом, он принимает участие в работе студенческих организаций, прежде всего землячеств. Возникшие в России еще во второй половине XIX в. и легализованные рядом законов и правил 1905–1907 гг., землячества разворачивали тогда свою деятельность почти во всех российских университетах, тем более в стенах главного университета страны. Студенческие объединения создавались либо по национальному принципу (литовское, грузинское и т. д.), либо по региональному (по названию региона или города). Среди ряда землячеств, возникших в Петербургском университете[28], было и хабаровское, объединявшее студентов-хабаровчан; Марк Азадовский стал активным его участником[29]. Его подпись как представителя хабаровского землячества стояла на адресе, поднесенном 25 октября 1909 г. на юбилейном общем собрании членов Общества содействия учащимся в С.-Петербурге сибирякам[30] (собрание проходило в помещении Русского географического общества).

Хабаровское землячество пользовалось поддержкой со стороны хабаровчан. Одним из «спонсоров» был Константин Иннокентьевич, считавший своим долгом помогать сыну-студенту. В некрологе, посвященном К. И. Азадовскому, упоминается о хабаровском землячестве в Петербурге, которое, «особенно в первый год, существовало почти исключительно на средства, собираемые покойным»[31]. Хабаровское землячество тесно взаимодействовало со студентами-иркутянами, образовавшими иркутско-якутское землячество; его председателем в 1908 г. был избран Эдуард Левенберг[32].

Как видно, уже в самом начале своего жизненного пути М. К. ощущал себя сыном Сибири, призванным изучать ее историю, культуру и быт. Л. В. вспоминала:

Многие сибиряки, приехав в Петербург, быстро ассимилировались там и очень скоро теряли всякие связи с Сибирью. Это мне говорили сами сибиряки. Не то было с Азадовским. Не говоря уже о том, что он состоял в Сибирском землячестве и играл там видную роль, он был связан тысячью всяких отношений со своей родиной.

Еще будучи студентом, он твердо говорил своим друзьям: «Я вовсе не собираюсь жить всегда в столице. Я вернусь в Сибирь и буду работать в Сибири»[33].

«Помню его <М. К.> еще в Питере, в „Сибирском землячестве“, на наших замечательных вечерах и вылазках в Финляндию, с традиционными сибирскими пельменями, пением „Славное море – священный Байкал“, „Gaudeamus“ и т. п.», – вспоминала М. М. Богданова[34] (письмо к Л. В. от 15 декабря 1954 г.).

Одновременно в российских университетах возникали и множились – по согласованию с администрацией – разного рода студенческие научные общества. Одним из них был Сибирский научный кружок при Петербургском университете, возникший в ноябре 1907 г.; его цели, обозначенные в первом параграфе Устава, формулировались таким образом: «…всестороннее изучение Сибири, освещение ее нужд и потребностей, ознакомление с нею русского общества…»[35]. Руководил кружком приват-доцент М. А. Рейснер, правовед, психолог, историк, публицист (отец Ларисы Рейснер). Сибирь не была главной областью его научных интересов, однако в 1898–1903 гг., будучи профессором Томского университета, он неплохо изучил Западную Сибирь. Видимо, по этой причине он и согласился взять на себя руководство кружком. В 1912 г. его сменил А. Д. Руднев[36].

Деятельность Сибирского научного кружка регулировалась возглавлявшим его правлением, состоявшим из пяти человек; заседания проходили ежемесячно. Работала также Ревизионная комиссия. Общее число кружковцев составляло в 1911 г. 73 человека, но к концу 1912 г. превысило 100. Не реже чем раз в два месяца проходили и общие собрания, на которых обсуждались неотложные дела и заслушивались доклады членов объединения. При кружке сформировался ряд секций: экономико-юридическая, городская, естественно-историческая, этнографическая и экскурсионная; позже к ним прибавилась библиографическая. И наконец, была создана постоянная пополняемая библиотека.

Летом 1908 г. состоялась первая студенческая экскурсия в Сибирь. В первом семестре 1908/09 учебного года кружок работал вяло (вследствие забастовки в университете), во второй половине того же года проводились собрания, «на которых члены кружка разбились по специальности на секции и выработали программу и обращение к сибирской молодежи, помещенное в № 20 журнала „Сибирские вопросы“»[37].

В октябре 1909 г. в состав правления избирается Марк Азадовский[38]. В одной из автобиографий М. К. указывает, что состоял членом правления Сибирского научного кружка в течение двух лет, исполняя также обязанности секретаря, библиотекаря и товарища председателя[39]. Известно, что на должность библиотекаря он был избран в марте 1912 г., будучи в то время членом правления[40]. Таким образом, его активная деятельность в Сибирском научном кружке охватывает хотя и не весь, но весьма значительный период его пребывания в университете: 1909–1913 гг.

В недрах этого кружка и начиналась работа М. К. в области сибиреведения, прежде всего – сибирской библиографии. В 1910 г. один из членов библиографической секции Сибирского научного кружка, студент-иркутянин Гинтовт-Дзевалтовский[41] предложил «на усмотрение кружка» план сибирской библиографии за период 1892–1910 гг. Предполагалось, что эта работа продолжит классический труд В. И. Межова[42]. В рамках библиографической секции решено было создать отдельную группу, которая занялась бы сбором сибирских материалов[43]. Разумеется, М. К. не мог остаться в стороне от этого начинания.

Кто еще входил в Сибирский научный кружок? 9 сентября 1947 г., откликаясь на просьбу А. Н. Турунова, М. К. отвечал:

Писать Вам историю своих библиографических романов не собираюсь – а вот приезжайте и расспрашивайте, пока еще я жив и в уме (хотя и не очень здравом) и (не в очень твердой) памяти. Могу рассказать о истории сиб<ирско>го петербургского кружка, но уже всех имен не смогу вспомнить. Кажется, в живых я единственный и остался (умерли Гинтовт, Вишневский, Кычаков, Малых (?), Сабуров и др.; кое-кто в нетях) (88–31; 51)[44].

О библиографических занятиях Сибирского кружка М. К. рассказывал (не называя фамилий) в 1918 г.:

В Петрограде за эту работу принимается в 1910 году Сибирский Научный Кружок при Петроградском Университете. Кружок вошел в сношение с обществом изучения Сибири, с петроградским Библиологическим обществом, с Академией Наук. Был устроен ряд библиографических бесед, выработаны инструкции и общий план работы. Решено было для первого опыта собрать все материалы о Сибири за один год, именно истекающий 1910‑й. Но 1910/11 уч<ебный> год, как понятно, был годом весьма тяжелым для русского студенчества. Манифестации, вызванные смертью Л. Н. Толстого, забастовка – протест против Акатуйских событий[45], арест и высылка руководителей студенческого движения и ответная забастовка, кончившая массовыми исключениями со сдачей в солдаты – все это в корне нарушало академическую жизнь. Часть участников библиографического кружка ушла по горло в политическую работу, стала жертвой массовых исключений, часть просто разъехалась по домам во время забастовки – работа оборвалась на полуслове и уже более не возобновлялась[46].

В архиве Азадовского сохранилась рукопись обширной (230 страниц) библиографической работы «Сибирь в периодической печати. 1891–1900», выполненной разными почерками, в том числе и рукой самого М. К., пометившего на обороте папки: «Студенческая работа» (41–1). По-видимому, эта работа была продолжена и в дальнейшем (между 1914 и 1918 гг.). В списке своих работ, отправленном весной 1918 г. в Томск в качестве приложения к своему «Curriculum vitae», М. К. указал (в разделе «Готовится к печати»): «Материалы по библиографии Сибири за десятилетие от Межова и до конца XIX в. В<ып>. I. Журнальная литература. С предисловием и предм<етным> указ<ателем>»[47]. Публикация (в данном формате) не состоялась.

М. К., насколько можно судить, был одним из наиболее деятельных членов Сибирского научного кружка. Страстный библиофил, он уже в те годы увлеченно занимался комплектованием книжных собраний (в том числе и своего собственного). Ясное представление об этой стороне его деятельности дает «Отчет библиотеки», включенный в Отчет правления за период с 14 февраля по 10 декабря 1912 г. (составленный, возможно, самим М. К.):

Доверяя лично библиотекарю М. К. Азадовскому и не устанавливая этим прецедента на будущее время, Правление поручает М. К. покупать книги по его усмотрению, с тем, однако, что книга, до поступления ее в собственность Кружка, должна получить одобрение Правления, в противном же случае все расходы по покупке несет М. К. Азадовский[48].

Далее сообщается об инициативе студента-библиотекаря и тех критериях, коими он руководствовался, приобретая книги:

…библиотека стремилась приобрести сочинения всех выдающихся сибирских писателей, как Ядринцева, Потанина, Шашкова[49] и др., и, наконец, особенно старалась библиотека собрать библиографические редкости книжного рынка, касающиеся Сибири. Для этой цели библиотекарь ежемесячно обходил лавки букинистов, но, к сожалению, недостаток средств мешал успешно выполнить эту задачу. <…> Главным же образом внимание было обращено на обращения к частным лицам, издательствам и учреждениям с просьбами о пожертвовании. И с глубоким чувством благодарности нужно отметить, что в значительном числе случаев просьбы бывали охотно удовлетворяемы[50].

Перечисляя основные книги и периодические издания, пополнившие библиотеку за отчетный период (некоторые из них уже и в то время могли считаться раритетами), автор отчетной заметки приводит список «жертвователей» (как учреждений, так и отдельных лиц), число которых приближалось в 1912 г. к тридцати. Среди них (в алфавитном порядке): А. А. Кауфман (приват-доцент Санкт-Петербургского университета), И. И. Майнов, Э. К. Пекарский, А. Д. Руднев, В. П. Сукачев (подаривший кружку комплект журнала «Сибирские вопросы»), Л. Я. Штернберг и др. Не приходится сомневаться, что с каждым из названных лиц «библиотекарь» встречался и вел переговоры.

Упомянуто в печатном перечне и несколько студентов. Один из них – Марк Азадовский, пожертвовавший в библиотеку Сибирского научного кружка два издания (возможно, из личной библиотеки)[51]. Много лет спустя, обращаясь к своей ученице, иркутянке А. А. Богдановой, М. К. писал:

Письмо же Ваше меня очень порадовало. Меня порадовала Ваша бодрость, энергия, любовь к литературе и к Сибири. Я вспомнил и свои студенческие годы, и то увлечение, с каким мы работали в Сибирском научном кружке и сибирских землячествах. В свое время я развил огромную энергию по добыванию книг для библиотеки Кружка, и мы скопили очень ценную библиотеку. Все это хранилось в Университете в помещении Сибирского научного кружка, около VIII аудитории. Вам следовало бы разузнать, куда это девалось[52].

К студенческому периоду относятся и первые выступления М. К. в печати. Колыбелью его научно-литературной деятельности следует считать ежедневную хабаровскую газету «Приамурье», возникшую в 1906 г. Когда М. К. установил отношения с редакцией «Приамурья» и с кем именно он был связан, мы не знаем. Первое его выступление в этой газете, считавшейся весьма либеральной, датируется апрелем 1911 г. и представляет собой публицистическую заметку, посвященную… кинематографу. Посмотрев в местном «Иллюзионе» картину под названием «Падение Трои»[53], начинающий филолог возмутился «печатью пошлости», обезобразившей одно из прекраснейших творений мировой литературы – поэму Гомера. Размышляя над особенностями и «опасностями» нового явления массовой культуры, каким был тогда кинематограф, М. К. писал:

Далеко уйдя от тех задач, которыми руководствовались изобретатели (роль научного пособия), кинематографы постепенно обратились в особого рода театры с своеобразной поэзией, трагедией, комедией, моралью. Его драма – похождения воров, фальшивомонетчиков, сыщиков; его комедия – издевательство над чьими-нибудь страданиями: кого-нибудь за что-нибудь бьют… его юмор не идет дальше какой-нибудь женщины в трико, бесстыдно танцующей среди цветов или волн…[54]

Все это, по мнению автора заметки, способно лишь растлевать «не только вкус, но и душу». Особенно возмутило М. К. высказанное в те дни на страницах «интеллигентной газеты» (т. е. «Приамурья») суждение о том, что изучать произведение Гомера можно и по переделке оффенбаховской «Прекрасной Елены».

Поместив этот негодующий полемический текст, редакция сочла нужным сопроводить его следующим «врезом»:

Каких только писем не поступает в редакцию!

В интересах беспристрастия мы все-таки дали место и письму г. Азадовского. Отчасти разделяя содержание письма и настроения автора, вылившиеся в первой вступительной части его письма, мы совершенно не принимаем ни брошенного нам упрека, ни прочих соображений автора, касающихся картины «Разрушение Трои» <так!>. Вообще, вся вторая часть дышит непродуманностью и самоуверенностью. Отвечать автору по существу мы считаем бесполезным[55].

Таким был литературный дебют М. К.[56]; с ним же связана примечательная и отчасти загадочная библиофильская история.

В личной библиотеке М. К. хранилось Полное собрание сочинений Ф. И. Тютчева в одном томе[57], на шмутцтитуле которого сделана запись рукой М. К.: «Куплено на первый литературный гонорар. Лето. 1911». Связана ли эта запись с заметкой в «Приамурье»? Была ли еще какая-то другая публикация 1911 г., до сих пор не выявленная? Или эта владельческая запись сделана позднее, по памяти? Как разрешить противоречие между годом издания книги и датой «Лето. 1911»? Разобраться в этом вопросе до настоящего времени не удалось[58].

Сотрудничество Марка Азадовского в хабаровских газетах («Приамурье», «Приамурская жизнь») продолжалось и в 1912–1914 гг.; общее число выявленных публикаций составляет на сегодняшний день десять названий. Тогда же, весной 1911 г., начинается и его лекторская деятельность. Первая публичная лекция состоялась в Хабаровске 30 мая 1911 г. в Народном доме и называлась «Личность Белинского»[59] (в связи со столетием со дня рождения); об этом событии свидетельствует владельческая надпись на книге «Фауст»[60]: «В память о моей первой публичной лекции 30 мая 1911 года. Хабаровск. М. Азадовский». Одновременно с М. К. выступал и А. П. Косованов; его лекция называлась «Белинский умер, Белинский жив». Газетная хроника, появившаяся на другой день, сообщает, что «народу было много и лекции очень понравились»[61].

Отдельно следует сказать об Экскурсионной комиссии Сибирского научного кружка, в работе которой «кандидат от Хабаровска» также принимал деятельное участие[62]. «Экскурсанты» пользовались поддержкой другого объединения, возникшего на грани 1907 и 1908 гг., – Общества изучения Сибири и улучшения ее быта. Возглавляемое академиком В. В. Радловым Общество развернуло в последующие годы масштабную работу: отделения были созданы в разных сибирских городах (Омске, Иркутске, Чите, Благовещенске, Якутске и др.). Особой активностью отличалось иркутское отделение, председателем которого в 1912 г. стал этнограф и юрист (бывший народоволец, позднее – эсер) М. А. Кроль (1862–1942)[63], секретарем – Исаак Гольдберг, активным участником – этнограф и историк И. И. Серебренников (1882 – после 1940). Общество всячески поддерживало экскурсионную работу кружка[64]; с его помощью и совместно с сибирскими землячествами Петербурга удалось осуществить несколько экскурсий в Сибирь (разумеется, в летнее каникулярное время) – «с научными целями». В числе «эксурсантов» был и Марк Азадовский, уже в те годы связанный с Обществом. «…Принимал участие в экскурсиях сибирской учащейся молодежи в Сибирь, организованных О<бщество>м изучения Сибири, – напишет он в автобиографии 1918 г. – Добытые мною совместно с другими товарищами коллекции по этнографии и археологии Примор<ской> обл<асти> хранятся в Музее Этнографии и Антропологии имени Петра I при Акад<емии> Наук»[65].

Особенно удачной оказалась студенческая экскурсия, проведенная летом 1911 г. под руководством М. А. Рейснера. «Экскурсантами собраны и привезены обильные материалы по энтомологии, этнографии (между прочим, костюм шамана) и статистике. Для разбора всех собранных материалов Академия наук отвела экскурсантам особое помещение», – сообщалось в печати[66]. Именно тогда, осенью 1911 г., возникла мысль о выставке собранных работ, которая открылась через несколько месяцев 16 февраля 1912 г. в здании Российской академии наук. Это был своего рода публичный отчет о работе, проделанной за четыре летних сезона: 1908–1912. Открытию выставки предшествовало заседание совета Общества, субсидировавшего ежегодные экспедиции[67]. Зал Академии был переполнен; присутствовали известные исследователи Сибири и Русского Севера (А. А. Макаренко, Э. К. Пекарский, академик В. В. Радлов, И. П. Толмачев, С. П. Швецов); приехал также В. П. Сукачев. Одним из участников собрания был Марк Азадовский, который и сообщил об этом событии в статье, написанной на другой день. Опираясь на его публикацию, можно воссоздать происходившее 16 февраля в Большом актовом зале Академии наук.

На заседании совета Общества изучения Сибири, где председательствовал академик Ф. Н. Чернышев[68], было произнесено два доклада. Первым выступал А. С. Гинтовт-Дзевалтовский; он рассказал присутствующим об истории возникновения экскурсий, о Сибирском научном кружке при Петербургском университете и привел цифры, свидетельствующие о результативности экскурсионной работы. Благодаря находкам, доставленным экскурсантами в Петербург, сказал докладчик, Этнографический музей при Академии наук пополнился более чем на двести экспонатов.

Другой доклад, озаглавленный «Организация общественных сил в целях изучения Сибири», сделал Н. Л. Скалозубов[69]. Говоря о задачах сибиреведения, докладчик привел пример Финляндии, «где изучение родины поставлено на недосягаемую высоту»[70].

Статья завершалась обещанием «в следующем письме рассказать подробно о самой выставке, о привезенных материалах и оценке их авторитетными лицами». (Обещание осталось невыполненным[71].)

Об участии самого М. К. в студенческих экспедициях 1908–1912 гг. известно относительно мало. По-видимому, он совмещал «экскурсионную» деятельность со своим пребыванием в Хабаровске, куда ездил почти ежегодно[72]. Нет ясности и в отношении сложившихся в те годы связей между Азадовским-студентом и ведущими деятелями Общества изучения Сибири, полноправным членом которого он станет в марте 1913 г.[73], а 9 мая того же года на годичном общем собрании будет избран кандидатом в члены правления[74]. Летом того же года М. К., находясь в Хабаровске, получает подписанное В. В. Радловым удостоверение в том, что ему доверяется «собирание материалов по этнографии и фольклору в Сибири и Приамурском генерал-губернаторстве, в частности, в Приморском крае» и, кроме того, предоставляется «право организовывать научные местные экскурсии» (55–7; 8; дата удостоверения – 21 июня 1913 г.).

Отсутствуют сведения и об участии М. К. в работе другого объединения, возникшего весной 1910 г. на волне всеобщего интереса к Сибири, – Санкт-Петербургского сибирского собрания, призванного «сближать сибиряков между собою» и «содействовать возможно большому их культурному развитию и экономическому преуспеянию Сибири»[75]. Это был своего рода столичный Сибирский клуб. В него избирались крупные общественные деятели, члены Государственной думы, ученые и писатели, в том числе – бывшие народовольцы, отбывавшие ссылку в Сибири (И. И. Майнов, С. П. Швецов), социалисты (П. А. Красиков) и др.[76] На общем годичном заседании в ноябре 1911 г. присутствовал патриарх сибиреведения Г. Н. Потанин; всемерную поддержку оказывал В. П. Сукачев. В помещении Собрания читались посвященные Сибири доклады, проводились литературные и музыкальные вечера; число посетителей доходило до нескольких сот человек. В работе Сибирского собрания принимали участие и учащиеся высших учебных заведений, что вызывало недовольство со стороны петербургского градоначальника – для вступления в какое-либо «общество» студент должен был заручиться особым разрешением[77]. Вероятно, именно по этой причине Марк Азадовский не оказался «сотрудником» Сибирского собрания, но трудно предположить, что он – при его исключительном интересе ко всему, что касалось Сибири, – мог пропустить выступления и лекции Г. Д. Гребенщикова, А. А. Кауфмана, А. А. Макаренко, Э. К. Пекарского, С. П. Швецова и др.

И наконец, еще одно объединение, с которым М. К. довелось сотрудничать в ранние петербургские годы: Общество содействия учащимся в Петербурге сибирякам, созданное в 1884 г. Его председателем в те годы был В. П. Сукачев, и студент Азадовский не раз посещал (например, по делам хабаровского землячества) его квартиру на Сергиевской улице. «В качестве представителя одного из землячеств в Петербурге, – рассказывал М. К. 20 июля 1954 г. в письме к А. Н. Турунову, – я раза 3–4 в году бывал у Сукачева на квартире и любовался его картинами». Бессменным казначеем этого Общества был в то время инженер-химик Д. Б. Шостакович (отец композитора) – о его личном знакомстве с М. К. сведений не имеется.

С кем познакомился или сблизился М. К. в Петербургском университете? Каков был круг его общения в 1908–1912 гг.?

Старшим по возрасту товарищем Марка Азадовского был (видимо, уже в начале 1910‑х гг.) Лев Валентинович Бианки (1884–1936), старший брат известного впоследствии писателя В. В. Бианки. Избравший поначалу физико-математический факультет, Лев Бианки перевелся в 1909 г. на славяно-русское отделение историко-филологического факультета[78]. Его ближайшей специальностью стала русская диалектология, занимаясь которой у академика А. А. Шахматова, он неоднократно ездил в диалектологические экспедиции. Был также участником Пушкинского семинария С. А. Венгерова. Окончил университет в 1916 г.[79]

Сближению Азадовского с Л. В. Бианки способствовали, должно быть, их общественные настроения. Биографы Льва Бианки сообщают, что во время революционного подъема 1904–1905 гг. он «придерживался программы социалистов-революционеров[80]. Позже отошел от политических партий»[81].

Одновременно с М. К. на историко-филологическом факультете обучался Леонид Сергеевич Троицкий (1892–1942), выпускник петербургской гимназии Александра I, в стенах которой он проявил «выдающуюся любознательность в русской литературе и древних языках»[82], а по ее окончании был награжден золотой медалью. Поступив на историко-филологический факультет в тот же год, что и Марк Азадовский, Троицкий возглавлял бюро Студенческого издательского комитета, готовившего к печати лекции университетских профессоров (в частности, И. А. Шляпкина). С Азадовским его связывали в 1910‑е гг., безусловно, дружеские отношения; Троицкому посвящена книга М. К. «Из старых альманахов» (СПб., 1918)[83].

К числу знакомых Азадовского в 1911–1912 гг. принадлежал также Николай Николаевич Бортвин (1892–1943), выходец из крестьян Тобольской губернии, с 1911 г. – студент историко-филологического факультета. В студенческие годы Бортвин давал частные уроки, работал экскурсоводом в Российском археологическом обществе; летом принимал участие в научных экспедициях. Был активным участником Сибирского научного кружка, исполняя в нем одно время должность библиотекаря; был также членом Экскурсионной комиссии. В 1916 г. Азадовский и Бортвин, еще числившийся тогда студентом, подготовили краеведческую публикацию, состоявшую из двух сюжетов и опубликованную за двумя фамилиями[84]. В апреле 1917 г. признанный в армию Бортвин покидает Петроградский университет (без сдачи государственных экзаменов)[85].

Активным членом Сибирского научного кружка (в 1912 г. – товарищ председателя правления) был иркутянин Семен Яковлевич Сизых (1890— после 1939), окончивший, как и М. К., Иркутскую мужскую гимназию. В 1909 г. он поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета, однако курса не кончил: был отчислен в 1915 г. за неуплату. Собирался поступить в военное училище[86]. Будучи студентом, Сизых неоднократно ездил в Сибирь как участник научных экспедиций. В 1924–1937 гг. работал (с перерывами) в Хабаровском краевом музее. Неоднократно подвергался арестам (в 1932 и 1938 гг.)[87].

Будучи членами Экскурсионной комиссии Сибирского научного кружка, Н. Н. Бортвин, А. С. Гинтовт (Дзевятовский-Гинтовт) и С. Я. Сизых составили «Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь», изданный Обществом изучения Сибири в 1912 г. Через два года появилось расширенное издание. «Факт выхода в свет второго издания настоящего сборника, – говорилось в предисловии к этому изданию, – является одним из показателей жизненности начатого сибирской молодежью дела изучения своей родины»[88].

В этом же ряду стоит и Николай Петрович Кычаков (1880–1921), член Сибирского научного кружка[89] и представитель забайкальского землячества, увлеченно посещавший занятия Л. Я. Штернберга в Этнографическом музее. «Один из первых и неизменных Ваших учеников», – напомнит о нем М. К. в письме к Штернбергу от 22 августа 1922 г.[90] О личных отношениях Азадовского с Кычаковым сведений не сохранилось, однако заслуживает внимания тот факт, что, узнав о смерти своего университетского товарища, ставшего жертвой сыпного тифа, М. К. пытается (в Чите, а затем в Иркутске) составить и издать посвященный ему сборник (издание не состоялось). «Один из организаторов известных студенческих родиноведческих экскурсий в Сибирь», совершившим «ряд поездок к нерчинским тунгусам», – сообщается в написанной М. К. о нем некрологической заметке[91], и это едва ли не все, что ныне известно об этой «одной из наиболее ярких, хотя и не блестящих, быть может, фигур»[92] родиноведческого движения 1910‑х гг.

Впрочем, не все университетские товарищи Марка увлекались «родиноведением» – некоторые тяготели к истории литературы. Среди них – Владимир Александрович Сидоров (1888–1920?), одногодок Азадовского, сын петербургского цехового «булочного ремесла». Окончив в 1907 г. петербургскую Первую гимназию, Сидоров в том же году поступил на юридический факультет, затем перевелся на естественное отделение физико-математического факультета, а в феврале 1908 г. – на историко-филологический, который окончил одновременно с М. К. весной 1913 г.[93] Входил в студенческий редакционно-издательский комитет. С 1908 г. посещал Пушкинский семинарий С. А. Венгерова. Был оставлен при университете по кафедре истории русской литературы; продолжал заниматься в Пушкинском семинарии С. А. Венгерова, где выступал с докладами и сообщениями, участвовал в комиссии по составлению «Словаря поэтического языка Пушкина» (в нее входили также В. А. Краснов, М. Л. Лозинский и А. Г. Фомин)[94]. Преждевременная смерть помешала ему завершить «интересную работу о поэтическом языке „Кавказского пленника“ (из наблюдений над эпитетами, синтаксисом и пр.)»[95].

Завершая главу об университетских годах М. К., нельзя обойти стороной важнейший вопрос: сохранил ли петербургский студент, с головой погруженный в научные занятия и проявивший себя в газетно-публицистическом жанре, бунтарские устремления своей юности? Ответ может быть только утвердительным. «В Университет я ехал, – сказано в „Жизнеописании“ 1938 г., – с мыслями о революционной работе, но сразу же был охвачен новыми интересами, став совершенно вне политического движения, хотя и принимал участие во всех массовых движениях студенчества, руководимых революционными партиями»[96].

Иначе и не могло быть. Столичное студенчество как до, так и после революционной поры отличалось вольнолюбием, неприятием самодержавия, стремлением к «улучшению», то есть реформированию России. «…Сибирский научный кружок не был лишен связей с радикальными движениями», – отмечает Д. А. Баринов[97]. Рядом с Азадовским мы видим не только молодых энтузиастов, объединенных жаждой научных открытий, но и его политических единомышленников (Э. Левенберг, Л. Бианки). Как и прежде, он поддерживает отношения с революционно настроенными сибиряками.

А. П. Косованов пишет М. К. 11 мая 1952 г.:

Вспомним опять наше прошлое <…>. Петроград, сибирское землячество, поездка в Сестрорецк студентов, адмиральская дача, полиция нас накрыла и распустила. Земляческое собрание мы провели в Петрограде на квартире Парахина[98] на Широкой улице, в том доме, где в 1917 г. скрывался Ленин[99].

Косованов приехал в Петербург осенью 1913 г. (М. К. находился в это время в Хабаровске), и поскольку в письме Косованова упоминается именно Петроград, то упомянутое им собрание студентов-сибиряков правильней всего отнести к 1914–1916 гг. Впрочем, такое «земляческое собрание» могло состояться и в другом месте, например, в одном из селений Карельского перешейка. М. К. не раз бывал и подолгу жил в финских поселках, где традиционно селилась революционно настроенная молодежь: Мустамяки, Териоки, Уусикирко… Вероятно, на одной из таких дач он и встретил в кругу друзей 1913 г.

Наступил переломный этап его жизни. 2 января 1913 г., прослушав в течение восьми семестров полный курс наук, определенный для историко-филологического факультета, М. К. подает прошение о выдаче ему соответствующего свидетельства. В прошении он указывает свой адрес (временный): «с<танция> Териоки. Дача Матвея Хо́нконен на 5-ой версте»[100]. Здесь, как явствует из его (несохранившегося) письма к отцу[101], он «поправлял здоровье», работал над выпускным сочинением и готовился к государственным испытаниям.

Профессором (по-нынешнему – научным руководителем) М. К. был И. А. Шляпкин, выбравший для своего подопечного тему для дипломного сочинения: «К вопросу об изучении русских былин. Былины о Тугарине и Идолище». В феврале – марте 1913 г. дипломант старательно (если судить по приложенному к «сочинению» списку использованной литературы) трудился над предложенной ему темой, после чего работа на 25 листах была представлена профессору. Ознакомившись с ней, Шляпкин дал следующее заключение:

Работа очень серьезная и дельная. Автор обратил особенное внимание на методы исследования былин. Поэтому сочинение его разбиралось также и в просеминарии. Начитанность и талант автора, несмотря на некоторую неопытность и неравномерность работы, несомненны. Весьма удовлетворительно[102].

Итак, дипломное сочинение написано и одобрено. Для получения свидетельства об окончании университетского курса М. К. оставалось сдать государственные экзамены. А также решить непростой для него вопрос, что делать дальше. Он колебался: вернуться ли в родную Сибирь и, устроившись учителем в среднюю школу, трудиться на ниве просвещения или остаться в Петербурге ради научной деятельности? Этот вопрос живо обсуждается на рубеже 1912 и 1913 гг. в его переписке с отцом. Мечтавший о том, что сын его станет крупным ученым, Константин Иннокентьевич с пониманием относился к нежеланию Марка расставаться с Петербургом. С другой стороны, ему – и тем более Вере Николаевне – хотелось видеть сына поблизости – в Хабаровске или другом городе Восточной Сибири. Для этого следовало найти «службу». Используя свои связи в Хабаровске и Благовещенске, Константин Иннокентьевич предпринимает даже некоторые шаги. 13 декабря 1912 г. (через месяц после смерти Виктора, младшего брата Марка) он пишет сыну из Хабаровска:

Пожалуйста, дорогой, старайся всеми силами попасть на службу сюда, подал ли ты прошение согласно моей телеграммы? Было бы очень хорошо, помимо подачи прошения в Реальное, если бы ты за этим же обратился бы лично к Гондати <так!>, который будет в Петербурге, когда, об этом тебе напишет мама, а здесь ему о тебе также будет замолвлено словечко. Я думаю, только твое присутствие успокоит маму, а поэтому нужно об этом стараться вовсю (90–38; 2).

Фамилия Гондатти, упомянутая в этом письме, привлекает внимание. Николай Львович Гондатти (1860–1946), крупный царский чиновник и одновременно ученый-этнограф, исследователь Северной и Северо-Восточной Сибири, был тобольским губернатором (1906–1908), затем – томским (1908–1911), а с 1911 г. – генерал-губернатором Приамурского края. С его именем связаны крупнейшие начинания того времени, способствовавшие процветанию Приамурья: возведение моста через Амур, строительство железной дороги, организация Приамурской выставки летом 1913 г. (к 300-летию дома Романовых) и др. В 1910–1911 гг. Гондатти возглавил знаменитую Амурскую экспедицию, результаты которой публиковались затем в Петербурге (вышло 40 томов).

Много лет спустя, в октябре 1948 г., в письме к Н. Е. Кабанову[103] М. К. даст следующую характеристику Гондатти:

Не забудьте, что Гондатти – питомец Московского университета, один из любимых учеников Д. Н. Анучина[104], автор ряда работ по этнографии, пользовавшийся репутацией исключительного знатока Дальнего Востока. От его приезда на Дальний Восток в качестве генерал-губернатора местное общество многого ожидало, и первое время Гондатти старался изо всех сил оправдать репутацию просвещенного генерал-губернатора, покровителя наук и пр.[105]

Размышлениям о служебной карьере сына посвящено и отцовское письмо от 6 февраля 1913 г. (из Благовещенска):

Теперь поговорим относительно дальнейшего после сдачи государственных.

Собственно, мое искреннее желание ты давно знаешь, и я вновь его повторяю: это чтобы ты мог остаться работать при университете, но раз ты против этого и думаешь посвятить себя службе, то тогда уже надо считаться с обстоятельствами. Ты пишешь, что ты бы хотел попасть в Читу или в Благовещенск преподавателем; я с тобой вполне согласен, «что хорошо быть знакомым с начальством, но еще лучше, когда его совсем не знаешь», но здесь нужно сделать исключение, исключение потому, что это желание мамы, ведь она спит и видит, когда ты будешь вместе с ней, теперь после смерти Вити, она иначе как жить вместе с тобой ни о чем и не думает, уже теперь идет там чистка и уборка комнаты исключительно для педагога, и обштукатуривают ее и все остальное проч.; о твоем намерении попасть куда-нибудь, а не в Хабаровск, я боюсь даже ей и писать, но все же, по твоей просьбе, я здесь раскинул удочку; сегодня разговаривал с начальницей женской гимназии[106], у них словесник уходит, некто Щелкин[107], в контроль и будет вакансия, но не раньше, как с начала учебного года, это она мне сказала частно и советует тебе переговорить в Питере с Гондатти и подать сюда прошение о предоставлении тебе кафедры словесника в случае открытия вакансии <…>. Прошение подать на имя председателя Педагогического совета Алексеевской женской гимназии в г. Благовещенске и, когда подашь прошение, то и мне об этом напиши, я здесь совместно с начальницей будем воздействовать на Председателя[108]; но только предварительно повидайся с Гондатти и переговори с ним (мне начальница сказала, что и Гондатти начал свою карьеру с учителя женской гимназии). Относительно Читы, у меня там нет ни одного знакомого, несмотря на то что я там родился…

А в конце письма Константин Иннокентьевич добавляет, что «самое лучшее, даже, пожалуй, необходимое, это устроиться в Хабаровске, вот об этом и переговори с Гондатти, а уж если не в Хабаровске, то лучше в Петербурге при университете, и если согласишься на последнее, то я уж похлопочу перед мамой за тебя».

Сведениями о личных встречах М. К. с Гондатти мы не располагаем. Да и что могло связывать в начале 1913 г. петербургского студента, критически воспринимавшего самодержавие, с крупным царским чиновником? Разве что формальное общение на почве сибиреведения…

Хабаровск не казался Марку идеальным решением ситуации: он стремился к самостоятельности и, конечно, опасался чрезмерной опеки Веры Николаевны. С другой стороны, ему не хотелось расставаться с петербургской научной средой. Почувствовав, видимо, настроение своего сына, Константин Иннокентьевич пишет ему 4 апреля 1913 г.:

Твое желание после университета работать не в провинции, пожалуйста, исполняй, я говорю и за себя, и за маму, мы не из тех родителей, которые в силу своего эгоизма могут что-либо требовать от детей, пожалуйста, раз будет хорошо тебе – то, значит, и нам хорошо, вся наша жизнь была посвящена и сейчас еще посвящается только вам – детям, а следовательно, может ли быть какой-либо разговор, чтобы тебе остаться там, где живем мы, напротив, устраивайся там, где хочешь, где находишь для себя лучше. Хочешь в Сибири, устраивайся в Сибири, в Питере – в Питере, повторяю, пожалуйста. <…> Словом, повторяю, устраивайся, как тебе будет лучше. Только будь здоров и счастлив, и мы твоим счастьем будем также счастливы (90–38; 3–4).

Государственные экзамены (числом шесть) М. К. держал в апреле – мае 1913 г. Два из них (по истории литературы и языковедению) были письменными, остальные (по русскому языку с диалектикой, по старославянскому языку с палеографией, истории русской словесности, сербскому и польскому языкам) – устные. Все экзамены были сданы успешно (т. е. «весьма удовлетворительно»), и 30 мая 1913 г. университетская испытательная комиссия удостаивает выпускника-филолога дипломом первой степени[109].

Благополучно завершив испытания, М. К. сразу же отправился в Хабаровск, где в начале июня 1913 г. ожидалось семейное торжество: 18-летняя Лидия заканчивала учебный год в Хабаровской женской гимназии[110]. Лидия, как и Марк, была гордостью родителей. Окончив в 1911 году 7 классов в Алексеевской женской гимназии Благовещенска и получив одобрительный аттестат, она была принята в 8‑й дополнительный класс при гимназии и, как сказано в полученном ею свидетельстве, «исполняла все как теоретические, так и практические занятия в предметах общего курса»[111]. Подобно старшему брату (и, возможно, под его влиянием), Лидия рано обнаружила склонность к литературе. В дополнительном классе она занималась на словесном отделении, уделяя особое внимание русскому языку, «по которому оказала успехи отличные». Успешно проведя пробные уроки по русскому языку и сдав экзамены, она получает звание домашней учительницы с правом преподавать русский язык[112].

Лето 1913 г. М. К. проводит в Хабаровске, а осенью получает из Петербурга уведомление о том, что решением Совета Санкт-Петербургского университета он оставлен при кафедре русской словесности «для приготовления» к профессорскому званию и преподавательской деятельности сроком на два года (без стипендии): с 1 сентября 1913 по 1 сентября 1915 г. Инициатором этого предложения выступил И. А. Шляпкин, поддержанный А. А. Шахматовым, председателем Отделения языка и словесности Академии наук. Откликаясь на полученное известие, М. К. писал Шахматову:

Я столько же глубоко благодарен Вам и Отделению, сколько и смущен тем вниманием, которые мне оказаны. Не нужно повторять, что я приложу все силы оказаться достойным их. Вас же, глубокоуважаемый Алексей Александрович, разрешите особенно горячо поблагодарить за Ваше сердечное участие[113].

Для оформления нового статуса требовался ряд документов, в частности – новое свидетельство о политической благонадежности. В связи с этим М. К. обращается с прошением в канцелярию приамурского генерал-губернатора, откуда 20 января 1914 г. декану историко-филологического факультета направляется секретный документ, упоминавшийся нами в главе III. Приводим его полностью:

Канцелярия, по приказанию Главного Начальника Края, сообщает Вашему Превосходительству, что, по агентурным сведениям жандармского надзора, Азадовский в 1907 и 1908 гг. считался в Хабаровске организатором военной организации по С-Р <эсеровской> программе, причем под его редакцией будто бы были выпущены три прокламации к войскам; ему же приписывалось участие в устройстве побегов политических заключенных.

В настоящее же время, по сведениям, полученным от Начальника С.-Петербургского Охранного отделения и Начальника Иркутского Губернского Жандармского Управления, сведений за время проживания Азадовского в С.-Петербурге и Иркутске к ним не поступало, равным образом нет никаких компрометирующих Азадовского данных за последнее время пребывания его в Приамурском Крае[114].

Несмотря на очевидную двойственность этого документа, он все же удовлетворил университетское начальство, как затем и руководство Одногодичных педагогических курсов. Никаких препятствий к дальнейшей учебе и научной деятельности в Петербурге не возникло.

Таким образом, в конце 1913 г. М. К. имел все основания полагать, что обстоятельства складываются благоприятно: он был оставлен при университете и мог в течение ближайших лет жить – на легальном основании – в Петербурге. Однако в те самые дни, когда в Петербурге решался вопрос о будущем М. К., случилось непоправимое: в ночь на 1 декабря скончался Константин Иннокентьевич. В последние годы жизни, поступив на службу в Северное страховое общество и разъезжая по Приамурью, он часто жаловался на здоровье. «Здоровьишко мое не особенно важное, – писал он жене 25 октября 1911 г., – вот сейчас ощущаю какую-то боль в горле, больно глотать, голова болит. <…> Сердчишко тоже неважное, словом, твой старик расхлябался…» (90–37; 4 об.).

Константин Иннокентьевич умер в Благовещенске, где в основном и жил в 1911–1913 гг. (этого требовала его служба в Северном страховом обществе). Он постоянно навещал свою семью, чему способствовало хорошо налаженное пароходное сообщение между Хабаровском и Благовещенском (по Амуру). Летом 1913 г. на пароходе, ходившем по Амуру, Константин Иннокентьевич, вдохновленный фольклористическими увлечениями своего сына, даже записал от случайных спутников забайкальскую песню «Ундою, грязною порой, / Неслася тройка чуть живая…». Впоследствии, публикуя текст этой песни, М. К. сообщил:

Отец мой отнюдь не был фольклористом; но в то время начал заниматься собиранием памятников народной поэзии я, и он очень заинтересовался моими записями. Как-то, плывя на пароходе по Амуру, он разговорился со своими случайными спутниками, рассказал им о моих записях, и те сообщили ему песню, сложенную в конце 80‑х годов в Ундинской станице и бывшую очень популярной у забайкальских ямщиков[115].

С Благовещенском Азадовские были связаны еще и потому, что там обосновалась семья Наума Теймана, а в 1911/12 учебном году училась Лидия Азадовская. Впрочем, в те траурные декабрьские дни 1913 г. ее не было в Хабаровске (осенью она отправилась в Петербург, пытаясь устроиться на курсы), и М. К. пережил постигшее семью несчастье рядом с Верой Николаевной, Магдалиной и Линой Волыновой.

Спустя два дня в газете «Приамурская жизнь» появился некролог, посвященный Константину Иннокентьевичу. В нем говорилось об «отзывчивом» общественном деятеле, любителе театра и устроителе благотворительных спектаклей, в которых он исполнял «ответственные роли» (см. об этом в предыдущих главах). Кто был автором, неизвестно (некролог не подписан), но нетрудно предположить, что М. К. участвовал в подготовке текста.

Многозначительна заключительная фраза – о том, что «образовавшееся в Петербурге хабаровское землячество, особенно в первый год, существовало почти исключительно на средства, собираемые покойным»[116]. Эта фраза определенно свидетельствует: университетское образование Марка состоялось не в последнюю очередь благодаря отцовским усилиям.

Похороны Константина Иннокентьевича проходили в Благовещенске утром 5 декабря. После отпевания в Никольской церкви он был погребен на местном кладбище. Вера Николаевна, Марк, Магдалина и Лина Волынова не успели приехать; все хлопоты по организации похорон взяли на себя Наум Тейман, его жена Лидия и сослуживцы покойного. Один из них, Ф. В. Косицын, агент Северного страхового общества, пытаясь утешить вдову, писал ей 21 декабря 1913 г.:

…Вы лично вполне обеспечены материально, одарены превосходными способностями коммерсанта, переполнены энергией к труду и имеете удовлетворительный источник доходности, значит, Марк и Вы, при наличности сказанных условий, легко и очень даже легко довоспитаете Ваших любимых дочерей, и вот, исходя из вышеизложенного, ясно, что Бог весьма даже милостиво поступил с Вами лично, мой Друг, взявши от Вас мужа тогда, когда Вы вполне без его помощи сможете безбедно прожить, но хотя все это и так, все ж вполне понимаю Вас, Вера Николаевна, Вам действительно тяжело, а тяжело именно потому, что <Вы> невозвратно потеряли Вашего друга (92–44; 4).

Слова не могли облегчить утрату. Всеобщий любимец, живой и обаятельный человек, самоотверженный семьянин, Константин Иннокентьевич действительно оставил по себе добрую память, и скорбь о нем в семейном и близком кругу была глубокой и искренней.

Так завершились университетские годы Марка. Оставшись единственным мужчиной в семье и вполне сознавая свою ответственность, он готовился начать трудовую и научную жизнь.

Глава V. Амурские экспедиции

Марк Азадовский стал готовить себя к преподавательской деятельности сразу же по окончании университета. Он хотел стать гимназическим учителем. Для этого, по условиям того времени, желательно было получить дополнительное – педагогическое – образование. Рассчитывая, что он вернется в Петербург осенью, М. К. обращается 20 июля 1913 г. к попечителю Санкт-Петербургского учебного округа с прошением о приеме на Одногодичные педагогические курсы. (Открывшиеся в 1911 г., эти курсы и были созданы для того, чтобы повысить уровень преподавания в средних учебных заведениях.)

Свою будущую учительскую деятельность М. К. предполагал совмещать с научной работой, тем более что осенью 1913 г. ему открылась, благодаря А. А. Шахматову и И. А. Шляпкину, возможность продолжать занятия в университетских стенах.

С чего начать самостоятельную научную жизнь? В 1918 г. М. К. рассказывал:

После долгих колебаний и сомнений я решил посвятить себя изучению народной словесности и поехал изучать быт амурских казаков. Вот река Амур, вот город, где живут мои родные, где я жил после окончания университета. Здесь на протяжении 500 верст на лошадях и пароходе я несколько раз проезжал. Эти пустынные места очень интересны и богаты. Нужно было колонизовать эти пространства, и граф Муравьев, губернатор края, двинул из Забайкалья целые отряды казаков, причем переселение производилось таким образом: кидался жребий, и тот, кто жребий вытягивал, должен был бросать насиженные места, хозяйства, расставаться с родными и отправляться в неведомый, неизвестный Амур.

Мне было важно пробраться к ним для того, чтобы посмотреть, как эти люди, много пережившие и долго не подвергавшиеся никаким влияниям, как они донесли богатство народной словесности[1].

Будучи местным жителем, М. К. знал, что в старожильческих поселениях и казачьих станицах Приамурского края сохранились яркие образцы народной словесной культуры. Он надеялся, что ему удастся опровергнуть впечатление известного писателя-этнографа С. В. Максимова, посетившего берега Амура в 1860 г. и не обнаружившего там даже следов фольклора: «Забайкальские казаки – как известно – что рыбы: песен не поют и не знают. Казаки и топором машут, и сено косят, и веслами гребут сосредоточенно-молча, ни слова между собою. Ни прибаутки, ни присказки»[2].

Летом 1913 г. М. К. отправляется – «по собственному почину»[3] – в свою первую этнографическую экспедицию. О том, как она протекала, о ее целях и результатах дает представление подробное письмо М. К., обращенное к А. А. Шахматову как председателю Отделения русского языка и словесности Академии наук:

Летом 1913 года я посетил ряд деревень Михайло-Семеновского станичного округа[4]. Казачье поселение Амурского края представляет собой коренное сибирское население (забайкальцы, поселенные на Амуре приказом Муравьева-Амурского в 1858–1863 годах), и я предпринял поездку по казачьим деревням с целью отыскать следы эпической поэзии, записать песни исторические, лирические и обрядовые и изучить говор местного населения. К сожалению, эти поездки не были вполне планомерны, было не особенно удобное время, и сам я не имел возможности провести более продолжительное время в намеченных мною деревнях. Мне удалось записать около 100 исторических, разбойничьих и военных песен, около 200 лирических («проголосных», игровых и плясовых) и 90 свадебных, а также довольно большое количество частушек.

Былин не удалось записать ни одной, едва ли их когда и пели на Амуре.

Но имею основание думать, по некоторым воспоминаниям и рассказам стариков, с которыми мне приходилось беседовать, что в Забайкалье существовали некоторые следы эпической поэзии и еще теперь, вероятно, возможно найти в глухих казачьих деревнях стариков, помнящих былины, хотя бы в отрывках. Некоторые из записанных и слышанных мною песен отчасти подтверждают эту надежду. Такова песня о татарском полоне («Досталась зятю теща…»). Это песня сохранилась хорошо, но большинство песен подобного рода является в значительно разрушенном виде, хотя воспоминания о них более или менее живы, и певцы или певицы рассказывали мне содержание своими словами, забыв уже «склон и стих».

Исторические песни, записанные мною, главным образом военного характера и тесно связаны с казачьими строевыми песнями. Некоторые из них даже пелись лет 25 тому назад во время поездок.

Из обрядовых песен я записал только свадебные. Это, кажется, единственные, которые сохранились. Песни эти поражают своей художественностью и глубиной чувства.

Забайкальские свадебные песни были записаны г. Логиновским (Зап<иски> Пр<иамурского> О<тдела> И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщества>. Т. 5. Вып. 2)[5]. Записанные мной песни, совпадая отчасти с материалом г. Логиновского, дают в то же время некоторые новые мотивы.

В настоящее время старинные свадебные песни с каждым годом все более и более забываются.

Старый свадебный ритуал вымирает. Подробности его я смог выяснить только из многочисленных расспросов людей старшего поколения. Кроме отдельных, отрывочных сведений, мною записано несколько подробных рассказов о старом свадебном ритуале. Иногда и теперь «правят свадьбы по старинке», но эта «старинка» выражается только в организации свадебного поезда да некоторых случайно уцелевших обрядах: косокрашенье, приготовление особого кушанья и нек<оторых> др<угих>.

Старинные же девичники, продолжавшиеся по неделям, поездки на кладбище и т. п. совершенно исчезли.

Старые лирические песни также забываются. На вечорках и игранчиках их уже мало поют. Лучше сохранились старые плясовые песни. Это понятно, так как старухи, напившись пьяными, неизменно поют их на всех «гулянках». А от них перенимает и молодежь.

Исчезают также и луговые песни, некоторые из них стали просто игровыми и поются на игранчиках и вечорках, в играх.

Песни колядовые совершенно неизвестны.

Любопытно отметить, что иногда старинные песни переделываются на новый лад и старые «проголосные» поются по образу и подобию частушек.

Кроме собирания песенного материала, занимался я также изучением местного говора. Прежде всего должно указать сильное влияние города. В посещенных мною деревнях это особенно сильно заметно. Изучение говора более дальних деревень представляло бы более интереса. Казаки очень часто посещают город по всевозможным делам, многим приходится отбывать в городе военную службу, казачки живут зимой в городе «в прислугах» и т. д. Как на характерный показатель проникновения городской культуры укажу, что в амурской деревне широко известны и очень популярны (среди молодежи) почти все песни, которые можно услышать на улицах города в качестве «самых модных» («Ах, зачем эта ночь…», «Последний нонешний денечек…», «Пускай могила меня накажет…», «Маруся отравилась, Маруся умерла…» и др.).

Причем перенимают не только слова, но и городскую манеру петь, и городское произношение.

Затем нужно указать на существование в говоре некоторых противоположных черт (например, «жона», «жана», «жэна», «жена»). Может быть, это объясняется тем, что современные амурцы происходят и от забайкальцев-аргунцев, и от забайкальцев-ундинцев и т д.

Академик А. И. Соболевский в «Опыте русской диалектологии»[6] замечает, что говор Восточной Сибири один и тот же: в Иркутске, в низовьях Ангары, у Охотского моря, по Шилке и Амуру. Мне кажется, поскольку я могу судить по собранному мной материалу, это утверждение должно ограничить. Так, напр<имер>, ак<адемик> Соболевский указывает на повсеместную мену «в» на «л», «к» на «г». Я ни разу не встретил ни того, ни другого явления, не замечали его и другие лица, с которыми мне приходилось беседовать на эту тему (только «ослобонить»). Мена «ѣ» на «и» в корнях под ударением не встречается. У ак<адемика> Соболевского указано «хлиб», «переихал». Также не отмечено мною «х» вм<есто> «ф» в формах родит<ельного> пад<ежа>. Значительная разница и в словарном материале.

Кратковременность наблюдений не позволяет мне еще подробно характеризовать говор, так как многое в собранном материале мне еще не совсем ясно. <…>

Словарный материал я начал собирать, еще будучи студентом. В настоящее время я располагаю 750–800 карточек <так!> с отдельными словами (из них более пятисот собрано за последнюю поездку).

Слова, служащие названиями различных принадлежностей ремесла и одежды, принадлежностей охоты и т. п., иллюстрируются фотографическими снимками[7].

Молодой ученый уделял сибирской диалектологии особое внимание. На рубеже 1916–1917 гг., рекомендуя Русскому географическому обществу издать работу А. В. Пруссак[8], проводившей исследования в Иркутской области, он писал в своем кратком отзыве:

До сих пор в области диалектологии Сибири, особенно восточной части ее, сделано крайне мало, почти ничего. Все основывается на случайных заметках путешественников прошлого и предыдущих столетий. Вся же научная литература исчерпывается несколькими (две-три) страничками в труде ак<адемика> А. И. Соболевского, в настоящее время уже устаревшими и неоправдываемыми наблюдениями последних годов…[9]

Важно отметить, что уже в первой своей экспедиции М. К., безусловно знакомый с практикой собирания русского фольклора в начале ХХ в. (А. Григорьев, А. Марков, Н. Ончуков, братья Соколовы), проявляет известную самостоятельность. Он объединяет, например, чисто фольклористическую задачу (запись текстов) с лингвистической (фиксация особенностей местного говора). Именно такой подход предлагал А. А. Шахматов, работавший как фольклорист-собиратель в Прионежье в 1884 г. Много лет спустя в статье, посвященной своему учителю, М. К. отметит эту особенность его научного метода:

Как фольклорист-собиратель Шахматов занимает особое место. Его можно назвать фольклористом-диалектологом. Конечно, каждый фольклорист, если он работает вполне научно, является в какой-то степени и диалектологом. С другой стороны, многие диалектологи охотнее всего записывали фольклорные тексты, видя в них особо важный материал для изучения говора. Но для тех и других имела значение только интересующая их сторона: фольклорист дорожил особенностями говора как одним из существеннейших элементов фольклорного текста, неразрывно связанного с народной речью; для диалектолога – фольклор один из многих источников изучения народной речи. Для Шахматова же это были две стороны единого явления[10].

Прилагая к своему письму списки собранных песен и частушки, М. К. добавляет к ним также «Материалы для словаря» (толковый словарь необычных слов), «Образцы речи амурских казаков» и раздел под названием «Говора́ амурских казаков Михайло-Семеновского станичного округа» (слова с расставленными ударениями)[11].

Обращает на себя внимание метод обработки лексического материала, сочетающий в себе лингвистический и этнографический подходы. Неизменно указываются точные данные жителей, от которых сделаны записи (имя, отчество, фамилия, возраст, местожительство и т. д.), отмечаются особенности произношения того или иного имени собственного, как и другие особенности местной речи (в отдельных случаях проставлены ударения)[12].

Первая экспедиция М. К., несмотря на ее несомненно богатый научный результат, была как бы «пробой сил». Ясно сознавая, что экспедиция, предпринятая на собственный счет, не может быть полноценной, М. К. поднимает в своем отчете вопрос о том, как продолжить работу на более надежной основе, придать ей официальный характер. Этому посвящена заключительная часть его обращения в Отделение русского языка и словесности (на имя А. А. Шахматова):

Предпринимая свою поездку, я предполагал посетить весь большой Михайло-Семеновский станичный округ (20 стан<иц>) и пробыть в каждой более или менее продолжительное время. Но план этот я не мог привести в исполнение, так как в первой же посещенной мной деревне, пробыв там три дня, я заболел и вынужден был вернуться обратно в город (Хабаровск). И только через три недели, израсходовав так непроизводительно время и деньги, мог я снова выехать, но уже на этот раз не располагая деньгами и вынужденный обязательно вернуться к определенному сроку в город, смог я посетить только пять станиц, оставаясь в каждой не более 2‑х дней. (Должен оговориться, что и время было не совсем удобное, так как еще спешно заканчивались некоторые крестьянские работы.)

На эти поездки израсходовано мною около ста рублей своих личных средств, и в настоящее время средствами для дальнейших работ я не располагаю.

Вследствие чего и имею честь обратиться с просьбой в Отделение Русского языка и Словесности Императорской Академии наук об оказании мне материальной поддержки для продолжения моих занятий по собиранию материалов по народной словесности и диалектологии.

Весь собранный мной материал поступит, конечно, в распоряжение Отделения.

Поездку я предполагаю совершить по следующему маршруту:

Посетить все казачьи станицы, начиная со ст<аницы> Надеждинской[13], в которой я уже был, и до ст<аницы> Радде[14] (500 в<ерст> от Хабаровска).

По дороге предполагаю остановиться в некоторых казачьих деревнях, напр<имер>, в Чурках, Улановке и др., так как в них живут в качестве торговцев, содержателей почтовых станков <так!> и т. д. некоторые казаки, рекомендованные мне как отличные певцы и знатоки народной поэзии. Расходы на поездку вычисляю я следующим образом: путь от Хабаровска до ст. Радде и обратно (1000 в<ерст>) почтовым зимним трактом по 6 к<опеек> с версты – 60 р<ублей>.

Кроме того, придется делать заезды в сторону от тракта, пользуясь междудворными и вольными лошадьми. Высчитать точно прогоны невозможно, так как плата зависит от соглашения в каждом отдельном случае.

Но так как благодаря этим отклонениям в сторону явится возможность миновать некоторые станки прямого тракта, то я полагаю, что 100 р<ублей> вполне хватит на весь путь. (Основываю эту цифру на сведениях, собранных за последнюю поездку и пополненных в городе.)

Пробыть в пути предполагаю 2½–3 месяца: декабрь, январь и февраль.

По словам казаков, это время – самое удобное для моей цели, так как именно в это время население наиболее свободно и тогда же устраиваются вечорки, игранчики и др<угие> формы гулянок. В феврале преимущественно бывают и свадьбы.

Расход на продовольствие и ночлег, считая приблизительно 1 р<убль> в сутки, также 100 р<ублей>.

Наконец нужно еще иметь в виду необходимые издержки на угощение (без этого очень трудно обойтись), подарки. Иногда придется, б<ыть> м<ожет>, созвать самому и оплатить вечорку.

На эти расходы, я полагаю, будет достаточно рублей 40–50.

Все остальные расходы, связанные с поездкой (фотографические пластинки, специальная одежда для зимних поездок и т. п.), я буду иметь возможность произвести собственными средствами.

Кроме денежной помощи ходатайствую я перед Отделением Рус<ского> яз<ыка> и Сл<овесности> Императорской Академии Наук о снабжении меня фонографом для записи образцов говора и песенных мотивов.

М. Азадовский

г. Хабаровск, Хабаровская ул. 55

1 ноября 1913 г.[15]

Из письма М. К. следует, что его первая экспедиция протекала в летние месяцы 1913 г., захватывая, возможно, и часть сентября. В Петербург он так и не поехал. В прошении, отправленном 30 апреля 1914 г. заведующему Одногодичными педагогическими курсами, М. К. называет причины, по которым он не смог вернуться к началу занятий на курсах (т. е. осенью 1913 г.): «…Вскоре после подачи прошения[16] я заболел, а потом должен был отбывать учебный сбор в г. Хабаровске в качестве ратника I разряда, который и закончил в середине декабря 1913 года»[17]. О своей поездке по Приамурью М. К., естественно, не упоминает.

Никакими сведениями о военной учебе М. К. «в качестве ратника» мы не располагаем. Думается, этот «учебный сбор» если и состоялся, то обернулся для него простой формальностью, поскольку в октябре он уже занимался составлением подробного послания в Академию наук.

Куда и кому именно было отправлено это послание, не вполне ясно: то ли непосредственно в Академию наук, то ли Л. В. Бианки с просьбой передать лично А. А. Шахматову (под руководством которого занимался Бианки). Тем более что Лев Валентинович еще ранее пытался обратить внимание академика на своего товарища и многообещающего молодого ученого. 29 ноября 1913 г. Бианки писал Шахматову:

Глубокоуважаемый Алексей Александрович, как-то я и мой товарищ по факультету В. А. Сидоров обратились к Вам с просьбою о том, не найдете ли Вы возможным возбудить перед Вторым Отделением Ак<адемии> Н<аук> ходатайство о пособии кандидату нашего Университета[18] М. К. Азадовскому на поездку по станицам Амурского края. Теперь я имею возможность передать Вам прошение М. К. Азадовского и некоторые материалы его и, совместно с товарищами В. А. Сидоровым и Л. С. Троицким, очень прошу Вас ознакомиться с этими материалами.

Не могу взять на себя смелости оценивать присланные М<арком> К<онстантиновичем> материалы и вообще судить о своевременности его планов. Разрешу себе только несколько слов о самом М. К. Азадовском на основании моего личного знакомства с ним.

Если вообще имеют ценность наблюдения над литературным и языковым творчеством населения Восточной Сибири, если важно спасти от полного забвения остатки древних элементов в языке и фольклоре сибирских переселенцев, то, по моему искреннему мнению, Ак<адемия> Н<аук> не пожалеет, оказав в этих целях поддержку именно М<арку> К<онстантинович>у. Присланные М<арком> К<онстантинович>ем материалы не дадут, я боюсь, правильного представления даже о подготовке М<арка> К<онстантиновича> к наблюдениям, т<ак> к<ак> эти материалы изложены наспех и вообще при оч<ень> неблагоприятных условиях (отсутствие необходимых справочников и т. д.). Но как бы то ни было, я могу, по моему глубокому убеждению, обратить В<аше> внимание на то, что М<арк> К<онстантинович> – человек редкой преданности делу изучения Сибири и полон энтузиазма к той области знания, в которой он начал работать. Я нисколько не сомневаюсь, что знания и подготовка М<арка> К<онстантиновича> будут неуклонно расти, так как его влечет к поездке с ист<орико>-лит<ературными> и лингв<истическими> целями отнюдь не голое стремление к продвижению, но научный интерес.

Не сомневаюсь также, что М<арк> К<онстантинович> с благодарностью примет все указания, какие Вы нашли бы нужным сделать ему в целях большей продуктивности его наблюдений (сократить, напр<имер>, свой маршрут, обратив внимание на те или иные явления в языке, и т. п.).

Очень извиняюсь, что затрудняю Вас чтением этого пространного письма, но прошу верить, что мною руководит самое искреннее желание помочь Вам приобрести для науки очень полезного работника, воодушевленного прекрасными общественными стремлениями и, мне кажется, обладающего многими данными для того, чтобы оправдать надежды, которые на него были бы возложены.

С искренним уважением и преданностию

Л. В. Бианки[19].

Это свое письмо Бианки, по-видимому, отдал, вместе с ходатайством М. К., прямо в руки академика, поскольку уже на другой день, 30 ноября, возглавляемое Шахматовом Отделение русского языка и словесности на своем очередном заседании принимает решение:

…выслать по телеграфу Марку Константиновичу Азадовскому <…> двести пятьдесят рублей на поездку в Сибирь для собирания материалов по народной словесности и диалектологии в Амурском крае, о чем и просить Правление А<кадемии> Н<аук> выпискою из протокола[20].

4 декабря отделение официально информирует Азадовского о принятом решении[21]. А 8 или 9 декабря М. К. откликается телеграммой: «Глубоко благодарен за оказанное доверие выеду по получении денег командировочного листа Азадовский»[22].

Переписка с Петербургом продолжалась. Вероятно, в декабре М. К. заканчивает статью «Амурская „частушка“»[23], написанную по материалам его летней поездки и содержащую приблизительно 40 текстов. «Все частушки записаны в станицах по ср<еднему> Амуру и приведены с особенностями местного говора», – указано в примечании. При всей свой краткости, газетная статья содержит ряд общих наблюдений и выводов (о природе частушки, ее бытовании в данный исторический момент, соотнесенности «сибирской» и «российской» частушки, вытеснении старой народной песни за счет частушек и др.)[24].

Именно эту статью М. К. считал началом своей научной деятельности, своего рода «точкой отсчета». С «Амурской „частушки“» начинается перечень опубликованных работ в его первой библиографии[25].

Задержавшись в Хабаровске до осени 1914 г., М. К. продолжает сотрудничество с «Приамурьем», причем некоторые его публикации появляются под псевдонимом или вообще без подписи. Выявить их пыталась в свое время Л. В., внимательно изучившая комплект «Приамурья» и предположившая, в частности, авторство М. К. в отношении статьи «Поэзия Огарева», появившейся – в связи со столетним юбилеем – под псевдонимом Д. Карамазовский[26].

Получив из Петербурга необходимые бумаги, удостоверяющие его статус[27], М. К. продолжил свою собирательскую работу. «В начале января 1914 года, укутанный в шубу, я отправился частью на лошадях по льду Амура, частью через тайгу. Знакомые у меня были, дорога была известна…» – вспоминал он через несколько лет[28]. Поездка оказалась на этот раз более продолжительной (она продлится два с половиной месяца). Вооруженный фонографом и фотоаппаратом, М. К. проехал от Хабаровска до Радде, останавливаясь, по его собственным словам, «почти во всех казачьих станицах»[29], где жили переселенцы из Забайкалья. Его задача, как и в первую поездку, заключалась в том, чтобы отыскать среди казачьего населения Амурского края «следы эпической поэзии, записать песни исторические, лирические и обрядовые, произвести диалектологические наблюдения и собрать словарный материал»[30].

Впоследствии, упоминая в своих лекциях и печатных трудах об Амурских экспедициях 1913 и 1914 гг. (их можно рассматривать как одну экспедицию, протекавшую в два этапа), М. К. приводил интересные подробности о людях, с которыми ему довелось встретиться и которые помогали ему словом и делом. Его «Доклад в Лесном», например, содержит портрет «бабушки Болтанисихи», у которой он записал песню, «великолепную по своему складу» («Как во городе во Астрахани…»), а также другую песню, «столь же древнюю и интересную» (о Стеньке Разине); или, например, характеристику местного богача А. Бочкарева, «человека весьма почетного, уважаемого», который взял молодого исследователя под свое покровительство и помог ему «рекомендациями»[31]. Особо следует назвать казака Семена Ивановича Раздобреева, бывшего станичного атамана, жителя Биджанского хутора, который тут же понял, как и чем он может помочь молодому исследователю. «Я никогда бы не мог найти таких слов и аргументов (да и не обладал таким остроумием), которые неисчерпимо <так!> лились из уст моего спутника для того, чтобы сделать понятной каждому цель моего приезда и моей работы»[32]. Благодаря содействию Раздобреева работа М. К. в этом поселении оказалась особенно плодотворной. М. К. уговорил Раздобреева написать воспоминания, и к лету 1914 г. рукопись была готова. Сохранился ее экземпляр с надписью: «На добрую память Марку Константиновичу Азадовскому от С. И. Раздобреева. 1914‑го мая 30-го». На обложке тетради значится (рукою самого автора): «Рукопись Семена Ивановича Раздобреева с 1858 по 1914 год, на 64‑м году»; концовка гласит: «На добрую память тем, кто будет сочувствовать ко мне» (99–11). Рассказывая о Раздобрееве в «Беседах собирателя», М. К. также сообщает (в примечании): «По моей просьбе он написал, м<ежду> прочим, свою автобиографию, которая, надеюсь, скоро будет опубликована»[33].

М. К. встретится с Раздобреевым еще раз летом 1917 г. в Хабаровске.

Считая воспоминания Раздобреева ценным источником по истории заселения Приамурья, М. К. приготовил в 1922 г. эту рукопись к печати, написал предисловие[34], а кроме того, произвел литературную обработку раздобреевского текста – с максимальным приближением к лексике автора и сохранением, где возможно, его подлинных слов, выражений и т. п. Работа, однако, не была им завершена.

В 1970 г. Л. В. предприняла попытку опубликовать рукопись Раздобреева и обратилась по этому поводу к Н. М. Рогалю, главному редактору хабаровского журнала «Дальний Восток». Сообщив историю возникновения воспоминаний, Л. В. остановилась на их содержании:

Это описание переселения крестьян из Забайкалья в Амурскую область весной 1860 г.: река Амур, плавание на плотах в сопровождении солдат и казаков, река Аргунь, Албазин, Благовещенск, Зея, китайский город Айгун, Хинганские горы, место назначения – станица Поливанова, устройство там на жительство, затем переезд в Новую Забеллову[35] и т. д. <…>

Быт крестьян-переселенцев дан ярко и непосредственно. Это и полное бесправие, и тяжкий труд, постоянная нужда, всяческие лишения, борьба со стихиями (наводнения и проч.), произвол и тирания начальства, телесные наказания, розги (до 700 ударов за один раз), судебные дела и разбирательства. С. И. Раздобреев говорит также и о семейных взаимоотношениях, об обучении детей в деревне, о поездках в село Хабаровку и проч.

Что меня особенно поразило в этих записках – это острое классовое чутье. В 1913 г. он пишет о кулаках и богатеях, о бедняках и неимущих, о средних «справных» крестьянах. Какой-то инстинктивный, бессознательный, стихийный классовый подход, вскрывающий «правду» и «зло» в деревне.

Теперь о форме, в какой изложена эта рукопись. Нечего и говорить – форма просто ужасна и совершенно нечитабельна. Написано чернилом <так!>, но корявым неразборчивым почерком. Орфография и синтаксис отсутствуют полностью, слова сливаются одно с другим, деления на фразы и предложения нет. Приходится не читать, а разбирать, соображать, думать и догадываться, что хотел сказать автор.

М. К. проделал эту работу: имеется машинописный экземпляр рукописи, представляющий собой литературную обработку текста Раздобреева. Я сверяла этот текст с рукописью – сделано очень хорошо, с максимальным приближением к лексике Раздобреева, с сохранением в ряде случаев (где возможно) его подлинных слов, выражений и т. д.

Но есть еще третий экземпляр, писанный профессиональным писарским почерком, также имеющий поправки, вставки и целые абзацы на полях М. К. Текст его несколько отличается от машинописного экземпляра и от тетрадки самого Раздобреева. Таким образом, налицо три редакции одного текста.

Если предавать все это тиснению, то необходимо выработать единый сводный текст, обобщенный на основании этих трех редакций. Но самая трудная часть работы – довести литературную обработку писаний Раздобреева до конца, т<ак> к<ак> у М. К. это не закончено. Об этом думаю с содроганием.

Затем надо сделать примечания. Обязательно! Там много областных слов, много архаизмов, во многом еще самой надо разобраться.

Надо написать маленькое предисловие. Рассказать об истории этой рукописи, взяв за основу настоящее письмо. К сожалению, я ничего не могу вспомнить со слов М. К. Не помню, чтобы он мне рассказывал о Раздобрееве. Я нашла эту рукопись, разбирая архив уже после его смерти[36].

Ответа на это письмо не последовало. «Воспоминания Амурского казака» до настоящего времени не опубликованы и хранятся в архиве М. К.

О результатах Амурских экспедиций 1913 и 1914 гг. позволяет судить краткий, но весьма содержательный отчет, в котором исследователь не только описывает свою поездку, но и формулирует ряд научных положений:

Мне удалось записать более 1000 различных песен, среди которых первое место по количеству занимают лирические («проголосные», «плясовые» и «игровые»), затем следуют свадебные, исторические, разбойничьи, «военные», рекрутские и особенно популярные среди сибиряков «тюрёмные»). Записал я также около 1000 частушек, несколько десятков похоронных причитаний и около 50 заговоров.

Былин же удалось записать только две целиком и несколько былинных отрывков[37].

Ученый приходит к выводу, что «эпическая традиция была весьма слаба уже в Забайкалье и совсем заглохла на Амуре». Что же касается лирической песни, то и эта традиция все более затухает и «над всем царит „частушка“ („прибаутка“, „припевка“), и любопытно, что даже иногда старинные песни переделываются на новый лад и поются по образу и подобию частушек»[38].

Как и во время первой поездки летом 1913 г., молодой этнограф, ученик А. А. Шахматова, внимательно вслушивался в местные говоры, отмечая особенности речи амурских жителей. В его официальном отчете упоминается о «специальном очерке», посвященном языку амурских казаков-переселенцев. Очерк был задуман и предполагался к печати, однако не осуществился[39].

В добавление к печатному отчету М. К., обращаясь непосредственно к А. А. Шахматову, сообщал:

1. …собранные мною материалы по народной словесности и диалектологии я предполагаю использовать следующим образом:

2. Составить диалект<ологический> очерк говора старожильческого казачьего населения Амурск<ой> области,

Составить словарь говора, который предполагаю сравнить с академич<еским> словарем и словарями северных губерний,

3. Приготовить к печати записанные мной песенные тексты, предпослав им очерк современного состояния песенной и обрядной традиции в казачьих селах Амурск<ой> области. Записанные мною варианты будут сличены с аналогичными сибирскими записями Богороза, Костюриной, Макаренко и др., а также и с великорусскими записями[40], и, наконец,

в 4‑х, если позволит количество и качество материала, попытаюсь проследить развитие песенного творчества в Сибири, проследить как бы историю песенного пути, выяснить вопрос о существовании и устойчивости историко-эпической традиции в Сибири и т<ому> п<одобный> ряд связанных с этим вопросов[41].

Позднее в «Беседах собирателя» М. К. упоминал про записанный им на Амуре в 1914 г. «интереснейший обряд празднования масленицы. Это обрядовое празднование резко выделялось среди других аналогичных обрядов своим явно кощунственным характером. Оно сопровождается действиями и песнями пародийного значения: пародии на отдельные моменты церковной службы и литургические песнопения»[42].

К сожалению, судьба этой записи, как и большинства материалов, собранных во время обеих Амурских экспедиций, оказалась печальной; реализовать из намеченного удалось лишь малую часть, отразившуюся в статье «Амурская частушка» и двух небольших работах[43]. Подавляющее большинство записей погибло. Уезжая в мае 1918 г. из Петрограда в Томск, М. К. поместил их на хранение в сейф Государственного банка, однако вскоре все российские банки были национализированы, и, несмотря на предпринятые позднее усилия, ему так и не удалось отыскать столь ценные для него бумаги.

Менее значительная часть материалов экспедиции 1913 г. оставалась долгое время в архиве ученого. В конце 1938 г. он передал в Фольклорный архив при Фольклорной комиссии Института этнографии[44] сохранившиеся у него отдельные валики с записями экспедиции 1913 г. («заговоры, песни обрядовые и не обрядовые, частушки» (8 единиц хранения)[45]; позднее они поступили в Фонограммархив Пушкинского Дома. «Записи на фонограф, – сообщает С. И. Красноштанов, специально изучавший эти материалы, – сделаны в хуторах Бабстовском, Биджан, Венцелево, Кукелево, станице Екатерино-Никольской. В графе „Содержание записи“ пять раз названо „песня“, далее – „текст шуточной песни“, „Песь <так!> о переселении на Амур“, два раза – „Песня свадебная“, один – „Прибаутки свадебные“, четыре раза – „Рассказ“, затем – „Рассказ об охоте“, „Рассказ о первых днях жизни на Амуре“. В конце стоят – „Причеть“ и „Былина“. Текстов фонограмм нет. Валики законсервированы, и в ближайшее время нет возможности их прослушать»[46].

Более счастливой оказалась судьба диалектологического материала. Картотека, начатая М. К. в 1913–1914 гг., в дальнейшем эпизодически пополнялась. Долгое время она оставалась в его личном архиве, уцелела и в блокаду, а в 1951 г. ученый передал ее в ленинградский Институт языкознания Академии наук (ныне – Институт лингвистических исследований РАН); к тому времени картотека составляла 2200 карточек[47]. Современная исследовательница, отыскивая ее следы, установила, что, «согласно описи, около 2000 карточек с диалектной лексикой, собранной на Амуре М. К. Азадовским, влиты в картотеку „Словаря русских народных говоров“, но они „растворились“ в огромной картотеке, оказавшись на своем алфавитном месте»[48]. Действительно, в первом выпуске «Словаря» в разделе «Источники» указано: «Азадовский М. К. Материалы для словаря говора амурских казаков. 1913–1914. Около 2000 карточек»[49].

Оглядываясь назад, можно утверждать, что работа М. К. по собирательству устной культуры амурских казаков была воистину пионерской. Более поздние попытки местных краеведов повторить маршрут Азадовского и запечатлеть сохранившиеся песни или обряды русского населения Приамурья не могут – даже отдаленно – сравниться с результатами его экспедиций в 1913–1914 гг. Не удивительно: социальная среда, с которой молодой этнограф соприкоснулся в амурских деревнях накануне Первой мировой войны, оказалась в последующие годы размытой и со временем совершенно исчезла или неузнаваемо изменила свой первозданный облик.

Подлинная оценка Амурской экспедиции и того огромного труда, на который ушло в общей сложности несколько лет (сбор материала и последующая его обработка), состоялась лишь спустя десятилетия после смерти ученого. Значение собирательской работы М. К. отметила, например, Г. Г. Ермак в своем обстоятельном историко-этнографическом обзоре[50]. А в частном письме исследовательница подытоживает: «Материалы М. К. Азадовского, собранные в экспедициях по Амуру, уникальны! Они бесценны для исследователей культуры, фольклорного наследия казачества как локальной группы восточнославянского населения Дальнего Востока России»[51].

Другая дальневосточная исследовательница, Л. Е. Фетисова, изучавшая материалы Амурской экспедиции М. К., отложившиеся в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН, делает вывод о том, что «именно этот ученый положил начало серьезным исследованиям русского фольклора южной части российского Дальнего Востока»[52].

Две Амурские экспедиции, предпринятые М. К., знаменуют его вступление в русскую науку и успешное начало пути, оказавшегося, однако, иным, чем виделось, вероятно, ему самому в те весенние месяцы 1914 г., когда, вдохновляясь своей благородной научной задачей, он с энтузиазмом передвигался на лошадях по Амурскому краю – от одной казачьей станицы к другой.

Глава VI. «Ближайший друг»

Приезжая в Хабаровск к семье, Марк жил в доме, принадлежащем Вере Николаевне, по адресу Хабаровская ул. (ныне Дзержинского), 55. Круг его общения был достаточно широк. Разглядывая старые хабаровские фотографии той поры, сохранившиеся в архиве М. К., и читая надписи на их обороте, мы видим немало имен и лиц, идентифицировать которые не удается.

Где и при каких обстоятельствах состоялась первая встреча Владимира Клавдиевича с Азадовским? Зимой 1910/11 г. Арсеньев находился в Петербурге и неоднократно выступал в Русском географическом обществе; среди его слушателей мог оказаться и М. К. Кроме того, в залах Русского музея была тогда развернута Общероссийская этнографическая выставка, на которой демонстрировались коллекции Арсеньева и которую посетил Николай II, вступивший в разговор с Арсеньевым (об этой встрече он впоследствии рассказывал М. К.[1]). Весной 1911 г. Арсеньев вернулся в Хабаровск. 31 мая 1911 г. (на другой день после лекции М. К. о Белинском в хабаровском Народном доме) Арсеньев выступал в Общественном собрании с докладом «Желтые в Уссурийском крае»; в заседании принял участие и Н. Л. Гондатти[2]. А 9 июня он выступил (там же) с сообщением «Орочи». В извещении о предстоящей лекции отмечалось, что «имя лектора хорошо известно нашей интеллигентной публике»[3].

Впрочем, сам М. К. утверждал, что «знакомство состоялось лишь в 1913 г.»[4]. Видимо, эту дату и следует признать достоверной. С уверенностью можно утверждать, что первые встречи М. К. с Арсеньевым происходили в помещении Гродековского музея (Арсеньев был с 1910 г. его директором), где устраивались разного рода собрания, заседания, доклады и т. д. Впрочем, их знакомство быстро переросло в дружественные и даже семейственные отношения. Они и жили недалеко друг от друга – на одной улице: Азадовские в доме 55, Арсеньевы – в доме 133. М. К. познакомился с Анной Константиновной (урожд. Кадашевич; 1879–1963), первой женой Арсеньева (супруги развелись в 1919 г.), Арсеньев же – с В. Н. Азадовской. «Я очень был обрадован Вашим письмом, – писал Арсеньев 15 января 1916 г. М. К. (из Хабаровска в Петербург). – Раза два видел Веру Николаевну, она передавала мне Ваши поклоны. Таким-то образом я имел сведения, где Вы и что с Вами»[5].

У Азадовских и Арсеньевых были в Хабаровске общие знакомые, – так, например, Арсеньев часто бывал в семье Косовановых, о чем Александр Петрович рассказывал позднее М. М. Богдановой, с которой был дружен в послевоенные годы[6].

Тесное общение Азадовского и Арсеньева приходится на вторую половину 1913 г. (начиная с мая-июня) и бо́льшую часть 1914 г. – до отъезда М. К. из Хабаровска в Петроград. Именно в эти месяцы вокруг Арсеньева формируется небольшой кружок единомышленников, собиравшийся еженедельно по средам. Помимо М. К. и Арсеньева к нему принадлежали гидролог-географ К. А. Гомоюнов (1889–1955), в то время преподаватель истории и географии Хабаровского кадетского корпуса; этнограф И. А. Лопатин (1888–1970; Лондон), выпускник Казанского университета (1912), преподаватель естествознания и географии в Хабаровском реальном училище[7]; чиновник А. Н. Свирин (1886–1976), в те годы сотрудник канцелярии генерал-губернатора (позднее – известный искусствовед, исследователь древнерусского зодчества), и, видимо, химик И. Н. Сафонов[8]. Писатель Г. Г. Пермяков, опираясь на воспоминания первой жены Арсеньева и его родственников, называет и других знакомых Арсеньева, якобы принадлежавших к его этнографическому кружку: ботаник Н. А. Десулави, биолог В. А. Котов, охотовед И. А. Дзюль, топограф А. Ф. Ахмаметьев, краевед Н. А. Михельсон и еще один «неизменный участник»: «умный и неразговорчивый офицер, прозванный „Великим Немым“»[9]. (Пермяков именует их «средовцами» или «занятовцами»[10].)

Возможно, кто-то из этих лиц действительно посещал заседания кружка. Тем не менее общее число «средовцев», приведенное Г. Пермяковым (одиннадцать человек), представляется преувеличенным. В одном из писем к Л. Я. Штернбергу начала 1914 г. сам Арсеньев называл другую цифру: «Спешу Вас уведомить, что я образовал здесь кружок любителей этнографии (нас шесть человек, среди которых есть М. К. Азадовский). Мы читаем и ведем собеседования, прошли весь курс Харузина и Шурца»[11].

Г. Г. Пермяков сообщает, что «среды» Арсеньева начались в 1913 г. и закончились в 1916 г., то есть продолжались как минимум три сезона (первая «среда» была осенью, последняя – в мае). Занятия проходили на квартире Арсеньева на Хабаровской улице и позднее в Портовом переулке (а не в Гродековском музее)[12].

Не ограничиваясь докладами и дискуссиями на общенаучные и профессиональные темы, участники кружка встречались и для дружеского общения. Вот как выглядели эти встречи в реконструкции Г. Г. Пермякова, источником для которой послужили воспоминания А. К. Арсеньевой:

«Занятовцы» собирались точно к семи часам. Владимир Клавдиевич не терпел задержек и за минуту опоздания делал замечание. Среда начиналась в гостиной с краеведческого сообщения очередного докладчика. Далее гости рассказывали о новом в науке или предлагали тему для обсуждения и спора. Показывались новые фотографии, карты, книги и рисунки. Это были краеведческие среды с непременной дальневосточной темой. Каждое выступление тут же анализировалось и нередко критиковалось. Самым горячим и неутомимым докладчиком, спорщиком и критиком был Арсеньев. После пяти часов научного шума, как говорила о занятиях Анна Константиновна, ровно в полночь хозяин бил в гонг, и затем следовал ужин до трех и четырех часов ночи. О науке теперь не было и речи. Краеведы меняли амплуа и пели хором, послушные дирижеру Арсеньеву. Иногда, по просьбе собравшихся, Владимир Клавдиевич пел под гитару[13].

В письме к Л. В. от 8 ноября 1959 г. Г. Г. Пермяков добавляет еще ряд деталей:

Анна Константиновна Арсеньева, жена Владимира Клавдиевича, много рассказывала мне о Вашем покойном супруге Марке Константиновиче. Рассказывала, как он бывал у них в Хабаровске в 1913 году на зимних вечерах, как любил пирожные, как выглядел, как хорошо говорил, как одевался (94–47; 1).

Эти живые штрихи отчасти перекликаются с другими дошедшими до нас свидетельствами. «Раз в неделю они собирались друг у друга, – писал, например, Ф. Ф. Аристов, один из биографов Арсеньева, опираясь на воспоминания последнего (ныне утраченные), – перечитывали новейшие журнальные статьи и вели дружеские беседы, которые иногда затягивались до рассвета»[14]. Владимир Клавдиевич любил рассказывать о своих путешествиях по уссурийской тайге и, в частности, о своем знакомстве с Дерсу Узала, читал гостям первые главы будущей книги. Именно в этой дружеской атмосфере и сложился Арсеньев-писатель. В книге Пермякова читаем:

«Шумная десятка» бурно приветствовала введение в книгу Дерсу Узала. Более других это понравилось Лопатину, автору знаменитых «Гольдов»[15].

Арсеньев показал свою работу многим знатокам Дальнего Востока, спрашивая их: «Что неверно? Что непонятно? Что добавить?»

Бывшего «средовца» М. К. Азадовского, сказано далее, Владимир Клавдиевич выделял особо и всегда советовался с ним[16].

Воспоминания самого М. К. уточняют эту картину:

Я буквально почти всю эту будущую книгу прослушал сначала в замечательно увлекательных рассказах В<ладимира> К<лавдиеви>ча. Я слышал отдельные рассказы у него в кабинете, за чайным столом у меня, в палатке на раскопках и т. д. и т. д. Мне кажется, что в рассказывании они были еще более замечательны; во всяком случае, многих характерных и ярких деталей я потом не нашел в печатном тексте[17].

Сохранилась фотография членов хабаровского кружка, на которой изображены, помимо Арсеньева и М. К., К. А. Гомоюнов, А. Н. Спирин и И. А. Лопатин с женой (см. илл. 17).

В монографии, посвященной Арсеньеву, А. И. Тарасова сообщает, что кружок просуществовал один год, а затем «влился во вновь созданное по инициативе Арсеньева Отделение археологии, истории и этнографии при Приамурском отделе РГО»[18]. Отделение возникло в конце 1913 г.; председателем его был В. К. Арсеньев, секретарем – А. Н. Свирин. На одном из заседаний М. К. выступил с сообщением «Археологические древности по р. Амуру (От Хабаровска до Радде)»[19] и рассказал о своих «путевых впечатлениях», связанных с находками в бассейне Амура. В этом выступлении («единственный в моей жизни доклад на археологическую тему», – вспоминал М. К.[20]) сказалось «прямое влияние» Арсеньева[21]. Видимо, тогда же (т. е. в конце 1913 – начале 1914 г.) по инициативе Арсеньева М. К. избирается действительным членом Приамурского отдела Русского географического общества[22].

О дальнейших связях М. К. с участниками кружка сведений почти не имеется, что, впрочем, не вызывает удивления: осенью 1914 г. М. К. надолго покидает Хабаровск. Правда, в его поздних письмах к Арсеньеву не раз упоминается И. А. Лопатин, перебравшийся в 1920 г. во Владивосток, где преподавал (в должности приват-доцента) курс этнографии в местном университете; там же был издан его капитальный труд «Гольды». В письме из Читы от 7 апреля 1922 г. М. К. просит Арсеньева передать Лопатину привет[23]. А из письма от 4 августа 1926 г. выясняется, что М. К. способствовал первой научной публикации Лопатина[24]. Обращаясь к Арсеньеву с просьбой прислать ему книгу «Гольды», М. К. пишет: «Рассчитывать на любезность автора мне, увы, не приходится. (Забыл он, как когда-то я устраивал ему печатание „Сказок“ в „Живой Старине“)»[25].

Лопатин к тому времени уже покинул Владивосток, где преподавал с 1920 по 1925 г., и перебрался в Харбин (оттуда – в США). Что именно осложнило отношения М. К. с прежним товарищем по хабаровскому кружку, неясно.

М. К. знал также И. А. Дзюля, начальника станции Корфовская, спутника Владимира Клавдиевича в экспедиции 1908 г. Работая над книгой об Арсеньеве, М. К. 6 июня 1952 г. спрашивал М. К. Крельштейн:

…помнишь ли ты <…> товарища и друга Ринальда Лукича[26] – начальника станции Корфовская, Дзюля? Как его звали, Иосиф Александрович или Иосиф Антонович? И какова его судьба? Когда он умер? (Хотя бы приблизительно.)[27]

Я с ним был хорошо знаком, и мне помнится, что его звали Иосиф Антонович. Но вот недавно в одном журнале я встретил указание, что его звали Иосиф Александрович. Мне он нужен, потому что он был спутником Арсеньева в экспедиции 1908 года. Арсеньев о нем неоднократно упоминает; на Корфовской Арсеньев подолгу живал[28] – в частности, там он и писал свои первые книги. Жил же Дзюль постоянно на Корфовской, п<отому> что там была охота на тигров. К стыду своему, я до недавнего времени не знал, что Дзюль был и писателем – в журнале «Наша охота» он напечатал замечательно интересный очерк о совместном путешествии с Арсеньевым[29] (88–16; 4–4 об.).

В письме к библиографу, литературоведу и деятелю отечественной культуры Е. Д. Петряеву (1913–1987) от 12 августа 1951 г. М. К. вспоминал, что на одном из заседаний Приамурского отдела Географического общества Арсеньев познакомил его с врачом Н. В. Кириловым (1860–1921), этнографом, публицистом, исследователем Забайкалья[30].

В середине 1914 г. в Хабаровске был издан очерк Арсеньева «Китайцы в Уссурийском крае»[31]. Один из первых экземпляров автор подарил своему младшему товарищу с надписью: «Марку Константиновичу Азадовскому от глубокоуважающего его автора В. Арсеньев»[32]. Указаны дата и место дарения: «8/VIII 1914 г. Хабаровск». Азадовский откликнулся на это издание небольшой рецензией, написанной, по всей видимости, осенью 1914 г. – вскоре после его возвращения в Петроград. Рецензия появилась без подписи в ежемесячном журнале «Русская старина», хорошо известном в дореволюционной России, в разделе «Библиографический листок»[33].

Что касается книги Арсеньева «Лесные люди удехейцы» (Владивосток, 1926) с дарственной надписью Азадовскому, то после смерти ученого она перешла к Б. Н. Путилову. Местонахождение других книг с автографами писателя-путешественника, подаренных им некогда М. К., неизвестно.

Находясь в 1915–1917 гг. в Хабаровске, Арсеньев поддерживал связь с семьей М. К. В цитированном выше письме Л. Я. Штернберга от 31 марта 1914 г. упоминается Азадовская, у которой осталась «инструкция» для этнографической работы с орочами. Речь идет предположительно о Лидии Константиновне, которая находилась тогда в Петербурге и по просьбе брата заходила к Л. Я. Штернбергу, передавшему ей некую «таблицу». После отъезда М. К. из Хабаровска Арсеньев навещал (и, видимо, неоднократно) мать Азадовского. «…С согласия Веры Николаевны я познакомился с Вашей библиотекой», – писал ему Арсеньев 22 марта 1915 г.[34] А в октябре 1916 г. Арсеньев читал лекцию «Климат Приамурского края» в Алексеевской женской гимназии Хабаровска[35]. Лекция состоялась по инициативе родительского комитета, членом которого была в то время В. Н. Азадовская (а в шестом классе той же гимназии училась младшая сестра Марка – Магдалина[36]).

Свидетельством многолетних дружеских отношений Азадовского и Арсеньева служит их переписка, начавшаяся в 1915 г. и длившаяся до последних дней жизни Владимира Клавдиевича. Сохранилось восемь писем Арсеньева и четыре письма Азадовского; в действительности их было больше. В письме к Н. Е. Кабанову (октябрь 1948 г.) М. К. упоминает о погибшем у него во время ленинградской блокады «замечательном» письме Арсеньева 1915 или 1916 г., в котором тот описывает свое «невыносимое» положение в Географическом обществе и разрыв с Гондатти[37]. Кроме того, Арсеньев и Азадовский регулярно обменивались своими печатными трудами. В библиотеке М. К. находилось около десяти прижизненных изданий Арсеньева (большинство из них – с надписью автора); первые по времени – хабаровские издания 1914 г.: «Вымирание инородцев Амурского края» и упомянутый выше очерк «Китайцы в Уссурийском крае»[38].

Арсеньев был хорошо знаком с результатами Амурской экспедиции Азадовского и его публикациями в «Приамурье». Нет сомнений, что, встречаясь в Хабаровске в 1913–1914 гг., они живо обсуждали этнографические, лингвистические и иные аспекты этой работы, целиком занимавшей тогда М. К. А после его отъезда в Петроград Арсеньев пытался помочь с публикацией собранных материалов, намереваясь отвести для них отдельный выпуск «Записок Приамурского отдела Русского географического общества», и настойчиво предлагал свое содействие. 15 января 1916 г. он писал Азадовскому:

Ваши работы об изучении народной словесности и диалектологических особенностей в Амурском крае оригинальны и единственны. Я не знаю, кто бы еще когда-либо работал в этой области. <…> думаю, что мне удастся провести Вашу интересную работу в печать, если она не будет превышать 300 страниц. Иначе ее придется разделить на два выпуска. <…> Погодите, я поговорю в Совете и результаты переговоров Вам напишу или протелеграфирую. Мне кажется, что работа Ваша пройдет! Во всяком случае, я постараюсь ее провести. Я напишу по этому особый доклад – телеграфируйте мне только данные: число страниц, будут ли фотографии, карты и т. д. <…> Все, что Вы пишете, я исполню и в Совете докажу о необходимости печатать Вашу работу, ибо она, как я понимаю, глубоко научно интересна. <…> О результатах переговоров буду телеграфировать. Я мог бы на себя взять корректуру Вашей работы при условии, если она будет напечатана на машинке и тщательно Вами самим прокорректирована. Соглашайтесь, Марк Константинович, – это единственный, по моему мнению, выход! Вот Вам уравнение с одним неизвестным, а Вы его обдумайте и сообщите Ваше окончательное решение…[39]

Мы не знаем, какое именно решение принял М. К., прочитав это письмо. Увлеченный в Петербурге иными планами и обогащенный после Ленской экспедиции 1915 г. новыми фольклорными материалами, он явно медлил с обработкой «амурской» части своего исследования. К тому же условия военного времени не слишком способствовали научно-издательским возможностям Русского географического общества, тем более на Дальнем Востоке. Неизвестен и «доклад» Арсеньева, посвященный этой теме; возможно, он и не был подготовлен. А революционная ситуация в начале 1917 г. и последующие события сделали арсеньевский замысел и вовсе неисполнимым.

События 1917 г. и Гражданской войны надолго разъединили друзей. Общение возобновляется лишь в читинский период М. К. Весной 1922 г. он посылает Арсеньеву свои работы, а в ноябре получает от него книгу «По Уссурийскому краю» (Владивосток, 1921) с надписью: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому от искренно расположенного к нему автора. В. Арсеньев»; дата надписи – 29 октября 1922 г.[40] Сопровождался ли этот доставленный из Владивостока подарок письмом или хотя бы устным приветствием, неизвестно. В письме к Л. Я. Штернбергу от 5 декабря 1922 г. М. К. между прочим упоминает: «Была недавно весточка и от Арсеньева»[41].

Теплое, дружеское отношение к М. К. сквозит почти во всех письмах Арсеньева. «Я Ваш сторонник и доброжелатель», – пишет он, например, в цитированном письме от 15 января 1916 г.[42] «Я часто Вас вспоминаю», – признается Арсеньев в другом письме (21 ноября 1926 г.)[43]. «Я давненько Вас не видел, – сказано в письме от 12 октября 1924 г. – Друзей становится все меньше и меньше, а сходиться с новыми людьми все труднее и труднее» (57–53; 7 об.). И наконец, в письме от 14 июня 1928 г.: «Я соскучился о Вас, давно не видал, и хотелось бы поговорить»[44].

В середине 1923 г., составляя для первого выпуска журнала «Сибирская живая старина» «Библиографические заметки» (см. главу XIV), М. К. счел нужным отметить последние книги Арсеньева, посвященные его путешествиям по Уссурийскому краю (Владивосток, 1921 и 1923): «Обе книги, – сказано в аннотации, – представляют собой ярко написанные научно-популярные очерки, составленные на основании дневников, которые автор вел во время своих путешествий»[45].

Из переписки Азадовского и Арсеньева, опубликованной к настоящему времени почти полностью, можно составить ясное представление о круге их общих знакомых, о близких обоим ученых-этнографах. Так, 22 марта 1915 г. Арсеньев просит М. К. передать привет А. А. Макаренко, С. И. Руденко и Л. Я. Штернбергу[46]. А в письме к Арсеньеву, написанном после долгого перерыва, вызванного революцией и Гражданской войной, М. К. упоминает Д. Н. Анучина, А. А. Макаренко, Ф. В. Волкова, Н. М. Могилянского, В. В. Радлова, А. Н. Самойловича, С. П. Швецова и других и просит передать привет И. П. Толмачеву и И. А. Лопатину[47].

В конце 1920‑х гг. с Арсеньевым встречалась в Хабаровске Г. К. Кислинская (урожд. Брун; 1906 – 1990‑е), кузина Л. В. Она вспоминала:

Живя на Дальнем Востоке в Хабаровске, я работала в Крайплане, где в 1920<-х> гг. мне довелось познакомиться с удивительным человеком – В. К. Арсеньевым. Он часто приезжал из Владивостока, принимая активное участие в составлении плана первой пятилетки по Дальнему Востоку. Иногда, прерывая работу, он рассказывал о своих былых экспедициях. Рассказчик он был необыкновенный. Вспоминая о прошлом Хабаровского края, он часто упоминал о молодом талантливом ученом М. К. Азадовском, с которым еще до революции был знаком и тесно сотрудничал[48].

Когда состоялась последняя встреча Арсеньева с М. К.? Возможно, в сентябре 1925 г. в Москве – в дни празднования 200-летия Академии наук.

Арсеньев был делегирован на юбилейное торжество от Дальревкома (точнее, от дальневосточных краеведческих организаций), Азадовский – от Иркутского университета и Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Правда, Арсеньев присутствовал лишь на московской части торжеств (13–15 сентября 1925 г.), М. К. же находился вместе с женой в Ленинграде; ездил ли он на эти дни в Москву, неизвестно.

Мечтавший всю жизнь написать об Арсеньеве, М. К. смог обратиться к этому замыслу лишь в конце своей жизни. Этому способствовало заметное оживление интереса к Арсеньеву, наступившее после войны и вызвавшее к жизни ряд изданий, прежде всего – шеститомное издание его сочинений[49]. Так, в 1947 г. дальневосточный прозаик и литературный критик Н. М. Рогаль (1909–1977) выпускает в Хабаровске критико-биографический очерк об Арсеньеве, а позднее – два тома его сочинений (Хабаровск, 1948, 1949). Тогда же выходит книга Н. Е. Кабанова «Владимир Клавдиевич Арсеньев. Путешественник и натуралист. 1872–1930» (М., 1947). Ознакомившись с ней, М. К. пожелал связаться с незнакомым автором и сообщить ему свои замечания.

В качестве посредника выступил М. А. Сергеев (1888–1965), ученый-сибиревед, исследователь Дальнего Востока. М. К. знал его еще в 1930‑е гг., но в послевоенные годы (и особенно после событий 1949 г.) их общение становится более тесным. Узнав об интересе, проявленном М. К. к автору очерка об Арсеньеве, Сергеев, знакомый Кабанова, написал во Владивосток. Кабанов ответил:

…в одном из Ваших писем Вы писали о М. К. Азадовском. Я лично его знаю по Чите, когда он там начинал свою педагогическую деятельность в Институте Народного Образования (я тогда начинал свою студенческую жизнь), но не был с ним лично знаком. И вот в связи с разработкой материалов об Арсеньеве и Вашим указанием, что М. К. Азадовский был знаком с ним и имеет какие-то замечания по моей книжке, я хочу просить Вас при случае сделать следующее:

Попросить М. К. Азадовского написать мне письмо с указанием всех недочетов, погрешностей и всего остального, что есть в моей книжке.

Я предполагаю готовить 2-ое издание книжки, и мне все замечания – особые указания и советы будут весьма ценны. <…>

Писать письмо М. К. Азадовскому – и можно было бы, но я не знаком лично с ним, не знаю адреса и т. п.[50]

В письме от 17 октября 1948 г. Сергеев предлагает М. К. связаться с Кабановым напрямую. Согласившись, М. К. отправляет во Владивосток многостраничное письмо, содержащее подробный разбор его книги, которую он оценил в целом как «интересную и хорошую»[51]. Л. В. Азадовская, опубликовавшая это письмо по машинописной копии, датирует его октябрем 1948 г. и характеризует словами: «По существу, это обстоятельная рецензия»[52].

Эпистолярное общение между М. К. и Кабановым продолжится через несколько месяцев (в то время Кабанов был занят переездом в Москву). «Я также виновен и перед М. К. Азадовским, – признавался он в письме к М. А. Сергееву от 10 февраля 1949 г. – Он мне прислал большое обстоятельное письмо, но оно у меня осталось в вещах, которые идут багажом. А я, к сожалению, не записал его адреса»[53].

Первое письмо Кабанова, обращенное непосредственно к М. К., датировано 8 марта 1949 г.

Письмо Ваше было для меня исключительно ценным и важным. По существу отдельных замечаний моей книги об Арсеньеве я весьма Вам благодарен. Если мне случится готовить 2-ое издание, то я непременно внесу все изменения и дополнения, которые Вы мне указали.

Некоторые из этих замечаний мне были известны уже после сдачи книги в набор, но исправить вся это я не мог. С другой стороны, Вы сообщили ряд новых дополнительных замечаний, которые я постараюсь использовать при более удобном случае. <…>

Я не оставляю надежды как-нибудь с Вами встретиться и, если Вы разрешите, ознакомиться с письмами Арсеньева, чтобы совместно с Вами решить вопрос об их опубликовании (62–39; 13 об. – 14).

В это же время (март 1949 г.) во Владивостоке выходит в свет шестой (и последний) том собрания сочинений Арсеньева, редактором и составителем которого был также Н. Е. Кабанов. Получив в мае 1949 г. (видимо, при посредничестве Кабанова) все тома этого издания, М. К. делится своими впечатлениями с В. Ю. Крупянской:

Мне было страшно приятно перелистать эти томики, вспоминая давно читанное и кое-что совершенно впервые. Приятно было в напечатанном письме к В<ладимиру> К<лавдиевичу> Штернберга прочесть «поклон г. Азадовскому»[54]. Было это ровно 35 лет тому назад. Вы ведь знаете, что мы с В. К. Арсеньевым были большими друзьями.

Но эти томики возбудили во мне и новый прилив бодрости и энергии. Я не мог не вспомнить, как в середине (или в конце?) 20‑х годов В<ладимир> К<лавдиевич> был одно время совершенно затравлен: его сняли со всех мест, обвинили в продаже коллекций за границу и т. д. – вплоть до обвинения в шпионаже. Правда, не только он сам энергично боролся за восстановление своей чести и своего доброго имени, но за него встал горой ряд друзей (посильную лепту внес и я из Иркутска)…[55]

На шеститомник, изданный во Владивостоке, М. К. откликнулся печатной и далеко не благодушной рецензией (ее можно назвать статьей)[56], появившейся, как он сообщал Ю. Г. Оксману, «после больших мытарств»[57]. В этой рецензии М. К. дает оценку книгам Н. Е. Кабанова и Н. М. Рогаля, изданным в 1947 г.

В июле 1950 г. он посещает в Москве (совместно с Н. Е. Кабановым) редакцию Географгиза; ученые знакомят руководство издательства со своими замыслами[58]. М. К. просит пригласить в качестве титульного редактора своей будущей книги известного геолога С. В. Обручева[59]. Издательство соглашается и официально обращается к Обручеву (67–39; 1). «Очень рад, что Ваше предложение принято Географгизом и что Вы получите возможность реализовать давно задуманный план», – пишет Кабанов 11 августа 1950 г. (62–39; 10 об.). И спустя месяц:

От Географического издательства я никаких извещений не получил, поэтому и считаю, что предложение о выпуске работы о В. К. Арсеньеве и его материалов будет ограничено только тем, что Вы им предложили.

Когда я был вместе с Вами в Географ<ическом> Издательстве, я составил себе впечатление, что их вполне устраивают именно те работы, которые Вы им назвали (62–39; 7–7 об.).

Работа началась, и, судя по сохранившимся письмам С. В. Обручева к М. К. (67–39), успешно продолжалась в течение второй половины 1950 г. М. К. увлеченно готовит книгу об Арсеньеве. Погрузившись в изучение материала, он обнаруживает в газете «Приамурье» публикации путевого дневника Арсеньева периода его Сихотэ-Алиньской экспедиции 1908–1910 гг. Первоначально эти дневниковые записи печатались в виде отдельных газетных очерков в 1908–1912 гг., а впоследствии Арсеньев включил их в составленную им незадолго до смерти книгу «В горах Сихотэ-Алиня» (1‑е изд.: 1937). При этом, как и в некоторых других работах, Арсеньев использовал свои прежние записи односторонне и выборочно. Сопоставляя их с тем, что было опубликовано в «Приамурье», М. К. выявил ряд несовпадений, сокращений, исправлений и т. п. Убежденный в том, что при переиздании дневниковые записи утратили свою «особую прелесть и неповторимое своеобразие»[60] и рассматривая их в совокупности как первую книгу Арсеньева, М. К. приходит к мысли о необходимости переиздать этот материал полностью. Однако возникшие разногласия с Географгизом побудили М. К. перенести издание книги в Иркутское областное издательство. 14 января 1951 г. М. К. подробно информирует иркутского писателя Г. Ф. Кунгурова[61] о сложившейся ситуации и причинах отказа от сотрудничества с Географгизом:

В прошлом году, занимаясь разными вещами, я обнаружил в старых газетах одно целостное произведение В. К. Арсеньева: первый, совершенно самостоятельный – и никому не известный – вариант книги о путешествии 1909 г. Я предложил это переиздать Географгизу, – последний выразил согласие, но меня мало устраивает та форма, в которой он хочет реализовать мое предложение. Географгиз выпустил два тома Арсеньева, теперь он собирается выпустить и третий[62] и в него включить в качестве приложения или особой части найденный мною текст. Том в целом они предполагают издать, правда, под совместной редакцией Н. Е. Кабанова и моей, но место, уделенное мне для статьи и комментария, меня не удовлетворяет[63].

Далее М. К. развертывает в письме к Кунгурову (в то время работнику Иркутского областного издательства) план своей книги, подчеркивая, что хотел бы видеть ее редактором С. В. Обручева:

Издание я мыслил бы следующим образом. Текст Арсеньева, мое предисловие и комментарии. В статье и комментариях будет указано значение этой редакции в общей литературной деятельности Арсеньева, значение ее для выяснения самого метода Арсеньева, который в этой работе при сравнении с позднейшим текстом очень наглядно обнаруживается. Обнаруженный мною текст является непосредственно первичными впечатлениями, записываемыми сразу же за самими событиями, и порой точными выписками из дневника. Все это посылалось Арсеньевым непосредственно из тайги в газеты и печаталось. Опубликованный же текст во многом уже переработка данного, – но кроме того, – и это очень важно, – в первоначальном тексте очень много моментов, отсутствующих в окончательном тексте.

Заглавие: «Из путевого дневника. 1908–1909». Листаж – примерно 12 листов. Моя статья – 1–½ листа и комментарий – около 2‑х листов, в общем выйдет книга листов в 16»[64].

27 декабря 1951 г. между М. К. и Иркутским облиздатом был подписан договор на книгу под названием «Арсеньев. Из путевого дневника». Согласно условиям договора, книга объемом в 10 листов должна была включать в себя статью (до 6 листов), тексты (до 2 листов) и комментарий (до 2 листов). Установлен был и срок сдачи: 1 марта 1952 г. (56–7; 20–21). М. К. был обескуражен, но продолжал работу над текстом вступительной статьи и примечаниями. 4 июня 1952 г. ученый сообщает Кунгурову о новой находке («Замечательный материал!») – письмах Арсеньева к Л. Я. Штернбергу, которые он собирается напечатать в виде «вкусного дополнения» к основному тексту[65]. «Кончили ли Арсеньева?» – спрашивает М. А. Сергеев у М. К. 13 июня 1952 г. (96–27; 39 об.). Однако работа все еще продолжалась («Замучил проклятый „Арсеньев“»[66]), при том что статья была уже в целом завершена и отправлена на просмотр С. В. Обручеву.

Летом, будучи по делам в Иркутске, Сергей Владимирович встречался с новым директором издательства А. А. Ровинским. Обручев выяснил, что книга М. К. стоит в плане 1953 г., однако издательство, как сообщил он в письме к М. К. от 18 июля 1952 г., требует сокращений и отказывается поместить портрет (67–39; 14–15 об.). А в сентябре-октябре 1952 г. М. К. узнает, что в московском Росполиграфиздате[67], куда иркутское издательство отправило план будущего года «на согласование», в отношении его книги об Арсеньеве было принято решение: «Исключить из плана»[68].

После 1952 г. М. К. не возвращался к Арсеньеву. Дальнейшие месяцы и годы уйдут на утомительные переговоры и переписку. Так, в поисках нового издательства он обращается в серию научно-популярных изданий при АН СССР, которой предлагает уже не том материалов Арсеньева со своей статьей и комментариями, но авторскую книгу под названием «В. К. Арсеньев. Путешественник и писатель» (расширенный вариант уже написанного очерка). Сохранившаяся машинопись заявки, умело выдержанной в стилистике 1950‑х гг., представляет собой краткое резюме будущей книги. Приводим ее основную часть:

Данная книга задумана примерно в том же плане, как изданная в той же серии книга академика В. А. Обручева о Потанине[69], т. е. как очерк жизни и научно-литературной деятельности знаменитого русского путешественника. В ней будут охвачены следующие основные темы: обзор путешествий в Уссурийском крае до Арсеньева; жизненный путь Арсеньева, обзор его экспедиций и книг и их научное значение, – особенно будут выделены этнографические и историко-археологические исследования как работы, которые он сам считал основными в <своей> деятельности. Особая глава будет посвящена анализу стиля и художественного метода В. К. Арсеньева.

Большое внимание уделяется в книге сравнению Арсеньева и Пржевальского. Это сравнение или, вернее, сопоставление дало возможность уловить самые существенные черты научного облика Арсеньева. Деятельность В. К. Арсеньева нельзя рассматривать изолированно, но лишь в связи с общим развитием русской науки и, в частности, в связи с Пржевальским, с одной стороны, и Миклухо-Маклаем, с другой. Сближение имен Арсеньева и Пржевальского обусловлено не только тем, что Пржевальский был предшественником Арсеньева в изучении Уссурийского края, но они сближаются многими чертами личного характера и научного метода. Пржевальский создал целую школу путешественников, составляющих гордость и славу русской науки – и к той же традиции, созданной великим русским путешественником, примыкает Арсеньев, всегда сам считавший себя «учеником и последователем» Пржевальского. <…>

Одной из характернейших особенностей Арсеньевских путешествий был их резко подчеркнутый краеведческий характер. В. К. Арсеньев был не только путешественником по Дальнему Востоку, но он был его постоянным жителем и практическим работником, и потому для него на первом плане всегда стояли местные задачи, с которыми его исследования были связаны неразрывно и органически. Этот момент особо выделяется в предлагаемой к изданию книге. Арсеньев прокладывал и описывал новые пути, изучал рельефы гор и описания берегов, устанавливал состав и характер местных лесов, изучал местную флору и фауну, с особой тщательностью изучал быт коренных насельников края и его историческое прошлое и вместе с тем он разрешал важнейшие задачи, связанные с общегосударственными проблемами, главным образом с вопросами обороны края. В тесной связи с этой проблемой разрешал он и вопросы о формах более тесной связи Уссурийского края с жизнью всей страны в целом и вопросы о мерах для поднятия благосостояния края. Но краеведческое значение работ Арсеньева ни в коем случае не лишает их значения общенаучного, но наоборот придает им особый смысл и интерес, что также будет, по мере сил автора, освещено в прилагаемой[70] книге.

Особое место в книге займет вопрос об этнографических трудах Арсеньева. Этот вопрос представляется особо важным при рассмотрении и анализе научного творчества Арсеньева, т<ак> к<ак> он считал себя прежде всего этнографом. В посвященной этому вопросу главе будет показано, что Арсеньев является типичным представителем русской этнографической школы. В отличие от западноевропейских и американских этнографов русские ученые-этнографы всегда были тесно связаны с общественными течениями своего времени, отражая прогрессивные демократические идеи. Характерными представителями русской этнографической науки являются Потанин, Ядринцев, Штернберг и многие другие. Этот ряд имен этнографов-гуманистов, этнографов – друзей изучаемых ими народов возглавляется именем Миклухо-Маклая, и в этот же ряд имен включается имя В. К. Арсеньева. Особо будет подчеркнуто, что Арсеньев никогда не был бесстрастным наблюдателем быта изучаемых им народностей; с первой же встречи с ними он проникся глубоким сочувствием к ним и стал на всю жизнь их другом, защитником и представителем их интересов. В связи с этим будет освещена и практическая деятельность Арсеньева в области устройства быта малых народностей Дальнего Востока. <…>

Важное место уделяется в книге вопросу об Арсеньеве как писателе. Этот вопрос чрезвычайно запутан в существующей литературе, в которой господствует ложное представление о характере и природе основных сочинений В. К. Арсеньева и об их месте в географической литературе. Его книги рассматриваются исключительно лишь как «литературно-художественные произведения», даже автор лучшей работы об Арсеньеве Н. Е. Кабанов противопоставляет в этом отношении Арсеньева и Пржевальского. Это противопоставление принимается и другими критиками и биографами Арсеньева. Пржевальский в представлении этих авторов был ученым, исследователем, географом, путешественником – Арсеньев же в своих основных сочинениях выступает якобы главным образом как писатель, – а по утверждению некоторых, даже как беллетрист. В книге дается подробное опровержение подобных взглядов, искажающих характер творчества не только Арсеньева, но и Пржевальского. Такого рода воззрения приводят невольно к тому, что произведения Арсеньева как бы выпадают из науки. Подвергаются критике также всякого рода попытки романтической идеализации и стилизации образа Арсеньева, а вместе с ним и образа Дерсу Узала, чему посвящается ряд страниц.

В книге будет дан подробный анализ художественной манеры В. К. Арсеньева, исходным пунктом для которого послужит известная оценка А. М. Горького[71]: изображения природы, мира животных и птиц, методы характеристики людей и т. д. Целью этих страниц является: показать, как органически сочетались в творчестве В. К. Арсеньева ученый-натуралист и художник. Выдающийся писатель, мастер художественного слова, Арсеньев прежде всего – превосходный и тонкий наблюдатель, естествоиспытатель, сочетающий внимательность и зоркость ученого с чуткостью художника.

Последняя глава выясняет значение деятельности Арсеньева на фоне современности и вместе с тем посвящена анализу слабых сторон его и прямых ошибок, обусловленных и состоянием науки того времени, и общественного положения Арсеньева, и в первую очередь неизбежной ограниченностью его общественного мировоззрения. Особенно неправильными являются его рассуждения по вопросам социально-экономического характера, вследствие чего он ошибочно решал многие вопросы, касающиеся устройства края. В частности, он неправильно решал вопрос о колонизационных возможностях края, ибо исходил из организационных возможностей и способностей царского правительственного аппарата и совершенно упуская из вида творческую мощь народного характера. В заключение же подчеркнуто, что каковы бы ни были отдельные ошибки в трудах Арсеньева, в целом они входят в золотой фонд литературы о народностях Приморья. Особенно подчеркивается то обстоятельство, что во всех своих книгах В. К. Арсеньев неустанно выступал горячим пропагандистом высоких нравственных качеств «лесных людей» Приморья. Именно он первый открыл, какие богатые творческие силы таят они в себе, что так блестяще подтвердилось во время Великой Отечественной войны и повседневно подтверждается участием их в великой социалистической стройке нашего времени.

В качестве материала использованы, помимо сочинений Арсеньева и литературы о них, статьи и дневники его спутников, архивные материалы Академии Наук и Географического Общества и др. В частности, письма к В. Л. Комарову и Л. Я. Штернбергу хотелось бы поместить полностью в виде особого приложения, точно так же, как и письма Арсеньева к Горькому, если будет получено разрешение на их опубликование от Института Мировой Литературы.

Позволю себе добавить, что автор предлагаемой книги был связан с Арсеньевым и личными дружескими отношениями, о чем неоднократно упоминал Арсеньев в письмах (опубликованных в VI-м томе владивостокского издания) и в своем автобиографическом очерке, – поэтому могут быть привлечены и различные материалы из личного архива автора.

Общий листаж – примерно листов 14–15.

Срок представления – в зависимости от того, когда произойдет заключение договора. Для завершения книги мне понадобится приблизительно месяца четыре.

В случае, если книга будет принята к печати, я хотел бы иметь авторитетного редактора – географа. Наиболее желательным лицом явился бы лауреат Сталинской премии, профессор Сергей Владимирович Обручев, известный географ-геолог и выдающийся знаток Сибири и Дальнего Востока, выступавший неоднократно вместе с тем и со статьями историко-литературного содержания.

Ленинград. 14 ноября 1952 г. (57–6; 1–6).

Заявка рассматривалась в течение многих месяцев; ответ, подписанный Д. В. Ознобишиным (ученым секретарем редколлегии научно-популярной серии), был получен лишь в октябре следующего года. Издательство предлагало М. К. объединить свои усилия «с географом-натуралистом на правах соавторства». М. К. согласился – при условии, что соавтором будет С. В. Обручев (57–6; 7; дата письма М. К.: 29 ноября 1953 г.).

Эта работа («В. К. Арсеньев – путешественник и писатель: Опыт характеристики»), с коротким предисловием Е. Д. Петряева, увидит свет уже после смерти ученого и будет переиздана год спустя – в сокращенном варианте – московским Детгизом (см. главу «Post mortem»).

Не теряя надежды увидеть свой труд об Арсеньеве полностью напечатанным, М. К. вновь обращается в Географгиз. 18 января 1954 г. он сообщает директору издательства о том, что, во-первых, заканчивает научно-популярный очерк жизни и деятельности Арсеньева (проектируемый объем – 15–18 листов) и предполагает издать его в будущем году, к 25-летию со дня смерти писателя-путешественника; а во-вторых – о составленном им томе под предварительным названием «Из литературного наследия В. К. Арсеньева». «Книга является почти совершенно законченной, – уточняет М. К., – тексты с приложениями 23 лл., вступительная статья – 5 лл., комментарии – 2 лл.» (57–7). В те же дни он просит М. А. Сергеева поддержать его заявку обращением в издательство и даже подсказывает ему текст:

…мне известно, что профессор имярек в течение последних лет работает над книгой о деятельности В. К. Арсеньева. Им же найдено и совершенно подготовлено к печати одно большое затерянное произведение Арсеньева, относящееся к раннему периоду его литературной деятельности. В связи с тем, что в будущем году исполняется 25 лет со дня смерти В. К. Арсеньева, мне думается, что эти работы должны представить большой интерес для издательства, тем более что означенный имярек принадлежал к числу ближайших друзей знаменитого путешественника[72].

Заявка была одобрена. Географгиз включил книгу в свой пятилетний план. Издание состоялось посмертно.

Глава VII. Шестая гимназия и училище в Лесном

Весной 1914 г., вернувшись из второй экспедиции по Приамурью, М. К. возобновляет переписку с руководством Одногодичных педагогических курсов. В своем прошении (частично цитированном выше), упоминая о завершении им научной экспедиции «по казачьим селам Амурской области», он сообщает:

…только в феврале тек<ущего> г<ода> мог я озаботиться приобретением свидетельства о политической благонадежности, и последнее было в том же месяце отправлено канцелярией Приамурского генерал-губернатора в С.-Петербургский университет, историко-филологическим факультетом которого я оставлен при кафедре истории русской литературы (проф<ессором> И. А. Шляпкиным).

Сообщая об этих обстоятельствах, имею честь просить уведомить меня, распространяется ли условное принятие меня в число слушателей курсов и на наступающий 1914–1915 г. и какие формальности должен я выполнить для действительного меня зачисления, при чем имею честь напомнить, что свидетельство об окончании Университета находится в канцелярии вверенных Вам курсов, а о политической благонадежности – в С.-Петербургском Университете[1].

В левом верхнем углу прошения имеется резолюция от 30 апреля, подписанная С. Я. Титаренко, письмоводителем курсов: «Ответить просителю о необходимости подать вновь прошение с приложением свидет<ельства> о благонадежности и 2 фот<ографических> карт<очки>»[2].

10 июня 1914 г. М. К. подает новое прошение:

Прилагая при сем две фотографические карточки, честь имею просить Ваше Превосходительство принять меня в число слушателей вверенных Вам курсов, с назначением стипендии.

Свидетельство о политической благонадежности будет на днях выслано Канцелярией Приамурского генерал-губернатора по адресу Курсов; свидетельство же об окончании Университета находится в настоящее время в канцелярии вверенных Вам курсов, так как я был зачислен в прошлом году, но не имел возможности приехать в Санкт-Петербург[3].

Документ, подтверждающий «политическую благонадежность» (с пометой «Секретно»), был отправлен в Петербург 21 июня 1914 г. О деятельности Азадовского в Хабаровске в 1907–1908 гг. в этом документе не упоминалось. Сообщалось лишь, что «сведений, компрометирующих политическую благонадежность Азадовского за время проживания его в Хабаровске, в канцелярии нет» (55–7; 15).

Известие о начале войны застало М. К. в Хабаровске. Незадолго до этого он узнает о новом законе от 3 июля 1914 г., отменяющем, в частности, звание «учитель гимназии» и устанавливающем новое: «учитель средних учебных заведений». Согласно этому закону, выпускники российских университетов, решившие посвятить себя преподаванию в средних учебных заведениях, обязаны – для того, чтобы получить доступ к преподаванию, – предварительно сдать экзамены по таким предметам, как психология, логика, педагогика и методика, отсутствующим в университетских курсах. Можно предположить, что эти новые требования еще более укрепили решение М. К. поступить на Одногодичные курсы. Осенью 1914 г. он возвращается – после полуторагодового отсутствия – в российскую столицу. Начинается следующий период его жизни – до поздней весны 1918 г.

Одногодичные педагогические курсы, которые М. К. начал посещать сразу же по приезде в Петербург, были учреждены «временно» (сроком на три года) в 1911–1912 г. и предназначались для лиц, уже получивших высшее образование и желающих посвятить себя преподавательской деятельности в средних учебных заведениях. Цель курсов заключалась в том, чтобы привить будущим учителям навыки, необходимые в повседневной работе. Занятия разделялись на общие и специальные (одна из «специальностей» именовалась «русский язык и словесность»).

Столичными курсами заведовал Густав Густавович Зоргенфрей (1871–1934?), профессор Петербургского университета, преподававший древние языки в столичных учебных заведениях (например, в гимназии Карла Мая, Женском педагогическом институте и др.), директор Шестой петроградской гимназии (1906–1917), а также автор учебников и пособий по вопросам преподавания. Кроме него занятия на курсах вели Н. С. Державин (1877–1953), в будущем известный славист, и В. А. Келтуяла (1867–1942), историк литературы и фольклорист (в 1923–1930 гг. он возглавит кафедру фольклора и древнерусской литературы в Ленинградском университете). Именно эти ученые и «курировали» Азадовского[4].

М. К. посвятил занятиям на курсах и подготовке к экзаменам ноябрь и декабрь 1914 г. Уже 20 декабря он сдает первый устный экзамен – логику. Сохранившиеся протоколы испытаний сообщают ряд подробностей. Так, вопрос, на который ему пришлось отвечать на первом экзамене, назывался «О видах доказательств»; полученная оценка – «весьма удовлетворительно». Через два дня состоялся экзамен по школьной гигиене, завершившийся тем же результатом (М. К. отвечал на вопрос «Подготовка классной комнаты»). Остальные экзамены – по психологии, педагогике, методике преподавания русского языка и литературы и, наконец, выразительному чтению – проходили в апреле – мае. В ходе испытания по русскому языку М. К. пришлось отвечать, в частности, на следующие вопросы: разметка текста; педагогическое значение выразительного чтения; хоровое чтение и его значение; мысли академика Шахматова об историческом преподавании русского языка. Ответы выслушивали и давали им оценку члены испытательной комиссии – Г. Г. Зоргенфрей, Н. С. Державин и В. А. Келтуяла. А на экзамене по выразительному чтению комиссия выставляла, как правило, две оценки: за чтение произведения и за его теоретический разбор. М. К. читал (очевидно, на память и, скорее всего, по собственному выбору) стихотворение А. К. Толстого «Алеша Попович» («Кто веслом так ловко правит…»), стихотворение И. С. Никитина «Вырыта заступом яма глубокая…», басню Крылова «Ворона и лисица» и тургеневское стихотворение в прозе «Мы еще повоюем!..». За анализ текста он получил, как и на предыдущих экзаменах, «весьма удовлетворительно», за чтение вслух – «удовлетворительно»[5].

От экзамена по иностранному языку М. К. был освобожден как выпускник Санкт-Петербургского университета.

В мае 1915 г. М. К. получает свидетельство об окончании курсов, предоставлявшее ему «права, указанные в ст<атье> 4 отд<еления> III Закона 3 июля 1914 г. об установлении звания учителя средних учебных заведений…»[6] Одновременно, 27 мая 1915 г., Г. Г. Зоргенфрей сообщает попечителю Петроградского учебного округа о том, что «группу русского языка окончили 9 человек, из коих на первое место должен быть поставлен Азадовский, лучший по преподаванию, очень пригодный для старших классов. Он будет готовиться к ученой карьере и хочет остаться в столице»[7]. Совершенно ясно, что за несколько месяцев пребывания на курсах М. К. сумел проявить свои способности; старшие наставники и коллеги смогли по достоинству оценить его эрудицию, самостоятельность мышления и жизненные установки.

Одновременно с занятиями на курсах М. К. начинает свою преподавательскую деятельность (вернувшись в Петербург, он находился в стесненных обстоятельствах и, несмотря на ежемесячную стипендию, которую получал на курсах, нуждался в дополнительном заработке.) Кроме того, будучи стипендиатом, он обязан был по окончании курсов отработать не менее года в одном из учебных заведений (по согласованию с попечителем Учебного округа). В начале 1915 г. ему удается завязать отношения с дирекцией гимназии и реального училища Я. Г. Гуревича – известного тогда в столице частного учебного заведения, носившего имя ее многолетнего директора. 15 февраля 1915 г. М. К. письменно обращается к директору гимназии Я. Я. Гуревичу (сыну ее основателя) и просит о предоставлении ему «уроков логики и психологии в старших классах»[8]. Прошение написано от лица «окончившего Университет с дипломом первой степени»; о занятиях на Одногодичных курсах не упоминается.

Проявив интерес к просителю, гимназия возбуждает перед попечителем Петроградского учебного округа ходатайство о предоставлении Азадовскому уроков философской пропедевтики. Попечитель запрашивает по этому поводу мнение Г. Г. Зоргенфрея, и тот отвечает (19 апреля 1915 г.), что «к удовлетворению вышеизложенного ходатайства <…> препятствий не встречается»[9]. Так началась служебная деятельность М. К.

«Философской пропедевтикой» назывался в то время курс, предназначенный для учеников старших гимназических классов и представлявший собой введение в различные области гуманитарного знания – психологию, логику, этику, эстетику и т. д. Трудно сказать, почему М. К. согласился преподавать этот курс, столь далекий от его основных интересов, но, видимо, это было вызвано необходимостью.

Предположительно в это время он знакомится с Б. М. Эйхенбаумом, преподававшим в гимназии Гуревича русскую словесность. Конечно, их знакомство могло состояться и ранее: выдержавший весной 1913 г. экзамен по славянско-русскому отделению Петербургского университета, Эйхенбаум, как и М. К., был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию. В начале 1915 г. он был уже хорошо известен как литератор; его статьи появлялись в широко читаемых столичных журналах, таких как «Заветы», «Русская мысль», «Северные записки».

В гимназии Гуревича М. К. преподавал недолго: он вел занятия до лета 1915 г., а осенью, вернувшись из Сибири, подал прошение об увольнении и в октябре был освобожден от «пропедевтики». Вряд ли он сожалел об этом, тем более что к тому времени уже был принят на должность «словесника» в двух других учебных заведениях Петербурга – Шестой гимназии и Коммерческом училище.

Шестая мужская гимназия (ее полное название того времени – Петроградская Шестая наследника цесаревича и великого князя Алексея Николаевича мужская гимназия) находилась на Чернышевой площади (ныне – площадь Ломоносова), у Чернышева моста; в том же здании располагались с 1911 г. и Одногодичные курсы[10], с которыми гимназия была тесно связана, поскольку ее директором был Г. Г. Зоргенфрей, а преподавателем русского языка и словесности – Н. С. Державин. Это учебное заведение считалось привилегированным; в 1912 г. ему было присвоено имя наследника цесаревича (сына Николая II). Вскоре после начала войны в гимназии разместился лазарет для раненых русских воинов, также получивший имя наследника и великого князя.

Среди воспитанников Шестой гимназии можно найти немало известных лиц. Так, в 1902 г. ее закончил И. И. Мещанинов (1883–1967), известный в будущем лингвист и археолог, действительный член АН СССР (М. К. окажется в 1930‑е гг. его близким сотрудником). Встречаются в списке выпускников и титулованные особы (герцог Лейхтенбергский, князь Голицын, барон Дистерло).

В 1911–1914 гг. учащиеся Шестой гимназии издавали собственный литографированный журнал «Северное сияние»; с 1914 г. журнал издавался типографским способом («на правах рукописи»).

Сближение М. К. с Шестой гимназией началось еще весной 1915 г. Об этом свидетельствует его «пробный» доклад «Этнография в средней школе», прочитанный перед гимназистами 12 марта 1915 г. Сохранившиеся «Тезисы» этого выступления имеют принципиальное значение. М. К. впервые предстает здесь как сложившийся педагог и ученый, не мыслящий преподавание русской словесности вне «родиноведения».

Приводим эти «Тезисы» полностью:

1) Этнография важна как наука, объединяющая циклы гуманитарных и естественных наук. Помимо этого, этнография имеет глубокое общеобразовательное значение как наука, знакомящая с основами народной жизни. Поэтому она должна быть введена в число предметов средней школы.

2) Изучение гуманитарных наук в средней школе должно быть поставлено в связь с изучением этнографии.

3) В частности, преподавание словесности немыслимо без этнографии.

4) Помимо общего этнографического курса и сообщения ученикам этнографических сведений при прохождении курса (гуманит<арного> харак<тера>) необходимо направить учащихся на самостоятельные работы в области этнографии (записи, наблюдения и пр.).

5) Также занятия в связи с частым устройством экскурсий дадут возможность ввести в изучение гуманитарн<ых> наук наглядность, столь способствующую успеху изучения естеств<енных> наук.

6) «Истинная школа должна преследовать не только утилитарные цели, но и этические. Она должна стремиться к выработке здравых понятий о жизни и высоких идеалов».

Этнография, знакомя с основами народной жизни и народного труда, с одной стороны, и с постепенным ростом человеческой культуры, – с другой, неизбежно сумеет возбудить в учащихся и глубокую любовь и уважение к родному народу и веру в человека и его труд. С этой точки зрения, введение этнографии в курс средней школы представляется особенно желательным и важным.

7) С помощью этнографии педагог сумеет ввести учащихся в курс истинно-научных интересов и ознакомить с методами научной работы.

8) Изучение этнографии на основе самостоятельных наблюдений учащихся не должно стоять одиноко. Наоборот, оно может быть вполне плодотворно только тогда, когда оно будет поставлено в связь с общей организацией изучения родины в средней школе. Такая организация является очередной задачей педагогов.

9) Привлечение учащихся ср<едней> школы к доступному их силам изучению родины имеет своей задачей не только педагогические цели, но и глубоко общественные. Родиноведение должно явиться одним из основных заданий новой школы (1–7; 2 об.).

Думается, что пафос этого доклада не оставил слушателей равнодушными и во всяком случае обратил на себя внимание Г. Г. Зоргенфрея, чья поддержка немало способствовала тому, что с осени 1915 г. М. К. получает место преподавателя словесности в Шестой гимназии.

О его работе в этой петроградской гимназии сохранилось немного сведений, но и того, что известно, достаточно, чтобы сделать вывод: молодой учитель стремился по возможности осуществить намеченную им в «Тезисах» «родиноведческую» программу. Так, он предлагал устроить в январе 1917 г.– совместно с учениками пятого класса – выставку по народной словесности. Желая привлечь к этой работе членов родительского комитета, он выражал готовность выступить перед ними с докладом по данному вопросу[11].

Среди коллег М. К. по Шестой гимназии следует выделить Михаила Николаевича Куфаева (1888–1948), виднейшего впоследствии библиографа, книговеда и историка русской книги. Одногодок М. К., окончивший в 1911 г. Историко-филологический и Археологический институты в Петербурге, Куфаев преподавал в 1910‑е гг. русскую словесность в столичных учебных заведениях и, видимо, уже тогда проявлял интерес к «психофизиологии библиофильства»[12]. В Шестой гимназии он вел, кроме того, исторический кружок. Можно предположить, что понимание библиологии и библиографии как отраслей филологической науки у Азадовского и Куфаева решительно не совпадало, но любовь к книге и собирательству не могла не сблизить молодых преподавателей. Следует добавить, что Шестая гимназия обладала прекрасной библиотекой, и многие преподаватели участвовали в ее комплектовании; вопрос о приобретении того или иного издания обсуждался, как правило, на заседаниях Педагогического совета.

Зато со старшим своим сослуживцем Николаем Севостьяновичем Державиным у М. К. сложились в ту пору деловые и при этом доверительные отношения. Ученый-славяновед, опубликовавший уже в начале ХХ в. несколько работ по болгаристике, а также методике преподавания русского языка и литературы в средних учебных заведениях, Державин был тогда заметной фигурой в столичном филологическом мире и, видимо, одним из тех, кто решительно поддержал М. К. в его первых шагах на научном поприще. В течение последующих десятилетий М. К. и Державин поддерживают отношения, обмениваются своими работами. В декабре 1927 г., когда Державин праздновал свое 50-летие, М. К. послал ему из Москвы несколько приветственных слов. «В сутолоке Съезда[13], между двумя заседаниями, – говорилось в его коротком поздравительном письме, – трудно сосредоточиться, чтобы успеть и суметь написать все, что хотелось бы. За время нашей связи ведь много накопилось – Вы хорошо знаете мои чувства»[14].

А для сборника к 50-летию научной деятельности Н. С. Державина[15] М. К. готовил «заметку» (так ее называет Л. В.[16]) «Историческая справка о термине „народность“». Издание, запланированное на 1948 г., не состоялось.

М. К. был близко знаком и с сыном Н. С. Державина, впоследствии переводчиком, сценаристом, литературным и театральным критиком, сотрудничавшим с В. Э. Мейерхольдом и близким в 1920‑е гг. к кругу М. А. Кузмина. К. Н. Державин (1903–1956) учился в той же Шестой гимназии, и М. К. горячо поддерживал своего питомца в разного рода литературно-театральных начинаниях – помогал ему, например, при создании ученического рукописного «журнала литературы и искусства», возникшего на рубеже 1916 и 1917 гг. под названием «Вы бывали в Порто-Рико? Танцевали контраданс?» (сохранился единственный номер[17]). А в январе 1917 г. М. К. и Костя Державин совместно поставили в Шестой гимназии комедию Гоголя «Женитьба» (спектакль в пользу Сиротского школьного фонда)[18].

Переписка и деловая связь М. К. со старшим Державиным продолжалась вплоть до второй половины 1940‑х гг. Впрочем, с годами он все более отдаляется от своего бывшего сослуживца. А в последний период жизни М. К. их отношения совсем прекратились[19].

Учительствуя в столичной гимназии и пытаясь привить своим подопечным «вкус» к старине и народному творчеству, М. К. знакомил их, в частности, с живыми и подлинными носителями русского фольклора. Приведем несколько эпизодов.

20 ноября 1915 г. на вечернем заседании Отделения этнографии Русского географического общества состоялось выступление О. Э. Озаровской, недавно вернувшейся из поездки по Архангельской губернии; собирательница фольклора и его исполнительница, уже получившая к тому времени немалую известность, готовилась рассказать о материале, собранном ею на берегах Пинеги, о свадебных обрядах и песнях Русского Севера. Озаровская привезла с собой «в столицы» сказительницу (песенницу и сказочницу) Марью Кривополенову, жительницу Пинежского уезда Архангельской губернии, чьи «старины» служили живой иллюстрацией того, о чем рассказывала Озаровская (ее доклад назывался «Из поездки по северу России»)[20]. На вечере в Демидовом переулке (т. е. в новом здании Русского географического общества) Кривополенова, как значилось в объявлении, должна была исполнить сказание об Иване Грозном, былину «Добрыня Никитич» и духовный стих «Вознесение», а также прочитать «скоморошину» под названием «Кастрюк»[21]. Очевидно, что М. К., в то время уже «член-сотрудник» Русского географического общества (см. главу VIII), не мог пропустить такого события. При этом ему казалось желательным, чтобы на выступлении Озаровской и Кривополеновой присутствовали также его воспитанники – ученики 5‑го класса Шестой гимназии (разрешение было дано С. Ф. Ольденбургом и Ю. М. Шокальским)[22]. Видимо, с этого вечера в Русском географическом обществе и берет начало дружба М. К. с Озаровской, продолжавшаяся до последних лет жизни Ольги Эрастовны[23].

В начале 1917 г. М. К. пытался устроить в Шестой гимназии фольклорную выставку. В связи с этим он писал фольклористу и этнографу Б. М. Соколову (1889–1930), с которым недавно познакомился:

К Вам у меня маленькая просьба. Я устраиваю в гимназии с учениками выставку народной словесности. Быть может, у Вас имеются дубликаты фотографий, помещенных в Вашей книге[24]. Фотографии певцов, сказочников, моментов свадебного ритуала и т. п. Словом, всего, что касается до фольклора. Если бы Вы нашли возможность пожертвовать их или дать на время, я был бы очень благодарен Вам[25].

Помимо Шестой гимназии М. К., окончив Одногодичные курсы, устраивается в Коммерческое училище в Лесном. К прошению от 9 мая 1915 г.[26] он присоединяет свой Curriculum vitae. Этот текст, отражающий начальный период его научной жизни (1911–1915), содержит ряд важных уточнений к тому, что уже сказано выше:

Окончил классич<ескую> гимназию в Иркутске весной 1907 г. Во время пребывания в Университете я занимался главным образом в семинариях проф<ессора> Шляпкина и ак<адемика> Шахматова, интересуясь преимущественно вопросами этнографии и уделяя особое внимание изучению народной словесности и языка.

Кроме специальных и научных занятий я интересовался также вопросами родиноведения и принимал близкое участие в «Сибирском научном кружке» (где исполнял последовательно должности секретаря и библиотекаря), а также и в деле организации научных экскурсий сибирского студенчества для изучения родного края. Лично мною выполнен ряд этнографических и археологических работ, поступивших в Музей антропологии и этнографии Императорской Академии наук[27]. Деятельность свою в этом направлении я продолжал и по окончании Университета в качестве действительного члена Общества изучения Сибири и улучшения ее быта. Летом 1911 года мной была предпринята специальная поездка в Финляндию для ознакомления с постановкой дела изучения родины[28].

Благодаря поддержке Академии наук я получил возможность осуществить некоторые из намеченных еще в Университете планов, и в начале 1914 года по поручению и на средства Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук мною была предпринята трехмесячная поездка по казачьим селам Амурской области для собирания произведений народного творчества и диалектологических материалов.

Краткий отчет о поездке напечатан в Отчете И<звестий> А<кадемии> Н<аук> за 1914 г. и в местных газетах (в сокращении) – доклад, читанный мною в заседании историко-археологического отделения Приамурского отдела И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщест>ва на тему «Археологические находки по р. Амуру» (перепечатан в «Изв<естиях> Имп<ераторского> Арх<еологического> О<бщества>»).

Часть собранного материала печатается в журнале И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщества> «Живая Старина», остальное готовится к печати.

По окончании Университета я был оставлен по кафедре истории русской словесности, но, желая заняться также и педагогической деятельностью, подал прошение о зачислении меня слушателем Одногодичных педагогических курсов при Петроградском Учебном округе М<инистерства> Н<ародного> Пр<освещения>. Но поступить на курсы в том же году я не смог, так как ряд тяжелых обстоятельств личной и семейной жизни (болезнь, смерть отца) не позволили мне приехать из Сибири в Петроград до осени прошлого года.

За время пребывания на Педагогических курсах я занимался в группах, проводимых В. А. Келтуялой (при 3‑м Реальном Уч<илище>) и Н. С. Державиным (при 6‑й гимназии). В последней группе мной был прочитан доклад на тему «Этнография в средней школе», который, если позволит время, предполагаю напечатать, в 3‑м же Реальном Училище[29] мной были даны пробные уроки[30].

Спустя несколько дней после подачи прошения М. К. было предложено «пожаловать для переговоров» к директору училища Г. Н. Бочу[31]. Переговоры состоялись 14 мая, и результат их, судя по всему, оказался для претендента благоприятным. Осенью 1915 г., вернувшись в Петроград, он приступает (с 15 октября) к преподаванию в Шестой гимназии и одновременно – в Коммерческом училище.

Коммерческие училища, возникшие в России еще в XIX в., являлись средними учебными заведениями. Курс обучения (в начале ХХ в.) составлял восемь лет; его программа включала в себя общеобразовательные и специальные дисциплины. К первым относились словесность, математика, искусство (рисование, лепка и др.); ко вторым – товароведение, политическая экономия, законоведение. Выпускники училищ получали право поступать в высшие коммерческие и технические учебные заведения.

Восьмиклассное Коммерческое училище в Лесном открылось в сентябре 1904 г. В попечительский совет, коего роль была в то время достаточно весома, входили уважаемые и широко известные впоследствии лица: инженер-кораблестроитель К. П. Боклевский (глава совета), естествовед, педагог и методист В. А. Герд, историк М. А. Дьяконов, геолог и минералог Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, правовед В. Б. Ельяшевич[32] и др. Училище считалось «передовым»; мальчики и девочки обучались совместно (что было официально разрешено, хотя многими воспринималось скептически).

Не удивительно, что к отбору учителей, претендовавших на место в Коммерческом училище, Боч подходил чрезвычайно внимательно. В результате в училище сложился к 1915 г. совершенно особый преподавательский коллектив: Б. Е. Райков[33], А. Н. Максимова[34], М. Я. Рудинский[35], В. А. Трофимов[36] и др. К работе привлекались также преподаватели Лесного и Политехнического институтов (расположенных в том же районе Петербурга), университетские профессора и лучшие преподаватели петербургских гимназий.

Ученики обладали определенными правами, которых не знали гимназии и реальные училища, находившиеся в ведении консервативного Министерства народного просвещения (тогда как коммерческие училища оказались с 1906 г. под юрисдикцией Министерства торговли и промышленности). Поощрялась всякого рода самодеятельность: кружки, школьные журналы, вечера, клубные встречи, выставки, фотографирование… Особое внимание уделялось экскурсионной работе[37].

Либеральные настроения, царившие в Лесном, были созвучны М. К.

Он легко и быстро входит в повседневную работу училища, охотно принимает участие в различных внеклассных мероприятиях. Преподавая русский язык, он стремится по возможности расширить представления своих воспитанников о литературе, причем не только классической, но и современной. Сохранившийся в архиве М. К. «школьный журнал» свидетельствует о том, что 28 ноября 1915 г. в училище проводился Пушкинский вечер, а 9 декабря – вечер, посвященный Бальмонту («прошел вообще хорошо, но большого впечатления на присутствующих не произвел» (86–53; 4–5)[38]). Вряд ли оба эти мероприятия могли состояться без участия преподавателя-словесника. Кроме того, М. К. рекомендовал ученикам в порученных ему классах Коммерческого училища (как, вероятно, и в Шестой гимназии) вести свой собственный «классный журнал», отмечая в нем основные события текущей школьной жизни. Это подтверждает запись в общешкольном журнале, сделанная учениками «третьего основного класса»:

В этом году в нашем классе замечается бо́льшая самостоятельность и интерес, проявившиеся главным образом в открытии журнала. Мысль, натолкнувшую нас на это, подал нам учитель русского языка Марк Константинович (86–53; 13).

Весной 1916 г. минуло полгода преподавательской работы М. К. в Шестой гимназии, и статус его, согласно действовавшему тогда законодательству, изменился: 15 апреля он получил – по ходатайству Г. Г. Зоргенфрея – официальное звание учителя средних учебных заведений по русскому языку и литературе. Это означало, что в качестве государственного служащего он мог пользоваться отныне всеми правами и преимуществами, законодательно установленными для гимназических преподавателей, имеющих высший образовательный ценз[39].

Работа в Шестой гимназии и Коммерческом училище продолжалась. Основным «детищем», возникшим благодаря усилиям М. К., Рудинского и других педагогов, становится созданный в 1916 г. кружок, задача которого состояла в том, чтобы вовлечь учеников старших и младших классов в изучение Лесного и его окрестностей. История этого кружка ныне достаточно известна[40], поэтому остановимся лишь на некоторых фактах, освещающих участие в нем М. К.

Кружок изучения Лесного был создан 25 февраля 1916 г. Председателем организационного собрания, секретарем и основными участниками были сами учащиеся. Из преподавателей присутствовали Азадовский, Рудинский и Трофимов. Рудинский как организатор кружка открыл собрание. Вторым взял слово М. К. Приводим тезисы его выступления:

М. К. Азадовский познакомил собрание с вопросом родиноведения в широком смысле этого слова. Изучать необходимо не только прошлое данного края, но, по возможности, край в его целом, во всей полноте его жизни – и почву, и растительный, и животный миры, и язык, и самое жизнь. Без знания родного уголка невозможно узнать и понять Россию.

В своей речи М. К. рассказал о своем участии, в бытность еще студентом, в сибирской студенческой организации[41], которая, пользуясь каникулярным временем, собрала огромный материал по изучению Восточной Сибири. Работа велась без особой системы, но с горячей любовью к своему краю и потому дала совершенно исключительные по успехам результаты.

Затем, перейдя к вопросу о родиноведении у нас в России, М. К. указал на то, что дело у нас далеко не так развито, как в других странах, где к работе по изучению родины относятся с особым вниманием. Классической страной в этом отношении является Финляндия, где чуть ли не в каждом «уездном» городке есть общество изучения местного края. Помимо таких провинциальных музеев в Гельсингфорсе создан центральный музей, в котором вы можете получить сведения об самых отдаленных от центров и заброшенных в снега Лапландии уголках Финляндии.

Как собирают эти сведения. Через местных священников, учителей и – что особенно важно – через учащуюся молодежь, которая, разъезжаясь на лето по всем уголкам своей родины, осенью везет собранные данные в Гельсингфорс.

М. К. закончил свою речь призывом собирать все, что встретится: песни и сказки, коллекции бабочек и гербарии, документы и фотографии. Все нести в школу и здесь уже, с помощью преподавателей, приводить в порядок[42].

Это был доклад, содержащий целую программу; впоследствии М. К. расширил его, дополнил разного рода деталями и, видимо, готовил к печати. Сохранилось несколько версий этого доклада; одна из них, относящаяся к 1917 или 1918 г., была опубликована к столетию М. К.[43]

Вопросы «родиноведения» пользовались в ту пору общественным вниманием. Стремление к познанию родного края стало своего рода поветрием, охватившим значительное количество русской молодежи, притом не только сибирской. Это было новое идейное движение, принципиально отличное от сибирского областничества XIX в.; оно затрагивало в той или иной степени многие регионы России. Пафосом «родиноведения» были проникнуты, например, члены хабаровского кружка, сплотившиеся вокруг Арсеньева. М. К. описал эти настроения в статье «Родиноведение и студенчество». Решительно отделяя современный интерес к родному краю от романтического культа Сибири, «печальной и угрюмой красавицы», М. К. рассказал в этой статье о деятельности студенческих кружков и землячеств (прежде всего – в Петербургском университете) и заключил выводом: «…нарождается глубокое движение среди всей русской интеллигенции. Вопросы родиноведения становятся понемногу вопросами дня»[44].

В течение 1916 г. состоялось несколько собраний кружка, на которых обсуждались сообщения и доклады, подготовленные учениками. На следующем собрании (14 мая) М. К. продолжил свой рассказ о Финляндии, сделав сообщение о финских краеведческих кружках и обществах и иллюстрируя его «картой музеев и обществ края и снимками отдельных музеев, провинциальных и центрального в Гельсингфорсе». Кроме того, он передал кружку несколько программ для собирания произведений народного творчества[45].

А 27 октября 1916 г. кружковцы обсуждали два доклада: ученика 6‑го класса Жени Зарезина «Впечатления от некоторых улиц Лесного» и ученицы 7‑го класса Тэзи (Таисии) Степановой[46] «О Новосильцевской церкви»[47]. Комментируя выступление Степановой, М. К. говорил о восприятии современниками дуэли Новосильцева (письма П. А. Вяземского, стихотворения К. Ф. Рылеева и В. К. Кюхельбекера) и завершил словами о том, что «зачастую „привычный“, примелькавшийся памятник старины оказывается, при ближайшем ознакомлении с ним, свидетелем – внешним знаком – незаметного, но глубокого момента прошлой жизни»[48].

М. К. определенно выделял Тэзи Степанову среди других своих воспитанников в Лесном, помогал ей советами, снабжал нужной литературой[49]. В 1917 г. между ними завяжется переписка, продолжавшая до конца жизни ученого. В 1930‑е гг. и после войны, когда М. К. жил в Ленинграде, они изредка встречались и, разумеется, вспоминали прошлое.

Другим участником кружка, окончившим Коммерческое училище и целиком посвятившим себя позднее краеведческой работе, был Сергей Александрович Безбах (1898–1940). Начав с свой путь краеведа-исследователя с доклада в кружке об истории Лесного института, он станет в 1920‑е гг. инициатором краеведческой работы в этой части Петербурга – Ленинграда. Будучи учителем в ленинградской трудовой школе № 168 (бывшее Коммерческое училище) и одновременно сотрудником Центрального бюро краеведения, Безбах был «настоящей душой, мозгом и двигателем всего краеведческого движения в Лесном в 1920‑х годах…»[50] Ему принадлежит книга «Лесной» (Л., 1929) – к 125-летнему юбилею Лесного института.

М. К. стремился привлечь к работе в кружке и некоторых своих воспитанников из Шестой гимназии. Нам известно имя лишь одного из них: Константин Журавлев. «Кстати, не встречаете ли где-нибудь Константина Журавлева, – его я совсем потерял из виду, да и адреса его не помню», – спрашивал М. К. в письме к Т. Э. Степановой от 14 мая 1920 г.

Покинув Петроград в 1918 г., М. К. с любовью и грустью вспоминал о Лесном, о своих коллегах (В. А. Трофимове, М. Я. Рудинском) и учениках, живо интересовался их судьбами. «Расскажите мне поподробнее о всех добрых знакомых, – просит он Т. Э. Степанову в том же письме. – Как школа, где Влад<имир> Александрович, есть ли какие-ниб<удь> вести о Мих<аиле> Яковлевиче? Где Женя Зарезин[51]? Шура Будницкая[52] и т. д. и т. д. и т. д.» Встречался он, наезжая в Ленинград, и с А. Н. Максимовой. 30 ноября 1928 г. М. К. восклицает (письмо к Т. Э. Степановой из Ялты):

Как чудесно было повидаться с Анной Николаевной и вспомнить такую милую и памятную мне лесновскую старину! Жизнь разметала кругом народ, от стольких лесновцев на виду теперь очень мало осталось. Я, напр<имер>, часто встречаюсь только с Сережей Безбахом. Затем – Анна Николаевна, Вы… И вот, в сущности, все. Например, Влад<имира> Александровича[53] я не видел с 1918 года; шутка сказать, 10 лет!

Есть у меня план – нынче летом побродить по южным городам – м<ожет> быть, побываю и в Киеве – тогда, конечно, увижу и Мих<аила> Яковлевича[54] (88–29; 9–10).

Дружба с Тэзи Степановой продлится, как уже сказано, до конца жизни М. К. Но ему писали и другие кружковцы. «Я получил очень хорошее письмо от Милы[55], но оно также дошло до меня с большим опозданием, – сообщает он Т. Э. Степановой 18 октября 1920 г. из Томска. – Теперь, в связи с политич<ескими> пертурбациями, не знаю, где она находится. Б<ыть> м<ожет>, она вернулась в Лесное. Хотел бы я знать ее точный адрес».

Что касается кружка, то после отъезда М. К. и М. Я. Рудинского он на несколько лет прекратил свою деятельность. Однако летом 1922 г., по желанию бывших его участников, оставшихся в Петрограде (и прежде всего С. А. Безбаха), кружок был возрожден под названием Общество изучения Лесного. А еще через год, завязав отношения с обществом «Старый Петербург», Общество изучения Лесного преобразовалось в «Отделение общества „Старый Петербург“» (с апреля 1924 г. – «Отделение общества „Старый Петербург – Новый Ленинград в северных окрестностях Петербурга“»). Впоследствии Общество еще не раз меняло свое название[56].

В феврале 1926 г. Общество изучения, популяризации и художественной охраны старого Петербурга и его окрестностей (так именовалось в тот момент «Отделение общества „Старый Петербург – Новый Ленинград в северных окрестностях Петербурга“») официально пригласило М. К. «как основателя и одного из первых активных работников в деле изучения нашего района» на торжественное заседание, посвященное десятилетию Кружка изучения Лесного. Заседание должно было состояться (и состоялось) в воскресенье 14 марта 1926 г. в помещении бывшего Коммерческого училища, превратившегося к тому времени в школу № 168. Письмо подписали председатель Отделения Г. Боч и его заместитель С. Безбах[57].

Однако М. К., находившийся в то время в Иркутске, не смог принять участие в торжестве, хотя – нет сомнений! – был глубоко тронут этим приглашением, напомнившим ему об училище в Лесном и близкой ему «дорогой лесновской публике»[58].

Глава VIII. В Географическом обществе

Осенью 1914 г., вернувшись в Петроград из Хабаровска, М. К. встречается с И. А. Шляпкиным и А. А. Шахматовым, сообщает о своих поездках по Приамурью, делится своими дальнейшими планами. Тогда же начинается его участие в заседаниях Отделения этнографии Русского географического общества. Вероятно, именно А. А. Шахматов, знакомый с научными экспедициями Азадовского и определенно их поддержавший[1], счел нужным приобщить молодого исследователя, уже избранного действительным членом Приамурского отдела Императорского Русского географического общества, к работе Отделения этнографии, переживавшего в ту пору заметный подъем.

Начиная с 1910 г. Отделение этнографии возглавлял академик С. Ф. Ольденбург, однако в 1914–1915 гг. должность председателя временно – в связи с экспедицией Ольденбурга в Китайский Туркестан – исполнял А. А. Шахматов. Возглавив Отделение, Ольденбург возродил одно из его основных подразделений – Сказочную комиссию (официальное название: Комиссия дли издания полного собрания сказок), созданную еще в 1896 г. Впоследствии М. К. неизменно подчеркивал его роль в воссоздании Сказочной комиссии, которая была не только «организационной ячейкой», но и «в буквальном смысле школой русской фольклористики»[2]. К наиболее ярким достижениям комиссии в 1910‑е гг. принадлежали издания «сказочных» сборников Д. К. Зеленина, Н. Е. Ончукова, А. М. Смирнова[3]. В этой «школе» и проходило в 1915–1917 гг. формирование Азадовского-фольклориста. «…На изданиях и сборниках Сказочной комиссии, – подчеркивал он в „Истории русской фольклористики“, – училось и воспитывалось почти все последующее поколение фольклористов; ее влияние испытала и фольклористика советского периода»[4]. М. К. не был исключением. Так, собранные им сказки Верхнеленского края, которые он начал готовить к изданию уже осенью 1915 г., обсуждались в кругу Сказочной комиссии Русского географического общества, и не случайно, что книгу под таким названием, изданную почти десятилетие спустя, М. К. посвятит именно Шахматову.

Видимо, уже осенью 1914 г. М. К. подключается к редакционным делам «Живой старины». Этот ежеквартальный журнал, основанный в 1890 г. В. И. Ламанским, был в то время ведущим в России печатным органом, посвященным этнографии и фольклору. Деятельность «Живой старины» направлялась редакционной коллегией, состав которой постоянно обновлялся. В 1914 г. редакторами значились А. А. Шахматов и Э. К. Пекарский[5]; с 1915 г. – С. Ф. Ольденбург, А. А. Шахматов и редакционная комиссия, в работу которой втягивается и М. К.

В конце 1914 г. редакционная комиссия принимает решение о создании при отдельных номерах журнала специальных Приложений, предназначенных для публикации «сырых» материалов, прежде всего – записей местных собирателей, зачастую не имеющих прямых связей с отделениями Русского географического общества. Для этой цели создается бюро из трех человек (М. К., В. М. Ионова[6] и А. А. Макаренко[7]), которым поручалось разработать конкретную программу деятельности и представить ее Отделению этнографии. Задача была осуществлена в течение нескольких месяцев. Одновременно готовился к печати выпуск 3–4 за 1914 г. (вышел в мае 1915 г.); он завершался Приложением № 1, состоявшим из работы М. К. «Заговоры амурских казаков», материалов, связанных с якутским и татарским фольклором, нескольких некрологических статей и мелких библиографических заметок (три из них подписаны «М. А.»). На последней странице значилось:

Настоящий нумер «Приложения» печатался под наблюдением и<сполняющего> об<язанности> Председательствующего в Отделении Этнографии И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщества> А. А. Шахматова и и<сполняющего> об<язанности> Секретаря Отделения Э. К. Пекарского, при ближайшем участии М. К. Азадовского и В. М. Ионова, и выпущен в свет 20 мая 1915 г.[8]

За 1915–1916 гг. было издано в общей сложности шесть Приложений (начиная со второго выпуска редакционную комиссию возглавлял С. Ф. Ольденбург). М. К. занимался делами, связанными с печатанием и особенно распространением Приложений. «Многоуважаемый А<лексан>др Николаевич, – пишет он 25 мая 1915 г. А. Н. Самойловичу[9], – будьте добры, укажите адреса лиц, живущих в Сред<ней> Азии и т. п., к<ото>рым было бы интересно получать номера приложений к „Жив<ой> Ст<арине>“»[10]. А на одном из заседаний Отделения этнографии в 1915 г. М. К. не без гордости докладывал собранию, что первый выпуск Приложений вызвал одобрительные отклики в разных местах Сибири, в том числе и в Томске (у А. В. Адрианова).

Энтузиазм молодого ученого, энергично включившегося осенью 1914 г. в работу Русского географического общества, не мог не вызвать к нему внимания со стороны коллег. В заседании от 20 апреля 1915 г. совет Императорского Русского географического общества, рассмотрев представление Отделения этнографии, признает Азадовского членом-сотрудником Общества и выдает ему диплом[11]. «Рекомендателями» молодого ученого были А. А. Шахматов, Э. А. Вольтер и А. Д. Руднев[12]. И уже 1 мая 1915 г. М. К. принимает участие в заседании Отделения этнографии как полноправный «член-сотрудник»[13]; рядом с ним – цвет русской этнографической науки: В. В. Бартольд, Д. К. Зеленин, В. М. Ионов, А. А. Макаренко, С. Ф. Ольденбург, Э. К. Пекарский, А. Н. Самойлович, С. М. Широкогоров, Л. Я. Штернберг… С большинством из них, и в первую очередь с Ольденбургом, у него завязываются личные отношения[14]. Непременный академик-секретарь Академии наук и член Государственного совета, занимавший в то время ведущие позиции в этнографической науке, Ольденбург заметил и высоко оценил молодого ученого из Сибири; их знакомство обернется со временем содержательной перепиской и личным общением. В судьбе М. К. (и до, и после 1917 г.) Ольденбург сыграл немалую роль.

В начале 1916 г. коллеги и товарищи М. К., уже оценившие его энергию при издании Приложений, избирают его членом редакционной комиссии при Отделении этнографии, о чем его официально уведомил Э. К. Пекарский письмом от 4 апреля (68–21).

Одновременно с работой над Приложениями М. К. подключается к деятельности Постоянной комиссии при Отделении этнографии, занимавшейся составлением этнографических карт России. Эта Комиссия (1910–1924), которую возглавлял А. А. Шахматов, состояла из двух отделов: первый занимался составлением этнографической карты европейской части России и ближней Азии (Кавказ); второй, созданный в ноябре 1913 г., – этнографической карты Сибири, Дальнего Востока и Туркестана. Естественно, что М. К. принял участие в работе II отдела, именовавшегося также Сибирской подкомиссией; ее председателем был Л. Я. Штернберг, секретарем – А. А. Макаренко[15]. Совместно с этнографом С. И. Руденко[16] М. К. принимается за составление «Предметного указателя» к описаниям путешествий по Сибири. Работа такого рода обсуждалась еще весной 1914 г. «По предложению председательствующего <Л. Я. Штернберга>, – свидетельствует протокол заседания II отдела от 24 мая 1914 г., – постановлено приступить к нанесению на карточки этнографических материалов, заключающихся в трудах старых путешественников по Сибири…» Следующий пункт протокола удостоверяет, что «труд по просмотру материалов приняли на себя Л. Я. Штернберг и кн. Д. Э. Ухтомский»[17].

Обсуждение вопроса перенеслось на осень. На заседании, состоявшемся 12 ноября 1914 г., «Председатель <Л. Я. Штернберг> предложил, и Комиссия одобрила: a) составить сборник подлинных выписок по этнографии Сибири и Средней Азии из старых писателей, заканчивая Кастреном, Миддендорфом и Мааком[18]; в) составить подробный предметный указатель к ним; с) сборник печатать выпусками». А в следующем пункте протокола отмечалось, что «предварительные работы по составлению Сборника и Указателя взяли на себя С. И. Руденко и М. К. Азадовский»[19]. Однако от идеи «сборника» сразу же пришлось отказаться; остался лишь «Указатель». «С. И. Руденко и М. К. Азадовский, – читаем в печатной версии „журнала“ заседания, – взяли на себя труд по составлению „Предметного указателя“ к классическим сочинениям по Сибири (Георги, Гмелина, Палласа и др.)»[20]. Спустя месяц, в заседании 16 декабря 1914 г., II отдел утверждает «директивы для руководства при составлении предметного указателя к классическим сочинениям по этнографии Сибири», предложенные Руденко и Азадовским[21]. В своем университетском отчете о научных занятиях за 1915/16 г. М. К., в частности, указал: «Составлял совместно с С. И. Руденко по поручению II‑го Отдела Комиссии И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщества> по составлению этнографических карт России „Предметный указатель к сочинениям старых путешественников по Сибири“ (Крашенинников, Фальк, Георги, Лепехин, Сарычев, Булычев, Паллас, Биллингс, Новицкий, Спафарий и др.[22])»[23]. Совместная работа, озаглавленная в окончательном варианте «Систематический этнографический указатель к трудам путешественников по Сибири», растянулась на несколько лет. Протоколы заседаний отдела помогают воссоздать основные этапы этого объемного и в известном смысле новаторского труда Азадовского и Руденко. Так, на заседании II отдела Комиссии от 13 февраля 1915 г. М. К. поставил присутствующих в известность о том, что он «просмотрел И. П. Фалька и заканчивает просмотр сочинений Крашенинникова, что даст в общем счете около 5500 карточек с этнографическим материалом; затем он займется составлением Указателя к III и IV т<омам> Гмелина»[24]. «…Мною закончены, – сообщал Руденко в письме к А. А. Макаренко от 1 ноября 1915 г., – Паллас, Лепехин, Лессепс (т<ома> I и II), Кастрен и Миддендорф; теперь я думаю приступить к Георги, отнимет очень много времени, но к Рождеству я рассчитываю покончить с ним. Этими авторами исчерпывается все, что я по уговору с Марком Конст<антиновичем> принял на себя»[25].

Работа над «Предметным указателем» постоянно замедлялась. И Азадовский, и Руденко имели в то время постоянное место службы (и даже не одно); каждый из них, собирая материал для «Указателя», трудился одновременно и над другими научными темами. Не отличавшийся уже в ту пору крепким здоровьем, М. К. с трудом выдерживал такое напряжение[26]. Возникали и проблемы иного рода. «Должен указать, – писал он 3 ноября 1915 г. А. А. Макаренко, – что медленность работы объясняется не только трудностью работы при теперешнем настроении, необходимостью отвлекаться в сторону работы в Сиб<ирском> Общ<естве> подачи помощи раненым[27] и т. п., но и в значительной степени трудностью добывания книг»[28].

«Предметный указатель» был в основном завершен осенью 1916 г. 25 ноября на очередном заседании II отдела выступил С. И. Руденко, сообщивший, что «вместе с М. К. Азадовским они смогут закончить до конца года перенесение на листы карточных выписок из классических сочинений по этнографии Сибири на русском языке, так что при наличии средств в 1917 году ими составленный „Предметный указатель“ к этим сочинениям мог быть напечатан». Выслушав это сообщение, Комиссия постановила: «Просить М. К. Азадовского представить пробные листы, составленные по карточным выпискам, а С. И. Руденко просить представить предварительный расчет на предмет завершения подготовительных работ и печатания Указателя»[29].

Однако в 1917 г. работа – по объективным причинам – еще более замедлилась. Выяснилась также необходимость доработать уже почти готовую рукопись. Все эти проблемы обсуждались на 22‑м очередном заседании II отдела 24 ноября 1917 г. Доложив членам Комиссии о состоянии «Указателя», Руденко, в частности, отметил, что «его коллега М. К. Азадовский продолжает переписку карточек по принятой Отделом системе. Сам С. И. Руденко занят вторичным просмотром использованных уже литературных источников, так как встретилась необходимость некоторые наименования этнографических предметов детализировать, чтобы облегчить будущим исследователям труд изучения оных»[30].

Далее Руденко подчеркнул, что следует расширить реестр сочинений, подлежащих просмотру, так как составителями «Указателя» были упущены книги Иоанна Вениаминова (святитель Иннокентий, митрополит московский и коломенский), Ю. Ф. Лисянского (1773–1837) и Л. А. Загоскина (1808–1890), данные которых использовались некоторыми авторами классических трудов о Сибири. «На самом деле, – подчеркнул Руденко, – в сочинениях означенных авторов встречается много ценных указаний, не воспользоваться которыми ввиду того, что много уже сделано, было бы непростительно»[31]. В заключение Руденко определил, что «на приведение в окончательный вид всего материала Указателя для сдачи в набор, что должно осуществиться в течение 1918 года, требуется не менее 250 рублей»[32].

План дополнительных работ, предложенный М. К. и Руденко, был одобрен, а требуемую сумму Комиссия включила в смету расходов на 1918 г.

Дальнейшую судьбу этой совместной работы помогает уточнить справка, составленная С. И. Руденко в декабре 1923 г. при передаче им одного из машинописных экземпляров «Указателя» в библиотеку Русского географического общества. Приводим основную часть этого документа:

В 1914 году в Отделении Этнографии Р<усского> Географического Общества, в частности в Сибирском О<тделе> Комиссии по составлению этнографических карт России[33], возникла мысль издать выдержки из путешественников по Сибири с данными по этнографии народностей Сибири. Для членов Комиссии не ясен был только объем этого сборника (или своего рода хрестоматии), поэтому мною предложено было составить первоначально систематический этнографический указатель к тем путешествиям, которые Комиссия признала наиболее интересными и попутно выяснить примерный объем заключающегося в них этнографического материала.

Составление этого указателя было поручено мне и М. К. Азадовскому. Сговорившись о приемах составления указателя и доложив свой план Комиссии, мы с Азадовским принялись за работу, причем Азадовский взял на себя просмотр путешествий Биллингса, Вениаминова, Врангеля, Давыдова, Крашенинникова, Крузенштерна, Лисянского, Сарычева, Спафария и Шелехова[34], и я – остальных вошедших в настоящий указатель авторов.

Мною была предложена детальная схема предметного указателя, которой мы и придерживались. К 1918 году эта работа нами была в значительной степени выполнена, но приостановилась за отъездом меня и Азадовского из Петрограда[35]. В 1921 году, с возвращением моим в Петроград и в связи с интересом, проявленным к нашей работе Комиссией по изучению племенного состава населения России при Российской Академии наук[36], я решил довести этот указатель до конца. При этом выяснилось, что часть материалов для указателя, положенная Азадовским в сейф Государственного Банка, погибла и около трети указателя пришлось восстанавливать по черновым карточкам. Большое количество карточек требовало проверки. Последняя работа была возложена Комиссией на С. Д. Дружиловскую[37], которая, приведя в порядок все материалы, систематизировала и переписала указатель, сверив с текстами несколько тысяч карточек, вызывавших сомнение[38].

В сохранившейся машинописной копии «Указателя» в перечне авторов значатся 19 имен путешественников (от Биллингса до Шелехова), чьи труды Азадовский и Руденко использовали в своей работе. При сопоставлении этого списка имен с университетским отчетом М. К. 1916 г. и «справкой» Руденко 1923 г. обнаруживаются разночтения. Впрочем, определить с точностью – в свете дальнейшей судьбы «Указателя» – распределение труда и долю работы каждого из составителей затруднительно.

В первой части «Предметного указателя» было представлено более 75 народов и народностей, населяющих Сибирь (в том числе великорусы, руссы и русские), сведения о которых можно было найти в трудах «старых путешественников». Внимание привлекают, однако, не буряты, зыряне или калмыки, а другие народности, куда более экзотические для современного слуха, – такие, например, как камасинцы, коняги, олюторы, омоки, угашинцы, чавань и т. п. (некоторые из этих этнических групп не сохранились до наших дней). Вторая часть представляет собой предметный указатель в истинном значении слова: в отношении каждой народности используется, по определению Руденко, «детальная схема», содержащая ряд этнографических характеристик: расселение, физический тип, род занятий (земледелие, скотоводство), пища, утварь, средства передвижения, увеселения, поверья, обряды, язык и т. д. Выстраивая этот ряд, авторы ориентировались на «директивы» Комиссии и, конечно, на первый образчик такого рода изданий, осуществленный Комиссией по составлению этнографических карт России: библиографический указатель Д. К. Зеленина[39].

В одной из статей, посвященных С. И. Руденко, сообщалось, что «было составлено свыше 20 тысяч карточек»[40]. Тот же исследователь счел нужным отметить, что указатель Руденко и Азадовского не потерял своего значения вплоть до настоящего времени («Его публикация будет полезна для всех, занимающихся изучением Сибири»[41]).

Сибирская тематика преобладает и в научной работе М. К. Вернувшись в Петроград, он восстанавливает связи с Сибирским научным кружком и в конце 1914 – начале 1915 г. выступает на одном из общих собраний с докладом «Исторические песни о переселении на Амур (1855–60 гг.)»[42]; публикация состоится лишь спустя полтора года[43]. Одновременно он продолжает сотрудничать с Обществом изучения Сибири и улучшения ее быта. Почти вся научная работа М. К. того времени имеет «сибирскую окраску». Посылая И. А. Шляпкину отчет за 1915/16 учебный год, М. К. замечает: «Знаю, что будете недовольны, увидев такое изобилие Сибири»[44].

О деятельном участии М. К. в работе Отдела этнографии Русского географического общества в 1914–1917 гг. свидетельствуют протоколы заседаний Отдела: первое зафиксированное в них присутствие М. К. относится к 12 ноября 1914 г. (заседание Комиссии по составлению этнографических карт России); в дальнейшем, судя по тем же протоколам, он регулярно посещает заседания Отделения этнографии и рабочие заседания II отдела Комиссии по составлению этнографических карт (в последний раз его фамилия упоминается в протоколе заседания от 24 ноября 1917 г. (22‑е очередное заседание Комиссии)[45].

Нельзя в этой связи не назвать и двух более молодых участников Географического общества, с которыми М. К. был в то время связан общими интересами и устремлениями. Один из них – антрополог и этнограф Давид Алексеевич Золотарев (1885–1935). Участник студенческих волнений эпохи Первой русской революции, Золотарев вынужденно провел 1904–1907 гг. в Париже, где посещал Сорбонну. В 1907 г. поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, который окончил в 1912 г. С 1911 г. – член (а в 1916–1919 гг. – секретарь) Постоянной комиссии Русского географического общества по составлению этнографических карт; с 1913 г. – товарищ председателя Русского антропологического общества при Петербургском университете. Получив в 1918 г. профессорское звание, Золотарев преподавал затем (вплоть до своего первого ареста в 1930 г.) в Ленинградском университете и Педагогическом институте им. А. И. Герцена. В 1920‑е гг. заведовал русско-финским отделением Этнографического отдела Русского музея, а в 1928–1930 гг. был секретарем Этнографического отделения Русского географического общества[46]. Вторично арестован в 1933 г. по делу славистов; обвинялся, в частности, в «связях с закордоном» (во Франции находились два его брата). Погиб в Сиблаге.

Ни переписки, ни иных свидетельств знакомства и общения М. К. с Золотаревым в 1910‑х гг. не сохранилось. Невозможно, однако, усомниться в том, что они были близко знакомы и «пересекались» еще в студенческие годы. Несомненно и то, что именно Золотарев содействовал публикации М. К. о П. К. Русакове в ярославском журнале «Русский экскурсант», посвященном «родиноведению» и экскурсионному делу (уроженец Ярославской губернии, Золотарев уделял особое внимание изучению родного края).

В кругу сверстников М. К., увлеченных, как и он, изучением родного края, нельзя не упомянуть Николая Николаевича Лебедева (1885–1916), талантливого исследователя, организатора студенческих естественнонаучных кружков, действительного члена (библиотекаря) Русского археологического и (с января 1916 г.) Русского географического общества[47]. Сын чиновника судебного ведомства Бессарабской губернии, Н. Н. Лебедев окончил 2‑ю Санкт-Петербургскую гимназию, был в течение нескольких лет студентом Военно-медицинской академии, а в 1907 г. поступил в университет – на естественное отделение физико-математического факультета. В 1910 г. он принял участие в студенческих волнениях, был арестован и заключен в «Кресты», а затем, по распоряжению министра народного образования Л. А. Кассо, сослан на три года в Олонецкую губернию. Получив в следующем году разрешение на выезд за границу, Лебедев оказался в Германии, где намеревался поступить в Берлинский университет[48]. Весной 1913 г. вернулся в Россию.

Молодой ученый, знающий несколько иностранных языков, Лебедев вел разнообразные исследования, участвовал в научных экспедициях (Байкал, Каспийское море, юг России), часто выступал с докладами о результатах своей работы. Побывав в 1908 г. в Финляндии, он знакомил петербургских студентов «с той удивительно интересной работой, какая ведется в Финляндии в деле познания родного края»[49], рассказывал о Гельсингфорсском университете и жизни финляндского студенчества. Работая в студенческом Географическом научном кружке, председателем которого он одно время являлся, Лебедев сумел объединить вокруг себя молодых людей, увлеченных «родиноведением». В своей некрологической статье Д. А. Золотарев вспоминает о тех, кто составлял костяк этой группы (А. С. Гинтовт, М. К. Азадовский и др.), и заключает:

…мы все или почти все в значительной мере были последователями Н. Н. Лебедева. Работая в разных концах России по летам, здесь, в кружке, не без влияния брошюр Н<иколая> Н<иколаевича>, его деятельности и удивительно привлекательной личности, слились в дружную семью, где обменивались своими взглядами на задачи родиноведения, делились своим опытом и совместно вырабатывали основную точку зрения на родиноведческое движение, до того времени не вполне оформленное и осознанное[50].

Война застала Лебедева отбывающим воинскую повинность. В другой некрологической статье Золотарев сообщает, что по окончании школы прапорщиков Лебедев «читал для нижних чинов основы химии, метеорологию, теорию и практику фотографии. Работал по борьбе с газами, от которых и погиб»[51].

На смерть Лебедева М. К. также отозвался статьей, посвященной покойному, – первой в длинном ряду некрологов, которые ему придется писать в дальнейшей жизни. «…Мы все, – сказано в этой статье, – кому дарила судьба часы совместной работы с тобой, будем свято и бережно хранить в душе светлое воспоминание о твоем чистом и благородном облике». М. К. упомянул также об участии своего старшего друга в студенческом движении:

Стаж русского общественного деятеля прошел Н<иколай> Н<иколаевич> целиком. Арест, исключение из университета, ссылка, высылка – все это было изведано Н<иколаем> Н<иколаевич>ем, прежде чем смертью в окопах завершил он свой короткий, но прекрасный и яркий жизненный путь[52].

Третий отклик на преждевременную кончину Лебедева принадлежал С. И. Руденко[53], связанному с покойным совместной работой в Антропологическом обществе.

Трудясь в Отделении этнографии, М. К. продолжал в 1914–1915 гг. сбор материалов для Этнографического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии (Москва), где фольклорно-этнографическими изучениями руководил (до своей смерти в 1913 г.) профессор-фольклорист В. Ф. Миллер. В своем отчете за 1915 г. М. К. указал:

…принимал участие в работах по составлению «Библиографического указателя литературы по народной словесности», изд<ание> Комиссии по народной словесности при Этнографическом Отделе Имп<ераторского> Общ<ества> Люб<ителей> Ест<ествознания>, А<нтропологии> и Э<тнографии>)[54].

Действительно: в третьем выпуске означенного «Указателя» (М., 1915), в перечне лиц, принимавших участие «в собирании материала», стоит и фамилия Азадовского, который, как нетрудно предположить, подбирал и обрабатывал для «Указателя» в первую очередь названия работ, посвященных Сибири или с нею связанных.

Спустя более чем 10 лет М. К. будет избран действительным членом Общества[55]. А в 1931 г. оно прекратит свое существование, влившись в Московское общество испытателей природы.

Сотрудничество М. К. с Географическим обществом не затухает и в 1920‑е гг. Будучи одним из руководителей Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, М. К. будет поддерживать постоянную связь с его головным отделением и Сказочной комиссией – в частности, через переписку с С. Ф. Ольденбургом, возглавившим в 1920‑е гг. этнографическую и краеведческую работу в СССР. В 1925 г. Медальная комиссия Русского географического общества награждает его серебряной медалью за серию работ по библиографии Сибири[56]. В сентябре 1927 г., намереваясь посетить Ленинград (на пути из Кисловодска в Иркутск), М. К. советуется с Ольденбургом: «Хотел бы прочесть в заседании Географического общества доклад „Характеристика ленского сказочника Аксаментова“…»[57] Прекратившая свою деятельность в 1917 г., Сказочная комиссия возобновила работу в мае 1924 г. 14 октября 1927 г. на заседании Отделения этнографии М. К. выступит с докладом «Ленский сказитель Ф. Аксаментов»; председательствовал С. Ф. Ольденбург, выразивший приветствие «прибывшему из Иркутска» М. К., а секретарские обязанности исполнял Д. А. Золотарев. В журнале заседания отмечено:

Докладчик подробно остановился на характеристике ленского сказителя, попутно затрагивал вопросы методологии и собирания, и состояния народного творчества. В оживленном обмене мнений по докладу приняли участие: Д. К. Зеленин, Н. П. Андреев, Н. П. Гринкова, С. Ф. Ольденбург, В. Г. Богораз и Н. М. Элиаш[58].

Другой доклад в Сказочной комиссии был сделан 3 января 1928 г. «В 7 час<ов> вечера была Сказочная комис<сия>, – отметила в этот день Е. Г. Ольденбург (жена С. Ф. Ольденбурга), – доклад Азадовского о собирании сказок в Иркут<ской> губ<ернии> и вообще в Сибири»[59]. Связь М. К. со Сказочной комиссией продолжается и в дальнейшем. «Вечером заходил М. К. Азадовский, – записывает Е. Г. Ольденбург 19 апреля 1929 г., – и затем мы все трое пошли на заседание Сказочной комиссии, где было очень интересно, оживленно. <…> Был интересный доклад о сказителях»[60].

В конце 1929 г. М. К. становится действительным членом Географического общества[61] (по рекомендации Д. К. Зеленина и Д. А. Золотарева[62]). 20 ноября 1930 г. он выступает в актовом зале Общества на заседании, посвященном памяти Б. М. Соколова (см. главу XXI); в 1933 г. делегируется для участия в работе I Всесоюзного географического съезда (1933) «с правом решающего голоса»[63]. И наконец, в конце января 1947 г. М. К. выступает на заседании II Географического съезда (он же – I Всесоюзный съезд Географического общества СССР) с докладом «Значение Географического общества в истории русской фольклористики»[64].

Участие М. К. в работе Русского географического общества оказалось, таким образом, «пожизненным». Он всегда помнил о Сказочной комиссии 1910‑х гг. и пытался сохранять внутреннюю связь с учеными, в окружении которых начинал свой путь в науке.

В октябре 1954 г. М. К. получил официальное приглашение на общее собрание действительных членов Русского географического общества, где предполагалось, в частности, выбрать и утвердить делегатов на II Всесоюзный съезд Географического общества СССР (так именовалось РГО в 1945–1992 гг.). «Ввиду важности вопросов, – отмечалось в извещении, – явка на собрание обязательна» (67–50; 9).

Съезд состоялся в Москве в феврале 1955 г. – через два с половиной месяца после кончины М. К.

Глава IX. Ленская экспедиция

Весной 1915 г. Этнографическое отделение Русского географического общества и Отделение русского языка и словесности Академии наук командируют Азадовского – разумеется, в соответствии с его пожеланиями – в Восточную Сибирь для сбора материалов по этнографии и устному народному творчеству среди местного старожильческого населения, потомков первых покорителей Сибири (казаков, переселенцев, ссыльных)[1].

18 мая 1915 г. М. К. обращается к председателю Сказочной комиссии С. Ф. Ольденбургу со следующим прошением:

Предполагая заняться текущим летом собиранием материалов по народной словесности (преимущественно сказок и причитаний) среди русского населения Иркутской губернии, честь имею просить Сказочную комиссию выдать мне открытый лист от имени И<мператорского> Р<усского> Г<еографического> О<бщества>.

Выехать предполагаю 22–23 мая; основным пунктом будет с<ело> Качуг на р<еке> Лене, откуда я буду совершать дальнейшие поездки в селения, расположенные по р<еке> Лене[2].

Получив 23 мая 1915 г. «Открытый лист» от Сказочной комиссии, подтверждавший, что предъявитель оного «отправляется в Иркутскую губернию для этнографических исследований», и предписывавший местным властям оказывать ему «законное покровительство и возможное содействие» (55–7; 18), М. К. покидает Петроград. Маршрут и обстоятельства предстоящей поездки были изначально ясны: он собирался объехать Верхоленский уезд Иркутской губернии (ныне Верхоленское муниципальное образование – сельское поселение в Качугском районе Иркутской области). Уездным центром этого края был в то время город Верхоленск (с 1925 г. – село), отдаленный от Иркутска на 300 километров. Эти места были хорошо знакомы иркутянину Азадовскому – если не по личным впечатлениям (неизвестно, бывал ли он в тех местах в детские и юношеские годы), то, во всяком случае, по рассказам близких родственников. В Качуге жили в конце XIX в. А. С. и Е. И. Левенсоны; с Качугом был тесно связан и Давид Осипович Азадовский – с упоминания о нем и его жене Ольге Григорьевне начинается список благодарности тем, «кто своим участием и содействием помог сблизиться с населением и разрушить ту стену недоверия и подозрительности, которая всегда окружает приезжего этнографа»[3]. На реке Лене проживала и семья Новожиловых – родственников М. К.

Готовясь к экспедиции на Лену, молодой ученый ставил перед собой, как и в прошлом году, когда он объезжал казачьи селения Амурского края, общую и принципиально важную для него задачу: доказать, что среди русского населения Восточной Сибири сохранились песни, сказки и другие образцы народной словесности. Почти полностью повторив маршрут С. В. Максимова и собрав богатейший материал, М. К. уже в 1914 г. сумел опровергнуть мнение писателя-этнографа о том, что эпическая традиция в Восточной Сибири почти полностью иссякла. Теперь ему предстояло вступить в спор со своим прославленным земляком – историком и общественным деятелем Афанасием Прокофьевичем Щаповым (1831–1876), уроженцем Верхоленского уезда Иркутской губернии.

О жизни и трудах А. П. Щапова имеется на сегодняшний день обширная литература. Ограничимся краткой справкой.

Окончивший Казанскую духовную академию, Щапов уже в 1861 г. получил профессорское звание по кафедре русской истории Казанского университета. Привлеченный к дознанию за антиправительственные призывы, Щапов уехал в Петербург, где, в частности, занимался журналистикой, но в 1863 г. был в административном порядке выслан в Сибирь. Умер и похоронен в Иркутске (могила сохранилась)[4].

Наряду с Н. М. Ядринцевым и Г. Н. Потаниным, Щапов одним из первых обратился к изучению сибирской областной истории и обсуждал вопрос о специфическом положении Сибири в составе Российской империи и особом «сибирском народе». (Это направление русской общественной мысли, сложившееся в первой половине 1860‑х гг., получит название «областничества».) Описывая сибирское население как определенный этнический тип и отмечая его характерные признаки, Щапов выделял, в частности, неспособность сибиряков к «метафизическим умствованиям», их отдаленность от «всякого мистического или религиозного догматизма» и оторванность от устно-поэтической традиции, сохранившейся в европейской части страны. Он писал:

…сибирское население менее способно или склонно к эпическому творчеству, к идеалистической поэзии, чем великорусский и особенно малороссийский народ. Оторвавшись от общего историко-традиционного корня великорусского и малороссийского народного эпоса, старины, песни, сказки и былины <…> всецело увлекаясь корыстолюбивыми, эгоистически приобретательными стремлениями, сибиряки, по-видимому, мало-помалу утратили общерусскую способность поэтического или эпического творчества. Они большею частью забыли всю древнерусскую старину, все эпические сказания или былины великорусского народа, даже большую часть великорусских народных верований или суеверий, примет и обрядов увеселительных и т. п.[5]

По-видимому, сибирская жизнь XIX в. давала Щапову основания для таких умозаключений. Однако М. К., обладавший, при всем своем «сибирском патриотизме», трезвым и достаточно объективным взглядом на сибиряков, категорически не разделял этого скептицизма и надеялся найти доказательства, опровергающие точку зрения Щапова. Такой была его научная «сверхзадача».

Летом 1915 г. М. К. в течение двух месяцев объезжает селения и деревни Верхнеленского (Верхоленского) округа, расположенные по верхнему течению Лены и ее притоков, записывает сказки, свадебные песни и причитания, сохранившиеся среди русского населения. Позднее, публикуя часть собранного им фольклорного материала, ученый сообщал:

Мною были посещены селения: по р. Лене – Качуг, Макарово, Кистенево, Кортухай, Степное; по реке Анге – Анга, Рыково, Щаповская заимка, Бутаково, Тарай; по р. Бирюльке – Залог; по р. Куленге – Толмачево, Челпаново, Алексеевское, Большедворское, Хабардино, Белоусово, Шеметово, Житово; по р<е>ч<ке> Тальме (приток Куленги) – Тальма и Усть-Тальма[6].

О результатах своей поездки М. К. рассказал в отчете, опубликованном через несколько месяцев:

Среди записанного мною фольклорного материала преобладают сказки, свадебные песни и причитания. Главнейшими пунктами моих работ были старинные поселения по речке Куленге (приток Лены) и села: Кистенево, Кортухай и Анга, родина знаменитого историка и сибирского общественного деятеля Аф<анасия> Пр<окопьевича> Щапова <…> В этом селе, благодаря содействию местной жительницы Евдокии Михайловны Масюковой, которой приношу здесь глубокую благодарность, удалось записать очень много ценных, прекрасно сохранившихся старинных свадебных песен и в значительной степени восстановить картину былого свадебного обряда на Лене. Прекрасные свадебные песни записал я также в соседнем селе Тарае (10 в<ерст> от Анги) от семидесятидвухлетней крестьянки Матрены Прокопьевны Щаповой, родной сестры историка.

В Анге же я повстречал прекрасных сказочников: Еф<има> П. Медведева (80 лет), Ем<ельяна< Андр<еевича> Ананьева (56 л<ет>) и Ф. И. Аксаментова (60 л<ет>). По обилию и качеству материала и уменью его передавать особенно выдающимся сказочником должен быть назван последний. От этих сказочников записано мною нумеров тридцать. Из других сказочников должен упомянуть выдающуюся рассказчицу в селе Челпанове (на р. Куленге) Нат<алью> О. Винокурову, которая сообщила мне 26 прекрасных сказок, и П. Н. Большедворскую в с<еле> Житовом (в том же районе). К сожалению, встреча моя с последней сказительницей была весьма непродолжительна, так как она спешила уехать за 40 верст, на заимку, и я успел записать у ней <так!> только 5 сказок.

Из прочего материала необходимо отметить прекрасно сохранившиеся свадебные песни, записанные мною в с<еле> Кортухай от слепой старухи Черепановой и в с<еле> Белоусовом от А. С. Белоусовой. Она же сообщила и самые интересные образцы причитаний. Всего записано мной за эту двухмесячную поездку около 100 сказок, 80 причитаний и 300 свадебных песен.

Собранный материал предполагаю в скором времени опубликовать. В настоящее время мною уже заканчиваются «Описание старинного свадебного обряда на р. Лене» и «Ленские причитания»[7].

Поездка сопровождалась неожиданными открытиями и разного рода курьезами. В одном из селений, жители которого помнили и чтили своих предков, донских казаков, М. К. посетил дом крестьянина Василия Васильевича Белоусова, и тот показал ему «бережно сохраняемую реликвию: жалованный кубок казаку Белоусову от царицы Елизаветы». А в деревнях, населенных так называемыми «ясашными» («ясачными»), то есть родившимися от смешанных русско-туземных браков, М. К. был заподозрен… «в тайной правительственной агентуре». Дело в том, что «ясашные» имели в то время ряд привилегий (главная среди них заключалась в освобождении от воинской повинности), и появление незнакомого человека, да еще прибывшего из столицы, было поставлено в связь «с беспрерывно ходившими в населении слухами о лишении воинской льготы»[8].

Ситуация военного времени особенно осложняла работу молодого ученого; ему постоянно приходилось отвечать на многочисленные вопросы селян, не имеющие отношения к его основной задаче. М. К. вспоминал:

Меня как человека городского и «поученого», как там меня именовали, буквально осаждали разного рода делами: жаловались на неправильное распределение государственного пособия, справлялись о существующих комитетах помощи семьям призванных на войну, просили указаний, как наводить справки о военнопленных, и т. д. Разнообразных обращений было такое количество, что я был вынужден выписать из Иркутска целый ряд официальных справочников, чтобы быть в состоянии давать ответы на возникающие вопросы. И в город я уезжал, нагруженный многочисленными и разнообразными поручениями и просьбами своих деревенских знакомцев. Быть может, благодаря этому и поездка моя была довольно удачной по результатам[9].

Таковы отдельные факты и эпизоды, неполно отражающие ту огромную работу, что была проделана М. К. в верховьях Лены всего за два месяца. Тем не менее мы можем уверенно выделить наиболее яркое достижение ученого, коим он впоследствии – и по праву – будет гордиться: открытие сибирской сказочницы Н. О. Винокуровой, с которой его «свела счастливая случайность»[10].

Публикуя впоследствии сказки Винокуровой и рассказывая о своей встрече с ней, М. К. неизменно стремился (то отдельными штрихами, то более подробно) воссоздать ее портрет: внешний облик, личность, творческую манеру.

Приведем наиболее яркий фрагмент:

В то время это была приветливая старушка, – ей шел шестой десяток лет, – очень бодрая и деятельно работавшая по хозяйству. Она охотно, без каких бы то ни было отнекиваний и отказов, откликнулась на мою просьбу о сообщении сказок и рассказывала их с заметным удовольствием и радостью, видимо, гордясь и любуясь своим мастерством. Она с наивной радостью принимала мои похвалы и по целым дням рассказывала мне сказки, не обращая внимание на недовольство ближайших родственников и насмешки соседей, и только хозяйственные заботы заставляли ее почасту отрываться от рассказа[11].

Спустя еще несколько лет, готовя к печати тексты другого ленского сказочника – Федора Ивановича Аксаментова, крестьянина села Анга, М. К. сообщит о нем (по памяти) несколько биографических фактов и создаст его живописный портрет:

…он долго служил в солдатах, был немного грамотен, во время какой-то военной кампании потерял глаз, последние годы (т. е. относящиеся ко времени нашей встречи) занимался по преимуществу сапожным мастерством. Как сказочник был очень популярен, и задолго еще до встречи с ним я уже неоднократно слышал о сказках Аксаментова («кривого сапожника»).

В момент моего с ним знакомства (1915 г.) ему шел уже седьмой десяток лет. Это было бодрый, живой старик, на вид гораздо моложе своих лет, всегда веселый, острый на язык и приветливый. Сын его <был> убит на войне, но старик не падал духом и по-прежнему оставался ровным и спокойным.

Сказки начал он мне рассказывать очень охотно. Когда я пришел к нему первый раз, он сидел дома и чеботарил. Он, видимо, уже слышал о моем приезде в село – я жил в Анге уже несколько дней, где записал свыше десятка сказок у двух сказителей: Ананьева и Медведева, – и о моем приезде, и обо мне самом уже складывались легенды, – тем не менее, он сделал вид, что ему совершенно неизвестны ни мое имя, ни цель моего посещения.

Я объяснил Федору Ивановичу подробно цель своей работы, показал ему один из сборников сказок, которые я всегда имел при себе, сказал несколько комплиментов по поводу его сказительского мастерства, о котором мне столько раз приходилось слышать не только в Анге, но и в соседних деревнях, и попросил что-либо рассказать мне. Он сразу же и очень охотно согласился, несмотря на резкий и гневный протест его жены, отрицательно отнесшейся и к цели моего приезда, и к моей просьбе.

Он пристально уставил на меня свой единственный глаз, точно что-то обдумывая и припоминая, затем отставил сапог, который починял, и решительным движением повернулся ко мне: «Ну пишите!» Я приготовился записывать, но, к великому моему разочарованию и огорчению, он начал диктовать мне какое-то патриотическое стихотворение на коронацию Александра III-го. Стихотворение было очень длинное, записывать его было очень скучно, и я несколько раз порывался бросить записывание, – но, повинуясь какому-то инстинкту собирателя, все же довел запись до конца. Диктовка кончилась. «Ну-ка, прочтите, что написали», – потребовал он. Я прочитал; мне удалось записать все стихотворение без пропусков. Ему понравилось мое чтение и то, что я сумел быстро все записать. «Ну, теперь вижу, что можете это делать (т. е. записывать). – Ну вот теперь слушайте, я вам расскажу про деревянного орла». Оказывается, это был своеобразный экзамен.

После, когда мы уже теснее познакомились и даже подружились, я как-то спросил его, стал ли бы он мне рассказывать сказки, если бы я не записал «стиха». – «Ни в жисть!» – решительно ответил он мне. Зная упрямый характер старика, я думаю, он не преувеличил в этом заявлении[12].

Разъезжая по деревням в верховьях Лены и общаясь с местными жителями, молодой ученый не терял из виду свои «столичные» обязательства, в частности Приложения к «Живой старине». По этому поводу он поддерживал переписку с Э. К. Пекарским и В. М. Ионовым. Первый выпуск Приложений появился в те самые дни, когда М. К. покидал Петроград, а корректура второго номера настигла его, по-видимому, в дороге. 19 июня в письме из Качуга он жаловался Э. К. Пекарскому:

«Приложение» вышло уже 25 мая, а я еще не получил ни одного экземпляра. Вероятно, оно не разослано и всем прочим. Я думаю, что такой медленной рассылкой в значительной степени теряется значение «Приложения», предназначенного для быстрого обмена между читателями[13].

Та же озабоченность видна и в следующем его письме к Пекарскому также из Качуга от 10 июля 1915 г.:

«Приложения № 1» нет и нет. Вчера получил письмо от Всеволода Михайл<овича>[14], где он также удивляется сему обстоятельству. <…> Корректуру (т. е. корректуру «Приложения № 2». – К. А.) высылаю отдельно. <…> Простите, что пишу слишком поспешно, но меня уже, можно сказать, ждут лошади. В Качуге ведь я бываю наездами на день-два. Все остальное время провожу в окрестных селах[15].

Обработка и публикация фольклорного материала, собранного на Лене, растянется на долгие годы. До 1918 г. ученому удастся напечатать всего лишь несколько мелких работ. А в 1918 г. – после его отъезда в Томск – значительная часть материалов окажется в том самом банковском сейфе, содержимое которого бесследно исчезнет в хаосе революционных лет. Из указанных им в «Отчете о научных занятиях» за 1915 г. двух «почти законченных» работ («Описание старинного свадебного обряда на р. Лене» и «Ленские причитания») напечатать удастся лишь вторую работу… семь лет спустя. Эта работа, изданная в 1922 г. в Чите, также содержит упоминание о «Старинном свадебном обряде»[16], однако местонахождение рукописи в настоящее время неизвестно[17]. Богатейший фольклорный материал, собранный на берегах Лены и ее притоков, ученому пришлось обнародовать – в силу обстоятельств – постепенно и по частям. Подробная и принципиально важная работа по сибирскому фольклору, о которой мечтал М. К. в середине 1910‑х гг., осталась неосуществленной.

Об утратах, постигших ученого в связи с пропажей его бумаг, оставленных в сейфе петроградского банка, говорится в предисловии к «Сказкам Верхнеленского края»:

Материалы мои – как всегда во время моих отлучек из Петрограда – остались на хранении в сейфе одного из банков, вместе с остальными моими рукописями. Но очутиться снова в Петрограде пришлось мне не через два месяца, как предполагал я при отъезде, а только через три года. В мое отсутствие рукописи оказались выкинутыми из сейфа, сброшены в одну кучу с различными другими бумагами и, вероятно, сгнили в одном из банковских подвалов. Погибла и значительная часть сказок.

К счастью, в сейфе уместилось не все. Часть рукописей и материалов вынужденно осталась в моей петроградской квартире и оказалась в более безопасных условиях, чем в «безопасном ящике»; часть мною была передана на хранение в Академию Наук; наконец некоторое количество сказок было уже переписано до поездки. Таким образом, оказались уцелевшими около 50 сказок, которые и войдут в настоящий сборник.

Из утраченных материалов особенно больно ощутимой является гибель путевого дневника с заметками и наблюдениями над исполнением сказок, с наблюдениями над аудиторией, со сведениями о сказочниках биографического характера и т. п. Затем столь же невозвратимой является утрата большой тетради с записями кистеневских и ангинских сказочников (в той же тетради были записаны интересные образцы народной драмы).

Из этих погибших сказок следует особенно выделить тексты семидесятипятилетнего сказителя Ефима Медведева (из с. Анги). Это – старый солдат, замечательный сказочник, в стиле тех традиционных сказителей, для которых дорога точность рассказа и каждая в нем деталь. Рассказывал он не торопясь, как будто обдумывая детали и точно наблюдая за производимым эффектом. Рассказал он немного – всего три или четыре сказки, но сказки его настолько пространны и обстоятельны, что по количеству страниц равняются доброму десятку сказок хотя бы той же Винокуровой.

С большим сожалением вспоминаю я об утрате сказки, записанной со слов старика Кистенева (в селе того же имени). <…> Наконец огромный интерес и особую важность для исследователя имели сказки ангинского мельника Емельяна Ананьева. Его сказки я считаю особенно характерными для специфически-сибирской сказки[18].

Остается лишь строить предположения, как выглядело бы исследование М. К. и как сложилась бы его научная судьба, если бы он не лишился возможности воспользоваться всеми своими записями: дневниками, сведениями об исполнителях, зарисовками, фотографиями и др.[19]

Но даже и в столь обедненном виде результаты Ленской экспедиции М. К. занимают видное место в истории отечественной фольклористики. Ученый сумел окончательно переломить бытовавшее в научной среде представление о Сибири и обосновать свой основной тезис: песенная и сказочная традиция в Сибири – живы. Таким образом, был опровергнут взгляд Щапова на русских обитателей края, якобы утративших свои песенно-поэтические традиции. М. К. заявит об этом в своей первой университетской лекции «Эпическая традиция в Сибири», прочитанной в Томском университете в октябре 1918 г., и позднее в докладе «Об этнографическом изучении русского населения в Сибири», произнесенном в Томске на общем собрании делегатов Съезда по организации Института исследования Сибири (см. главу XII). В газетном пересказе его доклада отмечалось:

Русская народность в Сибири изучена мало; организованного обследования не было. Западная Сибирь обследована лучше Восточной, но и здесь исследователя ждет богатый материал. Стремление сделать общие выводы и дать истолкование фактам имело роковое значение, которое тесно связано с именем Щапова. <…> Известно, что Щапов отрицает за сибиряком способность эпического творчества и констатирует искажение или полное забвение в Сибири народных песен, сказок и т. п. Марк Азадовский, работая в тех же местах, что и Щапов, убедился в несостоятельности его взгляда: сказки, старинные обряды, песни и даже былины живут в сибирском населении. Сохранились в неприкосновенности даже мелодии песен[20].

М. К. удалось открыть новые пласты духовной жизни сибиряков и изменить представление о Сибири, бытовавшее в русском обществе, – открытие, которому сам ученый придавал первостепенное значение. «Пренебрежительное отношение к этой стороне жизни сибиряка, внесенное в литературу Щаповым и прочно было укоренившееся, начинает уже изживать себя, уступая место серьезному и вдумчивому интересу к русско-сибирскому фольклору», – писал М. К. в 1922 г., приступая к публикации материалов Ленской экспедиции[21].

Во-вторых, он открыл и ввел в разряд выдающихся русских сказителей Винокурову и Аксаментова. Собранный материал позволил ученому говорить о совершенно особой сказочной школе, сложившейся в Восточной Сибири. «Очевидно, здесь мы уже имеем дело с известной традицией, манерой, с особой школой»[22], – подчеркивал М. К. Именно в этом видела значение Ленской экспедиции и иркутская фольклористка Е. И. Шастина[23], изучавшая много лет спустя те сибирские регионы, где в 1915 г. побывал М. К.:

Ученый пришел к выводу, что в лице встретившихся ему в с. Анга сказочников <…> он столкнулся с «известной традицией», с «особой школой», распространенной именно на Лене и связанной с историческими и социальными особенностями прошлого Восточной Сибири. Речь идет о влиянии на сказочную традицию Сибири таких масштабных в свое время явлений, как поселенчество и бродяжничество[24].

«Можно без преувеличения сказать, что Азадовский открыл Сибирь для фольклористики», – подытоживал позднее В. С. Бахтин[25].

Что касается Щапова, то прибывший в верховья Лены с тем, чтобы опровергнуть ряд принципиальных положений сибирского историка, М. К. попытался, оказавшись в Качугской волости, собрать о нем, насколько это было возможно, биографический материал, запечатлеть памятные места, расспросить односельчан и записать их воспоминания, разыскать его письма к родным и т. п. «…Ленская поездка 1915 г. связывалась с именем Щапова», – обмолвится он впоследствии[26]. Естественно, что основное внимание М. К. уделил селению Анга, родине Щапова. Его усилия оказались не бесплодными. Рассказы ближайших земляков Щапова, причудливо путавших достоверные факты с вымыслом, позволили ученому взглянуть на собранный им материал не столько биографически, сколько этнографически – проследить, как возникают и распространяются устные предания. Свои наблюдения он обобщит позднее в работе «Легенда о Щапове»[27]. А вернувшись из экспедиции в Петроград, он начинает готовить несколько мелких публикаций, связанных со Щаповым. Одна из них – письмо митрополита Иннокентия[28] к своему племяннику от 22 марта 1858 г., содержащее любопытный отзыв о Щапове[29] (М. К. познакомил с этим письмом протоиерей ангинской церкви, дальний родственник митрополита).

Интересуясь всем, что связано со Щаповым и его семьей, и желая, вероятно, удостоверить год рождения Афанасия Прокопьевича, ученый обратился в Анге к местным церковным книгам, содержащим записи за ряд лет. Можно себе представить его удивление, когда он обнаружил, что принятая дата рождения Щапова (1830) не подтверждается: знаменитый историк родился на самом деле годом позже (1831)[30]. К сожалению, сделать это скромное открытие достоянием общественности М. К. удалось лишь 15 лет спустя – в год, когда отмечалось столетие со дня рождения Щапова[31].

Кроме того, находясь в Анге, М. К. обратил внимание на бедственное состояние бесплатной народной библиотеки (т. е. местной избы-читальни), открытой в 1904 г., но с тех пор пришедшей в упадок. Желая предотвратить ее полную гибель, М. К. поместил в иркутской газете «Сибирь» (ее редактором становится в 1916 г. Исаак Гольдберг) небольшую заметку, в которой указывал на значение бесплатной библиотеки («одной из немногих „культурных станций“ сибирской деревни») для всего округа и предлагал «возбудить ходатайство о разрешении именоваться ей, как было предложено ранее, „Народной читальней имени А. П. Щапова“»[32]. К сожалению, эти предложения и пожелания М. К. так и остались на бумаге.

Нельзя не упомянуть еще один яркий итог поездки Азадовского в Верхоленск – его личное знакомство с местным краеведом и собирателем старины Петром Касперовичем Русаковым (1859–1917). Сосланный по процессу народовольцев на вечное поселение в Верхоленский уезд, Русаков собрал ценнейшие исторические материалы и архивные документы, причем многие из них ему удалось спасти от физического уничтожения. М. К. стало об этом известно, видимо, из статьи одного из иркутских архивистов, М. П. Овчинникова[33], сообщившего следующее:

В Верхоленске от любителя и собирателя старины Петра Касперовича Русакова я узнал, что дела 17 и 18 стол<етий> и начала 19 стол<етия> 15–17 лет тому назад верхоленским исправником были проданы как ненужный хлам, служивший обузой для архивного помещения, по 1 р<ублю> за пуд торговцам; о чем г. Русаков узнал совершенно случайно, зайдя в лавку для покупки сахара, который лавочник завернул в указ Екатерины II. Заинтересовавшись этим, г. Русаков спросил у лавочника: есть ли у него еще такая бумага и где он берет ее. Лавочник ответил, что у него осталось старой бумаги пудов 15–20, но было ее около 100 пудов. Купил ее в полиции на торгах, когда продавалась такая бумага исправником. Русаков перекупил у всех торговцев г. Верхоленска остатки архива и, таким образом, сохранил около 100 пудов архивных документов, которые теперь являются его частной собственностью[34].

Добравшись до Верхоленска, М. К. ознакомился с собранием Русакова и осенью в Петрограде написал статью, в которой рассказал о содержании этого «ценного хранилища, собранного любящей рукой в течение долгих лет неустанного труда»[35]. Получив оттиск статьи, Русаков взволнованно благодарил автора:

Не нахожу слов выразить Вам те глубокие чувства душевной моей признательности за Вашу высокую оценку моих слабых трудов. <…> Чем-то хорошим, близким, родным и душевно теплым повеяло на меня от Вашей статьи, придавшей моим надломленным невзгодам и летами силам свежие силы, бодрость и главное веру в самого себя и пользу того дела, которому, не щадя своих скудных средств, отдал лучшие годы своей жизни.

Ваша статья есть для меня лучшая в сей жизни награда, которую я высоко-высоко ценю и выше которой не может быть теперь для меня, откуда бы она ни исходила[36].

В марте 1917 г. – после Февральской революции – П. К. Русаков был избран комиссаром Верхоленска. Но уже в начале мая его не стало. Узнав об этом, М. К. посвятил памяти Русакова некролог, проникнутый острой горечью утраты и неподдельной тревогой за судьбу уникального собрания:

Еще казалось, так недавно вели мы с ним оживленные беседы, еще так недавно получил я от него письмо, дышащее верой в будущее, полное планов, надежд, уверенности. Еще так недавно в одном из посвященных родиноведению изданий радостно писал я об его живой работе…[37]

Как увековечить память верхоленского собирателя? М. К. был убежден, что все собранное этим «незаметным, тихим и благородным тружеником» должно быть приведено в порядок и сохранено в виде особого Русаковского музея в Верхоленске, тем более что и сам коллекционер «высказывался именно таким образом» и завещал свое собрание городу. «И да будет собрание П<етра> К<асперовича> первым в ряду таких же будущих маленьких культурных ячеек, одним из первых светлых лучей среди захолустной провинциальной обывательщины», – восклицал М. К.[38]

Упованиям ученого не суждено было сбыться. Тот нравственный долг, который, по словам М. К., Сибирь обязана была уплатить одному из своих «подневольных сынов», остался неисполненным. «Ничего не сохранилось уже к 1925 г.»[39]

Другой собиратель, о котором рассказал М. К., вернувшись из Ленской экспедиции, – крестьянин села Бутаково Качугской волости Верхнеленского уезда Иван Филиппович Черепанов. Это был «безвестный самоучка», который в течение ряда лет собирал старинные книги и рукописи, а также вел разного рода записи (хозяйственные сведения, народные приметы, климатические наблюдения). К тому времени, как М. К. побывал на Лене, Черепанова уже не было в живых, но один из земляков познакомил молодого этнографа с его бумагами. М. К. выбрал среди них «аккуратнейшие и подробнейшие» записи цен на хлеб в Верхоленском уезде (по селам Анга, Кучуг, Бутаково) с 1888 по 1908 г. и опубликовал их, желая тем самым «отметить достойным образом почтенную деятельность покойного Ивана Филипповича»[40].

Поездка в Верхнеленский край была второй экспедицией М. К. Планировалась и третья – на Ангару. М. К. собирался объехать те самые места, где побывал в свое время историк и этнограф П. А. Ровинский (1831–1916). Записав всего лишь несколько песен, Ровинский констатировал в Восточной Сибири «бедность устно-поэтической традиции»[41]. Однако задуманная экспедиция не состоялась. «Третью поездку: на р. Ангару – по следам Ровинского – осуществить уже не удалось», – с горечью напишет позднее М. К.[42]

Глава Х. «Дневник художника»

Во время своих экспедиций 1914–1915 гг. М. К. посчастливилось совершить «открытие», далекое от фольклористических целей его поездок. В одном из сибирских городков или селений он приобрел альбом XIX в. с рисунками и стихами неизвестного автора.

Осенью 1915 г. он занялся атрибуцией и анализом. Неизвестным автором оказался П. А. Федотов.

Первое публичное сообщение о своей находке М. К. сделал 19 ноября 1915 г. в Русском библиологическом обществе, действительным членом которого он был избран еще весной[1]. Этому, безусловно, содействовали и президент Общества (А. А. Шахматов), и вице-президент (Э. А. Вольтер)[2]. Почетными членами Общества значились С. А. Венгеров, В. И. Саитов, А. Ф. Кони, С. Ф. Ольденбург… В тот период Общество переживало расцвет: число собраний и докладов в 1915 г. достигло максимального числа – 54[3]. К началу 1917 г. Русское библиологическое общество насчитывало более 200 действительных членов (не считая почетных членов и членов-сотрудников).

Заседание состоялось в университете (в одной из аудиторий Восточного факультета); председательствовал Э. А. Вольтер. Сообщение М. К., озаглавленное «Новый альбом рисунков и стихов Павл<а> Андр<еевича> Федотова», не прошло незамеченным, тем более что 1915 г. был юбилейным для Федотова (сто лет со дня рождения) и имя художника постоянно мелькало на страницах русских газет и журналов[4]. Не удивительно, что информация о сенсационной находке быстро распространилась в русской печати. Через две недели влиятельная сибирская газета сообщала:

В Русском библиологическом обществе состоялся интересный доклад М. К. Азадовского.

Молодому ученому, как сообщает «День»[5], посчастливилось найти в Сибири в Хабаровске и выкупить у какого-то парикмахера большой литературно-художествен<ный> альбом, принадлежащий родоначальнику русского реализма художнику Федотову. В альбоме более 100 оригинальных рисунков, некоторые совершенно неизвестные, среди них – наброски и этюды для его картин и рисунков. Но, помимо рисунков, альбом интересен стихотворениями русских поэтов, тщательно переписанными Федотовым. Здесь много политических и эротических стихов, которые были нецензурны при Николае I, но много и вариантов стихов, басен Крылова и несколько неизвестных стихотворений. Из последних отметим стихотворение, посвященное русскому флоту, предрекавшее крымское поражение.

Свой альбом г. Азадовский предполагает передать будущему художественному музею Вост<очной> Сибири[6].

Сообщение о заседании в Библиологическом обществе, в ходе которого «г. Азадовский демонстрировал ряд рисунков художника Федотова, случайно найденных в Сибири», появилось и в столичном ежемесячнике «Известия Вольфа». «Демонстрация сопровождалась, – сказано далее, – интересным докладом о Федотове»[7].

Ободренный первыми откликами, М. К. стал готовить найденный им дневник к публикации. На это ушло несколько месяцев, и уже к весне 1916 г. все было готово. Своей работе М. К. дал название «Дневник художника» (явная перекличка с циклом статей и эссе Александра Бенуа, печатавшихся в 1907–1908 гг. в «Московском еженедельнике»). Очерк, переданный автором в «историко-литературный и библиографический» журнал «Русский библиофил», был опубликован в апреле 1916 г. вместе с составленными автором «Материалами для библиографии П. А. Федотова»[8] и открывался упоминанием о выступлении в заседании Русского библиологического общества 15 ноября 1915 г. (Общество тесно взаимодействовало с «Русским библиофилом»).

Редактором «Русского библиофила» был в 1916 г. (после смерти антиквара и мецената Н. В. Соловьева, его основателя и редактора-издателя) историк искусства и библиофил В. А. Верещагин[9], и можно не сомневаться, что он охотно поддержал публикацию «Дневника», который был издан также отдельной книгой (с ошибкой в фамилии автора: Марк Азаровский[10]); тираж издания, как было отмечено на оборотной стороне авантитула, составлял 250 экземпляров, «из которых 175 выпущены в продажу» (есть основания полагать, что в действительности их было больше)[11]. Книга вышла в июне (цензурное разрешение от 27 мая 1916 г.). Один из первых экземпляров М. К. отправил Арсеньеву с надписью: «Дорогому другу, милому Владимиру Клавдиевичу как знак искренней любви. Автор»[12]. Другой экземпляр он послал А. Н. Бенуа. В сопроводительном письме от 24 сентября 1916 г., подчеркивая роль Бенуа, высоко оценившего творчество Федотова в своей «Истории русской живописи в XIX веке», М. К. писал: «Перелистывая страницы моей небольшой работки, Вы несомненно залюбуетесь прекрасными рисунками художника, которого Вы так любите и оценить которого Вы сумели так тонко и изящно»[13].

Книга вызвала резонанс; в русской печати стали один за другим появляться отклики на «Дневник», и почти в каждом из них подчеркивались эрудиция и серьезность автора, его добросовестное и любовное отношение к предмету своего исследования. Первым, кто обратил внимание на «Дневник художника», был… В. В. Розанов, писавший в присущей ему манере:

В последней книжке журнала (имеется в виду «Русский библиофил». – К. А.) г. Марк Азадовский (уж не совсем русская фамилия!) написал с таким бесконечным вниманием о художнике Федотове, что… даже стыжусь сказать, как хотел бы ему выразить благодарность; и собрал всю библиографию о нем; и издал его неизвестный доселе альбом рисунков <…> Да: церковь и библиография – две единственные области, где сохраняется по-настоящему «вечная память» о человеке[14].

Где и при каких обстоятельствах альбом Федотова попал в руки М. К.? В своей работе он сообщил, что ему удалось «совершенно неожиданно» обнаружить его «прошедшей зимой в руках случайного продавца в отдаленном городке Восточной Сибири»[15]. Слова «прошедшей зимой» позволяют предположить, что альбом был найден им в первые месяцы 1914 г., то есть во время Амурской экспедиции, поскольку зиму 1914–1915 г. М. К. безвыездно провел в Петербурге. Что касается «отдаленного городка», то это наверняка был не Иркутск и не Хабаровск – М. К. не мог отозваться подобным образом о родных для себя местах.

Ясного ответа на этот вопрос до сих пор не имеется, и создается впечатление, что М. К. намеренно затушевывал это обстоятельство. «Он ни разу не написал, где был найден альбом, зашифровав это место как маленький городок в Восточной Сибири», – указывала Л. В., полагавшая (возможно, ошибочно), что речь идет о Верхоленске[16]. Не называет точного места и ни один из рецензентов «Дневника художника»; большинство из них повторяют авторские слова об «отдаленном городке Восточной Сибири».

Любопытные и неожиданные детали, касающиеся находки М. К., содержала статья И. В. Евдокимова (в будущем известного беллетриста и искусствоведа), посвященная журналу «Русский библиофил». Называя новонайденный альбом «драгоценной реликвией из отдаленной провинции» и отмечая, что появление неизвестных рисунков Федотова привлекло «всеобщее внимание», Евдокимов сообщает, что альбом был обнаружен «в городке Красноярске» и куплен за 25 рублей[17]. Осведомленность автора относительно цены альбома и «городка Красноярска» побуждает нас заподозрить в его словах «долю истины»: Иван Евдокимов был учеником Шляпкина по Петербургскому университету, участником Пушкинского семинария С. А. Венгерова, и есть основания полагать, что он был знаком и общался с М. К., сообщившим ему подробности своего открытия.

Среди откликов на «Дневник художника», появившихся в Сибири, обращает на себя внимание заметка в «Приамурской жизни» за подписью «N.»; ее автором был И. Л. Миллер, редактор-издатель этой хабаровской газеты. «…Специальное роскошное издание, – писал Миллер, – <…> в котором, наряду с сообщением об этом альбоме, воспроизведены в многочисленных репродукциях по английскому способу рисунки из этого альбома, которые представляют большой интерес <…> изящная печать и роскошная бумага делают издание не только ценным, но и высокохудожественным и весьма изящным»[18].

Другой сибирский отклик принадлежал Исааку Гольдбергу. В иркутской газете «Сибирь», которую он в то время редактировал, писатель поместил (под своим обычным псевдонимом Ir., т. е. Irridens (лат. насмешливый)) рецензию на работу М. К., особо подчеркнув его заслугу в атрибуции альбома:

Альбом, который попал в руки г. Азадовского, не давал прямых указаний, что это именно альбом художника Федотова. Эту неопровержимую принадлежность альбома Федотову доказывает сам г. Азадовский. И эти доказательства мало того, что они говорят о любовном отношении со стороны автора труда к попавшему к нему в руки анонимному альбому, они изобличают в г. Азадовском добросовестного и внимательного исследователя эпохи, в которую жил и творил Федотов. После тщательных и проверенных указаний г. Азадовского не остается ни тени сомнения, что альбом этот действительно федотовский…[19]

Не замедлили откликнуться на публикацию «Русского библиофила» и авторитетные московские искусствоведы – Н. И. Романов и П. Д. Эттингер. Отзыв первого особенно важен; Романов изучал творчество Федотова и не раз писал об этом художнике[20]. Работа М. Азадовского, подчеркнул Романов в своей рецензии, посвященной четвертой книжке «Русского библиофила» за 1916 г., «не может остаться незамеченной в кругу читателей, неравнодушных к русскому искусству». И пояснял:

Автор дает яркую характеристику найденного им в отдаленном городке Восточной Сибири ценного памятника русского искусства – альбома черновых набросков и рисунков П. А. Федотова. <…> Путем тонкого анализа и сопоставления рисунков и письменных заметок альбома автор устанавливает точно хронологическое место и значение этого альбома в творчестве Федотова и дает красивую и тонкую характеристику его творческих стремлений[21].

Столь же высоко, хотя и более лаконично, оценил публикацию в «Русском библиофиле» и П. Д. Эттингер («настоящее обогащение художественного наследия нашего мастера» и т. д.[22]).

Заслуживает упоминания также заметка искусствоведа и критика А. А. Ростиславова (1860–1920), возглавлявшего тогда художественный отдел в столичной газете «Речь». Подлинность и датировка альбома, подчеркивалось в его запоздавшей на несколько месяцев оценке «Дневника», устанавливаются «с несомненной убедительностью». Впрочем, Ростиславов не готов был согласиться с М. К. в определении «качеств и преимуществ отдельных рисунков»[23].

Появление «Дневника художника» приходится на тот период, когда интересы М. К. начинают смещаться в сторону русской литературы XIX в. Пушкин и пушкинская эпоха, Языков, декабристы, творчество Тургенева – эти темы все более привлекают его внимание.

Первым учителем М. К. по истории русской литературы был С. А. Венгеров, чьи лекции он слушал еще студентом. Позднее он становится участником знаменитого Пушкинского семинария, работавшего в стенах университета в 1908–1918 гг. Мы не знаем в точности, когда именно М. К. стал посещать (и сколь часто посещал) венгеровский семинарий, однако, отталкиваясь от его биографии, можно предположить, что это происходило в 1916–1917 гг. Пушкинский семинарий переживал тогда свой расцвет: в нем работали известные впоследствии пушкинисты (историки литературы, писатели, библиографы): С. А. Бонди, В. Л. Комарович, Г. А. Маслов, Ю. Г. Оксман, Ю. Н. Тынянов, А. Г. Фомин… Молодые энтузиасты регулярно собирались, читали и обсуждали доклады. С некоторыми из них (в особенности с Оксманом) у М. К. устанавливаются прочные (до конца жизни) дружеские отношения. Много лет спустя, обозначая круг своих друзей 1910‑х гг., «молодых пушкинистов», Оксман назовет среди них и М. К.[24]

Тогда же, по-видимому, М. К. знакомится и с Б. Л. Модзалевским (1874–1928), собирателем, архивистом, пушкинистом, библиографом и секретарем Пушкинской комиссии при Императорской Академии наук (с 1900 г.). Пользуясь поддержкой С. Ф. Ольденбурга и А. А. Шахматова, Модзалевский активно занимался в ту пору (совместно с Н. А. Котляревским) организацией и созданием Пушкинского Дома. Знаток русской иконографии и неутомимый собиратель пушкинских материалов, не раз выезжавший ради своих поисков в провинцию, Модзалевский живо откликнулся на сообщение М. К. о тверском архиве П. Л. Яковлева (на сведения об этом архиве, как утверждал М. К., ему «удалось наткнуться» в Сибири[25]) и помог ему получить командировку в Тверскую губернию «для розысков архива писателя 20‑х – 30‑х гг. П. Л. Яковлева»[26]. В начале сентября 1916 г. М. К. отправляется в Тверскую губернию. О его путешествии, на этот раз не столь длительном, рассказывает открытка с дороги, отправленная Модзалевскому:

27/IX.1916 Ст<анция> Лихославль

Глубокоуважаемый Борис Львович,

Хотя я сделал сегодня 40 в<ерст> на лошадях и устал здорово, но чувствую себя хорошо.

«Автомедоны наши бойки,

Неутомимы наши тройки»[27].

То, что нашел, хотя и не так интересно, как мне хотелось, но все же интересно, а главное «пощадили даже мыши драгоценную тетрадь»[28], т. е., вернее, они было начали свою работу, но уже докончить ее любезно предоставили своим архивным colleg’ам. «Пушкина» не оказалось, но о Пушкине, думаю, найдется, т<ак> к<ак> переписка дяди с племянником полна литературных новостей и сплетен. Мелькают имена Языкова, Бестужева, Фаддея[29] (о последнем в стихах). Обнимает переписка все 20‑е годы, письма тщательно подобраны, написаны весьма четко (нельзя за это не уважать Алек<сандра> Ефимовича![30]) и переплетены.

Привет.

Уваж<ающий> Вас М. Азадовский[31].

Что же удалось обнаружить М. К. в Тверской губернии близ Лихославля? В первую очередь, письма (около ста) упомянутого в письме А. Е. Измайлова к его двоюродному дяде, литератору П. Л. Яковлеву (1796–1831), брату М. Л. Яковлева, с которым дружил Пушкин. В 1826–1827 гг. А. Е. Измайлов и П. Л. Яковлев сообща издавали «Альманах муз» (Измайлов известен также как издатель журнала «Благонамеренный»). А кроме того – альбом рисунков Яковлева, содержащий, в частности, портреты самого Измайлова, А. А. Дельвига и др. Можно предположить, что результаты поездки в Тверскую губернию несколько разочаровали М. К. и Модзалевского: оба надеялись получить именно пушкинский материал. Отсюда и реплика М. К. в письме к Модзалевскому: «„Пушкина“ не оказалось, но о Пушкине, думаю, найдется», что означало: пушкинские автографы отсутствуют, но в письмах, вероятно, найдутся упоминания о нем[32].

Несмотря на крайнюю занятость, М. К. тотчас принялся готовить к изданию свою новую находку, известие о которой быстро распространилось в профессиональном кругу. В октябре 1916 г. к нему обратился Н. К. Пиксанов (1878–1969), авторитетный (уже в те годы) историк русской литературы, автор работ о Грибоедове и других русских писателях[33], и задал вопрос, имеются ли в письмах А. Е. Измайлова упоминания о «Горе от ума». М. К. ответил Пиксанову 26 октября 1926 г., сообщил два пассажа, посвященные Грибоедову, и просил – при использовании – указать: «М. Азадовский. Письма А. Е. Измайлова к П. Л. Яковлеву. (Готов<ится> к печати)»[34]. К сожалению, в полном виде осуществить эту публикацию М. К. не удалось.

Опираясь на письма Измайлова, М. К. уже тогда собирался, не окладывая на будущее, коснуться вопроса об авторстве стихотворения «На смерть Чернова» (в течение последнего столетия исследователи приписывали его то Рылееву, то Кюхельбекеру). Одно из писем Измайлова (от 16 ноября 1825 г.) позволяло, казалось, решить вопрос в пользу Кюхельбекера. «В свое время, – писал М. К. 20 мая 1951 г. Ю. Г. Оксману, – (ведь я, как Вы помните, разыскал соотв<етственные> бумаги Измайлова) я хотел было (в 1916 г.!) выступить со статейкой об авторстве, считая таковым Кюхельбекера. Но покойный Б. Л. Модзалевский отсоветовал мне, считая незыблемым вопрос о Рылееве как авторе»[35].

Таким образом, лишь две небольших публикации[36] да ссылки на письма Измайлова в отдельных декабристских работах[37] – вот, собственно, все, что использовал М. К. в дальнейшем, – результат, поражающий своей скромностью на фоне сделанной им многообещающей находки.

Письма А. Е. Измайлова, а также портрет Дельвига из яковлевского альбома М. К. передал Б. Л. Модзалевскому в архив Пушкинского Дома[38], где к тому времени уже находились материалы П. Л. Яковлева (в частности, один из его альбомов). Спустя несколько лет М. К. посвятит этому портрету небольшую заметку под заглавием «Из иконографии Дельвига», которая так и останется в его архиве (1–7; в конце текста указано: «Томск, 1921»)[39]. Не удалось также осуществить публикацию, посвященную альбому из личного собрания (с рисунками 1819–1834 гг.). Ученый успел лишь составить его краткое описание, которое сопроводил своими характеристиками и оценками (85–2; лист, приложенный к альбому). В письме к И. С. Зильберштейну (конец января 1950 г.)[40], размышляя о своем возможном участии в будущем томе «Литературного наследства», М. К. описал этот альбом следующим образом:

Имею в своем распоряжении (т. е. также моя собственность) альбом П. Л. Яковлева с замечательными рисунками (текста в нем нет – только рисунки): его самого, брата его жены А. И. Давыдова[41], художника А. В. Уткина, Софьи Дм<итриевны> Пономаревой[42], В. Лангера[43] и др. Другой альбом Яковлева хранится в Пушкинском Доме и описан И. Н. Медведевой («Звенья», VI, на стр. 116 упоминается и мой альбом)[44].

Среди рисунков: портрет Измайлова, Гнедича, С. Д. Пономаревой, автопортрет А. Уткина, зарисовки пером и карандашом московских видов (Денисов монастырь, Симонов, Алексеевский) и др.

Жемчужиной альбома я считаю рисунки А. В. Уткина. Это тот самый загадочный художник, который был арестован в 1834 г. на знаменитой вечеринке вместе с <пропуск>, автор стихов о царской семье (<пропуск> на кн.) и умерший в Шлиссельбурге[45]. Все сведения о нем исчерпываются страницей в «Былом и Думах» и несколькими страницами (вернее, строками) в комментарии Лемке[46].

Эти рисунки, конечно, еще не проясняют его облика, но все же делают <пропуск> немножко более знакомым. Да и нужно же наконец осветить хоть немного этот образ и напомнить о его трагической судьбе. Б<ыть> м<ожет>, имеются еще какие-нибудь московские архивные материалы, которые с Вашей и С<ергея> А<лександровича>[47] помощью могли бы быть отпечатаны[48].

Приведенный фрагмент дает приблизительное представление о том, каким виделся М. К. его несостоявшийся очерк, посвященный альбому П. Л. Яковлева[49].

Работа М. К. не прекратилась с выходом «Дневника художника». Вдохновленный первым успехом, М. К. продолжает исследовать наследие художника, причем не только живописное[50]. Желая рассмотреть его в более широком контексте, М. К. обратился к журналам и альманахам 1840‑х гг. Эти занятия, сочетавшие в себе историю литературы и искусствоведение и призванные обозначить «школу» русского искусства середины XIX в., к которой принадлежал Федотов-рисовальщик, приходятся на вторую половину 1916 г. 4 ноября М. К. вновь выступает на общем собрании Русского библиологического общества с докладом «Федотов и книжная иллюстрация 40‑х гг. (по новым материалам)»[51]. В течение следующего года он развернет это выступление в отдельный очерк «Из старых альманахов. Забытые рисунки Федотова», выпущенный отдельным изданием в апреле-мае 1918 г.[52] В первом примечании М. К. благодарит за помощь и «ценные указания» Б. Л. Модзалевского, известного также своими трудами в области русского портрета[53], и В. А. Верещагина, автора трехтомника «Русская карикатура» (СПб., 1911–1913). Ссылки на работы Модзалевского и Верещагина содержатся и в тексте очерка.

Известны четыре отклика на это издание. Первый принадлежал П. Д. Эттингеру, второй – Ю. Г. Оксману, третий – В. А. Дмитриеву; четвертый рецензент укрылся под псевдонимом.

П. Д. Эттингер сообщил читателям, вторично откликаясь на труд неизвестного ему молодого ученого:

Прелестно изданная небольшая книжка детально знакомит с рядом несомненных федотовских рисунков, которые до нас дошли не в подлинниках, а в ксилографической передаче известного гравера Бернадского[54] и авторство которых тут впервые определяется. <…> Удачно разысканные рисунки, по существу, прибавляют мало нового к творческому облику Федотова, тем более что резец гравера сильно обезличил их фигуру. Но они бросают новый свет на художественную деятельность автора «Сватовства майора» вообще и устанавливают связь его с целой группой русских книжных иллюстраторов середины прошлого века…[55]

Рецензия, написанная Юлианом Оксманом, также содержала немало похвальных оценок и подчеркивала свежесть и новизну исследования: «заново ставит вопрос об отношении великого мастера к современному ему художественному поколению»; «смелые соображения»; «экскурсы в никем еще не тронутую область отношений Федотова к редакционной группе „Современника“»; и т. п. Обозначив ряд печатных и архивных материалов, оставшихся автору неизвестными, Оксман счел нужным подчеркнуть изящество и тонкий вкус издателя (книга была отпечатана в петроградской типографии «Голике и Вильборг», считавшейся одной из лучших в России) и заключил мыслью о том, что «подобные книги у нас все еще рассчитаны должно быть не на „читателя“ в широком смысле этого слова, – а на „любителя“ и коллекционера»[56].

Менее восторженной была рецензия искусствоведа В. А. Дмитриева (1889–1919) в последнем номере журнала «Аполлон», появившемся предположительно в июле–августе 1918 г. (на обложке – 1917)[57]. Эта дата – 1918 г. – подтверждается и содержанием рецензии, поскольку автор анализирует как первую, так и вторую книгу. Другими словами, рецензия Дмитриева была написана приблизительно в то же время, что и две предыдущие.

Постоянный сотрудник «Аполлона», Дмитриев был тонким художественным критиком. «Его критические статьи в „Аполлоне“ поражали меня своей проницательностью и каким-то особым изяществом мысли», – признавался искусствовед Всеволод Петров[58]. Восторженно отзывался о Дмитриеве и Н. Н. Пунин[59].

Нет сомнений, что Дмитриев, проявлявший интерес к Федотову[60], читал обе работы М. К. с особым вниманием. Отдавая М. К. должное («настойчивый наблюдатель путаной стези федотовских исканий», «исчерпывающая осведомленность в источниках и осторожный подход к теме» и др.), Дмитриев тем не менее предъявляет автору ряд претензий: упрекает его, с одной стороны, «в некоторой невыдержанности эстетических оценок», а с другой – «в слишком большой зависимости от наших признанных „авторитетов“». Правда, во второй книге эта «зависимость», по мнению рецензента, ощущается в меньшей степени, хотя и здесь некоторые оценки «страдают чрезмерностью и не обоснованы самими достоинствами того или другого рисунка»[61].

Позднее М. К. внимательно изучал статью В. А. Дмитриева в альбоме Бориса Григорьева «Intimité» (Пг., 1918). Пытаясь определить творческие истоки Григорьева, Дмитриев обнаружит в этом художнике «наследника» Федотова. В одном из блокнотов М. К. 1940‑х гг. мы находим несколько выписок из этой статьи, в частности яркую фразу Дмитриева о том, что Федотов «может стать важным примером как мастер, макавший кисть не только в масло или воду, но и в собственную кровь…» (54–1; 1337).

Со всеми тремя рецензиями М. К. ознакомится, по всей видимости, уже после их появления в печати: в мае 1918 г. он надолго покинет Петроград. Зато он прекрасно знал четвертую – короткую заметку, подписанную «Библиофил». Кто был автором этого отзыва (о двух книгах), нам неизвестно, однако тот факт, что заметка появилась в печатном органе сибиряков-областников, с которым он в то время был связан, заставляют предположить если не авторство самого М. К., то по меньшей мере его соучастие.

Приведем вторую часть этой газетной заметки:

…М. Азадовскому мы должны быть благодарны за то, что он не только не прошел мимо случайно попавшегося ему в одном из уголков Восточной Сибири уже растрепанного альбома художника, а с большой любовью и заботливостью издал его и еще немного приподнял завесу, скрывающую от нас духовные переживания Федотова. В изящных, но с большим вкусом изданных книгах М. А<задовск>го интересующиеся найдут богатый материал[62].

Начатая в 1915 г. работа о Федотове не должна была ограничиться двумя книгами. Соединяя в себе любовь к искусству с постоянно возрастающим интересом к словесности, М. К. не мог пройти мимо литературных опытов Федотова, талантливо соединявшего в себе живописца и литератора. «Кроме художественного материала, – сообщалось в „Дневнике художника“, – в альбоме сохранилось несколько переписанных рукой Федотова стихотворений, преимущественно из образцов тогдашней рукописной литературы, и черновой набросок адресованного одному из Ждановичей[63] послания в стихах самого Федотова. Эти материалы будут напечатаны особо»[64].

Судя по сохранившимся фрагментам и черновым наброскам будущей книги, М. К. в 1916–1918 гг. занимался, и весьма успешно, поиском стихотворных текстов, не вошедших в издание 1893 г.[65] Одно из рабочих названий будущей книги – «П. А. Федотов. Неизданные стихи» (23–6; 163). Другое – «Стихотворения Федотова» – книгу под таким заголовком М. К. предполагал издать уже осенью 1918 г.[66] Сохранившаяся машинопись свидетельствует, что ученый стремился к максимальной полноте издания. Написанное им вступление открывалось словами:

Хотя книга эта и носит название «Стихотворения П. А. Ф<едотова>», с еще большим правом <она> могла бы носить скромное деловое название, что-либо вроде «Материалов для биографии П. А. Ф<едотова>».

Любителям поэзии нечего делать с этой книжкой, но тому, кто успел ознакомиться с художеств<енными> созданиями Ф<едотова>, проникнутыми их красотой и своеобразием, и успел заинтересоваться измученной душой художника, тому доставит это собрание немало удовольствия. И многое из того, что им раньше казалось неясным, смутно ощущаемым, теперь впервые откроется внимательному читателю.

Стихотв<орения> Ф<едотов>а – исповедь его души, многострунна и разнообразна, и, вероятно, если бы <мы> имели в своем распоряжении все, что было написано Ф<едотов>ым, мы имели бы в своих руках подробнейшие автобиографические сведения.

Но что еще важнее, гораздо важнее всех тех фактич<еских> сведений о жизни художника, полное собрание его стихотв<орных> набросков дает нам автобиографию его души (23–6; 142).

Весной 1918 г. М. К. завершил в основных чертах свою «третью» работу о Федотове и договорился, по-видимому, о ее издании. Сообщая в Curriculum vitae (1918) о своих печатных работах, он указал в рубрике «готовится к печати»: «Стихотворения Федотова под ред<акцией>, со вступительной статьей и примеч<аниями> (появится в свет осенью 1918 г.)»[67]. Однако издание не состоялось. «Монография об этом художнике, написанная М. К. Азадовским в молодые годы, – сообщает В. М. Жирмунский (предположительно со слов самого М. К.), – погибла вместе с другими его бумагами в 1918–1919 гг.»[68] Однако подготовительные наброски, позволяющие судить о замысле и характере этой несостоявшейся книги, как мы видим, все-таки сохранились. Кроме того, в архиве и бумагах ученого попадаются разрозненные заметки и библиографические выписки, помеченные как «Fedotoviana».

Желание вернуться к Федотову и написать о нем хотя бы «этюд», основанный на собранных им материалах, не оставляло М. К. до конца жизни. В начале 1933 г., откликаясь на предложение В. Д. Бонч-Бруевича принять участие в изданиях Государственного литературного музея, он отвечает: «Для этого же тома («Звеньев». – К. А.) я постараюсь прислать Вам – неизданную и совершенно неизвестную басню-поэму П. А. Федотова»[69]. А в письме от 6 февраля 1933 г. М. К. обещает Бонч-Бруевичу выслать ему басню Федотова «в ближайшие дни» («…Мне нужно найти только кое-какие дополнительные материалы для комментария»[70]). Однако публикация не состоялась, и трудно понять, по какой причине.

О возвращении к Федотову М. К. вновь задумывается после 1949 г. В письме от 21 января 1950 г. И. С. Зильберштейн[71], незадолго до этого выпустивший в серии «Художественное наследие» два репинских тома[72], информирует М. К. о своем новом замысле:

Спасибо сердечное за добрый отзыв о репинских томах «Художественного наследства». Думаю все же, откровенно говоря, что такое издание – не в коня корм. Слишком мало сейчас осталось людей, которые оценят такое издание, а у нового поколения что-то слишком медленно растет вкус к таким начинаниям. Все же надеюсь скоро сделать хороший том о Федотове[73]. Я был бы очень рад, если бы дали что-нибудь интересное для этого тома (61–37; 2)[74].

Предложение Зильберштейна взволновало М. К., остро нуждавшегося после 1949 г. в литературном заработке, и некоторое время занимало его мысли. Обдумав предложение Зильберштейна, он отвечает ему письмом от 25 или 26 января 1950 г. (цитировалось выше в связи с альбомом П. Л. Яковлева):

Я охотно принял бы Ваше предложение принять участие в федотовском томе. Если оно прочно, укажите срок. Я мог бы дать маленькую заметку о тех остатках альбома, которые сохранились у меня: один рисунок и несколько стихотворений, переписанных Федотовым и иллюстрирующих его интересы, в том числе одна неизвестная эпиграмма, приписанная в его списке Пушкину:

Хотя упорство не поможет,

Но мне жаль, что граф Хвостов

Удержать никак не может

Ни урины, ни стихов[75].

И одна на Кюхельбекера, но ту, пожалуй, нельзя публиковать, по большей, чем эта, бесцензурности – вернее, непристойности, и к тому же не очень острой.

Но и она у него приписана Пушкину.

Кроме того, еще ряд стихов, презревших печать по соображениям благопристойности или политическим.

Итак: если все сие интересно, дайте четкие указания: кому, в частности, дать переснять рисунок и пр.

Среди стихов, переписанных Федотовым, – «Конь» с четкой атрибуцией Крылову[76].

Я мог бы принять участие в данном № и в качестве сотрудника, разработать какую-нибудь тему уже не по <пропуск> например, охотно вернулся бы к теме о Федотове как иллюстраторе русских писателей, если, конечно, <пропуск> еще дополнить материалы кроме тех, что опубликовал когда-то я сам.

Кстати, какую грубую ошибку допустил Ашукин в описании б<иблиоте>ки Некрасова (Лит<ературное> насл<едство>, 53–54, стр. 391, № 139)[77], даже не ошибку, а грубый недосмотр, явившийся результатом плохого знания этой эпохи. В описании «Иллюстр<ированного> альманаха» он упоминает «Ф.», не зная, что это Федотов. Очевидно, он не знает не только мою книжку об «Иллюстр<ированном> альманахе»[78], но и всю последующую литературу (книгу Кузьминского, Варшавского, статьи Нечаевой[79] и т. д.)[80].

Еще в середине марта 1950 г. М. К., похоже, надеялся, что сможет приступить к осуществлению этих замыслов. «Работаю сейчас очень мало и сумбурно, – сообщает он В. Ю. Крупянской 18 марта 1950 г. – Зильберштейн предложил мне маленькую работу для „Худ<ожественного> Наследства“ о Федотове (по моим же материалам)». Однако вскоре – видимо, потому, что серия прекратилась[81], – М. К. переключается на другие темы. К Федотову он более не вернулся.

Какова же судьба федотовского альбома, который М. К. надеялся передать в один из музеев Восточной Сибири? Точных сведений на этот счет не обнаруживается ни в одном из документов. Возможно, альбом погиб вместе с бумагами и дневниками, оставленными в сейфе Государственного банка. В одном из списков своих работ (декабрь 1922 г.) М. К. пишет: «Одновременно (т. е. одновременно с материалами Амурской и Ленской экспедиций. – К. А.) погибли материалы для готовящихся параллельно работ: о художнике Федотове и по истории журналистики <18>20‑х гг. (А. Е. Измайлов и П. Л. Яковлев)»[82]. Впрочем, Я. Д. Лещинский, автор содержательной работы о Федотове, высказал (непонятно на чем основанное) предположение, что этот альбом был «впоследствии у него <Азадовского> похищен»[83].

Погиб ли этот альбом именно в банковском сейфе, куда М. К. положил наиболее ценные бумаги весной 1918 г., или судьба его оказалась иной, остается до сих пор невыясненным. Не знала этого и Л. В. В письме к сотруднице Третьяковской галереи Е. Л. Плотниковой[84] от 11 марта 1965 г. она сообщала:

…от всего альбома Федотова, бывшего в распоряжении Марка Константиновича (1915–1918 гг.), сохранилось всего 2 рисунка. Один воспроизведен в его работе «Дневник художника» <…>. Между стр. 12 и 13 Вы его обнаружите, это «Карикатурный портрет». <…> Другой рисунок в этом издании не представлен. Он изображает четырех мужчин, сидящих за столом. (95–11; 24; машинописная копия)[85].

Из писем Е. Л. Плотниковой явствует, что в Третьяковской галерее хранилось (хранится, видимо, и поныне) «около 50 листов из альбома, принадлежавшего Марку Константиновичу» (95–11, 6; письмо от 23 марта 1965 г.). Их пополнили в 1965 г. и те два листа, которые остались в собрании М. К. после его смерти и были приобретены Третьяковской галереей в 1965 г. Однако на вопрос, заданный Е. Л. Плотниковой в том же письме («Лидия Владимировна, не знаете ли Вы, куда разбрелись остальные листы»?), ответа не последовало.

История с Федотовым, письмами А. Е. Измайлова и альбомами П. Л. Яковлева – яркие и в то же время горестные эпизоды творческой биографии Марка Азадовского. «Проснувшись знаменитым» после выхода «Дневника художника» в 1916 г., М. К. имел все основания надеяться на успех своей новой книги, посвященной Федотову, и, вероятно, на признание в профессиональном сообществе[86]. Можно даже предположить, что, углубившись в историю русского искусства, он и дальше продолжал бы свой научный путь в этом направлении, удачно сочетая свои литературоведческие и искусствоведческие интересы. Известно, что в течение ряда лет он вынашивал замысел большой работы на тему «Живопись и литература». Летом 1920 г. он сделал в Иркутске на педагогической конференции доклад «Об изучении пейзажа в литературном произведении»[87]; в 1920‑е гг. работал над темой «Пейзаж в творчестве Короленко»; к этой же теме возвращался и впоследствии[88]. Л. В. сообщает о других его аналогичных замыслах. Один из них (1950‑е гг.) был связан с Репиным – М. К. предполагал написать о репинской картине «Не ждали»[89]. Л. В. вспоминает:

Я таскала ему пачками книги из библиотеки, он часами читал, делал какие-то выписки, пробовал сам писать задуманный им этюд об этой картине, спорил с приходящими к нему искусствоведами. У меня сохранился блокнот с его карандашными записями (это январь – март 1954 года), на обложке его рукой выведено: «Репин»[90].

Говоря о Репине, следует вспомнить и о Сурикове, – этот художник, уроженец Красноярска, пользовался особым вниманием М. К. Вскоре после кончины Сурикова он писал в иркутской газете о том, что безотлагательно надлежит сделать и в родном городе художника, и во всей Сибири для увековечивания его памяти. «Суриков – не только красноярец, он – сибиряк», – подчеркивал М. К., призывая сибирскую общественность озаботиться приобретением картин Сурикова, пока они не «разошлись по рукам». «…Было бы вполне уместным и даже необходимым поднять вопрос о всенародной подписке в Сибири на приобретение суриковских картин», – этими словами завершалась статья[91].

Впоследствии М. К. всячески поощрял и поддерживал М. В. Красноженову и А. Н. Турунова, изучавших жизнь и творчество Сурикова и писавших о нем – и по отдельности, и совместно[92]. В начале 1949 г., получив от Турунова новые книги о Сурикове, М. К. откликнулся на них письмом (своего рода краткой рецензией), которое завершается словами: «Книжечками своими[93] Вы разбередили во мне желание снова посмотреть всего Сурикова – на днях потащу свои старые мощи в Русский Музей».

Это свое желание М. К. осуществил год спустя. 12 января 1950 г. он пишет Турунову:

Недавно с одной приезжей москвичкой[94] пошел в давно не посещаемый мной Русский Музей. Как великолепно развешан там Суриков! Просторно, светло, – каждая картина сама себе хозяйка, ничем не заставлена, не заслонена, не завалена. Никогда и нигде, вероятно, не чувствовал себя художник так вольготно, как здесь. Тут я впервые не умом, а сердцем понял, что значит для понимания художника правильная (или хотя бы приблизительно правильная) развеска его картин. И вот, опять-таки впервые, я сумел оценить картину, которой до сих пор не понимал и которую не любил: «Стеньку Разина». Она – великолепна и единственна! А такой Волги нет нигде больше, ни у какого художника, ни на каком полотне…

Суриков и его творчество – постоянная тема в переписке М. К. с А. Н. Туруновым. Упрекая своего друга за то, что он якобы «губит в себе» историка-искусствоведа, М. К. вновь и вновь пытается убедить его заняться сибирским искусством, подсказывает ему серьезные, масштабные темы. В письме от 7 ноября 1951 г. он восклицает:

Даешь искусство! Даешь монографию о Сурикове, – а может быть, вообще «загнуть» такую книжицу: «Сибирские художники. Очерки» (Суриков, Песков[95] да к ним добавить: «Сибирские темы в русской живописи» (напр<имер>, С. Иванов[96]), «ранние сиб<ирск>ие рисовальщики-иллюстраторы» – и пр. и пр.). Такую книгу только Вы могли бы написать – и в ней давно есть потребность. А разве о Гуркине[97] не стоит написать книжку, съездив для этой цели летом на Алтай в его Музей[98]. А что известно определенно о художнике Калганове[99]? Я, например, ничего не знаю.

В последний год своей жизни, сообщает Л. В., он не расставался с книгой А. А. Федорова-Давыдова «Русский пейзаж XVIII – начала XIX века» (М., 1953)[100]:

Он читал ее, перелистывал, разглядывал иллюстрации. И вновь – как и неоднократно до этого – повторял с тоской, что если бы не вечная забота о заработке, он забросил бы все обязательные дела и только бы читал… Читал и перечитывал русских классиков… Год, полтора, два… А затем написал бы книгу «Пейзаж в русской литературе»[101].

О любви М. К. к живописи и его искусствоведческих интересах свидетельствует коллекция, собранная им за долгие годы: в ней преобладали мастера начала ХХ в. (А. Бенуа, А. Гауш, Б. Григорьев, Б. Кустодиев, К. Петров-Водкин, С. Судейкин, Н. Фешин и др.); были также гравюры А. Остроумовой-Лебедевой, акварели М. Волошина и т. п. При всем своем интересе к живописи XIX в., М. К. отдавал явное предпочтение «мирискусникам». Среди живописных и графических работ, украшавших квартиру Азадовских, имелись подлинные шедевры – например, натюрморт Ильи Машкова (1911)[102]; полнее других был представлен Александр Бенуа.

Дома у него висели акварели В. Конашевича, – вспоминал Д. М. Молдавский, один из учеников М. К., – иллюстрации к сказкам А. С. Пушкина и большое полотно И. Машкова «Натюрморт», очень яркое, излучающее свет и энергию – этакое маленькое домашнее солнце[103].

М. К. продолжал пополнять свою коллекцию и в послевоенные годы. «У меня есть новый Бенуа и очаровательный маленький Чистяков», – не без гордости сообщал он 6 февраля 1949 г. А. Н. Турунову. Последним приобретением М. К. была большая овальная картина Гауша.

Надолго пережившая своего владельца, коллекция живописи, собранная ученым, распалась и перестала существовать в первой половине 1980‑х гг.[104]

Глава XI. 1917

Новый 1917 г. М. К. встретил в Москве, где с 26 декабря по 4 января проходил Первый Всероссийский съезд словесников (учителей средней школы, преподавателей русского языка и литературы).

Петербург был представлен на съезде рядом известных научных имен: С. А. Венгеров, Н. С. Державин, Л. К. Ильинский, Н. А. Котляревский, А. М. Пешковский, П. Н. Сакулин… Участвовали также О. Э. Озаровская, Б. М. Эйхенбаум и коллега М. К. по Лесному училищу В. А. Трофимов. Несколько питомцев Петроградского университета отправили в те дни поздравительную новогоднюю телеграмму «дорогому учителю» И. А. Шляпкину; среди лиц, ее подписавших, были (наряду с М. К.) А. С. Гинтовт-Дзевалтовский и П. А. Горчинский[1].

На съезде обсуждались насущные вопросы: реформа правописания в России, действующие министерские программы, научные и школьно-практические аспекты преподавания. Работа, помимо пленарных заседаний, распределилась по четырем секциям. М. К. принимал участие во второй (языковой) и третьей (литературной) секциях, но выступал ли он с докладом, не вполне ясно[2].

Съезд завершился предложением о созыве через три года второго съезда словесников (естественно, не состоявшегося)[3].

В те дни М. К. завязывает ряд знакомств с коллегами-москвичами, в том числе с Н. Л. Бродским (1884–1951), начинающим в ту пору историком литературы (впоследствии – профессором Московского университета). Бродский был одним из организаторов съезда и секретарем его литературной секции. В день закрытия съезда М. К. подарил ему «Дневник художника» с надписью: «Глубокоуважаемому Николаю Леонтьевичу Бродскому в память дней первого съезда словесников. Автор. Москва, 4 янв<аря> 1917 г.»[4]. С этого момента начинаются их дружеские отношения, продолжавшиеся вплоть до смерти Бродского. Даря М. К. в сентябре 1930 г. книгу «Литературные салоны и кружки. Первая половина XIX века» (М.; Л., 1930), Н. Л. Бродский надписал ее: «С неизменной симпатией»[5].

Памяти Бродского М. К. посвятит свою последнюю историко-литературную работу – статью о «Певцах» Тургенева (1954).

Тогда же состоялось знакомство М. К. с Иваном Никаноровичем Розановым (1874–1959), известным впоследствии историком русской литературы и собирателем-библиофилом, и, видимо, с его старшим братом (впоследствии академиком) литературоведом Матвеем Никаноровичем (1858–1936)[6]. Приятельские отношения М. К. с И. Н. Розановым продлятся до начала 1950‑х гг. В письме к Азадовскому от 18 декабря 1948 г. И. Н. Розанов вспоминает их «первую встречу на съезде преподавателей». «Это было, – уточняет Розанов, – 33 года тому назад[7]. Почетный стаж» (69–28; 44–44 об.). А в последнем сохранившемся письме, обращенном к М. К., Иван Никанорович признается: «Из всех знакомых мне ленинградцев Вы – самый близкий и дорогой мне человек» (69–28; 2 об.; письмо не датировано, судя по содержанию – 24 августа 1951 г.).

В съезде словесников принимали также участие братья Борис и Юрий Соколовы, крупнейшие русские фольклористы первой половины ХХ в., впервые заявившие о себе книгой «Сказки и песни Белозерского края» (М., 1915)[8]. Вернувшись в Петроград, М. К. ходатайствует перед Отделением этнографии Русского географического общества об отправке Б. М. Соколову полного комплекта «Живой старины»[9], на что Борис Матвеевич откликается 1 февраля 1917 г. благодарственным письмом и, в частности, пишет:

…на днях на моем семинарии по народной словесности на Высш<их> Жен<ских> кур<сах> зашла случайно речь о Вас. Одна курсистка заявила, что слышала заговоры и песни из Сибири, приготовленные Вами к печати, о чем Вы докладывали в Кружке по изучению Сибири (?) в прошлом году[10].

Я очень сожалею, что Вам не пришлось быть у меня и поосновательнее поговорить о близких нам обоим вопросах этнографии и народной словесности.

В надежде на укрепление и продление начавшейся дружбы (можно так?) (70–44; 2).

Все первые месяцы 1917 г. М. К., находясь в Петрограде, продолжал заниматься преподаванием и научной работой. 13 января и 21 февраля он присутствует на заседаниях Отделения этнографии Русского географического общества и редакционной комиссии. Нарастание революционной ситуации в Петрограде и ее апогей – 25 февраля 1917 г. – он наблюдал и сопереживал в непосредственной близости к месту событий. При этом он был, по всей вероятности, не только наблюдателем, но и восторженным участником шествий и манифестаций на улицах и площадях столицы. Революция, всколыхнувшая всю Россию, не могла оставить равнодушным тех, кто, подобно М. К., с юности испытывал ненависть к русскому царизму. «Февральскую революцию встретил с энтузиазмом…» – свидетельствует М. К. в «Жизнеописании» 1938 г.[11]

24 марта 1917 г. в Отделении этнографии Русского географического общества (из названия которого исчезает слово «Императорское») состоялся доклад этнографа и антрополога Н. М. Могилянского[12] «Областной или местный музей как тип культурного учреждения». Доклад вызвал оживленную дискуссию; в ней принял участие и М. К. Сохранился конспект его выступления (собственноручная карандашная запись):

Одной из самых серьезных болезней нашего музейного дела <является> отсутствие средств. Главная забота об этом должна пасть на столичные центральные органы, в частности, Рус<ское> Геогр<афическое> Об<щест>во. В наст<оящее> время, когда встают на очередь, как никогда резко и отчетливо, вопросы культурного строительства, Р<усское> Г<еографическое> О<бщество> должно взять на себя инициативу постановки и разработки вопросов музееведения. Необходимо создать особую комиссию, к<о>т<о>рая занялась бы выработкой собст<венного> законопроекта для внесения в законод<ательные> учрежд<ения>.

Другая задача – организация сил на местах. Весьма желательным явилось бы <создание> местных Обществ друзей Музея, по образцу Общества друзей Лувра в Париже etc. Такое же общество при Румянцевском музее в Москве[13].

«Вопросы культурного строительства» (музеи, библиотеки, краеведческие объединения, разного рода «общества» и т. д.) надолго останутся в поле пристального внимания М. К., и в дальнейшем мы не раз увидим его организатором и участником музейных и просветительских начинаний.

Крах русского самодержавия не замедлил сказаться на жизни учебных заведений. Уже 3 марта (через неделю после революции и на другой день после отречения царя) на заседании педагогического совета Шестой гимназии, носившей имя цесаревича Алексея, решено было:

1) Убрать из актового зала портрет Николая II,

2) Отменить общую молитву в зале; вместо нее перед первым уроком должна в классе читаться молитва «Царю Небесный…», а после последнего урока – «Достойно есть…» <…>

4) Предоставить ученикам известную самостоятельность и известную свободу, следя, однако, за тем, чтобы не страдала дисциплина,

5) Не избегать возможности бесед с учениками на темы текущих событий и высказывать свои взгляды прямо и откровенно[14].

М. К. присутствовал на этом заседании педсовета и, несомненно, горячо поддержал принятые решения; кроме того, он записался в группу добровольцев («учащих и учащихся»), пожелавших нести внутреннюю охрану гимназии – дневную и ночную[15].

Более спокойной была обстановка в Коммерческом училище. 4 февраля 1917 г. в училище состоялся спектакль, устроенный силами семиклассников, по пьесе Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын». Сохранившаяся в архиве М. К. афишка (84–15; 2–4) наводит на мысль о его участии в подготовке спектакля. В училище продолжает работать краеведческий кружок, и как раз в течение 1917 г. выходят, один за другим, гектографические издания, отражающие его работу. Сохранились три литографированных выпуска – первый, третий и четвертый. На обложке каждого из них стоит дата: 1917[16]. Были готовы еще два выпуска (второй и пятый), но издать их в условиях того времени не удалось[17].

Несколько выразительных штрихов к портрету М. К. той бурной весны добавляют дневниковые записи Т. Э. Степановой[18]. При всей их юношеской непосредственности, они сообщают живые подробности, рисующие облик Азадовского-педагога: его манеру держаться с учениками, характер отношений между старшими и младшими в Шестой гимназии и Коммерческом училище, участливое внимание М. К. к повседневной жизни своих питомцев и т. д., а кроме того, позволяют судить о настроениях учащейся молодежи Петрограда и общественной атмосфере в марте–апреле 1917 г.

Приведем наиболее яркие фрагменты:

8 марта.

Были все уроки. Педагоги явились. В<иктор> П<етрович>[19] занимался только час, а второй уступил нам для заседания. Мы решили устроить лотерею в пользу политич<еских> ссыльных, возвратившихся из ссылки. Поговорили по телефону с Н. А. Струве[20], она согласилась быть нашей председательницей. Много об этом говорили с Мих<аилом> Як<овлевичем>[21] и Бочем[22]. Мих<аил> Як<овлевич> – большой идеалист, беседовал с нами на тему о революции; собирается нас познакомить со всеми существующими партиями (соц<иал>-демократы – меньшевики, большевики, соц<иалисты>-революционеры), дать программу каждой партии и т. д., удивляется необразованности студентов – не знают истории революц<ионного> движения, боится, чтобы Университет не распустили, тогда молодежь уедет в провинцию и будет нести такую чушь, все, что придет в голову. <…> Был Марк Конст<антинович>, приехал в больш<ую> перемену. Мих<аил> Як<овлевич> сказал, что ему 25/II были посланы письмо и доклад[23]. Марк Кон<стантинович> сказал, что он письмо получил, а доклад нет. Мое письмо тоже получил. Сейчас тоже занят работами со своими «мальчишками»[24]. Сказал о какой-то даче в Лесном, где бывали революцион<ные> собрания, просил ее найти – все это М. К. говорил Мих<аилу> Як<овлевичу>, кот<орый> сказал мне: «Тэзи, помните все это!» Я помню, что в этой даче еще недавно, года два тому назад, была мастерская для отливки форм из гипса, цемента и т. д.

Вечер Надсона[25] еще не был, завтра будет решено, когда его устроят. «Тэзи, Вас ждут с нетерпением, приезжайте, они Вам пришлют письмо» (л. 2–3).

19 марта.

Утром в Училище разбирала пожертвованные для лотереи вещи, а вечером была в гимназии у М. К. на вечере Надсона. Было очень хорошо. Приехали рано, первыми, т<ак> к<ак> на пригласит<ельных> билетах был проставлен неверно час начала. Володя (Тартаковский) и Алеша (Михельсон) показали нам все классы, залы, коридоры. Марк Кон<стантинович> был уже там, познакомил меня с Журавлевым[26], их делегатом, сам его разыскал, провел нас в класс, кот<орый> был превращен в гостиную, и мы, сидя на диване, разговаривали. Журавлев очень симпатичный мальчик, любимец класса, лучший ученик Марка Конст<антиновича>, очень интересуется самоуправлением, товарищеским судом и т. д., человек с организаторской жилкой, идейный, но в гимназии все это запрещалось. Заседанием в Тенишев<ском> уч<или>ще[27] недоволен, не сочувствует некоторым предложениям, считает, что для объединения необходимы клубы, читальни и др., где можно познакомиться по-настоящему друг с другом. Алеша болтает без умолку, рассказал, как у них после февраля переменились отношения к преподавателям, «только к М. К. осталось тем же. Ск<олько> М. К. приходилось раньше выдерживать нападки директора, преподавателей за его отношение к нам, учащимся!» Гимназисты нигде не работают, нет обществ<енной> работы, только некоторые несут службу «фараонов» – охраняют гимназию и следят в ней за порядком. Когда после вечера, с разрешения М. К., начали танцевать, один из фараонов подошел к М. К. и спросил: «А у Вас есть разрешение от директора?» М. К. покраснел и прекратил танцы, но начали играть в горелки. Пришел директор, которого, наверное, вызвали, остался недоволен и прочитал нотацию «милиционерам»-фараонам. Мне это очень не понравилось. Для чего в гимназии милиционеры? Глупо… очень. Алеша сказал, что милиционерами могут быть только силачи, определенного веса, роста и т. д.

Володя Тартаковский прочел оч<ень> хороший реферат о Надсоне, конец которого я плохо слышала, т<ак> к<ак> впереди сидели две нахальные девчонки, которые при виде знакомых гимназистов подпрыгивали на ½ аршина. «Береза <?> пришел», и они начинали плясать. Сзади нас было пусто почти – во всем ряду сидело человека три, и там сидел М. К. Он часто клал руки на спинку моего стула и просил сказать этим дурашливым особам, чтобы они вели себя тихо, но у меня не хватало духа – он им говорил, но они не слыхали, а громче говорить было нельзя. Во время антракта пили чай, ели бутерброды, булку, печенье. М. К. сидел напротив нас, выпил чай и пришел к нам, встал около моего стула и спросил: «Вы сыты?» Кто-то из мальчиков дал ему стул, и он сел. Я сказала ему, что мы сыты, и мне стыдно вспомнить, как мы на нашем вечере угощали его холодным чаем и твердыми пряниками. Он улыбнулся и подошел к Володе Тартаковскому, и сказал ему примерно так: «Тэзи удивляется, как много едят наши мальчики». Я не слыхала, но, судя по ответу Володи Т<артаковского>, – я угадала. Володя покраснел и сказал, очень смущаясь: «Я сегодня весь день в гимназии и поэтому не обедал!» Марк Кон<стантинович> отошел, а я успокоила Володю, сказав, что не считаю его аппетит чрезмерным.

Скоро М. К. вернулся, и мы говорили об его отношении к казенной гимназии. Я сказала, что не могу себе представить, что он мог <бы> преподавать в казен<ной> гимназии. У них в последн<ем> классе был проведен опрос – за монархию или республику. Нашлись 18 монархистов, причем половина даже за неограниченную. М. К. сказал, что класс исключительно бюрократический. После антракта сел рядом, вообще был с нами, а не с гимназистами. «Нашла» свою эпитафию[28], ее читали на вечере. Очень рада, называется «Спи спокойно». М. К. будет в Уч<или>ще во вторник и среду. Мальчики мечтают устроить еще вечер и пригласить нас опять. А я мечтаю устроить клуб и пригласить их. Как Костя[29] ни старался, но не мог заплатить за наш чай и бутерброды. Когда мы пожаловались М. К., он сказал: «Так и надо! Я знаю, что это он нас угощал» (л. 10 об. – 11 об.).

22 марта.

Было пять уроков и классное заседание. Решили отменить экзамены и привели веские мотивы. В больш<ую> перемену было общее заседание аудитории, но я не пошла, вошла в класс, пришел Марк Конст<антинович>: «Тэзи, Вы хотите устраивать вечер? Я слыхал об этом от Анны Ник<олаевны>[30]». <…> Ан<на> Ник<олаевна> сказала: «Ты иди, и М. К. пойдет с тобой». Я не сразу поняла и спросила его: «Вы едете домой сейчас?» Шли и разговаривали об устройстве вечера, он предлагает устроить клуб, т<ак> к<ак> вечер устроить сложно. На клубе прочитать несколько стихотворений и что-нибудь сыграть. Обещал пригласить некоторых мальчишек, между прочим, Черногорова – хороший музыкант. Спросил: «Кто же Вам из них понравился?» Я не посмотрела на него, в это время я обходила лужу и шла впереди него. Ответила: «Конечно те, с кот<орыми> я больше знакома!» Я ответила не в единственном числе, поэтому М. К. продолжил: «Вы хорошо знакомы с троими», и мы немного поговорили о Журавлеве. Я проводила его до трама, он пригласил меня на Страстной неделе: «Приезжайте, я буду свободен, и мы поговорим, только позвоните мне, пожалуйста» (л. 12).

24 марта.

Были на выставке «Мир искусства»[31]. Очень понравилось. В этом году она несравнимо лучше, интереснее. Остроухов, Билибин, Добужинский, Митрохин, Сомов, Браз, Рерих и даже Петров-Водкин, который перестает быть таким ярким. У него очень сносная картина «Атака»[32]. Рерих нравится своей сказочностью, а Сомов – великолепный портретист. Нравится манера рисовать у Митрохина. Ушли с выставки в 12 ½ час<ов>. На Марсовом поле был парад[33]. Мы взобрались на бревна и, стоя на них, слушали: «Коль славен…», «Вечную память» и «Марсельезу». Потом войска проехали мимо памятника Суворову. Один солдат повесил на руку статуи большой венок, и <все?> повернули к английск<ому> посольству. Там на балкон вышел сэр Бьюкенен[34], его жена и дочь. Солдат держал речь, которой мы, к сожалению, не слыхали. Адъютант Бьюкенена сказал: «ответ на Вашу речь будет разослан всем полкам». Войска кричали «ура». Статские махали шляпами и фуражками. Настроение было повышенное, бодрое, и мы с Юлей[35] пожалели, что не ходили вчера на похороны[36]. Все полки были со знаменами и лозунгами, понравилась надпись на одном: «Свободной России от вольного казачества». Были с надписями по-украински. Есть и такие: «Искупаем коней наших в крови германской», «Да здравствует свободный Дон» и т. д. Во время парада один казак проскакал почти рядом с Анной Ник<олаевной> с шашкой наголо в руке. Ан<на> Ник<олаевна>, улыбаясь, спросила у него: «Теперь вас бояться не надо?» Он засмеялся: «Не надо!» (л. 13)

27 марта.

Утро провела в Уч<или>ще, выдавала и разбирала выигрыши. Все перенесла опять в класс. Мих<аил> Як<овлевич> выиграл слона с барабаном и скверную вазочку, Марк Конст<антинович> – бюст Гоголя. Завтра заседание, будем говорить о клубе. Думаю съездить к Руд<ницк>им, а послезавтра – к Марку Конст<антиновичу> (л. 14).

29 марта.

Костя звонил к Марку Кон<стантиновичу>. Он занят, просил позвонить в пятницу утром.

4 апреля.

Звонили Мар<ку> Кон<стантиновичу>, он уезжает в Финляндию[37], просил позвонить Журавлеву, котор<ый> сообщит всем остальным (л. 16 об.).

11 апреля.

Был Марк Кон<стантинович>, сказал, что завтра приедут мальчики прощаться с нами, т<ак> к<ак> они уезжают на лето. Просил Костю напечатать ему 60 штук повесток – извещение членов-сибиряков о собрании. После уроков и даже на немецком ур<оке> печатали втроем – Юля, Костя и я (л. 18 об.).

17 апреля.

Завтра праздник, по нов<ому> стилю 1 мая, а послезавтра 6 уроков, из них 4 ур<ока> математики. Дана анкета о реформе школы. Очень интересная, буду писать. В четверг первая лекция Дьяконова[38] «О народном представительстве». Следующую читает Гессен[39]. Мар<к> Кон<стантинович> будет читать «Историю революцион<ного> движения в России», а Мих<аил> Як<овлевич> – «О революции» (л. 21 об.).

26 апреля.

С Мар<ком> Кон<стантиновичем> шла до трама, говорили о его лекции у нас в субботу (в 12 ч<асов> дня) и о других лекторах. Услыхав мой отзыв о них, М. К. сказал: «Я боюсь читать!». У трама к нам подошла цыганка и начала «гадать» – сказала, что он поедет в дальнюю дорогу (уезжает в Сибирь!), получит письмо (сегодня получил), говорила про барышню, кот<орую> он очень любит. М. К. спросил: «А я женат?» – она не ответила. Когда он уехал, цыганка пристала ко мне: «Вот ты его провожала, он по тебе страдает, и ты по нем. Я тебе погадаю». Я ушла поскорее (л. 26 об.).

29 апреля.

К 12 час<ам> пошли в Уч<илище>, разговаривали с Марк<ом> Кон<стантиновичем>; он назначил нам встречу в понед<ельник> в 12 час<ов>, он расскажет, как записывать песни, сказки (народную поэзию). Читал нам лекцию «О революц<ионном> движении в России в 19 веке». Присутствовало очень немного, вели себя очень шумно (л. 27 об.).

1 мая.

Мар<к> Кон<стантинович> объяснял, как записывать, и проверял наши записи. Очень интересно! У него заседание гуман<итарной> комиссии, он немного задержался с нами. <…> Сегодня М<арк> К<онстантинович> привез в Уч<илище> книги, и в пакете были программы для собирания народной поэзии, и все это оставил в вагоне трама. Поэтому мы пошли к Полит<ехническому> ин<ститу>ту, где трамвайное кольцо трамвая <так!> и получили от дежурного пакет. Каждый из <нас?> взял себе по программе, а книги «Сборник инструкций и программ по исследованию Сибири»[40] – две, одна в кружок и вторая – мне, на которой была такая надпись: «На добрую память будущей исследовательнице России – милой Тэзи Степановой. Лесное – 1 мая 1917 года – подпись». Даже «милой» написал! 9 мая он уезжает в Сибирь (л. 28 об.).

6 мая.

Обедали у Ан<ны> Ник<олаевны>. После обеда поехали с Костей к Анат<олию> Эсперовичу[41] и Марк<у> Кон<стантиновичу>, но ни одного не застали дома. Марку Конст<антиновичу> оставили длинное послание, начал его Костя, я поблагодарила его за журнал «Старые годы», написала, что у меня есть подробный конспект статьи Врангеля[42], сделанный мне Мих<аилом> Як<овлевичем> в Публ<ичной> б<иблиоте>ке[43]. Костя сказал мне: «Зачем это написала, он прочтет и поморщится!» Марк Кон<стантинович> был на собрании сибиряков. Билета жел<езнодорожн<ого> еще не достал, и вряд ли 9‑го мая он уедет. <…> Когда были у Мар<ка> Кон<стантиновича> в комнате, я видела у него на диване газету «Дело народа»[44]. Ура! Значит, с<оциалист>-р<еволюционер>! Кот[45] в записной книжке написал М. К. свой и мой адреса летние, а я добавила: «До свидания! Пишите!» (л. 29 об.)

Отдельная глава биографии М. К., охватывающая 1917‑й и начало 1918 г., – его активная деятельность в качестве секретаря Общества изучения Сибири. Эту должность передал ему во второй половине 1916 г. Э. К. Пекарский, временно исполнявший секретарские обязанности. В течение 1916 г. М. К. регулярно посещает собрания Общества изучения Сибири, а к концу года становится их активным участником. 11 ноября он рекомендует (совместно с Н. В. Некрасовым[46]) в члены Общества А. С. Гинтовта-Дзевалтовского; 2 декабря составляет протокол (несостоявшегося в этот день) общего собрания; 4 декабря участвует – «с совещательным голосом» – в заседании правления, проходившем в квартире В. В. Радлова[47], а 16 декабря 1916 г. на годичном общем собрании избирается членом правления (подпись М. К. – первая в списке участников собрания)[48]; сохранился, кроме того, правленый его рукой протокол[49]. Наконец, 22 декабря новоизбранное правление собирается в квартире В. В. Радлова для избрания президиума (присутствуют, помимо Азадовского, Н. К. Волков, В. М. Ионов, А. А. Макаренко, Н. В. Некрасов, В. В. Радлов, И. П. Толмачев[50], Я. С. Эдельштейн и др.). Председателем Общества избирается Радлов, товарищем председателя – Некрасов, секретарем (закрытой баллотировкой) – М. К.[51]

Через месяц после февральских событий, 26 марта 1917 г., в квартире В. В. Радлова проходит «экстренное заседание» правления; присутствуют восемь человек. Обсуждается вопрос о недавнем собрании «инициативной группы» петроградских сибиряков, на котором было предложено создать Сибирский комитет – «для посредничества между сибирским населением и центром». В собрании принимают участие два члена правления – М. К. и И. П. Толмачев, обратившие внимание инициативной группы на «недопустимость обособления от работы ныне действующих организаций, как Общество изучения Сибири и улучшения ее быта, Сибирское собрание, Сибирское общество подачи помощи раненым и т. д.» Согласившись с доводами М. К. и Толмачева, собрание «инициативной группы» высказалось за необходимость выдвижения делегатов от каждого общества и постановило «собрать на 27 марта в 7 ½ вечера экстренное собрание представителей находящихся в Петрограде сибирских организаций и на 29 марта – общее собрание сибиряков. Местом собрания представителей сибирских организаций, по указанию г. секретаря Общества изучения Сибири, намечено помещение названного Общества (Невский 15)»[52].

Кроме того, Азадовский и Толмачев высказали на собрании «инициативной группы» мысль «о необходимости организации общесибирского собрания-митинга». «Инициативная группа» поддержала это предложение и просила Общество изучения Сибири организовать такой митинг «под своим флагом»[53].

Все это И. П. Толмачев доложил правлению, которое «после обмена мнений» признало желательным как создание представительного комитета с необходимым присутствием делегатов с мест, так и устройство общесибирского собрания-митинга, организация которого была поручена М. К. и Толмачеву.

И наконец, на том же «экстренном заседании» в квартире Радлова было решено, по предложению М. К., «попытаться организовать цикл лекций по вопросам земского и городского самоуправления для учащейся сибирской молодежи»[54]. И уже через несколько дней в одной из крупнейших петербургских газет появляется объявление:

Общество изучения Сибири и улучшения ее быта совместно с Сибирским обществом подачи помощи раненым организует в ближайшее время ряд лекций по вопросам земского и городского самоуправления. Справки и запись в помещении Сибирской столовой (Б. Разночинная д. 3, кв. 2), у секретаря Общества М. К. Азадовского (Мещанская 21, т. 4–93–36) и в Сибирском обществе (Невский 15, т. 2–06–36)[55].

Сибирское общество подачи помощи больным и раненым воинам, о котором идет речь, являлось благотворительной организацией, возникшей в сентябре-октябре 1914 г. по инициативе живущих в Петрограде сибиряков; председателем комитета Сибирского общества был избран В. П. Сукачев, одновременно возглавлявший Общество вспомоществования учащимся сибирякам. Члены Сибирского общества занимались сбором денежных средств и вещевых пожертвований для тех, кто пострадал от войны, создавали полевые госпитали, помогали оформить прошение на получение пайков или пенсий, составляли списки раненых или пропавших без вести, информировали сибиряков о судьбе их близких и т. д. Петроградское отделение Сибирского общества считалось головным, а в других городах России действовали региональные отделения; в 1915 г. их насчитывалось уже более 30.

Сибирское общество имело три отдела: хозяйственный, справочно-информационный и юридический (юридическая комиссия). М. К. работал в Справочном отделе, задача которого состояла в том, чтобы регистрировать раненых и увечных солдат, заносить сведения о них в специальных карточный каталог, оказывать им необходимую помощь при возвращении на родину или в действующую армию, составлять списки убитых и увечных… Там же, бок о бок с ним, работали Э. А. Левенберг, А. А. Макаренко, А. С. Гинтовт-Дзевалтовский и, наконец, А. Я. Райцын, близкий знакомый М. К., в то время – студент Психоневрологического института в Петербурге[56].

Делами Сибирского общества М. К. занимался уже в 1915 г. Протоколы заседаний Справочного отдела свидетельствуют о его участии в заседаниях 18 февраля, 7 мая и 19 августа 1915 г. Последнее из них состоялось вскоре после возвращения М. К. из Ленской экспедиции. В «журнале заседания» читаем:

М. К. Азадовский доложил о результатах своей поездки в Иркутск, где путем переговоров с представителями местного отдела Общества выяснилась крайняя желательность продолжения издательской деятельности Справочного отдела (бюллетени) и неполнота издававшихся доныне бюллетеней. Местный отдел просит об организации бесплатной пересылки корреспонденции[57].

В официальном отчете о деятельности Сибирского общества за первый год его существования М. К. был упомянут в числе тех, кто принимал «ближайшее участие» в работе Справочного отдела[58].

Через несколько дней после краха самодержавия комитет Сибирского общества созывает общее собрание, на котором обсуждает текущие дела и задачи, возникшие в связи с новой ситуацией (организация местного самоуправления в Сибири, создание временных земских комитетов, работа на местах и т. д.). Среди присутствующих на собрании – М. К.[59]

Мы не обладаем достаточной информацией, чтобы перечислить все мероприятия той весны, в которых участвовал М. К., тесно связанный тогда с несколькими объединениями петроградских сибиряков. Тем не менее ясно, что это была деятельная и разносторонняя работа. Вплоть до мая 1918 г. он ведет документацию и деловую переписку Общества изучения Сибири, регистрирует почтовые отправления и поступления. Книга для записи членов Общества и несколько сохранившихся протоколов свидетельствуют о том, что этот завершающий и драматический период в жизни Общества, неумолимо распадавшегося под натиском событий, неотделим от имени его последнего секретаря.

Общественная активность М. К. еще более возрастает летом 1917 г. Покинув Петроград около 10 мая[60], он приезжает к родным в 20‑х числах и с головой погружается в политическую жизнь Приамурья. В Хабаровске и в других городах шла подготовка к выборам в Учредительное собрание; обострялась борьба между кадетами, социал-демократами и эсерами. Наибольшим авторитетом в Приамурье, как, впрочем, и в большинстве сибирских регионов, пользовались в тот период эсеры. Центральной фигурой среди них в Хабаровске становится старинный друг семьи Азадовских М. А. Тимофеев, председатель Хабаровской городской думы и одновременно председатель бюро Хабаровского комитета партии эсеров, издававшего (с 22 апреля 1917 г.) еженедельную газету «Воля народа».

Сразу же по приезде М. К. подключается к работе хабаровской группы и сотрудничеству в партийной газете. 3 июня он председательствует на «собрании студенческих организаций», в котором принимает участие и Е. М. Тимофеев[61]. 7 июня в «Воле народа» появляется заметка «О пропорциональном представительстве», подписанная «М. Веров» (этим псевдонимом, восходящим к имени его матери, М. К. пользовался еще в 1912 г.[62]). В заметке комментировалось недавнее решение «Совещания по выработке положений о выборах в Учредительное собрание», созданного при Временном правительстве и признавшего необходимость пропорционального представительства в Учредительном собрании всех групп российского населения. «Долгая борьба за право меньшинства закончилась победой», – восклицал автор, завершивший свою заметку словами: «…Идея, выдвинутая Великой французской революцией, получает свое реальное воплощение в эпоху великой российской революции»[63].

15 июня М. К. выступает в помещении хабаровского арсенала с лекцией «Революционные дни в Петрограде»[64] – рассказывает о событиях, которые он наблюдал воочию и в которых, возможно, принимал участие. В тот же день в газете «Воля народа» появляется его статья «К вопросу об единении сил социалистических партий» (эта тема широко дискутировалась в то время в периодической печати левого толка). Ратуя за «слияние» социалистических партий, автор делает, однако, следующую оговорку:

Настаивая на единении и блоке всех социалистических партий, мы, конечно, не имеем в виду т<ак> называемых «большевиков ленинского толка». Ни о каком объединении с ними не может быть и речи, т<ак> к<ак> последние представляются нам в сущности не социалистами, а анархистами, скрывшимися и действующими под флагом центрального комитета р<оссийской> с<оциал>-д<емократической> партии[65].

А 3 июля на общем собрании местных эсеров под председательством М. А. Тимофеева состоялось еще одно публичное выступление М. К., озаглавленное «Итоги партийного съезда» (т. е. III съезда партии социалистов-революционеров, проходившего в Москве с 25 мая по 4 июня). М. К. на этом съезде не было, но он мог воспользоваться печатными материалами («Резолюции, принятые на III съезде партии социалистов-революционеров» и др.), письмами из Москвы и Петербурга и, видимо, рассказами кого-либо из сибирских делегатов. В кратком газетном отчете, посвященном этому выступлению М. К., говорилось:

Докладчик подробно остановился на решениях съезда по главнейшим и жгучим вопросам современности: отношение к коалиционному правительству, войне и резолюции съезда о текущем моменте. Съезд, как отметил докладчик, носил ярко выраженный деловой характер и прошел под знаком призыва к творческой, созидательной работе.

«Общая линия партии, – закончил т. Азадовский, – наметилась окончательно. Местная группа может с гордостью констатировать, что, несмотря на оторванность от центра, ее тактика вполне совпала с определившейся тактикой партии. Эту же линию нужно вести и дальше. Надо дружно идти по пути созидательной работы, свято блюдя партийную чистоту и партийную дисциплину».

Собрание наградило докладчика шумными аплодисментами[66].

В Хабаровске М. К. получает доступ к материалам местного розыскного пункта, действовавшего при губернском жандармском управлении (Департамент полиции был ликвидирован решением Временного правительства от 4 марта 1917 г.). Сочтя некоторые из документов, попавших в его руки, достойными публичного внимания, М. К. готовит их к печати, пишет к каждому сопроводительный текст и т. д. О двух таких публикациях, одна из которых появилась в печати, а другая осталась в рукописи, говорилось выше. Третья же, посвященная попытке дальневосточных жандармов сфабриковать осенью 1914 г. дело о покушении на приамурского генерал-губернатора Гондатти, появилась в июле 1917 г. Представленный им трагикомический рассказ «о том, чего не было» М. К. считал характерной приметой «нашего недавнего прошлого и его героев»[67]. Нет сомнений, что им же была подготовлена публикация, появившаяся за подписью «Ред.»: три письма хабаровских революционеров, перехваченных в свое время охранкой (речь идет опять-таки о «деле одиннадцати» – см. главу III)[68].

Сотрудничество М. К. в «Воле народа» (как правило, под псевдонимом М. Веров) продолжалось. В одной из его статей сообщалась дополнительная информация о III съезде партии эсеров[69]. Другая была вызвана отказом хабаровских социал-демократов принять участие в манифестации, организованной эсерами и местным Советом рабочих и солдатских депутатов в поддержку нового наступления русской армии (на русско-германском фронте)[70]. Написанная с точки зрения «революционного оборончества», эта статья характерна для тогдашних взглядов М. К., убежденного в том, что войну с Германией следует вести до победного конца. Этот взгляд отстаивали тогда все крупные политические партии за исключением большевиков, выступавших, как известно, за поражение России и превращение «империалистической» войны в гражданскую)[71]. Такова же была позиция и Временного правительства.

И наконец, последняя выявленная нами статья за подписью «М. Веров» озаглавлена «Смысл событий». «В этот грозный час, – восклицал автор, – призываю вас, граждане, будьте на страже революции»[72].

Участие М. К. в газете «Воля народа» прерывается в середине июля; оставшуюся часть лета он проводит в поездке. Сохранившиеся фотографии свидетельствуют, что, путешествуя с группой друзей, он добрался до устья Амура, посетил Николаевск-на-Амуре, где жили Райцыны, и побывал на Петровской косе, отделяющей залив Счастья от Охотского моря[73].

В сентябре 1917 г. – к началу нового учебного года – М. К. возвращается в Петроград.

Как встретил М. К. октябрьско-ноябрьские дни 1917 г.? Обратимся еще раз к «Жизнеописанию» (1938) – единственному известному нам документу, где он подробно высказывается о своем восприятии Октября:

…с тогдашних своих позиций я не смог и не сумел осознать подлинного и грандиозного значения Октябрьской Революции – однако я решительно разошелся со всем близким мне кругом лиц по вопросу о саботаже и примкнул к той части интеллигенции, которая считала возможным и нужным работать с Советской властью на почве культурного строительства[74].

Сопоставим эти слова, написанные в апогей Большого террора, с чередой событий 1917–1918 гг., в которых непосредственно участвовал М. К.

15 октября 1917 г. в квартире академика В. В. Радлова собирается правление Общества изучения Сибири: секретарь (М. К.) докладывает о бумагах, поступивших в Общество за летний период. Обсуждается и финансовый вопрос: необходимость изыскания средств для найма помещения. Правление принимает решение обратиться с ходатайством о субсидии в Министерство народного просвещения[75].

24 ноября, через месяц после Октябрьского переворота, М. К. принимает участие в заседании редакционной комиссии Отделения этнографии, проходившей под председательством С. Ф. Ольденбурга (при секретаре Э. К. Пекарском); присутствовали: А. А. Шахматов, Н. М. Могилянский и В. В. Бартольд[76]. На заседании обсуждалось, в частности, собрание народных песен, частушек и описаний свадебных обычаев в Нижегородской губернии, присланное в Русское географическое общество учительницей А. Ждановой. Решение, принятое комиссией (состоявшей наполовину из академиков): «Передать для просмотра и отзыва М. К. Азадовскому, а затем вместе с отзывом передать в Архив Общества»[77].

Что касается «саботажа» и расхождения с «близким кругом», то эти формулировки представляются нам преувеличением (вынужденным и даже неизбежным во второй половине 1930‑х гг.). Находясь в Петербурге в дни Октябрьского переворота и наблюдая за ходом событий, М. К., человек гуманитарного склада, не мог, разумеется, принять ни анархического разгула, ни тех запретительно-карательных методов, что становятся повседневностью (убийство А. И. Шингарева и Ф. Ф. Кокошкина, закрытие «буржуазных» газет, аресты и расстрелы). Нетрудно представить себе, сколь тяжело пережил он в январе 1918 г. разгон Учредительного собрания, похоронивший надежды миллионов людей на демократическое обновление России. Нет сомнений, что новый большевистский режим М. К. воспринимал в то время так же, как и бо́льшая часть русской интеллигенции, – катастрофически.

Другое дело – вопрос о «сотрудничестве», болезненно затронувший на рубеже 1917–1918 гг. почти каждого, кто принадлежал к образованному сословию. Значительная часть интеллигенции действительно противилась большевикам и не желала сотрудничать (правда, лишь немногие решались заявить об этом во всеуслышание). Люди оставались на своих местах и продолжали – подчас по инерции – выполнять свои обязанности. Чувство ответственности за свое дело было у многих сильнее, чем неприятие большевизма. Теплилась, кроме того, надежда, что новый режим носит преходящий характер и вскоре непременно рухнет.

Общественно-политическая ситуация развивалась стремительно, и 10 декабря в квартире В. В. Радлова правление Общества изучения Сибири обсуждает вопрос о совместном совещании с сибирской фракцией, сложившейся на Втором Всероссийском съезде крестьянских депутатов (Петроград, 24 ноября – 10 декабря). Это совещание, на которое решено пригласить представителей правлений других сибирских организаций в Петрограде, назначается на 12 декабря 1917 г. (в помещении Русского географического общества).

28 января 1918 г. правление вновь заседает в квартире Радлова. В качестве основного обсуждается финансовый вопрос – поддержка, обещанная в 1917 г. Временным правительством, естественно не состоялась. Собравшиеся (Радлов, Эдельштейн, Толмачев и Азадовский) принимают решение: «…Поручить Председателю посетить комиссара по народному просвещению Луначарского для выяснения вопроса о суммах, ассигновка на которые была выписана еще Временным Правительством»[78].

Вероятно, именно по этому поводу М. К. лично встретился с Луначарским, о чем свидетельствует фраза в его «Жизнеописании», написанном 20 лет спустя: «Весной 1918 г. состоялось мое знакомство с А. В. Луначарским, которому я заявил о своем желании работать в комиссии по охране памятников искусства, которое и было принято»[79]. Справедливо ли это утверждение?

Лишенное после Октября финансовой поддержки Общество изучения Сибири действительно обращалось (вынуждено было обращаться) с ходатайством в Комиссариат народного просвещения и лично к Луначарскому. Результат этих обращений неизвестен. К Луначарскому апеллировали тогда (и лично встречались с ним) многие столичные ученые, в том числе академики Ольденбург, Радлов и Шахматов, и следует сказать, что глава Наркомпроса оказывал им (в отдельных случаях) посильную помощь. Об участии М. К. в этих встречах сведений не имеется. При этом нельзя забывать, что именно примирительная позиция Луначарского способствовала тому, что в марте – апреле 1918 г. по его призыву часть интеллигенции пошла на сотрудничество с новой властью. Правда, в упомянутой М. К. «Комиссии по охране памятников искусства и старины», созданной в Москве в ноябре 1917 г., он, насколько известно, не участвовал. Тем не менее его беседа с Луначарским весной 1918 г. – факт, не вызывающий сомнений (о знакомстве М. К. с Луначарским упоминала и Л. В.).

Не прекращается на рубеже 1917–1918 гг. сотрудничество М. К. в эсеровской печати. Так, в столичной газете «Дело народа» (в то время – основной печатный орган партии эсеров) появляется его полемическая статья, разоблачающая слухи о готовящемся якобы отделении Сибири и создании Временного сибирского правительства во главе с Г. Н. Потаниным. Статья отличается едкой язвительностью в отношении новой власти:

Народные комиссары могут не беспокоиться. Керенского в Сибири нет, и Потанин не собирает полков против Смольного. Смело может Смольный отозвать обратно и снаряженных в сибирскую экспедицию матросов. Они ему пригодятся в другом месте, тем более что в Сибири подвизаются свои собственные миниатюрные Ленины, Троцкие и Крыленки – различные Окуловы, Шумяцкие, Лазо и Янсоны[80].

(Пройдет не так много лет, и М. К. сам окажется связанным общим делом, хотя и не близко, с «различными Шумяцкими и Янсонами».)

Сотрудничество в эсеровских газетах – заметный факт биографии М. К. 1917 г. Составляя в 1938 г. свое «Жизнеописание», он счел даже необходимым упомянуть не только о своей «близости» к эсерам, но также о том, что «принимал деятельное участие в их органах („Дело народа“, „Голос народа“)». Но этот период, пишет далее М. К., «продолжался очень краткое время (всего 2–3 месяца), после чего <я> вновь отошел от общественно-политической деятельности, уйдя всецело в подготовку к магистерским испытаниям и в работу над диссертацией»[81].

Обнаружить в этих газетах («Дело народа», «Голос народа») публикации М. К. – даже если кто-нибудь и задался бы такой целью – непростая проблема: газеты под этими или сходными названиями издавались после февраля 1917 г. во многих городах России. Тем не менее в самом этом утверждении нет неправды. Печатные выступления М. К. встречаются и в петроградской газете «Дело народа» (ведущем органе партии), и в хабаровской «Воле народа», и в томском «Голосе народа». (В петроградской «Воле народа» он, насколько известно, не участвовал.)

О своем сотрудничестве в эсеровских изданиях М. К. никогда и нигде не упоминал: ни в анкетах, ни в списках своих печатных работ, ни в своей «Библиографии», составленной в 1944 г. Неудивительно: слова о «большевиках ленинского толка» могли дорого обойтись ему в советское время. Ни одной из названных газет (даже вырезок) не сохранилось в его личном архиве; эту главу своей биографии он вынужден был держать в тайне до конца жизни.

Не вполне точны и слова о кратковременности его сотрудничества в эсеровской печати («всего 2–3 месяца»). Библиографические данные свидетельствуют, что этот период был все же более долгим, поскольку в течение всего 1917-го, а также в начале 1918 г. М. К. оставался неравнодушным участником текущих событий. Другое дело, что так называемая «общественно-политическая деятельность» была для него даже в эпохальные месяцы 1917 г. отнюдь не главным занятием. Преподавание в Шестой гимназии и Коммерческом училище, секретарские обязанности в Обществе изучения Сибири, заседания в комиссиях и подкомиссиях Русского географического общества, участие в Сибирском обществе, наконец, упомянутые им «магистерские экзамены» и «работа над диссертацией» – все это отнимало много сил и времени. При всем своем общественном темпераменте и горячем желании служить освобожденной от царизма России он даже в 1917–1918 гг. оставался в первую очередь ученым, исследователем и педагогом.

Весной 1918 г. М. К. ненадолго сближается с редакцией еженедельника «Вольная Сибирь», издававшегося в Петрограде с середины января Союзом сибиряков-областников, созданным 5 марта 1917 г. Редактором этой «политической, экономической и литературной газеты» значился Г. И. Лебедев, секретарские обязанности исполнял писатель В. Я. Шишков, чьи очерки регулярно появлялись на ее страницах, а среди сотрудников были И. И. Майнов (он вел раздел «Сибирское обозрение»), Э. К. Пекарский, С. П. Швецов. М. К. впервые выступил в этой газете с кратким очерком, в котором рассказал (по материалам совместной работы с С. И. Руденко) о трудах Гмелина, Миллера, Палласа и других исследователей Сибири[82]. В том же номере появился (за подписью: МРК А) и другой его очерк под названием «Благовещенский кошмар» – важное свидетельство о событиях в Благовещенске 6–13 марта 1918 г.[83] М. К. написал об этой приамурской трагедии по сообщениям и письмам, полученных из Благовещенска, Иркутска и Читы (от родственников, знакомых и, видимо, очевидцев); перед ним лежали присланные ему местные газеты. М. К. рассказывает:

Благовещенск, как известно, был в последнее время единственным городом на Дальнем Востоке, не признавшим власти Советов. <…> Порядок был в городе образцовый. Начал благоприятно улаживаться продовольственный вопрос. Денежный голод был разрешен выпуском специальных бон городского самоуправления.

Но Советская власть, конечно, не могла допустить такой самостоятельной деятельности. И вот из Владивостока, Хабаровска и Читы были двинуты матросы, красная гвардия – и началось все то, что уже было раньше в Иркутске[84], что было в ряде других городов России[85].

Цитируя полученные им письма, изобилующие свидетельствами о пережитых горожанами ужасах (избиения, самосуды и др.), М. К. называет и ряд фамилий: общественного деятеля В. П. Писаревского, убитого вместе с двумя сыновьями-гимназистами, горного инженера Зейфера, казачьего офицера Рубинова… Но всего подробней сообщает он о трагической судьбе поэта-сатирика, журналиста и общественного деятеля Ф. И. Чудакова (1888–1918), эсера и узника царских тюрем, покончившего самоубийством вместе с женой и дочерью[86]. Напрашивается предположение, что М. К. знал его лично.

Не прерывается и секретарская деятельность М. К. в Обществе изучения Сибири. 24 марта (6 апреля) 1918 г. состоялось общее собрание, на котором был утвержден состав Правления, а 26 марта (8 апреля) пять его членов (Азадовский, Макаренко, Радлов, Швецов, Эдельштейн[87]), вновь собравшись в квартире В. В. Радлова, производят перевыборы, результаты которых «ввиду недостаточного числа присутствующих» решено было считать предварительными – до подписания протокола всеми членами Правления». Председателем нового правления вновь избирается В. В. Радлов, товарищем председателя – С. П. Швецов, казначеем – А. А. Макаренко, а секретарем – М. К.[88] На случай его отъезда – отмечалось далее (пункт 4 протокола собрания), – обязанности секретаря возлагаются на его заместителя М. С. Вишневского.

Обращает на себя внимание и пункт 8 этого протокола, где говорилось:

Некоторыми членами Правления было доложено об опасности, которой подвергаются в настоящее время сибирские музеи и архивы. По этому поводу решено вменить в обязанность всем членам Правления, предполагающим уехать на лето в Сибирь, предпринять на месте те или иные шаги, направленные к спасению и сбережению этих ценностей. Лучшим путем считается призвание на этой почве к деятельности отдела О<бщест>ва изучения Сибири[89].

Приближалась развязка. События развивались необратимо, и уже летом 1918 г. всему будет положен конец – и сибирским обществам в Петрограде, и независимой столичной печати, и отчаянным попыткам интеллигенции «спасти» и «сберечь» духовное наследие Сибири.

За секретарскими обязанностями М. К. не забывал и о своих научных темах, связанных в первую очередь с Сибирью. Так, в весеннем полугодии 1918 г. он предполагал выступить с докладом «Задачи сибирской библиографии»[90]. Доклад этот, насколько известно, не состоялся.

Вплоть до поздней весны (т. е. до окончания учебного года) М. К. продолжает преподавание – и в Шестой гимназии, и в Коммерческом училище (вскоре преобразованных в «трудовые школы»). Дневник Тэзи Степановой содержит упоминания о нескольких литературно-музыкальных вечерах, инициированных М. К. Наиболее яркий из них – «петербургский» вечер, задуманный для старшеклассников. «Для увеличения кассы, – читаем в одной из записей, – М. К. предложил устроить вечер „поэзии старого Петербурга“, для этого надо просмотреть следующих авторов: Достоевский „Подросток“, Гоголь „Невский проспект“, Блок, Ахматова, Мандельштам, Гиппиус, Пушкин, Лермонтов, Андрей Белый, Валерий Брюсов, Игорь Северянин»[91]. Вечер, как явствует из другой записи, предполагалось провести еще в середине ноября 1917 г. в зале петроградского Политехнического института, причем устроителями, наряду с М. К., названы Н. В. Дризен и Н. Н. Евреинов, создатели петербургского «Старинного театра»[92]. Сохранился также листок, на котором рукой М. К. набросана программа будущего (очевидно, не состоявшегося) вечера[93]. М. К. полагал открыть его речью «Петербург и Мечта поэтов». Далее следовали – в сопровождении музыки Глинки, Рубинштейна и Чайковского – стихи русских поэтов (от Пушкина до В. Пруссака) и прозаические отрывки из Гоголя и Достоевского.

Не прекращались и заседания Кружка изучения Лесного. Известно о заседаниях, состоявшихся 3 декабря 1917 г., 10 марта и 13 апреля 1918 г.; на втором присутствовало 50, на третьем – 55 человек[94]. А 31 марта, видимо, уже зная о предстоящем отъезде М. К., члены бюро кружка (шесть человек[95]) фотографируются со своим учителем. На обратной стороне фотографии М. К. сделал надпись, обращенную к молодым краеведам:

В одном из сибирских городов, в музее хранится старая рукопись. Рукою какого-то начетника там начертано:

Любить Отечество – велит природа, Бог.

А знать его – вот честь, достоинство и долг.

Какой-то чистой душе старого века задача изучения родины представлялась религиозной задачей и, видимо, заполняющей всю душу человека…

И с глубокой радостью вижу я, как и в Вашей душе тлеют и загораются искорки того же огня, что согревал некогда того, д<олжно> быть, одинокого и непонимаего современниками человека, который написал строки о любви к родине, которую предписывает нам Бог. М. А.[96]

16 (29) апреля 1918 г. в Белоострове умирает И. А. Шляпкин; его похороны состоялись на местном кладбище. Среди учеников, которые несли гроб, были С. Бонди и Ю. Оксман. О присутствии М. К. упоминаний не найдено, однако трудно предположить, что, будучи в Петрограде, он не пожелал проститься со своим университетским профессором.

А через несколько дней, 29 апреля (12 мая), умирает В. В. Радлов (похоронен на Смоленском кладбище).

Апрельско-майские дни 1918 г. были для М. К. столь же скорбными, сколь и хлопотными: он готовился к отъезду в Томск. Не имея возможности взять с собой все накопленное за годы жизни в Петербурге – Петрограде, он оставляет часть своих вещей, включая книги, в квартире переплетчика Карпова (Мещанская ул., д. 21, кв. 4), которую занимал несколько лет. В его комнату переезжает Ю. Г. Оксман, проживший там с 1918 по 1920 г. (до отъезда в Одессу)[97]. Отдельные тетради и рукописи М. К. отдает на хранение Б. Л. Модзалевскому в Пушкинский Дом, а наиболее ценное (записи, сделанные во время экспедиций 1914 и 1915 гг., полевые дневники, незавершенную монографию о Федотове, наброски работы, посвященной переписке Измайлова с Лукьяновым, и др.) помещает в сейф Государственного банка, надеясь забрать эти материалы во время своего скорого (через два месяца, как он надеялся) возвращения.

Одновременно М. К. запасается «охранными грамотами». Одна из них представляла собой удостоверение от 16 (29) апреля 1918 г., выданное ему как секретарю Общества изучения Сибири и подписанное В. В. Радловым и А. А. Макаренко. Согласно этому документу, М. К. командировался в города Западной и Восточной Сибири «с научной целью», точнее, «для восстановления деятельности Общества» (55–7; 24). Другой документ, выданный 30 апреля 1918 г. Пушкинским Домом (за подписью Н. А. Котляревского и Б. Л. Модзалевского), удостоверял полномочия М. К. «приобретать и принимать в дар для Музея Пушкинского Дома рукописи, книги, портреты и другие предметы, имеющие отношение к истории русской литературы и общественности» (55–7; 26).

О Томском университете не упоминалось ни в одном из «удостоверений».

В мае М. К. покидает Петроград. Он сможет сюда вернуться лишь через три с лишним года.

Глава XII. Томск

Решение об отъезде, окончательно созревшее весной 1918 г., было, разумеется, вынужденным. К этому шагу М. К. неумолимо подталкивала кризисная ситуация: разруха, хаос и ощущение близкого краха. В марте 1918 г. IV Всероссийский съезд Советов принял постановление о ратификации Брестского договора и переносе (вре́менном!) столицы из Петрограда в Москву. Положение в городе ухудшалось: все более ощущалась нехватка продовольствия, множились бытовые трудности. И другая причина, едва ли не основная для М. К., – невозможность нормальной научной работы. Учреждения и организации, с которыми он был тесно связан в предыдущие годы, приостанавливали свою деятельность или просто разваливались, – университет, Русское географическое общество, Общество изучения Сибири.

Для ученого, желавшего работать на пользу Сибири, Томск казался в таких условиях наилучшим решением. Этот западносибирский город издавна славился своим университетом, основанным в 1878 г. и долгое время единственным в Сибири. Правда, гуманитарное обучение в Томске отсутствовало – историко-филологический факультет был открыт летом 1917 г. (согласно постановлению Временного правительства от 1 (14) июля 1917 г.) и начал свою работу лишь поздней осенью. Факультет состоял из четырех отделений – классического, славяно-русского (словесного), романо-германского и исторического. Деканом факультета был назначен приказом министра народного просвещения А. Д. Григорьев (1874–1940; Прага), профессор Варшавского (с 1915 г. – в Ростове) университета, историк литературы, диалектолог, один из собирателей русского фольклора в начале ХХ в.

Вспоминая о Томске тех лет, В. Д. Вегман[1] писал:

Тогда жизнь била здесь ключом. Томск в то время считался самым культурным центром Сибири. В этом городе сосредоточены были все высшие учебные заведения Сибири. Профессора и многотысячное студенчество придавали городу особый отпечаток и резко выделяли его на сером фоне сибирской общественной жизни. <…> В 1917 году Томск был центром либерального и социалистического движения в Сибири. <…> Там между прочим имелась также налицо самая крупная в Сибири эсеровская организация, и здесь находился ее областной центр[2].

К этому следует добавить, что в Томске жил Г. Н. Потанин, вокруг которого еще до 1917 г. сложилась группа сибирских «областников», именуемая «Потанинский кружок». Здесь же издавалась самая крупная в Сибири газета «Сибирская жизнь», которую редактировал «областник» А. В. Адрианов (1854–1920; расстрелян), один из ближайших сподвижников Потанина.

Политическая ситуация в Западной Сибири была в первые месяцы 1918 г. не менее напряженной, чем в обеих столицах. В Сибири усиливалось противостояние Советам, и Томск был одним из центров этой ожесточенной борьбы. Власть в городе находилась формально в руках Совета рабочих и солдатских депутатов; ему активно противостояли другие партии и общественные группы. В январе-феврале 1918 г. в Томске была создана полулегальная Сибирская областная дума, в которой преобладали эсеры и социал-демократы; одним из членов Сибоблдумы был Г. Н. Потанин. Одновременно (с декабря 1917 г.) на территории Сибири и Дальнего Востока действовало Временное сибирское правительство; некоторых из министров М. К. знал лично или заочно – например, Г. Б. Патушинского, И. И. Серебренникова, М. Б. Шатилова[3].

Членом Сибоблдумы был и ботаник В. В. Сапожников (1861–1924), ректор Томского университета, действительный член Русского географического общества (в 1917 г. при его содействии было открыто Томское отделение), а также Общества изучения Сибири. Позднее – министр народного просвещения в правительстве Колчака. М. М. Богданова (в прошлом студентка Томского университета) упоминала о том, что М. К. «хорошо знал» Сапожникова[4]. На эту же мысль наводит и некролог, опубликованный в «Сибирской живой старине»[5].

Дополнительным стимулом для решения М. К. могло послужить и то обстоятельство, что весной 1918 г. в Томске находилась его сестра Лидия. А на медицинском факультете Томского университета учились в те годы его кузены – Иосиф Левенсон и Марк Тейман.

Преподавательский коллектив новосозданного факультета формируется в конце 1917 – начале 1918 г. В «сибирские Афины» потянулись молодые ученые, в основном выпускники Петроградского университета, сверстники и, возможно, знакомые М. К. Одним из них был филолог-классик Э. В. Диль (Дилль) (1890–1952; Йена), получивший в 1916 г. должность приват-доцента на кафедре классической филологии Петроградского университета; в Томск же он прибыл в качестве экстраординарного профессора, чтобы возглавить одноименную кафедру[6]. Другим – А. А. Гвоздев (1887–1939), выпускник Петроградского университета (1913), филолог-западник (впоследствии известный театровед). Сдав в 1916 г. магистрантские экзамены, Гвоздев начал свою преподавательскую деятельность как приват-доцент романо-германского отделения в Петроградском университете, но уже на следующий год принял предложение занять должность профессора в Томском университете, где возглавил кафедру западноевропейской литературы и был, кроме того, секретарем факультета.

В Томск прибыл также историк П. Г. Любомиров (1885–1935), до этого преподававший в Петрограде и успешно защитивший в конце 1917 г. магистерскую диссертацию; ему были предложены должность профессора историко-филологического факультета и кафедра русской истории. Следует упомянуть, кроме того, С. И. Протасову (1878–1946), историка античности, назначенную (после сдачи ею в Петрограде магистерского экзамена) профессором и главой кафедры всеобщей истории, и С. И. Гессена (1887–1950; Лодзь), философа и педагога, сына И. В. Гессена (одного из ведущих деятелей кадетской партии). Впоследствии С. И. Гессен вспоминал:

В Томске я провел четыре года. Это были годы революции и гражданской войны, эпидемии, сыпного тифа и больших материальных лишений; несмотря на это я вспоминаю эти годы с большим удовольствием. Факультет, в котором я сначала замещал декана, а позже в течение двух лет состоял деканом, представлял собой дружную семью, не знающую ни интриг, ни взаимных подсиживаний, что так часто характеризовало провинциальные университеты[7].

Важнейшим для нового факультета был вопрос о преподавателе русской словесности. Первым и основным кандидатом на эту должность оказался Б. М. Эйхенбаум. В. М. Жирмунский, преподававший в то время в Саратовском университете, сообщал ему 2 февраля 1918 г.: «Я получил письмо из Томска от С. И. Гессена, что по весне они открывают кафедру новой русской литературы и что они, и Гвоздев тоже (?!), очень хотели бы пригласить тебя. Я написал Гессену твой адрес и горячо поддерживаю эту мысль»[8].

Месяц спустя Эйхенбаум отвечает ему: «В Томск мне не хотелось бы. Очень уж далеко! Да и компания мне не по душе». И в приписке к этому письму, сделанной спустя десять дней: «…Гревс[9] тоже сказал мне вчера, что меня собираются звать в Томск. Что-то будет?»[10]

Однако в последующие дни Эйхенбаум изменил свою позицию и, видимо, дал согласие. «Очень рад за тебя, что ты устроился, но жалею, что тебя получил Томск, а не Саратов», – пишет ему Жирмунский 5 (18) марта[11].

В конце апреля Эйхенбаум был утвержден профессором Томского университета, однако отправиться в Томск не смог: в конце мая, после выступления чехословацкого корпуса, Сибирь оказалась отрезанной от европейской части России. «…Все надеялся получить что-нибудь из Томска и выяснить свою судьбу, – сообщал Эйхенбаум Жирмунскому 5 августа. – Теперь на это надежды никакой и, вероятно, надолго. Поступаю так, как будто томская кафедра мне приснилась, – начинаю устраиваться на зиму здесь»[12].

Помимо Эйхенбаума, заочно утвержденного в должности профессора, Томский университет пытался найти и второго «словесника». Им оказался М. К. Мы не знаем, кто именно вел с ним переговоры. Вряд ли это был Эйхенбаум, хотя, с другой стороны, не подлежит сомнению, что оба к тому времени знали друг друга. Рекомендателем или советчиком М. К. был скорее кто-либо из его знакомых по Обществу изучения Сибири[13].

В отличие от Эйхенбаума, М. К. мог претендовать лишь на ассистентскую должность (у него не был сдан магистерский экзамен). Поэтому, обратившись с прошением к ректору Томского университета (видимо, в апреле 1918 г.), он написал следующее:

Являясь коренным уроженцем Сибири и желая продолжать свою дальнейшую научную и педагогическую работу на родине, – честь имею просить о допущении меня к соисканию должности ассистента при историко-филологическом факультете[14].

Это прошение было рассмотрено 14 (27) мая 1918 г. на 23‑м заседании совета историко-филологического факультета. Закрытой баллотировкой (шестью голосами) Азадовский был единогласно избран на должность старшего ассистента с 1 июля 1918 г. Постановление подписали декан, профессор А. Д. Григорьев, и секретарь, профессор А. А. Гвоздев[15].

До мая 1918 г. М. К. оставался в Петрограде: последняя запись его рукой в журнале Общества изучения Сибири относится к 29 апреля (12 мая) 1918 г.[16] В первых числах мая он покидает Петроград (с командировочным удостоверением от Общества). Маршрут его, насколько можно судить по одному из сохранившихся документов, был следующий: Петроград – Вологда – Вятка – Пермь – Екатеринбург – Челябинск – ст. Тайга – Томск[17].

Как скоро М. К. добрался до Томска? В автобиографиях он указывал приблизительно: «…за две-три недели до чехословацкого выступления»[18] («выступление» началось 25 мая по новому стилю, а 31 мая чехословаки вступили в Томск). Если это свидетельство, относящееся к 1938 году, справедливо, то можно утверждать, что М. К. прибыл в Томск около 15 мая – за несколько дней до того, как сообщение между центром и Сибирью стало попросту невозможным. В Сибири начинается ожесточенная борьба за власть, завершившаяся в ноябре 1918 г. провозглашением Колчака Верховным правителем.

Уладив по прибытии первоочередные дела, М. К. продолжил свое путешествие по Сибири, о чем сохранилось яркое свидетельство – письмо томского студента-филолога И. М. Богородицкого, случайного спутника М. К. на пароходе «Организатор», направлявшемся «в сторону Барнаула». Это происходило, по утверждению Богородицкого (письмо относится к 1925 г.), летом 1918 г.[19] В завязавшейся между ними беседе М. К. отзывается, между прочим, о своих томских коллегах. Богородицкий вспоминал:

Вы, Марк Константинович, за то особенно понравились мне тогда, что, дав непроизвольно почувствовать мне свою врожденную мягкость и безусловную симпатичность своего характера, кажется, не склонны были понимать и меня как-то по-другому. Особенно вдолге[20], уже после того, меня тронул Ваш участливый совет в университетской библиотеке возобновить прерванное мною тогда знакомство с одним человеком (Протасовой) и Ваша краткая характеристика ее: «…Она славная…»

И не на основании одних только субъективных данных впоследствии я уверовал в Вас как умного, доброго и талантливого человека.

Как на пример Вашего воздействия на меня укажу Вам на следующее обстоятельство: доро́гой мы говорили мельком про разных профессоров и, в частности, про Любомирова, о котором Вы отзывались с очень положительной стороны. Я раза два его слушал в Университете и лично знаком с ним не был, но он так и запечатлелся в моей памяти как отличный от других профессор.

Если будете ему писать, – передайте ему от меня искренний семинарский привет… (59–6; 2 об. – 3).

Поездка на пароходе по Оби состоялась, скорее всего, в первой половине лета. Вероятно, М. К. побывал в Барнауле, где встретился с краеведом Н. С. Гуляевым (1851–1918), сыном известного исследователя Алтая, этнографа С. И. Гуляева (1805–1888)[21], чьи записи южносибирских былин и песен уже тогда интересовали М. К., предполагавшего, по его признанию, «заняться изучением алтайского старожильческого населения»[22]. Его записная книжка, охватывающая 1917–1922 гг., хранит следы его знакомства (возможно, заочного) с Гуляевым-младшим: «Просьба Н. С. Гуляева: передать А. В. Адрианову, чтоб он узнал, куда девать <?> мне клячковскую <так!> „Ист<орию> города Барнаула“, к<ото>рую он должен был передать Тельбергу»[23]. Или: «Некролог В. В. Радлова Ольденбурга прислать Н. С. Гуляеву»[24]. И на той же странице: «Справ<иться> о рукоп<исях> Гуляева, бывших у Вс. Ф. Миллера. Там же – портрет Тупицына»[25].

В середине июля М. К. возвращается в Томск; регистрация в его паспортной книжке фиксирует дату (7/20 июля 1918 г.) и первый томский адрес (Николаевский пер., 16)[26].

В конце августа, едва обосновавшись на новом месте, М. К. записывается в университетскую библиотеку, а осенью вступает в Общество этнографии, истории и археологии при Томском университете, созданное в конце 1917 г. (председатель – А. Д. Григорьев, секретарь – Э. В. Диль)[27]. На заседании 20 октября перед докладом Н. Н. Бакая (бывшего директора Иркутской гимназии) «Архивный вопрос в Сибири» М. К. произносит несколько слов, посвященных памяти В. В. Радлова и И. А. Шляпкина (вслед за ним выступил Э. В. Диль)[28]. Тогда же начинается и лекционно-преподавательская работа. Открыв учебный год вступительной лекцией по истории Сибири, а на другой день – лекцией «Эпическая традиция в Сибири», М. К. ведет порученный ему курс по истории русской словесности и семинарские занятия, посвященные творчеству русских писателей-классиков, прежде всего И. С. Тургеневу. Приближался столетний юбилей писателя, и преподаватель-словесник чувствовал себя обязанным уделить внимание этому писателю, чье творчество его издавна привлекало. 9 ноября, в день столетия со дня рождения Тургенева, на факультете состоялось посвященное ему торжественное заседание. А. А. Гвоздев выступил с речью на тему «Пейзаж в творчестве Тургенева», а М. К. – на тему «Проблема пессимизма в творчестве Тургенева»[29].

Отражением тургеневских занятий М. К. (и в значительной мере свидетельством его собственных настроений той поры) является статья, помещенная в местной эсеровской газете (которую недолгое время редактировали С. Файнберг и М. Фельдман и где сотрудничал И. Г. Гольдберг). М. К. писал:

Юбилейные дни Тургенева совпали с днями, когда русская интеллигенция вновь и неожиданно пережила тяжкую трагедию разобщения с народом. Кошмарный туман всеобщего разочарования начинает опутывать русскую жизнь. Уже вырисовываются в этом тумане мрачные очертания наступающей духовной реакции.

Мрачная озлобленность и ненависть сменяют недавние увлечения. И повсюду царит всеобщее оплевание своих недавних и, казалось бы, столь дорогих идеалов. И хочется в эти дни с особенной отрадой остановиться на чутком и гуманном образе великого художника и глубокого мыслителя и научиться у него думать и понимать, верить и любить[30].

Думается, что именно тогда, в первый год своего преподавания в университете, постоянно размышляя о Тургеневе и перечитывая его произведения, М. К. в полной мере проникся «духом» этого писателя. Этому немало способствовал и Тургеневский семинар, который он впервые вел в Томске. Обучая других, М. К. многому учился сам. 15 августа 1919 г. он рассказывал Т. Э. Степановой:

В этом году я вел семинары со студентами и студентками по изучению Тургенева, было у нас 16 рефератов, – и в результате этой годовой работы не только у моих слушателей, но даже и у меня самого многое прояснилось, – и теперь я гораздо лучше и отчетливее знаю и понимаю, напр<имер>, того же Тургенева, чем в начале занятий.

И вот именно в такой-то работе и скрыт смысл университетских занятий (88–29; 7 об. – 8).

Наряду с Тургеневским семинарием М. К. организует Кружок памяти Тургенева[31]. Известны два его собственных доклада, прочитанные на заседаниях кружка: «Поэт Милькеев» и «Тургенев и Жерар де Нерваль»[32].

К поздней осени 1918 г. относится и первая печатная статья М. К. о Тургеневе – отклик на публикацию тургеневской поэмы «Поп» (1844), осуществленную Н. Л. Бродским (М., 1917)[33]. Задуманная как рецензия, эта статья содержит тем не менее собственное видение этого произведения и является в известной мере полемической по отношению к предисловию Бродского.

Другим предметом его занятий остается библиография. Продолжая работу, начатую еще в студенческие и продолженную в 1910‑е гг., М. К. пополняет собранные им ранее материалы и пытается осмыслить сибирскую библиографию как отдельную и самостоятельную отрасль сибиреведения. 24 ноября 1918 г. на одном из заседаний Общества этнографии, истории и археологии он читает доклад «Задачи сибирской библиографии».

В этом (вскоре опубликованном) докладе был остро поставлен вопрос о плачевном состоянии библиографической работы в Сибири, в том числе и в Томском университете («для сибирской библиографии им не сделано ничего»). «В связи с той огромной ролью, – заявлял М. К., – которую играет теперь Сибирь и которую ей еще суждено играть в политической и хозяйственной жизни страны, вопрос о сибирской библиографии приобретает особо острое и насущное значение»[34]. Возлагая надежды на только что открытый университет в Иркутске и Восточный институт во Владивостоке, М. К. особо подчеркивает роль Томска:

Новые университеты уже определенно ставят в число своих основных задач – изучение Сибири. А главное, вокруг них, особенно вокруг историко-филологического факультета в Томске, чувствуется усиленное оживление научной мысли и деятельности в Сибири[35].

Как видно, Азадовский связывал тогда свои надежды на возрождение сибиреведения прежде всего с Томским университетом.

Первые недели преподавательской деятельности М. К. совпали с интенсивной работой, которая велась в Томске по организации Института истории Сибири, своего рода Сибирской академии наук. Этот замысел возник у сибирских ученых и общественных деятелей еще в 1917 г. Автор заметки, появившейся в дни организационного съезда за подписью «М.», писал:

С начала прошлого года идея создания такого института будировалась в петроградском Союзе областников и других обществах, связанных с Сибирью. По поручению Союза литератором Е. А. Френкелем и горным инженером Либровичем был разработан проект, который и обсуждался в ряде заседаний с представителями О<бщест>ва изучения Сибири, сибирского О<бщест>ва подачи помощи раненым, Сибирского бюро и т. д. В обсуждениях принимали участие С. П. Швецов, Е. Л. Зубашев, Э. Э. Понтович, И. П. Толмачев, К. И. Аргентов, Е. К. Яковлев, М. К. Азадовский, Пальчинский, М. П. Рыбалкин, Поздеев, В. А. Мукосеев, А. А. Макаренко и др. Председательствовал обычно А. И. Макушин[36].

Понятно, что ситуация 1917 г. не способствовала реализации этого замысла. Однако после того как большевики в Сибири утратили власть, вопрос об учреждении Института исследования Сибири вновь оказывается в центре общественного внимания. В Томске – при поддержке В. В. Сапожникова – формируется оргкомитет, готовый заняться подготовительной работой.

Съезд по организации Института исследования Сибири торжественно открылся 15 января 1919 г. в актовом зале Томского университета и продолжался до 26 января; председателем был избран Б. П. Вейнберг[37]. Среди приветственных обращений к съезду (первое – от адмирала Колчака) прозвучало и выступление М. К., говорившего от имени группы членов петроградского Общества изучения Сибири. М. К. сказал:

Если бы весть о сегодняшнем празднике дошла бы до наших дорогих товарищей в Петрограде, то, несомненно, она помогла бы им провести счастливо сегодняшний день среди тех условий, в которых они живут. Мы же, находящиеся здесь члены Общества, считаем не только своим правом, но и долгом принести приветствие съезду от имени своего общества[38].

На третьем общем собрании, состоявшемся 17 января, М. К. взял слово в прениях по докладу директора Красноярского музея А. Я. Тугаринова (1880–1948), посвященному организации сибирских музеев. Указав на «ненормальное положение музейного дела в Сибири», М. К. говорил о необходимости пересмотреть действующее положение о музеях и настаивал на преобразовании их в государственные учреждения[39].

Избранный на съезде секретарем секции истории, археологии и этнографии Сибири (председатель – П. Г. Любомиров, его заместитель – Э. В. Диль)[40], М. К. принял активное участие в ее работе. 18 января на втором секционном заседании он прочитал свой доклад, озаглавленный «Об этнографическом изучении русского населения Сибири». «Нужна немедленно энергичная работа по собиранию материалов фольклора и диалектологии русского населения Сибири», – таков был его основный вывод[41]. В последующей дискуссии участвовали Э. В. Диль, А. Н. Липский (Хабаровск), П. Г. Любомиров и др.

На заседаниях секции было выдвинуто несколько принципиально важных предложений, отраженных затем в резолюциях общего собрания: 1) создать в Институте исследования Сибири историко-этнологический отдел; 2) открыть при историко-филологическом факультете Томского университета кафедру этнографии; 3) учредить при Министерстве народного просвещения (имелось в виду, конечно, министерство колчаковского правительства) особую «Временную археологическую комиссию»[42].

М. К. выступал также на пятом общем собрании – утром 19 января. Открывшееся приветствием от Г. Н. Потанина, оно было посвящено главным образом вопросам региональной библиографии. Первым в повестке заседания стоял доклад М. К. «Задачи сибирской библиографии», о содержании которого можно судить по напечатанным тезисам[43] и краткому газетному отчету[44]. М. К. говорил, в частности, о том, что «правильное регистрирование текущей литературы возможно будет лишь при учреждении областной библиотеки. Нужный кадр <так!> работников для этого должен быть составлен Институтом»[45]. Он предложил также собрать все «серьезные» статьи о сибирской жизни, которые публиковались ранее в таких газетах, как «Новое время», «Речь» и др., и составить из них отдельный том с соответственными разделами.

Выступивший вслед за ним А. Я. Тугаринов огласил доклад, написанный библиографом-краеведом (в то время красноярцем) В. П. Косовановым (старший брат А. П. Косованова)[46], под названием «Сибирский библиографический институт и организация его работ». Оба доклада вызвали оживленные прения; в них приняли участие, среди прочих, Б. П. Вейнберг, Э. В. Диль и А. И. Милютин[47] (выступивший после доклада М. К. с дополнительным сообщением «Нужды сибирской библиографии»). В результате общее собрание создало Библиографическую комиссию, в которую вошли Азадовский, Диль, Милютин и др.[48] Исполнительным органом этой структуры стало Библиографическое бюро, которому предстояло продолжить труд В. И. Межова по сибирской библиографии начиная с 1891 г. по настоящее время.

В заключительных заседаниях съезда М. К., по всей видимости, уже не участвовал. В конце января он заболел сыпным тифом, и эта болезнь надолго выбила его из колеи. Состояние его было настолько тяжелым, что он не смог даже завершить и представить в окончательном виде тексты своих докладов, прочитанных на съезде и предназначенных для сборника «Трудов»[49]. «С конца января и по начало марта я был болен тяжелой формой сыпного тифа», – напишет М. К. в своем прошении ректору, ходатайствуя о двухмесячном отдыхе «для восстановления сил и деятельности центральной нервной системы»[50]. Прошение было поддержано А. Д. Григорьевым, и уже 31 марта 1919 г. министр народного просвещения В. В. Сапожников сообщает ректору Томского университета А. П. Поспелову, что он разрешил предоставить отпуск Азадовскому сроком на 2 месяца с 25 марта 1919 г.[51] В начале апреля 1919 г. М. К. покидает Томск и отправляется в Иркутск. Неясно, посетил ли он той весной Хабаровск, где находились Вера Николаевна и Магдалина. Судя по сохранившимся свидетельствам, он проводит значительную часть лета на северном побережье Байкала – в Горячинске и других местах. В записной книжке М. К. («Календарь для учителей») прочитываются пометы, относящиеся к лету 1919 г.: «10.VI. – 1919. Горячинск; 30.VI. – <1>919 Котокель; 30/31/VII 1919 Култук Быстрая»[52].

В эти летние месяцы М. К. сближается с Надеждой Федоровой, дочерью иркутского врача и общественного деятеля П. И. Федорова (1872–1919), председателя местного отделения кадетской партии, издателя и убежденного противника большевизма[53]. С 1908 по 1914 г. Федоров издавал в Иркутске «Сибирскую врачебную газету», а с января по апрель 1915 г. – еженедельник «Народная Сибирь», ориентированный на деревенского читателя (его ближайшими помощниками по редакции были М. А. Кроль и И. И. Серебренников). Еженедельник был закрыт по распоряжению иркутского генерал-губернатора, а в квартирах Федорова, Кроля и других членов редакции жандармы произвели обыск[54].

Надежде Павловне минуло к тому времени двадцать два года; она увлекалась литературой, в особенности современной поэзией, что, конечно, не могло не расположить к ней М. К. У нее было три брата – М. К. знакомится с каждым из них[55].

В начале сентября 1919 г. М. К. вместе с Надеждой Павловной возвращается в Томск. Первые три недели уходят у них на поиск квартиры. Надежда Павловна записывается студенткой-вольнослушательницей на Педагогических курсах новых языков при историко-филологическом факультете. Но вскоре ее настигает печальная весть о смерти отца (П. И. Федоров умер, заразившись сыпным тифом), и ей приходится вернуться в Иркутск.

В конце 1919 г. красноярский журнал «Сибирские записки» публикует статью М. К. «Задачи сибирской библиографии»[56]. С этим журналом, издававшимся в 1916–1919 гг., он был связан еще до приезда в Томск: в конце 1917 г. здесь была опубликована его критическая рецензия на книгу М. Е. Стожа «Словарь сибирских писателей, поэтов и ученых» (Иркутск, 1915)[57]. Редактором-издателем этого журнала был видный сибирский врач-просветитель и общественный деятель Владимир Михайлович Крутовский (1856–1938; умер в красноярской тюремной больнице)[58]. Однако о личном знакомстве М. К. с Вл. М. Крутовским никаких сведений не обнаружено.

За время отсутствия М. К. в жизни Томского университета произошли изменения. Одно из них заключалось в том, что в июле 1919 г., спасаясь от большевиков, овладевших в июне 1919 г. частью северного Урала, в Томск прибыла группа преподавателей Казанского и Пермского университетов, влившаяся в состав местного университета. Среди них были и доценты, и профессора, оставившие яркий след в истории отечественной науки: историк античности и археолог Б. Л. Богаевский[59]; языковед-славист Л. А. Булаховский (1888–1961); историк литературы и поэт Ю. Н. Верховский (1878–1956); специалист по романским литературам и переводчик Б. А. Кржевский (1987–1954); языковед и лексикограф С. П. Обнорский (1888–1962) и др. Расставшись с Пермью, они на короткое время пополнили собой профессорский коллектив Томского университета.

Среди молодых преподавателей, приехавших из Перми в Томск летом 1919 г., был и В. В. Вейдле (1895–1979; Париж), известный впоследствии историк искусства и культуролог, пробывший в Томске – вместе с Пермским университетом – до весны 1920 г. Подробностей о знакомстве и общении Вейдле с М. К. не обнаружено, однако в упомянутой выше записной книжке («Календарь для учителей») сохранилась помета (в разделе «Выдача книг»): «Вейдле – Leconte de L’Isle. Ragotte»[60] (бо́льшая часть имен на этой странице – томские знакомые Азадовского).

Эта же записная книжка позволяет установить имя еще одного томского знакомца М. К. – словенского искусствоведа и литератора Воеслава Моле (1886–1973), оказавшегося в Томске летом 1919 г. в статусе австрийского военнопленного. Моле быстро сдружился с преподавателями историко-филологического факультета (Ю. Н. Верховским, А. А. Гвоздевым, С. И. Гессеном, П. Г. Любомировым) – настолько, что, прочитав лекцию о венецианской живописи XVI в., был удостоен звания доцента по истории западноевропейского искусства. Он принимал участие в беседах и застольях этого круга («В Томске я встретился с живыми людьми, без мундира, – сказано в его воспоминаниях. – <…> …собирались мы чаще всего у Гвоздева…»[61]); с Верховским же он обменивался стихотворными посланиями[62].

Моле окончательно покинул Россию в январе 1920 г. О Марке Азадовском в его воспоминаниях как будто не упоминается. Однако в записной книжке М. К. сохранился адрес Моле (записанный, возможно, при их расставании в декабре 1919 г.): «Pologne, Kraków, Poselska 18».

Вернувшись в Томск, М. К. поспешил в первую очередь реанимировать деятельность созданного на съезде Библиографического бюро, которая, начавшись в июне, протекала в его отсутствие медленно, с перебоями. Группа под руководством А. И. Милютина, состоявшая преимущественно из случайных сотрудников («из числа учащихся женской молодежи»), несколько месяцев занималась просмотром периодических сибирских изданий и составлением карточек, однако работала без определенного плана[63]. 30 августа 1919 г. Библиографическая комиссия Института исследования Сибири в составе М. К., Б. П. Вейнберга, П. Г. Любомирова, А. И. Милютина и Я. И. Николина[64], выслушав доклад Милютина, выносит резолюцию о необходимости уточнить ряд положений действующей инструкции и перестроить работу[65].

Тем временем в Томске появился еще один энтузиаст библиографического дела – Николай Васильевич Здобнов (1888–1942; умер в пересыльной тюрьме). Активный революционер (член Всеросийского Учредительного собрания от Пермской губернии по списку партии социалистов-революционеров), мобилизованный в колчаковскую армию, Здобнов с мая 1919 г. оказался в Томске, а в июне, согласно поданному им рапорту, был отправлен в отставку. Записавшись вольнослушателем историко-филологического факультета, Здобнов втягивается в работу Общества истории, археологии и этнографии Сибири и одновременно подключается к работе Библиографического бюро при Институте исследования Сибири. В заседании 30 августа он, видимо, еще не участвовал. Но спустя полтора месяца, как только оформляется постоянное Бюро, возглавляемое М. К., Здобнов становится его старшим помощником, а двумя младшими – Ф. К. Зобнин[66] и М. А. Слободской[67], включенный позднее и в Библиографическую комиссию института.

Однако посвятить себя библиографии, как и другим научным занятиям, М. К. в полной мере не удается. В последние недели 1919 г. он узнает, что его призывают в колчаковскую армию. Собственно, эта опасность нависала над ним начиная с конца 1918 г. В личном деле М. К. сохранилось несколько документов, свидетельствующих о его отчаянных попытках избежать призыва, причем деканат и ректорат старались по возможности оказать ему содействие. Так, в апреле 1919 г. совет Томского университета постановил возбудить «надлежащее ходатайство» об освобождении старшего ассистента М. К. Азадовского от призыва в войска, а 27 мая 1919 г. ректор уведомил председателя местной учетной комиссии г. Иркутска, направившей запрос относительно «старшего ассистента», о том, что решением Омского особого совещания при Главном штабе от 27 апреля 1919 г. он освобожден от воинского призыва[68].

Однако осенью 1919 г., после того как управляющий Томской губернией отклоняет очередное ходатайство Томского университета об освобождении М. К. от воинской повинности, ситуация обостряется. Коллеги вновь предпринимают усилия, пытаясь сохранить его для университетской работы. 1 ноября 1919 г. и. о. декана (С. И. Гессен) и секретарь историко-филологического факультета (А. А. Гвоздев) обращаются к ректору с просьбой ходатайствовать перед Министерством народного просвещения об освобождении М. К. от военной службы «ввиду необходимости участия старшего ассистента М. К. Азадовского в преподавании на факультете и обслуживании кабинетов при кафедрах историко-филологического факультета»[69]. Ходатайство факультета, поддержанное университетским советом, направляется управляющему делами Министерства народного просвещения с припиской: «Азадовский признан годным к строевой, но откомандирован из 12‑го кадрового сибирского резерва» в распоряжение осведомительного отдела штаба Омского военного округа[70].

11 декабря 1919 г. на совете Института исследования Сибири М. К. заявляет о невозможности продолжать занятия в Библиографическом бюро «по изменившимся обстоятельствам, связанным с отбыванием им воинской повинности» и просит об увольнении от занимаемой должности. Совет постановил разрешить Азадовскому месячный отпуск без содержания и его обязанности поручить Н. В. Здобнову. Что касается обязанностей самого Здобнова, то они были переданы «приглашенному на один месяц по вольному найму» М. А. Слободскому[71].

Таким образом, в ноябре-декабре 1919 г. М. К. оказался «призванным». Неясно, успел ли он приступить к работе в осведомительном (т. е. информационно-пропагандистском) отделе штаба Омского военного округа или оставался при университете, ожидая окончательного решения. В пользу второго предположения свидетельствует уведомление, направленное ректором Томского университета 15 декабря 1919 г. уездному воинскому начальнику Томска:

Советом Томского Университета 15<-го> сего декабря возбуждено <перед> Командующим I Сибирской Армией ходатайство об откомандировании старшего ассистента историко-филологического факультета Марка Азадовского, состоявшего на службе в Осведомительном Отделе Штаба Омского Военного округа и ныне переданного в Ваше распоряжение, для работ в Томском университете.

Сообщая о сем, прошу отсрочить на некоторое время явку Азадовскому до получения ответа от Командующего Армией[72].

Командующим Первой Сибирской (т. е. Западно-Сибирской добровольческой) армией был в то время генерал-лейтенант А. Н. Пепеляев, младший брат В. Н. Пепеляева, с которым М. К. не раз встречался в Петрограде (в объединении сибирских «областников» или редакции «Вольной Сибири»). Впрочем, можно с уверенностью предположить, что генерал Пепеляев не стал заниматься судьбой университетского преподавателя. Стремительное развитие событий в Томске и Томской губернии (18 декабря 1919 г. была восстановлена советская власть, а 20 декабря в город вошла Красная армия) привело к тому, что вопрос разрешился как бы сам собой. И уже 2 января 1920 г. совет Института исследования Сибири слушает и удовлетворяет заявление и. о. заведующего Библиографическим бюро Азадовского «об отказе от предоставления ему отпуска по вступлении в исполнение своих обязанностей»[73].

Смена власти в Томске сопровождалась арестами и карательными действиями в отношении противников советской власти. Одним из первых, еще в декабре, был арестован А. В. Адрианов (расстрелян 20 марта).

Выше приводились свидетельства, позволяющие сделать вывод о личном знакомстве М. К. с Адриановым; да и трудно представить себе, что за время своего пребывания в Томске М. К. не завязал знакомства с этим крупным сибирским просветителем и ученым-этнографом.

Итак, М. К. провел в Сибири более года при колчаковской диктатуре. Каким было его отношение к событиям того времени и Верховному правителю? Думается, что двойственным. Сочувствуя, по-видимому, антибольшевистским целям Белого движения, он не мог в то же время поддерживать политическую и военную программу Колчака – для этого он был слишком «социалистом» и «демократом». Во всяком случае, позиция М. К. в 1919 г. видится нам весьма неопределенной.

Освещая в «Жизнеописании» 1938 г. томский период своей жизни, М. К. писал:

Колчаковищина быстро рассеяла всякие мои мнимо-демократические иллюзии, и уже в скором времени я оказался среди тех групп беспартийной интеллигенции, которые с нетерпением ждали возвращения Советской власти. Отрицательное мое отношение к колчаковскому режиму было широко известно в Университете, и вскоре я подвергся обыску колчаковских властей, и только счастливая случайность спасла меня от ареста, хотя никакой политической работы в Томске я совершенно не вел[74].

Сегодня не так уже важно, до какой степени искренни и правдивы слова М. К. о «нетерпеливом ожидании» Советов и его «отрицательном отношении» к колчаковскому режиму. Ясно, что в конце 1930‑х гг. он и не мог написать ничего другого. Интересно, однако, упоминание об «обыске», которому он якобы подвергался. Этот факт не подтверждается ни одним документом (из числа нам известных). Исходя, однако, из «презумпции невиновности» (мы не можем назвать ни одного случая, когда М. К. сообщал о себе недостоверные сведения), следует полагать, что «обыск» действительно имел место.

Основная деятельность Библиографического бюро при Институте исследования Сибири под руководством М. К. приходится на последние недели 1919 г. и весь 1920‑й. Одновременно с просмотром доступных в Томске изданий и составлением карточек М. К. завершает начатый еще в Петрограде «Обзор библиографии Сибири»[75]; эта работа публикуется под грифом «Труды Общества этнографии, истории и археологии при Томском университете» (с уточнением «Выпуск первый»[76]). Издание протекало, как сказано в предисловии, «в тяжелых условиях» и стало возможным благодаря «исключительной любезности» В. Г. Маркова, «профессора Парижского университета»[77], с помощью которого удалось «побороть целый ряд технических затруднений»[78]. Книга вышла весной 1920 г.[79] Первый и, по сути, единственный отклик, принадлежащий Н. В. Здобнову, появится через три года. «…Несмотря на неполноту и другие недочеты, – резюмировал рецензент, – „Обзор“ является желанным и ценным вкладом как в сибирскую библиографическую литературу, так и вообще в русскую местную библиографию…»[80] Упрек в неполноте был, увы, справедлив: в своей рецензии Здобнов указывает 24 позиции, пропущенные М. К., а спустя пять лет, в письме к П. К. Казаринову от 27 апреля 1928 г., сообщает, что у него «уже имеется свыше 300 дополнений к „Обзору“»[81]. (Немалое количество уточнений и дополнений в виде выписок и карточек, вложенных в книгу, или записей на ее полях и чистых листах, содержит и рабочий экземпляр М. К., сохранившийся в семейной библиотеке.)

На рубеже 1919–1920 гг. к работе Библиографического бюро ненадолго подключается С. И. Руденко, прибывший в Томск из уральского Миасса по приглашению Института исследования Сибири. Вскоре он отправляется в организованную институтом научную экспедицию в Минусинский край; в дальнейшем же (в 1921–1922 гг.) читает в университете курс общей этнографии и ведет практические занятия[82]. Он часто пересекается с М. К. (в рамках общей работы в институте и университете), однако сведений об их личных отношениях в томский период не сохранилось; создается впечатление, что жизнь разъединила бывших соавторов.

Продолжая в 1919/20 учебном году свою научно-библиографическую работу, М. К. успешно сочетает ее с преподаванием истории русской словесности, руководством Тургеневским семинарием[83] и одновременно – студенческим Сибирским научным кружком (возникшем при Томском университете еще в 1908 г.). К 1918 г. его структура вполне определилась: работали три секции (археологическая, естественнонаучная и библиографическая); имелась библиотека, намечалось издание «Известий». В течение 1918/19 учебного года М. К. осуществляет общее руководство кружком и, кроме того, библиографической секцией[84]. Нет сомнений, что ему удалось, как и в петроградском Коммерческом училище, заразить своих питомцев пафосом «родиноведения», о чем свидетельствует сохранившееся к нему письмо членов кружка от 12 февраля 1920 г.:

Многоуважаемый Марк Константинович!

Правление «Сиб<ирского> кружка» сегодня на своем заседании 12 февраля имело рассмотреть Ваше заявление об отказе от общего руководительства «Сиб<ирским> Науч<ным> Кружком».

Члены правления, считаясь с Вашим мотивом как с фактом, совершенно не разрешающим Вам уделять нам время для общих собраний, а также и давать нам направление в наших общих работах и управлении, выражают свое глубочайшее сожаление о Вашем отказе быть общим руководителем Кружка.

Марк Константинович! Но мы твердо надеемся, что в наших дальнейших секционных работах в лице Вас мы найдем себе прежнего руководителя, всегда готового идти навстречу нашим интересам, нас, спаянных общей идеей изучения Сибири.

Председатель: Тат<ьяна> Сенченко

Секретарь: М<ария> Бородкина (63–29).

Таким образом, весной 1920 г. М. К. уже не мог по болезни принимать участия в деятельности кружка и секции «Сибирская библиография», «работа которой должна была быть продолжением известного труда В. Межова „Сибирская библиография“»[85]. Но, даже отказавшись от руководства Сибирским научным кружком (вскоре его также назовут «потанинским»)[86], М. К. тем не менее продолжал направлять его деятельность. Он принял, например, участие в организации при кружке краткосрочных Курсов родиноведения (другое название – Курсы сибиреведения). Сохранился написанный его рукой список лекторов (26 человек), приглашенных к работе курсов[87]. Одновременно он предложил 12-часовой (6 лекций) спецкурс под общим названием «Изучение русской народности в Сибири», основное содержание которого сводилось к следующим темам: «Вопрос о русской народности в Сибири. Постановка вопроса и его изучения. Путешественники XVIII века. Воззрения Щапова и их роль в истории вопроса. П. Ровинский. Д. Анучин. Изучения последних лет. Эпическая традиция в Сибири. Современные задачи изучения. Роль школы в деле собирания и изучения памятников народной словесности в Сибири. Методические указания для записи и собирания»[88]. Этот план вполне отражает интересы и занятия М. К. 1913–1920 гг.

Курсы «родиноведения» начали свою работу 1 марта 1920 г. и продолжались в течение трех месяцев. Что же касается Сибирского научного кружка, то его деятельность прекратилась в конце 1922 г.[89]

Второй учебный год в Томске оказался для М. К. столь же напряженным, сколь и насыщенным. Он все еще не чувствовал себя окрепшим после перенесенного им год назад сыпного тифа. Сказывались, кроме того, плохое питание, переутомление и общая нервозность жизни в первые месяцы после возвращения большевиков. Из Иркутска же приходили отчаянные письма от Надежды Павловны. 14 марта 1920 г. она сообщала мужу, что служит в одной из лабораторий Химико-бактериологического института «в качестве машинистки и конторщицы по приему и выдаче анализов» и что из ее попыток посещать занятия в Иркутском университете (открылся осенью 1918 г.) «ничего не вышло» (90–34; 9 об.).

В том же письме содержатся строки, отражающие катастрофическую ситуацию периода Гражданской войны в Сибири:

Неужели правда то, что говорят у нас про Томск, неужели действительно такой голод, что так свирепствуют эпидемические болезни и Томск объявлен городом смерти? Эти слухи все упорнее и упорнее распространяются по городу, и вот я уже два дня сама не своя! Что же будет дальше! Чем и когда все это кончится! Милый, любимый мой, родной, когда же мы увидимся, наконец, ведь всякому терпению есть предел. Неужели ты не бросишь этот Томск и не вырвешься из него, каких бы это тебе трудов не стоило: ведь чем дальше, тем все труднее и труднее вырваться и приехать. <…>.

Разговоры о Томске приводят меня в отчаяние и наводят на самые безотрадные мысли. У нас в Иркутске ожидают в скором времени самый настоящий голод и усиление эпидемических заболеваний. Так все это грустно и безотрадно печально (90–34; 9–10).

Весна 1920 г. действительно была безрадостной. К тяготам повседневной жизни добавлялась неутихающая тревога относительно оставленных им книг и бумаг. М. К. мечтал о поездке, хотя бы кратковременной, в Петроград. В апреле 1920 г. он писал Б. Л. Модзалевскому:

Дорогой Борис Львович пользуюсь одной из редких у нас оказий, чтобы послать весточку о себе, в надежде получить что-либо и от Вас[90]. Ведь два года полной оторванности от Питера, полного неведения обо всем и представления обо всем, б<ыть> м<ожет>, преувеличенно в мрачных тонах. Впрочем, теперь и нам живется несладко. Стремлюсь хоть на лето вырваться на месяц в Питер: навести справки о своих книгах и рукописях – боюсь, что все погибло, по крайней мере, с своей квартиры никаких известий не имею. Книги мои остались ведь у переплетчика Карпова, а рукописи в сейфе. Спокоен только за ту часть рукописей, к<ото>рая лежит у Вас. За это время напечатал две работы по сибирской библиографии, готовлю третью[91]. Горячо жму руку[92].

Однако вырваться из Томска в Петроград летом 1920 г. не удалось. Семейные обстоятельства заставили М. К. вновь отправиться в Иркутск. Поездка была оформлена как служебная командировка в Иркутскую губернию и Забайкальскую область «для собирания материалов по народной словесности в Сибири» сроком с 15 мая по 20 августа 1920 г.[93] Историко-филологический факультет поддержал составленное М. К. прошение, Томский губревком выдал командировочное свидетельство, а ректорат – удостоверение, содержавшее просьбу «к учреждениям и должностным лицам: оказывать содействие М. К. Азадовскому в исполнении данного ему факультетом поручения»[94].

14 мая 1920 г. М. К. сообщал Т. Э. Степановой (из Томска):

…собираюсь в Иркутск. Целыми днями приходится бегать, устраивать дела, получать пропуски и пр. и пр. <…>

Томский Университет, пожалуй, является единственным теперь в России, где идет планомерная, налаженная работа и где общая разруха менее всего отозвалась на Университете. Особенно хорош здесь ист<орико>-филологический факультет. Правда, и здесь мы начинаем чувствовать голод, мало-помалу и здесь исчезают продукты, и цены стремятся догнать питерские (молоко уже 600–700 руб. четверть и т. д.), – но все это страшно разве нам сибирякам, а никак не столичным жителям. <…>

Я сейчас работаю в Университете в качестве преподавателя (доцента по старой терминологии), работаю в Институте Исследования Сибири, одно время руководил Сибирским кружком студентов, но по недостатку времени должен был отказаться.

Очень много времени отнял у меня сыпной тиф. Я прохворал как раз то время, когда заниматься можно было продуктивнее и когда можно было бы и книжки печатать. Впрочем, кое-что за эти два года все-таки успел напечатать – но исключительно по библиографии Сибири, – другие работы все еще лежат и неведомо когда дождутся счастья увидеть свет Божий. Впрочем, во всем есть и своя выгодная сторона. Благодаря болезни я получил длительный отпуск и провел лето в дивном месте на берегу Байкала, – и хотя это было лето – летом сплошного лодырничества, все же оно является одним из лучших в моей жизни.

В этом письме М. К. привлекает внимание биографическая деталь: в мае 1920 г. он уже называет себя доцентом. Каким образом «старшему ассистенту» удалось подняться на более высокую ступень?

Весной 1920 г. (еще до своего отъезда в Иркутск) М. К. пришлось держать магистерский экзамен. В Петрограде, не имея времени, он постоянно его откладывал. В первый год пребывания в Томске ему это также не удалось или, скореее всего, не понадобилось, поскольку декретом Наркомпроса от 1 октября 1918 г. магистратура была отменена. Трудно сказать, какие именно соображения подтолкнули М. К. к сдаче магистерского экзамена. В свое время эта формальность открывала дорогу к званию приват-доцента, но и само звание было теперь также упразднено.

Десять лет спустя, 26 января 1930 г., М. К. обратится к своему знакомому, профессору П. С. Богословскому[95] со следующей просьбой:

Мы с Вами примерно в одно время магистровались при Пермском Университете. Было это весной 1920<-го>. К сожалению, у меня не осталось никаких документов, удостоверяющих, что я действительно магистрант, а не самозванец. Не можете ли Вы достать в архивах Вашего ун<иверсите>та соответствующее удостоверение[96].

П. С. Богословский сдавал экзамены, необходимые для получения степени магистра русского языка и словесности, «в течение 1919/1920 академического года»[97], и таким образом можно утверждать, что М. К. «магистровался» именно весной 1920 г. – накануне реэвакуации Пермского университета. Какова была комиссия, экзаменовавшая Азадовского, и требовалась ли от него письменная (клаузурная) работа, не удалось выяснить. Бесспорно лишь, что уже к весне 1920 г. – «по выдержании магистрантских испытаний» – он был избран преподавателем (доцентом) Томского университета[98].

Июль 1920 г. М. К. проводит в Иркутске, а в августе, как и в прошлом году, отдыхает с Надеждой Павловной в Горячинске. В течение лета он узнает о том, что постановлением Сибревкома Институт исследования Сибири закрывается и подлежит ликвидации. Из Томска приходит и другая печальная новость, которая не могла не омрачить летний отдых М. К., – смерть Г. Н. Потанина (30 июня 1920 г.). И наконец, тяжелейшим ударом была для него смерть любимой сестры Лидии, трагически и нелепо погибшей во Владивостоке 31 июля.

Осенью 1920 г., к началу нового учебного года, М. К. и Надежда Павловна возвращаются в Томск. М. К. читает лекции, ведет Тургеневский семинарий и руководит Библиографическим бюро, которое, несмотря на формальное закрытие Института исследования Сибири, еще продолжает свою работу. Правда, 30 октября от него поступает следующее заявление, обращенное к председателю Комиссии по делам института (с ноября 1920 г. – Комиссия по ликвидации Института исследования Сибири):

Вследствие перегруженности работой в университете и плохого состояния здоровья на почве переутомленности и плохого питания прошу освободить меня от обязанности завед<ующего> библ<иографическим> бюро.

Заведующим бюро предлагаю назначить Мих<аила> Ал<ександровича> Слободского, считая его в должности с 1 ноября[99].

Заявление было удовлетворено 22 ноября на заседании Комиссии по ликвидации Института исследования Сибири. Следует сказать, что и М. А. Слободской оставался в этой должности недолго – лишь до 1 января 1921 г (официальная дата окончательного закрытия института). Библиографическое бюро окончательно прекращает свое существование, сохраняя за собой, однако, название Библиографической подсекции Съезда по организации Института исследования Сибири (ее председателем был назначен опять-таки М. К., секретарем – Слободской).

10 октября 1920 г. на совместном заседании Общества этнографии, истории и археологии и «кружка преподавателей-словесников» М. К. выступает с мемориальным докладом «С. А. Венгеров как библиограф»[100] (публикация состоится два года спустя[101]).

В конце семестра ему удается выхлопотать себе трехнедельную командировку в Иркутск (с 30 декабря 1920 г. по 20 января 1921 г.) – «для переговоров с профессорами Иркутского у<ниверсите>та по поводу обмена научными силами в весеннем семестре»[102]. Таким образом, новый 1921 г. супруги встречали в семье Федоровых.

Вернувшись в Томск, М. К. энергично ведет борьбу за реанимацию Библиографического бюро. 18 марта 1921 г. на заседании Библиографической подсекции он делает отчетный доклад о работе, проделанной Бюро с ноября 1919‑го до конца 1920 г. В докладе говорилось:

…ввиду того, что до окончания поставленной задачи еще далеко[103], а между тем в распоряжении Бюро накопилось достаточно материала для отдельных монографий, решено было приступить к изданию двух сборников: «Сибирь в русской журналистике» и «Сибирь в русских исторических журналах и периодических изданиях». Оба сборника должны объять период с 1901 по 1917 год. Редактирование первого сборника поручено было М. К. Азадовскому, второго – М. А. Слободскому. В настоящее время обе эти работы почти закончены и в ближайшие месяцы могли бы быть напечатаны, если бы были устранены технические трудности (55–8; 1–2).

Вторую часть своего сообщения М. К. посвятил проекту создания нового Библиографического бюро при Томском университете – взамен упраздненного. А выступавший вслед за ним Здобнов говорил о необходимости организовать в Томске Сибирский библиологический институт.

Проект воссоздания Библиографического бюро в виде автономной структуры, преемственно связанной с институтским бюро, был разработан М. А. Слободским, поддержан факультетами и принят в июне 1921 г., что дало возможность членам бюро продолжить свою работу – под руководством Н. В. Здобнова – вплоть до окончательного его закрытия в конце 1922 г. Что же касается Сибирского библиологического института, то замысел Здобнова так и остался на бумаге[104].

Подводя итог деятельности Библиографического бюро при Институте исследования Сибири, Здобнов сообщал в 1921 г., что новое Библиографическое бюро «имеет в своем распоряжении до 25 000 библиографических карточек, часть которых готовится к печати в виде двух отдельных монографий: 1) Сибирь в русских исторических журналах 1901–1917 гг. и 2) Сибирь в общей русской журналистике 1901–1917 гг.[105] Кроме того, предполагается издать работу М. К. Азадовского „Сибирь в общей русской журналистике 1891–1900 гг.“»[106].

Ни одна из названных работ не осуществилась[107].

Весной 1921 г. – в свой последний томский семестр – М. К. уже в меньшей степени занимался библиографией, возможно, потому, что к его многочисленным обязанностям прибавилась еще одна – заведование комнатой имени Г. Н. Потанина при библиотеке Томского университета. Эта структура, возникшая в конце 1920 г., объединяла в себе архив и книги ученого, приобретенные библиотекой Института исследования Сибири еще в январе – феврале 1920 г. по рекомендации М. К. и А. И. Милютина, которые официально (по поручению Библиотечной комиссии института) занимались тогда собранием Потанина. В декабре 1920 г., после закрытия института книги Потанина, а также рукописи, письма, рисунки и т. п. стали передаваться в библиотеку Томского университета.

16 февраля 1921 г. декан историко-филологического факультета С. И. Гессен уведомляет заведующего Фундаментальной библиотекой Томского государственного университета А. И. Милютина о том, что решением факультетского президиума от 29 января 1921 г. заведующим комнатой Г. Н. Потанина избран М. К.[108] В этой должности он остается до конца августа 1921 г., когда – в связи с его отъездом в Читу – управление потанинской комнатой передается молодому преподавателю Н. И. Леонову[109].

В течение весеннего семестра 1921 г., продолжая исправно выполнять свои преподавательские обязанности и вести Тургеневский семинарий[110], М. К. начинает готовиться к новой поездке – на этот раз в Москву и Петроград. Гражданская война отодвигалась на окраины России, в центральных областях становилось спокойнее; полностью восстановилась железнодорожная связь. Поводом для новой командировки послужили историко-литературные разыскания М. К. – именно в томские годы он особенно уделял внимание, помимо сибирской библиографии, русской поэзии начала XIX в. Этому способствовало богатейшее собрание библиотеки Томского университета, где находились и знаменитая Строгановская коллекция, поступившая в Томск в 1880 г., и библиотека В. А. Жуковского. Занятия в университетской библиотеке и знакомство с материалами Строгановской коллекции, относящимися, в частности, к Зинаиде Волконской[111] (ранее их изучал и описывал А. И. Милютин[112]), – отдельная глава томской биографии М. К.

Здесь же, в университетской библиотеке, он встречался и проводил занятия со студентами. М. М. Богданова, откликаясь на кончину М. К., вспоминала 15 декабря 1954 г. в письме к Л. В.:

Помню его <…> в Томске, где он начинал свою научную и педагогическую работу в Университете и в Фундаментальной библиотеке Ун<иверсите>та, в которой я работала под его руководством в Библиографическом Бюро. Много приходилось мне выслушивать справедливых строгих замечаний Марка Конст<антиновича>; он научил нас работать добросовестно, организованно и творчески.

Летом 1941 г., в связи с решением (впоследствии отмененным) об эвакуации Ленинградского отделения Академии наук в Томск, М. К., обдумывая эту возможность, принимал во внимание и университетскую библиотеку. Позднее, уже находясь в эвакуации, он писал А. И. Белецкому, оказавшемуся в то время в Томске[113]:

Томская библиотека для многих явилась источником новых замыслов и планов. Так, например, покойный Гвоздев, приехавший в Томск с мыслью о диссертации по Бальзаку (и привезший с собой целую б<иблиоте>ку по этому автору), уехал из Томска историком театра. Б. Л. Богаевский надолго ушел здесь в историю зап<адно>-европ<ейской> лит<ерату>ры – в частности, он читал в Томске же, на историко-филол<огическом> факультете, курс по фантастичной литературе XVIII–XIX вв. и вел специальный семинар по Гофману[114]. Здесь и у меня зародился замысел, к<ото>рый все никак не могу довести до конца (хотя еще в Томске читал большущий доклад на эту тему) о Тургеневе и Жераре де Нервале, что, если помните, послужило темой нашей первой беседы и чуть ли не поводом знакомства 18 лет тому назад…[115]

Другим стимулом для обращения М. К. к русской литературе XIX в. было его знакомство с Ю. Н. Верховским, преподававшим в 1919–1920 гг. русскую словесность на историко-филологическом факультете, читавшим курс «Баратынский и его эпоха» и руководившим семинарием по Жуковскому. Один из докладов Верховского, произнесенный на заседании историко-литературного кружка, был посвящен поэме Вяч. Иванова «Младенчество». О чем могли беседовать друг с другом М. К. и Верховский (оба, кстати сказать, ученики И. А. Шляпкина)? Темы, их сближавшие, очевидны: Баратынский, Дельвиг, Языков… Изданная в 1919 г. в Москве антология Верховского «Поэты пушкинской поры» открывалась сонетом Дельвига «Вдохновение», – и именно это стихотворение, переписанное рукой М. К., мы находим в его записной книжке 1917–1922 гг. В Томске же он начинает работу над небольшой статьей («этюдом») «Из иконографии Дельвига»[116].

Чуть позднее в своей работе о сибирском поэте Е. Милькееве, задуманной и начатой в Томске, М. К. упомянет о Ю. Н. Верховском, «бережно и любовно» собравшем поэтов пушкинской поры, которые – благодаря его антологии – «вновь вошли в сознание» русских читателей[117].

Общение М. К. с Верховским было недолгим, но оно получит продолжение в последующие годы[118]. Косвенным признаком их личного знакомства могут служить также письма Блока и Брюсова к Ю. Верховскому, пополнившие собрание М. К.[119]

Несмотря на богатства университетской библиотеки, работать в Томске было непросто. Почти полностью отрезанный в течение трех лет от научно-культурной жизни обеих столиц, М. К. (как видно по его письму к Б. Л. Модзалевскому) болезненно переживал этот отрыв. Он неоднократно сетовал, что томская библиотека не получает новинок, а среди дореволюционных изданий, в ней представленных, есть лакуны. Об этом он упоминает, например, в предисловии к «Обзору библиографии Сибири». А в своих письмах в Петроград и Москву М. К. настойчиво просит прислать ему что-нибудь из новейшей литературы. Так, 18 октября 1920 г. он пишет из Томска Т. Э. Степановой:

…нельзя ли через Вас получать что-либо, хоть изредка. Меня особенно волнует и интересует все новое в литературе и литературной критике. Так, например, я из газет узнал, что в Москве выходит журнал «Записки мечтателей»[120], что вышел томик стихов А. Белого[121], что Блок выпустил книжку стихов под заглавием «Ямбы»[122], что вышла работа Сакулина о Тургеневе[123], – всего этого <я> не только не читал, но и в глаза не видал. Здесь нет и не было ни одного экземпляра этих книжек.

М. К. мечтает вырваться в Петроград, чтобы повидаться с друзьями и близкими, забрать оставленные в Петрограде бумаги и книги, узнать свежие новости. Договорившись с руководством историко-филологического факультета, он подает прошение о командировке. Ходатайство было удовлетворено: М. К. разрешается поездка в Москву и Петроград сроком с 15 июня по 15 августа 1921 г. «для завершения начатых научных работ по литературе», в частности – для ознакомления с рукописями И. С. Тургенева и рукописными материалами, касающимися кружка А. Е. Измайлова и Зинаиды Волконской[124].

В конце мая Томск покидает Надежда Павловна, получившая одномесячную командировку в Иркутск «для сопровождения книг (дублеты библиотеки Томского Государственного Университета), отправляемых Иркутскому университету» (52–6; 133). Одновременно или, возможно, вслед за ней в Иркутск направляется и М. К. В удостоверении, подписанном ректором Б. Л. Богаевским, указывалась цель поездки: «…для наведения ряда справок и ознакомления с рукописным материалом по народной словесности в архиве Вост<очно>-Сиб<ирского> Отдела РГО с тем, чтобы затем из Ирк<утска> выехать в г. Москву и Петроград в научную командировку <…> до 16 августа с<его> г<ода> для занятий в библиотечных и рукописных хранилищах Москвы и Петрограда» (55–7; 36).

4 июля 1921 г. М. К. приезжает в неузнаваемо изменившийся Петроград[125]. Здесь он узнает о судьбе своих бумаг, оставленных в сейфе Государственного банка. Погибли, как он с горечью сообщал в 1922 г., «все материалы для готовящейся диссертации, вместе с уже написанной частью работы»[126]. Зато удалось получить то, что было оставлено у Б. Л. Модзалевского[127].

Остановившись в своей старой квартире на Мещанской, М. К. проводит в Петрограде весь июль, причем не слишком успешно (из‑за двухнедельной болезни). Многих ему не удалось повидать, например Т. Э. Степанову и других «лесновцев». В день отъезда (11 августа) М. К. писал Б. М. Эйхенбауму:

В течение того месяца, что я жил в Питере, я неоднократно порывался к<аким>-н<и>б<удь> способом увидеть Вас. К сожалению, бо́льшая часть моего пребывания прошла в постели, другая же – в хлопотах и усиленной беготне в связи с разрешением на вывоз книг и возможностью их устройств. Т<аким> о<бразом>, я уезжаю совершенно разбитым и измученным и без толку проведя время здесь[128].

С Вами очень хотелось побеседовать по многим литерат<урным> и академ<ическим> вопросам. Теперь, ведь, неожиданно даже для меня самого, мне очень много приходится заниматься новой литературой и методологич<ескими> вопросами. В частности, мне хотелось побеседовать с Вами на тему о Ваших семинариях по Толстому.

Если б Вы были добры прислать мне хотя бы список Ваших тем по Толстому – очень бы обязали. Также я слышал, что Вы читали доклад о форме и содержании. Не напечатан ли у Вас этот доклад, – или, б<ыть> м<ожет>, хотя бы его конспект напечатан? Нельзя ли получить от Вас? Вообще, каждый Ваш оттиск был бы для меня и очень дорог, и очень важен. Ведь мы там работаем, оторванные от всех культурных связей[129].

Очевидно, к этому времени М. К. уже знал, что вскоре расстанется с Томском. К этому его подталкивали обстоятельства. Удушливая атмосфера в Томском университете, оказавшемся под жестким контролем местной власти, и закрытие историко-филологического факультета (летом 1921 г. он сливается с юридическим, образовав факультет общественных наук[130]) – все это побуждало его искать себе новое место. Точно так же покидают в то время Томск (или готовятся его покинуть) коллеги М. К.: Ю. Н. Верховский, А. А. Гвоздев, А. Д. Григорьев, С. И. Гессен, П. Г. Любомиров, С. И. Протасова… Короткий «золотой век» Томского университета был позади.

Желая поселиться ближе к родным и выбирая, должно быть, между Иркутском, Хабаровском и Читой, М. К. останавливает свой выбор на столице Дальневосточной республики, где в то время готовилось открытие Института народного образования. По-видимому, ему сразу же была обещана профессорская должность. Кроме того, он надеялся, что в независимой (формально) республике он получит относительную свободу действий и бо́льшие (по сравнению с Томском) издательские возможности. Оценив «за» и «против», М. К. вступает в переговоры[131] с товарищем министра народного просвещения Дальневосточной республики М. П. Малышевым, приезжавшим в 1921 г. в Советскую Россию для приглашения в читинский институт профессоров и преподавателей.

Вернувшись из Петрограда, М. К. подает в деканат историко-филологического факультета прошение, подкрепленное телеграммой из Сибирского отдела народного образования[132]. Факультет, а затем правление Томского университета удовлетворяют его просьбу, и уже в конце августа М. К. удается оформить официальное направление в Читу (правда, лишь на один осенний семестр 1921 г.). Получив разрешение Сибревкома на выезд из Советской России, он незамедлительно покидает Томск.

По дороге, задержавшись в Иркутске, М. К. встречается с друзьями и коллегами. Около 10 сентября он выступает перед членами библиографической секции Восточно-Сибирского научного комитета (Наукома) по исследованиям Сибири[133], рассказывая о деятельности томского Библиографического бюро. Члены секции (ее возглавлял П. К. Казаринов) обсуждали в то время план создания «Сибирского биобиблиографического словаря деятелей в области науки, общественной мысли, литературы и искусства», и М. К. рекомендует иркутянам связаться с Н. В. Здобновым, мечтавшим о создании аналогичного «Томского словаря» и уже начавшим собирать для него материал. Подтверждением состоявшегося выступления М. К. может служить официальное обращение П. К. Казаринова к Н. В. Здобнову от 14 сентября 1921 г. – предложение «сговориться о форме сотрудничества»[134]. К письму был приложен предварительный проект будущего словаря за подписью Казаринова и Н. С. Романова, заведующего Иркутским губернским книгохранилищем и членом библиографической секции[135].

Оба сибирских библиографических центра прекратили свое существование в 1922 г., когда в Сибири стали восстанавливаться отделы Русского географического общества. В августе того же года покинул Томск и Н. В. Здобнов, переехавший на постоянное жительство в Москву.

Глава XIII. Чита

Дальневосточная республика (ДВР), официально провозглашенная 6 апреля 1920 г., представляла собой государственное образование, охватывающее огромную территорию: Приморье, Приамурье и Забайкалье – фактически весь Дальний Восток от Тихого океана до Байкала. Занимая буферное положение между РСФСР и Японией, ДВР тем не менее была самостоятельным и «нейтральным» государством: имела свою конституцию, собственные органы власти, свою армию и валюту. В ее правительстве преобладала так называемая «крестьянская партия», ориентированная на сотрудничество с Москвой. В соответствии с новой экономической политикой в ДВР был восстановлен институт собственности, коммунисты сотрудничали с «буржуазией». В целом же общественно-политическая и культурная жизнь ДВР – особенно в течение 1921‑го и начале 1922 г. – была иной, нежели в Советской России, отличаясь большей свободой и бо́льшим разнообразием.

Столицей ДВР первоначально был Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ), а с октября 1920 г. – Чита.

Весной 1921 г. правительство ДВР учреждает в Чите новое высшее учебное заведение – Государственный институт народного образования (ГИНО, ИНО), для работы в который приглашаются профессора Иркутского и Томского университетов. Так, ректором ГИНО был назначен профессор В. И. Огородников (1889–1938; погиб в лагере), историк Сибири, декан историко-филологического факультета Иркутского университета в 1918–1920 гг.

Новосозданный институт в Чите состоял первоначально из двух факультетов – физико-математического и гуманитарного (гумфак)[1], образованного, в свою очередь, из двух отделений – историко-общественного и словесного. Институт существовал главным образом за счет ассигнований правительства ДВР; обучение было платным.

Деканом гуманитарного факультета становится поначалу профессор М. М. Рубинштейн, первый ректор Иркутского университета; но уже в октябре 1921 г. его сменил профессор П. П. Маслов (1867–1946), экономист, историк, один из первых русских марксистов (знакомый В. И. Ленина)[2].

Можно предположить, что еще летом 1919‑го и 1920 г., находясь в Иркутске, М. К. вступает в общение с В. И. Огородниковым и М. М. Рубинштейном. Во всяком случае, приглашение в Читу состоялось, скорее всего, при их посредничестве. Не случайным было и назначение М. К., избранного профессором ГИНО, заведующим кафедрой истории русской литературы.

Торжественное открытие института состоялось 9 октября 1921 г. и сопровождалось речами председателя правительства ДВР Н. М. Матвеева, министра народного просвещения К. С. Шрейбера и др. М. К. на этом торжестве не было: до середины октября 1921 г. он оставался в Иркутске.

В Чите М. К. и Надежде Павловне была предоставлена квартира в помещении Минздрава на Сунгарийской улице (ныне – ул. Костюшко-Григоровича) в доме А. И. Сабурова (55–7; 40). Позднее, когда к ним присоединились Вера Николаевна и Магдалина, местожительство Азадовских изменилось.

Переписываясь в 1950‑е гг. с Е. Д. Петряевым, в то время читинским жителем, М. К. пытался восстановить свои адреса (их было по меньшей мере два). В письме от 23 ноября 1951 г. М. К. уточнял:

Моя квартира была на углу той улицы, которая подымалась вверх чуть ли не от вокзальной площади (на ней был расположен Инст<итут> нар<одного> обр<азова>ния) и упиралась прямо в лес; другая же улица являлась последней, шла параллельно лесу (не «Нагорная» ли это была улица?); жил я в доме санитарного врача, фамилию которого тоже забыл; неподалеку от меня был дом преподавателя Инст<итута> нар<одного> образования, Попова[3]. Нумерация же домов шла именно по этой параллельной улице (Нагорной?), но № также не помню[4].

Год спустя, 10 ноября 1952 г., М. К., опираясь на сведения, полученные от Е. Д. Петряева, пишет сестре уже более определенно:

Дусенька, помнишь ли ты нашего домохозяина в Чите, доктора Сергея Александровича <так!> Цитовича?[5] Мы жили у него последние два или полтора года, а после нас к нему (в нашу квартиру) переехали Нарожные[6]. Так вот, он, оказывается, в 1950 г. застрелился (88–15; 27 об.).

Основным предметом, который М. К. предстояло преподавать в ГИНО, была русская литература. В 1921/22 учебном году, приступив к работе, он начинает читать подготовленный им курс методологии истории русской литературы (2 часа в неделю), руководит, как и в Томске, Тургеневским семинарием (2 часа в неделю) и ведет, кроме того, просеминарий по методологии истории литературы (2 часа в неделю).

26 ноября 1921 г. совет ГИНО избирает М. К. помощником ректора; в этой должности он останется вплоть до своего отъезда из Читы весной 1923 г. В качестве проректора он входит в состав правления института, ведавшего его учебной, научной и финансовой жизнью, и возглавляет совет ГИНО, занимавшийся делами института – учебными планами, утверждением штатов, избранием и приглашением преподавателей и профессоров из других городов и т. д.

Среди сослуживцев М. К. следует в первую очередь назвать языковеда В. А. Малаховского (1890–1966); их знакомство состоялось, видимо, на Всероссийском съезде словесников в конце декабря 1916 г. или начале января 1917 г. Уроженец Читы, выпускник Казанского университета, преподававший русский язык и латынь в Пермской мужской гимназии, Малаховский готовился к магистрантским испытаниям в Пермском университете (под руководством Ю. Н. Верховского). В 1919 г. состоял председателем правления Прибайкальского народного университета в Верхнеудинске (столице ДВР в апреле–октябре 1920 г.). В конце 1920 г. был избран «временным» преподавателем Института народного образования, а в 1921‑м – после прочтения двух пробных лекций – утвержден в должности постоянного преподавателя (доцента) по кафедре языковедения; одновременно исполнял обязанности секретаря Совета института. К тому времени Малаховский уже успел напечатать несколько статей (о И. А. Крылове, о Ф. И. Тютчеве, о преподавании русского языка).

Одним из сотрудников кафедры, которую возглавил М. К., был Павел Петрович Дрягин (1890–1922; умер от тифа), окончивший в 1917 г. историко-филологический факультет Казанского университета. В ГИНО он читал курс под названием «История русской критики» и руководил просеминарием по Белинскому. Исполнял также секретарские обязанности в редакции двух читинских газет – «Дело» и «Жизнь». Кроме того, писал и публиковал лирические стихи. В архиве М. К. сохранились рукописи Дрягина: «Вехи. 2‑й сборник стихов. (1916–1921)»; «Тропа. Стихи. Сборник 3‑й. (1921)»; «Проселок. Книга стихов. 1922», а также блокнот со стихами 1916–1917 гг. (77–14, 15, 16, 17 и 18).

Литературная жизнь Читы в тот период переживала расцвет. Весной 1921 г. в столице ДВР находились прибывшие из Харбина поэты Николай Асеев (1889–1963) и Сергей Третьяков (1892–1937; расстрелян)[7], крупные деятели футуристического движения, участники группы «Творчество», возникшей во Владивостоке в 1919 г. при участии Давида Бурлюка, «отца русского футуризма». Одновременно с ними прибыл в Читу инициатор этой группы – журналист, публицист и литературный критик Н. Ф. Насимович (псевд. Чужак; 1889–1937), апологет футуризма, в прошлом – участник революционного движения[8]. В эту группу входили также П. П. Дрягин и читинский поэт П. В. Незнамов (наст. фамилия Лежанкин; 1889–1941).

Неравнодушный к творчеству молодых, М. К. не мог обойти вниманием эту сторону читинской литературной жизни, тем более что, помимо Дрягина, к группе «Творчество» примыкали и двое студентов ГИНО – Владимир Силлов (1901–1930; расстрелян)[9] и его жена Ольга Петровская (1902–1989). Оба еще во Владивостоке, откуда уехали в Харбин[10], входили в группу «Творчество». Осенью 1921 г. Силлов и Петровская становятся студентами гуманитарного факультета ГИНО, то есть учениками Азадовского.

В своих воспоминаниях Ольга Петровская утверждает, что М. К. «имел прямое отношение и к группе „Творчество“, и ко всем литераторам в Чите»[11].

Нам не удалось, к сожалению, выяснить, присутствовал ли М. К. на бурных «митингах» группы «Творчество» в зале читинского Народного собрания в октябре – ноябре 1921 г., где председательствовал Насимович и выступали Асеев, Петровская, Силлов, Третьяков и др., читавшие стихи Маяковского и горячо дискутировавшие, или же на собраниях «Искусстваря» (Дальневосточные мастерские искусствостроения) в ноябре – декабре 1921 г.[12] Несомненно одно: приехав в Читу, М. К. погрузился в живую литературную жизнь этого города и вскоре познакомился с молодыми поэтами-футуристами, прежде всего – с Николаем Асеевым; об этом также упоминает Ольга Петровская:

Поэт и ученый познакомились, заинтересовались друг с другом, стали вместе работать. Асеев запросто, по-домашнему приходил в институт. Иногда ему хотелось послушать лекции, а то и заглянуть на семинар. Гостя всегда охотно принимали[13].

Приветствуя «обновление» жизни в любых формах, читинские поэты испытывали понятный интерес к деятельности «формальной школы», трактовавшей искусство как совокупность приемов. Связь Общества изучения поэтического языка (ОПОЯЗ) с футуризмом, Маяковским и Хлебниковым (позднее – ЛЕФом) – факт хорошо известный, и дальневосточные футуристы не были исключением. Ольга Петровская подтверждает, что участники группы «Творчество» читали и «штудировали» труды опоязовцев:

Каждая новая книжка Виктора Шкловского, Осипа Брика, Юрия Тынянова, Бориса Эйхенбаума и других проглатывалась с жадностью, давая новый заряд на нескончаемые разговоры и споры о теории поэтического языка[14].

Все это естественно сближало молодых поэтов с М. К., тем более что он лично знал некоторых деятелей ОПОЯЗа (во всяком случае, Б. М. Эйхенбаума)[15].

Помимо общения с преподавателями ГИНО и читинскими литераторами М. К. как проректор крупнейшего учебного заведения в Чите встречался и вел деловые отношения с официальными лицами ДВР. Среди них следует в первую очередь назвать Михаила Петровича Малышева (1889–1968), министра (с ноября 1920 по апрель 1921 г.), затем – товарища министра народного просвещения ДВР[16], а также Константина Симоновича Шрейбера, возглавлявшего это ведомство по ноябрь 1922 г. Другой читинский знакомый М. К., бурятский этнограф Баэртон Вампилун (1889–1937?; репрессирован), занимал в 1920–1922 г. пост товарища министра земледелия ДВР. (В декабре 1922 г., в связи с командировкой Вампилуна в Москву и Петроград, М. К. просил его передать письмо Л. Я. Штернбергу[17].) К числу близких знакомых М. К. принадлежал также юрист Матвей Абрамович Ваксберг (1889–1983)[18], в прошлом революционер-меньшевик, возглавлявший попечительный комитет при ГИНО; его фамилия встречается в перечне лиц, которых М. К. регулярно снабжал книгами из своей личной библиотеки.

О знакомстве и встречах М. К. с Я. Д. Янсоном, участником революционных событий в Иркутске и Томске в 1917–1920 гг. и замминистра (затем министра) иностранных дел ДВР в 1921–1922 гг., сведений не имеется.

Свою деятельность в ГИНО М. К. открыл лекцией, посвященной методике изучения литературы. О. Г. Петровская вспоминала:

Незабываемо впечатление от блестящей вступительной лекции М. К. Азадовского в курс «Введение в методологию», собравшей в большом актовом зале студентов всех факультетов института. Как сейчас помню его чуть глуховатый голос с едва заметным придыханием, уже тогда выдававшем его начинавшуюся серьезную болезнь… В полной тишине слушали студенты великолепное и точное изложение мысли оратора, обоснованное и убеждающее. Лектор он был прекрасный. Увлекающийся и увлекающий[19].

На вступительной лекции присутствовала также Надежда Павловна.

Спустя много лет М. К. рассказывал:

Читать лекции – трудное искусство. Хочешь добиться одного, а получается совсем другое. Когда я получил звание профессора и читал первую лекцию в Чите, то решил показать товар лицом. Я кончил так: «В моей лекции больше сомнений, чем решений, больше поставлено проблем, чем дано ответов. Я, может быть, слишком расширил границы своей темы и все еще не исчерпал вопроса. Но в том-то и прелесть научного исследования, что ему не видно конца». Упоенный собственным красноречием, кончив, я прошел в профессорскую. За мной вошла ныне покойная первая жена. «Что? Недурно!! – говорил я, пощелкивая пальцами. – Профессора плохо не читают. Концовка-то какова?» Жена ответила: «Может, и недурно, только мой сосед, не зная, разумеется, кто я, сказал: „Хорош профессор: в первой же лекции признается, что ничего не знает!“». Вот уж воистину: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется»[20].

Торопясь воспользоваться издательскими возможностями, которые открывались ему в ДВР, М. К. публикует в читинском журнале «Вестник просвещения», издававшемся Министерством народного просвещения при правительстве ДВР, свою инаугурационную лекцию в Томском университете, отредактированную и обогащенную подстрочными примечаниями[21]. Для ученого важно было напечатать как можно скорее именно эту работу, содержащую основные положения его несостоявшейся диссертации. Впрочем, фольклорно-этнографические изучения, преобладавшие в научной работе М. К. в 1910‑е гг., отступают в читинский (и уже ранее – в томский) период на задний план – в центре внимания оказывается история литературы. Его семинарий по изучению творчества Тургенева и методологический просеминарий насыщены историко-литературной тематикой. Студенческие доклады, прочитанные устно или представленные в письменном виде, посвящены трудам известных русских литературоведов и критиков в самом широком охвате – от Н. А. Добролюбова до Д. С. Мережковского. В. Силлов, например, готовит выступление на тему «Метод С. А. Венгерова»; О. Петровская – на тему «Критические статьи Вл. Соловьева о лирических поэтах». Студенты пишут рефераты о научных трудах и взглядах М. О. Гершензона, Иванова-Разумника, П. С. Когана, Н. А. Котляревского, Д. Н. Овсянико-Куликовского, А. Н. Пыпина и др.; по каждому из докладов проводятся прения[22].

Одновременно с преподаванием М. К. разворачивает в Чите научно-организационную деятельность. К этому его обязывало положение проректора, в чьи обязанности входило, в частности, привлечение ученых-гуманитариев к сотрудничеству с ГИНО (лекции или публикации в изданиях института). 22 августа 1922 г. он спрашивал Л. Я. Штернберга:

Не собираетесь ли приехать к нам? Соорудили бы какую-нибудь экспедицию к тунгусам или орочонам, а по дороге пожили бы в Чите, отдохнули бы и заодно прочли бы курс лекций в читинском Институте Народного Образования. Я говорю очень серьезно. Если бы Вы это решили, это было бы и очень легко организовать сейчас. Это письмо передаст Вам препод<аватель> нашего Института Конст<антин> Автономов<ич> Ненадкевич – геолог[23]. У него сможете узнать все подробности об Институте. А скоро, вслед за ним, приедет в Питер товарищ мин<истра> народного просвещения ДВР Малышев. Он устроит Вам пропуск, даст денег и прикомандирует к нам. Подумайте-ка об этом[24].

А из другого письма к Эйхенбауму (от 7 сентября 1922 г.) явствует, что М. К., собеседник и старший друг читинских футуристов, пытался наладить сотрудничество ГИНО с деятелями ОПОЯЗа:

Дорогой Борис Михайлович,

письмо Ваше я получил. Очень обрадован Вашим согласием. Можно ли также рассчитывать и на В. М. Жирмунского? Что же касается Якубинского[25] и Томашевского[26], то я боюсь, их слишком специальные темы, которые они часто берут, нам пока еще не под силу (т. е. материально, конечно); другое дело – Ваши темы.

Мы ведь еще только начинаем работу и средствами ограничены. А какую работу мог бы предложить Ю. Н. Тынянов?[27]

Пытаясь «заманить» в ГИНО известных ученых или, по меньшей мере, привлечь их к участию в сборниках института, М. К. использовал и такой бесспорный аргумент, как гонорар в твердой валюте[28]. «Не знаю, удастся ли, – пишет он в цитированном письме к Эйхенбауму, – но я предполагаю сразу же по получении от Вас рукописи послать Вам некоторую крупную сумму в виде аванса и за следующие работы»[29].

А в конце того же письма он просит Эйхенбаума выслать ему в Читу «Записки словесного отделения Института истории искусств»[30].

Почти во всех письмах М. К. той поры к знакомым и даже незнакомым лицам М. К. жалуется на «книжный голод». «Мы же здесь, – пишет он 15 марта 1922 г. из Читы А. С. Ященко (1877–1934; Берлин), издателю журналов „Русская книга“ и „Новая русская книга“, – не только отрезаны от новых книг, но даже и от известий от них»[31]. Далее он просит Ященко содействовать подательнице письма (возможно, харбинской родственнице) в приобретении «новинок». «Меня интересуют, – сказано далее, – по преимуществу: работы по фольклору, по методологии ист<ории> литературы – из монографич<еских> работ: о Флобере, Гофмане»[32].

О том же М. К. просил и своих коллег в Москве и Петрограде. Например, в письме от 6 июня 1922 г. к Н. К. Пиксанову:

Было бы хорошо, если бы Вы все Ваши работы, как уже напечатанные за это время (с 1918 года), так и те, что будут напечатаны, посылали сразу, не дожидаясь особого заказа, по адресу: Чита, Государ<ственный> Институт Народного Образования, Кабинет Литературы, а мы тотчас же, не теряя ни минуты, переводили бы Вам соответств<енную> плату в валюте. Такое соглашение у меня уже достигнуто с несколькими литераторами. И условия выполняются аккуратно обеими сторонами[33].

C аналогичной просьбой М. К. обращался и к Б. Л. Модзалевскому (письмо от 22 августа 1922 г.): «Было бы очень хорошо, если б Вы все издания Пушкинского Дома отправляли к нам, по адресу нашего кружка. Что можно бесплатно, на правах обмена, – то таким образом, а что за деньги – то за деньги. Мы немедленно же переведем стоимость в валюте»[34].

Историко-литературный кружок, о котором упоминает М. К. в письме к Модзалевскому, начал работать под его руководством в январе 1922 г.; к лету число его участников достигло 80 человек. Заседания устраивались два раза в месяц (по воскресеньям) и проводились в кабинете литературы и языка; там же размещалась и библиотека[35]. Посетители кружка (преподаватели и студенты) читали свои стихи и рефераты, выступали с докладами[36]. «Два оазиса было в Чите, – вспоминала Ольга Петровская, – группа „Творчество“ с клубом, с газетами, в которых работали все члены группы, и Институт народного образования с литкружком, возглавляемым профессором М. К. Азадовским»[37].

В опубликованном отчете кружка его деятельность за весенний семестр 1922 г. отражена следующим образом:

22 янв<аря> – «Поэт-мыслитель (Ф. И. Тютчев)» – В. А. Малаховского.

5 февр<аля> – «Побеждающее слово» (об имажинизме) – П. П. Дрягина.

19 февраля – «Забытый поэт-сибиряк (Е. Милькеев)» – М. К. Азадовского.

5 марта – «Поэзия Маяковского» – В. А. Силлова.

19 марта – «Форма и содержание в литературе» – В. А. Малаховского.

2 апр<еля> – «Поэзия Анны Ахматовой» – П. П. Дрягина.

23 апр<еля>. Вечер поэтов. С чтением своих произведений выступали поэты:

В. А. Силлов, О. Г. Петровская, П. П. Дрягин, Н. М. Ханзинский [38] , П. В. Незнамов и П. Г. Сенов [39].

30 апреля – Поэзия Бориса Пастернака – П. В. Незнамова.

14 мая. Вечер памяти А. Блока. На вечере памяти Блока с докладами выступили:

В. А. Малаховский – «Элементы поэтики А. Блока»; М. К. Азадовский – «Стихи о России Ал. Блока»; С. М. Третьяков – «Двенадцать» А. Блока. После докладов В. А. Силловым были прочитаны избранные произведения Ал. Блока.

Кроме докладов на заседаниях Кружка делались краткие рефераты и сообщения о следующих литературных сборниках: Ахматовой «Anno Domini 1921» (М. К. Азадовским); А. Белого – «Королевна и рыцари» (М. К. Азадовским); М. Кузмина – «Нездешние вечера» (В. А. Силловым); Н. Асеева – «Бомба» (В. А. Силловым) и о сборниках «пролетарских поэтов» (В. А. Малаховским)[40].

В заседаниях кружка принимал участие также Ельпидифор Иннокентьевич Титов (1896–1938; расстрелян), поэт и этнограф, совершивший в 1919 г. две экспедиции в Северное Забайкалье (впоследствии – очеркист, журналист, драматург, музейный работник). Будучи в то время студентом Иркутского университета и членом иркутского литературного кружка «Барка поэтов» (1920–1922), Титов оказался в конце 1921 – начале 1922 г. в Чите, где посещал «митинги» группы «Творчество». На посвященном Маяковскому вечере 16 октября 1921 г. он выступил публично, напомнив аудитории, что, наряду с Маяковским, «есть еще и другой хороший поэт: Мандельштам; есть Ахматова, есть Кузмин»[41]. Неизвестно, знал ли М. К. об этом выступлении Титова, – оно, безусловно, пришлось бы ему по душе. В «Каменах» помещены три стихотворения Титова 1920–1922 гг., записанная им тунгусская песня, а также краткий очерк о жизни забайкальского поэта Н. М. Литвинцева (1899–1920; покончил с собой).

Сохранилось окончание одного из писем Титова к М. К. с датой «июль 1922», отправленного из Иркутска в Читу. Сообщая о своей жизни и своих работах (одна из них называлась, по-видимому, «Четыре редакции „Авроры“ Г. Маслова[42]»), Титов знакомит М. К. с новым своим стихотворением «Второй весенний медосбор» (71–27; 1–2).

Заслуживает упоминания еще один участник «Камен» – Александр Васильевич Харчевников (1889–1937; расстрелян). Коренной читинец, окончивший историко-филологический факультет Харьковского университета, историк, этнограф-краевед, музейный работник, он также преподавал с декабря 1921 г. на словесном отделении ГИНО (латинский язык и историю Рима). Занимая должность правителя дел Забайкальского отделения Русского географического общества, исполнял (с 1916 г.) обязанности помощника директора и ученого секретаря местного краеведческого музея[43]. Рекомендуя Харчевникова в письме к Б. Л. Модзалевскому, М. К. писал 9 января 1926 г.: «…местный краевед, мой приятель и, до некоторой степени, мой ученик в издательском деле»[44].

Кружок продолжил свою работу осенью 1922 г. 6 сентября (видимо, незадолго до отъезда из Читы) В. А. Силлов выступил с докладом «О формальном методе»[45].

Современность соседствовала в «Каменах» с историей. Приблизительно половину сборника занимали две работы: статья В. А. Малаховского «Эпитет Тютчева» и статья (исследование) Азадовского «Неизвестный поэт-сибиряк (Е. Милькеев)». Эта его работа, выпущенная одновременно отдельной брошюрой[46] и переизданная в 1978 г.[47], до сих пор не утратила своего значения. Не удивительно: М. К. воссоздал в ней фигуру забытого сибирского поэта, «первого тютчевианца» (с. 63), чье творчество приветствовали в свое время Жуковский, Каролина Павлова, А. С. Хомяков. Изучение жизни и творчества Милькеева продолжается и в наши дни[48].

Особое внимание составитель «Камен» уделил биобиблиографическому материалу. Стремление сохранить память об ушедших, запечатлеть даты и обстоятельства их ухода отличало Азадовского-ученого (достаточно вспомнить его первый «некролог» – о Николае Лебедеве). На протяжении многих лет М. К. стремился, используя любую возможность, воскрешать забытые имена. Оказавшись в Чите, он спешит обнародовать в местной газете известные ему сведения о деятелях науки и культуры, ушедших из жизни в 1918–1921 гг.[49] Эта «мемориальная» нота явственно ощутима в «Каменах». Такова написанная М. К. заметка о поэте В. П. Красногорском[50], «пушкинисте-футуристе», преподававшем в Томском университете[51] и погибшем в 1919 г. от сыпного тифа. Видимо, М. К. знал его еще по Петроградскому университету. Заметка предваряет публикацию одного из стихотворений Красногорского («Ноябрь. Партизанам 1812 года»)[52], которое, судя по сообщению М. К., было записано автором в библиотеке Томского университета «во время штудирования поэтов пушкинской плеяды» (с. 32) и, предположительно, по просьбе М. К.

Мемориальным можно назвать также очерк Е. И. Титова о Н. М. Литвинцеве, чья краткая биография (как и в заметке М. К. о Красногорском) сопровождалась публикацией стихов. К этому жанру примыкает и статья А. В. Харчевникова о забытом нерчинском художнике Н. П. Рязанцеве (1829–1897), включающая в себя подробный перечень его работ (с. 94–104).

Следует особо сказать о помещенном в конце сборника разделе «Хроника». М. К. полагал своим долгом информировать о тех многочисленных утратах, которые понесла в годы Гражданской войны русская гуманитарная культура. Болезненно и «лично» переживая эти потери (даже если речь шла о незнакомых людях), он старался, оказавшись в ДВР, использовать ее относительно свободную печать для того, чтобы сообщать о погибших и одновременно – о научных событиях Томска и Иркутска, коим он оказался свидетелем. Отправляя в марте 1922 г. А. С. Ященко свою работу «Обзор библиографии Сибири», он приложил к ней материалы для отдела «Писатели: судьба и работы русских писателей, ученых и журналистов за 1918–1920 гг.». (Этот отдел занимал в каждом номере «Новой русской книги» заметное место и расценивается как незаменимый источник сведений о людях и событиях того времени.)

«Эти сведения, – поясняет М. К. в письме к Ященко 15 марта 1922 г., – о деятельн<ости> ист<орико>-фил<ологических> факультетов Томска и Иркутска за 1920/1921 учебный год и сведения о покойных на территории Сибири. Недельки через две-три пришлю статью об историко-филологич<еском> факультете Том<ского> Унив<ерситета> за период 1917–1921 гг. – и о некоторых новинках Дальневосточного Книжного Рынка»[53].

Обещанная для «Новой русской книги» статья не состоялась, а имена и факты, которые М. К. собирался обнародовать, послужили основой раздела «Хроника» в сборнике «Камены», состоящего из двух частей: «Биографические вехи» и «Отошедшие». Каждой из частей предшествовала короткая преамбула, причем обе были написаны, без сомнения, составителем сборника, о чем свидетельствует их стилистика.

Первая часть «Хроники» представляет собой библиографию, составленную двумя студентами М. К., членами кружка, которые собрали и описали «главнейшие работы в области историко-литературных исследований последних лет» (с. 105). Вторая же часть объединяет имена ученых и писателей (всего 31 имя), смерть которых М. К. воспринимал как горькую утрату. Некоторых он знал лично (С. А. Венгерова, Г. В. Маслова, А. А. Шахматова, И. А. Шляпкина), судьба других была ему известна из разговоров, писем, печатных источников. Любопытно, что ученый счел необходимым ввести в этот скорбный перечень Блока и Гумилева, Леонида Андреева и Короленко, А. А. Измайлова и В. В. Розанова, – вероятно, о смерти этих писателей на Дальнем Востоке еще не было широко известно.

Приведем строки, предваряющие этот раздел «Камен»:

ОТОШЕДШИЕ

«Тогда считать мы стали раны…»

Их много, этих ран. За то жуткое трехлетие, которое пришлось пережить России, сильно поредели ряды работников русской науки. Много ушло навсегда от нас учителей и товарищей. Но и до сих пор мы не знаем истинных размеров наших утрат.

Ниже помещаем приблизительный список деятелей русского художественного слова, истории литературы и философии, скончавшихся с весны 1918 г. (с. 111).

Несмотря на ряд очевидных погрешностей (бросаются в глаза неверно указанные даты рождения Блока, смерти В. В. Розанова и др.), составленный М. К. «список» был все же небесполезен: в то смутное время он вполне мог служить ориентиром для литературно-научной общественности Забайкалья, оторванного в течение трех с лишним лет от остальных регионов страны.

На сборник «Камены» было два отклика. Один из них, принадлежавший писателю Вивиану Итину (1894–1938; расстрелян), появился в общественно-литературном и научно-публицистическом новосибирском журнале «Сибирские огни». Подчеркнув, что «читинский историко-литературный кружок вложил свой „обол“ в сокровищницу литературы», В. Итин выделил П. П. Дрягина (к тому времени уже покойного): «Все остальные стихи в „Каменах“ безмерно слабее»[54]. Рецензент отметил, кроме того, материал С. Третьякова о песнях русских духоборов на Гавайских островах, а также статью М. К., доказавшего, что автором поэмы «Абалак» (1838) был не П. П. Ершов, а Милькеев.

Читинский сборник удостоился отдельной заметки и в московском журнале; ее автором был небезызвестный пушкинист Н. О. Лернер (1877–1934). Насмешливо упомянув о том, что «в далекой Чите следят, как могут, за литературой <…> читают доклады об имажинизме и Ахматовой и ворошат литературную старину», Лернер подверг жестокой критике литературную часть альманаха: «Слаба, подражательна, истинно провинциальна и сводится к стишкам». В стихах Дрягина критик усмотрел влияние Есенина, в стихах Силлова – Брюсова и Блока, а о стихах Незнамова отозвался следующим образом: «И хулиганы в Чите водятся. <…> Какой-то „творянин“ под Хлебникова „творянствует“»)[55].

Гораздо снисходительней оценил Лернер научно-исторический отдел «Камен», выделив работы Малаховского и Азадовского и «кое-какую краевую библиографию»[56].

Подлинное значение «Камен» в истории сибирской литературы ХХ в. сформулировал в 1960‑е гг. В. П. Трушкин (1921–1996), ученик М. К. по Иркутскому университету, отметивший, что этот сборник – «наглядное свидетельство непосредственной связи Сибири <…> с общерусским литературным процессом. Литературную общественность Сибири волновали те же проблемы, что и литераторов Москвы и Петрограда»[57].

Значение сборника, причем обеих его частей (литературной и научно-библиографической), сознавал и М. К. Обращаясь к Н. В. Здобнову, готовившему «Словарь сибирских писателей», он писал 23 сентября 1925 г. (из Ленинграда в Москву):

Имеете ли Вы сборник «Камены», вышедший под моей редакцией в Чите в 1922 году? Там также есть кой-какой материал для Вашей темы. <…> Ознакомьтесь также с владивостокским журналом «Творчество». Его достать, так же как и «Камены», поможет Вам тот же Вл<адимир> Ал<ександрович> Силлов (поэт, критик, сотрудник «Камен» и «Творчества»), он же может дать сведения о владивостокских и читинских поэтах.

Тоненький читинский альманах и журнал владивостокских футуристов поставлены здесь в один ряд.

Осенью 1922 г. М. К. планировал составить и издать второй выпуск «Камен», однако в силу обстоятельств, от него не зависящих, это издание не состоялось[58].

Памятуя об «отошедших», М. К. вновь обратился в Чите к своему докладу-некрологу о С. А. Венгерове, впервые прочитанному в Томске. Он произнес его вторично 26 марта 1922 г. на открытии Дальневосточного библиологического общества. Опубликованные в журнале ГИНО[59], а затем напечатанные в виде отдельных оттисков[60], его размышления о выдающемся русском библиографе (скорее вдумчивая статья, нежели обычный некролог) привлекают к себе внимание и доныне.

Библиологическое общество в Чите возникло в начале 1922 г. М. К. был одним из его инициаторов – совместно с В. И. Медяковым, преподавателем ГИНО по кафедре чистой математики, автором работ по искусству, и Л. Я. Коровиным-Карповым, председателем и руководителем Дальневосточной книжной палаты[61]. Общество оказалось недолговечным и распалось «за отсутствием широкого интереса к нему»[62].

Там же, в Библиологическом обществе, состоялось и торжественное заседание памяти В. Г. Короленко. «С докладами выступали В. А. Малаховский („Об изучении Короленко в последние годы“), Н. Н. Козьмин[63] („Короленко как общественный деятель“) и М. К. Азадовский („Сибирский пейзаж в творчестве Короленко“)». Доклад уже был к тому времени напечатан в местной газете[64], и, посылая этот номер Н. К. Пиксанову, М. К. пояснил (письмо от 9 июня 1922 г.): «Это отрывок из почти законченной работы о „сибирских мотивах“ в творчестве Короленки»[65].

Весна и лето 1922 г. оказались насыщенными. Во-первых, пришлось проводить «беседы» по «родиноведению» со слушателями разных курсов: внешкольных (при Дальневосточном отделе народного образования) и инструкторских (при местном музее)[66]. Во-вторых, используя каникулярное время, ученый завершает исследование, которое следует признать основным достижением его научной деятельности в годы Гражданской войны[67]. Работа «Ленские причитания», напечатанная поздней осенью 1922 г. в первом (он же последний) выпуске «Трудов Государственного института народного образования в Чите»[68], представляла собой обработанные автором результаты его экспедиции в Верхнеленский край летом 1915 г. (вернее, части собранных им материалов, относящихся к похоронной причети). Та же работа появилась одновременно в виде отдельного издания в 128 страниц (с самостоятельной пагинацией).

«Ленские причитания» состоят из двух частей: обстоятельная статья автора и тексты 68 причитаний, записанные в старожильческих селениях по Лене и Куленге (левый приток Лены) от 38 воплениц. Работа носила пионерский характер. В начале своего исследования М. К. подчеркивает малоизученность причитаний в русской науке: «За исключением знаменитого сборника Барсова[69], нет ни одного издания, специально посвященного похоронной причети, – и тексты последней являются обычно скудно вкрапленными в общие материалы по этнографии и народной словесности»[70]. Это тем более относилось к сибирской причети; сведения о ее бытовании и характере – за редкими исключениями – фактически отсутствовали.

Продолжая отстаивать свой тезис о том, что словесное творчество сохранилось среди русского населения Сибири, М. К. обращает внимание на специфический характер причети как жанра, и в особенности – текстов, записанных им в Верхоленском уезде:

…они важны и интересны как образчик современного бытования причети, как пример той творческой работы, которую еще можно наблюдать в разных частях нашей родины. Еще раз напоминаю, причитания являются, пожалуй, единственным видом т<ак> н<азываемой> народной словесности, имеющим и по сию пору творческое бытие. Это не «эпическая старина», не «памятник», не «рудимент», но вполне живое, бытующее поэтическое явление[71].

C этой точки зрения ученый анализирует «плачи» 38 воплениц, неизменно отмечая индивидуальный характер той или иной причети. Взаимодействие традиции и личного начала в фольклоре всегда находилось в поле зрения М. К. Вслед за братьями Соколовыми и вместе с ними он последовательно отстаивал принцип индивидуализации произведений народного творчества. В приложении к «Ленским причитаниям» М. К. указал не только фамилию каждой вопленицы, но также ее имя, отчество, возраст и местожительство. Обозначена при публикации текстов и конкретная «причина» причитания («по отцу», «по сыну», «по мужу», «по невестке» и т. д.). «Нужно стремиться дать отчет о каждом лице, у которого записаны тексты; выявить его поэтическое дарование, установить его поэтический облик»[72], – настаивал ученый. Лишь отталкиваясь от «индивидуальности», можно переходить к изучению причети как жанра и его областных вариаций.

Тем не менее сведения о каждом лице, приведенные в «Ленских причитаниях», страдали неполнотой. М. К. признается, что восстановить индивидуальность каждого исполнителя следовало в гораздо большем объеме. Завершая работу, он вновь сокрушается о гибели дневников Ленской экспедиции и значительной части сделанных им записей:

Вследствие этого в настоящей работе отсутствуют биографические сведения о певицах-исполнительницах причитаний, сведения об их репертуаре, так же как и целый ряд важных этнографических подробностей, касающихся населения и т. п. Даже имена и фамилии исполнительниц я не всегда мог вспомнить. Ограничиваюсь только приложенным в конце списком певиц да теми случайными замечаниями, что разбросаны в разных местах вступительной статьи. Также и не все тексты, записанные мною во время этой поездки, вошли в сборник. Смогли войти только те, которые были переписаны до катастрофы с моими рукописями[73].

Тем не менее основная цель, поставленная М. К., – «обратить внимание сибирских ученых и собирателей на огромное значение материалов похоронной лирики и побудить к дальнейшему внимательному и тщательному их собиранию»[74] – была выполнена. Книга получила немало откликов и в России, и на Западе; ее высоко оценили Е. И. Титов, Ю. М. Соколов, Г. С. Виноградов и Н. П. Андреев, Иржи Поливка, Д. К. Зеленин, А. Д. Григорьев и др.[75]

Приведем также отзыв из письма Н. К. Пиксанова от 30 января 1925 г.:

…особенно понравилась мне Ваша работа по ленским причитаниям. Я сам очень люблю эти «плачи» и даже подбирал материал для изборника «Плачи» – но пока отложил из‑за трудности печатания. У Вас много меткого, правильного: об «облитературенности» рекрут<ской> причети у Ульянова[76], об олонецких причитаниях, развертывающихся в драму, о необходимости районирования причитаний, о Плаче Ярославны и мн<огое> друг<ое> (68–30, 1).

«Ленские причитания», знаменующие собой, по словам К. В. Чистова, «новый этап в изучении русской причети»[77], вошли в золотой фонд отечественной фольклористики. «…Второй, после „Причитаний Северного края“ Е. В. Барсова, в истории русской науки фундаментальный сборник народных плачей», – резюмирует Т. Г. Иванова[78]. Неслучайно современное переиздание «Северных причитаний» Барсова в академической серии «Литературные памятники» посвящено памяти М. К. Азадовского, «выдающегося исследователя русских причитаний» и «замечательного филолога»[79].

Итак, к осени 1922 г. М. К. удалось опубликовать значительную часть своих «заготовок» томского и даже дореволюционного периодов (статьи «Эпическая традиция в Сибири» и «Памяти С. А. Венгерова», очерк о Милькееве, книга «Ленские причитания»). Но ученый живет новыми интересами и замыслами. В Чите он впервые обращается к декабристской тематике, что естественно происходит в процессе его ознакомления с рукописной коллекцией местного краевого музея.

Открытый в 1895 г. усилиями двух сибирских общественных деятелей – Н. В. Кирилова[80] и краеведа (в прошлом ссыльного революционера, каторжанина, отбывавшего срок на Каре, члена партии эсеров) А. К. Кузнецова (1845–1928), этот музей был создан при возникшем годом ранее – также по инициативе Кирилова и Кузнецова – Забайкальском отделении Русского географического общества (первоначально – Читинское отделение Приамурского отдела Императорского Русского географического общества). А. К. Кузнецов возглавлял читинский музей до 1927 г.; в августе 1921 г. решением правительства ДВР музею было присвоено его имя. Прибыв в Читу, М. К. сразу же установил деловые отношения и с Кузнецовым, и с его помощником А. В. Харчевниковым и стал участником общих собраний Забайкальского отделения, регулярно проводившихся в помещении музея (работало несколько отделов: археологии, истории края, зоологический и др.). На одном из заседаний (30 мая 1922 г.) М. К. выступил с сообщением на тему «О собирании материалов по народной словесности», а 25 марта 1923 г. – с докладом «Легенды о Щапове на его родине»[81]. В заседаниях Забайкальского отделения принимали в то время участие Н. Н. Козьмин, Е. И. Титов, историк-краевед и литератор М. П. Плотников (1892–1953), получивший позднее шумную известность как собиратель вогульских сказаний и автор поэмы «Янгал-Маа».

Внимание М. К. привлекла к себе коллекция материалов, связанных с пребыванием декабристов в Забайкальском крае. В течение 1922–1923 гг., занимаясь обработкой этих материалов, М. К. – при помощи Надежды Павловны – копирует и начинает готовить к печати письма декабриста Д. И. Завалишина (1804–1892) к его жене А. С. Смольяниновой и ее матери Ф. О. Смольяниновой. Наследие декабристов изучал тогда и Харчевников, в частности, дело о высылке «государственного преступника» Д. Завалишина из Читы в Казань[82] и сохранившееся в музее письмо Марии Волконской.

Это было, по сути, начало декабристоведческих изысканий М. К. и одновременно – архивной работы. Можно сказать, что архивный поиск станет со временем одним из его любимых занятий. 16 августа 1954 г. (за три месяца до смерти) он пишет В. Ю. Крупянской:

Очень радуюсь, что Вы нашли вкус в архивной работе. Это действительно очень приятно. Только не забывайте за мертвыми бумагами и выцветшими чернилами живого биения (88–21; 79).

Список работ, выполненных М. К. в Чите, завершает ряд заметок и рецензий. Первая из них, начатая еще в Томске и озаглавленная, по-видимому, «Из иконографии Дельвига», была отправлена Б. Л. Модзалевскому в конце 1921 г. Речь в ней шла о портрете Дельвига из пушкинодомского альбома П. Л. Яковлева. «Осенью прошлого года (в конце) переслал Вам с оказией рукопись своей заметки о портрете Дельвига, – пишет М. К. 22 августа 1922 г. Модзалевскому. – К сожалению, до сих пор ничего не знаю о судьбе ее; будьте любезны, сообщите, получилась она или нет и какое употребление думаете Вы из нее сделать. Адресована она была на Ваше имя»[83].

Заметка не была опубликована, и текст ее в архиве Модзалевского до настоящего времени не обнаружен[84].

Вторая заметка была также отправлена Модзалевскому вместе с сопроводительным письмом, видимо, в конце 1922 г. В пользу этого предположения говорит фраза в письме «К сожалению, я как-то теперь несколько оторвался от Питера и его литературных изданий», а также перечень изданий, куда М. К. просил переслать рецензию («Начала», «Литературные записки», «Библиографические листы» – все они издавались в первой половине 1922 г. и вскоре прекратились, о чем в далекой Чите стало известно не сразу). Заметка представляет собой отклик на изданную в США книгу «Краткая история русской литературы»[85]. Удручающая по своему содержанию и стилю книга возмутила М. К. и побудила его взяться за перо; получилась едкая, язвительная рецензия, озаглавленная «Замечательная история русской литературы», – подбор «перлов» из «Краткой истории». «Мне показалось совестным одному упиваться такой прелестью», – иронизирует М. К. в недатированном письме к Модзалевскому[86], которому, к сожалению, не удалось «пристроить» эту рецензию, и она появилась в печати уже в наши дни[87].

Вполне серьезной, лишенной какой бы то ни было «публицистики», была другая рецензия М. К. – отклик на библиографический указатель «Художественная литература в русской марксистской критике», составленный библиографом Р. С. Мандельштам и выпущенный в 1921 г. в Саратове под редакцией Н. К. Пиксанова. Несмотря на почтительные «реверансы» по отношению к редактору указателя и его составительнице, рецензия получилась скорее критической – столь подробным оказался выявленный рецензентом перечень пробелов и неточностей. Бросается в глаза осведомленность М. К.; ясно, что методологические вопросы находились в поле его пристального внимания. «…Мы твердо верим, что второе издание потребуется весьма скоро», – предположил М. К.[88], и действительно: указатель выдержал в 1920‑е гг. три переиздания.

Следует подчеркнуть, что рецензия М. К., посвященная марксистской критике, написана в нейтральном, так сказать, «объективистском» ключе и никак не свидетельствует о марксистском уклоне самого рецензента.

Перечисляя авторов, отсутствующих в «Указателе» Р. С. Мандельштам, М. К. задержался на фигуре Н. Чужака (Насимовича). «Среди марксистских литераторов, – писал М. К., – он занимает особую позицию, и его протесты против некоторых представителей марксистской критики заслуживают большого внимания»[89]. И, как бы в подтверждение этих слов, М. К. помещает в том же выпуске «Известий Государственного института народного образования» свой отклик на недавнюю книгу Н. Чужака, озаглавленную «Сибирский мотив в поэзии (от Бальдауфа[90] до наших дней)» (Чита, 1922). К четырем статьям, посвященным теме «областничества» и отдельным сибирским авторам (Ф. И. Бальдауф, И. В. Омулевский (наст. фамилия Федоров), П. Л. Драверт), Чужак присоединил в этой книге – в качестве приложения – произведения знакомых ему футуристов, иллюстрирующие «сибирский мотив»: сонет Д. Бурлюка «Сибирь» и поэму С. Третьякова «Путевка» (с предисловием Н. Асеева, озаглавленным «Сибирская бась»). Рецензия М. К. (более статья, чем рецензия) представляет собой его размышления на главную тему, затронутую Н. Чужаком: о специфике «областного», то есть сибирского, искусства. Что следует понимать под «областной» литературой? Как она соотносится с общенациональной? Какая разница между «областничеством» и «специфичностью»? Что такое «местный колорит»? И т. д.

Подчеркнув, что «основные мысли и чаяния» Чужака ему «близки и дороги»[91], М. К. излагает и обосновывает ряд принципиальных возражений. Один из его упреков к автору «Сибирского мотива» заключается в том, что Н. Чужак «гораздо больше останавливается на темах поэта, чем на способах их изображения»[92], другими словами, недооценивает эстетическую сторону. «Сказать „Сибирь родимая“, – пишет М. К., – еще не значит говорить о Сибири»[93]. Свою полемику он подкрепляет примерами из «сибирских» стихов Иннокентия Омулевского (1836–1883): «его ритм чужой», «его эпитеты общи и невыразительны». И наконец, М. К. решительно отвергает утверждение о бедности сибирской литературы, ее «культурном пауперизме» и приводит в качестве опровержения В. И. Сурикова, в творчестве которого отчетливо сказались сибирские элементы, а также имена поэтов начала XIX в. (помимо Бальдауфа), пытавшихся ввести в свои произведения «сибирский мотив»[94].

Сочувственно цитируя несколько строк из «своеобразной сибирской поэмы» С. Третьякова, якобы преломляющей «скифские видения» Блока, М. К. сообщает о своем намерении «вернуться к этой теме» в будущем (намерение не осуществилось). Лишь вскользь упоминается и о предисловии Н. Асеева, «умно и интересно написанном»[95].

Эта статья – своего рода веха в научной биографии М. К. Проблемы, затронутые Н. Чужаком, были ему воистину «близки и дороги». Обдумывая их, М. К. мог уяснить для самого себя ряд методологически важных вопросов, что в дальнейшем пригодится ему при работе над обзорной статьей «Сибирская литература» и составлении разного рода хрестоматий, антологий и т. д., посвященных Сибири[96]. Его статья-рецензия о читинском издании 1922 г. воспринимается в этом ряду как «первое звено» или «точка отсчета».

К сожалению, неизвестно, когда и при каких обстоятельствах М. К. лично познакомился с Н. Чужаком, но не подлежит сомнению, что оба знали друг друга. Это подтверждает, в частности, фамилия Чужака в «Списке книг», которые М. К. выдавал читинским знакомым из своей личной библиотеки (87–13), а также его систематическое сотрудничество в газете «Дальневосточный телеграф», которую редактировал Чужак[97].

В целом 1922 г. оказался для М. К. весьма плодотворным. Однако на рубеже 1922 и 1923 г. он тяжело заболел – это был рецидив тифа, перенесенного в Томске. «…Меня подкосил тиф, и я прохворал очень долго», – сообщал он Б. М. Эйхенбауму (из Иркутска) 17 апреля 1923 г.[98] Кроме того, осенью 1922 г. на территории ДВР произошли события, кардинально изменившие ситуацию на Дальнем Востоке: почти вся территория Забайкалья была занята войсками Народно-революционной армии под командованием Блюхера. В ноябре 1922 г. ДВР фактически прекратила свое существование, войдя в состав РСФСР (Дальневосточная область). Началась реорганизация всех государственных и общественных структур, коснувшаяся и ГИНО, тем более что еще в августе 1922 г. правительство ДВР приняло решение о создании на основе ГИНО Читинского государственного университета. В марте 1923 г. Институт народного образования окончательно перестал существовать.

Впрочем, занятия прекратились не сразу. В начале 1923 г. М. К., «по просьбе студентов», повторяет в ГИНО курс своих «бесед», проведенных летом со слушателями внешкольных и инструкторских курсов. Стенограмма этих лекций, выполненных двумя слушателями, ляжет в основу книги «Беседы собирателя».

Обстановка в ГИНО тем временем усложнилась. Нарастал «классовый» конфликт, характерный в те годы для советских вузов: противостояние нового «революционно» настроенного студенчества и старой «академической» профессуры. Новая идеология открыто и подчас грубо наступала на «буржуазную». Читинская газета «Красный студент» («Двухнедельный орган Исполнительного Бюро коллектива Красного студенчества ГИНО») опубликовала 15 марта 1922 г. статью «На Гумфаке», содержавшую обвинение профессорам и преподавателям факультета в том, что за два года учебы студенты не получили «настоящих» знаний. Нападки продолжились и в следующем номере. Один из «красных студентов» писал:

Мертвое, скучное учреждение это ИНО. Пролетарская молодежь, освященная огнем Гражданской войны, вышедшая из рядов Красной армии, перенесшая на своей шкуре все удары революции, но не потерявшая горячего революционного энтузиазма, почувствовала глубокую пропасть, отделяющую ее от всей программы и проф<ессорско>-преподавательского состава института. <…> Революционное студенчество пришло к заключению, что два года Гумфака потеряны даром[99].

В письме к Б. М. Эйхенбауму от 20 августа 1923 г., отвечая, по-видимому, на сообщение своего корреспондента о «проверках» и «чистках» в петроградских учебных заведениях, М. К. рассказывает о событиях в ГИНО:

Между прочим, и у меня в Чите был ряд столкновений. Ком’ячейка оказалась недовольна моим «направлением». Указание на невозможность подмены истории литературы историей общественности было отождествлено с антиобщественностью, а за склонность к «формализму» я был зачислен в «идеалисты». К счастью, на самых верхах нашлись <люди> поумнее, разъяснили, что «формализм» и «идеализм» не одно и то же, и цыкнули на молодых, но слишком рьяных сыщиков. Но и здесь, во всех этих увещеваниях и цыканиях, было следующее: «Если мы Аз<адовско>го уберем, кем же его заменим!!»[100]

Повторялась (отчасти) томская ситуация: надежды и ожидания, связанные с работой в новых условиях, и горькое разочарование по мере того, как эти «условия» менялись. Ликвидация ДВР привела к тому, что многие стали покидать Читу. В сентябре 1922 г. уехали в Москву Третьяков, Силлов и Петровская, в начале ноября – Насимович-Чужак; Е. И. Титов вернулся в Иркутск, Н. Н. Козьмин – в Харбин. К тому же стало известно, что Гумфак вообще ликвидируется, а институт, преобразованный в Дальневосточный университет, переводится во Владивосток. Не последнюю роль сыграло и то обстоятельство, что издательские возможности в Чите, столь привлекавшие М. К. поначалу, практически сошли на нет[101].

К началу марта болезнь отступила. О своем времяпровождении в первые дни марта 1923 г. М. К. рассказывает 4 марта в письме к жене, ненадолго уехавшей из Читы (по-видимому, в Иркутск), в свойственной ему полушутливой-полусерьезной манере:

Сегодня был у нас Харчевычка[102]. Днем я был на докладе Н. Н. Козьмина в Музее[103]. Мама же делала к обеду пирожки и поручила мне пригласить Н<иколая> Н<иколаевича> к обеду. Примадонна было поломалась – куда-то уж была приглашена, но я все-таки утащил к себе. <…>

На «Кружке» встретил Зин<аиду> Петровну Львову[104]. Вчера она в семинарии не была, и я не видел ее с четверга. <…>

Сегодня видел только что полученную из Москвы книжку стихов имажинистов под названием «Конский сад». Там участвует «вся банда» (так значится на обложке) имажинистов[105]. Ну, знаешь, твой Николай Эрдман такое стихотворение поместил там, что уж… всякие неприличности читывал, а таких еще не приходилось. У меня даже глаза на лоб полезли. А Борис Эрдман нарисовал картинки к стихотворениям Кусикова. Тоже, знаешь, номерок! <…>

Сегодня в Музее слышал, что будто гуманитарный факультет решено сократить и что профессор Азадовский обещал остаться работать. Не знаю, правда ли? (88–4; 3 об. – 4)

В действительности решение было принято. Еще осенью 1922 г. М. К. вступил в переговоры с Иркутским университетом – после того как ректор Н. Д. Бушмакин[106] предложил ему профессорскую должность. Из телеграммы, полученной из Иркутска 21 ноября, явствует, что он уже тогда был готов к переезду. Приводим (в исправленном и уточненном виде) ее текст: «Встретили радостно согласие перевестись январе Телеграфьте Студенты ждут вас Рубинштейн[107] второго декабря выезжает Москву Необходимо выборы произвести его присутствии» (69–9). Телеграмма была подписана историком Б. Г. Кубаловым (1879–1966), исполнявшим в то время обязанности председателя оргкомиссии по кадровому формированию Иркутского университета[108].

Текст телеграммы следует понимать таким образом: Иркутский университет согласился предоставить М. К. профессорскую должность и готов был ходатайствовать перед Москвой об утверждении этого решения. И действительно, 26 января 1923 г. научно-политическая секция Государственного Ученого Совета при Наркомпросе РСФСР, ведавшего с 1919 г. всеми вопросами науки и образования в Советской России, рассмотрела ходатайство Иркутского университета о переводе профессора читинского ИНО М. К. Азадовского в Иркутский университет на должность профессора педагогического факультета по кафедре истории русской литературы и постановила: ходатайство удовлетворить[109].

Об этом решении М. К. был извещен 7 марта 1923 г. телеграммой ректора Иркутского университета (55–7; 42). «Я получил официальную бумажку от Иргосуна, – сообщал М. К. жене в тот же день, – что я утвержден Москвой, что мне приготовлена квартира и что ассигновано на переезд 2 ½ миллиарда» (88–4; 10).

«Сейчас я еду в Иркутск и буду там работать в университете, – писал он Л. Я. Штернбергу 27 марта 1923 г. – (Чита, несмотря на валюту и прекрасные материальные условия, опротивела до последнего.)»[110]

25 марта М. К. читал на собрании Забайкальского отделения Русского географического общества свой доклад «Легенды о Щапове на его родине». В тот же день была сделана коллективная фотография, на которой профессор запечатлен с преподавателями и студентами словесного отделения. По правую и левую руку от него – А. В. Харчевников и В. А. Малаховский. Рядом с Харчевниковым – Н. М. Хандзинский, а рядом с Малаховским – А. Г. Бармин[111]. Надпись в левом верхнем углу: «Любимому профессору М. К. Азадовскому в память – о последних днях – в Чите». Среди студентов, поставивших на паспарту свои подписи, – В. Бочаров, Л. Ермолина, С. Короновская, Н. Корякин, Е. Литвинцева, З. Львова, Г. Мигунов, А. Соколова, Н. Соснина, О. Стукова и др. (с некоторыми из них Марк Константинович впоследствии переписывался и поддерживал отношения). На картоне – ряд «изречений», заимствованных, возможно, из лекций Азадовского («В деле искусства – вопрос – „КАК“ – важнее вопроса – „ЧТО“» и др.). А одна из надписей гласит: «В 1923 году исчезли из Читы красивые люди» (см. илл. 32).

Шуточные прощальные приветствия звучали и во время последнего «литературного чая» в Кабинете литературы. Видно было, что и в Чите (как ранее в Петрограде и Томске) М. К. сумел завоевать любовь и уважение своих питомцев. «Марк Константинович был очень внимателен к студентам, – вспоминала одна из его читинских учениц, – щедро давал нам книги из своей библиотеки и даже приглашал к себе в дом. По-моему, мы все знали и его первую жену Н<адежду> П<авловну>, и его маму»[112]. Расставаясь с профессором, студенты устно и письменно, стихами и прозой благодарили его, делились с ним своими тревогами в отношении будущего. Вот некоторые из сохранившихся записей:

Первый солидный труд мой будет иметь такое посвящение: «Первому, затеплившему историко-литературную лампаду на Дальнем Востоке»… т. е. М. К. Аз<адовско>му. 25/III 1923. Вс. Бочаров (74–25; 1 об.)[113].

Не будет с нами Вас разъедемся по миру

И кто где будет жить не нам решать вопрос

Но не забудем мы Гумфака слово миру

Куда бы рок судьбы нас быстро не занес.

Надеемся, что Вы случайно в разговоре

Промолвитесь о нас Гумфаке и ИНО

Пускай кипит сильней и злится жизни море

Лишь вспомните о нас другое все равно.

Пусть жизнь Ваша течет спокойно, мирно, гладко

Живая бьющая ключом работа ждет Вас впереди

Мы ж думаем о том, что будет с нами… вот загадка

Но светит данный нам в ИНО маяк в пути.

Е. Булашева (74–25; 2)[114].

Марку Константиновичу, огоньку на большой сибирской реке, великое спасибо! Пусть послужит Вам наградой то, что Вы многих спасли от дилетантства своей интересной работой, и за ласку и внимание спасибо!

А. Перфильева (74–25; 1 об.).

От Читы, задыхающейся в песках, человеческое спасибо тому, кто создал Литературный кабинет, всегда громко протестовавший против мещанского «Не понимаю, значит, глупо» (74–25; 1 об.)[115].

Таких теплых, благодарственных слов было сказано в те дни немало.

30 марта 1923 г. в 11 часов дня М. К. вместе с женой и матерью покинул Читу, где провел почти полтора года напряженной, деятельной жизни. Многочисленные «признания» студентов – лучшее доказательство того, что он трудился не зря. То же можно сказать и о научной работе М. К., получившей в Чите новое направление: к этнографии, фольклористике и библиографии прибавились история русской литературы и декабристоведение. «Я теперь так ушел в чисто ист<орико>-литер<атурные> работы…» – признавался М. К. 7 января 1923 г. Л. Я. Штернбергу[116]. Позднее, 28 июня 1927 г., он напишет Н. В. Здобнову, что именно в Чите благодаря работе о Короленко, статье о книжке Чужака и сборнику «Камены» он «вплотную подошел к проблемам и задачам областной литературы <…> стал звать своих учеников к темам сибирской литературы». Внимание к этим, казалось бы, новым сюжетам было для М. К. органическим: оно стимулировалось его неугасающим желанием писать о Сибири, истории и культуре родного края. Ученый сохранял верность избранному пути. За какие бы темы он в те годы ни брался, главной областью его научных занятий неизменно оставалась Сибирь.

Глава XIV. ИРГОСУН и ВСОРГО

В апреле 1923 г. М. К. приступает к работе на педагогическом факультете Иркутского государственного университета (ИРГОСУН); весь первый месяц уходит на обустройство. Лишь 27 апреля профессор М. М. Рубинштейн, декан педфака, сообщает в правление университета, что

проф<ессор> А. М. Ремезов[1], согласно прошения, освобождается от заведывания <так!> Кабинетом русской литературы и заведывание указанным кабинетом поручается проф<ессору> М. К. Азадовскому. Ему же поручается чтение в настоящем триместре курса «Введение в изучение русской литературы» – 4 часа и «Библиографический семинарий» – 2 часа[2].

Педагогический факультет университета возник в сентябре 1921 г. в результате слияния (по распоряжению Наркомпроса) университета и открытого годом ранее Института народного образования (Восточно-Сибирского педагогического института) «для подготовки дошкольных, школьных и внешкольных работников по просвещению». Факультет, которым до мая 1923 г. руководил М. М. Рубинштейн, первый ректор ИРГОСУНа, состоял из отдельных кафедр (около двадцати), в том числе русской истории, всеобщей истории, археологии и этнографии, русской литературы, всеобщей литературы, языковедения, истории искусств и др. Это был, по сути, самостоятельный институт, где работали высокопрофессиональные специалисты, профессора: зоолог, гидробиолог, исследователь Восточной Сибири В. Ч. Дорогостайский; юрист и криминалист Г. Ю. Маннс (1884–1937; расстрелян); геофизик В. Б. Шостакович (1870–1942; умер в блокадном Ленинграде) и др.

Среди друзей и коллег М. К., обосновавшихся к тому времени в Иркутске, следует в первую очередь назвать этнолога и фольклориста Г. С. Виноградова (1886–1945), уроженца Тулуна, выходца из крестьянской семьи. Еще в начале 1910‑х гг., будучи студентом Петербургского университета, Виноградов увлекся этнографией; в 1912–1913 гг. посещал (как ранее М. К.) занятия в Музее антропологии и этнографии, которые вел Л. Я. Штернберг для кружка сибирских студентов. С 1915 г. – член Русского географического общества; публиковался в «Живой старине»[3]; в 1910‑х гг. работал учителем в начальной и средней школах; в 1917–1919 гг. возглавлял Тулунское отделение Общества изучения Сибири; с 1920 г. – член этнографической секции Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, заведующий русским отделом Музея народоведения в Иркутске; с 1925 г. – профессор ИРГОСУНа. Г. С. Виноградов собирал и изучал детский фольклор (тексты, игры, тайные знаки и т. д.); в настоящее время общепризнан как один из наиболее ярких исследователей «страны детства».

Обстоятельства его первой встречи с М. К. неизвестны, хотя она датируется вполне точно: май 1919 г., когда, переболев тифом, М. К. приехал из Томска в Иркутск[4]. Он ценил Виноградова как ученого чрезвычайно высоко. Отвечая в 1925 г. на вопрос Н. В. Здобнова о возможном авторе журнальной статьи, посвященной народному искусству, М. К. без колебаний ответил: «О народном искусстве в Сибири может написать, по моему мнению, только один человек: Георгий Сем<енович> Виноградов. По приезде я заставлю его это сделать. Это будет великолепная статья»[5].

Завязавшаяся в Иркутске дружба ученых продлится до конца жизни Георгия Семеновича. В течение многих лет, и особенно в 1930‑е гг., М. К. поддерживал Виноградова, старался помочь ему, способствовал его трудоустройству, появлению в печати его научных работ и т. д.

К числу близких друзей следует отнести также А. Н. Турунова. Окончивший в 1919 г. юридический факультет Томского университета, Турунов преподавал в 1920–1923 гг. в ИРГОСУНе, а затем уехал в Москву; работал в Центрархиве и занимался составлением и редактированием библиографических указателей. Изучал творчество художников, связанных с Сибирью (М. И. Песков, В. И. Суриков). В конце 1920‑х – начале 1930‑х гг. принимал деятельное участие в редакционной работе «Сибирской советской энциклопедии».

Знакомство М. К. с А. Н. Туруновым и его женой Т. И. Левинсон восходит к их иркутской юности. Турунову посвящена одна из важнейших «сибирских» работ М. К. – статья «Сибирская беллетристика тридцатых годов»[6]. Посылая Туруновым в 1951 г. «Воспоминания Бестужевых», М. К. сделал на книге такую надпись: «Дорогим друзьям Туруновым в память чуть ли не пятидесятилетней дружбы»[7].

Помимо Виноградова и Турунова М. К. встретил в Иркутске еще несколько человек, с которыми его объединят вскоре и дружеские отношения, и общее дело. Один из них – краевед-библиограф П. К. Казаринов (1885–1937; расстрелян). Иркутянин, учившийся на юридическом факультете Казанского и Петербургского университетов, Казаринов предпочел юриспруденции этнографию, которую преподавал с 1920 г. на педфаке ИРГОСУНа. В 1922 г. он возглавил совет Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. В 1927 г. переехал в Новосибирск. М. К. знал его, видимо, еще по Иркутску, а затем в Петербурге, – это предположение подкрепляется автографом на экземпляре «Обзора библиографии Сибири», хранящемся в Новосибирской областной научной библиотеке, с надписью: «Товарищу библиографу и старому приятелю Пантелеймону Константиновичу Казаринову от составителя. Иркутск, 3/VII, <1>920»[8].

Нельзя не назвать и уже упоминавшегося историка-архивиста Б. Г. Кубалова, изучавшего движение декабристов и преподававшего в Иркутском университете русскую историю; в 1922 г. он читал спецкурс «Декабристы в Восточной Сибири». Назначенный в 1924 г. заведующим иркутского губернского архива, Кубалов оставил университет, а позднее переехал в Москву, где продолжал заниматься архивным делом.

В 1924 г. в Иркутске появляется Н. Н. Козьмин, вернувшийся в СССР из Харбина. В письме к А. П. Косованову от 5 ноября 1959 г. Б. Г. Кубалов вспоминает:

Марк Константинович убедил его <Н. Н. Козьмина> в 1923–24 году возвратиться из Харбина и выставил его кандидатуру на свободное место в Ирк<утском> университете – кафедра истории после моего ухода из Университета оставалась свободной. Факультет поручил мне дать отзыв о работах Н<иколая> Н<иколаевича>. Отзыв мой о его трудах был весьма и весьма сдержан. Работы его далеки от марксизма. Благодаря агитации М. К. Козьмин получил кафедру незначительным большинством голосов. <…> Года два-три тому назад кто-то из иркутян сообщил, что Н<иколай> Н<иколаевич> был арестован, после чего исчез. Обвинялся в близости к Колчаку (93–17; 1–1 об.).

Свою деятельность на педфаке Иркутского университета М. К. начал со вступительной лекции, посвященной вопросам теории литературы. «Мы – студенты литературного, исторического, философско-педагогического отделений педфака – радушно приветствовали нового преподавателя, – вспоминал историк Ф. А. Кудрявцев. – Ему преподнесли большой букет цветов»[9].

В следующем, 1923/24 учебном году М. К. объявляет два литературоведческих семинария: по методологии истории литературы и по творчеству Тургенева. Еще через год – семинарий по литературной деятельности декабристов. А в 1924/25 и 1926/27 учебном году он будет вести семинарий по творчеству Короленко[10].

Сохраняя верность тургеневской теме, М. К. весной 1924 г. организует на педфаке вечер «Тургенев и музыка»; он состоялся в одну из «музыкальных пятниц» при поддержке Комиссии по оказанию помощи пролетстуденчеству. Вступительное слово («Тургенев в музыке») произнес М. К.[11], привлекший к участию в этом вечере выпускницу школы Полины Виардо, иркутянку Е. О. Репчанскую[12]. Одна из слушательниц (А. А. Богданова[13]) писала М. К. 24 ноября 1924 г.:

В моей душе, как музыка, звучат Ваши глубокие проникновенные слова о Пушкине, научившие нас наслаждаться красотою слова. И как венец всего в памяти тот Тургеневский вечер, когда я последний раз слушала Вас. Ах, этот вечер, он создал тогда какое-то хрустальное настроение, он весь дышал грацией и изяществом! (59–2; 6 об.)

В отличие от Иркутского университета, продолжавшего в годы революции и Гражданской войны – несмотря на трудности, вызванные сменой власти, реорганизацию и т. п. – и преподавательскую, и научную работу, деятельность Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества и его учреждений была в 1917–1921 гг. фактически приостановлена: в течение четырех лет не появилось ни одной книги или даже брошюры (последний, 46‑й том отдела, посвященный памяти Д. А. Клеменца, вышел в 1917 г.). Возрождение отдела намечается лишь в начале 1920‑х гг.: в конце 1922 г. появляется тоненький «Этнографический бюллетень», в 1923 г. – второй и третий выпуски. Работа отдела оживляется, и уже в 1923 г. на Всероссийской сельскохозяйственной выставке в Москве Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества награждается дипломом первой степени за издательскую деятельность в прошлом и настоящем.

На 1 мая 1924 г. в отделе числилось 182 действительных члена и 16 членов-сотрудников (т. е. начинающих свою работу исследователей). Председателем был П. К. Казаринов, товарищем председателя – А. В. Попов. Повседневная работа отдела направлялась распорядительным комитетом (с 1924 г. – советом), в состав которого после выборов, произведенных на общем собрании 29 апреля 1923 г., вошли М. К., Д. А. Болдырев-Казарин[14], С. Н. Лаптев[15], М. В. Муратов[16], В. И. Подгорбунский[17], А. Н. Турунов и др.[18], а также председатели секций, возникших при Восточно-Сибирском отделе Русского географического общества в начале 1920‑х гг.: этнологической (май 1922), исторической (октябрь 1922) и землеведческой (май 1923). В ноябре 1924 г. к ним присоединится историко-литературная, в январе 1925 г. – бурято-монгольская. К 1928 г. отдел будет состоять из десяти секций, а общее число его членов достигнет 302 человек[19].

М. К. возглавил две секции – этнологическую, а затем историко-литературную, созданную в 1924 г. по его же инициативе. Ближайшим его соратником по этнологической секции становится Г. С. Виноградов. А к работе в историко-литературной секции М. К. привлек друга юности Исаака Гольдберга. В то время они часто встречались. «…Регулярно бываю у Марка Азадовского, где нахожу свежие книги, свежие мысли о литературе и людей, интересующихся ею», – сообщает Гольдберг 2 июня 1925 г. Анне Кроль. И спустя три недели (ей же): «Очень плодотворны и интересны встречи мои с Азадовским, где бывают люди, интересующиеся современным искусством и работающие в этой области»[20].

Секретарем историко-литературной секции был избран Н. М. Хандзинский, перебравшийся из Читы в Иркутск. В этом кругу происходят литературные собрания, обсуждаются вопросы истории и теории областного искусства, произведения местных писателей, изучается «сибирская тема» в литературе и искусстве. В 1925–1927 гг. Гольдберг неоднократно выступает на секционных заседаниях: впервые – с докладом «Краеведческое значение художественной литературы»[21] и вторично – с чтением нового рассказа «Путь, не отмеченный на карте». Не удивительно, что среди первых изданий секции оказался рассказ Гольдберга «Бабья печаль» (1924), получивший в начале 1925 г. премию московского еженедельника «Красная нива»[22]. Предисловие к этому изданию написал М. К., особо подчеркнувший в творчестве Гольдберга «сибирскую стихию и сибирский колорит». Несомненная заслуга автора, сказано в предисловии, заключается в том, что он «один из первых ввел в русскую литературу таежную сибирскую деревню и русского крестьянина-сибиряка»[23]. Автор «Тунгусских рассказов» (1914), отобразивший в своем творчестве жизненный уклад сибирской деревни, Гольдберг был в глазах М. К. талантливым современным прозаиком, способным, наряду с В. Шишковым, Л. Сейфуллиной и др., поднять «сибирскую тему» на общенациональный уровень.

Оживлению работы ВСОРГО после 1922 г. способствовала общая ситуация в российском краеведении. Научные изыскания, связанные с изучением родного края, стали пользоваться в начале 1920‑х гг. поддержкой центральной власти; широко стимулировалась работа местных обществ, кружков и музеев. В начале 1922 г. при Академии наук создается Центральное бюро краеведения – руководящий орган краеведов России. Его председателем избирается С. Ф. Ольденбург; почетным председателем – академик Д. Н. Анучин. Появляются специальные журналы, например «Краеведение» (1923–1929; с 1930 г. – «Советское краеведение»), издаются «Известия Центрального бюро краеведения» (1925–1929), сборники статей по вопросам краеведения и др.; готовятся и проводятся конференции и съезды.

Избранный в 1925 г. членом Центрального бюро, М. К. представлял в нем сибирские краеведческие организации. Он участвовал в краеведческих конференциях и съездах и деятельно осуществлял в 1920‑е гг. непосредственную связь между сибирскими организациями и «центром».

Повсеместный расцвет краеведения не замедлил сказаться на работе ВСОРГО. Возглавляя в 1920‑е гг. краеведческие исследования в Восточной Сибири, отдел постоянно и плодотворно сотрудничает с другими общеобразовательными и научно-исследовательскими учреждениями Иркутска – Биолого-географическим исследовательском институтом при Иркутском университете, геологическим комитетом, окружным статистическим бюро, губернским архивом, но прежде всего, конечно, – с ИРГОСУНом[24]. Многие его профессора, преподаватели и студенты состояли членами ВСОРГО, одновременно принимая участие в работе того или иного научного объединения.

Благодаря этой тесной связи двух гуманитарных центров одного города и стало возможным осуществить такое пионерское для 1920‑х гг. начинание, как этнографический журнал «Сибирская живая старина».

Замысел издавать в Иркутске периодическое издание, посвященное вопросам этнографии, зародился в недрах кружка «Народоведение», созданного при университете весной 1919 г. Председателями кружка были студенты ИРГОСУНа Е. И. Титов и (с октября 1921 г.) П. П. Хороших[25]. «Трехлетие кружка, – отмечала в 1922 г. иркутская газета „Власть труда“, – завершилось подготовкой материала для первого номера журнала „Сибирская Живая Старина“»[26].

М. К. знал о задуманном сборнике, еще находясь в Чите, и, разумеется, дал согласие в нем сотрудничать. «Группой членов ВСОРГО, – сообщал в начале 1923 г. „Этнографический бюллетень“ отдела, – предположено выпустить „Этнографический сборник“, в котором, помимо иркутян, примут участие проф<ессора> М. К. Азадовский и Н. Н. Козьмин»[27].

«Издание этнографических сборников „Сибирская Живая Старина“, – уточняется в отчете ВСОРГО за период с 29 апреля 1923 по 1 мая 1924 г., – было задумано и решено в предыдущем отчетном году и тогда же были сделаны приготовления к этому изданию и начато печатание выпуска 1-го»[28].

Впрочем, в марте 1923 г. характер и название будущих сборников еще точно не определились. 27 марта 1923 г., за несколько дней до отъезда из Читы, М. К. писал Л. Я. Штернбергу:

В Иркутске с группой молодежи затеваем мы издание научного журнала под приблизительным заглавием «Сибирь и книга» или что-нибудь в этом роде. Отчасти по характеру московской «Печать и революция», но всецело сибирской. Можно ли надеяться на Ваше участие? Надеюсь по приезде в Иркутск выслать Вам подробный проспект журнала…[29]

Структура «научного журнала» принимает более конкретные очертания поздней весной 1923 г., когда М. К. со свойственной ему энергией принимается воплощать в жизнь давно созревший замысел: периодическое издание, посвященное сибирской народной культуре – материальной и духовной. Не утративший своих связей в Петрограде, хорошо осведомленный о научной жизни других сибирских городов, М. К. идеально подходил на роль редактора журнала, в чьи обязанности входило изыскивать материалы, находить авторов, вести деловую переписку и т. п. Именно М. К. и окажется «двигателем» этого издания, чему сохранилось немало подтверждений. В письме к Л. Я. Штернбергу от 16 июня 1924 г. он упоминает о том, что «группа лиц» в Иркутске затеяла издание этнографического сборника, который, по его предложению, был затем «развернут» в «Сибирскую живую старину»[30]. «Группа лиц» – это сам М. К., Г. С. Виноградов и М. В. Муратов, составившие редколлегию первого выпуска. Все трое были в прошлом авторами или сотрудниками «Живой старины», так что в 1923 г., создавая иркутский этнографический сборник, они ощущали себя ее «наследниками». П. К. Казаринов, автор обзорной статьи «Сибирское краеведение», указывает, что журнал был организован «по прототипу» «Живой старины»[31]. Ориентация на «Живую старину» многообразно проявит себя и в структуре, и в содержании иркутского издания: приложения (с отдельной пагинацией); разделы «Хроника», «Библиография»; раздел, посвященный ушедшим ученым-этнографам, и т. д. Характеризуя первые два сборника «Сибирской живой старины», один из рецензентов отметил, что редакция пытается «воскресить прекрасные традиции покойной „Живой Старины“ В. И. Ламанского…»[32]. Эту же связь подчеркнет позднее и С. Ф. Ольденбург в своей рецензии на шесть номеров «Сибирской живой старины»[33].

Первый сборник вышел в конце августа 1923 г. (на сохранившемся экземпляре помета рукой М. К.: «Иркутск, 27 августа»). Он открывался программной статьей Г. С. Виноградова «Этнография и современность», начинавшейся с упоминания о Ламанском и ссылки на одно из его высказываний в «Живой старине»; за ней следовали статьи двух других соредакторов, а также работы Е. И. Титова, А. М. Поповой и др. Вопрос о связи с современностью, заключенный уже в самом названии («…живая старина»), был в ту пору достаточно злободневным: изучение «старины» признавалось и поддерживалось главным образом постольку, поскольку могло служить строительству «новой жизни». Местные исследователи не могли, разумеется, не считаться с общей идеологической ситуацией. «Следуя традициям „Живой Старины“, – отмечалось в кратком вступлении, – редакция отводит первое место работам по изучению современного населения, хотя считает желательным помещение и исследований, посвященных прошлому народов России и статьи по общим вопросам этнографии». Впоследствии, в течение всех шести лет своего существования, «Сибирская живая старина» будет вынуждена балансировать между «стариной» и «новизной».

М. К. поместил в первом номере журнала «Легенду о Щапове», М. В. Муратов – статью о духоборцах Иркутской губернии, сосланных на поселение в Сибирь в XIX в. Занимавшийся в те годы изучением народных религиозных движений, Муратов пытался выяснить отличительные черты иркутских духоборцев, описать их взгляды и быт, религиозные собрания, псалмы и т. п. Вопросы, интересовавшие в то время Муратова, явно не относились к числу «приоритетных»; все связанное с народными верованиями, сектантством, шаманизмом и другими «пережитками» уже с трудом проникало в советскую печать. Год спустя, приглашая Э. К. Пекарского принять участие в журнале, М. К. писал 24 апреля 1924 г.:

Если у Вас имеется какая-нибудь небольшая работка по якутам, шлите. С удовольствием напечатаем. Только не по культу, не по шаманизму и не по чему-либо подобному. Наша цензура категорически не пропускает таких работ[34].

С этой точки зрения статью М. В. Муратова можно считать исключением.

Первый выпуск «Сибирской живой старины», экземпляры которого были разосланы в российские университеты и библиотеки, а также – нескольким частным лицам (прежде всего ведущим русским этнографам), вызвал череду откликов. Неудивительно: до появления в Москве журналов «Этнография» (1926–1930)[35] и «Художественный фольклор» (1926–1929)[36] «Сибирская живая старина» остается единственным этнографическим изданием на всей территории РСФСР. В своей обзорной статье, посвященной сибирскому краеведению, П. К. Казаринов отмечал, что издание первого сборника «разошлось полностью, и остался неудовлетворенным ряд требований»[37].

Один из первых откликов на журнал принадлежал А. А. Макаренко:

«Сибирскую живую старину» считаю содержательной и при богатстве «сибирской народной досельщины[38]» и новых струек современной этнографии уверен, ваш журнал будет всегда полон статьями с интересным содержанием. В добрый час! И полного успеха желаю в этом трудном, но полезнейшем начинании![39]

Открыто поддержал журнал и академик Ольденбург. В одном из его недатированных писем к М. К. сказано:

Спасибо за Сибирскую живую старину и за Ваши очень интересные беседы[40], и о том, и о другом хочу где-нибудь написать[41]. Радуюсь Вашей энергии и неутомимой предприимчивости: это нужно теперь больше, чем когда-либо (68–5; 5).

Будучи изданием ВСОРГО, тесно связанным с работой его подразделений, «Сибирская живая старина» – и это подчеркивалось редакцией! – представляла собой не печатный орган отдела, а лишь одно из его начинаний. Этнографические занятия отдела и «этнографические сборники» устремлены были к разным целям. В статье «Пути этнографических изучений ВСОРГО» М. К. писал, что одной из основных задач, какую ставит перед собой журнал, является «объединение сибирских этнографов», тогда как задачи ВСОРГО и его этнологической секции лежат в иной плоскости. «Ее <секции> задачей, – пояснял М. К., – должно явиться изучение ближайших территориально малых народностей»[42].

Этот аспект принципиально важен для «Сибирской живой старины» как сибирского журнала. Исследуя русское население Сибири, редакторы считали необходимым уделять внимание и другим народностям. «…Было бы ошибкой думать, – подчеркивал М. К., – что этот усиленный интерес к изучению русской народности заглушил прежнее стремление к исследованию туземной Сибири. Наоборот, эта исконная традиция Отдела является не только ничуть не поколебленной в настоящее время, но она приняла более четкие, организационные формы»[43]. И хотя научные интересы обоих редакторов лежали в области изучения «русской Сибири», тем не менее в течение 1920‑х гг. в Иркутске продолжается серьезная исследовательская работа в отношении «туземных племен», протекавшая преимущественно в рамках ВСОРГО и получавшая отражение на страницах «Сибирской живой старины». Преобладали, естественно, материалы о бурятах и якутах, однако в поле зрения редакции находились и другие народности Восточной Сибири – тунгусы, гольды, юраки. Высокий научный уровень бурятоведческих и якутоведческих работ (статьи Н. Н. Козьмина, В. И. Подгорбунского, Е. И. Титова и др.) будет отмечен в специальной рецензии на три первых выпуска журнала, помещенной в московском востоковедческом журнале[44].

Выпуская в свет первый номер, редакторы «Сибирской живой старины» не могли предсказать, как долго просуществует их детище. «Тяжелые материальные затруднения, которые приходится преодолевать при издании сборника, не позволяют сказать с уверенностью, удастся ли превратить его в постоянный этнографический журнал, – подчеркивалось в редакционном предуведомлении к первому выпуску. – Но Восточно-Сибирский Отдел сделает все от него зависящее, чтобы достигнуть этой цели»[45]. В связи с этим на титульном листе первого сборника отсутствовали слова «Выпуск первый»; издание было представлено как «Этнографический сборник» ВСОРГО.

Однако трудности удалось преодолеть, о чем редакция, открывая второй сборник, с удовлетворением извещала читателей. «Успех первого выпуска, высокая оценка издательской деятельности Отдела на Всероссийской сельскохозяйственной выставке в Москве <…> укрепили Отдел в мысли превратить издание сборника в постоянный журнал»[46]. Издание становится периодическим; второй «Этнографический сборник» обозначен как «Выпуск II». Выпуск 3–4 получает иной подзаголовок: «Сборник статей по общему краеведению и этнографии». Начиная с 5‑го выпуска подзаголовок вообще исчезает, зато появляются указания: «Год издания IV», «Год издания V» и – на последнем выпуске – «Год издания VI–VII».

В течение шести лет сборники выходили достаточно регулярно: по одному в год (если не считать почти двухгодичного перерыва между седьмым и последним выпусками). За шесть лет вышло девять номеров (из них два выпуска – сдвоенные). Периодичность была относительной: «Сибирская живая старина» издавалась по мере поступления материала.

Второй сборник, появившийся в апреле 1924 г., вдвое превышал объем первого, отличаясь от него и количеством авторов, и разнообразием сюжетов. Редакторами – в связи с отъездом Муратова в 1924 г. – значились М. К. и Г. С. Виноградов. В сборнике участвовали: Д. А. Болдырев-Казарин (активно помогавший изданию в 1923–1924 гг.), П. К. Казаринов, Б. Э. Петри, П. П. Хороших и др. Виноградов поместил в этом выпуске одну из первых своих работ по детской этнографии – «Детский народный календарь» (с эпиграфом из Ницше, чье имя, однако, не было раскрыто)[47], а М. К. – часть своей библиографической работы, начатой еще до 1917 г.: «Литература по этнографии Сибири за последнее десятилетие XIX века»[48]. Самый объемный раздел второго выпуска составляло приложение (с отдельной пагинацией) – «Сказки Верхнеленского края»: обширная статья, девять сказок (незначительная часть записей 1915 г.) и составленный М. К. словарь областных слов в сказках Винокуровой[49].

Получив второй выпуск «Сибирской живой старины», Д. К. Зеленин, возглавлявший в 1916–1925 гг. университетскую кафедру русского языка и словесности в Харьковском университете, благодарил М. К. (письмо от 30 декабря 1924 г.):

Сердечное спасибо. Давно уже не приходилось получать столь интересной новой книги. Мне принесли с почты книгу вечером, и я незаметно просидел за чтением ее до рассвета. Особенно сильное впечатление произвели на меня Ваши сказки. Н. Винокурова, по-видимому, талантливей даже пермского Ломтева (коему принадлежит главная часть моих пермских сказок)[50]. Надеюсь, что прочие из сохранившихся Ваших сказок в ближайшем же будущем увидят свет. Статья Красноженовой[51] уяснила, м<ежду> пр<очим>, мне происхождение «стихов о масленице» <…>. У нас появление в печати подобных научно-этнографических сборников пока невозможно (в Харькове и вообще на Украине) (61–36; 8–9).

Еще тринадцать сказок Винокуровой появятся в приложении к следующему, третьему (сдвоенному) выпуску (1925) и будут выпущены – вместе с первыми девятью – отдельным изданием (опять-таки под грифом ВСОРГО)[52].

Нельзя, подводя итог, не отметить, что лишь в 1924–1925 гг. М. К. удалось приступить к публикации сказочного материала, собранного десятилетием ранее.

«Сказки Верхнеленского края» («самую большую и лучшую свою работу»[53]) ученый посвятил памяти А. А. Шахматова. «Ему я обязан осуществлением своих этнографических поездок, – сказано в предисловии, – ему первому сообщал об их результатах, его советами и указаниями пользовался неизменно в каждой своей работе; о нем думал я, когда готовил к печати эти листы»[54].

Осенью 1925 г., будучи в Ленинграде, М. К. преподнес экземпляр своей книги Н. А. Шахматовой (урожд. Градовской; 1870–1940), вдове ученого. Он щедро рассылал экземпляры «Сказок» и дарил тем, кого глубоко почитал. Одним из них был А. Ф. Кони (сведениями об их личном знакомстве не располагаем[55]). Престарелый юрист и литератор откликнулся 20 октября 1925 г.:

Глубокоуважаемый Марк Константинович,

примите мою сердечную благодарность за «Сказки Верхнеленского края» и Ваше внимание ко мне. Будучи очень занят, я не успел еще прочесть всей книги (дошел до № 10 «Мудрая жена»), но не мог не оценить Вашего труда и образного языка сказок. Как ярки отдельные выражения! <…> Бедный русский язык развивается теперь не естественным путем, а литературными искажениями, неверными словами, бессмысленными искажениями и перестал быть тем, что так восхищало Пушкина и Тургенева. Он сохранился в устах народа далеких углов, и выявить его – великая заслуга.

А в конце письма Кони сделал приписку: «Трудно без боли читать стр<аницу> XIII Предисловия» (63–7)[56].

«Верхнеленские сказки» станут известны коллегам Азадовского не только в России, но и в Западной Европе и вызовут в 1925–1928 гг. около десятка одобрительных откликов таких ученых, как Е. Елеонская, С. Ольденбург, Б. и Ю. Соколовы, И. Поливка и др.

Отозвалась на «Верхнеленские сказки» и сама Наталья Осиповна. Приводим ее письмо к М. К. (добавив отсутствующие в оригинале знаки препинания):

Уважаемый Марк Константинович!

Письмо Ваше и деньги в сумме 20 рублей я получила, за что сердечно Вас благодарю, и очень рада, что Вы меня, деревенскую старушку, удостоили даже показать в печати.

Вы мне обещали выслать книжку с моими сказками, если только это возможно, то прошу Вас, потрудитесь выслать, за что буду благодарить.

Будьте здоровы.

С почтением,

Наталья Осиповна Винокурова

1925 г. 12 мая

деревня Челпанова Верхоленского уезда (59–37; 2).

Что касается другого верхнеленского сказочника (Ф. И. Аксаментова), открытого М. К. во время Ленской экспедиции, то записи его сказок удастся опубликовать лишь через три года – в пражском этнографическом журнале[57].

Изучение народной культуры Сибири (как и вообще любое научное исследование) было в понимании М. К. неотделимо от библиографии, и вполне естественно, что библиографический раздел присутствует – в том или ином виде – в каждом выпуске «Сибирской живой старины», начиная с первого («Указатель историко-этнографической литературы о бурятской народности», составленный П. П. Хороших). Используя издательские возможности, открывшиеся ему в Иркутске, М. К. пытается реализовать свою работу, начатую еще в студенческие годы и продолженную в томском Библиографическом бюро. Составленные им указатели распределяются по темам или хронологически; отбираются прежде всего материалы по этнографии как отвечающие направленности «Сибирской живой старины». Так, во втором выпуске печатается «Литература по этнографии Сибири за последнее десятилетие XIX века» – «извлечение из обширной работы автора, составленной еще в студенческие годы»[58]. Помимо собственного материала, М. К. стремится издать и труды М. А. Слободского, выполненные в томском Библиографическом бюро; таковы публикации в 3–4‑м и 7‑м выпусках: «Литература по этнографии Сибири в этнолого-географических изданиях 1901–1907 гг.» и «Литература по этнографии Сибири в исторических журналах 1901–1917».

Особый жанр, который культивировался в «Сибирской живой старине», можно назвать, прибегая к терминологии М. К., «биобиблиографическим этюдом»: статья или заметка, посвященная памяти того или иного ученого-этнографа, с приложением указателя его работ. Таковы, например, статьи П. П. Хороших о М. П. Овчинникове (выпуск 2) и В. М. Ионове (выпуск 3–4) или материалы о В. С. Арефьеве и С. П. Швецове в последнем выпуске. К этим публикациям примыкают обзоры и отчеты, посвященные работе ВСОРГО и его секций. Следует отметить, что библиографические работы в «Сибирской живой старине» (как самого М. К., «главного идеолога библиографии во ВСОРГО»[59], так и других авторов) снабжены в большинстве случаев аннотациями и разного рода вспомогательными указателями.

Занимаясь в течение 1924–1925 гг. преподаванием на педфаке Иркутского университета, руководя секциями, редактируя и готовя к печати издания ВСОРГО, второй и третий выпуски «Сибирской живой старины» и «Сказки Верхнеленского края», М. К. старается найти время и для продолжения собственной научной работы: изучает декабристов, пишет различные рецензии, распределяет (тематически и хронологически) собранный им материал по библиографии Сибири.

В ряду его библиографических публикаций того времени особое место занимает указатель «Сибирские темы в изучении русского устного творчества», изданный осенью 1925 г. под грифом Кабинета литературы ИРГОСУНа[60], – библиографическое учебное пособие, возникшее, как сказано в предисловии, «на основе длительных семинарских занятий со студентами Томска, Читы, Иркутска», что давало возможность считать его плодом коллективных усилий. Тематически разделенная на 60 разделов, эта работа содержит, среди прочего, рубрики, посвященные отдельным исследователям Сибири (П. А. Ровинский, С. В. Максимов, Г. Н. Потанин, А. А. Макаренко, Г. С. Виноградов и др.). В последующие годы М. К. неустанно дорабатывал этот указатель, пополняя его новыми материалами. (Сохранился экземпляр оттиска с вклеенными чистыми страницами, заполненными множеством рукописных вставок, которые вносились автором вплоть до начала 1940‑х гг.)

Деятельность М. К. в эти годы поражает своим размахом. Создается впечатление, что ученый, почти не публиковавшийся в Томске и весьма ограниченно в Чите, спешит наверстать упущенное. Его научная продукция в 1924–1925 гг. явно превышала издательский потенциал ИРГОСУНа и ВСОРГО. Приходилось искать возможности за пределами Иркутска, тем более что в начале 1920‑х гг. российское журнально-книжное дело заметно оживляется – и в столицах, и в провинциальных центрах. Так, в «соседнем» Верхнеудинске, столице Бурятии (в то время – Бурят-Монгольская АССР), издается с 1924 г. ежемесячный журнал «Жизнь Бурятии». Одним из его редакторов значился Н. Н. Козьмин; активными участниками были краевед и архивист В. П. Гирченко и этнограф-востоковед Г. Ц. Цибиков (оба – члены бурятоведческой секции ВСОРГО и авторы третьего выпуска «Сибирской живой старины»). Естественно, что фамилия М. К. появляется на обложке журнала – в перечне лиц, которые «принимают участие или обещали сотрудничество».

Сотрудничество оказалось недолгим и довольно скромным: две публикации в двух номерах 1925 г. Правда, первую из них (статья «Бурятия в русской лирике») можно рассматривать как новаторскую. «…Своевременно поставить вопрос о месте, какое заняла в русской поэзии (в частности, лирике) Бурятия», – так формулировал автор свою задачу[61]. Оттолкнувшись от сибирских мотивов в произведениях К. Рылеева, А. Марлинского и др., М. К. акцентирует внимание на романтическом восприятии Сибири у трех малоизвестных поэтов 1820–1830‑х гг. (Ф. Бальдауфа, его друга, издателя и биографа А. Таскина и А. Штукенберга). Эта статья, укрепившая имя Бальдауфа в истории сибирской литературы, осталась незавершенной; анонсированное автором окончание не появилось[62].

(О второй публикации М. К. в журнале «Жизнь Бурятии» будет сказано в следующей главе.)

Бо́льшую известность, чем «Жизнь Бурятии», получает в начале 1920‑х гг. другой сибирский журнал, сотрудничество с которым М. К. продолжал фактически до конца жизни. Возникший весной 1922 г. в Новониколаевске (с 1926 г. – Новосибирск) «литературно-художественный и научно-публицистический» журнал «Сибирские огни» был создан по инициативе работников Сибгосиздата, а его деятельность в первые годы направлялась группой сибирских писателей (Г. А. Вяткин, В. Я. Зазубрин, В. А. Итин, В. П. Правдухин, Л. Н. Сейфуллина и др.). Непосредственное участие в работе «Сибирских огней» принимал В. Д. Вегман. Что касается М. К., то его сближение с этим журналом начинается не сразу, а лишь в 1925 г. (рецензия на второй том «Библиографии Енисейского края» В. П. Косованова), причем в течение 1920‑х гг. он выступает на страницах «Сибирских огней» преимущественно как рецензент.

Третьим периодическим изданием, охотно открывшим М. К. свои страницы, оказался московский общественно-политический журнал «Северная Азия» (1925–1930), печатный орган Комитета содействия народностям северных окраин и возникшего годом ранее Общества изучения Урала, Сибири и Дальнего Востока. Председателем этого Общества был поначалу Владимир Дмитриевич Виленский-Сибиряков (наст. фамилия Виленский; 1888–1942; погиб в ГУЛАГе), историк и публицист с богатым революционным прошлым. Именно он возглавлял в 1925–1927 гг. (до первого ареста) редакцию «Северной Азии»; секретарские же обязанности исполнял, начиная с первого номера, Н. В. Здобнов.

Сотрудничество Здобнова с М. К. возобновляется осенью 1924 г. и продолжается – с перерывами – до 1930 г. В «Северной Азии» М. К. поместит одну обзорную статью[63], одну «заметку» (о годе рождения А. П. Щапова) и одиннадцать рецензий.

Рецензии – заметная часть научного наследия М. К. Число их за иркутский период (1923–1930) превышает сорок (а опубликованных за всю жизнь – вдвое больше[64]). М. К. охотно работал в этом жанре[65]. Знакомство с работой другого исследователя немедленно вызывало у него желание высказать о ней свое мнение. В письмах к Здобнову и другим корреспондентам он постоянно просит присылать ему новые книги – для рецензирования. Рецензии писались легко, и порой случалось, что, отослав готовую рецензию, М. К. не оставлял себе второго экземпляра, так что со временем, не попав в печать, она вообще терялась. «…Очень жаль, что мне прекратили высылать книги для рецензии, – пишет он Здобнову из Ялты 20 декабря 1928 г., – я честно написал больше чем на 2/3 присланных книг, – правда, некоторые не напечатаны, но это не моя вина».

К этой области своих занятий М. К. относился далеко не формально. Убежденный в том, что ученый-гуманитарий обязан систематически откликаться на важные, с профессиональной точки зрения, книжные новинки, он рассматривал любую рецензию как необходимый элемент научной работы, как «мини-статью», позволяющую информировать профессиональное сообщество о достижениях и промахах того или другого автора. «Что такое рецензия? – говорил он своим ученикам. – Рецензия это параллельное исследование»[66]. Считая своим долгом подчеркивать достоинства рецензируемого издания, М. К. в то же время не замалчивал его недостатки. Откликаясь на сообщение Здобнова о том, что рецензии, посланные им в «Северную Азию», были урезаны, М. К. возражает ему 6 марта 1925 г.:

Считаю крупной ошибкой намерение редакции печатать только небольшие рецензии – лучше, по-моему, совсем от них отказаться. Рецензия интересна не похвалой или порицанием, а подробным обзором ошибок и достижений – не удивительно, что так мало находится желающих писать рецензии для Вашего журнала.

Рецензии строились, как правило, однотипно: общая оценка, характеристика научного метода и содержания и (в заключение) перечень фактических ошибок, пробелов и пропусков. В этой последней части, весьма чувствительной для автора рецензируемой книги, М. К. высказывал свои возражения открыто, не обинуясь, а подчас и резко (даже если речь шла о его друзьях и знакомых). Почти все его рецензии содержат – в той или иной степени – полемику или критику, причем всегда обоснованную. Трудно найти в его наследии рецензию, не содержащую серьезных упреков[67]. При этом М. К. подписывал рецензию либо своей собственной фамилией, либо – своими инициалами (М. А.), не прибегая к псевдонимам. Известен лишь один случай, когда он отступил от этого правила: рецензия на декабристский номер журнала «Каторга и ссылка» (1925. № 8)[68]. Упрекнув С. Я. Штрайха в небрежности и серьезных упущениях, а Б. Г. Кубалова – в «каком-то неуважении как к читателю, так и к редакции журнала» и явно не желая осложнять отношений, М. К. прикрылся псевдонимом (впрочем, довольно прозрачным). Была здесь и другая причина – о ней говорится в письме к Здобнову от 6 мая 1926 г.:

Посылаю для № 3 рецензию на декабристский № «Каторги и Ссылки». Хорошо бы без сокращений – да она и не так длинна. <…> Я посылаю под псевдонимом, потому что послал в «Сиб<ирские> Огни» рецензию на другую работу Кубалова[69] – и не хотел бы, чтоб такое совпадение было истолковано как личный выпад. Псевдоним сохраните от всех, даже и от Ан<атолия> Ник<олаевича>[70].

Говоря об Азадовском-рецензенте, следует также учитывать, что границы и правила рецензионного жанра весьма расплывчаты. Спонтанный отклик М. К. на новую книгу нередко перерастал допустимый рецензионный объем, превращаясь в полноценную статью. Или напротив – сокращался до размеров небольшой газетной заметки.

Достигнув к 1924 г. 35-летнего возраста, М. К. стал ощущать физическое недомогание. Сказывались перенесенный в Томске тиф, его рецидив в Чите и непомерная преподавательская и общественная нагрузка; ему требовалось серьезное и длительное лечение. По этой причине осенью 1924 г., получив путевку в Кисловодск – в один из санаториев Центральной комиссии по улучшению быта ученых при Совнаркоме РСФСР (ЦЕКУБУ), он в обществе Веры Николаевны отправляется «на воды», откуда регулярно пишет жене, рассказывая о своем досуге.

Приводим выдержки из его писем:

6 октября.

Вчера решился подняться на так называемые Синие камни, откуда видна цепь снежных гор. На вершине нас хватило таким ветром, что буквально костенели руки и я не мог держать в руках бинокль. Представь, там же встретил милую землячку. На самом верху – знаешь кого? Кусты облепихи. Самой настоящей северной облепихи. Вот тебе и юг! Я принес две огромные ветки, полные ягод, и произвел фурор в санатории. Особенно среди сибиряков. <…>

Третьего дня был неприятно встревожен телеграммой Анат<олия> Михайловича[71], где он сообщал о предполагаемом его увольнении. Что я могу сделать из Кисловодска? Послал телеграмму Зицерману[72], Бушмакину, самому Мышкину. <…> Хорошо знаю, что толку никакого не будет. Нужно было выполнить до конца долг свой. Кроме того, что мне жаль Анат<олия> Мих<айлович>а, меня теперь тревожит и судьба кабинета. Как бы за это время его не растаскали. <…>

Здесь живет московская артистка Веснина[73]. Дивная исполнительница камерной музыки. Вчера она особенно распелась. Пела мои любимые вещи (из цикла Гейне, музыка Шумана) (88–4; 15–17 об.).

В письме от 10 октября М. К. сообщает, что пытается согласовать с П. К. Казариновым необходимость поездки из Кисловодска в Петербург и Москву – с тем, чтобы вплотную заняться реализацией первого и второго выпусков «Сибирской живой старины»:

Нужно ходить из магазина в магазин и предлагать по одному, по два экземпляра, как я делал с «Беседами»[74]. Только так<им> обр<азом> и можно все распродать. Москвичи слишком заняты для этого. В результате – из 130 экз<емпляров>, посланных в Москву, продано только 30. И нам предстоит сесть в лужу. Поэтому – я писал Каз<аринов>у, чтобы ВСОРГО ассигновало мне руб<лей> 30–40 для специального заезда в столицы. <…> Поговори с П<антелеймоном> К<онстантиновичем> и расскажи ему обо всем этом. Буду ждать телеграммы в Москву. Не знаю также, отправлены ли остальные экземпляры Сибир<ской> Жив<ой> Стар<ины> в Москву (88–4; 13–14).

12 октября. <…>

Мы много днем (несмотря на холод) гуляли. С нами была очаровательная пара: художник-архитектор Веснин[75] и его жена – певица. Я очень подружился с ними. Их прозвали здесь inséparables[76]. Я вспомнил, что и нас так с тобой называют… <…>

От Кс<ении> Николаевны[77] получил открытку в стихах. Показывала ли она ее тебе? Она все опасается за меня и за Веру Ник<олаевн>у. Действительно, Вера Ник<олаевн>а здесь ужасно разошлась, развеселилась, бывают моменты, когда она становится подлинной душой общества (88–4; 23–24).

17 октября М. К. прибывает в Москву, где встречается с друзьями и коллегами (братья Соколовы, П. Н. Сакулин[78] и др.). Посещает также комитет Русского библиографического общества при Московском университете, недавно избравшего его своим действительным членом[79]. В письме от 20 октября он рассказывает Надежде Павловне:

Я успел побывать здесь на торжественном заседании Библиографич<еского> о<бщест>ва. Произнес там приветствие от имени ВСОРГО. И в ответ получил неожиданно такой комплимент от председателя[80], что чуть под стол не свалился: «Нам очень дорого, – сказал он, – что приветствие ВСОРГО произносится одним из виднейших библиографов, чьими трудами может гордиться не только Сибирь, но и вся Россия». Честное слово, искренне заявляю, что в последнем абзаце переборщено. Побывал на заседании Пушкинской комиссии[81]. Встретил там Сакулина, Пиксанова, Розанова[82]. Все меня очень мило и приветливо приняли.

В следующее воскресенье (по приезде из Ленинграда[83]) у меня уже весь день расписан. До обеда поеду за город на Мамонову Дачу в Музей народоведения[84] к проф<ессору> Борису Соколову. Днем обедаю у Силлова – а вечером приглашен к Сакулину. Приглашен еще к Пиксанову, к Юр<ию> Соколову. Словом, нарасхват (88–4; 19–19 об.).

Таковы были деловые и дружеские встречи в Москве и Ленинграде во второй половине октября 1924 г. Правда, М. К. не удалось принять участие во Второй Всесоюзной конференции по краеведению (предполагался его доклад на пленарном заседании): первоначально назначенная на октябрь 1924 г., конференция была перенесена на 9–14 декабря. Не желая задерживаться в Москве, М. К. спешно уезжает в Иркутск, где шла полным ходом подготовка Первого Восточно-Сибирского краеведческого съезда и завершалась работа над третьим выпуском «Сибирской живой старины».

Краеведческий съезд, созванный по инициативе ВСОРГО и Иркутского отдела народного образования, проходил в Иркутске в январе 1925 г. Ему предшествовала Вторая Всесоюзная конференция по краеведению, а также – энергичная работа иркутского оргбюро (председатель – М. Е. Золотарев)[85]. 23 ноября 1924 г. Оргбюро выпустило однодневную предсъездовскую газету под названием «Краеведческий труд»; в ней были напечатаны статьи М. Е. Золотарева, К. Н. Миротворцева, М. П. Соколова, Я. Н. Ходукина и др. Немало внимания уделила газета и «Сибирской живой старине»; в разделе «Краеведческая хроника» сообщалось, в частности, следующее:

25 октября 1924 г. Ленинградское отделение Ц<ентрального> Б<юро> К<раеведения> в заседании своем, заслушав отзыв председателя Бюро о вышедших 1 и 2 выпусках Живой Сибирской Старины <так!> постановило:

1) Отметить отрадный факт выхода в свет этого сибирского этнографического журнала, издание которого, несомненно, связанное с громадной затратой энергии, ведется с редким уменьем, большой любовью к делу и указывает в то же время на большую, чрезвычайно ценную краеведческую работу, проходящую в Восточно-Сибирском Отделе Географического Общества, заслуги которого и раньше, и теперь всем известны, 2) поручить редакции Краеведения поместить в № 4 журнала соответствующий обстоятельный отзыв о вышедших уже двух книгах Живой Сибирской Старины[86].

Председатель Бюро академик Сергей Ольденбург

Ученый секретарь Д. Святский[87].

В работе съезда, открывшегося 11 января и продолжавшегося ровно неделю, приняло участие «126 официальных членов его и около 100 человек гостей»[88] из Иркутской губернии, Забайкалья и Бурятии. Разделившись на пять секций (общего краеведения, экономическую, физико-географическую, биологическую и историко-этнологическую), съезд выслушал 70 докладов, не считая пленарных, и почти по каждому из них принял резолюцию. В президиум съезда, состоявший преимущественно из официальных лиц, входили и председатели секций (в том числе профессора М. К. Азадовский, В. Ч. Дорогостайский, Г. Ю. Маннс). В здании ИРГОСУНа была открыта краеведческая выставка; в дни съезда ее посетило 10,5 тыс. человек. Работа съезда, оказавшегося заметным событием в культурной жизни Восточной Сибири, широко освещалась в местной печати[89].

М. К. выступал на съезде дважды: от секции общего краеведения (на тему «Издание краеведческой литературы») и от историко-этнологической секции (с докладом «Задачи изучения устного творчества в Сибири»)[90]. В резолюции по первому докладу сказано, что съезд одобрил издательскую деятельность ВСОРГО и признал необходимым осуществление намеченной им программы; а в резолюции, принятой по докладам членов историко-этнологической секции (Азадовского, Виноградова и др.), отмечалась необходимость привлекать к делу собирания фольклора «глубокие народные массы», создавать на местах (при школах или избах-читальнях) фольклорные станции, способствовать «организации кружков по изучению фольклора при городских рабочих клубах и культячейках»…[91] Таким образом, изучение фольклора, воспринимавшееся в начале 1920‑х гг. лишь как составная часть общей краеведческой работы, получило на Съезде всестороннюю поддержку.

По завершении съезда началась подготовка к печати его материалов; этим непосредственно занимался ВСОРГО. Тезисы выступлений на пленуме и в секционных заседаниях, а также резолюции съезда были включены в состав сдвоенного (3–4-го) выпуска «Сибирской живой старины», к тому времени уже почти готового. Одновременно было принято решение выпустить те же материалы отдельным изданием – так появился шестой выпуск «Бюллетеня ВСОРГО», изданный, по всей видимости, сразу же после выхода сдвоенного номера «Сибирской живой старины»[92]. «Бюллетень» отличается от публикации двумя особенностями: отдельной пагинацией и упоминанием (на обложке) имени Азадовского (в «Сибирской живой старине» его фамилия как редактора данного раздела не значится)[93]. «Тезисы этих докладов и резолюции по ним, – отмечал Н. В. Здобнов, рецензируя „Бюллетень“, – говорят о громадной работе, проделанной докладчиками и съездом. Многие из резолюций имеют животрепещущее практическое значение…»[94]

Благодаря материалам съезда и приложению «Сказки Верхнеленского края» сдвоенный выпуск 1925 г. оказался самым объемным из всех книжек «Сибирской живой старины» (502 стр.); сдвоенный выпуск 1929 г. (вып. 8–9) уступает ему почти наполовину. Число авторов (17) также превышает среднее число участников в остальных выпусках (около 10 человек).

Основное содержание третьего тома, сменившего подзаголовок (вместо «Этнографический сборник» – «Сборник статей по общему краеведению и этнографии») определяли материалы фольклорного характера: статьи и публикации В. А. Малаховского, Н. М. Хандзинского, П. П. Баторова и В. И. Подгорбунского, Э. К. Пекарского, не говоря уже о двух работах М. К. – «Николай Бестужев – этнограф» и «Сказки Верхнеленского края». Вынужденные обосновывать и оправдывать свои фольклористические темы, исследователи подчеркивали «современность» публикуемых ими образцов устного народного творчества. Так, Малаховский, автор публикации «Советское виноградьё», писал, что записанный им текст – «интересный образчик приспособления старых традиционных форм новым условиям»[95]. «…Народная словесность также живет, впитывая в себя идеологическую новизну времени…» – вторил ему Хандзинский[96].

Первые три сборника «Сибирской живой старины», задуманной как печатный орган, отражающий работу местных краеведов, поставили ее в ряд наиболее заметных этнографических изданий России. Говоря в 1926 г. о «переломе» в жизни ВСОРГО в 1923–1924 гг., М. К. подведет итог деятельности «Сибирской живой старины» за первые три года:

Отдел выходит на путь создания больших предприятий, и, по существу, его деятельность уже переходит далеко за пределы местного провинциального значения. Первым таким предприятием и самым важным является организация журнала «Сибирская Живая Старина». При содействии некоторых местных органов, на основе частичных авторских взносов[97], вышел в 1923 г. № 1, включавший около 12 печ<атных> листов; в следующем году вышел № 2 (в 22 печатных листа) и в 1925 г. – вып<уск> 3–4 (объемом в 33 печатных листа). Издание продолжается и в 1926 г. Целью издания является объединение всех сибирских этнографов, что частично, несомненно, уже достигнуто[98].

Отклики на работы Азадовского, Виноградова, Красноженовой, Хандзинского и других авторов были исключительно доброжелательными. Например, фольклористка Н. М. Элиаш (1888–1974) писала:

…на страницах «Сибирской Живой Старины» и в других сибирских изданиях проходит перед нами целый ряд моментов народной жизни, очерчиваются главнейшие виды сибирского фольклора; слышится размеренно спокойная речь знаменитой сибирской сказочницы Н. О. Винокуровой; причеты сибирской молодежи по герое революции, заунывная, надрывающая сердце мелодия похоронного вопля[99], и на фоне этих звуков звенят детские голоса[100] и шумные масленичные песни[101]. <…> Замечательна та чуткость и острота понимания, которую проявляют в этих исследованиях сибирские этнографы[102].

Высокая оценка третьего (сдвоенного) выпуска «Сибирской живой старины» дана и в обстоятельной рецензии, написанной с несомненным знанием дела и помещенной в «Сибирских огнях» (1925. № 3). Ее автор укрылся под псевдонимом Микст. Зачем? Ошибки в написании фамилий (Азаровский, Кузьмин), сделанные, скорее всего, намеренно, позволяют предположить, что эта псевдорецензия была изготовлена М. К. и, возможно, вместе («микст»!) с Н. Н. Козьминым[103].

Среди мелких и крупных работ, которые М. К. удалось осуществить за первые годы его пребывания в Иркутске, выделяется небольшая (менее ста страниц) книжка «Беседы собирателя». Изданная под грифом этнологической секции ВСОРГО в серии «Библиотека собирателя», она действительно восходит к тем лекциям («беседам») по собиранию фольклора, которые он читал летом 1922 г. и весной 1923 г. слушателям курсов и студентам Института народного образования. Стенографированные З. А. Ушаковой и Г. С. Мигуновым и отредактированные М. К., эти беседы-лекции и образуют основной текст.

Заглавие сам автор считал неудачным. Получив в 1926 г. в подарок от Ю. М. Соколова «Поэзию деревни»[104], отчасти родственную «Беседам собирателя», М. К. тут же отметил в ней «необычайно удачно найденное заглавие». «Мое слабое место, – признавался он в ответном письме от 9 марта 1926 г., – неумение подыскать хорошее заглавие. „Беседы собирателя“ – это звучит, по существу, отвратительно. И на это указывали мне все мои друзья, но никто не мог посоветовать мне другого»[105]. В этих словах М. К. нам видится его излишняя подчас взыскательность по отношению к самому себе. Книга «Беседы собирателя» прочно войдет со временем в золотой фонд русской фольклористической литературы ХХ в., и никто из ее читателей, насколько известно, никогда не упоминал о «неудачном» названии.

«Беседы собирателя» вышли в свет, согласно дате цензурного разрешения, в мае 1924 г. И уже вскоре последовал критический отклик. Его автором был Е. И. Титов (читинский знакомый М. К. и участник «Камен»). Рецензент упрекал автора в невнимании к городскому фольклору и «легендарному материалу эпохи минувшей революции», в чрезмерном цитировании работы Малаховского о сибирской диалектологии и т. д. Одобряя литературный стиль М. К. («хороший и простой»), Титов в то же время указывал на «неправильные выражения» и перечислял типографские погрешности[106].

Рецензия Титова содержала очевидные придирки. Так, упоминая про обращенный к этнографам совет не подчеркивать при общении с народными сказителями «культурного неравенства», Титов поучительно рассуждал: «Нельзя говорить о культурном неравенстве по отношению к народу; тут может идти речь только о различии культур»[107]. Упрек представляется надуманным. Смысл этой фразы у М. К. скорее обратный: ученый требовал от собирателей уважительного отношения к «респондентам»: «…этнограф не должен „снисходить до народа“, не должен подходить как старший к младшему, не должен подчеркивать культурное неравенство»[108].

Вторая рецензия, появившаяся в московском журнале, была подписана Л. Б.[109] Кто скрывался за этими инициалами? Ответ находим в «Библиографии 1944». Это – Любовь Бенцианова (урожд. Левенсон), двоюродная сестра М. К., проживавшая тогда в Иркутске. Что побудило Любовь Абрамовну взяться за перо, остается в области предположений.

Свою работу по собирательству сибирского фольклора М. К. пропагандировал и в устной форме. Так, в июне 1924 г. он выступил перед иркутскими студентами, педагогами и членами краеведческой секции Рабпроса (местного профсоюза научных работников) с лекцией на тему «Об изучении и собирании произведений устного народного творчества Сибири». В газетном отчете читаем:

Лекция была разбита на три части. В первой части докладчик говорил о недостаточном изучении Сибири в этнографическом отношении, в особенности в области фольклора, а также и о причинах скорейшего собирания образцов устного творчества. Лектор особенное внимание остановил на тех видах творчества, к изучению которых необходимо приступить в первую очередь (былины, исторические песни, песни, посвященные народному театру, явления народного календаря и пр.). Особое значение докладчик придает местным сказаниям (напр<имер>, сказание о декабристах, Чернышевском и др.) и устному народному творчеству, отражающему явления современных событий (война, революция и пр.).

После доклада произошла оживленная беседа слушателей с докладчиком по поводу затронутых вопросов. Доклад был иллюстрирован примерами из личной собирательской практики докладчика[110].

«Беседы собирателя» М. К. отправил своим друзьям и коллегам в разные города и даже за границу – в Харбин (А. Райцыну); вскоре начали поступать благодарственные отклики. Один из них принадлежал Д. К. Зеленину, который писал М. К. 20 августа 1924 г. (из Харькова):

Я получил Ваши прекрасные «Беседы собирателя», а раньше – Вашу ценную работу «Эпическая традиция в Сибири». Сердечно благодарю за добрую память и внимание. Конечно, только благодаря Вашему содействию я получил также некоторые издания ВСОРГО – первый том «Сиб<ирской> живой старины» и «Бюллетень». Все это было для меня тем более кстати, что я пишу теперь обзор русской этнографической литературы за последнее десятилетие (1914–24) для нового лейпцигского издания «Zeitschrift für slavische Philologie»[111] (61–36; 1–1 об.).

Работа над «Беседами собирателя» подвела М. К. к мысли создать при ВСОРГО книжную серию под общим названием «Библиотека собирателя», с тем чтобы и другие иркутские ученые, этнографы и краеведы, ведущие собирательскую работу, имели возможность рассказать о своем опыте. С таким предложением он выступил в начале июля 1924 г. на заседании совета ВСОРГО, на что совет дал согласие и даже ассигновал в фонд издательства определенную сумму. «„Б<иблиоте>ка С<обирателя>“, – информировала читателей иркутская газета, – носит программно-инструкторский характер»[112]. В течение 1925 г. в этой серии появились – под редакцией М. К. – три книги, изданные Этнологической секцией ВСОРГО[113]:

К середине 1925 г. М. К. осуществил второе издание «Бесед», «исправленное и дополненное». Оно отличалось от первого тем, что было выпущено не Этнологической секцией ВСОРГО, а Иркутской секцией научных работников Рабпроса, открывшей этой книгой свою «Краеведческую серию»[114]. Появилось и посвящение, отсутствовавшее в первом издании: «…моим ученикам – студентам б<ывшего> Института Народного Образования в Чите (1921–1923 гг.)».

Сохраняя основной текст первого издания (т. е. форму свободного рассказа, насыщенного конкретными примерами), М. К. придал ему более строгий характер и обогатил ссылками на ряд научных публикаций, прежде всего в «Сибирской живой старине». Стремясь «актуализировать» фольклорный материал, он использовал в этом издании произведения современных писателей (Вс. Иванова, Л. Сейфулиной, В. Шишкова и др.). Что касается замечаний Е. И. Титова, то ученый оставил их без внимания, сохранив и даже усилив отсылку к работе Малаховского (с указанием на ее переиздание в 1925 г.) и повторив без изменений фразу о «культурном неравенстве».

В своей обзорной статье «Работа по русскому фольклору за революционный период», опубликованной в первом номере нового журнала «Этнография», Ю. М. Соколов отметил деятельность «энергичных фольклористов» Сибири (М. К., Г. С. Виноградова и «их товарищей»), образовавших «фольклористическое гнездо в Иркутске», и высоко оценил «Беседы собирателя» и книгу Виноградова «Детский фольклор и быт»[115]. А историк и краевед И. М. Гревс, сочувственно откликаясь на те же издания, сделал в своей рецензии следующее примечание:

Б. и Ю. М. Соколовы отзываются о ней (т. е. книге Г. С. Виноградова. – К. А.) с большим одобрением, так же как и о работе М. К. Азадовского. Приятно встретить такое дружное согласие между четырьмя деятелями на том же поприще[116].

Обобщая свой опыт собирателя, М. К. вовсе не предполагал отказываться от «полевой работы», которую всегда воспринимал как основу фольклорно-этнографических изучений. Благодаря своей «профессорской» позиции в ИРГОСУНе и стремительно нараставшему краеведческому буму перед ним открылись возможности, которых недоставало в Чите. 12 июня 1923 г. М. К. обращается в Словесно-историческую комиссию педфака со следующим заявлением:

Готовя к печати большую работу, связанную с изучением фольклора рус<ской> сибирской народности и нуждаясь в некоторых дополнительных материалах, прошу Комиссию возбудить перед Президиумом ф<акульте>та ходатайство о разрешении мне научной командировки (за свой счет) на северное побережье Байкала для соответственной работы с 25/VI по 15/VIII c<его> г<ода> с сохранением жалования и пайка[117].

Предположительно, к просьбе такого рода М. К. подтолкнуло желание продолжать свою собирательскую деятельность. Планируя в 1923 г. свой летний отдых с Надеждой Павловной, он наделся удачно соединить «научную командировку» с отдыхом в знакомых им обоим живописных местах на берегу Байкала. След этой «командировки» обнаруживается во втором издании «Бесед собирателя»:

…летом 1923 г. на озере Катакель (Котокель. – К. А.[118]) (вблизи Байкала, ок<оло> 300 верст от Иркутска) мне пришлось вести беседу с одним старообрядческим начетчиком, который длинным рядом цитат «по старым книгам» предсказывал близкую «кончину» мира[119].

Год спустя состоялась, по согласованию с советом ВСОРГО, научная поездка М. К. «для изучения нового быта» в село Усть-Балей (Иркутский район Иркутской губернии) и село Олонки Идинской волости Иркутской губернии (в 85 километрах от Иркутска)[120], где М. К. надеялся отыскать следы пребывания декабриста В. Ф. Раевского, похороненного в Олонках[121]. От этой поездки сохранилась тетрадь с надписью: «Олонки», в которую М. К. заносил то, что видел и что сообщали ему местные жители о Раевском и его родственниках (40–5). 2 сентября 1924 г. на заседании этнологической секции ВСОРГО М. К. сделал сообщение о своих «наблюдениях над современным бытом деревни в селах Балей и Олонки»[122].

Следующая поездка, позволившая ученому освежить и применить на практике методы собирательства, описанные в «Беседах собирателя», состоялась в 1925 г. Проводя летний отпуск в Тункинской долине, он «открывает» сибирского сказителя Егора Сороковикова. Приводим его отчет, помещенный среди других сообщений о поездках, предпринятых в 1925–1926 гг. членами этнологической секции ВСОРГО:

Моя поездка в отчетном году имела несколько случайный характер. Я проводил лето на курорте Аршан[123] и решил воспользоваться этим пребыванием для выполнения поручения Секции: произвести разведки о сохранности и бытовании сказки в этом совершенно еще не изученном в этнографическом отношении крае. Аршан представляет очень удобное место, в качестве базы, для этнографа. К источнику всегда стекается много народу (как русских, так и бурят) из ближних и дальних селений Тункинского района. Приезжают с Тунки, Ахалика, Шимков, Турана… Здесь легко завязать многочисленные знакомства и связи, сделать много попутных записей, навести первоначальные сведения о сказителях. Из таких бесед удалось узнать о существовании в одном из селений вблизи Аршана (Ближний Хобок) целой семьи сказителей: Марфы Ивановны Нефедьевой и ее братьев: Ивана и Егора Сороковиковых.

Мне удалось посетить это селение и познакомиться с названными лицами. Наибольший интерес из них представляет последний. Это – в полном смысле выдающийся сказитель (он же и выдающийся музыкант) <…>. Как большинство «настоящих» мастеров-сказителей он очень охотно и с большим удовольствием согласился рассказывать мне сказки. В три сеанса – а больше не удалось провести: время было летнее, рабочее, – я записал от него 10 сказок, которые, большею частью, являлись очень пространными и длинными. <…>

Сказки Егора Ивановича Сороковикова представляются довольно своеобразными в русской сказочной словесности. Сказитель очень хорошо грамотен, немало читал и на деревенский масштаб довольно образован. У него даже есть небольшая собственная библиотечка, состоящая из ряда справочников медицинского и сельскохозяйственного характера и нескольких, конечно, совершенно случайных томиков беллетристики. По его признанию, он знаком и с географией и астрономией. Эта его начитанность своеобразно отразилась на характере и колорите рассказанных им сказок[124]. <…>

Три сказки записаны от престарелой Марфы Ив<анов>ны Нефедьевой, но память уже значительно изменила сказительнице, и ее тексты большого значения и интереса не представляют.

Общим учителем для всех троих явился отец их, умерший уже очень давно и слывший по округе за самого замечательного музыканта-скрипача и сказителя и, что очень важно, умевший рассказывать как по-русски, так и по-бурятски. (Сороковиковы, Нефедьевы – ясашные или, как они сами себя называют, «инородцы», т. е. происшедшие от смешанных браков русских с бурятами.) Это придает особое значение репертуару семьи Сороковиковых.

Должно еще добавить, что Г. С. Виноградов, посетивший в это же время ряд других селений (Ахалик, Тунка, Шимки, Туран и пр.), установил наличие еще целого ряда сказителей и сообщил мне их имена. Я предполагаю, как только представится возможность, еще раз посетить эти места и таким образом глубже охватить и обследовать, видимо, не малое сказочное богатство Тункинского края[125].

Возможность навестить Егора Ивановича вторично представится М. К. летом 1927 г.; в третий (и последний) раз – летом 1935 г. Первая публикация записанных в Тунке сказок состоится в 1932 г., а в более полном варианте и вместе с записями других фольклористов – только в 1940‑м.

Осенью 1925 г. М. К. вновь удается побывать в Москве и Ленинграде в научной командировке, растянувшейся на четыре с лишним месяца. Покинув Иркутск в конце августа, он вернется лишь в январе следующего года. 26 августа 1925 г. Исаак Гольдберг писал Анне Кроль:

…знакомые убывают: на днях уехал в Ленинград в трехмесячную командировку Азадовский. Исчез, таким образом, у меня культурный уголок, где изредка забывалась повседневность, где можно было поболтать о литературе и искусстве[126].

М. К. приехал в Ленинград вместе с Надеждой Павловной. Они поселились в квартире Д. Я. Шиндера, бывшего политкаторжанина, отбывавшего ссылку в 1913–1917 гг. в Иркутске[127], и его жены Доры Борисовны (1886–1969). Шиндер состоял членом Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, созданного в 1921–1922 гг., и М. К. мог узнать у него подробности о работе ленинградского отделения.

Научная командировка Азадовского была приурочена к юбилейным торжествам по поводу 200-летия Российской академии наук (сначала в Ленинграде, потом в Москве). Это празднество, ставшее заметным общественным и научным событием, носило международный характер; поздравить Академию в Москву и Ленинград прибыли ученые из разных стран мира. М. К. принимал участие в этих торжествах и даже выступил с поздравлением от имени ВСОРГО. «…Очень устал от этих празднеств в Ленинграде, – писал он своей читинской знакомой З. П. Львовой в сентябре 1925 г. – Уж очень шумно, торжественно и утомительно было все это. А в Москве, говорят, все это было еще шумнее и утомительнее» (88–23).

В Ленинграде М. К. провел не три, а четыре месяца, целиком отдаваясь работе в библиотеках и архивах, не говоря уже об участии в разного рода научных заседаниях, встречах с друзьями и коллегами и новых знакомствах. Приведем выдержки из его отчета, составленного уже по возвращении в Иркутск (дата: 15 марта 1926 г.), и рассмотрим приложенный к нему «Список напечатанных и приготовленных к печати работ с осени 1925 года» (26 названий):

Научные мои работы в течение последних лет протекали главным образом в трех направлениях: в области изучения фольклора, преимущественно сказки, изучения Тургенева и изучения литературной деятельности декабристов и их краеведческого значения для Сибири. Работы по этим вопросам, доведенные до известного предела, неминуемо должны были остановиться, так как для дальнейшего продолжения их я не имел возможности привлечь необходимую мне научную литературу, а также не мог опереться на должное изучение архивных материалов и – что особенно имело существенное значение – не мог привлечь крайне нужную мне западноевропейскую литературу. Эти соображения и явились основными моментами, побудившими меня ходатайствовать о научной командировке на осенний семестр нынешнего учебного года.

Особенно важно для меня было подобрать материал для завершения моих работ по фольклору; для этой цели было необходимо ознакомиться с теми работами и исследованиями, которые появились за последние десятилетия на Западе, особенно в Германии. К сожалению, мне не удалось вполне осуществить свои планы в этом направлении. По случаю юбилея Академии наук очень поздно начала функционировать библиотека Академии; еще позже (вследствие длительного ремонта электрической сети) открылось иностранное отделение Публичной библиотеки; и таким образом только полтора последних месяца мог я посвятить всецело этой задаче. <…> Не смог я также добыть и нужных мне исследований и диссертаций, вышедших из школы профессора Кауфмана[128].

Взамен этого в личной библиотеке академика С. Ф. Ольденбурга[129] я получил возможность ознакомиться со всеми выпусками FF Communications[130], а также рядом других исследований по сказке, вышедшими за последние годы. <…> Благодаря им я смог ознакомиться с теми основными проблемами в области изучения сказки, которые ставятся теперь в западной науке, и ознакомиться с методами, применяющимися при их разработке. Отрадным фактом явилось для меня то обстоятельство, что наши последние работы в области фольклора – и, в частности, сказки – не только не отстали от методологических устремлений западноевропейской науки, но, наоборот, в некоторых моментах опередили ее. Так, например, школа Кауфмана, давшая ряд превосходных исследований по поэтике и стилистике сказки, постепенно переходит к вопросу об изучении сказителей, выяснению социальной обстановки в жизни сказки etc., т. е. переходит к кругу тем, которые более всего интересовали русскую фольклористику.

Пользуясь пребыванием своим в Ленинграде во время юбилея Академии наук, на котором я имел высокую честь представительствовать Иркутский университет, мне удалось завязать личное знакомство с многими выдающимися представителями западноевропейской фольклористики, информироваться от них о состоянии западноевропейских изучений и, в свою очередь, информировать <их> о работах, вышедших из среды сибирской школы этнографов-фольклористов. В результате этой взаимоинформации я получил приглашение от Фольклористической Федерации при финской Академии наук поместить в изданиях О<бщест>ва перевод вступительной статьи моей к сборнику «Верхнеленских сказок», переделав ее в виде самостоятельного этюда; вместе с тем я получил приглашение от чехословацкой Академии наук опубликовать в ее изданиях 2‑й выпуск «Верхнеленских сказок».

Последняя работа мною уже закончена и отправляется в ближайшие дни в Прагу, – вслед за этим будет закончена статья и для FF Communications.

Гораздо менее удалось сделать мне в части, касающейся моих работ над Тургеневым. Для этой цели мне уже не хватило времени. Но все же удалось закончить некоторые из начатых еще в Иркутске работ по установлению авторства Тургенева в старых журналах, а также познакомиться с некоторыми западноевропейскими работами по истории литературных течений начала XIX века, под влиянием которых, несомненно, находился в известном периоде Тургенев (в связи с моей темой о Тургеневе и Жераре Нервале[131]). Для сборника «Памяти ак<адемика> Н. А. Котляревского» мною передана статья, законченная в Ленинграде, «Затерянные фельетоны Тургенева»[132].

Кроме этих личных работ, я счел долгом уделить время ознакомлению более широких кругов русских и западноевропейских научных деятелей о работах и достижениях в области теории литературы, фольклора и этнографии как нашего Университета, так и местного Отдела Географ<ического> О<бщест>ва. Необходимость такой информации для меня особенно отчетливо выяснилась во время академического юбилея после бесед с многими русскими и иностранными учеными. <…> В результате я получил приглашение написать ряд обзоров о научной деятельности Иркутска. На основании этого приглашения мной составлен ряд обзоров для сборников и журналов «Атеней», «Этнография», «Северная Азия», «Ethnologischer Anzeiger», «Slavia» и др.[133]

Мы не в состоянии восстановить все знакомства и встречи М. К. с его коллегами, прибывшими в Ленинград и Москву осенью 1925 г. Но об одном знакомстве можно говорить с уверенностью.

Иржи (Георг; Юрий) Поливка (1858–1933), крупнейший чешский филолог, славист, фольклорист, иностранный член Российской Академии наук, был одним из гостей, приглашенных на юбилейное торжество. М. К. рассказывал чешскому коллеге о своей работе, а вернувшись в Иркутск, отправил ему «Ленские причитания» и «Беседы собирателя», а также третий (сдвоенный) выпуск «Сибирской живой старины». На каждое из этих изданий Поливка счел нужным откликнуться в печати[134]; завязывается переписка, продолжавшаяся до смерти чешского ученого[135]. Заинтересовавшись «Верхнеленскими сказками», Поливка публикует их оставшуюся (третью) часть в редактируемом им пражском журнале «Národopisný vĕstník českoslovanský»[136].

С кем, кроме Поливки, общался М. К. в сентябре 1925 г.? Вероятно, с Вальтером Андерсоном (1885–1962; Киль), казанским фольклористом и этнологом, преподававшим с 1920 по 1939 г. в Тартуском университете. Благодаря Андерсону М. К. вступает в переписку с Каарле Кроном (1863–1933), крупнейшим финским ученым, создателем «финской школы» в фольклористике и, проявив интерес к «Верхнеленским сказкам», именно К. Крон предлагает издать их в серии «Folklore Fellow Communications»[137].

В те же дни состоялась встреча М. К. с украинским ученым А. И. Белецким, способствовавшим его заочному (впоследствии очному, многолетнему и весьма близкому) знакомству с М. П. Алексеевым, который трудился тогда в Одессе[138]. Поводом для первого письма М. К. к Алексееву (от 12 сентября 1925 г. из Ленинграда) была французская книга о Жераре де Нервале. Завязавшаяся между учеными переписка привела со временем к радикальным переменам в жизни Алексеева. Получив через М. К. официальное приглашение перейти на работу в ИРГОСУН, Михаил Павлович ответил 2 ноября 1926 г.:

Меня давно тянет на Север; хотя я никогда не был в Сибири, но давно ее люблю и охотно променял бы «южную Пальмиру» на «северные Афины». Жизнь в Одессе становится решительно невозможной. Необходимо думать о бегстве отсюда. Необходимость в совершенстве владеть новым государственным языком (украинским), суровое преследование русофильских тенденций, разгорающаяся национальная вражда – важнейшие причины. Ко всему примешивается личная неустроенность, обилие дешевых служб – на которые попусту уходят силы, и многое другое. Я все мечтал о переезде в Ленинград, но в настоящий момент это вряд ли осуществимо.

Основательно взвесив все за и против, я решился на то, чтобы передать свою судьбу в Ваши руки. Ваши предложения весьма заманчивы, а возможность работать поблизости с Вами, в одном общем культурном деле, еще увеличивает их цену. Правда, при благоприятном исходе дела многое придется ликвидировать путем жестоким и трудным. Я очень врос в одесскую почву и вообще обладаю этим свойством – привыкать к месту и окружающему. Отъезд мой для меня подобен будет серьезнейшей хирургической операции… Но что же делать? Отъезд из Одессы для меня необходим и принципиально решен[139].

Завершив свои дела в Одессе, Алексеев в конце концов переезжает в Иркутск[140]. 15 декабря 1926 г. он читает в Иркутском университете вступительную лекцию «Проблема художественного перевода». Избранный доцентом, а через год профессором по кафедре всеобщей литературы и вступивший в члены ВСОРГО, он проведет в Иркутске пять с лишним лет.

Вероятно, тогда же, осенью 1925 г., состоялось еще одно судьбоносное для М. К. знакомство – с В. М. Жирмунским. Об этом свидетельствуют автографы на книгах «Ленские причитания» и «Сказки Верхнеленского края», подаренных «глубокоуважаемому Виктору Максимовичу» соответственно 1 и 2 ноября 1925 г.[141]

Глава XV. «Сибирь и декабристы»

Весной 1924 г. – в преддверие столетнего юбилея со дня восстания декабристов – в Иркутске при местном губисполкоме создается комиссия по организации юбилея; ее возглавил местный краевед М. Е. Золотарев (1891–?), в то время заведующий Иркутским губотделом народного образования, секретарем же был назначен Б. Г. Кубалов. Конечно, Восточная Сибирь, и в особенности Иркутск, не могли остаться в стороне от предстоящего юбилейного события: большинство декабристов отбывали здесь каторгу, жили на поселении, и многие из них внесли свой весомый вклад в научное и культурное освоение края. М. К. не без гордости писал, подчеркивая декабристский фон Иркутска:

Иркутск более, чем какой-нибудь другой из сибирских городов, – подпал под культурное влияние декабристов и более, чем какой-либо другой город, сумел это влияние воспринять и сохранить следы его. В Иркутске жили Волконские и Трубецкие <…> В Иркутске еще цел домик Волконских; в кабинете русской истории при Университете хранится серия книг, принадлежавших Лунину[1]; в местном Музее Революции – ряд работ Ник<олая> Бестужева, снимки с мест поселения и т. д.[2]

Изучая «места памяти» Иркутской губернии, связанные с декабристами, М. К., напомним, совершил летом 1924 г. поездку в село Олонки, где жил и был похоронен В. Ф. Раевский. Эта поездка, предпринятая по решению совета ВСОРГО, была стимулирована, вероятно, рассказами студента Ф. А. Кудрявцева, уроженца села Олонки, о местных жителях, лично знавших Раевского[3].

Декабристская тема звучала и на Первом Восточно-Сибирском краеведческом съезде (выступление Кубалова и др.).

В преддверии юбилея декабристского восстания перед сибирскими этнографами и краеведами возникают вопросы, требующие обсуждения, – их кратко сформулировал М. К. в своей первой статье, посвященной Николаю Бестужеву и восходящей к докладу, прочитанному им 21 декабря 1924 г. в Музее народоведения на общем собрании ВСОРГО: «…какова их <декабристов> роль в деле научного познания нашего края? Что сделали они в этой области? Каковы результаты их деятельности?»[4] Опубликованная в сдвоенном выпуске «Сибирской живой старины» (вып. 3–4), статья М. К. «Николай Бестужев – этнограф» представляла собой попытку ответить на поставленные вопросы. Краеведение соединилось с историей, этнография – с декабристской темой. Декабрист, «революционер, ученый и друг бурятского народа»[5], сыгравший столь значительную роль в культурном просвещении восточносибирской окраины, Н. Бестужев предстает в публикации М. К. как замечательный русский этнограф, сопоставимый с Н. Н. Миклухо-Маклаем и Г. Н. Потаниным. Это был новый взгляд на Николая Бестужева. Анализируя его забытый этнографический очерк «Гусиное озеро» (1855)[6] и публикуя в приложении три сибирские сказки, записанные сосланным декабристом, М. К. особо подчеркивает столь близкий ему «личностный» аспект: «…все это, – пишет он о работе Николая Бестужева, – пронизано тем сочувственным, человеческим отношением к описываемой народности, которое только и характеризует подлинного этнографа»[7].

К числу декабристских «начинаний» М. К. в 1924–1925 гг. относятся прежде всего обработанные им материалы Читинского музея и возникшая на их основании публикация писем Д. И. Завалишина. Судьба этой работы имеет свою – долгую и драматическую – историю. Окончательно завершенная к 1925 г., она была предназначена для декабристского сборника, подготовленного в Чите А. В. Харчевниковым, однако публикация не состоялась[8]. Вместо нее в этом сборнике помещена трехстраничная заметка М. К. о бестужевских автографах в фондах Читинского музея[9]. Фрагмент работы о Завалишине (предисловие к его письмам) появится спустя много лет после смерти ученого[10]. Копии же «Писем Д. И. Завалишина из каземата», некогда выполненные в Чите М. К. и Надеждой Павловной, доныне покоятся среди бумаг его архива (33–7; 8), где, следует добавить, находятся также десятки автографов Завалишина – его статьи и разного рода заметки, в основном не опубликованные до настоящего времени[11].

С работой ученого в Читинском краевом музее связан один любопытный документ: письмо некоего Ивана Бушуева, обращенное, по предположению М. К., к декабристу И. И. Сухинову. Замурованное некогда в стене Акатуйского рудника, это письмо было обнаружено в 1883 г. при строительстве нового тюремного здания. М. К. обнародовал его под заглавием «Загадочный документ» в декабристском выпуске журнала «Былое» (раздел «Декабристы на каторге и в ссылке»)[12]. Следует сказать, что не все декабристоведы приняли доказательства Азадовского. Так, М. В. Нечкина в своей обзорной статье, посвященной юбилейной литературе о декабристах, сочла комментарий М. К. «не вполне убедительным» и не объясняющим, в частности, почему публикуемое письмо найдено именно в Акатуе[13].

Первые декабристские публикации, выполненные в 1924 г. и первой половине 1925 г., имели отчетливо выраженный краеведческий уклон, что, с одной стороны, естественно для работ ученого, посвятившего себя изучению родного края. Эта направленность объясняется, с другой стороны, и реальными обстоятельствами. Начиная свои декабристские штудии, М. К. опирался исключительно на доступные ему печатные или архивные источники, с которыми он знакомился в сибирских библиотеках и архивохранилищах, где с достаточной полнотой были представлены дореволюционные издания и старая периодика, – в библиотеке Томского университета, Читинском краеведческом музее, Иркутском губернском архивном бюро и т. д. Для изучения материалов, находящихся в столичных архивах, у него в те годы не было возможности: он безвыездно оставался в Сибири или на Дальнем Востоке, а непродолжительные пребывания в Петрограде и Москве (в 1921 и 1924 гг.) не позволяли ему заняться научными разысканиями.

Ситуация меняется осенью 1925 г., когда М. К. надолго приезжает в Ленинград. Здесь он получает доступ к богатейшим материалам бестужевского собрания, которое хранилось (и хранится поныне) в Пушкинском Доме. Поступившее туда в 1919–1920 гг. в составе материалов журнала «Русская старина» и личного архива его редактора-издателя М. И. Семевского (1837–1892), оно содержало множество писем и рукописи воспоминаний Александра, Михаила и Николая Бестужевых.

Вскоре после приезда в Ленинград М. К. обращается к Здобнову, предлагая написать рецензию на сборник «Декабристы. Неизданные материалы и статьи», вышедший под редакцией Б. Л. Модзалевского и Ю. Г. Оксмана[14] (письмо от 16 сентября 1925 г.). А через день, 18 сентября, пишет Здобнову о планах своего дальнейшего сотрудничества с «Северной Азией»:

У меня готова небольшая статейка: 6 неизданных писем декабристов. Озаглавлено примерно так: «Из быта декабристов в Сибири» или что-нибудь в этом роде. Предназначается она или для «Кат<орги> и ссылки», или для «Былого». Но если хотите, я очень охотно передам ее «Сев<ерной> Азии». Размер ее менее ½ листа. Но только чтобы наверняка знать, что она будет напечатана. Содержание – письма о переселении, передвижении и пр. Материал – интересен. Имеется письмо Бестужевых[15]. <…>

Вообще, если бы редакция захотела отвести некоторое место юбилею декабристов, то можно было бы привлечь ряд статей и материалов здешних исследователей по вопросу о пребыв<ании> декабристов в Сибири.

Накануне отъезда, подводя итог своему четырехмесячному пребыванию в Ленинграде, М. К. признавался в письме к историку русской литературы Е. В. Петухову (1863–1948): «Поработал я здесь основательно, – но несколько свернув в сторону от первоначально поставленных тем: увлекся декабристами»[16]. А в цитированном выше отчете о своей работе в Ленинграде, касаясь декабристской части своих занятий, описал их следующим образом:

Перед отъездом[17] я передал для печатания в сборнике Иркутской комиссии «Сибирь и декабристы» статью о краеведческой деятельности декабристов в Сибири[18], являющуюся частью задуманной большой работы на эту тему. Материалы для нее я прорабатывал главным образом в Ленинграде, работая в Рукописном Отделении Пушкинского Дома при Академии Наук СССР. В последнем удалось ознакомиться с богатыми материалами архива «Русской Старины» (собрание М. И. Семевского), а также с архивом П. Я. Дашкова[19]. <…>

Кроме этих материалов, мне удалось в том же архиве ознакомиться с первоначальной редакцией «Записок» Завалишина[20], неизвестными до сих эпиграммами декабриста Давыдова[21], а в архиве Дашкова изучить бумаги краеведа Щукина[22], среди которых оказалось неизвестное письмо первого сибирского историка, знаменитого П. А. Словцова[23].

Увлечение декабристами» обернется чередой публикаций. В отчете о своем пребывании в Ленинграде (март 1926 г.) ученый указывает 17 «напечатанных и приготовленных к печати» декабристоведческих работ (не считая рецензий, опубликованных в журналах «Былое», «Северная Азия» и «Сибирские огни»). Четыре из них можно признать не состоявшимися (во всяком случае, под первоначальным заглавием). Первая – «Письма Завалишина из каземата» (о судьбе этой публикации см. выше). Другая работа именовалась «„19 окт<ября> 1828“. Неизвестное стихотворение В. Кюхельбекера» (речь шла о датировке этого стихотворения)[24]. Третья – «Из бумаг братьев Бестужевых» – содержала, по всей вероятности, материалы Бестужевского архива в Пушкинском Доме, включенные затем в книгу «Воспоминания Бестужевых» (1931). Неизвестна и работа «Штейнгель в Сибири», возможно объединявшая две забытых статьи декабриста В. И. Штейнгейля (М. К. писал «Штейнгель»), опубликованных затем по отдельности[25].

Тогда же, в Ленинграде, ученый завершает публикацию, посвященную статье Н. Бестужева «О бурятском хозяйстве»[26], и отправляет рукопись в Верхнеудинск. А обнаруженный в Бестужевском архиве листок с местными словами и выражениями, записанными рукой Николая Бестужева, послужит основанием для небольшой публикации «Областные слова Селенгинского округа в записи декабриста Н. А. Бестужева»[27].

Тем временем в Иркутске появился сборник «Сибирь и декабристы» – он открывался статьей М. Е. Золотарева «Общественно-политические взгляды декабристов». М. К., один из редакторов этой книги (наряду с М. Е. Золотаревым и Б. Г. Кубаловым), представлен в ней двумя работами: статьей «Странички краеведческой деятельности декабристов в Сибири» (с приложением статьи В. Обвинского (В. И. Штейнгейля) «Замечания на статьи Энциклопедического лексикона»[28]) и публикацией (совместно с М. А. Слободским) библиографических материалов по теме «Декабристы в Сибири»[29].

«Странички» сразу же обратили на себя внимание историков. В. И. Огородников, например, назвал ее «первым и пока единственным научным очерком, посвященным краеведческой деятельности декабристов в Сибири»[30]. Одобрительно отозвались о ней также историки М. Нечкина, Б. Сыроечковский и др. А по мнению С. В. Житомирской, эта работа открыла «целое направление в науке»[31].

Что же касается библиографической публикации, то еще 12 сентября 1925 г., сообщая Н. В. Здобнову о готовящемся сборнике, М. К. писал:

Мы с Мих<аилом> Ал<ександровичем>[32] публикуем Библиографию декабристов в Сибири. Впрочем, Мих<аилу> Ал<ександрови>чу принадлежит только присылка около сотни карточек из исторических журналов и ссылочных. Вся же остальная работа по проверке материалов, подыскиванию статей, составлению указателей etc. etc. проделана мной. Указатель этот печатается в сборнике Иркутской Комиссии «Сибирь и Декабристы».

Подобно тому как библиография неизменно сопровождала фольклорно-этнографические исследования М. К., освоение темы «Сибирь и декабристы» не мыслилось им без добротного библиографического оснащения. Подчеркивая частный, «провинциальный» характер указателя, обращенного прежде всего к «местным деятелям: педагогам и краеведам», и объясняя читателю вынужденную его неполноту («На всю Сибирь имеется только одно богатое книгохранилище, в котором можно работать в полном смысле этого слова»[33]), М. К. тем не менее отнесся к этой скромной задаче весьма ответственно и даже снабдил свой труд вспомогательными указателями – географическим, именным и тематическим.

Основное его внимание было по-прежнему приковано к Николаю Бестужеву. Завершив в Ленинграде вторую публикацию, посвященную статье Бестужева «О бурятском хозяйстве»[34], он переходит к следующим темам. Обнаруженный в пушкинодомском архиве листок с местными словами, записанными рукой Николая Бестужева, послужил основанием для небольшой публикации «Областные слова Селенгинского округа в записи декабриста Н. А. Бестужева»[35]. Далее следует «Дневник» Николая Бестужева, который тот вел во время знаменитого перехода декабристов из Читы в Петровский Завод (1830). С этой публикацией получился, однако, конфуз. Опубликованный под заголовком «Декабрист Н. А. Бестужев. Дневник путешествия из Читы. 1830»[36], этот текст, как выяснилось впоследствии, принадлежал Михаилу Бестужеву, брату Николая[37]. Ошибка была вызвана неверной атрибуцией М. И. Семевского. Да и сам М. К. недостаточно разобрался поначалу в бестужевских бумагах. В своем отчете он, например, сообщает, что изучил «черновики воспоминаний М. Бестужева о его поездке на Амур в 1860 году»[38]. В действительности амурское путешествие Михаила Бестужева состоялось в 1857 г., а его «черновые» воспоминания об этом путешествии неизвестны (сохранились лишь путевые письма, напечатанные самим М. К. в 1952 г., и бестужевский дневник, подготовленный под его же редакцией, но до настоящего времени не опубликованный[39]).

К «бестужевскому циклу» работ М. К. 1925–1927 гг. относятся, кроме того, опубликованные им письма декабриста В. А. Бечаснова к братьям Бестужевым[40] и биографические заметки о Николае и Михаиле Бестужеве, написанные в 1927 гг. для «Сибирской советской энциклопедии». В отчете (март 1926 г.) значилась также работа «Из бумаг бр<атьев> Бестужевых» (с пометой: «Готов<ится> к печати»). Что именно имел в виду М. К., определить трудно – возможно, отдельные письма Николая и Михаила Бестужевых, которые будут изданы в 1929 г. отдельной книжкой. «Налаженное было печатание писем Бестужевых в Верхнеудинске сорвалось, так как сменились лица, а с ними и политика, – сообщал он Б. Л. Модзалевскому 11 февраля 1927 г. (из Иркутска). – Впрочем, я еще не теряю надежд»[41].

Особое место в этом ряду занимает статья «Поэма Шамиссо о декабристе А. Бестужеве»[42]. Стихотворный отклик немецкого поэта-романтика А. фон Шамиссо (1781–1838) на рассказ немецкого путешественника А. Г. Эрмана, встретившего в Якутии в 1828 или 1829 г. ссыльного Александра Бестужева (Марлинского), принадлежал тогда к числу «совершенно неизвестных» для историков как русской, так и немецкой литературы. Заинтересовавшись этим сюжетом, М. К. решил попробовать свои силы в области компаративистики. Любопытно, что одновременно с ним и совершенно независимо от него небольшую статью, посвященную поэме Шамиссо «Изгнанники», написал М. П. Алексеев[43], изучавший в те годы поэзию декабристов и, в частности, творчество Марлинского. Обе работы появились почти одновременно, и авторы, уже вступившие к тому времени в оживленную переписку, обменялись на этот счет шутливыми репликами.

А в сборнике «Бунт декабристов», где появилась статья М. П. Алексеева о Шамиссо, М. К. поместил другую свою «компаративистскую» статью – «Стерн в восприятиях декабристов»[44]. В центре ее – рассказ Николая Бестужева «Отчего я не женат», «насыщенный Стерном» и отражающий, по мнению М. К., настроения и переживания русской революционной интеллигенции 1820‑х гг. Появление статьи Алексеева о Шамиссо и «стерновской» статьи Азадовского под одним переплетом не вызывает вопросов: этот юбилейный декабристский сборник (одна из последних книг, выпущенных в издательстве «Былое») составляли и редактировали Ю. Г. Оксман, дружески связанный с обоими авторами, и П. Е. Щеголев.

Невыясненной остается судьба одной крупной работы М. К., о которой впервые сообщила Л. В. в статье «Из научного наследия М. К. Азадовского»[45]. Оказывается, еще в 1924 г. М. К. начал составлять антологию «Сибирь в лирике декабристов». Спустя 15 лет, обсуждая с С. Е. Кожевниковым, возглавлявшим в конце 1930‑х гг. Новосибирское областное издательство, ряд возможных книг по сибирской культуре, М. К. вспомнит и об этой давней работе: «…у меня имеется уже на 8/10 готовая антология „Сибирь в лирике декабристов“, даже и комментарии почти все вчерне готовы (это остатки одного неосуществившегося издания)…»[46] Однако, работая долгое время с архивом М. К., мы не смогли обнаружить даже следов этой «вчерне готовой» антологии.

И еще об одной несостоявшейся декабристоведческой работе М. К. той поры. В 1925 г. он написал очерк о рисунках тобольского художника (а также писателя, краеведа, этнографа) М. С. Знаменского (1833–1892), выполненных в качестве иллюстраций к его повести «Исчезнувшие люди» (опубликована в 1872 г.). Рисунки были получены от «дальних родственников» художника, и он намеревался опубликовать три из них («Дом чернокнижника», «Семья декабристов» и портрет И. И. Пущина)[47]в пушкинодомском издании «Памяти декабристов». Однако в указанном томе рисунки не воспроизведены, о них даже не упоминается. Издать книжку с иллюстрациями Знаменского также не удалось.

23 марта 1929 г. в ответ на письмо И. Ф. Масанова, содержавшее информацию об одном из альбомов Знаменского (66–36), М. К. сообщает: «У меня даже заготовлена статья о нем, да негде напечатать. Но кроме того, М. С. Знаменским выпущен в Тюмени еще один альбом „Моя поездка на кумыс“ – ряд зарисовок сибирских городов. Год – 1876»[48].

О работе М. К. над прозой и рисунками Знаменского говорится в его письме к А. А. Богдановой от 18 ноября 1929 г.:

О Знаменском. Вы, конечно, правы, что Старожил – это М. С. Знаменский. «Исчезнувшие люди» – ялуторовские декабристы. Это я установил еще в 1925 г. Расшифровку псевдонима я дал в своем указателе «Декабристы в Сибири» (под № 253)[49], впрочем, я пошлю Вам этот указатель. Кроме того, мне удалось приобрести ряд рисунков, которые были заготовлены Знаменским для этого издания: часть же рисунков хранится в Пушкинском Доме и опубликована (без приурочения к книге, о которой Модзалевский не знал) в одном из сборников «Памяти декабристов», изд<ание> Акад<адемии> наук.

В 1925 же году, во время юбилея, я для «Огонька», по его просьбе, написал заметку об этой книжке, которую снабдил обильными иллюстрациями. Получил даже за нее гонорар, но заметка эта так и не увидела света[50].

Но, во всяком случае, я обладаю некоторой коллекцией рисунков Знаменского; кроме того, я обладаю очень редкими печатными изданиями его альбомов. И было бы очень интересно приобрести или как-нибудь получить и те, о которых Вы упоминаете, что они хранятся в какой-то семье. Со временем я предполагаю дать маленькую монографию о нем[51].

Особо следует отметить небольшую статью (М. К. назвал бы ее «этюдом») «Якутская поэма декабриста Чижова»[52]. Имя этого морского офицера, декабриста и поэта, находилось долгое время в забвении, и лишь в начале 1920‑х гг. о нем вспомнили Б. Г. Кубалов и Н. Н. Бакай, уделившие Н. А. Чижову внимание в своих трудах. Статья М. К. представляет собой, по сути, публикацию «якутской фантазии» Чижова под названием «Воздушная Дева», извлеченной из петербургского альманаха «Утренняя заря» (1839) и оснащенной кратким комментарием фольклориста.

Еще раз напомним об «универсальности» М. К., искусно соединившего в своем скромном «этюде» историю литературы, декабристоведение, фольклористику и сибирскую тему.

Последние работы о декабристах, осуществленные Азадовским в Иркутске, связаны с рукописным наследием братьев Бестужевых.

Соратником и соавтором М. К. становится в эти годы историк и архивист Исаак Моисеевич Троцкий (1903–1937; расстрелян)[53]. Их личное знакомство состоялось, по-видимому, в те же осенние месяцы 1925 г. в Ленинграде. Общие научные интересы[54] и литературные вкусы[55], а также, по-видимому, общие знакомства подтолкнули декабристоведов к сотрудничеству[56]. Во всяком случае, М. К. уже в марте 1926 г. в приложенном к отчету списке «напечатанных и приготовленных к печати» декабристоведческих работ упоминает И. М. Троцкого как своего соавтора по публикации писем братьев Бестужевых из Селенгинска. Оба считали необходимым и насущным делом изучить и подготовить к изданию комплекс бестужевских материалов в Рукописном отделе Пушкинского Дома. Решение приступить к публикации писем Михаила и Николая Бестужевых было принято, видимо, в 1926 или 1927 г. (в предисловии упоминается, что работа началась по совету и при поддержке Б. Л. Модзалевского). В 1928 г. М. К. и Исаак Троцкий подготовили первый выпуск, озаглавленный «Письма из Сибири» и охватывающий 1839–1841 гг. (время пребывания братьев в Селенгинске). Книгу решено было печатать в Иркутске как издание иркутской Секции научных работников. Нетрудно догадаться, почему выбор пал именно на Иркутск: этому способствовали и сибирская тематика книги, и то обстоятельство, что М. К., хорошо зная ситуацию в родном городе, надеялся держать весь издательский процесс под наблюдением.

Как распределилось участие М. К. и И. М. Троцкого в издании 1929 г.? Не подлежит сомнению, что Исаак Моисеевич старательно работал над «Письмами из Сибири»: редактировал тексты, писал комментарии, возможно, приложил руку и к 12-страничному предисловию. Однако всю «производственную», то есть иркутскую, часть издания М. К., безусловно, осуществил своими силами. А в 1928 г., когда рукопись уже находилась в иркутском издательстве, он был вынужден отправиться на лечение в Теберду. Книга набиралась и готовилась к печати в его отсутствие. Все практические вопросы, связанные с печатанием книги, взял на себя М. П. Алексеев, оказавший своим коллегам неоценимую помощь, о чем свидетельствуют письма М. К. к М. П. Алексееву за 1928 и 1929 гг., содержащие советы, рекомендации и поправки к уже набранному тексту.

Участие Михаила Павловича отмечено в предисловии следующей фразой: «Появление книги в свет было бы невозможно, если бы на помощь редакторам не пришла дружеская предупредительность проф<ессора> М. П. Алексеева, взявшего на себя хлопотливое дело надзора за печатанием книги»[57].

Верного и доброжелательного помощника М. К. обрел также в лице С. Я. Гессена[58] (близкого друга И. М. Троцкого и Ю. Г. Оксмана), который взял на себя сверку бестужевских писем с оригиналами, хранящимися в Пушкинском Доме.

М. К. познакомился с Гессеном, как и с Исааком Троцким, скорее всего, осенью 1925 г. Получив от него только что изданную книгу «Декабристы перед судом истории» (Л., 1925), он не замедлил откликнуться на нее обстоятельной (но опять-таки не лишенной частных замечаний) рецензией[59]. Между ним и молодым историком устанавливаются дружеские отношения[60]. Оба рецензировали друг друга, готовились совместно подготовить и переиздать (в новой редакции) «Воспоминания» Завалишина[61]. Их научные интересы порою совпадали, порою скрещивались, но никогда не сталкивались.

Исаак Троцкий и Сергей Гессен становятся в конце 1920‑х гг. близкими друзьями М. К.; оба ласково называют его (видимо, за глаза) «Маркушей».

«Сообщил ли ты Маркуше мой адрес? – спрашивал, например, И. Троцкий С. Гессена в открытке от 2 сентября 1929 г. – Он, вероятно, бесится на меня, и поделом ему: я не обязан согласовывать свои дела с его легкомысленными поездками в Киев и прочими плезирами»[62]. Или в открытке от 11 сентября 1929 г. (ему же): «Поведение Маркуши меня тем более беспокоит, что мы с ним надумали еще одно издание и начали уже кое-какие разговоры. А теперь он сорвался в Иркутск – я имел от него два письма с дороги, а теперь он молчит»[63].

Благодаря И. Троцкому и С. Гессену М. К. втягивается в работу Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Среди членов Общества было немало знакомых М. К., его единомышленников и знакомых по эпохе 1910‑х гг.[64] Исторические секции Общества, работавшие при Ленинградском отделении, не могли не привлечь внимания М. К., тем более что С. И. Гессен был ученым секретарем Секции по изучению декабристского движения, развернувшей свою деятельность во второй половине 1920‑х гг.: проводились заседания, встречи с потомками декабристов, читались доклады, готовились публикации. В 1928–1930 гг. М. К. принимает – как очно, так и заочно – посильное участие в работе Секции. Приведем фрагмент из его письма к С. Я. Гессену от 30 сентября 1929 г.:

Относительно Лунина – почему Вы не сказали раньше о желании использовать это письмо Оболенского[65]. Я же несколько дней тому назад отправил с одним знакомым статейку маленькую в «Каторгу и Ссылку»[66]. Сделал я это не ради бессмертия и даже не ради гонорара. Я написал это как примечание к одному эпизоду в «Воспоминаниях» М. Бестужева. Но примечание получилось громоздким. И тогда я, еще немного увеличив его, отправил в виде заметки в «Каторгу»[67]. У меня есть желание послать копию Вам, чтобы Вы однажды прочли это в Секции[68] в качестве моего сообщения. Стоит ли это делать?[69]

На «Письма из Сибири» (книга появилась в июле 1929 г.) было несколько откликов. Первый из них принадлежал С. Я. Гессену, который, понятно, одобрил работу друзей («ценный вклад в декабристскую литературу»[70]). Бросается в глаза, заметим попутно, вымученная «социологическая» стилистика, отличающая и авторов-составителей, и сочувственно их цитирующих рецензента, – дань модной в те годы методологии, требовавшей рассматривать явления культуры и отдельных писателей с точки зрения «общественных формаций» и «расстановки классовых сил». «На страницах ее (книги „Письма из Сибири“. — К. А.), – читаем в рецензии Гессена, – ожили двое ярких представителей декабристского движения, характерные для той, – по выражению редакторов издания, – скорее, разночинной, чем помещичьей группы, в большинстве остающейся верной идеям буржуазной революции в политическом отношении, которая „в личной жизни примыкает к сибирским капиталистических кругам…“»[71] и т. п.

С похвалой отозвался о «Письмах из Сибири» и Юлиан Оксман. Тема, «свежо и широко» поставленная в этом издании, показалась ему «необычайно своевременной», а начатая работа – «плодотворной»[72].

Сотрудничество М. К. с Исааком Троцким продолжалось и после выхода «Писем из Сибири». Соавторы обсуждали новый масштабный проект – издать в трех томах все материалы пушкинодомского Бестужевского архива. Собираясь обратиться по этому поводу с докладной запиской в президиум Пушкинского Дома и Академии наук, М. К. консультировался с П. Н. Сакулиным[73]. Однако возможностей реализовать этот замысел, как и продолжить издание писем, не нашлось; дело ограничилось одним выпуском.

Более успешным оказалось другое начинание, связанное с публикацией воспоминаний братьев Николая и Михаила Бестужевых, записками их брата Петра и устных рассказов сестры Елены. Книга, существенно дополнявшая первое русское издание этого памятника[74], готовилась в 1929–1930 гг. Она открывалась двумя вводными статьями: И. М. Троцкого («Семья Бестужевых. (Опыт идеологической характеристики)») и Азадовского («Мемуары Бестужевых»[75]). И. М. Троцкому принадлежала также и третья статья, предваряющая «Памятные записки» Петра Бестужева. Весьма обстоятельно был подготовлен «аппарат»: краткие биографические сведения о каждом из пяти братьев Бестужевых (и их сестрах), указатель использованной литературы, именной указатель. Книга печаталась в московском Издательстве Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев и появилась в 1931 г. Это было во всех отношениях добротное научное издание, иллюстрированное, в частности, рисунками Николая и Михаила Бестужевых[76].

«Воспоминания Бестужевых» удостоились в СССР лишь одной рецензии, в целом благожелательной; ее автором был Ф. А. Кудрявцев, ученик М. К. в 1923–1926 гг.[77] Другой одобрительный отзыв прозвучал со страниц парижской газеты «Возрождение»[78] (о чем, впрочем, М. К. и Исааку Троцкому вряд ли было известно).

Сохранилась также краткая (по всей видимости, не опубликованная) рецензия С. А. Рейсера, отметившего «изящество и аккуратность издания»[79].

Увлеченно занимаясь во второй половине 1920‑е гг. изучением декабризма и декабристов, М. К. в конце концов «сжился» со своими героями – настолько, что стал воспринимать некоторых как своих современников, личных знакомцев и собеседников. Этот особый, «личностный» подход М. К. к персонажам или «сюжетам», с которыми он столкнулся как исследователь, мы отмечали и ранее, говоря об отношении ученого к народным сказителям.

Летом 1931 г., во время своей поездки по Восточной Сибири, М. К. отправил с дороги открытку Гессену – удивительный пример живой сопричастности ученого-историка своим героям:

Станция Петровский Завод, 1–VII–1931.

Дорогой Сергей Яковлевич,

Думаю, что Вам приятно получить весточку с пути, со станции, имеющей такое название[80]. Очень жалею, что не могу сойти с поезда и пожить здесь хотя бы три денька, – а ведь тут еще есть старики, помнящие Горбачевского.

Я, например, первый раз проезжал П<етровский> Зав<од> с тех пор, как стал присяжным декабристоведом-налетчиком, – и, действительно, невольно какое-то волнение охватило. Мне казалось, что меня окружили тени декабристов и я вступил с ними в беседу. Я просил извинения у Михаила Бестужева, что его «дневник» приписал было Николаю, но Михаил уверил меня, что, напротив, эта ошибка ему даже очень приятна и лестна. «Вы знаете, как я преклоняюсь перед братом», – сказал он мне. Оба брата, вообще, показались мне весьма веселыми и приветливыми, просили передать привет Исааку Моисеевичу[81].

Видел и Лунина, но старик казался чем-то очень озабочен и встревожен. Зато фертиком ходил Свистунов и свысока и иронически поглядывал на Лунина, которого он всегда недолюбливал. С Ивашевым я старался не встречаться.

У меня было начала даже слагаться строфа из поэмы на эту тему (ночь в П<етровском> З<аводе>), но звонок, свисток паровоза нарушили обаяние тихой лунной ночи в Петровском Заводе. Поезд трогается, а я отправляюсь спать. Завтра брошу открытку в ящик.

Жму руку. Всем сердечный привет.

М. Азадовский[82].

Столь же эмоциональное восприятие деятелей прошедшего времени отличало и лекторскую манеру М. К. Выступая публично, он говорил о них горячо и взволнованно, как о современниках, пытался воссоздать их человеческий облик, порой, конечно, сильно идеализируя своих героев (в особенности декабристов).

Увлечение декабристской темой нашло выражение и в многочисленных рецензиях М. К. на публикации 1920‑х гг., посвященные декабристам. Составители томов «Страницы истории декабризма» указывают 16 таких рецензий за 1925–1930 гг.[83] Диапазон трудов по декабристоведению, попавших в те годы в поле внимания Азадовского, тематически чрезвычайно широк. Здесь и выпущенные в связи с юбилеем сборники материалов и статей, и новые указатели декабристской литературы (В. Селиванова, Н. Ченцова), и, наконец, издания произведений и «записок» (воспоминаний) самих декабристов (И. И. Горбачевского, И. И. Пущина, И. Д. Якушкина).

К этим 16 рецензиям следует прибавить еще одну – развернутый отклик М. К. на классический указатель Н. М. Ченцова, изданный в феврале 1929 г. тиражом одна тысяча экземпляров[84]. Исаак Троцкий писал Ченцову:

Это действительно событие. Мне удалось взять на время эту книгу в Госиздате, и я просто читаю страницу за страницей, и чем больше читаю, тем больше поражаюсь тщательности работы и количеству вложенного труда. Здесь ее еще ни у кого нет; я показывал ее М. К. Азадовскому, С. Я. Гессену и Л. Б. Модзалевскому, и все в восторге…[85]

Что касается М. К., то он, ознакомившись с указателем, в тот же день написал Ченцову, назвав его труд «прямо откровением»[86].

Рецензия была написана в сентябре 1929 г. и отправлена в Ленинград Л. В. Булгаковой, ученому секретарю Института книговедения. Судя по письму к библиографу А. Г. Фомину, научному сотруднику института, от 22 сентября 1929 г., М. К. надеялся, что его рецензия сразу же пойдет в печать[87]. Действительно, 25 ноября 1929 г. Булгакова сообщила М. К., что рукопись «сдается в набор в первых числах декабря в очередном III-м сборнике „Книга о книгах“» (62–17). Однако печатание третьего сборника затянулось, и рецензия увидела свет лишь в середине 1931 г. под названием «К методологии декабристской библиографии»[88].

В этой рецензии М. К. затрагивает ряд методологических вопросов – настолько важных, что ее следует рассматривать скорее как самостоятельную статью, нежели как обычную рецензию на библиографический указатель, с традиционным перечнем неучтенных работ. (Именно так оценили эту рецензию составители иркутского двухтомника, включив ее в корпус основных декабристоведческих трудов М. К.) Содержательный комментарий к этой статье-рецензии, выполненный А. А. Ильиным-Томичем[89], освобождает нас от необходимости углубляться в подробности. Отметим лишь основную идею Азадовского, впервые высказанную им в рецензии на книгу В. Селиванова «Декабристы, 1825–1925. Систематический указатель русской литературы» (Л., 1925)[90] и подробно обоснованную в данной статье: библиограф не может быть только регистратором, пусть даже опытным, имеющим дело с заглавиями или выходными данными, он должен быть также эрудированным специалистом – знатоком той области знания, которую исследует. «Только специалист, – утверждал М. К., – сможет правильно разрешить проблему классификации, только специалист сумеет глубоко захватить источники, обнаружив целый ряд новых материалов, наконец только специалист сможет разрешить проблему отбора, которая всегда в той или иной степени стоит перед библиографом». Подход библиографа должен быть историческим. Поэтому, заключает М. К., с точки зрения методологической книга Ченцова «отнюдь не является фактом прогрессивным – она держит по-прежнему библиографическую работу на уровне прежних методов и требований, а в некоторых случаях даже снижает их, например, в части историко-литературной»[91].

«Острее трудно было поставить вопрос о квалификации и компетенции библиографа», – так отозвался об этой рецензии спустя четверть века книговед А. Д. Эйхенгольц, признавший М. К. «новатором»[92].

Иначе оценила эту рецензию С. В. Житомирская. Далеко не все в критике М. К., полагает исследовательница, можно считать обоснованным. Труд Ченцова, по ее мнению, не давал М. К. оснований упрекнуть автора в недостаточности специальных знаний:

Указанные в рецензии Азадовского недостатки этого труда отражали, в сущности, объективный достигнутый к тому времени уровень и декабристоведения, и библиографии. Воззрения же Азадовского, его требования к методологии (точнее – методике) библиографической работы этот уровень далеко опережали[93].

Любопытен и, видимо, справедлив окончательный вывод С. В. Житомирской, полагавшей, что принцип, на котором настаивал М. К., вообще утопичен:

Мысль о крупном специалисте как идеальном библиографе литературы по своей отрасли знания, утопическая и в 20‑х гг., впоследствии вступала в еще более острое противоречие с все углублявшейся в науке узкой специализацией ученых. Поэтому развитие библиографии пошло иным путем. Составление специальных библиографий стало делом специалистов-библиографов, в достаточной степени владеющих предметом и применяющих исследовательские методы атрибуции, но осуществлялось, как правило, под руководством крупных ученых в данной области[94].

Все это, очевидно, так. Необходимо только добавить, что М. К. и представлял собой тип такого идеального библиографа-специалиста. Предъявляя Ченцову или другим авторам определенные требования, он невольно отталкивался от собственного понимания библиографической работы и собственной практики, в которой неразделимо соединялись и профессионал-библиограф, и историк-декабристовед, и этнограф, и фольклорист, и литературовед…

Глава XVI. Конфликты

Ситуация М. К. после переезда в Иркутск оказалась далеко не простой: то и дело возникали разного рода сложности. Творческая натура ученого, непрерывно «генерировавшего» новые планы и замыслы, задыхалась в плену официальных ограничений. Работать приходилось с оглядкой на партийные органы, местную администрацию и, разумеется, цензуру; идеология все назойливее вмешивалась в деятельность как научных учреждений, так и самих ученых. Омрачали жизнь и другие проблемы, в том числе разногласия внутри профессионального сообщества.

С трудностями цензурного порядка М. К. столкнулся еще в 1924 г. при издании верхнеленских сказок. Советская власть, объявившая войну религии, церкви, суевериям и прочим «пережиткам», подозрительно относилась к устному народному творчеству, народным верованиям и обрядам. «Народ», трактуемый как патриархальное крестьянство, и «отсталая» деревенская культура не вписывались в «пролетарскую» идеологию. Это распространялось и на публикацию фольклора. В письме от 25–28 апреля 1924 г. к Ольденбургу М. К. сообщал, рассказывая о публикации «Верхнеленских сказок»:

Добиться разрешения на печатание сказок было весьма нелегко. Было очень трудно доказать, что эти «старушечьи бредни» имеют какую-то ценность. Затем – первоначально были исключены всякие упоминания мало-мальски религиозного характера. Даже такие выражения, как «славо богу», «вот-те христос», «перекрестился», зачеркивались цензором. Часто нарушался ритм, а иногда и весь смысл[1].

В связи с этим М. К. просил Ольденбурга о помощи:

Нам нужно иметь за собой Центр<альные> органы как нечто, на что мы можем постоянно опираться в своей работе. Опубликуйте от имени Сказ<очной> Комиссии[2] или еще лучше от ЦБК обращение о собирании сказок, о значении таких работ и т. п. – и мы спасены[3].

Вмешательство цензуры затрагивало не только фольклор, но и чисто этнографические изучения. «У меня далеко нет уверенности, что удастся спокойно приступить и к дальнейшему продолжению „Сибирской живой старины“. Причины те же»[4], – сетует М. К. в том же письме к Ольденбургу. Однако поддержка академика и несколько одобрительных откликов на «Сибирскую живую старину» в центральной печати возымели, видимо, определенное действие на иркутских цензоров; издание продолжалось.

Идеологическое давление ощутимо мешало работе. В письме к Юрию Соколову от 14 сентября 1926 г. (из Иркутска) М. К. признавался:

Да, уж больно трудно мне работать в наших местных условиях. В университете положение складывается так, что вот уже второй год я не имею возможности читать фольклор: я вынужден читать курсы по истории древней литературы, по поэтике, по методологии и даже западноевропейской литературе. Все это требует большой затраты времени на подготовку – и в результате стоят без движения (вернее, лежат) мои прямые работы[5].

Одновременно – приблизительно в середине 1920‑х гг. – в работе М. К. возникают другие трудности, причем непредвиденные; они касались в первую очередь его отношений с некоторыми из коллег.

6 мая 1926 г. Азадовский сообщил Н. В. Здобнову о своей новой иркутской публикации:

Я на днях сдаю в набор первый выпуск «Сибирской темы в художественных произведениях». В него войдут художественные произведения из периодических изданий Европейской России за период 1891–1917. Второй выпуск – тот же период: сибирские издания; третий – литература революционных лет. Считаю, что это будет некоторым событием, когда опубликуются все три выпуска…

Первый выпуск указателя «Сибирь в художественной литературе» вышел как издание историко-литературной секции ВСОРГО с подзаголовком «Периодические издания Европейской России. 1891–1917» в начале ноября 1926 г. (на титуле – 1927)[6]. Брошюра была напечатана отдельным оттиском, который затем был подверстан к «Трудам секций ВСОРГО»[7]. Один из экземпляров М. К. отправил Здобнову, что и повлекло за собой резкое обострение отношений. Причина заключалась в том, что Николай Васильевич усмотрел в «Сибирской теме» не более не менее как… плагиат. Суть своей претензии он изложил в письме к М. К. 19 ноября 1926 г.:

Только что получил Вашу книжку «Сибирь в художественной литературе». Очень и очень благодарен. Но вместе с тем и очень огорчен: Вы нигде не отмечаете, что в Вашу книжку вошел материал Библиогр<афического> Бюро Инст<итута> Иссл<едования> Сибири (за 1901–1917 г.). Коллективная работа приобретает значение Вашей личной работы. Я полагал бы более правильным считать Вас редактором тех материалов, которые <Вы> заимствовали из Бюро. Во всяком случае, Вам следовало бы указать источник (Бюро).

Признаюсь откровенно: я очень удручен. Это создает прецедент для использования материалов Бюро другими.

Не знаю, как быть. Буду писать рецензию, и в ней придется с некоторым упреком по Вашему адресу отметить Ваши позаимствования[8].

О «позаимствованиях» Здобнов сообщил дважды: и в своей рецензии на указатель[9], и в «Материалах для сибирского словаря писателей», которые начал собирать еще в Томске. Дважды упоминается фамилия «Азадовский» и в предисловии к «Материалам»: в списке лиц, коим автор выражает благодарность, и в отдельном примечании, где заходит речь о брошюре «Сибирь в художественной литературе». «Кстати сказать, – говорится в примечании, – эта брошюра на три четверти содержит библиографические материалы Библиографического Бюро Института Исследования Сибири, о чем автор почему-то умалчивает»[10]. Фраза содержит прямое обвинение в плагиате, и нетрудно представить себе реакцию М. К., когда он это увидел. Возмущение усугублялось тем, что как раз в начале 1926 г. он обсуждал в Новониколаевске вопрос о новом издании «Обзора библиографии Сибири» и, учитывая работу, проделанную к тому времени Здобновым и в Томске, и в Москве, предлагал ему соавторство. «В Новониколаевске, – информировал он Здобнова 27 января 1926 г., – я вел разговор относительно возможности издания в Сибкрайиздате второго издания „Обзора“. Принципиально согласие выражено – на днях жду окончательных результатов. Конечно, может быть, и ничего из этого не выйдет, но нам надо быть готовыми. Жду от Вас Ваших соображений о переработке издания, о плане и т. д.»

М. К. чувствовал себя задетым. С его точки зрения, использование в указателе некоторых (немногих) материалов томского Библиографического бюро не давало оснований для столь жестких формулировок. В конце 1926 – первой половине 1927 г. между ним и Здобновым разворачивается обмен мнениями на эту болезненную для обоих тему[11]. Признавая свою оплошность (отсутствие упоминания о Библиографическом бюро), М. К. пытается ее исправить. В сборнике «Труды секций ВСОРГО» появляется вклейка («поправка») такого содержания:

Вследствие недосмотра в статье М. Азадовского «Сибирь в художественной литературе» оказалось пропущенным примечание, в котором указывалось, что для обзора <…> автор воспользовался материалами бывшего Библиографического Бюро при Институте Исследования Сибири.

Этот промах М. К. объяснил своей «забывчивостью». Прочие же претензии Здобнова (утверждение о «трех четвертях» использованного материала или о том, что он, Азадовский, может считаться «редактором», но никак не «автором») М. К. решительно отвергал; в его переписке со Здобновым длительно обсуждается вопрос о необходимости поправки, аннулирующей или, как минимум, смягчающей его (Здобнова) примечание в предисловии к «Материалам». Подробно и терпеливо, не желая, видимо, обострять ситуацию, М. К. отвечает на письмо Здобнова от 19 ноября 1926 г. и пытается разъяснить ему свою позицию:

Простите меня, голубчик, но Ваше письмо произвело на меня какое-то странное впечатление. Тот проект поправки, который Вы наметили: нужно сказать не 3/4, а 2/3 – ведь он же прямо-таки звучит насмешкой или зазвучит так, когда будет напечатан. <…> Вы пишете о праве автора, о правах Бюро и т. д. Поверьте, что я все это хорошо знаю и что опять-таки нужно учесть, что здесь: злостность или просто ошибка, случайность. Ведь Вы не дали мне даже срока объяснить Вам все, не дождались моего письма и поспешили заклеймить мою ошибку даже не в специальной рецензии, а там, где это, в сущности, и не нужно и неуместно. Позвольте, милый Н<иколай> В<асильевич>, привести Вам пример, как легко допустить такую ошибку. В Вашем Словаре Вы посвятили моему Указателю примечание, однако ни в предисловии, ни в этом примечании Вы не отметили, что автор прислал Вам его еще в корректурах, заботясь о полноте и успехе Вашей работы. <…>

Вы пишете следующее: «Пожалуйста, не принимайте моего примечания к Словарю и рецензии за выпад против Вас…» О рецензии я ничего не знаю и, видимо, мне предстоит только догадываться о ее характере, – но я сейчас говорю только о примечании.

Не сомневаюсь после Ваших слов, что у Вас не было желания личного выпада, но выпад все же сделан. Вчитайтесь в заметку, как Вы аттестовали там меня? И далее в письме говорите о принципиальном отношении к чужим материалам.

Что же я – злостный плагиатор, заведомо недобросовестный исследователь, который нуждается в публичных заушениях и публичных напоминаниях?[12]

Касаясь далее этого вопроса, М. К. настаивает на том, что он всегда подчеркивал «редакционность, а не авторство» своей библиографической работы, что на титуле составленного им в Томске указателя «Сибирь в русской журналистике» неизменно значилось «Под редакцией М. К. Азадовского» и т. д. В данном же случае, подчеркивает в своем письме М. К., он обладает всеми правами на авторство еще и по той причине, что первый выпуск указателя «Сибирь в художественной литературе» – лишь часть проделанной им большой работы:

…я уже писал Вам, что выделение первого выпуска есть случайность, что я свою работу могу рассматривать только как целое, а в целом напечатанная часть является только меньшей. Второй выпуск уже очень скоро появится в свет, а по его реализации будет опубликован и третий. А в этих выпусках материалы Бюро уже абсолютно никчемны. В сущности говоря, только материалы «Сиб<ирского> Студента»[13] взяты целиком, – «Сиб<ирские> Вопросы»[14] целиком заново просмотрены, – «Сиб<ирск>ий Наблюд<атель>»[15], во-первых, дополнен, во-вторых, просмотрен и проверен по написанным карточкам, причем многие пришлось выкинуть, многое исправить, – ну а третий выпуск – там уже идет литература после 1917 г. И я не теряю надежды, что мне удастся все же, хоть для второго издания, объединить все три части воедино. И, конечно, отказаться от авторства моей законченной работы я не имею ни малейшего основания, да и в первом выпуске мне лично принадлежит бо́льшая часть.

Прочитав в первом номере «Северной Азии» примечание Здобнова, повторяющее то, о чем он уже писал 14 ноября (три четверти «позаимствований» и пр.), М. К. почувствовал себя еще более оскорбленным. Он ответил Здобнову 23 марта 1927 г.:

…должен опять выразить свое огорчение и удивление. Меня тяжело обидело Ваше примечание по поводу моего указателя. Особенно совершенно несправедливое и неверное указание на ¾ якобы заимствованного материала, т. е., другими словами, почти все. Не говоря уже обо всем указателе в целом, но даже в этом 1‑м выпуске номеров, введенных по материалам Бюро, не свыше 1/3 <…>. Первым моим движением было обратиться с письмом в редакцию «Азии», копия – «Сиб<ирским> Огням», – но потом я решил, что Вы, вероятно, сами найдете способ исправить свой выпад, тем более что Ваша книга выйдет отдельным изданием.

Поэтому я надеюсь, что Вы, как во 2‑й книжке «Северной Азии», так и в отдельном издании «Словаря» найдете возможным исправить свою ошибку и снять с моего имени мной ни в коей мере не заслуженную репутацию.

Эти тексты производят в целом странное впечатление, как, впрочем, и вся дискуссия. Удивительно, что ни один, ни другой не упоминают в своей переписке о том примечании в самом указателе, которое и послужило, видимо, источником раздражения со стороны Здобнова (а вовсе не степень использования М. К. материалов Бюро). Сетуя по поводу «пренебрежительного отношения к художественной литературе», М. К. привел в качестве «отголоска такого отношения» свежую работу Здобнова «Основы краевой библиографии» (Л., 1925)[16]. Не это ли едкое примечание оказалось «триггером»?[17]

Дискуссия о степени участия М. К. в указателе «Сибирь в художественной литературе» не завершилась в марте; текст поправки, предложенной Здобновым, по-прежнему не удовлетворял М. К. Обмен письмами продолжался. 28 июня 1927 г. М. К. вновь возвращается к «больному» вопросу:

Что же касается самого главного: моего права на авторство, – то, конечно, я в этом пункте никак не могу уступить. Я прекрасно знаю, что такое редакторство – едва ли мне нужно было подробно об этом разъяснять и могу доказать это конкретным примером. Когда тот же Мих<аил> Ал<ександрович>[18] преспокойно ставил и ставит на всех своих работах свое имя в качестве автора, я всюду, где приходилось упоминать о работе Библ<иографического> Бюро и о приготовленных им монографиях, упоминал о «Сибири в общей журналистике» как приготовленной под редакцией М. К. А<задовско>го; в такой форме я, напр<имер>, обращался три года тому назад в Сибкрайиздат с предложением об ее опубликовании, в такой форме упоминал в докладах и статьях. Ибо там я был только редактор, – здесь (в работе «Сибирь в худ<ожественной> лит<ерату>ре») я – всецело автор (поскольку вообще может идти речь об авторстве, в полном смысле этого слова, в библиографических работах: нужно говорить, по-моему, – составитель).

Здобнов в конце концов нашел способ исправить неточность в отношении М. К. или, во всяком случае, смягчить формулировку. В кратком послесловии к «Словарю сибирских писателей» (т. е. на страницах того же издания) он напечатал свою поправку в следующей редакции:

Как выяснилось, М. К. Азадовским было произведено параллельное собирание некоторых материалов, имеющихся в Библиографическом Бюро Института Исследования Сибири, и потому материалы, принадлежащие названному Бюро, составляют не три четверти работы М. К. Азадовского, а меньшую часть ее. Причина умолчания об источнике материалов, заимствованных в Бюро (недосмотр при чтении корректуры) объяснена М. К. Азадовским в «Поправке», помещенной в конце другого издания той же работы, вышедшей (после отпечатания первого листа настоящего словаря) под названием Сибирь в русской художественной литературе, Иркутск, 1926 (оттиск из Известий Вост<очно>-Сиб<ирского> отд<ела> Рус<ского> Геогр<афического> о<бщест>ва, т. LI)[19].

Этой «поправкой», выдержанной в извинительном тоне, недоразумение было улажено и не обернулось, по счастью, прекращением сотрудничества. Высоко ценя Здобнова-библиографа и его личные качества, М. К. всеми силами старался не довести их размолвку до разрыва отношений. 14 декабря 1926 г., получив премию Наркомпроса, М. К. благодарит Здобнова за содействие[20] и одновременно стремится привлечь его к участию в новом масштабном начинании, планируемом в Новосибирске: издании «Сибирской советской энциклопедии». Продолжается – после короткого перерыва – и сотрудничество М. К. в «Северной Азии». А в 1930‑е гг. оба примут участие в масштабном проекте по составлению библиографии Дальневосточного края; не говоря уже о той серьезной поддержке, которую окажет М. К. своему приятелю и коллеге в конце 1930‑х гг.

Не разрушила их отношений и рецензия М. К. на «Материалы для словаря сибирских писателей». Высоко оценивая труд Здобнова, он сделал тем не менее ряд замечаний, и самолюбивый Николай Васильевич мог бы – тем более в сложившейся ситуации – воспринять критику его работы со стороны М. К. весьма болезненно. Этого, однако, не произошло. Более того, именно Здобнов содействовал ее публикации.

Написанная в начале 1929 г., эта рецензия не сразу попала в печать. М. К. сообщал Здобнову:

Мой подробный разбор Вашего Словаря мне вернули из «Краеведения». Оно <так!> было предназначено для очередной книжки, но Гизовская редакция[21] не приняла в тот №, а в буд<ущем> году, как Вам известно, «Краеведение» выходить не будет[22]. Sic transit… М<ожет> б<ыть>, помещу эту рецензию в «Сиб<ирских> Огнях»[23].

Однако рецензия появилась не в Новосибирске, а в Москве – в журнале «Советская Азия» (1931. № 1–2) – так именовалась с 1930 г. «Северная Азия», где Здобнов оставался ответственным секретарем.

Что же касается второго и третьего выпусков указателя «Сибирь в художественной литературе», то, к сожалению, ни тот, ни другой не увидели света[24]. В письме к Г. Ф. Кунгурову от 3 января 1950 г., обсуждая свои издательские планы на ближайшие годы, М. К. сообщал, что Л. В. «лелеет мечту» завершить эту «оборвавшуюся» работу[25]. Мечта не осуществилась.

Одновременно с перепиской, касающейся «позаимствований», в Иркутске назревал и обрастал подробностями другой, и более острый, конфликт: между М. К. и Б. Э. Петри.

Возглавлявший кафедру археологии и этнографии ИРГОСУНа Бернгард Эдуардович Петри (1884–1937; расстрелян), тюрколог, монголист, краевед, был учеником В. В. Радлова. Сын известного геолога и этнографа, профессора Э. Ю. Петри, окончивший в 1910 г. Петербургский университет, Б. Петри работал в 1910–1918 гг. в Музее антропологии и этнографии, участвовал в научных экспедициях, вел раскопки на юге Сибири и в те годы не раз пересекался с М. К. на заседаниях музея и Русского географического общества. Один из первых (с 1918 г.) преподавателей (профессоров) Иркутского университета и организаторов гуманитарного факультета, Петри создал в Иркутске свою школу; был членом ВСОРГО и председателем его этнологической (палеоэтнологической) секции. Занимаясь туземными народами Сибири (буряты, тунгусы, эвенки и др.), Петри считал главной задачей этнографии изучение «первобытности» и «генезиса»; Азадовский же стремился перенести центр тяжести на исследование старожильческого русского населения Сибири. Немало сделавший для науки как исследователь и собиратель, Петри до середины 1923 г. был, несомненно, ведущей фигурой в иркутском краеведении 1920‑х гг.[26] Появление М. К. и избрание его в 1924 г. руководителем этнологической секции ВСОРГО[27] изменили сложившуюся ситуацию. Вынужденный считаться с авторитетом М. К. и его участием в делах и секции, и кафедры[28], Петри теряет свои позиции. Начались «обиды» и «выпады», чему, вероятно, способствовал вспыльчивый характер Бернгарда Эдуардовича. Эта проблема неоднократно затрагивается в письмах М. К. к Л. Я. Штернбергу. Так, 16 июня 1924 г. он пишет:

То, что Вас огорчает в Петри, увы, и всех нас здесь достаточно даже не огорчает, а порой прямо убивает. При встрече расскажу подробнее. В прошлом году, когда я приехал сюда из Читы, я застал его совершенно изолированным. Группа лиц, затеявших издание этнографич<еского> сборника (позже, по моему предложению, развернувшегося в «Сибир<скую> Живую Стар<ин>у») определенно не хотела никакого участия Петри. Мне стоило больших трудов уговорить товарищей не ставить так остро вопрос об его сотрудничестве. <…> Особенно возмутительно его отношение к младшим сотрудникам. Тяжело об этом писать[29].

«…Петри для меня, – завершал М. К. это письмо, – один из товарищей по Вашему семинарию, и ради этого я склонен был многое ему прощать. Боюсь, что скоро настанет час, когда придется совершенно с ним порвать»[30].

Предчувствие не подвело М. К. В середине 1920‑х гг. иркутские этнографы оказываются разделенными на две группировки, недружелюбно, а то и враждебно настроенные по отношению друг к другу. Б. Э. Петри был не одинок: его открыто поддерживал этнограф Яков Ходукин[31], возглавлявший с 1924 г. Научный музей при ВСОРГО; к «группе Азадовского» принадлежали Г. С. Виноградов и Н. Н. Козьмин.

На рубеже 1924–1925 гг., узнав о возникновении в Москве Общества изучения Урала, Сибири и Дальнего Востока (печатным органом Общества и был журнал «Северная Азия»), Петри попытался создать в Иркутске своего рода «представительство» этого Общества, что означало бы появление в Восточной Сибири нового краеведческого центра, противостоящего ВСОРГО. Опасаясь такого развития событий, М. К. писал Здобнову 6 марта 1925 г.:

Известие о проектах Петри – само собой, очень тревожное. Это не что иное как желание организовать вокруг себя группу, враждебную ВСОРГО. Вообще, открытие в этих городах, где уже есть отделения Геогр<афического> О<бщест>ва, отделов Вашего Общества вызовет только ненужную конкуренцию, а в Иркутске – и вражду.

Тлевший исподволь в течение нескольких лет, конфликт разгорелся и обернулся скандалом, как только в Иркутске стало известно о выходе № 5–6 «Северной Азии» за 1926 г. со статьей М. К. «Этнография в Сибири». Эта статья вызвала возмущение Петри, и неудивительно: его имя было упомянуто всего несколько раз, и притом «вскользь», в перечне других имен и научных событий, тогда как о своей собственной работе (в Томске, Чите и Иркутске) М. К. рассказал весьма подробно. Об экспедициях Петри и собранных им этнографических коллекциях вообще не упоминалось.

Этот последний в 1926 г. номер журнала появился к началу Первого сибирского краевого научно-исследовательского съезда. Открывшийся в Новосибирске приветственной речью председателя Сибирского краевого исполкома Р. И. Эйхе (1890–1940; расстрелян), съезд начался 15 декабря и длился шесть дней. Его подготовкой в течение нескольких месяцев занималось организационное бюро, созданное в июле 1926 г.; членом бюро был и М. К. На предстоящий съезд возлагались немалые надежды; это была реальная возможность подытожить научно-исследовательскую работу в Сибири за последние годы и обсудить насущные проблемы.

Съезд, собравший около 400 человек, был весьма представительным. Иркутская делегация выехала 11‑го и возвратилась 25 декабря; она состояла в основном из профессоров и преподавателей ИРГОСУНа. Помимо М. К., присутствовали: Н. Д. Бушмакин, В. Ч. Дорогостайский, Н. Н. Козьмин, Г. Ю. Маннс, И. Ф. Молодых, В. И. Подгорбунский, Б. Э. Петри, А. Г. Франк-Каменецкий и др.

Призванный наметить дальнейшие пути развития Сибирского края, съезд стал заметным событием научно-общественной жизни Сибири. В день его открытия зачитывались бесконечные приветствия (одно из них – от А. В. Луначарского). Заседания (пленарные и секционные) проходили во Дворце труда.

М. К. принял участие в заседаниях секции «Человек»[32] (а также музейно-архивной секции[33]) и был избран членом ее президиума, который возглавлял Н. Д. Бушмакин, ректор ИРГОСУНа. Участие М. К. в работе съезда было весьма заметным. Еще за несколько дней до его открытия он выступил в главной западносибирской газете с публицистической статьей под названием «Нужна научная смена» и поднял проблему, крайне болезненную для научной жизни Сибири середины 1920‑х гг.:

Ни для кого не секрет, что убыль научных работников (особенно высококвалифицированных) гораздо значительнее притока новых сил. За последнее время сибирские университеты потеряли целый ряд крупнейших работников. <…> Некоторые кафедры совсем не имеют аспирантов – и в результате наша молодежь или вынуждена совсем отходить от научной работы <…> или же пытается устроиться как-нибудь в столицах, порывая тем самым уже совсем с Сибирью. В одном только Иркутске за последнее время утеряно, таким образом, несколько талантливых работников из рядов молодежи[34].

Как один из возможных выходов автор статьи предлагал создание специального научного фонда для подготовки научных сил.

18 декабря М. К. выступил с докладом «Место фольклора в общей организации краеведческих изучений». Краткие тезисы этого доклада, опубликованные к съезду, свидетельствуют, что М. К. затронул в своем выступлении острые, принципиальные вопросы. Говорилось, например, о характере современного «производственного» краеведения, отодвигающего на второй план гуманитарные вопросы, в частности – фольклорно-этнографические исследования. Это игнорирование фольклора в угоду «современности» докладчик назвал «неправильным»[35].

21 декабря, в день закрытия съезда, состоялось выступление экономиста Г. А. Краснова[36], члена президиума съезда. Он произнес поздравление ВСОРГО в связи с юбилейной датой – 75 лет[37]. Читая приветственную грамоту, он обращался главным образом к М. К., единственному из руководителей ВСОРГО, присутствовавших в тот момент на съезде (П. К. Казаринов, также участник съезда, был вынужден сразу же вернуться в Иркутск). «Оглашение приветственной грамоты сопровождалось овацией всего съезда»[38]. Выступив с благодарственной ответной речью, М. К. сказал, что юбилей ВСОРГО – праздник всего сибирского краеведения[39]. Он особо подчеркнул роль политических ссыльных (от декабристов – через деятелей «Народной воли» – вплоть до революционеров начала ХХ в.). Эти деятели, говорил М. К., и направляли работу ВСОРГО, «отсюда та широта, та глубокая общественность, та неизменная связь с запросами современности, которые всегда отличали наш Отдел в ряду других родственных краеведческих организаций. Основная линия Отдела была определена и установлена великими революционными энтузиастами конца прошлого и начала нынешнего века»[40].

Как участник работы двух секций съезда, М. К. выступал также в прениях (например, по докладу П. К. Казаринова «О задачах и перспективах сибирского библиотековедения»).

О пути, пройденном ВСОРГО за три четверти века, писали в те дни также Е. И. Титов[41] и П. К. Казаринов[42].

О реакции Петри на статью в «Северной Азии» М. К. узнал, видимо, еще в Новосибирске. Вернувшись в Иркутск, он сообщил Здобнову (открытка от 24 декабря 1926 г.):

Петри написал на меня жалобу в Секцию науч<ных> раб<отников>[43], заявив, что моя статья в «Сев<ерной> Азии» – наглая самореклама и замалчивание его работ. Само-собой, что ему эту жалобу вернули обратно. Что касается меня, то я более всего боялся пропустить какую-либо из работ Петри[44].

О разгоревшемся не на шутку конфликте можно узнать подробнее из следующего письма М. К. к Здобнову (от 4 января 1927 г.):

Петри развил исключительную энергию, и его выходки, наконец, выходят за всякие пределы дозволенного. Травля, которую устраивают мне эти господа (Петри, Ходукин и нек<оторые> др<угие>), совершенно меня измучила. Так, напр<имер>, на только что кончившемся Съезде в Новосибирске Петри заявил, что снимает свои доклады по секции «Человек» ввиду включения меня в президиум. После того как ему свыше было указано на все неприличие его поступка и что это будет рассматриваться как срыв повестки, – он успокоился и явился читать доклады. Но вместе с тем он обратился ко мне с требованием покинуть президиум или даже зал заседания (программа-minimum и программа-maximum) во время чтения им докладов. Конечно, я не выполнил ни того, ни другого. Вообще, на Съезде он страшно себя скомпрометировал. Его доклад о дальнейшем изучении туземных племен был встречен полнейшим отрицанием: выступало 8 человек по его докладу (разных мест и учреждений): Орлова (Н<ово>с<ибирск>)[45], Юрцовский (Н<ово>с<ибирск>)[46], Березовский (из Красноярска)[47], Титов (Ирк<утск>), Бушмакин (Ирк<утск>) и др<угие>) – и все дали убийственную оценку. Особенно возмутило присутствующих на докладе коммунистов заявление его, что он стоит на точке зрения экономического материализма[48].

Еще более позорен был его доклад об оленеводстве; но этого доклада я не слышал сам и сужу по отзывам: особенно негодовали и возмущались томичи, еще впервые ознакомившиеся с этим докладом.

Теперь он поднял травлю в связи со статьей в «Сев<ерной> Азии». Пытается спровоцировать Биолого-Географ<ический> институт по поводу моей оценки его деятельности. У меня сказано об отсутствии „широкой работы“ по этнографии в Институте; это, конечно, ошибка. Точнее следовало бы сказать о почти полном отсутствии научно-этнограф<ической> работы в этом учреждении. Опубликованный уже после моей статьи отчет является убийственным документом. Если Институт поддастся на провокацию Петри и напишет какое-нибудь возражение, то вместо ответа я пришлю Вам его отчеты. Но бог с ним – тяжело это всё, настолько, что иногда руки опускаются.

Не успев отправить это в Москву, М. К. получил письмо от Здобнова и узнал, что копию своей жалобы в Секцию научных работников Петри направил в редакцию «Северной Азии», где она попала в руки В. Д. Виленского-Сибирякова. Письмо Здобнова усугубило нервное состояние М. К. («скажу откровенно, редко какое письмо доставило мне столько страданий»), и буквально на другой день он снова пишет Здобнову, отвергая упреки в «замалчивании» Петри и «саморекламе». Все это, напомним, происходило на фоне описанного выше конфликта между Здобновым и самим М. К. (что, вероятно, и обусловило осторожную позицию Николая Васильевича, готового принять некоторые из обвинений Петри).

Приводим основную часть письма М. К. к Здобнову от 5 января 1927 г.:

Вы пишете о гнусном письме Петри и добавляете: «Ясно, что Вы не были объективны в выборе материалов». Очевидно, Вы только из деликатности не добавили: «Ясно, что Вам была не чужда самореклама».

Очевидно, милый Ник<олай> Вас<ильевич>, не многого стоят наши дружеские отношения, если Вы так легко (два раза подряд в одном месяце) склонны приписывать мне то «сознательную забывчивость» в указании источника, то «сознательную забывчивость» при выборе работ для информации, за способность к саморекламе. Ну, не будем затрагивать личных моментов. Я обязан дать отчет Вам как члену редакции.

И я заявляю следующее:

1) Во-первых, о саморекламе. Если бы я имел в виду это, то какой богатый простор давала бы мне эта тема! Но посмотрите внимательнее. Я старался как можно меньше писать о себе и упоминал только тогда, когда это было необходимо для учреждения, для издания, для характеристики работ того или иного центра.

Если бы я заботился о саморекламе, я назвал бы самую большую и лучшую свою работу, отмеченную как Вам известно, рядом рецензий и отзывов в русской и зап<адно>европ<ейской> (нем<ецкой> и франц<узской>) печати и теперь переводящейся частично на немецкий язык: «Сказки В<ерхне>ленского края». Однако эта работа не упоминается.

Я считаю своей наибольшей научной заслугой организацию и редактирование «Сибирской Живой Старины». Посмотрите на стр. 118: названы ли по имени ее редактора.

Я могу гордиться своей работой в Этнологич<еской> Секции ВСОРГО. Однако, говоря о секции, я ни словом не заикнулся, что она работает под моим руководством и что я являюсь ее председателем.

Я организовал и являюсь редактором серии «Библиот<ека> собирателя».

Упомянуто ли об этом?

Названы ли мои работы об «Бестужеве как этнографе», «О краевед<ческой> деятельности декабристов» и мн<огое>, мн<огое> др<угое>? Кроме «Ленских Причит<аний>» и «Бесед Собирателя», отмечены ведь самые ничтожные и мелкие мои работы. Но они отмечены потому, что читались в качестве докладов в тех или иных учреждениях или съездах – и характеризуют их направление и интересы.

Я не упомянул о том, что был долгое время руководителем этнографич<еских> работ в Сиб<ирском> Научном Кружке и явился одним из организаторов курсов по сибиреведению, хотя о самих курсах упоминаю, – и не назвал еще целый ряд своих работ. Если все же мне пришлось часто о себе упоминать, то не забудьте, что за 7 лет я работал в трех пунктах: Томск, Чита, Иркутск.

2) Теперь о Петри или сначала, вообще, о полноте. К исчерпывающей полноте я не стремился; ведь это значило бы дать полный библиографический обзор. Но ведь в одной «Живой Старине» этнографических статей напечатано несколько десятков. Поэтому я не назвал ни одной из них. Свою задачу я видел в характеристике (пока еще внешней) отдельных центров. Мне было важно отметить этнографические интересы какого-нибудь «Вестника Просвещения» в Чите или указать точно, какие этнографич<еские> статьи и насколько среди прочих разнообразных материалов вошли в состав университетских изданий, но было не важно давать полный перечень статей какого-ниб<удь> специально-этнографического издания, напр<имер>, «Бурятоведческого Сборника».

Но, конечно, пропуски возможны. Некоторые я нашел сам. Я не могу объяснить себе, каким образом (б<ыть> м<ожет>, при переписке?) оказалась пропущенной превосходная статья К. Н. Миротворцева[49] о карагасах (Тр<уды> Иргосуна, II)[50]. Я упустил Муйскую экспедицию Подгорбунского[51]. Об этом я просто не знал. Я поздно узнал об участии Чеканинского[52] в Семипалат<инском> Отделе. Но злостных пропусков – пропусков-замалчиваний – у меня нет и не могло быть.

3) Петри. Скажу откровенно, я больше всего боялся, чтобы не пропустить чего-нибудь у него, ибо я знал, что поднимется история. Конечно, я не знаю, в чем он меня обвиняет, но случайно до меня дошли кое-какие слухи.

а) Он обвиняет меня, что я отметил только две его работы из цикла «Семья и род у бурят». Верно, но одна из них опубликована в «Сиб<ирской> Живой Старине», а так как перечня статей ее нет (в том числе и статей моих, и Виноградова, и Козьмина), то, стало быть, не упомянута и эта работа[53]. Последняя же из этого цикла статей опубликована в 1926 году (Изв<естия> Биол<ого>-Геогр<афического> Инст<итута>, т<ом> II, в<ыпуск> 3. Ирк<утск> 1926)[54].

b) Я не упомянул о руководимом им Кружке Народоведения. Студенческих кружков я не затрагивал; если упоминается Сиб<ирский> Научн<ый> Кружок в Томске, то только в той части, которая выходит за пределы узкого студенческого Кружка (организация курсов сибиреведения). Печатные издания Кружка появились только летом 1926 года.

c) Не упомянул его монгольскую экспедицию – но она была организована, кажется, Центросоюзом. Ее целью были экономические исследования; до сих пор не опубликован ее отчет, – из которого было бы видно, что она преследовала этнографические цели.

d) Я не могу понять, о каких работах учеников говорит он. Всех своих учеников (Титов, Хороших, Попова[55]) он разогнал и вооружил против себя, и едва ли вступается в их защиту – да едва ли их нужно защищать от меня – все они сотрудники «Сиб<ирской> Жив<ой> Старины».

Из современных учеников его мне известен только Полтораднев. Действительно, он напечатал этнографическую программу по оленеводству, но она вышла в 1926 году![56]

Впрочем, может быть, я все это говорю по-пустому, и в письме приведены другие факты. Я надеюсь, это письмо мне будет предъявлено и я получу возможность публичной защиты. Во всяком случае, я просил бы дать место моему ответу рядом с письмом Петри, если оно появится в Сев<ерной> Азии.

Ведь Петри наверняка сознательно извращает факты, ему важно оклеветать меня, очернить хотя на миг, а там будет опровержение или не будет – не важно – дело сделано – calomniez, calomniez, il en restera toujours[57]. Таков, по крайней мере, его метод в Иркутске.

Еще одно. Петри заявляет, что я не опубликовал его программ. Но из всех программ, вышедших в Иркутске, я упомянул только своеобразно задуманную серию «Библиотека Собирателя». Программы же Петри все – археологические, кроме программы по народному искусству. Пожалуй, ее стоило бы оговорить и отметить. Это ошибка. М<ожет> б<ыть>, и еще найдется какая-н<и>б<удь> ошибка, но я считал свою задачу не в том, чтобы составлять списки полного собрания сочинений того или иного исследователя. Всмотритесь в текст статьи: Вы увидите, что все главнейшие работы Петри перечислены, главн<ые> его интересы указаны, места его деятельности обозначены, роль его в Унив<ерситет>е подчеркнута, отмечено даже участие его в не-иркутских изданиях (стр. 123, дважды). Чего еще больше? То, что сделано в отношении к Виноградову, Малаховскому, Черныху[58] и др., – то сделано и в отношении его работ.

Больше того. У меня есть категорическое доказательство, что я отнюдь не намерен ни в «Сев<ерной> Азии», ни в к<аком>-либо др<угом> месте замалчивать кого бы то ни было. Одновременно с обзором в «Сев<ерной> Азии» появился мой обзор в «Ethnologisch<er> Anzeiger»[59]. Я посылаю Вам свой последний оттиск. (Покажите его и Виленскому.) На стр. (22) Вы увидите, как сравнительно много места уделено Петри в этом маленьком обзоре; увидите, что я излагаю главнейшие его результаты (должен добавить, что редакция много сократила) и, наконец, даю оценку, которая констатирует как отрицательные, так и положительные стороны его работ. («Alle diese Arbeiten B. Petris enthalten viel neues und wetvolles»[60].) Согласитесь, что в заграничном издании мне легче было бы замолчать Петри, чем в русском. И однако я этого не сделал, ибо я не принадлежу к категории людей, сводящих личные счеты в научной работе да еще в том или ином общественном учреждении, как журнал[61].

Поверьте, что мои обязанности по отношению к «Сев<ерной> Азии» важнее, чем взаимоотношения с Петри.

Позвольте этим кончить затянувшееся письмо. Я буду Вам очень признателен, если Вы сообщите если не все письмо, то хоть главнейшие его моменты В. Д. Виленскому-Сибирякову. Вместе с тем я надеюсь, что «Сев<ерная> Азия» примет все меры для того, чтобы раскрыть истину и оградить от клеветнических выпадов своего сотрудника.

Вслед за этим письмом в журнал была отправлена телеграмма:

Я возмущен очередной клеветнической выходкой Петри и считаю долгом представить редакции исчерпывающие объяснения для чего прошу ознакомить меня содержанием письма надеюсь редакция будет ждать полного разъяснения телеграфируйте Азадовский

Редакция предпочла не ввязываться в конфликт. Никаких «мер» не было принято, и это побудило М. К. временно прекратить свое сотрудничество в «Северной Азии», – об этом он сообщил Здобнову 2 февраля 1927 г. Ситуация была для него, видимо, столь болезненной, что и в этом письме он вновь уделяет Петри несколько страниц:

Кстати, мне бы хотелось знать, показывали ли Вы Виленкину[62] мою немецкую статью и прочитали ли ему мои объяснения (из письма). Теперь хочется добавить еще одну деталь. Судя по Вашему письму, Петри в доказательство того, что я замалчиваю «сторонников его партии», назвал имя Миротворцева, чью статью я действительно опустил. Но – 1) Миротворцев ни в каком случае не может быть причислен к сторонникам Петри. 2) С Миротворцевым меня связывают самые лучшие отношения; мы с ним вместе работаем в Издательском бюро Унив<ерситета>, в Совете ВСОРГО – и нигде никогда не расходились; 3) О том же Миротворцеве я упоминаю в другом месте, в связи с его работой об «ясашных»[63], называя ее «ценной». М<ежду> прочим, это единственная оценка, которая сделана в моей статье. Так ли поступают по отношению к людям, которых хотят замалчивать?

Я бы хотел, чтоб Вы обратили на это внимание Вилен<c>к<ого>-Сиб<ирякова>.

Поскольку речь идет, вообще, о Петри, разрешите уж заодно добавить, что, вообще, ни о какой «партии» не может быть речи ни с той, ни с другой стороны.

Петри очень выгодно каждое мое выступление против него в научном или общественном деле объяснять личными счетами. У меня с ним нет и не может быть никаких личных счетов. Дело началось с того, что я выступил против него, когда он желал занять кафедру краеведения. В ответ я получил от него оскорбительное письмо, полное грязных намеков и заключающее, м<ежду> пр<очим>, такую фразу по адресу своего соперника на кафедру: «Мне неизвестен Н. Н. Козьмин как научный работник, но известен как видный деятель эпохи Колчака». Письмо предназначалось не для одного меня.

Я вынужден был передать это письмо в деканат с просьбой высказаться по существу возводимых на меня обвинений. Деканат резко осудил письмо Петри, предложив ему взять его обратно. Копия с этого письма и копия постановления деканата имеется у Турунова.

Затем в течение последнего времени я вел усиленную борьбу с Ходукиным как директором Музея, совершенно лишившим его прежнего научного значения и разогнавшего лучших работников. Естественно, что и Петри, и Ходукину было выгодно истолковывать все это «личными» моментами.

Вообще, в городе, я думаю, нет ни одного человека среди университетской публики, который бы не считал эту пару парой прохвостов и негодяев, но большинство обладает завидной способностью сохранить дружеские отношения с теми, кого считает мерзавцами. Я этого не умею, оттого, б<ыть> м<ожет>, у меня и много врагов.

Но довольно об этом. Факт – тот, что редакция «С<еверной> А<зии>» в лице ее ответственного редактора не только не нашла возможным достаточно заступиться за своего сотрудника, приславшего статью по заказу редакции, но даже сделала попытку слишком отвернуться от него. Если бы не было Вашего дружеского участия, мог бы возгореться общественный скандал.

Простите, что так длинно и нудно я распространился на эту тему, но слишком уж все это у меня наболело; слишком уж измучила меня эта травля, систематически ведущаяся до сих пор в Иркутске, затем переброшенная было в Новосибирск и теперь перекидывающаяся в Москву.

Довольно об этом.

Этот неординарный конфликт сохраняет свою остроту вплоть до отъезда М. К. из Иркутска. В конце 1929 г., описывая Ю. М. Соколову ситуацию, сложившуюся вокруг книги «Сказки из разных мест Сибири» (1928), М. К. сообщает: «Небезызвестный профессор Петри в заседании Совета Географического Общества (в мое отсутствие, правда) по вопросу об объединении секций этнологии и антропологии заявил, что не считает это желательным и нужным, т<ак> к<ак> не может же он работать с какими-то сказочниками!»[64]

Не имея возможности предоставить слово другой стороне, мы привели известные нам документы, отражающие позицию М. К. Не исключено, что новые архивные находки помогут со временем скорректировать существо этого конфликта. Память о трагической судьбе и Петри, и Ходукина побуждает нас с осторожностью относится к обвинениям по их адресу.

Тем не менее мы сочли возможным изложить историю этой вражды. И не только потому, что она является немаловажным эпизодом биографии М. К., причинившим ему в свое время немало тревог и, видимо, еще более подорвавшим его душевное здоровье[65]. Мы крайне далеки от того, чтобы безоглядно разделять позицию М. К. Эта история важна для нас по другой причине. Личность человека раскрывается, как известно, в критических ситуациях. В обоих описанных выше конфликтах ярко проявились характерные качества М. К., свойственные ему как человеку и как ученому; принципиальность и последовательность в том, что касается научной этики; непримиримое отношение к попыткам низвести принципиальные разногласия на уровень политического доноса или сведения личных счетов. И в то же время – обостренное чувство справедливости, готовность признать собственную неправоту, нетерпимость ко лжи и подлости, интеллигентность и благородство. И наконец – умение защищаться и «держать удар», способность к противостоянию, готовность и воля отстаивать свое доброе имя. Точно так же он проявит себя через много лет в тяжелейшем конфликте с могущественным и беспощадным противником – государственной машиной.

Глава XVII. Иркутск 1926–1928

Задержавшись на обратном пути в Москве, где 10–12 января состоялась Шестая сессия Центрального бюро краеведения[1], и проведя затем три дня в Новониколаевске (который через несколько недель официально станет Новосибирском), Азадовские возвращались в Иркутск. Начало нового года оказалось тревожным: заболел Г. С. Виноградов, из‑за чего застопорилось печатание сдвоенного (3–4) выпуска «Сибирской живой старины». А в конце января слегла Надежда Павловна. 30 июля 1926 г. М. К. сообщал А. И. Белецкому:

Поездка в Питер страшно расшатала здоровье моей жены. Питерский климат принес ей определенно туберкулез, и вот почти уже восемь месяцев она все еще болеет. Можете представить себе мое самочувствие при этих обстоятельствах…[2]

Сообщая о состоянии жены, М. К. не умалчивает в письме к Белецкому и о собственном недуге («заметно ухудшается слух»[3]). О болезни уха, «которая до сих пор не ликвидирована», он писал еще 6 мая Н. В. Здобнову, а 21 мая (ему же) – о предстоящей операции в носоглотке («иначе грозит потеря слуха»). Болезнь уха и горла, то отступая, то вновь возвращаясь, будет сопровождать М. К. на протяжении всех последующих лет его жизни.

Тем не менее он с головой уходит в работу: преподает, продолжает руководить обеими секциями ВСОРГО. 28 февраля на заседании историко-литературной секции выступает на тему «Историко-литературная работа в Москве и Ленинграде»[4]. А через две недели, 14 марта, на торжественном заседании ВСОРГО, посвященном 50-летию со дня смерти А. П. Щапова, читает доклад «Щапов как этнограф». (Два других доклада произнесли на этом заседании П. К. Казаринов и Р. А. Знаменская.)[5]

В эти же месяцы он дописывает и готовит для публикации в Финляндии работу о Н. О. Винокуровой. Перевод русского текста взялся осуществить преподаватель немецкого языка в Иркутском университете Оскар Майсель, однако рукопись, обещанную к началу апреля, удается отправить в Хельсинки лишь в середине июля. «Мне думается, что было бы очень полезно к этой статье сделать небольшое приложение в виде библиографического перечня литературы (русской), посвященной вопросу о сказителях», – предлагал М. К. в письме к Каарле Крону[6]. Однако финский ученый, не желая, видимо, усложнять сложившийся тип издания, публикует работу М. К. без дополнительной библиографии и даже без справки об авторе; отсутствуют и сказочные тексты[7]. В таком виде эта работа вышла в свет и получила известность в Западной Европе (и позднее в США[8]).

Еще тяжелей подвигалось дело с публикацией второй части сказок Верхнеленского края (сказки Ф. И. Аксаментова). «Очень сожалею, что болезнь задержала Вас в Вашей научной работе, – писал Иржи Поливка 5 мая 1926 г., напоминая М. К., что рассчитывает получить всю рукопись «до летних каникул» (68–39; 4). Летом 1926 г. работа была наконец отправлена в Прагу через Академию наук – контакты советских и западноевропейских ученых в ту пору стали поощряться (чему немало способствовал юбилей Академии наук). Однако печатание затянулось, тем более что предисловие и примечания к сказкам решено было перевести на чешский. Первоначально, по просьбе М. К., было отпечатано 200 оттисков[9], а публикация в полном объеме (предисловие и пятнадцать сказок Аксаментова) состоялась лишь в 1928 г. – в четырех номерах пражского журнала «Národopisný vĕstník»[10]. Несколько пояснительных абзацев, предваряющих публикацию текстов, написал чешский фольклорист и этнограф Иржи Горак (1884–1947), в то время профессор Карлова университета и председатель Чехословацкого этнографического общества[11].

Предисловие М. К. к сказкам Аксаментова, занимающее двадцать страниц печатного текста (с тремя фотоиллюстрациями), до сих пор не опубликовано по-русски (если не считать фрагментов и одной фотографии, использованных в двухтомнике «Русская сказка» (1932))[12].

Летом 1926 г. (в июле) М. К. с женой отправляется в только что открывшийся дом отдыха «Мальтинский» (в селе Мальта на реке Белой). Здесь, в Приангарье, они проводят несколько недель, посещая, должно быть, и другие селения Усольского района[13]. Однако Надежде Павловне не становится лучше. Несмотря на все усилия М. К.[14], спасти Надежду Павловну не удается. Она умерла от туберкулеза 21 мая 1927 г.[15] И. Гольдберг сообщил в этот день в Париж Анне Кроль:

У Марка Азадовского сегодня утром умерла жена. Она хворала с начала весны, дело в никуда негодных легких и плохом сердце, которые отказались работать. Сейчас только я пришел от Марка. Тяжело. Надю, его жену, я знал хорошо, это был чудеснейший человек. Марк очень тяжело переносит утрату… Мне жаль Марка и обидно, что молодая женщина (ей было только 29 лет), которой бы жить да жить, ушла из жизни… Завтра похороны… Ах, как все, в сущности, в жизни хрупко и непрочно!..[16]

А в письме от 29 мая Гольдберг продолжает:

Захожу в эти дни к Марку почаще, но там все в доме насыщено свежей скорбью: сегодня ровно неделя, как похоронили его жену. В прошлое воскресенье ходил провожать ее на кладбище и на мгновение поставил себя на место Марка… Тяжело![17]

Кончину жены, столь рано ушедшей, М. К. действительно переживал болезненно. «…Если бы Вы сейчас увидели мои совершенно седые волосы, Вы отчетливо бы поняли, что со мной происходит», – пишет он Здобнову 28 июня 1927 г.

О первой жене М. К. почти не сохранилось мемуарных свидетельств. К отзыву Исаака Гольдберга мы можем добавить лишь несколько слов Е. Г. Ольденбург[18]:

Я прекрасно запомнила хрупкую фигурку Вашей жены еще с первой нашей встречи в Чите. На всем ее облике всегда лежал отпечаток чрезвычайной нежности, изящности и высшей одухотворенности. Молодая ушла она из жизни, и много Вам надо сил, чтобы работать и жить с прежней энергией (68–4; 2 об.)[19].

Пытаясь преодолеть угнетенное состояние, вызванное смертью Надежды Павловны, М. К., похоронив жену, с головой уходит в работу и стремится уехать из Иркутска, чтобы забыться и отвлечься от тягостных переживаний. «Сегодня уезжаю в Тункинский край, – писал он Здобнову 29 июня 1927 г., – хочу утомить себя хорошей, упорной работой».

Этнографическая экспедиция в Тункинскую долину летом 1927 г. от имени ВСОРГО готовилась заранее. Ее руководителями были М. К. и Г. С. Виноградов, участниками – студенты, члены семинариев по этнографии и народной словесности: С. Ф. Гущина[20], О. М. Блюменфельд[21] и Н. И. Удимова[22]. Туда же отправился иркутский художник Б. И. Лебединский[23] – «для зарисовок и фотографий предметов бытовой обстановки Тункинского края (жилища, костюм, средства передвижения и т. д.)»[24].

Последующие три недели М. К. проводит в Бурятии. Первая его цель – селение Ближний Хобок, где жил Егор Иванович Сороковиков. Как и в первый раз, М. К. записывает от него десять больших сказок, «правда, менее значительных по качеству и объему»[25], чем два года тому назад.

Зато чрезвычайно успешным оказалось его знакомство с другим тункинским сказочником – Дмитрием Савельевичем Асламовым (1855–1939). Встреча сказочника и фольклориста произошла в селе Тунка[26]. Подробности этой встречи, как и выразительный портрет самого Асламова, сохранил дневник М. К., который он, по обыкновению, вел во время экспедиции. Приводим отрывки этих дневниковых записей, живо передающих как манеру полевой работы фольклориста-собирателя, так и речь сказителя:

8/VII 1927. Старик Асламов 72 лет. Его биография пока еще не ясна. Видимо, он много бывал и ездил. Сказки согласился рассказывать охотно. На вопрос, помнит ли и знает ли старинные сказки, быстро откликнулся: «А куда они денутся, сказки-то».

Рассказывает он с огромным увлечением и энтузиазмом. Сначала было очень трудно примениться к нему и записывать, после дело наладилось, т<ак> к<ак> он и сам старался приспособиться к моему карандашу. Один из очень немногих, он понимает и ценит значение своих сказок и своего искусства: «Мои сказки, оборони Бог, хорошие». «Ну, у меня сказки-то чудные». «Мои сказки лестно слушать». «Ты мои сказки все равно не перепишешь – и все буду говорить складно – как-нибудь не люблю говорить».

Высокую оценку, которую он дает своим сказкам, подтверждает он с твердой уверенностью, что все его сказки из книг. «Мои сказки, все до одной, с книг – от ученых от людей». На вопрос, где слышал и учился сказкам, отвечает так: «Вот сказку кто проговорит – я и пойму. Раз по Байкалу ходил, так матрос был посказатель – от него штук 6 я и перенял…»

Для него не было большего удовольствия, как наблюдать мою усталость. Когда я, порою совершенно измученный, бросал карандаш и делал маленький перерыв, он удовлетворенно восклицал: «Aha! Нарвался ты на меня! Ну, теперь пиши, пиши! Aha! Будешь ты мои сказки помнить! И кто его тебе на меня натолкал! Ну, теперь пиши, пиши!»

Ему было чрезвычайно занятно, и вместе с тем это очень волновало его, что его сказки будут отпечатаны: «Ты отпечатай мое имё-фамилию в газетах, все, мотри, выстави, как я живу, где живу, чем занимаюсь – пущай все знают…»

Живет он в сторожке при церкви, трапезником. Держится с большим достоинством как человек, знающий себе цену во всех отношениях. Зарабатывает он, впрочем, на деревенский уклад, немало. Он получает 7 р. как трапезник; он ходит делать кирпичи, имеет всякого рода попутный заработок. «Да ты богач, дед, – сказал я ему шутливо, – на всем зарабатываешь, на церкви, на кирпичах, теперь вот на сказках заработал».

«А ишо на картах!» – добавил он, хитро подмигивая. Оказывается, он еще ворожит, зарабатывая и на этом копейку. Всегда ли удачно он ворожит – не знаю, знаю, что только успех он имеет немалый. <…>

12–VII–1927. К биографии Дм. Сав. Асламова. Старик – ясашный. Из Нюрхая. В Нюрхае у него хозяйство – жена и сын. Брат держит мельницу где-то недалеко от Гужиров.

В молодости он служил в городе – около 8 лет – служил и кучером, и дворником. Ходил в матросах. На пароходе (байкальском) у одного матроса перенял около 6 сказок. Остальные перенял у какого-то старика, не то в Нюрхае, не то в Тунке. Но, конечно, едва ли это могло быть единственным источником его рассказов. Старик – несмотря на 8‑й десяток – очень боек, живой, юркий. Он устает подолгу сидеть на одном месте, ему надо побегать, пройтись – вообще быть в движении.

Сегодня он особенно беспокоился – хорошо ли я записываю. «Ты ладно ли пишешь? Смотри, хорошо пиши!» Рассказывая Афонюшку[27], он воскликнул довольный: «Вот хохотать-то будут – будут читать! Ну, пускай, пускай похохочут». <…>

Теперь, кажется, его знание и умение рассказывать сказки, как и сами сказки, приобрели еще больше весу в его глазах[28].

Во время экспедиции М. К. пришлось наблюдать и такое редкое явление, как состязание двух сказочников: с одной стороны, Д. Асламов, с другой – С. Карый. «Состязание длилось несколько часов и привлекло огромное количество слушателей»[29].

Экспедиция оказалась недолгой, но М. К., гордый ее результатами, начинает обдумывать научную публикацию. 16 августа 1927 г. он сообщает И. Поливке:

Нынешняя моя поездка в Тункинский край была очень удачной. Правда, я все еще чувствовал (и чувствую) себя очень плохо и потому не довел там работы до конца, уехав несколько ранее, чем следовало бы. Но все же удалось записать около 90 текстов. Некоторые из них я записывал по 7–8 часов. От одного старика записал свыше 40 текстов. С начала будущего года предполагаю приступить к обработке, хотя возможностей для печатания пока не предвидится никаких. Интересны тексты, где неожиданно врываются штрихи современности и недавнего прошлого. Моя гипотеза о поселенческом («бродяжьем») влиянии значительно укрепляется новыми материалами…[30]

Позднее, в сборнике сказок Сороковикова, М. К. упомянет об издании под названием «Сказки Тункинской долины»; в нем, сколько можно судить, ученый предполагал объединить записанные им сказки Сороковикова, Тугаринова, Асламова и др. Работа началась сразу после экспедиции 1927 г. и продолжалась затем в течение нескольких лет. В письме к И. Поливке от 26 июля 1928 г. М. К. жалуется:

…сейчас без всякого энтузиазма работаю над материалами своей тункинской экспедиции. Без энтузиазма, ибо не верю в реализацию сборника. А материалы – исключительные по своему значению. Сказочник Асламов, тексты которого лежат в центре предполагаемого сборника (41 №№ !), представляет собой совершенно необычное явление. Особенно по сознанию ценности своего материала и своего искусства. Его реплики (между текста) – великолепны. Замечательны и другие мастера, особенно Егор Сороковиков, о котором я писал в своем отчете («Сибирская живая старина», V). Впрочем, мои ленские тексты ждали: первый выпуск – 10 лет, а второй – 15, и то последний увидел свет только благодаря Вашему сердечному участью[31].

Заполняя 18 сентября 1929 г. анкету Иркутского бюро Общества изучения Сибири и ее производительных сил[32], М. К. указал (в ответ на вопрос о своих работах, оставшихся в рукописи): «Сказки Тункинской Долины (около 25 листов). Библиография истории Сибири (около 5 листов) и проч.»[33]

О тех же «Сказках» он писал К. Крону 16 февраля 1930 г.: «…все это должно составить огромный том, на опубликование которого у меня нет никаких надежд»[34]. А летом 1933 г., признаваясь Ю. М. Соколову в том, что публикация сказок Тункинской долины («книга листов в 15–18») является его «заветной мечтой», М. К. добавляет: «…Асламов, которого я там открыл, должен занять одно из первых мест в Пантеоне русских сказителей»[35].

Задуманное М. К. издание варьировалось и разрасталось. Заполняя в Союзе писателей «творческую карточку», М. К. указал в 1936 г.: «Сказки Тункинской долины. – 3 тома. Тексты и исследование»[36]. Вероятно, он предполагал объединить под одним переплетом Сороковикова, Асламова и других тункинских сказочников, чьи тексты им были записаны летом 1927 г. и вторично летом 1935 г. А 12 марта 1937 г. М. К. сообщал в правление Ленинградского отделения Союза советских писателей о том, что сборник «Сказки Тункинской долины» будет представлен в Издательство Академии наук в 1938 г.[37]

«Заветная мечта» не осуществилась; ни одна из асламовских сказок не была напечатана при жизни ученого. Впервые тексты Асламова в записи М. К. стали появляться в 1980‑е гг.[38]

Работа М. К. по сибирской сказке не сводилась в 1920‑е гг. к поездкам в Тункинскую долину и записям текстов от местных сказителей. Вместе с ним и под его руководством, а также при содействии этнологической секции ВСОРГО устное творчество русско-сибирского населения изучали студенты-словесники Иркутского университета – ученики М. К., совершившие в 1925–1927 гг. поездки в разные области Сибири. «У нас мои ученики этим летом сделали очень много записей сказок в разных местах Сибири, – писал он И. Поливке 6 ноября 1927 г. – Надеюсь, что частично удастся все-таки кое-что опубликовать»[39]. Записи, сделанные четырьмя учениками М. К. (В. Д. Кудрявцевым[40], И. Г. Ростовцевым[41], Н. М. Хандзинским и А. В. Гуревичем[42]) в Иркутской губернии и Красноярском крае легли в основу сборника «Сказки из разных мест Сибири», изданного осенью 1928 г. и посвященного 10-летию Иркутского университета.

Упомянув во вступительной заметке о том, что первое собрание сибирских сказок, осуществленное Г. Н. Потаниным, появилось в Красноярске в 1902 г., М. К. обозначил место нового издания в истории сибирского сказковедения:

…этот сборник имеет и некоторый специфический интерес. Опубликованные в нем тексты, все записаны в течение последних двух-трех лет, – и таким образом являются не только памятниками, свидетельствующими о степени и характере сохранности старинной сказочной традиции, но и об ее современных формах, а вместе с тем и о тех изменениях, которые претерпевает старинная сказка под наплывом новых форм жизни[43].

Сказки в этом сборнике были расположены по собирателям и, соответственно, сказителям. Особой ценностью в глазах М. К. обладали записи Н. М. Хандзинского, открывшего в 1925 году в селе Кимельтей Иркутской области крестьянина-сказочника А. К. Кошкарова (Антона Чирошника). Эти материалы, как и сказки Скобелина, записанные В. Д. Кудрявцевым, М. К. использует через несколько лет в двухтомнике «Русская сказка».

В издании, по замыслу редактора, должен был принять участие ленинградский фольклорист Н. П. Андреев (1893–1942), профессор Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена, – ему предстояло снабдить публикуемые сказки подробными примечаниями. Однако, пишет М. К., «тексты заняли гораздо больше места, чем это предполагалось вначале, и потому по ряду соображений пришлось отказаться от этого первоначального плана»[44]. Удалось поместить лишь «Краткие примечания», составленные, видимо, самим М. К., указатель имен, словарь местных слов, предметный указатель и, что особенно отличало книгу, иллюстративный материал – использованные в качестве концовок и заставок образцы сибирского крестьянского искусства, заимствованные из коллекций профессиональных этнографов (Г. С. Виноградова, Г. А. Леонова, П. Ф. Требуховского). Обложка была оформлена Б. И. Лебединским.

Новое иркутское издание сибирских сказок продвигалось с немалыми трудностями. Сборник был задержан иркутской цензурой, и выпустить его удалось лишь благодаря С. Ф. Ольденбургу. Об этом, когда все уже было позади, М. К. сообщил ему письмом от 28 ноября (из Ялты):

После Вашей телеграммы цензор немедленно дал разрешение на выход сборника. Но случилось так, что в это же время все большое начальство разъехалось из Иркутска (наш центр ведь теперь – Новосибирск), и в день моего отъезда, когда я уже должен был с собою забрать экз<емпля>ры в Москву, – на книгу наложил veto политконтроль – последняя инстанция на пути книги. И только уже в Москве – после ряда моих телеграмм – я получил извещение о снятии запрета и что сборник рассылается[45].

Понятно, что изданная при таких обстоятельствах книга остро нуждалась в поддержке, прежде всего в рецензиях, и М. К. обращается с этой просьбой к своим коллегам. «Указатель 1983» фиксирует три авторитетных печатных отзыва, появившиеся в 1929 г.: Н. П. Андреева (в журнале «Краеведение»), Р. Шор (в «Новом мире») и И. Поливки (в журнале «Národopisný vĕstník»)[46]. Написал о «Сказках» и Г. С. Виноградов, но его отзыв остался в рукописи[47].

Поддержать «Сказки» согласился, по-видимому, и Н. В. Здобнов; в письме к нему от 18 февраля 1929 г. М. К. «подсказывает» несколько пунктов, которые, по его мнению, должен акцентировать рецензент:

…третьего дня отправил Вам сборник Сказок. Будет очень хорошо, если Вы отметите в рецензии его краеведческое значение, разъяснив и смысл этого заявления. Из текстов особенно обратите внимание на №№: 3, 15, 16. Они проникнуты чувством острой социальной ненависти к высшим классам. Издевательство и презрение над духовенством, великими князьями, царями и т. д. Издевательство на тайной исповеди или, вернее, скептическое отношение к ней, – такие замечания по адресу царствующих персон, как «умеют они дела свои покрывать» (точно не помню), – все это показывает пробудившееся критическое и оппозиционное настроение, к<ото>рое ранее не удавалось отметить собирателям.

Как увидите из примечаний, сюжеты почти все не новы, но в большинстве случаев разработка их крайне оригинальна и обнаруживает большое мастерство сказителей.

Этот пассаж, вызванный, по-видимому, желанием облегчить работу рецензента, направив его внимание на основные моменты, которые следует подчеркнуть в рецензии, напоминает скорее авторецензию: М. К. сообщает будущему рецензенту, каким бы он хотел видеть отзыв и что ему видится особенно важным. Однако Здобнов не воспользовался «подсказкой» и не отозвался на иркутское издание[48].

Более всего М. К. рассчитывал, видимо, на рецензию Ю. М. Соколова, о которой заранее договорился с автором; напоминание об этом содержится едва ли не в каждом письме М. К. того времени. «…Очень прошу ускорить выполнение обещания – написать о „Сказках из Сибири“ для „Литературы и марксизма“. Пожалуйста, дорогой Юрий Матвеевич, Вы ведь знаете, как это исключительно важно», – пишет он, например, 20 мая 1929 г.[49] Однако Ю. Соколов не сдержал своего обещания и не написал рецензию, что задело и даже обидело М. К. 26 октября 1929 г. он пишет Юрию Матвеевичу (из Иркутска):

Относительно Вашей обещанной рецензии на «Сказки» – что я могу сказать? Я, конечно, очень огорчен, что она не появилась. Я ведь ждал ее не как автор, тщеславно ожидающий известности и похвалы. Здесь дело перешло в совершенно иную плоскость. Под удар невежественных, но властных деятелей было поставлено не только мое имя, но и все дело. Мне, вернее, всем нам, не от кого было ждать защиты, кроме как от организованного вмешательства товарищей. Мне казалось, что я был вправе этого ждать, и глубоко скорблю, что ошибся. Результаты этого уже сказались здесь. По всей вероятности, в ближайшее время и еще, м<ожет> б<ыть>, долго, нам здесь не удастся опубликовать никаких ни работ, ни текстов, ни, самое главное, наладить экспедиций. В ближайшем номере С<ибирской> Ж<ивой>Ст<арины>, который выйдет в свет недельки через две[50], Вы не найдете уже ничего, что имело бы связь со сказкой. Да и фольклор уже там потеснен на второй план[51].

Подобно тому, как это случалось с отдельными выпусками «Сибирской живой старины», М. К. пришлось хлопотать не только о рецензиях, но и о реализации сборника. 14 ноября 1928 г. он писал Е. В. Петухову:

Только что вышел в свет сборник сказок из разных мест Сибири, записанных моими учениками. Впрочем, об этом Вы, вероятно, получите особое извещение и просьбу. Сборник – на хозрасчете (ох, эти «хоз»!) – и поэтому мы просим всех colleg’ помочь нам выпиской для кабинетов, библиотек etc.[52]

Изданные к десятилетию ИРГОСУНа, «Сказки» вышли под грифом «Труды Кабинета русской литературы при педагогическом факультете Иркутского государственного университета. Том первый». Одновременно готовился и второй том, однако не «сказочный», а историко-литературный, но он появится лишь в 1930 г. под названием «Историко-литературные опыты», объединив в себе работы пяти выпускников университета, посвященные вопросам методологии и теории литературы[53]. Двое участников этого тома – И. Ростовцев и А. Гуревич – уже выступали ранее в печати (например, в предыдущем выпуске «Трудов», а также в других сибирских изданиях). Известен в иркутском литературном мире был к тому времени и Владимир Вихлянцев (1907–1984), в будущем профессиональный поэт, драматург и критик. Двое авторов (А. Авербух и В. Софронова) поместили в этом сборнике свои первые «опыты»[54].

Соединение под одной обложкой пяти довольно разных (по замыслу и сюжету) историко-литературных работ М. К. обосновывал в своем предисловии «единством метода», а еще точнее – стремлением всех пяти авторов к обновлению традиционных подходов и влечением к… марксизму. «…Сборник объединен стремлением его участников усвоить и овладеть тем подлинным научным методом, которые единственно сможет вывести современное литературоведение из того тупика, в котором оно уже давно находится. Таким методом, конечно, является метод марксистский»[55].

Подобные декларации становились в то время необходимым условием для появления научного текста в печати. Однако в сборнике иркутской молодежи можно и в самом деле обнаружить «марксистский» уклон. Дискуссии, посвященные марксизму и марксистскому изучению литературы и искусства, велись в 1920‑е гг. повсеместно, и иркутский педфак не был, разумеется, исключением. Кабинет западноевропейской литературы на педфаке получает имя ученого-марксиста В. М. Фриче (после его смерти в 1929 г.), автора «Очерков социальной теории искусства» (1923) и «Социологии искусства» (1930). В соответствии с современной тематикой была выполнена (видимо, под руководством М. П. Алексеева) работа В. Софроновой «Противоцерковный памфлет Свифта». «Марксизмом» окрашена и открывшая сборник статья И. Ростовцева о Плеханове как литературном критике, органически соединявшем в своих оценках искусства эстетику и публицистику. Социологический аспект превалировал также в работе В. А. Вихлянцева, поставившего вопрос о читателе пушкинской эпохи (проблемы читателя, читательской аудитории и читательского сознания принадлежали тогда к числу мало разработанных в отечественном литературоведении). И даже заключительная статья А. Гуревича, опубликовавшего свои записи воспоминаний и рассказов баргузинских жителей о братьях Кюхельбекерах и других политических ссыльных, воспринималась вполне «актуально».

Четвертый год издания «Сибирской живой старины» (1926) ознаменовался выходом в свет двух выпусков. Выпуск 1 (5) – четвертый[56], если считать по количеству книг, – был в основном сформирован уже весной 1925 г.; перечень материалов, «предложенных к напечатанию», редакция поместила в предыдущем сборнике[57]. Однако в окончательном виде четвертая книжка «Сибирской живой старины» оказалась совсем не такой, какой она первоначально представлялась редакции. Отсутствовали, в частности: статья Г. С. Виноградова «О народном ораторском искусстве» (продолжение работы, напечатанной в выпуске 3–4), статья П. В. Зицермана «Краеведение и школа», статья П. К. Казаринова «Библиография сибирского краеведения», статья Н. Н. Козьмина «Бурятские и монгольские художники», статья К. Н. Миротворцева «Этнография и народное хозяйство», «Материалы по библиографии сибирской этнографической литературы» М. А. Слободского и др., а также материалы по современному фольклору, собранные участниками университетского семинара по устному народному творчеству (семинар вел М. К.). Их заменили статьи и публикации частного содержания. Чем были вызваны столь радикальные изменения, можно только догадываться. Не исключено, что некоторые авторы просто не успели представить в срок заявленные ими работы (так, «Материалы» Слободского появятся – под измененным названием – в седьмом выпуске).

Пятый по счету выпуск, обозначенный как шестой, открывался статьей Г. С. Виноградова «Народная педагогика»; рассматривались малоизвестные в науке вопросы: народно-педагогические воззрения и народно-педагогическая практика (в противовес «научной» педагогике). Достаточно свежей была и партизанская тема, представленная в этом выпуске двумя работами – А. М. Поповой и А. Н. Соколовой. Изучение такой проблематики, как политическая ссылка, Гражданская война, партизанское движение, становилось все более востребованным. При этом редакцию «Сибирской живой старины» интересовал, естественно, фольклорно-этнографический аспект: песни и частушки партизан, причитания по убитым и т. п.

«Ударной» и воистину новаторской была статья Н. М. Хандзинского «Блатная поэзия». Опираясь на собранные им тексты, иркутский этнограф подчеркивал в первую очередь художественно-поэтическую сторону этой специфической темы: песни, стихи и частушки, сочиненные в условиях тюремной неволи. «Уместен ли данный материал на страницах этнографического журнала?» – спрашивал автор в конце статьи[58]. Лучшим ответом на этот вопрос могут служить многочисленные ссылки на статью Хандзинского в позднейших (вплоть до настоящего времени) лингво-этнографических и социологических исследованиях.

В состав пятой книжки неслучайно оказался включенным и «Отчет о деятельности этнологической секции в 1925–26 гг.». Аналогичная публикация содержалась и в предыдущем выпуске (вып. 3–4) (отчет о деятельности этнологической секции в 1924 г.). Научная работа иркутских этнографов основывалась преимущественно на «полевой» работе; большинство публикаций в «Сибирской живой старине» отражает результаты поездок и экспедиций, проведенных членами ВСОРГО в Восточной Сибири и других сибирских регионах. Целью этих поездок, которые в середине 1920‑х гг. всемерно поддерживались руководством ВСОРГО, был сбор материалов, поступавших, как правило, в Иркутский научный музей. Однако не все наблюдения и находки, сделанные в ходе экспедиций, принимали форму научной публикации, поэтому Азадовский и Виноградов считали нужным помещать на страницах «Сибирской живой старины» сообщения о планах, поездках, заданиях и докладах, прочитанных членами Секции на ее заседаниях. Отчеты становились как бы связующим звеном между теорией и практикой, исследовательской и собирательской работой.

Характер следующего выпуска «Сибирской живой старины» определила юбилейная тема – 75 лет ВСОРГО. Все его участники были действительными членами или членами-сотрудниками этнологической секции, а их работы соотносились – прямо или косвенно – с текущей деятельностью отдела.

К этой знаменательной дате в Иркутске готовились загодя: М. К. осуществил выпуск специального каталога – «скромный подарок юбиляру», как сказано в кратком вступлении, опубликованном без заглавия и подписи[59], и подготовил библиофильское издание, посвященное этнографическим изданиям ВСОРГО[60]. Вместе с П. К. Казариновым он становится центральной фигурой юбилейных торжеств, начавшихся в Новосибирске 18 декабря 1926 г. на Первом сибирском научно-исследовательском съезде (см. подробнее в главе XVI).

Юбилейный выпуск уверенно продолжал линию, изначально намеченную редакторами «Сибирской живой старины»: пропорциональное сочетание чисто этнографических работ, отображающих быт и обычаи как русского, так и коренного сибирского населения, с публикациями фольклорных текстов и их осмыслением; экскурсами в историю ВСОРГО; обращением к современному народному творчеству и т. д. Именно эта широта охвата, умение соединить общее и частное отличали иркутское издание. В письме к М. К. от 6 февраля 1927 г., откликаясь на первые пять выпусков, Б. М. Соколов писал:

Мне нравится, что Ваша «Жив<ая> Старина» под этнографией разумеет и матер<иальную> и дух<овную> культуру, а то у нас в Москве, а частью и в Ленинграде из этнографии готовы выкинуть дух<овную> культ<уру> и особенно фольклор, а под этногр<афией> разуметь лишь юбки, ленты, чумы и пр<очее>. Сейчас у некоторых «этнографов» есть опасность перегиба палки в другую сторону. Мы должны стоять на страже равновесия.

Почему-то за границей до сих пор правильно под Volkskunde[61] разумеют и то, и другое. А у нас в России образовались такие «этнографы», которые в фольклоре ничего не понимают, а главное – понимать не желают (70–44; 6–6 об.).

Эти слова Б. М. Соколова отражают его раздраженное отношение к наметившимся тогда «уклонам» в изучении фольклора – в «идеологию», с одной стороны, и «морфологию» – с другой. В этом М. К. был и оставался в 1920‑е гг. союзником братьев Соколовых.

В течение шести лет, преодолевая немалые трудности, в том числе и финансовые, Азадовский и Виноградов собирали, редактировали и выпускали отдельные номера «Сибирской живой старины». Сборники не раз оказывались на грани краха; нарушалась периодичность. Завершая рецензию на первые шесть выпусков, академик Ольденбург подчеркнул именно это обстоятельство:

Надо пожелать, чтобы она <«Сибирская живая старина»> стала постоянным журналом, на который Главнаука в интересах науки ассигновала бы достаточные средства; такие люди, как М. К. Азадовский и Г. С. Виноградов, сумеют их использовать в ценной научной работе[62].

Соредакторы отдавали своему детищу все силы, переживали его неудачи и радовались успехам. «На днях я выпускаю очередной номер журнала, который издаю уже четвертый год, – „Сибирская Живая Старина“. Это, можно сказать, моя единственная радость в здешней жизни», – писал М. К. 15 июня 1926 г. М. П. Алексееву (в Одессу)[63]. Точно так же относился к «Сибирской живой старине» и Виноградов, ласково именовавший журнал то «живой старушкой», то «старуней»[64].

Оба соредактора занимались не только составлением выпусков, отбором материалов и редактированием, но еще и поисками субсидий, просьбами о рецензиях и даже распространением и сбытом, тратя на этот, казалось бы, второстепенный, организационно-технический вопрос немало времени и усилий. Судя по сохранившейся переписке М. К., ему вновь и вновь приходилось выискивать научные и педагогические учреждения, заинтересованные в приобретении «Сибирской живой старины» (деньги, вырученные за отдельные выпуски, предназначались ВСОРГО). «Мне очень жаль, что мы не имеем возможности высылать бесплатно экз<емпля>ры „Сиб<ирской> Живой Старины“ в Одессу, – писал он М. П. Алексееву 26 сентября 1925 г. – Слишком дорожит Отдел экз<емпля>рами. Тираж – всего 400. Но если Университет выпишет, можно сделать большую скидку»[65]. И позднее ему же: «Если Вы какому-нибудь Кабинету порекомендуете мою „Сиб<ирск>ую Живую Старину“ (очередной выпуск, который вышел 1–VII[66]), буду очень признателен» (письмо от 20 июля 1926 г.)[67].

16 августа 1926 г. М. К. писал профессору Саратовского университета В. В. Бушу:

Издание обходится нам так дорого, что мы лишены возможности рассылать его бесплатно или в обмен, – наоборот, очень нуждаемся в поддержке. Б<ыть> м<ожет>, мы получим заказ и от Вашего кабинета. Цена № – 2 р. 50. Исследов<ательским> и научн<ым> учрежд<ениям> скидка 20%[68].

Из частных лиц сборники отправлялись немногим. 26 апреля 1924 г. М. К. извинялся перед Э. К. Пекарским за невозможность прислать ему экземпляр «Сибирской живой старины»:

Мы так стеснены в средствах, что решили отказаться от бесплатной рассылки отдельным исследователям. На всю Россию мы послали только два личных экземпляра: Сергею Федоровичу[69] и Вл<адимиру> Вл<адимировичу> Богданову[70] как председателю Центрального бюро краеведения[71].

Еще несколько исключений было сделано для зарубежных ученых. 14 июня 1926 г. М. К. писал К. Крону:

К моей большой радости мне удалось раздобыть два экземпляра первого выпуска «Сибирской Живой Старины», давно уже разошедшегося без остатка и даже не имеющегося на складе нашего Отделения Географического Общества. Один экземпляр я отправил проф<ессору> Поливке, другой – отправляю с этим письмом в Ваше распоряжение[72].

Стесненность ВСОРГО в средствах была одной из причин, вынуждавшей редакцию «Сибирской живой старины» держать «под контролем» буквально каждый экземпляр. Другая причина – ограниченный тираж издания (от 400 до 500 экземпляров). Впрочем, этот недостаток удавалось, до известной степени, восполнить за счет системы оттисков, причем появление отдельного оттиска зачастую предшествовало публикации[73].

Все выпуски отличались внешним изяществом, высоким уровнем оформительского мастерства. В этом, думается, сказалось в первую очередь редакторство М. К., библиофила, искусствоведа и собирателя. Начиная с первого выпуска, редакция стремилась сопровождать этнографические или фольклорные исследования рисунками, фотографиями и другими иллюстрациями. Юрацкие игрушки (вып. 5), детский рисунок туземных народов и орнамент ольхонских бурят (вып. 6), гончарные изделия якутов (вып. 7) – такого рода сюжеты, естественно, требовали наглядных изображений. Точно так же очерки о детских считалках и песенках (вып. 2) или песнях забайкальских старообрядцев (вып. 6) имели графическое дополнение (ноты). Редакция «Сибирской живой старины» тесно сотрудничала с иркутскими художниками, привлекая их к участию в журнале. Так, при подготовке второго выпуска редакционной комиссии деятельно помогал Д. А. Болдырев-Казарин, поместивший в этом номере свою статью «Народное искусство в Сибири» (с двумя цветными иллюстрациями). В дальнейшем, решая те или иные художественные задачи, редакция «Сибирской живой старины» опиралась главным образом на Б. И. Лебединского[74].

Внимание редакции к художественной стороне «Сибирской живой старины» проявлялось и в ее внешнем облике – скромном и в то же время достойном, без какого бы то ни было налета «провинциализма». Четкий шрифт, тонированная обложка, которая варьировалась от выпуска к выпуску, хорошее качество иллюстраций – все это отмечалось и в печатных отзывах. Так, рецензируя выпуск 3–4, А. Н. Турунов отмечал: «Сборник снабжен таблицами рисунков бурятских школьников <…> портретами сказительниц ленских сказок, ленскими пейзажами и т. д. Издан изящно, с большой тщательностью»[75].

Подводя итоги первых шести выпусков, можно с уверенностью утверждать, что издание «состоялось».

Работа М. К. в ИРГОСУНе, ВСОРГО и «Сибирской живой старине» сочеталась в 1927–1929 гг. с его деятельным участием в подготовке «Сибирской советской энциклопедии».

Идея издания многотомной региональной энциклопедии зародилась, как известно, в недрах Общества изучения производительных сил Сибири и получила огласку уже осенью 1926 г., как только сформировалось организационное бюро по разработке плана будущей энциклопедии. Выступая в декабре 1926 г. на Первом сибирском краевом научно-исследовательском съезде, М. М. Басов[76], один из инициаторов проекта, сформулировал его основную задачу: «…дать сводку наших знаний о Сибири»[77]. Тогда же при Сибкрайиздате была создана редакция из 26 человек во главе с Басовым; его помощниками стали А. А. Ансон[78] и Г. И. Черемных[79], а секретарем редакции был избран П. К. Казаринов, вскоре переселившийся из Иркутска в Новосибирск. 19 апреля 1927 г. Исаак Гольдберг писал Анне Кроль (из Иркутска):

Сейчас у нас в Сибири заводится интересное дело: издают трехтомную Сибирскую энциклопедию. <…> Работа серьезная, интересная, и к ней привлечены все, кто только может быть полезен. Как раз в эти дни находится здесь приехавший сюда по этому делу (для переговоров с профессионалами и пр.) главный редактор энциклопедии (он же председатель правления Сибкрайиздата), с которым я уже имел беседу…[80]

Речь идет о М. М. Басове, собравшем 3 мая 1927 г. в кабинете ректора совещание научных работников Иркутска по вопросу издания «Сибирской советской энциклопедии». На совещании присутствовали, помимо М. К., Н. Д. Бушмакин, Н. Н. Козьмин, К. Н. Миротворцев, Г. Ю. Маннс, Б. Э. Петри и Г. С. Виноградов, а также И. Л. Копылов и И. Г. Гольдберг. «Совещание рекомендовало в состав главной редакции профессоров Н. Д. Бушмакина и М. К. Азадовского. ВСОРГО предложил П. К. Казаринова»[81].

Включенный в основную редакцию, М. К. принял на себя руководство отделом «Литература и искусство»[82], одновременно «курируя» все статьи, связанные с фольклором и этнографией. В течение последующих двух-трех лет он будет энергично участвовать в делах редакции: составлять и редактировать словник[83], приглашать других авторов (М. П. Алексеев, В. К. Арсеньев, Н. В. Здобнов, М. А. Слободский и др.), редактировать и править их тексты (не говоря уже о написании собственных статей и заметок). Алексеев 14 апреля 1927 г. откликнулся (из Одессы):

Спешу поблагодарить Вас за предложение участвовать в «Сибирской энциклопедии», я, разумеется, с охотой возьмусь за работу, хотя и предвижу ее трудности. С того времени, как я решил перебраться в Иркутск, я действительно подбирал кое-какие материалы на ту тему, какую Вы мне предлагаете, но сведения и познания мои в этом вопросе совсем не так обширны, как Вы предполагаете; во всяком случае, благодарю Вас на добром слове и за работу возьмусь с удовольствием (57–4; 9).

Участие М. П. Алексеева в «Сибирской советской энциклопедии» (во всех трех томах) ограничилось в итоге четырьмя публикациями[84], тогда как перу М. К. принадлежат в одном только первом томе две большие статьи («Альманахи литературные» и «Былины и исторические песни») и ряд неподписанных биографических заметок[85]. Архивные материалы и документы, опубликованные в 1990‑е гг. новосибирскими историками, вносят в этот список существенные коррективы. Так, к работам, выполненным М. К. или при его участии, добавляются часть статьи «Бродяжничество в фольклоре», присоединенная к статье Г. Маннса о бродяжничестве, и одиннадцать заметок о разных лицах (В. Анучин, Н. Асеев, В. Войтинский, И. Гольдберг и др.[86]). В этот перечень следует добавить и С. Е. Вронского[87]. Остается вопрос в отношении статьи «Адрианов», отсутствующей в списке М. К., посланном в редакцию «Сибирской советской энциклопедии» 24 апреля 1928 г. (видимо, статья написана после «согласований»)[88], а также статьи «Арсеньев»[89].

Следует учитывать и тот факт, что, готовясь написать биографическую справку о людях еще здравствующих и отталкиваясь от словника «Сибирской советской энциклопедии», М. К. обращался к ним напрямую и просил сообщить о себе основные сведения. Отдельные письма, сохранившиеся в его архиве, содержат автобиографии, заполненные опросники и т. д. – основание полагать, что М. К. писал или собирался писать о данном лице. Так, сохранились автобиографии В. Анучина, Г. Вяткина, Н. Козьмина, А. Турунова; письма «о себе» прислали П. Далецкий, В. Итин, Г. Павлов[90]; А. Пруссак сообщила сведения о своем покойном брате; и т. д. Разумеется, далеко не все из тех, кто откликнулся на просьбу М. К., оказались затем включенными в энциклопедию. В других же случаях материалы, им полученные, остались неиспользованными. Например, статья о П. Драверте, подробно рассказавшем о себе в письме к М. К. 22 мая 1927 г.[91], была написана не М. К., а Б. И. Жеребцовым, иркутским (и, видимо, томским) учеником М. К.[92]

Итак, при самом строгом подходе, М. К. можно считать автором по меньшей мере тридцати четырех статей и заметок, написанных для первого тома «Сибирской советской энциклопедии» в течение 1927‑го и первых месяцев 1928 г. Кроме того, он принимал непосредственное участие в обсуждении и редактировании словника энциклопедии и отдельных статей (см. его подробное письмо к П. К. Казаринову от 27 февраля 1928 г.[93]). Работа шла одновременно по всем четырем (так было изначально запланировано) томам, и никто не мог предполагать, что издание растянется на долгие годы. Впрочем, поначалу дело подвигалось быстро. Летом 1928 г. журнал «Сибирские огни» сообщал:

В данное время в редакции («Сибирской советской энциклопедии». – К. А.) имеется уже около 6000 рукописей. Сданы для печати карты для 1‑го тома – административная и геополитическая, на днях отправляется в Москву ряд картин сиб<ирских> художников для изготовления трехцветных автотипий. Сдаются в печать также карты округов для 1‑го тома. Том этот включает слова до буквы К. Текст усиленно редактируется, причем в процессе окончательной редакции встает много осложнений, требующих дополнительных справок, исправлений, собирания нового материала и т. д. Сказывается также летнее время <…>. Все же редакция надеется сдать материал в набор с таким расчетом, чтобы 1‑й том разослать подписчикам к октябрьским дням[94].

В действительности первый том энциклопедии вышел в свет не к «октябрьским дням» 1928 г., а лишь год спустя. Это событие воспринималось как праздник сибирской культуры. Именно так оценил его и М. К. Сознавая, однако, значимость этого издания, он не мог не отметить в нем ряд недостатков, о чем поспешил сообщить коллегам-библиографам. 24 октября 1929 г. он пишет Н. В. Здобнову:

Получил первый том ССЭ. Кто будет у Вас писать рецензию? Нужно, конечно, признав все исключительное и грандиозное значение такого предприятия, и побранить. Редакция отнеслась небрежно к одной из центральнейших частей всякого словаря: personalia. Стыд и позор – отсутствие имен П. А. Голубева, Дмитриева-Мамонова, Голодникова, Вруцевича, д<окто>ра Бека и мн<огих>, мн<огих> других[95]. – В письме к Ан<атолию> Ник<олаевичу>Турунову у меня составился целый список таких пропусков[96]. Почему нет генерал-губернаторов, в том числе Гондатти? Ведь это же исторические вехи!

Но так или иначе – все же свершилось! Миф претворился в реальность. И, несомненно, пойдут теперь подражания. Когда я был в Киеве[97], меня усиленно расспрашивали о плане нашей энциклопедии – очевидно, там уже бродит мысль о к<акой>-н<и>б<удь> С<оветской> У<краинской> Э<нциклопедии>.

Неполнота и недостаточность биографического отдела в первом томе «Сибирской советской энциклопедии» продолжали беспокоить М. К., и, занимаясь следующими томами, он пытался исправить эту ситуацию. Своей тревогой он делится со Здобновым 27 ноября 1929 г.:

Я считаю прямо необходимым, чтоб Вы выступили с рецензией в «С<еверной> Аз<ии>» или в «Библиографии», взяв тему именно Personalia. Если решите писать, я охотно поделюсь с Вами материалами; мне ведь неловко выступать.

Надо принять меры, чтоб выправить эту линию в следующих томах[98].

Приводя конкретные примеры неоправданных сокращений, М. К. упоминает и о статье, посвященной ему лично («не указано ни одной библиографической работы, хотя у автора заметки обо мне они были обозначены[99]. Это в Н<ово>сиб<ирск>е, стало быть, вычеркнули»), и о других «испорченных» заметках («Аввакум», «Авдеева»). И заключает (в том же письме к Здобнову):

Конечно, было бы несправедливо писать об ССЭ, не отметив ее исключительных достоинств. Свежесть, оригинальность, продуманность, обилие монографий <так!>, к<ото>рые она дает (ну, напр<имер>, туруновские «Газеты»)[100], – но вместе с тем необходимо со всей решительностью подчеркнуть возмутительно поставленный отдел Personalia. Редакция безжалостно, произвольно сокращала текст и библиографию. Например, я написал сжатый очерк о Вениаминове, редакция сделала заметку, к<ото>рая дает меньше материала, чем старый Брокгауз – и, стало быть, не только не отменяет старое издание, но делает его нужнее, – то же самое с заметкой об Иакинфе Бичурине (писал Г. С. Виноградов) и нек<оторых> др<угих>.

Зачем это было делать. В то же время заметки зоологов или геологов изобилуют personal’ной библиографией, – часто совсем ненужной, – т<ак> к<ак> перечисляются небольшие заметки, – но редко указывается, где найти основные сведения о том или ином деятеле.

Ко времени выхода первого тома М. К. успел выполнить большинство обязательств, взятых им на себя по дальнейшим томам, в том числе завершить большую и принципиально важную («монографическую») статью «Сибирская литература», в которой он пытался обобщить и свести воедино свои многолетние занятия сибирскими темами (от фольклора до современных писателей). Работа делалась долго и давалась с трудом. В письме к Здобнову от 7 марта 1928 г. (из Иркутска) М. К. признавался:

Статья моя (для ССЭ) меня замучила. Шутка ли на 10–12 примерно страницах изложить историю сиб<ирско>й литературы, когда нет ни одной подготовительной, предварительной работы! Приходится все писать по первоисточникам. Правда, я неплохо успел поработать в Питере во время январского пребывания там, но это все-таки было только ничтожной частью из того, что нужно было сделать. Здесь же многого нет. Нет даже полных комплектов «Отеч<ественных> Записок» – не говоря уже о таких вещах, как «Амур»[101] и пр. Не знаю, как выйдет. Боюсь даже, что не успею к сроку.

Статья была написана «к сроку», однако подвергнута редакционной правке и сокращениям до такой степени, что М. К. собирался разбить ее на несколько публикаций. 22 ноября 1928 г. он сообщает Здобнову (из Ялты):

Относительно большой статьи веду все еще переписку с Сиб<ирской> энциклопедией. Я все же упорно предлагаю им печатать целиком. Тогда, для «С<еверной> А<зии>» (для 2‑го №) – я дам статью примерно на такую тему: «Этапы развития сиб<ирской> темы в рус<ской> литературе».

Статьи под таким названием, однако, не появилось, и следует думать, что М. К. удалось убедить редакцию «Сибирской советской энциклопедии» поместить его статью целиком.

Осенью 1931 г., когда третий том энциклопедии был уже полностью завершен, М. К. вернулся к своей статье и, видимо, основательно ее переработал. 23 сентября 1931 г. он писал А. А. Богдановой:

Вы, конечно, понимаете, что печатать сейчас статью, которая писалась чуть ли не три года тому назад (да не чуть ли, а действительно так: уже более трех лет – в 1928 г.) совершенно невозможно. Перерабатываю изо всех сил, что невероятно скучно и нудно – и выходит все равно плохо[102].

Статья «Литература сибирская» состояла из нескольких разделов, и М. К. был автором лишь первого из них (дореволюционный период). Второй, «послеоктябрьский», период изложил А. В. Высоцкий (1897–1970), возглавлявший с 1928 г. редакцию «Сибирских огней» и редактировавший в «Сибирской энциклопедии», наряду с М. К., раздел «Литература и искусство». Третий раздел, «Сибирь в западноевропейской литературе», написал М. П. Алексеев. Четвертый был посвящен бурятской литературе.

Третий том увидел свет в середине 1932 г., когда ситуация в «Сибирской советской энциклопедии» радикально изменилась. Главным редактором был назначен в 1930 г. Б. З. Шумяцкий, журналист, дипломат, участник Гражданской войны в Сибири; Ансон и Басов значились его помощниками. Идеология все более подчиняла себе научно-культурную жизнь, и статья «Литература сибирская» вполне отражала эту общую тенденцию. Автор пользовался (и, вероятно, по убеждению) «марксистской» терминологией. В начале статьи читаем:

…л<итература> с<ибирская> есть участок общерусской лит<ерату>ры, отображающий на краевом (местном, областном) материале ее общий путь развития и происходящие в ней процессы борьбы классов. Наблюдаемые же в ней специфические местные черты и особенности являются лишь результатом той конкретной обстановки и условий, в которых протекал на местах общий процесс классовой борьбы и которые определили ту или иную расстановку социальных сил[103].

И все же, несмотря на неизбежную идеологическую «шелуху», М. К. справился со своей задачей, представив историю сибирской литературы в процессе ее развития и обозначив ее основные этапы от истоков до 1917 г. Он определил и выделил ее «типы» (тобольский, иркутский), определил характер «сибирской романтики» и т. д. Вплоть до настоящего времени эта статья воспринимается как «точка отсчета» и неизменно упоминается в многочисленных ныне исследованиях, посвященных сибирской литературе[104].

Переселившись в 1930 г. в Ленинград, М. К. постепенно отходит от работы для энциклопедии, особенно после ареста Казаринова и разгрома редакции в 1933–1934 гг. Тем не менее в эти годы он готовит ряд статей для четвертого и пятого томов (некоторые были написаны, вероятно, раньше). Редакционная жизнь «Сибирской советской энциклопедии» еще слабо теплилась в 1934–1936 гг. (секретарем редакции был в те годы Г. А. Вяткин). В целом же наступил период угасания и краха этого масштабного начинания.

Сколько статей опубликовал М. К. в последующих (после первого) томах «Сибирской советской энциклопедии»? В. П. Томина указывает десять биографических заметок для второго тома и две работы (статья «Сибирская литература» и заметка о С. В. Максимове) – для третьего[105]. В действительности их было, конечно, больше[106]. Предполагаем, что перу М. К. принадлежат статьи о Н. В. Кирилове[107] и А. К. Кузнецове во втором томе.

Четвертый и пятый тома энциклопедии, как известно, не вышли. В четвертом томе, впервые опубликованном в Нью-Йорке (1992) по корректурному экземпляру М. Азадовского, имеются две публикации, подписанные «М. А.»: первая часть статьи «Песни» («Песни русского населения») и первая часть статьи «Сказки и сказители». Однако почти с полной уверенностью его можно считать автором следующих неподписанных статей: «Омулевский», «Параша-сибирячка», «Пекарский», «Н. А. Полевой», «Радищев», «Ровинский», «Серошевский»[108], «П. А. Словцов».

Что касается пятого тома, то, ссылаясь на материалы Государственного архива Новосибирской области, В. П. Томина указывает девять биографических заметок и одну общую статью («Этнографические изучения в Сибири»[109]).

Резюмируя эти сведения, можно утверждать: М. К. написал для «Сибирской советской энциклопедии» в целом более 70 статей и заметок (некоторые из них были отклонены редакцией).

Работа в энциклопедии затухает окончательно в течение 1937 г. Правда, еще в январе редакция (в надежде, что издание будет продолжаться) провела совещание, на котором обсуждались первые напечатанные листы четвертого тома. 1 февраля А. А. Ансон информировал Б. З. Шумяцкого о том, что совещание установило в этом томе «ряд одиозных фамилий (Вегман, Виленский-Сибиряков и др.)», а потому приняло решение «верстку и печатание приостановить», провести «полную проверку всех текстов» и т. п.[110]

Пройдет год, и Ансон вместе с Шумяцким пополнят ряд «одиозных фамилий».

Вскоре после окончания войны А. Н. Турунов, причастный в свое время к изданию «Сибирской советской энциклопедии» в качестве одного из авторов, а также технического редактора и выпускающего отдельных томов, пытался привлечь общественное внимание к незавершенной энциклопедии. «…Беспокоит меня, – писал он 20 декабря 1945 г. М. К., – судьба неоконченного издания ССЭ. Я составил из отд<ельных> словников и лично переписал уже полный сводный словник пятого тома, который (том) существовал лишь в замыслах. Как Вы думаете – не своевременно ли поднять вопрос о доиздании оставшихся двух томов?»[111]

По этому поводу Турунов обращался к академику В. А. Обручеву, члену-корреспонденту Н. Н. Баранскому и другим известным ученым. Письмо, составленное Туруновым и этнографом Н. И. Леоновым и подписанное Обручевым, Баранским и Азадовским, было отправлено на имя Г. М. Маленкова, секретаря ЦК КПСС, руководившего советской идеологией. О результатах этого обращения Турунов сообщил М. К. 27 октября 1946 г.:

Мои попытки кой к чему привели. 12 сентября вопрос о доиздании недостающих томов обсуждался в небольшом заседании в отделе пропаганды и агитации ЦК (по письму Вл<адимира> Афанас<ьевича>, Н<иколая> Н<иколаевича> и Вашему). Я был вызван и отстаивал необходимость докончить издание. Пришли к решению: 1) IV и V томов не издавать в том виде, как они подготовлены, но издать заново справочник о Сибири типа «ССЭ» в двух томах (на все буквы), одновременно с новым изданием БСЭ[112], которое готовится, и силами БСЭ. Включить это в их издат<ельский> план. 2) Издать в тираже 200–300 экз<емпляров> словники IV и V неизданных томов «ССЭ» (и сохранить тем их для вечности!) и 3) Вытребовать в Москву архивы неизданных двух томов «ССЭ» и использовать этот материал при подготовке нового двухтомного издания. Говорилось и о том, что нужно-де несколько переориентировать энциклопедию – усилив географический отдел. Избегать также больших статей, которые и погубили дело[113].

М. К. отнесся к этому проекту скептически («Ваш скептицизм в отношении Сиб<ирской> Энциклопедии я не разделяю», – укорял его Турунов[114]). Однако в конечном счете М. К. оказался прав: издание не удалось возобновить. Попытки реанимировать его в новейшее время способствовали изданию четвертого тома в США и появлению нескольких публикаций, излагающих историю этого уникального проекта.

Весной 1928 г. М. К. получил официальное письмо из Праги от Романа Якобсона, написанное 10 мая на бланке нового чешско-немецкого журнала «Slavische Rundschau»[115]:

Ввиду того, что Вы в курсе очередной научной и литературной работы в Иркутске, было бы превосходно, если бы <Вы> взяли на себя ведение систематической иркутской культурной хроники для журнала. Имеется в виду подробно информировать обо всем существенном, что в научной и художественной жизни славянских стран происходит. Подробности найдете в прилагаемом листке. Напишите, согласны ли Вы быть постоянным культурным референтом журнала для Иркутска. Буду Вам очень благодарен, если, в частности, поможете мне завербовать желательных сотрудников в Иркутске по актуальным культурным вопросам. Со стороны советского полпредства отношение к журналу самое благосклонное, и никаких недоразумений участие в журнале повлечь за собой не может. Гонорар составит около 100 герм<анских> марок за печатный лист.

Если Вы считаете более целесообразным реферировать только об известном круге явлений культурной жизни, то укажите, пожалуйста, к кому Вы рекомендовали бы обратиться за постоянным реферированием по остальным вопросам.

Материалы для журнала могут быть присылаемы на русском языке и будут в этом случае переводиться на немецкий язык в редакции (74–3; 1)[116].

Р. О. Якобсон, впоследствии всемирно известный славист, был одним из семи членов редколлегии «Slavische Rundschau», издававшегося с 1929 по 1936 г. под редакцией профессоров Ф. Спина (министра общественного труда Чехословацкой республики) и слависта Г. Геземана. Задуманный как «информативный», этот журнал стремился представить широкую панораму научной и культурной жизни славянских стран, а потому, наряду с обзорными статьями, значительное место в каждом номере уделялось рецензиям, библиографии, хронике.

Ближайшим помощником Якобсона был П. Г. Богатырев (1893–1971), этнограф-славист, снискавший себе к тому времени известность благодаря книге «Чешский кукольный и русский народный театр» (1923). С 1921 г. Богатырев проживал в Чехословакии, будучи референтом-переводчиком советского представительства (вернулся в СССР в 1939 г.). Был участником Пражского лингвистического кружка; преподавал в западных университетах. В дальнейшем (уже в послевоенное время) М. К. сблизится с Богатыревым и его семьей, найдет в нем профессиональную и дружескую поддержку, притом что их подходы к народному творчеству были различны.

В результате обращений такого рода, направленных в разные страны, редакция будущего журнала сформировала блестящий авторский коллектив, состоящий из ученых-этнографов, историков литературы, лингвистов, библиографов, искусствоведов, писателей…[117] В списке авторов журнала, помещенном в рекламном выпуске журнала, среди деятелей русской науки и культуры значились: Л. Булаховский, В. Буш, В. Виноградов, Г. Винокур, А. Георгиевский, В. Гиппиус, Е. Елеонская, Д. Зеленин, Б. Ларин, А. Скафтымов, Ю. Соколов, Б. Томашевский, Ю. Тынянов, В. Шкловский, Г. Шпет, Б. Эйхенбаум, И. Эренбург, П. Эттингер… Привлечены были также эмигранты (Е. Аничков, А. Бем, С. Гессен, Е. Ляцкий, Ф. Тарановский, Д. Чижевский, А. Ященко и др.)[118]. Восточная Сибирь представлена в этом списке, помимо Азадовского, М. П. Алексеевым, которого М. К., тотчас откликнувшись на предложение из Праги, рекомендовал Якобсону. О содержании его письма к Якобсону можно судить по ответному письму последнего от 17 июня 1928 г.:

Очень рад Вашему предложению давать систематические обзоры сибирской культурной жизни. На сибирскую культурную хронику в каждой книжке журнала будет отведено 1–2 страницы. Гонорар за постоянную культурную хронику составит 12–25 герм<анских> марок за страницу. Очень желательно, чтобы в эту хронику входила не только научная жизнь – деятельность научных обществ, научных, исследовательских и учебных учреждений, экспедиции, раскопки, планы издательств и т. д., но и художественная жизнь – выставки, театр и т. д. Что касается юридических наук, то они не входят в сферу интересов журнала[119]. Приглашение М. П. Алексееву посылаю.

Буду Вам очень признателен, если Вы дадите в периодическую печать небольшую заметку о «Сл<авише> Р<ундшау>» на основании прилагаемых материалов и пошлете мне вырезку или сообщение, где и когда заметка появилась (74–3; 3).

Написал ли М. К. такую «заметку», неизвестно. Однако он продолжал – в меру сил – содействовать новому изданию: рекомендовал редакции Г. С. Виноградова, переслал в Прагу статью Н. К. Ауэрбаха[120] и, видимо, способствовал контактам «Slavische Rundschau» с А. П. Георгиевским[121]. Все это явствует из письма (открытки) Якобсона к М. К. от 12 января 1929 г.:

Ваша статья о научной жизни Сибири уже сдана в печать и появится во 2‑м, т. е. февральском, номере[122]. Спасибо за статью Ауэрбаха. Она пойдет в 3‑м или 4‑м номере. Георгиевский прислал обзор дальневосточной научной жизни[123]. Ждем от Вас дальнейших материалов. От Алексеева получил интересную рецензию на посланную ему редакцией новую польскую книгу о поляках в Сибири[124]. Виноградову заказал рецензию на новые книги по детскому фольклору[125]. Просил его посодействовать, чтобы редакция получила рецензионный экземпляр сказок, собранных Вашими учениками[126]. Как видите, «поддерживаем контакт» с сибиряками. Ждем от Вас новых материалов (74–3; 4).

В конце 1928 г. М. К. писал (из Ялты в Иркутск) М. П. Алексееву:

Я очень рад, что редакция «Sl<avische>R<undschau>» так внимательна к нам – это компенсирует забывчивость некоторых «столичных друзей»[127]. Рад и тому, что мы, очевидно, вместе появимся с Вами в первой книжке[128]. Я бы советовал Вам под фамилией поставить в скобках (Irkutsk)[129].

В пражском журнале М. К. собирался публиковать не только обзорные статьи. 5 января 1929 г. он сообщает Алексееву:

Недавно получил письмо от Богатырева. «Slavische Rundschau» на днях выходит. Мой обзор пойдет во втором № (февральском). Издание, видимо, чрезвычайно солидно обеспечено и обставлено. Хочу закончить свои работы о Тургеневе и послать туда. Это вернее, чем устраивать их в педфаковских сборниках и потом терпеть попреки за ненужность тем.

Однако ни одной «тургеневской» работы М. К. в «Slavische Rundschau» не появилось (ни в 1929 г., ни позднее). Его первая статья в мартовском номере журнала называлась (в немецком переводе) «Wissenschaftliche Tätigkeit in Sibirien» («О научной работе в Сибири») и представляла собой панораму сибирской научной жизни после 1917 г.; перечислены были основные научные учреждения Томска, Иркутска, Владивостока и ряд работ по фольклору, этнографии, диалектологии, истории литературы, изданные в Сибири за минувшее десятилетие[130]. Вторая обзорная статья, посвященная научным трудам по сибиреведению за 1928–1929 гг., появится в шестом номере за 1930 г. Выполняя просьбу Арсеньева, просившего его о рецензии на книгу «Быт и характер народностей Дальневосточного края» (Хабаровск; Владивосток, 1928; совместно с Е. И. Титовым)[131], М. К. отметил ее словами: «…написана столь искусно, что может быть причислена к лучшим работам о сибирских народностях»[132]. Одобрительно упомянута была также работа Арсеньева «Ледниковый период и первобытное население Восточной Сибири» (Владивосток, 1929)[133].

В целом же за подписью М. К. в «Slavische Rundschau» появилось пять публикаций. Примечательна среди них последняя по времени заметка, посвященная линогравюрам Б. И. Лебединского. О творческом сотрудничестве Лебединского с М. К. во второй половине 1920‑х гг. свидетельствуют два последних выпуска «Сибирской живой старины»[134] и целый ряд других изданий, оформленных художником[135]. Оба альбома, о которых шла речь на страницах «Slavische Rundschau» («Иркутский острог» и «Московские ворота города Иркутска»), также были изданы под эгидой ВСОРГО (Секция общего и школьного краеведения).

Участие М. К. в «Slavische Rundschau» прекращается в 1933 г. Железный занавес в то время еще не опустился, и советским ученым не возбранялось публиковаться в зарубежных изданиях. Собственно, М. К., лично связанный после 1925 г. с западноевропейскими учеными (К. Крон, И. Поливка), пользовался этой возможностью еще до того, как получил приглашение от Р. Якобсона. О публикации части «Сказок Верхнеленского края» в чешском журнале «Národnopisný vĕstnik» говорилось выше. В 1926 г. М. К. рассказал о состоянии этнографической науки в Сибири на страницах нового штуттгартского журнала «Ethnographischer Anzeiger» («Этнографический бюллетень»)[136]. Обзор под названием «Библиография сибирского фольклора. 1917–1926» был помещен в пражском журнале «Slavia»[137]. Кроме того, начиная с 1927 г. М. К. регулярно (вплоть до 1930‑х гг.) сотрудничает с немецким периодическим изданием «Volkskundliche Bibliographie» («Библиография по народоведению») – информирует западных коллег о новых изданных в СССР работах по фольклору и этнографии.

Однако, проявляя в этом отношении осторожность, М. К. уже в начале 1930‑х гг. до минимума сокращает (точнее, вынужден сократить) свои контакты с западными коллегами, ограничиваясь официальными запросами или ответами на поступающие к нему обращения (сохранились письма от Иржи Горака, Андре Мазона, Альбера Маринюса и др.).

Этнография, краеведение, библиография и декабристы – таковы основные направления научной деятельности М. К. в Иркутске. Историко-литературные темы отступают в этот период на второй план. Тем не менее ученый сохраняет верность двум любимым писателям – Короленко и Тургеневу.

17 января 1927 г. М. К. произнес доклад о творчестве Тургенева в иркутском Доме работников просвещения (вечер, посвященный Тургеневу)[138]. Через несколько дней он выступил на вечере памяти А. М. Станиловского[139], а 25 января – на открытом заседании совета ИРГОСУНа, посвященном пятилетию со дня смерти Короленко. Доклад назывался «Сибирь в творчестве Короленко» (текст выступления появится через день в местной газете). Продолжая тему, поднятую в читинской статье 1922 г., М. К. называл Короленко «первым писателем, художественно отразившим подлинную Сибирь, ее природу и быт», родоначальником и зачинателем «сибирской темы» в русской литературе[140].

Эта тема была для М. К. важнейшей, и не вызывает удивления, что статья о Короленко создавалась и совершенствовалась им в течение долгого времени. В январе 1925 г. он называет ее (в письме к Н. В. Здобнову) «уже готовой», а в середине 1926 г. в письме к В. Д. Вегману – «на две трети готовой»[141]. Опубликованная в 1927 г. к пятилетию со дня смерти Короленко в первом номере «Сибирских огней», статья носила название «Поэтика гиблого места»[142]. Позднее «со значительными дополнениями и изменениями в тексте» она появится в «Очерках литературы и культуры Сибири»[143] и еще позднее, в сокращенной редакции под названием «Якутия в творчестве Короленко», – в сборнике «В. Г. Короленко в амгинской ссылке» (Якутск, 1947).

Эта статья занимает в научном наследии М. К. особое место[144]. Она написана свободно, «широкой кистью» и заметно выделяется (как и статья 1922 г.) на фоне «академических» работ М. К., более строгих и сдержанных. В ней немало лиризма, поэтического чувства. «Анализ пейзажных „зарисовок“ Короленко, – подчеркивал Б. Н. Путилов, – выполнен исследователем не только с завидной историко-литературной тщательностью, но и истинно художническим увлечением»[145]. Этот «эссеистический» уклон в данном случае вполне объясним. Короленко, как известно, был сослан в Восточную Сибирь и провел три года (1881–1884) в Якутии – в Амгинской слободе (в 200 километрах от Якутска), откуда не раз отлучался в соседние селения. Это были места хотя и не близко знакомые М. К. (в Якутии он никогда не был), но хорошо известные ему по устным рассказам родственников, обитавших на севере Иркутской губернии, по рассказам и трудам бывших ссыльных, ставших затем профессиональными якутоведами (Майнова, Ионова, Виташевского), по трудам археолога и якутоведа П. П. Хороших[146]. Да и собственные впечатления от Верхоленского края, полученные во время экспедиции 1915 г., никогда не угасали в его памяти. Нет сомнений: отношение М. К. к этой теме было неравнодушным, «личностным», а потому, говоря о скалистых ленских берегах, непроходимых дебрях, воздухе и даже запахе тех мест, он не мог удержаться от взволнованного, эмоционального тона. «Этот случай, – продолжает Б. Н. Путилов, – далеко не единственный в практике ученого. Многие темы его исследований были подсказаны личными жизненными впечатлениями, и работы эти проникнуты своеобразным лиризмом»[147].

Короленко в изображении М. К. – это прежде всего талантливый писатель-пейзажист, первый, кому удалось запечатлеть хмурый и тоскливый образ края, где царствует мрак и холод. «Сибирская поэтика Короленко – поэтика гиблого места»[148]. Пейзаж в сибирских рассказах Короленко безрадостен, он отражает то же настроение, каким проникнуты люди, оказавшиеся в Сибири, как правило, не по своей воле: каторжане, ссыльные, изгнанники. Суровый, «гиблый» пейзаж северной Сибири, определяющий ее неповторимый облик, неотделим от душевного состояния человека— этот мотив звучал уже в первой статье М. К.: «Короленко сумел схватить и передать ту тайную связь, которая существует между духом страны и духом ее жителей…»[149]

Писатель, по убеждению М. К., далек от романтического умиления Сибирью, свойственного некоторым авторам XIX в., ему чужд и сухой «этнографизм» (увлечение «местными» словами и деталями), и «областной патриотизм». Короленко по-новому осмысляет «сибирскую тему», пытается уловить неповторимую сущность сибирской природы и сибирского быта. Он почувствовал и сумел художественно (эпитетами, сравнениями, всей системой образов) передать сибирский колорит, воссоздав в своих рассказах и очерках подлинную Сибирь. «…Незабываемыми, – пишет М. К., – остаются в русской литературе его ленские пейзажи, картины ленского ледохода и его замечательные поэмы сибирского мороза и полярного сибирского солнца, только один раз в году озаряющего убогие лачуги, приютившиеся у отвесных скал в какой-нибудь проклятой и гиблой щели»[150].

Короленко принято называть учеником Тургенева, и для М. К. оба эти автора были неразрывно связаны.

Продолжая в Иркутске свои тургеневские изыскания, М. К. готовит в 1925–1926 гг. работу, посвященную Тургеневу-журналисту[151]. Анализируя анонимные парижские корреспонденции в трех книжках некрасовского «Современника» за 1847 г., их содержание, структуру, стилевые признаки и т. п. и сопоставляя их – на широком историко-литературном фоне – с другими, бесспорными тургеневскими текстами, М. К. доказательно обосновывает авторство Тургенева, демонстрируя при этом собственный исследовательский метод: выяснение истины – при отсутствии неопровержимых документальных источников – путем анализа, сопоставлений и рассуждений.

Следует сказать, что эта атрибуция М. К. долгое время вызывала сомнения. Признанная в свое время В. Е. Евгеньевым-Максимовым, Ю. Г. Оксманом, М. К. Клеманом, Н. К. Пиксановым, она впоследствии игнорировалась или отвергалась другими литературоведами[152]. Работу М. К. обошла вниманием даже группа специалистов, готовивших второе (тридцатитомное) Полное собрание сочинений и писем И. С. Тургенева (1978 – по настоящее время).

Существуют, однако, и другие мнения.

Приведем выдержку из единственного известного нам печатного отклика на работу М. К., не упомянутого ни в «Библиографии 1944», ни в «Указателе 1983». Называя ее «ценным и интересным дополнением» к опубликованным работам по розыску новых тургеневских текстов, рецензент пишет:

Кто хочет узнать, как относился молодой Тургенев к современной ему французской литературе и искусству, к разным общественным новостям 1847 года за границей, тот после интересной и живо написанной книжки Азадовского с особым вниманием перечитает эти «Затерянные фельетоны» Тургенева[153].

Приведем и более позднюю оценку:

По сути дела, перед нами целый пласт новых материалов, относящихся ко второй половине 40‑х годов. Атрибутированные М. К. Азадовским тексты вводят в сферу нашего изучения немало данных, которые так или иначе отзовутся потом в творчестве писателя. Признав правоту ученого, мы можем более основательно представить круг литературных и художественных интересов Тургенева, а также проследить, как формировалось мировоззрение писателя[154].

Статья была написана вскоре после смерти академика Н. А. Котляревского (1863–1925), первого директора Пушкинского Дома, и посвящена его памяти («Памяти автора „Старинных портретов“»[155]). В иркутской публикации указано, что она «была предназначена для сборника „Памяти ак<адемика> Н. А. Котляревского“», но издание, «к сожалению, не осуществилось»[156]. Заметим, что сборник под таким названием был издан уже в 1926 г.[157], тогда как о другом издании под тем же названием сведений не обнаружено.

Едва появившись, тургеневская статья М. К. сразу же получила известность в профессиональном кругу. 23 февраля 1927 г. П. Н. Сакулин сообщал М. К.:

У нас в Москве гостит теперь проф<ессор> Андрэ Мазон[158]. 25/II мы устраиваем с его участием соединенное заседание О<бщест>ва люб<ителей> росс<ийской> слов<есности> и литер<атурной> секции ГАХН[159]. Будет небольшая выставка тургеневских новинок. Покажем гостю и Вашу книжку (70–3; 3).

В 1929 г. Ю. Г. Оксман готовил для издательства «Academia» сборник под названием «Фельетоны сороковых годов». В этот сборник он включил и фельетоны Тургенева из первых книжек «Современника» – с примечаниями М. К. и его статьей, написанной, по существу, наново. Не повторяя мыслей, изложенных в предыдущей работе, ученый существенно расширил и уточнил аргументацию[160].

Помимо Тургенева и Короленко, «вечных спутников» М. К., в 1920‑е гг. в поле его зрения попадает литератор, казалось бы, неожиданный… Н. Г. Чернышевский. Работая в Иркутском окружном архивном бюро, М. К. обнаружил несколько записок Чернышевского и ряд секретных документов, связанных с его пребыванием в Вилюйске. На этом материале и построен его небольшой очерк («этюд»), помогающий дополнительно осветить некоторые эпизоды биографии «государственного преступника»[161].

Впоследствии Чернышевский вновь привлечет внимание М. К., но не как политический узник, а как мыслитель 1860‑х гг., выразитель «революционно-демократических» взглядов на фольклор.

Глава XVIII. Литература. Театр. Музей

Научная деятельность М. К. в период его пребывания в Иркутске неотделима от его участия в литературной и культурной жизни города. Историк и знаток русской словесности, руководитель историко-литературной секции ВСОРГО, знаток и любитель русской поэзии, он был, естественно, связан с иркутской литературной жизнью 1920‑х гг.

К тому времени, как М. К. переехал из Читы в Иркутск, объединение «Барка поэтов» уже прекратило свою деятельность; его сменил «Кружок молодых поэтов» при Иркутском университете, чьи имена получат со временем всероссийскую известность: Иосиф Уткин, Михаил Скуратов, Джек Алтаузен, Иван Молчанов-Сибирский, Валерий Друзин (впоследствии критик и литературовед). На основе этого кружка в марте 1923 г. оформляется новое объединение под названием ИЛХО (Иркутское литературно-художественное объединение); к «илховцам» принадлежали, помимо названных, поэт А. И. Балин (1890–1937; расстрелян)[1], художник Д. А. Болдырев-Казарин и комсомольский поэт В. И. Непомнящих (1907–1954). К этому кругу примыкали также Е. И. Титов, выпустивший в 1923 г. в Иркутске сборник «Стихотворения», и молодая поэтесса Е. В. Жилкина (1902–1997), студентка Иркутского университета, начинавшая в те годы свой путь в литературе. Молодые писатели устраивали литературные вечера, проводили встречи и диспуты (нередко в редакции газеты «Власть труда»); их рупором в 1923 г. становится журнал «Красные зори» (вышло пять номеров). Кроме того, в 1923–1924 гг. иркутские поэты-комсомольцы выпустили в свет несколько коллективных стихотворных сборников («Май», «Ильичу»). Вскоре, однако, объединение распадается: его зачинатели (Алтаузен, Друзин, Скуратов, Уткин) покидают Иркутск[2]. В 1925 г. «состав ИЛХО снова меняется, а за ним и литературная платформа. ИЛХО принимает платформу Сибирского союза писателей, не примыкающего, как известно, ни к одному из существующих литературных объединений»[3].

В конце 1926 г. объединение продолжает работу. В его состав входит несколько беллетристов (среди них – И. Гольдберг), а также поэты: А. Балин, Л. Черноморцев, В. Непомнящих, Е. Жилкина, А. Мигунов, В. Вихлянцев и А. Мурыгин[4]. Однако вскоре ИЛХО прекращает свое существование, полностью влившись в Союз сибирских писателей.

Среди руководителей и наставников молодых поэтов были преподаватели ИРГОСУНа, в первую очередь Лев Михалкович[5] и Марк Азадовский. «Сходбища наши, поэтические бдения первое время были чаще всего именно на педагогическом факультете под водительством, отчасти, Льва Георгиевича Михалковича», – вспоминал М. Скуратов, подчеркивая, что Л. Г. Михалкович открыл ему глаза на Сибирь. «Он был яростный любитель и ценитель русской поэзии, – пишет Скуратов, – и особенно символизма и его вожаков – Александра Блока и Андрея Белого, да и Валерия Брюсова жаловал <…>. Я нередко сопровождал Льва Георгиевича Михалковича до дому по улицам Иркутска, ступая с ним по тогдашним дощатым тротуарам, ища советов и поддержки»[6].

Азадовский знал лично Балина, Друзина, Молчанова, Непомнящих[7] и Скуратова. Впрочем, круг его писательских связей не ограничивался Иркутском. Часто бывая в Новосибирске и посещая редакцию «Сибирских огней», он встречал там авторов этого журнала, с которым в те годы тесно сотрудничал, и его идейных руководителей (М. Басова, В. Вегмана)[8]. Среди корреспондентов и знакомых Азадовского в 1920‑е гг. мы находим Г. Вяткина, П. Драверта, В. Зазубрина, В. Итина… Углублению контактов в сибирской писательской среде способствовала и его дружба с Исааком Гольдбергом.

Михаил Скуратов вспоминал об одной из своих иркутских встреч с Азадовским и Гольдбергом:

В другой мой приезд к родным ангарским берегам Исаак Григорьевич подхватил меня под локоть на той же бывшей Большой улице:

– Что же это вы, былой столбовой сибиряк, иркутянин, ничего не напишете об ИЛХО, о самих илховцах?.. Давайте-ка зайдем к Марку Константиновичу Азадовскому да потолкуем о том. Он давно хочет попенять, что вы не выполняете своего долга – не пишете воспоминаний об Иркутском литературно-художественном объединении, об ИЛХО, которое было вашей наседкой.

Зашли на квартиру к Марку Константиновичу Азадовскому, которого я тоже числил одним из своих иркутских литературных наставников[9]. Он тогда еще жил в Иркутске, профессорствовал в Иркутском государственном университете. И хозяин квартиры, и Исаак Григорьевич – оба напустились на меня и распекали: стихи-то, мол, о Сибири пишете, а как же забывать хронику литературных событий в родном городе, участником и даже пионером которых ты был сам. Ай-ай-ай!.. Стыдно, а еще иркутянин называется[10].

«Сибирский энтузиазм» М. К. вдохновлял и увлекал иркутскую молодежь – так же, как ранее томских или читинских студентов. Между «профессором» и его питомцами завязывались доверительные, дружеские отношения. Так, М. Скуратов писал ему 5 августа 1924 г.:

Уезжая из Иркутска, я решил оставить Вам сборник моих стихов о Сибири за период 1922–1924 г.[11]

Зная Вашу любовь к моей родимой стороне, – я надумал эту маленькую тетрадочку передать не кому-нибудь другому, а именно Вам. В ней собрано все относящееся к Сибири из «коллекции» моих трудов. <…>

В случае какого-нибудь несчастия со мной (от этого никто не гарантирован) не забудьте меня и издайте мой сборник! (70–29; 1–2)

Приведем также отрывок из письма А. Балина от 25 октября 1926 г.:

Мне очень необходимо увидеться с Вами – непреодолимая жажда поделиться кое-чем накипевшим и наболевшим за последние дни. К своему горю, наши четверговые дни свиданий в этом году для меня отрезаны <…>. А поговорить с Вами о делах моих, достижениях и горьких срывах было бы для меня целительным бальзамом (58–4; 1).

Молодой человек обращается с просьбой о встрече к старшему наставнику, вызывающему к себе безусловное доверие!

Внимание М. К. к молодым сибирским поэтам стимулировалось его желанием обнаружить в их творчестве именно сибирское начало. Понимая «сибирскую литературу» как составную, хотя и особую часть общерусской и отстаивая ее право на самостоятельность, М. К. не раз подчеркивал: не место рождения или временного проживания и даже не «областная» тематика определяют принадлежность писателя к Сибири, а некое сибирское мироощущение: умение чувствовать сибирскую «натуру», особое видение сибирского быта и, конечно, преломление сибирской темы в художественном творчестве (классическим образцом такого «преломления» он полагал «Сибирские рассказы» Короленко). Изучение «сибирской темы» в творчестве современных, в особенности молодых, писателей-сибиряков казалось ему важным аспектом краеведческой работы.

В 1928 г. в Иркутске был издан коллективный сборник, озаглавленный «Иркутские поэты», в котором участвовали семь поэтов, среди них – участники сборника Иркутского литературно-художественного объединения и ученики М. К. – В. Вихлянцев, Е. Жилкина, В. Непомнящих, Л. Черноморцев[12]. Вступление к сборнику (под названием «Литературная традиция в Иркутске») написал Б. И. Жеребцов, подчеркнувший «этнографическую тему» и «местный колорит» в произведениях литературной молодежи. Сборник появился под грифом историко-литературной секции ВСОРГО, и нет сомнений, что поэты не раз читали свои произведения в университетских аудиториях и на заседаниях историко-литературной секции и что все это происходило под руководством или с участием М. К., редактора «Иркутских поэтов»[13].

С каждым из этих авторов М. К. связывали личные отношения и даже творческое сотрудничество. Как уже упоминалось, М. К. собирался написать предисловие к выполненному Вихлянцевым переводу второй части поэмы Шамиссо «Изгнанники», предназначавшемуся для «Сибирских огней», и позднее, возможно, редактировал послесловие переводчика. В. И. Непомнящих посылал М. К. в 1937–1938 гг. свои стихи и переводы (67–26). А Л. Н. Черноморцев (1903–1974), окончивший в 1927 г. Иркутский университет, позднее подчеркивал, что большое влияние на него оказали «этнограф Г. С. Виноградов, а еще более – историк литературы и этнограф-фольклорист М. К. Азадовский»[14].

Одним из наиболее ярких участников сборника был Анатолий Мурыгин[15], автор стихотворения «Декабрист», навеянного одноименным стихотворением О. Мандельштама (1917)[16]. Выскажем предположение, что и декабристская тема, и стихи Мандельштама были подсказаны молодому поэту именно М. К.

В рамках историко-литературной секции был осуществлен и коллективный «Сибирский литературно-краеведческий сборник» (Иркутск, 1928), соединивший в себе работы преподавателей (М. Азадовский, М. Алексеев, Ф. Кудрявцев, Л. Михалкович) и студентов (Б. Жеребцов, Л. Межерова[17], А. Нагибина[18]); редакторами значились М. К. и Исаак Гольдберг. Сборник открывался статьей М. К. «Сибирская литература. К истории постановки вопроса», посвященной отражению Сибири в русской и немецкой печати 1830‑х гг., в частности, литературно-издательской деятельности Н. А. Полевого, его сибирским статьям в «Московском телеграфе» и нашумевшей в свое время книге Г. Кёнига «Literarische Bilder aus Russland» (1837)[19]. М. К. выяснил, что в этой книге немецкий писатель впервые употребил термин «сибирская литература» и попытался осмыслить это понятие. Тем самым М. К. выдвинул гипотезу о сотрудничестве Полевого с Кёнигом.

Краеведческий ракурс сборника был усилен обстоятельной статьей Б. Жеребцова «О сибирской литературной традиции», а компаративистский его уклон – статьей М. П. Алексеева «Сибирь в романе Даниэля Дэфо»[20]. Статьи Л. Михалковича (о письмах Короленко) и Ф. Кудрявцева (о поэте Дмитрии Давыдове, считавшемся автором песни «Славное море, священный Байкал…») носили историко-литературный характер[21]. И наконец, сборник венчала библиография, составленная студентками Иркутского университета Л. Межеровой и А. Нагибиной, – указатель литературного отдела иркутской газеты «Восточное обозрение» за 1882–1906 гг.[22]: вероятно, М. К. рассматривал этот указатель как продолжение его собственной работы «Сибирь в художественной литературе» и дальнейшее библиографическое освоение сибирской темы в русской и западноевропейской художественной литературе[23].

Едва появившись, «Литературно-краеведческий сборник» попал в поле зрения цензуры и, подобно «Беседам собирателя» или отдельным номерам «Сибирской живой старины», оказался в списке запрещенных изданий. Внимание цензоров привлекли двенадцать публикаций Льва Троцкого за 1901–1903 гг., упомянутых в публикации Межеровой и Нагибиной. Правда, Троцкий печатал свои статьи в «Восточном обозрении» под псевдонимом Антид Ото, но в указателе псевдоним был раскрыт (крамольная фамилия упоминалась дважды)[24].

Единственная известная нам рецензия на этот сборник появилась на страницах «Северной Азии»; ее автором был Н. И. Леонов. Значительная часть рецензии посвящена первой статье о сибирской литературе, выполненной «с присущим Азадовскому уменьем и добросовестностью», тогда как очерк Б. Жеребцова показался рецензенту «менее удачным». Общая же оценка сборника, как и всей деятельности ВСОРГО, была чрезвычайно высокой:

Немногие издания могут поспорить, например, с «Сибирской Живой стариной» по тщательности редакторской работы и по внешнему оформлению. Только изумительная добросовестность работников ВСОРГО позволяет им при скудности средств добиваться того, что каждое новое их издание вносит что-то новое в наше знание о Сибири. В ряду изданий ВСОРГО рецензируемый сборник занимает вполне понятное и законное место, являясь результатом трудов его Историко-литературной секции[25].

Присутствие М. К. в литературной жизни Иркутска середины 1920‑х гг. было, мы видим, весьма ощутимым. К числу его многочисленных академических, административных, издательских и иных занятий и обязательств следует добавить активное участие в газете «Власть труда». Летом 1934 г., вступая в Ленинградское отделение Союза советских писателей, М. К. указал:

В 1927 г. в Иркутске вместе с писателем И. Гольдбергом явился организатором «Литературной Странички» при газете «Власть Труда», где поместил ряд очерков о сибирских писателях[26].

Не вполне ясно, о каких «очерках» упоминает М. К. «Литературная страничка» в газете «Власть труда» действительно появилась осенью 1926 г., и не подлежит сомнению, что ее инициаторами были именно Азадовский и Исаак Гольдберг. В течение 1926–1928 гг. М. К. выступал на страницах этой газеты девять раз[27]. Ему же принадлежит, по всей видимости, и ряд неподписанных заметок. С уверенностью можно, например, утверждать, что М. К. был составителем «Литературной страницы» в № 245 от 27 октября 1926 г. и автором нескольких заметок на той же странице[28]. Однако «очерков о сибирских писателях» обнаружить не удалось. С натяжкой к ним можно отнести лишь статьи М. К. под названием «Писатели-сибиряки в русской литературе»[29], а также «Короленко и сибирская литература»[30]. Не выявлено участие М. К. и в двухнедельном приложении к газете «Власть труда» под названием «Пятнадцать дней», выходившем с 8 января по 15 августа 1928 г. (всего 12 номеров)[31].

Будучи с юных лет любителем театра, М. К. не мог остаться безразличным к театральной жизни Иркутска 1920‑х гг., тем более что в то время, особенно в сезон 1926–1927 г., на городской сцене выступала прекрасная драматическая труппа во главе c М. М. Шлуглейтом[32].

Первым откликом М. К. на иркутскую театральную жизнь была статья, посвященная постановке «Горя от ума» Грибоедова, – этим спектаклем Иркутский драматический театр[33] открыл зимний сезон 1926/27 г. М. К. посетил этот спектакль вечером 24 октября вместе с И. Гольдбергом, который, рассказывая Анне Кроль о том, как провел этот день, между прочим писал:

Зашел к Марку, поболтал с ним о наших литературных делах, порылся в его книгах (у него хорошая подобралась библиотека), в 8 часов пошел в театр на «Горе от ума». <…> В театре было мало знакомых, бродили мы и болтали о спектакле (довольно плохом) с Марком…[34]

Впрочем, М. К. оценил этот спектакль не столь однозначно, как Гольдберг, хотя статья его начинается с критических замечаний в адрес режиссера, который «старательно затушевывает» поэтические элементы комедии («Артисты добросовестно старались читать стихи так, чтобы получилась проза. Но в таком случае зачем и почему писал автор стихами?»)[35]. Весьма слабой показалась М. К. и сценическая сторона постановки. Особенно неудачен, по его мнению, был исполнитель главной роли[36]: «Между Чацким и зрителем не создавалось связующих нитей симпатии»[37]. Тем не менее, утверждал рецензент, спектакль получился «значительный» благодаря артистке, исполнявшей роль Софьи.

Становится ясно, почему профессор-словесник счел нужным откликнуться в печати на эту постановку. Приведем заключительный фрагмент его статьи, написанной искренне и взволновано, – свидетельство того, сколь глубокое впечатление произвела на М. К. актриса, в игре которой он уловил созвучную ему интерпретацию образа:

Роль Софьи – одна из труднейших в русском репертуаре. <…> Одна из лучших исполнительниц роли Софьи – Германова (в Московском Художественном театре)[38] играет ее как еще не развернувшуюся светскую даму: она рождена, чтобы быть супругой Скалозуба, быть очаровательной хозяйкой и изменять мужу с его адъютантами.

Но замысел Грибоедова был гораздо глубже. Он рисовал натуру сильную и сложную. <…> И в этом именно плане играет Софью Парамонова[39]. И благодаря неравенству сил исполнителей драма Софьи заслонила на иркутской сцене драму Чацкого.

Я должен сознаться, что только в тонкой и проникновенной игре Парамоновой раскрылось мне впервые огромное общественное значение этого образа, впервые мне удалось так отчетливо осознать глубоко скрытую в нем революционную сущность[40]. Чацкий уходит со сцены куда-то в неизвестность, он не знает, где найдет успокоение его «оскорбленное чувство», как не знал этого и сам Грибоедов. Но ответ за автора дала история. Мы знаем, где завершились искания мятежной души Чаадаева – на Сенатской площади 14 декабря в Петербурге и в сибирских казематах[41].

Не этот ли путь предназначен был и Софье? И не скрываются ли в ее облике черты тех, кто делил впоследствии с теми же Чацкими казематы и изгнание? И не черты будущей жены Скалозуба уносил я из театра, но в строгих очертаниях созданного артисткой образа передо мной невольно вставало видение будущей жены декабриста[42].

19 декабря 1927 г. в Иркутске проходило юбилейное торжество, посвященное 30-летию городского театра (дата отсчитывалась с момента постройки и освящения каменного здания в 1897 г.). Город готовился к этому событию. Была создана юбилейная комиссия во главе с председателем горсовета, в которую вошли представители разных организаций, в том числе ректор ИРГОСУНа, председатель ВСОРГО и др. Литературный Иркутск представляли М. К. и Исаак Гольдберг («от объединения литераторов»)[43].

Другое событие театральной жизни Иркутска, привлекшее внимание М. К., – спектакль местного театра «Блоха». Переделка известной повести Лескова «Левша», предпринятая в 1925 г. режиссером А. Диким во 2‑м МХАТе (с декорациями и костюмами по рисункам Кустодиева), пользовалась тогда широкой известностью, и иркутский театр решил повторить эту антрепризу. Первое представление, состоявшееся 8 февраля 1928 г., вызвало у большей части публики вопросы и недоумение. Неудивительно: пьеса Замятина была попыткой реконструировать балаганное, «раёшное» действо, характерное для русского народного театра.

М. К., судя по его рецензии, более напоминающей профессиональную статью, был хорошо знаком не только с текстом замятинской «игры в четырех действиях» и постановкой ее во 2‑м МХАТе[44], но и со сборником статей, посвященных этому спектаклю[45]. Его статья-рецензия примечательна тем, что он выступает здесь одновременно как историк литературы, фольклорист, знаток народного театра и театральный обозреватель. Первый сообщает читателям историю пьесы, восходящую к сказу Лескова, второй излагает отличительные особенности «Блохи», стилизованной Замятиным под балаганную народную драму, и, наконец, третий анализирует достоинства и недостатки режиссерско-актерской работы иркутского театра.

Приведем несколько фрагментов этой статьи, написанной свободно, уверенно, «со знанием дела»:

Форма лесковского рассказа подсказала и форму сценического воплощения; она довольно четко вскрывается уже в том подзаголовке, которым снабжен текст и который воспроизведен в программах – «увеселительное, военно-драматическое представление» и т. д., то есть оно должно было явиться опытом воссоздания раешного, балаганного представления, опытом воссоздания народной драмы. <…>

«Блоха» и явилась одним из опытов такого воссоздания. Это был опыт балаганного, раешного действа и, например, на сцене 2‑го МХАТа это было определенно подчеркнуто путем наличия второй сцены, отдельного занавеса и даже особых балаганных кулис. Отсюда же в пьесе фигуры «халдеев», беспрерывно, на глазах публики меняющих свои лики и маски, отсюда буйная пестрота красок, разухабистые напевы, озорная дубинушка и задорное русское словечко, не договаривающееся до конца, но так недвусмысленно воспринимающееся зрительным залом, отсюда же и эти кувырканья, кривлянья и, вообще, все эти цирковые эффекты и прочие аксессуары, которые, кажется, так смущали публику первого представления «Блохи» в нашем театре.

Этот опыт реконструкции балаганного театра явился, конечно, не случайным капризом писателя и режиссера и не случайным явлением в нашей театральной литературе. Это была одна из попыток, наряду с основной линией театра, наметить и другую: дать театр как увлекательное зрелище, как самодовлеющую игру, увлечь и взволновать зрителя так, как до сих пор умеют волновать и пленять своими пестрыми нарядами и острыми шутками наши балаганщики.

Но было бы ошибкой думать, что балаганное искусство не идет дальше простого шутовства и гаерства. Это определенно неверно. Наши балаганщики – это ведь последние носители замечательного искусства старинных скоморохов (они назывались также «удивительные люди», это сохранено в пьесе), а их искусство было остро насыщено политическим и социальным содержанием. Недаром же весь XVII век заполнен борьбой правительства с этими представителями народного искусства: их «нещадно» бьют батогами, становят вне общества и усердно рассылают по дальним городам Севера и Сибири. <…>

Таким образом, «Блоху» никак нельзя воспринимать так же, как воспринимается обычный реалистический спектакль. Это народная игра, народный театр, а народный театр, как это настойчиво подчеркивает в своем предисловии автор[46], чужд реалистичности. Это – театр «условный от начала до конца», театр, где обнажено до конца игровое начало. И только так, как игру и условность, надлежит принимать этот спектакль. Иначе оно не будет понято, как это и случилось с многими на первом представлении пьесы[47].

Во второй части статьи М. К. подробно разбирает иркутский спектакль, отмечая при этом его недостатки. Один из них, наиболее крупный и досадный, с точки зрения рецензента, касается образа Левши:

В образе Левши вся прелесть и вся глубина пьесы. Без него вся пьеса была бы только сплошной красочной буффонадой. Но в этот мир красок и балаганщины автор вдвигает подлинную человеческую фигуру и заставляет зрителя напряженно и с участием следить за его судьбой. Перед нами – простец, но простец, отмеченный печатью гения, – простец, так просто и незаметно для себя пристыжающий хитроумных англичан и иных умников, перед нами нежный влюбленный, трогательно скучающий по своей Машке в чужой и технической Англии и отказывающийся во имя ее от генеральских почестей; наконец, перед нами гражданин, все время думающий о нуждах родной страны и умирающий под кулаками городовых, стремящийся успеть передать выведанный им у англичан секрет, как лучше чистить ружья.

Этот образ совершенно не удался артисту, игравшему героя (Зиновьев[48]). Это была чисто внешняя трактовка, за которой не чувствовалось никакого внутреннего содержания. Он не волновал и не трогал, он не сумел оказаться в центре пьесы, он не внес в нее ни лиризма, ни высокого гражданского и социального пафоса, которые, в сущности, и стоят в центре художественного замысла и только фоном для которых служит все это балаганное веселое действо. Левша Зиновьева был вял и скучен: он не веселил, не волновал, не умилял.

Статья завершалась лирическим аккордом, передающим эмоциональное отношение автора к спектаклю, который он не только посмотрел, но и сопережил, и которому посвятил серьезную, обстоятельную рецензию. Как бы извиняясь за свои критические высказывания, М. К. пишет:

Этими замечаниями я отнюдь не имею цели умалить значение и ценность постановки в целом. В общем, это был чудесный и необычный вечер – и выражением искренней признательности за этот большой и подлинно культурный спектакль хотелось бы мне заключить эти строки[49].

Мхатовский спектакль «Блоха» принадлежал, по-видимому, к тем театральным событиям, которые полюбились и надолго запомнились М. К. В 1930‑е гг., уже в Ленинграде, он приобретает для своего собрания живописи две акварели Кустодиева к мхатовскому спектаклю: «Лошадь Платова» (ныне – в Костромском государственном историко-архитектурном и художественном музее-заповеднике) и эскиз занавеса (ныне – в Санкт-Петербургском музее музыкального и театрального искусства)[50].

Устойчивый интерес М. К. к русскому народному театру находит подтверждение в его статьях, рецензиях и письмах разного времени. Так, в 1927 г. он публикует одобрительный отклик на книгу О. Цехновицера и И. Еремина «Театр Петрушки»[51]. Осенью 1946 г., посетив выставку в ленинградском Театральном музее, сообщает В. Ю. Крупянской, изучавшей русскую народную драму, что на этой выставке «очень красочно и убедительно показано пещное действо» и что «фольклорная тема находит разрешение в экспозиции»[52]. В 1949 г. с интересом читает статью саратовской фольклористки Т. М. Акимовой «Народная драма в новых записях»[53].

Замечания по тем или иным частным вопросам, связанным с народной драмой, обильно рассыпаны по письмам М. К. к В. Ю. Крупянской.

Последнее устное выступление М. К. на театральную тему, относящееся к его иркутскому пребыванию 1920‑х гг., состоялось 16 декабря 1929 г. и было посвящено спектаклю «Ревизор» на сцене Краснозаводского драматического театра, созданного в Харькове в 1922 г. и гастролировавшего в Иркутске в 1929–1930 гг. Спектакль состоялся 10 декабря, а диспут, устроенный Обществом языка, литературы и искусства при ИРГОСУНе, – 16 декабря. В прениях выступали университетские преподаватели (Азадовский, М. П. Алексеев, А. С. Гобов) и зрители.

Спектакль получил резко отрицательную оценку за формалистические трюки и введение ряда дополнительных персонажей. Выступающие отметили, что зритель прав, когда не принял спектакль в такой интерпретации[54].

К печатным и устным выступлениям на театральную тему примыкает отзыв М. К. о фильме «Коллежский регистратор» (по повести Пушкина «Станционный смотритель»), поставленном в 1925 г. Ю. А. Желябужским[55]. Еще в юности проявлявший интерес к кинематографу, М. К. вплоть до своих последних дней не переставал интересоваться этим видом искусства, следил за тем, что появлялось на экранах. Фильм «Коллежский регистратор» он оценил как «крупное завоевание советской кинематографии». Проанализировав соотношение бытового и социальных планов, он выделил игру главных актеров – Веры Малиновской (Дуня)[56] и Ивана Москвина (Симеон Вырин)[57]. «Он как будто опрокидывает все законы и условности экрана, – сказано о Москвине, – его игра кажется необычайно простой и бесхитростной. Эта простота и есть то самое напряжение искусства, о котором однажды известный русский художник Федотов обмолвился такими словами: „Будет просто, когда переделываешь раз со́ сто“[58]»[59].

Ограничивается ли деятельность М. К. как театрального рецензента и кинокритика этими публикациями? Позволительно предположить, что он откликался (печатно) и на другие понравившиеся ему (или, напротив, его возмутившие) спектакли и кинофильмы, публикуя свои отзывы в хабаровских, читинских или иркутских газетах без подписи или под псевдонимом.

Говоря о разностороннем участии М. К. в культурной жизни Иркутска 1920‑х гг., нельзя не сказать также о его роли в формировании Иркутской картинной галереи (с 1990 г. – Иркутский областной художественный музей им. В. П. Сукачева). Новейшая история Иркутского музея, восходящая к частному собранию В. П. Сукачева, начинается, собственно, в 1920 г. – после того как в Иркутске прошла национализация частных коллекций и собрание Сукачева вошло в качестве отдельного подразделения в состав Научного музея ВСОРГО (позже – Музей народоведения, еще позже – Иркутский областной краеведческий музей). Здесь, в бывшем особняке И. М. Файнберга, располагалась галерея живописи, состоящая из семи отделов, а в 1936 г. на ее основе был создан областной художественный музей, подчиненный Управлению по делам искусств Иркутского краевого исполкома.

Первым хранителем картинной галереи областного музея (после ее национализации в 1920 г.) был художник, скульптор и архитектор К. И. Померанцев (1884–1945); в 1926 г. его сменил Б. И. Лебединский, занимавший эту должность до 1932 г. К делам картинной галереи был подключен и М. К., всегда полагавший, что музейное строительство, особенно «на местах», – важнейшая часть краеведческой работы. Еще в 1916 г., призывая красноярцев увековечить память В. И. Сурикова, он предлагал создать в местном музее «Суриковскую комнату» и поднимал вопрос о необходимости «всенародной подписки в Сибири на приобретение суриковских картин»[60]. Уместно вспомнить также его выступление в Русском географическом обществе 24 марта 1917 г. в прениях по докладу Н. М. Могилянского.

Первые попытки М. К. пополнить фонды Иркутского госмузея относятся, по-видимому, еще к концу 1925 г. Сохранилось официальное письмо к нему от дирекции Музея с датой 29 ноября 1925 (?) г. (М. К. находился тогда в Ленинграде):

Иркутский государственный музей просит и уполномочивает Вас выяснить возможность пополнения художественных научных коллекций и библиотеки Музея из центральных фондов, возбуждать, с целью получения их, ходатайства, получать и отправлять их, производя расходы в соответствии с известными Вам средствами Иркутского Музея, а также выяснить вопросы о получении целевых ассигнований Главнауки на издательство и научно-исследовательские работы (67–13).

В июне 1927 г., в связи с декретом Совета народных комиссаров об использовании всех ресурсов страны для развития промышленности, было принято решение об усилении экспорта предметов старины и роскоши. Началась ликвидация Государственного музейного фонда[61], сложившегося за годы революции и Гражданской войны, и распродажа ценностей через Внешторг за границу. В процессе ликвидации сокровища Музейного фонда стали распределяться по другим музеям, в том числе и провинциальным. Именно тогда Краеведческий музей ВСОРГО предпринял ряд конкретных действий, направленных на то, чтобы обогатить иркутское собрание.

В иркутских архивах сохранились свидетельства непосредственного участия М. К. в этих событиях. Так, на первом заседании совета картинной галереи 31 марта 1927 г. было признано целесообразным командировать М. К. Азадовского в Москву и выдать ему «соответствующий мандат»; цель командировки – отбор произведений Музейного фонда для Музея ВСОРГО[62].

12 июня 1927 г. Иркутский государственный областной музей, «озабоченный получением выделенного ему художественного фонда», сообщает в Главнауку (Главное управление научными, научно-художественными и музейными учреждениями), что профессору М. К. Азадовскому, члену художественного совета при картинной галерее, поручается «выяснить вопросы, касающиеся передачи этого фонда в музей и отправки его в Иркутск». В обращении содержалась просьба «не отказать проф<ессору> М. К. Азадовскому в содействии и в сообщении относящегося к делу материала». Письмо было подписано заведующим Н. Н. Козьминым (должно быть, ввиду отсутствия Лебединского)[63]. В тот же день и за той же подписью музей направляет М. К. официальное письмо, подтверждающее его полномочия: «…Выяснить вопросы, относящиеся к передаче художественного фонда, выделенного Иркутской картинной галерее, и возможности отправки его в Иркутск». А в случае «выяснившейся возможности» – организовать пересылку[64].

В первой половине октября 1927 г., находясь в Москве и Ленинграде, М. К. вплотную занимается делами иркутского музея. 4 октября 1927 г. помощник начальника Главнауки Наркомпроса М. П. Кристи (позднее – директор Третьяковской галереи) направляет директору ленинградского отделения Музейного фонда Д. М. Максимову распоряжение «О допуске к отбору вещей из музфонда представителя Государственного Иркутского областного музея т. М. К. Азадовского». А протоколы заседаний совета картинной галереи свидетельствуют, что М. К. отбирал работы из Музейного фонда и в Третьяковской галерее[65].

15 октября М. К. отправляет в Иркутск телеграмму следующего содержания:

Ввиду предстоящей ликвидации фондов необходимо спешно отправить отобранные картины иначе потеряем уполномочьте отправить наложенным платежом пересылку телеграфируйте Москва Воздвиженка 7 Ваксбергу[66] мне выезжаю Иркутск понедельник[67].

В ответ Козьмин телеграфирует: «Музей уполномочивает Вас отправить наложенным платежом отобранные картины»[68].

В результате, добившись передачи в Иркутск ряда произведений живописи и графики из Государственного музейного фонда, М. К. занялся их отбором и отправкой. Процедура перемещения работ отражена в сохранившейся переписке Главного управления Наркомпроса, Музейного фонда и Иркутского краеведческого музея с октября 1927 г. по март 1928 г. В декабре 1927 г. ряд отобранных произведений привез в Иркутск Б. И. Лебединский.

Таким образом, уже в начале 1928 г. иркутская картинная галерея, как сообщает А. Д. Фатьянов (1915–2001), летописец и директор Иркутского художественного музея в 1946–1977 гг., «пополнилась богатым собранием произведений живописи, графики и предметами декоративно-прикладного искусства России, Европы и Востока из Государственного музейного фонда»[69]. Благодаря этому пополнению (к сожалению, Фатьянов не упоминает о роли М. К.) «появились полотна С. Виноградова, С. Жуковского, К. Коровина, Б. Кустодиева, И. Левитана, В. Соколова, А. Степанова и др. Ценным тогда пополнением были и картины художников-передвижников И. Шишкина „Перелесок“ и В. Поленова „Христос и грешница“ (уменьшенный вариант картины, находящейся в Русском музее). Тогда же прибыло большое собрание зарубежного фарфора, русского стекла и предметов камнерезного искусства»[70].

Попытаемся выяснить, какими именно произведениями живописи обогатился Иркутск при посредничестве М. К. Опираясь на печатный каталог Иркутского художественного музея, мы полагаем, что почти все поступления из Государственного музейного фонда в начале 1928 г. – результат его хлопот и переговоров в Москве и Ленинграде. Итак:

1) Ф. С. Рокотов. Портрет великого князя Александра Павловича в детстве.

2) В. Л. Боровиковский. Портрет великой княжны Александры Павловны.

3) В. К. Шебуев. Моисей со скрижалями.

4) И. И. Шишкин. Перелесок (полдень).

5) С. В. Иванов. У тюрьмы.

6) В. Д. Поленов. Христос и грешница.

7) В. А. Серов. Дети с козленком.

8) Б. М. Кустодиев. Портрет Николая Карловича фон Мекка.

9) Л. С. Попова. Портрет.

10) П. П. Кончаловский. Натюрморт[71].

Разумеется, этот список неполон (как неполон и каталог, которым мы пользовались), однако он вполне отражает предпочтения М. К., желавшего отобрать и направить в Иркутск лучшее из того, что предлагал Госмузфонд.

Весной 1928 г. М. К. сообщил на страницах газеты «Власть труда» о новых поступлениях в Иркутскую галерею (умолчав, разумеется, о собственном участии в их приобретении) и одновременно изложил свое видение развития местного музея:

Нам думается, что картинная галерея в Иркутске должна стать предметом сугубого внимания со стороны местной и общекраевой советской общественности, – думается, что необходимо было бы организовать что-либо вроде Кружка друзей картинной галереи[72], коллективным путем изыскивать средства для новых приобретений, призывать лиц, у которых имеются произведения искусства, жертвовать их в музей, наконец, может быть, следовало бы поставить вопрос о выделении картинной галереи из общего состава музея и развернуть специальный музей искусств в Иркутске[73].

Желание М. К. видеть в Иркутске самостоятельный художественный музей исполнится через восемь лет.

Говоря об инициативе М. К. в формировании иркутского музейного фонда[74], следует помнить о его причастности в 1920‑е гг. к художественной жизни Сибири и личных отношениях с сибирскими художниками. Он был, как уже отмечалось, тесно связан с Болдыревым-Казариным, дружил с Б. И. Лебединским. Был знаком и сотрудничал с художником и педагогом И. Л. Копыловым, поборником «сибирского стиля», основанного на слиянии европейской художественной культуры с национальными особенностями национальных меньшинств Сибирского края[75]. В поле внимания М. К. находилась, по-видимому, и деятельность сибирских художников, объединившихся в 1926 г. в общество «Новая Сибирь» (Новосибирск), в частности – А. В. Овчинникова[76].

В апреле 1927 г. в Иркутске открылась Первая всесибирская выставка, где экспонировались произведения 72 сибирских художников, и невозможно представить себе, что М. К. – несмотря на драматические обстоятельства своей жизни в тот период – не посетил эту выставку. В рецензии, написанной Исааком Гольдбергом, угадываются отголоски его бесед с М. К. и проявляется общее для обоих понимание задач, стоящих перед творческой молодежью Сибири:

Сибирское можно почувствовать в этих вещах. Но это еще, собственно, искания, опыты. Настоящая, подлинная сибирская душа еще не вскрыта нашими художниками: есть пока только сибирский материал, с которым многие из них обращаются бережно и умело. А поиски этой «сибирской души» должны составлять существеннейшую часть исканий нарождающихся крепких сибирских мастеров[77].

Точно так же, через призму «сибирской темы», оценивал творчество художников-сибиряков и М. К. Подобно Исааку Гольдбергу, он страстно желал видеть в Сибири, и прежде всего в родном Иркутске, свежие литературные силы, профессиональный театр, богатую картинную галерею и, конечно, плеяду талантливых сибирских художников.

Глава XIX. Год Великого перелома

Издание последних выпусков «Сибирской живой старины» пришлось на 1928 и 1929 гг. – период растущего наступления идеологии на все области жизни. Усиливается давление на «старую» профессуру, не желающую воспитывать молодежь в духе «классовой борьбы». Научным обществам (в том числе краеведческим) открыто предъявляется упрек в «замкнутости» и «отрыве от социалистического строительства».

Все это не могло не отразиться на продвижении в печать седьмого выпуска «Сибирской живой старины». Подготовленный в течение 1927 г., он появился летом 1928‑го и по сравнению с остальными выпусками выглядел худосочно: всего 156 страниц[1]. Судя по дополнительной пагинации, к основному корпусу был в последний момент подверстан некролог «Памяти Л. Я. Штернберга». М. К. неоднократно пытался привлечь своего учителя к сотрудничеству в «Сибирской живой старине». «Когда-то и Вы хотели принять участие в нашем журнале, – писал он ему 18 мая 1927 г. – Были бы очень рады»[2]. Однако Штернберг так и не прислал в журнал ни одной работы. Он умер спустя три месяца, и седьмой номер открывался некрологом, который был написан М. К.[3]

В том же выпуске журнала помещена статья М. К., посвященная другому его наставнику и старшему товарищу – А. А. Макаренко (в связи с 40-летием научно-общественной деятельности). Первоначально статья предназначалась для «Северной Азии». 7 марта 1928 г. М. К. писал Н. В. Здобнову:

Размер ее уж не так велик – ½ листа, да и то неполных. Думаю, что А. А. М<акаренк>о заслуживает этого. «Сиб<ирские> огни», напр<имер>, предоставили для этой цели целый лист, и им воспользовался Г. С. Виноградов, отправив в редакцию большую статью о Макаренко[4]. Я ведь, как Вы убедитесь, писал не просто юбилейный отклик, но дал нечто вроде маленькой главки из истории сибирской этнографии. Я полагаю, что было бы хорошо приложить и портрет. <…>

Ежели же Вы найдете, что статья по размерам, по идеям, по еще чему-нибудь не подходит, известите меня об этом немедленно же (лучше бы телеграммой), чтобы я мог успеть поместить ее в очередном № «Сиб<ирской> Жив<ой>Ст<арины>». Вообще, мне этого бы не хотелось делать по ряду причин. Из них одна – желание, чтоб отметить юбилей А<лексея> А<лексеевича> не в местной печати, т<ак> к<ак> в «Сиб<ирских> огнях» статья о нем уже будет.

Статья для «Северной Азии», действительно, «не подошла» и появилась летом 1928 г. в «Сибирской живой старине», усиленная библиографией работ Макаренко[5].

Приблизительно половину седьмого выпуска составляли работы Азадовского, Виноградова и Козьмина.

Тем временем атмосфера вокруг «этнографического журнала» все более накалялась. О событиях того времени, вплотную коснувшихся – после истории со «Сказками» – «Сибирской живой старины», М. К. подробно рассказывал Ольденбургу. Так, 31 декабря 1928 г. он писал из Ялты, куда отправился на лечение и отдых:

В Иркутске только что закончилась конференция пролетарского студенчества. На ней выступил с трехчасовым докладом местный агитпроп т<оварищ> Вальдман[6] на тему «Вопросы идеологической борьбы в ВУЗ’е». Речь эта, наверное, будет напечатана целиком; пока же мне сообщили почти стенографическую запись абзаца, относящегося ко мне:

«Должны ли мы касаться вопросов истории и народного творчества, – спрашивал докладчик. – Да, должны. Но мы должны делать так, чтобы при этом из виду не терялось самое главное, самое основное. И вот, в то время, когда мы плохо знаем экономику своего края, в это время выпускаются „Труды студентов педаг<огического> фак<ультета>“ под названием „Сказки“[7] и т. д. На них тратятся деньги и т. д. и т. д.» <…>

Эта возмутительная и неграмотная передержка была, к сожалению, не единственной. Еще хуже было, когда речь зашла о «Живой Старине»; там определенно доказывалось, что журнал в ненадежных руках и т. п.

Как же быть, дорогой Сергей Федорович, – ведь руки опускаются. Это – результаты пятилетней напряженной работы. За эти пять лет, почти совсем забросив или, вернее, отставив на второе место личную научную работу, я как вол и каторжник трудился над организацией общей работы. Мне удалось, благодаря налаженным печатным трудам, поставить Иркутск на одно из первых мест в краеведческой среде и обратить на него внимание западных ученых. И вот – результат!

Невероятно тяжело.

Вы, конечно, понимаете, что это только начало и за этим последуют другие моменты.

Во всяком случае, как бы это ни кончилось, работать в прежнем направлении будет невозможно. Вероятно, мне предложат отказаться от изучения сказок, предложат прекратить «Ж<ивую> Старину» (или, б<ыть> м<ожет>, передать ее Петри[8]) и т. д. А м<ожет> б<ыть>, будет что-нибудь и еще хуже[9].

Идеологические препятствия на пути «Сибирской живой старины» сочетались с финансовыми и техническими трудностями. Еще в письме к Ольденбургу от 28 ноября 1928 г. М. К. сетовал:

В нынешнем году мы, вероятно, последний уже раз получаем субсидию из гос<ударственного> бюджета, – на будущий год, как Вы знаете, все провинциальные краеведч<еские> общества должны уже окончательно перейти на местные средства. И тут-то – отстоять субсидию на спец<иальное> изд<ание> Сиб<ирской> Жив<ой> Стар<ины> будет не так-то легко. Тем более что к этому примешается еще много посторонних моментов. В местной газетке уже был иронический выпад (из кружка Петри) по поводу журналов «Живое – мертвое, мертвое – живое»[10].

И здесь моральная поддержка Центра будет иметь чрезвычайно важное значение[11].

Напоминая Ольденбургу о пятилетии «Сибирской живой старины», М. К. полагал, что было бы чрезвычайно важно отметить эту дату в Русском географическом обществе. «Такое внимание со стороны нашего Центрального Отдела, – писал он в том же письме, – было бы для нас необычайно важно опять-таки не в каких-н<и>б<удь> личных или т<ому> п<одобных> целях, но только в смысле дальнейшего укрепления журнала и завоевания ему прочного положения»[12].

Кроме того, М. К. напоминал Ольденбургу о его обещании откликнуться на «Сибирскую живую старину» в московском ежемесячном журнале «Печать и революция»: рецензию председателя Центрального бюро краеведения иркутяне ждали, по словам Азадовского, «с нетерпением и надеждами»[13].

Отклик Ольденбурга на семь выпусков журнала появился в самом конце 1928 г. Как и в первой рецензии, Ольденбург дал иркутскому изданию высочайшую оценку. Отмечая заслуги ВСОРГО, отметившего в 1926 г. свое 75-летие, Ольденбург писал:

У Отдела были и есть, несомненно, свои пути, и они нашли себе за наше время полное отражение в «Сибирской живой старине». <…> Ее сотрудники учитывают очень хорошо тот исторический момент, в который они живут и когда жизнь полна явлениями, которые никогда уже не повторятся и которые надо поэтому торопиться наблюдать в их бурной динамике. <…> Не будет преувеличением сказать, что разбираемый нами журнал – образцовый: он служит ярким доказательством большой научной работы, проделанной на местах в труднейшие годы революции и ведомой теперь с большим уменьем[14].

В заключение Ольденбург высказывал пожелание «Сибирской живой старине» «увеличить свой объем и участить выпуски журнала»[15]. Но даже авторитетное мнение Ольденбурга вряд ли могло изменить ход событий, тем более что в 1929 г. началась шумная кампания, направленная против руководства Академии наук. В одной из заказных политических книжек того времени, выпущенной в Сибири и разоблачавшей «аппарат крупных академических дельцов», имя Ольденбурга недвусмысленно соединялось с именами профессоров Иркутского университета. «Из кого состоит этот аппарат? – спрашивал автор. – Во главе его в СССР-ском масштабе стоит академик С. Ф. О<льденбург>. У нас в Иркутске – Б<ушмакин> и его помощники А<задовский> и ряд других помельче»[16].

Особым нападкам подвергся Г. С. Виноградов; утверждалось (тем же автором), что «профессор этнографии никогда не занимался этнографией»[17].

Неудивительно, что последний выпуск «Сибирской живой старины», собранный уже к началу 1929 г., пробивался к печати долго и трудно. «С Жив<ой> Стар<иной> дело идет тихо, – сообщал Виноградов 12 мая 1929 г. своему соредактору. – Первую статью цензор держал шесть месяцев, вторую – пять. <…> Номер получается неплохой, только без хорошей передовой. Зато 1001 иллюстрация…»[18].

Подготовкой этого выпуска занимался в основном Виноградов, поскольку первую половину 1929 г. М. К. провел вне Иркутска. В качестве «передовой» Виноградов собирался поместить «прекрасно написанную» статью С. Н. Дурылина «Художник сибирской живой старины» (о Сурикове). «Такой соблазн, такой соблазн нашу книжечку украсить такою работкой!..» – восклицал Виноградов в письме к М. К.[19] Однако С. Н. Дурылин (1886–1954), литературовед, историк искусства, театральный критик и религиозный мыслитель, друживший с Г. С. Виноградовым, отбывал в 1927–1930 гг. ссылку в Томске. Вероятно, именно это обстоятельство оказалось решающим: статья Дурылина в «Сибирской живой старине» не появилась. «Дурылина, видимо, не пустят…» – горестно резюмировал Виноградов в письме от 14 июня 1929 г.[20]

Не слишком помогла движению «Сибирской живой старины» к печатному станку и небольшая статья М. Горького о сибирском этнографе В. С. Арефьеве.

Первые попытки иркутян завязать отношения с Горьким относятся к началу 1928 г. 20 января к нему обратился Н. М. Хандзинский, записавший в селе Кимельтей Иркутской губернии воспоминания крестьянина В. Ф. Баландина – тот утверждал, что в свое время странствовал вместе с Горьким по России. Собранный Хандзинским материал обсуждался на заседании историко-литературной секции ВСОРГО и вызвал сомнения в своей достоверности. Тогда и возникла мысль прояснить обстоятельства у самого Горького, который в ответном письме из Сорренто от 26 февраля 1928 г. опроверг утверждение Баландина[21].

Ободренный, видимо, быстрым ответом Горького, М. К. отправляет ему 7 марта из Иркутска «Верхнеленские сказки» с надписью: «Глубокоуважаемому и дорогому Алексею Максимовичу Горькому – позвольте явиться предстателем перед Вами творчества одной из Ваших сестер[22]. Собиратель М. Азадовский»[23].

К тому времени Горький уже знал, безусловно, фамилию Азадовский, поскольку получал отдельные выпуски «Сибирской живой старины», которые редакция посылала ему в Италию, и, как свидетельствует М. К., отзывался об этом издании «с большим одобрением»[24].

12 января 1929 г. в письме из Ялты М. К. напрямую обратился к Горькому с просьбой написать воспоминания о писателе-этнографе В. С. Арефьеве и «осчастливить» «Сибирскую живую старину» «таким чудесным подарком»[25]. Горький откликнулся и прислал в марте 1929 г. заметку, сопроводив ее лестным отзывом о книге «Сказки из разных мест Сибири» («…чрезвычайно интересная! Жалею, что мало занимался этнографией и фольклором. Завидую Вам»[26]). 24 апреля 1929 г. М. К. благодарит Горького и, в частности, пишет:

Увы, далеко не все так относятся у нас к работе фольклориста, – в особенности на местах, да еще в таких далеких, где я обычно живу. <…> Как было бы хорошо, если б Вы поставили тему о значении подобного рода работ – в печати и тем привлекли бы общественное внимание к работе фольклористов[27].

О том же просил Горького и С. Ф. Ольденбург. Сообщая писателю 2 апреля 1929 г. о «травле местных мракобесов», направленной против сборника «Сказки из разных мест Сибири», Ольденбург надеялся на его публичное выступление в поддержку Азадовского (чья фамилия была названа в его обращении к Горькому):

Если бы Вы написали для «Известий» небольшую заметку об этой книге, сразу был бы положен конец этим недостойным нападкам. Это было бы полезно и для всех тех, кто считает сказку пустой забавой и не понимает, что ее изучение имеет большое научное значение[28].

Отклик писателя на это обращение Ольденбурга неизвестен; статья в «Известиях» не появилась.

Через три месяца М. К. вновь обращается к Горькому – с просьбой о личной встрече. Приводим это письмо полностью:

8/VII 1929

Глубокоуважаемый Алексей Максимович,

Мне очень хотелось бы до своего отъезда в Сибирь побеседовать с Вами. Если б Вы нашли для меня минут 20–30, я был бы очень признателен Вам.

Сейчас нахожусь в Детском Селе, куда прошу и сообщить мне тот или иной ответ.

С искренним уважением

М. Азадовский.

Детское Село.

Ул. Революции 14, кв. 2

Марку Константиновичу Азадовскому[29].

Ответа, и тем более «беседы», судя по всему, не последовало. В своей «памятке» 1948 г. М. К. подтверждает: «Личных встреч у меня с Горьким не было»[30]. Бытовало, однако, и другое мнение. «Где Вы повстречались с Горьким?» – интересовался, например, Г. С. Виноградов 29 марта 1929 г.[31]

Сдвоенный выпуск (8–9) увидел свет – после почти двухлетнего перерыва! – в конце декабря 1929-го – первых числах января 1930 г. «На днях вышел VIII–IX том „Сибирской Живой Старины“, вероятно, последний – сообщал М. К. в письме к Ольденбургу. – Через несколько дней Вы его, конечно, уже получите. Но вообще, этнографическая работа замерла совершенно. О каких-нибудь крупных изданиях и мечтать не приходится»[32].

Этот сдвоенный том заметно отличается от предыдущих; в нем трудно найти общую концепцию, единый замысел. Виноградов вынужден был учитывать в первую очередь «проходимость» материалов и потому ограничивал себя в выборе статей и авторов. Бросается в глаза почти полное отсутствие фольклорных материалов. «К сожалению, в этом томе, – сетовал М. К. в письме к И. Поливке 25 января 1930 г., – очень мало материалов по фольклору и совсем нет ничего по сказке. В следующих томах, если они вообще будут, материалов по фольклору можно ожидать еще в меньшем количестве»[33].

Как будто предчувствуя, что выпуск 8–9 окажется последним, редакторы завершили его библиографией, посвященной «Сибирской живой старине» за все время ее существования. Отражая историю издания, сумевшего за несколько лет осветить разнообразные аспекты народной жизни Восточной Сибири, публикация иркутского библиографа Надежды Самуиловны Бер (1887–1950) логически подводила итог почти семилетней деятельности «Сибирской живой старины».

На последний выпуск журнала известен лишь один отклик, в целом весьма критический. В сущности, рецензия С. П. Толстова[34] затрагивает не столько последний, сколько седьмой выпуск, в особенности работы Козьмина и Виноградова. Так, в статье Козьмина «Хозяйство и народность»[35] рецензент увидел «почти полное игнорирование марксистских методов анализа», а в работе Виноградова «Детские игровые прелюдии» – «отсутствие социального анализа и почти полное игнорирование материала, отражающего социальную борьбу в детской среде…»[36]. В отношении же выпуска 8–9 Толстов, подводя итоги и отдавая должное «крепкому исследовательскому активу», сумевшему осуществить «научное этнографическое издание, не уступающее московским и ленинградским», тем не менее делал жесткий вывод:

…журнал настоятельно нуждается в авторитетном марксистском руководстве, от него можно и нужно требовать более быстрых темпов перехода на работу по обслуживанию актуальных потребностей хозяйственного, культурного и национального строительства в Сибирском крае[37].

Подводя итог семилетнему изданию «Сибирской живой старины», нельзя не отметить слаженной работы обоих редакторов, скрепленной их приятельскими отношениями. «…Испытываю радость при мысли, – писал Виноградов еще в конце 1927 г. (из Ленинграда в Иркутск), – что несколько лет вместе работали, делили труды и дни, что переплели наши биографии, что имеем прочное свидетельство дружеских отношений и совместной работы. Спасибо Вам за все доброе!..» (59–36; 52). Нельзя также не видеть энергичной, порой самоотверженной деятельности М. К., направленной на привлечение новых авторов, изыскание средств для продолжения журнала, хлопоты по его распространению и т. д. Думается, что без личных связей и организаторских талантов М. К. издание прекратилось бы значительно раньше. Странным и сугубо предвзятым представляется в этой связи свидетельство М. В. Муратова, резко противопоставившего «подлинного ученого» Г. С. Виноградова «предприимчивому» и «напористому» Азадовскому. В письме к Т. В. Инешиной[38] от 30 января 1946 г. Муратов изложил историю «Сибирской живой старины» следующим образом:

…мы начали вдвоем с ним <Г. С. Виноградовым> подготавливать выпуск этнографического сборника при Географическом обществе. У меня уже в то время был некоторый издательский опыт, и я этим воспользовался <…> взяв на себя всю организационную работу – переговоры с типографией, поиски бумаги и т. д. Наш первый выпуск сборника был уже почти готов к сдаче в типографию (а м<ожет> б<ыть>, уже и сдан частично), <когда> приехал из Читы М. К. Азадовский. Он предложил назвать этот сборник «Сибирская живая старина» и присоединился к нам в качестве третьего редактора. А после выхода первого выпуска, летом 1923 года, я уехал из Иркутска в Москву и не вернулся обратно. Вся дальнейшая работа по выпуску «Сибирской живой старины» велась уже без меня М. К. Азадовским и Георгием Семеновичем. Получилось очень полезное сочетание. Г<еоргий> С<еменович> делал оригинальные по замыслу и новые по материалам работы, мог прекрасно оценить по существу каждую статью, но у него не было того умения делать практические дела и той изворотливости и оборотистости, которой отличался М. К. Азадовский. Без этих качеств М. К. Азадовского и без его напористости нельзя было сделать так много в Иркутске, как сделали они оба, работая вместе над «Сибирской живой стариной». Да и уменье делать напоказ, очень важное для практических целей, было совершенно чуждо Георгию Семеновичу и в очень большой степени присуще М. К. Азадовскому[39].

Появление последнего выпуска совпало с нараставшим в стране разгромом краеведения. Сеть краеведческих организаций, созданных в 1920‑е гг. (общества, кружки, музеи), постепенно разрушалась. «Золотое десятилетие» подходило к концу. Пытаясь перейти на «марксистские рельсы», этнография как наука переживала глубокий кризис. Широко дебатировался вопрос о том, что такое этнография в современных условиях, в чем ее отличие от «этнологии» и т. д. Повторялось и насаждалось мнение о том, что этнография не является исторической наукой, что марксизм к ней неприменим и по этой причине ей следует отвести прикладную роль.

На этом фоне с 5 по 11 апреля 1929 г. в Ленинграде в Мраморном дворце, где размещалась Государственная академия истории материальной культуры, состоялось известное в истории отечественной этнографии совещание, в котором приняли участие С. Ф. Ольденбург, братья Соколовы, В. Г. Тан-Богораз и другие известные фольклористы и этнографы, и среди них – М. К. (в статусе «гостя»)[40]. В шестой (предпоследний) день совещания он присоединился к общей дискуссии и произнес речь в защиту этнографической работы «на местах»:

Позвольте напомнить, что еще в то время, когда ни в Москве, ни в Ленинграде не были сорганизованы этнографические ячейки и боролись за существование старые этнографические организации, в провинции была произведена огромная работа. <…>

Здесь поднимался вопрос о взаимоотношениях центра и провинции. Как он ставился? Говорили: надо приехать, натаскать местных работников, они же будут работать. Кто-то предлагал шефство взять над провинциальными учреждениями и т. д.

Товарищи, я глубоко закоренелый провинциал и местный краевед: я заявляю, что все это там не нужно. Шефство нам не нужно, но нам нужны такие условия работы, при которых мы свои огромные потенции и огромные организационные силы могли бы развить и применить в советском строительстве. Здесь встает один из основных вопросов. Это вопрос об этнографическом образовании на местах. Только этнографическое образование на местах, сеть этнографических факультетов и этнографических исследовательских институтов может дать возможность развить эти силы, имеющиеся в достаточном количестве на местах. Не случайный инструктаж, а постоянная работа в этом направлении. Между тем здесь дело обстоит абсолютно катастрофически. Например, такой центр, как Иркутск, работающий в таком разноплеменном окружении. Может ли он обходиться без этнографа? Конечно, нет.

Раньше в старых планах педфака существовало введение в этнологию и, кроме того, мы на местах ввели курс этнографии русского населения. Но в новом плане этого нет, и когда я разговаривал в Профобре[41] на эту тему, я ничего не мог добиться. Мне было сказано, что мы готовим педагогов, а не этнографов, здесь совершенно не учитывается, что иногда педагог обязан быть этнографом, а этнограф обязан быть знаком с методикой своего предмета. В Советской России это более чем необходимо, и у нас это не учитывают руководящие учреждения[42].

Очевидно, М. К. присоединился и к «частному совещанию» фольклористов, состоявшемуся – в рамках того же мероприятия – в Мраморном дворце 7 апреля 1929 г. под председательством С. Ф. Ольденбурга. Выслушав доклад Б. М. Соколова «Неотложные задачи советской фольклористики», присутствующие заявили о необходимости созвать конференцию фольклористов «для обсуждения ряда первоочередных вопросов» и избрали для этой цели организационное бюро, в которое – наряду с Н. П. Андреевым, Е. Н. Елеонской, В. М. Жирмунским, Н. М. Маториным, А. И. Никифоровым, братьями Соколовыми и др. – вошел и М. К.[43]

Совещание 1929 г. знаменовало собой разрыв со «старой» наукой и резкий поворот к «новому». Оно повлекло за собой ряд решений и «оргвыводов». В 1929 г. прекращается издание сборников «Художественный фольклор», выходивших с 1926 г. при Государственной академии художественных наук. Вслед за тем реформируется журнал «Этнография»; издание переносится в Ленинград и продолжается в 1930‑е гг. под названием «Советская этнография». А «Северная Азия» превращается в «Советскую Азию».

В Иркутске, как и всюду, разворачивалась полномасштабная перестройка научно-культурной жизни, коснувшаяся и ВСОРГО. В последние дни 1929 г. отдел был преобразован в Восточно-Сибирское географическое общество (ВСГО). Позднее, осенью 1930 г., одновременно с образованием Восточно-Сибирского края, был расформирован Иркутский университет; на его основе появился ряд отраслевых институтов, что естественно повлекло за собой распыление профессорско-преподавательского коллектива. Многие ученые стали покидать столицу Восточной Сибири. Уровень гуманитарной науки, блистательно представленной в Иркутске 1920‑х гг., неостановимо снижался. Воссозданный в 1931 г. Восточно-Сибирский университет даже отдаленно не походил на ИРГОСУН 1920‑х гг. Что же касается ВСОРГО – ВСГО, то вскоре его структура опять меняется: ВСГО становится Восточно-Сибирским отделом Общества изучения Сибири и ее производительных сил, а с 16 октября 1930 г. вообще ликвидируется и получает название Краевое общество изучения производительных сил Восточной Сибири (КОИВС), состоявшее из семи отделов (один из них – Иркутский, его председателем был избран Н. Н. Козьмин). Впрочем, и эта структура оказалась недолговечной. В июне 1931 г. в результате слияния бывшего ВСГО с другими общественно-научными организациями создается (под председательством М. М. Басова) массовое Восточно-Сибирское краеведческое общество (ВСКО), ориентированное прежде всего на нужды «народного хозяйства» и «социалистического строительства»[44]. В 1935 г. оно преобразуется в Общество изучения Восточно-Сибирского края[45]. ВСОРГО полностью теряет свой прежний вид; его научно-издательская деятельность прерывается на долгие годы. Одновременно распадаются или полностью меняют свою структуру многочисленные краеведческие организации, общества и кружки Восточной Сибири.

На этом безрадостном фоне М. К. все чаще задумывается о своем будущем. «…Не следует ли мне радикально изменить свою жизнь?» – спрашивал он С. Ф. Ольденбурга 31 декабря 1928 г. (в письме из Ялты)[46] Вопрос был задан неслучайно. Дальнейшее пребывание в Иркутске, все более принимавшем облик советской провинции, становилось бессмысленным, а в условиях нараставших репрессий – попросту опасным. Приходилось искать «пути отступления» – они вели, разумеется, в Москву и Ленинград[47]. Ученому, как мы знаем, уже не раз приходилось менять свою жизнь. Теперь ему опять предстояло расстаться с родным городом. К этому его подталкивали и личные обстоятельства, в частности – состояние здоровья.

Недомогания преследовали М. К. в течение всех его иркутских лет: сказывались последствия дважды перенесенного тифа. Нездоровью способствовала и непосильная нагрузка – преподавательская, общественная, научная (особенно в 1923–1925 гг.). Сохранилось заявление Азадовского, поданное им в президиум педфака, с датой «29 апреля 1925 г.»: «Ввиду крайне тяжелого состояния моего здоровья и чрезмерной нагрузки меня академическими и профессион<альными> обязанностями прошу об освобождении меня от обязанностей чл<ена> Издат<ельского> бюро Иргосуна, где я являюсь представителем педфака»[48].

Рассказывая в письме от 7 марта 1928 г. Н. В. Здобнову о своей занятости, М. К. писал:

Тут и лекции, тут и Сиб<ирская> Жив<ая> Ст<арина> и Сиб<ирская> Энц<иклопедия>, тут и редактирование изданий Секции Н<аучных> работников[49] и работа в Геогр<афическом> О<бщест>ве, где волею судеб я сделался председателем[50], и т. д. и т. д.

Начиная с 1927 г. М. К. тяжело страдал хронической болезнью горла, то утихающей, то вновь обостряющейся. Необходимость находиться под постоянным медицинским контролем заметно осложняла жизнь; приходилось постоянно лечиться на курортах: в Кисловодске (сентябрь 1924, сентябрь 1927), в Теберде (август 1928), в Ялте (ноябрь 1928 – январь 1929). Главная же беда заключалась в том, что болезнь горла затрудняла университетскую работу; читать лекции, вести семинары, общаться со студентами и аспирантами – все это требовало напряжения голосовых связок. Врачи настаивали на прекращении педагогической деятельности.

Осенью 1928 г., получив в ИРГОСУНе многомесячный отпуск для лечения, М. К. отправляется (через Москву) в Ялту, откуда 14 ноября сообщает Е. В. Петухову:

Вот уже скоро год, как я страдаю горловым заболеванием, осложнившимся после гриппа. Перебивался, пользовался всякими паллиативами, – и, конечно, врачи категорически наложили табу на чтение лекций, на доклады и даже на длительные разговоры. Так очутился я в Ялте. Это еще не туберкулез, но нужно принять меры, чтоб и его не было[51].

А 5 января 1929 г. М. К. информирует М. П. Алексеева:

Мое лечение идет как-то скачками. Одно время чувствовал себя очень хорошо, теперь временно опять наступило ухудшение и предстоит еще, видимо, ряд операций, как здесь, так и позже – в Ленинграде.

Здоровье не улучшалось, и М. К. рассматривал даже возможность лечения в Западной Европе. «За это время, – сообщается в его письме к Алексееву от 1 мая 1929 г. (из Ленинграда), – я успел побывать еще у одного профессора – также крупного специалиста – и успел услышать еще одно новое мнение и скептическое отношение к возможности получить излечение за границей».

Нагрузка и нездоровье, в условиях нараставшего общественного недоверия к гуманитарно-краеведческим изысканиям, препятствовали также продолжению этнографической работы, в частности – экспедиционной. Еще в 1928 г. М. К. надеялся совершить поездку в верховья Лены по местам своей экспедиции 1915 г. и даже изыскивал необходимые для этого средства. Однако на заседании совета ВСОРГО от 23 октября 1928 г., состоявшемся перед его отъездом в Ялту, он заявил, что отказывается от своего намерения. Приводим выдержку из протокола:

СЛУШАЛИ:

Председателя ВСОРГО М. К. Азадовского о том, что он вследствие болезни не имел возможности совершить поездку на Лену, поэтому необходимо возбудить перед Обществом изучения Сибири и ее производительных сил ходатайство о разрешении отпущенные суммы израсходовать на издание трудов Тункинской экспедиции.

ПОСТАНОВИЛИ:

Возбудить ходатайство перед Обществом изучения Сибири и ее производительных сил о перечислении сумм[52].

Все это действовало на М. К. угнетающе. В конце 1928 – начале 1929 г. он, как явствует из сохранившихся писем, буквально «раздирается» между необходимостью расстаться с Иркутском (прежде всего с университетом) и нежеланием его оставлять. 22 мая 1929 г. он делится своими сомнениями с М. П. Алексеевым:

Жду письма о Ваших летних планах. К сожалению, мои еще не ясны, так же, как неясна и моя дальнейшая судьба. Никогда еще в жизни я не был в таком «смятении чувств»[53], в таком «фервиррунге»[54]. Возможен ли еще для меня педагогический путь? Или я должен «почтительнейше вернуть господу богу» свое профессорское звание, – не ведаю. И сам страшусь своей будущности. Иногда горло мое звучит как будто совсем хорошо, – но стоит мне поверить этому, – как я начинаю ощущать реальные результаты чрезмерно большой доверчивости.

Постоянно перемещаясь в конце 1920‑х гг. между Иркутском, Москвой и Ленинградом и готовясь, по-видимому, к расставанию с Иркутском, М. К. внимательно наблюдает за насыщенной научной жизнью в обеих столицах. Характерной приметой того переломного времени были ожесточенные дискуссии. Споры велись главным образом вокруг вопроса о «марксистском методе» – в ту пору допускались различные точки зрения. Тон задавали идеологи-марксисты: П. И. Лебедев-Полянский, В. М. Фриче и др. Их печатным органом становится «Литература и марксизм» (1928–1931) – журнал марксистской критики, истории и методологии литературы. Выражавший поначалу социологическую доктрину В. Ф. Переверзева и его группы, на рубеже 1920–1930‑х гг. журнал переходит к борьбе с «извращениями марксизма» и размежевывается с «переверзевцами».

М. К. внимательно следил за этими идейными баталиями. Марксизм как теория был ему всегда интересен; он изучал труды Энгельса (еще гимназистом), Плеханова, Луначарского, пытался разобраться в основах марксисткой философии, в ее терминологии и методологии. Отблеском этих «исканий» может служить его библиографическая статья «По вопросам „формы“ и „содержания“» (1926) – свидетельство его знакомства с работами В. Гаузенштейна «Искусство и общество: основы социологической эстетики» (рус. пер.: М., 1923), очерком К. Либкнехта «Искусство» (рус. пер.: М., 1924), книгой А. Федорова-Давыдова «Марксистская история изобразительных искусств» (Иваново-Вознесенск, 1925)[55] и др.

Поначалу марксизм воспринимался советскими гуманитариями преимущественно в социологическом разрезе. Анализируя то или иное произведение, ученый-филолог обязан был воссоздать социальный портрет автора (или героя), определить его «классовую сущность», идейный облик, влияние на современную литературную ситуацию… Такого рода подход встречался, конечно, и в русском домарксистском литературоведении, однако в 1920‑е гг. он становится доминирующим. Среди тех, кто не избежал влияния «социологизма», были Н. Л. Бродский, Н. К. Пиксанов, П. Н. Сакулин и, до определенной степени, братья Соколовы.

Не чуждый «теоретизирования», М. К. не мог остаться в стороне от этих «новых вызовов». Правда, в его работах начала 1920‑х гг. (например, в «Беседах собирателя») «социальный метод» ограничивался лишь традиционным для этнографа призывом изучать «состав населения данной местности»[56]. Но уже во второй половине 1920‑х гг. – по мере того как марксизм в СССР расширяет поле своего влияния – этот уклон становится очевидным. Мелькают «классовые характеристики», появляется новая терминология: «социальное расслоение», «классовая борьба», «пролетариат» и «буржуазия»; события культуры разделяются на «прогрессивные» и «реакционные» и т. д.

Еще находясь в Иркутске, М. К. снискал себе репутацию «марксиста», чему способствовали его нескрываемый интерес к марксистской теории (вспомним рецензию 1923 г. на книгу Р. С. Мандельштам[57]), стойкое внимание к социологическому методу (изучение работ П. Н. Сакулина), выступления в аудиториях ИРГОСУНа и собственные научные труды, в особенности «Письма из Сибири» (1929), не свободные, как уже говорилось, от модного «социологизма». Свою приверженность марксизму он открыто декларировал и в предисловии к «Историко-литературным опытам» (1930). Таким образом М. К. получает ореол «марксиста».

Конечно, «марксизм» М. К. заметно отличался от воинствующей позиции правоверных идеологов 1920‑х гг. Ограничиваясь модной терминологией и попытками применить социологический метод в своей историко-литературной работе, М. К. как ученый и общественник был предельно далек от какой бы то ни было публицистичности. Он никогда не декларировал свой «марксизм», с пониманием относился к тем, кто придерживался других взглядов или даже открыто сторонился господствующей идеологии (например, Г. С. Виноградов). Этот академический аристократизм ученого, никогда не опускавшегося до обвинений своих коллег («не-марксистов») в инакомыслии, тем более в рапповском стиле, нашел отражение в эпиграмме Ю. Н. Тынянова, возникшей, по-видимому, на рубеже 1920–1930‑х гг.:

В Иркутске этногра́ф —

Сибирских сказок собиратель.

Для марксистов – «граф»,

А для нас – приятель[58].

Наезжая в Москву и Ленинград, М. К. помногу общается с участниками идейных споров конца 1920‑х гг. Крепнут и углубляются его отношения с братьями Соколовыми, Н. Л. Бродским, Н. К. Пиксановым; особо следует отметить отношения с Н. П. Сакулиным, автором книги «Социологический метод в литературоведении» (М., 1925). М. К. знакомится (возможно, через Юлиана Оксмана и Исаака Троцкого) с Л. П. Гроссманом, к научно-популярной продукции коего относился в целом скептически. Встречается и с «подлинными» марксистами – П. И. Лебедевым-Полянским, возглавлявшим журнал «Литература и марксизм», и В. М. Фриче, с В. Я. Полонским, главным редактором журналов «Красная нива» и «Красный архив»[59]. Все это отнюдь не мешает его знакомству и общению с «формалистами» – Жирмунским, Тыняновым, Эйхенбаумом.

Обдумывая свои жизненные планы, М. К. присматривается к изменениям в жизни Академии наук и высшей школы. О своих встречах и впечатлениях в конце 1928 и начале 1929 г. он регулярно информирует оставшегося в Иркутске М. П. Алексеева. Приведем ряд отрывков из писем М. К. того времени, иллюстрирующих круг его общения и процесс постепенного «вживания» в московско-ленинградскую научную среду:

1

<Москва,> 7 ноября 1928 г.

Вернулись из‑за границы бр<атья> Соколовы[60]. Очень много интересного порассказали о западных работах, – но это все в области фольклористики. Едва ли это Вас интересует. <…> Видел здесь П<авла> Н<икитича>[61], Ник<олая> Кир<иаковича>[62], Ник<олая> Кал<л>ин<иковича>[63] – и прочих. Постараюсь повидаться и с Ник<олаем> Леонт<ьевичем>[64]. В Госиздате сейчас временно Пиксанова уже нет[65], – возможно, что это станет постоянным. Как мне сказали там (в ред<акционном> секторе): «Его вытесняет Гроссман»…[66] Видел и последнего – он все преуспевает; выпустил письма женщин[67] и т<аким> о<бразом> установил новый жанр в исследованиях – по половому признаку. Сакулин скоро выпускает второй том «Ист<ории> р<усской> лит<ерату>ры» – это будет что-то листов 30–40[68]. Kolossal![69] Подвигается вперед и немецкое издание с массой иллюстраций[70]. Был здесь целую неделю Вальцель[71], читал доклады и даже платную лекцию. С ним вместе приезжал из Ленинграда Жирмунский, к<о>т<о>рый именовал его чуть ли не Excellenz[72], к великому соблазну москвичей. Впрочем, Walzel нет-нет да и напомнит, что Geheimrat[73].

2

<Ленинград,> 20 февраля 1929 г.

Вас, вероятно, интересуют мои здешние литературные впечатления, – но их у меня еще очень мало. Кроме Юл<иана> Григорьевича[74] и мельком Б. М. Эйхенбаума почти никого не видел. В Пушкинском Доме даже не был. Сборник в честь, вернее, в память Б. Л. Модзалевского – в наборе[75], но подвигается крайне медленно. На днях выходит т<ом> IX академического Пушкина (критика, заметки и пр.) – том в двух частях[76]. <…>

Все время дебатируется вопрос о судьбах «Academi’и». Она перешла, как Вы вероятно, знаете, в ведение Главискусства[77]. Это издательство, вообще-то, крепко как экспортное и дающее верную валюту. Сейчас идет спор, где быть Правлению: в Москве или Ленинграде, кому возглавлять и пр. Из-за этого издательские дела в Ленинграде несколько сумбурны.

Вышел «Мой Пушкин» Брюсова под ред<акцией> Кириакыча[78]. Но в чем выразилась редакция, догадаться трудно.

Вышли «Разговоры» Пушкина[79]. После полового принципа, внесенного Гроссманом, не следует удивляться принципам дальнейших исследователей. В сборник вошло все оставшееся от Пушкина в форме прямой речи. Т<аким> о<бразом>, не ум Пушкина, не его остроумие, а… некоторая грамматическая категория. Вошли даже такие примерно образцы речи: он сказал «я завтра уезжаю»… и т. д.

«Словесность и коммерция (Лавка Смирдина)»[80] – работа ученическая, претенцио<зн>ая и халтурноватая. Вообще, отдохнуть не на чем. Вот разве на работе Эйхенбаума о Толстом[81]. Пожалуй. Да еще Тыняновский сборник статей по русской литературе[82]. Его «Вазир»[83] переводится на ряд языков.

Из западных новинок видел только «Происхождение бр<атьев> Карамазовых» В. Л. Комаровича[84] – на немецком языке, великолепно изданное[85].

3

<Ленинград,> 22 мая 1929 г.

Хотите литературных новостей? Вышел «Дневник» Вульфа под редакцией проф<ессора> Зильберштейна[86]; недавно с последнего Н. О. Лернер снял штанишки и пребольно высек на страницах «Звезды»[87]. Ничего, купил новый костюм и намазал высеченное место вазелином. Под покровительством Пиксанова и Щеголева сей мальчик растет не по дням… Скоро выйдет описание пушкинских рукописей в Пуб<личной> б<иблиоте>ке под редакцией Юлиана[88]. Вышел в свет сборник статей покойного Бориса Львовича. Под заглавием «Пушкин»[89]. По-моему, сделано редакцией небрежно. <…>

Куриным шагом продвигается сборник памяти Бор<иса>Льв<овича>[90], а сборник Сакулину, по глубочайшим московским соображениям, отложен до осени, хотя уже набрано свыше 10 листов[91].

Недавно было две бурных диссертации – Д. П. Якубович[92] (к<ото>рый как-то слал через меня Вам привет) «Пушкин и Вальтер Скотт» – с неприличным выпадом против автора со стороны В. В. Сиповского[93] и резким ответом Якубовича, и диссертация в И<нституте> И<стории> И<скусств> – Каверина о Сенковском[94]. Во вступительной речи Каверин, ученик Эйхенбаума, отрекся от него. Он разочаровался в теориях учителей, поэтому в его книге нет и теории – только факты. Это, в свою очередь, вызвало под конец неофициальное выступление Тынянова. «Каверин, – сказал он, – прав! В его книге, действительно, нет теории, но потому-то его книга – плохая книга!». Пикантно, что Каверин женат на сестре Тынянова[95], а Тынянов, в свою очередь, – на сестре Каверина[96]. Так что он поступил в некоторой степени и как Брут.

Елена Борисовна Гиппиус[97] читала недавно в Пушк<инском> Доме доклад о загадочном письме к Пушкину из Одессы неизвестной 1833 года. Анализ почерка и некоторых биографических сопоставлений заставляют ее подтвердить старую гипотезу – Шляпкина: автор письма – Элиза Воронцова[98]. Анализ почерка, действительно, очень убедителен. Упоминались и Вы в докладе как автор Ellinstheorie <?>[99].

Кланялся Вам С. П. Шестериков[100]. <…> На днях должна была выйти в свет его книга, т. е. под его редакцией, «Воспоминания» В. Сологуба <так!>»[101] – но в последний момент их постигла участь, к<ото>рая временно поражала в прошлом году и мои «Сказки»[102].

Ну, хватит с Вас новостей?

Таким образом, надолго задерживаясь в Москве и Ленинграде и все более вовлекаясь в научную жизнь обеих столиц, М. К. участвует в заседаниях и собраниях (в Институте истории искусств, в Пушкинском Доме, в Обществе политкаторжан и др.), вступает в переговоры со столичными издательствами. Возникает ощущение, что он как бы «зондирует почву» и внутренне готовит себя к тому, чтобы в скором времени расстаться с Иркутском. К этому его подталкивали не только болезнь горла и вызванная ею необходимость прекратить преподавание в ИРГОСУНе, но и общая ситуация в сибирской провинции: невозможность заниматься краеведением и фольклором, чистки и аресты в гуманитарной среде, надвигающаяся реорганизация университета и т. п.

Летом 1929 г. М. К. отдыхает в Детском Селе (под Ленинградом). В августе уезжает в Москву, где встречается, среди других, с М. Басовым и Г. Сандомирским[103]. А в сентябре 1929 г. возвращается в Иркутск (после годового отсутствия). «Я, как видите, снова в Иркутске, – писал он П. Н. Сакулину 18 ноября 1929 г. – Я получил ряд писем, в которых мне указывали, что факультет совершенно разваливается и чтоб я приехал хоть на какой-либо срок, чтоб снова сколотить его. <…> я читаю всего один курс и веду семинарий, – это все, что мне позволяет мое горло»[104].

В Иркутске М. К. проводит конец 1929‑го и первые месяцы 1930 г. – свой последний учебный год в ИРГОСУНе. Именно в это время он завершает «Воспоминания Бестужевых». Его иркутская активность в начале 1930 г. говорит нам о том, что твердого решения о расставании с родным городом еще не было принято. «Затеваю я здесь „Библиографический Сборник“ при ВСОРГО, которое, кстати сказать, по всей вероятности, превратится в филиал новосибирского О<бщест>ва изучения Сибири», – пишет он 14 февраля 1930 г. Н. В. Здобнову (из Иркутска). Это письмо М. К. проникнуто мрачными предчувствиями и завершается словами: «…надо бы еще о многом рассказать, да оставим до личной встречи, если она будет».

«Библиографический сборник» остался, естественно, лишь проектом, а о судьбе ВСОРГО говорилось выше.

Отдельного рассмотрения заслуживает история, связанная с участием М. К. в упоминавшемся выше сакулинском сборнике.

Этот сборник, задуманный в честь крупнейшего историка русской литературы, академика и директора Пушкинского Дома (с декабря 1929 г.), предполагалось выпустить к 30-летию его педагогической и научно-исследовательской деятельности. В 1928 г. были созданы юбилейный комитет, разославший приглашения десяткам литературоведов, и редакционная комиссия, ведавшая изданием сборника (ее возглавлял Н. К. Пиксанов). Однако М. К., глубоко почитавший автора «Социологии русской литературы» и связанный с ним в 1920‑е гг., странным образом оказался в стороне. 21 октября 1928 г. он писал Пиксанову, члену юбилейного комитета и редакционной комиссии:

…хочу с Вами поделиться одним огорчением. Будучи в Москве, узнал я о сборнике в честь Сакулина. И теперь, могу сознаться, глубоко обидно и горько было, что ни я, ни М. П. Алексеев не получили соответственного приглашения. Было обидно даже не в личном плане, – но здесь почудилось то же пренебрежение к провинции и ее культурным работникам, против чего я так всегда усиленно борюсь и где, казалось, имел союзника в Вашем лице. Теперь я с удовлетворением вижу, что это было какое-то недоразумение. Но тот способ, к<ото>рым его исправили, поверг меня в еще большее уныние. Вчера Мих<аил>Павл<ович> получил открытку Ник<олая> Кал<л>ин<иковича> Гудзия, адресованную обоим нам. Мы оба приглашаемся принять участие в сборнике, но… должны немедленно же выслать статьи.

Но, дорогой Николай Кириакович, Вы же хорошо представляете, что не всегда можно иметь готовую, переписанную, проредактированную работу, да еще такую, с которой было бы не стыдно появиться в сборнике в честь Павла Никитича. У нас сейчас таких статей нет, но, конечно, мы очень быстро, дней в 7–10, можем из имеющихся материалов и черновых набросков их сделать. <…>

Я надеюсь, что если наше (мое и Мих<аила> П<авловича>) участие в сб<орник>е считается действительно нужным и желательным, то нам будет все же дана и возможность фактически осуществить это. Для этого нужно minimum – неделю, а м<ожет> б<ыть>, и десять дней. Во всяком случае, мне не меньше. Тема и заглавие моей статьи: «„Призраки“ и „Довольно“», где я позволяю <себе> м<ежду>пр<очим> некоторую роскошь полемики с Вами (в мелочах, правда)[105].

Статья была завершена в предписанный срок, и в ноябре 1928 г., направляясь из Иркутска в Ялту, М. К. вручил Пиксанову готовую рукопись. Сборник задержался изданием, а скоропостижная смерть Сакулина в сентябре 1930 г. еще более отодвинула его появление. Превратившись из юбилейного в мемориальный, он вышел лишь в середине 1931 г. Однако статьи Азадовского и М. П. Алексеева в нем отсутствовали.

Сюжет проясняется благодаря письму М. К. от 5 февраля 1931 г.[106], написанному и направленному еще до выхода сборника. Приводим его ниже полностью:

Уважаемый Николай Кириакович,

мне сравнительно недавно стало известно, что статья моя, предназначенная для сборника в честь Павла Никитича, не включена в состав его. Теперь мне совершенно понятны Ваши неизменно уклончивые ответы каждый раз, когда при личных свиданиях я подымал вопрос о своей статье, и Ваше упорное молчание на мои письменные (неоднократные) запросы о ней.

Это мне понятно. Но зачем это сделано, простите меня, понять не могу. Зачем понадобилось не только выкинуть статью из сборника (не по научным же соображениям), но и лишить меня возможности опубликовать ее где-либо в другом месте. За 2 ½ года, что статья находилась у Вас, такие возможности были у меня не раз, и их почти нет теперь. Впрочем, дело не в этом. Это между прочим, – мне представляется более всего глубоко возмутительным самый факт невключения статьи в сборник, тогда как Вы и, вероятно, Ваши коллеги по редакции, были достаточно хорошо осведомлены о тех теплых и сердечных отношениях, к<ото>рые связывали нас с Павлом Никитичем и которые давали мне право на участие в сборнике, связанном с его именем. Впрочем, все это Вам и самому достаточно хорошо известно.

Не могу, вместе с тем, не поразиться и тем обстоятельством, что до сих пор не возвращена мне рукопись. Так как из всех членов редакции я имел дело только с Вами и Вам лично вручил ее, то прошу не отказать в любезности возможно скорее переслать ее по моему ленинградскому адресу[107].

В качестве своего тогдашнего адреса М. К. указал квартиру Гессенов на Пушкинской улице.

Статья, по всей видимости, была вскоре возвращена. Что же касается ее отсутствия в сборнике, в котором – читаем в предуведомлении за подписью «Юбилейный комитет» – «собраны статьи выдающих литературоведов и освещены разнообразные проблемы литературной науки», то окончательное разъяснение можно найти в следующих словах:

Объем сборника, материальные и иные условия лишили редакцию возможности поместить все статьи, какие были получены. С глубоким сожалением она вынуждена была возвратить некоторым авторам их статьи – или присланные поздно, или слишком обширные по объему, или не подошедшие к типу сборника[108].

Вряд ли такое объяснение удовлетворило М. К. Впрочем, работа будет им продолжена и реализована в конце 1930‑х гг. в статье «Три редакции „Призраков“»[109]. Обосновывая идейное родство тургеневских рассказов «Призраки» и «Довольно», ученый пытается доказать, что первоначально оба рассказа составляли одно целое и лишь позднее распались на два (еще позднее – на три) произведения: «Фауст», «Призраки» и «Довольно»[110].

Роль Пиксанова в этой истории представляется нам крайне неблаговидной. Есть все основания полагать, что именно он – ученый, известный своей самовлюбленностью, – «отодвинул» статьи обоих иркутян (тем более что М. К. позволил себе вступить с ним в полемику[111]). Во всяком случае, их отношения прерываются после этого инцидента на несколько лет и возобновляются лишь в конце 1930‑х гг.

Особого внимания заслуживает замысел М. К., который он пытался осуществить в 1929–1930 гг.: составление и редактура сборника в честь С. Ф. Ольденбурга (к 25-летию его пребывания на посту непременного секретаря Академии наук). «Скучая без редакторской работы, – сообщает М. К. 1 мая 1929 г. М. П. Алексееву, – я организовал здесь сборник специально по сказке, который должен выйти осенью в честь С. Ф. Ольденбурга»[112]. И уже 20 мая в письме к Ю. М. Соколову М. К. перечисляет участников будущего сборника: Н. П. Андреев, Н. П. Гринкова, А. И. Никифоров, А. М. и Л. А. Мерварты, В. И. Чернышев, Р. О. Шор, И. Ю. Крачковский, А. Н. Самойлович, Б. Я. Владимирцев, Э. К. Пекарский[113].

Ю. М. Соколов откликнулся не сразу. В письме от 13 июня 1929 г. он объясняет причины своего молчания и называет тему, с которой хотел бы участвовать в сборнике:

Дорогой Марк Константинович! Со стыда сгораю, представляя себе, как Вы укоризненно покачиваете головой, вспоминая меня и брата. Сборник в честь милого Сергея Федоровича – без участия в сборнике моего и брата – был бы для меня и брата ужасным позором. Но помогите мне советом. Я об этом прошу и Н. П. Андреева. Летом я был измучен своей историей (резким служебным столкновением) с Историческим музеем, откуда и ушел. Представляете себе меня без Истор<ического> музея и б<иблиотек>у его без меня. Я был в Музее 15 лет! Но все это уже переболело, и я с головой занят другими делами, гл<авным> о<бразом> лекциями (их до 20 у меня в неделю!) и писанием статей (для Лит<ературной>Энц<иклопедии>, Больш<ой> Сов<етской> Энц<иклопедии>, Мал<ой> Сов<етской> Энц<иклопедии> и для неск<ольких> издательств). Но все эти работы в настоящий момент идут за пределами сказки. А сборник в честь С<ергея> Ф<едоровича> объединен одной темой – сказочной. Не правда ли? Ну а что если я в сборник пришлю статью на общую тему «Фольклористика и литературоведение» (собств<енно>, о спецификуме фол<ьклористи>ки в сравнении с литер<атуроведе>нием), тем более что С<ергея> Ф<едоровича> эта тема интересует, он об ней говорил в своем парижском докладе[114]. Моя статья вызывается к жизни появлением недавно на нем<ецком> языке статьи моих друзей П. Г. Богатырева и Р. О. Якобсона[115], с которыми я горячо спорил по указанному вопросу в прошлом году в Праге[116]. Я с их позицией (крайне формалистической и «лингвистической») не согласен. Они во что бы то ни стало хотят резко выделять фольклор из л<итерату>ры, фоль<клористи>ку из литературоведения. Я спецификум фольклора пытаюсь определить иначе, чем они. Иллюстрировать статью постараюсь гл<авным> о<бразом> сказочным материалом. Эту бы статью я написал быстро, т<ак> к<ак> она меня сейчас актуально интересует. Напишите, как можно скорее, свое мнение (70–46; 3–3 об.).

Однако эту статью, которая могла бы стать вехой в истории отечественной фольклористики, Ю. М. Соколов так и не написал – видимо, потому, что сборник в честь Ольденбурга, составленный М. К. в 1929 г., постоянно откладывался. Причиной того, что дело затянулось, был начавшийся в 1929 г. (во время выборов в Академию) академический «скандал» и последующие события: чистка аппарата Академии наук, затронувшая ее руководство и самого Ольденбурга, отстраненного в октябре 1929 г. от обязанностей непременного секретаря. Разворачивается громкое «академическое дело», растянувшееся на несколько лет[117]. Впрочем, в разгар этих событий М. К. уже не было в Ленинграде: с началом учебного года он вернулся в Иркутск[118].

История со сборником в честь Ольденбурга продолжалась вплоть до осени 1930 г. Переданный в Сказочную комиссию Русского географического общества, сборник был доведен (или почти доведен) до печатного станка. «Сборник „Сказ<очной> Ком<иссии>“ <…> на днях, видимо, пойдет в типографию», – сообщал М. К. 8 сентября 1930 г. Ю. М. Соколову[119]. О том же он писал ему и 2 октября 1930 г. (в ответ на повторно высказанное Юрием Матвеевичем желание принять участие в сборнике):

Я не знаю, что написать Вам по поводу сборника. Он уже в печати, т. е. в типографии. Возможно ли в процессе работы вставить туда еще одну статью, – сейчас сказать не могу, так как не знаю здешних порядков; не знаю, был ли, напр<имер>, уже сборник в Обллите[120] или он поступит туда позже и т. д. А от этого зависит очень много.

Официально сборник не будет иметь посвящения С<ергею> Ф<едорович>у. Этого не удалось добиться от Президиума Об<щест>ва[121], да и не совсем еще было удобно настаивать. В конце концов, сборник стал очередным выпуском работ Сказочной комиссии; включая статью самого Сергея Федоровича[122].

Всего же в сборнике будет около 15 статей специально по сказке. Значительная часть работ затрагивает общие проблемы, и потому, кажется, сборник будет небезынтересным[123].

Однако сборник в честь председателя Этнографического отделения Русского географического общества (даже без упоминания его имени на титуле)[124] уже не имел шансов. Нервная, подчас паническая атмосфера, царившая в те месяцы в академических кругах Москвы и Ленинграда, побудила президиум Общества отказаться от этого издания. Впрочем, работы, собранные М. К. или написанные по его почину, не пропали даром: бо́льшую их часть удалось включить в другой сборник в честь Ольденбурга, составленный М. К. в 1932–1933 гг..

Об этом несостоявшемся сборнике М. К. информировал и своих зарубежных коллег. 16 февраля 1930 г. М. К. сообщал К. Крону (из Иркутска):

В бытность мою в Ленинграде я организовал сборник под заглавием «Проблемы изучения сказки». Сборник составился очень интересный, но, к сожалению, после моего отъезда дело почему-то заглохло, хотя сборник уже совершенно готов и предназначался в типографию[125].

И о том же – через два месяца в письме к И. Поливке:

Издание сборника статей о сказке, предпринятого нашим ленинградским отделением Географического общества, к сожалению, затянулось и очень боюсь, что еще не скоро будет осуществлено. А очень жаль, так как сборник был составлен очень разнообразно и объединял почти всех главнейших исследователей…[126]

Завершая обзор иркутского периода М. К., до предела насыщенного трудами и начинаниями, приведем составленный нами перечень его устных выступлений и неосуществленных научно-литературных замыслов 1923–1929 гг. (помимо тех, что указаны в статье Л. В. «Из научного наследия М. К. Азадовского»).

1 июня 1924 г. на открытом заседании этнологической секции (совместно с кружком «Народоведение») М. К. выступил на тему «О собирании памятников устного творчества»[127], а осенью того же года на общем собрании секции прочитал доклад «„Новые труды“ по народной словесности» – о книге А. П. Скафтымова «Методология и поэтика былин»[128] и книге «Семинарий по устному творчеству»[129], составленной Н. Л. Бродским[130].

Одно из своих выступлений на секции в 1924 г. М. К. посвятил работе П. П. Хороших «Якуты. Опыт указателя историко-этнологической литературы о якутской народности» (Иркутск, 1924)[131]. Это выступление превратится затем в рецензию[132].

29 января 1925 г. в письме к Н. В. Здобнову (из Иркутска в Москву) М. К., предлагая материал для публикации в «Северной Азии», называет две темы, которые «уже готовы»: «Сибирь в творчестве Короленки»[133] и «Из наблюдений над современной деревней (Из летнего дневника)»[134]. Из того же письма явствует, что в «Северную Азию» ранее были отправлены две рецензии для первого номера: «…на „Дневник Кропоткина“ (с сибирев<едческой> точки зрения)[135] и на „Якуты“ П. П. Хороших». Из этих двух рецензий напечатана только вторая.

В первой половине 1925 г. на заседании этнологической секции ВСОРГО М. К. выступил с докладом «Обзор новых работ по устно-народной словесности», а в первой половине 1926 г. – с докладом «Этнография в Ленинграде и Москве» и, наконец, на общем собрании членов ВСОРГО – с докладом «Щапов как этнограф»[136].

Осенью 1926 г. М. К. принял участие в составлении подробного биобиблиографического словаря деятелей ВСОРГО. «Сейчас, в связи с юбилеем нашего Отдела, – писал он В. Л. Котвичу[137] 10 января 1927 г., – я работаю над словарем исследователей Сибири, членов нашего Отдела, – в частности, придется изучать особо политическую ссылку» (88–13; 5). До этого (но опять-таки в преддверии юбилея) Этнологической секцией были подготовлены материалы для словаря сибирских этнографов[138]. Название нового словаря уточняется в статье М. К., посвященной Л. Б. Красину: «Политические ссыльные в Восточно-Сибирском отделе Географического общества»[139]. Работа иркутян была поддержана московской Комиссией по проведению 75-летнего юбилея ВСОРГО, в первую очередь – ее председателем В. А. Обручевым, обещавшим написать ряд очерков для словаря. Участвовали в этом начинании и бывшие политкаторжане (И. И. Майнов, Л. Я. Соколинский)[140]. Издание не состоялось.

2 января 1927 г. на открытии заседания секций ВСОРГО, посвященных юбилею Отдела, М. К. выступал с докладом «Деятельность ВСОРГО по изучению русского населения Сибири». В печатном отчете тот же доклад значится под названием «Изучение русской народности в работах ВСОРГО»[141].

В «Кратком отчете деятельности Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества» указаны (не состоявшиеся в дальнейшем) издания историко-литературной секции ВСОРГО: «Сибирь в лирике декабристов», «Молодая сибирская поэзия» и «Стихотворения Ядринцева»[142].

Среди задуманных, но по разным причинам не осуществленных работ М. К. за этот период укажем прежде всего неоднократно упоминавшуюся статью «Тургенев и Жерар де Нерваль» – она предполагалась к публикации во втором (не состоявшемся) сборнике альманаха «Камены»[143]. Близка к завершению была также «приведенная в порядок» в Чите публикация под названием «Из рукописных материалов библиотеки Томского университета»[144].

Две нереализованные публикации указаны на одной из последних («рекламных») страниц в конце второго выпуска «Сибирской живой старины» – в перечне работ, намеченных для следующего выпуска: «Источники изучения народного театра в Сибири» и «Старинный свадебный обряд на Лене». Однако ни в последующих выпусках, ни в других изданиях эти работы не упоминаются[145].

К числу неудавшихся проектов М. К. конца 1928-го – первой половины 1929 г. следует отнести его упоминавшуюся попытку издать в московском ГИЗе однотомник «Сказки Верхнеленского края». Можно предположить, что это был первый вариант издания 1938 г. О конкретных шагах, предпринятых М. К. для издания этой книги, свидетельствуют два отзыва. Первый из них, сохранившийся в архиве ГИЗа, принадлежал В. Зазубрину. Рекомендуя к изданию том «Верхнеленских сказок», Зазубрин подчеркнул, что работа М. К. уже получила одобрение «в научных кругах читателей, интересующихся данными вопросами»[146].

Другой отзыв, сохранившийся в архиве М. К., принадлежал С. Ф. Ольденбургу:

Работы М. К. Азадовского по фольклору хорошо известны у нас и за границей, в них и много нового материала, и ценны методы самой работы. Он идет новыми путями, которые приводят к новым пониманиям т<ак> н<азываемой> народной литературы.

Ясность и живость изложения делают эти работы Азадовского интересными и доступными не только для узкого круга специалистов, но и для широкого круга читателей.

Собрание их в одном томе крайне желательно, т<ак> к<ак> хотя они и разбросаны по многим изданиям, они все же являются главами единого целого, объединенного одной общей основной концепцией (68–5; 6; дата: 21 августа 1929 г.).

В издательской аннотации (в рубрике «Достоинства книги») было сказано: «Книга составлена тщательно, научно, интересно. Есть отзывы академика Ольденбурга, проф<ессора> Соколова, ряда иностранных профессоров. Книга переведена на ряд иностранных языков». А в рубрике «На какого читателя рассчитана» отмечалось: «Имеет научный интерес, но понятна широкой публике»[147].

Однако ни отзыв академика, ни рекомендация известного писателя (в недавнем прошлом – председателя Союза сибирских писателей), ни издательское заключение не возымели действия. В конце 1920‑х гг. сказочные тексты все еще воспринимались в советских издательствах как «архаика».

Еще об одном замысле М. К. можно узнать из его письма к Н. В. Здобнову от 13 декабря 1929 г. (из Иркутска):

Очень радуюсь тому, что Вы издаете 2‑е издание «Краеведческой библиографии»[148]. Это – очень хорошо. Эх, хорошо бы как-нибудь раскачаться на коллективный сборник статей по краеведческой библиографии. У меня чешутся руки дать такую статейку: «Место этнографии и фольклора в десятичной системе», – да как-то все не удается.

В статье М. К. «Сказительство и книга» (1932) упоминается «этюд» под названием «Крестьяне-библиофилы», предназначавшийся «для одного книговедческого издания»[149]. Столь глухая ссылка объясняется тем, что М. К. набросал эту заметку в конце 1928 г. для сборника в честь иркутского библиографа и книговеда Георгия Ивановича Поршнева (1887–1937; расстрелян)[150]. Об этом сообщила в своей статье «Из научного наследия М. К. Азадовского» Л. В.[151], не упоминая, разумеется, о судьбе Поршнева. Источником информации для Л. В. послужили сохранившиеся письма М. К. к Ф. И. Седенко-Витязеву[152], готовившему юбилейный сборник и арестованному в том же, что и Поршнев, 1930 г. Добавим к ее сообщению, что история работы М. К. над «этюдом» отражена в его письмах к Здобнову.

Текст этой «малюсенькой заметочки странички на 4», как писал М. К. 12 октября 1928 г. Ф. И. Седенко-Витязеву[153], до настоящего времени не обнаружен.

Упомянем в завершение несостоявшийся доклад М. К. для международной аудитории. 27 декабря 1927 г. И. Поливка сообщил ему:

В октябре 1928 г. будет в Праге международный съезд общества, состоящего при Лиге наций в Женеве, по народному искусству[154]. Прекрасно бы было, если бы Вы могли по этому поводу приехать к нам в Прагу. Приглашения иностранным ученым посылает центральный комитет в Женеве (68–39; 17 об.).

Получил ли иркутский профессор официальное приглашение из Женевы, неизвестно, но, ясно представляя себе, что его «загранкомандировка» маловероятна, он намеревался принять участие в этом представительном съезде путем оглашения его доклада. 26 июля 1928 г. он писал И. Поливке:

Побывать на съезде никак невозможно. Я было приготовил доклад («Das heutige russische Märchen»[155]), чтобы хотя бы он был зачтен на съезде и помещен в «Трудах» его, но, как выяснилось, сделать это также невозможно[156].

Этот «пражский» доклад, наряду с иными начинаниями М. К. того времени, мы вправе занести в длинный ряд его «замыслов и начинаний»[157].

Глава ХХ. Переезд в Ленинград

4 мая 1930 г., досрочно завершив университетский семестр, М. К. возвращается в Ленинград, предполагая провести здесь как минимум все летние месяцы (до окончания отпуска). В тот же день он наносит визит Ольденбургам, а 6 мая принимает участие в похоронах С. П. Швецова. На другой день он присутствует на заседании Секции по изучению декабристов и их времени, где выступал Ю. Г. Оксман с докладом «К вопросу „Пушкин и декабристы“». Докладу предшествовали отчет президиума за истекший период и его перевыборы. В ходе обсуждения отчета возникло предложение возобновить библиографирование литературы о декабристах «и в следующее же заседание заслушать М. К. Азадовского о „Библиографии декабристов“ Н. М. Ченцова». Собрание сформировало новый президиум секции; в него вошли А. В. Прибылев (председатель), С. Я. Гессен и И. М. Троцкий (секретарь)[1].

Оксман познакомил собравшихся с найденным им текстом В. Ф. Раевского «Вечер в Кишиневе», «ярко иллюстрирующим отношение Раевского к творчеству Пушкина». Далее Юлиан Григорьевич сообщил об одном из неосуществленных замыслов Пушкина, который, как удалось выяснить ученому, «имел в виду написание романа или повести об офицере, служившем в 1825 г. в Черниговском полку», и поделился соображениями о декабристских мотивах в творчестве Пушкина в 1836 г., когда ожидалась амнистия[2].

М. К. принял участие в обсуждении этого доклада. В тот вечер ожидался и второй доклад – И. М. Троцкого о семье Бестужевых, однако «за поздним временем» решено было отложить его до следующего заседания.

16 мая М. К. выступает на посвященном С. П. Швецову мемориальном вечере в Обществе политкаторжан, организованном Секцией по изучению культурного влияния политссылки на население Сибири и других районов СССР, созданной Швецовым и им же возглавлявшейся.

М. К. многое связывало со Швецовым (видимо, еще с 1910‑х гг.). Их переписка не обнаружена[3], сохранилась, однако, фотография Швецова с дарственной надписью (см. илл. 40)[4]. В 1928 г., в связи с 70-летием Швецова, М. К. посвятил ему отдельный очерк, помещенный в последнем выпуске «Сибирской живой старины» (к очерку приложен список трудов). А выступая 16 мая, он вновь подчеркнул роль Швецова как исследователя Сибири и остановился на его журнально-газетной деятельности. Имея в виду свой текст в «Сибирской живой старине», М. К. сказал:

Мне удалось написать о жизни Сергея Порфирьевича небольшой очерк, в который вошло все то, что я здесь о нем <Швецове> говорю, и к этому очерку приложить библиографию, подобранную мною из его статей. Она занимает несколько страничек, а между тем я смог проработать одну газету «Степной Край»[5], его статьи многочисленные в томских, тобольских газетах остались неучтенными, среди них была большая часть неподписанная, и я не знаю удастся ли теперь без него эту работу довести до конца. Его участие в газетах началось почти с первого дня его пребывания в Сибири, но особенно интересен период в алтайской газете, всецело им захваченной, и главную роль в этом захвате сыграли С<ергей> П<орфирьевич> и Якубович. Исследование газеты с этой стороны было бы чрезвычайно интересно, например, целый ряд статей Петра Мельшина, некоторые стихотворения, критические статьи – до сих пор никто не исследовал, не обратил внимания на этот богатый литературный материал[6].

Доклад длился не менее сорока минут. «Мне недавно пришлось выступать с докладом в Обществе Политкаторжан: „Памяти С. П. Швецова“, – сообщал М. К. 19 мая 1930 г. М. П. Алексееву. – И после 40 минут я был опять совсем без голоса. Два дня еле-еле говорил».

На заседании 16 мая выступали также А. А. Макаренко (вступительное слово), В. Л. Перовский[7], К. Г. Рауш[8] и др.

С середины мая и до 1 октября 1930 г., М. К. живет в Детском Селе под Ленинградом, работая над книгой «Русская сказка» и совершая лишь эпизодические выезды в город. В качестве почтового адреса он использует в эти месяцы домашний адрес Н. П. Андреева: Каменный остров, ул. Петровского, 3.

5 июня М. К. присутствует на заседании в Пушкинском Доме, посвященном 25-летию научной и общественной деятельности А. Г. Фомина, а 7 июня принимает участие в заседании Секции по изучению декабристов (председательствовал Ю. Г. Оксман, обязанности секретаря исполнял С. Я. Гессен; присутствовали члены секции: З. Д. Еропкина[9], Л. Б. Модзалевский[10], А. В. Предтеченский[11], С. П. Шестериков). Выступая перед собравшимися, М. К. сообщил, очевидно, основные положения своей рецензии на библиографию Ченцова, в то время еще не опубликованной[12]. Выступал также И. М. Троцкий – рассказывал о семье Бестужевых. Обсуждались и текущие дела, причем М. К. энергично участвовал в обмене мнениями[13].

И наконец, 20 июня М. К. вновь выступает на заседании секции с докладом «Мемуары Бестужевых как художественно-исторический памятник» – знакомит присутствующих со своей статьей, написанной для книги «Воспоминания Бестужевых»[14].

Вероятно, в то время (май–июнь 1930 г.) он становится членом секции. Во всяком случае, его фамилия открывает составленный в 1930 г. список членов, в котором насчитывалось тогда более 40 человек (среди них известные историки: С. Н. Валк, Н. О. Лернер, А. Л. Столпянский, П. Е. Щеголев). Удивляет отсутствие в этом списке Ю. Н. Тынянова, который поддерживал в то время тесную связь и с Оксманом, и с другими декабристоведами (на одном из заседаний секции в конце 1930‑го или в 1931 г. обсуждалась работа Тынянова над архивом Кюхельбекера). Выступал на секционных заседаниях и Б. М. Эйхенбаум[15].

Постоянным собеседником и, разумеется, советчиком М. К. был в те дни Юлиан Григорьевич Оксман. Сообщая М. П. Алексееву о своих первых шагах в Ленинграде, М. К. пишет 19 мая 1930 г.:

Юлиан – довольно бодр. Но все-таки ему приходится туговато, т<ак> к<ак> за последнее время образовалось много прорывов. Academia с ним порвала; ГИЗ уничтожил все прежние договоры, а сверстанный Капнист (мемуары) даже рассыпан[16]. Но постепенно он восстанавливает свое положение. Сейчас вовсю работает над Пушкиным (П<олное> с<обрание> с<очинений>), затем предстоит огромная работа по редактированию Добролюбова (вместе с Лебедевым-Полянским). Вообще, он – молодец!

Далее следуют, как обычно, литературно-научные и издательские новости:

В Москве занимавшая всех пря Гроссмана с Пиксановым кончилась тем, что оба оказались съеденными. В ГИЗе уже нет ни того, ни другого. Печатают очень плохо и того, и другого. Гроссман уже совсем теперь не печатается, – выпустил, правда, своего позорного и нудного д’Аршиака[17]. Как передавал мне Юлиан, Леонид Петрович[18] мечтает о провинции и как будто всерьез собирается в… Самарканд. <…> В Москве я виделся с Ф. Л. Эрнстом[19] – провел с ним почти целый день.

Рубежная ситуация 1920–1930‑х гг., отмеченная радикальными переменами во многих областях жизни, не могла не отразиться на положении гуманитарных наук, которые именно в это время подвергаются тотальной «перестройке». Приехав через Москву в Ленинград, М. К. оказался в самой гуще событий, о чем он спешил сообщить Михаилу Павловичу в цитированном выше письме от 19 мая:

В Ленинграде и Москве много перемен. Иные организации, иные люди, иные судьбы. Здесь во главе многого и многих – Кирыч[20]. Идет в Академию. Впрочем, конечно, результаты сомнительны. Сейчас намечается какая-то иная перегруппировка сил. <…>

Академия развертывается, создаются новые учреждения, институты…

Возможно, что и гуманитарные изучения также получат свою долю на этом пиру. <…>

Идет вовсю реорганизация, как в Москве, так и здесь.

Наблюдая за переменами в государственных и научных структурах и обдумывая возможности своего трудоустройства в Ленинграде, М. К. не торопится сделать «окончательный шаг». Он продолжает испытывать сомнения, чему способствовало начавшееся в то время очередное административное перекраивание Сибири. Явно преувеличивая значение этого события, М. К., патриот своего края, надеялся и хотел верить, что оно будет способствовать возрождению Восточной Сибири.

4 августа 1930 г. он писал М. П. Алексееву (из Детского Села):

Что касается моих иркутских планов <…> то я решил в Иркутск не возвращаться. Правда, здесь мое положение крайне неопределенно, – и только в октябре может какая-нибудь определенность обнаружиться. Пока же я, как только кончится мое университетское кормление (до 1/IX)[21], перехожу исключительно на непрочный, трудный и неверный литзаработок. Кое-что мне тут обещается, но все еще смутно.

Но вообще мне грустно покидать Иркутск. Как раз в этом году ведь начинается крупный перелом. Та самая Лено-Байкальская область, которая еще до вчерашнего дня была однозначным термином (вспомните М. Соколова![22]), та самая Лено-Байкальская область, за самые скромные симпатии к к<ото>рой перебрасывались и сбрасывались партийные работники и проч. и проч. Та самая Лено-Байк<альская> область – утверждена! Невероятно, но факт!

Могущество Новосибирска кончилось. Сибирский Край разделен на две территории: Зап<адно>-Сибирский край – резиденция Ново-Сибирск <так!>, и Вост<очно>-Сибирский (центр – Иркутск), от Канска до Сретенска, т. е. включая и Читу, и на север по Киренск (включительно), – в его же зоне будет и Бур<ято>-Монг<ольская> Авт<ономная> респ<ублика>. Т<аким> о<бразом>, нет только слова «Лено-Байкальская область» – но реальное содержание области – то же, что и мыслилось в прежних проектах. Вот когда может торжествовать Клавдий Николаевич Миротворцев![23]

Вы, конечно, понимаете, какие перспективы открываются перед Иркутском. Огромное строительство, новые учреждения, новые вузы, краеведческие институты и все такое. Много, само собой, зависит от лиц, к<ото>рые встанут во главе нового края. Ведь, в значительной степени, широкий размах Новосибирска определился тем, что во главе Сибкрая стояли такие деятели, как Лашевич, Сырцов, Кассиор <так!>, – в Хабаровске – Гамарник, Кубяк…[24] Но уж, во всяком случае, кто бы ни был, мы больше не будем иметь дело с маленькими некультурными работничками вроде наших последних правителей. Стало быть, и научные вопросы и проблемы можно будет ставить не в уездном масштабе, – и о них будут судить лица, чей кругозор шире иркутского или тулуновского уезда. По слухам, уже состоялось назначение (скоро будет, конечно, и официальное извещение) – не знаю только, секретарем крайкома или крайисполкома едет один видный ленинградский работник.

Дело осложнялось еще и тем обстоятельством, что ИРГОСУН не желал отъезда Азадовского и готов был предложить ему льготные условия дальнейшей работы. Переговоры продолжались в течение всего лета 1930 г. Доцент педфака Р. А. Знаменская[25], отвечавшая тогда за кадровую политику факультета, писала М. К. 9 августа 1930 г.:

Ваш отказ от работы на Педфаке встречен был с большим сожалением. На Вас мы рассчитывали, т<ак> к<ак> были уверены, что работать Вам врачи все же позволят. И сейчас из разговоров с некоторыми товарищами и Вашей мамой я выяснила, что при ограничении часов и при создании соответствующей обстановки Вы смогли бы вернуться. Эти разговоры дали мне основание и обратиться к Вам с просьбой о возвращении на филфак. Количество часов мы могли бы уменьшить, но до какого размера сейчас установить трудно. С точки же зрения характеристики обстановки Педфака, мое обращение говорит о доверии к Вам педфаковских организаций. Что же касается выступления отдельных студентов, то я думаю, что совместная работа по воспитанию студенчества, которую нам нужно будет развить, даст нам деловую самокритику, против которой Вы никогда не возражали. Кроме того, Марк Константинович, не надо забывать, что прошлый год был годом кардинальной ломки, при которой «лес рубят, щепки летят», нынешний год, год напряженного строительства, когда все руки и головы будут особенно нужны, несомненно и обстановка будет другая.

Надеюсь, Марк Константинович, что Вы не откажете мне послать ответ спешной телеграммой и при благоприятном решении и приехать к 25 августа с. г. В случае же отказа прошу Вас взять на себя официальные переговоры с Гуковским[26] о приезде его в Иркутск.

Но все же будем надеяться на Ваш приезд (61–39).

Об этом письме из Иркутска и ситуации на педфаке, сложившейся к началу нового учебного года, М. К. рассказывал М. П. Алексееву (покинувшему Иркутск на время отпуска) 1 сентября 1930 г.:

На днях имел письмо из Иркутска. Римма[27] делала доклад бригаде по проверке степени подготовленности Института[28] к открытию. Выяснилось, что 11 человек собрались уйти. После разговоров с некоторыми удалось установить, что для этого имеется ряд общих причин, к<ото>рые, де, необходимо устранить. Неправильная политика секций, отношение ЦРК[29], самокритика, зачастую принимавшая голословный и личный характер, и т. д. Все это авторитетные организации обещают устранить. В результате почти все работники, хотевшие уйти, согласились остаться <…>

Относительно меня было заявлено, что мой уход – тяжелая потеря, что будут приняты все меры, чтоб уладить дело, если дело не в болезни, а в чем-то другом. Я получил официальное письмо от и. о. дир<ектора> Пединститута, где мне выражалось доверие от имени всех педфаковских организаций и убедительная просьба приехать.

В случае же невозможности – я уполномочен официально пригласить Гуковского.

Переговоры с Г. А. Гуковским М. К. начал еще в 1929 г. и продолжил весной 1930 г., как только прибыл в Ленинград. Судьба кафедры русской литературы на иркутском педфаке была ему не безразлична, и он пытался найти себе достойного преемника. По этому поводу он разговаривал также с бывшим иркутянином В. П. Друзиным, оказавшемся в 1930 г. без постоянной работы. 19 мая М. К. сообщал М. П. Алексееву:

Я говорил с Гуковским. Его иркутские настроения продолжаются даже и теперь. Но, конечно, для продолжения этих разговоров требуется уже определенное предложение не с моей или Вашей стороны, но от деканата. Поговорите об этом с Р<иммой> А<ндриановной>[30]. Собирается к нам ехать молодой критик, ныне оканчивающий ИЛЯЗВ, – Друзин. Он ведь и сам иркутянин. Если Гобов[31] уедет в Новосибирск, это был бы ценный заместитель. Но его репутация сейчас немного подмочена. Он исключен за неправильную линию из ЛАПП’a[32] и, вообще, сейчас объект усиленного внимания налитпост’овцев[33] и др<угих> организаций. В «Кр<асной> Газ<ете>» в редком литературном номере его не вспомнят крепким словцом. Печататься ему уже, как будто, не дают. Ну, конечно, для поездки в Иркутск он будет вести переговоры не со мной и не с Вами. Он просто, видимо, пожелает получить ордер. Так, по крайней мере, я понял из беседы с ним.

Однако ни Г. А. Гуковский, ни В. П. Друзин в Иркутск не поехали. Первый, состоявший до этого научным сотрудником Института истории искусств, был зачислен в конце 1929 г. в Пушкинский Дом, Друзин же устроился в 1930 г. преподавателем литературы в Саратовский пединститут, где проработал до 1941 г. Вакантное место занял поэт, переводчик и литературовед В. В. Гиппиус (1890–1942), автор труда о Гоголе (1924), работавший ранее в Пермском университете; с 1930 по 1932 гг. он будет руководить в Иркутском университете кафедрой русской литературы.

Попытки склонить М. К. к возврату в Иркутск продолжались и в 1931 г. Сохранилась телеграмма от Р. А. Знаменской, отправленная на новый ленинградский адрес М. К. (ул. Герцена, д. 14, кв. 19): «Приглашаем вернуться заведование кафедрой литературы телеграфьте ответ подробности письмом» (61–39; 3). Ответ неизвестен, но нельзя сомневаться в том, что со стороны М. К. последовал очередной и, видимо, окончательный отказ.

Настойчивое желание иркутян вернуть в университет М. К. объяснялось не только его профессиональными качествами как лектора и педагога, но и стремительно нараставшим распадом преподавательского коллектива. Бегство из Иркутска продолжалось. Ближайшие друзья М. К. искали себе место в других университетах. В 1929 г. уехал В. А. Малаховский – он получил профессорское место в Куйбышевском университете, где и останется до конца жизни.

Среди тех, кому пришлось в 1930 г. покинуть Иркутск, был и Г. С. Виноградов. Не удивительно: в условиях нараставшей травли «старорежимных» ученых, не желавших принимать новые установки, Виноградов выделялся своей независимой позицией и откровенными, подчас резкими заявлениями. В брошюре «Классовая борьба в сибирских вузах» приводились слова Виноградова, якобы сказанные им группе студентов: «Вы не бараны, чтобы слепо следовать за марксистами, и я не обязан делать из вас патентованных марксистов»[34]. Гонения на профессора, не желавшего обратиться к марксистской методологии, продолжались в течение всего 1929 г. и вылились, в конце концов, в «персональное дело». «Профессор Виноградов, работая лектором уже второй десяток лет, не желает перестроить свою систему преподавания на новых марксистских началах», – возмущался – от имени всего курса – один из студентов педагогического факультета[35]. 31 декабря 1929 г. состоялось расширенное заседание литературной предметной комиссии, на котором ученому были предъявлены обвинения в «мистицизме» и отсутствии «классового подхода». Азадовский, Алексеев и Малаховский пытались защищать коллегу. М. К. говорил:

Меня связывает с ним общая работа. <…> Помимо личной связи, я ценю его как специалиста в своей области, как крупного научного работника. Мне трудно примириться с тем, что проф<ессор> Виноградов – отпетый человек. Нам следует подойти к Виноградову как к крупному ученому и дать ему возможность работать в науке, быть полезным, чтоб он не чувствовал себя оторванным от советской общественности[36].

Однако заступничество М. К., чей «марксизм» не вызывал, по-видимому, сомнений у факультетского руководства, не могло помочь: Виноградов был отчислен из университета как «несоответствующий своему назначению в идеологическом отношении и вредно влияющий на воспитание и образование пролетарского студенчества Советского ВУЗа»[37].

Жесточайшей критике подверглась и новая книга Виноградова[38]; ее появление вызвало незамедлительный отклик в местной печати. «Недавно иркутская секция научных работников провела кампанию по разоблачению реакционного профессора Виноградова. В результате этой кампании реакционный профессор был изгнан из ВУЗа», – с удовлетворением сообщал автор обличительной статьи, завершая выводом, что издание этой книги было «грубейшей политической ошибкой»[39].

Оказавшись в опасном положении, «реакционный профессор» приезжает в апреле 1930 г. в Ленинград, где надеется найти работу. Прибывший вслед за ним М. К. энергично пытается ему помочь (не в последнюю очередь материально). 19 мая 1930 г. он писал М. П. Алексееву (из Детского Села):

Очень плохи дела у Семеныча. Здоровье его – в самом ужасном положении. Нужна санатория. Денег нет ни копейки. М<ожет> б<ыть>, ему устроят бесплатное место в Полтавской санатории, м<ожет> б<ыть>, платное место в Детском Селе.

В том и другом случае нужны деньги. Я думаю, нам (мне, Вам, Всев<олоду> Ант<онови>чу[40]) придется взять это на себя. Конечно, с ним трудно разговаривать на эту тему, но я попрошу все уладить Ел<ену> Васильевну[41]. Нужно рублей 100. Так как я в расчете на гонорар, то беру на себя половину этой суммы, а Вы с Вс<еволодом>А<нтоновичем>, м<ожет> б<ыть>, разделите между собой остальную. Если будет Ваше согласие (и если это, действительно, понадобится), то в нужный момент я передам ему все, а затем Вы и В<севолод>А<нтонович> уже со мной расплатитесь.

Г<еоргию> С<еменовичу> об этом проекте пока ничего не известно.

Летом 1930 г. Виноградов находит себе постоянное место службы, однако положение его остается шатким. 1 сентября 1930 г. М. К. сообщает Алексееву:

Георгий Семенович служит корректором (8-и часовой день!); сегодня приехал в Детсело – м<ожет> б<ыть>, немного отдохнет. Выглядит ужасно! Ребят его в Иркутске притесняют. Алёхе[42] не дают учиться. Жену[43] отправляют в деревню и т. д.

В конце концов, при поддержке М. К. Виноградову удается удержаться в Ленинграде. Он перебивается случайными работами, полученными при помощи М. К., а в 1932 г. поступает на службу в только что основанный Институт истории науки и техники (первым его директором был Н. И. Бухарин). Осенью 1934 г. Георгий Семенович был принят внештатным сотрудником в Пушкинский Дом, где работает (с перерывами) до августа 1940 г. М. К. делает все от него зависящее, чтобы поддержать друга: помогает ему обустроиться, рекомендует его издательствам, приобщает к проектам, которыми руководит сам…

В 1930‑е гг. М. К. был тесно связан с издательством «Academia», публиковался в этом издательстве, принимал участие в обсуждении издательских планов. По его предложению издательство приглашает Г. С. Виноградова к составлению и комментированию книги Мельникова-Печерского «В лесах» и заключает с ним договор.

М. К. всячески способствовал продвижению этой работы. Так, в письме к Я. Е. Эльсбергу[44], одному из редакторов издательства, он просит уплатить гонорар Виноградову, находящемуся «в положении на грани нищенского»[45].

Отзывчивость и готовность помочь – отличительные черты М. К. Правда, случай с Виноградовым – особый: выступая в его защиту в Иркутске и стараясь поддержать в Ленинграде, М. К. помогал не только своему товарищу, но и ученому, которого высоко ценил. Но он готов был содействовать и малознакомым людям, попавшим в беду.

Одним из них был Н. Н. Грибановский[46], познакомившийся с М. К., по-видимому, в 1928 г. в Ленинграде во время научной командировки. Вернувшись в Якутск и подвергаясь травле со стороны местных властей, Грибановский сообщил об этом М. К. и просил «защитить маленького библиографа от незаслуженных нападок и, возможно интриг» (60–19; 4 об.; письмо от 23 февраля 1929 г.).

М. К. откликнулся немедленно. О своих шагах в защиту Грибановского, предпринятых им весной 1929 г., он рассказывал Н. В. Здобнову (письмо не датировано; предположительно июль 1929 г.):

Как-то Н. Н. Грибановский прислал мне письмо, в котором сообщает, что его основательно травят – в Якутии. Как бывшего чиновника и домовладельца его объявили «лишенцем»[47] – со всеми организационными отсюда выводами и последствиями. Просил мер общественной защиты.

Тогда же я посоветовался на эту тему с местными библиографами. Решено: дать о нем заметку в «Краеведении» и, кроме того, Л. К. Ильинский[48] вызвался написать о нем еще куда-нибудь в сиб<ирски>е издания. Его заметку я и пересылаю Вам – не найдете ли удобным напечатать в «Сев<ерной> Азии» – сделав всякие исправления, какие сочтете необходимыми.

Но как-то принять меры для защиты необходимо.

Грибановского удалось отстоять, хотя и не без потерь: он был уволен с должности директора местной библиотеки. «Большое спасибо за Ваше участие в моих делах, – благодарил он М. К. 12 августа 1929 г., – я, говоря откровенно, только и надеялся на защиту старших научных работников…» (60–19; 5 об.)

Истории с Виноградовым и Грибановским приходятся на конец 1920‑х гг. В дальнейшем мы убедимся, что М. К. готов был оказать (и оказывал) поддержку не только гонимым, но и репрессированным.

Расставание с Иркутском далось М. К. нелегко; ему пришлось оставить мать и сестру, близких друзей и сослуживцев, учеников и воспитанников, наконец, родной город, который был ему бесконечно дорог.

Но и в период отъезда, и позже, ясно сознавая, что расставание с Иркутском стало необходимым, М. К. испытывал ностальгическую тоску. Ему не хотелось покидать Сибирь. «Скучаю я уже без Сибири, – признавался он в письме к А. А. Богдановой 31 июля 1930 г., – в особенности, как подумаю, что, б<ыть> м<ожет>, оторван от нее надолго»[49].

«…Сердце мое ведь все-таки еще в Иркутске», – напишет он Алексееву 26 июня 1932 г., повторив затем восклицание из повести Николая Полевого: «Могу ли забыть тебя, о Сибирь!»[50]

А в августе 1932 г. (письмо датируется по почтовому штемпелю), на фоне реорганизации советских вузов (в том числе ИРГОСУНа[51]), М. К. писал Михаилу Павловичу, также помышлявшему об отъезде:

Считаю, что предложения, которые делаются Вам, блестящи. Я бы сам с удовольствием на таких условиях вернулся в Иркутск: получать круглый год там жалованье, а жить всего три месяца, – остальное же время в Ленинграде. Да делать мне нечего теперь в ВУЗ’е[52]. А работать в ВУЗ’ах в этом году будет куда приятней, чем накануне. Не советую Вам бросать академической-преподавательской работы. И, вообще, теперь, мы с Вами снова в цене поднялись. Я бы очень хотел побывать сейчас в Иркутске: посмотреть на тамошние настроения.

Это признание М. К. – не более чем «излияние чувств». К лету 1932 г. он уже прочно обосновался в Ленинграде и, конечно, не помышлял о возвращении в Иркутск. Похоже, что при всех своих колебаниях М. К. уже в мае 1930 г. был готов к тому, что задержится в Ленинграде не только до конца отпуска. Ведь еще весной 1929 г. им были предприняты – вероятно, ввиду возможного в будущем переезда – вполне конкретные действия в этом направлении. Ему удается оформить официальные отношения с ленинградским Научно-исследовательским институтом сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ), возникшим в мае 1921 г. на базе Научно-исследовательского института им. академика А. Н. Веселовского при Петроградском университете (1919–1921). В ИЛЯЗВе сотрудничали едва ли не все ведущие гуманитарии, оказавшиеся в 1920‑х гг. в Ленинграде. Директором института был Н. С. Державин (в то время ректор Петроградского университета). Видную роль в организации института играл академик Н. Я. Марр. В 1925 г. в ИЛЯЗВе была создана – как одно из подразделений Секции литературы – фольклорная подсекция «Живая старина»; ею руководил Д. К. Зеленин, вернувшийся в Ленинград из Харькова. В работе зеленинской группы участвовали ведущие ленинградские фольклористы. Основной формой деятельности в «Живой старине» были научные доклады и их обсуждение; полевая работа не практиковалась. Кроме того, велись занятия с аспирантами (среди ученых, начинавших свою работу в стенах института, был В. Я. Пропп), происходили защиты научных трудов, которые именовались тогда «квалификационными», – именно такие работы защитили здесь, например, Г. А. Гуковский (1927) и П. Н. Берков (1929)[53].

С марта 1928 по 1930 г. Институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока находился в ведении Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), осуществлявшей идеологическое руководство всеми гуманитарными институтами и, соответственно, определенную кадровую политику. Председателем РАНИОН в 1927–1929 гг. был В. М. Фриче, с которым, судя по некоторым данным, М. К. доводилось общаться во второй половине 1920‑х гг. Поэтому 25 апреля 1929 г., находясь в Ленинграде и, видимо, обсудив свои планы с Н. С. Державиным и другими знакомыми, он обратился в РАНИОН с заявлением:

В январе прошлого года я начал страдать осложнившимся после гриппа горловым заболеванием, заставившим меня прервать чтение лекций. В настоящее время я нахожусь в научной командировке, которую мне удалось совместить с интенсивным лечением. К сожалению, лечение оказалось, в конце концов, безрезультатным, и по совету крупных специалистов (проф<ессор> Воячек[54], проф<ессор> Верховский[55], проф<ессор> Эрбштейн[56]) я вынужден был поставить перед собой вопрос о перемене профессии или, во всяком случае, о длительном перерыве в лекторской работе.

Вследствие этого я решаюсь обратиться с ходатайством в РАНИОН о предоставлении мне возможности продолжать исследовательскую работу по основной моей специальности. В частности, я хотел бы работать при ленинградском ИЛЯЗВ’е, с фольклорной подсекцией которого я уже связан непосредственно участием в ее работах[57].

Одновременно в поддержку М. К. в РАНИОН поступило несколько других документов. В одном из них сообщалось, что президиум Секции литературы Института сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока поддержал в заседании 30 апреля 1929 г. ходатайство М. К., и содержалась просьба об ассигновании для него особой, дополнительной единицы[58]. Второй документ подтверждал, что бюро коллегии института в своем заседании от 14 мая 1929 г. утвердило постановление президиума Секции литературы – «ввиду исключительно тяжелых условий, создавшихся для этого крайне ценного научного работника», – и ходатайствует о привлечении его к исследовательской работе Института в области русского фольклора и литературы[59]. И наконец, третий документ от 25 мая 1929 г. представлял собой характеристику следующего содержания:

Профессор Иркутского Университета Марк Константинович Азадовский известен мне как советский научный работник, лучший в Сибири специалист по фольклору и истории русской литературы, как организатор. Включение его в состав сотрудников ИЛЯЗВ будет хорошим приобретением для РАНИОНа. До сентября месяца он обеспечен материально зарплатой по Иркутскому университету. Поэтому сейчас его можно было бы включить в состав ИЛЯЗВ в качестве сверхштатного члена. Сентябрь месяц можно было бы его обеспечить из фонда зарплаты ИЛЯЗВ в порядке специального поручения, с октября, если бы к тому оказалась для РАНИОН возможность, перевести в действительные члены[60].

Вместо подписи значится: «директор» (подпись как таковая отсутствует).

10 июня 1929 г. бюро президиума РАНИОН удовлетворяет на очередном заседании ходатайство М. К.[61], и он становится действительным членом ИЛЯЗВа на правах внештатного научного сотрудника. С 1 января 1930 г. ему начисляется зарплата (55–1; 77–79). После переезда в Ленинград он становится штатным сотрудником[62] и тотчас же включается в работу института. Его участие отражено в протоколах заседаний Фольклорной группы[63], которая еще в феврале 1930 г. обсуждала – в отсутствие М. К. – его статью «Сказочник и книга» (участвовали Н. П. Андреев, Д. К. Зеленин, А. И. Никифоров)[64]. Его фамилия значится также в протоколе заседания группы, состоявшемся 22 мая 1930 г., и в списках научных работников института по состоянию на июнь 1930 г.[65]

РАНИОН просуществует до марта 1930 г.: переименованная в Российскую ассоциацию научно-исследовательских институтов материальной, художественной и речевой культуры, эта структура будет окончательно ликвидирована в октябре 1930 г. Та же судьба постигнет в 1930–1931 гг. и другие научные общества, членом которых состоял М. К.

Еще 18 сентября 1929 г., заполняя в Иркутске анкету местного бюро Общества изучения Сибири и ее производительных сил и отвечая на вопрос: «Ваша научно-исследовательская работа в других частях СССР», он сообщал о себе:

В последние годы почтен избранием в члены О<бществ>: Библиографического (Москва)[66], О<бщест>ва Люб<ителей> Ест<ествознания>, Антр<опологии> и Этн<ографии> (Москва)[67] и О<бщест>ва Арх<еологии>, Ист<ории> и Этн<ографии> (Казань)[68]. C весны 1929 г. избран д<ействительным> членом РАНИОНа. В назв<анных> О<бщест>вах выступал с докладами, печатал свои работы и имел научные командировки[69].

Пройдет лишь год с небольшим, и все указанные М. К. научные общества, включая Общество изучения Сибири и ее производительных сил, прекратят свое существование.

Переезд в Ленинград – переломный момент в биографии Марка Константиновича – был предопределен, как видно, не только его болезнью, но и общей ситуацией в жизни страны на рубеже 1920–1930‑х гг. Этот шаг готовился им заранее и осуществлялся поэтапно. А потому, приехав весной 1930 г., он сумел легко и безболезненно войти в ленинградскую научную жизнь.

Условные сокращения

Архивы, учреждения, организации

АКБ БАН – Архив Кабинета библиотековедения при Библиотеке Академии наук РФ (С.-Петербург)

АРАН – Архив Российской академии наук (Москва)

ВСОРГО – Восточно-Сибирский отдел Русского географического общества (Иркутск)

ГАИО – Государственный архив Иркутской области (Иркутск)

ГАКО – Государственный архив Кировской области (Киров)

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва)

ГАТО – Государственный архив Томской области (Томск)

ГИЗ, Госиздат – Государственное издательство РСФСР (Москва)

ГИИИ – Государственный (с 1918) институт истории искусств (Петербург/Петроград/Ленинград, 1912–1930); с 1992 – Российский институт истории искусств (С.‑Петербург)

ГИНО (ИНО) – Государственный институт народного образования (Чита, 1921–1923)

ГИРК – Государственный институт речевой культуры (Ленинград, 1930–1933)

ГИХЛ, Гослитиздат – Государственное издательство художественной литературы; с 1963 – издательство «Художественная литература»

ГПБ – Государственная публичная библиотека (Ленинград/С.-Петербург, с 1932 по 1992 – им. М. Е. Салтыкова-Щедрина)

ИЛЯЗВ – Научно-исследовательской институт сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (Петроград/Ленинград, 1921–1930)

ИМЛИ – Институт мировой литературы им. А. М. Горького РАН (Москва)

ИРГОСУН – Иркутский государственный университет (1918–1930)

ИРЛИ – Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (Ленинград/С.-Петербург)

МГУ – Московский государственный университет

НА РГО – Научный архив Русского географического общества (С.-Петербург)

ОГИЗ – Объединение государственных книжно-журнальных издательств (Москва, 1930–1949)

ОПОЯЗ – Общество изучения поэтического языка (1916–1925)

ОР ИМЛИ – Отдел рукописей Института мировой литературы им. А. М. Горького (Москва)

ОР РГБ – Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва)

ОР РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (С.– Петербург)

ОРФ ГЛМ – Отдел рукописных фондов Государственного литературного музея, с 2017 – Государственного музея истории российской литературы им. В. И. Даля (Москва)

РАНИОН – Российская ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (1924–1930)

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

РГИА – Российский государственный исторический архив (С.-Петербург)

РГО – Русское географическое общество (С.-Петербург)

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (С.-Петербург)

СПбФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива РАН

ЦГАЛИ СПб – Центральный государственный архив литературы и искусства С.‑Петербурга

ЦГИА СПб – Центральный государственный исторический архив С.-Петербурга

Печатные источники

Азадовская 1978 – Азадовская Л. В. Из научного наследия М. К. Азадовского: (Замыслы и начинания) // Азадовский М. К. Статьи и письма: Неизданное и забытое. Новосибирск, 1978. С. 189–237.

Азадовская 1988 – Азадовская Л. В. Сердце не знало покоя // Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост. И. З. Ярневский. Иркутск, 1988.

Беседы собирателя 1924 – Азадовский М. Беседы собирателя: О собирании и записывании памятников устного творчества применительно к Сибири. Иркутск, 1924.

Беседы собирателя 1925 – Азадовский М. Беседы собирателя: О собирании и записывании памятников устного творчества применительно к Сибири. 2‑е изд., доп. и испр. Иркутск, 1925.

Библиография 1944 – Библиография М. К. Азадовского 1913–1943 / Сост. Н. С. Бер; под общ. ред. проф. В. Д. Кудрявцева. Иркутск, 1944.

Воспоминания – Воспоминания о М. К. Азадовском / Сост. И. З. Ярневский. Иркутск, 1988.

Иванова 2009 – Иванова Т. Г. История русской фольклористики XX века: 1900 – первая половина 1941 г. СПб., 2009.

Из писем М. К. Азадовского – 1 – Из писем М. К. Азадовского (1912–1941) / Публ. Л. В. Азадовской // Из истории русской фольклористики. Л., 1978. Вып. 1. С. 199–272.

Из писем М. К. Азадовского – 2 – Из писем М. К. Азадовского (1941–1954) / Публ. Л. В. Азадовской // Из истории русской советской фольклористики. Л., 1981. Вып. 2. С. 205–265.

Иркутское краеведение 20‑х – Иркутское краеведения 20‑х: Сквозь годы: Материалы региональной научно-практической конференции «„Золотое десятилетие“ иркутского краеведения: 1920‑е годы». Иркутск, 11–13 января 2000 года». Ч. 1–2. Иркутск, 2000.

История русской фольклористики – Азадовский М. К. История русской фольклористики: В 2 т. 2‑е изд. М., 2013.

Литература и фольклор – Азадовский М. К. Литература и фольклор: Очерки и этюды. Л., 1938.

ЛН – Литературное наследство (Москва, с 1931 по наст. время).

ЛНС – Литературное наследство Сибири (Новосибирск, 1969–1988).

Очерки – Азадовский М. К. Очерки литературы и культуры Сибири. Иркутск, 1947. Вып. 1.

Переписка – Марк Азадовский – Юлиан Оксман: Переписка 1944–1954 / Изд. подгот. К. Азадовский. М., 1998.

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу – Никифорова М. А. Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу // Из истории русской фольклористики. СПб., 2013. Вып. 8. С. 86–108.

СЖС – Сибирская живая старина: Этнографический журнал. Вып. 1–9. (Иркутск, 1923–1929).

Сибирские страницы – Азадовский М. Сибирские страницы: Статьи, рецензии, письма / Сост., авт. предисл. Н. Н. Яновский. Иркутск, 1988.

ССЭ – Сибирская советская энциклопедия (Новосибирск, 1929–1932, 1992).

Статьи и письма – Азадовский М. Статьи и письма: Неизданное и забытое. Новосибирск, 1978.

Статьи о литературе и фольклоре – Азадовский М. Статьи о литературе и фольклоре / Предисл. Б. Н. Путилова. М.; Л., 1960.

Страницы истории декабризма – Азадовский М. Страницы истории декабризма. Кн. 1 / Изд. подгот. Ю. П. Благоволиной, Е. В. Войналович, А. А. Ильиным-Томичем, М. А. Кармазинской; под ред. С. В. Житомирской. Иркутск, 1991; Кн. 2 / Изд. подготовлено Ю. Благоволиной, А. А. Ильиным-Томичем, И. В. Немировским; под ред. С. В. Житомирской. Иркутск, 1992.

Указатель 1983 – Марк Константинович Азадовский: Указатель литературы / Сост. В. П. Томина. Новосибирск, 1983.

Иллюстрации

Илл. 1.

Иркутск, Большая ул.

Начало ХХ в.

Илл. 2.

Группа участников любительского спектакля «Ревизор».

Иркутск, 9 февраля 1892 года

Илл. 3.

И. О. Азадовский (дед М. К.) с женой.

Иркутск, 1890-е

Илл. 4.

К.И. Азадовский (отец М. К.) в группе сослуживцев по Иркутскому горному управлению (сидит, второй справа).

Иркутск, 1900

Илл. 5.

М. К. – гимназист.

Иркутск, 1901

Илл. 6.

Гимназический кружок «Братство». Сидят (слева направо): Гдалий Левенсон, Моисей Файнберг, Елена Файнберг, Лоля (?), Аркадий Левенберг. Стоят: Моисей Прейсман, Павел Файнберг, Александр Ельяшевич, Яков Винер, Самуил Файнберг, М. К.

Иркутск, 6 мая 1903 года

Илл. 7.

А. Б. Ельяшевич.

Надпись на обороте: «Дорогому, славному Маркушке от любящего его товарища Шуры. 14 мая 1903 г.»

Иркутск, 1903

Илл. 8.

Студенческий билет М. К.

1908/1909 учебный год

Илл. 9.

М. К. с сестрой Магдалиной.

Хабаровск, 1908 или 1909

Илл. 10.

«Три сестры» М. К. Слева направо: Магдалина Азадовская, Лидия Азадовская, Лина Волынова.

Хабаровск, 1913

Илл. 11.

К. И. Азадовский и В. Н. Азадовская.

Хабаровск, 1912–1913

Илл. 12.

М. К. на лыжной прогулке.

1910-е

Илл. 13.

М. К. в Териоках (ныне – Зеленогорск).

Надпись рукой М. К.: «Териоки, 10 января 1913»

Илл. 14.

Хабаровское землячество в Петербурге.

Надпись в альбоме рукой М. К.: «Петроград <так!>. Тарховка. 1913 г.»

Илл. 15.

М. К. с М. К. Азадовской и Д. О. Азадовским (сестрой и дядей).

Хабаровск, 1913

Илл. 16.

К. И. Азадовский и Д. О. Азадовский.

На обороте – надпись рукой В. Н. Азадовской: «Последний привет от безвременно погибшего нашего вечного труженика. Храни как зеницу ока».

Хабаровск, 1913

Илл. 17.

Хабаровский этнографический кружок. Сидят (слева направо): М. К., И. А. Лопатин с женой. Стоят: В. К. Арсеньев, А. Н. Свирин, Н. А. Гомоюнов.

Хабаровск, 1913–1914

Илл. 18.

М. К. в санях. Казачья станица Екатерино-Никольская на Амуре.

Январь 1914

Илл. 19.

Визитная карточка М. К. периода Амурской экспедиции

Илл. 20.

Сообщение канцелярии Приамурского генерал-губернатора в Петербургский университет.

30 января 1914 года

Илл. 21.

Офорт И. А. Фомина «Чернышева площадь». 1911. Изображено здание Министерства народного образования (там же располагались Одногодичные педагогические курсы и Шестая гимназия). Оттиск этого офорта украшал ленинградскую квартиру М. К.

Илл. 22.

Сказочница Н. О. Винокурова.

Село Челпаново Верхнеленского района Иркутской губернии. 1915

Илл. 23.

Надпись М. К. на книге «Из старых альманахов» (1918): «Милой Ханусеньке в память многих-многих дней нашего знакомства, а особенно вечеров 1917/18 года. С приветом автор. (17) 30/III.1918. П<е>тер<бург>». «Ханусенька» – Хана Исаевна Розенберг (1889–1973), иркутянка, близкая приятельница М. К. в 1910-е годы

Илл. 24.

Кружок изучения Лесного при Коммерческом училище в Лесном. В первом ряду (слева направо): С. Безбах и Т. Степанова; во втором ряду: Е. Зарезин, А. Будницкая, Б. Землянов; 3-й ряд (стоят): М. К. и Л. Кушина.

Петроград, 31 марта 1918 года

Илл. 25.

Л. К. Азадовская (сестра М. К.).

Харбин, 1918

Илл. 26.

Страница из записной книжки М. К. второй половины 1910-х годов (о выдаче книг знакомым). Петроград 1917 – Томск 1919. Названы (среди прочих): Л. Левенсон, Т. Степанова, Л. Троицкий, А. Косованов, Х. Розенберг, М. Ваксберг, В. Вейдле, С. Протасова, Б. Богаевский, Б. Жеребцов и др.

Илл. 27.

Н. П. Федорова, первая жена М. К.

Иркутск, около 1920

Илл. 28.

Надпись М. К. на книге «Обзор библиографии Сибири»: «Дорогому Анатолию Николаевичу Турунову от составителя. Иркутск, 12/X, 1921»

Илл. 29.

Улица в Чите. Надпись на обороте (рукой Е. Д. Петряева): «Дом, в котором жил М. К. Азадовский в 20-х гг. Дальше в гору – лес. Чита».

1952

Илл. 30.

Надпись О. Г. Петровской на книге «Гумилев Н. Жемчуга. Стихи 1907–1910 гг. (СПб., 1918)»: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому, свидетелю моей счастливой юности. Ольга Петровская. 5 июня 1937. Л<енинград>»

Илл. 31.

Сборник «Камены» (Чита, 1922)

Илл. 32.

М. К. со студентами и преподавателями Института народного образования. Слева от М. К. – А. В. Харчевников, справа – В. А. Малаховский.

Чита, 25 марта 1923 года

Илл. 33.

Этнографический сборник «Сибирская живая старина» (Иркутск, 1923). Экземпляр М. К. с его пометой в правом верхнем углу «Иркутск, 27 авг<уста>»

Илл. 34.

Надпись Ю. Г. Оксмана на книге «И. С. Тургенев. Исследования и материалы» (Одесса, 1921. Вып. 1): «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому переадресовывает “резановский” экземпляр, отсутствующий у автора книги. 23/Х.1924. Ю. Оксман». В нижней части листа – зачеркнутая надпись В. И. Резанову: «Глубокоуважаемому Владимиру Ивановичу Резанову от автора 17/Х 1922».

Ленинград, 23 октября 1924 года

Илл. 35.

Первый Восточно-Сибирский краеведческий съезд. В первом ряду (слева направо): Я. Н. Ходукин, Е. И. Титов (?), неизвестная, В. А. Малаховский, М. К., К. П. Казаринов, В. Ч. Дорогостайский (?), Н. Н. Козьмин. На подоконнике Ф. Э. Карантонис. Во втором ряду: И. Л. Копылов, неизвестный, М. Е. Золотарев, неизвестный, Р. А. Знаменская, П. В. Зицерман, неизвестный, неизвестная. В третьем ряду: Н. Н. Смирнов (остальные неизвестны).

На обороте рукой М. К.: «1-ый Вост<очно>-Сиб<ирский> краев<ой> съезд. Секция Общего краеведения. 11–18/1, 1925».

Иркутск, 1925

Илл. 36.

Титульный лист немецкого издания работы М. К. о сибирской сказочнице Н. О. Винокуровой (Helsinki, 1926)

Илл. 37.

О. Э. Озаровская в костюме северной крестьянки.

1920-е

Илл. 38.

Телеграмма М. К. в Иркутский музей.

1927

Илл. 39.

Обложка сборника «Иркутские поэты» (Иркутск, 1927).

Илл. 40.

С. П. Швецов.

Надпись на обороте: «С. П. Швецов 26. II. 58 г. – 24. XI. 27 г. Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому от старого сибиряка на добрую память. 26. XII. 27»

Илл. 41.

Отдельные оттиски из сборников «Сибирская живая старина» (1925–1926):

Азадовский М. Легенда о Щапове;

Виноградов Г. Детская сатирическая лирика;

Казаринов П. К. Три четверти века;

Хандзинский Н. Покойнишный вой по Ленине

Илл. 42.

Надпись М. К. на оттиске статьи «Затерянные фельетоны Тургенева» (1927): «Дорогому Борису Михайловичу Эйхенбауму С дружеским приветом Автор»

Илл. 43.

И. М. Троцкий.

1920-е

Илл. 44.

И. Г. Гольдберг.

Надпись на обороте: «Дорогому другу Марку Исаак 22/V–1928».

Иркутск, 1928

Илл. 45.

М. К. и Г. С. Виноградов.

Надпись на обороте: «Редакция “Сибирской Живой Старины” шлет привет отсутствующему члену редакции и другу. М. Азадовский Г. Виноградов 23. VI. 1928» (надпись для М. В. Муратова)

Илл. 46.

Б. И. Лебединский. Портрет сказочника (предположительно Д. С. Асламова). Надпись: «Глубокоуважаемому Марку Константиновичу Азадовскому – собирателю сказок сибирских с приветом от автора Б. Лебединский 15. Х. 29. Иркутск»

Илл. 47.

М. К. с племянницей Элеонорой (Нелей).

Иркутск, 1928–1929

Илл. 48.

Г. С. Виноградов, В. А. Малаховский, М. П. Алексеев, М. К. Азадовский.

Иркутск, 1929–1930

Илл. 49.

Русская сказка. М.: Academia, 1932. Титульный лист и авантитул. Художник-оформитель – П. А. Шиллинговский

Илл. 50.

Надпись на обороте рукою М. К.: «Испанская певица Конге (с сыном) в Фольк<лорной> Секции ИПИНа».

На снимке: М. К., Н. Я. Марр, З. В. Эвальд и др.

Начало 1930-х

Илл. 51.

М. К., А. М. Астахова и Е. В. Гиппиус.

Ленинград, 1932

Илл. 52.

М. К. и С. Я. Маршак.

Кисловодск, сентябрь 1932

Илл. 53.

З. В. Эвальд.

Надпись на обороте: «Дорогому и глубокоуважаемому М. К. – чтобы он не сердился. З. Э. 18/V 33».

Ленинград, 1933

Илл. 54.

Надпись П. Н. Беркова на книге «Козьма Прутков директор пробирной палатки и поэт. К истории русской пародии» (Л., 1933): «Дорогому М. К. Азадовскому от автора 8/II–33. Благодарю за стихи – как всегда, очень плохие. П. Б.»

Илл. 55.

М. К. и Ю. М. Соколов со сказителем Ф. А. Конашковым. Справа – поэт П. Н. Васильев

Москва, декабрь 1933

Илл. 56.

Л. В. Брун.

Ленинград, сентябрь 1935

Илл. 57.

М. К. и Е. И. Сороковиков (Магай).

Аршан, август 1935

Илл. 58.

Экспедиция 1936 г. Слева от М. К. – П. Г. Ширяева.

Надпись на обороте: «Проф. Азадовскому М. К. Состав экспедиции КНИИ по сбору Карельского фольклора. 31/VII–36 г. Директор КНИИ В. Никандров»

Илл. 59.

Надпись М. К. на книге «Литература и фольклор» (1938): «Дорогой Ольге Михайловне Фрейденберг от давнего поклонника и почитателя. М. Азадовский»

Илл. 60.

Надпись Н. П. Андреева на хрестоматии «Русский фольклор» (1936): «Дорогому другу и милому товарищу Марку Константиновичу Азадовскому, которому эта книга обязана своим появлением на свет и многими лучшими страницами. 22.IV.36. Н. Андреев»

Илл. 61.

М. К. и Л. В. Азадовские.

Ленинград, осень 1937

Илл. 62.

Надпись Ю. М. Соколова на книге «Русский фольклор» (1939): «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому на добрую память обо мне и о Боре. Ю. Соколов. 3/VI 1939». Боря – Б. М. Соколов

Илл. 63.

Ю. М. Соколов.

Надпись на обороте рукой Ю. М. Соколова: «Весна 1940 г. Снимок сделан в Союзе Писателей».

Москва

Илл. 64.

М. К. и Н. П. Андреев. В руках М. К. – том «Советского фольклора». На обороте рукой Л. В.: 28–VI–1940.

Ленинград, 28 июня 1940 года

Илл. 65.

М. К. с М. Л. Тронской и С. А. Рейсером.

На обороте рукой Л. В. Азадовской: «Ленинград. 31–XII–1939»

Илл. 66.

Титульный лист книги «Сказки Магая (Е. И. Сороковикова)» (Л., 1940). Художник-оформитель – И. Я. Билибин.

Илл. 67.

Отделе фольклора Пушкинского Дома. Слева направо: М. К., А. Н. Лозанова (сидит), Г. Г. Шаповалова.

1940–1941

Илл. 68.

М. К. и Л. В. Азадовские с сыном.

Ленинград, 7 ноября 1941 года

Илл. 69.

Надпись М. Н. Тимофеева-Терешкина и А. Н. Ольхона: «Марку Константиновичу Азадовскому – с уважением и лучшими пожеланиями надписывают эту книгу слепой поэт и его переводчик М. Н. Тимофеев-Терешкин Ан. Ольхон 1942. ноября 8. Иркутск»

Илл. 70.

И. Я. Айзеншток.

Надпись на обороте: «Дорогому Марку Константиновичу в знак любви и дружбы от бывшего литератора И. Айзенштока 3. 04. 1943»

Илл. 71.

Надпись А. Л. Дымшица: «Дорогой М. К.! Посылаю книжку, которую Вы хотели иметь. Она стала библиографической редкостью, с трудом ее раздобыл. Это – действительно – частица огромной поэтической правды о героическом Ленинграде, которую еще предстоит воплотить и другим поэтам. Сердечный привет! Ваш Ал. Дымшиц. 27/V–43 г.»

Илл. 72.

М. К. и Л. В. Азадовские с сыном.

Иркутск, 1943

Илл. 73.

М. К. и В. М. Жирмунский.

Надпись М. К. на обороте: «Териоки. Лето 1946. Два профессора на отдыхе (один – В. М. Жирмунский, другой…)».

Териоки, август 1946

Илл. 74.

В гостях у В. М. и Н. А. Жирмунских. Слева направо: И. М. Тронский, Ю. Г. Оксман, М. К., Н. А. Жирмунская, Л. В. Азадовская, М. Л. Тронская. Токсово (под Ленинградом), 1947.

На обороте – надпись рукой М. К.: «У Жирмунских в Токсове. 2–VIII–1947»

Илл. 75.

Фольклористы у М. К. и Л. В. Азадовских. Сидят (слева направо): Т. А. Шуб, В. Ю. Крупянская, П. Г. Богатырев, Э. В. Померанцева, А. В. Позднеев. Стоят: А. М. Астахова, М. К., В. М. Жирмунская, В. Я. Пропп.

Ленинград, 29 января 1947 года

Илл. 76.

М. К. с сыном.

1948

Илл. 77.

Г. А. Гуковский.

1940-е

Илл. 78.

Б. М. Эйхенбаум.

1950-е

Илл. 79.

В. Ю. Крупянская.

Надпись на обороте: «Моему родному, золотому другу, научившему меня любить многие красивые вещи в жизни, и в том числе – горы. В. К. 10/Х.53».

На лицевой стороне – место и дата съемки: «Пятигорск 28 IX 53 г.»

Илл. 80.

М. К. и Л. В. Азадовские.

Сиверская, лето 1952

Илл. 81.

Е. Д. Петряев.

Надпись на обороте: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому с чувством самого глубокого уважения и признательности. Евг<ений> Петряев. Янв<арь> 1954 г. Чита»

Илл. 82.

М. К. в Елизаветино. Лето 1954. Последняя фотография

Илл. 83.

Л. В. Азадовская и фольклористы на могиле М. К. Слева направо: Э. В. Померанцева, Б. Г. Гершкович, Л. В. Азадовская, Е. Б. Вирсаладзе, В. Ю. Крупянская, В. К. Соколова.

Ленинград, 24 мая 1955 года

Илл. 84.

Надпись И. П. Лупановой на ее книге «Русская народная сказка в творчестве писателей первой половины XIX века» (Петрозаводск, 1959): «Дорогой Лидии Владимировне. Книга, которая не была бы написана, если б первым Учителем автора не был проф. М. К. Азадовский. И. Лупанова».

1959

Илл. 85.

Л. В. Азадовская в гостях у Жирмунских. Сидят (слева направо): А. В. Жирмунская, Н. А. Жирмунская, В. М. Жирмунский, В. В. Жирмунская, З. А. Лихачева. Стоят: С. А. Рейсер, М. М. Штерн, Л. В. Азадовская, Д. С. Лихачев, В. Г. Адмони.

Комарово, 2 августа 1966 года

Илл. 86.

Титульный лист книги «Литературное наследство Сибири. Т. 1» (Новосибирск, 1969)

Илл. 87.

Надпись Ю. М. Лотмана Л. В. Азадовской: «Глубокоуважаемой Лидии Владимировне в знак неизменно благодарной памяти о незабвенном Марке Константиновиче. Ю. Лотман 27/V.73 Тарту»

Илл. 88.

Пригласительный билет Л. В. Азадовской на конференцию в Улан-Удэ, посвященную 90-летию М. К.

1978

Илл. 89.

Участники юбилейной конференции в Улан-Удэ у стола с работами М. К.

Улан-Удэ, 20 декабря 1978 года

Илл. 90.

Заседание памяти М. К. в Научной библиотеке Иркутского университета. Выступает А. П. Селявская. За столом – С. Ф. Коваль.

Декабрь 1978

Илл. 91.

Надпись Е. И. Шастиной на книге «Сказки Дмитрия Асламова»: «Дорогим Светлане Ивановне и Константину Марковичу Азадовским в память о незабвенных Лидии Владимировне и Марке Константиновиче, открывшем этого удивительного сказителя. В письме от 13 янв<аря> 1983 г. Лидия Владимировна писала мне (тогда я работала Москве в архиве М. К.): “Все силы я бы бросила на Асламова, о котором ничего не известно. Как сейчас вижу ярко-желтые, рыжие ученические тетради, исписанные М. К. (не опубликовано, лежит в Лен<инско>й Биб<лиоте>ке)…” 25.Х.<19>91. Е. Шастина»

Илл. 92.

Программа юбилейных мероприятий к 100-летию М. К. в Доме писателя имени В. В. Маяковского и на кафедре русской литературы филологического факультета ЛГУ.

Ленинград, 1988

Илл. 93.

Титульный лист книги М. К. «Восточносибирские сказки» (CПб., 2006)

Илл. 94.

Программа конференции в Пушкинском Доме, посвященной 120-летию со дня рождения М. К.

Петербург, 2008

Илл. 95.

Афиша вечера «Семья Азадовских» в Музее Анны Ахматовой «Фонтанный Дом».

Петербург, 18 декабря 2013 года

Илл. 96.

Могила М. К. и Л. В. на Большеохтинском кладбище Петербурга. Современный вид

Примечания

1

Из письма Л. В. Азадовской к сибиреведу М. А. Сергееву от 7–11 октября 1955 г. (РНБ. Ф. 1109. № 595. Л. 9). Значительная часть этого письма, отредактированная И. З. Ярневским, опубликована в кн. «Воспоминания» под названием «Сердце не знало покоя» (Азадовская 1988. С. 15–25). В дальнейшем приводится по печатному изданию.

2

Валентина Александровна Бахтина (1940–2012), фольклорист, автор работ о братьях Б. М. и Ю. М. Соколовых.

3

РГАЛИ. Ф. 3253; не разобран (письмо не датировано).

4

См. о ней: Яновский Н. Н. Л. В. Азадовская // Сибирь (Иркутск). 1985. № 2. С. 94–102; Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры: Биографический словарь. СПб., 1999. Т. 2: Российская Публичная библиотека – Государственная Публичная библиотека в Ленинграде 1918–1930. С. 134–136 (статья Л. Ф. Капраловой). См. также главы XXIII и Post mortem.

5

Азадовская 1978. С. 189–237.

6

ОР РГБ. Ф. 542.

7

Анатолий Николаевич Турунов (1893–1954), краевед, историк искусства, библиограф, сибиревед, этнограф, библиограф. Окончил Иркутскую гимназию. В 1923 г. переехал из Иркутска в Москву. См. о нем подробную биографическую справку, составленную Л. В. Азадовской (ЛНС. Т. 1. С. 298).

8

См. подробнее: Азадовский К. М. Архив Марка Азадовского // Архив ученого-филолога: Личность. Биография. Научный опыт: Сб. научных статей и публикаций / Отв. ред. и сост. Е. Р. Обатнина. СПб., 2018. С. 19–32.

9

Сарра Владимировна Житомирская (1916–2002), историк-архивист; заведовала Отделом рукописей РГБ в 1952–1976 гг.

10

Житомирская С. М. К. Азадовский – исследователь декабризма // Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 3.

11

ОР РГБ. Ф. 542. Карт. 8. № 3. Л. 410.

12

Азадовский М. К. О построении истории русской фольклористики // Труды Восточно-Сибирского гос. ун-та. 1944. Т. 11, вып. 4. С. 129.

13

Азадовский М. Сибирь в художественной литературе. Иркутск, 1927. Вып. 1: Периодические издания Европейской России 1891–1917. С. 3.

14

Петровская О. Утро. [Воспоминания] / Публ. и предисл. И. З. Белобровцевой // Силлов В., Петровская О. До новой зари: Стихи, статьи, воспоминания, документы / Сост., подгот. текстов, биогр. очерк и коммент. С. Шаргородского. [Б. м.], 2021. С. 228.

15

ОР РГБ. Ф. 542. Карт. 58. № 36. Л. 13 (письмо от 11 февраля 1953 г.). Ксения Петровна Богаевская (1911–2002), историк литературы, библиограф; многолетний сотрудник редакции «Литературного наследства».

16

См.: Томина В. П. М. К. Азадовский и библиография Сибири // Сборник аспирантских работ. Л., 1973. Вып. 2, ч. 2. С. 97–110; М. К. Азадовский (1888–1954): Библиографическая деятельность: Автореф. дис. … канд. пед. наук. Л., 1975; и др.

17

Читателя не должно смущать, что письма к одним и тем же лицам приводятся то без отсылки, то с конкретным шифром. При передаче архива М. К. Азадовского в ОР РГБ (в 1965 и 1984 гг.) часть эпистолярного материала была отложена для продолжения работы над биографией ученого; многие письма впоследствии публиковались.

1

Азадовская 1988. С. 15.

2

Авдеева К. Воспоминания об Иркутске // Отечественные записки. 1848. Т. 59. Отд. VIII. С. 131.

3

Там же. С. 125.

4

Очерки. С. 15–16.

5

Кропоткин П. А. Дневники разных лет / Сост., подг. текста, примеч. и имен. указ. А. П. Лебедева; вступ. ст. А. В. Аникина. М., 1992. С. 282.

6

В пожаре погибли книжные и музейные собрания Иркутска, богатейшие коллекции ВСОРГО и др.

7

Чехов А. П. Полн. собр. соч.: В 30 т. Письма. М., 1976. Т. 4: Январь 1890 – февраль 1892. С. 107–108 (письмо к родным от 6 июня 1890 г.).

8

См.: Блюменфельд О. М. Этнографические экспедиции и поездки, организованные Восточно-Сибирским Отделом Русского Географического Общества: Указатель литературы // Обзор деятельности Восточно-Сибирского Отдела за семьдесят пять лет 1851–1926. Иркутск, 1926 (на обложке – 1927). С. 38–41 (Известия Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Т. 50, вып. 1). Указатель О. М. Блюменфельд представляет собой приложение к напечатанной там же статье Г. С. Виноградова «Этнографические изучения Восточно-Сибирского Отдела Русского Географического Общества 1851–1926».

9

См.: Ярославский Ем. Л. Д. Троцкий – Антид Ото: (Литературная деятельность Троцкого в сибирской газете «Восточное обозрение» в 1900–1902 гг.) // Сибирские огни. 1923. № 1–2. С. 113.

10

Войтинский В. С., Горнштейн А. Ф. Евреи в Иркутске. Иркутск, 1915. С. 61, 64.

11

Рабинович В. Евреи дореволюционного Иркутска: Меняющееся меньшинство в меняющемся обществе. Красноярск, 2002. С. 62.

12

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 62. Дальнейшие ссылки на «Краткое жизнеописание» в настоящей главе опущены.

13

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 29; «повстанец 1863 г.» – участник восстания против русского царизма в Царстве Польском и Северо-Западном крае в 1863–1864 гг.

14

Альбом неизвестного книжника / Публ. Н. А. Богомолова // Книжное обозрение. 1988. № 4, 22 января. С. 15.

15

Автор современного справочника указывает: «Из семьи тракай<ских> караимов» (Решетов А. М. Материалы к биобиблиографическому словарю российских этнографов и антропологов. XX век. СПб., 2012. С. 44). В основе этого утверждения, как свидетельствует рабочая картотека А. М. Решетова, лежит его беседа с К. В. Чистовым, который, в свою очередь, мог это слышать от самого М. К. (благодарим Ю. К. Чистова за предоставленные сведения).

16

В 1891 г., а также позднее (в 1900‑е гг.) Соломон Мордухович Тейман значится домовладельцем по адресу Кузнецкая ул. (ныне Иосифа Уткина), 22 (Памятная книжка Иркутской губернии на 1891 год. Иркутск, 1891. С. 27 (отдел I); Весь Иркутск, с отделами Забайкальской и Якутской областей на 1909 год. Иркутск, 1909. Отдел V (Алфавитный указатель адресов жителей города Иркутска и его предместий). С. 22). См. также: АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 29 («Жизнеописание» 1938 г.).

17

С двумя из них, Марком (1899–1967) и Наумом (1903 – 1960‑е), врачами по профессии, М. К. поддерживал отношения до конца жизни. Третий брат, Иосиф (1905–1943), погиб на фронте. Четвертый (Моисей) пережил войну – сохранилось письмо от него к М. К. (октябрь 1945 г.). О пятом брате (Исайе), также участнике войны 1941–1945 гг., известно, что после войны он обосновался в Алма-Ате.

В 1937 г. М. С. Тейман и его жена М. С. Тейман (урожд. Неймарк) находились под арестом по обвинению в преступлениях, предусмотренных ст. 58 УК РСФСР, однако в мае 1939 г. были оправданы и восстановлены на работе. О дальнейшей судьбе Марка Теймана (участие в войне, бегство из немецкого плена и т. д.) см.: https://blackbook-memorial.narod.ru (дата обращения: 05.08.2024).

У Наума Теймана и его жены Полины Яковлевны (урожд. Шмуйлович), врача-педиатра, была дочь Лариса (1928–?), работавшая гинекологом в Новосибирске.

18

Весь Иркутск, с отделами Забайкальской и Якутской областей на 1909 г. Отдел V. Алфавитный указатель адресов жителей города Иркутска и его предместий. С. 57. Дом Д. О. Азадовского находился по адресу ул. Поплавская (ныне Красногвардейская), 43.

19

См. рекламные объявления о товарах, предлагаемых Н. М. Тейманом, в иркутской газете «Сибирь» (1916. № 278, 21 декабря. С. 4; № 283, 29 декабря. С. 6; и др.).

20

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 29.

21

Точные даты жизни Р. Л. Стрижевского (умер после 1950 г.) неизвестны. Сын Р. Л. и С. М. Стрижевских Виктор Стрижевский (1912–1937), родившийся в Хабаровске, был расстрелян за шпионаж и антисоветскую деятельность. Реабилитирован в 1959 г. Дочь Мария Стрижевская, родившаяся в 1918 г. в Хабаровске, осуждена в 1938 г. по ст. 58; проведя 10 лет в ГУЛАГе, освободилась в конце 1947 г. и поселилась со своим мужем в поселке Хантаги Туркестанского района Южно-Казахстанской области; в 1948 г. – в связи со вторичным арестом мужа – покончила с собой; реабилитирована в 1956 г. Ее муж М. Г. Ицелис (1919–?), осужденный в 1940 г. за антисоветскую деятельность, провел шесть лет в исправительно-трудовых лагерях; был арестован вторично (по той же статье) в ноябре 1948 г. (за проведение антисоветской агитации среди населения) и приговорен к 10 годам лишения свободы; освободился в начале 1955 г. Реабилитирован в 1988 г. (копия архивной справки по уголовному делу № 02211 в отношении Ицелиса Марка Гершевича – в архиве К. М. Азадовского).

22

На КВЖД работал в 1920–1930‑е гг. и брат Р. Л. Стрижевского Константин (1876–?). В 1922 г. К. Л. Стрижевский был арестован во Владивостоке якобы за принадлежность к монархической организации, однако дело было прекращено. Позднее К. Л. Стрижевский работал на КВЖД, в 1935 г. вернулся в СССР; дальнейшая его судьба неизвестна (сообщено М. В. Кротовой).

23

Имеется в виду акционерное общество «Зингер».

24

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 62.

25

По данным Википедии, И. А. Азадовский (Озадовский) родился в Бердичеве и в 1852 г. был призван в школу кантонистов. Когда и каким образом, оказался в Сибири, не установлено. Его сохранившаяся могила на еврейском мемориальном кладбище в Лисихе (Иркутск) – одно из старейших захоронений на этом кладбище (сообщил М. Файнблит). См. также: Иркутское достояние (старое еврейское кладбище) // https://www.jewishirk.com/media/pdf/1197/fhBw11971711.pdf (на с. 42 – фотография надгробного памятника).

26

Один из справочников указывает: «И. А. Азадовский. Переплетное заведение» (Адрес-календарь личного состава служащих в правительственных, общественных и частных учреждениях города Иркутска на 1897–98 год. Иркутск, 1897. Отдел VII. С. 1).

27

Согласно данным ГАИО (Ф. 70), в начале 1880‑х гг. (т. е. вскоре после пожара 1879 г., уничтожившего почти всю центральную часть Иркутска) О. А. Азадовским было получено разрешение на постройку одноэтажного деревянного дома по адресу 5‑я Солдатская ул. (ныне Богдана Хмельницкого), 3.

28

Здесь и далее цитируется аттестат, выданный К. И. Азадовскому 25 июня 1905 г. в г. Хабаровске Временно управляющим Временной Ревизионной комиссией Л. Сатрапинским (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 33 – 33 об., 37).

29

В этом письме Веры Николаевны к сыну от 22 октября 1948 г. содержится несколько биографических подробностей: «Когда папка наш 15-ти лет поссорился с мачехой и ушел из дому на квартиру, будучи в четвертом классе Пром<ышленного> училища, – он зарабатывал себе на жизнь, каждый день 2–3 р<убля>, решая задачи старшеклассникам, купеческим сынкам, по одному рублю за задачку. А те лоботрясы получали пятерки по математике» (89–3; 16 об.).

30

Метрическая книга Крестовоздвиженской церкви г. Иркутска за 1891 г. (ГАИО. Ф. 50. Оп. 9. № 217. Л. 35; запись от 24 мая 1891 г.).

31

В «Иркутском адресе-календаре на 1897–1898 год» К. И. Азадовский значится как чиновник горного ведомства, «не имеющий чина» и временно исполняющий обязанности «журналиста и архивариуса» (Адрес-календарь личного состава… Отд. II. С. 34).

32

Так в оригинале. Цифра явно ошибочная; согласно вышеизложенному, следует: 15 лет.

33

Спектакль был устроен силами Общества любителей драматических искусств под управлением А. И. Андреева; весь сбор предполагалось направить «на усиление средств местного переселенческого комитета»; подробный отчет о спектакле см. в газете «Восточное обозрение» (1892. № 7, 16 февраля. С. 3); Переселенческий комитет —Иркутское переселенческое общество, созданное в начале 1892 г. для поддержки переселенцев, устремившихся в Восточную Сибирь после голода в России в 1891 г. Какую именно роль исполнял в этом спектакле отец Марка, установить не удалось, однако его участие не подлежит сомнению: фамилия «Азадовский» упомянута в перечне лиц, участвовавших в спектакле и заслуживших благодарность Переселенческого комитета (Восточное обозрение. 1892. № 9, 1 марта. С. 4).

34

Александр Петрович Косованов (1883–1960), педагог. Младший брат сибирского краеведа В. П. Косованова (1880–1938; расстрелян). Закончил Красноярскую учительскую семинарию (1903). С 1906 г. преподавал в Николаевском городском училище Хабаровска, выполнял ответственную работу в хабаровском Обществе содействия народному просвещению и Народном Доме (заведовал вечерними курсами, воскресной школой и библиотекой). С 1913 г. в Петербурге. Принимал участие в событиях 1917 г. «Знаете ли Вы, – писал он М. К. 11 мая 1952 г., – что я был в 1916–1917 г. солдатом в Красном Селе и ночью 28 февраля 1917 г. вместе с полком пришел в Петроград, а в марте был избран членом Петроградского Совета Раб<очих> и Солд<атских> Депутатов и работал в Смольном до 30 января 1918 г. После роспуска старой армии вернулся в Сибирь, где и служил до 1930 г. Последний период жизни – в Москве».

35

Константин Иннокентьевич увлекался золотоискательством, используя, очевидно, опыт и знания, приобретенные за годы работы в Иркутском горном управлении. «Папаша» – Петр Павлович Косованов (1857–1940).

36

Приамурская жизнь (Хабаровск). 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3. Ср. также главу IV.

37

Сведения о семье Левенсонов см. в кн.: Чернохвостова-Левенсон Е. В. Кто мы и откуда: История семьи. 2‑е изд., доп. Raleigh (NC), 2012.

38

См.: Зырянов П. Адмирал Колчак, верховный правитель России. М., 2009. С. 575.

39

См.: Чернохвостова-Левенсон Е. В. Кто мы и откуда: История семьи. С. 38–43.

40

«…Он был больше связан с моим братом Рафаилом Михайловичем и Любовь Абрамовной», – сообщал Л. В. Азадовской Михаил Бенцианов, брат Рафаила, 14 июня 1969 г. (91–5; 3 об.).

41

ГАИО. Ф. 789. 1902. Д. 48 («о родившихся»). Запись в метрической книге Иркутской синагоги № 16 от 12 февраля.

42

См. о нем в посмертной публикации: Левенсон Д. Последняя встреча с И. Г. Эренбургом (21 июня 1967 г.) // Наше наследие. 2012. № 103. С. 186–189.

43

Израиль Волынов похоронен вместе с женой на иркутском Лихисинском кладбище.

44

О судьбе Эсфири ничего не известно. Ревекка Израилевна Волынова, врач; участвовала в Великой Отечественной войне (майор медицинской службы). Заведовала отделением в 4‑й городской больнице г. Кишинева. Умерла в ноябре 1968 г. Муж – И. Ф. Судит. Надежда Израилевна Волынова умерла в Иркутске в 1970‑е гг. Сын Евгении (1910–1991), врача-педиатра, работавшей в Прокопьевске, Борис Валентинович родился в Иркутске в 1934 г. и стал впоследствии известным летчиком-космонавтом, пилотировавшим в 1969 г. «Союз-5».

45

Сохранилась ранняя фотография А. И. Волынова, подаренная Марку Азадовскому, с надписью: «Дарю на добрую и долгую память Маркуше от А. Волынова 4/IV 1916» (собрание семьи М. Г. Мееровича, Иркутск). Их последняя встреча состоялась в Ленинграде летом 1950 г. (А. И. Волынов остановился в квартире Азадовских на ул. Плеханова).

46

В анкете Бюро по делам российских эмигрантов в Манчжурии (Маньчжу-Ди-Го) Ф. И. Азадовская в графе «Когда и откуда прибыли в Маньчжурию» указала: «5/II 1903 года» (Государственный архив Хабаровского края. Ф. Р–830. Оп. 3. Д. 42157. Л. 1).

Об А. И. Сарманове см. биографическую справку в кн.: Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1999. М., 2005. Т. 6, кн. 1. С. 434. См. также: Рупор (Харбин). 1937. № 255, 21 сентября. С. 4.

47

В харбинской ежедневной газете «Заря» была напечатана 10 июля 1940 г. (№ 179. С. 3) следующая заметка: «Вчера приехали в Харбин на летний отдых из Шанхая Ф. И. Сарманова и ее дочь Т. А. Филиппова с сыном Никитой. На вокзале их встречали многочисленные харбинские друзья. Встреча их носила исключительно дружественный характер, т<ак> к<ак> эта семья всегда пользовалась особой любовью и уважением всех знавших их харбинцев».

48

Объединенный архив Санкт-Петербургского гос. университета. Ф 1. Связка 66. № 11. Л. 31 об.

49

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30.

50

ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 9.

51

Там же. Л. 24 об.

52

Племянник О. Г. Азадовской.

53

Получив из‑за границы в начале 1920‑х гг. фотографию Давида Осиповича, Вера Николаевна сделала на ней надпись: «Много он помогал людям, строящим новую жизнь, т. е. ссылке в селе Качуге».

54

Рафаил Захарович Марголин (1888–?), революционер, шлиссельбуржец; в 1915–1917 гг. – ссыльнопоселенец в Иркутской губернии. Накануне Февральской революции проживал в Качуге.

55

ЦГА СПб. Ф. 506. Оп. 1. № 690. Л. 47.

56

«Самыми популярными кафе были „Марс“ и „Виктория“ на Пристани, кафе Зазунова рядом с университетом и кафе Азадовского в Новом Городе, опять-таки напротив универмага Чурина – наверное, трудно было сыскать в Харбине место более бойкое, чем торговые дома Чурина!..» (Старосельская Н. Повседневная жизнь «русского Китая». М., 2006. С. 92).

57

См.: Рупор (Харбин). 1935. № 41, 14 февраля. Сообщение появилось и в других харбинских газетах.

58

В 1900‑е гг. Ольга Азадовская уже проживала в селе Качуг, где управляла, видимо, лавкой или магазином своего мужа. В справочнике «Весь Иркутск» она значится в разделе «Торговцы реальными товарами» (см.: Весь Иркутск, с отделами Забайкальской и Якутской областей на 1909 год. Отд. VI. Иркутская губерния. С. 29. Была жива еще в середине 1940‑х гг. (Гос. архив Хабаровского края. Ф. Р–30. Оп. 3. Д. 485. Л. 6).

59

См. в письме В. Н. Азадовской к сыну от 14 октября 1941 г.: «…У меня было восемь детей… рожала я их всех дома…» (88–36; 2 об.).

60

ГАИО. Ф. 789. 1891. № 8 («о родившихся»). Л. 5. № 11 (ж). 17 марта. Запись в метрической книге Крестовоздвиженской церкви г. Иркутска от 24 мая 1891 г. свидетельствует, что при крещении семьи Азадовских Роза получила имя Елена (ГАИО. Ф. 50. Оп. 9. № 217. Л. 36).

61

Сохранилась афиша, извещающая, что 14 ноября 1915 г. в Народном университете им. А. Л. Шанявского (Москва) состоится вечер декламации Н. Н. Вашкевича при участии Л. В. Эрарской и учениц Студии музыкальной речи Е. Х. Чинской и Л. К. Азадовской. (Актриса Л. В. Эрарская (1890–1964) известна своей дружбой с Софьей Парнок.)

62

Предположительно З. Райцын был одним из сыновей Вульфа Райцына, вся семья которого погибла в мае–июне 1920 г. во время захвата Никольска бандой партизана Я. Тряпицына. Один из выживших, ученик 6‑го класса Николаевского реального училища А. П. Авшалумов, 17 лет, на следствии (июль 1920 г.) показал: «Семья Вульфа Райцына погибла вся: две дочери, одна 19, другая 15 лет, сын 25 лет, другой сын 11 лет и внучка 9 лет. Из семьи другого Райцына Якова погиб сын Давид. Убийца его случайно был захвачен в моем присутствии, когда я из Николаевска ехал в Хабаровск» (Гутман А. Я. Гибель Николаевска-на-Амуре: Страницы Гражданской войны на Дальнем Востоке. Берлин, 1924. С. 207).

63

Ханна Вульфовна Райцына (1896–1978), сестра (?) Зелика Райцына, была замужем за Виктором Горенко, родным братом Анны Ахматовой. В последние годы жила в Риге, но дружила с Ахматовой и часто навещала ее в Ленинграде и Комарово.

64

ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. № 10. Л. 1.

65

Там же. Л. 2.

66

Там же. Л. 3.

67

По всей видимости, Лидия пережила в Томске личную драму.

68

Арнольдов Л. В. Жизнь и Революция. Шанхай, 1935. С. 247.

69

«О. Г. и Д. И. Азадовские, Ф. И. и А. И. Сармановы, С. М. и Р. Л. Стрижевские извещают, что в девятый день трагической смерти в г. Владивостоке незабвенной племянницы нашей Лидии Константиновны Азадовской-Райцын будет отслужена панихида в Софийской церкви на Пристани завтра в воскресенье 8‑го сего Августа в 11 часов утра» (Новости жизни (Харбин). 1920. № 166, 7 августа. С. 1).

70

Освальд Алвинг – герой пьесы Г. Ибсена «Привидения» (1881).

71

Популярный роман К. Гамсуна «Виктория. История одной любви» (1898).

72

В семейной библиотеке Азадовских хранится подаренная М. К. на день рождения книга «Dichtergrüsse aus dem Osten. Japanische Dichtungen. Übertragen von K. Florenz in Tokyo» (Leipzig, [1911]) с надписью: «Милому Марку от трех сестер. 5 декабря 1911».

73

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30.

74

Например, в письме к Е. Д. Петряеву от 12 августа 1951 г. М. К. упоминает о своей родственной связи с семьей купцов Курбатовых, хорошо известных в свое время в Верхнеудинске: «…Одна моя родственница была замужем за Курбатовым: он был золотопромышленник и происходил как будто из Забайкалья. Как жаль, что никого из них нет уже в живых» (Статьи и письма. С. 173).

75

См.: Ельяшевич А. (Б).-Б. Автобиография / Подгот. текста В. А. Викторовской; вступ. ст. и коммент. В. Е. Кельнера // Архив еврейской истории. М., 2018. Т. 10. С. 62.

76

А. Б. Ельяшевич, сын Б. А. Ельяшевича. См. о нем в главе II.

77

Имеется в виду переезд Азадовских из Иркутска в Хабаровск.

78

В. Б. Ельяшевич (1875–1956), сын Б. А. Ельяшевича, известный впоследствии юрист, правовед, профессор гражданского права в Петербургском политехническом институте и на Высших женских курсах. С 1919 г. – в эмиграции (в Париже), где получил признание как общественный деятель и благотворитель. Вероятно, Вера Николаевна имеет в виду отъезд Василия Ельяшевича в Берлин (1898).

79

Авраам Ельяшевич родился в городе Новогрудок (уездный центр Минской губернии, ныне – центр Новогрудского района Гродненской области Белоруссии), однако детские годы провел преимущественно в Вильне.

80

Письмо к М. К. от 17 апреля 1950 г. (89–6; 36 об. – 37).

81

Г. М. Берков – один семи иркутских евреев, подписавших обращение к барону Г. Е. Гинцбургу (в связи с указом от 1896 г., вводившим ряд ограничений для сибирских евреев). Среди подписавших это обращение был также Б. А. Ельяшевич.

82

Имеется в виду семья купца-золотопромышленника М. В. Михеева, чей сын В. М. Михеев (1859–1908) стал известным писателем, выступавшим под псевдонимом Ангарин. Заметка о нем в «Сибирской советской энциклопедии», написанная, возможно, М. К., характеризует его как «выразителя предреволюционных стремлений и чаяний тогдашней радикальной интеллигенции» (ССЭ. Т. 3. Стб. 472).

83

Письмо от 8 марта 1950 г. (89–6; 16).

84

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания // Воспоминания. С. 29. В первой редакции (1962) упоминание о В. В. Теплове отсутствует. Данные о нем почерпнуты, по всей видимости, из Очерков: «Автор настоящей работы хранит благодарную память о своем первом учителе, ссыльном Вас. Вас. Теплове, детском писателе и поэте» (с. 41). 25 октября 1947 г., отвечая на одно из писем М. К., Вера Николаевна писала: «Ты напрасно думаешь, что я могла пропустить без внимания твое воспоминание о В. В. Теплове! В<асилия> В<асильевича> я глубоко уважала за его трогательное отношение к тебе. <…> А интересно: слышал ли ты когда-нибудь что-либо о Василии Васильевиче? М<ожет> б<ыть>, он еще жив» (89–2; 32 об.).

85

Книга былин: Свод избранных образцов русской народной эпической поэзии / Сост. В. П. Авенариус. СПб.,1880 (впоследствии многократно переиздавалась; в 1913 г. – 8‑е изд.).

86

Азадовская 1988. С. 15.

87

А<задовский> М. Сибирь и предстоящий юбилей декабристского восстания 1825 г. // Известия Центрального бюро краеведения. 1925. № 5 (ноябрь). С. 160.

88

Библиофил Сибири. Иркутск, 1988. Вып. 1. С. 104–105.

89

Там же. С. 117.

90

Украинская поэма Т. Г. Шевченко (1838).

91

Популярная в конце XIX в. пьеса В. А. Дьяченко (1870).

92

Николай Иванович Вольский (наст. фамилия Брюшков), комедийный актер и антрепренер; сотрудничал в газете «Восточное обозрение».

93

Имеется в виду здание Первого Общественного собрания в Иркутске, открытого в 1891 г. и располагавшего большим театральным залом.

94

Имеется в виду пожар 28 октября 1890 г., уничтоживший здание старого городского театра. Новый театр был освящен и открыт в октябре 1897 г.

95

Письмо от 1 декабря 1946 г. (89–1; 28–28 об.).

96

Там же, л. 28 об. – 29.

97

Азадовская 1988. С. 15–16.

98

См.: Сидорченко В. П. Празднование тридцатилетнего юбилея Иркутского городского театра в 1927 году // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 136–138.

99

Алексей (?) Михайлович Редров (1830 (?) – 1883), скрипач и капельмейстер, уроженец Иркутска.

100

Адриан Феодосьевич Вербов (1859–1936), виолончелист. Окончил Петербургскую консерваторию. В Иркутске, с которым связана большая часть его творческой жизни (около 20 лет), – с 1885 г.

101

Известный композитор, дирижер и виолончелист Илья Александрович Сац (1875–1912) находился в Иркутске в 1900–1903 гг.

102

Оскар Исаевич (Исаакович) Камионский (1869–1917), оперный и камерный певец (лирический баритон), музыкальный педагог. Гастролировал в разных городах Сибири. Николай Артемьевич Шевелев (наст. фам. Шевелюхин; 1874–1929), оперный певец (баритон). Софья Ивановна Друзякина (1880–1953), оперная артистка (лирико-драматическое сопрано). Выступала в Иркутске в 1902–1903 гг. Анна Александровна Картавина (урожд. Шнирман; 1863–?), оперная артистка (колоратурное сопрано); выступала в Иркутске в 1902–1903 гг. Олимпиада Илларионовна Куза-Покассовская (1877–?), певица (лирико-драматическое сопрано); гастролировала в Иркутске в начале 1900‑х гг. Александра Давыдовна Мейчик (сценич. псевд. Анна Мейчик; 1875–1934), оперная и камерная певица (контральто и меццо-сопрано), педагог. Александр Михайлович Брагин (наст. фамилия Брагинский; 1881–1953), оперный певец (баритон), педагог. Неоднократно выступал в Иркутске. Иосиф Семенович Томарс (1867–1934), певец (лирический тенор). С 1923 г. – профессор Ленинградской консерватории. Роман Сергеевич Саянов (наст. фамилия Пик; 1871–1946), оперный певец (тенор) и вокальный педагог. Гастролировал в Иркутске в конце 1904 – начале 1905 г. Александр Николаевич Дракули (Дракули-Критикос; 1876–1949), оперный артист (бас). Занимался также антрепренерской деятельностью (в 1908 г. – в Иркутске). Аркадий (наст. имя Аршак) Семенович Кастаньян (Костаньян; 1866–1919), оперный артист (лирико-драматический тенор) и антрепренер. Выступал в Иркутске в 1901 г. и 1916–1917 гг. Клара Исааковна Брун (1876–1959), певица (лирико-драматическое сопрано), жена О. И. Камионского; гастролировала в Иркутске.

103

Опера Дж. Мейербера, либретто Э. Скриба (1865).

104

«Марта, или Ярмарка в Ричмонде» – опера Ф. фон Флотова (1847).

105

Комическая опера Д. Ф. Э. Обера; либретто Э. Скриба (1830).

106

Опера польского композитора Станислава Монюшко (1847); либретто Влодзимежа Вольского по собственной одноименной поэме. Первая постановка в России – 1869 г.

107

Ария Ионтека «Меж горами ветер воет…» (известна в исполнении Л. Собинова).

108

Ковалев В. А. Наставник // Воспоминания. С. 81.

109

Азадовская 1988. С. 16.

110

В. П. Сукачев и его жена Н. В. Сукачева (1856–1935), художница, известная своей благотворительной и педагогической деятельностью, покинули Иркутск в 1898 г.; однако их собрание осталось в Иркутске.

111

ЛНС. Т. 1. С. 330. «Запрос из Иркутска» поступил Турунову от А. Д. Фатьянова, директора Иркутского областного художественного музея, автора ряда изданий, посвященных музею, и позднее написанной книги «Владимир Сукачев» (Иркутск, 1990). Ср. письма А. Д. Фатьянова к А. Н. Турунову (РГАЛИ. Ф. 2051 Оп. 1. № 58).

112

Имеется в виду Иркутский областной художественный музей, которому в 1989 г. было присвоено имя В. П. Сукачева; открыт в 1936 г. (название неоднократно менялось).

113

Т. е. гимназистов.

114

Среди них выделяется книга: Иркутск: Его место и значение в истории и культурном развитии Восточной Сибири. Очерк, редактированный и изданный иркутским городским головой В. П. Сукачевым. М., 1891.

115

См.: Иркутская летопись 1661–1940 гг. / Сост. Ю. П. Калмаков. Иркутск, 2003. С. 98–99. Об этой же выставке упоминает и М. К. в «Очерках» (с. 20).

116

Романов Н. С. Летопись города Иркутска за 1881–1901 гг. Иркутск, 1993. С. 423.

117

См.: Фатьянов А. Д. Художники, выставки, коллекционеры Иркутской губернии. Иркутск, 1995. С. 98–100.

118

Очерки. С. 20.

1

ЛНС. Т. 8. С. 270 (письмо от 27 февраля 1949 г.). Следует добавить, что М. К. не слишком преуспевал и по другим дисциплинам.

2

Федор Александрович Кудрявцев (1899–1977), историк, архивист; профессор Иркутского университета.

3

Губернский отдел народного образования.

4

К. Г. Неустроев (1858–1883), педагог, народоволец. В 1881–1882 гг. преподавал в Иркутской мужской гимназии. Окончил Санкт-Петербургский университет. Арестован в Иркутске в октябре 1882 г. (за связь с политическими ссыльными, содействие в организации побегов и др.). Протестуя против жестокости тюремной администрации, дал пощечину генерал-губернатору Д. Г. Анучину. Расстрелян во дворе иркутской тюрьмы.

5

Миртов (Л. Миртов, П. Миртов и др.) – один из псевдонимов народовольца П. Л. Лаврова (1823–1900), социолога, философа и теоретика народничества.

6

Неустроев организовал в Иркутске народовольческий кружок, в который входили и гимназисты старших классов.

7

И. В. Щеглов (1855–1884), педагог, историк Сибири; действительный член ВСОРГО, сотрудник газет «Сибирь» и «Восточное обозрение». В 1881–1883 гг. преподавал историю в Иркутской мужской гимназии; составил и издал «Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири 1032–1882 г. (Иркутск, 1882; переизд.: Сургут, 1993).

8

Т. е. в 1881 г.

9

Прянишников Д. Н. Мои воспоминания. 2‑е изд. М., 1961. С. 66–67.

10

Гольдберг И. То, что вспомнилось: (Листки о 1905 г. в Иркутске) // Сибирские огни. 1925. № 4–5. С. 201.

11

Попов И. И. Забытые иркутские страницы: Записки редактора / Подгот. текста, вступ. ст. и прилож. Е. Д. Петряева. Иркутск, 1989. С. 163.

12

Константин Константинович Бауэр (1867–1905 или 1906), один из первых русских марксистов. Учился в Петербургском университете (1885–1889). В юности был дружен с П. Б. Струве (см.: Струве П. Б. Мои встречи с Родичевым // Возрождение: Литературно-политические тетради (Париж). 1949. Тетрадь первая. С. 35–36). Примыкал к социал-демократам, был членом Союза борьбы за освобождение рабочего класса, встречался с Лениным. Сосланный в 1898 г. в Сибирь, он находился одно время в Качуге; позднее – в Иркутске, где встречался с Л. Д. Троцким (см.: Троцкий Л. Д. Воспоминание о моей первой сибирской ссылке // Каторга и ссылка. 1923. № 5. С. 93). Покинул Иркутск в 1902 г.

13

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30. Следует учитывать, что это «Жизнеописание» было написано в 1938 г., и вполне естественно, что, умалчивая о своих эсеровских настроениях в начале 1900‑х гг., М. К. предпочел подчеркнуть свое знакомство с марксистом и социал-демократом Бауэром.

14

Цитируется протокол допроса А. Б. Ельяшевича, арестованного в Ленинграде и затем высланного сроком на три года, от 13 октября 1949 г. Благодарю А. Ю. Русакова, внука А. Б. Ельяшевича, предоставившего в наше распоряжение полный текст этого документа, хранящегося в архиве ФСБ. Частично протокол допроса А. Б. Ельяшевича приводится в статье Л. Н. Гончаренко и В. В. Коломинова «Страницы политической биографии А. Б. Ельяшевича» (Власть и общество в России: Историческая трансформация и технологии взаимодействия: Сб. научных статей. СПб., 2007. Вып. 1. С. 112–139).

15

Ищенко О. В. Студенческая и учащаяся молодежь как фактор общественного движения и культурной жизни Сибири (конец XIX – начало XX в.). Омск, 2010. С. 275.

16

Там же. С. 276.

17

Письмо Л. В. Азадовской к Н. Н. Яновскому от 16 января 1959 г. (приводится по машинописной копии).

18

Куделя М. Десять арестов Исаака Г. [Б. м.], 2017. С. 31–32.

Одним из первых о кружке «Братство» рассказал (в беллетризованной форме) иркутский журналист и литературный критик П. В. Забелин в очерке, посвященном Исааку Гольдбергу (Забелин П. В. Путь, отмеченный на карте. Иркутск, 1971. С. 4–16).

19

Эдуард Эдуардович Понтович (1886–1941), правовед. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1911). Преподавал в разных российских городах. Активно выступал за открытие Иркутского университета. В 1925–1935 гг. – консультант в аппарате ВЦИК СССР. В 1936 г. арестован и выслан в Узбекистан. После возвращения в Москву выслан вторично. Умер от туберкулеза в Магадане. Петербургский адрес Понтовича имеется в записной книжке М. К. 1917–1922 гг. («Календарь для учителей»).

20

Это событие хорошо запомнилось современникам, а в настоящее время стало едва ли не хрестоматийным. См., например, главу, озаглавленную «Пощечина от Понтовича», в книге В. М. Рекуновой «Иркутские истории» (Иркутск, 2012. Ч. 1. С. 23–26).

21

А. Б. Ельяшевич называет в этой связи фамилии И. И. Попова, адвоката Лесневского и своего отца Б. А. Ельяшевича.

22

Директором Иркутской гимназии в 1883–1903 гг. был Иван Никифорович Румов, «хороший человек и недурной педагог», как аттестует его И. И. Попов (Попов И. И. Забытые иркутские страницы: Записки редактора. С. 216).

23

Цитируются воспоминания А. Б. Ельяшевича, собственноручно записанные Л. В. летом 1961 г. в Ленинграде (скоропись). Далее приводятся без ссылок.

24

Из сообщения начальника Иркутского губернского жандармского управления в местный департамент полиции от 9 апреля 1907 г. (ГАРФ. ДП. ОО (Департамент полиции. Особый отдел). 1907. Д. 68. Л. 115). Материалы ГАРФ, РГИА и ГАИО, использованные в настоящей главе, любезно предоставила в наше распоряжение О. В. Ищенко.

25

Иркутская летопись 1661–1940. С. 151.

26

Хранится в Научной библиотеке Иркутского гос. университета. См. его первое и подробное описание в статье: Боннер А. Г. Как восстали иркутские семинаристы // Ангара. (Иркутск). 1967. № 6. С. 59–62.

27

Ср.: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 41.

28

Согласно донесению исполняющего должность прокурора Иркутской судебной палаты министру юстиции, во время обыска, проведенного 11 декабря 1903 г., у Лейбы Виника был обнаружен, среди прочих крамольных материалов, 8‑й номер «Братства» (ГАРФ. Ф. 124. Оп. 12. 1903. Д. 1090. Л. 2). Встречается и мнение о том, что номеров было девять (см.: Паликова А. К. Рукописные журналы Сибири 900‑х годов. Улан-Удэ, 1974. С. 39).

29

Глеб Иванович Бокий (1879–1937; расстрелян), революционер, член РСДРП. В 1902–1903 гг. находился в Иркутске как политический ссыльный. После 1917 г. – один из создателей и руководителей органов ВЧК – ОГПУ – НКВД.

30

Эти сведения восходят к мемориальной статье В. С. Бахтина «Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания» (Воспоминания. С. 31), который, в свою очередь, пользовался воспоминаниями А. Б. Ельяшевича (в записи Л. В.).

31

ГАРФ. ДП. ОО. 1898. Д. 3. Ч. 277. Л. 1–2; 33–34.

32

Ищенко О. В. Кружковая деятельность учащейся молодежи Сибири в начале ХХ в. // Известия Алтайского гос. ун-та. Сер.: История. Политология. Барнаул, 2008. Вып. 4/3. С. 103.

33

ГАРФ. ДП. ОО. 1898. Д. 3. Ч. 277. Л. 17.

34

Там же. Л. 21.

35

Там же. Л. 23.

36

Там же. Л. 33–34.

37

Ищенко О. В. Кружковая деятельность учащейся молодежи Сибири в начале ХХ в. С. 104.

38

Там же.

39

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 12. 1903. Д. 1090. Л. 2.

40

Там же.

41

Там же. ДП. ОО. 1898. Д. 3. Ч. 277. Л. 38–39 и 45.

42

РГИА. Ф. 733. Оп. 204. Д. 242. Л. 25.

43

Ср.: Яновский Н. Н. Марк Константинович Азадовский // Азадовский М. К. Сибирские страницы: Статьи, рецензии, письма. Иркутск, 1988. С. 4 (автор также использовал воспоминания А. Б. Ельяшевича, с которыми его познакомила Л. В.).

44

См.: Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 31.

45

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. Д. 21. Л. 30.

46

Свидетельством этих настроений может служить фотография Н. К. Михайловского, подаренная Марку 26 февраля 1903 г. (возможно, одним из его товарищей по «Братству») с надписью: «На добрую память славному, хорошему „Маркунде“. г. Иркутск. 19–26/II – 03 г.» (86–40).

47

Исторический роман Г. Сенкевича «Потоп» (1884–1886) посвящен освободительной борьбе поляков против шведских интервентов в середине XVI в. Неоднократно издавался в России и пользовался успехом у русских читателей.

48

Объединенными усилиями (лат.).

49

Письмо написано в самый разгар погромной кампании 1949 г. (см. главу XXXVII).

50

Азадовский М. Добролюбов и русская фольклористика // Литература и фольклор. С. 193.

51

ГАРФ. ДП. ОО. 1905. Отд. I. № 55.

52

Иркутская летопись 1661–1940. С. 184.

53

См.: ЛН. Т. 62. С. 274–280.

54

Виктор Евсеевич Мандельберг (1869–1944), революционер, публицист; врач. С 1899 г. – в Иркутске как политический ссыльный. Один из создателей Иркутского социал-демократического комитета. Вместе с Л. Д. Троцким представлял сибирских социал-демократов на Лондонском съезде РСДРП (1903). Член II Государственной Думы (от Иркутска). В 1919–1920 гг. – гласный Иркутской городской думы. В 1920 г. эмигрировал в Палестину. Жена Мандельберга – родная сестра М. А. Цукасовой.

55

Абрам Израилевич Шнейдерман (?–1918; расстрелян).

56

Государственный архив Забайкальского края. Ф. 61. Оп. 1. № 1037. Л. 1 (прошение датировано 24 июня 1904 г.).

57

Там же. Л. 6.

58

Там же. Л. 2, 3–3 об.

59

Николай Никитович Бакай (1861–1927), педагог, историк, архивист; заведовал Иркутской гимназией в 1903–1908 гг. (с 1908 по 1918 г. – Томской гимназией). Автор работ по истории образования и культуры Сибири. Читал лекции в Томском университете, был сотрудником Института исследования Сибири. С 1920 г. – заведующий Томским губернским архивом.

60

Сибирские огни. 1927. № 1. С. 229. Автор некролога – В. Д. Вегман.

61

Протокол допроса А. Б. Ельяшевича от 13 октября 1949 г. (см. выше примеч. 14).

62

Убийство и похороны обоих братьев описаны Исааком Гольдбергом в очерке «То, что вспомнилось. (Листки о 1905 г. в Иркутске)» (Сибирские огни. 1925. № 4–5. С. 207–211 (глава «Первая кровь»). См. также: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 52–56.

63

Холмовский И. Памяти А. М. Станиловского: (К юбилею ВСОРГО) // Власть труда (Иркутск). 1927. № 14, 18 января. С. 3.

64

Иннокентий Гаврилович Соловьев (1886–?) родился в селе Верхнеленская Слобода Иркутской губернии. Позднее, получив высшее образование, жил в Иркутске, работал инженером. В 1933 г. осужден по 58‑й статье на десять лет.

По-видимому, М. К. поддерживал с ним отношения и в 1920‑е гг. В редакционном вступлении ко второму сборнику «Сибирская живая старина», перечисляя лиц, которые помогли изданию «преодолеть целый ряд материальных и технических трудностей», он называют, в частности, И. Г. Соловьева (СЖС. 1924. Вып. 2. С. 4).

65

См.: Кадиков Э. Р. Эсеровский террор в Сибири в начале XX века // Вестник Омского ун‑та. 2016. № 1 (9). С. 44 (сер. «Исторические науки»).

66

Далее использованы сведения, приведенные в кн.: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 58–61.

67

Марк Азадовский поддерживал с ним отношения, во всяком случае, в первые годы своего студенчества. В день двадцатилетия Марка, 5 декабря 1908 г., Левенберг подарил ему «Фауста» Гёте (в переводе П. Вейнберга; СПб., 1904) с надписью: «На добрую, долгую память моему дорогому, хорошему Маркуше – Аркадий».

68

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 46980. Л. 38.

69

Подробности см. в газетном сообщении: «Накануне ограбления в воскресенье около запертого помещения банка встречались неизвестные лица. Войдя в контору, заняв выходы и произведя панику, нападавшие обыскали все кассы и забрали 43, 565 рублей, при этом был убит выстрелом из револьвера случайный посетитель банка Длугач. Когда последний из грабителей удалился, поднялась тревога. Снарядили погоню. Настигаемый грабитель Левинсон <так!> застрелился. Во время преследования убит городовой Клишевский. Участвовало в ограблении от 12 до 14 человек; кроме двух, все были в масках. На улице найдены 2, 409 рублей. Задержанные по подозрению Смолянский и Пашковский сознались в нападении» (Речь. 1906. № 151, 30 августа (12 сентября). С. 2).

70

О Елене Левенсон и Гдалии Мильмане см.: Чернохвостова-Левенсон Е. Кто мы и откуда: История семьи. С. 38–48.

71

См.: Савенко Г. В. Очерк жизни и учения государствоведа и философа права Э. Э. Понтовича // Правоведение. 2003. № 4. С. 230–242.

72

По тому же делу был арестован и Михаил Левенсон, который также участвовал в побеге, но, в отличие от Павла, ему удалось скрыться и эмигрировать в Женеву (см.: Куделя М. Десять арестов Исаака Г. С. 59).

73

Гольдфарб С. Непрочитанный Исаак: История жизни и любви эсера Ис. Гольдберга. Иркутск, 2019. С. 366.

74

Письмо Л. В. к Н. Н. Яновскому от 16 января 1959 г.

1

Этот дом, с которым связаны десять с лишним лет жизни М. К. (1906–1917), находился по адресу Хабаровская ул. (ныне Дзержинского), 55. В письме к автору этой книги (февраль 1996 г.) хабаровский краевед А. М. Жуков сообщил подробности, касающиеся истории дома Азадовских: «Вера Николаевна Азадовская 21 марта 1905 г. приобрела в Хабаровске у надворного советника Кокшайского М. С. участок на улице Хабаровской, 55, где уже стоял полукаменный двухэтажный дом и два деревянных флигеля, все выстроены в 1902 году. <…> Дома ее переданы Дальневосточному отделу здравоохранения 20 октября 1925 года. Нет уже этих домов. Долгое время в них была детская консультация, амбулатория, дом матери и ребенка. <…> Снесли этот последний дом Азадовских в конце семидесятых. Сейчас на этом месте бетонная пятнадцатиэтажная башня – дом. Все еще, вот уже лет 10, достраивают. И будет в нем централизованное управление энергоснабжения всего края».

2

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 647. Л. 62. Дальздрав – Отдел здравоохранения исполнительного комитета Приморского губернского совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, созданный в конце 1922 г. при Дальневосточном революционном комитете (Дальревкоме); ликвидирован в 1926 г.

3

Комиссия была создана в 1904 г. и находилась в Петербурге.

4

Дата выдачи документа: 25 июня 1905 г., Хабаровск.

5

Так, 9 декабря 1901 г. К. И. Азадовский выступал в новом помещении Общественного собрания на концерте, устроенном местным Литературно-музыкальным драматическим обществом, и читал стихотворение «Хозяин» И. С. Никитина (Приамурские ведомости. 1901. № 416, 16 декабря. С. 8). Сохранилась также фотография Веры Николаевны, сделанная в Хабаровске в 1901 г.

6

В 1906 г. В. Н. Азадовская уже значится в списке избирателей г. Хабаровска, «имеющих право на основании 24‑й статьи городского положения участвовать в выборах гласных на четырехлетие с 1906 года» (Прибавление к Памятной книжке 1905 г. Приморской области за 1906 год. Владивосток, 1906. С. 109).

7

«В Свердловске я никогда не был, – писал М. К. в январе 1950 г. В. Ю. Крупянской, – но был в Екатеринбурге. И мои воспоминания о нем мешают представить себе Свердловск в его теперешнем виде. То был небольшой уютный городок, и я с умилением вспоминаю о нескольких днях, проведенных в нем ровно 44 года тому назад. Ровно: ибо это было в январе 1906 года. Жил я в гостинице, которая, кажется, называлась „Американской“ и даже как будто играл в ней на бильярде» (88–21; 48–48 об.).

8

«…В Берлине в 1906 г. для горловой операции», – сообщал М. К. в автобиографии от 3 марта 1939 г. (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 11). А заполняя 30 декабря 1947 г. личную карточку члена Союза писателей, указал: «В 1906 г. один месяц в Германии и Австрии» (Там же. Л. 20).

9

Подробнее о деятельности хабаровского Народного дома (а также о деятельности других общественных объединений) см.: Андриец Г. А. История культурной жизни городов юга Дальнего Востока России (вторая половина XIX – начало ХХ в.). Владивосток, 2014.

10

См. о нем примеч. 34 к главе I. Дополнительно приводим фрагмент из автобиографии А. П. Косованова, относящийся к хабаровскому периоду:

«В 1906 г. перевелся на Дальний Восток, где находились мои родители. Мне удалось устроиться в г. Хабаровске учителем 6-ти классного городского училища. <…> В 1911 г. был одним из основателей Общества взаимопомощи учителей Приморской области и при открытии деятельности <так!> избран товарищем председателя Правления. В эти годы начал сотрудничать в прессе Дальнего Востока по вопросам литературы и местным животрепещущим темам. В 1912 г. был арестован и посажен в хабаровскую тюрьму по подозрению в содержании явочной квартиры для политических, но за неимением улик был освобожден» (Минусинский региональный краеведческий музей им. Н. М. Мартьянова. Ф. 1. Оп. 4. № 154. Л. 31–32).

11

Имеется в виду семья Косовановых. У А. П. Косованова было четыре брата (Вячеслав, Виктор, Павел) и сестра Юлия. Павел Косованов (1893–?), впоследствии учитель, был дружен с Лидией Азадовской. Но особенно тесные отношения связывали М. К. в 1920‑е и 1930‑е гг. со старшим из братьев – Вячеславом Косовановым, известным краеведом и библиографом.

12

Имеется в виду Общественное собрание, в здании которого (на главной улице города) устраивались балы, маскарады, музыкальные и литературные вечера, ставились любительские спектакли, проходили концерты и т. д. Константин Иннокентьевич состоял в этом объединении начиная с 1906 г. (см.: Прибавление к Памятной книжке 1905 года Приморской области за 1906 год. Владивосток, 1906. С. 154; см. также: Список членов Хабаровского общественного собрания на сезон 1912–1913 г. Хабаровск, 1912; К. И. Азадовский значится под № 5).

13

Приамурье. 1912. № 1835, 11 декабря. С. 3.

14

Более подробно об этом периоде сообщает Л. М. Махнева, дочь М. П. Сизых, в письме к Л. В. от 22 марта 1961 г.: «С 1909 года по 1911 год вместе с матерью жили в г. Хабаровске, вот в это время отец принимал большое участие в Народном доме им. А. С. Пушкина при Обществе Содействия Народного Просвещения <так!>, о чем у меня сохранилось 13 штук программ их спектаклей. Ставились пьесы <А. Н.> Островского, <Е. Н.> Чирикова, <Густава> Кадельбурга, <А. И.> Косоротова, Леонида Андреевича Воронина и других».

15

См.: Кларк И. С. Спутник по Сибири, Маньчжурии, Амуру и Уссурийскому краю на 1913 год. Отд. III: Адрес-календарь на 1913 год. Владивосток, 1913. Вып. 9. С. 158.

16

Приамурская жизнь. 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3.

17

В письме к М. К. из Владивостока от 19 сентября 1929 г. В. К. Арсеньев, упоминая о некоторых общих знакомых, сообщает: «А. Б. Моисеев во Владивостоке, он очень пополнел и поседел» (ЛНС. Т. 1. С. 186).

18

Сергей Порфирьевич Швецов (1858–1930), эсер, народник, ученый-статистик, журналист и редактор. В 1880–1890‑е гг. – политически ссыльный (в разных городах Сибири). В период Первой русской революции примкнул к эсерам. Депутат Учредительного собрания. В 1920‑е гг. отошел от политической деятельности.

19

См.: Тимофеев М. А. Пережитое: Отрывок из воспоминаний о семидесятых годах // Каторга и ссылка. 1929. № 8–9 (57–58). С. 94–117.

20

Хабаровская справочная книжка на второе полугодие 1908 г. / Сост. и изд. И. Миллер. Хабаровск, 1908. С. 62.

21

Приамурье. 1912. № 1835, 11 декабря. С. 3.

22

Впервые осужден в 1906 г. (десять лет каторги), вторично – в 1916 г. После Февральской революции возглавил Иркутский совет рабочих и солдатских депутатов; делегат Учредительного собрания. Арестован в 1920 г.; подсудимый на процессе эсеров в 1922 г. С 1925 г. – в ссылке (Коканд, Уральск, Казань), с 1931 г. – в Самарканде. Занимался археологией Казахстана. Последний приговор (25 лет) – в 1939 г.

23

В одной из записных книжек М. К. послевоенного времени отмечен московский адрес Ю. М. Тимофеева (54–1; 672).

24

Сохранилось ее письмо к М. К. от 6 сентября 1953 г. (65–20).

25

Н. Г. Тимофеева, жена Михаила Акимовича.

26

АРАН. Ф. 543. Оп. 2. № 137. Л. 8 об. – 9.

После Февральской революции, когда открылись документы хабаровской охранки, М. К. подготовил к печати сообщение, состоящее из двух разделов: «I. Наблюдение за Н. А. Морозовым в Хабаровске. II. Одно из дел по оскорблению Величества». Публикация, предложенная П. Е. Щеголеву для журнала «Былое», не состоялась. На первом листе рукописи значится: «Марк Азадовский. Из архива Хабаровского розыскного пункта»; тут же – помета: «Напеч<атано> не будет» (РГИА. Ф. 1093. Оп. 1. № 14).

27

В архиве Азадовского сохранилась неопубликованная работа К. К. Куртеева «Четвертый систематический указатель изданий Восточно-Сибирского отдела Русского Географического общества и помещенных в них статей и сообщений», охватывающая 1912–1930 гг. (78–8).

28

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. № 10892. Л. 9.

29

Инженер К. П. Окунев был в 1905–1907 гг. председателем Общества содействия народному просвещению при Народном доме.

30

Азадовский М. К истории одного предательства: (Из архива Хабаровского розыскного пункта) // Воля народа (Хабаровск). 1917. № 20, 8 сентября. С. 4.

31

ССЭ. Т. 1. Стб. 738.

32

Дата смерти приводится по изд.: Здобнов Н. В. Материалы для сибирского словаря писателей. (Предварительный список поэтов, беллетристов, драматургов и критиков). М., 1927. С. 14. Сообщена, по-видимому, М. К., чье имя упомянуто в списке лиц, просмотревших рукопись и сделавших в ней «поправки и дополнения» (с. 8). (Сохранившийся в семейном архиве Азадовских экземпляр «Материалов» испещрен маргиналиями, сделанными рукой М. К.) Другая дата смерти Блудорова (1910) указана в кн.: Петряев Е. Д. Псевдонимы литераторов-сибиряков. Новосибирск. 1973. С. 34.

33

Известно одно опубликованное стихотворение Н. Блудорова («Облака»). См.: Сборник русских поэтов и поэтесс. СПб., 1901. С. 205.

34

Автобиография И. Рычкова (Иванова), предоставленная в Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев (https://forum.vgd.ru/post/681/34063/p1648723.htm; дата обращения: 27.07.2024).

35

В архиве М. К. сохранилось несколько стихотворений Н. Н. Блудорова (37–5), причем некоторые из них («Сахалинская картинка» и др.) имеют политическую окраску; возможно, М. К. готовил их к публикации.

36

В 1912 г. А. Н. Русанов был избран депутатом Государственной думы IV созыва от Приморской области; был членом Общества изучения Сибири и улучшения ее быта. После Февральской революции – правый социалист-революционер. С марта по ноябрь 1917 г. – комиссар Временного правительства Приморской области и Временного комитета Государственной думы по Дальнему Востоку. В ноябре 1917 г. протестовал против захвата власти большевиками. Член Временного правительства автономной Сибири. Эмигрировал в Китай; жил сначала в Харбине, затем в Шанхае, где и умер. Созданное им в Шанхае русское реальное училище считалось образцовым учебным заведением (Последние новости (Париж). 1936. № 5648, 10 сентября. С. 4).

37

Так назывались объединения, возникшие в 1905 г. в разных городах России. Иркутский Союз учащихся, созданный при участии и поддержке местных эсеров, выставлял в своей программе чисто политические цели; в январе 1906 г. издал гектографированное воззвание «Ко всем гражданам». Полиция рассматривала Союз учащихся как «преступное сообщество» (см.: Ищенко О. В. Кружковая деятельность учащейся молодежи Сибири в начале ХХ в. // Известия Алтайского гос. ун-та. Сер.: История. Политология. Барнаул, 2008. Вып. 4–5. С. 105).

38

Объединенный архив Санкт-Петербургского гос. университета. Ф. 1. Связка 66. № 11. Л. 16.

39

См. о нем примеч. 62 к главе II.

40

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 45. Д. 412 («О М. Азадовском и И. Соловьеве, привлекавшихся за принадлежность к Иркутской организации партии с.-р.»). Л. 1–1 об.

41

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 30. Брошюра в 8 страниц, озаглавленная «Письмо от русских крестьян к царю Николаю II», была издана в 1907 г. Нагасакской группой Союза помощи народного освобождения (см.: elib.shpl.ru/nodes/54946-pismo-ot-russkih-krestyan-tsaryu-nikolayu-vtoromu-nagasaki-1907; дата обращения: 27.07.2024).

42

Там же. Л. 3.

43

Новое Уголовное уложение, Высочайше утвержденное 22 марта 1903 г. СПб., 1903. С. 43–44.

44

Там же. С. 55–56.

45

См., например, анкету, заполненную М. К. Азадовским в начале 1931 г. для справочника «Наука в России» (СПбФ АРАН. Ф. 155. Оп. 2. Д. 7. Л. 178 об.).

46

См.: Иркутская летопись 1661–1940 гг. С. 197. Григорий Борисович Патушинский (1873–1931), юрист. Работал судьей и судебным следователем в Иркутской губернии. С 1904 г. – присяжный поверенный Иркутской судебной палаты. В 1905–1907 гг. выступал на крупных политических процессах в Восточной Сибири. Кратковременно занимал должность министра юстиции в составе Временного Сибирского правительства Колчака (1918). Позднее служил в местных советских органах. Умер в Москве. См. о нем: Звягин С. П. Министр юстиции Г. Б. Патушинский: Биографический очерк. Красноярск, 2001.

47

Национальный архив Республики Саха (Якутия). Ф. Л.–21. Оп. 1. № 62. Л. 22 об.

48

Там же.

49

«Дорогой Марк, – писал В. И. Бик, посылая М. К. в феврале 1947 г. свою статью «В. Г. Короленко в Амгинской ссылке», – шлю привет тебе из далекого Якутска, где я застрял со времен ссылки – с 1910 г. <…> …Я с любовью писал о Короленко, т<ак> к<ак> это мой любимый человек и писатель…» (58–32).

Работа В. И. Бика опубликована в кн. «В. Г. Короленко в Амгинской ссылке (материалы для биографии)» (Якутск, 1947), для которой М. К. написал вступительную статью. См. также письмо Вадима Бика, брата В. И. Бика, к Л. В. от 26 января 1960 г. (91–11).

1

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 1.

2

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 13.

3

Азадовская 1988. С. 16.

4

Императорский Эрмитаж: Каталог картинной галереи / Сост. А. Сомов. СПб., 1901. Ч. 1: Итальянская и испанская живопись. Дата приобретения каталога (помета рукой М. К.): «Август 1908 г.».

5

«С 1908 года я не пропустил ни одной передвижнической выставки…», – писал М. К. 6 февраля 1949 г. А. Н. Турунову.

6

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 200.

7

Сохранилась книжечка переводов Надсона на немецкий язык, выполненных Ф. Ф. Фидлером (Leipzig, [1898]). На титульном листе – помета рукой М. К.: «München. 10–VI / 28–V <1910>».

8

Азадовская 1978. С. 233.

9

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 33.

Впоследствии, при заполнении разного рода анкет, М. К., отвечая на вопрос «Какими иностранными языками владеете?», указывал прежде всего немецкий и французский, добавляя, что его знание является «книжным» или «теоретическим».

10

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 34, 36.

11

Там же. Л. 3.

12

Сохранился курс лекций Ф. Ф. Зелинского за 1912/13 учебный год в записях М. К. (1–4).

13

Этот курс был выпущен затем отдельным изданием: История русской литературы: Лекции, читанные в 1908–1909 г. в Санкт-Петербургском университете проф. И. А. Шляпкиным. Студенч<еский> изд<ательский> ком<итет> при Историко-филологическом факультете С.-Петербургского университета. СПб., 1911; 2‑е изд.: СПб., 1913.

14

М. К. можно видеть на фотографии, запечатлевшей чествование юбиляра в окружении многочисленных коллег и учеников (см.: Биржевые ведомости. Утр. вып. 1912. № 12893, 18 апреля. С. 5).

15

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 199. Общение М. К. со Шляпкиным продолжалось до самой смерти последнего; он не раз приезжал в Белоостров, где жил Шляпкин. В один из таких визитов, 21 июля 1916 г. (накануне праздновался Ильин день), М. К. получил от Шляпкина его труд «История о Париже и Вене. (Рыцарский роман-поэма в старой русской литературе)» (Пг., 1915). Экземпляр хранится в Научной библиотеке Иркутского гос. университета.

16

Баранникова Е. В. Человек большого сердца // Воспоминания. С. 121.

17

Понятие «этнография» толковалось в ту пору весьма расширительно; оно включало в себя не только изучение местных обычаев, но и целый ряд научных областей, лежащих на стыке этнографии и смежных наук (археологии, истории культуры, демографии, фольклористики, искусствоведения, лингвистики, этнопсихологии и т. д.). Наряду с «этнографией» в 1910–1920‑е гг. использовались и другие термины, в дальнейшем не получившие распространения: «родиноведение», «народоведение», «этнология».

18

См.: Станюкович Т. В. Из истории этнографического образования (Ленинградский географический институт и географический факультет ЛГУ) // Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М., 1971. Вып. 5. С. 121 (Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. (Новая серия). Т. 95).

19

Имеется в виду Императорский Музей антропологии и этнографии (ныне – Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого).

20

Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года // Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1909 г. / Под ред. и<сполняющего> д<олжность> ординарного проф. А. И. Введенского. СПб., 1910. С. 259.

21

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год / Под ред. ординарного проф. Ф. И. Щербатского. С приложением актовой речи ординарного проф. М. И. Ростовцева. СПб., 1913. С. 224.

22

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 203 (письмо от 22 августа 1922 г. из Читы).

23

Имеется в виду Г. С. Виноградов.

24

Цит. по: Штернберг С. А. Лев Яковлевич Штернберг и Музей Антропологии и Этнографии // Сборник Музея антропологии и этнографии. Л., 1928. Т. 7. С. 43 (письмо от 5 ноября 1927 г. из Иркутска).

25

СЖС. 1928. Вып. 7. С. V–VI.

26

Других сведений об этих планах М. К. нами не обнаружено.

27

Кан С. Лев Штернберг: Этнолог, народник, борец за права евреев. СПб., 2023. С. 266.

28

В 1908 г. в Петербургском университете насчитывалось 134 землячества (см.: Иванов А. Е. Студенческие землячества в России (конец XIX – начало ХХ в.) // Россия и современный мир. М., 2001. Вып. 3 (32). С. 140.

29

См.: Баринов Д. А. Этноконфессиональные и региональные организации студенчества Санкт-Петербургского университета (1884–1917): Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2015. С. 129. В архиве М. К. сохранилось несколько фотографий хабаровского землячества, сделанных в 1913 г. во время загородной прогулки (см. илл. 14).

30

См.: 1884–1909: Общество содействия учащимся в С.-Петербурге сибирякам: Отчет за 1908–1909 г. Двадцать пятый год. СПб., 1910. С. 15. А. Д. Фатьянов, ссылаясь на архив Иркутского областного художественного музея, приводит этот адрес в своей книге «Владимир Сукачев» (Иркутск, 1990. С. 102), однако ошибочно характеризует его как «приветствие» В. П. Сукачеву, преподнесенное якобы 8 октября 1902 г. (М. К. в это время был еще гимназистом).

31

Приамурская жизнь. 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3.

32

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 46980. Л. 34 (личное дело Э. А. Левенберга).

33

Азадовская 1988. С. 17.

34

Мария Михайловна Богданова (1895–1991), историк-декабристовед; писала стихи. В 1913–1917 г. училась на женских Бестужевских курсах. Правнучка декабриста М. О. Мозгалевского.

35

См.: Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года 1907–1909 г. // Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1909 г. СПб., 1910. С. 256.

36

Андрей Дмитриевич Руднев (1878–1958), фольклорист, востоковед, один из основателей современной монголистики; в 1910 г. – приват-доцент восточного факультета Петербургского университета. Действительный член Русского географического общества. Покинул Россию в 1918 г.; жил и умер в Хельсинки.

37

Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года 1907–1909 г. С. 257.

38

Отчет Сибирского научного кружка о его деятельности за 2 года 1907–1909 г. С. 260.

39

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 5.

40

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год. С. 135.

41

Александр Станиславович Гинтовт-Дзевятовский (Дзевалтовский; 1888–1937), иркутянин; окончил Иркутскую мужскую гимназию. Принимал участие в революционном движении. В 1907 г. поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Председатель правления и член Экскурсионной комиссии Сибирского научного кружка. После окончания университета (1913) преподавал в различных учебных заведениях. С 1924 г. – профессор Института социального воспитания, присоединенного позднее к Ленинградскому педагогическому институту; с 1927 г. – проректор института. Автор работ по педагогике.

42

Межов В. И. Сибирская библиография: Указатель книг и статей о Сибири на русском языке и одних только книг на иностранных языках за весь период книгопечатания: В 3 т. СПб., 1892.

43

Отчет о состоянии и деятельности С.-Петербургского университета за 1910 год / Под ред. заслуж. проф. И. А. Ивановского. С приложением речи заслуж. проф. Н. И. Веселовского. СПб., 1911. С. 239.

44

Этот фрагмент опубликован (с купюрами) в статье Л. В. «Из научного наследия М. К. Азадовского» (Азадовская 1978. С. 228). Михаил Станиславович Вишневский (1890–1938; расстрелян), архивист. Родом из Иркутской губернии. В юности – член РСДРП. Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета (1916); был председателем правления Сибирского научного кружка. Член Общества изучения Сибири. В 1922–1925 гг. – ученый секретарь и член коллегии Петроградского отделения Центрархива РСФСР. С 1931 г. – преподаватель, затем профессор московского Историко-архивного института, откуда был уволен в мае 1938 г. в связи с «дворянским происхождением»; о Н. П. Кычакове см. далее с. 94; Петр Петрович Малых (1877–1918), уроженец Амурской области; погиб в Гражданскую войну; сведения о Сабурове отсутствуют.

45

Имеются в виду притеснения каторжан в тюрьме при Акатуйском руднике Нерчинского горнозаводского округа в Забайкалье, одной из тюрем так называемой Нерчинской каторги.

46

Азадовский М. Задачи сибирской библиографии // Сибирские записки. 1919. № 6. С. 101–102.

47

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 7.

48

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год. С. 137–138.

49

Серафим Серафимович Шашков (1841–1882), публицист, этнограф; деятель сибирского областничества. Иркутянин, член петербургского Сибирского кружка Г. Н. Потанина и Н. М. Ядринцева.

50

Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1912 год. С. 142.

51

Там же. С. 145.

52

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой / Публ. и коммент. Л. В. Азадовской // Сибирь. 1978. № 6. С. 68 (письмо от 26 декабря 1926 г.).

53

Итальянский короткометражный немой художественный фильм (1911).

54

Приамурье. 1911. № 1364, 2 апреля. С. 3–4.

55

Приамурье. 1911. № 1364, 2 апреля. С. 3–4.

56

Этой публикацией открывается «Указатель 1983» (с. 11).

57

Тютчев Ф. И. Полн. собр. соч. в одном томе / Под ред. П. В. Быкова; С критико-библиогр. очерком В. Я. Брюсова. 6‑е изд., испр. и доп. СПб., [1912].

58

См. об этом: Азадовский К. «Любая зацепочка…»: (Письмо юбиляру) // Non multa, sed multum, или Радости и страсти литературного старателя: К 75-летию Евгения Борисовича Белодубровского. СПб., 2016. С. 203–209.

59

См. объявления о предстоящем докладе: Приамурье. 1911. № 1402, 25 мая. С. 1; № 1405, 29 мая. С. 1.

60

Гёте В. Фауст. Драматическая поэма. Ч. 2 / Пер. с предисл. и примеч. Н. Холодковского. СПб., [1910].

61

Приамурье. 1911. № 1406, 1 июня. С. 4. О хабаровской лекции «студента» М. К. Азадовского было упомянуто и в петербургском издании (см.: Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургкого университета за 1911 год / Под ред. экстраординарного проф. Н. А. Булгакова. С приложением актовой речи ординарного проф. И. И. Кауфмана. СПб., 1912. С. 4 (Отд. VI: О занятиях студентов под руководством гг. профессоров и преподавателей Университета).

62

См.: Отчет о состоянии и деятельности Императорского С.-Петербургского университета за 1913 год / Под ред. и<сполняющего> д<олжность> экстраординарного проф. И. Д. Андреева. С приложением актовой речи проф. А. А. Иванова. СПб., 1914. С. 392.

63

О встречах М. К. с М. А. Кролем нет сведений. Однако, принимая во внимание, что на рубеже 1900‑х гг. Кроль находился в Иркутске и принимал заметное участие в общественной жизни Восточной Сибири, их личное знакомство представляется более чем вероятным (особенно в 1910‑е гг.). Следует также помнить о дружбе Кроля с Л. Я. Штернбергом, завязавшейся еще в ссылке. См.: Кроль М. А. Памяти Л. Я. Штернберга // Каторга и ссылка. 1929. № 57–58. С. 214–236.

64

В 1912 г. Общество изучения Сибири выпустило брошюру под названием «Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь» (2‑е изд., испр. и доп.: Пг., 1914).

65

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 5.

66

Сибирские вопросы (СПб.). 1911. № 40–41, 22 октября. С. 95 (раздел «Хроника»).

67

См. сообщение о предстоящем собрании и открытии выставки: Речь. 1912. № 44, 15 февраля. С. 6.

68

Феодосий Николаевич Чернышев (1858–1914), геолог, палеонтолог; член Русского географического общества.

69

В газетном тексте ошибочно: Сологубов.

Николай Лукич Скалозубов (1861–1915), агроном, общественный деятель; автор ряда научных работ. Депутат Государственной думы (от Тобольской губернии) II и III созывов; член Западно-Сибирского отдела Русского географического общества, в 1908–1910 гг. – секретарь Общества изучения Сибири. Расширенный текст доклада, прочитанного им на общем собрании Общества 16 февраля 1912 г., опубликован: Сибирские вопросы. 1912. № 9–10, 14 марта. С. 38–64.

70

Веров М. [Азадовский М.]. Сибирский научный праздник: (Письмо из Петербурга) // Приамурье. 1912. № 1622, 10 марта. С. 2 (псевдоним – по имени матери).

71

Там же.

72

М. К. уже мог пользоваться прямой железнодорожной линией Петербург–Хабаровск (через Харбин). Путешествие длилось 16 дней.

73

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 2. Л. 1 (список членов Общества изучения Сибири и изучения ее быта, проживающих в С.-Петербурге (осень 1916 г.)). Фамилия «Азадовский», имя и отчество, дата приема в Общество и адрес вписаны рукой М. К.

74

Там же. № 3. Л. 6. Членами Правления состояли (по результатам выборов 9 мая 1913 г.): Н. К. Волков, А. А. Кауфман, И. И. Майнов, Э. К. Пекарский, С. П. Швецов и др.; кандидатами к ним были утверждены, наряду с Азадовским, П. А. Казанский, И. А. Кириллов, С. Ф. Ольденбург, А. С. Суханов.

75

Устав С.-Петербургского сибирского собрания. СПб., 1910. С. 3.

76

Полный список действительных и почетных членов см. в кн.: Отчет о деятельности С.‑Петербургского сибирского собрания за 1910, 1911 и 1912 г. СПб., 1913.

77

Там же. С. 63.

78

См.: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 39534. Л. 8.

79

Окончив университет, Л. В. Бианки получил две специальности: зоолога и филолога. Работал в Зоологическом музее Академии наук, где в 1918–1920 гг. заведовал библиотекой.

80

О настроениях Л. В. Бианки в ту эпоху свидетельствует его стихотворение «В кружке. (Речь…)», опубликованное в сборнике литературного студенческого кружка (см.: Грядущий день. СПб., 1907. Сб. 1. С. 243).

81

Бианки: История одного петербургского рода. СПб., 2014. С. 150.

82

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 48675. Л. 3.

83

По окончании в 1913 г. университетского курса Л. С. Троицкий преподавал словесность в реальном училище императора Александра II; позднее был учителем в средней школе; занимался методикой преподавания, издал несколько пособий. В 1920‑е гг. мы находим его имя среди членов Общества друзей Пушкинского заповедника (см. главу XXIV). Погиб в 1942 г. после эвакуации из блокадного Ленинграда.

84

Азадовский М., Бортвин Н. Частные музеи в Сибири // Русский экскурсант (Ярославль). 1916, № 7. С. 30–34 (напечатано также в виде отдельного оттиска). Азадовскому принадлежит первая часть работы (о собрании П. К. Русакова в Верхоленске), Бортвину – вторая (о музее братьев Белослюдовых в Семипалатинске).

85

Дальнейшая биография Н. Н. Бортвина насыщена событиями. После Октябрьского переворота он вернулся в Сибирь; преподавал в Кургане. В 1919 г. был мобилизован в колчаковскую армию. С 1920 г. работал в различных учреждениях культуры «на должностях, далеких от археологии». В апреле 1939 г. приглашен на работу в Свердловский областной краеведческий музей; начиная с 1940 г. преподавал археологию в Свердловском университете (см.: Викторов В. П. Н. Н. Бортвин – уральский археолог // III Берсовские чтения: К 95-летию А. А. Берса и 90-летию Е. М. Берс: Материалы научно-практической конференции, г. Екатеринбург, сентябрь 1997 г. Екатеринбург, 1999. С. 18–20).

86

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Д. 54089.

87

См. подробнее: Новомодный Е. В. С. Я. Сизых – ученый секретарь Хабаровского музея // Записки Гродековского музея. Хабаровск, 2002. Вып. 4. С. 98–101 (опубликована автобиография 1937 г.).

88

Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь. 2‑е изд., испр. и доп. СПб., 1914. С. XIII (тираж – 200 экземпляров).

В сборнике приняли участие видные ученые: Л. С. Берг и А. Е. Ферсман (будущие академики), В. А. Бианки (отец Л. В. Бианки), А. А. Макаренко, С. П. Швецов, Л. Я. Штернберг и др. Для М. К. же, начинающего фольклориста, имела, конечно, особенное значение помещенная в этом сборнике работа академика В. Ф. Миллера («Программа по собиранию произведений народной словесности»).

89

Осенью 1911 г. Кычаков выступал в Сибирском научном кружке с докладом «Впечатления из поездки к ороченам в текущем году», который иллюстрировался многочисленными снимками и картой пути, составленной самим докладчиком (Сибирские вопросы. 1911. № 42–43–44, 10 ноября. С. 135).

90

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 203.

91

СЖС. 1923. Вып. 1. С. 141. Еще в 1925 г. М. К. надеялся поместить материалы, собранные Кычаковым, в одном из выпусков «Сибирской живой старины» (см.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 210 (письмо к Л. Я. Штернбергу от 25 апреля 1925 г.)).

92

Письмо М. К. к Л. Я. Штернбергу от 22 августа 1922 г. (Там же. С. 203).

93

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49876.

94

См.: Пушкинист: Историко-литературный сборник / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1914. [Т.] 1. С. 232.

95

[Пушкинист]: Пушкинский сборник памяти профессора С. А. Венгерова / Под ред. Н. В. Яковлева. Пг., 1922 [на обл.: 1923]. [Т.] 4. С. VIII.

96

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31.

97

Баринов Д. А. Этноконфессиональные и региональные организации студенчества Санкт-Петербургского университета (1884–1917). С. 129.

98

Вероятно, имеется в виду хабаровчанин С. И. Парахин (возглавлял библиотечную комиссию в Обществе содействия народному просвещению).

99

Ныне (с 1956 г.) – ул. Ленина, 52; Ленин укрывался здесь с 4 апреля по 5 июля 1917 г. в квартире № 24 (М. Т. и А. И. Елизаровых). В 1927 г. в доме открыт Мемориальный музей-квартира В. И. Ленина (ныне – Музей-квартира Елизаровых).

100

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 49590. Л. 14.

101

Устанавливается на основании ответного письма К. И. Азадовского к сыну от 6 февраля 1913 г. из Благовещенска.

102

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 8. № 18. Л. 1.

103

Николай Евгеньевич Кабанов (1905–1992), ботаник, работавший на Дальнем Востоке (в конце 1920‑х гг. – под руководством В. К. Арсеньева). В 1949 г. переехал в Москву.

104

Дмитрий Николаевич Анучин (1843–1923), антрополог, этнограф, археолог; профессор Московского университета.

105

Статьи и письма. С. 158.

106

Начальница Алексеевской женской гимназии в Благовещенске в 1913 г. – М. Д. Малярова.

107

Н. В. Щелкин – преподаватель Алексеевской гимназии в 1913 г.

108

Имеется в виду Н. П. Покровский, директор Благовещенской мужской гимназии, председатель педагогического совета Алексеевской женской гимназии.

109

Университетский диплом первой степени выдавался выпускникам, представившим самостоятельную письменную работу; наличие такого диплома открывало дорогу к магистерской степени.

110

Годом ранее, в июне 1912 г., Л. К. Азадовская получила аттестат об окончании «полного курса учения» в благовещенской Алексеевской женской гимназии, где она «поступила по экзамену в 7‑й класс» и пробыла 1911/12 учебный год (ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. № 10. Л. 5).

111

ГАТО. Ф. 102. Оп. 4. № 10. Л. 6.

112

Сохранилась копия свидетельства, выданного 4 июня 1913 г. (Там же. Л. 6).

113

СПбФ АРАН. Ф. 134. Оп. 3. № 10. Л. 1 (письмо без даты).

114

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 10892. Л. 9–9 об.

115

См.: Азадовский М. Заметки фольклориста. I. Еще о песне «Славное море…». II. Старинная ямщицкая песня // Сибирские огни. 1947. № 3. С. 111–114. Запись этого текста находится среди подготовительных материалов (выписки и заметки) к несостоявшейся статье М. К. «К вопросу о сибирской народной песне» (42–7; 31).

116

Приамурская жизнь. 1913. № 1355, 3 декабря. С. 3 (без подписи).

1

Азадовский М. К. Доклад в Лесном / Вступ., публ. и примеч. Н. Яновского // Сибирские огни. 1988. № 12. С. 147.

2

Максимов С. В. На Востоке. Поездка на Амур: Дорожные заметки и воспоминания. 2‑е изд. СПб., 1871. С. 176. М. К. приводит это суждение в обоих изданиях книги «Беседы собирателя» (1924, 1925).

3

Из краткого отчета Азадовского о поездках по Амурской области в 1913 и 1914 гг. // Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год / Сост. акад. Н. А. Котляревским. Пг., 1914. С. 41.

4

Ныне – Ленинский район Еврейской автономной области.

5

Логиновский К. 1) Свадебные песни и обычаи казаков восточного Забайкалья // Записки Приамурского отдела Императорского русского географического общества. Хабаровск, 1899. Т. 5, вып. 2. С. I–IV, 1–94; 2) Материалы к этнографии Забайкальских казаков. Владивосток, 1904.

6

Правильное название: «Очерки русской диалектологии» (СПб., 1892).

7

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 14–23. Этот документ впервые использовал хабаровский исследователь С. И. Красноштанов (см.: Красноштанов С. И. Амурская экспедиция М. К. Азадовского // Вопросы русской, советской и зарубежной литературы. Хабаровск, 1972. С. 88–102).

8

Анна Владимировна Пруссак (1888–1956), лингвист, филолог, историк. Сестра поэта В. В. Пруссака (1895–1918), сосланного в 1914 г. в Восточную Сибирь (отбывал ссылку в Иркутской области, затем в Иркутске). М. К. был знаком с обоими и на протяжении ряда лет помогал А. В. Пруссак с публикацией ее научных трудов.

О какой именно ее работе идет речь в данном случае, неясно.

9

НА РГО. Ф. 1-1891. Оп. 1. № 16. Л. 401. На отзыве, в правом верхнем углу, помета (видимо, рукой Э. К. Пекарского): «Р<едакционному> К<омитету> 21/II. 1917. Напечатать в Приложении». Имеются в виду «Приложения» к журналу «Живая старина», издание которых прекратилось в 1916 г. (см. главу VIII).

10

Фольклорные записи А. А. Шахматова в Прионежье / Подгот. текстов, ст. и примеч. А. Астаховой и С. Шахматовой-Коплан; Предисл. М. Азадовского. Петрозаводск, 1948. С. 6–7.

11

Сохранилась отдельная рукопись под названием «Образцы говора казаков Михайло-Семеновского станичного округа» (87–7); в ней используется цитированное выше письмо к А. А. Шахматову. Помимо «необычных слов», работа содержит несколько текстов (песни, частушки).

12

Например: Бонифатий – Полифа́нтей, Иннокентий – Оникентей, Емельян – Омильян и т. д.

13

Ныне село Вольно-Надеждинское, административный центр Надеждинского района Приморского края.

14

Первоначальное название Раддевка – в честь основателя станицы географа, этнографа и натуралиста Г. И. Радде (1831–1903). Ныне – село в Облученском районе Еврейской автономной области. Расположено на границе с Китаем. В станице Радде, по словам М. К., у него были тогда «знакомые» (Азадовский М. Доклад в Лесном. С. 147).

15

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 14–23, 47.

16

По-видимому, М. К. имеет в виду прошение, поданное им на имя директора Одногодичных педагогических курсов в августе или сентябре 1913 г.

17

ЦГИА СПб. Ф. 319. Оп. 1. № 27. Л. 2.

18

Т. е. окончившему Петербургский университет с дипломом первой степени.

19

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 3–5. Фрагменты этого письма приводятся С. И. Красноштановым (см.: Красноштанов С. И. Амурская экспедиция М. К. Азадовского. С. 88–89).

20

СПбФ АРАН. Ф. 9. Оп. 1. № 993. Л. 9.

21

Там же. Л. 8.

22

Там же. Л. 10.

23

А-ий М. Амурская «частушка» // Приамурье. 1913. № 2186, 22 декабря. С. 3. Слово «частушка» поставлено в кавычки, поскольку, как утверждает автор, это слово на Амуре вообще неизвестно – вместо него говорят «прибаутка».

24

Статья в «Приамурье» изобиловала опечатками – настолько, что на другой день М. К. вынужден был поместить в той же газете заметку «Досадная опечатка» (№ 2187, 23 декабря. С. 2), отметив в ней основные ошибки.

25

Библиография 1944. С. 4.

26

Приамурье. 1913. № 2172, 8 декабря. С. 4. Эта статья значится и в Указателе 1983 (№ 4).

27

Сохранилась, в частности, визитная карточка, подтверждающая, что М. К. командирован Отделением русского языка и словесности Академии наук «для собирания материалов по народной словесности и диалектологии в Амурской области» (57–18; 3). См. илл. 19.

28

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 148.

29

Азадовский М. Археологические древности по р. Амуру (от Хабаровска до Радде): Путевые впечатления // Приамурье. 1914. № 2286, 14 апреля. С. 3.

30

Отчет о деятельности Отделения языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год. С. 43 (далее, на с. 44–50, помещен отчет студента Л. В. Бианки о командировке в Михайловский уезд Рязанской губернии летом 1914 г.).

31

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 148–149.

32

Беседы собирателя 1924. С. 76.

33

Там же. Во втором издании «Бесед собирателя» (1925) это примечание отсутствует.

34

В списке своих работ («совсем или отчасти законченных»), приложенном к автобиографии (дата: 26 ноября 1922 г.), М. К., в частности, указал: «Предисловие к „Воспоминаниям амурского казака“ С. Раздобреева». Публикация предполагалась для «печатающего историко-этнографич<еского> сборн<ика> Дальнаробраза» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 60. Л. 7а). Издание не состоялось.

35

Станиц «Поливанова» и «Новая Забеллова» ныне не существует.

36

Письмо от 12 сентября 1970 г. См. также: Азадовская 1978. С. 235.

37

Отчет о деятельности Отделения языка и словесности Императорской Академии наук за 1914 год. С. 42.

38

Там же.

39

Там же.

40

Осуществить эту работу М. К. также не удалось.

41

СПбФ АРАН. Ф. 134. Оп. 3. № 10. Л. 2–3. Упоминаются этнографы В. Г. Тан-Богораз, М. Н. Костюрина и А. А. Макаренко.

42

Беседы собирателя 1924. С. 31–32; Беседы собирателя 1925. С. 50.

43

Азадовский М. Заговоры Амурских казаков // Живая старина. 1914. Вып. 3–4. Приложение № 1. С. 05–015; Азадовский М. Песнь о переселении на Амур // Сибирский архив (Иркутск). 1916. № 3–4. С. 157–172.

44

Ныне – Рукописное хранилище при Отделе народнопоэтического творчества ИРЛИ (коллекция собирателей, № 82).

45

См.: Краткий справочник по научно-отраслевым и мемориальным архивам АН СССР. М., 1979. С. 204. См. также: Иванова Т. Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома: Исторический очерк. СПб., 2006. С. 381.

46

Красноштанов С. И. Амурская экспедиция М. К. Азадовского. С. 91.

47

Сохранился счет от 17 ноября 1951 г., предъявленный Азадовским дирекции Института (55–17; 127).

48

Кирпикова Л. В. Лингвистическое источниковедение Приамурья. Марк Азадовский // Слово: Фольклорно-диалектологический альманах. Благовещенск, 2010. Вып. 8 (спец.): Русско-китайское языковое взаимодействие в дальневосточном регионе. С. 67.

49

Словарь русских народных говоров. М.; Л., 1965. Вып. 1. С. 107.

50

См.: Ермак Г. Г. Семейный и хозяйственный быт казаков юга Дальнего Востока России: Вторая половина XIX – начало ХХ в. Владивосток, 2004.

51

Электронное письмо К. М. Азадовскому от 19 января 2017 г.

52

Фетисова Л. Е. Песенный фольклор Приамурья в записях М. К. Азадовского // Филология и человек (Барнаул). 2017. № 4. С. 100.

1

«Арсеньев очень подробно описывал мне свою встречу с царем, – сообщал М. К. осенью 1948 г. Н. Е. Кабанову. – К сожалению, я забыл целый ряд интересных и существенных деталей» (Статьи и письма. С. 156).

2

См.: Приамурье. 1911. № 1407, 2 июня. С. 3 (подробный отчет о лекции за подписью «А. Б.»).

3

Приамурье. 1911. № 1413, 9 июня. С. 3.

4

См.: Статьи и письма. С. 160 (письмо М. К. к Н. Е. Кабанову от октября 1948 г.).

5

ЛНС. Т. 1. С. 182.

6

См. письмо М. М. Богдановой к Л. В. от 12 января 1956 г. (91–16; 20).

7

Летом 1913–1914 гг. (М. К. находился тогда в Хабаровске) Лопатин ездил в экспедиции по Амуру, останавливался в стойбищах гольдов (прежнее название нанайцев), изучая их быт и записывая (на русском языке) их сказки; его известность как этнографа основывается в первую очередь на собранных им в 1910‑е гг. материалах гольдского фольклора. В архиве М. К. сохранились скопированные его рукой частушки, записанные Лопатиным в 1915 г. в с. Михайло-Семеновское (38–5).

8

Иннокентий Николаевич Сафонов (1873–?) окончил Петербургский университет; ученик Д. И. Менделеева. Директор Хабаровской учительской семинарии. В 1919 г. – уполномоченный Министерства народного просвещения Временного Сибирского правительства на Дальнем Востоке. Позднее работал во Владивостоке.

По поводу его участия в кружке М. К. писал Н. Е. Кабанову осенью 1948 г.: «…я совершенно не помню такого лица. Может быть, он случайно раз-два и был, но постоянно к нашему кружку не принадлежал» (Статьи и письма. С. 157).

9

Пермяков Г. Тропой женьшеня: Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. Хабаровск, 1965. С. 130.

10

Более подробную информацию об участниках хабаровского кружка Арсеньева см. в кн.: Хисамутдинов А. В. К. Арсеньев и близкие ему люди: Портрет эпохи (К 150-летию со дня рождения ученого и путешественника). Владивосток, 2021.

11

Цит. по: Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге / Вступ. ст., подгот. текста и примеч. М. К. Азадовского. М., 1957. С. 220. Упоминаются «Лекции» Н. Н. Харузина, читанные в Московском университете (СПб., 1901–1905. Вып. 1–4), и классический труд немецкого этнографа Г. Шурца «История первобытной культуры», неоднократно издававшийся в начале 1900‑х гг. (в разных переводах).

«Очень рад, что у Вас образовался кружок этнографии и археологии», – откликается Л. Я. Штернберг в письме к Арсеньеву от 31 марта 1914 г. и просит (в том же письме) передать привет М. К. (Арсеньев В. К. Соч.: В 6 т. Владивосток, 1949. Т. 6. С. 233; то же в кн.: Тарасова (Васина) А. И. Письма Л. Я. Штернберга к В. К. Арсеньеву // Страны и народы Востока. М., 1979. Вып. 20: Страны и народы бассейна Тихого Океана. Кн. 4. С. 63).

12

Пермяков Г. Тропой женьшеня: Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. С. 130.

13

Там же. С. 130–131.

14

Цит. по: Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 276. Впрочем, в письме к Н. Е. Кабанову (1948) М. К. существенно сужает тематику «дружеских бесед»: «Мы занимались только по этнографии и читали (и обсуждали) только старые и новые работы по этнографии» (Статьи и письма. С. 158).

15

Имеется в виду капитальный труд ученого, изданный, однако, позднее: Лопатин И. Гольды амурские, уссурийские и сунгарийские: Опыт этнографического исследования. Владивосток, 1922 (Записки Общества изучения Амурского края, Владивостокский отдел Русского географического общества. Т. 17).

16

Пермяков Г. Тропой женьшеня: Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. С. 131.

17

Статьи и письма. С. 161 (письмо М. К. к Н. Е. Кабанову от октября 1948 г.).

18

Тарасова А. И. В. К. Арсеньев. М., 1985. С. 275.

19

В сокращенном виде доклад был опубликован в газете «Приамурье» (1914. № 2287, 15 апреля. С. 2). Перепечатано в «Известиях Археологической комиссии» (Прибавление к выпуску VI. Пг., 1914. С. 124–127).

20

Статьи и письма. С. 161 (письмо М. К. к Н. Е. Кабанову от октября 1948 г.).

21

Там же.

22

Отчет о деятельности Совета Приамурского отдела Императорского Русского Географического Общества за 1915 год (c 1 дек<абря> 1914 г. по 1 дек<абря> 1915 г.). Хабаровск, 1916. С. 63.

23

Приморское краевое отделение Русского географического общества (Общество изучения Амурского края). Фонд В. К. Арсеньева. Оп. 3. № 2. Л. 2 об.

24

Лопатин И. Гольдские сказки // Живая старина. 1916 [1917]. Вып. 25. Приложение 6. С. 089–0102. Имеется отд. оттиск – Пг., 1917.

25

Приморское краевое отделение Русского географического общества (Общество изучения Амурского края). Фонд В. К. Арсеньева. Оп. 3. № 2. Л. 3 об.

26

Р. Л. Стрижевский.

27

Иосиф Александрович Дзюль (1876–1936), охотник-любитель; служил с 1902 г. начальником станции Корфовская. Гласный Хабаровской городской думы (1920). Эмигрировал в Харбин (1922). Погиб на охоте.

28

На Корфовской Арьсеньевы жили на даче в 1918–1919 гг. (период «калмыковщины»). См.: Пермяков Г. Тропой женьшеня. Рассказы и очерки о В. К. Арсеньеве. С. 100.

29

Дзюль И. А. В тайге // Наша охота (СПб.). 1910. № 2, 3; 1911. № 9.

М. К. предполагал републиковать очерк Дзюля в качестве приложения в своей книге об Арсеньеве, но в 1952 г. по требованию директора Иркутского областного издательства отказался от этого замысла. См. письмо С. В. Обручева к М. К. от 18 июля 1952 г. (67–39; 14). Очерк Дзюля отсутствует и во всех трех (посмертных) изданиях работы М. К. об Арсеньеве (см. далее).

30

См.: Статьи и письма. С. 173.

31

Арсеньев В. К. Китайцы в Уссурийском крае: Очерк историко-этнографический. Хабаровск, 1914 (Записки Приамурского отдела Императорского Русского географического общества. Т. 10, вып. 1)

32

См.: Петрицкий В. А. Неизвестный автограф В. К. Арсеньева // Страны и народы Востока. М., 1979. Вып. 20. С. 81–90; то же: Петрицкий В. Мир библиофильства: Вопросы теории, истории и психологии. М., 2006. С. 266–276; то же: Петрицкий В. Из библиотеки ученого-сибиряка // Сибирское наследие (Иркутск). 2004. № 8. С. 3.

33

Русская старина. 1915. № 2 (внутренняя сторона обложки). Там же – две другие рецензии Азадовского (без подписи) на книги Н. К. Никольского и И. А. Шляпкина, посвященные древнерусской книжности. Обе рецензии указаны в «Библиографии 1944».

34

Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 232.

35

См.: Приамурье. 1916. № 2992, 12 октября. С. 2; № 3006, 30 октября. С. 3.

36

В письме к Л. В. от 12 января 1973 г. А. И. Васина (Тарасова), автор диссертации (1975) и монографии (1985) об Арсеньеве, сообщала, что в Приморском краевом отделении РГО (ныне – Общество изучения Амурского края) в фонде Арсеньева хранится «очень милая, хорошо сохранившаяся» групповая фотография, на которой среди студентов и курсисток, сопровождавших Арсеньева на место археологических раскопок под Хабаровском (в которых принимал участие и М. К.), изображена, в числе прочих, Мария (имеется в виду Магдалина) Азадовская (91–28; 2). Учитывая, что Магдалине исполнилось в 1913 г. всего 14 лет, мы склонны предполагать, что на фотографии запечатлена Лидия.

37

Статьи и письма. С. 159.

38

Машинописный каталог библиотеки М. К. Азадовского, составленный в 1955 г. ленинградским книговедом П. Н. Мартыновым и Л. В. (№ 815 и 819).

39

ЛНС. Т. 1. С. 182–183.

40

Хранится в РНБ (шифр: Г 20 В–3/6).

41

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 204. Среди сохранившихся девяти писем Арсеньева к М. К. «весточка» 1922 г. отсутствует.

42

ЛНС. Т. 1. С. 184.

43

Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 233.

44

Там же. С. 238.

45

СЖС. 1923. Вып. 1. С. 152.

46

Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 232.

47

См.: Хисамутдинов А. В. К. Арсеньев и близкие ему люди: Портрет эпохи. С. 152 (письмо от 7 апреля 1922 г. из Читы).

48

Кислинская Г. К. Они оставили добрую память // Воспоминания. С. 169–170.

49

Арсеньев В. К. Соч.: В 6 т. Владивосток, 1947–1949.

50

ОР РНБ. Ф. 1109. № 817. Л. 13 об. – 14 (письмо от 8 сентября 1949 г.).

51

Статьи письма. С. 163.

52

Там же. С. 155–164.

53

ОР РНБ. Ф. 1109. № 817. Л. 15.

54

Письмо от 31 марта 1914 г. В оригинале: «Привет г. Азадовскому» (см. выше примеч. 11).

55

Какую именно «лепту» удалось внести М. К., в точности неизвестно. Травля Арсеньева в 1924 г. (ученый был вынужден вернуться из Владивостока в Хабаровск) продолжалась и позднее; его пытались поддержать Б. Э. Петри, И. А. Лопатин и другие ученые. См. об этом: Хисамутдинов А. В. К. Арсеньев. М., 2005. С. 129–139.

56

Советская книга. 1951. № 2. С. 46–50

57

Переписка. С. 234 (письмо от 25 ноября 1951 г.).

58

Н. Е. Кабанов предложил Географгизу издать две книги Арсеньева («В дебрях Уссурийского края» и «Сквозь тайгу») и дополнительно ряд его более мелких работ. Сохранилась заявка Кабанова на имя главного редактора Географгиза А. И. Соловьева (62–39; 4–5).

59

Сергей Владимирович Обручев (1891–1965), сын В. А. Обручева, и его семья были связаны дружескими отношениями с семьей Азадовских.

60

См.: Азадовский М. В. К. Арсеньев – путешественник и писатель // Арсеньев В. К. Жизнь и приключения в тайге. С. 29–30. Очерки из «Приамурья» будут опубликованы под названием «Из путевого дневника 1908–1910 гг.»

61

Гавриил Филиппович Кунгуров (1903–1981), прозаик и литературовед, исследователь литературы Сибири конца XVIII–XIX вв. Ученик М. К. по Иркутскому университету в 1924–1928 гг.

62

Арсеньев В. К. Сквозь тайгу. М., 1949, 1950 и 1951.

63

ЛНС. Т. 8. С. 287.

64

ЛНС. Т. 8. С. 287–288.

65

Там же. С. 297.

66

Там же. С. 298 (письмо к Г. Ф. Кунгурову от 2 июля 1952 г.).

67

Официальное название: Управление по делам полиграфической промышленности, издательств и книжной торговли при Совете Министров РСФСР.

68

ЛНС. Т. 8. С. 301 (письмо Г. Ф. Кунгурову от 12 сентября 1952 г.). Рукопись под названием «Из путевых дневников Арсеньева» (объемом в 451 стр.) была возвращена М. К. в октябре (см. письмо Росполитграфиздата от 16 октября 1952 г. (72–11).

69

См.: Обручев В. А. 1) Григорий Николаевич Потанин: Краткий очерк его жизни и научной деятельности. М., 1916; 2) Григорий Николаевич Потанин (1835–1920): Жизнь и деятельность. М.; Л., 1947.

Владимир Афанасьевич Обручев (1863–1956), геолог, географ и путешественник. Академик (с 1929 г.).

70

Вероятно, описка М. К.; имеется в виду «предлагаемой».

71

Имеется в виду неоднократно публиковавшееся письмо М. Горького к Арсеньеву от 24 января 1928 г. из Сорренто: «Вам удалось объединить в себе Брэма и Фенимора Купера <…>. Гольд написан Вами отлично <…>. Искренно поздравляю Вас» и т. д. (Горький М. Полн. собр. соч. Письма: В 24 т. М., 2014. Т. 17: Письма август 1927 – май 1928. С. 171).

72

РНБ. Ф. 1109. Оп. 1. № 595. Л. 90–90 об. (письмо от 14 января 1954 г.).

1

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 27. Л. 2.

2

Там же.

3

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 27. Л. 1.

4

Ср. Curriculum vitae 1918 г.: «…занимался под руководством пр<иват>-доц<ентов> Н. С. Державина и В. А. Келтуялы» (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 5).

5

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 38. Л. 2, 5, 7 об., 11, 14, 15.

6

Там же. № 27. Л. 5.

7

ЦГИА СПб. Ф. 319. № 34. Л. 54.

8

Там же. Ф. 171. Оп. 2. № 3886. Л. 1.

9

Там же. Ф. 319. № 34. Л. 45.

10

Там же размещались в начале века и Министерство народного просвещения, а также Русское географическое общество, переехавшее в 1908 г. в Демидов переулок.

11

ЦГИА СПб. Ф. 458. Оп. 1. № 2801. Л. 47 (протокол заседания Педагогического совета Шестой гимназии от 1 ноября 1916 г.).

12

Одна из наиболее известных работ М. Н. Куфаева на эту тему («Библиофилия и библиомания») увидит свет в 1927 г. (переиздана в 1980 г.).

13

Имеется в виду 3‑я Всероссийская конференция по краеведению, участником которой был М. К.

14

СПбФ АРАН. Ф. 827. Оп. 4. № 2. Л. 3.

15

«…Н. С. Державин – мой старый учитель. Нельзя не дать приноса в его сборник», – писал М. К. в сентябре 1947 г. Г. Ф. Кунгурову (ЛНС. Т. 8. С. 256).

16

См.: Азадовская 1978. С. 211. Сохранился набросок этой работы под названием «История термина „народность“» (87–25). На л. 2 сверху – помета рукой М. К.: «Для сборника Державина».

17

РНБ. Ф. 1028. № 25 («книга первая зимняя»); издательством значилось «Кабаре „Мяукающий кот“» (возможно, по аналогии c кабаре «Бродячая собака»). См. описание этого выпуска: Крайнева Н. И., Сажин В. Н. Рукописные журналы и газеты в фондах ГПБ им. М. Е. Салтыкова-Щедрина // Русская демократическая книга: Книжное дело Петербурга – Петрограда – Ленинграда: Сборник научных трудов. Л., 1983. С. 105.

18

См.: Альтшулер А. Дядя КО: Константин Николаевич Державин // Петербургский театральный журнал. 1996. № 10. С. 54–57.

Об отношении К. Н. Державина к Азадовскому можно судить по сохранившейся надписи на книге «„Борис Годунов“ А. С. Пушкина. Материалы к постановке под редакцией В. Мейерхольда и К. Державина из серии комментариев к пьесам Цеха Мастеров Сценических Постановок» (СПб., 1919): «Дорогому учителю и старшему товарищу Марку Константиновичу Азадовскому на память о наших театральных увлечениях от любящего и преданного Коти Державина. Петербург 1921. Июль 28».

19

Н. С. Державин высоко поднялся в советскую эпоху по карьерной лестнице: стал ректором Петроградского университета (1922–1925), заведующим кафедрой славянской филологии в Ленинградском университете (с 1925 г. и до самой смерти), директором ленинградского отделения Института славяноведения (с 1947 г.). С 1931 г. – академик. В годы войны выпустил несколько пропагандистских работ: «Фашизм – злейший враг славянства» (1942), «Вековая борьба славян с немецкими захватчиками» (1943) и т. п. Переписка М. К. 1950‑х гг. содержит ряд критических отзывов в отношении Н. С. Державина (его «марризма», общественной позиции и др.).

20

За это выступление Озаровская была удостоена серебряной медали Русского географического общества.

21

См.: Известия Императорского Русского географического общества. Пг., 1915. Т. 51, вып. 1–10. С. 80 (1‑я паг.). Об этом вечере см. также: Кондурушкин С. Лесная баушка // Речь. 1915, № 321, 15 ноября. С. 5; Каратыгин В. 2‑й вечер О. Э. Озаровской и М. Д. Кривополеновой // Речь. 1915. № 325, 25 ноября. С. 5.

22

ЦГИА СПб. Ф. 458. Оп. 1. № 2503. Л. 9–10.

23

В библиотеке М. К. хранились книги Озаровской с ее дарственными надписями, в частности: Д. И. Менделеев: Воспоминания. Л., 1929; «Пятиречие»: Сборник сказок. М., 1931.

24

Имеется в виду кн.: Сказки и песни Белозерского края. Записали Борис и Юрий Соколовы. (С вводными статьями, фотографическими снимками и географической картой). М., 1915.

25

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 21. Л. 2.

26

ЦГИА СПб. Ф. 357. Оп. 1. № 86. Л. 15.

27

Какие именно этнографические и археологические «работы» были переданы М. К. в 1914–1915 гг. в Музей антропологии и этнографии, неизвестно.

28

См. отголоски этой поездки в статье «Родиноведение и студенчество»: «Финляндия, пожалуй, единственная страна, где интересы родиноведения можно назвать доминирующими и где в тесном единении слились работы в этой области правительства, ученых обществ, и частных лиц, и союзов. В Гельсингфорсе на одной из главных улиц красуется величественное здание студенческого дома <…>. И на его фронтоне вырезана гордая и трогательная надпись: „Spei suae dedit patria“ („Своей надежде дарит отечество“)» (Приамурье. 1914. № 2309, 7 мая. С. 2).

29

Училище находилось в непосредственном ведении попечителя Санкт-Петербургского учебного округа.

30

ЦГИА СПб. Ф. 357. Оп. 1. № 86. Л. 13–14.

31

Геннадий Николаевич Боч (1871–1942), ботаник, почвовед, с 1917 г. – профессор Лесного института в Петрограде. Проработал на посту директора Коммерческого училища, ставшего в советское время 168‑й средней школой, до 1929 г.

32

О личном общении В. Б. Ельяшевича с М. К. в 1910‑е гг. сведений не имеется, но можно предположить, что именно он был посредником в знакомстве Марка Азадовского с Г. Н. Бочем.

33

Борис Евгеньевич Райков (1880–1966), биолог, историк естествознания, автор многочисленных трудов по методике преподавания естественных наук и природоведения в средней школе. В 1930‑е гг. подвергался репрессиям. Впоследствии – доктор педагогических наук, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР.

34

Анна Николаевна Максимова (урожд. Русакова; 1874–1960), преподаватель географии в Коммерческом училище.

35

Михаил Яковлевич Рудинский (1887–1957), археолог; в 1915–1917 гг. преподавал историю в Коммерческом училище. С 1917 г. – на Украине (в Полтаве, Киеве и др.). «Очень интересно вел уроки, устраивал интересные выставки и был организатором „Кружка изучения Лесного“» , – вспоминала о нем Т. Э. Степанова в письме к Л. В. от 1 ноября 1970 г. (96–36; 54 об.).

36

Владимир Александрович Трофимов (1882–1969), филолог, педагог; в Коммерческом училище преподавал русский язык и литературу. Участник революционных событий и член партии большевиков с 1907 г.

37

См.: Мандрик М. В. Коммерческое училище в Лесном: Обзор нового фонда в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН // Миллеровские чтения: К 285-летию Архива РАН: Сборник научных статей по материалам научной конференции Санкт-Петербург, 23–25 апреля 2013 г. СПб., 2013. С. 351–357.

38

Этот «журнал», отпечатанный на гектографе, охватывает 1916–1917 гг. Цитируется бюллетень № 1 от 25 января 1916 г.

39

Копию свидетельства от 12 июля 1916 г., выданную в канцелярии попечителя Петроградского учебного округа, см. в личном деле М. К., сохранившемся в архиве Томского университета (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 10).

40

См.: Глезеров С. Е. К истории краеведческого движения в Лесном // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. СПб., 2001. [Вып.] 5. С. 232–254; Лаврентьев Н. В Коммерческом у Серебки // Санкт-Петербургские ведомости. 2016. № 30, 19 февраля. С. 3.

41

Имеется в виду Сибирский научный кружок.

42

Кружок изучения Лесного при Коммерческом училище в Лесном. Журнал общих заседаний. [Пг.], Лесной, 1917. Вып. IV. С. [3–4] (гектографированное издание).

43

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 145–151 (дата, указанная публикатором Н. Н. Яновским: 1918).

44

Приамурье. 1914. № 2309, 7 мая. С. 2. На эту статью, не зарегистрированную в Библиографии 1944, впервые обратил внимание С. И. Красноштанов.

45

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 8–9.

46

Таисия Эрнестовна Степанова (1899–1985?) окончила Коммерческое училище в 1918 г. Получив впоследствии химическое образование, она долгие годы работала в Политехническом институте. Однако краеведческие занятия в кружке навсегда останутся в ее памяти; часть своей дальнейшей жизни, особенно в последние годы, она посвятит сбору материалов, посвященных истории кружка и судьбам ее участников.

47

Церковь в Санкт-Петербурге, возведенная в 1838 г. Е. В. Новосильцевой в память о ее сыне, Владимире Новосильцеве, участнике дуэли с поручиком Измайловского полка К. Черновым в Лесном парке (ныне парк Лесотехнической академии). Секундантом Чернова был поэт К. Ф. Рылеев. Церковь уничтожена в 1932 г.

48

Азадовский М. К. Доклад в Лесном. С. 13.

49

«Будьте добры, передайте Тэзи Степановой, что нужную ей книжку Шубинского я добыл и она уже у меня», – сообщал он А. Н. Максимовой (88–24; письмо не датировано, судя по содержанию – 1916 г.). Имеется в виду книга С. Н. Шубинского «Исторические очерки и рассказы» (1‑е изд.: 1871).

50

Глезеров С. Лесной, Гражданка, Ручьи, Удельная… М.; СПб., 2006. С. 288.

51

Отвечая 1 ноября 1970 г. на вопрос Л. В. о судьбе отдельных «лесновцев», Таисия Эрнестовна ответила о Зарезине: «Ничего о нем не знаю кроме того, что он умер» (96–36; 54).

52

Александра Самуиловна Будницкая (? – после 1970), библиотекарь Кружка в Лесном. «…Живет в Москве, член партии, большая общественница. Окончила Институт прикладной зоологии и фитопатологии. С 1957 г. на пенсии», – сообщала Т. Э. Степанова Л. В. в том же письме от 1 ноября 1970 г.

53

В. А. Трофимов.

54

Летом 1929 г., находясь в Киеве, М. К. пытался встретиться с М. Я. Рудинским, однако встреча не состоялась. «Мих<аила> Як<овлевич>а в Киеве не застал», – писал он 23 августа Т. Э. Степановой.

55

Имеется в виду Людмила Александровна Кушина (1902–1938; расстреляна). Судя по данным «Мемориала», неоднократно арестовывалась: в 1923, 1930 и 1937 гг. Провела несколько лет в Соловецком концлагере, затем на Урале. Последнее место работы – бухгалтер Курского областного склада ветеринарного снабжения.

56

См.: Глезеров С. Лесной, Гражданка, Ручьи, Удельная…С. 282–283.

57

Дата письма: 24 февраля 1926 г. (67–53).

58

Из письма М. К. к Т. Э. Степановой 1919 г. (88–29; 8 об.).

1

Так, ознакомившись с результатами Амурских экспедиций М. К., Отделение русского языка и словесности Академии наук постановило выплачивать ему в течение 1915 г. по 50 руб. ежемесячно. Известив об этом М. К. письмом от 14 декабря 1914 г., Шахматов отметил, что постановление принято «в надежде, что Вы обработаете свои ценные материалы» (73–7).

2

Азадовский М. С. Ф. Ольденбург как фольклорист // Советская этнография. 1933. № 1. С. 31.

3

См. подробно: Новиков Н. В. О деятельности Сказочной комиссии Русского Географического общества // Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. Л., 1977. Вып. 7. С. 29–36 (Труды Института этнографии АН ССР. Новая серия. Т. 104).

4

История русской фольклористики. Т. 2. С. 793.

5

Эдуард Карлович Пекарский (1858–1934), фольклорист и этнограф, исследователь Якутии, создатель «Словаря якутского языка». В молодости был судим как народоволец и приговорен к ссылке в Якутию, где провел 15 лет. Работал в Этнографическом отделе Русского музея и Музее антропологии и этнографии. В 1914–1917 гг. – секретарь Отделения этнографии Русского географического общества и один из редакторов журнала «Живая старина». В 1927 г. избран членом-корреспондентом АН СССР, а в 1931 г. – почетным академиком.

6

Всеволод Михайлович Ионов (1851–1922), этнограф, фольклорист, исследователь Якутии; журналист; педагог. За участие в народническом движении осужден в 1877 г. к пяти годам каторжных работ, которые провел на Карийских приисках. Затем – ссыльнопоселенец в Якутии. Участвовал в составлении «Словаря якутского языка» Пекарского. В 1908–1910 гг. – редактор нескольких якутских газет. В 1911 г. вернулся в Петербург. Умер в Киеве. М. К. был знаком с его семьей, тяжело пострадавшей в годы сталинских репрессий, и, видимо, старался ее поддерживать; см. письма к нему (1946) от О. В. Ионовой, младшей дочери Ионова (62–35).

7

Алексей Алексеевич Макаренко (1860–1942), фольклорист, этнограф, публицист. В 1886 г. выслан в Енисейскую губернию. В марте 1902 г. арестован в Петербурге за участие в политической демонстрации. Провел в тюрьмах в общей сложности около 4 лет, а в ссылке – 11 лет. Участник нескольких экспедиций в Сибирь. Умер в блокадном Ленинграде. В 1928 г. М. К. посвятил Макаренко очерк, написанный к 40-летию его научно-общественной деятельности (СЖС. 1928. Вып. 7. С. 101–114).

8

Живая старина. 1914. Вып. 3–4. Приложение № 1. С. 032.

9

Александр Николаевич Самойлович (1880–1938; расстрелян), тюрколог; академик (1929). В 1934–1937 гг. – директор Восточного института АН СССР.

10

НА РГО. Ф. 1–1899. Оп. 1. № 17. Л. 136.

11

Сохранилось официальное письмо вице-председателя Русского географического общества Ю. М. Шокальского к М. К. от 27 апреля 1915 г., сопровождающее диплом члена-сотрудника и Устав Общества (67–45); см. также подписанное Ю. М. Шокальским извещение от 29 апреля 1915 г. (55–7; 17).

12

НА РГО. Ф. 1–1914. Оп. 1. № 22. Л. 31. Эдуард Александрович Во́льтер (1856–1941; Каунас), лингвист, этнограф, собиратель и публикатор литовского фольклора. Покинул Россию в 1917 г.

13

См.: Журнал заседаний Отделения этнографии Императорского Русского географического общества // Живая старина. 1915. Вып. 3. С. 35 (отд. пагинация).

14

Позднее М. К. познакомится со второй женой Ольденбурга, Еленой Григорьевной (урожд. Клеменц; 1875–1955), племянницей Д. А. Клеменца.

15

В подкомиссию входили также Д. К. Зеленин, Д. А. Золотарев, В. М. Ионов, И. И. Майнов, Э. К. Пекарский, В. В. Радлов, С. И. Руденко и др.

16

Сергей Иванович Руденко (1885–1969), известный впоследствии археолог, антрополог и этнолог. Окончив Пермскую гимназию, а затем естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета (1910), был оставлен при кафедре географии и палеонтологии для подготовки к профессорскому званию. В 1909 и 1910 гг. самостоятельно ездил в этнографические экспедиции. С 1911 г. – секретарь Русского антропологического общества при Петербургском университете; член Русского географического общества. В 1912–1914 гг. – в Западной Европе, откуда вернулся в связи с началом войны. В 1919–1921 гг. работал в Томском университете. Арестованный в августе 1930 г. по «академическому делу», был осужден на 10 лет и подвергнут шельмованию в советской печати. Освобожден досрочно (в 1934 г.).

17

НА РГО. Ф. 1–1193. Оп. 1. № 23. Л. 110 об. Дий Эсперович Ухтомский (1866–1918), этнограф и антрополог; сотрудник Русского музея. Сын князя Э. Э. Ухтомского.

18

М. А. Кастрен (1813–1852), русский филолог (финского происхождения), исследователь финно-угорских языков, объехавший в 1845–1849 гг. районы Западной и Восточной Сибири; А. Ф. Миддендорф (1815–1894), путешественник, географ, натуралист; Р. К. Маак.

19

НА РГО. Ф. 1–1193. Оп. 1. № 23. Л. 122.

20

Известия Императорского Русского Географического общества. Пг., 1915. Т. 51, вып. 1–10. С. 87 (протокол заседания от 1914 г.). См. также примеч. 22 и 24.

21

Там же. Первая из «директив» заключалась в том, что в «Указатель», наряду с коренным населением Сибири, «надлежало внести и русских».

22

Упоминаются: С. П. Крашенинников (1711–1755); И. П. Фальк (1732–1774); И. Г. Георги (1729–1802); И. И. Лепехин (1740–1802); П. С. Паллас (1741–1811); Г. А. Сарычев (1763–1831); И. Д. Булычев (1813–1877); И. И. Биллингс (1758–1806); Г. И. Новицкий (? – ок. 1725); Н. Г. Спафарий (1636–1708).

23

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. № 10892. Л. 26.

24

НА РГО. Ф. 1. Оп. 1. № 23. Л. 216 об. И. Г. Гмелин (1709–1755), автор многотомных трудов «Reise durch Sibirien, von dem Jahre 1733 bis 1743» (Goettingen, 1751–1752) и «Flora Sibirica…» на латинском языке (1747–1759).

25

НА РГО. Ф. 1. Оп. 1. № 23. Л. 216 об. Упомянут Ж.‑Б.‑Б. де Лессепс (1766–1834), французский дипломат и путешественник.

26

В своем университетском отчете за 1915/16 учебный год М. К. упоминает «сильные головные боли, начавшиеся на почве переутомления» (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 1. Д. 10892. Л. 25).

27

Имеется в виду Сибирское общество подачи помощи больным и раненым воинам, созданное в сентябре 1914 г. (см. подробнее в главе XI).

28

НА РГО. Ф. 1. Оп. 1. № 23. Л. 232.

29

НА РГО. Ф. Р–1916. Оп. 1. № 3. Л. 30.

30

Там же. Л. 51 об.

31

Там же.

32

Там же.

33

Имеется в виду Сибирская подкомиссия.

34

Упоминаются (помимо указанных в примеч. 18 и 25): барон Ф. П. фон Врангель (1796–1870), полярный исследователь, директор Российско-Американской компании, один из учредителей Русского географического общества; Г. И. Давыдов (1784–1809), лейтенант русского флота, путешественник, автор словаря наречий туземцев Сахалина; И. Ф. Крузенштерн (1770–1846), русский мореплаватель, адмирал; Г. И. Шелехов (1747–1795), сибирский промышленник, мореход, купец, основатель Северо-Восточной компании (с 1799 г. – Российско-американская компания).

35

«Ваша и С<ергея> И<вановича> работа где-то плавает, – писал А. А. Макаренко в августе 1920 г., – и может совсем затеряться, что вообще жаль, ввиду ценности Ваших материалов» (ЛНС. Т. 1. С. 209).

36

Положение о Комиссии по изучению племенного состава населения России было утверждено на общем заседании Академии наук 15 апреля 1917 г. В том же 1917 г. Комиссия (ее председателем был избран С. Ф. Ольденбург) начала свою работу, продолжавшуюся до 1930 г. В рамках Комиссии была создана подкомиссия по составлению племенных карт России, в которую входили А. А. Шахматов, С. И. Руденко (ученый секретарь), Д. А. Золотарев, Л. Я. Штернберг и др.

37

Сведений о ней не обнаружено.

38

НА РГО. Ф. Р–119. Оп. 1. № 35. Л. 2–3.

39

Библиографический указатель русской этнографической литературы о внешнем быте народов России. 1700–1910 гг.: Жилище. Одежда. Музыка. Искусство. Хозяйственный быт / Сост. Д. К. Зеленин. СПб., 1913 (Записки Императорского русского географического общества по Отделению этнографии. Т. 40, вып. 1; Труды Комиссии по составлению этнографических карт России; 1).

40

Степанов Н. Н. Творческий путь С. И. Руденко // Известия Всесоюзного Географического общества. 1965. Т. 97, № 3. С. 295.

41

Там же.

42

См.: Отчет о состоянии и деятельности Императорского Петроградского университета на 1915 год. Пг., 1916. С. 189 (отчет Сибирского научного кружка в этом издании охватывает весь 1914 г. по 5 марта 1915 г). Название доклада отличается от заголовка публикации, появившейся в 1916 г.

На том же собрании выступал Н. Н. Бортвин со «словами памяти» о И. Т. Савенкове (1846–1914), красноярском археологе и педагоге, применившим в своей работе с учениками новый для того времени «экскурсионный метод».

43

Азадовский М. Песнь о переселении на Амур. С. 157–172.

44

РО ИРЛИ. Ф. 341. Оп. 1. № 619. Л. 8 (письмо не датировано; судя по содержанию – июнь 1916 г.).

45

НА РГО. Ф. Р–1916. Оп. 1. № 3. Л. 51, 51 об., 53.

46

См. подробнее: Решетов А. М. Материалы к биобиблиографическому словарю российских этнографов и антропологов. С. 241–242 (приводится перечень основных работ); Шангина И. И., Аксянова Г. А. Давид Алексеевич Золотарев – этнограф, антрополог, организатор науки начала XX века // Три века российской этнографии: Страницы истории. М., 2017. С. 221–244.

47

Избран на годовом общем собрании 9 февраля 1916 г. по предложению Н. К. Волкова, С. И. Руденко и Д. А. Золотарева (Известия Императорского Русского географического общества. Пг., 1916. Т. 52, вып. 1–10. С. 8).

Николай Константинович Волков (1875–1950), агроном. Участник революционных событий 1905–1907 гг. Депутат III и IV Государственной думы от Забайкальской области. Кадет; масон. С 1919 г. – в Омске. В 1920 г. эмигрировал через Японию в Париж. Один из ближайших помощников П. Н. Милюкова в эмиграции. Умер в Париже.

48

ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. № 48482.

49

Золотарев Д. Из истории родиноведения России: (Памяти Н. Н. Лебедева) // Русский экскурсант. 1916. № 6. С. 27.

50

Там же. С. 28.

51

З<олотарев> Д. Памяти Н. Н. Лебедева // Речь. 1916. № 242, 5/16 сентября. С. 3.

52

Сибирь. 1916. № 200, 21 сентября. С. 2.

53

Ежегодник Русского антропологического общества при Императорском Петроградском университете. Пг., 1916. Т. 6. С. V–VIII (подпись: С. Р.).

54

Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1915 год / Сост. акад. В. Н. Перетц. Пг., 1915. С. 58.

55

Сохранилось извещение за подписью президента Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии А. Н. Северцова о том, что в заседании 23 октября 1926 г. М. К. «во внимание к его научным работам по этнологии» избран действительным членом Общества (55–7; 44).

56

Известия Государственного Русского географического общества. 1926. Т. 58, вып. 2. С. 132. В этом издании медаль ошибочно названа «золотой», в действительности – малая серебряная (см.: Известия Всесоюзного географического общества. М., 1946. Т. 78, вып. 2. С. 258). Местная иркутская газета, упоминая об этом событии, сообщила о серебряной медали, присужденной за работы по этнографии (Власть труда. 1925. № 10, 13 января. С. 5). Заполняя разного рода анкеты, М. К. неизменно указывал (в графе «награды»): серебряная медаль Русского географического общества.

57

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 92.

58

НА РГО. Ф. 1-1927. Оп. 1. № 15. Л. 5.

59

СПбФ АРАН. Ф. 208. Оп. 2. № 62. Л. 742а (дневниковые записи Е. Г. Ольденбург на листках отрывного календаря).

60

Там же. Л. 113 об.

61

См. официальное извещение от 10 декабря 1929 г., подписанное Ю. М. Шокальским, председателем Русского географического общества (67–46; 1).

62

См.: НА РГО. Ф. 1-1921. Оп. 1. № 1 (Списки действительных членов РГО за 1921–1932 гг.).

63

Сохранилось удостоверение, подписанное М. Н. Маториным (55–7; 64). См. также «Список делегатов I Географического съезда 1933 г.» (НА РГО. Ф. 27. Оп. 1. № 12. Л. 1).

64

Тезисы доклада опубликованы в изд.: Второй Всесоюзный географический съезд 25–31 января 1947 г. М.; Л., 1947. С. 5–7; Полный текст: Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. М., 1965. Вып. 3. С. 5–17 (Труды Института этнографии им. Н. Е. Миклухо-Маклая. Т. 91). Автограф и машинопись (с коммент. Л. В.) – в ОР РГБ (4–7). См. также с. 206 наст. кн.

1

В ежегодном отчете Отделения среди лиц, «известных уже в науке своими трудами, так и начинающих свою деятельность», которым была оказана в минувшем году «поддержка в виде субсидий», упоминается и М. Ю. <так!> Азадовский (Отчет о деятельности Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук за 1915 год. С. 28 (раздел «Из текущих дел»)).

2

НА РГО. Ф. 1–1914. Оп. 1. № 20. Л. 16. В письме к И. А. Шляпкину, написанному накануне отъезда из Петрограда, М. К. указывает в качестве своего летнего адреса «с<ело> Качуг Иркут<ской> губ<ернии> (РО ИРЛИ. Ф. 6341. Оп. 1. № 619. Л. 4).

3

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Иркутск, 1925. Вып. 1. С. VI. На обороте титульного листа – цензурное разрешение: «Иркутск, Гублит 19 марта 1924 г. № 1725».

4

Именем Щапова названа в настоящее время одна из улиц Иркутска. Иркутский университет и администрация города проводят «Щаповские чтения».

5

Щапов А. П. Историко-географические и этнологические заметки о сибирском населении (1872) // Щапов А. П. Дополнительный том к изданию 1905–1908 гг. / Подгот. к печати А. Н. Турунов; вступ. ст. М. А. Гудошникова. Иркутск, 1937. С. 156–158.

6

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. VIII–IX.

7

Отчет о деятельности Отделения языка и словесности Императорской Академии наук за 1915 год. С. 57–58.

8

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. IX–X.

9

Беседы собирателя 1924. С. 83–84.

10

Азадовский М. Сибирская сказочница Н. О. Винокурова // Статьи и письма. С. 63.

11

Там же. С. 77.

12

Верхнеленские сказки: Сборник М. К. Азадовского. Иркутск, 1938. С. 202–203.

13

НА РГО. Ф. 1–1899. Оп. 1. № 17. Л. 153. Основная часть писем М. К. к Пекарскому, хранящихся в СПбФ АРАН (ф. 202), была впервые исследована и частично опубликована Л. В. (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 207–209), что осталось, к сожалению, неизвестным А. А. Кузьминой, автору публикации «Эпистолярный диалог М. К. Азадовского и Э. К. Пекарского (1918–1928) // Вестник Северо-Восточного федерального университета им. М. К. Аммосова. Сер.: Эпосоведение. 2020. № 4 (20). С. 81–88.

14

В. М. Ионов.

15

НА РГО. Ф. 1–1899. Оп. 1. № 17. Л. 167.

16

См.: Азадовский М. Ленские причитания. Чита, 1922. С. 153.

17

Ср.: Азадовская 1978. С. 194.

18

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. XIII–XIV.

19

Сохранившаяся часть материалов представляет собой ряд тетрадей, содержащих записи причитаний, песен, сказок, частушек, свадебных обрядов, особенностей местного говора и т. д., а также сведения о деревнях, которые посетил М. К., о людях, с которыми он встречался, его разговоры и впечатления (37, 12–22; 38, 1–5).

20

Голос Сибири (Томск). 1919. № 11, 21 января. С. 3.

21

Азадовский М. Ленские причитания. Чита, 1922. С. 1.

22

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. XIX.

23

Елена Ивановна Шастина (1930–1995), иркутский фольклорист, профессор Иркутского университета; заведовала кафедрой русской литературы.

24

Шастина Е. У чистых родников // Русские сказки Восточной Сибири / Сост., подгот. текста, коммент. и предисл. Е. И. Шастиной. Иркутск, 1985. С. 17.

25

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 47.

26

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. VII.

27

СЖС. 1923. Вып. 1. С. 59–71. Издана также в виде отдельного оттиска (Иркутск, 1923).

28

Иннокентий (в миру Иван Евсеевич Попов-Вениаминов; 1797–1879), митрополит московский и коломенский (1868), миссионер, деятель православной церкви; первый православный епископ Камчатки. Проповедовал на Аляске и Алеутских островах, в Якутии, Приамурье и других местах. Автор нескольких научных трудов (создал, в частности, алфавит алеутского языка). Канонизирован Русской православной церковью (1977) и Русской православной церковью за границей (1994).

29

Азадовский М. К биографии А. П. Щапова и митрополита Иннокентия: (Неизданное письмо митрополита Иннокентия) // Русская старина. 1916. № 6. С. 394–399.

30

Выписка о годе рождения Щапова сделана М. К. в третьей экспедиционной тетради (37–19; 188 об. – 189).

31

См.: Азадовский М. Заметка о годе рождения А. П. Щапова // Северная Азия. 1930. № 5–6. С. 354. Дата, установленная М. К., является ныне общепринятой и приводится (со ссылкой на «заметку» в «Северной Азии») во всех современных исследованиях о Щапове (см., например: Маджаров А. С. Афанасий Щапов. Иркутск, 1992. С. 216–217).

32

Азадовский М. Народная читальня имени А. П. Щапова в с. Анге // Сибирь. 1916. № 55, 5 марта. С. 2.

33

Михаил Павлович Овчинников (1844–1921), археолог, архивист, краевед, сосланный в Сибирь в 1870‑е гг. как революционный пропагандист и участник «хождения в народ». С 1891 г. – в Иркутске. В 1908–1910 гг. – библиотекарь и консерватор музея ВСОРГО. Редактор «Трудов ученой архивной комиссии» и журнала «Сибирский архив», где публиковался М. К. Его кончина отмечена в первом выпуске «Сибирской живой старины», а во втором выпуске появились посвященная ему статья П. П. Хороших и список трудов покойного (СЖС. 1924. Вып. 2. С. 135–146).

34

Овчинников М. Отчет о командировке в г. Киренск для осмотра архивов, от Иркутска до Киренска // Труды Иркутской ученой архивной комиссии. Иркутск, 1915. Вып. 3. С. 333–334.

35

См.: Азадовский М., Бортвин Н. Частные музеи в Сибири. 1. Собрание П. К. Русакова в Верхнеленске. 2. Музей бр<атьев> Белослюдовых в Семипалатинске // Русский экскурсант (Ярославль). 1916. № 7 (октябрь). С. 30–34.

36

ЛНС. Т. 1. С. 187–188.

37

Сибирь. 1917. № 112, 26 мая. С. 2.

38

Там же.

39

ЛНС. Т. 1. С. 187. Биографическая справка о П. К. Русакове составлена Л. В. на основании ее переписки 1968–1970 гг. с М. П. Русаковым, сыном П. К. Русакова (96–17)

40

Азадовский М. Из деятельности крестьян-собирателей. Цены на хлеб в Верхоленском уезде за 20 лет // Сибирский архив. 1916. № 5. С. 215.

41

См.: Азадовский М. Пути этнографических изучений Восточно-Сибирского Отдела Русского географического общества // СЖС. 1926. Вып. 2 (6). С. 38.

42

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. VII.

1

См.: Русское библиологическое общество. Доклады и отчеты. (Новая серия). 1913–1914 гг. Пг., 1915. Вып. 3. С. 67. М. К. значится первым в алфавитном списке действительных членов Русского библиологического общества (на 20 мая 1915 г.).

2

Действительными членами Русского библиологического общества состояли: А. В. Багрий, С. Д. Балухатый, Б. С. Боднарский, В. В. Буш, Б. Л. Модзалевский, Н. К. Пиксанов, П. Н. Сакулин, А. Г. Фомин и др.; с названными лицами М. К. будет связан впоследствии перепиской, а с некоторыми из них – личными отношениями. Членом Общества был также Г. Г. Зоргенфрей.

3

См.: Библиологический сборник. Пг., 1916. Т. 1, вып. 4. С. 9.

4

См., например, номер «Нового журнала для всех» с воспроизведением ряда рисунков Федотова и посвященной ему статьей С. К. Исакова под названием «Одинокий зевака» (1915. № 8. С. 39–42).

5

Просмотрев газету «День» с 19 ноября по 4 декабря 1915 г., мы не смогли обнаружить это сообщение. Возможно, об этом упоминалось в другой газете или же редакция «Сибирской жизни» воспользовалась такого рода приемом, чтобы подчеркнуть значительность находки М. К.

6

Сибирская жизнь (Томск). 1915. № 265, 4 декабря. С. 2 (раздел «Из газет»). Та же информация (в сокращенном виде) появилась в тот же день и в газете «Омский телеграф» (1915. № 257, 4 декабря. С. 3 (заметка под заголовком «Литературно-художественные вести»)).

7

Известия книжных магазинов Т-ва М. О. Вольф по литературе, наукам и библиографии. 1914. № 6 (внутренняя обложка).

8

Азадовский М. Дневник художника: Неизвестный альбом Федотова // Русский библиофил. 1916. № 4. С. 3–32. «Материалы» насчитывают 82 названия; последнее из них – отсылка к собственной публикации.

9

Василий Андреевич Верещагин (1859–1931), носивший титул камергера и гофмаршала (в начале ХХ в. он служил помощником статс-секретаря Государственного совета Российской империи), эмигрировал в 1921 г. и обосновался в Париже, где возглавлял (с 1925 г.) Общество друзей русской книги.

10

В письме к И. Ф. Масанову от 14 марта 1929 г., отвечая на вопрос, какими псевдонимами он пользовался в своей работе, М. К. уточнил: «Однажды я получил псевдоним не по своему желанию: первая моя книга „Дневник художника“, П<г.>. 1916, вышла, по недосмотру редактора и корректора, под фамилией (на титуле) Марк Азаровский. Но это, конечно, нельзя считать псевдонимом, тем более что на обложке было набрано правильно» (РГАЛИ. Ф. 317. Оп. 1. № 40. Л. 6).

11

Книга была отпечатана в той же типографии «Сириус», в которой печатались «Русский библиофил», «Аполлон» и другие «библиофильские» издания 1910‑х гг.

12

Плотникова Н. Ф. В. К. Арсеньев, творческая индивидуальность писателя: Жанровое своеобразие прозы: Автореф. дисс. … канд. филол. наук. Владивосток, 2003 (http://www.dslib.net/russkaja-literatura/v-k-arsenev-tvorcheskaja-individualnost-pisatelja-zhanrovoe-svoeobrazie-prozy.html; дата обращения: 27.07.2024).

13

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 200.

14

Розанов В. Наши библиофилы // Новое время. 1916. № 14453, 2 (15) июня. С. 4.

15

Азадовский М. Дневник художника: Неизвестный альбом Федотова. Пг., 1916. С. 8.

16

См.: Азадовская 1978. С. 233.

17

Евдокимов И. Художественные журналы // Временник: Издание Северного кружка любителей изящных искусств. Вологда, 1916. С. 58.

18

Приамурская жизнь. 1916. № 2092, 12 июля. С. 3.

19

Сибирь. 1916. № 215, 8 октября. С. 3.

20

См.: Старые годы. 1907. № 11. С. 543–570; 1911. № 10. С. 26–33; Русские ведомости. 1915. № 142, 21 июня. С. 5 (этот номер с пометами М. К. сохранился в его архиве) и др.

21

Русские ведомости. 1916. № 131, 8 июня. С. 5 (раздел «Библиографические заметки»).

22

Утро России. 1916. № 162, 11 июня. С. 5.

23

Речь. 1917. № 128, 3 (16) июня. С. 7 (подпись: Р – въ).

24

См.: Чудакова М. О., Тоддес Е. А. Тынянов в воспоминании современника: (Сообщение) // Тыняновский сборник: Первые Тыяновские чтения. Рига, 1984. С. 92.

25

Об этом упоминается в его Curriculum vitae (май 1918 г.) (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 6).

26

Там же.

27

Из поэмы «Евгений Онегин» (гл. VII, строфа XXXV). Автомедон – возничий (персонаж из «Илиады» Гомера, друг Ахилла).

28

Из поэмы Н. А. Некрасова «Современники» (1875).

29

Имеются в виду Н. М. Языков, А. А. Бестужев и Ф. В. Булгарин.

30

Имеется в виду баснописец, издатель и публицист А. Е. Измайлов (1779–1831).

31

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 200–201.

32

Таких «упоминаний» нашлось на самом деле немало. См.: Левкович Я. Л. Литературная и общественная жизнь пушкинской поры в письмах А. Е. Измайлова к П. Л. Яковлеву // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1978. Т. 8. С. 151–194. На первой странице своей работы Левкович указывает, что эти письма «были разысканы М. К. Азадовским в 1916 г. в Тверской губернии и начиная с 1920‑х годов привлекают внимание исследователей».

33

К тому времени М. К. был, по всей видимости, лично знаком с Пиксановым. В письме к Ю. Г. Оксману от 19 декабря 1948 г. М. К. вспоминает, что был вместе с Оксманом и Пиксановым в Белоострове у И. А. Шляпкина на праздновании 35-летия его научной деятельности (Переписка. С. 85; празднование состоялось в октябре 1914 г.).

34

РО ИРЛИ. Ф. 496 (не обработан).

35

Переписка. С. 177. Этим отрывком из письма Измайлова пользовалось большинство исследователей, обсуждая вопрос об авторстве стихотворения «На смерть Чернова» (В. Н. Орлов, Н. И. Мордовченко, А. Г. Цейтлин), а также сам М. К. в статье «Литературная деятельность Кюхельбекера…» (см. след. примеч.).

36

См.: Азадовский М. К. 1) 14 декабря в письмах А. Е. Измайлова // Памяти декабристов: Сборник материалов. Л., 1926. Т. 1. С. 238–248; 2) Литературная деятельность Кюхельбекера накануне 14 декабря: (По неизданным письмам А. Е. Измайлова) // ЛН. Т. 59. С. 531–540.

37

Например, в обзоре «Затерянные и утраченные произведения декабристов» (1954).

38

20 декабря 1949 г. М. К. сообщал фольклористке С. И. Минц: «Портрет Дельвига его <П. Л. Яковлева> работы, находившийся ранее в этом же альбоме, пожертвован был в свое время Пуш<кинскому> Дому и ныне находится на постоянной выставке».

39

В списке работ, завершающем его Curriculum vitae (весна 1918 г.), М. К. отметил: «Новый портрет Дельвига (печатается)» (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 7); а упоминая о письмах и альбоме Яковлева, уточняет: «Материалы эти также подготавливаются мною к печати» (Там же).

40

Основанием для датировки служит содержание письма: «Два дня тому назад, – пишет М. К., – прочитал в „Вечернем Ленинграде“ заметку о выходящем в ближайшее время альбоме рисунков Федотова, выпускаемом Акад<емией> художеств совместно с Рус<ским> музеем. Как указано в заметке, в альбоме будет много неизданных и неизвестных доселе рисунков Ф<едотова>. Знаете ли Вы об этом?» Заметка в «Вечернем Ленинграде», озаглавленная «Альбом рисунков П. А. Федотова», появилась 23 января 1950 г. (№ 19. С. 4).

41

Жену П. Л. Яковлева звали Прасковья Ивановна (урожд. Давыдова).

42

С. Д. Пономарева (1794–1824), хозяйка петербургского салона, который посещали многие литераторы, и, в частности, П. Л. Яковлев.

43

Валериан Павлович Лангер (1802 – после 1865), акварелист, литограф; иллюстратор. Служил цензором.

44

См.: Медведева И. Павел Лукьянович Яковлев и его альбом // Звенья: Сборники материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIX века. М.; Л., 1936. [Т.] 6. С. 101–133. На с. 116 упоминается альбом, найденный М. К. «в Твери» («вероятно, будет опубликован»).

45

Алексей Васильевич Уткин (1796–1838), живописец, гравер. Автор пародии на «Боже, царя храни…», за исполнение которой был арестован и заключен в Шлиссельбургскую крепость, где и умер. Герцен упоминает о нем во второй части «Былого и дум» (глава XII). См. также: Вольная русская поэзия XVIII–XIX веков / Вступ. ст., сост., подгот. текста и примеч. С. А. Рейсера. Л., 1988. С. 329 (Библиотека поэта. Большая серия).

46

Михаил Константинович Лемке (1872–1923), историк, публицист; издатель и комментатор сочинений и писем Герцена.

47

Сергей Александрович Макашин (1906–1989), литературовед; многолетний член редколлегии и редактор отдельных томов «Литературного наследства».

48

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 6. № 157. Оригинал письма не обнаружен. Приводится по копии, выполненной И. С. Зильберштейном (или по его поручению) на той же пишущей машинке, что и ряд других его писем к М. К. в 1950‑е гг. Копия дефектна: в отдельных местах переписчик не смог разобрать почерк М. К. О датировке см. выше примеч. 40.

49

Помимо этого альбома в архиве М. К. сохранился рисунок П. Л. Яковлева, сделанный художником во время его пребывания в Средней Азии (1820–1821). На обороте рисунка – надпись рукой М. К.: «Из бухарских зарисовок П. Л. Яковлева (20‑е гг. XIX в.)» (85–3).

50

Фрагменты своей работы М. К. поместил также в упоминавшемся ранее гимназическом журнале «Вы бывали в Порто-Рико? Танцевали контраданс?» (см. главу VII); обложку этого рукописного журнала украшала копия федотовского рисунка «Бродячие музыканты», а свой собственный текст автор сопроводил рисунками Федотова в карандашных копиях, сделанных неизвестной рукой: «Автопортрет художника», «Карикатура», «Встреча на улице» и «Эскиз женского портрета».

51

Сохранилась программа заседания (67–44; 3). Собрание проводилось в одной из аудиторий Восточного факультета Петроградского университета. См. также: Русский библиофил. 1916. № 7 (ноябрь). С. 90; СПбФ АРАН. Ф. 178. Оп. 1. № 248. Л. 207.

52

Азадовский М. Из старых альманахов: Забытые рисунки Федотова. Пг., 1918; существует репринт: М., 2016;

53

Б. Л. Модзалевский был одним из участников известного пятитомного издания «Русские портреты XVIII и XIX столетий» (СПб., 1905–1909) (изд. вел. князя Николая Михайловича).

54

Евстафий Ефимович Бернадский (Бернардский; 1819–1889), ксилограф, исполнявший гравюры для ряда петербургских изданий середины 1840‑х гг., в которых публиковались сочинения Гоголя, Достоевского, В. А. Соллогуба и др.

55

Понедельник (М.). 1918. № 14, 3 июня. С. 4.

56

Понедельник народного слова: Еженедельник политики, литературы и общественности (М.). 1918. № 7, 10 июня. С. 8. (В этом «Еженедельнике», закрытом в начале июля 1918 г., публиковались также В. Е. Евгеньев-Максимов, П. Н. Сакулин, братья Соколовы, М. А. Цявловский и др.)

57

См.: Дмитриев П. В. «Аполлон» (1909–1918): Материалы из редакционного портфеля. СПб., 2009. С. 159.

58

Петров Вс. Фонтанный Дом // Наше наследие. 1988. № 4. С. 105.

59

Там же.

60

См.: Дмитриев В. А. 1) Мысли о русском мастерстве: (По поводу выставки произведений из собрания П. В. Деларова) // Аполлон. 1914. № 4. С. 17–29 (о Федотове – с. 28–29); 2) П. А. Федотов // Аполлон. 1916. № 9–10 (ноябрь–декабрь). С. 1–36. Оттиск работы 1916 г. с автографом находился в библиотеке М. К., что позволяет сделать вывод о личном знакомстве.

61

Аполлон. 1917. № 8–10. С. 122 (рубрика «Новые книги»).

62

Вольная Сибирь. 1918. № 17, 4 (17) апреля. С. 4.

63

Федотов был дружен с семьей своего товарища по военной службе Павла Петровича Ждановича (1846–1847). Одним из шедевров его творчества считается «Портрет Надежды Жданович за клавесином» (1849). Известен и выполненный им портрет самого П. Ждановича.

64

Азадовский М. Дневник художника: Неизвестный альбом Федотова. С. 26.

65

Булгаков Ф. П. Федотов и его произведения, художественные и литературные. Фототипическое и автотипическое издание. СПб., 1893.

66

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 7 (Curriculum vitae М. К. (май – июнь 1918 г.)).

67

Там же.

68

Жирмунский В. М. М. К. Азадовский: Биографический очерк // История русской фольклористики. Т. 1. С. 41.

69

ОР РГБ. Ф. 369. Карт. 230. № 36. Л. 6 об. (письмо без даты).

70

Там же. Л. 1 об.

71

Илья Самойлович Зильберштейн (1905–1988), историк литературы, искусствовед, коллекционер. Инициатор и многолетний редактор «Литературного наследства». М. К. сотрудничал с ним начиная с 1930‑х гг., а в 1950‑е гг. принял активное участие в работе над декабристскими томами «Литературного наследства».

72

Репин: [Статьи и материалы]: В 2 т. / Ред. И. Э. Грабарь, И. С. Зильберштейн. М.; Л., 1948–1949. (Художественное наследство).

73

Имеется в виду третий том «Художественного наследства», который предполагалось выпустить в 1952 г. к 100-летию со дня смерти художника. Издание не состоялось (см.: Латыпова Т. Л. К истории федотовского тома из неосуществленной серии «Художественное наследство» // И. С. Зильберштейн: Штрихи к портрету: К 100-летию со дня рождения. М., 2006. С. 137–162).

74

Азадовский К. М. «Милый, дорогой друг…»: М. К. Азадовский и И. С. Зильберштейн // Там же. С. 123–124.

75

Эта эпиграмма, автор которой поныне не установлен, известна и в других редакциях. См.: Эпиграмма и сатира: Из истории литературной борьбы XIX века: В 2 т. / Сост. В. Орлов, А. Островский. М., 1931. Т. 1. С. 172.

76

Стихотворение «Конь» («У ездока, наездника лихого…»), широко распространявшееся в списках (первая публикация: 1859), традиционно приписывается И. А. Крылову.

77

Речь идет об описании библиотеки Н. А. Некрасова, составленном Н. С. Ашукиным (ЛН. Т. 53–54. С. 359–432).

78

Авторство Федотова как одного из иллюстраторов некрасовского «Литературного сборника» (1848) М. К. обосновал в кн: Азадовский М. Из старых альманахов: Забытые рисунки Федотова. С. 18, 21).

79

М. К. имеет в виду работы искусствоведов К. С. Кузьминского и Л. Р. Варшавского, писавших в разные годы о русских иллюстраторах и художниках-карикатуристах XIX в., и, видимо, публикацию В. С. Нечаевой «П. А. Вяземский – цензор Некрасова» в упомянутом выше «некрасовском» томе «Литературного наследства».

80

РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 6. № 157.

81

«Сегодня трудно достоверно указать причины, сыгравшие роковую роль в судьбе этого тома и серии в целом, так удачно начатой двумя репинскими томами», – пишет Т. Л. Латыпова (Латыпова Т. Л. К истории федотовского тома из неосуществленной серии «Художественное наследство». С. 155).

82

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 5 об.

83

Лещинский Я. Д. Павел Андреевич Федотов – художник и поэт. Л.; М., 1946. С. 87.

84

Сотрудница отдела графики Третьяковской галереи Е. Л. Плотникова занималась подготовкой юбилейной выставки, посвященной Федотову (осень 1965 г.). Позднее выпустила книгу «Павел Андреевич Федотов» (Л., 1970 (сер. «Народная библиотечка по искусству»)).

85

Оба рисунка были приобретены Третьяковской галереей (акт № 48 от 2 апреля 1965 г.).

86

В советскую и постсоветскую эпохи личность и творчество Федотова постоянно привлекали внимание писателей, художественных критиков, искусствоведов, музейщиков. Число монографий (нередко беллетризованных) и статей, посвященных Федотову, печатных каталогов, юбилейных выставок, защищенных диссертаций и т. д. на сегодняшний день достаточно велико. О Федотове-художнике в разные годы писали (в алфавитном порядке): М. Алленов, Г. Гор, Э. Кузнецов, Д. Сарабьянов, Н. Харджиев, В. Шкловский… При этом о работах М. К. 1916–1918 гг. большинство авторов упоминает, как правило, в разделе «Библиография» или «Рекомендуемая литература». Исключение – книга Я. Д. Лещинского.

87

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 7а.

88

См.: Азадовский М. Памяти В. Г. Короленко: Сибирский пейзаж в творчестве Короленко // Дело (Чита). 1922. № 20, 15 февраля. С. 4). См. также: Азадовский М. Поэтика «гиблого места»: (К пятилетию со дня смерти В. Г. Короленко) // Сибирские огни. 1927. № 1. С. 138–158). Окончательный вариант – в «Очерках» (с. 165–200) со значительными изменениями, дополнениями и подзаголовком «Из истории сибирского пейзажа в русской литературе».

89

В центральной фигуре этой картины М. К. склонен был видеть декабриста, вернувшегося к семье после многолетнего пребывания в Сибири. Сохранились заметки и выписки 1950‑х гг. (рукой М. К. и Л. В.), связанные с этой темой (52–14).

90

Азадовская 1988. С. 16.

91

А<задовск>ий М. К вопросу об увековечивании памяти В. И. Сурикова // Сибирь. 1916. № 210, 2 сентября. С. 2.

92

См.: Турунов А. Н., Красноженова М. В. В. И. Суриков. М.; Иркутск, 1937.

93

Имеются в виду: Турунов А. Н. В. И. Суриков и его картины. Иркутск, 1948; Суриков В. И. Письма 1886–1916: К 100-летию со дня рождения. 1848–1916. М.; Л., 1948 (подготовлено коллективом авторов, в том числе А. Н. Туруновым).

94

Речь идет о В. Ю. Крупянской.

95

Михаил Иванович Песков (1834–1864), сибирский художник, иркутянин по рождению; Турунов посвятил ему очерк «Художник-реалист М. И. Песков» (Иркутск, 1938).

96

Сергей Васильевич Иванов (1864–1910), живописец, академик, автор работ на историческую тему.

97

Григорий Иванович Гуркин (Чорос-Гуркин; 1870–1937), алтайский художник; арестован и расстрелян в 1937 г. по обвинению в организации подпольной националистической группы и шпионаже в пользу Японии. Предложив Турунову в 1951 г. написать книгу о Гуркине, М. К. забыл (или, возможно, не знал) о его трагической судьбе.

98

М. К. имеет в виду усадьбу Гуркина в селе Анос, которую в свое время посещали Г. Н. Потанин, В. Я. Шишков и другие деятели сибирской культуры. После 1937 г. усадьба фактически погибла; в настоящее время восстановлена (с 2006 г. – музей).

99

Иван Александрович Калганов (1845–1882), сибирский художник (родился в Ирбите), живописец-бытописатель. Жил в Тюмени.

100

«Если у Вас будет досуг, напишите, пожалуйста, письмо Алексею Александровичу Федорову-Давыдову, – советовал М. К. 28 января 1954 г. И. С. Зильберштейн, – и сообщите ему свое мнение о его книге. Он был недавно у меня, и я ему сказал, что получил от Вас письмо, в котором было написано: „С увлечением читаю Федорова-Давыдова“. Он сказал, что мнение такого известного ученого, как Вы, ему очень лестно. Если у Вас нет конкретных замечаний по его книге, напишите хотя бы несколько фраз с общей оценкой. Письмо это пришлите мне, а я ему передам» (письма И. С. Зильберштейна к М. К. приводятся (здесь и далее) по копиям, полученным от Н. Б. Волковой в 2004 г.). М. К., насколько известно, не воспользовался этим предложением.

101

Азадовская 1978. С. 235; см. также: Азадовская 1988. С. 16–17.

102

Ныне в Государственном Русском музее.

103

Молдавский Д. М. Сквозь линзы времени // Воспоминания. С. 134–135.

104

См. подробнее: Азадовский К. О коллекции Марка Азадовского // Коллекционеры: Санкт-Петербург – Петроград – Ленинград – Санкт-Петербург 1905–2015: Статьи, воспоминания, фотодокументы / Сост.: В. П. Березовский, Ю. М. Гоголицын. СПб., 2019. Т. 2. С. 262–266.

1

Петр Антонович Горчинский (1890–1937; расстрелян), историк литературы, ученик, позднее душеприказчик И. А. Шляпкина.

2

В сохранившихся бумагах П. А. Горчинского имеются краткие записи содержания докладов и выступлений участников съезда. В одной из них упоминается и М. К., якобы пытавшийся («безуспешно») говорить о «родиноведении» (РНБ. Ф. 213. № 14).

3

См. подробнее: Первый Всероссийский Съезд преподавателей русского языка средней школы в Москве 27 декабря 1916 г. – 4 января 1917 г. М., 1917; Артюшков А. Первый Всероссийский Съезд словесников в Москве в 1916 – 17 г. // Родной язык в школе: Научно-педагогические сборники. 1927. Кн. 5. С. 293–298.

4

Надпись воспроизводится при описании лота: http://www.litfund.ru/auction/4/205 (дата обращения: 25.07.2024).

5

См. описание лота: http://anticvarium.ru/lot/show/8929 (дата обращения: 25.07.2024).

6

М. Н. Розанов выступал на съезде с докладом «О преподавании всеобщей литературы в средней школе».

7

В действительности – 32 года.

8

Ю. М. Соколов выступил на 3‑й секции съезда с докладом «О преподавании народной словесности».

9

Заявление датировано 15 января 1917 г. (в оригинале ошибочно: 1916 г.) (НА РГО. Ф. 1. Оп. 1. № 13. Л. 12).

10

Об этом выступлении М. К. см. с. 164 наст. кн.

11

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31.

12

Николай Михайлович Могилянский (1871–1933) занимал с 1902 г. должность хранителя (позднее – заведующего) Этнографического отдела Русского музея. Был активным членом кадетской партии. С мая по сентябрь 1918 г. – заместитель государственного секретаря Украинской державы (гетманат Скоропадского). С 1918 г. – во Франции, с 1923 г. – в Чехословакии. Умер в Праге.

13

НА РГО. Ф. 1–1917. Оп. 1. № 18. Л. 15.

14

ЦГИА СПб. Ф. 458. Оп. 1. № 2801. Л. 69.

15

Там же. Л. 69 об.

16

См. подробнее: Глезеров С. Е. К истории краеведческого движения в Лесном // Невский архив. Историко-краеведческий сборник. С. 248.

17

«Кружком издано три выпуска своих работ и два находятся в печати (литографским способом)», – писал М. К. в Curriculum vitae в 1918 г., составленной незадолго до отъезда в Томск (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 6).

18

Записи сохранились в виде копий, сделанных Т. Э. Степановой в последние годы жизни (СПбФ АРАН. Ф. 1029. Оп. 1. № 54; ссылки на отдельные листы даются далее в тексте).

19

Виктор Петрович Вологдин (1883–1950), российский ученый и инженер. Окончил Политехнический институт в Петербурге; в середине 1910‑х гг. преподавал на кораблестроительном отделении этого института и одновременно – в Коммерческом училище в Лесном. В 1920–1930 гг. – профессор и ректор Дальневосточного гос. университета; в 1932–1933 гг. – директор Владивостокского института техники АН СССР; с 1934 г. – профессор Ленинградского кораблестроительного института.

20

Нина (Антонина) Александровна Струве (урожд. Герд; 1868–1943). Жена П. Б. Струве. Преподавала, занималась общественной деятельностью. В марте 1917 г. группа учеников старших классов Коммерческого училища в Лесном организовала вещевую лотерею, весь доход от которой полностью поступил в петроградский комитет Общества помощи политическим заключенным, освобожденным после Февральской революции. Об этом упоминается и в записях Т. Э. Степановой (СПбФ АРАН. Ф. 1029. Оп. 1. № 9. Л. 88).

21

М. Я. Рудинский.

22

Г. Н. Боч.

23

Т. е. доклад на последнем заседании кружка в Лесном.

24

Имеются в виду ученики М. К. в Шестой гимназии.

25

Имеется в виду вечер памяти С. Я. Надсона в Шестой гимназии (см. далее).

26

Константин Журавлев – ученик М. К. в Шестой гимназии.

27

Имеется в виду собрание учащихся Тенишевского училища в марте 1917 г.

28

В 1916–1917 гг. Т. Степанова занималась – под руководством М. К. – жанром эпитафии, готовила доклад в кружке на эту тему. Речь в данном случае идет, видимо, об автоэпитафии.

29

Видимо, К. Иноземцев, соученик Т. Степановой; секретарь кружка в Лесном.

30

А. Н. Максимова, классная наставница Степановой в 1917 г.

31

Выставка, открытая в Художественном бюро Н. Е. Добычиной (Марсово поле, 7), проходила с 19 февраля по 26 марта 1917 г. (до этого – в Москве с 26 декабря 1916 г. по 2 февраля 1917 г.).

32

Имеется в виду картина «На линии огня» (1916).

33

Далее описываются похороны жертв Февральской революции, состоявшиеся 23 марта 1917 г. на Марсовом поле.

34

Джордж Уильям Бьюкенен (1854–1924), британский дипломат, посол Великобритании в России в 1910–1918 гг. Автор автобиографической книги «My Mission to Russia and Other Diplomatic Memoirs» (1923).

35

Юлия Скобельцына, ученица Коммерческого училища в Лесном, подруга Т. Э. Степановой. Дочь Владимира Владимировича Скобельцына (1863–1947), профессора физики в Политехническом институте (с 1901 г.) и его ректора (1911–1917). Преподавал также в Коммерческом училище в Лесном.

36

23 марта 1917 г. в Петрограде состоялись общегосударственные похороны жертв самодержавия. Официальное название празднества: «День воспоминания о жертвах Революции и всенародный праздник Великой Русской Революции на все времена».

37

Имеется в виду финская часть Карельского перешейка (дачный район Петербурга). Финляндия (Великое княжество Финляндское) оставалась в составе России до декабря 1917 г.

38

Михаил Александрович Дьяконов (1855/1856–1919), историк права, академик.

39

Иосиф Владимирович Гессен (1865–1943), юрист и публицист, общественный и государственный деятель.

40

Правильное название: Сборник инструкций и программ для участников экскурсий в Сибирь (см. примеч. 64 к главе V).

41

Анатолий Эсперович Серебряков (1890–1938), историк и переводчик. В 1925 г. приговорен к расстрелу, замененному десятью годами в лагере. Срок отбывал на Соловках. Освобожден в начале 1930‑х гг.

42

Николай Николаевич Врангель (1880–1915), историк искусства, сотрудник журнала «Старые годы». Имеется в виду его статья «Забытые могилы» (Старые годы. 1907. № 2. С. 35–51), которую Т. Степанова использовала при подготовке своей работы по эпитафиям.

43

Ныне – Российская национальная библиотека (РНБ).

44

Ежедневная политическая и литературная газета; издавалась в Петрограде с 15 (28) марта 1917 по 14 (27) января 1918 г. К настоящему времени выявлена лишь одна публикация М. К. в этой газете – статья «Сибирская республика» (см. далее).

45

Костя Иноземцев.

46

Николай Виссарионович Некрасов (1879–1940; расстрелян), член Государственной думы III и IV созывов; видный кадет, масон; министр путей сообщения и финансов Временного правительства.

47

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 4. Л. 8.

48

Там же. Л. 22.

49

Там же. Л. 1.

50

Иннокентий Павлович Толмачев (1872–1950), геолог, географ, палеонтолог. Выпускник Петербургского университета (1897). Исследователь Северо-Востока Сибири и Арктики. В 1924 г. эмигрировал в Норвегию, оттуда – в США, где и умер. В 1922–1945 гг. – хранитель в Музее Карнеги. М. К. упоминает о нем в письме к А. Н. Турунову от 26 мая 1949 г. как о выпускнике Иркутской гимназии и зяте А. П. Карпинского (бывшего президента Академии наук).

51

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 4. Л. 9.

52

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 5. Л. 13.

53

Там же. Митинг, по-видимому, не состоялся.

54

Там же.

55

Речь. 1917. № 76, 31 марта (13 апреля). С. 5.

56

Абрам Яковлевич Райцын (1888 – после 1945), родственник З. Райцына (мужа Лидии Азадовской) и Ханны Райцыной (в замуж. Горенко). Родом из Николаевска-на-Амуре. Покинул Петербург в 1918 г.; эмигрировал в Харбин.

57

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 13. Л. 17.

58

Отчет о деятельности Сибирского общества помощи больным и раненым воинам и пострадавшим от войны. Первый год. (С 1‑го окт<ября> 1914 г. по 1‑е окт<ября> 1915 г.). Пг., 1916. С. 40.

59

Протокол экстренного общего собрания Сибирского общества помощи раненым и пострадавшим от войны. 12 марта 1917 г. Пг., [1917]. С. 1.

60

Сохранилась открытка от 13 мая 1917 г., отправленная Т. Э. Степановой из Ново-Николаевска (88–29; 1).

61

Воля народа. № 7, 7 июня. С. 4.

62

См.: Веров М. Сибирский научный праздник: (Письмо из Петербурга) // Приамурье. 1912. № 1622, 10 марта. С. 2 (об открытии 1‑й выставки работ, привезенных экскурсантами-учащимися из Сибири). В письме к И. Ф. Масанову от 14 марта 1929 г., сообщая о своих псевдонимах, М. К. не упоминает о «М. Верове» (РГАЛИ. Ф. 317. Оп. 1. № 40. Л. 5).

63

Воля народа. 1917. № 7, 7 июня. С. 1.

64

Там же. № 9, 22 июня. С. 4.

65

Там же. № 8, 15 июня. С. 1.

66

Воля народа. 1917. № 11, 6 июля. С. 4.

67

Там же. № 8, 15 июня. С. 4 (статья подписана инициалами «М. А.»).

68

Письма товарищей: (Из архива Хабаровского розыскного пункта.) // Там же. № 11, 6 июля. С. 3–4.

69

Веров М. Отклики съезда партии // Там же. № 9, 22 июня. С. 1.

70

Веров М. По поводу манифестации в честь 18 июня // Там же. № 10, 29 июня. С. 5.

71

В «Жизнеописании» 1938 г. М. К., рассказывая о событиях 1917 г., пишет, что «сблизился одно время с эсерами», находясь «на оборонческих позициях» (АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31). Эта формулировка требует как минимум двух уточнений. Во-первых, «сближение» М. К. с эсерами началось не в 1917 г., а значительно раньше – в период Первой русской революции. А во-вторых, М. К. разделял с эсерами (как в 1905–1907 гг., так и в 1917‑м) не только идею «оборончества», но и партийную программу в целом.

72

Воля народа. 1917. № 12, 15 июля. С. 2.

73

На одной из фотографий надпись рукой М. К.: «Петровская Коса. Рыбалка Райцына»; на другой – «Аннинские воды» (с парохода, июль 1917)»; на третьей – «Петровская Коса. Июль 1917. Место креста Невельского» (имеется в виду памятный крест, установленный в середине косы на месте кладбища первопроходцев – членов Амурской экспедиции адмирала Г. И. Невельского (1850); на этом кладбище была захоронена Катя Невельская, дочь адмирала).

74

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31.

75

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 5. Л. 17.

76

Василий Владимирович Бартольд (1869–1930), востоковед (тюрколог, арабист, иранист), историк, филолог, один из основателей российской школы востоковедения; академик (1913).

77

НА РГО. Ф. 1-1917. Оп. 1. № 13. Л. 23.

78

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 5. Л. 11.

79

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31.

80

Азадовский М. «Сибирская республика» // Дело народа (Пг.). 1917. № 225, 6 декабря. С. 2. Названы: Н. В. Крыленко (1885–1938; расстрелян); С. И. Окулов (1884–1934); Б. З. Шумяцкий (1886–1938; расстрелян); С. Г. Лазо (1894–1920; казнен японцами); Я. Д. Янсон (1886–1938; расстрелян).

81

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31.

82

Азадовский М. Об изучении прошлого Сибири // Вольная Сибирь. 1918. № 16, 1 (14) апреля. С. 2–3.

83

Т. е. антибольшевистское восстание под руководством атамана Амурского казачьего войска И. М. Гамова и жестокое его подавление силами Красной гвардии.

84

Имеются в виду ожесточенные бои в Иркутске 8 (21) и 17 (30) декабря 1917 г. между силами Военно-революционного комитета (юнкера, казаки), защищавшего эсеровско-меньшевистские Советы, и большевистской Красной гвардией. Город пострадал от обстрелов и пожаров; число убитых и раненных превысило одну тысячу человек. Активнейшее участие в этих событиях принимал Е. М. Тимофеев, возглавивший созданный в начале декабря Комитет защиты революции.

85

Вольная Сибирь. 1918. № 16, 1 (14) апреля. С. 4.

86

См. подробнее: Чудаков Ф. И. Избранное: Из творческого наследия выдающегося сатирика начала XX века / Сост., подгот. текста, вступ. ст., коммент. А. В. Урманова. М., 2019.

87

Яков Самойлович Эдельштейн (1869–1952), географ и геолог. Член Русского географического общества. С 1925 г. профессор Ленинградского университета. Арестован в марте 1949 г.; скончался в тюремной больнице.

88

См.: НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 5. Л. 12.

89

Там же.

90

Вольная Сибирь. 1918. № 16, 1 (14) апреля. С. 4.

91

СПбФ АРАН. Ф. 1029. Оп. 1. № 9. Л. 152 (недатированная запись в тетради).

92

Там же. Л. 152 об. (дата записи: 12 ноября 1917 г.). Окрытый в 1907 г. в Петербурге «Старинный театр» был создан для реконструкции старинных театральных представлений (окончательно закрылся в начале 1912 г.).

93

СПбФ АРАН. Ф. 1029. Оп. 1. № 9. Л. 113–113 об.

94

Глезеров С. Е. К истории краеведческого движения в Лесном. С. 248–249.

95

1 ноября 1970 г. Т. Э. Степанова, отвечая на вопрос Л. В. о судьбе лиц, упомянутых в письмах М. К. к ней, сообщила сведения о каждом и, коснувшись фотографии 1918 г., заключила: «Из всех присутствовавших тогда живы только мы с Шурой Будницкой» (96–36; 56 об.).

96

Дата надписи – 30 апреля 1918 г. Приводится по копии, сделанной Т. Э. Степановой (см. илл. 24).

97

В письме к П. Н. Беркову от 4 декабря 1954 г. Оксман вспоминал, что провел в этой квартире «один из самых памятных годов» своей литературной жизни («Искренне ваш Юл. Оксман»: (Письма 1914–1970‑го годов) / Публ. М. Д. Эльзона; предисл. В. Д. Рака; примеч. В. Д. Рака и М. Д. Эльзона // Русская литература. 2003. № 4. С. 218).

1

Вениамин Давыдович Вегман (1873–1936), историк-архивист, публицист, создатель коллекции материалов о Гражданской войне в Сибири. Старый большевик, знакомый Ленина. Один из организаторов журнала «Сибирские огни». В 1920–1930‑е гг. – руководитель Сибирского областного архива, центральная фигура в научной и культурной жизни Сибири. Умер в новосибирской тюрьме во время или после допроса.

М. К. рецензировал составленный Вегманом (совместно с А. Н. Туруновым) указатель «Революция и гражданская война в Сибири» (Новосибирск, 1928). См.: Библиография (М.). 1929. № 4. С. 99–100.

2

Вегман В. Как и почему пала в 1918 г. Советская власть в Томске // Сибирские огни. 1923. № 1–2. С. 127.

3

Михаил Бонифатьевич Шатилов (1882–1937; расстрелян), этнограф, публицист; областник, ученик Г. Н. Потанина; эсер, общественный и политический деятель; в 1914–1916 гг. – редактор томского журнала «Сибирский студент». После 1920 г. преподавал в Томском университете; создатель и директор краевого музея.

4

Письмо М. М. Богдановой к Л. В. от 12 января 1956 г. (91–16; 21 об.).

5

Автором некролога является некто В. И. Смирнов (в других выпусках «Сибирской живой старины» эта фамилия не встречается). Стилистика текста живо напоминает литературную манеру М. К. Никаких сведений о себе Смирнов не сообщает, а о своем знакомстве с В. В. Сапожниковым пишет: «Приходилось бывать на докладах Василия Васильевича, случалось иногда бывать на его лекциях, читавшихся студентам Томского Университета, приходилось слышать речи и видеть его секционную работу при открытии в 1919 году Института исследования Сибири, приходилось встречаться в собраниях и на экскурсиях тесного кружка томских ботаников…» (СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 386). Вопрос об авторстве остается открытым.

6

В июле 1918 г. Э. В. Диль был командирован в Екатеринбург для ознакомления с бумагами царской семьи. См.: Диль Э. В Екатеринбурге: (Поездка за царскими бумагами) // Архив русской революции, издаваемый И. В. Гессеном. Берлин, 1926. Т. 17. С. 293–297.

7

Гессен С. И. Избранное / Сост., авт. вступ. ст. Е. Л. Петренко. М., 2010. С. 788.

8

Переписка Б. М. Эйхенбаума и В. М. Жирмунского / Публ. Н. А. Жирмунской и О. Б. Эйхенбаум; вступ. ст. Е. А. Тоддеса; примеч. Н. А. Жирмунской и Е. А. Тоддеса // Тыняновский сборник: Третьи Тыняновские чтения. Рига, 1988. С. 297.

9

Иван Михайлович Гревс (1860–1941), историк, краевед, общественный деятель.

10

Переписка Б. М. Эйхенбаума и В. М. Жирмунского. С. 300.

11

Там же. С. 301.

12

Там же. С. 304.

13

В записной книжке М. К. за 1917–1922 гг. можно найти петроградские адреса таких известных общественных деятелей (томичей или тесно связанных с Томском), как Е. Л. Зубашев, А. И. Макушин, А. А. Скороходов и др.

14

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 3 (заявление не датировано).

15

Там же. Л. 1.

16

НА РГО. Ф. 25. Оп. 1. № 48. Л. 24 об.

17

См.: Расчет прогонов, причитающихся старшему ассистенту при кафедре историко-филологического факультета Томского университета Марку Константиновичу Азадовскому, состоящему в VI классе по должности на проезд от Петрограда до г. Томска (ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 27).

18

АРАН. Ф. 411. Оп. 13. № 7.

19

В статье «Легенды о Ленине» М. К. вспоминает, что слышал одну из легенд летом 1918 г. «на пароходе между Барнаулом и Бийском» (Молодая гвардия. 1935. № 1. С. 115).

20

Т. е. позже, какое-то время спустя.

21

См. о нем: Русские фольклористы: Библиографический словарь. XVIII–XIX вв.: В 5 т. СПб., 2016. Т. 1: А–Г. С. 926–932 (статья Т. Г. Ивановой).

22

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. XIII.

23

Упоминаются: А. В. Адрианов (см. о нем выше); А. Д. Крячков (1876–1950), сибирский архитектор, занимал должность архитектора Томского университета; Г. Г. Тельберг (1881–1954), юрист; кадет; с 1912 г. – профессор Томского университета, в 1917 г. – декан юридического факультета Саратовского университета; с осени 1918 г. – управделами Временного Всероссийского правительства, с мая по ноябрь 1919 г. – министр юстиции в правительстве Колчака; в декабре 1919 г. выехал за границу, до 1940 г. жил в Китае, затем в США. «История города Барнаула» (точное название: «Историко-статистическое описание города Барнаула в 1864 г.») – рукопись Н. С. Гуляева.

24

Написанный С. Ф. Ольденбургом некролог В. В. Радлова был опубликован в «Известиях Российской Академии наук» (1918. Сер. VI–XII. С. 1233–1236). Этот выпуск «Известий» появился уже после смерти Н. С. Гуляева.

25

Речь идет об архиве С. И. Гуляева, долгое время считавшемся утраченным. М. К. затрагивает этот вопрос в редакторском предисловии к кн. «Былины и исторические песни из южной Сибири. Записи С. И. Гуляева» (Новосибирск, 1939. С. 4–5). В настоящее время рукописи Гуляева хранятся в двух государственных. архивах: Алтайского края и Новосибирской области.

Упоминаются: В. Ф. Миллер (1848–1913), этнограф, археолог и лингвист; профессор Московского ун-та и академик (1911); Л. Г. Тупицын (ок. 1820 – 1878), алтайский крестьянин, у которого Гуляев записывал былины и песни; публикатор сибирских былин.

26

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34 а. Л. 2 об.

27

На одном из заседаний Общества (дата неизвестна) выступал Г. Н. Потанин. См.: Историко-литературная работа в Сибири (1818–1925) // Атеней: Историко-литературный временник: Памяти декабристов / Под ред. Б. Л. Модзалевского, Ю. Г. Оксмана и П. Н. Сакулина. Л., 1926. Кн. 3. С. 162. Автор обзора, напечатанного без подписи, – М. К.; его авторство подтверждается составленным им «Списком напечатанных и приготовленных к печати работ с осени 1925 г.» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 56 об.)

28

См.: [Б. п.]. Архивный вопрос в Сибири // Голос народа (Томск). 1918. № 115, 24 октября. С. 3.

29

Историко-литературная работа в Сибири (1818–1925). С. 163.

30

Азадовский М. Памяти Тургенева // Голос народа. 1918. № 129, 18 ноября. С. 3.

31

В 1918–1919 г. на факультете работали два историко-литературных кружка: первый – тургеневский, второй – кружок изучения западноевропейской литературы под руководством А. А. Гвоздева; со временем они оба слились в один, которым руководил Б. Л. Богаевский (см.: Историко-литературная работа в Сибири (1918–1925). С. 162.

32

Там же.

33

Азадовский М. Ранняя поэма Тургенева // Голос Сибири. 1919. № 5, 12 января. С. 2–3. Газета «Голос Сибири» была продолжением «Голоса народа», закрытого в декабре 1918 г.

34

Азадовский М. К. Задачи сибирской библиографии // Сибирские записки (Красноярск). 1919. № 6. Ноябрь–декабрь. С. 97.

35

Там же. С. 114.

36

М. К истории Института исследования Сибири // Голос Сибири. 1919. № 11, 21 января. С. 2. Есть основания полагать, что автором этой заметки был сам М. К. Названы (помимо ранее упомянутых лиц): Евгений Андреевич Адамов-Френкель (1881–?), Виктор Сигизмундович Либрович (1884–?), Ефим Лукьянович Зубашев (1860–1928), Константин Иванович Аргентов (1865–?), Евгений Константинович Яковлев, Петр Иоакимович Пальчинский (1875–1929), Михаил Петрович Рыбалкин (1864–?), Василий Алексеевич Мукосеев (1879–1922) и Алексей Иванович Макушин (1856–1927). О каком Поздееве идет речь, неясно.

37

Борис Петрович Вейнберг (1871–1942), физик, профессор Томского технологического института (1909–1924); общественный деятель, «областник», близкий к «потанинскому кружку». Сын известного поэта-переводчика П. И. Вейнберга. В 1918 г. – член Сибирской областной думы. Заметная фигура томской научной и культурной жизни 1910–1920‑х гг.

38

Труды съезда по организации Института исследования Сибири / Изд. под наблюдением председ<ателя> съезда проф. Б. П. Вейнберга. Томск, 1919. Ч. 5. С. 13.

39

Там же. Ч. 1. С. 50.

40

На этом первом секционном заседании, состоявшемся 16 января, присутствовали, кроме того: В. И. Анучин, Б. П. Денике, Н. А. Зиневич, К. Д. Логиновский, А. И. Милютин, В. Ф. Смолин (см.: Сибирская жизнь. 1919. № 9, 18 января. С. 5).

41

Труды съезда… Ч. 3. С. 89. Однако в «Трудах» отражены лишь соображения М. К., касающиеся организации этнографической работы в Институте исследования Сибири; более подробное изложение его доклада см. в газете «Голос Сибири» (1919. № 11, 21 февраля. С. 3); есть основания полагать, что этот отчет был представлен самим докладчиком.

42

Труды съезда… Ч. 4. С. 32–34.

43

Там же.

44

Голос Сибири. 1919. № 12, 22 января. С. 3.

45

Там же.

46

М. К. рецензировал два тома составленного В. П. Косовановым систематического указателя «Библиография Приенисейского края» (т. 2 – Красноярск, 1923; т. 3 – Красноярск, 1930; т. 1 и 4 не издавались). См.: Азадовский М. 1) Новая веха сибирской библиографии // Сибирские огни. 1925. № 2. С. 271–272; 2) О библиографии Косованова // Будущая Сибирь (Иркутск). 1931. Кн. 1. С. 106–108.

47

Александр Иванович Милютин (1865 – после 1929), библиотекарь Томского университета; хранитель и первый исследователь знаменитого Строгановского собрания в библиотеке Томского университета. Арестован 23 марта 1930 г. и осужден на шесть месяцев лишения свободы. Дальнейшая его судьба неизвестна.

48

Труды съезда… Ч. 1. С. 72.

49

В отношении доклада «Задачи сибирской библиографии», прочитанного на общем собрании 19 января, редколлегия сделала следующую помету: «За болезнью докладчика доклад не доставлен; изложение его заимствовано из газетных отчетов»; а публикация секционного доклада М. К. «Об этнографическом изучении русского населения Сибири» открывалась фразой «Доклад по болезни докладчика не доставлен» и сводилась к перепечатке основных тезисов» (Труды съезда… Ч. 1. С. 67 и 89–90).

50

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 28 и 28 об.

51

Там же. Л. 32.

52

Котокель – озеро в Прибайкальском районе Бурятии (в двух километрах от восточного берега Байкала); Култук – поселок на берегу Байкала; Быстрая – деревня на р. Иркут (ныне Слюдянский район Иркутской области).

53

См. о нем: Шереметьева Д. Л. «Рыцарь иркутской общественности» П. И. Федоров (1872–1919) // Вестник Новосибирского университета. Серия: История. Филология. 2013. № 8. С. 122–127.

54

См.: Кроль М. А. Страницы моей жизни / Подгот. к изд., предисл. и примеч. Н. А. Жуковской. М.; Иерусалим, 2008. С. 443.

55

Старший, Валентин (1895–1920; умер от сыпного тифа), был талантливым художником; Георгий станет преподавателем французского языка, Евгений (1909–1986) – астрономом, членом украинской Академии наук. С Георгием и Евгением М. К. поддерживал отношения в течение всей жизни.

56

Сибирские записки. 1919. № 6. С. 97–115. Статья представляет собой усовершенствованную редакцию доклада, прочитанного в ноябре 1918 г. на заседании Общества этнографии, истории и археологии при Томском университете и повторенного (видимо, с изменениями) 19 января 1919 г. на общем собрании делегатов Съезда по созданию Института исследования Сибири.

57

Сибирские записки. 1917. № 6. С. 142–146.

58

Вл. М. Крутовский в особенности известен тем, что был знаком с Лениным и оказал ему реальную помощь как политическому ссыльному в Красноярске весной 1897 г.

59

Борис Леонидович Богаевский (1882–1942) работал в Томске с июня 1919 г. в качестве профессора по кафедре античного мира историко-филологического факультета; в 1921–1922 гг. – ректор Томского университета. Преподавал античную и западноевропейскую литературу. С 1922/23 учебного года – профессор Петроградского (Ленинградского) университета. Умер в блокаду.

60

Имеются в виду, по всей видимости, томик стихов Леконта де Лиля и повесть Жюля Ренара «Рагот» (1909).

61

См.: Бабкин Б. О., Бершадская М. Л. Воеслав Моле и Юрий Верховский: Двойной портрет // Slovenica IV: Российско-словенские отношения в XX веке. М., 2018. С. 250.

62

См. стихотворение Верховского «Воеславу Моле» («Твои созвучья нежны и сладостны…»), а также пять стихотворений Моле, переведенных им со словенского языка (Верховский Ю. Солнце в заточении. Пг., 1922. С. 49–58). Часть стихов этого сборника навеяна томскими впечатлениями; отдельные стихи посвящены В. В. Вейдле, Б. А. Кржевскому и др.

63

Отчет Временно Заведывающего <так!> библиографическими работами «Общества Института Исследования Сибири» по составлению сибирской библиографии А. И. Милютина, за время с 1 июня по 15 октября 1919 года (АКБ БАН. Ф. 1. Оп. 2. № 12. Л. 9–11).

64

Яков Иванович Николин (1873–?), инженер, профессор Томского технологического университета.

65

Протокол заседания Библиографической комиссии от 30 августа 1919 г., написанный рукой М. К. (АКБ БАН. Ф. 1. Оп. 2. № 12. Л. 83–84).

66

Филипп Кузьмич Зобнин (1868–1930), томский краевед, член Русского географического общества.

67

Михаил Александрович Слободской (1874–1937; расстрелян), краевед, педагог, библиограф. Окончил в 1899 г. историко-филологический факультет Московского университета и в течение 19 лет преподавал русский язык в средних учебных заведениях Томска. Вице-директор Министерства народного просвещения в колчаковском правительстве. Во второй половине 1920‑х гг. возглавлял Общество изучения Томского края (при Томском краевом музее).

68

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 33 и 34.

69

Там же. Л. 48, 48 об.

70

Там же. Л. 40, 49 об.

71

Журналы заседаний Совета института исследования Сибири (13 ноября 1919 г. – 16 сентября 1920 г.). Томск, 2008. С. 67.

72

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 50–50 а.

73

Журналы заседаний Совета института исследования Сибири. С. 78.

74

АРАН. Ф. 411. Оп. 37. № 21. Л. 31–32.

75

См. упоминание о ней как «приготовленной к печати» в статье «Задачи сибирской библиографии» (Сибирские записки. 1919. № 6. С. 97).

76

Выпуск второй не состоялся.

77

Идентифицировать это лицо не удалось.

78

Азадовский М. Обзор библиографии Сибири. Томск, 1920. С. III.

79

15 мая 1920 г. М. К. отправил экземпляр «Обзора» в Пушкинский Дом Б. Л. Модзалевскому (см.: Издания с дарственными надписями из библиотеки Пушкинского Дома: Каталог / Сост. Н. С. Беляев. СПб., 2014. Вып. 1: А–Д С. 12).

80

Печать и революция. 1923. № 3. С. 228.

81

Письма Н. В. Здобнова в редакцию «Сибирской советской энциклопедии» / Публ. В. П. Томиной // Советская библиография. 1978. № 5. С. 73.

82

См.: Рудковская М. А. Томский период жизни С. И. Руденко // Труды Томского областного краеведческого музея. Томск, 2014. Т. 13. С. 60–91. Также: СЖС. 1923. Вып. 1. С. 143–144 (раздел «Хроника»).

83

Вот лишь некоторые темы студенческих докладов, сделанных в семинарии: «Поэмы Тургенева» (М. А. Соколова, 7 декабря 1919 г.), «Тургенев и Жорж Занд» (Датиксишвили, 1 февраля 1920 г.), «Художественные методы Тургенева (построение романов)» (Лавров, 21 марта 1920 г.) (см.: 55–9; 40–51). Тургеневский семинарий продолжался и в 1920/21 учебном году.

84

См.: Бородкина <М.>. Сибирский кружок учащихся высших учебных заведений г. Томска // Журнал Министерства народного просвещения. Томск, 1919. № 1. Июль–август. С. 309.

85

Там же. С. 310.

86

См.: Васенькин Н. В. Сибирский научный кружок им. Г. Н. Потанина и его архив в Научной библиотеке ТГУ // Документ, история, теория, практика; сборник материалов V Всероссийской научно-практической конференции с международным участием (г. Томск, 27 – 28 октября 2011 г.). Томск, 2012. С. 450.

87

Отдел редких книг и рукописей Научной библиотеки Томского государственного университета. Ф. 6. Оп. 1. № 5.

88

Там же. № 7.

89

Ряд документов, связанных с работой Сибирского научного кружка, опубликован на сайте: https://www.lib.tsu.ru/ru/mark-azadovskiy-i-sibirskiy-nauchnyy-kruzhok (дата обращения: 01.08. 2024).

90

Открытка была отправлена из Перми. Почтовые штемпели: «Пермь 16.4.20»; «Петроград 23.4.20».

91

Имеются в виду «Задачи сибирской библиографии» и «Обзор библиографии Сибири». О третьей (несостоявшейся) работе см. ниже.

92

РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 2.

93

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 52.

94

Там же. Л. 55 и 56.

95

Павел Степанович Богословский (1890–1966), краевед, фольклорист и литературовед. В 1922–1932 гг. – профессор Пермского университета. О его драматической судьбе см.: Иванова 2009. С. 336–339, 504–508.

96

РО ИРЛИ. Ф. 690. Оп. 3. № 28. Л. 1.

97

Там же. Оп. 2. № 81. Л. 9.

98

См.: Отчет о состоянии и деятельности Государственного института народного образования в Чите за 1921–1922 академ<ический> год. (1‑й год существования). Чита, 1922. С. 9.

99

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 40.

100

См.: Историко-литературная работа в Сибири (1918–1925). С. 162; [Пушкинист]: Пушкинский сборник памяти профессора С. А. Венгерова. [Т.] 4. С. VIII.

101

Вестник просвещения (Чита). 1922. № 1. С. 96–108.

102

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 43 (командировочное удостоверение от 27 декабря 1920 г., выданное ректором Томского университета).

103

Под «поставленной задачей» имелась в виду работа Библиографического бюро по продолжению сибирской библиографии Межова до 1917 г.

104

Видимо, в 1920–1921 гг. Здобнов искал возможность реализовать этот замысел. См. его записку «Об организации Библиологического института при историко-филологическом факультете Пермского университета» (АКБ БАН. Ф. 1. Оп. 1. № 156; дата – 16 мая 1920 г.).

105

Рукопись под таким названием сохранилась в архиве М. К. (83–7); объем рукописи – 553 листа.

106

Здобнов Н. Библиографическое Бюро при Томском университете // Наука и ее работники (Пг.). 1922. № 1. С. 34.

107

Составленный М. А. Слободским библиографический указатель «Сибирь в русских повременных исторических изданиях» также сохранился в архиве М. К. (81–13); объем рукописи, выполненной разными почерками, – 962 листа.

108

См.: Колосова Г. И. Фонд Г. Н. Потанина в Научной библиотеке Томского государственного университета // Вестник Томского гос. ун-та. История. 2011. № 2 (14). С. 31.

109

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 36 (записка в правление Томского университета, подписанная и. о. декана С. И. Протасовой). Николай Иванович Леонов (1891–1971), географ, геолог, археолог; историк науки; поэт. Начинал свою научно-педагогическую деятельность в 1920–1922 г. в Томске. С 1929 г. – в Узбекистане. С 1940 по 1971 г. – профессор географии в Ферганском педагогическом институте

110

За этот период были сделаны и обсуждались четыре доклада: И. Богородицкого (6 февраля) – «Фабула у Тургенева»; М. Богдановой (21 февраля) – «Портрет в произведениях Тургенева»; М. Вяткина (20 марта) – «Фантастика в произведениях Тургенева»; Александровской (5 мая) – «Лиризм в творчестве Тургенева» (55–9; 54–75). Михаил Порфирьевич Вяткин (1895–1967), впоследствии историк, профессор. Сведений об Александровской не обнаружено.

111

Подготовить свои томские находки к печати удастся лишь через два десятилетия. См.: Азадовский М. К. Из материалов «Строгановской Академии»: Неопубликованные произведения Ксавье де Местра и Зинаиды Волконской // ЛН. Т. 33–34. С. 195–214.

112

См.: Поплавская И. А. А. И. Милютин как исследователь книжного собрания Строгановых в научной библиотеке Томского университета // Вестник Томского гос. ун-та. Филология. 2014. № 5 (31). С. 92–101.

113

Александр Иванович Белецкий (1884–1961), украинский литературовед. Директор Института литературы им. Шевченко в Киеве. Действительный член украинской (1939) и российской (1958) Академии наук. Знакомство его с М. К. состоялось осенью 1925 г. в Ленинграде.

114

М. К. посещал эти лекции Богаевского осенью 1920‑го и в начале 1921 г., о чем свидетельствуют его собственноручные записи (48–1).

115

Письмо от 22 октября 1943 г. из Иркутска (Центральный гос. архив общественных объединений Украины. Ф. 162. № 5650. Л. 4). См. также: Доманский В. Сибирский след в жизни академика А. И. Белецкого: (По материалам архива) // Сибирские огни. 2010. № 10. С. 169–171.

116

См. примеч. 83 к главе XIII.

117

Азадовский М. Неизвестный поэт-сибиряк (Е. Милькеев). Чита, 1922. С. 31.

118

В 1927 г. М. К. написал рецензию на изданный Ю. Н. Верховским сборник «Поэты-декабристы» (М.; Л., 1926). Называя Верховского «одним из лучших знатоков русской поэзии пушкинской поры» (Сибирские огни. 1927. № 1. С. 233), М. К. тем не менее указал составителю на ряд конкретных ошибок, что могло осложнить их личные отношения.

119

В настоящее время: ОР РНБ. Ф. 8 (Азадовский). № 19 и 20.

120

Журнал издавался в Петрограде в 1919–1922 гг.

121

Имеется в виду: Андрей Белый. Звезда: Новые стихи. М., 1919.

122

Сборник Блока «Ямбы. (Современные стихи) (1907–1914)» вышел в Петрограде в 1919 г.

123

Имеется в виду кн.: Сакулин П. Н. На грани двух культур: Тургенев. М., 1918.

124

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 47 (черновик командировочного свидетельства).

125

Сохранилось несколько номеров журнала «Записки мечтателей» с пометой: «4/VII 1921. День приезда в Петроград».

126

Отчет о состоянии и деятельности Государственного института народного образования в Чите за 1921–1922 академ<ический> год. С. 9.

127

«Не откажите дать сведения, где находятся мои рукописи, и заодно сделайте распоряжение о выдаче их мне», – просил он Б. Л. Модзалевского 5 июля 1921 г. (РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 3).

128

Тем не менее М. К. успел повидать ряд ученых, с которыми тесно сотрудничал в 1914–1917 гг. «Летом нынче был в Петрограде, – сообщал он 7 апреля 1922 г. В. К. Арсеньеву. – Видел Макаренку, Ольденбурга, Швецова, Штернберга» (Архив Приморского краевого отделения Русского географического общества – Общества изучения Амурского края. Фонд В. К. Арсеньева. Оп. 3. № 2. Л. 2 об.).

129

РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. № 299. Л. 1–2 (письмо было отправлено по адресу ГИИИ).

130

Этот факультет будет закрыт летом 1922 г.

131

Переговоры начались, видимо, еще до отъезда М. К. в Петроград. Сохранилась справка от Сибирского отдела народного образования Сибревкома, выданная 29 июня 1921 г., о том, что М. К. командируется в Читу в распоряжение Министерства народного образования ДВР (55–7; 37). Неслучайно в цитированном выше письме к Эйхенбауму М. К. указывает в качестве обратного адреса уже не Томск, а Иркутск (квартиру Федоровых).

132

ГАТО. Ф. 102. Оп. 9. № 34а. Л. 37.

133

Восточно-Сибирский научный комитет при Сибирском отделе народного образования был создан в 1920 г. О деятельности иркутского Наукома см. в статье: Поршнев Г. И. Библиография в Сибири за годы революции // Печать и революция. 1922. № 8. С. 113–116.

134

АКБ БАН. Ф. 1. Оп. 2. № 12. Л. 183.

135

Там же. Л. 186–186 об.

1

Во второй половине 1922 г. были открыты еще два факультета: агрономический и рабочий.

2

Летом 1922 г. М. К. отправил с Масловым в Москву две свои работы, изданные в Чите («Эпическая традиция в Сибири» и «Забытый поэт-сибиряк»), для передачи Ю. М. Соколову. См. письмо М. К. к Ю. М. Соколову от 22 декабря 1922 г. (ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 356. Л. 2).

3

Павел Иванович Попов (1878–?), профессор ГИНО по кафедре неорганической химии.

4

Статьи и письма. С. 175. Комментируя это письмо, Л. В. утверждала, что это был дом врача А. И. Лепина на углу Новобульварной и Софийской (ныне ул. Бутина) улиц.

5

Сергей Андреевич Цитович (1885–1949), врач-фтизиатр, работавший с 1926 г. в Отделенческой клинической больнице (станция Чита-1 Забайкальской железной дороги). Сын известного читинского врача А. Г. Цитовича (1846–1913). См.: Гринева Е. Д. Дело, которому мы служим // Дорогой милосердия длиною в век. Чита, 2000. С. 112–113.

6

В письме М. К. к жене от 7 марта 1923 г. упоминается «хабаровец инженер Нарожный», переезжающий в их читинскую квартиру (88–4; 11).

7

В 1920 г. С. М. Третьяков исполнял во Владивостоке должность товарища министра внутренних дел, а в 1921–1922 г. в Чите – должность товарища министра народного просвещения ДВР.

8

Сосланный в 1906 г. в Иркутскую губернию, Насимович в 1908 г. перебрался в Иркутск, где, оставаясь до 1918 г., организовал издание ряда газет и журналов. В Чите он заведовал в 1921–1922 гг. отделом печати Дальбюро РКП(б) и редактировал газеты «Дальневосточный путь» и «Дальневосточная правда», а также созданную им газету «Дальневосточный телеграф» (1921–1922). Его участие в общественно-политической и литературной жизни Дальнего Востока было в те годы весьма заметным.

9

После переезда в Москву В. А. Силлов поступает в Высший литературно-художественный институт им. В. Я. Брюсова, становится участником ЛЕФа, сближается с Маяковским и особенно с Пастернаком, высоко ценившим творчество Силлова и болезненно пережившим его арест и расстрел. См. о нем: Силлов В., Петровская О. До новой зари: Статьи, письма, воспоминания, документы / Сост., подгот. текстов, биогр. очерк и коммент. С. Шаргородского. [Б. м.], 2021 (Библиотека авангарда. Вып. 42). См. также тенденциозную, но богатую фактическим материалом статью: Молотников В. Владимир Силлов как зеркало партийного русско-французского пастернаковедения: (К истории «одного из ключей к „Охранной грамоте“») // Ostkraft: Литературная коллекция: Научное обозрение. 2021. № 4–5. С. 69–107.

10

В Харбине были изданы стихотворный сборник «Зрачки весен» (под двумя фамилиями), а также сборник О. Петровской «Крылья взмахнувшие» (1920).

11

Петровская О. Утро: [Воспоминания] / Публ. и предисл. И. З. Белобровцевой // Силлов В., Петровская О. До новой зари. С. 191.

12

См. подробнее: Крусанов А. Русский авангард 1907–1932: В 3 т. М., 2003. Т. 2: Футуристическая революция 1917–1921. С. 438–474.

13

Петровская О. Утро: [Воспоминания]. С. 193.

14

Там же. С. 205.

15

В личной библиотеке М. К. имелись все «Сборники по теории поэтического языка» за 1916–1919 гг.

16

В 1900‑е гг. М. П. Малышев был однокашником Г. С. Виноградова по Иркутской духовной семинарии.

17

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 204.

18

Впоследствии жил в Москве. В 1938 г. как брат видного экономиста Г. А. Ваксберга (1890–1936; расстрелян) был репрессирован и сослан в Семипалатинск; оттуда попал в Алма-Ату, где и оставался до конца жизни. После реабилитации работал в университете (заведовал кафедрой гражданского права). Дядя известного журналиста и писателя А. И. Ваксберга (1927–2011).

19

Петровская О. Добрый друг // Воспоминания. С. 57 (то же: Петровская О. Утро: [Воспоминания] / Публ. и предисл. И. З. Белобровцевой // Силлов В., Петровская О. До новой зари, С. 223–224; там же на с. 191–193 – другой фрагмент, посвященный М. К.).

3 ноября 1983 г. Петровская сообщала Л. В., что «полностью» подготовила к публикации расширенный вариант своих воспоминаний о М. К. «с включением его писем к Владимиру Александровичу и ко мне» (94–49; 8 об.); публикация состоялась в 2021 г. (см. выше); однако письма М. К. к Силлову и Петровской до настоящего времени в печати не появлялись.

В письме к Л. В. от 15 декабря 1954 г., отзываясь на смерть М. К., Ольга Георгиевна упоминает о том, что М. К., Силлов и она «изредка встречались в Москве и Ленинграде» и что их связывали «неразрывные нити дружбы» (94–49; 2 об.). Действительно, М. К. не порывал отношений с Ольгой Георгиевной и после 1930 г., старался, по возможности, ее поддержать, привлекал к фольклористической работе. Сохранился экземпляр сборника Гумилева «Жемчуга» (2‑е изд. СПб., 1918) с надписью: «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому, свидетелю моей счастливой юности. Ольга Петровская. 5 июня 1937. Л<енинград>» (экземпляр хранится в Музее Пушкинского Дома; текст надписи опубликован в кн.: Воспоминания. С. 177). См. илл. 30.

В архиве М. К. сохранилась подборка стихотворений Петровской за 1929–1933 гг. (35–7).

20

Ковалев В. А. Наставник. С. 85.

21

Азадовский М. Эпическая традиция в Сибири // Вестник просвещения. 1921. № 5–7. С. 1–16. Имеется отдельный оттиск. Несколько оттисков М. К. отправил в Москву (Б. и Ю. Соколовым) с Н. Н. Асеевым, покинувшим Читу в январе 1922 г. (см. письмо к Соколовым от 26 июля 1922 г.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 202).

22

Отчет о состоянии и деятельности Государственного института народного образования в Чите за 1921–1922 академ<ический> год. С. 35.

23

К. А. Ненадкевич (1880–1963), геохимик; заведовал Минералогическим кабинетом ГИНО. Впоследствии – профессор, член-корреспондент АН СССР. Лауреат Сталинской премии. Работал в Ленинграде; умер в Москве.

24

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 203.

25

Лев Петрович Якубинский (1892–1945), лингвист, автор работ по теории поэтического языка. Окончил историко-филологический факультет Петербургского университета в 1913 г. (одновременно с М. К.) и был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию.

26

Борис Викторович Томашевский (1890–1957), историк литературы, теоретик стиха и текстолог; пушкинист.

27

РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. № 299. Л. 4.

28

В 1920–1922 гг. на территории Забайкалья и Дальнего Востока использовались новые денежные знаки – рубли Дальневосточной республики (в народе их называли «буферками»). После присоединения ДВР к РСФСР эта «валюта» была выведена из обращения.

29

РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. № 299. Л. 5.

30

Видимо, М. К. знал о подготовленной в петроградском Институте истории искусств (по отделению «История словесных искусств») серии трудов под общим заглавием «Вопросы поэтики»; первые работы (А. Слонимского, Б. Томашевского, В. Жирмунского) вышли в 1923 г.; книги Б. Эйхенбаума и Ю. Тынянова – в 1924‑м.

31

См.: Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О. Русский Берлин 1921–1923: По материалам архива Б. И. Николаевского в Гуверовском институте. Paris, 1983. С. 330.

32

Там же. Видимо, просьба М. К. была частично исполнена. См. в его письме к Надежде Павловне от 7 марта 1923 г.: «Вчера получилось две посылочки с книгами из Берлина. Но, увы, то, что нужно было в первую очередь и в первую голову, того нет» (88–4; 10).

33

РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран.

34

РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 6.

35

«Кабинет языка и литературы находился в заведывании <так!> проф<ессора> М. К. Азадовского. Кабинет обладает небольшой библиотекой из 292 книг с 152 названиями <…>. В истекшем году кабинет пополнился собранием старинных книг и палеографических снимков. Кроме того, приобретено покупкой до 200 томов. Работы по обслуживанию кабинета велись исключительно студентами» (Отчет о состоянии и деятельности Государственного института народного образования в Чите за 1921–1922 академ<ический> год. С. 42).

36

М. К. утверждал, что за два года своего существования кружок имел свыше двадцати заседаний (см.: Историко-литературная работа в Сибири (1918–1925). С. 163).

37

Воспоминания о Николае Асееве / Сост. К. М. Асеева и О. Г. Петровская. М., 1980. С. 49.

38

Николай Михайлович Ханзинский (Хандзинский) (1888 – не ранее середины 1933; репрессирован), поэт, фольклорист, историк литературы. Ученик Азадовского (в Чите, затем – в Иркутске). Арестован в июне 1933 г., осужден на 10 лет.

39

Студент ГИНО; секретарь президиума Совета студентов.

40

См.: Камены: Сборник Историко-литературного кружка при Государственном институте народного образования в г. Чите. I. Весенний семестр 1922 года. С. 114–115. Перепечатано в: Отчет о состоянии и деятельности Государственного Института Народного Образования в Чите за 1921–1922 академ<ический> год. С. 57–58 (далее ссылки на сборник «Камены» приводятся в тексте указанием страниц).

41

Цит. по: Крусанов А. Русский авангард 1907–1932. Кн. 2. С. 458.

42

Георгий Владимирович Маслов (1895–1920), поэт; пушкинист. В 1913–1917 гг. – студент Петербургского (Петроградского) университета, участник Пушкинского семинария С. А. Венгерова. Служил в армии Колчака. Умер в Красноярске от сыпного тифа. Его поэма «Аврора» (о графине Авроре Шернваль) была издана посмертно (Пг., 1922) с предисловием Ю. Тынянова. М. К. близко знал Г. В. Маслова и его жену, поэтессу Е. М. Тагер. В письме к П. Л. Драверту от 15 июня 1929 г. он называет Маслова своим «университетским товарищем» (ЛНС. Т. 8. С. 224).

43

Покинув Читу в 1927 г., Харчевников с 1929 г. (и вплоть до ареста) заведовал Минусинским музеем им. Н. М. Мартьянова.

44

РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 8 об.

45

Крусанов А. Русский авангард 1907–1932. Т. 2. С. 471.

46

Сохранился экземпляр, отправленный М. К. из Читы (по-видимому, с оказией) Н. Л. Бродскому. Дата дарственной надписи: 26 июля 1922 г.

47

Статьи и письма. С. 15–42; перепечатано (пиратская публикация) в кн.: Милькеев Е. Л. Стихотворения. Поэмы. Письма / Сост., вступ. ст., примеч. и библиогр. А. П. Стрижева. Тобольск, 2010. С. 228–253.

48

В бакалаврской работе М. Ивановой сообщается, что приблизительно в те же (т. е. 1910–1920‑е) годы к творчеству Милькеева обратился И. Н. Розанов, использовавший материалы Института русской литературы (Пушкинский Дом), которые, «очевидно, не были известны ни Азадовскому, ни последующим исследователям» (Иванова М. Литературная биография Евгения Милькеева. Тарту, 2019. С. 3–4); М. Иванова указывает на сохранившийся черновик статьи Розанова о Милькееве (ОР РГБ. Ф. 653. Карт. 25. № 29).

49

А<задовский> М. Итоги научных утрат // Дальневосточный телеграф. 1921. № 115, 18 декабря; № 118, 25 декабря.

50

Авторство устанавливается нами по характерной стилистической манере (то же касается и других неподписанных текстов сборника). О В. П. Красногорском см. посвященную ему статью В. Анисимовой и В. Нехотина (Сюжетосложение и сюжетография: Научный журнал. (Новосибирск). 2018. № 1. С. 37–63).

51

Позднее в своей обзорной заметке М. К. отметит доклад В. П. Красногорского по методологии истории литературы, прочитанный на заседании кружка при историко-филологическом факультете Томского университета (Историко-литературная работа в Сибири (1918–1925). С. 162).

52

Оригинал хранился до 1949 г. в архиве М. К. Ныне: ОР РНБ. Ф. 8. № 18.

53

Флейшман Л., Хьюз Р., Раевская-Хьюз О. Русский Берлин 1921–1923: По материалам архива Б. И. Николаевского в Гуверовском институте. С. 331.

54

Сибирские огни. 1922. № 5. С. 185.

55

Книга и революция. 1923. № 2 (26). С. 64.

56

Там же. В советском двухтомном издании «Очерки русской литературы Сибири» (Новосибирск, 1982. Т. 2. С. 61) сказано, что «„Камены“ получили довольно резкую оценку в печати» (авторы раздела: Е. А. Куклина, Ю. С. Постнов, В. П. Трушкин, Л. Е. Элиасов). Такая формулировка представляется упрощенной и, по существу, неверной.

57

Трушкин В. Литературная Сибирь первых лет революции. Иркутск, 1967. С. 148 (книга посвящена М. К.: «Незабвенной памяти учителя моего…»).

58

Удалось, впрочем, выпустить отдельным изданием сборник Историко-литературного кружка под названием «Листовка поэтов» (Чита, 1922) – в сущности, оттиск из сборника «Камены» (с. 1–16): те же пять авторов (П. Дрягин, П. Незнамов, О. Петровская, В. Силлов, Е. Титов) и те же стихи. Напечатано на той же бумаге, что и «Камены» («Типография Военпура»). Причастность М. К. к появлению этого сборника не вызывает сомнений.

59

Азадовский М. Памяти С. А. Венгерова: (Венгеров-библиограф) // Вестник просвещения. 1922. № 1. С. 96–108. Номер вышел в апреле 1922 г.

60

Один из оттисков был подарен В. А. Силлову (дарственная надпись от 19 мая 1922 г.). См.: Молодяков В. Bibliophilica. М., 2008. С. 387.

61

См.: Томина В. П. М. К. Азадовский и библиография Сибири. С. 103.

62

См.: Историко-литературная работа в Сибири (1918–1925). С. 164.

63

Николай Николаевич Козьмин (1872–1938; репрессирован) – историк, этнограф, краевед, общественный деятель. В 1903–1906 гг. – правитель дел Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества, с 1910 г. – правитель дел (с 1914 г. – председатель) Красноярского отдела Общества. В 1920–1922 гг. находился в Харбине, откуда вернулся в Читу. В 1923 г. вернулся в Харбин. С 1924 г. – профессор истории в Иркутском университете. В 1927–1928 гг. – директор Иркутского государственного музея. Автор 20 отдельных книг и редактор 11 сибиреведческих изданий. Умер под следствием.

64

Азадовский М. Памяти В. Г. Короленко: (Сибирский пейзаж в творчестве Короленко) // Дело. 1922. № 20, 15 февраля. С. 3.

65

РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран.

66

С упоминания об этих «беседах» начинается книга М. К. «Беседы собирателя» (Иркутск, 1924. С. 3).

67

В конце статьи, предваряющей тексты причитаний, авторская помета: «Чита: лето 1922 г.». Эта дата фиксирует, скорее всего, завершение работы, поскольку М. К. обращался к этой теме еще в Томске. Так, на одном из заседаний, устроенном Институтом исследования Сибири совместно с Обществом этнографии, археологии и истории при Томском университете, он читал доклад «Ленские причитания» (см.: СЖС. 1923. Вып. 1. С. 144).

68

Труды Государственного института народного образования в Чите. Чита, 1922. С. 121–248.

69

Имеются в виду «Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым» (М., 1872. Т. 1; М., 1882. Т. 2). Издание представляет собой собрание похоронных, рекрутских, солдатских и свадебных причитаний, записанных Барсовым главным образом от крестьянки И. А. Федосовой, олонецкой вопленицы.

70

Азадовский М. Ленские причитания. Чита, 1922. С. 2.

71

Азадовский М. Ленские причитания. С. 10.

72

Там же. С. 9.

73

Там же. С. 72.

74

Там же. С. 70.

75

См.: Указатель 1983. С. 18–19.

76

Имеется в виду статья И. И. Ульянова «Воин и русская женщина в обрядовых причитаниях наших северных губерний» (Живая старина. 1914. № 3–4. С. 233–270), о которой упоминается в кн.: Азадовский М. Ленские причитания. С. 3.

77

Чистов К. В. «Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым» в истории русской культуры // Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым / Изд. подгот. Б. Е. Чистова, К. В. Чистов. СПб., 1997. Т. 1: Похоронные причитанья. С. 413.

78

Иванова 2009. С. 342.

79

См. примеч. 77.

80

М. К. был знаком с ним, хотя «мало и бегло» (Статьи и письма. С. 173; письмо М. К. к Е. Д. Петряеву от 12 августа 1951 г.).

81

Обзор деятельности Забайкальского отдела Русского географического общества и Краевого музея имени А. К. Кузнецова за тридцать лет 1894–1924. Чита, 1924. С. 70–71.

82

1 апреля 1923 г. на общем заседании Забайкальского отделения Русского географического общества Харчевников сделал сообщение на эту тему (Там же. С. 71).

83

РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 5–5 об. К этому письму М. К. приложил «оттиск своей последней работки» (видимо, статью «Эпическая традиция в Сибири») и сборник «Камены».

84

Черновой автограф (или другой вариант) этой заметки сохранился в архиве М. К. (1–8; в конце рукописи помета: «Томск, 1921»).

85

Краткая история русской литературы: С портретами виднейших писателей и с приложением Истории русской цензуры / Под ред. И. Л. Верующего. Нью-Йорк, 1919.

86

Неизвестная заметка М. К. Азадовского / Публ. К. М. Азадовского // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома за 2012 год. СПб., 2013. С. 625.

87

См.: Там же. С. 622–632.

88

Известия Государственного института народного образования. Чита, 1923. Кн. 1. С. 299.

89

Там же. С. 302.

90

Федор Иванович Бальдауф (1800–1839), сибирский поэт.

91

Азадовский М. Из литературы об областном искусстве // Известия Государственного института народного образования в г. Чите. Кн. 1. С. 322. Перепечатано в кн.: Сибирские страницы. С. 273–282.

92

Азадовский М. Из литературы об областном искусстве. С. 315.

93

Там же. С. 316.

94

Там же. С. 318.

95

Там же. С. 319.

96

См. подробнее главы XVII и XXIX.

97

Внепартийная, политическая, общественная и литературная газета «Дальневосточный телеграф» была официальным правительственным органом ДВР. Первый номер вышел 3 августа 1921 г., последний – 22 ноября 1922 г. В газете публиковались Н. Асеев, С. Третьяков и другие «футуристы».

Остается открытым вопрос, является ли М. К. автором нескольких коротких рецензий, появившихся в «Дальневосточном телеграфе» в феврале – июле 1922 г. за подписью «Константинович» (всего около 10 заметок). В. П. Томина не сомневалась в авторстве М. К. (см.: Томина В. Энциклопедист Сибири // Забайкальский рабочий (Чита). 1974. № 134, 11 июня. С. 4), однако ее утверждение нуждается, на наш взгляд, в доказательствах.

Приведем известные нам публикации за подписью «Константинович»: 1) Смена всех [рец. на кн.: Смена вех. Прага, 1921)] // Дальневосточной телеграф. 1922. № 156, 12 февраля; 2) Среди книг [рец. на журнал «Красная новь» (1921. № 3)] // Там же. 1922. № 213, 26 апреля; 3) Среди книг [рец. на журнал «Красная новь» (1921. № 4)] // Там же. 1922. № 234, 21 мая; 4) Литературные последыши (Петербургский сборник. Пг., 1922) // Там же. 1922. № 245, 4 июня; 5) Сквозь войну и революцию [рец. на. кн.: Эренбург И. Необычайные похождения Хулио Хуренито. М.; Берлин, 1922] // Там же. 1922. № 274, 9 июля.

98

РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. № 299. Л. 7.

99

Миха А. Горький опыт // Красный студент. 1923. № 6, 29 марта. С. 2.

100

РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. № 299. Л. 9 об.

101

«…Издательская деятельность здесь сильно сократилась, – писал М. К. к Л. Я. Штернбергу 5 декабря 1922 г. – С переменой, которая здесь произошла в структуре власти, разнообразные издания, которые намечало М<инистерство> Н<ародного> П<росвещения>, прекратились, и едва ли едва останется один орган» (СПбФ АРАН. Ф. 282. Оп. 2. № 2. Л. 4). Частично это письмо опубликовано в кн.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 204–205.

102

А. В. Харчевников.

103

4 марта 1923 г. Н. Н. Козьмин читал в Краевом музее им. А. К. Кузнецова (на общем заседании Забайкальского отделения Русского географического общества) доклад «Историческое предание бурят и их соседей о бурятах».

104

Знакомая М. К. и Н. П. Азадовских.

105

Имеется в виду сборник: «Конский сад. Вся банда. Имажинисты» (М., 1922). Участники: И. Грузинов, С. Есенин, Р. Ивнев, А. Кусиков, А. Мариенгоф, М. Ройзман, В. Шершеневич, Б. Эрдман, Н. Эрдман.

106

Николай Дмитриевич Бушмакин (1875–1936), ученый-анатом, с 1918 г. – профессор Иркутского университета (кафедра нормальной анатомии), в 1920–1929 гг. – его ректор. С 1930 г. – заведующий кафедрой анатомии в Хабаровском ун-те, с 1932 г. – заведующий кафедрой анатомии в медвузе больницы им. И. И. Мечникова (Ленинград).

Личное знакомство М. К. с Бушмакиным могло состояться еще в томский период.

107

Имеется в виду Моисей Матвеевич Рубинштейн (1878–1953), психолог, педагог и фиолософ, первый ректор Иркутского университета (1918–1920), окончательно покинувший Иркутск в начале 1923 г.

108

Дата на телеграмме, написанная карандашом (1921), явно ошибочна.

109

ГАРФ. Ф. 298. Оп. 1. № 21. Л. 85.

110

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 205.

111

Александр Гаврилович Бармин (1900–1952), в 1921–1922 гг. – студент ГИНО. Летом 1923 г. М. К. направил его в Петроград для дальнейшей учебы. «Если вся наша работа, – писал он. Б. М. Эйхенбауму 20 августа 1923 г., рекомендуя своего питомца, – оправдывается, гл<авным> обр<азом>, нашими учениками, то мне думается, в Ал<ександре> Гавр<иловиче> моя работа значительно уже оправдана. На него я возлагаю большие надежды. В Петроград он едет по моему настоянию, главным образом, для работы у Вас и В. М. Жирмунского.

Мне было бы очень радостно знать, что Вы возьмете его под свое крылышко, введете в свой семинар и порекомендуете В. М. Жир<мунско>му. Уверен, что Вы об этом не пожалеете. Правда, благодаря читинским условиям у него много недочетов в разных областях, но он умеет работать – и быстро выпрямится и скоро сотрет с себя следы провинции. Между прочим, кроме семинарской работы у меня, он проделал большую самостоятельную педагогическую работу, руководя группой на рабфаке (по словесности)» (РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. № 299. Л. 10).

По-видимому, Эйхенбаум прислушался к рекомендации М. К.: помог Бармину поступить в Институт истории искусств, где тот и учился в 1923–1927 гг. на Высших курсах искусствоведения. Однако, охладев к научной работе, Бармин увлекся литературной деятельностью: стал прозаиком-очеркистом, писал детские повести, опубликовал исторический роман «Руда» (1935) и т. д. В середине 1930‑х гг. был арестован и выслан в Алма-Ату. В Сибирь не вернулся; умер в Ленинграде. Никаких следов его общения с М. К. после 1923 г. не обнаружено.

112

Письмо Л. В. Ермолиной к Л. В. от 17 мая 1980 г. (92–11; 6).

113

Всеволод Федорович Бочаров (1902 – после 1939; репрессирован).

114

Публикуется в соответствии с оригиналом.

115

Подпись неразборчива.

116

СПбФ АРАН. Ф. 282. Оп. 2. № 2. Л. 5.

1

Александр Михайлович Ремезов (1877–1959), кандидат богословия; в 1917–1920 гг. – директор Иркутского учительского института, преобразованного затем в Восточно-Сибирский педагогический институт. С 1923 г. продолжал работу на кафедре русской литературы ИРГОСУНа в качестве ассистента.

2

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 32.

3

См.: Виноградов Г. С. Самоврачевание и скотолечение у русского старожильческого населения Сибири // Живая старина. 1915. № 4. С. 325–432.

4

В письме к М. К. от 17 октября 1943 г. из Алма-Аты Виноградов упоминает о том, что «через семь месяцев» минет четверть века со времени их первой встречи (ЛНС. Т. 1. С. 205).

5

Письмо от 27 октября 1925 г. из Ленинграда.

6

См.: Очерки. С. 5.

7

Литературный музей Пушкинского Дома.

8

https://elibrary.ngonb.ru/catalog/5307 (дата обращения: 01.08.2024).

9

Кудрявцев Ф. А. М. К. Азадовский – профессор Иркутского университета 20‑х годов // Воспоминания. С. 58.

10

См.: Главнейшие литературоведческие семинарии (исследовательского характера) на педагогическом факультете 1923–1929 // Историко-литературные опыты / Под ред. М. К. Азадовского. Иркутск, 1930. С. 122 (Труды кабинета литературы при педагогическом факультете Иркутского гос. ун-та. Т. 2). С. 122.

11

Власть труда. 1924. № 127, 4 июня. С. 3.

12

М. К. познакомился с Репчанской осенью 1923 г., и, по его настоянию, она записала свои «Воспоминания о Виардо и ее отношениях к Тургеневу». Желая их обнародовать, М. К. подготовил в феврале 1928 г. небольшой «этюд», предназначенный для пушкинодомского сборника «Памяти А. Ф. Кони» (Л.; М., 1929), однако по неизвестной причине публикация не состоялась. Воспоминания Репчанской с предисловием и примечаниями М. К., прокомментированные Л. В., опубликованы в иркутском альманахе «Ангара» (1963. № 1 (58). Январь – март. С. 115–119).

13

Анна Александровна Богданова (1903 – после 1981), историк литературы. Выпускница Иркутского университета. С 1930 г. – в Новосибирске, где работала в различных учебных заведениях; заведовала кафедрой русской литературы в местном Педагогическом институте. Многолетний корреспондент М. К.

14

Дмитрий Андреевич Болдырев-Казарин (1898–?), художник, исследователь народного искусства. Покинул Иркутск в 1924 г.

15

Сергей Николаевич Лаптев (1887–1993), географ. Заведовал в ИРГОСУНе кафедрой географии и этнографии (на той же кафедре работал Г. С. Виноградов).

16

Михаил Васильевич Муратов (1892–1957), историк, краевед, архивист; в 1910–1920‑х гг. занимался изучением русского сектантства. С 1920 по 1923 г. преподавал в ИРГОСУНе. С середины 1923 г. переехал в Москву.

17

Василий Иннокентьевич Подгорбунский (1894–1961), археолог, этнограф, специалист по культуре бурят и якутов. Преподавал в Иркутском университете. В 1951 г. был осужден на 10 лет (освободился в 1955 г.).

18

НА РГО. Ф. 1–1916. № 1–2. Л. 60 (сообщение ВСОРГО, отправленное на имя Ю. М. Шокальского 22 мая 1923 г.).

19

См.: «Провинциальная наука»: Этнография в Иркутске в 1920‑е годы / Сост., автор вступ. ст. и библиогр. словаря А. А. Сирина. Иркутск, 2013. С. 28.

20

Гольдфарб С. Непрочитанный Исаак: История жизни и любви эсера Ис. Гольдберга. С. 361, 365–366.

21

Доклад был прочитан в начале февраля 1924 г. «На этой же неделе, – писал Гольдберг 10 февраля Анне Кроль, – читал небольшой доклад в литературно-исторической секции Географического общества. Секция эта организовалась недавно, и я в ней товарищ председателя; принимают участие тут профессора и преподаватели университета, учащиеся и вообще интересующиеся краевой художественной литературой. В секции намечен, между прочим, доклад о моем творчестве. Любопытно будет послушать, как меня будут разбирать по косточкам!» (Там же. С. 338)

22

В этом журнале состоялась первая публикация рассказа (1924. № 46, 16 ноября. С. 5–12).

23

Гольдберг И. Бабья печаль. Иркутск, 1925. С. 3–4.

24

См.: Зуляр Ю. А. ВСОРГО как организатор и координатор краеведения в регионе (1917–1930) // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 1. С. 62–70.

25

Павел Павлович Хороших (1890–1977), этнограф, историк, библиограф, краевед, музеевед. В 1922–1926 гг. заведовал этнографическим отделом Иркутского научного (краеведческого) музея. Преподаватель Иркутского университета. Автор работ по этнографии и культуре бурятского и якутского народов. В 1931 г. был арестован и осужден на три года. В 1947 г. вернулся в Иркутск и руководил краеведческим музеем.

26

Власть труда. 1922. № 75, 1 апреля. С. 3.

27

Этнографический бюллетень. 1923. № 3. Март. С. 22 (раздел «Из жизни Географического общества»).

28

См.: Очерки по землеведению Сибири. Иркутск, 1924 (Известия Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Т. 47). «Отчет» подверстан к основной части (отд. пагинация).

29

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 205.

30

СПбФ АРАН. Ф. 282. Оп. 2. № 2. Л. 10. Бо́льшая часть этого письма опубликована Л. В. (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 307–308).

31

СЖС. 1924. Вып. 2. С. 176.

32

Северная Азия. 1925. № 1–2. С. 152 (рецензия К. Дубровского).

33

Этнография. 1927. № 1. С. 234.

34

СПбФ АРАН. Ф. 202. Оп. 2. № 7. Л. 2.

35

Первый номер «Этнографии» вышел под редакцией В. Д. Виленского-Сибирякова, Д. А. Золотарева, С. Ф. Ольденбурга, Б. М. Соколова и Л. Я. Штернберга; Б. М. Соколов значился также ответственным секретарем. Впоследствии состав редколлегии менялся.

36

«Художественный фольклор» издавался как орган фольклорной подсекции литературной секции Государственной академии художественных наук; главным редактором был Ю. М. Соколов.

37

СЖС. 1924. Вып. 2. С. 176.

38

То же, что старина, «бывальщина».

39

ЛНС. Т. 1. С. 211 (письмо к М. К. без даты, судя по содержанию – 1924 г.).

40

Имеется в виду книга «Беседы собирателя» (см. о ней далее).

41

В 1927–1928 гг. Ольденбург дважды выступал в печати с развернутыми рецензиями, посвященными «Сибирской живой старине».

42

Азадовский М. Пути этнографических изучений ВСОРГО // СЖС. 1926. Вып. 2 (6). С. 60–61. Под «малыми народностями» подразумевались в первую очередь буряты и якуты.

43

Там же. С. 60.

44

Новый Восток. 1926. Кн. 13 и 14. С. 443–445 (рецензент – Н. Леонов).

45

СЖС. 1923. Вып. 1. С. 2.

46

СЖС. 1924. Вып. 2. С. 3.

47

См.: Дьякова О. П. Г. С. Виноградов и его работы по детской этнографии в сборниках «Сибирская живая старина» // Известия Омского гос. историко-краеведческого музея. 2003. № 10. С. 59–62.

48

«Едва ли скоро может представиться возможность опубликования работы целиком (она должна занять приблизительно 20 печатных листов)», – скорбно заметил М. К. во вступлении к своей публикации (СЖС. Вып. 2. С. 191).

49

Эта сторона «Сказок Верхнеленского края» привлечет со временем внимание исследователей. Одна из студенток Иркутского университета даже написала в 1940–1941 гг. работу «Сказки Верхнеленского края как диалектологический материал» и получила «хорошие результаты» (см.: Тропин Г. В. Краткий обзор диалектологических изучений Иркутской области // Труды Восточно-Сибирского гос. ун-та: Сборник статей профессоров и преподавателей историко-филологического факультета Иркутского гос. ун-та. 1944. Иркутск, 1944. Т. 2, вып. 4: 1918–1943. С. 153–154).

50

Антип Ломтев – пермский сказитель, чьи сказки записал и опубликовал Д. К. Зеленин (см.: Великорусские сказки Пермской губернии: Сборник Д. К. Зеленина. Пг., 1914).

51

Во второй книжке «Сибирской живой старины» помещена статья М. В. Красноженовой «Взятие „снежного городка“ в Енисейской губернии» (с. 21–37).

Мария Васильевна Красноженова (1871–1942), фольклорист, этнограф, краевед. Жила в Красноярске. Многолетний корреспондент М. К., тепло откликнувшегося на ее 45-летний юбилей (см.: Советский фольклор: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1936. Вып. 2–3. С. 460–461) и выпустившего под своей редакцией собранные ею «Сказки Красноярского края» (Л., 1937).

52

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1 (тираж – 375 экз.).

53

Из письма к Н. В. Здобнову от 5 января 1927 г.

54

Азадовский М. Сказки Верхнеленского края. Вып. 1. С. VI.

55

18 сентября 1927 г. С. Ф. Ольденбург писал М. К.: «Вчера скончался Кони, последний из могикан. Вы, наверное, напишете о нем в сибирских газетах или журналах. Это был большой и хороший человек, понявший, несмотря на возраст, революцию и работавший много на новую Россию» (68–5; 3).

56

На стр. XIII изложена история гибели материалов Ленской экспедиции в сейфе петроградского банка.

57

Národopisný vĕstník českoslovanský. 1928. Roč. XXI. Č. 1–4. Публикации текстов Винокуровой и Аксаментова (из обоих выпусков «Сибирской живой старины» и чешского издания) объединены в кн.: Азадовский М. К. Восточносибирские сказки. Сказки Верхнеленского края. Сказки из разных мест Сибири. Ленские причитания / Сост., подгот. текстов, вступ. ст., коммент. А. А. Горелова. СПб., 2006 (Полное собрание русских сказок. Довоенные собрания. Т. 13).

58

СЖС. 1924. Вып. 2. С. 191. Имеется в виду работа «Материалы по библиографии Сибири. Периодические издания за десятилетие от труда Межова до конца XIX века (1891–1900)» (см. главу IV).

59

См.: Очерки истории книжной культуры Сибири и Дальнего Востока. Новосибирск, 2002. Т. 3: 1917–1930 гг. С. 327.

60

Вопросы новой школы. Иркутск, 1925. С. 163–193 (Сборник трудов гос. Иркутского ун‑та. Вып. 9). М. К. был одним из редакторов этого издания. Одновременно был напечатан и отдельный оттиск на 24 страницах.

61

Жизнь Бурятии. 1925. № 1–2. С. 10.

62

Неосуществленными оказались и другие «бурятские» замыслы М. К.: издание на русском языке корпуса бурятских сказок и «небольшой очерк о Бурятии и бурятах в русской художественной литературе» (Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 212–213 (письмо к Е. М. Залкинду от 27 августа 1942 г.)). О написанной в 1943 г. (и до настоящего времени не опубликованной) статье М. К. «История бурят-монгольской фольклористики» см. в статье «Из научного наследия М. К. Азадовского» (Азадовская 1978), а также в главе XXXIII.

63

Азадовский М. Этнография в Сибири: Обзор этнографических изучений в Сибири за 1918–1925 гг. // Северная Азия. 1926. № 5–6. С. 111–132.

64

Указатель 1983 фиксирует 86 рецензий.

65

Ср. шутливый пассаж в письме М. К. к Здобнову от 4 марта 1929 г.: «Вы, наверное, скоро начнете кричать: „Пощадите! Еще одна рецензия – когда же конец будет!“ – Ничего не поделаете – сами вызывали этого духа, теперь расхлебывайте. И еще будет!»

66

Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 55.

67

Примером такой рецензии может служить отзыв М. К. на кн.: «Первые шаги краеведа»: Сборник статей: Пособие для школьных работников и начинающих краеведов / Под ред. Н. А. Дорогутина и М. В. Муратова. Иваново-Вознесенск, 1926 (Просвещение Сибири (Новосибирск). 1926. № 8. С. 104–105). Видимо, в данном случае М. К. считал нужным поддержать тех участников сборника, с которыми он был связан лично: М. В. Муратова, Б. М. Соколова, С. Н. Чернова и др. Впрочем, и здесь М. К. позволил себе в заключение легкий упрек: «…грязноватая бумага, на которой отпечатан сборник».

О знакомстве М. К. с коломенским краеведом Николаем Алексеевичем Дорогутиным (1897–1937; расстрелян) сведений не имеется.

68

Северная Азия. 1926. № 4. С. 120–123. Подпись: М. Ир-ский (т. е. М. Иркутский).

69

Вероятно, М. К. рецензировал книгу Б. Г. Кубалова «Декабристы в Восточной Сибири» (Иркутск, 1925), однако обнаружить эту рецензию (как и отклик М. К. на какую-либо другую книгу Кубалова) не удалось.

О реакции Кубалова на рецензию за подписью «М. Ир-ский» сведений не имеется. Судя по тому, что в 1950‑е гг. между учеными возобновилась оживленная деловая дискуссия (см.: Статьи и письма. С. 179–188), их личные отношения, завязавшиеся в 1920‑е гг. в Иркутске, не были разорваны.

70

А. Н. Турунов.

71

Анатолий Михайлович Мышкин (1879 – после 1943), преподаватель кафедры русского языка и литературы на педфаке ИРГОСУНа. Арестован и осужден в 1938 г., в 1939 г. реабилитирован.

72

Павел Васильевич Зицерман (1883–1942), последний городской голова Иркутска (1919–1920). Окончил юридический факультет Московского университета. В 1917–1919 гг. – член партии эсеров. Один из инициаторов открытия в Иркутске университета; с 1923 г. – декан педфака. Арестован в 1938 г.; в 1940 г. отправлен в ссылку, где и умер.

73

Наталья Михайловна Веснина (урожд. Багриновская; 1891–1985), певица; жена В. А. Веснина.

74

Имеется в виду книга «Беседы собирателя» (1924).

75

Виктор Александрович Веснин (1882–1950), архитектор и общественный деятель, первый президент Академии архитектуры СССР (с 1936 г.), председатель Союза архитекторов СССР (с 1937 г.).

76

Неразлучные (франц.).

77

К. Н. Малаховская, жена В. А. Малаховского.

78

Павел Никитич Сакулин (1868–1930), литературовед; профессор Московского государственного университета; член-корреспондент (с 1929 г. – действительный член) АН СССР; председатель Общества любителей российской словесности при Московском университете. В последние годы жизни – директор Пушкинского Дома. Из письма М. К. к Сакулину от 25 июня 1924 г. явствует, что они впервые встретились еще до 1918 г. в Петербурге в кабинете А. А. Шахматова (РГАЛИ. Ф. 444. Оп. 1. № 64. Л. 1). 9 июля 1925 г. Сакулин благодарит М. К. за присланные «Ленские причитания», сборник «Камены» и статью «Н. Бестужев – этнограф»: «Москва уже давно знакома с Вашими трудами и давно привыкла ценить их» (70–3; 1). Сакулин, безусловно, знал также «Беседы собирателя» и «Сказки Верхнеленского края». «Мысль о творческой роли сказочника, – отмечал он, – усиленно разрабатывается теперь русскими исследователями (бр<атьями> Соколовыми, Марком Азадовским и др.)» (Сакулин П. Н. Русская литература: Социолого-синтетический обзор литературных стилей. М., 1928. Ч. 1: Литературная старина. С. 71).

79

М. К. был принят в члены Русского библиографического общества постановлением общего собрания от 9 июня 1924 г.; официальное уведомление – от 24 июня 1924 г. (67–43). Общество прекратило свою деятельность в 1930 г.

80

Председателем Общества в 1920–1929 гг. был Богдан Степанович Боднарский (1874–1968), книговед, библиограф, организатор библиотечного дела.

81

Имеется в виду Пушкинская комиссия Общества любителей российской словесности при Московском университете; ее председателем был Н. К. Пиксанов, заместителем председателя – М. А. Цявловский. Созданная в 1909 г. комиссия занималась изучением и популяризацией пушкинского наследия.

82

И. Н. Розанов.

83

В Ленинграде М. К. пробыл всего несколько дней, но успел повидаться с Б. Л. Модзалевским и Ю. Г. Оксманом.

84

Центральный музей народоведения (впоследствии Музей народов СССР) был открыт в Москве в 1924 г.; просуществовал до начала Великой Отечественной войны как один из важнейших центров этнографической работы в стране. Б. М. Соколов был его первым директором. Музей располагался в усадьбе графа М. А. Дмитриева-Мамонова на Воробьевых горах, известной как «Мамонова дача».

85

Согласно резолюции съезда, на оргбюро были возложены функции краеведческого бюро Иркутской губернии (см.: СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 357); со временем роль оргбюро еще более возросла – бюро фактически превратилось в восточносибирский отдел Центрального бюро краеведения. Его председателем (после отъезда М. Е. Золотарева) стал Н. Н. Козьмин, сложивший свои полномочия лишь в мае 1931 г.

86

В журнале «Краеведение» отзыв о «Сибирской живой старине» не появился. В одном из писем к П. К. Казаринову (письмо не датировано; судя по содержанию – конец 1925 г.) М. К. сообщает: «…Недели две тому назад вышел № 4 „Краеведения“. Рецензии на „Жив<ую> Старину“ опять нет. Святский, извиняясь, указал мне, что виной всему – юбилей. Целый ряд лиц хотел написать рецензию, но Серг<ей> Фед<орович> Ольд<енбург> оставил ее за собой – дотянул до последней минуты, и юбилей (200-летие Академии наук. – К. А.) теперь прервал все. Святский мне говорил, что начало рецензии он сам видел на столе у С<ергея> Ф<едоровича>» (ГАИО. Ф. 480. Оп. 1. № 52. Л. 28 об.).

Даниил Осипович Святский (1881–1940) – астроном, метеоролог, историк науки; в 1920‑е гг. – член бюро и ученый секретарь Центрального бюро краеведения. Был арестован летом 1930 г., работал на строительстве Беломоро-Балтийского канала. Умер в Актюбинске.

87

Краеведческий труд (Иркутск). 1924. 23 ноября. С. 5.

88

Грищев В. А. Хроника иркутского краеведения по материалам газеты «Власть труда» (1920–1925) // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 158.

89

См. подробнее: Виноградова С. А. Первый Восточно-Сибирский краеведческий съезд (1925) // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 1. С. 31–37; Полищук Ф. М. Первый Восточно-Сибирский краеведческий съезд: (По материалам ГАИО) // Там же. С. 37–44.

90

Тезисы обоих выступлений см. в кн.: Первый Восточно-Сибирский краеведческий съезд. Иркутск 1925. С. 51–52 и 67–68.

91

Там же. С. 125 и 133–134.

92

Это можно заключить по рекламной информации на обратной стороне титульного листа «Бюллетеня ВСОРГО № 6»: «Вышел в свет выпуск III–IV сборник<а> „Сибирская Живая старина“…» и т. д. По всей видимости, «Бюллетень» появился между серединой апреля и второй половиной мая 1925 г., о чем позволяет судить подверстанный к нему (и отсутствующий в выпуске 3–4 «Сибирской живой старины») «Краткий отчет деятельности Восточно-Сибирск<ого> Отдела Русск<ого> Географического Общества в тек<ущем> году. (1‑го мая 1924 – 1‑го апреля 1925 г.)». В Библиотеке Академии наук хранится экземпляр шестого «Бюллетеня ВСОРГО» с автографом М. К.: «Дорогому Борису Львовичу Модзалевскому от редактора. Ирк<утск> – 24–V–1925».

93

Подготовленные М. К. материалы Первого Восточно-Сибирского краеведческого съезда были посвящены (и в «Бюллетене», и в «Сибирской живой старине») «старейшему сибирскому краеведу» А. К. Кузнецову – в связи с его 80-летием.

94

Северная Азия. 1925. № 4. С. 116.

95

СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 41.

96

Там же. С. 53.

97

Кто именно способствовал «Сибирской живой старине» своими «взносами», в точности неизвестно. «Теперь я знаю, что „Сибир<скую> Старину“ и все ваши труды вы печатаете на свои средства…» – писал А. А. Макаренко (ЛНС. Т. 1. С. 211 (письмо к М. К. без даты, судя по содержанию – 1924 г.)).

98

Азадовский М. К. Этнография в Сибири: Обзор биографических изучений в Сибири за 1918–1925 гг. // Северная Азия. 1926. № 5–6. С. 118.

99

Имеется в виду «„Покойнишный вой“ по Ленине», опубликованный Н. М. Хандзинским (СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 53–64).

100

Автор имеет в виду статью Г. С. Виноградова «Детская сатирическая лирика» (Там же. С. 65–106).

101

Имеется в виду статья М. В. Красноженовой «Взятие „снежного городка“ в Енисейской губернии» (СЖС. 1924. Вып. 2. С. 21–37)

102

Элиаш Н. Изучение сибирского фольклора за последние годы (1921–1925 гг.) // Северная Азия. 1925. № 5–6. С. 96.

103

Микст (лат. mixtum) – совместный, смешанный.

104

Соколов Б., Соколов Ю. Поэзия деревни: Руководство для собирания произведений устной словесности. М., 1926.

105

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 357 (3). Л. 3.

106

Сибирские огни. 1924. № 4. С. 195.

107

Там же.

108

Беседы собирателя 1924. С. 72.

109

Северная Азия. 1925. № 1–2. С. 150–151.

110

[Б. п.] Цикл лекций при этнологической секции ВСОРГО // Власть труда. 1924. № 134, 13 июня. С. 3.

111

См.: Zelenin D. Die russische (ostslavische) volkskundliche Forschung in den Jahren 1914–1924 // Zeitschrift für slavische Philologie. 1924. Bd. 1, № 1–2, 3–4; 1925. Bd. 2, № 1–2; 1927. Bd. 4, № 3–4. Журнал был основан и издавался с 1924 г. М. Фасмером.

112

Власть труда. 1924. № 154, 6 июля. С. 5 (хроника местных событий «Иркутский день»).

113

Виноградов Г. С., Черных П. Я. О собирании материала для словаря русского старожилого населения Сибири: Опыт программы. Иркутск, 1924; Виноградов Г. С. Детский фольклор и быт: Программа наблюдений. Иркутск, 1925; Малаховский В. А. Об изучении русских говоров Сибири: Опыт инструкций. Иркутск, 1925.

114

Предполагалось, что эту серию также будет редактировать М. К.

115

Этнография. 1926. № 1–2. С. 154.

116

Краеведение. 1926. № 3. С. 394.

117

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 34.

118

М. К. впервые посетил Котокель летом 1919 г. (см. выше с. 241). Летом 1925 г. в те же места был командирован В. А. Малаховский «для диалектологических наблюдений» (Этнологическая Секция в 1925–26 году // СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 165; существует оттиск с отдельной пагинацией).

119

Беседы собирателя 1925. С. 56.

120

[Б. п.] Этнологическая секция в 1924 году // СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 187. Поездка была осуществлена М. К. «без денежной субсидии».

121

Краткий очерк деятельности Восточно-Сибирск<ого> Отдела Русск<ого> Географического общества в тек<ущем> году (1‑го мая 1924 – 1‑го апреля 1925 г.). С. 146.

122

См.: Грищев В. А. Хроника иркутского краеведения: по материалам газеты «Власть труда» (1920–1925) // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 152.

123

Аршан (в переводе с бурятского «целебная вода») – курортный поселок в Тункинском районе Бурятии; расположен в 250 км от Иркутска.

124

В издании 1940 г. в статье «Сказочник Тункинской долины» М. К. уточняет: «…он <Е. И. Сороковиков> прочел много исторических романов; ему прекрасно известны имена Пушкина, Ершова, Гоголя; он читал Фламмариона и даже Владимира Соловьева» (Сказки Магая (Е. И. Сороковикова): Записи Л. Элиасова и М. Азадовского / Под общ. ред. М. Азадовского. М., 1940. С. XII).

125

Отчет М. К. Азадовского о летних работах в Тункинском крае // СЖС. 1926. Вып. 1 (5). С. 171–173. То же в виде оттиска с отдельной пагинацией (с. 8–11).

126

Гольдфарб С. Непрочитанный Исаак: История жизни и любви эсера Ис. Гольдберга. С. 379.

127

Давид Яковлевич Шиндер (1888 – 1960‑е), финансист, банковский служащий; бундовец-интернационалист, революционер (с 1902 г.). Осужден в 1908 г. в Одессе военно-окружным судом на 6 лет каторги. Подвергался арестам и в советское время. С 1924 г. – сотрудник издательства «Прибой». Приезжая в Ленинград в 1920‑е гг., М. К. не раз останавливался у Шиндеров. См. о нем: Политическая ссылка и каторга: Биографический справочник Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев. М., 1929. С. 644.

128

Фридрих Кауфман (1863–1941), немецкий медиевист, лингвист, заведующий кафедрой в Кильском университете.

129

Эти слова подтверждают факт личного общения М. К. и Ольденбурга осенью 1925 г. (притом что Ольденбург как непременный секретарь Академии наук был целиком поглощен в те недели делами, связанными с юбилейным торжеством). О том же свидетельствует и дарственная надпись на книге «Ольденбург С. Ф. Европа в сумерках на пожарище войны. Впечатления от поездки в Германию, Англию и Францию летом 1923 года» (Пг., 1924): «Дорогому Марку Константиновичу Азадовскому неутомимому работнику и блестящему организатору на добрую память от искренне ему преданного С. Ольденбурга» (80–5).

130

«Folklore Fellows Commnications» (FFC) – сборники и монографии Международной федерации фольклористов при Гельсингфорсском (Хельсинкском) университете (с 1910 г. по настоящее время). См.: Иванова 2009. С. 48–50 .

131

В списке работ, приложенных к Отчету, значится «Тургенев и Жерар де Нерваль (в рукописи)» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 56 об.). Текст этой статьи до настоящего времени не обнаружен.

132

Публикация в сборнике «Памяти Н. А. Котляревского» (Л., 1926) не состоялась; возможно, статья была представлена с опозданием. Напечатано в кн.: Труды Иркутского гос. ун-та. 1927. Вып. 12. С. 3–28 (существует отдельный оттиск).

133

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 53–55 об.

134

См.: Zeitschrift des Vereins für Volkskunde (Berlin). 1925/1926. Bd. 35–36. S. 195–196. В некрологе «Памяти Ю. Ив. Поливки» М. К. отмечает, что это был первый отклик на появление «Сибирской живой старины» – «раньше еще, чем успели высказаться <…> советские специалисты» (Труды Института славяноведения Академии наук СССР. 1934. Т. 2. С. 380).

135

Переписка М. К. с И. Поливкой была полностью подготовлена к печати Л. В. еще в начале 1960‑х гг. 15 марта 1965 г. Л. В. сообщала С. В. Житомирской, что ее работа появится в одном из ближайших номеров «Трудов Института этнографии»; однако публикация не осуществилась. Десять писем М. К. к Поливке за 1926–1931 гг. опубликованы в кн.: Из писем М. К. Азадовского —1.

136

Národopisný vĕstník českoslovanský. 1928. Roč. 21.

137

См.: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 211 (письмо М. К. к К. Крону от 30 декабря 1925 г.).

138

Михаил Павлович Алексеев (1896–1981), историк литературы, компаративист. Действительный член АН СССР (1958).

139

Переписка М. К. Азадовского с М. П. Алексеевым / Вступ., примеч., публ. К. М. Азадовского // Сибирские огни. 1988. № 12. С. 157 (публикация ограничивается 1925–1926 гг.).

140

Согласившись на предложение Азадовского, М. П. Алексеев не скрывал, что рассматривает ИРГОСУН как временное место работы. «…Меня усиленно приглашают в Иркутский университет, и я склонен принять приглашение, уехать в Сибирь на два года, чтобы потом легче было перебраться в Петербург», – писал он Б. Л. Модзалевскому 12 января 1927 г. (Из переписки Б. Л. Модзалевского / Публ. Е. И. Семенова // Пушкинский Дом: Статьи. Документы. Библиография. Л., 1982. С. 223).

141

Обе книги хранятся в Библиотеке ИРЛИ.

1

М. С. Лунин.

2

См.: А<задовский> М. Сибирь и предстоящий юбилей декабрьского восстания 1825 г. // Известия Центрального бюро краеведения. 1925. № 5. С. 160.

3

См.: Кудрявцев Ф. Первый декабрист В. Ф. Раевский в Олонках // Сибирь и декабристы: Статьи, материалы, неизданные письма, библиография / Под ред. М. К. Азадовского, М. Е. Золотарева, Б. Г. Кубалова. Иркутск, 1925. С. 65–76 (сборник издан Иркутским губисполкомом; надзаголовок: Иркутская комиссия по подготовке юбилея декабрьского восстания). Ранее статья Ф. А. Кудрявцева публиковалась в газете «Власть труда» (1924. № 255, 4 ноября. С. 2).

4

Азадовский М. Николай Бестужев – этнограф. Иркутск, 1924 (отд. оттиск). С. 3.

5

Там же. С. 17.

6

Статья Н. Бестужева републикована в сб. «Декабристы в Бурятии» (Верхнеудинск, 1927. С. 41–78). Вводное примечание к этой статье (с. 76) позволяет предположить, что ее публикатором (во всяком случае, инициатором публикации) был опять-таки М. К., воздержавшийся указывать свою фамилию (возможно, потому, что был представлен в этом же сборнике двумя другими работами).

7

Азадовский М. Николай Бестужев – этнограф. С. 10.

8

В предисловии к сборнику сказано: «Стесненные материальные условия не позволили редакции поместить в сборнике многое из того, что уже подготовлено к печати. Так, в сборник не вошла ценная работа проф<ессора> М. К. Азадовского „Письма Д. И. Завалишина из каземата к А. С. и Ф. О. Смольяниновым“. Редакция надеется, что в скором времени будет найдена возможность издать этот труд и, может быть, даже отдельным изданием» (Декабристы в Забайкалье: Неизданные материалы. Чита, 1925. С. 5). Надежды редакции не оправдались.

9

Азадовский М. Автографы А. и М. Бестужевых в Читинском музее // Там же. С. 95–97.

10

Впервые: Библиофил Сибири. Иркутск, 1988. Вып. 1. С. 179–198 (вступ. заметка М. Д. Сергеева; подгот. текста и примеч. А. А. Ильина-Томича и Ю. П. Благоволиной). Вторая публикация (с устранением искажения, допущенного в «Библиофиле Сибири»): Страницы истории декабризма. Кн. 1..С. 127–141.

11

См.: ОР РГБ. Ф. 524. Карт. 86. № 7–20; 22–32. Эти документы были получены М. К. от наследников Д. И. Завалишина, и он собирался публиковать их бо́льшую часть.

12

Былое. 1925. № 5 (33). С. 109–214.

13

Нечкина М. В. Столетие восстания декабристов в юбилейной литературе (1825–1925 гг.) // Историк-марксист. 1926. Т. 2. С. 241.

Милица Васильевна Нечкина (1901–1985), историк, декабристовед. Академик (1958). Лауреат Сталинской премии (1948) за книгу «Грибоедов и декабристы».

14

Рецензия была написана и опубликована. См.: Северная Азия. 1925. № 5–6. С. 198–200.

15

Публикации под таким названием в списке работ М. К. не значится.

16

РО ИРЛИ. Ф. 669. № 235. Л. 1 (письмо от 5 января 1926 г.).

17

Т. е. перед отъездом из Иркутска в Ленинград.

18

Статья М. К. «Странички краеведечской деятельности декабристов в Сибири» напечтана в сб. «Сибирь и декабристы» (с. 77–112).

19

Павел Яковлевич Дашков (1849–1910), библиограф, создатель богатейшей коллекции рукописей и изобразительных материалов по русской истории и культуре XVIII–XIX вв., находящейся в Рукописном отделе Пушкинского Дома. В составе этого фонда – ряд бестужевских материалов.

20

Главу «Записок» М. К. опубликовал в 1928 г. (см.: Азадовский М. Неосуществленный замысел побега декабристов из Читы: (Неопубликованная глава записок Завалишина) // Декабристы и их время. М., 1928. С. 216–228). Том представляет собой собрание материалов, впервые обнародованных на заседаниях московского и ленинградского отделений Секции по изучению декабристов и их времени при Обществе бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Доклад на эту тему М. К. читал на заседании секции 10 февраля 1928 г. (ЦГА СПб. Ф. 506. Оп. 1. № 206. Л. 8, 27).

21

См.: Азадовский М. Эпиграммы декабриста В. Л. Давыдова // Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском гос. ун-те им. В. И. Ульянова-Ленина. 1929. Т. 34, вып. 3–4. С. 186–188.

22

М. К. подробно анализировал творчество Н. С. Щукина в статьях о сибирской литературе (см.: Очерки. С. 90–99, 201 и др.) и написал о нем статью для неизданного 5‑го тома «Сибирской советской энциклопедии» (см.: Указатель 1983. С. 85).

23

Имеется в виду письмо П. А. Словцова к Н. С. Щукину от 24 августа 1835 г.

24

М. К. доделывал эту работу, уже вернувшись в Иркутск; в начале 1926 г. он обращался к И. Н. Розанову (письмо от 8 февраля 1926 г.): «…не можете ли Вы мне перечислить, на какие годы имеются опубликованные стихотворения В. Кюхельбекера, относящиеся к 19 октября. Мне это необходимо выяснить, а под рукой никак нельзя установить <…>. Собрания стихотворений нет ни одного» (РГБ. Ф. 653. Карт. 35. № 67. Л. 3). Небольшой «этюд» М. К. «„19 октября 1828 года“ (Неизвестное стихотворение В. Кюхельбекера)» сохранился в рукописи (1–12).

25

Первая – в сб. «Сибирь и декабристы» (см. ниже); вторая («Неопубликованная заметка декабриста Штейнгеля») – в новосибирском журнале «Сибирь» (1926. № 2, 15 февраля. С. 5).

26

Азадовский М. Н. А. Бестужев о бурятском хозяйстве: (Статья Н. А. Бестужева «Бурятское хозяйство») // Жизнь Бурятии. 1925. № 9–12. С. 88–97.

27

Бурятоведческий сборник. Верхнеудинск, 1926. Вып. 2. С. 46–49 (то же – отд. оттиск).

28

Статья Штейнгейля была опубликована М. К. по копии и со значительными купюрами (см.: Штейнгейль В. И. Сочинения и письма. / Изд. подгот. Н. В. Зейфман и В. П. Шахеровым. Иркутск, 1992. Т. 2: Записки и статьи С. 386; там же на с. 213–224 – публикация «Замечаний…» по автографу).

29

Сибирь и декабристы. С. 77–112; 113–120 и 166–178.

30

Сибирские огни. 1925. № 6. С. 198.

31

Житомирская С. М. К. Азадовский – историк декабризма // Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 9.

32

М. А. Слободский.

33

Сибирь и декабристы. С. 166.

34

Азадовский М. Н. А. Бестужев о бурятском хозяйстве: (Статья Н. А. Бестужева «Бурятское хозяйство») // Жизнь Бурятии. 1925. № 9–12. С. 88–97. Эта же статья в обновленном виде появится в кн.: Декабристы в Бурятии. Верхнеудинск, 1927. С. 9–18.

35

Бурятоведческий сборник (Верхнеудинск). 1926. Вып. 2. С. 46–49 (отд. оттиск: Иркутск, 1926).

36

Атеней: Историко-литературный временник. Кн. 3. С. 21–25, 32–34.

37

Исправление ошибки – в кн.: Воспоминания Бестужевых / Ред., вводные ст. и примеч. М. К. Азадовского и И. М. Троцкого. М., 1931. С. 358.

38

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 54 об.

39

См. об этом в главе XXXIX и статье Л. В. (Азадовская 1978).

40

Декабристы в Бурятии. С. 89–98.

41

РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 10 об.

42

Опубликовано: Сибирские огни. 1926. № 3. С. 148–157.

43

Алексеев М. П. Немецкая поэма о декабристах [в оглавлении ошибочно: «Немецкая поэзия о декабристах»] // Бунт декабристов: Юбилейный сборник 1825–1925. Л., 1926. С. 372–382.

44

Азадовский М. К. Стерн в восприятии декабристов // Там же. С. 382–392.

45

Азадовская 1978. С. 222–223.

46

Там же. С. 222 (приводится письмо М. К. к С. Е. Кожевникову от 18 ноября 1939 г.).

47

См. сообщение М. К. об этих рисунках в его статье о Знаменском во втором томе «Сибирской советской энциклопедии» (с. 162).

48

РГАЛИ. Ф. 317. Оп. 1. № 40. Л. 7.

49

См.: Азадовский М., Слободский М. Декабристы Сибири: Библиографические материалы // Сибирь и декабристы. С. 174. Под № 253 указано полное заглавие книги: Турбин С., Старожил. Страна изгнания и исчезнувшие люди. Тюмень, 1872.

50

Рукопись М. К. под заглавием «Исчезнувшие люди» с правкой, произведенной неизвестным лицом, обнаружена нами в РГАЛИ (Ф. 3290; не разобран). В конце рукописи указано: «Иркутск, август 1925» (слово «август» переправлено неизвестной рукой на «декабрь»).

51

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой. С. 71–72.

52

Очерки по изучению Якутского края. Иркутск, 1928. Вып. 2. С. 122–127.

53

О судьбе И. М. Троцкого см.: Гордин Я. Историк и жизнь // Троцкий И. III-е Отделение при Николае I; Жизнь Шервуда-Верного. Л., 1990. С. 5–10 (Историческая библиотека. Хроника трех столетий: «Петербург – Петроград – Ленинград»); Брачев В. С. Историк Исаак Моисеевич Троцкий (1903–1937) // Новейшая история России / Modern History of Russia. 2015. № 3. С. 69–79.

54

И. Троцкий уже занимался в то время эпистолярным наследием братьев Бестужевых. См. его публикацию «Письма М. А. и Н. А. Бестужевых с Петровского завода» в упомянутом выше сборнике «Бунт декабристов» (с. 359–371).

55

Л. П. Эйзенгардт (по первому браку Миклашевская), жена И. М. Троцкого с 1930 г., пишет в своих воспоминаниях об увлеченности Исаака Моисеевича современной русской поэзией (Анненским, Ахматовой, Блоком, Волошиным, Гумилевым, Ходасевичем): «Он знал много о любом из этих поэтов» (Миклашевская Л., Катерли Н. Чему свидетели мы были: Женские судьбы XX века. СПб., 2007. С. 272).

56

Так, Исаак Троцкий откликнулся на статью М. К. «Странички краеведческой деятельности декабристов в Сибири» (Северная Азия. 1926. № 2. С. 124).

57

Бестужевы М. и Н. Письма из Сибири / Ред. и примеч. М. К. Азадовского и И. М. Троцкого. Иркутск, 1929. Вып. 1: Селенгинский период: 1839–1841. С. XI.

58

Сергей Яковлевич (Шмулевич) Гессен (1903–1937), историк-декабристовед и пушкинист. С мая 1923 г. – научный сотрудник Русского отделения Публичной библиотеки. В 1926–1933 гг. – секретарь и член президиума Декабристской комиссии Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, работал в его издательстве. С 1934 г. – научный сотрудник Института русской литературы. Погиб в результате несчастного случая. Биографическую и библиографическую справки о нем см. в приложении к факсимильному изданию: Гессен С. Книгоиздатель Александр Пушкин: Литературные доходы Пушкина / Подгот. научного аппарата И. И. Подольской и А. Л. Осповата. М., 1987. С. 25–29 (1‑е изд.: М.: Academia, 1930).

59

Сибирские огни. 1926. № 1–2. С 241–243.

60

Впоследствии М. К. познакомится и с отцом С. Я. Гессена – историком и переводчиком Я. М. Гессеном (1869–1942), сотрудником Публичной библиотеки в 1926–1935 гг. В конце 1930 – начале 1931 г., в процессе своего ленинградского обустройства, М. К. жил одно время в семье Гессенов по адресу: ул. Пушкинская, д. 19, кв. 24.

61

См. письмо М. К. к Б. Г. Кубалову от 20 июля 1954 г. (Статьи и письма. С. 182).

62

РГАЛИ. Ф. 124. Оп. 1. № 213. Л. 3.

63

Там же. Л. 4.

64

Достаточно сказать, что Секцию по изучению культурного влияния политической ссылки на население Сибири, созданную в 1928 г., возглавлял С. П. Швецов, а его заместителем был А. А. Макаренко. Оба являлись также членами совета Общества.

65

Имеется в виду письмо князя С. Оболенского о М. С. Лунине (1871).

66

Азадовский М. К вопросу о сочинениях Лунина // Каторга и ссылка. 1930. № 1. С. 98–103.

67

Т. е. в журнал «Каторга и ссылка».

68

Т. е. в Секции при Обществе бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев.

69

РГАЛИ. Ф. 124. Оп. 1. № 107. Л. 5.

70

Северная Азия. 1929. № 5–6. С. 150.

71

Там же. С. 151. Гессен цитирует предисловие к «Письмам из Сибири» (с. V).

72

Звезда. 1930. № 11. С. 206 (подпись: «О. Ю.»).

73

См. его письмо к П. Н. Сакулину от 18 ноября 1929 г. (РГАЛИ. Ф. 444. Оп. 1. № 64. Л. 7–7 об.). Соответствующий фрагмент этого письма опубликован Л. В. (см.: Азадовская 1978. С. 223).

74

Воспоминания братьев Бестужевых / Ред. П. Е. Щеголева. Пг., 1917.

75

Дата в конце статьи: «1 января 1930 г.» свидетельствует, что она была написана в последние месяцы 1929 г.

76

Из письма Издательства политкаторжан к М. К. от 5 июля 1930 г. можно заключить, что планировался ряд иллюстраций «вклейками, на особых листах», но это оказалось невозможным ввиду отсутствия хорошей бумаги (61–47).

77

См.: Кудрявцев Ф. Ценные документы интересной эпохи // Будущая Сибирь. 1932. № 1. С. 85–86.

78

Голенищев-Кутузов И. Братья Бестужевы // Возрождение. 1932. № 2474, 11 марта. С. 5. Через неделю последовала другая заметка: Засекин А. Воспоминания Михаила Бестужева: Декабристы в заключении и в Сибири // Возрождение. 1932. № 2482, 19 марта. С. 3.

79

РГАЛИ. Ф. 1698. Оп. 1. № 538 и 539 (автограф и машинопись).

80

В Петровском Заводе (с 1926 г. – Петровск-Забайкальский) в 1829–1839 гг. отбывали каторгу и ссылку более 70 декабристов.

81

И. М. Троцкий.

82

Основной текст этого письма впервые опубликовал Н. Я. Эйдельман в кн.: Эйдельман Н. Я. Лунин. М., 1970. С. 242. Полный текст в кн.: Статьи и письма. С. 164–165 (публ. Л. В.). Упомянуты декабристы: И. И. Горбачевский (умер и похоронен в Петровском Заводе), М. А. Бестужев, Н. А. Бестужев, М. С. Лунин, П. Н. Свистунов и В. П. Ивашев.

83

Страницы истории декабризма. Кн. 2. С. 378–380.

84

Ченцов Н. М. Восстание декабристов / Под ред. Н. К. Пиксанова. М.; Л., 1929.

85

Цит. по: Ратнер А. В. Труд Николая Ченцова // Советская библиография 1979. № 1. С. 57.

86

Открытка с почтовым штемпелем: «21.II.1929» // Там же. С. 58.

87

РО ИРЛИ. Ф. 568. Оп. 2. № 3. Л. 1.

88

Каторга и ссылка. 1931. № 6. С. 184–197. Ранее М. К. рецензировал первое издание труда Ченцова «Юбилейная литература о декабристах (1924–1926): Библиографический указатель» (М., 1927; под ред. Н. К. Пиксанова) (Сибирские огни. 1927. № 4. С. 226–227).

89

Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 394–403. Там же, в тексте комментария, – два письма М. К. к Н. М. Ченцову, впервые опубликованные А. В. Ратнером (Советская библиография. 1979. № 1. С. 57–58).

90

Былое. 1925. № 6. С. 232–235.

91

Каторга и ссылка. 1931. № 6 (79). С. 184–185, 197.

92

Эйхенгольц А. Д. Сорок лет советской библиографии // Советская библиография: Сборник статей и материалов. М., 1957. Вып. 48. С. 17.

93

Страницы истории декабризма. Кн. 1. С. 18–19.

94

Там же. С. 19.

1

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 90.

2

Закрывшаяся в 1917 г., Сказочная комиссия Русского географического общества возобновила свою деятельность в мае 1924 г.; ее председателем оставался С. Ф. Ольденбург.

3

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 90.

4

Там же.

5

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 214–215.

6

Первая рецензия на это издание, содержавшая и несколько замечаний, появилась в газете «Власть труда» (1926. № 264, 18 ноября. С. 6). Ее автором был Б. И. Жеребцов (1900–1941), один из учеников М. К., впоследствии историк литературы, сибиревед. Эту рецензию, меняя, сокращая и варьируя первоначальный текст, Жеребцов опубликовал впоследствии еще трижды: Советская Сибирь (Новосибирск). 1926. № 299, 25 декабря. С. 4 (без подписи); Сибирские огни. 1927. № 1. С. 235 (подпись: Ж. Б.); Печать и революция. 1927. № 2. С. 175.

7

Том «Трудов» был подготовлен и выпущен в связи с 75‑й годовщиной ВСОРГО, широко отмечавшейся в Иркутске в декабре 1926 – январе 1927 г. (см. далее).

8

Приводится по черновику (АКБ БАН. Ф. 1. Оп. 3. № 2. Л. 1–2).

9

Краеведение. 1927. № 1. С. 159–160.

10

Словарь Здобнова печатался в течение 1927 г. как приложение к отдельным номерам «Северной Азии»; книжное издание («на правах рукописи») последовало в начале 1928 г. См.: Здобнов Н. В. Материалы для сибирского словаря писателей: (Предварительный список поэтов, беллетристов, драматургов и критиков). Приложение к журналу «Северная Азия». М., 1927.

11

На этот «спор» между Азадовским и Здобновым «по принципиальному вопросу» обратила внимание Н. Д. Лапшина в сообщении «Новые факты о сотрудничестве М. К. Азадовского с Н. В. Здобновым» (Земля Курганская: Прошлое и настоящее: Краеведческий сборник. Курган, 1993. Вып. 6. С. 43).

12

Письмо не датировано.

13

Ежемесячный литературный и общественно-политический журнал; издавался в Томске в 1914–1916 гг.

14

Периодический сборник (с 1906 г. – «независимый прогрессивный журнал, посвященный защите областных интересов Сибири»). Выходил в Петербурге (ежемесячно, с № 4 1907 г. – еженедельно) в 1905–1913 гг. Издатель – В. П. Сукачев.

15

Ежемесячный журнал; издавался в Томске в 1901–1905 гг.

16

Азадовский М. Сибирь в художественной литературе. Вып. 1. С. 6.

17

В своей рецензии на этот библиографический указатель (в целом весьма одобрительной) Здобнов признал свою ошибку, назвав ее «недосмотром», и согласился с тем, что литературно-художественные произведения «желательно включать в библиографию краеведческой литературы» (Краеведение. 1927. № 1. С. 159).

18

М. А. Слободский.

19

См.: Здобнов Н. В. Материалы для сибирского словаря писателей. С. 60.

20

Премия была присуждена М. К. за книгу «Беседы собирателя». «…Одновременно высылаю „Беседы Собирателя“, – писал он Здобнову 21 мая 1926 г. – для представления в соответ<ственное> учреждение на премию по краеведению. Будьте добры, перешлите, куда следует, написав от моего имени заявление, – Вы можете, я думаю, его так подписать: по поручению такого-то такой-то. В заявлении нужно обязательно указать, что книжка присылается на соискание премии по краеведению. Последний срок присылки изданий, кажется, 15 июня. Надеюсь, я не очень затрудняю Вас этой просьбой».

21

Журнал «Краеведение» издавался Государственным издательством (ГИЗ).

22

В 1930 г. журнал «Краеведение» был переименован в «Советское краеведение».

23

Открытка без даты, отправленная из Иркутска; судя по содержанию – конец 1929 г.

24

В письме к Здобнову от 23 июня 1927 г. М. К. упоминал о том, что второй выпуск предназначался для четвертой книжки «Сибирских огней» за 1927 г., но болезнь и смерть жены не позволила ему «сделать некоторых исправлений и окончательной чистки» и публикация перенеслась на осень.

25

ЛНС. Т. 8. С. 282. См. также: Азадовская 1978. С. 229.

26

См. о нем подробнее: Терновая И. И. Малоизвестные страницы жизни иркутского ученого Б. Э. Петри // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 112–115.

27

Ср. в отчете этнологической секции за 1925–1926 гг.: «По сравнению с прошлым годом, несомненно, обращает внимание резкое преобладание тем и вопросов, относящихся к этнографии русского населения. Это объясняется не отсутствием интереса у Секции, но главным образом тем, что с прошлого года организованы при ВСОРГО две национальные секции: „Бурятская секция“ и „Якутская“» (СЖС. 1926. Вып. 1 (5). С. 167).

28

25 мая 1924 г. местная газета «Власть труда» (№ 119. С. 5) сообщала об очередном заседании студенческого кружка народоведения, проводившего «собеседование» на тему «О народном искусстве в Сибири», в котором приняли участие М. К., Б. Э. Петри, Д. А. Болдырев-Казарин и др.

29

СПбФ АРАН. Ф. 282. Оп. 2. № 2. Л. 9. Частично опубликовано: Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 298.

30

Там же.

31

Яков Николаевич Ходукин (1877–1937; расстрелян), этнограф, историк, археолог; музейный работник. Состоял в партии эсеров. Участник работы областной думы в Томске (1918). Окончил педагогический факультет ИРГОСУНа (1923). См. о нем: Шободоев Е. Б. Я. Н. Ходукин: Иркутский краевед и неудавшийся политик // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 82–90.

32

Основными темами, которые обсуждались в этой секции, были: население Сибири, состояние ее малых народов, история, литература, искусство и т. п.

33

См.: Советская Сибирь. 1926. № 293, 18 декабря. С. 3.

34

Там же. № 288, 12 декабря. С. 4.

35

См.: Первый сибирский научно-исследовательский съезд: Материалы и доклады секций. Новосибирск, 1926 (на правах рукописи. Издание Организационного Бюро по созыву Первого сибирского краевого научно-исследовательского съезда). С. 30–31. Прения по докладу (выступления Е. Н. Орловой, М. А. Слободского, Е. И. Титова и др.) см. в кн.: Труды Первого Сибирского краевого научно-исследовательского съезда. Новосибирск, 1927. Т. 1: Протоколы и резолюции. С. 181–183. Там же (с. 183) – заключительное слово М. К. и (с. 254–255) – резолюция по его докладу.

36

Григорий Адрианович Краснов (1883–1933; расстрелян), экономист. Государственный контролер при правительстве Колчака. По суду над колчаковскими министрами был приговорен к пожизненному заключению, но затем амнистирован.

37

См.: Турунов А. 75 лет изучения Сибири: (Юбилей Восточно-Сибирского отдела Русского географического Общества) // Северная Азия. 1926. № 5–6. С. 147–149.

38

Советская Сибирь. 1926. № 293, 18 декабря. С. 3. На той же странице помещен графический портрет М. К.

39

Власть труда. 1926. № 298. 29 декабря. С. 6.

40

Труды Первого Сибирского краевого научно-исследовательского съезда. Т. 1. С. 84.

41

Титов Е. Семьдесят пять лет этнографического изучения Сибири // Советская Сибирь. 1926. № 297, 23 декабря. С. 3.

42

Власть труда. 1926. № 288, 18 декабря. С. 2–3.

43

Секция научных работников (СНР) – профсоюзная организация ученых (1923–1934), созданная при Всероссийском союзе работников просвещения. Состояла главным образом из представителей профессорско-преподавательского состава и занималась преимущественно вопросами быта, обеспечения и регулирования внутренней жизни в научной среде. М. К. избирался членом бюро иркутской Секции в 1925/26 учебном году и затем вторично – в 1927/28 г. Председательствовал в 1924–1926 гг. в краеведческом бюро иркутской СНР. В течение четырех лет возглавлял созданное им издательское бюро Секции и редактировал некоторые ее издания, например книгу Н. Н. Козьмина «Хакасы» (Иркутск, 1925). В краеведческой серии этой Секции были изданы и «Беседы собирателя» (1925). Кроме того, по поручению бюро он составил справочник «Научные работники Иркутска» (Иркутск, 1927). Эти сведения, которые М. К. сообщает в своем Curriculum vitae начала 1930‑х гг. (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 126а), подтверждаются справкой от 24 октября 1928 г., выданной председателем Окружного бюро СНР профессором Ф. Л. Юдалевичем (50–7; 50–50 об.).

44

Из полутора десятков работ Петри, опубликованных им в Иркутске в 1921–1925 гг., М. К. называет три статьи («Доисторические кузнецы в Забайкалье», «Школа шаманов у северных бурят» и «Брачные нормы у северных бурят»); упоминается также доклад Петри на Первом Восточно-Сибирском краевом съезде («Собирание преданий по истории заселения Бурятии»).

45

Елена Николаевна Орлова (урожд. Зальмунина; 1890–1970), заведующая этнографическим отделом Новосибирского краеведческого музея. Жена зоолога и охотоведа С. И. Орлова (1889–1937; расстрелян).

46

Николай Степанович Юрцовский (1890 – после 1940), экономист, краевед, автор «Очерков по истории просвещения Сибири» (1923). Арестован в 1940 г. и приговорен к восьми годам лишения свободы. Дальнейшая его судьба неизвестна.

47

Алексей Илларионович Березовский (1890–1938; расстрелян), ученый-ихтиолог, профессор; в 1920‑е г. – член Среднесибирского (б. Красноярского) отдела Русского географического общества.

48

Ср. в письме М. К. к Л. Я. Штернбергу от 18 мая 1927 г.: «На съезде в Новосибирске пришлось отстаивать право чисто этнографических изучений, особенно изучение духовной культуры, религии и фольклора. Против последних решительно выступил проф<ессор> Б. Э. Петри. Но его доклад в полной мене провалился. Любопытно, что активными его противниками явились некоторые коммунисты, деятели по работе среди нацменьшинств сибирского края. Особенно ярко выступал алтаец Гайсин» (Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 217). Зариф Савич Гайсин (1884–1937; расстрелян), татарин; в 1918 г. – член Сибирской областной думы (от мусульман); с 1919 г. – член РКП(б). В начале 1920‑х гг. – председатель Губернского комитета музеев в Томске. Позднее – на руководящей работе в Новосибирске и Ойротии.

49

Клавдий Николаевич Миротворцев (1880–1950), экономист, географ, статистик; в 1918–1930 гг. – приват-доцент, затем профессор ИРГОСУНа. В 1925–1926 г. – член совета ВСОРГО. Один из редакторов «Сибирской советской энциклопедии». В 1937–1941 гг. заведовал кафедрой экономической географии в Воронежском, в 1941–1944 гг. – в Иркутском университете.

В середине 1920‑х гг. М. К. и Миротворцев тесно и плодотворно сотрудничали, о чем свидетельствует совместная работа: Азадовский М., Миротворцев К. Иркутский университет и изучение местного края 1918–1928 // Десятилетие Иркутского университета. 1918–1928. Иркутск, 1928. С. 26–41 (существует оттиск с отдельной пагинацией).

50

Имеется в виду: Миротворцев К. Н. Карагасы: Статистико-экономический очерк // Материалы Иркутского губернского статистического бюро. Иркутск, 1923. Вып. 12.

51

В. И. Подгорбунский. В 1917–1919 гг. он собирал материалы по картографии эвенков в районе реки Мая. См.: Подгорбунский В. И. Две карты тунгуса с реки Мая: Заметки об ориентации тунгусов // Известия Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. Иркутск, 1924. Т. 46. С. 138–146. М. К. имел в виду, скорее всего, именно эту работу. (Муя – река в Северной Бурятии, приток Витима; Мая – река в Хабаровском крае и Якутии, приток Алдана.)

52

Иван Алексеевич Чеканинский (1891–1942), исследователь Сибири и Центральной Азии.

53

Имеется в виду: Петри Б. Э. Элементы родовой связи у северных бурят // СЖС. 1924. Вып. 2. С. 98–126.

54

Имеется в виду: Петри Б. Э. Степени посвящения монголо-бурятских шаманов // Известия Биолого-географического научно-исследовательского института при Иркутском гос. ун-те. Иркутск, 1926. Т. 2, вып. 4. С. 39–75.

55

Анна Михайловна Попова (урожд. Курбатова; 1889–1966), этнограф, краевед, музеевед. Окончила педфак ИРГОСУНа (1923). Работала в этнологической секции ВСОРГО. С 1929 г. – в Загорском музее-заповеднике (ныне – Сергиев Посад).

56

Павел Григорьевич Полтораднев (1892–1938; расстрелян), этнолог, музеевед. Упоминается его работа «Программа для обследования оленеводства у малых народностей применительно к таежному району» (Иркутск, 1926).

57

«Клевещите, клевещите, всегда что-нибудь да останется» (фр.). Известная фраза, приписываемая, как правило, Бомарше. (М. К. цитирует в сокращенной форме.)

58

Павел Яковлевич Черных (1896–1970), лингвист, историк языка, диалектолог. В 1920–1933 гг. преподаватель (позднее – доцент и профессор) Иркутского университета и Иркутского педагогического института. С 1946 г. – в Москве. В 1950–1953 гг. – главный редактор «Известий ОЛЯ». В 1954–1961 гг. – профессор МГУ. Академик (1958).

59

Azadowskij M. Arbeiten über die Völkerkunde Sibiriens // Ethnologischer Anzeiger: Jahresbibliographie und Bericht über die völkerkundliche Literatur. 1926. № 1. S. 19 (51) – 24 (56).

60

«Все эти работы Петри содержат немало нового и ценного» (нем.) (Ibid. S. 22 (54)).

61

Следует уточнить, что эта позитивная в целом оценка Петри существенно корректируется в дальнейшем контексте: «К сожалению, учитывая, что он <Петри> не владеет бурятским языком, необходимо с осторожностью принимать его выводы, особенно в области духовной культуры. Другой большой недостаток этих работ заключается в том, что он недостаточно знает социологию; поэтому его наблюдения над внутриродовыми отношениями подчас весьма уязвимы и мало убедительны» (Ibid).

62

Имеется в виду В. Д. Виленский-Сибиряков.

63

См.: Миротворцев К. Н. Иркутские «ясачные» в освещении статистических цифр: Статистический этюд. Иркутск, 1923 (Материалы Иркутского губернского статистического бюро. Вып. 12).

64

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 358. Л. 6 об.

65

«Самое скверное то, – заключает М. К. свое письмо Здобнову от 2 февраля 1927 г., – что я плохо чувствую себя: головокружения, обмороки… Может быть, придется вообще сокращать работу».

1

В день открытия сессии М. К. выступал с приветственным словом (от Иркутска), на другой день – с рассказом о краеведческой работе в Иркутском крае (см.: Известия Центрального бюро краеведения. 1926. № 1 (январь). С. 2, 8 и др.

2

Центральный гос. архив общественных объединений Украины. Ф. 162. № 5650.

3

Там же.

4

Иркутская летопись 1661–1940 гг. С. 486.

5

Там же. С. 487.

6

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 214 (письмо от 25 июля 1926 г.).

7

См.: Asadowskij M. Eine sibirische Märchenerzählerin. Helsinki, 1926 (Folklore Fellows Communications. № 68). По-русски эта работа впервые опубликована в 1978 г. – по русскому оригиналу, сохранившемуся в архиве ученого (Статьи и письма. С. 62–110).

8

Книга переведена также на английский язык: Azadovskii M. A Siberian Tale Teller / Transl. James R. Dow. Austin (Texas), 1974.

9

См. письмо И. Поливки к М. К. от 29 марта 1927 г. (68–39; 10–11 об.).

10

Этнографический журнал (основан в 1906 г.), издаваемый ведущей профессиональной ассоциацией чешских этнологов.

11

В 1945–1948 гг. – посол Чехословацкой республики в СССР. Сохранившаяся переписка М. К. с Гораком охватывает 1927–1947 гг. Одно из писем Горака содержит официальное приглашение на Первый съезд славистов в Праге (октябрь 1929 г.) по случаю столетия со дня смерти Иосифа Добровского (74–16; 4–5). Летом 1946 г. М. К. встречался с Гораком в Ленинграде в дни Международного совещания славистов, проходившего (с перерывами) с 29 июня по 4 июля (см. главу XXXIV).

12

По материалам этой работы М. К. выступил осенью 1926 г. на объединенном заседании этнологической и историко-литературной секций ВСОРГО с докладом «Один из сказочников Ленского края» (см.: Краткий отчет о работе ВСОРГО за первый квартал 1926/27 г. (октябрь–декабрь) – НА РГО. Ф. 1. Год 1927. Оп. 1. № 16. Л. 210–211).

13

Так, 4 августа 1926 г. М. К. находился в с. Таймурка, о чем свидетельствует его письмо к В. К. Арсеньеву, написанное в этот день (Приморское краевое отделение Русского географического общества (Общество изучения Амурского края). Фонд В. К. Арсеньева. Оп. 3. № 2. Л. 3–4).

14

В мае 1927 г. М. К. предполагал отправить жену в ленинградский Туберкулезный институт, которым заведовал А. Я. Штернберг, брат Льва Штернберга. Письмо М. К. к Л. Я. Штернбергу, в котором он излагает свою просьбу, датировано 18 мая 1927 г. – за три дня до смерти Надежды Павловны (СПбФ АРАН. Ф. 282. Оп. 2. № 2. Л. 13–14).

15

Извещение о смерти появилось в газете «Власть труда» (1927. № 115, 22 мая. С. 7).

16

Гольдфарб С. Непрочитанный Исаак: История жизни и любви эсера Ис. Гольберга. С. 498.

17

Там же.

18

Будучи женой политического ссыльного Д. М. Головачева (1866–1914), Е. Г. Ольденбург долгое время (до своего брака с академиком Ольденбургом в 1923 г.) работала учительницей в Чите, где, видимо, и познакомилась с М. К. и Надеждой Павловной.

19

Приписка Е. Г. Ольденбург в письме С. Ф. Ольденбурга к М. К. от 11 августа 1927 г.

20

Софья Федоровна Гущина (в замуж. Шаповалова; 1903–1986), этнограф, педагог. Ученица Г. С. Виноградова. Член ВСОРГО. В 1930‑е гг. – сотрудница Публичной библиотеки в Ленинграде.

21

М. К. упоминает о ней как своей «спутнице по экспедиции в Тункинский район» в статье «„Певцы“ И. С. Тургенева» (см.: Статьи о литературе и фольклоре. С. 421).

22

Нина Илиодоровна Удимова (1906–1969), этнограф, историк искусства. Член ВСОРГО. В 1930 г. переехала в Ленинград. В 1943–1947 гг. – сотрудница выставки-музея «Героическая оборона Ленинграда»; позднее – библиограф Публичной библиотеки (1948–1951), экскурсовод и научный сотрудник Музея городской скульптуры (1951–1957), в последние годы жизни – старший библиограф Научной библиотеки Академии художеств.

23

Борис Иванович Лебединский (1891–1972), график, член ВСОРГО, хранитель картинной галереи Иркутского научного областного музея (1925–1928).

24

Азадовский М. Гуманитарные изучения в Иркутске 1926/1927 г. // Человек. 1928. № 1. С. 101. Под текстом дата: «Май 1927».

25

Сказки Магая (Е. И. Сороковикова): Записи Л. Элиасова и М. Азадовского. С. III.

26

В одном из машинописных экземпляров, который М. К., по-видимому, готовил к печати, имеются указания на место записи сказок Асламова в 1927 г.: «Б.‑М. А. С. С. Р. Кыренский аймак с<ело> Тунка» (НА РГО. Ф. 119. Оп. 1. № 74; 23 сказки с пояснением и пометами рукой М. К.). Аймак – район (бурят.).

27

Название одной из сказок Д. С. Асламова (сюжет широко распространен в Сибири). См.: Сказки Дмитрия Асламова. Сборник / Сост., предисл. и коммент. Е. И. Шастиной; подгот. текстов Е. И. Шастиной и Г. В. Афанасьевой. Иркутск, 1991. С. 198–203, 248. Тексту сказки предпослан эпиграф: «Вот хохотать-то будут читать-то» (с. 198).

28

ЛНС. Т. 1. С. 277–278 (комментарий Л. В. к письму Д. С. Асламова к М. К. от 8 сентября 1936 г.).

29

См.: Азадовский М. «Певцы» И. С. Тургенева // Статьи о литературе и фольклоре. С. 421.

30

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 218.

31

Там же. С. 220–221.

32

Краеведческое общество, созданное весной 1925 г. в Новосибирске под председательством В. Д. Вегмана и закрытое в 1931 г. В декабре 1926 г. во время Первого сибирского краевого научно-исследовательского съезда М. К. был избран членом совета Общества; состоял также товарищем председателя иркутского бюро (см. Curriculum vitae: СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 126а).

33

ГАИО. Ф. 47. Оп. 1. № 304. Л. 28 об.

34

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 227.

35

РГАЛИ. Ф. 483. Оп. 1. № 947. Л. 12 (письмо не датировано).

36

ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 5.

37

Там же. Л. 8 об. – 9.

38

См.: Сказки Восточной Сибири / Сост. тома, подгот. текста, коммент. и предисл. Е. И. Шастиной. Иркутск, 1985 (опубликовано 7 сказок Асламова по записям М. К.); Сказки Дмитрия Асламова: Сборник / Сост., предисл. и коммент. Е. И. Шастиной; подгот. текстов Е. И. Шастиной и Г. В. Афанасьевой. Иркутск, 1991 (опубликовано 30 сказок). В обоих изданиях использованы записи из полевого дневника М. К.

39

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 220.

40

Василий Дмитриевич Кудрявцев (1898–1980), педагог, лингвист. Окончил педфак ИРГОСУНа. В 1933–1943 гг. заведовал кафедрой русского языка Бурятского пединститута, в 1943–1957 гг. – кафедрой русского языка и языкознания Иркутского университета. М. К. переписывался с ним в 1941–1953 гг. (65–8 и 65–9).

41

Игнатий Гаврилович Ростовцев (1899 – после 1981), кинокритик, прозаик. Окончил педфак ИРГОСУНа (1926). В 1927 г. – секретарь историко-литературной секции ВСОРГО. Учился в аспирантуре Государственной академии искусствознания. Участник Великой Отечественной войны. Впоследствии – редактор сценарного отдела киностудии «Мосфильм». Член Союза кинематографистов СССР. В письме к Л. В. Ростовцев вспоминал 6 июня 1960 г.: «По сути говоря, после своего школьного деревенского учителя я в жизни встретил единственного живого педагога – Марка Константиновича. Он умел ввести в науку и, главное, научить научно мыслить».

42

Александр Вениаминович Гуревич (1905–1953), фольклорист. Окончил педфак ИРГОСУНа. В 1927 г. – секретарь этнологической секции. Собирал и пропагандировал «новый фольклор». Возглавлял в 1930‑е гг. Фольклорную секцию при Обществе изучения Восточно-Сибирского края (бывший ВСОРГО), а после 1937 г. – при Иркутском государственном научном музее. Преподавал в Иркутском университете (см. о нем: Иванова 2009. С. 562–564). Скептические, раздраженные, а подчас и негодующие отзывы о Гуревиче содержатся в письмах М. К. к Г. Ф. Кунгурову от 12 июня 1941 г., 27 августа 1948 г., 12 сентября 1950 г. и др. (ЛНС. Т. 8. С. 228–229, 266, 285).

43

Сказки из разных мест Сибири / Под ред. проф. М. К. Азадовского. Иркутск, 1928. С. VII.

44

Там же. С. VIII.

45

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 96–97.

46

В письме к М. К. от 12 декабря 1928 г. И. Поливка писал: «Вчера я получил Сказки из разных мест Сибири и сейчас же засел их читать. И читаю с искренним восторгом. Не наслаждуюсь <так!> их изящностью, их стилем и, конечно, и содержанием. Как бледны сказки других славян, и южных, которыми теперь занимаюсь, – против русских! Непременно напишу статейку и хочу заниматься именно формальною стороной Вашего сборника» (68–39; 23).

47

Отзыв, написанный «по просьбе студентов», предназначался, скорее всего, для машинописного «Студенческого журнала» педфака, но не был представлен к сроку. Виноградов намеревался доработать его и отправить в «Сибирские огни» или «Северную Азию» (см. его письмо к М. К. от 29 декабря 1928 г. // Письма Г. С. Виноградова и М. В. Красноженовой к М. К. Азадовскому / Публ. и примеч. Л. В. Азадовской // Сибирские огни. 1968. № 12. С. 149).

48

«А где же Ваша рецензия на „Сказки“, – упрекает его М. К. в письме от 24 октября 1929 г. – Забыли об условиях их появления на свет и необходимости общественной поддержки?»

49

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 225.

50

Имеется в виду последний выпуск «Сибирской живой старины» (1929).

51

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 358. Л. 6–6 об.

52

РО ИРЛИ. Ф. 669. № 235. Л. 4. Е. В. Петухов был в те годы профессором Крымского педагогического института (Симферополь).

53

Все работы, как свидетельствуют даты в конце каждой статьи, были выполнены в 1929 г.

54

В 1928–1929 гг., надолго покинув Иркутск, М. К. продолжал переписываться со своими студентами – участниками «Историко-литературных опытов», проявляет интерес к их делам. «Нужно будет провести через предм<етную> комиссию: поручение Вам руководить занятиями выдвиженца Вихлянцева, – пишет он 15 ноября 1928 г. М. П. Алексееву (из Ялты). – Пусть Всев<олод> Ант<онович Малаховский> сделает такое предложение, – а м<ожет> б<ыть>, обоим Вам, если это удобнее для Вас. Я Вих<лянце>ву указал основное, – но дело в том, чтоб кто-нибудь утвердил в мае его отчет». Мысль об иркутских студентах, оставшихся «без присмотра», продолжала тревожить М. К. «Недавно я получил письмо от одной ирк<утской> студентки – Авербух, – обращается он из Ялты 5 января 1929 г. к М. П. Алексееву. – Она желает взять кандидатскую работу о Рылееве и стесняется обратиться к Вам – как не Ваша ученица – за руководством. Я ей написал, что Вы не кусаетесь, и на днях, вероятно, она зайдет к Вам. Возьмите ее под свою опеку».

В 1928 г. Вихлянцев выполнил перевод второй (посвященной А. Бестужеву) части поэмы А. фон Шамиссо «Изгнанники» (Сибирские огни. 1930. № 1. С. 49–51). 28 января 1929 г., посылая М. К. свой перевод, Вихлянцев писал: «Если Вы найдете перевод удачным, то – помните, перед отъездом Вы обещали в этом случае написать предисловие. Если это Вас не затруднит, то очень прошу Вас об этом – я хочу попробовать напечатать его хотя бы в „Сиб<ирских> огнях“»(59–39; 3). Предисловие не было написано, но публикация перевода в ведущем сибирском журнале, как видно, состоялась, и можно предположить, что М. К. приложил руку к послесловию, озаглавленному «От переводчика».

Вихлянцев не был чужд и фольклористике – см. изданную под его редакцией и с его предисловием кн. «Ойротские народные сказки» (Новосибирск, 1940).

55

Историко-литературные опыты. Иркутск, 1930. С. III–IV. (Предисловие опубликовано без подписи.)

56

Начиная с этого выпуска на титульном листе «Сибирской живой старины» исчезает подзаголовок.

57

См.: СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 502.

58

СЖС. 1926. Вып. 1 (5). С. 58.

59

Издания Восточно-Сибирского отдела Государственного Русского географического общества за пять лет 1921–1926. Иркутск, 1926. С. V. На с. VI этого издания указывалось, что оно выполнено «при ближайшем участии профессора М. К. Азадовского».

60

Народное искусство в изданиях Восточно-Сибирского отдела Государственного Русского географического общества 1922–1927 / Сост. под рук. и наблюдением М. Азадовского. Иркутск, 1927.

61

Народоведение, этнография (нем.).

62

Этнография. 1927. № 1. С. 238.

63

Переписка М. К. Азадовского с М. П. Алексеевым. С. 155.

64

См. его письмо к М. К. от 14 июня 1929 г. (ЛНС. Т. 1. С. 201) и письмо от 29 декабря 1928 г. (Сибирские огни. 1968. № 12. С. 149), а также письма от 23 июля 1927 г., ноября 1927 г. и др. (59–36).

65

Переписка М. К. Азадовского с М. П. Алексеевым. С. 154.

66

Имеется в виду выпуск 1 (5).

67

Переписка М. К. Азадовского с М. П. Алексеевым. С. 156.

68

ОР РНБ. Ф. 117. № 60. Л. 1.

69

С. Ф. Ольденбург.

70

В. В. Богданов (1868–1949), этнограф; в 1921–1924 гг. – председатель Центрального бюро краеведения. В последние годы жизни – заведующий Славяно-русским сектором Института этнографии АН СССР.

71

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 207.

72

Рукописный отдел Финского литературного общества (Хельсинки). Собрание писем. № 116.

73

Так, оттиск статьи М. К. «Легенда о Щапове» (из первого выпуска «Сибирской живой старины») был напечатан в конце апреля – начале мая 1923 г. (дата цензурного разрешения: 30 апреля 1923 г.), тогда как сам сборник появился лишь в конце августа.

74

См. об этом также: Майдачевский Д. Я. М. К. Азадовский: «Поднимать в обществе интерес к культуре книги» // Невский библиофил. 2007. Вып. 12. С. 42.

75

Северная Азия. 1929. № 5–6. С. 192. Ср. с более ранним отзывом анонимного автора: «Из полиграфий необходимо отметить сборники „Сибирской Живой Старины“ (вышло три сборника)» ([Б. п.] Краеведческие учреждения Сибири // Северная Азия. 1925. № 1–2. С. 144).

76

Михаил Михайлович Басов (1898–1937; расстрелян), публицист, журналист, издатель. Видный деятель сибирской культурной жизни 1920‑х гг., один из организаторов журнала «Сибирские огни». Председатель правления Сибгосиздата (с 1924 г. – Сибкрайиздата). В 1926–1929 гг. – главный редактор «Сибирской советской энциклопедии». В 1929–1930 гг. работал в Москве, затем – в Иркутске (заведовал Восточно-Сибирским отделением ОГИЗа, оставаясь при этом заместителем главного редактора «Сибирской советской энциклопедии»).

77

Труды Первого Сибирского краевого научно-исследовательского съезда. Т. 1. С. 61–62.

78

Александр Антонович Ансон (1890–1938; расстрелян), участник революционных событий 1917 г. и Гражданской войны, партийный работник, видный деятель сибирского просвещения. В 1926–1930 гг. – заместитель ответственного редактора «Сибирской советской энциклопедии», в 1931–1937 г. – фактически ответственный редактор.

79

Георгий Иванович Черемных (1888–1937; расстрелян), краевед, экономист, деятель народного просвещения; заместитель директора Института народного хозяйства (Новосибирск). Организатор авторского коллектива «Сибирской советской энциклопедии», редактор экономического и науковедческого разделов.

80

Гольдфарб С. Непрочитанный Исаак: История жизни и любви эсера Ис. Гольдберга. С. 493.

81

Иркутская летопись 1661–1940. С. 504.

82

Вторым редактором этого раздела значится (в первом томе) писатель А. П. Оленич-Гнененко (1893–1963), покинувший Западную Сибирь в 1928 г.

83

Письмо к М. К. за подписью М. Басова и П. Казаринова от 13 мая 1927 г. содержит «соображения о содержании карточки по словнику и ее унификации» (61–60; 5–5 об.).

84

См.: Михаил Павлович Алексеев / Вступ. ст. Ю. Д. Левина; Библиогр. сост. Г. Н. Финашиной. М., 1972. С. 58–59 (Материалы к библиографии ученых СССР. Сер. языка и литературы. Вып. 9). Статья «Альманахи литературные», написанная М. К., названа ошибочно.

85

Число таких заметок, выявленных В. П. Томиной, равняется двадцати (см.: Указатель 1983. С. 39–41).

86

См.: Малышева М. П., Познанский В. С. Переписка М. К. Азадовского с редакцией ССЭ // Гуманитарные науки в Сибири. 1996. № 4. С. 101 (письмо М. К. в редакцию от 24 апреля 1928 г.).

87

Авторство этой заметки М. К. удостоверил в письме к А. Н. Турунову 15 января 1930 г. (см.: Статьи и письма. С. 151–152).

88

Обращает на себя внимание, что в этот том были включены лица, которые в более позднее время вряд ли удостоились бы чести оказаться в авторитетном советском издании: расстрелянный А. Адрианов, эмигранты В. Войтинский, Г. Гребенщиков и др. Практика вытеснения нежелательных авторов из культуры и общественной жизни путем их замалчивания окончательно утвердится в СССР в послевоенную эпоху.

89

Авторство М. К. позволяет предположить его письмо к В. К. Арсеньеву от 26 декабря 1926 г. (ср.: Хисамутдинов А. А. В. К. Арсеньев и близкие ему люди: Портрет эпохи. С. 153).

90

Опубликованы: ЛНС. Т. 1.

91

См.: ЛНС. Т. 1. С. 229–235.

92

В письме от 28 декабря 1929 г. (из Омска) Жеребцов благодарит М. К. за его неизменное, «с 1920 года вплоть до самого последнего момента» дружелюбное отношение к его (Жеребцова) работе.

93

См.: Малышева М. П., Познанский В. С. Переписка М. К. Азадовского с редакцией ССЭ. С. 99–100.

94

Сибирские огни. 1928. № 4. С. 238.

95

Упомянуты: П. А. Голубев (1855–1915), публицист, статистик; А. И. Дмитриев-Мамонов (1847–1915), историк, библиограф, акмолинский генерал-губернатор; К. М. Голодников (1824–1906), этнограф, библиограф, редактор «Тобольских губернских ведомостей»; М. С. Вруцевич (1845–?), народоволец, политический ссыльный; Е. В. Бек (1865–1915), врач, общественный деятель.

96

Имеется в виду письмо от 15 октября 1929 г.; опубликовано: Статьи и письма. С. 150–155; дата «1930», поставленная Л. В., ошибочна).

97

М. К. посетил Киев в августе 1929 г.

98

Рецензия Здобнова на первый том «Сибирской советской энциклопедии» неизвестна.

99

Кто был автором статьи «Азадовский» в первом томе, точно не установлено.

100

А. Н. Турунов был автором статьи «Газеты. Период дореволюционный».

101

«Амур» – первая в Сибири частная еженедельная газета (Иркутск, 1860–1862), которую редактировал М. В. Загоскин; в ней сотрудничали М. В. Петрашевский, М. А. Бакунин и другие политические ссыльные.

102

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой. С. 78.

103

ССЭ. Т. 3. Стб. 163.

104

В письме к Е. Д. Петряеву от 1 июня 1952 г. М. К. сообщает, что задумывал в свое время «второе издание этой статьи» (ЛНС. Т. 8. С. 323).

105

Указатель 1983. С. 44–45, 47.

106

В отношении второго тома следует добавить: «Калашников», «Кашин»; в отношении третьего: «Лебединский», «Лопатин», «Л. Н. Мартынов», «Мачтет», «Малаховский», «В. Ф. Миллер», «Насимович», «Новоселов».

107

М. К. писал эту фамилию с двумя «л»; правильно – с одним «л». См.: Петряев Е. Н. В. Кирилов – исследователь Забайкалья и Дальнего Востока. Чита, 1960. С. 11.

108

М. К. – автор рецензии на книгу В. Серошевского «Против волны» (М.; Л., 1929). См.: Северная Азия. 1929. № 2. С. 139–140.

109

См.: Сибирские страницы. С. 266–272 (статья опубликована с указанием: «Печатается по рукописи, подготовленной для неизданного пятого тома „Сибирской советской энциклопедии“»).

110

Власть и интеллигенция в сибирской провинции (1933–1937 годы): Сборник документов. Новосибирск, 2004. С. 114–115.

111

ЛНС. Т. 1. С. 302.

112

Большая советская энциклопедия.

113

ЛНС. Т. 1. С. 309. Фраза о том, что «ССЭ» погубили «большие статьи», может вызвать сегодня только горькую улыбку.

114

Там же. С. 310 (письмо от 12 ноября 1946 г).

115

Полное название журнала: «Slavische Rundschau: Berichtende und kritische Zeitschrift für das geistige Leben der slavischen Völker» («Славянское обозрение: Информационный и критический журнал, посвященный духовной жизни славянских народов»). Выходил вплоть до 1939 г. (по 10 номеров в год); издателем был Вальтер де Гройтер (Берлин – Лейпциг – Прага).

116

Аналогичные приглашения были направлены тогда многим советским ученым. Например, письмом от 12 мая 1928 г. (и приблизительно в тех же словах) Якобсон пригласил к сотрудничеству Ю. М. Соколова. См.: Бахтина В. А. Прага – Москва: Письма П. Г. Богатырева и Р. О. Якобсона к Б. М. и Ю. М. Соколовым // П. Г. Богатырев и его современники: (Архивные находки, документы, воспоминания). М., 2015. С. 353.

117

См. подробно: Марченко Т. В. Россика на страницах «Slavische Rundschau» // Литературный факт (М.). 2016. № 1–2. С. 142–178.

118

Slavische Rundschau: Werbeheft. Prag, [1928]. S. 8–13.

119

Вероятно, М. К. рекомендовал привлечь к сотрудничеству профессора ИРГОСУНа Г. Ю. Маннса, одного из авторов «Сибирской живой старины».

120

Николай Константинович Ауэрбах (1892–1930; расстрелян), археолог, с 1927 г. – секретарь Общества изучения Сибири и ее производительных сил. М. К. – автор (предположительно) статьи об Ауэрбахе в первом томе «Сибирской советской энциклопедии» и посвященного ему некролога (Северная Азия. 1931. № 2. С. 293–295). Упомянутая Якобсоном статья Ауэрбаха в «Slavische Rundschau» не появилась.

121

Александр Петрович Георгиевский (1888–1955), филолог, архивист, лингвист; автор исследования «Русские на Дальнем Востоке» (Вып. 1–7. 1926–1932). Окончил историко-филологический факультет Петербургского университета (1914); ученик И. А. Шляпкина. В 1920‑е гг. – профессор Владивостокского университета. Сотрудничал с В. К. Арсеньевым. Знакомство с М. К. восходит, вероятно, к университетскому периоду.

122

На самом деле статья М. К. напечатана в мартовском, т. е. третьем, номере. Следует, однако, учитывать, что первый номер журнала за 1929 г. (№ 1–2) был сдвоенным.

123

См.: Georgijevskij A. Wissenschaftlicher Brief aus Vladivostok // Slavische Rundschau. 1929. № 4. S. 325–326.

124

Рецензия М. П. Алексеева на польскую книгу М. Яника «История поляков в Сибири» («Dzieje Polaków na Syberji», 1928) появилась в четвертом номере журнала за 1929 г. «Очень заинтересован книгой „Поляки в Сибири“, – писал М. К., получив от Алексеева сообщение об этой книге. – На каком она языке: польском или немецком? Не могли ли бы Вы послать ее мне – может быть, надо из нее кое-что использовать в своей статье о сиб<ирской> литературе» (письмо от 12 декабря 1928 г.).

М. П. Алексеев публиковался в «Slavische Rundschau» еще дважды: в 1930‑м (№ 9) и 1931 г. (№ 9–10). Кроме того, в седьмом выпуске за 1929 г. была напечатана рецензия Д. П. Святополк-Мирского на три его работы 1928 г. (S. 551–552; подпись: D. S.‑M.).

125

Обзорная статья Г. С. Виноградова «Neue Bücher über Kinder-Folklore» («Новые книги о детском фольклоре»), единственная его публикация в «Slavische Rundschau», появилась в первом номере за 1930 г. (S. 19–21).

126

Т. е. «Сказки из разных мест Сибири».

127

Что или кого имеет в виду М. К., неясно.

128

В первой книжке «Slavische Rundschau» (1929. № 1–2) ни М. К., ни М. П. Алексеев не появились.

129

В журнале это уточнение отсутствует (редакция, как правило, не указывала должность или звание автора, его местожительство и пр.).

130

Slavische Rundschau. 1929. № 3. S. 177–182.

131

ЛНС. Т. 1. С. 185 (письмо от 19 сентября 1929 г.).

132

Slavische Rundschau. 1930. № 6. S. 427.

133

Возможно, в первоначальной редакции обзора М. К. отвел этой работе больше места. «Рецензию я не писал, т<ак> к<ак> сейчас некуда писать, – отвечал он В. К. Арсеньеву 20 марта 1930 г. (из Иркутска). – <…> …я сделал так: на днях я отправил большой обзор сибирской научной литературы за 1928/29 г. в „Slavische Rundschau“, где я веду культурную хронику Сибири. В этом обзоре я очень много уделил места Вашей работе, отметив и там, кстати, и другие Ваши работы за этот период» (Приморское краевое отделение Русского географического общества (Общество изучения Амурского края). Фонд В. К. Арсеньева. Оп. 3. № 2. Л. 6).

134

Для седьмого выпуска «Сибирской живой старины» Лебединский выполнил четыре рисунка, иллюстрирующие очерк Г. С. Виноградова «Детские игровые прелюдии». А в последнем номере (вып. 8–9) была помещена его собственная статья о крестьянском зодчестве, сочетающая основной текст и двадцать семь авторских иллюстраций.

135

Десять лет Иркутского университета 1918–1928. Иркутск, 1928; Сказки из разных мест Сибири; Бестужевы М. и Н. Письма из Сибири. Вып. 1.

136

См.: Azadowskij M. 1) Arbeiten über die Völkerkunde Sibiriens. (Zusammenfassung) // Ethnologischer Anzeiger. 1926. Jg. 1. H. 1. S. [19–24]; 2) Ethnographische Forschungen in Sibirien in den Jahren 1924–1925 // Ethnologischer Anzeiger. 1926. Jg. 1. H. 2. S. [61–65].

137

Slavia: Časopis pro slovanskou filologii. 1929. Roč. 8. St. 1. S. 201–213. См.: Иванова Т. Г. Вопросы русского фольклора и фольклористики на страницах журнала «Slavia» (1922–1940): (Материалы к библиографии) // Из истории русской фольклористики. СПб., 1998. С. 581–590.

138

Власть труда. 1927. № 12, 17 января. С. 8.

139

Холмовский И. М. Памяти А. М. Станиловского: (К юбилею ВСОРГО) // Там же. 1927. № 14, 18 января. С. 3.

140

Азадовский М. Короленко и сибирская литература // Власть труда. 1927. № 21, 27 января. С. 2.

141

Вениамин Вегман: Государственная, научная и общественная деятельность: Сборник документов к 90-летию Сибархива. Новосибирск, 2010. С. 185 (письмо от 26 июля 1926 г.) Из письма явствует, что М. К. замышлял отдельный «короленковский» номер «Сибирских огней» и уговаривал Г. С. Виноградова написать о Короленко-этнографе, а В. Д. Вегмана – о Короленко как общественном деятеле; предполагалось, кроме того, участие Н. Н. Бакая, которому, по мысли М. К., следовало («по архивным данным») написать о коротком пребывании Короленко в Томске.

142

Обратим внимание, что выражение «гиблое место» в названии и тексте своей статьи 1927 г. М. К. печатает без кавычек; но они появляются в редакции 1947 г. (см.: Очерки. С. 165).

143

Очерки. С. 165–200.

144

Один из оттисков своей статьи М. К. отправил «в Полтавский музей» (письмо М. К. к Н. В. Короленко-Ляхович, дочери писателя, от 18 мая 1948 г.). Возможно, имеется в виду Полтавский краеведческий музей, где в начале 1920‑х гг. работал М. Я. Рудинский, коллега М. К. по Коммерческому училищу в Лесном.

145

Статьи о литературе и фольклоре. С. 12.

146

М. К. рецензировал составленный П. П. Хороших указатель историко-этнологической литературы о якутской народности, изданный в Иркутске в 1924 г. (см.: Северная Азия. 1925. № 3. С. 143–145).

147

Статьи о литературе и фольклоре. С. 12.

148

Азадовский М. Поэтика гиблого места: (К пятилетию со дня смерти В. Г. Короленко) // Сибирские огни. 1927. № 1. С. 146.

149

Азадовский М. Сибирский пейзаж в творчестве Короленко // Дело. 1922. № 20, 15 февраля. С. 3.

150

Азадовский М. Поэтика гиблого места: (К пятилетию со дня смерти В. Г. Короленко). С. 138–158.

151

Азадовский М. Затерянные фельетоны Тургенева // Сборник трудов Иркутского государственного университета. Вып. 12. Иркутск, 1927. Вып. 12. С. 3–28. Тогда же был выпущен отдельный оттиск, отпечатанный в типографии газеты «Власть труда» (тираж – 250 экземпляров). То же: Тургенев И. С. Сочинения: В 12 т. Л., 1978. Т. 12: Статьи. Речи. Предисловия. Корреспонденции. Письма в газету / Ред. К. Халабаева и Б. Эйхенбаума; примеч. М. Клемана и Ю. Оксмана. С. 615–617; 720–724 (авторство М. К. обозначено на с. 720 и 724).

152

См.: Боград В. Журнал «Современник» 1847–1866: Указатель содержания. М.; Л., 1959; Алексеев А. Д., Кийко Е. И. Гончаров или Тургенев: К атрибуции «Современных заметок» // Тургеневский сборник. Л., 1967. Вып. 3. С. 50.

153

Красная Татария (Казань). 1927. № 159. 16 июля. С. 3 (подпись: З-д). Автор рецензии – Георгий Моисеевич Залкинд (1893–1958), историк литературы, библиограф и коллекционер, выпускник Казанского университета, проживавший в Казани до середины 1930‑х гг. (позднее в Москве).

154

Генералова Н. П. И. С. Тургенев: Россия и Европа: Из истории русско-европейских литературных и общественных отношений. СПб., 2003. С. 121.

155

Котляревский Н. А. Старинные портреты. СПб., 1907.

156

Азадовский М. Затерянные фельетоны Тургенева. С. 3. См. также примеч. 133 к главе XIV.

157

Памяти Нестора Александровича Котляревского. Л., 1926. М. К. получил это издание от Б. Л. Модзалевского в июне 1926 г.

158

Андре Мазон (1881–1967), французский славист, профессор Коллеж де Франс в 1924–1952 гг., исследователь древнерусской и русской классической литературы, творчества Гончарова, Тургенева и др.

159

Государственная академия художественных наук (Москва, 1921–1931).

160

Азадовский М. Фельетоны И. С. Тургенева // Фельетоны сороковых годов. Журнальная и газетная проза И. А. Гончарова, Ф. М. Достоевского, И. С. Тургенева, А. Н. Плещеева / Ред. Ю. Г. Оксмана. М.; Л., 1930.С. 199–212, 303–312.

161

Азадовский М. Три записки Чернышевского // Сибирские огни. 1928. № 4. С. 194–201.

1

«Святая душа», «поэт чистой воды», «истинный подвижник слова» – в таких выражениях вспоминает о нем Михаил Скуратов (Скуратов М. Литературный обоз // Иркутск: Бег времени: В 2 т. / Сост. С. Гольдфарб, В. Скиф. Иркутск, 2011. Т. 1: Слово о городе. С. 307, 308).

2

См. подробнее: Трушкин В. Литературная Сибирь первых лет революции. С. 166–217 (глава «Литературный Иркутск начала двадцатых годов»).

3

[Б. п.] ИЛХО: (Историческая справка) // Власть труда. 1926. № 264, 18 ноября. С. 6.

4

Там же.

5

Лев Георгиевич Михалкович (1880–1937; расстрелян), преподаватель истории русской литературы, позднее – сотрудник Научной библиотеки Иркутского университета.

6

Скуратов М. Литературный обоз. С. 284.

7

М. К. покровительствовал В. И. Непомнящих, познакомил его с А. Балиным и И. Гольдбергом (см.: Чуешов Г. Комсомольский поэт // Советская молодежь (Иркутск). 1974. № 28, 5 марта. С. 2). В архиве М. К. имеется несколько писем от В. Непомнящих (67–26).

8

К пятилетию журнала М. К. написал статью «„Сибирские огни“ и краеведение» (Просвещение Сибири. 1927. № 8. С. 122–123).

9

Ср. другой отзыв Скуратова об Азадовском: «Великий знаток сибирской общественной мысли за два-три века ее развития, фольклорист и литературовед, много помогавший становлению в литературе молодым, начинающим писателям» (Скуратов М. Литературный обоз. С. 283).

10

Цит. по: Мутин В. Сибирский корень // Библиофил Сибири. Иркутск, 1988. Вып. 1. С. 228–229.

11

Рукопись сборника под общим названием «Стихи о Сибири. 1922–1924. г. Иркутск», а также несколько других подборок за 1922–1926 гг. сохранились в архиве М. К. (35–9).

12

См.: Трушкин В. П. Восхождение: Литература и литераторы Сибири 20‑х – начала 30‑х годов. Иркутск, 1978. С. 288.

13

Имя М. К. как редактора не названо на страницах сборника. Однако, составляя в 1930‑е гг. списки редактированных им изданий, М. К. неоднократно указывал «Иркутских поэтов» (см.: ГАРФ. Ф. Р-4737. Оп. 2. № 658. Л. 9; ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л 2).

В Библиографии 1944 и Указателе 1983 об этой редакторской работе М. К. не упоминается.

14

Литературная Сибирь: Писатели Восточной Сибири. Иркутск, 1971. С. 141 (статья А. Боннер).

15

О биографии А. Мурыгина сохранились скупые сведения. Е. Жилкина вспоминала, что он приобщал других «илховцев» к поэзии Б. Пастернака, томик которого всегда носил с собой. Он изумлял всех нас, пишет Жилкина, «какой-то одержимостью, когда дело касалось стихов» (Жилкина Е. Второй призыв (вместо послесловия) // Томский В. В. Ветер юности: Иркутская поэма. Иркутск, 1974. С. 79).

16

Иркутские поэты: Сборник с вступительной статьей Б. И. Жеребцова. Иркутск, 1927. С. 35–37. Заключительные строки этого стихотворения Мандельштама приводятся также в финале стихотворения «Тредиаковский» (с. 37).

17

Лидия Сергеевна Межерова, студентка ИРГОСУНа в середине 1920‑х гг. Позднее преподаватель Вышей партийной школы в Иркутске. В 1940‑е гг. – аспирантка Иркутского университета, писала диссертацию о «Стихотворениях в прозе» Тургенева. Сохранилась машинопись (с подзаголовком «Предварительный обзор»), которую Л. С. Межерова послала М. К. на просмотр (79–6), а также ее письма и телеграммы к нему за 1945–1954 гг. (66–42).

18

Сведениями о ней не располагаем.

19

Книга была переведена на русский язык (см.: Очерки русской литературы: Перевод сочинения Кенига «Literarische Bilder aus Russland». СПб., 1862.), и М. К. указывает, что пользовался именно этим изданием (Азадовский М. Сибирская литература: К истории постановки вопроса // Сибирский литературно-краеведческий сборник / Под ред. М. К. Азадовского и Ис. Г. Гольдберга. Иркутск, 1928. Вып. 1. С. 18).

20

Выпущена также отдельной брошюрой (Иркутск, 1928; издание ВСОРГО).

21

Впоследствии М. К. высказал ряд сомнений в отношении авторства этой песни (Азадовский М. Заметки фольклориста: I. Еще о песне «Славное море…» II. Старинная ямщицкая песня // Сибирские огни. 1947. № 3. С. 111–114), однако его доводы были впоследствии подвергнуты сомнению (см.: Гусев В. Е. К спору об авторе песни «Славное море…» // Русский фольклор: Материалы и исследования. М.; Л., 1956. Т. 1. С. 116–124). В настоящее время авторство Д. Давыдова считается бесспорным (см.: Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. М., 1992. Т. 2: Г–К. С. 72 (автор статьи В. П. Трушкин).

Публикация в «Сибирском литературно-краеведческом сборнике» побудила Ф. А. Кудрявцева продолжить свои занятия. См.: Кудрявцев Ф. А. Сибирский поэт Д. П. Давыдов // Давыдов Д. П. Стихотворения / Вступ. ст., ред. и примеч. Ф. А. Кудрявцева. Иркутск, 1937. С. 3–28.

22

В краткой вступительной заметке составительницы выражали благодарность «проф<ессору> М. К. Азадовскому, благодаря которому только и смогла быть выполнена эта работа» (Сибирский литературно-краеведческий сборник. Вып. 1. С. 94).

23

[Б. п.] Историко-литературная работа в Иркутске // Литература и марксизм. 1929. № 2. С. 154.

24

См.: Блюм А. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов 1917–1991: Индекс советской цензуры с комментариями. СПб., 2003. С. 253.

25

Северная Азия. 1929. № 1. С. 142.

26

ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 2. № 3. Л. 2 (личное дело М. К.).

27

См.: Указатель 1983. С. 127.

28

«В экологической секции ВСОРГО»; «Научные учреждения Иркутска и заграничная наука»; «Книги писателей-сибиряков» (все заметки – без подписи). На той же странице помещены: сокращенный доклад Б. И. Жеребцова, сделанный им на заседании историко-литературной секции ВСОРГО («Творчество Исаака Гольдберга»), стихи Г. Вяткина и Л. Черноморцева и статья П. П. Хороших «Байкал в бурятских легендах».

29

Власть труда. 1926. № 231, 10 октября. С. 6.

30

Там же. 1927. № 21, 27 января. С. 2.

31

К сожалению, ничего не известно о личных отношениях М. К. и Ис. Гольдберга с редактором газеты «Власть труда» в 1926–1928 гг. Шефтелем Моисеевичем Двойлацким (1899–1937).

32

Мориц Миронович Шлуглейт (1883–1939), актер и антрепренер. С 1920 г. – директор московского Театра Корша. В 1925 г. выслан из Москвы в Красноярск, где создал свой театр («СибКорш»). В 1926–1927 гг. – художественный руководитель Иркутского драматического театра. Позднее – директор Объединения драматических театров Восточной Сибири и Дальнего Востока. Арестован в Москве в 1938 г.; умер вскоре после освобождения. О его знакомстве с М. К. сведений не имеется.

33

Ныне Иркутский академический театр им. Н. П. Охлопкова.

34

Гольдфарб С. Непрочитанный Исаак: История жизни и любви эсера Ис. Гольдберга. С. 458.

35

Власть труда. 1926. № 252, 4 ноября. С. 4.

36

Роль Чацкого исполнял Игорь Орлов.

37

Там же.

38

Имеется в виду знаменитый мхатовский спектакль 1906 г. (режиссер – В. И. Немирович-Данченко, Софья – М. Н. Германова, Чацкий – В. И. Качалов, Фамусов – К. С. Станиславский; возобновлен в октябре 1914 г. с Германовой в роли Софьи).

39

Александра Николаевна Парамонова (1897–1982), артистка (с 1939 г. – заслуженная артистка РСФСР). В 1920‑е гг. выступала в труппе бывшего театра Корша под руководством М. М. Шлуглейта.

40

Игру этой артистки М. К. мог видеть затем на Тургеневском вечере 17 января 1927 г. (см.: Иркутская летопись 1661–1940. С. 501).

41

Восприятие Чацкого как будущего декабриста, восходящее к Герцену и Огареву, варьировалось в русской критике и публицистике.

42

Власть труда. 1926. № 252, 4 ноября. С. 4. См. также обмен репликами между М. К. и заведующим художественной частью Гортеатра, не пожелавшего признать упрек в «отсебятине», который М. К. адресовал озвученной в спектакле редакции грибоедовского текста. Ознакомившись с письмом, М. К. выдвинул несколько контраргументов, однако снял свое главное возражение (см.: Власть труда. 1926. № 253, 6 ноября. С. 8; № 256, 9 ноября. С. 8).

43

См.: Сидорченко В. П. Празднование тридцатилетнего юбилея Иркутского городского театра в 1927 году // Иркутское краеведение 20‑х. Ч. 2. С. 136–138.

44

Возможно, М. К. побывал на одном из спектаклей 2‑го МХАТа в начале сентября 1925 г. (на пути из Иркутска в Ленинград).

45

Блоха. Л., 1925. Сборник был выпущен издательством «Academia» и включал в себя статьи Б. Эйхенбаума и др.

46

Т. е. Е. И. Замятин, автор предисловия к сборнику «Блоха».

47

Азадовский М. О «Блохе» // Власть труда. 1928. № 37, 12 февраля. С. 3.

48

И. К. Зиновьев – актер Иркутского драматического театра в 1927–1928 гг. (труппа М. М. Шлуглейта).

49

Азадовский М. О «Блохе». С. 3.

50

Обе вещи находились в собрании Азадовских до 1983 г.

51

Просвещение Сибири. 1927. № 10. С. 154–155.

52

Из писем М. К. Азадовского – 2. С. 243 (письмо от 17 ноября 1946 г.).

53

Там же. С. 248–249 (письмо от 17 февраля 1949 г.).

54

Иркутская летопись 1661–1940. С. 533.

55

Этот фильм (черно-белый и, конечно, немой) демонстрировался также под названием «Станционный смотритель». Озвучен в 1949 г.

56

Вера Степановна Малиновская (1900–1988), актриса.

57

Иван Михайлович Москвин (1874–1946), актер, театральный режиссер.

58

Эти же слова П. А. Федотова М. К. приводит в работе 1916 г. «Дневник художника» (с. 18).

59

Азадовский М. Пушкин на экране // Власть труда. 1926. № 129, 10 июня. С. 8. В конце статьи после текста добавлено: «Гонорар за эту статью прошу передать в фонд помощи беспризорным».

60

А<задовск>ий М. К вопросу об увековечивании памяти В. И. Сурикова. С. 2. См. с. 202 наст. кн.

61

Государственный музейный фонд (Отдел по делам музеев и охране памятников искусства и старины) Главнауки Наркомпроса СССР окончательно прекратил свое существование в 1929 г. Воссоздан в 1965 г.

62

ГАИО. Р-47. Оп. 1. № 17. Л. 2.

63

Там же. № 39. Л. 166.

64

Там же. Л. 167.

65

Сообщено Т. П. Огородниковой, зам. директора Иркутского областного художественного музея им. В. П. Сукачева (электронное письмо от 4 апреля 2017 г.).

66

М. А. Ваксберг, у которого М. К. останавливался, приезжая в Москву.

67

ГАИО. Ф. 47. Оп. 1. № 39. Л. 143.

68

Там же. Л. 143 об. и 144.

69

Фатьянов А. Д. Иркутские сокровища. Иркутск, 1985. С. 44.

70

Там же.

71

Иркутский художественный музей имени В. П. Сукачева: Живопись. Графика. Декоративно-прикладное искусство. СПб., 1993. С. 245–249, 254.

72

Такой кружок существовал уже в 1925 г. (см.: Лыхин Ю. П. Художественная жизнь Иркутска (первая четверть XX века). Иркутск, 2002. С. 239).

73

Азадовский М. В Иркутской картинной галерее // Власть труда. 1928. № 98, 26 апреля. С. 2.

74

Следует добавить, что в не меньшей мере М. К. способствовал и пополнению иркутских библиотек – университетской и научной библиотеки ВСОРГО. «Марк Константинович всегда заботился о пополнении фондов, – вспоминал В. С. Бахтин. – Так, попав однажды в Ленинград, он привез оттуда много редких и нужных книг для иркутской библиотеки» (Бахтин В. С. Жизнь и труды моего учителя: Заметки и воспоминания. С. 36).

75

Лыхин Ю. П. Иркутские художники 1920‑х годов и краеведение // Иркутское краеведение 20‑х: взгляд сквозь годы. Ч. 1. С. 107.

76

В архиве М. К. сохранилось приглашение на выставку работ Овчинникова, проходившую с 11 по 13 марта 1928 г. в Иркутском областном музее (67–59). Скорее всего, он посетил эту выставку, поскольку находился в то время в Иркутске. Думается, что сибирские пейзажи и этнографические зарисовки Овчинникова, выполненные в период его экспедиций в Якутию и Монголию, могли вызвать у М. К. живой интерес.

77

Г<ольдберг> И. Семьдесят два: Первая Всесибирская художественная выставка // Власть труда. 1927. № 95, 28 апреля. С. 2.

1

Видимо, в этот номер планировалась статья о фольклоре беспризорных. Называя ее в письме к Ольденбургу 28 ноября 1928 г. «одной из интереснейших», М. К. выразительно объясняет ее отсутствие: «по той же причине» (Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 97). Автором статьи был либо Г. Ю. Маннс (ср.: Маннс Г. Ю. Борьба с беспризорностью и преступностью несовершеннолетних и ее очередные задачи в Сибирском крае. Иркутск, 1927), либо Н. М. Хандзинский, изучавший «блатную поэзию».

2

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 217.

3

Некролог не подписан. Авторство М. К. подтверждается упоминанием этой работы в Библиографии 1944 (с. 10).

4

Статья Виноградова в «Сибирских огнях» не появилась.

5

Ср. в недатированном письме М. К. к Н. В. Здобнову (лето 1928 г.): «Статью о Макаренко я немножечко переделал, кое-что еще добавив, и она уже отпечатана».

6

Имеется в виду И. А. Вальден – доцент кафедры истории ВКП(б) и ленинизма Иркутского университета.

7

Имеется в виду сборник «Сказки из разных мест Сибири».

8

Б. Э. Петри.

9

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 99–101.

10

28 июня 1928 г. в газете «Власть труда» (№ 148) появился фельетон под названием «Исследование большой важности», в котором высмеивалась работа исторической секции ВСОРГО (бессмысленные работы, неоправданные траты, пренебрежение современными запросами и т. д.). Затронут был и журнал «Сибирская живая старина». «Легенды и сказки соберут этнографы и фольклористы, – писал анонимный автор, укрывшийся за псевдонимом Вудро, – отпечатают в сборнике „Мертвое живое“ или „Живое мертвое“ – все равно. Историк, истекая седьмым потом, будет пытаться восстановить историю, мимо которой прошли современные собиратели-исследователи…» и т. д. (с. 2).

11

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 98–99.

12

Там же. С. 97.

13

Там же.

14

Печать и революция. 1928. № 8. Декабрь. С. 188–190.

15

Там же. С. 190.

16

Загорский Н. Классовая борьба в сибирских вузах: (Очерки). Новосибирск, 1929. С. 11. Николай Петрович Загорский (1902–1937; расстрелян), сотрудник Томского университета.

17

Загорский Н. Классовая борьба в сибирских вузах. С. 11.

18

ЛНС. Т. 1. С. 200.

19

Там же. С. 197 (письмо от 4 или 5 февраля 1929 г.).

20

Там же. С. 201.

21

См.: Хандзинский Н. Сибирские записи воспоминаний о М. Горьком // Сибирские огни. 1930. № 7. С. 104–108.

22

Имеется в виду Н. О. Винокурова.

23

ЛНС. Т. 1. С. 54.

24

Там же. С. 52 (памятка «О моих литературных связях с А. М. Горьким», написанная М. К. в 1948 г.).

25

Там же. С. 53.

26

Там же. С. 54.

27

Там же. С. 54–55.

28

«Молчать долее нельзя…»: (Из эпистолярного наследия академика С. Ф. Ольденбурга) / Предисл., публ. и коммент. М. Ю. Сорокиной // Вопросы истории естествознания и техники. 1995. № 3. С. 116.

29

Архив А. М. Горького при ИМЛИ РАН. КГ-п I–16–3.

30

ЛНС. Т. 1. С. 52.

31

Там же. С. 199. В том, что М. К. виделся с Горьким, убежден был также Ф. М. Левин, редактор-составитель сборника воспоминаний о Горьком в издательстве «Советский писатель» (издание не состоялось). В начале 1941 г. Левин писал М. К.: «Зная о Ваших личных встречах и переписке с Алексеем Максимовичем, мы просим Вас принять участие в этой книге. Оно может быть выражено в форме воспоминаний о встречах с А<лексеем> М<аксимовичем> или в публикации писем А<лексея> М<аксимовича> к Вам, с Вашим комментариями» (62–1). Ответ М. К. неизвестен.

32

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 107 (письмо без даты).

33

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 226.

34

Сергей Павлович Толстов (1907–1976), этнограф, археолог, исследователь истории среднеазиатских народов; профессор МГУ. С 1942 г. – директор Института этнографии АН СССР, в 1943–1945 гг. – декан исторического факультета МГУ. Директор Института востоковедения, почетный академик Академии наук Узбекистана; и пр.

35

В оглавлении седьмого выпуска эта статья значится как «Этнография и народность».

36

Советское краеведение. 1930. № 7–8. С. 47–48.

37

Там же. С. 49.

38

Татьяна Васильевна Инешина (1907–1985), ученица Г. С. Виноградова по Иркутскому университету, позднее – сотрудница Библиотеки Академии наук в Ленинграде. Спутница его жизни в 1930–1940‑е гг.

39

Приведено в статье О. А. Акулич и А. А. Сириной «Этнография детства Георгия Виноградова» (Виноградов Г. С. Этнография детства и русская народная культура в Сибири. М., 2009. С. 786).

40

См.: От классиков к марксизму: Совещание этнографов Москвы и Ленинграда (5–11 апреля 1929 г.). СПб., 2014 («Кунсткамера – Архив». Т. 7).

41

Профобр или Главпрофобр – одно из подразделений Наркомпроса (полное название: Главное управление профессионально-политехнических школ (с 15 лет) и высших учебных учреждений).

42

От классиков к марксизму: Совещание этнографов Москвы и Ленинграда… С. 450–451.

43

От классиков к марксизму: Совещание этнографов Москвы и Ленинграда… С. 487.

44

См.: Зуляр Ю. А. 1) О периодизации истории Восточно-Сибирского отделения Русского географического общества: (К итогам 160-летней деятельности ВСОРГО) // Известия Иркутского гос. ун-та. Сер.: История. Иркутск, 2012. № 1–2. С. 73–85; 2) Основные вехи истории Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества // География и природные ресурсы (Иркутск). 2007. № 3. С. 211–217.

45

В связи с тем, что в декабре 1936 г. Восточно-Сибирский край был упразднен как административная единица, Общество получило именование «Общество изучения Восточной Сибири» (упразднено в 1940 г.).

46

Письма М. К. Азадовского С. Ф. Ольденбургу. С. 101.

47

Правда, М. К. и ранее подумывал о возвращении в Петроград. 22 августа 1922 г. он признавался Б. Л. Модзалевскому, что думает «перебираться в Питер», как только исчерпает в Чите возможность печататься (РО ИРЛИ. Ф. 184. Оп. 3. № 10. Л. 5 об.).

48

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 58.

49

См. примеч. 43 к главе XVI.

50

М. К. был избран председателем ВСОРГО 4 марта 1928 г. См.: НА РГО. Ф. 1–1917. Оп. 1. № 15. Л. 373 (сообщение ВСОРГО, отправленное «для сведения» 26 марта 1928 г.). 23 октября 1928 г. (перед отъездом М. К. на лечение) совет ВСОРГО на своем заседании выразил ему благодарность «за плодотворную работу» и просил его «не слагать полномочий до новых выборов» (ГАИО. Ф. 600. Оп. 1. № 1. Л. 8–9; протокол № 54 заседания совета ВСОРГО). Таким образом, М. К. оставался председателем ВСОРГО фактически до его реорганизации в конце 1929 г.

51

РО ИРЛИ. Ф. 669. № 235. Л. 3.

52

ГАИО. Ф. 565. Оп. 2. № 1. Л. 9. Издание «трудов Тункинской экспедиции» не состоялось.

53

«Смятение чувств» – название новеллы (и сборника) Стефана Цвейга (1927); русский пер. – 1927.

54

От Verwirrung (нем.) – смятение, замешательство.

55

Статья была напечатана в машинописном «Студенческом журнале», подготовленном студентами педфака в декабре 1926 г. На обложке значится «№ 1». В конце статьи Азадовского, в скобках: «окончание следует» (в действительности не последовало, во всяком случае, в номере 2, выпущенном в 1927 г.).

56

Беседы собирателя 1924. С. 51.

57

См. с. 281–282 наст. кн.

58

Текст приводится в открытке С. А. Рейсера к Л. В. Азадовской от 20 апреля 1973 г. (96–8; 12 об.). «За аутентичность ее <записи> ручаюсь», – добавляет Рейсер. К третьей строчке сделано пояснение: «Имеются в виду нападки РАПП’а на М<арка> К<онстантинови>ча» (о каких конкретно «нападках» идет речь, неясно).

59

Сохранилось письмо М. К. к В. Я. Полонскому от 10 ноября 1928 г. (написано перед отъездом из Москвы в Ялту) – свидетельство их состоявшегося знакомства («Я провел в Москве несколько дней, очень хотел повидать Вас или хотя бы позвонить…»); в конце письма М. К. передает привет жене Полонского – К. А. Эгон-Бессер (РГАЛИ. Ф. 1328. Оп. 1. № 3). Сохранился также экземпляр сборника «Историко-литературные опыты» (Иркутск, 1930) с дарственной надписью Полонскому (ОР ИМЛИ. Ф. 59).

60

В 1927 и 1928 гг. Б. М. и Ю. М. Соколовы не раз выезжали в страны Западной Европы.

61

П. Н. Сакулин.

62

Н. К. Пиксанов.

63

Н. К. Гудзий. М. К. ошибочно писал «Калинникович».

64

Н. Л. Бродский.

65

В Госиздате под редакцией А. В. Луначарского и Н. К. Пиксанова издавалась серия «Русские и мировые классики».

66

Леонид Петрович Гроссман (1888–1965), историк русской литературы, автор биографических повестей и романов, посвященных Пушкину, Достоевскому, Сухово-Кобылину и др.

67

Имеется в виду кн.: Гроссман Л. Письма женщин к Пушкину. М., 1928.

68

Сакулин П. Н. Русская литература: Социолого-синтетический обзор литературных стилей. М., 1929. Ч. 2: Новая литература.

69

Колоссально! (нем.).

70

Имеется в виду издание: Sakulin P. Die russische Literatur. Potsdam, 1929 (богато иллюстрированный том был выпущен академическим издательством «Athenaion»). Первый том – в 1927 г. Оба тома – в серии «Handbuch der Literaturwissenschaft», которую редактировал О. Вальцель.

71

Оскар Вальцель (1864–1944), австро-немецкий литературовед, весьма популярный среди русских формалистов. В 1928 г. приезжал в СССР.

72

Превосходительство (нем.).

73

Тайный советник (нем.).

74

Ю. Г. Оксман.

75

Сборник «Пушкин и его современники: Материалы и исследования» (вып. 38–39), посвященный памяти Б. Л. Модзалевского, редактора этой серии, вышел в мае 1930 г.

76

Имеется в виду издание «Сочинений» Пушкина, начатое Императорской Академией наук в юбилейном 1899 г. и продолженное в 1928–1929 гг. Том, о котором упоминает М. К., был напечатан в Ленинграде; первая часть (тексты) – 1928; вторая (примечания) – 1929; редактор-издатель Н. К. Козмин. Тома 5–8, 10 и 12 этого издания не вышли.

77

Издательство «Academia», созданное как частное в самом конце 1921 г., входило с 1923 г. в состав Государственного института истории искусств на правах самостоятельного юридического лица. В начале 1929 г. было принято решение об учреждении государственного акционерного общества «Academia»; в качестве учредителей выступали Наркомпрос РСФСР, реформированный Институт истории искусств, ставший в 1928 г. одной из структур Главискусства (Главного управления по делам художественной литературы и искусства при Наркомпросе) и акционерное общество «Земля и фабрика». Издательство переместилось из Ленинграда в Москву.

78

Имеется в виду: Брюсов В. Мой Пушкин: Статьи, исследования, наблюдения / Ред. Н. К. Пиксанова. М.; Л., 1929.

79

Разговоры Пушкина / Собр. С. Гессен и Л. Модзалевский. М., 1929.

80

Гриц Т., Тренин В., Никитин М. Словесность и коммерция: (Книжная лавка А. Ф. Смирдина) / Под ред. В. Б. Шкловского и Б. М. Эйхенбаума. М., 1929.

81

Эйхенбаум Б. Толстой. Л.; М., 1928. Кн. 1 (кн. 2 вышла в 1931 г.).

82

Тынянов Ю. Архаисты и новаторы. Л., 1929. В письме к Н. В. Здобнову от 25 февраля 1929 г., перечисляя книги, которые он хотел бы получить «для рецензии», М. К. называет и эту книгу Тынянова.

83

Имеется в виду роман Ю. Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара» (Л., 1929).

84

Василий Леонидович Комарович (1894–1942), историк русской и древнерусской литературы, автор работ о Пушкине, Лермонтове, Достоевском и др.

85

Имеется в виду издание: Dostoewskij F. M. Die Urgestalt der Brüder Karamasoff. Dostoewskijs Quellen. Entwürfe und Fragmente / Erl. von W. Komarowitsch. München, 1928.

86

Имеется в виду издание: Вульф А. Н. Дневники: (Любовный быт Пушкинской эпохи). 1827–1842 / Со ст. М. И. Семевского «Прогулка в Тригорское»; ред. и вступ. ст. П. Е. Щеголева. М., 1929 (комментарии выполнены И. С. Зильберштейном).

87

Рецензия Н. О. Лернера на «Дневники» Вульфа неизвестна. Очевидно, М. К. имеет в виду статью Лернера «Халтура со взломом» (Литературно-художественный сборник «Красной панорамы». 1929. Июнь. С. 26–32), обвиняющую Зильберштейна в плагиате (похоже, М. К. читал эту статью до ее обнародования). Иронически называя Зильберштейна «профессором», М. К. перефразирует Лернера: «Не знаю, профессор ли уже И. С. Зильберштейн или еще нет…»

Неточность М. К. в отношении «Звезды» вполне объяснима: в конце 1928 – начале 1929 г. Лернер постоянно выступал на страницах этого журнала в качестве рецензента.

88

Рукописи Пушкина в собрании Государственной Публичной библиотеки в Ленинграде / Сост. Л. Б. Модзалевский. Л., 1929 (Рукописи Пушкина в библиотеках, музеях и архивохранилищах СССР: Краткое описание / Под ред. Н. В. Измайлова и Ю. Г. Оксмана).

89

Модзалевский Б. Л. Пушкин. [Л.,] 1929.

90

В сборник (см. выше примеч. 75) была включена статья М. П. Алексеева «Пушкин и Бестужев: (По поводу одной картины)» (с. 241–251), и потому, видимо, М. К. постоянно сообщает в Иркутск о продвижении книги.

91

Сборник статей «Памяти П. Н. Сакулина» был издан в Москве в 1931 г. Работы М. К. и М. П. Алексеева в этом сборнике отсутствуют.

92

Дмитрий Петрович Якубович (1897–1940), историк русской литературы, пушкинист. Защитил в 1929 г. кандидатскую диссертацию под названием «Проза Пушкина и Вальтер Скотт».

93

Василий Васильевич Сиповский (1872–1930), историк русской литературы; профессор Ленинградского университета; беллетрист. М. К. был с ним лично знаком и не раз встречался в 1928–1929 гг.

94

В. А. Каверин защищал в качестве кандидатской диссертации свою книгу «Барон Брамбеус. История Осипа Сенковского, журналиста, редактора „Библиотеки для чтения“» (Л., 1929).

95

Женой Каверина была Лидия Николаевна Тынянова (1902–1984), писательница, автор исторических книг для детей и юношества.

96

Жена Тынянова – Елена (Лея) Александровна (урожд. Зильбер; 1892–1944).

97

Е. Б. Гиппиус (урожд. Покровская; по второму браку Чернова; 1899–1988), историк литературы, мемуаристка; сотрудница Пушкинского Дома в 1921–1931 гг. По первому браку – жена фольклориста Е. В. Гиппиуса (с 1924 г.).

98

Автором этого письма в настоящее время единодушно признается графиня Е. К. Воронцова (урожд. Браницкая; 1792–1880). Предположение о ее авторстве высказал в 1911 г. И. А. Шляпкин в книге «Из неизданных бумаг А. С. Пушкина» (СПб., 1903. С. 188).

99

М. П. Алексеев полагал, что автором этого письма могла быть графиня Роксана Скарлатовна Эдлинг (урожд. Стурдза; 1786–1844). См.: Бориневич-Бабайцева З. А. Пушкин и одесские альманахи // Пушкин: Статьи и материалы. Одесса, 1926. Вып. 2 / Под ред. М. П. Алексеева. С. 61. Написание «Ellinstheorie» («Эллинская теория»? – нем.) явно ошибочное.

100

Сергей Петрович Шестериков (1903–1941; расстрелян), литературовед, библиограф. Одессит, знакомый М. П. Алексеева, Ю. Г. Оксмана, Ис. М. Троцкого.

101

См.: Соллогуб В. А. Воспоминания / Ред., предисл. и примеч. С. П. Шестерикова; вступ. ст. П. К. Губера. М.; Л., 1931 (книга вышла в издательстве «Academia»).

102

Имеются в виду «Сказки из разных мест Сибири» (1928) и цензурные препятствия на пути этой книги к печати (см. главу XVII).

103

«Не сможете ли как-нибудь стороной узнать о времени отпусков, т. е. отсутствия в Москве Басова и Сандомирского, ибо мне необходимо повидаться с ними обоими», – спрашивал Н. В. Здобнова (недатированное письмо, по содержанию – июль–август 1929 г.).

Герман Борисович Сандомирский (1882–1938; расстрелян), писатель, очеркист, журналист, участник революционного движения, политкаторжанин. Публиковался в журналах «Былое», «Каторга и ссылка» и др.

104

РГАЛИ. Ф. 444. Оп. 1. № 64. Л. 7 об.

105

РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран.

106

В оригинале: 5 февраля 1930 г., что представляется явной опиской и опровергается как содержанием письма, так и сохранившимся конвертом с ленинградским штемпелем: «5.2.31».

107

РО ИРЛИ. Ф. 496; не разобран.

108

Памяти П. Н. Сакулина: Сборник статей. М., 1931. С. 4.

109

Азадовский М. Три редакции «Призраков» // Ученые записки Ленинградского гос. ун-та. 1939. № 20. Серия филологических наук. Вып. 1. С. 123–154.

110

Это предположение М. К. отвергается современным тургеневедением.

111

См.: Азадовский М. К. Три редакции «Призраков». С. 123–124.

112

Из письма М. К. к Ю. М. Соколову от 6 июня 1929 г. явствует, что по поводу этого сборника он встречался с академиком В. Л. Комаровым (1869–1945), ученым секретарем Русского географического общества.

113

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 225.

114

В конце мая 1929 г. С. Ф. Ольденбург находился в Париже, где выступал с докладами; один из них, произнесенный 23 мая, назывался «Народная сказка: проблемы и методы» и завершался словами «Фольклор тоже является литературой» (см.: Каганович Б. С. Сергей Федорович Ольденбург: Опыт биографии. СПб., 2006. С. 149–150).

115

Имеется в виду известная статья П. Богатырева и Р. Якобсона «Фольклор как особая форма творчества», опубликованная в 1929 г. в Голландии (на немецком языке).

116

Имеется в виду Международный конгресс по народному творчеству, проходивший в Праге в октябре 1928 г. Конгресс был организован Комиссией международного интеллектуального сотрудничества, работавшей под эгидой Лиги наций.

117

См.: Перчёнок Ф. Ф. Академия Наук на «великом переломе» // Звенья: Исторический альманах. М., 1991. Вып. 1. С. 163–235.

118

В связи с этим считаем необходимым дезавуировать ошибочное утверждение о том, что, встретив 13 декабря 1929 г. С. Ф. Ольденбурга с женой возле здания Академии наук, М. К. якобы «круто повернулся спиной и, не кланяясь, перешел на другую сторону» (Каганович Б. С. Сергей Федорович Ольденбург: Опыт биографии. С. 193). Приводя это свидетельство (со ссылкой на «Хронологическую канву», составленную Е. Г. Ольденбург) и не проверив его аутентичность, Б. С. Каганович бросил тень на М. К., который предстает в этом эпизоде запуганным человеком и к тому же неблагодарным – ведь он был столь многим обязан Ольденбургу!

Действительно, в конце 1929 г., когда С. Ф. Ольденбург оказался под ударом, некоторые знакомые предпочли от него отдалиться. Однако несправедливо причислять к ним М. К. Эпизод, изложенный Б. С. Кагановичем, от начала и до конца недостоверен. Во-первых, в декабре 1929 г. М. К. находился не в Ленинграде, а в Иркутске и как раз в середине месяца (16 декабря) принимал участие в обсуждении спектакля «Ревизор»). Во-вторых, этот некрасивый, заслуживающий осуждения поступок, якобы совершенный М. К. («переход на другую сторону»), опровергается всей совокупностью дальнейших событий – таких, например, как дружеский визит М. К. к Ольденбургам 4 мая 1930 г. (сразу же после приезда из Иркутска); его деятельное участие в подготовке сборника к 50-летию научной деятельности Ольденбурга (1933); статьи об Ольденбурге-фольклористе 1933 и 1934 гг.; выступление на торжественном заседании в его честь в 1934 г. и др.

119

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 359. Л. 10.

120

Областное управление по охране государственных тайн в печати.

121

Имеется в виду президиум Русского географического общества.

122

Далее в этом письме, перечисляя участников сборника, М. К. приводит название статьи Ольденбурга («О типе издания сказ<очн>ых сборников»).

123

ОРФ ГЛМ. Фольклорный архив. Ф. 50. № 352 (2). Л. 3.

124

В феврале 1930 г. Ольденбург отказался от должности председателя Сказочной комиссии, однако продолжал исполнять свои обязанности вплоть до весны 1931 г. (см.: Каганович Б. С. Сергей Федорович Ольденбург: Опыт биографии. С. 198).

125

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 227.

126

Там же. С. 228.

127

[Б. п.] Этнологическая секция в 1924 году // СЖС. 1925. Вып. 3–4. С. 187. См. также оттиск с отдельной пагинацией.

128

Название книги Скафтымова указано неточно; следует: «Поэтика и генезис былин» (Саратов, 1924).

129

Имеется в виду кн.: Русская устная словесность: Темы. Библиография. Программы для собирания произведений устной поэзии / Сост. Н. Л. Бродский, Н. А. Гусев и Н. П. Сидоров. Л., 1924. (книга издана Центральным бюро краеведения в рубрике «Историко-литературный семинарий»).

130

См.: Краткий отчет деятельности Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества в тек<ущем> году (1‑го мая 1924 – 1‑го апреля 1925 г.) // Первый Восточно-Сибирский краеведческий съезд: Обзор работ. Тезисы. Резолюции. Иркутск, 1925. С. 148 (Бюллетень Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества / Под ред. д<ействительного> чл<ена> ВСОРГО М. К. Азадовского. № 6).

131

Работа П. П. Хороших (под редакцией и с предисловием Э. К. Пекарского) была напечатана как отдельный выпуск «Известий ВСОРГО» (т. 48, вып. 1). Существует отдельный оттиск.

132

См. примеч. 146 к главе XVII.

133

Видимо, первоначальный вариант статьи «Поэтика гиблого места» (см. главу XVII).

134

Статья под таким названием в «Северной Азии» не появилась (возможно, и не была написана).

135

Имеется в виду изд.: Дневник П. А. Кропоткина / С предисл. А. А. Борового. М.; Пг., 1923. Рецензия не была напечатана, и текст ее до настоящего времени не обнаружен.

136

[Б. п.] Этнологическая секция в 1925–26 гг. // СЖС. 1926. Вып. 1 (5). С. 4–5.

137

Владимир Людвигович Котвич (1872–1944), лингвист, монголовед. Жил во Львове. Его переписка с М. К. восходит к 1925 г.

138

Материалы для биобиблиографического словаря восточносибирских этнографов: Предварительный список // Известия Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества. 1926. Т. 51. С. 193–210 (издано также в виде отдельного оттиска). Фамилии составителей не указаны. В Библиографии 1944 и Указателе 1983 сообщается, что работа выполнена М. К. совместно с Г. С. Виноградовым и П. П. Хороших.

139

Власть труда. 1926. № 277, 3 декабря. С. 6.

140

Там же. 1926. № 230, 9 октября. С. 8.

141

Сибиреведение. Информационный бюллетень. 1927. № 8–10. С. 12.

142

Краткий отчет деятельности Восточно-Сибирского отдела Русского географического общества в текущем году (1‑го мая 1924 – 1‑го апреля 1925 г.). С. 150. Неясно, готовил ли эти работы к печати сам М. К. или кто-либо из членов Историко-литературной секции (с его участием).

143

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. № 648. Л. 7а.

144

Там же. Подробнее см. главу XIV.

145

Не состоялись, впрочем, и работы других авторов, указанных в этом перечне: Д. А. Болдырева-Казарина («Народный театр в Сибири»), Н. Е. Ончукова («Поездка в Забайкалье и Балаганский уезд»), Е. И. Титова («Воровской словарь г. Иркутска»), А. Н. Турунова («Об изучении народно-обычного права в Сибири»), Л. Я. Штернберга («Об изучении сибирских луков») и др.

146

РГАЛИ. Ф. 611. Оп. 2. № 231. Л. 79, 80 (дата отзыва: 10 октября 1928 г.).

147

РГАЛИ. Ф. 611. Оп. 2. № 231. Л. 81. Подпись редактора Госиздата (Усиевич).

148

Имеется в виду: Здобнов Н. В. Основы краевой библиографии. 2‑е изд., перераб. и значит. расширен. М.; Л., 1931 (1‑е изд. – 1926).

149

Литература и язык. Л., 1932. Т. 8. С. 5–28.

150

Сведений о личном знакомстве М. К. с Г. И. Поршневым, который в 1905–1920 гг. жил и работал в Иркутске, найти не удалось. Тем не менее их жизненные линии явно соприкасаются еще в период 1905–1907 гг. (Поршнев был эсером, подвергался аресту в 1907 г. и т. д.).

151

Азадовская 1978. С. 229–230.

152

Ферапонт Иванович Седенко-Витязев (наст. фамилия Седенко; псевд. П. Витязев; 1886–1938; расстрелян), историк, библиограф, издатель и активный деятель книги в 1920‑е гг. Бывший эсер-боевик, политический ссыльный. Арестован в Ленинграде по «академическому делу».

153

РГАЛИ. Ф. 106. Оп. 1. № 2. Л. 2.

154

См. выше примеч. 116.

155

«Русская сказка сегодня» (нем.).

156

Из писем М. К. Азадовского – 1. С. 220.

157

Отметим попутно, что ни в одной международной научной конференции, как и ни в одном «конгрессе», «съезде» или «симпозиуме» за пределами СССР, М. К. – по причинам, не требующим разъяснения, – никогда не участвовал.

1

ЦГА СПб. Ф. 506. Оп. 1. № 255. Л. 4.

2

Там же. Л. 5.

3

В своем выступлении 16 мая 1930 г. М. К. приводил выдержки из писем Швецова к нему 1927 и 1928 гг. (Там же. № 249. Л. 2, 3).

4

Фотография была, вероятно, отправлена в Иркутск, где и находился тогда М. К. (с ноября 1927 г.).

5

Общественно-политическая и литературная газета «Степной край» издавалась в Омске (в то время – Акмолинской области) в 1893–1905 гг.

6

ЦГА СПб. Ф. 506. Оп. 1. № 249. Л. 2. Упоминается П. Ф. Якубович (1860–1911; псевд. Мельшин и др.).

7

Василий Львович Перовский (1849–1942), революционер; в 1881–1885 гг. отбывал административную ссылку в г. Тара (Западная Сибирь). Брат Софьи Перовской и автор воспоминаний о ней.

8

Карл Гугович Рауш (1865 – после 1938), народоволец, эсер, товарищ С. П. Швецова по ссылке в г. Тюкалинск (Западная Сибирь).

9

Зинаида Дмитриевна Еропкина (урожд. Завалишина; 1876–1956), дочь Д. И. Завалишина.

10

Лев Борисович Модзалевский (1902–1948), историк русской литературы, архивист, пушкинист. Сын Б. Л. Модзалевского.

11

Анатолий Васильевич Предтеченский (1893–1966), историк, автор работ о реформах Александра I, Пушкине, декабристах, русской художественной культуре и др. Профессор Ленинградского университета.

12

Подробно об этой рецензии см. в главе XVI.

13

ЦГА СПб. Ф. 596. Оп. 1. № 249. Л. 5–6.

14

Это же заглавие в слегка измененном виде он сохранит и для издания «Воспоминаний Бестужевых» в 1951 г. («Мемуары Бестужевых как исторический и литературный памятник»).

15

Выступление Эйхенбаума на тему «Л. Н. Толстой и декабристы» состоялось 26 сентября 1930 г. (ЦГА СПб. Ф. 596. Оп. 1. № 249. Л. 11).

16

Имеется в виду издание «Воспоминаний» С. В. Капнист-Скалон, подготовленное Ю. Г. Оксманом (редакция, введение и примечания). Книга издана в 1931 г. в Издательстве Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев.

17

Гроссман Л. П. Записки Д’Аршиака: Петербургская хроника 1836 года. [Харьков], 1930.

18

Л. П. Гроссман.

19

Федор (Теодор-Людвиг) Львович (Людвигович) Эрнст (1891–1942; расстрелян), украинский искусствовед, востоковед, музеевед. Профессор Киевского археологического и Киевского художественного институтов. Знакомый М. П. Алексеева по Киеву.

20

Имеется в виду Николай Кирыч (Кирович) Козмин (Козьмин; 1873–1942), историк русской литературы; профессор Петроградского университета. С 1925 г. – член-корреспондент Академии наук. В сентябре 1930 г. кратковременно (после смерти П. Н. Сакулина) исполнял обязанности директора Пушкинского Дома.

21

Т. е. ежемесячная зарплата в Иркутском университете.

22

Михаил Петрович Соколов (1872–?), статистик; доцент Иркутского университета.

23

В своих работах 1920 гг. К. Н. Миротворцев пользовался определением «Лено-Байкальская область». См.: Миротворцев К. Н. 1) К вопросу о районировании Сибири. (Лено-Байкальская область). Иркутск, 1924; 2) Ленско-Байкальский район. М., 1928; и др.

24

Перечислены: М. М. Лашевич (1884–1928); С. И. Сырцов (1893–1937; расстрелян); С. В. Косиор (1889–1939; расстрелян); Я. Б. Гамарник (1894–1937; покончил с собой); Н. А. Кубяк (1881–1937; расстрелян).

25

Римма Андриановна Знаменская (1891–1938; застрелилась в ожидании ареста), доцент ИРГОСУНа, преподавала «методику обществоведения». Автор книги «Иркутск в борьбе за власть Советов» (1929). Факт самоубийства известен из публикации в газете «Байкальские вести» от 12 октября 2015 г.: Томилов В. Последний адрес Павла Зицермана (https://baikvesti.ru/new/the_last_address_of_paul_zicherman; дата обращения: 30.07.2024). См. также: Зицерман Павел Васильевич – последний городской голова г. Иркутска (https://kozlov-v.livejournal.com; дата обращения: 30.07.2024).

26

Григорий Александрович Гуковский (1902–1950), историк русской литературы. В 1929–1949 гг. – научный сотрудник Пушкинского Дома. С 1935 по 1949 г. – профессор ЛГУ, заведующий кафедрой русской литературы (1939–1944, 1947–1949). Умер, находясь под следствием.

27

Р. А. Знаменская.

28

Имеется в виду Иркутский государственный пединститут, созданный весной 1931 г. на базе педагогического факультета ИРГОСУНа (после расформирования университета).

29

Центральная ревизионная комиссия.

30

Р. А. Знаменская.

31

Александр Семенович Гобов (1892 – после 1942) преподавал на рабфаке русский язык и литературу. С 1930 г. – директор Восточно-Сибирского краевого института повышения квалификации кадров народного образования (с 1938 г. – Областной институт усовершенствования учителей). В 1930‑е гг. преподавал в Саранске и Нальчике.

32

Ленинградская ассоциация пролетарских писателей (1923–1932).

33

«На литературном посту» – журнал марксистской критики (1926–1932), печатный орган РАПП.

34

Загорский Н. Классовая борьба в сибирских вузах: (Очерки). С. 14.

35

Савинич С. Ф. «Марксизм – дело вкуса» // Власть труда. 1929. № 280, 1 декабря. С. 3.

36

Цит. по: Акулич О. А., Сирина А. А. Этнография детства Георгия Виноградова // Виноградов Г. С. Этнография детства и русская народная культура в Сибири. М., 2009. С. 789 (приводя эти факты, авторы ссылаются на протокол собрания).

37

Там же.

38

Виноградов Г. С. Русский детский фольклор. Иркутск, 1930. Кн. 1. Републиковано в кн.: Этнография детства и русская народная культура в Сибири / Сост., авт. ст., указат. и коммент. О. А. Акулич и А. А. Сирина. М., 2009. С. 243–593.

Выражая во введении к основной части благодарность целому ряду лиц, Виноградов особо отметил своих «постоянных советников» М. К. Азадовского и Л. Г. Михалковича (с. 5). Упомянуто также о помощи Н. П. Азадовской (с. 138).

39

Барабаш О. Профессор Виноградов снова на горизонте // Власть труда. 1930. № 77, 4 апреля. С. 2.

40

В. А. Малаховский.

41

Имеется в виду историк искусства и писательница Е. В. Калинина (1883–1942), сотрудница Публичной библиотеки (знакомая Л. В. и М. К.), многолетний друг Г. С. Виноградова.

42

Алексей Виноградов, сын Г. С. Виноградова.

43

А. И. Виноградова (урожд. Татаринова; 1891–?), учительница.

44

Яков Ефимович Эльсберг (наст. фамилия Шапирштейн; 1901–1976), литературовед и критик, автор работ о Герцене, Салтыкове-Щедрине, М. Горьком, русском реализме, советской прозе и др. Будучи в 1932–1934 гг. секретарем Л. Б. Каменева, принимал близкое участие в делах «Academia» (в 1936 г. – зам. руководителя редакционного сектора). Лауреат Сталинской премии (1949). С 1953 г. – научный сотрудник ИМЛИ.

45

РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. № 173. Л. 8 (письмо не датировано, но имеется редакционная помета от 15 января 1936 г.).

46

Николай Николаевич Грибановский (1880–1942), якутский библиограф и краевед, в 1928–1929 гг. – директор Якутской республиканской библиотеки, в 1933–1937 гг. – библиограф Якутского издательства. Перебравшись в Ленинград, получил в 1939 г. место библиографа в Библиотеке Академии наук. Умер в блокаду.

47

«Лишенцы» – категория лиц в СССР, лишенных гражданских прав. Термин был закреплен в Конституции 1924 г. и распространялся на представителей «эксплуататорских классов», имевших «нетрудовые доходы».

48

Леонид Константинович Ильинский (1878–1934), историк литературы, библиограф.

49

Азадовский М. К. Письма к А. А. Богдановой. С. 75.

50

М. К. цитирует (неточно) первые слова повести Н. Полевого «Сохатый. Сибирское предание» (1830): «Ты не забыта мною, моя далекая родина, Сибирь…» С пространного цитирования этого отрывка начинается исследование М. К. «Сибирская беллетристика тридцатых годов» (Очерки. С. 5).

51

Реорганизация ИРГОСУНа приходится на 1930–1932 г. Педагогический факультет был выведен из его состава и преобразован в Педагогический институт (впоследствии неоднократно менял название; с 2014 г. и по настоящее время – Педагогический институт Иркутского государственного университета). На базе расформированного ИРГОСУНа возникают отраслевые институты (медицинский, финансово-экономический и педагогический), а осенью 1931 г. учебное заведение восстанавливается под названием Восточно-Сибирский университет (с тремя отделениями).

52

М. К. подразумевает свое хроническое заболевание.

53

См.: Дружинин П. А. Изучение русской литературы XVIII века в 1920‑е годы (группа XVIII века в ИЛЯЗВ и ГИРК) // Русская литература. 2015. № 2. С. 230–241.

54

Владимир Игнатьевич Воячек (1876–1971), оториноларинголог, член Академии медицинских наук СССР (1944), генерал-лейтенант медицинской службы (1943).

55

Борис Владимирович Верховский (1863–1939), ларинголог, в 1911–1920 гг. – профессор и директор Женского медицинского института в Петербурге – Петрограде (ныне – Первый Санкт-Петербургский медицинский университет им. И. П. Павлова). Сохранилось заключение Б. В. Верховского от 30 июля 1930 г., в котором сказано: «Состояние последнего (т. е. М. К. – К. А.) в настоящее время таково, что безусловно требует от больного на очень продолжительное время отказа от своей профессии <…> В противном случае больному в непродолжительном времени угрожает полная и навсегда потеря голоса и мучительное пользование им даже при самом кратком и тихом обычном разговоре» (55–7; 57).

56

Михаил Соломонович Эрбштейн (1872–1933), врач-ларинголог, автор нескольких работ по болезням голосовых связок.

57

ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 14. № 69. Л. 158.

58

Там же.

59

Там же. Л. 158 об.

60

ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 14. № 69. Л. 158 об.

61

См.: СПбФ АРАН. Ф. 302. Оп. 2. № 2. Л. 1 (выписка из протокола заседания бюро президиума РАНИОН).

62

В справке из архива АН СССР от 29 сентября 1948 г., выданной М. К. в связи с оформлением пенсии, указано, что на 1 октября 1930 г. он состоял уже «штатным научным сотрудником» ИЛЯЗВа (55–6; 3).

63

СПбФ АРАН. Ф. 302. Оп. 1. № 368. Л. 93–93 об.

64

Там же. Л. 103. Окончательное название статьи – «Сказительство и книга» (Язык и литература. Л., 1932. Т. 8. С. 5–28).

65

ГАРФ. Ф. А-4655. Оп. 2. № 171. Л. 1, 112 и 113.

66

В действительные члены Русского библиографического общества М. К. был избран в июне 1924 г. (см. примеч. 79 и 80 к главе XIV).

67

В Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии М. К. вступил в 1928 г. (см. примеч. 55 к главе VIII).

68

Действительным членом Общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете М. К. был избран в январе 1928 г. (67–42).

69

ГАИО. Ф. 47. Оп. 1. № 304. Л. 28.

Content

Константин Азадовский
Жизнь и труды Марка Азадовского. Документальная биография. Книга I

Введение

Глава I. Иркутск. Семья. Детство

Глава II. Гимназия. «Братство»

Глава III. Хабаровск. Арест

Глава IV. Петербургский университет

Глава V. Амурские экспедиции

Глава VI. «Ближайший друг»

Глава VII. Шестая гимназия и училище в Лесном

Глава VIII. В Географическом обществе

Глава IX. Ленская экспедиция

Глава Х. «Дневник художника»

Глава XI. 1917

Глава XII. Томск

Глава XIII. Чита

Глава XIV. ИРГОСУН и ВСОРГО

Глава XV. «Сибирь и декабристы»

Глава XVI. Конфликты

Глава XVII. Иркутск 1926–1928

Глава XVIII. Литература. Театр. Музей

Глава XIX. Год Великого перелома

Глава ХХ. Переезд в Ленинград

Условные сокращения

Иллюстрации

Примечания